— 20 —

1869 г.

*) Некрасовъ исписался! Некрасова можно назвать литературнымъ покойникомъ! Вотъ тѣ возгласы, которые раздавались въ послѣднее время среди нашей периодической прессы. Справедливо ли это, и если справедливо, то въ какой степени, вотъ вопросъ, на который намъ надобно отвѣтить. Какъ извѣстно, приговоры нашихъ критиковъ и фельетонистовъ часто не отличаются строгою обдуманностью, но относительно Некрасова, въ ихъ крикахъ была нѣкоторая доза справедливости, такъ какъ послѣднее произведеніе его «Судъ» было очень слабо и по художественному выполненію и по идеѣ; но появившаяся на страницахъ «Отеч. Записокъ» сказка: «Кому на Руси жить хорошо», разомъ опрокидываетъ ихъ приговоръ. Въ этомъ новомъ произведеніи Некрасовъ является опять тѣмъ же знатокомъ народныхъ потребностей и тѣмъ же художникомъ въ дѣлѣ изобразительности, какимъ былъ нѣкогда. Упомянутая нами сказка состоитъ изъ двухъ частей. Первая не представляетъ ничего особеннаго и состоитъ въ томъ, какъ нѣсколько крестьянъ заспорили о томъ; кому на Руси жить хорошо, и въ чаду спора сбились съ дороги, по которой имъ надобно было итти домой. Вторая часть состоитъ въ описаніи ярмарки. Описаніе это знакомить читателя съ сельской ярмаркой и рисуетъ хмельныя картины, сопровождающія всякую ярмарку. Картины эти отличаются, конечно, отсутствіемъ изящества, но зато въ нихъ сквозить правда. Вотъ, примѣръ:

Средь самой, средь дороженьк
Какой-то парень тихонькой
Большую яму выкопалъ.
— Что дѣлаешь ты тутъ?
«А хороню я матушку».
— Дуракъ! какая матушка!
Гляди поддевку новую
Ты въ землю закопалъ!
Иди скорѣй, да хрюкаломъ
Въ канаву лягъ, воды испей!
Авось, соскочитъ дурь.
«А ну давай потянемся!»
Садятся два крестьянна,

*) «Кіевскій Телеграфъ» 1869 г. № 57. (М. Велинскій).

— 21 —

Ногами упираются
И жилятся и тужатся,
Крехтятъ — на скалкѣ тянутся,
Суставчики трещатъ.
На скалкѣ не понравилось:
«Давай теперь попробуемъ
Тянуться бородой!»
Когда порадкомъ бороды
Другъ дружкѣ поубавили, и т. д.

Какія пошлыя, циническія сцены, скажетъ благовоспитанный читатель. Что же дѣлать, отвѣтимъ мы, если другихъ въ нашемъ простонародьи мы не находимъ. Вотъ еще:

Въ канавѣ бабы ссорятся.
Одна кричитъ: домой итти
Тошнѣе, чѣмъ на каторгу!
Другая: врешь, въ моемъ дому
Похуже твоего!
Мнѣ старшій зять ребро сломалъ,
Середній зять клубокъ укралъ;
Клубокъ — плевокъ, да дѣло въ томъ,
Полтинникъ былъ замотанъ въ немъ.
А младшій братъ все ножъ беретъ,
Того гляди — убьетъ, убьетъ!

Вотъ въ краткихъ словахъ очерченъ семейный бытъ. Или, быть
можетъ, поэтъ въ угоду читателямъ долженъ былъ нарисовать идил-
лическую картину семейнаго счастья, гдѣ живетъ старая тѣща
съ тремя зятьями, которые ей во всемъ угождаютъ, наперерывъ
одинъ передъ другимъ стараются выказать ей свое усердіе и за-
боты, — но въ такомъ случаѣ поэтъ пересталъ бы быть вѣрнымъ
истинѣ, потому что свѣтлыя явленія въ простонародьи чрезвычайно
рѣдки, а поэзія, по справедливому выраженію одного нашего писа-
теля, заключается въ правдѣ жизни. Всѣмъ мыслящимъ людямъ,
я думаю, уже извѣстно, что въ настоящее время, для того чтобы
быть поэтомъ, недостаточно описывать, какъ роза цвѣтетъ, соловей
поетъ, водопадъ шумитъ — или сочинять хвалебныя однѣ хорошень-
кимъ глазкамъ А., миленькой ножкѣ Д. и т. д., потому что такія
стихотворенія не могутъ приносить ничего, кромѣ пріятнаго усыпле-
нія. Такимъ образомъ возникаетъ вопросъ: какимъ цѣламъ должна
служить поэзія? Научнымъ и прогрессивнымъ, отвѣтимъ мы. Идеаль
науки и прогресса: развитіе человѣчества въ интеллектуаль-

— 22 —

номъ, моральномъ и материальномъ отношеніяхъ. Этотъ идеалъ долженъ руководить и поэта. Возвышеній и благородній этого идеала нѣтъ для поэта. Работая въ такомъ направленіи, онъ долженъ брать факты изъ окружающей насъ действительности и воспроизводить ихъ силою своего художественного таланта. Кромѣ того, поэту надо руководствоваться и идеей при выборѣ фактовъ, чтобы не обратиться изъ художника въ фотографа, и для избѣжанія такой метаморфозы брать только то, что соответствуетъ его цѣли, т. е. тѣ явленія, существованіе которыхъ препятствуетъ достиженію идеала, или тѣ, воспроизведеніе которыхъ можетъ служить энергическимъ толчкомъ къ болѣе быстрому движенію общества, возбуждая и выходя его изъ апатіи. «Но вѣдь это значитъ заключить поэзію въ тѣсную рамку служенія будничнымъ интересамъ и лишить ее независимости», скажутъ намъ. Совсѣмъ нѣтъ; напротивъ того, мы желаемъ очистить ее отъ мелкихъ цѣлей и узкихъ интересовъ и образить въ служеніе истинно-человѣческимъ стремленіямъ, слѣдовательно сдѣлать ее наиболее независимою, такъ какъ всякая идея свободы связана неразрывными узами съ законами справедливости и гуманности. Вотъ нашъ взглядъ на поэзію. Мы признаемъ міровое значение такихъ поэтовъ, какъ Шиллеръ, Гёте, Гейне и др., но не можемъ придать такого же значенія ихъ подражателямъ, потому что то, что у первыхъ прекрасно и самобытно, то у послѣднихъ просто пошло. Что же касается насъ, русскихъ, то мы въ настоящее время не можемъ найти никого, заслуживающего больше правъ называться поэтомъ, кромѣ Некрасова, поэтомъ въ томъ значеніи, въ котором мы понимаемъ это слово. Для болѣе яснаго подтвержденія только что сказаннаго нами слѣдовало бы разобрать по крайней мѣрѣ нѣсколько стихотвореній, но такъ какъ это будетъ несообразно съ объемомъ нашей статьи, то мы должны довольствоваться нѣкоторыми мѣстами вышеупомянутой сказки. Возьмемъ хотя то мѣсто, где одинъ странствующій господинъ началъ говорить мужикамъ о томъ, что они много пьютъ.

Крестьяне рѣчь ту слушали,
Поддакивали барину,
Павлуша (баринъ) что-то въ книжечку
Хотѣлъ уже записывать,
Но выписался пьяненькой
Мужикъ, — онъ противъ барина

— 23 —

На животѣ лежалъ,
Въ глаза ему поглядывалъ,
Помалчивалъ, да вдругъ
Какъ вскочитъ! Прямо къ барину—
Хвать карандашъ изъ рукъ!
Постой, башка порожняя!
Шальныхъ вѣстей безсовѣстныхъ
Про насъ не разноси!
Чему ты позавидовалъ,
Что веселится бѣдная
Крестьянская душа?
Пьемъ много мы по времени,
А больше мы работаемъ,
У насъ на семью пьющую
Непьющая семья!
Не пьютъ, а такъ же маются—
Ужъ лучше бъ пили, глупые,
Да совѣсть такова.

Сколько здраваго смысла и жизненной правды заключается въ этихъ немногихъ словахъ и сколько снисходительности и счувствія могутъ вселить эти строки къ простому и незатѣйливому горю крестьянина, которое однако вслѣдствіе его невѣжества находитъ исходъ только въ пьянствѣ. Вопросъ о народномъ пьянствѣ и причинахъ его — одинъ изъ животренешущихъ въ наше время. Существуютъ двѣ партіи, изъ которыхъ одна утверждаетъ, что пьянство есть главнѣйшая причина бѣдности простого народа, другая, напротивъ того, считаетъ пьянство однимъ изъ слѣдствій бѣдности и нуждъ, и никакъ не хочетъ признать, чтобы пьянство имѣло сильное вліяніе на богатство народа. Какъ то, такъ и другое мнѣніе, разсматриваемое въ отдѣльности, крайне односторонне, но несмотря на то, послѣднее имѣетъ больше шансовъ на справедливость, потому что

У насъ на семью пьющую
Непьющая семья!
Не пьютъ а такъ же маются—
Ужъ лучше бъ пили, глупые.

Совершенно вѣрно. Кому случалось видѣть въ деревняхъ пьющія и непьющія семьи, тотъ знаетъ, что разница не велика, а слѣдовательно, пьянство вовсе еще не есть такой сильный источникъ бѣдности, какъ это воображаютъ многіе. Что же касается причины

— 24 —

пьянства, столь сильно распространенного въ народѣ, то его можетъ быть не одна бѣдность, но также и невѣжество, хотя послѣднее въ гораздо слабѣйшей степени, чѣмъ первое.

«Нѣтъ мѣры хмелью русскому».
А горе наше мѣряли?
Работѣ мѣра есть?
Вино валитъ крестьянина.
А горе не валитъ его?
Работа не валитъ?

На эти строки приходится говорить то, что мы уже только что говорили, т. е., что только близорукій можетъ внушить такое понятіе, что одно лишь пьянтво есть источникъ всѣхъ золъ въ народѣ.

Даже немногихъ строкъ, выписанныхъ нами, достаточно для того, чтобы читатель могъ видѣть, какъ Некрасовъ въ послѣднемъ своемъ произведеніи остался вѣренъ всегдашней своей идеѣ: возбуждать сочувствіе высшихъ классовъ къ простому люду, его нуждамъ и потребностямъ. Многіе говорятъ, что стихотворенія его могли пِлѣть значеніе только при крѣпостномъ правѣ, но никакъ не теперь, когда положеніе крестьянъ значительно улучшено и пِлѣ остается только трудиться, чтобы еще болѣе улучшать его. Совершенно вѣрно, положеніе крестьянъ въ настоящее время несравненно лучше, но еще далеко не такъ хорошо, какъ это полагаютъ нѣкоторые. И мы увѣрены, что само правительство, которому дорого народное благосостояніе, никакъ не остановится на настоящемъ положеніи дѣлъ, а будетъ продолжать свои неусыпныя дѣйствія относительно улучшенія участи простого народа; но, какъ извѣстно, всякая реформа, производимая администраіей, часто вѣрчаетъ въ нѣкоторыхъ словахъ нашего общества и литературы тупое недовольство, если только она идетъ въ ущербъ кастовымъ интересамъ, а потому такие люди, какъ Некрасовъ, умѣющіе рисовать дѣйствительность во всемъ ея неприглядномъ цвѣтѣ, возбуждающіе интересъ и сочувствіе къ сермягѣ, намъ нужны, отчасти потому, что они способны уничтожать сословный антагонизмъ и приготовлять общество къ воспріятію безъ ропота благодѣтныхъ реформъ администраціи, которая въ своихъ распоряженіяхъ всегда далеко опережаетъ общественную мысль *).

*) Еще см. за этотъ годъ о Некрасовѣ въ «Портретной галерее русскихъ дѣятелей», т. 2, изд. А. Мюнстера. Кромѣ того, 1869-й годъ богатъ литературой

КРИТИКА СЕМИДЕСЯТЫХ ГОДОВЪ.

1870 г.

*) Богаты мы или бѣдны лириками? Стоитъ только начать счетъ, васъ поразитъ обиліе именъ, повѣдавшихъ міру свои думы, чувства и помышленія; не говоря уже о такихъ именахъ, какъ Некрасовъ, вспомните, сколько еще лирическихъ разрядовъ, расположенныхъ по нисходящимъ степенямъ. Минаевъ, Курочкинъ, Плещеевъ, Вейнбергъ, Полонскій, Пальминъ, Вормсъ и т. д. и т. д. А загляните въ недавнее прошлое? Мей, Кроль, В. Крестовскій, А. Майковъ, Тютчевъ, Θ. Бергъ, Фетъ... а сколько русскихъ людей еще кропаютъ стишки, воспѣвая сладчайшія чувствія, старалась метать

о Некрасовѣ полемико-біографическаго свойства. Вотъ она: «Матеріалы для характеристики современной русской литературы: I) Литературное объясненіе съ Н. А. Некрасовымъ М. А. Антоновича и II) Post-scriptum... Ю. Г. Жуковскаго». — «Баржевыя Вѣдомости», № 153.— «Всемірный Трудъ», № 3.— «Вѣсть», № 248.—«Донъ», № 60.—«Дѣло», № 4, стр. 90—93.—«Заря», № 5, стр. 151—174, Н. Страхова. — «Одесскій Вѣстникъ», № 137 и 139 («Новое явленіе въ литературѣ»). — «Отечественные Записки», № 4, отд. 2, стр. 273—283 и 336—368.— «Литературное паденіе гг. Антоновича и Жуковскаго», И. Рождественскій, отдѣлн. изданіе, Спб. 1869 г.— «Космосъ», № 4 (М. Антоновича, «Неизвѣстному другу»); тамъ же № 8. — (Объ отношеніяхъ Некрасова къ Бѣлинскому). Воспоминанія И. С. Тургененева: «Вѣстникъ Европы» № 4 (см. также соч. Тургенева, т. 1). — «Космосъ», 2-е полугодіе, приложеніе № 1, стр. 84—102 (о Воспоминаніяхъ Тургенева). — «С.-Петербургскія Вѣдомости», №№ 187 и 188 (Письма Бѣлинскаго къ В. П. Боткину). — «Космосъ», 2-е полугодіе, стр. 113—129 (по поводу письма Бѣлинскаго). — «С.-Петербург. Вѣдом.», № 211 (фельетонъ Незнакомца). — «Заря», № 7, стр. 169—173 и № 9, стр. 207—209 (Грановскій въ стихахъ Некрасова. См. тамъ же о письмѣ Некрасова къ Тургевену, гдѣ онъ убѣждаетъ Тургенева отдать въ «Современникъ» романъ «Отцы и Дѣти».

*) М. М. «Иллюстрированная Газета» 1870 г. № 12.

Примти. В. Зелинскаго.

— 26 —

громы или стремясь въ тѣ счастливыя страны, о которыхъ сами кропатели не имѣютъ ни малѣйшаго понятія. «Стихи» такого рода вещь, что, по крайней мѣрѣ по убѣжденію кропателей, ихъ можно писать, не имѣя въ головѣ никакой опредѣленной мысли. Состряпаетъ иногда такой кропатель три или четыре десятка строчекъ, и ужъ чего не придумаетъ. Тутъ у него и «мечты» о чемъ-то, тутъ не обходится безъ «пустоты», тутъ и вздохи, и слезы, и грезы, и грозы, — однимъ словомъ, чего хочешь, того просишь, только смысла не спрашивай. Между любителями «стиховъ» есть и такие, которые только всего и ищутъ «мѣрнаго паденья ри» и «ica ности» стиха, а до смысла, до опредѣленной мысли пмѣ нѣтъ дѣла. Мысль въ стихотвореніи, по ихъ мнѣнію, «мочальный хвостъ», и потому они предпочитаютъ стихотворенія «безхвостыя». Но увы! подобнаго рода вирши давно потеряли значеніе въ болѣе развитой части общества, котораго вниманіе привлекаютъ только Минаевъ, Некрасовъ и Курочкинъ. Всѣ они больше или меньше, — сатирики, всѣ владѣютъ мастерски стихомъ, который пмѣ дается легко и безъ труда. Некрасову все еще принадлежить первое мѣсто. Его сатира — глубже захватываетъ жизненныя стороны, у него она шире, нежели у двухъ другихъ, названныхъ нами. Правда, его «ноющее» настроеніе нѣ сколько устарѣло, но внесенное въ сатиру, придаетъ ей разнообразіе и способно внушить даже и простоватому читателю, что здѣсь дѣло въ серьезъ идетъ, а не смѣха ради. Напримѣръ:

Пріунылъ и мужпкъ. — Чѣмъ я буду топить?

Говорить онъ, лицо свое хмуря:

«Ты не будешь топить — будешь пить»,

Завываетъ въ отвѣтъ ему буря.

Въ IV ч. стихотвореній въ первый разъ напечатаннаго — немного. Въ большинствѣ ея содержаніе составляютъ стихотворенія, напечатанныя въ «Современникѣ» 1865 г., 1866 г. и въ «Отечественныхъ Записках» 1868 г. Главное дополненіе составляютъ отрывки изъ «Медвѣжьей охоты», подъ заглавіями: «Пѣсня о трудѣ» и «Пѣсня любви»; первал изъ нихъ — простое указаніе на измѣнившіяся, въ послѣднее время, экономическія условія нашей жизни, или отрицаніе паразитства, а вторая — тоже указаніе на новыя стремленія русской женщины; впрочемъ, сущность этихъ стремленій гораздо опредѣленнѣе въ самой действительности, нежели у Некрасова. Вотъ,

— 27 —

напримѣръ, что поетъ у него Люба: «Мнѣ здѣсь скучно, потому что здѣсь жизнь тянеется вяло. Но я выросла у моря, т. е. на просторѣ, а большому кораблю — большое и плаваніе. Жалѣть меня нечего; все равно — не спасти; не сегодня, завтра грянетъ буря и погубить меня, потому что кланяться и покоряться я не хочу и не умѣю... Отпусти меня, родная, на просторъ широкій, все же я, прежде чѣмъ сломяюсь, хоть не долго буду счастлива. Я помню, какъ ты грудью разсѣкала волны, была бодра, смѣла, хоть и не долго, хоть и не съ побѣдной пѣснью пристала къ берегу, но знала, что такое счастье. Я тоже хочу счастья, должна его искать... Отпусти меня!» Слова нѣтъ — стремленія, требованія новыя, если бы только не одна несчастная черта: дѣвушка просить позволенія у мамаши выйти на новый путь. Но эта бѣда небольшая; мамаша, безъ сомнѣнія, дозволитъ, понимая, что у нея просять позволенія только для формы. Слѣдовательно, упрекнуть Некрасова можно за форму, въ которую онъ облекъ новое женское требованіе. Но неопредѣленности самаго требованія — оправдать нельзя, потому что въ жизни оно залиило себя очень опредѣленно и безъ фразъ, такъ что поэтъ нѣсколько опоздалъ со своею пѣснью. Едва ли кто теперь станетъ ее пѣть.

Наше соображеніе подтверждается еще и стихотвореніемъ, посвященнымъ «неизвѣстному другу», особенно слѣдующими строками:

... И пѣснь моя безследно пролетѣла
И до народа не дошла она,
Одна любовь сказаться въ ней успѣла
Къ тебе, моя родная сторона.
За то, что я, черствѣя съ каждымъ годомъ,
Ее умѣлъ въ душѣ моей спасти,
За каплю крови, общую съ народомъ,
Моя вины, о родина, прости!

Сравните двѣ послѣднія выписки. Не та ли же самая въ нихъ пѣснь искупленія. Само собою, что побудительная причина, вызвавшая подобную пѣснь, никогда и никѣмъ гласно не высказывалась. Но гласное опроверженіе клеветы было необходимо въ интересахъ читающихъ людей, которые знали о существованіи нѣкоторыхъ, невыгодныхъ для поэта слуховъ. Теперь есть возможность взглянуть на дѣло безпристрастно и припомнить, что года полтора тому назадъ приходилось волей-неволей издавать фальшивые звуки или не

— 28 —

издавать вовсе никакихъ: это было время, удобное для всякой клеветы и инсинуаціи.

Въ «Приложеніи» къ IV ч. стихотвореній помѣщены: поэма «Папаша», въ первый разъ напечатанная въ «Современникѣ» 1860 г. и еще нѣ сколько небольших стихотвореній.

* * *

*) Во второмъ нумерѣ «Отечественныхъ Записокъ» помѣщено продолженіе поэмы Н. А. Некрасова, «Кому на Руси жить хорошо?» Поэма эта нѣ сколько растянута, въ ней вы встрѣчаете многія сцены, совершенно излишнія, мѣшающія общему впечатлѣнію, напрасно утомляющія читателя и тѣмъ немало вредящія цѣльности впечатлѣнія. Но при всемъ томъ поэма Некрасова имѣтъ неотъемлемыя достоинства; въ ней столько чувства, столько глубокаго пониманія жизни, что какъ-то невольно забываются, изглаживаются всѣ мелкіе недостатки. Многія сцены этой поэмы прочувствованы и выражены такъ ярко и сильно, что невольно пробѣгаешь ихъ по нѣ скольку разъ, и чѣмъ больше вчитываешься въ нихъ, тѣмъ прекрасѣе онѣ кажутся.

* * *

**) Мы уже не разъ высказывали убѣжденіе, что русская литература, хотя о ней всѣ толкуютъ взапуски, хотя каждый считаетъ себя въ правѣ судить и рядить о ней, есть предметъ въ высшей степени темный и трудный. Но всего труднѣе и темнѣе въ русской литературѣ — ея поэзія, всего загадчѣе тѣ писатели, которые принадлежатъ къ чистѣйшей и спеціальнѣйшей поэтической области, т. е. лирики-стихотворцы. Каждый разъ, когда мы хотѣли взяться за нашихъ поэтовъ, чтобы разбирать ихъ, насъ останавливала чрезвычайная запутанность и странность этихъ явленій, и мы принимались за что-нибудь другое.

Изложимъ дѣло со всею откровенностію. Сравнительно легко писать о такихъ крупныхъ и ясныхъ явленіяхъ, какъ Герценъ, гдѣ можно коснуться, по мѣрѣ силъ, важныхъ и разнообразныхъ вопросовъ, бывшихъ предметомъ общаго вниманія и долгихъ толковъ. Еще легче писать статьи о «женскомъ вопросѣ» и о томъ, что чело-

*) Л. Л. «Новое Время» 1870 г. № 109.

**) Н. Страховъ. «Заря» 1870 г. № 9.

— 29 —

вѣкъ имѣетъ душу. Твердить общія истины, писать трактаты въ опроверженіе дикихъ мнѣній или въ защиту ясныхъ какъ день положеній, — дѣло, которое легче многихъ другихъ. И если бы насъ соблазняли лавры Добролюбова и Писарева, то мы гораздо чаще предавались бы этого рода литературнымъ упражненіямъ, которыя притомъ для многихъ, вѣроятно, весьма не безполезны. Но намъ все совѣстно касаться общихъ и избитыхъ темъ, и мы сами добровольно запираемъ себѣ путь къ славѣ. Мы принимаемся за эти легкіе предметы не иначе, какъ съ большими предосторожностями, чтобы, поучая неразумныхъ читателей, не наскучить какъ нибудь разумнымъ. Мы въ этомъ случае держимся той мысли, которою заключается одно стихотвореніе г. Некрасова; вмѣстѣ съ поэтомъ мы часто говоримъ себѣ:

> И поγромче насъ были витіи,
> Да не сдѣлали пользы перомъ...
> Дураковъ не убавимъ въ Россиі,
> А на умныхъ тоску наведемъ.

Итакъ, есть не мало предметовъ, о которыхъ писать было бы легко, такъ какъ для этихъ предметовъ есть и публика, то есть существуютъ извѣстные интересы и вопросы въ массѣ читателей, есть и ясныя основанія, то есть существуютъ очень простыя и широкія точки опоры, на которыхъ мы можемъ установить свои сужденія. Но какъ писать о поэзіи? Гдѣ наша публика, читающая поэтовъ? Гдѣ взять мѣрки для сужденія о нашихъ лирикахъ?

Если мы вспомнимъ, что въ нынѣшнемъ году окончено новое, весьма полное изданіе сочиненій Полонскаго, въ прошломъ году вышло пятое изданіе стиховъ Некрасова, въ позапрошломъ вновь изданы и теперь уже, кажется, раскуплены стихотворенія Хомякова и Тютчева, что до сихъ поръ пишутъ Майковъ, Алексѣй Толстой, Алмазовъ и другие, то окажется, что мы вовсе не бѣдны лирическою поэзію и что есть же для нея читатели, требующіе новыхъ изданій своихъ любимыхъ поэтовъ. Г. Некрасовъ, конечно, первенствуетъ въ этомъ случае, онъ вышелъ уже пятимъ изданіемъ. Но какъ ни старались журналы, руководимые г. Некрасовыеть, отбить у читателей охоту отъ всякой поэзіи, комѣ той, которою занимается г. Некрасовъ, они очевидно въ этомъ не успѣли. Напримѣръ, успѣхъ Тютчева, поэта очень глубокомысленнаго, очень

— 30 —

высокаго по строю своей лиры, ясно показываетъ, что у насъ есть еще значительная публика для самыхъ высокихъ родовъ поэзіи. Мы были очень изумлены, прочитавши въ прошломъ году въ «Отечественныхъ Запискахъ» такое извѣстіе: «Г. Полонскій очень мало извѣстенъ публикѣ» (см. «Отеч. Зап.» 1869 г. сентябрь, стр. 47). Какъ? Полонскій, знаменитый Полонскій очень мало извѣстенъ! Вѣдь поворачивается же у людей языкъ на подобныя выходки! Я думаю, наборщикъ, набиравшій эту страницу, и корректоръ, правившій ее въ типографіи г. Краевскаго, смѣялись надъ непомѣрнымъ безстыдствомъ этой лжи. Полонскій очень мало извѣстенъ! Подобныя вещи можно писать только для гимназистовъ перваго класса, только въ явномъ расчетѣ на такую публику, которая понятія не имѣть о русской литературѣ и станетъ учиться ей по рецензіямъ «Отеч. Записокъ», станетъ на этомъ журналѣ развивать свой умъ и воспитывать свои сердечныя чувства.

Такая публика, конечно, есть, и объ ней, конечно, очень хлопочутъ такие журналы, какъ «Отеч. Записки». Они никогда не прочь привлечь эту публику на свою сторону и очень желали бы увѣрить ее, что не стоитъ и обращать вниманія на всю остальную литературу. Всегда есть мальчики, только что принимающіеся за чтеніе книгъ, всегда есть множество и зрѣлыхъ людей, которые, какъ выразился Гоголь, «нѣсколько беззаботны насчетъ литературы». Для нихъ можно смѣло печатать, что Полонскій есть писатель очень мало извѣстный, а что о Тютчевѣ никто даже никогда не слыхалъ. Но есть другая публика — вотъ къ чему мы клонимъ свою рѣчь. Есть же въ немаломъ числѣ такие удивительные люди, которые любятъ поэзію и не считаютъ знакомство съ русскою литературою за дѣло лишнее и безполезное. Такіе люди всѣ до единаго знаютъ и любятъ Полонскаго, котораго, впрочемъ, мудрено не знать и тѣмъ, которые его не любятъ. Полонскій пишетъ около тридцати лѣтъ (знаменитыя стихотворенія «Солнце и мѣсяцъ», «Пришли и стали тѣни ночи» написаны — первое въ 1841, второе въ 1842 году); въ теченіе этого времени онъ написалъ не мало произведеній первостепенныхъ, то-есть представляющихъ несомнѣнное, чистое золото поэзіи («Бэда проповѣдникъ», «У Аспазіи», «Статуя», «Кузнечикъ Музыкантъ», «Налды», и проч.); въ силу этого онъ сталъ однимъ изъ образцовскихъ классическихъ нашихъ поэтовъ, то-есть такимъ, который всегда съ почетомъ по-

— 31 —

минается при перечисленіи сокровищъ нашей литературы и безъ
произведennія котораго не обходится ни одна хрестоматія. Притомъ
г. Полонскій пишетъ до сихъ поръ и пишетъ такъ, что ничто
не обличаетъ ослабленія его таланта. Мы можемъ ждать отъ него
такихъ же великолѣпныхъ произведеній, какими онъ отъ временѣ
до времени дарилъ насъ и прежде. Въ доказательство укажемъ
на «Царя Симеона», напечатаннаго въ майской книжѣ «Зари».
Вотъ положеніе г. Полонскаго въ литературѣ. Онъ такой извѣст-
ный писатель, что извѣстнѣе и быть невозможно при маломъ коли-
чествѣ, при малой нашей любви къ родной литературѣ. Но — что
такое Полонскій? Въ чемъ смыслъ его поэзіи? Какія ея отли-
чительныя черты? На эти вопросы дѣйствительно не существуетъ
отвѣта. Мальчикъ въ школахъ учатъ наизусть его стихи; всѣ
знаютъ, други и недруги, что онъ отличный поэтъ; но что такое
его поэзія — такъ же мало извѣстно, какъ мало извѣстно значеніе
Пушкина, какъ мало ясенъ и понятенъ ходъ всего развитія нашей
литературы. И въ этомъ отношеніи получаетъ нѣкоторый смысл
дерзкая выходка «Отечественныхъ Записокъ», рѣшившихся провоз-
гласить, что Полонскій очень мало извѣстенъ читателямъ. Подъ
злостью, доходящею до такой наявности, скрывается слѣдующая
мысль: г. Полонскій есть явленіе неясное, непонятное; никто не
знаетъ, что оно такое, и такимъ образомъ публика намъ повѣ-
ритъ, если мы скажемъ, что онъ не имѣетъ никакого значенія
въ литературѣ, что онъ не имѣетъ даже извѣстности, такъ какъ
нечѣмъ было ее возбудить и заслужить.

Умные люди, такіе, напримѣръ, какіе пишутъ въ «Отечествен-
ныхъ Запискахъ», не любятъ никакихъ неясныхъ, непонятныхъ
явленій. Для умника всякое явленіе этого рода — обида, такъ какъ
оно ясно свидѣтельствуетъ о несостоятельности его ума, о мелкости
его понятій. Въ такихъ случаяхъ умные люди прибѣгаютъ нерѣдко
къ очень глупому средству: для спасенія чести своего ума въ своихъ
и чужихъ глазахъ, они отрицаютъ непонятное явленіе, стараются
отнять у него всякое значеніе. Вотъ причина, по которойъ въ наши
дни такъ ожесточенно напали на Пушкина; для умниковъ нашъ
великій поэтъ — бѣльмо на глазу, камень преткновенія. Вотъ
главная существенная причина и нападеній на Полонскаго, поэта,
который, повидимому, ничѣмъ не могъ раздражить ни одной изъ
литературныхъ партій. Онъ раздражаетъ умничающихъ самымъ

— 32 —

своимъ существованіемъ, самою своею извѣстностію, и вотъ они утверждаютъ, что онъ вовсе не извѣстенъ, что его имя отнюдь не числится въ числѣ именъ русскихъ поэтовъ, что настоящіе наши извѣстные поэты, это — г. Некрасовъ, г. Минаевъ и г. Курочкинъ. Для поясненія и сравненія обратимся къ г. Некрасову. Г. Некрасовъ дѣйствительно находится въ другомъ положеніи, чѣмъ г. Полонскій; о г. Некрасовѣ ни въ какомъ случаѣ нельзя сказать, что онъ поэтъ неизвѣстный. Почему же? Не потому, что онъ выдержалъ пять изданій, тогда какъ Полонскій выдержалъ только два; обилѣ читающихъ можетъ быть только внишнимъ успѣхомъ, только доказывать, что книга угодила толпѣ, пришлась по вкусу людямъ грубымъ и посредственнымъ, составляющимъ большинство всякой публики. Некрасова нельзя назвать неправѣстнымъ потому главнымъ образомъ, что онъ будто бы поэтъ совершенно опредѣленный, что онъ явленіеѣѣѣ ясное и понятное.

Г. Некрасовъ есть первообразъ нашихъ обличительныхъ поэтовъ, — коихъ было и есть множество. Онъ всю жизнь обличалъ язвы нашегоъ отечества, пороки и страданія чиновниковъ, пустую и развратную жизнь офицеровъ, гнусности Невскаго проспекта, а главное — страданія простого народа во всѣхъ ихъ многоразличныхъ видахъ, начиная отъ бабы, которая

Завязавши подъ мышки переднікъ,
Перетянетъ уродливо грудь,
и до мужика, у котораго

Губы безкровныя, вѣкъ упавшія,
Язвы на тощухъ рукахъ,
Вѣчно въ водѣ по колѣна стоявшія
Ноги опухли, колтунъ въ волосахъ.

Въ силу этого г. Некрасовъ самъ о себѣ говорить слѣдующимъ образомъ:

Я призванъ былъ воспѣть твои страданья,
Терпѣньемъ изумляющій народъ!
И бросить хоть единый лучъ сознанья
На путь, которымъ Богъ тебя ведетъ.

Въ силу всего этого не только теперь, когда существуетъ пять изданій стиховъ г. Некрасова, но и десять лѣтъ тому назадъ, когда ихъ существовало только два, уже нельзя было сказать, что

— 33 —

г. Некрасовъ поэтъ мало извѣстный. Всякій не только слыхалъ о немъ, но и зналъ, что онъ такое; въ то время, какъ къ Полон- скому обращались съ тѣми вѣчными вопросами, которые слышалъ Пушкинъ:

О чемъ бренчитъ? Чему насъ учитъ?

Зачѣмъ сердца волнуетъ, мучитъ?

Какъ своенравный чародѣй?

Этихъ вопросовъ нельзя было предлагать г. Некрасову, такъ какъ направленіе его музы было совершенно ясно.

Вотъ мы и договорились до нѣкоторой точки зрѣнія, съ которой можно, повидимому, судить нашихъ поэтовъ, съ которой довольно ясно и прямо можно было бы произвести имъ оцѣнку. Стоитъ только задать вопросъ: какого направленія поэтъ? и расхвалить или разбранить его, смотря по тому, согласны ли мы съ этимъ направленіемъ или нѣтъ. Написать можно очень много и даже очень занимательно, потому что можно было бы вложить въ статью весь задоръ и всѣ тѣ мысли, какія возбуждены и выяснены долгою и упорною борьбою.

Особенно соблазнительно — написать такую критику на г. Некрасова. Статейку можно было бы сдѣлать преядовитую, притомъ такую, которая была бы и небезполезна и справедлива. Можно было бы съ избыткомъ отплатить г. Некрасову за всѣ обиды, которые въ теченіе долгихъ лѣтъ были наносимы другимъ поэтамъ въ журналахъ, стоявшихъ и стоящихъ подъ его начальствомъ. Можно было бы перебрать по пальцамъ и выставить на видъ всѣ тѣ пошлости и фальшивыя ноты, безъ которыхъ не обходится почти ни одна страница его стиховъ. Г. Некрасовъ есть поэтъ чисто петербургскій; онъ носить на себѣ всѣ характерныя черты нашей Сѣверной Пальмиры, онъ ея духовное дѣтище. Это поэтъ Александринскаго театра, Невскаго проспекта, петербургскихъ чиновниковъ и петербургскихъ журналистовъ. Стихи его по тону и манерѣ очень часто сбиваются на водевильные куплеты того особаго рода, который нѣкогда процвѣталъ въ нашей александринкѣ. Петербургская погода, картины и сцены петербургскихъ улицъ отразились въ стихахъ г. Некрасова, какъ предметы сильно и постоянно волновавшіе его музу. Что касается до народа, то поэтъ, конечно, глубоко сожалѣетъ о немъ, но сожалѣетъ именно такъ, какъ это свойственно петербургскимъ просвѣщеннымъ чиновникамъ и либераль-

В. ЗЕЛИНСКИЙ, СВОРН. КРИТИЧ. СТАТЕЙ.

3

— 34 —

нымъ писателямъ. Народъ для него — страждущая масса, которую не только слѣдуетъ облегчить отъ несомыхъ ею тягостей, но еще болѣе слѣдуетъ просвѣтить, освободить отъ ея дикихъ понятій, облагородить, очистить, преобразовать. Г. Некрасовъ никогда не можетъ воздержаться отъ этой роли просвѣщенаго, тонко развитого петербургскаго чиновника и журналиста, и такъ или иначе, но всегда выйдетъ свое превосходство надъ темнымъ людомъ, которому сочувствуетъ. Цѣлый рядъ стихотвореній этого поэта посвященъ изображенію грубости и дикости русскаго народа. Какъ изящное чувство г. Некрасова оскорблется передникомъ, завязаннымъ подѣ мышки, такъ его гуманныя и просвѣщенныя идеи постоянно въ разладѣ съ грубымъ бытомъ, съ грубыми понятіями, съ грубой душой и рѣчью простыхъ людей. Онъ пишетъ особыя стихотворения на такія будто бы глубоко народныя темы:

> Милаго побои не долго боять (Катерина, Ч. IV).

или:

> Намъ съ лица не воду пить,

> И съ корявой можно жить и т. д.

(Сватъ и женихъ, Ч. IV).

Онъ всегда не прочь грустно посмѣяться или тоскливо поглумиться надъ народомъ.

И вотъ истинная причина успѣха г. Некрасова; онъ какъ разъ пришелся по вкусу тому обществу, которое гордится своею образованностью, весьма жалѣеть мужика, но въ то же время чуждается народнаго духа. Почитатели г. Некрасова, твердя его стихи, могутъ выполнить сохранять свой презрительный взглядъ на народъ, могутъ по прежнему не имѣть ничего общаго съ народомъ и самая любовь къ нему у нихъ является не какъ простой долгъ, не какъ благоговѣнное подчиненіе его духу, а какъ заслуга ихъ гуманныхъ понятій, какъ просвѣщенное сожалѣніе о дикихъ и грубыхъ людяхъ. Таково настроение г. Некрасова; онъ думалъ, какъ мы видѣли, что небеса его призвали бросить нѣкоторый лучъ сознанія на путь, которымъ Богъ ведетъ русскій народъ. Всѣ эти обличители суть вмѣстѣ и просвѣтители; они не хотятъ учиться у народа, а сами хотятъ его учить. Дѣйствительно, мы не видимъ, чтобы народныя понятія и идеалы составляли предметъ мыслей и пѣснопис者的 г. Некрасова; тогда безпрестанно о народѣ, онъ ни разу не воспѣлъ намъ того, чѣмъ собственно живетъ народъ, — ни единаго чувства, ни еди-

— 35 —

ной думы, въ которыхъ бы отразилось внутреннее развитіе народа,
сказалась бы его великая духовная сила. Нѣтъ ни единаго собы-
тія во всей русской исторіи, которое внушило бы что-нибудь г. Некрасову,
котораго смыслъ отразился бы въ его стихахъ хотя слабымъ отраженіемъ.

Въ насъ подъ кровлею отеческой
Не запало ни одно
Жизни чистой, человѣческой
Плодотворное зерно.

Вотъ настоящій взглядъ г. Некрасова на Россію и русскій
народъ; при такомъ взглядѣ мудрено быть народнымъ поэтомъ и
бросать лучи сознанія на пути провидѣнія, выразившіеся въ нашей
исторіи.

Итакъ приговоръ направленской критики относительно г. Некрасова могъ бы быть очень строгъ; этотъ поэтъ есть выразитель и покровитель направленія, которое давно оставило себя крайностями и нелѣпостями, которое составляетъ истинную больznь русскаго общества; г. Некрасовъ есть одинъ изъ писателей наиболѣе страдающихъ этою болѣзнію.

* * *

Вступаясь за Полонскаго по поводу критики произведеній послѣд-
няго, помѣщенной въ сентябрьской книжкѣ за 1869 г., Тургеневъ
между прочимъ говорить:

*) «Что же касается до критика «Отечественныхъ Записокъ»,
то ограничусь тѣмъ, что выражу одно мое убѣжденіе, надъ кото-
рымъ онъ, вѣроятно, вдоволь послѣется. Нѣтъ никакого сомнѣнія,
что, въ его глазахъ, патронъ его, г. Некрасовъ, неизмѣримо выше
Полонскаго, что даже странно сопоставлять эти два имени; а я
убѣжденъ, что любители русской словесности будутъ еще перечиты-
вать лучшія стихотворенія Полонскаго, когда самое имя г. Некрасова
покроется забвеніемъ. Почему же это? А потому, что въ дѣлѣ
поэзіи живуча только одна поэзія, и что въ обѣлыми нитками, вся-
кими пряностями приправленныхъ, мучительно высиженныхъ измы-
шленіяхъ «скорбной» музы г. Некрасова — ея-то, поэзіи-то и нѣтъ
на грошъ, какъ нѣтъ ея, напримѣръ, въ стихотвореніяхъ всѣми

*) «С.-Петербургскія Вѣдомости» 1870 г. № 8.

3*

— 36 —

уважаемаго и почтеннаго А. С. Хомякова, съ которымъ, спѣшу прибавить, г. Некрасовъ не имѣть ничего общаго».

* * *

*) Отъ колоссальныхъ политическихъ интересовъ мнѣ еще предстоитъ перейти къ маленькимъ интересамъ литературнымъ и указать въ сентябрьской книжкѣ «Отечественныхъ Записокъ» на весьма выдающееся стихотвореніе г. Некрасова — «Дѣдушка». Образъ «дѣдушки» въ стихотвореніи задуманъ очень удачно и крайне симпатиченъ въ своей простотѣ. Разумѣется, пьеса, какъ это почти всегда бываетъ у г. Некрасова, вылилась не вполне и отчасти фальшива въ художественномъ отношеніи. Какъ на такую фальшь, можно указать, напримѣръ, на слѣдующее: въ пьесѣ возвращенный изъ Сибири декабристъ бесѣдуетъ со своимъ маленькимъ внукомъ, который съ дѣтскимъ любопытствомъ заинтересованъ тайнственною прошлою судьбой дѣда. Скрывая отъ ребенка эту судьбу, на томъ основаніи, что ему еще рано узнавать о «великой были», что эта быль еще недоступна для дѣтскаго пониманія, дѣдушка, однако, не стѣсняется повѣствовать младенцу о томъ, какъ въ старые годы помѣщики пользовались своими крѣпостными, разстроивая крестьянскія свадьбы и отбирая въ дѣвичью понравившихся и пісъ особъ прекраснаго пола, говоритъ о стонѣ рабовъ, свистѣ бичей и т. п. Я знаю, что мнѣ могутъ возразить: такъ нельзя судить о художественномъ произведеніи; бесѣда дѣда съ внукомъ только художественный пріемъ, и подобное формальное его толкованіе не можетъ имѣтьѣ мѣста. Отчего, однако жъ? Я допускаю какіе угодно «художественные пріемы», но только съ тѣмъ непремѣннымъ условіемъ, чтобъ ихъ внѣшняя форма не стояла въ явно фальшивомъ противорѣчіи съ естественностью.

За всѣмъ тѣмъ, указавъ на недостатокъ пьесъ г. Некрасова, все-таки слѣдуетъ признать ее во многихъ отношеніяхъ вполне прекрасною. Теплота чувства, простота и выразительность стиха порою тахъ хороши, что напоминаютъ лучшія строфы поэта. Появься «Дѣдушка» раньше, напримѣръ, въ концѣ пятидесятыхъ годовъ, когда само названіе декабристъ считалось чѣмъ-то запрещеннымъ, это стихотвореніе произвело бы огромный эфектъ и было бы, ко-

*) «С.-Петербургскія Вѣдомости» 1870 г. № 277. (Ст. Z.).

— 37 —

нечно, поставлено въ число перловъ поэзіи г. Некрасова. Теперь, послѣ того, какъ наши специальные изданія историческихъ документовъ дали уже нѣсколько мемуаровъ дѣятелей 14-го декабря, послѣ того, какъ въ «Русскомъ Архивѣ» даже начинаютъ обнаруживаться нѣкоторыя пререканія между этими дѣятелями (смотр. замѣчанія г. Свистунова въ 8 и 9 выпуск.) — теперь, разумѣется, стихотвореніе утрачиваетъ большую долю впечатлѣнія. Его замѣтитъ и оцѣнить не масса публики, а лишь нѣсколько любителей поэзіи, которые, конечно, съ удовольствіем признаютъ, что талантъ г. Некрасова не угасаетъ, и муза его, хотя нѣсколько поздно, находитъ прекрасные поэтические мотивы и теплое чувство для ихъ выраженія.

* * *

*) Бѣлинскій, прочитавши первые опыты стиховъ г. Некрасова, со свойственной ему истинной проницательностію высказалъ объ нихъ такое мнѣніе: «Они проникнуты мыслію; это не стишки къ дѣвѣ и лунѣ; въ нихъ много умнаго, дѣльнаго и современного». Это мнѣніе Бѣлинскій высказалъ въ сорокъ шестомъ году, т. е. почти четверть столѣтія назадъ, когда всѣ глубокомыслящіе и неглубокомыслящіе люди того времени только и желали видѣть въ поэзіи безсодержательность, облеченную въ «металлическій стихъ», и когда собственно Некрасовскихъ стиховъ, выдвинувшихъ ихъ автора изъ длиннаго ряда «увлекавшихъ талантомъ графовъ Толстыхъ, Фетовъ, и просто Толстыхъ», еще не появлялось на свѣтѣ. Слово — «дѣльнаго» отмѣчено самимъ Бѣлинскимъ. Великій критикъ сказалъ въ своей рецензіи о выступившемъ поэтѣ только двѣ строки, и этими двумя строками съ поразительной ясностью подмѣтилъ и очертилъ всю сущность его сильнаго таланта. Глубина и истинность такого приговора, высказаннаго мимоходомъ, небрежно, — удивительна! Несмотря на множество протекшихъ лѣтъ, они съ рѣдкой точностью опредѣляютъ намъ образъ г. Некрасова, рисуютъ его всего, во весь ростъ, со всѣми его высокими и исключительными достоинствами... Дѣйствительно, если имѣя теперь въ своихъ рукахъ цѣлыхъ четыре тома неизвѣстныхъ критику произведеній нашего поэта, мы пожелали бы въ настоящее время

*) «Новое Время» 1870 г. № 164. (Ст. Ива).

— 38 —

проникнуть въ глубину его думъ, сказавшаго о себѣ, что онъ призванъ.

....... воспѣть твои страданья,
Терпѣніемъ изумляющій народъ!
И бросить хоть единый лучъ сознанья
На путь, которымъ Богъ тебя ведетъ...

и пожелали бы вмѣстѣ съ этимъ опредѣлить ихъ характеръ и
отличительныя свойства, то присутствіе мысли, обнаруженіе силь-
наго ума, современности, въ особенности дѣльность, отмѣченная
Бѣлинскимъ, прежде всего кинулись бы намъ въ глаза... И въ са-
момъ дѣлѣ, г. Некрасовъ столько же поэтъ, сколько и мысли-
тель... Поэтъ — и мыслитель! Поэтъ — и объясняетъ народу пути
его шествія!... Да съ чѣмъ же это сообразно? гдѣ видано? на
что похоже? Гдѣ же божественное вдохновеніе? Гдѣ художествен-
ность, поэзія? Гдѣ эстетическія красоты, облагораживающія души
смертныхъ людей и возвышающія ихъ надъ мірскою грубостью и
порочностью? — Все прямо или косвенно отвергнуто г. Некрасо-
вымъ; — эстетическія красоты имъ поруганы, божественное вдохно-
веніе опозорено, поэзія оставлена, какъ сусальное золото, только
младенцамъ, страдающимъ наслѣдственной золотухой... Вотъ почему,
имѣя все это въ виду, нельзя не сознаться, что произведенія г. Не-
красова имѣютъ для насъ весьма важное и весьма глубокое зна-
ченіе и что на свидѣтельство ихъ можно особенно довѣрчиво по-
ложиться.

Въ настоящихъ статьяхъ я не намѣрень разсматривать всѣхъ
стиховъ г. Некрасова, заключающихся въ вышедшемъ въ прошломъ
году четвертомъ томъ... Я ограничусь только тремя, много пятью,
ближе другихъ подходящими къ моей цѣли, и попытаюсь отнестись
къ нимъ, какъ къ трудамъ мыслителя... Впрочемъ, позвольте, —
произнося слово «стиховъ», «стихи», а не стихотворенія, какъ
бы слѣдовало по заведенному обычаю произносить, я считаю не
лишнимъ оговориться. Я знаю, что такое съ моей стороны свое-
воліе легко можетъ быть найдено очень многими выходящимъ изъ
границъ приличія, почему иные читатели могутъ съ рѣшительнымъ
негодованіемъ отвернуться отъ меня, какъ отъ заблудшей овцы,
не признающей многаго святого и неприкосновеннаго. Мне, конечно,
это было бы весьма обидно... Несмотря на это, однако, ри-
ванно переданныя мысли, я все-таки считаю болѣе благоразумнымъ

— 39 —

называть «стихами», а не стихотвореніями, и именно главнымъ образомъ потому, что сомнѣваюсь въ существованіи творческой силы, въ существованіи безсознательнаго и священнаго творчества, этого небеснаго огня, снисходящаго на избранныхъ любимцевъ музъ. А само собою разумѣется, что если дѣйствительно нѣтъ этой священной творческой силы, то нѣтъ и творенія, нѣтъ и стихотворения, а есть просто стихи, какъ есть просто и проза. Каждый поклонникъ подобнаго небеснаго огня очень хорошо знаетъ, что такой огонь снисходитъ въ извѣстныхъ, въ риторикѣ прописанныхъ, случаяхъ и на главу того, кто передаетъ свои мысли прозой, и что въ прозѣ, какъ поясняется въ тѣхъ же риторикахъ, можно передавать все то же, что передается и въ стихахъ. Однако, зная это, даже самый строгій поклонникъ, повторяю, не осмѣлится назвать грубую прозу — «прозотвореніемъ!» Я не говорю уже о настоящемъ времени; нѣтъ, но и въ прежнія времена, во времена господства эстетическихъ излѣяній и восторговъ, когда выходили «Бѣдныя Лизы», «Тарасы Бульбы» и проч., даже и тогда никто не осмѣливался поступить такъ. Почему же слово «творенія», а не писанія, не сочиненія, являются монополіей однихъ поэтовъ? Почему, какой-нибудь г. Н. Боевъ, выжимающій съ великимъ трудомъ свои цустые риемованные куплеты, и тотъ называетъ ихъ стихотворениями, и даже, вѣроятно, обидится, когда ихъ ему назовутъ просто стихами? Творческой силы въ подобныхъ бездарностяхъ, конечно, нѣтъ никакой, какъ нѣтъ ее въ сочиняемыхъ казенныхъ объявленіяхъ и проч. За что же первыя произведенія считаются все-таки твореніями, а вторыя нѣтъ? Ужасная несправедливость!. Къ произведеніямъ же г. Некрасова слово «стихотворенія» относится еще меньше, чѣмъ къ другому. Онъ не поэтъ, если понимать это слово такъ, какъ понимаютъ его словесники. Его каждый стихъ — есть очень умная статья; онъ просто писатель. Еще можно допустить, что г. Боевъ способенъ иногда что-нибудь сотворить, при чемъ творческая безсознательность способна въ такія минуты его одушевить съ головы до ногъ; но допустить то же самое въ г. Некрасовѣ или даже въ гг. Курочкинѣ и Минаевѣ, есть грубое заблужденіе. Эти люди не творятъ, а думаютъ, соображаютъ и пишутъ. Поэтъ прежняго времени, найдя, напр., въ какой-нибудь завалявшейся у себя книжонкѣ забытый неизвѣстно чьей рукой цвѣтокъ, сейчасъ же садился за столъ, клалъ этотъ несчастный

— 40 —

цвѣтокъ передъ собой и начиналъ его допрашивать: чей онъ? откуда? кѣмъ положенъ? и проч. На первомъ планѣ у него тутъ, конечно, начинала рисоваться неземная барышня, съ волнистою грудью, прелесть созданія, она, луна и проч. Творческая сила послѣ этого на поэта нисходила необузданная, онъ впадалъ въ безсознательное состояніе и, не отдавая себѣ никакого отчета въ томъ: дѣло онъ дѣлаетъ или нѣтъ (это значитъ осѣняясь вдохновеніемъ) — писалъ, писалъ съ увлеченіемъ, съ жаромъ, ни о чемъ не думая, ничего не имѣя въ виду, ни съ чемъ не согласуясь, ни къ чему не стремясь. Изъ ничего такимъ образомъ получалось нѣчто, за что, мимоходомъ не излишне замѣтить, платились ему червонцы. Тутъ было твореніе... Въ настоящее время писателю-поэту не приходится этого дѣлать. Забытый кѣмъ-нибудь въ его книгѣ цвѣтокъ теперь уже если и привлечетъ его вниманіе, то развѣ только затѣмъ, чтобы выкинуть его вонъ. Теперь для поэта существуютъ другія условія, другія темы, обязательно требующія съ его стороны основательныхъ размышленій, глубокаго анализа и широкихъ значій. Теперь ему приходится думать, соображать и «бросать хоть единый лучъ сознанія на путь», по которому намъ приходится двигаться. Принципъ пользы, универсальный и всемогущій принципъ пользы, теперь долженъ руководить имъ ежеминутно, неоступно, слѣдуя по пятамъ его мышленія, какъ тѣнь, какъ самый строгій, самый зоркій педагогъ; тамъ же, гдѣ есть размышленіе и анализъ, тамъ уже не можетъ быть безсознательнаго творчества. Эти психическія состоянія взаимно уничтожаютъ одинъ другого. Сознательность и безсознательность есть понятія діаметрально-противоположныя, и рѣшительно исключаютъ другъ друга. Г. Некрасовъ вполне удовлетворяетъ упомянутымъ реальнымъ требованіямъ времени. Поэтому, я еще разъ повторяю, слово «стихотворенія» приложимо къ его произведеніямъ меньше, чѣмъ къ кому-либо; оно вовсе не вяжется съ ними, не вяжется настолько, насколько не вязалось бы слово «ученотворенія», поставленное на сочиненіяхъ Спенсера или Милля, или «прозотворенія», поставленное на сочиненіяхъ Тургенева. Гончарова. Оно даже кажется оскорбительно для трудовъ г. Некрасова; по крайней мѣрѣ, мнѣ всегда какъ-то странно его видѣть выставленнымъ на его книгахъ... Пора бы реальному мышленію относиться съ меньшею сердобольностью къ стѣсняющимъ его традиціоннымъ формамъ, какихъ бы маловаж-

— 41 —

ныхъ размѣровъ ни были эти формы, и пора бы ему повыкидать
вонъ изъ употребленія множество устарѣлыхъ словъ, только затем-
няющихъ понятія и сбивающихъ людей съ толку.

Итакъ, намѣревалась побесѣдовать съ читателями по поводу
стиховъ г. Некрасова, я ограничусь въ своихъ статьяхъ только
нѣкоторыми изъ нихъ, именно: «Публикой», «Газетной», «Про-
пала книга», «Судомъ» и «Осторожностью», составляющими совер-
шенно особый элементъ, особенную тему, въ его сочиненіяхъ. Тема
эта вызвана нашей прессой и ея измѣнившимся положеніемъ; она
вполнѣ закончена и представляетъ много интереса какъ для жур-
налистики, такъ и для общества. Слѣдовательно, какъ читатель
и догадывается, я буду имѣть главнымъ образомъ дѣло съ его
«пѣснями о свободномъ словѣ». Хорошо, посмотримъ же, что это
за пѣсни, какимъ матеріаломъ онѣ могутъ служить намъ и на какія
размышленія могутъ наводить публику. Въ виду постоянно ходя-
щихъ грозныхъ слуховъ о совершающемся у насъ пересмотрѣ дѣй-
ствующаго нынѣ устава о печати, мы думаемъ, что такія размыш-
ленія будутъ особенно не лишни.

## II.

Но вотъ свобода слова
Негаданно пришла,
Не такъ ужъ безтолково
Теперь пойдутъ дѣла.
Н. Некрасовъ.

Характеристическимъ отпечаткомъ человѣчества служитъ его стре-
меніе къ истинѣ. Это стремленіе играетъ въ его судьбѣ роль не-
изсякаемаго источника, освѣщающего его историческое шествіе, его
вѣковое существованіе. Безъ этого плодотворнаго источника невоз-
можно себѣ представить, въ какомъ скотскомъ, идіотическомъ со-
стояніи пресмыкались бы люди. Ихъ исторія была бы тогда самая
печальная и самая жалкая исторія.

Стремленіе къ истинѣ, а черезъ нее — къ измѣненію внѣшнихъ
условій жизни, мнѣній, привычекъ, знаній, — къ устраненію не-
пріятностей и къ достиженію довольства, является въ людяхъ на-
столько преобладающимъ и настолько повсемѣстнымъ, что мы не
знаемъ ни одного человѣка, ни одного народа, которые прямо или
косвенно не направляли бы къ достиженію всего этого своихъ ум-
ственныхъ и физическихъ усилий. Каждый человѣкъ желаетъ при-

— 42 —

близиться къ истинѣ, желаетъ имѣть истинныя мнѣнія, понятія, знанія, желаетъ этого если не открыто, то тайно, если не активнымъ желаніемъ, то пассивнымъ, если не мытьемъ, то катаньемъ. Объясненіе этого явленія лежитъ въ раціональной способности чело- вѣческаго ума. Этотъ умъ такъ устроенъ и ему присуще такое безцѣнное свойство, обладая которымъ, онъ имѣетъ способность за- мѣтить свои ошибки и потомъ исправлять ихъ, основываясь на опытѣ и руководясь критикой. Опытъ и критика есть единственныя орудія прогресса, безъ которыхъ немыслимо никакое развитіе, ни- какой успѣхъ, ничего кромѣ застоя и мертвенности.

Постоянныя стремленія людей къ истинѣ — съ одной стороны, и не ослабляющаяся способность людского ума исправлять свои ошибки черезъ опытъ и критику — съ другой стороны, имѣли сво- имъ послѣдствіемъ то, что мнѣнія и понятія мѣнялись. Считав- шіяся истинными въ одно время, опровергались и разрушались въ другое, считавшіяся великими и многоцѣнными однимъ поколѣніемъ, отвергались и забывались послѣдующими. Лѣтописи прожитой че- ловѣческой жизни поясняютъ намъ, что каждый вѣкъ имѣлъ свои истины, за абсолютную справедливость которыхъ каждый вѣкъ, въ лицѣ своихъ болѣе лучшихъ представителей, готовъ былъ итти на костеръ и отдаваться самымъ страшнымъ мученіямъ. Стоптъ при- помнить громадность такихъ историческихъ случаевъ, существую- щихъ на свѣтѣ, вмѣстѣ съ первымъ постиженіемъ человѣкомъ истины и до нашихъ дней, чтобы прийти отъ нихъ въ изумленіе и убѣ- диться въ подвижности и измѣняемости не только умственныхъ, но и многихъ изъ нравственныхъ истинъ, обыкновенно считающихся неподвижными и неизмѣняющимися... Какъ же измѣнялись эти истины? При какихъ условіяхъ и при какихъ обстоятельствахъ совершалось въ исторіи паденіе однихъ и возникновеніе на ихъ развалинахъ другихъ, снова въ свою очередь смѣнявшихся третьими? Въ чемъ именно должно видѣть единственный путь къ открытію истины? — На рѣшеніе этого вопроса, весьма важнаго для моей цѣли, я пока и остановлю вниманіе благосклоннаго читателя.

Если всѣ мы, вслѣдствіе ли экономическихъ соображеній, гру- баго расчета выгодъ, или вслѣдствіе другихъ, болѣе деликатныхъ соображеній, стремимся къ истинѣ, къ истиннымъ знаніямъ, мнѣ- ніямъ, правиламъ поведенія,— а что мы всѣ къ этому стремимся и всѣ этого желаемъ, то противъ дѣйствительности и справедли-

— 43 —

вости такого мнѣнія не можетъ быть представлено никакихъ воз-
раженій даже самыми отпѣтными обскурантами; смѣлая недобросо-
вѣстность врядъ ли можетъ дойти до такого нахальства, чтобы
прямо и открыто рѣшиться утверждать, что человѣчество не хочетъ
истины и вовсе не желаетъ достигать ни болѣе истинныхъ мнѣній,
ни болѣе истинныхъ понятій! — Если всѣ мы, говорю еще разъ,
стремимся къ истинѣ и желаемъ ее знать, то знаніе условій, путей,
при которыхъ только и могутъ быть осуществимы наши желанія, —
знаніе такихъ путей, открывающихъ истины, представляется для
насъ самымъ существеннымъ и самымъ желательнымъ вопросомъ.
Зная правильное разрѣшеніе этого вопроса, мы этимъ только однимъ
дѣлаемъ уже половину дѣла, потому что избавляемъ себя отъ без-
плодной необходимости бродить съ завязанными глазами по пустын-
нымъ полямъ невѣдѣнія и не рискуемъ, вмѣсто обрѣтенія истины,
расшибить себѣ черепъ объ первое поставленное препятствіе. Люди
зрячіе имѣютъ полные шансы прямымъ путемъ достигать спаси-
тельнаго острова, путемъ,—составляющимъ предметъ искренней
зависти людей слѣпыхъ.

Когда человѣку желательно поступить такъ, чтобы его поступокъ могъ служить образцовымъ правиломъ для другихъ, или когда ему желательно вообще поступить безукоризненно справедливо, онъ начинаетъ обыкновенно размышлять... Кажется тутъ нѣтъ ничего неестественнаго? — онъ представляетъ себѣ вопросъ, сосредоточившій его вниманіе, открытымъ, самъ дѣлаетъ на него возраженія, самъ опровергаетъ эти возраженія, и продолжаетъ заниматься такимъ образомъ до тѣхъ поръ, пока запасъ аргументовъ, имѣвшихся въ его умственномъ арсеналѣ, окончательно не истощится, и пока послѣднее слово не останется за тѣмъ или другимъ изъ передуманныхъ имъ мнѣній. Тогда мучительныя сомнѣнія окончены, и человѣкъ поступаетъ именно такъ, какъ указываетъ ему строгій разумъ. Поступая же въ подобномъ случаѣ извѣстнымъ образомъ, онъ остается совершенно спокоенъ относительно правильности и безпристрастности своего дѣйствія, ибо сознаетъ, что имъ было сдѣлано все, что только можно было сдѣлать для полученія истиннаго правила поведенія. Точно также поступаютъ и тѣ, кто по малоумію, въ дѣлахъ, лично касающихся ихъ самихъ, обращается за совѣтомъ къ другимъ, и тѣ, кто по добросовѣстности, въ дѣлахъ, непосредственно касающихся постороннихъ лицъ, обращается за выслушаніемъ мнѣній къ этимъ

— 44 —

постороннимъ лицамъ. Всюду, слѣдовательно, преобладающей чертой
рельефно обнаруживается такая черта, по которой для получения
истиннаго руководящаго начала, истиннаго мнѣнія по открывшемуся
обстоятельству, первоначально требуется его всестороннее обсуждение,
независимая критика, такое обсуждение и такая критика, которые
не оставили бы въ разсматриваемомъ обстоятельствѣ ни одной мель-
чайшей частицы, не представивъ противъ нея все, что только
можетъ представить къ обвиненію самый «грозный прокуроръ», раз-
умѣется, ничего не искажающій и ничего не утаивающій. Поло-
женныя на вѣсы безпристрастія доводы прямо и просто покажутъ
тогда каждому, что именно при такомъ условіи должно быть прин-
ято и что должно быть за негодностью отвергнуто. Справедливость
тогда удовлетворена и истина открыта...

Такимъ образомъ всесторонность обсуждения, полная свобода,
добровосѣстность и неустрашимость требуются отъ каждаго человѣка,
если онъ вознамѣривается достигнуть правильнаго пониманія своихъ
поступковъ и если въ особенности ему желательно, чтобы принципы,
управляющіе его дѣйствіями, отличались бы истинностью. Условія не
очень тяжелыя и, кажется, для каждого сподручныя... Въ самомъ
дѣлѣ, какъ можете вы убѣдиться въ истинности извѣстнаго мнѣнія,
не выслушавъ внимательно все, что только можетъ быть представлено
человѣческимъ умомъ, имѣющимъ полнѣйшую основательность счи-
таться современнымъ, — представлено въ защиту и противъ этого
мнѣнія? Какъ можете вы быть увѣрены, что ваше суждение, хотя бы
о весьма маловажномъ предметѣ, пстина, если оно не подверглось
самому строгому инспекторскому осмотру и если этотъ инспекторскій
осмотрѣ не остался имъ доволенъ? Вглядитесь въ себя внимательнѣе
и скажите: когда именно убѣжденія, которые вы имѣли случай
сами вырастить, заслуживаютъ въ вашихъ глазахъ полной увѣрен-
ности и не заставляютъ васъ болѣе сомнѣваться относительно своихъ
достоинствъ? Тогда, когда окружающіе васъ люди, возставая про-
тивъ нихъ, истощили къ ихъ опроверженію всѣ свои возраженія,
когда убѣжденія все-таки остались непоколебимы, и когда, оставаясь
такими, держатся вами открыто, гласно, предлагаясь всемъ желаю-
шимъ ежеминутно снова опровергать ихъ, т. е. именно тогда, когда
они охраняются не бдительными, стоикими драконами, а своей
внутренней, этимъ убѣжденіямъ присущей силой. Тогда вы торже-
ствуете; вашимъ радостямъ и наслажденіямъ нѣтъ конца. Вы до-

— 45 —

вольны, спокойны, счастливы. Вы очень хорошо видите, что вы поступили самымъ разумнымъ образомъ, что не оставили безъ вниманія ни одного мнѣнія, терпѣливо выслушали даже нелѣпѣйшія изъ нихъ, еще съ большимъ терпѣніемъ представили противъ высказанныхъ нелѣпостей свои объясненія, инквизиторски не закрывали ушей, когда вамъ говорили дѣло — и несмотря на это, истинность вашихъ мнѣній осталась все-таки не разрушенной и не покачнувшейся. Держа ихъ для всѣхъ открытыми, а не въ тайнѣ, не подъ запрещеніемъ критикѣ касаться ихъ, вы предлагали каждому желающему ихъ опровергать; но желающихъ больше не явилось, опроверженій больше не представилось, — и вотъ ваши мнѣнія, всевозможно испытанныя и никакъ больше незадерживаемыя, какъ непреложно истинныя, разлетаются по всему свѣту. Теперь они дѣйственно будутъ всѣми признаны за истинныя... Подобное торжество и наслажденіе испытываетъ, напр., въ настоящую минуту «почтенный старецъ» Дарвинъ, благополучно управившійся съ господами Келликерами и имъ подобными. Онъ теперь съ гордостью видить, какъ противъ его убѣжденій оказались безсильны всѣ іезуитскія ухищренія противниковъ, и какъ выношенная имъ теорія, разрушая старыя основанія науки, оказалась побѣдительницею и величественно разносится по всѣмъ образованнымъ странамъ міра... Отсюда, слѣдовательно, весьма явственно вытекаетъ тотъ немудреный выводъ, что непоколебимымъ, незыблемымъ ручательствомъ истинности извѣстнаго учѣнія или теоріи служить не авторитетъ, не ихъ многовѣчность, не вѣра въ нихъ громаднаго большинства (а сколько у насъ такихъ «истинъ», о которыхъ ничего нельзя говорить и которыхъ требуютъ считать за истины!), а то обстоятельство, что эти теоріи, находясь въ глазахъ всѣхъ людей открытыми для гласнаго, всесторонняго и свободнаго обсужденія, не встрѣчаютъ больше противъ себя никакихъ возраженій. Вотъ фундаментъ истины и увѣренности въ ней для каждого. Безъ этого фундамента не можетъ быть ни того, ни другого. Безъ него мнѣніе, признающееся за истинное, есть мертвая буква, неразумная увѣренность — слѣпое и безотчетное поклоненіе. Возьмите какую угодно изъ дѣйствительныхъ истины—только возьмите изъ «дѣйствительныхъ», имѣющихъ подъ собой указанный фундаментъ и защищающихъ себя не съ помощью насилия, а своей внутренней силой, — возьмите хоть вращеніе земли, тяготѣніе тѣлъ, въ которыя вы вѣрите... Взяли? — Прекрасно.

— 46 —

Рѣшите же теперь, что служить для васъ непоколебимымъ рука-
тельствомъ истинности этихъ великихъ законовъ. То ли вы видите
тутъ, что и относительно другихъ истинъ, о которыхъ вамъ го-
ворятъ, что они потому истинны, что «освящены вѣками», и по-
этому относительно ихъ не можетъ быть допущена никакая сво-
бодная критика! Но могутъ ли, при подобномъ условіи, онъ быть
приняты за непреложныя, не вызывающія сомнѣнія истины?... При
какихъ же обстоятельствахъ люди могутъ принять извѣстное мнѣніе
за истинное? Въ чемъ именно слѣдуетъ видѣть единственный путь
къ открытію истины и что именно должно служить твердымъ руча-
тельствомъ ихъ действительности?... Подумайте объ этомъ хоро-
шенько и отвѣтьте себѣ, благосклонный читатель.

III.

Дыбомъ становится волось,
Чѣмъ наводнилась печать!...

Н. Некрасовъ.

*) «Понятно, понятно!» говоритъ мнѣ читатель, въ которомъ, однако,
нетрудно угадать читателя неблагосклоннаго. — Вы стараетесь до-
казать, что нѣтъ такихъ истинъ, которые сами, безъ объясненій
и обсужденій, непосредственно, убѣждали бы людей въ своей не-
погрѣшимости. Вы думаете, что каждое мнѣніе непремѣнно требуетъ
провѣрки, строгаго анализа и свободной критики... Вы внушаете,
что такому только мнѣнію и можно оказывать довѣріе, которое
ийѣло всѣ средства быть истиннымъ, черезъ обсужденіе его со все-
возможныхъ точекъ зрѣнія, черезъ выслушиваніе всевозможныхъ
возраженій, черезъ самое безпристрастное сравненіе, сопоставленіе
и проч. Вы, слѣдовательно, только въ этомъ видите единственный
путь къ открытію истины, единственное ручательство истинности?
Понятно!... Но вы заблуждаетесь, отвѣчаютъ мнѣ, глубоко заблу-
ждаетесь! Вѣдь это можетъ распространить ужасныя послѣдствія.
Вѣдь это можетъ повести за собой то, что...

Дыбомъ становится волось,
Чѣмъ новодится печать,—
Даже умѣренный «Голосъ»
Станетъ не въ мѣру крпчать!

*) «Новое Время» 1870 г. № 165.

— 47 —

Я спѣшу перебить такого читателя, докладывая ему, что у насъ давно уже и свободное слово и многое другое допущены самимъ правительствомъ, слѣдовательно объ этомъ говорить много нечего. Въ подтвержденіе же дѣйствительности этого события, я даже сошлюсь ему, для большей убѣдительности, на приводимаго г. Некрасовымъ разсыльнаго, дѣдушку Миная, тридцать лѣтъ добывающаго себѣ хлѣбъ литературнымъ трудомъ и досконально знакомаго со всѣми вопросами, касающимися отечественной прессы. Онъ торжественно объясняетъ:

— «Баста ходить по цензурѣ!
Ослобонилась печать,
Авторы наши въ натурѣ
Стали статейки пущать.
Къ нимъ да къ редактору нынѣ
Только и носимъ статьи...
Словно повысились въ чинѣ,
Ожили, дѣтки мои!

(«Разсыльн.»)

Слѣдовательно, не подлежитъ сомнѣнію, что у насъ въ настоящее время существуетъ свобода слова, а вмѣстѣ съ этимъ и всѣ требующія основанія для свободной критики... Во всякомъ случаѣ, какъ бы то ни было, но тотъ фактъ, который характеризуетъ отношеніе публики въ этому новому еще у насъ явленію, освобождающему мысль изъ-подъ сковывающей ее опеки, разрушающему общественныя традиціи и ведущему народъ къ свѣту,— этотъ фактъ заслуживаетъ большого вниманія. Несмотря на всю очевидную необходимость и пользу независимаго слова и независимой критики, эта публика относится, однако, къ нимъ крайне враждебно. Она видитъ въ нихъ самаго злѣйшаго врага свонь вѣрованіямъ, нравамъ и всему тому, что ее кормить и поить, и что боится вызвать о себѣ сужденія... Конечно, тутъ предполагается только извѣстная публика, никакъ не все общество, всегда высоко цѣнящее свободу слова, именно — та публика, члены которой «другого закона», кромѣ дендизма въ жизни, не знаютъ, которые живутъ людьми хорошаго тона и умирать ими желаютъ, которые поздно привыкли ложиться, поздно привыкли вставать, кушать кофе, помадиться, бриться, ногти точить и усы завивать; часъ или два передъ тонкимъ обѣдомъ «Невскій проспектъ шлифовать», изъ которыхъ болѣе лучшіе —

— 48 —

Систему полумѣръ принявъ за идеалъ,
Ни прогрессистъ, ни консерваторъ,
Добро ты порилъ, зла не улучшалъ,
Но честный былъ администраторъ...

(«Медвѣжья охота».)

Всѣ эти высокіе господа, когда говорятъ имъ о свободной лите-
ратурѣ, о свободѣ мнѣній, требуемыхъ и разумомъ и общимъ благо-
состояніемъ, возстаютъ противъ нихъ со всею энергіею честолю-
бивыхъ душъ. Дозволять каждому высказывать безъ стѣсненія свой
образъ мыслей, свободно представлять возраженія и доказательства
противъ истинъ и порядковъ, хотя бы освященныхъ и опробован-
ныхъ вѣками, это значитъ, по ихъ убѣжденію, прямо смущать
неопытные умы, потрясать всѣ священныя основы въ самомъ ихъ
основаніи! Это значитъ допускать, чтобы братъ подымалъ руку на
брата, сынъ на отца, чтобы всѣхъ обуяло самое дикое невѣріе
и чтобы во всемъ воцарилась самая ужасная анархія!... Но такъ ли
это? Не вызываются ли подобныя сужденія другими мотивами, менѣе
умозрительными, отвеченными и болѣе наглядными?

Въ стихѣ «Публика» г. Некрасовъ мастерски представилъ намъ именно этихъ людей своеобразнаго образа мыслей, ихъ credo — самое жалкое и самое убогое; объ немъ не дозволяется свое сужденіе имѣть не почему другому, какъ только потому, что его поклонники не желаютъ утратить — «кровныя лошади... поваръ французъ, и, Боже! какіе давать объды: роскошь, изящество, вкусъ!» — Это credo, какъ не трудно догадаться, и заставляетъ ихъ съ такимъ ожесточеніемъ накидываться на независимую свободу мнѣній... Вотъ сіи отчаянные вопли разстроившихся объдовъ съ роскошью, изяществомъ, вкусомъ, глубоко захвачены и воспроизведены съ достовѣрностью и точностью лѣтописца г. Некрасовымъ. Онъ передаетъ это «бѣшеное завиваніе волковъ, у которыхъ выпаллі зубы», ихъ собственными словами, не могущими не возобуждать чувства нерасположенія и злости. Вотъ они:

Боже пошли намъ терпѣнье!..
Или цензура воспрянь!
Всюду одно осужденье
Всюду нахальная брань!
Въ цивилізованномъ классѣ
Будто растленье одно,

— 50 —

свободы мнѣній человѣка, весь свой вѣкъ кормившагося несвободой
и стѣсненіем этихъ мнѣній. Этотъ отставной цензоръ восклицаетъ:

Ужасаюсь, читая журналы!
Гдѣ я? гдѣ? Цѣпенѣетъ мой умъ?
Что ни строчка,— скандалы, скандалы!
Вотъ взгляните — мой собственный кумъ:
Обличенъ! Моралистъ-проповѣдникъ,—
Цыцъ! умолкни журнальная тварь!..
Онъ дѣствительный статскій совѣтникъ,
Этотъ чинъ даровалъ ему Царь!
Мало имъ, что они Маколея
И Гизота въ печать провели,
Кровопійцу Прудона, злодѣя
Тьера выше небесъ вознесли,
Къ украшенью имперіи смѣютъ
Прикасаться нечистой рукой!
Будетъ время — пожнутъ, что посѣютъ! —
(Старецъ грозно качнулъ головой).
— А свобода, а земство, а гласность!
(Крикнулъ онъ п очки уронилъ):
Вотъ гдѣ бѣдствіе, вотъ гдѣ опасность
Государству...

(«Газетная».)

Все пошатнулось... О, ядь ты
Время безъ бурь и тревогъ?..
Въ Бога не вѣрятъ газеты,
Потрпцаютъ поэты
Пользу желѣзныхъ дорогъ!
Дыбомъ становится волосъ,
Чѣмъ наводнилась печать!

(«Публика».)

Однако, и думаю, будетъ не лишинъмъ вѣсколько пріостановиться
и посмотрѣть, что это за время безъ бурь и тревогъ, дающее, какъ
видно, прочныя основанія для людей своеобразнаго образа мыслей
изливать имъ свои недоброжелательныя рассужденія. Можетъ быть,
это было хорошее и счастливое время, о которомъ нельзя не сожа-
лѣть и къ которому нельзя не стремиться. Можетъ быть, тогда
довольство было такъ всеобще, такъ глубоко и полно, что исклю-
чало всякія поводы для бурь и тревогъ. Но — увы!.. Время это,
съ достаточною отчетливостью воспроизведенное въ прежнихъ про-

— 51 —

изведеніях г. Некрасова, имѣть ключ к своему пониманію и
въ разсматриваемъ нами IV томъ. Я ограничусь только нѣкото-
рыми данными изъ одного этого тома. Это время безъ бурь и
тревогъ было вотъ какое время:

... писать не время было:
Почти что ничего тогда не проходило!
Бывали случаи: весь вѣкъ
Считался умнымъ человѣкъ,
А въ книгѣ глупымъ очутился:
Пропалъ и умъ, и слогъ, и жаръ,
Какъ будто съ умнымъ приключился
Апоплексическій ударъ!..

Когда одни житейскія условія
Сближали насъ, а попросту расчетъ,
И лишь въ одномъ сближались всѣ сословья,
Что дружно налегли на народъ.

Не думая о томъ, что будетъ далѣ,
Мы всѣ тогда жирѣли, наживали
Всѣ, разумьется, кромѣ крестьянъ.

... давно не очень
Жизнь на Руси груба была
И, какъ подъ музыку, текла
Подъ градъ ругательствъ и пощечинъ...

Великій вѣкъ — великихъ мѣръ!
«Не разсуждать — повиноваться!»
Девизъ былъ общій...
Когда въ отвѣтъ стенаніямъ народа,
Мысль русская стонала въ полу-тонъ.

(Извъ «Медвѣжьей охоты».)

Но довольно... Это время безъ бурь и тревогъ мы теперь знаемъ;
оно извѣстно всѣмъ. Оно и теперь еще живо въ русской памяти
и не нуждается ни въ какихъ комментаріяхъ. Достаточно произ-
нести одно слово, чтобы это время мрачной картиной воздвиглось
передъ каждымъ... Такъ вотъ чего вы желаете! вотъ изъ какого
землетого источника выходятъ ваши отрицанія свободы мысли, ваши
опасенія и ваши своекорыстныя мѣропріятія! Вотъ почему вы счи-
таете вредной независимую критику и не желаете допустить свободы
мнѣній! Вамъ не нужны дѣйствительныя писты...

4*

— 52 —

Такимъ образомъ, выходя изъ такого нечистаго источника, при-
крываясь тѣмъ или другимъ знаменемъ, особаго закала публика
полагаетъ, что свободное выраженіе мнѣній, свободное обсужденіе
всѣхъ вопросовъ и всѣхъ степеней важности можетъ повести за
собой не добро, а зло, не благо, всегда и вездѣ зависящее отъ
количество изслѣдованныхъ и открыто содержимыхъ мнѣній, нахо-
дящихся въ пользованіи страны, а обратно: повести повальное
нравственное и умственное разложеніе. Свои мнѣнія и вѣрованія
этого рода публика считаетъ такимъ образомъ абсолютно-правиль-
ными, неприкосновенными и священными. А считая ихъ съ видимой
самоувѣренностью такими, они далѣе утверждаютъ, что допустить
ихъ изученіе и свободное выраженіе объ нихъ сужденій — рѣши-
тельно нельзя, ибо сейчасъ же являются ложные пророки, ложныя
толкованія, посѣются сѣмена сомнѣнія, смущенія, и всѣ мирные
граждане, въ самое непродолжительное время, совратятся съ путей
добродѣтели... Слѣдовательно, для того чтобы разрѣшить — на чьей
сторонѣ, въ настоящемъ случаѣ, скрывается справедливость, намъ
нужно рѣшить слѣдующіе вопросы. Во-первыхъ: если общепринятыя
мнѣнія и именно тѣ мнѣнія, которые отставаетъ эта публика,
дѣйствительно истинныя, то свободное обсужденіе ихъ, т. е. обсу-
жденіе уже ложное, неосновательное, ведетъ ли всегда за собой
разрушительные для общества результаты, ведетъ ли къ невѣрію,
къ анархіи, или, какъ утверждаемъ мы, — напротивъ, оно благо-
творно. Потомъ второй вопросъ, обратно: если общепринятыя обще-
ственныя мнѣнія ложныя, и свободно обсуждающія ихъ — истинныя,
то тогда что... Мы остановимся предварительно на первомъ полож-
еніи. Слѣдовательно, намъ нужно будетъ допустить, что всѣ наши
общепринятыя мнѣнія, считающіяся большинствомъ за истинныя —
дѣйствительно истинныя... Хорошо, мы и допускаемъ.

IV.

*) Исторія намъ свидѣтельствуетъ, что люди очень часто само-
обольщались открытыми ими истинами. Какъ ни прискорѣно такое
явленіе, но оно находитъ себѣ мѣсто во всѣ времена, ибо, какъ
оказывается, всегда отыскивались личности, которымъ подобныя

*) „Новое Бремя“ 1870 г. № 169.

— 53 —

самообольшенія приносили прямыя или косвенные выгоды. Достигая только до относительной истинности извѣстнаго мнѣнія, теоріі или доктрины, они начинали утверждать, что постигали ихъ абсолютно, на всѣ времена, непогрѣшимо... Возмутительное явленіе! Стыдъ и позоръ кладетъ оно на лица людей, считающихъ себя разумными и мыслящими существами!

Мы можемъ наслаждаться, гордиться найденными нами исти-
нами, — держа ихъ все-таки для обсужденія постоянно открытыми,
если только не желаемъ умышленно надувать себя ихъ правиль-
ностью; но сладко и самоуверенно дремать съ ними, воспрещая
безпристрастной и свободной критикѣ касаться ихъ, — не достойно
мыслящаго существа. Честный и мыслящій человѣкъ можетъ въ по-
добномъ случаѣ говорить только одно: я обладаю истиною... пока
противное не будетъ доказано. Своекорыстное несоблюденіе этого
разумнаго правила породило офиціальныя истины. Отсюда же вы-
текла ложная и пошлая увѣренность людей въ непогрѣшимости
своихъ сужденій, расплодившихъ нетерпимость и гоненія. Событія
доказываютъ, что человѣческія мнѣнія, по мнѣрѣ развитія знаній,
измѣняются, — и съ этимъ согласны всѣ. И несмотря на это, отно-
сительно нѣкоторыхъ, болѣе важныхъ мнѣній, все-таки люди утвер-
ждаютъ, что они всевѣчны! Есть ли тутъ логическая послѣдователь-
ность?... Но недопускать высказывать сужденія противъ мнѣній,
хотя бы истинныхъ и самыхъ цѣнныхъ (явятся или не явятся
желающіе принять на себя такой трудъ — это для насъ въ данномъ
случаѣ совершенно различно), недопускать высказывать сужденія
только потому, что намъ кажется ихъ истинность завершенною,
это значить признавать себя непогрѣшимѣйшими судьями въ самыхъ
труднѣйшихъ вопросахъ. Это значить признавать свои убѣжденія
безусловно правильными, и убѣжденія всѣхъ другихъ людей — без-
условно ложными. Но можетъ ли здравый человѣческій разумъ дойти
до такой дерзкой смѣлости? Разумѣется, нѣтъ. Каждый мыслящій
человѣкъ, который имѣлъ бы уже больше основаній утверждать
противное, непремѣнно возстанетъ противъ такого шарлатанства
невѣждъ. И чѣмъ онъ будетъ болѣе убѣжденъ, чѣмъ, слѣдова-
тельно, будетъ, повидимому, имѣть больше основаній утверждать
противное, тѣмъ онъ и возстанетъ энергичнѣе. Для примѣра я
возьму самый наглядный примѣръ. Я пишу настоящую статью
стальнымъ перомъ, ручка котораго выточена изъ дерева. Въ томъ,

— 54 —

что эта ручка дѣствительно выточена изъ дерева и что она деревянная — въ истинности этого «мнѣнія» я убѣжденъ гораздо сильнѣе, чѣмъ въ истинности всѣхъ отвлеченныхъ доктринъ, которые я, однако, считаю за истинныя и въ которыя вѣрю. Я убѣжденъ въ истинности этого мнѣнія до такой степени живой увѣренности, до какой, смѣю думать, самъ Филиппъ II не былъ убѣжденъ въ истинности своей святой католической вѣры. Я объявляю всѣмъ, что ручка, которою я пишу, дѣствительно деревянная... Но вотъ ко мнѣ подходятъ люди и также объявляютъ, что они имѣютъ нѣкоторыя основанія предполагать, что ручка, о которой я съ такою увѣренностью говорю, есть недеревянная!!! Какъ я откажусь отъ выслушанія ихъ мнѣнія (воспрещу ли имъ говорить его, или только не пожелаю его слушать — это все равно)... Какъ я заранѣе, не зная ихъ доводовъ, окрещу такихъ людей именемъ лжецовъ и еретиковъ? Напротивъ, я съ полнѣйшею радостью стану внимать ихъ возраженіямъ. Я даже самъ отправлюсь отыскивать такихъ людей, если только узнаю навѣрное, что такие господа дѣствительно существуютъ и докажутъ мнѣ мое заблужденіе. Я отдамъ имъ за это свое разубѣжденіе все, что имѣю, даже сниму послѣдній крестъ съ себя... Такъ сильно увѣренъ я въ истинности этого мнѣнія и такъ горячо я желалъ бы, чтобы даже и въ такомъ случае мнѣ было доказано мое заблужденіе! И такимъ образомъ непремѣнно поступитъ каждый со своими истиными, если только онъ не захотѣть себя недобросовѣстно обманывать. Тутъ является полнѣйшее желаніе слышать убѣжденіе противное нашему, имѣющее смѣлость говорить намъ, что мы заблуждаемся. Тутъ могутъ встрѣчаться такія столкновенія, когда человѣкъ дѣствительно легко рѣшится поставить на карту все, чтобы только имѣть пріятность видѣть себя разубѣжденнымъ. И вотъ законъ для разумныхъ людей: чѣмъ глубже мыслящій чоловѣкъ убѣжденъ въ истинности извѣстнаго мнѣнія, тѣмъ шире въ немъ желаніе выслушать объясненія, доказывающія его заблужденіе, т. е. что убѣжденіе въ истинности мнѣнія прямо пропорціонально желанію слышать доказательства неистинности мнѣнія.

Устанавливая такой законъ, я не думаю его ограничивать для громаднаго большинства неразумныхъ людей, изъ которыхъ, какъ мнѣ могутъ возразить, очень много найдется глубоко убѣжденныхъ въ истинности своихъ мнѣній, и въ то же время вовсе не желало-

— 55 —

щихъ слышать доказательства ихъ истинности. Въ подтвержденіе
справедливости такого возраженія иные, можетъ быть, сочтутъ нуж-
нымъ представить тьму историческихъ личностей, во вкусъ упомя-
нутаго сейчасъ мною Филиппа II. Но всѣ эти факты и все ихъ
краснорѣчіе ровно ничего не будутъ доказывать. Дѣло въ томъ,
что убѣжденіе убѣжденію — розь бываетъ. Одну увѣренность въ истин-
ности извѣстнаго мнѣнія можно назвать глубокимъ убѣжденіемъ, и
это будетъ дѣйствительное убѣжденіе, потому что основано на са-
мыхъ лучшихъ началахъ, а другая увѣренность будетъ чортъ знаетъ
что, «сапоги всмятку», а не убѣжденіе. И не можетъ оно на-
зваться убѣжденіемъ никогда, потому что оно не прошло черезъ
тѣ реторты и снаряды, черезъ которые проходить всякое дѣйстви-
тельное убѣжденіе, прежде чѣмъ оно сдѣлается такимъ: — оно
не жглось въ пламени свободной критики. Вотъ, если бы всѣ эти
убѣжденія погорѣли бы въ немъ, да закалились бы — ну, тогда
дѣло другое; тогда можно было бы ихъ назвать глубокими убѣ-
жденіями, а безъ этого всякій сумбуръ, всякую белиберду, витаю-
щую въ головахъ такихъ публицистовъ, — какъ Краевскаго, Кат-
кова или Старчевскаго, болѣе порядочные люди всегда будутъ
величать ихъ неотъемлемыми именами.

Такимъ образомъ, слѣдовательно, обнаруживается, что люди,
чѣмъ слабѣе убѣждены въ истинности извѣстныхъ мнѣній, тѣмъ
они больше не желаютъ выслушивать доказательствъ мнѣній про-
тивныхъ, тѣмъ они, значитъ, нетерпимѣе. Изъ весьма достовѣр-
ныхъ источниковъ извѣстно, что человѣкъ, чѣмъ вообще имѣетъ
меньше убѣжденій, тѣмъ онъ неразсудительнѣе и невѣжественнѣе.
Это кажется очень просто. Наши провинціи могутъ въ этомъ отно-
шеніи служить самыми убѣдительными примѣрами. — Такіе люди,
думающіе и разсуждающіе только желудкомъ, отличаются самой
необузданной и самой дикой нетерпимостью. Слѣдовательно: непо-
грѣшимость и невѣжество — синонимы. Но если допустить свободное
выраженіе мнѣній и противъ высочайшихъ истинѣ, важность кото-
рыхъ не имѣетъ предѣловъ, то не значитъ ли этимъ прямо обна-
ружить свое сомнѣніе въ этихъ истинахъ, свою неувѣренность въ ихъ
непогрѣшимости? Мыслящіе люди требуютъ анализа вопросовъ,
основанія которыхъ непоколебимы. Мы не знаемъ, къ чему приве-
дутъ ихъ изслѣдованія, но если они уже будутъ во всякомъ случаѣ
анализировать такія истины, которые стоять выше всякаго ана-

— 56 —

лиза, — то этого достаточно, чтобы такое дерзкое помышленіе могло счесться оскорбительнымъ для святости истины. Какъ ни лукавствуйте, но, желая свободнаго обсужденія общеприятныхъ истинъ, вы, мыслящіе люди, непремѣнно не вѣрите въ нихъ. Грубое заблужденіе! Вы говорите, что это высочайшія истины? — Хорошо. Но въ такомъ случаѣ дайте же намъ возможность и убѣдиться въ этой важности настолько же полно и глубоко, насколько того требуетъ сама важность вопроса. Мыслящимъ людямъ желательны тѣ истины, значеніе которыхъ, по вашимъ словамъ, не имѣть предѣловъ, видѣть въ своемъ сознаніи не закрытыми глазами, а открытыми; они хотятъ знать ихъ такъ, какъ только можетъ разумное существо знать самыя драгоцѣнныя для него мнѣнія, т. е. всесторонне и всеобъемлюще. Путь къ этому извѣстень... Вотъ только объ этомъ мы и хлопочемъ.

Итакъ, говорю еще разъ, я допускаю, что всѣ мнѣнія, общепринятыя въ нашемъ обществѣ, абсолютно истинны; болѣе важныя — охраняются имъ болѣе бдительно, менѣе важныя — менѣе бдительно. Будемъ же теперь смотрѣть, какія разрушительныя послѣдствія вытекаютъ для неразвитыхъ массъ отъ свободнаго обсужденія болѣе важныхъ изъ такихъ непреложныхъ мнѣній.

«Освободитель умственнаго развитія Европы», Декартъ, устанавливая принципы новой философіи, которая, впрочемъ, для нашего времени уже давно перестала быть новой, высказалъ также положеніе, — «что умъ человѣческій долженъ останавливаться только на очевидности, имъ самимъ пріобрѣтенной». Положеніе это, взятое отдельно, безъ общихъ толкованій Декарта, справедливо. «Когда я, говоритъ французскій философъ, приступилъ къ изысканію истины, я нашелъ, что лучшее средство для этого отбросить все, что я получилъ, и отказаться отъ моихъ старыхъ мнѣній, съ тѣмъ чтобы положить имъ новое основаніе; я думалъ, что такимъ образомъ легче выполню великую задачу жизни, чѣмъ если бы держался старыхъ началъ, которые я принялъ въ молодости, не рассматривая, дѣйствительно ли они вѣрны. (Бокль. «Истор. Цивил.» Кн. II, стр. 439). Изъ такихъ объясненій слѣдовательно вытекаетъ, что для того, чтобы познать истину, «прежде всего должно освободиться отъ предразсудковъ и поставить себѣ цѣлью отвергнуть до нового испытанія все, что мы приняли прежде», и затѣмъ, приступая къ изысканіямъ, останавливаться уже только на тѣхъ очевидностяхъ,

— 57 —

которыя будутъ тогда нами замѣчены. Слѣдовательно, въ основѣ изысканія истины человѣкомъ, должно лежать его «я», а не я какого-нибудь Ивана Яковлевича Корейши...

Не подлежитъ сомнѣнію, какъ я уже и говорилъ, — что истина, чѣмъ значительнѣе въ глазахъ общественнаго мнѣнія, тѣмъ съ большею силою она должна приковывать наше вниманіе, тѣмъ съ большею энергіею, откинувъ предразсудки и предвзятыя понятія, мы должны приложить и стараніе убѣдиться въ ея очевидности. Надъ чѣмъ же мыслящимъ существамъ и раскрывать свои способности, какъ не надъ предметами первостепенной важности?... Устанавливая въ своей философіи принципъ, могущій для очень многихъ казаться атеистическимъ, Рене Декартъ обратился къ самому драгоцѣннѣйшему мнѣнію для людей, именно къ вопросу о существованіи Бога. Но анализируя его (вопросъ), онъ пришелъ въ окончательномъ результатѣ къ тому выводу: что такъ какъ «я есмь то, что думаетъ, — то бытіе Бога не подлежитъ никакому сомнѣнію». Не правда ли, какъ это просто и остроумно?... Не вытекаетъ ли отсюда то, что истина всегда останется истиной, — и только заблужденія, при правильномъ методѣ изслѣдованія, выкинутся вонъ?

Но не въ этомъ кроется главная сторона дѣла. Недопущеніе свободнаго и всесторонняго обсужденія мнѣній, считающихся за непреложно истинныя, ведетъ за собой еще болѣе важныя послѣдствія. Всякая истина, если она не имѣетъ людей, которые посвятили бы себя ей на безкорыстное служеніе, которые бы изслѣдовали ее и о которой свободно излагали бы свои мнѣнія, всякая такая истина, захваченная въ руки однихъ благорожденныхъ и слѣпыхъ послѣдователей, неизбѣжно современемъ покрывается плѣсенью и наградитъ своихъ адептовъ еще большей слѣпотой и скудоуміемъ. Плѣсенью она покрывается оттого, что до нея не касаются человѣческія руки и она пребываетъ въ ненарушимомъ спокойствіи; слѣпота же послѣдователей обнаруживается оттого, что они, ничего не считая нужнымъ разсматривать, до крайней степени отучаются свое зрѣніе совершать его спеціальное отправленіе. Когда въ полѣ нѣтъ враговъ, говоритъ одно старинное поученіе, то воины обыкновенно дремлютъ или засыпаютъ, когда же враги наступаютъ, воины пробуждаются, воодушевляются и оказываютъ удивительнѣйшіе подвиги геройства и мужества. Въ жизни всѣхъ вѣковъ, если мы образимся къ прожитымъ событиямъ, люди дѣйствительно только тогда

— 58 —

и являются передъ нами болѣе энергичными и болѣе дѣятель-
ными, когда то или другое обстоятельство ихъ затрогиваетъ за
живое. Обыкновенное ихъ состояніе было состояніемъ мертваго
могильнаго покоя, именно такого состоянія и такого покоя, ко-
торые самымъ неизбѣжнымъ образомъ ведутъ всѣхъ и каждаго
къ отупѣнію и идіотизму. Лѣвая увѣренность въ истинности мнѣ-
нія при такомъ условіи исчезаетъ; имѣвшіяся кой-какія разумныя
основанія засариваются, теряютъ всякую разумность и всякое
внутреннее достоинство; истина извращается въ догму, въ пустое
слово, въ форму съ испаривнимся содержаніемъ; люди не замѣ-
чаютъ по слѣпотѣ, что и они точно такъ же, какъ и ихъ истины,
начинаютъ покрываться толстымъ слоемъ пласени, — и все дорогое,
великое, потомъ и кровью доставшееся одному поколѣнію, поги-
баетъ на неопредѣленное время въ мирной средѣ послѣдующихъ
поколѣній... Всѣ нравственные доктрины пысили такую судьбу.
Пока онѣ были гонимы, пока имъ приходилось вести ожесточенную
борьбу за свое существованіе и отстаивать всѣми своими наличными
средствами каждый день своей жизни, онѣ казались энергичны,
дѣятельны, предпріимчивы; онѣ дышали терпимостью, всепроще-
ніемъ, братской любовью; они съ изумительной послѣдовательностію
прилагали свои нравственные принципы ко всѣмъ поступкамъ; они
были разсудительны, внимательны къ доводамъ противниковъ; они
приводили всѣхъ въ восторгъ своею добропорядочностью. Но лишь
только подымался для нихъ попутный вѣтеръ, лишь только такія
гонимыя доктрины начинали ощущать подъ ногами твердую почву
и замѣчать, что они пріобрѣтаютъ права гражданства, признаются
господствующими, тактика ихъ начинала очень быстро перемѣняться.
Они зазнавались; прежняя добропорядочность, какъ рукой снима-
лась, — и на мѣсто ея гордой поступью выходили двѣ кровныхъ
родственницы: непогрѣшимость и нетерпимость. Припомните для
большей наглядности первыхъ христіанъ и ихъ братское, комму-
нистическое сожительство.

Точно въ такомъ-же родѣ приключаются пistoriи, когда въ среду
того или другого народа, сладко спящаго подъ плащенью со своими
сгнивающими истиными, вступаетъ новое ученіе, отвергающее тузем-
ное. Люди тогда быстро просыпаются, протираютъ глаза в при-
нимаются за дѣло. Истлѣвшіе остатки истины собираются и стара-
тельно обчищаются. Возгорается жаркій споръ, обмѣнъ мнѣній,

— 59 —

свободная критика. Всѣ стоять на ногахъ; всѣмъ приходится
работать головой, искать доводовъ, убѣждаться, сознательно осемь-
сливать свои сужденія... Когда протестантизмъ ворвался въ ка-
толическую Францію и бурной рѣкой понесся по ея равнинамъ,
то растлевающее французское общество вдругъ хватилось за голову
и съ небывалой энергіей приступило къ обчищенію своихъ мнѣ-
ній. Для папы наступила въ такую пору довольно щекотливая
минута. Но это происходило только вслѣдствіе того, что онъ самъ
слишкомъ мало былъ увѣренъ въ истинности принциповъ, отъ кото-
рыхъ держалъ въ своихъ рукахъ ключъ, и еще меньше былъ
увѣренъ въ крѣпости сердецъ своей покорной паствы. Кореро,
бывшій посланникомъ въ то время во Франціи, писалъ по этому
случаю слѣдующее въ 1569 году: — «По моему, писалъ онъ, папа
могъ бы сказать, что онъ отъ этихъ волненій гораздо болѣ вы-
итралъ, нежели проигралъ, ибо мнѣ кажется, что до этого раздвоенія
распущенность жизни была столь велика, и благоговѣніе къ Риму,
къ тому, что въ немъ находилось, столь слабо, что папа считается
скорѣе италіанскимъ государемъ, нежели главою церкви и отцомъ
всемірной паствы. Но какъ только поднялись гугеноты, католики
стали чтить его и самого его признавать истиннымъ намѣстникомъ
Христовымъ; они все болѣе и болѣе укрѣплялись въ этомъ убѣж-
деніи по мѣрѣ того, какъ власть папы отрицалась и ниспроверга-
лась гугенотами». Такимъ образомъ, гугеноты, нападая на господ-
ствовавшее ученіе во Франціи, недовольствуясь старыми формами и
отыскивая новыя, тѣмъ самымъ пробудили людей и послужили,
съ самою примѣрною преданностью, къ благоденствію тѣхъ истинъ,
противъ которыхъ они вооружились. Безъ нихъ, святой отецъ,
можетъ быть, потерялъ бы со временемъ для французскихъ католи-
ковъ всю свою святость, потерялъ бы безвозвратно, навсегда. Но
гугеноты предупредили такое трогательное для панской власти
событіе. Они, вызванной ими борьбой, укрѣпли ея истинность
въ сознаніи массъ, влили жизнь, силу въ истѣвавшіе принципы.
Гугеноты погибли. Условія, при которыхъ они окончили свое зем-
ное странствованіе, весьма назидательны в достойны упоминовенія.
Они самымъ удовлетворительнымъ образомъ объясняютъ намъ, до
какой степени иногда бываетъ неосновательна боязнь того, что
въ сущности далеко не имѣтъ устрашающихъ послѣдствій, и до
такой степени бываютъ напрасны опасенія людей, впадающихъ

— 60 —

въ ярость, когда они замѣчают, что въ ихъ уютныя помѣщенія пробирается новая мысль, проникаетъ новая струя воздуха. Когда явился протестантизмъ во Франціи, его сейчасъ же поспѣшили отправить подъ спудъ, какъ вещь зловредную, могущую совратить съ путей добродѣтіи благочестивыхъ гражданъ и потрясти всѣ священныя и неприкосновенныя основы государства. Но чудное дѣло! — протестантизмъ подъ спудомъ не только не унялся, но дѣйствовалъ еще съ большей энергіей, плодился и множился, какъ песокъ морской, ежеминутно стремясь съ невѣроятной силой выйти наружу и затопить все святое... Тогда нашлись такие смѣлые люди, которые выпустили его на Божій свѣтъ и снова: о, чудное дѣло! — протестантизмъ сталъ истощаться и вымирать: — вожди покидали своихъ послѣдователей, церкви закрывались; по прошествіи непродолжительнаго времени онъ и совѣтъ прекратился, такъ что страшныхъ гугенотовъ какъ будто никогда и не существовало, и какъ будто они никогда не грозили опасностью государству. Кто знаетъ до какихъ громадныхъ размѣровъ, можетъ быть, дошла бы подземная дѣятельность протестантовъ, не усыпленныхъ еще покровительствомъ правительства, если бы не проникъ вмѣстѣ съ ними во французское общество и болѣе свѣтскій взглядъ на богословскіе вопросы, и если бы не выступилъ на арену полптической дѣятельности Ришелье. Можетъ быть, въ настоящее время, вслѣдствіе болѣе продолжительнаго гнета и гоненія новыхъ мнѣній, мы пмѣли бы теперь передъ своими глазами совѣтъ другія декораціи во Франціи, чѣмъ мы ихъ видимъ... Нашъ расколъ, пзвѣстный намъ довольно близко, какъ нельзя лучше подходить тоже сюда. Его настоятельное преслѣдованіе и гоненіе, его истязаніе, шытки и казни, недозволеніе ему открыто и свободно высказать свои искусствованія и выслушать на нихъ объясненія, породили множество тайныхъ толковъ и размножили его послѣдователей чѣть ли не до десяти миллионовъ! Теперь же, съ объявленіемъ всѣмъ этимъ господамъ ихъ терпимости, ростъ ихъ остановился; они уже не множатся, а видимо ослабѣваютъ, теряютъ для неразвитыхъ людей весь свой букетъ; они вымираютъ. Будетъ, конечно, время, когда изъ подобныхъ людей не останется ни одного сторонника, и послѣ будетъ оно тѣмъ скорѣе, чѣмъ всестороннѣе имъ будетъ оказана терпимость. Въ особенности это близко относится до толковъ, признающихся еще отчасти и теперь зловредными. И не только до однихъ раскольничьихъ тол-

— 61 —

ковъ, но и вообще всякихъ толковъ, не исключая изъ этого числа
и такъ называемыхъ неугомонныхъ соціалистовъ, кажущихся теперь
въ глазахъ однихъ ангелами спасителями, а въ глазахъ другихъ
исчадіями ада. Дайте·человѣку высказаться вполне, совѣтуетъ жи-
тейскій опытъ, не прерывайте его потоковъ краснорѣчія (не говорю
уже: поддакивайте ему; тогда онъ даже со злостью замолчитъ,
возьметъ шляпу и уйдетъ отъ васъ), — нѣтъ, а вы только не пре-
рывайте потоковъ его краснорѣчія, дайте ему договориться до конца,
дайте натерѣть кровяныя мозоли на язык — и онъ утратитъ для
васъ всю очаровательность, которая такъ ярко блистала при вашемъ
поверхностномъ на него взглядѣ. Онъ поблекнетъ, завянетъ... Ни-
когда не слѣдуетъ забывать, что праотецъ Адамъ вкусилъ съ Евою
запрещенный плодъ отъ древа познанія добра и зла только потому,
что онъ имъ былъ строжайшимъ образомъ запрещенъ. Преданіе
тутъ весьма вѣрно подмѣтило одну изъ самыхъ крупныхъ особен-
ностей въ человѣческомъ характерѣ. Подобные несчастные случаи
совершаются и въ настоящее время тысячами съ нашими молодыми
людьми, вчушающими горькіе плоды отъ древа соціализма. Гдѣ
больше строгости, тамъ всегда больше и грѣха.

Но, можетъ быть, иные скажутъ, что истины, имѣя всегда около
себя сонмъ друзей и учителей, не нуждаются въ открытой борьбѣ
съ врагами именно потому, что эти друзья и учители сами собой
неусыпно блюдутъ за ихъ чистотой и цѣломудріемъ. Они ихъ изу-
чаютъ, поясняютъ и изукрашиваютъ для всѣхъ. Они сами вообра-
жаютъ передъ собой враговъ, сообщаютъ своимъ слушателямъ ихъ
еретическія мнѣнія и представляютъ на эти еретическія мнѣнія свои
возраженія; сами учатъ свою паству познавать лжеумствованія про-
тивниковъ обнаженіемъ ихъ ложныхъ основаній, ихъ началъ, на
которыхъ созидаются противниками отступническія и дикія убѣж-
денія... Развѣ этого недостаточно для сравненія, размышленій и
сознательнаго постиженія истины? О, конечно, далеко не достаточно!
Истина нуждается въ настоящихъ, живыхъ врагахъ, а не въ бу-
мажныхъ куклахъ; нуждается въ настоящей борьбѣ, со всѣми ея
кровавыми ужасами, а не въ кукольномъ театрѣ, могущемъ оказы-
вать пользу только одному антрепренеру. Друзья всегда своеко-
рыстны, пристрастны, лукавы; они всегда стараются показывать
дѣйствительность въ ложномъ свѣтѣ: они искажаютъ факты про-
тивниковъ, опускаютъ изъ нихъ одни, умышленно обходить молча-

— 62 —

ніемъ другіе, лгутъ, клевешутъ. Таковы всѣ друзья, — и такие вѣрные, преданные друзья для истины, конечно, хуже враговъ...

По теоріи Дарвина, совершенствуется въ выгодномъ для себя и для своего рода направленіи только то, что, во-первыхъ, ведетъ борьбу, находится въ дѣятельномъ, энергическомъ и напряженномъ состояніи, а во-вторыхъ, что обставлено естественными условіями. В дойныхъ коровъ, проживающихъ въ безмятежномъ спокойствіи, никакихъ способностей, выгодныхъ для нихъ и ихъ потомковъ, развиваться не можетъ. Все, что появляется и совершенствуется въ организаціи такихъ безсловесныхъ животныхъ, все это идетъ въ пользу не имъ, а поступаетъ въ карманы ихъ попечителей, забо- тящихся исключительно только о томъ, изъ чего можетъ представ- виться возможность извлекать самое большое количество котлетъ и ростбифовъ. Съ истинами, пребывающими не на свободѣ, а въ неволѣ, въ «прирученномъ» состояніи, дѣлается то же самое... Слѣдовательно, мы теперь приходимъ къ открытию совершенно обратныхъ послѣд- ствій, вытекающихъ для общества отъ свободнаго выраженія мнѣній по вопросамъ всѣхъ степеней важности, чѣмъ это увѣряетъ «публика». Именно мы убѣждаемся теперь, что всесторонній анализъ, добросо- вѣстное обсужденіе, свобода, свобода и еще разъ свобода оказы- ваются весьма необходимы для всѣхъ истинъ...*)

1872 г.

**) Поэзія г. Некрасова составляетъ явленіе до сихъ поръ не- объясненное нашей критикой. Въ то время, когда стихи его чита- лись и заучивались чуть ли не всю Россіей, и въ особенности Петербургомъ, гдѣ онъ имѣлъ наибольшее число поклонниковъ — критика или молчала о немъ, или ограничевалась голословными похвалами или не менѣе голословными намеками личнаго и мелоч- ного свойства. Въ то время, когда журналы наши старались «про- водить въ публику» гг. Майкова, Полонскаго, Фета, Тютчева, Мея, разъясняя тонкія красоты ихъ поэзіи и борясь всѣми сплами съ тѣмъ

*) Еще за 1870 г. о Некрасовѣ см. «Плоstrированная Газета», № 2 (ст. М. М—ва); «Искра», № 11 («Господа потише»); «С.-Петербургскія Вѣдомости», № 115.

**) «Іrishскій Міръ» 1872 г. № 122. (Ст. А. О.).

— 63 —

равнодушіемъ, въ которомъ естественно упорствовала публика, еще очень мало развившая и очистившая свой вкусъ и неподготовленная къ эстетическимъ наслажденіямъ — никто изъ лучшихъ критиковъ той эпохи, ни Бѣлинскій, ни Боткинъ, ни Аполлонъ Григорьевъ, не предпринимали подобныхъ усилий ради г. Некрасова. А между тѣмъ г. Некрасова полюбили, талантъ его поняли, и было время — именно въ концѣ пятидесятыхъ и въ началѣ шестидесятыхъ годовъ — когда этотъ поэтъ пользовался популярностью и любовью своихъ многочисленныхъ почитателей въ большей степени, чѣмъ самые даровитые корифеи новой русской литературы. Случилось такъ, что г. Некрасовъ самъ провелъ себя въ публику, заставилъ понять и полюбить себя помимо критическихъ толкованій и разъясненій, безъ которыхъ стихи г. Фета, напримѣръ, едва ли сдѣлались бы доступны значительной массѣ читателей.

Если мы правильно объяснимъ себѣ, почему именно поэзія г. Некрасова нашла такой легкій доступъ къ сочувствію и пониманію массѣ, тогда какъ для того, чтобы провести въ ту же самую публику другихъ поэтовъ, потребовалось не мало талантливыхъ усилий лучшихъ знатоковъ и цѣнителей поэзіи — тогда сами собой опредѣлятся для насъ значеніе и характеръ некрасовской музы. Ошибочно было бы думать, что поэзія г. Некрасова не нуждалась въ услугахъ журнальной критики по какимъ-либо подавляющимъ своимъ достоинствамъ, по своему превосходству, по своей несомнѣнности. Напротивъ, общія требованія поэзіи нигдѣ не получаютъ такого скуднаго удовлетворенія, какъ въ стихахъ г. Некрасова. Идеаловъ у него никакихъ, возбужденіе никогда не отзываетъся искренностью, образы большею частью блѣдны и шероховаты; самый стихъ г. Некрасова, въ то время какъ другіе поэты доводили выработанность его до удивительной виртуозности, отличался всегда тяжеловатой неукљедушію, неровностью, и если по времеамъ въ этомъ стихѣ чувствовалась сила, то эта сила весьма походила на заимотвованную изъ передовыхъ статей и журнальныхъ трактовъ. Въ этихъ-то свойствахъ поэзіи г. Некрасова и заключается, какъ намъ кажется, тайна той популярности, какою всегда пользовались произведенія его музы. Стихотвореніе, построенное на высшихъ, неуловимыхъ законахъ поэзіи, проникнутое красотой и страстью, облеченное въ гибкій, изящный, виртуозно-отчеканенный стихъ, нуждается въ присутствіи въ самомъ читателѣ нѣкоторой доли

— 64 —

того высшаго развитія, которымъ обладаетъ поэтъ. Такіе читатели никогда не преобладаютъ въ массѣ. Напротивъ, поэзія нѣсколько грубоватая, облекающая въ выразительный стихъ ходячія, общедоступныя идеи, понятна и родственна каждому. Она не требуетъ отъ читателя, чтобъ онъ оторвался отъ круга своихъ ежедневныхъ будничныхъ мыслей и вступилъ въ непривычную для него сферу приподнятыхъ идей, тонкихъ красотъ и эстетическаго сіяня: она сама услужливо спускается до его будничаго уровня и увѣряетъ его, что за этимъ уровнемъ ничего нѣтъ и ничего не нужно.

Г. Некрасовъ всегда былъ по преимуществу поэтомъ массы. Никому не придетъ въ голову докапываться въ его стихотвореніяхъ глубины мысли или чувства. Идеи, въ которыхъ онъ почерпаетъ свое вдохновеніе, совершенно по плечу каждому, и въ особенности каждому петербургскому чиновнику, мало-мальски свободно относящемуся къ своему начальству. Если мы попробуемъ нанизать на ниточку идейки, особенно часто развиваемыя имъ и служащія основою самыхъ извѣстныхъ его стихотвореній, мы будемъ поражены ихъ незатѣйливостью. Нехорошо обжираться въ англійскомъ клубѣ и проматывать родовыя состоянія на француженокъ, нехорошо пьянствовать и ругаться; бѣдность не порокъ, особливо когда она есть результатъ честности; достойно сожалѣнія, когда честная мысль не можетъ быть свободно высказана; богатый и знатный человекъ обыкновенно нечувствителенъ къ горю бѣдняка; произволъ предварительной цензуры портитъ кровь у сочинителей, хорошая погода лучше дурной, а свобода лучше рабства — вотъ тотъ заколдованный кругъ идей, въ которомъ держится г. Некрасовъ и изъ котораго онъ не только не можетъ, но и не пытается вырваться. Подобныя идеи нельзя предвозвѣщать, потому что онъ уже присутствуютъ во всякомъ мало-мальски сложившемся обществѣ, и потому г. Некрасовъ во всю свою двадцатилѣтнюю поэтическую дѣятельность ничего не предвозвѣстилъ и не открылъ, а только облекалъ въ стихъ маленькія мысли, высказываемыя свободо-мыслящимъ департаментскими чиновниками, не слишкомъ бойкими фельетонистами и совершенно темными литераторами, попавшими умирать въ обуховскую больницу. Высказывалъ все это г. Некрасовъ съ извѣстнымъ талантомъ, иногда не безъ нѣкоторой пикантности, а въ немногихъ случаяхъ съ неподдѣльною поэзіей (таково, напр., стихотвореніе: «Бду ли ночью по улицѣ темной»). Правда, въ лучшихъ стихотвореніяхъ г. Некрасовъ

— 65 —

сова постоянно слышались отголоски тѣхъ мрачныхъ англійскихъ и нѣкоторыхъ французскихъ поэтовъ, которыхъ въ послѣднее время въ такомъ обиліи переводятъ г. Минаевъ и прочіе поэты «Отечественныхъ Записокъ», но для публики пятидесятыхъ годовъ фактъ заимствованія оставался незвѣстнымъ, а нѣкоторый петербургскій оттѣнокъ, искусно сообщаемый г. Некрасовымъ своимъ производеніямъ, придавалъ имъ оригинальный характеръ.

Съ прекращеніемъ «Современника» муза г. Некрасова сохранила прежнюю плодовитость, но въ качественномъ отношеніи произведенія ея обнаружили сильный ущербъ. Прежнія достоинства оскудѣли, новыхъ не сказалось. Если г. Некрасовъ всегда отличался крайнимъ пренебреженіемъ къ формѣ (а зачѣмъ прибѣгать къ поэтической формѣ, когда ею пренебрегаетъ?), то въ прежнее время онъ по крайней мѣрѣ строго слѣдилъ за выразительностью стиха и подобающею краткостью; въ послѣднихъ же его произведеніяхъ стихъ сдѣлался окончательно дряблымъ, болтливымъ, а размѣры ихъ дошли до крайнихъ предѣловъ. Такую длинную и водянистую вещь, какъ его поэма: «Кому на Руси жить хорошо», едва ли одобрили даже записные поклонники нашегоъ поэта. Въ настоящее время г. Некрасовъ задумалъ тоже весьма большой, повидимому, трудъ, подъ заглавіемъ «Русскія женщины», часть котораго появилась въ апрѣльской книжкѣ «Отечественныхъ Записокъ». Если бы мы вздумали выловить изъ этой поэмы ея основную идею и формулировать краткою фразой ея мораль (извѣстно, что у г. Некрасова всегда есть мораль, и въ этомъ отношеніи онъ приближается къ баснописцамъ), мы, безъ сомнѣнія, были бы до крайности поражены крохотностью и ветхостью этой идеи и этой морали. Дѣйствительно, г. Некрасовъ желаетъ только сказать, что декабристъ князь Т. былъ человѣкъ образованный и развитой, что жена его, рѣшившаяся слѣдовать за нимъ въ Сибирь, поступила великодушно, и что положеніе ихъ обоихъ было тяжелое. Противъ этого трудно спорить, но еще труднѣе не усомниться, чтобы во всемъ этомъ было что-либо новое или глубокое. Затѣмъ остается изложеніе, развитіе сюжета — и увы! — въ этомъ отношеніи весьма немногія строки напоминаютъ прежняго г. Некрасова. Стихъ дряблый, безъ мѣры болтливый, устарѣлый, отзывается какими-то давно забытыми виршами двадцатыхъ годовъ. Вотъ для примѣра такой купилетецъ:

Б. ЗЕЛИНСКИЙ, СБОРН. КРИТАЧ. СТАТЕЙ.

5

— 67 —

не считалъ своюю священной обязанностью бросить въ нее своимъ осужденіемъ и рѣзкимъ приговоромъ. Со всѣхъ сторонъ сыщятся на нее обвиненія въ безцѣтности и въ полнѣйшемъ отсутствіи художественного элемента. Говоря откровенно, даже въ обвиненіяхъ лилипутовъ есть своя доля правды, и я вовсе не думаю принимать на себя защиту осуждаемой. Но когда суровые обличители современной беллетристики, обличая ея несомнѣные недостатки, дѣлаютъ въ то же время умильные глазки беллетристикѣ 40-хъ и конца 50-хъ годовъ, когда они унижаютъ первую для того, чтобы возвеличить вторую, когда они тычатъ намъ въ глаза художественными авторитетами «временъ Бѣлинскаго» — то, уже извините, при всемъ моемъ предубѣжденіи къ оптимизму, я готовъ сдѣлаться въ этомъ случаѣ оптимистомъ, я готовъ воскликнуть: «нѣтъ, то, что есть, все же гораздо лучше того, что было»! «Яркость» и «художественность» беллетристикъ прошлыхъ десятилетій — это, мнѣ кажется, одно изъ самыхъ нелѣпыхъ и неосновательныхъ мнѣній: и «старые» беллетристибыли такими же плохими художниками, какъ и новые, они отличались тѣми же недостатками, какими отличаются и «новѣйшіе»; такъ называемая «художественность» отсутствуетъ въ произведеніяхъ первыхъ столько же, сколько и въ произведеніяхъ вторыхъ, если не больше. «Какъ! воскликнутъ защитники старыхъ авторитетовъ, какъ, а гг. Тургеневъ, Писемскій, Гончаровъ,— развѣ это не художники! Развѣ это не «художественные перлы и алмазы» беллетристики сороковыхъ годовъ. Найдите-ка что либо подобное имъ въ вашей современной беллетристикѣ!» Ну, гг. Тургеневъ, Писемскій и Гончаровъ пишутъ и теперь,— отчего же, однако, ихъ «современныхъ произведеній» никто не находитъ «художественными перлами и алмазами»? Отчего въ своихъ «Взбаламученномъ морѣ», Отцахъ и дѣтяхъ» и въ «Обрывѣ» они такъ близко подходятъ къ новѣйшимъ сочинителямъ романическихъ сплетней, въ родѣ гг. Лѣсковыхъ и Клюшниковыхъ, что становится труднымъ опредѣлить, гдѣ кончается «старѣйшій» беллетристъ и гдѣ начинается «новѣйшій». Я знаю тѣ «смягчающія обстоятельства», которые приводятся обыкновенно въ пользу старыхъ беллетристовъ; ихъ фіаско объясняется недостаточностью ихъ уственнаго развитія, общимъ складомъ ихъ міросозерцанія, помѣшавшимъ имъ понять и оцѣнить современное поколѣніе и современныя потребности нашей жизни. Но, мнѣ кажется, это объясненіе пельзя считать вполнѣ

5*

— 68 —

удовлетворительнымъ; къ тому же, мнѣ кажется, что оно рѣшительно противорѣчить основнымъ догматамъ тѣхъ самыхъ эстетиковъ, которые сдѣлали изъ гг. Тургенева, Писемскаго и Гончарова художественные авторитеты. Съ точки зрѣнія этихъ догматовъ признано, что на произведенія истиннаго художника не можетъ имѣть существеннаго вліянія его теоретическое міросозерцаніе; что оно только направляетъ его художественную дѣятельность на тѣ или другія стороны жизни, что оно лишь ограничиваетъ извѣстнымъ образомъ кругъ доступныхъ ему предметовъ; но что самая художественность изображенія этихъ предметовъ — не зависитъ оттого, либералъ авторъ или консерваторъ, идетъ онъ въ уровень съ прогрессомъ своего времени или отсталъ отъ него. Въ самомъ дѣлѣ, возьмите, напр., хоть Антони Тролопа. Это несомнѣнный консерваторъ, наныченный тори, человѣкъ вполне отсталый во всѣхъ отношеніяхъ, — однако, никто не станетъ утверждать, что собственно художественная сторона его произведеній страдаетъ отъ его консервативной от staff. Изображаемые имъ характеры всегда производятъ на васъ впечатлѣніе характеровъ живыхъ людей, а не ходячихъ марionетокъ, съ разными припиленными къ нимъ ярлыками и аттестатами. А Тролопъ не Богъ знаетъ еще какой художникъ! Никто не поставитъ его на одну доску съ Диккенсомъ или Теккереемъ. Почему же онъ никогда не писалъ и не напишетъ ничего подобнаго «Взбаломученному морю», «Отцамъ и дѣтямъ» и т. п? Почему онъ, отставая отъ своего времени, не перестаетъ быть художникомъ? Говорятъ, что художественность старыхъ авторитетовъ стала теперь выдыхаться (не я сочинилъ это слово; я беру его цѣликомъ изъ одной либеральной рецензіи, написанной по поводу одного изъ послѣднихъ разсказовъ г. Тургенева). Выдыхаться! но отчего же это только у однихъ насъ выдыхаются художники? Почему въ Англіи романы Диккенса и Теккерея, во Франціи романы Сю, Бальзака и Коржъ-Занда, — романы, написанные лѣтъ 30, 40 тому назадъ, читаются и продолжаютъ интересовать публику; а мы считаемъ устарѣлыми и не стапемъ перечитывать ни «Дворянскаго гнѣзда», ни «Записокъ Охотника», ни «Тысячи душъ», ни «Обыкновенной исторіи» и т. п. Почему, однимъ словомъ, прописенія нашихъ беллетристическихъ авторитетовъ всегда такъ тѣсно связаны съ производившимъ ихъ историческимъ моментомъ, что чуть только прошелъ этотъ моментъ, мы сейчасъ же и забываемъ ихъ? Неужели

— 69 —

нашъ общественный прогрессъ такъ быстръ, что жизнь нашихъ
отцовъ и даже нашихъ старшихъ братцевъ не представляетъ уже
никакихъ общихъ интересовъ, никакихъ точекъ соприкосновенія
съ нашею собственною жизнью? Очевидно, подобное объясненіе не-
мыслимо, потому что въ два, три десятилѣтія люди еще никогда
не перерождались, да и трудно до такой степени переродиться,
чтобы утратить всякую связь съ людьми непосредственно-предше-
ствующихъ эпохъ. Отчего-же всѣ эти Лаврецкіе, Рудины, Калино-
вичи, Адуевы, Обломовы, переставъ быть современными, перестали
быть и интересными? Могло ли бы это съ ними случиться, если бы
они были изображены съ художественною правдивостью, если бы
они и теперь продолжали производить на насъ впечатлѣніе живыхъ
людей, а не мертвыхъ образовъ? Я думаю, что тогда бы этого не
случилось. Донъ-Кихотъ — давно отжившій типъ, но мы увлекаемся
имъ и теперь. Дѣйствующія лица пекспировскихъ трагедій вѣрятъ
въ вѣдьмъ и колдуновъ, и мы все-таки интересуемся ими. Члены
Пиквикскаго клуба едва ли мыслимы въ современной Англіи, а мы
не перестаемъ, однако, зачитываться геніальнымъ произведеніемъ
великаго романиста. Въ «Notre Dame de Paris» и въ «L'homme
qui rit», передъ нами раскапываются запыленные архивы поросшей
мхомъ древности, но мы не отсылаемъ ихъ подъ столъ, мы не
смотримъ на ихъ героевъ, какъ на нѣкоторые исторические перга-
менты, мы видимъ въ нихъ живыхъ людей, мы переносимся въ ихъ
обстановку, мы входимъ въ ихъ интересы, мы дѣлаемъ эти inter-
ресы своими собственными интересами; намъ кажется, будто эти
люди и теперь еще живутъ и дѣйствуютъ.

Почему-же насъ интересуютъ люди давно отжившихъ поколѣній,
и не интересуютъ люди, современные нашимъ отцамъ, много, много
что дѣдамъ? Какъ хотите, а тутъ что-нибудь да неладно. Или
наши «художественные перлы» совсемъ не перлы, и если произве-
денія этихъ «перловъ» заинтересовали одно время публику, то
причину этого нужно искать совсемъ не въ ихъ художественно-
сти, а просто въ ихъ современности, — или же... или же наша публика
не любить своего, всего национальнаго, всего русскаго. Но не правдо-
подобнѣе ли усомниться скорѣе въ художественномъ авторитетѣ на-
шихъ «перловъ», чѣмъ въ патріотизмѣ всего «народа русскаго»?

Временное, мимолетное, чисто-историческое значеніе беллетристи-
ческихъ произведеній даже самыхъ талантливыхъ нашихъ романи-

— 70 —

стовъ ясно показываетъ, что ихъ слишкомъ скоропреходящая
популярность обусловливалась совсемъмъ не ихъ художественными
достоинствами. Она просто зависѣла отъ тѣхъ мимолетныхъ инте-
ресовъ, съ которыми она такъ или иначе была связана. Перемѣ-
вились интересы, — забыты и произведенія. Мнѣ, пожалуй, скажутъ,
что это одинаково справедливо относительно всѣхъ продуктовъ че-
ловѣческаго ума, что каковы бы ни были ихъ внутреннія достоин-
ства, но разъ миновались вызвавшіе ихъ интересы, изчезаетъ и ихъ
цѣнность. Конечно, это правда. Но дѣло въ томъ, что интересы —
интересамъ рознь. Есть интересы такие мелкіе и ничтожные, что
они мѣняются каждый годъ, каждое десятилетіе, и есть интересы,
съ одинаковою силою волнующіе человѣчество вiveni многихъ
и многихъ вѣковъ, интересы не старѣющіе, вѣчно обновляющіеся...
Истинно-художественное произведение, по самому существу своему,
всегда опирается на эти послѣдніе интересы, на интересы, касаю-
щіеся человѣка вообще, а не человѣка, одѣтаго въ такое-то
именно платье, въ такой-то мундирѣ, служащаго въ такомъ-то
департаментѣ. Напротивъ, тѣ псевдо-художественныя творенія, ко-
торыя сегодня читаются съ восторгомъ, а завтра отъ скуки бро-
саются подъ столъ — эти творенія всегда исключительно связываются
не съ обще-человѣческими интересами, а съ интересами такого-то
лица или кружка, такой-то должности, такого-то чина. Измѣнился
кружокъ, упразднена должность, переименованъ чинъ, — и старые
интересы забыты; забыты и тѣ, которые ихъ воспѣвали. Я знаю,
что, говоря это, я реставрирую азбучную истину. Но мнѣ кажется,
что именно эта азбучная истина и можетъ объяснить ту мимолет-
ную популярность, которою пользовались творенія «старыхъ авто-
ритетовъ». Они отвѣчали интересу минуты, но дальше этого
они не шли; минута прошла, а съ нею прошла и ихъ эфемерная
слава. Та же участь постигнетъ, безъ сомнѣнія, и современныхъ
беллетристовъ, но это все-таки не даетъ права «старѣйшимъ» подни-
мать носъ передъ «новѣйшими». Если бы возможно было искусствен-
нымъ образомъ выдѣлить изъ произведеній нашей «старой» и
«новой» беллетристики тѣ, такъ сказать, чисто-публицистические
интересы, которые связывали или связываютъ ихъ съ живой дѣйстви-
тельностью, которые даютъ имъ цвѣтъ и теплоту, которые одухо-
творяютъ ихъ, то мы получили-бы мертвые остовы, одинаково
непривлекательные, одинаково безобразные. Нѣтъ, я даже думаю

— 71 —

или, лучше сказать, я увѣренъ, что «остовы» новой беллетристики оказались бы несравненно лучше и чище отдѣланными, чѣмъ «остовы» старой. Мнѣ скажутъ, что мое мнѣніе ни на чемъ не основано, что оно рѣшительно противурѣчитъ «установившимся» и «общепринятымъ» взглядамъ; мало того, оно противорѣчитъ несомнѣнному и конкретному факту. А фактъ этотъ состоитъ въ томъ, что популярность, которою пользовались «старые» авторитеты, никогда не выпадала на долю «новыхъ», и что даже ни одному изъ новейшихъ беллетристовъ не удалось сдѣлаться общепризнаннымъ авторитетомъ. Однако, этотъ фактъ ни мало не смущаетъ меня: когда потребности и интересы минуты можно выражать не иначе, какъ въ туманной и иносказательной формѣ беллетристическихъ притчи, то понятно, что вниманіе публики исключительно сосредоточится на этихъ притчахъ, и что притчи, каково бы ни было ихъ внутреннее достоинство, будутъ пользоваться преимущественною популярностью. Чуть кому удастся хоть сколько-нибудь толково высказать въ притчѣ то, что всѣхъ занимаетъ, намекнуть на то, на что каждый киваетъ, а прямо указать не можетъ, — вотъ онъ и «авторитетъ», его притча читается, перечитывается, ею восхищаются, въ ней открываютъ какія-то неизъяснимыя прелести, ея возводятъ въ «перлъ созданія». А отнимите отъ этой притчи ее иносказаніе, посмотрите на нее не какъ на притчу, а какъ на художественное проивведеніе, и вы съ удивленіемъ спросите себя: «да что же тутъ хорошаго? какъ могла такая ничтожная мысль растрогать читателя? какой же это «перлъ», — это просто булыжникъ».

Но сила иллюзіи велика: репутація, разъ созданная подъ ея вліяніемъ, упорно держится и переживаетъ самый предметъ. Съ «перломъ» давно уже обращаются, какъ съ булыжникомъ, а все-таки его называютъ еще по старой памяти перломъ. Въ наше время притча уже не имѣетъ прежняго значенія; интересы, занимающіе въ данный моментъ публику, могутъ находить свое выраженіе въ иной, болѣе прямой формѣ... Потому наша современная беллетристика, за отсутствіемъ въ ней, какъ и въ беллетристикѣ прошлыхъ лѣтъ, всякихъ художественныхъ достоинствъ, не можетъ привлекать къ себѣ ни того всеобщаго вниманія, ни пользоваться тѣмъ авторитетомъ, о которыхъ говорятъ присяжные защитники стараго хлама. Вотъ, мнѣ кажется, совершенно правдоподобное объясненіе той популярности, которою въ свое время пользовались

— 72 —

«старые авторитеты», того ореола (въ наши дни, правда, значительно потускнѣвшаго), которымъ преданіе и до сихъ поръ окружаетъ ихъ посѣдѣвшія головы. Однако, мѣ справедливо могутъ замѣтить, что всѣ подобныя соображенія имѣютъ лишь значеніе отрицательныхъ доказательствъ — однихъ ихъ, очевидно, недостаточно; нужны доказательства положительныя. А гдѣ ихъ взять?

## II.

Объ этомъ позаботились сами писатели «прошлыхъ лѣтъ». Я сказалъ уже, что для прямого доказательства нужно искусственно отдѣлить отъ произведеній старой беллетристики всѣ тѣ живыя нити, которые связывали ихъ съ окружавшею ее современностью. Самой критикѣ было бы довольно затруднительно, если даже не невозможно, произвести эту щекотливую операцію. Чего добраго, ее сейчасъ бы обвинили въ подлогѣ и злонамѣренности. Но на наше счастіе какой-то спиритъ убѣдилъ «убѣленную сѣдинами» старину пристроиться съ своимъ забытымъ хламомъ къ современной литературѣ. Правда, старина сперва подкрасилась румянами изъ косметическаго магазина Лѣскова и К°, дѣло вышло, однако, дрянь. Нарумяненную «дѣву» (т. е. якобы дѣву) сейчасъ же узнали и осмѣяли. Она, однако, ни мало этимъ не обезкуражилась. «А, вы думаете, что я и въ самомъ дѣлѣ румянюсь румянами г. Лѣскова и К°; нѣтъ, — я и безъ румянъ еще не дурна! Вотъ посмотрите!» И, въ самомъ дѣлѣ, глубоко вѣруя въ свою красоту, почтенная старость выставила все свое богатство на литературный рынокъ. Гг. Лажечниковъ и Кукольникъ поползли въ редакцію г. Хана, г. Писемскій погналъ своихъ «Людей сороковыхъ годовъ» въ стойло г. Кашпирева, г. Тургеневъ, прошвѣ себѣ «Довольно», попелся, однако, къ г. Сгасюлевчу и сталъ осыпать публику своими «художественными перлами»; разныя «темныя личности», выросшія на старомъ болотѣ и въ 50-хъ годахъ читавшіяся «не безъ удовольствія», въ родѣ Ольги Н. и Крестовскаго (псевдонима), и онѣ тоже присоединили свой дѣтскій пискъ къ общему концерту старыхъ запѣвалъ. Началась литературная реставрація. Зачѣмъ? для чего? Неужели только для того, чтобъ доказать, что «почтенная старость» можетъ обойтись и безъ румянъ? Не знаю, можетъ быть.

Говорить, впрочемъ, будто литература есть всегда лишь простое отраженіе жизни, говорить, будто жизнь устами «Гражданина» тре-

— 73 —

буетъ какихъ-то «точекъ», будто требованіе это оказалось по справкѣ,
нѣсколько запоздавшимъ... Все это, однако, не имѣетъ для насъ
въ настоящую минуту особаго значенія. Потому или по другому,
такъ или иначе, но несомнѣно, что реставрація совершилась и что
опаъ соотвѣтствуетъ «духу современности». Опять-таки и для
этого у насъ имѣется подъ руками безспорное доказательство. Г. Зво-
наревъ знаетъ этотъ «духъ» наилучшимъ образомъ. Кому жъ и знать,
какъ не ему? И чтоже? Онъ откалываетъ изъ архивовъ своего ма-
газина забытый всѣми романъ гг. Некрасова и Станицкаго и при-
подноситъ его третьимъ изданіемъ почтеннѣйшей публикѣ. Всѣдъ
за этимъ, какъ слышно, онъ приготовляетъ новое изданіе «Ивана
Выжигина» и «Коломенской розы». Нѣтъ сомнѣнія, что, послѣдній
романъ будетъ имѣть огромный успехъ: онъ имѣетъ рѣшительное
преимущество и передъ «И. Выжигеннымъ», и передъ «Тремя стра-
нами свѣта»: онъ гораздо короче ихъ, всего-то, кажется, въ двухъ
частяхъ. Некрасовъ-же вкупѣ съ Станицкимъ растянули свои «Три
страны» на цѣлыхъ 8 частей или книгъ. Вотъ вамъ при самомъ
началѣ вы уже наталкиваетесь на сравненіе «новой беллетристики»
«со старою», весьма выгодное для первой. Въ новой беллетристикѣ
самымъ длиннымъ романистомъ считается, и не безъ основанія,
г. Боборыкинъ. Но и самъ г. Боборыкинъ никогда еще, кажется,
не покушался итти далѣе шести книгъ. Вы, пожалуй, скажете,
что это совсемъ не прогрессъ, а напротивъ, регрессъ. Да, правда,
цыфра регрессируетъ, число частей уменьшается, но развѣ, про-
порціонально этому уменьшению, не увеличивается удовольствіе
читателей?

Итакъ гг. Тургеневъ и Некрасовъ и ихъ издатели — все это люди
весьма компетентные по части «духа времени» — единогласно сви-
дѣтельствуютъ, что теперь реставрація «неподкрашенной старины»
вполнѣ соотвѣтствуетъ этому «духу». Но зачѣмъ же, однако, гг. Тур-
геневъ и Некрасовъ сами себя бичуютъ, зачѣмъ тщатся они, при
содѣйствіи гг. Звонарева и Стасюлевича, уподобиться извѣстной Го-
голевской бабѣ въ «Ревизорѣ»? Что касается г. Тургенева, то это,
впрочемъ, не особенно удивительно; онъ еще и раньше съ большимъ
апломбомъ фигурировалъ въ этой роли (вспомните его самооплеваніе
по поводу Вазарова); но г. Некрасовъ, — Некрасовъ, такой дели-
катный и щепетильный насчетъ своей литературной репутаціи, —
Некрасовъ, такъ тщательно изгоняющий изъ издавій своихъ сочи-

— 74 —

неній всѣ дѣтскія ошибки и старческіе промахи не всегда трезвой
музы, — г. Некрасовъ реставрируетъ «Три страны свѣта»! Мы ни-
когда не повѣрили бы этому, если бы не имѣли подъ рукою факта.
«Три страны свѣта» лежатъ передъ нами, и не явьсь онѣ третьимъ
изданіемъ, могли ли бы мы насладиться зрѣлищемъ «неподкрашен-
ной старины»?

Но позвольте, — скажутъ мнѣ, — зачѣмъ-же вы берете г. Некрасова, какъ одного изъ представителей этой старины? Тургеневъ, — ну, это такъ; а Некрасовъ, — помилуйте, да кто же его когда-нибудь считалъ за выдающагося романиста «старой беллетристики»?

Я и беру его не какъ выдающагося романиста, а какъ романиста зауряднаго, притомъ романиста, не лишеннаго литературнаго таланта и имѣвшаго въ свое время значительный успѣх*), что доказывается тремя изданіями «Трехъ странъ свѣта». Кромѣ того, этотъ романъ можетъ служить однимъ изъ лучшихъ представителей цѣлаго цикла романовъ «старой беллетристики». Объ общемъ характерѣ этого цикла я скажу ниже; теперь же достаточно будетъ упомянуть, что онъ составляетъ прямую противуположность другому циклу, представителемъ котораго, съ полнымъ правомъ, можетъ быть названъ г. Тургеневъ. Такимъ образомъ, мы разсмотримъ «неподкрашенную старину» въ двухъ ея главнѣйшихъ, хотя и весьма различныхъ проявленіяхъ. Правда, въ романѣ г. Некрасова она не совсемъ не подкрашена (какъ въ послѣднихъ повѣстяхъ г. Тургенева); въ ней осталось еще нѣсколько жилокъ, связывавшихъ ее съ окружавшею ее современностью; но жилокъ этихъ такъ мало и онѣ такъ тонки, что ихъ и разсмотрѣть-то трудно; при томъ же разъ онѣ открыты, ихъ очень легко и удобно выбросить вонъ. Въ наше время, когда и проч., онѣ уже не могутъ имѣть ни въ чьихъ глазахъ никакого значенія и ни въ комъ не возбудятъ ни малѣйшей иллюзіи.

### III.

Что же это такія за жилки? Или, говоря проще, чему былъ обязанъ въ свое время успѣхъ этого давно забытаго романа?

*) Читатель долженъ принять къ свѣдѣпію, что, говоря везде о г. Некрасовѣ, какъ объ авторѣ: «Трехъ странъ свѣта», я подразумѣваю тутъ же и г. Ставницкаго, и только ради краткости я употребляю одну фамилию имѣсто двухъ.

— 75 —

Мнѣ кажется, отвѣтить на этотъ вопросъ весьма не трудно, если вспомнить, каково было это время. Объ этомъ до-реформенномъ времени теперь уже можно говорить съ нѣкоторою отчетливостью. Одинъ этотъ фактъ лучше есякихъ краснорѣчивыхъ описаній показываетъ, что мы отдалились отъ него на весьма значительную дистанцію; а между тѣмъ, и «наше время» никому не кажется особенно «новымъ»; каково же должно было быть то время, когда и эта дистанція не была еще пройдена!

Выражаясь словами одного изъ героевъ одной изъ лучшихъ повѣстей г. Гл. Успенскаго — это было время, когда «прижимка» не только не думала «обнякнуть», но, напротивъ, повсюду дѣйствовала съ полною силою и съ гордою самоуверенностью; когда крѣпостное право считалось идеаломъ нашего благополучія, когда русскій человѣкъ, ежемпнутно получая зуботычины, не осмѣливался даже спрашивать: а какой резонъ вы имѣете драться? потому что зналъ напередъ, что вмѣсто отвѣта получить новую зуботычину. И это называлось въ то время жить по-человѣчески, любить ближняго, какъ самого себя...

Но чѣмъ тяжелѣе время, переживаемое обществомъ, тѣмъ большимъ оптимизмомъ проникается его литература, и въ особенности его беллетристика. Тутъ являются на сцену всевозможные богатыри, великіе или малые, смотря потому, на какой ступени общественнаго и умственнаго развитія стоитъ общество, какіе интересы его занимаютъ, въ какую сторону направлена его практическая дѣятельность. Въ нашей беллетристикѣ, особенно той, которая предназначалась для услажденія наименѣе интеллигентныхъ классовъ общества (а слѣдовательно, наименѣе счастливыхъ), герой романа всегда представлялся въ видѣ такого богатыря (такъ называемые положительные герои). Мизеренъ и ничтоженъ этотъ богатырь; одѣть онъ не въ панцырь и латы, а въ какой-нибудь на прокатъ взятый фракъ или потасканный старомодный плащъ, или просто въ длиннополый купеческій сюртукъ; не горы онъ сдвигаеть, не змѣй-чудовищъ побѣждаетъ; нѣтъ, его богатырскіе подвиги состоять главнымъ образомъ въ томъ, какъ бы деньгу нажить, какъ бы и зубы въ цѣлости сохранить. Однако, если вы вспомните, что повсемѣстная, самая безцеремонная «прижимка» характеризовала режимъ того времени, то вы поймете, какъ много нужно было труда и усилій, чтобы выйти изъ этой «прижимки» цѣлымъ. Въ сущности говоря,

— 76 —

это было даже невозможно, это была просто утопия. Но чёмь идеальнѣе, чёмъ певѣроятнѣе была эта утопія, тёмъ умилительнѣе и успокоительнѣе она дѣйствовала на людей того поколѣнія. Имъ пріятно было хоть помечтать о счастливцахъ, не испытавшихъ крѣпостныхъ порядковъ. Уровень идеала, широта утопіи всегда служить мѣриломъ уровня общественнаго развитія, широты доступнаго людямъ счастія. Посмотрите же, каковъ былъ этотъ идеалъ, какова была эта утопія.

Нѣкій юноша образованный, но обѣдный, способный и честный, но легкомысленный и слабохарактерный, влюбляется въ нѣкую «швейку», прекрасную и добродѣтельную, но тоже обѣдную. И «добродѣтельная швейка» и «образованный юноша», вкусивъ доста-точное количество плодовъ отъ древа обѣдности, рѣшаются соединиться узами законнаго брака, по не иначе, какъ упрочивъ пред-варительно свое матеріальное положеніе. Задача при ихъ обстановкѣ довольно трудная; но она усложняется еще болѣе тѣмъ обстоятельствомъ, что и швейка, и юноша желаютъ и «капиталъ пріобрѣсти, и невинность соблюсти». Погоревавъ и поплакавъ, они, наконецъ, придумываютъ слѣдующую комбинацію: швейка остается въ Петербургѣ и на одну себя беретъ исключительную обязанность «сохранить невинность», не думая о пріобрѣтеніи капитала; юноша же отправляется рыскать по свѣту и беретъ на себя исключительную обязанность пріобрѣсти капиталъ. не думая о невинности. Какъ задумано, такъ и сдѣлано: «добродѣтельная швейка» оберегаетъ въ Петербургѣ свою невинность, «образованный юноша» въ Новой Землѣ и въ Русской Америкѣ (тогда она, разумѣется, еще не была продана американцамъ) сколачиваетъ капиталъ. Затѣмъ онъ возвра-щается въ Петербургъ, и капиталъ соединяется съ невинностью. Такимъ образомъ, задача разрѣшается къ удовольствію читателей, никогда не видѣвшихъ въ практической жизни такого счастливаго сочетанія. Но читатель можетъ утѣшаться и не однимъ этимъ. Имъ, людямъ обѣднымъ, загнаннымъ, вдругъ говорятъ, что собственными успехіями можно добиться богатства, т. е. силы, что упорное стремленіе къ цѣли, въ концѣ концовъ, всегда приводитъ къ ея достиженію, какъ бы ни были велики препятствія; имъ разсказы-ваютъ о неисчерпаемыхъ запасахъ скрытой энергіи и предприним-вости, таящихся въ ихъ собственной груди — въ груди русскаго человѣка. Развѣ это не утѣшительно? Правда, эта энергія добивается

— 77 —

не болѣе, какъ 50-ти съ небольшимъ тысячъ, правда, эта пред-
пріимчивость нейдетъ далѣе Новой Земли и Русской Америки,
правда, «силы», таящіяся, будто-бы, въ груди русскаго человѣка,
ограничиваются лишь сплою пассивной выносливости, но какъ бы
то ни было, а для людей бѣдныхъ, въчно унижаемымъ и оскор-
бляемыхъ и такая сила, и такая энергія, и такая предпріимчивость
должны были казаться чѣмъ-то возвышеннымъ, идеальнимъ. Вы
скажете, читатель, что это возвышенное слишкомъ мелко, что это
идеальное слишкомъ пошло, но какова жизнь, таковы и ея идеалы.

Романъ г. Некрасова, утѣшая разныхъ, уже не воображаемыхъ,
а дѣйствительныхъ Каютиныхъ, Граблиныхъ, Душниковыхъ,
Полинскихъ и т. п., возвышая въ ихъ собственныхъ глазахъ
цѣнность того единственнаго богатства, которымъ они обладали—
способности трудиться, въ то же время выражалъ, хотя и въ сла-
бой, весьма неопредѣленной формѣ, протестъ противъ тогдашнихъ
порядковъ. Протестъ былъ еще мизернѣе оптимистическихъ идеаловъ,
онъ не шелъ далѣе весьма деликатнаго указанія на мрачныя сто-
роны помѣщичьей власти и безсмысліе помѣщичьяго время-препро-
воденія (см. въ I томѣ, главы: Свадьба, Деревенская скука,
во II-мъ — седьмую часть, стр. 243—320), на самодурство бо-
гачей, развращенныхъ крѣпостнымъ правомъ, въ родѣ Добротина,
Кирпичева, на бѣдность и страданія «честныхъ тружениковъ»,
въ родѣ Граблина, дяди Полиньки, матери ея, ея самой, Душни-
никова и т. п. Теперь все это должно показаться и слишкомъ
старымъ, и слишкомъ слабымъ. Но въ то время общее смутное
недовольство и въ этихъ, единственно тогда возможныхъ, деликат-
ныхъ указаніяхъ и бѣдныхъ намекахъ могло видѣть благородный
протестъ. Ничего, что рядомъ съ злыми помѣщиками приводились
примѣры помѣщиковъ добрыхъ, въ родѣ Гульчанинова и Данкова,
рядомъ съ бѣдняками, въчно обиженными, выводятся бѣдняки счаст-
ливые и обогащающиеся—все это было лишь послѣдствіемъ неудач-
наго сочетанія протеста съ оптимизмомъ. Оптимизмъ не только
умѣрялъ, но даже извращалъ протестъ; преувеличивая значеніе
личныхъ добродѣтелей человѣка, онъ тѣмъ самимъ низводилъ почти
къ нулю значеніе общихъ условій жизни...

И такъ, слабый протестъ, разведенный на благодушномъ опти-
мизмѣ — вотъ, мнѣ кажется, та живая нитка, которая связывала
романиста съ его читателями, вотъ что заставило ихъ раскупить

— 78 —

два изданія «Трехъ странъ свѣта», что обезпечило этому роману его кратковременный успѣхъ. Въ наше время и авторскій протестъ, и авторскій оптимизмъ не имѣютъ ни малѣйшаго смысла, они уже не производятъ ни малѣйшей иллюзіи, современность романа изчезла, и что же осталось? Восемь частей безцвѣтныхъ, скучныхъ нравоученій о награжденной добродѣтіи и наказанномъ порокѣ,— нравоученіе иллюстрированное, ради наглядности, бумажными арлекинами, долженствующими изображать живыхъ людей.

IV.

Романъ г. Некрасова принадлежитъ къ категоріи романовъ, бьющихъ исключительно на внѣшніе эффекты, на разные «страсти и ужасти», отъ которыхъ у читателя, по мнѣнію романиста, волосы должны становиться дыбомъ. Въ прежнее время эта категорія романовъ, которую я противупоставляю категоріи романовъ, бьющихъ на психологическія тонкости, на детальную отдѣлку индивидуальныхъ характеревъ (объ этой послѣдней категоріи я буду говорить въ слѣдующей статьѣ, по поводу г. Тургенева)—эта категорія романовъ была въ большой модѣ. Отчасти причиною тому была неразвитость публики, для услажденія которой писалсье эти романы, и отчасти самыя ихъ цѣли и задачи. Ихъ цѣлью всегда было изобразить какого-нибудь положительнаго героя, какого-нибудь мпзернаго «богатыря», развить какую-нибудь оптимистическую идейку (въ родѣ хоть такой, напримѣръ, что добродѣтель всегда награждается, а порокъ наказывается). Но будничная, прозапческая жизнь представляла слишкомъ неблагодарную почву для развитія этой невинной темы. Ее требовалось предварительно переработать въ горнилѣ творческой фантазіи; только при фантастической обстановкѣ добродѣтель могла торжествовать и порокъ наказываться. Отсюда возникла необходимость уснащать романъ «неожиданными встрѣчами», неправдоподобнымцем «превращеніями», эффектными столкновеніями, чудодѣйственными «спасеніями» и тому подобными театральными вычурами и прикрасами. Въ наше время на всѣ эти театральные эффекты, на всю эту фантастическую переработку действительности принято смотрѣть съ безусловно-отрицательной точки зрения. Этотъ взглядъ, указывая на паденіе романовъ разсматриваемой категоріи, свидѣтельствуетъ о несомнѣнномъ уменьшеніи оптимистическихъ тенденцій современной литературы. Однако, если въ прежнее время

— 79 —

фантастическая переработка действительности приурочивалась исключительно къ оптимистическимъ цѣлямъ, то нельзя все-таки не видѣть, что это орудіе обоюдо-острое, и что его легко можно бы было обратить на служение и другимъ совершенно противуположнымъ цѣлямъ. Нельзя не видѣть, что, изгоняя элементъ творческой фантазіи изъ своихъ произведеній, ограничиваясь однообразнымъ фотографированіемъ будущной прозы мѣщанской жизни, современная беллетристика впадаетъ въ скучную монотонность и вполне заслуживаетъ тотъ упрекъ въ безцвѣтности, который часто ей дѣлается. Поэтому, хотя отсутствіе творческой фантазіи и указываетъ на новое направленіе беллетристики, но оно совсемъ не вызывается потребностями этого направленія. При господствѣ въ беллетристике положительного героя романъ не могъ обойтись безъ рессурсовъ фантазіи; при господствѣ героевъ отрицательныхъ безъ этихъ рессурсовъ обойтись можно, но можно еще не значитъ должно. И безъ сомнѣнія, если бы фантазія старыхъ беллетристовъ удовлетворяла хотя отчасти условіямъ творческой фантазіи, они имѣли бы рѣшительное преимущество передъ «новыми», у которыхъ уже совсемъ нѣтъ никакой фантазіи. Но на самомъ дѣлѣ этого не было, на самомъ дѣлѣ хотя задачи старой беллетристики требовали отъ беллетристовъ фантазіи, какъ непремѣнного условія осуществленія этихъ задачъ, однако у беллетристовъ и тогда оказалось такъ же мало этой способности, какъ оказывается и въ наше время. Только въ наше время скудость творческой фантазіи менѣ рѣжетъ глаза. Чтобы изображать жизнь, какъ она есть, притомъ жизнь «мѣщанской среды», узенькихъ интересовъ, пошленькихъ людішекъ, для этого нужно больше наблюдательности. Чѣмъ фантазіи. Но изображать жизнь не совсемъ такъ, какъ она есть, подцвѣчивать и разрисовывать ее въ интересахъ «утѣшенія и успокоенія», или вообще, въ интересахъ какой бы то ни было тенденціи, для этого уже фантазія совершенно необходима. А между тѣмъ ея-то и не было въ наличности. Романъ «Три страны свѣта», безспорно, лучшій представитель категоріи романовъ, «бывающихъ на внѣшніе эффекты». Онъ написанъ не какимъ-нибудь литературнымъ ремесленникомъ, въ родѣ Кукольникова, Загоскина, Вулгарина и имъ подобныхъ. Нѣтъ, онъ написанъ, если и не цѣликомъ, то, по крайней мѣрѣ, при сотрудничествѣ одного изъ талаптливыхъ представителей современной литературы, одного изъ лучшихъ нашихъ

— 80 —

поэтовъ. А ужъ если у поэта нѣтъ фантазіи, то, согласитесь, у кого же ей быть? Полюбуйтесь же, читатель, на эту фантазію.

Общая фабула и тенденція романа намъ уже извѣстны; посмотримъ же теперь, какъ развивается эта фабула въ деталяхъ.

По смыслу фабулы романъ самъ собою распадается на двѣ части: въ одной повѣствуется о томъ, какъ «добродѣтельная швейка» свою невинность охраняла; въ другой — какъ образованный юноша капиталъ наживалъ. Похожденія юноши разукрашены «бурями въ Ледовитомъ океанѣ», «битвами съ киргизами», «зимовкою въ Новой Землѣ»; къ нимъ приплетены (и замѣтимъ въ скобкахъ, «ни къ селу, ни къ городу») «похожденія русскихъ въ Камчаткѣ и въ Русской Америкѣ», однимъ словомъ, авторъ не поскупился на всякія «ужасти и страсти», чтобы только заинтересовать читателей своимъ героемъ и заставить ихъ безъ скуки слѣдить за несложными метаморфозами его счастливой судьбы. Но, увы! благонамѣренныя старанія автора ни мало не увѣнчиваются успѣхомъ. Вы читаете — и зѣваете, неудержимо зѣваете. «Бури» не производятъ ни малѣйшаго эффекта, и «льдины», «сталкивающіяся съ потрясающимъ грохотомъ», ни мало васъ не потрясаютъ. Вы только чувствуете, что отъ всѣхъ этихъ страшныхъ описаній, дѣйственно, вѣетъ ледянымъ холодомъ. Вамъ невольно припоминаются учебники географіи, которые вы съ остервенѣніемъ зубрили въ дѣствѣ, — старыя путешествія, которые вы когда-то читали. Вы спрашиваете себя: зачѣмъ понадоблись автору всѣ эти «бури и льдины», всѣ эти Камчатки и Новыя Земли? Очевидно, что онъ дѣлаетъ выписки изъ какого-то стараго, заброшенного путешествія; но скомпилированное путешествіе можетъ-ли производить эффектъ художественной картины? А между тѣмъ, буря въ Ледовитомъ океанѣ, суровая природа Новой Земли, жизнь въ дикой Камчаткѣ, набѣги прикаспійскихъ киргизовъ — какія богатыя и благодарныя темы для художника! Обладай онъ, хоть сколько-нибудь творческою фантазіею, — какія величественныя и потрясающія картины онъ могъ бы намъ представить! Самый плохонькой англійскій пли французскій романистъ сумѣлъ бы расшевелить пми нервы своихъ читателей; а романистъ россійскій наводить только скуку. Почему? Да потому, что мы можемъ тогда только волноваться «бурями на Ледовитомъ океанѣ», природою Новой Земли и т. п., когда романистъ сумѣетъ поставить насъ, хоть на минуту въ положеніе

— 81 —

людей, очутившихся зимою на Новой Землѣ, и въ бурю на Ледовитомъ океанѣ. Но чтобы достигнуть такого эффекта, чтобы произвести такую художественную иллюзию, для этого авторъ долженъ самъ предварительно пережить чувства, волнующія этихъ людей. Это не значитъ, конечно, что ему самому нужно побывать и въ Новой Землѣ и на Ледовитомъ океанѣ во время бури. Нѣтъ, психическое состояніе человѣка, застигнутаго бурею въ океанѣ, или зимою на Новой Землѣ, слагается изъ цѣлаго ряда разнообразныхъ психическихъ ощущеній; эти ощущенія или ощущенія, по своей природѣ аналогичныя имъ, могутъ быть вызываемы и при иныхъ условіяхъ, ихъ могутъ возбуждать и иныя обстоятельства, лишь бы только они имѣли что-либо общее съ обстоятельствами «бури» и «зиновки» на Новой Землѣ. Если авторъ испытывалъ подобныя ощущенія, если они ярко запечатлѣлись въ его памяти, ему не трудно будетъ обобщить ихъ въ ту или другую психическую комбинацію, создать изъ нихъ мысленно то или другое психическое состояніе; и это обобщеніе всегда будетъ производить на него, а потому и на насъ эффектъ живого, конкретнаго, реальнаго чувства.

Почему же русскому романисту почти никогда не удается создавать обобщенія, производящія такой эффектъ? Мнѣ кажется, это происходитъ отъ общихъ условій нашей жизни: жизнь представляетъ слишкомъ мало поприща для разнообразной дѣятельности, а слѣдовательно и для разнообразныхъ душевыхъ волненій, психическихъ ощущеній. Матеріалъ, доставляемый ему нашей мысли и нашему чувству, слишкомъ однообразенъ; онъ дѣйствуетъ на нашъ умъ скорѣе усыпительно, чѣмъ возбудительно; привычка къ безпечной жизни, къ тупому, равнодушному отношенію къ явленіямъ окружающей насъ дѣйствительности, привычка взлѣянная въ насъ цѣлымъ рядомъ историческихъ условій, лишаетъ насъ способности глубоко проникаться внѣшними впечатлѣніями и живо сохранять ихъ въ своей памяти. На самые, повидимому, потрясающие факты мы смотримъ съ холоднымъ равнодушіемъ, спокойно разсуждаемъ и плоско шутимъ тамъ, гдѣ люди, болѣе насъ чувствительные, выходили бы изъ себя отъ отчаянія, ужаса и негодованія.

При такой психической пассивности, что удивительнаго, если наши романисты — плоть отъ плоти нашей, рѣшительно не въ состояніи перенестись въ положеніе людей, вынужденныхъ силою обстоятельствъ испытывать сильныя ощущенія, глубокія потрясенія?

Б. ЗЕЛИНСКИЙ, СВОРН, КРитиЧ. СТАТЕЙ.

6

— 82 —

Мнє кажется, обратный фактъ былъ бы гораздо удивительнѣе.
Неспособные всецѣло проникаться и рельефно запечатлѣвать въ своей
памяти психическія волненія, не только своихъ ближнихъ, но даже
свои собственные, наши романисты даютъ намъ лишь блѣдные очерки
этихъ волненій, а потому и изображаемыя ими картины разныхъ
«ужастей и страстей», начиная отъ бурь въ Ледовитомъ океанѣ
и кончая «бурями» въ лакейскихъ переднихъ, не производятъ на
насъ желаемаго эффекта: мы смѣемся или зѣваемъ. И мы имѣемъ
полное право такъ поступать. Вотъ, напр., въ «исторіі Горбуна»
г. Некрасовъ тщится изобразить передъ нами, какъ крѣпостное
право искажало и уродовало (не только въ метафорическомъ смыслѣ
слова, но и въ буквальномъ) человѣка, поставленнаго въ зависи-
мость отъ произвола помѣщика - самодура. Много тутъ собрано
ужасовъ, страстей и неожиданностей. Но всѣ эти ужасы, страсти
и неожиданности производятъ на васъ такое же впечатлѣніе, какое
производятъ заурядныя, газетныя корреспонденціи, повѣствующія
о разныхъ поджогахъ, убійствахъ, подлогахъ и всякихъ другихъ
правонарушеніяхъ, предусмотрѣнныхъ въ уложеніи о наказаніяхъ.
Во всей исторіі нѣтъ ничего особенно неправдоподобнаго, даже
ничего выходящаго изъ обычнаго склада «старо-помѣщичьей жизни».
Вы всему готовы вѣрить, вы нисколько не сомнѣваетесь, что по-
мѣщикъ Брончевскій, приживъ съ дворовой «дѣвкой», Натальей,
сына, женился на сосѣдней помѣщицѣ, что Наталью согнали со
dвора, и что ее вмѣстѣ съ сыномъ гнали и преслѣдовали, что она
преждевременно умерла, а у сына выросъ горбъ, что озлобленный
«горбунъ» могъ поджечь барскую усадьбу и т. д., и т. д. Всѣ эти
факты вы допускаете, но вы пробѣгаете ихъ совершенно равно-
душно, ни один изъ нихъ не вызоветъ передъ вашими глазами
яркой картины пережитыхъ невзгодъ крѣпостного времени.

Если уже такія потрясающія событія, какъ бури на Ледовитомъ
океанѣ, и дикія, хотя и заурядныя проявленія крѣпостного права,
создававшаго каждый день, каждую минуту, на каждомъ шагу новую
драму, новыя «ужасти и страсти», если самые поразительные факты
суровой природы и безобразной дѣйствительности не разжигаютъ
творческой фантазіи поэта, то можетъ ли что сдѣлать будничная,
приглаженная, выложенная проза петербургской жизни? Конечно,
нѣтъ. Только выработанная и развитая творческая фантазія могла
бы найти здѣсь подходящій для себя матеріалъ.

— 83 —

Но когда такой фантазии, съ одной стороны не остается, а съ другой, она требуется задачами романа, то что тутъ дѣлать автору? У него есть одинъ только исходъ — прибѣгнуть къ помощи той человѣческой способности, которая, обыкновенно, служитъ суррогатомъ фантазіи и которую часто даже и принпмаютъ за послѣднюю, къ способности — врать и городить нелѣпости, не смущаться ни требованіями здраваго смысла, ни условіями реальной действительности. Можетъ быть, эта способность и дѣйствительно есть грубый, элементарный зародышъ фантазіи, въ истинномъ смыслѣ этого слова; можетъ быть, ее тоже слѣдуетъ назвать (какъ это и дѣлается въ общежитіи) фантазіею. Но только эта зародышевая фантазія точно такъ же относится къ нормальной фантазіи, какъ зародышевая память, та память, которая способна заломинать лишь отрывочные, конкретные факты, безъ всякой между ними связи, и рѣшительно не способна группировать и обобщать ихъ,— какъ эта память относится къ нормальной человѣческой памяти. Одинъ значеній англійскій психіатръ называетъ такую память — памятью идіота; точно также и на тѣхъ же основаніяхъ, соответствующую ей фантазію можно назвать фантазіею идіота. Если нормально-развитая фантазія соединяетъ въ цѣлостныя картины разнообразные образы, составленные изъ прошлыхъ впечатлѣній, обобщая подобное, выдѣляя несходное, и ·подводя конкретное разнообразіе къ внутреннему единству, то, напротивъ, фантазія идіота ограничивается лишь однимъ внѣшнимъ безпорядочнымъ сопоставленіемъ отрывочныхъ представленій, ни мало не заботясь о приведеніі этого случайнаго сопоставленія въ гармонію и соответствіе съ условіями окружающей человѣка дѣйствительности. Оттого продукты этой фантазіи всегда отличаются крайнею нелѣпостью и безалаберностью, не говоря уже о ихъ неправдоподобности. Они не способны возбудить въ насъ ни малѣйшей иллюзіи, не способны заставить насъ, хоть на минуту, принять вымыселъ за реальную, живую дѣйствительность, слушая или читая ея измышленія, мы не очаровываемся и не обманываемся; въ лучшемъ случаѣ, мы только смѣемся; но обыкновенно мы просто говоримъ: «эхъ, вретъ-то человѣкъ!» и спокойно перестаемъ его слушать или закрываемъ книгу.

6*

— 84 —

V.

Такою именно фантазією обладаетъ и авторъ «Трехъ странъ свѣта». Правда, гдѣ можно, онъ обходится безъ ея рессурсовъ; мы уже указали на эти случаи; но гдѣ безъ творческой фантазіи нельзя обойтись, онъ охотно прибѣгаетъ къ самымъ дикимъ измышленіямъ. Вся та часть (или правильнѣе говоря нѣсколько частей) романа, мѣстодѣйствія которой — Петербургъ, и которая посвящена по преимуществу «кознямъ» Горбуна противъ Полинькиной невинности и «злоключеніямъ» Полиньки, оберегающей свою невинность отъ этихъ козней,— вся эта часть романа переполнена сцѣпленіями самыхъ нелѣныхъ и невозможныхъ событий. Пересказывать всѣ эти небылицы въ лицахъ было бы скучно, да и не совсемъ деликатно относительно читателей; любой лубочный романистъ въ родѣ вѣчной памяти Булгарина или Зотова, не сочинитъ ничего глупѣе и безтолковѣе. Но чтобы мой отзывъ не показался слишкомъ головсловнымъ, я приведу, для примѣра, хоть одинъ небольшой эпизодъ.

«Злой» и «сластолюбивый» Горбунъ воспыталъ любовью къ «добродѣтельной швейкѣ», приходившей къ нему какъ-то занимать деньги подъ залогъ вещей. Горбунъ начинаетъ приставать къ ней съ ухаживаньемъ, но когда ухаживанье не ведетъ къ желанному результату, онъ атакуетъ ея неприступную невинность болѣе прямымъ способомъ: при содѣйствіи хозяйки Полинькиной квартиры, которая запираетъ на ключъ дверь атакованной жертвы. Однако «добродѣтельная швейка» обладала не только добродѣтелью, но и нѣкоторою физическою силою; благодаря этому обстоятельству, атака не увѣнчалась успѣхомъ и Горбунъ со стыдомъ долженъ былъ обратиться вспять, а Полинька только слегка оцарапала себѣ руку о разбитое стекло. Само собою понятно, что такая неудача не потушила, а еще болѣе распалила страсть «злобнаго» Горбуна. Онъ пустился теперь на хитрости: сталъ увѣрять «швейку», что женихъ ея, отправившійся отыскивать капиталъ, измѣнилъ ей; осыпалъ ее письмами и преслѣдовалъ ее на улицѣ, какъ тѣнь. Но упорная швейка не поддавалась: письма она отсылала своему воздыхателю нераспечатанными, а на улицѣ бѣгала отъ него, какъ воришка отъ будочника. Наконецъ, хитрость восторжествовала надъ добродѣтельною, но неумѣренно-глупою невинностью. Горбуну удалось заманить швейку въ свое «логовище», — да, это былъ не

— 85 —

простой домъ, не обыкновенная квартира петербургскаго обывателя, а логовище какого-то лѣсного звѣря. Послушайте-ка. «Куда же мы приѣхали?», спросила Полинька, осторожно ступая по какой-то скользившей доскѣ за своимъ вожатымъ. «Они вошли въ сѣни, потомъ, отворивъ какую-то дверь, снова поднялись по лѣстницѣ и, наконецъ, очутились въ длинномъ и темномъ коридорѣ. Шаги ихъ печально раздавались въ тишинѣ. Сырой, удушливый воздухъ, путина, которую Полинька чувствовала на своемъ лицѣ, — все показывало, что люди были здѣсь рѣдкіе гости (каково!). Полинькѣ опять стало страшно, и, схвативъ артельщика за руку, она робко спросила: «Да куда же мы идемъ?» Затѣмъ ее, какъ водится, втолкнули въ какую-то комнату, совершенно темную. «Вдругъ комната отворилась — и ужасъ ни съ чѣмъ несравнимый охватпѣлъ душу несчастной дѣвушки: въ противоположной двери показалась горбатая фигура со свѣчой въ рукѣ. Полинька хотѣла вскрикнуть, но голоса недостало, и она стояла неподвижно, не сводя своихъ черныхъ, прекрасныхъ глазъ, обезумленныхъ ужасомъ, съ Горбуна... И точно, фигура его могла испугать въ эту минуту. Онъ былъ блѣденъ, по губамъ его пробѣгала судорожная улыбка, тогда какъ глаза сохраняли выраженіе неумолимой жестокости; грудь его вы- соко поднималась, и рука, державшая подсвѣчникъ, дрожала. Медленно и плавно сталъ онъ подвигаться впередъ, поводя свѣчей и глазами вокругъ комнаты». Что же Полинька? «Съ отвращеніемъ отшатнувшись при его приближеніи, она слабо вскрикнула и упала... въ объятія Горбуна» (т. І, стр. 204). Впрочемъ, не безпокой- тесь, — все кончится благополучно. Очнувшись отъ обморока, добро- дѣтельная швейка увидѣла себя въ комнатѣ великолѣпно убранной. «Вездѣ былъ штофъ, занавѣски съ кистями и бахромой, столы и стулья стариннаго фасона, съ позолотой, зеркала снизу до верху; стѣны были увѣшаны огромными картинами въ золотыхъ рамахъ. На столѣ стоялъ старинный канделябръ; нѣсколько восковыхъ свѣ- чей ярко освѣщали комнату. Мебель была ужъ слишкомъ массивна и шла скорѣе къ залѣ какого-нибудь замка» (стр. 311). Явился Горбунъ. Онъ сталъ сначала уговаривать, старался затронуть добро- дѣтельное сердце швейки съ различныхъ сторонъ. Онъ предлагалъ ей вступить съ нимъ въ законный бракъ, общая за это спасти отъ банкротства и тюрьмы мужа ея подруги, онъ старался раз- жалобить ее своею любовью и, наконецъ, рѣшился соблазнить

— 86 —

своими богатствами. Онъ повелъ Полиньку въ комнату, сверху
до низу наполненную всевозможными богатствами. На полках стояли
серебряныя вазы, канделябры, кубки, бронзовые часы разной вели-
чины; сундуки были набиты серебромъ, штофомъ, парчами, коль-
цами, браслетами, брильянтами и т. п. Даже глупенькая Полинька,
при видѣ такого баснословнаго богатства, на время забыла о своей
добродѣтели: «ей пришли на умъ старыя волшебныя сказки; она
уыбнулась и пожалѣла, что Горбунъ не можетъ превратиться
въ какого-нибудь красиваго рыцаря» (стр. 317). Горбунъ, разы-
грывая бѣса-искусителя, вскричалъ: «Возьмите, возьмите! это ваше,
это ваше все, что вы тутъ видите. У меня много еще денег...
они тоже ваши. А черезъ годъ или два я еще столько же вамъ
принесу. Возьмите, возьмите все!». И какъ онѣ были добродѣ-
тельны, — Боже мой, какъ онѣ были добродѣтельны! Можете себѣ
представить: Полинька всѣми соблазнами пренебрегла и осталась
тверда, какъ кремень. Горбунъ, — какъ это обыкновенно дѣлается
въ дѣтскихъ сказкахъ, — заперъ «прекрасную упрямицу», въ одну
изъ свѣтлицъ своего замка и общалъ черезъ день прийти за от-
вѣтомъ. Но Полинька, разумѣется, чудодѣйственнымъ образомъ,
черезъ крыши и заборы, улепетнула изъ своей тюрьмы, попала
къ какой-то также добродѣтельной — хотя и не слишкомъ —
лоскутницѣ, которая оказалась впослѣдствіи близкимъ другомъ ея
матери и бывшей любовницей ея умершаго дяди. Въ качествѣ
матернинаго друга и дядиной любовницы, лоскутница много содѣй-
ствовала охране пію и спасенію цѣломудренной швейки; но это
содѣйствіе понадобилось, впрочемъ, не теперь, а только въ слѣ-
дующихъ частяхъ; въ «роковую ночь» Полинька лишь перено-
чевала подъ гостепріимнымъ кровомъ матернинаго друга, а на утро
благополучно добралась до Струнникова переулка (на Петербургской
сторонѣ), гдѣ она, въ качествѣ швейки, жительство имѣла. Этимъ
и кончились ея ночныя злоключенія и затѣмъ начались злоключе-
нія утреннія, дневныя и вечернія, но я уже не стану безпокоить
ими читателя. Изъ приведенного отрывка и безъ того уже ясно,
съ какого рода фантазіею мы имѣемъ дѣло и какую «художествен-
ную правду» можемъ мы найти въ дальнѣйшихъ похожденіяхъ
«злобнаго горбуна» и добродѣтельной швеп. Въ современной бел-
летристикѣ даже такое умственное и нравственное убожество, какъ
Всеволодъ Крестовскій, и тотъ стоитъ въ этомъ случаѣ несрав-

— 87 —

ненно выше авторовъ «Трехъ странъ свѣта». И въ его вымыслахъ (принадлежащихъ тоже къ разряду продуктовъ фантазіи идіота) больше правдивости, больше жизни и конкретной рельефности, чѣмъ въ нелѣпыхъ сказкахъ компаніи, сочинившей «Три страны свѣта».

VI.

Въ романахъ, къ циклу которыхъ принадлежатъ «Три страны свѣта», нечего искать художественной отдѣлки характеровъ. Грубо пріуроченные къ какой-нибудь предвзятой идей, они пользуются человѣческими фигурами лишь для нагляднаго иллюстрированія и доказательства этой идеи. Но такъ-какъ идею можно развивать только съ помощью идей же, то человѣческія фигуры имѣютъ для романиста значеніе лишь простыхъ знаковъ идей. Каждая фигура воплощаетъ въ себѣ одну, двѣ, три какихъ-нибудь идей и этимъ воплощеніемъ исчерпывается вся ея роль. Такимъ образомъ, романъ наполняется мертвыми машинами, ходящими, говорящими и думающими, но только повидимому. Въ сущности, въ качествѣ простыхъ машинокъ, онъ вполне неспособны совершать всѣ тѣ сложныя операціи, изъ которыхъ елагается жизнь живого человѣка. Вмѣсто нихъ ходитъ, говоритъ, думаетъ и т. п. чортикъ, котораго всадилъ въ нихъ романистъ. Этотъ чортикъ — воплощенная ими идея. Она всецѣло и безусловно распоряжается бѣдными машинками. Если бы въ этихъ машинкахъ былъ хоть какой-нибудь признакъ жизни, если бы онъ хоть сколько-нибудь походили на реальныхъ людей изъ плоти и крови, то ихъ можно бы было принять за больныхъ, одержимыхъ такъ называемою folie raisonée или mania sine delirio. Посмотрите хоть на ту же Полиньку изъ «Трехъ странъ свѣта»: вся ея жизнь, всѣ ея мысли, всѣ ея движенія сводятся къ любви и охраненію невинности въ отсутствіе любимаго предмета. Кромѣ любви къ Каютину и охраненія невинности у нея нѣтъ никакихъ другихъ интересовъ, никакихъ другихъ цѣлей; отнимите у нея эту любовь и эту невинность — и у нея ничего не останется, она превратится въ нуль, въ «небытіе», у васъ не сложится объ ней никакого представленія, даже самаго смутнаго и блѣднаго. То же самое случится и съ героемъ романа — Каютинымъ, если вы отнимете у него любовь къ «добродѣтельной швейкѣ». Только одна эта любовь даетъ смыслъ его существова-

— 88 —

нію: безъ нея онъ точно также превратился бы въ «небытіе». Она, эта «чистая любовь», возбуждаетъ въ немъ стремленіе къ «напокленію богатствъ», гонитъ его изъ Петербурга на Волгу, съ Волги въ Новую Землю, съ Новой Земли къ Каспійскому морю, съ Каспійскаго моря въ Русскую Америку, а изъ Русской Америки снова приводитъ въ Струнниковъ переулокъ — въ объятія невинной швейки. Конечно, средневѣковые рыцари тоже не мало рыскали ради поцѣлуя «дамы сердца», но вѣдь они дѣлали и кое-что другое: кромѣ интереса любовныхъ похожденій у нихъ были кое-какіе и другие интересы. А у нашегоъ рыцаря съ Петербургской стороны, кромѣ Полиньки, нѣтъ что называется, ni foi, ni loi, ni noi. Впрочемъ, можетъ быть, и есть, потому что въ противномъ случаѣ ему пришлось бы, вѣроятно, отправиться не въ Новую Землю и не въ Русскую Америку, а въ страны хотя и не менѣе теплія и не менѣе близкія, но за то гораздо менѣе приспособленныя къ «торговымъ промысламъ». Но мы дѣлаемъ это предположеніе единственно только въ интересахъ правдоподобія, хотя самъ авторъ не даетъ намъ на то ни малѣйшаго основанія. Все, что мы знаемъ отъ него о героѣ его, сводится лишь къ тому, что герой любитъ Полиньку, страстно желаетъ соединиться съ ней вѣчнымъ пнеразрывнымъ союзомъ; далѣе мы узнаемъ, что онъ нѣсколько легкомысленъ и «очень хорошъ собою». Затѣмъ о всемъ прочемъ предоставляется догадываться самому читателю.

Такимъ образомъ, и добродѣтельная швейка, и образованный юноша, за вычетомъ изъ нихъ взаимной «чистой любви», превращаются въ призраки, не имѣющіе ничего общаго съ реальными людьми, — въ призраки неосязаемые и неуловимые. Романистъ вызвалъ ихъ изъ царства тѣней, чтобы съ ихъ помощью доказать основную мысль своего романа: «чистая любовь» все преодолѣваетъ и надъ всѣмъ торжествуетъ; она даетъ силу и капиталъ пріобрѣсти и невинность сохранить; она укрѣпляетъ человѣка въ борьбѣ съ жизнью и ведетъ его, въ концѣ концовъ, къ высшему земному счастью—счастливому браку и богатству. Вотъ эту-то утѣшительную мысль онъ и воплотилъ, ради наглядности, въ своихъ герояхъ; весь ихъ смыслъ и все ихъ значеніе исчерпывается задачею этого воплощенія. Дурно или хорошо выполнили они свою задачу, здѣсь, разумѣется, нѣтъ надобности говорить. Само собою понятно, что ребяческую мысль можно и доказывать только ребяческимъ

— 89 —

образомъ; разбирать эти доказательства было бы тоже чистымъ ребячествомъ.

Счастливы романисты разбираемой нами категоріи, когда имъ приходится воплощать въ своемъ героѣ лишь одну какую-нибудь мысль. Тутъ, по крайней мѣрѣ, хотя и нагонишь тоску на чита- теля, но зато избѣгнешь упрека въ непослѣдовательности. Но вотъ бѣда: иногда имъ вздумается сдѣлать изъ героя — воплотителя не одной, а двухъ, даже трехъ, и нерѣдко, совершенно противупо- ложныхъ идей. Характеръ выходитъ разнообразнѣе — это правда; съ перваго взгляда онъ даже какъ-будто имѣетъ нѣкоторое сход- ство съ характерами живыхъ людей. Но въ сущности, это только обманъ зрѣнія; при ближайшемъ разсмотрѣніи, онъ оказывается сплетеніемъ самыхъ дикихъ и неправдоподобныхъ нелѣностей.

Такимъ именно и является характеръ Горбуна. Горбунъ, если и не герой, то, во всякомъ случаѣ, главное дѣйствующее лицо романа; безъ него Полинькѣ пришлось бы очень плохо, потому что отъ кого же бы она стала защищать свою невинность? Горбунъ играетъ роль бѣса-искусителя, карателя, злодѣя и, наконецъ, слу- жить нагляднымъ доказательствомъ той истины, что зло рано или поздно, но непремѣнно наказывается. Но этимъ еще не псчерпы- вается его ампула: онъ же долженъ выражать собою нѣкоторый протестъ противъ крѣпостного права. Впрочемъ, протестъ этотъ совершенно сглаживается и затирается его горбомъ: изъ протестанта, созданнаго крѣпостными порядками, авторъ превращаетъ его въ про- тестанта, созданнаго физическимъ уродствомъ. Конечно, это гораздо благонамъреннѣе, только:.. это уже слишкомъ старо, даже и для 50-хъ годовъ.

Мы знаемъ уже, что Горбунъ былъ побочный сынъ нѣкоего бо- гатаго помѣщика, прижившаго его съ своею дворовою дѣвушкой; мы знаемъ также, что дѣвушка, какъ это обыкновенно водилось, была прогнана съ барскаго двора, а помѣщикъ женился на своей сосѣдѣ-помѣщицѣ. Разумѣется, мальчику, подвергшемуся остракизму вмѣстѣ съ матерью, жилось плохо; надъ нимъ смѣялись, его оби- жали; падшая любовница не могла разсчитывать на снисходитель- ность дворни, особенно когда дворня замѣтила, что главная ключ- ница новой барыни, старая и злая Матрена, ненавидить бывшую фаворитку; но такъ какъ мучить ребенка было легче и удобнѣе, чѣмъ мать, то маленькій Добротинъ (такую ему дали фамилію) и

— 90 —

былъ превращенъ въ коэлище искупленія за материнскіе грѣшки.
Одного этого было-бы достаточно, даже черезъ-чуръ достаточно,
чтобы испортить мальчика, развить въ немъ злые инстинкты и сдѣ-
лать изъ него, въ будущемъ, озлобленнаго и безсердечнаго эгоиста.
Но авторъ не удовольствовался этимъ: онъ заставилъ «старую и
злую» Матрену уронить ребенка съ лѣстницы; благодаря этому
обстоятельству у ребенка выросъ горбъ. Разумѣется, надъ малень-
кимъ горбуномъ стали еще больше смѣяться; надъ нимъ смѣялись
не только тогда, когда онъ былъ маленькимъ, но и когда онъ
сдѣлался взрослымъ. Эстетическое чувство людей возмущалось его
уродствомъ, и бѣдный уродъ, презираемый и унижаемый, чѣмъ
больше росъ, тѣмъ глубже проникался безсильною злобою и нена-
вистью къ людямъ. «Ужъ только подрасту, грозился онъ,— я имъ
задамъ!» Безсильная злоба всегда вырождается въ хитрость и ли-
цемѣріе. Горбунъ, затаивъ чувство мести, подобострастно заискивалъ
передъ «сильными міра». Онъ вкрался въ милость къ молодому
барченку, законному сыну его отца, забавлялъ его сказками, когда
барченокъ ходилъ еще въ рубашечкахъ; сталъ участвовать въ его
шалостяхъ, когда барченокъ надѣлъ курточку: а когда у барченка
прорѣзался усъ, онъ помогалъ ему въ любовныхъ шашняхъ съ до-
черью экономки. Любовныя шашни открылись, барченку могло
сильно достаться отъ строгой матери, горбунъ принялъ все на себя:
это не барченокъ, а онъ, горбунъ, завелъ любовныя шашни. Стро-
гая барыня обвѣнчала его на его минимой любовницѣ. Горбунъ
едва только почувствовалъ, что въ его рукахъ судьба живого
человѣческаго существа, что власть его надъ этимъ существомъ
безгранична и безконтрольна,— сейчасъ же начинаетъ вымещать на
немъ все, что онъ терпѣлъ и терпитъ отъ окружающихъ его людей.
Онъ мучить свою жену до такой степени, что она, беременная,
убѣгаетъ отъ него къ своимъ родственникамъ. На дорогѣ, въ ка-
комъ-то уѣздномъ городишкѣ, она рожаетъ сына и умоляетъ аку-
шерку скрыть его отъ отца, потому что отецъ «такой злодѣй, что
убьетъ его, пожалуй». Когда горбунъ отыскалъ свою жену, она
уже была трупомъ, а сынъ былъ подкинутъ къ нѣкоему добродѣ-
тельному помѣщению, по пмени Тульчинову. Убивъ жену, онъ про-
должалъ свои подвиги въ роли «лицемѣрнаго злодѣя». Барченокъ
самъ сталъ бариномъ, горбунъ—его довѣреннымъ лицомъ и упра-
вляющимъ его имѣніями; въ качествѣ «довѣреннаго лица», онъ

— 91 —

развращалъ барина и поощрялъ его мотовство; а въ качествѣ «управляющего», обиралъ его. Игра кончилась такъ, какъ ей и слѣдовало кончиться: баринъ разорился и былъ убитъ въ Италіи на дуэли; горбунъ обогатился, перетѣхалъ въ Петербургъ, сдѣлался ростовщикомъ и прижималъ обѣдныхъ и богатыхъ, сколько только хватало силъ. «Въ Петербургѣ, говоритъ авторъ,— душа его черст-вѣла не по днямъ, а по часамъ, и скоро уснула глубокимъ сномъ» (т. II, стр. 319.) Прекрасно; до сихъ поръ, нѣтъ еще никакой нелѣпости: горбунъ исправно воплощаетъ собою идею человѣко-ненавистничества, хотя, по правдѣ сказать, его человѣконенави-стничество имѣтъ весьма невинный характеръ, и не идетъ далѣе продѣлокъ самаго зауряднаго мазурика. Но я сказалъ уже, что авторъ сдѣлалъ его воплощеніемъ не одной идей, а двухъ, и, къ несчастію, совершенно противоположныхъ. Вмѣстѣ съ человѣко-ненавистничествомъ авторъ всунулъ въ свою горбатую машинку нѣжное и любвеобиличное сердце. Когда онъ узнаетъ, что книгопрода-вецъ Кирпичниковъ, котораго онъ разорилъ и довелъ до долгового отдѣленія,— его сынъ, онъ чувствуетъ внезапно такой приливъ родительской нѣжности, что готовъ сейчасъ же отдать ему все свое состояніе. Въ любви къ женѣ своего бывшаго помѣщика, Сарѣ, и потомъ къ Полинькѣ, онъ обнаруживаетъ столько страсти, самоот-верженія и великодушія, и такое удивительное постоянство, что, право, на этомъ поприщѣ съ нимъ могутъ развѣ посоперничать какіе-нибудь средневѣковые рыцари, а уже никакъ не мы— «обѣ-ные пасынки» съверной природы. Конечно, эта любовь имѣла чисто-животный характеръ, но все-таки она была его страстью, подчинявшее себѣ всецѣло всю его жизнь. Но точно такія же права предъявляла на эту жизнь и другая его страсть — человѣ-коненавистничество. Повидимому, между двумя противоположными отраслями, между двумя демонами его души, должна была бы начатъся непримиримая вражда. Эта вражда, проникая всѣ его мысли, чувства и поступки, должна была бы наложить свою печать на его характеръ. Характеръ, вѣчно путающійся въ противорѣ-чіяхъ своихъ инстинктовъ и стремленій, представляетъ крайне трудную и сложную задачу для художественного синтеза. И разу-мѣется, если бы въ горбунѣ гг. авторы разбираемаго нами романа имѣли намѣреніе нарисовать живого человѣка, то для насъ было бы весьма важно и интересно знать, какъ они справились бы съ своею

— 92 —

задачею. Но такого намѣренія они, очевидно, не имѣли, и потому съ нашей стороны было бы странно и неделикатно навязывать имъ какія бы то ни было психологическія или художественныя задачи. Ни о какой внутренней борьбѣ, ни о какихъ психическихъ противорѣчіяхъ они знать пичего не знаютъ. Для нихъ характеръ Горбуна не представляетъ ни малѣйшей сложности: два враждебные демона уживаются въ его сердцѣ весьма дружелюбно; они несколько не стѣсняютъ другъ друга, и каждый дѣйствуетъ вполне самостоятельно. Когда приходитъ чередъ дѣйствовать демону любви, Горбунъ любитъ и только любитъ; когда наступаетъ часъ демона ненависти, Горбунъ ненавидитъ и только ненавидитъ. Это очень просто. А что касается до психологической правды, то авторы на нее не претендуютъ. Имъ нужно только, чтобы каждое лицо воллощало какую-нибудь идейку, единичную или парную, смотря по требовавіямъ ихъ беллетристическаго грань-пасьянса, а до всего прочаго — имъ нѣтъ никакого дѣла. Слѣпенькая старушка, убивающая свою скуку за безконечными пасьянсами, нисколько не забоituritse o художественной отдѣлѣ своихъ картъ; для нея важно только ихъ условное значеніе. Вотъ эта карта означаетъ даму, эта — короля, а дѣйствительно ли походить изображенныя на нихъ фигуры на живыхъ дамъ и королей, слѣпенькой старушкѣ — это все равно. Гг. Некрасовъ и Станицкій находятся именно въ положеніи этой старушки. Ихъ длинный, длинный грань-пасьянсъ, какъ и всякій грань-пасьянсъ, опредѣляется не художественнымъ достоинствомъ картъ, а ихъ относительнымъ положеніемъ. Они это знаютъ, и мы это знаемъ; значитъ насчетъ художественной отдѣлки характеровъ здѣсь и упоминать не стоитъ.

VII.

А между тѣмъ, повторяю опять, авторы (по крайней мѣрѣ, одинъ изъ нихъ) не лишены литературнаго таланта, и въ тѣхъ случаяхъ, когда имъ приходится не создавать характеры, а просто срисовывать, они показываютъ намъ не куклѣ, набитыхъ соломою, а живыхъ, реальныхъ людей; таковы, напримѣръ, въ романѣ Кирпичниковъ, Граблинъ, Лиза. Эти люди ничего особеннаго въ себѣ не воплощаютъ; это — простыя, обыденныя личности; они случайно стояли въ узкомъ районѣ авторскихъ наблюдений, для ихъ вос-

— 93 —

произведennя не требовалось никакого участія творческой фантазії, и авторъ воспроизвелъ ихъ довольно вѣрно реальной дѣйствительности. Но и тутъ предвзятая идея романа испортила художническій эффектъ. Одной простой наблюдательности было недостаточно для примиренія жизни съ оптимистической теоріею, требовалось кое-что другое; а мы уже знаемъ, что этого то кое-чего и нѣтъ у автора. О Лизѣ, Граблинѣ и еще двухъ-трехъ дѣйствующихъ лицахъ, похожихъ хотя сколько-нибудь на живыхъ людей, намъ нѣтъ надобности здѣсь говорить; эти лица, во-первыхъ, чисто вводныя, существеннаго значенія въ романѣ не имѣющія, а во-вторыхъ, самъ авторъ останавливается на нихъ лишь мимоходомъ, очерчиваетъ ихъ весьма слабо и блѣдно. Только фигура Лизы представлена довольно живо и рельефно. Но и къ этой фигурѣ авторы ухитрились прищиплить ярлычекъ съ нравственною сентенціею изъ дѣтскихъ прописей. Вѣтренная, капризная, легкомысленная, но самобытно и свободно развившался барышня (изъ помпышничихъ внучек) затропула какъ то тщеславіе своего жениха, и необдуманно сказала любимому человѣку, что она не хочетъ быть его женою. За такое непростительное легкомысліе авторы жестоко наказали веселенькую барышню, чуть не довели ее до самоубійства и загубили всю ея жизнь. Конечно, это весьма нравственно; но только уже черезъ чуръ строго! Столь же нравственно, хотя и столь же строго отнеслись они и къ Кирпичникову. Кирпичниковъ одно изъ главныхъ дѣйствующихъ лицъ романа, невѣжественный, тупой, лѣнливый, развратный, безмѣрно-глупый и тщеславный купчикъ, открываетъ на женины деньги книжный магазинъ и библиотеку для чтенія на всьхъ языкахъ. Въ книжномъ дѣлѣ онъ ничего не смыслитъ, онъ не только никакихъ книгъ съ роду не читалъ, да и видывалъ то ихъ мало. Но его увѣрили, что, открывъ книжный магазинъ и начавъ издавать книги, онъ прославится на всю Россію, что имя его будетъ съ благодарностью произноситься современниками, а память о немъ не умретъ и въ потомствѣ; что «истинные цѣнители изящнаго» поднесутъ ему какой-нибудь подарочекъ, въ видѣ перстня или табакерки, осыпанныхъ брильянтами и т. п. Тщеславіе заговорило въ немъ, и вотъ, руководствуется общеизвѣстною моралью: «ндраву моему не препятствуй», изъ смиреннаго торговца хомутами и дегтемъ онъ превратился въ двигателя «россійской литературы», въ издателя журнала, въ мецената россійской учености. Само собою по-

— 94 —

нятно, что прикащики его надували, что авторы изъ «знаменитых» дорого сбывали ему свои сочинения, которых никто не раскупал, и что вообще всякий, кто только не был дуракъ, норовилъ собрать съ него хоть что-нибудь. Съ своей стороны, и Кирпичниковъ не оставался въ долгу: онъ тоже эксплуатировалъ бѣдныхъ писателей, учиталъ у прислуги гроши, надувалъ иногородныхъ подписчиковъ, подскабливалъ въ книгахъ и т. п. Въ этой обоюдной эксплуатаціи побѣдителемъ, конечно, долженъ былъ остаться наиболее ловкій и умный. Кирпичниковъ же былъ безмѣрно глупъ, ничего не смыслилъ въ томъ дѣлѣ, за которое взялся, притомъ попойки и кутежи занимали все его время. А тутъ еще вмѣшался «злой горбунъ», и нашъ книгопродавецъ и издатель окончательно разорился. Магазинъ опечатали, а «двигателя русской литературы» свезли въ долгое отдѣленіе. Въ эту-то критическую минуту горбунъ, скупившій всѣ векселя книгопродавца, узнаетъ, что Кирпичниковъ его сынъ. Въ припадкѣ родительской нѣжности, онъ бѣжить къ разоренному купцу и предлагаетъ ему и векселя уничтожить и капиталъ дать. Авторъ вездѣ рисуетъ Кирпичникова жаднымъ, тщеславнымъ, развратнымъ эгоистомъ, совершенно неспособнымъ увекаться какими бы то ни было идеально-нравственными соображеніями. Это самый обыкновенный «купеческій безобразникъ». въ московскомъ вкусѣ. Потому, мы въ правѣ думать, что онъ схватится съ радостью за неожиданное счастіе и заключитъ въ свои объятія нежданнаго негаданнаго отца благодѣтеля. Но не тутъ-то было. Оптимистическая теорія романа требуетъ кары злодѣянію и нарады добродѣтели. Какъ кара, такъ и награда должны быть двоякими: внутренними и внѣшними; т. е. злодѣй долженъ быть не только разоренъ и погубленъ, а добродѣтельный обогащенъ и возвеличенъ, но еще кромѣ того первый долженъ внутренно мучиться, сознавая свое злодѣяніе, а второй внутренно радоваться и восхищаться, сознавая свою добродѣтельность. Въ силу этой теоріи Кирпичниковъ, очевидно, не могъ принять родительскаго предложенія, а долженъ былъ, ну, по меньшей мѣрѣ, утопиться, сознавъ предварительно всю свою дрянность.

Такъ онъ и поступилъ. На заманчивые посулы отца онъ разразился слѣдующею традою: «зачѣмъ ты сулишь мнѣ деньги? я знаю тебя хорошо... да и что мнѣ въ нихъ теперь? Я ихъ имѣль: что же я сдѣлалъ изъ нихъ? а, что? я бросалъ ихъ тѣмъ, которые

— 95 —

льстили мнѣ и выгонялъ тѣхъ, кто молилъ о помощи: что мнѣ
въ той жизни, какую я велъ? пьянство... да оно-то и погубило
меня... Нѣтъ, ничего мнѣ не надо! я вѣкъ свой прожилъ, словно
какъ животное, прожилъ свои и чужія деньги, пустилъ по міру
жену и дѣтей. Я все сдѣлалъ низкое и злое, что только можетъ
сдѣлать человѣкъ! Такъ зачѣмъ мнѣ еще деньги? чтобы опять
попить, кормить льстецовъ, да обсчитывать бѣдныхъ и честныхъ
людей? Нѣтъ, все уже кончено! не увидишь, не налюбешься ты
больше моимъ позоромъ, моими черными дѣлами... Нѣтъ, нѣтъ!»
(т. II, стр. 395.) И затѣмъ — бултыхъ въ воду. Горбунъ за нимъ,
и оба тонутъ. Такъ, да погибнутъ грѣшники!

Вотъ какую мораль съ пафосомъ проповѣдывали наши передовые
писатели лѣтъ двадцать пять тому назадъ! Сравните теперешняго
Некрасова-поэта съ тогдашнимъ Некрасовымъ-беллетристомъ! Кто
повѣритъ, что это одинъ и тотъ же человѣкъ? И кто намъ ска-
жетъ, когда этотъ человѣкъ говоритъ искренно: тогда-ли, когда
онъ рѣшаетъ вопросъ: «Кому на Руси жить хорошо?» или тогда,
когда въ сотрудничествѣ съ г. Станицымъ пишетъ «Три страны
свѣта?» Во всякомъ случаѣ будущій историкъ нашей литературы
не оставитъ безъ вниманія этого романа. Весьма ничтожный, какъ
мы показали, въ чисто-художественномъ отношеніи, онъ весьма ва-
женъ въ отношеніи историко-литературномъ. Проливая свѣтъ на
тогдашнее міросозерцаніе его автора, онъ указываетъ въ то же
время и на то, какъ рѣшительно измѣнилась, въ послѣднія полтора
десятилѣтія, наша умственная атмосфера. Теперь, я думаю, ни
одинъ, самый плохонькій, самый скабрезный романистъ не рѣ-
шился бы признать себя авторомъ «Трехъ странъ свѣта. Хотя и
въ наше время, сплошь да рядомъ, пишутся романы съ манеке-
нами, но они не подгоняются, по крайней мѣрѣ, подъ тѣ узенькія
и пошленькія идейки, подъ которыя гг. Некрасовъ и Станицкій
подогнали свое произведение.

VIII.

Въ заключеніе обратимъ вниманіе читателей еще на одну (от-
части уже указанную выше) характеристическую черту романа.
Жизненный интересъ почти всѣхъ его дѣйствующихъ лицъ вертится
на одной любви. Любовь играетъ у этихъ людей роль какого-то
то ужаснаго, то благодѣтельнаго фатума. Она или ведетъ ихъ

— 96 —

къ счастію и блаженству (если они нравственны и благоразумны),
или (если они недостаточно нравственны и благоразумны) губить
ихъ, низвергаетъ ихъ въ адъ всевозможныхъ внутреннихъ и внѣш-
нихъ мукъ и страданій. Мы уже видѣли, что два главные героя
этого романа представляютъ собою не болѣе, какъ абстрактную
идею любви, облеченную въ человѣческія формы. Третій герой-
манекенъ, нѣкій добродѣтельный башмачникъ (въ pendant къ добро-
дѣтельной швейкѣ) точно также весь сосредоточивается въ любви
къ Полинькѣ. Немножко болѣе похожій на живого человѣка, нѣкій
россійскій живописецъ-самоучка, тотъ самый, котораго вѣтреная
Лиза легкомысленно отвергла, наконецъ, сама Лиза, далѣе Гра-
блинъ, Дарья (дѣвица больныхъ нравовъ), Полинькина мать и т. п.
всѣ они только и дышатъ любовью и, разумѣется, очень скоро
задыхаются. Боже мой, какое обиліе любви! И добро бы занима-
лись этимъ пріятнымъ время препровожденіемъ ожирѣвшіе помѣщики,
а то вѣдь, нѣтъ! разныя швейки, башмачники, даже «дѣвицы
вольныхъ нравовъ», — весь этотъ бѣдный, живущій впроголодь
людъ, у котораго и безъ того полны руки работы, и онъ также
пускается въ идеальное амурничанье! И они нѣжничаютъ и взды-
хаютъ, ухаживаютъ и бредятъ чистою любовью. У всѣхъ въ сердцѣ
и на умѣ только одно — любовь и какая любовь! самая, повиди-
мому, утонченная и возвышенная! И нельзя сказать, чтобы эта
«любовная нота» составляла какую-нибудь отличительную особен-
ность именно одного только этого романа. Нѣтъ, она съ упорнымъ
однообразіемъ и съ какимъ-то ослинымъ постоянствомъ звучитъ
во всей нашей старой и отчасти новѣйшей беллетристикѣ. Если
романисты той школы, къ которой принадлежатъ гг. Некрасовъ
и Станцкій, смотрѣли на нее чисто матафизически, видѣли въ ней
какую-то субстанцію, переполняющую человѣческія внутренности,
какую-то отвлеченную идею, воплощаемую людьми, то романисты
другой школы, такъ называемые художники, измѣнили лишь точку
зрѣнія и стали разбирать ее чисто-психологически, но все-таки и
у тѣхъ и у другихъ она стояла и стоитъ на первомъ планѣ. Го-
воря о Тургеневѣ, мы познакомимся ближе съ отношеніями художни-
ческой, правильнѣе сказать, психологической школы нашихъ бел-
летристовъ, къ этому привиллегированному чувству, безъ котораго
у сочинителей этой школы не обходился ни одинъ романъ, ни одна
драма, даже ни одинъ водевиль самого лубочнаго издѣлія, какъ

— 97 —

и до сихъ поръ у московскихъ купеческихъ сынковъ не обходится
безъ любовныхъ похождений ни одинъ трактирный подвигъ, совер-
шаемый по ночамъ, вдали отъ родительской кровли... Говоря о
Тургеневѣ мы увидимъ, далеко ли ушли эти романисты психологи
отъ романистовъ-метафизиковъ. Теперь достаточно сказать, что и
тѣ и другие съ одинаковою щедростью надѣляютъ «любовнымъ
богатствомъ» всѣ классы и сословія россійской имперіі, безкорыстно
отрѣшаются на этотъ разъ отъ дворянскихъ привиллегій. Турге-
невскіе «пейзаны» и Марко-Вовческія «пейзанки», по части любви,
безъ труда выдержать конкуренцію съ «добродѣтельными швей-
ками» и башмачниками гг. Некрасова и Станцкаго. Читая всѣ
эти безконечныя славословія любви, самыя разнообразныя ея ва-
ріаціи, можно подумать, что мы, и взаправду, живемъ въ какой-то
Аркадіи, гдѣ любовь надъ всѣмъ царитъ. А между тѣмъ, что же
оказывается въ дѣйствительности? Читайте наши судебныя хроники,
разверните уголовную лѣтопись «добраго стараго времени», загля-
ните за ширмы семейной жизни прошлой эпохи, и укажите намъ
на этихъ идеальныхъ героевъ, готовыхъ изъ-за любви жертвовать
самою жизнію. И, конечно, чѣмъ дальше будемъ мы отодвигаться
въ глубь крѣпостного права, тѣмъ менѣе шансовъ на то, чтобы
встрѣтиться съ аркадскими пастушками и буколическими сценами,
въ родѣ невинной швен, ожидающей въ свои объятія странствую-
щаго рыцаря съ Петербургской стороны... А между тѣмъ, тогда-то
именно съ особенною неутомимостью и воспѣвалась въ нашей лите-
ратурѣ «чистал любовь». Тотъ же фактъ, какъ извѣстно, повто-
ряется и въ литературѣ другихъ народовъ. Въ средніе вѣка поэты
и рыцари идеализовали любовь самымъ неумѣреннымъ образомъ,
а жизнь съ циническимъ смѣхомъ топтала ее въ грязь. Не имѣемъ ли
мы права заключить отсюда, что положительные идеалы беллетри-
стовъ отражаютъ въ себѣ реальную дѣйствительность не въ настоя-
щемъ ея видѣ, а въ обратномъ? Не дополняетъ ли болѣзненно-
настроенная фантазія своими призраками того, чего именно недостаетъ
въ дѣйствительной жизни? Мне кажется, что эта мысль не лишена
справедливости не только съ чисто-исторической, но и съ психологи-
ческой точки зрения. Сытый не мечтаетъ о хлѣбѣ, любимый и
любящій о любви. Только человѣкъ голодный способенъ увлекаться
кускомъ хлѣба; только люди, мало любящіе и мало любимые ви-
дятъ въ любви главное украшеніе и назначеніе человѣческой жизни.

Б. ЗЕЛИНСКИЙ, СВОРН. КРИТИЧ. СТАТЕЙ.

7

— 98 —

Любовь, какъ и вообще всѣ гуманныя и высоко-развитыя чувства, не падаетъ на насъ съ неба; она является, какъ продуктъ высокаго умственнаго развитія, общей жизненной гармоніи и тѣхъ общественныхъ условій, которыми такъ мало отличалось крѣпостное стойло. Читатель скажетъ, что все это старыя и тривіальные истины; это правда. Но когда дѣло идетъ объ оцѣнкѣ общества, съ точки зрѣнія его литературныхъ идеаловъ, то эти старыя истины обыкновенно забываются. Мы всегда бываемъ склонны видѣть въ литературѣ и въ особенности въ беллетристикѣ **прямое отраженіе** общества; мы всегда готовы признать то общество болѣе нравственнымъ, беллетристика котораго проникнута нравственными сентенціями, наполнена нравственными героями; мы ужасаемся безнравственности того общества, въ которомъ беллетристика не устаетъ купаться въ грязныхъ водахъ цинизма и полового разврата. Напримѣръ, мы наивно думаемъ, что Золя, Флоберы, Дрозы свидѣтельствуютъ о безнравственности французскаго общества, а чопорная мораль англійскихъ моралистовъ есть несомнѣный признакъ крѣпости «нравственныхъ устоевъ» англійскаго «мѣщанства» и сельскаго «джентри». А между тѣмъ, съ точки зрѣнія «тривіальныхъ истинъ», мы должны бы были дѣлать совершенно обратныя заключенія: чего беллетристика не идеализуетъ, того, значитъ, имѣется въ обществѣ въ достаточномъ количествѣ, а то, что она идеализуетъ. Въ томъ значитъ, чувствуется большой недостатокъ. Разъ вы утвердились на этой точкѣ зрѣнія, вы безъ всякихъ дальнѣйшихъ указаній будете знать, какъ нужно смотрѣть на дѣйствительныхъ людей, на реальныя отношенія того общества, въ которомъ могутъ появляться романы, подобные «Тремъ странамъ свѣта».

* * *

*) Въ ноябрьской книжкѣ «Дѣла» нѣкоторый, впрочемъ, талантливый критикъ, стремится провести мысль и поддерживаетъ свои увѣренія относительно художественной несостоятельности писателей сороковыхъ годовъ — чѣмъ бы вы думали? — разборомъ романа «Три Страны Свѣта». Критикъ беретъ это забытое произведение въ качествѣ лучшаго представителя романовъ «старой беллетристики» изъ категоріи бьющихъ на внѣшніе эффекты. Разобравъ

*) «С.-Петербургскія Вѣдомости» 1872 г., № 352 (ст. 2).

— 99 —

пошлость содержанія и пошлость эффектовъ этого романа, критикъ
приходить къ тому заключенію, что въ современной беллетристикѣ
даже такой убогій писатель, какъ г. Всеволодъ Крестовскій,
стоитъ несравненно выше авторовъ «Трехъ Странъ Свѣта». И
въ его вымыслахъ, принадлежащихъ тоже къ разряду продуктовъ
бездарнѣйшей фантазіи, больше правдивостн, больше жизни и рель-
ефности, чѣмъ въ целѣныхъ сказкахъ компаніи, сочинившей «Три
Страны Свѣта». Все это можетъ быть и справедливо, но все это
въ то же время отнюдь не доказываетъ, что современная белле-
тристика и современные беллетристы стоятъ выше талантовъ соро-
ковыхъ годовъ. Судить старую беллетристику по «Тремъ Странамъ
Свѣта» не подобаетъ потому, что этотъ романъ исключительнаго
характера, написанный съ особыми цѣлями и по особеннымъ обсто-
ятельствамъ. Время, когда г. Некрасовъ, въ сотрудничествѣ съ г.
Станицкимъ, печатали свое длинное и эффектное произведеніе, было
однимъ изъ самыхъ тяжелыхъ периодовъ журналистики. Тогда жур-
паламъ приходилось бороться не съ одними только внѣшними пре-
пятствіями, но и съ равнодушіемъ большинства общества къ умствен-
нымъ интересамъ, къ чтенію порядочныхъ книгъ. Общество только
въ своемъ образованномъ меньшинствѣ считало интересы литературы и
мысли достойными вниманія: остальная масса не хотѣла о нихъ ничего
знать, не хотѣла оцѣнивать той тяжелой борьбы, какую приходилось
выдерживать помянутымъ интересамъ съ различными темными силами,
не желала поддерживать журналистику въ этой благородной борьбѣ.
Между тѣмъ образованное меньшинство можно было въ то время
считать десятками, пожалуй сотнями, но ужъ никакъ не болѣе.
Журналистикѣ приходилось искать помощи въ массѣ неразвитой,
съ грубыми вкусами и инстинктами. Для пріобрѣтенія этой помощи
журналистика и должна была поневолѣ прибѣгнуть къ сочиненію
и печатанію романовъ въ родѣ «Трехъ Странъ Свѣта». Такіе романы
писались нарочно для чтенія массы, въ нихъ намѣренно вводились
грубые и банальные эффекты, чисто внѣшняя интересность содержанія,
прописная мораль и прописныя тенденціи. Болѣе тонкимъ искус-
ствомъ, менѣе декоративной живописью, масса не могла бы завлечься;
она отвращалась отъ изящныхъ яствъ и бросалась съ своимъ грубымъ
аппетитомъ на кушанья, приправленныя разными пряностями и вся-
кими гарнирами. Благодаря изготовленію этихъ грубыхъ кушаній,
журналы кой-какъ могли существовать, имѣли матеріальную поддержку

7*

— 100 —

въ публике, и въ то же время имѣли возможность, вмѣстѣ съ гру-
быми блюдами, давать и другія, болѣе здоровыя и питательныя,
болѣе тонкія. Лучшіе журналы сороковыхъ годовъ вынуждены были
прибѣгать къ такой беллетристикѣ для заохочиванія массы къ чтенію.
«Отечественные Записки» при Бѣлинскомъ печатали въ переводѣ
романы, въ родѣ «Королевы Марго», «Графини Монсоро», «Двухъ
Діанъ» и т. п. Конечно, печатаніе подобныхъ «завлекательныхъ»,
но пустыхъ произведеній искусства было нѣкоторымъ грѣхомъ со
стороны журналистики; но что же было дѣлать, если это былъ
невольный грѣхъ, если необходимость вынуждала къ этому журналы,
если нравы публики требовали этого. Можно пожалѣть о жалкомъ
положеніи тогдашней журналистики, но не слѣдуетъ порицать ее
съ азартомъ за невинныя, вызванныя тяжелымъ положеніемъ, уловки.
Особенно не слѣдуетъ порицать теперь, когда уже этотъ темный
періодъ литературы можно судить съ исторической точки зрѣнія.

А между тѣмъ, критикъ «Дѣла» обнаруживаетъ именно такой
азартъ въ порицаніи «Трехъ Странъ Свѣта». Этотъ несчастный,
вынужденный необходимостью романъ, который писался (по крайней
мѣрѣ однимъ изъ его авторовъ) почти въ шутку, къ которому, если
не ошибаюсь, комъ гг. Некрасова и Станицкаго, прилагали мѣ-
стами руку и другіе литераторы, — этотъ романъ преслѣдуется
критикомъ какъ будто какое нибудь серьезное произведеніе. Кри-
тикъ разбираетъ въ романѣ типы, анализируетъ его идею, его мо-
раль, приемы творчества авторовъ, и все это съ цѣлію доказать,
что прежде писались романы хуже, чѣмъ теперь. Какъ я думаю,
смѣется если не г. Станицкій, то г. Некрасовъ, читая этотъ серь-
езный анализъ и припоминая, ради чего и какими беллетристиче-
скими средствами создавался этотъ романъ! Но смѣхъ смѣхомъ, а
съ другой стороны, вѣроятно, г. Некрасову и прискорбно, что его
серьезно корятъ въ наши дни за вынужденное сочинительство завле-
кательныхъ эпопей добраго стараго времени. Впрочемъ, г. Некра-
совъ можетъ утѣшиться: публика знаетъ, что за «Три Страны Свѣта»
онъ не порицанія достоинъ; публика знаетъ, что этимъ романомъ
онъ въ свое время поддерживалъ интересъ къ «Современникѣ».  
«Три Страны Свѣта» очень читались массою: это лучшая похвала
роману, написанному исключительно для процесса чтенія.

Не совсемъмъ справедливо также обвиняетъ критикъ «Дѣла» г.
Некрасова въ томъ, что онъ добровольно реставрируетъ теперь свой

— 101 —

романъ, сознавая надобность такой реставраціі. Если бъ г. Некрасовъ написалъ «Три Страны Свѣта» одинъ, тогда бы теперешнее изданіе романа пришлось бы отнести вполнѣ на его счетъ. Но вѣдь романъ написанъ въ сотрудничествѣ съ г. Станцкимъ, стало быть его теперешняя реставрація зависѣла не отъ одного г. Некрасова. Можетъ быть, г. Некрасовъ вовсе не желалъ видѣть новое изданіе своего забытаго произведенія, но принужденъ былъ согласиться на таковое въ виду желанія г. Станцкаго. Это предположеніе, весьма вѣроятное, во всякомъ случаѣ должно принимать во вниманіе при оцѣпкѣ вопроса, насколько виноватъ поэтъ нашихъ дней въ возобновленіи грѣховъ своей молодости? Не такъ давно была издана какимъ-то книгопродавцемъ нелѣпая сказка г. Некрасова «Бабу-Ягу», написанная во дни юности. Изданіе этой сказки было продано поэтомъ книгопродавцу въ сороковыхъ годахъ; но послѣдній въ наши дни воспользовался сволмъ правомъ, спекулируя на извѣстность имени г. Некрасова. Съ неразборчивой точки зрѣнія критики «Дѣла», пожалуй и за эту «Бабу-Ягу» придется упрекать и царицать даровитаго поэта.

Критикъ «Дѣла» старается доказать, посредствомъ разбора «Трехъ Странъ Свѣта», что старые романы изъ категоріи тѣхъ, которые основываются на «страстяхъ и ужасахъ», были нелѣпы и писались хуже, чѣмъ новѣйшіе продукты беллетристики въ такомъ родѣ. Но на страницахъ самаго «Дѣла», въ ноябрьской книжкѣ и въ предшествовавшей ей, мы встрѣчаемъ необыкновенно яркое и наглядное доказательство противнаго: именно самоновѣйшій романъ г. Каразина «На далекихъ окраинахъ». Сравните этотъ романъ съ «Тремя Странами Свѣта», и вы сейчасъ же увидите, насколько прежнія беллетристическія «страсти и ужасы», писанные ради необходимости, чуть ли не шутя, выше теперешнихъ «страстей и ужасовъ», сочиняемыхъ con amore. Мотивы различныхъ романическихъ эффектовъ «Трехъ Странъ Свѣта», конечно, пошлы, избиты неправдоподобны; но нельзя не сознаться, что этими мотивами авторы пользуются ловко, съ полнымъ пониманіемъ беллетристическаго дѣла, съ знаніемъ тѣхъ предѣловъ, до которыхъ слѣдуетъ доводить бапальные эффекты. Избитую фабулу романа гг. Некрасовъ и Станцкій умѣютъ провести черезъ цѣлыя восемь частей такимъ образомъ, что вѣшній интересъ разсказа у нихъ ослабѣваетъ рѣдко. Картины ихъ романа, конечно, малеванныя, вывѣсочныя, но онѣ

— 102 —

разнообразны, авторы имѣютъ достаточный запасъ фантазіи, чтобъ
расцвѣтить ихъ пестрыми подробностями. Вообще говоря, хотя
внутренній вымыселъ романа бѣдень, но по внѣшнимъ подробностямъ
онъ представляется достаточно ловкимъ: видно, что авторы вла-
дѣютъ разсказомъ, знаютъ, какъ его вести, имѣютъ точное понятіе
о пріемахъ беллетристического искусства. Возьмите же теперь ря-
домъ съ «Тремя Странами» три части романа г. Каразина. Первая
часть, гдѣ авторъ завязываетъ интригу романа и фотографируетъ
ташкентское общество, написана не безъ ловкости, не безъ жизни
и съ талантомъ; но затѣмъ очевидно, что у автора беллетристи-
ческаго искусства только и хватило на завязку, да на фотографію
нѣсколько видѣнныхъ въ дѣйствительности сценъ. Въ двухъ осталь-
ныхъ частяхъ «интрига» улетучивается совѣтъ, веденіе разсказа
становится не только неумѣлымъ, но просто наивнымъ, чтобъ не
сказать больше, «ужасы и страсти» являются до такой степени
дикіе, глупые, безобразные, что становится стыдно за дѣтскую
неразвитость автора, способнаго серьезно заниматься такими вздор-
ными эффектами. Цѣлыхъ двѣ части авторъ громоздитъ нелѣпость
на нелѣности; нить разсказа видимо потеряна имъ; онъ не умѣтъ,
не можетъ справиться съ самыми обыкновенными эпизодами, не
умѣетъ придать имъ должную мѣру, словомъ обнаруживаетъ пол-
нѣйшее незнаніе самыхъ обыкновенныхъ правилъ искусства. «Реа-
лизмъ» автора становится не только утрированнымъ, но просто
возмутительнымъ: это реализмъ человѣка, которому самыя отврати-
тельныя подробности кажутся обыкновенными, даже привлекатель-
ными. Какой авторъ, мало-мальски знакомый съ законами искусства,
можетъ допустить въ разсказѣ всѣ эти «тухлыя» отрубленныя
головы, «адскіе пловы» изъ червей, копошащихся на трупѣ», вы-
клевываемые птицами глаза у мертвой женщины, «потныхъ» таш-
кентскихъ красавицъ, ищущихъ паразитовъ во время любовныхъ
объясненій, и т. п. И всѣми этими глупостями, доходящими до
омерзительности, авторъ занимается съ особымъ удовольствіемъ, по-
вторяетъ ихъ гдѣ только можетъ. Я приглашаю критика «Дѣла»
поискать въ романѣ гг. Некрасова и Станицкаго подобной грубости
и неразвитости въ пониманіи беллетристическихъ эффектовъ; у нихъ
ничего подобнаго не найдется, потому что они для своего времени
были довольно основательно знакомы съ законами искусства. А
г. Каразинъ, очевидно, писатель первобытный, въ нѣкоторомъ родѣ

— 103 —

беллетристическій ташкентецъ. У него есть, конечно, талантъ, впрочемъ незначительный, и притомъ чисто — внѣшній; но затѣмъ у него нѣтъ ничего: онъ немного больше настоящихъ ташкентцевъ знакомъ съ современною изящною литературой, не только иностранной, но даже отечественной: по крайней мѣрѣ такое впечатлѣніе производятъ грубость и неотесанность его творчества, дикость его ташкентскихъ фантазій. Вотъ уже про фантазію г. Каразина можно смѣло сказать то, что критикъ «Дѣла» говорить про фантазію г. Всеволода Крестовскаго.

Да, какъ тамъ ни толкуйте, а все-таки прежніе авторы относительно техники искусства куда какъ выше стояли теперешнихъ. Критикамъ нашихъ дней не унижать бы ихъ слѣдовало съ этой стороны, а сообразивъ разстояніе ихъ времени отъ нашего, указать новѣйшимъ авторамъ, какъ мало прогрессируютъ они въ дѣлѣ изученія приемовъ литературнаго художества *).

1873 г.

**) Г. Некрасовъ — дарованіе своеобразное, самостоятельное, опредѣленное, и однако же не на столько крупное, сильное и глубокое, чтобъ породить рядъ послѣдователей, подобныхъ тѣмъ, какихъ имѣютъ Пушкинъ и Лермонтовъ. Муза г. Некрасова, по оригинальности своихъ пѣсенъ, можетъ сравниться съ музами этихъ двухъ поэтовъ: подобно имъ, г. Некрасовъ внесъ въ русскую поэзию новые, дотолѣ незнакомые ей мотивы, новое содержаніе, даже отчасти и форму, отличную отъ прежнихъ формъ. Но только оригинальностью, а отнюдь не силою и глубиною содержанія, эта «муза мести и печали» пріобрѣла себѣ значеніе въ родной литературѣ. Это содержаніе все исчерпывается какъ называемою «гражданскою скорбью». Гражданская скорбь есть продуктъ того мрачнаго и тяжелаго періода русской жизни, который имѣлъ въ нашемъ развитіи значеніе плотины, загородившей ея естественное теченіе. У поэтовъ

*) Еще см. о Некрасовѣ за 1872 г. въ «Нивѣ», № 25, стр. 390 («Генераль Топтыгнѣ»).

**) «С.-Петербургскія Вѣдомости» 1873 г., № 27, (ст. Z.).

Примѣч. В. Зелинскаго.

— 104 —

эпохи, предшествовавшей этому периоду, вы не отыщите гражданской скорби. Я уже не говорю о такихъ изъ нихъ, какъ Пушкинъ, миссія которого заключалась совсемъ въ иномъ: въ созданіи настоящаго поэтическаго искусства въ общемъ, широкомъ смыслѣ. Но даже и у такихъ поэтовъ, какъ Рылѣевъ, прямо приписывавшій своей поэтической дѣятельности «гражданское» значеніе, вы не найдете гражданской скорби. Въ его одушевленныхъ стихахъ, особенно въ пьесахъ послѣдняго періода, повсюду прорывается гражданскій энтузіазмъ, порою протестъ; но стоновъ отчаянія, стоновъ скорби, стоновъ «мести и печали» вы не отыщите у этого поэта. Это чувство скорби явилось потомъ: первые отголоски его заслышались въ Лермонтовѣ, полное же выраженіе они нашли себѣ въ стихотвореніяхъ г. Некрасова.

Я не стану указывать, какія произведенія г. Некрасова являются наиболее выразительными, наиболее имѣющими значеніе съ этой стороны: во-первыхъ, это совсемъ извѣстно; во-вторыхъ, это не относится къ предмету моей бесѣды. Взамѣнъ подобныхъ частныхъ указаній, я выскажу нѣсколько общихъ соображеній кой о чемъ иномъ. Мотивъ «гражданской скорби», составляющій сущность поэзіи г. Некрасова, могъ имѣть живое содержаніе, могъ вызывать энергіческія и искреннія строфы у поэта и находить не менѣе искренній сочувственный отзывъ въ сердцахъ читателей до тѣхъ поръ, покуда наша жизнь находилась подъ тяжкими условіями, которые сковывали ея естественное развитіе. Однимъ изъ этихъ условій, едва ли не самымъ существеннымъ, было крѣпостное право. Гражданская скорь, гражданскіе стоны по препуществу вызывались страданіями «родной земли» и народа отъ крѣпостной опеки, и въ спеціальномъ смыслѣ рушилась совершенно, а въ общемъ утратила въ значительной степени свой прежній характеръ, — съ того времени, когда наша жизнь, худо ли, хорошо ли, все-таки получила кой-какую возможность итти по пути развитія, когда плотина, ее сдерживавшая, прорвалась, — съ этого времени гражданскіе стоны потеряли свое прежнее великое значеніе. Одной гражданской скорби, однихъ протестующихъ стоновъ стало недостаточно для того, чтобъ возбуждать и поддерживать жизненное движеніе. Поэзія — это отраженіе жизни, поэзія, которая именно только тогда и можетъ считаться живымъ источникомъ искусства, когда она отражаетъ въ себѣ насущное движеніе жизни, не могла уже ограничиться безконечнымъ повто-

— 105 —

реніемъ прежнихъ стоновъ и тоскованій. Гражданская скорбь, имѣвшая когда-то значеніе могучаго жизненнаго стимула, утратила свой прежній смыслъ, потому что обратилась въ неискреннее, изученное «плохое фиглярство», какъ довольно удачно выразился одинъ изъ самыхъ холодныхъ фигляровъ — подражателей поэзіи г. Некрасова. Для предупрежденія разныхъ намекающихъ комментаріевъ «молчал-никовъ выдыхающегося радикализма», я долженъ здѣсь сдѣлать необходимую оговорку. Говоря о томъ, что въ наши дни такъ называемая гражданская скорбь утратила свое значеніе, я вовсе не желаю унижать это высокое чувство, или отрицать его, и вовсе не хочу этимъ сказать: дѣйствительность столь прекрасна и отрадна, что не можетъ вызывать никакой скорби, а одно лишь свѣтлое ликованіе. Я хочу сказать только одно: теперь съ однимъ этимъ чувствомъ, хотя бы и выражаемымъ въ краснорѣчивыхъ фразахъ и хорошо сдѣланныхъ стихахъ, нельзя заслужить титулъ граждан-скаго писателя и поэта. Кромѣ скорбныхъ стоновъ, фразъ и сти-ховъ, даже отъ пѣвцовъ теперь требуется еще кое-что другое: требуется дѣло жизни, тожественное съ словомъ. Для поэта такое дѣло жизни можетъ реально выражаться хоть въ томъ, напримѣръ, что онъ будетъ слѣдить за развитіемъ и направленіемъ современ-наго знанія, за ходомъ современныхъ общественныхъ идей, что онъ посвятитъ свою поэзію искреннему выраженію чувства, вну-шаемаго ему отрицательными или положительными явленіями дѣй-ствительности, а не либеральному лицедѣству, искусственно подогрѣ-ваемому затаенной мыслію: при теперешнемъ, молъ, плохомъ пони-маніи истинной поэзіи, подобное лицедѣйство сойдетъ за настоящее горячее вдохновеніе...

Послѣ всего сказаннаго, становится отчасти понятнымъ, почему гражданская скорбь и гражданскіе порывы поэзіи г. Некрасова за послѣднее время являются совсемъмъ не съ тѣмъ значеніемъ, какое они имѣли прежде. Несмотря на то, что поэтъ, повидимому подни-маетъ уровень своей поэзіи, несмотря на то, что онъ беретъ уже не только гражданскій, но даже архи-гражданскія темы, изъ этихъ темъ выходитъ «ничего иль очень мало». Его гражданскіе стихи являются дѣланными, вялыми и холодными; при всей своей опыт-ности, при всей способности къ блестящимъ лирическимъ порывамъ, г. Некрасовъ никакъ не можетъ стать на высоту искреняго поэтиче-скаго увлеченія и безпрестанно впадаетъ въ пошлость мысли и

— 106 —

выраженія, безпрестанно превращаетъ паёсъ и теплоту своего по-
догрѣтаго цивизма въ что дрябло-приторное и порою даже комп-
ческое.

Новая поэма г. Некрасова, по поводу которой я распрастранился
о нашемъ поэтѣ, можетъ служить нагляднымъ подтвержденіемъ всего
сказаннаго. Содержаніе поэмы, взятое авторомъ, самое благодарное:
поэтъ задается намѣреніемъ воспѣть гражданское самопожертвованіе
 героинь двадцать-пятаго года, память о которыхъ долго будетъ
жить въ поздѣйшихъ поколѣніяхъ и пробуждать добрыя чувства,
говоря выраженіемъ Пушкина. Что можетъ быть счастливѣе по-
добной темы для поэта? Мотивы, данные ему историческою дѣй-
ствительностью, образы, представляемые ею, такъ рельефны и хороши,
что ихъ не надо преукрашать даже поэтической фантазіей. Г. Не-
красовъ понялъ это, и въ своихъ поэмахъ по возможности придер-
живается тѣхъ «матеріаловъ», которые даютъ ему мемуары и
записки о подвигахъ нашихъ, можно сказать, первыхъ гражданокъ.
Къ сожалѣнію, понялъ эту вещь г. Некрасовъ узко, и въ своемъ
стремленіи сохранить фактическія черты подвиговъ и страданій
героинь двадцать пятаго года доходитъ до крайности. Онъ до того
придерживается помянутыхъ матеріаловъ, что послѣдняя его поэма
написана даже въ формѣ записокъ кн. М. Н. Волхонской и смѣло
могла бы быть напечатана въ «Русскомъ Архивѣ», или «Русской
Старинѣ», какъ образецъ стихотворныхъ мемуаровъ. Г. Семевскоу
и Бартеневу осталось бы только снабдить эти стихотворные ме-
муары многочисленными примѣчаніями, и будущій русскій историкъ
могъ бы пользоваться ими, какъ пособіемъ въ своихъ историческихъ
изслѣдованіяхъ о событияхъ двадцать пятаго года.

Что же заставило г. Некрасова обратить свою поэзію на дѣло,
подобное тому, какимъ занимались поэты прежнихъ временъ, пере-
кладывавшіе въ стихи исторические трактаты и географическія руко-
водства? По всей вѣроятности, онъ занялся подобіемъ стихотвор-
наго переложенія записокъ, во-первыхъ, потому, что какъ я уже
сказалъ, факты дѣйствительности, послужившіе матеріаломъ для его
поэмы, плѣнили его своей гражданской обаятельностію; во-вторыхъ,
потому, что онъ, чувствуя оскудѣніе своего творчества, хотѣлъ
вознаградить его отсутствіе точностью и правдой содержанія своей
поэмы. Но въ томъ то и штука, что фактическая правда и правда
поэтическаго творчества — двѣ вещи, имѣющія между собою соотно-

— 107 —

шеніе, но отнюдь не тожественныя. Иногда точное воспроизведеніе
правды дѣйствительности бываеті совершенно неумѣстно въ поэзіи
и способно нарушать впечатлѣніе поэтической правды. Это очень
легко пояснить примѣромъ. Положимъ, поэтъ изображаетъ какого-
нибудь историческаго героя, увлекающаго «громовымъ словомъ»
народную массу на великій «патріотическій подвигъ». Положимъ,
изъ «подлинныхъ документовъ», извѣстно, что герой въ это время
страдалъ насморкомъ и сопровождалъ свое «громовое слово» частымъ
чиханіемъ, которое, однако, не воспрепятствовало ему увлечь толпу.
Слѣдуетъ ли изъ этого, что поэтъ, задавшійся цѣлью воспѣть под-
вигъ героя, долженъ необходимо упоминать въ своихъ пламенныхъ
строфахъ о помянутомъ насморкѣ и чиханіи? Не способна ли такая
правда нарушить впечатлѣніе поэтической правды? Да что, впро-
чемъ, намъ выдумывать примѣры: мы можемъ позаимствовать ихъ
прямо изъ поэмы г. Некрасова, имѣвшаго въ виду соединить доку-
ментальную точность съ поэтическимъ творчествомъ. Вотъ одинъ
изъ такихъ примѣровъ: поэтъ, желая исчислить всѣ тяжелыя случай-
ности, которымъ подвергалась его героиня (княгиня В—ская) на
пути въ Сибирь къ осужденному мужу, изображаетъ, между прочимъ,
слѣдующее происшествіе:

А ночью ямщикъ не сдержалъ лошадей,
Гора была страшно крутая,
И я полетѣла съ кибиткой моей
Съ высокой вершины Алтая.

Какое впечатлѣніе производить на читателя героиня, летящая
кубаремъ съ «вершины Алтая»? Безъ всякаго сомнѣнія, комиче-
ское. А между тѣмъ, поэтъ, конечно, желалъ произвести совер-
шенно иное: онъ желалъ выставить страданія, вынесенныея молодой
женщиной аристократическаго круга при совершеніи ею подвига
самопожертвованія. И вотъ для большаго впечатлѣнія онъ вста-
вляетъ въ свою поэму фактъ, весьма возможный и по всей вѣроят-
ности имѣвшій мѣсто въ дѣйствительности, думая этимъ усилить
впечатлѣніе читателя. Выходитъ, однако же, наоборотъ: подроб-
ности являются карикатурой, и въ душѣ впечатлѣтельнаго читателя
возбуждается досадное чувство на то, что поэтъ ставить благородный
образъ въ карикатурное положеніе...

— 108 —

Вотъ еще, читатель, примѣръ документальнаго реализма и за-
писочной поэзіи:

«Дорога безъ снѣгу — въ телѣгѣ! Сперва
Телѣга меня занимала,
Но вскорѣ потомъ, ни жива, ни мертва,
Я прелесты тельцы узнала.
Узнала я голодъ на этомъ пути.
Къ несчастью, мнѣ не сказали,
Что тутъ ничего невозможно найти,
Тутъ почуе буряты держали.
Говядину вялять на солнцѣ они,
Да чрьются чаемъ кирпичнымъ,
Пі тотъ еще съ саломъ! Господь сохрани,
Попробовать вамъ непривычнымъ!
Зато подъ Нерчинскомъ мнѣ задали балъ:
Какой-то купецъ тороватый
Въ Иркутскѣ замѣтпѣ меня, обогналъ
И въ честь мою праздникъ богатый
Устроилъ... спасибо! Я рада была
И вкуснымъ пельменямъ и бань...
А праздникъ, какъ мертвая, весь проспала
Въ гостиной его на диванѣ...»

Такія подробности о бурятахъ, пьющихъ кирпичный чай съ саломъ, о пельменяхъ и банѣ, конечно, казались бы очень трогательными въ запискахъ княгини, но встрѣчать ихъ въ формѣ вялыхъ и пошловатыхъ стиховъ, встрѣчать ихъ въ поэмѣ, задавшейся грандіозной цѣлью нарисовать образы русскихъ женщинъ-гражданокъ — воля ваша, это производить впечатлѣніе компеское. Такіе безвкусные стихи говорятъ очень ясно, что у поэта изсякло творчество, и онъ ищетъ себѣ подспорья для него въ «подлинныхъ документахъ», вяло перелагая ихъ въ вялые стихи. И подобными-то вялыми, вымученными стихами наполнена большая часть новой поэмы г. Некрасова. Даже тамъ, гдѣ поэтъ, повидимому, начинаетъ нѣсколько одушевляться, гдѣ у него вырываются строки искренней поэзіи, онъ почти постоянно портитъ послѣднія какпими-нибудь совершенно неожиданными «записочными» подробностями и банальными выходками и выраженіями. Вотъ примѣры:

Княгиня начинаетъ разсказъ о томъ, какъ она боролась съ на-
стояніями семьи, умолявшей ее не уѣзжать къ мужу:

«Теперь опину вамъ подробно, друзья,
Мою роковую побѣду...»

— 109 —

Княгиня разсказывает о своем воспитаніи:

«Могла говорить я почти обо всемъ,
Я музыку знала, я пѣла,
Я даже绝чично скакала верхомъ,
Нодумать совсѣмъ не умѣла...»

Княгиня раздумывает о томъ, что ея долгъ āхать за мужемъ
въ ссылку:

«О, лучше въ могилу мнѣ заживо лечь,
Чѣмъ мужа лишить утѣшенья
И въ будущемъ сынѣ презрѣнье навлечь...
Нѣтъ, нѣтъ! не хочу я презрѣнья!...
А можетъ случиться — подумать боюсь!
Я первая мужа забуду,
Условіямъ новой семьи подчинюсь, и проч.

Подобными банальностями, напоминающими діалоги героинь Александринскаго театра, переполнена поэма въ изобиліи, и онѣ дерутъ ухо читателя, чуткаго къ настоящей поэзіи и знакомаго съ ней хотя бы по нѣкоторымъ прежнимъ пьесамъ нашего поэта. Эти банальности до такой степени овладѣли поэзіей г. Некрасова, что даже въ самыхъ патетическихъ мѣстахъ его поэмы неумолимо суются между строками. Лучшимъ мѣстомъ поэмы, по моему мнѣнію, должна быть признана сцена свиданія княгини съ мужемъ въ рудникѣ. Но и тутъ начало сцены и конецъ попорчены пошловатыми стихами и фальшивыми, натянутыми эффектами. Княгиня, преодолѣвъ всякия препятствія, пробралась въ подземелье рудника. Ее окружили ссылные. Но мужа она еще не видитъ. Кто-то восклицаетъ, что онъ идетъ:

А чуть не упала, рванувшись впередъ —
Канава была передъ нами.
— «Потише, потише! Ужели затѣмъ
Вы тысячи верстъ пролетѣли,
Сказалъ Т—кой, чтобъ на горе намъ всѣмъ
Въ канавѣ погибнуть — у цѣли».
И за руку крѣпко меня онъ держалъ:
«Чтобъ было, когда бъ вы упали?»

Къ чему тутъ эта канава, вмѣстѣ съ рѣчами Т — каго, такъ некстати портящая «торжественность минуты»? По всей вѣроятности, поэтъ пустилъ эту канаву потому, что онъ вычиталъ ее въ какихъ

— 111 —

усиленія цивизма, по, во всякомъ случаѣ, этотъ эффектъ въ поэмѣ
выходитъ психологически невозможнымъ: онъ не мотивированъ ха-
рактеромъ героини. Княгиня, по объясненію поэта, пошла на ка-
торгу за мужемъ не изъ сочувствія тѣнъ идеямъ, которыя привели
его туда: она даже не знала о заговорѣ, объ участіи въ немъ мужа,
она уже послѣ его ареста смутно догадалась, какими побужде-
ніями руководился онъ и за какія идеп принялъ на себя крестъ
страданія. Нѣтъ, она повлеклась въ рудники за мужемъ, вѣрная
интимному чувству, вѣрная личному долгу жены и подруги, для
которой была бы невыносима мысль, что онъ, «узникъ усталый
въ тюремномъ углу, терзается лютой думой, одинъ, безъ опоры».
Вотъ мотивъ, увлечшій княгиню на подвигъ самопожертвованія и
въ действительности и въ поэмѣ. Спрашивается: откуда же этотъ
внезапный цивическій порывъ, это цѣлованіе оковъ, это предпочте-
ніе символа политическаго страданія самому страдальну? Что-нибудь
одно: или этого не было въ действительности и придумано ради
противохудожественной манеры г. Некрасова ставить точки надъ і
тамъ, гдѣ этого не требуется; или же — если такой поцѣлуй оковъ
имѣть фактическое основаніе — г. Некрасовъ не вѣрно понялъ весь
характеръ героини своей поэмы и не вѣрно изобразилъ ея борьбу
съ семьей, ея думы, все ея развитіе, orphanское въ первыхъ гла-
вахъ, словомъ — не свелъ конца съ началомъ.

Нельзя также безъ досады читать заключительные стихи поэмы;
они показываютъ, что г. Некрасовъ утратилъ вкусъ и способность
критически относиться къ самому себѣ. Нарисовавъ предыдущую
натетическую сцену, притянувъ за волосы совершенно ненужный
effektъ, поэтъ спѣшитъ внезапной пошлостью огорожить читателя
и кончаетъ комически:

«По-русски меня офицеръ обругалъ,
Внизу ожидавшій въ тревогѣ,
А сверху мнѣ мужъ по-французскі сказалъ:
«Увидимся, Маша, — въ острогѣ».

Общее заключеніе о новомъ произведеніи г. Некрасова должно
быть такое: поэма представляетъ истинно-поэтическихъ лишь два-
три мнѣста, да и то не вполнѣ выдержанныхъ. Таковы, по-моему:
сцена встрѣчи княгини съ мужемъ въ крѣпости, сцена изъ юности
княгини съ Пушкинымъ, нѣсколько стиховъ обращенія княгини

— 112 —

къ народу, и затѣмъ встрѣча съ мужемъ въ рудникахъ. Все остальное — наборъ вялыхъ и банальныхъ стиховъ, которые ниже таланта г. Некрасова.

* * *

*) Давно уже не появлялось въ отечественной поэзии такого серьезнаго симпатичнаго и глубоко гуманнаго произведения какъ Русскія женщины Некрасова. Наша критика поросла такою плѣсенью злобы, мелкой зависти, грубаго непониманія и чудовищнаго кумовства, что даже эта лучшая пѣснь нашего лучшаго современного поэта вызвала тупое непониманіе и злостное глумленіе одной изъ наиболѣе распространенныхъ нашихъ газетъ. «Пестербургскія Вѣдомости» обрушились на поэму Некрасова и, выражаясь литературнымъ жаргономъ нашей маленькой прессы, продернули ее на славу. Недобросовѣстное отношение къ дѣлу и полнѣйшее отсутствіе способности чувствовать и понимать ширину и высоту замысла поэта, довели журналнаго обозрѣвателя этой газеты г. Z., до неслыханной дерзости. Не довольствуясь тѣмъ, что съ рѣдкой ловкостью (въ этомъ ему надо отдать справедливость) подтасовалъ онъ самыя слабыя мѣста поэмы, почти совершенно пропадающія въ грандіозномъ впечатлѣніи цѣлаго, добросовѣстный критикъ рѣшается еще потѣшать своимъ гаерствомъ публику и импровизуетъ въ заключеніе безсмысленные стишонки, якобы пародію на Русскихъ женщинъ. Жалкое кривлянье г. Z. къ несчастью не только смѣшно, но и положительно вредно для подрастающей русской мысли, такъ какъ стремится пріучить своихъ читателей къ безсмысленному скептицизму, не оправающемуся ни на какія разумныя основы. А вѣдь суть излитой г. Z. на Некрасова злобы ясна какъ нельзя болѣе: Русскія женщины напечатаны въ «Отечественныхъ Запискахъ», съ однимъ изъ сотрудниковъ которыхъ, г. Михайловскимъ, фельетонистъ «Пестербургскихъ Вѣдомостей» велъ самую неприличную, даже не полемику, а просто руготню, — поэтому по присущей, этой газетѣ теоріи, спѣдуетъ ругать все, что ни попадетъ въ этотъ журналъ. Но отвернемся скорѣе отъ этого грязнаго, недоразвитаго хірка, вѣчно норовящаго третировать всякій предметъ съ кондачка, пъ возвратимся къ поэмѣ Некрасова.

*) „Новое Время“ 1873 г., № 37, (ст. А. С.).

— 115 —

*) Помните ли вы, читатель, то эпидемическое стихосочиненіе, которое настало послѣ Пушкина, когда

... смѣшались шапки,
И полѣзли изъ щелей
Мошки да букашки:

разныя Трилунные, Красовы, Тимофеевы и проч., которые цѣлыми
ворохами своихъ стиховъ наполняли тогдашнюю «Библіотеку для
чтенія» Сеньковскаго и альманахи разныхъ Владиславлевыхъ, Го-
роднетскихъ, Виртовыхъ и проч. Въ стишкахъ воспѣвались все
больше перси, да косы, да блескъ очей, въ родѣ:

Черны очи, черны очи
Изъ-подъ бархата рѣсницъ.

Воспѣвались невинныя птички, синички, лисички, и все это
воспѣвалось съ такой самодовольной бездарностью, что пѣвцы скоро
всѣмъ надоѣли; но не поняли, чѣмъ именно надоѣли, ибо были
гораздо невиннѣе воспѣваемыхъ ими птичекъ, синичекъ и лисичекъ...
Они не догадались, что ихъ неуспѣхъ зависитъ просто отъ недо-
статка таланта, а не отъ перемѣны вкусовъ публики. Иные изъ
нихъ оставили свое поэтическое поприще, другіе перемѣнили темы
своихъ пѣсенъ: вмѣсто птичекъ, синичекъ и лисичекъ начали воспѣ-
вать разныя гражданскія чувства: великолѣшіе, самоотверженіе,
тоску «голодъ, холодъ, сырыя жилища». Остальные же поэты остав-
шіеся на сценѣ, вломились въ амбицію и задались какими-то пре-
тензіями, такъ что даже самъ г. Полонскій нашелъ теперь своего,
невиннаго Пегаса совершенно негоднымъ для ъзды, и въ послѣд-
немъ своемъ стихотвореніи описываетъ, какъ онъ хотѣлъ промѣнять
его на клячу: да никто за Пегаса и клячи не далъ. Вотъ что
пишетъ г. Полонскій: встрѣтилъ онъ мужичонка, идущаго за сохой,
которую тащила кляча.

— Дядя, — сказалъ г. Полонскій, — не промѣняешь ли клячу?

Я за нее тобѣ дамъ славную штуку — Пегаса.

Конь — что не въ сказкѣ сказать, ни перомъ описать — конь
крылатый.

Онъ приведенъ къ намъ изъ Греціи черезъ Европу. Слыхалъ ли
Ты объ Европѣ хоть что-нибудь?...

*) «Новости» 1873 г., № 38 (ст. «Кнагиня Вълконская» Новаго критика).

8*

— 116 —

— Нѣтъ, не слыхалъ.
— «Ну такъ вѣрь мнѣ,
Есть, дядя, ѣдакій конь...»
И мужикъ съ недовѣрьемъ оскалилъ
Бѣлые зубы. И связали меня,
И посадили въ колодки, и повели къ становому:
Будто хотѣлъ я надуть мужика,
Будто за лошадь, которая можетъ пахать и работать,
Я предлагалъ никуда негодящую тварь:
Пегаса. — Не сумасшедшій лп я? говорилп...

Эти поэтики, разъѣзжающіе на клячахъ — Пегасахъ или ходящіе подъ-руку съ музами, давно уже стали смѣшными, а при сравненіи съ такимъ колоссомъ, какъ г. Некрасовъ, такими маленькими и такими жалкими, что просто является позывъ разсмотрѣть ихъ таланты подъ микроскопомъ, — хоть бы ненадолго и призрачно увеличились, а то ужъ очень больно малы.

Г. Некрасова считаютъ вообще тенденціознымъ поэтомъ, но едва ли это справедливо, по крайней мѣрѣ въ томъ отношеніи, будто тенденціозность помогаетъ успѣху его произведеній. Кто нынѣ изъ нашихъ стихотворцевъ не тенденціозенъ? Минаевъ тенденціозенъ, Буренинъ тенденціозенъ, Омулевскій тенденціозенъ, Плещеевъ тенденціозенъ... Они даже, пожалуй, будутъ тенденціознѣе г. Некрасова, такъ какъ, за недостаткомъ поэтическихъ образовъ, пмѣ постоянно приходится перекладывать въ стихи передовыя статьи либеральныхъ газетъ и прозу, то сотоварищей своихъ по журналу, то прозу публицистовъ другихъ журналовъ, если поэтъ несвѣдущъ въ иностранныхъ языкахъ, и такимъ образомъ лишенъ возможности пользоваться матеріалами изъ перваго источника. Отчего же, спрашивается, эти тенденціозные поэты не имѣютъ успѣха такого, какой пріобрѣлъ г. Некрасовъ? Просто по недостатку таланта, — и г. Депуле напрасно увѣрялъ насъ въ «Петербург. Вѣдомостяхъ,» что русскую литературу дотла сгубила тенденціозность; остался только одинъ геніальный писатель: г. Буренинъ, тенденціозность котораго относится къ его таланту такъ же, какъ милліонъ къ единицѣ!

По нашему скромному разсужденію, успѣхъ г. Некрасова вовсе не зависить отъ его тенденціозности или безтенденціозности, а просто отъ могучей силы его дарованія — и исключительно только отъ этого.

— 117 —

Въ первой книжкѣ «Отечественныхъ записокъ» напечатана поэма г. Некрасова — «Русскія женщины», уже вовсе не имѣющая никакой претензіи на тенденціозность. Это превосходный поэтическій и простой разсказъ бабушки внукамъ о великихъ подвигахъ своей жизни. Чтобы познакомить читателя съ новымъ произведеніемъ нашего великаго поэта, мы, конечно, должны прибѣгнуть къ выпискамъ, за что и просимъ напередъ извиненія у многоуважаемаго автора».

(Далѣе слѣдуютъ выписки изъ поэмы, выражающія почти все содержаніе ея).

«Читатели могутъ замѣтить нѣкоторые ошибки г. Некрасова въ по-
дробностяхъ, впрочемъ, вовсе не измѣняющія существа дѣла. Такъ,
напримѣръ, авторъ заставляетъ свою героиню свалиться съ вершины
Алтая, гдѣ она не могла проѣзжать, такъ какъ Алтайскія горы
лежатъ чуть ли не на тысячу верстъ въ сторону отъ сибирскаго
московскаго тракта. Точно такъ же, какъ героиня не могла встрѣ-
тить какого бы то ни было каравана съ серебромъ или золотомъ,
идущаго изъ *Нерчинска*. Всѣ такіе караваны до послѣдняго вре-
мени идутъ исключительно изъ Барнаула, гдѣ сплавляется и проби-
рается все добываемое въ Сибири серебро и золото. Но все это —
повторяемъ — такія ничтожныя частности, которые нисколько не
вредятъ новому прекрасному произведенію г. Некрасова. Дай Богъ,
чтобы только именно такія ошибки дѣлали всѣ наши поэты! *)

* * *

**) Г. Некрасовъ украсилъ январскую книжку «Отечеств. Записокъ» новой поэмой, составляющей вторую часть предпринятой имъ серіи поэтическихъ сказаній, подъ заглавіемъ «Русскія женщины». Какъ кажется, въ этихъ поэмахъ г. Некрасовъ желаетъ передать въ стихахъ горькую повѣсть о самоотверженіи и страданіяхъ русскихъ женъ, раздѣлившихъ участь своихъ мужей, сдѣлавшихся жертвой извѣстной политической катастрофы. Такая тема должна

*) Редакція «Новостей» соровождаетъ приведенную статью слѣдующими сло-
вами: «Въ современной литературѣ, столь бѣдной истинно-художественными про-
изведеніями, появленіе такой вещи, какъ поэма Н. А. Некрасова, составляет
эпоху. Мы рѣшаемся посвятить труду геніального поэта этотъ небольшой отдѣль-
ний фельетонъ, помимо общаго отчета о новостяхъ русской литературы».

**) «Русскій Міръ» 1873 г., № 46 (ст. А. О.).

Примъч. В. Зелинскаго.

— 118 —

была заранѣе осудить трудъ поэта на значительное однообразіе.
Повѣсть каждой героини одна и та же: росла она въ богатомъ
родительскомъ домѣ, вышла замужъ, мужа посадили въ крѣпость,
сослали въ Сибирь, она поѣхала вслѣдъ за нимъ и встрѣтилась
съ нимъ въ острогѣ. И г. Некрасовъ, передавъ эту исторію въ пер-
вой поэмѣ, съ точностью повторяетъ ее во второй. Болѣе, впрочемъ,
ему и дѣлать нечего, такъ какъ фактъ въ обѣихъ поэмахъ одинъ
и тотъ же, а расцвѣчивать историческій фактъ цвѣтами собствен-
ной фантазіи въ настоящемъ случаѣ неудобно. Да и поэтическая
фантазія г. Некрасова въ послѣднее время не обнаруживаетъ силы,
замѣчавшейся въ его прежнихъ произведеніяхъ. Очевидно, все то,
что намъ могъ сказать поэтъ, уже сказано, и содержаніе его исто-
щилось. Петербургская журналистика многіе годы усердно занималась тѣмъ, что хоронила поочереди гг. Тургенева, Гончарова, Писемскаго, тогда какъ съ гораздо большею основательностію слѣ-
довало бы произьть de profundis поэтическому таланту г. Некра-
сова. Гражданскіе мотивы, нѣкогда зажигавшіе сердца поклонниковъ
этого самаго петербургскаго изъ всѣхъ петербургскихъ поэтовъ,
отозвучали и не производятъ больше впечатлѣнія. Поэтъ очевидно
самъ чувствуетъ, что безъ новыхъ мотивовъ продолжать поэтической
дѣятельности нельзя, но не находить ихъ въ душѣ своей, и потому
обращается къ историческому факту и ограничиваетъ свою задачу
переложеніемъ въ стихи попавшихся ему въ руки фамильныхъ за-
писокъ. Что жъ, и такая задача при искусномъ исполненіп могла бы
оказаться весьма благодарною, потому что историческій фактъ самъ
по себѣ полонъ глубокаго содержанія. Но такова вялость нынѣш-
ней музы г. Некрасова, что, несмотря на богатство темы, на дра-
матическое содержаніе факта, поэма его не производитъ никакого
впечатлѣнія, или, лучше сказать, получаемое отъ нея впечатлѣніе
совершенно двойственно: фактъ остается самъ по себѣ, не сливаясь
съ поэзіей г. Некрасова, а все, что помимо этого факта принадле-
жить самому поэту, выходить до крайности деревянно, неряшило
и анти-поэтично. Только при совершенномъ отсутствіи поэтическаго
чутья и вкуса можно писать напр., такіе стихи:

Теперь опишу вамъ подробно, друзья,
Мою роковую (?) побъду,
Вся дружно и трозно возстала семья,
Когда я сказала: я ёду!

— 119 —

Читатель такъ и ждетъ тутъ риёмы: «къ обѣду», и действительно черезъ несколько строкъ поэтъ варьируетъ это счастливое четверостишіе такимъ образомъ:

Когда собрались мы къ обѣду,
Отецъ мимоходомъ мнѣ бросилъ вопросъ:
На что ты рѣшилась? — И ѣду!

Или вотъ, напримѣръ, слѣдующіе вирши:

Училась я много; на трехъ языкахъ
Читала. Замѣтна была я
Въ парадныхъ гостиныхъ, на свѣтскихъ (?) балахъ,
Искусно танця, пяTRAя;
Могла говорить я почти обо всемъ,
Я музыку знала, я пѣла,
Я даже绝лично скакала верхомъ и т. д.

Съ деревянностью подчеркнутыхъ нами стиховъ можетъ сравниться только слѣдующая графіозная картинка, изображеная поэтомъ въ такомъ четверостишіи:

А ночью ямщикъ не сдержалъ лошадей,
Гора была страшно крутая,
И я полетѣла съ кибиткой моей
Съ высокой вершины Алтая!

Кто изъ читателей, послушавшись поэта и представивъ себѣ его героиню въ нарисованныхъ имъ положеніяхъ, т. е. сначала绝лично скачущею верхомъ, а потомъ летящею стремглавъ съ высокой вершины Алтая — кто не согласится, что историческій фактъ, историческое лицо весьма мало выиграли отъ прикосновенія къ нимъ поэта?

Г. Некрасовъ мѣстами какъ будто даже щеголяетъ особаго рода реализмомъ, заключающимся въ томъ, что если, напр., ему извѣстно, что въ такомъ-то городѣ героиня его мылась въ банѣ, то онъ такъ и пишетъ, что княгиня сходила въ баню, а если гдѣ-нибудь ее напоили вонючимъ чаемъ съ саломъ, то такъ и пишетъ, что вотъ молѣ пила княгиня чай съ саломъ. Какъ образчикъ такого реализма, отчасти напоминающего ташкентскіе романы г. Каразина, приведемъ слѣдующую выдержку:

— 120 —

Дорога без снѣгу — въ телѣгѣ! Сперва
Телѣга меня занимала,
Но вскорѣ потомъ, ни жива, ни мертва,
Я прелѣсь телѣми узнала.
Узнала и голодъ на этомъ пути.
Къ несчастью, мнѣ не сказали,
Что тутъ ничего невозможно найти.
Тутъ почту бурята держали.
Говядину влять на солнцѣ они,
Да грѣются чаемъ кирпичнымъ,
И потому еще съ саломъ! Господь сохрани
Попробовать вамъ, непривычнымъ!
Зато подъ Нерчинскомъ мнѣ задали балъ:
Какой-то купецъ тороватый,
Въ Пркутскѣ замѣтивъ меня, обогналъ
И въ честь мою праздникъ богатый
Устроилъ... Спасибо! Я рада была
И вкуснымъ пельменямъ, и бань...
А праздникъ, какъ мертвая, весь проспала
Въ гостиной его, на диванѣ...

Неужели г. Некрасовъ вправду думаетъ, что это стихи?

*

*

*

*) На дняхъ только мы бесѣдовали съ читателемъ о новой поэмѣ г. Некрасова: «Русскія женщины», и вотъ намъ опять приходится говорить о его новомъ произведеніи, составляющемъ вторую часть поэмы: «Кому на Руси жить хорошо». Кто помнить первую часть этой поэмы? Она появилась четыре года назадъ, вскорѣ послѣ перехода «Отечеств. Записокъ» изъ рукъ редактора Краевскаго въ руки А. Краевскаго, и тогда же была всѣми показанта, такъ какъ даже ревностнѣйшіе друзья и поклонники г. Некрасова отнесли ее къ числу неудачнѣйшихъ произведеній ихъ любимаго поэта (мы говоримъ, конечно, о поклонникахъ, мало-мальски понимающихъ дѣло, потому что есть и такіе, которые довынѣ восхищаются каждой строкой, вышедшей изъ подъ пера г. Некрасова, хотя бы въ этой строкѣ не былъ даже соблюдень стихотворный размѣръ, какъ это сплошь да рядомъ встрѣчается въ его послѣднемъ произведеніи). Но самъ г. Некрасовъ очевидно взгля-

*) «Русскій Міръ» 1873 г., № 49 (ст. А. О.).

— 122 —

бурмистръ ему потакаетъ, крестьяне кланяются и по за спиной
смѣются. Описанъ даже такой случай: князь-самодуръ приказываетъ
одного мужика отодрать на конюшнѣ, и мужики разыгрываютъ ве-
селенькую комедійку: ведутъ провинившагося Агапа въ конюшню
и ставятъ передъ нимъ штофъ вина:

«Пей, да кричи: помилуйте!
Ой, батюшки! ой, матушки!»
Послушался Агапъ,
Чу, вопитъ! Словно музыку,
Послѣ дышъ стоны слушаетъ:
Чуть мы не разсмѣялись,
Какъ сталъ онъ приговаривать:
«Катай его, разбойника,
Бунтовщика... Катай!»
Ни дать ни взять, подъ розгами
Кричалъ Агапъ, дурачился,
Пока не допилъ штофъ;
Какъ пзъ конюшни вынесли
Его мертвецки-пьянаго
Четыре мужика,
Тутъ баринъ даже сжалился:
«Самъ виноватъ, Агапушка!»
Онъ ласково сказалъ...»

Подобный фарсъ, появись двѣ надцать лѣ тъ назадъ, т. е. въ годъ
освобожденія крестьянъ, быть можетъ и показался бы забавнымъ,
и имѣлѣ бы успѣхъ pièce de circonstance; тогда, быть можетъ,
показался бы очень удачнымъ и своевременнымъ пикантный въ извѣст-
номъ смыслѣ подборъ поговорокъ, въ родѣ:

..... есть пословица:
Хвали траву въ стогу,
А барина — въ гробу! —

или образчиковъ народнаго остроумія крѣпостной эпохи, какъ на-
примѣръ:

«Въ кромѣшній адъ провалимся —
Такъ ждетъ и тамъ крестьянна
Работа на господѣ!
— Что жъ тамъ-то будетъ, Климушка?
— А будетъ, что назначено:
Они въ котлѣ кипѣть,
А мы дрова подкладывать!».

— 123 —

Все это, повторяемъ, явись въ послѣдніе годы крѣпостной эпохи, когда въ обществѣ и въ литературѣ велась страстная борьба либеральныхъ идей съ крѣпостничествомъ, могло бы быть у мѣста и найти оправданіе въ интересахъ минуты; но въ настоящее время подобныя банальности только подтверждаютъ высказанную нами въ предыдущемъ обозрѣніи мысль, что мотивы некрасовской поэзіи уже исчерпаны, и что новыхъ въ современной дѣйствительности г. Некрасовъ не находить. Онъ все еще переживаетъ сороковые и пятидесятые годы, годы его славы и значенія, и какъ бы не замѣчаетъ, что жизнь ушла впередъ, и что водевильное пропаган-дированіе анти-крѣпостническихъ идей, когда самихъ крѣпостниковъ не существуетъ, сильно отzываетъся заднимъ числомъ.

* * *

*) Послѣдняя книжка «Отечественныхъ Записокъ» такъ обильна достойнымъ вниманія матеріаломъ, что его хватило бы на нѣсколько обозрѣній, но такъ какъ читатели не вправѣ требовать отъ насъ обстоятельныхъ критическихъ разборовъ, то мы и ограничимся только посільнымъ указаніемъ на достоинства и недостатки наибо-лѣе выдающихся въ книжкѣ статей.

Съ перваго взгляда васъ особенно поражаетъ обилѣ болѣе или менѣе замѣчательныхъ русскихъ именъ, которымъ щеголяютъ на этотъ разъ страницы вышеупомянутаго журнала. Тутъ вы встрѣтите и Островскаго, и Некрасова, и Щедрина, и Энгельгардта, и Глѣба Успенскаго. Прежде всего вы, конечно, остановитесь на имени ве-терана нашего Островскаго въ надеждѣ, что его новое произведеніе доставить вамъ истинное эстетическое наслажденіе. Но увы и ахъ! давно уже миновали тѣ счастливыя времена, когда имя этого пи-сателя подписывалось только подъ талантливѣйшими произведеніями отечественной драматургіи. Теперь же талантъ г. Островскаго выды-хается съ каждымъ годомъ и намъ съ грустью приходится при-сутствовать при его окончательномъ паденіи. Въ силу прежней славы, страницы всѣхъ порядочныхъ журналовъ и до сихъ поръ еще пренимаютъ съ распространтыми объятіями его комедіи и драмы, но только по старой памяти, а отнюдь не вслѣдствіе ихъ дѣйстви-тельныхъ достоинствъ.

*) «Новое Время», 1873 г., № 61 (ст. А. С.).

— 124 —

Традиція прежняго блеска, органъ котораго созданъ нашимъ
безсмертнымъ критикомъ и учителемъ Добролюбовымъ, еще и до
сихъ поръ связана съ именемъ автора «Грозы», но самъ онъ пере-
жилъ свой талантъ. Поэтому нѣтъ ничего удивительнаго въ томъ,
что и послѣдняя его комедія «Комикъ XVII столѣтія», крайне
плоха и ничѣмъ не напоминаетъ славнаго прошлаго своего автора...

Но если одно изъ нашихъ громкихъ литературныхъ именъ оста-
вляетъ въ насъ тяжелое чувство, то за то другое съ избыткомъ
вознаграждаетъ за все. Мы говоримъ о г. Некрасовѣ и о второй
части его народной поэмы «Кому на Руси жить хорошо». Эти
первыя три главы второй части составляютъ отдѣльный эпизодъ,
не имѣющій почти никакого отношенія къ первой части и носящій
отдѣльное, замѣчательно оригинальное заглавіе Послѣдняшъ.

Мы уже говорили и повторяемъ еще разъ, что муза г. Некра-
сова все крѣпнетъ, развивается и идетъ впередъ. Кто изъ нашхъ
поэтовъ такъ глубоко прочувствовалъ и понялъ русскій народъ,
кто искреннѣе и честнѣе относился къ нему, кто думаетъ его ду-
мами, говорить его языкомъ, плачетъ его кровавыми слезами, кто
какъ не пѣвецъ скорбей родной земли? Ни одна народная книга,
написанная съ спеціальною цѣлью поучать народъ, не будетъ ему
такъ понятна, какъ «Коробейники» и «Кому на Руси жить хо-
рошо?» А все потому, что каждый крестьянинъ найдетъ въ нихъ
отголосокъ своихъ понятій и стремленій; все потому, что онъ почуветъ
въ нихъ свое простое, безыскусственное, человѣеское чувство, пе-
реданное характернымъ и роднымъ ему языкомъ; все потому, что
поэтъ изучилъ народъ нашъ и знаетъ его, какъ никто. Послушайте
читатель, развѣ это не мужицкая рѣчь:

По низменному берегу,
На Волгѣ, травы рослыя.
Веселая косьба.
Не выдержали странники:
«Давно мы не работали,
Давайте — покосимъ!»
Семь бабъ имъ косы отдали.
Проснулась, разгорѣлася
Привычка позабытая
Къ труду! Какъ зубы съ голоду
Работаетъ у каждаго
Проворная рука.

— 125 —

Валять траву высокую
Подъ пѣсню, незнакомую
Вахлацкой старинѣ;
Подъ пѣсню, что навѣяна
Мятелями и вьюгами
Родимыхъ деревень и т. д.

Главный герой новаго пропизденія г. Некрасова именитый ста-
рикъ изъ рода Утятиныхъ, съ которымъ случился параличъ, когда
онъ узналъ объ освобожденіи крестьянъ. Сыновья его, боясь, чтобы
взбѣшенный старикъ, упрекавшій ихъ въ томъ, что они продали
свои дворянскія права, не лишилъ ихъ наслѣдства, убѣдили крестье-
янъ обмануть вмѣстѣ съ ними стараго князя, убѣдивъ его, что
мужиковъ велѣли воротить помѣщикамъ. Тотъ повѣрилъ этому и
съ тѣхъ поръ зажилъ снова попрежнему, по-барски.

Вотъ какъ описываетъ поэтъ непреклоннаго старица, прозван-
наго мужиками «Послѣднешемъ».

Худой, какъ зайцы зимніе,
Весь бѣлъ и шапка бѣлая,
Высокая, съ околышемъ
Нзъ краснаго сукна.
Нось клювомъ, какъ у ястреба,
Усы сѣдые, длинные
И — разные глаза:
Одинъ здоровый — свѣтится,
А лѣвый — мутный, пасмурный,
Какъ оловянный грошъ.

Все въ характеристикъ «Послѣдыша», начиная съ его портрета
и до описанія сопровождающей его свиты, состоящей изъ его се-
мейства, приживалокъ и собакъ, и самой манеры говорить и инто-
націи, все исполненно глубокой жизненной правды и высокой худо-
жественной простоты. Передъ вами такъ и встаетъ, во весь свой
богатырскій ростъ, фигура этого вымершаго на Руси типа, котораго
мы еще видѣли и помнимъ, но который останется только преда-
ніемъ для дѣтей нашихъ. Болѣе чистаго представителя его, чѣмъ
некрасовскій «Послѣдышъ» невозможно найти въ нашей литера-
турѣ и его аристократъ помѣщикъ, князь Утятинъ, чистокровное
произведеніе нашей родной земли.

Превосходна сцена, въ которой нестерпѣвшій барской обиды
мужикъ Агапѣ, накинулся на «Послѣдыша» и выругалъ его по-