86

ОЧЕРКИ ПО ИСТОРИИ РУССКОЙ ПЕНЗУРЫ.

## ГЛАВА ШЕСТАЯ.

Характеристика русского общества въ царствованіе Александра І.—Первыя цензурныя распоряженія и запрещенія послѣ вступленія на престолъ Александра І.—Прозытъ. Вакгаревича.—Роль Главнаго правленія училщѣ.—Прозытъ Новосиляцева. Возраженія Озерецковскаго и Фуса.—Цензурный уставъ 1804 г. Преслѣдовавія листковъ.—І. Н. Ппнъ и его книга.—Преслѣдованіе статей объ освобожденіи крестьянъ. Отношенія цензуры къ статьямъ по новѣшенн. политикѣ.—Прочія распоряженія по дѣламъ печати до 1812 г.—Вмѣшательство министерства полиціи въ цензурныя дѣла.

### I.

День вступленія на престолъ Александра І 12-го марта 1801 года былъ однимъ изъ самыхъ свѣтлыхъ дней русской исторіи. Современники встрѣтили этотъ день съ нескрываемою, шумною радостью. По словамъ очевидцевъ, не только внутри домовъ, въ истимныхъ кружкахъ друзей, по при встрѣчахъ на улицахъ и площадяхъ люди незнакомые открыто поздравляли другъ друга и даже при этомъ обнимались и цѣловались въ порывахъ восторга, словно въ день Пасхи. Не прошло нѣ сколько дней, какъ весь Петербургъ пребразился: снова появились круглые шляпы, фраки, папталопы, жилеты; къ концу апъеля однобортные кафтаны и камзолы изрѣдка встрѣчались лишь на людяхъ крайне бѣдныхъ. Въ то же время, несмотря на распутицу, разлитіе рѣкъ, время самое неблагопріятное для путешествій, всѣ дороги покрылись путешественниками. «Отставные или выключенные,— говорить Вигель въ своихъ заискахъ:—потянулись толпами, чтобы проситься на службу; весьма многіе поскакали затѣмъ только въ Петербургъ, чтобы полюбоваться царемъ». «Много литераторовъ,— говорить тотъ же Вигель въ другомъ мѣстѣ:—существовало непримѣтнымъ образомъ, скрывалось по деревнямъ, какъ бы ожидая «назначенаго часа»: онъ пробилъ 12-го марта. Я былъ тогда въ Москвѣ и помню этотъ часъ: откуда что взялось? какъ-будто изъ земли выросло. Все съ истиннымъ, равнымъ восторгомъ хотя и не съ равнымъ искусствомъ пустилось привѣтствовать и славословить Александра, все кинулось, кто къ трубамъ и лирамъ, кто къ балалайкамъ и гудкамъ, принимая одинъ за другіе, запѣло, занищало».

Восторгъ современниковъ былъ вполне понятенъ и естественъ. На престолъ вступалъ кроткій и мягкосердечный юноша, издавна пользовавшійся всеобщемю популярностью, воспитанный при дворѣ просвѣщенной бабки, по всѣмъ правиламъ новѣшей педагогіи, въ духѣ гуманныхъ идей XVIII вѣка свободолюбивымъ швейцарцемъ Лагарномъ. Изданный имъ въ первый день вступленія на царство машифестъ открывалъ подданнымъ самыя радужные перспективы. «Воспріемля престолъ,— объявлялъ юный монархъ: — воспріемлемъ и обязанность управлять Богомъ намъ врученный народъ по законамъ и по сердцу августейшей нашей бабки, императрицы Екатерины Великой».

Правда, что подобное объщаніе могло быть истолковано двояко, такъ какъ царствованіе Екатерины II рѣзко раздѣляется на два периода, совершенно противоположные. Но съ одной стороны характеръ и всѣ душевныя качества Александра, съ другой—рядъ всевозможныхъ льготъ и широкихъ реформъ, предпринятыхъ въ первый же годъ новаго царствованія,— все это объщало, что вики готовится идти по стопамъ своей бабки, какъ сочинительницы паказа, а не какъ гонитель-

ОЧЕРКИ ПО ИСТОРИИ РУССКОЙ ЦЕНЗУРЫ.

87

ницы Новикова. Одно уже то должно было наполнить сердца современниковъ ли-
кованіями, что первымъ дѣйствіемъ молодого монарха было освобожденіев съхъ со-
держащихся по дѣламъ тайной экспедиціи въ крѣпостяхъ и сосланыхъ въ Сибирь
или въ отдаленные города и деревни Россіи подъ надзоръ полиціи, и уничто-
женіе самой тайной экспедиціи. Когда Ал. Петр. Ермоловъ, выходя изъ Петро-
павловской крѣпости, написалъ на стѣнѣ: «свободна отъ постоя», государь, узнавши
объ этомъ, сказалъ: «желаю, чтобъ навсегда!» Какъ же было не радоваться?

Къ сожальнію современниковъ не принимали въ разсчетъ одного очень важнаго
обстоятельства. Дѣло въ томъ, что характеръ эпохи зависятъ не отъ одной личности,
а является суммою разумнія и хотнія всѣхъ лицъ, участвующихъ въ управле-
ніи страною. Исключеніе изъ этого закона представляютъ лишь такие вѣковые
геніи, каковъ былъ Петръ I. Вліятельная же общественная среда этого време-
ни представляла собою очень печальную картину. Самые передовые и напобо-
ще благомыслящіе изъ людей этой среды были въ то же время очень по-
верхностно и плохо развиты для того, чтобы глубоко усвоинуть тѣ иди. ко-
торымъ поклонялись, и послѣдовательно до конца проводить тѣ реформы, ко-
торыя пыталлись проводить въ жизнь. Все ихъ образованіе ограничивалось
внѣшнимъ лоскомъ европейзма, заключавшимся въ утонченныхъ свѣтскихъ
манерахъ и блестящихъ передовыхъ фразахъ самого новидимому гуманнаго
характера, но когда отъ этихъ фразъ переходили къ дѣлу, то выходило все-
гда, что умѣли только легко стлать, но оказывалось очень жестко спать.
Наполеонъ, изрекши свое геніальное изречение, что стоптъ потереть русскаго
человѣка, и въ каждомъ подъ европейскою политурою вы обрѣтете татари-
на, имѣлъ въ виду очевидно именно всѣхъ этихъ сладкочвцевъ, съ кото-
рыми ему только и приходилось встрѣчаться и имѣть дѣло изъ нашихъ со-
отечественниковъ. И дѣйствительно, все это были истые татары до мозга костей.
Одни изъ нихъ, самые лучшіе, изломанные и обезличенные предшествовавшего
реакціею, нануганные въ одно и то же время ужасами разомъ двухъ терроровъ—
краснаго во Франціи и бѣлаго въ отечествѣ—представляли изъ себя людей крайне
слабодушныхъ, безвольныхъ и трусливыхъ, только о томъ и помышлявшихъ,
какъ бы проплыть между Сциллою и Харнбодою: страхъ возвращенія мрачныхъ
предшествовавшихъ годовъ наполнялъ ихъ помыслы мечтами о благихъ и широ-
кихъ реформахъ, а когда они принимались за осуществленіе этихъ реформъ, то
стуживали ихъ до крайняго минимума изъ опасенія какъ бы не вышло чего-ни-
будь въ родѣ того, что произошло въ Нарикѣ. Другіе же, ревностные сподвиж-
ники Шешковскаго и Туманскаго, только на время прикнулись гуманными либе-
ралами, но въ то же время продолжали скрывать въ себѣ свои хищные и крово-
жадные инстинкты и скрипѣли зубами, смотря на то, что дѣлалось вокругъ нихъ
и выжидая, что придетъ праздникъ и на ихъ дворъ,— и праздникъ не замедлилъ
придти. Молодое же поколѣніе, выступившее на общественное поприще къ 20-мъ
годамъ текущаго столѣтія, съ новыми идеями стремленіями и нынѣмъ нравствен-
нымъ закаломъ, въ это время бѣгало еще въ курточкахъ и рубашечкахъ по ро-
дительскимъ сералямъ. И вотъ эпоха, на которую всѣ смотрѣли какъ на зарю
новой жизни, какъ на воскресеніе изъ мертвыхъ, только и подарила намъ, что
нѣсколько университетовъ, да и тѣ потомъ такъ обкарнала, искажила, что довела
до полнаго ничтожества. Во всемъ же остальномъ эпоха эта оказалась жалкимъ
пустоувѣтомъ, эпохою самаго коварнаго тартюфства, въ которую всѣ предприни-
маемыя реформы мало того что сводились къ нулю, но произвели радъ отрица-

88

ОЧЕРКИ ПО ИСТОРИИ РУССКОЙ ДЕНЗУРЫ.

тельныхъ величинъ, налегшихъ на страну новымъ гнестомъ, при чемъ сначала подъ
маскою доброжелательства и гуманности скрывалась черствая и ледяная жесто-
кость, а затѣмъ подъ личиною фанатического ханжества проявилось чисто азіат-
ское звѣрство.

Но нигдѣ этотъ пустовѣтный, тартюфскій характеръ эпохи не отразился съ
такою полнотою, какъ на законахъ о печати и цензурной практикѣ этого вре-
мени, поражающихъ своими пертурбаціями весьма поучительного характера.

Такъ мы видимъ, что первая правительственныя распоряженія по этой части
внолѣ носатъ характеръ новыхъ вѣяній, общающіе самую широкую свободу не-
чати, отмѣняя всѣ тѣ тяжкіе постановленія. Какія были сдѣланы въ концѣ цар-
ствованія Екатерины и при Павлѣ 1. Не прошло и трехъ недѣль по вступлении
на престолъ, какъ Александръ усѣлѣ усе издать слѣдующаго рода указъ 31-го марта
1801 г., безъ сопнѣнія наполнившій восторженныя сердца россійскихъ гражданъ
и особенное писателей и ученыхъ еще большимъ восторгомъ:

«Простирая понечения Наші въ пользу вѣрноноданныхъ Нашихъ и желая доставить имъ
всѣ возможные способы къ распространенію полезныхъ наукъ и художествъ, Повелѣвась учі-
ненымъ указомъ 18-го апреля 1800 года, запрещеніе на впускъ всякаго рода книгъ и му-
зыки отъянить, раввѣнро запечатанныя по повелению, юня 5-го дня 1800 года послѣдо-
вавшему, частныя типографія распечатать, дозволяя, какъ провозъ иностранныхъ книгъ,
журналовъ и прочихъ сочиненій, такъ и печатаніе нашихъ вути Государства, по точнымъ
правиламъ, въ указѣ отъ 16-го сентября 1796 года постановленнымъ».

Правда, что этотъ указъ имѣлъ значеніе чисто отрицательное, какъ лишь
отмѣненіе пезлишныхъ строгостей предшествовавшаго царствованія, но относіе не
заключалъ въ себѣ какихъ-либо новыхъ положительныхъ постановленій относі-
тельно печати, но у нѣкоторыхъ изъ восторженныхъ современниковъ до того въ
ту пору закружилась голова, что они вообразили, будто этимъ указомъ совер-
шенно отмѣняется всякая цензура и установляется безграничная свобода печати.
И вотъ одинъ изъ такихъ легковѣрыхъ оптимистовъ поспѣшный издать книгу
подъ заглавіемъ «Философъ горы Алаунской, или мысли при кончинѣ Государя
Императора Павла Перваго и при вступлении на престолъ Александра Перваго»,
не представивъ своего сочиненія на одобреніе цензуры, не означивъ на заглав-
номъ листѣ типографіи, въ которой оно было напечатано, одинъ словомъ обойдя
всѣ цензурныя правила. Но правительство не замедлило осадить слишкомъ ужѣ
увлекшагося смѣльчака. Мы не знаемъ, была ли книга арестована и что послѣ-
довало съ авторомъ ея, но петербургская цензура не упустила изъ виду этого
паршенія установленныхъ законовъ и сдѣлала догладъ по начальству, резуль-
татомъ которого былъ именной указъ 14-го июня 1801 г., подтверждавшій.
«Дабы въ предупрежденіе всякаго злоупотребленія, отт. самовольнаго печатанія
книгъ произойтить могущаго, содержатели всѣхъ типографіи какъ казенныхъ
такъ и частныхъ, никакихъ книгъ, подлежащихъ разсмотрѣнію цензуръ, безъ
одобренія одной изъ нихъ не печатали, подъ опасеніемъ въ противномъ случаѣ
строгаго по законамъ зысканія; при томъ на всѣхъ сочиненіяхъ, которые бу-
дутъ печататься по одобреніямъ цензуръ, непремѣнно означать на заглавныхъ
листахъ годъ, въ какой типографіи и по одобренію которой цензуры печатано»

Всѣдѣ затѣмъ 9-го февраля 1802 года былъ изданъ указъ, еще болѣе
либеральный и рѣшительный, чѣмъ указъ 31-го марта 1801 года *).

*) «Сборн. постан. и распор. по цензурѣ», стр. 65, 67, 72-74.

89

«По уважению въездныхъ обстоятельствъ,—гласилъ этотъ указъ:— хотя и признано было въ 1796 году пужнымъ существовавшія до того времени правила на пропускъ книгъ иностранныхъ и учрежденіе типографій внутреннихъ перемѣнить, и вслѣдствіе того установить особы цензуры, подчинить строгому пхъ разсмотрѣнію всѣ сочиненія, какъ извѣнъ привозимыя, такъ и вънутри Имперіи издаваемыя, съ уничтоженіемъ и существовавшихъ дотолѣ больныхъ типографіи: но какъ съ одной стороны важныя обстоятельства, къ мѣрѣ сей правительство побудившія, премьи и нынѣ уже не существуютъ, а съ другой — нынѣшній опытъ доказалъ, что средство сіе было и весьма недостаточно къ достиженію предполагаемой имъ цѣли; то по уваженіямъ самъ и признавы Мы справедливымъ, освободивъ сію часть отъ препоновъ, по времени содѣлавшихъся излишнимъ и безполезнымъ, возвратить ее въ прежнее положеніе, и вслѣдствіе того повелѣваемъ: 1) пропускъ книгъ иностранныхъ постановить, какъ было сіе до 1796 г., на точномъ основаніи тарифа 1782 года, 2) типографіи и внутренній порядокъ издания книгъ въ Имперіи учредить на правилахъ, въ указѣ 1783 года гennaра 15-го дня изображенныхъ, снлою конхъ повелѣно: Типографій не различать отъ прочихъ фабрикъ и руководѣлій, а потому и дозволяется каждому по волѣ заводить оныя во всѣхъ городахъ Российской Имперіи, давая только знать о таковомъ заведеніп Управѣ Благочинія того города, гдѣ кто типографію имѣть хочетъ... Сіе распоряженіе Мы считаемъ пужнымъ дополнить тѣмъ, чтобы отныпъ разматривание книгъ, вънутри Имперіи тисененію предаваемыхъ въ больныхъ типографіяхъ, возложено было не на Управы Благочинія, но на самихъ Гражданскихъ Губернаторовъ, которые имѣютъ къ сему употребить Директоровъ народныхъ училищъ... въ типографіяхъ же при ученыхъ обществахъ какъ-то: при Академіяхъ, Университетахъ, Корпусахъ и прочихъ казенныхъ мѣстахъ существующихъ, цензура издаваемыхъ книгъ возлагается на попечение и отчетъ тѣхъ самыхъ мѣстъ и начальниковъ». Наконецъ § 4 этого указа предписываетъ: «Цензуры всякаго рода въ городахъ и при портахъ учрежденныя яко пуженныя упразнить, а чиновниковъ, какъ духовныхъ, такъ и гражданскихъ въ пинъ состоящихъ, первыхъ обратить въ свое начальство, а послѣднихъ, если другихъ должностей не имѣть, опредѣлить по способностямъ ихъ къ другимъ дѣламъ по усмотрѣнію Правительствующаго Сената».

Такимъ образомъ указъ этотъ, возвращаясь къ 1783 году, идетъ еще дальше по пути либерализма: онъ устраняетъ литературу отъ власти полиціи. Теперь книги, отпечатанныя въ больныхъ типографіяхъ, должны были прочитывать не какіе-либо полуграмотные подъячіе управъ благочинія, а директора народныхъ училищъ, люди предполагавшіеся образованными и компетентными.

Однакоже, какъ ни либераленъ казался этотъ указъ, но впродолженіе его краткаго времени существованія, успѣли таки быть совершены стѣсколько конфискацій книгъ. Такъ мы видимъ, что одновременно съ тѣмъ какъ въ высшихъ сферахъ, въ знаменитомъ «comité du salut public» обсуждался между прочимъ вопросъ объ освобожденіи крестьянъ, баронъ Унгерпъ-Штернбергъ издалъ книгу: «Ist die von einigen des Adels projectirte Einführung der Freiheit unter dem Bauerstande in Livland dem Staatsrechte Russlands conform?» Книга эта была арестована, экземпляры ея сожжены и автору ея было объявлено «ненагоданіе Его Величества за столь дерзновенный поступокъ» *). Въ то же время военный губернаторъ Беклешовъ пріостановилъ продажу сочиненія «Abrégé de l'histoire de Russie» которое по разсмотрѣніи цензурою было признано «содержащимъ множество погрѣшностей», а потому запрещено. Московскій же военный губернаторъ графъ Салтыковъ конфисковалъ сочиненіе «Кумъ Матвѣй», переведенное ст. французскаго и дозволенное для продажи московскимъ гражданскимъ губернаторомъ, а книгопродавцевъ, у которыхъ оно продавалось, арестовалъ, и это арестованіе книгопродавцевъ, напомнившее времена губернаторства князя Прозоровскаго и новиковскаго процесса, произошло опять-таки какъ-разъ въ то самое время, когда въ «le comité du salut public» обсуждался вопросъ

*) «Истор. свѣд. о цензурѣ въ Россіи», стр. 9—10.

90

о введенінъ въ Россіі habeus corpus. На этотъ разъ правительство не одобрило распоряженія гр. Салтыкова: арестованныхъ книгопродавцевъ государь велѣлъ освободить, а министръ внутреннихъ дѣлъ гр. Кочубей увѣдомилъ о томъ одного изъ нихъ въжиливымъ письмомъ. Вмѣстѣ съ тѣмъ убытки, нанесенные распоряженіемъ гр. Салтыкова, были вознаграждены изъ суммъ кабинета.

Но не такъ милостиво было поступлено съ московскимъ книгопродавцемъ Риссомъ, который за продажу запрещенныхъ книгъ былъ высланъ за-границу, и вслѣдъ затѣмъ 1-го мая 1802 года былъ изданъ именной указъ следующаго рода:

«По случаю открывшагося злоупотребительнаго торга иностранными книгами, запрещенными, соблазнительными и противными Законамъ Божіимъ и Гражданскимъ, книгопродавцемъ московскимъ Риссомъ, который подвергнулъ себя за то высылкъ за границу, и желая отвратить подобный жребій отъ прочихъ книгопродавцевъ, еслибы кто изъ нихъ, побуждаемый аличностью къ корысти, вздулѣлъ выписать изъ чужихъ краевъ запрещенные книги и продолжать оними законопротивную торговлю, повелѣваю вамъ собрать къ себѣ всѣхъ книгопродацевъ и вновь шить имъ мѣру Моего списхождения, подтвердить настрожайше, чтобъ никто изъ нихъ ни тайно, ни явно отнюдь не дерзали производить далѣе сего рода торговлю и выписывать впередъ непозволенныхъ въ продажѣ книги, обязавъ ихъ вновь подписками съ тѣмъ, что въ случаѣ нарушенія оныхъ безъ всякой уже пошады подпадутъ подъ наказаніе, неповинов者мся Гражданской власти законамъ установленное. За дѣйствительныхъ чего исполненіемъ полиція долженствуетъ имѣть бдительное наблюденіе» *).

Одновременно со всѣмъ этимъ бывшій адъюнктъ московскаго университета Баккаревичъ обратился къ правительству съ проектомъ обширнаго періодическаго изданія подъ заглавіемъ «Правительственный Журналъ».

«Въ семъ журналѣ, писалъ Баккаревичъ въ своемъ проектѣ: - помѣщаемы будутъ всѣ государственные акты и бумаги, каковыя только благоразуміе правительства почтетъ за благо обнародывать, какъ-то: Высочайшіе манифесты, рескриты, журналы всѣхъ Высочайшихъ путешествій, бывшихъ или имѣющихъ быть; всѣ новыя узаконенія и уставы, если они не слишкомъ обширны; реляціи министровъ и полководцевъ, описаніе военныхъ экспедицій, сраженій и побѣдъ и разные трактаты съ иностранными дворами; прижѣдательнѣйшія письма къ Пихераторскому Величеству или къ знаменитымъ государственнымъ соблѣхъ; голоса и мнѣнія, какъ гг. сенаторовъ, такъ и другихъ верховныхъ чиновниковъ относительно къ важныхъ дѣламъ; прижѣдательнѣйшія тяжѣ: достопамятнѣйшія уголовныя дѣла, рѣшенныя или въ правительствующимъ сенатѣ, или въ палатахъ, или въ другихъ присутственныхъ мѣстахъ, съ показаніемъ ихъ теченія и производства. Далѣе помѣщены будутъ краткія описанія жизни и дѣяній великихъ россійскихъ патріотовъ и героевъ, прославившихъ или спасшихъ отечество. Помѣщаемы будутъ всѣ новые одобренные проекты, писанные яснымъ и чистымъ словомъ; всѣ новыя полезныя открытія, въ какомъ бы то родѣ ни было. Всѣ основательныя разсужденія относительно къ общественной пользѣ: о законодательствѣ, напримѣрѣ, о земледѣліи, торговѣ, человѣодствѣ, о воспитаніи юношества; также всякия патриотические мысли, всякия характеристическія черты россійскаго народа, всякие прижѣры добродѣ telli; словомъ, это будетъ хранилище всѣхъ домашнихъ, такъ скавать, важнѣйшихъ государственныхъ происшествій».

Далѣе Баккаревичъ изъяснялъ, что изданіе это должно сдѣлаться архивомъ необходимыхъ для отечественной истории материаловъ:

«Родится, - писалъ онъ: - россійскій Тацітъ, россійскій Робертсонъ и найдетъ въ семъ ‘общирномъ храплищѣ богатый запасъ драгофѣнныхъ материаловъ, недостатокъ которыхъ, по мнѣнію Баккаревича, и составляетъ существенную причину невозможности ваписать исторію Россіі; поэтому онъ полагалъ предоставить редактору этого изданія звание «исторіографа Россией». Всѣ материалы, долженствовавшіе войти въ этотъ журналъ, по проекту Баккаревича, обязаны были сообщать въ редакцію министры и главноуправляющие вѣдомствами».

*) «Сб. пост. и расп. по цензур». стр. 78.

91

Проектъ свой Баккаревичъ представилъ сначала Н. Н. Новосильцеву, котораго онъ предполагалъ поставить во главѣ изданія, а затѣмъ черезъ Новосильцева проектъ былъ представленъ министру народнаго просвѣщенія гр. Завадовскому. Но гр. Завадовскій не одобрилъ проекта Баккаревича. Въ докладѣ своемъ государю онъ представилъ, что въ замышляемое изданіе должны войти «такія статьи, которые едва ли можно позволить издавать въ свѣтѣ частному чело-вѣку», каковы: манифесты, рескрипты, которые, будучи напечатаны неисправно, могутъ подать поводъ къ недоразумѣніямъ. Кромѣ того министръ полагалъ, что слишкомъ трудно найти людей довольно способныхъ и просвѣщенныхъ для составленія редакціи подобнаго изданія и что наконецъ если бы такие люди и нашлись, то потребовали бы слишкомъ большого содержанія, а при этомъ и самое изданіе едва ли могло бы окупиться».

И такимъ образомъ проектъ былъ отвергнутъ. Этотъ фактъ можетъ служить прототипомъ всѣхъ предпринимавшихся въ то время преобразованій. Въ основѣ вы видите широкій, блистательно-либеральный планъ полной правительственной гласности. Планъ этотъ задумывается не безъ участія Н. Новосильцева, члена «comité du salut public», и слѣдовательно самого высшаго правительства. Но потомъ находятся тысячи препятствій, и такихъ притомъ мелочныхъ, какъ типографія опечатки; могутъ искажать смыслъ манифестовъ, дѣло откладывается въ долгіи ящикъ, и въ концѣ-концовъ гора родитъ мышь въ видѣ «Съверной Почты», которал издавалась съ 1810 года при почтовомъ департаментѣ подъ редакцією товарища министра внутреннихъ дѣл О. П. Козодавлева и была самымъ зауряднымъ и безцѣтнымъ казеннымъ изданіемъ *).

## II.

Та же судьба послѣдовала и съ законами о печати. Началось дѣло, какъ мы видѣли, указомъ 2-го февраля 1802 года, который ввелъ цензурныя постановленія во всякомъ случае либеральнышія, чѣмъ всѣ когда-либо существовавшія. Но имъ суждено было просуществовать всего два года. Въ томъ же 1802 году, когда былъ паданъ вышеупомянутый указъ, было учреждено вмѣстѣ съ прочими министерствами и министерство народнаго просвѣщенія, къ вѣдомству которого была причислена существовавшая съ 1782 года Комиссія для образованія училищъ. Комиссія эта была теперь преобразована и перенменована въ Главное правленіе училищъ, и ей было вмѣнено первымъ дѣломъ озаботиться объ открытіи и преобразованіи университетовъ, среднихъ и низшихъ училищъ, вмѣстѣ съ тѣмъ и объ организаціи цензуры.

Во главѣ министерства народнаго просвѣщенія стоялъ въ это время тотъ самый графъ Петръ Васильевичъ Завадовскій, который провалилъ проектъ Баккаревича. Родомъ малороссъ, Черниговской губерніи, Стародубскаго уѣзда, сынъ казака, воспитанникъ іезуитской школы и Кіевской академіи, онъ былъ однимъ изъ образованнѣйшихъ и передовыхъ людей въ лучшіе годы екатерининской эпохи, но теперь ему было уже 64 года, и какого бы уваженія ни заслуживали тѣ педагогическія реформы, какія были совершены во время его правленія министерствомъ, какъ бы ни было почтенно одно уже то, что онъ не былъ поборникомъ

*) «Ист. св. о ценз. въ Россіи», стр. 7 – 8.

92

реакции и на долю его выпало считаться самим, либеральным министром народного просвещения в царствованіе Александра I, во всяком случае онъ далеко не стоял въ уровнѣ современныхъ требованій и не могъ постигнуть всей широты реформъ, задуманныхъ правительствомъ въ первые годы по вступленію на престолъ Александра, и поэтому невольно былъ однимъ изъ тѣхъ тормазовъ, которые сводили задуманныя реформы къ крайнему минимуму, если не къ нулю. Такимъ по крайней мѣрѣ тормазомъ проявилъ онъ себя по отношенію къ законамъ о печати.

Что касается до Главнаго правленія училищъ, которому суждено было во
все время царствованія Александра играть совершенно такую же роль по отно-
шенію къ прессѣ, какую нынѣ занимаетъ Главное правленіе по дѣламъ печати,
то первыми членами его, при учрежденіи этого вѣдомства, были во-первыхъ бли-
жайшіе друзья государя: Строгановъ, Новосильцевъ, Чарторицкій, и затѣмъ
какъ спеціалісты по различнымъ паучнымъ и педагогическімъ вопросамъ — Янко-
вичъ-де-Миріево, Мартыновъ, Румовскій, Озерецковскій, Фусъ. Выработка проекта
новаго цензурнаго устава была поручена академикамъ Озерецковскому и Фусу.

Указомъ 1802 года предварительная цензура, господствовавшая въ царствов-
аніе Павла, была, какъ мы видѣли, уничтожена: книги просматривались цензо-
рами уже по напечатаніи ихъ. Правда, по старой намяти иногда авторы представ-
лили на разсмотрѣніе и рукописи. Такъ въ 1802 г., черезъ полгода по изданіи
вышеупомянутаго указа нѣкто Августъ Видманъ представилъ министру народнаго
просвѣщенія рукопись, жалуясь, что петербургская цензура не дозволила ее
напечатать подъ предлогомъ, что «ему не слѣдуетъ писать о таковыхъ мате-
ріалахъ и что сіе принадлежитъ однимъ знатнымъ особамъ», и прося о дозволеніи
ее напечатать. Такъ Н. Н. Новосильцевъ препровождалъ къ гр. Завадовскому
сообщенную ему рукопись: «Троянъ и Александръ», прося «приказать разсмотреть
оную цензуръ для одобренія къ напечатанію» *). Но это была добрая воля
авторовъ или происходило отъ незнанія ими существующихъ законовъ, которые
вовсе не обязывали. чтобы рукописи подвергались цензурѣ до ихъ напечатанія. Пе-
редовые умы въ эту эпоху сознательно стояли за полную свободу печати. Такъ въ
то время, когда Главное правленіе училищъ занималось обработкою цензурнаго
устава и въ обществѣ возлагались самыя свѣтлые надежды на Правленіе. въ
это вѣдомство была прислана между прочимъ пространная записка незвѣстнаго
автора, доказывавшая необходимость и своевременность освобожденія печатнаго
слова отъ всякаго рода цензуры. Обращаясь къ членамъ Правленія, авторъ
говоритъ:

«Истинные сыны отечества ждутъ уничтоженія цензуры, какъ послѣдняго оплота, удерживавшаго ходъ просвѣщенія тяжкими оковами и связывающаго нетину рабскими узами. Сводбода писать въ настоящемъ философіческомъ вѣкѣ не можетъ казаться путемъ къ развращенію и вреду государства. Цензура пужна была въ прошедшихъ столѣтіяхъ, нужна была филатизму невѣжества, покрывавшему Европу густымъ мракомъ, когда варварскіе законы государственные, догматы невѣжествомъ искаженной вѣры и деспотизмъ самой безчеловѣчный утѣсняли свободу людей, и когда мыслить было преступленіе... Словесность наша всегда была подъ гнетомъ цензуры. Сто лѣтъ какъ она составляетъ отдѣль въ исторіи уча человѣческаго и его произведеній. Мы имѣемъ много хорошихъ поэтовъ, много прозапковъ: видимъ на нашехъ языкъ сочиненія математическія, философія и другія, по философіі — пѣтъ и слѣда! Можетъ быть, скажутъ, что у пасъ есть переводы философическихъ твореній. Это правда, но всѣ наши переводы содержать только отрывки своихъ подлинниковъ: рука цензора умѣла убить

*) «Ист. св. о ценз. въ Россіи», стр. 9.

93

ихъ духъ... Разные толки объ истинѣ не столько опасны, сколько заблуждения невѣжества .. Нѣкоторые утверждаютъ, что французская революція, причивившая столько обѣдъ Франціи и цѣлой Европѣ, есть слѣдствіе литературныхъ произведений. Несправедливо обвиняютъ Руссо, Вольтера, Ренаха и другихъ писателей. Не они, а Робесьеръ, Маратъ и ишъ подобные произвели и питали революцію. Безъ писателей Франція бы пала и сѣдлалась жертвою раздраженія впутренныхъ и въпѣшливъ партій. Писатели одушевлили истинныхъ гражданъ, указали имъ цѣль, къ которой должно стремиться. И такъ писатели не только не произвели революцій, но въ революціи спасли Францію, показавъ исходъ изъ лабиринта всеобщаго волненія. Если Сена послужила моглою для цѣлыхъ семействъ, бросавшихся въ пее отъ голода; если улицы Парижа ванолиены были день и ночь грабителями и убійцами; если кредитъ окончательно упалъ и во всемъ былъ страшный недостатокъ, то писатели въ этомъ отнюдь неповинны. Если я спокоенъ и счастливъ, говори мнѣ философъ, что угодно. я не пожертвую своимъ настоящимъ благосостояніемъ для ненавѣстного будущаго: такъ думаетъ вародъ. И такъ писатели спасли Францію отъ революціи, писатели одушевлили героевъ и величайшаго изъ нихъ Бонапарте устройть благоденствіе парода и успокоить волненіе. Слѣдственно истины, излагаемая печатнымъ слогомъ, полезны, и свободный ходъ къ ишѣ не долженъ быть заграждаемъ» *).

Само высшее правительство въ лицѣ одного изъ наиболее влѣятельныхъ членовъ Главнаго правленія учлищъ попечителя С.-Петербургскаго округа Н. Н. Новосильцева, было склонно къ освобождению печати отъ предварительной цензуры. Такъ мы видимъ, что Н. Н. Новосильцевъ указалъ Главному правленію какъ на образецъ на постановленія о печати, изданныя датскимъ правительствомъ въ самое либеральное время правленія короля Христіана VII (1766—1808), когда во главѣ правительства стоялъ горячій приверженецъ новыхъ идей графъ Струензе. Правда, постановленія эти успѣли уже значительно исказиться въ эпоху реакціи, послѣдовавшей въ Даніи послѣ паденія Струензе, и въ томъ видѣ, въ какомъ Новосильцевъ предложилъ ихъ правленію, они представляли собою чисто драконоскій характеръ. Съ особенною строгостью преслѣдовали они анонимныя сочиненія, призвавая ихъ вопіщимъ зломъ, безнравственнымъ орудіемъ для оскорбленія священныхъ правъ гражданъ, и въ силу этого обязывали, чтобы на заглавномъ листѣ каждой книги вепремѣнно были выставлены имена автора, издателя и типографщика съ подробнымъ обозначеніемъ ихъ званій, а также чтобы были обозначены городъ и годъ изданія; точно также и въ периодическъ хъ изданіяхъ обязательно было обозначеніе издателя, редактора, типографщика и автора каждой отѣльной статьи. Нарушеніе этого закона влекло за собою конфискацію книги и штрафъ въ 200 талеровъ въ пользу обѣдныхъ. Еще болѣе тяжкими карами грозило это постановленіе за прямыя злоупотребленія печати. Такъ напримѣръ, за кощунство и оскорбленіе религіи, исповѣдуйемой иновѣрцами, вновный подвергается тюретному заключенію на время отъ 4—14 дней на хлѣбъ и водъ. Такому же наказанію подлежалъ и тотъ, кто позволялъ себѣ насмѣшки надъ государственными учрежденіями или разбиралъ ихъ безъ соблюденія должнаго принція въ выраженіяхъ или же выпускалъ книгу соблазнительную для благонравія. За ложное известіе о памъреніяхъ и распоряженіяхъ правительства, равно какъ за пренебрежительные отзывы о дружественныхъ державахъ и представленія въ ложномъ и оскорбительномъ свѣтѣ дѣйствій ихъ государей, вновные подвергались работѣ въ смирительномъ домѣ отъ трехъ мѣсяцевъ до трехъ лѣтъ. За порицаніе монархіческаго правленія вообще, распространеніе невыгодныхъ и оскорбительныхъ слуховъ о королѣ, королевѣ, принцахъ и принцессахъ королевскаго дома, за отрицаніе Бога и безсмертія души, слѣдовало изгнаніе на время отъ 3—10 лѣтъ, а если кто, наказанный такимъ образомъ, являлся въ оте-

*) «Изел. и статьи по русск. лит. и просв.», М. И. Сухомлинова, т. І, стр. 415.

94

чество ранѣе срока, подвергался вѣчной каторжной работѣ въ цѣпяхъ. И нако-
недъ авторъ книги, заключавшей въ себѣ внушенія произвести перемѣну пра-
вленія и вызывавшей къ бунту, подвергался смертной казни.

Но предложивъ по;обные грозные законы въ руководство Правленію, Ново-
сильцевъ, вмѣстѣ съ тѣмъ представилъ и тѣ неѣненія, которыя онъ находилъ
нужнымъ сдѣлать въ датскомъ образцѣ. Такъ по его мнѣнію: 1) требованіе пе-
чатать имя каждого автора и переводчика особенно было бы тягостно для моло-
дыхъ литераторовъ, впервые вступающихъ на поприще словесности и изъ скром-
ности скрывающихъ свои имена. Можно было бы предоставить свободу печатать
книги и безъ означенія имени автора; для отвращенія злоупотребленій достаточно,
чтобы двое или трое гражданъ, имѣющихъ гдѣ-либо постоянное пребываніе, да-
вали типографику письменное обязательство, что въ случаѣ надобности они
объявятъ имя автора; 2) взысканія за нарушенія цензурныхъ правилъ, принятыя
въ Даніи и несоотвѣтствующія русскимъ законамъ и обычаямъ, должны быть
замѣнены другими, сообразными съ русскимъ законодательствомъ; 3) въ Россіи
право конфискаціи подозрительныхъ книгъ удобнѣе предоставить не полиціи, какъ
это практикуется въ Даніи, а университетамъ и академіямъ, съ тѣмъ чтобы они,
увѣдомивъ мѣстное начальство, представляли мнѣнія свои вмѣстѣ съ экземпля-
ромъ книги въ Главное правленіе училищъ; 4) если дѣла по печати предоставить
обыкновеннымъ судамъ. Въ которыхъ часто заставаютъ чиновниковъ, не имѣющіе
научныхъ познаній, то могутъ произойти пагубныя для подсудимыхъ писателей
слѣдствія, для отвращенія которыхъ слѣдовало бы учредить особый родъ суда.
Главное правленіе училищъ составить списокъ государственныхъ чиновниковъ.
имѣющихъ требуемыя свѣдѣнія и пользующихся уваженіемъ въ обществѣ. Въ слу-
чаѣ обвиненія въ изданіи вредной книги, правленіе назначитъ отъ помѣщенныхъ
въ списокъ лицъ опредѣленное число (четыре, шесть или восемь) посредниковъ отъ
живущихъ въ томъ городѣ, гдѣ находится обвиняемый. Для скорѣйшаго теченія
дѣлъ и для соблюденія переписки можно предоставить и университетамъ право
назначать посредниковъ отъ лицъ, внесенныхъ въ списокъ въ Главномъ правленіи.
Если обвиняемый будетъ оправданъ посредниками, то онъ освобождается отъ вся-
каго суда, а книга его—отъ запрещенія и конфискаціи; обвинитель же подверг-
ется взысканію на основаніи законовъ, и 5) постановленіе о свободномъ книго-
печатаніи не должно касаться цензуры книгъ духовныхъ, наблюденіе за которыми
вполнѣе предоставлено св. (иноду *).

Вотъ какъ умѣли мягко стлать государственные люди того времени. Если бы
этотъ проектъ Новосильцева былъ утверждёнъ, то наши законы о печати были бы
либеральѣе самого либерализма и едва ли уступали бы существовавшимъ въ то
время англійскимъ. Но конечно укъ сейчасъ же не замедлили найтися тысячи
препятствій. Озерецковскій и Фусъ, разсмотрѣвъ датскін уставъ, представили
свои возраженія противъ предложения Новосильцева. По ихъ мнѣнію оказывалось,
что 1) онъ не предохраняетъ совершенно отъ гибельныхъ послѣдствій злоупо-
требленія свободнаго слова. Ядъ возмутительнаго и пагубнаго сочиненія, пущен-
наго въ свѣтѣ подъ невиннымъ заглавіемъ, можетъ отравить многія сердца и
взволновать умы прежде нежели успѣютъ остановить его продажу; 2) онъ по-
ставляетъ въ необходимость всѣхъ сочинителей объявлять свои имена; но многіе
изъ авторовъ по скромности и во избѣканіе придирчивой критики и личностей,

*) Ibid., 404—411.

95

скорѣе согласятся вовсе не печатать своихъ сочиненій, нежели ввѣрить тайну двумь
или тремь лицамъ, которые по тщеславію, нескромности или легкомыслію могутъ
открыть пья автора; 3) великое неудобство было бы предавать авторовъ обыкно-
венному суду; но чрезвычайно затруднителенъ также и выборъ посредниковъ,
проникнутыхъ истинно либеральными мыслями и чуждыхъ пристрастія и вскаго
рода предразсудковъ: 4) какъ бы ни разграничивали преступленія и постепен-
ность наказаній, — тонкость и неуловимость оттѣнковъ въ нарушеніяхъ закона,
различіе въ возвѣніи и требовательности судей, способъ толкованія намековъ и
мѣстъ, непрочитыхъ двоякій смыслъ, и т. п. дѣлаютъ въ высшей степени затрудни-
тельнымъ приговорѣ надъ книгами и авторами; 5) опытъ показываетъ, что за-
прещеніе книги придаетъ ей цѣну и пускаетъ въ ходъ сочиненія, не обращавшія
на себя дотолѣ ни малѣшаго вниманія.

И вотъ въ силу всѣхъ этихъ доводовъ почтенные академики пришли къ
убѣжденію, что гораздо цѣлесообразнѣе и полезнѣе будетъ введеніе предвари-
тельной цензуры. Такой способъ цензуры по ихъ мнѣнію вошелъ уже у насъ
въ историческую привычку и продолжалъ существовать при духовномъ вѣдом-
ствѣ. равно для книгъ, издававшихся учеными заведеніями, академіями и уни-
верситетамъ; онъ болѣе обеспечиваетъ отвѣ злоупотребленій, останавливая зло въ
зародышѣ и лишаетъ его возможности распространиться, освобождаетъ авторовъ
отъ обязанности объявлять свои имена и пр.

Въ результатѣ всѣхъ этихъ соображеній появился проектъ нового цензур-
наго устава, представленный Озерецковскимъ въ Главное правительеніе училищъ.
Проектъ этотъ былъ написанъ на французскомъ діалектѣ тѣмъ высокимъ сло-
гомъ и либеральнымъ языкомъ, какими въ то время все писалось и говорилось.
Каждая строка проекта дышала громкими возвзданіями къ свободѣ мысли и
слова:

<Благо, пронстекающее, — писали авторы проекта: — изъ благоразумной свободы печати такъ велико и прочно, это же, сопровождающее злоупотребленіе этою свободою, такъ рѣдко и мимолетно, что нельзя не сожалѣть о необходимости, въ которую ставится правительство, во всѣхъ прочихъ дѣлахъ рѣшительно вступившее на почву либеральныхъ принциповъ, полагать границы этой свободѣ, вынуждаемое къ этой мѣрѣ опытомъ, обстоятельствами мнуты или же могутъ потокомъ духа времени. Сожалѣнія эти должны еще болѣе увеличиться, если принять во внимашіе, что подобное стѣсjenіе трудно удержать въ должныхъ границахъ, что доведенное до крайности, оно часто является совершенно беззоленымъ и всегда вреднымъ. Такъ какъ несомимо-нно, что эта мѣра строгости почти всегда влечетъ за собою гибельныя послѣдствія, совершенно подавляя искренность, парализу умы, потушая священное пламя любви къ истины, и черезъ это самое останавливая распространеніе просвѣщенія. Несомимо-нно въ то же время, что свобода мысилить и писать представляется самымъ могучимъственнымъ сред-
ствомъ возбуждать, облагораживать и развивать национальный геній, что господство истины можетъ даже выиграть отвѣ свободнаго допущенія какого-нибудь забужденія, потому что едва забужденіе это покажется на облѣй свѣтѣ, какъ сотни neverвъ будутъ готовы къ опровер-
жеванію его. Несомимо-нно наконецъ, что истиный прогрессъ культуры, твердое и неуклонное
пseudые по пути развитія, на какое способенъ человѣческій родъ, возможны только тамъ, гдѣ
свободное употребленіе всѣхъ психическихъ способностей возбуждасть умы, гдѣ дозволено пу-
блично обсуждать, какъ вопросы гуманности, такъ и истины, интересующія человѣка и
гражданина» *).

Вотъ какимъ высокимъ слогомъ какія великія истинызволили изрекать
почтенные академики въ то время, какъ предлагали во имя священной и необ-
ходимой для правильнаго прогресса свободы слова уставъ предварительной цен-
зуры учрежденія, признававшагося всѣми тогдашними передовыми умами давно

*) Ibid., стр. 218.

96

отжившимъ и наболѣе стѣснительнымъ для печати. Минѣе ученыхъ и компе-
тентныхъ мужей было уважено правительствомъ, и вотъ 9-го июня 1804 года
былъ утвержденъ высочайшимъ повелѣніемъ первый уставъ предварительной цен-
зуры. Вотъ въ главныхъ и основныхъ чертахъ содержаніе этого устава:

По смыслу § 1 цензура имѣть объзанностью рассматривать всякаго рода
книги и сочиненія назначаемыя къ общественному употребленію, и на гѣмъ основ-
аніи въ § 3 говорится, что ни одна книга или сочиненіе не должны быть напе-
чатаны въ Имперіи Российской, ни пущены въ продажу, не бывъ прежде раз-
смотрѣны цензурю.

Для рассматривания книгъ и сочиненій (§ 4) учреждаются цензурные коми-
теты при университетахъ изъ профессоровъ и магистровъ и состоять подъ непо-
средственнымъ вѣдѣніемъ университетовъ, и каждый изъ этихъ комитетовъ раз-
сматриваетъ книги въ своемъ университетеомъ округѣ. Каждый цензурный ко-
митетъ (§ 12) имѣть въ положенное время засѣданіе. цензоры составляющіе
его раздѣляютъ между собою книги и сочиненія, поступающія въ цензуру, и по
прочтеніп представляютъ письменныя объ.ныхъ отъ себя донессенія, за вѣрность
коихъ сами и отвѣтствуютъ. Книги и сочиненія, которые цензоръ самъ собою
напечатать сомнѣвается, представляются въ полное собраніе цензурнаго коми-
тета, а цензурный комитетъ въ случаѣ сомнѣній (§ 14) испрашиваетъ черезъ
попечителя разрѣшенія отъ Главныхъ училищъ правленія. Если цензоръ въ до-
ставленной ему рукописи (§ 16) найдетъ нѣкоторыя мѣста противныя закону
Божію, правленію, нравственности и личной чести какого-либо гражданина, то
не дѣлаетъ самъ собою никакихъ поправокъ, но означивъ таковыя мѣста, отсы-
лаетъ рукопись къ поздателю, дабы онъ самъ перемѣнилъ или исключилъ оныя.
По возвращеніи же исправленной такимъ образомъ рукописи, цензоръ одобряетъ
ее къ напечатанію.

Если же въ цензуру (§ 18) прислана будетъ рукопись, исполненная мыслей
и выраженій оскорбляющихъ личную честь гражданина, благопристойность и
нравственность, то цензурный комитетъ, отказавъ въ печатаніп такого сочиненія,
объявляетъ причины сего запрещенія тому, кто прислалъ оное, а самое сочине-
ніе удерживаетъ у себя.

Если же въ цензуру (§ 19) прислана будетъ рукопись, исполненная мыслей
и выраженій, явно отвергающихъ бытіе Божіе, вооружающая противъ вѣры и
законовъ отечества, оскорбляющая верховную власть или совершенно противная
духу общественнаго устройства и тишины, то комитетъ немедленно объявляетъ о
такой рукописи Правительству, для отысканія сочинителя и поступленія съ нимъ
по законамъ. Впрочемъ, говорится въ § 21, цензура въ запрещенін печатанія
или пропуска книгъ и сочиненій руководствуется благоразумнымъ снисхождѣ-
ніемъ, удаляясь всякаго пристрастнаго толкованія сочиненій или мѣстъ въ оныхъ,
которыя по какимъ-либо мнѣнымъ причинамъ какутся подлежащими запрещенію.
Когда мысло, подверженное комміттю, имѣется дѣбокій смысл, то бѣ
шакомъ случать лучшіеать оное выборнышімъ для сочинителя
образомъ, нежели ею преслѣдовать. Не менѣе любопытенъ былъ и § 22, въ
которомъ говорилось, что «скромное и благоразумное пазлѣдованіе всякой пести-
ны, относящейся до вѣры, человѣчества, гражданскаго состоянія, законоположе-
нія, управленія государственнаго, или какой бы то ни было отрасли Правленія,
не только не подлежить и самой умѣренной строгости цензуры, но пользуется
совершеннолю свободою тисенія, возвышающего усилихи просвѣщенія».

97

Что же касается до типографий, то (§ 43) за напечатаніе неодобренной цензурою рукописи весь заводъ напечатанной книги отбирается въ Приказъ Общественного Призрѣнія, и въ пользу Приказа взыскиваются съ содержателя типографіи, если онъ печаталъ книгу не на свой счетъ, всѣ издержки, во что обошлось напечатаніе всего завода. А если книга или сочиненіе (§ 44) будутъ сверхъ того содержать въ себѣ мѣста, упомянутыя въ 18 и 19 пунктахъ устава, въ такомъ случаѣ содержатель типографіи и издатель отсылаются къ суду, а книга предается сожжению *).

Уставъ этотъ при всемъ томъ что по самой своей сущности былъ основанъ на отжившихъ началахъ административнаго пропозвола, тѣмъ не менѣе до сплѣ поръ считастся самымъ либеральнымъ изъ всѣхъ, послѣдовавшихъ за нимъ. Такъ смотрѣли на него и современники. По крайней мѣрѣ г. Завадовскій въ докладѣ, при которомъ онъ представилъ на Высочайшее усмотрѣніе проектъ устава, писать: «Сими постановленіями ни мало не стѣсняется свобода мыслить и писать, но токмо взяты пристойныя мѣры противъ злоупотребленія оной». Постлано было во всякомъ случаѣ мягко. Каково-же мягко оказалось писателямъ александровской эпохи покониться на этой ложѣ—это мы узнаемъ далѣе.

### III.

Первое и главное зло, не замедлившее обнаружиться вслѣдствіе введенія устава предварительной цензуры, заключалось въ томъ, что вопреки § 21, запрещавшему цензорамъ всякия иристрастныя толкованія, и § 22, дозволившему полную свободу скромнаго и благоразумнаго обсужденія всѣхъ религіозныхъ и общественныхъ вопросовъ, цензура сразу сдѣлалась слѣпнымъ орудіемъ вѣяній и партій, господствовавшихъ въ высшихъ сферахъ. Ценора хотя бы и въ лицѣ профессоровъ, людей образованныхъ и ученыхъ, во всякомъ случаѣ оказались чиновниками, вполне зависящими въ іерархическомъ порядкѣ отъ лицъ высшей администраіи, и взглядами ихъ на дозволенное и недозволенное въ цензурномъ отношении. вполне сообразуясь со взглядами лицъ, стоявшихъ во главѣ министерства народнаго просвѣщенія, мѣнялись при малѣйшей перемѣнѣ правительственнаго вѣтра.

Такъ въ первые года существованія устава, пока либеральные порывы не успѣли еще заглохнуть въ правительственныхъ сферахъ,—и цензора были мягки и уступчивы. Писатели по собственному ихъ сознанію высказывали вещи, о которыхъ не рѣшились бы и занкиться въ прежній времена; отовсюду слышалсь сочувственные отзывы о странѣ, гдѣ никому не запрещалось обнаруживать истину на пользу и просвѣщеніе общества. Появилось мпожество новыхъ журналовъ, и въ нихъ впервые хотя чисто въ зародышевомъ состояніи выразилось вѣчто вредѣ политическихъ направленій.

Такъ представителями ультранатриотического и реакціоннаго направленія, громившими французскія идиоты, которымъ поклонялось общество, и подражаніе Европѣ во имя сохраненія основныхъ началъ русской жизни, самодержавія и православія, были «Демокритъ» А. Кропотова, «Русскій Вѣстникъ» С. Глинки, и «Сыпъ Отечества» Греча. Умѣренный постепенный либерализмъ съ консерва-

*) «Ист. св. о ценз. въ Россіи», стр. 85—95.

7

98

тивнымъ оттѣнкомъ представлялъ собою «Вѣстникъ Европы» Карамзина. «Сѣ-
верный Вѣстникъ» Мартынова со своимъ поклоненіемъ английской конституціи
занималъ лѣвый центръ либерализма. Затѣмъ «Журналъ Российской Словесности»
Н. Бруслова, газета «Геній Времень» О. Шредера и Ив. Деракрона, а позже
«Духъ Журналовъ» Япенкова выражали то, что кранне-либеральное направленіе, ка-
кое въ то время было возможно. Въ этихъ журналахъ часто встрѣчались до-
вольно прозрачные намеки на освобожденіе крестьянъ, на введеніе гласныхъ су-
довъ, полной свободы печати и разніхъ гарантий противъ административнаго
произвола, помѣщались иногда и болѣе Тѣнія выходки. Такъ напримѣръ, въ
«Журналѣ Российской Словесности», въ басѣнѣ А. Памайлова «Истина во двор-
цѣ» повѣствовалось, какъ пистина вошła во дворецъ и была приговорена къ
ссылкѣ въ рудники: но потомъ, перерядившись въ вымысель, въ шуткахъ вы-
сказала все, что нужно было, и ее благословнѣе выслушали. Правда, въ концѣ
авторъ смягчилъ рѣкость своей басни стѣдующими стихами:

Счастлива та страна, въ которой кроткій царь
Правдиво говорить не запрещаетъ!
Счаст.инвѣй ты стократъ: нашъ ангел-государь,
Не только пистину въ чертогъ къ себѣ вускаетъ,
Но даже ищетъ самъ ее.

Тѣмъ не менѣе басня все таки выдается своему смѣлостью среди всего, что печатались въ то время. Въ 5-мъ нумерѣ того же журнала помѣщена басня. Въ которой хозяинъ за вѣрную службу дворняшки даритъ ей описчикъ и болѣе нич- чего, а въ 7-мъ другая—«Царь и придворный», гдѣ проводится мыль, что «бленкъ царскаго величія» ничто безъ поддержки народа и пр. *).

Но вмѣстѣ со вмѣми этими легкими поблажками литературѣ, цензура зорко прислушивалась къ правительственному камертону и грозно обрушивалась на все то, что не нравилось въ высшихъ сферахъ. Такъ мы видимъ, что въ периодѣ ли-берализма правительство продолжало придерживаться традиціонныхъ, завѣщан- ныхъ Екатериною взглядовъ на масоновъ и всякаго рода мистиковъ. Оно не преслѣдовало ихъ такъ ожесточенно, какъ это было въ эпоху новиковскаго процесса. но во всякомъ случае не питало къ нимъ благословнотѣ. И новая цензура, примѣсясь къ этимъ взглядамъ правительства, не замедлила обрушить свои громы на мистиковъ. Одна изъ первыхъ мѣръ, повлекшихъ за собою односторон- нее и произвольное толкованіе самыхъ существенныхъ параграфовъ устава, на- правлена была противъ изданія масопскихъ и мистическихъ сочиненій. Въ со- браніи Главнаго правленія училищѣ представлено было, что цензурные коми- теты, основываясь на статьѣ устава, дозволяющей скромное и благоразумное изслѣдованіе всякой пистины, относящейся до вѣры, человѣчества и прочаго, одобряютъ къ напечатанію сочиненія мистическія, служащія къ заведенію сектъ. предвѣщательныя и другія, каловы сочиненія Штиллинга, Экспертагузена, Све- денборга и другихъ. Поэтому Главному правленію вмѣнено въ обязанность при- вести въ большую ясность означенную статью устава. Вслѣдствіе этого давленія свыше цензурные комитеты начали очень строго относиться къ масонскимъ и мистическимъ сочиненіямъ и допускали ихъ не вначе, какъ съ нѣкоторыми огра- ниченіями, предварительными справками и пр. Такъ по свидѣтельству г. Сухом- линова, приводящаго въ своей статьѣ одно изъ дѣлъ министерства (журн. Главн.

*) «Изъ исторіи нашего літер. и общ. развитія», А. П. Пятковскаго, т. ІІ, стр 129.

99

правл. уч. 1810, № 48, ст. LX) мы видимъ, что Главное правленіе училищъ, чтобы пропустить масонскія пѣсни самаго невиннаго содержанія, потребовало отъ содержателя типографіи письменнаго свидѣтельства отъ министерства полиціи о томъ, что масонскія общества дозволены въ имперіи. А въ 1806 г., когда сто-явший въ это время во главѣ мистиковъ въ Россіи вице-президентъ Академіи художествъ А. Θ. Лабзинъ, послѣдователь мистическихъ ученій Юнга Штиллиnga и Эккартсгаузена и переведшій на русскій языкъ многія изъ ихъ сочиненій, взду-малъ издавать мистическій журналъ «Сіонскій Вѣстникъ», журналъ этотъ былъ запрещенъ цензурою на 9-й книжкѣ. Ниже мы увидимъ, какая превратная судьба постигла этотъ журналъ позже.

Не менѣе чѣмъ и за мистицизмомъ зорко слѣдила цензура за толками о крестьянскомъ вопросѣ. При всемъ сочувствіи нѣкоторыхъ высшихъ правитель-ственныхъ лицъ, не исключая и самого государя къ этому вопросу, большинство влиятельныхъ людей того времени смотрѣло на освобожденіе крестьянъ какъ на революціонное потрясеніе всѣхъ основъ государства. Мы видимъ, что даже и та-кой просвѣщенный и либеральный писатель того времени какъ Карамзинъ, и тотъ смотрѣлъ на освобожденіе крестьянъ, какъ на мѣру преждевременную и крайне опасную. Къ страху повторенія французской революціи примѣшивалась здѣсь конечно не малая доля своекорыстія. Эта примѣсь конечно и была глав-ною причиной, что не смотря на дозволеніе обсуждать какие-угодно государ-ственные вопросы лишь бы прилично и благоразумно, каждая мало мальски пра-мая и открытая постановка крестьянскаго вопроса въ прессѣ производила впе-чатлѣніе скандала. Одинъ изъ наиболѣе выдающихся цензурныхъ скандаловъ подобнаго рода представляетъ книга Пнина. Опытъ о просвѣщеніи относительно Россіи».

Петръ Ивановичъ Пнинъ былъ незаконнорожденный сынъ князя Рѣпина, чему и обязанъ онъ былъ своей усѣченной фамиліей — Пнинъ. Онъ родился въ 1773 году, первоначальное воспитаніе получилъ въ московскомъ блатородномъ пансіонѣ, потомъ перешелъ въ инженерный кадетскій корпусъ и съ 1789 года по 1797 находился въ военной службѣ, а затѣмъ почти до самой смерти отъ чахотки въ 1805 г. служилъ по разнымъ департаментамъ гражданскаго вѣдом-ства. Воспитанный въ духѣ гуманной философіи 18 вѣка, другъ и пріятель Ра-дищева Пнинъ принадлежалъ къ числу тѣхъ немногихъ въ то время передовыхъ людей, которые, не довольствуясь разными паліативными мѣрами, требовали бо-лѣ серьезныхъ и рѣшительныхъ реформъ. Это былъ демократъ, если не по убѣж-деніямъ, то по природнымъ инстинктамъ и въ самой практикѣ своей жизни. «Будучи весьма небогатъ, — говорить его біографъ: — онъ любилъ помогать несчаст-нымъ. Съ жаромъ друга человѣчества всякую скорбь угнетаемаго людьми и судьбою человѣка бралъ онъ близко къ сердцу своему и не щадилъ ни трудовъ, ни покоя, ни иждевенія для облегченія судьбы несчастныхъ». На литературное поприще выступилъ онъ еще при Екатеринѣ и въ 1798 г. издавалъ «Петербург-скій журналъ», при чемъ во всѣхъ своихъ произведеніяхъ и поэтическихъ (бас-няхъ, одахъ), и прозаическихъ (статьяхъ политическаго и экономическаго содер-жанія) сознательно проводилъ тѣ же радикальныя для того времени идей, какія мы встрѣчаемъ въ книгѣ Радищева, на сколько конечно было это возможно въ тѣ тяжкія времена. (Съ воцареніемъ Александра литературная дѣятельность его еще болѣе оживаетъ и расцвѣтаетъ: онъ предполагаетъ издавать по очень обшир-ной программѣ новый журналъ «Народный Вѣстникъ», пишетъ «Опытъ о просвѣ-

*

100

щенії», «Вопль невинности, отвергаемой закономъ» (о печальномъ и неправильномъ положеніі незаконнорожденныхъ дѣтей), — «О возбужденіі патріотизма», оканчиваетъ первое дѣйствіе исторической драмы «Велиzarіи» и задумываетъ собрать свои стихотворенія подъ названіемъ: «Моя лира». Преждевременная смерть, причина которой заключалась конечно не въ одной простудѣ но и горькомъ разочарованіи, выясненномъ имъ изъ зрѣлища всеобщаго разлада словъ и дѣлъ, окружавшаго его со всѣхъ сторонъ, прекратила сразу эту кинучую дѣятельность.

«Опытъ о просвѣщеніи» изданъ былъ съ эпиграфомъ: «Блаженны тѣ государства и тѣ страны, гдѣ гражданинъ, имѣя свободу мыслить, можетъ безразненно сообщать истины, заключающія въ себѣ благо общества». Трактать заключалъ въ себѣ три части: въ первой—Пиннъ рѣшаетъ вопросъ, въ чемъ должно состоять истинное просвѣщеніе; во второй—всѣ ли состоянія въ Россіи требуютъ одинаковаго просвѣщенія, и въ третьей—указываются мѣры, которые могутъ «наполнять споспѣшествовать просвѣщенію».

Въ первой части авторъ исходитъ изъ того начала, что будущіе вѣка должны служить зерцаломъ для настоящихъ дѣлъ законодательныхъ. «Но обыкновенно законодатели не придерживаются подобного правила». и Россия всѣдѣствіе этого, по словамъ автора. «Имѣла многихъ обладателей, но правителей мало». Даже Пиннъ подробно разсматриваетъ вопросъ объ управленіи народомъ. «Власть самодержавная,— говорить онъ: истекая изъ единой воли, рѣдко какую либо цѣль предполагающей, зависить почти всегда отъ расположенія духа дѣйствующей особы». Указывая затѣмъ, въ чемъ должно заключаться истинное управленіе народомъ, авторъ говоритъ: «управлять народомъ значитъ пользовать правосудіе, сохранять законы, поощрять трудоюбіе, распространять просвѣщеніе, словомъ—созидать общее благо, и къ своему единственному предмету желаній гражданина, посредствомъ начертанныхъ для того правилъ, постановленнаго порядка и мудрой дѣятельности открыть всѣмъ свободный путь». Затѣмъ авторъ переходитъ къ вопросу о просвѣщеніи. Судить о просвѣщеніи всей страны по числу ея сочинителей и писателей, по его мнѣнію, несIRA-ВЕДЛИВО. Истинное просвѣщеніе непремѣнно предполагаетъ «спокойствіе и благовѣство гражданъ». Та страна, гдѣ этого нѣтъ, не можетъ быть названа просвѣщенной, хотя-бы имѣла много ученыхъ и литераторовъ. «Обязанность государства должна заключаться въ томъ, чтобы внушить нужду взаимной зависимости, положить каждому предѣлы, изъ которыхъ нельзя было-бы выйти, опредѣлить каждому состоянію его права, предписать его обязанности». Затронувъ вопросъ о сословіяхъ, Пиннъ въ яркихъ чертахъ рисуетъ положеніе крестьянъ: «какъ можно, говорить онъ: чтобы участь только полезнѣйшаго сословія гражданъ, отъ котораго зависитъ могущество и богатство государства, состояла въ неограниченной власти и нѣкотораго числа людей, которые, позабывъ въ нихъ подобныхъ себѣ человѣковъ,— человѣковъ, ихъ питающихъ и даже прихоти ихъ удовлетворяющихъ, поступаютъ съ ними иногда хуже нежели со скотами, имъ при надлежащими. Ужасная мысль! При такомъ безотрадномъ положеніи русскихъ крестьянъ законодатели должны всѣ свои усилия направить къ тому чтобы предписать законы, могущіе опредѣлить собственность земледѣльческаго состоянія и защитить оную отъ насилій, словомъ—сдѣлать оную неприкосновенною». Пиннъ считаетъ при этомъ, что заботиться о просвѣщеніи крестьянъ возможно только тогда, когда послѣдніе будутъ въ состояніи пользоваться всѣми человѣческими правами, будутъ свободны.

101

Во второй части Пининъ разсматриваетъ, въ чемъ должно состоять просвѣ-
щеніе каждого сословія. Чтобы просвѣтить народъ, нужно опредѣлить главнѣйшія
добродѣтели каждого сословія, «и потому,— говорить онъ: — трудолюбіе и трез-
вость нахожу я самыми приличными добродѣтелями для земледѣльческаго сословія;
исправность и честность для мѣщанъ; правосудіе и всегдашнюю готовность по-
жертвовать собою пользашь отечества для дворянъ, и наконецъ благочестіе и
примѣрное поведеніе для состоянія духовнаго». Воспитателямъ нужно всего болѣе
стремиться къ тому дабы приготовить Россіи россіянъ, а не иностранцевъ, дабы
приготовить полезныхъ сыновъ отечеству, а не такихъ людей, которые гнуша-
лись-бы тѣмъ, что есть отечественное и презиралі-бы собственный языкъ. Со-
образно воспитанію этихъ сословныхъ добродѣтей и науки авторъ располагаетъ
тоже по сословіямъ: земледѣльцевъ по его мнѣнію надлежить обучать только
чтенію, письму, первымъ дѣствіямъ ариометики, сельской механикъ. скотовод-
ству, обработкѣ полей и пр. Для мѣщанъ—грамматика, географія, введеніе во
всеобщую исторію и главныя эпохи русской исторіи, геометрія, тригонометрія,
естественная исторія, технологія, физика и практическія знанія, полезныя для
промышленности. Для купцовъ ко всему этому присоединяются англійскій языкъ,
алгебра, простая и двойная бухгалтерія, исторія комерціи, товаровѣдніе и пр.,
для дворянъ-же сверхъ всего вышеозначенаго предполагается занятіе юридиче-
скими науками и высшее философское, политическое и эстетическое образованіе *).

По всему этому вы можете судить, въ какомъ еще дѣтскомъ состояніи на-
ходилось мышленіе нашихъ соотечественниковъ въ то время, и какъ трудно было
отрѣшаться имъ отъ господствовавшего рутины. Пининъ во вскомъ случаѣ является
передовымъ и наиболѣе крайнимъ мыслителемъ изъ всѣхъ своихъ современниковъ,
но вы видите, что и онъ является проникнутымъ чисто кастовыми предразсуд-
ками. и его книга, представлявшая верхъ свободомыслія въ свою эпоху, въ на-
стоящее время отъ первой страницы до послѣдней могла-бы быть принята спичво-
комъ вѣры для самыхъ строгихъ изъ нашихъ современныхъ консерваторовъ. Кон-
серваторы-же начала нынѣшняго столѣтія усмотрѣли въ ней потрасеніе всѣхъ
основъ.

Книга была издана въ 1804 году, до введенія нового устава и граждан-
скій губернаторъ, которому она была представлена по отпечатаніи, свободно про-
пустилъ ее въ продажу. Успѣхъ ея былъ такъ великъ, что въ томъ-же году
почти все первое издание было распродано и понадобилось второе. Авторъ не за-
медлилъ имъ и въ томъ-же 1804 году представилъ свою книгу уже во вновь открыв-
шийся цензурный комитетъ съ рукописными дополненіями, сдѣланными, какъ
авторъ объяснялъ, по боль мемарга.

Въ то же время былъ представленъ въ цензурный комитетъ доносъ на книгу
Пинина, нѣкого бездарнаго писаки Гавриила Геракова, извѣстнаго своими патріо-
тическими произведеніями въ родѣ: «Героп русскіе за 400 лѣтъ», «Твердость
духа нѣкоторыхъ Россіянъ» и т. п. Книга Пинина была рекомендована Гераковымъ,
какъ крайне вредная и исполненная разрушительныхъ правилъ **).

Доносъ этотъ прозвѣсль свое вліяніе на цензурный комитетъ: новое издание
книги не было разрѣшено, а экземпляры перваго издания, еще остававшіеся въ
предажѣ, предписано отобрать изъ книжныхъ лавокъ. Вѣстѣ съ книгою были

*) «Древ. и Нов. Россія», 1879, № 9.

**) «Изъ ист. пал. лит. и общ. разв.» А. Пятковскаго, т. II, стр. 100—102.

102

отвергнуты цензурнымъ комитетомъ и рукописныя къ ней дополненія, при чемъ
комитетъ слѣдующимъ образомъ мотивировалъ свое запрещеніе:

Приведя слова автора: «насильство и невѣжество, составляя характеръ
правленія Турціи, не имѣя ничего для себя священного, губить взаимно гражданъ,
не разбирая жертвъ», цензоръ замѣчаетъ: «хочу вѣрить, что эту мрачную кар-
тину списалъ авторъ съ Турціи, а не съ Россіи, какъ то иному легко показаться
можетъ; но и для турецкаго правленія это язвительная клевета, будто народъ сей
не имѣть для себя ничего священного и губить себя взаимно, не разбирая
жертвъ». Главный же доводъ противъ книги Пинна цензоръ полагаетъ въ томъ,
что «авторъ съ жаромъ и энтузіазмомъ жалуется на злосчастное состояние рус-
скихъ крестьянъ, коихъ собственность, свобода и даже самая жизнь, по мнѣнію
его, находится въ рукахъ какого-нибудь капризнаго пашни... Хотя бы то и спра-
ведливо было, что русские крестьяне не имѣютъ собственности, ни гражданской
свободы, однако зло сіе есть зло въками укоренившееся и требуетъ осторожнаго
и повременнаго исправленія. Мудрые наши монархи усмотрѣли его давно; но зная,
что сильный переломъ всегда разрушаетъ машину правленія, не хотѣли вдругъ
искоренить сіе зло, дабы не навлечь черезъ то еще большаго обществія. Прави-
тельство действуетъ въ семъ случаѣ подобно искусому врачу; мѣры его кротки
и медленны, но тѣмъ не менѣе безопасны и спасительны. Еслимы сочинитель на-
шелъ или думалъ найти какое-нибудь новое средство дабы достигнуть скорѣе
и вмѣстѣ съ тѣмъ безопаснѣе предполагаемой имъ цѣли, т. е. истребленія рабства
въ Россіи, то приличнѣе было бы предложить оное проектомъ правительству. А
разгорячать умы, воспалять страсти въ сердцахъ такого класса людей, каковы
наши крестьяне, это значитъ въ самомъ дѣлѣ собрать надъ Россіей черную гу-
бительную тучу».

Пиннъ, не удовлетворившись этими отеческими увѣщаніями цензора, подаль
протестъ въ Главное правленіе училищъ.

«Всякій писатель, — возражалъ онъ: — пишущій о предметахъ государственныхъ, никогда
не долженъ терять изъ вида будущее. Ибо цѣлый народъ никогда не умираетъ, ибо госу-
дарство, какимъ оно ни было подвержено сильнымъ потрясеніямъ, перешіпаетъ только
видъ свой, но вовсе никогда не истребляется. И потому сочинитель обязанъ истины имъ
предусматриваемыя представлять такъ, какъ онъ находитъ ихъ. Онъ долженъ въ семъ слу-
чаѣ посѣдовать п公сусному львовинцу, коего картина тѣмъ совершеннѣе бываетъ, чѣмъ кра-
сын имъ употребляемыя соответственѣе предметамъ имъ изображаемымъ. Впрочемъ все
сказанное мною о необходимости крестьянской собственности, всѣ истины къ сему предмету
относящіяся почерпнулъ я изъ премудраго пакага Веллкія Екатерины. Оста внушила миѣ
онья. Она возбудила во мнѣ тотъ жаръ и энтузіазмъ, который цензоръ ставитъ миѣ въ пре-
ступленіе. Рукописное дополненіе, сдѣлавшее мною по волѣ моварха, заключаетъ въ собы опре-
дѣленіе крестьянской собственности прижвенное мною къ пастоящему положенію вещей.

Но протестъ этотъ не пѣлъ никакого успѣха; Главное правленіе училишь
согласилось съ цензурнымъ комитетомъ на запрещеніе книги Пинна. Постѣднему
только и оставалось обратиться къ общественному мнѣнію и опъ излишъ свою
скорьбъ на страницахъ «Діурнала Россійской Словесности» (№ 12) въ особенномъ
сочиненіи: «Сочинитель и цензоръ, переводъ съ манчжурскаго». Мы считаемъ не
лишнимъ привести вполить это сочиненіе, которое покажетъ намъ наглядно, на-
 сколько писатели того времени были довольны вновь введенной цензурою:

Сочинитель. Я имѣю, государь мон, сочиненіе, которое желаю напечатать.

Цензоръ. Его должно панередъ разсмотрѣть. А подъ какимъ оно назганіемъ?

Сочинитель. «Истина», государь мон.

Цензоръ. «Истина»? О! ее должно размотрѣть и строго размотрѣть.

Сочинитель. Вы, миѣ кажете, излишний берете на себя трудъ. Разматривать истину?

103

что это значит? Я вам скажу, государь мой, что она не моя и что она существует уже непроценно тьсяч летъ. Болественный Купъ (Конфуций) начертал оную в премудрых своихъ законахъ. Такъ говоритъ онъ: «Смертие! любите другъ друга, не отнимайте ничего другъ у друга, просвѣщайте другъ друга, храните справедливость другъ къ другу, ибо она есть основание общежитія, душа порядка и, слѣдовательно, необходима для вашего благополучія». Вотъ содержание сего сочиненія.

Цензоръ. Не отнимайте ничего другъ у друга, просвѣщайте другъ друга, храните справедливость другъ къ другу!.. Государь мой, сочинение ваше непремѣнно разсмотрѣтъ должно. (Съ живостью). Покажите ми его скорѣе

Сочинитель. Вотъ оно

Цензоръ. (Развертывая тетрадь и пробѣгая глазами листы). Да... ну... это еще можно... и это позволить можно... но этого никакъ пронустить нельзя (указывая на мѣсто въ книге).

Сочинитель. Для чего же, смѣю спросить.

Цензоръ. Для того, что я не позволяю и, слѣдовательно, это непозволительно.

Сочинитель. Да развѣ вы больше, г. цензоръ, имѣете права не позволить ми печатать мою «Истину», нежели я предлагать оную?

Цензоръ. Конечно, потому что я отвѣчу за нее.

Сочинитель. Какъ? Вы должны отвѣчать за мою книгу? А я развѣ не могу отвѣчать за мою «Истину». Вы присяваете себѣ, государь мой, совсем не принадлежащее вамъ право. Вы не можете отвѣчать ни за образъ мыслен моихъ, ни за дѣла монъ. Я уже не дитя и не имѣю нуждъ въ дядѣ.

Цензоръ. Но вы можете заблуждаться.

Сочинитель. А вы, г. цензоръ, не можете заблуждаться?

Цензоръ. Нѣть, ибо я знаю, что должно и чего не должно позволить.

Сочинитель. А намъ развѣ знать это запрещается? Развѣ это какая-нибудь таина? И очень хорошо знаю, что я дѣлаю.

Цензоръ. Если вы согласитесь (показывая на книгу) то вы можете книгу вашу издать въ свѣтъ.

Сочинитель. Вы, отнимая душу у моей «Истины», лишая всѣхъ ея красотъ, хотите, чтобы я согласились въ уговордение вамъ обезобразить ее, сдѣлать ее нелѣпою? Нѣтъ, г. цензоръ, ваше требованіе беззелѣочьно; виноватъ-ли я, что «Истинна» моя вамъ не правится и вы не понимаете ея?

Цензоръ. Не всякая «Истина» должна быть напечатана.

Сочинитель. Почему же? Познание «Истинны» ведеть къ благополучію. Лишать человѣка сего познания, значитъ препятствовать ему въ его благополучіи, значитъ лить его способовъ сдѣлаться счастливыми. Если можно не позволить одну «Истину», то должно уже не позволятъ никакой, ибо истины медлу собою составляютъ непрерывную цѣнъ. Псеклчить изъ нихъ одну, значитъ отнять изъ цѣнъ звено и ее разрушить. Притомъ же истинно великий мужъ не опасается слушать истину, не требуетъ, чтобы ему салено вѣрили, по желаетъ, чтобы его понимал.

Цензоръ. Я вамъ говорю, государь мой, что ванга ваша, безъ моего засвѣдѣтельствованія, есть и будетъ ничто, потому что безъ того не можетъ она быть напечатана.

Сочинитель. Г. цензоръ! позволите сласить вамъ, что «Истинна» моя стопла миѣ величайшихъ трудовъ; я не шадилъ для нея моего здоровья, проскінчивалъ для нея дни и ночи: словомъ, книга моя есть монъ собственность. А стсвѣнать собственность, какъ говоритъ премудрыи Купъ, никогда не должно, ибо черезъ сіе парушается справедливость и порядокъ. Вывочемъ вѣрѣе засвѣдѣтельствование вше можно назвать беззачушицъ, пѣо опытъ показываетъ, что оно нисколько не обеспечиваетъ и книги, и сочинителя. Притомъ, г. цензоръ, вы изъясняетесь сяшкомъ непозволительно.

Цензоръ (гордо) Я говорю съ вами, какъ цензоръ съ сочинителемъ.

Сочинитель. (съ благородныхъ чувствомъ). А я говорю съ вами, какъ гражданинъ съ гражданинцъ.

Цензоръ. Какая дерзость!

Сочинитель. О Купъ, благовѣтный Купъ! Если бы ты услышалъ разговоръ сей, если бы ты видѣлъ, какъ исполняютъ твои законы; если бы ты видѣлъ, какъныя справедливости, если бы ты видѣлъ, какъ способствуютъ въ твоихъ бонаственныхъ намѣреніяхъ, тогда бы... тогда бы справедливый гибѣвъ твой... Но прощайте, г. цензоръ, я такъ съ вами заговорился, что погералъ уже охоту печатать свою книгу. Запайте однакожъ, что «Истина» монъ потребуетъ непозитво въ сердцѣ моей, исполненномъ любви къ челорѣчеству и которое не имѣетъ нужды и въ какихъ свидѣтельствахъ кропѣ собственной моей совѣсти...

104

ОЧЕРКИ ПО ИСТОРИИ РАССКОЙ ЦЕНЗУРИ

Этотъ скорбный голодъ остался, конечно, голосомъ вопіющаго въ пустынѣ. Черезъ нѣ сколько мѣсяцевъ Илина не стало...

Чтобы не возвращаться нѣ сколько разъ къ одному предмету мы парушимъ здѣсь тотъ хронологический порядокъ, которому придерживались, и исчислѣмъ за одно всѣ цепзурныя преслѣдованія, какія были въ царствованіе Александра I по поводу крестьянскаго вопроса.

Такъ одною изъ жертвъ этого вопроса былъ Васильй Григорьевичъ Анастасовичъ, почтенный трудинъ науки и литературы, правая рука Чарторицкаго, принимавшій самое живое и горячее участіе по преобразованію Виленской академіи и вообще по устройству учебнаго вѣдомства въ Западномъ краѣ, обогатившій наконецъ нашу литературу массою переводовъ ученыхъ и постическихъ произведеній (такъ онъ перевел Федру Расина, стихотвореніа Сафо и пр.). Въ 1809 г. была издана въ Вильнѣ брошюра Валеріана Стройновскаго «Объ условіяхъ помѣщика съ крестьянами» Авторъ съ прискорбіемъ говорить о поддержѣ крѣностного права со стороны польскаго общества до того сильной, что не только въ 1780 году сеймъ отвергнулъ проектъ направленный противъ этого безчеловѣчія, но и въ его время немногіе соглашаются съ тѣмъ, что человѣкъ не можетъ быть такою-же собственностью другого человѣка, какъ вскормленная въ тому или купленная лошадь или быкъ. Не смотря на то, будучи убѣждень, что рано или поздно помѣщики узнаютъ надобность уволить крестьянъ отъ крѣпостного состоянія, (Стройновскій разсматриваетъ, какимъ образомъ и на какихъ основаніяхъ дѣлать съ крестьянами добровольные договоры о землѣ.

Анастасовичъ перевелъ эту брошюру и предпослалъ этому переводу предловіе, въ которомъ собралъ изъ древней россійской вивліоонки историческія свидѣтельства о крестьянахъ въ Россіи и на основаніи этихъ свидѣтельствъ сдѣлалъ такое заключеніе: «Знающій отечественную исторію удобно принимитъ, что желаніе свободы крестьянамъ въ Россіи, если-бы когда-либо исполнилось, было-бы только возвращеніемъ имъ того блага, которымъ они наслаждались не въ слишкомъ давнія времена, т. е. менѣе двухсотъ лѣтъ».

Книга эта возбудила такую сенсапію въ высшихъ сферахъ, и толки о ней получили такой грозный характеръ, что Сперанскій припуждень былъ предложить Анастасевичу просить увольненія отъ занимаемой имъ въ комиссіи законовъ должности помощника начальника отдѣленія польскихъ и малороссійскихъ правъ *).

Но наибольшую строгость по отношению къ вопросу объ освобожденіи крестьянъ, начала проявлять цензура позже, въ 20-хъ годахъ, послѣ цѣлаго ряда смутъ въ помѣщичныхъ имѣніяхъ и въ особенности у почвобескныхъ крестьянъ. Помѣщикъ Кочубей продать крестьянъ помѣщика же Кирьякову, который перевелъ ихъ изъ Полтавской губерніи въ Херсонскую. Крестьяне не хотѣли повиноваться, и не покорались даже и тогда, когда покупщикъ отъ нихъ отказался, и они остались за прежнимъ владѣльцемъ. Предписано было наказать виновныхъ при собраніи одновотчинниковъ и сосѣднихъ помѣщичныхъ крестьянъ и подтвердить, что малѣйшее неповиновеніе помѣщичей власти повлечетъ строгое наказаніе, которое, не ограничиваясь зачинщиками, будетъ простираться и на ихъ семейства. Но всѣ крестьяне обоего пола даже малолѣтніе осталось непреклонными. Напрасны были увѣщанія начальства, представлявшаго имъ ужасное

*) «Изъл. и ст. по русск. лит. и просв.», М. Н. (Ухомлинова, т. І, стр. 20—24.)

105

положеніе, въ которое ввели они себя своємъ упорствомъ: дома стояли безъ
крышъ, безъ окөшекъ и даже безъ дверей; хлѣба вовсе не имѣли; въ дворахъ не
было ни скота, ни птицы. При самомъ совершеніи наказанія, когда палачъ
грозилъ всему обществу тою же участью, никто не обнаружилъ ни смущенія, ни
робости. Крестьяне сохранили совершенное спокойствіе и не обнаружили ни
малѣшаго сопротивленія и дерзости; когда же уполномоченный отъ помѣщика
предложилъ имъ хлѣбъ и другія всномоществованія, они отказались принять ихъ,
говоря что полагаются на волю Божію и на свою судьбу.

Виновата во всемъ этомъ оказалась конечно ужъ литература. Начальство
сейчасть же возмнило, что всѣ эти смуты проявлять ни отъ чего иного какъ
всѣдствіе допущенія ценизурою сочиненій, направленныхъ противъ помѣщчей
власти, которые крестьяне читають и возмущаются. И вотъ попечителямъ всѣхъ
учебныхъ округовъ было предписано, чтобы ни подъ какимъ видомъ не былъ
пропускаемы ценизурою сочиненія касающіяся политическаго состоянія крестьянъ
въ Россіи.

Въ это самое время (1820 г.) въ историко-статистическомъ журналѣ, выходившемъ въ Москвѣ, помѣщена была переведенная съ нѣмецкаго статья подъ заглавіемъ: «Взглядъ на успѣхи земледѣлія и благосостояніе въ Россійскомъ государствѣ». Главнѣйшимъ залогомъ благосостоянія Россіи авторъ полагаетъ открытие училищъ и освобожденіе крестьянъ. «Въ царствованіе Императора Александра I, замѣчасть авторъ:—учреждено пять университетовъ, пятьдесятъ восемь гимназій и сто увѣздныхъ училищъ, комрѣ миожества народныхъ школъ и другихъ учебныхъ заведеній. Главное средство къ возведенію Русскаго государства въ высшую степень просвѣщенія и благосостоянія заключается въ томъ чтобы исподволь и съ благоразуміемъ доставить крестьянамъ большую свободу и даровать имъ въ полной мѣрѣ права, принадлежащія имъ какъ людямъ и существамъ разумнымъ. Въ тысячахъ восьмистахъ городахъ живетъ въ Россіи шесть миллионовъ гражданъ, наслаждающихся полною гражданской свободой; многіе крѣпостные получили свободу отъ рабства съ согласія своихъ господъ; крестьянамъ позволено покупать свою свободу; постепенное уничтоженіе крѣпостного права начато уже на окраинахъ государства, откуда исподволь можетъ распространиться и во внутренніе предѣлы страны».

Цензоръ профессоръ Черепановъ, которому была представлена эта статья на разсмотрѣніе, не счелъ себя въ правѣ задержать ее. Такъ какъ онаѣтствовала основнымъ параграфамъ цензурнаго устава: вопросъ обсуждался скромно и благоразумно, и въ то же время сочиненіе было проникнуто полнымъ сочувствіемъ и глубочайшимъ уваженіемъ къ дѣйствіямъ правительства. Къ тому же Черепановъ видѣлъ подтвержденіе словъ автора въ начинавшемся освобожденіи крестьянъ въ Курляндіи, о чемъ было напечатано въ томъ самомъ Гамбургскомъ журналѣ, откуда переведена была статья объ успѣхахъ земледѣлія и благосостоянія въ Россіи. Но высшее начальство посмотрѣло на эту статью другими глазами: оно имѣло въ виду распоряженіе по поводу крестьянъ Кочубея и боялось, какъ бы историко-статистическій журналѣ не попалъ въ руки крестьянъ, и они, прочтя вышеозначенную статью, не пришли бы въ еще большие волненіе. И вотъ Черепановъ былъ обвиненъ Главнымъ правленіемъ училищъ за пропускъ статьи, заключающей въ себѣ неприличныя разсужденія о выдахъ правительства и къ тому же, въ неповиновеніи волѣ начальства. Въ силу этого обвиненія онъ былъ удаленъ отъ званія цензора, а какъ по уставу оно

106

соединялось съ званіемъ декана, то воспрещено было избраніе Черепанова въ деканы *).

IV.

Но болѣе всего цензура того времени противорѣчила себя и ежедневно измѣняла свои требования по вопросамъ вѣншней политики. Это была тревожная и горячая эпоха наполеоновскихъ войны. Расположеніе русскаго правительства къ властителью Европы переживало въ это время самые разнородные и противу-положные фазы: сегодня смотрѣли на Наполеона какъ на беззаконнаго узурпатора, адское нечадіе революціи и чуть-что не антихриста. завтра поклонялись ему какъ всемірному генію, братались съ нимъ и заключали самые дружественные союзы. Сообразно этому и цензура то, что считала позволительнымъ вчера, запрещала сегодня, и наоборотъ.

Такъ съ 1802 г. свободно обращались въ продажѣ книги «Histoire de Bonaparte» и «Du commerce français dans l'état actuel de l'Europe», наполненныя напивными похвалами и пиратору французовъ и представлявшія его проекторатъ спасеніемъ для всей Европы. Въ началѣ 1807 года, то есть во время войны съ Франціей, книги эти обратили на себя вниманіе и были препровождены с.-петербургскимъ военнымъ генералъ-губернаторомъ Вязмитиновымъ къ предѣдателю цензурного комитета Новосиельцеву, поступшему въ эту должность въ 1807 году постѣ графа П. А. Строганова. Цензурный компеттъ «во уваженіе вынѣшнихъ обстоятельствъ нашелъ вышеозначенныя сочиненія педовзволительнымъ. «Авторъ первой изъ нихъ,— доносили онъ гр. Завадовскому:— вообще обнаруживаетъ себя поперемѣнно то почитателемъ революціи и всѣхъ ея ужасовъ, то подлѣмъ обожателемъ хищниковъ трона».— «Сверхъ того, сочинитель этой книги отъ начала до конца превозноситъ Бонапарте, какъ нѣкое божество, расточаетъ ему самыя подны ласкательства, представляетъ всѣ его властолюбивыя дѣянія въ самомъ благовидномъ видѣ; всѣ его несправедливые присвоенія и хищничества представляетъ праведными и законными». Въ книгѣ же «Du commerce etc.» цензурный компеттъ обратилъ вниманіе къ «порицаніе английскаго правительства, будто оно золотомъ своимъ подкупаетъ прочія европейскія государства (а слѣдовательно и Россію) къ союзу противъ Франціи»; будто Англия есть едніственная причина всякой войны въ Европѣ и пр. Во вниманіе всего этого объ вышеозначенныя кнгги были изъяты изъ обращенія **).

Но вотъ былъ заключенъ тильзитскій миръ, русское правительство встало въ самыя дружественные отношения къ Наполеону, и теперь цензура начала преслѣдовать всякия порицанія Наполеона и осужденія его дѣйствій. Осібенно въ этомъ отношениямъ обращено было вниманіе на «Русскій Вѣстникъ», издатель которого С. Глипка, проводя свое патріотическое направленіе, продолжалъ отзываться о Наполеонѣ враждебно. Такъ въ мартовской книжкѣ этого журнала сказано было:

«Выводісеніе прошедшаго похода Наполеонъ всегда былъ возникъ къ погибели, и чѣмъ далѣе заходилъ, тѣмъ опасность его стоповласы, ужасіть, незабвить... Если бы миролюбивый Александръ не пожертвовалъ невѣрною союзницей благословіемъ своей пічеріи, то

*) Ibid, стр. 434 435.

**) «Ист. слѣд. о цензурѣ», стр. 15.

107

по спхъ поръ Богъ знаетъ, гдѣ бы былъ непобѣдимый Наполеонъ и великая армія великой нации. Теперь поднялась завѣса, и всѣ узнали, что русскімъ кабпетохъ управлялъ Талей-равъ, что русскими силами располагалъ Талейравъ; что онъ на рочно поссорилъ сіе королевство со всѣми державами: съ Австрією, Россиєю, Швенцією, Англиєю, такъ усыплѣ Фридриха-Вильгельма надеждою на мвръ, что онъ вступилъ въ сраженіе въ твердомъ, увѣрепіи, что все копчится дружелюбно. Теперь назвѣсто, что измѣна генераловъ и комендантовъ— чего, благодаря Бога, въ Россіи еще не случалось и долго не случится—не менѣе геройскаго мужества и быстроты Наполеона способствовали завоеванію Прусіи».

Подобные отзывы вызвали со стороны министерства замѣчаніе:

Таковыя израженія неприличны и предосудительны настоящему положенію, въ какой-то паходится Россия съ Франціей. Почему строжайшимъ образовъ преднісать цензурному комитету, дабы возвержался позволить въ періодическихъ и другихъ сочиненіяхъ окс Korbttelblys разсужденія, и проходилъ бы изданія съ наибольшего строгостью по матеріаламъ политическій, которыхъ близко видѣть не могутъ сочинители, и, увлекаясь однойъ мечтою своихъ воображеній, пишутъ всякую всячину въ терминахъ неприличныхъ».

Всѣмъ округамъ прединсано было, чтобы «цензоры не пропускали никакихъ артиккуловъ, содержащихъ назвѣстія и разсужденія политическія» *).

Съ 1812 года отношенія русскаго правительства къ Наполеону опять радикально измѣняются; снова Наполеонъ дѣлается узурпаторомъ и антихристомъ, и вмѣстѣ съ тѣмъ начинаютъ поощряться всякия патріотическія сочиненія и журналы. Такъ при откритіи журнала «Сынъ Отечества» государь, узнавъ что-издатель Гречъ недостаточенъ, повелѣлъ выдать ему изъ Кабинета 1,000 р.

Приближеніе борьбы съ двунадесятыю языками отразилось въ цензурной сфере следующими распоряженіями: «Комитетъ гг. министровъ положилъ, писать гр. Разумовскій въ цензурные комитеты: чтобы въ настоящихъ обстоятельствахъ издатели всякихъ періодическихъ сочиненій въ государствѣ, въ коихъ Company-сяются политическія статьи, почерпали изъ иностранныхъ газетъ такія только назвѣстія, которые до Россіи вовсе не касаются, а нынѣ щая и нѣ которую связь съ нынѣ шшимъ нашимъ политическімъ положеніемъ занимствовали бы изъ «С.-Петербургскихъ Вѣдомостей», издаваемыхъ подъ ближайшимъ надзоромъ».

Осенью же 1812 года велѣно было приготовлять календарь на следующій годъ безъ родословій чужеземныхъ владѣательныхъ домовъ.

Въ 1814 году политическія наши отношенія вновь радикально измѣнились, и литературѣ было указано сообразоваться съ этой перемѣною. Такъ предшѣдатель с.-петербургскаго цензурнаго комитета Уваровъ предлагаетъ комитету следить за тѣмъ, чтобы «журналисты, писавшіе въ 1812 году, иначе писали бы въ 1815 году, и мало-по-малу согласовались бы съ намѣреніями правительства и содѣствовали распространенію мирныхъ сношеній, слѣдуя такимъ образомъ общему стремленію къ новому и прочному порядку вещей». При этомъ Уваровъ предлагалъ комитету «обратить свое внимание на выписки изъ листовъ и рѣчи членовъ оппо-зиціи въ англійскомъ парламентѣ», помѣщаемыя въ нашихъ журналахъ, а равно и «смягчать грубый тонъ въ сужденіяхъ о другихъ народахъ, стоящихъ нынѣ въ совершенно новыхъ отношеніяхъ къ намъ», но съ которыми, какъ видно, не могло еще примириться всколыхъавшееся до дна патріотическое чувство русскихъ писателей. Въ томъ же смыслѣ дѣствовалъ и гр. Разумовскій, стараясь усноконить взволнованныя народныя страсти и не въ этомъ успѣвая, какъ видно изъ следующихъ словъ одного изъ его циркуляровъ: «весьма непріятно для меня,

*) «Изск. и ст. по русск. лит.», т. І, стр. 427-428.

108

писалъ онъ: — напоминать столѣ часто цензурнымъ комитетамъ объ ихъ обязан-
ностяхъ» *).

Кромѣ всего вышеозначенного считаемъ не лишнимъ упомянуть о слѣдую-
щихъ цензурныхъ распоряженіяхъ, состоявшихся въ первый периодъ царствованія
Александра, т. е. по 1812 г.

Въ 1805 году цензурный комитет разматривалъ въ засѣданіи 25-го апреля 1805 года драму «Увѣнчанная добродѣтель», въ 5 дѣйствіяхъ, сочиненіе Антона Автушкевича, которую цензоръ Яценковъ припалъ подлежащую запрещенію по слѣдующимъ причинамъ: 1) по совершенному незнавію сочинителя какъ законовъ, такъ и обычаевъ Россіи, гдѣ происходитъ дѣйствіе; 2) по несообразности съ отечественнымъ постановленіемъ опочанія пьесы, гдѣ самыя узнанныя и доказанныя злодѣства остаются безъ должнаго наказанія; 3) сочинитель, занявъ содержаніе пьесы изъ писиннаго происшествія, случившагося въ проѣздѣ государя императора Александра I черезъ Лифляндію, вымыщляетъ, что работникъ, коему безпримѣрный монархъ сей лично оказалъ помощь въ приoluчившемся ему несчастіи во время работы его при судахъ, былъ крѣпостной человѣкъ того господина, котораго родной его брать умышлялътъ убить въ сочиненной имъ драмѣ. Сей вымысел, какъ оскор-
бительный для чести фамиліи сего господина, совершенно противенъ 15 пункту устава о цензурѣ».

На основаніи этого донесенія цензора Яценкова, комитетъ опредѣлилъ пред-
ложить сочинителю, не согласится ли онъ пьесу свою исправить въ вышеприведен-
ныхъ листахъ и по исправленіи возвратить въ комитетъ на разсмотрѣніе **).

Что сдѣлалъ авторъ съ пьесою, непзвѣстно, но ни названія этой драмы, ни имени ея автора мы не находимъ въ каталогахъ Соникова, Плавильникова и Смирдина.

Въ 1806 году цензоръ Тимковскій доносилъ с.-петербургскому цензурному комитету, что разсмотрѣвъ печатную театральную пьесу, доставленную придворнымъ актеромъ Шушеннымъ для одобренія къ представленію на театрѣ, подъ заглавіемъ Софонисба **), трагедія въ пяти дѣйствіяхъ, находить онъ, что «оная не пначе одобрена быть можетъ къ представленію на театрѣ, какъ по исключеніи стиховъ, заключающихся на стр. 159, 164 и 196, ибо они, оскорбительны будучи для чести государей, произнесенные на театрѣ, могутъ сдѣлать необлагопріятное впечатлѣніе въ публикѣ». Стихи сіи суть слѣдующіе:

Стр. 159: Остави ты царя ничтожно титло Риму:
Нредъ имъ порфиру скрой рабомъ боготвориму,
Коль хочешь, чтобы онъ тебя не пренебрѣгъ.
Ты Рима другъ, — вѣры мы, се титло выше всѣхъ.
Оно единое героевъ сознаваетъ,
А часто царское тиранство сокрываетъ...

На той же стр.:
Се титла царскаго все право и вся честь,
Чтобъ строгу истину отъ глазъ скрывала лесть.

Стр. 164: Къ покорству сихъ владыкъ намъ должно приучать;
Честь речская — успѣть, а царска — трепетать.

Стр. 196: Гдѣ скопетры, вѣнцы, та гордости утѣха,
Во прахъ смѣшены безъ славы, безъ успѣха.

*) «Истор. свѣд. о цензурѣ», стр. 12, 13, 19, 20.

**) — Бесѣдъ въ обл. любит. русск. слов.,» М. 1871, вып. 3, стр. 9—10.

***) «Софонисфа» Княжина, переводъ съ сокращеніемъ и измѣшенія трагедіи Вольтера того же названія, напеч. въ т. XXIV Российскаго Феатра.

109

Комитетъ, разсмотрѣвъ упомянутые стихи, нашелъ ихъ противными уставу
о цензурѣ согласно съ мнѣніемъ цензора Тимковскаго, и опредѣлилъ сообщить
въ контору дирекціи императорскихъ театровъ объ исключеніи ихъ изъ трагедіи
Софонисба.

Въ томъ же 1806 г. привезено было къ петербургскому книгопродавцу Динеману иѣсколько экземпляровъ сочиненія «Feldzug von 1805» неблагопріятнаго нашей арміи вслѣдствіе чего Вязмитиновъ адресовалъ на имя выборгскаго губернатора Обрескова слѣдующую записку: «По Высочайшему Его Императорскаго Величества повелѣнію препровождаемаго при семъ книгопродавца Динемана благоволите, ваше высокопревосходительство, приказать выслать за границу и меня увѣдомить». Повѣренный Динемана въ С.-Петербургѣ ходатайствовалъ о дозволеніи ему возвратиться, объясняя что выписанная имъ книга хотя и дѣятельно подвергалась запрещенію цензуры, но уже въ то время когда было отказано, по какимъ соображеніямъ неназвѣсто.

Около того же времени цензурный комитетъ задержалъ книгу «Mes souvenirs de vingt ans de sejour à Berlin ou Frédéric le Grand, par M. Thibault». 1805, въ 5 томахъ. При этомъ особенное внимание было обращено на слѣдующія слова Петра Великаго о самомъ себѣ: «Mon cher frère, je suis un sauvage, qui ne sait rien... Daignez faire pendre quelqu'un dès demain afin que je sache, comment vos bourreaux s'y prennent...»

«Хотя бы и былъ такой разговоръ между монархами,— прибавляетъ цензоръ—
однако всякий замѣтить, что Императоръ Петръ I говорилъ это шуткою, а по-
сему г. сочинитель рассматривалъ анекдотъ не съ надлежащелю довѣренностью и
представилъ его въ другомъ видѣ». Но Главное правленіе училищъ разрѣшило
продажу книги съ исключеніемъ одного лишь рассказа о вступленіи на престолъ
Екатерины II по слѣ удержаніемъ въ цѣлости всѣхъ другихъ мѣстъ, «какущихся
опасными, но въ действительности не имѣющихъ вліянія на общественное мнѣ-
ніе» *).

Въ 1807 году конфисковано было сочиненіе подъ заглавіемъ «Ежедневныя христіанскія упраженія по руководству слова Божія», напечатанное еще въ 1801 году и свободно обращавшееся. Подверглось оно запрещенію единственно потому, что напечатано было не въ типографіи духовнаго вѣдомства и безъ дозволенія Св. Синода, хотя въ приговорѣ о запрещеніи не упоминается, чтобы въ книгѣ содержалось что-либо предосудительное **).

Книга подъ заглавіемъ: «De la souveraineté ou connaissances des vrais
principes du gouvernement des peuples» была осуждена цензоромъ за новыя
правила вредныя основаніямъ доброй правственности, вѣры и политики. Но цен-
зурный комитетъ опредѣленіемъ 12-го апрѣля 1807 года не призналъ ее вредною.
По отзыву его, «въ книгѣ хотя и содержатся многія смѣлыя и оригинальныя мысли,
которыя, будучи взяты въ отдѣльности, могутъ оказаться предосудительными; но
соображая ихъ съ общимъ духомъ книги нельзя не признать, что авторъ, раз-
рѣшая повидимому обще принятыя мнѣнія о добродѣтельѣ, правственности, релігіи
и правахъ человѣчества, тѣмъ не менѣе утверждаетъ ихъ на новомъ основаніи.
Въ такомъ вѣтѣ, когда потрясены всѣ древнія опоры алтарей и троновъ, не без-
помѣлoso противопоставить опытъ Макіавелієва ученія, смягченаго и принаров-


*) «Исл. и ст. по русск. лит.», т. І, стр. 458.

**) «Ист. свѣд. о цензурѣ», стр. 14.

110

ленного къ духу настоящаго времени. Будучи наполнена отвеченными и глубоко-
мысленными изысканіями, книга «De la souveraineté» обратить на себя вни-
маніе только людей ученыхъ и просвященныхъ, которые безъ сопѣнія прочтутъ
ее съ пользою, и если не согласатся съ мнѣніемъ автора, то по крайней мѣрѣ до-
ведены будутъ до розысканія многихъ полезныхъ истинъ, хотя бы то было и къ
опроверженію самого автора. Что же касается до читателей недальновидныхъ,
для которыхъ книга эта могла бы послужить соблазнемъ, то кажется утверди-
тельно можно сказать, что они не захочтіь принять на себя трудъ входить въ
лабпринтъ глубокомысленныхъ изслѣдованій автора» *).

Въ сентябрѣ 1807 г. было конфисковано более 5000 экземпляровъ сочиненія: «Тайная история французскаго двора», переведенного съ півцемкаго съозволенія петербургскаго комитета. Экземпляры эти присписано было петербургскимъ военнымъ губернаторомъ кн. Д. И. Лобановымъ-Ростовскимъ оберъ-полиціймейстеру Артеле «пстребить огнемъ». Но это auto-da-fé обошлось не дешево: издатель «Тайной истории» потребовалъ удовлетворенія за убытки и по высочайшему повелѣнію ему было выдано изъ комитета 6500 рублей.

Въ 1808 году, в июля остановлено было сочиненіе «Грамматика мылымъ женщинамъ, собраніе эротическихъ сочиненій въ 2 томахъ, изданное Захаромъ Некрасовымъ», по причинѣ «недостатка въ смыслѣ» **).

Въ 1809 году въ книге Монтескье «О существѣ законовъ», переведенной на русскій языкъ Дмитриемъ Языковымъ, московскій цензурный комитетъ пекущіль слѣдующія мѣста: «Рабство не хорошо по существу своему; оно не приноситъ пользы ни господину, ни рабу; этому, потому что онъ ничего не можетъ сдѣлать по разсужденію, а первому, что, обходясь съ своими рабами, занимаетъ разныя дурыя привычки, нечувствительно приучаясь не наблюдать никакихъ нравственныхъ добродѣтелей, дѣлаясь гордымъ, вспыльчивымъ, суровымъ, гнѣвливымъ, сластолюбивымъ, жестокимъ (кн. XV, гл. 1). Но какъ всѣ люди родятся равными, то надобно сказать что рабство противно природѣ, хотя въ нѣкоторыхъ земляхъ оно основано на естественной причинѣ, и надобно очень отличать эти земли отъ тѣхъ, въ которыхъ запрещаютъ естественныя причины» (гл. VII). Главное правленіе училищъ, одобривъ рѣшеніе комитета, присовокупило, что по многимъ усмотрѣннымъ въ отрывкахъ перевода погрѣшностямъ противъ чистоты и псправности слога, не слѣдовало бы одобрять рукопись къ печатанію, пока слогъ ея не будетъ выправленъ съ большимъ вниманіемъ и усердіемъ **).

Въ томъ-же 1809 году было не одобрено къ печатанію сочиненіе: «Жизнь,
характеръ, военные и политическая дѣятія россійскаго генераль-фельдмаршала
киязя Г. А. Потемкина-Таврическаго». Сочиненіе это было прочтено самимъ гр.
Завадовскимъ, заинтересованымся имъ тѣмъ болѣе что въ немъ встрѣчались
кое-какія черты изъ его собственной жизни, и вотъ что писалъ онъ по поводу
этого сочиненія предъдателю петербургскаго цензурнаго комитета 28-го марта
1809 года:

«Не хотѣвъ запять Главное училищъ правленіе лишнимъ трудомъ, я самъ прочѣть доставленную ко мнѣ рукопись подъ заглавіемъ: «Жизнь, характеръ» п. т. д. Я помню дѣла того времени, и обращался въ нихъ. Къязя Потемкинъ былъ дѣствующее оружиемъ на знаменитыя происшествія, а сочинитель, повидимому, не запавъ близко пи характера, пи его даро-

*) «Изъл. и ст. по русск. лит.», т. І, стр. 458, 459.

**) «Весѣды въ общ. люб русск. слов.», 1871 г., вып. 3-й, стр. 12

***) «Изъл. и ст. по русск. лит.», т. І, стр. 448.

111

ваній, изъ своего воображенія кпдасть злорѣчіе па лицо успѣшнаго и столь знаменитаго мужа. И сего единаго было бы достаточно, чтобы не дозволять печатать таковое сочиненіе; но какъ еще въ ономъ неприлично разсѣяны неуважительныя выраженія въ отповѣдіи къ самой пмѣратирцѣ Екатеринѣ II, то предшіитъ комитету сіо рукопись удержатъ».

О томъ, какъ ревностно слѣдить ветеранъ «времень очаковскихъ и покоренія Крыма» за исторіографіей этой лучшей эпохи своен жизни, мы можемъ судить по другому еще факту подобнаго-же рода: около того-же времени гр. Завадовскій сдѣлалъ замѣчаніе петербургскому комитету за то, что въ пропущенной имъ книгѣ «Духъ великаго Суворова» онъ «не уважилъ ни писанія, не вездѣ смыслъ поддерживающаго, ниже нелѣностей, конси (книга эта) наполнена» *)

Въ 1810 году въ петербургскій цензурный комитет представлена была рукопись: «Повелѣнія законодательныя, собранныя со всѣхъ древнихъ и нынѣ существующихъ узаконеній и расположенныя по матеріямъ Павломъ Волошиновымъ». Цензура нашла, что рукопись не можетъ быть напечатана, потому что узаконенія расположены въ ней безъ всякаго систематическаго порядка, названіе не имѣетъ никакого разумнаго смысла, и вообще она скорѣе можетъ запутать и повести къ заблужденію нехеді послужить вѣрнымъ руководствомъ для желающихъ пользоваться ею по дѣламъ судовымъ. Но Главное управленіе училищъ разрѣшило нечатать книгу Волошинова, замѣтивъ что критические разборы книгъ несколько не входить въ обязанность цензурныхъ комитетовъ, которымъ предоставлено только право вищать яртками мѣрами сочинителейъ и переводчикамъ. чтобы они при изданіи въ свѣтъ сочиненій и переводовъ старайлись, сколько возможно, выправлять встрѣчающіяся въ словѣ нагрѣшности.

Въ томъ же 1810 году въ петербургскій цензурный комитет представлена была надворнымъ совѣтникомъ Антоновскимъ рукопись подъ заглавіемъ «Журналъ или ежедневная записка всѣхъ случаевъ и плаванія. веденная вице-адmirаломъ Бредалемъ во время военныхъ дѣствій на Азовскомъ морѣ учебнымъ армейскимъ флотомъ подъ главнымъ начальствомъ фельдмаршала Ласен въ 1737 и 1738 годахъ». Комитетъ затруднился дать свое одобрение, потому что рукопись имѣла видъ офиціального акта, занимствованнаго изъ какого-нибудь публичнаго архива. Но Главное управление училищъ опредѣлило дозволить напечатать рукопись, и такой приговоръ былъ важнѣ особенно потому, что комитетъ заявилъ, что рѣшеніе Главнаго управленія послужить цензурѣ руководствомъ во всѣхъ подобныхъ случаяхъ. Подобнымъ же образомъ Главное управление училищъ разрѣшило печатать задержанную комитетомъ критику Измайлова на похвальное слово Суворову **).

Въ 1809 г., 14-го ноября на Петрозаводскомъ театрѣ, находившемся подъ наблюденіемъ олонецкаго гражданскаго губернатора, была представлена комическая опера въ 3-хъ дѣствіяхъ «Дидона и Еней» или «Дидона на изнанку». Поставлена была эта опера по всей вѣроятности по личному желанію губернатора, а потому дѣло обошлось безъ предварительнаго разрѣшенія цензуры, представителемъ которой въ Петрозаводскѣ былъ дрекслер олонецкихъ училищъ. Но цензоръ потребовалъ отъ губернатора, чтобы рукопись была прислана ему для просмотрѣнія, имѣя въ виду, что былъ уже въ Петрозаводскѣ подобный же обходъ цензуры: именно—въ 1805 г. 30 августа на Петрозавод-

*) См. «Ист. свѣд.», стр. 10, 14.

**) «Ист. ист. по русск. лит». т. І, стр. 448 и 457—458.

112

скомъ театрѣ была представлена пьеса: «Прологъ на всерадостнѣйшій день тезо-
пменитства его ипп. вел.», напечатанная въ типографіи олонецкаго губернскаго
правленія мало того что безъ разрѣшенія цензуры, но олонецкое губернское
правленіе не исполніло даже просьбы цензора прислать ему экземпляръ книги,
не уѣдомило, сколько экземпляровъ было напечатано, по чьему приказанію и
кто авторъ. Но тогда «Прологъ» былъ благонамѣренъ по содержанію и цензоръ
оставилъ это дѣло безъ последствій. Теперь же нарушеніе было болѣе серьезное,
такъ-какъ пьеса едва-и могла получить одобрение и потому когда губерна-
торъ не отвѣчалъ цензору и рукопись ему не препроводилъ, цензоръ донесъ объ
этомъ нарушеніи с.-петербургскому цензурному комитету.

Комитетъ, признавъ жалобу основательной, сѣдѣлъ донесеніе попечителю
с.-петербургскаго учебнаго округа Н. Н. Новосильцева, а послѣдній — министру гр.
А. К. Разумовскому. Рукопись была вытребована отъ олонецкаго губернатора и
передана на разсмотрѣніе въ цензурный комитетъ, который высказалъ о ней въ
донесеніи министру народнаго просвѣщенія отъ 12 июля 1810 г. слѣдующее:

1) Пьеса сія не содержитъ въ себѣ никакой нравственной цѣлѣ, необходимо нужной для всѣхъ театральнихъ пьесъ и каковая есть даже въ «Русалкахъ» и другихъ имъ подобныхъ комическихъ операхъ. не говоря уже о томъ эпизодѣ Вирглиевой «Энцы», который служить оригиналомъ сей пародій.

2) Вся пьеса пренесполнена выраженій словомъ подлыхъ и для тонкаго слуха оскорбительныхъ, а особливо если ихъ пронозисить Эней или Дидона, пли другія важныя особы, напримѣръ: «вся лотка пересохла» и пр., «а послѣ они пасъ такъ взбутетенія, что небо въ овчинку показалось» и пр., «Охъ, магушка, ослѣ милая, не огурчка миѣ хо-чется».

3) Комитетъ находитъ неприличнымъ выводить на сцену лица царственныя въ столь
подломъ и непристойномъ видѣ. Даже въ «Русалкахъ» князья и княгини не забываютъ своего
достоинства и приличной важности.

4) Непочтительность Энея къ его дядѣ, выраженная самыми грубыми словами, предо-
судительна и противна нравственности, напримѣръ Эней говоритъ ему: «Эхъ, дядюшка, не-
легкая тебя суетъ», также: «сюдина въ бороду, а бپсь въ ребро» и пр.

5) Пьеса сія вообще ни къ чему иныму служить не можетъ, какъ только къ поврежде-
нію вкуса, распространенію подлыхъ выраженій въ народъ и оскорбленію тонкаго чувства
благородныхъ зрителей. «Въ уваженіи прописанныхъ причинъ и основываясь на 15 и 18
статьяхъ устава о цензурѣ, комми предписано при цевзорскомъ разсматриваніи сочиненій на-
блюдать, чтобы въ оныхъ не было мыслей и выраженій, оскорбляющихъ нравственность и
благопристойность; также на 2 статьѣ того же устава, коею постановлено: главнымъ предме-
томъ разсматривания цензурою сочиненій пыть доставленіе обществу книгъ и сочиненій, спо-
собствующихъ къ истинному просвѣщенію ума и образованію правовъ, и удаленію книгъ и
сочиненій, противныхъ сему намѣренію... Комитетъ мышвіемъ своимъ полагаетъ, что озна-
ченная пьеса не заслуживаетъ быть одобрена ни къ печатанію, ни къ представлению на
театрѣ» *)

Въ 1810 году, сентября 9-го с.-петербургскій цензурный комитет отнесся къ министру народнаго просвѣщенія съ слѣдующимъ донесеніемъ на рукописи: «Описаніе достопамятныхъ прописствій въ Арменіи, случившихся въ послѣдніе 30 лѣтъ, т. е. отъ патріаршества Симонова (1779) до 1809 года. Сожгеніе князя Егора Хубова, переводъ съ армянскаго»:

1) Судя по заглавію, въ рукописи сей должны бы содержаться прописствія, случав-
шіяся впродолженіе послѣднихъ 30 лѣтъ; но въ самомъ дѣлѣ въ ней описаны только
дѣятія главнокомандовавшаго въ тѣхъ странахъ генерала князя Циціанова съ 1803 по
1807 годъ; предшествовавшихъ же обстоятельствъ авторы коснулись только слегка.

2) Рукопись сія пренесполнена мыслей и выраженій, оскорбительныхъ для чести покой-

*) «Русск. (тар.) 1889 г., № 5, стр. 459—461.

113

наго князя Циціанова, коєго дѣствія, виді и предпріятія во многихъ мѣстахъ представлены
въ самомъ дурномъ свѣтѣ.

3) Все сочиніеє вообще писано слабымъ и недовольно обработаннымъ слогомъ, а въ
иѣкоторыхъ мѣстахъ недостаетъ и смыслу.

«Цензурный комитетъ основываясь на правилахъ высочайше конфирмованного устава о
цензурѣ, конъз запрещены кипти, предосудительныя для чести гражданина, и сверхъ того
имѣя въ виду предпосапіе Главнаго правленія училищѣ отъ 19 февраля сего года касательно
до всего прочаго пабліоденія за чистотою языка въ кипгахъ, на разсмотрѣніе комитета пред-
ставленныхъ, пужнымъ паўдитт, чтобы вышеупоянянутая рукопись была исправлена надле-
жашпмъ образомъ господиномъ переводчикомъ, ежели онъ имѣетъ пам'ѣреніе оную напе-
чатать».

Князю Хубову разрѣшено было напечатать его книгу лишь съ высочайшаго разрѣшенія съ тѣлѣ, чтобы «при печатаніі всѣ листы были доставлены въ цензурный комитетъ для поправленія неграмотностей въ чистотѣ слога» *).

Въ 1812 г., 21-го апрѣля на запросъ попечителя с.-петербургскаго округа
С. С. Уварова, почему цензурой не пропущены басни Измайлова: «Раскольникъ
Авакумъ» и «Кошка, превращенная въ женщину», с.-петербургскій цензурный
комитетъ отвѣчалъ:

«Цензурный комитетъ имѣть честь допести, что онъ въ 1-й изъ своихъ двухъ басень
не паўдитъ съ своей стороны ничего противнаго правиламъ устава о цензурѣ, но какъ
имѣть словесное приказаніе его сіятельства г-на министра народнаго просвѣщенія, объявленное
чрезъ г-на директора департамента въ промышленніе гевварѣ мѣсяцѣ, чтобы въ осужденіе и
осмѣяніе старообрядцевъ не дозволялось ничего печатать, поелику отъ правительства при-
няты улѣ потребыя къ паўставленію ихъ мѣры, по какой причинѣ въ одной купѣ выки-
нута цѣлая статья о ракольніпкахъ, не заключавшая въ себѣ ничего противнаго правиламъ
цензуры, то комитетъ въ исполненіе таковой воли министра, принужденнымъ нашелся озна-
ченную бась «Раскольникъ. Авакумъ» запретить печатать».

«Что же принадлежитъ до другой басни: Кошка, превращенная въ женщину, то въ
оной замѣчены для исправленія сій три (?) стиха, заключающіе въ себѣ мысль сілкомъ
вольную».

«И кошка-женщина ерать съ мужемъ улѣ легла,
Онъ съ петершніемъ, бѣдняшка, дождался мінуты роковой»...
по исключеніі которыхъ эта бась къ панечатанію дозволена быть можеть» **).

Въ 1812 г., декабря 12 центюръ Яценковъ обратился въ с.-петербургскій
цензурный комитетъ съ слѣдующимъ допесеніемъ:

«Представленную въ здѣшній цензурный комитетъ отъ г-на Волыцкаго рукопись подъ
заглавіемъ «Новый Россійскій и Нѣмецкій Букварь» съ итъмецкимъ переводомъ разматривалъ
я еще въ юнѣ мѣсяцѣ и возвратилъ сочинителю для исправленія замѣченныхъ мною мѣстѣ.
Нынѣ въ декабрѣ мѣсяцѣ сочинитель представилъ оную вторично, якобы исправленную.
Почему и разматривалъ ее вновь въ двойкою отопеній: во-первыхъ, какъ учебную книгу,
назначенную для обученія юношества, и во вторыхъ по предмету содержаліхъ въ оной
статей. Въ обохъ своихъ отопеніяхъ намѣлъ въ сей книгѣ слѣдующіе недостатки:

1. Какъ учебная книга, она содержитъ въ себѣ ложныя правила россійскаго языка, превратное правописаніе, онаго и неправильный слогъ, а также совершенное пезнаніе нѣмецкаго языка и неправильный переводъ на опомъ. Въ доказательство чего представляю слѣдующее:

1) Въ россійскій алфавитъ введены буквы нпостранныхъ языковъ, которыхъ въ нашемъ совѣтѣ пѣть, какъ-то: ютъ, икъсъ, цетѣ; также двотласныя а, ө, ӳ.

2) Въ нѣмецкомъ алфавитѣ введены русскія, какихъ въ нѣмецкомъ совѣтѣ пѣть, какъ-то: ч, ш, иш, ю, ы.

3) Въ россійскомъ правописаніі вводятся такія новости, которая пикѣмъ еще не
приняты и почему не могутъ быть приняты въ книгѣ учебной, пазначаемой для учащагося
юношества, напр. сочинитель предлагаетъ писать «Гэврай, мобли, ўбекъ, книгина».

*) **) «Р. Стар.», 1889 г. № 5, стр. 461 и 464.

8

114

4) Вымышлены новыя, совсѣмъ несыханнія въ русскомъ язікѣ буквы: тєрг, зєч, зєстег, для которыхъ сочинитель объѣщаетъ выразить особы фигуры или знаки.

5) Неправильность слога, неясность и вообще пезанение русскаго языка видны на каждой странницѣ, особенно же въ собственныхъ его сочиненіяхъ.

6) Незнаніе пѣменцкаго языка видно также на каждой странницѣ; нельзя найти ни одной строчки, которая была бы чисто и правильно написана понѣменки.

«Вѣс таковыя порѣшности и неприличныя пововведенія могли бы привесть въ заблужденіе учащихся и напитать умъ ихъ ложными правилами языка, еслибы рукопись сія была напечатана.

II. По предмету содержащихся въ сей рукописи статей, я замѣтилъ въ опой множество ложныхъ правилъ нравственности, несходство съ церковными нашими книгами, незнаніе посторій, выражений, предосудительныхъ чести Петра 1 и другихъ, противныхъ правительству статей. Въ доказательство чего приведу слѣдующее: стр. 8 «говорить приносить честь»; стр. 32, «если ты великъ и властенъ безъ науки, то ты больше ничего не звалишь, какъ деревянный болванъ въ мраморномъ храмѣ»; стр. 34, «одинъ звакочный не цѣлый рай», также «остерегаясь тѣхъ людей, которые краснорѣчивы». Вообще во всѣхъ молитвахъ есть несходства съ церковными, иными менѣе важны, другія существенныя. Я приведу эдѣсь только нѣкоторые: стр. 16, «Царю небесный, утѣшителю душъ истинныхъ, уже вездѣ сіи». Что сіе не есть описка при перепискѣ, это доказывается нѣмецкимъ переводомъ «Tröster der wahren Seelen», стр. 18, «Се бо въ беззаконіяхъ зачатъ еслѣ и во грѣхахъ родихъ мя мати моя», также «научу беззаконія путемъ твоимъ». Сочинитель вездѣ пишетъ «амень» вмѣсто «аминь» и прѣсно вмѣсто присно. Стр. 15, въ символѣ вѣры сіи слова: «единосущны Отцу, измѣе вся быша», переведены такъ: «der mit allem was da war der Vaters Wesens ist». Также сіи слова: «Господа житворящаго и славнымаго, глаголавшаго пророки», переведены такъ: «der den Herrn beleble bond dessen Profecetungen verherrlechт warden». Страница 46. Императора Троища сочинитель счелъ за короля троянскаго и перевелъ его такъ: «der Kaiser von 'Irajaner». Стр. 61 и далѣе. Астропоманческія наблюденія Волынскаго не сходствуютъ съ тѣми, которые преподаны ученьейшими въ семъ родѣ мухамъ. Неприлично внушать молодымъ учепкамъ такое учение, которое еще не доказано за истинное и можетъ поселить въ незрѣлыхъ умахъ ложные мысли. Стр. 66. То же сказать слѣдуетъ о мнѣніи сочинителя объ обитателяхъ неба и земли, гдѣ также предлагается учение о герригутерахъ довольно предосудительное. Вѣс прочія повости, въ сей рукописи приведенныея, присполнены нѣльностей, съ здравымъ разсудкомъ несогласныхъ, особенно же предосудительна статья: «Мобѣда подъ Полтавой»; наковецъ на стр. 85 и далѣе сочинитель приводитъ въ подозрѣніе пользу отъ прививанія коровьей ослѣ, что совершенно противно благотворнымъ намѣреніямъ правительства о распространеніи сего полезнѣйшаго открытія. Въ предисловіи къ сей книгѣ сочинитель порицаетъ всѣ изданыя въ семъ родѣ сочиненія, поставляетъ свое, можно сказать, на ряду съ богодухновенными твореніями.

«По всѣмъ таковымъ уваженіямъ признаю я рукопись сію достойною запрещенія. О чемъ представляю на усмотрѣніе комитета».

Комитетъ согласился съ мнѣніемъ Яценкова.

Въ 1814 году, дек. 12 попечитель с.-петербургскаго округа С. Уваровъ обратился съ слѣдующимъ внушеніемъ:

«Въ № 50 журнала «Сынъ Отечества», въ статьѣ объ англійскому парламентѣ, замѣтивъ неценткомъ неосторожныхъ выражений, предлагаю комитету обратить свое внимание на выписки изъ листковъ и на рѣчи членовъ оппозиціи въ англійскомъ парламентѣ. Нерѣдко паходятся въ нихъ прѣченія и известія, которыхъ въ нашихъ журналахъ обнародовать невозможно. При семъ случаѣ предлагаю также имѣть въ виду смягчать мало по малу колій и грубый тонъ въ сужденіяхъ о другихъ нараодахъ, стоящихъ выѣнѣ въ совершенно новыхъ отношеніяхъ къ Европѣ и къ намъ. Журналисты, писавшіе въ 1812 г., должны иначе писать въ 1815, мало по малу согласоваться съ намѣреніями правительства и содѣствовать къ распространеннію мирныхъ отношеній, слѣдуя такимъ образомъ общему стремленію къ новому и прочному порядку вещей. Само собой разумѣется, что сіе правло должно быть хранило между членами комитета и при каждомъ случаѣ наблюдаемо столько, сколько благоразуміе и опытность каждому цензору вшунить могутъ» *)

*) «Р. Стар.» 1880 г. стр. 463—465.

115

Наконецъ любопытно также отношеніе министра народнаго просвѣщенія къ
понечителю 10 мая 1815 г.:

«М. Г. мой Сергій Семеновичъ! Въ вышедтемъ вчера листочкѣ подъ заглавіемъ:
«Къ читателямъ Сына Отечества» напечатанъ высочайшій его именераторскаго величества
рескритъ на няя президента варшавскаго сената графа Островскаго о принятіи его величе-
ствомъ титула короля польскаго. Хотя въ семъ листочкѣ и сказано, что рескритъ почерпнутъ
изъ чрезвычайнаго прибавленія къ «Варшавскій Вѣдомостямъ» одиако же ваше прев-ѣство безъ
сомнѣнія сами видите, сколь непривлично помѣщать въ частномъ журналѣ извѣстіе о столь
важнѣй полніческомъ событиі до Россіи касающемся, когда наме правительство не при-
знало еще за благо обнародевать оное. Весьма непріятно для меня напоминать столь часто
цензурнымъ комитетамъ о нихъ обязанностямъ. Въ настоящемъ случаѣ прошу васъ, мило-
стивый государь мой, сдѣлать строжайшій выговоръ, какъ цензору одобрившему помянутый
листокъ, такъ и самому издателю «Сына Отечества». которому надлежало бы знать, что
подобныхъ статей въ его журналѣ помѣщать не слѣдуетъ; на будущее время прединсать
цензурному комитету, дабы отнодь не позволялъ помѣщать въ частныхъ изданияхъ ни офи-
ціальныхъ статей, особенно высочайшихъ рескриптовъ, ни извѣстій о важныхъ прошше-
ствіяхъ, до Россіи относящихся, ежели не будутъ оныя напередъ обиародованы отъ прави-
тельства».

С.-Петербургскій цензурный комитет отвѣтилъ 18 мая 1815 г. на это отно-
шеніе, что «никто изъ цензоровъ означеннаго листка не одобрялъ своею под-
писью, каковаго прежде напечатанія на выдалъ. Издатель же, для скорѣйшаго
сообщенія читателямъ его журнала извѣстія, напечатаннаго въ Варшавѣ съ дозво-
ленія россійскаго же тамъ учрежденнаго правительства, не усумнился напечатать
оное, не представивъ цензору въ рукописи для разсмотрѣнія и подписанія».

Всѣ эти факты показываютъ намъ, въ какомъ туманѣ бродила въ это время
цензура, путаясь въ лабиринтѣ непримиримыхъ противорѣчій. Она вертѣлась какъ
бѣлка въ колесѣ, получая постоянно нахлобучки сверху, то за излишнюю
списходительность, то наоборотъ за неумѣствую строгость, причемъ при полномъ
административномъ прозволѣ и вверху и внизу, область цензурнаго вѣдѣнія
оставалась до такой степени неопределенна, что цензора, помимо вопросовъ о
полптической благонадежности книгѣ, вступали очень часто и въ область чисто-
тою языка и правильностью слога. Такова была цензура въ самые либеральные
годы царствованія Александра І. Въ слѣдующихъ главахъ мы увидимъ, до чего
дошла она въ эпоху революціи, наступившую послѣ 12 года.

V.

Какъ бы ни различались между собою цензурныя реформы по степенимъ
своего либерализма, предпринятыя въ началѣ царствованія Александра І, во
всѣхъ нихъ мы видимъ одинъ главный и руководящій принципъ волѣ доброжелательный: именно — стремленіе устранить литературу отъ всякаго полицейскаго надзора и подчинить ее исключительно учебному вѣдомству. Предполагалось, что полиція не можетъ быть судьею въ дѣлахъ печати, какъ потому, что цѣли ея и область вѣдѣнія совершенно чужды вопросамъ наук и литературы, такъ и потому, что большинство ея членовъ являются людьми самыми некомпетентными по этой части. Другое дѣло — министерство народнаго просвѣщенія: цѣли его совершен- шенно совпадали съ цѣлями прессы; оно обязано было выражать собою тѣ же самыя стремленія со стороны правительства къ распространенію образованія въ обществѣ и народѣ, какія преслѣдовала и пресса по общественной инициативѣ.

*

116

По крайней мѣрѣ половина членовъ министерства если не болѣе принимала участіе въ прессѣ. Кому же, казалось въ то время, быть болѣе компетентными судьями по двѣламъ печати, какъ не профессорамъ или академикамъ, по самому своему званію предполагавшимся во главѣ прогресса своего времени. Литература патріархально подчинялась министерству, какъ младшій членъ семьи старшему: подчиненіе предполагалось не враждебно подозрительное, а рѣдственно покровительственное; цензоръ долженѣ былъ не грозно карать и преслѣдовать, а другомѣю остерегать авторовъ отъ заблужденій, ложныхъ шаговъ и сопряженныхъ съ ними неблагорѣятныхъ послѣдствій. На практикѣ все это приняло конечно совѣтѣ иной видъ, но по крайней мѣрѣ такъ это было въ теоріи.

Но въ 1811 году, при образованіи новаго министерства полиціи, правительство отступило нетолько уже въ практикѣ, но и въ теоріи отъ этого своего руководящаго принципа. Въ «наказѣ министерству полиціи» къ обязанностямъ особой канцеляріи» министра была отнесена «цензурная ревизія», т. е. надзоръ за книгопродавцами и типографіями, наблюденіе, «чтобы не обращались книги, журналы, мелкія сочиненія и листки безъ установленнаго отъ правительства дозволенія», и иностранныя сочиненія неодобрительнаго содержанія. Кромѣ того новому министерству предоставлено было выдавать «дозволенія на представление новыхъ театральныхъ сочиненій и на напечатаніе афишъ, объявленій» и т. и. Но этого мало: министерству полиціи поручалось имѣть наблюденіе, чтобы не обращалось такихъ книгъ, которые «хочя и были прошћены цензурою, подавали бы поводъ къ превратнымъ толкованіямъ, общему порядку и спокойствію противныхъ», и «если министръ полиціи усмотрить о таковыхъ книгахъ», то предоставлялось ему сноситься съ министромъ просвѣщенія. Или же представлять о нихъ съ своими замѣчаніями на Высочайшее усмотрѣніе. Наконецъ хотя дозволеніе открывать типографіи оставалось за министромъ народнаго просвѣщенія, но не иначе однако-же какъ по полученіи согласія министра полиціи.

Во главѣ министерства полиціи былъ поставленъ генералъ-адъютантъ А. Д. Балашовъ, бывшій с.-петербургскій оберъ-полиційменестеръ. Онъ немедленно образился къ министру народнаго просвѣщенія гр. Разумовскому съ просьбой приказать цензурнымъ комитетамъ доставлять ему свѣдѣнія о книгахъ, одобляемыхъ ими къ печати, и не дозволять печатать никакихъ частныхъ объявленій безъ дозволенія полиціи. Исключеніе изъ этого послѣдняго требованія было доставлено лишь для нѣкоторыхъ ученыхъ обществъ, которымъ предоставлено было выпускать публикаціи о своихъ изданіяхъ на прежнихъ основаніяхъ. Ватѣмъ приступі въ къ организаціп новаго министерства, Балашовъ задумалъ устроить при своей канцеляріи особый комитет для «цензурной ревизія». Предположеніе это было внесено имъ въ комитетъ министровъ, который одобрилъ его и поручилъ Балашову представить свои проектъ на Высочайшее утвержденіе. Министръ народнаго просвѣщенія почему-то не присутствовалъ въ засѣданіи комитета министровъ, гдѣ обсуждался этотъ проектъ; когда же ему представили его, гр. Разумовскій опротестовалъ проектъ Балашова. По его мѣнію въ наказѣ министерству полиціи не усматривается «достаточнаго повода для подобнаго учрежденийъ»; по предположенію Балашова возлагается на комитетъ обязанность присматривать вновь всѣ выходящія на россійскомъ языке книги и сочиненія, хотѣ бы онъ и были впрочемъ одобрены цензурою. Сейчасъ состоящіе въ вѣдѣніи министерства просвѣщенія цензурные комитеты совершенно лишаются сдѣ-

117

ланной имъ уставомъ о цензурѣ довѣренности и дѣйствіе ихъ становится излиш-
ничь. Слова наказа: «если полиція усмотритъ», не могли содержать въ себѣ ту
мысль, чтобы всѣ сочиненія были вновь рассматриваемы въ министерствѣ поли-
ціи, а означаютъ только: «если дойдетъ до свѣдѣнія министра полиціи». «Коми-
тетъ этотъ, — продолжалъ гр. Разумовскій: — предполагается раздѣлить на 4 отдѣ-
ленія и предоставить ему просмотрѣ сочиненій по всѣмъ отраслямъ человѣче-
скихъ знаний; но едва ли въ немъ можно надѣяться собрать потребное для этого
количество спеціалистовъ. Далѣе, — писалъ гр. Разумовскій: — Балашовъ предпо-
лагаетъ подчинить предварительному просмотру всѣ вновь привозимыя изъ за-
границы книги; если ихъ свозить въ Петербургъ, то это будетъ смертельнымъ
ударомъ для книжной торговли и вредно подѣствуетъ на просвѣщеніе, кото-
раго я обязанъ быть ходатаемъ; если же, какъ слышно, желаютъ устроить по
прежнимъ примѣрамъ цензуру при таможняхъ и при начальникахъ пограничныхъ
туберній, то есть ли вѣроятность, чтобы тамъ нашлись достаточно просвѣщен-
ные для этого чиновники, и гдѣ ручательство, что признанныя указомъ 1802 г.
неудобства подобной цензуры не возобновятся?» Въ заключеніе гр. Разумовскій
писалъ, что имъ представленъ въ государственный совѣтъ проектъ нѣ которыхъ
измѣненій сообразно съ новыми условіями, вызванными измѣненіями цен-
зурныхъ учрежденій и что проектъ Балашова можетъ подать поводъ къ стран-
нымъ противорѣчіямъ между комитетомъ министровъ и государственнымъ совѣ-
томъ, этою высшего законодательною инстанціею, которую не должно было бы ми-
новать ни одно положеніе, получающее силу закона.

Но подобный протестъ гр. Разумовскаго не былъ принятъ во вниманіе. Очь
былъ даже доложенъ статс-секретаремъ Молчановымъ государю не ранѣе какъ
черезъ три мѣсяца.

Такимъ образомъ цензурные комитеты съ 1811 г. встали въ зависимость
разомъ отъ двухъ вѣдомствѣ: отъ Главнаго правленія училищъ при министер-
ствѣ народнаго просвѣщенія и отъ комитета для цензурной ревизіи при министер-
ствѣ полиціи. Это не замедлило отразиться на прессѣ новымъ гнетомъ, и при-
томъ гнетомъ со стороны вѣдомства, которое при всей своей векомпетентности
въ сужденіяхъ о литературѣ всегда относилось къ прессѣ крайне подозрительно
и враждебно.

Полиція не замедлила оказать свое давленіе на цензуру, а черезъ нее — на
прессу. И замѣчательно при этомъ, что одно изъ первыхъ полицейскихъ преслѣ-
дованій обрушилось не на какое-либо сочиненіе, подозрительное въ политиче-
скомъ отношеніи, а на душеспасительную религіозную книгу Д. П. Руніча, одного
изъ главныхъ столповъ возникавшей реакціи. Это была тоненькая брошюрка ре-
лигіозно-аскетическаго содержанія подъ заглавіемъ «Дружескій совѣтъ всѣмъ
тѣмъ, до кого сіе касаться можетъ». Суть ея заключалась въ слѣдующихъ стро-
кахъ: «Не думай, чтобы заслуга собственныхъ добрыхъ дѣлъ твоихъ могла спасти
тебя... Если ты когда-либо спасешься, то спасетъ тебя единая заслуга Иисуса
Христа». Брошюрка эта продавалась «въ пользу разоренныхъ и неразоренныхъ» —
вѣроятно французскимъ нашествіемъ. И вотъ 14 марта 1814 г. къ попечителю
московскаго учеблаго округа П. И. Голенищеву-Кутузову явился частный при-
ставъ Ивановъ безъ всякой бумаги, съ однимъ словеснымъ приказаніемъ отъ
оберъ-полиціймейстера Ивашкина, «чтобы сей книги какъ всѣ печатные экзем-
пляры такъ и рукопись взять отъ университетской типографіи и къ нему, г. по-
лиціймейстеру, доставить»

118

Черезъ два дня падзиратель тверской части 1-го квартала Равинскій, при-
шедши въ университетскую книжную лавку, запечаталъ своею печатью 81 экзем-
пляръ вышеупомянутой книги; то же самое было сдѣлано и во всѣхъ прочихъ
книжныхъ магазинахъ въ городѣ, гдѣ только эта книга продавалась.

Голенищевъ-Кутузовъ отнесся къ министру народнаго просвѣщенія объ этомъ
самовольномъ распоряженіи полиціи съ письмомъ, указывая на § 34 цензурнаго
устава, въ которомъ сказано, что «если гражданское มѣстное начальство полагаетъ
запретить книгу, находившуюся въ продажѣ, то должно предварительно отнестись
о томъ въ цензурный комитетъ». Опиралось на эту статью, Голенищевъ-Кутузовъ
просилъ сдѣлать распоряженіе, чтобы впредь онъ «ограждень былъ отъ объявлен-
ній ему черезъ частныхъ приставовъ такихъ приказаній, конъ неудобополнніи
и кошѣ объявленіе несовѣстно съ чиномъ его и званіемъ, Высочайше
на него возложеннымъ», и чтобы ему предписано было опредѣлительнѣйшимъ
образомъ, «въ каковыхъ отношеніяхъ должна быть цензура съ г. главнокоман-
дующимъ».

Получвъ донесеніе отъ московскаго попечителя, гр. Разумовскій сдѣлалъ
объ этомъ всеподданнѣйшій докладъ, о послѣдствіяхъ которого увѣдомлялъ слѣ-
дующимъ письмомъ отъ 4-го августа новаго главнокомандующаго Москвы графа
Салтыкова:

«Я имѣлъ случай докладывать лично Государю Императору о книге подъ заглавіемъ
«Дружескій совѣть тѣмъ, до кого сіе касаться можетъ», московскою полиціею запечатанный.
Его Величеству угодно было повелѣть разрѣшить выпускъ означенной книги въ продажу и
о томъ вамишь сіятельству сообщить для надлежащаго распоряженія» и т. д. *).

Въ 1815 году одинъ изъ существовавшихъ въ то время литературныхъ
кружковъ предпринялъ иданіе ежемѣсячнаго литературно-критическаго журнала
подъ названіемъ «Вѣстникъ Словесности». Въ журналѣ предполагалось три от-
дѣла: словесность, критика и смѣсь. Въ первомъ отдѣлѣ—историческія прошше-
ствія, разсужденія, письма, повѣсти, разговоры, посланія, эклоги, басни, пѣсни;
во второмъ—разборъ сочиненій и переводовъ, критическія изслѣдованія и замѣ-
чанія и иногда судь о театре; въ третьемъ—предметы исторіи и статистики,
извлеченія изъ нпостранныхъ книгъ и журналовъ, анекдоты, извѣстія о благо-
творительности и т. п. Управляющій министерствомъ полиціи Вязмитиновъ увѣ-
домилъ министра народнаго просвѣщенія, что новый журналъ можно бу почерсть
излишнимъ, судя по множеству издаваемыхъ въ семъ году периодическихъ сочи-
неній, тѣмъ не менѣе къ пазданію его не встрѣчается особенныхъ препятствій. Но
театральная хроника возбудила сильное сомнѣніе въ министрѣ полиціи. «Я такого
мнѣнія, — писалъ Вязмитиновъ: — что позволительны сужденія о театрѣ и актерахъ,
когда бы оные зависѣли отъ частнаго содержателя; но сужденія объ император-
скому театрѣ и актерахъ, находящихся на службѣ Его Величества, я почищаю не-
умѣстными во всякомъ журналѣ».

Съ этимъ мнѣніемъ согласился министр народнаго просвѣщенія гр. Разу-
мовскій и предписалъ центербургскому и московскому цензурнымъ комитетамъ, чтобы
они не позволяли печатать въ журналахъ ничего, касающагося императорскаго
театра и актеровъ.

Вопросъ о правѣ театральной критике былъ внослѣдствіи, именно въ 1823 г.
снова поднять въ правительственныхъ сферахъ. Московскій военный генералъ-

*) —Бесѣды въ общ. любит. слов.», 1871, вып. 3-й, стр. 13—15.

119

губернаторъ ходатайствовалъ о разрѣшеніи печатать въ московскихъ журналахъ критическія статьи объ игрѣ актеровъ и самихъ пьесахъ. При обсужденіи этого вопроса въ комитетѣ министровъ, министръ финансовъ Канкринъ отозвался при этомъ, что онъ не находитъ никакой надобности запрещать помѣщеніе въ журналахъ критическихъ статей объ игрѣ актеровъ и даваемыхъ на театрѣ пьесахъ, но ко критика необходима для усовершенствованія искусствъ и художествъ. Мнѣніе Канкрина поддержано было предсѣдателемъ департамента гражданскихъ и духовныхъ дѣлъ государственного совѣта Николаемъ Семеновичемъ Мордвиновымъ и петербургскимъ военнымъ генералъ-губернаторомъ графомъ Милорадовичемъ. Но большинство членовъ комитета высказалось въ противоположномъ смыслѣ, и актеры попережнему оставались неприкосновенными для литературной критики *).

До какой степени полиція оказывалась некомпетентною не только въ своихъ сужденіяхъ о литературныхъ вопросахъ, но и относительно знанія законовъ, утвержденныхъ самимъ правительствомъ и за соб.поденіемъ которыхъ она была обязана наблюдать, объ этомъ мы можемъ судить по слѣдующему факту, относящемуся къ тому же времени. Въ 1814 году нѣсколько лицъ, въ томъ числѣ и членъ петербургскаго цензурнаго комитета, Яценковъ**) задумали издавать ежемѣсячный журналъ подъ названіемъ «Духъ журналовъ», и программа этого издания была представлена въ министерство полиціи. Просматривая ее, Вазмитиновъ обратилъ внимание на отдѣлъ «внутреннихъ обозрѣній», въ которомъ издатель предполагалъ изслѣдовать «великие способы Россіи и выгоды, нѣкоторые недостатки и злоупотребенія» и проч. Подобный отдѣлъ не могъ представить самъ по себѣ ничего предосудительнаго, такъ какъ вполне согласовался съ § 22 цензурнаго устава, дозволявшаго скромное и благоразумное изслѣдованіе всякой истины, относящейся до вѣры человѣчества, гражданскаго состоянія, законоположенія, управленія государственного и проч. Но Вазмитиновъ повидимому и не подозрѣвалъ о существованіи этого параграфа. «Нахожу сю статью,— писалъ онъ министру просвѣщенія:—совершенно неприличною, но упоминаемые въ ней предметы относятся до попеченія самого правительства и отнюдь не могутъ подлежать сужденію частныхъ лицъ публично». Графъ Разумовскій потребовалъ по содержанію этого письма объясненія у с.-нетербургскаго цензурнаго комитета, который представилъ, что периодическое изданіе «Духъ журналовъ» предполагало цѣлью выборъ изъ газетъ и журналовъ всего лучшаго и любопытнѣшаго, появившагося въ печати за исключеніемъ предметовъ медицинскихъ и богословскихъ, что объявленіе объ этомъ изданіи разрѣшилъ цензоръ Яценковъ и что программа журнала и объявленіе о немъ вовсе не были представлены въ цензурный комитетъ. Получивъ это донесеніе, гр. Разумовскій въ письмѣ къ попечителю с.-петербургскаго округа, С. С. Уварову, просилъ его сдѣлать цензору Яценкову строгій выговоръ и находилъ нужнымъ остановить печатаніе журнала въ предъ до разрѣшенія. Цензоръ оправдывался тѣмъ, что разрѣшеніе печатанія объявленій о книгахъ выочайше предоставлено министерству юстиціи, а объявленіе объ изданіи «Духа журналовъ» тѣмъ болѣе могло выдти съ разрѣшенія полицейской цензуры, что оно въ видѣ афіши роздано вмѣстѣ съ газетами; са-

**) «Изсл. ист. по р. л.», т. І, стр. 246.

*) Григорій Максимовичъ Яценковъ получилъ образованіе въ московскомъ университетѣ, былъ учителемъ латинскаго и греческаго языковъ, потомъ адъюнктомъ философіи и свободныхъ наукъ при московскомъ университетѣ Въ 1804 году опредѣленъ цензоромъ въ с.-петербургскій цензурный комитетъ.

120

мыя-же статьи изданія имѣлось въ виду представить обыкновеннымъ путемъ на разсмотрѣніе цензурнаго комитета. Вязмитиновъ, спрошенный гр. Разумовскимъ, отвѣчалъ, что онъ не только не давалъ разрѣшенія на издание «Духа журналовъ», но даже не зналъ имени издателя. Цензоръ Яценковъ, отъ котораго потребовали объявленія этого имени, отвѣчалъ слѣдующее:

«Цензоръ Яценовъ имѣть честь допести, что ему павѣстись одинъ изъ издателей, именно кол. асс. Вельяминовъ-Сериовъ, который и представилъ въ цензуру объявленіе о томъ издании. На вопросъ цензора: кто издатель? г. Вельяминовъ отвѣчалъ, что онъ одинъ изъ участвующихъ въ сем'ї изданий, по что прочіе желаютъ быть непозвѣстными, увѣряя при томъ, что всѣ они люди, уваженные въ публикѣ, какъ по своемъ рантамъ, такъ и по свѣдѣніямъ; въ прочемъ же во всемъ, что по цензурѣ сего издания относиться имѣтъ, онъ, г-нъ Вельяминовъ, уполномоченъ. Цензоръ Яценковъ, памятъя, что постановлѣиями цензурнаго устава позволено сочинителямъ и издателямъ скрыть свое имя, ежели они объявить его не пожелаютъ, считалъ себя не въ правѣ настоятельно требовать его, зная притомъ лично г-па Вельяминова, какъ человѣка основательнаго и во многихъ частяхъ учепости весьма свѣдущаго».

Вельяминовъ съ своей стороны ходатайствовалъ у гр. Разумовскаго отъ имени общества издателей о разрѣшеніи «Духа журналовъ», предоставляя его благо-смотрѣнію отмѣнить тѣ статьи программы, какія ему будетъ угодно, и представляя, что издатели уже обязались передъ публикою выпущеннымъ объявленіемъ и понесли значительные убытки, выписавъ слѣдующіе иностранные журналы... Затѣмъ слѣдовалъ списокъ 16-ти выписанныхъ журналовъ.

Вѣлѣдствіе этого гр. Разумовскій писалъ С. С. Уварову:

«По полученіи надлежащихъ свѣдѣвій о предиолагаемомъ издании періодическаго сочиненія подъ названіемъ «Духъ Журналовъ», не пахожу уже нужнымъ сіе издание запрещать; почему прому ваше пр-во распорядиться, дабы цензурный комитетъ дозволилъ печатаніе сего журнала съ тѣмъ однакожъ, чтобы: 1) въ составъ онаго не входили газетныя статьи, а во 2) вовсе въ немъ не были помѣщаемы предметы, кой по содержанію своему относились бы къ VI статьѣ объявленія о семъ журналѣ, гдѣ подъ названіемъ «Замѣчаній о внутреннемъ состояніи Россіи» предиолагается помѣщать статьи о всѣкихъ ея способахъ и выгодахъ, нѣкоторыхъ недостаткахъ и злоупотребленіяхъ, средствахъ къ исправленію оныхъ п къ возвышенности тѣмъ благосостоянія отечества нашего»; вообще же предиолитите цензурному комитету разсматривать сочиненіе сіе со всѣю осторожностью и возложите сіе въ особенности на цензора Тимковскаго. Врочѣхъ я увѣренъ, что вы, м г. мой, по отношенію моему не оставите сдѣлать цензору Яценкову строгій выговоръ за неправильный его въ семъ дѣлъ поступокъ, хотя я и не получилъ о томъ вашего отзыва.

Затѣмъ 29 апр. 1815 года послѣдовало на имя гр. Разумовскаго слѣдующее
отношеніе министра полиции Вязмитинова:

«Промлагло 1814 г., ноября 23 имѣлъ я честь относиться къ вашимъ сіятельству о программѣ новаго издания подъ названіемъ «Духъ журналовъ», въ которомъ предиолагалось помѣщать замѣчанія о внутреннемъ состояніи Россіи, какъ-то: великіе ся способы и выгоды, нѣкоторые недостатки и злоупотребленія. Находя сю статью совершенно неумѣстною, пбо упоминаемые въ ней предметы относятся до попеченія самого правительства и отнодь не могутъ подлежать суждению частныхъ лицъ публично, проснилъ я покорійѣше, м. г. мой, буде и вы признаете помянутую статью непозвольительною, въ такомъ случае дать приказаніе вашему здѣшнему цензурному комитету: имѣть въ виду, чтобы въ томъ журналѣ не было помѣщаемо предметовъ, по содержанію своему къ означенной статьѣ относящихся. На сіе мое отношеніе тогда же почтили межа отвѣтомъ, что вы не оставите распорядить, дабы въ издании періодическомъ подъ названіемъ «Духъ журналовъ» не было помѣщено предметовъ, относящихся къ VI статьѣ напечатаніаго объявления о семъ журналѣ, которые выше сего въложены».

«Между тѣмъ въ выпущенной на сихъ дияхъ 16-й книжкѣ помянутаго журнала помѣ-
щена статья о стараніи Императрицы Екатерины II о дешевизнѣ жизненныхъ потребностей,

*) «Бесѣды въ Общ. люб. слов.» 1871 г., вып. 3-й, стр. 15-19.

ОЧЕРКИ ПО ИСТОРИИ РАССКОЙ ЦЕНЗУРГИ.

121

статья, наполненная разсуждениями не только самыми глупыми, безумiallyленными, по и не-
позволительными, дерзкими, могущими и чьть вліяне вредное на ми́ніе народное. Какъ
дерзнуть человѣку, неимѣющему,— что все сплѣтеніе нелѣпыхъ его разсужденій доказѣуть,—
ни малѣйшаго понятія о первыхъ началахъ науки, дѣлать примѣнія и сравненія относи-
тельно мѣръ, пріятыхъ и приземныхъ правительствѣхъ въ разныя времена по части государ-
ственного хозяйства? Дабы разсуждать обл. измѣненіи цѣлъ вещамъ, должно имѣть ясное
понятіе о товѣ, чтѣ составлять цѣну вещи, чтѣ представляетъ цѣну и ценность она могутъ
быть подвержена перемѣнамъ по многоразличнымъ какъ внутреннимъ, такъ и вишеннымъ влія-
ніямъ. Народонаселеніе, курсъ денежный, учтоженіе или уменьшеніе потребности, скорое или
тихое обращеніе капитала, политическія сношенія съ иностранными государствами, услнѣven
войскъ,— все сіе и мініжество доугихъ причить, о кохъ ваше сіятельство конечно еще болѣе
моего имѣете свѣдѣній, должны быть звѣнены съ необикновеннойю разсудительностью, дабы
опредѣлить барометръ цѣнамъ. Сего конечно отъ ограниченнаго издателя «Духа журналовъ»
и требовать грѣшно: —но тѣмъ, бо̲тѣ держозіе».

«Далѣе какое неиростительное невѣжество помѣстить письмо Государыни Екатерины II на имя графа Брюса, пазывая его Яковомъ Алексеевичемъ вхвѣсто Александровича! Не въ правѣ ли каждый читатель спросить: откуда взялъ издатель сіи письма? Не самъ ли онъ ихъ вымыслилъ? Ибо неповврно, чтобы особы, писавшія сіи письма по повелѣнію Императрацы, не знали настоящаго письма графа Брюса».

«Наконецъ какое дерзкое заключеніе сравненно вмѣнѣ: «Тогда не то было!» Сіе выра-
жеане одною только глупостью извниться можетъ, ибо въ противномъ случаѣ было бы пре-
ступленіе, и преступленіе самое тяжкое».

«Изложивъ такимъ образомъ со всемѣ откровенностью мысли мон вашему сіятельству,
препровождало при семъ экземпляръ поминутой кинжки «Духа журналовъ» и покорпѣйше
прошу васъ, м. г. мой, учинить завпьсниця со стороны вашей распоряженія, чтобы во избѣ-
жаніе впередѣ могущихъ случиться непріятныхъ послѣдствій положена была преграда опба-
родыванію столь глупыхъ и неумѣстныхъ разсужденій, могущихъ имѣть вредное вліяне на
общее мніе».

Замѣчательно, что въ то время какъ Визмитиновъ, какъ это видно изъ при-
веденного письма, обвинилъ статью «Духа журналовъ» въ отсутствіи малѣйшаго
понятія о первыхъ началахъ науки, гр. Разумовскій отнесся къ ней совершенно
съ противоположной точки зрѣнія. Онъ напротивъ того нашелъ, что «подобныя
разсужденія могли имѣть мьсто только съ сочиненіяхъ серьезнаго учёного
содержанія, а не въ изданіи, достиномъ читателямъ различной степени образов-
анія». На этомъ основаніи онъ нашелъ статью неумѣстною въ «Духѣ журна-
ловъ» и приказалъ сдѣлать петербургскому цензурному комитету выговоръ *).

Министру же полиции принадлежить и запрещеніе романа Нарѣжнаго «Рос-
сійскій Жильблазъ». Увлеченный примѣромъ Лесажа, Нарѣжный рѣшился, какъ
онъ самъ говорить, вывести на показъ русскимъ людямъ русскаго же человѣка,
полагая, что гораздо естественное принимать участіе въ дѣлахъ земляка, нежели
иноземца. «Почему Лесажъ,— прибавляетъ авторъ: — не могъ этого сдѣлать,
свѣдій догадается: за ньколько десятковъ лѣтъ и у насъ нельзя было
отваживаться описывать безпреступно-нашіе прравы». Романъ былъ
дозволенъ петербургскому цепурою съ выпущеніемъ многихъ мѣстъ, особенно въ
третьей части романа. Но министерство полиции предложило романъ этотъ совѣмъ
запретить, и гр. Разумовскій тотчасъ же согласился съ этимъ предложеніемъ,
причемъ въ своемъ циркулярѣ по цензурному вѣдомству вошелъ въ подробное
объясненіе мотивовъ своего распоряженія. «Между издаваемыми вновь романами,—
писалъ онъ: — выходить многіе, которые хотя и не содержать въ себѣ мѣстъ, яв-
нымъ обравомъ противныхъ какой-либо статьѣ цензурнаго устава, но вообще по
цѣли своей, двусмысленнымъ выраженіямъ и ложнымъ правиламъ могутъ быть

*) «Ист. свѣд. о цеп. въ Россіи», стр. 20 – 21.

122

почитаемы противными нравственности. Часто бываетъ, что авторы романовъ, хотя повидимому и вооружаются противъ пороковъ, но изображаютъ ихъ такими красками или описываютъ съ такою подробностью, что тѣмъ самымъ увлекаютъ молодыхъ людей въ пороки, о которыхъ полезѣе было бы вовсе не упоминать. Каково бы ни было литературное достоинство романовъ, они только тогда могутъ являться въ печати, когда имѣютъ истинно нравственную цѣль».

Эта постоянная безпрекословная уступчивость со стороны графа Разумовскаго требованіямъ министерства полициі, эти безосновательные выговоры въ угоду министру полициі цензорамъ, руководствовавшимся вполнѣ правильно статьями цензурнаго устава, все это показывало, что министерство полициі начало подчинять своей власти министерство народнаго просвѣщенія по крайней мѣрѣ по дѣламъ печати. Это былъ весьма знаменательный признакъ. Всѣ вышеприведенные распоряженія были словно отдаленными раскатами грома надвигавшейся новой реакціонной тучи. Но туча шла совсемѣ мъ съ нной стороны, и грозѣ надъ литературую и наукою пришлось грянуть не изъ министерства полициі, а изъ того самаго министерства народнаго просвѣщенія, которое по самому своему существу было предназначено покровительствовать прессѣ и употреблять всѣ усилия къ ея развитію.

## ГЛАВА СЕДЬМАЯ.

Характеръ реакціи во второй половинѣ царствовавія Александра І. — Три вида мистицизма, обуявшаго русское общество. — Баронесса Крюдперь. — Священный союзъ. — Виблейскія общества. — Преслѣдованія нападокъ на мистическія книги. — Магницкій и Рунччъ. — Ученый комитетъ. — Университетское погромы: казанскаго и с. петербургскаго. — Изгнаніе пр. Фесспера изъ с.-петербургской духовной академіи, Осиповскаго и Шада изъ харьковскаго унверситета. — Погрозъ Нѣжинскаго лицея.

### I.

Реакція, о которой намъ теперь приходится вести рѣчь, зависѣла на этотъ разъ не отъ однѣхъ внутреннихъ причинъ русской жизни; это было повѣтріе, распространьшеся надъ всею Европою. Вырожденіе революціи въ наполеоновскій деспотизмъ и затѣмъ наполеоновскія войны имѣли свои послѣдствіемъ всеобщее изнеможеніе и апатію въ низкихъ слояхъ обществъ, разочарованіе и отчаяніе въ интеллигентныхъ классахъ и паническій страхъ за свое существованіе въ правительственныхъ сферахъ. Это была эпоха реставраціи не однѣхъ свергнутыхъ династій, но и всего того въ чемъ сомнѣвались, что отрицали и осмѣивали въ течении послѣднихъ 50 лѣтъ. Въ то время какъ клерикалы и іезуиты мечтали о возвращеніи господства Рима надъ народами и королями — даже революціонныя движения въ это время принимали ретроспектитный характеръ, — въ литературѣ господствовалъ романтизмъ. Въ которомъ полагали реставрацию средневѣковой поэзіи, въ политикѣ начали развиваться знамена национализма тоже во имя различныхъ завѣтовъ прошлаго.

Въ великосвѣтскихъ вліятельныхъ сферахъ исчезли къ этому времени всякіе слѣды того свободомыслія и скептицизма. Какими эти сферы блистали въ концѣ

123

прошлоя столѣтія; напротивъ того въ большую моду вошли религіозная экзаль-
танія и сектаторскій мистицизмъ. Повсюду начали появляться святые люди, про-
роки и духовидцы, устраивались религіозные кружки, предававшіеся неистовствамъ
и обѣстанованіямъ, ничѣмъ не отличавшімся отъ обѣнованій американскихъ шеке-
ровъ или нашихъ хлыстовъ. И вотъ тотъ самый мистицизмъ, который въ эпоху
Новикова вооружался противъ распущенности великосвѣтскаго общества и тер-
пѣлъ за это жестокія гоненія, теперь всталъ во главѣ общества, и самъ въ свою
очередь сдѣлался гонителемъ литературы и науки, за процѣтаніе и свободу кото-
рыхъ онъ прежде ратовалъ.

Но религіозное настроение, овладѣвшее придворными сферами, далеко не имѣло
какого-либо однообразнаго и солидарнаго характера. Оно представляло три теченія,
весьма рѣзко отличавшіяся одно отъ другого и находившіяся по отношенію другъ
къ другу въ непримиримомъ антагонизмѣ. Таковы были: стъ одной стороны като-
лическое теченіе подъ вліяніемъ іезуитовъ, утвердившихся въ великосвѣтскомъ
обществѣ. «Предпріимчивость іезуитовъ,— говорить въ своихъ запискахъ Стурд-
за *): — возрастала со дня на день. Сардинскій посланникъ, графъ де-Местръ,
служилъ имъ ораторомъ при дворѣ и въ высшемъ кругѣ общества. Начались явныя
совращенія нашихъ боярычей, питомцевъ іезуитской коллегіи; во всѣхъ гости-
ныхъ витійствовали знатныя дамы въ пользу латинства; однимъ словомъ, горькіе
илоды столѣтняго превратнаго воспитанія созрѣли и обнаружились». Другое тече-
ніе создалось отчасти подъ вліяніемъ протестантской пропаганды, во главѣ кото-
рой стояли разные модные заѣзжіе проповѣдники, въ родѣ Пиккертона, от асти
дѣятельностью масонскихъ ложъ, возобновившихся съ 1808 года, и сектаторскими
увѣченіями чисто мистическаго характера, относившимся безразлично къ какимъ-
бы то ни было господствующимъ вѣроисповѣданіямъ. Къ обоимъ этимъ теченіямъ
однаковую враждебность питала партія православнаго духовенства съ архиман-
дритомъ Фотіемъ во главѣ, смотрѣвшая на всѣ эти увѣченія католическими и
протестантскими проповѣдниками и германскими мистиками, какъ на весьма сеъ-
езную опасность для господства православія въ Россіі.

Преобладаніе того или другого изъ этихъ трехъ религіозныхъ теченій завис-
ѣло конечно отъ большаго расположенія къ одному изъ нихъ монарха и напоботѣ
приближенныхъ къ нему вліятельныхъ лицъ. Что касается лично до Александра,
то онъ былъ сильно потрясенъ всѣми предшествовавшими событиями и мысли
его приняли религіозное настроение. По собственному свидѣтельству его, 1812 годъ
и пожаръ Москвы воззвали его къ новой жизни, измѣнили, пересоздали его. Онъ
говорилъ, что вслѣдствіе воспитанія, общаго въ то время въ высшихъ кругахъ евро-
пейскаго общества, онъ чувствовалъ душевную пустоту, но московскій пожаръ оза-
рилъ его душу, а судъ Божій, совершившійся на поляхъ битвъ, наполнилъ сердце
невѣдомою дотолѣ теплотою вѣры; съ тѣхъ поръ онъ сталъ другимъ человѣкомъ: спа-
сенію Европы отъ гибели онъ обязанъ своимъ собственнымъ спасеніемъ. Но при этомъ
религіозномъ настроеніи, государь по собственной инициативѣ не оказывалъ яв-
наго и опредѣленнаго пристрастія ни къ одному изъ тѣхъ трехъ теченій, о кото-
рыхъ мы говорили. Между тѣмъ историческія обстоятельства сложились такъ,
что преобладающую роль въ нашей жизни принялось занять протестантско-мистис-
ческому теченію. Этой своей временной победы протестантско-мистическое теченіе

*) «О судьбѣ православной церкви рус. въ царств. пмп. Александра І», «Рус. Стар.», 1876 г., № 2, стр. 271.

124

было обязано знаменитой баронессъ Юлии Крючеръ. Урожденная Фитингофъ, внучка Миниха, Юлия Крючеръ принадлежала къ тѣмъ восторженнымъ, нервнымъ натурамъ, которымъ самою природою суждено бываетъ пграть роль энтузіястки и вдохновительницы въ религіи или политикѣ, смотри по обстоятельствамъ времени и среды. Ота была своего рода кащающая Магдалинна: молодость ея была проведена очень бурно въ вихрь свѣтскихъ развлечений, но вдругъ преждевременная смерть одного беззакого ей лица на егъ глазахъ такъ потрясла ее, что она удалась отъ свѣта, бросила свою прежнюю жизнь и какимъ-то образомъ попала въ общество Моравскихъ братьевъ, о которомъ узнала случайно отъ ремесленника, принесшаго ей заказанную работу. Затѣмъ въ Карлсруэ она жила у пзвѣстнаго мистика Юнга Штилинга, посвятившаго ее въ загройныя тайны; они вызывали духовъ, говорили съ умершими и т. п. Здѣсь же она сблизилась съ фрейлиною нмператрицы Елизаветы Петровны дѣвицею Стурзою и начала писать ей письма, исполненныя восторженаго удивленія къ дѣйствіямъ Александра І, пророчащія ему всевозможныя блага и намекающія на сверхъестественныя откровенія, которые могутъ быть сообщены только лично самому государю. Эти письма сильно занимѣресовали Александра при его расположеніи къ мистицизму, и вотъ баронесса предстала передъ нимъ сама въ Гейдельбергъ среди глубокой ночи, какъ разъ въ ту минуту, когда Александръ былъ взволнованъ обществомъ Наполеона съ острова Эльбы и перспективою новой борьбы съ нимъ. Съ пламеннымъ энтузіазмомъ начала она свою проповѣдь, говоря, что возвращеніе Наполеона есть искупительное наказаніе, постигшее Европу за упадокъ въ ней истиннаго христіанства, и что она, баронесса, предвидѣла эту кару. «Крючеръ,— говорилъ впослѣдствій самъ государь:— подняла передо мною завѣсу прошедшаго и представила жизнь мою со всѣми заблужденіями тщеславія и суетной гордости; она доказала, что минутное пробужденіе совѣсти, сознаніе своихъ слабостей и временное раскаяніе не есть полное искупленіе грѣховъ; говорила, что сама она была великая грѣшница, но что у подножія креста она выстрадала сѣбѣ прощеніе молитвою и горькими слезами».

Подобныя бесѣды бар. Крючеръ съ Александромъ имѣли важныя последствія въ судьбахъ европейской политики: онъ создали знаменитый священный союзъ, внешенный Александру по мнѣнію многихъ исключительно баронессою. Полагаютъ, что самое названіе «священный союзъ» дано ею и заимствовано изъ книги пророка Даніила.

Въ основѣ этого священного союза, заключенного между тремя державами въ Парижѣ 14 сентября 1815 года, было положено, чтобы какъ во внутреннемъ правленіи, такъ и во внѣшнихъ сношеніяхъ руководствоваться началами святой вѣры, справедливости, мира и любви къ олижнему. На основаніи словъ св. писанія, повелѣвающихъ всѣхъ людей считать братьями, государы трехъ державъ должны быть признаны братьями, призванными Провидченіемъ къ управлѣнію тремя вѣтвями единой семьи, причемъ, оказывая другъ другу участіе, содѣствіе и помощь, они должны управлять какъ отцы семействомъ свои народами, составляющими единый христіанскій народъ, ненмѣющій иного владыки кромѣ того,ому единому подобаетъ влаѣчество и пр.

Изъ началъ священного союза логически проистекало то положеніе, что для того чтобы политика, основываемая на религіозныхъ основахъ истиннаго христіанства, могла процветъи, необходимо было, чтобы не один правители, но и управляемые пароды были проникнуты христіанскимъ духомъ. «Къ чему послу-

125

кить св. союзъ, — говорил императоръ Александръ I: — если начала его оставаться одинокими и не проникнутъ въ сердце народа? Это можетъ совершиться вполнѣ и искренно только посредствомъ Св. писанія на языкѣ каждого народа. Надо распространять святыя книги въ томъ видѣ, какъ онъ намъ даны: коментаріи подкладываютъ обыкновенно свой смыслъ сообразно съ своимъ системою. Надо предоставить каждому христіанину, какого бы исповѣданія онъ ни былъ, воспринять благодатное дѣйствіе Св. писанія: оно изъ каждого сдѣлаетъ то, чѣмъ онъ можетъ быть по своей природѣ. Единство въ разнообразіи необходимо для счастія и церкви и государства: оно открывается всюду и въ природѣ вѣншней и въ исторіи народовъ. Истина вѣчна, но дѣйствія ея медленны, и для воспріятія ея потребны иногда цѣлыя столѣтія; несмотря на всѣ препятствія, она незабѣжно пробивается на свѣтѣ, и невозможно запереть ее герметически, какъ нѣкоторые хотѣли сдѣлать съ Св. писаніемъ».

Этотъ логическій выводъ повелъ за собою два весьма важныя послѣдствія, наложившія свою незгладимую печать на послѣднее десятилетіе царствованія Александра. Съ цѣлью распространенія духовнаго образованія въ народѣ положили распространять въ Россіи библейскія общества, процвѣтавшія въ Англіи. Германіи и прочихъ протестантскихъ странахъ. А для того чтобы и нателлиensis прониклась религіознымъ духомъ, предположено было, чтобы какъ въ среднихъ учсныхъ завсѣдняхъ, такъ и въ высшихъ преподаканіе основывалось исключительно на религіозныхъ началахъ при полномъ единеніи знанія и вѣры.

Для осуществленія этого плана необходимо было прежде всего поставить во главѣ министерства народнаго просвѣщенія лицо, которое вполнѣ было бы проникнуто этимъ новымъ духомъ правительственнаго вѣянія. Равнодушный къ религіознымъ вопросамъ, склонный къ либерализму и къ тому же крайне мягкій и уступчивый гр. Разумовскій не годился для этого дѣла. Между тѣмъ баронесса Крюнеръ поспѣшила въ Петербургъ вслѣдъ за Александромъ. Здѣсь она была встрѣчена съ восторгомъ въ высшемъ обществѣ толпою религіозныхъ мистиковъ и эстатиковъ, и въ то время какъ изъ другихъ странъ она была изгоняема за свои зажигательныя рѣчи, обращенныя къ народу и пропозицыей на площадяхъ, въ Россіи ей было привольно: вокругъ нея тотчасъ же составился мистическій кружокъ горячихъ поклонниковъ ся, людей болѣе или менѣе вліятельныхъ при дворѣ, между которыми наиболѣе выдавались и родственникъ ея баронъ Фитингофъ: камеръ-юнкеръ Александръ Скарлатовичъ Стурдза, отличившійся въ время ахенскаго контресса своемъ нѣмецкою брошюровою ракціоннаго характера, направленною противъ германскихъ университетовъ, и принужденный спасаться бѣгствомъ отъ негодованія германской молодежи.

Здѣсь же парадировали извѣстный уже намъ вице-президентъ академіи художествъ и издатель «Сюскаго Вѣстника» Лабзинъ, директоръ департамента министерства народнаго просвѣщенія Василій Михайловичъ Поповъ, о которомъ Стурдза въ своихъ запискахъ говоритъ, что у него «духъ сектъ жалкимъ образомъ омрачилъ слабый разсудокъ», а Вигель характеризуетъ его «кроткимъ извѣромъ, смирнымъ, простымъ человѣкомъ, котораго однакожъ именемъ вѣры можно было подвигнуть на злодѣянія». Сюда же примкнулъ «заматорѣлый въ мартинизмъ», по выражению Стурдзы, В. А. Кошелевъ, и пр. Но главнымъ приобрѣтеніемъ кружка былъ приближенный съ молодыхъ лѣтъ къ государю князь Александръ Николаевичъ Голицынъ. Получивши при дворѣ Екатерину свѣтское воспитаніе въ духѣ XVIII вѣка, любившій въ молодости и покутить, и пораспут-

126

ничать и покощиствовать Голицынъ вдругъ переродился подъ вліяніемъ пламенной пропаганды баронесси Крюнеръ, остепился, принялся за трудъ, отказался отъ суетныхъ забавъ, началъ обуздывать колкость языка, пересѣнилъ всѣ наружные приёмы, бросилъ кощунство и ударился въ благочестивую набожность и мистицизмъ. Вотъ его-то и поставили во главѣ министерства народнаго просвѣщенія (1816 г.), преобразовавши послѣднее въ «министерство духовныхъ дѣль и народнаго просвѣщенія» ради единенія вѣры и знанія и для основанія общественного воспитанія на религіозныхъ началахъ. Какъ объ этомъ сказано было въ минифестѣ 24 октября 1817 года. «Ні я дабы христіанскос благочестіе было всѣда основаніемъ петлиннаго просвѣщенія, признали мы полезнымъ соединить дѣла по министерству народнаго просвѣщенія съ дѣлами всѣхъ вѣросповѣданій въ составъ одного управленія, подъ названіемъ министерство духовныхъ дѣль и народнаго просвѣщенія».

Велѣдъ затѣмъ было открыто и библейское общество, президентомъ котораго былъ назначенъ все тотъ же князь Голицынъ, а секретаремъ вышеупомянутый В. М. Поповъ, директоръ департамента министерства народнаго просвѣщенія. По духу священного союза, провозглашавшаго стремленіе къ единенію церквей, въ составъ обрядескаго общества были приглашены представители всѣхъ вѣропсповѣданій; здѣсь радомъ съ митрополитомъ Миханломъ, ректорами Инокентіемъ и молодымъ тогда еще архимандритомъ Филаретомъ, засѣдали лютеранскіе и англиканскіе проповѣдники и принималъ участіе католическій архиепископъ Сестренцевичѣ. Это смѣшеніе вѣръ пропзвело не малый скандалъ: съ одной стороны православное духовенство открыто роптало и начало организоваться въ враждебную партію, не замедлившую, какъ увидимъ ниже, вступить въ ожесточенную борьбу съ торжествующими мистиками, съ другой стороны — римскій дворъ негодовалъ при видѣ, какъ его уполномоченный духовный сановникъ братается и возсѣдаетъ рядомъ съ еретическими священнослужителями, и папа громилъ Сестренцевича выговорами и угрозами. Но энтузіазмъ былъ такъ силенъ въ лагерѣ мистиковъ, вставшихъ во главѣ правительства, что вся эта оппозиція казалась совершенно безспльною. «Князя Голицына, — говоритъ С трудза: — «обступили многорѣчные защитники безусловнаго распространенія слова Божія на всѣхъ языкахъ. мно вслакаго церковнаго надзора и съ устраненіемъ всѣхъ вообще истолкованій на боежественный текстъ. Шумѣли, увѣряли, что въ идеѣ библейскаго общества — новое изліяніе Св. Духа на всяку плоть, что съ помощью одной книги можно будетъ христіанству расторгнуть обветшалыя пелены, обойтись безъ церкви и достигнуть соединенія въ духѣ и истинѣ...» Однимъ словомъ, мистицизмъ стѣлался общимъ моднымъ повѣтріемъ. Отдѣленія библейскаго общества начали вскорѣ распространяться по всей Россіи. Воспитанники университетовъ, лицеевъ и другихъ учебныхъ заведеній стали составлять библейскія сотоварщества и христіанскія собранія. «Чтеніе Св. писанія, — говорилъ кн. Голицынъ въ своей рѣчѣ на засѣданіи библейскаго общества. 27 сентября 1819 года: — распространяется у насъ и между поселянами. Солдаты и матросы сами ищутъ сей пищи духовной. Во внутренности семействъ библія становится правиломъ жизни и ежедневнымъ поученіемъ. Но еще утѣшительнѣйшіе виды представляются нилѣ для отечества нашего: въ сообразность съ волею монаршею вводится теперь чтеніе Св. писанія по всѣмъ учебнымъ заведеніямъ нашимъ, и такое основаніе послужить непрежно къ насажденію благочестія въ духѣ возрастающаго поколѣнія, къ созиданію царства Христова на землѣ».

127

Студенты казанскаго и харьковскаго университета вносили имена свои въ списки членовъ библейскихъ обществъ, и труды свои, писанные въ духѣ этихъ обществъ, помѣщали въ университетскихъ изданіяхъ. При пермской гимназіи открыто было сотоварищество россійскаго библейскаго общества. Ученники пензенской гимназіи устроили христіанскія и литературныя бесѣды, въ которыхъ читались псалмы и разсуждения о важнѣйшихъ пистинахъ религіи и о жизни святыхъ мужей. Даже «дѣти великаго Ришельевскаго лицея» учредили между собою библейское сотоварищество для снабженія сверстниковъ своихъ книгами слова Божія. Начальство лицея, вполнѣ сочувствѣя «благосклонному подвигу юныхъ сотрудниковъ россійскихъ библейскихъ обществъ», охотно разрѣшило членамъ сотоварищества собираться два раза въ недѣлю. Петербургскій библейскій комитетъ и въ особенности кн. Голицынѣ, принимая въ этомъ дѣлѣ живѣйшее участіе и ожидая отъ него немаловажной пользы, поручилъ одесскому комитету утвердить существованіе дѣтскаго сотоварищества, принять его подъ особенное свое покровительство и преподать юнымъ сотрудникамъ надлежащее руководство въ ихъ дѣйствіяхъ.

Все это движеніе не замедлило отразиться и на цензурѣ. И не смотря на то, что на мистическихъ собраніяхъ много было рѣчей о любви къ ближнему, братствѣ и единеніи въ духѣ христіанской любви и смрежнія, цензурные компететы того времени представляли собою такой механіческій прессъ, который съ систематической точностью давилъ безъ разбору все, что только ни попадало подъ него. Такъ мы видѣли, что въ началѣ царствованія Александра I прессть этотъ давилъ масонскія и вскага рода мистическія сочиненія. Теперь, напротивъ того, подобнаго рода книги начали пользоваться покровительствомъ, вошли въ моду и пропускались цензурою безпрепятственно; въ особенности же поощрялись книги, трактующія о внутреннемъ христіанствѣ, о всеобщемъ братствѣ и единеніи церквей и народовъ, и наполненныя идеями, съ церковной точки зрѣнія вполнѣ еретическими. Въ прежнее время подобныя книги были бы навѣрное задержаны и преданы союженію; теперь же, по словамъ. Стурдзы, «мистики работали день и ночь надъ переводомъ современныхъ духовныхъ сочиненій въ ихъ духѣ. Тогда-то градомъ посыпались на св. Русь разноцвѣтныя творенія подъ самыми странными названіями... Яковъ Бемъ, С. Мартенъ, Эккартсгазенъ, Юнгъ Штиллингъ выдаваемы были за величайшихъ учителей». Вмѣстѣ съ тѣмъ Лабзинъ возобновилъ свой «Сонскій Вѣстникъ», запрещенный, какъ мы видѣли, въ 1806 году, и князь Голицынъ освободилъ этотъ излюбленный органъ мистизма нетолько отъ духовной, по и отъ всякой цензуры, объявивъ, что онъ самъ будетъ цензуровать его.

И въ то же время книги самаго нравственнаго, религіознаго содержанія были останавливаемы цензурой, если въ нихъ заключалась защита одного какого нибудь исповѣданія, несогласная съ стремленіемъ къ единой отвлеченной религіи всего человѣчества. Такъ эстетическія разсуждения Ансльона вызвали полемику, въ которой принялъ участіе архиепископъ рязанскіи, но замѣчанія его были задержаны за находившіеся въ нихъ отзывы о католичествѣ и сужденія о предметахъ, которые могутъ возбуждать соблазнъ и слабыхъ повести къ паденію.

Виленская цензура пропустила «Письма лиссабонскаго раввина къ раввину брестскому». Сочиненіе это вызвало брошюру подъ названіемъ: «Простой отвѣтъ простого христіанина однакожъ вѣрнаго на невѣрное письмо жидовское, недавно

128

напечатанное в Вильнѣ, подъ именемъ писцемъ раввина лиссабонскаго къ раввину
брестскому». Это было еще въ 1813 году, при Разумовскомъ и профессоръ Гродекъ,
пропустившій «Письма раввина», получилъ выговоръ отъ министерства. Но оче-
видно профессоръ чуялъ уже, что мистицизмъ усиливается при дворѣ, и въ от-
вѣтъ на выговоръ министерства смѣло отвѣчалъ, что «Письма раввина» сочи-
нены были вслѣдствіе оклеветанія общества фракмасоновъ однимъ изъ тамош-
нихъ проповѣдниковъ, что авторъ «Писемъ» старается доказать, что общество
это нетолько не имѣтъ цѣлью сопротивляться святымъ законамъ христіанской
религіи, но напротивъ того основнымъ догматомъ своимъ полагаетъ почитаніе
христіанства, усердную любовь къ ближнему, призрѣніе страждущихъ, нищихъ и
злополучныхъ. Заставляя писать и говорить раввина, авторъ не могъ навязать
ему мыслей, противныхъ его состоянію, характеру и религіи. Будучи убѣжденъ
въ хорошемъ намѣреніи письма и на основаніи § 21 устава, онъ и далъ цензур-
ное разрѣшеніе.

Въ 1818 году получилъ выговоръ другой виленскій цензоръ Голянскій за
пропускъ «Разсужденія, позволительно ли всѣмъ безъ изъятія читать книги
Св. писанія, печатаемыя на простонародномъ языкѣ». Разсужденіе направлено
было противъ только что открывшагося въ Вильнѣ отдѣленія библейскаго обще-
ства и спильно ему повредило. Цензоръ Голянскій ограничился уклончивымъ
объясненіемъ, что замѣчанія о чтеніи библіи пропущены имъ потому, что ка-
сяются только римско-католическаго повѣданія, а римская церковь не допу-
скаетъ свободнаго чтенія книгъ ('в. писанія *).

II.

Между тѣмъ мрачныя тучи реакціи все болѣе и болѣе сгущались на евро-
пейскомъ горизонтѣ. Національное движеніе въ Германіи, Тугендбундъ, Вартбург-
скій сѣздѣ, убійство Копебу въ 1819 г., покушеніе аптекаря Лессинга на жизнь
президента Ибелля и еврейскіе погромы, воздвигнутые взволнованными массами,
все это возбуждало въ правительственныхъ сферахъ Европы стремленіе къ ре-
прессивнымъ мѣрамъ. Въ этихъ видахъ австрийское правительство созвало пред-
ставителей нѣмецкихъ государствъ въ Карлсбадъ для совѣшаній о противодѣствін
общими силами угрожающимъ обѣдамъ. Карлсбадскія конференціи прописходили
съ чрезвычайною тайнственностью, по рѣшенія выработаныя ими заявлены
были фракфуртскому сейму и обнародованы отвѣ лица представителей германскихъ
государствъ. Душою, какъ карлсбадскихъ конференцій, такъ и семма, была Австрія
и ея государственные люди, во главѣ которыхъ стоялъ Меттернихъ. Главное вни-
маніе было обращено на два существенныя орудія просвѣщенія, въ которыхъ
предполагали источники всѣхъ революціонныхъ золотъ—университеты и прессу. И
вотъ для обузданія этихъ учрежденій были предложены слѣдующія мѣры: назнач
ить уполномоченныхъ отъ правительства для наблюденія за университетскимъ
преподаваніемъ, равно и за преподавателями въ ихъ общественной и частной
жизни. Правительства взяmedо обязуются немедленно удалять отъ должности
преподавателей, имѣющихъ вредное влияние на юношество, и удаленный отъ долж-
ности не можетъ снова быть преподавателемъ ни въ одномъ изъ союзныхъ госу-

*) «Изсл. ист. по р. л.», т. І, стр. 423.

129

дарствъ. Никакія тайныя общества не могутъ быть терпімы въ университетахъ и лицо, принадлежащее къ нимъ, лишается права опредѣленія въ какую бы то ни было офиціальную должность. Студентъ, исключенный изъ одного университета, не можетъ быть принятъ ни въ какой другой изъ пѣмцкихъ университетовъ. Вмѣстѣ съ тѣмъ учреждена была комиссія для изслѣдованія демагогическихъ революціонныхъ замысловъ и предположено безотлагательно обнародовать однообразныя постановленія по дѣламъ книгопечатанія.

Всѣ эти чрезвычайныя мѣры не замедлили отразиться и въ нашей жизни. Какъ вѣрный членъ священного союза, Россія, побѣдительница Наполеона и освободительница Европы, сдѣлалась теперь покорною рабою Австрии и шла на помочахъ Меттерниха. Такъ послѣ франкфуртскаго сенма мы видимъ у насъ ту же наклонность къ чрезвычайнымъ мѣрамъ, предпринятымъ совершенно по плану карлсбадскихъ конференцій.

Первымъ дѣломъ вмѣстѣ съ вступленіемъ въ министерство князя Голицына, составъ членовъ Главнаго правленія училищъ совершенно измѣняется: главную роль начинаютъ здѣсь играть доблестные рыцари и сподвижники мистицизма и меттерниховской реакціи: баронъ Фитингофъ, Стурдза и нанболѣ прославленные героп и представители этой эпохи Магницкій и Руничъ.

Имена Магницкаго и Рунича постоянно ставятся рядомъ, какъ двойники въ своемъ служеніи мракобѣсію своего времени. Но между ними была существенная разница и одинъ нисколько не походилъ на другого. Невѣжественный, крайне ограниченный, изъ сержантовъ гвардіи второго періода екатерининскаго царствованія, Руничъ былъ узколобый изувѣръ, халжа и вполнѣ искренній реакціонеръ, который виродолженіи всей своей жизни никогда и не былъ и не могъ быть ничѣмъ инымъ, какъ тѣмъ самымъ Руничемъ, который усмирилъ вятскихъ крестьянъ и потомъ засѣдалъ въ качествѣ попечителя округа на судѣ опальныхъ профессоровъ петербургскаго университета. Совершенно не таковъ былъ Михаилъ Леонтьевичъ Магницкій. Это былъ отнюдь не мистикъ и не изувѣръ въ своей душѣ, въ которой впрочемъ очень трудно было найти что бы то ни было святое, чему бы онъ поклонялся и чѣмъ бы дорожилъ. Это былъ хамелеонъ, которой съ идеальною постѣдовательностью исповѣдывалъ ту религію, которая была въ силѣ сегодня, и безцеремонно, открыто измѣналъ ей завтра, предвидя ея паденіе. Довольно скажать, что получивъ первоначальное образованіе въ московскомъ университетѣ и довершивъ его за-границей, въ Вѣнѣ и въ объятомъ революціею Парижѣ, по возвращеніи оттуда въ отечество Магницкій, по словамъ Вигеля, носить якобинскую дубинку съ серебряною бляхою и съ надписью «droits de l'homme». Потомъ, въ эпоху comité du salut public онъ былъ усерднымъ англоманомъ и конституціоналистомъ, а послѣ тильзитскаго мира сдѣлался отчаяннымъ обожателемъ Наполеона, вkrался въ довѣренность Сперанскаго, сдѣлался правою рукою его во всѣхъ реформахъ и оказывалъ при этомъ такое горячее рвение что при паденіи Сперанскаго его самого сослали въ Вологду, где онъ и оставался въ административной ссылкѣ съ 1812 по 1816 годъ. Но по словамъ біографа Магницкаго г. Оектистова, «онъ не упалъ духомъ: получивъ возможность снова начать службу, рѣшился онъ достигнуть, во что бы то ни стало, предположенной имъ цѣли, не гнушаясь никакими средствами, служа самымъ противнымъ убѣжденіямъ». — Изображать, — прибавляетъ къ этому біографѣ: — его дѣятельность въ это время значило бы рисовать картину темныхъ интригъ, клеветъ, доносовъ, неблаговидныхъ отношеній его къ различнымъ лицамъ, отъ которыхъ ожи-

9

130

далъ онъ покровительства и милости». Вотъ этими-то доблестными путами
послѣ непродолжительной службы въ качествѣ воронежскаго вице-губернатора
онъ вкрался въ довѣренность князя Голицына, прикинулся самымъ набожнымъ
мистикомъ и былъ сдѣланъ членомъ Главнаго правленія училищъ. Какъ на образ-
зецъ, какими путями вкрался Магницкій въ довѣренность князя Голицына, біо-
графъ указываетъ на анонимное письмо, полученное симбирскимъ отдѣленіемъ
облейскаго общества въ бытность Магницкаго вице-губернаторомъ въ Воронежѣ.
Въ письмѣ этомъ предлагается обленскому обществу заняться истребленіемъ
всѣхъ безбожныхъ книгъ и такимъ образомъ превратиться въ центральное инкви-
зинціонное судлище для литературы. Біографъ дѣлаетъ при этомъ не лишенную
основанія догадку, что судя по слогу и содержанію, письмо это не могло принад-
лежать никому инному какъ Магницкому.

Прибавьте ко всему этому привлекательную наружность, высокій ростъ, го-
лубые умные глаза (какъ онъ описываетъ его Лажечниковъ въ своихъ запискахъ),
увлекательный даръ слова и передъ вами представленъ самъ Тартюфъ съ головы
до ногъ, полный, воплощенный идеалъ этой тартюфской эпохи всеобщаго ханже-
ства, лицемѣрія и предательства.

Первое распоряженіе министерства народнаго просвѣщенія при князѣ Голи-
цынѣ заключалось въ томъ, что не довольствуясь Главнымъ правленіемъ учи-
лищъ и цензурными комитетами, образовали еще одно полупедагогическое, полу-
цензурное вѣдомство — именно Ученый комитетъ. Членами его были назначены графъ
Лаваль, Стурдза и академикъ Фуст; сверхъ того комитету предоставлено было
приглашать по мѣрѣ надобности въ свои засѣданія юрьевскаго архимандрита Ин-
покентія. Ученый комитетъ долженъ былъ разсматривать всѣ книги, издаваемыя
для учебныхъ заведеній, и сверхъ того выражать свои сужденія о книгахъ вся-
каго рода, входящихъ къ министру по разнымъ случаямъ и для разныхъ предметовъ,
равно и проектовъ или предположеній по ученой части. Стурдза написалъ
подробную инструкцію для Ученаго комитета, въ которой Комитету вмѣнялось
въ обязанность при одобреніи учебныхъ пособій и руководствъ наполѣе строго
слѣдить за тѣмъ, чтобы въ преподаваемыхъ наукахъ было сохраняемо тѣсное едн-
еніе между знаниями и вѣрою. На этомъ основаніи комитетъ «былъ обязанъ до-
пускать въ преподаваніи только тѣ книги о нравственной философіи и умозри-
тельномъ законодательствѣ, которые не отдѣляютъ нравственности отъ вѣры;
книги же, учащія мнимон добродѣтли безъ всякаго указанія на единственный ся
источникъ, а равно и теоріи о естественномъ правѣ, о первобытномъ состояніи,
въ которомъ человѣкъ упособлялся животнымъ, должны быть отвергаемы. Ученіе
о первобытномъ состояніи человѣка можетъ излагаться лишь въ видѣ гипотезы.
неосновательность которой надлежитъ сдѣлать очевидною, подобно тому какъ въ
географіи полагаются линіи на земномъ шарѣ для удобнѣшаго исчисленія вре-
менъ и разстояній. Историческія книги должны, сколько возможно, возьмать о
единствѣ исторіи, столь поучительномъ для ума и сердца учащихся; частое ука-
заніе на дивный и постепенный ходъ богопознанія въ человѣческомъ родѣ и вѣр-
наль синхронистика съ священными битописаніемъ и эпохами церкви, должны на-
поминать учащимся высокое значеніе и спасительную цѣль науки. Въ препода-
ваніи естественныхъ наукъ отстраняются всѣ суетныя догадки о происхожденіи
и переворотахъ земного шара и все винтаніе обращается на ясность, порядокъ и
полноту метода. Физическія и химическія книги должны распространять полезныя
свѣдѣнія безъ всякой примѣси надменныхъ умствованій, порождаемыхъ во вредъ

131

истинамъ, неподлежащимъ опыту и раздробленію. Въ руководствѣ по физіологіи, патологіи и сравнительной анатоміі не должно вкрадываться ученіе, низвергающее духовный санъ человѣка, внутреннюю его свободу и высшее предопредѣленіе въ будущей жизни», и т. д. *)

На основаніи этой инструкціи Ученый комитетъ приступилъ къ строгому изслѣданію учебныхъ руководствъ и пособіи и отысканію въ нихъ всяческихъ ересей. Укажемъ на паполѣе выдающіяся распоряженія его въ этомъ родѣ.

Въ 1820 году директоръ царскосельскаго лица генеральъ Энгельгардтъ обратился къ министру съ просьбою поднести императору экземпляръ только что изданного Куницынымъ сочиненія «Право естественное». Голицынъ препроводилъ эту книгу въ Ученый комитетъ, гдѣ академикъ Фусь одобрилъ было эту книгу къ поднесенію Государю, но черезъ нѣсколько дней Рунинчъ поспѣшилъ представить о ней самый жестокій приговоръ:

> «Вся книга, писалъ онъ — есть ни что иное, какъ пространный кодексъ правъ, присвояемыхъ къ кому-то естественному человѣку, и опредѣленій, совершенно противоположныхъ ученію Св. откровения. Вздѣ чистыя начала какого-то непогрѣшнаго разума признаются единственной законною повѣркой побужденій и дѣяний человѣческихъ. Здесь мірогражданество по существу своему почтается проникшіемъ изъ тѣхъ же началъ, на конхъ основано и самое право естественное. Здесь утверждается, что нѣтъ истины емостоятельныхъ, по которымъ бы опредѣлять возможно было понятіе о добрѣ и злѣ, о позволенномъ и непозволенномъ. Здесь говорится о какомъ-то внутреннемъ чувствѣ, похожемъ на содѣе. Здесь утверждается, что совокупленіе людей для достижения общей цѣли не можетъ вначе пропозыть, какъ черезъ договоръ, ибо пикто не имѣть первоначального права принуждать другнѣе желать того, чего самъ желаетъ и действовать для цѣлей, имъ назначенныхъ. Здесь супружество почтается созномъ между двумя людами различного пола для исключительно сомитія (частіе II, листъ 29, § 285). Здесь допускается наложничество, названное бракомъ, заключеннымъ на еремское сомитіе, по началамъ права не признаваемое позаконнымъ, но только противнымъ почему-то какой-то иравственнымъ природѣ человѣка. Въ случаѣ же брака между такими людами предполагается, что какое-то благородное чувствование родственнаго расположенія пожертвовано будетъ какому-то другому чувствованію низшаго разряда, хотя, прочѣтъ, по началамъ естественнаго права доказать и нельзя, существуетъ ли въ природѣ врожденное отвращеніе между вोходящими и исходящими родственниками, между братьями и сестрами. Ниже (§ 306) одна должность воспитывать дѣтей признается основаниемъ родительской власти над дѣтьями; а въ § 310 опредѣляется срокъ родительской власти, которая должна уменьшаться, когда сіи получатъ достаточныя силы къ труду и употребленіе разума. При которомъ могутъ уже располагать свои поступками сами, и потому выходить изъ родительской власти, а родители перестанутъ именѣ док照keitъ высокое существо такого естественнаго человѣка заисствуетъ отъ лѣнотныхъ безсловесныхъ. Се человѣкъ сен'..»

Въ заключение же своей записки Рунинчъ восклицаетъ: «Злой духъ тьмы носится надъ вселеннымъ, соплися мрачными крылянъ свои и заградить отъ смертныхъ свѣтъ истиный, просвѣщающій и освѣщающій всякаго человѣка въ міръ. Счастлѣнымъ почту себя, если по слову одного почтеннаго соотечественника, вырву хотя одно перо изъ чернаго крыла противника Христова».

Большинство членовъ Главнаго правленія училищъ тотчасъ же согласилось съ мнѣніемъ Рунича. Книгу Куницына нетолько не признали достойною къ поднесенію Государю, но она была запрещена, изъята изъ продажи и отобрана, какъ изъ любопотекъ такъ и отъ частныхъ лицъ, усѣдшихъ ее пріобрѣсти. Пронешествіе это имѣло ту важность, что особенное вниманіе правительства было обращено съ этихъ поръ на преподаваніе естественнаго права. Положено было вытребовать отъ всѣхъ высшихъ учебныхъ заведеній руководства письменныя или печатныя по естественному праву и, разсмотрѣвъ ихъ, составить руководство, обязательное

*) «Изсл. ист. по р. лит.», т. І, стр. 194—195.

*

132

для всѣхъ, основанное на уваженіи къ религіи и существующему порядку. Но Магницкій и Руничъ не были согласны съ этимъ последнимъ опредѣленіемъ Глав-
наго правленія. «Достаточно и неспоримо доказана, — утверждали они: — «совершен-
ная ничтожность мнимой науки естественнаго права, не говоря уже объ явномъ
вредѣ отъ произвольнаго преподаванія и живыхъ толковъ, столь удобно входя-
щихъ въ составъ учёшія, съ нѣкотораго времени токмо вымышленнаго, и безъ
коего римская, французская и другія монархіи в продолженіе многихъ столѣтій
славились своимъ правовѣдніемъ и знаменитыми правовѣдцами». Посему предла-
гали они «запретить безусловно преподаваніе естественнаго права, не отлагая
далѣе, нынѣ же во всемъ государствѣ». Магницкій хлопоталъ объ этомъ во все
время своей силы, до самого своего паденія *).

Если не полному запрещенію, то изгнанію изъ учебныхъ заведеній подверг-
лись слѣдующія книги по распоряженнію Ученаго комитета.

«Всебшая мораль или должности человѣка, основанныя на его при-
родѣ.» По доносу Рунича книга эта есть полная система языческаго мудрованія,
кодексъ суетной нравственности. Она составлена изъ многій языческихъ и новѣй-
шихъ философовъ, и цѣль ея состоитъ въ томъ, чтобы научить минимум добродѣ-
 telli, не признавая единственного ея источника и объщая блаженство вести
къ заблужденію».

«Наштраніе метафиллы» казанскаго профессора Лубкина. Эдѣсь усмо-
трѣно желаніе автора согласить два рѣшительно противоположныя начала: вѣру,
утверждающуюся на откровеніи, и излѣдованія разума, ищущаго въ самомъ себѣ
рѣшенія какъ относительно предметовъ, подлежащихъ чувствамъ, такъ и для
самыхъ отвлеченныхъ идей, восходящихъ за его предѣлы. Многія мѣста въ мета-
физикѣ, удовлетворительно отвергая безбожіе, говорятъ о благонамѣренности
автора; другія же напротивъ того исполнены заблужденій, ложныхъ началъ и
служать доказательствомъ той истины, что разумъ въ сужденіяхъ своихъ о пред-
метахъ сверхчувственныхъ, ограничивалось однимъ только разсмотрѣніемъ и из-
слѣдованіемъ видимой природы, несособенъ простирать виды свои въ мірѣ без-
тѣлесный. Многія мѣста, неопределенные и подлежащія производному толкованію,
дѣлаютъ книгу Лубкина подозрительною.

«Логічскія наставленія, руководствующія къ назначенію и различію
ечтія, отъ ложнаго» профессора петербургскаго университета Лодія при-
знаны «опаснѣшими по нечестію и разрушительнымъ началамъ». Въ доносѣ упо-
мянуто и о томъ, что авторъ, превосходя открытостью нечестія и Кунцына и
Галича, въ одномъ изъ университетовъ напихъ занимаетъ мѣсто декана и пре-
подаетъ естественное право.

«Пусть ныкъ или пучу, ведущій къ царствію славы», сочиненіе Стро-
телева, представленное въ рукописи, отвергнуто Ученымъ комитетомъ на основаніи
того плачевнаго опыта, что неудачное защищеніе истины гораздо вреднѣе своими
послѣдствіями, нежели жесточайшія нападенія нечестія и разврата.

«Литва о должности и гражданина и человѣка», изданная для народныхъ
училищъ и употреблявшаяся въ нихъ съ 1783 года, составленіе которой прини-
сваютъ извѣстному педагогу екатерининскихъ временъ Яковичу де-Миріево. а
иные считаютъ ее произведеніемъ самой императрицы, была изъзята изъ употреблѣ-
нія по предложенію одного изъ членовъ Главнаго правленія училищъ, который

*) «Матеріалы для ист. просв. въ Россіи. 1. Магницкій, Е. Феоктистова, стр. 9—18.

133

предложилъ, что не нужно дѣтямъ читать о должностяхъ «человѣка и гражда-
ниня, изложенныхъ по философскому началамъ, всегда слабымъ». Вследствіе этого
предложения по приказанию министра всѣ экземпляры этой книги изъ училищъ
были отобраны и директору департамента министерства Нопову велѣно было про-
дать ихъ по 50 к. за пудъ бумажному фабриканту съ тѣмъ, чтобы «никому оныхъ
не раздавать, а употреблять единственно на бумажную мельницу». Вмѣсто же
этой книги Ученымъ комитетомъ предписано ввести въ употребленіе по всѣмъ
училищамъ «чтеніе изъ евангелистовъ».

Курсъ всеобщей исторіи профессора Зябловскаго былъ запрещенъ къ упо-
требленію во всѣхъ заведеніяхъ, гдѣ онъ былъ принятъ въ руководство, на тѣхъ
основаніяхъ, что это есть ни что неное, какъ «собище, сдѣланное съ большою
поспѣшностью безъ выбора и соразмѣрности», что въ книгѣ «находится множе-
ство ложныхъ мышій, несообразностей и неприличій; авторъ, слишкомъ распро-
страняясь о предметахъ маловажныхъ, вскользь упоминаетъ о важнѣйшихъ, тре-
бующихъ особеннаго вниманія историка».

Даже въ руководствѣ къ познанію исторіи Кайданова найдено было два со-
мнительныхъ мѣста. а именно: «отъ одной пары, Богомъ сотворенной, люди раз-
множились», и «тотеніе на христіанъ, бывшее въ Трояново время, должно ка-
жется принаписать болѣе тому, что послѣдователи ученія Христова были тогда
смѣшиваемы съ іудеями, производившими вездѣ возмущенія».

Рвеніе Ученаго комитета дошло, наконецъ, до того, что даже прописи, упо-
требляемыя въ училищахъ, подверглись передѣлѣ въ отношеніи, какъ почерка,
такъ и помѣщенныхъ въ нихъ примѣровъ. Дія новаго изданія прописей взяты
изреченія изъ книги о подражаніи Христу и чтенія четырехъ евангелистовъ; изре-
ченій же нравственно-философскихъ «комитетъ не принялъ, желая и въ прописяхъ
ознакомить учащихся съ единойю на потребу истинною нравственностью христіан-
скою» *).

ШШ.

Одновременно со всѣмъ этимъ предприняты были строжайшія мѣры по отно-
шенію къ университетамъ. Такъ первымъ дѣломъ правительство озаботилось
спасти русское юношество отъ вреднаго вліянія германскихъ университетовъ, на
которые смотрѣли въ то время, какъ на главные разсадники всѣхъ революціон-
ныхъ идей, и гдѣ гнѣздилась непавистная философія. Наиболѣе вредными считали
университеты іенскій, вюрцбургскій, гессенскій, берлинскій, кенигсбергскій, но
всѣхъ ихъ по своей ядовитости превышалъ гейдельбергскій, игравшій такую же
роль въ глазахъ Магницкихъ и Руничей, какая выпала 50 лѣтъ спустя на долю
цюричскаго университета, несмотря на то, что профессоръ и студенты гейдельберг-
скаго университета нетолько не подымали народныхъ волненій, но принимали не-
посредственное участие въ водвореніи порядка: такъ во время еврейскаго погрома
университетскій совѣтъ дѣствовалъ за одно съ магистратомъ, и студенты подъ
предводительствомъ профессоровъ разсѣяли толпу, буйствовавшую въ еврейскихъ
домахъ.

Тѣмъ не менѣе управляющій министерствомъ иностранныхъ дѣлъ вошелъ въ
комитетъ министровъ съ слѣдующимъ представленіемъ:

*) «Изсл. ист. по р. лит.», т. І, стр. 202.

134

Обопажившийся въ послѣднее время развратный духъ и пагубныя правила въ разныхъ
университетахъ Германіи обратили на себя особенное вписаліе тамошнихъ правителствъ,
всѣдствіе чего на конгрессѣ, бывшемъ въ Карлсбадѣ, сдѣлало новое постановленіе объ упин-
верситетахъ, утвержденное потомъ па общемъ сеймѣ полномочныхъ во Францфуртѣ па Майнѣ.
Хотя постановленіе это имѣетъ главною цѣлью лучшее устройство университетовъ и истребле-
ніе вкравшихся въ пихъ безпорядковъ, особливо же непоренепіе распространившихся вредныхъ
правилъ; но тѣмѣ не менѣе изъ послѣднихъ допесей миссій нашихъ видно, что принятые
вновь мѣры, вѣроятно отъ слабаго исполненія во многихъ мѣстахъ не имѣли еще желаемаго
усѣпха. Въ этомъ отношеніи особенно замѣчателенъ находящійся въ баденскихъ владѣніяхъ
университетъ гейдельбергскій, считающійся въ настоящее время опаснѣшшимъ во всей Германіи,
съ одной стороны по вольнодумству тамошнихъ наставниковъ,учающихъ всѣмъ ятежнымъ
правиламъ и проповѣдующихъ самое певѣріе, а съ другой — по духу буйства и развращенія,
поселившагося между питомцами. При такомъ положеніи университета прискорбно видѣть,
что изъ 84 человѣкъ, отправленныхъ изъ остезейскихъ губерній за-границу для окончатель-
наго образованія, около трети находится въ Гейдельбергѣ».

Всѣдствіе этого отношенія министерства иностранныхъ дѣлъ рикскому
военному губернатору поручено было дѣлать частные совѣты и увѣщанія роди-
терямъ и опекунамъ, чтобы отзывали молодыхъ людей изъ германскихъ универ-
ситетовъ и перемѣщали ихъ въ русскіе. Вмѣстѣ съ тѣмъ комитетъ министровъ,
полагая, что и въ тѣхъ германскихъ университетахъ, въ которыхъ наставники не
осмѣливаются явно преподавать слушателямъ своимъ правила митежа и нечестія,
втайнѣ вносятъ ихъ, и при общемъ духѣ, господствующемъ въ Германіи, нельзя
ручаться, что тѣ же самыя обстоятельства, которые случились въ Гейдельбергѣ,
не встрѣтились бы въ скоромъ време. и въ томъ или другомъ нѣмецкомъ универ-
ситетѣ; поэтому, въ какой бы изъ тамошнихъ университетовъ ни было перемѣщено
наше юношество, вездѣ должно ожидать одинаковыхъ послѣдствій. Для отвращенія ихъ комитетъ положилъ отозвать изъ всѣхъ нѣмецкихъ университетовъ русскихъ студентовъ, поставивъ къ тому причиною, что университеты и другія ученыя
заведенія въ Россіи достигли уже той степени, что пѣтъ никакой нужды русскому
юношеству обучаться въ иностранныхъ училищахъ *).

Въ то время какъ германскіе университеты, по образцу которыхъ были
устроены въ либеральный периодъ александровской эпохи и наши, возбуждали та-
кую необуданную ненависть въ нашихъ реакціонерахъ, идеаломъ ихъ сдѣлалсь
французскіе университеты дореволюціоннаго періода, съ ихъ строгою клерикаль-
ною дисциплиною. Такъ въ «Казанскомъ Вѣстникѣ» 1821 г., въ октябрьской
книжкѣ была помѣщена статейка «Нѣчто объ иностранныхъ университетахъ»,
подписанная «Изъ Саратова», въ которой вотъ въ какихъ краскахъ рисуются по-
рядки французскихъ университетовъ въ противоположность развращенности гер-
манскихъ:

«Нынѣ въ нѣ которой части Европы буйная мода почтаетъ университеты каким-то вста-
вочными въ гражданскій порядокъ республиками. Послѣ распутствъ и вольнодумства вѣка
Людовика XV, лѣтъ за шесть до революціи во французскихъ университетахъ было совѣсѣмъ
другое правило. Въ шесть часовъ утра, по пеѣвому удару колокола входилъ въ свальную
студентовъ ихъ инспекторъ, припрѣтствуетъ ихъ словами: «Слава Отцу и Сыну и Св. Духу»;
они отвѣчали: «Аминь». Затѣмъ ударялъ второй звонокъ: прилежнѣшіе шли въ домашнюю
перковъ и тамъ въ молчаніи, па колѣняхъ передъ алтаремъ молились. По третьему звонку,
вѣсъ студенты входили въ аудиторію по два въ рядъ и читали вслухъ: «Помилуй мя, Боже!»
Каждый профессоръ (вѣроятно и философіи) передъ началомъ своей лекціи становился на
колѣи и призвалъ на себя и слушателей своихъ необѣдаго духа премудрости и разума.
Экзаменъ на ученія степени проникновѣніе въ коматѣ, общей чернямъ сукнѣмъ; экзаменат-
торы подъ предсѣдательствомъ ректора сидѣли за столомъ, который также покрытъ былъ

*) Ibid. стр. 186—188.

135

чернымъ сукномъ и на которомъ посреди двухъ зажаленныхъ большихъ свѣчъ стояло распятіе... — Что касается до ошибки тѣхъ судей,— заключалъ авторъ; — и которые почитаютъ введенные христіанскихъ установленій въ университеты и другія учебыя заведенія какою-то странною и небывалою новостью, то ошибка эта происходить единственно оттого, что они принимаютъ лоскутъ земли Сѣверной Германіи за цѣлый просвѣщенный міръ).

Вотъ во имя подобного идеала и начались тѣ знаменитые въ нашей исторіи университетскіе погромы, которыми ознаменовалось послѣдніе годы царствованія Александра I.

Первый погромъ обрушился на казанскій университетъ въ 1819 году, вслѣдствіе полученныхъ кн. Голицынымъ доносовъ на крайне распущенное во всѣхъ отношеніяхъ положеніе этого университета *). Въ виду этихъ доносовъ кн. Голицынъ съ высочайшаго разрѣшенія поручилъ Магницкому произвести тщательную и полную ревизію казанскаго университета какъ ученой, такъ и хозяйственной части, причемъ во время ревизіи Магницкому предоставлены были права попечителя учебнаго округа, а послѣ нея онъ былъ окончательно утвержденъ въ этой должности.

Въ результатѣ этой ревизіи Магницкій нашелъ полную несостоятельность университета во всѣхъ отношеніяхъ: хозяйственную часть крайне запущенною и веденіе ея необрежное до послѣдней степени; на засѣданіяхъ совѣтовъ раздѣленіе на партіи раздоры и пререканія, доходящіе до того, что прохожіе, слыша споры и крики профессоровъ, останавливаются толпами подъ окнами совѣта; на каоведрахъ, господство опаснаго духа свободомыслія, непростительно снисходительные для студентовъ эпзамены на подкладкѣ взяточничества, вольнодумство, развратъ и буйство въ студентческихъ кружкахъ и деморализацію профессоровъ какъ въ общественной ихъ дѣятельности, такъ и въ частной жизни. Особенно поразило Магницкаго то, что каоведра богословія пребывала вакантною и студенты оказывались крайне слабыми въ законѣ Божіемъ.

«Признаюсь вашему сіятельству,— писалъ онъ въ докладѣ своемъ министру: — что, ве взиралъ на вопль ученыхъ и полуученныхъ цѣлой Европы противъ пам'терія основать зыблю- щійся храмъ. наукъ на единомъ твердомъ краеугольномъ камени я не постыдился спросить у студентовъ, наученныхъ профессоромъ, философіи управляться правственнымъ закономъ, слыхали ли что-либо о законѣ Божіемъ письменныхъ и откровенныхъ, и къ величайшему удивленію нашелъ, что многіе изъ нихъ не знаютъ числа заповѣдей; другие отвѣчали ми, что Богъ написалъ ихъ на двухъ, а не па трехъ скрижаляхъ, потому что такъ Ему было угодно; и несмотря на то, что въ роспіваніи занимаются они якобы разборомъ Одиссеи, ни одинъ изъ тѣхъ, копьхъ вопросалъ я, не знаетъ, что значить слово евангелие. Между тѣмъ какъ сочиненія Вольтера выбросилъ я изъ любіотеки, отобранной для чтенія студентовъ ихъ инспекторомъ».

Въ доказательство, какимъ опаснымъ духомъ пропитано было преподаваніе въ университетѣ, Магницкій представилъ на благо усмотрініе министра рѣчъ, подъ заглавіемъ «Разсуждения о разнійъ сніетмалій нравственія, сравненныхъ по алъ началамъ», которая произнесла была въ 1817 году профессоромъ философіи Юсифомъ (Резневскимъ. Наполѣе зловреднымъ въ этой рѣчіи Магницкій нашелъ то, что профессоръ считаетъ внушенія разсудка и прирожденный человѣку инстинктъ достаточными руководителями въ нравственномъ чувствѣ. «Къ чему же въ такомъ случаѣ,— спрашиваетъ онъ: — служить законъ откровенной религіи?»

*) *Ibid., стр. 188—189*

**) Свѣдѣнія о казанскомъ погромѣ заимствованы мною изъ сочин. г. Е. Феоктистова: «Магницкій».

136

Какъ образцы нравственной деморализаціи профессоровъ Магницкій приводить
такіе факты, что профессоръ Н былъ соблазнительной игрушкой (?) въ домахъ
здѣшнихъ помѣщиковъ; дочери статскаго совѣтника Н открыло предавались по-
стыдійшімъ распутствамъ и одна изъ нихъ приходила къ студентамъ въ кучер-
скомъ платьѣ; профессоръ Н, не успѣвши выдать одну изъ этихъ дочерей за про-
фессора Н, женившагося на кухарѣ, велѣлъ бросить цѣлый возъ нечистоты у
воротъ его; онъ же на лекціяхъ древностей представлялъ изъ себя Юпитера съ
тремя граціями, концми были три студента; въ другой разъ, стоя на креслахъ, изо-
бражалъ Юпитера громовержна, и адъюнктъ Н, давая лекціи на дому, въ препо-
даваніи фармаецъ вводилъ непристойные разсказы и часто оканчивалъ свои уроки
тѣмъ. что студенты напивались съ нимъ до-пьяна».

Не менѣе мрачными красками рисуетъ Магницкій поведеніе студентовъ. «16-го
мая 1807 года, — говоритъ онъ въ своей запискѣ: — «студентъ 1. обругалъ пу-
блично въ университетскомъ саду жену инспектора Яковкина, да лично нагово-
рилъ ему грубостей, такъ что Яковкинъ призналъ за нужное для охраненія спо-
биствія постановки на всю ночь пикетъ изъ четырехъ рядовыхъ съ унтеръ-офи-
церомъ, а на другой день посланъ былъ отъ гражданскаго губернатора частный
приставъ. Нотто для прекращенія безпорядка». Неблагопристойное поведеніе сту-
дентовъ и воспитанниковъ, по словамъ Магницкаго, достигло высшей степени, они
наводятъ соблазнъ въ церквахъ во время богослуженія и нарушаютъ порядокъ
въ храмѣ Божіемъ; стороннія особы жалуются на сіе попечителю. Въ 1812 году
казанская градская полиція просила удержать студентовъ, дабы не пускали въ
городѣ ракетъ; 8-го июля 1816 года студенты въ пьяномъ видѣ разбили ноч-
ной дозоръ; 8-го сентября 1814 г., когда инспекторъ входилъ въ университет-
скій садъ ночью, то нарочно поставленными отъ студентовъ и обрушившимися
на него польчугами, камнями, горшками, наполненными стеклами и разною нечп-
стотою, былъ раненъ въ плечо и голову, на что жаловался онъ и попечителю. Ко-
торый находился тогда въ Казани; 26-го юня 1815 года студентъ Б. высѣкъ
крапивою въ саду дочь университетскаго содата и т. п.

Въ виду всѣхъ этихъ безпорядковъ Магницкій пришелъ къ слѣдующему за-
ключению:

«Казанскій университетъ, пользовавшійся всѣми правами и препуществами, ему при-
своевными и свято со стороны правительства сохраненными, нарушившій, съ своей стороны,
коренныя обязанности свои и тѣмъ впродолженіи исколькихъ лѣтъ разодравшій грамоту,
ему дарованную условно (ибо тверждѣ совокупно съ нею и уставъ, обязанности его опре-
дѣляющій), злоупотребившій сумму 2 миллиона рублен (израсходованную на университетъ со
времени его основанія, 5-го ноября 1805 г.), прачинившій очевидцы вредъ не только отъ
себя непосредственно, но и въ обширномъ округѣ, по непреложной справедливости и по всей
строгости правъ, подлежить уничтоженію».

Но правительство не согласилось съ этой радикальною мѣрою, а ограничи-
лось лишь преобразованіемъ университета и устраненіемъ всѣхъ безпорядковъ. (Съ
этой цѣлью Магницкому была прислана по высочайшему повелѣнію отъ Главнаго
правления училищъ инструкція, заключающаяся въ томъ, чтобы 1) ввести при
казанскомъ университетѣ преподаваніе богоизнанія и христианскаго ученія, опре-
дѣливъ для сего наставника изъ духовныхъ. 2) Иначкомъ профессоровъ со-
вершенно уволить отъ занимаемыхъ ими должностей, другихъ перевести на такія
каеедры, которыя болѣе соответствуютъ ихъ способностямъ. 3) Для экономиче-
ской, полицейской и нравственной части опредѣлить при университѣ особаго
чиновника подъ наименованіемъ директора подобно тому, какъ назначено сіе

137

ири с.-пертёрургскомъ университетѣ. 4) Попечителю предоставить заняться составлениемъ проекта лучшаго образованія гимназіи, которая замѣнила бы собою и нынѣшнюю императорскую гимназію и народное училище.

Результатомъ этой инструкціи и былъ погромъ, учиненный Магницкимъ въ казанскомъ университетѣ ради искорененія въ стѣнахъ его всѣхъ зловредныхъ плевель. Первымъ дѣломъ тотчасъ послѣ ревизіи были удалены изъ Казани один-надцать профессоровъ, вслѣдствіе неблагонадежности или по недостатку знаний; но Магницкій не удовольствовался этой мѣрою, и когда онъ утвержденъ былъ въ званіи попечителя, онъ тотчасъ же приступилъ къ искорененію зла съ корнями и къ удаленію изъ университета всѣхъ членовъ, мало-мальски заподозрѣнныхъ въ либерализмѣ. Первою изъ такихъ жертвъ Магницкаго былъ лекторъ нѣмецкаго языка. Лейтеръ. Изъ представленной имъ программы на 1820—21 годъ оказалось, что онъ намѣревался знакомить своихъ слушателей съ образцовыми произведеніями германской литературы по хрестоматіи Гельстрета. Въ книгѣ же этой Магницкій усмотрѣлъ многія мѣста, предосудительные для юношества. Такъ напримѣръ, о Фридрихѣ Великомъ сказано было слѣдующее: «Онъ не принялъ религіи праотковъ своихъ, находя въ ней, какъ онъ думалъ, нѣкоторыя несообразности, дѣлавшія ее въ его газахъ презрѣнною, и открывая въ ся почитателяхъ и учителяхъ разныя нелѣности и пороки, которые возбуждали въ немъ отвращеніе и къ самой системѣ»... «Выборъ столь дурной книгі.—доносиł Магницкій министру: — свидѣтельствуетъ ясно о неблагонадежности Лейтера, а потому я имѣю честь представить вашему сіятельству объ увольненіи его изъ университета. А такъ какъ Лейтеръ содержитъ благородный пансіонъ, то я полагалъ бы требовать отъ директора мнѣніе, можно ли безъ вреда воспитывающимся у него дѣтямъ, по смѣ правиламъ воспитателя, у него остаться?» Лейтеръ былъ немедленно уволенъ изъ университета и лишился права содержать пансіонъ.

Такая же участь постигла и профессора естественнаго права Солнцева. Магницкій поспѣшилъ представить министру нѣсколько выписокъ изъ его курса, сопровождая ихъ свои замѣчаніями. Вотъ для примѣра нѣкоторыя изъ нихъ:

«Всякій человѣкъ властенъ употреблять принужденія для приведенія въ дѣство своего права противъ несправедливости, какъ препятствующе не только своемъ, но и вишшней общей свободѣ, которая при несправедливости существовать не можетъ.

«Единственно великому философу Эммануэлу Канту было предоставлено имѣть единственное вляніе на естественное право. Онъ одинъ основалъ и опредѣлилъ его существенно, признавая вообще практическій разумъ законодателемъ свободы, общимъ источникомъ право-ученія и естественнаго права.

«Религія (Богопочитаніе) есть практическое представление нашего отношенія къ Богу, а свобода религіи въ юридическомъ смыслѣ есть власть поступать сообразно своимъ убѣжденіямъ, касающимся до религіи».

Примечаніе Магницкаго: Сіи три § опровергаютъ совершенно всѣ основанія общества и церкви.

«Всякое общество основывается на договорѣ седишенія (pactum unionis), ибо оно про-исходитъ отъ соединенія воли многихъ къ достиженію обшенъ цѣли; но одинъ человѣкъ не имѣетъ права ограничивать поступки другихъ въ разсужденіи чего-либо противъ ихъ воли, исключая тѣ случай, когда будутъ нарушены права его».

Примечаніе Магницкаго: Продолженіе совершеніо-революціонныхъ началъ.

«Права и обязанности супруговъ равны: въ свойствѣ супружескаго союза не можетъ находиться инымъ причинѣ по которой бы одному изъ супруговъ прілично было надъ другимъ главное началство, если о томъ ничего не опредѣлено въ договорахъ».

Примечаніе Магницкаго: Жены своимъ мужамъ повинуйтеся, яко же Господу: яко же

138

ОЧЕРКИ ПО ИСТОРИИ РУССКОИ ЦЕНЗУРЫ.

и Христос глава церкви; но яко же церковь повинуется Христу, также и жены своим мужцамъ во всемъ (Ефес. г.л. І, ст. 21-23).

«Церковь есть общество, соединившееся для общественного богослужевия. Церковь, по свойству своему, есть равное общество; въ ней никто не имѣть премуществъ передъ другими».

Примѣчаніе Магницкаго: То есть республика!

«Гражданъ имѣть всѣ права на свое тѣло и силы, ежели онъ ихъ не употребляетъ во зло и не причиняетъ симъ подчиненного вреда его согражданашъ или государству».

Примѣчаніе Магницкаго: Оправданіе самоубійства.

«Война есть состояние продолжительныхъ насилий».

Примѣчаніе Магницкаго: Это определенное разбоя, а не война.

Всѣдѣствіе представленія Магницкаго Солинцевъ былъ нетолько уволенъ изъ университета, но ему запрещено было преподавать даже и въ частныхъ заведеніяхъ.

Всѣдѣ затѣмъ былъ удалецъ и почетный членъ казанскаго университета, членъ національнаго парижскаго института Гретуартъ за свое бывшее участі въ качествѣ члена конвента въ смертномъ приговорѣ Людовика XVI, такъ какъ вмѣстѣ съ донесеніемъ объ этомъ обстоятельствѣ Магницкаго и совѣтъ университета нашелъ «противнымъ нетолько справедливости, но и наружной благопристойности, числить въ сословіи университета лицо, участвовавшее въ страшномъ зло-дѣяніп».

Вмѣстѣ съ удаленіемъ всѣхъ либеральныхъ членовъ университета приступлено было немедленно къ строгому разсмотрѣнію университетскаго бюбютеки, и было истреблено въ ней все, что по миѣнію Магницкаго проникнуто было вреднымъ направленіемъ. Разсмотрѣвъ каталогъ бюбютеки казанской гимназіи, Магницкій пощадилъ лишь двѣ книги: «Droit de la guerre et de la paix». par Grotius и «De l'Éducation publique propre à la jeune noble se». Что же касается до остальныхъ книгъ, то онъ насталваль, чтобы онъ были немедленно сожжены, и если бюбютека казанской гимназіи не подверглась такой печальной участі, то она обязана была этимъ непремѣнному заставателю Дунасу, который вмѣсто аугода-фе заверъ книги въ кладовыя. Множество книгъ университетской бюбютеки положено было не выдавать нетолько студентамъ или посторонней публикѣ но даже и профессорамъ, которые тщетно ссылались на дарованное имъ право получать всѣ книги безъ цензуры. Наконецъ вteченіе всего управленія Магницкаго не сдѣлано было никакихъ новыхъ приобрѣтеній, такъ что профессора жаловались безпрерывно на недостатокъ самыхъ необходимыхъ пособій при преподаваніи различныхъ наукъ.

Всѣ студенты раздѣлены были по поведенію и успехамъ на три разрѣда: 1) отличныхъ; 2) испытуемыхъ и 3) подъ особымъ присмотромъ находящихся. Каждый разрѣдъ помѣщался въ отличій, этажѣ и даже въ столовой отличались особыми надъ столами надписями. День проходилъ обыкновенно такъ: въ 5 часовъ утра комнатные служители будили студентовъ звонкомъ; черезъ десять минут они должны были уже одѣться, убрать свои кровати и стоять около нихъ въ ожиданіи прихода помощника инспектора. Слѣдовала краткая молитва, и по окончаніи ся надзиратель велъ студентовъ въ столовую, осмотрѣвъ предварительно ихъ одежду, волосы и обувья. Здѣсь одинъ изъ отличійшихъ студентовъ читалъ молитвы по канонику, а затѣмъ начинался завтракъ, сопровождаемый членіемъ Священного писанія. Въ 8 часовъ собирались всѣ въ главный залъ и отправились оттуда по парамъ въ сопровожденіи старшекъ въ аудиторіи, гдѣ для каждого назначено было определенное мѣсто. Дежурный адъюнктъ помощникъ инспектора,

139

инспекторъ, ректоръ и директоръ, одинъ за другимъ, являлись осматривать аудитории. Въ 12 часовъ опять собирались всё въ главную залу и шли по параметъ въ столовую, гдѣ обѣдали въ глубокомъ молчаніи, слушая чтеніе Евангелія. Послѣ обѣда дозволялась кратковременная прогулка на дворъ или въ саду. Послѣ вечернихъ лекцій и ужина, по окончаніи вечерней молитвы студенты шли спать, и черезъ десять минутъ, назначенныхъ для раздѣванія, огни гасились во всемъ зданіи. Тогда начинался ночной надзоръ. Двое часовъ расхаживали въ коридорахъ каждого этажа на встрѣчу одинъ другому до самаго разсвѣта, и кромѣ того декурный помощникъ инспектора обязанъ былъ нѣсколько разъ осматривать спальни.

Всѣ провинности студентовъ были раздѣлены на три категоріи: поступили легкие, тяжкие и дурные навыки. Въ первомъ случае ограничивались частными или вубличными выговорами, тяжкие же поступили наказывались арестомъ и лишеніемъ ишины на нѣсколько дней. Самымъ же важнымъ наказаніемъ было заключение въ карцеръ или, какъ называлъ его Магницкій, комнату уединенія. Комната эта не имѣла иной мебели, кромѣ деревяннаго стола и скамьи; дверь и окна ея были загорожены железѣю рѣшеткою, а надъ входомъ была приличная надпись изъ Священного писанія; на одной изъ стѣнъ висло распятіе, а на другой картина страшнаго суда. Виновные, подвергшіеся наказанію такого рода, получали названіе пришниковъ, и во все то время пока находились они въ заключении, приносимы были за нихъ молитвы. Но въ рукахъ Магницкаго находилось и болѣе энергическое средство противъ провинившихся: безъ суда и приговора отдавалъ онъ ихъ въ солдаты. Участи этотъ подверглись, между прочимъ два студента — Левенгофъ и Бовинъ, обвиненные въ неустренномъ употребленіи крѣпкихъ напитковъ.

Надзоръ за студентами простирался до такой степени, что нетолько посѣщать знакомыхъ, но даже переходить изъ одного этажа въ другой не дозволялось имъ безъ билета отъ инспектора. Постороннія лица могли посѣщать университетъ не вначе какъ въ праздники по запискамъ, выдаваемымъ отъ начальства, и свиданіе ихъ со студентами происходило въ общей комнатѣ, подъ наблюденіемъ надзирателя. Каждому изъ студентовъ вмѣдались кондуптные списки, на которыхъ обозначались его характеръ, благочестіе, образъ мыслей, наружносмѣніе, быліе ли наказанъ, за что и чьимъ.

Профессора въ свою очередь были строго дисциплинированы и подведены подъ одинъ знаменатель: какую бы науку они ни преподавали, всѣ лекціи ихъ должны были вести къ единственной цѣли: наследенію въ юныхъ душахъ благочестія. Отъ этого требованія не исключались даже преполаватели наукъ математическихъ, естественныхъ и медицинскихъ. Инструкція гласила, что въ факультетѣ физико-математическомъ, профессоръ естественной науки долженъ упоминать, что обширное царство природы, какъ ни представляется оно премудро и въ своемъ цѣломъ для насъ непостижимо, есть только слабый отечатокъ того высшаго порядка, которому послѣ кратковременной жизни мы предопредѣлены, «а преподаватель астрономіи укажетъ на тверди небесной пламенными буквами начертанную премудрость Творца и дивные законы тѣлъ небесныхъ, откровенные роду человѣческому въ отдаленной древности. Профессора же врачебныхъ наукъ должны принять всевозможныя мѣры, чтобы отвертить то ослѣпленіе, которому многие изъ знатнѣйшихъ медиковъ подверглись, отъ удивленія превосходству органовъ и законовъ животнаго тѣла нашегоъ впадая въ гибельный матеріализмъ именно оттого,

140

ОЧЕРКИ ПО ИСТОРИИ РАССКОЙ ЦЕНЗУРЫ.

что наноболѣе премудрость Творца открываетъ. Студентамъ нужно внушить, что Св. писаніе нераздѣльно полагаетъ искусство врачеванія съ благочестіемъ; что вольнодумствующій врачъ никогда не выйдетъ изъ предѣла физическихъ явленій; что искусство врачеванія безъ духа христіанской любви и милосердія есть ремесло само по себѣ, особливо когда отправляется для одной корысти, столь же низкое, сколько высока и почтенна медицина, на пользу человѣчества обращаемая и высшимъ свѣтомъ озаренная».

Вообще отношенія Магницкаго къ профессорамъ отличались полнымъ прописволодомъ: почти всѣ они были обязаны ему своимъ назначеніемъ, и отъ него зависѣло вполнѣнъ лишить ихъ мѣста подъ предлогомъ вреднаго направленія, несогласнаго съ пистиннымъ благочестіемъ. Всякий, кто дозволилъ бы себѣ действовать сколько-нибудь самостоятельно, подвергался всевозможнымъ мелочнымъ преслѣдованіямъ, которые дѣлали положеніе его невыносимымъ. О правахъ совѣта не могло быть при этомъ и рѣчи: все дѣалось волею Магницкаго, и огромное большинство преподавателей заботилось лишь о томъ чтобы предугадать его волю. Интриги, пронски, доносы въ средѣ этихъ лицъ, достигали невѣроятныхъ размѣровъ. Магницкій присвоплъ себѣ право назначать профессоровъ по собственному усмотрѣнію, лишь для формы давая объ этомъ знать совѣту; многіе изъ нихъ не имѣли никакихъ ученыхъ степеней и обязаны были полученіемъ мѣстъ покровительству сильныхъ лицъ, которымъ Магницкій старался угождать; другіе были иностранцы, съ недавнихъ поръ поселившіеся въ Россіи.

Но не одна общественная, даже частная, семейная жизнь профессоровъ была подвержена строгому надзору баснословно-унинозительнаго свойства. «За профессорами,— по свидѣтельству Лажечникова:— наблюдали, чтобъ они не пили вина. Изъ числа ихъ нѣкоторые, весьма воздержные, но привыкшіе передъ обѣдомъ выбирать по рюмкѣ водки, въ свой адмиральскій часъ ставили у наружныхъ дверей на караулъ прислугу чтобы предупредить грозу нечаяннаго дозора. Такимъ образомъ, прислушиваясь къ малѣшему стуку и безпрестанно оглядываясь, преступникъ дерзалъ ключемъ, привѣшаннымъ у поласа, отворять шкафъ, гдѣ въ секретной глубинѣ хранилось ужасное зелье. У одного изъ ученыхъ мужей, которому пронисали вино въ микстурѣ, былъ директоромъ, внезапно посѣтившимъ его, запечатанъ сосудъ, вмѣщавшій въ себѣ запрещенное питье. Медикъ, осмѣлившийся прописать такое лекарство равно какъ и паціентъ его осталось на замѣчаніи... На торжественныхъ университетскихъ обѣдахъ пили тосты не шампанскимъ, а медомъ...

IV.

Но однимъ казанскимъ университетомъ конечно не ограничилось стремление реакціонеровъ очистить высшія учебныя заведенія отъ тлетворнаго духа знаній. Въ большихъ или меньшихъ размѣрахъ одна и та же исторія повторилась и въ другихъ университетахъ. Такъ въ 1821 году разразилась гроза надъ только-что открытымъ с.-петербургскимъ университетомъ. Здѣсь героемъ былъ попечитель округа Руничъ, а жертвами—профессора: всеобщей исторіи—Раупахъ, статистики—Германъ и Арсеньевъ и исторіи философіи—Галичъ.

Не прошло и двухъ лѣтъ съ открытія университетскихъ курсовъ, какъ Руничъ представилъ Главному правленію училищъ, что философія и историческія науки преподаются въ университетѣ въ духѣ. противномъ христіанству, а въ умахъ

141

студентовъ вкореняются идент, разрушительныя для общественнаго порядка и благосостоянія. Всѣдствіе этого немедленно были пріостановлены лекціи выше-означенныхъ профессоровъ. Въ Главное правленіе были представлены отобранныя у студентовъ тетради ихъ лекцій и тамъ тетради эти были читаны членами. «Главное правленіе—сказано въ протоколѣ засѣданія—съ содроганіемъ и край-нимъ изумленіемъ увидѣло, что въ лекціяхъ отвергается достовѣрность (Священ-наго писанія и находятся дерзкія хулы на распоряженія правительства, и къ крайнему прискорбію убѣдилось въ томъ, что сотни молодыхъ людей подъ ви-домъ обученія высшимъ наукамъ систематически нанитываемы были смертонос-ною отравою для разсѣянія по всему отечеству пагубныхъ сѣмянъ невѣрія, со-готунщества и мятежничествъ правиль, которая потрясли уже передъ на-шими глазами крѣпость другихъ государствъ».

Не лишнимъ будетъ представить на выдержку нѣсколько мѣстъ изъ лекцій Германа, Раупаха и Арсеньева, чтобы читатели могли судить, чтō именно нашли въ этихъ лекціяхъ наблюдѣ зловреднымъ члены Главнаго правленія.

Извъ лекцій профессора Германа: 1) Предметъ статистики есть государство. Оно есть такое учрежденіе большаго пля межшаго общества людей, по которому одни для безопасности покорили свою волю законамъ, а другие наблюдаютъ онце и приводятъ ихъ въ дѣйствіе. Двѣ главныя части статистики: народъ и правительство, о благосостояніи кошѣ она и доляна говорить, но спирашивается: которая же предшествуетъ? Часть управляемая всегда предшествуетъ управляющей. И потому статистики воверныхъ должностей говорить о со-стояніи народа, какъ части управляемой, а потомъ о способѣ управленія онымъ, какъ части управляющей.

2) Монархія пмѣетъ ту безпѣшную выгоду, что вся верховная власть соединена въ одномъ физическому лицѣ — монарха, который, какъ Богъ, единъ и всемогущъ па землѣ. Онъ ре-ограниченъ и въ благовѣяніяхъ къ своему народу; но жалко, что сіе мѣсто занято не анге-ломъ, а человѣкомъ; жалко, что паслѣдующего его люди разныхъ характеровъ, чтō одинъ со-зываетъ, то другой по смерти его разрушаетъ.

3) Правительство, когда умножаетъ бумажки, подданные думаютъ, что оно когда-либо заплатить за сінъ билеты, и сія увѣрренность въ добромъ расположении правительства поддер-живаетъ бумажки внутри государства. Нашъ купечъ клянется, что ассигнація стоптъ на-примѣръ 5 рублейъ, но иностранецъ другими глазами смотрить на сіе. Онъ говорить, что эта бумажка стоптъ только 1¼ р., ибо у васъ выпущено бумажекъ вчетверо болѣе, нежели нужно, а потому и платить вы въ состояніи только 1/4 часть.

4) Состояніе русскихъ крестьянъ показало уже, что первая причина худого состоянія крестьянъ есть феддальная система, по коей законодатели при важнѣйшихъ перемѣнахъ ви-какого не обращали на нихъ вниманія.

Извъ лекцій Раупаха: 1) Священное писаніе весьма коротко объясняетъ правы первыхъ человѣковъ, постановленія, родъ жизни и участь, а въ священныхъ княгахъ другихъ народовъ такъ баснословно, что для исторіи пѣтъ отъ нихъ пользы. Въ одномъ только всѣ удивительно согласны: это потопъ, истребившій большую часть человѣческаго рода.

2) Священныя княги мы знаемъ только у трехъ народовъ: іудеевъ, мидянъ и индѣйцевъ.

3) Всякая въра упадаетъ со временемъ, какъ разумъ просвѣщается, чтō необходимо случается при учреждающейся опытности.

4) Никто изъ древнихъ не имѣлъ понятія о Богѣ невещественномъ.

Извъ лекцій Арсеньева: 1) Народъ былъ прежде правительства, слѣдовательно народъ важнѣе правительства, и мы должны говорить о народѣ такъ какъ о важнѣйшемъ предметѣ.

2) Монархія есть самая лучшая форма. Здѣсь власть отдается одному, но иногда мо-нархъ увѣсто добра можетъ произвести зло. Положимъ, что государь добрѣ, старается о без-опасности подданныхъ: но онъ смертенъ; послѣ него бываетъ новый, который приводить под-даныхъ въ улажившее состояніе. И такъ мы видимъ, что во всякомъ правленіи есть свои недостатки. Англія узнала онце и избрала лучшее правительство.

3) Чиновники сей полиціи (тайной) для удобнѣшаго розыска бываютъ тайны и называются розыщиками: имъ поручаетъ правительство свою безопасность. По своему основанію, эта полиція очень полезна; но будучи орудіемъ деспотизма, ужасна и вредна для самого-

142

государства. Она стоитъ большихъ издержекъ на жалование чиновниковъ. Посредствомъ сей
полнинъ наказываются даже требования правъ человѣчества. Это есть съмя раздоровъ и недо-
вѣрчвости между гражданами государства.

4) Когда будемъ винкатъ въ составъ государства и въ отопшения подданныхъ къ правительству и обратно, то увидимъ, что налоги суть необходимы и показываютъ, что государство стоитъ на пзвѣстной степени образованія. Но налоги вредны; ибо имѣютъ вредное влияние на народонаселеніе, на промышленность, на просвѣщеніе, и вообще на благосостояніе народа; ибо при тягостныхъ налогахъ молодой человѣкъ, едва прокармливающийся себя и уплачиваяющий налоги, не можетъ думать о супружествѣ и опасается въ случаѣ брака впасть въ крайнюю бѣдность: отъ сего народонаселеніе уменьшается и притомъ дѣти отъ бѣдности въ нѣкоторыхъ семействахъ умираютъ. Налоги также вредны и для народнаго богатства. Сіе богатство состоитъ въ запасѣ капиталовъ, которые пробрѣтаются бережливостью, которую налоги уменьшаютъ. И такъ, налоги вредятъ и народному просвѣщенію какъ слѣдствію богатства, ибо при налогахъ всякой думаетъ не о своемъ просвѣщеніи, по о корысти.

Подобныя мѣстα въ лекціяхъ профессоровъ произвели цѣлую бурю въ Глав-
номъ правленіи училищъ. Рѣшено было потребовать отъ профессоровъ отвѣтовъ
и для этого составить вопросы пункты, соответственно вреднымъ и ложнымъ
началамъ учения. Вопросные пункты составлены были членами Правленія: Лава-
лемъ. Магницкимъ, Руничемъ и директоромъ департамента Поповымъ, и препро-
вождены въ университетъ для отобранія письменныхъ отвѣтовъ, которые вмѣстѣ
съ мнѣніемъ университета, требовалось представить въ Главное правленіе учи-
лищъ.

И вотъ 3-го, 4-го и 7-го ноября 1821 года состоялись знаменитыя въ лѣ-
тонисяхъ исторіи с.-петербургскаго университета чрезвычайныя засѣданія совѣта.
продолжавшіяся непрерывно въ теченіи девяти и даже одиннадцати часовъ.
Всѣмъ дѣломъ заправляли попечитель Руничъ и директоръ университета Каве-
линъ, отбравшіе отвѣты и бывшіе въ одно и то же время обвинителями и суд-
ями. Когда вы читаете записки присутствовавшихъ на этихъ засѣданіяхъ (напри-
мѣръ профессора Плисова), увѣсковѣчившихъ этотъ жестокій моментъ русской
исторіи, у васъ сердце обливается кровью и вы положительно цѣпенѣете. Нѣтъ
возможности предположить, чтобы когда и гдѣ-либо почтенное званіе професс-
ора и притомъ не въ единичномъ видѣ, а въ коллегіальномъ составѣ совѣта,
было до такой степени унижено и попрано въ грязь. Руничъ мало того что
открыто заявлялъ, что все уже предрѣшено, что эти засѣданія совѣта представ-
ляютъ одну формальность и что отъ господъ профессоровъ требуется лишь един-
ногласнаго подтвержденія обвиненій, но малѣйшую попытку какихъ либо возра-
женій со стороны немногихъ сколько-нибудь самостоятельныхъ и смѣлыхъ членовъ
совѣта онъ встрѣчалъ съ пѣною у рта, съ самыми площадными ругательствами
и обзывалъ не иначе какъ бунтомъ и измѣною престолу и отечеству. Такъ на-
примѣръ, когда Руничъ предложилъ профессорамъ письменно отвѣтить на вопросъ,
какого мнѣнія конференція о подобномъ учении, судя по выпискамъ, присланнымъ
изъ Главнаго правленія училищъ, и профессоръ Шармуа отвѣчалъ: «je ne me
trouver pas en compétence d'y répondre». Руничъ окончательно вышелъ изъ
себя и началъ неистово кричать, «что Шармуа, отвѣчая такимъ образомъ, не-
только оспариваетъ права его, яко президента, по не признаетъ слѣдовательно
законности ни собрания, ни прединсанія министра, а слѣдовательно противится и
верховной власти. Нотомъ, хвалясь своими предками, заслугами и достоинствами
по качеству члена Главнаго правленія училищъ, попечителя и президента, онъ
продолжалъ ругать профессора Шармуа всѣческими язвительными, понoпными и
укорительными словами, называя себя сыномъ отечества, вѣрнымъ подданнымъ

143

государю, инстинкты християнства, а профессора Шармуа пришлось мной, чадомъ революции, выходцемъ изъ отечества Маратовъ и Робесьеровъ, бунтовщикомъ, государственнымъ измѣнникомъ, некрестемъ» и т. и.

Если Руничъ относился такимъ образомъ къ членамъ собранія, то можно
себѣ представить отношение его къ обвиняемымъ профессорамъ. Онъ положительно
не давалъ имъ пронзности ни одного слова въ оправданіе и осыпалъ ихъ потоками
самой площадной брани, обзывая ихъ бунтовщиками, возмутителями, зажигате-
лями, государственными измѣнниками, глумился въ ихъ присутствіи надъ ихъ
собственноручными тетрадями лекцій, называя ихъ гадкими, мерзкими чтобъ взять
въ руки, и къ тому же смердящими, предлагая нюхать ихъ, кому угодно, показывая
съ своей стороны отвращеніе отъ какого-то дурного въ нижъ запаха и зажигая
юсть. Наконецъ онъ торжественно объявилъ обвиняемымъ, что лишь его вели-
кодушію они обязаны, что ихъ ввели въ залу совѣта не подъ конвоемъ жандар-
мовъ съ саблями на голо какъ государственныхъ преступниковъ. И почтенные
члены совѣта все это выслушивали терпѣливо, съ наружнымъ видомъ подобо-
страстной почтительности.

Изъ обвиняемыхъ профессоровъ съ наибольшимъ достоинствомъ и мужествомъ
держалъ себя Раупахъ. Онъ, не горячась и не выходя изъ себя, рѣзко и ловко
отнаривалъ всѣ нападенія Рунича и въ письменныхъ своихъ отвѣтахъ, не входя
ни въ какія пространныя разъясненія и оправданія, ограничился одними лакони-
ческими отрицаніями въ родѣ того, что «я училъ свѣтской исторіи такъ, какъ она
должна быть, а не системѣ философской; я не училъ тому, чтобы теогонія языч-
никовъ содержала что-нибудь справедливое, я не нападалъ на достовѣрность Свя-
щеннаго писанія, я не проповѣдывалъ материализма» и т. п., и подобными отвѣ-
тами онъ довелъ Рунича до крайнаго непостовства. Совсѣмъ въ инномъ родѣ про-
явилъ себя молодой профессор Галичъ. Противъ всѣхъ вопросныхъ пунктовъ, онъ
выставить одинъ короткій отвѣтъ слѣдующаго содержанія: «сознавая невозмож-
ность отвергнуть или опровергнуть предложенные мнѣ вопросные пункты, прошу
не поминуть грѣховъ юности и певѣдѣнія».

Можемъ представить восторгъ Рунича по прочтеніи этого отвѣта. По разсказу
Плисова, Руничъ зарыдалъ; ему послѣдовали въ томъ и нѣкоторые члены. «Га-
личъ,— продолжаетъ Плисовъ:— призванъ въ присутствіе. «Послѣ сего,— восклик-
нулъ г. Руничт:— могу ли я рѣшиться бросить на васъ камень». Онъ бросился
обнимать, привѣтствовать и поздравлять Галича. Увлекаясь восторгомъ, онъ на-
зывалъ Галича блуждающею овцою, оглашеннымъ, обращеннымъ, просвѣтившимся,
увѣралъ все собраніе, что обращеніе сіе есть чудесное дѣйствіе благодати Божіей;
что въ сію самую минуту благодать коснулась его, Галича, сердца; что только
слѣпотствующіи умъ того не видитъ, что признаніе Галича относится къ славѣ
Спасителя міра; что настырь овецъ подъялъ его на рамена свои и несетъ уже въ
домъ Израилевъ. Г. Кавеллить подтверждалъ сіе видѣніе и потомъ бросился также
обнимать, привѣтствовать и поздравлять Галича; то-же сдѣлалъ въ свою очередь
и г. Зябловскій. Всѣ члены собранія были чрезвычайно тронуты и приведены въ
изумленіе. Кто не жалѣлъ о обѣдномъ Галичѣ, который двумя строками поста-
вилъ себя въ такое положеніе, что самъ г. Руничъ не могъ рѣшиться бросить на
него камень?»

И какъ бы желая хоть сколько-нибудь смягчить и оправдать допущенное
Галичемъ такое ужасное посрамленіе своего человѣческаго достоинства, профессоръ
Плисовъ замѣчаетъ:

144

«Конечно одинъ только Галичъ подтвердить можетъ, сколько подѣйствовали на него предварительныя увѣшенія г. Кавелина и угрозы, что онъ, Галичъ, въ противномъ случае объявленъ будетъ сумастедшимъ; сколько подѣйствовало на него настоящее его положеніе, страшные упреки, произнесенные Руничемъ и сколько внутреннее его сознаніе невинности оспаривало наружное признаніе, которое къ тому еще и двусмысленное»...

Далѣе профессоръ Плисовъ разсказываетъ, что на самого Руича, среди его восторга. вдругъ налетѣло сомѣніе въ искренности признанія Галича: «онъ внесало превратился такъ сказать въ отѣпенѣніе; умолкъ, бросалъ сомнительные и двусмысленные взгляды то на Галича, то на г. Кавелина, который также молчалъ и отвѣчалъ только знаками, пожимая плечами. Г. Заболовскій началъ говорить, но (сколько помнить можно) не сказалъ ничего. Г Руичъ обратился потомъ къ Галичу.

— «Любезный Александръ Ивановичъ,— сказалъ онъ, перемѣнялъ тонъ и съ принѣтнымъ неудовольствіемъ;—наружность можетъ быть обманчива; чѣмъ бы напримѣръ могли вы на опытѣ доказать то, что настоящее положеніе ваше даетъ поволь сомнѣваться?»

Галичъ не отвѣчалъ ни слова.

— «Не согласились ли бы вы,— продолжалъ г. Руичъ:—запечатлѣть свое признаніе тѣмъ, чтобы издать вновь вашу исторію системъ философскихъ и въ предловіи къ оной торжественно описать ваше обращеніе и отреченіе отъ минамаго просвѣщенія, на женденитомъ разумѣ основаннаго?»

Галичъ молчалъ; г. Руичъ задумался; потомъ вдругъ принялъ прежній вescельный видъ и съ прежнимъ восторгомъ, или лучше сказать съ новымъ восхишеніемъ обратился къ собранію, которое уже приготовлялось услышать сообщеніе новаго видѣнія:—«но на что намъ другіе доводы, самое уже сіе сознаніе г. Галича не явнымъ ли служить доказательствомъ, что вредныя и опасныя ученія дѣйствительно были въ здѣшнемъ университетѣ, а слѣдственно и во всемъ учебноз. округѣ допущены, а сего уже и довольно-; «а сего уже и довольно», повторялъ онъ нѣ сколько разъ и такимъ значительнымъ тономъ, что рѣдкій не могъ понять, что въ томъ только и состояла вся главная роль. «Нусть теперь усиливаются доказывать противное», прибавилъ онъ съ явною нескромностью, которую тотчасъ г. Кавелинъ далъ ему замѣтить, прервавши торопливо его рѣчѣ. Тутъ г. Руичъ обратился опять къ Галичу, говорилъ, что онъ долженъ непремѣнно получить Advancement: что онъ самъ будетъ о томъ ходатайствовать у г. министра: что до будущаго опредѣленія рода ученыхъ занятій Галича онъ теперь же позаботится о новой для него должности. Наконецъ Галичъ вышелъ изъ присутствія»...

Въ заключеніе всѣхъ этихъ засѣданій совѣта петербургскаго университета изъ двадцати членовъ конференціи восемь признали отвѣты Германа и Рапуха неудовлетворительными, три—нетолько неудовлетворительными, но и оскорбительными, пять—недостаточными, а четыре доказывали необходимость выдать обвиняемымъ тетради, на основаніи которыхъ сдѣлано обвиненіе. Только девять членовъ признали подсудимыхъ вполнѣ виновными; остальные или допускали виновность ихъ только въ томъ случаѣ, если будетъ положительно доказано, что выписки справедливы, или же вовсе отказывались отъ подачи мнѣній на томъ основаніи, что обвиняемымъ не дано ни малѣйшихъ средствъ къ оправданію, вопреки нетолько нравственному чувству, но и существующимъ постановленіямъ.

Затѣмъ дѣло о профессорахъ было представлено въ Главное правленіе учитель

145

лишъ, которое признало ученіе Германа. усвоенное и Арсеньевымъ, и Раупаха вреднымъ, возмутительнымъ противъ христіанства и опаснымъ для государственного благосостоянія. Положено было: Германа и Раупаха удалить изъ университета, запретивъ имъ преподаваніе по министерству просвѣщенія вообще; книги: Германа—«Краткое руководство къ всеобщей теоріі статистики», «Всеобщую теорію статистики» и «Историческое обозрѣніе литературы статистики въ особенности Российскаго государства», Галича—«Исторію философскихъ системъ», и Арсеньева—«Начертаніе статистики Российскаго государства»—запретить не только въ преподаваніи, но и вообще въ употребленіи, для чего и вытребовать экземпляры этихъ книгъ изъ всѣхъ учебныхъ заведеній вѣдомства министерства народнаго просвѣщенія. А такъ какъ обвиненные профессора требуютъ, чтобы имъ даны были средства къ оправданію передъ лицами, имъющими право разбирать подобныя дѣла, то предоставить такое разсмотрѣніе надлежащему судебному мѣсту юношнымъ порядкомъ. Магницкій противъ этого послѣдняго постановленія Главнаго правленія подалъ особенное мнѣніе, въ которомъ съ цинническимъ откровенностью заявиłъ, что и подсудимые, и общество назовутъ людей, подберąщихъ бездоказательно обвиненныхъ юношной отвѣтственности, не судьбами, а палачами. Онъ предлагалъ поэтому расправиться съ профессорами безъ всякаго суда, ограничившись высшкимъ Германа и Раупаха изъ Россіі, и согласно условіямъ священнаго союза предостеречь союзныя державы отъ этихъ опасныхъ людей.

Наконецъ дѣло пренровождено было ки. Голицынымъ въ комитетъ министровъ, который по внимательномъ разсмотрѣніи его единогласно призналъ учение, заключающееся въ представленныхъ министромъ народнаго просвѣщенія выпискахъ изъ ленчій профессоровъ Германа, Раупаха, Галича и Арсеньева, вреднымъ, и послѣ многочисленныхъ преній постановилъ: 1) дозволить профессорамъ Герману, Раупаху и адъюнкты-профессору Арсеневу представить къ своему оправданію все то, что они признаютъ нужнымъ, ни малѣйшимъ образомъ не стѣсняя ихъ въ этомъ отношении и 2) для разсмотрѣнія всего дѣла вмѣстѣ съ оправданіями, какія вновь будутъ представлены отъ обвиняемыхъ профессоровъ, составить особую комиссію изъ трехъ членовъ: князя Лобанова-Ростовскаго, барона Кампенгаузена и Шишкова, и изъ двухъ членовъ Главнаго правленія ученищъ: графа Ливена и графа Лаваля. Такимъ образомъ партія Магницкаго и Руніча, предлагавшая выслать профессоровъ безъ всякаго суда надъ ними и выслушанія какихъ-либо оправданій съ ихъ стороны была побѣждена, и этому злосчастные профессора были обязаны конечно заступничеству бывшаго попечителя петербургскаго округа С. С. Уварову.

Уваровъ написалъ и писератору Александру рѣзкое и страстное письмо по поводу дѣла профессоровъ 18-го ноября. Вотъ что между прочимъ писалъ онъ въ этомъ письмѣ:

Когда очень важные хотивы, изъ которыхъ Вашему Величеству извѣстна лишь малая часть, заставили меня просить отставки отъ мѣста попечителя петербургскаго университета, я былъ далекъ отъ мысли, чтобы противъ меня обратили оружіе, постоянно употребляемое мною противъ партіи, месть которой въ пастоящую чинуту совершается. По безпримѣрному фатализму тѣ, которыхъ я, глубоко проникнутый своиць дѣломъ и съ храбростью убѣжденнаго человѣка, третировалъ, какъ свѣтеленъовѣрджовъ и тайныхъ враговъ общественнаго спокойствія, тѣ, союзъ которыхъ я съ ужасомъ отвергъ, они-то въ Вашихъ глазахъ украшаются титуломъ защитниковъ трона и алтаря противъ нападеній, которые въ духѣ ихъ же системѣ слѣдовало бы если не терпѣть, то во вслѣдомъ случаѣ игнорировать.

«Этимъ сказано все: это представляетъ такое чудовѣщное и странное извращеніе идей

10

146

и личностей, что я не колеблюсь, болѣе воззвить голосъ и изложить передъ Вами, Государь, истинное положеніе дѣла, которое, собственно, говоря, есть мое дѣло.

«Докладъ министерства народнаго просвѣщенія, отъ 19-го сентября, по поводу отрѣшенія отъ званія профессоровъ Германа, Раупаха, Галича и Арсеньева гласитъ, что ихъ преподаваніе представляло преднамѣренную систему атензма и принциповъ, опасныхъ для правственности и общественнаго блага.

«Государь, пусть обвиненные сами защищаютъ себя, а хочу только спросить, въ чемъ заключается corpus delicti этого заговора, раскрытаго съ такимъ шумомъ? Въ латинскихъ тетрадяхъ Раупаха, въ лекціяхъ Германа, составленныхъ студентамъ, и двухъ книжкахъ, изданныхъ нѣ сколько летъ тому назадъ Арсеневымъ и Галлемъ и одобренныхъ цензурою, и притомъ не одною университетскою, по и мицлерскою. Изъ этихъ четырехъ элементовъ заговора два такимъ образомъ отходять, а если взять во внимание, что Германъ не самъ письменно составлялъ свои лекціи, то остаются однъ тетради Раупаха. Странный заговоръ, corpus delicti которого таетъ сачъ собою еще раньше, пачала слѣдствія! А если къ этому всему мы припомнимъ неслыханные скандалы, совершившиеся со времени конфискаціи бумагъ, если припомъ въ соображеніе, что среди 19-го столѣтія, на 20-мъ году царствованія Вашего Императорскаго Величества, въ 30-ти шагахъ отъ Вашей царской резиденціи осмѣялись произвести среди ночи страшный терроръ, оскорблять честь учрежденія, созданиаго Вашимъ Величествомъ, угрожать разжалованіемъ въ солдаты мирныхъ студентовъ, которыхъ не удались возмутить, угрожать ихъ тюрьмою и Сибирью, вынуждать отъ нихъ разныя кощупственныя присяги и если къ этому ко всему прибавимъ, что всѣ эти скандалы были предвойдены процедурою университетскихъ конференцій, во время которыхъ все было поправно до поруганія человѣческаго достоинства, то, безъ сомнѣнія, мы имѣемъ право спросить, откуда же простекаетъ это чудовищное остервененіе, стремящеся, во что бы то ни стало, восприсягнововать, чтобы оправданія профессоровъ, свободно и законно выраженные, не дочли до трона Вашего Величества? Къ чему столько злобы и хитрости расточено съ цѣлью лишить обвиненныхъ законнаго права, дарованнаго пмъ Вашимъ Величествомъ? Они просили позволянія доказать, что не только они не признаютъ своими и не одобрятъ превратныхъ ученій, о которыхъ говорится въ вопросныхъ пунктахъ, но что ни въ тетрадяхъ, ни въ лекціяхъ ихъ нѣ въ ничемъ подобанъ. И что же имъ отвѣтили? «Что это просьба матекная, и что единственно великолѣшію прездента они обязаны, что не были введены въ залу совѣта подъ конвоемъ жандармовъ, съ саблями на голо». Что же это за процессъ, Государь, который требуетъ для своего торжества подобныхъ средствъ? Но все это будетъ принято во внимание со временемъ. Голосъ истины не будетъ заглушенъ; онъ дойдетъ до Вашего великолѣшнаго сердца. Вы все узнаете, Государь, какъ только доблаговолите позволить, чтобы Вамъ все было открыто».

Въ заключеніе же письма Уваровъ выражаетъ слѣдующія требованія, необходимыя по его мнѣнію для возстановленія истины: 1) чтобы обвиненнымъ профессорамъ дана была полная возможность защищаться, 2) чтобы всѣ акты и протоколы засѣданія университетскаго совѣта были представлены на усмотрѣніе Государя и притомъ не въ экстрактахъ и конціяхъ, а въ оригиналахъ и 3) чтобы онъ самъ, Уваровъ, былъ удостоенъ въ свою очередь Высочайшей аудіенціи. Къ этимъ тремъ требованіямъ въ другомъ письмѣ было присоединено четвертое: «Такъ какъ собственный разборъ бумагъ и всего дѣла былъ бы слишкомъ обременительнымъ для Государя Императора, то кажется можно бы составить особенный комитетъ изъ людей знающихъ и къ дѣлу неприкосновенныхъ, конціь было бы поручено разсмотрѣніе онаго и непосредственный отчетъ въ своихъ служеніяхъ».

Мы видѣли, что такъ это и было сдѣлано по совѣту Уварова. Но комиссія, назначенная для подробнаго разсмотрѣнія дѣла профессоровъ, не особенно торопилась своими занятіями, и неправственно даже, дѣлала ли она что-либо. Очевидно, въ интересахъ правительства было по возможности замять это скандалное дѣло и заставить забыть о немъ общество. По крайней мѣрѣ мы видимъ, что комиссія существовала до 1827 года, ничтожъ не заявивши своей дѣятельности. Въ

147

февраль же 1827 года было объявлено Высочайшее повеление считать двело о профессорах оконченным *).

Что касается до прочихъ высшихъ учебныхъ заведений, то почти повсюду были свои маленькие погромы. хотя и не столь грандіозные. какъ въ казанскомъ и с.-петербургскомъ университетахъ. Такъ изъ с.-петербургской духовной академии былъ изгнанъ профессор философии Шгнатий Авреліанъ Фесслеръ. Родомъ венгерецъ, бывшій капуцинъ и перешедшій потомъ въ протестантство, онъ былъ выписанъ въ Россию еще Сперанскимъ. Заклятой врагъ его епископъ рязанскій (еоофилактъ въ качествѣ члена Комитета духовныхъ училщинъ написалъ замѣчанія на представленный въ Комитетъ Фесслеромъ конспектъ философскихъ наукъ. «Планъ наукъ философскихъ, составленный Фесслеромъ для С.-Петербургской духовной академии, — писалъ Феофилактъ: — есть такое произведение, которое заставляетъ обратить особенное внимание начальства, пекущагося о пользовъ церкви и отечества. Начала, которымъ Фесслеръ неуклонно следовать общшаетъ. суть начала разрушительныя, а не созидательныя. Они подрываютъ религію, и, что всего удивительнѣе, совершенно нисповергаютъ и самую философию»...

Это нисповерженіе философіи по мнѣнію Феофилакта заключалось въ томъ, что Фесслеръ придерживался зловредной Кантовои системы. Цѣль же Кантовой философіи.— писалъ епископъ: — двоякая: «нисповерженіе христианства и замѣщеніе онаго не дензомъ, а совершеннымъ безбожіемъ. Для достижения первой цѣли Кантъ Св. писанію даетъ такой толкъ, что ни пророки, ни апостолы не были богодухновенными, а Христа должно допускать только въ аллегорическомъ смыслѣ, т. е. почитать его не больше какъ идеаломъ. Для замѣщенія христианства безбожіемъ Кантъ вводить Церковь чистаго разума. Въ сей Церкви: 1) никто не въритъ бытію Божію; 2) никто не въритъ безсмертію душъ. 3) нѣть никакихъ обязанностей по отношенію къ Богу, следовательно и молиться не кому и не для чего. 4) присяга въ вѣрности государю одинъ субъективный обрядъ. 5) одинъ добродѣтѣи суть свободныя действия, а всякій поступокъ, грѣхомъ почитаемый, есть невольное двело. Кантова философія славилась въ Германіи бОльѣ 20-ти летъ. Несмотря на сію краткость времени, столько вреда отъ нея послѣдовало, что и релігія и политика противъ нея вооружились и заставили многихъ профессоровъ, закрывши каеoedры Кантова ученія, удалиться изъ Германіи въ Россию» **).

Въ силу этого доноса Фесслеръ былъ нетолько изгнанъ изъ академіи, но и сосланъ въ Саратовъ.

Въ харьковскомъ университетѣ были удалены двѣ европейскія знаменитости, служившія украшеніемъ университета. не говоря уже о приносимой ими пользѣ, таковы были профессоръ чистой математики Тимоей Федоровны Осповскій и профессоръ философіи Шадъ. Осповскій былъ удаленъ изъ университета единственно за то, что на экзаменѣ сдѣлалъ одному студенту замѣчаніе, что о Богѣ умѣствіѣе употребить выраженіе супсѣственѣ. нежели—жествѣ. Удаленіе же профессора Шада произвело сенсакію въ Европѣ и надѣлао намъ не мало хлопотъ. Шадъ читалъ логику, этику, психологію, метафизику, естественное право, исторію философіи, и въ лекціяхъ своихъ проводилъ идей Канта и Шеллинга. Министерство нашло, что руководство Шада «Institutiones juris naturae» по слогу неудобно къ употребленію, слишкомъ пространно. мѣстами весьма неясно,

*) «Матер. для ист. обр. въ Р., гл. VI, стр. 263—268.

**) «Чтен. общ. ист.» 1859, № 5.

*

148

притом. же въ немъ часто повторяются намеки на новѣшія политическія событія
и на извѣстныя лица, и сильныя нападки на французовъ въ пользу нѣмцевъ.
Шадъ называетъ Наполеона корсikanскимъ чудовищемъ, исчадіемъ ада, извержен-
нымъ для пролитія крови и расиространенія зла. говорить, что франкузы обре-
чены на вѣчное рабочество, а удѣль нѣмцевъ—свобода и т. п. Шадъ, сказано въ
предложеніи министра, придерживается новѣшей въ Германіи возникшей фило-
софіі, и въ особенности слѣдуетъ по крайней мѣрѣ въ главнѣйшихъ основаніяхъ,
системѣ Шеллинга, а весьма сомнительно, должно ли прямо допустить введеніе
этой системы въ Россіи и вкорененіе ея въ памяти молодыхъ людей; въ книгѣ
Шада находится мѣста, несообразныя съ понятіемъ власти государей, порицаніе
существующихъ въ Россіи учрежденій, противное нравамъ объясненіе супружес-
каго союза и т. д. Въ комитетѣ министровъ было представлено, что книги Шада—
вышеозначенная и еще «De viris illustribus Romae»—содержать мѣста, непри-
личныя въ сочиненіяхъ, написанныхъ для юношества. Такъ Шадъ говорить, что
Рея Сильвія родила Рема и Гомула въ одинъ годъ «отъ объятій Марса», что Лав-
ренція отъ соѣдней нарицаема была волчицей (Iuparia), потому что промышляла
своимъ тѣломъ, отчего до нашихъ временъ... домишки называются логовищами
волчиці (Iupanaria);—далѣе прибавляетъ Шадъ:—«при чтеніи этого мѣста, кому
не придетъ на мысль Наполеонъ и франкузы? Въ наше время величайшее вѣро-
ломство по справедливости можно назвать вѣромолствомъ французскимъ» и т. п.
Сверхъ всего этого. Шаду ставили въ вину, что диссертаціи двухъ лицъ, искав-
шихъ степени доктора, оказались поддѣльными и написанными съ тетрадей, по ко-
торымъ Шадъ читаетъ свои лекціи. Комитетъ министровъ призналъ, что Шада
нетолько не должно оставлять при настоящей должности, но съ тѣми правилами.
которыя онъ обнаружилъ, онъ вовсе не можетъ быть терпимъ въ Россіи. Вслѣд-
ствіе этого Шадъ въ 1816 году, былъ изгнанъ изъ Россіи.

По прибытіи въ Германію Шадъ началъ кричать встрѣчному и поперечному, что нѣмецкіе ученые преслѣдуются въ Россіи и приносятся въ жертву французамъ, удаленіе свое онъ приписывалъ интригѣ французовъ и ихъ ревностныхъ приверженцевъ. «Философія моя,— писалъ Шадъ министру просвѣщенія:— считаетъ за величайшее преступленіе распространять французскій заразительный духъ между русскими студентами; напротивъ того онъ письменно и словесно старается о распространеніи вѣры, нравственности и любви къ отечеству». Не ограничиваясь этимъ, Шадъ прибѣгъ къ прессѣ, и въ «Генскихъ Литературныхъ Вѣдомостяхъ» напечаталъ о своемъ дѣлѣ. Вскорѣ въ ученомъ изгнанникѣ приняли участіе та- кіе корифен нѣмецкой литературы какъ Шиллеръ и Гете, и дѣло дошло до дипломатической переплѣски: посланникъ нашъ при пускомъ дворѣ уѣдомилъ, что изгнаніе Шада произвело крайне неблагоріянское впечатлѣніе въ Германіи. Чтобы потушить скандалъ, русское правительство рѣшилось выдать Шаду вознаграждение за понесенные убытки, и въ посольство было сообщено описаніе дѣла въ его настоящемъ видѣ для поѣщенія въ иностранныхъ газетахъ. Вскорѣ затѣмъ Шадъ при содѣйствіи знаменитаго врача Гуфеланда получилъ каодру въ Берлинерскомъ университетѣ *).

Нѣсколько позвке (именно 1827—30 гг.) произошелъ погромъ въ Нѣжин-
скомъ лицѣ. Правда, это случилось уже въ царствованіе Никола I, при значи-
тельно измѣнившихся порядкахъ, но мы скажемъ: нѣсколько словъ о немъ здѣсь,

*) «Извл. ист. по р. лит.», т. І, стр. 233.

ОЧЕРКИ ПО ПСТОРИИ РУССКОЙ ЦЕНЗУРЫ.

149

такъ какъ по характеру своему онъ совершенно подходить ко всѣмъ разсмотрѣн-
нымъ нами въ этой главѣ. За кулисами этого погрома стоять по обыкновенію
партіи и интриги между профессорами. Такъ мы видимъ. что сначала профессоръ
естественнаго права Бѣлоусовъ доноситъ, что «нѣкоторые воспитанники пансіона,
скрываясь отъ начальства, пишутъ стихи, не показывающіе чистой нравственности
и читаютъ ихъ между собою; читаютъ книги, цеприличныя для ихъ возраста, дер-
жатъ у себя сочиненія Александра Пушкина и другихъ подобныхъ». А затѣмъ
7-го мая 1827 г. наборотъ уже старшій профессоръ политическихъ наукъ Би-
левичъ доноситъ на самого Бѣлоусова, что «онъ, Билевичъ, примѣтилъ въ нѣко-
торыхъ ученикахъ нѣкоторыя основанія вольподумства. проп手工ившія отъ за-
бужденія въ основаніяхъ права естественнаго, которое вопреки предписанію по-
печителя (19-го мая 1824 г.) читается не по системѣ де-Мартини, а по основа-
ніямъ философіи Канта и Шада».

Здѣсь мы встрѣчаемся съ тою особенностью, что конференція профессоровъ,
приступивши къ разсмотрѣнію этого дѣла, передала записки Бѣлоусова законо-
учителю протоіерею Волынскому, чтобы онъ рѣшилъ, не встрѣчаются ли въ этихъ
запискахъ мѣста, противныя догматамъ православной церкви. О. Павелъ не пре-
минулъ найти массу мыслей, «при поступіи юношества къ сбывчивымъ и ложнымъ
понятіямъ ведущихъ». Такъ началось дѣло о вольнодумствѣ профессоровъ Нѣжин-
скаго линея и длилось оно три года, все разростаясь, причемъ въ конфі-концовъ
обвинялись въ вредномъ направленіи, потворствѣ ученикамъ и ихъ развращеніи
уже не одинъ Бѣлоусовъ, а и сторонники его профессора Шапалинскій, Ландра-
жинъ и Зингеръ, и именнымъ указомъ 27-го октября 1830 года было повелѣно:
«Профессоровъ Шапалинскаго и Бѣлоусова за вредное на юношество вліяніе, а
Ландражина и Зингера сверхъ того и за дурное поведеніе отрѣшить отъ долж-
ности со внесеніемъихъ обстоятельствъ въ ихъ паспорты, дабы таковымъ обра-
зомъ они и впредь не могли быть нигдѣ терпимы по службѣ по учебному вѣдом-
ству, а тѣхъ изъ нихъ, копъ не русскіе, выслать за-транницу, а русскихъ—на
мѣста ихъ родины, отдавъ подъ присмотрѣ полиціі».

Изъ этого вы можете усмотрѣть, что огульное и перекрестное заподозривание
всѣхъ и каждогоъ въ вольнодумствѣ дошло наконецъ до того, что своя своихъ
не познаша и за вреднаго вольнодумца сошелъ профессоръ, считавшій предосуди-
тельнымъ чтеніе воспитанниками Пушкина.

## ГЛАВА ВОСЬМАЯ.

Усиленіе цензурныхъ строгостей въ эпоху реакціи. — Трудность разрѣшенія новыхъ журна-
ловъ. — Преслѣдованія и запрещеніе «Духа журналовъ» Яценкова. — Письмо Ломоносова «О
сохраненіи и размноженіи русскаго народа». — Запрещеніе писать о конституціяхъ даже въ
отрицательномъ смыслѣ. — Жалоба Академіи наукъ на критику «Сына отечества». — Уничтоженіе
судебной гласности. — Доносы Голенищева-Кутузова на Карамзпна. — Исторія съ балладою Жу-
ковскаго «Ивановъ вечеръ». — Гете и Шиллеръ подъ русскою цензурою.

### I.

Рядомъ съ репрессивными мѣрами, предпринятыми противъ высшихъ учеб-
ныхъ заведеній, министерство князя Голицына не осталось въ долгу и передъ ли-

150

ОЧЕРКИ ПО ПИСТОРИИ РУССКОЙ ЦЕНЗУРЫ.

тературой. Несмотря на то, что тонъ прессы значительно понизился сравнительно съ первыми годами царствованія Александра, бдительность цензоровъ возросла въ незимѣримой степени. Начать съ того что изданія новыхъ журналовъ и газетъ разрѣшались съ большими затрудненіями, и достаточно было малѣйшихъ поводовъ, чтобы министерство хваталось за нихъ и отказывало предпринимателямъ. Другое было дѣло, когда такими предпринимателями являлись люди съ связями, чиновники, извѣстные правительству своею благонамѣренностью. Такъ напримѣръ, магистру Ситкину, служившему въ департаментѣ горныхъ и соляныхъ дѣлъ, было охотно разрѣшено въ 1820 году изданіе журнала «Невскій Знитель» «какъ по ученой степени его, такъ и по сочиненію, показывавшему здравыя сужденія, ясное отношеніе и чистоту русскаго языка». Одину въ 1821 г. было разрѣшено изданіе еженедѣльной критической и литературной газеты «Рецензентъ» на томъ основаніи, что онъ «извѣстъ уже своиими литературными трудами и умѣть заслужить вниманіе и довѣріе публики». Наконецъ при разрѣшении Свиньину, служившему при государственной коллегіи иностранныхъ дѣлъ, издавать «Отечественные Записки» (1820 г.), Ученый комитетъ заявилъ, что «журналъ этотъ, по своей цѣли и содержанію, будетъ весьма полезнымъ и совершенно отличнымъ отъ другихъ периодическихъ изданій, а редакторъ его, судя по прежнимъ его сочиненіямъ, въ состояніи совершить предпринятый имъ трудъ».

Но совершенно другое было дѣло, когда прапорщикъ лейбъ-гвардіи драгунскаго полка Александръ Бестужевъ обратился съ просьбою разрѣшить ему издавать съ 1819 года журналъ «Зимцерла». Петербургскій цензурный комитетъ представилъ следующія соображенія по поводу этой просьбы:

1) «По содержанію программы кругъ журнала, предполагаемаго Бестужевымъ, чрезвычайно обширенъ, заключая въ себѣ нетолько всѣ части отечественной, иностранной словесности, но также критику и всѣ отрасли военныхъ и гражданскихъ наукъ. Къ выполненію такого обширнаго плана потребны и обширныя по всѣмъ частямъ свѣдѣнія, а также и практическая опытность для правильнаго сужденія о предметахъ, относящихся до государственного управленія, чего въ Бестужевъ по его слишкомъ молодымъ лѣтамъ нельзя ни предполагать, ни отрочать: ему всего 20 лѣтъ отъ роду. 2) Хотя въ послужномъ спискѣ Бестужева значится, что онъ учелся многимъ языкамъ и наукамъ, однако въ написанной имъ программѣ комитетъ не безъ удовленіи замѣтилъ въ десяти не болѣе строкахъ три ошибки противъ правописанія, чтіо доказываетъ по меньшей мѣрѣ его певнимательность и небрежность. 3) Помѣренные въ «Сынѣ Отечествѣ» переводы Бестужева, на которые онъ ссылается, именно: «Духъ Бури», стихами изъ Лагарна, и о состояніи эстонскихъ и ливонскихъ крестьянъ похвалы только потому, что свидѣтельствуютъ объ охотѣ его къ полезнымъ упражненіямъ. Впрочемъ переводъ въ прозѣ о состояніи эстонскихъ и ливонскихъ крестьянъ не отливается ни чистотою слога, ви правильностью языка. 4) Для справности въ изданіи періодическихъ сочиненій, издателю необходимо имѣть, комѣ познавій, величайшее терпіе, безпрерывно вмѣшательность и навыкъ къ трудамъ. А какъ Бестужевъ въ прошеніи своемъ изъясняетъ, что онъ, будучи занятъ по службѣ, могъ быть извѣстенъ публикѣ только двумя названными статьями, то комитетъ имѣетъ причину думать, что самый родъ службы будетъ часто отвлекать его отъ многотрудныхъ занятій журналиста, причемъ должно опасаться либо совершенной остановки, либо неправноети въ изданіи журнала. 5) Комитетъ неоднократно имѣлъ случай замѣтить, что многіе особливо изъ молодыхъ людей, не принадлежащихъ къ сословію ученыхъ, предпринявъ изданіе какого-либо журнала, прекращали его, отчего нетолько публика оставалась обманутою, ибо деньги собраны впередъ, по и цензура и какоторымъ образовѣ терпѣла нарекавіе».

И несмотря на то, что попечитель округа былъ склоненъ къ разрѣшенію изданія «Зимцерлы», Главное правленіе нашло заключеніе цензурнаго комитета основательнымъ, и признало не разрѣшать Бестужеву изданія до того времени, пока онъ не приобрѣтетъ трудами своими болѣе извѣстности въ ученой публике.

151

Въ 1821 году инспекторъ Александровскаго военнаго училища въ Тулѣ ка-
штанъ-лейтенантъ Броневскій испрашивалъ разрѣшенія издавать еженедѣльно
«Тульскія Вѣдомости». Но Главное правление училища отказало Броневскому
на томъ основаніи, что «изданіе въ Тулѣ вѣдомостей было бы излишне и за-
труднительно: излишне потому, что всѣ тѣ внутреннія и иностранныя извѣстія,
которыя только могутъ быть въ «Тульскихъ Вѣдомостяхъ», помѣщаются въ пе-
тербургскихъ и московскихъ; затруднительно потому, что въ Тулѣ нѣтъ цензо-
ровъ для разсмотрѣнія помѣщаемыхъ статей. Притомъ же Академія наукъ и мос-
ковскіи университетъ, издающіе газеты въ Петербургѣ и Москвѣ, могутъ признать
изданіе «Тульскихъ Вѣдомостей» подрывомъ и нарушеніемъ своихъ правъ» *).

Въ то время, какъ съ такимъ трудомъ разрѣшались новыя изданія, и ста-
рыя едва влачили свое существованіе подъ гнетомъ строжайшей и придричвой
цензуры. Къ тому же запрещеніе періодическихъ изданій не было въ то время
обставлено никакими формальностями и воліей зависѣло отъ воли министра на-
роднаго просвѣщенія, и понятно поэтому, что надъ каждымъ журналомъ и газетою
постоянно висѣлъ своего рода Дамокловъ мечъ. Удару этого меча не замедлилъ
подвергнуться «Духъ Журналовъ» Яценкова. Мы видѣли уже, что журналъ этотъ
успѣлъ обратить на себя вниманіе начальства еще ранѣе своего существованія.
Затѣмъ рядъ замѣчаній какъ Яценкову, такъ и цензурному комитету, не преры-
вался во все время изданія журнала. Такъ въ юлиѣ 1815 г. С. С. Уваровъ полу-
чилъ отъ гр. Разумовскаго слѣдующее предложеніе:

«Вижу себя вновь приужденнымъ сдѣлать вашему пр—ству слѣдующія замѣчанія на-
счетъ здѣшняго цензурнаго комитета: 1) въ 26-й книжкѣ «Духа Журналовъ» напечатанъ
отрывокъ изъ сочиненій Бентама подъ заглавіемъ: «О запрещеніи мануфактурѣ», предъ
компъ издатель помѣстилъ собственныя свои разсуждения. Статья сія явнымъ образомъ кло-
нится къ порцянію системы, приятой нашимъ правительствомъ, и мѣръ, приведенныхъ
онымъ въ дѣйствіо; издатель не можетъ тѣмъ оправдаться, что сочиненія Бентама напечатаны
и просятся въ Россіи: политическому писателю позволено изъявлять различныя мышія о
предметахъ, относящихся къ государственному хозяйству, и обращеніе сочиненій его въ учейой
публикѣ не можетъ иначе какого дурного вліянія на духъ народный и общественное мыш-
ніе; но журналисту не позволительно извлекать изъ него статьи, содержащія опроверженіе
правлѣ, принятыхъ правительствомъ, а еще мепѣ выставлять сіи статьи, какъ неспоримыя
писты; 2) во 2-мъ померѣ журнала «Русскіи Инициативъ» помѣщена неприличная статья
противъ издателя «Сына Отечества», содержащая въ себѣ не критику, а личности на счетъ
того издателя и споръ, которыи неприлично было сообщать публикѣ. Кажется, цензурный
комитетъ не оказываетъ пикакого уваженія къ дѣлаемымъ ему отъ моего имени замѣчаніямъ:
начае непонятно было бы, почему безпрестанно появляются статьи противныя уставу о цен-
зурѣ и моему предписанию, между прочимъ заключающемуся въ отношеніи моемъ къ вамъ,
м. г. мой, отъ 3 числа мая сего года, въ коемъ цензурному комитету подтверждено было
обращать особенное внимание на «Духъ Журналовъ». Прощу васъ объявить цензурному коми-
тету, что сіе замѣчаніе есть послѣднее, и при первомъ случаѣ вновьные цензоры будутъ безъ
всякаго высочждения отрѣшены отъ должности».

Затёмъ 6 сент. 1816 г. новый министръ народнаго просвѣщенія кн. Голи-
цынъ писалъ Уварову:

«Въ «Духъ Журналовъ», издаваемомъ цензоромъ Яценковымъ, усмотрѣны мною разныя
неприличности, къкъ-то: статьи о послѣднихъ временахъ написаны такъ, что сей важный
предметъ обращенъ въ шутку, и хотя время кончили міра и по Священному писанію никому не-
извѣстно, но статьямъ снить данъ такой оборотъ, что можно думать, что никогда оной не бу-
детъ. Многія политическія статьи не въ духѣ нашего правительства, какъ напримѣръ въ
письмахъ изъ Америки весьма неприличны замѣчанія о тамошнемъ правительствѣ въ сравне-
ніи съ другими; «Бидайозскій деканъ» таковъ, что и понять нельзя, что такое онъ звачитъ;

*) «Изел. ист. р. лит.», т. І, стр. 449—452.

152

стахи нъкоторые соблазнительны. Притомъ пѣкоторыя кинжки сего журнала (№ 34 и 35) цензурованы и одобрены къ печати самимъ г. Яценковымъ, который не долженъ быть судьбо въ своемъ дѣлѣ, и сверхъ того парушается тѣмъ предписаніе бывшаго милистра, дабы журналъ сей разсматриваемъ и одобряемъ былъ цензоромъ Тимковскимъ. Всѣ уваженія сіи пѣбщадютъ меня поручить вашему прѣсту обратить на журналъ сей особенное внимание ваше; издателю онаго сдѣлать замѣчаніе, чтобы духъ сего журнала перемѣнилъ онъ на другой; который былъ бы полезнѣе, не вмѣшвался бы впередъ въ духовныя матеріи, каковы пророчества о послѣднихъ временахъ, и вовсе бы не помѣщалъ оныхъ въ своемъ журналѣ,—начае, при первомъ усмотрѣніи оныхъ журналъ будетъ запрещенъ; цензурному комитету замѣтить, что ему не слѣдовало оныя пропускать, и чтобы сдѣлать распоряженіе о «Духѣ журналовѣ», дабы типографія не принимала печатать онаго безъ подписей другого цензора, кромѣ Тимковскаго».

Вскорѣ послѣ того усмотрѣны были въ «Духѣ журналовъ» новыя неприличности, хотя и другого рода. Въ № 48 были изложены неудобства тогдашняго порядка отдачи писемъ на почту, приемъ которыхъ производился лишь вправo-долженіе весьма короткаго времени и въ одномъ пункѣ столицы, а въ № 3 «Д. Ж.» за 1817 г. предлагалось устроить при всѣхъ полицейскихъ будкахъ почтовые ящики, подобные нынѣ существующимъ. Помѣщая это предложеніе, издатели сочли нужнымъ сдѣлать договорку, что проектъ этотъ требуетъ новыхъ и значительныхъ расходовъ и кромѣ грубости будочниковъ, съ которыми публикѣ пришлось-бы пмѣть дѣло, внушаетъ «подозрѣніе, что письменная корреспонденція между частными людьми будетъ подъ надзоромъ полиціи». По поводу такихъ толковъ о полиціи и вообще предметовъ, касающихся правительства, кн. Голицинъ писалъ 28 янв. 1817 г. Уварову: «я пмѣлѣ-бы право запретить сей журналъ, такъ какъ онъ не выполняетъ предписаній начальства; но въ уваженіе того что онъ долженъ претерпѣть убытокъ отъ возвращенія денегъ подписавшимся и прочихъ денежныхъ разстройствъ я еще разъ хочу его только предувѣдомить, что ежели онъ будетъ продолжать писать въ духѣ, противномъ прежнимъ предписаніямъ гр. Алексія Криловича и моимъ внушеніямъ, то будетъ журналъ немедленно запрещенъ, и не знаю, оставлю- ли я его и цензоромъ послѣ такого ослушанія. А членамъ цензурнаго комитета сдѣлайте замѣчаніе, чтобы они впредь были осторожнѣе въ разсматриваніи издаваемыхъ въ свѣтѣ сочиненій.

Въ № 20 1818 г. была напечатана въ «Духѣ Журналовъ», рѣчъ, произведенная г-мъ малороссійскимъ генералъ-губернаторомъ, кн. Н. Г. Реппиннымъ при открытии дворянскихъ выборовъ въ Полтавѣ и Черниговѣ въ 1818 г. Это была замѣчательная рѣчъ по высказаннымъ въ ней мысламъ. Отдавъ справедливость заслугамъ дворянства въ минувшую войну, кн. Реппинъ замѣчалъ, что наступило время заняться благоустройствомъ внутреннихъ дѣлъ и ссылались на торжественно выраженную волю Государя, что часть этой задачи должна быть разрѣшена дворянствомъ, попеченіями этого сословія о судьбѣ крѣпостныхъ крестьянъ: — «Связь, существующая между помѣщиками и крестьянами — сказалъ при этомъ ораторъ, есть отличительная черта русскаго народа. У иноземцевъ часто владѣецъ помышляетъ только о доходѣ, а нисколько о тѣхъ, которые ему оный доставили. Но сколько пагубы было отъ сего послѣдствія! Пришли враги, а за родину никто не принесъ себя въ жертву. Мѣняли царей, опровергали древніе законы и обычаи, ко всему были равнодуши»... Самая эта рѣчь и особенно появленіе ся въ печати, и притомъ вслѣдъ за рѣчью Государя при открытіи сейма въ Варшавѣ («Д. Ж.» 14), въ которой развиваемы были начала народнаго представительства, возволовала и испугала всѣхъ реакціонеровъ, и вотъ 28 мая 1818 г. кн. Голицинъ писалъ попечителю с.-петербургскаго учебнаго округа, что онъ замѣтилъ, что «издатель «Духа

153

«Журналовъ» помѣщаетъ въ немъ статьи, содержащія въ себѣ разсужденія о вольности и рабствѣ крестьянъ и многія другія неприличности», и считая рѣчъ кн. Репнина недозволенное къ напечатанію, предлагалъ потребовать у издателя объясненія — «на какомъ основаніи дозволено ему издавать свой журналъ, который сколько назвѣсто и по самому названію его судить можно, могутъ-бы заключать въ себѣ только извлеченія изъ газетъ и другихъ журналовъ и періодическихъ сочиненій, уваженія и примѣчанія достойнѣйшихъ. На посвященіе-же сего «Духа Журналовъ» сужденіямъ о томъ, что касается собственно до правительства, вѣрно не было даваемо ему позволенія. Таковыя матеріи могутъ быть только печатаемы. Когда правительство по усмотрѣнію своему само находить то нужнымъ и даетъ свое приказаніе: ибо ему одному можетъ быть назвѣстнымъ, что изъ такихъ матерій и въ какое именно время прилично сообщать для свѣдѣнія публики. Посему издателямъ не слѣдуетъ писать ни въ подкрѣпленіе какон-либо о подобныхъ предметахъ мысли, ни противъ оной; то и другое нерѣдко бываетъ равно вредно, поданіемъ повода къ разнымъ заключеніямъ и толкамъ... По всѣмъ симъ причинамъ нашелъ себя въ обязанности препоручить вашему пр-ву обратить вниманіе цензуры на издаваемые журналы и другія сочиненія, дабы въ нихъ ни подъ какимъ видомъ не было печатаемо ничего ни въ защищеніе, ни въ опроверженіе вольности или рабства крестьянъ не только здѣшнихъ, но и иностранныхъ, ни вообще матерій, касающихся до распоряженій правительства».

Кн. Голицынъ замѣчалъ притомъ, что № 40 «Духа Журналовъ» не былъ вовсе на разсмотрѣніи цензуры, о чемъ предлагалъ потребовать отвѣта какъ отъ издателя Яценкова, такъ и отъ содер latel a tnpnpapfia, и писалъ въ заключеніе: «нужно подтвердить цензурѣ правило, что никто не имѣетъ права быть самъ цензоромъ издаваемаго himъ въ печати; тотъ-же, кто произведетъ цензуру какого-либо сочиненія, долженъ непремѣнно скрѣплять по листамъ оное и отвѣтствовать за сіе». Издатель представилъ на это слѣдующія объясненія: 1) касательно права печатанія статей, до правительства относящихся, онъ ссылался на § 22-и цензурнаго устава, 2) касательно статей «о рабствѣ и вольности» онъ ссылался на нѣсколько статей, заключавшихъ «сужденія о семъ предметѣ несравненно въ сильнѣйшихъ выраженіяхъ, «дозволенныхъ къ напечатанію въ прошломъ году». «Много-кратныя повторенія о пользѣ свободнаго книгопечатанія для самаго правительства — писалъ онъ — читаемыя въ «Свѣерной Почтѣ» газетѣ, издаваемой подъ руководствомъ министра, исправлявшаго должность министра народнаго просвѣщенія. (Лос. Пет. Козодавлева, управлявшаго мин. нар. пр. въ 1813 г.), не оставляли ни малѣшаго сомнѣнія, чтобы система сія, въ гранцахъ благоучрежденной цензуры, незмѣлась... Въ нынѣннемѣ-же 1818 г. въ № 12 напечатана статья «О рабствѣ въ иностранныхъ государствахъ». Когда-же въ опроверженіе «Духа Журналовъ» напечатана была въ № 19 «Сына Отечества» статья о иностранныхъ крестьянахъ, то начальство не только не нашло ничего предосудительнаго въ ученыхъ составленіяхъ о семъ предметѣ, но еще гласно изъявило за то издателю «Сына Отечества» свое отличное одобреніе». Что касается рѣчъ Репнина, то Яценковъ писалъ: «Рѣчъ сія прислана къ главному издателю «Духа Журналовъ» печатная. Она говорена была лицомъ, которое есть органъ воли монаршей, слѣдовательно принята за офиціальную, а потому и не оставалось никакого сомнѣнія къ напечатанію оной съ печатнаго уже экземпляра... Принявъ рѣчъ сію за офиціальную, какъ она и есть, я не счелъ необходимымъ испросить цензорскаго одобренія къ напечатанію оной вновь, основываясь на § 39 Высочайше утвержденнаго устава о цензурѣ».

154

ОЧЕРКИ ПО НСТОРИИ РУССКОЙ ЦЕНЗУРЫ.

Яценковъ былъ обязанъ подпискою впредь не печатать ничего безъ дозволенія цензуры. Но это не устранило столкновеніе его съ нею, и 3 февр. 1818 г. кн. Голицынъ писалъ Уварову:

«Въ Духъ Журналовъ» во второй книжкѣ сего года подъ статью «О сохраниенныхъ кассахъ» помѣщены, между прочимъ, на счетъ правительства два слѣдующія изъясненія: 1) стр. 8: «какъ часто мы винимъ людей въ томъ, въ чемъ виновны гражданскія наши учрежденія!» и 2) стр. 10 «о нашихъ гражданскихъ учрежденіяхъ, которые наноѣдѣ благоприятствуютъ тѣмъ, конъ и безъ того уже судьбою благодарѣтельствованы. У богатаго тысячи и миллионы растутъ сами собою, какъ будто хлѣбъ въ землѣ; а у обѣдаго малая лента пронадаетъ какъ зерно, падшее на камень или на растутіе. Имущему дано будетъ и прибудетъ, а у неимущаго отымется». Какъ сіи изъясненія на счетъ правительства никакъ не могутъ быть позволительны и сверхъ того вовсе противны наставленію, данному мною издателю сего журнала, стат. сов. Яценкову по своему предмету, то прошу васъ покорно скѣлать ему замѣчаніе за нарушеніе такимъ образомъ повелѣній начальства и объявить ему, чтобъ онъ ни подъ какимъ видомъ не осмѣливался отнынѣ издавать въ свѣтъ никакихъ служденій на счетъ нашего правительства; въ противномъ служащъ журналъ сей будетъ запрещенъ»...

Судьба однако хранила «Духъ Журналовъ» еще почти три года. Въ началѣ 1820 г. кн. Голицынъ писалъ Уварову по случаю нѣсколькихъ статей, помѣщенныхъ въ «Духъ Журналовъ» и въ журналѣ древней и новой словесности, касающихся правительства, что онъ неоднократно замѣчалъ с.-петербургскому цензурному комитету, что таковыя статьи могутъ быть токмо печатаемы, когда правительство, по усмотрѣнію своему, само находитъ то нужнымъ и даетъ свое приказаніе, безъ которого ни подъ какимъ видомъ не должно быть печатаемо ничего ни въ защищеніе, ни въ опроверженіе распоряженій правительства.

Вскорѣ послѣ этого кн. Голицынъ писалъ попечителю с.-петербургскаго округа слѣдующее:

Въ периодскомъ издании, подъ названіемъ «Духъ Журналовъ», всегда замѣчаемы были мною мысли и позьсненія непозвольtelныя и противныя уставу о цензурѣ. Прежде неоднократно пользовалъ себѣ издателя онаго возставать на распоряженія министерства внuteреннихъ дѣлъ по части мануфактурной, когда не позволяли ввозъ въ Госсію чужестранныхъ произведенийъ; потомъ, когда по новому тарифу послѣдовало разрѣшеніе на свободный ввозъ оныхъ, журналъ сей осмѣлился критиковать и сіе распоряженіе, такъ что съ основательностью можно изъ сего заключать о намѣреніи издателя представлять въ глазахъ читателей своего журнала всѣ распоряжнія правительства, какія бы они ни были, необдуманными и прoтиленными общественной пользѣ, единственно изъ желанія осуждать оное во всѣхъ его дѣйствіяхъ. Журналъ сей нарушилъ правила устава и самаго благоприличнія даже и въ томъ, что осмѣливался судить и хулить разсуждения и соображенія лицъ самыхъ почтенныхъ, именуя ихъ въ своихъ замѣчаныхъ.

«...Наконецъ нынѣ вновь оказалось въ № 17 и 18 сего журнала явное порицаніе монархического правления такимъ образомъ, что именно безъ ванмалѣшаго сомнѣнія постоянное направленіе издания сего—дѣйствовать въ противность видамъ и интересамъ правительства, чтобъ ни въ какихъ земляхъ терпимо и допускаемо быть не можетъ... Вѣрѣдствіе сего издание «Духъ Журналовъ» съ 1821 г. необходимо прекратить» *).

Около того-же времени, именно въ 1819 году Яценковъ навлекъ на себя гнѣвъ министерства и въ качествѣ цензора «Журнала Древней и Новой Словесности» издаваемаго Олинымъ. Здѣсь дѣло шло не о чемъ-либо иномъ, какъ объ обнародованіи отысканнаго Олинымъ письма Ломоносова «О размноженіи и сохра-

*) «Бесѣды въ общ. люб. рус. слов.», 1871 г., вып. III, стр. 19 -24.

155

неніи русскаго народа». Находку эту Одинъ помѣстили въ одной изъ книжекъ своего журнала и въ то же время издалъ письмо Ломоносова отдѣльной брошюры, о чемъ было объявлено въ газетахъ. И вдругъ оказалось, что даже Ломоносовъ, этотъ патриархъ россійской словесности, не обладалъ настолько благонамъренностью, чтобы удовлетворить цензурнымъ требованіямъ министерства князя Голицына. Извѣстно, что Ломоносовъ въ своемъ письмѣ между прочимъ возстаетъ на неравнолѣтіе и насильственные браки, особенно на браки несовершеннолѣтнихъ юношей на взрослыхъ дѣвицахъ, возстаетъ на постриженіе въ монахъ вдовыхъ священниковъ, на грубыя ликованія въ праздничные дни и чисто внѣшнее соблюденіе постовъ, полагаемыхъ не въ воздержаніи отъ злыхъ дѣлъ, какъ того требуетъ церковь, а единственно въ воздержаніи отъ брашенъ. Много достается отъ Ломоносова и нравамъ духовенства. Все это вмѣстѣ взятое и привело въ ужасъ ханжей, которыми было наполнено министерство народнаго просвѣщенія. И вотъ князь Голицынъ сдѣлалъ замѣчаніе цензурному комитету, что не слѣдовало вопреки § 15 устава пропускать сочиненіе, въ которомъ содержатся въ пунктахъ: третьемъ, пятомъ, седьмомъ и восьмомъ, мысли предосудительныя, несправедливыя, противныя православной церкви и оскорбляющія честь нашегоъ духовенства. Цензору Яценкову, одобрившему рукопись, угрожали удаленіемъ отъ должности, и цензурованіе «Журнала Древней и Новой Словесности» было пересдано въ другія руки. Въ то же время было воспрещено и распространеніе брошюры въ публикахъ.

Яценковъ и на этотъ разъ принять обрушившуюся на него грозу не без-
молвно и безотвѣтно, а обратился въ министерство съ объясненіемъ, исполненнымъ
чувства собственнаго достоинства и сознанія своей правоты.

«Не входя въ изслѣдованіе о томъ, — писалъ онъ: — справедливы ли разсуждения Ломо-
сова, въ письмѣ семъ изображения, осмѣливаюсь объяснить въсянчылье. Статья сія
имѣть совсемъ другую цѣну и должна быть разсматриваема совсемъ съ другой стороны
Она не есть ни богословская, ибо кто станетъ искать въ Ломоносовѣ разрѣшенія богословскихъ
вопросовъ? — ни медицинская, пивже политико-экономическая, хотя въ семъ дѣлъ всѣ лучшіе
врачи и многіе государственные люди отдаютъ Ломоносову справедливость. Она есть и п что
исное, какъ новая черта къ портрету Ломоносова, дополненіе къ исторіці жизни и многочислен-
нымъ ученымъ занятіямъ сего великаго мужа. До спілъ поръ мы знали и почитали Ломоно-
сова какъ неподражаемаго поэта, какъ великаго математика, физика, астронома, химика,
оташьѣ будемъ знатъ и почитать его еще выше и какъ глубокомысленаго государственного
мужа, какъ ревностійшаго споспѣшника народной силы, богатства и величія нашегоъ отечес-
ства. Онъ могъ ошибаться въ мнѣніяхъ своихъ о предметахъ богословскихъ и политико-эконо-
лическихъ; но одно усердіе его къ споспѣшствованію общей пользѣ даетъ уже ему право на
всеобщую признательность. Будущій историкъ жизни Ломоносова не пропуститъ и сей черты
вмѣстѣ со многими другими, изображающими величественный образъ сего необыкновеннаго че-
ловѣка. И сія есть одна пытальная точка, съ которой цензоръ считалъ себя въ обязанности
разсматривать статью его. Запретивши оную, онъ бы выкинулъ одну изъ любопытнѣйшихъ
страницъ въ похвальномъ словѣ Ломоносову».

Это былъ единственный сколько-нибудь смѣлый и независимый голосъ въ
министерствѣ, напоминавшій первые годы царствованія Александра, и это былъ
буквально гласъ вопіящаго въ пустынѣ. Можно ли было ожидать въ это время
отъ министерства заботы о любопытнѣйшихъ страницахъ въ похвальномъ словѣ
Ломоносову, когда оно до такой степени было погружено въ отысканіе всевозможн-
ыхъ зловредностей и неблагонамъренностей, дошло до такого заподозрѣнія всѣхъ
и вся, что даже самые столпы его, которыми вся эта система держалась, не могли
ручаться за благонамъренность самихъ себя и другъ друга. Такъ напримѣръ,
стоимо самому Магицкому (1824 г.) прислать рукопись въ цензурный комитетъ

156

«Нѣчто о конституціяхъ» инкогнито, не объявивши, что это его сочиненіе, и
рукопись была признана нецензурною. И если бы еще Магинцкій восхвалялъ кон-
ституціонный образъ правленія; совершенно наоборотъ: цѣлью сочиненія было
доказать превосходство неограниченной монархіи въ сравненіи съ конституціон-
ною. Не входя въ разсмотрѣніе содержанія, само слово конституція привело цен-
зоровъ въ ужасъ и смятеніе. Но крайней мѣрѣ комитетъ мотивировалъ свое за-
прещеніе тѣмъ, что вOPERVХЪ онъ не находитъ ни нужнымъ, ни подезнымъ въ
государствѣ съ самодержавнымъ образомъ правленія публично разсуждать о кон-
ституціяхъ; вовторыхъ нѣкоторыхъ сужденія объ этомъ предметѣ могутъ показ-
аться непріятными для союзныхъ съ Россией иностранныхъ державъ, имѣющихъ
правленіе конституціонное; втретьихъ изданіе въ свѣтѣ подобнаго сочиненія на
русскомъ языке, хотя и написаннаго въ духѣ самодержавнаго правленія, можетъ
подать поводъ въ періодическихъ изданіяхъ и другихъ книгахъ писать о консти-
туціи, а публикѣ — дѣлать свои выводы и превратно объяснять появленіе у насъ
подобнаго рода вещей; вчетвертыхъ наконецъ въ министерскомъ предписаніи
(отъ 24 мая 1818 года) объяснено, что обо всемъ, какимَاємَاєся правительства,
можно писать только по волѣ самого правительства, которому лучше извѣстно,
что и когда сообщить публикѣ; частнымъ же лицамъ не слѣдуетъ писать о поли-
тическихъ предметахъ ни за, ни противъ: и то, и другое нерѣдко бываетъ одинаково вредно, давая поводъ къ различнымъ толкамъ и заключеніямъ» *).

Мы видѣли выше, что журнальная критика игры актеровъ императорскихъ
театровъ была воспрещена на томъ основаніи, что актеры состоять на государ-
ственной службѣ. Понятно, что подобное запрещеніе тѣмъ болѣе простиралось на
всѣхъ служащихъ чиновниковъ, литературныя сужденія о дѣйствіяхъ которыхъ
строго преслѣдовались цензурою. Такъ въ 1817 году въ «Казанскихъ Извѣ-
стіяхъ», издававшихся при тамошнемъ университетѣ, были помѣщены слѣдующія
строки о бывшемъ тамъ вице-губернаторѣ Гурьевѣ: «Ревностнымъ сиравленіемъ
трудовыхъ обязанностей онъ снискалъ любовь и почтеніе людей благомыслящихъ,
а съ тѣмъ вмѣстѣ навлекъ себѣ недоброжелателей, по естественному ходу вещей...
Гдѣ достонство, тамъ и зависть»... Достаточно было этихъ скромныхъ строкъ,
ттобы министръ полиціи тотчасъ же обратился къ кн. Голицыну, что онъ нахо-
дить "неприличнымъ, чтобы въ вѣдомостяхъ помѣщаемы были сужденія о служа-
щихъ или уволенныхъ отъ службы чиновниковъ».

На основаніи подобной привилегіи чиновныхъ людей стоять внѣ литератур-
ныхъ обсужденій весьма естественно, что когда въ 1819 г. пиздано было Акаде-
міею наукъ третье изданіе русской грамматики и изданіе это было встрѣчено без-
пощадно убійственно реченіе въ «Сынѣ Отечества» (такъ какъ поздатель
«Сына Отечества» Гречѣ видѣлъ въ изданіи Академіи наукъ конкуренцію опас-
ную для его грамматики), Академія наукъ впломилась въ амбицію, и въ засѣданіи
своемъ порѣшила обратиться въ Главное правленіе училищъ съ жалобою на
дерзкаго критика «Сына Отечества». Въ жалобѣ этой Академія между прочимъ
писала слѣдующее: «Имъютъ-ли журналисты право объ издаваемыхъ Академіею
книгахъ извѣщать публику съ своими о нихъ сужденіями и критикой? Общее мнѣ-
ніе (конференціи) по сему вопросу было слѣдующее. Цѣкая Академія не можетъ
быть безграмотною, журналистъ легко можетъ быть безграмотенъ, ибо всякий мо-
жетъ быть журналистомъ. Въ цѣлой Академіи предполагается болѣе знавія, не-

*) «Изв. ист. по р. л.», т. І, стр. 428—429.

157

жели въ одномъ журналистѣ. Академія можетъ погрѣшать, но журналистъ еще больше. И такъ, по здравому разсудку, нѣтъ никакой пользы ни для нравовъ, ни для просвѣщенія и словесности, чтобы изданныя отъ Академіи и слѣдовательно одѣненные уже ею сочиненія были вновь переосѣниваемы журналистами. Въ государственныхъ постановленіяхъ также нигдѣ не сказано, что журналисты могутъ публиковать и одѣнивать академическія книги, какъ имъ угодно. Посему ясно, что издатель журнала подъ названіемъ «Сынѣ Отечества» присвоилъ самъ себя сіе право. Поступокъ его не подлежитъ суду Академіи, но суду правительства».

Но на этотъ разъ Главное правленіе училищъ вдругъ выказало неожиданный либерализмъ и признало, что дѣланіе замѣчаній на всякую издаваемую книгу, а тѣмъ большѣ на грамматику не можетъ никому быть возбранено, и въ случае ненасоотверательности замѣчаній критикъ подвергается стыду передъ публикою и опроверженію своихъ мыслей тѣмъ же способомъ, какимъ доведены онѣ до всеобщаго свѣдѣнія *).

Нечего и говорить о томъ, что требованія почтенныхъ академиковъ поражаютъ своею крайней дикостью и поступокъ Главнаго правленія, отказавшаго подобнымъ требованіямъ, основателенъ. Но тѣмъ не менѣе нельзя сказать, чтобы онъ былъ столь же послѣдовательенъ: какъ бы то ни было, а Академія подобно театрамъ носила титулъ Императорской, и академіи гораздо въ большей степени могли считаться людьми, состоящими на государственной службѣ чѣмъ актеры. Но несчастіе академиковъ заключалось въ томъ, что они были въ то же время люди науки, для которыхъ законъ былъ не писанъ, и при той крайней ненависти, которую питало большинство членовъ Главнаго правленія ко всѣмъ ученымъ людямъ безъ различія, понятно, что академикамъ нечего было и думать о той привилегіи, какою пользовались артисты кордебалета.

Впрочемъ кн. Голицынъ въ извѣстной степени удовлетворилъ требованіе Академіи и въ письмѣ президенту Академіи Шишкову писалъ, что хотя онъ и согласенъ съ заключеніемъ Главнаго правленія училищъ, «но оскорбительныя для Академіи выраженія и отзывы, каковыми наполнены помянутыя замѣчанія издателя «Сына Отечества», совершенно противны уставу цензуры: слѣдовательно не могутъ быть никому дозволены не токмо въ этношевіи къ цѣлому сосновію, но и ко всякому частному лицу».

Вследствіе этого кн. Голицынъ просилъ учинить выговоръ цензору, пропустившему оскорбительную для Академіи статью, самому-же издателю «Сына Отечества» «поставить на видъ таковый противный законамъ поступокъ» и объявить, что за помѣщеніе подобныхъ отзывовъ издатель подвергаетъ себя отвѣтственности, и самый журналъ его должно будетъ запретить**).

За уничтоженіемъ гласности обличительной послѣдовало уничтоженіе и судебной гласности. Въ первыхъ годахъ второго десятилетія въ журналахъ нашихъ иногда помѣщались извлечения различныхъ процессовъ. Но уже въ 1816 году возникли нѣкоторыя сомнѣнія по поводу печатанія судебныхъ записокъ. Такъ записка Черепова по дѣлу его, производившемуся въ общемъ собраніи Сената, была допущена къ печатанію лишь по предложенію Комитету попечителя, при чемъ цензоръ Яценковъ, которому первоначально была дана эта записка на просмотръ,

*) Ibid., стр. 452-456.

**) •Бес. о русск. слов., 1876 г., вып. III, стр. 34.

158

представлѣпопечителю тѣпринчины, по которымъ онъ не допустилъ эту записку
къ напечатанію:

1) Въ уставѣ о цензурѣ не видно, чтобы разсмотрѣніе записокъ о спорныхъ и криминальныхъ дѣлахъ привадлекало къ обязанности гражданской цензуры, ибо первой статью устава ограничивается обязанность цензуры разматриваніемъ книгъ и сочиненій, назначаемыхъ къ общественному употребленію.

2) Хотя комитетъ и дозволялъ изрѣдка печатать подобныя записки, но лишь такія, которые были сочинены въ самыхъ спорныхъ выраженіяхъ, безопѣдныхъ и для сопернической сторовы, и еще мечѣ для правительства. Въ запискѣ же Черепова скромности сей не соблюдено, а именно сказано: «Правительствующій Сенатъ и за Высочайшую конфискацію, пріемъ въ основаніе несправедливую справку уѣзднаго суда, въ прослѣхъ. Черепова отказалъ», під далѣе: «Правительствующій Сенатъ, оставая овое безъ разсмотрѣнія, обвиваетъ его, Черепова, несправедливо», и далѣе: «Правительствующій Сенатъ учинилъ сіе въ отмѣну вотчинной жалованной грамоты, въ противность законовъ и въ противность Высочайше конфискованнаго доклада».

3) Наконецъ цензоръ Яцкоковъ тѣмъ напаче усомился одобрить къ печатанію записку, что опредѣленіемъ Правительствующаго Сената на него, Черепова, наложено молчаніе и запрещено ему упрятать болѣе простойми своими правительство; послѣ же, за ослушаніе его, повелѣно указомъ поступить съ нимъ, Череповымъ, какъ съ ослушникомъ правительства, почему цензоръ и оставался въ опасеніи, чтобы дозволить печатать записку не было причтено ему въ вину.

Поставляя на видъ эти соображенія Яценкова, комитетъ испрашивалъ разрѣшенія начальственнаго, какъ поступать ему впредь, когда такого рода записки о спорныхъ дѣлахъ будутъ представляемы ему, поелику въ оныхъ почти не избѣжны выраженія оскорбительныя противу личности гражданива, а иногда и противу правительства.

Съ разрѣшенія министра народнаго просвѣщенія комитетъ получилъ право давать дозволеніе на печатаніе записокъ по судебнымъ спорнымъ дѣламъ съ тѣмъ только, чтобы не находилось въ сихъ запискахъ выраженій оскорбительныхъ противу правительственныхъ мѣстъ либо частныхъ лицъ *).

Въ началѣ 1817 года дѣло пошло далѣе; возникло сомнѣніе вообще о привилечности печатанія судебныхъ записокъ, и министръ положилъ по этому поводу следующую резолюцію: «По уставу о цензурѣ въ числен представленныхъ къ разсмотрѣнію цензурнаго комитета книгъ и сочиненій не упоминается нигдѣ о добныхъ запискахъ по частнымъ дѣламъ», почему министръ и заключилъ, что писать объ этихъ предметахъ недозволено. Запрещеніе это было неоднократно подтверждаемо и кн. Голицынымъ и сдѣлалось правиломъ для цензуры.

Неключеніе изъ этого правила составляли лишь западныя губерніи, въ которыхъ судопроизводство отправлялось на основаніи литовскаго статута, допускавшаго адвокатовъ и опубликованіе процессовъ. Но государственные люди того времени, какъ мы уже неоднократно видѣли, не отличались знаніемъ законовъ, и вотъ въ 1818 году по поводу одного частнаго дѣла, опубликованнаго въ повременныхъ изданіяхъ, министры полиціи и народнаго просвѣщенія сообща потребовали объясненій отъ типографій и цензурныхъ комитетовъ. Попечитель виленскаго университета кн. А. Чарторижскій въ отвѣтѣ своемъ представилъ кн. Голицыну, что нетолько запрещеніе печатать адвокатскіе голоса было бы противно дѣствующимъ въ краї законамъ, но и подчиненіе ихъ предварительной цензурѣ невозможно. «Голоса адвокатовъ, писалъ онъ:—уважаются, какъ офиціяльныя письма, за кой адвокаты отвѣтствуютъ передъ тѣмъ же судомъ, передъ коммъ

*) «Р. Стар.», 1889 г., № 10, стр. 195 – 196.

159

ихъ чтутъ»; притомъ голоса эти должны быть предаваемы тисненію немедленно; часто ихъ печатаютъ въ то время, какъ на нихъ въ судѣ дѣ лается возраженіе со стороны противной партіи, и измѣ неніе такого порядка съ цѣ лью подвергать ихъ предварительному просмотру цензуры произвело бы неблагоріятное впечатленіе. Мнѣ ніе кн. Чарторижскаго было сообщено министру юстиціи кн. Лобанову, который отозвался, что по его мнѣ нію «нѣ ть достаточнаго основанія возбранять въ присоединенныхъ губерніяхъ печатаніе записокъ адвокатовъ». Право это впрочемъ удержалось не долго: въ 1825 году по представлению цесаревича ве-ликаго князя Константина Павловича оно было уничтожено *).

Въ 1821 году между прочимъ было запрещено спб. цензурнымъ комитетомъ печатаніе «Историческихъ записокъ о Россіи въ царствованіе Лжедимитрія» въ переводѣ съ польскаго на томъ основаніи, что «сочинитель усиливается дать вѣ ру толкамъ поляковъ, будто истинный царевичъ не былъ убитъ въ Угличѣ». Уважа-рѣ ровъ, донося объ этомъ распоряженіи цензурнаго комитета министру. съ своей стороны заявилъ слѣ дующее мнѣ ніе: «Не принимая на себя рѣ шительно еказать о удобности напечатанія сей рукописи, я могу только по самой строгой справед-ливости изъявить мое мнѣ ніе, что изслѣ дованіе сіе писано весьма скромно и осторожно, содержитъ много любопытнаго и въ глазахъ историка можетъ имѣть осо-бенно то достоинство, что догадки (впрочемъ не новыя) не представляются въ видѣ истинъ и подчиняются вездѣ благоразумному сомнѣ нію». Но князь Голицынъ приказалъ «отвѣ чать г. попечителю, что Польша имѣла свои причины писать, что Лжедимитрій былъ истиннымъ царевичемъ; поелику же сіе совершенно противов-рѣ читъ преданіямъ церкви, то сочиненія сего и нельзя одобрить къ напечатанію».

Въ томъ же 1821 году князь Голицынъ далъ знать попечителю спб. учеб-наго округа, что по случаю вышедшей вновь изъ печати книги безъ употребле-нія въ оной буквы ђ во всѣ хъ тѣ хъ мѣ стахъ, тѣ тому слѣ довало быть по общимъ правиламъ русскаго языка, Высочайше повелѣ но наблюдать цензорамъ, чтобы въ издаваемыхъ книгахъ не было допускаемо подобное отсутушене отъ общихъ правилъ языка *).

Ш.

Извѣ стно, что въ этотъ моментъ невыносимаго цензурнаго гнeta существо-валъ въ Россіі писатель, который пользовался завидною привилегією находиться вѣ рѣ всякихъ цензурныхъ условій. Писатель этотъ былъ Карамзинъ въ должности государственного исторіографа. Но и этотъ человѣ къ, боїве сановникъ чѣ мъ писатель, извѣ стный всему двору и высшему обществу, обласканный и осыпан-ный Высочайшими милостями, удостоенный такого исключительнаго довѣ рія, что ему было разрѣ шено печатать исторію, не представляя се въ цензурные комитеты, тѣ мъ не менѣ е не обошелся безъ заподозрѣ ваній въ крайней неблагонадежности и сообразныхъ этому заподозрѣ ванію доносовъ. Извѣ стно, что Карамзинъ, какъ сти-листъ, имѣ лъ противъ себя ожесточеннаго противника въ литературѣ въ лицѣ Шишкова, хлопотавшаго всю жизнь о чистотѣ и неприкосновенности русскаго языка. Но и самъ Шишковъ не питалъ къ Карамзину такой вражды, какъ рья-

*) «Ист. свѣ д. о ценз. въ Россіи», стр. 25, 26.

**) «Вес. въ общ. люб. р. слов.», 1871 г., вып. III, стр. 34.

160

ный приверженецъ ученія Шишкова, попечитель московскаго округа Голенищевъ-Кутузовъ.

Это былъ обскуранъ до мозга костей, подвизавшийся на поприщѣ мракобѣсія раньше еще 12 года, когда либерализмъ первыхъ годовъ царствованія Александра не успѣлъ еще совсемъ остынуть. Вся дѣятельность его въ качествѣ попечителя московскаго округа сопровождалась непрерывными доносами. Но крайней мѣрѣ въ книгѣ «Семенство Разумовскихъ» А. А. Васильчкова приведена масса письмъ его къ министру Разумовскому, и рѣдкое письмо его обходится безъ какого-либо хоть маленькаго доносика. То въ качествѣ предшѣдателя московскаго ценизурнаго комитета онъ доноситъ на неисправности ценизоровъ, и—нетолько московсковскихъ, но иногда и петербургскихъ. Такъ напримѣръ, въ письмѣ 2 юня 1810 г. вы читаете:

«По особенной матеріи, обязался я и особое къ вашему сіятельству писать письмо, къ коему подалъ новодъ матерію прилагаемый здѣсь журналь, самый безтолковый, который пропущенъ безтолковыми нашими цензорами, по который я велѣлъ остановить и листъ перепечатать. Судите сами, ваше сіятельство, возможно ли его пропустить въ такомъ видѣ, какъ онъ уже былъ пропущенъ. Ззвольте прочитать страницы мною загниутыя. На стр. 5 сатира на петербургскую дороговизну и сатира стопа дерзкая, что сказано «петербургские элиты седва могутъ вырить, что на сольѣ есть чистыя деньги». А на стр. 45 еще горше того энграммы на именной указъ, коммѣ предписано учиться римскому праву. Можно ли было это пропускать, и хорошо ли я сдѣлалъ, что эту дрянь остановилъ? Но вотъ, ваше сіятельство, въ какое я поставленъ положеніе. Еслибы это было пропущено, то враги мои радоваллись бы случаю говорить и уязвлять меня тѣмъ, что подъ мовмъ начальствомъ пропущено дерзкое творение и простерли бы злобу до того, что мѣнѣ бы всю вину приписывали; а теперь остановя это, я подвергаюсь другого рода непріятностямъ. Дерзкій авторъ князь Шаликовъ крічитъ, злобился, вопѣтъ. Онъ имѣть протекторовъ, коммізѣ всегда руководствуемъ былъ и поставляемъ, здѣсь, въ Москѣ, Карамзинъ, а въ Петербургѣ другъ его, Ив. Ив. Дмитриевъ. А потому будьте увѣрены, ваше сіятельство, что за сіе остановленіе дерзкаго умствованія дойдутъ на меня жалобы въ Петербургъ, и многие за сіе вновь на меня возстанутъ такъ, какъ возстали бы, ежели бы я сіе пропустилъ; почему прошу ваше сіятельство ограть меня отъ стрѣлъ лукаваго, шущаго всячески меня поражать, и успокоить меня одобрениемъ вашимъ сего моего осторожнаго пеступка... *).

Доносилъ онъ и на московскихъ профессоровъ, особенно же—на профессора философіи Буле, котораго онъ ненавидѣлъ и всячески выживалъ изъ университета. Такъ напримѣръ, 4 сентября 1811 г. онъ писалъ Разумовскому:

«Надзиратель нашей типографіи Невзоровъ донесъ мнѣ, что онъ отъ студентовъ слышалъ, что профессоръ Буле въ свою аудиторію приросилъ библио, и, развернувъ Гезекіла, сталъ критиковать штиль, говорить, что это противъ вкуса эстетики и здраваго смысла, и что все священное писание въ такомъ вкусѣ писано, а при этомъ изрекъ такое кощунство, коего я и пачертить, и изрѣшти не осмѣлявалось. Дившіе въ однойъ дочѣ съ г. Буле сказывали, что онъ, Буле, будто живетъ съ родою своего сестрою, и въ университетѣ, къ крайнему всѣхъ соблазну, сдѣлалось гласно, что онъ спитъ съ пею на однойъ постели... Но п кромѣ сего въ его исторіи о философіи довольно одной статьи, въ коей онъ хвалитъ ученіе Сипназъ, чтобы извергнуть его изъ благоустроеннаго общества... и т. п. **).

Конечно лѣтъ черезъ восемь или десять подобный доносъ навѣтъ бы Буле большія непріятности, но въ это время не насталя еще пора для подобныхъ навѣтовъ, и Голенищевъ-Кутузовъ игралъ роль ранней ласточки. По крайней мѣрѣ мы видимъ, что Буле хотя и оставилъ московскій университетъ въ этомъ самомъ году, но за то получилъ назначеніе при дворѣ обліотекаря великой княгини Екатерины Павловны. Да и вообще, какъ видно, Голенищевъ-Кутузовъ не

**) «Семенство Разумовскихъ» кн. Васильчкова, стр. 283, 289.

**) Ibid., стр. 66.

161

пользовался большим авторитетом в министерстве. Но крайней мёрт гр. Разумов-ский очень часто дѣлал ему реприманды и иногда совершенно неосновательные. Такъ напримѣръ, въ 1812 году министр отнесся къ нему съ замѣчаніемъ, за-чѣмъ онъ не представить одному изъ московскихъ цензоровъ выговора, прислан-наго этому пензору изъ министерства за пропускъ какой-то книги, показав-шейся въ министерствѣ предосудительною. Голенищевъ-Кутузовъ отвѣчал на этотъ реприманд, что исполнить волю министерства онъ не былъ въ состоянии по той простой причинѣ, что въ это время Москва была во власти франгузовъ, и цензурнаго комитета не существовало, такъ какъ всѣ цензора, и самъ онъ Голенищевъ-Кутузовъ, были разсѣяны по разнымъ городамъ и весамъ Российской имперіи.

Что касается до Карамзина, то въ своимъ письмахъ къ Разумовскому при всякомъ удобномъ случаѣ Голенищевъ-Кутузовъ выставлялъ его не иначе, какъ врагомъ отечества. Такъ, напримѣръ, 10-го августа 1810 года онъ писалъ кн. Разумовскому:

«Милостивый государь, графъ Алексей Бирнловичъ! Имѣя толь вѣрный случай, рѣш-тился писать къ вашему сіятельству о томъ, чего бы не хотѣлъ ввѣрить почѣ. Ревнуча о единомъ благѣ, стремясь къ единой цѣли, не могу равнодушно глядѣть на распостраняю-щееся у насъ важеніе къ сочиненіямъ г. Карамзина. Вы знаете, что ония исполнены воле-нодум chemical и якобинскаго ядт. Но его послѣдователи и одобрители подняли теперь еще болѣе голову, ноб его сочиненія одобрые пожаловашѣ ему одрена и рескритомъ, его со-провождавшимъ. О семъ надобно очень подумать, буде не для васъ, то для потомства. Госу-дарь не знаетъ, какой гибельный ядъ въ сочиненіяхъ Карамзина кроется. Ония сдѣлялись классическими. Какъ могу то воспретить, когда ония рескритомъ торжественно одобрены? Карамзинъ явно проповѣдуетъ безбожіе и безначаліе. Не одрень ему надобно бы дать, давно бы его запереть, не хвалить его сочиненія, а надобно бы ихъ сжечь»... *)

Еще болѣе кляузнымъ характеромъ отличается допостъ его 2-го декабря 1810 года:

«За нужное починта, пишетъ онъ князю Разумовскому: — донести вашему сіятельству, что г. исторіографъ Карамзинъ сегодня отправляется въ Петербургъ и по достовѣрнымъ о немъ извѣстіямъ. Фетъ именно парочно для того, чтобы дѣйствовать противъ васъ, и яко депутатъ отъ историческаго общества, просить, что они всѣ несираведливо обжены. Между прочимъ, одинъ изъ его знакомыхъ вопросалъ его, зачѣмъ онъ фетъ, то онъ ему отвѣчалъ: затѣмъ, чтобы Разумовскій и всѣ его запѣли полетѣли къ чорту. Противу же указа и противъ васъ онъ говорить публично, и, словомъ сказать, самолюбіе его такъ оскорблено, что онъ въ ярости и бѣшенствѣ и не думалъ хѣать въ Петербургъ до разрѣшенія общества, а теперь парочно фетъ. Пристанетъ онъ у г. министра юстиців, съ конъ очень дружень, а потому и мѣры берите, какія ваше благоразуміе и твердость вамъ вищаютъ. Его же пам-тереніе все и цѣль та, чтобы новое общество (историческое) не утвердилось, и даже говорить, что онъ будетъ имѣть особую бесѣду съ Государемъ.

«Главный и силийцей мѣры тѣ, что я вамъ неоднократно писалъ: нужно его де-маскировать, какъ человѣка вредного обществу и коего всѣ писанія тѣмъ опаснѣе, что подъ видомъ приятности преполненія безбожія, матеріализма и самыхъ пагубныхъ и возмутительныхъ правилъ; да и безпрестанные его публичные толки вездѣ обнаруживаютъ его яко яко-бинца. Возмите даже его Мароу Посадницу. Катой республиканскій духъ и какая пустая выдумка, имѣющая цѣлию только воспаленіе духомъ республиканскімъ! Вложилъ въ уста ньяной и глупой бабы ораторскія рѣчи въ защиту вольности новгородцевъ и заставилъ ее говорить какъ Демосоена. И позволено ли историческое происшествіе, бывшее недалѣе, какъ за 200 лѣтъ, исказить вымыслами и на какой конецъ, — на якобинскій? Я скоро очень доставлю вамъ выписку изъ проклятыхъ его сочиненій, тѣдъ увидите весь ядъ, который онъ разлить старался на обдное намѣ юношество, полюбившее къ несчастію бреди. Не въ чины его жаловать падобно, а вѣлѣть присматривать за пимъ и за его знакомыми. У него бываютъ сборница, тѣ любимые разговоры — що-щунство пасчетъ религій и Священного писанія, коими онъ явно ругается! Возмите хоть одну малецкую его книжку, вездѣ продающуюся,

*) «Чтен. общ. истор». 1858, т. 2.

11

162

подъ названіемъ « Разговоръ о счастіи ». и увидите явный матеріализмъ и зловредное для юношества ученіе. А у насъ въ университѣ его сочиненія какъ модель штиля сдѣлаліse классическіми. Я не могу формально противъ этого возстать, ибо всѣ вовопиютъ: это личность. А вы предсѣдать это можете. Да и что за авторъ! Куда опъ годится! Противень вской правственности, а штиль, про который такъ кричатъ невѣдующіе русскаго языка, штиль самой дурной, неправильный и не русскій! Загляните въ книгу « О старомъ и новомъ слогѣ », сочиненную вице-адміраломъ Шишковымъ, или удостойте Шимкова о семъ поговорить, онъ ясно доказываетъ, что если авторъ худо грамату знаетъ... Профессоры наши курить овніямъ передъ нимъ, и многие были въ первый день праздника съ визитомъ, а у меня не были. Вотъ какое вліяніе онъ здѣсь имѣтьъ. Вы одинъ можете уронить его цѣну и сдѣлати, чтобы онъ не такъ у двора принятъ былъ, какъ его обожатели воображаютъ, и чтобы не съ трумфомъ сюда возвратились, какъ они всѣ увѣрены. А самое сильное для него пораженіе: 1) если уставъ общества историческаго утвердиться, ибо онъ увѣряетъ всѣхъ, что онъ утвержденію его помѣшаетъ; 2) если вы, якіо отъ самихъ себя, разсудить изволите ванісать ко миѣ будаю, что его сочиненія не употреблять ико классическія въ универсетахъ и во всѣхъ учิ- лищахъ. Спѣшу послать « Разговоръ о счастіи... этимъ можете его изоблчить. Идовыя мѣста противъ правственности нарочно мною подчеркнуты, потрудитесь хоть взглянуть на нихъ. Я векоръ къ вамъ пришло выписку изъ всѣхъ его сочиненій. *)

Все это было слишкомъ ужь мерзко и глупо чтобы оказать какое либо действіе, хотя и можно усомниться на счетѣ того, какой эффектъ могъ бы произвести подобнаго рода доносъ пять лѣтъ спустя, при князѣ Голицынѣ. По крайней мѣрѣ мы видимъ, что когда Карамзинъ въ 1816 году пріѣхалъ въ Петербургъ съ 8-ю томами своей « Исторіі» съ цѣлью печатать ихъ на казенный счетъ, авторитетъ его сильно началъ колебаться при дворѣ, когда онъ не хотѣлъ сдѣлать визна Аракчееву. И высочайшая аудіэнція, которой онъ добивался, не назначалась, и 60,000, необходимыя для печатанія его исторіі, не отпускались. И только послѣ того какъ онъ смирился духомъ и занесъ визитную карточку къ всемильному фавориту дѣло его пошло какъ по маслу.

Но и тутъ вышла вдругъ неожиданная закорючка. «Исторія»начала печататься въ военной типографіи, какъ вдругъ дежурный генералъ А. А. Закревскій, вѣроятно не имѣвшій ни малѣйшихъ свѣдѣній ни о какихъ придворныхъ и литературныхъ дѣлахъ, ни о томъ что такое былъ Карамзинъ и его положеніе, пріостановилъ печатаніе «Исторіи», требуя цензурнаго разрѣшенія. Карамзинъ тогда обратился съ жалобою къ князю Голіцыну: "Академики и профессоры, — писалъ онъ, — не отдаютъ своихъ сочиненій въ публичную цензуру; государственный исторіографъ имѣтьъ, кажется, право на такое же милостивое отличіе. Онъ долженъ разумѣть, что и какъ писать: надѣюсь, что въ моей книге нѣтъ ничего противъ вѣры. Государя и нравственности; но, быть можетъ, что цензоры не позволятъ мнѣ, напримѣръ, говорить свободно о жестокости царя Юанна Васильевича. Въ такомъ случае, что будетъ исторія». Желаніе Карамзина было удовлетворено. **)

III.

Не отдѣлался цензурныхъ преслѣдованій и другой придворный поэтъ Жуковскій, въ свою очередь пользовавшійся въ высшихъ сферахъ большими миллистами и связями, получавшій положенную ценсію въ 4000 р. и пр., и пр. Въ 1822 г. Жуковскіи перевелъ балладу Вальтеръ-Скота «The Eye of saint

*) См. книгу Васильчкова, стр. 325-327.

**) «Ист. свѣд. о ценз.» «С. Р.», стр. 27.

ОЧЕРКИ ПО ИСТОРСКОЙ ЦЕНЗУРЫ

163

«John» — «Ивановъ вечеръ» и отдалъ ее для напечатанія въ «Инвалидъ» *). Но цензоръ Бируковъ не разрѣшшилъ печатаніе баллады за отсутствіемъ въ ней всякой нравственной цѣли. Жуковскій обратился тогда 17-го августа 1822 г. съ слѣдующимъ письмомъ къ кн. Голицыну изъ Царскаго Села:

«Я на сихъ дняхъ отдалъ для напечатанія въ листахъ «Инвалида» мой переводъ одной баллады англійскаго стихотворпа Вальтеръ-Скотта «The Eve of saint John» — «Ивановъ вечеръ». Сія баллада давно извѣства; содержаніе о ней заимствовано изъ древнаго щотландскаго преданія; она переведена стихами и прозой на многіе языки, и до сихъ поръ ви въ Англіи, гдѣ всѣ уважаютъ нравственный характеръ Скотта, и цѣль, всегда моральную, его сочиненій, ни въ остальной части Европы, никому не приходило на мыслѣ почитать его балладу неравственною или почему-нибудь вредною для читателя. Ныпѣ я узнаю съ удивленіемъ, что мой переводъ, въ коемъ соблюдена вся возможная вѣрность, не можетъ быть напечатанъ: слѣдовательно, цензура находитъ сіе стихотвореніе или неравственнымъ, или противнымъ религіі, или оскорбительнымъ для правительства. Нужно ли мнѣ увѣрять, что для меня ничего не стоптъ отказаться отъ напечатанія нѣколккихъ стиховъ: очень равнодушно соглашаюсь признать эту балладу не заслуживающею вниманія бездѣлкою; но слышать, что ея не печатаютъ, потому что она можетъ быть оредна для читателей, это совѣсѣмъ нное! Съ такимъ грозно-несправедливымъ приговоромъ я не могу и не долженъ соглашаться.

«Я не въ состояніи даже вообразить, на чемъ гг. цензоры основывать свое мнѣніе; но слышалъ, что ихъ, между прочимъ, въ слѣдующемъ стихѣ: «И ужасное знаменье въ столъ возжено!» пугаетъ слово знаменѣ; должно ли замѣчать, что слова знаменѣ и знакъ одно и то же. И что ни въ томъ, ни въ другомъ нѣтъ ничего предосудительнаго? Если же цензоры думаютъ, что слово знаменѣ исключительно привадлежитъ предметнымъ священнымъ и не должно выражать ничего обыкновеннаго, то они ошибаются, и надобно отказаться отъ знанія русскаго языка, чтобы въ этомъ случаѣ съ ними согласиться. Еще сказываютъ о требованіи, чтобы я обряды греческой церкви, будто описанные въ балладѣ Вальтера-Скотта, замѣнилъ обрядами щотландскими. Такое требованіе для меня совѣсѣмъ необнятъо. Во-первыхъ операны и англійскимъ поэтомъ, и мною не греческие священные обряды, а римско-католческіе, ибо во время, къ коему относится происствіе, разсказанное въ балладѣ, римское преповѣдалие было общее въ западной Европѣ; тогда не было реформатскихъ и тѣмъ менѣ особыхъ щотландскихъ обрядовъ. Во-вторыхъ мыслибъ даже въ семѣ сочиненій были описанные обряды греческаго богослуженія, то и въ этомъ можно ли находить что-либо противное нравственности и нашей святой религіи? Богослужебные обряды описаны въ «Освобожденномъ Иерусалимѣ» и у насъ въ «Россіадѣ», «Владимірѣ», во многихъ лирическихъ стихотвореніяхъ, и кто же думалъ за то упрекать авторовъ въ неуваженіи святейни? Смѣю думать, что и не менѣе цензоровъ знаю, сколь предосудительно представлять обряды церкви въ неприличномъ видѣ или съ намѣреніемъ унить, сдѣлать смѣшанными. Но есть ли что подобное въ переведенной мною балладѣ Вальтера-Скотта! Я позволю себѣ утверждать, что цѣль одной правовerteless, и что въ разсказѣ и описаниѣ собледное строгое уваженіе нетолько къ вѣрѣ и правамъ, но и къ малѣйшимъ приличіямъ. Наконецъ, главный порокъ сей баллады, по мнѣнію гг. цензоровъ, есть заключеніе. Убійца отъ ревности и невѣрная жена скрываются другъ отъ друга и отъ свѣта въ уединеніи монастырскомъ; одинъ дичится молодей и молчить; а другая не смѣтъ взглянуть на съпѣтъ и грустнѣ; явное дѣйствіе раскаянія, въ тайнѣ терзающаго ихъ душу. Вотъ и все! И въ этомъ господа цензоры видятъ оскорблѣніе монашескаго сана! И такъ мы въ угодность имъ должны думать, что раскаяніе не есть возвращеніе къ добродѣтлии, что оно, изливаясь въ слезахъ передъ алтаремъ въ сихъ святыхъ обителяхъ, гдѣ все вѣщаетъ о смерти и вѣчности, слѣдственно о покаяніи, не можетъ своему таинственному силою примирить преступника съ небомъ, такое мнѣніе противорѣчить не одному человѣческому разуму, а ученію Бога Спасителя! Какъ же утверждать, что писатель, представляющій злодѣя, заключившаго себя въ стѣнахъ монастырскихъ для покаянія, преповѣдуетъ противное вѣрѣ, что онъ оскорбляетъ святыню! Въ переводѣ моемъ нѣтъ точного слова раскаяніе единственно потому, что его и въ оригіялѣ, что я не хотѣлѣ сдѣлать изъ стиховъ прозву и что самое слово здѣсь ни мало не нужно для полной ясности. Гг. цензоры видятъ ли въ моей балладѣ то, чего въ ней нѣтъ, или произвольно предполагаютъ въ ней дурное —не зпаю! Во всякомъ случаѣ передъ такимъ обвиненіемъ пѣтъ оправ-

*) Въ изданіяхъ сочиненій Жуковскаго баллада эта озаглавливается «Замокъ Смаль-тольмъ».

*

164

ОЧЕРКИ ПО ИСТОРИИ РУССКОЙ ЦЕВУРЫ.

данія!.. Покориться приговору цензуры—значило бы признаться, что паписанное мною (одинъ
ли это стихъ или цѣлая позма все равно!) не согласно съ постановлениемъ закона и что я
не пѣть яснаго понятія о томъ, что противно или непротивно правственности, религіи и бла-
гимъ пам'тереніямъ правительства. Есл'бы не было защиты противъ подобныхъ страшныхъ и
непонятныхъ обвиненій цензуры, то благомыслящему писателю, при всей чистотѣ его пам'-
реній, надлежало бы отказаться отъ пера и рѣшиться молчать: поо въ противномъ случаѣ
онъ не избѣжалъ бы незаслуженного оскорбленія передъ лицомъ своего отечества».

Въ отвѣтъ на это письмо Жуковскаго, цензурный комитетъ представлѣвъ въ
министерство министерства длиного объясненіе. Начинается это объясненіе подробнымъ изло-
женіемъ баллады. При этомъ особенно поражаетъ начало изложения своимъ кан-
зенно-криминальнымъ языкомъ: «Смальгольмскій баронъ, увѣривъ свою жену, что
онъ будетъ поражать непріятелей Шотландіи, въ самомъ дылѣ уклоняется отъ
исполненія долга защитника отечества, и вмѣсто сего пылаетъ мщевіемъ
противу своего домашняго врага, рыцаря Рольдингама, нападаетъ на него скрытно
и его убивастъ и т. д.

Далѣе следуютъ объяснительные пункты, почему цензурный комитетъ на-
шелъ. «что для многихъ читателей трудно будетъ отыскать въ этой балладѣ
какую-либо правственную и вообще полезную цѣль».

1) Удержанное въ русскомъ переводѣ самое названіе стихотворенія: Ивановъ вечеръ мок-
жетъ показаться страннымъ по содержанію шотландской баллады. совершенно противополож-
ному тому почтию, какое сыны господствующей здѣсь греко-россійской церкви обыкли хранить
къ дню сего праздника, и переводчикомъ называемаго величия днемъ, между тѣмъ какъ
читателямъ предлагается чтеніе о соблазнительныхъ дѣлахъ, которые они должны воображать
себѣ прописчившими передъ самымъ симъ подразникомъ и въ самую его ночь. Противуполож-
ность между названіемъ баллады и содержаніемъ ея тѣмъ чувствительнѣе для русскаго чита-
теля, что въ Ивановъ день, въ юнѣ и въ августѣ мѣсяцахъ, обыкновенно бываетъ постъ по
уставу греко-россійской церкви.

2) Описание соблазнительныхъ дѣйствій и особливо страшныхъ явленій убийца рыцаря
Кольдингама, котораго молодой пажъ и молодая жена барона нѣ сколько разъ вводить не во
снѣ, а на яву, принадлежитъ къ числу суевѣрныхъ повѣстей и можетъ болѣе разгорячать и
пугать воображеніе, нежели наставлять простыхъ или мало просвѣщенныхъ читателей, особливо
молодыхъ людей и женщинъ.

3) Для самыхъ тѣхъ читателей, которые любятъ познію и уже привыкли равнодушно
смотрѣть на подобныя явленія въ балладахъ, шотландская баллада въ русскомъ переводѣ безъ
историческихъ примѣчаній темна и не имѣтьъ здѣсь той занимательности содержанія, какую
представляетъ ова шотландцу, англичанину или прландцу по достоверпримѣчательности упо-
чинаемыхъ въ ней мѣстъ и лицъ, которая имъ знакомы. Безъ подобныхъ примѣчаній чита-
тель баллады на русскомъ языке будетъ не въ состояніи отличить историческую часть сего
стихотворенія отъ выхысловъ и прикрасъ автора; не увидитъ основанія ихъ, запмѣствованаго
отъ народныхъ преданій, и въ такомъ смѣшении понятій поневолѣ будетъ судить о ней опи-
бочно. Самъ Вальтеръ-Скоттъ не считалъ излишнимъ пояснить петорческими и другими
примѣчаніями нѣкоторыхъ мѣста своего произведения, темпыя и для самыхъ англичанъ.

4) Для многихъ читателей покажется удивительнымъ и даже непривлеченнымъ то, что
въ шотландской простонародной пѣснѣ, въ суевѣрномъ разсказѣ о явленіи мертвеца, въ со-
блазнительномъ разговорѣ съ пимъ невѣрной жены, дѣлаются весьма векстати обращенія къ
Творцу, кресту, великому Иванову дню: представляются священникъ, монахи, папишида. по-
минки, часовня, съ такою малою разборчивостью, что русскій читатель, паходя въ шотланд-
ской сказкѣ часовию, папишидо и чернѣцовъ, невольно подумаетъ, что ему хотятъ пред-
ставить разсказываемаго случавшійся или по крайней мѣрѣ могутъ слу-
читься и въ Россиі. У католковъ, а тѣмъ менѣе у протестантовъ (прежныхъ и пынѣнныхъ
жителей Шотландіи), нѣтъ ни часовень, ни папишидо; названіе же иконовъ чернѣцами, то-
есть употребляющими черную одежду, исключаетъ монахъ, восящихъ: бѣлую одежду, которые
есть въ вѣкоторыхъ ордепахъ римской церкви, по которыхъ воевсе пѣтъ въ греко-россійской.
Всякій согласится съ тѣмъ, что протестантъ, автору шотландской баллады, въ странѣ, гдѣ
господствуетъ протестантское вѣрописываніе, скорѣе простятъ подобную неразборчивость
выраженій въ разсказѣ о происшествіи, относящемся ко времени, когда римско-католическое

ОЧЕРКИ ПО НИСТОРИИ РУССКОЙ ЦЕНЗУРЫ.

165

исповѣданіе было общихъ въ западной Европѣ. Но отъ русскаго переводчика, пользующагося въ Россіи именемъ павѣстнаго писателя, можно было ожидати большей разборчивости въ на- званіи священныхъ предметовъ, по крайней мѣрѣ можно было требовать, чтобъ не подавалъ новода русскому читателю смѣшивать понятія объ установленіяхъ церкви греческой съ по- пятиямъ о подобныхъ установленіяхъ, которыхъ касается авторъ, говоря о чужой для него и для переводчика церкви римской. Словомъ, въ переводѣ баллады мало видно заботливости о соблюдении приній и различій въ священныхъ предметахъ.

5) Хотя переводчикъ и понималъ духъ автора, но передать его своимъ чита- телямъ не могъ по обстоятельствамъ, настолько благопіятнымъ ему въ Россіи, гдѣ терпимы и покровительствуемы всѣ христіанскія исповѣданія, и гдѣ въ самой господствующей церкви сохраняются древнія установленія и обряды, отчасти сходные съ римско-католическими. Можетъ быть по симъ самымъ причинамъ переводчикъ находился въ необходимости отступать отъ подлинника; но при семъ онъ позволялъ себѣ иногда и то, чего можетъ быть не сдѣ- лалъ бы самъ авторъ. Нѣкоторыя отступленія переводчика отъ яснаго смысла оригинала и собственныя прибавленія затемняютъ уматриваемое даже въ подлинникѣ пам'теренія автора касаться съ большею разборчивостью предметовъ, равно почитаемыхъ католиками и протестан- тами, и говорить въ нѣкоторыхъ мѣстахъ съ большею осторожностью и скромностью о не- позволенной любви.

6) Развязка всей пьесы не піх'еть той силы, какую хотѣлъ бы найти въ ней чита- тель и какой дѣйствительно требуетъ великость пороковъ и преступленій, опспываемыхъ здѣсь съ такою подробностью. Послѣ вичечатѣйій, сдѣланыхъ на читателя представленнаго ему картоною соблазнительной жизни трехъ лицъ (выбранныхъ изъ людей высшаго состоянія), читатель не вдитъ сокрушенія преступной жены, сдѣлавшей насельственны мужа, и любовника и себя; не находитъ сильнаго раскаянія въ мужѣ, который отъ ревности и сви- рѣства сдѣлался убійцѣю одного врага и желалъ открыть двухъ подобныхъ враговъ. Изъ одного того, что баронъ и его молодая жена скрылись другъ отъ друга и отъ свѣта въ уединеніи монастырскомъ, и надѣвши монашеское платье, показывались одинъ мрачнымъ, и дичающимъ людей, а другая грустно и не обращающею глазъ на свѣтъ, читатель еще не увѣрится о сокрушеніи ихъ сердѣе и примиреніи ихъ съ Богомъ и между собою посредствомъ истиннаго покаянія, притомъ о состояніи ихъ въ монастырскихъ стѣнахъ упомянутую холодно, съ равнодушіемъ. даже съ нѣкоторымъ видомъ неуваженія къ сей перемѣнѣ, между тѣмъ, какъ здѣсь-то особливо надлежало бы показать живое участіе христіанскаго человѣколюбія. чего имені право требовать, если не несчастливы, можетъ быть вымышленные, то по крайней мѣрѣ читатели, желаящіе увидѣть въ заключеніи наставительную развязку всей повѣстіи.

Представляя министру приведенный отзывъ комитета, попечитель округа Рунчъ прибавилъ съ своей стороны, что баллада: «Ивановъ вечеръ» нетолько не заключасть въ себѣ ничего полезнаго для ума и сердца, но и совершенно чужда всякой нравственной цѣли.

Кн. Голицынъ въ отвѣтномъ письмѣ Жуковскому совѣтовалъ ему «перемѣ- нить нѣсколько идей и выраженій, и, защищая приговоръ комитета, указывалъ на комедію Фонвизина. Одинъ критикъ не одобляетъ въ «Недорослѣ» того, что авторъ для служки вывелъ на сцену церковно-служителя, и заставилъ его для смѣха повторять изреченія Св. писанія, хотя тотъ же критикъ полагаетъ, что Фонвизинъ допустилъ это только потому, что не подумалъ, къ чему могутъ повести подобныя шутки.

Баллада Жуковскаго напечатана была, два года спустя, въ «Новостяхъ Литературы», выходившихъ въ видѣ прибавленія къ «Русскому Инвалиду», изда- ваемому Воейковымъ. Вмѣсто «Иванова вечера» баллада названа была «Дунка- новъ вечеръ». Въ то же время въ ней были сдѣланы слѣдующія измѣненія:

Въ рукописи:

И она, помнясь и крестомъ оградясь,
Вопросила: «по что же съ тобой...»

И ужасное замене въ столѣ возжено:

Напечатаны пальцы на немъ;

На рукѣ обоженной черниѣтъ пято

И закрыта съ тѣхъ поръ полотномъ.

Напечатано:

Содрогнулась она и смятенья полна
Вопросила: «но что же съ тобой»...

И печать роковая въ столѣ возжена:

Отразились пальцы на немъ;

На рукѣ-жь — по тайнственно руку она

Закрывала съ тѣхъ поръ полотномъ.

166

Такимъ образомъ Бируковъ отстоялъ-таки слово знаменье, употребленіе ко-
тораго въ свѣтскомъ смыслѣ считалъ кощунственнымъ и неприличнымъ.

Чтобы Вальтеръ Скотту не было скучно одному изъ западно-европейскихъ корифеевъ парадировать передъ судомъ цензуры князя Голиципа, мы можемъ при- соединить къ нему Шиллера и Гёте. Тотъ-же цензоръ Бируковъ низакто не хо- тѣлъ допустить къ печати переводъ Жуковскаго трагедіи Шиллера «Юанна д'Аркъ», и лишь ходатайство вел. кн. Николая Павловича открыло шлагбаумъ передъ этой безсмертной пьесой великаго позла. Около того же времени была не- допущена къ представлению на мѣнцкомъ театрѣ трагедія Гёте «Эгмонтъ» на томъ основаніи, что въ пьесѣ находятся многія пренія о правахъ государей на ихъ подданныхъ и содержаніе ея заключается въ возмущеніи нидерландцевъ, ко- торое вмѣсто того чтобы внушить зрителамъ повиновеніе правительству можетъ возбудить въ нихъ совѣтѣ противныя чувства.

Тогда же запрещена была въ представлении на сценѣ драма Вернера: «Doctor Martin Luther oder die Weihe der Kraft» за колкія выраженія противъ като- личества. «Если уставомъ запрещается, — говорить цензоръ: — и всякое сочиненіе, оскорбляющее личную честь гражданина, то тѣмъ болѣе заслуживаетъ запрета такое сочиненіе, въ которомъ исповѣдующіе римско-католическую религію, тер- пинную нашимъ правительствомъ, оскорбляются язвительнымъ осмѣяніем. Въ пьесѣ происходятъ различные споры о духовныхъ предметахъ, и выводятся на сцену кардиналы, папскіе нунціи, енископы, монахи, монахини и наконецъ пол- ный соборъ церковный, судившій Лютера и его ученіе» *).

Такимъ образомъ, какъ видите, даже католическое, которое въ иныя вре-
мена всегда служило у насъ своего рода ширмою, при кн. Голицынѣ было непри-
косновенно наравнѣ съ прочими вѣроисповѣданіями. Это было совершенно со-
гласно съ тѣмъ духомъ интернаціональнаго мистицизма, который въ это время
господствовалъ въ высшихъ сферахъ.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.

Характеристика молодого поколѣнія александровской эпохи. — Миѣніе о лицеистахъ въ адми-
нистративныхъ сферахъ. — Взглядъ на Пушкина Н. Макс. Нопова. — Ссылка Пушкина. — Отно-
шеніе цензуры къ его произведеніямъ 20-хъ годовъ. — Допосы гр. Воропова. — Ссылка Пушкина
въ село Михайловское. — Ссора съ отцомъ. — Запрещеніе «Горя отъ ума· и трагическая смерть
гребѣдова. — Цензоръ Ал. Пв. Красовскій и его подвигі. — Проекты Магпицкаго и опровѣнія
иротѣвъ нихъ.

I.

Если такие корифеи какъ Карамзинъ и Жуковскій не миновали подозрѣній
и доносовъ, то можно себѣ представить, какъ смотрѣли въ то время на молодежь,
выступившую на поприще общественной дѣятельности къ 20-мъ годамъ столѣтія.
У Магницкихъ и Рунчей зубы скрипѣли при одной мысли, что молодежь эта была
воспитана въ первые годы царствованія Александра І въ либеральнѣйшемъ и гу-

*) «Изсл. ист. по р. л.», т. І, стр. 436--448.

167

маннйшемъ духъ, и, не говоря уже о свободомысліи, какое она почерпала изъ устъ и учебниковъ профессоровъ, изъ русскихъ и иностранныхъ книгъ, самый примъръ старшихъ, взапуски либеральничавшихъ до 12-го года, былъ въ высшей степени обаятеленъ и заразителенъ. Понятно, что Магницкіе смотрѣли на молодое поколѣніе какъ на отпѣтое, а послѣднее въ свою очередь не оставалось въ долгу. Правда образованіе этого молодого поколѣнія не отличалось особенною солидностью и глубиною, но эта поверхность обусловливала собою еще въ большей степени рѣзкость внишнихъ формъ проявленія антагонизма. Если общественно-политическіе идеалы этой молодежи были крайне неопределены и шатки, то во всякомъ случае достаточно было чистоты и честности, какія присущи юности, чтобы возмущаться противъ той бездны лицемърія, предательства, низкопоклонства и т. п., въ которой утопало въ то время общество. А тутъ еще въ европейскихъ литературахъ господствовалъ такой пѣннительно-гордый, независимый, высоко-парящій надъ повседневною грязью идеалъ, какимъ была переполнена поэзія Байрона. этого властителя думъ той эпохи. Вы только подумайте, что за бездна должна была раздѣлять Байрона отъ Магницкихъ, Рунцей съ ихъ ежеминутными воздѣваніями рукъ къ небу. Естественно, что возмущенная до глубины души всѣмъ, что проходило вокругъ, молодежь начала будировать, чѣмъ только могла: небрежностью костюмовъ противъ чопорности свѣтскихъ нравовъ, дерзкими рѣчами и страшными словами противъ молчалинства алармистовъ и ханжей, разгульными пирами и даже порнографіей противъ лицемърнаго пуризма старшихъ. Для насъ теперь кажется крайне дикимъ и нелѣпымъ пристрастіе первыхъ поэтовъ 30-хъ и 40-хъ годовъ Пушкина, Языкова, Лермонтова, Полежаева и пр. къ скабрезнымъ стихотвореніямъ, поражающимъ не столько утонченно-соблазнительными образами, сколько грубостью площадного цинизма. Но этотъ странный фактъ очень легко объясняется, если мы возьмемъ въ соображеніе, что цензора того времени не допускали въ печати, чтобы любовники назначали свиданія наканунѣ Иванова дня и придержались къ самымъ невиннымъ изображеніямъ плотской любви. До чего доходилъ пуризмъ цензуры въ этомъ отношеніи, мы можемъ судить по следующему факту: въ 1822 году въ Москвѣ была представлена въ цензурный комитетъ книга «Лекарство отъ задумчивости и безсонницы», заключающая въ себѣ нѣсколько народныхъ сказокъ о Ерусланѣ Лазаревичѣ, Иванѣ Царевичѣ и пр. Книга эта была уже старая; первое изданіе ея вышло еще при Екатеринѣ, и затѣмъ она выдержала нѣсколько изданій, послѣднее въ 1819 году. По этому изданію и цензуровалѣ ее въ 1822 году цензоръ Перелоговъ, и нашелъ-таки непензурная мѣста, хотя прежде, не далѣе трехъ лѣтъ назадъ мѣста эти проходили безпрепятственно. Это были наивно-грубыя народныя описанія, какъ какой-нибудь богатырь велѣлъ прекрасной царевнѣ постелю изготовить и летъ съ прекрасною царевною на постелю спать, начать ее делять и царлобать и за блязя труды хватать. Подобныхъ фразъ нѣсколько выкинуто изъ книги, а въ одномъ мѣстѣ, гдѣ Ивашка-бѣлая рубашка рубитъ головы змію, прилетающему къ брачной постели Силы Царевича и Царевны Труды, цензоръ выбросилъ три страницы, совершенно несказывъ смыслъ сказки. Въ сказкѣ о Игнатіи Царевичѣ Перелоговъ никакъ не могъ допустить, чтобы Игнатій Царевичъ разглянулъ своего вѣрнаго ковня, и во многихъ мѣстахъ замѣнилъ это слово синонимомъ разсердилъ и т. п.

Послѣ всего этого порнографія 20—30 годовъ легко объясняется, какъ естественный протестъ противъ тартюфства, у котораго въ это время положительно умъ зашелъ за разумъ. Замѣчательно, что порнографическія стихотворенія списы-

168

вались обыкновенно въ рукописные сборники безразлично рядомъ съ нецензурными
произведением политического характера, и правительство въ свою очередь на
порнографию смотрѣло не только какъ лишь на порчу нравовъ, но усматривало
въ ней нѣчто лятежное и революціонное.

Но подозрительнѣе и зловреднѣе всѣхъ въ глазахъ правительства казались
бывшіе воспитанники Царскосельскаго лица, такъ называемые «лиценсті». Это
происходило конечно вовсе не отъ особеннаго какого-либо духа, царившаго въ
лице, и не отъ его воспитателей, а просто по просту отъ того, что въ то врема,
какъ нитомцы прочихъ вышшихъ заведеній на половину разноиницы по выходѣ
изъ заведеній стушевывалпѣ въ общественныхъ массахъ, лиценсты по большей
части дѣти богатыхъ дворянскихъ фамилій были на виду и мозолили глаза сво-
имъ фрондерствомъ. По крайней мѣрѣ до насть дошелъ доност подъ заглавіемъ:
«Нѣчто о Царскосельскомъ лице и о духѣ его» *) . Незавѣстно къмъ нашисаннымъ.—
по всей вѣроятности чиновникомъ въ родѣ Голенищева-Кутузова,—доност этотъ
даетъ ясное представление о томъ, какъ смотрѣли въ то время многіе правитель-
ственные люди на молодежь вообще, а на лицензію въ особенности.

Начинается этотъ доност опредѣленіемъ, чтō значить «лицейскіи духъ».

«Въ свѣтѣ, говорить авторъ:—называется лицейскимъ духомъ, когда молодой человѣкъ
не уважаетъ старшихъ, обходится фамильарно съ начальниками, высокимъ съ равнымъ,
презрительно съ визшими, исключая тѣхъ случаевъ, когда для фанфаронады надобно показ-
аться любителемъ равенства. Молодой вертопрахъ долженъ при семъ порицать насмѣшливо
всѣ поступки особъ, занижающихъ значителныя мѣста, всѣ мѣры правительства, знать на-
зүстъ или самому быть сочинителемъ эпиграммъ, пасквлей и пѣсенъ предосудительныхъ
на русскомъ языкѣ, а на французскомъ—знать всѣ дерзіе и возмутительные стихи и мѣста
самыя сильныя изъ революціонныхъ сочиненій. Сверхъ того онъ долженъ толковать о кон-
ституціяхъ, палатахъ, выборахъ, парламентахъ, казаться невѣрующимъ христianскімъ догма-
тамъ и, болѣе всего представляться филантропомъ и русскимъ патриотомъ. Къ тому при-
надлежить также обязанность насмѣхаться падъ выправкою и обученіемъ войскъ, и въ сей
цѣли выдумано вти слово папистика. Пророчество перемѣнъ, хула всѣхъ мѣръ или пре-
зрительное молчаніе, когда хвалятъ что-нибудь, — суть отличительныя черты сихъ господъ въ
обществахъ. Въ роконодательный значить укоризну на ихъ языкѣ; европейъ и либеральъ—
почтенныя названія. Какая-то насмѣшливая угрюмость (morgue) вѣчно затемняетъ чело сихъ
юношей. И оно проявляется только въ часи буйной веселости. Вотъ образчикъ молодыхъ и
даже многіхъ немолодыхъ людей, которыхъ у насъ довольное число. У лицейскихъ воспи-
танниковъ, ихъ друзей и приверженцевъ этотъ характеръ называется въ свѣтѣ лицейскій
одъ. Для возмухалыхъ людей прибрано другое названіе: *Mépris souffisaît pour le genr
humain; для третьего разряда, т. е. сильныхъ крикуновъ — просто либеральъ.*

Далѣе авторъ разматриваетъ, откуда и какъ произошелъ этотъ лиценскій
духъ. Онъ выводить его ни болѣе, ни менѣе, какъ отъ мартинистовъ и новиковъ-
скаго кружка, занимавшихся «распространеніемъ либеральныхъ идей посредствомъ
произвольнаго толкованія Священного писанія, масонства, мистицизма, размно-
женія книгъ иностранныхъ и вреднаго содержанія и изданія книгъ, чрезвычайно
либеральныхъ на русскомъ языкѣ...

«Должно замѣтить, прабавляетъ — онъ къ этому, — что плапъ Новиковскаго общества былъ
почти тотъ же, какъ «Союза благоденствія», съ тою разпицей, что Новиковцы думали осно-
вать малую республику въ Сибири, на гравицѣ Китая и по ней преобразовать всю Россию».
«Французскагъ революція, — продолжаетъ авторъ: — была благотворною роскою для свѣхъ горькихъ
растеній. Ужасъ, произведенный ею, исчезъ, правила остались и распространялись множествомъ
выходцевъ, комъ повѣрлили воспитаніе и съ комъ дружились безъ всякаго разбора. Кратко-
временное царствование императора Навла Петровича не погасило пламени, но прикрыло только

*) «Русская Старина», 1877 г., № 4, стр. 657.

169

пепломъ. Настало царствованіе именератора Александра и новыя обстоятельства дали повое
направленіе сему духу и образу мыслей...

«Во время самой сильной ферментації умовъ, въ 1811 году, новозаведенный лицей паполинся юношествомъ изъ хорошихъ фамилій. Молодымъ людямъ преподавали науки хорошие профессора, пхъ одъвали чисто, помѣщали въ велколѣинныхъ комнатахъ, кормили прекрасно, но пикто не взялъ на себя труда не испытать нравственность каждогоъ ученика, узнать, въ чемъ объ имѣетъ недостатокъ, какую главную страсть, какой образъ мыслѣ, какія понятія о ве- щахъ, чтобы, истребляя вредное въ самомъ началѣ, развить понятія въ пользу настоящаго образа правленія и къ сей цѣли направить все воспитаніе юношества, назначеннаго занимать важныя мѣста и, по своему образованію, давать тонъ между молодыми людьми. Это именно ускользуло отъ наставниковъ — впрочемъ, людей добрыхъ и благонамѣренныхъ.

«Въ Царскомъ Селѣ стоялъ гусарский полкъ; тамъ живало лѣтомъ множество семействъ, призѣжало множество гостей изъ столицы, и молодые люди постепенно начали получать идени льберальныя, которые кружили въ свѣтѣ. Должно замѣтить, что тогда было въ тонѣ посѣ- щать молодыхъ людей въ лицѣ; они даже потхоньку (т. е. безъ дозволенія, но явно) ходили на вечеринки въ дома, уѣзжали въ Петербургъ, кулякали съ офицерами и посѣщали многихъ людей въ Петербургъ, игравшихъ значительныя роли, которыхъ мы не хотимъ назвать. Въ лицѣ начали читать всѣ запрещенные книги, тамъ находился архивъ всѣхъ рукописей, хо- дившихъ тайно по рукачѣ и накопецъ пришли къ тему, что если подлежало отыскать что- лябо запрещенное, то прямо относился въ лицей

«Послѣ войны съ французами (въ 1816 и 1817 годахъ) образовалось Общество подъ названіемъ «Арзамасскаго». Оно было ни литературное, ни политическое, въ полнѣй значеніи сихъ словъ, но въ настоящемъ существованіи клонилось само собой и къ той, и къ другой цѣли. Оно сперва имѣло въ намѣреніи пресѣчь интриги въ словесности и въ драматургіи, поддерживать нетпные таланты и язвить самозванцевъ-словесниковъ. Члены общества были извѣстны, или хотя извѣстны всѣмъ, но не об獨立яли о себѣ публикѣ; но общество было явное. Оно было шуточное, забавное, и во всякомъ случае привесло бы большѣ семьи, нежели вреда, селищъ, было направлено къмъ-нибудь къ своей настоящей цѣли. Но какъ никто о семъ не заботился, то Арзамасское Общество привесло вредъ, особенно лицемъ. Сие Общество составляли люди, изъ конъ почти всѣ, за исключеніемъ двухъ или трехъ, были отличнаго образованія, шалѣ въ свѣтѣ по блестящему нути и почти всѣ были или членовъ. Новог- войской мартистской секты, или воспитанники ея членовъ, или товарщи, друзья и род- ственники сихъ воспитанниковъ. Духъ времени истребилъ мистику, но либерализмъ цѣлъ во всей красѣ. Вскорѣ это общество сообщило свой духъ большей части юношества п, покрови- тельствуя Пушкина и другихъ лицейскихъ юношей, раздуло безъ умысла искры и превратило ихъ въ пламень...

«Молодые люди, будучи не въ состояніи писать о важныхъ политическихъ предметахъ по недостатку учености и желая дать доказательства своего вольнодейства, начали писать написки и эпиграммы противъ правительства, которые вскорѣ распространялись, приносили громкую славу молодымъ шалунамъ и доставляли имъ предпочтение въ кругу зараженного общества. Они водились съ офицерами гвардій, съ знатными молодыми людьми, были покров- ительствуемы Арзамасцами и членами тайнаго общества, шалили безнаказанно, служили дуро и, за дурныя дѣла пользуются въ свѣтѣ наградачи и уваженіемъ, давали темъ самое нагубное направленіе обществу молодыхъ людей, которые уже въ домахъ своихъ не слушали родителей, въ насѣмѣку называли ихъ вырногодакными и почитали себя преобразовате- лями, дѣтными новогоъ вѣка, новымъ поколѣемъ, рожденнымъ наслаждаться благодѣяніями своего вѣка. Всѣ совѣды были типы. Они почитали себя выше всѣхъ. Духъ журналовъ» былъ отголоскомъ ихъ мнѣній — можетъ быть и неумышленно».

Но изъ всѣхъ лицейскихъ воспитанниковъ пабобѣ выдавался какъ своимъ талантомъ, такъ и живымъ, нервнымъ характеромъ А. С. Пушкинъ, который не замедлилъ вскорѣ послѣ выхода изъ лицая прослыть самимъ опаснымъ изъ всѣхъ своихъ сверстниковъ. Вотъ какъ отзывается о немъ одинъ изъ его современниковъ, Ник. Макс. Поповъ (впослѣдствіи служившій въ III отѣленіи при Дубельтьѣ), отра- жая въ своемъ отзывѣ опять-таки чисто административную точку зрѣнія на зна- менитаго поэта *):

*) См. «Р. Стар.» 1874 г., т. Х, стр. 681.

170

«Въ то время разгульная жинь, шалости и вольномысліе были щегольствомъ между молодежью; а войска, возвратившіяся послѣ отечественной войны изъ-за грацицы, принесли съ собой мыслі о конституціи, свободѣ и равенствѣ. Въ то же время въ литературномъ мірѣ славился Байронъ, знаменитый своиціи позяміи и странностями. Правнѣлъ по матери африканца, пылкій и смѣлый, легкомысленный, солидный къ удальству и сатирѣ, воспитанный на французскихъ княгахъ. Пушкинъ легко восраłъ въ себя всѣ недостатки современного общества. Онъ тратилъ жизнь въъ, въ попойкахъ съ друзьями и за партами. Для звучнаго стиха онъ не боялся нарушить чувства стыдливости и затропуть предметы, чтимые въ народѣ; для остраго слова не шадилъ пикого, даже людей, которыхъ самъ уважалъ. Не уступавшій никому, онъ за маленькую противъ него неосторожность готовъ былъ отплатить эпиграммой или вызовомъ на дуль. Въ самой наружности его было много особенного; онъ то отпускалъ кудри до плечь, то держалъ въ безпорядкѣ свою курчавую голову; носилъ бакенбарды большіе и всклокоченые; одѣвалъся небрежно, ходилъ скоро, повертывая троцоткой или хмельствомъ, наспившая или нашвивая нѣвою. Въ свое время многіе подражали ему и эти люди назывались à-la Пушкинъ. Объ остротѣ и странностяхъ его разсказывались анекдоты; его непристойные и недозволенные стихи переписывались пізучивались. Онъ былъ первымъ поэтомъ своего времени и первымъ шалупохъ; прослылъ русскимъ Байрепомъ, вольнодумцемъ и опаснымъ человѣкомъ».

Вотъ какъ смотрѣло начальство на знаменитаго нашего поэта, а вотъ какъ самъ онъ описываетъ въ проскѣ прошу, которую онъ собирался подавать Государю въ 1824 или 25-хъ годахъ, о своемъ нравственномъ состояніи передъ ссылкою *)

«Мнѣ было 20 лѣтъ въ 1820 году. Несколько необдуманныхъ словъ, нѣсколько сатирическихъ стиховъ обратили на себя вниманіе. Разнесся слухъ, что я былъ позванъ въ тайную канцелярію и высѣченъ. Слухъ былъ давно общимъ, когда дошелъ до меня. Я почелъ себя опозореннымъ передъ свѣтомъ, я потерялся, прался, мнѣ было 20 лѣтъ! Я размышлялъ, не приступить ли мнѣ къ самоубійству или... Но въ первомъ случаѣ я самъ бы способствовалъ къ укрѣпленію слуха, который меня безчестилъ, а не смывалъ никакой обиды, потому что обиды не было; я только совершалъ преступленіе и приносилъ жертву общественному мнѣнію, которое презиралъ. Таковы былъ монъ размышленія; я сообщилъ ихъ одному другу, который вполѣ разѣлялъ мой взглядъ. Онъ совѣтывалъ мнѣ начать понѣтки оправданія себя передъ правительствомъ: я понялъ, что это безполезно. Тогда я рѣшился выказать столько нагности столько хвастовства и бустьва въ моихъ рѣчахъ и въ моихъ сочиненіяхъ, сколько нужно было для того, чтобы понудить правительство обращаться соYSTEMO, какъ съ преступникомъ. Я жаждалъ Сибри, какъ возстановленія честн...

1820-й годъ, когда реакція дошла до своего апогея, былъ именно такимъ годомъ, въ который подобной жаждѣ мученчества не пришлось долго мучить поэта безъ удовлетворенія. Стоило ему на масляной въ театрѣ показать нѣкоторымъ знакомымъ портретъ убійцы герцога Беррийскаго Лувеля, и участь его была рѣшена. Началось съ того, что однажды вечеромъ, когда Пушкина не было дома, къ нему въ квартиру пришелъ незвѣстный человѣкъ и предлагалъ дѣлѣ его Никитѣ, пятьдесятъ рублей, прося дать ему почитать сочиненій барина. Вѣрный старшекъ прогналъ любознательнаго незнакомца. Узнавши объ этомъ по возвращеніи домой, Пушкинъ сжегъ всѣ свои бумаги. Затѣмъ онъ былъ потребованъ къ генеральгубернатору гр. Милорадовичу. При вопросѣ о бумагахъ Пушкинъ отвѣчалъ: «Графъ, всѣ мои стихи сожжены; у меня ничего не найдется на квартирѣ! Но если вашъ угодно, все найдется здѣсь (онъ указалъ пальцемъ на свой лобъ). Прикажите подать бумаги, я напишу все, что когда-либо было написано мною (разумѣется, кромѣ печатнаго) съ отмѣткою: что разошлось подъ моимъ именемъ». Подали бумаги. Пушкинъ сѣлъ и написалъ цѣлую тетрадь.

Какъ низвѣстно, реакціонные изувѣры и тутъ возвысили свой гоістъ. Не шадя ни молодости Пушкина, ни его таланта, которымъ и тогда уже гордилась вся

*) «Сочиненія Пушкина», подъ редакц. И. М. Феремова, Москва 1882 г., стр. 196. 197.

171

Россія, они стараллись раздуть его вину и предполагали сослать его на заточеніе въ Соловецкій монастырь. Лишь ходатайство Е. А. Энгельгардта, Н. М. Карамзина, Н. И. Гнѣдича, А. Н. Оленина и П. Я. Чаадаева смягчили участь поэта. Къ этимъ ходатаямъ присоединился и Милорадовичъ, который вотъ какъ описываетъ свой докладъ государю о дѣлѣ Пушкина:

— «Я вошелъ къ государю со своимъ сокровищемъ (стихами Пушкина), подалъ ему тетрадь и сказалъ: «Здѣсь все, что разбрелось въ публикѣ, но вамъ, государь, лучше этого не читать». Государь улыбнулся на мою заботливость. Потомъ я разсказалъ подробно, какъ у насъ дѣло было. Государь слушалъ внимательно и паконецъ спросилъ: — «А что же ты сдѣлалъ съ авторомъ?» — Я? Я объявилъ ему отъ имени вашего величества прощеніе! — Тутъ мнѣ показалось, что государь слегка нахмурился. Помолчавъ немного, онъ съ живостью сказалъ: «Не равно ли? Потомъ, еще подумавъ, прибавилъ: — «Ну, коли ужъ такъ, то мы распорядимся иначе: сварядить Пушкина въ дорогу, выдать ему прогоны и съ собствѣствующимъ чиномъ и съ соблюденіемъ возможной благовидности отравить его на службу на югъ!»

Ссылка въ Одессу въ значительной степени остепенила Пушкина. Въ то время, какъ онъ просилъ Карамзина заступиться за него, Карамзинъ взялъ съ него слово, чтобы онъ по крайней мѣрѣ вродолюніе года не писалъ ничего противнаго правительству. «Иначе, говорилъ онъ: — я выйду лжецомъ, прося за васъ и говоря о вашемъ раскаяніи». Пушкинъ далъ слово, и действительно не писалъ уже болѣе политическихъ стихотвореній. Произведенія его легко проходили сквозь цензуру за исключеніемъ какого-нибудь одного, двухъ, трехъ стиховъ. Такъ напримѣръ, въ посланіи Чаадаеву — «Любви, надежды, гордой славы», былъ выпущенъ стихъ «Вольнолюбивыя надежды оживимъ». «Вчера, пишетъ Пушкинъ Н. И. Гречу по поводу этого стихотворенія отъ 21-го сентября 1821 г.: — видѣлъ я въ «Сынѣ Отечества мое посланіе къ Чаадаеву; ужъ эта мнѣ цензура! Каль мнѣ, что слово вольнолюбивый ей не нравится: оно такъ хорошо выражаетъ нынѣшнее liberal; оно прямо русское и вѣрно почтенный А. С. Шишковъ дастъ ему право гражданства въ своемъ словарѣ, вмѣстѣ съ шаротыкомъ и топталищемъ».

### Затѣмъ въ «Кавказскомъ плѣнникѣ» стихи:

Не много радостныхъ ночей
Судьба на долю ей послала,

### Цѣломудренная цензура измѣнила слѣдующимъ образомъ:

Немного радостныхъ ей дней
Судьба на долю ниспослала.

«Зарѣзала меня цензура! писалъ по этому поводу Пушкинъ П. А. Вяземскому: — я не властенъ сказать, я не долженъ сказать, я не смѣю сказать: ей дней въ концѣ стиха. Ночей, ночей — ради Христа, ночей судьба на долю ей послала. То- ли дѣло ночей, ибо днемъ она съ намъ не видѣлась — смотріи поезму. И чѣмъ же ночь неблагопристойнѣе дня! Которые изъ 24 часовъ именно противны духу нашей цензуры? Бируковъ добрый малый, уговори его, или я слягу». Наконецъ въ одѣ на смерть Наполеона (1821 г.) цензура, какъ извѣстно, выкинула стихи:

Когда на площади мятежной
Во прахъ царскій трупъ лежалъ.

172

ОЧЕРКИ НО ИСТОРИИ РУССКОЙ ДЕНЗУРЫ.

и затѣмъ выпущена послѣдняя строфа:

Да будет омраченнъ позоромъ
Тотъ малодушный, кто въ сей день
Всемумѣнъ возмутитъ укоромъ
Твою развѣнчанную тѣнь!
Хвала! Ты русскому народу
Высокій жребій указалъ,
И чіру вѣчную свободу
Изъ мрака ссылки завѣщалъ.

Но, несмотря на всю сдержанность, гоненія на Пушкина не ограничились
однако высылкой въ Одессу. Здѣсь, какъ извѣстно, онъ не поладилъ съ гр. Во-
ронцовымъ, котораго осыпалъ злыми эпиграмами, и вотъ Воронцовъ 24-го марта
1824 года послалъ графу Нессельроде донесеніе о Пушкинѣ, въ котором между
прочимъ писалъ:

«Я не могу пожаловаться на Пушкина за что-либо: напритивъ, казалось, онъ сталъ
гораздо сдержаниѣе и умѣршеніе прежняго, но собственный интересъ молодого чело-
вѣка, не лицензію дароватія и котораго недостатки прошходять скорѣе отъ ума,
нежелі отъ сердца, заставляетъ меня желать его удаленія изъ Одесы. Главный недостатокъ
Пушкина — честолюбіе. Онъ прожилъ здѣсь сезонъ морскихъ купаний и имѣтъ уже много
льстеновъ, хваляющихъ его произведенияя; это поддерживаетъ въ немъ вредное заблужденіе и
кружить его голову тѣмъ, что онъ замѣчательный писатель, въ то время какъ онъ
только слабый подражатель писателя, въ пользу котораго можно сказать очень
мало (лорда Вапрона). Это обстоятельство отдалѣетъ его отъ основательнаго изученія вели-
кихъ классическихъ поэтовъ, которые имѣли бы хорошее влияніе на его талантъ — въ чемъ
ему нельзя отказать, и скѣлали бы изъ него современѣмъ замѣчательнаго писателя. Удаленіе
его отсюда будетъ лучшая услуга для него. Я не думаю, что служба при генералѣ Пизовѣ
поведетъ къ чему-пѣбѣдь, потому что хотя онъ и не будетъ въ Одесѣ, но Кишиневъ такъ
близокъ отсюда, чтоичего не помѣшаетъ его почитателямъ поѣхать туда; да и наконецъ
въ самомъ Кишиневѣ онъ найдетъ въ молодыхъ боярахъ и молодыхъ трекахъ скверное обще-
ство».

Но не успѣло еще это донесеніе дойти по мѣсту назначенія, какъ въ Пе-
тербургѣ завязалось новое дѣло о Пушкинѣ. Незадолго до того поэтъ написалъ,
неназвѣстно кому, письмо, въ которомъ находились слѣдующія строки: «Читаю
Библию, святой духъ иногда мнѣ по сердцу, но предпочитаю Гете и Шекспира.
Ты хочешь узвать, что я дѣлаю? Пишу пестрыя строфы романтической поэмы и
беру уроки чистаго азеизма. Здѣсь англичанинъ глухой философіи и единствен-
ный умный аoeей, котораго я еще встрѣтилъ *). Онъ написалъ листовъ тысячу,
чтобы доказать qu'il ne peut exis' er d'être intelligent createur et régulateur,
мишоходомъ уничтожая слабаяя доказательства безсмертія души. Система не столь
утѣшительная, какъ обыкновенно думаютъ, но къ несчастію болѣе чѣмъ прав-
доподобная».

Письмо это было перехвачено на почтѣ и какимъ-то образомъ распростра-
нилось въ спискахъ по Москвѣ. Можно себѣ представить, въ какое негодованіе
привело оно мистическое начальство. И вотъ 11-го июля 1824 года отъ графа
Нессельроде послѣдовала гр. Воронцову въ отвѣтъ на его донесеніе слѣдующая
бумага:

«Графъ! Я подавалъ на разсмотрѣніе императора писма, которыя ваше сіятельство
прислали мнѣ, по поводу коллежакаго секретаря Пушкина. Его величествопіся
съ вашимъ предположеніемъ объ удаленіи его изъ Одесы, послѣ разсмотрѣнія тѣхъ основа-
тельныхъ доводовъ, на которыхъ вы основываете ваши предиоложенія, и подкрѣпленныхъ въ

*) Подъ авеемъ здѣсь подразумѣвается пѣкъто докторъ Гунчисонъ, сдѣлавшійся впослѣд-
ствіи ревностнымъ пасторомъ англичанскаго церкви.

173

то время другим свѣдѣніям, полученными его величеством объ этомъ молодомъ человѣкѣ. Все доказываетъ къ несчастію, что онъ самій проинекся вредными пачалами, такъ пагубно выразившимися при первомъ вступлении его на общественное поприще. Вы убѣдитесь въ этомъ изъ приложенного при семъ письма. Его величество поручилъ мнѣ переслать его вамъ; объ немъ узнала московская полиція, потому что опо ходило изъ рукъ въ руки и получило всѣ общую извѣстность. Вѣздѣстіе этого его величество въ видахъ законнаго паказанія приказалъ мнѣ исключить его изъ списковъ чиновниковъ мѣністерства иностранныхъ дѣлъ за дурное поведеніе; вирочемъ его величество не соглашается оставить его совершенно безъ падзора на томъ основаніи, что, пользуюсь своимъ независимымъ положеніемъ, онъ будетъ безъ сопѣнія все болѣе и болѣе распространять тѣ вредныя иди, которыхъ онъ держится и вынудить на- чальство употребить противъ него самая строгія мѣры. Чтобы отдалить по возможности такія послѣдствія, императоръ думаетъ, что въ этомъ случаѣ пѣльзя ограничиться только его отставкью, но назначить необходимымъ удалить его въ имѣніе родителей, въ Псковскую гу- бернію, подъ надзоръ мѣстнаго начальства. Ваше сіятельство не замедлить сообщить г. Пуш- кину это рѣшенье, которое онъ долженъ выполнить въ точности и отправить его безъ отл- гательства въ Псковъ, снабдивъ прогонными деньгами».

И вотъ Пушкинъ отправился изъ Одессы 30-го июля 1824 г. по назначенному маршруту черезъ Николаевъ, Елисаветградъ, Кременчугъ, Черниговъ и Ви- тебскъ, давъ подинску нигдѣ не останавливаться на пути и по прибытии въ Псковъ авиться къ гражданскому губернатору. Самъ Воронцовъ назначилъ этотъ маршрутъ, исключивъ изъ него Кіевъ. Въ деревнѣ поэтъ отданъ былъ подъ над- зоръ губернатора, предводителя дворянства и архимандрита соседняго имѣнію Пушкиныхъ Святогорскаго монастыря.

Но надзоръ всѣхъ этихъ лицъ не былъ для поэта столь тягостенъ, сколько донялъ его отецъ Сергѣй Львовичъ, находившийся въ усадьбѣ во время приѣзда сына. Онъ отнесся къ онымному поезу съ возмутительной грубостью, накинулся на него съ упреками, чуть не съ проплятіями. Вотъ что писалъ по этому поводу Пушкинъ къ Гуковскому 31-го октября 1824 года:

«Милый, прибѣгаю къ тебѣ. Посуди о моемъ положеніи! Приѣхавъ сюда, былъ я всѣми ветрѣченъ, какъ нельзя лучше; но скоро все перемѣнилось. Отецъ, испуганный мою съсылкою безпрестанно твердилъ, что и его ожидаетъ та же участь. Пещуровъ, назначенный за мою смотрѣть, имѣлъ безетыство предложить отцу моему должность расичатывать мою переписку, короче—быть моимъ шпіономъ. Вспѣльчивость и раздражительная чувствительность отца не позволяли мнѣ съ пичѣю объясняться; я рѣтился молчать. Отецъ началъ упрекать брата въ томъ, что я преподаваю ему безбожие. Я все молчалъ. Получаю бумагу, до чевы касающуюся. Наконецъ желая вывести себя изъ тягостнаго положенія прихожу къ отцу моему и прошу позво- ленія говорить искренно—болѣе ни слова... Отецъ осердился. Я поклонился, сѣлъ верхомъ и уѣхалъ. Отецъ призываетъ брата и повелѣваетъ ему не знаться evec ce monstre, ce fils d'enfante. Гуковѣкий, думалъ о моемъ положеніи и суди. Голова мои закипѣла, когда я узналъ все это. Иду къ отцу: нахожу его въ спальне и высказываю все, что у меня было на сердцѣ цѣлыхъ три мѣсяца; кончаю тѣмъ, что聽орю ему въ послѣдній разъ... Отецъ мой, воспѣль- зовавшись отсутствіемъ свидѣтелей, выбѣгаетъ и всему дому объявляетъ, что я его билъ... Потомъ, что хотѣлъ битъ!.. Передъ той же оправдывалось. Но чего же онъ хочу для меня съ уголовнымъ обвиненіемъ?.. Рудниковъ сибирскихъ, лишенія чести? Спаси меня хоть крѣпостью, хоть Соловецкій, конастыремъ. Не говорю тебъ о томъ, что терпятъ за меня брать и сестра. Еще разъ спаси меня... Поспѣшь: обвиненіе отца извѣстно всему дочу. Никто не вѣритъ, но всѣ его повторяютъ. Сосѣди знаютъ. Я съ ними не хочу объясняться. Дойдетъ до правительства; посуди, что будетъ. А на меня и суда пѣть. Я hors de loi».

Въ то же время Псковскому губернатору Борису Антоновичу Адеркасу Пуш- кинъ писалъ:

«Милостивый государь Борисъ Антоновичъ! Государь императоръ высочайше сопровождай меня послать въ помѣстье монѣ родителей, думам тѣмъ облегчить ихъ горесть и участь сына. Но важныя обвиненія правительства налили на сердце моего отца и раздражились мнительность, простительную старости и пѣжной любви его къ прочимъ дѣтямъ. Рѣшалось для его спокой- ствія и своего собственнаго просить его императорское величество, да сопровождать меня пере-

174

вести въ одну изъ своихъ крѣпостей. Ождаю сей послѣдней милости отъ ходатайства вашего
превосходительства».

Жуковскому удалось помирить отца съ сыномъ, но несмотря на то, что всѣ
родственники Пушкина уѣхали изъ Михайловскаго и оставили его одного. Несмотря
на беззость села Тригорскаго, гдѣ Пушкинъ отдыхалъ душою въ семействѣ Н. А.
Осиновой, семья такъ томила его, что онъ постоянно искалъ возможности изба-
виться отъ нея. То онъ придумывалъ фантастическую болезнь, и'что въ родѣ
аневризма, и обращался съ просьбою дозволить емуѣ хять лечиться хотя бы въ
Нековъ, то онъ собирался писать просьбу государю о помилованіи; наконецъ,
дошлю дѣло до того, что онъ сталъ сговариваться съ пріятелемъ своимъ А. Н.
Вулѣфомъ обѣжать за границу. Вульфъ хотѣлъ выхлопотать себѣ заграничный
наспоръ и увезти съ собою Пушкина подъ видомъ слуги. Когда же до слуха
Пушкина дошло привезенное изъ столицы поваромъ Осиновыхъ Арсеніемъ извѣстіе
о томъ, что въ Петербургѣ бунтъ, повсюду разъезды, караулы, тутъ уже поэтъ
не могъ боить вытерпѣть и рѣшился напропалую хять въ Петербургѣ. Онъ уже
выхалъ изъ усадьбы, но на пути встрѣтилъ священника: не проѣхалъ и версты.
какъ дорогу ему перебѣжали три зайца: эти дурныя примѣты. въ которые вѣрилъ
поэтъ, несмотря на весь свой «авенземъ», заставили его повернуть оглобли и мирно
возвратиться подъ сѣнь Михайловскаго.

Вотъ каково было положеніе въ эти мрачныя времена нашего геніальнышаго
поста, имя котораго, какъ вѣтъ хорошо извѣстно, въ настоящее время изобра-
жается московскими публицистами крупнымъ шрифтомъ на знамени консерва-
тизма.

Не менѣе грустно было положеніе и другого литературнаго корифея этого
времени изъ молодыхъ, А. С. Грибоѣдова. По разсказу одного изъ цензоровъ того
времени, въ 1824 году въ пріемную къ министру явился однажды высокій строй-
ный мужчина, во фракѣ, очкахъ, съ большою переплетенною рукописью. Это былъ
Грибоѣдовъ. Разсказчикъ, случившійся въ пріемной, спросилъ вошедшаго, чего
онъ желаетъ? — «Я хочу видѣть министра и просить у него разрѣшенія напеча-
тать мою комедію «Горе отъ ума». Чиновникъ объяснилъ, что дѣло просмотра ру-
кописи привадлежить цензурѣ, и онъ напрасно обращается къ министру. Грибоѣ-
довъ однако стоялъ на своемъ, а потому былъ допущенъ къ министру. Тотъ,
просмотрѣвъ рукопись, перепугался разныхъ отдѣльныхъ стиховъ, и комедія на
многіе годы была запрещена.

Затѣмъ въ февралѣ 1826 года Грибоѣдовъ, какъ извѣстно, былъ аресто-
ванъ въ Екатеринноградской станицѣ по подозрѣнію въ участі въ заговорѣ дека-
бристовъ и препровождентъ съ фельдъегеремъ въ Петербургѣ, гдѣ былъ заключенъ
въ главномъ штабѣ и зак.поченіе это длилось четыре мѣсяца, пока ст.ѣдствіе не
оправдало его.

Наконецъ въ апрѣлѣ 1828 года Грибоѣдовъ получилъ почетное, но опасное
назначеніе полномочнымъ министромъ при дворѣ персидскомъ. Неохотно принялъ
Грибоѣдовъ эту миссію: мрачное предчувствіе не оставляло его. Постівъ друга
своего А. А. Кандра и сообщая ему о своемъ назначеніи, Грибоѣдовъ сказалъ:

— «Насъ тамъ непремѣнно всѣхъ перерѣжутъ. Аллаяръ-ханъ—мой личный
врагъ; не подарить онъ мнѣ туркменчанскаго трактата!»

Трагическая смерть Грибоѣдова была исполненіемъ этого предчувствія, если
только слова Грибоѣдова можно назвать предчувствіемъ *)....

*) «Русск. Стар.-х. т. Х, «Ал. С. Грибоѣдовъ», гл. V, стр. 295 - 296.

175

## II.

Теперь отъ подозрѣваемыхъ, тѣснимыхъ и гонимыхъ поятовъ намъ приходится обратиться къ ихъ неусыпнымъ стражамъ въ лицѣ нанобле ревностныхъ цензоровъ того времени. Съ однимъ изъ нихъ мы уже познакомились, именно — ст. Бируковымъ, запретившимъ «Замокъ Смальгольмъ» Куковскаго и покушавшимъся наложить свое veto даже и на «Лоанну-д-Аркъ». Но какъ ни строгъ и при directionѣ былъ Бируковъ, какъ ни много жалобъ на него вstringаются въ письмахъ писателей того времени, но слава его меркнетъ передъ Александромъ Навичемъ Красовскимъ, который подобно Туманскому эпохи Павла является номымъ воплощеніемъ и героемъ цензуры своего вѣка.

А. В. Красовскій былъ сынъ протоиерея Петропавловскаго собора и члена Российской Академіи. Окончивъ курсъ наукъ въ бывшей гимназіи Академіи наукъ, онъ поступилъ въ 1796 г. переводчикомъ въ канцелярію Академіи; въ 1800 г. былъ опредѣленъ депутатекаремъ въ Ими. Нубличную Бюшетку. а съ 1810 г. занималъ должность секретаря въ ней. Въ 1821 г. началась его цензурная дѣятельность въ качествѣ сначала члена цензурнаго комитета. по закрытии которого былъ уволенъ въ 1828 году. Въ 1832 г. онъ былъ командированъ въ Варшаву для принятія кинтъ и рукописей изъ тамошнихъ депутатокъ, университетской и общества любительскъ наукъ. Затѣмъ 11-го мая 1832 г. Красовскій былъ назначеннъ предсѣдателемъ комитета иностранной цензуры и въ этой должности пролючилъ 25 лѣтъ, до самоп. своей смерти 19-го ноября 1857 года.

Изъ всѣхъ современниковъ Красовскаго трудно придать человѣка, который былъ бы такимъ совершеннѣйшимъ исчадіемъ окружавшей его среды, съ такимъ слѣпнымъ и тупымъ рвеніемъ подлаживался бы къ госнодствовавшему духу и такъ вѣрно сохранилъ бы его во всю свою послѣдующую жизнь. Представьте себѣ господина съ типичною чиновною физиономіею и съ необыкновенными ушами, громадными, расплюснутыми, совершенно безъ завитковъ, взбѣгавшими вверхъ до макушки и тянувшимися до затылка. По словамъ автора воспоминаний о немъ *) «это былъ цѣлкомъ казенный человѣкъ, какъ понимали казенного человѣка въ старину, и онъ шелъ къ своей служебной добычѣ всегда верхнимъ чутьемъ, которое никогда его не обманывало. Въ немъ все было напоказъ; тѣло и душа въ мундирѣ; набожность, православіе, человѣческое чувство, служба — все форменного покроя. Водоточенное усердіе, принизительное смиреніе, угодливость передъ высшими, разчитанное ханжество — все это служило ему ходулями впродолженіи всей его дѣятельности».

Когда мистицизмъ вошелъ въ моду, Красовскій началъ поѣщать домовыя церкви высокопоставленныхъ особъ обоего пола; особенно же усердныеземные поклоны на виду у государственныхъ сановниковъ калалъ онъ въ домовой церкви князя Голицына; послѣ же объѣдни вмѣстѣ съ другими посвѣтителями князя онъ втирался въ гостиную его и усаживался хотя и въ почтительномъ отдаленіи, но такъ, чтобы постоянно быть на глазахъ у князя.

Самъ весь проникнутый ханжествомъ, онъ и отъ подчиненныхъ требовалъ такихъ же внѣшнихъ проявленій религіозности. Говѣніе великимъ постомъ вмѣнялъ

*) См. «Р. Стар.», т. ІХ, стр. 107—140.

176

лось имъ въ обязанность, какъ долгъ службы, причетъ болѣе усерднѣйшимъ чиновникамъ Красовскій дарилъ грошовыя духовно-назидательныя книжечки для народнаго чтенія съ собственноручными надписями на нихъ вродѣ того, что такому-то въ знакъ христіанской любви, А. Красовскій. Не менѣе строго слѣдилъ онъ и за нравственностью чиновниковъ особенно по отношению къ прекрасному полу. Такъ напримѣръ стоило дойти до него слухамъ, что одинъ чиновникъ, занимавшій казенную квартиру, имѣетъ прислугою молодую женщину, онъ въ среду на страстной, передъ нештѣдью позвалъ его къ себе, заперъ комнату, заставилъ читать молитву о покаяніи и затѣмъ произошелъ слѣдующій допросъ:

— Прочли вы молитву?

— Прочел.

— Видите ли вы, къ какому тайнству готовитесь?

— Вижу.

— И вы оскверняете себя прелюбодѣяніемъ, да еще гдѣ? — на казенной квартире.

— Какимъ прелюбодѣяніемъ? спрашиваетъ изумленный чиновникъ.

— Какъ какимъ? Вы живете въ незаконномъ сожительствѣ съ молодой женщиной! Я видѣлъ ея шляпку въ вашей комнатѣ, я сейчасъ былъ у васъ.

— Да это моя прислуга, рекомендованная мнѣ моими знакомыми; другихъ отношеній между нами никакихъ нѣтъ.

— Не правда-съ, вы съ ней живете, на вашей кровати можно двумь спать.

— Да эта кровать куплена прежде, чѣмъ она поступила ко мнѣ.

— Пустыя оправданія, ничего не доказывающія! Приказываю вамъ немедленно выслать ее изъ казенной квартиры сегодня-же. Это не можетъ быть терпимо. Самъ князь Платонъ Александровичъ (Шпринскій-Шахматовъ) строго смотритъ за тѣмъ, чтобы чиновники министерства, живущіе на казенныхъ квартирахъ, вели себя благонравно, а не то они лишаются этой милости и даже мѣста. Предостерегаю и васъ! И на вашу службу это можетъ повліять дурно. Совѣтую вамъ взять женщину не моложе 40 лѣтъ...

Чиновникъ, получившій такую нахлобучку, вз辦алъ провести своего строгаго начальника: онъ выписалъ свою прислугу изъ своей казенной квартиры въ частную въ томъ же домѣ. Красовскій объ этомъ узналъ, и. не довольствуясь уже интимными внушеніями, придалъ этому дѣлу офиціальный характеръ: предписалъ секретарю комитета съ изложеніемъ всѣхъ обстоятельствъ дѣла выслать эту женщину не только изъ казенной квартиры, но даже изъ самаго дома. Что и было совершеніо административнымъ порядкомъ.

Но Красовскій предѣдовалъ не один прелюбодѣянія своихъ подчиненныхъ, онъ возставалъ и противъ законныхъ браковъ; самъ умерші дѣственникомъ, онъ и между чиновниками старался поддерживать безбрачіе. «Женатый человекъ, — говорилъ онъ: — «совершенно неблагопадежный чиновникъ, потому что долженъ дѣлиться между службой и семьей, вмѣсто того чтобы всенѣло принадлежать первой». — Немовѣрныхъ усилий стоило получить у Красовскаго разрѣшеніе на бракъ. Онъ пускалъ въ ходъ все свое томительное краснорѣчіе, которое не всякий могъ выдержать до конца, потому что для этого надо было имѣть очень крѣпкіе нервы; если же падшій продолжалъ упорствовать въ своемъ заблужденіи, Красовскій требовалъ тогда самыхъ строгихъ гарантій, что бракъ предстоптѣ вполне солидный и будетъ совершенъ съ соблюденіемъ всѣхъ законныхъ формъ.

177

Даже и про своего начальника князя Шпринскаго-Шахматова, перед которым Красовскій благоговѣлъ, онъ однажды осмелился замѣтить: «Ужъ онъ ли, кажется, не святой человѣкъ и по жизни, и по набожности! А что же? Вѣнца праѣдника ему не стяжать: онъ женать—плотское сожительство препятствуетъ».

Какъ у истаго бюрократа до мозга костей страсть къ перепискѣ доходила у Красовскаго до маніи. Онъ нетолько посылалъ цѣлые вороха бумагъ по всевозможнымъ присутственнымъ мѣстамъ и изъ каждой мелочи создавалъ толстое дѣло, но завелъ исполненную тончайшей формалистики переписку между чиновниками собственной его канцеляріи, и почти ни одного приказанія не давалъ устно, безъ сопровождения многорѣчивыми предписаниями или отношеніями. Чиновники потѣшались надъ этой страстью начальника и нарочно иной разъ изливались въ длиннѣйшихъ рапортахъ изъ-за такихъ пустяковъ, для которыхъ было бы вполнѣ dostаточно двухъ-трехъ фразъ устнаго разговора. Эта страсть довела Красовскаго даже до того, что онъ, не дерзавшій даже мысленно вознеслись надъ всякимъ на вершокъ выше его стоящимъ, вдругъ возропталъ. Это было подъ конецъ его жизни, когда при наступившемъ либеральномъ вѣяніи послѣ крымской войны вышло правительственное распоряжение о сокращеніи переписки. Это ошеломило Красовскаго какъ революція сверху и дабы отвратить государственный цереворотъ онъ сталъ въ оппозицію и еще болѣе увеличилъ и переписку, и дѣлопроизводство.

Однажды сторожъ несть къ Красовскому въ незапечатанномъ пакетѣ бумаги для его просмотра и подписи; дорогою онъ защелъ въ кабакъ, а потомъ купилъ на закуску нѣсколько гнилыхъ яблокъ, и такъ какъ въ глазахъ его все кружилось, то онъ положилъ яблоки въ пакетъ съ бумагами и передалъ въ такомъ видѣ пакетъ камердинеру Красовскаго. На другой день получается отъ Красовскаго предлинный запросъ: «отчего между принесенными вчера бумагами оказались приложены изъ трехъ яблокъ, и тѣ не перваго сорта, но бумаги объ нихъ нѣть?» Завязалась переписка, наведены справки, и лишь когда изведено было не малое количество бумаги, недоумѣли Красовскаго разъяснено было самимъ виновникомъ казуснаго дѣла.

По однимъ этимъ фактамъ можно себѣ представить, что это былъ за ценизоръ. И действительно онъ оставилъ по себѣ пенизгадимую память въ потомствѣ и не столько вопиющими скандальными фактами цензурныхъ запрещеній какихъ-нибудь крупныхъ литературныхъ произведеній, сколько щепетильными придирками къ отѣльнымъ фразамъ и словечкамъ, въ которыхъ онъ усматривалъ то что-нибудь антрелгіозное, то оскорбляющее его дѣственное цѣлому дріе, и каждую такую придирку онъ сопровождалъ обыкновенно замѣчаніями на поляхъ высоко комическаго характера. Такъ напримѣръ въ 1823 году поэтъ Туманскій перевелъ извѣстное французское стихотвореніе Мильвуа «Chute des feuilles» и отдалъ его для напечатанія въ «Сынъ Отечества». Стихотвореніе это изображаетъ прощаніе умирающего чахоточного съ природою, которая своимъ осеннимъ видомъ вполнѣ соответствуетъ настроенію духа угасающего юноши. Между прочимъ онъ говорить:

Шуми, валися листъ минутный,
Шуми, вались съ родныхъ вѣтвей,
Засыпь, сокрой мой холмъ пріютный
Отъ взоровъ матери моей.
Но если отъва, мы драгая,
Подъ покрываю, въ тининъ,

12

178

Какъ призракъ изъ-за древъ мелькая,
На грустный холмь придетъ ко ми,
И плакать проснунjunо будетъ,
И робко вымолвить: люблю!
Пусть лескій шорозъ твой пробудитъ
Тынъ умиленную мого.

Кончается же стихотвореніе тѣмъ, что юноша наконецъ угасъ, и затѣмъ вышло какъ разъ противное его ожиданіямъ: мать-то его именно и приходила на могильный холмъ оплакивать сына,

А съ милон лаской на устахъ
Тура не приходила вьда.

Красовскій вычеркнулъ всѣ стихи, касающіеся дѣвы, и съ боку написалъ: «какая дѣва?» А въ концѣ, противъ помѣты автора «9 марта 1823 г.», написалъ: 9 марта 1823, т. е. въ одинъ изъ первыхъ дней величаго поста, весьма неприлично писать о любви дѣвы, незвѣстно какой, когда говорятъ о материнской любви и о смерти. При этомъ «Сынъ Отечества» читають люди степенные и даже духовные».

Почти въ то же время цензуровалъ Красовскій тоже для «Сына Отечества» стихи А. Константинова «Романсъ съ французскаго», въ которомъ провансальный трубадуръ разсказываетъ, какъ прежде онъ былъ всегда веселъ и безпечень, не зналъ никакихъ заботъ и печалей и куда бы ни являлся, вездѣ его встрѣчалъ

Привѣтъ хозяина желанный
И вздохъ хозяйки молодой.

Но вотъ однажды въ Аквитаніи онъ постучался посoshкомъ въ двери одного замка, гдѣ глазамъ его представилось дивное явленіе:

Красавица — обвороженце!
И сердце кинулося въ плѣнъ.

Съ тѣхъ поръ, говорить трубадуръ: прости свобода и радость, и покоп, въ крови огонь пылется лютый,

Цѣвница, пѣсни — все забыто!
Отвагу страхомъ я сковалъ
И, жертва страсти неоткрытой,
Несчастнымъ трубадуромъ сталъ.

Противъ всѣхъ стиховъ, означенныхъ нами курсивомъ, Красовскій поставилъ NB, а въ концѣ написалъ:

«Сии стихи (Гречъ предназначалъ для № 11) приличнѣе будетъ напечатать въ № 18 или 19 С. О. Теперь сыны и дщери церкви молять Бога, съ земными поклонами, чтобы Онъ далъ имъ духъ цѣломудрія, смиренномудрія, терпѣнія и любви (совсѣмъ другой, нежели какова побѣдившая француза-рыцаря). Надъюсь, что и почтенный сочинитель прекрасныхъ стиховъ не осудить цензора за совѣтъ, который дается отъ простоты и чистаго усердія къ нему и его читателямъ». Подъ помѣтою Греча «къ № 11 С. О.» Красовскій поставилъ «18 или 19».

Еще болѣе курьезныя замѣчанія сдѣлалъ Красовскій при цензурованіи стихотворенія Олина «Стансы къ Элизѣ», переведенного имъ изъ поэми-баллады Вальтера-Скотта «Замокъ Литтелькетъ». Стихотворенія этого Красовскій не рѣшился пропустить «безъ особаго разрѣшенія министра духовныхъ дѣлъ и народнаго просвѣщенія», и Олинъ обратился къ попечителю С.-Петербургъа Рунічу съ жалобою, къ которой приложилъ списокъ тѣхъ стиховъ, которые возбудили сомнѣнія Красовскаго, замѣчанія последняго и свои возраженія на нихъ. Вотъ этотъ списокъ:

180

стихотвореніе, по самому предмету его, признать эротическімъ или сладостраст-
нымъ. Содержаніе пьесы отвѣчало надписанію ея: она дышала одною нѣгой чув-
ственности и страсти любви, сверхъ того заключала въ себѣ двусмысленныя п
непристойныя обращенія молодого автора къ своей любовницѣ». По мнѣнію ко-
митета пропускъ стиховъ Олина противенъ былъ бы статьямъ цензурнаго устава:
въ § 2 сказано, что главный предметъ разсматриванія состоитъ въ томъ, чтобы
«доставить обществу книги и сочиненія, способствующія къ истинному просвѣте-
нію ума и образованію нравовъ и удалить книги и сочиненія, противныя сему
намѣренію», а въ § 15 между прочимъ изъяснено, что цензурный комитетъ и
каждый цензоръ въ особенности при разсматриваніи книгъ и сочиненій, наблю-
даетъ, «чтобы ничего не было въ оныхъ противнаго закону Божію и нрав-
ственности».

«Чтеніе же «Станцовъ къ Элиздѣ» г. Олина, — писалъ комитетъ: — могло бы возбудить въ
читателяхъ, особенно молодыхъ, нечистыя чувствованія, которые, какъ извѣстно, запрещаются
седьмою заповѣдью и осуждаются Спасителемъ въ Евангеліи св. Матеева (гл. 5, ст. 28).
Такое чтеніе должно было произвести большой соблазнѣ, особенно въ страстную недѣль, въ
которую авторъ могъ уже сіп коротенькие стихи распустить по полученію позволенія ценизуры
на папечатаніе пхъ, а извѣстно, какъ строго запрещены въ словѣ Божіемъ соблазны. Сверхъ
сего, цевзурному комитету неоднократно объявлено было черезъ цензора Бирукова приказаніе
его сіятельства, господина министра духовныхъ дѣлъ и народнаго просвѣщенія, чтобы цен-
зура вообще сколько можно болѣе остерегалась пропускать эротическія или любострастныя
стихотворенія... Между тѣмъ г. Олинѣ распространялъ въ публику сѣдующія насмѣшливыя
примѣчанія: «Гг. цензоры, сказавъ, что вся эта пьеса и грѣшна, и соблазнительна, спросили
мения, къ кому она написана: къ женщинѣ, или къ дѣвицѣ, къ ближайшей родственницѣ,
или посторонней, говоря, что это имъ необходимо нужно знать, потому что по многимъ сти-
хамъ видно, что будто бы съ этой особой я имѣлъ тѣсную связь; я отвѣчалъ пхъ, что на
будущей недѣль стану говѣть и исповѣдываться и что тогда покаюсь священнику въ грѣ-
хахъ моихъ; по какъ цензура не есть сповѣдная, а цензоры не попы, то не нахожу викакой
нужды объясняться съ впли по сему предмету». Изъ сего любопытнаго примѣчанія г. Олина
довольно видно, что «Стансы къ Элиздѣ онъ самъ признавалъ нескромнымъ чтеніемъ п что
онъ представлялъ ихъ въ цевзуру точно въ великій пость. Привлѣны ли здѣсь сдѣлавные
имъ отзывы объ сповѣдни и согласны ли съ песлѣдующими его дѣйствіями, на сіе нужно
изъясненіе».

Въ заключеніи Руничъ послалъ 17-го апрѣля 1823 г. сѣдующій отзывъ
цензурному комитету: «Получивъ представленіе комитета отъ сего 2-го августа
на жалобу титулярнаго совѣтника Олина, и находя изъясненныя въ ономъ обсто-
ятельства не принадлежащими къ моему разсмотрѣнію, за даннымъ отъ г. мин-
истра духовныхъ дѣлъ и народнаго просвѣщенія комитету въ руководство. при-
казаніемъ не пропускать эротическихъ или любострастныхъ стихотвореній, я объ-
явилъ г. Олину, чтобы онъ, если имѣть справедливыя причины къ неудоволь-
ствію, поступилъ бы на основаніи § 40 *) устава о цензурѣ **).

Но не одну плотскую любовь гналъ дѣвственный Красовскій. Въ томъ же
1823 году онъ запретилъ какую то критическую статью кн. Вяземскаго, по при-
чинѣ заключающихся въ ней личностей противу нѣкоторыхъ писателей. Кн. Вя-
земскій обратился съ жалобою въ Главное правленіе училищъ, въ которой пи-
салъ между прочимъ: «Смѣю замѣтить, что обвиненія мон не касаются нигдѣ
личности тяжданіна, но падаютъ единственно на писателя, и то по одному
литературному отношению», поэтому кн. Вяземскій не считаетъ цензуру въ правѣ

*) § 40 Устава 1804 г. предоставлялъ автора и писателя право жаловаться на
цевзоръ и комитетъ въ Главное правленіе училищъ.

**) «Вестдіи въ общ. люб. слов.., 1871 г., вып. III, стр. 43—45.

ОЧЕРКИ ПО ИСТОРИИ РУСТКОЙ ЦЕНЗУРЫ.

181

мѣшать ему высказывать хотя бы и несправедливые его мнѣнія: «Я буду отвѣ-
чать за нихъ,— продолжал онъ: — единственно передъ судомъ разсудка и просвѣ-
щенныхъ читателей. Въ тѣхъ мѣстахъ, кон подвергаются совершенному его (цен-
зора Красовскаго) исключенію, не ясно ли видно, что г. цензоръ принимаетъ на
себя въ отношеніи ко мнѣ обязанность рецензента и съ учительскою заботливо-
стью наставляетъ меня искусству писать по своему, замѣшняя слова мои свои и
выкидывая выраженія, по мнѣнію его, видно некрасивыя или неправильныя. Да
позволено мнѣ будетъ обратить вниманіе Главнаго правленія училищъ на нѣко-
торые тому приѣры. Въ одномъ мѣстѣ, вмѣсто задъваетъ, г. Красовскій ста-
витъ упрекаетъ; въ другомъ не позволяетъ мнѣ сказать, что Карамзинъ слѣ-
ововалъ бляторазумію; въ третьемъ прибавляетъ къ словамъ строимъ при-
говоромъ — но справедливыя, и такимъ образомъ, предугадывая и насильствую
мое литературное мнѣніе, хочетъ, чтобы я волею или неволею почиталъ за справ-
ведливое въ словесности то, что онъ справедливымъ почитаетъ. Далѣе вмѣсто вы-
раженія моего: полемической трактики ссужаетъ меня выраженіемъ спр-
ной трактики, которая едва ли имѣть какой-либо извѣстный смыслъ» *)...

Наконецъ въ томъ-же 1823 году была представлена Красовскимъ рукопись
С. Галидина «О военной наукѣ». Рукопись эта была вся испещрена замѣчаніями
и исправленіями Красовскаго. Начать съ того, что онъ измѣнилъ самое заглавіе
ея, прибавивъ слово «Расужденіе о военной наукѣ». Слово свободы онъ замѣ-
нилъ въ одномъ мѣстѣ словомъ независимости, выраженіе «освѣщенное примѣ-
ромъ римскаго легіона», замѣнилъ одобренное, и т. д. Въ одномъ мѣстѣ гово-
рится, что Наполеонъ быстро идетъ въ Моравію, поражаетъ русскихъ и подъ Аустер-
лицомъ заключаетъ миръ. Красовскій зачеркнулъ слова: «поражаетъ русскихъ»,
такъ что вышло, будто Наполеонъ пришелъ въ Моравію чтобы заключить миръ
подъ Аустерлицемъ. Александра Македонскаго Красовскій не позволяетъ назы-
вать просто величинъ, а называемымъ величинъ. Тамъ, гдѣ авторъ указываетъ на
какіе-нибудь недостатки военного устройства, Красовскій дѣлаетъ оговорку:
«читатель, конечно вспомнить, что это говоритъ французъ о французской, или дру-
гой иностранной арміи».

Въ фразѣ «мы часто упримъ солдатъ и граднымъ манAGERAMъ не только
безполезнымъ, но даже и опаснымъ на полѣ сраженія, которые служатъ только
къ тому, чтобы запутывать ихъ понятіе», Красовскій оставилъ только начало,
означенное нами курсивомъ, остальное же все выбросилъ.

Въ главѣ «Военная метафизика» авторъ, разсуждая о храбрости воиновъ,
говорить, что это чувство противоестественное, потому что по природѣ мы всѣ
родимся робкими. «Судя по правиламъ разума,— прибавляетъ авторъ: — РОше Фу-
кольдъ почитаетъ храбрость большою глупостью. Красовскій измѣнилъ эту фразу
такимъ образомъ: «Хотя, судя по правиламъ разума, РОше Фукольдъ почитаетъ
храбрость большою глупостью, однако храбрость освѣда останется сколько
небогодымъ, столько же и похвальнымъ кашествомъ воина». Такимъ об-
разомъ по милости Красовскаго невольно вышло такъ, что по правиламъ разу-
ма величайшая добродѣтель воиновъ — глупость.

Говоря о страстяхъ, возбуждающихъ храбрость, авторъ упоминаетъ фана-
тизмъ и прелести загробной жизни, объщанныя Магометомъ: «умереть на полѣ
сраженія въ глазахъ магометанъ было средствомъ летѣть въ объятія божествен-

*) «Ист. свѣд. о ценз.», стр. 28.

182

зныхъ гурій, всегда юныхъ, всегда дѣственныхъ, всегда готовыхъ удовлетворить похотямъ, которые онъ умѣли всегда восплиamenять». Красовскій зачеркнулъ божественныхъ, вмѣсто похотямъ поставилъ желаніямъ и отъ себя прибавилъ: Но сія мечты трубой существенности, отвѣрляемыя разумомъ и еще больше осуждаемыя истинною вѣрою, служатъ смѣстві и къ ослабленію мужества; время невыжеста и необуданности страстей не всегда продолжается».

Далѣе особенно поражаютъ слѣдующія два мѣста, подвергшіяся еще болѣе курьезнымъ измѣненіямъ Красовскаго:

### Въ подлинники:

Но сія пружина (фанатизмъ), нѣкогда столь сильная, начинаетъ ослабвать въ наше время; употребленіе ея уже не согласно со степенью образования большей части европейскихъ націй. Философскій умъ встрѣтилъ легковѣріе, и религія. сдѣлавшаяся слабою и для черни, можетъ сдѣлать фанатиками только немногихъ. Русскіе солдаты суть почти одинъ въ Европѣ, падъ которыми сія пружина еще имѣетъ дѣствіе.

Россіяне ихъють ту выгоду, что ихъ религія идетъ всегда въ одну сторону съ правленіемъ; священники, употребляемые иными въ арміяхъ, подчинены, какъ и другие офицеры, воинской дисциплинѣ; они воодушевляютъ солдатъ, смотря по духу, внушенному въ нихъ генералами. Чернь, всегда легковѣрная по своему невѣжеству, слѣпо вѣритъ симъ истолкователямъ воли неба и, безъ ропота покорившись подъ иго религіи, равнодушно идетъ почти на видимую смерть, или по привычкѣ къ безотвѣтной покорности, или для пслученія награды, общѣанной имъ въ другомъ мірѣ.

Говоря о любви къ отечеству, какъ о средствѣ къ возбужденію храбрости, авторъ говоритъ между прочимъ; что «чѣмъ болѣе правленіе отдаляется отъ свободы и приближается къ деспотизму, тѣмъ болѣе ослабѣваетъ любовь къ отечеству въ сердцахъ подданныхъ, и наконецъ послѣдняя степень порабощенія совершенно истребляетъ оную». Красовскій зачеркнулъ все это мѣсто, а на поряхъ карандашомъ написалъ: «Въ Европѣ нѣтъ деспотическаго правленія».

Далѣе авторъ говоритъ: «Граждане древнихъ республикъ любили отечество, какъ свободу». Красовскій прибавилъ отъ себя: «Но сія свобода была не свободіе и не нарушеніе законовъ, которыхъ ищутъ для своей гибели нѣко-торые европейскіе либералы» *)

Но верхомъ всѣхъ цензурныхъ подвиговъ Красовскаго попытѣ должно считаться запрещеніе одной статьи «О вредности грибовъ», которую Красовскій не пропустилъ на томъ основаніи, что «грибы - постная пища православныхъ и писать о вредности ихъ—значить подрывать вѣру и распространять невѣріе».

### Въ измѣненіи Красовскаго:

Но сія пружина, нѣкогда столь сильная, начинаетъ ослабывать въ наше время; употребленіе ея уже не согласно со степенью такъ названной образованности большей части европейскихъ націй. Философскій умъ ХІІІІ вѣка, къ сожалѣнію, распространялъ въ Европѣ гибельныя съмена безвѣрія и лепкостия. Русскіе солдаты суть почти одни въ Европѣ, надъ которыми сія пружина еще имѣетъ дѣствіе.

Россіяне ихъють ту выгоду, что ихъ религія идетъ всегда въ одну сторону съ правленіемъ; священники воодушевляютъ солдатъ, смотря по духу, внушенному въ нихъ генералами. А сей духъ солдасенъ съ вѣрою и любовью къ порядку. Наодъ, не overing, was a living thing, the Christian's only fear, and the Christian's only comfort.

*) «Р. Стар.», 1879 г., № 11, стр. 584—88.

ОЧЕРКИ ПО ИСТОРИИ РУССКОЙ ЦЕНЗУЫ.

183

Не менѣе чудилъ Красовскій впослѣдствіи въ качествѣ предсѣдателя ино-
странной цензуры. Онъ питалъ ко всей иностранной литературѣ омерзѣніе какъ,
по собственному выраженію его: къ «смердящему гноищу, распространяющему душе-
губительное зловоніе», особенную же ненависть питалъ онъ къ Парижу какъ
къ «любимому мѣстопребыванію діавола». Въ силу этого онъ, в-&amp;нѣ своихъ цензор-
скихъ обязанностей не читалъ ни одной иностранной книжки, игнорировалъ все.
что происходило въ Европѣ. Иностранныя газеты, выписываемыя комитетомъ, чи-
тались всѣми громѣ его; онъ довольствовался одною «Сѣверною Пчелою», изъ
которой почерпалъ всѣ политическія свѣдѣнія и которую давалъ переписывать,
неизвѣстно для чего, комитетскимъ писцамъ. Вирочемъ, это колоссальное невѣ-
жество не мѣшало ему быть избрану въ 1838 г. въ действительные члены Ими.
Академіи наукъ, а въ 1841 г. его сдѣлали даже почетнымъ членомъ отѣленія
русскаго языка и словесности при Академіі наукъ.

Всѣ пностранныя книги, какого бы содержанія онъ ни были, въ глазахъ
его ненэмѣнно раздѣлались на три категоріи — запрещенныхъ, дозволенныхъ
съ исключеніемъ и боленчыстія, и иного значенія для него не имѣли. И со-
крани Богъ, если случалось по недосмотру подчиненныхъ, что книги одной ката-
горіи попадали въ другую. Въ день застананія комитета, когда цензора читали
свои рапорты о разсмотрѣнныхъ книгахъ, Красовскій внимательно прислушивался
какъ бы не пропустить ни одного словечка, къ которому можно пришитьться, и
въ журналахъ засѣданій почти подъ каждымъ сочиненіемъ, позволеннымъ дру-
гими членами комитета, стояло его стереотипное veto: «а г. предсѣдатель по-
лагаетъ безопаснѣе запрещать». Министръ народнаго просвѣщенія гр.
С. С. Уваровъ говаривалъ, что «Красовскій у меня, какъ цѣпная собака, за ко-
торою я сплю покойно».

Въ 1838 году одинъ молодой человѣкъ пришелъ къ Красовскому жало-
ваться на цензора, что тотъ вырѣзалъ изъ присланныхъ ему изъ-за границы со-
чиненій Байрова одну небольшую поэму.

— «Принесите вашу книгу», кротко замѣтилъ Красовскій.

Книга была принесена. Ласково встрѣтилъ Красовскій владѣльца ея и по-
просилъ дать ее въ руки, но едва Байронъ очутился у Красовскаго, лицо и го-
лосъ послѣдняго мгновенно измѣнились.

— «А! такъ вы принесли... вы принесли книгу... а знаете, что цензоръ
ошься... что нетолько одну поэму, но и эту, и эту, и слѣдующія, и эту... всѣ
надо вырѣзать и сжечь! И если бы вы не принесли книгу, я бы вытребовалъ ее
отъ васъ черезъ полицію».

Долго еще металъ громы Красовскій, но проситель предпочелъ предать на
закладіе всего Байрона и, оставая его у Красовскаго, удалился.

По распоряженію Красовскаго только такія картинки съ изображеніемъ
женщинъ допускались въ продажу, у которыхъ колѣна прикрывались платьемъ;
если же сколько-нибудь обнажались формы или бросались въ глаза по его мнѣ-
нію чувственныя позы, такія картинки какъ безнравственныя конфисковались.

Красовскій задержалъ даже новое издание лексикона Рейфа за нѣкоторыя
слова, оскорблявшія его цѣломудренный слухъ. Издатель принужденъ былъ все
изданіе въ нѣсолькихъ тысячахъ экземпляровъ отправить обратно за границу
для перепечатанія, хотя осужденныя слова допускались въ прежнихъ изданияхъ
того же лексикона и печатаются во всѣхъ другихъ словаряхъ.

До Красовскаго дошли слухи, что польская эмитрація высылаетъ въ Россію

184

изъ-за границы возмутительныя прокламаціі въ видѣ музыкальныхъ нотъ. Онъ
строго предписалъ наблюдать за такими нотами, и если въ нихъ окажутся про-
кламаціі то задерживать ихъ и представлять ему. Но такъ какъ никакого ключа
къ подобнаго рода шифрованному письму не было дано цензорамъ, то предписа-
ніе это осталось безъ всякихъ послѣдствій.

Въ другой разъ Красовскій предписалъ подобнымъ же образомъ строго
слѣдить за вывозимой изъ-за границы почтовой бумагой, не написано ли на ней
прокламацій химическими чернилами. Но и это предписане ни къ чему не повело.
такъ какъ въ комитетѣ не было ни экспертовъ, ни химическихъ снарядовъ для
анализа. Но всетаки чиновники изъ любопытства цросили одного знакомаго
аптекаря изслѣдовать загравичную почтовую бумагу и послали къ нему большую
кипу ея: тотъ возвратилъ ее, не найдя ничего злоумышленнаго.

Прослышалъ однажды Красовскій, что запрещенные книги провозятся въ
ящикахъ съ двойнымъ дномъ, и вотъ комитетъ вмѣстѣ съ своимъ предсѣдателемъ
занялся тщательнымъ изслѣдованіемъ соответствія наружныхъ стѣнокъ ящиковъ
съ внутренними. Дошло наконецъ дѣло до того, что заподозрѣна была макула-
тура, въ которую завертывались вывозимыя изъ за границы книги и прочіе то-
вары. П вотъ по распоряженію Красовскаго со всѣхъ таможенъ потянулись по
россійскимъ дорогамъ цѣлые обозы подобной макулатуры. Номѣщеніе комитета
было положительно наводнено этимъ хламомъ, который чиновники были обязаны
тщательно разсматривать и сортировать. Конечно и это ни къ чему не повело.
Дѣло кончилось тѣмъ, что макулатурою занялись сторожа и распоряжались ею
по своему усмотрѣнію, продавая ея цѣлыми тюками по лавкамъ *).

И этотъ-то слѣпой кротъ, безсмысленно роющійся въ такомъ навозѣ, какъ
оберточная макулатура, въ то же время выказывалъ такое обидное, высокомѣрное
презрѣніе къ современной ему литературѣ, что когда при одномъ представленіи
великой княгинѣ Еленѣ Павловнѣ, послѣдняя спросила: —А очень должно быть
скучно читать все, что выходитъ въ свѣтѣ? — отвѣчалъ ей: «Да, современная лип-
тература наша такъ мерзна, что это чистое наказаніе!» А тутъ же, возлѣ стоялъ
камеръ-юнкеръ Пушкинъ и долженъ былъ проглотить это издѣвательство и
утѣшать себя тѣмъ, что великая княгина послѣ отвѣта Красовскаго быстро от-
вернулась отъ него и заговорила съ Пушкинымъ о его Пугачевѣ.

Ш.

Но всѣхъ тѣхъ строгостей и придирокъ, какія мы видѣли въ предыдущихъ
главахъ, было еще недостаточно для реакціонеровъ, стоявшихъ во главѣ мини-
стерства народнаго просьѣщенія. Имъ повсюду грезились преступныя попущенія,
и виновникомъ этихъ попущеній въ ихъ глазахъ былъ цензурный уставъ 1804 г.
Искаженный, урѣзанный, на половину потерявшій свою силу уставъ этотъ все-
таки казался слишкомъ либеральнымъ, и хотя многіе параграфы его обходились
безъ всякихъ церемоній, во всетаки они существовали, какъ установленные
законы, мозолили глаза, давали поводъ попустителямъ вродѣ напримѣръ Яцен-
кова опираться на нихъ, какъ на законныя оправданія. Слѣдовало создать но-
вый уставъ, который,ъ соответствующа духу, господствовавшему въ прави-

*) — «Рус. Стар.», 1874 г., т. 9, стр. 116, 117, 121, 122.

СЧЕРКИ ПО ИСТОРИИ РУССКОЙ ЦЕНЗУРЫ.

185

тельственныхъ сферахъ, какъ стальными оковами, сковалъ бы прессу, не давая
ей возможности ни малѣйшихъ отклоненій отъ предписываемаго свинце пути.

И вотъ при Главномъ правленіи училищъ былъ учрежденъ особый комитет
для составленія нового цензурнаго устава изъ членовъ: Магницкаго, Рунича, гра-
фа Лаваля, князя Мещерскаго и Фуса. Комитетъ открылъ свои дѣйствія 20-го
юня 1820 года и въ маѣ 1823 года представилъ проектъ нового устава.

Редакція этого устава принадлежала Магницкому, который предварительно
изложилъ мибніе о цензурѣ вообще и о началахъ, на которыхъ она должна быть
устроена въ Россіи, и затѣмъ, принявъ въ соображеніе замѣчанія своихъ сочле-
новъ и самого министра, составилъ проектъ устава и, кромѣ того, секретной ин-
струкціи цензурному комитету.

Въ инструкціи этой излагаются важнѣйшіе поводы къ составленію нового
устава съ тѣмъ алармистскімъ краснорѣчіемъ, какимъ блисталъ Магницкій.

Духъ времени, — гласитъ инструкція, — очевидно и во многухъ государствахъ Европы,
открыто уже стремится на разрушеніе всякаго гражданскаго порядка. Съ седьмого на десять
вѣка явно возсталъ онъ въ Европѣ на Бога ученіяхъ матеріализма, потомъ адскими поруга-
ніями надъ святою библіею и наконецъ отверженіемъ Пскупителя и личнымъ на него остер-
вененіемъ. Тогда явились первая разрушительныя начала теорій права естественаго. За
вними послѣдовало во Франціи низверженіе алтарей Христовыхъ и законныхъ властей. Нынѣ,
когда внишшія волненія утихли, системы невѣрія, дотолѣ Англію и Францію только боякавшія,
со всемо хитростью духа злобы вялілись подъ новою личиною въ Германіи.

«Въезъ открытаго уже опроверженія библій, въ молчаніи объ Пскупителѣ, подъ именемъ
чистаго разума, въ совершенствованныхъ противъ прежняго системахъ наукъ философскихъ,
естественныхъ, историческихъ и въ произведеніяхъ изящайшей словесности разливается нынѣ
ядъ опаснѣйшаго всѣхъ прежнихъ временъ невѣрія. Подобно новому Плату, разумъ человѣ-
ческій, со всемо правильностью умнорѣянныхъ формъ своихъ, обсуждаетъ и предаетъ на про-
пятіе Богочеловѣка. Таково нынѣ состояніе общественнаго мнѣнія въ Европѣ.

«Очевидно, что ни одно христіанское правительство не можетъ въ подобныхъ обстоятель-
ствахъ, не токмо для собственной безопасности, но и для настоящаго и будущаго блага своихъ
подданныхъ, оставаться бездѣйственнымъ. Между мѣрами, противоборствующими сей господ-
ствующей въ Европѣ заразѣ, цензурныя установленія суть одна изъ важнѣйшихъ. По сей при-
чинѣ и на свѣхъ началахъ составленъ и низданъ нынѣ уставъ для цензурнаго комитета.

«Цѣль сего важнаго законоположенія облекаетъ цензоровъ высокимъ званіемъ стражей.
Охраняющихъ вѣру Христову, правы отечественными и самый языкъ паштъ, не окскверенный
еще ни богохуленіями, ни разрушительными воплями противъ власти царской, ни нечи-
стотами разврата и сладострастія отъ язвы, повсемѣстно уже и особенно въ Германіи сви-
рѣпствующей.

«Да пропикнутся цензоры всемо важностью сего служевія нхъ Царству Божію во вре-
мена самыя опасныя и тяжкія, и приступая съ благословеніемъ Господнимъ къ исполненію
своего долга, да дѣйствуютъ они по прямому разумѣнію и по чистой совѣсти, вѣрою освѣ-
щаемыми».

Что касается до проекта самого устава, то, минуя всѣ предварительныя до-
воды въ его пользу, занимающіе три первые отдѣла проекта и заключающіе въ
себѣ краткую исторію цензуры въ Европѣ съ древнеклассическихъ временъ рим-
скихъ цензоровъ (!) и въ Россіи съ Екатерининскаго указа 1783-го года. минуя
затѣмъ рядъ все тѣхъ же алармистскихъ возгласовъ, мы обратимъ вниманіе лишь
на четвертый отдѣлъ, въ которомъ излагается суть реформы.

Въ административномъ отношеніи проектъ предлагаетъ: 1) навсегда разgra-
ничить цензуру при министерствѣ народнаго просвѣщенія отъ цензурнаго коми-
тета при министерствѣ полиции, причемъ послѣдній долженъ ограничиваться лишь
надзоромъ, чтобы не печатались и не продавались книги безъ цензуры, просмот-
ромъ афишъ и всякаго рода публичныхъ объявленій. 2) Въ объ-хъ столицахъ, въ
Ригѣ и Вильнѣ учредить цензурные комитеты, независимые отъ университетовъ,

186

составивъ ихъ въ столицах—изъ одной духовной особы, четырехъ русскихъ и двухъ иностранныхъ цензоровъ, а въ Ригѣ и Вильнѣ—изъ трехъ тамошнихъ чиновниковъ министерства просвѣщенія и одной духовной особы. 3) По присвоеймой важности цензуры комитеты должны состоять изъ лицъ по званію ихъ и по личной довѣренности министра значительныхъ, и чтобы мѣста цензоровъ не были какъ бы добавочными къ другимъ занятіямъ, избрать чиновниковъ, единственно сему важному дѣлу себя посвятившихъ и, обеспечивъ ихъ достаточнымъ содержаніемъ, дать имъ всѣ нужные способы къ легкому и безостановочному отправленію ихъ обязанностей. 4) Цензуру медико-хирургической академіи въ нравственномъ отношеніи соединить съ общею и медицинскія книги, дабы не закрались въ нихъ материализмъ и невѣріе, разсмотрѣвъ въ отношеніи нравственномъ въ общей цензурѣ, затѣмъ уже отсылать въ цензуру академическую и конецъ въ 5) чтобы оградить переводчиковъ и сочинителей отъ всякаго произвольнаго къ нимъ притязанія, а самую цензуру отъ нареканій то поставить правилѣть, что цензура не можетъ положить запрещенія на представленную ей рукоnie пначe, какъ актомъ комитета, съ указаніемъ статьи устава, въ силу которой запрещеніе сдѣлано и выписка изъ сего акта должна быть выдана тому, чья книга запрещается, а запрещенная рукопись должна оставаться при дѣлѣ. Если же сочинитель недоволенъ распоряженіемъ комитета, онъ можетъ принести жалобу министру, который наряжаетъ одного изъ постоянно опредѣленныхъ къ тому по его назначенію членовъ Учебнаго комитета для разсмотрѣнія оной.

Что же касается до практики цензурныхъ комитетовъ, то уставъ предписывалъ безусловно запрещать: всякое сочиненіе, въ которомъ прямо или косвенно отвергается, ослабляется или представляется сомнительнымъ святое ученіе Открывенія, достовѣрность и святость книгъ. Св. писанія, или въ коемъ утверждается что либо вопреки преданію или постановленіямъ церкви; равнымъ образомъ все противное явно или косвенно должному уваженію въ іерархіи церковной вообще и къ мѣстамъ и лицамъ ее составляющимъ (§ 29); всякое творение, въ которомъ подъ предлагомъ защиты или оправданія одной изъ церквей христіанскихъ порицается другая, яко нарушающее союзъ любви всѣхъ христіанъ единыхъ духомъ во Христѣ связующей (§ 30); всякое произведение словесности, въ которомъ гордость и своевольство разума человѣческаго усиливается изъяснить и доказать недоступныя для нихъ святыя тайнства вѣры (§ 31); всякое творение, не токмо открыто возмутительное противъ властей предержащихъ, но и скрытно ослабляющее должное къ нимъ почтеніе (§ 32); всякое сочиненіе, въ которомъ заключаются цармые или косвенные нападенія на ту непреложную истину, что монархическій образъ правленія въ началѣ обществъ данъ въ примѣръ самимъ Богомъ и составлять единое твердое, законное и благотворное ихъ основаніе (§ 33); къ сему роду сочиненій принадлежать: а) всѣ книги о нравственной философіи и умозрительномъ законодательствѣ, копіе отдѣляютъ правственность отъ вѣры, б) всѣ книги, почерпнутыя изъ теоріи естественнаго права, основаннаго на ложномъ понятіи о пѣкоемъ первобытномъ состояніи человѣка, въ которомъ упособляется онъ якобы животнымъ, с) всѣ книги, нарушающія должное уваженіе къ установленнымъ отъ Бога властямъ отечественнымъ и государствъ союзныхъ, д) всѣ книги, прямо или косвенно устремленныя противъ той царственной думы, коей ввѣрено свыше охраненіе и благоденствіе всего христіанскаго міра, верховная стража алтарей Вожейхъ и престоловъ помазанниковъ, равно какъ и всѣ творенія противъ державныхъ ея членовъ и актовъ и постановлений, изъ нея проистекающихъ (§ 34).

["290", "ОЧЕРКИ ПО ИСТОРИИ РУССКОЙ ЦЕНЗУРЫ.", "«Въ повѣсти «Ночь передъ Рождествомъ», т. І, стр. 103, отмѣчено мѣсто: «Еслибы въ\nэто время проѣзжалъ сорочинскій засѣдатель на тройкѣ обывательскихъ лошадей, въ шапкѣ.\nсъ барашковымъ околыткомъ, сдѣланной по манеру уланскому, въ синемъ тулупѣ, подобитомъ\nчерными смушками, съ дьявольски сплетенного плетью, которою онъ имветъ обикновр-\nніе подонять своего ямщика, то онъ вѣрно бы примѣтилъ ее, потому что отъ сорочинскаго\nзасѣдателя ни одна вѣдма на свѣтѣ не ускользетъ».", "«Въ той же повѣсти, стр. 141: «Это царь? спросилъ кузнецъ одного изъ запорожцевъ».\n«Куда тобъ царь! это самъ Потемкинъ, отвѣчалъ тотъ».", "«Тамъ же, стр. 147: «Тутъ, схвативши хворостину, отвѣсилъ онъ ему три удара и бѣд-\nный чортъ припустился обить, какъ мужикъ, которою только-что выпоролъ засѣ-\nдателя».", "Въ повѣсти «Странныя месть», т. І, стр. 161 Данилибѣ такъ отазвается о трезвомъ ка-\nзакъ: «Горилки даже не пьетъ! экая пропасть! Мягкѣ кажется, пани Катерина, что\nонъ и въ Господа Христа не ввруетъ».", "«Въ повѣсти Иванъ Оедоровичъ Шпонька», т. І, стр. 194: «П*** пѣхотный полкъ былъ\nсовѣмъ не такого сорта, къ какому принадлежатъ многіе пѣхотные полки и не смотря на то,\nчто онъ большего частью стоялъ по деревнямъ, онъ былъ на такой ногѣ, что не уступалъ\nнымъ и кавалерійскимъ. Большая часть офицеровъ пила выморозки и умѣла таскать\nжидовъ за пейсики, не хуже тусаръ... Чтобы еще болѣе покавать читателямъ образован-\nность П*** пѣхотного полка, мы прибавимъ, что двое изъ офицеровъ были странные\nпроки въ банкъ и проигрыши мундиръ, фуражку, шинель, темпикъ и даже послѣднее\nп.латье, что не вездѣ и между кавалеристами можно сыскать..", "«На той же страннікъ: «Зато не было никого неправнѣе Ивана Оедоровича въ полку и\nвъводховъ своимъ онъ такъ командовалъ, что ротный командиръ всегда ставилъ его въ обра-\nзецъ. За то въ скоромъ времени, спустя одиннадцать лѣтъ послѣ получения прапор-\nщичьяю чина, произведенъ онъ былъ въ подпоручики».", "«Въ повѣсти «Вий», т. І, стр. 403: «Кто? я?» сказалъ бурсакъ, отступивши отъ изумлен-\nія:—я святой жизни? произнесъ онъ, посмотрѣвъ прямо въ глаза сотнику: —Ногъ съ вами,\nпапъ! Что вы говорите! да я—хотѣю оно непристойно сказать —ходилъ къ булочнице про-\nтивъ самаю страшнаго четверга».", "«Тамъ же, стр. 411: «Эхъ жаль, что въ храмъ Божіемъ не можно людьки вы-\nкурить»!", "«Въ повѣсти «Коляска», т. ІІ, стр. 123, при описании города П*: «садики, для лучшего\nвида, городничий давно приказалъ вырубить».", "«Въ кох. «Ленитьба», т. ІІ, стр. 311, Офека:— ІІ, матъ моя, да на Руси есть та-\nкія прозвища, что только плюнешь, да перекреститься, коли услышали».", "«Тамъ же, стр. 333; Офека: Ужъ тутъ нечего толковать про русскую рѣчь, рѣчь извѣстно\nкака: всѣ святые говорили по-русски».", "«Во второй части «Мертвыхъ душъ», т. ІІІ, стр. 320: — «Обѣдали? закричалъ баринъ,\nвыходя съ пойманью рыбой на берегъ, весь окутанный въ сѣть, какъ въ лѣтнее время\nдамская ручка въ сквозистую перчатку, держа одну руку надъ глазамъ козырькомъ, въ за-\nщиту отъ солнца, другую же пониже — на макеръ Венеры Медицейской, выходящей\nизъ бани».", "«Тамъ же, стр. 325: —Да въдѣ и въ церквѣ не было миста. Взношеніе городничій —\nнашлось. А была такая давка, что и яблоку нефть было упасть. Вы только попро-\nбуйте: этотъ кусокъ топъ же городничій».", "«Тамъ же, стр. 336—341: цензора обратили вниманіе на характеристику полковника\nКошкарева съ его письменнымъ дѣлопроизводствомъ по сельскому управлению, какъ на пародію\nбюрократизма».", "«Тамъ же въ главѣ, стр. 374—411, цензорамъ не понравилось описание патрикъ и взаим-\nныхъ доносовъ другъ на друга чиновниковъ, съ цѣлью занутать дѣло Чичикова о подложномъ\nдуховномъ завѣщаніи, а также положеніе генерал-губернатора, который не видѣлъ средствъ\nучиты чиновниковъ и собрался хять въ Петербургъ жаловаться на нихъ государю».", "«Въ повѣсти «Невскій проспектъ», т. IV, стр. 170: —«притомъ толна его притпенула такъ,\nчто онъ не смѣлъ попятиться пазадъ, опасаясь толкнуть какимъ-нибудь образомъ какою-\nнибудь паянно совѣщала».", "«Въ «Запискахъ сумаседшаго», т. IV, стр. 252: — Я не понимаю выгодъ служить въ\nдепартаментѣ. Никакихъ совершенно рессурсовъ. Вотъ въ губернскому правлеиі, граждан-\nSHIP\nИЗВЕШТАЮ\nИ НЕ МУЖЬ\nИ НЕ ДОКТОР\nИ НЕ БИЗНЕСС\nИ НЕ БАРМАН\nИ НЕ БАРМАН\nИ НЕ БАРМАН\nИ

291

смотрите ты, какую онъ дачу нанимаеть: «фарфоровой вызолоченой чамки и не носи къ нему: это говоритъ докторской подарокъ, а ему давай пару рысаковъ, или дрожки, или боберъ рублей въ триста. Съ виду такой тихонькой, говорить такъ деликатно: «Одолжите поживка очинить перушко», а тамъ обчистить такъ, что только одну рубашку оставитъ на просителя». Тамъ же, стр. 264: — «Въдь черезъ то, что камеръ-юнкеръ, не прибавится третій лазъ во лбу» *).

Кромѣ всего этого цензора отмѣтили множество мѣстъ, которые, даже взятыя отдѣльно, не представляютъ ничего сомнительнаго. Всякое упоминаніе с Богѣ, о святомъ, о небесномъ и т. п. останавливало ихъ, коль скоро упоминанія соединяются съ чѣмъ либо житейскимъ.

Но впрочемъ всѣ эти отмѣтки представлялись отнюдь не рѣшительнымъ къ то со стороны цензоровъ. Московская цензура не рѣшилась принять на свою отвѣтственность выпускъ изданія и представила все дѣло въ Главное правленіе цензуры, высказавъ съ своей стороны робкое но благопріятное мнѣніе въ пользу разрѣшенія изданія, въ родѣ того, что «сочиненія Гоголя по общему ихъ духу и впечатлѣнію, производимому ими на читателя, нетолько не заключаютъ въ себѣ ничего предосудительнаго, но еще отличаются чисто нравственнымъ и благо- намѣреннымъ направленіемъ; что изъ нихъ комедія «Ревизоръ» и другія по- стоянно разыгрываются на императорскихъ театрахъ, а прочія сочиненія никогда не подвергались замѣчанію со стороны цензурнаго начальства».

Съ своей стороны попечитель московскаго учебнаго округа и предсѣдатель московскаго цензурнаго комитета В. И. Назимовъ отнесся въ маѣ 1853 г. къ министру народнаго просвѣщенія А. С. Норову съ письмомъ, въ котором между прочимъ писалъ:

> «Новое изданіе означенныхъ сочиненій оказывается необходимымъ какъ потому, что ли- тературные труды покойнаго Гоголя составляютъ единоственное достоиніе его семейства, такъ и потому, что экземпляры прежняго изданія, сдѣлавшись рѣдкими, продаются по неимовѣрно высокой цѣнѣ. Но кромѣ этихъ уваженій есть еще болѣе существенная причина, заставляю- щая желать появленія въ свѣтъ нового изданія произведеній Гоголя: это ихъ высокое нрав- ственное и художественное достоинство. Ваше превосходительство конечно изволите согла- ситься, что сочиненія этого писателя, несмотря на компонескій характеръ въ нихъ преобла- дующій, проникнуты самыхъ нравственнымъ направленіемъ и исполнены чистой любви ко всему отечественному, ко всѣмъ кореннымъ основаніямъ нашей жизни. Лучшимъ доказатель- ствомъ его убѣждений служитъ «Переписка съ дружами», въ которой онъ съ особенной силой высказалъ и преданность церкви, и приверженность къ государю, одинимъ словомъ всѣ истинно русскіе чувствованія. Изданіе такого рода писателей по моему мнѣаню не только не должно затруднить, но еще слѣдуетъ поощрять всѣми возможными способами. Но дабы новое изданіе могло имѣть полный успѣхъ и не потерять цѣніи въ глазахъ читателей — необходимо дозво- лить отпечатать сочиненія Гоголя безъ перемѣнъ и исключеній, въ томъ видѣ, какъ они были просмотрѣны авторомъ ч одобрены цензурой. Такое снисхождение по существующимъ цензур- нымъ правиламъ допускается въ отповѣшеніи къ новымъ изданіямъ пзвѣстныхъ русскихъ пи- сателей, пользующихся общимъ уваженіемъ и конечно по всей справедливости должно быть примѣнено къ сочиненіямъ Гоголя **)...

Великій князь Константинъ Николаевичъ, узнавъ отъ Шевырева, что дѣло поступило въ Главное правленіе цензуры, съ своей стороны написалъ письмо къ гр. А. Ф. Орлову. въ которомъ ставилъ ему на видѣ, что сочиненій Гоголя нѣтъ уже въ продажѣ, тогда какъ они должны были бы находиться въ каждой библиотекѣ, что даже у него нѣтъ полнаго собранія ихъ, просилъ побудить члена Главнаго правленія Л. В. Дубельта постараться, чтобы разрѣшеніе комитета на

*) «Р. Стар.», 1880 г., № 12, стр. 1001—1003.

**) «Р. Стар.», 1882 г., № 2, стр. 482.

*

292

изданіе этихъ сочиненій послѣдовало по возможности въ непродолжительномъ
ремени, и между прочимъ писалъ:

Сверхъ того, я просилъ бы Леонтія Васильича (Дубельта) оказать просвѣщенное со-
дѣйствіе еще по одному обстоятельству этого изданія. Я слышалъ, будто московскіе цензоры
находятъ нужный исключить въ новомъ изданіи Гоголя многія мѣста, напечатанія въ
первомъ изданіи; подобное распоряженіе мнѣ кажется будетъ имѣть слѣдствіемъ то, что вни-
маніе публики будетъ обращено именно на эти исключенные мѣста и молодые люди, которые
упятъ новое изданіе, станутъ вписывать въ него для полноты непропущенныхъ мѣста перваго-
изданія. Примѣры этому бывали уже неоднократно, и вмѣсто полынія предполагаемое распоря-
женіе принесетъ явный вредъ. Сверхъ того личность Гоголя, его религіозныя вѣрованія и пре-
данность къ Престолу лінішкомъ првѣстны, чтобъ можно было подозрѣвать въ его сочиненіяхъ
какое-либо неблагопамѣренное направленіе. Какъ сатирикъ и комикъ, онъ осуждалъ дурное и
смѣялся надъ смѣшнымиъ, но цѣль его всегда была хорошая и плоды его сатиры были всегда
полезны. Поэтому мнѣ казалось бы, что необходимо даже оказать пособіе правительства на
изданіе ненапечатанныхъ еще его сочиненій, которые желательно бы видѣть въ печати безъ
всякихъ пропусковъ»).

Вследствіе этого письма Л. В. Дубельть при разсмотрѣніи дѣла объ изданіи
сочиненій Гоголя представилъ въ Главное правленіе цензуры особенную записку,
въ которой съ своей стороны выразилъ следующее мнѣніе о сочиненіяхъ Гоголя.

Гоголь, какъ сатирическій писатель, въ сочиненіяхъ своихъ выводить такій людям,
которые смѣшны и забавы. Какъ забавное и смѣшное особенно находится въ извѣшеніе клас-
сахъ народа. Въ людяхъ, подверженныхъ слабостямъ и порокантъ, то онъ представляетъ спенцы
пе всегда строго нравственныя и людей, которые выражаются не совсемъ пристойно, судятъ.
обночно или невыгодно по повѣщикахъ, о дворянствѣ, о военныхъ и гражданскихъ чиновни-
кахъ. Но вообще направленіе у него всегда нравственное, неприличное и дурное избражено-
такъ, что невольно чувствуется отвращеніе въ возвѣждаетъ одинъ невынный смѣхъ, а доброе
и истинное надъ всѣмъ господствуетъ. Нѣкоторыя мѣста въ его сочиненіяхъ действительно
кажутся рѣзкимы и какъ бы сомнительными, во только въ такомъ случаѣ, если огорчать ихъ
отъ цѣлого рассказа, не обращая вниманія, какъ и по какому случаю что сказано. Эти-то
мѣста всѣ безъ малѣшаго исключенія отмѣчены цензорами».

Дѣлая затѣмъ перечень этихъ мѣстъ (представленный нами выше), Дубельть
замѣчаетъ, что ежели подобныя мѣста, въ сущности безвредныя, запрещать, то
«цензура впадетъ въ тѣ же ошибки, въ которые впали цензора лѣтъ 20-ть тому
назадъ», и при этомъ Дубельть приводить рядъ извѣстныхъ намъ курьезныхъ за-
мѣчаній, которые нѣкогда Красовскій сдѣлалъ къ стихотворенію Олина. И за-
тѣмъ онъ заключаетъ свою записку следующими словами:

«По уваженію же того, что сочиненія Гоголя въ общемъ направленіи впѣхъ благова-
мѣренны; что исключение изъ нового изданія цѣкотныхъ мѣстъ, помѣщенныхъ въ прежнемъ
заставятъ почитателей автора пріевисивать выпущенныхъ мѣста по первому изданію, а это при-
дасть видъ преступнаго и тому, въ чемъ не было и нѣтъ ничего преступнаго, что съ тѣмъ
вчѣстъ упадетъ достоинство нового изданія и наслѣдники Гоголя не получать тѣхъ выгодъ,
которыя пріобрѣтены для нихъ литературными заслугами умершаго ихъ родственника, я по-
лагаю справедливымъ, на основаніи Высочайшаго повелѣнія 14-го августа 1851 года **).

*) «Р. Стар.» 1880 г., № 12, стр. 1004 – 1005.

**) Высочайшее повелѣніе, на которое опирается Дубельть, заключается въ томъ, чтобъ
«предоставить Главному правленію цензуры, при разсмотрѣніи донесеній цензурныхъ комите
товъ о сомнительномъ содѣжаніи нѣкоторыхъ мѣстъ въ полныхъ собранияхъ сочиненій извѣст-
ныхъ нашихъ писателей, пользовющихся общимъ. уваженіемъ, оказывать разсудительное спис-
хожденіе въ примѣщеніи къ содержанію ихъ цензурныхъ правилъ, съ принятіемъ въ сообра-
женіе времени первоначальnpаго выхода произведеній ихъ въ свѣтъ, тогдашнихъ виѣшнихъ и
внутреннихъ политическихъ обстоятельствъ, слога и языка, которыми эти произведения папи-
саны, большей или меньшей занимательности ихъ. вѣролатнаго числа и состоянія читателей
оныхъ въ васточное время и наконецъ тѣхъ впечатлѣйній, которыхъ ожидать должно отъ
чтѣнія сихъ твореній въ предѣлахъ нынѣшлѣго вълѣ обращенія, различая сочиненія относя-
щіяся къ легкому чтенію и доступныя большему числу читателей отъ тѣхъ, которые читаются
только людьми, посвятившими себя подробному изученію нашихъ литературы».

293

исходатайствовать разрѣшеніе на папечатаніе какъ прежде изданихъ четырехъ томовъ сочиненій Гоголя, такъ и представленныхъ въ рукописи посмертныхъ его трудовъ, безъ всякихъ исключеній и измѣненій *).

Только подобныя сильныя ходатайства и могли сломить упрамство Мусина-Пушкина, непреклонно стоявшаго за то, чтобы не допустить ни подъ какимъ видомъ издапія сочиненій Гоголя. Лишь присутствіе на засѣданіи Главнаго цензурнаго правлія самого министра народнаго просвѣщенія А. С. Норова, Орлова и Дубельта могли поколебать эту неприступную твердыню. Да и то дѣло уладилось лишь послѣ того, какъ было постановлено, чтобы заглавіе «Мертвыхъ Душъ» было измѣнено и поэма Гоголя названа просто «Похожденія Чичикова». Согласно этому постановленію составленъ былъ всеподданнѣйшій докладъ, удостоенный высочайшаго утвержденія **).

## ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ.

Редал.торскія и цензурыя дрязги при издании энциклопедическаго лексикона Плюшара.—Цен- лоръ П. А. Корсаковъ и его распоряженія.—«Свверная Пчела». —Характеристика Греча и Бул- гарина и различныя цензурныя недоразумѣнія, постигавмія пхъ.—Усиленіе надзора за жур- цалами и ограниченіе разрѣшенія новыхъ.—Упадокъ книжной торговля.—Стѣсненія изданий для народа и подчиненіе цензурѣ лубочныхъ произведеній.—Радъ желкихъ цензурныхъ рас- поряженій касательно различныхъ изданий.

### I.

Въ 1836 году возникло въ Петербургѣ издание знаменитаго энциклопеди- ческаго словаря, книгопродавца Плюшара, предпріятіе грандіозное, задуманное на самую широкую ногу. Здѣсь были сосредоточены повидимому всѣ умствен- ныя сплы Петербурга, потому что къ сотрудничеству въ работахъ по словарю были привлечены болѣе ста писателей, профессоровъ и всякаго рода ученыхъ спеціалистовъ. Успѣхъ въ публикахъ предпріятіе это имѣло небывалый: цифра под- писки достигла до 7000, о чемъ въ то время не смѣло мечтать ни одно даже не- периодическое издание.

Но все это предпріятіе оказалось, какъ извѣстно, дутымъ. Начать съ того, что во главѣ издания Плюшаръ не могъ поставить никакихъ иныхъ болѣе дос- тойныхъ, дѣлныхъ и пользующихся всеобщимъ уваженіемъ личностейъ, какъ пре- словутыхъ Греча и Сенковскаго. И не говоря уже о томъ, что трудно было и ожидать, чтобы предпріятіе подъ такой редакціей было поставлено на высоту соотвѣтственной цѣли его, въ самыхъ закулисныхъ нѣдрахъ ея должны были неминуемо послѣдовать при полномъ отсутствіи какого бы то ни было порядка и согласія рядъ интригъ, происковъ и ссоръ, доходившихъ если не до драки, то

Соноставляя это высочайшее повелѣніе съ тѣми трудностями, которымъ подверглося посмертное издание сочиненій Гоголя, мы видимъ, что какъ ни было въ то время расположенъ с усвѣтѣли эти строгости вопреки даже его видамъ и предписаніямъ

*) «Русск. Стар.», 1880 г., № 12, стр. 999—1004.

**) «Русск. Стар.», 1873 г., № 12, стр. 951.

294

во всяком случае до взаимных доносовъ. И действительно мы видимъ, что не успѣла еще сформироваться редакція, какъ уже въ нѣдрахъ ся произошелъ раздоръ. Гречъ, къ которому Плюшаръ обратился съ предложеніемъ принять на себя редакцію лексикона, первоначально отказался подобно Борису Годунову при избраніи на царство, и великодушно предложилъ Плюшару обратиться къ Сенковскому. Послѣдній согласился; но тогда вдругъ всѣ сотрудники, узнавъ объ этомъ, отказались отъ участія въ изданіи. Плюшаръ опять обратился къ Гречу съ слезною мольбою. Тогда Гречъ, продолжая отказываться, предложилъ Плюшару. чтобы сотрудники сами избрали себѣ редактора по большинству голосовъ. Мѣстомъ собранія сотрудниковъ была назначена зала въ квартирѣ Греча; они собрались въ ней въ числѣ 105 человѣкъ и конечно ужъ единогласно избрали главнымъ редакторомъ хозяина квартиры. Сенковскій же былъ избранъ редакторомъ по части восточныхъ языковъ и исторіи. Онъ покорился повидимому своей скромной долѣ, но въ душѣ затаилъ намѣреніе при первомъ же удобномъ случаѣ не замедлить разыграть по отношенію къ Гречу роль Макбета, тѣмъ бо-лѣе что дѣло шло здѣсь не объ одномъ только главенствѣ, но и о тепленькомъ мѣстечѣ: редакторство доставляло Гречу до 25,000 р. асс.

Нечего и говорить о томъ, что въ цензурномъ отношеніи Гречѣ повелѣ дѣло безукоризненно, и относился къ статьямъ, какъ мы увидимъ ниже, строже самихъ цензоровъ. Плишъ на VI томѣ вышла маленькая занятая. Тамъ была помѣщена статья о Бонапартахъ. Императоръ Николай, какъ видно, лично просматривавшій томы лексикона, обратилъ вниманіе на эту статью и замѣтилъ въ ней нѣсколько предосудительныхъ мѣстъ. Особенно не понравилось ему слѣдующее мѣсто (стр. 293, при всичленіи дѣтей бывшаго короля Голландскаго Людовика-Наполеона): «Карль-Юп-Наполеонъ, родившійся въ 1808 году, принцъ мужественный, любезный и кроткій». Находясь въ это время въ Чембарѣ и лежа въ постели съ вывихнутой ключницей, Николай особенно отмѣтилъ карандашомъ это мѣсто и приказалъ розыскать автора этой статьи. Въ концѣ сентября 1836 года редакторъ Энц. лексикона былъ приглашенъ въ III отдѣленіе. Вотъ какъ описываетъ допросъ по этому поводу самъ Гречѣ, выставляющій себя самого въ своихъ запискахъ постоянно самымъ что ни на-есть благороднымъ и великодушнымъ человѣкомъ:

— Кто сочинитель статьи? спросилъ у меня начальникъ секретваго отдѣленія, Лавровъ.

— Эта статья переводная, отвѣчалъ я.

— Откуда переведена? Покажите подлинникъ.

Я отправился домой, взялъ томъ лексикона «Encyclopédie des gens du monde» и при-везъ въ канцеляріо.

— Кто переводилъ? спросилъ начальникъ отдѣленія.

Я вспомнилъ, что перевелъ эту статью или заставилъ перевести Нв. Петр. Шульгинъ, ректоръ с.-перетбургскаго университета, и что ректоръ московскаго университета Болдыревъ недавно пострадалъ по дѣлу о «Телескопѣ» Надеждина, и сказалъ:

— Право не помью: у насъ переводятъ и дѣвицы. Но за содержаніе статей отвѣчаю я, главный редакторъ. На какую гауптвахту идти?

Онъ разсмѣлся и сказалъ: — «Гр. Бенкендорфъ просилъ васъ только вспомяніи е-смотрѣть за изданиемъ и больше ничего».

Это возвышенное благородство не помѣшало Гречу въ скоромъ времени принять на себя весьма двусмысленную и въ своемъ родѣ небывалую роль цензора надъ самимъ цензоромъ. Это курьезное обстоятельство произошло въ томъ же 1836 году, въ разгарѣ страстей, возгорѣвшихся по случаю интригъ Сенковскаго. Послѣдній не дремалъ и дѣятельно подкапывался подъ Греча. Придравшись къ

295

ничтожному поводу, онъ поссорился съ Гречемъ, вкрался въ довѣріе къ Илюшару и убѣдилъ его, что берется быть главнымъ редакторомъ за половину той суммы, которая выплачивается Гречу. Плюшаръ былъ очень конечно радъ этому, но за- труднялся, какъ уволить Греча. Сенковскій научилъ Плюшара, какъ лучше вести интригу, и самъ дѣятельно принялся за нее. Въ числѣ редакторовъ былъ нѣкто Ал. Оед. Шенинъ, инспекторъ классовъ въ Павловскомъ кадетскомъ корпусѣ, за- вѣдывавшій въ лексиконѣ отдѣломъ военныхъ наукъ и математики. Первымъ дѣ- ломъ Сенковскій поссорилъ Греча съ этимъ самымъ Шенинымъ, и послѣдній отка- зался отъ сотрудничества въ лексиконѣ. Хотя Гречѣ, распутавъ эту интригу, по- видимому помирился съ Шенинымъ и получилъ отъ него обобщеніе снова сотруд-ничать, но Шенинъ уѣхалъ на время на Кавказъ и, судя по послѣдующему, остался не особенно расположеннымъ къ Гречу. Мѣсто Шенина занялъ Петръ Александровичъ Корсаковъ. Это былъ братъ попечителя с.-петербургскаго учебнаго округа князя Мих. Ал. Дундукова-Корсакова. Отставной, обремененный семействомъ морякъ, много путешествовавшій во время своей службы по всѣмъ морямъ и стра- намъ свѣта, подвизавшійся не мало и на литературномъ поприщѣ, онъ при по- средствѣ брата получилъ мѣсто цензора при с.-петербургскомъ цензурномъ коми- тетѣ. Должность цензора не помѣшала ему сотрудничать и въ лексиконѣ Плю- шара. Но обязанности свои онъ исполнялъ крайне небрежно, заботясь лишь о приобрѣтеніи какъ можно большаго заработка. Съ этой пѣлью онъ почѣщалъ въ лексиконѣ длиннѣйшія и скучнѣйшія переводныя статьи своихъ дочерей и ча- сто выходилъ совершенно изъ рамокъ своего отѣла. Такъ напримѣръ, конечно уѣсь ни къ военному, ни къ математическому отѣламъ, нельзя отнести пресловутую статью его о бритвенномъ приборѣ: «Бритвенный приборъ состоитъ изъ блюдечка съ выемкою на краю, изъ кисточки, мыльца и чашки съ кипящей водою». Гречѣ браковалъ подобныя статьи Корсакова, и этимъ вооружилъ его противъ себя. Между прочимъ Корсаковъ приготовилъ для лексикона переведенную дочерью его изъ «Dictionaire des gens du monde» статью «18-е Брюмера». И вотъ, несмотря на то, что статья эта была представлена въ лицѣ Корсакова самимъ цензоромъ, Гречу показалась она нецензурною, «заключавшею въ себѣ разныя революціонныя выходки», и онъ забраковалъ ее, замѣнивъ слѣдующимъ: «18-го Брюмера VIII года французской республики (9-го ноября нового стиля 1799 г.), день, въ который Наполеонъ Бонапартъ былъ назначенъ первымъ консуломъ (см. Наполеонъ)».

Корсаковъ вышелъ изъ себя какъ вообще вслѣдствіе забраковки его статьи, какъ въ особенности отъ посрамленія его цензорскаго званія и обратился съ пре- тензіею къ возвратившемуся съ Кавказа Шенину и самому Плюшару. Тогда Плю- шаръ написалъ Гречу письмо, въ которомъ, жалуясь на медленный ходъ изданія и на пренятствія, которая Гречѣ ставитъ дѣлу, отвергая готовыя статьи, сооб- щитъ въ то же времи, что Корсаковъ и Шенинъ приказывали помѣстить въ лекси- конѣ забракованную статью о 18-мъ Брюмерѣ. Гречѣ естественно былъ до край- ности оскорбленъ, какое право имѣли сотрудники, получавшие изъ его кармана половину своего гонорара, приказывать ему, главному редактору, черезъ третье лицо, чтобы онъ подчинился ихъ волѣ и подвергся отвѣтственности за содержаніе статьи. Но мѣсто того чтобы ограничиться отказомъ отъ участія въ лексиконѣ, что ему только и оставалось дѣлать, вслѣдствіе нанесенной ему грубости, Гречѣ обратился вдругъ къ попечителю кн. М. А. Дундукову-Корсакову, какъ предѣда- телю цензурнаго комитета, съ жалобою на Н. А. Корсакова за помѣщеніе подоб-

296

ной статьи. Очень понятно, что вся редакция лексикона посмотрела на это письмо
Греча как на донoste.

И. А. Корсаковъ въ свою очередь, при посредствіе конечно начальника-брата,
принялъ всѣ зависания отъ него мѣры, чтобы парализовать жалобу Греча, и вотъ
7-го октября 1836 г. Гречѣ получить отъ попечителя слѣдующій отвѣтъ на свою
жалобу:

«Милостивый государь, Николан Ивановичъ, по предложению моему читана была вчера
въ центурномъ комитетѣ статья «18-е Брюмера», назначенный для энциклопедического лекси-
кова. Комитетъ не памятъ въ ней ничего предосудительного, а я съ своей стороны и тѣхъ
замѣчаній, кон паходились въ письмѣ вашемъ; при чтеніи этоп статьи центуръ Корсаковъ
объявилъ, что она была представляема ишь, па разсмотрѣніе г. министра пароднаго просветіе-
нія и получила уже одобрение его высокопрежеходительства. По этоп причипъ я почелъ из-
лившимъ вносить въ комитетъ письмо ваше и даже доводить его до свѣдѣнія г. министра, па
кого высочайшимъ повелѣніемъ возложено непосредственное наблюдение за паздніемъ энцикл-
опедического лексикона».

Гречѣ съ своей стороны отвѣчалъ князю на это письмо:

«На почтиношшее письмо вашего сіятельства отъ 7 октября подъ № 2916, концъ вы
благоволите увѣдомить меня, что вы не памятъ въ статьѣ: «18-е Брюмера» тѣхъ замѣчаній,
которыя находятся въ письмѣ моемъ къ вамъ отъ 30 сентября, честь именью вамъ отвѣтствова-
вать, что мицъ непозвѣстно, въ какомъ видѣ статья сія была представлена вамъ, по что всѣ
обязненныя мною мѣста находятся въ рукописи сен статьи, бывшей у меня въ рукахъ, и
востребованной у меня обратно черезъ типографію Плюшара И. А. Корсаковъ за сего октября.
Эта рукопись, для възшаго удостовѣренія, скрѣплена мною по мѣстамъ и мѣста, возбудившая
мое сомѣшнѣе, подчеркнуты красными черплями. Благоволите сиравиться. Вирочемъ, какъ
единственное цѣлью моего письма къ вашему сіятельству было сложеніе съ меня откѣтствен-
ности, которой я подвергался на основаніи подински, данной мною въ С.-Петербургскомъ цент-
урномъ комитетѣ 22 дек. 1834 г. въ томъ, что редакторъ отвѣтствуетъ паравидъ съ цепо-
розрот. сочиненія и цѣль сія совершенно достигнута благосклоннымъ объявленіемъ вашего сія-
тельства, то и остается мицъ только выравить вамъ за сіе чувствительнѣшшее мое благодареніе
и повторить изъявленіе истиннаго высокопочитанія и совершенной преданности, съ каковыми
имѣю честь иребыть и пр.»

Всѣдъ за тѣмъ Гречѣ былъ приглашенъ къ князю Корсакову, который
встрѣтилъ его словами:

— Вы написали мицъ вздорное письмо!..

— Извините, князь, отвѣчалъ Гречѣ: —ого было линь отвѣтомъ на Ваше.

Затѣмъ Гречѣ пустился въ длиныя объясненія, подчеркія слова свои раз-
личными письмами и бумагами, причемъ были пущены въ ходъ письма, адресован-
ныя не только къ нему, Грету, но и чужія; что видно изъ того, что князь выра-
зилъ сильное негодованіе на дерзость Плюшара, который въ письмахъ къ Шенину
называлъ его статскаго, совѣтника, тѣмъ. Въ концѣ концовъ Гречу удалось уми-
лостивить князя и они разстались, обмѣнявшись взаимными объявленіями: Гречѣ
объщалъ князю прекратить печатаніе въ Сѣверной Чѣнѣ обявленія объ отказѣ
его отъ участія въ «Энциклопедическомъ Лексиконѣ», а князь съ своей стороны
объщалъ «не позволить прошептникамъ Гречѣ печатать подлинскихъ
стильей по поводу лугою оккава».

«Онъ далъ слово, говоритъ Гречѣ въ своихъ запискахъ: и сдержалъ: Въ цернальныхъ и было
пропущено на другомъ статистѣ прописанъ межъ: по «С.-Петербургскій Вѣдомости» и «Извиніе», со-
стояли подъ другою цепурою и въ этихъ журналахъ сопернили мон имены на меня въ де-
кабрѣ, при выходѣ 7-го тома «Энциклопедического лексикона», всю люсть свои. И отвѣчалъ имъ
подробно и жестоко въ трехъ последнихъ цумерахъ. «Сѣверной Чѣнѣ» 1836 года статьюю, под-
писанную псевдонимомъ. Плюшаръ ужасно боялся этихъ статей и постарался, чтобы не заканенъ
мѣрѣ иногородные читатели «Чѣнѣ» ихъ не видали. Онъ подкупилъ сторон, запечатывавшихъ
помера «Сѣверной Чѣнѣ» на потѣ, чтобы они удержали и истребили всѣ экземпляры послѣд-

297

нихъ трехъ нумеровъ «Ичелы». Подписичи думали, что эти нумера не выходили и дѣло осталось въ шляхѣ» *)

Изъ всего этого наглядно можно видѣть, что представляли собою наши российские инциденты 30-хъ годовъ; это было такое невообразимое скопище всевозможной грязи, что никакие опытные прокуроры и слѣдователи во вѣки вѣковъ не разобрали бы ихъ дрязгъ и не рѣшили бы, кто изъ нихъ болѣе, кто менѣе чистокъ.

Кстати о П. Ал. Корсаковѣ какъ о цензорѣ. Петербургскій старожилъ г. Бурнашевъ разсказываетъ весьма курьезный фактъ. Правда, фактъ этотъ имѣетъ слиншомъ ужъ анекдотический характеръ, но, не имѣя возможности подвергнуть его исторической критикѣ, выдаемъ его въ томъ видѣ въ какомъ получили.

Въ 1837 году по заказу книгопродавцевъ братьевъ Занинихъ, Бурнашевъ скомпилировалъ географическую книгу для дѣтскаго чтенія: «Прогулка съ русскими дѣтями по Россіи» въ 4 томахъ. Изданіе это предполагали напечатать въ 12,000 экземплярахъ. Когда рукопись отдали въ с.-нетербургскій цензурный комитетъ, тамъ ее поручили цензору Александру Лукичу Крылову. Но Крыловъ, по слогамъ Бурнашева, былъ до того пристрастенъ къ горачичельнымъ напиткамъ, что нагубная эта страсть. обратился у него въ зарой; народцисмы этой болѣзни иногда были очень продолжительны, и тогда надо было сказать прошай на безграничное время рукописанъ, попавший въ его цензуру.

Но въ то время, имѣя связи, можно было пристроивать рукописи къ тому или другому цензору ad libitum. Бурнашевъ сейчасъ же началъ хлопотать. Онъ отправился къ Н. А. Корсакову и за интересовалъ его своимъ трудомъ какъ страстного географа. Затѣмъ онъ побывалъ на обѣдѣ у князя Дундукова-Корсакова и попросился у него чтобы рукопись была передана отъ Крылова къ его брату. Когда Корсаковъ получилъ на свое разсмотрѣніе рукопись и принялся на нее, онъ такъ увлечся ею, что началъ относиться къ ней не какъ цензоръ, а какъ сотрудникъ автора:

«Онъ принялся, говорить г. Бурнашевъ:—заниматься ею съ особенностью охотою и увлечениемъ, дѣлая поправки и вміяние не листы, а почти цѣлые дести собственноручныхъ прибавлений съ описаниями, довольно живыми и очень подробными различныхъ то мѣстностей, то обрязовъ и обмачевъ народныхъ, то раздіблены como русскихъ. Масса моихъ листовъ, мѣстами уменьшавшаяся вымаркива, замѣнялась въ двойномъ количествѣ работою цепвора, преобразившагося изъ любви къ искусству въ моего каллаборатора и чуты ли не сдѣлавшагося главнымъ составителямъ ковги, разумѣется много вымиравшей отъ такого участія въ моихъ ученическихъ и несовершенніхъ трудахъ пера бойкаго и довольно краснорѣчиваго человѣка владѣвшаго имъ мастерски. Иногда ему пужны были нѣкоторые справки, и для этого онъ при хорошемъ знакомствѣ съ управлениемъ публичной библиотекою получалъ оттуда себѣ на домъ цѣлые вероха книгъ изъ русскаго отдѣленія. При обработкѣ калдаго тома Петръ Александровичъ возвращалъ читъ этотъ томъ, уже вплывъ готовый въ печать и снабженный суручнымъ пропускомъ цензурного комитета. Мало этого: Петръ Александровичъ до того полюбилъ мою, сдѣлавшуюся почти уже его, книгу, что требовалъ къ себѣ на разсмотрѣніе до тисненія каждый листъ корректуры и тутъ обыкновенно дѣлалъ еще нѣкоторыя дополченія и измѣненія, бывшія конечно далеко не во вредъ этому увражу».

Принявъ такое горячее участіе въ составленіи книги, Корсаковъ по выходѣ ся сдѣлался не менѣе ревностнымъ ся проялагандистомъ. И здѣсь въ свою очередь онъ не приминулъ воспользоваться своимъ цензорскимъ положеніемъ: такъ онъ разослалъ книгу по всѣмъ редакціямъ съ своею личною рекомендаціею и этого было достаточно, чтобы рецензенты взапуски принялись расхваливать ее. Мало

*) «Русск. Архивъ», 1870 г., стр. 1249.

298

этого: онъ рекомендовалъ книгу самому министру, когда тотъ обратился къ нему за совѣтомъ что читать по географіи Россіи его сыну. Книга была представлена Уварову въ бархатномъ переплетѣ съ золочеными иникрустазіями. Но совершенно неожиданно это оказалось излишнимъ, хватившимъ черезъ край усердіемъ, одея не стубившимъ книгу. Уваровъ пересматривая ее, нашелъ въ ней какой-то анекдотъ о Навѣтѣ и вѣтѣ, тотчасъ же конфисковать ее. Двадцать экземпляровъ, уже преданныхъ и розданныхъ, были отобраны у покупателей. Пришлось перепечатывать все издание. Досталась головомойка нетолько Корсакову, но и Буршавку: ему черезъ директора канцеларіи министерства народнаго проскѣщенія былъ обла- вленъ строгій выговоръ *).

## II.

Среди мутнаго и смрадного болота, какое представляла собою негербургская журналистка въ 30-е годы, самымъ постыднымъ для русской литературы и самымъ тлетворнымъ для читающей публики того времени возвысился печальный намятникъ эпохи въ видѣ «Сѣверной Ичелы» Булгарина и Гречы. Эпаменитли органъ этотъ не даромъ оставилъ по себѣ мрачную и грязную намать, и намяти этой онъ обязанъ не однимъ только тупымъ ненониманіемъ литературнаго движе-нія своего времени и насмѣшками падъ Евлинскимъ, Гоголемъ и натуральною школою, но и тѣмъ нравственнымъ нераяшествомъ, какимъ онъ проникнутъ былъ въ каждомъ своемъ номерѣ, тѣмъ сикофантствомъ, на понрищѣ которого онъ по-стоянно подвизался.

Возникла «Сѣверная Ичела» при самыхъ мрачныхъ обстоятельствахъ реакціи послѣдняго года царствования Александра І. Въ то время даже Гречѣ попалъ въ неблагонадежные люди: отдавленный подъ судъ всѣдѣствіе печатанія въ его типографіи книги Геснера, онъ былъ уволенъ отъ службы по министерству народнаго проскѣщенія, не принять на службу по министерству финансовъ и, находясь въ весьма критическихъ обстоятельствахъ, такъ какъ и «Сынъ Отечества» его шелъ влю, онъ задумалъ вмѣстѣ съ Булгаринымъ издавать поплитическое и литературную газету, выходящую трижды въ недѣлю. Трудно было въ то время выхлопотать разрѣшеніе на издание подобной газеты, тѣмъ богѣ опальному речу. Но за дѣло это взялса Булгаринъ и оказался нервнымъ мастеромъ пролѣзать, где и куда угодно. Суроны относительно литераторовъ вообще и мистиковъ въ особенности, министръ Шишковъ былъ въ то же время очень слабъ къ женскому полу, несмотря на свои преклонные годы, и въ это время какъ разъ ему случилось увлечься толькою Нарбутъ, на которой онъ потомъ женился. Вотъ эту свою соотечественницу удалось обойти ловкому Булгарину, а съ иначе не стоило обойти министра, и разрѣшеніе газеты послѣдовало, несмотря на всѣ тогдашнія строгости.

Переживая погромъ 1825 года, во время которого друзья-состодатели зорко слѣдили одинъ за другинъ, взяmedою опасаясь другъ друга, газета при новомъ парстовании возсіяла въ полнотѣ блескѣ. Она сдѣлалась въ скоромъ времени привилегированною газетою, которой однойъ только было разрѣшено сообщать по-литическія новости и даже обсуждать ихъ никогда; всѣ вышіе государственные

*) — Биржевая Вѣдомости, 1872 г., № 347, 348 и 355.

299

люди подписывались на «Сверную Нчелу» и изъ нея одной почерпали новости дня, равно и миѣнія о новыхъ явленіяхъ въ литературѣ; самъ императоръ Николай прочитывалъ газету, которая сжедневно полагалась на стоѣ въ его кабинетѣ, вслѣдствіе чего заграницей на Сверную Нчелу» смотрѣли какъ на офиціаль-ый органъ и въ Германіи ее назвали не иначе какъ «Hofzeitung».

Популярся этимъ положеніемъ господа создатели какъ науки раскинули свою сѣть, надъ всемо литературою. Не было ничего отраднаго, выдающагося и завѣтнаго въ литературѣ того времени, надъ тѣмъ бы они ни насѣмились, чего бы ни забросали грязью, на что бы ни бросили тѣніи своихъ писій и наговѣоровъ, явныхъ и тайныхъ. Глусѣе всего было то, что иными руководило въ этотъ отношеніи отніды не какое-либо политическое извѣрство, заблужденіе, которое при всей своей нелѣности могло бы оправдываться хотя бы искренностью невѣ-жества. Пичучи не бывало: при полномъ отсутствіи какихъ бы то ни было постѣ-довательныхъ и опредѣленныхъ убѣжденій они руководились одними только самыми измененными страшными вродѣ соприкочества, зависти, узаквленнаго самолюбія и барышичества. Но панодѣе опасны, вредны и отвратительны они были тѣмъ, что не ограничивались одними печатными, открытыми панаденіями, которые всегда можно отразить. Они постоянно втирались въ знакомство съ нам-болѣе вліятельными и сильными административными людьми вродѣ гр. Бен-кепторфа, Дуольта, фонт-Фока и т. и. и въ инстинхъ дружескихъ разгово-рахъ съ ними они... не допостали, какъ можно! они считали себя слишкомъ бла-городными и воззвышенными людьми для этого, они только высказывали свои мнѣ-нія о книгахъ и людяхъ своихъ высокопоставленнымъ друзьямъ, помогали имъ совѣтами, предупреждали, предоставили, разъясняли и т. п. Они держались такого мнѣнія, что явиться къ незнакомому лично администратору съ формаль-нымъ допусомъ на друга — это копечно изisko и отвратительно. Но бросить какъ бы вскользь и нѣсколько компромиссирующихъ тѣней на врага и заставить адми-нистратора друга обратить должное внимание на непавистнаго имъ человѣка — въ этомъ они нетолько не видѣли ничего предосудительнаго, а напротивъ того по-лагали честь и долгъ каждого благовременнаго гражданина и истиннаго сына отечества. Особенное это добlesть отличался Н. Н. Гречѣ, который на другой же день послѣ 14-го декабра подписалъ записку о причинахъ возмущенія и между прочимъ сказать въ ней, что тому способствовало удаление многихъ сносоныхъ людей и въ томъ числовъ М. Я. Фонт-Фока. Я подалъ эту бумагу, говорить Гречѣ въ своихъ запискахъ: —новому военному тенераль-губернатору Н. В. Кутузову для подписей государю; по такъ какъ въ то время для секретныхъ дѣл со-ставлено было III отдѣленіе канцелярія его императорскаго величества, то онъ пренапроводить туда и эту бумагу. Такимъ образомъ она попалась въ руки фонъ-Фоку, который узалъ изъ нея мою искренною дружбу и уваженіе къ нему, быв-шему тогда въ непочти и вѣстни оставенному. Это собышло насть еще болѣе и доставило мнѣ случай дылать при посредствіи фонъ-Фока много добра и еще больше предупреждать зла»

Выставляя сою, какъ мы замѣтили выше, въ запискахъ своихъ самымъ что ни на есть воззвышеннымъ человѣкомъ, Гречѣ старается выгородить и Булгарина отъ обвиненій въ паминчествѣ. Но мы видѣли уже въ предшествующей главѣ частию поднѣровъ благородства Н. Н. Греча и могли убѣдиться, что благород-ству этому не мѣшали ни допусм на цензоровъ, ни чтеніе административнымъ лицамъ чужихъ писемъ, ни исходатайствованіе запрещенія полемическихъ статей

300

противниковъ. Что касается Булгарина, то конечно, не оудучи принять къ знат-
ныхъ юмахъ какъ Гречь, онъ плавать медведь, но все-таки плавать и, старайся
его всически защитить, Гречь къ то же время говорить о немъ следующее:

«Онъ омалъ представить фонт-Фоковъ и Бенкендорфу, клавиаделъ, листъ и хватить по-
подъиски, но никогда не омалъ употреблять по сукретнымъ цѣламъ и только разъезжъ жало-
вленія на обды, которая претерпѣвать отъ Госпокова, Бренскаго и др. и гурна-
листовъ. Онъ до краиности боялся клан дармеринъ и завистія падали лошадь съ синхъ чепра-
комъ хватался за шину и клавиалѣ. Бенкендорфу понадобился подъиски сукретары. Одинъ
рекомендовавъ ему друга своего Леопарда Викентьцкіча Ордынскаго, человѣка честнаго, Бул-
гаринъ полагалъ, что оудѣт черезъ Ордынскаго еще лучше узанаватъ, не готовился ли кавал
паниа на «Нчелу», но оніоса въ своемъ разчетѣ. Ордиский, утвердился на своемъ мысѣ,
поднялъ пось передъ своихъ наатроновъ и на вопрысъ. Булгарина: «Неужели ты не оудѣь
сочинять мы, если кто-нибудь, ставші угроза мы изъ графского клоніета?» отвѣчалъ
съ благородною гордостью человѣка, не иначе какъ науки въ справописьмѣ: Ничего геол.
не скажу, ибо не хочу осрамить твоей рекомендации и ни въ какомъ сучавѣ не напруму мои
оceanностей ни для того». Булгаринъ онкѣлѣ, писалъся неоceanайной честноты своего
бывшаго друга и кліента уِдаже ставъ его боятія. Ордынскіи не только не прекращалъ съ
пинхъ руковъ, но и солидныя съ пинхъ еще оолѣ, водворилѣ у него въ домъ, и сталъ хе-
зиничать и командовать. Какъ у сою. Булгаринъ не смѣлъ иникуть и предоставилъ ему
дѣлать, что угодно. До какихъ предъловъ простиралась эта уступчивость, но событіе складать
іе могу. Она прекратилась только смертью Ордынскаго въ маѣ 1832 года. Булгаринъ похідилъ
память его въ «Сверной Нчелѣ» великолѣшнымъ пекролюгомъ. *)

По замѣчательно при всемъ этомъ, что цѣнно всѣхъ этихъ перспективъ,
ползаній и правственныхъ уніекеній жалкіе люди эти не могли сеоі списать
хотя боя каліи довѣрія и расположенія въ административныхъ сферахъ. Само-
вники, допускавшіе ихъ въ свои каліоны, въ то же врема презиралі и орѣгали
ими високо не менѣе ихъ літературныхъ враговъ. И къ то же врема падѣи ними по-
стоянно вмѣстѣ Домокловъ мечъ административныхъ каръ, которымъ безберемонно
подвергали ихъ же высокопоставленные пріятели. Такъ напримѣръ вотъ что
разсказываетъ Гречь по поводу обды, какая оорушивалась къ началѣ 1830 года
на созвидетелей «Сверной Нчелѣ» по поводу певицкой переоранки ихъ съ Воен-
ковынь.

Въ декабрѣ 1829 г. вышелъ «Юрии Милославскій. М. Н. Загоскина и проявлять самое
выгодное нападательное къ нашей публики. Его читали веды и въ ростымахъ, и въ мастер-
скихъ, въ круглѣ простолюдниковъ, и при высочаймѣхъ дворъ... Вѣсъ посвящались. Юричи,
проядая его недостатки; досадовалъ и серділся на него одинъ Булгаринъ, огнестріймашій по-
садѣніе листа своего «Дмитрия Самозванца». Досада вшупила ему олѣра не авторскихъ само-
любій, боялись преносходства своего соперника въ літературѣ, а возьмѣло изъ коммерчески
успѣхъ своего нового пропаведенія. Вотъ онъ и началъ панидатъ на Загоскина и его соприк.
Самую жестокую статью (въ №№ 7 и 9 «Скв. Нчелы» 1830 г.) написалъ, но усилійной
прословъ Булгарина, напѣ сотрудникъ А. Н. Одинкинъ. Гражданистские и исторические прохахи
замѣтили и магогрык性的. Дало сошідло, омъ бѣдъ муму, если не вступились за Загоскина
Военоковъ: онъ нешадно обругалъ и Булгарина, и всѣхъ его сотрудниковъ, соприкъ ихъ въ
несправедливости и зависти.

«Государъ, которому поправились «Юрии Милославскій до того, что онъ приползлилъ. За-
госкина къ своим особымъ, вознагодялъ на эту перебранку и вѣдѣлъ Бенкендорфу осыпать
поjoюшімъ сторонамъ, чтобы онъ прекратили бои. Бенкендорфъ передалъ написаніе М. Н.
фонъ-Фоку, а этотъ пѣдъжный, добрый человѣкъ, смѣгчилъ выраженій неудочного царстві государева,
объявивъ Булгарину, что въ этихъ перераскалахъ не должно зватъ противниковъ, по измѣнъ.
«Душаю-съ», отвѣчалъ Булгаринъ, сѣмъ, и написавъ (№ 13 «Нчелы», 30 января 1830 г.)
ларкую отопнѣды. Военкову, не паниавъ Загоскина, въ этотъ дни пріхвалялъ и домой къ обѣду
около четырехъ часовъ. Мы подаютъ концертъ съ официальнымъ надією: «Его высокородно
Н. Н. Гречу отъ генералъ-адъютанта Бенкендорфа Въ пехѣ нашелъ я официальное пригла-


1) «Р. Стар.», 1871 г., № 11, стр. 509.

301

меье, за пумероль, пемедение явиться къ шефу жандармовъ. Недоволь, о чемъ идет дѣло я отправился къ Венкендорфу. Онъ встрѣтилъ меня съ важной офиціальною мною и, отда- вая вакетъ на имя с.-пѣтербургскаго коменданта Банцукіго, сказалъ:

— Я говорилъ: вамъ неоднократно, чтобъ вы прекратили ваши перебраны. Теперь терялите. Навольте Іхатъ съю, этою бумагою къ коменданту.

— Номилуйте, ваше высокопревосходительство, сказалъ я: — когда вы мнѣ говорите?

— Не я самъ, а Максимъ Зковловичъ отъ менъ, именемъ росудари.

— Да не мнѣ лично.

Все равно, Булгарину или вамъ. Вы должны были бы его удерить.

— Позвольте, сказалъ я: — попросили васъ, — поплите адъюнтанта или кого-нибудь другого ко мнѣ въ домъ съ объявленіемъ, что и остался обѣдатъ у васъ. Обо мнѣ будутъ без- покончаться. Довольные монъ Богъ знасть что подумаютъ, когда я не ворочуся.

— Извольте, отвѣчалъ Венкендорфъ: — это будетъ исполнено; но вы тенеръ же извольте Іхатъ.

Я повиновался, поѣхалъ въ Зинии дворецъ, явился къ коменданту, подалъ ему пакетъ. Банцукій, привилѣнъ къ послѣнію сего рода, не сказалъ мнѣ ни слова, съѣлъ за столъ я началъ писать приказаніе о посаженіи меня на гаунтвахъ.

Въ это самое время вошелъ Воскова. Я не видѣлъ его давно и ужаснулся, взглянувъ на него тенеръ. Онъ вошелъ, сгорѣвь и прихвативая (онъ упалъ за нѣкою мѣнѣнцемъ съ дролцетъ и крѣпко умиѣд), несудачий, отѣдный, съ широкимъ чернимъ пластыремъ, покры- вавшійся посѣ. и часть менъ. Банцукій, кончивъ бумагу, сказалъ мнѣ:

— Извольте идите съ плаццъ-адъюнтантомъ на дворцовую гаунтвахъ.

— Ваши превосходительство, сказалъ я, ему: — я здорова и могу просидѣть въ какомъ угодно мѣстѣ. Нотрудись пожалуста посадить на дворцовую гаунтвахъ, сухую и теплую, г. Воскова: вы видите, онъ слабъ и болѣшъ! Холодъ и сквозной вѣтеръ могутъ повре- дить ему.

Не безполиконтесь, отвѣчалъ коменданть: — я и г. Воскова поажу въ тенлое мѣсто.

Воскова, изумленны моимъ предлѣждіемъ, бросился ко мнѣ на шею съ восклица- ванъ. Ахъ, мои Generalіи, Ѳе увос候 соммeннa à cette generosité!

Я съ трудомъ удержалъ его отъ великолѣднаго облобленія менъ и пошелъ по корри- дорашъ дворца подъ присмотромъ плаццъ-адъюнтанта. Не знаю, что обратило на себя мои ви- маніе; я остановился и посмотрѣлъ въ сторону. Офицеръ, полагая можетъ быть, что препро- вождаемый въ тюрыму государственній преступникъ выскатриваетъ, какъ бы улизнули, ска- залъ мнѣ вирочевать очень учило: — Не извольте остававливаться и смотрѣть по сторонамъ: вы нашъ!

На гаунтвахъ Греті проведѣ вечеръ, нируя съ знакомыми офицерами и
"услаждались винами изъ царскаго нагрѣба ", и въ 9 часовъ былъ отпущѣн домой.

На другой день, продолжаетъ онъ своей рассказъ: — пригласилъ меня къ сей, Венкен-
дорфъ, обанѣлся со мною оченъ, учило, обялъ меня и старался утѣшить и усилить во вче-
ранніи невыгодъ. Я говорилъ съ мнѣ улѣбался и увѣрилъ, что ни мало не свѣтую на госу-
даря, потому что не вслыхалъ его неномію.

— Неужели можно мнѣ сердиться на архитектора, когда съ его строеніемъ унадѣтъ ка-
менъ на голову! Мало ли что бываетъ, на свѣтѣ?

«Этотъ оборотъ съмъ поправился и онъ хватилъ меня потомъ предъ другими за это равно-
душіе, привалѣя: «с'est que un homme d'espérit».

Такъ дѣло съ моемъ сторонѣ пресѣратилъся. Внослѣдствія я уналѣтъ, что А. А. Залерскій,
у котораго я былъ на служаѣ по министерству внутреннихъ делъ, услѣхавъ о моемъ арестѣ,
одѣлѣлъ, чтобъ Іхатъ къ государю и просить о моемъ освобожденіи, по осталѣ, узнавъ, что
я уже выпущѣлъ, Н. Е. А. Зковскій просилъ, или собрался просить о томъ государя.

Воскова коменданть отправилъ въ старое адмиралтейство. Булгаринъ въ тотъ день
обязалъ у Н. В. Прокофьева въ большую команіи. Лишь только онъ принялся за скѣжую
ику, ему подали послѣаніе Венкендорфа. Онъ взялъ конвертъ, понялъ и сказалъ шиутіе сп-,
дѣвѣмѣмъ подѣлъ него городскому головѣ Н. Н. Кусовѣ. — Не крѣпостью ли пахнетъ? — И подѣ-
ку къ генералу, по тѣ, Николанъ Павловичѣ, берегіи мою икру. Борочуся сенчастьъ. Венкен-
дорфа не было дома и Булгарину отдали бумагу къ коменданту. Банцукій летѣ отдохнулъ посѣд.
обѣда и Булгаринъ дождѣлилъ его голодій до семи часовъ. Когда отправилъ и его въ тенлое
мѣстечко, дѣла его, узнавъ, что мужъ съ сидитъ въ адмиралтей тѣкъ, отправился въ старое

302

и спросила у входа: «Гдѣ сидитъ подъ арестомъ сочинитель, что князки писать? — Би сказали: «Сдѣсь, сударыня, позвольте войти!» Она входитъ въ компату и попадаетъ въ объятія Воевикова.

— Какимъ судьбами Богъ принесъ васъ сюда, Елена Ивановна?

— Ахъ, это не тотъ! отвѣчаетъ она со злобою: — это Воевиковъ. Мне надо Булгарина.

— Вѣрно онъ огравлилъ въ новое адмиралтение, сказали ей. Она отправилась туда и очутилась въ пѣжныхъ объятіяхъ чувствительного Фаддея.

Это происшествіе очень огорчило Булгарина: ему стыдно было, что другіе за него платились и онъ выразилъ свое огорченіе Венкендорфу, пазмывалъ себя обвиненнымъ, безче-щенными, говорилъ обл. отчаяній жены и пр. Недѣли черезъ три вышелъ «Дмитрий Самозва-нецъ» и авторъ его получилъ въ подарокъ отъ государя богатый брильятовый перестень. Въ память нашего ареста онъ подпиналъ подъ портретомъ государя: «30 января 1830 года», п ви-когда не прошалъ этого оскорблѣнія» *)

Нѣкоолько лѣтъ спустя, О. Булгаринъ получилъ новый репримантъ по служаю полемики, хотя и не столь строгій, но во всякомъ случае показывающій, какъ непріязненно относіюсь въ то время правительство ко всякаго рода лите-ратурной полемикѣ, хотя бы въ послѣдней вовсе не замѣшивалось политики и не было и того разногласія со взглядами высочайшихъ особъ, какое мы находимъ въ только что описанномъ случаѣ.

Двѣto заключалось въ томъ, что лично оскорбленный Пв. Ив. Панаевымъ, который при представленіи ему Булгарина пустилъ ему въ ротъ клубъ сигарнаго дыма. Булгаринъ озлобился на Панаева. И затѣмъ каждый разъ, когда въ фель-етонѣ заходило дѣло о повѣстѣ Н. Панаева, онъ заговаривалъ о сигарѣ, совершен-но некстати, увѣряя, будто всѣ изображаемыя Панаевымъ лица непремѣнно курить сигары, что эти сигары весьма неумѣстны, и что можно быть конечно охотникомъ до нихъ, но не надоѣдать съ ними въ литературѣ.

Наконецъ по поводу одной изъ повѣстей Панаева «Сѣверная Пчела» отозва-лась, что она хотя не имѣть удовольствія знать лично Панаева и не слыхала, къ ка-кому обществу онъ принадлежитъ, но судя по тому, что онъ недурно изобра-жаетъ мірокъ мелкихъ чиновниковъ, онъ вѣролитно долженъ принадлежать къ этому мірку. Взаключеніе «Пчела» замѣчала. что Панаевъ до такого совершенства изучилъ извѣстнаго рода старушекъ, у которыхъ собираются молодыя дѣвицы для пріятнаго препровожденія времени съ молодыми людьми, и такъ вѣрно изображаетъ подобные дома, что можно заключить, что онъ родился и вос-питывался въ одномъ изъ такихъ домовъ.

Это мѣсто возбудило большую сенсантію въ лагерѣ противниковъ Булгарина и всѣ они совѣтывали Панаеву непремѣнно жаловаться на Булгарина, такъ какъ подобная наглость не можетъ остаться безнаказанной: сегодня онъ оскорбитъ ошо-го, завтра другого и т. д. Но Панаевъ не рѣшился жаловаться. Тогда гр. Сол-логубъ при встрѣчѣ съ кн. Дундуковымъ-Корсаковымъ разсказалъ ему о вы-ходѣ Булгарина.

Князь спросилъ въ комитетѣ, кто пропустилъ статью. Оказалось, что все тотъ же пресловутый Н. А. Корсаковъ. Послѣдній отговоривался тѣмъ, что не понялъ намека. Князь сдѣлалъ ему выговоръ и приказалъ строго слѣдить за «Пчелой».

Узнавъ объ этомъ, Булгаринъ послалъ къ князю письмо, въ которомъ объ-снилъ, что статью писалъ не онъ, что онъ и не возразилъ с существованіем

*) Ibid., стр. 502—506.

ОЧЕРГИ ПО ИСТОРИИ РУССКОЙ ЦЕНЗУРЫ.

303

Панасева; мало ли что говорится иногда о людях и поезgin tell e; что не-уалили о Панасе! нелиза ничего сказать, потому что онъ постить одну фамилию съ какимъ и будь директоромъ канцеларіи (памъсъ на дадо И. И. Панасева В. И. Панасева); что онъ, Булгаринъ, человѣкъ благопамъренный, извѣстныя съ самой хороней стороны правителству; что онъ въ дѣятѣмъ былъ такъ сказать по-ст______г. то-______ю, ___ш. что его всѣможли маскали, а Свистуновъ всегда цѣдовалъ; что онъ рѣжетъ всѣмъ правду-матку въ глаза; что поэтому его непавилъ разные литераторы, считавшіе с者的, писавшіе потому, а ристократами; что (Соллогот. величества графомъ, хотя въ Нольвій: графовъ никогда не было; что князь Ваземскій работаетъ по намъ у купца третей гилѣді Поневого, что князь Оловскій готовъ за деньгъ написаты статью противъ кого угодно и пр., и пр. Въключеніе онъ просилъ; какъ притѣснемы, защиты у князя и написалъ брата его одагороднымъ непоромъ, и дворцантомъ *).

Вирочетъ, не одному Булгарину доставалося за полемику противъ многочи-
сченныхъ враговъ его. (Слушалося иногда и наоборотъ: доставалось и врагамъ за
него. Такъ извѣстно, что въ февралѣ 1838 года праздновался патидесатилярный
юбилей И. А. Крилова. Инцентива этого юбилея припадła ежала князьмѣ. Одоев-
скому и Ваземскому, и этого одного былою, чтобы паведійшіе въ
Гречѣ, Булгаринъ и Сенковскій отличались отъ участія въ немъ. По когда юби-
лен, высочаніе одобрѣнны, приялъ офиціялы харacterъ, они патали хло-
потать о билетахъ для себя; по билетѣ были всѣ розданы и они на юбилей не
патали.

Воскогъ воспѣлѣвался этимъ слушателъ и напечаталъ въ «Навалѣдѣ»,
что на праздніѣ въ чести нашего знаменитаго оásописанъ не пожелали при-
ватъ участія только тоеъ изъ литераторовъ: Сенковскій, Булгаринъ и Гречѣ.

Высшему напечатству (встрѣатно по доносу Гречы) почетумъ-то показалось это
дерзостью и Воскогъ долженъ былъ три дня просидѣть на гауптахъ. Онъ
очень потомъ тицеслѣнія этимъ, разослалъ всѣмъ своимъ приятелямъ нумера
«Навалида», въ которомъ была напечатана статья и, подробно разсказала о
происшествіи этомъ, приявлялъ:

«Еслинѣ менѣ предупредилъ заранѣе, что я просилъ за это не три дня, а
три года я все такіи был напечаталъ это и просидѣть-бы съ удовольствіемъ. три
года въ заключеніи, для тогоъ только, чтобы онуoликоваты и опозориты этихъ
господъ передъ всѣми**).

Въ 1846 году, Булгаринъ написалъ на с者 г______въ правительства, помѣстить
въ № 284-мъ. Свѣ. Челѣнъ (дек. 17-го) балладу гр. Ростопчиной «Барошъ».
Баллада эта была написана гр. Ростопчиной въ Надуѣ: 3-го окт. 1845 года.
Въ нен изображается споръ оропа передъ вассалами и слугами съ его непокор-
пою женюю. Варошъ жалуется на жену, что онъ призрѣлъ ее сиротою, взялъ ее
разоренною, одѣлъ варчей и златомъ, окружилъ страженъ и самъ стонѣ падъ.
нен съ оумаломъ, чтоотъ врагъ съ не сманилъ; а она все недовольна, неблаго-
дарна, кленшіть его пытѣломъ передъ всѣмъ свѣтомъ, кланетъ его кротъ и цнить,
поторая лжѣлѣя клатвы, готовить козни, точить пожѣ, издумавъ огонь мед-
доусою, непчется съ монахомъ, а враги этимъ довольны, дразнать съ крамоль-
ный г______въ и лѣстятъ са сутеной гордыкъ.

1) «Интернатуры воспоминаний Н. Н. Панасева. Сно. 1876 г., стр. 61 62.

12) Ibid., стр. 112.

204

ОЧЕРКИ ПО ИСТОРИИ РУССКОЙ ЦЕНЗУРГИ.

Но жена отвѣчает, что знает Богъ, — раба она или подруга, сама ли избрана
она супруга и дала клятву, что жила она вольно и счастливо, но се пѣшилъ.
хищный навѣтъ злыхъ соседей и она предана, продана, она узнила, а не жена,
что ей не нужны его щелроты, стражи, что она сама научить строительныхъ пла-
тить ей мирно дань почета, что онъ запрещасть ен говорить на родномъ языкѣ,
знаменоваться наслѣдственнымъ геромъ, гордиться стариннымъ именемъ и мо-
литься крестомъ предкогъ, что онъ послать въ селыку и заточилъ всѣхъ луч-
шихъ ея слугъ, се же предалъ притѣсненію рабовъ-лазутчиковъ, что позоръ го-
ненія и неволю приносить онъ ей въ брачии даръ, и ей-ли послѣ этого запре-
ментъ ропотъ?

Какъ ни было замаскировано стихотвореніе это въ форму средневѣковой
легенды, но политический смыслъ содержанія его былъ настолько прозрачный,
что каждому при чтеніи его сейчасъ же приходило въ голову, кого здѣсь нужно
понимать подъ оарономъ, кого подъ его женюю. Тѣмъ не мешѣе когда графина
прочитала свое стихотвореніе Гоголю, онъ посовѣтывалъ ен: «поплите безз, имени
въ Петербургъ; не поймутъ и панечатають». Она такъ и сдѣлала. А у Булгарина
нежданно-негаданно хватило настолько смѣлости, чтобы панечатать балладу.
Правительство же въ это время какъ разъ находилось подъ свѣжимъ впечатлѣ-
ніетъ волненій въ Краковѣ, присоединенія этого города къ Австріи и растры-
тія заговоровъ въ Польшѣ, повлекшаго за собою казни и сныли. И вотъ экземп-
ляри «Сѣв. Пчелы» съ балладою были немедленно же конфискованы и отобраны
у подписчиковъ. Булгаринъ былъ приглашенъ къ Л. В. Дубельту и ему былъ
сдѣлантъ строгіи выговоръ за неосмотрительности и недогадливость. Онъ клялся
всѣми святыми православными и католическими что онъ «старый солдатъ» и
вѣрноподанный съ 1831 года не пнаетъ къ Польшѣ никакого сочувствія...

— Вы сами, ваше превосходительство, очень хорошо знаете, говорилъ онъ: —
что я не полонофить.

— «Не полонофилъ, отвѣчалъ Дубельть, смѣясь: — а престофиля!». Гос-
дарь хотѣлъ было запретить «Нчелу». Но Орловъ защитилъ Булгарина, объяснивъ,
что онъ не понялъ смыслъ стиховъ. Государы, говорять, отвѣтилъ на это замѣ-
чаніе графа: — Если онъ (Булгаринъ) не виноватъ какъ поликъ, то виноватъ какъ
дуракъ!..

Булгаринъ такъ или иначе оправдался. но графина Ростопчина павсегда
лишилась благосклонности императора Николая. Самыя восторженныя натріоти-
ческія стихотворенія, какія она писала въ послѣдствіи, не искупили ея винъ *).

Затѣмъ въ 1848 году въ фельетонѣ «Сѣв. Пчелы» отт. 2-го июня разскаж-
ывалось, что для недѣльныхъ концертовъ Гупгля въ Навловскомъ возсталъ учреж-
дения отдѣльные повѣзла по желѣзной дорогѣ и постѣтіи могутъ возвращаться
домой часомъ позже, а затѣмъ прибавлено:

«Слово — «возвращаться» производить всегда какое-то галvanическое потрасеніе. Пріхва-
ть въ Петербургъ почью въ дуруную погоду и предателей на жертву легковымъ извощикахъ — это
ужасно! Мы часто сравнивали прекрасное учрежденіе таксівъ въ Царскошъ. Сель и Навловскѣ
съ произвольною цѣною Петербургскій извощковъ, по на діалъ. убѣдились, что и тамъ,
дѣлѣ такса существуетъ, палобно торгователѣ. Въ случае дурной погоды въ особенности царско-
сельскіе извощики точно такѣе неумолимы, какъ и столичные. Мы видѣли примѣры, что отъ
старііи желѣзной дороги до дворца должно было заплатить 40 к. сер. Это были женщины и
дѣти, застигнутыя дождешь: что имъ было дѣлать? устутить необходиности..

*) «Русск. Стар.», 1872 г., № 1, стр 122: № 2, стр. 296 - 299: 1880 г., № 2, стр. 371—
373. Также «Русск. Арх.», 1882 г., № 4, стр. 290, 291.

305

Императору Николаю не понравилась эта критика царскосельских извощковъ, и вотъ министръ народнаго просвѣщенія разослалъ въ цензурные комитеты конфиденціальное предложение отъ 19-го июня 1848 г., въ котором, выписывая вышенприведенное мѣсто, между прочимъ говорить:

«Государь Императоръ изволилъ замѣтить, что цензурѣ не слѣдовало пропускать сей выходки. Каждому скромному желанію лучшаго, каждой умѣстной жалобѣ на неисполненіе закона, или установленаго порядка, каждому основательному извѣщенію о дошедшемъ до чьего-либо свѣдѣнія злоупотребленіи, указаны у насъ законные пути. Косвенные коризны начальству царскосельскому, а отчасти с.-петербургскому, въ приведенномъ фельсетонѣ содержаніяся, сами по себѣ, конечно, не взяны; но важно то, что онъ изъявлены не передъ надеждаюю властью, а преданы на общий приговоръ публики; допустивъ же единожды сему начало, послѣ весьма трудно будетъ опредѣлить, на какихъ именно предѣлахъ должна остаться лавлиться такая литературная расправа въ предметахъ общественнаго устройства. Вирочемъ, какъ означенная статья напечатана въ журнальѣ, вообще отличающемся благонамѣренностью и направлениемъ совершенно соответственнымъ цѣли и видамъ правительства, то Его Императорское Величество, приписывая и эту статью одному только недостатку осмотрительности, Высочайше изволилъ повелѣть, сдѣлать общее по цензурѣ распоряженіе, дабы вредь не было допускаемо въ печати никакихъ, хотя бы и косвенныхъ, порицаній дѣствій или распоряженій правительства и установленныхъ властей, къ какой бы степени сіи послѣднія не принадлежали *)».

За тѣмъ московская корреспонденція, напечатанная въ № 2 (3-го января) «Съверной Пчелы» 1851 года, повела за собою слѣдующее отношение 9-го января того же года Булгарину попечителя Мусина-Пушкина!

«Въ № 2 «Св. Пчелы» 3-го сего января помѣщена вами статья въ величайшей степени неприличная, заключающая въ себѣ тайный смыслъ, который однако же съ перваго взгляда легко можно разгадать. Вы, во 1), выставляя, въ лицѣ вашего московскаго корреспондента, вредное будто бы влияние нового тарифа на отечественную промышленность, обнаруживаете свое неудовольствіе, почти безъ всякой утайки давая чувствовать, что отъ послѣдствій этого тарифа, «для многихъ обѣдныхъ празднику могутъ быть печальнымъ»; во 2) черезъ удоминовеніе о подаяніи, присланной «обѣдному русскому семейству, занимающемуся шитьемъ перчатокъ», еще яснѣ выражаете свои мысли, какъ бы давая чувствовать. Что частные люди вынуждены уже приходить на помощь тѣмъ, которыхъ раззорило или разстролило; наконецъ въ 3) усиливаете еще все это извѣщеніемъ, что хотя волѣи раздѣляете разсужденія своего корреспондента насчетъ закавказской торговли, но не можете ихъ напечатать въ «Съверной Пчелѣ», безъ объясненія свойства сего препятствія, чѣлѣ, для знакомыхъ у насъ съ подобныхъ литературными оборотами прямо намекаете, что этихъ разсужденій не пропустила бы цензура: слѣдовательно, что они обрашены также въ порицаніе тарифа, съ чѣмъ вы и согласы.

«Съверная Пчела» находится въ рукахъ огромной массы читателей всѣхъ сословій и всѣхихъ понятій, и умоянутая статья, при самомъ ея помѣщеніи, попята была многими именно въ вышеозначенномъ предосудительномъ и дерзкомъ смыслѣ возбуждающемъ публику противъ закона, едва только изданнаго и прикасающагося, болѣе или мешѣе, къ интересамъ всѣхъ ея словѣ.

«Такъ какъ подобныя выходки совершенно нетерпимы въ нашей журналистикѣ, то э, во исполненіе послѣдовавшаго лицѣ высочайшаго повелѣнія, сообщеннаго мнѣ г. министромъ народнаго просвещенія въ предложеніи отъ 8-го января за № 26, объявляю вамъ: «крайнее неудовольствіе высшаго правительства и отвѣта вамъ строжайшій вговоръ, который распространенъ и на цензора Крылова, не вникавшаго въ истинное значеніе статьи или прошустившаго опую волерки сему значенію. Попечителъ с.-петербургскаго учебнаго округа М. Мусинъ-Пушкинъ».

Наконецъ, чтобы за одно покончить съ Булгариннымъ, приводимъ еще стро-
гій выговоръ, данный ему 11-го июня 1848 года. Въ настоящемъ случаѣ дѣло
шло о его воспоминаніяхъ, напечатанныхъ въ мартовской книжкѣ «Иблютеки
для чтенія», въ которыхъ были собраны разныя подробности о Сперанскомъ.

Императоръ Николай сдѣлалъ на эту статью слѣдующія замѣчанія:

*) «Сбор. постан. и распоряж. по цензурѣ», стр. 249.

20

306

ОЧЕРКИ НО ИСТОРИИ РУССКОЙ ЦЕНЗУРЫ.

1) Авторъ говоритъ, что императоръ Александръ поручилъ Сперанскому обработку всѣхъ важнейшихъ дѣлъ и плановъ высшаго государственного управления, передъ ему всѣ поступившіе по этому предмету проекты и наконецъ поручилъ ему составленіе плана государственного образованія. Независимо отъ перваго вопроса: откуда взяты авторомъ свѣдѣнія, столь положительно выраженные, здѣсь роѣдается и другой: можетъ ли частный человекъ распредѣлять за эпоху столѣ еще къ намъ безпокую и такимъ диктаторскимъ тономъ, славу государственныхъ подвиговъ между монархомъ и его подданнымъ.

2) Въ статьѣ выведено, что Сперанскій въ 1812 году палъ жертвою вражды и зависти, которые успѣли очернить его и представить человѣкомъ вреднымъ и опаснымъ. Сочинитель прибавляетъ даже: «не смѣю назвывать главныхъ виновниковъ несчастья Сперанскаго, хотя они всѣ уже въ могилѣ—тамъ, гдѣ и жертва ихъ злобы. Но могила не все прикрыла. Добрыя и злыя дѣла остаются и громко возопіютъ въ потомъ!» Дальѣ сказываютъ подробности объ удалении Сперанскаго въ Иплинг-Новгородъ и Пермъ, описаніе его ощущеній и прочее.

По мнѣнію его величества, вся эта выходка совершенно неумѣетна въ печати. Представляя все событіе несчастіемъ незаслуженнымъ и подомъ однихъ происковъ, онъ какъ бы накидываетъ передъ нубликою тѣнь на характеръ императора Александра, а съ другой стеноны прямо намекаетъ на الнимую извѣстность автору самихъ виновниковъ удаления Сперанскаго и вообще всѣхъ подробностей такого дѣла, которое правительствомъ донынѣ всегда оказывается было подъ покровомъ тайны, и силькомъ, какъ уже уномянуто выше, безизъ къ ватей эпохъ, чтобы частное личо дерзало безъ особаго призвания, а вѣроятно и безъ доста-точныхъ къ тому свѣдѣній, приподинать всенародно край этого покрова.

3) Говоря о представленномъ Сперанскимъ въ 1810 году финансовомъ планѣ, авторъ пишетъ, что этотъ планъ «принесъ величайшую пользу и приноситъ ее до сихъ поръ, предаверительнымъ разсматриваніемъ свѣтъ и послѣдовательно повѣркою издержекъ въ государственномъ контролѣ, который былъ страшень при покойномъ баронѣ К. К. Кампенгаузетъ, человѣкъ ст. необыкновеннымъ умомъ, дѣятельностью, безпристрастіемъ и правдивостью». Такую характеристику прежняго, выставленную какъ бы въ противоположности и въ укоръ послѣдующему и настоящему. равно какъ и самое мѣніе, столь рѣзко пропонзимое о повѣтѣ мѣръ государственныхъ, государь императоръ позволилъ также признать совершенно не-приличными.

4) Въ означенной статьѣ приводится указъ 1816 года, которымъ Сперанскій опредѣлѣнъ былъ снова въ службу, въ должность непензеткаго гражданскаго губернатора, но приводится не подлинными словами, а будто бы въ видѣ изъведения его содержанія, которое между тѣмъ представлено совершенно превратно. Такъ въ указѣ сказано, что не оказалось «убѣдительныхъ причинъ къ подозрѣніямъ» на Сперанскаго, тогда какъ въ статьѣ напечатано, что по произведенному сказанию (сихъ словъ совѣсѣмъ нѣтъ въ указѣ) «обвиненіи оказалось не-основательными». Такое скаженіе словъ и смисла высочайшаго указа, въ свое время гласно обнародованнаго, а теперь приводимаго, какъ историческій цитатѣ, въ иномъ совѣсѣмъ видѣ, представляется, какъ его императорское величество позволилъ выразить, столько же дерзкимъ, сколько и предсудительнымъ.

«Наконецъ 5), приводя частный разговоръ свой съ Сперанскимъ о постигшемъ его въ 1812 году несчастіи, авторъ влагаетъ егъ уста нокойнаго графа слѣдующія слова: «Еслибы я былъ въ фамильныхъ связяхъ съ знатными родами, то безъ сомтины дѣло приняло бы другой оборотъ. Яto хочетъ держаться въ свѣтѣ, тотъ дœскентъ непремѣнно стать на якорѣ изъ обручального польца». Государь императоръ позволилъ при этомъ положеніи замѣтить, что если слова сіи и были точно сказаны въ минуту откровенной и не совѣсѣмъ, можетъ быть, осторожной безды, то вѣрно уже не для оглаженія ихъ передъ современное нубликою; и посему нельзя допускать, чтобы память государственного человѣка, такъ сказать, вчера еще оставившаго поприще, а съ тѣмъ вмѣстѣ въ пѣкоторомъ отношении и самки образъ дѣнствія правительства, былъ попонимы приписываніемъ первому подобныхъ мѣній.

«Всѣдѣствіе всѣхъ сихъ замѣчаній его императорское величество высочайше понимать созволить: сдъллать автору приведенной статьи строгій и несъ выговору *)»

Однимъ словомъ, въ концѣ-концовъ выходить, что ни одинъ писатель того времени не получилъ такое несмѣтное число выговоровъ и всяческихъ нахлобучекъ, какъ именно этотъ самый пресловутый О. Булгаринъ, несмотря на всѣ свои завѣжа-

*) «Русск. Стар.», 1871 г., № 11, стр. 520.

307

нія къ предержащимъ властямъ и успілі заявить себя безукоризненно благона-
мъреннымъ человѣкомъ. Безъ сомнѣнія эти успілія и привели Булгарина къ та-
кой проніи судьбы: своими занскиваніями онъ ставилъ себя на виду, и власти
смотрѣли на него не просто какъ на пятаго-десятаго изъ писателей и издате-
лей, а какъ на своего человѣка, офиціальное лицо, и выговоры, которые дѣла-
лись ему, совершенно подобны тѣмъ, какіе даются начальствомъ подчиненнымъ
чиновникамъ. Н. П. Каратыгинъ разсказываетъ даже такой анекдотъ, будто
Дубельть, получивши приказаніе свыше слѣдать Булгарину отшеское внушеніе,
призвалъ его въ свой кабинетъ и, какъ ребенка, поставилъ въ уголъ носомъ къ
стѣнѣ, и Булгаринъ будто-бы простоялъ съ полчаса *). Интересно было бы знать,
не заносили ли это даже въ формуларный списокъ издатели «Съверной Пчелы»?

Въ то же время, безпрестанныя нахлубучки привели издателей «Съверной
Пчелы» къ тому, что въ мало-мальски сомнительныхъ случаях они начали обра-
щаться за совѣтами къ высшему начальству, не смѣя порою сообщать въ свои
газетѣ извѣстія, печатанныя въ офиціальныхъ органахъ. Такъ въ № 22 «Вла-
димірскихъ Губернскихъ Вѣдомостей» 1851 года былъ сообщенъ трагическій
случай разрушенія деревяннаго моста во Владимірѣ, при чемъ погибло очень
много народа. Н. П. Гречъ препроводилъ эту статью Дубельту, прося дозволить
перепечатать описаніе несчастнаго слуталъ въ «Съверной Пчелѣ». Дубельть въ
свою очередь не дерзнулъ дать окончательное рѣшеніе, и послалъ статью шефу жан-
дармовъ гр. Ал. Оед. Орлову, съ слѣдующимъ своимъ мнѣніемъ:

«По моему мнѣню эту статью не должно было печатать въ «Губернскихъ Вѣдомо-
стяхъ», которая не для сего учреждены; по какъ она уже напечатана, то, кажется, пѣть
препятствія печатать ее въ «Съверной Пчелѣ». Какъ прикажите?»

Графъ Орловъ положилъ слѣдующую резюмцію:

И нахожу печатаніе этой статьи въ «Съверной Пчелѣ» совѣтъ не пужимъ. «Гу-
бернскихъ Вѣдомостей» никто почти не читаетъ, а «Съверная Пчела» по всем имперіи и въ.
чужихъ краяхъ читается. Зачѣмъ возобновлять общую скорбь о семъ несчастномъ происше-
ствіи? Поблагодарить Н. П. Греча за его осторожность и объявлять ему мое мнѣніе **).

Такое добровольное подчиненіе надзору Дубельта имѣло въ редакціи С'в.
Пчелы» не случайный, а постоянный и систематический характеръ, какъ объ этомъ
можно судить по слѣдующему свидѣтелству Н. Усова въ его воспоминаніяхъ:

«Когда, во время моего уже сотрудничества въ «Съверной Пчелѣ», именно въ 1853 г. и 54 гг.,
Н. П. Гречъ уѣзжалъ на пѣсколько мѣсяцѣвъ за-границу, для поправлений своего здоровья
и оставлялъ меня отвѣтственнымъ редакторомъ газеты, то онъ поручалъ мнѣ письма его
изъ-за границы, которые онъ будетъ присылать для напечатанія въ газетѣ, до отправки ихъ
въ обыкновенную цензуру посылать предварительно начисто переписания на просмотръ
Л. В. Дубельту. Онъ возращалъ ихъ въ редакцію черезъ сутки съ очень небольшими измѣ-
неніями; по этотъ просмотръ чіена главнаго правления цензуры служилъ руководствомъ для
цензора, и статья легко пропускалась въ печатъ. Поэтому въ тогдашнее время въ загра-
ничныхъ своихъ письмахъ, Н. П. Гречъ свободно касался такущихъ политическихъ вопро-
совъ, чего не пропусала цензура въ другихъ статьяхъ. Изценоры часто мнѣ говорили, что
безъ просмотра Л. В. Дубельта они должны были бы и вогда на-половину сокращать загра-
ничные письма Н. П. Греча. Точно также Н. П. Гречъ поступалъ и до моего участія въ
редакціи, когда, передъ французской революціей 1848 г., неоднократно годы и мѣсяцы про-
водялъ за-границею и когда редакціе газеты завѣдывалъ его сынъ, Ал. Инк. Гречъ, скоп-
чившийся въ мартѣ 1850 года отъ чакотки на пути на островъ Мадеру и погребенный въ
волнахъ. Атлантическаго обека. Волѣзнь Ал. Инк. Греча и вызвала приглашеніе мозъ изъ
1849 г. въ сотрудники «Съверной Пчелы». Когда въ 1853 году по полученіи перваго
письма Греча изъ-за-границы, я отвезъ его лично къ Л. В. Дубельту, то онъ, принявъ его,

*) «Нет. Вѣстніе», 1887 г., № 10, стр. 168.

**) «Нет. Вѣстніе», 1881 г., № 12, стр. 857—858.

*

308

сказал мнѣ: «Не трудитесь привозить сами, присылайте въ конвертѣ на мор има; для Николая Ивановича готовъ сдѣлать все приятное, даже быть для него цензоромъ *)».

ШШ.

Изъ всего предыдущаго мы видимъ, что послѣ юльской революціи мы не переставали идти по одному наклонной плоскости до самаго крымскаго погрома. И действительно каждый годъ приносили какія-нибудь новыя стѣсненія и строгости. Не ограничиваясь запрещеніемъ журналовъ, казавшихся зловредными, министръ Уваровъ не замедлить надъ всею журналистикою усилить самый обдительный надзоръ. Съ этой чѣлью по совѣту члена Главнаго управленія цензуры барона Брунова, подавшаго въ 1836 году докладную записку о мѣрахъ къ усиленію цензуры, Уваровъ приставилъ къ каждому журналу, какъ мы уже видѣли въ гл. XII по два цензора и увеличилъ личный составъ комитетовъ **). Вмѣстѣ съ этимъ было внушено комитетамъ циркуляромъ, что «цензура должна имѣть строгайшее наблюдение, чтобы въ повременныхъ изданіяхъ отнюдь не возобновлялась литературная полемика въ томъ видѣ. въ какомъ она въ прежние годы овладѣла было журналами общихъ столицъ».

Въ то же время были приняты всѣ мѣры къ ограниченнію количества периодическихъ изданій. Такъ распоряженіемъ Главнаго управленія цензуры 22-го ноября 1837 г. было постановлено, чтобы «издатели, не желающие продолжать журналъ или газету, но которые получили позволеніе, объявляли, что прекращаютъ свое повременное изданіе; послѣ чего тѣ, которые пожелаютъ возобновить прекращающееся изданіе, входили бы о томъ съ прошеніемъ по установленному порядку, какъ о журналѣ вновь предпринимаемомъ, на который и будетъ исправляемо Высочайшее созволеніе». Между тѣмъ заранѣе было уже сдѣлано распоряжение о неразрѣшеніи новыхъ изданій. Это пропоцветло въ 1836 году, когда Краевскій предпринялъ вмѣстѣ съ Одоевскимъ изданіе журнала и обратился съ просьбою объ этомъ установленнымъ порядкомъ къ министру Уварову. Послѣдній представилъ программу журнала, съ ручательствомъ за благонамѣренность редакторовъ на высочайшее усмотрѣніе. Государь находился въ это время въ Чембарахъ, со сломленною ключицею, былъ въ весьма дурномъ расположеніи духа и на представленіи Уварова о новомъ журналѣ написалъ: «И безъ того много». Всѣлѣ за тѣмъ Уваровъ разослалъ циркуляръ по комитетамъ отъ 1-го октября 1836 года о томъ, что «представленіе о дозволеніи новыхъ периодическихъ изданій на nextopое время запрещаются» ***).

Послѣ этого действительно, по словамъ И. И. Панаева (стр. 125), «какія уже просьбы о новыхъ журналахъ не принимались, и существовавшіе журналы стали перепродаваться за значительныя суммы. Нѣкоторые изъ немногихъ имѣвшихъ привиллегіи на изданіе журналовъ и кое-какъ издававшіе ихъ — ловко воспользовались этимъ и перепродавали ихъ, делая такимъ образомъ очень хорошія спекуляціи».

*) «Нестор. Вѣсти.», 1882 г., № 2, стр. 347.

**) «Ист. свѣд. о пенз. въ Россіи», стр. 46.

***) «Сборникъ постановл. и распоряж. по пензурѣ», стр. 227.

309

Нѣ сколько позже, именно 23 го сентября 1841 года были сдѣ ланы еще два распоряженія относительно периодическихъ изданій. Именно, было постановлено не дозволять одному лицу быть отвѣ тственнымъ редакторомъ двухъ периодическихъ сочиненій безъ особаго разрѣ шенія начальства, и во-вторыхъ были составлены осо- бенныея правила для изданія сборниковъ. По этимъ правиламъ было дозволено издавать въ неопределенные сроки сборники статей по одной или по разнымъ отраслямъ наукъ, литературы, искусствъ, промышленности, общественной жизни, но чтобы въ такихъ сборникахъ отнюдь не были излагаемы послѣ довательно и въ непрерывномъ порядке свѣ дѣ нія о современныхъ текущихъ явленіяхъ по ка- кой бы то ни было отрасли наукъ, литературы и пр., съ обѣ щаніемъ излагать все это впредь. Вмѣ стѣ съ тѣ мъ исключалась изъ сборниковъ критика, библі- ографія и полемика. Дозволялись лишь общія и критическія розысканія о раз- ныхъ предметахъ наукъ и пр., также отдѣ льные разсужденія о томъ, что сдѣ - лано по нимъ въ такую-то эпоху, или такой-то периодъ времени. Подписка на сборникъ со взносомъ денегъ допускалась неначе, какъ отдѣ льно на каждую книгу, разсмотрѣ нную и одобренную цензурою *).

Результатомъ этихъ мѣ ръ, само-собою разумѣ ться, былъ полный застой въ развитіи журналистики въ количественномъ конечно отношеніи. Такъ авторъ «Историческихъ свѣ дѣ ній о цензурѣ въ Россіи» упоминаетъ о таблицѣ сочиненій, напечатанныхъ съ дозволенія цензуры, составленной въ началѣ 60-хъ годовъ при министерствѣ народнаго просвѣ щенія (стр. 51). Изъ этой таблицы видно, что число периодическихъ изданій, хотя и увеличивалось (весьма, впрочемъ, слабо), но увеличивалось именно число изданій хозяйственно-промышленныхъ, медицин- скихъ и модныхъ; напротивъ того, число изданій учено-литературныхъ въ пе- ріодъ съ 1834 по 1847 годъ уменьшилось.

Не малымъ стѣ сненіямъ подверглась и книжная торговля. Не говоря уже о цензурныхъ строгостяхъ и мытарствахъ, какія испытывала каждая издаваемая книга, самый способъ изданія подвергся особеннаго рода регламентаціи. Въ то время въ особенномъ ходу былъ обычай, нынѣ почти уже не практикующійся, передъ выходомъ изданія собирать подписку. При ограниченномъ кругѣ читателей, обычай этотъ именѣ свое немаловажное значеніе. Собирая подписку, издатель заранѣ е могъ сообразить, въ какомъ количествѣ экземпляровъ выпустить ему изданіе; и въ то же время, если онъ былъ человѣ къ не капитальный, подписка могла дать ему средства для совершенія предпріятія. И вотъ 12-го ноября 1835 г., были изданы министромъ народнаго просвѣ щенія слѣ дующія правила, значительно стѣ снившія этотъ обычай: 1) «подписка на сочиненіе, заключающее въ себѣ не болѣе 2-хъ томовъ, можетъ быть дозволена только по предварительному разсмотрѣ ніи и одобреніи цензурою всего сочиненія; 2) если сочиненіе содержитъ въ себѣ болѣе двухъ томовъ, то подписка на цѣ лый трудъ дозволается по усмотрѣ нію и одобренію половины сочиненія; 3) ежели сочиненіе заключаетъ въ себѣ много томовъ, то подписка дозволяется на одинъ томъ или болѣ е, по мѣ рѣ разсмотрѣ нія и одобренія оныхъ, и 4) не запрещается автору, или переводчику вообще, открывать подписки безденежной, для узнанія, будетъ ли, и въ какой мѣ рѣ поддержано публикою предполагаемое сочиненіе или переводъ, съ тѣ мъ, чтобы въ объявленіи сказано было, что по оной подпискѣ деньги вносятся по напечатаніи одного или нѣ сколь- кихъ томовъ» **).

*) Ibid, стр. 232—233.

**) «Сборн. постановл.», стр. 226.

310

ОЧЕРКИ ПО ИСТОРИИ РУССКОЙ ДЕНЗПЫ.

Изъ вышеозначенной таблицы мы видим, насколько уменьшилось количество вышедших книгъ въ периодъ съ 1833 по 1847 годъ: съ 1833—37 годы было издано 51.828 кн.; съ 1838 по 42—44.609, съ 1843 по 47—45.793. «Если разсматривать, говорить авторъ «Истор. свѣд. о ценз. въ Россіи»; —эту таблицу по родамъ сочиненій, то окажется, что втеченіе периода времени съ 1833 по 1847 годъ уменьшилось: книгъ для дѣтей, романовъ, стихотвореній, сочиненій по части теоріи словесности и искусства, а также философіи (разительно), отечественной петеріи, математики, естественных наукъ (разительно) и медицины; увеличилось же лишь по предмету сельскаго хозяйства и юридических наукъ» (стр. 51).

Подтверждение этихъ статистическихъ свѣдѣній мы находимъ и въ недавно вышедшей книгѣ «Краткій обзоръ книгной торговли и издательской деятельности Глазуновыхъ за сто лѣтъ 1782—1882 г.». На 62-й стр. этой интересной въ своемъ родѣ книгъ мы читаемъ:

«Книжная торговля въ Петербургѣ и въ Москве въ это время, или лучше сказать, въ периодъ времени съ 1829—30, почти до 1840 года была чрезвычайно оживлена. Книжные лавки были постоянно полны покупателями. Кромѣ покупателей мѣстныхъ, между которыми стали показываться аристократы и люди высшей администраціи, до того времени въ руки необравшіе русскихъ книгъ, замою появлялись въ значительномъ числѣ помѣщки, покупавшие за разъ на большую сумму книгъ. В. П. Полаковъ, будучи прикащикомъ въ небольшой лавкѣ № 9, продавалъ въ годъ на 70 тысячъ рублей ассигн., сумма по тому времени чрезвычайно значительная. Послѣ 1840 года книжная торговля стихла окончательно: покупатель какъ-бы исчезъ куда-то; даже и въ настоящее время, если и продается более книгъ, чѣмъ въ то время, то книгъ учебныхъ, ибо число учащихъ противъ того времени возросло, можетъ быть, более чѣмъ въ 20 разъ, но книгъ собственно для чтенія продается теперь менѣе, чѣмъ тогда»...

Само общество до такой степени отличало и охладѣло къ умственнымъ итересамъ, что когда въ 1841 году были выпущены 9, 10 и 11 томы сочиненій Пушкина, то, по словамъ той же книги (стр. 71): «несмотря на то, что въ этихъ томахъ были помѣшены мало знакомыя еще публики, лучшія произведения Пушкина, каковы: «Мѣдный Всадникъ», «Русалка», «Арапъ Петра Великаго» и многое другое не напечатанныхъ мелкихъ лирическихъ стихотвореній—эти новые четвере тома стали продаваться очень тихо и всѣ 5,000 экз. были распроданы въ течении десяти лѣтъ». Около того же времени первое изданіе романа Лермонтова, напечатанное типографією Глазунова въ 1840 году, несмотря на хорошіе отзывы въ «Отечественныхъ Запискахъ» В. Г. Бѣлиникаго, сначала совѣтъ почти не расходилось; это побудило издателей обратиться къ О. В. Булгарину и попросить его написаты въ «Свѣерной Челѣ» статью обр. этомъ произведеніи. Какъ только появилась въ «Свѣерной Челѣ» статья О. В. Булгарина, изданіе раскупили почти нарасхватъ» (стр. 71-72).

Подобное равнодушіе невѣжественнаго апатичнаго общества къ лучшимъ литературнымъ силамъ страны и постідное подчиненіе его вліянию продажныхъ писакъ, въ родѣ Греча и Булгарина естественно оправдывали тотъ пренебрежительный взглядъ на всѣхъ литераторовъ вообще, какой господствовалъ въ ат-министративныхъ сферахъ. Узья если наиболее авторитетные и вліятельные пис-агели, какими парадировали въ глазахъ начальства издатели «Свѣерной Челѣ», представлялись въ то же время столъ презрѣніями, то какими глазами могло

311

смотрѣть начальство на всю прочую пишущую братью, не исключая и такихъ
великихъ именъ, какъ Пушкинъ, Лермонтовъ, Гоголь и Еблинский. Послѣ этого
ни малѣшаго удивленія не заслуживаетъ низкеслѣдующій случай, относящійся
къ тому же времени. Когда въ 1839 году Краевскій началъ издавать «Отечес-
ственныя Записки» и въ первыхъ нумерахъ подъ рубрикою «нензананныя сочи-
ненія А. С. Пушкина» началъ помѣщать вновь открытыя проязвѣдения только
что умершаго поэта, онъ былъ неожиданно приглашенъ къ Дубельту, который
встрѣтилъ его слѣдующими словами:

— Ну, что, любезнѣйшій, какъ поживаете? Чак веселы, что давненько не
зову васъ къ себѣ? А? Вѣдь весело, не правда ли? Ну, а теперь, призвалъ васъ
вотъ для чего: что это, голубчикъ, вы затѣлили, къ чему у васъ потанулся радъ
нензананныхъ сочиненій Пушкина? Къ чему, зачѣмъ, кому это нужно?

Краевскій попробовать было объяснить, кому и чѣмъ дороги сочиненія
Пушкина, но былъ прерванъ на первыхъ же словахъ:

— Э, эхъ, голубчикъ, заговорилъ Дубельть: — никому то не нуженъ вашъ
Пушкинъ; да вотъ и графъ. Алексей Федоровичъ (шефъ жандармовъ гр. Орловъ)
недоволенъ, сердится и приказалъ вамъ передать, что де довольно этой дряни,
сочиненій то вашсто Пушкина при жизни его напечатано чтобы продолжатъ
еще и по смерти его отыскивать «нензананныя» его творенія да печатать ихъ!
Нехорошо, любезнѣйшій Андрей Александровичъ, нехорошо. Повторяю, графъ
Алексей Федоровичъ очень недоволенъ *)»

Дубельть имѣлъ свое освобованіе сказать подобныя слова при видѣ того какъ
романы Булгарина, Загоскина или Кукольника расхватываются мигомъ тыся-
чами экземпляровъ, а до сочиненій Пушкина и Лермонтова действительно словно
будто не было никому дѣла, и Булгаринъ со своей стороны мотъ бы завить сво-
имъ литературнымъ врагамъ: «какъ вы меня ни честите, а безъ моей рекламы
вашъ Лермонтовъ и до сихъ поръ стоялъ бы на полкахъ книгныхъ лавокъ, и
вотъ вамъ доказательство, чьи критическія статьи влѣятѣе, мои или ваши!»

Затѣмъ отъ общихъ мѣръ и общаго состоянія литературы подъ ихъ гнѣtomъ
мы перейдешь къ раду частныхъ мѣтропріятій и отдѣлѣнымъ случамъ преслѣдо-
ваній различныхъ сочиненій, не смотря на то, что последнія усиліи пройти
сквозь строй многочисленныхъ пензуръ того времени.

Такъ еще въ 1834 году было обращено вниманіе на книги, издаваемая для
народа. Замѣтивъ, что нерѣдко поступаютъ прошепнія обл. изданіи дешевыхъ
книгъ и периодическихъ сочиненій, Уваровъ предложилъ на обсуждение Главнаго
правленія цензуры вопросъ о томъ. удобно ли распространять подобную литера-
туру? Главное правленіе пришло къ тому заключенію, «что приводить низшіе
классы нѣкоторымъ образомъ въ движение и поддерживать оные какъ бы въ со-
стояніи напряженія не только безполезно, но и вредно» **).

Между тѣмъ, несмотря на всѣ регламентаціи прежняго времени, продолжала
существовать, минуя всякия цензуры, цѣлая отрасль литературы, именно литера-
тура народная, создаваемая самимъ народомъ, въ видѣ лубочныхъ сказокъ и кар-
тинъ самаго разнообразнаго содержанія, начиная съ религіознаго и кончая сати-
рическимъ и скабрезнымъ. Но Уваровъ не замедлилъ обратить вниманіе и на это
упущеніе. Говорить, что поводомъ къ этому послужила случайная встрѣча его съ

*) «Русск. Стар.,» 1881 г., № 3, стр. 714.

**) «Истор. стед. о цензурѣ въ России», стр. 52.

312

коробникомъ, продававшимъ лубочныя картины, изъ которыхъ особенное ви-
маніе министръ остановилъ на одной, изображавшей двухъ друщихся мужиковъ.
Подъ картиной была подпись: «два дурака дерутся, а третій смотрить и смѣ-
ситься». Когда графъ, не видя на картинъ никакого третьаго, спросилъ у коробен-
ника, гдѣ же онъ, то оказалось, что смотрящимъ и смѣющимся дуракомъ бываетъ
всегда самъ зритель картины. Это показалось графу непристойною дерзостью, и,
принимая во винтаніе скабрезность или сатирическую соль другихъ картинъ, онъ
приказалъ въ 1839 году цензурнымъ комитетамъ вытребовать и пропензуровать
всю лубочную литературу и живопись, не исключая портретовъ особъ император-
ской фамилии и героевъ, начиная съ 1812 г. *)

По всей вѣроятности въ связи съ этимъ обстоятельствомъ находится распо-
ряженіе 15-го мая 1840 г. о томъ, чтобы отнюдь не были допускаемы къ не-
чатанію объявленія или афиши съ изображеніемъ. (Писателя или другихъ свя-
щенныхъ лицъ и предметовъ **).

На сколько въ то же время усиливалось вліяніе на свѣтскую цензуру духов-
ного вѣдомства, можно судить по слѣдующему факту. Въ цензурномъ уставѣ на-
ходилась статья, въ силу которой книги православнаго содержанія, хотѣ-бы основ-
анныя на Св. писаніи и подкрѣпленныя текстами изъ него, пропускались свѣт-
скою цензурю; въ духовную-же отсылались только догматическія и церковно-
историческія. Въ августѣ-же 1829 г. комитетъ получилъ отъ министра предни-
саніе, основанное на отношеніи св. (инода, чтобы всѣ сочиненія духовнаго со-
держанія, въ какой-бы то мѣрѣ ни было отсылались въ духовную цензуру **
).

Послѣ этого можно себѣ представить, какихъ огромныхъ затрудненій и мы-
тарствъ столо князю Львову выхлопотать дозволеніе излавать книги для на-
рода, несмотря на то, что дѣло шло здѣсь о душеспасительныхъ книгахъ рели-
гіознаго содержанія, и князь въ просьбѣ своей писалъ: «служа страждущимъ
введеніе 20 лѣтъ, и впродолженіе сего времени обращаясь съ сими несчаст-
ными, виновными противъ небеснаго и земного правосудія, я опытомъ убѣдился,
что большая часть изъ нихъ не имѣтъ почти никакого понятія о божественной
религіи нашей, ни объ обязанностяхъ, ею налагаемыхъ въ отношеніи къ Богу и
ближнему, и такимъ образомъ, будучи въ какона нравственнаго, они руковод-
ствуются однимъ инстинктомъ животной природы... Я желалъ бы снабжать ихъ
такими книгами, которые вмѣстѣ питаютъ душу и сердце русскаго примѣрами
нравственными и благородными. Миссіонеры шотландскіе, англійскіе и американ-
скіе желаютъ помочь намъ своими прописеніям, но ихъ книги не удовлетво-
ряютъ нашимъ потребностямъ... Лишь въ уваженіе къ званію князя и несо-
мянно религіозной цѣли его предпріятія ему было дано разрѣшеніе на изданіе
книгъ для народа ****)

Въ 1837 году была напечатана книга подъ заглавіемъ «Разсказы о престу-
пленіи и невинности». Непозвѣстно, въ чемъ заключалось содержаніе этого сочин-
енія, но только министръ предложилъ центербургскому цензурному комитету, не
видя никакакой пользы въ распространеніи подобныхъ сочиненій и признавая

*) «Сбори. отд. русск. изъ. и слов. Имп. акад. наукъ», т. XXVII; «Русскія народн. карт.»
Д. Ровинскаго.

**) «Сбори. постан.», стр. 230.

***) «Русск. Стар.», 1889 г-, № 10, стр. 111—112.

****) «Истор. свѣд. о цензурѣ въ России», стр. 52.

313

книгу эту, хотя ничтожною, но вредною, изъять изъ обращенія и воспретить
дальнѣйшую продажу ся.

Въ 1839 году подвергся служебной непріятности самъ начальникъ III от-
дѣленія Мордвиновъ за то, что одобрилъ къ напечатанію въ альманахъ Смир-
дина «Сто русскихъ литераторовъ» портретъ Бестужева (Марлинскаго); портретъ
былъ конечно вырѣзанъ изъ изданія *).

Въ 1841 г. были конфискованы и сожжены въ присутствіи Никитенки и
Куторги экземпляры драматического сочиненія «Инстерскій» **) Великополь-
скаго (псевд. Ивельевъ). По словамъ Ив. Панаева и Никитенки, цензоръ Ольде-
копъ былъ отставленъ отъ должности и благородный авторъ тотчасъ же пред-
ложилъ ему скесгодно выдавать его цензорское жалованіе. Уволенный цензоръ
отказался отъ великодушнаго предложенія».

Къ этому же времени относится появленіе «Трехъ повѣстей» Н. Ф. Пав-
лова, обратившихъ на себя вниманіе правительства либеральнымъ направленіемъ.
По словамъ Н. Панаева (стр. 240), «самъ императоръ удостоилъ ихъ прочтенія,
и строго осудивъ ихъ неблагонамъренное направленіе, замѣтилъ, чтобы посовѣ-
тывать талантливому автору избѣгать впередъ такого рода сюжетовъ, что онъ
можетъ заняться, напримѣръ, описаніемъ кавказской природы или чѣмъ-нибудь
подобнымъ»...

Въ то же время государь приказалъ сдѣлать предъдателю московскаго цен-
зурнаго комитета Голохвастову выговоръ, а цензору пропустившему книгу стро-
гій выговоръ и объявить имъ, что при первой подобной оплошности виновный
будетъ отданъ подъ судъ.

Сообщая объ этомъ начальству московскаго учебнаго округа, министерство
нар. пр. просило обратить вниманіе цензурнаго комитета на эпиграфъ книги
«Домашнія дѣла», а также и на виньетку, представляющую чудовище, поража-
емое кинжаломъ рукою невидимаго. О виньеткѣ цензурный комитет отнесся къ
московскому оберъ-политиціймерстру, чтобы онъ приказалъ, «отобравъ оную отъ
содержателя типографіи Степанова, доставить въ комитетъ; по полученіи же сія
виньетка имѣтъ быть пріобщена къ числу запрещенныхъ ***). Вмѣстѣ съ тѣмъ
послѣдовало запрещеніе перепечатывать книгу Павлова.

Изъ мелкихъ частныхъ распоряженій обращаютъ на себя вниманіе слѣду-
щія два, относящіяся къ этому времени:

3-го октября 1840 года государь императоръ высочайше повелѣть совозво-
лилъ, чтобы не употреблялись совѣтмъ названія: Вѣлоруссія и Литовскія губер-
ніи. Всѣдѣствіе этого заглавіе издаваемой въ Вильнѣ оффиціальной газеты «Ли-
товскій Вѣстникъ» было измѣнено въ «Виленскіи Вѣстникъ».

11-го октября 1841 года всѣдѣствіе высочайшаго повелѣнія было сдѣлано
распоряжение отъ канцеларіи министра въ цензурные комитеты о томъ, что
въ статьяхъ о пріѣзжающихъ и отѣзжающихъ не должны быть помѣщаемы
вообще всѣ тѣ лица, кон принадлежатъ къ вѣдомству корпуса жандармовъ, даже
и въ тѣхъ случаяхъ, когда они пріѣзжаютъ или уѣзжаютъ изъ столицы и не по
казенной надобности ****).

*) «Русск. Стар.», 1889 г., № 10, стр. 106.

**) Ibid, стр. 45—46. «Русск. Стар.», 1889 г., № 11, стр. 324.

***) «Наслѣд. ист. по русск. литер. и проев.», М. И. Сухомликова, т. II, стр. 454—455

****) «Сборн. постановл.», стр. 230 и 234.

314

Въ 1841 году было обращено высочайшее внимание на повѣсты Н. Кукольника «Сержантъ или всѣ за одно». Неудовольствіе государя по случаю этой повѣсти повело за собою слѣдующее письмо графа Бенкенторфа къ Н. Кукольнику отъ 6-го января 1842 г.:

«М. Г. Несторъ Васильевичъ! Исторический разказъ «Сержантъ или всѣ за одно» обратилъ на себя написаніе публики желаяшь вашимъ выказывать дурую сторону русскаго двораннія и хорошую—его двороваго человѣла. Государь императоръ удивляется, какъ можетъ человекъ, столь просьбящий и обладающий такимъ хорошимъ перомъ, какъ вы, менѣстый государь, боявить время на занятія васъ недостояннія и на составленіе статей, до такой степени инчтожныхъ.

«Хотя разказъ вашъ вы почернили изъ дѣятій Петра Великаго, по предметъ, вамі описанный въ апекдотѣ, составляя прекраснѣю черту великаго государя, въ вашемъ сочиненіи совершенно писакъ неумѣстными выраженіями и получилъ совершенно другое напрявленіе. Желаніе ваше безпрерывно выказывать добродѣтель, податнаго состоянія и пороки высшаго класса людей, не можетъ быть хорошимъ послѣдствіи, а потому не благоугодно ли вамъ будетъ на будущее время воздержаться отъ печатанія статей, противныхъ духу εργεσίας и правительства, дабы тѣмъ избѣжать взысканія, которому вы при меньшей какъ пыль снисходительности подвергутся молѣте.

Неповѣстно, что отвѣчалъ на это грозное посланіе Кукольникъ, но надо полагать, что отвѣтъ его былъ исполненъ подобострастной покорности и страха. Такъ какъ 30-го января того же года послѣдовало новое письмо гр. Бенкенторфа, исполненное мягкаго и успокоительнаго топа:

«М. Г., Несторъ Васильевичъ!» писалъ графъ Бенкенторфъ, получивъ письмо ваше, отъ 27-го яанваря, спѣшу успокоить васъ, м. г., что изъ памяти государя императора совершенно пытавшілось то впечатленіе, которое произведено было повѣстью вашею «Сержантъ Ивановъ», и въ мыслахъ его величества не осталось противъ васъ ни малѣйшаго тѣва: если же вамъ и сообщено было о замѣченныхъ недостаткахъ въ вашей повѣсти, то единственно потому, что его величество, памятуха всѣ другія прописанія ваши по части литературы, былъ пѣсколько останованѣнъ тѣмъ, что въ новой повѣстѣ вашей встрѣчаются мѣста, не вполнѣ достойны пера вашего, и его императорское величество соединить замѣтить это именно потому, что считаетъ васъ въ чинѣ отличныхъ писателей, всегда окидалъ отъ васъ прописанный, равныхъ вашему таланту, и что вы трудами своихъ можете приносить пользу и честь нашей литературѣ. *)

## ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТЫЯ.

Дѣятельность духовной цензуры въ тридцатые и сороковые годы.—Комитетъ о политическихъ книгахъ и его рѣшеніе.—Вопросъ о переводѣ книгъ св. Писанія на русскій языкъ.— Дѣла о переносахъ прот. Павелако и архим. алтаецкаго Макарія.

### 1.

Между тѣмъ духовное вѣдомство, чудное мірскихъ дѣлъ и тревожныхъ вопросовъ жизни, и въ 30-ые, и въ 40-ые годы продолжало заниматься все тѣми же вопросами, какие были подняты въ первой половинѣ 20-хъ годовъ дѣятельностью люблейскихъ обществъ и затѣмъ паденіемъ мистиковъ. Такъ мы видѣли, что еще въ 1824 году Минсковъ препроводилъ митрополиту Серафиму цѣлый рядъ мистическихъ книгъ съ цѣлью разсмотрѣнія и осужденія ихъ. Тогда же

*) «Русск. Стар.», 1871 г., № 6, стр. 793—794.

315

былъ учрежденъ съ этой цѣлью при с.-петербургской духовной академіи особен-
ный комитетъ, но комитетъ этотъ, мѣняясь со временемъ въ своемъ составѣ, не
торопился съ исполненіемъ возложенного на него порученія, чему конечно спо-
собствовали смучины события того времени, а затѣмъ отставка Шникова и ос-
табленіе того живого интереса, каким вносили мистическія книги въ 24 и 25 го-
дахъ. Отобранныя у публики книги массами валились по стѣзжимъ домамъ, а
о существованіи комитета всѣ позабыли. Но вотъ въ 1830 году с.-петербург-
скій военный генералъ-тудернаторъ отнесся вдругъ къ оберъ-прокурору св. Си-
нода о томъ, что дальнѣе загроможденіе съзжихъ домовъ мистическими со-
чиненіями крайне неудобно. Тогда св. Синодъ 18-го июля 1830 г. опредѣлилъ
перемѣстить книги въ зданія духовнаго иѣдомства. Тѣмъ дѣло и ограничилось,
о комитетѣ опять забыли и продолжалъ онъ безвѣстно и бездѣятельно сущо-
стововать 8 лѣтъ, до 1838 года.

Въ этотъ годъ о комитетѣ снова вспомнили по совершенно случайному по-
воду: въ Цензу былъ команлированъ коллежекій совѣтникъ Кудравцевъ для
ревизіи тамошнаго консисторскаго архива. Онъ донесъ между прочимъ, что
отобранныя по пензенской епархіи книги стѣсниютъ книгохранилище и предла-
галъ сжечь ихъ по описи, при свидѣтеляхъ. Вѣлѣдствіе этого указали изъ св.
Синода 24-го октября 1838 года потребованы были отъ архіереевъ свѣтлѣнія о
положеніи этого дѣла по епархіямъ, а митронолиту Серафиму поручено было по-
будить комитетъ немедленно заняться разсмотрѣніемъ книгъ.

Архіерен не замедлили своими донесеніями, причемъ обнаружилось, что книги
хранились такъ небрежно, что по большей части оказались утраченными и похи-
щенными. Такъ напримѣръ, въ кіевской епархіи не оказалось ни одной книги;
онъ были разворованы еще въ 1831 году нѣкіимъ канцелярскимъ служителемъ
Вензелемъ, который продавалъ ихъ на бѣзарѣ. Но при всѣхъ этихъ донсеніяхъ
архіереевъ самый культурный фактъ былъ слѣдующіи: св. Синодъ внезапно
открылъ существованіе такого цензурнаго комитета, о которомъ никто и не по-
дозарѣвалъ. Именно казанскій епископъ Владиміръ доносилъ, что книги, представ-
ленныя въ консисторіо, онъ поручилъ разсмотрѣнію казанскаго духовнаго цензур-
ного комитета. Въ 1842 году 30-го ноября, св. Синодъ претписалъ казанскому
епископу доставить свѣдѣніе, что это за духовно-цензурный комитетъ, существуетъ
ти онъ нынѣ въ казанской епархіи, если существуетъ, то на какомъ основаніи и
какія были занятія его въ истекшемъ и прошеднихъ годахъ? Архіепископъ до-
местъ, что комитетъ учрежденъ въ 1817 г. преосвященнымъ Амвросіемъ (Про-
тасовымъ) при правленіи казанской академіи, какъ цензурный комитетъ пропо-
вѣдей, сказываемыхъ духовенствомъ. г. Казани и уѣзда его, а по загрівіи ака-
деміи въ 1818 г. продолжался оный при семинарскомъ, правленіи, и ему же
поручено было разсмотрѣніе вредныхъ книгъ; въ 1840 году по представлению
семинаріи, что въ немъ нѣтъ болѣе пужды въ томъ видѣ, какъ онъ учрежденъ
первоначально, положено не считать его существующимъ, а членамъ его имено-
ваться просто цензорами проповѣдей.

Между тѣмъ вышеупоманутый комитетъ при с.-петербургской духовной академіи, выведенный предписаніемъ Синода изъ своего пятнадцатилѣтняго усыivenія, прежде чѣмъ пристунить къ дѣлу, долженъ былъ заняться пополненіемъ своихъ членовъ, такъ какъ въ эти 15 лѣтъ одни изъ его членовъ успѣли умѣреть, другие—перемѣститься по службѣ и число оставшихся оказалось крайне незначительно; пришлось прибавить еще шесть членовъ. Въ 1843 году 10-го фа-

316

враля, т. е. 19 лѣтъ спустя послѣ своего учрежденія, комитетъ наконецъ
окончилъ свои работы. Всѣ разсмотрѣнныя имъ мистическія книги онъ раздѣлалъ
на два разряда: къ первому отнесены книги средныя и опасныя: «Возваніе
къ человѣкамъ», «Танство креста», «Путь ко Христу», «Нобѣдная повѣсть»,
«Письма къ другу» и «Сюнскій Вѣстникъ». Только въ двухъ изъ нихъ, по
мнѣнію комитета, нѣтъ прямой хулы на церковь и правительство, но за то одна
изъ нихъ («Письма къ другу») проповѣдуетъ масонство, а другая («Путь ко
Христу»)—мрачныя начала розенкрейцеровъ или химическихъ философовъ, у
которыхъ все духовное идетъ по физическимъ законамъ стихій, а не по слову
Вожію, не по закону благодати. Ко второму разряду отнесены остальные книги:
въ нихъ, по заключенію комитета, не видно злой политическій цѣли, но онъ всѣ
вообще исполнены заблужденій квіэтизма, эманотизма, излишней свободы ума въ
разсужденіи вѣры и весьма ясно проповѣдуютъ то, что противно св. Писанію и
вообще православному ученію вѣры. По общему заключенію комитета «самая
строгая пистина оправдываетъ тѣ мудрыя, давно принятыя духовнымъ и граждан-
скимъ правительствами мѣры къ изъятію оныхъ изъ употребленія; и потому ко-
митетъ полагалъ бы привести въ исполненіе въ отношеніи ихъ такую мѣру, чтобы
онъ вовсе были уничтожены, какъ плевелы, которыхъ ни подъ какимъ видомъ
нельзя оставить растущихъ до жатвы на благодатной нивѣ единой, святой, со-
борной, апостольской, православно-каеволической всеросійской церкви».

Св. Синодъ поручилъ это донесеніе на предварительное разсмотрѣніе митро-
политу Антонію, который 8-го июля 1843 г. представилъ, что мнѣніе комитета
относительно мистическихъ книгъ онъ признаетъ основательнымъ, а потому по-
лагаетъ истребить ихъ посредствомъ сожженія. 1-го сентября 1843 года состо-
ялось синодское опредѣленіе: рапортъ сей доложить св. Синоду впредь, когда бу-
деть назначено. Въ другой разъ дѣло доложено было 20-го декабря 1844 г. и
снова состоялось опредѣленіе: дѣло сіе доложить въ будущемъ 1-45 году. Въ
декабрѣ 1846 г составленъ былъ проектъ опредѣленія св. Синода, чтобы всѣ
книги, значущіяся въ резстрѣ, вытребовать изъ епархіи въ св. Синодѣ, съ при-
ложеніемъ описи онымъ. Но было ли приведено въ исполненіе это опредѣленіе
св. Синода и вообще получило ли дѣло дальнѣйшее движеніе, или оно такъ и
заглоло, остается покрытымъ мракомъ неизвѣстности. И еще бы: бѣлѣ 20-ти
лѣтъ спустя, какой-же иной интересъ могли имѣть подобныя книги, кромѣ исто-
рическаго? ('удъ надъ ними былъ теперь судомъ надъ мертвыми *).

II.

Гораздо большій интересъ возбуждалъ въ средѣ духовенства вопросъ о пере-
водѣ «Библіи» на русскій языкъ. Вопросъ этотъ былъ не только поднятъ, но почти
рѣшенъ Библейскимъ обществомъ, главная дѣятельность которого заключалась
именно въ переводѣ «Библіи» на всѣ возможные языки. Библейское общество
успѣло во время своего существованія перевести на русскій языкъ «Новый Завѣтъ»

*) Факты, изложенные въ §§ 1—III, взяты всѣ изъ «Исторіи—перевода библіи на русскій языкъ Н. Чистовича».

317

и издать его въ параллели съ славянскимъ текстомъ нѣ сколькими изданіями въ количествѣ десятковъ тысячъ экземпляровъ; передъ закрытіемъ же своемъ оно готовилось издать «Евангеліе» на одномъ русскомъ безъ параллели славянскаго текста. Кромѣ этого оно издало 12 изданій «Псалтыри» на русскомъ языкѣ въ количествѣ 100,000 экземпляровъ и готовилось выпустить въ свѣтѣ переводъ книгъ «Ветхаго Завѣта», при чемъ пять книгъ Монсеевыхъ были уже отпечатаны.

Партія православнаго духовенства, ратовавшая противъ дѣятельности Библейскаго общества, наибольѣе возставала на него именно за эти переводы. Несмотря на то, что по духу православной церкви переводъ книгъ Священного Писанія на какой бы то ни было языкъ не возбранется и это составляетъ существенный пунктъ различія православія отъ католichества, въ средѣ духовенства того времени не мало было членовъ, безусловно отрицавшихъ переводъ «Библіи» на русскій языкъ. Правда, что во время существованія Библейскаго общества и видя расположеніе Александра къ переводамъ «Библіи» на русскій языкъ, люди эти не смѣли высказываться прямо и протесты свои замаскировывали такимъ образомъ, что они вовсе не противъ того, чтобы «Библія» была переведена на народный языкъ, а лишь требуютъ, чтобы это было сдѣлано православными пастырями подъ вѣдѣніемъ св. Синода, а не Библейскимъ обществомъ, состоящимъ изъ массы мистиковъ, сектантовъ, людей разныхъ вѣроповѣданій, подъ начальствомъ свѣтскихъ людей съ колеблющимися мыслями. Но когда партія православнаго духовенства восторжествовала, воздвиглись гоненія на мистиковъ, библейскія общества былъ закрыты, тогда противники перевода «Библіи» заговорили другимъ языкомъ. Первымъ дѣломъ приступлено было къ истреблѣю всѣхъ заготовленныхъ Библейскимъ обществомъ книгъ Св. писанія на русскомъ языкѣ и въ послѣдней половинѣ 1824 г. или первой 1825 г. на кирпичномъ заводѣ было устроено цѣлое auto-da-fe, причемъ были сожжены десятки тысячъ экземпляровъ этихъ книгъ. Затѣмъ, когда во время коронаціи въ 1826 г. и по пріѣздѣ въ Петербургъ московскій митрополитъ Филаретъ, принимавшій нѣ когда участі въ библейскихъ обществахъ и не перестававшій открыто ратовать за переводъ Св. писанія. заговорилъ съ митрополитомъ Серафимомъ объ этомъ предметѣ, Серафимъ не сталъ уже теперь приводить никакихъ посвенныхъ доводовъ противъ перевода, а безъ всякихъ объясненій категорически заявилъ: «если вы будете настанвать на продолженіи перевода Священного писанія, я выйду въ отставку».

Вскорѣ послѣ того государю представленъ былъ проектъ объ улучшеніи духовнаго управленія. Въ проектѣ этомъ было представлено о томъ, что Синодъ самъ не знаетъ положенія церкви, никакихъ ревизій въ эпархіяхъ не производится, во всѣхъ частяхъ церковнаго управленія страшныя упущенія, и поэтому предполагалось учредить надъ Синодомъ что-то въ родѣ протестантской консисторіи изъ духовныхъ и свѣтскихъ лицъ. Между прочимъ проектъ коснулся и вопроса о переводѣ библіи. Государь приказалъ размотрѣть этотъ проектъ въ св. Синодѣ. Такъ какъ проектъ былъ обширенъ и требовалъ разсмотрѣнія многихъ предметовъ, то было положено, чтобы члены Синода предварительно прочли его, чтобы потомъ могли при общемъ слушаніи представить свои замѣчанія. Митрополитъ Филаретъ, воспользовавшись этимъ, написалъ особую записку о проектѣ для предложенийъ прочимъ членамъ. «Здѣсь между прочимъ, говорить онъ въ своихъ восеминаніяхъ:—нужно было коснуться и перевода Священного писанія. Я изложилъ тоже, что говорилъ преосв. Серафиму. Записка была прочтена. О переводѣ снова изъ-

318

ОЧЕРКИ ПО ИСТОРИИ ГРУСКОЙ ЦЕНЗУРЫ.

явить несогласіе преосв. Серафім. Несмотря на то, положено было представить
ее государю, какъ мнѣніе одного изъ членовъ Синода. Еслибы государь и не одо-
брить, Синодъ не потерпѣлъ бы пораженія, представляя только частное мнѣніе.
Государь прочиталъ и написалъ: «справедливо». Послѣ говорилъ миѣ А. Н. Голи-
цынъ: что же вы не настояли на своемъ мнѣніи о переводѣ Священного писанія?
Я отвѣчалъ, что не хочу производить раскола въ церкви».

Послѣ этого вліянье с.-нетербургскаго митрополита Серафима, первоприсут-
ствующаго въ св. Синодѣ, до такой степени превозмогло, что вопросъ о переводѣ
«Библіи» казался окончательно погребеннымъ. Наполѣве вліяельные члены церков-
наго управленія рѣшительно стали въ этомъ отношеніи на почву католichества.
начавши утверждать, будто у православной церкви есть правило не всѣмъ хри-
стіанамъ дозволять чтеніе слова Божія. Они опирались въ этомъ мнѣніи на па-
тріаршія граматы, въ которыхъ о чтеніи Священного писанія сказано слѣдующее:
«всемому благочестивому позволяется слушать Писаніе, дабы вѣровать сердцемъ.
въ правду и устами исповѣдовать во спасеніе; но не всякому позволяется безъ
руководства читать искоторыя части писанія, особливо «Ветхаго Завѣта». Безъ раз-
бору позволять непскуснымъ чтеніе Св. писанія тоже значить, что и младенцамъ
предложить употребленіе крѣпкой пищи».

На этомъ основаніи было даже предложеніе утвердить исключительное, цер-
ковное и учебное, общественное и домашнее употребленіе славянской «Библіи» цер-
ковнымъ авторитетомъ, какъ это сдѣлано въ римско-католической церкви отно-
сительно «Вульгаты».

Приверженцы перевода Св. писанія на русскій языкъ были сильно смущены та-
кими предположеніями своихъ противниковъ. Тверской архіепископъ Григорій писалъ
по этому поводу къ митрополиту Филарету (московскому): «Одна мыль о запре-
щеніи чтенія Св. писанія простымъ христіанамъ приводить меня въ страхъ. Не
могу постигнуть, откуда происходитъ такое мнѣніе. Не есть ли оно изобрѣтеніе
всегда скрытно дѣствующихъ агентовъ латинства? Или это мнѣніе есть по-
рожденіе умножающагося въ наше время вольнодумства. дабы потомъ, какъ оно
прежде постигало съ духовенствомъ западной церкви, снѣяться надъ нами? Да по-
милуетъ насъ Всемилостивый»...

Послѣ этого понятно, что когда въ 1834 г. алтайскій архиpastиритъ Макарій
писалъ къ московскому митрополиту Филарету шисьмо о потребности дѣя рос-
сійской церкви переложенія всей библии съ originalныхъ языковъ на со-
временный русскій языкъ, пр. Филаретъ не нашелъ удобнымъ дать этому заяв-
ленію гласность и офиціальный характеръ; нечего было и думать объ успѣхѣ
подобнаго заявленія.

Но, какъ это всегда бываетъ, когда какая-либо потребность насилиственно
сдавливается, она ищетъ себѣ удовлетворенія окольными путями и переходить на
нелегальную почву. Такъ произошло и въ настоящемъ случаѣ. Между тѣмъ, какъ
противники перевода «Библіи» на русскій языкъ помышляли о томъ, какъ бы огра-
ничить чтеніе даже и славянской «Библіи», одинъ изъ самыхъ ревностныхъ участни-
ковъ въ Библейскомъ обществѣ, переводчикъ «Библіи», протоіерей Г. Н. Навскій,
профессор, εφερейскаго языка въ Сиб. академіи и богословія въ спб. университетѣ,
и законоучитель наслѣдника престола, продолжалъ переводить «Библію» и послѣ
закрытія Библейскаго общества, съ студентами, въ качествѣ профессора и, пере-

319

водя книгу за книгой, довелъ свой переводъ до конца пророческихъ книгъ. Списки
перевода передавались изъ курса въ курсъ; а въ 1838 году, уже по прекращеніи
Г. П. Павскимъ его лекцій въ академіи, студенты XIII курса (выпущенные въ
1839 г.) выпросили у академическаго начальства позволеніе отлитографировать
свои лекціи, и вмѣстѣ со всѣми прочими курсами приступили къ отлитографиро-
ванію и перевода «Библіи». Дѣло этопоручено было студенту Гошкевичу. Онъ соби-
ралъ списки, свѣрялъ ихъ и лучшіе приготовлялъ для литографированія при по-
мощи своихъ товарищей Хергозерскаго и Захарова. Такимъ образомъ въ 1838—
39 годахъ было отлитографировано литографическимъ Пажескаго корпуса Мейеромъ.
150 экземпляровъ слѣдующихъ книгъ «Ветхаго Завѣта»: «Юва», «Экклезіаст»,
«Пѣсни Пѣсней», «Притчей Соломоновыхъ», «Пророковъ», большихъ и меньшихъ.
Цѣна каждого экземпляра обходилась 15 руб. асс. Экземпляры продавались съ
большою осторожностью подъ видомъ лекцій.

Примѣру студентовъ XIII курса послѣдовали и студенты XIV курса, (вышед-
шіе въ 1841 году), съ большей ревностью и предирімчивостью. Для усиленнаго
хода дѣла приглашены были студенты Московской и Кіевской духовныхъ академій.
Главнымъ распорядителемъ былъ студентъ Жемчужинъ: онъ отбиралъ подписки
отъ студентовъ, сколько кому изъ нихъ нужно экземпляровъ, договаривалъ пис-
цовъ, вѣлъ разсчетъ съ литографією и заботился объ неправленіи ошибокъ пер-
ваго выпуска перевода. Жемчужинъ бралъ подписку отъ студентовъ съ условіемъ,
чтобы получаемыхъ экземпляровъ не давать и не посылать никому изъ лицъ свѣт-
скихъ, а отсылать ихъ къ однимъ духовнымъ, и то собственно къ профессорамъ
и учителямъ семинарій; литографированіе библіи содержать въ тайнѣ. Изъ лито-
графіи Мейера въ 1841 году выпущено было 300 экземпляровъ учительныхъ и
пророческихъ книгъ «Ветхаго Завѣта». Цѣна каждого экземпляра обходилась около
10 р. Кромѣ этихъ двухъ изданій въ литографіи спб. военного генералъ-губер-
натора было отлитографировано 30 экземпляровъ.

Но при всѣхъ этихъ предосторожностяхъ дѣло велось слишкомъ явно, чтобы
долго сохраниться въ тайнѣ. Литографированные экземпляры «Библіи», вмѣстѣ съ
рукописными не замедлили распространиться по всенѣ Россіи. И вотъ въ концѣ
1841 года послѣдовалъ доносъ: именно кіевскій митрополитъ Филаретъ получилъ
въ Петербургѣ письмо безъ подписи, присланное изъ Владиміра. По нѣкоторымъ
извѣстіямъ письмо это было писано баккалавромъ московской академіи іеромона-
хомъ Агаангеломъ.

«Св. апостолъ Іуда, оправдывалъ свой доносъ авторъ письма: — умоляетъ христианъ под-
визаться за въру, однажды преданную святымъ. Апостолъ Павелъ заповѣдуетъ обличать дѣла
тымы. Самъ Господь повелѣваетъ объявлять церкви о томъ, что вводить въ соблазнъ другихъ.
Слыша сяи уроки, върующий христианни' не можетъ оставаться спокойнымъ, когда передъ его
отчами превращаютъ нетину Божію во ялу, въчную премудрость.—въ буйство человѣческое.

«Недавно вышелъ въ Петербургѣ литографированный русскій переводъ учительныхъ и
пророческихъ книгъ ветхо-завѣтнаго канона (исключая псалмовъ). Переводъ показываетъ, что
надъ нихъ трудился человѣкъ, свѣдущій въ европейскомъ языке и способный владѣть русскамъ
словомъ... Можно бы почесть не важнымъ сіе дѣло, если бы это произошло отъ неоціятности
и ошибочнаго выбора иностранныхъ пособій; но когда переводчикъ не разъ, не два пересма-
тривалъ свой переводъ, когда при каждомъ пересмотрѣ вводилъ новыя лежесловія и когда
авторитетъ его учености и слава многовѣдчынъ грозятъ обширившія распространеніемъ пере-
воду, то ни молчаніе не умѣстно, ни терпѣніе не спасительно».

Далѣ е слѣдуютъ пункты обвинения перевода Павскаго: 1) «читателя прежде всего пора-
жаютъ заблуждения касательно пророчествъ, относящихся къ Испусу Христи и Его церкви.

320

Чтая переводъ, не видишь ни одного предсказания о Его божественномъ Лицѣ. Если же гдѣ
п захотѣли бы видѣть по причинѣ яснаго описанія свойствъ и дѣйствій Спасителя съ со-
вершенствомъ точностью, повторимаго свангелистами, то переводчикъ прилагаетъ къ такимъ
мѣстамъ замѣчанія, давая совершенно другой смыслъ рѣчамъ пророковъ. 2) Въ переводѣ
встрѣчаются многія чѣста, въ которыхъ переводчикъ усвоясь св. испаніямъ мысли и слова,
недостойная богодуховненіхъ мужей и противныя намъ брінію ихъ (въ примѣръ указано па
замѣчаніе о книге «Писи Писенъ», на отгавленіе книги «Іова» и на деревенскія фразы пе-
ревода начала 58 главы «Псали»: «кричи во все горло, не умолкай», что можно бы перевести
такъ: «воскликай, провозглашай отъ всей гортани, не умолкай»). 3) Наконецъ, переводчикъ
не увѣренъ въ подливности и достовѣрности многихъ частей...

Взаключеніе же этого доноса авторъ совершенно неожиданно нетолько
не оказывается противникомъ перевода «Библіи» на русскій языкъ, но напротивъ
того въ этомъ видитъ единственное средство къ искорененію такихъ
заблужденій какъ переводъ Навскаго.

«Самое действительное средство, говорить онъ: — воспрепятствовать распространенню пе-
ревода состоять въ тоʻсть, чтобы удовлетворить общему чувству нужды въ рѣнымъ переводомъ,
обнаружить въ полномъ свѣтѣ самую истину, которая имѣть довольно силы состязаться съ
ложью и одержать падъ вею побѣду. Сравнѣливо, что при семъ дѣлѣ невозможно позбѣжать
ронтанія со стороны людей суеверныхъ и упорствующихъ въ темнотѣ несѣлѣства. Но чѣмъ же
виповытъ души ищущія истины, чтобы изъ опасенія возмутить покон суеверія и грубости,
отказать имъ въ пищѣ? Ни въ какое время истина Божія не была скрываема отъ людей,
преданыхъ ей. Мы можемъ указать даже на многие отечественные примѣры въ доказательство
того, какъ всегда заботились настыри приблизить разумѣніе слова Божія къ понятіямъ п
языку современному».

Митрополитъ кіевскій Филаретъ, получивъ это письмо, препроводилъ его
оберъ-прокурору св. Синода Н. А. Протасову, который тотчасъ же поручилъ ди-
ректору духовно-учебнаго управления А. Н. Карасевскому произвести о переводѣ
Навскаго предварительное дознаніе. Затѣмъ св. Синодъ опредѣленіемъ 13—18 фев-
рала постановилъ нарядить слѣдствіе, поручивъ его особенно для того учреж-
денному комитету подъ предсѣдательствомъ ревельскаго спископа Венедикта и
ректора Курской семинарии архимандрита Варлаама. Начались обыски, отбиранія
литографированныхъ экземпляровъ «Библіи», допросы.

Дѣло это повело къ новому враждебному столкновенію двухъ партій, на ко-
торыя въ то время дѣлилось духовное вѣдомство, по отношенію къ вопросу о пе-
реводѣ «Библіи». Нанболѣе ръяный противникъ этого вопроса преосвященный Се-
рафимъ былъ до крайности возмущенъ открытіемъ перевода Навскаго и уми-
рающий, лежа на смертномъ одрѣ онъ тѣмъ не менѣе разразился грознымъ
письмомъ къ гр. Протасову.

«При извѣстіи объ унIONANTOMъ переложеніи, писалъ онъ въ этомъ письмѣ: — а пепол-
чился душевнаго прискорбія, какъ потому, что такое злоупотребленіе святымъ, очевидно,
угрожастъ той чистотѣ, въ которой учение вѣры преподавалось въ отечествѣ намѣшъ, ограж-
даемомъ отъ пагубныхъ возземныхъ суемудрій помощію Божіею и попеченіемъ благочестивѣ-
шаго Государя Паператора, такъ и потому, что такое злочаственное посвящетленіе явилось
отъ имені и посреди духовнаго юношества, отъ котораго мы ожидаемъ вѣрныхъ и усердныхъ
пастырей и служителей церкви, воспитывавшей ихъ спонси трудами и пожертвованийми. Рас-
спатравая сей случай со всемъ сторонъ, я, къ величайшему прискорбію, усматриваю въ немъ
горестное послѣдствіе тѣхъ ловlichenъ насчетъ употребленія слова Божія понятъ й, которые,
быть въкогда запесены къ намъ пновѣрцами и увеклишь умъ въ которыхъ у насъ, угрожали
іерархіі подрывомъ власти, пароду - воспитаніемъ въ пехъ оболѣстительнаго, но какъ they
гнѣельнаго чувства независимости отъ церкви, православію — препроверженіемъ коренныхъ па-
чалъ его; ибо, по учению православной церкви, Св. писаніе передано Богомъ не пароду, и
сословію пастырей и учителей, и уже черезъ вихъ пароду. Завредныя чинѣи, преенченіе

321

конъ требовало великихъ услій, отъ истиннаго усердія къ церкви, возродившись вныѣ и явившись во всемъ своемъ безобразіи, на самомъ опытѣ показали, какъ глубоко вкореняются и съ какимъ трудомъ врачаются подобные недуги. Нечестивое приложение Священного писанія тѣмъ больше возбуждаетъ негодованіе и скорбь, что оно явилось тогда, когда православная церковь наша такъ недавно еще однѣми истинами своего неповрежденнаго учения возвратила къ себѣ миллионамъ отвадшихъ чадъ (здѣсь разумѣется возсоединеніе уніатовъ въ 1839 году), когда начинаютъ взаимляться и другіе, погрѣшительно укоряющіеся насъ въ допущеніи перемѣнъ, и когда церковь наша съ утѣшеніемъ видитъ возрастающимъ благочестивое чувство въ народѣ, возбужденное примѣромъ благочестія въ Государѣ».

Въ этихъ мысляхъ преосв. Серафимъ предлагалъ: «1) дознать съ полной достовѣрностью, кто именно тотъ и тѣ, которые возбудили студентовъ приступить къ такому дѣлу: ибо не можетъ онъ допустить, чтобы студенты приступили къ тому самі безъ руководства, безъ опыта, безъ связи съ прежнимъ, воспрещеннымъ образомъ мыслей; и затѣмъ виновнымъ пре- сѣчъ всякую возможность посигать на подобныя дѣйствія, испытавъ совѣсть и тѣхъ, которые почему-либо знали о существованіи зла и оказывали грѣховное раводушіе, не поспѣшить обнаружить того, какъ требовали и присяга и ползва церкви, и 2) успѣлить мыры, которыя уже приняты г. оберъ-прокуроромъ, чтобы на будущее время все воспитаніе духовнаго юно- шества направлено было къ сохраненію во всей неприкосновенности прямого православнаго учения вѣры и ограждено отъ всякаго колебанія мыслами виновныхъ, и чтобы никто, ни подъ какимъ видомъ и предлогомъ, ве отваживался посигать на переложеніе (Св. писанія. должествующаго оставаться въ томъ видѣ въ какомъ оно принято нами отъ нашихъ благо- честивыхъ предковъ и донынѣ служило закономъ нашегоъ благоденствія»..

Митрополиты кіевскій и московскій, не зная ничего объ этомъ письмѣ Серафима, однажды въ частной бестѣдѣ между собою разговорились о неясности и невѣрности въ разныхъ мѣстахъ славянскаго перевода «Библіи» и пришли къ такому заключенію, что слѣдовало бы въ иныхъ мѣстахъ присовокупить истолкованіе, въ другихъ — замѣнить непонятныя слова и неправильныя выраженія иными, въ третьихъ — пояснить смыслъ въ краткотѣ перечисленіи содержанія въ оглав- леніи той или другой книги. О разговорѣ этомъ узналъ гр. Протасовъ, раздѣляв- шій всѣ мнѣнія пр. Серафима и рѣшился устроить особеннаго рода западню для приверженцевъ перевода «Библіи» Онъ явился къ Филарету московскому и спросилъ его: «Справедливъ ли дочейшій до него слухъ?». Филаретъ передалъ разговоръ свой съ митрополитомъ кіевскимъ отъ слова до слова. Тогда гр. Протасовъ спро- силъ: «Не рѣшится ли онъ дать ему записку о такомъ важномъ вопросѣ, чтобы самому въ него вдуматься и оцѣнить мнѣніе двухъ старшихъ членовъ Синода?» — «Охотно, отвѣчалъ Филаретъ: — я не отрекусь отъ своихъ словъ и что говорилъ вашему сіятельству, то же скажу и на письмѣ».

Митрополитъ Филаретъ не замедлилъ изложить въ запискѣ всѣ свои мнѣнія объ истолкованіи и исправленіи славянскаго текста «Библіи», графъ же Протасовъ препроводилъ эту записку пр. Серафиму, переговорилъ съ нимъ и затѣмъ съ его словъ велѣлъ въ своей канцелярии написать отъ преосв. Серафима къ нему от- ношеніе, въ которомъ записка митрополита Филарета разгромлена и всѣ предпо- ложенія, высказанныя имъ, были признаны излишними и опасными.

Затѣмъ всѣ три бумаги, т. е. два письма Серафима и записку Филарета гр. Протасовъ представилъ св. Синоду. При этомъ никакихъ разсужденій не было. Филаретъ полагалъ, что за несогласіемъ церковь съ непрописутствующаго съ мыслями двоихъ изъ членовъ Синода, предложеніе ихъ само собою уничтожается. Между тѣмъ гр. Протасовъ обратился съ докладомъ къ государю объ этомъ разногласіи. Госу- дарь на этотъ разъ одобрилъ мнѣніе Серафима и вмѣстѣ съ тѣмъ, «съ прискор- біемъ усматривая изъ настоящаго случая виновность духовныхъ начальствъ въ недосмотрѣ или въ допущеніи столь пагубнаго направленія», повелѣлъ, чтобы «со всемо строгостью дознано было и донесено ему, кто именно изъ духовенства

21

322

виновень въ соучастіи по сему дѣлу и въ какой степени, и чтобы св. Синодъ согласно съ миѣніем преосв. Серафима и по прямому своему долгу усилилъ мѣры къ охраненію книгъ. Св. писанія въ настоящемъ ихъ видѣ неприкосновенно и къ утверждению всего воспитанія духовнаго юношества на истинныхъ началахъ на-шего древняго православія, посредствомъ скорѣйшаго преподаванія правильныхъ къ тому руководствѣ».

При писаніи протокола о выслушаніи высочайшій резолюціи Филаретт кіевскіи настаньямъ, чтобы въ протоколѣ было внесено, что въ Синодѣ не было сужденія объ писаній славянской «Библіи», что разговоръ объ этомъ былъ въ частной обсѣдѣ двухъ товарищей на дому, что если затѣвать дѣло, то надоюо прежде предложить возбужденный вопросъ присутствію, отобрать миѣніе всѣхъ членовъ и тогда уже идти съ догладомъ къ императору. Филаретт московскій мало по малу успокоилъ его и убедилъ не заводить тяжбы, въ сущности не съ прокурорской канцелярией, а съ нервоприсутствующимъ на великихъ соблазнъ церкви, не воздавать оскорбленіемъ за оскорбленіе, не гнѣваться и покойтесь. Тѣмъ не менѣе, отпрашиваясь на лѣто въ свою энархію, онъ высказалъ всю правду графу Протасову. т. е. что лучше было бы провести это дѣло черезъ Синодъ.

— Что-жъ, вы разгѣ не вернетесь въ Синодъ? сросилъ его графъ.

— Прикажете государь, не могу ослушаться, а самъ не вернулся бы.

— Почему?

— Потому, что такъ дѣло вести нельзя и опасно.

Дѣло Навскаго со всѣми своими обысками, допросами, дознаніями и проч., возбудило сильный говоръ особенно въ Петербургѣ, между тѣмъ слѣдствіе при-шло къ результатамъ самымъ ничтожнымъ: все дѣло сводилось не къ какимъ-либо антипрелигіознымъ или сектантскимъ цѣлямъ, а къ филологическому изслѣдо-ванію текста «Библіи» на лекціяхъ еврейскаго языка. Вслѣдствіе этого власти, под-нявшія и раздувшія это дѣло, быстро склонились къ тому чтобы скорѣе окончить его и утишить поднятый имъ шумъ. Съ этой цѣлью подъ предсѣдательствомъ во-лыскаго архіепископа Никанора (вслѣдствіи с.-нетербургскаго митрохолита) былъ образованъ 19 октября 1842 г. комитетъ для общаго разсмотрѣнія этого дѣла и составленія доклада о немъ св. Синоду. Комитетъ этотъ приступилъ къ своимъ занятіямъ въ маѣ 1843 г. и 5 июня представилъ св. Синоду журналъ сво-ихъ засѣданій. Заключія комитета состояли въ слѣдующемъ:

1) Протоиерес Навскій самъ сознался, что составлялъ переводы съ еврейскаго языка съ оглавленіями, введеніями и запічаніями; выдавая же ихъ студентамъ постепенно, въ видѣ уроковъ, имѣлъ въ виду не учёвіе доматическое или герменевтическое, а единственно знане еврейскаго языка. Но по неразумѣнію студентовъ, переводы сіи явились въ литографированныхъ системпирахъ съ именемъ книгъ. Св. писанія, безъ согласія и вѣдома его и такій образ-цомъ, распространились не только его, Навскаго, обибки, догадки и миѣнія, въ которыхъ онъ самъ признается, но и вставки студентовъ, запѣдывавшихъ редакцію сего дѣла, покажавшихъ самый переводъ до того, что послѣдній въ томъ видѣ, какъ онъ налиторгаировавшъ, Навскій не можетъ признать весь за собственіи. Но таковымъ обличеніемъ Навскаго, который вполилъ подтверждаются и самимъ изслѣдованнымъ, пѣзья признаты его пи руководителемъ, пи участ-никомъ въ томъ, а слѣдовательно, должно освободить его отъ всякой за это ответственности.

2) Всѣ воспитанники еврейской Академіи отозвались, что литографирование было предпринято и исполнено ими для облегченія при чте-піи «Библіи» и при переводѣ въ класѣ съ еврей-скаго, а также по любозатѣлности и особенному желанію имѣть св. писаніе на отечествен-номъ языке; иныхъ же цѣлей и особенно зловредныхъ инициатив, изъ спротешенныхъ по дѣлу лицъ

323

не указалъ. За вѣткъ тѣлъ, какъ дѣло сіе начато и совершилось безъ дозволенія начальства, а посредствомъ литографированія содержащіяся въ переводѣ ложныя и вредыя хысли сѣдѣлались навѣтными не только между духовными, но и между свѣтскими лицами въ самыхъ дархе отделенныхъ мѣстахъ, то такой безразсудный и могущій быть вреднымъ по послѣдствіямъ поступокъ. по крайней мѣрѣ главѣйнихъ участниковъ въ семъ дѣлѣ нельзя оставить безъ особеннаго въ свое время разсмотрѣнія.

3) На начальниковъ Академіи надаєть двойная отвѣтственность за допущеніе студентовъ исполнить свое безразсудное предшіятие; ибо дѣйствія студентовъ показываютъ, если не совершенное знаніе о литографированіи, то по крайней мѣрѣ явное нерадѣніе о надзорѣ за воспитанниками, руководству и попечению ихъ въбранными, и по предмету такой важности. Прочіе за свѣтъ наставники Академіи, равно какъ и члены академического правленія, ихѣ вшіе экземпляры, но не доносившіе о томъ, хотя и мѣсть виновны, не могутъ остаться однако же безъ завѣчанія.

### Вѣткъ. по опредѣленію св. Синода 7-го и 10-го марта 1844 года было постановлено:

1) Прот. Навекіи освобождается отъ отвѣтственности въ палитографированіи перевода «Библіи» и участіи въ распространеніі его. Но какъ въ переводѣ и особенно въ введеніяхъ, оглаждающихъ и приглажающихъ есть мѣста, противныя ученію православной церкви, а это не можетъ быть терпимо въ совершенѣел тайкъ божественныхъ, то епископу полтавскому Гедюну поручено было испытать келенью нервенности раскалянія Павскаго и о послѣдующемъ понести св. Синоду съ своимъ заключеніемъ и съ приложеніемъ собственноручнаго исповѣдания Павскаго и подписки о неуклонномъ исполненіи обязанностей званія своего до конца жизни.

2) Воспитанники, участвовавшіе въ палитографированіи и распространеніі перевода были подвержены строгому наблюденію со стороны духовно-училищаго и эпархіального начальства за образомъ ихъ мыслей и дѣйствій

3) Вѣткъ. наставникамъ С.-петербургской академіи и въ особенности членамъ конференціи, инициативѣ у себѣ экземпляры и не представившій ихъ въ свое время начальству, сѣдѣанъ строгій виговоръ. На наставниковъ прочихъ духовно-учебныхъ заведеній, прикосновенныхъ по чему-либо къ настоящему дѣлу, обращено особенное внимание къѣтныхъ архиереевъ съ тѣлъ, что если усмотреть они что-либо неправильное въ ихъ преподаваніи или образъ мыслей, то допусли бы о семъ св. Синоду.

4) О парушни литографіями Пажескаго корпуса и генераль-губернаторскому 246 ст. XIV св. зак. литографированнымъ перевода безъ цензурнаго дозволенія и выпускомъ, онаго безъ позволительнаго свидѣтельства отъ академического начальства, предоставлено оберъ-прокурору св. Синода сообщить, начальствамъ тѣхъ литографій по припадлежности.

5) Вѣсѣ собранные экземпляры какъ литографированные, такъ и рукописные, положено было уничтожить по особому распоряжению оберъ-прокурора, оставивъ по одному отъ каждого изданія въ синодальномъ архивѣ за печатью.

По докладу о семъ государю императору 12-го марта 1844 года последовало высочайшее повелѣніе о приведеніи этого опредѣленія св. Синода въ исполненіе.

### III.

Одновременно съ пр. Навекимъ занимался переводомъ «Библіи» на русскій языкъ и алтанскій архимандритъ Макарій. Выше мы видѣли уже неуспѣхъ письма его въ 1831 г. къ Филарету московскому о необходимости изданія «Библіи» на русскомъ языке. Неудача эта не остановила Макарія, и среди своихъ миссіонерскихъ трудовъ, испытывая практически все неудобство славянской «Библіи» для новообразованныхъ язычниковъ, онъ предпринялъ переводъ книгъ «Ветхаго Завѣта» съ еврейскимъ на русскій и въ 1837 году прислалъ въ Комиссію духовныхъ училищъ

*

324

переводъ книги Юва, какъ бы продолжая дѣло Библейскаго общества, такъ какъ послѣднее довело свой переводъ именно до этой книги. Одновременно съ этимъ Макарій послалъ письмо на высочайшее имя, прося высочайшаго повелѣнія о разсмотрѣніи перевода его въ Комиссіи духовныхъ училищъ и объ изданіи его на суммы Комиссіи для употребленія въ духовныхъ училищахъ.

Комиссія духовныхъ училищъ поручила разсмотрѣніе перевода книги Юва профессору еврейскаго языка въ С.-цетербургской духовной академіи протоіерею Иванову. Послѣдній отозвался, что «переводъ, исключая немногихъ мѣстъ, довольно правилент, но не вездѣ чистъ и ясепъ, иногда слишкомъ букваленъ, часто весьма растянутъ, а потому безъ значительнаго усовершенствованія не можетъ быть полезно употребленъ въ духовныхъ училищахъ».

Но и эта новая неудача не сломила упорства Макарія и въ 1839 г. онъ представилъ такимъ же порядкомъ переводъ книги пророка Исаіи съ новымъ письмомъ на высочайшее имя, причемъ полагая что первое письмо его затерялось и не было представлено государю, онъ приложилъ къ новому письму кошію и съ цережняго. Льтомъ же въ этомъ самомъ году, посѣтивши Петербургъ, онъ досталъ рукописный переводъ «Библіи» Павскаго и въ донесеніи своемъ св. Синоду 26-го декабря 1840 г. писалъ:

> Я ихъѣ радость пріобрѣсти на россійскомъ нарѣчіи всѣ каноническія книги ветхаго завѣта пророкія и поучительныя, переведенныя съ оригинала протооресвит. Г. П. Павскимъ. Но какъ сіи подареныя мнѣ библейскія рукописи были писаны посѣшно и притомъ молодыми людьми, то я тогда же предположилъ свѣрять ихъ съ оригиналомъ еврейскімъ и рукописьми книги Юва свѣрялъ, находясь на возвратномъ пути сюда въ Москвѣ и въ Казани, а рукопись пророка Исаіи — по возвращеніи къ церковной алтайской чиссінъ».

Исправивъ такимъ образомъ по переводамъ Павскаго свои переводы. Макарій снова представилъ ихъ въ 1840 г. св. Синоду, заявляя съ прежнею настойчивостью, что увѣренность его въ необходимой благопотребности для церковныхъ миссій и вообще для россійскаго народа полной «Библіи» на россійскомъ нарѣчіи въ переводѣ съ оригиналовъ теперь еще болѣе укрѣпилась: что онъ желаетъ и надѣется сохранить сю увѣренность во всю свою жизнь и пр.

Далѣе же въ своемъ донесеніи св. Синоду онъ впадаетъ въ обличительно-пророкій паосъ и пріурочиваетъ къ вопросу о переводѣ «Библіи» на русскій языкъ всѣ историческія событія и катастрофы предшествовавшаго времени.

> «Всему севѣту извѣстно, говорить онъ: — что великое наказаніе и великое избавление, которое Господь послалъ людямъ своимъ, и, какъ одвиз отечественный писатель выразился людямъ 12-го года, сія животворящая сила креста возбудила и въ царѣ, и въ народѣ благоговѣніе предъ Вседержителемъ; и въ россійскую церковь Богъ послалъ евангелистовъ и апостоловъ, царя Давида и Монеся, проповѣдующихъ слово Божіе на животъ народомъ, понятнымъ для всѣхъ нарѣчій. Всѣ пророки готовы были явиться и освѣтить русское слово, чтобы оно было великолѣчнымъ храмомъ полнаго слова Христова, апостолскаго и пророкескаго. Но шумъ брапей утихъ, и громъ побѣдъ умолкъ, и кровь россіянъ уже не пропивалась за отечество и народы. Мы успокоились, мы воздремали на лаврахъ, и подъ пѣснями очаровательнаго стихотворца погрузились въ сонъ; и наши юпости, въ бреду усилія и безпечности, нанзустъ, пропозопали стихи очаровательнаго пѣва—слова часто гипяла, но для ветхаго человѣка чрезвычайно сладостныя. Какъ имъ прилично было бы утверждать въ намяти изреченія Духа Святаго! О горе! Мы стали тыломъ къ петинѣ, и а лицомъ ко всякой жели; мы отвератились отъ св. евангелистовъ, апостоловъ и пророковъ и обратились къ духамъ болѣстителямъ, которые пріятностями порабоче-святаго сустѣ: слова народа глаго, у многихъ пепортили вкусъ, такъ что любое не хотѣли уже и не могли наслаждаться словомъ Божія мъ; и

325

всѣ они, отъ малаго до великаго, преклонили колѣна удивленія очаровательнѣю генію міра... О горе! затворились царскія двери, которыми изъ святніща исходили къ намъ евангелисты одинъ за другимъ, и церковь россійскую благословляли отъ лица Иисуса Христа, каждый своимъ евангелиемъ на россійскій языкъ; затворились царскія двери, которыми апостолы отъ престола Вожія исходили другъ послѣ друга, и Россию благословляли каждый своимъ посланіемъ на россійскомъ языкѣ; затворились царскія двери, которыми исходили къ намъ изъ чертога небеснаго и царь Давидъ, и пророкъ Монсей, и первый благословлялъ россійскую церковь книгою богодухновенныхъ псалмовъ на россійскомъ языкѣ, а послѣдій, рукою одного избраннаго изъ тысячей изранливыхъ служителей слова, благословили царя и народъ первой книгою божественнаго откровенія на россійскомъ языкѣ. Боговидѣцъ хотѣлъ и другихъ всѣми писаніями, начертанными имъ по вишенію Духа Святаго, благословить и царя, и народъ; они были уже преложены съ оригинала священнаго на россійскій языкъ; они были уже печати преданы, какъ затворились царскія двери... И все скрылось, и стало тежо»...

Далѣе оказывается, что и наводненіе 1824 года, и смерть императора Александра I-го, и событія 1825 г., и холера 1830, и пожаръ зимняго дворца 1838—всѣ эти катастрофы были ничѣмъ инымъ, какъ небесными карами, ниспосланными свыше ни за что иное, какъ именно за запрещеніе перевода «Библии» на русскій языкъ.

Конечно Макарію и безъ этого посланія трудно было ждать одобренія своихъ переводовъ. Посланіе же своимъ обличительнымъ тономъ еще болѣе озлобило членовъ св. Синода, и вотъ 11-го апреля 1841 г. состоялось опредѣленіе:

1) «Что арх. Макарій, употребляя передъ св. Синодомъ насторіе о продолженіи перевода Св. писанія на русское парф'чіе, преступаетъ предѣлы своего звания и своихъ обязанностей, и тѣмъ болѣе, что входить въ сужденія, неосмыслыя съ рѣшениемъ, уже принятыхъ по сему предмету высшего властію; 2) что неосмотрительная ревность его основывается на непогрѣшительномъ мишніи, будто церковь россійская не иметь всего Св. писанія на природномъ парф'чіи россійскаго народа, тогда какъ она иметь опое на природномъ славянскомъ языке, который употребляется и въ церковномъ богослуженіи, и на которомъ и простолюдины Св. писаніе читають и разумѣютъ, и нѣкоторые даже охотнѣе читають, нежели въ переводѣ на ново-русское парф'чіе, 3) что разсужденія арх. Макарія, въ которыхъ онъ разныя действия представляютъ какъ бы наказаніемъ за неисполненіе его мысли — преложить все Св. писаніе на новое русское парф'чіе, сколько неосновательны и нелѣпы, столько же несообразны и съ должнымъ повиновеніемъ къ постановленной отъ Бога власти и съ духомъ смиренія, въ противность которому онъ поставилъ себя непризваннымъ истолкователемъ судебъ Божиихъ, и потому преосвященному томскому поручено было вызвать арх. Макарія въ архиерейскій домъ и, вразумивъ его о вышесказанномъ, вирушить ему, что онъ за свой дерзновенный и нетерпимый поступокъ подлежалъ бы строгой отвѣтственности, по силѣ 55 правилъ св. апостолъ, еслибы св. Синодъ не взиралъ на него съ снисхожденіемъ, по уваженію къ людямъ, которымъ онъ приносить и еще можетъ принести пользу миссіонерскімъ своимъ служеніемъ. Для такого вразумленія удержать его въ архиерейскомъ домъ отъ трехъ до шести недѣль, смотря по надобности; и для очищенія совѣсти его отъ поступка, несообразного съ долгомъ подчиненности, назначить ему молитвенную эпитexію съ поклонами по силѣ и по усмотрѣнію преосвященнаго... Затѣмъ, отсутствие его къ мѣсту служенія съ подтвержденіемъ, чтобы данія Богомъ способности и время употреблялъ на то служеніе, къ которому Боголѣ же чрезъ власть церковную призванъ, и котораго вѣрное прохожденіе должно оправдать его предъ Богомъ и началствомъ. Сіе служеніе призываетъ его къ переводу Св. писанія не на русское парф'чіе, а на языкъ ипородцевъ, которымъ онъ проповѣдуетъ».

Но и эта грозная эпитемія не въ силахъ была отвлечь неукротимаго Макарія отъ преслѣдованія своей излюбленной цѣли. Въ томъ же самомъ 1841 году въ ноябрѣ онъ послалъ въ Москву «Алфавитъ Библии», рукопись, заключающую въ себѣ извлеченія изъ книгъ «Ветхаго» и «Новаго Завѣта» на русскомъ языке для чтенія новообращеннымъ. Рукопись эту онъ отправилъ къ московскому военному генералъ-губернатору кн. Голицыну, прося содѣйствія его къ изданію ея въ свѣтѣ.

Кн. Голицынъ препроводилъ эту рукопись вмѣстѣ съ письмомъ Макарія къ гр. Протасову, испрашивая Aboreva, его, можетъ ли быть она одобрена къ напечат-

326

таню. Гр. Протасовъ пренроводилъ ее на разсмотрѣніе къ ректору с.-петербургской духовной академіи преосв. Аопанасію. Постійній представилъ о ней самыи неблагоприятный отзывъ, и св. Синодъ 31-го декабря 1842 года опредѣлѣлъ:

«Оставивъ сю рукоANCH'есь всѣмаго употребленій, сдать для храненія въ синодаль-  
кый архивъ: но въ то же времы принятыхъ въ утверженіе, что уже въ прошломъ году арх.  
Макарію сдѣлano было замѣчаніе, что онъ время и спосоноціи своя должнѣе употребить на  
то служеніе, къ какому признавъ Богомъ чрезъ церковную власти, св. Синодъ приялѣть, и  
въ настоящемъ случае необходимымъ вновь подтердить ему о томъ Чрезъ пресвященія го  
томскаго съ строгимъ внушеніемъ, что если онъ и вырѣдъ будетъ преступать, долгъ симре-  
пія предъ церковностью съ пронзольнымъ объясненіемъ Св. испаніи и по таковому совершен-  
ственно духовнымъ предметамъ обращаться мимо духовнаго начальства къ постороннимъ вл-  
ставшій, то за сeme подвергнется законному изъяснію. О чемъ и посλать укажъ пресвященію,  
чтобы онъ для такогавъ внушенія вызвалъ его въ архиерейскій домъ и воюще приялъ на-  
д. служанія мѣръ къ наимоденію за его добвствіями и къ отклоненію его вырѣдъ отъ непра-  
выльныхъ дѣйствований».

По и послѣ этой послѣдней неудачи Макарій остался такимъ же непоколебимымъ. Въ 1843 г. онъ былъ уволенъ отъ алтанской миссіи и назначенъ настотелемъ въ Болховской Оптинѣ монастырі. Орловской губерніи. Мысль о переводѣ «Библіи» изъвѣс не оставляла его. Въ 1846 г. онъ выпросилъ себя у св. Синода позволеніе отправиться въ Іерусалимъ и думалъ въ внолеемской церкѣ баженнаго Іеронима или въ другомъ какомъ-нибудь йерусалимскомъ. Мѣстѣ занятіе на свободѣ пересмотромъ своего перевода «Ветхаго Завѣта»; но, не успѣшни отиравиться въ свое путешествіе, онъ занемогъ и 18-го мая 1848 года кончался.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ.

Доносъ на славянофиловъ.—Исторія съ диссертацией Н. Н. Костомарова.— Понятъ «Гувер-
пантка» Ефимовскаго.—Понятъ Машкова.—Убочныя лекціи Грановскаго.—Исторія изъ-за
пѣвицъ Віардо и Агандри.—Доносы на различные журнали Будагира, Бибикова, Марке-
вича, епископа Афанасія.—Повиди Плетнева въ качествѣ временнаго предсѣдателя слб.
цензурнаго комитета.—Крушеніе Кирillo-Моосиевскаго общества.—Просьба Кюхельбекера
объ изданіи своихъ сочиненій.

I.

Одновременно съ тѣмъ какъ въ духовномъ вѣдомствѣ разыгралася драма съ
переводомъ «Библіи» Навскаго, въ свѣтской цензурѣ 1842-го годъ возяменовавші
себя нѣсколькими выдающимися фактами цензурныхъ погромовъ. Вонерныхъ, въ
этотъ годъ впервые было обращено вниманіе на пропаганду славянофиловъ. Именно,
гр. Уваровъ получилъ доност, въ которомъ говорилось: «Въ послѣдніе годы нѣ-
которые журналы, и въ особенности «Москвичинить», приняли за особенную таму
вывставлять живущихъ подъ владѣчествомъ Турціи и Австріи славянъ, какъ тер-
паячныхъ особія угнетенія и предвѣщать скорое отдѣленіе ихъ отъ иноплеменнаго
яга... Возбуждать участіе къ политическому порабощенію и нѣкоторыхъ славянскихъ
народовъ, представлять имъ Россию, какъ главу, отъ которой могутъ они ожидать
лучшаго направлія къ будущности и явно рукоплескать порывамъ ихъ къ эмоц-

327

сипації—єдва ли можно считать такую пропаганду не опасною» *). Незвѣстно, сдѣлано ли было гр. Уваровымъ какое-нибудь непосредственное распоряжение по этому доносу; во всякомъ случаѣ съ этихъ поръ на славянофиловъ было обращено вниманіе.

Въ томъ же году произошло уничтоженіе первой магистерской диссертаціи г. Костомарова. По выдержаніи экзамена на степень магистра въ 1840 году, г. Костомаровъ представилъ въ 1841 г. въ филологический факультетъ харьков-скаго университета диссертацію подъ заглавіемъ «О причинахъ и характерѣ уніи въ Западной Россіи». Диссертація эта была тогда же напечатана въ Харьковѣ по одобреніи къ печатанію ея большинствомъ членовъ факультета и подписи дескана П. Артемовскаго-Гулака. Затѣмъ она была представлена въ совѣтѣ и назначено было публичное ея защищеніе. Но внесло это назначеніе было отмѣнено по распоряжению управляющего харьковскимъ округомъ, помощника попечителя кн. Цертелева, который представилъ экземпляръ диссертаціи товарищу министра народнаго просвѣщенія кн. П. А. Ширинскому-Шахматову при отношеніи отъ 4-го апреля 1842 года слѣдующаго содержанія:

«Совѣтъ императорскаго харьковскаго университета препроводилъ ко мнѣ экземпляръ разсужденія объ Уніи, написаннаго кандидатомъ Костомаровымъ для получения степень ма-гистра историческихъ наукъ.

«Судя по современнымъ событиямъ, я полагаю, что разсуждение Костомарова можетъ обратить на себя виниманіе�етолькоученыхъ и духовенства, но и вообще читающей публикіи пашей; а какъ пѣкотория мѣста этого сочиненія показались мнѣ слишкомъ рѣзкими и вмѣ-стѣ неосновательными, то я и предложилъ совѣту университета публичное защищеніе дис-сертаціи г. Костомарова отложить върхъ до особенного моего по сему распоряженія. До-водя объ этомъ до слѣдшія вашего сіятельства и препровождая при семѣ экземпляръ упо-мянутаго сочиненія съ отмѣткою тѣхъ выражений, которые показались мнѣ или сомнитель-ными или неприличными, я покорчѣйше прошу васъ, милостивый государь, почтить меня увѣдомленіемъ: можетъ ли разсуждение Костомарова бытѣ допущено къ публичному защи-щенію въ настоящемъ его видѣ?

«Къ сему пенизлишнимъ считаю присовокутить: а) что прилагаемая диссертація при разсмотрѣніи оной въ 1-мѣ отделеніи философического факультета признана удовлетвори-тельною и одобрена къ напечатанію пе всѣми членами отделенія, но большинствомъ голов-совъ; в) что диссертаціи этой напечатано всего 100 экземпляровъ, изъ которыхъ не болѣе 50 роздалъ г. Костомаровъ преподавателямъ университета и паконецъ с) что хотя диссертація эта въ ученомъ ея значеніи имѣетъ многіе недостатки и погрѣшности, но по духу своему пажетѣ не представляетъ ничего противнаго видамъ правительства и ученію православной церкви, и если я остановилъ публичное защищеніе этой диссертаціи, то единственно изъ осторожности, опасаясь, чтобы пѣкотория необдуманно употрѣ бленины сочинителемъ выра-кенія не окорбили наше духовенство и не дали повода къ невыгоднымъ, хотя бы то и не-"праведливымъ толкамъ».

Гр. Уваровъ поручилъ академику Устрялову разсмотрѣть диссертацію Кос-томарова. Устряловъ сдѣлалъ слѣдующаго рода отзывъ, въ письмѣ на имя кн. Ширинскаго-Шахматова:

«Во исполненіе воли г. министра народнаго просвѣщенія, объявленной мнѣ предписа-ніемъ вашего сіятельства отъ 24-го числа минувшаго апреля, разсмотрѣвъ диссертацію кан-дидата Костомарова (при семъ возврачиваемую) «О причинахъ и характерѣ Уніи въ западной Россіи», имѣю честь представить, что диссертація сія припадлежитъ къ разряду тѣхъ про-изведеній современной лініатуры, въ которыхъ молодые, малоопытные писатели, увекаясь примѣромъ полученныхъ софистовъ, заботятся не о подтверждении или лучшемъ развитіи главно признанныхъ истинъ (по ихъ мнѣнію устарѣвшихъ), а о повости воззрѣнія на пред-ысть, стараются блеснуть остроуміемъ или особеніямъ, взглядомъ дозволяютъ себѣ стран-ные парадоксы и впадаютъ въ непостижимыя противорѣчія. Такъ пониutся многія статьи «Отечественныхъ Записокъ»; въ томъ же духъ писалъ и Костомаровъ.

*) «Ист. свѣд. о цензурѣ въ Россіи», стр. 52—53.

328

«Непреложныя свидѣтельства историческія удостовѣряютъ, что Унія была преступнымъ ковомъ весьма немногихъ лицъ, руководимыхъ своевосырстными разсѣчетами, что единственно цѣлю виновниковъ ея было избавиться отъ въли царырдагского патріарха, что вслѣдствіе сего, признавая надъ собою власть папы вмѣсто власти патріаршей, они удержали главные дозматы и обряды православной церкви, что при всемъ томъ русскій народъ въ Литовскомъ княжествѣ встрѣтилъ Унію съ политійшимъ негодованіемъ и только упорныя усилия польскаго правительства дали ей возможность утвердиться въ западной Росіі. Вопреки сему авторъ диссертаціі принимаетъ за основную идѣло, что Унія была по выраженію его не видающимъ признаніемъ первенства папы съ удержаніемъ всей греческой вѣры, но рѣшительнымъ соединеніемъ съ католической, простымъ принятіемъ римско-католической вѣры (стр. 62). Въ то же время признаетъ ее потребностью и нелюбодимостью народною! (стр. 58 и 62). Этотъ странный выводъ онъ извлекъ изъ неправильнаго воззрѣнія на политическое и религіозное состояніе западной Руси передъ началомъ Уніи. Но мышѣю его, иначѣмъ однакожъ недоказанному, при постепенномъ сближеніи русскихъ съ поликами въ политическомъ смыслѣ, сближалась православная вѣра съ римско-католической (стр. 52) и чѣмъ необходимѣе казалось соединеніе Литвы съ Польшко, тѣмъ необходимыя становилосы соединеніе вѣры и введеніе Уніи (стр. 35). Авторъ какъ будто забылъ цѣлый рядъ событій отъ Ягелла до Сигизмунда Августа, которые несомнѣенно свидѣтельствуютъ, что православные опباتели Литовскаго княжества постоянно напрягали всѣ свои силы къ спасенію своей національности и своихъ вѣры, что вслѣдствіе сего нѣсколько разъ они разрывали узы, связывавшія ихъ съ поляками при Ягелѣ и только тогда согласились соединиться съ Польшко, когда національныя права ихъ политическія и религіозныя были обезпечены при Сигизмундѣ Августѣ самымъ торжественнымъ и положительнымъ образомъ. Еслибы авторъ вмѣсто Барушевича, Семьмѣя и другихъ писателей возбийшныхъ внекунѣ въ большѣ достовѣрныя и безпристрастныя свидѣтельства современниковъ, то онъ увидѣлъ бы, съ какимъ усилиемъ и неослабнымъ упорствомъ русскій народъ въ Литовскомъ княжествѣ спасалъ вѣру праотцовъ. Объ этомъ свидѣтельствуетъ даже Поссевичъ въ письмахъ своихъ къ римскому папѣ. Да и последующій событія по введеніи Уніи, въ особенности въ Малороссіи, удостовѣряютъ, что сближener съ Римомъ вовсе не было потребностью русско-народнаг.

«При неосновательномъ воззрѣніи на причины Уніи авторъ столѣ же неравильно смотрить и на харakterъ ея. Онъ говоритъ, что «Уніею совершенствовалось возрождение юго-западной Руси, укрепленіе Московіи, что на ней почіетъ наше величіе и благосостояніе, что она показала намъ дорому на среду европейскихъ державъ (стр. 68); что главною задачею ея было освобождение западной Руси отъ польскаго павленія и присоединеніи оной къ другой половинѣ (69)». Здѣсь авторъ противорѣчить нетолько истинѣ, но и самому себе; если Унія по словамъ его была принятымъ католицизма и потребностью народа, то она должна была сближать западную Русь съ Польшко и отдѣлять ее отъ Московіи, что действительно и сплочлось въ XVII столѣтіи. Возсоединеніе же западной Руси съ восточной было слѣдствіемъ не Уніи, а мудрой политики нашихъ государей. Какъ переходъ къ католицизму—Унія не возрождала, а губила русскую народность въ Литовскомъ княжествѣ. И если оно, бымъ прежде государствомъ самостоятельнымъ обратилось въ польскую провинцію, то главное истинною вною тому была Унія. Еще неосновательна мысль автора въ то на Уніи почіетъ наше величіе и благосостояніе: мысль эта такъ нелѣна, что она не заслуживаетъ и возраженія.

«Диссертація Костомарова представляетъ сверхъ того много опрометчивыхъ сужденийъ въ подробностяхъ: цѣтъ сомѣнія, что православное духовенство въ Литовскомъ княжествѣ, находясь подъ верховной властью государя и повреждаго, тѣснинное и оскорбленное, иначе уступало тягостымъ обстоятельствамъ времени и изъ среды его являлись люди слабодушные; но проступки немногихъ лицъ не давали автору права, по однимъ гаданіямъ обвинять всего сословія (стр. 41), которое напротивъ того заслуживало признательность потомства подвигами благос Resistенія. Столѣ же несправедливымъ упреками осыпавъ онъ восточныхъ иерарховъ, называя ихъ подонкратно взяточниками (стр. 56—58) и увѣрая, будто «ласть патріаршаго престола, потерявъ свое значеніе оражинивалась исправиваньемъ подаяній (31). Кромѣ того, можно ли назвать конфесія дворянства православного и протестантистскаго (стр. 81) святимъ онолченіемъ двухъ частныхъ вывей христианской религіи? Г. Костомаровъ, такъ любить парадоксы и такъ упорно идти наперекоръ истинѣ, что даже Хмельницкаго не хочетъ признать избавителмъ. Малороссіи отъ иго польскаго (стр. 101)».

Отзывъ Устрялова былъ препровожденъ въ Харьковъ попечителю учебнаго

320

округа, вмѣстѣ съ предписаніемъ гр. Уварова отъ 24-го апреля 1842 г., въ конторомъ по поводу дѣла о диссертаціи Костомарова говорится:

«Разсмотрѣвъ внимательно это дѣло я нахожу: 1) что самый предметъ означенный диссертаціи, какъ по современности событий, относящихся къ уничтоженію у насъ Упіи, такъ по многоложности и запутанности возникающихъ изъ учрежденія и распространенія ея вопросовъ и прикосновенныхъ къ состоянію православной церкви и духовенству нашему, не подлежалъ одобренію и 2) что многія мѣста диссертаціи по неосновательности своей и недостатку яснаго критического взгляда на прописettія, изложенные притомъ не всегда согласно съ историческою истиною, отнюдь не долженствовали быть пропущены къ напечатанію.

«Всѣдѣствіе сего поручая вамъ, милостивыи государы, членамъ отдѣленія философскаго факультета, признавшимъ диссертацію Костомарова удовлетворительною и одобрившимъ оную къ напечатанію, поставить на видъ несообразность такого съ ихъ стороны распоряженія съ подтвержденіемъ быть впредь въ подобныхъ случаяхъ осмотрительнѣе; самую же диссертацію, по приказанію сочинителю испросить обратно розданные имъ преподавателямъ универсітета и нѣкоторымъ своимъ знакомымъ экземпляры, истребить, съ предоставленіемъ написать ему на степень магистра новую диссертацію и защищать ее публично на основании существующихъ правилъ».

Такое распоряженіе повлекло за собою то, что диссертація Костомарова объ упіи сдѣлалась библиографическою рѣдкостью, и г. Костомаровъ принужденъ былъ предпринять новую работу, обратившись къ памятникамъ устной народной поэзіи. Черезъ годъ съ необольшимъ послѣ уничтоженія первой диссертаціи, онъ представилъ другую, подъ заглавіемъ: «Объ историческомъ значеніи русской народной поэзіи», по защищеніи которой удостоенъ степени магистра историческихъ наукъ *).

Въ томъ-же 1842 году произошло слѣдующее:

Въ восьмомъ нумерѣ «Сына Отечества» была напечатана повѣсть нѣкого Ефимовскаго «Гувернантка». Въ ней описывался балъ у одного чиновника на Пескахъ и между прочимъ встрѣчались такія два мѣста:

1) «Я васъ спрашивая, чьмъ дурна фигура вотъ хоть бы этого фельдъегера, съ блестящимъ, совсемъ новымъ экельбантомъ? Считая себя военными и, что еще лучше, кавалера-стомъ господинъ фельдъегеры имѣтъ полное право думать, что онъ интересенъ, когда побракиваетъ шпорами и крутить успѣ, намазанные фиксатуаромъ, котораго розовый запахъ пріятно обдаетъ и его самого, и танующую съ нимъ даму», и 2) «затѣмъ прапорщикъ строительнаго отрата путей сообщенія, съ огромными эполетами, высокимъ воротникомъ и еще высшими галстукомъ».

Эти два мѣста сильно разгнѣвали гр. Клейнмихеля, и онъ пожаловался государю, что его офицеры оскорблены этимъ.

Какъ Калаченко, такъ и Куторга, въ качествѣ цензоровъ, читавшихъ «Сынъ Отечества», оба тотчасть-же были посажены на гауптвахту. Правда, ихъ продержали всего один сутки, но возможность произвольно карать цензоровъ совершенно посторонними администраторами осталась открытою**).

Нѣтъ ничего мудренаго, что подъ вліяніемъ всѣхъ этихъ строгостей въ обществѣ пропсиходили случаи паники, доходившей до курьезовъ. Такъ напримѣръ, около того-же времени какой-то пасторъ Зедергольмъ вздумалъ прочесть нѣсколько платныхъ философскихъ лекціи хорошо знакомымъ людямъ изъ великосѣтскаго общества. Но кто-то вз düşмалъ пошутить надъ Зедергольмомъ, и только что тотъ собирался начать вторую лекцію, шутникъ вызвалъ его въ другую комнату и шеннулъ на

*) «Стар. и Нов. Россія», 1877 г., № 1, стр. 42—45.

**) «Русск. Стар., № 1, стр. 736—740.

330

ОЧЕРКИ НО ИСТОРИИ РУССКОЙ ПЕНЗУРЫ.

ухо, что одно высокопоставленное лицо предупреждает его, чтобы он прекратить лекцію подъ опасеніем великих неприятностей. Этого было достаточно, чтобы ужасъ овладѣлъ всеми присутствующими. Слушатели всѣ разбѣжались въ смятеніи, а насторъ и жена его въ отчаяніи начали ожидать невѣдомыхъ каръ.

Сверхъ всего этого въ ноябрѣ 1842 года произошла, по словамъ. Никитенко, следующая цензурная тревога. Некто Машковъ, вздалмѣ издавать листки подъ названіемъ «Сплетни», въ которыхъ соответственно ихъ названію собирался разсказывать разные городские слухи, скандалы, осмѣивать известныхъ лицъ и т. и. Это не было периодическое изданіе по названію, но сильно на него походило. Цензоръ Очинъ поддался обману и пропустилъ уже четыре нумера. Въ одномъ изъ нихъ сильно достаюсь генералъ-тубернатору Дессену подъ именемъ «недремлющаго ока». Это разошлось по городу, дошло до государя, который приказалъ запретить изданіе и сдѣлать выговоръ цензору.

При этомъ. Бенкендорфъ написалъ министру, что литераторы опять начали неприятно браниться. Въ примѣръ онъ привелъ «Комаровъ» Булгарина, которые по его словамъ, заключаютъ въ себѣ непростительныя ругательства на разныхъ лицъ. Цензорамъ отданъ приказъ, винdeь строже относиться къ такого рода литературнымъ сплятнамъ *).

Послѣ этого Машковъ принялъ псевдонимъ «Кукуреку», и подъ этимъ псевдонимомъ вздалмѣ издавать повѣсти одна за другою. Цензоръ Никитенко, не замѣтивъ въ нихъ ничего общаго съ «Сплетнями», пропустилъ ихъ. Между тѣмъ въ «Пчелѣ» напечатали объявленіе, что выходить новыя сочиненія Кукуреку и въ скобкахъ: автора «Сплетней». Итъ этому прибавлено, что самыя «Сплетни», остающіяся въ небольшомъ количествѣ, можно получать тамъ то.

«И вотъ, пшетъ Никитенко въ своемъ дневникѣ, изъ этихъ-то «Сплетень» новыя сплетни. Министръ сдѣлалъ мнѣ выговоръ, зачѣмъ я позволилъ Машкову назваться «Кукуреку» и Очинъ за то, что онъ пропустилъ объявленіе въ «Пчелѣ». Странное дѣло, какъ будто существуетъ законъ, налагающій зарещеніе на то или другое пня. Еслибъ Машковъ назвался собственныхъ именемъ въ «Сплетняхъ», я долженъ былъ бы оказывается запретить ему назваться Машковымъ, въ другихъ-самыхъ невинныхъ сочиненіяхъ, какія ему вздалмѣлось бы еще напечатать. Можно ли оставаться пензоромъ при такихъ нашихъ понятіяхъ властей **).

1843-й годъ ознаменовался шумомъ. по случаю публичныхъ лекцій Грановскаго въ Москвѣ. Очень понятно, что лекціи эти, собравшія въ аудиторію университета все московское общество, своими восторженными овадіями, апподисментами, а вмѣстѣ съ тѣмъ враждебнымъ отношеніемъ и инспираціями славянофиловъ, обратили на себя вниманіе начальства. Понечителемъ московскаго учебнаго округа былъ въ то время гр. Строгановъ. Человѣкъ образованный и для своего времени очень инератальный, которому московскій университетъ былъ обязанъ лучшими своими профессорами, онъ тщетно старался плыть противъ теченія, стоя въ онпозидіи противъ тогдашнихъ цензурныхъ строгостей. Такъ примѣръ, въ 1845 году онъ дѣлалъ представленіе графу Уварову о неудобствѣ множества спеціальныхъ цензуръ. «Рѣшаюсь обратить вниманіе вашегоъ высокопрежественительства, написъ онъ: — что въ недавнее время послѣдовали Высочайшія повелѣнія о напечатаніи свѣдѣній, касающихся и другихъ. вѣдомствѣ безъ предварительнаго соображенія главныхъ ихъ начальствъ: о театрахъ, о Кавказскомъ краѣ, объ обязанніхъ крест-

*) «Русск. Стар.», 1889 г., № 12, стр. 735.

**) Ibid., стр. 744–745.

331

янахъ и по другимъ временнымъ мѣрамъ правительства. При точномъ исполнenіи этихъ правилъ, я замѣтилъ на опытѣ, что писатели наши до крайности снисняются цензурою въ изданіи своихъ сочиненій и тѣмъ самымъ нерѣдко благонамѣренныя и полезныя для общей образованности статьи или остаются не напечатанными, или выходятъ въ свѣтѣ совершенно несвоевременно». Поэтому графъ Строгановъ просилъ, не будетъ ли дозволено ему самому рассматривать непропускаемыя цензурою статьи и одобрять ихъ къ напечатанію, посылая въ министерства лишь тѣ, въ которыхъ онъ самъ усомнится». Ходатайство гр. Строганова осталось повидимому безъ послѣдствій *).

Гр. Строгановъ былъ очень расположень къ Грановскому, равно и ко всему кружку Станкевича, съ нѣкоторыми членами которого онъ былъ лично знакомъ и бесѣдовалъ не рѣдко съ ними обо всѣхъ животрепещущихъ вопросахъ современности; онъ очень хвалилъ «Отечественные Записки», органъ, въ которомъ въ то время сотрудничали нѣкоторые члены кружка Станкевича, и высоко ставилъ дѣятельность Вѣлинскаго. Лишь благодаря его покровительству, публичныя лекціи Грановскаго могли быть допущены. Тѣмъ не менѣе, и онъ принужденъ былъ принять мѣры къ утишенію шума, какое произвели эти лекціи. Такъ первая статья о лекціяхъ Грановскаго, напечатанная въ «Московскихъ Вѣдомостяхъ», была пропущена лишь подъ тѣмъ условіемъ, чтобы имя Гегеля не было въ неи произнесено. Вторую же статью онъ не пропустилъ, а затѣмъ призывалъ Грановскаго къ себѣ и имѣлъ съ нимъ объясненія по поводу его лекцій. И вообще послѣ лекцій Грановскаго надъ чтеніемъ всѣхъ прочихъ московскихъ профессоровъ былъ усиленъ надзоръ настолько, что одинъ изъ друзей Грановскаго пишетъ по этому поводу въ своемъ диевникѣ: «Строгановъ испуганный преслѣдуетъ порядочныхъ профессоровъ, требованіемъ иначе читать—они хотятъ бѣжать изъ Москвы искать слушателей въ другихъ унверситетахъ. Что-то будетъ»?

Понятно, что при подобномъ неблагопріятномъ вичателѣніи которое произвели лекціи Грановскаго, нечего ему было и надѣяться на разрѣшеніе журнала «Ежемѣсячное Обозрѣніе», изданіе которого онъ предпринялъ тотчасъ же послѣ своихъ лекцій. Ответъ на просьбу его о журналѣ послѣдовалъ лишь въ 1845 году и былъ весьма кратокъ: «не нужно»**).

Между тѣмъ въ Петербургѣ въ томъ-же 1843 году произошли следующіе два переполоха по поводу газетныхъ театральныхъ рецензій.

Въ одну изъ средъ въ октябрѣ было объявлено въ афишахъ, что Віардо Гарсія въ первый разъ явился на сцену въ «Севильскомъ цирюльникѣ». Краевскій заказалъ для «Русскаго Инвалида» М. Сорокину статью для фельетона, попросивъ написать ее заранѣе для того чтобы напечатать ее въ четверговомъ номерѣ, ранѣе чѣмъ въ другихъ журналахъ и газетахъ. М. Сорокин написалъ статью, въ которой превознесъ до небесъ пѣніе и игру знаменитой артистки. Публика по его словамъ была въ неистовомъ восторгѣ, на сцену было брошено два вѣка и т. д. Между тѣмъ спектакль не состоялся по болѣзни Рубини. Можно вообразить себѣ всеобщіе удивленіе и смѣхъ, когда въ четвергъ прочли въ «Инвалидѣ» восторженныя похвалы блестящему снектаклю, которого не было—и особенно царіцѣ его Гарсіи. Государь велѣлъ автора статьи Сорокина немедленно посадить на гауптвахту, а «Инвалиду» запретилъ писать статьи о театрѣ**).

*) «Ист. свѣд. о ценз. въ Р.», стр. 49.

**) «Т. Н. Грановскій», очеркъ А. Станкевича, стр. 145.

***) «Русск. Стар.», 1889 г., № 12, стр. 752-753.

332

Некто увиделъ въ Варшавѣ на цензѣ пѣвицу Ассандри, которая была очень красива и захотѣлъ, чтобъ она была въ Петербургѣ. Ее пригласили участвовать въ итальянской оперѣ за большія деньги. На обѣу Ассандри на столько-же худо пѣла, на сколько была прекрасна, и притомъ сен пришлось соперничать съ Віардо-Гарсіей. Ее жестоко опекали. За тѣмъ въ № 256 «Ичелы» было сказано о представленіи «Норы» гдѣ деловитировала Ассандри слѣдующее:

Мы не скажемъ объ этомъ представленіи иной словечка по латинской пословицѣ: aut bene, aut nihil. Гораздо больше нашли мы наслаженія въ звѣринцѣ г-на Зама» и пр.

Нъзъ-за этой фразы надъ цензурой разразилась страшная гроза. Князь Волконскій (министрѣ двора) потребовалъ отвѣта для доклада на какомъ основаніи освѣшлись пропустить сю неприличную фразу сравненіе оперы съ звѣринцемъ. — и кто ея авторъ?»

Мы, разсказываетъ Никитенко въ своемъ дневнику: —до нати часовъ про-были въ цензурномъ комитетѣ, изготовляя отвѣтъ на сен мудрый заросль. Отверчили, что цензура не находитъ въ этой статьѣ ничего ни для кого обидного, а «въ простомъ солиженіи, двухъ разнородныхъ предметовъ — оперы и звѣрин-ца—она видитъ только дурной вкусъ автора статьи, противъ чего нѣтъ инач-кихъ цензурныхъ правилъ, а напротивъ цензурныи уставъ требуетъ, чтобы цен-зора не вмѣшивались въ дѣла личнаго вкуса» *).

II.

Одновременно съ славянофилами и съ ихъ органомъ «Москвянинномъ», обратили на себя вниманіе своимъ либерализмомъ. И «Отечественныя Заниски», въ которыхъ подвизался Бѣлинский со своими друзьями и проповѣдывалась ненавистная въ административныхъ сферахъ гегелевская философія. Первымъ выступить противъ «Отечественныхъ Занисокъ» Гречы, написавшій на нихъ доносъ въ III отдѣленіе въ 1843-мъ году; но видно они перемѣлъ черезъ край, потому что III отдѣленіе отвергло съ презрѣніемъ доносъ. Греча и написало неприятныи для него отвѣтъ. Всѣлѣ за Гречемъ выступилъ въ томъ-же году тоже съ доносомъ и Булгаринъ.

Въ одномъ изъ застаній ценз. комитета въ декабрѣ 1843 года было не-ложено озаботиться прекращеніемъ ругательствъ, которыми осинаютъ другъ друга журналисты, особенно Булгаринъ и Краевскій. Такъ въ одномъ изъ облажанныхъ въ то время пумеровъ «Сьерной Ичелы» Булгаринъ объявилъ, что Краевскій упин-жаетъ Жуковскаго, не смотря на то, что Жуковскій авторъ нашегоъ народнаго гимна: «Боже цари храни». Князь Волконскій (попечитель) велѣлъ рѣшенніе ко-митета сообщить Булгарину не офиціально, а въ видѣ предотереженія, чтобы тотъ больше не трудились писать такихъ мерзостей, ибо цензура будетъ беззак-лостно вымарывать ихъ. Въ отвѣтъ на это Булгаринъ и разразился грознымъ письмомъ Волконскому, въ котором между прочимъ доносилъ, что существуетъ партія мартинистовъ, положившихъ себя цѣлью нисповергнуты, существующій

*) Ibid., стр. 754 - 755.

333

порядокъ вещей, и что представителем этой партіи являются «Отечественные
Записки»; цензура имъ потворствуетъ». Дѣлая затѣмъ нѣсколько выписокъ изъ
«Отеч. Записокъ», Булгаринъ говоритъ князю: но съ того времени, какъ вы пред-
сѣдательствуете въ комитетѣ, пронускаются вещи посильнѣе и почище этихъ».

Далѣе Булгаринъ упрекалъ министра въ томъ, что тотъ не видитъ, чтò дѣ-
ластесь у него подъ носомъ, давая понять, что онъ или простакъ или покровитель
либерализма; требовалъ слѣдственной комиссіи, передъ которой представетъ, какъ
допонитель для обличенія партіи, колеблущей вѣру и престолъ; будетъ просить
государя разобрать это дѣло, а если государь не вникнетъ въ это или до него
не доведутъ его, Булгарина, извѣты, то онъ будетъ просить прусскаго короля
довести до свѣдѣнія государя императора все, что угодно будетъ ему, Булгарину,
называть въ огражденіе его священной особы и его царства». Все это заключалось
многознаменательною и сильною фразой: «Я не позволю, чтобы на меня, какъ
на собаку, цензура надѣвала намордникъ».

Такъ какъ это письмо заключало въ себѣ формальный доносъ о важномъ
государственномъ лѣлѣ, своего рода «слово и дѣло», то кн. Волконскій препрово-
дилъ его министру, а тотъ Бенкендорфу. Бенкендорфъ доложилъ о письмѣ госу-
дарю. Но государь, прочитавъ письмо Булгарина, отдалъ его Бенкендорфу со сло-
вами: «Сдѣлай такъ, чтобы я какъ будто объ томъичего не зналъ и не знаю».

Тѣмъ не мопѣе Уваровъ по поводу письма Булгарина сдѣлалъ представле-
ніе государю о необходимости дополнить и измѣнить цензурный уставъ, такъ какъ
въ немъ будто-бы мало средствъ для обузданія литераторовъ, особенно журна-
листовъ. Онъ ссылался на попечителя, который будто-бы требуетъ его помощи,
а министръ самъ имѣть, мало возможности делать что-нибудь рѣшительное. Между
прочимъ Уваровъ просилъ, чтобы ему было предоставлено право немедленно пре-
крайнять журналы, какъ скоро въ нихъ пайдется что нибудь бранное.

Государь отвѣчалъ, что цензурный уставъ достаточенъ и что, слѣдовательно,
лѣтъ никакой надобности допонять его, а еще менѣе измѣнять. «У цензоровъ
довольно власти, сказалъ онъ: — у нихъ карандаши — это ихъ скипетры». За
испрашиваніе-же помощи велѣлъ сдѣлать строгій выговоръ попечителю, потому
что эту помощь онъ долженъ былъ-бы напити въ своихъ правахъ.

Но это fiasco не укротило Уварова въ его рвении къ обузданію литературы.
Онъ все-таки разослалъ по цензурнымъ комитетамъ циркуляръ, въ которомъ об-
являлъ, что «дѣянѣательно нашелъ въ журналахъ статьи, гдѣ подъ видомъ фи-
лософскихъ и литературныхъ изслѣдований, распространяются вредныя иден, и
потому онъ предприсывалъ цензорамъ быть какъ можно строже». При этомъ пов-
торялъ свое неоднократное внушеніе бдительнѣе смотрѣть за переводами фран-
гузскихъ повѣстей и романовъ.

При этомъ въ разговорѣ съ попечителемъ Уваровъ откровенно сознался
ему, что «хочешь, чтобы наконецъ русская литература прекратилась. Тогда
но краней мѣръ будетъ что нибудь определенное, а главное онъ будетъ спать
спокойно» *).

Слѣдующій 1844-й годъ ознаменовался двумя доносами изъ Кіева. Прежде
всего кіевскій генералъ-губернаторъ Бибковъ допестъ на «Юридическія записки»
Рѣдкина, что въ нихъ была помѣщена тогда два назадъ статья о Литовскомъ ста-

*) «Русск. Стар.», 1889 г., № 12, стр. 756—758.

334

гутъ, анологическая ему въ то время, какъ онъ замѣняется русскимъ законодательствомъ. Началась перешска, слѣдствіе и линъ, благодаря гр. Строганову, дѣло ограничилось однимъ выговоромъ. Всѣдѣ затѣмъ черезъ того-же Библика Маркевичъ, авторъ исторіи Малороссіи и съ нимъ 40 малороссовъ, прислали къ министру внутреннихъ дѣлъ жалобу на цензуру, или въ рѣшѣ на «Библіотеку для Чтенія» за статьи, помѣщенныя тамъ въ прошломъ году объ исторіи Малороссіи Маркевича. «Библ. для Чтенія» обвиняется въ явномъ пристрастіи къ. Польшѣ, въ неблагопріятныхъ отзывахъ о Россіи и Малороссіи, въ оскорбленіи малороссійской національности словами: «что народъ ся составился изъ бѣглахъ польскихъ холопей»,—въ ругательномъ тонѣ вообще и наконецъ въ самомъ пагубномъ антинаціональномъ наравленіи. А ту жалобу министръ внутреннихъ делъ Перовскій пренроводилъ Уварову, который сдѣлалъ легкій выговоръ цензорамъ Корсакову и Фрейгану.

На это замѣчаніе цензора огвѣчали, что «Библіотека для Чтенія» изъявила только свое учленное мѣніе относительно малороссійскаго народа, мѣніе, въ которомѣ всякій воленъ. Что же касается общаго направленія журнала будто-бы диверзящаго польскимъ идеямъ—это совершенно несправедливо: въ немъ напротивъ, можно указать много мѣстъ, гдѣ Польша сильно порицается. Но главную свою защиту цензора постронли на слѣдующей основоннѣ мысли «Библ. для Чтенія»: Малороссія никогда не составляла отдѣльнаго политическаго общества, дѣлала много глу庇ностей и зла сосѣдямъ и что все это кончилось лишь съ тѣхъ поръ, какъ она соединилась съ Россіей.

Жалоба малороссовъ дошла наконецъ до государя. Онъ рѣшилъ это дѣло такъ:

— Если въ статьяхъ «Библ. для Чтенія» заключается ложь, то ее и должно опровергнуть литературнымъ образомъ, только безъ брани.

Въ маѣ 1844 года состоялось высочайшее повелѣніе по цензурѣ — не позволять печатать въ журналахъ извѣстій о выѣздѣ государя изъ столицы.

Въ томъ-же 1844 году подвергся неправственно почему запрещенію даже с.-петербургскій обcur-поршиціймейстеръ: по крайней мѣрѣ въ московскихъ газетахъ было запрещено печатать его политическіе отчеты о Петербургѣ.

Въ маѣ-же 1844 года вышла книга подъ вымышленнымъ именемъ автора «Продѣлки на Кавказъ». Въ ней довольно рѣзко описаны были безпорядки въ управленіи на Кавказъ и разныя административныя мерзости. Книгу пропустилъ московскій цензоръ Крыловъ. Восенный министръ прочелъ книгу и ужаснулся. Онъ указалъ на нее Дубельту и сказалъ:

— Книга эта тѣмъ вредна, что въ ней — что строчка, то правда.

25-го мая ее отобрали у петербургскихъ книгопродавцевъ, по въ Москвѣ она успѣла уже разойтись въ большомъ количествѣ экземпляровъ, и въ юньской книжкѣ «Отечественныхъ Записокъ» была помѣщена рѣцензія на эту книгу съ выдержками изъ нея. Никитенко пропустилъ эту рѣцензію, ничего не зная. Рѣцензія надѣлала шума, и когда дошло до Никитенка, что онъ допустилъ рѣцензію на запрещенную книгу, о которой нелыдя говорить и еще ментѣ перечатывать изъ нея выдержки, онъ конечно перетрусилъ, побѣжалъ къ Краевскому и просилъ его унитожить статью въ еще не разосланныхъ экземплярахъ и началъ ожидать грозы. Но по счастью гроза миновала, такъ какъ было глухое, лѣтнее время, и всѣ высшія власти, начиная съ самаго государя, отсутствовали.

335

Въ октябрѣ 1844 года послѣдовалъ донось на цензуру отъ ректора с.-петербургской духовной академіи епископа Афанасія, за пропускъ въ «Отеч. Записках» статей о реформаціи, изълеченныхъ изъ сочиненій Ранке. По поводу этого доноса у Никитенки было объясненіе съ попечителемъ; министръ-же Уваровъ рвалъ и металъ, говоря, что у «Отечеств. Записокъ» дурное направленіе—соціализмъ, коммунизмъ и т. д., и что онъ желаетъ не щадить ихъ *).

Въ 1845 году, марта 26 получено было въ цензурномъ комитетѣ высочайшее повелѣніе не дозволять печатать никакихъ статей о постройкахъ по вѣдомству путей сообщенія безъ предварительнаго сношенія съ его главнымъ начальствомъ **).

Около этого времени попечитель кн. Волконскій былъ переведенъ въ Одессу; и пока не былъ названъ новый попечитель (гр. Мусинъ-Пушкинъ), предсѣдательствовалъ въ цензурномъ комитетѣ Плетневъ, и совершенно неожиданно выказалъ такое цензурное рвеніе, что превзошелъ самого Уварова. Въ первомъ-же засѣданіи подъ его предсѣдательствомъ онъ уже поднялъ вопросъ объ усandenіи строгости и бдительности цензуры. Затѣмъ вотъ что сообщаетъ Никитенко въ своемъ дневнику 8 марта:

«Плетневъ предсѣдательствуетъ въ цензурномъ комитетѣ. Первое употребленіе, какое онъ сдѣлалъ изъ своей власти въ пользу литературы — это притѣсленіе журналовъ, ему непріязненныхъ, а они почти всѣ ему непріязненны, ибо не обращаютъ вниманія на его этѣдный «Современникъ». Болѣе всего онъ ожесточенъ противъ «Отечеств. Записокъ», которые какъ-то разъ легко посмѣялись надъ его романомъ «Семейство», покровительствуемомъ имъ. Теперь Плетневъ вздало прозвать, издались-ли журналы точь-въ-точь по программѣ, которая была утверждена правительствомъ, то-есть не помѣщаютъ-ли журналисты въ своихъ изданіяхъ такихъ статей, которые не были поименованы въ первоначальной программѣ? Оказалось, что всѣ отступали отъ нея болѣе или менѣе, и это въ первый-же годъ своего существованія. Особенно виноваты въ этомъ смыслѣ «Отеч. Записки», которые сначала не объщались помѣщать иностранныхъ новостей, а теперь помѣщаютъ. Обстоятельство это никогда не считалось въ цензурѣ важнымъ: они знали, что всѣ наши журналы стремятся быть энциклопедическими — и это весьма естественно: специальные журналы еще не могутъ у насъ существовать. Всякий редакторъ спѣшитъ взять верхъ надъ своими товарищами объемомъ и разнообразіемъ своего журнала. Цензура заботилась только о томъ, чтобы журналы не парушали правилъ ея и не касались предметовъ, предоставленныхъ другимъ цензурямъ: духовной, военной и проч. Плетневъ, поднимая этотъ вопросъ, воздвигалъ страшную бурю и повергалъ въ затрудненіе самого министра, который въ началѣ каждого года утверждаетъ существованіе журнала въ томъ

*) «Русск. Стар.», 1890 г., № 1, стр. 36—42.

**) Ibid., стр. 46.

333

видѣ, въ какомъ онъ уже существовалъ передъ тѣмъ. Я вступилъ въ споръ съ Плетневымъ и успѣлъ заставить его отмѣнить это предложеніе. Но хороши мои товарищи: одни поддакивали Плетневу, другіе молчали, предоставляя мнѣ одному сражаться и побѣждать. Особенно поразилъ меня Куторга, который всегда такъ много толкуетъ о гуманныхъ началахъ: на этотъ разъ онъ настаивалъ, чтобы предложеніе предшіятеля было уважено. Впрочемъ, опъ это дѣлать не изъ дурныхъ побужденій: онъ честный человѣкъ — а по легкомыслію и недостатку твердости, которые часто повергаютъ его въ противорѣчія съ самимъ собою. Какъ бы то ни было, бой былъ жаркій, и хотя я одержалъ побѣду, однако не увѣренъ въ прочности ея».

Далѣе затѣмъ подъ 15-мъ числомъ Никитенко пишетъ:

«Не даромъ сомнѣвался я въ Плетневѣ. Въ комитетѣ онъ согласился не начинать дѣла о журналахъ. Въ среду, въ дружескихъ моихъ съ нимъ объясnenіяхъ, онъ подтвердилъ мнѣ то же, а сегодня мы получили предписанные министра, который, «увидавъ, что нѣ которые журналы самопронзольно отступили отъ своихъ программъ, предписываетъ ввести ихъ въ предѣлы». На этотъ разъ однако весь комитетъ возсталъ. Мнѣ поручено написать отвѣтъ министру. Каркія пренія. Плетневъ, который кромѣ того покушался еще на разныя другія стѣнительныя распоряженія по цензурѣ, разбитъ на всѣхъ пунктахъ. Я бѣлѣе всѣхъ поражалъ его закономъ. Была прочитана статья устава, по которой права предстѣдателя являются очень ограниченными въ томъ, что касается цензурованія. На этотъ разъ всѣ дѣйствовали единодушно и твердо, и Плетневъ былъ разбитъ въ-пухъ. Пробовалъ онъ придраться къ «Биб. для чтенія»; въ программѣ ея объявлено, «что она будетъ печатать переводыя повѣсти», а она печатаетъ романы, какъ напр.: «Вѣчный жидѣ».

« — Какую же существенную разницу полагаете вы, — спросилъ я, — между повѣстью и романомъ? Мы оба съ вами профессоры словесности и я, по крайней мѣрѣ, не могу опредѣлить иначе повѣсть, какъ «повѣсть есть романъ», а романъ, какъ «романъ есть повѣсть». Вѣдная, бѣдная наша литература!..»

Въ одномъ изъ нумеровъ своей «Иллюстраціи» Кукольникъ помѣстилъ шараду такого содержанія: «усердіе безъ денегъ, одно и лачуги не построптъ». Это была пародія на извѣетныя слова, данные въ девизъ гр. Клейміхелю за постройку Зимняго дворца: «усердіе все превозмогаетъ». Никитенко не пропустилъ разгадки. Несмотря на это, разгадка была напечатана въ одномъ изъ слѣдующихъ нумеровъ. Кукольникъ извиловался необрежностью типографіи. Въ городѣ пошли толки. Гр. Клейміхель, по слухамъ, послалъ шараду государю. Комитетъ обратился къ Никитенко съ запросомъ и тотъ долженъ былъ отписываться.

Въ декабрѣ того же года Уваровъ воздвигъ гоненіе на «Интературуную Газету», которой не позволено выходить по три раза въ недѣло (не измѣняя ни на

337

юту программы) и переставлять статьи ст. одного мѣста на другое, напримѣръ печатать повѣсти над чертою, въ видѣ фельетона и т. д., хотя это позволалось или, лучше сказать, не замѣчалось прежде, потому что не заслуживало замѣчанія.

Всѣдъ за арестомъ Костомарова, Шевченка и Кулиша, — 19 июня 1846 г., печатными циркулярами за подписью министра внутреннихъ дѣл гр. Перовскаго дано было знать подлежащимъ лицамъ и учрежденіямъ, что, по особому повелѣнію, напечатанія сочиненія: Шевченки — «Кобзарь», Кулиша — «Повѣсть объ украинскомъ народѣ». «Украина» и «Михайло Чернышенко», Костомарова — «Украинскія баллады» и «Вѣтка» запрещены и изъяты изъ продажи. Министромъ народнаго просветшенія тогда-же было предписано цензурному вѣдомству не дозволять впредь перепечатывать означенія сочиненія новымъ изданіемъ *).

«Повѣсть объ украинскомъ народѣ» Кулиша была напечатана предварительно въ дѣтскомъ журналѣ Пшимовой «Звѣздочка» и затѣмъ вышла отдѣльно. Въ «Звѣздочке» цензуровалъ ее Ивановскій; въ отдѣльномъ издании — Куторга и оба они послѣ получения вышесозначенаго циркуляра подверглись отвѣтственности, какъ могли они пронустить столь зловредную вещь. Куторгу государь велѣть носадить въ крѣпность, Ивановскій же получилъ легкій высочайшій выговоръ; было сказано, что такъ какъ это случилось единственно по неосмотрительности цензора и по довѣрію его къ журналу, для которого назначалось сочинение, и какъ цензоръ этотъ отличныі человекъ, то сдѣлать ему только выговоръ безъ внесенія въ формуляръ **).

Послѣ всего этого могъ ли ожидать ссылочный декабристъ Кюхельбекеръ, что его сочиненія будутъ разрѣшены въ печати, о чемъ онъ обращался съ просьбою къ Гр. Орлову. Вотъ что писалъ онъ по этому поводу въ своемъ письмѣ къ Куковскому 11 июня 1846 г. изъ Тобольска:

«20 декабря прошлаго года обратился я съ письмомъ къ гр. Орлову (при этомъ письмѣ было письмо и къ вамъ, съ полнымъ спискомъ моихъ сочиненій); писанное къ графу Орлову было таково, что кажется и камень отъ него бы троился. Оно, вы оттадаете, заключало двѣ просьбы; во-первыхъ чтобы самъ графъ благоволилъ войти съ представленіемъ объ разрѣшеніи печатать мнѣ свои статьи, стихи и прозу, или, по крайней мѣрѣ, напечатать хоть третью часть «Ижорскаго», котораго двѣ первыя части еще въ 1835 г. государь императоръ изволилъ показать напечатать въ III отдѣленіи собственной своей канцеляріи. Вторая просьба состояла въ томъ, чтобы сдѣлалъ милость графъ Алексій Федоровичъ и непремѣнно доставилъ вамъ, моему благородному другу, строки, гдѣ говорю къ душѣ, и къ душѣ Куковскаго. Графъ отказалъ мнѣ въ первой просьбѣ; полагая, что не исполнилъ и второй. Отказалъ его заключается въ слѣдующихъ словахъ: «въ 1840 году графъ А. В. Бенкендорфъ входилъ съ представленіемъ о разрѣшеніи Кюхельбекеру пе-

*) «Р. Стар.-» 1889 г. № 11, стр. 367—368.

**) «Р. Стар.-» 1890 г. № 2, стр. 376—377 и 380.

338

чатать беззименно его сочиненія и переводы, и получилъ отвѣтъ, что сICE не
время. Вотъ почему графъ А. Θ. Орловъ не осмѣлился войти съ представленіемъ
о томъ же предметѣ». Но съ 1840 года прошло шесть лѣтъ: изъ сильнаго и
бодраго мужчины я сталъ лилымъ, изнуреннымъ лихорадкою и чахоточнымъ
кашлемъ старикомъ, слѣпцомъ, котораго напилу ноги носять. Когда же наста-
нетъ это время? Мон дни сочтены: ужели пущу по-міру мою добрую жену и ма-
лыхъ дѣтей? Говорю съ поэтомъ, и сверхъ того полуумирающій пріобрѣтаетъ
право говорить безъ большихъ церемоній: я чувствую, знаю и убѣжденъ со-
встрѣенно, точно также, какъ убѣжденъ въ своемъ существованіи, что Рос-
сія не десятками можетъ противоставить европейцамъ писателей, равныхъ мнѣ
по воображенію, по творческой силѣ, по учености и разнообразію сочиненій. Про-
стите мнѣ, добрѣйшій мой наставникъ и первый руководитель на поприщѣ поэзіи,
эту мою гордую выходку! Но право, сердце кровью заливается, если подумаешь,
что все, все мною созданное, вмѣстѣ со мною погибнетъ, какъ звукъ пустой, какъ
ничтожный отголосокъ!»...

Но не пришлось Кюхельбекеру увидѣть въ печати своихъ сочиненій: ровно
черезъ два мѣсяца послѣ написанія этого письма его не стало *).

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ.

Подготовительныя мѣры министерства нар. пр. и къ реакціи 50-хъ годовъ. — Наставленіе ректору и деканамъ, какъ новая правительственная программа. — Испыткія цензорамъ 12 марта 1848 г. — Учрежденіе комитета 2 апр. и дѣятельность его. — Паника во время дѣла петрашевцевъ. — Доносы и ссылки (М. Е. Салтыкова). — Реприманды «Русск. Инвагиду», «Спб. Полицейскимъ Вѣдом.» и пр. — Отставка гр. Уварова и ея прпчины. — Проектъ Медема. — Мѣры по цензурѣ иностранныхъ книгъ и изданий для народа. — Рядъ мелкихъ цензурныхъ распоряженийъ въ эту эпоху.

I.

Въ 1848 году, подъ впечатлѣніемъ февральской революціи, начался періодъ крайней реакціі, продолжавшейся до вступленія на престолъ императора Александра II. Но реакція эта была не какимъ-либо скачкомъ и внесеннымъ поворотомъ вспять, а лишь послѣднимъ шагомъ, увѣнчаніемъ того зданія, которое строилось съ 1830 года. Все время управленія гр. Уварова министерствомъ народнаго просвѣщенія было подготовкою къ этому шагу. Уже тогда была усилена бдительность за журналами вслѣдствіе постоянныхъ доносовъ на ихъ зловредное направленіе, и министръ употреблялъ всѣ усилия, чтобы отстранить ихъ отъ всякаго участія въ обсужденіи государственныхъ вопросовъ, хотя-бы въ благона-

*) «Р. Стар., 1878 г. № 6, стр. 345—346.

339

Мренномъ духѣ. Такъ, циркуляромъ 1847 года онъ предписываетъ спб. цензур-  
ному комитету, чтобы было обращено винманіе цензоровъ на журнальныя и дру-  
гія статьи отечественной исторіи для предотвращенія въ оныхъ разсужденій о во-  
просахъ государственныхъ и политическихъ, которыхъ изложеніе должно быть  
допускаемо съ особенною осторожностью и только въ предѣлахъ самой строгой  
умѣренности. Особливой винманительности троѣе съ тупі смершеніе ны-  
которыхъ авторовъ къ возбужденію въ читавшей публики необуданныхъ  
норвавовъ патриотизма, общаго или пробиличiallyю, смершеніе, ста-  
новляется иногда если не опаснымъ, то по крайней мѣрѣ не биоторазум-  
нымъ по пять послѣдшіямъ, какія оно можетъ имѣть *).

Такимъ образомъ уже въ 1847 году начали смотрѣть, какъ на непозволи-  
тельное, на вскіое одушевленіе въ прессѣ, даже и патриотическое.

Въ то же время гр. Уваровъ снова озаботился усиленіемъ бдительности за
переводною беллетристикою, на что онъ обращалъ уже винманіе въ началѣ своей
министерской дѣятельности. Такъ, распоряженіемъ 5 июня 1847 года по спб.
цензурному комитету были предписаны имъ следующія правила: 1) «обращать
вперед ближайшее и строжайшее вниманіе на представляемые въ комитетъ пере-
воды съ иностранныхъ языковъ, особенно современныхъ французскихъ писателей,
коихъ имена болѣе или менѣе извѣстны публики, обязавъ гг. цензоровъ, чтобы по
окончательномъ разсмотрѣніи ихъ переводовъ, каждый изъ нихъ предварительно
доводилъ до съвѣдѣнія предсѣдателя цензурнаго комитета, которому предостав-
ляется или разрѣшить изданіе подобнаго перевода, или представить на разсмо-
трѣніе министра народнаго просвѣщенія, и 2) въ издаваемыхъ въ С.-Петербургѣ
журналахъ наблюдать, чтобы пѣлыя книги этихъ вопросі программѣ не были
составлены изъ однихъ почти переводныхъ въ цѣлости романовъ или повѣстей».
Когда же Никитенко оснаривалъ эти распоряженія передъ попечителемъ, видя въ
ихъ полное паршеніе устава, Мусинъ-Пушкинъ вскричалъ:

— Надо совѣмъ вывести романы изъ Россіи, чтобы никто не читалъ ро-
мановъ!

Годомъ же позже, именно 6 и 24 марта 1848 г., по докладу гр. Уварова было сдѣлано распоряженіе не дозволять русскимъ журналамъ и газетамъ печатать переводы иностранныхъ романовъ, помѣщаемыхъ въ фельстонахъ иностранныхъ газетъ, въ «Revue EtrangŁre» и «Message», пока эти романы не будутъ изданы въ цѣлости, пропущены иностранныо цензурою, и разрѣшень Главнымъ управленіемъ цензуры вопросъ о возможности переводить ихъ на русскій языкъ.

Весною 1847 года былъ арестованъ на границѣ извѣстный славянофилъ
Оедоръ Васильевичъ Чижовъ и привезенъ въ III отдѣленіе. Послѣ допроса, во
время которого онъ исповѣдывалъ свои убѣжденія и заявилъ себя ревностнымъ

*) «Сбори. постан. по ценз.», стр. 240.

340

патріотомъ и приверженцемъ монархической власти, его отпустили, но вмѣстѣ съ тѣмъ обязали всѣ свои сочиненія представлять на цензуру въ III отделеніе.

Велѣдъ затѣмъ 31-го мая состоялось чрезвычайное собраніе совѣта уни-
верситета подъ предсѣдательствомъ попечителя. Въ совѣтъ былъ приняшенъ и
директоръ педагогического института Цв. Ив. Давыдовъ.

Читали предлозеніе министра, составленное по высочайшемъ волѣ и гдѣ
объясняется какъ надо понимать намъ нашу народность и что такое славянство
по отношенію къ Россіи. Народность наша состоитъ въ безпредѣльной предан-
ности и повиновеніи самодержавію, а славянство западное не должно возбуждать
въ насъ никакого сочувствія. Оно само по себѣ, а мы сами по себѣ. Мы симъ
самымъ торжественно отъ него отрекаемся. Оно и не заслуживаетъ нашего уча-
стія, потому что мы безъ него устронили свое государство, безъ него страдали и
возвеличились, а оно всегда пребывало въ зависимости отъ другихъ, не умѣло
ничего создать и теперь окончило свое историческое существованіе.

На основаніи всего этого министръ желалъ, чтобы профессора съ каоедры развивали нашу народность не иначе, какъ по этой программѣ и по повелѣнію правительства. Это особенно касалось профессоровъ: славянскихъ нарѣчіи, русской исторіи и исторіи русскаго законодательства *).

Вмѣстѣ съ тѣмъ было обращено тогда уже вниманіе и на чрезмѣрное раз-
витіе сатирическаго отношенія къ русской жизни, на такъ называемую «нату-
ральную школу», и въ томъ же циркулярѣ 5 июня 1847 г. гр. Уваровъ поста-
вляетъ на видъ цензорамъ, что съ нѣкоторыхъ поръ оригинальныя изданія, вро-
дѣ повѣстей и романовъ, наполнены выходками противъ чиновниковъ, пред-
ставляя этотъ классъ въ самыхъ гнусныхъ и смѣшныхъ видахъ. И на этомъ
основаніи предписываетъ неослабно наблюдать, чтобы подобныя изображенія не
выходили изъ предѣловъ благопристойности и вкуса и были вообще допускаемы
тогда только, когда цензура убѣдится въ чистотѣ намѣренія сочинителя и его
безирнстрастіи **).

Наконецъ уже въ самомъ началѣ 1848 года былъ составленъ подъ пред-
сѣдательствомъ кн. Ширинскаго-Шихматова и подъ руководствомъ самого мини-
стра комитетъ для пересмотра цензурнаго устава и начертанія «наказовъ» цензо-
рамъ. Результатомъ работъ этого комитета былъ проектъ, предполагавшій устра-
нить отъ исправленія цензорскихъ обязанностей ученое сословіе, соединить оба
петербургскіе цензурные комитета въ одинъ департаментъ, обложить пошлиной
иностранныя книги.

Но государственный совѣтъ призналъ ненужною предполагаемую организацію
цензурнаго управленія, а предлагаемыя проектомъ средства къ сообщенію лите-
ратурѣ направленія, соотвѣтствующаго видамъ правительства, недостаточными и
оттому проектъ былъ возвращенъ гр. Уварову. Изъ всѣхъ его предположеній осу-

*) «Р. Стар.-», 1890 г., № 2, стр. 378-380.

**) Сборн. пост. по ценз.», стр. 211-215.

341

ществились только два, именно: объ увеличений содержания цензорамъ и о назначении чиновниковъ особого порученія при Главномъ управленіи цензуры для чтения всего, что выходило изъ печати въ Россіи, и наблюденій такимъ образомъ какъ за направленіемъ литературы, такъ и за действіемъ цензоровъ *).

Но если 1848 годъ не могъ много прибавить по части реакціонныхъ мѣръ, такъ какъ и безъ того уже онъ въ стояли на чеку, за то онъ оказалъ приверженцамъ реакціи двѣ важныя услуги: вопервыхъ далъ уважительный поводъ ко всѣмъ ихъ мѣрамъ въ томъ революціонномъ движеніи, которое распространилось по всей Европѣ; во-вторыхъ, что самое главное, онъ раскрылъ имъ глаза и направилъ ихъ действія совершенно въ другую сторону. Въ самомъ дѣлѣ, до тѣхъ поръ, какъ мы неоднократно могли убѣдиться изъ всего предыдущаго, правительство наше руководилось самыми считными и неопредѣленными воззрѣніями на то, что ему слѣдуетъ допускать и чего опасаться. Это были традиціонные призраки краснаго якобинизма въ духѣ 1793 года, и съ этими давно отжившими призраками отождествлялись вещи, не имѣвшія съ ними ничего общаго, вродѣ философіи Гегеля, или еще лучше — скабрезныхъ стишковъ русскихъ недоучившихся баричей. И въ то время, какъ въ малѣшемъ оппозиціонномъ намекѣ, невинной сатирической колкости видѣли колебаніе всѣхъ основъ, на странняхъ журналовъ свободно и незамѣтно проскальзывали порою жгучія идей, которые волновали передовые умы на Западѣ. Теперь же правительство въ своихъ преслѣдованияхъ сразу переходитъ съ политической на экономическую почву, становится вполнѣ au courant современныхъ идей и событий. Эта новая точка зрѣнія отлично выражается въ «Наставлѣніи ректору и деканамъ юридическаго и перваго отдѣленія философскаго факультета», данномъ 24-го октября 1849 г. Документъ этотъ, вполнѣ выражающій новую правительственную программу, считаемъ не лишнимъ привести цѣликомъ:

1) «Въ инструкціи ректору и деканамъ изложены ихъ обязанности и порядокъ действій въ надзоръ за университетскимъ преподаваніемъ. Между тѣмъ современные политическія обстоятельства и господствующія въ западной Европѣ идей требуютъ особеннаго въ этомъ отношеніи предостереженія, которое, по самому существу своему, не подлежитъ гласности и должно быть извѣстно только лицамъ, имѣющимъ большайшее наблюденіе за ходомъ образованія въ высшихъ учебныхъ заведеніяхъ.

2) «Ректоръ университета и деканы факультетовъ, будучи обязаны имѣть постоянный и действительный надзоръ за преподаваніемъ всѣхъ вообще предметовъ, входящихъ въ кругъ университетскаго ученія, обращаютъ особенное и самое бдительное внимание на тѣ изъ нихъ, которыхъ изложеніе, по предосудительному духу настоящаго времени, можетъ подавать неблагонамѣренности болѣе случаевъ ко внушенію молодымъ людямъ неправильныхъ и превратныхъ понятій о предме-

*) Ист. след. о ценз. въ Рос. ض., стр. 54—55.

342

тахъ политическихъ. Таковы нацримъръ, государственное право, политическая
экономія, наука о финансахъ и всѣ вообще историческія науки, возможность зло-
употребленія кохъ не подлежитъ ни малѣйшему сомнѣнію.

3) «При предварительномъ разсмотрѣніи программъ этихъ наукъ, которые
по своей важности утверждаются министерствомъ народнаго просвѣщенія, при по-
свѣщеніи лекцій и во время испытаній ректоръ и деканы строго наблюдаютъ за
неприкосновенностью начала, служащаго основою нашего государственного быта.
Оно состоитъ въ томъ, что Россия, какъ по мѣстному своему положенію, правамъ
народнымъ и потребностямъ всѣхъ сословій, такъ и по всѣковымъ историческимъ
событіямъ, упрочившимъ ея благоденствіе, не можетъ и не должна имѣть иного
образа правленія, кроме монархического самодержавнаго, въ которомъ государь,
какъ покровитель церкви и отецъ отечества, есть не только средоточіе, но и соед-
неніе всѣхъ властей въ государствѣ: законодательной, судебной и исполнительной.
По сему въ университетскомъ преподаваніи ни подъ какимъ видомъ не можетъ
быть допускаемо не только порицаніе нашего образа правленія, но даже изъявле-
ніе сомнѣнія въ пользу и необходимости самодержавія въ Россиі.

4) «Въ настоящее смутное время, когда большая часть такъ называемой
просвѣщенной Европы, забывъ евангельскую заповѣдь о повиновеніи законнымъ
властямъ, поколебала и отчасти ниспровергла престолы царей съ провозглаш е-
ніемъ верховнаго властительства народа—болѣе, нежели когда-либо, надлежитъ
ограждать университетское юношество отъ чуждыхъ намъ понятій о минимумъ пре-
восходствѣ республиканскаго или конституціоннаго правленія, объ ограниченіи мо-
нархической самодержавной власти, о равенствѣ всѣхъ состояній и тому подоб-
наго. Не довольствуясь отстраненіемъ этихъ зловредныхъ мнѣній, ректоръ и деканы
не дозволяютъ въ программахъ и преподаваніи рѣшительно ничего, могущаго осла-
бить чувства преданности, вѣрности и покорности высочайшей власти и законамъ
отечественнымъ.

5) «Въ ректорѣ и деканахъ предполагается ясное понятіе о возникшихъ въ
наше время, преимущественно во Франціи, разныхъ политико-экономическихъ сп-
стемахъ, каковы сенъ-симонисты, фурьеристы, соціалисты и коммунисты, въ осо-
бенности о двухъ послѣднихъ, играющихъ столь важную роль въ современныхъ
событіяхъ на западѣ Европы. Основная мысль ихъ, какъ извѣстно, есть достиже-
ніе всѣми возможными средствами безусловнаго равенства. Объявивъ непримир-
мую войну всему, что возвышается надъ безземельною и бездомною чернью, ком-
мунизмъ нагло подводить подъ свой желѣзный уровень всѣ состоянія, съ уничто-
женіемъ всякихъ отличій породы, заслугъ, богатства и даже ума. Слѣдя вним а-
тельно за развитіемъ столь гибельнаго и по несчастію преуспѣвающаго мнѣнія
въ Европѣ, ректоръ и деканы будутъ тщательно отсѣкать въ разсматриваемыхъ
ими программахъ и воспрещать въ устномъ преподаваніи съ каоєдръ все, что мо-

*) «Р. Стар.», 1872 г., № 10, стр. 448.

343

жетъ даже и косвенно содѣйствовать къ распространенію у насъ этихъ разруши-
тельныхъ началъ или служить имъ нѣкоторою опорою. Къ сему относятся раз-
сужденія, имѣющія цѣлію унизить достоинство и пользу какого бы то ни было
сословія въ государствѣ или поколѣвать установленныя законами отношенія между
разными состояніями, двусмысленные или сомнительные намеки на счетъ несобы-
точныхъ теоріі объ общности капиталовъ и недвижимыхъ имуществъ, однимъ сло-
вомъ всякаго рода попытки притязанія пролетаріевъ къ общественной и частной
собственности.

6) «Съ этимъ же намѣреніемъ и въ видахъ охраненія внутренняго въ Рос-
сіи спокойствія, ректоръ и деканы не дозволяютъ въ лекціяхъ профессоровъ изъ-
являть въ неумѣренныхъ выраженіяхъ сожалѣніе о состояніи крѣпостныхъ
крестьянъ, говорить съ преувеличеніемъ о злоупотребленіи власти помещиковъ
или доказывать, что перемѣна въ отношеніяхъ первыхъ къ последнямъ была бы
полезна для государства. Тов. мин. народн. просв. кн. Ширинскій-Шихматовъ».

Этой же самой программы, выражающей не один тумання и смутныя опа-
сенія, а опредѣленный и ясный кругъ требованій, держалось правительство намѣ-
сіи и по отношенію къ прессѣ во все время, начиная съ 1848 и до 1856 года.
Требованія эти еще болѣе расширялись и осложнялись на этой почвѣ вслѣдствіе
большей широты круга вліянія, захватываемаго прессой. Кафедра имѣла дѣло съ
одною учащаюся молодежью. Пресса же могла оказывать непосредственное влія-
ніе не на одну только интеллигенцію, но и на самыя массы парода, на всѣ слои
населенія. Поэтому главная забота правительства по отношенію къ прессѣ съ
1848 года заключалась не только въ томъ, чтобы интеллигенція не заразилась
вредными идеями, бродившимъ на Западѣ, но чтобы иден эти не проникли въ на-
родъ. Этимъ и объясняется, какъ увидимъ также, особенно тщательный и стро-
гій надзоръ за газетами, книгами для народнаго чтенія и всякаго рода популяр-
ными изданіями, провикающими въ народныя массы.

12-го марта была объявлена министромъ следующая высочайшая воля:
«всѣдствіе обстоятельствъ, обратившихъ вниманіе Государя Императора на на-
правленіе нѣкоторыхъ періодическихъ изданій, Его Императорское Величество по-
велѣть созволилъ: 1) начальству цензуры созвать цензоровъ, объявивъ имъ, что
правительство обратило вниманіе на предосудительный духъ многихъ статей, съ
нѣкотораго времени появляющихся въ періодическихъ изданіяхъ, и предупредить
ихъ, что за всякое дурное направленіе статей журналовъ, хотя бы оно выража-
лось и въ косвенныхъ намекахъ, цензура, сіи статьи пропустившая, подвергнется
строгой отвѣтственности. 2) Главному управленію строго взыскивать по предо-
ставленной начальству власти за упущенія цензоровъ въ этомъ случаѣ. 3) Те-
перь же поставить цензорамъ въ непремѣнную обязанность не пропускать въ пе-
чать выраженій, заключающихъ намеки на строгость цензуры. 4) Пояснить, что
запрещеніе цензурою выпускать въ Россию нѣкоторыя иностранныя книги заклю-

344

Чаетъ въ себѣ и запрещеніе говорить о ихъ содержаніи въ журналахъ, а тѣмъ
болѣе печатать отрывки изъ нихъ въ подлинникѣ или переводѣ» *).

Около того же времени были созваны по высочайшему повелѣнію въ мини-
стерство редакторы всѣхъ издаваемыхъ въ Нетербургѣ періодическихъ изданий
и имѣ было объявлено, что долгъ ихъ не только отклонять всѣ статьи предо-
судительнаго направленія, по содѣйствовать своими журналами правительству въ
охраненіи публики отъ зараженія идеями, вредными иравѣственности и обществен-
ному порядку. Вмѣстѣ съ тѣмъ отъ высочайшаго имени они предупреждались, что
за всякое дурное направленіе статей ихъ журнала, хотя бы оно выражалось ко-
свѣдными намеками, они лично подвергнутся строгой отвѣтственности, независимо
отъ отвѣтственности цензуры **).

Но этихъ мѣръ казалось недостаточно для окончательнаго обузданія прес-
сы, и вотъ 2-го апреля 1848 г. былъ учрежденъ особенный комитетъ для выв-
шаго надзора въ нравственномъ и политическомъ отношеніяхъ за духомъ и на-
правленіемъ книгопечатанія подъ предсѣдательствомъ морского министра князя
Меньшикова и съ участіемъ слѣдующихъ лицъ: Дм. П. Бутурлина, М. А. Корфа,
гр. Строганова (брата министра), Дегая и Дубельта. Комитетъ этотъ впродол-
женіе своего восьмилетняго существованія (1856 г.) офиціально носилъ названіе
«Комитета 2-го апреля 1848 г.», въ обществѣ же называли его «Совѣтомъ пяти».

Съ учрежденіемъ этого комитета пресса была положительно со всѣхъ сто-
ронъ окружена бдітельнымъ надзоромъ начальства. Каждую книгу, выходившую
въ свѣтъ, разсматривали сначала узаконенные цензора и чиновники какого-
нибудь вѣдомства, смотря по ея содержанію, затѣмъ чиновники особыхъ поруче-
ній при министерствѣ народнаго просвѣщенія и наконецъ Бутурлинскій коми-
тетъ. Въ то время, какъ министерские чиновники докладывали министру о всѣхъ
упущеніяхъ цензуры, Бутурлинскій комитетъ въ свою очередь входилъ съ докла-
домъ къ государю и затѣмъ сообщалъ министру высочайшую резолюцію. Курь-
езнѣе всего здѣсь было то, что кн. Ширинскій-Пихматовъ, бывшій въ то время
товарищемъ министра народнаго просвѣщенія и вмѣстѣ съ тѣмъ засѣдавшій въ
Бутурлинскомъ комитетѣ, являлся такимъ образомъ жалобщикомъ на своего не-
посредственного начальника.

Въ то время какъ по смыслу устава 1828 года цензора были обязаны прин-
нимать за основаніе лишь явный смыслъ рѣчи, не дозволяя себѣ произвольнаго
толкованія въ другую сторону, Бутурлинскій комитетъ, напротивъ того, вмѣнялъ
себѣ въ обязанность читать между строкъ, обращать вниманіе на предполага-
емую цѣль автора и не ограничиваться одною «дозволительностью» статей, а слѣ-
дить за тѣмъ, на сколько онѣ приличны и умѣстны сообразно обстоятельствамъ
времени. Такое радикальное отклоненіе отъ устава 1828 года, по всей вѣроятно-

*) «Сборн. постановл. по ценз.», стр. 211.

**) Ibid., стр. 245.

345

сти, совершилось подъ вліяніемъ записки кн. Вяземскаго о недостаточности цен-
зуры, представленной имъ на высочайшее усмотрѣніе именно въ это самое время.
Въ запискѣ своей кн. Вяземскій особенно ставить на видъ междустрочность,
сильно развившуюся послѣднее время въ прессѣ, въ которой, по его словамъ:
«каждое слово есть обинякъ. Литература наша, и особенно нѣкоторые изъ петер-
бургскихъ журналовъ, наполнены этихъ обиняковъ и намековъ, прозрачныхъ для
смысленныхъ читателей *). И вотъ, чтобы искоренить эту междустрочность,
«все туманное, неопредѣленное, дающее поводъ къ предположеніямъ и толкова-
ніямъ», было тотчасъ же указываемо комитетомъ министру. Такъ напримѣръ, по
поводу какой-то поэмы Бутурлинъ писалъ гр. Уварову: «Хотя означенная поэма
была разсмотрѣна цензурою еще прежде прошествій на Западѣ, но какъ про-
явленія подобныхъ мыслей не слѣдовало допускать въ нашей литературѣ, то ко-
митетъ полагалъ предоставить вашему сіятельству сдѣлать цензору за пропускъ
означенныхъ стиховъ строгое замѣчаніе. О таковомъ заключеніи комитета, удо-
стоенномъ Высочайшаго утвержденія, имѣю честь сообщить вашему сіятельству
для зависящаго распоряжевія».

Подобныхъ указанный съ выраженіемъ высочайшей воли въ одномъ юнѣ
1848 г. было сообщено Бутурлинымъ шесть. Надзоръ комитета производился не-
только по текущей литературѣ, но, какъ видно изъ предшествовавшаго примѣра,
и по сочиненіямъ, изданнымъ ранѣе, онъ простирался на губернскія вѣдомости,
на изданія спеціальныя и мѣстныя, какъ напримѣръ, на описаніе пятидесяті-
лѣтняго юбилея наборщика Неберта, напечатанное въ Митавѣ, на нѣмецкій сло-
варь, въ которомъ замѣчены были нѣкоторыя неприличныя слова, и т. д.

Къ тому же наблюденіе комитета не ограничивалось одною литературою; онъ
обращалъ вниманіе и на механизмъ самаго цензурнаго управленія и указывалъ
министру на случавшійся въ его вѣдомствѣ неписправности, какъ напримѣръ на то,
что «Journal d'Odessa» выходилъ безъ подписи цензора. Комитетъ же сообщилъ
ему высочайшую волю, чтобы авторы непремѣнно выставляли свои имена подъ
статьями; по высочайшему же повелѣнію потребовавъ списокъ всѣхъ журналь-
ныхъ сотрудниковъ по редакціямъ **).

Но не одинъ Бутурлинскій комитетъ, иногда и III отдѣлевіе дѣлало доклады
государю и затѣмъ относилось къ министру о неписправности цензоровъ. Такъ въ
маѣ 1848 года гр. Орловъ отнесся къ гр. Уварову:

«Писатели нерѣдко представляютъ къ разсмотрѣнію сочиненія самаго пре-
ступнаго содержанія и цензора часто воспрещаютъ вполнѣ такія сочиненія или
уничтожаютъ въ нихъ многія мѣста. Поставленные въ затруднительное положе-
ніе въ отношеніи къ писателямъ, которые ропшутъ и негодуютъ на строгость
цензоровъ, послѣдніе иногда какъ бы принуждены бываютъ пропускать сочине-

*) «Истор. св. о ценз. въ Россіи», стр. 53.

**) Истор. свѣд. о ценз. въ Россіи», стр. 55—56.

346

нія съ сомнительными мѣстами. Цензоры объясняютъ, что еслибъ правительству
извѣстны были всѣ сочиненія или мѣста въ статьяхъ, которыя пми воспрещены
къ напечатанію, то оно, усмотрѣвъ, сколько вредныхъ книгъ и мыслей остано-
влено, отдало бы еще похвалу усердію и предусмотрительности цензоровъ. Объ-
ясненія эти показываютъ, что действія цензоровъ ограничиваются единственно
тѣмъ, что они возвращаютъ писателямъ преступныя сочиненія или уничтожаютъ
въ нихъ нѣкоторыя мѣста, а сами писатели остаются не только безъ взысканія,
но даже въ неизвѣстности правительству, тогда какъ многіе изъ нихъ въ сочине-
ніяхъ своихъ обнаруживаютъ самый вредный образъ мыслей. Государь Импера-
торъ, по всеподданнѣйшему докладу о семъ, Высочайше повелѣть изволилъ, дабы
тѣ изъ воспрещаемыхъ сочиненій, которыя обнаруживаютъ въ писателѣ особенно
вредное въ политическомъ и правственномъ отношеніи направленіе, были пред-
ставляемы отъ цензоровъ, негласнымъ образомъ, въ III отдѣленіе собственной
Его Величества канцелярии съ тѣмъ, чтобы послѣднее, смотря по обстоятель-
ствамъ, или принимало мѣры къ предупрежденію вреда, могущаго происходить
отъ такого писателя, или учреждало за нимъ наблюденіе *).

II.

Набольшее число всякаго рода внушеній и распоряженій приходилось
конечно на долю газетъ и журналовъ, не исключая даже и официальныхъ.
Такъ въ первый же мѣсяцъ своего существованія Бутурлинскій комитетъ обра-
тилъ вниманіе на «Русскій Инвалидъ», редакторомъ которого былъ въ это
время Федоръ Федорычъ Корфъ, авторъ салонныхъ театральныхъ пьесъ. Впро-
чемъ военный министръ Чернышевъ, вѣдомству которого принадлежалъ «Русскій
Инвалидъ», ранѣе Бутурлина уже замѣчалъ неисправность цензуры по отношенію
къ этой газетѣ и 20-го апрѣля 1848 г. отнесся къ предсѣдателю военно-цензур-
наго комитета съ бумагою слѣдующаго содержанія:

«Неоднократно замѣчено, что редакція газеты «Русскій Инвалидъ» не слѣ-
дуетъ общимъ установленнымъ для цензуры правиламъ и что въ газетѣ сей ча-
сто проявляются описанія извѣстій въ томъ превратномъ видѣ, въ какомъ выста-
вляютъ ихъ иностранныя газеты. Я поручилъ уже дежурному генералу главнаго
штаба Его Императорскаго Величества объясниться о семъ съ директоромъ канпе-
ляріи комитета, выс. учрежд. 19-го августа 1814 г.; по и за симъ редакція
помянутой газеты обнаруживаетъ тѣ же превратныя правила. Такъ напримѣръ,
въ газетѣ 16-го апрѣля, № 82, въ статьѣ «Иностранныя Извѣстія», австрійскія
войска названы непріятельскими; предводительствующимъ полками инсурген-
товъ расточается названіе грабрылъ; а статья изъ Киля о студенчахъ вовсе

*) Сбори. постап. по ценз. , стр. 217—218.

347

не должна иметь意义 въ газетѣ. Считая долгомъ покорнѣйше просить ваше высокопревосходительство обратить особенное вниманіе на редакцію газеты «Русскій Инвалидъ», какъ въ правственномъ, такъ и въ политическомъ отноше- ніяхъ, поставляю обязанностью присовокупить, что наблюденіе за духомъ и напра- вленіемъ сей газеты останется на отвѣтственности комитета, предсѣдательствуе- маго вашимъ высокопревосходительствомъ. Военный министръ князь Чернышевъ *).

Вследъ затѣмъ и Бутурлинъ обратилъ вниманіе на «Русскій Инвалидъ» и 25-го апреля отнесся къ кн. Чернышеву съ следующей бумагою:

«М. Г. князь Александръ Александровичъ! Государь Императоръ изволилъ замѣтить, что если настоящія события на западѣ Европы возбуждаютъ во всей мыслящей и благоразумной части нашей публики одно справедливое омерзеніе, то необходимо всячески охранять и низшіе классы отъ распространенія между ними круга людей, нынѣ, благодаря Богу, совершенно имъ чуждыхъ, а въ семъ от- ношеніи нельзя не обратить вниманія, что русскія газеты читаются и всѣми мелкими чиновниками, и на гостиномъ дворѣ, и въ трактпрахъ, и въ лакейскихъ, разсыпаясь такимъ образомъ между сотнями тысячъ читателей, для которыхъ все это свято какъ законъ по тому уже одному, что оно печатное. Въ такомъ смы- слѣ нѣтъ безъ совѣнія никакой пользы и надобности, чтобы эти многочислен- ные читатели, изъ комъ самая большая часть стоитъ на низшей степени образо- ванія и общественной лѣстницы, знали напримѣръ, что въ Парижѣ тронъ выбро- шенъ въ окно и всенародно сожженъ, или читали тѣ коммунистическія выходки, тѣ опасныя لاеумствованія, которыми теперь такъ обилуютъ заграничные журналы.

«Между тѣмъ, Его Императорское Величество изволилъ усмотрѣть, что въ политической части нашихъ газетъ являются иногда такія статьи, которые, хотя онѣ и не содержать въ себѣ ничего прямо противнаго существующимъ цензур- нымъ правиламъ, лучше и осторожнѣе было бы при сихъ особенныхъ обстоятель- ствахъ времени, стоящихъ выше силы закона, не оглашать на русскомъ языке. Такъ напримѣръ, въ 84 № «С.-Петербургскихъ Вѣдомостей» (14-го апреля) пере- зедено изъ французскихъ журналовъ письмо, гдѣ разсказывается разговоръ од- ного студента съ коммисаромъ временнаго правительства и между прочимъ помѣ- щены следующія слова послѣдняго: «Пусть банкирскіе дома падаютъ; пусть по- гибаетъ торговля; тѣмъ лучше, тѣмъ скорѣе достигнемъ мы своей цѣли. Покуда останутся богатые, надобно будетъ стараться разорить ихъ; теперь, богачи— горсть людей безъ энергіи, которые страдаютъ и ничего не дѣлаютъ; ихъ нечего слушать. Да развѣ вы думаете, что работники не страдаютъ такъ же, какъ и богачи? Нѣтъ, потому что все у нихъ въ рукахъ и если бы они страдали, то страдали бы не долго». Такъ и въ 82 № «Русскаго Инвалида» (16-го апреля), при описании шлезвигъ-гольштинскаго возстановія противъ Даніи, напечатано: «Доказательства храбрости, представленныя студентами, принесли бы честь са-

*) «Русская Старина», 1870 г, № 10, стр. 416.

348

миль старымъ солдатамъ. Юноши, никогда не остращавшіеся съ оружіемъ, дрались какъ львы. Вокругъ нихъ надали товарищи, сконченные картечью датчанъ, но они не отстуяли, пока неравенство силъ не заставило отъюжить въ сторону всякую мысль объ удержавшій позиціи. Храбрость студентовъ постинѣ пристыдила вільскихъ егерей». Но миѣни Его Величества, статьи, вредѣ первой, могутъ способствовать постепенному вторженію и въ ваше простонародіе того гуон-тельнаго образа мыслен, который обтекаетъ теперь Францію и Германію: а хвалебные возгласы студентовъ, вредъ пошіженныхъ въ «Нивалидѣ», могутъ опа-сно воспалять страсти и ложное людочестіе и въ нашемъ юношествѣ, хотіи воспитываемъ въ другихъ правилѣ, но неѣ более опытнѣмъ и разсудительнѣмъ, вежели вездѣ. Отсюда эсно, какъ желательно было бы, чтобъ подобные случан не могли ужеѣ болѣе повторяться.

«Вѣстѣ съ тѣмъ Государь Императоръ, обозрѣвая подлежащій вопросъ событія сторонъ, уѣднѣвся изволить, что едва ли возможно изълагать какія-піб будь общія, положительныя правила или постоянную раму для политическихъ статей въ русскихъ газетахъ. Ночо-хотя главный вредъ зак.почался бы копечно въ передачѣ читателямъ такихъ разсужденій или подробностей, которые даютъ или могутъ дать новодъ къ превратнымъ целямъ или опаснымъ примѣненіямъ, но иногда и простое сообщеніе голыхъ фактовъ (напримѣръ уномняутый влаже о трошкѣ) даже если бы изображать ихъ и въ яркихъ краскахъ того омерзенія, кого они заслуживаютъ, оказалось бы не менѣ вреднымъ и предосудительнымъ. Вслѣ-ствіе сего Его Императорское Величество изволилъ полагать, что здѣсь можно и должно ожидать всего лишь отъ собственной прозорливости, отъ высшаго такъ сказать такта тѣхъ лицъ, комъ предоставлено предварительное одобрение поли-тической части русскихъ газетъ, въ прозорливости и такъ которыхъ копечно не-возможно и усомниться, когда лица сіи вничили ознакомлены обудутъ съ образомъ воззрѣнія на сей важный предметъ Его Величества и увидать притомъ прике-денные выше примѣры такихъ статей, которые признаются предосудительными.

«Для достижения сей цѣли Государь Императоръ, имѣя въ виду, что цепура политическихъ въ газетахъ статей сосредоточивается въ главномъ вѣдомствѣ иностранныхъ дѣлъ, Высотаніе повелѣть миѣ сопроволнить: сообщить г. государ-ственному канцлеру иностранныхъ дѣлъ объ изложенныхъ здѣсь мысляхъ Его Ве-личества для поставленія ихъ въ виду тѣлъ лицъ, на которыхъ уномнянутая цепура возложена съ тѣмъ, чтобы они имѣли вредъ самое строгое въ указываемомъ смыслѣ наблюденіе.

«О сей Высотанией волѣ, обзавѣленной мною съ симъ вмѣстѣ графу Нессель-роде, Государю Императору благоугодно было повелѣть миѣ увѣдомить и ваше сіятельство для обращенія особаго на сей предметъ вниманія» *).

Въ сентабрѣ того же 1848 года обрушилась подоцая же гроза на «Вѣдомости (С.-Сетербургской городской позиціи». Въ фельстовѣ № 147 этой газеты (9-го августа) было пошіщено увѣдомленіе А. Нокорлискому, что статьи его не могутъ быть напечатаны по причинамъ отъ редакціи пезависящимъ; между тѣми въ мартѣ того же года послѣдовало высочайшее повелѣніе не пропускать въ не-чать выраженіи, заключающихъ въ сео: намеки на строгость цепуры. Вслѣ-ствіе этого министръ потребовалъ 5-го сентабря 1848 г. отъ дозодившаго этотъ № газеты цепозора. Пангеря объясненіе, на какомъ основаніи онъ пропустилъ вы-исоцапченное объявленіе, вопреки Высотанійаго повелѣнія.

*) «Русск. Старина», 1872 г., № 5, стр. 781-786.

ОЧЕРКИ ПО ИСТОРИИ РУССКОЙ ЦИЛИЗАЦИИ.

349

По пределаміи Лангеронь об'язання гр. Уварові представить об'єт, щоб докладля на височиншє усмотрінє, і император'ю повіті: «Дітей, Лангеру наддіжащє вразуменіе, і калість ст. тім' подтвердили вобше по своєму цепнурному відомству, чого він не би й дозволяли къ напечатанію та- кія об'ятенія і статьи, которія двусміленною формою своєго відраження мови би подати його толкованію іхъ въ вид'ї намека на строгості цепнурь». Къ этому регіонії государії собственноручно прибавля въ: «такказі, подобные вышеприведенному, не стідують і печататі, такъ какъ это діло частное между редакторомъ і сочинителемъ, і отніодъ не касается до публіки» *)

Въ томъ же септабрік. 16-го числа последовало отъ министра поочічтено учебнаго округа предложеніе новы по поводу «Відомостей С.-Унербургской Го- родской Політики». На этотъ разъ діло ило об' отчетъ «Общества посіщенія білыхъ». Вотъ что иска въ министр' въ своєю бумагі:

Въ № 169 «Відомостей С.-Унербургской Городской Політики» (2 августа) и въ № 188 «Сно. Въ. (22 августа) посілено окончаніе отчета Общества посіщенія білыхъ». При из- щаженіи глашті Общества по доставленію білыхъ работы и паслѣдованію о причинахъ, почему въ мыре, новилимому столі остатку чинія, не имѣли въ самомъ діалѣ тѣхъ усѣдан- ныхъ послѣдствій, тавихъ отъ нея оцідали, сказано между прочимъ: «это явленіе показа- вается, что въ Петербургъ до с文化的 поръ ми постюны видагдѣ работы». Причиной сему явлен- нію поставляется перацібочівість и неорганизація, ст. калію ми постюны раздѣтса частнымія мианій и въ полнѣ рідленіе приколіданіе ядла, відсюдно прикролъ и путовства, коми лок- ные об'ядные исторагютъ, такъ сказаты, подаівне.

Не оставалівается на томъ, что въ дѣламѣмъ «Обществомъ посіщенія білыхъ», для самого сего и для правніе цѣста зам'учанія и паслѣдованія, молѣсті заключаться благо- нанькреннаго, справедливаго и ноленаго, сдѣлѣ ли нолене печататі въ газетахъ, обрашаю- міненіи во всѣхъ и дасахъ народа, всѣ остатъ изъятія уніоманутія зам'учанія и пасюдженія. Такъ напрішілъ между простолюдніемъ, передающимъ бѣдные буквы, паслѣли внутреннаго смѣла, уніоманутое вше выраженіе: что AS.-Унербургъ милостынъ аводить работы, иже молѣсті, поротны, юдныя понятія и напацієнія и приведенные въ отчетъ: Общества пришіли зам'аслѣдоватыя и ювыхъ обманокъ, уніотроллемыхъ ломанными отвѣтами для полу- чения помощи, точно тѣлѣе могутъ служить вреднымъ указаніемъ и завеченіемъ для людъ лескомысленныхъ и публіофосківнахъ.

«Въ новоначальнихъ кол. по сему предмету воспѣдѣдовавшихъ, покорійкѣе прону ваше превосходительство предложілъ въ «унербургскому цепнурному комитету, чтоым предъ. въ статьяхъ, подобаго рода пениоры поступаю со всѣо осмотрѣтелності, дабы въ печать не могло прораковаться ичѣ, могувшаго нѣкъ, даже и когнѣннымъ образомъ, среднее на общественную правоспѣренность вміненіе» *)

Въ септабрік. 1848 г. гр. Уварові фіздить въ Москву. Таможнее «Общество исторій и древности», состоящее подъ предшідѣтельствомъ гр. Строганова, занимал- лось въ то время печатаніемъ въ русскомъ переводѣ записокъ Флетчера. Изданіе это предшійнато на основанія статьи цепнурнаго устана, разрѣшавющі печатать безъ извѣленія предсудительныхъ для Россіи мѣстъ все, что писается и писалось о нен до водворенія дома Ромаковыхъ. Гр. Строгановъ лично разрѣшілъ заиски Флетчера, въ которыхъ невыгодно говорится о юсти V, Оеодорѣ и о разныхъ обрядахъ нашей перекры. У гр. Уварова были личные счеты съ Строгановымъ, позились которыми и желая подслужиться министру, Шевыревъ (который ухаживалъ ико- гда за Строгановымъ), представить министру, какъ необлагоғидно въ данную ми- нуту печататы Флетчера и какъ дурно дѣлаетъ Строгановъ, допуская это. Ува- ровъ приказалъ остановить печатаніе и довелъ это до стід'їнія государства. Послѣ- ловано посіщеніе: оставиты Строганову строжавшійговоръ черезъ московскаго

*) Соор. пост.стр. 252 255.

*) Ibid, стр. 252 253.

350

генераль-губернатора. При этомъ Закревскій не поцеремонился послать къ графу Строганову квартальнаго надзирателя съ приглашеніемъ явиться къ нему для получения выговора. Сскретарь же общества Водянскій былъ удаленъ въ Казань.*).

Если офиціальные органы возбуждали подобнаго рода замѣчанія и предп-
санія, то можно себе представить, какъ строго относились къ пресекъ неофи-
ціальной. Всякое участіе въ обсуждении правительственныхъ мѣръ и распоряже-
ній было здѣсь устранено безусловно; высочашшимъ повелѣніемъ 20-го юня
1848 года было положено «не допускать въ печать никакихъ, хотя бы и косвен-
ныхъ порицаній дѣйствій или распоряженій правительства и установленныхъ вла-
стей, къ какой бы степени сіи послѣдняи ни принадлежали**). Въ силу этого
указа нельзя было порицать дѣйствій даже будочника, уже не говоря о кварталь-
номъ надзирателѣ. До какой степени каждая мелочь самаго повидимому невин-
наго и безобиднаго свойства совершенно неожиданно могла въ то время быть за-
подозрѣна въ колебаніи основъ, мы можемъ судить по следующему случаю:

Въ № 91 фельетона «Сѣверной Ччелы» (26-го апреля) былъ помѣщенъ
слѣдующій анекдотъ: «Одинъ чиновникъ, въ донесеніяхъ начальству, нерѣдко
дозволялъ себе проницческія замѣчанія касательно дурного теченія дѣлъ и оши-
бочныхъ разсужденій. Начальникъ, полушутъя, полусеръезно, сказалъ ему: «Лю-
безный другъ, не пишите такимъ острымъ перомъ, не то мы его должны будемъ
притупить». —Что же? отвѣчалъ чиновникъ: —тогда я буду писать «грубо». И
вотъ цензурный комитетъ получилъ замѣчаніе, что подобные минимо-остроумные
разсказы могутъ дать поводъ къ ослабленію понятій о подчвѣненности, и въ та-
комъ смыслѣ должны быть почтаемы прямо предосудительными, и при этомъ
Высочайше повелѣно было принять надлежащія мѣры, дабы въ preceding ничего подо-
бнаго не могло повториться***).

Въ юнѣ мѣсяцѣ того же года, обратила на себя вниманіе Дерпітская газета «Das Inland» статью о собраніи Лифляндскаго Провинціальнаго Синода въ Валкѣ. Въ статьѣ этой была пересказана рѣчь генераль-суперинтендента. произнесенная имъ при открытіи собранія, и въ этомъ пересказѣ начальству особенно не понравилось слѣдующее мѣсто: «Упоманувъ о свангеліческо-лифляндской церкви, генераль-суперинтендентъ увѣщевалъ ее упорствовать въ вѣрности, рвеніи и молитвѣ. Какія бы ни постигли ее испытанія, но духовенство ея должно утѣшаться мыслію, что ея сила и слава зависятъ не отъ людей, а отъ Бога, и помнить слова Лютера: Богъ— наша незыблемая твердыня, наша защита и оружіе. Профессоръ докторъ Филлиппи привѣтствовалъ Синодѣ отъ имени дерпітскаго теологіческаго факультета, благодаря за этотъ призывъ, и указывалъ на единодушіе въ претерпѣваемыхъ испытаніяхъ и на тѣсную связь науки съ жизнью церкви. И ему отвѣрали братскимъ спасибо».

По поводу этого мѣста состоялся докладъ государю и. въ результатѣ этого
доклада послѣдовало конфиденціальное предложение гр. Уварова цензурному ко-
митету отъ 29-го юня 1848 г., въ которомъ министръ, приводя вышеприведен-
ное мѣсто изъ дерпітской газеты, пишетъ: «Какъ въ приведенныхъ словахъ за-
ключаются сѣтованіи о какихъ то претерпѣенныхъ будто бы скорбныхъ испыта-
ніяхъ, нигдѣ въ рѣчи ближе необъясненныхъ, сѣтованія, могутъя, по самой не-

*) «Р. Стар.», 1890 г., № 2, стр. 787.

**) Ibid, стр. 246.

*)*) Ibid, стр. 247.

351

опредѣленности свобы, породить тревожное чувство въ многочисленном калласѣ читателей этого газеты, то государь императоръ высочайше повелѣть сопровождатъ, преднаписать по вѣдомству цензуры, не пропускать вредь въ печать подобныхъ статей, которые своею тайнственностью могутъ лишь наводить на одинъ ложныя или произвольныя предноженія и догадки» *).

Въ „Москвitzиннъ“ были напечатаны два разсказа Даля. Въ одномъ изъ нихъ изображенаця цыганка воровка. Она скрывается; ее ищутъ и не находятъ, обращаются къ мѣстному начальству и все-таки не могутъ отыскать. Бутурлинъ отнесся къ министру внутреннихъ дѣлъ, не тотъ ли это самый Даль, который служить у него въ министерствѣ? Перовскій призвалъ къ себѣ Даля, выговорилъ ему за то, что дескать охота тѣбѣ писать что-нибудь кромѣ бумагъ, на службѣ и взаключеніе предложилъ ему на выборъ любое: «нисать такъ, не служить; служить такъ не писать».

Затѣмъ Бутурлинъ представилъ дѣло государю въ слѣдующемъ видѣ: что хотя Даль своимъ разсказомъ и вселяетъ въ публику недовѣріе къ начальству, но новыму мѣлаетъ это безъ злаго умѣла, и такъ какъ сочиненіе его вообще не представлять въ себѣ ничего вреднаго, что онъ Бутурлинъ, полагалъ бы слѣлать автору замѣчаніе, а цензору выговоръ. Послѣдовала резолюція: «сдѣлать и автору выговоръ, тѣмъ болѣе, что онъ служить» **).

Въ началѣ 1849 года возникло дѣло по поводу статьи «О назначеніи русскихъ университетовъ», напечатанной въ мартовской книжкѣ «Современника», дѣло знаменитое по своимъ послѣдствіямъ, такъ какъ оно повело за собою отставку гр. Упарова.

Статья эта, напечатанная безъ подписи, была написана Давыдовымъ, и самъ министръ исправить ее. Дополнялъ и взаключеніе далъ позволеніе печатать. Нужно ли и говорить, что статья была написана въ самомъ благопамѣренномъ тонѣ, какого только требовало въ то время правительство. Объ этомъ можно судить по следующему вступленію ся:

«Съ недавняго времени въ обществѣ начали обращаться мысли о преобразова-
ваніяхъ по части народнаго просвѣщенія, въ особенности университетовъ. На
За-дѣ страсть къ преобразованіямъ, недовольство своимъ состояніемъ, препебреже-
ніе къ преданіямъ—общій недугъ людей безъ прошедшаго и будущаго, живу-
щихъ ды одного настоящаго. Для такихъ людей не существуютъ ни вѣра, ни законъ,
ни права, ни обязанности; они пользуются смутами, въ чаду властолюбія и свое-
корыстія. Но въ православной и боголюбимой Руси благовѣніе къ Провидѣнію,
преданность къ государю, любовь къ Россіи — эти святые чувствованія никогда
не преставали писать всѣхъ и каждогоъ: ими мы спасены въ годы бѣдствій; ими
возвышены на степень могущественнѣйшей державы, какой не было въ мірѣ ис-
торическомъ. Въ благодарственномъ умленіи къ Подателю всѣхъ благъ и Само-
держцу, памъ остается лишь только наслаждаться этими благами. Ложныя лишь
только понятія о томъ, что совершается въ нашихъ глазахъ, производить недов-
ольство существующимъ и несобычнія мечты о нововведеніяхъ. Достаточно
показать назначеніе и благотворное участі русскихъ университетовъ въ об-
щественномъ образованіи, чтобы обнаружить легкомысліе поверхностныхъ меч-
тателей и уличить ихъ въ несправедливости. За правое дѣло будутъ говорить
исторія и статистика.

*) Иbid, стр. 251.

*) «Р. Стар.,» 1890 г., № 2, стр. 386.

["352", "ОЧЕРКИ ПО ИСТОРИИ РУССКОЙ ПЕВКИ", "Послѣ краткаго историческаго очерка всѣхъ предшествовавшихъ мѣропрія-\nтей правительства въ пользу развитія университетскаго образования въ Россіи,\nначиная съ утверждения перваго московскаго университета, и по исчислEN11 всѣхъ\nзаслугъ, какія оказали Россіи университеты, авторъ приступаетъ къ главному\nпредмету своей статьи.", "«Вотъ, говорить оч:—бѣглый очеркъ участіа русскихъ университетовъ въ обществен-\nномъ образованіи. Несмотря наoчевидныя и освятѣлныя указанія на благотворныя\nдѣятія ихъ, люди легкомилепные обвиняюць упверситеты въ образованіи будто поверх-\nностномъ и пичтожномъ. То, что за это почти лѣтъ считалось необходимымъ, что въ про-\nдолженіи почти всѣка произвѣло столь благовѣтѣлное влияніе па всю Россію, то нынѣ счи-\nтаять црѣдевременнымъ! Полагаютъ, что у насъ можно съ пользовою итььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььььь

353

Но до таких крайностей усилия въ то время дойти реакція, что даже Уваровъ со всемъ его репрессивными мѣрами и желаніемъ полнаго уничтоженія ли-
тературы началъ казаться либераломъ. Довольно было того, что онъ, стоялъ за классицизмъ, въ котором реакціонеры того времени полагали источникъ всѣхъ
революціонныхъ золъ, и, ратуя за реальное, техническое, спеціальное воспитаніе, доводили свое преслѣдованіе общаго образованія до отрицанія университетовъ.
Понятно, что статья, написанная именно въ защиту классическаго и универсі-
тетскаго образования, шла совершенно противъ теченія и произвела переполохъ
въ реакціонномъ лагерѣ. Бутурлинскій комитетъ призналъ ее неприличною, во-
шелъ о ней съ докладомъ къ государю и объявилъ гр. Уварову Высочайшій вы-
говоръ за пропущеніе статьи. Гр. Уваровъ былъ задѣть за живое, онъ обратился
къ государю съ всеподданнѣйшемъ докладной запискою, въ которой излагалъ, что
«статья эта, написана съ благонамѣренностью, съ немцемърною преданностью
правительству, съ знаніемъ предмета и настоящаго положенія учебной части;
наконецъ съ любовію къ просвѣщенію, истинному и благотворному»...

«Комитетъ 2-го апрѣля, продолжалъ онъ:—самъ принужденъ сказать, и говорить, что статья эта по ея изложенію ничего не имѣть предосудительнаго, что напротивъ вездѣ говорится въ ней о приверженности и благодарности къ правительству, о преданности Госу- дарю, о любви къ Россіи и пр. При всемъ томъ комитетѣ, виникнуло, какъ сказано въ от- ношении д. т. с. Бутурлина, во вступленій смыслъ ея, видитъ въ ней неумѣстное для частнаго вмѣшательство въ дѣло правительства... Какой цензоръ или критикъ можетъ присвоить себѣ даръ, недоставшійся въ удѣлъ смертному, даръ всевѣдѣлія и проникновенія внутрѣ природы и человѣка, даръ въ выраженіяхъ преданности и благодарности открывать смыслъ совершенно тому противный? Я вижу себя принужденнымъ отровенно замѣтить на что, что стремленіе, не довольствовался видимымъ смысломъ, прямыми словами и честно вы- сказаннымъ мыслями, допускались какого то внутренняго смысла, видѣть въ нихъ оду- лживую обстановку, подозрѣвать тайное значеніе, что это стремленіе кнезбѣжно ведетъ къ произволу и несправедливымъ обвиненіямъ... Излагая затѣмъ содержаніе статьи объ уни- верситетахъ, гр. Уваровъ замѣчаетъ, что комитетъ 2-го апрѣля не порицаетъ мыслей автора, по находитъ только, что онъ вмѣсто того, чтобъ заявить ихъ въ печати, могли бы быть представлены на усмотреніе высшаго начальства. — Опять нахожусь въ необходимости сказать откровенно, что статья благонамѣренная — и комитетъ самъ двукратно призналъ ее такою — не можетъ оттого только, что она напечатана, сдѣлаться визандрою столь преступною, какою потомъ она выставляется... «Государь, продолжалъ гр. Уваровъ:—статья въ «Совре- менникъ» была представлена мы и мною одобрена. Если за нее кто либо долженъ подлежать отвѣтственности, то эта отвѣтственность по совѣсти и закошу должна единственно пасть на меня.

Взаключеніе гр. Уваровъ переходитъ на общую почву щекотливыхъ и под-
чиненныхъ отношеній, въ какія онъ поставленъ къ комитету 2-го апрѣля, и об-
ращается къ государю съ предложеніемъ, «не благоугодно ли будетъ Его Вели-
честву вовсе отѣдлить цензуру отъ министерства народнаго просвѣщенія, подчи-
нивъ ее исключительно комитету 2-го апрѣля, или же комитету этому совмѣстно
съ III-мъ отѣденіемъ собственной канцелярии».

Вскорѣ послѣ этого представленія гр. Уваровъ оставилъ министерство *).

Конечно результатомъ исторіи со статью «Современника» были два распо-
ряженія по высочайшему повелѣнію: 24-го марта 1849 г. было повелѣно впредь
не пропускать ничего насчетъ нашихъ правительственныхъ учрежденій, а въ
случаяхъ передумѣній испрашивать разрѣшенія; 21-го же апрѣля было объявлено,
«что всѣ статьи въ журналахъ за университеты и противъ нихъ рѣшительно
воспрещаются въ печати» **).

*) «Ист. свѣд. о ценз. въ Р.», стр. 56—58.

**) «Сбори. пост. и расп. по ценз.», стр. 258.

23

354

Около того-же времени комитетъ 2-го апрѣля усмотрѣлъ въ какихъ-то про-
пущенныхъ Куторгою нѣмецкихъ стихахъ «мистическія изображенія и неблаго-
видные намеки, несогласные съ нашею народностью»; при этомъ было обращено
вниманіе на то, что книга состояла изъ двухъ частей: первая пропущена въ
Дерптѣ профессоромъ Неемъ, имя котораго и выставлено на книгѣ, а имя Ку-
торги умолчено. Изъ этого члены комитета заключали, что Куторга учинилъ под-
логъ, съ намѣреніемъ не выставилъ своего имени на печатномъ экземплярѣ, чтобы
всю отвѣтственность свалить на Нея. Поэтому рѣшено было посадить Куторгу
на десять дней на гауптвахту, внести это въ его послужной списокъ и спросить
у министра народнаго просвѣщенія, считаетъ-ли тотъ возможнымъ послѣ этого
терпѣть Куторгу на службѣ? Между тѣмъ оказалось, что имя Куторги напечатано
на всѣхъ экземплярахъ, находящихся въ продажѣ, но по типографской опе-
чаткѣ или недосмотру, не выставлено на двухъ или трехъ экземплярахъ. О под-
логѣ значить, и помину не было, а о цензурномъ проступкѣ даже самъ государь
отозвался, что считаетъ его невиннымъ. Куторгу освободили на пятый
день *).

Ш.

Мѣсто гр. Μαροβαρος занялъ бывшій товарищъ министра кн. Ширинскіи-Ших-
матовъ. Новому министру не приходилось вступать ни въ какія пререканія ни съ
комитетомъ 2-го апрѣля, ни съ III-мъ отдѣленіемъ: князь вполнѣ соотвѣтство-
валъ духу времени и былъ солидаренъ во всѣхъ отношеніяхъ и съ Бутурлинымъ,
и съ гр. Орловымъ. Очень понятно, что со вступленіемъ его въ министерство цен-
зура сдѣлалась еще строже и подозрительнѣе. Между тѣмъ правительство все-
таки продолжало быть недовольнымъ ею и измышляло мѣры къ еще большему
ея изощренію. Такъ всѣдѣ за кн. Вяземскимъ была подана на Высочайшее усмо-
трѣніе записка бар. Медема о томъ же предметѣ. Бар. Медемъ въ свою очередь
признавалъ несостоятельность существующей цензуры, но не отчаявался придать
ей болѣе силы и дѣйствительнаго значенія. Средство, предлагаемое имъ для до-
стиженія этого, заключалось въ томъ, чтобы снабдить какъ редакторовъ, такъ
и цензоровъ весьма подробными инструкціями относительно ихъ обязанностей, а
главное дѣло чтобы цензора не ограничивались однимъ откидываніемъ мѣстъ,
неудобныхъ къ печати, но измѣняли ихъ и замѣняли своими собственными мыс-
лями, приводя въ представляемыхъ имъ статьяхъ взгляды и понятія, согласныя
съ видами правительства.

Комитетъ 2-го апрѣля остался очень доволенъ этою запискою, вполнѣ одоб-
рилъ ее и препроводилъ на заключеніе министра иностранныхъ дѣлъ. Гр. Нес-
сельроде въ свою очередь отозвался съ похвалою къ стремленіямъ автора. но
выразилъ сомѣніе въ исполнимости его проекта.

«Для этого надо, замѣтилъ онъ:—чтобы редакторы и ихъ ближайшіе сотрудники про-
викнуты были духомъ самого автора записки; чтобы всѣ они смотрѣли на политическія со-
бытія съ одной и той же точки зрения, изълили самые полные повятія о государственныхъ
формахъ, законахъ, управленіяхъ какъ у насъ, такъ и въ пуждыхъ краяхъ; наконецъ, чтобы
они могли все это объяснить не только съ совершенными знаниемъ предмета, но еще съ красно-


*) «Р. Стар.», 1890 г., № 2, стр. 401.

555

рѣчивымъ убѣжденіемъ. Если всѣ эти условія окажутся соединенными въ поименованныхъ лицахъ, въ такомъ случаѣ — но только въ такомъ — вновь составленныя инструкціи будутъ соблюдены въ совершенной точности и въ ихъ настоящемъ духѣ. Я предоставляю комитету судить, легко ли достигнуть сочетанія этихъ условій и можно ли даже требовать и ожидать его иначе, какъ отъ людей государственныхъ и вмѣстѣ первостепенныхъ писателей».

Не болѣе успѣха ожидалъ канцлеръ и отъ участія цензоровъ въ редактированіи статей.

«Указать редактору газеты, какъ надо передѣлать политическую статью, какое ей надо дать наравлѣніе, на что въ особенности слѣдуетъ обратить внимание, чтобы окончательно сдѣлать полезное заключеніе, и все это въ виду основныхъ началъ нашего государственного управленія и общественнаго миѣнія, все это требуетъ зрѣлости, вѣрной точки зрѣнія, нако- нецъ инстиной опытности — достоинства, которая весьма трудно напитъ въ одномъ лицѣ... Пе- редѣлывать статьи было бы также трудно, какъ написать новая, а статьи подобного рода не должны быть написаны посредственно: надо, чтобы критика, даже словесная, не могла ихъ оспорить и опровергнуть. Иначе онъ не только не принесутъ пожы, но будутъ рѣшительно вредны. Весьма попятно, что на эти статьи и у насъ, и въ чужихъ краяхъ будутъ смотрѣть, какъ на выраженіе миѣній правительства, отчего и въ отпошеніи дипломатическому могутъ возникнуть размызгія затрудненія».

По всѣмъ этимъ причинамъ гр. Нессельроде совѣтовалъ ограничиться тѣмъ. чтобы обязать редакторовъ «разсказывать события просто, избѣгая, если возможно, всякихъ разсужденій, но сопровождая иногда извѣстія выраженіями одобренія, сочувствія или же негодованія и насмѣшки на подобіе, какъ это дѣлаетъ иногда «Сѣверная Пчела», вовсе или почти не упоминать о представительныхъ собранияхъ второстепенныхъ европейскихъ государствъ, объ ихъ конституціяхъ, выборахъ, утверждаемыхъ законахъ, депутатахъ: однимъ словомъ, не обращать на нихъ никакого вниманія. Избѣгать говорить о народной волѣ, о требованіяхъ и нуждахъ рабочихъ классовъ, о безпорядкахъ, произведенныхъ иногда своеволіемъ студентовъ, о поданіи голосовъ солдатами и пр.» *).

Этотъ совѣтъ гр. Нессельроде прозвелъ свое вліяніе, проектъ бар Медема былъ отстраненъ, и 3-го ноября 1852 года было сдѣлано распоряженіе, въ которомъ буквально были переданы только-что приведенные слова кандлера съ прибавленіемъ лишь вмѣненія редакторамъ въ обязанность, «чтобы при статьяхъ переведенныхъ или извлекаемыхъ изъ иностранныхъ газетъ и журналовъ они всегда, надъ каждою изъ сихъ статей обозначали: изъ какой именно газеты или журнала она переведена или извлечена». причемъ цензорамъ было поручено наблюдать за исполненіемъ этого **).

Мы уже видѣли выше, что слѣдствіе по дѣлу Петрашевскаго раскрыло продажу въ большомъ количествѣ книжными магазинами запрещенныхъ цензурою книтъ. Въ 1849 году гр. Орловъ обратился объ этомъ съ особеннымъ докладомъ къ государю, и ему было поручено войти въ соображеніе съ министромъ внутреннихъ дѣлъ о мѣрахъ къ предотвращенію подобныхъ злоупотребленій. Во исполненіе этой высочайшей воли графы Орловъ и Перовскій пришли къ слѣдующимъ предположеніямъ: а) отнять у университетовъ и ученыхъ обществъ право получать иностранныя книги, цензурою неодобренныя; это основывалось на томъ соображеніи, что «отъ ученыхъ людей запрещенныхъ книги или вредныя мысли изъ этихъ книгъ могутъ переходить и къ другимъ лицамъ», б) принять болѣе строгія мѣры относительно раскупорки тюковъ съ иностранными книгами и между

*) Ист. св. о п. въ Р., стр. 58—61.

**) «Сбори. постановл. по ценз., стр. 285.

*

356

прочимъ производить ее на границахъ и таможняхъ, причемъ книги неодобрамыя къ ввозу внутрь страны сожигать.

Предноженія эти были высочайше одобрены и государь повелѣлъ войти въ ближайшія сообразенія съ кн. Шихматовымъ и гр. Блудовымъ. Кн. Шихматовъ нашелъ, что для людей спеціально занимающихся какою-либо наукою необходимо следить за всемо безъ исключения литературою этого науки, за всѣми возникающими въ ней здравыми, какъ и ложными мыслями; относительно же осмотра иностранныхъ книгъ въ таможняхъ онъ возражалъ лишь съ точки зрения матеріальныхъ затрудненій и новыхъ расходовъ, которые повлечетъ подобная мѣра.

Напротивъ гр. Блудовъ возсталъ противъ истребленія запрещенныхъ книгъ: «Сожиганіе книгъ, писать онъ—было бы мѣрою и ненужною, и весьма необлаговѣдною. Такая публичная казнь книгъ, эстамновъ и пр. ни въ какое время и ни въ какой странѣ не производила полезнаго действія. Иритомъ, замѣчать гр. Блудовъ — германскіе книгопродавцы присылаютъ сюда большую частью книгъ на комиссію, слендователю до самой ихъ распродажи онъ составляютъ собственность не русскихъ подданныхъ: наказывать ли сихъ послѣднихъ за неполненіе править, которая они можетъ быть не знаютъ или не поняли, и не поведетъ ли сіе къ непріятнымъ объясненіямъ и разсчетамъ съ другими правительствами» *)?

Всѣ эти пренія новели къ установлѣнію следующаго правила, предписанного министромъ народнаго просвященія комитету иностранной пензуры предноженіемъ отъ 23-го февраля 1850 года:

«Иностранныя запрещенные книги раздѣляются на два разрѣда: либо, не заключающія въ себѣ особенной предосудительности, могутъ быть выдаваемы по разрѣшенію Главнаго управлѣнія пензуры и министра народнаго просвященія нѣкоторымъ извѣстнымъ лицамъ съ роспискою о храненіи для собственнаго употребленія; другія-же какъ совершенно вредныя не должны быть выдаваемы никому безъ особеннаго Высочайшаго повелѣнія. Согласно съ тѣшь, — въ досенсеніяхъ о первыхъ, цензоры полагаютъ запрещать ихъ для публика, а о послѣднихъ — запрещать безуслою.

При этомъ возникъ вопросъ, какъ быть съ книгами, выписываемыми для особъ императорскаго дома, должны ли онъ подлежать общему съ прочими центурному разсмотрѣнію или быть изъяты изъ него. Кн. Шихматовъ обратился объ этомъ съ докладомъ къ государю, выскажавъ съ своей стороны миѣніе, что тѣлѣя книги следуетъ выдавать безъ замедленія и разсмотрѣнія, то по надлежащемъ удостовѣреніи въ томъ, что эти издания действительно приспашны изъ-за транспорта для особъ императорской фамилии. Императоръ Николаю 23-го ноября 1850 г. положилъ следующую резолюцію: «Не исключать изъ цензуры, но при выдачѣ пропускать, какія сочиненія центурою не пропускаются» **).

Въ тоже время было обращено вниманіе на книги, издаваемые для народнаго чтенія. Здесь конечно бываетъ всего действовало опасеніе, какъ былъ ни проникли въ среду народа соціальныя идеи, бродившія въ народныхъ массахъ, западной Европы. Уже въ 1848 г. обратила на себя вниманіе государя вышедшая въ Москѣ повѣсть подъ заглавіемъ: «Похождения и приключения гостинодвор-

*) Ист. св. о цена. въ Г., стр. 60-62.

*) Гбри. постан., стр. 263, 267.

ОЧЕРКИ ПО НИСТОРИИ РУСТКОЙ ЦЕНЗУРЫ.

357

«Скиль, сидельцевъ или поваливай! наши гуляютъ!» Государь замѣтиль, что «она, будучи, по дешевизнѣ свои, доступною пиздему классу народа, для которого естественно и содержаніемъ своимъ, и самымъ заглавіемъ предназначена, не только не можетъ приносить никакого полызъ по недѣлному и безправственному ея содержанію, но даже можетъ почитаться вредною по нѣкоторымъ встрѣчающимся въ ней неумѣстнымъ выходкамъ». Всѣдѣствіе этого по высочайшему повелѣнію было предписано цензорамъ обращать самое строгое вниманіе на мелкія сочиненія этого рода, не допуская въ нихъ ничего безправственного и особенно моруцкаго возбуждать непріязнь или завистливое чувство однихъ сословій противъ другихъ».

Затѣмъ въ 1850 году государь обратилъ вниманіе на недостатокъ престолюнародныхъ книгъ, соответствующихъ видамъ правительства и замѣтилъ это новому министру народнаго просвѣщенія. Кн. Шихматовъ немедленно представилъ докладъ, въ которомъ подробно разсматривалъ цѣль, которую должны подобныя книти имѣть въ виду и склонялся къ тому мнѣнію, что въ нихъ долженѣ быть употребляемъ церковно-славянскій шрифтъ. Всѣдѣ за этимъ докладомъ были утверждены следующія правила, которыми должны были руководиться цензора при разсмотрѣніи книгъ для народнаго чтенія:

1) Разсматривая книги такого рода цензоръ назначаетъ съ особенностью, чтобы въ нихъ не было нетолько никакого неолагоприятнаго, но даже и неосторожнаго прикосновенія къ православной церкви и здравственіямъ ея, къ правительству и ко всемъ постановленіямъ отъ него властимъ и законамъ. Онъ не позволяетъ также соблазнительныхъ рассказовъ и необlastирвистонныхъ выражений, допуская вирочемъ, соответствующій обычнымъ и образу знаменъ читателей, хотѣ и груью, но неповнѣя нутки.

2) Цензоръ не долженъ дозволять описания особенныхъ обществінъ или нуждъ того состоянія, къ которому принадлежитъ многочисленный классъ читателей этого рода книгъ, и современныхъ прописанныхъ, сильно действующихъ на престолюнародье съ невыгодной стороны. Здесь онъ обязанъ мисленно ставить себя на мѣсто читателя и, примѣяясь къ его понятію, опредѣлить, какое внешнѣдіе будетъ на него сдѣлано нетолько господствующимъ въ сочиненіи книгѣмъ или чувствомъ, но и каждою отдельною мыслью и, такъ сказать, каждымъ следовомъ **).

3) Охраняя семенѣвное согласіе, какъ залогъ общественнаго благопону чиня, цензоръ ни подъ какимъ видомъ не пропускаетъ иного, что бы могло облабить въ мнѣніи престолюдниковъ уваженіе къ свѣтости ораковъ и повиновеніе власти родительскаг.

1) Сочиненія, въ которыхъ изъявляется сожалѣніе о состояніи крѣпостныхъ крестьянъ, описывается алою потребленія помѣщиковъ или доказывается, что перешѣна въ отношеніяхъ первыхъ къ послѣдній принесла бы пользу, не должны быть вообще разрѣшаемы къ печатанію, а тѣмъ болѣе въ книгахъ, предназначаемыхъ для чтенія простого народа**).

*) «Сбор. постан.», стр. 249.

**) «Ст. свѣд. о ценз.», стр. 58.

***) «Сбор. постанов.», стр. 265.

358

этой резолюції министръ предложилъ спб. цензурному комитету, «чтобы книга «Магазинъ всѣхъ увеселеній» и подобныя ей гадательныя книги не были впредь разрѣшаемы къ печатанію» *).

Одновременно съ этимъ Бутурлинскій комитетъ вновь обратилъ вниманіе на лубочную народную литературу. Оказалось, что несмотря на то, что въ 1839 г. лубочныя картины и сказки были процензурованы по распоряженію гр. Уварова, у заводчиковъ все-таки еще оставалось множество старыхъ досокъ, ускользнувшихъ отъ цензуры, и заводчики продолжали печатать этими досками свои изданія. Поднялась по поводу этого длинная переписка между различными вѣдомствами, и всѣ они пришли къ убѣжденію, что нового издавать ничего не слѣдуетъ, а преднисать народныя картинки представлять въ цензуру на общихъ основаніяхъ; относительно же старыхъ картинъ обязать полицію представить о тѣхъ изъ нихъ, которая предусмотрѣны въ 1311 ст. Уложенія о наказаніяхъ, для опредѣленія мѣръ къ ихъ уничтоженію. Всѣдствіе этого рѣшенія московскій генералъ-губернаторъ гр. Закревскій приказалъ заводчикамъ уничтожить всѣ доски, не имѣвшія цензурнаго дозволенія. Заводчики собрали всѣ мѣдныя доски, изрубили ихъ при участіи полиціи въ куски и продали въ ломъ въ колокольный рядъ. Этимъ и былъ положенъ конецъ безцензурной народной литературѣ **).

IV.

Между тѣмъ статьи, появляющіяся въ периодической прессѣ, не переставали возбуждать неудовольствіе въ высшихъ цензурныхъ сферахъ и навлекать непріятности какъ на цензоровъ, такъ и на редакторовъ.

Такъ въ 1849 въ № 1 «Современника» обратила на себя вниманіе статья С. Соловьева о смутномъ времени; о статьѣ этой былъ сдѣланъ докладъ государю, и въ результатѣ этого доклада последовало слѣдующее предложение министра народнаго просвѣщенія предсѣдателю спб. цензурнаго комитета:

> «Не входя въ критическій разборъ самой статьи и не встрѣчая въ ней ничего предосудительнаго по духу ея изложения, неп verzь, однако не остановиться на слѣдующихъ понятѣнныхъ въ ней цитатахъ:

> «Мы видѣли, какой былъ характеръ возстанія съверной страны и кто стоялъ подъ знаменами Болотникова; пришедши подъ Москву, Болотниковъ тотчасъ объявилъ цѣль и характеръ своего возстанія; въ столицѣ явились отъ него листы съ воззваніями къ самому изнему слюю народонаселенія: «П велять, пишешь московское духовенство къ област-ному, боярскимъ холопамъ побивати своихъ бояръ и жены ихъ, и вогчины и по-мѣствѣ имъ сullатъ; и пынямъ и безвименнымъ ворамъ велять гостямъ и всѣхъ пор-товыхъ людей побивати и животы ихъ грабити; и призываютъ ил'гъ, воровъ, къ себѣ и хотятъ имъ давать боярство и воеводство, и околнѣнство, и дѣячество». Далѣе: «Послѣ этого успѣхъ самозванецъ и Лисовскій пошли далѣе, приближаясь къ столицѣ и везде находили союзниковъ: они находили ихъ въ черни, объявивъ крестьянамъ, что они вольны захватывать земли посодъ своихъ, служившихъ Шунскому, вольны даже женились на дочеряхъ господскихъ».

«Подобныя подробности, составляя достояніе исторіи, могутъ конечно въ такомъ смислѣ входить въ составъ спеціальныхъ трудовъ по сей части, имѣющихъ свои особый кругъ чи-тателей, по помѣщеніе ихъ въ журналь, расходящемся въ большомъ количествѣ и во всѣхъ классахъ народа, непезь не признать ни позезнымъ, ни соответствующимъ цѣли подобныхъ

*) Ibid. стр. 279—280 и «Р. Стар.» 1890 г., № 3, стр. 631.

**) Сбор. отд. рус. яз. и слов. Имп. ак. и.», т. 27, стр. 33—34.

359

издашій. Въ исполненіе послѣдовавшаго по сему предмету Высочайшаго повелѣнія, покор-
шійше прошу ваше превосходительство сдѣлать пропустившему означенную статью цензору
соотвѣтственное вразумлѣе» *).

Здѣсь замѣтимъ кстати, что пять лѣтъ спустя, именно 7-го октября 1854 года,
было сдѣлано следующее общее распоряженіе касательно статей о смутномъ вре-
мени: «сочиненія и статьи, относящіяся къ смутнымъ явленіямъ нашей исторіи,
какъ-то: ко временамъ Пугачева, Стеньки Разина и т. п., и напоминающія обществен-
ныя обществія и внутреннія страданія нашего отечества, ознаменованныя буйствомъ,
возстаніями и всякаго рода нарушеніями государственного порядка, при всей бла-
гонамъренности авторовъ и самыхъ статей ихъ, неумѣстны и оскорбительны для
народнаго чувства, и оттого должны быть подвергаемы строжайшему цензурному
разсмотрѣнію и не иначе быть допускаемы въ печать, какъ съ величайшего
осмотрительностью, избѣгая печатанія оныхъ въ периодическихъ изданіяхъ»**).

Въ томъ же 1849 году обратила на себя вниманіе майская книжка «Оте-
чественныхъ Записокъ» и о ней послѣдовало следующее конфиденціальное пред-
ложеніе предсѣдателю цензурнаго комитета со стороны министра народнаго про-
свѣщенія:

«Въ майской книжкѣ журнала «Отеч. Записокъ» хотя и не находится ничего прямо
противнаго цензурнымъ правиламъ, однако нельзя не обратить вниманія на нежелатѣющія
мѣста:

«Въ критической статьѣ о литературной дѣятельности Вогдановича встрѣчается след-
дующіе афоризмы: «Человѣкъ, нерѣшко жадный къ фантастическимъ утѣшеніямъ и надеж-
дамъ, богатъ надеждой истинной, утѣшеніемъ несомнѣннымъ. Хотя опѣ часто и затворяетъ
слухъ на ихъ возвѣаніе, но сила истины беретъ свое. Не зная ближайшихъ или отдален-
нѣшихъ причинъ обществій, онъ вооруженъ врожденной ему властію уничтожать зло. По-
стенное устройство, отъ всѣхъ невзгодъ физическихъ и нравственныхъ, незамѣнное совершенствованіе — вотъ его обязанность и величіе».

«Очевидно, что это мѣсто напоминать людъ прежней туманной философіи и, если
позволено такъ выразиться, напыщенной галимать сего журнала, дававшей преднамѣренною
неясностью идей и наборомъ словъ широкое поле къ произвольнымъ разсуждениямъ и при-
мѣреніямъ. Фразы напримѣръ: «человѣкъ вооруженъ врожденною ему властію уничтожать
зло или «постенное устройеніе своей природы отъ всѣхъ невзгодъ, физическихъ и прав-
ственныхъ; вотъ его обязанность и величіе!» Фразы сіи не могутъ ли въ рукахъ людей не-
благопамѣренныхъ или въ понятіяхъ неопытныхъ юношей сдѣлаться поводомъ къ самымъ
двусмысленнымъ, превратнымъ и даже преступнымъ толкованіямъ?

«При разборѣ дѣтской книжки «Колокольчикъ» критика разсуждаетъ объ отношеніяхъ
родителей къ дѣтямъ и къ сему приводить мѣсто изъ другой книги, гдѣ сочинителемъ г.
Булгаринымъ описывается, какъ, приѣзжая съ родителями свои къ старой бабушкѣ, они
должны были преклонить передъ нею колѣни, цѣловать еи ноги, садиться не иначе, какъ по
ея приказанію и пр.; затѣмъ критикъ пишетъ: «Неужели чувство должно выражаться по-
добнымъ поклоненіемъ? Неужели самое вліяние родителей, пмѣющихъ на своей сторонѣ опытъ
и власть, должно выражаться какимъ то чванствомъ передъ сыномъ?.. Согласны, что при
этихъ отношеніяхъ доверенности быть не можетъ, какъ со стороны родителей, такъ и со
стороны дѣтей: первые будутъ представляться чѣмъ то недоступнымъ для послѣднихъ, а по-
следнія непремѣнно будутъ лукавить и обманывать первыхъ; вмѣсто того, чтобы чтить па-
мять ихъ, дѣти и по смерти родителей будутъ, не стѣсняясь чѣнчѣмъ, не краснѣя, разска-
зывать о нихъ вещи, о которыхъ внутреннее чувство должно было бы заставить ихъ мол-
чать. И все оттого, что сами родители болѣе всего обращали вниманіе на соблюдение внѣш-
наго важенія къ нимъ, на форму, а форма ничего не значитъ, если одушевляющее ее
чувство утрачено.

«Эту выходку трудно признать приличною. Во-первыхъ, при патріархальномъ образѣ
чыслей и действій, господствующемъ еще во многихъ у насъ семействахъ, подобныя разсуж-

*) «Сборн. пост.», стр. 256—257.

**) Ibid, стр. 298.

360

дения всеми получаемого журнала, попавъ въ руки молодыхъ читателей, могутъ врушить имъ
такія новыя понятія, которые послѣ легко поведутъ къ разстройству мира семейнаго. Во-вто-
рыхъ, возстание въ неопредѣленныхъ выраженияхъ вообще противъ вѣтвей формы легко
также можетъ способствовать къ отнесению сего понятія и на другой кругъ вещей, который
при нашемъ общественномъ устройствѣ долженъ быть неприкосновененъ частнымъ разсужде-
ніямъ. Въ предметахъ сего рода двусмысленность нерѣдко столько же опасна, какъ и
прямо выраженная мысль, иногда даже и болѣе, потому что прямо вредному не даетъѣ мѣста
цензура.

«Во исполненіе послѣдовавшаго по сему предмету Высочайшаго повелѣнія, покорнѣйше
прошу ваше превосходительство поставить цензорашъ разматывающимъ журналъ «Отечествен-
ныя Записки» въ обязанность дѣствовать, при пропускѣ статей въ ономъ, съ самою вели-
чайшую осмотрительностью, не допуская ничего двусмысленного, а тѣмъ болѣе могущаго
имѣть смыслъ предосудительный *).

Въ началѣ слѣдующаго 1850 года, было обращено вниманіе на № 45 газеты
«Rigasche Stadtblätter» за 1849 годъ, гдѣ была перепечатана изъ гамбургскихъ
періодическихъ листовъ статья отчета тамошняго библейскаго общества. Въ статьѣ
этой описываются случаи, въ которыхъ люди низшихъ сословій съ презрѣніемъ и
насмѣшкою отвергали святость Божьяго слова.

«Хотя по видимой цели и намѣренію, писалъ товарищъ министра народнаго просвѣ-
щенія въ своемъ отношении къ предсѣдателю с.-петербургскаго цензурнаго комитета: —не на-
ходится ничего неблагонамѣреннаго со стороны издателей газеты, но во всякомъ случае осто-
рожнѣе и соответственнѣе слабости природы человѣческой, людей, незнакомыхъ со зломъ,
оставлять въ прежнемъ о немъ невѣдѣніи, пежели знакомить съ онымъ, даже посредствомъ
порицаній и опроверженій. Напечатаніе означенной статьи представляется неумѣстнымъ потому
еще болѣе, что она помѣщена въ такой газетѣ, которая, по самой формѣ и дешевизнѣ ея
изданія какъ будто бы назначена предпочтительно для низшаго сословія, болѣе податливаго
по невѣжеству къ восиріятію соблазнительныхъ мыслей и правилъ, нежели способнаго пони-
мать нравственные доводы и убѣждевія.

«Во исполненіе послѣдовавшаго по сему предмету Высочайшаго повелѣнія, покорнѣйше
прошу ваше превосходительство предложить с.-петербургскому цензурному комитету о долж-
номъ наблюдении, чтобы впредь въ перепечатываніи извлеченій изъ иностранныхъ газетъ и
журналовъ и вообще въ статьяхъ подобнаго рода, цензура поступала со всемозможною осмо-
трительностью, дабы въ печать не могло прорываться ничего могущаго имѣть даже косвен-
нымъ образомъ вредное вліяніе на общественную правственность» **).

Нъзъ этого примѣра мы видимъ, что правительство озабочивалось нетолько
о томъ, чтобы въ прессѣ не было пропаганды какихъ либо предосудительныхъ
идей, но чтобы о нихъ не упоминалось даже и въ отрицательномъ, полемическомъ
духѣ, какъ будто этихъ идей совсемъ не существовало. Это же самое побужденіе
въ слѣдующемъ 1851 году заставило министра обратиться къ предсѣдателю
с.-петербургскаго цензурнаго комитета съ новымъ предложеніемъ слѣдующаго рода:

«Въ нѣкоторыхъ изъ выходящихъ у насъ повременныхъ изданіяхъ замѣчены были статьи
и разсужденія, заимствованныя изъ иностранныхъ газетъ и сочиненій, заключающія въ себѣ
большею частію повторенія тѣхъ утопій, которая проповѣдывались на мирныхъ конгрессахъ:
парижскому 1849 и франкфуртскому 1850 годахъ. Въ предупрежденіе распространенія у
насъ предосудительныхъ мыслей и понятій, которая могутъ быть возбуждены изложеніемъ
вреднаго и ложнаго ученія такъ-называемыхъ мирныхъ конгрессовъ, покорнѣйше прошу ваше
превосходительство предложить с.-петербургскому цензурному комитету не допускать въ повре-
менныхъ изданіяхъ и въ сочиненіяхъ никакихъ статей и разужденій, относящихся къ мир-
нымъ конгрессамъ и ихъ ученію» **).

Пуританская заботливость о томъ, чтобы въ печать не проникло ничего, мо-
гущаго хоть сколько-нибудь смутировать нравственность публики, простиралась до

*) Ibid, стр. 250.

**) Ibid, стр. 261—262.

***) Ibid, стр. 291.

361

того, что преслѣдовались такія вещи, какъ нѣкоторыя народныя поговорки, пословицы, пѣсни и т. п., несмотря на то, что онѣ и безъ того уже были распространены въ народныхъ массахъ раньше, чѣмъ попадали въ печать. Такъ въ 1853 г. было обращено вниманіе на № 11-й «Курскихъ Губернскихъ Вѣдомостей», въ которомъ была напечатана ХІІ статья матеріаловъ подъ заглавіемъ: «Народныя игры, загадки, анекдоты и присловья жителей Суджанскаго и Рыльскаго уѣздовъ».

«Собравіе и обнарованіе подобныхъ матеріаловъ, писалъ министръ предсѣдателю спб. цензурного комитета: — живыхъ памятниковъ старины и преданій—весьма полезно и достойно всякаго поощренія, такъ какъ кромѣ занимательности своей они иногда объясняютъ обычаны, правы и нерѣдко самыя историческія событія, но при всемъ этомъ едва ли слѣдуетъ допускать печатаніе безъ разбора, а тѣмъ болѣе въ «Губернскихъ Вѣдомостяхъ» всего, что сохранилось въ изустномъ преданіи, въ особенности же, если имъ нарушаются добрые нравы и можетъ быть данъ поводъ къ легкомысленному или превратному сужденію о предметахъ священныхъ.

«Въ сихъ видахъ, при чтѣніи вышеупомянутой статьи, вниманіе остановилось ва слѣдующихъ загадкахъ: 1) Родился не крестился: умеръ — не спассся, боговосцемъ былъ (оселъ); 2) На свѣтѣ жилъ и Богу служилъ, а умеръ ни въ святыхъ, ни въ грѣшныхъ (тоже); 3) Вышелъ дѣдъ, семьдесятъ лѣтъ, вынесъ внучку старше себя (евангеліе).

«Хотя эти загадки дѣствительно въ народѣ существуютъ и собираются съ полезной цѣлью; по по неприличію ихъ въ 15-й день сего апреля послѣдовало Высочайшее повелѣніе: принять завистиція мѣры къ отклоненію на будущее время пропуска цензурою преданій подобнаго рода, которыхъ конечно нѣтъ никакой пользы сохранять въ народной памяти черезъ печать. Вслѣдствіе сего, я покориѣйше прошу В. П. предложить какъ цензурующимъ неофиціальную часть «Губернскихъ Вѣдомостей» ввѣреннаго вамъ, м. г., округа, такъ и спб. цензурному комитету, чтобы при дохушеніи въ печать народныхъ преданій они руководствовались вышензложенными соображеніями» *).

Въ 1854 году въ «Саратовскихъ Губернскихъ Вѣдомостяхъ» были напечатаны нѣсколько народныхъ пѣсенъ, о которыхъ Бутурлинскій комитетъ довест государю, какъ о колеблющихъ правственность. Велѣно: губернатору сдѣлать выговоръ, цензировавшаго газету директора гимназіи выдержать мѣсяцъ на гауптахъ и спросить министра: «благонадежень-ли онъ продолжать дальше службу?» Но по ходатайству министра директоръ былъ прощенъ. Ему велѣно было одновременно объявить мѣсячный арестъ и помилованіе **).

По тому же поводу было обращено вниманіе на книгу Θ. Буслаева «Русскія пословицы и поговорки» въ 1854 г.

«Въ этомъ вирочемъ во всѣхъ отповеніяхъ любоистнохъ и достойномъ уваженія трудъ, писалъ министръ: — найдены однако же совершенно неумѣстными въ печати слѣдующія пословицы: 1) Дѣти отца бьютъ — въ запасъ пасутъ (стр. 90). 2) Мила жена, какъ къ вѣнцу ведутъ, да какъ вонъ несутъ (стр. 112). 3) Слава Богу! батюшку съ матушкой схоронилъ, какъ съ поля убралъ (стр. 159).

«Во исполненіе объявленаго мнѣ по этому случаю Высочайшаго повелѣнія, послѣдовавшаго въ 20-й день сего мая, я покориѣйше прошу В. Пр. вмѣнить себѣ въ обязанность внутшить цепорамъ ввѣреннаго вамъ, м. г., учебнаго округа, чтобы впредь они не пропускали въ печать подобныхъ поговорокъ, которые, едва ли имѣя какое нибудь общее въ народѣ распиротраненіе, столь противны общему патріархальному чувству нашегоъ народа, и которые, если онъ и существуютъ дѣствительно въ какой-нибудь мѣстности, не можетъ конечно быть полезно оглашать и вводить черезъ печать какъ бы въ общее употребленіе».

Несмотря на это распоряженіе, министръ нашелъ, что въ нѣкоторыхъ книгахъ и неродическихъ изданияхъ все еще встрѣчаются народныя преданія не согласующіяся съ его требованіемъ; таковы напримѣръ «заговоры, наговоры и

*) Ibid, стр. 288.

**) «Р. Стар.» 1889 г. № 5, стр. 278—279.

362

заклятія», напечатанные въ «Архивѣ историко-юридическихъ свѣдѣній Калачева» (книги второй, полов. первая, отд. VI, стр. 50—57).

И вотъ 5-го августа 1854 г. онъ отнесся къ предсѣдателю спб. цензурнаго комитета съ новымъ предложеніемъ, подтверждая «о строгомъ исполненіи вы-шеоzielенаго Высочайшаго повелѣнія, въ особенности же при разсмотрѣніи повременныхъ популярныхъ изданій, съ изъясненіемъ при этомъ, что подобные вы-шеоzielеннымъ напоровы и соблѣды заклятія, какъ остатки вреднаго суе-вѣрія, неимѣющіе и въсученомъ отношеніи никакого значенія, вовсе не должны быть допускаемы къ печати нетолько въ периодическихъ изданіяхъ доступныхъ большому и разнообразному кругу читателей, но даже и въ сборникахъ и кни-гахъ составляемыхъ съ ученою пѣлію и предназначаемыхъ для образованнаго класса публики».

Наконецъ 24-го сентября 1854 г. было объявлено, что «народныя пѣсни предаваемыя печати должны быть подвергаемы столь же осмотрительной цен-зурѣ, какъ и всѣ другія произведенія словесности: не должны быть допускаемы такія, въ которыхъ воспѣвается развратъ позорящій и разрушающій семейный бытъ, нобі желательно, чтобы подобныя пѣсни, если онъ точно живутъ въ народѣ, искоренялись даже въ самыхъ его преданіяхъ, а не поддерживались и обновля-лись въ памяти появленіемъ ихъ въ печати, въ особенности въ Губернскихъ Вѣ-домостяхъ» *).

Подобными распоряженіями правительство того времени совершенно выходило изъ предѣловъ чисто политической цензуры, не ограничивалось уже одними опасеніями, чтобы въ народъ не проникла какая-нибудь западная зараза, а вступало на почву патріархальной заботливости о нравственности народа, о томъ, что слѣдуетъ народу помнить и о чемъ забывать.

Около того же времени, именно въ 1850 г. обрушился погромъ на «Журналъ Вольно-экономическаго Общества». Журналъ этотъ въ 1850 году былъ отданъ въ аренду Бурнашеву съ субсидіей въ 3,000 р. ежегодно. Бурнашеву повезло, и въ февралѣ уже число подписчиковъ простиралось до 6,500. Враги Бурнашева (между прочимъ Булгаринъ) исполнились зависти и начали интриговать. Въ это время нѣкто Сердюковъ, хохолъ, приподнесъ кн. В. В. Долгорукову описаніе сво-его витебскаго имѣнія усовершенствовавшагося посредствомъ перевода туда изъ черниговскаго хутора украинскихъ бугаевъ, рѣшетиловскихъ барановъ, нѣжин-скихъ кабановъ, битюгскихъ жеребцовъ и наконецъ нѣсколькихъ душъ крестьянъ. Князь такъ былъ очарованъ лестью Сердюкова, что настоялъ, чтобы статья была напечатана въ февральской книжкѣ. Сердюковъ получилъ 100 экземпляровъ от-стисковъ и развозилъ ихъ вельможамъ при рекомендательныхъ письмахъ князя, который былъ въ восторгѣ отъ статьи и повсюду ее расхваливать. Булгаринъ, прочтя статью, нашелъ, что въ ней буган, кабаны, бараны, жеребцы и «крѣ-постные» мужчины-малороссы были сопоставлены въ такія близкія между союзю связи, что очевидно авторъ статьи, писавшій, и редакторъ—помѣстившій ее, того мнѣнія, что въ Россіи «крѣпостной человѣкъ» есть ни что иное, какъ «быдло». Проведеніе такой идей въ народъ посредствомъ двухрубленаго журнала вольно-экономическаго общества ясно доказываетъ, что они, т. е. авторъ, редакторъ и даже цензоръ (Ал. Лук. Крыловъ) очевидно революціонеры, имѣющіе злое намѣ-

*) Ibid, стр. 294–297.

363

реніе произвести въ русскомъ народѣ' чувство самой жестокой горечи противъ
помѣщиковъ и правительства, показавъ вмѣстѣ съ тѣмъ иностранцамъ (которые
непремѣнно переведутъ эту книгу на языки французскій, нѣмцкій, англійскій),
до какой степени оскотиненія дошло любезное наше отечество.

Доносъ этотъ подѣствовалъ, и Батурлинскій комитетъ составилъ всеподдан-
нѣйшій докладъ съ проектомъ слѣдующей резолюціи: 1) автору Сердюкову вос-
претить личное управліеніе имѣніемъ, отдавъ оное въ опеку и подвергнуть лич-
ность его полнцейскому надзору съ воспрещеніемъ вѣзда въ столицы и обязавъ
подпискою ни въ какія періодическія изданія статей не отдавать, о чемъ и по-
ставить въ извѣстность всѣ цензурные комитеты, 2) цензора исключить изъ
службы и впредь никуда не принимать; 3) редактору воспретить всякое изданіе,
редактированіе и писаніе, взявъ его личность подъ строжайшій надзоръ полиціи;
4) Вольному же экономическому обществу поставить на видъ, чтобы оно органомъ
своей гласности, пользовымся отъ правительства правомъ безвозмездной почи-
вой пересылки, болѣ дорожило и не допускало въ свои члены и редакторы лю-
дей неблагонадежныхъ и явно стремящихся къ испроверженію общественнаго
благоустройства и спокойствія.

Но государь значительно смягчилъ этотъ грозный приговоръ и далъ другую
резолюцію, сущность которой заключалась въ томъ, что въ статьѣ Сердюкова
онъ «никакого злого умісла не усматриваетъ, а находитъ лишь нѣкоторую не-
ловкость въ самомъ изложеніи факта, самого по себѣ впрочемъ интереснаго, о
чемъ сообщить Вольно-экономическому обществу, редактору коего, какъ лицо
подначальнственное, собственно за эту статью, напечатанную имъ по распоряженію
виде-президента общества, отвѣтственности ни въ какомъ случаѣ подлежать был
не могъ» *).

Когда началась крымскал война, были употреблены всѣ нанестражайшія
мѣры, чтобы въ печать не проникло никакихъ частныхъ свѣдѣній съ театра
войны кромѣ офиціальныхъ объявленій, печатаемыхъ въ «Русскомъ Инвалидѣ»..
Впрочемъ еще до войны, 1 ноября 1850 г. по поводу дѣйствій русскихъ войскъ
на Кавказъ было уже сдѣлано распоряженіе, чтобы всѣ извѣстія о военныхъ дѣй-
ствіяхъ войскъ нашихъ не были помѣщаемы въ газетахъ и журналахъ, доколѣ они
не будутъ напечатаны въ «Русскомъ Инвалидѣ». Достаточно было вслѣдъ за-
тѣмъ «С.-Петербургскимъ Вѣдомостямъ» и «Сѣверной Пчелѣ» перепечатать изъ
№№ 4 и 5 газеты «Кавказъ» за 1851-й годъ нѣсколько приказовъ о военныхъ
дѣйствіяхъ нашихъ на Кавказѣ, и тотчасъ же военный министръ отнесся объ
этомъ къ министру народнаго просвѣщенія, а послѣдній обратился къ предѣда-
телю спб. цензурнаго комитета съ требованіемъ «представить объясненіе, кѣмъ
изъ цензоровъ и на какомъ основаніи допущено это отступленіе отъ преди-
наго порядка» **).

Конечно во время разгара крымской кампаніи правительство еще строже и
неустаннѣе соблюдало это правило и каждая строка о военныхъ дѣйствіяхъ въ
періодической прессѣ подвергалась цензурѣ военного министра. Цензурное вѣдом-
ство приняло на себя заботу даже и о томъ, чтобы сдержать въ границахъ и
умѣрить то патріотическое одушевленіе, которое, овладѣвъ всѣмъ обществомъ, про-
рывалось и въ нечати при всей крайней сдержанности послѣдней. Такъ 11 фе-

*) «Впрежевыя Вѣдомости», 1872 г., № 355.

*)*) — Собр. распор. по цензурѣ», стр. 272.

364

враля 1854 г. послѣдовало слѣдующее циркулярное предположеніе товарища министра народнаго просвѣщенія: «По случаю настоящихъ событий представляется въ цензуру множество различныхъ сочиненій въ прозѣ и стихахъ, съ изъясненіемъ патріотическихъ чувствованій. Всѣ они выражаютъ троякое направленіе умовъ: губокую преданность престолу и вѣрѣ, чувство національной гордости, готовое на всякую борьбу съ врагами и пожертвованія, и порывы негодованія противъ посягательства чуждыхъ народовъ на величіе и благоденствіе Россіи. Неважая столь возвышенныя и прекрасныя начала и имѣя въ виду настоящую потребность общества въ ихъ обнаруженіи, я долгомъ почелъ испросить Высочайшее указаніе, до какихъ предыдущихъ можете быть допущено изъясненіе подобныхъ чувствованій. Государь Императоръ въ 8-й день сего февраля Высочайше соизволилъ разрѣшить безпрепятственное печатаніе вышензложенныхъ сочиненій. съ тѣмъ только, чтобы въ нихъ не заключалось брани».

Тѣмъ не менѣе вопросъ о предѣлахъ патріотизма неоднократно подымался и поминло брани. Такъ въ мартовской книжкѣ «Современника» за 1854 годъ были напечатаны стихотворенія З. Тютчева, въ которыхъ находились слѣдующіе стихи:

И своды древнія Софіи
Въ возобновленной Византии
Вновь осѣнятъ святой алтарь.
Пади предъ нимъ, о царь Россіи,
И встань, какъ всеславянскій царь!

Государь, прочитавъ это стихотвореніе, послѣдніе два стиха собственноручно зачеркнулъ и написалъ: «Подобныя фразы не допускать».

Въ томъ же году была напечатана въ Петербургѣ брошюра подъ заглавіемъ «Паденіе Турціи», содержащая въ себѣ: 1) Пророчество, найденное на гробѣ Константина Великаго; 2) Предсказаніе султана Солимана и арабскаго астронома Муста-Эддина и 3) Предсказанія Мартина Зедеки.

По поводу этой книги министръ писалъ предсѣдателю с.-петербургскаго ценизурнаго комитета:

«Въ прежнее время подобныя статьи, какъ не содержащія въ себѣ ничего противнаго правніямъ цензуры, прошли незамѣтно, не остававливая на себѣ впянанія. Нынѣ же, по возникшему недоумѣю, можно ли и должно ли, по видамъ правительства, статьи сего рода, предназначаемыя разумѣется болѣе для простонароднаго чтенія, пропускать въ печать, и при настоящихъ обстоятельствахъ упомянутая брошюра была повернута на благоусмотрѣніе Государя Императора съ испрашиваніемъ Высочайшихъ по своему предмету указаній. По своему послѣдовала собственноручная Его Императорскаго Величества резолюція: «Лучше позѣгать, ибо пользы отъ сего пѣтъ».

Въ томъ же году были сдѣланы еще два распоряженія по поводу войны:

1) «Отклонять впредь отъ печатанія похвалы будущимъ, т. е. несостоявшимся еще дѣйствіямъ нашего флота и положительно не допускать похвалы и одобренія дѣйствіямъ и намѣреніямъ Его Императорскаго Высочества Генеральадмирала».

2) «Государь Императоръ, въ разрѣшеніе возникшаго вопроса: могутъ ли быть печатаемы въ газетахъ сообщаемыя въ частныхъ письмахъ свѣдѣнія о подвигахъ совершаемыхъ въ сраженіяхъ отдѣльными лицами? Высочайше повелѣть соизволить: по полученіи частныхъ свѣдѣній о подвигахъ въ сраженіяхъ сно-

365

ситься предварительно съ надлежащимъ начальствомъ и тогда нечатать о нихъ
въ газетахъ, когда будетъ получено удостовѣреніе о действительности сихъ
подвиговъ» *).

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ.

Исторія съ «Московскимъ Сборникомъ».—Цензора того времени и ихъ распоряженія.—Преже-
славский, какъ издатели «Тыгодинка» и членъ Главнаго правленія цензуры Царства Поль-
скаго.—Рядъ мелкихъ фактовъ, характеризующихъ время.—Исторія съ изданіемъ сочиненій
Пушкина, Н. В. Анненкова.

I.

Всѣ разсмотрѣнныя нами цензурныя преслѣдованія конца 40-хъ и начала
50-хъ годовъ касались однихъ западниковъ. Но нельзя сказать, чтобы и про-
тивники ихъ славянофилы были пощажены цензурою того времени. Напротивъ
того они были заподозрѣны въ еще большей злонамъррешности и гоненіе, воз-
двигутое на нихъ, простерлось до полγяго запрещенія пропаганды ихъ идей. Эта
катастрофа обрушилась на нихъ въ 1852 г.

Въ 1852 году было предпринято московскими славянофилами изданіе ряда
учено-литературныхъ сорибниковъ подъ общимъ заглавіемъ «Московскій Сорибникъ».
Предполагалось сдѣлать это изданіе безсрочно-періодическимъ и втеченіе года
выпустить до четырехъ книгъ. Но предположенію этому пришлось ограничиться
вынускомъ одного лѣшь перваго тома. Всѣдѣ за появленіемъ этого перваго тома
министръ народнаго просвѣщенія тотчасъ же обратилъ вниманіе на предосуди-
тельность направленія «Московскаго Сборника», выражавшаго неудовлетвори-
тельность для русскихъ образованности западной и необходимость обратиться къ
нашимъ собственнымъ началамъ просвѣщенія. Министръ полагалъ, что «хотя на-
родность и составляетъ одну изъ главныхъ основъ нашегоъ государственнаго быта,
но развитіе понятія о ней не должно быть одностороннее и безусловное; иначе
безотчетное стремленіе къ народности можетъ перейти въ крайность и вмѣсто
пользовы принести существенный вредъ». Въ числѣ статей сборника особенное
неодобреніе министра заслужила статья Н. В. Кирѣевскаго «О характерѣ про-
свѣщенія Европы и о его отношеніи къ просвѣщенію въ Россіи», въ которой авторъ
проводилъ параллель между просвѣщеніемъ западной Европы и древней Россіи
въ отношеніяхъ религіозномъ, нравственномъ, государственномъ, общественномъ
и семейномъ и, отдавая послѣднему предпочтеніе передъ первымъ, доказывалъ,
что введенное Петромъ Великимъ европейское просвѣщеніе послужило въ нрав-
ственномъ отношеніи болѣе ко вреду чѣмъ къ пользовѣ русскаго общества.

Признавъ направленіе «Московскаго Сборника» предосудительнымъ, мин-
истръ 17 мая 1852 года предложилъ попечителю московскаго учебнаго ок-
руга по мѣрѣ разсмотрѣнія въ московскомъ цензурномъ комитетѣ предполага-

*) Сбор. распор. по ценз., стр. 292—294.

366

емыхъ къ изданію втеченіе 1852 года остальныхъ трехъ томовъ сборника, представлять ихъ въ рукописи въ Петербургъ, въ Главное управление цензуры, вмѣстѣ съ заключеніемъ комитета объ общемъ направленіи каждого тома во-обще и о позволительности или непозвольtelіности каждой статьи въ особенности.

Всѣтѣдъ за тѣмъ 27 мая 1852 г. было сдѣлано распоряженіе: «впредь вся-кие вообще сборники подвергать тѣмъ правиламъ цензуры, какимъ подлежать журналы, и между прочимъ не разрѣшать выходы подобныхъ сборниковъ чаще, чѣмъ одинъ разъ въ годъ».

Такимъ образомъ славянофилы вмѣсто четырехъ книгъ въ 1852 году должны были ограничиться лишь одною книгою. Въ началѣ же 1853 года редакторъ сборника Н. С. Аксаковъ внесъ въ московскій цензурный комитетъ—сперва программу трехъ предполагаемыхъ томовъ, а затѣмъ и весь второй томъ въ рукописи. Комитетъ согласно данной ему инструкціі переслалъ его въ Главное управление цензуры. Послѣднее, разсмотрѣвъ представленную рукопись съ тою строгостью, которая была вмѣнена ему въ непремѣнную обязанность, нашло въ ней: «не мало статей, которые по предосудительности выраженныхъ въ нихъ мыслей, высказывающихъ недоброжелательство къ настоящему порядку вещей и косвенное неодобреніе предпринимаемыхъ правительствомъ мѣръ ко благу народному нетолько не могутъ войти въ составъ второго тома «Московскаго Сборника», но и вообще не могутъ быть допущены къ печатанію и должны быть подвергнуты строгому запрещенію».

Въ приведенной при этомъ заключеніи запискѣ были подробно разобраны всѣ тѣ статьи, на которые было обращено особенное вниманіе Главнаго управленія цензуры. Такова напримѣръ была статья Хомякова: «Нѣсколько словъ по поводу статьи Кирьевска по О. Кариктерѣ просвященія Европы»».

«Хомяковъ», читаемъ мы въ запискѣ, «не ясно говорить, но видно, что христіанство, по его мнѣнію, «требуетъ вольнаго дѣйствія личности, равенства». Но это не достигло своей цѣли въ древности отъ того, что въ римской жизни все, даже религія и просвѣщеніе, принимало видъ юридической и государственный и побѣдные римлянами народы западной Европы «были втиснуты силюю въ желѣзныя формы административнаго просвѣщенія римскаго... «Византиецъ не могъ дать полнаго права равенства съ собою тѣмъ народнымъ стихіямъ, которые приливали къ нему съ сѣвера и готовы были своею свѣжее кровью укрѣпить составъ одрхлѣшваго общества. Онъ пользовался славянами, онъ впопѣсѣ заповѣдъ отъсыза съ ними и въ то же время нетолько не хотѣлъ принанить ихъ братьями, но постояннымъ коварствомъ, утѣсеніемъ и гордостью, болѣе окорбіятельною, чѣмъ самыя утѣсенія, всеялъ въ нихъ вражду, которой еще не было». Сочинитель говоритъ, что западная Европа приняла эти понятія древнихъ, смѣшала ихъ съ христіанствомъ и «тысячи лѣтъ было мало, чтобы обличить обманъ римскаго просвѣщенія: но онъ обличень, онъ认识ъ или уже весьма близко время полнаго его сознанія; прежние призраки разсѣянны логикою разсудка...

«Приступая затѣмъ къ разсуждению о просвѣщеніи Россиі, Хомяковъ и тутъ болѣе углубляется въ мысль о политикѣ, нежеланъ о просвѣщеніи. Оборуживая ведѣдъ приверженность къ старинѣ, онъ выводитъ натянутыя заключенія о такомъ порядкѣ дѣлъ въ древней Россиі, который не могъ быть въ мопархическомъ государствѣ. По его мнѣнію, нетолько до призвания Рюрика, но и послѣ того, до царя Юанни Грознаго, русскій быть по примуществу былъ общими. Сочинитель называетъ этотъ быть, онъ именіемъ общими, сельскими общими, племенными союзами, братствомъ. Онъ говоритъ: «Великое слово: на землѣ миръ—есть высшее благоволеніе, писносланное небомъ повому человѣчеству; широкій миръ, эминос братство—такою признаніе для всѣхъ; оно находило спопѣхъ преставителей въ князьяхъ, въ пхѣ дружины и въ духовенства». «Въ землѣко душѣ салвадалась мысль боярина съ мыслью гостя торговаго, и человѣка посадскаго, и обывателя сельскаго; судъ былъ общій и губимѣ старосты выбирались голосами всѣхъ жителей безъ исключенія».

367

«Общинный русскій бытъ прозвелъ дружину, въ которой личная отдѣльность была доведна до крайности и узаконена. Мъстная страсть требовала свободы своему прозволу». Начало государствования Рорикова дома въ Россіи Хомяковъ называетъ союзомъ подъ княжескимъ принвленіемъ, составившимся общею волею..

«Нѣкоторые мѣста статьи Хомякова показываютъ, что опъ отдаетъ преимущество древнему общинному порядку двѣмъ передъ государственнымъ правленіемъ и надѣется, что прежмій порядокъ у насъ будетъ возстановленъ... Во: всей статьѣ Хомяковъ показываетъ любовь свою къ отечеству; по опъ по этой любви не ищетъ въ нашей исторіи тѣхъ событий, которые клонятся къ поддержаю величія нынѣшней Россіи и старается открывать признаки какихъ-то общипъ, братства, въ родѣ общипъ коммунистовъ и фурьеристовъ; древнихъ государей панихъ старается представить неимѣвшими самодержавной власти и все склоняетъ къ падежамъ и желаніямъ, чтобы порядокъ общинный былъ возстановленъ въ нынѣшней Россіи. Съ такою цѣлію славянофилы роются въ нашихъ древностяхъ! Хотя же въ нѣкоторыхъ мѣстахъ статьи своей Хомяковъ выражаетъ мысли и благонамѣренныя, но нослѣдняй остаются въ тѣни; и если опъ не имѣлъ возмутительной цѣли (ибо въ такомъ случае не представилъ бы самъ сочиненія своего въ цензуру), то во всякомъ случаѣ умъ и занятія его получили направленіе весьма вредное».

При этой характеристикѣ статьи Хомякова были приложены слѣдующія свѣдѣнія и о его личности: «Хомяковъ отставной ротмистръ. Уже въ 1847 году было видно, что опъ принадлежить къ московскимъ славянофиламъ. Этотъ чело- вѣкъ весьма ученый и поэтъ; убѣжденія его болѣе умственныя, нежели душевныя; любить пренія и готовъ спорить за и протпвъ, занимается хозяйствомъ, а въ Москвѣ живетъ только по знамѣ».

Затѣмъ слѣдуетъ характеристика статьи К. Аксакова «Богатыри времень
великаго князя Владиміра по русскимъ пѣснямъ».

«Въ этой статьѣ», говорится въ запискѣ, «изображенъ характеръ и подвиги Добрыни Никитну, Ильи Муромца, Ставра, Родная и другихъ богатырей, а равно пиры и домашняя жизнь самаго Владиміра не такъ, какъ повѣствуетъ исторія, а какъ описывается въ древ- ныхъ русскихъ сказкахъ и пѣсняхъ.

«Подобно Хомякову, К. Аксаковъ старается отыскивать въ сказкахъ и пѣсняхъ при- знаки того же небывалаго въ Россіи общиннаго порядка двѣлъ. Въ одной пѣснѣ сказано, что Владимиръ, дѣлая пиръ у себя, приказалъ брать со всякаго званаго по 10 рублейъ, и К. Аксаковъ говоритъ: «Весьма замѣтательное указаніе: и такъ этотъ княжескій пиръ— складчила; пиры складчиною—явліе совершено русское и древнее; вспомнимъ братчины напримѣръ, братчину Никольщину, гдѣ складочный пиръ и вмѣстѣ союзъ, въ которомъ вы- бирается и цировой староста, это также чисто общинное явленіе; это больное видовзмѣненіе самородной общины, ея открытыкъ... Къ такимъ же общиннымъ явлѣніямъ, возникшимъ изъ самой коренной общинѣ, причислѣемъ мы артель и даже казацкое устройство». Итого мало, даже къ хороводѣ сочинитель видитъ образъ русской общины.

«Изъ другихъ пѣсней К. Аксаковъ выводитъ, что богатыри сидѣли у Владиміра не по аристократическому праву награды и прибавляетъ, что «аристократическое понятіе, образо- вавшееся на западѣ рыцарствовѣ, не существовало въ древней Рус; на богатырской скамьѣ сидѣли и Ставръ, богатей бояринъ, и Алеша, сынъ попа, и Иванъ, сынъ гостя (купца) и ваконецъ Илья Муромецъ, крестянипъ: вслѣмъ имъ равный почетъ... «Отношенія богатырей къ великому князю поступительны, но не подобострастны; они больно собрались вокругъ него, зовутъ его краснымъ солнцемъ, солнцемъ кіевскимъ, охотно служатъ ему службы, но ни въ чемъ не выражается упличенное или придворное ихъ отношеніе къ великому князю; битвы, подвиги, свадьбы и пиры составляютъ вѣтшій строй этой жизни, въ которой слы- шится воля и приволге».

«К. Аксаковъ указываетъ на мѣста въ пѣсняхъ, гдѣ Соловей-разбойникъ называетъ князя воромъ; богатыры Туаринъ Змѣвичъ цѣлуетъ великую княгивю въ уста сахарныя; а Алеша Попочичъ чуть не назвалъ ее сукоко... Сверхъ того К. Аксаковъ обращаетъ виднаніе на пѣсню, въ которой описывается нашествіе на Кіевѣ татарскаго царя Калины. Хотя это и неприятельскій царь, по все неприлично, что сочинитель выписываетъ изъ пѣсни слѣдующіе стихи:

Собака, проклятый ты, Калини царь!
Васъ-то царей не бьютъ, не казнятъ,
Не бьютъ, не казнятъ и не вѣшаютъ!

368

ОЧЕРКИ ПО НИТОРИИ РУССКОЙ ЦЕНЗУРЫ.

«Пьени и сказки, на которыхъ К. Аксаковъ основалъ статью свою, большею частью на-
печатаны; всѣ учили пхъ, относя безцеремонные поступки богатырей къ простотѣ древнихъ
вравовъ или къ вымиску составителей сказокъ; одинъ К. Аксаковъ могъ вывести изъ нихъ—
необывалыя въ Россіи — общну, вольницу и дерзаетъ богатырей ставить противъ великаго
князя!..

Константинъ Аксаковъ написалъ еще «Принчавія къ статьѣ Шеннига: «Купало и
Коляда». Въ этихъ принчаніяхъ онъ неілько разъ опять упоминаетъ объ общинной жизни
въ древней Россіи, утверждая, будто бы общинное начало неотгемільмо соединено съ су-
ществомъ славянки. Онъ говоритъ также: лѣсъ, полѣ, рѣка принадлежатъ всѣмъ; тамъ
сечьи нечезасть». Мысли совершенно коммуникатическая.

«Еще въ «Московскомъ Сборникѣ» находятся два стихотворенія К. Аксакова, ничтожныя по содержанію, по и въ пихъ есть непонятныя мысли и говорится о человѣкѣ, котораго духъ свободень и открытѣ».

И о Константинѣ Аксаковѣ мы находимъ въ запискѣ свѣдѣнія, характери-
зующія его личность слѣдующимъ образомъ:

«Константинъ Аксаковъ, магистръ московскаго увіверситета, живетъ въ Москвѣ, про-
питанъ славянофильствомъ. Въ 1846 году опъ напечаталъ въ «Московскихъ Вѣдомостяхъ».
с статью: «Семсотѣпіе Москвы». Въ этой статьѣ, сверхъ неучѣстныхъ доказательствъ о пре-
вмуществѣ Москвы, какъ столицѣ имперіі, передъ С.-Петербургомъ, высказывались вобче
мысли несообразныя съ монархическимъ правленіемъ. За эту статью и сочинителю, и цензору
сѣдано было строгое замѣчаніе. Оттѣ молодой человѣкъ не безъ ума и образованъ, добросо-
вѣстенъ и хорошей нравственности, но его, какъ фанатика, трудно уѣдить въ ложности его
мянній».

«Издатель «Московскаго Сборника», говорится далѣе въ запискѣ:—Ив. Аксаковъ, помѣ-
стилъ въ немъ неілько и своихъ сочиненій, въ томъ численъ два стихотворенія подъ загла-
віечѣ: «Подражанія еврейской поззін». Въ нихъ сочинитель, обращаясь къ человѣку, преби-
вающему въ бездѣствіп, укоряетъ его за раводунѣе, тогда какъ въ мірѣ «книять задачи»
и торжествуетъ зло; совѣтуетъ ему «стряхнуть ярмо благоразумія» и вызываетъ его «на дѣло
общаго труда». Оба стихотворенія темны и отъ этой неясности смыслъ ихъ подозри-
теленъ».

Князь Черкассій помѣстилъ въ «Московскомъ Сборникѣ» статью: «О поважности на-
родоваселенія въ древней Россіи», въ которой сочинитель излагаетъ исторію крѣпостного со-
стоянія въ нашемъ отечествѣ. Основная мысль кн. Черкассако та, что въ древней Россіи
жизнь была общинно семейная; что «русская волость есть ни что иное, какъ агрегатъ без-
чесленнагоidl нежества мелкихъ общины, составленныхъ изъ семей»; что «порабощеніе варяг-
ское (призваніе Рюрика) оставило волость большой общиною, платившего только извѣстную
дань». Потомъ кн. Черкассій задаетъ себѣ вопросъ: «какимъ образомъ больные роды превра-
тились въ подданныхъ смердовах?» Отвѣтъ на это тотъ, что въ «Россіи временѣ Судебника
(Люпна III) союзъ общины разорѣанъ, права собственности надъ землями отъ общины
нерешли къ отвѣлению лицу государа и великаго князя, піпъ ко можеству частныхъ
владѣльцевъ и помѣщиковъ; наконецъ крестьянинъ, бездомный бобыль, вѣчно блуждая изъ
края въ край по обширнымъ степямъ Россіи, изъ прежней неограниченной свободы сохра-
нилъ одно право: разъ въ годъ по прозволокъ мѣнять мѣстожительство и господина».
Юрьевъ день, изъ вспѣхъ неограниченныхъ правъ свободы, даровалъ крестьянамъ худую его сто-
рону, безгражданный произвольъ бродяжничества. • Вспомнивъ, продолжаетъ кн. Черкассій: —
«езависимое состояніе русской волости, мы едва ли можемъ себѣ представить, что само
собою, естественно, могло развиться подобное организованіе крестьянской свободы. Такъ явно
носить оно на себѣ печать искусственного, положительного изобрѣтенія!.. Ясно, что всякое
ситисненіе въ этомъ отношении свободы крестьянской могло быть лишь мѣрой полицейской,
основанной на произвольныхъ договорахъ князей». Послѣ же того, какъ царь Борисъ Годуновъ
укрѣпилъ крестьянъ на землѣ, въ Россіи продавали крестьянъ врозь, дочь отъ житери, свина
отъ отца, какъ скотовъ. Редакція сорбника прибавила къ этому, что «общай принавать
крестьянъ врозь возникъ только со временъ Петра 1».

Въ заключеніи записки говорится, что московскій цензурный комитетъ, на-
ходя, что «въ статьяхъ Хомякова, Конст. и Ив. Аксаковыхъ замѣтно какое-то
недовольство настоящимъ образованіемъ, образомъ жизни и даже учрежденіемъ
правительства, и высказывается стремленіе выставить нашъ древній русскій бытъ
въ пренувеличенно лучшемъ видѣ, какъ заслуживающій безусловнаго, во всѣхъ

369

отношенияхъ, одобренія и подражанія, полагаетъ что означения статьи, какъ
вредныя по развиваемымъ въ нихъ началамъ, несогласнымъ съ видами правитель-
ства, должны быть подвергнуты запрещенію порядкомъ указаннымъ въ уставѣ о
цензурѣ; статьи же прочихъ писателей, даже кн. Черкасскаго, за исключеніемъ
только мѣстъ въ сочиненіи послѣдняго, гдѣ говорится о свободѣ крестьянъ и
вольной общинѣ, могутъ быть напечатаны».

Согласно этому заключенію 3-го марта 1853 г. печатаніе второго тома «Московскаго Сборника» было воспрещено. Распоряженіе же о томъ, чтобы сочиненія московскихъ славянофиловъ отсылись для цензурованія въ Петербургъ, осталось во всей силѣ *).

II.

Все эта масса докладовъ, представленій и внешній имѣла тѣ послѣдствія, что цензора, на отвѣтственности которыхъ всецѣло лежало каждое пропущенное слово, положительно теряли голову. Ежеминутно ожидая выговоровъ, арестовъ, отставокъ, они въ то же время бродили въ потемкахъ, не имѣя сколько-нибудь яснаго представленія о томъ, что можно пропустить въ рукописи безъ всякихъ послѣдствій и за что налетитъ на нихъ неожиданный гибвъ начальства. Это дѣлало ихъ подозрительными и придирчивыми до того полнаго помраченія разсудка, которое обыкновенно сопровождаетъ панику, когда человекъку муха начинаетъ казаться со слоя и наоборотъ слонъ съ муху. Этою паникою и объясняется, что цензора способны были вытравлять революціонный духъ даже изъ поварскихъ кингъ. Къ тому же хотіе проектъ гр. Уварова обл. устраненіи изъ числа цензоровъ людъ ученаго званія и не былъ принятъ, фактически же онъ уже практиковался, тѣмъ какъ цензоровъ-профессоровъ было очень немного. Предсѣдатель с.-петербургскаго цензурнаго комитета Мусинъ-Пушкинъ не любилъ ученыхъ людей и съ большей охотой помѣщалъ на должности цензоровъ людей не окончившихъ курса высшаго образованія, и потому большинство цензоровъ состояло изъ выслужившихся чиновниковъ учившихся на мѣдные гроши и людей во всѣхъ отношеніяхъ темныхъ. Такъ О. А. Пржецлавскій, человекъ близко знакомый съ составомъ цензурнаго вѣдомства того времени прямо говоритъ въ своихъ воспоминаніяхъ: «цензоровъ удовлетворявшихъ требованіямъ своего званія было очень немного: они составляли исключеніе» **). И дѣйствительно ни одна эпоха не представляетъ такой массы цензурныхъ анекдотовъ какъ именно эта. Въ прежнія эпохи мы встрѣчали одну, много двѣ личности, оставившія по себе память своею анекдотичностью. Теперь же мы видимъ нѣсколько цензоровъ прославившихся въ этомъ отношеніи. Такъ въ то время какъ сквозь всю эту эпоху проходить подвиги незабвеннаго Красовскаго, предсѣдателя комитета иностранной цензуры, въ комитеѣ внутренней цензуры наимолѣе выдавались Корсаковъ, Крыловъ, Ахматовъ, Фрейнгангъ; но всѣхъ ихъ превзошелъ Карлъ Станиславовичъ Обертъ.

Съ Корсаковымъ, занимавшимся не столько вычеркиваніемъ изъ рукописей
подозрительныхъ мѣстъ, сколько наоборотъ вставкою своихъ собственныхъ сочи-
неній, и Крыловымъ, извѣстнымъ задержваніемъ рукописей во время своихъ за-

*) «Русск. Стар.», 1875 г., № 10, стр. 167—379.

**) «Русск. Стар.», 1875 г., № 9, стр. 143.

24

370

поевъ, мы уже знакомы. Ахматовъ былъ именно тотъ самый знаменитый цензоръ, который, цензуруя поваренную книгу Авдѣевой, не допустилъ, чтобы пироги ставились на вольный дугъ. Тотъ-же Ахматовъ остановилъ, печатаніе одной ариометики, потому что между цифрами какой-то задачи помѣщенъ рядъ точекъ. Ахматовъ заподозрилъ здѣсь какой-то умыселъ составителя ариометики *). Онъ-же, цензуруя «Записки археологического Общества», состоящаго подъ президентствомъ герцога Максимилияна Лейхтенбергскаго, наставалъ, чтобы въ описаніи медали цнеровскаго времени слово лицъ было замѣнено императоромъ, такъ какъ во время выбитія этой медали Петръ I былъ уже коронованъ императоромъ. Герцогъ обратился къ Шпринскому-Шахматову, и тотъ черезъ предсѣдателя цензурнаго комитета Мусина-Пушкина приказалъ Ахматову «не умнить».

Бывшій министръ гр. Уваровъ послѣ своей отставки самъ извѣталъ свою горечь борьбы съ цензурою при печатаніи своей книги «О греческомъ древностяхъ, открытыхъ въ южной России». Встрѣчалось въ книгѣ слово: дѣмось—народъ, цензоръ никакъ не соглашался пропустить это слово и замѣнилъ его словомъ: граждане. Автору стоило большого труда убѣдить его, что это былъ-бы не переводъ а искаженіе подлинника. Еще цензоръ не позволилъ говорить о римскихъ императорахъ, убитыхъ, что они убиты, а велѣлъ писать—полюбить и т. д. **).

Около того-же времени цензоръ Елагинъ не пропустилъ въ физикѣ выраженія «силы природы», а Фрейганъ, цензуруя статью о Жуковскомъ своего-же собрата цензора Никитенко, въ свою очередь ни за что не соглашался оставить въ этой статьѣ «двиненіе умовъ» ***).

Тотъ-же цензоръ Елагинъ не пропустилъ въ одной географической статьѣ мѣста, гдѣ говорится, что въ Сибири ўздятъ на собакахъ. Онъ мотивировалъ свое запрещеніе необходимостью, чтобы это извѣстіе предварительно получило подтверждение со стороны министерства внутреннихъ дѣлъ.

Цензоръ Нейкеръ не пропустилъ одной метеорологической таблицы, гдѣ числа мѣсяца означены по старому и новому стилю обыкновенно принятою формулою: **по стар. стилю**. Онъ потребовалъ, чтобы на верху чёрточки стояло по новому стилю, а слова по старому—внизу. Таблицы между тѣмъ, какъ состоящія изъ цифръ, представлены были на разсмотрѣніе уже по напечатаніи, такъ какъ нельзя было предвидѣть, чтобы онъ могли подвергнуться запрещенію. Назателю предстояло вновь все перепечатать. Онъ обратился къ попечителю, и наконецъ тотъ по долгомъ и глубокомъ размышленіи насилу согласился разрѣшить, чтобы таблицы остались въ первоначальномъ видѣ ****).

Андрей Ивановичъ Фрейганъ былъ человѣкъ мягкіи въ личныхъ отношеніяхъ и его легко было уговорить, но въ сношеніяхъ письменныхъ онъ былъ твердъ и непреклоненъ какъ скала. Такъ напримѣръ въ «Четскомъ журналѣ» А. Н. Очина во времена болѣе еще мягкія, т. е. до 1848 г. въ статейкѣ Бурнашова (подъ певдонимомъ Виктора Бурьнова) онъ ни за что не дозволилъ обѣдному мальчику умирать голодною смертью, замѣнивъ ее простудною болѣзнью. Очины самъ бывшіи цензоръ, обратился къ Фрейгану, доказывая, что такое измѣненіе перековеркаетъ суть статьи и нарушитъ моральную идею. Но Фрейганъ отвѣчалъ

*) «Русск. Стар.,» 1890 г., № 4, стр. 31.

*)*) «Русск. Стар.», 1890 г., № 3, стр. 637.

**) Ibid., стр. 650.

***) «Русск. Стар.», 1890 г., № 4, стр. 32.

372

компортируетъ. Авторъ этихъ стиховъ повидимому имѣлъ зловредныя стремленія, постаравшись съющя съ простонародіемъ представить врачебный факультетъ въ несимпатичномъ видѣ».

К. Ст. Обертъ, если и не представилъ изъ себя такого идеально-чистаго типа, какъ Красовскій, во всякомъ случаѣ поражалъ массою эксцентрическихъ чудо-чествъ. Такъ напримѣръ паника его доходила до такой степени, что, живя на Васильевскомъ острову, въ 8-й линіи, онъ не развѣшивалъ занавѣсей на своихъ окнахъ, а онъ у него лежали подъ окнами на полу и когда кто-нибудь приходилъ къ нему по дѣлу, и какой-нибудь писатель начиналъ выпрашивать о пропускѣ сомнительного мѣста, онъ указывалъ просителю на лежавшія на полу завѣси и говорилъ: «вы видите, я и занавѣсей не развѣшиваю, не стоитъ; того и гляди, что столкнутъ съ мѣста злачна въ тьму кромѣшную».

Между прочимъ знаменитъ онъ былъ вѣчними пререканіями съ типографіями изъ-за чипноочитанія. Онъ требовалъ, чтобы корректуры посылались ему не иначе какъ въ запечатанный конвертахъ съ обозначеніемъ полнаго его титула. Если же это не соблюдалось, онъ собственноручно дѣлалъ на текстѣ надпись: «Его превосходительству Августу Станиславовичу Оберту» и затѣмъ отсылалъ листы не-прочитанными въ типографію. Тамъ должны были сдѣлать новый пакетъ съ требуемою надписью, вновь прислать тѣ же корректуры, и лишь тогда Обертъ приступалъ къ чтенію.

Доставалось отъ него и разсылнымъ за неоказаніе ему должнаго почтенія. Бурнашовъ часто посѣщалъ его по дѣламъ сестры, издававшей «Часы Досуга», журналъ для дѣтей. Разъ Обертъ пригласилъ Бурнашова очень рано для «ковфі-денціального» объясненія. Оказалось, что Оберта обидѣлъ разсылный, принесшій два листа корректуры и не пожелавшій ждать пять, шесть часовъ, а обѣщавшій придти послѣ. Бурнашовъ отказался быть посредникомъ между обиженнымъ цен-зоромъ и расылнымъ и посовѣтовалъ Оберту обратиться самому къ фактору типографіи Тиблена и Кō. Факторъ явился. Между тѣмъ Обертъ велѣлъ служанкѣ разложить въ залѣ на стульяхъ мундиръ, шпагу, шляпу съ витушкой, бѣлыми брюки, а самъ вышелъ къ фактору въ одномъ нижнемъ бѣльѣ, неся всѣ ордена и медали свои въ рукахъ. Испуганный факторъ думалъ, что его превосходительство помѣшалось: Обертъ же при свиданіи объяснилъ Бурнашову, что его «внушение» подвѣствовало.

Другой разъ Обертъ снова выговаривалъ Бурнашову за разсылнаго, котораго онъ засталъ въ кухни сладострастно цѣлующимъ кухарку Оберта, чухонку, да-леко не красавицу и не молодую. Обертъ находилъ, что подобныя безнравственные проявленія разсылнаго, посещаго корректуры журнала, назначеннаго для дѣт-скаго чтенія, могутъ вредно повліять на нравственность юныхъ читателей и чп-тательницъ дѣтскаго журнала.

Однажды была представлена Оберту дѣтская сказка, переведенная съ ино-страннаго журнала подъ названіемъ «Кошачій міръ». Обертъ во всѣхъ дѣйству-ющихъ лицахъ сказки: котахъ, кошкахъ и котятахъ занодозрѣлъ тогдашнее выс-шее общество, и двѣ недѣли убѣждалъ его Бурнашовъ пропустить статью; нако-конецъ Обертъ согласился, взявши формальное на гербовой бумагѣ обязательство, что въ случаѣ отставки его за эту сказку Бурнашовъ и сестра его обязуются кормить его ежедневно обѣдомъ.

Въ другой разъ Обертъ взѣлся, что на политику, изображавшемъ уче-ную корсиканскую лошадь, былъ представлень въ числѣ публики кадетъ. При-

373

существіе кадета на дачѣ въ то время, какъ всѣ корпуса находятся въ лагерѣ въ
Петергофѣ, показалось Оберту неприличнымъ, и политиражъ былъ препровожденъ
къ военному цензору генералъ-маюру Гейроту, который конечно тотчасъ же
пропустилъ политиражъ безъ малѣйшихъ затрудненій и лишь выразилъ свое уди-
вленіе: «Г. Обертъ, сказалъ онъ: — должно быть очень того, того»... и онъ повер-
тѣлъ пальцемъ вокругъ лоба *).

ШШ.

Впрочемъ чего-же было требовать отъ такихъ темныхъ служакъ какъ Фрей-
тангъ и Обертъ, когда столпы науки вродѣ ректора казанскаго университета
С. отличались не лучше ихъ. Одинъ изъ профессоровъ восточнаго факультета пе-
ревелъ какого-то арабскаго автора, который, говоря о Магометѣ, называетъ его
пророкомъ. С. подчеркнулъ это слово и не рѣшился пропустить сочиненіе. Пере-
водчикъ поинтересовался узнать причину.

— Помилуйте, говорить С. — вы Магомета называете великимъ пророкомъ.

— Да вѣдь я перевожу слова магометанина!

— Все равно; напишите же-пророкъ, — я пропущу, убѣждалъ ректоръ.

— Какъ я это могу сдѣлать? отвѣчалъ переводчикъ: — влагая въ уста маго-
метанина хулу на его пророка, я, кромѣ того что погрѣшу противъ подлинника,
допущу безсмыслицу.

— Ну, какъ хотите, а я не могу пропустить.

Переводъ былъ посланъ въ Петербургъ, гдѣ магометанину разрѣшили назы-
вать своего Магомета пророкомъ, а не же-пророкомъ **).

Всѣ эти непредвидѣния цензорскія придирки принуждали редакторовъ пе-
риодической прессы изощряться въ самой искусственной, сложной и подчасъ унизитель-
ной политикѣ во всѣхъ отношеніяхъ къ цензорамъ, въ непрестанныхъ хлопотахъ
сговориваться съ ними, обойти ихъ, если возможно, и провести въ печать хоть
то немногое, что въ то время проходило. До какой виртуозности доходила эта
печальная сторона редакторскаго дѣла, объ этомъ можно судить по слѣдую-
щему факту. Некрасовъ въ качествѣ издателя «Современника» какъ-то провѣдаль,
что цензоръ, читавшій его журналъ, страстный любитель гречневой каши, и что
каша эта такъ дѣствуетъ на него, что подъ ея влияниемъ его старческое суще-
ство все уходитъ въ пищевареніе: онъ дѣлается мягокъ, говорчивъ, теряетъ вся-
кую способность вникать въ корректуры и подписываетъ ихъ, почти не читая.
Узнавъ объ этомъ можетъ быть по неоднократному опыту, находчивый редакторъ
обратился къ кухарѣкъ цензора, закупилъ ее, и каждый разъ, когда цензору пред-
стояло чтеніе какой-нибудь сомнительной статьи, на столѣ его появлялась люби-
мая каша. Это не анекдотъ, а фактъ, вatten характеризующій тѣ хотя и пе-
чальные, но добрыя и натріархальные времена, когда гречневая каша могла имѣть
такую рѣшающую роль въ судьбахъ нашей литературы.

Если же читатель, несмотря на всѣ мои утвержденія въ правдоподобности
этого факта все-таки усомнится въ немъ, то вотъ передъ нами свидѣтельство
относительно трудности изданія журналовъ въ то время О. А. Пржецлавскаго,

*) «Бирж. Вѣд.», 1872 г., № 355.

**) «Р. Арх.», 1885 г., кн. 3, стр. 446.

374

издававшаго въ Петербургъ съ 1830 по 1859 г. польскую газету «Тыгодникъ» (еженедѣльникъ). Свидѣтельство этого издателя тѣмъ болѣе въ настоящемъ служащаго заслуживаетъ уваженія, что это былъ человѣе ультраблагонамъренный, преданный в power rусскимъ интересамъ. Что газета его въ политическомъ отношении была безупречна, объ этомъ можно судить по слѣдующимъ словамъ его записокъ:

«Съ конца 1830 г. газета «Тыгодникъ» сдѣлалась органомъ самаго энергческаго осуждения преступнаго варшавскаго движенія и не переставала всѣми снланіи противодѣйствовати. революціоннымъ доктринамъ, которыми подъ знаменіемъ лже-патріотизма значительная часть польскаго народа вовлечена была въ преступленіе и пагубу. Для такого противодѣйствія, какъ и для всякаго ютоборства за правду въ виду господствовавшаго въ парствѣ и западномъ краѣ фанатизма требовалось не мало не только гражданскаго мужества, но и самоотречения, такъ какъ газета и ея редакторъ съ такицъ наравленіемъ не могли нравиться тогдашней польской публики. Въ 1832 году правительство присвоило нашей газетѣ пазваніе и права офиціальной газеты Царства Польскаго. Почти одновременно, кажется въ началѣ 1833 г., редакторъ вмѣстѣ съ четырьмя товарищами его по университету остававшимися, какъ и онъ, въ государственной службѣ, парижскимъ эмигрантскімъ тринубаломъ. были приговорены къ смерти и казнены по портретамъ на Ботпьольскомъ полѣ» *).

Изданіе въ такихъ благонадежныхъ рукахъ казалось бы не должно было вмешать ни малѣйшихъ подозрѣній, и дѣйствительно съ 1830 года по 1847 оно выходило безпрепятственно, не встрѣчая ни малѣйшихъ задержекъ и придирокъ со стороны цензуры.

«Съ 1830 по 1847 годъ, говорить Пржецлавскій: — газета находилась въ разсмотрѣніи людей умныхъ, образованныхъ и волни знощенныхъ польскій языкъ. Это были одинъ послѣ другого: К. С. Сербовищѣ, Ф. Н. Семеновскій, П. Н. Гаевскій, Иг. Як. Ивановскій; два изъ нихъ завникли профессорскія каоеды въ университетѣ. Въ этомъ периодъ «Тыгодникъ», не встрѣчая вераціональныхъ препятствій, появлялъ въ себѣ замѣчательнѣйшія статьи и цѣлые сочиненія лучшихъ современныхъ писателей» **).

Но съ 1848 года условія изданія «Тыгодникъ» совершенно измѣнились, и даже заочно разстрѣлянный революціонерамъ Пржецлавскій оказался человѣкомъ не заслуживающимъ довѣрія. Газета попала въ руки двухъ новыхъ личностей, вліяніе которыхъ отразилось на ней самымъ тяжелымъ образомъ:

«Я и теперь удивляюсь себѣ, говоритъ Пржецлавскій: — какъ у меня достало настолько спокь болѣ, чтобы въ такихъ общественствахъ продолжать изданіе. Оono, лишенное всякаго литературнаго достоинства, всякой занимательности, должно было компрометировать меня въ глазахъ читателей, которые не могли уяснить себѣ причины такой внесенной перемѣны, ко-торой я не могъ имъ объяснить.

«Причины такого неблагорѣзятнаго вліянія двухъ разновременно, но одинъ за другихъ, цензоровавшихъ «Тыгодникъ» были различны и чисто-лични, но отъ этого мнѣ было не легче. Первый, умный и ученый, не былъ офиціальнымъ цевзоромъ; онъ занималъ значительное положение въ ученой сфере и былъ иначѣ очень занятъ. Обязанность цепузовать мою газету была ему навязана сверхъ настоящаго его званія и навязана безъ всякаго за то вознаграждения потому только, что онъ зналъ польскій языкъ. Онъ самъ откровенно признался мнѣ, что при отвѣтственности, которая въ тогдашнее время лежала на цевзорѣ и при свинъзъ занятіяхъ, сдва ли онъ можетъ считать обязанностью давать себѣ трудъ вникать съ полнымъ цевзорскимъ вниманіемъ въ смѣсѣ литературныхъ проповѣдений: трудъ былъ бы непрозводительный, а рискъ напрасный. Я и самъ не могъ не сознать въ которой основательности такого реальнаго взгляда и долженъ былъ отказаться отъ всякой литературы, ограничась въ москвѣ офиціяльнымъ внутренними, полуофиціальными иностранными позѣстіями и самою невинною, безвѣстною смѣсью. Такимъ образомъ осталась недоконченной въ «Тыгодникъ» одна прекрасная повѣсть Крашевскаго.

*) «Русск. Стар.,» 1875 г., № 9, стр. 136.

**) Ibid., стр. 139.

375

«Я не был толь безako навѣстен моему полудензору, чтобы пользоваться такимъ его довѣріемъ, какимъ имѣли ко митъ его предшественники, до такой степени, что одинъ изъ нихъ подписывалъ не читавши мон корректуры и ни разу въ этомъ не раскалявался.

«Гругой, читавшій мое злополучное издание во второмъ періодѣ тяжелаго времени, былъ уже офиціяльнымъ цензоромъ. Но онъ кромѣ чрезвычайной беззливости имѣлъ одинъ маленький недостатокъ: онъ не зналъ ни слова по-польски. При всемъ различѣ времени на долю его мнительности я не могъ не завѣстить, что мон корректурный листъ онъ продерживалъ слинкомъ долго, часто до поздней ночи. Но я пересталъ удивляться этому, когда узналъ, что каждый разъ онъ посылаетъ за одинъ студентомъ, уроженцемъ западнаго края, который переводить ему усто щее каждое слово. Но устраненіи этого лингвистического — выступали на сцену интеллигентуальная препятствія. Почти каждое слово переводенное съ грѣхомъ пополамъ возбуждало сомѣніе, вызывало колебанія и нескончаемыя размиленія. Въ результатъ цензоръ многое самъ исключалъ, большую же часть статьи остановлялъ для доклада цензурному комитету. Не производя самъ и не пропуская ничего даже сомнительного, я напрасно въ теченіе цѣлыхъ статей лѣтъ старался постигнуты, тотъ уствельный процессъ, который моего цензора дѣлалъ такимъ, какимъ онъ былъ. И до сихъ поръ я осталось въ невѣдѣніи, чего онъ хотѣлъ, чего боялся и чѣтъ. можно было угодить ему? И при немъ я припужденъ былъ отказаться отъ всякой литературы, отъ всякихъ статей съ разсужденіями и закаячениями. Газета большѣ чьмъ когда-нибудь осуждена была на поимую, позибательную жизнь. Дабы никто не могъ заподозрить меня въ преувереніи и дабы дать понятіе о такомъ цензорѣ и о моемъ тогдашнемъ положеніи, приведу изъ многихъ слѣдующіе два примѣра.

«Отъ знаменитаго владѣлѣнца сахарнаго запада волынскаго помѣщика Зенопа Головицкаго я подчутѣлъ висимо изъ Брюсселы, которымъ онъ просилъ напечатать, что въ этомъ городѣ видѣлъ припѣшеніе къ фабрикаціи сахара повышеннаго процесса, по коему кристаллизованный рафінадъ получается въ одинъ сутки петъ свежаго свекловичнаго сока. Авторъ письма предостерегаетъ фабрикантовъ, чтобы они ковдержалась. Отъ всякихъ другихъ нововѣдений до его возвращенія въ именіе, а тогда онъ всѣмъ сообщить новый способъ, которому тенны, учится въ Белгіи.

«Что могло быть цепурно-нечиннѣе этой статьи? Это такъ казалось миѣ, двуглазому простому смертному. Но мон стонкіи Аргустъ высмотрѣлъ въ пей пѣчѣ такое, что застанѣло его отчунѣть статью для внесенія ея въ комитет. Еслимы по этому случаю назначена была премія за догадливость, то и тогда, я увѣрѣлъ, покіе не напелъ бы того, что затруднило моего цензора. Я отправился къ нему съ подчиненнымъ письмомъ. Тутъ на мой вопросъ г. А., вслѣдки названія передо мною, сказалъ:

«— Помилите, я не могъ не усміниться: въ статьѣ говорится и о кристаллизаціи, по центробежкію самѣ, и о распространеніи положеній въ краѣ. При томъ же позибѣтатель— Руссо! Не ясно ли тутъ видна аллегорія?

«Я не зналъ что отвѣчать и, наслѣдъ удержавшись отъ смѣха покорился, въ падежѣ, что комитетъ разрѣшить статью. Не тутъ-то было къ довершенню курьеза письмо Головицкаго было окончательно запрещено. Но какою было удивленіе и первой, и апелляціонной пистанціи, удивленій его за коварную аллегорію, когда недѣлъ черезъ двѣ посѣла та- кого рѣшенія въ «Сенатскихъ Вѣдомостяхъ» появился испротенская г. Руссо привилѣгія на его изобрѣтеніе. Тогда цензоръ напѣвъ даже не позирилъмъ сказалъ миѣ, что теперь къ напечатанію письма Головицкаго «препятствія не имѣется».

«Другой курьез былъ слѣдующій: въ химіи съ давнаго времени оставался нерѣшен- нымъ вопросъ: что такое кураре (сигаге), странный ядъ, которымъ дние Южной Америки и пѣкоторыхъ острововъ напитываютъ свои стрѣлы, кинжалы и т. п., и который мгновенно причипланъ. смерти, отъ малѣйшего раны. Наконецъ Гумбольдъ въ послѣднѣе соецъ цитемѣ- ствые разрѣшилъ. этотъ вопросъ: онъ видѣлъ и описалъ, какъ приготовляютъ ядъ. Это— экстрактъ корней дерева, ростущаго въ гниоцкихъ водахъ тропическихъ странтъ, незъ рода Strychnos, вида Strichnos toxifera. Къ экстракту дике прибавляютъ еще ядъ гремучей змѣи (Crotalus horridus) и другой Trigonocoptalus Lacgesis. Надъ навѣстіе обръ, этомъ въ одномъ англійскомъ журналѣ, я повторилъ его въ отдѣлѣ смѣн. Неудивительно, что проницательный цензоръ, убывавшій кристаллизаціи сахара, устраивался также и кураре. Опт. удержалъ статьку для представлѣнія на разрѣшеніе своего ареонага. Когда я спросилъ его о причинѣ, то онъ съ собственностью собраленій, отвѣчалъ:

— Это навѣстіе можетъ послужить злому человѣку рецептомъ для составленія такого смертоносного вещества.

«Напрасно я представилъ, что для этого злому человѣку нужно бы совершить пустествіе въ тѣ страны, гдѣ ростетъ дерево и гдѣ живутъ названия змѣи, цензоръ былъ

376

пепреклонень. Комитетъ однако же на этотъ разъ не раздѣлилъ съ нимъ его ультра-туман-
ныхъ опасеній.

«Я могъ бы привести множество подобныхъ принмѣровъ, повторявшихся ретулярно два раза въ недѣлю въ моихъ корректурахъ, по думаю, что и двухъ достаточно, чтобы дать понятіе о моемъ положеніи и о той грусти, которую я чувствовалъ безъ всякой вины съ моен стороны за упадокъ моего издаванія, которое въ первые 16 лѣтъ занимало такое почет-ное мѣсто въ періодической литературѣ. Помочь же этому было по тогдашнимъ обстоятель-ствамъ цевозможно; я зналъ напрѣно, что жалобы на цензора, и именно на моего цензора, не повели бы ни къ чему піс еще къ плачевной неспособности его прибазилось бы личное ко мнѣ неудовольствіе.

«Начальникъ моему и по службѣ, и по офиціальности моей газеты, министру стась-секретарю Царства Польскаго, я не разъ объяснялъ причины упадка этого изданія и разсказывалъ странности цензора: но я замѣтилъ, что покойный Туркуль какъ-будто подо-зрѣваетъ меня въ превеличественіи. Мнѣ легко было подтвердить мои слова, показавъ ему писалѣченныя корректуры, и я хотѣлъ уже вытребовать ихъ изъ типографін. Но это оказал-ось ненужнымъ. Разъ министръ, возвращаясь изъ дворца отъ доклада, запелъ въ книжный магазинъ Беллизара (теперь Меле), гдѣ обыкновенно покупалъ книги; тогда издавался тамъ журналъ «Revue Etrangere».

Игн. Лавр. Туркуль засталъ издателя въ страшно возбужденномъ состояніи. Въ при-падкѣ своей furia francese, онъ бѣгалъ по комнатѣ и рвалъ себѣ волосы.

— Что съ вамъ? спросилъ Туркуль.

— А вотъ посмотрите, г. министръ, и Беллизаръ подалъ только-что полученную обратно корректуру.

«Тутъ, въ одной фразѣ Бальзака, слова «la majesté de la nature» были зачеркнуты и противъ нихъ красовалось слѣдующее поочпительное замѣчание цензора г. П.—ра: «Le mot majesté ne se dit que de tétes couronnées» (Величество говорится только о коронован-ныхъ головахъ).

«Туркуль, разсмѣявшись отъ души, напрасно старался успокоить расходившагося фран-цуза. Возвратившись домой, онъ намъ, чиновникамъ, разсказалъ курьезъ, а затѣмъ обращаясь ко мнѣ прибавилъ:

— Извините меня, Пржецлавскій, я не совѣмъ довѣрялъ вашимъ жалобамъ, теперь же въ рѣво всему.

«Къ главнымъ начальникамъ III-го отдѣленія собственной Е. И. В. канцеляріи, подъ наблюдениемъ которого состояла моя газета, поступило на меня разновременно нѣсколько тяж-кихъ доносовъ; но эти попытки были крайне неудачны. Каждый разъ призывали меня для объясненій и мнѣ слишком легко было въ нѣсколькихъ словахъ выказать недоразумѣніе, а чаще еще и грубое невѣшество доносликовъ, въ родѣ пресловутой кристилизаціи. Наконецъ меня совѣмъ оставили въ покой. Въ послѣдствіи, когда я сдѣлался товарищемъ по Главному управленню цензуры Л. В. Дубельта, то узналъ отъ него что по многимъ доносамъ на меня поступавшимъ даже не тревожили меня и они рѣшались совершаемымъ въ III-мѣ отдѣлѣніи, по субботамъ, сожженіемъ доносовъ, оставляемыхъ безъ послѣдствій. Равнымъ образомъ, не знаю почему, вѣроятно по изданіюю мною газеты, приказано было на почтѣ вскрывать мои письма. Я кромѣ покойной матери не переписывался ни съ кѣмъ, но получалъ много писемъ. Многія изъ нихъ, по вскрытии, были очень ненскусно припечатаны; это было слишкомъ за-мѣтно, а между тѣмъ не мало писемъ было попорчено. Отдѣленіе почтамта, гдѣ это дѣлалось, называлось также цензурой. Я разъ обратился къ начальнику этого отдѣленія г. У—ву и просилъ его не давать себѣ труда припечатывать вскрытыя письма, а доставлять ихъ мнѣ въ особомъ пакетѣ. У—въ хотѣлъ увѣрить меня, что я ошибаюсь, по я легко уличилъ его имѣющимся со мною письмомъ. На немъ почтовый штемпель о полученіи былъ приложенъ такъ, что пришелся на складку конверта; онъ долженъ бы составлять правильный замкнутый кругъ, въ моемъ же случаѣ вышло два полукруга, не сходившиеся съ собою. По такою, на-глядномъ доказательствѣ я узналъ, что приказаніе касающееся моныхъ корресONDенцій было отдано давно, тотчасъ по возникновеніи польскаго мятежа 1830 года, но и до 1846 года не было отмѣнено. Съ тѣхъ поръ однако же я сталъ получать письма въ цѣлости» *).

Въ 1853 году Пржецлавскій былъ сдѣланъ членомъ Главнаго управленія цензуры отъ Царства Польскаго. На этомъ มѣстѣ ему конечно пришлось наслу-

*) Ibid, стр. 140—146.

377

шаться не мало всякаго рода курьезовъ. Нѣкоторые изъ нихъ онъ сообщаетъ въ
своихъ запискахъ.

Такъ, когда въ Римѣ состоятся догматъ о непорочномъ зачатіи Божіей Ма-
тери и булла о немъ была напечатана, въ комитетѣ иностранной цензуры воз-
никъ вопросъ: можетъ ли она быть пропущена? Въ Главномъ управлении, гдѣ во-
просъ рассматривался, спросили мнѣнія Пржецлавскаго, и онъ отвѣчалъ, что такъ
какъ католическая вѣра въ Российской имперіи терпима, а новый догматъ со време-
ніи установленія его вошелъ въ число статей этой вѣры (article de foi), то за-
прещеніемъ буллы нарушенна была бы вѣротерпимость въ ея полнотѣ. Этимъ до-
водомъ присутствіе уѣдилось. И булла была пропущена. Затѣмъ нѣкоторые члены
пожелали знать, въ чемъ заключается новый догматъ. Пржецлавскій объяснилъ
имъ и затѣмъ, обращаясь къ министру Норову, сенатору Митусову и генералу
Дубельту, сказалъ:

— Не мнѣ бы вамъ, господа, объяснять значеніе догмата, а отъ васъ на-
учиться. Вѣдь вы кавалеры ордена непорочного зачатія.

— Какъ такъ? спросили они, крайне удивленные.

Пржецлавскій объяснилъ имъ, что такое было первоначальное названіе ор-
дена Бѣлаго орла, учрежденнаго королемъ В.ладиславомъ. Кавалеровъ было всего
двѣнадцать и каждый давалъ присягу, что вѣруетъ. Какъ и самъ учредитель. въ
непорочное зачатіе Богородицы и обязывается вѣрованіе это защищать до по-
слѣдней капли крови. Современемъ орденъ перемѣнилъ форму и утратилъ перво-
начальное значеніе.

Въ одномъ магазинѣ въ Москве продавались парижскія картинки съ изобразеніемъ разныхъ святыхъ и съ французскими подписями ихъ именѣ. Одна изъ нихъ показалась мѣстному духовному начальству несоотвѣтствующею религіознымъ преданіямъ и оно ходатайствовало о запрещеніи ея въ продажѣ. Картинка, присланная въ Главное управление, была слѣдующая: изображенъ красивый молодой человѣкъ, нѣжно обнимаячій ребенка, лѣтъ 7--8; внизу подпись: «Saint Joseph Patriarche». Принявъ это за изображеніе св. Юсифа—супруга Пресвятой Дѣвы, а ребенка за Христа-отрока, просители осуждали рисунокъ за то, что вопреки церковной традиціи, святой представленъ молодымъ, съ «французской бо-родкой», и что вокругъ его головы и головы отрока нѣтъ сіянія. На вопросъ предстдателя о мнѣніи Пржецлавскаго онъ отвѣчалъ, что жалоба есть слѣдствіе простой ошибки и анахронизма. Тутъ очевидно, какъ это и въ подписи значится, изображенны не св. Юсифъ-супругъ и не Христосъ, а св. Юсифъ ветхозваѣтный патріархъ, ласкающій младшаго изъ своихъ братьевъ Веніамина. Въ изображеніяхъ святыхъ «Ветхаго Завѣта», какъ извѣстно, сіянія не бываетъ на томъ осно-ваніи, что въ ихъ время «истинный свѣтъ» (lex vera) не нисходилъ еще на землю. Представленіе патріарха молодымъ и красивымъ согласно съ преданіемъ, присвоившимъ ему даже имя «прекраснаго», а справедливость этого прилагательнаго доказывается эпизодомъ съ женою Пентефрія. По такомъ разъясненіи недоумѣ-
нія картина была разрѣшена въ продажѣ.

Въ Главное управление прислано было изъ таможни нѣсколько фуляровыхъ
носовыхъ платковъ съ портретами, очень похожими на императора австрийскаго.
короля прусскаго, королевы англійской и папы Пія ІХ. Министръ Норовъ полагалъ за-
претить продажу этихъ платковъ, находя по легко оцѣняемой причинѣ крайне не-
умѣстнымъ ихъ назначеніе; что же касается до портрета папы, то онъ спросилъ
мнѣнія Пржецлавскаго. Послѣдній отвѣчалъ, что не касаясь даже католическаго

378

вопроса, предметъ этотъ разрѣшенъ уже имъ самимъ, министромъ, изъ справед-
ливаго уваженія къ изображеніямъ лицъ монарховъ, такъ какъ и папа (пользо-
вавшійся тогда еще свѣтскою властью) также монархъ. Всѣ эти платки были за-
прещены.

Какая-то дама вошла въ Главное управленіе съ прошеніемъ о разрѣшеніи сей
издавать модный журналъ съ картинками и выкройками. Подписная цѣна назна-
чалась очень умѣренная. Въ программѣ обѣщался и текстъ для легкаго чтенія,
при томъ же было въ ней сказано, что подписчикамъ предназначается нѣсколько
премій состоящихъ изъ дамскихъ платьевъ и другихъ уборовъ. Нумера подпис-
ныхъ билетовъ по истеченіи каждой половины года будутъ подвергнуты тира-
жу и преміи будутъ доставлены тѣмъ, чьи билеты выйдутъ. Просительница вру-
чила министру письмо отъ одной высокопоставленной особы ходатайствовавшей
о скорѣшемъ разрѣшеніи изданія. Предсѣдатель и члены высказывались уже въ
томъ же смыслѣ, но Прекцлавскій къ общему изумленію запротестовалъ.

И это сдѣлалъ, говоритъ овъ въ своихъ заискахъ: — по слѣдующимъ уваженіямъ.
Предназначеніе просительницы, по которому предоставлялись преміи вслѣдствіе тиража, есть
ни что иное, какъ розыгрышъ ея журнала въ лоттерею; а подписные билеты — ни что иное,
какъ лоттерейные билеты, которые многие будутъ брать не столько для самаго изданія, сколько
въ падежѣ выгрыша, цѣнность которого не много превосходитъ подписную плату. Если мы
разрѣшимъ это одному изданію, то не будетъ основанія къ отказу въ томъ же и всѣмъ другимъ,
а тогда большіе журналы, какъ академическая газета, «Сѣверная Пчела», «Библіотека
для Чтенія», почѣщ е и безъ того тысячи подписчиковъ, станутъ назначать въ преміи цѣлые
дома въ столицахъ или большія суммы денегъ и, по извѣстному престрастію общества къ
азартной игрѣ, приобрѣтутъ уже не тысячи и не десятки, а сотни тысячи подписчиковъ;
лоттерея подъ предлогомъ подписки на журналы распространится въ огромныхъ размѣрахъ,
желудь тѣмъ какъ частныя лоттереи запрещены и допускаются нашимъ законодательствомъ
не иначе, какъ съ особаго разрѣшенія высшей власти. Кромѣ того въ Царствѣ Польскомъ
существуетъ правительственная, такъ называемая «классная лоттерея», составляющая одну
изъ статей казеннаго дохода, которому всякия частныя того же рода операціи не могутъ не
принести ущерба. Я прибавилъ, что въ случаѣ разрѣшенія большинствомъ голосовъ моднаго
журнала на просимомъ издательницѣ основаній, я буду принужденъ въ интересѣ казны
царства и общаго закона подать особое мнѣніе и объ этомъ. случаѣ допости по начальству.
Послѣ пѣкоторыхъ колебаній кончилось тѣмъ, что модный журналъ былъ разрѣшенъ съ некло-
ченіемъ выгрышныхъ премій. Проектъ г-жи ** былъ хорошо придуманъ съ разсчетомъ на
порядочный доход; тайна нашихъ о немъ преній не была сохранена, и въ издательницѣ, и
eya- покровителяхъ я нашелъ себѣ сильныхъ враговъ»...

IV.

Для довершенія характеристики разсматриваемаго намъ періода приведемъ
еще нѣсколько фактовъ, относящихся къ началу и серединѣ 50-хъ годовъ.

Вотъ что сообщаетъ г. Н. Путлата на страницахъ «Бесѣдъ въ обществѣ лю-
бителей россійской словесности» *).

«Въ пятидесятыхъ годахъ нѣсколько бывшихъ воспитаниковъ учебнаго заведенія Н. Н. Муравьева для колоновожатыхъ собрались вечеромъ у одного изъ товарищенныхъ своихъ В. Х. Христіанов, тогда директора департамента въ контрольномъ вѣдомствѣ. Разговоры изъ весьма естественно обратились на воспоминанія о времени, проведенныхъ изъ учливы и о бывшемъ ихъ начальнику и паставинокъ, котораго всѣ они глубоко уважали и любили. Между прочимъ они пришли къ тому сознанію, что слѣды полезной дѣятельности Н. Н. Муравьева и оспо-
ваннаго имъ учебнаго заведенія, бывшаго разсадникомъ офицеровъ тогдашняго генеральнаго

*) «Бес. въ общ. люб.», вып. III, 1871 г., стр. 47.

379

штаба, изглаживаются чало-по-малу изъ памяти современниковъ, такъ какъ викакихъ о томъ печатныхъ свидѣтельствъ не имѣется, а современемъ нечезнутъ и вовсе. Желая пополнить этотъ недостатокъ хотя до нѣкоторой степени, собравшиеся товарищи тутъ же положили создать краткое извѣстіе о жизни Н. Н. Муравьева и заслугахъ его на военно-учебномъ поприщѣ и возложили этотъ трудъ на меня, только-что оставившаго службу и потому болѣе другихъ измѣшавшагося Бюргаши генераль-маюру Николаю Николаевича Муравьева почти одними голыми фактами, подтверждавшимися офиціальными документами. По прочтении моего труда въ томъ же кружкѣ товарищей мы передали его для помѣщенія въ «Военномъ журналь» одному изъ насъ, генераль-маюру П. Болотову, бывшему профессоромъ геодезіи въ военной академіи и сотрудникомъ помянутаго журнала. Для черезъ два Волотовъ сообщалъ мнѣ, что главные редакторы и цензоры статьюю въ «Военный Журналъ» не приняли. На вопросъ мой, по какой причинѣ, Волотовъ отвѣчалъ: «Да такъ, не угодно; ничего не нашли въ ней недозволенного, но положительно отказалъ напечатать». Тогда мы отдали статью Н. И. Панаеву, издателю «Современника». Панаевъ изъявилъ полную готовность принять ее въ свой журналъ, но затруднился тѣмъ обстоятельствомъ, что статья, будучи военного содержанія, должна быть предварительно представлена въ военную цензуру, которая уже отвергла ее. Между тѣмъ И. П. Панаевъ показалъ эту статью дядѣ своему, извѣстному сочинителю пиллій В. П. Панаеву, который былъ директоромъ канцелярии министра двора фельдмаршала князя Л. М. Волконскаго и слѣдовательно близкимъ къ нему человѣкомъ. Въ статьѣ упоминалось, что князь П. М. Волконскій въ бытность свою начальникомъ штаба, озабочиваясь особенно ваполненіемъ вѣренной ему части хорошо приготовленными образованными офицерами, обратилъ вниманіе на учебную дѣятельность Н. Н. Муравьева, пооцрѣлъ его и доставилъ права слухъ его воспѣтникамъ. В. П. Панаевъ прочѣлъ статью кв. Волконскому, который написалъ на ней: очень хорошо и справедливо. Съ такою подписью статья была представлена въ военную цензуру. Запретить ее становилось неволько, но начали въ ней вымарывать, измѣнять и показать нѣкоторыхъ мѣста, такъ что заставили меня говорить совсемій провинное тому, что яptoѣ сказать Въ борьбѣ съ этимъ цензурою я сматрелся наконецъ къ генераль-квартирмейстеру главнаго штаба, генераль-адъютанту барону В. К. Линвену, таже нашему товарищу по училищу и который привилѣалъ участіе въ нашемъ дѣлѣ. Посредничество барона Ливена привелo къ нѣкоторыхъ соглашенийъ и уступкамъ, и статья была пропущена цензурою. При этомъ одна попарка цензуры представила совершенный курзезл. Въ статьѣ было сказано между прочью, что въ 1820 году для образованія учебныхъ офцеровъ генеральнаго штаба курсы были пополнены потребными для того спеціальными предметами и учреждены при учебномъ заведеніи офицерскіе классы, въ которыхъ преподавались «дифференціальное и иттергіальное вычисленіе». Къ крайнему изумленію моему нечисленію эти были зачеркнуты краснымъ карандашемъ и въ末то того поставлено: продолженіе чистой математики... Никакъ не могъ я понять, въ чемъ заподозрѣва цензура эти невинныя нечисленія! Печатный приказъ начальника главнаго штаба объ учрежденіи офицерскихъ классовъ съ означеніемъ предметовъ преподаванія въ ихпъ былъ у меня въ рукахъ, и я выписалъ изъ него въ мою статью правительственныя слова буквально... Волотовъ разрѣшилъ мое недовольніе. «Вотъ видишь, сказалъ онъ мнѣ:—въ военной академіи не преподаютъ дифференціального и иттергіального вычисленій, и такъ мы не хотимъ показать, что въ прежнее время въ Муравьевскому заведеніи курсъ наукъ былъ полнѣе и общирнѣе.

«Оспаривать это измѣненіе цензуры я почелъ излишнимъ, тѣмъ болѣе, что въ статьѣ были понемонованы части чистой математики, преподававшіяся въ классахъ для колоновожа-тыхъ, продолженіе этой науки въ офицерскихъ классахъ не могло заключаться въ иномъ, какъ въ помянутыхъ вычисленіяхъ. Статья моя подъ заглавіемъ «Генераль-маюру Н. Н. Муравьевъ» была пакопецъ напечатана въ майской книжкѣ «Современника» 1852 г. и въ ней осталісь слова: продолженіе чистой математики. Излагая этотъ разсказъ, я невольно вспомнилъ стихи Грибовѣдова:

«Свѣдо преданіе, а вѣртися съ трудомъ!

Въ началѣ 1852 года въ Парижѣ былъ выдуманъ какой то новый танецъ. «Въ фельетонѣ Академическихъ Вѣдомостенъ» объ этомъ было сказано нѣсколько словъ съ замѣчаніемъ, что этотъ танецъ вѣроятно распространится вездѣ. Министру показалось, что тутъ скрывается насмѣшка надъ Россіею. Онъ позвалъ

380

къ себѣ Очкина и сдѣлалъ ему строжайшій выговоръ съ угрозой отдать его подъ
судъ.

Около того же времени были подвергнуты запрещенію Кантеміръ и двѣ басни
Хемницера: «Левъ учредившій совѣтъ и привилѣю» На докладѣ Главнаго упра-
вленія цензуры подписано: «Согласень. Кантеміра во всякомъ случаѣ нѣтъ поль-
зы печатать: онъ только занимаетъ мѣсто на заднихъ полкахъ библіотеки *).

Въ томъ 1852 году, въ концѣ октября, Главное управленіе цензуры, раз-
смотрѣвъ представленіе московскаго цензурнаго комитета о прозаическихъ пере-
водахъ на русскій языкъ сочиненій Мильтона: «Потерянный рай» и «Возвращен-
ный рай», обращающихся во множествѣ между отечественной публикой и въ осо-
бенности между простымъ народомъ, и имѣя въ виду неодобрительный о нихъ
отзывъ духовной цензуры, опредѣлило: предложить циркулярно по цензурному
вѣдомству, чтобы на будущее время принято было за правило допускать къ пе-
чати только такие переводы Мильтона, которые по изяществу слога подходятъ
близко къ достоинству подлинника и притомъ не иначе какъ въ стихахъ.

Распоряженіемъ 7-го апрѣля 1853 г. было запрещено печатаніе русскихъ
статей латино-польскими буквами.

25-го юля 1853 года Главное управленіе цензуры постановило — названіе
русскихъ москалями допускать въ старыхъ сочиненіяхъ на польскомъ языкѣ, не
распространяя этого снисхождения на новыя книги; о чемъ было предложено ко-
митету цензуры иностранной 17-го сентября 1853 года **).

Надо ли и говорить о томъ, что въ томъ же 1853 году въ числѣ иностран-
пыхъ книгѣ конечно ужѣ былъ безусловно запрещенъ для русской публики ре-
манъ Бичеръ-Стоў «Хижина дяди Тома».

Въ октябрской книжкѣ «Библіотеки для Чтенія» напечатана рецензія Сен-
ковскаго на «Пропилен», гдѣ разобрана и разругана статья Авдѣва о храмѣ св.
Петра въ Римѣ. Въ рецензіи между прочимъ сказано:

«Жаль, очень жаль, что «Пропилен» издаваются не на французскомъ языкѣ; такого
издара не посмѣлъ бы г. Авдѣвъ написать на языкѣ академіи надписей и г. Леонтьевъ (изда-
тель «Пропилей») навѣрно не рѣшился бы напечатать для назиданія всей Европы того, что
счелъ за довольно хорошее для насъ. Удивительно, что даже и въ русскомъ издании, въ
которомъ можно пороть дичь безпаказанно, г. Леонтьевъ не потребилъ своей издательской
власти на устраненіе по кранией мѣрѣ этой наглой шалости».

Комитетъ 6-го апрѣля нашелъ, что тутъ оскорблены русская литература и
русское сужденіе. Велѣно было сдѣлать строгій выговоръ цензору и строжайшій
Сенковскому съ внушеніемъ, что такія статьи не только не приносять пользы ли-
тературѣ, но напротивъ, вредить ей».

Въ № 6-мъ «Москвитянина» за 1854 годъ была напечатана статья М. Дмит-
риева «Мелочи изъ запаса моей памяти», въ которой описываются между прочимъ
подробности удаленія отъ службы гр. Сперанскаго. Вслѣдъ за появленіемъ этой
статьи, безъ сомнѣнія по докладу Бутурлинского комитета, было объявлено высо-
чайшее повелѣніе недопускать въ печать ничего касающагося этого событія **).

*) «Р. Стар.», 1890 г., № 3, стр. 640, 615.

**) «Сбор. постанов. по ценз.», стр. 281, 288, 290.

***) «Руск. Стар.», 1890 г., № 4, стр. 45—16, 293.

381

Въ той же книжке «Москвитянин» была напечатана повѣсть Лихачева «Мечтатель», за которую лишены были мѣста цензора Похвистневъ и Ржевскій.

Въ томъ же 1854 году извѣстная писательница Татьяна Петровна Пасскъ намѣревалась издать для юношества педагогический соорникъ изъ статей, подаренныхъ ей знакомыми московскими учеными. По новому закону, повелѣвавшему считать сборники за журналы, пришлось испрашивать высочайшаго разрѣшенія. Послѣдовала резолюція: «и безъ того много печатается».

7-го октября 1854 года министръ народнаго просвѣщенія отнесся къ предсѣдателю с.-петербургскаго цензурнаго комитета съ слѣдующимъ предложеніемъ:

Въ журналѣ «Современникъ» за августъ текущаго года напечатана повѣсть Писемскаго подъ заглавіемъ «Фианфаронъ», въ которой выведенъ помѣщикъ, изъ ложнаго самолюбія губящій свое состояние, семейство и службу. Повѣсть эта, имѣющая и литературныя и нравоучительныя достописства, можетъ въ цензурному отношеніи, подвергнуться замѣчанію за встрѣчающіяся въ ней сатрическія выходки протвѣ должности и лицъ служебныхъ. Такимъ образомъ необборѣtable: на стр. 157, выражение о судебныхъ мѣстахъ: «Неизлиже, молитвѣ сучасшія вылицки по судамъ, лучше какъ прикорменіе», и на стр. 470 отзывающійся происюе разсказъ о губернаторѣ, который посѣшаетъ помѣщика-мота въ благодарность за подаренную имъ губернаторской женѣ дорогую сабочку.

«Находя, что въ литературныя произведения не слѣдуетъ вводить ничего могущаго вредить тому уважению, которымъ должны быть облечены въ общемъ мнѣніи правительственныя мѣста и ляпца, я покорнѣйне иронію ваше превосходнѣство предложить о семъ с.-петербургскому цензурному комитету для руководства на будущее время».

Въ № 9-мъ и 10-мъ «Отечественныхъ Записокъ» на 1854 годъ была по-
мѣщена статья «Фантастическая зоология», пересведенная изъ «Revue des deux
mondes». Въ статьѣ этой казалось бы нѣтъ ни сучка, ни задоринки въ цензур-
номъ отношеніи. Строго научная, сухая, она трактуетъ о различныхъ мнѣче-
скихъ вѣрованіяхъ, относящихся къ древнимъ и особенно среднимъ вѣкамъ, ска-
заніяхъ о всевозможныхъ сфинксахъ, драконахъ, центаврахъ и тому подобныхъ
чудовищахъ разлѣчныхъ мноологій. Конечно узь библейскія сказанія подобнаго
рода тщательно обходится въ статьѣ, прошедшей сквозь строгую цензуру того
времени. Какихъ либо обобщеній или выводовъ вы не найдете здѣсь и слѣда,
одинъ голый наборъ фактовъ, и лишь въ концѣ статьи авторъ радуется, что «въ
концѣ XVII-го вѣка науки, литература и художества положили конецъ прежней
роли животныхъ, что теперь исторія животныхъ не принадлежить уже ни поэзіи,
ни нравственности, ни судопроизводству. а положительной наукѣ и строгимъ на-
блюденіямъ; одни сельскіе жители, остающіеся подъ влѣяніемъ преданій древности,
сохранили еще нѣ которыя изъ старинныхъ повѣрій; въ сельской жизни еще вѣ-
рятъ преднаменованіямъ филла, ворона, ласточки, разсказываютъ еще о пеще-
рахъ, гдѣ жинвутъ крылатые эмѣи, и беррійскій крестынинъ увѣренъ, что были его
разговариваютъ между собою человѣсскимъ языкомъ въ ночь на 25-е декабря.
Наука, съ своей стороны, теперь только классифруетъ животныхъ, анатомируетъ
ихъ, дѣ лаетъ изъ нихъ чучелы, безжалостно устраная всякую поэзію и повѣрья»...

Тѣмъ не менѣе высшія цензурныя власти заподозрили въ этой статьѣ коле-
баніе основъ, и вотъ 17-го декабря 1854 года было сдѣлано распоряженіе по с.-пе-
тербургскому цензурному комитету о томъ, что впредь «цензура обязана отстра-
нять всякое разсужденіе, могущее поколѣвать вѣрованіе читателей въ непрелож-
ность церковныхъ преданій» *)

*) «Р. Стар.», 1890 г., № 5. стр. 279, 297, 299.

382

Въ началѣ слѣдующаго, 1855 года настоятель Троицко-Сергиевской пустыни архимандрит Игнатій обратился съ жалобою къ министру народнаго просвѣщенія, что съ нѣкотораго времени въ столбахъ различныхъ газетъ и ихъ фельетонахъ начали довольно часто появляться статьи о вышеозначенной пустыни въ особенности по поводу двухъ вновь устроенныхъ гостиницъ для богомольцевъ посѣщующихъ монастырь. Одна изъ этихъ гостиницъ находится на землѣ монастырской и называется арендаторскою, а другая на землѣ генераль-маіора Толстого и называется «меблированныя комнаты». Нисколько не сомниваясь въ благонамъренности побудительныхъ причинъ къ такимъ публикаціямъ, отецъ архимандритъ находить вмѣстѣ съ тѣмъ, что онъ нерѣдко сообщаютъ публики свѣдѣнія неправильныя о самомъ монастырѣ, каковою была публикація о закладѣ церкви Преподобного Сергія 18-го июля 1854 года якобы высокопреосвященнымъ митрополитомъ: свѣдѣнія о гостиницахъ, которыми косвенно нарушается достоинство монастыря къ соблазну для публики и ко вреду монастыря. Одна изъ такихъ статей напечатана въ фельетонѣ № 6-ї «С.-Петербургскихъ Вѣдомостей», вышедшаго 9-го января текущаго года. Непосредственно вслѣдъ за объявленіемъ о тепломъ балаганѣ клюна Віюля фельетонистъ говорить:

> «Загородныя повдки на тройкахъ въ обшевляхъ, съ русской циряжью, по прежнему въ модѣ. Средняя Рогатка все еще служитъ цѣлью этихъ повдокъ, но у нея явилась опасная сонерпича: Арендаторская гостиница, недавно открытая за Сергиевскою Пустынью, на Петербурской дорогѣ». Слѣдуютъ подробности объ устройствѣ этой гостиницы, «въ которой стоитъ фортепіяно и можно слѣдовательно танцовать», о находящейся въ ней женской прислугѣ для дамъ» и т. п.

Вѣлѣдствіе этого заявленія архимандрита Игнатія министръ народнаго просвѣщенія обратился 10-го марта 1855 года къ предсѣдателю с.-Петербургскаго цензурнаго комитета съ слѣдующимъ предложеніемъ:

> «Соглашаясь съ миѣніемъ высокопреподобнаго архимандрита о томъ, что по мѣсту нахожденія упомянутыхъ гостиницъ и преимущественному ихъ назначенію для богомольцевъ, подобные статьи могутъ, хотя и косвенно, оскорблять достоинство св. обители ко вреду ея и къ соблазну публики, я покорнѣйше прошу ваше превосходительство предложить с.-Петербургскому цензурному комитету о строгомъ наблюденіи подобающаго приличія при одобрении къ печати статей, касающихся первоклассной Троицко-Сергиевской Пустынѣ, въ особенности по поводу двухъ вышеупомянутыхъ вновь устроенныхъ гостиницъ для богомольцевъ» *)

Въ томъ же году или въ началѣ слѣдующаго выпила брошюра: «Говоръ про-стого человека: 1) Пѣтушинцы». Къ сожалѣнію, мы не могли нигдѣ достать этой брошюрки, даже въ Публичной Библіотекѣ. По поводу ея было сдѣлано слѣдующее распоряженіе по с.-Петербургскому цензурному комитету 5-го апреля 1855 г.:

> «Изложеніе коммунистическихъ правилъ, хотя бы и сдѣланное проницки. признано неумѣстнымъ въ изданіи, назначенномъ для простонароднаго чтенія»

Къ доверенію всего тому самому А. С. Пушкину, который едвали не болѣе всѣхъ своихъ современниковъ пострадалъ отъ грознаго режима разматриваемаго нами періода, едва не пришлось сдѣлаться послѣднею жертвою этого режима. Въ 1855 году предпринято было новое изданіе его сочиненій. Такъ какъ предвидѣли, что со стороны тогдашней цензуры трудно будетъ ожидать пощады ональному. хотя и этимому всю Россию поэту, то позаботились подходатайствовать высочайшее повелѣніе, предоставлявшее вдовѣ Пушкина Натальѣ Николаевнѣ Ланскон. попечительницѣ его дѣтей, право на повтореніе въ новомъ изданіи всѣхъ произведенияхъ, напечатанныхъ въ посмертномъ изданіи 1838 года. Этимъ было огражде-

*) Ibid, стр. 300.

383

но отъ строгостей цензуры все то, что составляло содержаніе прежняго изданія. Но въ новое изданіе должно было войти множество стихотвореній Пушкина, разсѣянныхъ по старымъ журналамъ, начиная съ 1814 года и непопавшихъ въ изданіе 1838 года, а также статьи, отрывки и дѣлъя пьесы, находившиеся до тѣхъ поръ въ рукоцисляхъ и бумагахъ, оставшихся послѣ смерти поэта. Кромѣ того предиолагалось приложить къ изданію «Матеріалы для біографіи Пушкина» и «Примѣчанія къ его произведеніямъ». Все это не находилось уже подъ охраною вышесказаннаго высочайшаго повѣтнія, и цензура могла безпрепятственно наброситься на эту оставшуюся на ся долю добычу, чтобѣ и было сдѣлано въ лицѣ А. Фрейганга, которому было поручено разсмотрѣніе изданія.

Прежде всего конечно уѣз досталось «Матеріаламъ для біографіи А. Пушкина», несмотря на то, что издатель употребилъ всѣ усилия, чтобы избѣхать всякихъ столкновеній съ цензурою. «Составитель ихъ, говорить Анненковъ въ своей статье «Любопытная тяжба» *): —зналъ, при какой обстановкѣ и въ какихъ условіяхъ онъ работаетъ, и могъ предпринять мѣры для огражденія отъ непосредственнаго влянія враждебныхъ силѣ. Оно такъ и было. Не трудно указать теперь на многія мѣста его біографическаго и біопіографическаго труда, гдѣ видимо отражается страхъ за будущность своихъ изслѣдованій и гдѣ бросаются въ глаза усилия предупредить и отвратить толкованія и заключенія подозрительности и напуганнаго воображенія отъ его выводовъ и сообщеній».

Несмотря на всѣ предосторожности, Фрейгангъ отмѣтилъ много мѣстъ подлежащихъ къ исключенію. Вотъ эти мѣста:

1) Слѣдующіе отрывки изъ предисловія къ «Кавказскому плѣннику»:

а) Когда я потибалъ безвинный, безотрадный,
И попотъ клеветы впималъ со всѣхъ сторонъ,
Когда кинжалъ измѣны хладной,
Когда любви тяжелый сонъ
Меня терзали и мертвили,
Я близь себя...

b) Я рано скорбъ узналъ, постинутъ былъ гоненъсмь,
Я жертва клеветы и жетательныхъ невѣждъ,
Но сердце укрѣпшь надеждомъ и терпѣніемъ...

c) Когда роскошныхъ дѣвъ веселья
Младыни розачи вѣчалъ,
И жаръ безумнаго похмелья
Минутной страсти посвящалъ...

2) Слѣдующія разсужденія Пушкина о своей трагедіи:

«Я также памѣренъ возвратиться къ Пушкину. Онъ представляетъ въ исторіи странное сжмшеніе дерзости, изворотливости и силы характера. Слуга Годунова, онъ одинъ изъ первыхъ переходить на сторону Димитрия, первый начинаетъ заговоръ и замѣтьте — онъ же первыи и старается воспользоваться суматонцей, кричитъ, обвиняетъ, изъ начальника дѣлается сорванцехъ. Онъ уже беззокъ къ казни, но Димитрий съ тѣмъ великолушемъ вѣтрепности, которая отличала этого пройдоху, даетъ ему помилованіе, изгоняетъ его и снова возвращаетъ ко двору своему, осипая честью и щедротами. И что же дѣлаетъ уже стоявший разъ подъ топоромъ? Тотчасть же принимается за новый заговоръ, успѣваетъ, захватываетъ престолъ, падаетъ и въ паденіи своемъ уже показываетъ болѣе достоинства и душевной силы, чѣмь въ продолженіи всеной жизни».

«Димитрий сильно напоминаетъ Генриха IV. Онъ храбръ и хвастливъ, какъ тотъ. Оба переживаютъ религію для политическихъ видовъ, оба любятъ войну, удовольствія, оба наклады къ необыкновеннымъ предпріятіямъ и оба служать цѣлью многочисленныхъ заговоровъ. Но Генриха не имѣлъ Ксении на совѣстъ; правда, что это ужасное обвиненіе еще не доказано, и я считаю своей обязанностью ему не вѣрить».

*) См. «Вѣсті. Евр.», 1881 г., № 1, стр. 19.

387

15) Въ статьё «Замётка на сцену изъ Фонвизина: «Разговоръ у княгини Халдиной» Пушкинъ, разбopраз характеръ (Сорванцова, одного изъ действующих лицъ этой сцены, говорить:

«Она продает крестьянъ въ рекруты и умно разсуждаетъ о просвѣщеніи. Онъ взятокъ не беретъ изъ тщеслѣя и хладнокровно извиняетъ обѣдныхъ взятократелей. Словомъ, онъ истинно русскій баричъ прошлаго вѣка».

16) Слѣдующій отрывокъ изъ письма Пушкина къ Погодину и замѣчаніе послѣдняго по поводу стихотворенія «Герой»:

Письмо Пушкина: «Послама вамъ изъ моего Цатмоса апокалипсисчерную пѣснь. Напечатайте гдѣ хотите, хоть въ «Вѣдомостяхъ»; но прошу васъ и требую именемъ нашей дружбы—не объявлять пикому моего имени. Если московская цензура не пропуститъ ее, то перешли Дельвигу, но также безъ моего имени и не моей рукою переписанную».

Замѣчаніе Погодина: «Я напечаталъ стихи тогда же въ «Телескопѣ» и свято хранилъ до спхъ поръ тайну. Кажется, должно перепечатать ихъ теперь. Разумѣется, не нужно припоминать, что ясно, выставленное Пушкинымъ подъ стихотвореніемъ послѣ многозначительнаго «уплывался!» — 29-го сентября 1830», есть день прибытия государя императора въ Москву во время холеры».

17) Слѣдующая выписка изъ предисловія къ поэмъ «Русланъ и Людмила», напечатаннаго при второмъ ея издапіи (1828 г.):

«Долгій искренности требуетъ также упомянуть о мнѣніи одного изъ увѣпічанныхъ первоклассныхъ отечественныхъ писателей, который, прочитавъ «Руслана и Людмилу», сказалъ: я тутъ не вижу ни мыслей, ни чувства, вижу только чувственноость. Другой (а можетъ быть и тотъ же) первоклассный отечественный писатель привѣтствовалъ сей первыя опыты молодого поэта слѣдующимъ стихомъ:

«Мать дочери веліть на эту сказку плюнуть.

18-го февраля 1828».

18) Слѣдующая отѣльная замѣтка:

«Постранцы, утверждающіе, что въ древнемъ нашемъ дворянствѣ не существовало понятія о чести (point d'honneur), очень ошибаются. Сія честь, состоящая въ готовности жертвовать всѣмъ для поддержанія какого-нибудь условнаго правила, во всемъ блескѣ своего безумія видна въ древнемъ патемъ мѣстничествѣ. Вояре шли на опалу и на казнь, подвергая суду царскому свои родословные распричи. Юнын Федоръ, уничтоживъ сю спѣсивую дворянскую оппозицию, сдѣлалъ то, на что не рѣшались: Йоаннъ III, ни терпѣливый внукъ его, ни тайно злобствующій Годуновъ».

19) Слѣдующія мѣста изъ антикритики Пушкина на статью Броневскаго объ «Исторіи Пугачевскаго бунта»:

а) «Политическія и гравюрныя размышленія, коми т. Броневскій украсилъ свое повѣствованіе, слабы и пошлы и не вовнаграждаютъ читателей за недостатокъ фактовъ, точныхъ извѣстій и яснаго изложенія пропешествій»...

b) Цитата изъ Броневскаго, приводящаго Пушкинымъ въ подстрочномъ примѣчаніі для прижѣра пошлыхъ размышленій своего критика:

«Нравственный міръ, также какъ и физическій, имѣетъ свои феномены, способные устрашить всякаго любопытнаго, дерзающаго разсматривать оные. Если вѣрить философамъ, что человѣкъ состоитъ изъ двухъ стихій, добра и зла—то Емелька Пугачевъ безспорно приладлежитъ къ рѣдкимъ явлениямъ, къ низкій законовъ природы рожденымъ, ибо въ естествѣ его не было и малѣйшей искры добра, того благого начала, той духовной части, которая разумное творение отъ безумысленнаго животнаго отличаютъ. Исторія сего злодѣя можетъ изумить порочнаго и вселѣ отварященіе даже въ самыхъ разбойникахъ и убійцахъ. Она вмѣстѣ съ тѣмъ доказываетъ, какъ низко можетъ падать человѣкъ, и какою адскою злобою можетъ быть пресполнено его сердце. Если бы дѣянія Пугачева подвержены были малѣйшему сомѣнію, я съ радостью вырвалъ бы страницу сю изъ моего труда»!

20) Въ статьё «Россійская Академія» слѣдующія два мѣста:

а) Выписка, которую Пушкинъ дѣлаетъ изъ журнала «Собесѣдникъ любителей русскаго слова» 1783 г., гдѣ находились вопросы Фонвизина и отвѣты на пихъ императрицы Екатерины II, и которые гласятъ:

Вопросъ Фонвизина: Отчего въ прежнія времена шутки, шпики и балагуры чировъ не имѣли, а нынѣ имѣютъ и весьма большіе? Отчѣнъ: Предки наши не весь граматѣ умѣли. ПВ. Сей вопросъ родился отъ свободозычія, котораго предки наши не имѣли».

*

388

«Син отвѣты, прибавлять Пушкинъ, писаны самой императрицей» *).

## б) Слѣдующее мѣсто о Карамзинѣ:

«Пребываніе Карамзина въ Твери озnamеновано еще одинъмъ обстоятельствомъ, важнымъ для друзей его намяти, незвѣстнымъ еще для современниковъ. По вызову государыи великой княгинь, женщины съ умомъ необыкновенно возвышеннымъ, Карамзинъ написалъ свои мысли «О древней и новой России», со всемю нынѣшностію прекрасной души, со всемю смѣлостью убѣжденія спльнаго и глубокаго. Государь прочѣлъ эти краснорѣчивыя страницы — прочѣлъ и остался попрежнему милостивъ и благословенъ къ придомушноху своему подданному. Когда-внѣбудь потому онѣпитъ и величіе государя, и благородство патріота» **).

Всѣ эти выдержки наглядно показываютъ намъ, до какого крайняго умопомраченія дошла предварительная цензура въ серединѣ пятидесятыхъ годовъ въ лицѣ такихъ цензоровъ, какъ А. Фрейгангъ и комп. Это была мертвая, бюрократическая машинна, отъ излишняго усердія совершенно истершаяся и до такой степени испказившаяся, что въ концѣ концовъ она уже не разбирала, что попадалось подъ ся поломанные зубья — мука ли, известка или пальцы владѣвшихъ ею мастеровъ. Въ самомъ дѣлѣ, если сопоставить, что одинъ и тотъ же цензоръ однимъ и тѣмъ же карандашомъ въ цензуруемомъ имъ изданіи на одной страницѣ вычеркнулъ слова Погодина, дѣлающія изъ стихотворенія Пушкина «Герой» оду въ честь императора Николая, а на другой не допустилъ безпощадную брань, которою осыпаетъ Броневскій Пугачева, то можно подумать, что это былъ цензоръ какого-нибудь революціоннаго трибунала, не желавшій допустить, чтобъ въ одномъ и томъ же изданіи прославлялся императоръ и поносился Пугачевъ. По словамъ г. Анненкова, такія антиправительственныя запрещенія дѣлались тогда сплошь и рядомъ.

Операція, произведенная Фрейгангомъ надъ изданіемъ Пушкина, была по-
слѣднею каплею переполнившегося чашу. Само высшее начальство въ лицѣ боль-
шинства членовъ Главнаго управленія цензуры, отшатнулось отъ этой операціи.
Когда издатель апеллировалъ приговоръ спб. цензурнаго комитета передъ Глав-
нымъ управленіемъ цензуры пространною запискою, въ которой представилъ рядъ
подробныхъ и обстоятельныхъ возраженій на каждое исключеніе цензора. на-
прасно гр. Мусинъ-Пушкинъ,-&mdash;ѣ соглашаясь съ Фрейгангомъ и убѣжденный
въ политической необходимости всѣхъ его помарокъ, настанвалъ на томъ, чтобы
записка издателя не была принята, что такая поблажка издателю могла бы по-
служить дурнымъ примѣромъ для авторовъ вообще, постоянно заявляющихъ не-
стерпимую претензію знать причины цензурныхъ распоряженій до нихъ касаю-
щихся. Случись все это одинъ годъ назадъ, и голосъ гр. Мусина-Пушкина ко-
нечно имѣлъ бы рѣшающее значеніе. Но жизнь наша въ это время успѣла уже
вступить въ новую эпоху, и въ воздухѣ хотя и смутно еще начинали чувство-
ваться совершенно новыя вѣянія... Уѣль и министромъ народнаго просвѣшенія
былъ теперь не ки. Ширинскій-Шихматовъ, а мягкосердечный и литературно
образованный ветеранъ 1812 года А. С. Норовъ, который первый подаль голосъ
за принятіе оправдательной записки издателя. И даже Дубельть, нѣкогда отвы-
вавшійся о произведеніяхъ Пушкина, какъ о дрени, которой не стоить заниматься,
присоединился къ мнѣнію Норова и стъ своей стороны заявилъ, что онъ «не на-
ходить опасности для дѣствующихъ по печати законовъ въ допущеніи «записки»
ни для кото не обязательной при рѣшеніи спорныхъ пунктовъ».

Записка была такимъ образомъ принята и нетолько прочитана большин-

*) Мѣсто это осталось въ изданіи.

**) «В. Евр.: 1881 г., № 1, стр. 21—40.

589

ствомъ членовъ правленія, по канцелярія снабдала ее поправками, ссылками на
уставы и законодательство, что сдѣлало ее еще болѣе убѣдительною. Начались
жаркіи пренія, въ которыхъ рельефно выразилась вся та ожесточенная борьба
отжившаго прошлаго съ зарождавшегося новою жизнью, борьба, которая закипала
въ то время во всѣхъ отрасляхъ государственного правленія. Напрасно гр. Му-
спни-Пушкинъ отстанwał съ пѣною у рта, что если помарки Фрейганга не буд-
дутъ утверждены, то Россіи угрожаетъ чутѣ-что не гибель. Кромѣ двухъ, выше-
означенныхъ нами въ подстрочномъ примѣчаніи, всѣ онѣ были отвергнуты боль-
шинствомъ собрания. Когда гр. Мусни-Пушкинъ удалялся изъ засѣданія, мрач-
ный, какъ послѣдняя туча разсѣянной бури, онъ произнесъ въ раздраженіи замѣ-
чательное изреченіе, показывавшее все его недоумѣніе при видѣ новыхъ порядковъ:

«Никогда еще не бывало, чтобы цѣлое вѣдомство пожертвовано было не-
извѣстно откуда взявшемуся господину»!

Послѣ этого достопамятнаго засѣданія, въ которомъ новая эпоха одержала
первую блистиательную побѣду надъ отжившимъ режимомъ, министръ Норовъ во-
шелъ съ всеподданійшимъ докладомъ къ поператору Александру II и послѣдній
утвердилъ рѣшеніе Главнаго управленія цензуры слѣдующею резолюціею: «печа-
тать изданіе безъ всякихъ поправокъ и неумѣш Carnets умнѣній по ихъ поводу».

Подчеркнутыя нами слова высочайшей резолюціи повели Главное управленіе
цензуры къ новому столкновенію партій. Поднялись пренія о томъ, какъ пони-
мать эти слова. Враги изданія настаивали на томъ, что слова резолюціи должны
относиться къ біографіи и примѣчаніямъ издателя и требовали, чтобы было от-
казано имъ въ пропускѣ. Приверженцы же изданія утверждали, что подъ не-
умѣшанными умнѣніями слѣдуетъ понимать критики и рецензіи, которые
могутъ появиться по выходѣ изданія въ свѣтѣ. Министерство народнаго просвѣ-
щенія и на этотъ разъ присоединились къ прогрессивной партіи и приняло на
себя отвѣтственность за выпускъ изданія въ полномъ его составѣ *).

Часъ стараго режима окончательно пробилъ.

## ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ.

Цензурная аварія въ эпоху императора Александра II и ея причинъ. — Записка Берте. — Протесты либеральныхъ членовъ Главнаго правленія цензуры. — Разрѣшеніе военныхъ кор-
ресонденній. — Разрѣшения «Русскаго Вѣстника» и «Русск. Весѣды». — Статьи «Морскаго» и
«Военнаго» сборниковъ и ихъ починъ обличительной гласности. — Протесты различныхъ лицъ А. С.
противъ цензурныхъ строгостей и оппозиція реакціонеровъ противъ свободы прессы. — Отставка
Норова и его prefeession de foi. — Усиленіе репрессивныхъ мѣр при Ковалевскомъ. — Обузданіе
«Военнаго» и «Морскаго» сборниковъ. — Протесты духовныхъ властей. — Исторія съ «Одесскимъ
Вѣстникомъ» и пр.

### I.

Когда возможна будетъ настоящая, полная и всесторонняя исторія нашей
цензуры, по обнародованіи и изслѣдованіи всей массы документовъ, я убѣж-
денъ, что и тогда десятилетіе отъ 1855 по 1865 годъ, будетъ названо смутными
и хотящимъ периодомъ въ исторіи русской цензуры. Это было время полной

*) Ibid, стр. 41—43.

390

цензурной анархии. Но это слово анархия отнюдь не слѣдует принимать в томъ смыслѣ, чтобы цензура с.д.ъ.лалась такъ слаба, что все проходило сквозь ее безпрепятственно, какъ будто ся совсемъмъ не существовало. Напротивъ того она заявляла о своемъ существованіи болѣе чѣмъ когда-либо, но въ ней замѣчалось полное отсутствіе какого-бы то ни было руководящаго принципа, определенныхъ требованій, единства въ отправленіи ею своихъ обязанностей. Всѣ многочисленные члены ся вѣдомства разбились на отдѣльныя, враждебныя группы, ежедневно вступавшія въ ожесточенную борьбу между собою, и пропускъ чего бы то ни было, начиная отъ самаго смѣлаго и кончая невиннѣшшимъ, сталъ зависѣть отъ слѣшнего, нередъвидѣнаго случая.

Было бы совершенно ошибочно предполагать, чтобы съ общимъ оживленіемъ жизни во всѣхъ ея сферахъ и отправленіяхъ, съ общимъ стремлениемъ къ индивидуальнымъ реформамъ, обуявшимъ всѣ слон общества, и цензура сразу встала на индивидуальную почву, какъ это было нѣкогда въ началѣ царствованія Александра І. Если первое десятилетіе ХІХ вѣка имѣтьъ не мало аналогичныхъ сторонъ съ эпохою отъ 1550 по 65 годовъ, то отнюдь эта аналогія не простирается на исторію цензуры. При Александрѣ І цензурная реформа была чуть ли не первымъ дѣломъ правительства при самомъ вступленіи на престолъ молодого императора; теперь же хотя въ свою очередь вопросъ о новомъ цензурномъ уставѣ былъ поднятъ, какъ увидимъ ниже, въ самомъ началѣ царствованія, но—ныя болѣе важныя и существенные реформы поглотили все вниманіе правительства: печать же почти цѣлое десятилетіе оставалась все при тѣхъ же тягостныхъ законахъ, при которыхъ она существовала при Николаѣ; если же и предпринимались кое-какія реформы въ этомъ отношеніи, то по большей части онъ клюпились не столько къ освобожденію прессы отъ прежнихъ узъ, сколько къ обузданію ея и введенію въ прежнія границы.

Темъ не менѣе никогда ни до, ни послѣ того печать не была такъ люберальна и смѣла, никогда ей такъ много не допускалось, никогда не имѣла она такого рѣшающего, почти господствующаго голоса въ русской жизни, какъ именно въ это достепаміатное десятилетіе. Обоюденная реформами, она затmita собою жалкую прессу эпохи Александра І, несмотря на то, что послѣдняя опиралась на индивидуальныя постановленія. И это очень понятно. Въ началѣ царствованія Александра І русская пресса находилась еще въ зарядышѣ. Самый кругъ интеллигенціи въ это время былъ еще очень узокъ, и, не простираясь въ глубь общества, обнималъ собою одни верхи, сливки его. Верхи эти, увѣлѣенные гражданюзными событиями запада, смотрѣли на жалкую русскую прессу сверху внизъ, и, поощряя ее, въ то же время питали къ ней высокомѣрное презрѣніе, и сама она безъ читателей, безъ умственныхъ силъ и матеріальныхъ средствъ, находясь въ полной зависимости отъ великолѣдныхъ менѣатовъ, поневолѣ была принужена, робка и ничтожна. Теперь же кругъ интеллигенціи значительно расширился, глубоко внѣдрился въ средніе слон общества и пресса, богатая пледою блестящихъ и образованныѣшихъ талантовъ, опиралась на массу читающей публики. Когда послѣ крымской войны последовалъ взрывъ реформенного энтузіазма, это было уже не увѣлѣченіе кружка, а массовое движение чисто стихійное. Подобныя же стихійныя движения имѣютъ то свойство, что они нетолько рушатъ всѣ воздвигаемыя имп. преграды, но увѣлѣаютъ ихъ за собою, такъ что преграды обращаются иногда въ участниковъ движения. То же случилось и въ разсматриваемое нами время. Общее движение, увѣлѣшее за собою прессу, вместъ

391

съ тѣмъ увлечло и значительную часть самихъ цензоровъ, и грозныя цензурныя постановленія конца сороковыхъ годовъ начали безцеремонно обходиться, а если и употреблялись какъ слѣпое орудіе со стороны нанолѣе рьяныхъ приверженцевъ дореформенныхъ порядковъ, то возбуждали протесты и оппозицію въ либеральномъ мірѣ, и реакціонеры очень часто принуждены бывали отступать.

Вотъ какими характеристикическими чертами рисуетъ положеніе цензурнаго вѣдомства въ этотъ периодъ д. ст. сов. Берте въ своей запискѣ, представленной имъ въ 1862 году въ качествѣ предсѣдателя комитета для пересмотра цензурнаго устава:

> «Здѣсь серьезно возникаютъ вопросы: почему же цензура неудовлетворительно исполняетъ свою обязанность? Почему она допускаетъ уклоненіе литературныхъ произведений за указанныя имъ гранцы? Заключается ли такое послабленіе только въ качествѣ и произволѣ самихъ цензоровъ или имъются еще другія къ тому побужденія? Надобно сознаться, что сначала, когда литературные органы гласности, пріобрѣвѣ или придавъ себѣ большую свободу слова справедительно съ прежнемъ, со всемо пылкостью и страстностью ложно понятой свободы устремились къ обсуждению и обработкѣ такихъ предметовъ, которые преждѣ лежали въ литературной сферы, цензоры захвачены были такимъ порывомъ такъ сказать врасплохъ, переходъ отъ стараго строя словесности къ новому засталъ ихъ неприготовленными, недостаточно взаумленными. Главное управленіе цензуры, руководящее цензоровъ, не успѣло еще спабдить ихъ сколько-нибудь положительными наставлENIYами, да и не могло предвидѣть всѣхъ частныхъ случаевъ, искъхъ вопросовъ и предметовъ, по которымъ цензура могла встрѣтить недоразумѣніе. Слѣдствіемъ сего были нетолько шаткость, но и полное разнообразіе дѣйствій. Тогда какъ одни цензора, понимая дарованную литературѣ свободу въ слишкомъ обширномъ спысѣ и можетъ быть сочувствуя新产品ъ, дозволяли большѣ и большѣ разливаться этому потоку, другіе, неумѣвшіе постигнуть истинныхъ видовъ правительства или считавшіе новое направленіе противнымъ своей обязанности и своимъ убѣжденіямъ, упорно сопротивлялись всякому облегчению и снисхождению. Въ такомъ положеніи дѣла одни цензоры были устранены начальствомъ, другіе же сами связали свою несостоятельность и удалились довольно. Вновь назначенные цензора, не имѣя опытности прежнихъ, встрѣтили литературное поле уже разработаннымъ по новой системѣ и можетъ быть, считая ее законно признанною, продолжали дѣлать послабленія, за которые также подвергались взысканіямъ Главнаго управления цевзуры, которое непрерывно и по собственному побужденію и по настоящію другихъ вѣдомствъ, считавшихъ себя оскорбленными въ журнальныхъ статьяхъ, касавшихся предметовъ ихъ управления, обращались къ цензорамъ съ наставлENIYами, указаніями, подтвержденіями и выговорами и даже многихъ изъ нихъ удалять отъ должностей, увѣщевало издателей и редакторовъ журналистовъ и нѣкоторыхъ въ повременныхъ изданий прекратило. Но всѣ эти мѣры не в power] достигали своей цѣла: цензурныя упущевія продолжаются доселъ; авторы и издатели прибѣгаютъ къ разнымъ изворотамъ, чтобы провести цензора, осаждаютъ его неотступно, завалняютъ грудами статей, которые ни въ какомъ случае не могутъ появиться въ свѣтѣ и напрасно отнимаясь у цензоровъ время. Къ этой безпрерывной борьбѣ присоединяется часто общественное мнѣніе, направляемое литературами противъ цензуры, а въ иныхъ случаяхъ и нѣкоторое сочувствіе самихъ цензоровъ успѣхамъ литературы и преуспѣшію тѣхъ отраслей знанія ими сторонъ общественной жизни, которыхъ касаются сочиненія. Въ такомъ положеніи цензорамъ остается только дѣйствовать съ полнымъ самоотверженіемъ. Но если и самые благоразумные и преданные правительству цензора не смотря на всѣ побуждения, взысканія и предстоящее даже удаления отъ службы, впадаютъ въ опшіи, оказывая послабленіе писателейъ и редакторамъ, то надобно сознаться, что цензурѣ въ настоящемъ положеніи недостаетъ силы, необходимой для энергіческаго исполненія своего долга, силы, которую она могла бы противопоставить враждебному натиску литературы. Скажемъ прямо: уклоненіе печатныхъ литературныхъ произведений отъ указанного имъ направленія составляетъ не исключительную вину цензоровъ; оно объясняется обстоятельствами времени и поддерживается несоотвѣтствующихъ настоящимъ потребностямъ страдательнымъ положеніемъ. цензуры *)....

*) Записка предсѣд. комит. для пересмотра ценз. уст. д. ст. сов. Берте и чл. сего комитета ст. сов. Яценкова, 1862 г., стр. 14—15.

392

Но было бы ошибочно предполагать, что пресса «захвативъ, — какъ выра-
жается Берте: — врасплохъ неприготовленныхъ и маловразумленныхъ цензоровъ»,
сразу заняла то положение, какое она имѣла въ половинѣ 60-хъ годовъ. Поло-
женіе это было завоевано прессою медленно, шагъ за шагомъ, путемъ непрерыв-
ной борьбы — правда весьма упорной, но заключавшейся не въ какихъ-либо гранд-
дозныхъ сраженіяхъ, а въ безконечномъ рядѣ сжедневныхъ мелкихъ стычекъ.
Уже въ первой половинѣ 1855 года, въ Главномъ управленіи цензуры начали раз-
даваться оппозиціонные голоса, протестующіе противъ излишнихъ строгостей цен-
зуры. Во главѣ этихъ протестантовъ являются товарищъ министра народнаго
просвѣщенія князь Вяземскій и членъ Главнаго управленія цензуры Скрипцынъ.
Такъ когда по поводу одной переводной статьи, въ которой проводилась парал-
лель между современнымъ состояніемъ Франціи и Голландіи, нѣкоторые члены
Главнаго управленія цензуры выразили подозрѣніе, что въ статьѣ заключаются
элонамѣренные намеки, князь Вяземскій письменно возражалъ противъ этихъ по-
дозрѣній. «Нельзя не сожалѣть, писалъ онъ: — о кривомъ направленіи нѣкоторыхъ
умовъ, слишкомъ щекотливыхъ, которые во всякомъ похвальномъ ответѣ о чу-
комъ порядкѣ вещей ищутъ тайнаго порицанія порядка у насъ существующаго,
и во всякомъ замѣчаніи на постороннія злоупотребленія и недостатки видатъ
лукавый намекъ на наши». Это мнѣніе князя Вяземскаго превозмогло, и статья
была пропущена. Скрипцынъ въ томъ же году отстоялъ подобнымъ же образомъ
какую-то повѣсть, которую цензоръ не пропускалъ въ свою очередь, подозрѣвая ав-
тора въ тайной злонамѣренности. «Я подагаю, писалъ Скрипцынъ: — что цен-
зоръ долженъ ограничиться разсмотрѣніемъ статьи, не входя въ сужденія о пред-
полагаемыхъ намѣреніяхъ автора».

Мы уже говорили выше, что извѣстія ст. поля войны составляли монополію «Русскаго Инвалида», прочія же какъ газеты, такъ и журналы ограничивались лишь перепечаткою сообщаемаго въ «Русскомъ Инвалидѣ». Въ 1854 году редакторы «Современника» обратились-было съ просьбою въ Главное управленіе цензуры о дозволеніи пмъ помѣщать свои извѣстія о военныхъ дѣйствіяхъ. Но имъ было отказано на томъ еснованіи, какъ писалъ военный министръ, что «отъ подобнаго совмѣстничества можетъ пострадать «Русскій Инвалидъ», доходы съ изданія коего пмѣютъ благотворительную цѣль». Цензора же еще болѣе усุту-
били эту монополію «Русскаго Инвалида»: они не допускали печатанія въ пе-
ріодическихъ изданіяхъ нетолько какихъ-либо корреспонденцій изъ военнаго ла-
теря, но даже и беллетристическихъ произведеній съ военною обстановкою. При
такихъ условіяхъ «Севастопольскимъ разсказамъ» гр. Л. Толстого предстояла
ечальная область пролежать въ портфелѣ автора. Богъ знаетъ, сколько времени.
Но въ маѣ 1855 г. редакторъ «Современника» Н. Нанаевъ обратился
въ Главное управліе цензуры съ новою просьбою о дозволеніи печатать въ
«Современникѣ», какъ извѣстія о военныхъ дѣйствіяхъ, такъ и военную бел-
летристику.

«Такого рода статьи, писалъ онъ: — должны быть кажется достояніемъ всѣхъ газетъ и журналовъ, а не одного «Русскаго Инвалида» или «Северной Ичелы», пѣо патриотизмъ— чувство неотъемлемое ни у кого, присущее всѣмъ и не раздająщееся, какъ монополія. Если литературые журналы будутъ во все линзы права рассказывать о подвигахъ нашихъ ге-
роевъ, быть проводинками патриотическихъ чувствъ, которыми живетъ и движется въ сіо минуту вся Россия, то оставаться редакторомъ литературнаго журнала будетъ постыдно... Развѣ мы, редакторы этихъ журналовъ, не русские по сердцу и убѣзденіямъ? Можемъ ли мы оставаться въ эти минуты совершенно чуждыми величинъ совершающимися событиямъ? Можемъ ли

ОЧЕРКИ ПО ПИСТОРСКИЙ РУССКОЙ ЦЕНЗУРЫ.

393

подавить въ себѣ всѣ патріотические стремления, норвыванія, чувства? Описывая церебургендія
новости провинциальнымъ пашинъ читателейъ, мы не смаємъ уполномочить о томъ, какъ Госу-
дарь Императоръ изволилъ дѣлать смотрѣ церебургской дружинъ государственного ополче-
нія, энтузіазмъ всѣхъ видѣвшихъ это, наши впечатѣнія, наши слезы, наши ощущенія при
этомъ зрѣлости!»

Князь Долгорукій уважилъ просьбу Панаева и ему было разрѣшено печатать нетолько повѣсти изъ военного быта, но и военные корреспонденціи. Дозволеніе это, само собою разумѣется, простиралось и на всю прессу, которая не замедлила воспользоваться льготою. «Современникъ» праздновалъ побѣду тѣмъ, что въ юльской же книжкѣ 1855 года появилось начало военныхъ разсказовъ гр. Л. Толстого, причемъ заглавіе первого разсказа «Севастополь въ декабрѣ мѣсяцѣ, Л. Н. Т.» было напечатано въ оглавленіи нумера самымъ крупнымъ шрифтомъ. Послѣ этого разсказы и повѣсти изъ военного быта и корреспонденціи изъ-подъ Севастополя посыпались какъ изъ рога изобилия, и ни одинъ нумеръ «Современника» не обходился безъ нѣсколькихъ статей въ этомъ родѣ.

Въ томъ же 1855 году было представлено въ московскую цензуру второе
изданіе книги «Выбранныя мѣста изъ перешки Гоголя». Московская цензура,
сверхъ того что было выпущено изъ перваго изданія, отмѣтила еще нѣсколько
мѣстъ. Но князь Вяземскій подалъ слѣдующее мнѣніе по этому поводу:

«Полагаю, что мѣста отмѣченныя московскою цензурою въ книгѣ «Выбранныя мѣста
изъ перешки Гоголя», могутъ и должны быть безъ малѣшаго сошнія разрѣшены къ
перепечатанію. Болѣе того: желательно бы представить вновь и письма (19, 20, 21, 26 и
28), вовсе изъ помянутой книги пекущенныя цензурою прежнихъ годовъ. Не помню въ
подробности содержанія этихъ писемъ, но судя по общему духу книгъ, духу высоконрав-
ственному, чисто религіозному и православному, нельзя не предполагать, что эти письма
могутъ быть съ пользою допущены къ напечатанію. Впрочемъ если и встрѣтились бы въ
нихъ кѣкоторыя рѣкія выраженія, возанія сошнія цензуры по своему изложенію,
по вовсе не предосудительныя по смыслу, они не должны подвергаться безусловной строго-
сти цензуры; эта рѣзкоетъ выраженій припадлежитъ къ характеристикамъ особенностиямъ
таланта автора и при общемъ палравленіи настоящаго сочиненія прид стъ только болѣе бле-
ска и живости разсужденіямъ правственнымъ и назидательнымъ.

Тотъ же 1855 годъ ознаменовался уничтоженіемъ того безусловнаго veto,
которое тяготѣло надъ просьбами объ изданіи новыхъ периодическихъ изданій.
Въ этомъ году было разрѣшено изданіе разомъ двухъ московскихъ журналовъ —
«Русскаго Вѣстника» и «Русской Бесѣды».

Катковъ въ просьбѣ своей объ изданіи нового журнала обратился къ мини-
стру народнаго просвѣщенія съ слѣдующими словами:

«Просвѣщеніе, распространявшееся поверхностно и непосредственно изъ чуждыхъ источ-
никовъ, теперь почувствовалось въ глубинѣ собственной нашей пародности. Прекрасные про-
блески позніи и искусства возвѣстли міру присутствіе нового духовнаго дѣятеля въ семѣ
человѣчества. Должно желать, чтобы образованіе наше укрѣпилось въ этомъ направленіи,
чтобы все болѣе и болѣе проясялся собственно русскій взглядъ на вещи, чтобы русскій
умъ также свергъ съ себя го пю чуждаго слова, чтобы наша литература, созрѣвая и обога-
щаясь, могла доставлять удовлетвореніе всѣмъ уственнымъ потребностямъ русскаго чело-
вѣка. Однѣхъ запретительныхъ мѣръ недостаточно для огражденія умовъ отъ небсвойствен-
ныхъ влѣяній; необходимо возбудить въ умахъ положительную сплу, которая бы противодѣй-
ствовала всему ей несродному. Къ сожалѣнію мы въ этомъ отношеніи вооружены недоста-
точно... Отъ праздномыслія лучшее средство есть труль, совершаемый на глазахъ у всѣхъ,
подлежащій общему суду и окѣнѣ и потому должно желать, чтобы сколь можно болѣе
процѣтали у насъ законныя и публичныя средоточенія уственной дѣятельности».

Въ представленную при этой просьбѣ программу нового журнала г. Катковъ включилъ между прочимъ и политическій отдѣлъ. Этотъ отдѣлъ допускался до

494

ское Слово»); такъ что и самая цензура не всегда имѣла возможность отклонять все, что писалось объ этомъ предметѣ для всѣхъ столъ извѣстномъ.

«Въ заключеніе сего краткаго обзора дѣйствій нашей журналистки въ 1862 году нельзя не замѣтить, что въ этомъ году въ журпалахъ совершенно прекратились: 1) статьи проповѣдующія материализмъ, безвѣріе и вообще всякие пападки на православіе и христіанскую вѣру; 2) статьи, въ которыхъ колебалось бы монархическое начало и самодержавіе; 3) раздражительная полемика по крестьянистому вопросу, оскорбительная для помѣщиковъ и безполезная для крестьянъ; 4) статьи проповѣдующія коммунизмъ, а въ особенности тѣ, въ которыхъ доказывалось право собственности крестьянъ на помѣщичны земли; статьи эти до 1862 года къ сожалѣнію являлись почти во всѣхъ нашихъ журналахъ, какъ бы съ цѣлю поколѣать юридическія начала всякаго образованнаго общества и 5) всѣ тѣ статьи, въ которыхъ безъ всякой пользы для дѣла и вопреки видамъ правительства, разсуждалось объ утратившемся значеніи дворянства и объ уничтоженіи сего селовія. Но замѣпъ этихъ ограничений, которыхъ должна была подчиниться наша литература въ 1862 году, нельзя было не предоставить ей большаго простора въ ея разсужденияхъ по другимъ предметамъ, такъ какъ наша публика, умственная дѣятельность которой была возбуждена либеральными распоряженіями самаго правительства, уже пыль не довольствуется чтѣніемъ пустыхъ по содержанію статей и пичтожныхъ извѣстій. Во впманіе къ симъ обстоятельствамъ, политическому заграничному отѣлу дапъ былъ значительный простор на основании слѣдующихъ соображений: Высочайшимъ повелѣніемъ 8 марта сего года устранена всякая солидарность между министерствомъ иностранныхъ дѣлъ и печатаемыми въ нашихъ повременныхъ изданияхъ политическихъ извѣстіями. Слѣдовательно всѣ подобныя статьи ни въ какомъ случаѣ не могли дать повода къ пререкаюю со стороны представителей иностранныхъ державъ. Газеты же наши отъ этого пріобрѣли значительный нитресъ, а публика получила пѣкотое вознаграждение за тѣ ограничения, который литература подверглась въ 1862 году, вслѣдствіе увеличения строгости цензуры, которая естественно должна была усугубиться отъ двоякаго надзора, которому литература подчинена была со стороны двухъ министерствъ: народнаго просвѣщенія и внутреннихъ дѣлъ и хотя надзоръ сего послѣдняго былъ очень бдительнѣ, тѣмъ не менѣе представляется тотъ отрадный факты, что при огромномъ количествѣ журналовъ, газетъ и разныхъ изданій въ Россіі число замѣчаній было пезпачительно и если убѣдненіе въ томъ, что масса произведеній здравой и полезной литературной дѣятельности въ 1862 году весьма значительно преобладаетъ надъ количествомъ предосудительныхъ литературныхъ явлений, не всѣми еще задѣляется, то это почти исключительно исключить отъ того, что къ сожалѣнію даже самая образованная часть нашей публики го-раздо болѣе обращаетъ впманіе на статьи предосудительныя, тогда какъ статьи серьезныя, благопамѣренныя и консервативныя остаются пезамѣченными. Первыя немедленно замѣчаются, о нихъ говорить, передаютъ другъ другу, какъ бы ни были пезначители, а на стлыи весьма благопадежныя, дѣльныя, составленіе кончъ требовало учености и большаго труда, не обращается впманія».

Этотъ отчетъ былъ ледбѣдою пѣсенью нашего министерства народнаго просвѣщенія по отношенію къ цензурному вѣдомству. Достаточно было одного года, чтобы убѣдиться, что управленіе цензурнымъ вѣдомствомъ одновременно двухъ министерствъ—было дѣломъ совершенно невозможнымъ. Между тѣмъ, мысль о томъ, что цензура по самому своему существу свойственна болѣе министерству внутреннихъ дѣлъ, чѣмъ какому-либо другому, все болѣе и болѣе утверждалась. Въ октябрѣ 1862 года комиссія кн. Оболенскаго кончила свои работы, составивъ проектъ нового устава о печати, и въ этомъ рѣшительно высказалась за передачу цензурнаго вѣдомства министерству внутреннихъ дѣлъ».

«Цензурныя постановленія», говорится въ проектѣ *), «по самой цѣли ихъ входять въ составъ общихъ охранительныхъ полицейскихъ законовъ,—следовательно цензурное вѣдомство есть часты общей государственной полиціи, сосредоточенной подъ вѣдѣніемъ министерства внутреннихъ дѣлъ. На краткаго исторического очерка цензурныхъ установлений Россіі видно, что подчиненіе цензурнаго вѣдомства министерству народнаго просвѣщенія было скорѣе дѣломъ случайнымъ, чѣмъ основаннымъ на какихъ-либо особыхъ соображеніяхъ. Въ послѣднее время попытка раздѣлить цензуру на предупредительную и карательную,

*) «Проектъ устава о кинопечатаніи», Снб., 1862 І., стр. 75—77.

495

оставивъ первую въ вѣдомствѣ министерства народнаго просвѣщенія и подчинивъ вторую
министерству внутреннихъ дѣлъ, оказалась совершенно несостоятельною. Опа въ извѣстной
степені могла быть положенъ, какъ временная мѣра, вредъ до окончательнаго разрѣшенія
воздужденныхъ вопросовъ о будущей организаціи цензуры и теперь комиссія можетъ огра-
ничиться указаніемъ на самій опытъ, чтобѣ уѣдить въ невозможности сохранить на буду-
щее время эту двойственность завѣдыванія дѣломъ, требующимъ единства и строгой послѣ-
довательности».

«Министерство народнаго просвѣщенія съ своей стороны, представляя проектъ
устава въ совѣтъ министровъ 10 января 1863 года, подтвердило вышеозначенное
минніе комиссіи въ особомъ докладѣ, заявивъ, что до обсужденія проекта ко-
миссіи необходимо прежде всего разрѣшить вопросъ: кому завѣдывать цензурою,
министерству ли внутреннихъ дѣлъ, министерству ли народнаго просвѣщенія или
особому установленію? Въ докладѣ объяснилось, что «министерство народнаго
просвѣщенія имѣтъ обязанностью покровительствовать литературѣ, заботиться о
ся развитіи, о цреуспѣяніи ея. По сему, находясь къ литературѣ въ отношеніяхъ
болѣе близкихъ, чѣмъ всякое другое вѣдомство, оно не можетъ быть ея стро-
гимъ судьею. Сверхъ того министерство народнаго просвѣщенія обязано содѣйство-
вать движенію впередъ науки, а для этого необходима свобода аналіза; по сему
цензура, находясь въ вѣдѣніи сего министерства, иринимаетъ направленіе болѣе
снисходительное, стремящееся къ тому, чтобы медленно и осторожно отодвигать
границы, поставляемыя свободѣ разсужденій. При нынѣшнемѣ же всеобщемъ бро-
женіи умовъ, необыкновенномъ развитіе умственной дѣятельности, окружающейся
премущественно къ обсужденію вопросовъ общественныхъ, дѣятельность цензуры
становилась все болѣе и болѣе затруднительною въ томъ вѣдомствѣ, которое обя-
зано содѣйствовать развитію умственной дѣятельности. Положеніе министерства
внутреннихъ дѣлъ въ отношеніи цензурѣ совсемѣмъ другое. На него не возложена обя-
занность изыскивать средства къ развитію литературы. Оно обязано только на-
блюдать за нарушеніемъ закона и способнѣе министерства просвѣщенія оцѣнивать
важность нарушенія; роль министерства внутреннихъ дѣлъ въ цензурѣ ленѣе,
опредѣлительнѣе и проще, а потому и самая цѣль достижимѣе».

Вследствіе этого доклада, 12 января 1863 г. послѣдовало высочайшее по-
велѣніе: 1) передать проектъ комиссіи по дѣламъ книгопечатанія министру вну-
треннихъ дѣлѣ; 2) предоставить министру народнаго просвѣщенія передать въ
министерство внутреннихъ дѣлъ всѣ цензурныя учрежденія, и 3) предоставить
министру внутреннихъ дѣлъ составить, по его усмотрѣнію, проектъ окончательнаго
устройства цензурной части въ вѣренномъ ему управленіи.

Высочайшее повелѣніе это немедленно было исполнено и къ 1 марта 1863 г.
цензурное вѣдомство во всемъ своемъ составѣ поступило подъ управленіе министра
внутреннихъ дѣлъ.

4

ПРОДАЕТСЯ ВО ВСЕХЪ КНИЖНЫХЪ МАГАЗИНАХЪ НОВАЯ КНИГА

А. М. Скабичевскаго:

ИСТОРИЯ НОВЫЙШЕЙ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

(1848—1890 г.).

Цѣна 2 рубля.

СОДЕРЖАНИЕ:

I. Общій обзоръ литературнаго движенія въ разсматриваемую эпоху и исторія критики. Дружининъ Анненковъ. Аполлонъ Григорьевъ. Страховъ. Миллеръ. Теорія В. Майкова. Чернышевскій. Добролюбовъ. Писаревъ. Антоновичъ. Михайловскій.

II. Школа беллетристовъ сороковыхъ годовъ. Тургеневъ. Гончаровъ. Л. Толстой. Достоевскій. С. Аксаковъ. Тригоровичъ. Писемскій. Авдѣвъ. В. Крестовскій (Хвощинская). Кохановская (Соханская).

III. Беллетристы-народники. Марко Вовчекъ (Марковичъ). Н. Успенскій. Слѣд-
цовъ. С. Максиновъ. Г. Данилевичкій. Н. Мельниковъ. П. Якушкинъ. Рѣшетни-
ковъ. Левитовъ. Наумовъ. Глѣбъ Успенскій. Златовратскій.

IV. Беллетристы-публицисты. Салтыковъ. Помаловскій. Шеллеръ. Васодимскій. Бажинъ. Федоровъ (Омулевскій). Станюковичъ. Гпрсь. Боборыкинъ. Е. Марковъ. В. Немировичкъ-Данченко. Терпигоревъ. Саловъ. Ахшарумовъ. Лейкинъ. Клю-
шниковъ. Лѣсковъ. В. В. Крестовскій. В. Маркевичкъ. Авсѣенко. К. Головинъ.
Авенаріусъ.

V. Историческая беллетристика. Н. Костомаровъ. А. Толстой. Л. Толстой. Г. Да-
нилевскій. Мордовцевъ. Кариовичъ. Салььясъ.

VI. Беллетристы восьмидесятыхъ годовъ. Осиповичъ (Новодворскій). В. Гаршинъ. Янскій (Максимъ Вѣлchinскій). Альбовъ. Варанцевичкъ. Каронинъ. Эртель. Ма-
тетъ. Короленко. Потапенко. Маминъ (Сибирякъ). Голицынъ (Муравлинъ). А. Че-
ховъ. Дмитриева. Винцкая. Шаппръ. М. Крестовская.

VII. Драма и комедія. Островскій. Тургеневъ. Писемскій. А. Толстой. А. Пальмъ. А. Потѣхинъ Чернышевъ. Н. Соловьевъ. В. Крыловъ. Д. Аверкіевъ.

VIII. Поззія Некрасовъ. Шевченко Никитинъ. Суриковъ. Дрожжинъ. А. Пле-
щевъ. Жемчужинковъ. В. Курочкинъ. Минаевъ. А. Толстой. А. Майковъ. Фетъ.
Тютчевъ. Я. Полонскій. Мей. Щербина. Гербель. П. Вейнбергъ. М. Михайловъ.
Надсонъ. Фругъ. Минскій. Мережковскій. Апухтинъ. Фофановъ. А. Голенищевъ-
Кутузовъ. С. Андреевскій. П. Козловъ и пр.

СОЧИНЕНИЯ А. СКАБИЧЕВСКАГО.

Критические этюды, публицистические оcherки, литературные характеристики (1868 — 1887).

СОДЕРЖАНИЕ: Новое время и старые боги. Русское недомысле. Прудонъ объ искусствѣ. Героні голубиннаго полета. Теорія Лассала. Иживая струя. Л. Н. Писаревъ. Старая правда. Чего нужно добиваться реальному поэту. Сорокъ лѣтъ русской критики. Героні вѣчныхъ ожиданій, Графъ Левъ Толстой. Старый идеализмъ въ современной оболочкѣ. Три человѣка сороковыхъ годовъ. Сентиментальное прекраснодушіе. Наші грядущіе Бисмарки. Литературныя противорѣчнія. Винигредъ современной морали. Наша современная беззавѣтность. Три письма о русской словесности. А. И. Левитовъ. Н. А. Некрасовъ. Разладъ художника и мыслителя. Эпидемія легкомыслія. Женскій вопросъ. Жизнь въ литературѣ и литература въ жизни. (Гл. Успенскій, какъ разрушитель иллюсій. В. М. Гаршинъ). Новый человѣкъ деревни. О правственно-философскихъ илеяхъ гр. Л. Толстаго. Власть тьмы. Пьесни о женской певолѣ. Русскій исторический романъ въ его прошломъ и настоящемъ. Женщины въ пьесахъ Островскаго. А. С. Пушкинъ.

Къ «Сочиненіямъ» приложенъ портретъ автора, граврованный въ Лейцигѣ Геданомъ.
Цѣна за два большихъ тома (около 1700 стр.) 3 руб. въ простомъ переплетѣ—3 руб.
50 коп. Въ роскошномъ—4 руб.