31

— Послушай, любезный! сколько у насъ умерло крестьянъ съ тѣхъ поръ, какъ подавали ревизію?

— Да какъ — сколько? Многіе умирали съ тѣхъ поръ, сказалъ прикащикъ, и при этомъ икнулъ, заслонивъ ротъ слегка рукою, на подобіе щитка.

— Да, признаюсь, я самъ такъ думалъ, подхватилъ Маниловъ, — именно очень многіе умирали! Тутъ онъ оборотился къ Чичикову и прибавилъ еще: — точно, очень многіе.

— А какъ, напримѣръ, числомъ? спросилъ Чичиковъ,

— Да, сколько числомъ? подхватилъ Маниловъ.

— Да какъ сказать — числомъ? Вѣдь не извѣстно, сколько умирало: ихъ никто не считалъ.

— Да, именно, сказалъ Маниловъ, обратясь къ Чичикову; — я тоже предполагалъ, большая смертность; совсемъ неизвѣстно, сколько умерло.

— Ты пожалуста ихъ перечти. сказалъ Чичиковъ, — и сдѣлай подробный реестрикъ всѣхъ поименно.

— Да, всѣхъ поименно, сказалъ Маниловъ.

— Прикащикъ сказалъ: — Слушаю! и ушелъ.

— А для какихъ причинъ вамъ это нужно? спросилъ, по уходѣ прикащика, Маниловъ.

Этотъ вопросъ, казалось, затруднилъ гостя: въ лицѣ его показалось какое-то напряженное выражение, отъ котораго онъ даже покраснѣлъ, — напряженіе что-то выразить не совсемъ покорное словамъ. И въ самомъ дѣлѣ. Маниловъ наконецъ услышалъ такія странныя и необыкновенные вещи, какихъ еще никогда не слыхали человѣческія уши.

— Вы спрашиваете, для какихъ причинъ? Причины вотъ какія: я хотѣлъ бы купить крестьянъ... сказалъ Чичиковъ, заикнулся и не кончилъ рѣчи.

— Но позвольте спросить васъ, сказалъ Маниловъ, — какъ желаете вы купить крестьянъ: съ землею, или просто на выводъ, то-есть безъ земли?

— Нѣтъ, я не то, чтобы совершенно крестьянъ, сказалъ Чичиковъ: — я желаю имѣть мертвыхъ....

32

— Какъ-съ? извините... я нѣсколько тугъ на ухо, мнѣ по-слышалось престранное слово....

— Я полагаю пріобрѣсть мертвыхъ, которые впрочемъ зна-чились бы по ревизіи, какъ живые, сказалъ Чичиковъ.

Маниловъ выронилъ тутъ же чубукъ съ трубкою на полъ, и какъ разинулъ ротъ, такъ и остался съ разинутымъ ртомъ въ продолженіи нѣсколькихъ минутъ. Оба пріятеля, разсуждавшіе о пріятностяхъ дружеской жизни, остались недвижимы, вперя другъ въ друга глаза, какъ тѣ портреты, которые вѣшались въ старину одинъ противъ другого, по объимъ сторонамъ зеркала. Наконецъ Маниловъ поднялъ трубку съ чубукомъ и поглядѣлъ снизу ему въ лицо, стараясь высмотрѣть, не видно ли какой усмѣшки на губахъ его, не пошутилъ ли онъ; но ничего не было видно такого; напротивъ, лицо даже казалось степеннѣе обыкно-веннаго. Потомъ подумалъ, не спятилъ ли гость какъ-нибудь невзначай съ ума, и со страхомъ посмотрѣлъ на него пристально; но глаза гостя были совершенно ясны; не было въ нихъ дикаго, безпокойнаго огня, какой объгаетъ въ глазахъ сумасшедшаго че-ловѣка; все было прилично и въ порядкѣ. Какъ ни придумы-валъ Маниловъ, какъ ему быть и что ему сдѣлать, но ничего другого не могъ придумать, какъ только выпустить изо рта оставшійся дымъ очень тонкою струею.

— Итакъ, я бы желалъ знать, можете ли вы мнѣ таковыхъ, не живыхъ въ дѣйствительности, но живыхъ относительно законной формы, передать, уступить, или какъ вамъ заблагоразсудится лучше?

Но Маниловъ такъ сконфузился и смѣшался, что только смотрѣлъ на него.

— Мнѣ кажется, вы затрудняетесь?.... замѣтилъ Чичиковъ.

— Я?... нѣтъ, я не то, сказалъ Маниловъ, — но я не могу постичь.... извините.... я, конечно, не могъ получить такого блестящаго образованія, какое, такъ сказать, видно во всякомъ вашемъ движеніи; не имѣю высокаго искусства выражаться.... Можетъ-быть, здѣсь.... въ этомъ, вами сейчасъ выраженномъ изъясненіи.... скрыто другое.... Можетъ-быть, вы изволили вы-разиться такъ для красоты слога?

33

— Нѣтъ, подхватилъ Чичиковъ, — нѣтъ, я разумѣю пред-
метъ таковъ, какъ есть, то-есть тѣ души, которыя точно уже
умерли.

Маниловъ совершенно растерялся. Онъ чувствовалъ, что ему
нужно что-то сдѣлать, предложить вопросъ, а какой вопросъ —
чортъ его знаетъ. Кончилъ онъ наконецъ тѣмъ, что выпустилъ
опять дымъ, но только уже не ртомъ, а чрезъ носовыя ноздри.

— Итакъ, если нѣтъ препятствій, то съ Богомъ можно бы при-
ступить къ совершенію купчей крѣпости, сказалъ Чичиковъ.

— Какъ, на мертвыя души купчую?

— А, нѣтъ! сказалъ Чичиковъ. — Мы напишемъ, что онъ живы, такъ, какъ стойтъ дѣйствительно въ ревизской сказѣ. Я привыкъ ни въ чемъ не отступать отъ гражданскихъ законовъ; хотя за это я потерпѣлъ на службѣ, но ужъ извините: обязанность для меня — дѣло священное, законъ, — я нѣмѣю предъ закономъ.

Послѣднія слова понравились Манилову, но въ толкъ самаго
дѣла онъ все-таки никакъ не вникъ и, вмѣсто отвѣта, принялся
насасывать свой чубукъ такъ сильно, что тотъ началъ наконецъ
хрипѣть, какъ фаготъ. Казалось, какъ будто онъ хотѣлъ вытя-
нуть изъ него мнѣніе относительно такого неслыханнаго обстоя-
тельства; но чубукъ хрипѣлъ — и больше ничего.

— Можетъ-быть, вы имѣете какія-нибудь сомнѣнія?

— О, помилуйте, ничуть! Я не на счетъ того говорю, чтобъ
имѣлъ какое-нибудь, то есть, критическое предосужденіе о васъ.
Но позвольте доложить, не будетъ ли это предпріятіе, или,
чтобъ еще болѣе, такъ сказать, выразиться, негоція, — такъ не
будетъ ли эта негоція несоотвѣтствующею гражданскимъ поста-
новленіямъ и дальнейшимъ видамъ Россіи?

Здѣсь Маниловъ, сдѣлавши нѣкоторое движеніе головою, по-
смотрѣлъ очень значительно въ лицо Чичикова, показавъ во
всѣхъ чертахъ лица своего и въ сжатыхъ губахъ такое глубокое
выраженіе, какого, можетъ-быть, и не видано было на человѣ-
ческомъ лицѣ, развѣ только у какого-нибудь слишкомъ умнаго
министра, да и то въ минуту самаго головоломнаго дѣла.

Но Чичиковъ сказалъ просто, что подобное предпріятіе, или

Соч. Гоголя, Т. III.

3

34

негоція никакъ не будетъ несоотвѣтствующею гражданскимъ
постановленіямъ и дальнѣйшимъ видамъ Россіи, а чрезъ минуту
потомъ прибавилъ, что казна получить даже выгоды, ибо полу-
читъ законныя пошлины.

— Такъ вы полагаете?...

— Я полагаю, что это будетъ хорошо.

— А, если хорошо, это другое дѣло: я противъ этого ниче-
го, сказалъ Маниловъ и совершенно успокоился.

— Теперь остается условиться въ цѣнѣ...

— Какъ въ цѣнѣ? сказалъ опять Маниловъ и остановился.
Неужели вы полагаете, что я стану брать деньги за души, ко-
торыя въ нѣкоторомъ родѣ окончили свое существованіе? Если
ужъ вамъ пришло этакое, такъ сказать, фантастическое желаніе,
то съ своей стороны я передаю ихъ вамъ безъинтересно и купчую
беру на себя.

Великій упрекъ былъ бы историку предлагаемыхъ событий.
еслибъ онъ упустилъ сказать, что удовольствіе одолѣло гостя
послѣ такихъ словъ, произнесенныхъ Маниловымъ. Какъ онъ
ни былъ степененъ и разсудителенъ, но тутъ чуть не произвелъ
даже скачокъ по образцу козла, что, какъ извѣстно, произво-
дится только въ самыхъ сильныхъ порывахъ радости. Онъ по-
воротился такъ сильно въ креслахъ, что лопнула шерстяная ма-
терія, обтягивавшая подушку; самъ Маниловъ посмотрѣлъ на
него въ нѣкоторомъ недоумѣніи. Побужденный признательностію,
онъ наговорилъ тутъ же столько благодарностей, что тотъ смѣ-
шался, весь покраснѣлъ, производилъ головою отрицательный
жестъ, и наконецъ уже выразился, что это сущее ничего, что онъ
точно хотѣлъ бы доказать чѣмъ нибудь сердечное влеченіе, маг-
нитизмъ души; а умершія души въ нѣкоторомъ родѣ — совершен-
ная дрянь.

— Очень не дрянь, сказалъ Чичиковъ, пожавъ ему руку.
Здѣсь былъ испущенъ очень глубокій вздохъ. Казалось, онъ
былъ настроенъ къ сердечнымъ изліяніямъ; не безъ чувства и вы-
раженія произнесъ онъ наконецъ слѣдующія слова: — Если-бы
вы знали, какую услугу оказали сей, по-видимому, дрянью че-
ловѣку безъ племени и роду! Да, и дѣйствительно, чего не по-

55

терпѣлъ я? какъ барка какая-нибудь среди свирѣпыхъ волни.
Какихъ гоненій, какихъ преслѣдованій не испыталъ, какого
горя не вкуспѣлъ, а за чтò? — за то, что соблюдалъ правду, что
былъ чистъ на своей совѣсти, что подавалъ руку и вдовицѣ без-
помощной, и сиротѣ горемыкѣ!... Тутъ даже онъ отеръ платкомъ
выкатившуюся слезу.

Маниловъ былъ совершенно растроганъ. Оба пріятеля долго
жали другъ другу руку и долго смотрѣли молча одинъ друго-
му въ глаза, въ которыхъ видны были навернувшіяся слезы.
Маниловъ никакъ не хотѣлъ выпустить руки нашего героя и
продолжалъ жать ее такъ горячо, что тотъ уже не зналъ, какъ
ее выручить. Наконецъ, выдернувши ее потихоньку, онъ сказалъ.
что не худо бы купчую совершить поскорѣе и хорошо бы, еслиъ
онъ самъ понавѣдался въ городъ; потомъ взялъ шляну и сталъ
откланиваться.

— Какъ? вы ужъ хотите ѣхать? сказалъ Маниловъ, вдругъ
очнувшись и почти испугавшись.

Въ это время вошла въ кабинетъ Манилова.

— Лизанька, сказалъ Маниловъ съ нѣсколько жалостнымъ
видомъ, — Павелъ Ивановичъ оставляетъ насъ!

— Потому что мы надоѣли Павлу Ивановичу, отвѣчала Ма-
нилова.

— Сударыня! здѣсь, сказалъ Чичиковъ, — здѣсь, вотъ гдѣ,
тутъ онъ положилъ руку на сердце, — да, здѣсь пребудетъ пріят-
ность времени, проведенного съ вами, и повѣрьте, не было бы для
меня большаго блаженства, какъ жить съ вами, если не въ одномъ
домѣ, то, по крайней мѣрѣ, въ самомъ олижайшемъ сосѣдствѣ.

— А знаете, Павелъ Ивановичъ? сказалъ Маниловъ, кото-
рому очень понравилась такая мысль, — какъ было бы въ са-
момъ дѣлѣ хорошо, еслибы жить этакъ вмѣстѣ, подъ одною
кровлею, или подъ тѣнью какого-нибудь вяза, пофилософство-
вать о чемъ-нибудь, углубиться!...

— О, это была бы райская жизнь! сказалъ Чичиковъ, вздох-
нувши. — Прощайте, сударыня! продолжалъ онъ, подходя къ
ручкой Маниловой. Прощайте, почтеннѣйшій другъ! Не поза-
будьте просьбы!

3*

36

— О, будьте увѣрены! отвѣчалъ Маниловъ. Я съ вами раз-
стаюсь не долѣ, какъ на два дня.

Всѣ вышли въ столовую.

— Прощайте, миленькія малютки! сказалъ Чичиковъ, уви-
джѣвши Алкида и Өемистоклюса, которые занимались какимъ-то
деревяннымъ гусаромъ, у котораго уже не было ни руки, ни но-
са. Прощайте, мои крошки. Вы извините меня, что я не при-
везъ вамъ гостинца, потому что, признаюсь, не зналъ даже, жи-
вете ли вы на свѣтѣ; но теперь, какъ пріѣду, непремѣнно при-
везу. Тебѣ привезу саблю. Хочешь саблю?

— Хочу, отвѣчалъ Өемистоклюсъ.

— А тебѣ барабанъ. Не правда ли, тебѣ барабанъ? продолжалъ онъ, наклонившись къ Алкиду.

— Парацанъ, отвѣчалъ шепотомъ и потупивъ голову Алкидъ.

— Хорошо, я теоф привезу барабанъ, — такой славный бара-
банъ! этакъ все будетъ туррр... ру... тра-та-та, та-та-та...
Прощай, душенька! прощай! Тутъ поцѣловалъ онъ его въ голо-
ву и обратился къ Манилову и его супругъ съ небольшимъ смѣ-
хомъ, съ какимъ обыкновенно обращаются къ родителямъ, да-
вая имъ знать о невинности ихъ дѣтей.

— Право останьтесь, Павелъ Ивановичъ! сказалъ Маниловъ, когда уже всѣ вышли на крыльцо. — Посмотрите какія тучи.

— Это маленькія тучки, отвѣчалъ Чичиковъ.

— Да знаете ли вы дорогу къ Собакевичу?

— Объ этомъ хочу спросить васъ.

— Позвольте, я сейчасъ разскажу вашему кучеру. Тутъ Ма-
ниловъ съ такою же любезностію разсказалъ дѣло кучеру, и
сказалъ ему даже одинъ разъ вы.

Кучеръ, услышавъ, что нужно пропустить два поворота и поворотить на третій, сказалъ: „Потрафимъ, ваше благородіе,“ и Чичиковъ уѣхалъ, сопровождаемый долго поклонами и махань-ями платка приподымавшихся на цыпочкахъ хозяевъ.

Маниловъ долго стоялъ на крыльцѣ, провожая глазами уда-
лявшуюся бричку, и когда она уже совершенно стала невидна,
онъ все еще стоялъ, куря трубку. Наконецъ вошелъ онъ въ ком-
нату, сѣлъ на стулѣ и предался размышленію, душевно радуясь,

37

что доставилъ гостю своему небольшое удовольствіе. Потомъ мыс-
ли его перенеслись незамѣтно къ другимъ предметамъ и наконецъ
занеслись Богъ знаетъ куда. Онъ думалъ о благополучіи друже-
ской жизни, о томъ, какъ бы хорошо было жить съ другомъ на
берегу какой-нибудь рѣки, потомъ чрезъ эту рѣку началъ строить-
ся у него мостъ, потомъ огромнѣйшій домъ съ такимъ высокимъ
бельведеромъ, что можно оттуда видѣть даже Москву и тамъ пить
вечеромъ чай, на открытомъ воздухѣ, и разсуждать о какихъ-
нибудь пріятныхъ предметахъ; потомъ, что они вмѣстѣ съ Чи-
чиковымъ пріѣхали въ какое-то общество, въ хорошихъ каре-
тахъ, гдѣ обворожаютъ всѣхъ пріятностію обращенія, и что самое
высшее начальство, узнавши о такой ихъ дружѣ, пожаловало
ихъ генералами, и далѣе, наконецъ, Богъ знаетъ чтò такое, чего
уже онъ и самъ никакъ не могъ разобрать. Странная просьба
Чичикова прервала вдругъ всѣ его мечтанія. Мысль о ней какъ-то
особенно не варилась въ его головѣ: какъ ни переворачивалъ онъ
ее, но никакъ не могъ изъяснить себѣ, и все время сидѣлъ онъ
и курилъ трубку, чтò тянулось до самаго ужина:

Глава III.

А Чичиковъ въ довольномъ расположеніи духа сидѣлъ въ сво-
ей бричкѣ, катившейся давно по столбовой дорогѣ. Изъ предъ-
идущей главы уже видно, въ чемъ состоялъ главный предметъ
его вкуса и склонностей, а потому не диво, что онъ скоро по-
грузился весь въ него и тѣломъ и душою. Предположенія, смѣ-
ты и соображенія, блуждающія по лицу его, видно, были очень
пріятны, ибо ежеминутно оставляли послѣ себя слѣды довольной
усмѣшки. Занятый ими, онъ не обращалъ никакого вниманія на
то, какъ его кучеръ, довольный приемомъ дворовыхъ людей Ма-
нилова, дѣлалъ весьма дѣльныя замѣчанія чубарому пристяж-
ному коню, зацриженному съ правой стороны. Этотъ чубарый
конь былъ сильно лукавъ и показывалъ только для вида, будто
бы везетъ, тогда какъ коренной гнѣдой и пристяжной каурой
масти, называвшійся Засѣдателемъ, потому что былъ пріобрѣтенъ

38

отъ какого-то засѣдателя, трудились отъ всего сердца, такъ что
даже въ глазахъ ихъ было замѣтно получаемое ими отъ того
удовольствіе. „Хитри, хитри! вотъ я тебя перехитрю!“ гово-
рилъ Селифанъ, приподнявшись и хлыснувъ кнутомъ лѣнивца.
„Ты знай свое дѣло, панталонникъ ты нѣмецкій! Гнѣдой —
почтенный конь, онъ исполняетъ свой долгъ, я ему съ охотою
дамъ лишнюю мѣру, потому что онъ почтенный конь; и Засѣ-
датель — тоже хорошій конь... Ну, ну! что потряхиваешь уша-
ми? Ты дуракъ, слушай, коли говорить! я тебя, невѣжа, не стану
дурному учить. Ишь, куда ползетъ!“ Здѣсь онъ опять хлыснулъ
его кнутомъ: „У, варваръ!....“ Потомъ прикрикнулъ на всѣхъ:
„Эй вы, любезные!“ и стегнулъ по всѣмъ по тремъ уже не въ
видѣ наказанія, но чтобы показать, что былъ или доволенъ.
Доставивъ такое удовольствіе, онъ опять обратилъ рѣчь къ чу-
барому: „Ты думаешь, что скроешь свое поведеніе? Нѣть, ты
живи по правдѣ, когда хочешь, чтобы тебя оказывали почтеніе.
Вотъ у помѣщика, что мы были, хорошіе люди. Я съ удоволь-
ствіемъ поговорю, коли хорошій человѣкъ; съ человѣкомъ хоро-
шимъ мы всегда свои други, тонкіе пріятели: выпить ли чаю,
или закусить — съ охотою, коли хорошій человѣкъ. Хорошему
человѣку всякий отдастъ почтеніе. Вотъ барина нашегоъ всякой
уважаетъ, потому что онъ, слышь ты, сполнялъ службу государ-
скую; онъ сколѣской совѣтникъ....“

Такъ разсуждая, Селифанъ забрался наконецъ въ отдаленные
отвлеченности. Еслибы Чичиковъ прислушался, то узналъ бы
много подробностей, относившихся лично къ нему; но мысли его
такъ были заняты своимъ предметомъ, что одинъ только сильный
ударъ грома заставилъ его очнуться и посмотрѣть вокругъ себя:
все небо было совершенно обложено тучами, и пыльная почтовал
дорога опрыскалась каплями дождя. Наконецъ громовой ударъ
раздался въ другой разъ громче и ближе, и дождь хлынулъ
вдругъ, какъ изъ ведра. Сначала, принявши косое направленіе,
хлесталъ онъ въ одну сторону кузова кнобитки, потомъ въ дру-
гую, потомъ, измѣнивши образъ и сдѣлавшись совершенно пря-
мымъ, барабанилъ прямо въ верхъ его кузова; брызги наконецъ
стали долетать ему въ лицо. Это заставило его задернутся ко-

39

жаными занавѣсками съ двумя круглыми окошечками, опредѣлен-
ными на разсматриваніе дорожныхъ видовъ, и приказать Сели-
фануѣ хать скорѣе. Селифанъ, прерванный тоже на самой сре-
динѣ рѣчи, смекнулъ, что точно не нужно мѣшкать, вытащилъ
тутъ же изъ подъ козелъ какую-то дрянь изъ сѣраго сукна,
надѣль ее въ рукава, схватилъ въ руки возжи и прикрикнулъ
на свою тройку, которая чуть-чуть переступала ногами, ибо
чувствовала пріятное разслашеніе отъ поучительныхъ рѣчей. Но
Селифанъ никакъ не могъ припомнить, два, или три поворота
проѣхалъ. Сообразивъ и припоминая нѣсколько дорогу, онъ до-
гадался, что много было поворотовъ, которые всѣ пропустилъ онъ
мимо. Такъ какъ русскій человѣкъ въ рѣшительныя минуты най-
дется, чтο дѣлать, не вдаваясь въ дальнія разсужденія, то, по-
воротивши направо, на первую перекрестную дорогу, прикрик-
нулъ онъ: „Эй вы, други почтенные!“ и пустился вскачь, мало
помышляя о томъ, куда приведетъ взятая дорога.

Дождь, однакоже, казалось, зарядилъ надолго. Лежавшая на дорогѣ пыль быстро замѣсилась въ грязь, и лошадямъ ежеминутно становилось тяжеле тащить бричку. Чичиковъ уже начиналъ сильно безпокоиться, не видя такъ долго деревни Собакевича. По разсчету его, давно бы пора было пріѣхать. Онъ высматривалъ по сторонамъ, но темнота была такая — хоть глазъ выколи.

— Селифанъ! сказалъ онъ наконецъ, высунувшись изъ брички.

— Что, баринъ? отвѣчалъ Селифанъ.

— Погляди-ка, не видно ли деревни?

— Нѣтъ, баринъ, нигдѣ не видно. Послѣ чего Селифанъ,
помахивая кнутомъ, затянулъ — пѣсню не пѣсню, но что-то та-
кое д.инное, чему и конца не было. Туда все вошло: всѣ обод-
рительные и побудительные крики, которыми подчиваютъ лоша-
дей по всей Россіи отъ одного конца до другого; прилагательныя
всѣхъ родовъ безъ дальнѣйшаго разбора — какъ что первое
попалось на языкъ. Такимъ образомъ дошло до того, что онъ
началъ называть ихъ наконецъ секретарями.

Между тѣмъ Чичиковъ сталъ примѣчать, что бричка кача-
лась на всѣ стороны и надѣляла его пресильными толчками; это

40

дало ему почувствовать, что они своротили съ дороги и вѣро-
ятно тащились по взбороненному полю. Селифанъ, казалось, самъ
смекнулъ, но не говорилъ ни слова.

— Что, мошенникъ, по какой дорогѣ ты ѣдешь? сказалъ Чичиковъ.

— Да что-жъ, баринъ, дѣлать, время-то такое; кнута не ви-
дишь, такая потьма! Сказавши это, онъ такъ покосилъ бричку,
что Чичиковъ принужденъ былъ держаться объими руками. Тутъ
только замѣтилъ онъ, что Селифанъ подгулялъ.

— Держи, держи, опрокинешь! кричалъ онъ ему.

— Нѣтъ, баринъ, какъ можно, чтобъ я опрокинулъ, гово-
рилъ Селифанъ, — это не хорошо опрокинуть, я ужъ самъ знаю:
ужъ я никакъ не опрокину. За тѣмъ началъ онъ слегка пово-
ротивать бричку, поворачивалъ, поворачивалъ и наконецъ вы-
воротилъ ее совершенно на бокъ. Чичиковъ и руками и ногами
шлемился въ грязь. Селифанъ лошадей, однакожъ, остановилъ:
впрочемъ онъ остановились бы и сами, потому что были сильно
изнурены. Такой непредвидѣнный случай совершенно изумилъ
его. Слѣзши съ козелъ, онъ сталъ передъ бричкою, подперся въ
бока объими руками, въ то время, какъ баринъ барахтался въ
грязи, сияясь оттуда вылѣзть, и сказалъ послѣ нѣкотораго раз-
мышленія: „Вишь ты, и перекинулась!“

— Ты пьянъ, какъ сапожникъ! сказалъ Чичиковъ.

— Нѣтъ, баринъ; какъ можно, чтобъ я былъ пьянъ! Я знаю,
что это не хорошее дѣло — быть пьянымъ. Съ пріятелемъ пого-
ворилъ, потому что съ хорошимъ человѣкомъ можно поговорить.
въ томъ нѣтъ худого, и закусилі вмѣстѣ. Закуска не обидное
дѣло: съ хорошимъ человѣкомъ можно закусить.

— А что я тебя сказалъ послѣдній разъ, когда ты напился —
а? забылъ? сказалъ Чичиковъ.

— Нѣтъ, ваше благородіе, какъ можно, чтобъ я позабылъ!
Я уже свое дѣло знаю. Я знаю, что не хорошо быть пьянымъ.
Съ хорошимъ человѣкомъ поговорилъ, потому что....

— Вотъ я тебя какъ высѣку, такъ ты у меня будешь знать,
какъ говорить съ хорошимъ человѣкомъ.

— Какъ милости вашей будетъ завгодно, отвѣчалъ на все

41

согласный Селифанъ: — коли высѣчь, то и высѣчь; я ни чуть не прочь отъ того. Почему-жъ не посѣчь, коли за дѣло? на то воля господская. Оно нужно посѣчь, потому что мужикъ балуется; порядокъ нужно наблюдать. Коли за дѣло, то и посѣки; почему-жъ не посѣчь?

На такое разсужденіе баринъ совершенно не нашелся, что отвѣчать. Но въ это время, казалось, какъ будто сама судьба рѣшилась надъ нимъ сжалиться. Издали послышался собачій лай. Обрадованный Чичиковъ далъ приказаніе погонять лошадей. Русскій возница имѣетъ доброе чутье вмѣсто глазъ, отъ этого случается, что онъ, зажмуря глаза, катаетъ иногда во весь духъ и всегда куда-нибудь да пріѣзжаетъ. Селифанъ, не видя ни зги, направилъ лошадей такъ прямо на деревню, что остановился тогда только, когда бричка ударилась оглоблями въ заборъ и когда рѣшительно уже некуда было ёхать. Чичиковъ только замѣтилъ, спвозвы густое покрывало лившаго дождя, что-то похожее на крышу. Онъ посіалъ Селифана отыскивать ворота. чтò, безъ сомнѣнія, продолжалось бы долго, если бы на Руси не было вмѣсто швейцаровъ, лихихъ собакъ, которыя доложили о немъ такъ звонко, что онъ поднесъ пальцы къ ушамъ своимъ. Свѣтъ мелькнулъ въ одномъ окошкѣ и досягнулъ туманною струею до забора, указавши нашимъ дорожнымъ ворота. Селифанъ принялся стучать, и скоро, отворивъ калитку, высунулась какая-то фигура, покрытая армякомъ, и баринъ со слугою услышали хриплый бабій голосъ: „Кто стучитъ? чего расходились?“

— Проѣзжіе, матушка, пусти переночевать, произнесъ Чичиковъ.

— Вишь ты какой востроногій, сказала старуха, — пріѣхалъ въ какое время! Здѣсь тебѣ не постоянный дворъ: помѣщица живетъ.

— Что-жъ дѣлать, матушка? вишь, съ дороги сбились! Не ночевать же въ такое время въ степи!

— Да, время темное, нехорошее время, прибавилъ Селифанъ.

— Молчи, дуракъ, сказалъ Чичиковъ.

— Да кто вы такой? сказала старуха.

— Дворянинъ, матушка.

42

Слово дворянинъ заставило старуху какъ будто нѣсколько по-
думать. „Погодите, я скажу барынѣ“, произнесла она, и мину-
ты черезъ двѣ уже возвратилась съ фонаремъ въ рукѣ. Ворота
отперлись. Огонекъ мелькнулъ и въ другомъ окнѣ. Бричка, въ-
ѣхавши на дворъ, остановилась передъ небольшимъ домикомъ,
который за темнотою трудно было разсмотрѣть. Только одна по-
ловина его была озарена свѣтомъ, исходящимъ изъ оконъ; видна
была еще лужа передъ домомъ, на которую прямо ударялъ тотъ же
свѣтъ. Дождь стучалъ звонко по деревянной крышѣ и журча-
щими ручьями стекалъ въ подставленную бочку. Между тѣмъ
псы заливались всѣми возможными голосами; одинъ, забросивши
вверхъ голову, выводилъ такъ протяжно и съ такимъ стараніемъ,
какъ будто за это получалъ, Богъ знаетъ, какое жалованье; дру-
гой отхватывалъ наскоро; промежъ нихъ звенѣлѣ, какъ почто-
вый звонокъ, неугомонный дискантъ вѣроятно молодаго щенка,
и все это наконецъ повершалъ басъ, можетъ быть старикъ, на-
дѣленный дюжею собачьей натурой, потому что хрипѣлѣ, какъ
хрипитъ пѣвческій контробасъ, когда концертъ въ полномъ раз-
ливѣ, тенора поднимаются на ципочки отъ сильнаго желанія вы-
вести высокую ноту, и все, что ни есть, порывается къ верху,
закидывая голову, а онъ одинъ, засунувши небритый подбо-
родокъ въ галстухъ, присвѣвъ и опустившись почти до земли,
пропускаетъ оттуда свою ноту, отъ которой трясутся и дребез-
жатъ стекла. Уже по одному собачьему лаю, составенному изъ та-
кихъ музыкантовъ, можно было предположить, что деревушка
была порядочная; но промокшій и озябшій герой нашъ ни о чемъ
не думалъ, какъ только о постели. Не успѣла бричка совершенно
остановиться, какъ онъ уже соскочилъ на крыльцо, пошатнулся
и чуть не упалъ. На крыльцо выпила опять какая-то женщина
помоложе прежней, но очень на нее похожая. Она проводила его
въ комнату. Чичиковъ кинулъ вскользь два взгляда: комната
была обвѣшана старенькими, полосатыми обоями; картины съ ка-
кими-то птицами; между оконъ старинныя маленькія зеркала,
съ темными рамками въ видѣ свернувшихся листьевъ; за всякимъ
зеркаломъ заложены были или письмо, или старая колода картъ,
или чулокъ; стѣнные часы, съ нарисованными цвѣтами на ци-

43

ферблатѣ... не въ мочь было ничего болѣе замѣтить. Онъ чувствовалъ, что глаза его липнули, какъ будто ихъ кто-нибудь вымазалъ медомъ. Минуту спустя, вошла хозяйка, женщина пожилыхъ лѣтъ, въ какомъ-то спальномъ чепцѣ, надѣтомъ наспоро, съ фланелью на шеѣ, одна изъ тѣхъ матушекъ, небольшихъ помѣщицъ, которые плачутся на неурожаи, убытки, и держать голову на бокъ, а между тѣмъ набираютъ понемногу деньжонокъ въ пестрядевые мѣшочки, размѣщенные по ящикамъ комодовъ. Въ одинъ мѣшочекъ отбираютъ все цѣлковики, въ другой полтинники, въ третій четвертачки, хотя съ виду и кажется, будто бы въ комодѣ ничего нѣтъ кромѣ бѣлья, да ночныхъ кофточекъ, да нитяныхъ моточковъ, да распоротаго салопа, имѣющего потомъ обратиться въ платье, если старое какъ-нибудь прогоритъ во время печенія праздничныхъ лепешекъ со всемкими приятенцами, или поизобрется само собою. Но не сгоритъ платье и не изобрется само собою: бережлива старуха и салопу суждено пролежать долго въ распоротомъ видѣ, а потомъ достаться, по духовному завѣщанію, племянницѣ внучатной сестры, вмѣстѣ со всемкимъ другимъ хламомъ.

Чичиковъ извинился, что побезпокоилъ неожиданнымъ пріѣздомъ. „Ничего, ничего!“ сказала хозяйка. „Въ какое это время васъ Богъ принесъ! Сумятица и выюга такая... Съ дороги бы слѣдовало поѣсть чего-нибудь, да пора-то ночная, приготовить нельзя.“

Слова хозяйки были прерваны страшнымъ шипѣніемъ, такъ что гость было испугался: шумъ походилъ на то, какъ бы вся комната наполнилась змѣями; но взглянувши вверхъ, онъ успокоился, ибо смекнулъ, что стѣннымъ часамъ пришла охота бить. За шипѣнемъ тотчасъ же послѣдовало хрипѣнье и, наконецъ, понатужась всѣми силами, они пробили два часа такимъ звукомъ, какъ бы кто колотилъ палкой по разбитому горшку, послѣ чего маятникъ пошелъ опять спокойно щелкать направо и налѣво.

Чичиковъ поблагодарилъ хозяйку, сказавши, что ему не нужно ничего, чтобъ она не безпокоилась ни о чемъ, что кромѣ постели онъ ничего не требуетъ и полюбопытствовалъ только знать, въ какія мѣста завѣхалъ онъ, и далекъ ли отсюда цуть къ по-

44

мѣщику Собакевичу, на что старуха сказала, что и не слыхивала такого имени, и что такого помѣщика вовсе нѣтъ.

— По крайней мѣрѣ, знаете Манилова? сказалъ Чичиковъ.

— А кто таковъ Маниловъ?

— Помѣщикъ, матушка.

— Нѣтъ, не слыхивала; нѣтъ такого помѣщика.

— Какіе же есть?

— Бобровъ, Свиньинъ, Канапатьевъ, Харпаклинъ. Трепакинъ, Плѣшаковъ.

— Богатые люди, или нѣтъ?

— Нѣтъ, отецъ, богатыхъ слишкомъ нѣтъ. У кого двадцать душъ, у кого тридцать; а такихъ, чтобы по сотнѣ, такихъ нѣтъ.

Чичиковъ замѣтилъ, что онъ захалъ въ порядочную глушь.

— Далеко ли по крайней мѣрѣ до города?

— А верстъ шестьдесятъ будетъ. Какъ жаль мнѣ, что нечего вамъ покушать! Не хотите ли батюшка, выпить чаю?

— Благодарю, матушка. Ничего не нужно, кромѣ постели.

— Правда, съ такой дороги и очень нужно отдохнуть. Вотъ здѣсь и расположитесь, батюшка, на этомъ диванѣ. Эй, Фетинья! принеси перину, подушки и простыню. Какое-то время послалъ Богъ: громъ такой... у меня всю ночь горѣла свѣча предъ образомъ. Эхъ, отецъ мой, да у тебя-то, какъ у борова, вся спина и бокъ въ грязи! гдѣ такъзволилъ засалиться?

— Еще слава Богу, что только засалился! нужно благодарить, что не отломалъ совѣмъ боковъ.

— Святители, какія страсти! Да не нужно ли чѣмъ потереть спину?

— Спасибо, спасибо. Не безпокойтесь, а прикажите только вашей дѣвѣи повысушить мое платье.

— Слышилъ, Фетинья! сказала хозяйка, обратясь къ женщинѣ, выходившей на крыльце со свѣчою, которая успѣла уже притащить перину и, взбивши ее съ обоихъ боковъ руками, напустила цѣлый потопъ перьевъ по всей комнатѣ. Ты возьми ихній-то кафтанѣ вмѣстѣ съ исподнимъ и прежде просуши ихъ передъ огнемъ, какъ дѣлывали покойнику барину, а послѣ перетри и выколоти хорошенько.

45

— Слушаю, сударыня! говорила Фетинья, постилая сверхъ перины простыню и кладя подушки.

— Ну, вотъ тебе постель готова, сказала хозяйка. Прощай, батюшка; желаю покойной ночи. Да не нужно ли еще чего? Можетъ, ты привыкъ. отецъ мой, чтобы кто-нибудь почесалъ на ночь пятки. Покойникъ мой безъ этого никакъ не засыпалъ.

Но гостьъ отказался и отъ почесыванія пятокъ. Хозяйка вышла, и онъ тотъ же часъ поспѣшилъ раздѣться, отдавъ Фетинья всю снятую съ себя сорую, какъ верхнюю, такъ и нижнюю, и Фетинья, пожелавъ также съ своей стороны покойной ночи, утащила эти мокрые доспѣхи. Оставшись одинъ, онъ не безъ удобствія взглянулъ на свою постель, которая была почти до потолка. Фетинья, какъ видно, была мастерица взбивать перины. Когда, подставивши стуль, взобрался онъ на постель, она опустилась подъ нимъ почти до самаго пола, и перья, вытѣсненные имъ изъ предѣловъ, разлетѣлись во всѣ углы комнаты. Погасивъ свѣчку, онъ накрылся ситцевымъ одѣяломъ и, свернувшись подъ нимъ кренделемъ, заснулъ въ ту же минуту. Проснулся на другой день онъ уже довольно позднимъ утромъ. Солнце сквозь окно блистало ему прямо въ глаза, и мухи, которые вчера спали спокойно на стѣнахъ и на потолкѣ, всѣ обратились къ нему: одна сѣла ему на губу, другая на ухо, третья норовила, какъ бы усѣсться на самый глазъ; ту же, которая имѣла неосторожность подсѣсть близко къ носовой ноздрѣ, онъ потянулъ въ просонкахъ въ самый носъ, что заставило его крѣпко чихнуть, — обстоятельство, бывшее причиною его пробужденія. Окинувшись взглядомъ комнату, онъ теперь замѣтилъ, что на картинахъ не всё были птицы: между ними висѣлъ портретъ Кутузова и писанный масляными красками какой-то старикъ съ красными облагами на мундирѣ, какъ нашивали при Павлѣ Петровичѣ. Часы опять испустили типѣніе и пробили десять; въ дверь выглянуло женское лицо и въ ту же минуту спряталось, ибо Чичиковъ, желая получше заснуть, скинулъ съ себя совершенно все. Выглянувшее лицо показалось ему какъ-будто нѣсколько знакомо. Онъ сталъ припоминать себѣ, кто бы это былъ, и наконецъ вспомнилъ, что это была хозяйка. Онъ надѣлъ ру-

46

баху; платье, уже высушенное и вычищенное, лежало возлѣ не-
го. Одѣшлись, подошелъ онъ къ зеркалу и чихнулъ опять такъ
громко, что подошедшій въ это время къ окну индѣйскій пѣ-
тухъ — окно же было очень близко отъ земли — заболталъ ему
что-то, вдругъ и весьма скоро, на своемъ странномъ языке,
вѣ-
роятно желала здравствовать, на что Чичиковъ сказалъ ему
дурака. Подошедши къ окну, онъ началъ разсматривать бывшіе
передъ нимъ виды: окно глядѣло едва ли не въ курятникъ; по
крайней мѣрѣ, находившійся передъ нимъ узенькій дворикъ весь
былъ наполненъ птицами и всякой домашней тварью. Индѣйкамъ
и курамъ не было числа; промежъ нихъ расхаживалъ пѣтухъ
мѣрными шагами, потряхивая гребнемъ и поворачивал голову
на бокъ, какъ-будто къ чему-то прислушиваясь; свинья съ се-
мействомъ очутилась тутъ же; тутъ же разгребая кучу сора, съѣла
она мимоходомъ цыпленка и, не замѣчая этого, продолжала упи-
сывать арбузныя корки своимъ порядкомъ. Этотъ небольшой
дворикъ, или курятникъ, переграждалъ досчатый заборъ, за ко-
торымъ тянулись пространные огороды съ капустой, лукомъ,
картофелемъ, свеклой и прочимъ хозяйственнымъ овощемъ. По
огороду были разбросаны кое-гдѣ яблони и другія фруктовыя
деревья, накрытыя сѣтями для защиты отъ сорокъ и воробьевъ,
изъ которыхъ послѣдніе цѣлыми косвенными тучами переносились
съ одного мѣста на другое. Для этой же самой причины водру-
жено было нѣсколько чучелъ на длинныхъ шестахъ съ растопы-
ренными руками; на одномъ изъ нихъ надѣтъ былъ чепецъ са-
мой хозяйки. За огородами слѣдовали крестьянскія избы, ко-
торыя хотя были выстроены въ-разсыпную и не заключены въ
правильныя улицы, но, по замѣчанію с.дѣланному Чичиковымъ,
показывали довольство обитателей, ибо были поддерживаемы,
какъ слѣдуетъ: изветшавшій тесъ на крышахъ вездѣ былъ за-
мѣненъ новымъ; вороты нигдѣ не покосились; а въ обращенныхъ
къ нему крестьянскихъ крытыхъ сараяхъ замѣтилъ онъ — гдѣ
стоявшую запасную, почти новую, телѣгу, а гдѣ и двѣ. „Да у
ней деревушка не маленькая!" сказалъ онъ и положилъ тутъ же
разговориться и познакомиться съ хозяйкой покороче. Онъ заг-
лянулъ въ щелочку двери, изъ которой она было высунула го-

4

лову, и, увидѣвъ ее сидящею за чайнымъ столикомъ, вошелъ къ
ней съ веселымъ и ласковымъ видомъ.

— Здравствуйте, батюшка. Каково почивали? сказала хозяй-
ка, приподнимаясь съ мѣста. Она была одѣта лучше, нежели
вчера, — въ темномъ платьѣ и уже не въ спальномъ чещѣ; но
на шеѣ всё такъ же было что-то навязано.

— Хорошо, хорошо, говорилъ Чичиковъ, садясь въ кресла. —
Вы какъ, матушка?

— Плохо, отецъ мой.

— Какъ такъ?

— Безсонница. Все поясница болитъ, и нога, чтò повыше ко-
сточки, такъ вотъ и ломить.

— Пройдетъ, пройдетъ, матушка. На это нечего глядѣть.

— Дай Богъ, чтобы прошло. Я-то смазывала свинымъ саломъ
и скипидаромъ тоже смачивала. А съ чѣмъ прихлебнете чайку? Во
фляжкѣ фруктовал.

— Не дурно, матушка; хлебнемъ и фруктовой.

Читатель, я думаю, уже замѣтилъ, что Чичиковъ, несмотря
на ласковый видъ, говорилъ, однако, съ большею свободою, не-
жели съ Маниловымъ, и вовсе не церемонился. Надобно сказать,
что у насъ на Руси если не угнались кой въ чемъ дрѣгомъ за ино-
странцами, то далеко перегнали ихъ въ умѣніи обращаться. Пе-
ресчитать нельзя всѣхъ оттѣнковъ и тонкостей нашего обраще-
нія. Французъ или Нѣмецъ вѣкъ не смекнетъ и не пойметъ всѣхъ
его особенностей и различій; онъ почти тѣмъ же голосомъ и тѣмъ же
языкомъ станетъ говорить и съ милліонщикомъ, и съ мелкимъ та-
бачнымъ торгашомъ, хотя, конечно, въ душѣ поподличаетъ въ-
мѣру передъ первымъ. У насъ не то: у насъ есть такие мудрецы,
которые съ помѣщикомъ, имѣющимъ двѣсти душъ, будутъ го-
ворить совсѣмъ иначе, нежели съ тѣмъ, у котораго ихъ триста.
а съ тѣмъ, у котораго ихъ триста, будутъ говорить опять не такъ,
какъ съ тѣмъ, у котораго ихъ пятьсотъ; а съ тѣмъ, у котораго
ихъ пятьсотъ, опять не такъ, какъ съ тѣмъ, у котораго ихъ
восемьсотъ; словомъ, хоть восходи до милліона, все найдутся
оттѣнки. Положимъ, напримѣръ, существуетъ канцелярія —
не здѣсь, а въ тридевятомъ государствѣ; а въ канцеляріи, по-

48

ложимъ, существуетъ правитель канцеляріи. Прошу посмотрѣть на него, когда онъ сидитъ среди своихъ подчиненныхъ, — да просто отъ страха и слова не выговоришь! гордость и благородство, и ужъ чего не выражаетъ лицо его! просто, бери кисть, да и рисуй: Прометей, рѣшительный Прометей! Высматриваетъ орломъ, выступаетъ плавно, мѣрно. Тотъ же самый орелъ, какъ только вышелъ изъ комнаты и приблизился къ кабинету своего начальника, куропаткой такой спѣшить съ бумагой подъ мышкой, что мочи нѣтъ. Въ обществѣ и на вечеринкѣ будь всѣ небольшаго чина — Прометей такъ и останется Прометеемъ, а чуть немного повыше его, съ Прометеемъ сдѣлается такое превращеніе, какого и Овидій не выдумаетъ: муха, меньше даже мухи, — уничтожился въ песчинку! „Да это не Иванъ Петровичъ“, говоришь, глядя на него. „Иванъ Петровичъ выше ростомъ, а этотъ и низенькій, и худенькій; тотъ говорить громко, баситъ и никогда не смѣется, а этотъ чортъ знаетъ что: пищить птицей и все смѣется.“ Подходишь ближе, глядишь — точно Иванъ Петровичъ! „Эхе-хе!“ думаешь себѣ... Но однакожъ обратимся къ дѣйствующимъ лицамъ. Чичиковъ, какъ ужъ мы видѣл, рѣшился вовсе не церемониться, и потому, взявши въ руки чашку съ чаемъ и вливши туда фруктовой, повелъ такія рѣчи: — У васъ, матушка, хорошая деревенька. Сколько въ ней душъ?

— Душъ-то въ ней, отецъ мой, безъ малаго 80, сказала хозяйка, — да бѣда, времена плохи: вотъ и прошлый годъ былъ такой неурожай, что Боже храни.

— Однакожъ мужики на видъ дюжіе, избенки крѣпкія. А позвольте узнать фамилію вашу. Я такъ разсѣялся... пріѣхалъ въ ночное время...

— Коробочка, коллежская секретарша.

— Покорнѣйше благодарю. А имя и отчество?

— Настасья Петровна.

— Настасья Петровна? хорошее имя Настасья Петровна. У меня тетка родная, сестра моей матери, Настасья Петровна.

— А ваше имя какъ? спросила помѣщница. — Вѣдь вы, я чай, засѣдатель!

49

— Нѣтъ, матушка, отвѣчаль Чичиковъ, усмѣхнувшись, — чай не засѣдатель, а такъ ѣздимъ по своимъ дѣлишкамъ.

— А, такъ вы покупщикъ! Какъ же жаль, право, что я продала медъ купцамъ такъ дешево! а вотъ ты бы, отецъ мой, у меня, вѣрно, его купилъ.

— А вотъ меду и не купилъ бы.

— Что-жъ другое? Развѣ пеньку? Да вишь и пеньки у меня теперь маловато — полную всего.

— Нѣтъ, матушка, другого рода товарецъ: скажите, у васъ умирали крестьяне?

— Охъ, батюшка, осьмнадцать человѣкъ! сказала старуха, вздохнувши. — И умеръ такой все славный народъ, все работники. Послѣ того, правда, народились, да чтò въ нихъ? все такая мелюзга. А засѣдатель подъѣхалъ — подать, говорить, уплачивать съ души. Народъ мертвый, а плати какъ за живаго. На прошлой недѣлѣ сгорѣлъ у меня кузнецъ, такой искусный кузнецъ и слесарное мастерство зналь!

— Развѣ у васъ былъ пожаръ?

— Богъ приберегъ отъ такой бѣды; пожаръ бы еще хуже: самъ сгорѣлъ, отецъ мой. Внутри у него какъ-то загорѣлось, чрезчуръ выпилъ; только синій огонекъ пошелъ отъ него, весь истѣлѣлъ, и почернѣлъ какъ уголь. А какой былъ прескусный кузнецъ! И теперь мнѣ выѣхать не на чемъ: некому лошадей подковать.

— На все воля Божья, матушка, сказалъ Чичиковъ вздохнувши: — противъ мудрости Божіей ничего нельзя сказать... Уступите-ка ихъ мнѣ, Настасья Петровна!

— Кого, батюшка.

— Да вотъ этихъ-то всѣхъ, чтò умерли.

— Да какъ же уступить ихъ?

— Да такъ просто. Или, пожалуй, продайте. Я вамъ за нихъ дамъ деньги.

— Да какъ же, я право въ толкъ-то не возьму? Нешто хочешь ты ихъ откашивать изъ земли?

Чичиковъ увидѣлъ, что старуха хватила далеко и что необходимо ей нужно растолковать, въ чемъ дѣло. Въ немногихъ

Соч. Гоголя, Т. III.

4

50

словахъ объяснилъ онъ ей, что переводъ или покупка будетъ
значиться только на бумагѣ и души будутъ прописаны какъ-бы
живыя.

— Да на что-жъ онѣ тебѣ? сказала старуха, выпучивъ на него глаза.

— Это ужъ мое дѣло.

— Да вѣдь онѣ-жъ мертвыя.

— Да кто же говоритъ, что онъ живыя? Потому-то и въ убы-
токъ вамъ, что мертвыя: вы за нихъ платите, а теперь я васъ изба-
влю отъ хлопотъ и платежа. Понимаете? Да не только избавлю, да
еще сверхъ того дамъ вамъ пятнадцать рублей. Ну, теперь ясно?

— Право, не знаю, произнесла хозяйка съ разстановкой. —
Вѣдь я мертвыхъ никогда еще не продавала.

— Еще бы! Это бы скорѣе походило на диво, еслибы вы ихъ
кому-нибудь продали. Или вы думаете, что въ нихъ есть въ са-
момъ дѣлѣ какой-нибудь прокъ?

— Нѣтъ, этого-то я не думаю. Что же въ нихъ за прокъ?
проку никакого нѣтъ. Меня только то и затрудняетъ, что онъ
уже мертвыя.

„Ну баба кажется крѣпколобая!“ подумалъ про себя Чичи-
ковъ. — Послушайте, матушка! Да вы разсудите только хоро-
шенько: вѣдь вы раззорятесь, платите за него подать какъ за
живаго...

— Охъ, отецъ мой, и не говори объ этомъ! подхватила по-
мѣщица. — Еще третью недѣлю внесла болѣе полутораста, да
засѣдателя подмаслила....

— Ну видите, матушка? А теперь примите въ соображеніе
только то, что засѣдателя вамъ подмасливать больше не нужно,
потому что теперь я плачу за нихъ, — я, а не вы; я принимаю
на себя всѣ повинности; я совершу даже крѣпость на свои день-
ги, — понимаете ли вы это?

Старуха задумалась. Она видѣла, что дѣло точно какъ-будто
выгодно, да только ужъ слишкомъ новое и небывалое, а потому
начала сильно побаиваться, чтобы какъ-нибудь не надулъ ее
этотъ покупщикъ; пріѣхалъ же Богъ знаетъ откуда, да еще
и въ ночное время.

51

— Такъ чтò-жъ, матушка, по рукамъ, что ли? говорилъ Чичиковъ.

— Право, отецъ мой, никогда еще не случалось продавать мнѣ покойниковъ. Живыхъ-то я уступила вотъ и третьяго года Протопопову — двухъ дѣвокъ, по сту рублей каждую, и очень благодарилъ: такія вышли славныя работницы: сами салфетки ткутъ.

— Ну, да не о живыхъ дѣло; Богъ съ ними! Я спрашиваю мертвыхъ.

— Право, я боюсь на первыхъ-то порахъ, чтобы какъ-нибудь не понести убытку. Можетъ-быть, ты, отецъ мой, меня化的нываешь, а они того.... они больше какъ-нибудь стоять.

— Послушайте, матушка.... эхъ какія вы! чтò-жъ они могутъ стоить? Разсмотрите: вѣдь это прахъ. Понимаете ли? это, просто, прахъ. Вы возьмите всякую негодную, послѣднюю вещь, напримѣръ, даже простую тряпку, — и тряпка есть цѣна: ее хоть, по крайней мѣрѣ, купятъ на бумажную фабрику, а вѣдь это ни на чтò не нужно. Ну скажите сами, на чтò оно нужно?

— Ужъ это точно правда. Ужъ совсемъ ни на чтò не нужно; да вѣдь меня одно только и останавливаетъ, что вѣдь онъ уже мертвый.

„Эхъ ее дубино-головая какая!“ сказалъ про себя Чичиковъ, уже начиная выходить изъ терпѣнія. „Пойди-ты, сладь съ нею! въ потъ бросила, проклятая старуха!“ Тутъ онъ, вынувши изъ кармана платокъ, началъ отирать потъ, въ самомъ дѣлѣ выступившій на лбу. Впрочемъ Чичиковъ напрасно сердился: иной и почтенный, и государственный даже человѣкъ, а на дѣлѣ выходить совершенная Коробочка. Какъ зарубилъ что себѣ въ голову, то ужъ ничѣмъ его не пересилишь; сколько ни представляй ему доводовъ, ясныхъ какъ день, все отскакиваетъ отъ него, какъ резинный мячъ отскакиваетъ отъ стѣны. Отерши потъ, Чичиковъ рѣшился попробовать, нельзя ли ее навести на путь какою-нибудь иною стороною. — Вы, матушка, сказалъ онъ, — или не хотите понимать словъ моихъ, и.ли такъ нарочно говорите, лишь бы что-нибудь говорить.... Я вамъ даю деньги: пятнадцать рублей ассигнацілми, — понимаете ли? Вѣдь это деньги.

4*

52

Вы ихъ не сыщете на улицѣ. Ну признайтесь, почему продали медъ?

— По 12-ти рублей пудъ.

— Хватили немножко грѣха на душу, матушка. По двѣнадцати не продали.

— Ей Богу, продала.

— Ну видите-ль? Такъ за то — это медъ. Вы собирали его, можетъ-быть, около года съ заботами, со стараніемъ; хлопотали,ѣздили, морозили пчелъ, кормили ихъ въ погребѣ цѣлую зиму, а мертвыя души — дѣло не отъ міра сего. Тутъ вы съ своей стороны никакого не прилагали старанія: на то была воля Божія, чтобъ онѣ оставили міръ сей, нанеся ущеръ вашему хозяйству. Тамъ вы получили за трудъ, за стараніе двѣнадцать рублей, а тутъ вы берете ни за что, даромъ, да и не двѣнадцать, а пятнадцать, да и не серебромъ, а все синими ассигнаціями. — Послѣ такихъ сильныхъ убѣжденій Чичиковъ почти уже не сомнѣвался, что старуха, наконецъ, подастся.

— Право, отвѣчала помѣщица, — мое такое неошытное вдовье дѣло! лучше-жъ я маленько повременю, авось понаѣдутъ купцы, да примѣнюсь къ цѣнамъ.

— Срамъ, срамъ, матушка! просто срамъ! Ну, чтò вы это говорите, подумайте сами! кто-жъ станетъ покупать ихъ? Ну какое употребленіе онъ можетъ изъ нихъ сдѣлать?

— А можетъ, въ хозяйствѣ-то какъ нибудь подъ случай понадобятся... возразила старуха, да и не кончила рѣчи, открыла ротъ и смотрѣла на него почти со страхомъ, желая знаті, чтò онъ на это скажетъ.

— Мертвые въ хозяйствѣ! Экъ куда хватили! Воробьевъ развѣ пугать по ночамъ въ вашемъ огородѣ, что ли?

— Съ нами крестная сила! Какія ты страсти говоришь! говорила старуха, крестясь.

— Куда-жъ еще вы ихъ хотѣли пристроить? Да впрочемъ, вѣдь кости и могилы — все вамъ остается: переводъ только на бумагѣ. Ну, такъ чтò же? Какъ же? отвѣчайте, по крайней мѣрѣ!

Старуха вновь задумалась.

— О чемъ же вы думаете, Настасья Петровна?

55

— Право, я все не приберу, какъ мнѣ быть; лучше я вамъ
пеньку продамъ.

— Да что-жъ пенька? Помилуйте, я васъ прошу совсемѣмъ о
другомъ, а вы мнѣ пеньку суете! Пенька —енькою, въ другой
разъ пріѣду, заберу и пеньку. Такъ какъ же, Настасья Петровна?

— Ей Богу, товаръ такой странный, совсемѣмъ небывалый!

Здѣсь Чичиковъ вышелъ совершенно изъ границъ всякого
терпѣнія, хватилъ въ сердцахъ стуломъ объ полъ и посулилъ ей
чорта.

Чорта помѣщица испугалась необыкновенно. — Охъ, ке при-
поминай его, Богъ съ нимъ! вскрикнула она, вся поѣдѣнѣвъ. —
Еще третьято дня всю ночь мнѣ снился окаянный. Вздумала
было на ночь загадать на картахъ послѣ молитвы, да видно,
въ наказаніе-то Богъ и наслалъ его. Такой гадкій привидѣлся;
а рога-то длинѣе бычачьихъ.

— Я дивлюсь, какъ они вамъ десятками не снятся. Изъ
одного христіанскаго человѣкобія хотѣлъ: вплу — бѣдная
вдова убивается, терпитъ нужду... да пропади и околѣй со
всей вашей деревней!...

— Ахъ, какія ты забранки пригинаешь! сказала старуха,
глядя на него со страхомъ.

— Да не найдешь словъ съ вами! Право, словно какая-ни-
будь, не говоря дурного слова, дворняшка, что лежить на сѣнѣ:
и сама не бѣстъ сѣна, и другимъ не даетъ. Я хотѣлъ было заку-
пать у васъ хозяйственные продукты разные, потому что я ка-
зенные подряды тоже веду. Здѣсь онъ прилгнулъ, хотя и всколзь,
и безъ всякого дальнѣйшаго размышленія, но неожиданно-удачно.
Казенные подряды подѣйствовали сильно на Настасью Петровну,
по крайней мѣрѣ она произнесла уже почти просительнымъ го-
лосомъ: — Да чего-жъ ты разсердился такъ горячо? Знай я преж-
де, что ты такой сердитый, да я бы совсемѣмъ теѣ и не прекосло-
випа.

— Есть изъ чего сердиться! Дѣло яйца выбѣденнаго не сто-
итъ, а я стану изъ-за него сердиться!

— Ну, да изволь, я готова отдать за пятнадцать ассигнаціей!
только смотри, отецъ мой, насчетъ подрядовъ-то, если случится

54

муки брать ржаной, или гречневой, или крупъ, или скотины би-
той, такъ ужъ, пожалуйста, не обидъ меня.

— Нѣтъ, матушка, не обижу, говорилъ онъ, а между тѣмъ
отиралъ рукою потъ, который въ три ручья катился по лицу его.
Онъ разспросилъ ее, не имѣетъ ли она въ городѣ какого-нибудь
повѣреннаго, или знакомаго, котораго бы могла уполномочить
на совершеніе крѣпости и всего, чтò слѣдуетъ. — „Какъ же!
протопопа, отца Кирилы, сынъ служить въ палатѣ,“ сказала
Коробочка. Чичиковъ попросилъ ее написать къ нему довѣренное
письмо и, чтобъ избавить лишнихъ затрудненій, самъ даже взялся
сочинить.

„Хорошо бы было“, подумала между тѣмъ про себя Коро-
бочка, „еслибы онъ забиралъ у меня въ казну муку и скотину.
Нужно его задобрить: тѣста со вчерашняго вечера еще осталось,
такъ пойти сказать Фетиньѣ, чтобъ испекла блиновъ. Хорошо бы
также загнуть пирогъ прѣсный съ яйцомъ: у меня его славно за-
гибаютъ, да и времени беретъ не много. „Хозяйка вышла съ тѣмъ,
чтобы привести въ исполненіе мысль насчетъ загнутія пирога, и,
вѣроятно, пополнить ее другими произведеніями домашней пе-
карни и стряпни, а Чичиковъ вышелъ въ гостинную, гдѣ про-
велъ ночь, съ тѣмъ, чтобы вынуть нужныя бумаги изъ своей шка-
тулки. Въ гостинной давно уже было все прибрано, роскошныя
перины вынесены вонъ, передъ диваномъ стоялъ покрытый столъ.
Поставивъ на него шкатулку, онъ нѣсколько отдохнулъ, ибо чув-
ствовалъ, что былъ весь въ поту, какъ въ рѣкѣ: все, чтò ни было
на немъ, начиная отъ рубашки до чулокъ, все было мокро. „Экъ
уморила какъ, проклятая старуха!“ сказалъ онъ, немного отдох-
нувши, и отперъ шкатулку. Авторъ увѣренъ, что есть читатели
такіе любопытные, которые пожелаютъ даже узнать планъ и вну-
треннее расположеніе шкатулки. Пожалуй, почему же не удов-
летворить? Вотъ оно внутреннее расположеніе: въ самой срединѣ
мыльница, за мыльницею шесть-семь узенькихъ перегородокъ для
бритвъ; потомъ квадратные закоулки для песочницы и черниль-
ницы съ выдолбленною между ними лодочкою для перьевъ, сур-
гучей и всего, что подлиннѣе; потомъ всякія перегородки съ кры-
шечками и безъ крышечекъ для того, чтò покороче, наполненныея

55

билетами визитными, похоронными, театральными и другими, ко-
торые складывались на память. Весь верхній ящикъ со всѣми
перегородками вынимался, и подъ нимъ находилось пространство,
занятое кипами бумагъ въ листъ; потомъ слѣдовалъ маленькій
потаенный ящикъ для денегъ, выдвигавшійся незамѣтно съ боку
шкатулки. Онъ всегда такъ поспѣшно выдвигался и задвигался
въ ту же минуту хозяиномъ, что навѣрно нельзя сказать, сколько
было тамъ денегъ. Чичиковъ тутъ же занялся и, очинивъ перо,
началъ писать. Въ это время вошла хозяйка.

— Хорошъ у тебя ящикъ, отецъ мой, сказала она, подсѣвши
къ нему. — Чай въ Москвѣ купилъ его?

— Въ Москвѣ, отвѣчалъ Чичиковъ, продолжая писать.

— Я ужъ знала это: тамъ все хорошая работа. Третьяго года
сестра моя привезла оттуда теплые сапожки для дѣтей: такой
прочный товаръ — до сихъ поръ носится. Ахти, сколько у тебя
тутъ гербовой бумаги! продолжала она, заглянувши къ нему
въ шкатулку. И въ самомъ дѣлѣ гербовой бумаги было тамъ
не мало. — Хоть бы мнѣ листокъ подарилъ; а у меня такой не-
достатокъ; случится въ судъ просьбу подать, а и не на чемъ.

Чичиковъ объяснилъ ей, что эта бумага не такого рода, что
она назначена для совершенія крѣпостей, а не для просьбъ.
Впрочемъ, чтобъ успокоить ее, онъ далъ ей какой-то листъ въ
рубль цѣною. Написавши письмо, далъ онъ ей подписаться и
попросилъ маленькій списочекъ мужиковъ. Оказалось, что помѣ-
щица не вела никакихъ записокъ, ни списковъ, а знала почти
всѣхъ наизусть. Онъ заставилъ ее тутъ же продиктовать ихъ.
Нѣкоторые крестьяне нѣсколько изумили его своими фамиліями,
а еще болѣе прозвищами, такъ что онъ всякій разъ, слыша ихъ,
прежде останавливался, а потомъ уже начиналъ писать. Особенно
поразилъ его какой-то Петръ Савельевъ Неуважай-Корыто, такъ
что онъ не могъ не сказать: „Экой длинный!“ Другой имѣлъ
прицѣпленный къ имени Коровій Кирпичъ, иной оказался просто:
Колесо Иванъ. Оканчивая писать, онъ потянулъ нѣсколько къ
себѣ носомъ воздухъ и услышалъ завлекательный запахъ чего-то
горячаго въ маслѣ.

— Прошу покорно закусить, сказала хозяйка. Чичиковъ огля-

56

нулся и увидѣлъ, что на столѣ стояли уже грибки, пирожки, скородумки, шанишки, пряглы, блины, лепешки со всемкими припеками: припекой съ лучкомъ, припекой съ макомъ, припекой съ творогомъ, припекой съ сняточками, и нивѣсть чего не было.

— Прѣсный пирогъ съ яйцомъ! сказала хозяйка.

Чичиковъ подвинулся къ прѣсному пирогу съ яйцомъ и, съѣвши тутъ же съ небольшимъ половину, похвалилъ его. И въ саломъ дѣлѣ, пирогъ самъ по себѣ былъ вкусенъ, а послѣ всей возни и продѣлокъ со старухой показался еще вкуснѣе.

— А блинковъ? сказала хозяйка.

Въ отвѣтъ на это Чичиковъ свернулъ три блина вмѣстѣ и, обмакнувши ихъ въ растопленное масло, отправилъ въ ротъ, а губы и руки вытеръ салфеткой. Повторивши это раза три, онъ попросилъ хозяйку приказать заложить его бричку. Настасья Петровна тутъ же послала Фетинью, приказавши въ то же время принести еще горячихъ блиновъ.

— У васъ, матушка, блинцы очень вкусны, сказалъ Чичиковъ, принимаясь за принесенные горячіе.

— Да, у меня-то ихъ хорошо пекутъ, сказала хозяйка; — да вотъ бѣда: урожай плохъ, мука ужъ такая не авантажная.... Да чтò же, батюшка, вы такъ спѣшите? проговорила она, увидя, что Чичиковъ взялъ въ руки картузъ: — вѣдь и бричка еще не заложена.

— Заложатъ, матушка, заложатъ. У меня скоро закладываютъ.

— Такъ ужъ пожалуйста, не позабудьте на счетъ подрядовъ.

— Не забуду, не забуду, говорилъ Чичиковъ, выходя въ сѣни.

— А свинаго сала не покупаете? сказала хозяйка, слѣдя за нимъ.

— Почему не покупать? Покупаю, только послѣ.

— У меня о святкахъ и свиное сало будетъ.

— Купимъ, купимъ, всего купимъ, и свинаго сала купимъ.

— Можетъ-быть, понадобится птичьихъ первьевъ. У меня къ Филиппову посту будутъ и птичьи перья.

— Хорошо, хорошо, говорилъ Чичиковъ.

— Вотъ видишь, отецъ мой, и бричка твоя еще не готова, сказала хозяйка, когда они вышли на крыльцо.

57

— Будетъ, будетъ готова. Разскажите только мнѣ, какъ добраться до большой дороги.

— Какъ же бы это едѣлать? сказала хозяйка. — Разсказательно мудрено, поворотовъ много; развѣ я тебѣ дамъ дѣвчонку, чтобы проводила. Вѣдь у тебя, чай, мѣсто есть на козлахъ, гдѣ бы присѣсть ей?

— Какъ не быть?

— Пожалуй, я тебѣ дамъ дѣвчонку; она у меня знаетъ дорогу; только ты, смотри, не завези ее! у меня уже одну завезли купцы.

Чичиковъ увѣрилъ ее, чтò не завезетъ, и Коробочка, успокоившись, уже стала разсматривать все, чтò было на дворѣ ея: вперила глаза на ключницу, выносившую изъ кладовой деревянную побратиму съ медомъ, на мужика, показавшагося въ воротахъ, и мало-по-малу вся переселилась въ хозяйственную жизнь. Но зачѣмъ такъ долго заниматься Коробочкой? Коробочка ли, Манилова ли, хозяйственная ли жизнь, или нехозяйственная — мимо ихъ! Не то на свѣтѣ дивно устроено: веселое мигомъ обратится въ печальное, если только долго застоншиться передъ нимъ, и тогда Богъ знаетъ чтò взбредетъ въ голову. Можетъ-быть, станешь даже думать: „Да полно, точно ли Коробочка стоитъ такъ низко на безконечной лѣстницѣ человѣческаго совершенствованія? Точно ли такъ велика пропасть, отдѣляющая ее отъ сестры ея, недосягаемо огражденной стѣнами аристократическаго дома съ благовонными чугунными лѣстницами, сияющей мѣдью, краснымъ деревомъ и коврами, зѣвающей за недочитанной книгой, въ ожиданіи остроумно-свѣтскаго визита, гдѣ ей предстанетъ поле блеснуть умомъ и высказать вытвержденныя мысли, — мысли, занимающія, по законамъ моды, на цѣлую недѣлю городъ, мысли не о томъ, чтò дѣлается въ ея домѣ и въ ея помѣстьяхъ, запутанныхъ и разстроенныхъ, благодаря незнанью хозяйственнаго дѣла, а о томъ, какой политическій переворотъ готовится во Франціи, какое направленіе принялъ модный католицизмъ! Но мимо, мимо! зачѣмъ говорить объ этомъ? Но зачѣмъ же среди недумающихъ, веселыхъ, безпечныхъ минутъ, сама собою, вдругъ, пронесется иная, чудная струя? Еще

58

смѣхъ не успѣлъ совершенно собѣжать съ лица, а уже сталъ другимъ среди тѣхъ же людей, и уже другимъ свѣтомъ освѣтилось лицо....

— А вотъ бричка, вотъ бричка! вскричалъ Чичиковъ, увидя наконецъ подвѣзжавшую свою бричку. — Что ты, болванъ, такъ долго копался? Видно, вчерашній хмѣль у тебя не весь еще вывѣтрило?

Селифанъ на это ничего не отвѣчалъ.

— Прощайте, матушка! А чтò же? гдѣ ваша дѣвчонка?

— Эй, Пелагея, сказала помѣщица стоявшей около крыльца дѣвчонкѣ лѣтъ одиннадцати, въ платѣ изъ домашней крашенины и съ босыми ногами, которыя издали можно было принять за сапоги, такъ онъ были облѣплены свѣжею грязью. — Покажи-ка барину дорогу.

Селифанъ помогъ взлѣзть дѣвчонкѣ на козлы, которая, ставши одной ногою на барскую ступеньку, сначала запачкала ее грязью, а потомъ уже взобралась на верхушку и помѣстилась возлѣ него. Вслѣдъ за нею и самъ Чичиковъ занесъ ногу на ступеньку, и, понагнувши бричку на правую сторону, потому что былъ тяжеленекъ, наконецъ помѣстился, сказавши: „А. теперь хорошо! Прощайте, матушка!“ Кони тронулись.

Селифанъ былъ во всю дорогу суровъ и съ тѣмъ вмѣстѣ очень внимателенъ къ своему дѣлу, чтò случалось съ нимъ всегда послѣ того, когда онъ въ чемъ-либо провинился, либо былъ пьянъ. Лошади были удивительно какъ вычищены. Хомутъ на одной изъ нихъ, надѣвавшійся дотолѣ почти всегда въ разодранномъ видѣ, такъ что изъ-подъ кожи выглядывала пакля, былъ искусно зашитъ. Во всю дорогу былъ онъ молчаливъ, только похлестывалъ кнутомъ и не обращалъ никакой поучительной рѣчи къ лошадямъ, хотя чубарому коню, конечно, хотѣлось бы выслушать что-нибудь наставительное, ибо въ это время возжи всегда какъ-то лѣниво держались въ рукахъ словоохотнаго возницы, и кнутъ только для формы гулялъ поверхъ спинъ. Но изъ угруюмыхъ устъ слышны были на сей разъ один однообразно-непріятныя воскликанія: „Ну же, ну, ворона! эввай, эввай!“ и больше ничего. Даже самъ гнѣдой и Засѣдатель были не довольны, не услышавши

59

ни разу ни любезные, ни почтенные. Чубарый чувствовалъ
пренепріятные удары по своимъ полнымъ и широкимъ частямъ.
„Вишь ты, какъ разнесло его!“ думалъ онъ самъ про-себя, нѣ-
 сколько припрудывая ушами. „Небось знаетъ, гдѣ бить! Не хлыс-
нетъ прямо по спинѣ, а такъ и выберетъ мѣсто, гдѣ поживѣе,
по ушамъ зацѣпить, или подъ брюхо захлыснетъ.“

— Направо, что ли? съ такимъ сухимъ вопросомъ обратился Селифанъ къ сидѣвшей возлѣ него дѣвчонкѣ, показывая ей кнутомъ на почернѣвшую отъ дождя дорогу между ярко-зелеными, освѣженными полями.

— Нѣтъ, нѣтъ, я ужъ покажу, отвѣчала дѣвочка.

— Куда-жъ? сказалъ Селифанъ, когда подъѣхали поближе.

— Вотъ куды, отвѣчала дѣвчонка, показывая рукою.

— Эхъ ты! сказалъ Селифанъ. — Да это и есть направо.
Не знаетъ, гдѣ право, гдѣ лѣво!

Хотя день былъ очень хорошъ, но земля до такой степени за-
грязнилась, что колеса брички, захватывая ее, сдѣлались ско-
ро покрытными ею какъ войлокомъ, что значительно отяжелило
экипажъ; къ тому же почва была глиниста и цѣнка необыкно-
венно. То и другое было причиною, что они не могли выбрать-
ся изъ проселковъ раньше полудня. Безъ дѣвчонки было бы
трудно сдѣлать и это, потому что дороги расползались во всѣ
стороны, какъ пойманные раки, когда ихъ высыпаютъ изъ мѣш-
ка, и Селифану довелось бы поколесить уже не по своей винѣ.
Скоро дѣвчонка показала рукою на чернѣвшее вдали строеніе,
сказавши: „Вонъ столбовая дорога!“

— А строеніе? спросилъ Селифанъ.

— Трактиръ, сказала дѣвчонка.

— Ну, теперь сами дойдемъ, сказалъ Селифанъ, — ступай
себѣ домой.

Онъ остановился и помогъ ей сойти, проговоривъ сквозь зубы:
„Эхъ ты, черноногая!“

Чичиковъ далъ ей мѣдный грошъ, и она побрела восвояси,
уже довольная тѣмъ, что посидѣла на козлахъ.

60

Глава IV.

Подъѣхавши къ трактиру, Чичиковъ велѣлъ остановиться по двумъ причинамъ: съ одной стороны, чтобы дать отдохнуть лошадямъ, а съ другой стороны, чтобъ и самому нѣсколько закусить и подкрѣпиться. Авторъ долженъ признаться, что весьма завидуетъ аппетиту и желудку такого рода людей. Для него рѣшительно ничего не значатъ всѣ господа большой руки, живущіе въ Петербургѣ и Москвѣ, проводящіе время въ обдумываніи, чтобѣ бы такое поѣсть завтра и какой бы объѣдѣ сочинить на послѣ-завтра, и принимающіеся за этотъ объѣдѣ не иначе, какъ отправивши прежде въ ротъ пилюлю, глотающіе устрицъ, морскихъ пауковъ и прочихъ чудъ, а потомъ отправляющіеся въ Карлсбадъ или на Кавказъ. Нѣтъ, эти господа никогда не возбуждали въ немъ зависти. Но господа средней руки, чтобѣ на одной станціи потребуютъ ветчины, на другой поросенка, на третьей ломоть осетра, или какую-нибудь запеканную колбасу съ лукомъ, и потомъ, какъ ни въ чемъ ни бывало, садятся за столѣ, въ какое хочешь время, и стерляжья уха съ нашимами и молоками шипитъ и ворчитъ у нихъ межъ зубами, заѣдаемая растятаемъ или кулебякой съ сомовьимъ плесомъ, такъ что вчужѣ пронимаетъ аппетитъ, — вотъ эти господа точно пользуются завиднымъ даяніемъ неба! Не одинъ господинъ большой руки пожертвовалъ бы сію же минуту половинною душъ крестьянъ и половинною имѣній, заложенныхъ и не заложенныхъ, со всѣми улучшеніями на иностранную и русскую ногу, съ тѣмъ только, чтобъ имѣть такой желудокъ, какой имѣтъ господинъ средней руки; но то объда, что ни за какія деньги, ниже имѣнія съ улучшеніями, и безъ улучшеній нельзя пріобрѣсть такого желудка, какой бываетъ у господа средней руки.

Деревянный потемнѣвшій трактиръ принялъ Чичикова подъ свой узенькій гостепріимный навѣсъ, на деревянныхъ выточенныхъ столбикахъ, похожихъ на старинные церковные подсвѣчники. Трактиръ былъ что-то въ родѣ русской избы, нѣсколько въ большемъ размѣрѣ. Рѣзные узорочные карнизы изъ свѣжаго

61

дерева, вокругъ оконъ и подъ крышей, рѣзко и живо пестрили темныя его стѣны; на ставняхъ были нарисованы кувшины съ цвѣтами.

Взобравшись узенькою деревянною лѣстницею на верхъ, въ широкія сѣни, онъ встрѣтилъ отворявшуюся со скрипомъ дверь и толстую старуху въ пестрыхъ ситцахъ, проговорившую: „Сюда пожалуйте!“ Въ комнатѣ попались все старые пріятели, попадающіеся всякому въ небольшихъ деревянныхъ трактирахъ, какихъ немало выстроено по дорогамъ, а именно: заиндивѣвшій салмоваръ, выскобленныя гладко сосновыя стѣны, треугольный шкафъ съ чайниками и чашками въ углу, фарфоровыя вызолоченныя ямчки передъ образами, висѣвшія на голубыхъ и красныхъ ленточкахъ, окотившаяся недавно кошка, зеркало, показывавшее вмѣсто двухъ четыре глаза, а вмѣсто лица, какую-то лепешку, наконецъ натыканныя пучками душистыя травы и гвоздики у образовъ, высохшія до такой степени, что желавшій понюхать пхъ только чихалъ — и больше ничего.

— Поросенокъ есть? съ такимъ вопросомъ обратился Чичиковъ къ стоявшей бабѣ.

— Есть.

— Съ хрѣномъ и со сметаною?

— Съ хрѣномъ и со сметаною.

— Давай его сюда!

Старуха пошла копаться и принесла тарелку, салфетку, накрахмаленную до того, что она дыбилась какъ засохшая кора, потомъ ножъ съ пожелтѣвшею костяною колодочкою, тоненькій, какъ перочинный, двузубую вилку и солонку, которую никакъ нельзя было поставить прямо на столъ.

Герой нашъ, по обыкновенію, сейчасъ вступилъ съ нею въ разговоръ и разспросилъ, сама ли она держитъ трактиръ, или есть хозяинъ и сколько даетъ доходу трактиръ, и съ ними ли живутъ сыновья, и что старшій сынъ — холостой или женатый человѣкъ, какую взялъ жену, съ большимъ приданымъ, или нѣтъ, и доволенъ ли былъ тесть, и не сердился ли, что мало подарковъ получилъ на свадьбѣ; словомъ, не пропустилъ ничего. Само собою разумѣется, что полюбопытствовалъ узнать, какіе въ окружности

62

находятся у нихъ помъщики, и узналъ, что всякіе есть помъ-
щики: Блохинъ, Почитаевъ, Мыльной, Чепраковъ полковникъ,
Собакевичъ. „А! Собакевича знаешь?“ спросилъ онъ, и тутъ же
услышалъ, что старуха знаетъ не только Собакевича, но и Ма-
нилова, и что Маниловъ будетъ повеликатнѣй Собакевича: ве-
литъ тотчасъ сварить курицу, спроситъ и телятинки; коли есть
баранья печонка, то и бараньей печонки спроситъ, и всего только
что попробуетъ, а Собакевичъ одного чего-нибудь спроситъ, да
ужъ за то все съѣстъ, даже и подбавки потребуетъ за ту же цѣну.

Когда онъ такимъ образомъ разговаривалъ, кушая поросенка,
котораго оставался уже послѣдній кусокъ, послышался стукъ ко-
лесъ подъѣхавшаго экипажа. Взглянувши въ окно, увидѣлъ онъ
остановившуюся передъ трактиромъ легонькую бричку, запря-
женную тройкою добрыхъ лошадей. Изъ брички вылѣзли двое
какихъ-то мущинъ. Одинъ бѣлокурый, высокаго роста; другой
немного пониже, чернявый. Бѣлокурый былъ въ темносиней вен-
геркѣ, чернявый — просто въ полосатомъ архалукѣ. Издали та-
щилась еще колясчонка, пустая, влекомая какой-то длинношер-
стной четверней съ изорванными хомутами и веревочной упряжью.
Бѣлокурый тотчасъ же отправился по лѣстницѣ на верхъ, между
тѣмъ какъ черномазый еще оставался и щупалъ что-то въ бричкѣ,
разговаривая тутъ же со слугою и махая въ то же время ѣхавшей
за ними коляскѣ. Голосъ его показался Чичикову. какъ будто
нѣсколько знакомымъ. Пока онъ его разсматривалъ, бѣлокурый
успѣлъ уже нащупать дверь и отворить ее. Это былъ мущина
высокаго роста, лицомъ худощавый, или, что называютъ издер-
жанный, съ рыжими усиками. По загорѣвшему лицу его можно
было заключить, что онъ зналъ, что такое дымъ, если не поро-
ховой, то по крайней мѣрѣ табачный. Онъ вѣжливо поклонился
Чичикову, на что послѣдній отвѣтилъ тѣмъ же. Въ продолженіе
немногихъ минутъ они вѣроятно бы разговорились и хорошо позна-
комились между собою, потому что уже начало было сдѣлано и оба
почти въ одно и то же время изъяснили удовольствіе, что пыль
по дорогѣ была совершенно прибита вчерашнимъ дождемъ и те-
перь ѣхать и прохладно, и пріятно, какъ вошелъ чернявый его
товарищъ, спросилъ съ головы на столъ картузъ свой, молодцо-

63

вато взъерошивъ рукой свои черные густые волосы. Это былъ средняго роста, очень недурно сложенный молодецъ, съ полными румяными щеками, съ обѣлыми какъ снѣгъ зубами и черными какъ смоль баккенбардами. Свѣжъ онъ былъ, какъ кровь съ молокомъ; здоровье, казалось, такъ и прыскало съ лица его.

— Ба, ба, ба! вскричалъ онъ вдругъ, разставивъ обѣ руки при видѣ Чичикова. — Какими судьбами?

Чичиковъ узналъ Ноздрева, того самаго, съ которымъ онъ вмѣстѣ обѣдалъ у прокурора и который съ нимъ, въ нѣсколько минутъ, сошелся на такую короткую ногу, что началъ уже говорить ты, хотя, впрочемъ, онъ съ своей стороны не подалъ къ тому никакого повода.

— Куда вѣздилъ? говорилъ Ноздревъ и, не дождавшись отвѣта, продолжалъ: — А я, братъ, съ ярмарки. Поздравь: продулся въ пухъ! Вѣришь ли, что никогда въ жизни такъ не продувался? Вѣдь я на обывательскихъ пріѣхалъ! Вотъ посмотри напрочно въ окно! — Здѣсь онъ нагнулъ самъ голову Чичикова, такъ что тотъ чуть не ударился ею объ рамку. — Видишь, какая дрянь? насилу дотащили, проклятыя; я уже перелѣзъ вотъ въ его бричку. Говоря это, Ноздревъ показалъ пальцемъ на своего товарища. — А вы еще не знакомы? Зять мой Мижуевъ! Мы съ нимъ все утро говорили о тѣбѣ. „Ну, смотри, говорю, если мы не встрѣтимъ Чичикова!“ Ну, братъ, еслибъ ты зналъ, какъ я продулся! Повѣришь ли, что не только убухалъ четырехъ рысаковъ — все спустилъ! Вѣдь на мнѣ нѣтъ ни цѣпочки, ни часовъ.... Чичиковъ взглянулъ и увидѣлъ точно, что на немъ не было ни цѣпочки, ни часовъ. Ему даже показалось, что и одинъ баккенбардъ былъ у него меньше и не такъ густъ, какъ другой. — А вѣдь будь только двадцать рублей въ карманѣ, продолжалъ Ноздревъ, — именно не больше, какъ двадцать, я отыгралъ бы все, то-есть, кромѣ того, что отыгралъ бы, вотъ, какъ честный человекъ, тридцать тысячъ сейчасъ положилъ бы въ бумажникъ.

— Ты, однако, и тогда такъ говорилъ, отвѣчалъ обѣлоку-рый, — а когда я тѣбѣ далъ пятьдесятъ рублей, тутъ же просадилъ ихъ.

— И не просадилъ бы! ей Богу, не просадилъ бы! Не сдѣлай

64

я самъ глупость, право, не просадилъ бы. Не загни я послѣ пароле на проклятой семеркѣ утку, я бы могъ сорвать весь банкъ.

— Однакожъ не сорвалъ, сказалъ обѣлокурый.

— Не сорвалъ, потому что загнулъ утку не во-время. А ты думаешь, маіоръ твой хорошо играетъ?

— Хорошо или не хорошо, однакожъ онъ тебя обыгралъ.

— Эка важность! сказалъ Ноздревъ; — этакъ и я его обыграю. Нѣтъ, вотъ попробуй онъ играть дублетомъ, такъ вотъ тогда я посмотрю, я посмотрю тогда, какой онъ игрокъ! Зато, брать Чичиковъ, какъ покутили мы въ первые дни! Правда, ярмарка была от.lichnѣйшая. Самъ купцы говорятъ, что никогда не было такого съѣзда. У меня все, что ни привезли изъ деревни, продали по самой выгоднѣйшей цѣнѣ. Эхъ, братецъ, какъ покутили! Теперь даже, какъ вспомнишь... чортъ возьми! то-есть, какъ жаль, что ты не былъ! Вообрази, что въ трехъ верстахъ отъ города стоялъ драгунскій полкъ. Вѣришь ли, что офицеры, сколько ихъ ни было... сорокъ человѣкъ однихъ офицеровъ было въ городѣ... какъ началі мы, братецъ, пить... штабсъ-роттистръ Поцѣ.І.γевъ... такой славный! усы, братецъ, такіе! Бордо называетъ просто бурдашкой. „Принеси-ка, брать“, говорить, „бурдашки!“ Поручикъ Кувшинниковъ... Ахъ, братецъ, какой премилый человѣкъ! вотъ ужъ, можно сказать, во всей формѣ кутила. Мы все были съ ними вмѣстѣ. Какого вина отпустилъ намъ Пономаревъ! Нужно теѣ знать, что онъ мошенникъ, и въ его лавкѣ ничего нельзя брать: въ вино мѣшаетъ всякую дрянь—сандалъ, жженую пробку. И даже бузпной, под.лецъ, затираетъ; но зато, ужъ если вытащить изъ дальней комнатки, которая называется у него особенной, кавую-нибудь бутылочку, ну, просто, брать. находишься въ эмпирияхъ. Шампанское у насъ было такое... чтіо передъ нимъ губернское?—просто квасъ. Вообрази, не клико, а какое-то кликозатрадура; это значить — двойное клико. И еще досталъ одну бутылочку французскаго подъ названіемъ: бонбонъ. Запахъ? — розетка и все, чтіо хочешь. Ужъ такъ покутили!... Послѣ насъ пріѣхалъ какой-то князь, послалъ въ лавку за шампанскимъ — нѣтъ ни одной бутылки во всемъ городѣ, все офицеры выпили.

63

Вѣришь ли, что я одинъ въ продолженіе объѣда выпилъ семнадцать бутылокъ шампанскаго!

— Ну, семнадцать бутылокъ ты не выпьешь, замѣтилъ обълокурый.

— Какъ честный человѣкъ говорю, что выпилъ, отвѣчалъ Ноздревъ.

— Ты можешь себѣ говорить, чтò хочешь, а я тобѣ говорю, что и десяти не выпьешь.

— Ну, хочешь объ закладъ, что вышью?

— Къ чему же объ закладъ?

— Ну, поставь свое ружье, которое купилъ въ городѣ.

— Не хочу.

— Ну, да поставь, попробуй!

— И пробовать не хочу.

— Да, былъ бы ты безъ ружья, какъ безъ шапки. Эхъ, братъ Чичиковъ! то-есть, какъ я жалѣлъ, что тебя не было! Я знаю, что ты бы не разстался съ поручикомъ Кувшинниковымъ. Ужъ какъ бы вы съ нимъ хорошо сошлись! Это не то, что прокуроръ и всѣ губернскіе скряги въ нашемъ городѣ, которые такъ и трясутся за каждую копьейку. Этотъ, братецъ, и въ гальбикъ, и въ банчишку, и во все, чтò хочешь. Эхъ Чичиковъ! ну чтò бы тебя стоило приѣхать? Право, свинтусъ ты за это, скотоводъ эдакой! поцѣлуй меня, душа; смерть люблю тебя! Мижуевъ, смотри: вотъ судьба свела! Ну что онъ мнѣ, или я ему? Онъ приѣхалъ Богъ знаетъ откуда, я тоже здѣсь живу.... А сколько было, братъ, каретъ, и все это en gros. Въ фортунку крутнулъ, выигралъ двѣ банки помады, фарфоровую чашку и гитару; потомъ опять поставлѣ одинъ разъ, и прокутилъ, канальство, еще сверхъ шесть цѣлковыхъ. А какой, если бы ты зналъ, волокита Кувшинниковъ! Мы съ нимъ были на всѣхъ почти балахъ. Одна была такая разодѣтая, рюши на ней и трюши, и чортъ знаетъ, чего не было.... я думаю себѣ только: „Чортъ возьми!“ А Кувшинниковъ, то-есть, это такая бестія, подсѣлъ къ ней, и на франпузскомъ языкѣ подпускаетъ ей такие комплименты.... Повѣришь ли, простыхъ бабъ не пропустилъ. Это онъ называетъ попользоваться насчетъ клубники. Рыбъ и балыковъ навезли чудныхъ. Я таки привезъ

Соч. Гоголя, Т. III.

5

66

съ собою одинъ, — хорошо, что догадался купить, когда были еще деньги. Ты куда теперь Ђдешь?

— А я къ человѣчку къ одному, сказалъ Чичиковъ.

— Ну, чтò человѣчекъ? брось его! поѣдемъ ко мнѣ!

— Нельзя, нельзя: есть дѣло.

— Ну, вотъ ужъ и дѣло! ужъ и выдумалъ! Ахъ, ты Оподельдокъ Ивановичъ!

— Право, дѣло, да еще и нужное.

— Пари держу, врешь! ну, скажи только, къ кому Ђдешь?

— Ну, къ Собакевичу.

Здѣсь Ноздревъ захохоталъ тѣмъ звонкимъ смѣхомъ, какимъ заливается только свѣжій, здоровый человѣкъ, у котораго всѣ до послѣдняго выказываются бѣлые, какъ сахаръ, зубы, дрожатъ и прыгаютъ щеки, и сосѣдъ за двумя дверями, въ третьей комнатѣ, вскидывается со сна, вытаращивъ очи и произнося: „Экъ его разобрало!“

— Что-жъ тутъ смѣшного? сказалъ Чичиковъ, отчасти недовольный такимъ смѣхомъ.

Но Ноздревъ продолжалъ хохотать во все горло, приговаривая: „Ой пощади! право, тресну со смѣху!“

— Ничего нѣтъ смѣшного: я далъ ему слово, сказалъ Чичиковъ.

— Да вѣдь ты жизни не будешь радъ, когда приїдешь къ нему: это просто жидоморъ! Вѣдь я знаю твой характеръ: ты жестоко опѣшишься, если думаешь найти тамъ банчишку и добрую бутылку какого-нибудь бонбона. Послушай, братецъ: ну, къ чорту Собакевича! поѣдемъ ко мнѣ! какимъ балыкомъ поподчую! Пономаревъ, бестія, такъ раскланивался, говорить: „Для васъ только; всю ярмарку,“ говорить, „обыщите, не найдете такого.“ Плутъ, однакожъ, ужасный. Я ему въ глаза это говорилъ: „Вы,“ говорю, „съ нашимъ откупщикомъ первые мошенники!“ Смѣется, бестія, поглаживая бороду. Мы съ Кувшинниковымъ каждый день завтракали въ его лавкѣ. Ахъ, братъ, вотъ позабылъ тебя сказать: знаю, что ты теперь не отстанешь, но за десять тысячъ не отдамъ, нанередъ говорю. „Эй, Порфирій!“ закричалъ онъ, подошедши къ окну, на своего человѣка, который держалъ въ

5

одной рукѣ ножикъ, а въ другой корку хлѣба съ кускомъ балыка, который посчастливилось ему мимоходомъ отрѣзать, вынимая что-то изъ брички. „Эй, Порфирій!“ кричалъ Ноздревъ, „принеси-ка щенка! Каковъ щенокъ!“ продолжалъ онъ, обращаясь къ Чичикову. „Краденый, ни за самого себя не отдавалъ хозяинъ. Я ему супільѣ каурую кобылу, которую, помнишь, вымѣнялъ у Хвостырева...“ Чичиковъ, впрочемъ, отъ роду не видалъ ни каурой кобылы, ни Хвостырева.

— Баринъ! ничего не хотите закусить? сказала въ это время, подходя къ нему, старуха.

— Ничего. Эхъ, братъ, какъ покутили! Впрочемъ, давай рюмку водки. Какая у тебя есть?

— Анисовая, отвѣчала старуха.

— Ну, давай анисовой, сказалъ Ноздревъ.

— Давай ужъ и мнѣ рюмку! сказалъ бѣлокурый.

— Въ театрѣ одна актриса такъ, каналья, пѣла, какъ канарейка! Кувшинниковъ, который сидѣлъ возлѣ меня, „вотъ“, говоритъ, „братъ, попользоваться бы насчетъ клубнички!“ Однихъ балагановъ, я думаю, было пятьдесятъ. Фенарди четыре часа вертѣлся мельницею. — Здѣсь онъ принялъ рюмку изъ рукъ старухи, которая ему за то низко поклонилась. — А, давай его сюда! закричалъ онъ, увидѣвши Порфирія, вошедшаго съ щенкомъ. Порфирій былъ одѣтъ такъ же, какъ и баринъ, въ какомъ-то архалукѣ, стеганомъ на ватѣ, но нѣсколько позамаслянѣй.

— Давай его, клади сюда на полъ!

Порфирій положилъ щенка на полъ, который, растянувшись на всѣ четыре лапы, нюхалъ землю.

— Вотъ щенокъ! сказалъ Ноздревъ, взявши его за спинку и приоднявши рукою. Щенокъ испустилъ жалобный вой.

— Ты, однакожъ, не сдѣлалъ того, чтò я тебя говорилъ, сказалъ Ноздревъ, обратившись къ Порфирію и разсматривая тщательно брюхо щенка: — и не подумалъ вычесать его?

— Нѣтъ, я его вычесывалъ.

— А отчего же блохи?

— Не могу знать. Статься можетъ, какъ-нибудь изъ брички поналѣзли.

5*

68

— Врешь, врешь, и не воображалъ чесать; я думаю, дуракъ, еще своихъ напустилъ. Вотъ посмотри-ка, Чичиковъ, посмотри какія уши, на-ка, пощупай рукою.

— Да зачѣмъ? я и такъ вижу: доброй породы! отвѣчалъ Чичиковъ.

— Нѣтъ возьми-ка нарочно, пощупай уши!

Чичиковъ въ угодность ему пощупалъ уши, примолвивши: „Да, хорошая будетъ собака.“

— А носъ, чувствуешь, какой холодный! возьми-ка рукою.

Не желая обидѣть его, Чичиковъ взялъ и за носъ, сказавши: „Хорошее чутье.“

— Настоящій мордашъ, продолжалъ Ноздревъ; — я, признаюсь, давно острилъ зубы на мордаша. На, Порфирій, отнеси его!

Порфирій, взявши щенка подъ брюхо, унесъ его въ бричку.

— Послушай, Чичиковъ, ты долженъ непремѣнно теперьѣ хать ко мнѣ; пять верстъ всего, духомъ домчимся, а тамъ, покажалуй, можешь и къ Собакевичу.

„А что-жъ“, подумалъ про-себя Чичиковъ, „заѣду и въ саломъ дѣлѣ къ Ноздреву. Чѣмъ же онъ хуже другихъ? такой же человѣкъ, да еще и проигрался. Гораздѣ онъ, какъ видно, на все; стало-быть, у него даромъ можно кое-что выпросить. — Изволь,ѣ демъ, сказалъ онъ, но чуръ не задержать: мнѣ время дорого.“

— Ну, душа, вотъ это такъ! вотъ это хорошо! Постой же, я тебя поцѣлую за это. — Здѣсь Ноздревъ и Чичиковъ поцѣловались. — И славно: втроемъ и покатимъ!

— Нѣтъ, ты ужъ пожалуйста меня-то отпусти, говорилъ бѣлокурый, — мнѣ нужно домой.

— Пустяки, пустяки, братъ; не пущу.

— Право жена будетъ сердиться; теперь же ты можешь пересѣсть вотъ въ ихнюю бричку.

— Ни, ни, ни! И не думай.

Вѣлокурый былъ одинъ изъ тѣхъ людей, въ характерѣ которыхъ на первый взглядъ есть какое-то упорство. Еще не успѣешь открыть рта, какъ они уже готовы спорить и, кажется, что никогда не согласятся на то, что ясно противоположно ихъ образу мыслей, что никогда не пазовутъ глупаго умнымъ и что въ особенности

69

не согласятся плясать по чужой дудкой, а кончится всегда тобой, что в характер их окажется мягкость, что они согласятся именно на то, что отвергали, глупое назовут умным и нойдут потом поплясывать, какъ нельзя лучше, подъ чужую дудку — словомъ, начнутъ гладью, а кончатъ гадью.

— Вздоръ! сказалъ Ноздревъ въ отвѣтъ на какое-то пред-ставленіе бѣлокураго, надѣлъ ему на голову картузъ, и бѣлоку-рый отправился вслѣдъ за ними.

За водочку баринъ не заплатили... сказала старуха.

— А, хорошо, хорошо, матушка. Послушай зятей! заплати пожалуйста. У меня денег нѣтъ ни копьейки въ карманѣ.

— Сколько тебя? сказалъ зятей.

— Да чтоб, батюшка? двугривенникъ всего, сказала старуха.

— Врешь, врешь. Дай ей полтину; предовольно съ нея.

— Маловато, баринъ, сказала старуха, однакожъ взяла день-ги съ благодарностію, и еще побѣжала въ-попыхахъ отворять имъ дверь. Она была не въ убыткѣ, потому что запросила вчетверо противъ того, чтоб стоила водка.

Приѣзжіе усѣлись. Бричка Чичикова йхала рядомъ съ бричкой, въ которой сидѣли Ноздревъ и его зять, и потому они всѣ трое могли свободно между собою разговаривать въ продолженіи дороги. За ними слѣдовала, безпрестанно отставая, небольшал колясчонка Ноздрева на тощихъ обывательскихъ лошадяхъ. Въ ней сидѣлъ Порфирій съ щенкомъ.

Такъ какъ разговоръ, который путешественники вели между собою, былъ не очень интересенъ для читателя, то сдѣлаемъ лучше, если скажемъ что-нибудь о самомъ Ноздревѣ, которому, можетъ быть, доведется сыграть не вовсе послѣднюю роль въ нашей поэмѣ.

Лицо Ноздрева, върно, уже сколько-нибудь знакомо читателю. Такихъ людей приходилось всякому встрѣчать не мало. Они называются разбитными малыми, слывутъ еще въ дѣтствѣ и въ школѣ за хорошихъ товарищей, и при всемъ томъ бываютъ весьма больно поколачиваемы. Въ ихъ лицахъ всегда видно что-то открытое, прямое, удалое. Они скоро знакомятся, и не успѣешь оглянуться, какъ уже говорятъ тебя ты. Дружбу заведутъ, кажется, на вѣкъ, но всегда почти такъ случается, что подружившійся

70

подерется съ ними того же вечера на дружеской пирушкѣ. Они всегда говоруны, кутилы, лихачи, народъ видный. Ноздревъ въ тридцать пять лѣтъ былъ таковъ же совершенно, какимъ былъ въ осьмнадцать и двадцать: охотникъ погулять. Женитьба его ни чуть не перемѣнила, тѣмь болѣе, что жена скоро отправилась на тотъ свѣтъ, оставивши двухъ ребятишекъ, которые рѣшительно ему были не нужны. За дѣтьми однако жъ присматривалась смазливая нянька. Дома онъ больше дня никакъ не могъ усидѣть. Чуткій носъ его слышалъ за нѣсколько десятковъ верстъ, гдѣ была ярмарка со всякими сѣздами и балами; онъ уже въ одно мгновенье ока былъ тамъ, спорилъ и заводилъ сумятицу за зеленымъ столомъ, ибо имѣлъ, подобно всѣмъ таковымъ, страстишку къ картишкамъ. Въ картишке, какъ мы уже видѣли изъ первой главы, игралъ онъ не совсѣмъ безгрѣшно и чисто, зная много разныхъ передержекъ и другихъ тонкостей, и потому игра весьма часто оканчивалась другою игрою: или поколачивали его сапогами, или же задавали передержку густымъ и очень хорошимъ баккенбардамъ, такъ что возвращался домой онъ иногда съ одной только баккенбардой и то довольно жидкой. Но здоровыя и полныея щеки его такъ хорошо были сотворены и вмѣщали въ себѣ столько растительной силы, что баккенбарды скоро выростали вновь еще даже лучше прежнихъ. И, чтобѣ всего страннѣе, чтобѣ можетъ только на одной Руси случиться, онъ чрезъ нѣсколько времени уже встрѣчался опять съ тѣми пріятелями, которые его тузили, и встрѣчался какъ ни въ чемъ не бывало: и онъ, какъ говорится, ничего, и они ничего.

Ноздревъ былъ въ нѣкоторомъ отношеніи историческій человекѣ. Ни на одномъ собраніи, гдѣ онъ былъ, не обходилось безъ исторіи. Какая-нибудь исторія непремѣнно происходила: или выведутъ его подъ руки изъ зала жандармы, или принуждены бываютъ вытолкать свои же пріятели. Если же этого не случится, то все-таки что-нибудь, да будетъ такое, чего съ другимъ никакъ не будетъ: или нарѣжется въ буфетѣ такимъ образомъ, что только смѣется, или проврется самымъ жестокимъ образомъ, такъ что наконецъ самому сдѣлается совѣстно. И навретъ совершенно безъ всякой нужды: вдругъ разскажетъ, что у него была

71

лошадь какой-нибудь голубой или розовой шерсти и тому подоб-
ную чепуху, такъ что слушающіе наконецъ всѣ отходить, произ-
несши: „Ну, братъ, ты, кажется, ужъ началъ пули лить!“ Есть
люди, имѣющіе страшинку нагадить ближнему, иногда вовсе
безъ всякой причины. Иной, напримѣръ, даже человѣкъ въ чи-
нахъ, съ благородною наружностію, со звѣздою на груди, будетъ
вамъ жать руку. разговорится съ вами о предметахъ глубокихъ,
вызывающихъ на размышленіе, а потомъ, смотришь, тутъ же, пе-
редъ вашими глазами, и нагадитъ вамъ, и нагадитъ такъ, какъ
простой коллежскій регистраторъ, а вовсе не такъ, какъ чело-
вѣкъ со звѣздою на груди, разговаривающій о предметахъ вы-
зывающихъ на размышленіе, такъ что стоишь только, да дп-
вшься, пожимая плечами, да и ничего болѣе. Такую же стран-
ную страсть пимѣль и Ноздревъ. Чѣмъ кто ближе съ нимъ схо-
дился. тому онъ скорѣе всѣхъ насаливалъ: распускалъ небынцу,
глупѣ которой трудно выдумать, разстроивалъ свадьбу, торго-
вую сдѣлку, и вовсе не почиталъ себя вашимъ непріятелемъ: на-
противъ, если случай приводилъ его опять встрѣтиться съ вами,
онъ обходился вновь по-дружески и даже говорилъ: „Вѣдь ты
такой подлецъ,— никогда ко мнѣ не заѣдешь.“ Ноздревъ во мно-
тихъ отношеніяхъ былъ многосторонній человѣкъ, то-есть чело-
вѣкъ на всѣ руки. Въ ту же минуту онъ предлагалъ вамъѣхать,
куда угодно, хоть на край свѣта, войти, въ какое хотите, пред-
пріятіе, мѣнять все. что ни есть, на все, что хотите. Ружье, со-
бака. лошадь — все было предметомъ мѣны, но вовсе не съ тѣмъ,
чтобы выиграть: это происходило просто отъ какой-то неугомон-
ной юркости и бойкости характера. Если ему на ярмаркѣ посчас-
тливилось напасть на простака и обыграть его, онъ накупалъ
кучу всего, что прежде попадалось ему на глаза въ лавкахъ: хо-
мутовъ, курительныхъ свѣчекъ, платковъ для няньки, жеребца,
изюму, серебряный рукомойникъ, голландскаго холста, крупича-
той муки, табаку, пистолетовъ, селедокъ, картинъ, точильный
инструментъ, горшковъ, сапоговъ, фаянсовую посуду — на сколь-
ко хватало денегъ. Впрочемъ рѣдко случалось, чтобъ это было
довезено домой: почти въ тотъ же день спускалось оно все дру-
гому, счастливѣйшему игроку, иногда даже прибавлялась собствен-

72

ная трубка съ кисетомъ и мундштукомъ, а въ другой разъ и вся
четверня со всѣмъ — съ коляской и кучеромъ, такъ что самъ хо-
зяинъ отправлялся въ коротенькомъ сюртучкѣ, или архалукѣ,
искать какого-нибудь пріятеля, чтобы попользоваться его эки-
пажемъ. Вотъ какой былъ Ноздревъ! Можетъ-быть, назовутъ его
характеромъ избитымъ, станутъ говорить, что теперь нѣтъ уже
Ноздрева. Увы! несправедливы будутъ тѣ, которые станутъ го-
ворить такъ. Ноздревъ долго еще не выведется изъ шіра. Онъ
вездѣ между нами, и можетъ-быть только ходить въ другомъ
кафтанѣ; но легкомыслено-непроницательны люди, и человѣкъ
въ другомъ кафтанѣ кажется имъ другимъ человѣкомъ.

Между тѣмъ три экипажа подкатили уже къ крыльцу дома
Ноздрева. Въ домѣ не было никакого приготовленія къ ихъ при-
нятію. Посрединѣ столовой стояли деревянные козлы, и два му-
жика, стоя на нихъ, обѣлили стѣны, затягивая какую-то безко-
нечную пѣсню; полъ весь былъ обрызганъ обѣлами. Ноздревъ
приказалъ тотъ же часъ мужковъ и козлы вонъ и выбѣжалъ
въ другую комнату отдавать повелѣнія. Гости слышали, какъ
онъ заказывалъ повару обѣдѣ; сообразивъ это, Чичиковъ, начи-
навшій уже нѣсколько чувствовать аппетитъ, увидѣлъ, что colle-
ше пяти часовъ они не сядутъ за столъ. Ноздревъ, возвратив-
шись, повелъ гостей осматривать все, чтò ни было у него на де-
ревнѣ, и, въ два часа съ небольшимъ, показалъ рѣшительно все,
такъ что ничего ужъ больше не осталось показывать. Прежде
всего пошли они осматривать конюшню, гдѣ видѣли двухъ ко-
былъ, одну сѣрую въ яблокахъ, другую кацрую, потомъ гнѣдого
жеребца, на-видъ не казистаго. но за котораго Ноздревъ бо-
жился, что заплатилъ десять тысячъ.

— Десяти тысячъ ты за него не даль, замѣтилъ зять. Онъ
и одной не стодить.

— Ей Богу, даль десять тысячъ, сказалъ Ноздревъ.

— Ты себѣ можешь божиться. сколько хочешь, отвѣчаłъ зять.

— Ну, хочешь, побьемся объ закладъ? сказалъ Ноздревъ.

Объ закладъ зять не захотѣлѣ ойться.

Потомъ Ноздревъ показалъ пустыя стойла, гдѣ были прежде
тоже хорошія лошади. Въ этой же конюшнѣ видѣли козла, ко-

73

тораго, по старому повѣрью, почитали необходимымъ держать
при лошадяхъ, который, какъ сказалось, былъ съ ними въ ладу,
гулялъ подъ ихъ брюхами, какъ у себя дома. Нотомъ Ноздревъ
повелъ ихъ глядѣть волчонка, бывшаго на привязи. „Вотъ вол-
чонокъ!“ сказалъ онъ; „я его нарочно кормлю сырымъ мясомъ.
Мнѣ хочется, чтобъ онъ былъ совершеннымъ звѣремъ!“ Пошли
смотрѣть прудъ, въ которомъ, по словамъ Ноздрева, водилась
рыба такой величины, что два человѣка съ трудомъ вытаскивали
штуку, въ чемъ, однакожъ, родственникъ не преминулъ усомнить-
ся. „Я тобѣ, Чичиковъ,“ сказалъ Ноздревъ, „покажу отличнѣй-
шую пару собакъ: крѣпость черныхъ мясовъ просто наводить
изумленіе, щитокъ — игла!“ и повелъ ихъ къ выстроенному очень
красиво маленькому домику, окруженному большимъ загорожен-
нымъ со всѣхъ сторонъ дворомъ. Вошедши на дворъ, увидѣли
тамъ всякихъ собакъ, и густо-псовыхъ, и чисто-псовыхъ, всѣхъ
возможныхъ цвѣтовъ и мастей: муругихъ, черныхъ съ подпали-
нами, полвопѣгихъ, муруго-пѣгихъ, красно-пѣгихъ, черно-ухихъ,
сѣро-ухихъ... Тутъ были всѣ клички, всѣ повелительныя накло-
ненія: стрѣляй, обругай, порхай, пошаръ, скосырь, черкай, до-
пекай, припекай, северга, касатка, награда, попечительница.
Ноздревъ былъ среди ихъ совершенно какъ отецъ среди семейства:
всѣ онѣ, тутъ же пустивши вверхъ хвосты, зовомые у собачеевъ
правилами, полетѣли прямо на встрѣчу гостямъ и стали съ ними
здороваться. Штукъ десять изъ нихъ положили свои лапы Ноздре-
ву на плеца. Обругай оказалъ такую же дружбу Чичикову и,
поднявшись на заднія ноги, лизнулъ его языкомъ въ самыя губы,
такъ что Чичиковъ тутъ же выплюнулъ. Осмотрѣли собакъ, на-
водившихъ изумленіе крѣпостью черныхъ мясовъ — хорошія были
собаки. Потомъ пошли осматривать крымскую суку, которая была
уже слѣная, и по словамъ Ноздрева, должна была скоро издох-
нуть, но, года два тому назадъ, была очень хорошая сука. Осмо-
трѣли и суку — сука точно была слѣная. Потомъ пошли осматри-
вать водяную мельницу, гдѣ недоставало порхлицы, въ которую
утверждается верхній камець, быстро вращающійся на верете-
нѣ, — порхающій, по чудному выраженію русскаго мужика.
„А вотъ тутъ скоро будетъ и кузница“, сказалъ Ноздревъ.

74

Немного прошедши, они увидѣли точно кузницу. Осмотрѣли и кузницу.

— Вотъ на этомъ полѣ, сказалъ Ноздревъ, указывая пальцемъ на поле, — русаковъ такая гибель, что земли не видно; я самъ своими руками поймалъ одного за заднія ноги.

— Ну, русака ты не поймаешь рукою! замѣтилъ зять.

— А вотъ же поймалъ, нарочно поймалъ! отвѣчалъ Ноздревъ. — Теперь я поведу тебя посмотрѣть, продолжалъ онъ, обращаясь къ Чичикову, — границу, гдѣ оканчивается моя земля.

Ноздревъ повелъ своихъ гостей полемъ, которое во многихъ мѣстахъ состояло изъ кочекъ. Гости должны были пробираться между перелогами и взбороненными нивами. Чичиковъ начиналъ чувствовать усталость. Во многихъ мѣстахъ ноги ихъ выдавливали подъ собою воду: до такой степени мѣсто было низко. Сначала они было береглись и переступали осторожно, но потомъ, увидя, что это ни къ чему не служитъ, брели прямо, не разбирая, гдѣ большая, а гдѣ мѣньшая грязь. Прошедши порядочное разстояніе, увидѣли точно границу, состоявшую изъ деревяннаго столбика и узенькаго рва.

— Вотъ граница! сказалъ Ноздревъ: — все, чтò ни вдипшь по эту сторону, все это мое, и даже по ту сторону, весь лѣсъ, который вонъ синѣетъ, и все, что за лѣсомъ — все мое.

— Да когда же лѣсъ сдѣлался твоимъ? спросилъ зять. — Развѣ ты недавно купилъ его? Вѣдь онъ не былъ твой.

— Да, я купилъ его недавно, отвѣчалъ Ноздревъ.

— Когда же ты успѣлъ его такъ скоро купить?

— Какъ же? я еще третьяго дня купилъ, и дорого, чортъ возьми, далъ.

— Да вѣдь ты былъ въ то время на ярмаркѣ.

— Эхъ ты Софронъ! Развѣ нельзя быть въ одно время и на ярмаркѣ, и купить землю? Ну, я былъ на ярмаркѣ, а прикащикъ мой тутъ безъ меня и купилъ.

— Да, Ну развѣ прикащикъ, сказалъ зять, но и тутъ усомнился и покачалъ головою.

Гости воротились тою же гадкою дорогою къ дому. Ноздревъ повелъ ихъ въ свой кабинетъ, въ которомъ, впрочемъ, не было

75

замѣтно с.лѣдовъ того, чтō бываетъ въ кабинетахъ, то-есть книгъ, пли бумагъ; висѣли только сабли и два ружья, одно въ триста, а другое въ восемьсотъ рублей. Зять, осмотрѣвши, покачалъ только головою. Потомъ были показаны турецкіе кинжалы, на одномъ изъ которыхъ, по ошибкѣ, было вырѣзано: *Мастер Савельей Сибиряковъ*. Всякѣдъ затѣмъ показалась гостямъ шарманка. Ноздревъ, тутъ же, провертѣлъ передъ ними кое-что. Шарманка играла не безъ пріятности, но въ срединѣ ея, кажется, что-то случилось, по базурка оканчивалась пѣсней: *Мальбрунъ въ походъ поьхалъ*; а *Мальбрунъ въ походъ поьхалъ* неожиданно завершался какимъ-то давно-знакомымъ вальсомъ. Уже Ноздревъ давно пересталъ вертѣть, но въ шарманкѣ была одна дудка, очень бойкая, никакъ не хотѣвшая утомиться, и долго еще потомъ свистѣла она одна. Потомъ показались трубки деревянныя, глиняныя, пѣнковыя, обкуренные и необкуренные, обтянутыя замшею и необтянутыя, чубукъ съ янтарнымъ мундштукомъ, недавно выпигранный, кисетъ, вышитый какою-то графинею, гдѣ-то напочтовой станціи влюбившеюся въ него по уши, у которой ручки, по словамъ его, были самой субътильной сюперфлю, — слово, вѣроятно, означавшее у него высочайшую точку совершенства. Закусивши балыкомъ, они сѣли за столъ близь пати часовъ. Обѣдъ, какъ видно, не составлять у Ноздрева главнаго въ жизни; блюда не играли большой роли: кое-что и пригорѣло, кое-что и вовсе не сварилось. Видно, что поваръ руководствовался болѣе какимъ-то вдохновеньемъ и клалъ первое, чтō попадалось подъ руку: стоялъ ли возлѣ него перецъ — онъ сыпалъ перецъ, капуста ли попалась — совалъ капусту, пичкалъ молоко, ветчину, горохъ, — словомъ, катай-валяй, было бы горячо, а вкусъ какой-нибудь вѣрно, выйдетъ. За то Ноздревъ налегъ на вина: еще не подавали супа, онъ уже налилъ гостямъ по большому стакану портвейна и по другому го-сотерна, потому что въ губернскихъ и уѣздныхъ городахъ не бываетъ простого сотерна. Потомъ Ноздревъ велѣлъ принести бутылку мадеры, „лучше которой не пивалъ самъ фельдмаршалъ.“ Мадера точно даже горѣла во рту, ибо купцы, зная уже вкусъ помѣщиковъ, любившихъ добрую мадеру, заправляли ее безпощадно ромомъ, а иной разъ вливали туда и царской водки,

76

въ надеждѣ, что все вынесутъ русскіе желудки. Потомъ Ноздревъ веялъ еще принесть какую-то особенную бутылку, которая, по словамъ его, была и бургоньонъ, и шампаньонъ вмѣстѣ. Онъ наливалъ очень усердно въ оба стакана, и направо и налѣво, и зятю и Чпчикову; Чичиковъ замѣтилъ однако-же, какъ-то вскользь, что самому себѣ онъ не много прибавлялъ. Это заста- вило его быть осторожнымъ, и какъ только Ноздревъ какъ-ни- будь заговаривался, или наливалъ зятю, онъ опрокидывалъ въ ту же минуту свой стаканъ въ тарелку. Въ непродолжительномъ времени была принесена на столъ рябиновка, имѣвшая, по сло- вамъ Ноздрева, совершенный вкусъ сливокъ, но въ которой, къ изумленію, слышна была сивущища во всей своей силѣ. Потомъ нили какой-то бальзамъ, носившій такое имя, которое даже труд- но было приномить, да и самъ хозяинъ въ другой разъ назвалъ его уже другимъ именемъ. Обѣдъ давно уже кончился, и вина были перепробованы, но гости все еще сидѣли за столомъ. Чи- чиковъ никакъ не хотѣлъ заговорить съ Ноздревымъ при зятѣ, на-счетъ главнаго предмета. Все-таки зять былъ человѣкъ посто- роній, а предметъ требовалъ уединеннаго и дружескаго разго- вора. Впрочемъ, зять врядъ ли могъ быть человѣкомъ опаснымъ, потому что нагрузился, кажется. Вдоволь, и сидя на столѣ, еже- минутно клевался носомъ. Замѣтивъ и самъ, что находился не въ надежномъ состояніи, онъ сталъ, наконецъ, отпрашиваться до- мой, но такимъ лѣнивымъ и вялымъ голосомъ, какъ-будто бы, по русскому выраженію, натаскивалъ кещами на лошадь хомутъ.

— И ни ни! не пущу! сказалъ Ноздревъ.

— Нѣтъ, не обижай меня, другъ мой, право поѣду, гово- рилъ зять; — ты меня очень обидишь.

— Пустяки, пустяки! мы соорудимъ сюю минуту банчинку.

— Нѣтъ, сооружай, братъ, самъ, а я не могу: жена будетъ въ большой претензіи, право; я долженъ ей разсказать о яр- маркѣ. Нужно, братъ, право нужно, доставить ей удовольствіе. Нѣтъ, ты не держи меня!

— Ну ее жену къ!.... важное въ самомъ дѣлѣ дѣло станете дѣлать вмѣстѣ?

— Нѣтъ, братъ! она такая почтенная и вѣрная! Услуги ока-

77

зываетъ такія... повѣришь? у меня слезы на глазахъ. Нѣтъ, ты не держи меня; какъ честный человѣкъ, поѣду, и тебя въ этомъ увѣряю по истинной совѣстни.

— Пусть его Ёдетъ: чтo въ немъ проку! сказалъ тихо Чичиковъ Ноздреву.

— А и въ правду! сказалъ Ноздревъ. Смерть не люблю та-
кихъ разстепелей! и прибавилъ вслухъ: — Ну, чортъ съ тобою,
поѣзжай бабиться съ женою, Оетюкъ!

— Нѣтъ, брать, ты не ругай меня өетюкомъ *), отвѣчалъ
зять: я ей жизнью обязанъ. Такая, право, добрая, милая, такія
ласки оказываетъ... до слезъ разбираетъ. Спроситъ, чтo видѣлъ
на ярмаркѣ, — нужно все разсказать... такая, право, милая.

— Ну, поѣзжай, ври ей чепуху! вотъ картузъ твой.

— Нѣтъ, брать, тебѣ совсемъ мѣ не слѣдуетъ о ней такъ от-
зываться; этимъ ты, можно сказать, меня самого обожаешь...
она такая милая.

— Ну, такъ и убирайся къ ней скорѣе!

— Да брать, поѣду, извини, что не могу остаться. Душой
радъ бы былъ, но не могу. — Зать еще долго повторялъ свои из-
виненія, не замѣчая, что самъ уже давно сидѣлъ на бричкѣ,
давно выѣхалъ за ворота, и передъ нимъ давно были одни пу-
стыя поля. Должно думать, что жена не много слышала подроб-
ностей объ ярмаркѣ.

— Такая дрянь! говорилъ Ноздревъ, стоя передъ окномъ и
глядя на уѣзжавшій экипажъ. — Вонъ какъ потащился! конекъ
пристяжной не дуренъ, я давно хотѣлъ подцѣпить его. Да вѣдь
съ нимъ нельзя никакъ сойтись: өетюкъ, просто өетюкъ!

За симъ вошли они въ комнату. Порфирій подалъ свѣчи, и
Чичиковъ замѣтилъ въ рукахъ хозяина неизвѣстно откуда взяв-
шуюся колоду картъ.

— А что, брать, говорилъ Ноздревъ, прижавши бока ко-
лоды пальцами и нѣсколько погнувши ее, такъ что треснула и
отскочила бумажка. — Ну, для препровожденія времени, держу
триста рублей банку!

*) Өетюкъ — слово обидное для мужчины, происходитъ отъ Ө. буквы, почи-
таемой нѣкоторыми неприличною буквою.
Прим. Гололя.

78

Но Чичиковъ прикинулся какъ будто и не слышалъ, о чемъ рѣчь, и сказалъ, какъ бы вдругъ припомнивъ: — А! чтобъ не позабыть: у меня къ тебѣ просьба.

— Какая?

— Дай прежде слово, что исполнишь.

— Да какая просьба?

— Ну, ужъ дай слово!

— Изволь.

— Честное слово?

— Честное слово.

— Вотъ какая просьба: у тебя есть, чай, много умершихъ крестьянъ, которые еще не вычеркнуты изъ ревизіи?

— Ну, есть; а что?

— Переведи ихъ на меня, на мое имя.

— А на что тебѣ?

— Ну, да мнѣ нужно.

— Да на чтò?

— Ну, да ужъ нужно... ужъ это мое дѣло,— словомъ, нужно.

— Ну, ужъ вѣрно что-нибудь затѣялъ. Признайся, чтò?

— Да чтò-жъ затѣялъ? изъ этакого пустяка и затѣять ни-чего нельзя.

— Да зачѣмъ же они тебѣ?

— Охъ, какой любопытный! ему всякую дрянь хотѣлось бы пощупать рукой, да еще и понюхать!

— Да къ чему же ты не хочешь сказать? Такъ вотъ же: до тѣхъ поръ, пока не скажешь, не сдѣлаю!

— Да чтò же тебѣ за прибыль знать? Ну, просто такъ, пришла фантазія. Ну, вотъ видишь, вотъ ужъ и не честно съ твоей стороны: слово далъ, да и на попятный дворъ.

— Ну, какъ ты себѣ хочешь, а не сдѣлаю, пока не скажешь, на чтò.

„Чтò бы такое сказать ему?" подумалъ Чичиковъ и, послѣ минутнаго размышленія, объявилъ, что мертвыя души нужны ему для пріобрѣтенія вѣсу въ обществѣ, что онъ помѣстьевъ большихъ не имѣтьъ, такъ до того времени хоть бы какія-нибудь душонки.

Э

— Врешь, врешь! сказалъ Ноздревъ, не давши окончить, — врешь, брать!

Чичиковъ и самъ замѣтилъ, что придумалъ не очень ловко, и предлогъ довольно слабъ. — Ну, такъ я-жъ тебя скажу пря- мѣе, сказалъ онъ поправившись; — только, пожалуста, не про- говорись никому. Я задумалъ жениться; но нужно тебя знать, что отецъ и мать невѣсты преамбиціонные люди. Такая, право, комиссія! не радъ, что связался: хотятъ непремѣнно, чтобы у жениха было никакъ не меньше трехъ сотъ душъ, а такъ какъ у меня цѣлыхъ почти полутораста крестьянъ не достаетъ...

— Ну, врешь! врешь! закричалъ опять Ноздревъ.

— Ну, вотъ ужъ здѣсь, сказалъ Чичиковъ, — ни вотъ на столько не солгалъ, и показалъ большимъ пальцемъ на своемъ мизинцѣ самую маленькую часть.

— Голову ставлю, что врешь!

— Однако-жъ это обидно! Что же я такое въ самомъ дѣлѣ? почему я непремѣнно лгу?

— Ну, да вѣдь я знаю тебя: вѣдь ты большой мошенникъ — позволь мнѣ это сказать тебя по дружѣ! Ежели бы я былъ твоимъ начальникомъ, я бы тебя повѣсилъ на первомъ деревѣ.

Чичиковъ оскорбился такимъ замѣчаніемъ. Уже всякое выражение, сколько-нибудь грубое или оскорбляющее благопри- стойность, было ему непріятно. Онъ даже не любилъ допускать съ собой ни въ какомъ случаѣ фамильярнаго обращенія, развѣ только если особа была слишкомъ высокаго званія. И потому теперь онъ совершенно обидѣлся.

— Ей Богу, повѣсилъ бы, повторилъ Ноздревъ: — я тебя говорю это откровенно, не съ тѣмъ, чтобы тебя обидѣть, а просто по-дружески говорю.

— Всему есть границы, сказалъ Чичиковъ, съ чувствомъ достоинства. — Если хочешь пощеголять подобными рѣчами, такъ ступай въ казармы, — и потомъ присовокупилъ: не хочешь подарить, такъ продай.

— Продать! Да вѣдь я знаю тебя, вѣдь ты подлецъ, вѣдь ты дорого не дашь за нихъ?

80

— Эхъ! да ты вѣдь тоже хорошъ! Смотри ты! чтò онъ у
тебя, брилліянтовыя, что ли?

— Ну, такъ и есть. Я ужъ тебя зналъ.

— Помилуй, братъ, что же у тебя за жидовское побужденіе!
Ты бы долженъ просто отдать мнѣ ихъ.

— Ну, послушай, чтобъ доказать тебѣ, что я вовсе не ка-
кой-нибудь скалдырникъ, я не возьму за нихъ ничего. Купи у
меня жеребца, я тебя дамъ ихъ въ придачу.

— Помилуй, на что же мнѣ жеребецъ? сказалъ Чичиковъ,
изумленный въ самомъ дѣлѣ такимъ предложеніемъ.

— Какъ на что? да вѣдь я за него заплатилъ десять ты-
сячъ, а тебя отдаю за четыре.

— Да на что мнѣ жеребецъ? завода я не держу.

— Да послушай, ты не понимаешь: вѣдь я съ тебя возьму теперь всего три тысячи, а остальную тысячу ты можешь заплатить мнѣ послѣ.

— Да не нуженъ мнѣ жеребецъ. Богъ съ нимъ!

— Ну, купи каурую кобылу

— И кобылы не нужно.

— За кобылу и за сѣраго коня, котораго ты у меня видѣлъ,
возьму я съ тебя двѣ тысячи.

— Да не нужны мнѣ лошади.

— Ты ихъ продашь: тебя на первой ярмаркѣ дадутъ за нихъ втрое больше.

— Такъ лучше-жъ ты ихъ самъ продай, когда увѣренъ, что выиграешь втрое.

— Я знаю, что выиграю, да мнѣ хочется, чтобъ и ты по-
лучилъ выгоду.

Чичиковъ поблагодарилъ за расположеніе и напрямникъ от-
казался и отъ сѣраго коня, и отъ каурой кобылы.

— Ну, такъ купи собакъ. Я тебя продамъ такую пару, про-
сто — морозъ по кожѣ подираетъ! брудастая съ усами; шерсть
стоитъ вверхъ, какъ щетина; бочковатость ребръ уму непости-
жимая; лапа вся въ комкѣ — земли не задѣнетъ!

— Да зачѣмъ мнѣ собаки? я не охотникъ.

— Да мнѣ хочется, чтобъ у тебя были собаки. Послушай,

81

если ужъ не хочешь собакъ, такъ купи у меня шарманку. Чудная шарманка! самому, какъ честный человѣкъ, обошлась въ полторы тысячи; тебѣ отдаю за 900 рублей.

— Да зачѣмъ же мнѣ шарманка? Вѣдь я не нѣмецъ, чтобы, тащася съ ней по дорогамъ, выпрашивать деньги.

— Да вѣдь это не такая шарманка, какъ носять нѣмцы. Это органъ; посмотри нарочно: вся изъ краснаго дерева. Вотъ я тебѣ покажу ее еще! — Здѣсь Ноздревъ, схвативши за руку Чичикова, сталъ тащить его въ другую комнату, и, какъ тотъ ни упирался ногами въ полъ и ни увѣрялъ, что онъ знаетъ, уже какая шарманка, но долженъ былъ услышать еще разъ, какимъ образомъ поѣхалъ въ походъ Мальбрутъ. — Когда ты не хочешь на деньги, такъ вотъ что, слушай: я тебѣ дамъ шарманку и всѣ, сколько ни есть у меня, мертвыя души, а ты мнѣ дай свою бричку и триста рублей придачи.

— Ну, вотъ еще! а я-то въ чемъ поѣду?

— Я тебѣ дамъ другую бричку. Вотъ пойдемъ въ сарай, я тебѣ покажу ее! Ты ее только перекрасишь, и будетъ чудо-бричка.

„Эхъ его неугомонный бѣсъ какъ обуялъ!“ подумалъ про себя Чичиковъ и рѣшился, во что бы ни стало, отдѣлаться отъ всякихъ бричекъ, шарманокъ и всѣхъ возможныхъ собакъ, несмотря на непостижимую уму бочковатость ребръ и компость лапъ.

— Да вѣдь бричка, шарманка и мертвыя души — все вмѣстѣ.

— Не хочу! сказалъ еще разъ Чичиковъ.

— Отчего-жъ ты не хочешь?

— Оттого, что, просто, не хочу — да и полно.

— Экой ты, право, какой! съ тобой, какъ я вижу, нельзя, какъ водится между хорошими друзьями и товарищами.... та- кой, право!... Сейчасъ видно, что двуличный человѣкъ!

— Да что же я, дуракъ, что ли? ты посуди самъ: зачѣмъ же пріобрѣтать вещь, рѣшительно для меня ненужную?

— Ну ужъ, пожалуста, не говори. Теперь я очень хорошо тебя знаю. Такая, право, ракалія! Ну, послушай: хочешь метнемъ банчикъ? Я поставлю всѣхъ умершихъ на карту и шарманку тоже.

— Ну, рѣшаться въ банкъ — значитъ подвергаться неиз-

Соч. Гоголя, Т. ІІІ.

6

82

въстности, говорилъ Чичиковъ и между тѣмъ взглянулъ искоса
на бывшія въ рукахъ у него карты. Объ таліи ему показались
очень похожими на искусственные, и самый крапъ глядѣлъ
весьма подозрительно.

— Отчего-жъ неизвѣстности? сказалъ Ноздревъ. — Никакой
неизвѣстности! будь только на твоей сторонѣ счастіе, ты можешь
выиграть чортову пронасть. Вонъ она! экое счастье! говорилъ
онъ, начиная метать для возбужденія задору. — Экое счастье!
экое счастье! вонъ: такъ и колотить! вотъ та проклятая девятка,
на которой я все просадилъ! Чувствовалъ, что продастъ, да уже,
зажмуривъ глаза, думаю себѣ: „чортъ тебя побери, продавай,
проклятая!“

Когда Ноздревъ это говорилъ, Порфирій принесъ бутылку.
Но Чичиковъ отказался рѣшительно какъ играть, такъ и пить.

— Отчего-жъ ты не хочешь играть? сказалъ Ноздревъ.

— Ну, оттого, что не расположенъ. Да признаться сказать,
я вовсе не охотникъ играть.

— Отчего-жъ не охотникъ?

Чичиковъ пожалъ плечами и прибавилъ: — Потому что не
охотникъ.

— Дрянь же ты!

— Что-жъ дѣлать? такъ Богъ создалъ.

— Оетюкъ, просто. Я думалъ было прежде, что ты хоть
сколько-нибудь порядочный человѣкъ, а ты никакого не пони-
маешь обращенія. Съ тобой никакъ нельзя говорить, какъ съ
человѣкомъ близкимъ.... никакого прямодушія, ни искренности!
совершенный Собакевичъ, такой подлецъ!

— Да за что же ты бранишь меня? Впноватъ развѣ я, что
не играю? Продай мнѣ душъ однѣхъ, если ужъ ты такой чело-
вѣкъ, что дрожишь изъ-за этого вздору.

— Чорта лысаго получишь!... Хотѣлъ было, даромъ хотѣлъ
отдать, но теперь вотъ не получишь же! Хоть три царства да-
вай, не отдамъ. Такой шпельникъ, печникъ гадкій! Съ этихъ
поръ съ тобой никакого дѣла не хочу имѣть. Порфирій, ступай,
скажи конюху, чтобы не давалъ овса лошадямъ его, пусть ихъ
ѣдять одно сѣно.

83

Послѣдняго заключенія Чичиковъ никакъ не ожидалъ.

— Лучше-бъ ты мнѣ просто на глаза не показывался! сказалъ Ноздревъ.

Несмотря, однакожъ, на такую размовку, гость и хозяинъ поужинали вмѣстѣ, хотя на этотъ разъ не стояло на столѣ никакихъ винъ съ затѣливыми именами. Торчала одна только бутылка съ какимъ-то кипрскимъ, которое было то, что называютъ кислятина во всѣхъ отношеніяхъ. Послѣ ужина Ноздревъ сказалъ Чичикову, отведя его въ боковую комнату, гдѣ была приготовлена для него постель: „Вотъ тебе постель! Не хочу и доброй ночи желать тебя."

Чичиковъ остался по уходѣ Ноздрева въ самомъ непріятномъ расположеніи духа. Онъ внутренно досадовалъ на себя, бранилъ себя за то, что къ нему захалъ и потерялъ даромъ время; но еще болѣе бранилъ себя за то, что заговорилъ съ нимъ о дѣлѣ, поступилъ неосторожно, какъ ребенокъ, какъ дуракъ: ибо дѣло совѣмъ не такого роду, чтобы быть ввѣрену Ноздреву.... Ноздревъ — человѣкъ-дрянь, Ноздревъ можетъ наврать, прибавить, распустить чортъ знаетъ что, выйдутъ еще какія нибудь сплетни... „Не хорошо, не хорошо! Просто дуракъ я!" говорилъ онъ самъ себѣ. Ночь спалъ онъ очень дурно. Какія-то маленькія, пребойкія насѣкомыя кусали его нестерпимо больно, такъ что онъ горстью скребъ по уязвленному мѣсту, приговаривая: „А, чтобъ васъ чортъ побралъ вмѣстѣ съ Ноздревымъ!" Проснулся онъ раннимъ утромъ. Первымъ дѣломъ его было, надѣвши халатъ и сапоги, отправиться черезъ дворъ въ конюшню, приказать Селифану сей же часъ закладывать бричку. Возвращаясь черезъ дворъ, онъ встрѣтился съ Ноздревымъ, который былъ также въ халатѣ и съ трубкою въ зубахъ.

Ноздревъ привѣтствовалъ его по-дружески и спросилъ, каково ему спалось?

— Такъ себѣ, отвѣчалъ Чичиковъ весьма сухо.

— А я, братъ, говорилъ Ноздревъ, — такая мерзость лѣзла всю ночь, что гнусно разсказывать, и во рту послѣ вчерашняго точно эскадронъ переночевалъ. Представь, снилось, что меня высѣкли, ей, ей! И вообрази, кто? Вотъ ни за что

6*

84

не угадаешь! — штабсъ-ротмистръ Поцѣлуевъ вмѣстѣ съ Кув-
шинниковымъ.

„Да“, подумалъ про-себя Чичиковъ, „хорошо бы, если-бъ
тебя отодрали нальву.“

— Ей Богу! да пребольно! Проснулся, чортъ возьми, въ
самомъ дѣлѣ что-то почесывается; вѣрно, вѣдьмы блохи. Ну,
ты ступай теперь, одѣвайся; я къ тебе сейчасъ приду. Нужно
только ругнуть подлеца прикащика.

Чичиковъ ушелъ въ комнату одѣться и умыться. Когда по-
слѣ того вышелъ онъ въ столовую, тамъ уже стоялъ на столѣ
чайный приборъ съ бутылкою рома. Въ комнатѣ были слѣды
вчерашняго объда и ужина; кажется, половая щетка не дотро-
гивалась вовсе. На полу валялись хлѣбныя крохи, а табачная
зола видна была даже на скатерти. Самъ хозяинъ, незамедлівшій
скоро войти, ничего не имѣлъ у себя подъ халатомъ, кромѣ от-
крытой груди, на которой росла какая-то борода. Держа въ
рукѣ чубукъ п прихлебывая изъ чашки, онъ былъ очень хорошъ
для живописца, не любящаго страхъ господъ пришлѣнныхъ п
завитыхъ подобно цирульнымъ вывѣскамъ, и, ли выstriженныхъ
подъ гребенку.

— Ну, такъ какъ же думаешь? сказалъ Ноздревъ, немного
помолчавши, — не хочешь играть на души?

— Я уже сказалъ тебя, братъ, что не играю; купить, из-
воль, куплю.

— Продать я не хочу: это будетъ не по-пріятельски. Я не
стану снимать плевы съ чортъ знаетъ чего. Въ банчикъ—дру-
гое дѣло. Прокинемъ хоть талю!

— Я ужъ сказалъ, что нѣтъ.

— А мѣняться не хочешь?

— Не хочу.

— Ну, послушай: съиграемъ въ шашки; выиграешь — твои
всѣ. Вѣдь у меня много такихъ, которыхъ нужно вычеркнуть
изъ ревизіи. Эй, Порфирій, принеси-ка сюда шашечницу!

— Напрасень трудъ: я не буду пграть.

— Да вѣдь это не въ банкъ; тутъ никакого не можетъ быть
счастія, или фальши: все вѣдь отъ искусства. Я даже тебя пред-

OJ

варяю, что я совсем не умью играть, развѣ что-нибудь мнѣ
дашь впередъ.

„Сѣмъ-ка я“, подумалъ про-себя Чичиковъ, „съиграю съ
нимъ въ шашки? Въ шашки игрывалъ я недурно, а на штуку
ему здѣсь трудно подняться.“

— Изволь, такъ и быть, въ шашки съиграю.

— Души идутъ въ ста рубляхъ!

— Зачѣмъ же? довольно, если пойдутъ въ пятидесятى.

— Нѣтъ, что-жъ за кушъ пятьдесятъ? Лучше-жъ въ эту
сумму я включу тѣбѣ какого-нибудь щенка средней руки, или
солотую печатку къ часамъ.

— Ну, изволь! сказалъ Чичиковъ.

— Сколько же ты мнѣ дашь впередъ? сказалъ Ноздревъ.

— Это къ какой стати? конечно ничего.

— По крайней мѣрѣ, пусть будутъ мои два хода.

— Не хочу: я самъ плохо играю.

— Знаемъ мы васъ, какъ вы плохо играете! сказалъ Ноз-
древъ, выступая шашкой.

— Давненько не бралъ я въ руки шашекъ! говорилъ Чичи-
ковъ, подвигая тоже шашку.

— Давненько не бралъ я въ руки шашекъ! говорилъ Чичи-
ковъ, подвигая шашку.

— Знаемъ мы васъ, какъ вы плохо играете! сказалъ Ноз-
древъ, подвигая шашку, да въ то же самое время подвинулъ
обшлагомъ рукава и другую шашку.

— Давненько не бралъ я въ руки!... Э, э! это, братъ, чтo?
отсади-ка ее назадъ! говорилъ Чичиковъ.

— Кого?

— Да шашку-то, сказалъ Чичиковъ, и въ то же время уви-
дѣлъ почти передъ самымъ носомъ своимъ и другую, которая,
какъ казалось, пробиралась въ дамки. Откуда она взялась, это
одинъ только Богъ зналъ.—Нѣтъ, сказалъ Чичиковъ, вставши
изъ-за стола, — съ тобой нѣтъ никакой возможности играть!
Этакъ не ходятъ — по три шашки вдругъ.

86

— Отчего же по три? Это по ошибке. Одна подвинулась нечаянно; я ее отодвину, изволь.

— А другая-то откуда взялась?

— Какая другая?

— А вотъ эта, что пробирается въ дамки?

— Вотъ тебя на! будто не помнишь!

— Нътъ, братъ, я всѣ ходы считалъ, и все помню; ты ее только теперь пристроилъ. Ей мѣсто вонъ гдѣ!

— Какъ—гдѣ мѣсто? сказалъ Ноздревъ покраснѣвши: — да ты, братъ, какъ я вижу, сочинитель!

— Нѣтъ, братъ, это, кажется, ты сочинитель, да только неудачно.

— За кого-жъ ты меня почитаешь? говорилъ Ноздревъ,— стану я развѣ плутовать?

— Я тебя ни за кого не почитаю, но только играть съ этихъ поръ никогда не буду.

— Нѣтъ, ты не можешь отказаться, говорилъ Ноздревъ, горячась: — игра начата!

— Я имѣю право отказаться, потому что ты не такъ играешь, какъ прилично честному человеку.

— Нѣтъ, врешь, ты этого не можешь сказать!

— Нѣтъ, братъ, самъ ты врешь!

— Я не плутовалъ, а ты отказаться не можешь; ты долженъ кончать партію!

— Этого ты меня не заставишь сдѣлать, сказалъ Чичиковъ хладнокровно и, подошедши къ доскѣ, смѣшалъ шашки.

Ноздревъ вспыхнулъ и подошелъ къ Чичикову такъ близко, что тотъ отступилъ шага два назадъ.

— Я тебя заставлю играть! Это ничего, что ты смѣшалъ шашки! я помню всѣ ходы. Мы ихъ поставимъ опять такъ, какъ были.

— Нѣтъ, братъ, дѣло кончено: я съ тобою не стану играть.

— Такъ ты не хочешь играть?

— Ты самъ видишь, что съ тобою нѣтъ возможности играть.

— Нѣтъ, скажи напрямки, ты не хочешь играть? говорилъ Ноздревъ, подступая еще ближе.

87

— Не хочу! сказалъ Чичиковъ и поднесъ, однакожъ, обѣ руки на всякій случай побиже къ лицу, ибо дѣло становилось въ самомъ дѣлѣ жарко. Эта предосторожность была весьма у мѣста, потому что Ноздревъ размахнулся рукой... и очень бы могло статься, что одна изъ пріятныхъ и полныхъ щекъ нашего героя покрылась бы несмываемымъ безчестіемъ; но, счастливо отведши ударъ, онъ схватилъ Ноздрева за обѣ задорныя его руки и держалъ его крѣпко.

— Порфирій, Павлушка! кричалъ Ноздревъ въ бѣшенствѣ, порываясь вырваться.

Услыша эти слова, Чичиковъ, чтобы не сдѣлать дворовыхъ людей свидѣтелями соблазнительной сцены и вмѣстѣ съ тѣмъ чувствуя, что держать Ноздрева было безполезно, выпустилъ его руки. Въ это самое время вошелъ Порфирій и съ нимъ Павлушка, парень дюжій, съ которымъ имѣть дѣло было совсемѣмъ невыгодно.

— Такъ ты не хочешь оканчивать партіи? говорилъ Ноздревъ. — Отвѣчай мнѣ напрямикъ!

— Партіи нѣтъ возможности оканчивать, говорилъ Чичиковъ, и заглянулъ въ окно: онъ увидѣлъ свою бричку, которая стояла совсемъ готовая, а Селифанъ ожидалъ, казалось, мановенія, чтобы подкатить подъ крыльцо; но изъ комнаты не было никакой возможности выбраться: въ дверяхъ стояли два дюжихъ крѣпостныхъ дурака.

— Такъ ты не хочешь доканчивать партіи? повторилъ Ноздревъ съ лицомъ, горѣвшимъ какъ въ огнѣ.

— Еслибы ты игралъ, какъ прилично честному человѣку... но теперь не могу.

— А! такъ ты не можешь, подлецъ! когда увидѣлъ, что не твоя беретъ, такъ и не можешь! Бейте его! кричалъ онъ изступленно, обратившись къ Порфирію и Павлушкѣ, а самъ схватилъ въ руку черешневый чубукъ. Чичиковъ сталъ блѣденъ, какъ полотно. Онъ хотѣлъ что-то сказать, но чувствовалъ, что губы его шевелились безъ звука. — Бейте его! кричалъ Ноздревъ, порываясь впередъ съ черешневымъ чубукомъ, весь въ жару, въ поту, какъ будто подступалъ подъ неприступную крѣпость. — Бейте его! кричалъ онъ такимъ же голосомъ, какъ во время вели-

88

каго приступа кричитъ своему взводу: „Ребята, впередъ!“ какой-нибудь отчаянный поручикъ, котораго взбалмошная храбрость уже пріобрѣла такую извѣстность, что дается нарочный приказъ держать его за руки во время горячихъ дѣлъ. Но поручикъ уже почувствовалъ бранный задоръ, все пошло кругомъ въ головѣ его; передъ нимъ носится Суворовъ, онъ лѣзетъ на великое дѣло.
„Ребята, впередъ!“ кричитъ онъ порываясь, не помышляя, что вредитъ уже обдуманному плану общаго приступа, что милліоны ружейныхъ дулъ выставились въ амбразуры неприступныхъ, уходящихъ за облака крѣпостныхъ стѣнъ, что взлетитъ, какъ пухъ, на воздухъ его безсильный взводъ, и что уже свищетъ роковая пуля, готовясь захлопнуть его крикливую глотку. Но если Ноздревъ выразилъ собою подступившаго подъ крѣпость отчаяннаго, потерявшагося поручика, то крѣпость, на которую онъ шелъ, никакъ не была похожа на неприступную. Напротпвъ, крѣпость чувствовала такой страхъ, что душа ея спряталась въ самыя пятки. Уже стулъ, которымъ онъ взъ было защищаться, былъ вырванъ крѣпостными людьми изъ рукъ его, уже, зажмуривъ глаза, ни живъ, ни мертвъ, онъ готовился отвѣдать черкесскаго чубука своего хозяина и, Богъ знаетъ, что бы не случилось съ нимъ; но судьбамъ угодно было спасти бока, п.леча и всѣ благовоспитанныя части нашего героя. Неожиданнымъ образомъ звякнули вдругъ, какъ съ облаковъ, задребезжавшіе звуки колокольчика, раздался ясно стукъ колесъ подлетѣвшей къ крыльцу телѣги и отозвались даже въ самой комнатѣ тяжелый храпъ и тяжкая однішка разгоряченныхъ коней остановившейся тройки. Всѣ невольно глянули въ окно. Кто-то съ усами, въ полувоенномъ сюртукѣ, вылѣзалъ изъ телѣги. Освѣдомившись въ передней, вошелъ онъ въ ту самую минуту, когда Чичиковъ не успѣлъ еще опомниться отъ страха и былъ въ самомъ жалкомъ положеніи, въ какомъ когда-либо находился смертный.

— Позвольте узнать, кто здѣсь г. Ноздревъ? сказалъ не-
знакомецъ, посмотрѣвши въ нѣкоторомъ недоумѣніи на Ноз-
древа, который стоялъ съ чубукомъ въ рукѣ, и на Чичикова,
который едва началъ оправляться отъ своего невыгоднаго по-
ложенія.

89

— Позвольте прежде узнать, съ къмъ имѣю честь говорить? сказалъ Ноздревъ, подходя къ нему ближе.

— Капитанъ-исправникъ.

— А чтò вамъ угодно?

— Я пріѣхалъ вамъ объявить сообщенное мнѣ извѣщеніе, что вы находитесь подъ судомъ до времени окончанія рѣшенія по вашему дѣлу.

— Что за вздоръ, по какому дѣлу? сказалъ Ноздревъ.

— Вы были замѣшаны въ исторію, по случаю нанесенія по-мѣщику Максимову личной обиды розгами, въ пьяномъ видѣ.

— Вы врете! я и въ глаза не видалъ помѣщика Максимова!

— Милостивый государь! позвольте вамъ доложить, что я офицеръ. Вы можете это сказать вашему слугѣ, а не мнѣ.

Здѣсь Чичиковъ, не дожидаясь, чтò будетъ отвѣчать на это Ноздревъ, скорѣе за шапку, да по-за спиною капитана-исправника выскользнулъ на крыльце, сѣлъ въ бричку и велѣлъ Селифану погонять лошадей во весь духъ.

Глава V.

Герой нашъ трухнулъ, однакожъ, порядкомъ. Хотя бричка мчалась во всю пропалую и деревня Ноздрева давно унеслась изъ вида, закрывшиеся полями, отлогостями и пригорками, но онъ все еще поглядывалъ назадъ со страхомъ, какъ бы, ожидая, что вотъ-вотъ налетитъ погоня. Дыханіе его переводилось съ трудомъ, и когда онъ попробовалъ приложить руку къ сердцу, то почувствовалъ, что оно билось, какъ перепелка въ клѣткѣ. „Эхъ, какую баню задалъ! смотри ты какой!“ Тутъ много было посулено Ноздреву всякихъ нелегкихъ и сильныхъ желаній; попались даже и нехорошія слова. Что-жъ дѣлать? Русскій чело-вѣкъ, да еще и въ-сердцахъ! Къ тому-жъ дѣло было совсемъмъ нешуточное. „Что ни говори“, сказалъ онъ самъ въ себѣ, „а не поспѣй капитанъ-исправникъ, мнѣ, можетъ-быть, не далось бы болѣе и на свѣтѣ Божій взглянуть! Пропалъ бы какъ волдырь на водѣ, безъ всякого слѣда, не оставивши потомковъ, не доста-

90

вывъ будущимъ дѣтямъ ни состоянія, ни честнаго имени! " Герой нашъ очень заботился о своихъ потомкахъ.

„Экой скверный баринъ!“ думалъ про-себя Селифанъ: я еще не видалъ такого барина. То-есть, плюнулъ бы ему за это! Ты лучше человѣку не дай есть, а коня ты долженъ накормить, потому что конь любить овесъ. Это его продовольство: чтo, примѣ- ромъ, намъ коштъ, то для него овесъ: онъ его продовольство."

Кони тоже, казалось, думали невыгодно о Ноздревѣ: не только гнѣдой и засѣдатель, но и самъ чубарый былъ не въ духѣ. Хотя ему на часть и доставался всегда овесъ похуже и Селифанъ не иначе всыпалъ ему въ корыто, какъ сказавши прежде: „Эхъ ты, подлецъ!“ но однакожъ это все-таки былъ овесъ, а не простое сѣно: онъ жевалѣ его съ удовольствіемъ и часто засовывалъ длинную морду свою въ корытца къ товарищамъ, поотвѣдать, какое у нихъ было продовольствіе, особливо когда Селифана не было въ конюшнѣ; но теперь одно сѣно, — не хорошо! всѣ были недовольны!

Но скоро всѣ недовольные были прерваны, среди излѣяній своихъ, внезапнымъ и совѣмъ неожиданнымъ образомъ. Всѣ, не исключая и самого кучера, опомнились и очнулись только тогда, когда на нихъ наскакала коляска съ шестерикомъ коней и почти надъ головами ихъ раздались крики сидѣвшихъ въ коляскѣ дамъ, брань и угрозы чужого кучера: „Ахъ ты мошенникъ эда- кой! вѣдь я тебя кричалъ въ голосъ: сворачивай, ворона, направо! Пьянъ ты, что-ли?“ Селифанъ почувствовалъ свою оплошность, но такъ какъ русскій человѣкъ не любить сознаться предъ дру- гимъ, что онъ виноватъ, то тутъ же вымолвиłѣ онъ, пріосанясь: „А ты что такъ разскакался. Глаза-то свои въ кабакѣ зало- жилъ, что ли?“ Вслѣдъ за симъ онъ принялся осаживать назадъ свою бричку, чтобы высвободиться такимъ образомъ пзъ чужой упряжи, но не тутъ-то было, — все перепуталось. Чубарый съ любопытствомъ обнюхивать новыхъ своихъ пріятелей, которые очутились по обѣимъ сторонамъ его. Между тѣмъ сидѣвшія въ коляскѣ дамы глядѣли на все это съ выраженіемъ страха въ лицахъ. Одна была старуха, другая молоденькая, шестнадцати- лѣтняя, съ золотистыми волосами, весьма ловко и мило пригла-

91

женными на небольшой головкой. Хорошенькій овалъ лица ея круглился, какъ свѣженькое яичко и, подобно ему, бѣлѣлъ кайкою-то прозрачною бѣлизною, когда свѣжее, только-что снесенное, оно держится противъ свѣта въ смуглыхъ рукахъ испытующей его ключницы и пропускаетъ сквозь себя лучи сіяющаго солнца; ея тоненькія ушки также сквозили, рдѣя проникавшимъ ихъ теплымъ свѣтомъ; при этомъ испугъ въ открытыхъ, остановившихся устахъ, на глазахъ слезы — все это въ ней было такъ мило, что герой нашъ глядѣлъ на нее нѣсколько минутъ, не обращая никакого вниманія на произшедшую кутерьму между лошадьми и кучерами. „Осаживай, что ли, нижегородская ворона!“ кричалъ чужой кучеръ. Селифанъ потянулъ поводья назадъ, чужой кучеръ сдѣлалъ тоже, лошади нѣсколько попятились назадъ и потомъ опять ошиблись, переступивши постромки. При этомъ обстоятельствѣ чубарому коню такъ понравилось новое знакомство, что онъ никакъ не хотѣлъ выходить изъ колеи, въ которую попалъ непредвидѣнными судьбами, и, положивши свою морду на шею своего новаго пріятеля, казалось, что-то нашептывалъ ему въ самое ухо, вѣроятно, чепуху страшную. потому что пріѣзжій безпрестанно встряхивалъ ушами.

На такую сумятицу успѣли, однакожъ, собраться мужики изъ деревни, которая была, къ счастію, неподалеку. Такъ какъ подобное зрѣлище для мужика — сущая благодать, все равно, что для нѣмца газеты, или клубъ, то скоро около экипажа накопилась ихъ бездна, и въ деревнѣ остались только старыя бабы, да малые ребята. Постромки отвязали; нѣсколько тычковъ чубарому коню въ морду заставили его попятиться; словомъ, ихъ разрознили и развели. Но досада ли, которую почувствовали пріѣзжие кони за то, что разлучили ихъ съ пріятелями, или, просто, дурь — сколько ни хлысталъ ихъ кучеръ, они не двигались и стояли какъ вкопанные. Участіе мужиковъ возрасло до невѣрятной степени. Каждый наперерывъ совался съ совѣтомъ: „Ступай, Андрюшка, проведи-ка ты пристяжнаго, чтіо съ правой стороны, а дядя Митяй пусть сядетъ верхомъ на коренного! Садись дядя Митяй!“ Сухощавый и длинный дядя Митяй, съ рыжей бородой, взобрался на коренного коня и сдѣлался похо-

92

жимъ на деревенскую колокольню, или, лучше, на крючокъ, которымъ достаютъ воду въ колодцахъ. Кучеръ ударилъ по лошадямъ, но не тутъ-то было: ничего не пособилъ дядя Митяй. „Стой, стой!“ кричали мужики, „садись-ка ты, дядя Митяй, на пристяжную, а на коренную пусть сядетъ дядя Минай!“ Дядя Минай, широкоплечий мужикъ, съ черною какъ уголь бородою, и брюхомъ, похожимъ на тотъ исполнскій самоваръ, въ котором варится сбитень для всего прозябнувшаго рынка, съ охотою сѣлъ на коренного, который чуть не пригнулся подъ нимъ до земли. „Теперь дѣло пойдетъ“, кричали мужики. „Накаливай, накаливай его! пришпандорь кнутомъ вонъ того-то солового, — что онъ корячится, какъ корамора?“ *) Но увидѣвши, что дѣло не шло и не помогало никакое накаливанье, дядя Митяй и дядя Минай сѣли оба на коренного, а на пристяжного посадили Андрюшку. Наконецъ кучеръ, потерявши терпѣніе, прогналъ и дядю Митяя и дядю Миная; и хорошо сдѣлалъ, потому что отъ лошадей пошелъ такой наръ, какъ будто бы онъ отхватали, не переводя духа, станцію. Онъ далъ имъ минуту отдохнуть, послѣ чего онъ пошли сами собою. Во все продолженіе этой продѣлки Чичиковъ глядѣлъ очень внимательно на молоденькую незнакомку. Онъ пытался нѣсколько разъ съ нею заговорить, но какъ то не пришлось такъ. А между тѣмъ дамы уѣхали, хорошенькая головка, съ тоненькими чертами лица и тоненькимъ станомъ, скрылась какъ что-то похожее на видѣнье, и опять остались— дорога, бричка, тройка знакомыхъ читателю лошадей, Селифанъ, Чичиковъ, гладъ и пустота окрестныхъ полей. Вездѣ, гдѣ бы ни было въ жизни, среди ли черствыхъ, шероховато-блѣдныхъ и неопрятно-плѣсѣющихъ низменныхъ рядовъ ея, п. ли среди однообразно-хладныхъ и скучно опрятныхъ сословій высшихъ, вездѣ хоть разъ встрѣтится на пути человѣку явленье, не похожее на все то, что случалось ему видѣть дотолѣ, которое хоть разъ пробудитъ въ немъ чувство, не похожее на тѣ, которыя

*) *Корамора* — большой, длинный, вялый комаръ; иногда залетаетъ онъ въ комнату и торопить гдѣ-нибудь одиночкой на стѣнѣ. Къ нему можно спокойно подойти и ухватить его за ногу, въ отвѣтъ на что онъ только тонырится или корячится, какъ говорить народъ.

93

суждено ему чувствовать всю жизнь. Вездѣ, поперекъ какимъ-бы
ни было печалямъ, изъ которыхъ плетется жизнь наша, весело
промчится блистающая радость, какъ иногда блестящій экипажъ
съ золотой упряжью, картинными конями и сверкающимъ бле-
скомъ стеколъ, вдругъ, неожиданно, пронесется мимо какой-ни-
будь заглохнувшей бѣдной девушки, не видавшей ничего,
кромѣ сельской телѣги, и долго мужики стоять, зѣвая, съ от-
крытыми ртами, не надѣвая шапокъ, хотя давно уже унеся и
пропалъ изъ виду дивный экипажъ. Такъ и блондинка тоже,
вдругъ, совершенно неожиданнымъ образомъ, показалась въ на-
шей повѣсти и такъ же скрылась. Попадись на ту пору вмѣсто
Чичикова какой-нибудь двадцатилѣтній юноша — гусаръ ли
онъ, студентъ ли онъ, или, просто, только-что начавшій жизнен-
ное поприще — и, Боже! чего бы не проснулось, не зашевелилось,
не заговорило въ немъ! Долго бы стоялъ онъ безчувственно на
одномъ мѣстѣ, вперивши безсмысленно очи въ даль, позабывъ и
дорогу, и всѣ ожидающіе впереди выговоры и распеканья за
промедленіе, позабывъ и себя, и службу, и міръ, и все, чтò ни
есть въ мірѣ.

Но герой нашъ уже былъ среднихъ лѣтъ и осмотрительно-
охлажденнаго характера. Онъ тоже задумался и думалъ, но по-
ложительнѣе: не такъ безотчетны и даже отчасти очень осно-
вательны были его мысли. „Славная бабёшка!“ сказалъ онъ,
открывши табакерку и понюхавши табаку. „Но вѣдь что, глав-
ное, въ ней хорошо? — Хорошо то, что она сейчасъ только, какъ
видно, выпущена изъ какого-нибудь пансіона, или института;
что въ ней, какъ говорится, нѣтъ еще ничего бабьяго, то-есть
именно того, что у нихъ есть самаго непріятнаго. Она теперь,
какъ дитя, все въ ней просто, она скажетъ, что ей вздумается,
засмѣется, гдѣ захочетъ засмѣяться. Изъ нея все можно сдѣлать,
она можетъ быть чудо, а можетъ выйти и дрянь, — и выйдетъ
дрянь! Вотъ пусть-ка только за нее примутся теперь маменьки
и тетушки! Въ одинъ годъ такъ ее наполнять всякимъ бабьемъ,
что самъ родной отецъ не узнаетъ. Откуда возьмется и надусть,
и чопорность; станетъ ворочаться по вытвержденнымъ наставле-
ніямъ, станетъ ломать голову и придумывать, съ кѣмъ и какъ,

94

и сколько нужно говорить, какъ на кого смотрѣть; всякую ми-
нуту будетъ бояться, чтобы не сказать больше, чѣмъ нужно,
зацутается наконецъ сама, и кончится тѣмъ, что станетъ нако-
нецъ врать всю жизнь, и выйдетъ, просто, чортъ знаетъ что! “
Здѣсь онъ нѣсколько времени помолчалъ и потомъ прибавилъ:
„А любопытно бы знать, чьихъ она? чтѣ, какъ ея отецъ? бога-
тый ли помѣщикъ почтеннаго нрава, или просто благомыслящій
человѣкъ, съ капиталомъ, приобрѣтеннымъ на службѣ? Вѣдь,
если, положимъ, этой дѣвушкѣ да придать тысячонокъ двѣсти
приданаго, изъ нея бы могъ выйдти очень, очень лакомый кусо-
чекъ. Это бы могло составить, такъ сказать, счастье порядочнаго
человѣка. “ Двѣсти тысячонокъ такъ привлекательно стали ри-
соваться въ головѣ его, что онъ внутренно началъ досадовать
на самого себя, зачѣмъ, въ продолженіе хлопотни около экипа-
жей, не развѣдалъ отъ форейтора, или кучера, кто такія были
проѣзжающія. Скоро, однакожъ, показавшаяся деревня Собаке-
вича разсѣяла его мысли и заставила ихъ обратиться къ посто-
янному предмету.

Деревня показалась ему довольно велика; два лѣса, березовый
и сосновый, какъ два крыла — одно темнѣе, другое свѣтлѣе,
были у ней справа и слѣва; посреди виднѣлся деревянный домъ
съ мезониномъ, красною крышей и темносѣрыми. или, лучше,
дикими стѣнами; домъ — въ родѣ тѣхъ, какъ у насъ строять для
военныхъ поселеній и нѣмецкихъ колонпстовъ. Было замѣтно,
что при постройкѣ его зодчій безпрестанно боролся со вкусомъ
хозяина. Зодчій былъ педантъ и хотѣлъ симетріи, хозяинъ —
удобства и, какъ видно, вслѣдствіе того, заколотилъ на одной
сторонѣ всѣ отвѣчающія окна и проверѣлъ на мѣсто ихъ одно
маленькое, вѣроятно, понадобившееся для темнаго чулана. Фрон-
тонъ тоже викакъ не пришелся посреди дома, какъ ни былся
архитекторъ, потому что хозяинъ приказалъ одну колонну сбоку
выкинуть, и оттого очутилось не четыре колонны, какъ было
назначено, а только три. Дворъ окруженъ былъ крѣпкою и не-
помѣрно толстою деревянною рѣшеткой. Помѣщикъ, казалось,
хлопоталъ много о прочности. На конюшни, саран и кухни были
употреблены полновѣсныя толстыя бревна, опредѣленныя на вѣ-

95

ковое стояніе. Деревенскія избы мужиковъ тоже срублены были
на диво: не было кирченыхъ стѣнъ, рѣзныхъ узоровъ и прочихъ
затѣй, но все было пригнано плотно и какъ слѣдуетъ. Даже ко-
лодецъ былъ обдѣланъ въ такой крѣпкій дубъ, какой идетъ толь-
ко на мельницы, да на корабли. Словомъ, все, на что ни глядѣлъ
онъ, было упористо, безъ пошатки, въ какомъ-то крѣпкомъ и
неуклюжемъ порядкѣ. Подъѣзжая къ крыльцу, замѣтилъ онъ
выглянувшія изъ окна почти въ одно время два лица: женское
въ чепцѣ, узкое, длинное какъ огурецъ, и мужское круглое, ши-
рокое, какъ молдавскія тыквы, называемыя горлянками, изъ
которыхъ дѣлаютъ на Руси балалайки, двухструнныя, легкія
балалайки, красу и потѣху ухватливаго двадцатилѣтняго пар-
ня, мигача и щеголя, и подмигвающаго и посвистывающаго на
бѣлогрудыхъ и бѣлоехъ дѣвицъ, собравшихся послушать его
тихоструннаго треньканья. Выглянувшись, оба лица въ ту же ми-
нуту спрятались. На крыльцо вышелъ лакей, въ сѣрой курткѣ
съ голубымъ стоячимъ воротникомъ, и ввелъ Чичикова въ сѣни,
когда вышелъ уже самъ хозяинъ. Увидѣвъ гостя, онъ сказалъ
отрывисто: „Прошу!“ и повелъ его во внутреннія жилья.

Когда Чичиковъ взглянулъ искоса на Собакевича, онъ ему
на этотъ разъ показался весьма похожимъ на средней величины
медвѣдя. Для довершенія сходства, фракъ на немъ былъ совер-
шенно медвѣзьяго цвѣта, рукава длинны, панталоны длинны,
ступнями ступалъ и вкривь, и вкось, и наступалъ безпрестанно
на чужія ноги. Цвѣтъ лица имѣлъ каленый, горячій, какой ‘бы-
ваетъ на мѣдномъ пятакѣ. Извѣстно, что есть много на свѣтѣ
такихъ лицъ, надъ отдѣлкою которыхъ натура не долго мудрила,
не употребляла никакихъ мелкихъ инструментовъ, какъ-то: на-
пильниковъ, буравчиковъ и прочаго, но просто рубила со всего
плеча; хватила топоромъ разъ — вышелъ носъ, хватила въ дру-
гой — вышли губы, большимъ сверломъ ковырнула глаза и, не
обскобливши, пустила на свѣтѣ, сказавши: „живетъ!“ Такой же
самый крѣпкій и на диво стаченный образъ былъ у Собакевича:
держалъ онъ его болѣе внизъ, чѣмъ вверхъ, шеей не ворочалъ
вовсе и, въ силу такого неповорота, рѣдко глядѣлъ на того, съ
которымъ говорилъ, но всегда или на уголъ печки, или на дверь.

96

Чичиковъ еще разъ взглянулъ на него искоса, когда проходили они столовую: медвѣдь! совершенный медвѣдь! Нужно же такое странное сближеніе: его даже звали Михайломъ Семеновичемъ. Зная привычку его наступать на ноги, онъ очень осторожно передвигалъ своими и давалъ ему дорогу впередъ. Хозяинъ, казалось, самъ чувствовалъ за собою этотъ грѣхъ и тотъ же часъ спросилъ: „Не побезпокоилъ ли я васъ?“ Но Чичиковъ поблагодарилъ, сказавъ, что еще не произошло никакого безпокойства.

Вошедъ въ гостинную, Собакевичъ показалъ на кресло, сказавши опять: „прошу!“ Садясь, Чичиковъ взглянулъ на стѣны и на висѣвшия на нихъ картины. На картинахъ все были молодцы, все греческіе полководцы, гравированные во весь рость: Маврокордато въ красныхъ панталонахъ и мундирѣ, съ очками на носу, Міаули, Канари. Всѣ эти герои были съ такими толстыми ляжками и неслыханными усами, что дрожь проходила по тѣлу. Между крѣпкими Греками, неизвѣстно какимъ образомъ и для чего, помѣстился Багратіонъ, тощій, худенькій, съ маленькими знаменами и пушками внизу и въ самыхъ узенькихъ рамкахъ. Потомъ опять слѣдовала героиня греческая Бобелина, которой одна нога казалась больше туловища тѣхъ щеголей, которые наполняютъ нынѣшнія гостинныя. Хозяинъ будучи самъ человѣкъ здоровый и крѣпкій, казалось, хотѣлъ, чтобы и комнату его украшали тоже люди крѣпкіе и здоровые. Возлѣ Бобелины, у самаго окна, висѣла клѣтка, изъ которой глядѣлъ дроздъ темнаго цвѣта съ бѣлыми крапинками, очень похожій тоже на Сабакевича. Гость и хозяинъ не успѣли помолчать двухъ минутъ, какъ дверь въ гостинной отворилась и вошла хозяйка, дама высокая, въ чепцѣ съ лентами, перекрашенными домашнею краскою. Вошла она степенно, держа голову прямо, какъ пальма.

— Это моя Феодулія Ивановна! сказалъ Собакевичъ.

Чичиковъ подошелъ къ ручкѣ Феодуліи Ивановны, которую она почти впихнула ему въ губы, при чемъ онъ имѣлъ случай замѣтить, что руки были вымыты огуречнымъ разсоломъ.

— Душенька, рекомендую тебя, продолжалъ Собакевичъ:— Павелъ Ивановичъ Чичиковъ! У губернатора и почтмейстера имѣлъ честь познакомиться.

97

Өеодулія Ивановна попросила садиться, сказавши тоже: „Прошу!“ и сдѣлавъ движеніе головою, подобно актрисамъ, представляющимъ королевъ. За тѣмъ она усѣлась на диванѣ, накрылась своимъ мериносовымъ платкомъ и уже не двинула болѣе ни глазомъ, ни бровью.

Чичиковъ опять поднялъ глаза вверхъ и опять увидѣлъ Ка-
нари съ толстыми ляжками и нескончаемыми усами, Бобелину,
и дрозда въ клѣткѣ.

Почти въ теченіи цѣлыхъ пяти минутъ всѣ хранили молчаніе;
раздавался только стукъ, производимый носомъ дрозда о дерево
деревянной клѣтки, на днѣ которой удилъ онъ хлѣбныя зер-
нышки. Чичиковъ еще разъ окинулъ комнату, и все, чтò въ ней
ни было, все было прочно, нёуклюже въ высочайшей степени и
пимло какое-то странное сходство съ самимъ хозяиномъ дома: въ
утлу гостинной стояло нузатое орѣховое бюро на пренелѣпыхъ че-
тырехъ ногахъ — совершенный медвѣдь; столъ, кресла, стулья—
все было самаго тяжелаго и безпокойнаго свойства; словомъ,
каждый предметъ, каждый стулъ, казалось, говорилъ: „И я тоже
Собакевичъ!“ или: „И я тоже очень похожъ на Собакевича!“

— Мы объ васъ вспоминали у предсѣдателя палаты, у Ива-
на Григорьевича, сказалъ, наконецъ, Чичиковъ, видя, что ни-
кто не располагается начинать разговора, — въ прошедшій
четвергъ. Очень пріятно провели тамъ время.

— Да, я не былъ тогда у предсѣдателя, отвѣчалъ Собакевичъ.

— А прекрасный человѣкъ!

— Кто такой? сказалъ Собакевичъ, глядя на уголъ печи.

— Предсѣдатель.

— Ну, можетъ-быть это вамъ такъ показалось: онъ только
что масонъ, а такой дуракъ, какого свѣтъ не производилъ.

Чичиковъ немного озадачился такимъ, отчасти рѣзкимъ опре-
дѣленіемъ, но потомъ, поправившись, продолжалъ: — Конечно,
всякій человѣкъ не безъ слабостей, но за то губернаторъ—
какой превосходный человѣкъ!

— Губернаторъ превосходный человѣкъ?

Да, не правда ли?

— Первый разбойникъ въ мірѣ!

Соч. Тоголя, Т. ІІІ.

98

— Какъ, губернаторъ разбойникъ! сказалъ Чичиковъ, и созвершенно не могъ понять, какъ губернаторъ могъ попасть въ разбойники. — Признаюсь, этого я бы никакъ не подумалъ, продолжалъ онъ. — Но позвольте, однакоже, замѣтить: поступки его совершенно не такіе; напротивъ, скорѣе даже мягкости въ немъ много. — Тутъ онъ привелъ въ доказательство даже кошельки, вышитые его собственными руками, и отозвался съ похвалою о ласковомъ выраженіи лица его.

— И лицо разбойничье! сказалъ Собакевичъ. — Дайте ему только ножъ, да выпустите его на большую дорогу, зарѣжетъ, за копьейку зарѣжетъ! Онъ да еще вице-губернаторъ — это Гога и Магога!

„Нѣтъ, онъ съ ними не въ ладахъ“, подумалъ про себя Чичиковъ. „А вотъ заговорю я съ нимъ объ полицеймейстерѣ: онъ, кажется, другъ его. — Впрочемъ, что до меня, сказалъ онъ,— мнѣ, признаюсь, болѣе всѣхъ нравится полицеймейстерѣ. Какой-то этакой характеръ прямой, открытый; въ лицѣ видно что-то простосердечное.

— Мошенникъ! сказалъ Собакевичъ очень хладнокровно: — продасть, обманетъ, еще и пообѣдаетъ съ вами! Я ихъ знаю всѣхъ, это все мошенники; весь городъ тамъ такой: мошенникъ на мошенникѣ сидитъ и мошенникомъ погоняетъ. Всѣ христопродавцы. Одинъ тамъ только и есть порядочный человекъ — прокуроръ, да и тотъ, если сказать правду, свинья.

Послѣ такихъ похвальныхъ, хотя нѣсколько краткихъ биографій, Чичиковъ увидѣлъ, что о другихъ чиновникахъ нечего упоминать, и вспомнилъ, что Собакевичъ не любилъ ни о комъ хорошо отзываться.

— Что-жъ, душенька? пойдемъ обѣдать, сказала Собакевичу его супруга.

— Прошу! сказалъ Собакевичъ. За симъ, подошедши къ столу, гдѣ была закуска, гость и хозяинъ выпили, какъ слѣдуетъ, по рюмкѣ водки, закусили, какъ закусываетъ вся странная Россия по городамъ и деревнямъ, то-есть всякими соленостями и нными возбуждающими благодатями, и потекли всѣ въ столовую; впереди ихъ, какъ плавный гусь, понеслась хозяйка.

99

Небольшой столъ былъ накрытъ на четыре прибора. На четвер-
тое мѣсто явилась очень скоро — трудно сказать утвердительно,
кто такая, дама или дѣвица, родственница, домоводка, или
просто проживающая въ домѣ,—что-то безъ чепца, около трид-
цати лѣтъ, въ пестромъ платкѣ. Есть лица, которые существуютъ
на свѣтѣ не какъ предметъ, а какъ постороннія крапинки или
пятнышки на предметѣ. Сидятъ они на томъ же мѣстѣ, одина-
ково держатъ голову, ихъ почти готовъ принять за мебель и
думаешь, что отъ роду еще не выходило слово изъ такихъ устъ;
а гдѣ-нибудь въ дѣвичьей, или въ кладовой, окажется просто—
ого-го!

— Щи, моя душа, сегодня очень хороши, сказалъ Собакевичъ, хлебнувши щей и отваливши себѣ съ блюда огромный кусокъ няни, извѣстнаго блюда, которое подаетъ къ щамъ и состоитъ изъ бараньяго желудка, начиненнаго гречневою кашей, мозгомъ и ножками. — Эдакой няни, продолжалъ онъ, обратившись къ Чичикову, — вы не будетеѣсть въ городѣ: тамъ вамъ чортъ знаетъ чтο подадутъ!

— У губернатора, однакожъ, недуренъ столъ, сказалъ Чи-
чиковъ.

— Да знаете ли, изъ чего это все готовится? вы ѣсть не
станете, когда узнаете.

— Не знаю, какъ приготовляется, объ этомъ не могу судить;
но свиныя котлеты и разварная рыба были превосходны.

— Это вамъ такъ показалось. Вѣдь я знаю, чтο они на
рынкѣ покупаютъ. Купитъ вонъ тотъ каналья, поваръ, чтο
выучился у француза, кота, обдеретъ его, да и подастъ на столъ
вмѣсто зайца.

— Фу, какую ты непріятность говоришь! сказала супруга
Собакевича.

— А чтò-жъ, душенька! такъ у нихъ дѣлается; я не вино-
ватьъ, такъ у нихъ у всѣхъ дѣлается. Все, чтο ни есть ненуж-
наго, чтο Акулька у насъ бросаетъ, съ позволенія сказать, въ
помойную лохань, они его въ супъ, — да, въ супъ! туда его!

— Ты за столомъ всегда эдакое разскажешь, возразила опять
супруга Собакевича.

7*

100

— Что-жъ, душа моя? сказалъ Собакевичъ: — еслибъ я самъ
это дѣлалъ... но я тебѣ прямо въ глаза скажу, что я гадостей
не стану ъсть. Мне лягушку хоть сахаромъ облѣпи, не возьму
ея въ ротъ, и устрицы тоже не возьму: я знаю, на что устрица
погожа. Возьмите барана, продолжалъ онъ, обращаясь къ Чи-
чикову; — это бараній бокъ съ кашей! Это не тѣ фрикасе, чтō
дѣлаются на барскихъ кухняхъ изъ баранины, какая сутокъ по
четыре на рынкѣ валяется! Это все выдумали доктора нѣмцы,
да французы; я бы ихъ перевѣшалъ за это! Выдумали діэту—
лѣчить голодомъ! Что у нихъ нѣмецкая жидкостная натура, такъ
они воображаютъ, что и съ русскимъ желудкомъ с.ладять! Нѣтъ,
это все не то, это все выдумки, это все.... Здѣсь Собакевичъ
даже сердито покачаль головою. — Толкуютъ просвѣщенье, а
это просвѣщенье — фукъ! Сказалъ бы и другое слово, да вотъ
только что за столомъ неприлично. У меня не такъ. У меня, когда
свинина — всю свинью давай на столъ, баранина — всего барана
тащи, гусь — всего гуся! Лучше я съѣмъ двухъ б.людъ, да съѣмъ
въ мѣру, какъ душа требуетъ. — Собакевичъ подтвердилъ это
дѣломъ: онъ опрокинулъ половину бараньяго бока къ себѣ въ
тарелку, съѣлъ все, обгрызъ, обсосалъ до послѣдней косточки.

„Да“ подумалъ Чичиковъ, „у этого губа не дура."

— У меня не такъ, говорилъ Собакевичъ, вытирая салфеткою
руку; — у меня не такъ, какъ у какого-нибудь Плюшкина: 800
душъ имѣетъ, а живетъ и объдаетъ хуже моего пастуха.

— Кто такой этотъ Плюшкинъ? спросилъ Чичиковъ.

— Мошенникъ! отвѣчаłѣ Собакевичъ. — Такой скряга, ка-
/кого вообразить трудно. Въ тюрьмѣ колодники лучше живутъ,
чѣмъ онъ: всѣхъ людей переморилъ голодомъ.

— Вправду? подхватилъ съ участиемъ Чичиковъ, — и вы
говорите, что у него точно люди умираютъ въ большомъ коли-
чествѣ?

— Какъ мухи мрутъ.

— Неужели какъ мухи? А позвольте спросить, какъ далеко
живетъ онъ отъ васъ?

— Въ пяти верстахъ.

— Въ пяти верстахъ! воскликнулѣ Чичиковъ и даже почув-

101

ствовалъ небольшее сердечное біеніе. — Но если выѣхать изъ
вашихъ воротъ, это будетъ направо или налѣво?

— Я вамъ даже не совѣтую дороги знать къ этой собакѣ!
сказалъ Собакевичъ. — Извинительнѣй сходить въ какое-нибудь
непристойное мѣсто, чѣмъ къ нему.

— Нѣтъ, я спросилъ не для какихъ-либо... а потому только,
что интересуюсь познаніемъ всякого рода мѣстъ, отвѣчалъ на
это Чичиковъ.

За бараньимъ бокомъ послѣдовали вотрушки, изъ которыхъ
каждая была гораздо больше тарелки, потомъ индюкъ ростомъ
въ теленка, набитый всякимъ добромъ: яйцами, рисомъ, печен-
ками и ни вѣсть чѣмъ, что все ложилось комомъ въ желудкѣ.
Этимъ объдъ и кончился; но когда встали изъ-за стола, Чичи-
ковъ почувствовалъ въ себѣ тяжести на цѣлый пудъ больше.
Пошли въ гостинную, гдѣ уже очутилось на блюдечкѣ варенье,—
ни груша, ни слива, ни иная ягода, — до котораго, впрочемъ,
не дотронулись ни гость, ни хозяинъ. Хозяйка вышла съ тѣмъ,
чтобы накласть его и на другія блюдечки. Воспользовавшись ея
отсутствіемъ, Чичиковъ обратился къ Собакевичу, который, лежа
въ креслахъ, только покряхтывалъ послѣ такого сытнаго объда
и издавалъ ртомъ какіе-то невнятные звуки, крестясь и закры-
вая поминутно его рукою. Чичиковъ обратился къ нему съ та-
кими словами: — Я хотѣлъ бы поговорить съ вами объ одномъ
дѣльцѣ.

— Вотъ еще варенье! сказала хозяйка, возвращаясь съ блю-
дечкомъ: — рѣдька вареная къ меду!

— А вотъ мы его послѣ! сказалъ Собакевичъ. — Ты ступай
теперь въ свою комнату, а мы съ Павломъ Ивановичемъ скинемъ
фраки и маленько пріотдохнемъ.

Хозяйка уже изъявила было готовность послать за пухови-
ками и подушками, но хозяинъ сказалъ: „Ничего, мы отдохнемъ
въ креслахъ,“ и хозяйка ушла.

Собакевичъ слегка принагнулъ голову, приготовляясь слу-
шать, въ чемъ было дѣльцо.

Чичиковъ началъ какъ-то очень отдаленно, коснулся вообще
всего русскаго государства и отозвался съ большою похвалою

102

объ его пространствѣ, сказалъ, что даже сама древняя римская монархія не была такъ велика и иностранцы справедливо удивляются... (Собакевичъ все слушалъ, наклонивши голову) и что по существующимъ положеніямъ этого государства, въ славѣ которому нѣтъ равнаго, ревизскія души, окончивши жизненное поприще, числятся однакожъ, до подачи новой ревизской сказки, наравнѣ съ живыми, хотя въ замѣзѣ того и вновь родившіяся не вносятся въ подушные списки, чтобы такимъ образомъ не обременить присутственныя мѣста множествомъ мелочныхъ и безполезныхъ справокъ и не увеличить сложности и безъ того уже весьма сложнаго государственнаго механизма... (Собакевичъ все слушалъ, наклонивши голову) и что однакоже, при всей справедливости этой мѣры, она бываетъ отчасти тягостна для многихъ владѣльцевъ, обязывая ихъ взносить подати такъ, какъ бы за живой предметъ, и что онъ, чувствуя уваженіе личное къ нему, готовъ бы даже отчасти принять на себя эту дѣйствительно тяжелую обязанность. На счетъ главнаго предмета Чичиковъ выразился очень осторожно: никакъ не назвалъ души умершими, а только не существующими.

Собакевичъ слушалъ все по прежнему, нагнувши голову, и хоть бы что-нибудь похожее на выраженіе показалось на лицѣ его. Казалось, въ этомъ тѣлѣ совѣмъ не было души, или она у него была, но вовсе не тамъ, гдѣ слѣдуетъ, а какъ у безсмертнаго Кощея, гдѣ-то за горами и закрыта такою толстою скорлупою, что все, что ни ворочалась на днѣ ея, не производило рѣшительно никакого потрясенія на поверхности.

— Итакъ?... сказалъ Чичиковъ, ожидая, не безъ нѣкотораго волненія, отвѣта.

— Вамъ нужно мертвыхъ душъ? спросилъ Собакевичъ очень просто, безъ малѣйшаго удивленія, какъ бы рѣчь шла о хлѣбѣ.

— Да, отвѣчалъ Чичиковъ и опять смягчилъ выраженіе, прибавивши: — несуществующихъ.

— Найдутся; почему не быть? сказалъ Собакевичъ.

— А если найдутся, то вамъ, безъ сомнѣнія..., будетъ приятно отъ нихъ избавиться?

— Извольте, я готовъ продать, сказалъ Собакевичъ, уже нѣ-

103

сколько приподняви голову и смекнувшись, что покупщикъ, вѣрно, должен имѣть здѣсь какую-нибудь выгоду.

„Чортъ возьми!“ подумалъ Чичиковъ про себя: „этотъ ужъ продаетъ прежде, чѣмъ я занкнулся!“ и проговорилъ вслухъ: — А, напримѣръ, какъ же цѣна? хотя, впрочемъ, это такой предметъ... что о цѣнѣ даже странно...

— Да что бы не запрашивать съ васъ лишняго, по сту рублей за штуку, сказалъ Собакевичъ.

— По сту! вскричалъ Чичиковъ, разинувъ ротъ и поглядѣвши ему въ самые глаза, не зная, самъ ли онъ ослышался, или языкъ Собакевича, по своей тяжелой натурѣ, не такъ поворотившись, брякнулъ, вмѣсто одного, другое слово.

— Что-жъ, развѣ это для васъ дорого? произнесъ Собакевичъ, и потомъ прибавилъ: — А какая бы, однакожъ, ваша цѣна?

— Моя цѣна! Мы, вѣрно, какъ-нибудь ошиблись, или не понимаемъ другъ друга, позабыли, въ чемъ состоитъ предметъ. Я полагаю съ своей стороны, положа руку на сердце, по восьми гривенъ за душу — это самая красная цѣна!

— Экъ куда хватили! по восьми гривенокъ!

— Что-жъ? по моему сужденію, какъ я думаю, больше нельзя.

— Вѣдь я продаю не лапти.

— Однакожъ, согласитесь сами, вѣдь это тоже и не люди.

— Такъ вы думаете, сыщете такого дурака, который бы вамъ продалъ по двугривенному ревизскую душу?

— Но позвольте: зачѣмъ вы ихъ называете ревизскими? Вѣдь души-то самыя давно уже умерли, остался одинъ неосязаемый чувствами звукъ. Впрочемъ, чтобы не входить въ дальнѣйшіе разговоры по этой части, по полтора рубли, извольте, дамъ, а больше не могу.

— Стыдно вамъ и говорить такую сумму! вы торгуйтесь, говорите настоящую цѣну.

— Не могу, Михаилъ Семеновичъ, повѣрьте моей совѣсти, не могу: чего ужъ невозможно сдѣлать, того невозможно сдѣлать, говорилъ Чичиковъ, однакожъ по полтинкѣ еще прибавилъ.

— Да чего вы скупитесь? сказалъ Собакевичъ; — право, не дорого! Другой мошенникъ обманетъ васъ, продастъ вамъ дрянь,

104

а не души; а у меня, что ядренный орѣхъ, всѣ наотборъ: не мас-
теровой, такъ иной какой-нибудь здоровый мужикъ. Вы разсмотрите: вотъ, напримѣръ, каретникъ Михѣевъ! вѣдь больше никакихъ экипажей и не дѣлалъ, какъ только рессорные. И не то, какъ бываетъ московская работа, что на одинъ часъ: прочность такая.... самъ и обобьетъ, и лакомъ покроетъ!

Чичиковъ открылъ ротъ съ тѣмъ, чтобы замѣтить, что Ми-
хѣева, однакоже, давно нѣтъ на свѣтѣ; но Собакевичъ вошелъ,
какъ говорится, въ самую силу рѣчи: откуда взялась рысь и
даръ слова.

— А Пробка Степанъ, плотникъ! я голову прозакладую, если вы гдѣ сыщете такого мужика. Вѣдь что за силища была! Служи онъ въ гвардіи — ему бы, Богъ знаетъ, что дали: трехъ аршинъ съ вершкомъ ростомъ!

Чичиковъ опять хотѣлъ замѣтить, что и Пробки нѣтъ на свѣтѣ; но Собакевича, какъ видно, пронесло: полились такіе потоки рѣчей, что только нужно было слушать.

— Милушкинъ кирпичникъ! могъ поставить печь въ какомъ
угодно домѣ. Максимъ Телятниковъ, сапожникъ: что шиломъ
кольнетъ, то и сапоги; что сапоги, то и спасибо, и хоть бы въ
ротъ хмѣльного. А Еремей Сорокоплехинъ! да этотъ мужикъ
одинъ станетъ за всѣхъ: въ Москвѣ торговалъ; одного оброку
приносилъ по пяти сотъ рублей. Вѣдь вотъ какой народъ! Это
не то, чтò вамъ продасть какой-нибудь Плюшкинъ.

— Но позвольте, сказалъ наконецъ Чичиковъ, изумленный
такимъ обильнымъ наводненіемъ рѣчей, которымъ, казалось, и
конца не было: — за чѣмъ вы исчисляете всѣ ихъ качества?
Вѣдь въ нихъ толку теперь нѣтъ никакого, вѣдь это все народъ
мертвый. Мертвымъ тѣломъ хоть заборъ подпирай, говорить
пословица.

— Да, конечно, мертвые, сказалъ Собакевичъ, какъ бы оду-
мавшись и припомнивъ, что они въ самомъ дѣлѣ были уже мерт-
вые, а потомъ прибавилъ: — впрочемъ и то сказать, чтò изъ
этихъ людей, которые числятся теперь живущими? чтò это за лю-
ди? — мухи, а не люди!

— Да все же они существуютъ, а это вѣдь мечта.

105

— Ну, нѣтъ, не мечта! Я вамъ доложу, каковъ былъ Ми-
хѣевъ, такъ вы такихъ людей не сыщете: машинища такая, что
въ эту комнату не войдетъ... нѣтъ, это не мечта! А въ плечи-
щахъ у него была такая силища, какой нѣтъ у лошади. Хотѣлъ
бы я знать, гдѣ бы вы въ другомъ мѣстѣ нашли такую мечту! —
Послѣднія слова онъ уже сказалъ, обратившись къ висѣвшимъ
на стѣнѣ портретамъ Багратіона и Колокотрони, какъ обыкно-
венно случается съ разговаривающими, когда одинъ изъ нихъ
вдругъ, непзвѣстно почему, обратится не къ тому лицу, къ ко-
торому относятся слова, а къ какому-нибудь нечаянно пришед-
шему третьему, даже вовсе незнакомому, отъ котораго знаетъ,
что не услышитъ ни отвѣта, ни мнѣнія, ни подтвержденья, по
на котораго, однакожъ, такъ устремитъ взглядъ, какъ будто
призываетъ его въ посредники, — и нѣсколько смѣшавшійся въ
первую минуту незнакомецъ не знаетъ, отвѣчать ли ему на то
дѣло, о которомъ ничего не слышалъ, или такъ постоять, соб-
людши надлежащее приличіе, и потомъ уже уйти прочь.

— Нѣтъ, больше двухъ рублей я не могу дать, сказалъ Чичиковъ.

— Извольте, чтобы не претендовали на меня, что дорого за-
прашиваю и не хочу сдѣлать вамъ никакого одолженія, изволь-
те по семидесяти пяти рублей за душу, только ассигнаціями —
право, только для знакомства!

„Чтò онъ въ самомъ дѣлѣ?" подумалъ про себя Чичиковъ:
„за дурака, что ли, принимаетъ меня!" и прибавилъ потомъ въ
слухъ: — Мнѣ странно, право, кажется, между нами происхо-
дитъ какое-то театральное представленіе или комедія: иначе я
не могу себѣ объяснить.... Вы, кажется, человѣкъ довольно
умный, владѣете свѣдѣніями образованности. Вѣдь предметъ
просто — фу, фу! Что-жъ онъ стодитъ? кому нуженъ?

— Да вотъ, вы же покупаете; стало-быть нуженъ.

Здѣсь Чичиковъ закусилъ губу и не нашелся, чтò отвѣчать.
Онъ сталъ было говорить про какіл-то обстоятельства фамиль-
ныя и семейныя, но Собакевичъ отвѣчалъ просто:

— Мнѣ не нужно знать, какія у васъ отношенія: я въ дѣ-
ла фамильныя не мѣшаюсь, — это ваше дѣло. Вамъ понадоби-

106

лись души, я и продаю вамъ, и будете раскаляться, что не купили.

— Два рублика, сказалъ Чичиковъ.

— Экъ, право! затвердила сорока Якова — одно про вся- кова, какъ говорить пословица: какъ наладили на два, такъ не хотите съ нихъ и съѣхать. Вы давайте настоящую цѣну!

„Ну, ужъ чортъ его побери!“ подумалъ про-себя Чичиковъ: „по полтинѣ ему прибавлю, собакѣ, на орѣхи!“ — Извольте, по полтинѣ прибавлю.

— Ну, извольте, и я вамъ скажу тоже мое послѣднее слово: пятьдесятъ рублей! Право, убытокъ себѣ, дешевле нигдѣ не купите такого хорошаго народа!

„Экій кулакъ!“ сказалъ про-себя Чичиковъ, и потомъ про- должалъ вслухъ съ нѣкоторою досадою: — Да что въ самомъ дѣлѣ?.... какъ будто точно серьезное дѣло; да я въ другомъ мѣстѣ ни по чемъ возьму. Еще мнѣ всякій съ охотой сбудеть ихъ, чтобы только поскорѣй избавиться. Дуракъ развѣ станетъ держать ихъ при себѣ и платить за нихъ подати!

— Но знаете ли, что такого рода покупки — я это говорю между нами, по дружѣ — не всегда позволительны, и разскажи я, или кто иной — такому человѣку не будетъ никакой довѣренности относительно контрактовъ, или вступленія въ какія-нибудь выгодныя обстоятельства.

„Вишь куды метитъ, подлецъ!“ подумалъ Чичиковъ, и тутъ же произнесъ съ самымъ хладнокровнымъ видомъ: — Какъ вы себѣ хотите, япокупаю не для какой-либо надобности, какъ вы думаете, а такъ, по наклонности собственныхъ мыслей. Два съ полтиною не хотите — прощайте!

„Его не собьешь, не податливъ!“ подумалъ Собакевичъ. — Ну, Богъ съ вами, давайте по тридцати и берите ихъ себѣ!

— Нѣтъ, я вижу, не хотите продать; прощайте!

— Позвольте, позвольте! сказалъ Собакевичъ, не выпуская его руки и наступивъ ему на ногу, ибо герой нашъ позабылъ поберечься, въ наказанье за что долженъ былъ зашипѣть и под- скочить на одной ногѣ.

— Прошу прощенья! я, кажется, васъ побезпокоилъ. Пожа-

107

луйте, садитесь сюда! прошу! — Здѣсь онъ усадилъ его въ кресла съ нѣкоторою даже ловкостію, какъ такой медвѣдь, который уже побывалъ въ рукахъ, умѣетъ и перевертываться и дѣлать разныя штуки на вопросы: „А покажи, Миша, какъ бабы парятся?“ или: „А какъ, Миша, малые ребята горохъ крадутъ?“

— Право, я напрасно время трачу; мнѣ нужно спѣшить.

— Посидите одну минуточку, я вамъ сейчасъ скажу одно пріятное для васъ слово. — Тутъ Собакевичъ подсѣлъ поближе и сказалъ ему тихо на ухо, какъ будто секретъ: — Хотите — уголъ?

— То-есть, двадцать пять рублей? Ни, ни, ни! даже четверти угла не дамъ, копѣйки не прибавлю.

Собакевичъ замолчалъ. Чичиковъ тоже замолчалъ. Минуты двѣ длилось молчаніе. Багратіонъ съ орлинымъ носомъ глядѣлъ со стѣны чрезвычайно внимательно на эту покупку.

— Какал же ваша будетъ послѣдняя цѣна? сказалъ нако-
нецъ Собакевичъ.

— Два съ полтиною.

— Право, у васъ душа человѣческая все равно, чтò пареная
рѣпа. Ужъ хоть по три рубли дайте!

— Не могу.

— Ну, нечего съ вами дѣлать, извольте! Убытокъ, да ужъ нравъ такой собачій: не могу не доставить удовольствія ближнему. Вѣдь, я чай, нужно и купчую совершить, чтобы все было въ порядкѣ?

— Разумѣется.

— Ну, вотъ то-то же; нужно будетъѣ хать въ городъ.

Такъ совершилось дѣло. Оба рѣшнили, чтобы завтра же быть
въ городѣ и унравиться съ купчейо крѣшностью. Чичиковъ по-
просилъ списочка крестьянъ. Собакевичъ согласился охотно и
тутъ же, подошедъ къ бюро, собственноручно принялся выпи-
сывать всѣхъ не только поименно, но даже съ означеніемъ пох-
вальныхъ качествъ.

А Чичиковъ, отъ нечего дѣлать, занялся, находясь позади,
разсматриваньемъ всего просторнаго его оклада. Какъ взглянулъ
онъ на его спину, широкую, какъ у вятскихъ, приземистыхъ

108

лошадей, и на ноги его, походившія на чугунныя тумбы, кото-
рыя ставятъ на тротуарахъ, — не могъ не воскликнуть внутрен-
но: „Экъ наградилъ-то тебя Богъ! вотъ ужъ, точно, какъ гово-
рятъ, не ладно скроенъ, да крѣпко сшить!... Родился ли ты
ужъ такъ медвѣдемъ, или омедвѣдила тебя захолустная жизнь,
хлѣбные поѣвы, возня съ мужиками, и ты чрезъ нихъ сдѣлался
то, чтò называютъ человѣкъ-кулакъ? Но нѣтъ: я думаю, ты
все былъ бы тотъ же, хотя бы даже воспитали тебя по модѣ,
пустили бы въ ходъ, и жилъ бы ты въ Петербургѣ, а не въ за-
холустьѣ. Вся разница въ томъ, что теперь ты упишешь полъ-
бараньяго бока съ кашей, закусивши вотрушкою въ тарелку, а
тогда бы ты ёлъ какія-нибудь котлетки съ трюфелями. Да вотъ
теперь у тебя подъ властью мужики: ты съ ними въ ладу и,
конечно, ихъ не обидишь, потому что они твои, — тебѣ же бу-
детъ хуже, а тогда бы у тебя были чиновники, которыхъ бы ты
сильно пощелкивалъ, смекнувши, что они не твои же крѣпостные,
или грабилъ бы ты казну! Нѣтъ, кто ужъ кулакъ, тому не разо-
гнуться въ ладонь! А разогни кулаку одинъ, или два пальца —
выйдетъ еще хуже. Попробуй онъ слегка верхушекъ какой-нибудь
науки, — дасть онъ знать потомъ, занявши мѣсто повиднѣе,
всѣмъ тѣмъ, которые въ самомъ дѣлѣ узнали какую-нибудь нау-
ку! Эхъ, если бы всѣ кулаки..."

— Готова записка! сказалъ Собакевиччѣ, оборотпшись.

— Готова? пожалуйте сюда! — Онъ пробѣжалъ ее глазами и
подивился аккуратности и точности: не только было обстоятель-
но прописано ремесло, званіе, лѣта и семейное состояніе, но даже
на поляхъ находились особенные отмѣтки насчетъ поведенія,
трезвости, — словомъ, любо было глядѣть.

— Теперь пожалуйте же задаточекъ, сказалъ Собакевиччѣ.

— Къ чему же вамъ задаточекъ? Вы получите въ городѣ за
однимъ разомъ всѣ деньги.

— Все, знаете, такъ ужъ водится, возразилъ Собакевиччѣ.

— Не знаю, какъ вамъ дать: я не взялъ съ собою денегъ.
Да, вотъ, десять рублей есть.

— Что-жъ десять! дайте по-крайней мѣрѣ хоть пятьдесятъ.

Чичиковъ сталъ-было отговариваться, что нѣтъ; но Собаке-

109

вичъ такъ сказалъ утвердительно, что у него есть деньги, что онъ вынулъ еще бумажку, сказавши: — пожалуй, вотъ вамъ еще пятнадцать, итого двадцать пять. Пожалуйте только росписку.

— Да на чтò-жъ вамъ росписка?

— Все, знаете, лучше росписку. Не ровенъ часъ.... все мо-
жетъ случиться.

— Хорошо, дайте же сюда деньги.

— На что-жъ деньги? у меня вотъ онъ въ рукѣ; какъ толь-
ко напишете росписку, въ ту же минуту и возьмете.

— Да позвольте, какъ же мнѣ писать росписку? прежде
неужно видѣть деньги.

Чичиковъ выпустилъ изъ рукъ бумажки Собакевичу, кото-
рый, прпблизившись къ столу и накрывши ихъ пальцами лѣвой
руки, другою написалъ на лоскуткѣ бумаги, что задатокъ двад-
цать пять рублей государственными ассигнаціями за проданныя
души получилъ сполна. Написавши записку, онъ пересмотрѣлъ
еще разъ ассигнаціи.

— Бумажка-то старенькая! произнесъ онъ, разсматривая
одну изъ нихъ на свѣтѣ; — немножко разорвана: ну, да между
приятелями нечего на это глядѣть.

„Кулакъ, кулакъ!“ подумалъ про себя Чичиковъ, „да еще
и бестія въ придачу!“

— А женскаго пола не хотите?

— Нѣтъ, благодарю.

— Я бы недорого и взялъ. Для знакомства, по рублику за
штуку.

— Нѣтъ, въ женскомъ полѣ не нуждаюсь.

— Ну, когда не нуждаетесь, такъ нечего и говорить. На
вкусы нѣтъ закона: кто любить попа, а кто попадью, гово-
ритъ пословица.

— Еще я хотѣлѣ васъ попросить, чтобы эта сдѣлка осталась
между нами, говорилъ Чичиковъ, прощаясь.

— Да ужъ само собою разумѣется. Третьяго сюда нечего мѣ-
шать: что по искренности происходитъ между короткими друзья-
ями, то должно остаться во взаимной ихъ дружбѣ. Прощайте!
Благодарю, что посѣтили; прошу и впередъ не забывать: коли

110

выберется свободный часикъ, пріѣзжайте пообѣдать, время про-
вести. Можетъ быть, опять случится услужить чѣмъ-нибудь
другъ другу.

„Да, какъ бы не такъ! думалъ про-себя Чичиковъ, садясь
въ бричку. „По два съ полтиною содралъ за мертвую душу,
чортовъ кулакъ!“

Онъ былъ недоволенъ поведеніемъ Собакевича. Все-таки,
какъ бы то ни было, человѣкъ знакомый, и у губернатора, и у по-
лицей мейстера видались, а поступилъ, какъ бы совершенно чу-
жой — за дряня взялъ деньги. Когда бричка выѣхала со двора,
онъ оглянулся назадъ и увидѣлъ, что Собакевичъ все еще стоялъ
на крыльѣ и, какъ казалось, приглядывался, желая знать, куда
гость поѣдеть.

„Подлецъ, до сихъ поръ еще стоить!“ проговорилъ онъ сквозь
зубы, и велѣлъ Селифану, поворотивши къ крестьянскимъ избамъ,
отъѣхать такимъ образомъ, чтобы нельзя было видѣть экипажа
со стороны господскаго двора. Ему хотелось заѣхать къ Плюш-
кину, у котораго, по словамъ Собакевича, люди умирали какъ
мухи; но не хотелось, чтобы Собакевичъ зналъ про это. Когда
бричка была уже на концѣ деревни, онъ подозвалъ къ себѣ пер-
ваго мужика, который, поднявши гдѣ-то на дорогѣ претолное
бревно, тащилъ его на плечѣ, подобно неутомимому муравью,
къ себѣ въ избу.

— Эй, борода! а какъ проѣхать отсюда къ Плюшкину, такъ,
чтобъ не мимо господскаго дома?

Мужикъ, казалось, затруднился симъ вопросомъ.

— Что-жъ, не знаешь?

— Нѣтъ, баринъ, не знаю.

— Эхъ ты! А и сѣдымъ волосомъ еще подернуло! скрягу
Плюшкина не знаешь, того, что плохо кормить людей?

— А! заплатанной, заплатанной! вскрикнулъ мужикъ. Было
имъ прибавлено и существительное къ слову заплатанной, очень
удачное, но неупотребительное въ свѣтскомъ разговорѣ, а потому
мы его пропустимъ. Впрочемъ можно догадываться, что онъ вы-
ражено было очень мѣтко, потому что Чичиковъ, хотя мужикъ
давно уже прошелъ изъ виду и много уѣхали впередъ, однакожъ

111

все еще усмѣхался, сидя въ бричкѣ. Выражается сильно россійскій народъ! и если наградитъ кого словцомъ, то пойдетъ оно ему въ родъ и потомство, утащитъ оно его съ собою и на службу, и въ отставку, и въ Петербургъ, и на край свѣта, и какъ ужъ потомъ ни хитри и ни облагороживай свое поприще, — ничто не поможетъ: каркнетъ само за себя прозвище во все свое воронье горло и скажетъ ясно, откуда вылетѣла пгица. Произнесенное мѣтко, все равно, что писанное, не вырубливается топоромъ. А ужъ куда бываетъ мѣтко все то, что вышло изъ глубины Руси, гдѣ нѣтъ ни нѣмецкихъ, ни чухонскихъ, ни всякихъныхъ племенъ, а все самъ-самородокъ, живой и бойкій русскій умъ, что не лѣзетъ за словомъ въ карманъ, не высиживаетъ его, какъ насѣдка цыплятъ, а влѣпливаетъ съ разу, какъ пашпортъ на вѣчную носку, и нечего прибавлять уже потомъ, какой у тебя носъ, или губы: одной чертой обрисованъ ты съ ногъ до головы!

Какъ несмѣтное множество церквей, монастырей съ куполами, главами, крестами, разсыпано на святой благочестивой Руси, такъ несмѣтное множество племенъ, поколѣній, народовъ толпится, пестрѣтъ и мечется по лицу земли. И всякій народъ, носящій въ себѣ залогъ силъ, полный творящихъ способностей души, своей яркой особенности и другихъ даровъ Бога, своеобразно отличился каждый своимъ собственнымъ словомъ, которымъ, выражая какой ни есть предметъ, отражаетъ въ выраженьѣ его часть собственного своего характера. Сердцевѣдѣніемъ и мудрымъ познаньемъ жизни отозвется слово Британца; легкимъ щеголемъ блеснетъ и разлетится недолговѣчное слово Француза; затѣливо придумаетъ свое не всякому доступное, умно-худощавое слово Нѣмецъ; но нѣтъ слова, которое было бы такъ замашисто, бойко, такъ вырвалось бы изъ-подъ самого сердца, такъ бы кипѣло и живо трепетало, какъ мѣтко сказанное русское слово.

Глава VI.

Прежде, давно, въ лѣта моей юности, въ лѣта невозвратно мелькнувшаго моего дѣтства, мнѣ было весело подъѣзжать въ пер-

112

вый разъ къ незнакомому мѣсту: все равно, была ли то деревушка,
бѣдный уѣздный городишко, село ли, слободка, — любопытнаго
много открывалъ въ немъ дѣтскій любопытный взглядъ. Всякое
строеніе, все, чтō носило только на себѣ напечатлѣнье-какой-
нибудь замѣтной особенности, все останавливало меня и поражало.
Каменный ли казенный домъ извѣстной архитектуры, съ поло-
виною фальшивыхъ оконъ, одинъ-одинешенекъ торчавшій среди
бревенчатой тесанной кучи одно-этажныхъ мѣщанскихъ обыва-
тельскихъ домиковъ; круглый ли, правильный куполъ, весь оби-
тый листовымъ бѣлымъ желѣзомъ, вознесенный надъ выбѣлен-
ною, какъ снѣгъ, новою церковью; рынокъ ли, франтъ ли уѣздный,
попавшійся среди города, — ничто не ускользало отъ свѣжаго,
тонкаго вниманья, и, высунувши носъ изъ походной телѣги своей, я
глядѣлъ и на невиданный дотолѣ покрой какого-нибудь сюртука,
и на деревянные ящики съ гвоздями, съ сѣрой, желѣвшею вдалн,
съ изюмомъ и мыломъ, мелькавшіе изъ дверей овощной лавки
вмѣстѣ съ банками высохшихъ московскихъ конфектъ, глядѣлъ
и на шедшаго въ сторонѣ пѣхотнаго офицера, занесеннаго Богъ
знаетъ изъ какой губерніи на уѣздную скуку, и на купца, мельк-
нувшаго въ сибиркѣ на бѣговыхъ дрожкахъ, — и уносился мыс-
ленно за ними въ бѣдную жизнь ихъ. Уѣздный чиновникъ пройди
мимо, — я уже и задумывался: куда онъ идетъ, на вечеръ ли
къ какому-нибудь своему брату, или прямо къ себѣ домой, чтобы,
посидѣвыи съ полчаса на крыльцѣ, пока не совсемъ еще сгусти-
лись сумерки, сѣсть за ранній ужинъ съ матушкой, съ женой,
съ сестрой жены и всею семьей; и о чемъ будетъ веденъ разго-
воръ у нихъ въ то время, когда дворовая дѣвка въ монистахъ,
или мальчикъ въ толстой курткѣ, принесетъ, уже послѣ супа,
сальную свѣчу въ долговѣчномъ домашнемъ подсвѣчникѣ? Подъ-
ѣзжая къ деревнѣ какого-нибудь помѣщика, я любопытно смот-
рѣлъ на высокую, узкую деревянную колокольню, или широкую,
темную деревянную старую церковь. Заманчиво мелькали мнѣ
издали, сквозь древесную зелень, красная крыша и бѣлыя трубы
помѣщичьяго дома, и я ждалъ нетерпѣливо, пока разойдутся на
обѣ стороны заступавшіе его сады и онъ покажется весь, съ своею,
тогда, увы! вовсе не пошлою наружностью, и по немъ старался

113

я угадать: кто таковъ самъ помѣщикъ, толстъ ли онъ, и сн-
новья ли у него, или цѣлыхъ шестеро дочерей, съ звонкимъ дѣ-
вическимъ смѣхомъ, играми и вѣчною красавицей меньшою сестри-
цей, и черноглазы ли онъ, и весельчакъ ли онъ самъ, или хму-
ренъ, какъ сентябрь въ послѣднихъ числахъ, глядитъ въ ка-
лендарь, да говоритъ про скучную для юности рожь и пшеницу?

Теперь равнодушно подъѣзжаю ко всякой незнакомой деревнѣ
и равнодушно гляжу на ея пошлую наружность; моему охлажден-
ному взору непріотно, мнѣ не смѣшно, и то, чтō пробудило бы
въ прежніе годы живое движенье въ лицѣ, смѣхъ и немолчныя
рѣчи, то скользитъ теперь мимо, и безучастное молчаніе хранятъ
мои недвижныя уста. О, моя юность! о, моя свѣжесть!

Покамѣсть Чичиковъ думалъ и внутренно посмѣивался надъ
прозвищемъ, отпущеннымъ мужиками Плюшкину, онъ не замѣ-
тилъ, какъ въѣхалъ въ средину обширнаго села, со множествомъ
избѣ и улицъ. Скоро, однакоже, далъ замѣтить ему это препо-
рядочный толчокъ, произведенный бревенчатою мостовою, предъ
которою городская каменная была ничто. Эти бревна, какъ фор-
тепьянныя клавиши, подымались то вверхъ, то внизъ, и необ-
регшійся ъздокъ прюобрѣталъ или шишку на затылокъ, или си-
нее нятно на лобъ, или же случалось своими собственными зубами
откусить: пребольно хвостикъ собственнаго же языка. Какую-то
особенную ветхость замѣтилъ онъ на всѣхъ деревенскихъ строе-
ніяхъ: бревно на избахъ было темно и старо; многія крыши скво-
зили какъ рѣшето; на иныхъ оставался только конекъ вверху,
да жерди по сторонамъ въ видѣ ребрѣ. Кажется, сами хозяева
снесли съ нихъ дранье и тесъ, разсуждая, и конечно справедливо,
что въ дождь избы не кроютъ, а въ вёдро и сама не каплетъ,
бабиться же въ ней не зачѣмъ, когда есть просторъ и въ кабакѣ,
и на большой дорогѣ, — словомъ, гдѣ хочешь. Окна въ избен-
кахъ были безъ стеколъ, иныя были заткинуты тряпкой или зи-
пуномъ; балкончики подъ крышами съ перилами, неизвѣстно для
какихъ причинъ дѣлаемые въ иныхъ русскихъ избахъ, покоси-
лись и почернѣли даже неживописно. Изъ-за избѣ тянулись
во многихъ мѣстахъ рядами огромныя клади хлѣба, застоявшіяся,
какъ видно, долго; цвѣтомъ походили онѣ на старый, плохо выж-

Соч. Гоголя, Т. ІІІ.

8

114

женный кирпичъ, на верхушкѣ ихъ росла всякая дрянь, и даже
прицѣпился съ боку кустарникъ. Хлѣбъ, какъ видно, былъ гос-
подскій. Изъ-за хлѣбныхъ кладей и ветхихъ крышъ возносились
и мелькали на чистомъ воздухѣ то справа, то слѣва, по мѣрѣ того,
какъ бричка дѣлала повороты, двѣ сельскія церкви, одна возлѣ
другой, — опустѣвшая деревянная и каменная, съ желтенькими
стѣнами, испятанная, истрескавшаяся. Частями сталъ выказы-
ваться господскій домъ и наконецъ глянулъ весь въ томъ мѣстѣ,
гдѣ цѣпь избѣ прервалась, и на мѣсто ихъ остался пустыремъ
огородъ, или капустникъ, обнесенный низкою, мѣстами изломан-
ною, городьбою. Какимъ-то дряхлымъ инвалидомъ глядѣлъ сей
странный замокъ, длинный, длинный непомѣрно. Мѣстами былъ
онъ въ одинъ этажъ, мѣстами въ два; на темной крышѣ, не вездѣ
надежно защищавшей его старость, торчали два бельведера, одинъ
противъ другого, оба уже пошатнувшіеся, лишенные когда-то
покрывавшей ихъ краски. Стѣны дома ощеливали мѣстами на-
гую штукатурную рѣшетку п, какъ видно, много потерпѣли отъ
всякихъ непогодъ, дождей, вихрей и осеннихъ перемѣнъ. Изъ
оконъ только два были открыты, прочія же были заставлены
ставнями или даже забиты досками. Эти два окна, съ своей сто-
роны, были тоже подслѣповаты; на одномъ изъ нихъ темнѣлъ
наклеенный треугольникъ изъ синей сахарной бумаги.

Старый, обширный, тянувшійся позади дома садъ, выходив-
шій за село и потомъ пропадавшій въ полѣ, заросшій и засохлый,
казалось, одинъ освѣжалъ эту обширную деревню и одинъ былъ
вполнѣ живописенъ въ своемъ картинномъ опустѣніи. Зеленымп
облаками и неправильными, трепетолистными куполами лежали
на небесномъ горизонтѣ соединенные вершины разросшихся на сво-
бодѣ деревьевъ. Бѣлый колоссальной стволъ березы, лишенный
верхушки, отломленной бурею, или грозою, подымался изъ этой
зеленой гущи и круглился на воздухѣ, какъ правильная мрамор-
ная, сверкающая колонна; косой, остроконечный изломъ его, ко-
торымъ онъ оканчивался къ верху вмѣсто капители, темнѣлъ
на снѣжной бѣлизнѣ его, какъ шапка, или черная птица. Хмѣль,
глушившій внизу кусты бузины, рябины и лѣсного орѣшника
и пробѣжавшій потомъ по верхушкѣ всего частокола, взбѣгалъ

-5

наконецъ вверхъ и обвивалъ до половины сломленную березу.
Достигнувъ середины ея, онъ оттуда свѣшивался внизъ и начи-
налъ уже цѣплять вершины другихъ деревьевъ, или же висѣлъ
на воздухѣ, завязавши кольцами свои тонкіе, цѣпкіе крючья,
легко колеблемы воздухомъ. Мѣстами расходились зеленыя чащи,
озаренные солнцемъ, и показывали не освѣщенное между нихъ
углубленіе, сіявшее какъ темная пасть; оно было все окинуто
тѣнью, и чуть-чуть мелькали въ черной глубинѣ его: бѣжавшая
узкая дорожка, обрушенныя перила, пошатнувшаяся бесѣдка,
дуплистый дряхлый стволъ пы, сѣдой чапыжникъ, густою ще-
тиной вытыкавшій изъ-за ивы, изсохшіе отъ страшной глушины,
перепутавшіеся и скрестившіеся листья и сучья, и, наконецъ, мо-
лодая вѣтвь клена, протянувшая сбоку свои зеленые лапы-листы,
подъ одинъ изъ которыхъ забравшись, Богъ вѣсть какимъ обра-
зомъ, солнце превращало его вдругъ въ прозрачный и огненный,
чудно сіявшій въ этой густой темнотѣ. Въ сторонѣ, у самаго края
сада, нѣсколько высокорослыхъ, не вровень другимъ, оспнѣ по-
дымали огромныя вороны гнѣзда на трепетныя свои вершины.
Уныхъ изъ нихъ отдернутыя и невполнѣ отдѣленныя вѣтви
висѣли внизъ вмѣстѣ съ изсохшими листьями. Словомъ, все было
хорошо, какъ не выдумать ни природѣ, ни искусству, но какъ
бываетъ только тогда, когда онѣ соединятся вмѣстѣ, когда по на-
громожденному, часто безъ толку, труду человѣка пройдетъ окон-
чательнымъ рѣзцомъ своимъ природа, облегчитъ тяжелыя массы,
уничтожитъ грубоощутительную правильность и нищенскія про-
рѣхи, сквозь которыея проглядываетъ нескрытый, нагой планъ,
и даетъ чудную теплоту всему, что создалось въ хладѣ размѣ-
ренной чистоты и опрятности.

Сдѣлавъ одинъ или два поворота, герой нашъ очутился на-
конецъ передъ самымъ домомъ, который показался теперь еще
печальнѣе. Зеленая плѣсень уже покрыла ветхое дерево на оградѣ
и воротахъ. Толпа строеній — людскихъ, амбаровъ, погребовъ,
видимо ветшавшихъ, — наполняла дворъ; возлѣ нихъ направо
и налѣво видны были ворота въ другие дворы. Все говорило, что
здѣсь когда-то хозяйство текло въ обширномъ размѣрѣ, и все
глядѣло нынѣ пасмурно. Ничего не замѣтно было оживляющаго

8*

116

картину — ни отворявшихся дверей, ни выходившихъ откуда-
нибудь людей, никакихъ живыхъ хлопотъ и заботъ дома. Только
одни главныя ворота были растворены, и то потому, что въѣхалъ
мужикъ съ нагруженною телѣгою, покрытою рогожею, показав-
шійся какъ бы нарочно для оживленія сего вымершаго мѣста:
въ другое время и они были заперты наглухо, ибо въ желѣзной
петлѣ висѣлъ замокъ-исполинъ. У одного изъ строеній Чичиковъ
скоро замѣтилъ какую-то фигуру, которая началась взорить съ
мужикомъ, пріѣхавшимъ на телѣгѣ. Долго онъ не могъ распоз-
нать, какого пола была фигура, баба или мужикъ. Шлатье на
ней было совершенно неопредѣленное, похожее очень на женскій
капотъ; на головѣ колпакъ, какой носять деревенскія дворовыя
бабы; только одинъ голосъ показался ему нѣсколько сиплымъ для
женщины. „Ой баба!“ подумалъ онъ про себя, и тутъ же при-
бавилъ: „Ой нѣтъ! — Конечно, баба!“ наконецъ сказалъ онъ;
разсмотрѣвъ попристальнѣе. Фигура, съ своей стороны, глядѣла
на него тоже пристально. Казалось, гость былъ для нея въ ди-
ковинку, потому что она обсмотрѣла не только его, но и Сели-
фана, и лошадей, начиная съ хвоста и до морды. По висѣвшимъ
у ней за поясомъ ключамъ и по тому, что она бранила мужика
довольно поносными словами, Чичиковъ заключилъ, что это,
вѣрно, ключница.

— Послушай, матушка, сказалъ онъ, выходя изъ брички, —
что баринъ?...

— Нѣтъ дома, прервала ключница, не дожидаясь окончанія
вопроса, и потомъ, спустя минуту, прибавила: — А чтò вамъ
нужно?

— Есть дѣло.

— Идите въ комнаты! сказала ключница, отворотившись в
показавъ ему спину, запачканную мукою, съ большой прорѣхою
пониже.

Онъ вступилъ въ темныя, широкія сѣни, отъ которыхъ по-
дуло холодомъ, какъ изъ погреба. Изъ сѣней онъ посталъ въ
комнату, тоже темную, чуть-чуть озаренную свѣтомъ, выходив-
шимъ изъ-подъ широкой щели, находившейся внизу двери. От-
воривши эту дверь, онъ наконецъ очутился въ свѣту и былъ

117

пораженъ представшимъ безпорядкомъ. Казалось, какъ будто въ
домѣ происходило мытье половъ и сюда на время нагромоздили
всю мебель. На одномъ столѣ стоялъ даже сломанный стулъ и,
рядомъ съ нимъ, часы съ остановившимся маятникомъ, къ кото-
рому наукъ уже приладилъ паутину. Тутъ же стоялъ, присло-
ненный бокомъ къ стѣнѣ, шкафъ съ стариннымъ серебромъ, гра-
финчиками и китайскимъ фарфоромъ. На бюро, выложенномъ
перламутровою мозаикой, которая мѣстами уже выпала и оста-
вила послѣ себя одни желтенькіе желобки, наполненные клеемъ,
лежало множество всякой всячины: куча исписанныхъ мелко бу-
мажекъ, накрытыхъ мраморнымъ повелѣвшимъ прессомъ съ
личкомъ наверху, какая-то старинная книга въ кожаномъ пере-
плетѣ съ краснымъ обрѣзомъ, лимонъ весь высохшій, ростомъ не
болѣе лѣсного орѣха, отломленная ручка креселъ, рюмка съ ка-
кою-то жидкостью и тремя мухами, накрытая письмомъ, кусочекъ
сургучика, кусочекъ гдѣ-то поднятой тряпки, два пера, запач-
канныя чернилами, высохшія какъ въ чахоткѣ, зубочистка, со-
вершенно пожелѣвшая, которою хозяинъ, можетъ-быть, ковы-
рялъ въ зубахъ своихъ еще до нашествія на Москву Французовъ.

По стѣнамъ навѣшано было весьма тѣсно и безтолково нѣ-
 сколько картинъ: длинный, пожелѣвший гравюръ какого-то
сраженія, съ огромными барабанами, кричащими солдатами въ
треугольныхъ шляпахъ и тонущими конями, безъ стекла, вста-
вленный въ раму краснаго дерева съ тоненькими бронзовыми
полосками и бронзовыми же кружками по угламъ. Въ рядъ съ
ними занимала полстѣны огромная почернѣвшая картина, пи-
санная масляными красками, изображавшая цвѣты, фрукты, ра-
зрѣзанный арбузъ, кабанью морду и висѣвшую головою внизъ
утку. Съ средины потолка висѣла люстра въ холстинномъ мѣшкѣ,
отъ пыли сдѣлавшаяся похожею на шелковой коконъ, въ кото-
ромъ сидитъ червякъ. Въ углу комнаты была навалена на полу
куча того, чтō погрубѣе и чтō недостойно лежать на столахъ.
Чтō именно находилось въ кучѣ, рѣшить было трудно; ибо пыли
на ней было въ такомъ изобиліи, что руки всякого касавшагося
становились похожими на перчатки; замѣтнѣе прочаго высовы-
вались оттуда отломленный кусокъ деревянной лопаты и старая

118

подошва сапога. Никакъ бы нельзя было сказать, чтобы въ комнатѣ сей обитало живое существо, если бы не возвѣщалъ его пребыванье старый, поношенный колпакъ, лежавшій на столѣ. Пока онъ разсматривалъ все странное убранство, отворилась боковая дверь, и взошла та же самая ключница, которую встрѣтилъ онъ на дворѣ. Но тутъ увидѣлъ онъ, что это былъ скорѣе ключникъ, чѣмъ ключница: ключница, по крайней мѣрѣ, не брѣетъ бороды, а этотъ, напротивъ того, брилъ, и, казалось, довольно рѣдко, потому что весь подбородокъ съ нижней частью щеки походилъ у него на скребницу изъ желѣзной проволоки, какою чистятъ на конюшнѣ лошадей. Чичиковъ, давши вопросительное выраженіе лицу своему, ожидалъ съ нетерпѣніемъ, чтò хочетъ сказать ему ключникъ. Ключникъ тоже, съ своей стороны, ожидалъ, чтò хочетъ сказать ему Чичиковъ. Наконецъ послѣдній, удивленный такимъ страннымъ недоумѣніемъ, рѣшился спросить:

— Что-жъ баринъ? у себя, что ли?

— Здѣсь хозяинъ, сказалъ ключникъ.

— Гдѣ же? повторилъ Чичиковъ.

— Что, батюшка, слѣпы-то, что ли? сказалъ ключникъ. — Эхва! А вѣть хозяинъ-то я!

Здѣсь герой нашъ по неволѣ отступилъ назадъ и поглядѣлъ на него пристально. Ему случалось видѣть не мало всякого рода людей, даже такихъ, какихъ намъ съ читателемъ, можетъ быть, никогда не придется увидать; но такого онъ еще не видывалъ. Лицо его не представляло ничего особеннаго: оно было почти такое же, какъ у многихъ худощавыхъ стариковъ; одинъ подбородокъ только выступалъ очень далеко впередъ, такъ что онъ долженъ былъ всякій разъ закрывать его платкомъ, чтобы не защелать; маленькіе глазки его не потухнули и бѣтали изъ-подъ высоко выросшихъ бровей, какъ мыши, когда, высунувши изъ темныхъ норъ остренькія морды, насторожа упли и моргая усомъ, онѣ высматриваютъ, не затаплилі гдѣ котъ, и ни шалунъ мальчишка, и нюхаютъ подозрительно самый воздухъ. Гораздо замѣчательнѣе былъ нарядъ его. Никакими средствами и стараньями нельзя бы докопаться, изъ чего состряпанъ былъ его халатъ: рукава и верхнія полы до того засалились и залосни-

119

лись, что походили на юфть, какая идетъ на сапоги; назади,
вмѣсто двухъ, болталось четыре полы, изъ которыхъ охлопьями
лѣзла хлопчатая бумага. На шеѣ у него тоже было повязано
что-то такое, котораго нельзя было разобрать: чулокъ ли, по-
вязка ли, или набрюшникъ, только никакъ не галстухъ. Сло-
вомъ, если бы Чичиковъ встрѣтилъ его такъ принаряженнаго
гдѣ-нибудь у церковныхъ дверей, то, вѣроятно, далъ бы ему
мѣдный грошъ, ибо къ чести героя нашегоъ нужно сказать, что
сердце у него было сострадательно и онъ не могъ никакъ удер-
жаться, чтобы не подать бѣдному человѣку мѣднаго гроша. Но
предъ нимъ стоялъ не нищій, предъ нимъ стоялъ помѣщикъ. У
этого помѣщика была тысяча слишкомъ душѣ, и попробовалъ бы
кто найти у кого другого столько хлѣба, зерномъ, мукою и
просто въ кладяхъ, у кого бы кладовыя, амбары и сушила за-
громождены были такимъ множествомъ холстовъ, суконъ, овчинъ,
выдѣланныхъ и сыромятныхъ, высушенными рыбами и всякой
овощью, или губиной. Заглянулъ бы кто-нибудь къ нему на ра-
бочій дворъ, гдѣ наготовлено было на запасъ всякого дерева и
посуды, никогда не употреблявшейся, — ему бы показалось, ужъ
не попалъ ли онъ какъ-нибудь въ Москву на щепной дворъ, куда
ежедневно отправляются расторопшныя тещи и свекрухи, съ ку-
харками позади, дѣлать свои хозяйственные запасы и гдѣ го-
рами бѣлѣеть всякое дерево, шитое, точеное, лаженое и плетеное:
бочки, пересѣки, ушаты, лагуны, жбаны съ рыльцами и безъ
рылецъ, побратимы, лукошки, мыкольники, куда бабы кладутъ
свои мочки и прочій дрязгъ, коробья изъ тонкой гнутой осины,
бураки изъ плетеной берестки и много всего, чтò идетъ на по-
требу богатой и бѣдной Руси. На что бы, казалось, нужна была
Плюшкину такая гибель подобныхъ издѣлій? Во всю жизнь не
пришлось бы ихъ употребить даже на два такихъ имѣнія, какія
были у него; но ему и этого казалось мало. Не довольствуясь
симъ, онъ ходилъ еще каждый день по улицамъ своей деревни,
заглядывалъ подъ мостики, подъ перекладины, и все, чтò ни
попадалось ему — старая подошва, бабья тряпка, желѣзный
гвоздь, глиняный черепокъ — все тащилъ къ себѣ и складывалъ
въ ту кучу, которую Чичиковъ замѣтилъ въ углу комнаты.

120

„Вонъ, уже рыболовъ пошелъ на охоту!“ говорили мужчи, когда видѣл его, идущаго на добычу. И въ самомъ дѣлѣ, послѣ него не зачѣмъ было мести улицу: случилось проѣзжавшему офицеру потерять шпору, — шпора эта митомъ отправилась въ извѣстную кучу; если баба, какъ-нибудь зазѣвавшись у колодца, позабывала ведро, онъ утаскивалъ и ведро. Впрочемъ, когда примѣтивший мужикъ уличалъ его тутъ же, онъ не спорилъ и отдавалъ похищенную вещь; но если только она попадала въ кучу, тогда все кончено: онъ божился, что вещь его, куплена имъ тогда-то, у того-то, или досталась отъ дѣда. Въ комнатѣ своей онъ подымалъ съ пола все, что ни видѣлъ: сургучикъ, лоскутокъ бу-мажки, перышко и все это клалъ на бюро, или на окопко.

А вѣдь было время, когда онъ только былъ бережливымъ: хозяиномъ, былъ женатъ и семьяниń, и сосѣдъ заѣзжалъ къ нему пообѣдать, слушать и учиться у него хозяйству и мудрой скупости! Все текло живо и совершалось размѣреннымъ ходомъ: двигались мельницы, валяльни, работы суконныя фабрики, столярные станки, прядильни; вездѣ, во все входилъ зоркій взглядъ хозяина и, какъ трудолюбивый паукъ, бѣгалъ, хлопотливо, но расторопно, по всѣмъ концамъ своей хозяйственной паутины. Слишкомъ сильныя чувства не отражались въ чертахъ лица его, но въ глазахъ былъ видѣнъ умъ; опытностію и познаниемъ свѣта была проникнута рѣчъ его, и гостю было пріятно его слушать; привѣтливая и говорливая хозяйка славилась хлѣбосольствомъ; на встрѣчу выходили двѣ миловидныя дочки, обѣ бѣлокурыя и свѣжія, какъ розы; выбѣгалъ сынъ, разбитной мальчишка, и цѣловался со всѣми, мало обращая вниманія на то, радъ ли, или не радъ былъ этому гость. Въ домѣ были открыты всѣ окна; антресоли были заняты квартирою учителя француза, который славно брился и былъ большой стрѣлокъ: приносилъ всегда къ обѣду тетерекъ, или утокъ, а иногда и одни воробьиныя яйца, изъ которыхъ заказывалъ себѣ яичницу, потому что больше въ цѣломъ домѣ никто ея не ютъ. На антресоляхъ жила также его компатріотка, наставница двухъ дѣвицъ. Самъ хозяинъ являлся къ столу въ сюртукъ, хотя нѣсколько понoшенномъ, но опрятномъ; локти были въ порядке; нигдѣ ни-

121

какой заплаты. Но добрая хозяйка умерла; часть ключей, а съ
ними мелкихъ заботъ, перешла къ нему. Плюшкинъ сталъ без-
покойнѣе и, какъ всё вдовцы, подозрительнѣе и скупѣе. На
старшую дочь, Александру Степановну, онъ не могъ во всемъ
положиться, да и былъ правъ, потому что Александра Степа-
новна скоро убѣжала съ штабсъ-ротмистромъ Богъ вѣсть какого
кавалерійскаго полка и обвѣнчалась съ нимъ гдѣ-то наскоро, въ
деревянной церкви, зная, что отецъ не любитъ офицеровъ по
странному предубѣжденію, будто бы всё военные — картежники
и мотишки. Отецъ послалъ ей на дорогу проклятіе, а преслѣдо-
вать не заботился. Въ домѣ стало еще пустѣе. Во владѣльцѣ
сталъ замѣтнѣе обнаруживаться скупость; сверкнувшая въ жест-
кихъ волосахъ его сѣдина, вѣрная подруга ея, помогла ей еще
силѣ развиться. Учитель французъ былъ отпущеннъ, потому что
сыну пришла пора на службу; мадамъ была прогнана, потому
что оказалась не безгрѣшною въ похищеніи Александры Степа-
новны; сынъ, будучи отправленъ въ губернскій городъ съ тѣмъ,
чтобъ узнать въ палатѣ, по мнѣнію отца, службу существенную,
опредѣлился вмѣсто того въ полкѣ и написалъ къ отцу, уже по
своемъ опредѣленіи, прося денегъ на обмундировку. Весьма есте-
ственно, что онъ получилъ на это то, чтоб называется въ просто-
народіи — шишъ. Наконецъ послѣдняя дочь, оставшаяся съ нимъ
въ домѣ, умерла, и старикъ очутился одинъ сторожемъ, храни-
テлемъ и владѣテлемъ своихъ богатствъ. Одинокая жизнь дала
сытную пищу скупости, которая, какъ извѣстно, имѣетъ волчій
голодъ, и чѣмъ болѣе пожираетъ, тѣмъ становится ненасытнѣе;
человѣческія чувства, которые и безъ того не были въ немъ глу-
боки, мелѣли ежеминутно, и каждый день что-нибудь утрачи-
валось въ этой изношенной развалинѣ. Случись же подъ такую
минуту, какъ будто нарочно въ подтвержденіе его мнѣнія о воен-
ныхъ, что сынъ его проигрался въ карты; онъ послалъ ему отъ
души свое отцовское проклятіе и никогда уже не интересовался
знать, существуетъ ли онъ на свѣтѣ, или нѣтъ. Съ каждымъ
годомъ притворялись окна въ его домѣ, наконецъ остались только
два, изъ которыхъ одно, какъ уже видѣлъ читатель, было за-
клеено бумагою; съ каждымъ годомъ уходили изъ вида болѣе и

122

болѣе главныя части хозяйства, и мелкій взглядъ его обращался къ бумажкамъ и перышкамъ, которые онъ собиралъ въ своей комнатѣ; неуступчивѣе становился къ покупщикамъ, которые пріѣзжали забирать у него хозяйственные произведennія; покупщики торговались, торговались и наконецъ бросили его вовсе, сказавши, что это бѣсъ, а не человѣкъ; сѣно и хлѣбъ гнили, клади и стоги обращались въ чистый навозъ, хоть разводи на нихъ капусту; мука въ подвалахъ превратилась въ камень, и нужно было ее рубить; къ сукнамъ, холстамъ и домашнимъ матеріямъ страшно было притронуться: они обращались въ пыль. Онъ уже позабывалъ самъ, сколько у него было чего, и помнилъ только въ какомъ мѣстѣ стоялъ у него въ шкалу графинчикъ съ остаткомъ какой-нибудь настойки, на котором онъ самъ едѣлалъ намѣтку, чтобы никто воровскипѣ образомъ ея не выпилъ, да гдѣ лежало перышко, и ли сургучикъ. А между тѣмъ въ хозяйствѣ доходъ собирался по прежнему: столько же оброку долженъ былъ принесть мужикъ, такимъ же приносомъ орѣховъ обложена была всякая баба, столько же поставовъ холста должна была наткать ткачиха. Все это сваливалось въ кладовыя и все становилось гилья и прорѣха, и самъ онъ обратился наконецъ въ какую-то прорѣху на человѣчествѣ. Александра Степановна какъ-то пріѣзжала раза два съ маленькимъ сынкомъ, пытаясь, нельзя ли чего-нибудь получить: видно, походная жизнь съ штабсъ-ротмистромъ не была такъ привлекательна. какою казалась до свадьбы. Плюшкинъ, однако же, ее простилъ и даже далъ маленькому внучку поиграть какую-то пуговицу, лежавшую на столѣ, но денегъ ничего не далъ. Въ другой разъ Александра Степановна пріѣхала съ двумя малютками и привезла ему кулisse къ чаю и новый халатъ, потому что у батюшки былъ такой халатъ, на который глядѣть не только было совѣстно, но даже стыдно. Плюшкинъ приласкалъ обоихъ внуковъ и, посадивши ихъ къ себѣ одного на правое колѣно, а другого на лѣвое, показалъ ихъ совершенно такимъ образомъ, какъ будто ониѣ хали на лошадяхъ; кулisse и халатъ взялъ, но дочери рѣшительно ничего не далъ; съ тѣмъ и уѣхала Александра Степановна.

Итакъ, вотъ какого рода помѣщикъ стоялъ предъ Чичико-

123

вымъ! Должно сказать, что подобное явленіе рѣдко попадается на Руси, гдѣ все любить скорѣе развернуться, нежели съежиться, и тѣмъ поразительнѣе бываетъ оно, что тутъ же, въ соцѣдствѣ, подвернется помѣщикъ, кутящій во всю ширину русской удалні и барства, прожигающій, какъ говорится, насквозь жизнь. Небывалый проѣзжій остановится съ изумленіемъ при видѣ его жилища, недоумѣвая, какой владѣтельный принцъ очутился внезапно среди маленькихъ, темныхъ владѣльцевъ: дворцам плядятъ его бѣлые, каменные домы съ безчисленнымъ множествомъ трубъ, бельведеровъ, флюгеровъ, окруженные стадомъ флигелей и всякий помѣщеньями для пріѣзжихъ гостей. Чего нѣтъ у него? — театры, балы; всю ночь сіяетъ убранный огнями и плошками, оглашенный громомъ музыки, садъ. Полгуберніи разодѣто и весело гуляетъ подъ деревьями, и никому не является дикое и грозящее въ семъ насильственномъ освѣщеніи, когда театрально выскакиваетъ изъ древесной гущи озаренная поддѣльнымъ свѣтомъ вѣтвѣ, лишенная своей яркой зелени, а вверху темнѣе, и суровѣе, и въ двадцать разъ грознѣ львлется чрезъ то ночное небо, и, далеко трепеща листьями въ вышинѣ, уходя глубже въ непробудный мракъ, негодуютъ суровыя вершины деревъ на сей мишурный блескъ, освѣтившій снизу ихъ корни.

Уже нѣсколько минутъ стоялъ Плюшкинъ, не говоря ни слова, а Чичиковъ все еще не могъ начать разговора, развлеченный какъ видомъ самого хозяина, такъ и всего того, что было въ его комнатѣ. Долго не могъ онъ придумать, въ какихъ бы словахъ изъяснить причину своего посвѣщенія. Онъ уже хотѣлъ было выразиться въ такомъ духѣ, что, наслышась о добродѣ tell и рѣдкихъ свойствахъ души его, почелъ долгомъ принести лично дань уваженія; но спохватился и почувствовалъ, что это слишкомъ. Искоса бросивъ еще одинъ взглядъ на все, что было въ комнатѣ, онъ почувствовалъ, что слова: добродѣтель и рѣдкія свойства души можно съ усѣхомъ замѣнить словами: экономія и порядокъ; и потому, преобразивши такимъ образомъ рѣчь, онъ сказалъ, что, наслышась объ экономіи его и рѣдкомъ управленіи имѣніями, онъ почелъ за долгъ познакомиться и при-

124

нести лично свое почтеніе. Конечно, можно бы было привести иную, лучшую причину, но ничего иного не взбрело тогда на умь.

На это Плюшкинъ что-то пробормоталъ сквозь губы, ибо зу-
бовъ не было, — что именно, неизвѣстно, но, вѣроятно, смыслъ
былъ таковъ: „А побралъ бы тебя чортъ съ твоимъ почтеніем!“
Но такъ какъ гостепріимство у насъ въ такомъ ходу, что скря-
та не въ силахъ преступить его законовъ, то онъ прибавилъ
тутъ же нѣсколько внятнѣе: — Прошу покорнѣйше садиться! Я
давненько не вижу гостей, сказалъ онъ, — да, признаться ска-
зать, въ нихъ мало вижу проку. Завели пренеприличный обы-
чай йздить другъ къ другу, а въ хозяйствѣ-то упущенія... да
и лошадей ихъ корми сѣномъ! Я давно ужъ отобѣдалъ, а кух-
ня у меня низкая, прескверная, и труба-то совсѣмъ развали-
лась, — начнешь топить, еще пожару надѣлаешь.

„Вонъ оно какъ!“ подумалъ про себя Чичиковъ: „хорошо же,
что я у Собакевича перехватилъ вотрушку, да ломоть баранья-
го бока.“

— И такой скверный анекдотъ, что сѣна хоть бы клюкъ въ
цѣломъ хозяйствѣ! продолжалъ Плюшкинъ. — Да и въ самомъ
дѣлѣ, какъ прибережешь его? землишка маленькая, мужикъ лѣ-
нивъ, работать не любить, думаетъ, какъ бы въ кабакъ... того
и гляди, пойдешь на старости лѣтъ по-міру!

— Мне, однакоже, сказывали, скромно замѣтилъ Чичиковъ,
— что у васъ болѣе тысячи душъ.

— А кто это сказывалъ? А вы бы, батюшка, наплевали въ
глава тому, который это сказывалъ! Онъ пересмѣшникъ; видно,
хотѣлъ пошутить надъ вамъ. Вотъ баютъ — тысячи душъ, а
подитка сосчитай, а и ничего не начтешь! Послѣдніе три года
проклятая горячка выморила у меня здоровенный кушъ мужиковъ.

— Скажите! и много выморила? воскликнулъ Чичиковъ съ
участіемъ.

— Да, снесли многихъ.

— А позвольте узнать, сколько числомъ?

— Душъ восемьдесятъ.

— Нѣтъ?

— Не стану лгать, батюшка.

125

— Позвольте еще сиросить: вѣдь эти души, я полагаю, вы считаете со дня подачи послѣдней ревизія?

— Это бы еще слава Богу, сказалъ Плюшкинъ: — да ихъ-то, что съ того времени, до ста-двадцати наберется.

— Вправду? цѣлыхъ сто двадцать? воск.ликнулъ Чичиковъ и даже разинулъ нѣсколько ротъ отъ изумленія.

— Старъ я, батюшка, чтобы лпать: седьмой десятокъ живу! сказалъ Плюшкинъ. Онъ, казалось, обидѣлся такимъ, почти равдостнымъ, воскликаніемъ. Чичиковъ замѣтилъ, что въ самомъ дѣлѣ неприлично подобное безучастіе къ чужому горю, и потому вздохнулъ тутъ же и сказалъ, что соболѣзъ.

— Да вѣдь соболѣзнованія въ карманъ не положишь, сказалъ Плюшкинъ. — Вотъ возлѣ меня живетъ капитанъ, чортъ знаетъ его, откуда взялся! говорить — родственникъ. „Дядюшка, дядюшка!“ и въ руку цѣлуетъ, а какъ начнетъ соболѣзновать, вой такой подыметъ, что уши береги. Съ лица весь красивый: пѣннику, чай, на смерть придерживается. Вѣрно, спустилъ денежки, служа въ офицерахъ, или театральная актриса выманила, такъ вотъ онъ теперь и соболѣзнеетъ!

Чичиковъ постарался объяснить, что его соболѣзнованіе совѣмъ не такого рода, какъ капитанское, и что онъ не пустыми словами, а дѣломъ готовъ доказать его и, не откладывая дѣла далѣе, безъ всякихъ обиняковъ, тутъ же, изъявилъ готовность принять на себя обязанность платить подати за всѣхъ крестьянъ, умершихъ такими несчастными случаями. Предложеніе, казалось, совершенно изумило Плюшкина. Онъ, вытаращивъ глаза, долго смотрѣлъ на него, и наконецъ спросилъ: — Да вы, батюшка, не служили ли въ военной служѣ?

— Нѣтъ, отвѣчалъ Чичиковъ довольно лукаво, — служилъ по статской.

— По статской? повторилъ Плюшкинъ и сталъ жевать губами, какъ будто что-нибудь кушалъ. — Да вѣдь какъ же? вѣдь это вамъ самимъ-то въ убытокъ?

— Для удовольствія вашего готовъ и на убытокъ.

— Ахъ, батюшка! ахъ, благодѣтель мой! вскрикнулъ Плюшкинъ, не замѣчая отъ радости, что у него изъ носа выглянулъ

126

весьма некартинно табакъ, на образецъ густого кофея, и полы
халата, раскрывшись, показали платье, не весьма приличное для
разсматриванья. — Вотъ утѣшили старика! Ахъ, Господи ты
мой! ахъ, святители вы мои!... Далѣе Плюшкинъ и говорить не
могъ. Но не прошло и минуты, какъ эта радость, такъ мгно-
венно показавшаяся на деревянномъ лицѣ его, такъ же мгновенно
и прошла, будто ея вовсе не бывало, и лицо его вновь приняло
заботливое выраженіе. Онъ даже утерся платкомъ п, свернувши
его въ комокъ, сталъ имъ водить себя по верхней губѣ.

— Какъ же, съ позволенія вашего, чтобы не разсердить васъ,
вы за всякій годъ беретесь платить за нихъ подать? и деньги
будете выдавать мнѣ, или въ казну?

— Да мы вотъ какъ сдѣлаемъ: мы совершимъ на нихъ куп-
чую крѣпость, какъ бы они были живые и какъ бы вы ихъ мнѣ
продали.

— Да, купчую крѣпость... сказалъ Плюшкинъ, задумался
и сталъ опять кушать губами. — Вѣдь вотъ купчую крѣпость—
все издержки. Приказные такіе безсовѣстные! прежде бывало
полтиной мнѣди отдѣлаешься, да мнѣшкомъ мукѣ, а теперь пошли
цѣлую подводу крупѣ, да и красную бумажку прибавь, — такое
сребролюбіе! Я не знаю, какъ никто другой не обратитъ на это
вниманіе. Ну, сказалъ бы ему какъ-нибудь душеспасительное
слово! Вѣдь словомъ хоть кого проймешь. Кто что ни говори, а
противъ душеспасительнаго слова не устоишь.

„Ну, ты, я думаю, устоишь!" подумалъ про-себя Чпчиковъ,
и прозвнесъ тутъ же, что изъ уваженія къ нему, онъ готовъ
принять даже издержки по купчей на свой счетъ.

Услыша, что даже издержки по купчей онъ принпаетъ на
себя, Плюшкинъ заключилъ, что гость долженъ быть совершенно
глупъ и только прикидывается, будто служилъ по статской, а
вѣрно былъ въ офцерахъ и волочился за актерками. При всемъ
томъ онъ, однакожъ, не могъ скрыть своей радости, и пожелалъ
всякихъ утѣшеній не только ему, но даже и дѣткамъ его, не
спросивъ, были ли они у него, или нѣтъ. Подошедъ къ окну,
постучалъ онъ пальцами въ стекло и закричалъ: „Эй, Прошка!"
Черезъ минуту было слышно, кто-то вѣржалъ въ-попыхахъ въ

127

сѣни, долго возился тамъ и стучалъ сапогами, наконецъ дверь
отворилась, и вошел Прошка, мальчикъ лѣтъ тринадцати, въ
такихъ большихъ сапогахъ, что, ступая, едва не вынулъ изъ
нихъ ноги. Почему у Прошки были такие большие сапоги, это
можно узнать сейчасъ же: у Плюшкина для всей дворни, сколько
ни было ея въ домѣ, были одни только сапоги, которые должны
были всегда находиться въ сѣняхъ. Всякой призываемый въ бар-
скіе покои обыкновенно отплясывалъ черезъ весь дворъ босикомъ,
но, входя въ сѣни, надѣвалъ сапоги п такимъ уже образомъ
являлся въ комнату. Выходя изъ комнаты, онъ оставлялъ са-
поги опять въ сѣняхъ и отправлялся вновь на собственной по-
дошвѣ. Если бы кто взглянулъ изъ окошка въ осеннее время, п
особенно, когда по утрамъ начинаются маленькія изморози, то
бы увидѣлъ, что вся дворня дѣлала такие скачки, какіе врядъ
ли удастся выдѣлать на театрахъ самому бойкому танцовщику.

— Вотъ посмотрите, батюшка, какая рожа! сказалъ Плюш-
кинъ Чичикову, указывая пальцемъ на лицо Прошки. — Глушъ
вѣдь, какъ дерево, а попробуй что-нибудь положить — мигомъ
украдетъ! Ну, чего ты пришелъ, дуракъ, скажи, чего? — Тутъ онъ
произвелъ небольшое молчаніе, на которое Прошка отвѣчалъ тоже
молчаніемъ. — Поставь самоваръ, — слышишь? да вотъ возьми
ключъ, да отдай Маврѣ, чтобы пошла въ кладовую: тамъ на полкѣ
есть сухарь изъ кулича, который привезла Александра Степа-
новна, — чтобы подали его къ чаю!.... Постой, куда же ты? ду-
рачина! эхва, дурачина!... Бѣсъ у тебя въ ногахъ, что ли, че-
шется?... Ты выслушай прежде. Сухарь-то сверху, чай, испор-
тился, такъ пусть соскоблитъ его ножомъ, да крохъ не бросаетъ,
а снесетъ въ курятникъ. Да смотри ты, ты не входи, братъ,
въ кладовую; не то — я тебя, знаешь? березовымъ-то вѣникомъ,
чтобы для вкуса-то! вотъ у тебя теперь славный аппетитъ, такъ
чтобы еще былъ получше! Вотъ попробуй-ка пойти въ кладовую,
а я тѣмъ временемъ изъ окна стану глядѣть. — Имъ ни въ чемъ
нельзя довѣрять, продолжалъ онъ, обратившись къ Чичикову
послѣ того, какъ Прошка убрался вмѣстѣ съ своими сапогами.
Всѣдъ за тѣмъ онъ началъ и на Чичикова посматривать по-
дозрительно. Черты такого необыкновеннаго великодушія стали

128

ему казаться невѣроятными, и онъ подумалъ про себя: „Вѣдь
чортъ его знаетъ, можетъ-быть, онъ просто хвастунъ, какъ всѣ
эти мотишкі: навретъ, навретъ, чтобы поговорить да напиться
чаю, а потомъ и уйдетъ!“ А потому изъ предосторожности,
и вмѣстѣ желая нѣсколько поиспытать его, сказалъ онъ, что
не дурно бы совершить купчую поскорѣе, потому что, де, въ че-
ловѣкѣ не увѣренъ: сегодня живъ, а завтра и Богъ вѣсть.

Чичиковъ изъявилъ готовность совершить хоть сію же минуту
и потребовалъ только списка всѣмъ крестьянамъ.

Это успокоило Плюшкина. Замѣтно было, что онъ придумы-
валъ что-то сдѣлать, и точно, взявши ключи, приблизился къ
шкафу и, отперши дверцу, рылся долго между стаканами и чаш-
ками и наконецъ произнесъ: — Вѣдь вотъ не сыщешь, а у меня
былъ славный ликерчикъ, если только не выпили: народъ —
такіе воры! А вотъ развѣ не это ли онъ? — Чичиковъ увидѣлъ
въ рукахъ его графинчикъ, который былъ весь въ шыли, какъ
въ фуфайкѣ. — Еще покойница дѣлала, продолжалъ Плюш-
кинъ; — мошенница ключница совѣмъ было его забросила, и даже
не закупорила, каналья! Казявки и всякая дрянь было напичка-
лись туда, но я весь соръ-то повынулъ и теперь вотъ чистень-
кая, а вамъ налью рюмочку.

Но Чичиковъ постарался отказаться отъ такого ликерчика;
сказавши, что онъ уже и пилъ, иѣлъ.

— Пили уже иѣли! сказалъ Плюшкинъ. — Да, конечно, хо-
рошаго общества человѣка хоть гдѣ узнаешь: онъ неѣстъ, а сытъ;
а какъ эдакой какой-нибудь воришка, да его сколько ни корми...
Вѣдь вотъ капитанъ приѣдетъ: „Дядюшка“, говорить, „дайте
чего-нибудь поѣсть!“ А я ему такой же дядюшка, какъ онъ мнѣ
дѣдушка. У себя домаѣсть вѣрно нечего, такъ вотъ онъ ша-
тается! Да, вѣдь вамъ нуженъ реестрикъ всѣхъ этихъ тунедцевъ?
Какъ же! я, какъ зналъ, всѣхъ ихъ списалъ на особую бумажку,
чтобы, при первой подачѣ ревизіи, всѣхъ ихъ вычеркнуть. —
Плюшкинъ надѣлъ очки и сталъ рыться въ бумагахъ. Развязы-
вая всякія связки, онъ попотчивалъ своего гостя такою пылью,
что тотъ чихнулъ. Наконецъ вытащилъ бумажку, всю исписан-
ную кругомъ. Крестьянскія имена усыпали ее тѣсно, какъ мошки.

129

Были тамъ всякіе: и Парамоновъ, и Пименовъ, и Пантелеймо-
новъ, и даже выглянулъ какой-то Григорій Доѣзжай-не-доѣдешь;
всѣхъ было сто двадцать единкомъ. Чичиковъ улыбнулся при
видѣ такой многочисленности. Спрятавъ ее въ карманъ, онъ за-
мѣтилъ Плюшкину, что ему нужно будетъ для совершенія крѣ-
пости пріѣхать въ городъ.

— Въ городъ? Да какъ же?... а домъ-то какъ оставишь?
Вѣдь у меня народъ — или воръ, или мошенникъ: въ день такъ
оберутъ, что и кафтана не на чемъ будетъ повѣсить.

— Такъ не имѣете ли кого-нибудь знакомаго?

— Да кого же знакомаго? Вѣдь мои знакомые померли, или
раззнакомились... Ахъ, батюшка! какъ не имѣть? имѣю! вскри-
чалъ онъ. — Вѣдь знакомъ самъ предсѣдатель,ѣзжалъ даже въ
старые годы ко мнѣ! Какъ не знать? однокорытниками были,
вмѣстѣ по заборамъ лазили! Какъ не знакомый? ужъ такой зна-
комый!... Такъ ужъ не къ нему ли написать?

— Конечно къ нему.

— Какъ же? ужъ такой знакомый! въ школѣ были пріятели.

И на этомъ деревянномъ лицѣ вдругъ скользнулъ какой-то
теплый лучъ, выразилось — не чувство, а какое-то блѣдное отра-
женіе чувства: явленіе, подобное неожиданному появленію на
поверхности водъ утопающего, произведшему радостный крикъ
въ толпѣ, обступившей берегъ. Но напрасно обрадовавшіеся
братья и сестры кидаютъ съ берега веревку и ждутъ, не мельк-
нетъ ли вновь сина и утомленныя бореньемъ руки: появленіе
было послѣднее. Глухо все, и еще страшнѣе и пустынѣе стано-
вится послѣ того затихнувшая поверхность безотвѣтной стихіи.
Такъ и лицо Плюшкина, вслѣдъ за мгновенно скользнувшимъ
на немъ чувствомъ, стало еще безчувственный и еще пошлѣе.

— Лежала на столѣ четвертка чистой бумаги, сказалъ онъ,
да не знаю, куда запропастилась: люди у меня такие негод-
ные! — Тутъ сталъ онъ заглядывать и подъ столъ, и на столъ,
шарилъ вездѣ и наконецъ закричалъ: „Мавра! а Мавра!“ На
зовъ явилась женщина съ тарелкой въ рукахъ, на которой ле-
жалъ сухарь, уже знакомый читателю, и между ними произошелъ
такой разговоръ:

Соч. Гоголя, Т. III.

9

130

— Куда ты дѣла, разбойница, бумагу?

— Ей Богу, баринъ, не видывала, опричь небольшаго лоскутка, которымъ изволили прикрыть рюмку.

— А вотъ я по глазамъ вижу, что подтибрила.

— Да на чтобѣ бы я подтибрила? Вѣдь мнѣ проку въ ней никакого: я грамотѣ не знаю.

— Врешь, ты снесла пономаренку: онъ маракуетъ, такъ ты ему и снесла,

— Да пономаренокъ, если захочетъ, такъ достанетъ себѣ бумагу. Не видалъ онъ вашего лоскутка.

— Вотъ погоди-ка: на страшномъ судѣ черти припекутъ тебя за это желѣзными рогатками! вотъ посмотришь, какъ припекутъ!

— Да за чтоб же припекутъ, коли я не брала и въ руки четвертки? Ужъ скорѣе другой какой бабьей слабостью, а воровствомъ меня еще никто не попрекалъ.

— А вотъ черти-то тебя и припекутъ! скажутъ: „А вотъ тебя мошеница, за то, что барина-то обманывала!“ да горячими-то тебя и припекутъ!

— А я скажу: „Не за чтоб! ей Богу, не за чтоб: не брала я...“ Да вонъ она лежитъ на столѣ. Всегда напраслиной попрекаете!

Плюшкинъ увидалъ точно четвертку и на минуту остановился, пожевалъ губами и произнесъ: — Ну, что-жъ ты расходилась такъ? экая занозистая! Ей скажи только одно слово, а она ужъ въ отвѣтъ десятокъ! Поди-ка принеси огоньку запечатать письмо. Да стой! ты схватишь сальную свѣчу; сало — дѣло топкое: сгоритъ да и нѣтъ, только убытокъ; а ты принеси-ка мнѣ лучинку!“

Мавра ушла, а Плюшкинъ, сѣвши въ кресла и взявши въ руку перо, долго еще ворочалъ на всѣ стороны четвертку, придумывая, пельзя ли отдѣлить отъ нея еще осьмушку, но наконецъ убѣдился, что никакъ нельзя; всунулъ перо въ чернилицу съ какою-то заплѣсѣвшею жидкостью и множествомъ мухъ на днѣ, и сталъ писать, выставляя буквы, похожія на музыкальныя ноты, придерживая поминутно прыть руки, которая разскакивалась по

231

стижимая связь таится между нами? Что глядишь ты такъ, и
зачѣмъ все, что ни есть въ тебе, обратило на меня полныя ожи-
данія очи?... И еще, полный недоумѣнія, неподвижно стою я, а
уже главу осѣнило грозное облако, тяжелое грядущими дождями,
и онѣмѣла мысль предъ твоимъ пространствомъ. Что пророчить
сей необъятный просторъ? Здѣсь ли, въ тебе ли не родиться
безпредѣльной мысли, когда ты сама безъ конца? Здѣсь ли не
быть богатырю, когда есть мѣсто, гдѣ развернуться и пройтись
ему? И грозно объемлетъ меня могучее пространство, страшною
сilloю отразясь во глубинѣ моей; неестественною властью освѣ-
тились мои очи.... У! какая сверкающая, чудная, незнакомая
землѣ лаль! Русь!...

— Держи, держи, дуракъ! кричалъ Чичиковъ Селифану.

— Вотъ я тебя палашомъ! кричалъ скакавшій навстрѣчу
фельдъегерь, съ усами въ аршинъ. „Не видишь, лѣшій дери
твою душу, казеный экипажъ!“ И, какъ призракъ, исчезнула
съ громомъ и пылью тройка.

Какое странное, и манящее, и несущее, и чудесное въ словѣ
дорога! и какъ чудна она сама, эта дорога? Ясный день, осенніе
листья, холодный воздухъ.... Покрѣпче въ дорожную минель,
шанку на уши, тѣсячъ и уютнѣй прижмемся къ углу! Въ по-
слѣдній разъ пробѣжавшая дрожь прохватила члены, и уже
смѣнила ее пріятная теплота. Кони мчатся.... какъ соблазни-
тельно крадется дремота и смежаются очи, и уже сквозь сонъ
слышатся и „не бѣлы снѣги“, и сапъ лошадей и шумъ колесъ, и
уже хранишь, прижавши къ углу своего сосѣда. Проснулся —
пять станцій убѣжало назадъ; луна; невѣдомый городъ; церкви
съ старинными деревянными куполами и чернѣющими остроко-
нечьями; темные бревенчатые и бѣлые каменные дома; сіяніе
мѣсяца тамъ и тамъ — будто бѣлые полотняные платки развѣ-
шались по стѣнамъ, по мостовой, по улицамъ; косяками пересѣ-
каютъ ихъ черныя, какъ уголь, тѣни; подобно сверкающему
металлу, блистаютъ вкось озаренные деревянныя крыши; и ни-
гдѣ ни души: все спитъ. Одинъ-одинешенекъ, развѣ гдѣ-нибудь
въ окошѣ брежжетъ огонекъ: мѣщанинъ ли городской тачаетъ
свою пару сапоговъ, пекарь ли возится въ печуркѣ — чтò до

232

нихъ? А ночь.... небесныя силы! какая ночь совершается въ вышинѣ! А воздухъ, а небо, далекое, высокое, тамъ, въ недоступной глубинѣ своей, такъ необъятно, звучно и ясно раскинувшееся!... Но дышетъ свѣжо въ самыя очи холодное ночное дыханіе и убаюкиваетъ тебя, и вотъ уже дремлешь и забываешься, и хранишь, и ворочается сердито, почувствовавъ на себѣ тяжесть, бѣдный, притиснутый въ углу сосѣдъ. Проснулся — и уже опять передъ тобою поля и стени; нигдѣ ничего: вездѣ пустьрь, все открыто. Верста съ цифрой летить тебя въ очи; занимается утро; на побѣлѣвшемъ холодномъ небосклонѣ золотая блѣдная полоса; свѣжѣе и жестче становится вѣтеръ. Покрѣпче въ теплую шинель!... Какой славный холодъ! какой чудный, вновь обнимающий тебя сонъ! Толчокъ — и опять проснулся. На вершинѣ неба солнце. „Полегче! легче!“ слышится голосъ; телѣга спускается съ кручи; внизу плотина широкая, широкій ясный прудъ, сіяющій, какъ мѣдное дно, передъ солнцемъ; деревня, избы разсыпались на косогорѣ; какъ звѣзда, блестить въ сторонѣ крестъ сельской церкви; болтовня мужиковъ, и невыносимый аппетитъ въ желудкѣ.... Боже! какъ ты хороша подъ-часъ, далекая, далекая дорога! Сколько разъ, какъ погибающій и тонущій, я хватался за тебя, и ты всякій разъ меня великолушно выносила и спасала! А сколько родилось въ тебя чудныхъ замысловъ, поэтническихъ грёзъ, сколько перечувствовалось дивныхъ впечатлѣній!...

Но и другъ нашъ Чичиковъ чувствовалъ въ это время не вовсе прозапческія грёзы. А посмотримъ, чтò онъ чувствовалъ. Сначала онъ не чувствовалъ ничего и поглядывалъ только назадъ, желая увѣриться, точно ли выѣхалъ изъ города; но когда увидѣлъ, что городъ уже давно скрылся, ни кузницъ, ни мельницъ, ни всего того, чтò находится вокругъ городовъ, не было видно, и даже бѣлыя верхушки каменныхъ церквей давно ушли въ землю, онъ занялся только одной дорогою, посматривалъ только направо и налѣво, и городъ N какъ будто не бывалъ въ его памяти, какъ будто проѣзжалъ онъ его давно, въ дѣтствѣ. Наконецъ и дорога перестала занимать его, и онъ сталъ слегка

233

закрывать глаза и склонять голову къ подушкѣ. Авторъ, при-
знаться, этому даже радъ, находя такимъ образомъ случай по-
говорить о своемъ героѣ, ибо доселѣ, какъ читатель видѣлъ,
ему безпрестанно мѣшали то Ноздревъ, то балы, то дамы, то
городскія сплетни, то наконецъ тысячи тѣхъ мелочей, которыя
кажутся только тогда мелочами, когда внесены въ книгу, а пока-
мѣсть обращаются въ свѣтѣ, почитаются за весьма важныя дѣ-
ла. Но теперь отложимъ совершенно все въ сторону и прямо
займемся дѣломъ.

Очень сомнительно, чтобы избранный нами герой понравил-
ся читателямъ. Дамамъ онъ не понравится, это можно сказать
утвердительно, ибо дамы требуютъ, чтобъ герой былъ рѣшитель-
ное совершенство, и если какое-нибудь душевное или тѣлесное
пятнышко — тогда бѣда! Какъ глубоко ни загляни авторъ ему
въ душу, хоть отрази чище зеркала его образъ, ему не дадутъ
никакой цѣны. Самая полнота и среднія лѣта Чичикова много
повредятъ ему: полноты ни въ какомъ случаѣ не простятъ герою,
и весьма многія дамы, отворотившись, скажутъ: „Фи! какой гад-
кой!“ Увы! все это извѣстно автору, и при всемъ томъ онъ не
можетъ взять въ герои добродѣтельнаго человѣка. Но... мо-
жетъ-быть, въ сей же самой повѣсти почуются иныя, еще доселѣ
небраныя струны, предстанетъ несмѣтное богатство русскаго ду-
ха, пройдетъ мужъ, одаренный божественными доблестями, или
чудная русская дѣвица, какой не сыскать нигдѣ въ мірѣ, со всей
дивной красотой женской души, вся изъ великодушнаго стрем-
ленія и самоотверженія, и мертвыми покажутся предъ ними всѣ
добродѣтельные люди другихъ племенъ, какъ мертва книга пе-
редъ живымъ словомъ! подымутся русскія движенія... и увидятъ,
какъ глубоко заронилось въ славянскую природу то, чтò скольз-
нуло только по природѣ другихъ народовъ.... Но къ чему и за-
чѣмъ говорить о томъ, чтò впереди! Неприлично автору, буду-
чи давно уже мужемъ, воспитанному суровой внутренней жизнью
и свѣжительной трезвостью уединенія, забываться подобно юно-
шѣ. Всему свой чередъ и мѣсто, и времл. А добродѣтельный
человѣкъ все-таки не взять въ герои. И можно даже сказать,
почему не взять. Потому что пора наконецъ дать отдыхъ бѣд-

234

ному добродѣтельному человѣку; потому что праздно вращается на устахъ слово добродѣтельный человѣкъ; потому что обратили въ лошадь добродѣтельнаго человѣка, и нѣтъ писателя, который бы не Ђздилъ на немъ, попукая и кнутомъ, и всѣмъ чѣмъ ни попало; потому что изморили добродѣтельнаго человѣка до того, что теперь нѣтъ на немъ и тѣни добродѣтели, а остались только ребра да кожа вмѣсто тѣла; потому что лицемѣрно призываютъ добродѣтельнаго человѣка; потому что не уважаютъ добродѣтельнаго человѣка. Нѣтъ, пора наконецъ припречь и плутоватаго. Итакъ, припрямежемъ его, плутоватаго человѣка!

Темно и скромно происхожденіе нашего героя. Родители его были дворяне, но столбовые, или личные, Богъ вѣдаетъ. Лицомъ онъ на нихъ не походилъ: по крайней мѣрѣ, родственница, бывшая при его рожденіи, низенькая, коротенькая женщина, которыхъ обыкновенно называютъ пиголицами, взявши въ руки ребенка, вскрикнула: „Совсѣмъ вышелъ не такой, какъ я думала! Ему бы слѣдовало пойти въ бабку съ матерней стóроны, что было бы и лучше, а онъ родился, просто, какъ говоритъ пословица: ни въ мать, ни въ отца, а въ проязжаго молодца.“ Жизнь при началѣ взглянула на него какъ-то кисловěнціютно, сквозь какое-то мутное, занесенное снѣгомъ окошко: ни друга, ни товарища въ дѣствѣ! Маленькая горенка съ маленькими окнами, не отворявшимися ни въ злму, ни въ лѣто; отецъ — больной человѣкъ, въ длинномъ сюртукѣ на мерлушкахъ и въ вязанныхъ хлопанцахъ, надѣтыхъ на босую ногу, безпрестанно вздыхавшій, ходя по комнатѣ, и плевавшій въ столявшую въ углу песочницу; вѣчное сидѣнье на лавкѣ, съ неромъ въ рукахъ, чернилами на пальцахъ и даже на губахъ; вѣчная пропись передъ глазами: „Не ли, послушествуй старшимъ и носи добродѣтель въ сердцѣ;“ вѣчный шаркъ и шлепанье по комнатѣ хлопанцевъ, знакомый, но всегда суровый голосъ: „Опять задурилъ!“ отзывавшійся въ то время, когда ребенокъ, на скуча однобразіемъ труда, придѣлывалъ къ буквѣ какую-нибудь кавыку, или хвостъ; и вѣчно знакомое, всегда непріятное чувство, когда, вслѣдъ за сими словами, краюшка уха его скручивалась очень больно ногтями длинныхъ протянувшихся

235

сзади пальцевъ: вотъ бѣдная картина первоначальнаго его
дѣтства, о которомъ едва сохранилъ онъ блѣдную память.
Но въ жизни все мѣняется быстро и живо: и въ одинъ день,
съ первымъ весеннимъ солнцемъ и разлившимися потоками,
отецъ, взявши сына, выѣхалъ съ нимъ на телѣжкѣ, которую
потащила мухортая пѣгая лошадка, извѣстналъ у лошадиныхъ
барышниковъ подъ именемъ сороки; ею правилъ кучеръ, ма-
ленькій горбунокъ, родоначальникъ единственной крѣпостной
семьи принадлежавшей отцу Чичикова, занимавшій почти всѣ
должности въ домѣ. На сорокѣ тащились они полтора дня
слишкомъ; на дорогѣ ночевали, переправлялись черезъ рѣку,
закусывали холоднымъ пирогомъ и жареною бараниною, и толь-
ко на третій день утромъ добрались до города. Передъ маль-
чикомъ блеснули нежданнымъ великолѣпіемъ городскія улицы,
заставившія его на нѣсколько минутъ разинутъ ротъ. Потомъ
сорока бултыхнула вмѣстѣ съ телѣжкою въ яму, которою на-
чинался узкій переулокъ, весь стремившійся внизъ и запружен-
ный грязью; долго работала она тамъ всѣми силами и мѣсила
ногами, подстрекаемая и горбуномъ, и самимъ бариномъ, и на-
конецъ втащила ихъ въ небольшой дворикъ, стоявшій на косо-
горѣ, съ двумя расцвѣтшими яблонями передъ старенькимъ
домикомъ и садикомъ позади его, низенькимъ, маленькимъ, со-
стоявшимъ только изъ рябины, бузины и скрывавшейся во глу-
бинѣ ея деревянной будочки, крытой драньемъ, съ узенькимъ
матовымъ окошечкомъ. Тутъ жила родственница ихъ, дряблая
старушонка, все еще ходившая всякое утро на рынокъ и сушив-
шая потомъ чулки свои у самовара, которая потрепала мальчика
по щекѣ и полюбовалась его полнотою. Тутъ должентъ былъ онъ
остаться и ходить ежедневно въ классы городскаго училища.
Отецъ, переночевавши, на другой же день выбрался въ дорогу.
При разставаніи, слезъ не было пролито изъ родительскихъ
глазъ; дана была полтина мѣди на расходъ и лакомства и, чтò
гораздо важнѣе, умное наставленіе. „Смотри же, Павлуша: учись,
не дури и не повѣсничай, а больше всего — угождай учителямъ
и наставникамъ. Коли будешь угождать начальнику, то хоть
и въ наукѣ не успѣешь, и таланту Богъ не далъ, все пой-

236

дешь въ ходъ и всѣхъ опередишь. Съ товарищами не водись: они тебя добру не научатъ, а если ужъ пошло на то, такъ водись съ тѣми, которые побогаче, чтобы при случаѣ могли быть тебя полезными. Не угощай и не потчивай никого, а веди себя лучше такъ, чтобы тебя угощали, а больше всего береги и копи копѣйку: эта вещь надежнѣе всего на свѣтѣ. Товарищъ, или пріятель тебя надуетъ и въ бѣдѣ первый тебя выдастъ, а копѣйка не выдастъ, въ какой бы бѣдѣ ты ни былъ. Все сдѣлаеть и все прошибешь на свѣтѣ копѣйкой. " Давши такое наставленіе, отецъ разстался съ сыномъ и потащился вновь домой на своей сорокѣ, и съ тѣхъ поръ уже никогда онъ больше его не видѣлъ; но слова и наставленія заронились глубоко ему въ душу.

Павлуша съ другого же дня принялся ходить въ классы. Особенныхъ способностей въ какой-нибудь наукѣ въ немъ не оказалось; отличался онъ больше прилежаніемъ и опрятностію; но зато оказался въ немъ большой умъ съ другой стороны, со стороны практической. Онъ вдругъ смекнулъ и понялъ дѣло, и повелъ себя въ отношеніи къ товарищамъ точно такимъ образомъ, что они его угощали, а онъ ихъ не только никогда, но даже иногда, припрятавъ полученное угощенье, потомъ продавалъ имъ же. Еще ребенкомъ, онъ умѣлъ уже отказать себѣ во всемъ. Изъ данной отцомъ полтины не издержалъ ни копѣйки, напротивъ, въ тотъ же годъ уже сдѣлалъ къ ней приращеніе, показавъ оборотливость почти необыкновенную. Слѣпилъ изъ воску снигиря, выкрасилъ его и продалъ очень выгодно. Потомъ, въ продолженіе нѣкотораго времени, пустился на другія спекуляціи, именно вотъ какія: накупивши на рынкѣ съѣстнаго, садился въ классѣ возлѣ тѣхъ, которые были побогаче, и какъ только замѣчалъ, что товарища начинало тошнить — признакъ подступающего голода, онъ высовывалъ ему изъ-подъ скамьи будто невзначай уголъ пряника или булки, и, раззадоривши его, бралъ деньги, соображаясь съ аппетитомъ. Два мѣсяца онъ провозился у себя на квартирѣ безъ отдыха около мыши, которую засадилъ въ маленькую деревянную клѣточку, и добился, наконецъ, до того, что мышь становилась на

237

заднія лапки, ложилась и вставала по приказу, и продалъ по-
томъ ее тоже очень выгодно. Когда набралось денегъ до пяти
рублей, онъ мѣшочекъ зашилъ и сталъ копить въ другой. Въ
отношеніи къ начальству онъ повелѣ себя еще умнѣе. Сидѣть
на лавкѣ никто не умѣлъ такъ смирно. Надобно замѣтить, что
учитель былъ большой любитель тишины и хорошаго поведе-
нія, и терпѣть не могъ умныхъ и острыхъ мальчиковъ: ему ка-
залось, что они непремѣнно должны надъ нимъ смѣяться. До-
статочно было тому, который попалъ на замѣчаніе со стороны
остроумія, достаточно было ему только пошевелиться или какъ-
нибудь ненарокомъ мигнуть бровью, чтобы подпасть вдругъ
подъ гнѣвъ. Онъ его гналъ и наказывалъ немилосердно. „Я,
братъ, изъ тебя выгоню заносчивость и непокорность!“ говорилъ
онъ: — „я тебя знаю насквозь, какъ ты самъ себя не знаешь.
Вотъ ты у меня постоишь на колѣняхъ! ты у меня поголодаешь!“
И бѣдный мальчишка, самъ не зная за что, натиралъ себѣ ко-
лѣни и голодалъ по суткамъ. „Способности и дарованія — это
все вздоръ!“ говаривалъ онъ: — „я смотрю только на поведе-
ніе. Я поставлю полные балы во всѣхъ наукахъ тому, кто ни
аза не знаетъ, да ведетъ себя похвально; а въ комъ я вижу
дурной духъ да насмѣшливость, я тому нуль, хотя онъ Солона
заткни за поясъ!“ Такъ говорилъ учитель, не любившій на
смерть Крылова за то, что онъ сказалъ: „По мнѣ ужъ лучше
пей, да дѣло разумѣй,“ и всегда разсказывавшій, съ наслажде-
ніемъ въ лицѣ и въ глазахъ, какъ въ томъ училищѣ, гдѣ онъ
преподавалъ прежде, такая была тишина, что слышно было
какъ муха летитъ, что ни одинъ изъ учениковъ въ теченіе
круглаго года не кашлянулъ и не выsmоркался въ классѣ, и
что до самого звонка нельзя было узнать, былъ ли кто тамъ
или нѣтъ. Чичиковъ вдругъ постигнулъ духъ начальника и въ
чемъ должно состоять поведеніе. Не шевельнулъ онъ ни гла-
зомъ, ни бровью во все время класса, какъ ни щипали его сза-
ди; какъ только раздавался звонокъ, онъ бросался опрометью
и подавалъ учителю прежде всѣхъ треухъ (учитель ходилъ въ
треухѣ); подавши треухъ, онъ выходилъ первый изъ класса и
стараялся ему попасться раза три на дорогѣ, безпрестанно сни-

238

мая шапку. Дѣло имѣло совершенный успѣхъ. Во все время
пребыванія въ училищѣ былъ онъ на отличномъ счету и при
выпускѣ получилъ полное удостоеніе во всѣхъ наукахъ, атте-
статъ и книгу съ золотыми буквами: за примѣрное прилежа-
ніе и благонадежное поведеніе. Вышедъ изъ училища, онъ
очутился уже юношей довольно заманчивой наружности, съ под-
бородкомъ, потребовавшимъ бритвы. Въ это время умеръ отецъ
его. Въ наслѣдствѣ оказались четыре заношенныя безвозвратно
фуфайки, два старыхъ сюртука, подбитыхъ мерлушками, и не-
значительная сумма денегъ. Отецъ, какъ видно, былъ свѣдущъ
только въ совѣтѣ копить конѣйку, а самъ накопилъ ее немного.
Чичиковъ продалъ тутъ же ветхій дворишко съ ничтожною
землицей за тысячу рублей, а семью людей перевелъ въ городъ,
располагаясь основаться въ немъ и заняться службой. Въ это
же время былъ выгнанъ изъ училища, за глупость илли другую
вину, бѣдный учитель, любитель тишины и похвальнаго пове-
денія. Учитель съ горя принялся пить; наконецъ и пить уже
было ему не на что; больной, безъ куска хлѣба и помощи, про-
падалъ онъ гдѣ-то въ неточленной, забытой конкурсѣ. Бывшіе
ученики его, умники и остряки, въ которыхъ ему мерещилась
безпрестанно непокорность и заносчивое поведеніе, узнавши о
жалкомъ его положеніи, собрали тутъ же для него деньги, про-
давъ даже многое нужное; одинъ только Павлуша Чичиковъ
отговорился неимѣніемъ и далъ какой-то пятакъ серебра, ко-
торый тутъ же товарищи ему бросили, сказавши: „Эхъ ты,
жила!“ Закрылъ лицо руками бѣдный учитель, когда услышалъ
о такомъ поступкѣ бывшихъ учениковъ своихъ; слезы градомъ
полились изъ погасавшихъ очей, какъ у безсильнаго дитяти.
„При смерти на одрѣ привелъ Богъ заплакать,“ произнесъ онъ
слабымъ голосомъ, и тяжело вздохнулъ, услышавъ о Чичиковѣ,
прибавя тутъ же: „Эхъ Павлуша! вотъ какъ перемѣняется че-
ловѣкъ! вѣдь какой былъ благонравный! ничего буйнаго —
шелкъ! Надулъ, сильно надуль....“

Нельзя, однако, сказать, чтобы природа героя нашегоъ была
такъ сурова и черства и чувства его были до того притуплены,
чтобы онъ не зналъ ни жалости, ни состраданія. Онъ чувствовалъ

239

и то, и другое, онъ бы даже хотѣлъ помочь, но только, чтобы не заключалось это въ значительной суммѣ, чтобы не трогать уже тѣхъ денегъ, которыхъ положено было не трогать; словомъ, отцовское наставленіе: „Береги и копи копѣйку“ пошло въ прокъ. Но въ немъ не было привязанности собственно къ деньгамъ для денегъ, имъ не владѣли скряжничество и скупость. Нѣтъ, не онъ двигали имъ; ему мерещилась впереди жизнь во всѣхъ довольствахъ, со всякими достатками; экипажи, домъ отлично устроенный, вкусные объды — вотъ чтоб безпрерывно носилось въ головѣ его. Чтобы, наконецъ, потомъ, со временемъ, вкусить непремѣнно все это, вотъ для чего береглась копѣйка, скупо отказываемая до времени и себѣ, и другому. Когда проносился мимо его богачъ на пролетныхъ красивыхъ дрожкахъ, на рысакахъ въ богатой упряжи, онъ какъ вкопаный останавливался на мѣстѣ и потомъ, очнувшись, какъ послѣ долгаго сна, говорилъ: „А вѣдь былъ конторщикъ, волосы носилъ въ кружокъ!“ И все, чтоб ни отзывалось богатствомъ и довольствомъ, производило на него впечатлѣніе, непостижимое имъ самимъ. Вышедъ изъ училища, опѣ не хотѣлъ даже отдохнуть: такъ сильно было у него желанье скорѣе приняться за дѣло и службу. Однако, несмотря на похвальные аттестаты, съ большимъ трудомъ опредѣлился онъ въ казенную палату. И въ дальнíchъ захолустяхъ нужна протекція. Мѣстечко досталось ему ничтожное: жалованья тридцать или сорокъ рублейъ въ годъ. Но рѣшился онъ жарко заняться службою, все побѣдить и преодолѣть. И точно, самоотверженіе, терпѣнье и ограниченіе нуждъ показалъ онъ неслыханное. Съ ранняго утра до поздняго вечера, не уставая ни душевными, ни тѣлесными силами, писалъ онъ, погрязнувъ весь въ канцелярскія бумаги, не ходилъ домой, спалъ въ канцелярскихъ комнатахъ на столахъ, обѣдалъ подъ часъ съ сторожами, и при всемъ томъ умѣлъ сохранить опрятность, порядочно одѣться, сообщить лицу пріятное выраженіе и даже что-то благородное въ движеніяхъ. Надобно сказать, что палатскіе чиновники особенно отличались невзрачностію и неблагоразуміемъ. У иныхъ были лица — точно дурно выпеченный хлѣбъ: щеку раздуло въ одну сторону, подбородокъ покосило въ другую, верхнюю губу взнесло пузыремъ, котора

240

въ прибавку къ тому, еще и треснула; словомъ, совсемъ не кра-
сиво. Говорили они всѣ какъ-то сурово, такимъ голосомъ, какъ бы
собирались кого прибить; приносили частыя жертвы Вакху, по-
казавъ такимъ образомъ, что въ славянской природѣ есть еще
много остатковъ язычества; приходили даже подъ часть въ при-
сутствіе, какъ говорится, нализавшись, отчего въ присутствіи
было нехорошо и воздухъ былъ вовсе не ароматическій. Между
такими чиновниками не могъ не быть замѣченъ и отличенъ Чи-
чиковъ, представляя во всемъ совершенную противоположность
и взрачностью лица, и привѣтливостью голоса, и совершеннымъ
неупотребленьемъ никакихъ крѣпкихъ напитковъ. Но при всемъ
томъ трудна была его дорога. Онъ попалъ подъ начальство уже
престарѣлому повытчику, который былъ образъ какой-то камен-
ной безчувственности и непотрясаемости: вѣчно тотъ же, непри-
ступный, никогда въ жизни неявившій на лицѣ своемъ усмѣшки.
непривѣтствовавшій ни разу никого даже запросомъ о здоровьѣ,
Никто не видалъ, чтобы онъ хоть разъ былъ не тѣмъ, чѣмъ
всегда, хоть на улицѣ, хоть у себя дома; хотя бы разъ показалъ
онъ въ чемъ-нибудь участье; хоть бы напился пьянъ и въ пьян-
ствѣ разсмѣялся бы; хоть бы даже предался дикому веселью, ка-
кому предается разбойникъ въ пьяную минуту; но даже тѣни
не было въ немъ ничего такого. Ничего не было въ немъ ровно:
ни злодѣйскаго, ни добраго, и что-то страшное являлось въ семъ
отсутствіи всего. Черство-мраморное лицо его, безъ всякой рѣз-
кой неправильности, не намекало ни на какое сходство; въ суро-
вой соразмѣрности между собою были черты его. Однѣ только
частыя рябины и ухаблы, истыкавшія ихъ, причисляли его къ
числу тѣхъ лицъ, на которыхъ, по народному выраженію, чортъ
приходилъ по ночамъ молотить горохъ. Казалось, не было силъ
человѣческихъ подбиться къ такому человѣку и привлечь его рас-
положеніе: но Чичиковъ попробовалъ. Сначала онъ принялся
угождать во всякихъ незамѣтныхъ мелочахъ: разсмотрѣлъ вни-
мательно чинку перьевъ, какими писалъ онъ, и, приготовивши
нѣсколько по образцу ихъ, клалъ ему всякий разъ ихъ подъ руку;
сдувалъ и сметалъ со стола его песокъ и табакъ; завелъ новую
тряпку для его чернильницы; отыскалъ гдѣ-то его шапку, пре-

241

скверную шапку, какая когда-либо существовала в мірѣ, и вся-
кій разъ клалъ ее возлѣ него за минуту до окончанія присутствія;
чистилъ ему спину, если тотъ запачкалъ ее мѣломъ у стѣны. Но
все это осталось рѣшительно безъ всякого замѣчанія, такъ какъ
будто ничего этого не было и дѣлано. Наконецъ, онъ пронюхалъ
его домашнюю, семейную жизнь: узналъ, что у него была зрѣлая
дочь, съ лицомъ, тоже похожимъ на то, какъ будто бы на немъ
происходила по ночамъ молотьба гороху. Съ этой-то стороны при-
думалъ онъ навести приступъ. Узнавъ, въ какую церковь при-
ходила она по воскреснымъ днямъ, становился всякой разъ на-
супротивъ ее, чисто одѣтый, накрахмаливши сильно манишку,
и дѣло возьмѣло успѣхъ: пошатнулся суровый повытчикъ и за-
звалъ его на чай. И въ канцеляріи не успѣли оглянуться, какъ
устроилось дѣло такъ, что Чичиковъ переѣхалъ къ нему въ домъ,
сдѣлался нужнымъ и необходимымъ человѣкомъ, закупалъ муку
и сахаръ, съ дочерью обращался какъ съ невѣстой, повытчика
звалъ папенькой и цѣловалъ его въ руку. Всѣ положили въ па-
латѣ, что въ концѣ февраля, передъ великимъ постомъ, будетъ
свадьба. Суровый повытчикъ сталъ даже хлопотать за него у на-
чальства, и чрезъ нѣсколько времени Чичиковъ самъ сѣлъ по-
вытчикомъ на одно открывшееся вакантное мѣсто. Въ этомъ, ка-
залось, и заключалась главная цѣль связей его съ старымъ по-
вытчикомъ, потому что тутъ же сундукъ свой онъ отправилъ
секретно домой и на другой день очутился уже на другой квар-
тирѣ. Повытчика пересталъ звать папенькой и не цѣловалъ боль-
ше его руки, а о свадьбе такъ дѣло и замялось, какъ будто вовсе
ничего не происходило. Однакоже, встрѣчаясь съ нимъ, онъ всякой
разъ ласково жалъ ему руку и приглашалъ его на чай, такъ что
старый повытчикъ, несмотря на вѣчную неподвижность и черствое
равнодушіе, всякой разъ встряхивалъ головою и произносиłъ себѣ
подъ носъ: „Надулъ, надулъ чортовъ сынъ!“

Это былъ самый трудный порогъ, черезъ который переша-
гнулъ онъ. Съ этихъ поръ пошло легче и успѣшнѣе. Онъ сталъ
человѣкомъ замѣтнымъ. Все оказалось въ немъ, что нужно для
этого міра: и пріятность въ оборотахъ и покупкахъ, и бойкость
въ дѣловыхъ дѣлахъ. Съ такими средствами добылъ онъ въ

Соч. Гоголя, Т. ІІІ.

16

242

непродолжительное время то, чтo называют хлѣбное мѣстечко,
й воспользовался имъ отличнымъ образомъ. Нужно знать, что
въ то же самое время начались строжайшія преслѣдованія вся-
кихъ взятокъ. Преслѣдованій онъ не испугался и обратилъ ихъ
тотъ же часъ въ свою пользу, показавъ такимъ образомъ прямо
русскую изобрѣтательность, являющуюся только во время при-
жимокъ. Дѣло устроено было вотъ какъ. Какъ только прихо-
дилъ проситель и засовывалъ руку въ карманъ съ тѣмъ, чтобы
вытащить оттуда извѣстныя рекомендательныя письма, за под-
писью князя Хованскаго, какъ выражаются у насъ на Руси.
„Нѣтъ, нѣтъ,“ говорилъ онъ съ улыбкой, удерживая его руки,
„вы думаете, что я.... нѣтъ, нѣтъ! Это нашъ долгъ, наша обя-
занность; безъ всякихъ возмездій мы должны сдѣлать. Съ этой
стороны ужъ будьте покойны: завтра же все будетъ сдѣлано.
Позвольте узнать вашу квартиру: вамъ и заботиться не нужно
самимъ: все будетъ принесено къ вамъ на домъ.“ Очарованный
проситель возвращался домой чуть не въ восторгѣ, думая:
„Вотъ наконецъ человѣкъ, какихъ нужно побольше! это просто
драгоцѣнный алмазъ!“ Но ждетъ проситель день, другой — не
приносять дѣла на домъ; на третій тоже. Онъ въ канцеляріо—
дѣло и не начиналось; онъ къ драгоцѣнному алмазу. „Ахъ,
извините!“ говорилъ Чичиковъ очень учтиво, схвативши его
за объ руки, „у насъ было столько дѣла! но завтра же все
будетъ сдѣлано, завтра непремѣнно! право, мнѣ даже совѣстно!
И все это сопровождалось движеніями обворожительными. Если
при этомъ распахивалась какъ-нибудь пола халата, то рука
въ ту же минуту старалась дѣло поправить и придержать
полу. Но ни завтра, ни послѣ завтра, ни на третій день не
несутъ дѣла на домъ. Проситель берется за умъ: да полно, нѣтъ
ли чего? вывѣдываетъ — говорятъ: нужно дать писарямъ.“ —
„Почему же не дать? я готовъ четвертакъ, другой.“ — „Нѣтъ,
не четвертакъ, а по бѣленькой.“ — „По бѣленькой писарямъ!“
вскрикиваетъ проситель. — „Да чего вы такъ горячитесь?“
отвѣчаютъ ему: „оно такъ и выйдетъ: писарямъ и достанется
по четвертаку, а остальное пойдетъ къ начальству.“ Бьетъ
себя по лбу недогадливый проситель и бранитъ, на чемъ свѣтъ

243

стоитъ, новые обычаи и вѣжливыя облагороженные обращенія
чиновниковъ. „Прежде было знаешь, по крайней мѣрѣ, чтò
дѣлать: принесъ правителю дѣлъ красную, да и дѣло въ шля-
пѣ; а теперь по обѣленькой, да еще недѣлъ провозишься, пока
догадаешься... чортъ бы побралъ безкорыстіе и чиновное бла-
городство!" Проситель конечно правъ; но зато теперь нѣтъ
взяточниковъ: всѣ правители дѣлъ честнѣйшіе и благороднѣй-
шіе люди: секретари только да писаря мошенники. Скоро пред-
ставилось Чичикову поле гораздо просторнѣе; образовалась ком-
миссія для построенія какого-то казенного весьма капитального
строенія. Въ эту коммиссію пристроился и онъ, и оказался од-
пимъ изъ дѣятельнѣйшихъ членовъ. Коммиссія немедленно при-
ступила къ дѣлу. Шесть лѣтъ возилась около зданія; но кли-
матъ, что ли, мѣшалъ или матеріалъ уже былъ такой, только
никакъ не шло казенное зданіе выше фундамента. А между
тѣмъ въ другихъ концахъ города очутилось у каждогоъ изъ
членовъ по красивому дому гражданской архитектуры: видно,
грунтъ земли былъ тамъ получше. Члены уже начинали бла-
годенствовать и стали заводиться семействомъ. Тутъ только и
теперь только сталъ Чичиковъ понемногу выпутываться изъ-
подъ суровыхъ законовъ воздержанья и неумолимаго своего са-
моотверженія. Тутъ только долговременный постъ наконецъ былъ
смягченъ, и оказалось, что онъ всегда не былъ чуждѣ разныхъ
наслажденій, отъ которыхъ умѣлъ удержаться въ лѣта пылкой
молодости, когда ни одинъ человѣкъ совершенно не властень
надъ собою. Оказались кое-какія излишества: онъ завелъ до-
вольно хорошаго повара, тонкія голландскія рубашки. Уже
сукна купилъ онъ себѣ такого, какого не носила вся губернія,
и съ этихъ поръ сталъ держаться болѣе коричневыхъ и красно-
ватыхъ цвѣтовъ съ искрою; уже пріобрѣлъ онъ отличную пару
и самъ держалъ одну возжу, заставляя пристяжную виться
кольцомъ; уже завелъ онъ обычай вытираться губкой, намочен-
ной въ водѣ, смѣшанной съ одеколономъ; уже покупалъ онъ
весьма недешево какое-то мыло для сообщенія гладкости ко-
жѣ, уже...

Но вдругъ, на мѣсто прежняго тюфяка, былъ присланъ но-

16*

244

вый начальникъ, человѣкъ военный, строгій, врагъ взяточни-
ковъ и всего, что зовется неправдой. На другой же день пу-
гнулъ онъ всѣхъ до одного, потребовалъ отчеты, увидѣлъ не-
дочеты, на каждомъ шагу недостающія суммы, замѣтилъ въ ту
же минуту дома красивой гражданской архитектуры, и пошла
переборка. Чиновники были отставлены отъ должности; дома
гражданской архитектуры поступили въ казну и обращены были
на разныя богоугодныя заведенія и школы для кантонистовъ;
все распущено было въ пухъ, и Чичиковъ болѣе другихъ. Лицо
его вдругъ, несмотря на пріятность, не понравилось начальни-
ку,— почему именно, Богъ вѣдаетъ: иногда даже, просто, не
бываетъ на это причинъ,— и онъ возненавидѣлъ его на смерть.
Но, такъ какъ все же онъ былъ человѣкъ военный, стало-быть
не зналъ всѣхъ тонкостей гражданскихъ продѣлокъ, то чрезъ
нѣсколько времени, посредствомъ правдивой наружности п
умѣнья поддѣлаться ко всему, втерлись къ нему въ милость
другіе чиновники, и новый правдивый начальникъ скоро очу-
тился въ рукахъ еще большихъ мошенниковъ, которыхъ онъ
вовсе не почиталъ такими; даже былъ доволенъ, что выбралъ
наконецъ людей, какъ слѣдуетъ, и хвастался не въ шутку тон-
кимъ умѣньемъ различать способности. Чиновники вдругъ по-
стигнули духъ его и характеръ. Все, что ни было подъ началь-
ствомъ его, сдѣлалось страшными гонителями неправды; вездѣ,
во всѣхъ дѣлахъ они преслѣдовали ее, какъ рыбакъ острогой
преслѣдуетъ какую-нибудь мясистую бѣлугу, и преслѣдовали
ее съ такимъ успѣхомъ, что въ скоромъ времени у каждого
очутилось по нѣскольку тысячъ капиталу. Въ это время обра-
тились на путь истины многіе изъ прежнихъ чиновниковъ и
были вновь приняты на службу. Но Чичиковъ ужъ никакимъ
образомъ не могъ втереться; какъ ни старался п ни стоялъ за
него, подстрекнутый письмами князя Хованскаго, первый се-
кретарь, постигнувшій совершенно управление генеральскимъ
носомъ; но тутъ онъ ничего рѣшительно не могъ сдѣлать. На-
чальникъ былъ такого рода человѣкъ, котораго хотя и водили
за нось (впрочемъ безъ его вѣдома), но зато уже, если въ го-
лову ему западала какая-нибудь мысль, то она тамъ была все

245

равно, что желѣзный гвоздь: ничѣмъ нельзя было ее оттуда вытеребить. Все, чтò могъ сдѣлать умный секретарь, было уни-чтоженье запачканнаго послужного синиска, и на то уже онъ подвинулъ начальника не иначе, какъ состраданіемъ, изобразивъ ему въ живыхъ краскахъ трогательную судьбу несчастнаго семейства Чичикова, котораго, къ счастію у него не было.

„Ну, чтò-жъ!“ сказалъ Чичиковъ, — „зацѣпилъ, проволокъ, сорвалось — не спрашивай. Плачемъ горю не пособить, нужно дѣло дѣлать.“ И вотъ рѣшилъ онъ съизнова начать карьеръ, вновь вооружиться терпѣніемъ, вновь ограничиться во всемъ, какъ ни привольно и ни хорошо было развернулся прежде. Нужно было переѣхать въ другой городъ, тамъ еще приводить себя въ извѣстность. Все какъ-то не клеилось. Двѣ-три должности долженъ онъ былъ перемѣнить въ самое короткое время: должности какъ-то были грязны, низменны. Нужно знать, что Чичиковъ былъ самый благопристойный человѣкъ, какой когда-либо существовалъ въ свѣтѣ. Хотя онъ и долженъ былъ вначалѣ протираться въ грязномъ обществѣ, но въ душѣ всегда сохранялъ чистоту, любилъ, чтобы въ канцеляріяхъ были столы изъ лакированнаго дерева и все бы было благородно. Никогда не позволилъ онъ себѣ въ рѣчи неблагопристойнаго слова и оскорблялся всегда, если въ словахъ другихъ видѣлъ отсутствіе должнаго уваженія къ чину или званію. Читателю, я думаю, пріятно будетъ узнать, что онъ всякіе два дни перемѣнялъ на себѣ бѣлье, а лѣтомъ, во время жаровъ, даже и всякой день: всякой сколько-нибудь непріятный запахъ уже оскорблялъ его. По этой причинѣ онъ всякой разъ, когда Петрушка приходилъ раздѣвать его и скидавать сапоги, клалъ себѣ въ носъ гвоздику; и во многихъ случаяхъ нервы у него были щекотливые, какъ у дѣвушки; и потому тяжело ему было очутиться вновь въ тѣхъ рядахъ, гдѣ все отзывалось пѣнникомъ и неприличьемъ въ поступкахъ. Какъ ни крѣпился онъ духомъ, однакоже похудѣлъ и даже позеленѣлъ во время невзгодъ. Уже начиналъ-было онъ полнѣть и приходить въ тѣ круглыя и приличныя формы, въ какихъ читатель засталъ его при заключеніи съ нимъ знакомства, и уже не разъ, поглядывая въ зеркало, подумывалъ онъ о многомъ при-

246

ятномъ — о бабенкѣ, о дѣтской, и улыбка слѣдовала за такими
мыслями; но теперь, когда онъ взглянулъ на себя какъ-то нена-
рокомъ въ зеркало, не могъ не вскрикнуть: „Мать ты моя пре-
святая! какой же я сталъ гадкой!“ И послѣ долго не хотѣлъ
смотрѣться. Но переносилъ все герой нашъ, переносилъ сильно,
терпѣливо переносилъ, и — перешелъ наконецъ въ службу по
таможнѣ. Надобно сказать, что эта служба давно составляла
тайный предметъ его помышленій. Онъ видѣлъ, какими щеголь-
скими заграничными вещицами заводились таможенные чинов-
ники, какіе фарфоры и батисты пересылали кумушкамъ, тетуш-
камъ и сестрицамъ. Не разъ давно уже онъ говорилъ со вздохомъ:
„Вотъ бы куда перебраться: и граница близко, и просвѣщенные
люди, а какими тонкими голландскими рубашками можно обза-
вестись!“ Надобно прибавить, что при этомъ онъ подумывалъ еще
об особенномъ сортѣ французскаго мыла, сообщавшаго необыкно-
венную бѣлизну кожѣ и свѣжесть щекамъ. Какъ оно называлось,
Богъ вѣдаетъ, но, по его предположеніямъ, непремѣнно находи-
лось на границѣ. Итакъ, онъ давно бы хотѣлъ въ таможню, но
удерживали текущія разныя выгоды по строительной комиссіи,
и онъ разсуждалъ справедливо, что таможня, какъ бы то ни бы-
ло, все еще не болѣе какъ журавль въ небѣ, а комиссія уже
была синица въ рукахъ. Теперь же рѣшился онъ, во чтò бы то
ни стало, добраться до таможни, и добрался. За службу свою
принялся онъ съ ревностью необыкновенною. Казалось, сама судь-
ба опредѣлила ему быть таможеннымъ чиновникомъ. Подобной
расторопности, проницательности и прозорливости было не только
не видано, но даже не слыхано. Въ три-четыре недѣли онъ уже
такъ набилъ руку въ таможенномъ дѣлѣ, что зналъ рѣшительно
все: даже не вѣсилъ, не мѣрялъ, а по фактурѣ узнавалъ, сколько
въ какой штукѣ аршинъ сукна, или иной матеріи; взявши въ
руку свертокъ, онъ могъ сказать вдругъ, сколько въ немъ фун-
товъ. Что касается до обысковъ, то здѣсь, какъ выражались
даже сами товарищи, у него, просто, было собачье чутье: нельзя
было не изумиться, видя, какъ у него доставало столько терпѣ-
нія, чтобы ощупать всякую пуговку, и все это производилось съ
убійственнымъ хладнокровіемъ, вѣжливымъ до невроятности. И

247

въ то время, когда обыскиваемые бѣсились, выходили изъ себя
и чувствовали злобное побужденіе избить щелчками приятную
его наружность, онъ, не измѣняясь ни въ лицѣ, ни въ вѣжли-
выхъ поступкахъ, приговаривалъ только: „Не угодно ли вамъ
будеть немножко побезпокоиться и привстать?" Или: „Не угодно
ли вамъ будетъ, сударыня, пожаловать въ другую комнату? тамъ
супруга одного изъ нашихъ чиновниковъ объяснится съ вами.“
Или: „Позвольте, вотъ я ножичкомъ немного распорю подкладку
вашей шинели“, и, говоря это, онъ вытаскивалъ оттуда шали,
платки, хладнокровно, какъ изъ собственнаго сундука. Даже
начальство изъяснилось, что это былъ чортъ, а не человѣкъ: онъ
отыскивалъ въ колесахъ, дышлахъ, лошадиныхъ ушахъ и ни-
вѣсть въ какихъ мѣстахъ, куда бы никакому автору не пришло
въ мысль забраться и куда позволяется забираться только однимъ
таможеннымъ чиновникамъ; такъ что бѣдный пѣтешественникъ,
перевѣхавшій черезъ границу, все еще, въ продолженіи нѣсколь-
кихъ минутъ, не могъ опомниться и, оттирая потъ, выступившій
мелкою сьпью по всему тѣлу, только крестился да приговари-
валъ: „Ну, ну!“ Положеніе его весьма походило на положеніе
школьника, выбѣжавшаго изъ секретной комнаты, куда началь-
никъ призвалъ его съ тѣмъ, чтобы дать кое-какое наставленіе,
но вмѣсто того высѣкъ совершенно неожиданнымъ образомъ. Въ
непродолжительное время не было отъ него никакого житья кон-
трабандистамъ. Это было гроза и отчаяніе всего польскаго жи-
довства. Честность и неподкупность его были неодолимы, почти
неестественны. Онъ даже не составилъ себѣ небольшаго капи-
тальца изъ разныхъ конфискованныхъ товаровъ и отбираемыхъ
кое-какихъ вещицъ, не поступающихъ въ казну во избѣжаніе
лишней переписки. Такая ревностно-безкорыстная служба не мог-
ла не сдѣлаться предметомъ общаго удивленія и не дойти нако-
нецъ до свѣдѣнія начальства. Онъ получилъ чинъ и повышеніе
и вслѣдъ затѣмъ представилъ проектъ изловить всѣхъ контра-
бандистовъ, прося только средствъ исполнить его самому. Ему
тотъ же часъ вручена была команда и неограниченное право
производить всякіе поиски. Этого только ему и хотѣлось. Въ то
время образовалось сильное общество контрабандистовъ обду-

248

манно-правильнымъ образомъ; на милліоны сулило выгодъ дерз-
кое предпріятіе. Онъ давно уже имѣлъ свѣдѣніе о немъ и даже
отказалъ подосланнымъ подкупить, сказавши сухо: „Еще не вре-
мя.“ Получивъ же въ свое распоряженіе все, въ ту же минуту
далъ знать обществу, сказавши: „Теперь пора“. Разсчетъ былъ
слишкомъ вѣренъ. Тутъ въ одинъ годъ онъ могъ получить то,
чего не выигралъ бы въ двадцать лѣтъ. Прежде онъ не хотѣлъ
вступать ни въ какія сношенія съ ними, потому что былъ не бо-
лѣе какъ простою пѣшкой, стало-быть не много получилъ бы:
но теперь... теперь совсѣмъ другое дѣло: онъ могъ предложить
какія угодно условія. Чтобы дѣло шло безпрепятственнѣй, онъ
склонилъ и другого чиновника, своего товарища, который не
устоялъ противъ соблазна, несмотря на то, что волосомъ былъ
сѣдѣ. Условія были заключены, и общество приступило къ дѣй-
ствіямъ. Дѣйствія начались блистательно. Читатель, безъ сомнѣ-
нія, слышалъ такъ часто повторяемую давнишнюю исторію объ
остроумномъ путешествіи испанскихъ барановъ, которые, совер-
шивъ переходъ черезъ границу въ двойныхъ тулупчикахъ, про-
несли подъ тулупчиками на милліонъ брабантскихъ кружевъ.
Это происшествіе случилось именно тогда, когда Чичиковъ слу-
жилъ при таможнѣ. Не участвуй онъ самъ въ этомъ предпріятіи,
никакимъ Жидамъ въ мірѣ не удалось бы привести въ исполне-
ніе подобнаго дѣла. Послѣ трехъ, или четырехъ бараньихъ по-
ходовъ черезъ границу, у обоихъ чиновниковъ очутилось по
четыреста тысячъ капиталу. У Чичикова, говорятъ, даже пе-
ревалило и за пятьсотъ, потому что былъ побойчѣе. Богъ знаетъ,
до какой бы громадной цифры не возросли благодатныя суммы,
еслибы какой-то нелегкій звѣрь не перебѣжалъ поперекъ всему.
Чортъ сбилъ съ толку обоихъ чиновниковъ: чиновники, говоря
попросту, перебѣсились и поссорились ни за что. Какъ-то въ
жаркомъ разговорѣ, а можетъ быть нѣсколько и выпивши, Чи-
чиковъ назвалъ другого чиновника поповичемъ, а тотъ, хотя
дѣйствительно былъ поповичъ, неизвѣстно почему — обидѣлся
жестоко и отвѣтилъ ему тутъ же сильно и необыкновенно рѣзко,
именно вотъ какъ: „Нѣтъ, врешь: я статскій совѣтникъ, а не
поповичь; а вотъ ты — такъ поповичь!“ И потомъ еще приба-

249

вилъ ему въ пику для большей досады: „Да, вотъ-молъ что!“
Хотя онъ отбрилъ такимъ образомъ его кругомъ, обративъ на
него имъ же приданное названіе и хотя выраженіе: „Вотъ-молъ
что!“ могло быть сильно; но, недовольный симъ, онъ послалъ
еще на него тайный доносъ. Впрочемъ говорить, что и безъ того
была у нихъ ссора за какую-то бабенку, свѣжую и крѣпкую,
какъ ядренная рѣпа, по выраженію таможенныхъ чиновниковъ;
что были даже подкуплены люди, чтобы подъ вечерокъ, въ тем-
номъ переулкѣ, поизбить нашего героя; но что оба чиновника
были въ дуракахъ и бабенкой воспользовался какой-то штабсъ-
канитанъ Шамшаревъ. Какъ было дѣло въ самомъ дѣлѣ, Богъ
ихъ вѣдаетъ; пусть лучше читатель-охотникъ досочинить самъ.
Главное въ томъ, что тайныя сношенія съ контрабандистами
сдѣлались явными. Статскій совѣтникъ, хоть и самъ пропалъ,
но таки упекъ своего товарища. Чиновниковъ взяли подъ судъ,
конфисковали, описали все, чтò у нихъ ни было, и все это раз-
рѣшилось вдругъ, какъ громъ, надъ головами ихъ. Какъ послѣ
чаду, опомнились они и увидѣли съ ужасомъ, чтò надѣлали.
Статскій совѣтникъ не устоялъ противъ судьбы и гдѣ-то погибъ
въ глуши, но коллежскій устоялъ. Онъ умѣлъ затаить часть
деньжонокъ, какъ ни чутко было обоняліе нафхавшаго на слѣд-
ствіе начальства. Употребивъ всѣ тонкіе извороты ума, уже
слишкомъ опытнаго, слишкомъ знающаго хорошо людей: гдѣ по-
дѣйствовалъ пріятностью оборотовъ, гдѣ трогательною рѣчью,
гдѣ покурилъ лестью, ни въ какомъ случаѣ, не портящею дѣла,
гдѣ всунулъ деньжонку, словомъ — обработалъ дѣло, по край-
ней мѣрѣ такъ, что отставленъ былъ не съ такимъ безчестьемъ,
какъ товарищъ, и увернулся изъ-подъ уголовнаго суда. Но уже
ни капитала, ни разныхъ заграничныхъ вещицъ — ничего не
осталось ему: на все это нашлись другие охотники. Удержалось
у него тысячонокъ десятокъ, запрятанныхъ про черный день,
да дюжины двѣ голландскихъ рубашекъ, да небольшая бричка,
въ какойѣ звѣдятъ холостяки, да два крѣпостныхъ человѣка: ку-
черъ Селифанъ и лакей Петрушка; да таможенные чиновники,
движимые сердечною добротою, оставили ему пять или шесть
кусковъ мыла для сбереженія свѣжести щекъ — вотъ и все. И

250

такъ, вотъ въ какомъ положеніи вновь очутился герой нашъ!
вотъ какая громада бѣдствій обрушилась ему на голову! Это на-
зывалъ онъ: потерпѣть по службѣ за правду. Теперь можно бы
заключить, что, послѣ такихъ бурь, испытаній, превратностей
судьбы и жизненнаго горя, онъ удалится съ оставшимися кров-
ными десятью тысячонками въ какое-нибудь мирное захолустье
уѣзднаго городишка и тамъ заклекнетъ на-вѣки въ ситцевомъ ха-
латѣ, у окна низенькаго домика, разбирая по воскреснымъ днямъ
драку мужиковъ, возникшую передъ окнами, или, для освѣженія,
пройдясь въ курятникъ пощупать лично курицу, назначенную въ
супъ, и проведетъ такимъ образомъ нешумный, но въ своемъ родѣ
тоже не безполезный вѣкъ. Но такъ не случилось. Надобно отдать
справедливость непреодолимой силѣ его характера. Послѣ всего
того, чтò бы достаточно было если не убить, то охладить и усмі-
рить навсегда человѣка, въ немъ не потухла непостижимая
страсть. Онъ былъ въ горѣ, въ досадѣ, ропталъ на весь свѣтъ,
сердился на несправедливость судьбы, негодовалъ на несправед-
ливость людей, и однакоже не могъ отказаться отъ новыхъ по-
пытокъ. Словомъ, онъ показалъ терпѣнье, передъ которымъ
ничто деревянное терпѣнье Нѣмца, заключенное уже въ медлен-
номъ, лѣнивомъ обращеніи крови его. Кровь Чичикова, напро-
тивъ, играла сильно, и нужно было много разумной воли, чтобы
набросить узду на все то, что хотѣло бы выпрыгнуть п погу-
лять на свободѣ. Онъ разсуждалъ, и въ разсужденіи его видна
была нѣкоторая сторона справедливости: „Почему-жъ я? зачѣмъ
на меня обрушилась бѣда? Кто-жъ зѣваетъ теперь по должности?
всѣ пріобрѣтаютъ. Несчастнымъ я не сдѣлалъ никого; я не огра-
билъ вдову, я не пустилъ никого по міру; пользовался я отъ
избытковъ; бралъ тамъ, гдѣ всякой бралъ бы; не воспользуйся
я, другие воспользовались бы. За чтò же другие благоденствуютъ,
и почему долженъ я пропасть червемъ? И чтò я теперь? куда я
гожусь? какими глазами я стану смотрѣть теперь въ глаза вся-
кому почтенному отцу семейства? какъ не чувствовать мнѣ уг-
рызенія совѣсти, зная, что даромъ бременю землю? и чтò ска-
жутъ потомъ мои дѣти? „Вотъ,“ скажутъ „отецъ — скотина: не
оставилъ намъ никакого состоянія!“

251

Ужъ извѣстно, что Чичиковъ сильно заботился о своихъ по-
томкахъ. Такой чувствительный предметъ! Иной, можетъ-быть,
и не такъ бы глубоко запустилъ руку, если бы не вопросъ, ко-
торый, неизвѣстно почему, приходитъ самъ собою: а чтò скажутъ
дѣти? И вотъ будущій родоначальникъ, какъ осторожный котъ,
покося только однимъ глазомъ въ бокъ, не глядитъ ли откуда
хозяинъ, хватаетъ поспѣшно все, чтò къ нему поближе: мыло ли
стоитъ, свѣчи ли, сало, канарейка ли попалась подъ лапу, —
словомъ, не пропускаетъ ничего. Такъ жаловался и плакалъ ге-
рой нашъ, а между тѣмъ дѣятельность никакъ ни умирала въ
головѣ его; тамъ все хотѣло что-то строиться и ждало только
плана. Вновь съёжился онъ, вновь принялся вести трудную
жизнь, вновь ограничилъ себя въ всемъ, вновь изъ чистоты и
приличнаго положенія опустился въ грязь и низменную жизнь.

И, въ ожиданіи лучшаго, принужденъ былъ даже заняться зва-
ніемъ повѣреннаго, — званіемъ, еще не пріобрѣтшимъ у насъ
гражданства, толкаемымъ со всѣхъ сторонъ, плохо уважаемымъ
мелкою приказною тварью и даже самими довѣрителями, осуж-
деннымъ на пресмыканье и въ переднихъ, грубости и прочее;
но нужда заставила рѣшиться на все. Изъ порученій досталось
ему, между прочимъ, одно: похлопотать о заложеніи въ опекун-
скій совѣтъ нѣсколькихъ сотъ крестянъ. Имѣніе было разстрое-
но въ послѣдней степени. Разстроено оно было скотскими паде-
жами, плутами-прикащиками, неурожаями, повальными болѣз-
нями, истребившими лучшихъ работниковъ, и, наконецъ, без-
толковьемъ самого помѣщика, убившаго себѣ въ Москвѣ домъ
въ послѣднемъ вкусѣ и убившаго на эту уборку все состояніе
свое, до послѣдней копѣйки, такъ что ужъ не на чтò было ѣсть.
По этой-то причинѣ понадобилось наконецъ заложить послѣд-
нее оставшееся имѣніе. Закладъ въ казну былъ тогда еще дѣло
новое, на которое рѣшались не безъ страха. Чичиковъ, въ ка-
чествѣ повѣреннаго, прежде расположивши всѣхъ (безъ пред-
варительнаго расположенія, какъ извѣстно, не можетъ быть даже
взята простая справка, или выправка, — все же хоть по бутыл-
кѣ мадеры придется влить во всякую глотку), — и такъ, распо-
ложивши всѣхъ, кого слѣдуетъ, объяснилъ онъ, что вотъ какое

252

между прочимъ обстоятельство: половина крестьянъ вымерла,
такъ чтобы не было какихъ-нибудь потомъ привязокъ... „Да
вѣдь они по ревизской сказкѣ числятся?“ сказалъ секретарь.

„Числятся“, отвѣчалъ Чичиковъ. „Ну такъ чего же вы оро-
бѣли?“ сказалъ секретарь: „одинъ умеръ, другой родится, а все
въ дѣло годится.“ Секретарь, какъ видно, умѣлъ говорить и въ
ри. А между тѣмъ героя нашегоъ осѣнила вдохновеннѣйшая
мысл, какая когда либо приходила въ человѣческую голову.

„Эхъ я Акимъ-простота!“ сказалъ онъ самъ въ себѣ: „ищу ру-
кавицъ, а обѣ за поясомъ! Да накупи я всѣхъ этихъ, которые
вымерли, пока еще не подавали новыхъ ревизскихъ сказокъ, прі-
обрѣти ихъ, положимъ, тысячу, да, положимъ, опекунскій со-
вѣтъ дастъ по двѣсти рублейъ на душу: вотъ ужъ двѣсти тысячъ
капиталу! А теперь же время удобное! недавно была эпидемія,
народу вымерло, слава Богу, не мало; помѣщики попроигрыва-
лись въ карты, закутили и промотались какъ слѣдуетъ; все по-
лѣзло въ Петербургъ служить; имѣнія брошены, управляются
какъ ни попало, подати уплачиваются съ каждымъ годомъ труд-
нѣе: такъ мнѣ съ радостью уступитъ ихъ каждый, уже потому
только, чтобы не платить за нихъ подушныхъ денегъ; можетъ.
въ другой разъ такъ случится, что съ иного и я еще защипу за
это кошѣйку. Конечно трудно, хлопотливо, страшно, чтобы какъ-
нибудь еще не досталось, чтобы не вывести изъ этого исторіи.

Ну, да вѣдь данъ же человѣку на чтонибудь умъ! А главное
то хорошо, что предметъ-то покажется всемъ невѣроятнымъ,
никто не повѣритъ. Правда, безъ земли нельзя ни купить, ни
заложить. Да вѣдь я куплю на выводъ, на выводъ; теперь зем-
ли въ Таврической и Херсонской губерніяхъ отдаются даромъ,
только заселяй. Туда я ихъ всѣхъ и переселю! въ Херсонскую
ихъ! пусть ихъ тамъ живутъ! А переселеніе можно сдѣлать за-
коннымъ образомъ, какъ слѣдуетъ по судамъ. Если захотятъ
освидѣтельствовать крестьянъ — пожалуй, я и тутъ не прочь;
почему же нѣтъ? я представлю и свидѣтельство, за собственно-
ручнымъ подписаніемъ капитанъ-исправника. Деревню можно
назвать Чичикова слободка, или по имени, данному при креще-
ніи: сельцо Павловское.“ И вотъ такимъ образомъ составился

253

въ головѣ нашего героя сей странный сюжетъ, за который не знаю, будутъ ли благодарны ему читатели, а ужъ какъ благодаренъ авторъ, такъ и выразить трудно, ибо, чтò ни говори, не приди въ голову Чичикову эта мысль, не явилась бы на свѣтѣ сія поэма.

Перекрестаясь, по русскому обычаю, приступилъ онъ къ исполненію. Подъ видомъ избранія мѣста для жительства и подъ другими предлогами, предпринялъ онъ заглянуть въ тѣ и другіе углы нашего государства, и преимущественно въ тѣ, которые болѣе другихъ пострадали отъ несчастныхъ случаевъ: неурожаевъ, смертностей и прочаго и прочаго, — словомъ, гдѣ бы можно удобнѣе и дешевле накупить потребнаго народа. Онъ не обращался наобумъ ко всякому помѣщику, но избралъ людей болѣе по своему вкусу, или такихъ, съ которыми бы можно было съ меньшепри затрудненіями дѣлать подобныя сдѣлки, стараясь прежде познакомиться, расположить къ себѣ, чтобы, если можно, болѣе дружбою, а не покупкою пріобрѣсти мужиковъ. Итакъ, читатели не должны негодовать на автора, если лица, донынѣ являвшіяся, не пришлись по его вкусу: это вина Чичикова; здѣсь онъ — полный хозяинъ, и куда ему вздумается, туда и мы должны тащиться. Съ нашей стороны, если точно падетъ обвиненіе за блѣдность и невзрачность лицъ и характеристикъ, скажемъ только то, что никогда въ началѣ не видно всего широкаго теченья и объема дѣла. Въѣздъ въ какой бы ни было городъ, хоть даже въ столицу, всегда какъ-то блѣденъ: сначала все сѣро и однообразно: тянутся безконечные заводы да фабрики, закопченные дымомъ, а потомъ уже выглянуть углы шести-этажныхъ домовъ, магазины, вывѣски, громадныя перспективы улицъ, всѣ въ колокольняхъ, колоннахъ, статуяхъ, башняхъ, съ городскимъ блескомъ, шумомъ и громомъ, и всѣмъ, чтò на диво произвела рука и мысль человѣка. Какъ произверлись первая покупки, читатель уже видѣлъ; какъ пойдетъ дѣло далѣе, какія будутъ удачи и неудачи гêрою, какъ придется разрѣшить и преодолѣть ему болѣе трудныя препятствія, какъ предстанутъ колоссальные образы, какъ двинутся сокровенные рычаги широкой повѣсти, раздастся далече ея горизонтъ и вся

254

она приметъ величавое лирическое теченіе, то увидитъ потомъ. Еще много пути предстоитъ совершить всему походному экипажу, состоящему изъ господина среднихъ лѣтъ, брички, въ которой ёздять холостяки, лакея Петрушки, кучера Селифана и тройки коней, уже извѣстныхъ поимянно, отъ Засѣдателя до подлеца Чубараго. Итакъ, вотъ весь на-лицо герой нашъ, кавковъ онъ есть! Но потребуютъ, можетъ-быть, заключительнаго опредѣленія одною чертой: кто же онъ относительно качествъ нравственныхъ? Что онъ не герой, исполненный совершенствъ и добродѣтелей, это видно. Кто же онъ? стало-быть, подлецъ? Почему же подлецъ? зачѣмъ же быть такъ строгу къ другимъ? Теперь у насъ подлецовъ не бываетъ: есть люди благонамѣренные, пріятные, а такихъ, которые бы на всеобщій позоръ выставили свою физіономію подъ публичную оплеуху, отыщется развѣ кавкихъ-нибудь два-три человѣка, да и тѣ уже говорятъ теперь о добродѣтели. Справедливѣе всего назвать его хозяинъ, пріобретатель. Пріобрѣтеніе — вина всего: изъ-за него произвелись дѣла, которымъ свѣтъ даетъ названія не очень чистыхъ. Правда, въ такомъ характерѣ есть уже что-то отталкивающее, и тотъ же читатель, который на жизненной своей дорогѣ будетъ другоженъ съ такимъ человѣкомъ, будетъ водить съ нимъ хлѣбъ-соль и проводить пріятно время, станетъ глядѣть на него косо, если онъ очутится героемъ драмы или поэмы. Но мудръ тотъ, кто не гнушается никакимъ характеромъ, но, вперя въ него испытующій взглядъ, извѣдываетъ его до первоначальныхъ причинъ. Выстро все превращается въ человѣкѣ: не успѣшешь оглянуться, какъ уже выросъ внутри страшный червь, самовластно обратившій къ себѣ всѣ жизненные соки. И не разъ, не только широкая страсть, но ничтожная страстишка къ чему-нибудь мелкому разросталась въ рожденномъ на лучшіе подвити, заставляла его позабывать великія и святыя обязанности и въ ничтожныхъ побрякушкахъ видѣть великое и святое. Безчисленны, какъ морскіе пески, человѣческія страсти, и всѣ не похожи одна на другую, и всѣ онѣ, низкія и прекрасныя, началѣ покорны человѣку и потомъ уже становятся страшными властелинами его. Блажень избравшій себѣ изъ всѣхъ прекраснѣйшую страсть;

255

ростетъ и десятерится съ каждымъ часомъ и минутой безмѣрное
его блаженство, и входитъ онъ глубже и глубже въ безконечный
рай своей души. Но есть страсти, которыхъ избранье не отъ че-
ловѣка. Уже родились онѣ съ нимъ, въ минуту рождения его въ
свѣтъ, и не дано ему силъ отклониться отъ нихъ. Высшими на-
чертаньями онѣ ведутся, и есть въ нихъ что-то вѣчное, зовущее,
неумолкающее во всю жизнь. Земное великое поприще суждено
совершить имъ; все равно, въ мрачномъ ли образѣ, или пронес-
лись свѣтлымъ явленьемъ, возрадующимъ міръ, — одинаково
вызваны онѣ для невѣдомаго человѣкомъ блага. И, можетъ-быть,
въ семъ же самомъ Чичиковѣ страсть, его влекущая, уже не отъ
него, и въ холодномъ его существованіи заключено то, чтò по-
томъ повергнетъ въ прахъ и на колѣни человѣка предъ муд-
ростью небесъ. И еще тайна, почему сей образъ предсталъ въ
нынѣ являющейся на свѣтѣ поэмѣ....

Но не то тяжело, что будутъ недовольны героемъ; тяжело то,
что живетъ въ душѣ неотразимая увѣренность, что тѣмѣ же са-
мымъ героемъ, тѣмѣ же самымъ Чичиковымъ были бы довольны
читатели. Не загляни авторъ поглубже ему въ душу, не ше-
вельни на днѣ ея того, чтò ускользаетъ и прячется отъ свѣта,
не обнаружь сокровеннѣйшихъ мыслей, которыхъ никому другому
не ввѣряетъ человѣкъ, а покажи его такимъ, какимъ онъ пока-
зался всему городу, Манилову и другимъ людямъ, — и всѣ
были бы радешеньки, и приняли бы его за интереснаго человѣка.
Нѣтъ нужды, что ни лицо, ни весь образъ его не метался бы
какъ живой предъ глазами: за то, по окончаніи чтенія, душа
не встревожена ничѣмъ, и можно обратиться вновь къ карточ-
ному столу, тѣшащему всю Россію. Да, мои добрые читатели,
вамъ бы не хотѣлось видѣть обнаруженную человѣческую бѣд-
ность. Зачѣмъ, говорите вы, къ чему это? Развѣ мы не знаемъ
сами, что есть много презрѣннаго и глупаго въ жизни? И безъ
того случается намъ часто видѣть то, чтò вовсе не утѣшитель-
ное. Лучше же представляйте намъ прекрасное, увлекательное;
пусть лучше позабудемся мы. „Зачѣмъ ты, братъ, говоришь мнѣ,
что дѣла въ хозяйствѣ идутъ скверно?“ говоритъ помѣщикъ при-
кащику: „я, братъ, это знаю безъ тебя; да у тебя рѣчей развѣ

256

нѣтъ другихъ, чтò ли? Ты дай мнѣ позабыть это, не знать это-
го — я тогда счастливъ.“ И вотъ тѣ деньги, которыя бы по-
правили сколько-нибудь дѣло, идутъ на разныя средства для
приведенія себя въ забвенье. Спитъ умъ, можетъ-быть обрѣтшій
бы внезапный родникъ великихъ средствъ; а тамъ имѣніе бухъ
съ аукціона — и пошелъ помѣщикъ забываться по-міру, съ ду-
шою, отъ крайности готовою на низости, которыхъ бы самъ
ужаснулся прежде.

Еще падетъ обвиненіе на автора со стороны такъ-называ-
емыхъ патріотовъ, которые спокойно сидятъ себѣ по угламъ и
занимаются совершенно посторонними дѣлами, накопляютъ се-
бѣ капитальцы, устраивая судьбу свою насчетъ другихъ; но
какъ только случится что-нибудь, по мнѣнью ихъ, оскорбитель-
ное для отечества, появится какая-нибудь книга, въ которой
скажется иногда горькая правда, они выбѣгутъ со всѣхъ угловъ
какъ пауки, увидѣвшіе, что запуталась въ паутину муха, и по-
дымутъ вдругъ крики: „Да хорошо ли выводить это на свѣтъ,
провозглашать объ этомъ? вѣдь это все, чтò ни описано здѣсь,
это все наше, — хорошо ли это? а чтò скажутъ иностранцы?
Развѣ весело слышать дурное мнѣніе о себѣ? Думаютъ: развѣ
это не больно? думаютъ: развѣ мы не патріоты?“ На такія муд-
рыя замѣчанія, особенно насчетъ мнѣнія иностранцевъ, при-
знаюсь, ничего нельзя прибрать въ отвѣтъ. А развѣ вотъ чтò.
Якили въ одномъ отдаленномъ уголѣ Россіи два обитателя.
Одинъ былъ отецъ семейства, по имени Кифа Мокіевичъ, чело-
вѣкъ нрава кроткаго, проводившій жизнь халатнымъ образомъ.
Семействомъ своимъ онъ не занимался; существованье его было
обращено болѣе въ умозрительную сторону и занято слѣдую-
щимъ, какъ онъ называлъ, философическимъ вопросомъ: „Вотъ,
напримѣръ, звѣрь“ говорилъ онъ, ходя по комнатѣ, „звѣрь ро-
дится нигишомъ. Почему же именно нагишомъ? почему не такъ,
какъ птица? почему не вылупливается изъ яйца? Какъ, право,
того.... совсемъ не поймешь натуры, какъ побольше въ нее
углубившься!“ Такъ мысілъ обитатель Кифа Мокіевичъ. Но
не въ этомъ еще главное дѣло. Другой обитатель былъ Мокій
Кифовичъ, родной сынъ его. Былъ онъ то, чтò называютъ на

257

Руси богатырь, и, въ то время, когда отецъ занимался рожденьемъ звѣря, двадцатилѣтняя плечистая натура его такъ и порывалась развернуться. Ни за что не умѣлъ онъ взяться слегка: все — или рука у кого-нибудь затрещитъ, или волдырь вскочитъ на чьемъ-нибудь носу. Въ домѣ и въ сосѣдствѣ все — отъ дворовой дѣвки до дворовой собаки — бѣжало прочь, его видя; даже собственную кровать въ спальнѣ изломалъ онъ въ куски. Таковъ былъ Мокій Кифовичъ, а впрочемъ былъ онъ доброй души. Но не въ этомъ еще главное дѣло. А главное дѣло вотъ въ чемъ. „Помилуй, батюшка баринъ, Кифа Мокіевичъ,“ говорила отцу и своя, и чужая дворня: „чтo у тебя за Мокій Кифовичъ? Никому нѣтъ отъ него покоя, такой припертень!“ — „Да, шаловливъ, шаловливъ,“ говорилъ обыкновенно на это отецъ; „да вѣдь какъ быть? драться съ нимъ поздно, да и меня же всѣ обвинятъ въ жестокости; а человѣкъ онъ честолюбивый: укори его при другомъ-третьемъ — онъ уймется, да вѣдь гласность-то — вотъ бѣда! городъ узнаетъ, назоветъ его совсѣмъ собакой. Что, право? думаютъ, мнѣ развѣ не больно? развѣ я не отецъ? Что занимаюсь философіей, да иной разъ нѣтъ времени, такъ ужъ я и не отецъ? Анъ вотъ нѣтъ же, отецъ! отецъ, чортъ ихъ побери, отецъ! У меня Мокій Кифовичъ вотъ тутъ сидитъ, въ сердцѣ!“ Тутъ Кифа Мокіевичъ билъ себя весьма сильно въ грудь кулакомъ и приходилъ въ совершенный азартъ. „Ужъ если онъ и останется собакой, такъ пусть же не отъ меня объ этомъ узнаютъ, пусть не я выдалъ его!“ И показавъ такое отеческое чувство, онъ оставлялъ Мокія Кифовича продолжать богатырскіе свои подвиги, а самъ обращался вновь къ любимому предмету, задавъ себѣ вдругъ какой-нибудь подобный вопросъ: „Ну, а если бы слонъ родился въ яйцѣ, вѣдь скорлупа, чай, сильно бы толста была, — пушкой не прошебешь; нужно какое-нибудь новое огнестрѣльное орудіе выдумать.“ Такъ проводили жизнь два обитателя мирнаго уголка, которые нежданно, какъ изъ окошка, выглянули въ концѣ нашей поэмы, выглянули для того, чтобъ отвѣчать скромно на обвиненье со стороны нѣкоторыхъ горячихъ патріотовъ, до времени покойно занимающихся какою-нибудь философіей, или прираще-

Соч. Гоголя, Т. III.

17

258

ніями насчетъ суммъ нѣжно любимаго ими отечества, думающихъ не о томъ, чтобы не дѣлать дурнаго, а о томъ, чтобы только не говорили, что они дѣлаютъ дурное. Но нѣтъ, не патріотизмъ и не первое чувство суть причины обвиненій; другое скрывается подъ ними. Къ чему таить слово? Кто же, какъ не авторъ, долженъ сказать святую правду? Вы боитесь глубоко устремленнаго взора, вы страшитесь сами устремить на что-нибудь глубокій взоръ, вы любите скользнуть по всему недумающими глазами. Вы посмѣветесь даже отъ души надъ Чичковымъ: можетъ-быть, даже похвалите автора — скажете: „Однакожъ кое-что онъ ловко подмѣтил! долженъ быть веселаго нрава человѣкъ!“ И послѣ такихъ словъ, съ удвоившеюся гордостію, обратитесь къ себѣ, самодовольная улыбка покажется на лицѣ вашемъ, и вы прибавите: „А вѣдь должно согласиться, престранные и пресмѣшные бываютъ люди въ нѣкоторыхъ провинціяхъ, да и подлецы притомъ немалые!“ А кто изъ васъ полный христіанскаго смпренья, не гласно, а въ тишинѣ, одинъ, въ минуты уединенныхъ бесѣдъ съ самимъ собой, углубить во внутрь собственной души сей тяжелый запросъ: „А нѣтъ ли и во мнѣ какой-нибудь части Чичикова?“ Да, какъ бы не такъ! А вотъ пройди въ это время мимо него какой-нибудь его же знакомый, пмѣющій чинъ ни слишкомъ большой, ни слишкомъ малый, — онъ въ ту же минуту толкнетъ подъ руку своего сосѣда и скажетъ ему, чуть не фыркнувъ отъ смѣха: „Смотри, смотри: вонъ Чичиковъ, Чичиковъ пошелъ!“ и потомъ, какъ ребенокъ, позабывъ всякое припѣчіе, должное званію и лѣтамъ, побѣжить за нимъ въ догонку, поддразнчивая сзади и приговаривая: „Чичиковъ! Чичиковъ! Чичиковъ!“

Но мы стали говорить довольно громко, позабывъ, что герой нашъ, спавшій во все время разсказа его повѣсти, уже проснулся и легко можетъ услышать такъ часто повторяемую свою фамилію. Онъ же человѣкъ обидчивый и недоволенъ, ссли о немъ изъясняются неуважительно. Читателю съ полугоря, разсердится ли на него Чичиковъ, или нѣтъ; но чтѣ до автора, то онъ ни въ какомъ случаѣ не долженъ ссориться съ своимъ героемъ: еще не мало пути и дороги придется имъ пройти вдвоемъ рука въ руку; двѣ большія части впереди — это не бездѣлца.

259

— Эхъ-хе! чтò-жъ ты? сказалъ Чичиковъ Селифану, — ты?...

— Что? сказалъ Селифанъ медленнымъ голосомъ.

— Какъ чтò гусь ты! какъ ты ђдешь? Ну же, потрогивай!

И въ самомъ дѣлѣ Селифанъ давно уже ђхалъ, зажмуря глаза, изрѣдка только потряхивая въ просонкахъ возжами по бокамъ дремавшихъ тоже лошадей; а съ Петрушки уже давно нивѣсть въ какомъ мѣстѣ слетѣлъ картузъ, и онъ самъ, опрокинувшись назадъ, уткнулъ свою голову въ колѣно Чичикову, такъ что тотъ долженъ былъ дать ей щелчка. Селифанъ приободрился и, отшлѣпавши нѣсколько разъ по спинѣ чубараго, послѣ чего тотъ пустился рысцой, да помахавши сверху кнутомъ на всѣхъ, примолвилъ тонкимъ пѣвучимъ голосомъ: „Не бойся!“ Лошадки расшевелились и понесли какъ пухъ легонькую бричку. Селифанъ только помахивалъ да покрикивалъ: „Эхъ! эхъ! эхъ!“ плавно подскакивая на козлахъ, по мѣрѣ того, какъ тройка то взлетала на пригорокъ, то неслась духомъ съ пригорка, которымъ была усѣяна вся столбовая дорога, стремившаяся чуть замѣтнымъ накатомъ внизъ. Чичиковъ только улыбался, слегка подлетывая на своей кожаной подушкѣ, ибо любилъ быструю ђзду. И какой же Русскій не любить быстрой ђзды? Его ли душѣ, стремящейся закружиться, загуляться, не сказать иногда: „чортъ побери все!“ его ли душѣ не любить ея? Ея ли не любить, когда въ ней слышится что-то восторженно-чудное? Кажись, невѣдомая сила подхватила тебя на крыло къ себѣ, и самъ летишь и все летитъ: летятъ версты, летятъ на встрѣчу купцы на облучкахъ своихъ кибитокъ, летитъ съ обѣхъ сторонъ лѣсъ, съ темными строями елей и сосень, съ топорнымъ стукомъ и вороньимъ крикомъ; летитъ вся дорога нивѣсть куда въ пропадающую даль; и что-то страшное заключено въ семъ быстромъ мельканьи, гдѣ не успѣваетъ означиться пропадающій предметъ, только небо надъ головою да легкія тучи, да продирающійся мѣсяцъ одни кажутся недвижны. Эхъ тройка, птица-тройка! кто тебя выдумалъ? знать, у бойкаго народа ты могла только родиться, — въ той землѣ, чтò не любить шутить, а ровнемъ-гладнемъ разметнулась на полсвѣта, да и ступай считать версты, пока не зарябитъ тебя въ очи. И не хитрый, кажись, дорожный снарядъ, не желѣзнымъ схва-

17*

260

ченъ винтомъ, а наскоро живьемъ, съ однимъ топоромъ да доло-
томъ, снарядилъ и собралъ тебя ярославскій росторопный мужикъ.
Не въ нѣмецкихъ ботфортахъ ямщикъ: борода да рукавицы,
и сидитъ чортъ знаетъ на чемъ; а привесталъ, да замахнулся,
да затянулъ пѣсню — кони вихремъ, спицы въ колесахъ смѣша-
лись въ одинъ гладкій кругъ, только дрогнула дорога да вскрик-
нулъ въ испугѣ остановившійся пѣшеходъ — и вонъ она понеслась,
понеслась, понеслась!... И вонъ уже видно вдали, какъ что-то
пылить и сверлить воздухъ.

Не такъ ли и ты, Русь, что бойкая необгонимая тройка, не-
сешься? Дымомъ дымится подъ тобою дорога, гремять мосты,
все отстаетъ и остается позади. Остановился пораженный Бошь-
имъ чудомъ созерцатель. Не молнія ли это, сброшенная съ неба?
чтò значитъ это наводящее ужасъ движеніе? и чтò за невѣдомая
сила заключена въ сихъ невѣдомыхъ свѣтомъ коняхъ? Эхъ, кони,
кони,— чтò за кони! Вихри ли сидять въ вашихъ гривахъ? Чут-
кое ли ухо говоритъ во всякой вашей жилѣ? Заслышали съ вы-
шины знакомую пѣсню — дружно и разомъ напрягли мѣдныя
груди и, почти не тронувъ копытами земли, превратп.пись въ однѣ
вытянутыя линіи, летящія по воздуху, и мчится, вся вдохновен-
ная Богомъ!... Русь, куда-жъ несешься ты? дай отвѣтъ. Не даетъ
отвѣта. Чуднымъ звономъ заливается колокольчикъ; гремитъ
и становится вѣтромъ разорванный въ куски воздухъ; летитъ
мимо все, чтò ни есть на землѣ, и косясь постораниваются и даютъ
ей дорогу другіе народы и государства.

КОНЕЦъ ПЕРВАГО ТОМА.

Глава І.

Зачѣпь же изображать бѣдность да бѣдность, да несовершенство нашей жизни, выкапывая людей изъ глуши, изъ отдаленныхъ закоулковъ государства? Что-жъ дѣлать, если таковы свойства сочинителя и, заболѣвъ собственнымъ несовершенствомъ, уже п не можетъ изображать онъ ничего другого, какъ только бѣдность да бѣдность, да несовершенство нашей жизни, выкапывая людей изъ глуши, изъ отдаленныхъ закоулковъ государства? И вотъ опять попали мы въ глушь, опять наткнулись на закоулокъ. Зато какая глушь и какой закоулокъ!

Какъ бы исполніцкій валъ какой-то безконечной крѣпости, съ наугольниками и бойницами, шли, извиваясь на тысячу слишкомъ верстъ, горныя возвышенія. Великолѣпно возносились онѣ надъ безконечными пространствами равнинъ, то отломами, въ видѣ отвѣсныхъ стѣнъ известковато-глинистаго свойства, исчерченныхъ проточинами и рытвинами, то миловидно-круглившеюся зеленою выпуклостью, покрытой, какъ мерлушками, молодымъ кустарникомъ, подымавшимся отъ срушенныхъ деревъ, то наконецъ темными гущами лѣса, какимъ-то чудомъ еще упѣлѣвшими отъ топора. Рѣка, то вѣрная своймъ берегамъ, давала вмѣстѣ съ ними колѣна и повороты, то от.учалась прочь въ луга, затѣмъ, чтобы, извившись тамъ въ нѣсколько извивовъ, блеснуть какъ огонь передъ солнцемъ, скрыться въ рощѣ березъ, осинъ и ольхъ, и выбѣжать оттуда въ торжествѣ, въ сопровожденіи мостовъ, мельницъ и плотинъ, какъ бы гонявшихся за нею на всякомъ поворотѣ.

Въ одномъ мѣстѣ крутой бокъ возвышеній убирался гуще въ зеленыя кудри деревъ, благодаря неровности гористаго оврага.

264

Съверъ и югъ растительнаго царства собрались сюда вмѣстѣ.
Дубъ, ель, лѣсная груша, кленъ, вишнякъ и терпъ, или чи-
лига, и рлбина, опутанная хмѣлемъ, то помогая другъ другу
въ ростѣ, то заглушая другъ друга, карабкались по всей горѣ,
отъ низу до верху. Вверху же, у самаго ея темени, примѣши-
вались къ ихъ зеленымъ верхушкамъ красныя крышки господ-
скихъ строеній, коньки и гребни сзади скрывшихся избѣ, верх-
няя надстройка господскаго дома съ рѣзнымъ балкономъ и боль-
шимъ полукруглымъ окномъ. И надъ всѣмъ этимъ собраньемъ
деревъ и крышъ старинная деревянная церковь возносилась сво-
ими пятью позлащенными, играющими верхушками. На всѣхъ
ея главахъ стояли золотые прорѣзные кресты, утвержденные
золотыми прорѣзными же цѣпями, такъ что издали, казалось,
висѣло на воздухѣ ничѣмъ неподдержанное, сверкавшее горя-
чими червонцами золото. И все это, въ опрокинутомъ видѣ,
верхушками, крышками, крестами внизъ, миловидно отражалось
въ рѣкѣ, гдѣ безобразно-дуплистыя ивы, однѣ стоя у береговъ,
другія совсѣмъ въ водѣ, опустивши туда и вѣтви, и листыя,
опутанныя склизкой бодятой, плававшею по водѣ вмѣстѣ съ
желтыми кувшинчиками, точно какъ бы разсматривали это чуд-
ное изображенье.

Видъ былъ очень хорошъ, но видъ сверху внизъ, съ над-
стройки дома на отдаленье, былъ еще лучше. Равнодушно не
могъ выстоять на балконѣ никакой гость и посѣтитель. Отъ
изумленія у него захватывало въ груди духъ, и онъ только
вскрикиваль: „Господи, какъ здѣсь просторно!“ Безъ конца,
безъ предѣловъ открывались пространства. За лугами, усѣян-
ными рощами и водяными мельницами, въ нѣсколько зеленыхъ
поясовъ, зеленѣли лѣса. За лѣсами, сквозь воздухъ, уже начи-
навшій становится мглистымъ, желтѣли пески, и вновь лѣса,
уже синѣвшіе, какъ море, или туманъ, далеко разливавшійся;
и вновь пески, еще блѣднѣй, но все желтѣвшіе... На отдален-
номъ небосклонѣ лежали гребнемъ мѣловыя горы, блиставшія
бѣлизною даже и въ ненастное время, какъ бы освѣщало ихъ
вѣчное солнце. По ослѣпительной бѣлизнѣ ихъ, у подошвъ,
мѣстами мелькали какъ бы дымившіяся, туманносизыя пятна.

265

Это были отдаленные деревни; но их уже не могъ разсмотрѣть
человѣческій глазъ. Только вспыхивавшая при солнечномъ освѣ-
щеніи искра золотой церковной маковки давала знать, что это
было людное большое селенье. Все это облечено было въ ти-
шину невозмущаемую, которую не пробуждали даже чуть доле-
тавшіе до слуха оттолоски воздушныхъ пѣвцовъ, пропадавшіе
въ пространствахъ. Словомъ, гость, стоявшій на балконѣ, и
послѣ какого-нибудь двухъ-часоваго созерцанія ничего другого
не могъ выговорить, какъ только: „Господи! какъ здѣсь про-
сторно!“

Ктò-жъ былъ жилецъ и владѣтель этой деревни, къ которой,
какъ къ неприступной крѣпости, нельзя было и подъѣхать от-
сюда, а нужно было подъѣзжать съ другой стороны, гдѣ въ
разсыпку дубы встрѣчали привѣтливо подъѣзжавшаго гостя,
распростирая развѣсистыя *) вѣтви, какъ дружескія объятья,
и провожая его къ липу того самого дома, котораго верхушку
видѣли мы сзади и который стоялъ теперь весь на лицо, имѣя
по одну сторону рядъ избѣ, выказывавшихъ коньки и рѣзные
гребни, а по другую — церковь, блиставшую золотыми крес-
тами и золотымъ прорѣзнымъ узоромъ висѣвшей въ воздухѣ
цѣпи. Какому счастливцу принадлежалъ этотъ закоулокъ?

Помѣщику Тремалахanskаго уѣзда, Андрею Ивановичу Тен-
тетникову, молодому тридцати-трехлѣтнему счастливцу, и при
томъ еще и неженатому человѣку.

Ктò-жъ онъ, чтò-жъ онъ, какихъ качествъ, какихъ свойствъ
человѣкъ **)? У сосѣдей, читательницы, у сосѣдей слѣдуетъ раз-
спросить. Сосѣдъ, принадлежавшій къ фамиліи ловкихъ, уже
нынѣ вовсе исчезающихъ, отставныхъ штабъ-офицеровъ-бран-
деровъ, изъяснялся о немъ лаконическимъ выраженьемъ: „Есте-
ственнѣйшій скотина!“ Генералъ, проживавшій въ деслити вер-
стахъ, говорилъ: „Молодой человѣкъ неглупый, но много забралъ
себѣ въ голову. Я бы могъ быть ему полезнымъ, потому что у
меня не безъ связей и въ Петербургѣ, и даже при....“ гене-

*) *Карандашомъ*: разставляя широко распростертыя...

**) Каранд.: что-жъ онъ такое? какого роду человѣкъ?

266

ралъ рѣчи не оканчивалъ. Капитанъ-исправникъ давалъ такой оборотъ отвѣту: „Да вѣдь чинишка на немъ — дрянь, а вотъ я завтра же къ нему за недоимкой!“ Мужикъ его деревни, на вопросъ о томъ, какой у нихъ баринъ, ничего не отвѣчалъ. Стало-быть, мнѣнье о немъ было неблагопріятное.

Безпристрастно же сказать — онъ не былъ дурной человѣкъ, онъ, просто, былъ коптитель неба. Такъ какъ уже не мало есть на бѣломъ свѣтѣ людей, которые коптятъ небо, то почему-жъ и Тентетникову не коптить его? Впрочемъ, вотъ, на выдержку, день изъ его жизни, совершенно похожій на всѣ другие, и пусть изъ него судить читатель самъ, какой у него былъ характеръ, и какъ его жизнь соответствовала окружавшимъ его красотамъ.

Поутру просыпался онъ очень поздно и, приподнявшись, долго сидѣлъ на своей кровати, протирая глаза. И такъ какъ глаза на бѣду, были маленькіе, то протиранье ихъ производилось необыкновенно долго, и во все это время у дверей стоялъ человекъ Михайло, съ рукомойникомъ и полотенцемъ. Стоялъ этотъ бѣдный Михайло часъ, другой, отправлялся потомъ на кухню, потомъ вновь приходилъ, — баринъ все еще протиралъ глаза и сидѣлъ на кровати. Наконецъ подымался онъ съ постели, умывался, надѣвалъ халатъ и выходилъ въ гостинную затѣмъ, чтобы пить чай, кофій, какао и даже парное молоко, всего прихлебывая понемногу, накрошивая хлѣба безжалостно и насоривая повсюду трубочной золы безсовѣстно. Два часа просиживалъ онъ за чаемъ, и этого мало: онъ бралъ еще холодную чашку и съ ней подвигался къ окну, обращенному на дворъ; у окна же происходила всякой день слѣдующая сцена.

Прежде всего ревѣлъ Григорій, дворовый человекъ въ качествѣ буфетчика, относившійся къ Перфильевнѣ, ключницѣ, почти въ сихъ выраженіяхъ: „Душонка ты возмутительная, ничтожность этакая! Тебѣ бы, гнусной бабѣ, молчать да и только.“

— А не хочешь ли вотъ этого? вскрикивала ничтожность, или Перфильевна, показывая кукишъ, — баба, жесткая въ поступкахъ, несмотря на то, что охотница была до изюму, постилы и всякихъ сластей, бывшихъ у нея подъ замкомъ.

267

— Вѣдь ты п съ прикащикомъ сцѣнишься, мелочь ты ан-
барная! ревѣлъ Григорій.

— Да и прикащикъ воръ такой же, какъ и ты. Думаешь,
баринъ не знаетъ васъ? вѣдь онъ здѣсь, вѣдь онъ все слышитъ.

— Гдѣ баринъ?

— Да вотъ онъ сидитъ у окна; онъ все видитъ.

И точно баринъ сидѣлъ у окна и все видѣлъ.

Къ довершенью содома, кричалъ кричмя дворовый ребятиш-
ка, получившій отъ матери затрещину, визжалъ борзой кобель,
присѣвъ задомъ къ землѣ, по поводу горячаго кипятка, кото-
рымъ обкатилъ его, выглянувши изъ кухни, поваръ. Словомъ,
все голосило и верещало невыносимо. Баринъ все видѣлъ и слы-
шалъ. И только тогда, когда это дѣлалось до такой степени не-
сносно, что мѣшало даже ничѣмъ не заниматься, высылалъ онъ
сказать, чтобы шумѣли потише.

За два часа до обѣда уходилъ онъ къ себѣ въ кабпнетъ за
тѣмъ, чтобы заняться серьезно сочиненіемъ, долженствовавшимъ
обнять всю Россию со всѣхъ точекъ — съ гражданской, по-
литической, религіозной, философической, разрѣшить затруд-
нительныя задачи и вопросы, заданные ей временемъ, и опре-
дѣлить ясно ея великую будущность; словомъ, все такъ и въ
томъ видѣ, какъ любить задавать себѣ современный человѣкъ.
Впрочемъ колоссальное предпріятіе больше ограничивалось од-
нимъ обдумываніемъ: изгрызалось перо, являлись на бумагѣ
рисунки, и потомъ все это отодвигалось на сторону, бралась на
мѣсто того въ руки книга и уже не вышускалась до самаго обѣ-
да. Книга эта читалась вмѣстѣ съ супомъ, соусомъ, жаркимъ
и даже съ пророжнымъ, такъ что иныя блюда оттого стыли, а
другія принимались вовсе не тронутыми. За тѣмъ слѣдовала
трубка съ кофіемъ, игра въ шахматы съ самимъ собой. Что же
дѣлалось потомъ до самаго ужина, право, уже и сказать труд-
но. Кажется, просто, ничего не дѣлалось.

И этакъ проводилъ время, одинъ-одинёшенекъ въ цѣломъ
мірѣ, молодой тридцати-трехъ-лѣтній человѣкъ, сидень-сиднемъ
въ халатѣ и безъ галетуха. Ему не гулялось, не ходилось, не
хотѣлось даже подняться вверхъ — взглянуть на отдаленности и

268

виды, не хотѣлось растворять окна за тѣмъ, чтобы забрать свѣ-
жаго воздуха въ комнату, и прекрасный видъ деревни, кото-
рымъ не могъ равнодушно любоваться никакой посвѣтитель, точно
не существовалъ для самого хозяина. Изъ этого можетъ читатель
видѣть, что Андрей Ивановичъ Тентетниковъ принадлежалъ къ
семейству тѣхъ людей, которые на Руси не переводятся, кото-
рыхъ прежде имена были — увальни, лежебоки, и которыхъ
теперь, право, не знаю какъ назвать. Родятся ли уже сами со-
бою такие характеры, или образуются потомъ, какъ порожденіе
печальныхъ обстоятельствъ сурово обстанавливающихъ человѣ-
ка? Вмѣсто отвѣта на это, лучше разсказать исторію его вос-
питанія и дѣтства.

Казалось, все клонилось къ тому, чтобы вышло изъ него что-
то путное. Двѣнадцатилѣтній мальчикъ, остроумный, полуза-
думчиваго свойства, полуболѣзненнаго (сложенія), попалъ онъ
въ учебное заведеніе, котораго начальникомъ на ту пору былъ
человѣкъ необыкновенный. Идолъ юношей, диво-воспитатель,
несравненный Александръ Петровичъ одаренъ былъ чутьемъ
слышать природу человѣка. Какъ онъ зналъ свойства русска-
го человѣка! Какъ зналъ онъ дѣтей! Какъ умѣлъ двигать ихъ!
Не было у него и рѣчи къ нимъ о хорошемъ поведеніи. Онъ
обыкновенно говорилъ: „Я требую ума, а не чего-либо дру-
гаго"). Кто помышляетъ о томъ, чтобъ быть умнымъ, тому
некогда шалить: шалость должна изчезнуть сама собою.“ И
точно шалость исчезала сама собою, какъ ни казался на видъ
рѣзовъ: его шалунъ. Презрѣнью товарищей подвергался тотъ,
кто не стремился быть (лучше). Обиднѣйшія прозвища должны

*) Прежняя поправка: Какъ отвѣчать на это? Вотъ лучше, выѣсто того, исторія его воспитанія и дѣтства — и пусть читатель выбодніть... Директоромъ училища, въ которое попалъ онъ, былъ человѣкъ необыкновенный. Александръ Петровичъ имѣлъ чутье слышать природу человѣка. Не было шалуна, который, скѣлавши шалость, не пришелъ (бы) къ нему самъ и не повинился во всемъ. Этого мало: шалунъ уходилъ отъ него, не повѣсивши нось, но поднявъ его, съ бодрымъ желаніемъ загладить свой проступокъ. Въ самомъ упрекѣ Александра Петровича было что-то ободряющее, что-то говорившее: „Вперед! по-дымайся скорѣе на ноги, несмотря на то, что ты упалъ!“ Честолюбіе онъ называлъ силою, толкающееся впередъ способности человѣка, и потому особенно старался возбудить (его). О поведеніи у Александра Петровича не было и рѣчи.

269

были переносить взрослые ослъ и дураки отъ самыхъ малолѣт-
ныхъ и не смѣли ихъ тронуть пальцемъ *). Малѣйшее движенье
ихъ помышленій было ему извѣстно. Кажется, какъ бы онъ и не
глядѣлъ, но, какъ сокрытый магъ изъ недоступной, сокровенной
сѣни, слѣдилъ онъ всѣ наклонности и способности ихъ, и пото-
му многихъ рѣзвостей онъ не удерживалъ вовсе, видя въ нихъ
начало развитія свойствъ душевныхъ, и говоря, что онъ ему
нужны, какъ сыпи врачу, за тѣмъ, чтобъ узнать достовѣрно,
что именно заключено внутри человѣка.

Какъ любили его всѣ мальчики! Нѣтъ, никогда не бываетъ
такой привязанности у дѣтей къ своимъ родителямъ. Нѣтъ, ни
даже въ безумные годы безумныхъ увеній не бываетъ такъ
сильна неугасаемая страсть, какъ сильна была любовь (къ нему).
До гроба, до позднихъ дней благодарный воспитанникъ, поднявъ
бокалъ въ день рожденія своего чуднаго воспитателя, уже дав-
но бывшаго въ могилѣ, закрывалъ глаза и лилѣ слезы....

Множество всякихъ свѣдѣній и предметовъ онъ считалъ дѣ-
ломъ излишнимъ и мѣшающимъ самобытному развитію ума. У
него больше было отдано времени для занятія въ саду ручными
ремеслами, укрѣпляющими тѣло **).

*) Приписка сбоку другими чернилами: „Это уже слишкомъ“ говорили многіе; „Умники выдутъ люди заносчивые.“ — „Нѣтъ, это не слишкомъ“, говорилъ онъ. Неспособныхъ я не держу долго, съ нихъ довольно одного курса, а для умныхъ у меня другой курсъ.“ И точно всѣ способные выдерживали у него другой курсъ.

Между строкъ поправка: Его упрекали въ томъ, что уже слишкомъ много далъ воли умникамъ, позволяя имъ насмѣхаться и даже оскорблять малоспособныхъ. На это онъ отвѣчалъ: „Чтò-жъ дѣлать? Я пристрастенъ къ умникамъ и хочу, чтобъ всѣ это видѣли.“ Прежде онъ считалъ также необходимымъ прежде всего....

Притиска сбоку, внизу страницы: Все, что не старалось быть умнымъ и успѣвать въ учекін, называлось у него дурачъемъ и было предметомъ неисточимыхъ насмѣшекъ и оскорбленій. Умники не только трунили надъ ослами, но могли даже ихъ бить, а тѣ не смѣли поднять на нихъ и пальца, и должны были терпѣть даже и тогда, когда были кругомъ правы.

**) Послѣ этого между строкъ: Его малѣйшее ободреніе уже бросало въ дрожь и въ радостный трепетъ и толкало честолюбивое желаніе всѣхъ превзойти....

...Какъ завидовалъ онъ всѣмъ тѣмъ, которые находились въ высшемъ (курсѣ) и пользовались возможностію быть съ нимъ неразлу(чно)! Этотъ высшій курсъ давалъ Александръ Петровичъ только для самыхъ способнѣйшихъ, превышав- (шихъ)... Онъ находилъ, что малоспособныхъ, также какъ и дѣтей, не слѣдуетъ томить долгимъ сидѣньемъ...

...И эту-то науку умѣлъ онъ сдѣлать предметомъ ученія.... Отличившихъ

270

Малоспособных онъ не держалъ долго: для нихъ у него былъ коротенькій курсъ, но способные должны были у него выдерживать двойное ученье, и послѣдній классъ, который былъ у него для однихъ избранныхъ, вовсе не походилъ на тѣ, какіе вываютъ въ другихъ заведенія(хъ). Тутъ только онъ требовалъ отъ воспитанника всего, чего иные неблагоразумно (требуютъ) отъ дѣтей, — того высшаго ума, который умѣетъ не посмѣяться, но вынести всякую насмѣшку, спустить дураку и не раздражиться, и не выйти изъ себя, не мстить ни въ какомъ (служа) и пребывать въ гордомъ покоѣ невозмущенной душѣ; и все, чтō способно образовать изъ человѣка твердаго мужа, тутъ было употреблено въ дѣйствіе, и онъ самъ дѣлалъ съ ними безпрерывная пробы. О, какъ зналъ онъ науку жизни! *).

Учителей у него не было много. Большую часть наукъ читалъ онъ самъ. Безъ педантскихъ терминовъ, напыщенныхъ воззрѣній и взглядовъ, онъ умѣлъ передать самую душу науки, такъ что и малолѣтному было видно, на чтō она ему нужна. Изъ наукъ были избраны только тѣ, которые способны образовать изъ человѣка гражданина земли своей. Большая часть лекцій состояла въ разсказахъ о томъ, чтō ожидаетъ юношу впереди, и весь горизонтъ его поприща умѣлъ онъ очертить такъ, что юноша, еще находясь на лавкѣ, мыслями и душой жилъ уже тамъ, на служѣ **). Всѣ огорченья и преграды, какія только воздвигаются человѣку на пути его, всѣ пскушенья и соблазны,

онъ не выпускалъ изъ своей школы вмѣстѣ съ другими, но оставлялъ ихъ на другой курсъ и выдерживалъ съ ними двойное ученіе. Тутъ-то уже онъ требовалъ отъ нихъ всего того, чтō иногда неблагоразумно требуютъ иные воспитатели отъ дѣтей.

*) Въ этомъ пункѣ между строкъ: Одаренными талантами считалъ онъ необходимымъ заняться несравненно больше того, какъ занимаются въ другихъ заведеніяхъ... Онъ проходилъ двойной курсъ противу того, какъ бываетъ въ другихъ заведеніяхъ, и въ этомъ послѣднемъ курсѣ онъ уже являлся совершенно другимъ человѣ(комъ). Онъ требовалъ тоже ума отъ своихъ воспитанниковъ, но уже того высшаго ума, котораго неблагоразумно иногда иные наставники требуютъ отъ дѣтей... съ которымъ побѣждаетъ человѣкъ свои страсти... какъ умѣть вынести обиду...

Послѣ словъ: „твердало мужа“: и гражданина своей... Науки читались только тѣ, которые способны были образ(овать)...

**) Дальше: Ничего не скривалъ...

271

ему предстоящие, собиралъ онъ передъ нимъ во всей наготѣ, не скрывая ничего. Все было ему извѣстно, точно какъ-бы перебылъ онъ самъ во всѣхъ званьяхъ и должностяхъ. Оттого ли, что *) честолюбіе уже такъ сильно было въ нихъ возбуждено, оттого ли, что въ самыхъ глазахъ необыкновеннаго наставника было что-то говорящее юношѣ: впередъ! это словцо, знакомое русскому человѣку, производящее чудеса надъ его чуткою природой, — но юноша съ самаго начала искалъ только трудностей, алча дѣйствовать тамъ, гдѣ больше препятствій, гдѣ нужно было показать большую силу души. Немногіе выходили изъ этого курса, но зато эти немногіе были крѣпыши, были обкуренные порохомъ люди въ службѣ. Они удержались на самыхъ шаткихъ мѣстахъ, тогда какъ многіе, гораздо ихъ умнѣйшіе, не вытерпѣвъ, изъ за мелочныхъ личныхъ непріятностей, бросили все, или же, осовѣвъ и обѣнившись **), очутились въ рукахъ взяточниковъ и плутовъ. Но они не пошатнулись ц, зная и жизнь, ц человѣка, и умудренные мудростію, возьимѣли сильное вліяніе даже на дурныхъ людей.

Какъ поразилъ этотъ чудный наставникъ еще въ отрочествѣ Андрея Ивановича! Пылкое сердце честолюбиваго мальчика долго билось при одной мысли, что онъ попадаетъ на высшій курсъ, и шестнадцати лѣтъ Тентетниковъ, выпередивши своихъ сверстниковъ, былъ удостоенъ перевода въ этотъ высшій курсъ, какъ одинъ изъ самыхъ лучшихъ, и самъ тому не вѣрилъ **). Чтò, казалось, могло быть лучше этого воспитателя для нашего Тентетникова! Но нужно же, чтобы въ то самое время, когда онъ переведенъ былъ въ этотъ курсъ избранныхъ, чего такъ сильно желалъ, необыкновенный наставникъ, котораго одно одобрительное слово уже бросало его въ сладкій трепетъ, заболѣлъ и скороcefистою умеръ! О, какой это былъ для него ударъ! какая страшная, первая потеря! Ему казалось, какъ бы все перемѣни-

*) Сверху: силы уже развнились...

**) Сперва было написано: обезумѣвъ ц опустившись.

***) Отъ начала пункта до слова не върилъ написано въ одной изъ записныхъ книжекъ Гоголя, послѣ того, какъ онъ набросалъ это мѣсто въ рукописи, въ разбивку, то внизу, то вверху, самымъ небрежнымъ образомъ.

272

лось въ училищѣ. На мѣсто Александра Петровича поступилъ какой-то Өедоръ Ивановичъ, человѣкъ добрый и старательный, но совершенно другого взгляда на вещи. Въ свободной развязности дѣтей перваго курса почудилось ему что-то необузданное. Началъ онъ заводить между ними какіе-то внѣшніе порядки, требовалъ, чтобы молодой народъ пребывалъ въ какой-то безмолвной тишинѣ, чтобы ни въ какомъ случаѣ иначе всѣ не ходили, какъ попарно; началъ даже самъ аршиномъ размѣрять разстояніе отъ пары до пары. За столомъ, дѣля лучшаго вида, разсадилъ всѣхъ по росту, а не по уму, такъ что осламъ доставались лучшіе куски, и умнымъ оглодки. Все это произвело ропотъ, особенно, когда новый начальникъ, точно какъ наперекоръ своему предмѣстнику, объявилъ, что дѣля него умъ и хорошо успѣхи въ наукахъ ничего не значатъ, что онъ смотрить только на поведеніе, что если человѣкъ и плохо учится, но хорошо ведетъ себя, онъ предпочитаетъ его умнику. Но именно того-то и не получилъ Өедоръ Ивановичъ, чего добивался *). Завелись шалости потаенныея. Все было въ струнку днемъ и шло попарно, а по ночамъ кутежи **).

Въ высшемъ курсѣ онъ также все переворотилъ вверхъ дномъ. Съ самыми благими намѣреніями завелъ онъ всякія нововведенийія и всѣ не въ-попадъ...

Съ науками тоже случилось что-то странное. Выписаны были новые преподаватели, съ новыми взглядами и новыми у-glами и точками возврѣній. Забросали они слушателей множествомъ новыхъ терминовъ и словъ; показали они въ излюзеньи своемъ и логическую связь, и слѣдованье за новыми открытіями, и горячку собственнаго увлеченья; но, увы, не было только жизни въ самой наукѣ. Мертвечиной отозвалась въ устахъ ихъ мертвая наука. Однимъ словомъ, все пошло на-выворотъ. Но хуже всего

*) Мѣсто, отъ словъ: какой-то Өедоръ Ивановичъ, до словъ: чего добивался, написаль Гоголь въ своей записной книжкѣ, послѣ наброски въ рукописи.

**) Въ этомъ пункѣ, между строк: Только что было пробуждено честолюбіе въ молодомъ Тетеринковѣ, только что онъ былъ переведенъ въ высшій курсъ, всѣхъ выпередивши сверстниковъ... Сталъ требовать отъ дѣтей того, чего можно требовать только отъ взрослыхъ. Въ свободной ихъ развязности почудилось ему что-то необузданное.

273

было то, что потерялось уваженіе къ начальству и власти: стали насмѣхаться и надъ наставниками, и надъ преподавателями, директора стали называть Өедькой, булкой и другими разными именами. Развратъ завелся уже вовсе не дѣтскій: завелись такія дѣла, что нужно было многихъ выключить и выгнать. Въ два года узнать нельзя было заведенія.

Андрей Ивановичъ былъ нрава тихаго. Его не могли увлечь ни ночныя оргіи сотоварищей, которые обзавелись какой-то дамой передъ самыми окнами директорской квартиры, ни кощунство ихъ надъ святыней изъ-за того только, что попался не весьма умный попъ. Нѣтъ, душа его и сквозь сонъ слышала небесное свое происхожденіе *). Но онъ повѣсилъ носъ. Честолюбіе уже было возбуждено, а дѣятельности и поприща ему не было. Лучше-бъ было и не возбуждать его. Онъ слушалъ горячившихся на каоедрахъ профессоровъ и воспоминалъ прежняго наставника, который не горячась умѣлъ говорить понятно. Какихъ предметовъ и какихъ курсовъ онъ не слушалъ! Медицину и хирургию, философію правъ и всеобщую исторію человѣчества въ такомъ огромномъ видѣ, что профессоръ въ три года успѣлъ только прочесть введеніе, да развитіе общинъ какихъ-то нѣмецкихъ городовъ, — и Богъ знаетъ, чего онъ не слушалъ! Но все это оставалось въ головѣ его какими-то безобразными ключками. Благодаря природному уму, онъ чувствоваль **), что не такъ должно преподавать, а какъ, не зналъ. И вспоминалъ онъ часто объ Александрѣ Петровичѣ, и такъ ему бывало грустно, что не зналъ онъ куда дѣться отъ тоски.

Но молодость счастлива тѣмъ, что у нея есть будущее. По мѣрѣ того, какъ приближалось время къ выпуску, сердце его билось. Онъ говорилъ себѣ: „Вѣдь это еще не жизнь; это только приготовленіе къ жизни; настоящая жизнь на службѣ: тамъ подвиги.“ И, не взглянувши на прекрасный уголокъ, такъ поражавшій всякого гостя-посѣтителя, не поклонившись праху своихъ родителей, по обычаю всѣхъ честолюбцевъ понесся онъ въ

*) Далее: Его не могли увлечь...

**) Сверху: слышалъ.

Соч. Гоголя, Т. ІІІ.

18

274

Петербургъ, куда, какъ извѣстно, стремится отъ всѣхъ сторонъ
Россіи наша пылкая молодежь — служить, блистать, выслужи-
ваться, или же, просто, схватывать вершки безцвѣтнаго, холод-
наго какъ ледъ, общественнаго обманчиваго образованья. Често-
любивое стремление Андрея Ивановича осадилъ, однако, съ са-
маго начала его дядя, дѣйствительный статскій совѣтник Онуф-
рій Ивановичъ. Онъ объявилъ, что главное дѣло въ хорошемъ
почеркѣ, а не въ чемъ-либо другомъ, что безъ этого не попадешь
ни въ министры, ни въ государственные сановники *). Съ боль-
шимъ трудомъ и съ помощью дядиныхъ протекцій, наконецъ,
онъ опредѣлился въ какой-то департаментъ. Когда ввели его
въ великолѣпный, свѣтлый залъ, съ паркетами и письменными
лакированными столами, походившій на то, какъ (бы) засѣдали
здѣсь первые вельможи государства, трактовавшіе о судьбѣ всего
государства, и увидѣлъ (онъ) легіоны красивыхъ пишущихъ
господъ, шумѣвшихъ перьями, склонивши голову на бокъ, и по-
садили его самого за столъ, предложа тутъ же переписать какую-
то бумагу, какъ нарочно нѣсколько мелкаго содержанія (пере-
писка шла о трехъ рубляхъ, производившаяся полгода), — не-
обыкновенно странное чувство его проникнуло. Ему показалось,
какъ бы онъ очутился въ какой-то малолѣтней школѣ, затѣмъ,
чтобы съизнова учиться. Какъ бы за проступокъ перевели его
изъ верхняго класса въ нижній. Сидѣвшіе вокругъ его господа

*) Подъ этими словами написано карандашомъ: Можетъ-быть, въ иномъ
и справедливъ (дядя), но этого не любитъ слушать пылкой воспитанникъ. И
вотъ онъ вырвался сразу на поприще, вотъ онъ столоначальникъ, рѣшаетъ и
строитъ дѣла, 20-лѣтній юноша бойко сочиняетъ уже проекты всеобщаго пре-
образованія. Засѣлъ подписывать. Пылкій студентъ хочетъ принести благо все-
му государству.

Сбоку, на другой страницѣ, карандашомъ же: Слава Богу, ослѣреніе не
долго (длилось). Случай привелъ увидѣть, въ какомъ видѣ исполняется на дѣлѣ
то, что красно на словахъ, и дыбомъ поднялся у него (волосъ) на головѣ. Съ
ужасомъ увидалъ онъ, сколько можетъ надѣлать вреда даже и стремящійся
принести пользу, — какъ безумны столоначальники, думающіе, что они могутъ
заглазно управлять и заочно рѣшать! Оно охладѣло вдругъ, честолюбивое стрем-
леніе... И посадили его самого, и сталъ онъ, по примѣру другихъ столоначаль-
никовъ, рѣшать на бумагѣ дѣла людей, живущихъ за три тысячи (верстъ отъ)
мѣста, куда предписываетъ законъ... Чувство самолюбивой гордости въ немъ
сильно зашевелилось. Но честолюбивое (стремление) продолжало (съ не долго)...
Вотъ онъ перешагнулъ первую трудно(сть).... вотъ онъ и не....

275

показались ему такъ похожими на учениковъ! Къ довершенію
сходства, иные изъ нихъ читали глупый романъ, засунувъ его
въ большіе листы разбираемаго дѣла, какъ бы занимались са-
мимъ дѣломъ, и въ то же время вздрагивая при всякомъ появ-
леніи начальника. Такъ это все ему показалось странно, такъ
занятія прежнія значительнѣе нынѣшнихъ, прiуготовленіе къ
службѣ лучше самой службы! Ему стало жалко школы. И вдругъ,
какъ живой, предсталъ предъ нимъ Александръ Петровичъ —
и чуть, чуть онъ не заплакалъ. Комната закружилась, перемѣ-
шались чиновники и столы, и чуть удержался онъ отъ мгновен-
наго потемнѣнія. „Нѣтъ“, подумалъ онъ въ себѣ, очнувшись, —
„примусь за дѣло, какъ бы оно ни казалось вначалѣ мелкимъ!“
Скрѣпясь духомъ и сердцемъ, рѣшился онъ служить по примѣ-
ру прочихъ *).

Гдѣ не бываетъ наслажденій? Живутъ они и въ Петербургѣ,
несмотря на суровую, сумрачную его наружность. Трещитъ по
улицамъ сердитый, тридцати-градусный морозъ; взвизгиваетъ
исчадье сѣвера, вѣдма-вьюга, заметалъ тротуары, слѣпя глаза,
пудря мѣховые воротники, усы людей и морды мохнатыхъ ско-
товъ, но привѣтливо, сквозь летающія перекрестно охлопья (сиѣ-
га), свѣтитъ вверху окошко, гдѣ-нибудь въ четвертомъ этажѣ;
въ уютной комнатѣ, при скромныхъ стеариновыхъ свѣчкахъ,
подъ шумокъ самовара, ведется согрѣвающій и сердце, и душу
разговоръ, читается свѣтлая страница вдохновеннаго русскаго
поэта, какими наградилъ Богъ свою Россію, и такъ возвышенно-
пылко трепещетъ молодое сердце юноши, какъ не водится въ дру-
гихъ земляхъ и подъ полуденнымъ роскошнымъ небомъ.

Скоро Тентетниковъ свыкнулся съ службою, но только она

*) Въ этомъ мпѣстѣ, между строкъ: Нечего дѣлать, нужно было облагора-
живать свой почеркъ, который былъ похожъ больше на то, какъ.... (другими
чернилами:) у обѣдного Андрея Ивановича.... Не только не показалось это ему
похожимъ на существенные подвиги, сравнительно передъ школой, но какъ....
(друг. чери.) странное чувство.... неопытнаго юно.... Все это показалось ему
такъ дѣтскимъ, а прежнія занятія ученіемъ такъ значительными и высшими,
приготовленіе къ службѣ показалось значительнѣе самой службы, что ему вдругъ
захотѣлось съизнова въ школу.... Жизнь въ школѣ такъ ему показалась значи-
тельнѣе, въ сравненіи съ тѣмъ.... Но, несмотря на то, помня твердость....

18*

276

сдѣлалась у него не первымъ дѣломъ и пѣлью, какъ онъ полагалъ было вначалѣ, но чѣмъ-то вторымъ. Она служила ему распредѣленьемъ времени, заставивъ его болѣе дорожить оставшимися минутами. Дядя, дѣйствительный статскій совѣтникъ, уже начиналъ-было думать, что въ племянникѣ будетъ прокъ, какъ вдругъ племянникъ подгадилъ. Въ числѣ друзей Андрея Ивановича, которыхъ у него было довольно, попалось два человѣка, которые были то, чтò называется огорченные люди. Это были тѣ безполойно-странные характеры, которые не могутъ переносить равнодушно не только несправедливостей, но даже и всего того, чтò кажется въ ихъ глазахъ несправедливостью. Добрые по началу, но безпорядочные сами въ своихъ дѣйствіяхъ, требуя къ себѣ снисхожденія и въ то же время исполненные нетерпимости къ другимъ, они подѣйствовали на него сильно и пылкою рѣчью, и образомъ благороднаго негодованія противъ общества. Разбудивши въ немъ нервы и духъ раздражительности, они заставили замѣчать всѣ тѣ мелочи, на которые онъ прежде и не думалъ обращать вниманіе. Өедоръ Өедоровичъ Лѣницынъ, начальникъ одного изъ отдѣленій, помѣщавшихся въ великолѣпныхъ залахъ, вдругъ ему не понравился. Онъ сталъ отыскивать въ немъ бездну недостатковъ. Ему показалось, что Лѣницынъ, въ разговорахъ съ высшими, весь превращался въ какой-то приторный сахаръ,— и въ уксусъ, когда обращался къ нему подчиненный; что будто, по примѣру всѣхъ мелкихъ людей, бралъ онъ на замѣчанье тѣхъ, которые не являлись къ нему съ поздравленьемъ въ праздники, мстилъ тѣмъ, которыхъ имена не находились у швейцара на листѣ; и, вслѣдствіе этого, онъ почувствовалъ къ нему отвращенье нервическое. Какой-то злой духъ толкалъ его сдѣлать что-нибудь непріятное Өедору Өедоровичу. Онъ на то наискивался съ какимъ-то особымъ наслажденіемъ и въ томъ успѣлъ. Разъ поговорилъ онъ съ нимъ до того крупно, что ему объявлено было отъ начальства — либо просить извиненія, либо выходить въ отставку. Онъ подалъ въ отставку. Дядя, дѣйствительный статскій совѣтникъ, пріѣхалъ къ нему, перепуганный и умоляющій: „Ради самого Христа! помилуй, Андрей Ивановичъ! чтò это ты дѣлаешь? оставлять такъ выгодно начатый карьеръ изъ-за того только, что

277

попался не такой, какъ хочется, начальникъ. Помилуй! чтò ты?
чтò это ты? Вѣдь если на это глядѣть, тогда и въ службѣ никто бы
не остался. Образумься, отринь гордость, самолюбіе, поѣзжай
и объяснись съ нимъ!"

— Не въ томъ дѣло, дядюшка, сказалъ племянникъ. — Мне
не трудно попросить у него извиненья. Я виноватъ: онъ началь-
никъ, и не слѣдовало такъ говорить съ нимъ. Но дѣло вотъ въ
чемъ. У меня есть другая служба: триста душъ крестьянъ, имѣнье
въ разстройствѣ, управляющій — дуракъ. Государству утраты
немного, если вмѣсто меня сядетъ въ канцелярію другой перепи-
сывать бумагу, но большая утрата, если триста человѣкъ не запла-
тятъ податей. Что вы думаете? я помѣщикъ.... если я позабочусь
о сохраненьи, сбереженьи и улучшеньи участи ввѣренныхъ мнѣ
людей и представлю государству триста исправнѣйшихъ, трез-
выхъ, работящихъ подданныхъ, — чѣмъ моя служба будетъ ху-
же службы какого нибудь начальника отдѣленія, Лѣницына?"

Дѣйствительный статскій совѣтникъ остался съ открытымъ
ртомъ отъ изумленья. Такого потока словъ онъ не ожидалъ. Не-
много подумавши, началъ онъ было въ такомъ родѣ: „Но все же
таки.... но какъ же таки.... какъ же запропастить себя въ де-
ревню? Какое же общество можетъ быть между мужичьемъ? Здѣсь
все-таки на улицѣ попадается на-встрѣчу генералъ, князь. Прой-
дешь и самъ мимо какого-нибудь.... тамъ.... ну, и газовое освѣ-
щеніе, промышленная Европа; а вѣдь тамъ что ни попадетъ, все
это или мужикъ, или баба. За чтò-жъ такъ.... за что же себя
осудить на невѣжество на всю жизнь свою?"

Но убѣдительныя представленія дяди на племянника не про-
извели дѣйствія. Департаментъ и столица стали (ему) надоѣдать.
Деревня начинала представляться ему какимъ-то привольнымъ
пріютомъ, воспоительницею думъ и помышленій, единственнымъ
поприщемъ полезной дѣятельности. Ужъ онъ откопалъ и новѣй-
шія книги по части сельскаго хозяйства.

Недѣли черезъ двѣ послѣ этого разговора былъ онъ уже въ
окрестностяхъ тѣхъ мѣстъ, гдѣ пронеслось его дѣтство, невда-
лекѣ отъ того прекраснаго уголка, которымъ не могъ налюбо-
ваться никакой гость и посвѣтитель. Въ душѣ его стали просы-

278

паться прежнія, давно не выходившія наружу впечатлёнія. Онъ уже многія мѣста позабылъ вовсе и смотрѣлъ любопытно, какъ новичокъ, на прелрасные виды. И вотъ, неизвѣстно отчего, вдругъ забилось у него сердце. Когда же дорога понеслась узкимъ оврагомъ въ чащу огромнаго заглохнувшаго лѣса и онъ увидѣлъ вверху, внизу, надъ собою и подъ собою, трехсотѣтніе дубы, тремъ человѣкамъ въ обхватъ, въ перемежку съ пихтой, вязомъ и осокоромъ, перероставшимъ вершину тополя, и когда на вопросъ: чей лѣсъ ему сказали: Тентетникова; когда, выбравшись изъ лѣса, понеслась дорога лугами, мимо осиновыхъ рощъ, молодыхъ и старыхъ изъ и лозъ, въ виду тянувшихся вдали возвышеній, и двумя мостами перелетѣла въ разныхъ мѣстахъ одну и ту же рѣку, оставляя ее то вправо, то влѣво отъ себя, и когда на вопросъ: чьи луга и поемныя мѣста? отвѣчали ему: Тентетникова; когда поднялась потомъ дорога на гору и пошла по ровной возвышенности, — съ одной стороны мимо не снятыхъ х.Іѣбовъ пшеницы, ржи и ячменя, съ другой же стороны мимо всѣхъ прежде проѣханныхъ имъ мѣстъ, которые всѣ вдругъ показались въ сокращенномъ отдаленіи, и когда, постепенно темнѣя, входила и вошла потомъ дорога подъ тѣнь широкихъ разверлистыхъ деревъ, размѣстившихся въ-разсыпку по зеленому ковру до самой деревни, и замелькали рѣзныя избы мужиковъ и красныя крышки господскихъ строеній, и блеснули золотые верхи церкви, когда пылко забившееся сердце и безъ вопроса знало, куда онъ пріѣхалъ: ощущенья и мысли, непрестанно накоплявшіяся, исторгнулись накопецъ въ громогласныхъ словахъ:

„Ну, не дуракъ ли я быть доселѣ? Судьба назначила мнѣ быть обладателемъ земнаго рая, а я закабалѣлъ себя въ кропатели мертвыхъ бумагъ? Учившись, воспитавшись, просвѣтясь, сдѣлавъ запасъ свѣдѣній, нужныхъ для распространенія добра между людьми вокругъ себя, для улучшенія цѣлой волости, для исполненія многообразныхъ обязанностей помѣщика, являющегося и судей, и распорядителемъ, и блюстителемъ порядка, ввѣрить это мѣсто невѣждѣ-управлѣю, а себѣ предпочтѣть заочное производство дѣлъ, между людьми, которыхъ я и въ глаза не видалъ, которыхъ я ни характеровъ, ни качествъ не знаю, — пред-

279

почесть настоящему управленью это бумажно-фантастическое
управленіе провинціями, отстоящими за тысячи верстъ, гдѣ
не была никогда нога моя и гдѣ могу надѣлать только кучи
несообразностей и глупостей!"

А между тѣмъ его ожидало другое зрѣлище. Узнавши о прі-
ѣздѣ барина, мужики (и бабы) собрались къ крыльцу. Сороки,
кички, новойники, зипуны, бороды, съ картинными окладами
красиваго населенія, обступили его кругомъ. Когда раздались
слова: „Кормилецъ ты наштъ!...“ и невольно заплакали старики
и старухи, помнившіе и его дѣда, и прадѣда, не могъ онъ самъ
удержаться отъ слезъ и думалъ про себя: „Столько любви! и за
что? — За то, что я никогда не видалъ ихъ, никогда не зани-
мался ими!“ И далъ онъ себѣ объѣтъ раздѣлить съ (ними) труды
и занятья (ихъ), чтобы не даромъ была любовь ихъ къ нему,
тобы онъ точно былъ кормилецъ (ихъ).

И сталъ онъ хозяйничать и распоряжаться. Уменьшилъ бар-
щину, убавилъ дни работъ на помѣщика и прибавилъ времени
мужику. Дурака-управителя выгналъ. Самъ сталъ входить во
все, показываться на поляхъ, на гумнѣ, въ овинахъ, на мель-
ницахъ, у пристани, при грузкѣ и сплавкѣ барокъ и плоско-
доновъ.

„Да онъ, вишь ты, востроногой!“ стали говорить мужики,
и даже облѣнившіеся начинали почесываться въ затылкахъ.

Но продолжалось это не долго. Мужикъ смѣтливъ. Онъ по-
нялъ скоро, что баринъ, хоть и прытокъ, и есть тоже охота
взяться за многое, но какъ именно, какимъ образомъ взяться,
этого еще не смыслитъ, говоритъ грамотѣйно и не въ долбежь.
Вышло то, что баринъ и мужикъ какъ-то не то, чтобы совер-
шенно не поняли другъ друга, но, просто, не спѣлись вмѣстѣ,
не приспособились выводить одну и ту же ноту.

Тентетниковъ сталъ замѣчать, что на господской землѣ все
выходило какъ-то хуже, чѣмъ на мужичьей. Сѣялось раньше,
всходило позже, а работали, казалось, хорошо. Онъ самъ при-
сутствовалъ (при работахъ) и приказалъ выдать даже по чапо-
рухѣ водки за усердные труды. У мужиковъ давно уже колоси-
лась рожь, высыпался овесъ, кустилось просо, а у него едва

280

начиналъ только идти хлѣбъ въ трубку, пятка колоса еще не
завязывалась. Словомъ, сталъ замѣчать баринъ, что мужикъ,
просто, плутуетъ, несмотря на всѣ льготы.

Попробовалъ онъ укорить, но получилъ такой отвѣтъ: „Какъ можно, баринъ, чтобы мы о господской, то-есть, выгодѣ не радѣли! Сами изволили видѣть, какъ старались, когда пахали и сѣяли. По чапорухѣ водки приказали подать.“ Что было на это возражать?

— Да отчего же теперь вышло скверно? допрашивалъ баринъ.

— Кто его знаетъ? видно, червь подъѣлъ снизу. Да и лѣто вишь ты какое: совсемъ дождей не было.

Но баринъ видѣлъ, что у мужиковъ червь не подъѣдалъ сни-
зу, да и дождь шелъ какъ-то странно, полосою: мужику угодилъ,
а на барскую ниву хоть бы каплю выронилъ.

Еще труднѣй ему было ладить съ бабами. То и дѣло от-
прашивались онѣ отъ работъ, жалуясь на тягости барщины.
Странное дѣло! онъ уничтожилъ вовсе всякіе приносы хол-
ста, ягодъ, грибовъ и орѣховъ, на половину сбавилъ съ нихъ
другихъ работъ, думая, что бабы обратить это время на до-
машнее хозяйство, обошьютъ, одѣнутъ своихъ мужей, умно-
жать огороды. Не тутъ-то было. Праздность, драка, сплетни
и всякія ссоры завелись между прекраснымъ поломъ, такія, что
мужья то и дѣло приходили къ нему съ такимъ словами:
„Баринъ, уйми бѣса бабу. Точно чортъ какой, — житья нѣтъ
отъ нея!“

Хотѣлъ онъ было, скрѣпя свое сердце, приняться за стро-
гость. Но какъ быть строгимъ? Баба приходила такой бабой,
такъ развизгивалась, такая была хворая, большая, такихъ
скверныхъ, гадкихъ наворачивала на себя тряпокъ; ужъ отку-
да она ихъ набирала, Богъ ее вѣсть. „Ступай, ступай себѣ толь-
ко съ глазъ моихъ! Богъ съ тобой!“ говорилъ бѣдный Тентет-
никовъ и вслѣдъ за тѣмъ видѣлъ, какъ больная, вышедъ за во-
рота, схватывалась съ сосѣдкой за какую-нибудь рѣпу и такъ
отламывала ей бока, какъ не съумѣетъ и здоровый мужикъ.

Вздумалъ онъ было попробовать какую-то школу между ними
завести, но отъ этого вышла такая чепуха, что онъ и голову по-

281

въсилт; лучше было и не задумывать *)! Въ дѣлах судейских и разбирательствах оказалось ровно ни къ чему всѣ эти юридическія тонкости, на которыя навели его профессорӑ-философы. И та сторона вретъ, и другая вретъ, и чортъ ихъ разберетъ! Видѣлъ онъ, что нужнѣе тутъ было юридическихъ тонкостей и философскихъ книгъ простое познанье человѣка, и видѣлъ онъ, что въ немъ чего-то не достаетъ, а чего, Богъ вѣсть. И случилось обстоятельство, такъ часто случающееся: ни мужикъ не узналъ барина, ни баринъ мужика; и мужикъ сталъ къ барину дурной стороной, и баринъ къ мужику,— и рвенье помѣщика охладѣло.

При работахъ онъ уже присутствовалъ безъ вниманія. Шумѣли ли тихо косны на покосахъ, метали-ль стога, клались ли клади, вблизи ли ладилось сельское дѣло,— его глаза глядѣли подальше; вдали ли производилась работа,— они отыскивали предметы поближе, или смотрѣли въ сторону на какой-нибудь извивъ рѣки, по берегамъ которой ходилъ красноносый, красноногій мартынъ, разумѣется, птица, а не человѣкъ. Они смотрѣли любопытно, какъ онъ, поймавъ у берега рыбу, держалъ ее поперекъ въ носу, какъ бы раздумывая, глотать, или не глотать,— и глядя въ то же время пристально вдоль рѣки, гдѣ въ отдаленьи бѣлѣлся другой мартынъ, еще не поймавшій рыбы, но глядѣвшій пристально на мартына, уже поймавшаго рыбу, или же бросивъ обоихъ мартыновъ вмѣстѣ съ извивомъ рѣки, зажмуривъ вовсе глаза и приподнявъ голову кверху, къ пространствамъ воздушнымъ, предоставлялъ онъ обонянью впивать запахъ полей, а слуху поражаться голосами воздушнаго пѣвучаго населенья, когда оно отовсюду, отъ небесъ и отъ земли, соединяется въ одинъ звукосогласный хоръ, не переча другъ другу. Во ржи бьетъ перепелъ, въ травѣ дергаетъ дергунъ, урчатъ и чиликаютъ перелетающія коноплянки, блеетъ поднявшійся на воздухъ барашекъ, по невидимой воздушной лѣстницѣ сплочены трели жаворонковъ, и звонами трубъ отдается турлыканье

*) Сбоку карандашомъ:.... Школа.... времени никому не было. Мальчикъ съ 10 лѣтъ уже былъ помощникомъ во всѣхъ работахъ, и тамъ воспитывался.... (отъ) разнообразія работъ былъ уже умнѣе....

282

журавлей, строящих треугольники свои в небесахъ, и откли-
кается вся въ звуки превратившаяся окрестность.... Творецъ!
какъ еще прекрасенъ Твой міръ въ глуши, въ деревушкѣ, вдали
отъ подлыхъ большихъ дорогъ и городовъ! *) Но и это стало
ему наскучать. Скоро онъ и вовсе пересталъ ходить въ поля,
засѣлъ въ комнаты, отказался принимать даже съ докладами
прикащика.

Прежде изъ сосѣдей завернетъ къ нему бывало отставной гу-
саръ-поручикъ, прокуренный насквозь трубочный куряка, или
же рѣзкаго направленья недоучившійся студентъ, набравшійся
мудрости изъ современныхъ брошюръ и газетъ. Но и это стало
ему надоѣдать. Разговоры ихъ начали ему казаться какъ-то
поверхностными, европейски открытое обращенье съ потрѣпкой
по колѣну и прочія развязности — уже черезчуръ прямыми и
открытыми. Онъ рѣшился раззнакомиться со всѣми и произвелъ
это даже довольно рѣзко. Именно, когда наинпріятнѣйшій во
всѣхъ поверхностныхъ разговорахъ обо всемъ, представитель
уже нынѣ отходящихъ полковниковъ — брандеровъ и съ тѣмъ
вмѣстѣ передовой начинавшагося новаго образа мыслей, Вар-
варъ Николаевичъ Вишнепокромовъ, пріѣхалъ къ нему за тѣмъ,
чтобы наговориться вдоволь, коснувшись политики и филосо-
фіи, и литературы, и морали, и даже состояния финансовъ въ
Англіи, — онъ выслалъ сказать, что его нѣтъ дома, и въ то
же время имѣлъ неосторожность показаться передъ окошкомъ.
Гость и хозяинъ встрѣтились взорами. Одинъ, разумѣется, про-
ворчалъ сквозь зубы: скотина! Другой послалъ ему съ досадні
тоже что-то въ родѣ свиньи. Тѣмъ и кончились сношенья. Съ
тѣхъ поръ не заѣзжалъ къ нему никто.

Онъ этому былъ радъ и предался обдумыванью большаго со-
чиненья о Россіи. Какъ обдумывалось это сочиненіе, читатель
уже видѣлъ. Нельзя сказать, однакоже, чтобы не было минутъ,
въ которыя какъ-будто пробуждался онъ ото сна. Когда приво-
зила почта газеты и журналы, попадалось ему въ печати зна-

*) Въ этомъ пункте между строкъ: И оттуда, и отсюда! и съ тѣхъ сто-
ронъ мѣста.... Трещать жаворонки, исчезая въ свѣтѣ....
Какъ упонительно Твое лѣто въ отдаленной деревушкѣ....

283

комое имя прежняго товарища, уже преуспѣвшаго на видномъ
поприщѣ государственной службы, или приносившаго посильную
дань наукамъ и дѣлу всемірному, тайная тихая грусть подступа-
пала ему подъ сердце, и скорбная, безмolvно-грустная, тихая
жалоба на бездѣйствіе свое прорывалась невольно. Тогда про-
тивной и гадкой казалась ему жизнь его. Съ необыкновенною
силой воскресало предъ нимъ школьное минувшее время, и пред-
ставалъ вдругъ, какъ живой, Александръ Петровичъ... и гра-
домъ лились изъ глазъ его слезы...

Чтò значили эти слезы? Обнаруживала ли ими болѣющая душа скорбную тайну своей болѣзни, что не успѣлъ образоваться и окрѣпнуть начинавшій въ немъ строиться высокій внутренній человѣкъ, что, неиспытанный измлада въ борьбѣ съ неудачами, не достигнулъ онъ до высокаго состоянья возвышаться и крѣпнуть отъ преградъ и препятствій; что, растопившись подобно разогрѣтому металлу, богатый запасъ великихъ ощущеній не принялъ послѣдней закалки; что слипкомъ для него рано умеръ необыкновенный наставникъ и что нѣтъ теперь никого во всемъ свѣтѣ, кто бы воздвигнулъ шатаемыя вѣчными колебаньями силы и лишенную упругости немощную волю, кто бы крикнулъ душѣ пробуждающимъ крикомъ это бодрящее слово: впередъ: котораго жаждетъ повсюду, на всѣхъ ступеняхъ стоящій, всѣхъ сословій и званій, и промысловъ, русскій человѣкъ?

Гдѣ же тотъ, кто бы на родномъ языкѣ русской души нашей умѣлъ бы намъ сказать это всемогущее слово впередъ! кто, зная всѣ силы и свойства и всю глубину нашей природы, однимъ чародѣйнымъ мановеньемъ могъ бы устремить насъ на высокую жизнь? Какими слезами, какою любовью заплатилъ бы ему благодарный русскій человѣкъ! Но вѣки проходятъ за вѣками, порозорной лѣнью и безумной дѣятельностью незрѣлаго юноши объемется (Русь), и не дается Богомъ мужъ, умѣющий произносить его, это всемогущее слово!

Одно обстоятельство чуть было не разбудило его и чуть было не произвело переворота въ его характерѣ. Случилось что-то похожее на любовь. Но и тутъ дѣло кончилось ничѣмъ. Въ со- сѣдствѣ, въ десяти верстахъ отъ его деревни, проживалъ гене-

284

ралъ, отзывавшійся, какъ мы уже видѣли, не весьма благо-
склонно о Тентетниковѣ. Генералъ жилъ генераломъ, хлѣбо-
сольствовалъ, любилъ, чтобы сосѣди пріѣзжали изъявлять ему
почтенье, самъ визитовъ не платилъ, говорилъ хрипло, читалъ
книти и имѣлъ дочь, существо дотолѣ невиданное. Иногда слу-
чается человѣку во снѣ увидѣть что-то подобное, и съ тѣхъ поръ
онъ уже во всю жизнь свою грезитъ этимъ сновидѣнемъ,—
дѣйствительность для него пропадаетъ навсегда, и онъ рѣши-
тельно ни на что не годится.

Имя ей было Улинька. Воспиталась она какъ-то странно. Ее
учила Англичанка-гувернантка, не знавшая ни слова по-рус-
ски. Матери лишилась она еще въ дѣтствѣ. Отцу было некогда.
Впрочемъ, любя дочь до безумія, онъ могъ только избаловать
ее. Это было что-то живое, какъ сама жизнь. Какъ въ ребенкѣ,
возросшемъ на свободѣ, въ ней было все своенравно. Еслибы
кто увидалъ, какъ внезапный гнѣвъ собиралъ вдругъ строгія
морщины на прекрасномъ челѣ ея и какъ она спорила шылко съ
своимъ отцомъ, онъ бы подумалъ, что это было канризнѣйшее
созданье. Но гнѣвъ ея вспыхивалъ только тогда, когда она слы-
шала о какой-нибудь несправедливости или дурномъ поступкѣ
съ кѣмъ бы то ни было. Но никогда не спорила она за себя са-
моё и не оправдывала себя; и гнѣвъ ея исчезнулъ бы вдругъ,
еслибъ она увидѣла въ несчастіи того самого, на кого гнѣва-
лась. При первой просьбе о подаліи (отъ) кого бы то ни было,
она бросала все, чтоб имѣла, еще прежде чѣмъ успѣвала поду-
мать о томъ, что бросить неприлично кошелекъ со всѣмъ, чтоб
въ немъ ни было. Было въ ней что-то стремительное. Когда она
говорила, у ней, казалось, все стремилось вслѣдъ за мыслью —
выраженье лица, выраженье разговора, движенье рукъ; самая
складки платья какъ бы стремились въ ту же сторону и, каза-
лось, какъ бы она сама вотъ улетитъ вслѣдъ за собственными
словами. Ничего не было въ ней утаеннаго. Ни предъ кѣмъ не
побоялась бы она обнаружить своихъ мыслей, и никакая сила
не могла бы ее заставить молчать, когда ей хотѣлось говорить.
Ея очаровательная, особенная, принадлежавшая ей одной по-
ходка была до того безтрепетно-свободна, что все ей уступило

285

бы невольно дорогу. При ней какъ-то смущался недобрый чело-
вѣкъ и нѣмѣлъ; самый развязный и бойкій на слова не нахо-
дилъ съ нею слова и терялся, а застѣнчивый могъ разговориться
съ нею, какъ никогда въ жизни своей ни съ кѣмъ, и съ пер-
выхъ минутъ разговора ему уже казалось, что гдѣ-то и когда-
то онъ зналъ ее и какъ бы эти самыя черты ея ему гдѣ-то уже
видѣлись, что случилось это во дни какого-то незапамятнаго
младенчества, въ какомъ-то родномъ домѣ, веселымъ вечеромъ,
при радостныхъ играхъ дѣтской толпы; и надолго послѣ того
становился ему скучнымъ разумный возрастъ человѣка.

Точно то же случилось и съ Тентетниковымъ. Ему показалось съ перваго дня знакомства, что онъ былъ знакомъ съ нею вѣчно. Неизъяснимое новое чувство вошло къ нему въ душу. Скучная жизнь его на мгновенье озарилась.

Генералъ принималъ сначала Тентетникова довольно хорошо и радушно; но сойтись между собою они не могли. Разговоры ихъ оканчивались споромъ и какимъ-то непріятнымъ ощущеньемъ съ обѣхъ сторонъ, потому что генералъ не любилъ противорѣчья и возраженья; Тентетниковъ, съ своей стороны, тоже былъ человѣкъ щекотливый. Разумѣется, что ради дочери прощалось многое отцу, и миръ у нихъ держался, покуда не пріѣхали гостить къ генералу родственницы, графиня Бордырева и княжна Юзякина, отсталыя фрейлины прежняго двора, но удержавшія и донынѣ кое-какія связи въ Петербургѣ, вслѣдствіе чего генералъ передъ ними немножко подличалъ. Съ самаго ихъ пріѣзда, Тентетникову показалось, что онъ сталъ къ нему холоднѣе, не замѣчалъ его, или обращался какъ съ лицомъ безсловеснымъ; говорилъ ему какъ-то пренебрежительно: любезнѣйшій, послушай, братецъ, и одинъ разъ сказалъ ему даже ты.

Это его наконецъ взорвало. Скрѣпя сердце и стиснувъ зубы, онъ, однакоже, имѣлъ присутствіе духа сказать необыкновенно учтивымъ и мягкимъ голосомъ, между тѣмъ какъ пятна выступили на лицѣ его и все внутри его кипѣло: „Я благодарю васъ, генералъ, за расположеніе. Словомъ ты вы меня вызываете на тѣсную дружбу, обязывая и меня говорить вамъ ты. Но разли-

286

чіе въ лѣтахъ препятствуетъ такому фамиліярному между нами
обращенію."

Генералъ смутился. Собирая слова и мысли, сталъ онъ гово-
рить, хотя нѣсколько несвязно, что слово ты было имъ сказано
не въ томъ смыслѣ, что старику иной разъ позволительно ска-
зать молодому человѣку ты (о чинѣ своемъ онъ не упомянулъ
ни слова).

Разумѣется, съ этихъ поръ знакомство между ними прекра-
тилось, и любовь кончилась при самомъ началѣ. Потухнулъ
свѣтъ, на минуту было передъ нимъ блеснувшій, и послѣдовав-
шія за нимъ сумерки стали еще сумрачнѣй. Все поворотило на
жизнь, которую читатель видѣлъ въ началѣ главы, — на ле-
жанье и бездѣйствіе. Въ домѣ завелись гадость и безпорядокъ.
Половая щетка оставалась по цѣлому дню посреди комнаты вмѣ-
стѣ съ соромъ. Панталоны заходили даже въ гостинную. На ще-
голеватомъ столѣ передъ диваномъ лежали засаленные подтяж-
ки, точно какое угощенье гостю, и до того стала ничтожной и
сонной его жизнь, что не только перестали уважать его дворо-
вые люди, но чуть не клевали домашнія куры. Взявши перо, без-
смысленно чертилъ онъ на бумагѣ по цѣлымъ часамъ рогульки,
домики, избы, телѣги, тройки. Но иногда, все позабывши, перо
чертило само собой, безъ вѣдома хозяина, маленькую головку съ
тонкими чертами, съ быстрымъ пронзительнымъ взглядомъ и
приподнятой прядью волосъ, и въ изумленьи видѣлъ хозяинъ,
какъ выходилъ портретъ той, съ которой портрета, кажется, не
могъ бы написать даже никакой художникъ. И еще грустнѣе
ему становилось, и вѣря тому, что нѣтъ на землѣ счастья, оста-
вался онъ еще болѣе послѣ того скучнымъ и безотвѣтнымъ.

Таково было состояніе души Андрея Ивановича Тентетникова. Вдругъ въ одинъ день, подходя, обычнымъ порядкомъ, къ окну, съ трубкой и чашкой въ рукахъ, и къ изумленію своему не слыша ни Григорья, ни Перфильевны, замѣтилъ онъ во дворѣ движенье и нѣкоторую суету. Поварчонокъ и поломойка бѣжали отворять вороты. Въ воротахъ показались кони, точь въ точь какъ лѣпятъ или рисуютъ ихъ на тріумфальныхъ воротахъ: морда направо, морда налѣво, морда посрединѣ. Свыше

287

ихъ на ковлахъ — кучеръ и лакей, въ широкомъ сюртукѣ, опо-
ясавшій себя носовымъ платкомъ. За ними господинъ, въ кар-
тузѣ и шинели, закутанный въ косынку радужныхъ цвѣтовъ.
Когда экипажъ изворотился передъ крыльцомъ, оказалось, что
былъ онъ не чтоб другое, какъ рессорная легкая бричка. Госпо-
динъ, необыкновенно приличной наружности, соскочилъ на крыль-
цо съ быстротой и ловкостью почти военнаго человѣка.

Андрей Ивановичъ струсилъ. Онъ принялъ его за чиновника
отъ правительства. Надобно сказать, что въ молодости своей онъ
было-замѣшался въ одно неразумное дѣло. Два философа изъ
гусаръ, да *) не докончившій учебнаго курса эстетикъ, да про-
мотавшійся игрокъ затѣяли какое-то филантропическое обще-
ство, подъ верховнымъ распоряженіемъ стараго плута и масона,
и тоже карточнаго игрока, но краснорѣчивѣйшаго человѣка.
Общество было устроено съ обширною цѣлью — доставить проч-
ное счастье всему человѣчству, отъ береговъ Темзы до Камчат-
ки. Касса денегъ потребовалась огромная; пожертвованья соби-
рались съ великолушныхъ членовъ неимовѣрныя. Куда это все
пошло, зналъ объ этомъ только одинъ верховный распорядитель.
Въ общество это затянули его два цріятеля, принадлежавшіе
къ классу огорченныхъ людей, добрые люди, но которые, отъ
частыхъ тостовъ во имя науки, просвѣщенія и будущихъ одол-
женій человѣчеству, сдѣлались потомъ формальными пьяницами.
Тентетниковъ скоро спохватился и выбылъ изъ этого круга. Но
общество успѣло уже занутаться въ какихъ-то другихъ дѣйстві-
яхъ, даже не совсемъ приличныхъ дворянину, такъ что потомъ
завязались дѣла и съ полиціей... А потому не мудрено, что онъ,
и вышедши и разорвавши всякія сношенія съ ними, не могъ,
однакоже, оставаться покоенъ. На совѣсти у него было не сов-
сѣмъ ловко. Не безъ страха глядѣлъ онъ и теперь на раство-
рявшуюся дверь.

Страхъ его, однакоже, прошелъ вдругъ, когда гость раскла-
нялся съ ловкостью неимовѣрной, сохраняя почтительное поло-
женіе головы, нѣсколько на бокъ. Въ короткихъ, но опредѣли-

*) Другими чернилами: начитавшійся всякихъ брошюръ.

288

тельныхъ словахъ изъяснилъ, что уже издавна ђздить онъ по
Россіи, побужляемыи и потребностями, и любознательностью, что
государство наше препизобилуетъ предметами замѣчательными, не
говоря уже объ обиліи промысловъ и разнообразіи почвъ; что
опъ увіленся картиннымъ мѣстоположеніемъ его деревни; что не-
смотря, однакоже, на мѣстоположеніе, онъ не дерзнулъ бы обез-
покопить его неумѣстнымъ заѣздомъ своимъ, если бы не случилось,
по поводу весеннихъ разлитій и дурныхъ дорогъ, внезапной из-
ломки въ экипажѣ его, требующей помощи со стороны кузнецовъ
и мастеровъ; что при всемъ томъ, однакоже, если бы даже и ни-
чего не случилось въ его бричке, онъ бы не могъ отказать себѣ
въ удовольствіи засвидѣтельствовать ему лично свое почтенье.

Окончивъ рѣчь, гость, съ обворожительной пріятностью, под-
шаркнулъ ногой, обутой въ щегольской лайковой полусапожекъ,
застегнутый на перламутровыя пуговки, и, несмотря на полно-
ту корпуса, отпрыгнулъ тутъ же нѣсколько назадъ съ легкостью
резиннаго мячика.

Успокоившійся Андрей Ивановичъ заключилъ, что это дол-
женъ быть какой-нибудь любознательный ученый профессоръ,
который ђздить по Россіи, можетъ быть за тѣмъ, чтобы собирать
каія-нибудь растенія, (а) можетъ-быть предметы ископаемые.
Тотъ же часть изъявилъ онъ ему всякую готовность споспѣше-
ствовать во всемъ; предложилъ своихъ мастеровъ, колесниковъ
и кузнецовъ; просилъ расположиться, какъ въ собственномъ до-
мѣ; усадилъ его въ большія вольтеровскія (кресла) и пригото-
вился слушать его разсказъ по части естественныхъ науки.

Гость, однакоже, коснулся больше событій внутренняго міра.
Уподобилъ жизнь свою суднУ посреди морей, гонимому отовсю-
ду вѣроломными вѣтрами, упомянулъ о томъ, что долженъ былъ
перемѣнить много мѣстъ и должностей, что много потерпѣлъ за
правду, что даже самая жизнь его была не разъ въ опасности
со стороны враговъ, и много еще разсказалъ онъ такого, чтò
показывало въ немъ скорѣе практическаго человѣка. Въ заклю-
ченье же рѣчи, выморкался онъ въ бѣлый батистовый п.латокъ
такъ громко, какъ Андрей Ивановичъ еще и не слыхивалъ.
Подъ часть попадается въ оркестрѣ такая пройдоха-труба, ко-

289

торая когда хватитъ, покажется, что крякнуло не въ оркестрѣ,
но въ собственномъ ухѣ. Точно такой же звукъ раздался въ
пробужденныхъ поколяхъ дремавшаго дома, и немедленно вслѣдъ
за нимъ воспослѣдовало благоуханіе одеколона, невидимо распро-
страненное ловкимъ встречнутьемъ носоваго батистового платка.

Читатель, можетъ-быть, уже догадался, что гость былъ не
другой кто, какъ нашъ почтенный, давно нами оставленный Па-
велъ Ивановичъ Чичиковъ. Онъ немножко постарѣлъ: какъ вид-
но, не безъ бурь и тревогъ было для него это время. Казалось,
какъ бы и самый фракъ на немъ немножко поозветшалъ, и
бричка, и кучеръ, и слуга, и лошади, и упряжь какъ бы по-
истерлись и поизносились. Казалось, какъ бы и самые финансы
даже не были въ завидномъ состояніи. Но выраженье лица,
приличье, обхожденье остались тѣ же. Даже какъ бы еще прі-
ятнѣе сталъ онъ въ поступкахъ и оборотахъ, еще ловче подвер-
тывалъ подъ ножку ножку, когда садился въ кресла. Еще бо-
лѣе было мягкости въ выговорѣ рѣчей, осторожной умѣренно-
сти въ словахъ и выраженьяхъ, болѣе умѣнья держать себя и
болѣе такту во всемъ. Бѣлѣй и чище снѣговъ были на немъ
воротнички и манишка, и, несмотря на то, что былъ онъ съ до-
роги, ни пушинки не сѣло къ нему на фракъ, — хоть на имя-
нинный объѣдъ. Щеки и подбородокъ выбриты были такъ, что
одинъ слѣпой могъ не полюбоваться пріятною выпуклостью
круглоты ихъ.

Въ домѣ тотъ же часъ произошло преобразованіе. Половина
его, дотолѣ пребывавшая въ слѣпотѣ, съ заколоченными ставня-
ми, вдругъ прозрѣла и озарилась. Все начало размѣщаться въ
освѣтившихся комнатахъ, и скоро все приняло такой видъ: ком-
ната, опредѣленная быть спальней, вмѣстила въ себѣ вещи, не-
обходимыя для ночнаго туалета. Комната, опредѣленная быть
кабинетомъ..., но прежде необходимо знать, что въ этой ком-
натѣ было три стола: одинъ письменный — передъ диваномъ,
другой ломберный — между окнами, передъ зеркаломъ, третій
угольный — въ углу, между дверью въ спальню и дверью въ не-
обитаемый залъ (съ инвалидною мебелью, служившій теперь
передней), въ который дотолѣ съ годъ не заходилъ никто.

Соч. Гогола, Т. ІІІ.

19

290

На этомъ угольномъ столѣ помѣстилось вынутое изъ чемодана
платье, а именно: панталоны подъ фракъ, панталоны новые,
панталоны сѣренькіе, два бархатныхъ жилета и два атласныхъ
и сюртукъ. Все это размѣстилось одно на другомъ пирамидкой
и прикрылось сверху носовымъ шелковымъ платкомъ. Въ дру-
гомъ углу, между дверью и окномъ, выстроились рядкомъ са-
поги: одни не совсѣмъ новые, другіе совсѣмъ новые, лакиро-
ванные полусапожки и спальные. Они также стыдливо занавѣ-
сились шелковымъ платкомъ, — такъ какъ бы ихъ тамъ вовсе
не было. На письменномъ столѣ тотчасъ же въ большомъ по-
рядкѣ размѣстились: шкатулка, банка съ одеколономъ, зубня
щетки, календарь и два какіе-то романа, оба вторые тома. Чи-
стое бѣлье помѣстилось въ комодѣ, уже находившемся въ спаль-
нѣ; бѣлье же, которое слѣдовало прачкѣ, завязано было въ
узелъ и подсунуто подъ кровать. Чемоданъ, по опростаніи его,
былъ тоже подсунутъ подъ кровать. Сабля, ёздившая по доро-
гамъ для внушенія страха ворамъ, помѣстилась тоже въ спаль-
нѣ, повиснувши на гвоздѣ, невдалекѣ отъ кровати. Все приня-
ло видъ чистоты и опрятности необыкновенной. Нигдѣ ни бу-
мажки, ни перышка, ни соринки. Самый воздухъ какъ-то обла-
городился. Утвердился пріятный запахъ здороваго, свѣжаго
мущины, который бѣлья не занашиваетъ, въ баню ходить и
вытираетъ себя мокрой губкой по воскреснымъ днямъ. Въ пе-
реднемъ залѣ покушался-было утвердиться на время запахъ
служителя Петрушки, но Петрушка скоро перемѣщенъ былъ на
кухню, какъ оно и слѣдовало.

Въ первые дни Андрей Ивановичъ опасался за свою незави-
симость, чтобы какъ-нибудь гость не связалъ его, не стѣснилъ
какимъ-нибудь измѣненьями въ образѣ жизни и не разрушился
бы порядокъ дня его, такъ удачно заведенный. Но опасенья
были напрасны. Павель Ивановичъ нашъ показалъ необыкно-
венно-гибкую способность приспособиться ко всему. Одобрілъ
философическую неторопливость хозяина, сказавши, что она
обѣщаетъ столѣтнюю жизнь. Объ уединеніи выразился весьма
счастливо, именно, что оно питаетъ великія мысли въ человѣ-
кѣ. Взглянувъ на библіотеку и отозвавшись съ похвалой о кни-

291

тахъ вообще, замѣтилъ, что онъ спасаютъ отъ праздности че-
ловѣка. Выронилъ словъ немного, но съ вѣсомъ. Въ поступ-
кахъ же своихъ показалъ онъ еще болѣе такту. Вовремя яв-
лялся, вовремя уходилъ; не затруднялъ хозяина запросами въ
часы неразговорчивости его; съ удовольствіемъ игралъ съ нимъ
въ шахматы, съ удовольствіемъ молчалъ. Въ то время, когда
одинъ пускалъ будреватыми облаками трубочный дымъ, другой,
не куря трубки, придумывалъ, однакоже, соотвѣтствовавшее
тому занятіе: вынималъ, напримѣръ, изъ кармана серебряную
съ чернью табакерку и, утвердивъ ее между двухъ пальцевъ
лѣвой руки, оборачивалъ ее быстро пальцемъ правой, въ по-
добье того, какъ земная сфера обращается около своей оси, или
же такъ по ней барабанилъ пальцемъ, въ-присвистку. Словомъ,
онъ не мѣшалъ хозяину. „Я въ первый разъ вижу человѣка, съ
которымъ можно жить,“ говорилъ про-себя Тентетниковъ. „Во-
обще этого искусства у насъ мало. Между нами есть довольно
людей, и умныхъ, к образованныхъ, и добрыхъ, но людей по-
стоянно ровнаго характера, людей, съ которыми можно бы про-
жить вѣкъ и не поссориться, — я не знаю, много ли у насъ мож-
но отыскать такихъ людей. Вотъ первый человѣкъ, котораго я
вижу.“ Такъ отзывался Тентетниковъ о своемъ гостѣ.

Чичиковъ, съ своей стороны, былъ очень радъ, что посе-
лился на время у такого мирнаго и смирнаго хозяина. Цыган-
ская жизнь ему надоѣла. Пріотдохнуть, хотя на мѣсяцъ, въ
прекрасной деревнѣ, въ виду полей и начинавшейся весны, по-
лезно было даже и въ гемороидальномъ отношеніи.

Трудно было найти лучшій уголокъ для отдохновенія. Весна,
долго задерживаемая холодами, вдругъ началась во всей красѣ
своей, и жизнь занграла повсюду. По свѣжему изумруду пер-
вой зелени уже голубѣли пролѣски, желтѣлъ одуванчикъ, ли-
лово-розовый анемонъ наклонялъ нѣжную головку. Рой мо-
шекъ и кучи (всякихъ) насѣкомыхъ показались на болотахъ;
за ними въ догонъ обѣгалъ ужъ водяной паукъ, а за ними вся-
кая птица собралась въ сухіе тростники отовсюду. На озера и
разлившіяся рѣки налетѣли утки и всякая водяная птица.
Прилетъ стадами птицъ начался еще прежде. Вдругъ насили-

19*

292

лась земля, проснулись лѣса, луга зазвучали. Что яркости въ
зелени! что свѣжести въ воздухѣ! что птичьяго крику въ са-
дахъ! Рай, радость и ликованье всего! Деревня звучала и пѣла,
какъ бы на свадьбѣ *). Прогулкамъ и гуляньямъ былъ раздолѣ
повсюду...

Чичиковъ ходилъ много. То направлялъ онъ прогулку свою
по плюской вершинѣ возвышеній, въ виду разстилавшихся вни-
зу долинъ, по которымъ повсюду оставались еще большія озера
отъ водополья, и островами темнѣли на нихъ еще безлистные
лѣса; или вступалъ въ лѣсные овраги, гдѣ начинали убираться
листьями столпившіяся густо деревья, оттягченныя птичими
гнѣздами каркающихъ воронъ, перекрестнымъ летаньемъ по-
мрачавшихъ небо; или по просохнувшей землѣ отправлялся къ
пристани, откуда съ горохомъ, ячменемъ и пшеницей отчалива-
ли первныя суда, между тѣмъ какъ въ то же время съ оглуши-
тельнымъ шумомъ неслась повергаться вода на колеса начинав-
шей работать мельницы. Ходилъ наблюдать первыя весеннія
работы, — глядѣлъ, какъ свѣжая орань черной полосой про-
ходила по зелени, или же какъ ловкій сѣятель, постукивая
рукою о сито, въсѣвшее у него на груди, горстью разбрасывалъ
сѣмена ровно, ни зернышка не передавши на ту или на другую
сторону.

Чичиковъ вездѣ побывалъ. Толковалъ и говорилъ и съ при-
кащикомъ, и съ мужикомъ, и съ мельникомъ. Узналъ все, обо
всемъ, и что, и какъ, и какимъ образомъ пдетъ хозяйство, и на
 сколько хлѣба продается, и что выбираютъ весной и осенью за
умолъ муки, и какъ зовутъ каждаго мужка, и кто съ кѣмъ въ
родствѣ, и гдѣ купилъ корову, и чѣмъ кормить свинью, — сло-
вомъ все. Узналъ и то, сколько перемерю мужиковъ. Оказалось
немного. Какъ умный человѣкъ, замѣтилъ онъ вдругъ, что не
завидно идетъ хозяйство у Андрея Ивановича. Повсюду упу-
щенья, нерадѣнье, воровство, не мало и пьянства. И мысленно
говорилъ онъ самъ въ себѣ: „Какая, однакоже, скотина Тен-

*) Съ боку: Въ деревнѣ пошли хороводы.... Гулянью былъ просторъ.... Еще обнаженные лѣса звучали... И все собиралось поближе другъ къ другу. Налетѣвшая дичь, кулики всѣхъ сортовъ....

293

тетниковъ! Этакое имѣніе и такъ запустить! Можно бы имѣть
пятьдесятъ тысячъ годоваго доходу! "

Не разъ, посреди такихъ прогулокъ, приходило ему на мысль
сдѣлаться когда-нибудь самому, — т. е. не теперь, но послѣ,
когда обдѣлается главное дѣло и будутъ средства въ рукахъ, —
сдѣлаться самому мирнымъ владѣльцемъ подобнаго помѣстья.
Тутъ, разумѣется, сейчасъ представлялась ему молодая, свѣхая,
бѣломицая бабенка, пзъ купеческаго, или другого богатаго со-
словія, которая бы даже знала и музыку. Представлялось ему и
молодое поколѣніе, долженствовавшее увѣковѣчить фамилію Чи-
чировыхъ: рѣзвунчикъ-мальчишка и красавица-дочка, или даже
два мальчугана, двѣ и даже три дѣвчонки, чтобы было всѣмъ
извѣстно, что онъ дѣйствительно жилъ и существовалъ, а не то,
что прошелъ какъ-нибудь тѣнью, или призракомъ по землѣ, —
чтобы не было стыдно и передъ отечествомъ. Тогда ему начина-
ло представляться даже и то, что не дурно бы и къ чину нѣко-
торые прибавленіе: статскій совѣтникъ, напримѣръ, чинъ поч-
тенный и уважительный.... И мало ли чего не приходить въ умъ,
во время прогулокъ, человѣку, что такъ часто уносить его отъ
скучной настоящей минуты, теребитъ, дразнить, шевелить во-
ображенье и бываетъ ему любо даже тогда, когда онъ увѣренъ
самъ, что это никогда не сбудется!

Людямъ Павла Ивановича деревня тоже понравилась. Они
такъ же, какъ и онъ, обжились въ ней. Петрушка сошелся очень
скоро съ буфетчикомъ Григорьемъ, хотя сначала они оба важ-
ничали и дулись другъ передъ другомъ нестерпимо. Петрушка
пустилъ Григорью шыль въ глаза своею бывалостью въ разныхъ
мѣстахъ; Григорій же осадилъ его съ разу Петербургомъ, въ
которомъ Петрушка не былъ. Послѣдній хотѣлъ-было поднять-
ся и выѣхать на дальности разстояній тѣхъ мѣстъ, въ которыхъ
онъ бывалъ; но Григорій назвалъ ему такое мѣсто, какого ни въ
какой картѣ нельзя было отыскать, и насчиталъ тридцать ты-
сячъ слишкомъ верстъ, такъ что служитель Павла Ивановича
осовѣлъ, разинулъ ротъ и былъ поднятъ на смѣхъ тутъ же всюю
дворней. Дѣло, однакожъ, кончилось между ними самой тѣсной
дружбой. Въ концѣ деревни лысый Пименъ, дядя всѣхъ кресть-

294

янъ, держалъ кабакъ, которому имя было Акулька. Въ этомъ
заведеньи видѣли ихъ всѣ часы дня. Тамъ стали они свои, или
то, чтò называютъ въ народъ — кабацкіе завсегдатели.

У Селифана была другого рода приманка. На деревнѣ, чтò
ни вечеръ, пѣлись пѣсни, заплетались и расплетались весенніе
хороводы. Породистыя стройныя дѣвки, какихъ уже трудно те-
перь найти въ большихъ деревняхъ, заставляли его по нѣсколь-
кимъ часамъ стоять вороной. Трудно было сказать, которая луч-
ше: всѣ обѣлогрудныя, бѣлошейныя, у всѣхъ глаза рѣпой, у всѣхъ
глаза съ поволокой, походка павлиномъ и коса до пояса. Когда,
взявшись объими руками за бѣлыя руки, медленно двигался онъ
съ ними въ хороводѣ, или же выходилъ на нихъ стѣной, въ раг-
ду другихъ парней, и, выходя также стѣной на-встрѣчу имъ,
громко выпѣвали усмѣхаясь горластыя дѣвки: „Бояре, покажи-
те жениха“! и погасалъ рдѣющій вечеръ, и тихо померкала
вокругъ окольность, и, раздававшійся далеко за рѣкой, воз-
вращался грустнымъ назадъ отголосокъ напѣва, — не зналъ онъ
и самъ тогда, чтò съ нимъ дѣлалось. Во снѣ и на яву, утромъ
и въ сумерки, все мерещилось ему потомъ, что въ обѣихъ ру-
кахъ его бѣлыя руки, и движется онъ въ хороводѣ.

Конямъ Чичикова понравилось тоже новое жилище. И корен-
ной, и засѣдатель, и самый чубарый, нашли пребыванье у Тен-
тетникова совсемъмъ нескучнымъ, овесъ отличнымъ, а располож-
женье конюшенъ необыкновенно удобнымъ. У всякого стойло,
хотя и оттороженное, но черезъ перегородки можно было ви-
дѣть и другихъ лошадей, такъ что, еслибы пришла кому-ни-
будь изъ нихъ, даже самому дальнему, блажь вдругъ заржать,
можно было ему отвѣтствовать тѣмъ же тотъ же часъ.

Словомъ, всѣ обжились, какъ дома. Что же касается до той
надобности, ради которой Павелъ Ивановичъ объѣзжалъ про-
странную Россію, до мертвыхъ душъ, то на счетъ этого пред-
мета онъ сдѣлался очень остороженъ и деликатенъ, еслибы даже
пришлось вести дѣло съ дураками круглыми. Но Тентетни-
ковъ, какъ-бы то ни было, читаетъ книги, флософствуетъ,
старается изъяснить себѣ всякія причины всего, зачѣмъ и по-
чему. „Нѣтъ, лучше поискать, нельзя ли съ другаго конца.“

295

Такъ думалъ онъ. Раздобаривая почасту съ дворовыми людьми, онъ, между прочимъ, отъ нихъ развѣдалъ, что баринъѣ вздилъ прежде довольно не рѣдко къ сосѣду генералу, что у генерала барышня, что баринъ было къ барышнѣ, да и барышня тоже къ барину... Но потомъ вдругъ за что-то не поладили и разошлись. Онъ замѣтилъ и самъ, что Андрей Ивановичъ карамдашомъ и перомъ все рисовалъ какія-то головы, одна на другую похожія.

Одинъ разъ, послѣ обѣда, оборачивая по обыкновенью пальцемъ серебряную табакерку вокругъ ея оси, сказалъ онъ такъ: „У васъ все есть, Андрей Ивановичъ, одного только не достаетъ.“

— Чего? спросилъ тотъ, выпуская кудреватый дымъ.

— Подруги жизни, сказалъ Чичиковъ.

Ничего не сказалъ Андрей Ивановичъ. Тѣмъ разговоръ и кончился.

Чичиковъ не смутился, выбралъ другое время, уже передъ ужиномъ, и, разговаривая о томъ и о семъ, сказалъ вдругъ: „А право, Андрей Ивановичъ, вамъ бы очень не мѣшало жениться.“

Хоть бы слово сказалъ на это Тентетниковъ, точно какъ бы и самая рѣчь объ этомъ была ему непріятна.

Чичиковъ не смутился. Въ третій разъ выбралъ онъ время уже послѣ ужина, и сказалъ такъ: „А все-таки, какъ ни переворочу обстоятельства ваши, вижу, что нужно вамъ жениться; впадете въ ипохондрію.“

Слова ли Чичикова были на этотъ разъ такъ убѣдительны, или же расположенье духа въ этотъ день у него особенно настроено было къ откровенности, — онъ вздохнулъ и сказалъ, пустивши кверху трубочный дымъ: „На все нужно родиться счастливцемъ, Павелъ Ивановичъ,“ и разсказалъ все, какъ было, всю исторію знакомства съ генераломъ и разрыва.

Когда услышалъ Чичиковъ, отъ слова до слова, все дѣло, и увидѣлъ, что изъ одного слова ты произошла такая исторія, онъ оторопѣлъ. Съ минуту смотрѣлъ пристально въ глаза Тентетникову и не зналъ, какъ рѣшить: дѣйствительно ли онъ былъ круглый дуракъ, или только съ придурую.

296

— Андрей Иванович! помилуйте! сказал он наконец, взявши его за об руки, — какое-ж (тут) оскорблен? что же тут оскорбительного в слов ты?

— В самом слов н етъ ничего оскорбительного, сказал Тентетниковъ, — но в смысл слова, но в голос, съ которым сказано оно, заключается оскорбленье. Ты — это значитъ: „Помни, что ты дрянь; я принимаю тебя потому только, что н етъ никого лучше, а прі хала какая-нибудь княжна Юзакина — ты знай свое м есто, стой у порога. “ Вотъ что это значитъ! — Говоря это, смирный и кроткій Андрей Иванович засверкалъ глазами; въ голос его послышалось раздраженье оскорбленнаго чувства.

— Да хоть бы даже и въ этомъ смыслѣ, что же тут тако го? сказал Чичиковъ.

— Какъ! вы хотите, чтобъ я продолжалъ бывать у него по слѣ такого поступка?

— Да какой же это поступокъ? это даже не поступокъ! ска залъ Чичиковъ.

— Какъ не поступокъ! спросилъ въ изумленьи Тентетни ковъ.

— Это генеральская привычка, а не поступокъ; они всѣмъ говорятъ ты. Да впрочемъ, почему-жъ этого и не позволить заслуженному, почтенному человѣку?

— Это другое дѣло, сказалъ Тентетниковъ. — Если бы онъ былъ старикъ, бѣднякъ, не гордъ, не чванливъ, не генераль, я бы тогда позволилъ ему говорить мнѣ ты и принялъ бы даже почтительно.

„Онъ совсемъ дуракъ“, подумалъ про-себя Чичиковъ. „Обор вышу позволить, а генералу не позволить...“ — Хорошо! сказал он вслухъ; — положимъ, онъ васъ оскорбилъ, зато вы и покви тались съ нимъ: онъ вамъ, и вы ему. Но ссориться, разставаться навсегда изъ пустяка, это — извините... Если уже избрана цѣль, уже нужно идти на-проломъ. Что глядѣть на то, что человѣкъ плюется! Человѣкъ всегда плюется: онъ такъ уже созданъ. Да вы не отыщете теперь во всемъ свѣтѣ такого, который бы не плевался.

„Странный человѣкъ этотъ Чичиковъ!“ думалъ про-себя въ

297

недоумѣніи Тентетниковъ, совершенно озадаченный такими словами.

„Какой, однакоже, чудакъ этотъ Тентетниковъ!“ думалъ между тѣмъ Чичиковъ. — Андрей Ивановичъ! я буду съ вами говорить какъ братъ съ братомъ. Вы человѣкъ неопытный. Позвольте мнѣ обдѣлать это дѣло. Я съѣзжу къ его превосходительству и объясню, что случилось это съ вашей стороны по недоразумѣнію, по молодости и незнанію людей и свѣта.

— Подличать передъ нимъ я не намѣренъ! сказалъ оскорбившись Тентетниковъ, — да и васъ не могу на это уполномочить.

— Подличать я неспособенъ, сказалъ, оскорбившись, Чичиковъ. — Въ другомъ проступкѣ, по человѣчеству, могу провиниться, но въ подлости никогда... Извините, Андрей Ивановичъ, за мое доброе желанье, я не ожидалъ, чтобы слова (мои) принимали вы въ такомъ обидномъ смыслѣ! — Все это было сказано съ чувствомъ достоинства.

— Я виноватъ, простите! сказалъ торопливо тронутый Тентетниковъ, схвативъ его за обѣ руки. — Я не думалъ васъ оскорбить. Клянусь, ваше доброе участіе мнѣ дорого! Но оставимъ этотъ разговоръ. Не будемъ больше никогда объ этомъ говорить!

— Въ такомъ случае, я такъ поѣду къ генералу.

— Зачѣмъ? спросилъ Тентетниковъ, смотря съ недоумѣньемъ ему въ глаза.

— Засвидѣтельствовать почтене.

„Странный человѣкъ этотъ Чичиковъ!“ подумалъ Тентетниковъ.

„Странный человѣкъ этотъ Тентетниковъ!“ подумалъ Чичиковъ.

— Я завтра же, Андрей Ивановичъ, около десяти часовъ утра къ нему и поѣду. По-моему, чѣмъ скорѣе засвидѣтельствовать почтене человѣку, тѣмъ лучше. Такъ какъ бричка моя не пришла въ надлежащее состояніе, то позвольте взять у васъ коляску. Я бы завтра же, эдакъ около десяти часовъ утра, къ нему бы и съѣздилъ.

— Помилуйте, что за просьба? Вы полный господинъ, и экипажъ, и все въ вашемъ распоряженіи.

298

Послѣ такого разговора, они простились и разошлись спать,
не безъ размышленія о странностяхъ другъ друга.

Чудная, однако же, вещь! На другой день, когда подали Чи-
чикову лошадей и вскочилъ онъ въ коляску, съ легкостью почти
военнаго человѣка, въ новомъ фракѣ, бѣломъ галстукѣ и жилетѣ,
и покатился свидѣтельствовать почтенье генералу, Тентетниковъ
пришелъ въ такое волненье духа, какого давно не испытывалъ
Весь этотъ ржавый и дремлющій ходъ его мыслей превратил-
ся въ дѣятельно-безпокойный. Возмущенье нервическое обуяло
вдругъ всѣми чувствами доселъ погруженнаго въ безопасную лѣнь
байбака. То садился онъ на диванъ, то подходилъ къ окну, то
принимался за книгу, то хотѣлъ мыслить, — безуспѣшное хо-
тѣнье; мысль не лѣзла къ нему въ голову. То старался ни о чемъ
не мыслить, — безуспѣшное старанье! отрывки чего-то, похожаго
на мысли, концы и хвостики мыслей лѣзли и отовсюду наклевы-
вались къ нему въ голову. „Странное состояние!" сказалъ онъ
и придвинулся къ окну — глядѣть на дорогу, прорѣзавшую дуб-
рову, въ концѣ которой еще курилась неуспѣвшая улечься пыль,
поднятая уѣхавшею коляской. Но оставимъ Тентетникова и по-
слѣднемъ за Чичиковымъ.

Глава II.

Добрые кони въ полчаса съ небольшимъ пронесли Чичикова
чрезъ десятиверстное пространство: сначала дубровою, потомъ
хлѣбами, начинавшими зеленѣть посредп свѣжей орани, потомъ
горной окраиной, съ которой поминутно открывались виды на
отдаленье, потомъ широкою а.п.еей липъ, едва начинавшихъ раз-
виваться, внесли его въ середину самой деревни. Тутъ а.п.ея
липъ своротила направо и, превратясь въ улицу тополей, ого-
роженныхъ снизу плетеными коробками, уперлась въ чугунныя
сквозныя вороты, сквозь которые глядѣлъ кудряво богатый рѣз-
ной фронтонъ генеральскаго дома, опиравшійся на восемь ко-
ринөскихъ колоннъ. Повсюду несло масляной краской, все обнов-
лявшей и ничему не дававшей состарѣться. Дворъ чистотой по-

299

добенъ былъ паркету. Подкативъ къ подъѣзду, Чичиковъ съ
почтеньемъ соскочилъ на крыльцо, приказалъ о себѣ доложить
генералу и былъ введенъ къ нему прямо въ кабинетъ. Генералъ
поразилъ его величественною наружностью. Онъ былъ въ атлас-
номъ стеганомъ халатѣ великолѣпнаго пурпура. Открытый
взглядъ, лицо мужественное, усы и большіе баккенбарды съ
просѣдью, стрижка на затылкѣ низкая, подъ гребенку, шея
сзади толстая, называемая въ три этажа, или въ три складки,
съ трещиной поперегъ. Словомъ, это былъ одинъ изъ тѣхъ кар-
тинныхъ генераловъ, которыми такъ богатъ былъ знаменитый
12-й годъ. Генералъ Ветрищевъ заключалъ въ себѣ кучу дос-
тоинствъ и кучу недостатковъ. То и другое, какъ водится въ
русскомъ человѣкѣ, было набросано у него въ какомъ-то картин-
номъ безпорядкѣ. Въ рѣшительныя минуты великолѣдшіе, храб-
рость, умъ, безпримѣрная щедрость во всемъ и, въ примѣсь къ
этому, капризы честолюбія и та мелкая личная щекотливость,
безъ которой не обходится ни одинъ Русскій, когда онъ сидитъ
безъ дѣла и не требуется отъ него рѣшительности. Онъ не лю-
билъ всѣхъ, которые ушли впередъ его по службѣ, и выражал-
ся о нихъ дѣко, въ колкихъ эпиграммахъ. Всего больше доста-
валось его прежнему сотоварищу, котораго онъ считалъ ниже се-
бя и умомъ, и способностями, и который, однакоже, обогналъ
его и былъ уже генералъ-губернаторомъ двухъ губерній, и, какъ
нарочно, тѣхъ, въ которыхъ находились его помѣстья, такъ что
онъ очутился какъ бы въ зависимости отъ него. Въ отмщеніе,
язвилъ его при всякомъ случаѣ, порочилъ всякое распоряженье
и видѣлъ во всѣхъ мѣрахъ и дѣйствіяхъ его верхъ неразумія.
Въ немъ было все какъ-то странно, начиная съ просвѣщенія,
котораго онъ былъ поборникомъ и ревнителемъ: любилъ еиміамъ,
любилъ блескъ, любилъ похвастаться умомъ, любилъ также знать
то, чего другіе не знаютъ, и не любилъ тѣхъ людей, которые
знаютъ что-нибудь такое, чего онъ не знаетъ. Воспитанный полу-
иностраннымъ воспитаніемъ, онъ хотѣлъ съиграть въ то же вре-
мя роль русскаго барина. И не мудрено, что съ такою неров-
ностью въ характерѣ, съ такими крупными, яркими противопо-
ложностями, онъ долженъ былъ неминуемо встрѣтить по службѣ

300

множество непріятностей, вслѣдствіе которыхъ и вышелъ въ от-
ставку, обвинялъ во всемъ какую-то враждебную партію и не имѣлъ
великодушія обвинить въ чемъ-либо себя самого. Въ отставкѣ
сохранилъ онъ ту же картинную величавую осанку. Въ сюртукѣ
ли, во фракѣ ли, въ халатѣ — онъ былъ все тотъ же. Отъ го-
лоса до малѣйшаго тѣлодвиженья, въ немъ все было властитель-
ное, повелѣвающее, внушавшее въ низшихъ чинахъ если не ува-
женіе, то по крайней мѣрѣ робость.

Чичиковъ почувствовалъ то и другое: и уваженье, и робость.
Наклоня почтительно голову на бокъ и разставивъ руки на от-
летъ, какъ бы готовился приподнять ими подносъ съ чашками,
онъ изумительно-ловко нагнулся всѣмъ корнусомъ и сказалъ:
„Счелъ долгомъ представиться вашему превосходительству. Пи-
тая уваженье къ доблестямъ мужей, спасавшихъ отечество на
бранномъ полѣ, счелъ долгомъ представиться лично вашему пре-
восходительству.“

Генералу, какъ видно, не непонравился такой приступъ.
Сдѣлавши весьма благосклонное движенье головою, онъ сказалъ:
„Весьма радъ познакомиться. Милости просимъ садиться. Вы
гдѣ служили?“

— Поприще службы моей, сказалъ Чичиковъ, садясь въ крес-
ла не по срединѣ, но наискось, и ухватившись рукою за ручку
креселъ, началось въ казенной палатѣ, ваше превосходитель-
ство. Дальнѣйшее же теченье оной совершалъ по разнымъ мѣ-
стамъ: былъ и въ надворномъ судѣ, и въ комиссіи построеній,
и въ таможнѣ. Жизнь мою можно упособить какъ бы судну
среди волнъ, ваше превосходительство. Терпѣньемъ, можно ска-
зать, повитъ, спеленанъ и, будучи, такъ сказать, самъ одно оли-
цетворенное терпѣнье.... А что было отъ враговъ, покушавшихся
на самую жизнь, такъ это ни словѣ, ни краски, ни самая, такъ
сказать, кисть не съумѣетъ передать.... Такъ что на склонѣ
жизни своей ищу только уголка, гдѣ бы провесть остатокъ дней.
Пріостановился же, покуда, у близкаго сосѣда вашего превос-
ходительства....

— У кого это?

— У Тентетникова, ваше превосходительство.

301

Генералъ поморщился.

— Онъ, ваше превосходительство, весьма раскаевается въ томъ, что не оказалъ должнаго уваженья...

— Къ чему?

— Къ заслугамъ вашего превосходительства. Не находить словъ... Говорить: „Еслиiszъ я только могъ чѣмъ-нибудь... потому что точно,“ говорить, „умѣю цѣнить мужей, спасавшихъ отечество,“ говорить.

— Помилуйте, чтобѣ онъ? Да вѣдь я не сержусь, сказалъ смягчившійся генералъ. — Въ душѣ моей я искренно полюбилъ его и увѣренъ, что со временемъ онъ будетъ преполезный человекъ.

— Совершенно справедливо изволили выразиться, ваше превосходительство. Истинно преполезный человекъ; можетъ понѣждать даромъ слова и владѣетъ перомъ.

— Но пишетъ, я чай, пустяки какие-нибудь и стиши?

— Нѣтъ, ваше превосходительство, не пустяки... Онъ что-то дѣльное пишетъ... Исторію, ваше превосходительство.

— Исторію? о чемъ исторію?

— Исторію... тутъ Чичиковъ остановился, и оттого ли, что передъ нимъ сидѣлъ генералъ, или, просто, чтобы придать болѣе важности предмету, прибавилъ: исторію о генералахъ, ваше превосходительство.¹

— Какъ о генералахъ? о какихъ генералахъ?

— Вообще о генералахъ, ваше превосходительство, въ общинности. То есть, говоря собственно, объ отечественныхъ генералахъ.

Чичиковъ совершенно спутался и потерялся, чуть не плюнулъ самъ и мысленно сказалъ: „Господи, что за вздоръ такой несу!

— Извините, я не очень понимаю... чтобѣ же это? выходитъ, исторію какого-нибудь времени, или отдѣльныя біографіи? и притомъ всѣхъ ли, или только участвовавшихъ въ 12-мъ году.

— Точно такъ, ваше превосходительство, участвовавшихъ въ 12-мъ году! — Проговоривши это, онъ подумалъ въ себѣ: „Хоть убей, не понимаю!“

302

— Такъ чтò-жъ онъ ко мнѣ не пріѣдетъ? Я бы могъ собрать ему весьма много любопытныхъ матеріаловъ.

— Робѣетъ, ваше превосходительство.

— Какой вздоръ! Изъ-за какого нибудь пустаго слова... Да я совѣмъ не такой человѣкъ. Я, пожалуй, къ нему самъ готовъ пріѣхать.

— Онъ къ тому не допуститъ, онъ самъ пріѣдетъ, сказалъ Чичиковъ, оправясь совершенно, ободрился и подумалъ: „Экая оказія! какъ генералы пришлись кстати! а вѣдь языкъ взболтнулъ съ дуру.“

Въ кабинетѣ послышался шорохъ. Орѣховая дверь рѣзнаго шкафа отворилась сама собою и на отворившейся обратной половинѣ ея, ухватившись рукой за мѣдную ручку замк'a, явилась живая фигурка. Еслибы въ темной комнатѣ вдругъ вспыхнула прозрачная картина, освѣщенная сильно сзади лампами, — она бы такъ не поразила внезапностью своего явленія. Видно было, что она взошла съ тѣмъ, чтобы что-то сказать, но увидѣла не- знакомаго человѣка. Съ нею вмѣстѣ, казалось, влетѣлъ солнеч- ный лучъ, и какъ будто разсмѣялся нахмурившійся кабинетъ генерала. Пряма и легка, какъ стрѣлка, она какъ бы возвыша- лась надъ всѣмъ своимъ (поломъ). Но это было обольщенье. Она была вовсе не высокаго роста. Происходило это отъ не- обыкновенно согласнаго соотношенья между собою всѣхъ час- тей тѣла. Платье сидѣло на ней такъ, что, казалось, луч- шія швеи совѣщались между собой, какъ получше убрать ее. Но это было также обольщенье. Одѣлась она какъ будто сама собой: въ двухъ, трехъ мѣстахъ схватила игла кое-какъ неизрѣзанный кусокъ одноцвѣтной ткани, и онъ уже собрал- ся и расположился вокругъ нея въ такихъ сборкахъ и склад- кахъ, что если бы перенести ее (на холстъ) со всѣми этими складками обольнувшаго ее платья, — назвали бы ее копіею геніальною. Всѣ барышни, одѣтыя по модѣ, показались бы передъ ней какими-то пеструшками, издѣліемъ лоскутнаго ря- да... Одно было нехорошо: она была черезчуръ уже тонка и худа.

— Рекомендую вамъ мою баловницу! сказалъ генералъ, об-

303

ратясь къ Чичикову. — Однакожъ фамиліи вашей, имени и отчества до сихъ поръ не знаю.

— Должно ли быть знаемо имя и отчество человѣка, не означа-
наменовавшаго себя доблестями? сказалъ скромно Чичиковъ, на-
клонивши голову.

— Все же, однакожъ, нужно знать....

— Павелъ Ивановичъ, ваше превосходительство, сказалъ Чичиковъ, поклонившись съ ловкостью почти военнаго человѣка и отпрыгнувши назадъ съ легкостью резиннаго мячика.

— Улинька! сказалъ генералъ, обратясь къ дочери, Павелъ Ивановичъ сейчасъ сказалъ преинтересную новость. Сосѣдъ нашъ, Тентетниковъ, совѣтмъ не такой глупый человѣкъ, какъ мы полагали. Онъ занимается довольно важнымъ дѣломъ: исторіей генераловъ двѣнадцатаго года.

— Да кто же думалъ, что онъ глупый человѣкъ? проговорила она быстро. — Развѣ одинъ только Вишнепокромовъ, которому ты вѣришь, который и пустой, и низкой человѣкъ!

— Зачѣмъ же низкой? Онъ пустоватъ, это правда, сказалъ генералъ.

— Онъ подловатъ и гадковатъ, не только-что пустоватъ. Кто такъ обидѣлъ своихъ братьевъ и выгналъ изъ дому родную сестру, тотъ гадкой человѣкъ.

— Да вѣдь это разсказываютъ только.

— Такихъ вещей разсказывать не будутъ напрасно. Я не понимаю, отецъ, какъ съ добрѣйшей душой, какая у тебя, и съ такимъ рѣдкимъ сердцемъ, ты будешь принимать человѣка, который какъ небо отъ земли отъ тебя, и о которомъ самъ знаешь, что онъ дуренъ.

— Вотъ этакъ вы видите, сказалъ генералъ, усмѣхаясь, Чичикову, — вотъ этакъ мы всегда съ ней споримъ, и, обратясь къ дочери, продолжалъ:

— Душа моя! вѣдь мнѣ-жъ не прогнать его?

— Зачѣмъ прогонять? Но зачѣмъ и показывать ему такое вниманіе? зачѣмъ и любить?

Здѣсь Чичиковъ почелъ долгомъ ввернуть и отъ себя слов-
цо. — Всѣ требуютъ къ себѣ любви, сударыня, сказалъ Чичи-

304

ковъ. — Что-жъ дѣлать? И скотина любитъ, чтобы ее погладили. Сквозь хлѣвъ просунетъ морду: на, погладь!

Генералъ разсмѣлся. — Именно просунетъ морду: на, погладь!... Ха, ха, ха! У иного не только что рыло, но весь въ сажѣ, а вѣдь тоже требуетъ, какъ говорится, поощренья.... Ха, ха, ха! — И туловище генерала стало колебаться отъ смѣха. Плечи, носившія нѣкогда густые эполеты, тряслись, точно какъ бы носили и понынѣ густые эполеты.

Чичиковъ разрѣшился тоже междометіемъ смѣха, но, изъ уваженья къ генералу, пустилъ его на букву e: хе, хе, хе, хе, хе! И туловище его также стало колебаться отъ смѣха, хотя плечи и не тряслись, потому что не носили густыхъ эполетъ.

— Обокрадетъ, оборуетъ казну, да еще, каналья, наградъ просить! Нельзя говоритъ, безъ поощренья, трудился.... Ха, ха, ха, ха!

— А изволили, ваше превосходительство, слышать когда-нибудь о томъ, чтò такое — помоби насъ черненѣкими, а бъленѣкими насъ всякой помюбитъ? сказалъ Чичиковъ, обратясь къ генералу съ улыбкой, уже нѣсколько плутоватой.

— Нѣтъ, не слыхалъ.

— Симпатический анекдотъ, ваше превосходительство! Въ имѣніи, ваше превосходительство, у князя Гукзовскаго, котораго, безъ сомнѣнія, ваше превосходительство изволите знать...

— Не знаю.

— Былъ управитель, изъ нѣмцевъ, ваше превосходительство, молодой человѣкъ. По случаю поставки рекрутъ и прочаго, имѣлъ онъ надобность приѣзжать въ городъ, водиться съ судейскими, ну, и... сами изволите знать... подмазывать. (Чичиковъ, прищуря глазъ, выразилъ въ лицѣ своемъ какъ подмазываются судейскіе)... Впрочемъ и они тоже угощали его, такъ что одинъ разъ, объдая у нихъ, онъ говоритъ: „Чтò-жъ господа? когда-нибудь и ко мнѣ, въ имѣнье къ князю!“ Тѣ говорятъ: „Приѣдемъ.“ Случилось, ваше превосходительство, въ непродолжительномъ времени, выѣхать суду на слѣдствіе по дѣлу, приключившемуся во владѣніяхъ графа Трехметьева, котораго ваше превосходительство, безъ сомнѣнія, тоже изволите знать....

305

— Не знаю.

— Самого-то слѣдствія они не дѣлали, а заворотили телѣги на экономическій дворъ, къ эконому, да три дня и три ночи, не переводя духу, и прокозыряли въ карты. Самоваръ и пуншъ, ваше превосходительство, со стола не сходятъ. Старику-то, граф-скому эконому, уже они засѣли, такъ-сказать, въ горлѣ. (Чичи-ковъ показалъ себѣ на горло). Чтобы какъ-нибудь отъ нихъ отдѣ- латься, онъ и говорить: „Вы бы, господа, засѣхали къ княжому управителю, нѣмцу: онъ не далеко отсюда и васъ ждетъ.“ — „А и въ самомъ дѣлѣ“, говорить: — „онъ же насъ и звалъ!“ И. все это, какъ было, заспанное, небритое, — на телѣги, да къ нѣмцу.... А нѣмецъ, ваше превосходительство, только-что женился. Же- нился на институтѣ, молоденькой, субильной. (Чичиковъ вы- разилъ въ лицѣ своемъ субильность). Находясь, такъ-сказать, въ медовомъ мѣсяцѣ, сидятъ они, въ родѣ двухъ ангелончиковъ, за чаемъ. Вдругъ отворяются двери — и ввалилось сонмище.

— Воображаю — хороши! сказалъ генералъ, смѣясь.

— Нѣмца такъ это поразило, ваше превосходительство, что потерялся совсемъмъ. Подходитъ къ нимъ и говоритъ: „Чтò вамъ угодно?“ — „А, такъ вотъ ты какъ!“ Перемѣна декораціи: дру- гой оборотъ, другая рѣчь: „За дѣломъ. Сколько вина выкури- вается по имѣнью? Покажи книги!“ Тотъ сюды-туды. „Эй, по- нятыхъ!“ Взяли, связали, да въ городъ, да полтора года и про- сидѣлъ нѣмецъ въ тюрьмѣ.

— Вотъ на! сказалъ генералъ.

Улинька всплеснула руками.

— Жена, ваше превосходительство, хлопотать! Ну, чтò-жъ можетъ какая-нибудь молодая женщина, неискушенная, такъ- сказать, горниломъ опыта? Спасибо, что случились добрые люди, которые научили пойти на мировую. Отдѣлался нѣмецъ, ваше превосходительство, двумя тысячами да угостительнымъ обѣдомъ. Да ужъ за обѣдомъ, когда ужъ всѣ того.... и онъ также.... го- воря просто, налимонились, они и говорятъ ему: „Вотъ видишь! погнушался нами! Ты все бы хотѣлъ видѣть выбритыхъ. Нѣтъ, ты полюби насъ черненькими, а бѣленькими насъ всякой полюбитъ.“

Соч. Гоголя, Т. III.

20

306

Генералъ расхохотался.

Болѣзненное чувство выразилось на благородно-миломъ лицѣ
дѣвушки.

— Ахъ, пана! я не понимаю, какъ ты можешь смѣяться.
На меня эти безчестные поступки наводятъ уныніе и ничего бо-
лѣе. Когда я вижу, что въ глазахъ совершается обманъ, въ виду
всѣхъ, и не наказываются эти люди всеобщимъ презрѣньемъ, —
я не знаю, чтò со мной дѣлается, я на ту пору становлюсь зла,
я думаю, думаю..., и чуть она не заплакала.

— Только, пожалуйста, не гнѣвайся на насъ, сказалъ гене-
ралъ. — Мы тутъ ни въ чемъ не виноваты. Не правда ли? про-
должалъ онъ, обращаясь къ Чичикову. — Поцѣлуй меня и уходи
къ себѣ. Я сейчасъ стану одѣваться къ обѣду. Вѣдь ты, сказалъ
онъ, посмотрѣвъ Чичикову въ глаза, — надѣюсь, обѣдаешь у меня?

— Если только, ваше превосходительство...

— Безъ чиновъ, чтò тутъ? Я вѣдь, еще слава Богу, могу
накормить. Щи есть.

Бросивъ ловко обѣ руки на отлетъ, Чичиковъ признательно
и почтительно наклонилъ голову книзу, такъ что на время скры-
лись изъ его взоровъ всѣ предметы въ комнатѣ, и остались вид-
ны ему только одни носки своихъ собственныхъ полусапожекъ.
Когда же, пробывъ нѣсколько времени въ такомъ почтительномъ
расположеніи, приподнялъ онъ голову снова кверху. онъ уже не
увидалъ Улиньки. Она исчезнула. На мѣсто ея предсталъ, въ
густыхъ усахъ и баккенбардахъ, великанъ-камердинеръ, съ се-
ребряною лаханкой и рукомойникомъ въ рукахъ.

— Ты мнѣ позволишь одѣваться при себѣ?

— Не только одѣваться, но можете совершить при мнѣ все,
чтo угодно вашему превосходительству.

Спустя съ одной руки халатъ и засуча рукава рубашки на
богатырскихъ рукахъ, генералъ сталъ умываться, брызгая и
фыркая какъ утка. Вода съ мыломъ летѣла во всѣ стороны.

— Какъ бише? сказалъ онъ, вытирая со всѣхъ сторонъ свою
шею... — Полюби насъ бѣленькими...

— Черненькими, ваше превосходительство...

— Полюби насъ черненькими, а бѣленькими насъ всякой по-

307

любить. Очень, очень хорошо! Любятъ, любятъ, точно любятъ поощренье. Погладь, погладь его! а вѣдь безъ поощренья такъ и красть не станетъ.... Ха, ха, ха!

Чичиковъ былъ въ духѣ неописанномъ. Вдругъ налетѣло на него вдохновенѣе. „Генералъ весельчакъ и добрякъ — попробовать!" подумалъ (онъ) и, увидя, что камердпнеръ съ лоханью вышелъ, вскрикнулъ: — Ваше превосходительство! такъ какъ вы уже такъ добры ко всѣмъ и внимательны, имѣю къ вамъ крайнюю просьбу.

— Какую?

— Есть, ваше превосходительство, у меня дряхлый стари-кашка дядя, сказалъ Чичиковъ, оглянувшись вокругъ. — У не-го триста душъ и, кромѣ меня, наслѣдниковъ никого. Самъ управлять имѣньемъ, по дряхлости, не можетъ, а мнѣ не пере-даетъ тоже. И какой странный приводить резонъ: „Я,“ го-воритъ, — „племянника не знаю; можетъ быть, онъ мотъ. Пусть онъ докажетъ мнѣ, что онъ надежный человѣкъ: пусть пріобрѣ-тетъ прежде самъ собой триста душъ; тогда я ему отдамъ и свои триста душъ.“

— Да чтобъ онъ, выходить, совсѣмъ дуракъ? спросилъ ге-нералъ.

— Дуракъ бы еще пусть, это при немъ бы и осталось. Но положенье-то мое, ваше превосходительство! У стари-кашки завелась какая-то ключница, а у ключницы дѣти. Того и смотри, все перейдетъ имъ.

— Выжилъ глупый старикъ изъ ума и больше ничего; ска-залъ генералъ. — Только я не вижу, чѣмъ тутъ я могу посо-бить? говорилъ онъ, смотря съ изумленьемъ на Чичикова.

— Я придумалъ вотъ что. Если вы всѣхъ мертвыхъ душъ вашей деревни, ваше превосходительство, передадите мнѣ въ та-комъ видѣ, какъ бы онѣ были живыя, съ совершенньемъ купчей крѣпости, я бы тогда эту крѣпость представилъ стари-ку и онъ наслѣдство бы мнѣ отдалъ.

Тутъ генералъ разразился такимъ смѣхомъ, какимъ врядъ ли когда смѣялся человѣкъ. Какъ былъ, такъ и повалился онъ въ кресла. Голову забросилъ назадъ п чуть не захлебнулся.

20*

308

Весь домъ встревожился. Предсталъ камердинеръ. Дочь прибѣ-
жала въ испугѣ.

— Отецъ, чтò съ тобой случилось? говорила она, въ страхѣ
и недоумѣньи смотря ему въ глаза.

Но генералъ долго не могъ издать никакого звука. — Ни-
чего, мой другъ. Ступай къ себѣ; мы сейчасъ явимся объѣдать.
Будь спокойна. Ха, ха, ха!

И, нѣсколько разъ задохнувшись, вырывался съ новою си-
лою генеральскій хохотъ, раздаваясь отъ передней до послѣдней
комнаты.

Чичиковъ былъ въ безпокойствѣ.

— Дядя-то, дядя! въ какихъ дуракахъ будетъ, ха, ха, ха!
мертвыхъ вмѣсто живыхъ получить! Ха, ха, ха!

„Экъ его, щекотливый какой на нервы!“ думалъ про себя
Чичиковъ.

— Ха, ха, ха! продолжалъ генералъ. — Экой оселъ! вѣдь
придетъ же въ умъ требовать: пусть прежде самъ собой изъ ни-
чего достанетъ триста душъ, такъ тогда дамъ ему триста душъ!
Вѣдь онъ оселъ!

— Оселъ, ваше превосходительство.

— Ну, да и твоя-то штука попотчивать старика мертвыми!
Ха, ха, ха! Я бы Богъ знаетъ чтò далъ, чтобы посмотрѣть,
какъ ты ему поднесешь на нихъ купчую крѣпость. Ну, что онъ?
каковъ? Онъ изъ себя очень старъ?

— Лѣтъ восемьдесятъ.

— Однакожъ движется, бодръ? Вѣдь онъ долженъ же быть
крѣпокъ, потому что при немъ вѣдь живетъ и ключница....

— Какая крѣпость! песокъ выплется, ваше превосходитель-
ство!

— Экой дуракъ! Вѣдь онъ дуракъ?

— Дуракъ, ваше превосходительство.

— Однакожъ, выѣзжаетъ, бываетъ въ обществахъ? съ виду
бодръ? держится еще на ногахъ?

— Держится, но съ трудомъ.

— Экой дуракъ! но крѣпокъ, однакожъ, есть еще зубы?

— Два зуба всего, ваше превосходительство.

309

— Экой оселъ! Ты, братецъ, не сердись... Хоть онъ тебя и дядя, а вѣдь онъ оселъ?

— Оселъ, ваше превосходительство. Хоть и родственникъ, и тяжело сознаваться въ этомъ, но что-жъ дѣлать?

Вралъ Чичиковъ: ему вовсе не тяжело было сознаваться, потому что врядъ ли у него былъ когда-либо какой дядя.

— Такъ ужъ будьте, ваше превосходительство, такъ добры, отпустите мнѣ....

— Чтобы отдать тебя мертвыхъ душъ? Да за такую выдумку я ихъ тебя съ землей, съ жильемъ! возьми себя все кладбище! Ха, ха, ха, ха! Старикъ-то, старикъ-то! Ха, ха, ха, ха! Въ какихъ дуракахъ будетъ дядя! Ха, ха, ха, ха!...

И генеральскій смѣхъ пошелъ отдаваться вновь по генеральскимъ покоямъ *).

## Глава III.

„Если полковникъ Кошкаревъ точно сумасшедшій, то это недурно“, говорилъ Чичиковъ, очутившись опять посреди открытыхъ полей и пространствъ, когда все исчезло и только остался одинъ небесный сводъ да два облака въ сторонѣ.

— Ты, Селифанъ, разспросилъ ли хорошенько, какъ дорога къ полковнику Кошкареву?

— Я, Павелъ Ивановичъ, изволите видѣть, такъ какъ все хлопоталъ около коляски, такъ мнѣ некогда было; а Петрушка разспрашивалъ у кучера.

— Вотъ и дуракъ! На Петрушку, сказано, не полагаться: Петрушка бревно, Петрушка глупъ, Петрушка, чай, и теперь шьянъ.

— Вѣдь тутъ не мудрость какая! сказалъ Петрушка, полу-

*) Примпчаніе С. П. Шебырева. Здѣсь пропущено примиреніе генерала Бетрищева съ Тентетниковымъ; обѣдъ у генерала и бесѣда ихъ о двѣнадцатомъ годѣ; помолька Улиньки за Тентетникова; молитва ея и плачъ на грѣбѣ матери; бесѣда помольенныхъ въ саду. Чичиковъ отправляется, по порученію генерала Бетрищева, къ родственникамъ его, для извѣщенія о помолькѣ дочери и ёдетъ къ одному изъ этихъ родственниковъ, полковнику Кошкареву.

310

оборотясь и глядя искоса. — Окромѣ того, что, спустясь съ го-
ры, взять лугомъ, ничего больше и нѣтъ.

— А ты, окромѣ сивухи, ничего и въ ротъ не бралъ? Хо-
рошъ, очень хорошъ! Ужъ вотъ можно сказать: удивилъ красотой
Европу! — Сказавъ это, Чичиковъ погладилъ свой подбородокъ
и подумаль: „Какая, однакожъ, разница между просвѣщеннымъ
дворяниномъ и грубой лакейской физіономіей!

Коляска стала между тѣмъ спускаться. Открылись опять луга
и пространства, усѣянныя осиновыми рощами.

Тихо вздрагивая на упругихъ пружинахъ, продолжалъ бе-
режно спускаться незамѣтнымъ косогоромъ покойный экипажъ и,
наконецъ, понесяся лугами, мимо мельницъ, то съ легкимъ гро-
момъ по мостамъ, то съ небольшой покачкой по тряскому мякишу
низменной земли. И хоть бы одинъ бугорокъ или кочка дали
себя почувствовать бокамъ. Утѣшенье, а не коляска!

Быстро пролетали мимо ихъ кусты лозъ, тонкихъ ольхъ, се-
ребристыхъ тополей, ударяя вѣтвями сидѣвшихъ на козлахъ
Селифана и Петрушку. Съ послѣдняго ежеминутно сбрасывали они
картузъ. Суровый служитель соскакивалъ съ козелъ, бранилъ
глупое дерево и хозяина, который посадилъ его, но привязать
картуза или даже придержать рукою все не хотѣлъ, надѣясь,
что это въ послѣдній разъ и дальше не случится. Къ деревьямъ
же скоро присоединились — осина, береза, ель. Дѣсь затемнѣлъ
и, казалось, готовился превратиться въ ночі. Но вдругъ ото-
всюду, промежъ вѣтвей и пней, сверкнули проблески свѣта, какъ
бы сіяющія зеркала. Деревья зарѣдѣли, блески становились боль-
ше.... и вотъ передъ ними озеро, — водная равнина версты че-
тыре въ поперечникѣ. На супротивномъ берегу, надъ озеромъ, вы-
сыпалась сѣрыми бревенчатыми избами деревня. Крики разда-
вались въ водѣ. Человѣкъ 20, по поясъ, по плеча и по горло
въ водѣ, тянули къ супротивному берегу неводъ. Случилась
оказія. Вмѣстѣ съ рыбою запутался какъ-то круглый человѣкъ,
такой же мѣры въ вышину, какъ и въ толщину, точный арбузъ
или бочонокъ. Онъ былъ въ отчаянномъ положеньи и кричалъ
во всю глотку: „Телепень Денись, передавай Кузьмѣ! Кузьма,
бери конецъ у Дениса! не напирай такъ, Оома Большой! Ступай

311

туды, гдѣ Фома Меньшой. Черти! говорю вамъ, оборвете сѣти!"
Арбузъ, какъ видно, боялся не за себя: потонуть, по причинѣ
толщины, онъ не могъ, и, какъ бы ни кувыркался, желая ныр-
нуть, вода бы его все выносила на верхъ; и если бы сѣло къ
нему на спину еще двое, онъ бы, какъ упрямый пузырь, остался
съ ними на верхушкѣ воды, слегка только подъ ними покрях-
тывая да пуская носомъ болдыри. Но онъ боялся крѣпко, чтобы
не оборвался неводъ и не ушла рыба, и потому, сверхъ прочаго,
тащили еще и его, накинутыми веревками, нѣсколько человѣкъ,
стоявшихъ на берегу.

— Долженъ-быть баринъ, полковникъ Кошкаревъ, сказалъ
Селифанъ.

— Почему?

— Оттого что тѣло у него, изволите видѣть, побѣдѣй, чѣмъ
у другихъ, и дородство почтительное, какъ у барина.

Барина, запутаннаго въ сѣти, притянули между тѣмъ уже
значительно къ берегу. Почувствовавъ, что можетъ достать но-
гами, онъ сталъ на ноги, и въ это время увидѣлъ спускавшуюся
съ плотины коляску и въ ней сидящаго Чичикова.

— Обѣдали? закричалъ баринъ, выходя съ пойманною рыбой
на берегъ, весь опутанный въ сѣть, — какъ, въ лѣтнее время,
дамская ручка въ сквозистую перчатку, — держа одну руку надъ
глазами козырькомъ въ защиту отъ солнца, другую же пони-
же — на манеръ Венеры Медицейской, выходящей изъ бани.

— Нѣтъ, сказалъ Чичиковъ, приподнимая картузъ и про-
должая раскланиваться изъ коляски.

— Ну, такъ благодарите же Бога!

— А чтобъ? спросилъ Чичиковъ съ любопытствомъ, держа надъ
головою картузъ.

— А вотъ чтобъ! Брось, Фома Меньшой, сѣть да приподними
осетра изъ лоханки! Телепень Кузьма, ступай, помоги! — Двое
рыбаковъ приподняли изъ лоханки голову какого-то чудовища.

— Вона какой князь! изъ рѣки зашелъ! кричалъ круглый ба-
ринъ. — Побѣжайте во дворъ! Кучеръ, возьми дорогу пониже
черезъ огородъ! Побѣги, Телепень, Фома Большой, снять пере-
городку! Онъ васъ проводитъ, а я сейчасъ....

312

Длинноногий, босой Өома Большой, какъ былъ, въ одной рубашкѣ, побѣжалъ впереди коляски черезъ всю деревню, гдѣ у всякой избы развѣшены были бредни, сѣти и морды: всѣ мужики были рыбаки; потомъ вынулъ изъ какого-то огорода городку, и огородами выѣхала коляска на площадь, близь деревянной церкви. За церковью, подальше, видны были крыши господскихъ строеній.

„Чудаковать этотъ Кошкаревъ“, думалъ онъ про себя.

„А вотъ я и здѣсь!“ раздался голосъ сбоку. Чичиковъ оглянулся. Баринъ уже ѣхалъ возлѣ него, одѣтый въ травянозеленный нанковый сюртукъ, желтые штаны, а шея безъ галстука, на манеръ купидона. Бокомъ сидѣлъ онъ на дрожкахъ, занявши собою всѣ дрожки. Чичиковъ хотѣлъ было что-то сказать ему, но толстякъ уже исчезъ. Дрожки показались снова на томъ мѣстѣ, гдѣ вытаскивали рыбу. Раздались снова голоса: „Өома Большой да Өома Меньшой! Кузьма да Денисть!“ Когда же подъѣхалъ онъ къ крыльцу дома, къ величайшему изумленью его, толстый баринъ былъ уже на крыльцѣ и принялъ его въ свои объятья. Какъ онъ успѣлъ такъ слетать, было непостижимо. Они попѣловались, по старому русскому обычаю, троекратно навкрестъ. Баринъ былъ стараго покроя.

— Я привезъ вамъ поклонъ отъ его превосходительства, сказалъ Чичиковъ.

— Отъ какого превосходительства?

— Отъ родственника вашего, отъ генерала Александра Дмитриевича.

— Кто это Александръ Дмитриевичъ?

— Генералъ Бетрищевъ, отвѣчалъ Чичиковъ съ нѣкоторымъ изумленіемъ.

— Незнакомъ.

Чичиковъ пришелъ еще въ большее изумленіе.

— Какъ же это?... Я надѣюсь, по крайней мѣрѣ, что имѣю удовольствіе говорить съ полковникомъ Кошкаревымъ?

— Нѣтъ, не надѣтесь. Слава Богу, вы пріѣхали не къ нейму, а ко мнѣ. Петръ Петровичъ Пѣтухъ, Пѣтухъ Петръ Петровичъ! подхватилъ хозяинъ.

313

Чичиковъ остолбенѣлъ. „Какъ же?“ сказалъ онъ, оборотясь къ Селифану и Петрушкѣ, которые оба разинули рты и выпучили глаза, одинъ сидя на козлахъ, другой стоя у дверецъ коляски, — „какъ же вы, дураки? Вѣдь вамъ сказано: къ полковнику Кошкареву! А вѣдь это Петръ Петровичъ Пѣтухъ...“

— Ребята сдѣлали отлично! Ступайте на кухню: тамъ вамъ дадутъ по чапорухѣ водки, сказалъ Петръ Петровичъ Пѣтухъ. — Откладывайте коней и ступайте сей же часъ въ людскую!

— Я совѣщусь: такая нежданная ошибка.... говорилъ Чичиковъ.

— Не ошибка. Вы прежде попробуйте, каковъ объдъ, да потомъ скажете: ошибка ли это? Покорнѣйше прошу, сказалъ (Пѣтухъ), взявши Чичикова подъ руку и вводя его во внутренніе покон. Изъ покоевъ вышли къ нимъ на встрѣчу двое юношей, въ лѣтнихъ сюртукахъ, — тонкіе, точно ивовые хлысты; цѣлымъ аршиномъ выгнало ихъ выше отцовскаго роста.

— Сыны мои, гимназисты, пріѣхали на праздники... Николаша, ты побудь съ гостемъ, а ты, Алексаша, ступай за мною. Сказавъ это, хозяинъ исчезнулъ.

Чичиковъ занялся съ Николашей. Николаша, кажется, былъ будущій человѣкъ дрянцо. Онъ разсказалъ съ первыхъ же разовъ Чичикову, что въ губернской гимназіи нѣтъ никакой выгоды учиться, что они съ братомъ хотятъѣхать въ Петербургъ, потому что провинція не стодтъ того, чтобы въ ней жить.

„Понимаю,“ подумалъ Чичиковъ: „кончится дѣло кондитерскими да бульварами...“ А чтѣ? спросилъ онъ вслухъ, — въ какомъ состояніи имѣнье вашего батюшки?“

— Заложено, сказалъ на это самъ батюшка, снова очутившійся въ гостинной, — заложено.

„Плохо,“ подумалъ Чичиковъ. — „Этакъ скоро не останется ни одного имѣнья. Нужно торопиться.“ — Напрасно, однакоже, сказалъ онъ съ видомъ соболѣзнованья, — поспѣшили заложить.

— Нѣтъ, ничего, сказалъ Пѣтухъ. — Говорятъ, выгодно. Всѣ закладываютъ: какъ же отставать отъ другихъ? Притомъ же все жилъ здѣсь: дай-ка еще попробую прожить въ Москвѣ. Вотъ сыновья тоже уговариваютъ, хотятъ просвѣщенья столичнаго.

314

„Дуракъ, дуракъ!“ думалъ Чичиковъ: — „промотаетъ все,
да и дѣтей сдѣлаетъ мотами. Имѣньице порядочное. Поглѣ-
дишь — и мужикамъ хорошо, и имъ недурно. А какъ просвѣ-
тятся тамъ у ресторановъ да по театрамъ, — все пойдетъ къ
чорту. Килъ бы себѣ, кулебяка, въ деревнѣ!“

— А вѣдь я знаю, чтò вы думаете? сказалъ Пѣтухъ.

— Что? спросилъ Чичиковъ, смутившись.

— Вы думаете: „Дуракъ, дуракъ этотъ Пѣтухъ! зазваль
обѣдать, а обѣда до сихъ поръ нѣтъ.“ Будетъ готовъ, почтен-
нѣйшій. Не успѣетъ стриженная дѣвка косы заплесть, какъ онъ
поспѣетъ.

— Батюшка! Платонъ Михайлычъ ѣдетъ! сказалъ Алексаша,
глядя въ окно.

— Верхомъ на гнѣдой лошади! подхватилъ Николаша, на-
гибаясь къ окну.

— Гдѣ, гдѣ? закричалъ Пѣтухъ, подступивъ (къ окну).

— Кто это Платонъ Михайловичъ? спросилъ Чичиковъ у
Алексаши.

— Сосѣдъ нашъ, Платонъ Михайловичъ Платоновъ, пре-
красный человѣкъ, сказалъ Алексаша.

— Между тѣмъ вошелъ въ комнату самъ Платоновъ, красавецъ, стройнаго роста, съ свѣтлорусыми блестящими волосами, завивавшимися въ кудри. Гремя мѣднымъ ошейникомъ, мордатый песъ, собака страшилище, именемъ Ярбъ, вошелъ вслѣдъ за нимъ.

— Обѣдали? спросилъ хозяинъ.

— Обѣдалъ.

— Что-жъ вы, смѣяться чтò ли, надо мной пріѣхали? Что
мнѣ въ васъ послѣ обѣда?

Гость, усмѣхнувшись, сказалъ: „Утѣшу васъ тѣмъ, что ни-
чего не ѣть за обѣдомъ: вовсе нѣтъ аппетита.

— А каковъ былъ уловъ, еслиъ вы видѣли! Какой осетри-
ще пожаловалъ! какіе карасищи, карасищи какіе!

— Даже досадно васъ слушать. Отчего вы всегда такъ ве-
се.ы?

— Да отчего же скучать? помилуйте, сказалъ хозяинъ.

315

— Какъ отчего скучать? — оттого что скучно.

— Мало Ёдите, вотъ и все. Попробуйте-ка хорошенько по-
обѣдать. Вѣдь это въ послѣднее время выдумали скуку. Прежде
никто не скучалъ.

— Да полно хвастать! Будто ужъ вы никогда не скучали?

— Никогда! Да и не знаю, даже и времени нѣтъ для ску-
ки. Поутру проснешься — тутъ сейчасъ поваръ, нужно зака-
зывать обѣдъ, тутъ чай, тутъ прикащикъ, тамъ на рыбную
ловлю, а тутъ и обѣдъ. Послѣ обѣда не успѣешь всхрапнуть —
опять поваръ, нужно заказывать ужинъ.... Когда же скучать?

Во все время разговора Чичиковъ разсматривалъ гостя, ко-
торый его изумлялъ необыкновенною красотой своей, строй-
нымъ, картиннымъ ростомъ, свѣжестью неистраченной юности,
дѣвственною чистотой, ни однимъ прыщикомъ неопозоренного
лица. Ни страсти, ни печали, ни даже что-либо похожее на вол-
ненье и безпокойство не дерзнули коснуться его дѣвственнаго
лица и положить на немъ морщину, но съ тѣмъ вмѣстѣ и не
оживили его. Оно оставалось какъ-то сонно, не смотря на иро-
ническую усмѣшку, временами его оживлявшую.

— Я также, позвольте замѣтить, сказалъ Чичиковъ, — не
могу понять, какъ при такой наружности, какова ваша, скучать.
Конечно, если недостача денегъ, или враги, какъ есть иногда
такіе, которые готовы покуситься даже на самую жизнь....

— Повѣрьте, прервалъ красавецъ-гость, — что для разно-
образія я бы желалъ иногда имѣть какую-нибудь тревогу. Ну,
хоть бы кто разсердилъ меня! И того нѣтъ. Скучно, да и только.

— Стало-быть, недостаточность земли по имѣнію, малое ко-
личество душъ?

— Ни чуть. У насъ съ братомъ земли десять тысячъ деся-
тинъ и при нихъ больше тысячи человѣкъ крестьянъ.

— Странно, не понимаю! Но, можетъ-быть, неурожаи, болѣз-
ни, много вымерло мужскаго пола людей?

— Напротивъ, все въ наилучшемъ порядкѣ, и братъ мой
отличнѣйшій хозяинъ.

— И при этомъ скучать! не понимаю, сказалъ Чичиковъ и
пожалъ плечами.

316

— А вотъ мы скуку сейчасъ прогонимъ, сказалъ хозяинъ. —
Бѣги, Алексаша, проворнѣй на кухню и скажи повару, чтобы
поскорѣй прислалъ намъ растегайчиковъ. Да гдѣ-жъ ротозѣй
Емельянъ и воръ Антошка? зачѣмъ не даютъ закуски?

Но дверь растворилась. Ротозѣй Емельянъ и воръ Антошка
явились съ салфетками, накрыли столъ, поставили подносъ съ
шестью графинами разноцвѣтныхъ настоекъ. Скоро вокругъ
подносовъ и графиновъ обстановилось ожерелье тарелокъ, со
всякой подстрекающей снѣдью. Слуги поворачивались расто-
ропно, безпрестанно принося что-то въ закрытыхъ тарелкахъ,
сквозь которыя слышно было ворчавшее масло. Ротозѣй Емель-
янъ и воръ Антошка распиралялись отлично. Названья эти бы-
ли имъ даны такъ, для поощренья. Баринъ былъ вовсе не охот-
никъ браниться, онъ былъ добрякъ; но ужъ русскій человѣкъ
какъ-то безъ приятаго слова не можетъ (обойтись). Оно ему нуж-
но, какъ рюмка водки для сваренья въ желудкѣ. Чтò жъ дѣ-
лать? такая натура: ничего прѣснаго не любить *).

Закускѣ послѣдовалъ обѣдъ. Здѣсь добродушный хозяинъ
сдѣлался совершеннымъ разбойникомъ. Чуть замѣчалъ у кого
одинъ кусокъ — подкладывалъ ему тутъ же другой, приговари-
вацкъ: „Безъ пары, ни человѣкъ, ни птица не могутъ жить на
свѣтѣ.“ У кого два — подваливалъ ему третій, приговаривая:
„Чтò-жъ за число два? Богъ любить троицу.“ Сѣдаль гость
три — онъ ему: „Гдѣ же бываетъ телѣга о трехъ колесахъ? Кто
же строить избу о трехъ углахъ?“ На четыре у него была тоже
поговорка, на пять — опять. Чичиковъ съѣлъ чего-то чуть ли
не двѣнадцать ломтей и думалъ: „Ну, теперь ничего не прибе-
ретъ больше хозяинъ.“ Не тутъ-то было: хозяинъ, не говоря
ни слова, положилъ ему на тарелку хребтовую часть теленка
жаренаго на вертелѣ, съ почками, да и какого теленка!

— Два года воспитывалъ на молокѣ, сказалъ хозяинъ, уха-
живалъ, какъ за сыномъ!

— Не могу, сказалъ Чичиковъ.

*) Сбоку карандашомъ: Пряное какъ-то уже въ чести у народа. Любо дать его, любо и получить, — точно перецъ, или рюмка водки, безъ которой не сваривается въ желудкѣ.

317

— Вы попробуйте да потомъ скажите не могу.

— Не взойдетъ, нѣтъ мѣста.

— Да вѣдь и въ церкви не было мѣста. Взошелъ городничій — нашлось. А была такая давка, что и яблоку негдѣ было упасть. Вы только попробуйте: этотъ кусок тотъ же городничій.

Попробовалъ Чичиковъ — действительно кусокъ былъ въ родѣ городничаго. Нашлось ему мѣсто, а казалось ничего нельзя помѣстить.

„Ну, какъ этакому человѣкуѣ хать въ Петербургъ, или въ Москву? съ этакимъ хлѣбосольствомъ онъ тамъ въ три года проживается въ пухъ!“ думалъ Чичиковъ; слѣдовательно онъ не зналъ того, что теперь это усовершенствовалось, — что и безъ хлѣбосольства можно спустить все не въ три года, а въ три мѣсяца.

Съ винами была та же исторія. Получивши деньги изъ ломбарда, Петръ Петровичъ запасся провизіей на десять лѣтъ впередъ. Онъ то и дѣло подливалъ да подливалъ: чего-жъ не допивали гости, давалъ допить Алексашѣ и Николашѣ, которые такъ и хлопали рюмку за рюмкой: впередъ видно было, на какую часть человѣческихъ познаній обратятъ они вниманіе по пріѣздѣ въ столицу. Съ гостьми было не то: въ-силу, въ-силу перетащились они на балконъ и въ-силу помѣстились въ креслахъ. Хозяинъ какъ сѣлъ въ свое, какое-то четырехмѣстное, такъ тутъ же и заснулъ. Тучная собственность его, превратившись въ кузнечный мѣхъ, стала издавать, черезъ открытый ротъ и носовыя продухи, такіе звуки, какіе рѣдко приходятъ въ голову и наваго сочинителя: и барабанъ, и флейта, и какой-то отрывистый звукъ, точно собачій лай.

— Экъ его насвистываетъ! сказалъ Платоновъ.

Чичиковъ разсмѣялся.

— Разумѣется, если этакъ пообѣдаешь, какъ тутъ придти скукѣ! Тутъ сонъ придетъ, не правда ли?

— Да. Но я, однакоже — вы меня извините — не могу понять, какъ можно скучать. Противъ скуки есть такъ много средствъ.

— Какія же?

318

— Да мало ли для молодого человека? Танцевать, играть на каком-нибудь инструмент... а не то — жениться.

— На комъ?

— Да будто въ окружности нѣтъ хорошихъ и богатыхъ не-
вѣстъ?

— Да нѣтъ.

— Ну, поискать въ другихъ мѣстахъ, поѣздить. — И богатая мысль сверкнула вдругъ въ головѣ Чичикова. — Да вотъ прекрасное средство! сказалъ онъ, глядя въ газа Платонову.

— Какое?

— Путешествіе.

— Куда-жъѣхать?

— Да если вамъ свободно, такъ поѣдемъ со мной, сказалъ Чичиковъ и подумалъ про себя, глядя на Платонова: „А это было бы хорошо. Тогда бы можно издержки пополамъ, а починку коляски отнести вовсе на его счетъ.“

— А вы куда-ждете?

— Покамѣсть ѣду я не столько по своей надобности, сколько по надобности другого. Генералъ Бетрищевъ, близкій пріятель и, можно сказать, благотворитель, просилъ навѣстить родственниковъ... Конечно, родственники родственниками; но отчасти, такъ сказать, и для самого себя; ибо видѣть свѣтъ, коловращенье людей — кто что ни говори, есть какъ бы живая книга, вторая наука.“ И, сказавши это, Чичиковъ между тѣмъ такъ помышлялъ: „Право, было бы хорошо. Можно даже и всѣ издержки на его счетъ, даже и отправиться на его лошадяхъ. а мои бы покормились у него въ деревнѣ.“

„Почему-жъ не проѣздиться?“ думалъ между тѣмъ Плато-
новъ. — „Дома же мнѣ дѣлать нечего, хозяйство и безъ того на
рукахъ у брата; стало-быть, разстройства никакого. Почему же
въ самомъ дѣлѣ не проѣздиться?“ — А согласны ли вы, сказалъ
онъ вслухъ, погостить у брата денька два? Иначе онъ меня не
отпустить.

— Съ большимъ удовольствіемъ, хоть три.

— Ну, такъ по рукамъ! Ёдемъ! сказалъ, оживясь, Платоновъ.

Они хлопнули по рукамъ. „Ядемъ!“

319

— Куда, куда? вскрикнулъ хозяинъ, проснувшись и выпуча
на нихъ глаза. — Нѣтъ, сударики! и колеса у коляски прика-
зано снять, а вашего жеребца, Платонъ Михайловичъ, угнали
отсюда за пятнадцать верстъ. Нѣтъ, вотъ вы сегодня переночуй-
те, а завтра послѣ раннего объѣда и поѣзжайте себѣ.

Чтò было дѣлать съ Пѣтухомъ? Нужно было о止аться. За то
награждены они были удивительнымъ весеннимъ вечеромъ. Хо-
зяинъ устроилъ гулянье на рѣкѣ. Двѣнадцать гребцовъ, въ
двадцать четыре весла, съ пѣснями, понесли ихъ по гладкому
хребту зеркальнаго озера. Изъ озера они пронеслись въ рѣку,
безпредѣльную, съ пологими берегами на объѣ стороны, подходя
безпрестанно подъ протянутые поперекъ рѣки канаты для ловли.
Хотъ бы струйкой шевельнулись воды; только безмolvно явля-
лись предъ ними, одинъ за другимъ, виды, и роща за рощей
тѣшила взоры разнообразнымъ размѣщеньемъ деревъ. Требцы,
хвативши разомъ въ двадцать четыре весла, подымали вдругъ
всѣ весла вверхъ — и катеръ, самъ собой, какъ легкая птица,
стремился по неподвижной зеркальной поверхности. Парень-за-
пѣвало, плечистый дѣтина, третій отъ руля, починалъ чистымъ,
звонкимъ голосомъ, выводя какъ бы изъ соловьинаго горла на-
чальные запѣвы пѣсни; пятеро подхватывало, шестеро выносило,
и разливалась она безпредѣльная, какъ Русь. Самъ Пѣтухъ,
встрепенувшись, пригаркивалъ, поддавая, гдѣ не хватало у хора
силы, и самъ Чичиковъ чувствовалъ, что онъ Русской. Одинъ
только Платоновъ думалъ: „Чтò хорошаго въ этой заунывной
пѣснѣ? Отъ нея еще большая тоска находитъ на душу.“

Возвращались назадъ уже сумерками. Въ-потьмахъ ударяли
весла по водамъ, уже не отражавшимъ неба. Въ темнотѣ при-
стали они къ берегу, по которому разложены были огни и на
треногахъ варили рыбаки уху изъ животрепещущихъ ершей.
Все уже было дома. Деревенская скотина и птица уже давно бы-
ла пригнана, и пыль отъ нихъ улеглась, и пастухи, пригнав-
шіе ихъ, стояли у воротъ, ожидая кринки молока и пригла-
шенья къ ухѣ. Въ сумеркахъ слышался тихій гомонъ людской
и бреханье собакъ, гдѣ-то отдававшееся изъ чужихъ деревень.
Мѣсяцъ подымался, и начали озаряться потемнѣвшія окрестно-

320

сти, и все озарилось. Чудныя картины! Но некому было ими
любоваться. Николаша и Алексаша, вмѣсто того, чтобы проне-
стись, въ это время, передъ ними на двухъ лихихъ жеребцахъ,
въ-обгонку другъ друга, думали о Москвѣ, о кондитерскихъ, о
театрахъ, о которыхъ натолковалъ имъ заѣзжій изъ столицы ка-
детъ; отецъ ихъ думалъ о томъ, какъ бы окормить своихъ го-
стей; Платоновъ зѣвалъ. Всѣхъ живѣе оказался Чичиковъ. „Эхъ,
право! заведу когда-нибудь деревеньку!“ *) (думалъ онъ), и ста-
ли ему представляться и бабенка, и Чичонки.

А за ужиномъ опять объѣлись. Когда вошелъ Павелъ Ива-
новичъ въ отведенную комнату для спанья и, ложась въ постель,
пощупалъ животикъ свой: „Барабанъ!“ сказалъ (онъ). — „Ни-
какой городничій не взойдетъ!“ Надобно же было (случиться)
такому стеченью обстоятельствъ, что за стѣной былъ кабинетъ
хозяина! Стѣна была тонкая и слышалось все, что тамъ ни го-
ворилось. Хозяинъ заказывалъ товару, подъ видомъ ранняго
завтрака, на завтрашній день, рѣшительный объѣдъ, и какъ за-
казывалъ! У мертваго родился бы аппетитъ. Раздавалось только:
„Да поджарь, да дай взопрѣть хорошенько!“ А поваръ приго-
варивалъ тоненькой фистулой: „Слушаю-съ. Можно-съ.“

— Да кулебяку сдѣлай на четыре угла, говорилъ онъ съ
присасываньемъ и забирая въ себя духъ. — Въ одинъ уголъ
положи ты мнѣ щеки осетра да визиги, въ другой гречневой ка-
шицы, да грибочковъ съ лучкомъ, да молокъ сладкихъ, да моз-
говъ, да еще чего знаешь тамъ этакого.... какого-нибудь тамъ
того....

— Слушаю-съ. Можно будетъ и такъ.

— Да чтобы она съ одного боку, понимаешь, подрумялась
бы, а съ другаго пусти ее полегче. Да исподку-то.... пропеки
ее такъ, чтобы всю ее прососало, проняло бы такъ, чтобы она
вся, знаешь, этакъ разтого, не то, чтобы разсыпалась, а иста-
ла бы во рту какъ снѣгъ какой, такъ чтобы и не услышалъ. —
Говоря это, Пѣтухъ присмактывалъ и подшепывалъ губами.

„Чортъ побери! не дастъ спать“, думалъ Чичиковъ и заку-

*) *Карандашомъ:* Какъ можно жить въ другомъ мѣстѣ, какъ не въ деревнѣ!

321

талъ голову въ одѣяло, чтобы не слышать ничего. Но и сквозь
одѣяло было слышно:

— А въ обкладку къ осетру подпусти свеклу звѣздочкой, да снѣточковъ, да груздочковъ, да тамъ, знаешь, рѣпушки, да морковки, да бобковъ, тамъ чего-нибудь этакого, знаешь, того разтого, чтобы гарниру всякого побольше. Да сдѣлай ты мнѣ свиной сычугъ: кольни ледку, чтобы онъ взбухнулъ хорошенько.

Много еще Пѣтухъ. заказывалъ блюдъ. Только и раздавалось:
„Да поджарь, да подпеки, да дай взопрѣть хорошенько!“ Зас-
нулъ Чичиковъ уже на какомъ-то индюкѣ.

На другой день до того объѣлись гости, что Платоновъ уже не могъ ѣхать верхомъ. Жеребецъ былъ отправленъ съ конюхомъ Пѣтуха. Они сѣли въ коляску. Мордатый песъ лѣниво пошелъ за коляской: онъ тоже объѣлся.

— Это ужъ слишкомъ, сказалъ Чичиковъ, когда выѣхали
они со двора.

— А не скучаетъ, вотъ что досадно! сказалъ Платоновъ.

„Было бы у меня, какъ у тебя, семьдесятъ тысячъ въ годъ доходу“, подумалъ Чичиковъ, — „да я бы скуку и на глаза къ себѣ не пустилъ! Вотъ откупщикъ Муразовъ — легко сказать! десять милліоновъ....“

— Что, вамъ ничего заѣхать въ одну деревню, отсюда верстъ десять? спросилъ Платоновъ. — Мне бы хотелось проститься съ сестрою и съ зятемъ.

— Съ большимъ удовольствіемъ, сказалъ Чичиковъ.

— Если вы охотникъ до хозяйства, сказалъ Платоновъ, — то вамъ будетъ съ нимъ интересно познакомиться. Уже лучше хозяина вы не сыщите. Онъ въ десять лѣтъ возвелъ свое имѣніе до того, что вмѣсто 30, теперь получаетъ 200 тысячъ дохода.

— Ахъ, да это конечно препочтенный человѣкъ! Это пре-
интересно будетъ съ этакимъ человѣкомъ познакомиться! Какъ
же? Да вѣдь это сказать.... А какъ фамилія?

— Костанжогло.

— А имя и отчество? позвольте узнать.

— Константинъ Өедоровичъ.

— Константинъ Өедоровичъ Костанжогло! Очень будетъ

Соч. Гоголя, Т. ІІІ.

21

322

интересно познакомиться. Поучительно узнать этакого чело-
вѣка.

Платоновъ принялъ на себя руководить Селифаномъ, чтò вы-
ло нужно, потому что тотъ едва держался на козлахъ. Петрушка
два раза сторчакомъ слетѣлъ съ коляски, такъ что необходимо
было, наконецъ, привязать его веревкой къ козламъ. „Экая ско-
тина!“ повторялъ только Чичиковъ.

— Вотъ поглядите-ка, начинаются его земли, сказалъ Пла-
тоновъ. — Совсѣмъ другой видъ. — И въ самомъ дѣлѣ, черезъ все
поле сѣянный лѣсъ, ровный, деревья какъ стрѣлки; за нимъ
другой повыше, тоже молодникъ; за нимъ старый лѣсъ, и все
одинъ выше другого. Потомъ опять полоса поля, покрытая гус-
тымъ хлѣбомъ, и снова такимъ же образомъ молодой лѣсъ, и
опять старый. И три раза проѣхали (они), какъ сквозь ворота
стѣнъ, сквозь лѣса. — Это все у него выросло какихъ-нибудь
лѣтъ въ восемь, въ десять, чтò у другого и въ двадцать (не
выростетъ).

— Какъ же это онъ сдѣлалъ?

— Ну, разспросите у него. Это землевѣдъ такой, — у него ничего нѣтъ даромъ. Мало, что онъ почву знаетъ, но знаетъ, какое сосѣдство для чего нужно, возлѣ какого хлѣба какое дерево. Все у него три, четыре должности разомъ отправляетъ. Ужъ если и лѣсъ у него, кромѣ того, что для лѣса, нуженъ затѣмъ, чтобы въ такомъ-то мѣстѣ на столько-то влаги прибавить полямъ, на столько-то унавозить падающимъ листомъ, на столько-то дать тѣни.... Когда вокругъ засуха, у него нѣтъ засухи; когда вокругъ неурожай, у него нѣтъ неурожая. Жаль, что я самъ мало эти вещи знаю, не умѣю разсказать, а у него такія штуки.... Его называютъ колдуномъ. Много, много у него увидите. А все, однакоже, скучно....

„Въ самомъ дѣлѣ, это изумительный мужъ,“ подумалъ Чи-
чиковъ. „Весьма прискорбно, что молодой человѣкъ поверхно-
стенъ и не умѣетъ разсказать. Съ нетерпѣніемъ ожидаю уви-
дѣть.“

Наконецъ показалась деревня. Какъ бы городъ какой, высы-
палась она множествомъ избѣ на трехъ возвышеньяхъ, увѣнчан-

323

ныхъ тремя церквами, да переграждалась повсюду исполнскими
скирдами и кладями. „Да,“ подумалъ Чичиковъ, — „видно,
что живетъ хозяинъ-тузъ.“ Избы все крѣпкія; улицы торныя;
стояла ли гдѣ телѣга — телѣга была крѣпкая и новешенькая;
мужикъ попадался съ какимъ-то умнымъ выраженьемъ лица,
рогатый скотъ на отборъ; даже крестьянская свинья глядѣла
дворяниномъ. Такъ и видно, что здѣсь именно живутъ тѣ му-
жики, которые гребутъ, какъ поется въ пѣснѣ, серебро лопатой.
Не было тутъ англійскихъ парковъ и газоновъ, бесѣдокъ и мо-
стовъ со всякими затѣями; но, по-старинному, шелъ проспектъ
амбаровъ и рабочихъ домовъ вплоть до самаго дома, чтобы все
было видно барину, чтō ни дѣлается вокругъ его, и, къ довер-
шенью, на крышѣ дома возвышался башней высокій фонарь,
обозрѣвавшій на пятнадцать верстъ кругомъ всю окольность, не
для красы или видовъ, но для наблюденья за работающими въ
отдаленныхъ поляхъ. У крыльца ихъ встрѣтили слуги расто-
ропные, совсемъ непохожіе на пьяницу-Петрушку, хоть на нихъ
не было фраковъ, а козацкіе чекмени синяго домашняго сукна.

Хозяйка дома выбѣжала сама на крыльцо. Свѣжа она была,
какъ кровь съ молокомъ; хороша, какъ Божій день; походила,
какъ двѣ капли, на Платонова, съ тою разницей только, что
не была вяла какъ онъ, но разговорчива и весела.

— Здравствуй, брать! Ну, какъ же я рада, что ты приѣхалъ,
А Константина нѣтъ дома; но онъ скоро будетъ.

— Гдѣ-жъ онъ?

— У него есть дѣло на деревнѣ съ какими-то покупщиками,
говорила она, вводя гостей въ комнату.

Чичиковъ съ любопытствомъ разсматривалъ жилище этого
необыкновеннаго человѣка, который получалъ 200 (тысячъ до-
хода), думая на немъ отыскать слѣды. свойствъ самого хозяина,
какъ по оставленной раковинѣ заключаютъ объ устрицѣ или
улиткѣ, нѣкогда въ ней сидѣвшей и оставившей свой отпеча-
токъ. Но нельзя было вывести никакого заключенья. Комнаты
были просты, даже пусты: ни фресковъ, ни картинъ, ни бронзъ,
ни цвѣтовъ, ни этажерокъ съ фарфоромъ, ни даже книгъ. Сло-
вомъ, все показывало, что главная жизнь существа, здѣсь оби-

21*

324

тавшаго, проходила вовсе не въ четырехъ стѣнахъ комнаты, но въ полѣ, и что самыя мысли его не обдумывались заблаговременно сибаритскимъ образомъ у огня, передъ каминомъ, въ полойныхъ креслахъ, но тамъ же, на мѣстѣ дѣла, приходили въ голову, и тамъ же, гдѣ приходили, тамъ и претворялись въ дѣло. Въ комнатахъ могъ только замѣтить Чичиковъ слѣдны женскаго домоводства. На столахъ и стульяхъ были поставлены чистыя липовыя доски и на нихъ лепестки какихъ-то цвѣтовъ, приготовленные къ сушкѣ....

— Что это у тебя, сестра, за дрянь такая наставлена? сказалъ Платоновъ.

— Какъ дрянь! сказалъ хозяйка. — Это лучшее средство отъ лихорадки. Мы вылечили имъ прошлый (годъ) всѣхъ мужиковъ. А это для настоекъ. А это для варенья. Вы все смѣтесь надъ вареньями да надъ соленьями, а потомъ, когда йдите, сами же подхваливаете.

Платоновъ подошелъ къ фортепіано и сталъ разбирать ноты.

— Господи! что за старина! сказалъ онъ. — Ну, не стыдно ли тебя, сестра?

— Ну, ужъ извини, братъ, музыкой мнѣ и подавно некогда заниматься. У меня осьмилѣтняя дочь, которую я должна учить. Сдать ее на руки чужеземной гувернантѣ за тѣмъ только чтобы самой имѣть свободное время для музыки, — нѣтъ, извини, братъ, этого-то не сдѣлаю!

— Какая ты, право, стала скучная, сестра! сказалъ братъ и подошелъ къ окну. — А, вотъ онъ! идетъ, идетъ! сказалъ Платоновъ.

Чичиковъ тоже устремился къ окну. Къ крыльцу подходилъ лѣтъ сорока человѣкъ, живой, смуглой наружности. На немъ былъ триповый картузъ и сюртукъ верблюжьяго сукна. О рядѣ своемъ онъ не думалъ. По объимъ сторонамъ его, снявъ шапки, шли два человѣка низшаго сословія, о чемъ-то съ нимъ толкуя: одинъ — простой мужикъ, другой — какой-то заѣзжій кулакъ и пройдоха, въ синей спиркѣ. Такъ какъ остановились они всѣ около крыльца, то и разговоръ ихъ былъ слышенъ въ комнатахъ.

325

— Вы вотъ чтò лучше сдѣлайте (говорилъ Костанжогло): —
вы откупитесь у вашего барина. Я вамъ, пожалуй, дамъ въ-
займы: вы послѣ мнѣ отработаете.

— Нѣтъ, чтò ужъ откупаться? Возьмите насъ. Ужъ у васъ
всякому уму выучишься. А вѣдь теперь бѣда та, что себя ни-
какъ не убережешь. Цѣловальники такія завели теперь настой-
ки, что съ одной рюмки такъ те станетъ задирать въ животѣ,
что вотъ ведро бы вышилъ. Не успѣешь опомниться, какъ все
снутишь. Много соблазну. Лукавый, что ли, міромъ ворочаетъ,
ей-Богу! все заводить, чтобы сбить съ толку... Стали заводить
и табакъ, и всякія такія... Что-жъ дѣлать, Константинъ Ое-
доровичъ? Человѣкъ, передъ Богомъ — человѣкъ: не удер-
жишься.

— Послушай: да вѣдь вотъ въ чемъ дѣло. Вѣдь у меня все-
таки не воля. Это правда, что съ перваго разу все получишь—
и корову, и лошадь; да вѣдь дѣло въ томъ, что я такъ требую
съ мужиковъ, какъ нигдѣ. У меня работа — первое; мнѣ ли, или
себѣ, но ужъ я не дамъ никому залежаться. Я и самъ работаю
какъ волѣ, и мужики у меня, потому что испыталъ, братъ: вся
дрянь лѣзетъ въ голову оттого, что не работаешь. Такъ вы объ
этомъ всѣ подумайте міромъ и потолкуйте между собою.

— Да мы-съ толковали ужъ объ этомъ, Константинъ Оедо-
ровичъ. Ужъ это и старики говорятъ: „Что?“ говорятъ, „вѣдь
всякой мужикъ у васъ богатъ: ужъ это не даромъ. И священ-
ники такие сердобольные; а вѣдь у насъ и тѣхъ взяли, и хоро-
нить некому.

— Все-таки ступай и переговори.

— Слушаю-съ, Константинъ Оедоровичъ....

— Такъ ужъ того-съ, Константинъ Оедоровичъ, ужъ сдѣлай-
те милость.... побавьте, говорилъ шедшій по другую сторону
заѣзжій кулакъ въ синей сибиркѣ.

— Ужъ я сказалъ тебя. Торговаться я не охотникъ. Я не то,
что другой помѣщикъ, къ которому ты подъѣдешь подъ самый
срокъ уплаты въ ломбардѣ. Вѣдь я васъ знаю всѣхъ: у васъ
есть списки всѣхъ, кому когда слѣдуетъ уплачивать. Что-жъ
тутъ мудренаго? Ему приспѣлить, онъ тебя и отдастъ за полцѣ-

326

ны. А мнѣ чтò твои деньги? У меня вещь хоть три года лежи. Мнѣ въ ломбардъ не нужно уплачивать.

— Настоящее дѣло, Константинъ Федоровичъ. Да вѣдь я того-съ, оттого только, чтобъ и впредь имѣть съ вами касательство, а не ради какого корыстья. Три тысячи задаточку извольте при-нять. — Кулакъ вынулъ изъ-за пазухи пукъ засаленныхъ ассигнацій. Костанжогло прехладнокровно взялъ ихъ и не считая су-нулъ въ задній карманъ своего сюртука.

„Гм!“ подумалъ Чичиковъ, — „точно какъ бы носовой пла-токъ!“ Костанжогло показался въ дверяхъ гостиной. Онъ еще бо-лѣе поразилъ Чичикова смутлостью лица, жесткостью темныхъ волосъ, мѣстами до времени посѣдѣвшихъ, живымъ выраженьемъ глазъ и какимъ-то желчнымъ отпечаткомъ пылкаго южнаго про-исхожденья. Онъ самъ не зналъ, откуда вышли его предки. Онъ не занимался своимъ родословіемъ, находя, что это въ строку нейдетъ и въ хозяйствѣ вещь лишняя. Онъ былъ не совершенно Русской, это и черты лица его показывали, (но) былъ совершенно увѣренъ, что онъ Русской, да и не зналъ другого языка, кромѣ русскаго.

Платоновъ представилъ Чичикова. Они поцѣловались.

— Чтобы вылечиться отъ хандры, я придумалъ, Константинъ, проѣздиться по разнымъ губерніямъ, сказалъ Платоновъ. — И вотъ Павелъ Ивановичъ предложилъѣ хать съ нимъ размыкать хандру.

— Прекрасно, сказалъ Костанжогло. — Въ какія же мѣста? продолжалъ онъ, обращаясь къ Чичикову, предполагаете теперь направить путь?

— Признаюсь, сказалъ Чичиковъ, привѣтливо наклоня голо-ву на бокъ и въ же время поглаживая рукой кресельную ручку,— ѣду я, покамѣсть, не столько по своей нуждѣ, сколько по нуждѣ другаго. Генералъ Бетрищевъ, близкій пріятель и, можно ска-зать, благотворитель, просилъ навѣстить родственниковъ. Род-ственники, конечно, родственниками, но, съ другой стороны, такъ сказать, и для самого себя; потому что точно, не говоря уже о пользѣ, которая можетъ быть въ гемороидальномъ отно-шеніи, увидѣть свѣтъ, коловращенье людей — есть, такъ сказать, живая книга, та же наука.

327

— Да, заглянуть въ иные уголки не мѣшаетъ.

— Превосходно изволили замѣтить: именно, истинно, дѣйствительно не мѣшаетъ. Видишь вещи, которыхъ бы не видѣлъ; встрѣчаешь людей, которыхъ бы не встрѣтилъ. Разговоръ съ инымъ тотъ же червонепѣ. Какъ вотъ, напримѣръ, теперь представился случай.... Къ вамъ прибѣгаю, почтеннѣйшій Константинъ Оедоровичъ! научите, научите, оросите жажду мою вразумленьемъ истины. Жду, какъ манны, сладкихъ словъ вашихъ.

— Чему же, однако?... чему научить? сказалъ Костанжогло, смутившись. — Я и самъ учился на мѣдныя деньги.

— Мудрости, почтеннѣйшій, мудрости, — мудрости управлять труднымъ кормиломъ сельскаго хозяйства, мудрости извлекать доходы вѣрные, пріобрѣсть имущество не мечтательное, а существенное, исполняя тѣмъ долгъ гражданина, заслужа уваженье соотечественниковъ.

— Знаете ли чтò, сказалъ Костанжогло, смотря на него въ размышленьи. — Останьтесь денекъ у меня. Я покажу вамъ все управленіе и разскажу обо всемъ. Мудрости тутъ, какъ вы увидите, никакой нѣтъ.

— Останьтесь, сказала хозяйка и, обратясь къ брату, прибавила. — Братъ, оставайся: куда тебя торониться?

— Мне все равно. Какъ Павелъ Ивановичъ?

— Я тоже, я съ большимъ удовольствіемъ.... Но вотъ обстоятельство: нужно посѣтить родственника генерала Бетрищева. Нѣкто полковникъ Кошкаревъ....

— Да вѣдь онъ сумасшедшій!

— Это такъ, сумасшедшій! я бы къ нему и не ѣхалъ, но генералъ Бетрищевъ, близкій пріятель и, такъ сказать, благотворитель....

— Въ такомъ случаѣ знаете чтò? сказалъ (Костанжогло). — Къ нему и десяти верстъ нѣтъ. У меня стоить готовая пролетка. Поѣзжайте къ нему теперь же. Вы успѣете къ чаю возвратиться назадъ.

— Превосходная мысль! вскрикнуть Чичиковъ, взявши шляпу.

Пролетка была ему подана и въ полчаса примчала его къ

328

полковнику. Вся деревня была въ разброску: постройки, пе-
рестройки, кучи извести, кирпичу и бревенъ по всѣмъ улицамъ.
Выстроены были какіе-то дома, въ родѣ присутственныхъ мѣстъ.
На одномъ было написано золотыми буквами: Депо земледѣль-
ческихъ орудій; на другомъ: Главная счетная экспедиція;
далѣе: Комитетъ сельскихъ дѣлъ; (далѣе): Школа нормаль-
наго просвѣщенія поселянъ. Словомъ, чортъ знаетъ, чего не
было!

Полковника онъ засталъ за пульпитромъ конторки, съ перомъ
въ зубахъ. Онъ принялъ Чичикова отмѣнно ласково. По виду,
онъ былъ предобрѣйшій, преобходительный человѣкъ; сталъ ему
разсказывать о томъ, сколькихъ трудовъ ему стоило возвесть
имѣніе до нынѣшняго благосостоянія; съ соболѣзнованіемъ жа-
ловался, какъ трудно дать понять мужику, что есть высшія по-
бужденія, которые доставляетъ человѣку просвѣщенная роскошь,
искусство и художество; что бабъ онъ до сихъ поръ не могъ за-
ставить ходить въ корсетахъ, тогда какъ въ Германіи, гдѣ онъ
стоялъ съ полкомъ въ 14-мъ году, дочь мельника умѣла играть
даже на фортепіано; что, однакоже, несмотря на все упорство
со стороны невѣжества, онъ неремѣнно достигнетъ того, что
мужикъ его деревни, идя за плугомъ, будетъ въ то же время
читать книгу о громовыхъ отводахъ Франклина, или Виргилі-
евы георгики, или химическое изслѣдованіе почвъ.

„Да, какъ бы не такъ!" подумалъ Чичиковъ. „А вотъ я до
сихъ поръ еще „Герцогини Лавальеръ“ не прочелъ: все нѣтъ
времени."

Много еще говорилъ полковникъ о томъ, какъ привести лю-
дей къ благополучію. Костюмъ у него пмѣлъ большое значеніе.
Онъ ручался головой, что если только одѣть половину русскихъ
мужиковъ въ нѣмецкіе штаны, —— науки возвысятся, торговля
подымется, и золотой вѣкъ настанетъ въ Россіи.

Чичиковъ слушалъ, слушалъ, глядя пристально ему въ гла-
за, и наконецъ подумалъ: „Съ этимъ, кажется, чиниться нече-
го!“ и тутъ же объявилъ, что пмѣется надобность вотъ въ ка-
кихъ душахъ, съ совершеніемъ такіхъ-то крѣпостей и всѣхъ
обрядовъ.

329

— Сколько могу видеть изъ словъ вашихъ, сказалъ полковникъ, ни мало не смутися, — это просьба, не такъ ли?

— Такъ точно.

— Въ такомъ случаѣ изложите ее письменно. Она пойдетъ въ коммиссію принятія рапортовъ и донесеній, Коммисія, помѣтивши, препроводитъ ее ко мнѣ. Отъ меня поступить она въ комитетъ сельскихъ дѣлъ. Оттолѣ, по сдѣланьи выправокъ, къ управляющему. Управляющій, снесясь съ моимъ сокретаремъ...

— Помилуйте! вскрикнулъ Чичиковъ, — вѣдь этакъ затягнется Богъ знаетъ на ( сколько. И) какъ же трактовать объ этомъ письменно? Вѣдь это такого рода дѣло! Души вѣдь нѣкоторымъ образомъ... мертвыя!

— Очень хорошо. Вы такъ и напишите, что души нѣкоторымъ образомъ мертвыя.

— Но вѣдь какъ же мертвыя? Вѣдь этакъ же нельзя написать. Онъ хотя и мертвыя, но нужно, чтобы казались, какъ бы были живыя.

— Хорошо. Вы такъ и напишите: но нужно, или требуется, желается, ищется, чтобы казались какъ бы живыя. Безъ будь мажнаго производства нельзя этого сдѣлать. Примѣръ Англія и самъ даже Наполеонъ. Я вамъ отряжу комиссіонера, который васъ проводить по всѣмъ мѣстамъ.

Онъ ударилъ въ звонокъ. Явился какой-то человѣкъ, секретарь.

— Позвать ко мнѣ комиссіонера! Предсталъ комиссіонеръ. какой-то не то мужикъ, не то чиновникъ. — Вотъ онъ васъ проводить по всѣмъ самонужнѣйшимъ мѣстамъ.

Чичиковъ рѣшился, изъ любопытства, пойти съ комиссіонеромъ осмотрѣть всѣ эти самонужнѣйшія мѣста. Коммиссія подачи рапортовъ существовала только на вывѣскѣ, и двери были заперты. Правитель дѣлъ ея былъ переведенъ во вновь образовавшійся комитетъ сельскихъ построекъ. Мѣсто его заступилъ каммердинеръ Березовскій; но онъ тоже былъ куда-то откомандированъ комиссіею построенія. Толкнулись они въ департаментъ сельскихъ делъ — тамъ передѣлка; разбудили какого-то пьянаго, но не добрались отъ него никакого толку. „У насъ без-

330

толковщина“, сказалъ наконецъ Чичикову коммиссіонеръ. „Ба-
рина за носъ водятъ. Всѣмъ у насъ распоряжается комиссія
построенія: отрываетъ всѣхъ отъ дѣла, посылаетъ куда угодно.
Только и выгоды, что въ комиссіи построенія.“ Онъ, какъ вид-
но, былъ недоволенъ комиссіею построенія. И въ самомъ дѣлѣ,
взглянулъ Чичиковъ — все строится. Далѣе онъ не хотѣлъ и
смотрѣть. Пришедши, разсказалъ полковнику, что такъ и такъ,
что у него каша и никакого толку нельзя добиться, и комиссіи
подачи рапортовъ вовсе нѣтъ, а построенія воруетъ на пропалую.

Полковникъ воскипѣлъ благороднымъ негодованьемъ, крѣп-
ко пожавши руку Чичикову, въ знакъ благодарности. Тутъ же,
схвативши бумагу и перо, написалъ восемь наистрожайшихъ за-
просовъ: на какомъ основаніи комиссія построенія самоуправно
распорядилась съ неподвѣдомственными ей чиновниками? какъ
могъ допустить главноуправляющій, чтобы правитель дѣлѣ, не
сдавши своего поста, отправился на слѣдствіе? и какъ могъ ви-
дѣть равнодушно комитетъ сельскихъ дѣлъ, что даже не существ-
вуетъ комиссіи подачи рапортовъ и донесеній?

„Ну, пойдетъ кутерьма!“ подумалъ Чичиковъ и хотѣлъ уже
уѣхать.

— Нѣтъ, я васъ не отпущу. Теперь уже собственное мое
честолюбіе затронуто. Я докажу, чтō значитъ органическое, пра-
вильное устройство хозяйства. Я поручу ваше дѣло такому че-
ловѣку, который одинъ стодитъ всѣхъ. Окончилъ университет-
скій курсъ. Вотъ каковы у меня крѣпостные люди! Чтобы не те-
рять драгоцѣннаго времени, (прошу) посидѣть у меня въ библіоте-
кѣ, (сказалъ полковникъ), отворяя боковую дверь.—Тутъ кни-
ги, бумага, перья, карандаши, все. Пользуйтесь, пользуйтесь
всѣмъ: вы господинъ. Просвѣщенье должно быть открыто всѣмъ.

Такъ говорилъ Кошкаревъ, вводя его въ книгохранилище.
Это былъ огромный залъ, снизу до верху установленный книга-
ми. Были тамъ даже и чучела животныхъ. Книги по всѣмъ
частямъ: по части лѣсоводства, скотоводства, свиноводства, са-
доводства, спеціальные журналы по всѣмъ частямъ, которые толь-
ко разсылаются съ обязанностью подписки, но никто (ихъ) не
читаетъ. Видя, что все это былн книги не для препровожденія

331

(времени, Чичиковъ) обратился къ другому шкафу,—изъ огня да въ полымя. Все книги философскія. Шесть огромныхъ томи-щей предстало ему предъ глаза, подъ названіемъ: „Предуготовительное Вступленіе въ Область Мышленія, (или) Теорія Общности, Совокупности, Сущности, въ Примѣніи къ Уразумѣнію Органическихъ Началъ обоюднаго Раздвоенья общественной Производительности“. Что ни разворачивалъ Чичиковъ книгу, на всякой страницѣ — проявленіе, развитіе, абстрактъ, замкнутость и сомкнутость, и чортъ знаетъ, чего тамъ не было! — Это не-по мнѣ,—сказалъ Чичиковъ, и обратился къ третьему шкафу, гдѣ были книги почасти искуствъ. Тутъ вытащилъ какую-то огромную книгу съ нескромными миологическими картинками и началъ ихъ разсматривать. Такого рода картинки нравятся холостякамъ среднихъ (лѣтъ), а иногда и тѣмъ старикашкамъ, которые подзадориваютъ себя балетами и прочими пряностями. Окончивши разсматриваніе этой книги, Чичиковъ вытащилъ уже было и другую въ томъ же родѣ, какъ появился полковникъ Кошкаревъ, съ сіяющимъ видомъ и бумагою.

— Все сдѣлано и сдѣлано отлично! Человѣкъ, о которомъ я вамъ говорилъ, рѣшительный геній. За это я поставлю его вы-ше всѣхъ и для него одного заведу цѣлый департаментъ. Вы посмотрите какая свѣтлая голова и какъ въ нѣсколько минутъ онъ рѣшилъ все.

„Ну, слава те, Господи!“ подумалъ Чичиковъ и приготовил-ся слушать. Полковникъ сталъ читать:

„Приступая къ обдумыванью возложеннаго на меня вашимъ высокородіемъ порученія... ну, тутъ... честь имѣю симъ донести на оное:

„І-е. Въ самой просьбѣ господина коллежскаго совѣтника и кавалера Павла Ивановича Чичикова уже содержится недоразумѣнье, ибо неосмотрительнымъ образомъ ревизкія души названы умершими. Подъ симъ, вѣроятно, они изволили разумѣть близкія къ смерти, а не умершія. Да и самое таковое названье уже показываетъ изученѣе эмпирическое, вѣроятно ограничившееся приходскимъ училищемъ, ибо душа безсмертна.“

— Плутъ! сказалъ, остановившись, Кошкаревъ съ самоудо-

332

вольствіемъ. — Тутъ онъ немножко кольнулъ васъ. Но сознайтесь, какое бойкое перо!

„Во II-хъ, никакихъ незаложенныхъ ревизскихъ, не только близкихъ къ смерти, но и всякихъ прочихъ, по имѣнью не имѣется, ибо всѣ въ совокупности не токмо заложены безъ изъятья, но и перезаложены, съ прибавкой по полутораста рублей на душу, кромѣ небольшой деревни Гурмайловки, находящейся въ спорномъ положеніи, по случаю тяжбы съ помѣщикомъ Предищевымъ и въ слѣдствіе того подъ запрещеньемъ, о чемъ объявлено въ 42 нумерѣ „Московскихъ Вѣдомостей.“

— Такъ зачѣмъ же вы мнѣ этого не объявили прежде? зачѣмъ изъ пустяковъ держали? сказалъ съ сердцемъ Чичиковъ.

— Да! да вѣдь нужно было, чтобы все это (вы) увидѣли сквозь форму бумажнаго производства. Этакъ не шутка. Безсознательно можетъ и дуракъ увидѣть, но нужно сознательно.

Въ сердцахъ, схвативши шапку, Чичиковъ — бѣгомъ изъ дому, мимо всякихъ приличій. Кучеръ стоялъ съ пролеткой напотовѣ, зная, что лошадей нечего откладывать, потому что о кормѣ пошла бы письменная просьба, и резолюція выдать овесъ лошадямъ вышла бы только на другой день. Полковникъ, однакожъ, выбѣжалъ (провожать); наспльно пожалъ Чичикову руку, прижалъ ее къ сердцу и благодарилъ его за то, что онъ далъ ему случай увидѣть на дѣлѣ ходъ производства; что передрягу и гонку нужно дать необходимо, потому что способно все задремать и пружины управленья могутъ заржавѣть и ослаѣвать; что, вслѣдствіе этого событія, пропла ему счастливая мысль — устроить комиссію, которая будетъ называться комиссіею наблюденія за комиссіею построенія, такъ что уже тогда никто не осмѣлится украсть.

Чичиковъ пріѣхалъ, сердитый и недовольный, поздно, когда уже давно горѣлъ свѣчи.

— Что это вы такъ запоздали? сказалъ Костанжогло, когда онъ показался въ дверяхъ.

— О чемъ вы это такъ долго съ нимъ толковали? спросилъ Платоновъ.