496

поляки.

слабѣетъ и падаетъ, порча вкуса обнаруживается въ томъ, что стихотворенія нагружаются все больше и больше миологическимъ балластомъ и классическими воспоминаніями. У нѣкоторыхъ поэтовъ замѣтенъ поворотъ къ мистикѣ, аскетизму и возвратъ къ поэзіи церковно-христianской. Такими поэтами, составляющими уже переходъ къ послѣдующему періоду іезуитско-макароническому, являются Гроховскій и Мясковскій. Ксендзъ Станиславъ Гроховскій (1554—1612), человѣч очень посредственныхъ дарованій, сквернаго характера, искатель бенефицій, злой на языкъ и вмѣстѣ съ тѣмъ страшный льстецъ, курилъ өиміамъ предъ всѣми великими міра сего, притомъ былъ попрошайка и ябедникъ. Писалъ онъ чрезвычайно много плохихъ по содержанію виршей, духовныхъ и свѣтскихъ, переводилъ, по совѣту іезуитовъ, церковные гимны изъ breviarium romatipum и сочинялъ въ томъ же родѣ оригинальныя пѣснопѣнія. За сатиру „Бабій кругъ“ (Babie koło), онъ былъ сильно преслѣдуемъ выведенными въ этой сатирѣ современными епископами. Гораздо даровитѣе Гроховскаго былъ Касперъ Мясковскій (1549—1622), изъ земли Равской, настоящій типъ шляхтича-домосѣда, преданнаго сельской жизни, горячій католикъ и консерваторъ. Когда при Сигизмундѣ III борьба партій дошла до открытой междостوبной войны, извѣстной подъ именемъ рокоша Зебржидовскаго, на одной сторонѣ стали прогрессисты, преимущественно протестанты, на другой—король, поддерживаемый іезуитами и реакціею. Мясковскій грамилъ рокошанъ исполненнымъ силы и негодованія стихомъ (Dyalog o zjezdzie Jędrzejowskim). Лучшими его произведеніями считаются его Waleta włoszczonowska (Прощаніе съ родиной) и религіозныя пѣсни, элегіи покаянія, „Пѣты на ясли Спасителя“ и „Исторія страданія І. Х.“, раздѣленная на часы. Особенное значеніе получили два вида дидактической поэзіи, по которымъ и Кохановскій оставилъ образцы, а именно: идиллія и сатира. Развитіе этихъ двухъ видовъ объясняется причинами соціальными, положеніемъ шляхъ въ средѣ общества и отношеніемъ ея къ другимъ сословіямъ въ первой половинѣ XVII столѣтія. Польша переживала тогда одну изъ тѣхъ критическихъ минутъ, отъ которыхъ зависятъ судьбы народа и которая рѣшаютъ, вознесется ли этотъ народъ еще выше или ступитъ на тотъ отлогій скать, въ концѣ которого ждетъ его неизбѣжная пропасть. Шляхта была всѣмъ въ Рѣчи-Посполитой; ей Польша обязана тѣмъ могуществомъ и благосостояніемъ, котораго она достигла. Что же требовалось отъ всемогущей тогда шляхты для дальнѣйшаго преуспѣянія Рѣчи-Посполитой? Эти требованія ясно высказаны въ сочиненіи Андрея Фрича Модржевскаго: De Republica emendanda, 1551 г. (перевель на польскій языкъ Кипріанъ Базиликѣ): „Господи Боже! дай всему состоянію ршцарскому такое сердце, чтобы они, отложивъ въ сторону любовь са-

ЗОЛОТОЙ ВЪКЪ.

497

михъ себя, возлюбили всю Рѣчь-Посполитую, то-есть всѣхъ людей, пре-
бывающихъ вмѣстѣ съ ними въ этомъ общественномъ тѣлѣ; чтобы они
обо всѣхъ пеклись и защищали всѣхъ людей животи, интересы и честь.
Когда это будетъ, то и окажется, зачѣмъ господа сенаторы и сословіе
шляхетское приставлены къ королю, какъ участники въ верховной вла-
сти". По отсутствію средняго сословія и малочисленности городского
населенія, шляхта непосредственно примыкала къ крестьянству; ей
надлежало позаботиться поднять крестьянство, дать ему просвѣщеніе и
права, ей надлежало поставить себѣ цѣлью дать шляхетство всему на-
роду и стремиться постепенно къ осуществленію этой цѣли. Литера-
тура своимъ вѣрнымъ чутьемъ наводила на эту мысль и, прорвавшись
сквозь заколдованный кругъ шляхетства, опустилась въ идилліи до
крестьянъ, заимствовала картины и типы изъ мужицкаго быта, ста-
рались ихъ поэтизировать. Такова была задача, которую себѣ поставила
цѣлая школа червонно-русскихъ поэтовъ, во главѣ которыхъ стоитъ
Шимоновичъ. Эти стремленія не были никогда осуществлены и оста-
лись на степени pia desideria, никакая внѣшняя сила не заставляла
шляхту сближаться съ массами и идти впередъ по пути, въ оконча-
тельномъ результате котораго виднѣлось самоуничтоженіе шляхетства,
посредствомъ распущенія его въ цѣломъ народѣ. Никакая сила поли-
тическая не рѣшается сама собою на самоубійство и не расположена
къ самоотреченію безъ предварительнаго боя; тщетно было бы ожидать
этого и отъ шляхты. Она почила на лаврахъ и была пробуждена отъ
этого сладкаго сна только свирѣпымъ демономъ соціальной революціи,
въ видѣ войнъ козацкихъ. Одолѣвъ со страшными потерями стоглавую
гидру всколебавшейся подъ ея ногами массы, шляхта заключилась въ
самый узкій сословный консерватизмъ, причемъ вышли наружу и яв-
ственно обозначились всѣ слабяя стороны ея, представлявшія обильную
пищу для сатиры.—Мы разсмотримъ сначала поззію буколическую, а
потомъ перейдемъ къ сатирическимъ поэтамъ.

Въ восточной половинѣ теперешней Галиціи, надъ маленькою рѣчкою
Пелтевью, въ великолѣпной мѣстности, у предгорій Карпатскихъ, раз-
стилаются далеко на востокъ широкія равнины. Равнины эти—откры-
тій путь для саранчи и Татаръ. Здѣсь лежитъ, раскинувшись живо-
писно, старинный городъ князя Льва, сердце Руси Червонной, вмѣ-
щающій въ себѣ три духовныя столицы: архіепископскую римско-ка-
толическую, митрополичью армянскую и епископскую православную у
св. Юра. Въ этой странѣ, которая со временъ Казиміра, въ XIV вѣкѣ,
входила въ составъ короны польской, и въ этомъ городѣ, окруженномъ
крѣпкими стѣнами и составлявшемъ оплотъ Рѣчи-Посполитой съ во-
стока, родился въ 1557 г. отъ Шимона (Семена) изъ Бржезинѣ, го-
родского ратмана, сынъ Шимонъ, который по отчеству долженъ былъ

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

32

498

поляки.

называться Шимоновичемъ или Шимоновичемъ, но, сдѣлавшись ученымъ, предпочелъ называться и подписываться по гречески Симонидомъ ¹). Шимоновичъ учился въ краковской академіи, потомъ ўздилъ въ Нидерланды и Францію, гдѣ подружился съ знаменитымъ гуманистомъ Юсифомъ-Юстомъ Скалигеромъ (сыномъ), котораго совѣты имѣли рѣшительное вліяніе на всю его жизнь и будущую литературную дѣятельность. По возвращеніи изъ-за границы, Шимоновичъ познакомился съ Яномъ Замойскимъ, уже канцлеромъ въ то время, поступилъ къ нему въ секретари и содѣйствовалъ ему въ образованіи академіи въ Замостѣ. Замойскій поручилъ ему воспитаніе единственнаго сына своего, далъ ему въ пожизненное владѣиє деревню, успѣлъ сдѣлать то, что, по внушенію его и по ходатайству пословъ земскихъ на сеймѣ, король Ситизмундъ III пожаловалъ Симониду шляхетство, съ фамильнымъ названіемъ Бендоньскій, и украсилъ его почетнымъ титуломъ королевскаго поэта (1590 г.). Симонидъ умеръ въ глубокой старости въ 1629 году. Его произведенія дѣятся на два рода: латинскія оды и польскія идилліи. Остановимся на однихъ только стихотвореніяхъ его бу колическихъ. Симонидъ изучилъ основательно Феокрита и проникнулся имъ весь; онъ началъ съ простыхъ переводовъ изъ Феокрита, Біона и Мосха, отчасти изъ Виргилія и Овидія, или съ такихъ передѣлокъ и подражаній, въ которыхъ все содержаніе—античное, но пастухамъ и пастушкамъ даны только названія славянскія (Милко, Собонь и т. п.). Потомъ Симонидъ сдѣлалъ еще одинъ шагъ впередъ и пробовалъ брать темой сельскіе нравы дѣйствительные, не воображаемые, идеализируя ихъ по возможности; иными словами, онъ сталъ писать картины изъ простонароднаго быта. Такъ какъ съ живымъ воображеніемъ онъ со единялъ наблюдательность и талантъ тонкаго психологическаго анализа, то сцены, вставляемыя имъ въ тѣсны рамки идилліи, плѣняли совершенниковъ, несмотря на недостатокъ наивности и простоты. Симонидъ не могъ никакъ избѣжать двухъ недостатковъ, неразлучныхъ съ самымъ родомъ буколической поэзіи: тривіальности, когда поэтъ старается вѣрно копировать природу, и приторности, когда поэтъ, идеализируя своихъ героевъ, сходить съ почвы дѣйствительности и поселяется въ неблivalой странѣ условностей и вымысловъ, безжизненныхъ и безцвѣтныхъ. Желалъ сдѣлать своихъ пастуховъ правдоподобными, онъ вла гаетъ имъ порою въ уста площадныя шутки и скептическія насмѣшки, несвойственныя крестьянамъ, порою же заставляетъ ихъ вести разговары, исполненные колкаго остроумія и тонкой вѣжливости. Среди

¹) Сочиненія Шимоновича изданы Венцлэвскимъ, въ Хелмшъ, 1864. Szymon Szymonowic, przez Aug. Bielowskiego, 1875, см. Pamiętnik Akad. Um. Krakowskiej, II, 105—213. Здѣсь помъщены біографія поэта, неизвѣстныя или малоизвѣстныя его произведенія и переписка.

ШИМОНОВИЧЪ.

499

множества неудачныхъ, нѣ которыя сцены поражаютъ реализмомъ, вос-
произведеніемъ въ художественной форме народныхъ представленій и
повѣрій. Такова идиллія 15-я, Чары, въ которой жена, оставленная
невѣрнымъ мужемъ, спиретъ просо на угли, топить воскъ, сожигаетъ
ясеневые листья и употребляетъ заклинанія и заговоры, чтобы при-
влечь къ себѣ невѣрнаго и извести его любовницу. Такова еще пре-
лестная идиллія 12-я, Коровай (Коłacz), взятая, впрочемъ, болѣе изъ
шляхетскаго быта и изображающая свадебные обряды ¹).

Наконецъ Симониду пришла счастливая мысль вложить въ уста
простаго народа патетическія жалобы на его горькую судьбину, на
притѣсненія со стороны помѣщиковъ. Эти жалобы писались не въ ви-
дахъ демократической пропаганды, потому-что поэзія Симонида по
своей искусственности никакъ не могла разсчитывать на распростран-
еніе въ простонародѣ, да и Симонидъ былъ вовсе не революціонеръ,
а человѣкъ глубоко преданный существующему порядку. Она заклю-
чала въ себѣ только предостереженіе на будущее время и обнаружи-
ваетъ въ авторѣ не только художника, но и человѣка съ направле-
ніемъ, мужественнаго гражданина, который рѣшился говорить весьма
непріятныя вещи въ глаза всемогущему тогда сословію, нерасположен-
ному слушать ничего подобнаго. Въ идилліи 17-й, Пастухи, мужики
толкують о вымогательствахъ со стороны панскихъ лѣсничихъ, о выз-
сканіяхъ за лѣсныя порубки. Въ идилліи 18-й, Жницы, барскій управ-
ляющій съ кнутомъ въ рукахъ понуждаетъ къ работѣ деревенскихъ
бабъ; одна изъ нихъ, Петруха, заводить слѣдующую пѣсню: „Солнышко,
око свѣтлое, око дня прекраснаго, ты не то, чтó нашъ староста: ты
встаешь, когда пора придетъ; ему этого мало, онъ бы хотѣлъ, чтобы
ты въ полночь подымалось. Солнышко, ты день за днемъ водишь, пока
не исполнится долгій годъ, а онъ бы хотѣлъ все сдѣлать въ одинъ
часъ; ты иногда припекаешь, иногда даешь вѣтерку повѣять и раз-
сѣять зной, а онъ то и дѣлаетъ, что кричитъ: не лѣнись, жни да

1) Sroczka krzekce na płocie, będą goście nowi;
Sroczka czasem omyli, czasem prawdę powie,
Gdzie gośiom w domu radzi, sroczce zawsze wierzą
I nie każą się kwapić kucharzom z wieczerzą...
Sroczka krzekce na płocie, pewnie się raduje
Serduszko, bo milego przyjaciela czuje.
Jedzie z swoją drużyną panicz urodziwy,
Panicz z dalekiej strony, pod nim koń chodziwy,
Koń lыsy, białonogi, rząd na nim ze złota,
Panno, gotuj się witać, już wjeźdźa we wrota... i t. d.

(Сорока гаркаетъ на заборѣ — будутъ новые гости. Сорока иногда обманетъ, иногда правду скажетъ. Въ которомъ домъ рады гостямъ, тамъ сорокъ всегда вѣрять и приказываютъ поварамъ не торопиться съ ужиномъ. Сорока гаркаетъ на заборѣ, а сердце скажетъ у дѣвушки, потому-что она чуветъ милаго друга. Ъдетъ съ дружи- ною паничъ красивый, паничъ съ дальней стороны; подъ нимъ конь рѣвый, конь бѣ- юногий, сорума на немъ золотая. Дѣвица, готовься ирвѣтствовать его! вотъ онъ въѣз- жаетъ въ ворога, — и т. д.)

32*

500

поляки.

жни; онъ и знать не хочетъ, что при работѣ серпомъ, потѣ льется
въ три ручья съ лица. Тебя, солнышко, заслонятъ иногда тучи, но
ихъ скоро разгонитъ вѣтеръ; нашему старостѣ не гляди прямо въ глаза,
потому-что у него постоянно нахмуренные брови. Ты даешь росу,
вставая и заходи, у насъ же все постъ отъ утра до вечера" и т. д.

Отъ идилліи перейдемъ къ сатирѣ. При всемъ блескѣ и великолѣ-
піи тогдашней Польши, передовые люди чувствовали, что не ладно
въ Рѣчи-Посполитой. Замѣчались симптомы болѣзни, дѣлалась по вре-
менамъ ея діагноза, но причина зла оставалась тайною. Янъ Коханов-
скій и Петръ Збылитовскій (1571—1649) вмѣсто лекарства предла-
гаютъ одни нравоученія въ родѣ слѣдующихъ: будьте скромны, воз-
держны, гуманны въ отношеніи къ низшимъ, не гоняйтесь за модою,
остерегайтесь роскоши, храните крѣпко старые добрые нравы. Раз-
умѣется, что эти нравоученія не вели ни къ чему. Потокъ времени
увлекалъ съ собою общество въ противоположномъ направленіи. Былъ
одинъ только писатель, одаренный замѣчательнымъ критическимъ умомъ,
который заглянулъ поглубже въ общественныя отношенія и, дотронув-
шись до основанія шляхетства, осмѣлился занести руку на самый ко-
рень его въ Польшѣ, отвергнуть значеніе и превосходство породы,
усомниться въ преемственности наслѣдованнаго отъ предковъ благо-
родства. Это сомнѣніе выражено было намеками, обиняками; при всей
слабости выраженія, оно требовало значительнаго гражданскаго муже-
ства. Этотъ писатель, рѣшившійся сознательно идти противъ теченія
вѣка и общества, едва замѣченный современниками, но котораго позд-
нее потомство должно привѣтствовать какъ родного брата, былъ Себа-
стіанъ Клєновичъ (или по латыни, отъ acer — кленъ, Acernus,
1545—1602). Клєновичъ ¹) происходилъ изъ мѣщанъ города Сульмер-
жицъ, на пограничи Силезіи, воспитывался въ краковской академіи,
поселился въ Люблинѣ, былъ ратманомъ и писаремъ городского суда,
наконецъ бургомистромъ города Люблина, исправлялъ притомъ долж-
ность судьи или войта въ имѣніяхъ монастыря сѣцеховскаго, въ кото-
ромъ аббатомъ былъ другъ Клєновича, позднѣйшій епископъ кіевскій
Верещинскій. Изслѣдованія архивиста въ Люблинѣ Юсифа Детмер-
скаго подвергли сильному сомнѣнію установившееся въ исторіи ли-
тературы преданіе о томъ, будто бы Клєновича разоряла злая и рас-
путная жена, и о томъ, что онъ скончался въ крайней нищетѣ, въ
больницѣ іезуитской св. Лазаря въ Люблинѣ. (См. статью Пржеборов-
скаго). Неподлежитъ спору, что Клєновича преслѣдовали сильные, влія-
тельные непріятели. Ученый библіотекарь краковскаго университета
Юсифъ Мучковскій открылъ случайно, кто были главные гонители

1) Przyborowski, Rok smierci Klonowicza, w журнал' Ateneum, 1878, № 2.

КЛЕНОВИЧЬ.

501

Клёновича (брошюра Мучковскаго издана 1840). Въ іезуитскихъ бу-
магахъ онъ нашелъ извѣстіе, что отцы-іезуиты передъ смертію Клё-
новича привели его къ раскаянію и заставили его просить про-
щенія въ томъ, что онъ издалъ безъимянно въ 1600 г. брошюру:
*Equitis poloni in Jesuitas actio prima*, въ которой онъ доказывалъ,
что орденъ занимается больше интригами, нежели наукою, и что
орденъ причинилъ вредъ Польшѣ, завладѣвъ народнымъ воспита-
ніемъ. Рука ордена тятотѣла и надъ произведеніями поэта, кото-
рыя были по возможности истребляемы. Въ особенности преслѣдо-
валась его *Victoria Deorum*, заклейменная слѣдующимъ іезуитскимъ
двустишіемъ:

Quid praemii versibus tam dignis?

Nisi carnifex et ignis.

('Чего достойны эти стихи? только огня и руки палача).

Если на Клёновича смотрѣть съ художественной точки зрѣнія, то
приговоръ о немъ выйдетъ не въ пользу автора: поэтическое дарова-
ніе его было слабое; творчествомъ поэтическимъ, умѣющимъ великую
мысль облечь въ соответствующую ей форму, онъ не отличался вовсе.
Въ его натурѣ преобладали двѣ способности: острая наблюдательность
и умъ аналитическій, разлагающій всякую общую мысль, взятую имъ
за тему, на безчисленное множество частностей. Ухватившись за такую
мысль, Клёновичъ возился съ нею долго, по цѣлымъ годамъ, обора-
чивая ее на всѣ стороны, выводилъ по всѣмъ правиламъ логики цѣлую
сѣтку систематическихъ дѣленій, и дробныя клѣточки этой канвы онъ
наполнялъ постепенно содержаніемъ, занимствуемымъ или изъ запаса
своей учености, или изъ собственнаго житейскаго опыта. За иску-
ченіемъ *НадYROБНАЮ* плача на смерть *Яна Кохановскаго*, ряда пѣ-
сней въ лирическомъ родѣ, всѣ остальныея поэмы Клёновича растя-
нуты, носять на себѣ слѣды продолжительной и усидчивой работы,
читаются съ трудомъ, но изобильны живописнѣйшими частностямн. Не-
давно открыто и издано 1875 г. въ *Варшавѣ* Владиславомъ *Окэнц-*
кимъ еще одно произведеніе Клёновича на латинскомъ языкѣ, которое
однако ничего не можетъ прибавить къ славѣ поэта: *Gorais*, прославля-
ющее дворянскій родъ *Горайскихъ*. Поэмы Клёновича могутъ быть
отнесены къ двумъ родамъ: землеонисательному (такова его поэма, пи-
санная по польски, *Flis*, и по латыни, *Roxolania*), и нравоучитель-
ному (таковы: *Worck Judaszow* или „Мошна Іуды“, и *Victoria Deorum*).
Флисами называются судовщики вислинскіе. Клёновичъ садится съ ними
на шкуту (баржу) у варшавскаго моста и совершаетъ плаваніе до са-
мого Данцига. Поэма начинается созданіемъ міра, образованіемъ рѣкъ;
выводить изъ глубочайшей древности, отъ *Язона* и *Одиссея*, исторію
плаванія по водамъ и торговли, излагаетъ энциклопедически теорію

502

ПОЛЯКИ.

судостроенія, описывает нравы судовщиковъ и шкиперовъ, ихъ техни-
ческій языкъ и поговорки, ихъ преданія и, останавливаясь при каж-
домъ поворотѣ и каждомъ рукавѣ рѣки, рисуетъ картины ея береговъ
и усѣвшихся на нихъ селеній и городовъ. Въ латинской Роксоланіи,
приемышъ Руси Червонной или Галицкой—Кленовичъ взялся описать
красоты своего отечества по усыновленію и, раздѣливъ свой предметъ
на три части, въ первой описываетъ дары и произведенія природы, а
также и промыслы жителей: лѣсоводство, земледѣліе, скотоводство,
пчеловодство; во второй — червонно-русскіе города: Люблинъ, Львовъ,
Кіевъ, Перемышль, Каменецъ; въ третіей — бытъ и нравы жителей,
крестины и проводы покойниковъ, постнѣ, чары и религіозное суевѣріе
простонародья, бѣдствія и радости мужика, алчность Евреевъ. Великій
мастеръ пейзажной живописи, Кленовичъ по существу и складу своего
ума предпочиталъ однако обрабатывать матеріи важныя, нравственные
вопросы, „писать смѣхотворно не смѣха ради, а для исправленія люд-
скихъ обычаевъ, въ особенности для исправленія людей молодыхъ“.
Какъ судьѣ, долго возвившемуся съ грязью и осадками общества, ему
хорошо была извѣстна изнанка человѣческой природы,—онъ и далѣ
волнѣ своему, наболѣвшему отъ созерцанія зла, сердцу въ поэмѣ на
польскомъ языкѣ: Моина Іуды, странномъ произведеніи, которое не-
извѣстно куда отнести, къ юридической-ли литературѣ или къ поэзіи.
По приемамъ автора, оно скорѣе походить на комментарій къ „Сак-
сонскому Зерцалу“, которымъ руководствовались городскіе суды; это
ничто иное, какъ юридическій трактатъ, по всемъ правиламъ науки,
о воровствѣ-кражѣ и о разныхъ иныхъ предосудительныхъ способахъ
пріобрѣтенія собственности въ ущербѣ другимъ лицамъ. Христовъ пре-
датель, окальный Іуда, носилъ у пояса пеструю мошну, сшитую изъ
четырехъ родовъ кожи: волчей, лисьей, леопардовой и львиной. Че-
тыремъ составнымъ кускамъ мошны соответствуютъ четыре способа
користоваться чужою собственностью: кража, мошенничество, ябеда и
насиліе, чтó и даетъ поводъ автору описать и перебрать поштучно
всѣ виднъ этихъ преступлений.

Къ первому куску мошны приурочены простая кража и святокуп-
ство, видраніе пчелъ и конокрадство, казнокрадство и лихоимство. На-
конецъ безстрашною рукою записного юриста-техника начертанъ дра-
матически и картинно весь ходъ суда надъ ворами, съ палачомъ и
поднятіемъ на дѣбу, съ прожитаніемъ тѣла свѣчами и повѣшеніемъ
воришки на высокой перекладинѣ, въ полѣ перекатномъ, между небомъ
и землєю, чтобы онъ не вредилъ болѣе человѣческому племени. Подъ
кожу лисью подведены обманщики, испрашивающіе милостыню, нищіе,
выдумываяющіе чудеса, падувалы, живущіе на счетъ мужей, волочась
за желами. Къ леопардовой кожѣ отнесены ябедническое крючкотвор-

КЛЕНОВИЧЪ.

503

ство, жидовская лихва и вымогательство монахами записей у умираю-
щихъ на монастыри и церкви. Наконецъ, дошедши до кожи львиной,
авторъ вдругъ замолкаетъ, „такъ-какъ страшно говорить объ этой
кожѣ“, и прервавъ свою рѣчь, заканчиваетъ поэму просьбою, обра-
щенною къ грабителямъ, забравшимъ чужое добро, чтобы они по при-
мѣру того, чтó сдѣлано изъ сребренниковъ Іуды, купили по-крайней-
мѣрѣ какую-нибудь „землю крове“ для погребенія обобранныхъ ими
жертвъ. У Клєновича болѣе, чѣмъ у кого-нибудь другого изъ его со-
временниковъ, надобно читать между строками: въ этой недомолвѣ,
какъ полагаютъ, сквозитъ мысль политическая—подъ львинымъ наси-
ліемъ Клєновичъ разумѣлъ вѣроятно насилия и притѣсненія со сто-
роны преобладающей въ государствѣ аристократіи въ отношеніи къ дру-
гимъ сословіямъ, но слово замерло на устахъ передъ трудностью за-
дачи. Трудность задачи заключалась не въ опасеніи гоненій со сто-
роны власти—потому что учрежденія были въ Польшѣ свободнѣе, чѣмъ
гдѣ-либо и писатель пользовался полною свободою слова и печати; она
состояла въ томъ презрительномъ невниманіи, съ какимъ настроившееся
на извѣстный ладъ общество относится къ непріятнымъ для него исти-
намъ и совѣтамъ, мѣшающимъ его покою. Клєновичъ хотѣлъ, во что бы
то ни стало, заставить себя слушать, онъ нарядилъ жесткую мыслы въ
мягкія формы, онъ заявилъ со всевозможными оговорками и уступками
протестъ противъ существующаго порядка и идею о необходимости ко-
ренной соціальной реформы въ предлинной дидактической поэмѣ, со-
стоящей изъ 44-хъ цѣсенъ на латинскомъ языкѣ, подъ заглавіемъ
*Victoria Deorum*. Это произведеніе поэтично только по своей стихо-
творной формѣ, въ сущности оно ничто иное, какъ огромный трактатъ
нравственной философіи, весь состоящій изъ тезисовъ, опроверженій,
доказательствъ и примѣровъ. Названіе его, совершенно произвольное,
взято изъ помѣщенаго въ концѣ поэмы (XXXIX, XL) эпизода о борьбѣ
Титановъ съ Юпитеромъ: въ Титанахъ олицетворены магнаты и шляхта,
потрясающіе тронъ, въ Юпитерѣ—королевская власть. Существовало
предположеніе, что Клєновичъ имѣлъ въ виду рокопѣ Зебржидовскаго
1606, но это предположеніе падаетъ при установленіи года его смерти
1602 и открытомъ еще другомъ фактѣ, что Victoria Deorum уже пи-
салась въ 1587 году. Настоящее названіе поэмы должно бы быть *de
vera nobilitate*, а коренная мысль ея заключается въ томъ, что тотъ
лишь хорошо рожденъ (т.-е. благороденъ), кто хорошо живетъ, а хо-
рошо живетъ, кто хорошо умираетъ. Клєновичъ преклоняется передъ
необходимостью существованія шляхетства, потому что люди рож-
даются не съ одинаковыми способностями, и во всякомъ обществѣ
должны быть и управляющіе, и управляемые. Но, донустивъ аристо-

504

ПОЛЯКИ.

кратію, Клєновичь требуетъ, чтобы она была настоящая, а не под-
ложная, настоящая же только и можетъ основываться на добродѣтели
(въ особенности на храбрости — virtus) и на трудѣ, а не на породѣ
и не на богатствѣ.

Такъ-какъ шляхетство должно пріобрѣтаться доблесью, то оно
превращается у Клєновича изъ родового въ личное, чтō и подтверж-
даетъ онъ безчисленнымъ множествомъ примѣровъ объ искаженіи и вы-
рожденіи аристократическихъ фамилій и о даровитости простолюди-
новъ и бастардовъ. Вопреки господствующимъ предубѣжденіямъ, Клє-
новичь утверждаетъ, что ручной трудъ не унизителенъ для шляхтича;
онъ энергически возстаетъ противъ помѣщиковъ, заступаясь за кресть-
янъ. Клєновичь только критикъ, а не реформаторъ; указывая на при-
чину зла, онъ не предлагаетъ никакихъ средствъ леченія: средствъ
этихъ и не было въ польской Рѣчи-Посполитой, которой органическимъ
порокомъ былъ родовой аристократизмъ. Клєновичъ не подозрѣвалъ,
что зло столь глубоко, что народъ и освободиться отъ него можетъ
не иначе, какъ посредствомъ политической своей смерти. Клєновичъ
полагалъ, что его оцѣнятъ по достоинству современники или по-край-
ней-мѣрѣ ближайшіе потомки ¹), но память объ немъ затихла, и только
послѣ двухъ съ половиною вѣковъ, послѣ паденія Рѣчи-Посполитой,
тѣнь его дождалась того, что ей воздана должна почесть и что ей
воздвигаютъ надгробные памятники ²).

Вмѣсто реформы въ либеральномъ духѣ, которую звалъ Клєновичъ,
близилась быстрыми шагами нелиберальная, нетолерантная реакція,
возвратъ къ старому, оцѣпенѣніе мысли, разнундавшейся вслѣдствіе
реформаціи, безъ преобразованія учрежденій. Свободныя учрежденія
требуютъ въ народѣ, который хочетъ ими пользоваться, здоровыхъ нра-
вовъ и выработки характеровъ. Эту выработку сообщала характерамъ
въ средніе вѣка религія. Протестантизмъ въ Польшѣ, отвергнувъ авто-
ритетъ церкви, не поставилъ никакого новаго закона нравственнаго
вмѣсто католическаго, и видимо стремился въ аріанствѣ, анабаптизмѣ
и другихъ сектахъ къ превращенію религіи въ чистую философію,
оправдывающую по мѣрѣ надобности и кровосмѣшеніе, и внѣбрачныя
связи, и захваты духовныхъ имуществъ, и всякий произволъ. Притомъ
этотъ польскій протестантизмъ заключалъ въ себѣ множество противо-
рѣчій, которая должны были неминуемо привести его къ паденію; онъ
пустилъ корни только въ слоб высшей шляхты, онъ искалъ поддержки

1) Forsitan ad Manes dulcedo posthuma laudis
Pervenit nostros et seri sensus honoris.

2) Прекрасную опѣнку своихъ заслугъ нашелъ Клєновичъ у Мацѣевскаго, Piśm.
Polsk., t. 1, стр. 522—556.

ОРЖЕХОВСКИЙ.

505

въ магнатахъ, долженъ былъ по необходимости угождать своимъ по-
кровителямъ, спускать имъ многое недостойное, мало заботился о мас-
сахъ и привыкалъ смотрѣть на свободу вѣроисповѣданія, какъ на пре-
рогативу, принадлежащую исключительно шляхетству. Протестантская
шляхта наслаждалась свободою вѣрованія во что-либо или ни во что
невѣрованія, и цѣнила высоко эту свободу; но она вмѣстѣ съ тѣмъ со-
знавала, что для простонародья религія нужна, чтобы держать чернь
въ уздѣ. Этотъ союзъ протестантской религіі съ аристократіею могъ
продолжаться только до поры до времени, до того момента, когда бы
обѣ соединившіяся силы не увидали, чтобѣ теряютъ отъ этого союза;
религія, потому-что она оскорбляется зависимостью отъ своихъ свѣт-
скихъ покровителей; аристократія, потому-что протестантизмъ, какъ
элементъ критики и отрицанія, долженъ разѣдать всякій авторитетъ,
а слѣдовательно и авторитетъ шляхтъ, ея господство надъ крестья-
нами, ея преобладаніе политическое, ни на чемъ другомъ не основан-
ное, какъ на исторіи и на преданіяхъ. Этотъ моментъ насталъ въ
концѣ XVI и началѣ XVII столѣтія. Подготовителемъ новаго направ-
ленія, его предвозвѣстникомъ, теоретикомъ и мощнымъ сѣятелемъ сѣ-
мянъ самаго коснаго консерватизма, которые въ слѣдующемъ вѣкѣ
дали обильнѣйшіе вѣходы, былъ тотъ самый Станиславъ Оржеховскій,
котораго дѣло въ срединѣ XVI вѣка чуть-чуть не увлекло Польшу въ
протестантизмъ, парализировавъ карательную дѣятельность епископства.
Въ этомъ типическомъ лицѣ воплощаются, совмѣщаясь, всѣ крайности
и противорѣчія блистательной эпохи. Такъ какъ притомъ оно достигло
полнаго господства надъ умами многихъ поколѣній людей періода
упадка, то намъ и слѣдуетъ на немъ остановиться 1).

Сынъ православной матери, внукъ православнаго священника, Станиславъ, герба Окша, Оржеховскій (1515—1566), *gente Ruthenus, natione Polonus*, перемышльскій шляхтичъ, нареченъ былъ перемышльскимъ каноникомъ еще въ колыбели, отправленъ 14-ти лѣтъ за границу, учился въ Виттенбергѣ, гдѣ пользовался расположеніемъ Лютера, но затѣмъ пробылъ долгое время въ Италіи, и изъ столицы католицизма, Рима, вынесъ какъ глубокое убѣжденіе въ непоколебимой прочности и силѣ этой церкви, такъ и сознаніе потребности нѣкоторыхъ внутри ея реформъ, а именно сближенія съ восточнымъ католицизмомъ, или православіемъ, для общей борьбы съ протестантскими сектами,—и отмѣны обязательнаго для духовенства безбрачія. Даровитый, увлекательный, имѣвшій всѣ качества агитатора, Оржеховскій своимъ обрученіемъ, а потомъ женитьбою поднялъ противъ епископовъ всю мало-польскую шляхту; за него стояли всѣ протестанти; противъ него

1) L. Kubala, Stanisław Orzechowski. Lwów, 1870.

506

ПОЛЯКИ.

было произнесено отлученіе отъ церкви за ересь. Между тѣмъ этотъ
ослушникъ противъ церковныхъ правилъ никогда въ душѣ не былъ
еретикомъ, а съ другой стороны—епископы поняли, какого опаснаго
нажили себѣ врага. Между Оржеховскимъ и епископами состоялось
соглашеніе, отлученіе съ него снято, дѣло объ узаконеніи его женитьбы
представлено на усмотрѣніе папы. Въ томительномъ ожиданіи разрѣ-
шенія этого представленія, которому не суждено было когда-нибудь
послѣдовать, этотъ почти разстрига, поставившій себя въ самое дву-
смысленное положеніе, подозрѣваемый католическимъ духовенствомъ
въ томъ, что онъ тайный еретикъ, поносимый протестантами какъ яв-
ный отступникъ, сдѣлался негласнымъ совѣтникомъ епископовъ, бой-
цомъ католицизма, бичомъ протестантовъ. Одинокій, малоуважаемый,
Оржеховскій обнаружилъ изумительную дѣятельность и явилъ перво-
стененный талантъ полемиста и памфлетиста. Его идеями питались въ
слѣдующемъ столѣтіи католические писатели, заимствуя живыя цѣлые
страниц; нѣкоторые его сочиненія, напр. Apocalypsis, имѣли до 11
изданій. — Во всѣхъ этихъ брошюрахъ, письмахъ и діалогахъ, мысль
проводится одна: безвыходная необходимость основать безбрежную по-
литическую вольность шляхетскую на полной умственной неволѣ, на
полномъ подчиненіи ума церковному авторитету. Нѣтъ народа на
свѣтѣ—говоритъ Оржеховскій въ своемъ діалогѣ *Quincunx* (Q. to jest
wzór korony polskiej na cynku wystawiony, 1564)—выше польскаго и по
равенству (нѣтъ у него ни графовъ, ни князей) и по вольности. „Ты, Лит-
винъ, ходишь точно волѣ въ прирожденномъ ярмѣ, а я, Полякъ, парю
какъ орелъ, потому-что я подчиненъ не наслѣдственному государю, но ко-
ролю, котораго я самъ себѣ выбралъ. Полякъ носить одежду знаме-
нитую—вольность, равную королевской, а на рукѣ имѣетъ золотой пер-
стень—шляхетство, въ силу которого наибольшій равенъ меньшему; съ
королемъ у него волѣ общій, то-есть то посполитое право, которое оди-
наково служить и ему и королю. Пользуясь всѣмъ этимъ, Полякъ ве-
селится и пляшетъ, не неся никакихъ невольныхъ обязанностей и не
будучи ничѣмъ инымъ обязанъ королю—пану своему высшему, кромѣ
титула на исковой, двухъ грошей съ лала и народнаго ополченія. Въ
наслѣдственныхъ государствахъ нѣтъ защиты отъ государя, но въ Польшѣ
есть, а именно: королевская присяга. Кто же заставить короля соблю-
сти присягу? Тотъ, кто отъ него эту присягу принялъ, кто его корона-
валъ, слѣдовательно кто ему и далъ власть королевскую, кто
можетъ и разрѣшить народъ отъ послушанія въ отношеніи къ ко-
ролю—архиепископъ гнѣзненскій, pater regis et regni princeps, ключ-
никъ отъ вратъ небесныхъ. Были времена безъ королей, будутъ, когда
короли всѣ изведутся передъ страшнымъ судомъ, но не было и не бу-
детъ времени безъ священства. Священникъ—должность вѣчная, а ко-

ЗОЛОТОЙ ВЪЕКЪ.

507

ролевство — санъ временной; насколько король выше народа, настолько священникъ еще выше короля". — Такова теория Оржеховскаго: въ Польшѣ нѣтъ людей, кромѣ шляхъ; каждый шляхтичъ — самодержавный владыка, надъ всѣми этими владыками высится ими же избираемый и мало отъ нихъ отличающійся царь царей — король, да на него, въ интересахъ вольности шляхетской, накинута узда, которую держитъ въ своихъ рукахъ священникъ. Эта теорія представллетъ собою до крайности доведенное управленіе одностороннеею идеею вольности шляхетской, но она вѣрно попадала въ цѣль, указывая на тѣснѣйшее сродство развившагося до послѣдней степени, а потому сдѣлавшагося консервативнымъ шляхетства, съ авторитетомъ въ дѣлѣ вѣры, на опасность, грозящую отъ всякихъ нововведеній, какъ религіозныхъ, такъ и политическихъ. Замѣтивъ эту опасность, большинство послѣдователей протестантизма отшатнулось отъ него такъ же легко, какъ легко къ нему пристало, отказалось отъ свободы мышленія, подчинилось опять авторитету откровенія, представляемому церковью, и римскій католицизмъ, повидимому совершенно было упавшій, воскресъ опять, какъ фениксъ изъ пепла, обновленный, очищенный и болѣе завоевательный, чѣмъ когда-либо въ прекнія времена. Ряды противниковъ его рѣдѣютъ, одинъ за другимъ переходятъ къ нему протестантскіе магнаты, переходятъ и князья, и вельможи литовскіе и русскіе, слѣдовавшіе доселѣ православію. Восторженный пропаганда совершаетъ чудеса, собираетъ опять разсѣявшихся овецъ въ едино стадо, подъ старое знамя, и站вить себѣ цѣлью положить основаніемъ государству единство вѣроисповѣданія, заставивъ всѣхъ еретиковъ (протестантовъ) и схизматиковъ (православныхъ) признать главенство римскаго папы. Эти стремленія католицизма совпадали съ наибольшимъ распространеніемъ границъ Польши на востокъ, съ моментомъ, когда орш польскіе направлялись на самый Кремль московскій, когда существовали не лишенныя основанія надежды, что рано или поздно сама Московія будетъ вовлечена въ систему польской шляхетско-католической федераціи или посредствомъ избранія кого-нибудь изъ московскихъ государей на польскій престолъ (по примѣру династіи Ягеллоновъ), или посредствомъ возведенія на московскій престолъ лица, которое бы взялось быть исполнителемъ замысловъ польской политики. Главными дѣятелями на поприщѣ пропаганды религіозной были іезуиты; о вліяніі ихъ на народное воспитаніе, на умственное развитіе народа мы скажемъ впослѣдствіи, при разсмотрѣніи слѣдующаго периода, когда ихъ дѣятельность принесла уже свои плоды; здѣсь только замѣтимъ, что ихъ направленіе было во многомъ демократичнѣе шляхетскаго протестантизма, что многіе изъ нихъ были проницательнѣе Оржеховскаго и предчувствовали паденіе государства отъ застоя, въ который общество будетъ

508

ПОЛЯКИ.

погружено вслѣдствіе окончательнаго обезсиленія королевской власти; наконецъ что между іезуитами попадались и люди честные, исполненные самоотверженія, восторженно преданные своему дѣлу, которые именемъ Бога говорили горькія истины народу и самой шляхтѣ, укоряли сильныхъ міра сего, не унижая себя никогда лестью. Однимъ изъ такихъ чистыхъ и честныхъ дѣятелей по части прозелитизма и воплощеніемъ, можно сказать, католической пропаганды былъ знаменитый священникъ Петръ Павэнзскій, болѣе извѣстный подъ фамильнымъ прозвищемъ Скарги, стяжавшій себѣ по увлекательному своему краснорѣчію эпитетъ Златоустаго. Вліяніе его на современниковъ было столь громадно и дѣятельность его ораторская и литературная столь тѣсно связаны со всѣми тогдашними политическими событіями, что необходимо изложить подробнѣе главные моменты его 76-летней жизни, посвященной сначала до конца одной только идеѣ ¹).

Петръ Скарга, дворянинъ мазовецкій, родился 1536 г., учился въ краковской академіи, вступилъ въ духовное званіе, сдѣланъ былъ кавоникомъ львовскаго капитула и проповѣдникомъ соборной церкви въ Львовѣ. Священство свѣтское, которому онъ принадлежалъ, не удовлетворяло души его, склонной къ аскетизму, сдержанной и любящей дисциплину. Онъ его оставилъ, отправился въ Римъ, и тамъ, въ столицѣ католицизма, вступилъ въ 1568 г. въ ряды того недавно возникшаго ордена, который былъ построенъ на чиноначаліи, болѣе нежели военномъ, на слѣпомъ и безусловномъ подчиненіи ума и воли человѣка пользовамъ и видамъ церкви. Возвратившись въ 1571 г. въ Польшу, онъ былъ поставленъ въ 1573 г. на посту весьма важномъ, но трудномъ, на востокѣ Рѣчи-Посполитой, въ Вильнѣ, среди преобладающего на Литвѣ кальвинизма. Скарга отличился вскорѣ какъ проповѣдникъ, онъ обратилъ въ католическое магнатскую фамилию Ходкевичей и несвижскую линію дома Радзивилловъ, онъ вели диспуты съ протестантскими богословами, основывалъ братства религіозныя и благотворительныя, былъ первымъ ректоромъ образованнаго въ 1579 г. изъ іезуитской гимназіи виленскаго университета, зѣдилъ устраивать іезуитскія коллегіи, школы и церкви въ Полоцкѣ, Дерптѣ, Ритѣ. Пэъ Вильна Скарга перехалъ въ 1584 г. въ Краковъ; въ 1588 г., избранный королемъ, Сигизмундъ III Ваза сдѣлалъ его спонимъ придворнымъ проповѣдникомъ. Въ теченіи 24 лѣтъ Скарга пользовался неогравиченнымъ довѣріемъ Сигизмунда III. По выраженію проповѣдника Бирковскаго, какъ передъ римскими императорами носимы были зажженные факели, такъ точно Скарга былъ такимъ горящимъ факеломъ передъ лицомъ польскаго короля и народа. Деньги тысячами прохо-

¹) Rychcicki (M. Dzieduszycki), Piotr Skarga i jego wiek. Kraków, 1850, 2 тома.

СКАРГА.

509

дили черезъ его руки, потому что придворный проповѣдникъ былъ и распорядителемъ денегъ, жертвуемыхъ королемъ на бѣдныхъ, но для себя онъ жалѣлъ и гроша, жилъ въ добровольномъ убожествѣ, въ тѣсной монашеской кельѣ, отказывая себѣ въ малѣйшихъ удобствахъ. Слово его значило много у короля, но ни за кого онъ не просилъ, ни для кого не заискивалъ ни малѣйшей милости. Какъ политический дѣятель, онъ принималъ живое участие въ двухъ весьма важныхъ событияхъ: въ уніи брестской (1596 г.) и въ рокошѣ Зебржидовскаго. Унію брестскую онъ подготовилъ своими политическими сочиненіями, направленными противъ православія („O jedności Kościola Bożego pod jednym pasteŕzem i o greckiem od tej jedności odstąpieniu“, Wilno, 1577). Онъ ораторствовалъ и на соборѣ брестскомъ 1596 г. въ числѣ лицъ, уполномоченныхъ отъ короля; на этомъ съѣздѣ онъ вызывалъ на публичный диспутъ несоглашавшихся на унію православныхъ и описалъ весь ходъ дѣла въ книгѣ: „Synod Brzeski i jego obrona“, 1597. Унія брестская, насилия и гоненія со стороны католиковъ противъ слабѣйшихъ числомъ протестантовъ, но наущенію іезуитовъ, и ненавистныя для народа связи короля съ домомъ австрійскимъ вызвали междоусобную войну. Составилась коалиція изъ всѣхъ враждебныхъ королю и іезуитамъ элементовъ, изъ протестантовъ, изъ дизунитовъ православныхъ, изъ магнатовъ, противныхъ союзу съ Австріею и боявшихся стремленія короля къ absolutum dominium. Дошло до вооруженнаго возстанія или рокоша, во главѣ котораго сталъ ближайшій другъ покойнаго Замойскаго, краковскій воевода Зебржидовскій. Въ этой игрѣ страннымъ образомъ перемѣшались карты: на одной сторонѣ стала королевская власть, служащая ширмами для ордена и орудіемъ, посредствомъ королаго іезуиты проводили мисль религіознаго объединенія народа во что бы то ни стало; на другой сторонѣ — разнообразныя, ненавидящія другъ друга вѣроисповѣданія и секты акатолическія подавали себѣ руки, соединенные общѣю грозившею имѣ опасностью, и поддерживали на своихъ плечахъ честолюбивое вельможество, охотно при всякомъ удобномъ случаѣ сопротивлявшееся королю. Скаргаѣвѣдилъ отъ короля къ Зебржидовскому утоваривать его смириться, рокошане требовали отъ короля, чтобы онъ удалилъ отъ себя іезуитовъ; Скарга, не отступавшій отъ короля ни на шагъ, явился бойцомъ ордена и защищалъ его и устно, съ проповѣдническаго амвона, и письменно: „Próba zakonu societatis Jesu“, Kraków, 1607.

Трагическое въ этой борьбѣ партій было то, что въ чью бы сторону ни склонилась побѣда, польское общество должно было неминуемо потерять; оно и осталось въ двойномъ проигрышѣ. Король осилилъ рокошанъ, но не настолько, чтобы власть его могла въ какой бы то ни было степени облегчить судьбу низшихъ рабочихъ классовъ наро-

510

ПОЛЯКИ.

донаселенія; за то диссиденты были разбиты, и Скарга дожил до пол-
ного торжества католицизма. Онъ умеръ въ Краковѣ, въ 1612 году.

Литературные труды Скарги могутъ быть раздѣлены на сочиненія
полемическо-богословскія, на сочиненія, относящіяся до исторіи церкви,
и на проповѣди. Скарга полемизировалъ весьма много съ православ-
ными, съ протестантами различныхъ толковъ (Siedm filarów, na któ-
rych stoi katolicka nauka, 1582; Wzywanie de jednej zbawiennej wiary
i мн. другія), писалъ сильныя діатрибы въ особенности противъ аріанъ
(Zawstydzenie nowych aryanów, Kraków, 1608; Messiasz nowy aryanów
wedle alkoranu tureckiego, Kraków, 1612). Эти сочиненія не подле-
жатъ нашему разбору, также какъ и опыты его по церковной исторіи,
состоящіе въ томъ, что онъ издалъ житія святыхъ (Żywoty Świętych,
1579) и далъ въ переводѣ сокращеніе труда кардинала Баронія: Anna-
les Ecclesiastici (1603—1607). Житія святыхъ написаны безъ критики,
но великолѣпнымъ увлекательнымъ слогомъ, которому они одолжены
тѣмъ, что имѣли до 25 изданій и болѣе извѣстны и распространены
въ массахъ, нежели какое-либо другое произведеніе словесности. Всего
важнѣе проповѣди Скарги (Kazania na niedziele i święta, 1595; Ka-
zania o siedmiu sakramentach i Kazania przygodne, 1600) и въ осо-
бенности проповѣди сеймовыя (Kazania Sejmowe, 1600). Восемнадцать
разъ случилось ему читать передъ собравшимися для законодательныхъ
работъ сеймами проповѣди, имѣющія значеніе рѣчей политическихъ;
четыре раза пришлось ему произносить проповѣди хвалебныя по по-
воду величайшихъ победъ, какими прославило себя польское оружіе:
въ 1588 г. по случаю взятія въ плѣнъ подъ Бычиною эрцгерцога
австрійскаго Максимиліана, въ 1600 г. по случаю подчиненія Молда-
віи Польшѣ Замойскимъ, въ 1605 г. по случаю пораженія подъ Кирх-
гольмомъ надъ Двиною Карла Зюдерманландскаго, дяди Сигизмунда III,
Ходкевичемъ, и въ 1611 г. по случаю взятія Смоленска. Сила его
краснорѣчія была столь велика, что враги его, диссиденты, называли
его тираномъ душѣ человѣческихъ (psychotyrannus). Чтобы онѣ нежить
по достоинству его рѣчи, надобно зай處ть, что онъ іезуитъ, надобно
войти въ его положеніе, стать на его точку эрѣпія. Онъ былъ въ пол-
номъ смыслѣ слова священникъ-гражданинъ, какъ ни страннымъ мо-
жетъ показаться это опредѣленіе; онъ представлялъ собою рѣдкій типъ
іезуита-патріота. Родину свою онъ любилъ горячо и страстно, ревпиво
желалъ ея величія, распространенія елъ предѣловъ и могущества и, съ
ужасомъ замѣчая признаки гніенія и разложенія, предвѣщавшіе упа-
докъ Рѣчи-Посполитой, онъ страдалъ сильнѣе, нежели менѣе прони-
цательные его современники, отъ этихъ болѣзней. Доискивалсь при-
чины зла, онъ ее находилъ прямо и непосредственно въ отщепен-
ствахъ, въ разномысліи и разъединеніи въ дѣлѣ вѣры, по тому еван-

СКАРГА.

511

гельскому правилу, что всякое царство, раздѣльливееся въ самомъ себѣ,
запустѣетъ и домъ на домъ падетъ (ев. отъ Луки, ХІ, 17). Онъ очень
хорошо зналъ, что онъ вызываетъ противъ себя страшную ненависть
со стороны диссидентовъ; его называли инквизиторомъ, льстецомъ, ко-
ролевскимъ паразитомъ, апостоломъ absoluti dominii; онъ не былъ
безопасенъ отъ самыхъ наглыхъ и насильственныхъ нападеній и обидъ,
въ Вильнѣ онъ былъ однажды побить, въ Варшавѣ дважды получилъ
публично пощечину, и всякій разъ не только не озлился на обидчи-
ковъ, но испросилъ имъ великодушно прощеніе. Никогда онъ не по-
зволялъ себѣ нападать или намекать на какія бы то ни было лично-
сти, никогда онъ не подстрекалъ католиковъ къ грубому насилию въ
отношеніи къ протестантамъ, къ разрушенію ихъ сборовъ или церквей,
къ насильственному помѣшательству ихъ богослуженію; тѣмъ не менѣе
однако его усилія и совѣты направлены были къ достиженію того же
самаго результата, къ искорененію раскола съ помощью свѣтской вла-
сти и къ гражданской нетерпимости отщепенства, потому-что терпи-
мость, по его понятіямъ, ведетъ прямо къ атеизму.

Королевская власть нужна, по мнѣнію Скарги, для доставленія
церкви торжества надъ иновѣрцами, для приведенія въ исполненіе
приговоровъ духовныхъ судовъ. Онъ не скрываетъ своего расположенія
къ идеалу теократическаго правленія (4-е Kazanie sejmowe), къ цар-
скому священству, и къ священническому царству, то-есть къ такому
устройству, въ которомъ бы священникъ управлялъ вмѣстѣ съ коро-
лемъ и посредствомъ короля. Изъ священнаго писанія и природы
вещей вытекаетъ необходимость единовластія или монархіи. Скарга не
былъ бы прочь и отъ самодержавія, если бы монархъ былъ всегда без-
грѣшенъ и мудръ, но какъ это рѣдко случается, то разумъ человѣ-
ческій прилагаетъ къ королю совѣтѣ и законы, опредѣляя и ограни-
чивая власть его, чтобы онъ не сдѣлался злымъ тираномъ (6-е Kazanie
sejmowe). Въ томъ и состоитъ настоящая свобода, золотая вольность,
чтобы имѣть королей, которые бы правили не самовластно и произ-
вольно, не по тирански, но на основаніи закона; такою вольностью
Богъ жалуетъ Поляковъ, давая имъ въ теченіи 600 лѣтъ королей
добрыхъ, справедливыхъ и святыхъ. Понятно, что при столь монархи-
ческомъ настроеніи своемъ, Скарга относится враждебно ко всѣмъ
учрежденіямъ, которые считались палладіумами свободы въ Польшѣ.
Онъ не долюбливаетъ прерогативы шляхты избирать королей. Онъ по-
ложительно возмущенъ тѣмъ, что по кардинальному закону Рѣчи-Пос-
политой: *Neminem captivabimus nisi jure victum.* Скарга сильно во-
оружается противъ многоголовой гидры собранія земскихъ пословъ,
усилившаго свой авторитетъ съ ущербомъ для короля и сената. „Го-
спода послы земскіе,— говорить онъ,— не обращайте Польши въ нѣмец-

512

ПОЛЯКИ.

кій городъ имперскій, не дѣлайте изъ короля малеванную фигуру, на
подобіе Венеціи, потому-что вы не имѣете ума венеціанскаго, да и не
живете въ стѣнахъ одного и того же города". Шляхтѣ онъ ставилъ
наглядно передъ глазами въ картинахъ, ужасающихъ мрачностью
колорита, всѣ недуги, которыми страдаетъ Рѣчь-Посполитая (7-е Ка-
zanie sejmowe; Wzywanie do pokuty, Wilno, 1610). „Боже мой,
какая роскошь проникла въ это царство. Отъ мала и до велика
всѣ отвергли святую умѣренность и презрѣли жизнь старо-поль-
скую, воинственную. Всякій хочетъ пить вино, рѣдкій панъ безъ
шелку, безъ шестерни ломадей и ливреи. Пропало и состраданіе къ
Рѣчи-Посполитой. Никто не озаботится поддержаніемъ крѣпостей и
стѣнъ. Рѣчь-Посполитая становится убогою, богатѣютъ лишь отдѣль-
ные дома. Завелось такое казнокрадство, что почти безъ зазрѣнія со-
вѣсти хранители казны смазываютъ общественнымъ грошемъ свои ру-
ки, такъ что лишь половина податей, взимаемыхъ съ мѣщанъ и кресть-
янъ, доходить по назначенію. Кто исчислитъ всѣ клеветы, ябеды, об-
маны и измѣнны въ судахъ? всѣ кровосмѣшенія, прелюбодѣянія и лже-
свидѣтельства? А этотъ кровавый потъ живыхъ подданныхъ или кресть-
янъ, который льется безпрестанно, не накликаетъ ли онъ кару Божью
на все государство?.. По какому праву кмети вольные, Поляки и
христіане убогіе обращаются въ крѣпостныхъ, какъ будто бы они бы-
ли купленные невольники или военноплѣнные? По какому праву по-
мѣщики дѣлаютъ съ пими, чтò хотятъ? Почему эти люди не имѣютъ
ни защиты, ни суда, который бы охранялъ ихъ жизнь, здоровье и соб-
ственность? Почему мы распространяемъ на нихъ strictum dominum,
котораго сами для себя терпѣть не можемъ? Зачѣмъ обращаться съ
ними какъ съ невольниками, а не какъ съ наймитами? На твоей зем-
лѣ сидить крестьянинъ и не дѣлаетъ того, чтобѣ долженъ; прогони его
съ твоей пашни, но не отнимай у него свободы прирожденной и хри-
стіанской и не становись верховнымъ властителемъ его здоровья и
живота, помимо всякаго суда"... Скарга зналъ, что его политические
совѣты противны духу времени и приняты не будутъ, сердце его
переполняется скорбію, уста его произносять слова, полныя гнѣва и по-
ражающія какъ громъ; съ ясновидѣніемъ древняго пророка предре-
каетъ онъ гибель своему отечеству: „Что мнѣ дѣлать съ тобой, бѣд-
ное государство? Если бы я былъ Исаіл, то я бы ходилъ нагѣ и боśь,
взывая къ вамъ, преступники и преступницы закона Божія! Стѣны
вашей Рѣчи-Посполитой трескаются безпрестанно, а вы говорите: пи-
чего, пустяки. Польша держится безначаліемъ (nierządem). Вы не
понимаете, что нельзя Польшѣ держаться безначаліемъ, что это про-
тивно разуму. Безначаліемъ и безопасностью все валится и падаетъ, а
такъ какъ безначаліе проистекаетъ отъ слѣпоты грѣховной, то вышло

ЗОЛОТОЙ ВЪКЪ.

513

бы, что Польша держится грѣхами, и уходитъ какъ-то отъ божьяго
наказанія. Она падетъ, когда вы и чаять не будете, и всѣхъ васъ разда-
вить развалинами. Если бы я былъ Іеремія, я бы надѣлъ оковы на
ноги и узы на шею и возопилъ бы къ вамъ грѣшнымъ: такимъ обра-
зомъ скованы будутъ старѣйшини ваши; и показалъ бы я изгнившую
одежду, и, встряхнувъ ее, сказалъ бы: такъ испортится и въ ничто-
жество обратится ваша слава и всѣ ваши достатки и имущества
(8-е Kazanie sejmowe; Wzywanie do pokuty). „Наступитъ на васъ врагъ
внѣшній; воспользовавшись вашими распрями, скажетъ: раздѣлилось
сердце ихъ, теперь они погибнутъ. Эти раздоры заведутъ васъ въ
плѣнъ, въ которомъ всѣ вольности ваши утонутъ и въ смѣхъ обра-
тятся. Земли и княжества великія, которые соединились и въ одно
тѣло срослись съ короною, отпадутъ и разорутся; вы, управлявшіе
нѣкогда другими народами, будете на подобіе вдовицы осиротѣлой,
посмѣшщемъ и игрушкою враговъ вашихъ. Вы погубите народъ вашъ
и языкъ, единственный свободный между всѣми славянскими языками;
вы растеряете остатки этого народа, столь древняя и столь широко разрос-
шалося, и поглощены будете другими народами, которые васъ нена-
видятъ. Вы лишитесь не только государя изъ крови вашей и права
избирать его, но и королевства и отечества; вы станете нищими
изгнанниками, презрѣнными бродягами, которые будутъ попираемы
ногами тамъ, гдѣ ихъ прежде превозносили и славили. Вамъ ли стя-
жать другое отечество, въ которомъ бы вы могли имѣть такие достат-
ки, деньги, сокровища и удовольствія? Возможно ли, чтобы для васъ
и для дѣтей вашихъ родилась другая такая же мать? Если вы настоя-
щую потеряете, то другой такой же вамъ и не вообразить" (3-е Kazanie
sejmowe).

Скаргою заключается достойнымъ образомъ золотой периодъ поль-
ской литературы; онъ довелъ прозу польскую до высокой степени
совершенства, но, по справедливому замѣчанію Мацѣевскаго (Piśmien.,
П, 359), никто изъ писателей польскихъ не содѣйствовалъ болѣе его
построенію рѣчи польской на ладъ латинскій, никто болѣе Скарги не
вводилъ въ синтаксисъ чисто латинскихъ оборотовъ. Къ Скаргѣ, какъ
проповѣднику, примыкаютъ Кристофоръ Варшевицкій (1524—1603)
и Юсифъ Верещинскій, съцеховскій аббатъ, епископъ кіевскій (ум.
1599; его проповѣди собраны и изданы 1854 въ Петербургѣ Головин-
скимъ; всѣ прочія сочиненія въ библ. Туровскаго).

Прежде, нежели разстаться съ золотымъ вѣкомъ, бросимъ бѣгливъ
взглядъ на польскую исторіографію того времени. Историковъ польскихъ
можно раздѣлить на писавшихъ по-латыни и по-польски. Писавшіе по
латыни подраздѣляются на компиляторовъ, сокращавшихъ труды пред-
шественниковъ и пытавшихся составить прагматическую систему на-

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

33

514

ПОЛЯКИ.

ціональной исторії, и на историковъ-очевидцевъ, съ первой руки
разсказывающихъ событія, въ которыхъ они сами принимали участіе
или которыя совершались по крайней мѣрѣ на ихъ памяти, на ихъ
глазахъ. Къ первому классу принадлежать: астрологъ Мѣховита
(ум. 1523), ополячившійся Нѣмецъ изъ Эльзаса Децій (ум. послѣ 1576),
ученный астрономъ и священникъ Бернатъ Ваповскій (ум. 1535), епис-
копъ вармійскій (эрмеландскій) Мартинъ Кромеръ (1512—1589).
Между писателями второго класса особенно замѣчательны два лица:
Свентославъ Оржельскій и Райнгольдъ Гейденштейнъ. Оржельскій
(род. 1549, ум. послѣ 1588) составилъ съ замѣчательнымъ талантомъ
исторію четырехъ лѣтъ (1572—1576), отъ смерти Сигизмунда-Авгу-
ста до избранія Баторія, въ теченіи которыхъ Польша окончательно
превратилась въ монархію избирательную: Interregni Poloniae libri VIII.
Гейденштейнъ (1566—1620) былъ секретаремъ у Яна Замойскаго
и Стефана Баторія и сдѣлался чѣмъ-то въ родѣ офиціальнаго исто-
ріографа, потому что Замойскій, замѣтивъ въ немъ необыкновенныя
способности, поручилъ ему описать событія войны Баторія съ Москвою
и другія, затѣмъ слѣдовавшія, и самъ вѣроятно продиктовалъ ему и
добавилъ многое. Рядъ историковъ, писавшихъ по-польски, начи-
нается съ дворянъ Бѣльскихъ или Вольскихъ. Изъ нихъ отецъ,
Мартинъ (1495—1575), сдѣлалъ первый опытъ начертанія все-
общей исторіи отъ созданія міра, подъ заглавіемъ „Kronika świata",
а сынъ его Юахимъ (ум. 1599), взявъ ту часть хроники отцовской,
которая относится къ Польшѣ, передѣлалъ ее и издалъ подъ назва-
ніемъ „Kronika polska". Лука Гурницкій (во второй половинѣ XVI
вѣка) писалъ Dzieje w Koronie Polskiej, родъ мемуаровъ о дворѣ ко-
ролевскомъ при Сигизмундѣ-Августѣ, но онъ гораздо болѣе извѣстенъ
по своему дидактическому сочиненію Dworzанin polski, написанному
въ подражаніе итальянской книгѣ Бальтазара Кастильоне, Libri del
Cortegiano. Гурницкій даетъ своему трактату слѣдующую рамку. Онъ
представляетъ, что на мызѣ епископа краковскаго и канцлера Самуила
Мацѣевскаго, близъ Кракова, собрались дворяне епископа и для пре-
провожденія времени задаются вопросомъ, какими качествами долженъ
быть надѣленъ придворный человекъ идеальный, то-есть такой, какимъ
ему слѣдуетъ быть? Каждый говорить по очереди, другие возражаютъ; все
сочиненіе состоитъ изъ подобныхъ разговоровъ. Бартошъ (Вареоломей)
Панроцкій, герба Ястржембецъ изъ Мазовіи (ум. 1614), проторилъ
новую стезю въ литературѣ своими геральдическими изслѣдованіями
объ отдѣльныхъ знаменитѣйшихъ родахъ польской шляхты: Herby ry-
cerstwa polskiego, Kraków, 1584. Совершенно отдѣльно отъ другихъ
стоитъ весьма оригинальный писатель Матвѣй Осостовичъ Стрнійков-
скій (Maciej Osostowicjusz Prekonides Stryjkowski, род. 1547, ум. въ

ЗОЛОТОЙ ВЪКЪ.

515

восемидесятых годах XVI столѣтія). Хотя онъ былъ родомъ Ма-
зуръ, но, переселившись въ Литву, онъ до того пристрастился къ но-
вому своему отечеству, что сталъ жалѣть о потерѣ Литвою отдѣльнаго
политическаго существованія и о томъ, что она покрылась сверху сло-
емъ польской цивилизаціи и рѣшился увѣковѣчить въ литературѣ
остатки пропадающей съ каждымъ днемъ старины древне-литовской.
Задача была прекрасная, но не по силамъ Стрыйковскому, который
не имѣлъ достаточно ни критики, ни научной подготовки; — онъ имѣлъ
за то два качества, которые сообщаютъ его труду цѣну необыкно-
венную: любознательность и усидчивость. Онъ научился языкамъ рус-
скому и литовскому, изъѣздилъ всю Литву и Ливонію, обозрѣлъ мѣста
побоищъ, арсеналы, раскапывалъ курганы и городища, осмотрѣлъ мно-
жество зӑмковъ и церквей, однимъ словомъ—былъ первымъ археоло-
гомъ литовскимъ. Всѣ разнообразныя, добытыя такимъ образомъ свѣ-
дѣнія онъ изложилъ безъ всякой системы, стихами и прозою, пере-
мѣшивая факты исторіи литовской съ событиями своей собственной
жизни и пересыпая ихъ порядочною дозою самохвальства въ сочине-
ніи, которому онъ далъ шумное названіе „невиданной до сихъ поръ
хроники польской, литовской, русской“ и т. д.: Kronika polska, litew-
ska, źmudzka i wszystkiej Rusi kijowskiej, moskiewskiej, siewierskiej,
wołyńskiej, podolskiej, podgórskiej, i podlaskiej, która przedtem nigdy
swiata nie widziala. Królewiec, 1582.

3. ПЕРІОДЪ ІЕЗУИТСКІЙ МАКАРОНИЧЕСКІЙ (1606—1764).

Во всей европейской исторіи вѣкъ XVII и первая половина XVIII
представляютъ время переходное, а потому весьма безцвѣтное и мало-
характерное ¹). Послѣ языческаго Возрожденія, которое соединило на
одинъ моментъ въ искусствѣ двѣ культуры и изъ средневѣковой за-
имствовало ея религіозныя вѣрованія только какъ эстетическіе мотивы,
прошла Реформація—сильное оживленіе вновь религіознаго чувства,
запечатлѣнаго страстною нетерпимостью. Вездѣ реформація подѣй-
ствовала какъ ферментъ въ процессѣ химическихъ соединеній; если
она задержала свободное спокойное умственное развитіе общества, то
она же ускорила стольшія на череду политическія и соціальныя мета-
морфозы: въ Англіи окончательное торжество аристократической пар-

1) Ant. Walewski, Historya wyzwolonej R-ptej za panowania Jana Kazimierza. Kraków, 1870—72, 2 tomy; Dzieje bezkrólewia po skonie Jana III. Kraków, 1874;— Karm. Jarochowski, Dzieje panowania Augusta II od smierci Jana III. Poznań, 1856;—Dzieje panowania Augusta II od wstąpienia Karola XII na ziemię polską. Poznań, 1874.

33*

516

поляки.

ламентской системы, на материк западно-европейском—королевской власти, в Польш шляхетскаго народоправства. В Европѣ слагаются самодержавные порядки, личная самодѣятельность заключается в са- мые узкіе предѣлы, свобода съужена, выигрывает равенство; поли- тика становится дѣломъ исключительно правительственнымъ, кабинет- нымъ; точно также спеціализируется и наука, подготовляющая въ уединеніи и вдали отъ дѣлъ общественныхъ тѣ успѣхи знанія, ко- торыми ознаменованы новѣшія времена. Посредствомъ этой строгой дрессировки отдѣльнаго лица, созидались демократическія условія жизни современного общества. Опередившая во многихъ отноше- ніяхъ, и по учрежденіямъ, и даже по образованности западно-евро- пейскія государства, Польша пошла по діаметрально-противоположному направленію, къ застою, окостенѣнію, упадку. Наибольшая свобода для каждого члена шляхетскаго народа достигнута, идеалъ осуществленъ, остается только оберегать пріобрѣтенное. Всѣ силы и способности по- глощаетъ жизнь общественная, но она безъ задачъ; внѣ ея, мало инте- ресуютъ наука и искусство, разсматриваемыя какъ развлеченія. Кон- серватизмъ въ отношеніяхъ повелъ и къ консерватизму въ идеяхъ, къ возврату къ церковному, къ религіі, основанной на авторитетѣ, прило- женной къ шляхетскому народоправству, главнымъ дѣломъ считающей обрядность и не прощающей одного только вольномыслія.

Великіе люди перевелись, характеры измельчали, отечество Копер- ника не можетъ похвалиться ни однимъ ученымъ, пульсъ бьетъ все тише и тише, есть цѣлыя царствованія (напр. Августа III) прошед- шія изо-дня въ день безъ историковъ, которые бы осмыслили происхо- дившее. Вслѣдствіе такого застоя, Польша и очутилась во второй поло- винѣ XVIII вѣка колоссальнымъ анахронизмомъ въ современной Европѣ, между великими западно-европейскими централизованными организ- мами и подростающею Россию. Ея учрежденія были прямо противны самодержавнымъ системамъ направленія. Почти китайская косность въ понятіяхъ привязаннаго къ этимъ учрежденіямъ общества отталки- вала революціонныхъ мыслителей. Духъ обновленія проникъ въ это общество, но слишкомъ поздно, когда оно было на краю гибели. Намъ надо прослѣдить ступени, по которымъ оно шло къ этой роковой ги- бели, а потомъ отмѣтить признаки стремленій къ лучшему, которые пріобрѣтаютъ большое значеніе въ слѣдующемъ періодѣ.

Некрасивы итоги царствованія Сигизмунда III Вазы. Этотъ ко- роль, подражатель Филиппу II, проникнутый идеями о власти по божескому праву, связался по политическимъ мотивамъ съ Австріею, давалъ ей въ помощь польскихъ Лисовчиковъ или Элеаровъ (1619) на подавленіе Чеховъ и Мадьяръ (30-лѣтняя война). Его московская политика провела кровавую полосу между двумя славянскими наро-

ПЕРІОДЪ ІЕЗУИТСКІЙ.

517

дами. Затѣянная при участіи его унія Брестская (1595) осталась не-
додѣланною, безъ равноправности съ католицизмомъ, безъ достаточной
поддержки и устоевъ въ простого званія мірянахъ и въ дворянствѣ,
которое предпочло обращаться прямо въ католицизмъ. Его отноше-
нія къ Швеціи запутали Польшу въ войну съ Густавомъ-Адольфомъ,
въ которой потеряны Рига и Лифляндія (1621). Несмотря на то, что
по религіознымъ мотивамъ король возился съ міссией о турецкой войнѣ,
въ его царствованіе шибко шло закрѣпощеніе украинскаго народа и
подавленіе козаковъ, за ихъ набѣги на Турцію и Татаръ. Его абсо-
лютистические приемы дѣлали власть его непопулярною, а эта непо-
пулярность и подозрительность шляхты сдѣлались камнемъ преткно-
венія, о который разбились широкіе, но крайне фантастические замыслы
сына его Владислава IV (1632 — 1648). Новый король, помирившійся
съ Москвою (1634) и Швеціею (1635), при содѣйствіи итальянца Ти-
поло, въ союзѣ съ Венеціею затѣялъ турецкую войну. Въ этомъ предпрія-
тіи должно было участвовать цѣнимое Владиславомъ по достоинству ко-
зачество. Между королемъ и казаками состоялись тайныя соглашенія,
на средства короля вербовались войска. Оппозиція на сеймѣ 1646 г.
обратила ни во что начатое, король обязанъ былъ распустить войска и
удалить иноземцевъ. Война турецкая была единственнымъ средствомъ
предупредить давно назрѣвшее народное движение въ Украйнѣ; те-
перь это движение вспыхнуло подъ вождемъ Богданомъ Хмѣльницкимъ,
почти одновременно со смертью короля (1648). Оно разыгрывается при
его преемникѣ, послѣднемъ изъ Вазовъ, Янѣ-Казимірѣ, съ ужасающею
быстротою, обнажая съ полною очевидностью уродливость обществен-
няго и непрочность политическаго строя.

Движеніе было главнымъ образомъ соціальное, народность и рели-
гія входили въ него какъ второстепенные мотивы; оно не только под-
няло на ноги весь украинскій простой людъ, но откликнулось до Кар-
патскихъ горъ и въ Велико-Польшъ въ видѣ бунтовъ крестьянскихъ;
самъ Хмѣльницкій не могъ съ нимъ совладать, и послѣ колебаній
между Польшею, Турціею и Московскимъ государствомъ подчинилъ
Украйну послѣднему. Своими легкими побѣдами онъ открылъ до-
рогу въ сердце Польши почти одновременно (1655) войскамъ царя
Алексѣя Михайловича и смѣлаго аваньюриста Карла-Густава шведскаго,
который явился какъ непрошенный покровитель диссидентовъ, навязы-
вающийся въ защитники отъ Москвы и козаковъ. Король долженъ
былъ бѣжать въ Силезію. Шведы держали Краковъ и Варшаву, мос-
ковскія войска Вильно и Минскъ, Хмѣльницкій осаждалъ Львовъ.
Столь же быстро, какъ паденіе, совершилась и реставрація посред-
ствомъ партизановъ и Тышовецкой конфедераціи, образованной для
защиты вѣры и отечества. Все движения шляхетское, возстановившее

518

ПОЛЯКИ.

короля, запечатлённо религіознымъ характеромъ и патріотическою ненавистью къ иностранцу. Въ тяжелую годину испытаній сознаваема была необходимость измѣнить форму правленія, дѣлаемы были обѣты улучшить тяжелую участь крестьянскаго состоянія. Эти благія намѣренія перезабытны при измѣнившихся обстоятельствахъ; имъ также не суждено было осуществиться, какъ и Гадячской сдѣлкѣ съ козаками при Выговскомъ (1658), по которой православіе предполагалось уравнять съ католицизмомъ съ пожертвованіемъ ему уніи, ввести въ сенатъ православныхъ епископовъ, наконецъ козаковъ и Русь сдѣлать третьимъ членомъ въ польско-литовскомъ государствѣ. Мирныя отношенія къ сосѣдямъ возстановлены (Оливскій трактатъ 1660, Андрусовскій 1667, еще раньше Велавскій 1657, которымъ электоръ бранденбургскій освободился отъ вассальныхъ отношеній и сдѣлался полнымъ собственникомъ восточной Пруссіи); но внутренняя неурядица возобновилась по поводу задуманныхъ бездѣтнымъ королемъ и женою его, француженкою Маріею-Луизою, плановъ реформы по французскому образцу, первымъ шагомъ къ чему должно было служить обезпеченіе избранія въ короли знаменитому принцу Конде. Суду и осужденію на сеймѣ подвергся разстроившій эти планы глава опшозиціи, князь Юрій Любомірскій; за него вступилась шляхта; изъ-за частной обиды магната началась упорная междоусобная война, кончившаяся пораженіемъ королевской власти. Король отказался отъ престола. При новой элекціи шляхетскій демосъ разстроиваетъ всѣ интриги роялистовъ и французскаго, и австрійскаго отѣнковъ, избирая въ короли никому до того невѣдомаго кандидата Пяста, кость отъ костей своихъ, Михаила Вишневецкаго, сына завзятѣйшаго врага козаковъ Іереміи, короля, въ раста conventa котораго включила она условіе, чтобы отъ престола онъ не отрекался.

Новый избранникъ оказался совершеннымъ ничтожествомъ. Въ его царствованіе среди раздирающихъ государство конфедерацій Голубской за короля противъ магнатовъ, войсковой за гетмановъ противъ шляхетскаго демоса, Польша испытала, въ 1672, величайшій позоръ въ своей исторіи: потерю (на 27 лѣтъ — до карловицкаго трактата 1699 г.) Каменца, отдачу Туркамъ его съ Украйною и Подолією по миру Бучацкому, данничество короля польскаго падишаху. Позоръ этотъ смытъ былъ слѣдующимъ за тѣмъ королемъ Пястомъ, Яномъ III Собѣскимъ (1674—1696). Внутреннихъ отношеній въ Польшѣ Собѣскій не поправилъ; его побѣды были въ этомъ отношеніи безплодны; даже его внѣшняя политика не лишена своекорыстныхъ династическихъ разсчетовъ и колебаній между Австріею, съ которой онъ связалъ свои династические интересы, и Франціею, къ которой влекло его воспитаніе; самъ вѣнскій походъ 1683 былъ столько же христіанскій подвигъ, сколько и ударъ, нанесенный на Дунаѣ политикъ Людовика XIV, сто-

ПЕРІОДЪ ІЕЗУИТСКІЙ.

519

явшаго заодно съ султаномъ. Тѣмъ не менѣе цѣлый рядъ войнъ съ
Турціею и походовъ въ теченіи полутора десятка лѣтъ,—дѣло какъ
личное короля, такъ и всего народа, съ увемъ и сознательно
исполнявшаго свое призваніе остаться за христіанство, быть его
брустверомъ (antemurale christianitatis). Мотивы увенія были пре-
мущественно религіозные, въ немъ проявилась положительная сторона
того возрожденія римскаго католицизма, которымъ ознаменованъ въ
Польшѣ XVII вѣкѣ; имъ она и обязана послѣдними имѣющими все-
мірно-историческое значеніе страницами своей исторіи, славою нане-
сенія грозной турецкой силѣ рѣшительныхъ ударовъ, съ которыхъ
и начинается паденіе Турціи. Эта слава не покрываетъ явленій
печальныхъ: по приговору сейма 1689 свершилось въ Варшавѣ auto-
da-fe: шляхтичъ Лыщинскій соженьт за атеизмъ; лаврами увѣнчанный
король извѣрился въ людей, поддался своекорыстной женѣ Маріи-Казимірѣ,
конецъ его жизни ознаменованъ продажничествомъ, копленіемъ денегъ
для обезпеченія престола дѣтямъ, раздорами въ этой семьѣ. Кандидатура
Собѣскихъ сдѣлалось невозможна, но вмѣстѣ съ тѣмъ корона поступила
въ полномъ смыслѣ слова въ продажу съ аукціона: завладѣть ею долженъ
былъ тотъ изъ иностранныхъ соискателей, который завербуетъ больше сто-
ронниковъ и предупредитъ другихъ занятіемъ престола. Такимъ лов-
кимъ покупщикомъ явился подражатель Людовика XIV, саксонскій
курфирстъ Августъ II, который принялъ католицизмъ и подписалъ
racta conventa съ тѣмъ, чтобы ихъ совсемѣмъ не исполнять. Ни одинъ
изъ королей не оказывалъ такого презрѣнія въ конституціоннымъ фор-
мамъ, ни одинъ не стремился столь открыто къ самовластью, опира-
ясь на свои саксонскія войска, которые онъ держалъ вопреки кон-
ституціи въ предѣлахъ Рѣчи-Посполитой. Король заключалъ трактаты
помимо Рѣчи-Посполитой, запуталъ ее и втянулъ въ Сѣверную войну,
переговаривался о раздѣлѣ ея съ Россией и Пруссіею. Главный театр
Сѣверной войны—Польша была разорена изъ конца въ конецъ ино-
странными войсками. Послѣ пораженія Карла XII шляхта образовала
(1715) Тарногродскую конфедерацію, чтобы заставить короля вывести
изъ Польши саксонскія войска. Конфедераціі обратилась для охране-
нія вольностей шляхетскихъ къ посредничеству Петра Великаго.
При посредничествѣ этомъ состоялось варшавское соглашеніе (1717),
по которому король обязался не только вывести Саксонцевъ, но и
численность регулярныхъ войскъ Рѣчи-Посполитой ограничена чи-
ломъ 24,000 ч. Съ этого момента Польша фактически перестаетъ
быть государствомъ самостоятельнымъ. — Слѣдующая затѣмъ элекція
и всѣ позднѣйшія совершались при дѣятельномъ участіи иностран-
ной вооруженной силы. Новый король Августъ III, обязанный рус-
скимъ штыкамъ устраненіемъ французскаго кандидата Станислава Ле-

520

ПОЛЯКИ.

щинскаго, слѣдовалъ правилу полной уступчивости въ отношеніи къ Россіі, чѣмъ и доставилъ Польшѣ спокойствіе, цѣною достоинства и самостоятельности народа. Чего нельзя было купить у полновластнаго королевскаго министра Брюля, то можно было выхлопотать по протекціи чрезъ Петербургъ. Туда и стали забѣгать честолюбивѣйшіе и предпріимчивѣйшіе изъ искателей мѣстъ и должностей. Патологическій процессъ разложенія государства подвигался быстро впередъ, начиная съ оконечностей, съ общественныхъ вершинъ.

Мы стараллись объяснить, почему застой въ жизни польскаго общества былъ полный и одинаково распространялся и на область политической и общественной жизни, и на область умственнаго развитія. На всемъ этомъ периодѣ тяжелымъ камнемъ лежитъ печать воспитанія іезуитскаго. Чтобы объяснить успѣхи іезуитовъ на этомъ поприщѣ, надо вернуться назадъ, къ эпохѣ реформаціи, и указать на обстоятельства, облегчавшія эти успѣхи. Академія краковская съ своими многочисленными филіальными школами находилась въ состояніи оцѣпенѣнія, застоя, упадка; боясь нововведеній, она прервала всѣ связи съ заграничными учеными, ея матеріальныя средства уменьшились, потому что многія доходныя статьи перешли въ руки протестантовъ. Возникло множество протестантскихъ училищъ, низшихъ и среднихъ, въ которыхъ выписанные большею частью изъ-за границы ученые преподавали въ новомъ духѣ, по новымъ методамъ, но въ коротыхъ преподаваніе подчинено было цѣлямъ и видамъ односторонней, узкой, сектаторской пропаганды. Лютеранскія школы процвѣтали главнымъ образомъ на сѣверѣ, въ земляхъ прусскихъ, принадлежавшихъ нѣкогда ордену: Кульмѣ, Торнѣ, Данцигѣ. При Ситизмундѣ-Августѣ вассалу Польши, князю прусскому Альбрехту, удалось устроить въ Кенигсбергѣ академію или университетъ; этотъ университетъ былъ по духу лютеранскій, а по языку преподаванія первоначально польскій, потомъ въ XVII вѣкѣ онъ онѣмечился и не могъ имѣть почти никакого вліянія на ходъ образованія въ Польшѣ. Моравскіе (чешскіе) братья имѣли знаменитыя школы свои въ велико-польскихъ городахъ Лешнѣ и Козьминкѣ, кальвинисты въ Вильнѣ. Аріане или социніане, гнѣздившіеся преимущественно въ Малой-Польшѣ, завели свои высшія училища и типографію сначала въ Пиньчовѣ (надъ Нидою), потомъ въ Левартовѣ (надъ Вепржемъ) и въ особенности съ конца XVІ столѣтія въ Раковѣ (недалеко отъ Сендоміра). Этотъ городъ, спеціально для нихъ выстроенный фамиліею Сѣнньскихъ, сталъ средоточіемъ всѣхъ крайнихъ протестантскихъ сектъ, проповѣдывавшихъ чистый теизмъ или доходившихъ даже до атеизма (унитаріи, антитриитаріи, анабаптисты, и др.), и слылъ у нихъ подъ названіемъ сарматскихъ Аθинъ. Академія краковская не въ силахъ была

ПЕРІОДЪ ІЕЗУИТСКІЙ.

521

бороться съ размножающимися учебными заведеніями протестантства. Для борьбы съ ними высшее духовенство польское вызвало и акклимитизировало въ Польшѣ орденъ іезуитовъ. Епископъ вармійскій, кардиналъ Гозій (Hosius) учредилъ первое въ Польшѣ іезуитское collegium въ Брунсбергѣ въ 1564 г.; вслѣдъ затѣмъ епископъ плоцкій Носковскій учредилъ вторую коллегію въ Пултускѣ, третью въ Вильнѣ епископъ Валеріанъ Протасовичъ. Примѣру епископовъ послѣдовали свѣтскіе ревнители и ревнительницы католицизма, дѣлая богатыя пожертвованія и записи въ пользу іезуитовъ; такимъ образомъ возникли коллегіи въ Ярославлѣ (въ Червонной-Руси), въ Познани, Калишѣ, Люблияѣ, Львовѣ, Ригѣ, Дерптѣ, Данцигѣ, Полоцкѣ, Несвижѣ, Варшавѣ. При всѣхъ коллегіяхъ состояли школы, на которые обращено было особенное вниманіе ордена. Устройство этихъ школъ представляетъ примѣръ неслыханной нигдѣ до тѣхъ поръ централизаціи. Онѣ были устроены однообразно; малѣйшее отступленіе отъ общаго плана требовало особаго разрѣшенія пребывающаго въ Римѣ и облеченнаго диктаторскою властью генерала ордена. Преподаваніе было въ полномъ смыслѣ слова космополитическое, внѣ всѣхъ условій мѣста и времени, подчиненное одной только идеѣ всемірнаго господства римско-католической церкви — одно и тоже въ Италіи, Цспаніи, Австріи и Польшѣ; какимъ оно было задумано основателемъ іезуитской педагогики и сподвижникомъ Лойолы Петромъ Канизіемъ, такимъ почти оно и осталось до паденія ордена. Оно пренебрегало народною мѣстною литературою и новѣйшей исторіей, науками общественными и естествознаниемъ. Главнымъ предметомъ его заботы былъ языкъ церкви римско-католической, то-есть языкъ латинскій и римская литература, тщательно очищенная отъ всякихъ идей, несогласныхъ съ церковной ортодоксіей (всѣ классики изучаемы были по такъ называемымъ editiones castigatae). Ученикъ изучалъ въ двухъ низшихъ классахъ (infima и grammatica) основанія латинскаго языка по знаменитому учебнику іезуита Альвара; въ 3-мъ классѣ (syntaxaxis) онъ оканчивалъ грамматику; въ 4-мъ классѣ (poësis) онъ выучивался свободно читать и понимать труднѣйшихъ прозаиковъ (въ особенности Цицерона) и поэтовъ латинскихъ; въ 5-мъ классѣ (rhetorica) онъ былъ занятъ теоріею краснорѣчія, вспомогательными науками и упражненіями въ стилистикѣ. Сверхъ этихъ пяти классовъ, при нѣкоторыхъ важнѣйшихъ коллегіяхъ состояли еще два высшіе курса: философскій (философія преподавалась преимущественно по Аристотелю) и богословскій (въ которомъ господствовалъ авторитетъ св. Өомы Аквината). Замкнувъ ученіе въ самую узкую рамку, іезуиты старались, чтобы это немногое усвоено было учениками въ совершенствѣ (non multa sed multum), прилагали всевозможныя старанія къ

522

ПОЛЯКИ.

приготовлений хороших учителей; всякаго молодого человѣка блестящих способностей они старались привлечь в свой орден, а всякій, вступившій в братство, прежде достижения высшей степени профессора, должен был начинать свою деятельность с учительских занятій. Іезуиты старались возбуждать и поддерживать соревнованіе между учениками посредством наград, повышеній, диспутов, съ учениками обходились гуманно, мягко, в особенности съ дѣтьми знатныхъ и богатыхъ родителей, шалостямъ которыхъ они не разъ оказывали подлажку; вообще въ ихъ школахъ вѣялъ духъ аристократизма и съ раннихъ лѣт наблюдалось начало неравенства состояній. Хотя главнымъ образомъ орденъ одолженъ былъ своимъ распространеннымъ въ Польшѣ королевской власти, но онъ скоро понялъ, что не королевская власть составляетъ главное въ государствѣ, и старался применуть къ вельможству, снискать съ этой стороны поддержку. О народномъ воспитаніи орденъ не заботился нисколько и элементарныхъ школъ не заводилъ вовсе. Со времени введенія ордена въ Польшу, онъ стремился къ тому, чтобы основать здѣсь свой особый университетъ, съ правомъ раздачи ученыхъ степеней, чего онъ и достигъ въ 1579 году, когда Стефанъ Баторій подписалъ грамоту на учрежденіе въ Вильнѣ іезуитской академіи изъ двухъ факультетовъ: философскаго и богословскаго. Къ этимъ факультетамъ, стараніями подканцлерія літовскаго Казиміра-Льва Сапѣги и на пожертвованныя имъ деньги, присоединенъ былъ въ 1644 г. третій факультетъ, юридическій, который, вирочемъ, держался не долго и упалъ тотчасъ по смерти его основателя. Іезуиты содержали 4 collegia nobilia — въ Варшавѣ, Острогѣ, Львовѣ и Витебскѣ, и 55 среднихъ школъ.

Пустивъ глубокіе корни въ народѣ, іезуиты открыли на всѣхъ пунктахъ государства упорную войну противъ училищъ протестантскихъ. Они старались дѣйствовать на публику и привлекали ее великолѣшіемъ торжественныхъ процессій, разнообразіемъ сценическихъ представленій, публичными диспутами, на которые они вызывали протестантовъ. Чего не могла сдѣлать пропаганда, то довершалось насиліемъ: во многихъ городахъ сборы (церкви протестантскія) были разрушаемы народомъ по нащенію іезуитовъ, школы были разгоняемы учениками іезуитскими, и на это насиліе нельзя было нигдѣ найти ни суда, ни управы. Большая часть учебныхъ заведеній лютеранскихъ и кальвинистскихъ пропадаетъ совсемѣмъ; множество народныхъ элементарныхъ училищъ, которыхъ число въ XVI столѣтіи Юсифъ Лукашевичъ (Historya szkół w Koronie i W. X. Litewsk. I, 1849) доводитъ до 1500 съ 30,000 учащихся, исчезаетъ безслѣдно. Школа аріанъ въ Раковѣ была закрыта въ 1638, по распоряженнію сейма, накоцецъ всѣ аріане изгнаны изъ Рѣчи-Посполитой закономъ 1658 года.

ПЕРЮДЪ ІЕЗУИТСКІЙ.

523

Первоначально краковская академія была рада іезуитамъ, находя
въ нихъ дѣятельныхъ поборниковъ католицизма, но вскорѣ уче-
ная корпорація ужаснулась быстрімъ успѣхамъ своихъ союзни-
ковъ и стала оспоривать у нихъ право основывать школы въ тѣхъ
мѣстахъ, гдѣ уже существовали заведенія, подвѣдомственныя акаде-
міи краковской. Академія не допустила іезуитамъ открыть въ Позна-
ни высшее училище на ряду съ академическою школою Любраньскаго;
но іезуитамъ удалось основать въ 1622 свою школу св. Петра въ
самомъ Краковѣ. Въ страстной полемикѣ, которой далъ начало этотъ
споръ ¹), академія была не права и руководствовалась только одною
эгоистическою завистью; воюя съ іезуитами, она сама въ научномъ от-
ношеніи подражала іезуитамъ и завела въ своихъ учебныхъ заведені-
яхъ методы преподаванія іезуитскіе. Вліяніе іезуитовъ было столь
огромное и повсемѣстное, что оно простиралось даже на ихъ рели-
гіозныхъ противниковъ. Всѣ главнѣйшіе православные противники уніи
вышли изъ школъ іезуитскихъ, да и планъ преподаванія въ кіевской
академіи, основанной въ первой половинѣ XVII вѣка Петромъ Могилою
и послужившей образцомъ для всѣхъ духовныхъ учебныхъ заведеній
въ Россіи, былъ чисто іезуитскій. Односторонность іезуитскаго воспита-
нія, не имѣвшаго никакой связи съ общественною жизнью и готовившаго
не гражданъ, но поборниковъ католицизма, не могла не поражать луч-
шихъ и проницательнѣйшихъ людей въ Польшѣ; впрочемъ, всѣ по-
пытки реакціи, имѣвшія цѣлью поколебать систему ордена, остава-
лись безуспѣшны до самаго XVIII столѣтія. Къ такимъ попыткамъ
слѣдуетъ отнести основаніе академіи Замойской и появленіе въ Поль-
шѣ новаго воспитательнаго ордена—піаристовъ. Канцлеръ Янъ Замой-
скій основалъ въ 1595 г. своими частными средствами особую акаде-
мію въ своей вотчинѣ Замосьцѣ. Хотя онъ былъ весьма богатый че-

1) Замѣятельнѣйшее изъ сочиненій, родившихся среди этой полемики и направленныхъ противъ іезуитовъ было: «Gratis albo Discurs ziemianina z plebanem», 1626, написанное знаменитымъ математикомъ Яномъ Брожескимъ (Broscius). Приведемъ изъ него отрывокъ: «Іезуиты все время употребляютъ на ученіе дѣтей преступной грамматикѣ Альвара по такимъ причинамъ: а) чтобы какъ можно больше брать денегъ съ родителей; б) чтобы на свой ладъ дрессировать молодыхъ волчатъ; с) чтобы уразумѣть характеры дѣтей; д) на случай, если родители захотятъ взять назадъ диты, чтобы имѣть готовую отговорку: пускай оно изучитъ по крайней мѣрѣ грамматику — основаніе всѣхъ знаний; е) чтобы удержать учащихся до зрѣлаго возраста въ школѣ, послѣ чего если взрослый ученикъ остеръ, порядочень, если онъ надѣется получить наслѣдство или пособіе отъ родныхъ, то отцы стараются всячески втянуть его въ свою компанію; если же ученикъ тушь, и не хочетъ учиться или не хочетъ у нихъ остаться, то они пускаютъ его на свободу. Куда же дѣваться усатому школяру? пристать на службу къ знатному барину? онъ на то слишкомъ простъ и глупъ. Учиться какимъ либо наукамъ? время прошло. Учиться ремеслу? стыдно. Онъ и обращается къ отцамъ и упрашиваетъ ихъ, чтобы они его пристроили. Они его помѣщаютъ надзирателемъ или писаремъ у кого-нибудь изъ своихъ благодѣителей, или капеллапомъ, или приходскимъ священникомъ, послѣ чего они его употребляютъ въ смыслѣ орудія для своихъ цѣлей и интересовъ.

524

ПОЛЯКИ.

ловѣкъ, но все же приличное содержаніе академіи было ему одному не по силамъ; вотъ почему съ самаго основанія своего новая академія не могла идти успѣшно по скудости жалованья для учащихъ и по недостаточности учебныхъ пособій. Профессора голодали, ученикамъ негдѣ было помѣщаться. Опытные люди совѣтовали канцлеру открыть одинъ только факультетъ философскій, онъ открылъ три факультета: философскій, медицинскій и юридическій, изъ которыхъ особенно заботился о послѣднемъ. Взглядъ канцлера на тогдашнее законовѣдѣніе былъ весьма здравый и вѣрный; канцлеръ былъ недоволенъ преобладаніемъ каноническаго права и пренебреженіемъ, оказываемымъ римскому праву въ университете краковскомъ; онъ рѣшился притомъ расширить преподаваніе отечественнаго законодательства, которое ограничивалось однимъ только земскимъ правомъ (шляхті), дополнивъ его изученіемъ городского права. Главнымъ лицомъ въ юридическомъ факультетѣ былъ Фома Дрезнеръ, отличный знатокъ римскаго права, преподававшій законовѣдѣніе по методу сравнительному. Академія залойская дѣйствовала съ успѣхомъ очень не долго, и вскорѣ послѣ смерти Яна Замойскаго пришла въ совершенный упадокъ, подчинилась академіи краковской, и стала однимъ изъ филіальныхъ заведеній этой послѣдней. Основателемъ ордена піаристовъ (patres scholarum piarum) былъ Калазанца (Josephus de Calasanza, ум. въ Римѣ, 1648). Орденъ исключительно посвященъ былъ воспитанію юношества, имѣя въ половинѣ XVIII вѣка до 28 школъ, училъ почти тому же самому чтѣ и іезуиты, то-есть латинскому языку и словесности, но піаристы держали учениковъ въ гораздо болѣе строгой дисциплинѣ, учили безплатно и принимали охотно ничего неимущихъ бѣдняковъ. Іезуиты изъ зависти стали такъ относиться къ піаристамъ, какъ относилась нѣкогда къ іезуитамъ академія краковская, то-есть стали гнать піаристовъ самымъ недобросовѣстнымъ образомъ, учреждать свои школы во всѣхъ тѣхъ пунктахъ, гдѣ существовали піаристскія, переманивать къ себѣ піаристскихъ учениковъ и разорять піаристовъ, заводя съ ними безконечныя тяжбы въ судахъ. Такимъ образомъ, воспитаніе было почти исключительно монашеское въ двухъ видахъ: для баричей, въ конвиктахъ,—іезуитское, и для простыхъ и незнатныхъ—у піаристовъ.

Главныя событія третьяго періода.

1610—Побѣда подъ Клупшнымъ. Взятіе польскими войсками Москвы.

1619—Битва подъ Цецорою. Смерть Жолкѣвскаго.

1621—Хотинская кампанія спасаетъ Польшу отъ Турокъ. — Война шведская; потеря Риги.

1632—Вступленіе Владислава IV на престолъ.

1634—Поляновскій миръ съ Москвою.

ПЕРІОДЪ ІЕЗУИТСКІЙ.

525

1655—Іштумдорфское перемпріе съ Швецією.

1644—Colloquium charitativum между вѣропсповѣданіями въ Торнѣ.

1646—Замыслы Владислава IV о европейскомъ походѣ на Турцію.

1648—Начало козацкikh войнъ, побѣда Хмѣльніцкаго подъ Желтыми Водами, смерть Владислава IV.—Пилявецкій погромъ. Избраніе Яна-Казиміра.

1657—Сраженіе подъ Берестечкомъ. Бѣлоерковская сдѣлка.

1651—Сеймъ въ Варшавѣ разорванъ впервые посредствомъ lil erum veto.—Пораженіе подъ Ватогомъ.

1654—Хмѣльніцкій съ козачествомъ поддается Москвѣ.

1655—Шведская война. Король Густавъ въ Варшавѣ и Краковѣ, войска Алексія Михайловича въ Впільнѣ. Хмѣльніцкій у Львова.—Защита Ченстовховы.—Тышовецкая конфедерація.

1657—Велавскій трактать Польши съ великимъ электоромъ, освобождающія Пруссію отъ ленной зависимости.

1658—Изгваніе аріанъ изъ государства. Гадячскій договоръ съ козаками.

1660—Оливскій трактать.

1664—Сеймовій судъ надъ Любомірскимъ.

1665—Рокошъ Любомірскаго.

1667—Андрусовское перемпріе съ Москвой.

1668—Янъ-Казміръ отказывается отъ престола.

1669—Избраніе въ короли Миханла Вишневецкаго.

1672—Взятіе Турками Каменца - Подольскаго. Польша — данвица Турціи по Бучапкому договору, уступленіе Подолія и Украйна.

1674—Янъ III Собѣскій королемъ.

1683—Освобожденіе Собѣскимъ осаждаемой Турками Вѣны.

1686—Миръ съ Москвою или такъ-называемый трактатъ Гржимултовскаго. Окончательная уступка Смоленска и Кіева.

1696—Смерть Собѣскаго.

1697—Двойное избраніе въ короли. Августъ II одерживаетъ верхъ.

1698—Карловицкій миръ европейскихъ державъ съ Турками.

1699—Трактаты Августа II съ Петромъ Великимъ противъ Швеціи, начало Сѣверной войны.

1704—Детровизація Августа II. Избраніе Станислава Лещинскаго.

1706—Миръ Альтранитадскій.

1709—Послѣ Полтавскаго слаженія Августъ II возвращаетъ себѣ польскій престолъ.

1715—1717. Тарногродская конфедерація шляхты противъ короля.

1733—Избраніе королемъ Августа II.

Прямымъ послѣдствіемъ іезуитскаго воспитанія была страшная порча вкуса и ничтожество литературы въ отношеніи внутренняго ея содержанія, при необыкновенной ея плодовитости и тщательномъ, повидимому, воздѣлываніи ея обществомъ. Духъ критики, старинный врагъ авторитета, былъ побить, подавленъ, держимъ на возкахъ, наука разошлась съ жизнью, превратилась въ школьную, ни на что непригодную ученость: на этомъ полѣ могли произрастать и успѣвать одни только посредственности. Литература, отъучившись заниматься общественными

526

поляки.

вопросами, перестала быть дѣломъ серьёзнымъ, превратилась для иныхъ
въ ремесло, для другихъ въ забаву, въ роскошь, въ игрушку. Чѣмъ
безплоднѣе становилась литература, тѣмъ болѣе она пресыщалась
педантизмомъ, тѣмъ недоступнѣе она становилась для массы и тѣмъ
большую важность придавали ей умники того вѣка, какъ средству
похвастать своею ученостью, озадачить умѣньемъ говорить много о
пустякахъ и разсмѣшить неожиданными concetti, забавными сопостав-
леніями миоологіи и исторіи съ происшествіями жизни обыденной.
Большая часть шляхты говорила бѣгло по латыни, римская литература
была единственнымъ источникомъ учености, отсюда произтекъ обычай
не только испещрять польскую рѣчь отдѣльными латинскими терми-
нами, но вставлять въ нее цѣлые латинскія фразы и пересыпать ее
этими макаронизмами такимъ образомъ, что послѣ всякаго періода
польскаго долженъ былъ непремѣнно идти латинскій и наоборотъ, и
что вся рѣчь являла собою подобіе слоенаго пирога. Первый примѣръ
подобной смѣси представляетъ въ шутку написанное стихотвореніе
Яна Кохановскаго, *Carmen macaronicum*:

Est prope wysokum celeberrima sylva Krakovum
Quercubus insignis multo miranda żołędzio,
Istuleam spectans wodam Gdańskumque gościćum,
Dąbie nomen habet, Dąbie dixere priores.
Hanc ego, cum suchos torreret Syrius agros
Et rozganiaret non mądra canicula żakos,
Ingredior multum de conditione żywota
Deque statu vitae mecum myślando futurae, etc. etc.

Чтò у Кохановскаго было сдѣлано въ шутку, то въ XVII столѣтіи
дѣлалось серьёзно съ полною увѣренностью, что въ томъ-то и состоитъ
красота слога. Такъ какъ была разорвана связь между литературою и
жизнью, и утвердилось понятіе, что искусство говорить существуетъ
само по себѣ, то никто не стѣснялся особенно въ хваленіи другихъ
и не затруднялся осыпать ихъ самыми преувеличенными похвалами,
зная, что никто, конечно, не приметъ словъ его за настоящую монету.
Панегирики шли цѣлымъ проливнымъ дождемъ, приторный дымъ отъ
сожигаемаго өиміама заражаетъ воздухъ въ теченіи полутораста лѣтъ.
Іезуиты хвалили своихъ благодѣителей, священники своихъ ктиторовъ,
шляхта магнатовъ, сенаторы другъ друга. Самымъ цѣннымъ качествомъ
человѣка въ шляхетской Польшѣ XVII вѣка считалась родовитость.
Знатность происхожденія доказывалась родословною и гербами, отсюда
пристрастіе къ геральдикѣ, замѣнившей почти исторію, и необыкно-
венно важное значеніе гербовъ въ панегирической литературѣ. Всякій
старается доказать, что гербовный клейнодъ его весьма древенъ, и
вывести его изъ Италіи, Германіи, Испаніи; если нельзя отъ Ноя, то
по крайней мѣрѣ отъ греческихъ героевъ или отъ римскихъ импера-

ПЕРІОДЪ ІЕЗУИТСКІЙ.

527

торовъ. Появляется безконечное число фальшивыхъ родословныхъ; каж-
дый панегиристъ считаетъ непремѣнною обязанностью взять темой
гербъ хвалимаго лица и разыграть на эту тему какъ можно болѣе
варіацій. Названія гербовъ входятъ какъ главный элементъ въ загла-
вія похвальныхъ словъ, поэмъ и сочиненій; заглавія эти становятся
до того вычурными, кудрявыми, темными и натянутыми, что наконецъ
въ нихъ пропадаетъ всякій человѣческій смыслъ ¹).

Всѣ творческія силы народа ушли въ краснорѣчіе, оно сдѣлалось
искусствомъ, преобладающимъ надъ всѣми прочими искусствами и ро-
дами литературы, столь національнымъ по преимуществу, какъ ваяніе
у Грековъ, вокальная музыка у Итальянцевъ, театръ у Французовъ.
Республиканская форма правленія заставляла по необходимости всю
шляхту принимать участіе въ гласномъ обсуживаніи дѣлъ обществен-
ныхъ; съ юныхъ лѣтъ упражнялся въ живой рѣчи и словопреніи вся-
кій сколько-нибудь образованный человѣкъ; вслѣдствіе чего, полюбивъ
страстно ораторское искусство, общество польское ввело его въ кругъ
жизни не только общественной, но и частной и изобрѣло безчислен-
ное множество формъ его и видовъ, посредствомъ всевозможныхъ при-
мѣненій къ разнымъ явленіямъ и случаямъ быта домашняго и семей-
наго. Краснорѣчіе имѣло два главные вида: оно было свѣтское или
духовное. Краснорѣчіе свѣтское подраздѣлялось на парламентское (на
сеймикахъ и сеймахъ), трибунальное (въ судахъ), военное въ рѣчахъ,
которыми вожди воспламеняли воинство предъ боемъ, похоронное, на-
конецъ домашнее и семейное при вѣрѣчѣ сановитаго гостя, поздрав-
леніяхъ съ полученіемъ должности, крестинахъ, свадѣбахъ и иныхъ

¹) Приведемъ въ примѣръ нѣсколько такихъ заглавій: Trakt szczęśliwej drogi traktatem wiecznej przyjaźni opisany do wiekującego w dziedzicznej bramie domu J. W. Jegomości Pana Marjana z Kozielca Ogińskiego z herbownym bawołem dążącej J. W. Jejmości panny Teresy Tyzenhauzównej w szczupłym rymie dymensą poetyczną skreślony i t. d.... т. е. Счастливый путь, описанный посредствомъ трактата вѣчной приязни, краткимъ стихомъ, дѣвицм Терезіи Тизенгаузъ, направляющейся съ гербовнымъ буйволомъ своимъ къ Г. Маріану изъ Козельца Огиньскому, на вѣки пребывавшему въ гербовныхъ воротахъ дома своего (буйволъ и ворота—два герба: одинъ Тизенгаузовъ, другой Огиньскихъ). Или: Psczołki ziemskiego kwiecia do niebieskiego leceące ula.... т. е. Пчелки, отъ земныхъ цвѣтовъ летящія въ улей небесный. Или: Topory z prochu pogrzebowego wypolerowane... т. е. Топоры, очищенные отъ похоронного праха. Далѣе: Wschód nieśmiertelnej sławy na zachodzie życia śmiertelnego, zakres triumfalny J. O. Księżecej Sanguszków pogoni..., in проч., т. е. Восхожденіе безсмертной славы на закатѣ жизни мертвой, служащей тріумфальнымъ предѣломъ княжеской погони Сангушковъ (погоня или фздокъ—гербъ Сангушковъ); Ścierka do utarcia gęby zakamieniałemu grzesznikowi... т. е. Утиральникъ для утиранія устъ нераскаянному грѣшнику; Ogród ale niepleniony, brog, ale co snop to innego zboża, kram rozlicznego gatunku, т. е. Садъ, но не выполотый, скирдъ, но такой, въ которомъ каждый снопъ иного хлѣба, лавочка разныхъ товаровъ, и т. п.

528

ПОЛЯКИ.

высокоторжественныхъ случаяхъ. Понятно послѣ сказаннаго, что ораторское искусство составляло пробный камень достоинства человѣка и необходимое условіе его общественной карьеры, такъ-что Старовольскій, писатель XVII вѣка, говорить основательно: „не можетъ въ Польшѣ называться гражданиномъ и даже (смѣво сказать) Полякомъ тотъ, кто не умѣетъ красно и изящно говорить о какомъ бы то ни было предметѣ не только по латыни, но и на отечественномъ языкѣ“ (De claris oratoribus Sarmatiae, 1628). Чтобы показать, въ чемъ состояло краснорѣчіе по понятіямъ XVII вѣка и до какой степени рѣчь польская пестрѣла макаронизмами, приведу два отрывка, одинъ изъ рѣчи извѣстнаго въ свое время оратора, воеводы минскаго Кристофора Станислава Завиши къ королю Августу II, произнесенной въ 1697 году, другой, относящійся къ 1660 году, изъ превосходныхъ записокъ Пассека, которые придется еще разбирать впослѣдствіи. Завиша слѣдующимъ образомъ поздравляетъ короля по поводу его коронаціи ¹): „Наша польская Niobe, которая еще недавно effusa in lachrymas, hodie concrescit in gemmas; послѣ темныхъ ночей печали candida mundi sidera currunt, потому что ты возсѣль на польскій престолъ vultu sidereo discutiens nubila. Возвращаются cum foenore потерянныя надежды. Отечество cum suis ordinibus, созерцая въ нѣдрахъ своихъ primum majestatis ordinem, то-есть вашу королевскую милость in diademate suo, покидаетъ видъ тоскующей горлицы, облекшись въ орлиныя перья. Оно смотритъ въ благопріятное небо развеселившимися очами и паврить на ту высоту, съ которой оно привыкло contra superbum orientis tyrannum ignea vibrare tela; оно восклицаетъ на весь шаръ земной ликующимъ голосомъ: O! qui nominibus cum sis generosus avitis, exsuperas morum nobilitate genus"... Яну Пассеку пришлось говорить походронную рѣчь въ честь умершихъ товарищей Рубѣшовскаго и Войновскаго: „Какими отъ той конституціи защищаться волюминами, къ какимъ подавать жалобу парламентамъ, у кого изъ могущественныѣшихъ міра сего монарховъ искать спасенія отъ неизбѣжнаго угнетенія, претерпѣваемаго родомъ человѣческимъ со стороны смерти? Не знаю, средства не нахожу, но убѣждаюсь, что законъ не въ состояніи никому въ томъ помочь, когда читаю гіероглификъ генуэзской республики: Parcam falcem tenentem minaci manu superbam, которая указываетъ на слѣдующую надпись: leges lego, reges rego, judices judico. Кто же можетъ сопротивляться такому насилію?... Далѣе ораторъ утѣшаетъ себя тѣмъ что, на основаніи конституціи союза, заключеннаго прежде всѣхъ вѣкъ между небомъ и землею, намъ объщано morte renasci и ad communes

¹) Wybor mów staropolskich świeckich, sejmowych i innych zebranych przez Antoniego MałCKiego, w Bibliotece polskiej Turowskiego. Kraków 1860.

ПЕРІОДЪ ІЕЗУИТСКІЙ.

529

возвратиться *societatem...* Потомъ онъ упоминаетъ о томъ, что по за-
кону аөнинскому умершій воинъ долженъ былъ быть почтенъ хвалеб-
ною рѣчью краснорѣчивѣйшаго его согражданъ. Пассекъ сознаетъ,
что обязанность восхвалить товарищей ему не по силамъ, но „такъ-
какъ желѣзный Марсъ презираетъ золоченую пышность, то потому
любезная ему Минерва, закопченная дымомъ селитры, рѣшилась при-
нять на себя обязанность восхваленія его сослуживцевъ. Съ дѣтства
и, даже можно сказать отъ колыбели своей, они поступили на ученіе
къ суровой Беллонѣ, не давъ себя прельстить ласками нѣжной Пал-
лады и Аполлона. По обычаю древнихъ воиновъ польскихъ, они какъ
птенцы благородной орлицы избрали себѣ директоромъ суроваго Марса
и обрекли себя ему пожизненно въ жертву“... и т. д. Меньшей порчѣ
вкуса, нежели свѣтское, подверглось краснорѣчіе духовное, чему при-
чиною отчасти то, что оно не могло въ такой степени какъ свѣтское
пользоваться примѣрами изъ языческой миоологіи, отчасти то, что въ
немъ жили и сохранялись преданія Петра Скарги. Достойнымъ пре-
емникомъ его былъ другъ его, доминиканецъ Фабіанъ Бирковскій
(1566—1636), дѣлившій многократно лагерные труды польскаго войска
въ качествѣ проповѣдника королевича Владислава Сигизмундовича въ
кампаніяхъ московской и хотинской. Проповѣди его пахнутъ дымомъ
пороху, дышать воинственнымъ энтузіазмомъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ онѣ
пропитаны въ отношеніи къ протестантамъ всею фанатическою нена-
вистью католическаго монаха временъ тридцатилѣтней войны. Но и
въ Бирковскомъ замѣтны изысканность, напыщенность, остроумничанье
и игра словъ, качества, которые до высочайшей степени доведены
проповѣдниками конца XVII и начала XVIII вѣка. Когда проповѣд-
нику этой эпохи приходилось говорить рѣчъ на смерть короля или
велиможи, то онъ давалъ ей заглавіе „цвѣтовъ вѣнца“ и перечислялъ
поштучно всѣ цвѣты, разумѣя подъ цвѣтами добродѣтели, или пред-
ставлялъ эти добродѣтели въ видѣ зеренъ на четкахъ или брался
строить покойнику Мавзолей, и дѣлилъ свою проповѣдь на портики,
пирамиды и колонны. Основной планъ всякой проповѣди теряется,
заслоняемый безчисленнымъ множествомъ эпизодовъ; проповѣднику до-
статочно взять малѣйшее слово въ св. писаніи, напр., слово: былъ, или
во время оно, чтобы попустить бразды фантазіи; проповѣдникъ вдается
въ разговоры съ Богомъ, со святыми и переодѣваетъ въ польскій
костюмъ всю священную исторію; Мадіаниты у него являются Тата-
рами, Израильтяне имѣютъ старостъ, епископовъ, сеймуютъ, воюютъ,
дѣлаютъ рокоши и конфедераціи, словно Поляки, даже Христосъ при-
нимаетъ видъ короля шляхетской республики, точно какъ на старин-
ныхъ картинахъ древнѣйшихъ фламандскихъ живописцевъ.

Безвкусіе, составлявшее общее правило и главный признакъ эпо-

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

34

530

поляки.

хи, всего сильнѣе отразилось въ сценическихъ представленіяхъ. Дворъ
любилъ костюмированные маскараднѣ, балеты. При Янѣ-Казимірѣ, ко-
торый женатъ былъ на француженкѣ Маріи-Луизѣ, придворная фран-
цузская трупна давала большія эффектныя представленія битвѣ и
штурмовѣ. Въ 1661 представленъ былъ въ Варшавѣ при дворѣ кор-
нелевскій „Сидѣ“ въ переводѣ Морштына. По городамъ ъздили ко-
чующія трупы комедіантовъ, забавлявшія толпу фарсами изъ просто-
народнаго быта. Но эти представленія не находили поддержки въ
шляхтѣ, рѣдко посѣщавшей города и дѣлавшей обыкновенно оппози-
цію двору. Въ записках Пассека сохранилось слѣдующее характери-
стическое извѣстіе: въ 1664 придворные актеры представляли сраже-
ніе Французовъ съ Нѣмцами и взятіе въ плѣнъ императора. Это зрѣ-
лище понравилось шляхтѣ, которая присутствовала, вооруженная по
своему обычаю, и сильно не долюливала Габсбурговъ. Она стала кри-
чать Французамъ на сценѣ, чтобы они не церемонились съ импера-
торомъ и зарѣзали его поскорѣе. Актеры поставлены были въ тупикѣ,
тогда одинъ изъ настаивавшихъ зрителей натянулъ лукъ и пронзилъ
императора стрѣлою, другіе послѣдовали тому же примѣру и нашпи-
говали порядочно кого попало изъ актеровъ. Зрѣлище было прервано,
зрители, сдѣлавъ свое, разсѣялися; несмотря на всѣ поиски, винов-
ники кровопролитія не были открыты и наказаны. Гораздо болѣе цѣ-
нились тогдашнимъ обществомъ діалоги духовнаго и свѣтскаго содер-
жанія, которые устраиваемы были школьными начальствами и въ ко-
торыхъ настоящіе, живые типы замѣнялись бездушными аллегоріями,
олицетворенія отвлеченныхъ понятій являлись на сцену вмѣстѣ со
святыми церкви и божествами Олимпа. Іезуиты были мастера въ по-
становкѣ подобныхъ представленій, великолѣпію которыхъ они и
обязаны отчасти усишшностью своей религіозной пропаганды Для
примѣра приведемъ программу торжества, устроеннаго ими въ Виль-
пѣ 4 марта 1604 г., по поводу канонизаціи св. Казиміра ¹). Торже-
ственная процессія съ хоругвью св. Казиміра шла черезъ городъ,
останавливаясь на всѣхъ главнѣйшихъ пунктахъ. У Рудницкихъ во-
ротъ, устроенныхъ въ видѣ исполніцкой птицы, явилась женщина
въ глубокомъ траурѣ, изображавшая городъ Вильно, который стра-
далъ, какъ извѣстно, отъ частой заразы. Эта женщина утѣшаетъ
себя тѣмъ, что послѣ канонизаціи св. Казиміра она получитъ въ
небѣ надежнаго ходатая и защитника. Два ангела съ лиліями въ
рукахъ возвѣщаютъ ей, что надежды ея исполнились и что кано-
низація совершилась. Тогда женщина — Вильно — мгновенно пре-
ображается въ царицу съ багряницею, короною и скипетромъ, садится

1) M. Baliński, Dawna Akademia wileńska, 1862, стр. 103.

ПЕРІОДЪ ИЕЗУИТСКІЙ.

531

въ колесницу и паправляется въ городъ, предпествуемая Славою,
держащю въ рукахъ золотую трубу. Близъ ратуши путь ея загоро-
женъ огромнымъ картоннымъ замкомъ съ высокими башнями. Четыре
ангела и четыре добродѣтели: Мужество, Умѣренность, Расторопность
и Справедливость, ведутъ между собою передъ замкомъ разговоръ,
послѣ которого замокъ загорается и исчезаетъ среди пламени, шума
и ружейныхъ выстрѣловъ. Передъ академическою церковью св. Яна
предшествующая кортежу Слава зоветъ академію, чтобы она приняла
участіе въ празднествѣ. Является академія, сопровождаемая богослов-
іемъ, философіею, исторіею, краснорѣчіемъ, поэзіею, филологіею, грам-
матикою, наконецъ девятыю музами, покинувшими Олимпъ и поселив-
шимися на берегахъ Виліи. Послѣднюю часть празднества составлялъ
діалогъ, въ которомъ участвовало семь юношей, олицетворявшихъ
семь главныхъ виленскихъ церквей.

Перейдемъ къ обзору выдающихся поэтическихъ произведеній дли-
наго переходнаго періода. Существовало мнѣніе, что въ теченіи его
не появился ни один поэтический талантъ, а действовали и писали
одни только бездарности. Это мнѣніе нынѣ оставлено; безплоднымъ
по отношенію къ поэтическому творчеству можетъ считаться только
первая половина XVIII вѣка, но въ теченіи всего XVII поэзія имѣетъ
далеко недюжинныхъ представителей, замѣчательныхъ и по силѣ и бо-
гатству мыслей, и по яркости колорита. Была еще и критика, писатели
знаютъ другъ друга. Замѣчательно только, что ихъ произведенія либо
не были изданы и только теперь откапываются (Wojna Chocimska), либо
хотя и были изданы, но не особенно нравились современникамъ, или, на-
конецъ, хотя и получили нѣкоторую извѣстность, но затѣмъ были почти
совсѣмъ перезабыты послѣдующими поколѣніями, когда порча вкуса
дошла до крайняго предѣла и общество находило удовольствіе только
въ напыщенномъ, вычурномъ, каррикатурномъ и безобразномъ. Отъ нѣ-
которыхъ поэтовъ остались одни только голыя имена съ указаніями, что
они цѣнились когда-то очень высоко (Skarszewski по словамъ Коховскаго,
Grotkowski по словамъ Морштына и др.). Можетъ быть, ихъ произ-
веденія еще отыщутся. Изъ тѣхъ, которые и по произведеніямъ из-
вѣстны, главными являются трое: Вацлавъ Потоцкій, Веспасіанъ
Коховскій и Андрей Морштынъ; ихъ окружаетъ множество второ-
степенныхъ. Два брата Зиморовичи, львовскіе мѣщане изъ Армянѣ,
подражаютъ въ буколіческомъ родѣ Шимоновичу. Младшій изъ нихъ
Шимонъ (1604—1629) умеръ рано и не успѣлъ развить свой талантъ
(Roxolanki). Старшій Юсифъ-Вареоломей (1597—1628) сочинилъ
17 идиллій весьма замѣчательныхъ, потому что въ нихъ много эски-
зовъ, схваченныхъ съ натуры, языкъ живописенъ и пестрѣетъ про-
винціализмами (sołowej, władyka, spas, praznik, derewnia). Двѣ идилліи

34

532

ПОЛЯКИ.

(Kozaczyzna, Burda ruska) представляют собою почти страницы изъ исторіи, потому что въ них изображены очевидцемъ походъ Хмѣльницкаго съ Татарами на Червонную Русь, ужасы осады и опустошения Львова. Къ той же школѣ идиллической принадлежитъ Янъ Гавинскій, краковянинъ (стихотворенія издалъ 1843, во Львовѣ, Жегота Паули). Главнѣйшія войны XVII столѣтія и посольства переданы довольно тяжелыми стихами въ многочисленныхъ эпическихъ поэмахъ плодовитаго Самуила изъ Скржинна Твардовскаго (род. около 1600, ум. послѣ 1660). Ёдкія, желчныя сатиры, не отличающіяся особеннымъ талантомъ, писалъ Кристофоръ Опалиньскій (1609—1655), воевода познанскій, который на дѣлѣ оказался нисколько не лучше осмѣиваемаго имъ общества; человѣкъ онъ былъ гордый, злой, самолюбивый, подкупной и измѣнилъ отечеству, предавъ Велико-Польшу въ руки Шведа Карла-Густава. Почти всѣ польскіе поэты того періода владѣютъ и латинскимъ стихомъ, но былъ одинъ лирикъ, іезунтъ Матвѣй-Казиміръ Сарбѣвскій (ум. 1640), Литвинъ, профессоръ виленской академіи и придворный проповѣдникъ, который писалъ только по-латыни и потратилъ непроизводительно замѣчательное по огню и силѣ поэтическое дарованіе на лирическія пѣснопѣнія на языкѣ, который становился мертвымъ, послѣ того какъ расцвѣли новѣйшіе народные. Сарбѣвскій занимаетъ первое мѣсто между европейскими латинистами XVII вѣка; его ставили наряду съ Гораціемъ; его, какъ классика, изучаютъ до сихъ поръ въ школахъ, особенно въ Англіи; папа Урбанъ VII увѣнчалъ его лавровымъ вѣнкомъ въ Римѣ. Предметы, воспѣваемые имъ, были вѣра, церковь и война съ Турками; добно всѣмъ польскимъ поэтамъ XVII вѣка, онъ зоветъ свой народъ и Европу на крестовый походъ противъ Турокъ ¹).

Наиболѣе характерное поэтическое произведеніе XVII в. есть, безъ сомнѣнія, большая поэма въ 10 пѣсняхъ Wojna Chocimska (Хотинская кампанія), хранившаяся въ рукописи и изданная только въ 1850 г. ²).

Первоначально приписывали эту поэму Андрею Липскому, подвоводѣ сандецкому, потомъ Ахатію Писарскому, старостѣ вольбромскому; наконецъ Шайноха ³) доказалъ, что поэма написана Вацлавомъ Потоцкимъ, подчашимъ краковскимъ, родившимся около 1622 г., умершимъ около 1696 или 1697 года ⁴), авторомъ считавшихся неваж-

¹) Латинская поэзія въ Польшѣ оставалась бы мертвымъ калиталомъ, если бы лучшія его произведенія не были переведены въ пятидесятыхъ годахъ великолѣнными стихами. Людвигомъ Кондратовичемъ (Сырокомлей).

2) Wojna Chocimska, poemat bohaterski przez Andrzeja Lipskiego, wydany przez Stanisława Przyłęckiego. Lwów, 1850.

³) Szajnocha, Szkice Historyczne, 1854.

⁴) Ad. Bełcikowski, Waclaw z Potoka Potocki. Kraków, 1868. (Въ Przeglądzie polskim).

ПЕРІОДЪ ІЕЗУИТСКІЙ.

533

ными произведеній: аллегорическаго романа въ стихахъ, заимствован-
наго изъ Барклая: *Аренида* (Барклай писалъ его 1582—1611, пере-
дѣлка Потопцкаго издана 1697), другаго такого же романа изъ древней
исторіи *Силорета*, вольныхъ шутокъ (Jovialitates), плохой религіоз-
ной поэмы изъ жизни Христа (Nowy zaciąg pod chorągiew starą trium-
fującego Jezusa syna Bożego nad swiatem, czartem, śmierci i piekłem
изд. 1690, гербовника въ стихахъ (Poczet herbow), наконецъ Хо-
тинской *Кампаніи*.—*Красоты послѣдняго произведенія заставили обра-
тить вниманіе и на предыдущія; оказалось, что въ своемъ гербовникѣ
и въ вольномъ переводѣ Барклаевой Аргениды разсѣяно чрезвычайно
много цѣнныхъ намековъ, сужденій и колкихъ замѣтокъ о людяхъ и
учрежденіяхъ. Польши XVII вѣка. Авторъ ненавидитъ Вазовъ, врагъ
Австріи и иностранцевъ, горячій поклонникъ Собѣскаго и его анти-ту-
рецкой политики, рѣшительный противникъ избранія королей ¹). Что
касается до „Хотинской Кампаніи“, то сюжетъ этой поэмы составляетъ
одинъ изъ эпизодовъ той исполинской борьбы христіанства съ исламомъ,
которая дала начало сказаніямъ франко-каролингскаго цикла и ученой
поэмѣ Тасса, и которой послѣдній актъ разыгрался подъ Вѣною, освобож-
деніемъ ея отъ Турокъ Яномъ III Собѣскимъ. Въ 1620 г. на Цецор-
ской равнинѣ близъ Яссъ Полякамъ нанесено было Турками страшное
пораженіе, убитъ великій гетманъ Жолкевскій, взять въ плѣнѣ поль-
ный гетманъ Конецпольскій. Въ слѣдующемъ 1621 г. нависла надъ
Польшею страшная туча турецко-татарскаго нашествія, султанъ Ос-
манъ намѣревался воздвигнуть мечеть въ Краковѣ и дѣлилъ уже
Польшу на пашалыки; огромная его армія вмѣщала въ себѣ 300,000
человѣкъ всѣхъ цвѣтовъ кожи и всѣхъ націй востока, 150 пушекъ,
множество слоновъ, 10,000 вьючныхъ верблюдовъ. Турко-татарскимъ
полчищамъ загородили дорогу 65,000 войска польскаго и запорож-
скаго подъ предводительствомъ престарѣлаго и при смерти больного
Ходкевича. Объ эту рать, окопавшуюся надъ Днѣстромъ у стѣнъ хо-
тинскаго замка разбивалась какъ о скалу въ теченіи 40 днейъ волна
нашествія и, ничего не сдѣлавъ, ушла назадъ. Таковъ сюжетъ—недаль-
ній, въ свѣжей еще памяти сохранявшійся и описанный весьма обстоя-

1) Jako Chrystus z kosciołem i jako mąż z żoną, tak z królem Pospolita Rzecz ma być złączoną. (Poczet).

(Якъ Христосъ съ церковью и мужъ съ женою, такъ долженъ быть соединенъ король съ Рѣчью Посполитою).

Bo tam jako się król z swiatem pożegna
Otwierają swej woli wrota Interregna,
Gdzie kto duższy ten lepszy....
Az przyjdzie elekcya, kedy hurmem bieżą
Konkurenci i w sztuki koronę porząą,
Jednych obietnicami, drugich gotowizną
Korrumpują; a trzeci ledwie kość oblizną.

(Argenida).

534

ПОЛЯКИ.

ТЕЛЬНО ВЪ ЗАПИСКАХЪ МНОЖЕСТВА СОВРЕМЕННИКОВЪ-ОЧЕВИДЦЕВЪ. ЗА ОБРАБОТКУ ЭТОГО ПРЕДМЕТА ПОТОЦКІЙ ВЫЛЯЛСЯ НО ВСЕЙ ВЪРОЯТНОСТИ МЕЖДУ 1669 И 1672 ГГ. ВЪ ЦАРСТВОВАНІЕ ВИШИНЕВЕЦКАГО, КОГДА НАДЪ ПОЛЬШЕЮ ОПАТЬ НАВИСЛА ГРОЗНАЯ ТУЧА ТУРЕЦКАГО ПОХОДА И НАРОДЪ БЫЛЪ ОПАТЬ ОЖИВЛЕНЪ РЫЦАРСКИ-РЕЛИГІОЗНЫМЪ ДУХОМЪ ПРОТЯНУВШИХСЯ ДО КОНЦА XVII ВѣКА КРЕСТОВЫХЪ ПОХОДОВЪ. ЕГО ПРОИЗВЕДЕНІЕ ВЪ 10 ПѣСНЯХЪ ИМЕТЪ ТОЛЬКО ФОРМУ ГЕРОИЧЕСКОЙ ПОЭМЫ, НО ВСЕГО МЕНЬШЕ МОЖЕТЪ БЫТЬ НАЗВАНО НАРОДНЫМЪ ЭПОСОМЪ. ПОЭМА БЕЗЪ ВСЯКОЙ ФАБУЛЫ, БЕЗЪ ЗАМЫСЛА ЭПИЧЕСКАГО, БЕЗЪ ВСЯКОЙ ПРИМѣСИ ДВУХЪ НЕОБХОДИМЫХЪ ЭЛЕМЕНТОВЪ ВСЯКАГО И КЛАССИЧЕСКАГО И СРЕДНЕВѣКОВАГО ЭПОСА: ЧУДЕСНАГО И ЛЮБВИ КЪ ЖЕНЩИНѣ. КАКЪ ВЪ АРГЕНИДѣ ПОТОЦКІЙ ВЫЛЯЛ ЗА КАНВУ ГОТОВУЮ РАБОТУ БАРКЛАЯ, ТАКЪ ВЪ „ХОТИНСКОЙ КАМПАНІИ“ ОНЪ СЛѣПО ПРИдержИВАЕТСЯ ЗАПОСКОКЪ ЯКОВА СОБѣСКАГО (ОТЦА КОРОЛЯ ЯНА III: Commentariorum belli Chotinensis libri tres) И СОЧИНИЛЪ СТИХАМИ ЖИВОПИСНУЮ ИСТОРИЮ КАМПАНІИ, НЕ ПОЗВОЛЯЯ СЕБѣ НИКАКОГО ВЫМЫСЛА, НО ДОПОЛЯЯ ТОЛЬКО НЕДОСКАЗАННОЕ ОЧЕВИДЦАМИ. НЕСМОТРЯ НА ТО, ЧТО „ХОТИНСКАЯ КАМПАНІЯ“ НЕ ЕСТЬ ВОВСЕ ПЛОДЪ ПОЭТИЧЕСКАГО ТВОРЧЕСТВА, А ТОЛЬКО ОПОЭТИЗИРОВАННАЯ ИСТОРИЯ, ТАЛАНТЪ ПОТОЦКАГО СТОЛЬ ВЕЛИКЪ, ЧТО ВОСПРОИЗВОДИМОЕ ИМЪ ПРОШЕДШЕЕ ВОСКРЕСАЕТЪ КАКЪ ЖИВОЕ, СЪ ДВИЖУЩИМИСЯ ЛИЦАМИ, ВЪ КАРТИНАХЪ САМАГО ЯРКАГО КОЛОРИТА, ВЪ ЧЕРТАХЪ ОРИГИНАЛЬНЫХЪ, ПЛѣНИТЕЛЬНЫХЪ ИЛИ ЗАБАВНЫХЪ, ЧТО ЭТИ КАРТИНЫ ВЫЗЫВАЮТЪ ВЪ ДУПЬ ЧИТАТЕЛЯ Тѣ ЧУСТВА, КОТОРЫЯ ОДУШЕВЛЯЛИ ЗАШИТНИКОВЪ ХОТИНА И ЧТО МЫ ПЕРЕЖИВАЕМЪ ОПАТЬ ОДИНЪ ИЗЪ САМЫХЪ ДРАМАТИЧЕСКИХЪ И БЛИСТАТЕЛЬНЫХЪ МОМЕНТОВЪ ПОЛЬСКОЙ ИСТОРИИ. ПРЕОБЛАДАЮЩІЯ ВЪ АВТОРѣ КАЧЕСТВА: ЮМОРЪ, ПОРЫВИСТЫЙ ЛИРИЗМЪ И ТОНКАЯ НАБЛЮДАТЕЛЬНОСТЬ, А ПОТУМУ ПОЭМА БОГАТА ПРЕКРАСНЫМИ ОПИСАНІЯМИ, ПАТЕТИЧЕСКИМИ МѣСТАМИ ¹) И ПРИ ВСЕЙ ВАЖНОСТИ ЕЯ СЮЖЕТА,

1) Приведемъ нѣсколько стиховъ изъ обращенія поэта къ Богу (pieśni I и II):

Pojrzyj, o wieczny Boże, ktorý niegdyś tęgiem
Ujął gniew sprawiedliwy przez niebo popręgiem
I wiecznieś malowaną zawiązał obręczą
Swój arsenał, skąd grozy twę nad światem brzęczą...
Patrz na świecznik twej chwały, który w tej koronie
Ogniem niezagaszony ku czci twojej płonie
I chociaż przez złość naszą, przez nasze niecnoty
Częste go w oczu twoich zaciemnając knoty,
Utrzyj knot, masz nożyce milosierdzia w ręce,
Że nie zgasisz, ufamy Jezusowej męce.

(Посмотри, Боже превѣчный, ты, который прекратилъ нѣкогда праведный гнивъ, препоясавъ небо подпругою и завязалъ разноцвѣтнымъ обручемъ твой арсеналъ, изъ которого раздаются громы твои на весь міръ!... Взгляни на свѣтильникъ, славы твоей, зажженный въ честь твою непогасаемымъ огнемъ въ коронѣ польской. Свѣтъ этотъ помечается норою въ очахъ твоихъ нагаромъ, образуемымъ нашемъ злобою, нашими неправдами, по тым имѣть ножницъ миплосердя въ рукахъ, поправь свѣтильникъ, обрѣзавъ фитиль; что тым его не погасишь, въ томъ мы падѣемся на Христа и его мученія).

ПЕРІОДЪ ІЕЗУИТСКІЙ.

535

въ ней прорывается порою сатира. Отъ Потоцкаго, какъ отъ ревност-
наго католика XVII вѣка, нельзя, конечно, и ожидать той объ-
ективности, того полнаго безприрастія въ отношеніи къ врагамъ
христіанства, которые были доступны, можетъ быть, немногимъ только
людямъ временъ возрожденія. У него нехристи—почти не люди, всѣ
они злодѣи и негодяи, ихъ страданія и гибель не возбуждаютъ ника-
кого сочувствія; поэтъ описываетъ съ наслажденіемъ (пѣснь VI), какъ
кони боевые вязнутъ въ грудахъ мяса человѣческаго, какъ застаиваю-
щая кровь трясется студенемъ, какъ умирающіе запутываются въ сво-
ихъ собственныхъ кишкахъ. Потоцкій не стѣсняется вовсе и въ
отношеніи къ своимъ соотечественникамъ, онъ иронически соболѣзнеетъ
королевичу Владиславу, страдавшему лихорадкою и все время проле-
жавшему подъ шатромъ, и къ его наемнымъ Нѣмцамъ, разболѣвшимся
отъ излишняго употребленія сочныхъ дынь молдаванскихъ: „покинь
лихорадку, — говоритъ онъ Владиславу, — вспомни, ты, Александръ, что
Дарій стоитъ у твоего изголовья, надѣнь желѣзныя латы, садись на
буцефала, стоящаго передъ шатромъ, Марсѣ тебя вылечитъ кровью
или потомъ! Недостойно вождя щеголять чужими перьями, не сидѣвъ
на конѣ и не видавши Турка". Потоцкій ядовито насмѣхается надъ
тѣми изнѣженными галантомами, которые тяготятся панцыремъ и не
любятъ, чтобы шишакъ сминалъ ихъ напомаженную прическу; онъ
трунитъ надъ книжными политиками и надъ домосѣдами. Сигизмунда
III онъ щадитъ менѣе другихъ; немногими штрихами превосходно
очерчена тощая, молчаливая, надутая фигура упрямаго короля, ко-
торый забавляется охотою въ окрестностяхъ Львова, не торопясь
нисколько на выручку своей изнемогающей рати.

„Поспѣшай, поспѣшай, Сигизмундъ, въ четыре недѣли ты можешь
расположить войска свои на Дунаѣ! Поспѣшай, орломъ пронесись
надъ Подоліей, весною, дастъ Богъ, ты будешь уже въ Константино-
полѣ". Но король не внемлетъ, онъ предпочитаетъ вести войну
не рукою, а ушами (пѣснь IX): „такова уже болѣзнь всѣхъ королей,
что они всего охотнѣе слушаютъ совѣты любовницъ, карликовъ, скри-
пачей, льстецовъ и вообще такихъ людей, которые не промолятъ
трехъ словъ, не сопряженныхъ съ частнымъ интересомъ". Оставлен-
ное королемъ, войско заключило перемиріе съ Турками, съ подлин-
никомъ трактата отправленъ ксендзъ Шолдрскій къ Сигизмунду, „ко-
торый, будучи занять ловлею зайцевъ, слушаетъ вѣсти о войнѣ точно
сказку, сидить на одномъ мѣстѣ съ сотнею тысячъ сарматской моло-
джи, дожиданься велико-польскаго ополченія, точно утка, которая во-
зится съ молодыми цыплятами и не можетъ сладить съ ними, потому
что она шлаваетъ, между тѣмъ какъ они бѣгаютъ... Когда Шолдрскій
прочелъ ему трактатъ, король разсердился и гнѣвно воскликнулъ,

536

ПОЛЯКИ.

сжимая въ рукѣ эфесъ шпагн: „меня не подождали съ этими-то си-
лами, осмѣлились безъ меня входить съ Османомъ въ сдѣлки, хозяй-
ничать, хозяина не спросясь! (Здѣсь онъ съ досадою ударилъ въ
столъ шляпою). Не знаю, чѣмъ извинятся предо мною Владиславъ
съ Любомірскимъ?—Иду догонять Турокъ, не скроютъ ихъ отъ меня
ни Дунай, ни снѣжные Балканы; если шляхтѣ не по вкусу война,
какъ въ томъ я убѣдился, то я отправлюсь самъ, хотя бы съ одною
только наемною ратью“.—Такимъ-то образомъ бѣсится король, шагая
по комнатѣ, но собственно онъ радуется въ душѣ непомѣрно, что
вернется завтра въ любимую Варшаву. Впрочемъ, эту радость онъ
тщательно таить, зоветъ Фридриха, приказываетъ ему готовить кнех-
товъ въ путь, осмотрѣть, есть ли у каждогоъ изъ нихъ шпага, порохъ,
мушкетъ съ фитилемъ. „Дальше медлить нельзя, не остановлюсь, до-
колѣ не дойду до Геллеспонта!“ Стой король, спать вамъ, а не во-
евать. Короля въ его азартѣ убаюкалъ вскорѣ Боболя, подкоморій
коронный“.

Героевъ, на которыхъ сосредоточивался бы интересъ поэмы, нѣтъ;
выдающимися лицами являются—Сагайдачный со своими запорож-
цами, сѣдой Ходкевичъ, храбрый Любомірскій, а въ особенности та
старая крѣпкая шляхта средней руки, не заискивающая у короля бо-
гатыхъ старожтѣ, слѣдующая неуклонно прадѣдовскимъ обычаямъ и
всегда готовая сложить голову по чувству долга за Бога, вѣру и край
свой родной. Прекрасный типъ такой шляхты представилъ поэтъ въ
старомъ ротмистрѣ гусарскомъ, Янѣ Липскомъ, который съ четырьмя
дородными сыновьями сражается подъ однимъ значкомъ, который со-
вѣтуетъ Ходкевичу вѣшать всѣхъ помышляющихъ объ отступленіи и
который до того изсѣченъ и изрубленъ, что не можетъ получить но-
вой раны спереди, которая бы не задѣла какого нибудь изъ много-
численныхъ рубцовъ, которыми покрыто его тѣло. Этотъ Янѣ Липскій
говоритъ съ гордостью, указывая на свои рубцы: „вотъ гербы мои,
вотъ мои красныя Шрженявы ¹), съ ними встану я изъ троба на
кличъ архангельской трубы на генеральный смотръ всѣхъ умершихъ
и когда я ихъ покажу, то святой полководецъ (т.-е. Христосъ) пожа-
луетъ мнѣ индигенатъ въ небесахъ“ ²).

Заключимъ оцѣнку поэмы мѣткими словами Бэлцикловскаго (стр. 59):
„Суровая совѣсть недопускала вымысловъ фантазіи; все то, чтобѣ было
записано на страницахъ исторіи, авторъ принялѣ къ сердцу, разогрѣлъ

¹) Шрженява—бѣлая рѣка въ красномъ полѣ, одинъ изъ извѣстнѣйшихъ поль-
скихъ гербовъ.

2) To herby, to są moje Srzeniawy rumiane,
Z temi z grobu na trąbę archanielską wstanę
W on popis generalny i da mi wodz święty
Niebieski indygienat za takie prezenty.

538

ПОЛЯКИ.

ромъ онъ учился миоологіи; онъ щеголяетъ тѣмъ, что начинаетъ почти всякую пьесу книжною ученостью, выводя Феба, Піэридъ и весь Олимпъ классическій. Разница между нимъ и гуманистами XVI вѣка, напр., Кохановскимъ та, что послѣдніе усвоивали себѣ содержаніе, а не одинъ только формы античной поэзіи и относились къ божествамъ Олимпа какъ къ живымъ вѣрованіямъ, воскрешаемымъ посредствомъ изученія, между тѣмъ какъ у Коховскаго эти божества только словà, условные знаки, сухія аллегоріи, безъ которыхъ не добаваетъ, однако, обходиться поэзіи, потому что поэзія, ученая забава, представлялась имъ какъ-бы крѣпость, вооруженная вмѣсто валовъ и нушекъ именами боговъ Греціи и Рима (Rzążewski, 71),—въ которую имѣлъ доступъ только тотъ, кто эту миоологію понималъ. Эта поэтическая фразеология, не имѣющая ничего реальнаго, сочетается самымъ страннымъ образомъ съ христіанскими вѣрованіями поэта. Коховскій — римскій католикъ, притомъ католикъ XVII вѣка, слѣдующій за церковнымъ авторитетомъ, какъ солдатъ по командѣ; чуждающійся, какъ грѣха, всякаго вольномыслія; относящійся къ ереси, какъ Испанецъ. Раненый въ сраженіи, онъ приписывалъ эту рану маловѣрію, съ которымъ относился къ кровь испускающему кресту въ соборѣ Гнѣзненскомъ (Liryki, 11, 16). Въ его Лирикахъ (II, 25) есть ода на одно изъ печальныхъшихъ событий — изгнаніе аріанъ (Bando на Aryany: изыди вавилонская сваха, непотребная женщина, тля Сарматскаго трона, вѣчный позоръ отечества...). Вѣра эта чувственнал, подчиняющая себѣ человѣка не отвлечёнными понятіями, а сильными образами, действующими на нервы. Значительная часть стихотвореній Коховскаго религіознаго содержанія. Онъ сочиняетъ Садъ дѣвчій въ честь Богородицы (Ogród panieński pod sznur pisma św. kwiatami tytułów Matki Boskiej wysadzony); онъ пишетъ Страсти Христовы (Chrystus cierpiący), длинную поэму изъ 5,000 стиховъ по евангелію — эпосъ грубо-тривіальный, подобострастно изображающий всѣ раны и струпья на тѣлѣ Распятаго, но вводящій тутъ же въ поэму и Феба, и Эринній, и Ахеронъ, и весь хламъ классическихъ общихъ мѣстъ. Колкія бездѣлки (Fraszki), полныя остроумія и игривой веселости картинки, эротические стихи и религіозныя поэмы составляютъ меньшую часть произведеній Коховскаго; онъ былъ комрѣ того еще гражданинъ и патріотъ, и не прошли победа, элекція, походъ, сеймъ или конфедерація безъ того, чтобы онъ не выразилъ сильными и звучными стихами чувства той средней руки шляхты, которая въ минуты патріотическаго воодушевленія еще способна была совершать великія дѣлà и дружнымъ действіемъ спасать Рѣчь-Посполитую отъ угрожающихъ ей отвсюду опасностей. Онъ стоялъ храбро при Игѣ-Казимірѣ и ненавидѣлъ холонство козацкое съ его украинскимъ Спартакомъ — Хме-

ПЕРІОДЪ ІЕЗУИТСКІЙ.

539

лемъ (Хмельницкимъ), звалъ родъ этотъ Каиновымъ поколѣніемъ (Liri-
corum epodon 12). Впослѣдствіи вмѣстѣ съ большинствомъ шляхъ Ко-
ховскій противодѣйствовалъ королю и фраццузской партіи при дворѣ,
старавшимся обезпечить напередъ избраніе въ короли Конде. Въ дѣлѣ
Любомірскаго, онъ смотрѣлъ на этого послѣдняго какъ на мученика и
написалъ въ защиту его цѣлую эническую поэму: *Каменъ Свидѣ-
тельства (Камień świadectwa)*. Онъ ожидалъ спасенія для Польши отъ
избранія обоихъ Пястовъ; очевидно просчитавшись на Вишневецкомъ,
онъ сдѣлался до конца жизни вѣрнѣйшимъ сподвижникомъ Яна Со-
бѣскаго, который, вознаграждая его труды историческіе (Климатеры),
сдѣлалъ его королевскимъ historiographus privilegiatus. Короля соеди-
няло съ Коховскимъ общее чувство ненависти къ Туркамъ и созна-
ніе религіозной обязанности войны съ басурманами. Прелестна скорь
поэта о потерянномъ Каменцѣ ¹). Ему дано было въ очію зрѣть осво-
божденіе Вѣны, которое онъ и изобразилъ старческою рукою въ одной
изъ послѣднихъ своихъ поэмъ (Dzieło Boskie albo pieśni wybawionego
Wiednia). — Коховскій умеръ въ 1699 г., доживъ до возвращенія Ка-
менца по Карловицкому трактату. Прежде, чѣмъ разстаться съ нимъ,
слѣдуетъ упомянуть еще объ одномъ его произведеніи, написанномъ
отрывками подъ вліяніемъ и домашнихъ, и политическихъ событий послѣд-
нихъ лѣтъ жизни, когда кончался автору шестой десятокъ лѣтъ и на-
чинался седьмой: это такъ-называемая *Полская Псалмодія* (Psalmodya
polska, 1693), 35 псалмовъ, писанныхъ прозою, библейскимъ слогомъ, въ
подражаніе Давидовымъ. Чтобы понять это произведеніе, перенесемся
мысленно въ вотчину поэта, деревню Голеневу въ Краковскомъ; здѣсь
онъ пишетъ свои лѣтописи, устраиваетъ богадѣльню для своихъ кре-
стьянъ, здѣсь онъ воспѣваетъ жизнь скромную земледѣльческую:
„Господи! и за то тебя благодарю, что ты далъ устамъ моимъ доста-
токъ хлѣба... Больше ничего не желаю, тѣмъ довольствуюсь. О,
нива моя, нива, полная земли плодородной, когда ты положишь

1) A jam na naszych miłych braci przyjście
Zbierał to darnie to dobowe liście...
Chcąc im uwać nowy
Wieniec na głowy.
Com już wawrzynu nalamał galęzi
Co tryumfautom pięknie skronie więzi
Kładącże z lauru za wzięcie Kamieńca
Godni są wieńca.
Jam sie spodziewał iże na Wawelu
W prędce uderzyć miano z kartaań wielu
I Bogu dzięki dając (co jest gruntem)
Ruszyć Zygmuntem..
Więc ja murowa, wałową, polową
Korone chowam nie temu gotową
Co gładko mówi, lecz co Turkom dnuży
Onę wysłuży.

540

ПОЛЯКИ.

спокойно на мою голову поочередно то вѣнокъ ржи, то вѣнокъ шпе-
ницы, тогда, о, короли, ваши короны мнѣ ни почему" ¹). Въ этомъ
уединеніи поэтъ-историкъ наблюдалъ за ходомъ дѣлъ общественныхъ,
грѣмѣлъ противъ пословъ земскихъ, разрывающихъ сеймы, на изнѣжен-
ность, обжорство и роскошь современниковъ, приходилъ къ замѣча-
тельнымъ по его вѣку заключеніямъ, что вреднымъ можетъ быть из-
бытокъ даже такого блага, какъ свобода ²). Чѣмъ старѣе, тѣмъ дѣ-
лался Коховскій задумчивѣе, серьёзнѣе, разстался съ миоологіею,
отогналъ отъ себя всѣ свѣтскіе мотивы и, вдохновившись одною только
бйоліею, излилъ въ подражаніяхъ ветхозавѣтнымъ пророкамъ всѣ свои
страданія и опасенія, и вмѣстѣ съ тѣмъ и вѣру въ судьбы своего
народа. Онъ чувствуетъ, что въ прежнее состояніе нельзя государ-
ство поставить: „мы сокращаемся, — говоритъ онъ, — какъ кожа на
огнѣ или какъ кровь, приливающая къ сердцу“ (VIII). Онъ задается
вопросомъ, чѣмъ Польша виновата, и не находитъ никакого объясне-
нія (XIV); отсюда вытекаетъ прямо предположеніе, что видѣ свободы
самой полной, какая существуетъ, порождаетъ зависть, и что свободо-
любивое общество окружено врагами, стремящимися подавить эту сво-
боду, выше которой нѣтъ ничего на свѣтѣ, но свобода—дѣло Божье,
заботясь о которомъ Онъ не допуститъ, чтобы она погибла (VII). Въ
этихъ мистическихъ предсказаніяхъ и поученіяхъ кроются уже всѣ за-
датки польскаго мессіанизма, которому было суждено выработаться въ
половинѣ ХІХ вѣка въ цѣлую религіозно-философскую теорію.

Родъ Морштыновъ происходитъ отъ краковскихъ мѣщанъ. Въ
польской литературѣ XVII вѣка есть нѣсколько Морштыновъ; одинъ
изъ нихъ Іеронимъ, стольникъ бѣльскій, написалъ аллегориче-
скую поэму въ эротическомъ родѣ „Swiatowa Roskosz“ (1606); дру-
гой — Станиславъ, воевода мазовецкій, перевелъ „Андромаху“ Ра-
сина; но несравненно даровитѣе и важнѣе ихъ билъ Андрей Морш-
тынъ (род. около 1620, ум. въ началѣ XVIII вѣка), ловкій царедво-

1) Panie i zato dziękować ci trzeba
Ześ gębie mojej dal dostatek chleba...
Więcej nie pragnę tém się kontentuję...
Niwo ma niwo, skibo ziemi plennej
Ty coraz wieniec żytny, także pszenny
Spokojnie na mej gdy położysz głowie:
Za fraszkę wasze korony, królowie.
(Lir. II, 12).

2) Lir. I, 16: Мила мнѣ свобода, я егъ ней родился, я егъ украшаюсь и горжусь, но я долженъ ее такъ употреблять, чтобы не повредить отечеству... Побитель твоего отечества, Сарматъ, обходись съ этимъ алмазомъ тепери и потомъ такъ, чтобы лекарство въ ядъ непрерывалось.

Fraszki: dixit et facta sunt: Forł словомъ (da będzie) создалъ міръ, но и мы словомъ (не позволяю) разрушимъ Польшу.

Pierścieni wolnosći: By переститъ злато, въ златѣ знаменитая жемчужина Клеопатры, но въ этой жемчужинѣ запрятанъ ядъ. Злато—это корона (польскія), жемчужина — это вольность сего отечества; берегитесь, чтобы въ этой жемчужинѣ не оказался ядъ.

ПЕРИОДЪ ИЕЗУИТСКИЙ.

541

рецъ, любимецъ Маріи-Луизы, возведенный Яномъ-Казиміромъ, 1668,
въ важную и доходную должность короннаго подскарбія (министръ
финансовъ). Всѣ Морштыны были по воспитанію, вкусамъ и наклон-
ностямъ сильно офранцуженные Поляки, предшественники того на-
правленія, которое сдѣлалось преобладающимъ въ послѣдующемъ не-
ріодѣ. Морштынъ былъ одною изъ сильнѣйшихъ опоръ французской
партіи, весьма непопулярной между шляхтою. Въ 1684 году, когда
отношенія короля Собѣскаго къ Людовику XIV были самыя дур-
ныя, Морштынъ былъ уличенъ, что состоялъ едва ли не на службѣ
у короля французскаго, вслѣдствіе чего долженъ былъ оставить
Польшу и поселился во Франціи, гдѣ купилъ себѣ помѣстья и носилъ
титулъ — графа de Chateauvillain. Морштынъ своихъ произведеній не
печаталъ; онъ ими обсылалъ только своихъ знакомыхъ; большая часть
его стихотвореній до сихъ поръ не издана. Какъ истый представитель
своего вѣка, умѣвшаго соединять галантное съ религіознымъ, Морш-
тынъ въ прелестномъ аскетическомъ стихотвореніи Покаяніе (Pokuta),
яляетъ примѣръ самобичеванія, сокрушаясь о своихъ грѣхахъ. Кромѣ
сдѣланнаго имъ перевода Корнелева Сіда (перевода, который донынѣ
считается образцовымъ), онъ написалъ легкимъ стихомъ съ изящною
простотою, чуждою всякаго педантизма, который составлялъ главный
недостатокъ въ произведеніяхъ Коховскаго и его современниковъ,
прелестную повѣсть Пихся. Канвою послужилъ Морштыну греческій
миеъ въ итальянской обработкѣ, какую этотъ миетѣ получилъ въ 4-й
пѣснѣ поэмы „Адонисъ“ Марини. Но Морштынъ передѣлалъ итальян-
скій образецъ и умѣлъ вставить множество остроумныхъ намековъ,
относившихся къ современному обществу и къ тогдашнимъ полити-
ческимъ событиямъ ¹).

Переходимъ къ прозѣ. Въ настоящемъ періодѣ процвѣтали тѣ
только отрасли ея, которые имѣли ближайшую связь съ весьма дѣ-
лательною, хотя и довольно безплодною политическою жизнью народа.
Польская исторія XVII и первой половины XVIII вѣка употребляетъ,
какъ и въ прежпія времена, два языка: латинскій и польскій, и вмѣ-
щаетъ въ себѣ двоякаго рода произведенія: опыты прагматическаго
изложенія въ связныхъ разсказахъ, по источникамъ, цѣлыхъ царство-
ваній или цѣлыхъ періодовъ изъ политической жизни народа, и отры-
вочные мемуары. Перваго рода произведенія всѣ безъ изъятія писаны
по латыни; польская исторіографія, заговорившая у Бѣльскихъ и
Стрыйковскаго по польски, надѣла на себя опять латинскій нарядъ.

¹) Andrzej Morsztyn, статья проф. Антонія Малэцкаго въ сборникѣ (Pismo Zbiorowe) Юсафата Огризки. Спб. 1859. Т. І, стр. 268. — Статья проф. Nehringа въ журналѣ Biblioteka Warszawska, 1876.—Статьи Тита Свидерскаго въ львовскомъ журналѣ Przewodnik naukowy i literacki, за 1878 годъ.

542

ПОЛЯКИ.

Мемуары писаны почти всё на языкѣ польскомъ или, лучше сказать, на томаномъ макароническомъ. Извѣстнѣйшіе изъ писателей, заслуживающихъ названіе историковъ, были: Павелъ Писецкій (1580—1649), епископъ перемышльскій, замѣчательный своею религіозною терпимостью и враждою къ іезуитамъ, описалъ царствованія Сигизмунда III и Владислава IV, и извѣстный уже намъ какъ поэтъ, Веснасіанъ Коховскій, описавшій царствованія Яна-Казиміра и Михаила Винпневецкаго въ четырехъ книгахъ, которые онъ назвалъ климактерами (семиками), потому что каждая изъ этихъ книгъ вмѣщаетъ въ себѣ события за 7 лѣтъ. Этотъ громадный трудъ, написанный бойко и отчетливо, составляетъ главный источникъ для второй половины XVII вѣка. Лаврентій Рудавскій, мѣщанинъ, пожалованный въ дворяне, каноникъ варшавскій, приверженный къ Австріі до такой степени, что готовъ былъ всею Польшею жертвовать интересамъ габсбургскаго дома, передъ которымъ онъidisвѣствуетъ. Рудавскій описалъ события отъ вступленія на престолъ Яна-Казиміра до Оливскаго мира (1648—1660); его сочиненіе важно тѣмъ, что представляетъ оцѣнку съ самодержавной точки зрѣнія тѣхъ событий, которые Коховскій опирались съ точки зрѣнія старо-пшиляхетской. Съ Коховскимъ видимо склоняется къ упадку искуство историческаго повѣствованія. Урень политическаго образованія понижается быстро, характеры мельчаютъ, события политическія становятся менѣе интересными, вмѣстѣ съ тѣмъ слабѣетъ и пониманіе общей ихъ связи и зависимости. Вмѣсто историческаго разсказа, епископъ вармійскій и канцлеръ Андрей-Хризостомъ Залускій (ум. 1711) оставилъ пять огромныхъ томовъ своей переписки (Epistolæ historico-familiares), драгоцѣнный, но совершенно сырой материалъ. Недостатокъ исторической критики выкупается отчасти чрезвычайнымъ обилиемъ разнообразнѣйшихъ записокъ, журналовъ или діаріевъ, замѣтокъ, въ которыхъ современники записывали все то, чтò лично ихъ касалось или чтò съ ними происходило, причемъ они затрогизаютъ на каждомъ шагу и обіця политическія события. Этотъ рудникъ исторіи, чрезвычайно богатый, открыть недавно и раскопанъ въ незначительной только части; по всей вѣроятности большая половина подобныхъ мемуаровъ хранится еще подъ спудомъ. Чтобы понять весь интересъ подобныхъ мемуаровъ въ этомъ периодѣ, необходимо сообразить, что свободныя учрежденія въ родѣ польскихъ имѣть громадную живучесть, что упорная вѣра въ свой политическій идеалъ, изумительная стойкость въ самыхъ трудныхъ обстоятельствахъ, умѣнье единицъ группироваться въ массы по всему кому призыву во имя угрожаемаго отечества, сообщали нравамъ шляхетскаго сословія характеръ въ высокой степени эпическій. Представимъ, что на этомъ фонѣ картины рисуются властолюбивые замыслы

ПЕРЮДЪ ИЕЗУИТСКИЙ.

543

королей, происки заискивающихъ популярности матерновъ, проникающія во внутренность Рѣчи-Посполитой вліяна иностранныхъ государствъ; что жизнь общественная, самая тумная и дѣятельная разыгрывается въ безконечныхъ сеймикахъ, сеймахъ, конфедераціяхъ, при звукѣ чокающихся бокаловъ, бряцаніи сабель и скрежетѣ стали,— и мы легко поймемъ, какой богатый матеріалъ для зрителя представляло польское общество XVII столѣтія. Задачи жизни были гораздо мельче, нежели въ XVI вѣкѣ, цѣли людей ограниченѣе и эгоистичнѣе, но жизнь текла широкимъ русломъ, шумная, разнообразная. Съ упадкомъ просвѣщенія извелся родъ великихъ наблюдателей, которые бы умѣли понимать жизнь общества во всѣхъ ея разнообразныхъ до безконечности явленіяхъ, но за то появилось великое множество разсказчиковъ, которые описываютъ, съ точки зрѣнія своей партіи, своего кружка, тѣ события земскія и государственныя, въ которыхъ они сами принимали непосредственное участие. Этихъ разсказчиковъ такъ много, что съ помощью ихъ можетъ быть самимъ нагляднымъ образомъ воспроизведенъ бытъ Польши, во всей его поразительной пестротѣ. Важнѣйшія изъ открытыхъ и изданныхъ до сихъ поръ записокъ припадлежать слѣдующимъ лицамъ: Альбрехту Радзивиллу канцлеру (ум. 1656); Николаю Іемеловскому (ум. около 1693); Юахиму Ерличу, Русину, шляхтичу волынскому (ум. около 1673); Яну-Стефану Выджгѣ, примасу (ум. 1686); Войтѣху изъ Коноядъ Демболенцкому, францисканцу, капеллану злеаровъ или лисовчиковъ, описавшему подвиги этой дружины въ Германіи и Польшѣ; Эразму Отвиновскому, описавшему весьма обстоятельно события всего почти царствованія Августа II; Кристофору Завишѣ, воеводѣ минскому, въ началѣ XVIII столѣтія. Во главѣ всѣхъ писателей записокъ стоитъ поражающій своимъ обширнымъ литературнымъ талаптомъ и неисчерпаемымъ юморомъ, Янъ-Хризостомъ Пассекъ герба Долива ¹), шляхтичъ мазовецкій, храбрый солдатъ и завзятый рубака, который воевалъ подъ начальствомъ Чарнецкаго со Шведами въ Польшѣ и въ Даніи, съ Москвою на Литвѣ, бывалъ въ премногихъ оказіяхъ, провожалъ изъ Москвы въ Варшаву московскихъ пословъ, побилъ однажды, поссорившись, Мазену, будущаго гетмана козацкаго, былъ любимцемъ королей Яна-Казиміра и Яна Собѣскаго, наконецъ прошедши, какъ говорится, сквозь огонь, воду и мѣдныя трубы, поселился въ землѣ краковской, гдѣ и дожилъ до глубокой старости (умеръ между 1699 и 1701 годами; см. Ateneum, 1878, юль). Пассекъ записывалъ свои воспоминанія безъ малѣйшихъ притязаній на авторскую известность, но онъ до того наглядно воспроизводить физіономію своего вѣка, что можетъ

1) Bronisław Chlebowski, Jan Chryzostom Pasek i jego Pamiętniki, wъ варшавскомъ журналѣ Tygodnik illustrowany za 1879 godь.

544

ПОЛЯКИ.

надолго служить неисчерпаемымъ матеріаломъ для историковъ и
романистовъ.

Конецъ периода освѣщенъ еще болѣе ярко другимъ весьма замѣ-
чательнымъ писателемъ, Матушевичемъ, котораго драгоцѣнныя за-
писки недавно изданы (Pamiętniki Marcina Matuszewicza, kasztelana
brzesko-litewskiego, 1714—1765, изд. A. Pawiński. Warszawa, 1876, 4 t.).
Этотъ Матушевичъ,—средней руки шляхтичъ, пройдоха и интриганъ,—
не угодивъ Чарторыскимъ, заискивалъ у ихъ противникосъ Радзивил-
ловъ и у Браницкаго, и, несмотря на свои дарованія только подъ ко-
нецъ жизни добился почестей и каштелянства за свое участіе въ ра-
домской конфедераціи, имѣвшее всѣ признаки измѣны отечеству.
Записки его не доходятъ до этого некрасиваго события; онѣ обрыва-
ваются на коронаціи Станислава Понятовскаго, но въ нихъ снята
почти фотографически вся эпоха Августа III, съ ужасающею правдою,
во всей наготѣ испорченности и разврата ¹).

Цѣлая бездна отдѣляетъ Пассека отъ Матушевича, уровень нрав-
ственный страшно понизился, общее благо стало фразою, представи-
тельное правленіе превратилось въ призракъ, нѣтъ почти трибунала
непродажнаго, всѣ сеймики подтасовываются или разрываются по про-
изволу, пьянство господствуетъ новальное, выигрываетъ и въ судѣ и
на выборахъ тотъ, кто лучше кормитъ братью-шляхту, шляхта покри-
киваетъ на сеймикахъ, но пресмыкается передъ магнатами и напра-
шивается къ нимъ на службу; изъ магнатовъ тотъ сильнѣе, кто
побогаче и кто соединенъ связями съ дворами иностранными. Ма-
тушевичъ, принимавшій непосредственное участіе въ этой грязной
стряпнѣ, разсказываетъ наивно о всѣхъ ея подробностяхъ безъ зазрѣ-
нія совѣсти. Записки Матушевича представляютъ картину быта
Польши въ первой половинѣ XVIII вѣка—весьма правдивую, но одно-
стороннюю: по нимъ судя, можно бы заключить, что нѣтъ здороваго
мѣста во всемъ тѣлѣ общественномъ. Гниль распространялась, но
была и реакція противъ нея, пробуждалось народное сознаніе, рождались
и развивались, хотя весьма медленно, въ борьбѣ съ громадными пре-
пятствіями, идеи реформы.

Требовалось совершить разомъ громадный политический переворотъ,
захвативъ въ свои руки власть, декретировать отмѣну Liberum veto,
упорядоченіе сеймованія, реформу суда, ограниченіе власти гетмановъ
и министровъ, увеличеніе войска и податей. Реформа вела неизбѣжно
къ усиленію монархической власти, къ ея наслѣдственности; она за-
думывается первоначально королями съ ихъ ближайшими совѣтниками,
и хранится въ тайнѣ, какъ опасный государственный секретъ. Но при
явномъ нерасположеніи къ ней послѣдняго короля саксопскаго дома,

¹) W. Spasowicz, M. Matuszewicz jako pamiętnikarz, w Ateneum, 1876.

ПЕРИОДЪ ІЕЗУИТСКІЙ.

545

является сознаніе о необходимости готовить ее исподоволь, помимо короля, къ первой ближайшей элекціи. Носителем реформы явилась такъ называемая фамилія—княжескій литовскій родъ Гедиминовичей Чарторыскихъ, шедшихъ настойчиво къ ясно опредѣленной цѣли, разсчитывая на свои связи, на внѣшнюю матеріальную поддержку Россіи и на содѣйствіе всѣхъ благомыслящихъ людей, одушевленныхъ просвѣтительными идеями XVIII вѣка.—Политическая реформа въ Польшѣ была тѣснѣйшимъ образомъ связана съ раціонализмомъ XVIII вѣка. На ея сторонѣ стояли люди или офранцузившіеся даже по языку и костюму, или по крайней мѣрѣ привыкшіе думать по французски, относиться отрицательно къ родному варварству, къ родной исторіи, смотрѣть на польскія учрежденія и отношенія съ внѣ-національной, космополитической точки зрѣнія. Въ среду польскаго общества идея реформы вносила никогда небывалый расколъ. Чтобы дѣйствовать успѣшно на современниковъ, она создала цѣлую политическую лите-ратуру, которая и составляетъ звено, связующее въ исторіи литературы періодъ іезуитскій-макароніческій съ блистательнымъ періодомъ Понятовскаго.

Разсмотримъ эту политическую литературу въ ея главныхъ представителяхъ. Обыкновенно ставятъ первымъ въ этомъ ряду ¹) Яна Яблоновскаго, воеводу русскаго, приверженца короля Станислава Лещинскаго, который издалъ въ 1730 г. во Львовѣ безъ-имянную брошюру, надѣлавшую много шума и вооружившую противъ автора столько враговъ, что, самъ будучи нерадъ своему произведенію, онъ выкупалъ его и истреблялъ по возможности. Полное заглавіе слѣдующее: Skrupuł bez skrupułu w Polsce etc. („Что дѣлается безъ заврѣнія совѣсти въ Польшѣ,—объясненіе грѣховъ, болѣе свойственныхъ польскому народу, но не считаемыхъ грѣхами, трактатъ написанный нѣкіимъ. Полякомъ тѣми же грѣхами грѣшнымъ, но кающимся, издан-ный во исправленіе его самого и людей“). Собственно эта книга не трактатъ политики, а нравоученіе, не предлагаетъ почти никакихъ мѣръ реформы, кромѣ обновленія нравственнаго, но чрезвычайно мѣт-ко и безпощадно бичуетъ тѣ мелкія обыденныя нечестности и по-роки, которымъ общество молча поблажало, потому что всѣ были имъ болѣе или менѣе причастны: систематическое черненіе министровъ, склонность перечить и досаждать королю, пусканіе въ ходъ ложныхъ вѣстей для поддержанія духа въ своей партіи, пользованіе со стороны стражей казны разными небезгрѣшными доходами, ябедничество и при-

¹) Собственно первымъ въ числѣ реформаторовъ стоитъ Карвидкій. Его сочиненіе, написанное еще въ 1709, напечатано впервые въ Краковѣ 1871 (de ordinanda republica). Карвидкій предлагаетъ ограниченіе монархизма отнятиемъ у короля раздачи должностей, превращаемыхъ въ избирательныя.

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

35

546

ПОЛЯКИ.

страстіе въ судахъ, наконецъ безпорядочный образъ сеймованія, которое „добно бурному и бездонному морю волнуется Богъ вѣсть откуда вырывающимися вѣтрами страстей и интригъ людскихъ“ ¹).

Въ два года послѣ брошюры Яблоновскаго появилось беззимянно въ Нанси во Франціі другое сочиненіе, несравненно болѣе существенное по содержанію: Głos wolny wolność ubezpieczający („Вольный голосъ, обезпечивающій свободу“). Писалъ его бывшій король, готовившійся вторично добиваться короны, Станиславъ Лещинскій (1677—1766) ²). Авторъ сознаетъ, что старое зданіе рушится (mole sua ruit) отъ излишней свободы (summa libertas etiam perire volentibus); онъ заискиваетъ у предержащей въ Польшѣ власти, признаетъ „безъ лести“, что шляхѣ прирождены всѣ добродѣтели и таланты, предлагаетъ однако слѣдующія мѣры, чтобы сообщить конституціи, не разрушая ея, debitam formam. Элекція королей не отмѣнена, но она должна происходить сначала на земскихъ сеймикахъ, которые называютъ только кандидатовъ; потомъ на сеймѣ выборомъ по большинству голосовъ одного изъ четырехъ первыхъ, названныхъ земствами, кандидатовъ. И передъ liberum veto авторъ притворно преклоняется, въ сущности же практически сводить его почти къ нулю, къ праву подачи особаго мнѣнія, которое прилагается къ инструкціямъ, даваемымъ посламъ на сеймѣ; но ни на сеймикахъ, ни на сеймѣ, ни выборы представителей, т.-е. маршаловъ, ни сила сеймовыхъ постановленій не зависятъ отъ произвола отдѣльнаго лица. Авторъ лишаетъ права участвовать въ сеймикахъ лицъ военныхъ и въ частной службѣ у кого бы то ни было состоящихъ. Сохраняя двупалатную систему въ устройствѣ сейма, Лещинскій переноситъ центръ тяжести народнаго представительства изъ общихъ собраній палатъ въ предлагаемые имъ министеріальные совѣты, то-есть въ сеймовые комитеты изъ извѣстнаго числа сенаторовъ и земскихъ пословъ, числомъ четыре, по четыремъ главнымъ предметамъ: войны, казны, юстиціи и полицііи. Совѣты вырабатывали бы законопроекты во время сейма, а въ промежуткахъ отъ сейма до сейма действовали бы, какъ высшія судебныя инстанціи. Староства (panis bene merentium) авторъ предлагаетъ взять въ казну и пріобщить къ источникамъ государственныхъ доходовъ, министровъ назначать не пожизненно, а на шести лѣтія посредствомъ голосованія на сеймѣ, въ которомъ бы участвовали обѣ палаты и король; сдѣлать ихъ отвѣтственными за всѣ дѣйствія правительства, подчинить ихъ надзору министерскихъ совѣтовъ, образовать по воеводствамъ воеводскіе совѣты изъ воеводы и 4 земскихъ пословъ,

¹) Какъ непрактичень Яблоновскій, какъ реформаторъ, видно изъ того, что онъ предлагаетъ чтобы подскарбій давалъ отчетъ въ приходахъ и расходахъ не передъ сеймомъ, а передъ сейниками.

²) Aleksander Rembowski, Stanisław Leszczyński jako statysta. «Niwa», 1878, zeszyty 80—96.

ПЕРІОДЪ ІЕЗУИТСКІЙ.

547

судейскія должности изъ избирательныхъ превратить въ пожизненные.
Не вводя въ свою программу участіе низшихъ безправныхъ классовъ
въ народномъ представительствѣ, король-философъ кладетъ однако
палецъ на больное мѣсто Польши—на неправильное отношение шляхты
къ плебеямъ. „Всѣмъ, чѣмъ мы славимся, — говоритъ онъ, — мы
обязаны простому народу. Очевидно, что я не могъ бы быть шляхти-
чемъ, если бы хлопъ не былъ хлопомъ. Плебеи суть наши хлѣбода-
тели, они добываютъ для насъ сокровища изъ земли, отъ ихъ работъ
намъ достатокъ, отъ ихъ труда богатство государства.—Они несутъ
бремя податей, даютъ рекрутъ; если бы ихъ не было, мы бы сами
должны были сдѣлаться земледapelцами, такъ что, вмѣсто поговорки:
панъ изъ пановъ, слѣдовало бы говорить: панъ изъ хлоповъ“. Пред-
лагавшій эти полумѣры въ формѣ, исполненной дипломатическихъ
недомолвокъ, правитель Лотарингіи оказалъ въ теченіе многихъ де-
сятковъ лѣтъ громадное личное вліяніе на общественное мнѣніе въ
Польшѣ. Къ нему йздили на поклоненіе ревнители реформы; его дворъ
въ Люневилѣ былъ тѣмъ сборнымъ пунктомъ, въ которомъ, знакомясь
съ французскимъ интеллектуальнымъ двишеніемъ Франціі, передовые
люди Польши проникались французскою культурою и, пристращаясь
къ ней, переносили ее потомъ на польскую почву. Дѣти высшей
польской аристократіи воспитывались въ военной (рыцарской) школѣ,
устроенной Лещинскимъ въ Люневилѣ. Новой формазіи патріоты, лю-
бящіе свою родину, какою она должна быть, но думающіе и чувствую-
щіе по французски, хотя они и выражались на преобразуемомъ ими,
утончаемомъ и очищаемомъ отъ латыни польскомъ языкѣ, шли гораздо
дальше въ своихъ планахъ, нежели Лещинскій, были гораздо радикаль-
нѣе во взглядѣ на устарѣлыйя и варварскія по ихъ понятіямъ учрежденія
родины. Изъ толны ихъ выдѣляются особенно два лица духовнаго
званія, весьма неравнія по заслугамъ, но тѣсно связанныя какъ по
совокупной дѣятельности, такъ и по близости своей къ Люневиль-
скому двору: Залускій и Конарскій.

Юисфъ-Андрей Залускій (1701—1741), епископъ кіевскій, че-
ловѣкъ, преисполненный аристократическихъ предразсудковъ и до
того французоманъ, что читалъ на французскомъ языкѣ проповѣди
для варшавскаго бо-монда; кромѣ того, страшный библіоманъ, собралъ
богатѣйшее по части польской исторіи книгохранилище (около 300,000
книгъ, полтора десятка тысячъ рукописей), которое отказалъ потомъ
по духовному завѣщанію народу (оно вывезено изъ Варшавы какъ
русскій трофей и легло въ основаніе Императорской С.-Петербург-
ской публичной библіотеки). Подъ его руководствомъ образовался пер-
вый польскій библіографъ Енишъ, переименовавшійся Яноцкимъ (соч.
его: Janociana); по почину Залускаго занялся издательствомъ старин-

35*

548

поляки.

ныхъ латино-польскихъ лѣтоисцевъ лекарь Laurentius Mizler a Kolof.
Станиславъ Конарскій (1700—1773) происходилъ изъ знатнаго семейства, вступилъ имѣя 17 лѣтъ въ орденъ піаристовъ, докончилъ свое образованіе въ Римѣ и Люневилѣ, вернулся въ Польшу въ 1730 г. и совершилъ три предпріятія, блистательно удавшіяся и богатыя послѣдствіями: реформу воспитанія, изданіе полнаго собранія законовъ и полное разоблаченіе передъ общественнымъ мнѣніемъ несостоятельности liberum veto. При помощи и поддержѣ со стороны Залускаго Конарскій издалъ, въ 6 томахъ, такъ называемыя Volumina legum, полное собраніе законовъ Польши, начиная съ Вислицкаго Статута ¹). Сначала ректоръ піаристской семинаріи въ Ржешовѣ, потомъ провинціалъ этого ордена, онъ открылъ въ Варшавѣ въ 1740 образцовый закрытый пансіонъ (конвиктъ) для дѣтей аристократическихъ домовъ: collegium nobilium; потомъ ему удалось преобразовать всѣ вообще піаристскія школы. Альваръ былъ изгнанъ изъ преподаванія, большее развитіе получили математика, исторія, географія; наряду съ латынью преподавались новѣшіе европейскіе языки и народный. Конарскій и его сподвижники приготовили отличные учебники по всѣмъ отраслямъ науки. Конвикты, заводимые Конарскимъ, не были, конечно, народными, ни даже шляхетскими школами, а модными заведеніями для великосвѣтской молодежи, въ которой эта молодежь получала блестящее свѣтское, хотя и не очень глубокое образованіе во французскомъ вкусѣ; но не слѣдуетъ забывать, что Конарскій былъ болѣе политическій, нежели научный дѣятель, что науку онъ любилъ не для самой науки, что посредствомъ воспитанія онъ хотѣлъ приготовить не столько ученыхъ, сколько вліятельныхъ людей, которые бы могли взять на себя починъ реформы политической, а въ дальнѣйшихъ ея результатахъ и соціальной. Первостепеннымъ публицистомъ явился Конарскій въ 4-томномъ безъимянномъ памфлетѣ: O skutecznym rad sposobie (1769—1763), въ которомъ, разбирая порядокъ сеймованія, обнаруживаетъ величайшій вредъ liberum veto и предлагаетъ способъ рѣшенія вопросовъ по большинству голосовъ. Авторъ бралъ зло такъ сказать за самые рога и поражалъ самый его корень, съ неотразимою логикою и громадною начитанностью. Конарскій хотѣлъ бы видѣть престолъ наслѣдственнымъ, короля лишить раздачи вакантныхъ должностей; думаетъ, что иностранныя державы не воспротивятся отмѣнѣ liberum veto и положенію такимъ образомъ предѣла анархіи; наконецъ считаетъ требованіе сеймованія возможнымъ при дружномъ усиліи преданныхъ идеѣ реформы патріотовъ; его дѣятельность не была обусловлена политикою дома Чарторыскихъ, но содѣйствовала не мало Чарторыскимъ

¹) Второе издание полныхъ Volumina legum въ VIII томахъ съ инвентаремъ, сдѣлано Юсафатомъ Огризко. Петербургъ, 1859—1860.

ПЕРІОДЪ ПОНЯТОВСКАГО.

549

въ ихъ политикъ. Книга эта произвела необычайно сильное впечатлѣніе, увлекла за собою всю знать, подѣйствовала и на шляхту ¹), такъ что, когда наступитъ давно ожидаемый моментъ смерти послѣдняго короля изъ Саксонцевъ, людей, серьезно отстаивающихъ эту зеницу ока шляхетской вольности, уже почти не оказывалось.

Въ концѣ этого періода появляются первые опыты критической обработки исторіи Польши. Прусскіе Нѣмцы Гарткнохъ (ум. 1687), Ленгнихъ (1689—1774), Браунъ (ум. 1737), съ нѣмецкою усидчивостью и аккуратностью берутся за самый трудный и самый темный въ жизни народа предметъ, за исторію польскаго права. Чрезвычайно плодовитъ былъ историкъ, публицистъ и археологъ Симонъ Старовольскій, каноникъ краковскій (ум. 1656), оставившій до 60 сочиненій; современники называли его, по причинѣ обширной его начитанности, польскимъ Варрономъ. Іезуить Касперъ Несецкій (ум. 1744) оставилъ драгоцѣнный матеріалъ для исторіи польской въ геральдическомъ сочиненіи, въ которомъ онъ собралъ и расположилъ по гербамъ исторію всѣхъ сколько-нибудь замѣчательныхъ родовъ шляхетскихъ. Это сочиненіе въ четырехъ огромныхъ томахъ издано было во Львовѣ 1728—1748, подъ заглавіемъ Korona Polska ²).

### 4. ПЕРІОДЪ КОРОЛЯ ПОНЯТОВСКАГО (1764—1796) И ВРЕМЕНА ПОРАЗДЪЛЬНЫЯ ДО ПОЯВЛЕНІЯ ПОЛЬСКАГО РОМАНТИЗМА (1795—1822).

#### Главныя событія.

1764, 7 (19) октября—избраніе королемъ С.-А. Понятовскаго.

1766—Конфедераціі диссидентовъ, поддерживаемыя Россией.

1767—Радомская конфедерація. Ссылка сенаторовъ въ Калугу.

1768, 12 (24) февраля—Трактатъ съ Россией, гарантировый кардинальныя права.

1768, 29 февраля (12 марта)—образованіе Барской конфедераціи.

1769—Коліпівщина.

1770—Барскіе конфедераты отрѣшаютъ Понятовскаго отъ престола.

1771, 3 (15) ноября—Покушевіе барскихъ конфедератовъ на короля.

1772—Первый раздѣлъ Польши.

1773—Сеймъ. Оппозиція Рейтана.

1774—Уничтоженіе ордена іезуитовъ; учрежденіе Элукаціонной Коммиссіи.

1775—Учрежденіе нерестаннаго совѣта.

1787—Свиданіе въ Каневѣ Екатерины II съ Понятовскимъ.

1788, 5 (17) октября—Открытіе четырехлѣтняго сейма.

1791, 3 (15) мая—Новая польская конституція.

1792, 14 (26) мая—Актъ Тарговицкой конфедераціі.

1792, 24 ноября (6 декабря)—Король прпсоединяется къ ней.

1) Pamiętniki Matuszewicza IV, 189.

2) Трудъ Несецкаго, значительно дополненный, изданъ вновь Яномъ-Непомукомъ Бобровицемъ, въ 10 томахъ, Лейпцигъ, 1839.

550

ПОЛЯКИ.

1793—Второй раздѣлъ Польши; нѣмой гродненскій сеймъ.

1794, 24 марта (5 апрѣля)--Возстаніе Косцюшки въ Краковѣ.

1794, 17 (29) апрѣля—Переворотъ въ Варшавѣ.

1794, 8 (20) ноября—Занятіе Варшавы Суворовымъ.

1795—Третій окончательный раздѣлъ Польши.

1807—Образованіе герцогства Варшавскаго.

1815—Образованіе Царства Польскаго.

Со всякими затрудненіями сопряжено правдивое воспроизведеніе и оцѣнка тревожной эпохи, начавшейся съ избранія Понятовскаго и отличающейся то порывистыми стремленіями къ радикальному преобразованію, то вакханаліями безпощаднѣйшей реакціи. Всѣ события этого бурнаго времени имѣютъ двойственный смыслъ и характеръ. Во-первыхъ, онъ представляютъ неудавшуюся запоздалую попытку спѣшной починки разваливающагося политическаго зданія. Та особенность, что осуществленію предпріятія помѣшало внѣшнее вмѣшательство, оставляетъ, повидимому, нерѣшимымъ вопросъ, насколько бы народъ осилилъ трудную задачу, еслибы вовсе не было этого препятствія; хотя, съ другой стороны, это внѣшнее вмѣшательство было роковымъ результатомъ застоя въ хронической анархіи, которой поддержаніе, имѣя существенный интересъ для сосѣдей, вошло какъ нѣчто существенное въ ихъ политику и сдѣлалось руководящимъ ея началомъ, такъ что всякое внутреннее преобразованіе въ Польшѣ XVIII в. осложнялось роковымъ образомъ внѣшнею войною и судьба народа становилась въ высшей степени трагически. Но, во-вторыхъ, отъ тѣхъ же событий послѣдней катастрофы ведетъ свое начало возрожденіе, и соціальное и литературное, которое по стеченію обстоятельствъ проявилось у Поляковъ раньше, чѣмъ у другихъ славянскихъ народовъ, но запечатлѣлось нѣкоторыми типическими чертами, мѣшающими иногда признать совпаденіе и сходство, вслѣдствіе наружнаго различія въ формахъ проявленія. Среди борьбы за гибнущую самобытность политическую просящаются у лучшихъ людей XVIII вѣка въ Польшѣ условія будущаго ея быта,--условія, вовсе не существовавшія въ старой Польшѣ и имѣющія быть созданными вновь. Всѣ эти люди имѣютъ въ виду цѣль весьма опредѣленную и чисто политическую, для ихъ горячаго патріотизма невозможное не существуетъ, они сильно заблуждаются на счетъ осуществимости задачи разомъ и надѣются внезапно создать условія и предпосылки, отъ которыхъ зависить осуществленіе ихъ идеала; при неизбѣжныхъ неудачахъ такихъ попытокъ ихъ стремленія вырождаются въ политическое мечтательство, но вмѣстѣ съ тѣмъ цѣль политическая отходитъ все болѣе въ неизмѣримую даль, а на первомъ планѣ становятся заботы дня, выработка предпосылокъ и условій уже не особеннаго

ПЕРІОДЪ ПОНЯТОВСКАГО.

551

политическаго, а просто только особеннаго національнаго существованія. Хотя людямъ разсматриваемаго нами періода чужда еще была такая постановка польскаго вопроса, которая выяснилась лишь недавно, послѣ множества неудачъ и разочарованій, но такъ какъ они внесли въ свой политическій идеалъ идеи, которыя сдѣлались руководящими началами современныхъ демократій, равенство людей, права человѣка, коренное измѣненіе не только неуклюжей средневѣковой политической машины, но и законовъ, не только законовъ, но и нравовъ, то они и являются любимцами—героями для будущихъ поколѣній, и если не творцами, то предвозвѣстниками позднѣйшаго возрожденія.

Съ этой стороны литература времени короля Станислава-Августа представляетъ большой интересъ; она вся переплетена съ политикой ¹).

Какъ политика, такъ и литература имѣютъ отпечатокъ французскій. Польская реформа шла по міровому, величайшему послѣ реформаціи, теченію просвѣтительныхъ идей XVIII вѣка. Королевскую власть ей пришлось, конечно, не умалять, а усиливать; tiers-état, котораго вовсе не было, ей пришлось искусственно создавать; отъ французской философіи XVIII вѣка она заимствовала понятія о правахъ человѣка и отрицаніе всякихъ касть. Весьма еще малъ былъ процентъ людей руководимыхъ идеями реформы, а между тѣмъ медлить былъ невозможно, государственный корабль тонулъ, наполняясь водою по самый бортъ. Оставался одинъ путь скрыто-задуманнаго, смѣло-исполненнаго государственнаго переворота или путь такъ-называемой политической интриги. Эту задачу предприняла фамилія, то-есть партія Гедиминовичей Чарторыскихъ, (братья Михаилъ, канцлеръ литовскій, и Августъ, воевода русскій), обладавшихъ громадными богатствами (всѣдствіе бракосочетанія Августа съ послѣднею въ родъ Сѣнявскихъ) и обширными родственными связями (съ Понятовскими, гетманомъ Клеменсомъ Браницкимъ). Отъ всѣхъ вельможескихъ программъ планъ Чарторыскихъ отличался тѣмъ, что въ новѣ его лежала государственная идея. Точки опоры для преодолѣнія анархіи они искали внѣ Польши; жертвуя призракомъ несуществующей уже самобытности политической и образун русскую партію

¹) Szujski, Dzieje Polski, t. IV.

— Henr. Szmitt, Panowanie Stanisława Augusta, 2 t. Lwów 1868—1870.

— W. Kalinka, Ostatnie lata panowania Stanisława Augusta, 2 t. (Въ Pamiętnikach z XVIII w., изданныхъ Жупанскимъ, Poznań 1868).

— J. I. Kraszewski, Polska w czasie trzech rozbiorów 1772—1799. Studia do historyi ducha i obyczajów. Poznań, 3 tomy, 1873—1875.

— С. Соловьевъ, Исторія паденія Польши. Москва 1865.

— С. Соловьевъ, Исторія Россіи. т. 28. Москва 1878.

— Н. Костомаровъ, Послѣдніе годы Рѣчи Посполитой. Петербургъ 1870.

— Roepell, Polen um die Mitte des XVIII Jahrhunderts. Gotha, 1876.

— Brüggen, Polens Auflösung. Leipzig 1878.

— D. Angeberg, Recueil des traités et conventions concernant la Pologne, 1762—1862. Paris, 1862.

552

ПОЛЯКИ.

ВЪ Польшѣ, они полагали, что въ интересахъ Россіи будетъ пріобрѣсти
всю Польшу безъ дѣлежа, и что подъ крыломъ Россіи Польшѣ возможно
будеть устроить свои внутреннія отношенія. Моментъ дѣйствія наступ-
нилъ для фамиліи со смертью въ 1763 г. короля Августа III; подъ
охраною русскихъ штыковъ состоялся конвокаціонный сеймъ, на кото-
ромъ Чарторыскіе, заставивъ удалиться оппозицію въ лицѣ гетмана
Враницкаго и Карла Радзивилла и превративъ его въ конфедерацію,
то-есть въ собраніе, рѣшающее дѣла по большинству голосовъ, учредили
коммиссію войсковую и казенную, ограничивающія власть гетмановъ
и подскарбія, преобразовали судъ, посягнули на liberum veto. Не
вполнѣ по ихъ волѣ, но по указанію русскаго правительства возве-
денъ въ 1764 г. на престолъ ихъ племянникъ, человѣкъ ихъ партіи
и семьи, знакомый лично Екатеринѣ II, Станиславъ-Августъ Понятов-
скій, внукъ Андрея Морштына, поэта, и сынъ тончайшаго дипломата гене-
рала Станислава Понятовскаго, почти безроднаго выскочки, бывшаго
сподвижникомъ Лещинскаго и Карла XII, и кончившаго тѣмъ, что при
Саксонцахъ онъ занималъ первое кресло въ польскомъ сенатѣ ¹). Удача
Чарторыскихъ озадачила сосѣднія правительства, въ разсчеты которыхъ
вовсе не входило дать Польшѣ устроиться и окрѣпнуть; онѣ вдругъ
потеряли свою внѣшнюю точку опоры, и вся ихъ хитрая многолѣтняя
работа рушилась. Россія потребовала равноправности для диссидентовъ
и поставила Чарторыскихъ въ невозможное положеніе; поддерживать
эти требованія они не могли, не теряя всей своей популярности, не
прослывя измѣнниками. Съ другой стороны, въ Берлинѣ и Петербургѣ
забѣжали польскіе анархисты, и на сеймѣ 1766 поданъ со стороны
Россіи и Пруссіи протестъ противъ отмѣны liberum veto. Обереганію
неприкосновенности этой „зѣницы ока“ шляхетской свободы рукопле-
скало большинство коснѣющего въ консерватизмѣ шляхетскаго народа.
Труднѣе было подвинуть сеймъ на противное и по остаткамъ чувствъ
народной независимости и по религіознымъ понятіямъ—донушеніе до
политическихъ правъ диссидентовъ. И эта цѣль была однако достиг-
нута русскою политикою. По ея почину образованы диссидентскія кон-
федераціи въ Торнѣ и Данцигѣ, а потомъ (1767) генеральная въ Ра-
домѣ. Устраненные отъ правленія олигархи, съ прощеннымъ императ-
рицею изгнанникомъ, „литовскимъ медвѣдемъ“, княземъ Карломъ Радзи-
вилломъ во главѣ, ополчились при содѣйствіи русскихъ солдатъ за нрав-
ственно противныя имъ права иновѣрцевъ, чтобы возвратить себѣ поте-
рянное вліяніе и низвести короля съ престола. Эти надежды озлоблен-
наго вельможества не осуществились, только Чарторыскіе удалились
со сцены; обезсиленный и униженный невольнымъ подписаніемъ Радом-

1) Kantecki, Ojciec Stanisława Augusta, wъ Ateneum za 1876 г.

ПЕРІОДЪ ПОНЯТОВСКАГО.

553

ской конфедерації король остался на мѣстѣ безъ значенін и власти,
между тѣмъ какъ настоящимъ посредникомъ партій и рѣшителемъ
судебъ сдѣлался русскій посолъ, князь Репнинъ. Попытки сеймовой
оппозиціи были устранены ссылкою краковскаго епископа Солтыка и
нѣсколькихъ другихъ сенаторовъ въ Калугу; сеймомъ приняты и по осо-
бому трактату 12 (24) февр. 1768 г. гарантированы Россіею какъ права
польскихъ подданныхъ диссидентовъ, такъ и кардинальныя права
польскаго народа, въ томъ числѣ *liberum veto* во всѣхъ важнѣйшихъ
вопросахъ внутренней и внѣшней политики (такъ называемыя *materiae
status*).

Прямымъ послѣдствіемъ Радомской конфедераціи и трактата сейма
о гарантіи была Барская конфедерація. Задѣто этими событиями,
народное чувство вызвало произвольное, внезапное религіозно-патріо-
тическое движеніе. Весь край покрылся летучими отрядами партиза-
новъ, „кавалеровъ креста—рыцарей Маріи“. Легендарными лицами
сдѣлались предводители движения: подольскій епископъ Красинскій,
Пулавскіе, монахъ кармелитъ ксендзъ Маркъ, козакъ Сава; движеніе
увлекло за собою и самого маршала Радомской конфедераціи Радзи-
вилла. На югѣ оно вызвало кровавую гайдамачину, бунтъ, извѣстный
подъ именемъ Колівицы. Это безпорядочное, перекидывающееся съ
мѣста на мѣсто движения ни мало не соответствовало своей полити-
ческой задачѣ. Конфедераты пошли на путь дальнихъ дипломати-
ческихъ заискиваній, короля отрѣшили отъ престола, какъ измѣнника,
и даже покушались его вооруженною рукою изъ Варшавы похитить, вну-
тали Россію въ турецкую войну и только ускорили раздѣлъ Рѣчи-Пос-
политой. Попытки преемника Репнина, князя Волконскаго, образовать
опять русскую партію и противопоставить ее съ королемъ во главѣ
конфедератамъ, оказались неудачными; нельзя было подвинуть на это
дѣло людей, сколько-нибудь уважаемыхъ и честныхъ. Тогда императ-
рица склонилась къ давнишнимъ предложеніямъ Фридриха-Великаго;
Австрія приняла также участіе въ дѣлежѣ, по которому Россія полу-
чила нынѣшнія Бѣлорусскія губерніи, Австрія—Галицію, кромѣ Кра-
кова, и часть Люблинской губерніи, Пруссія—Вармію и такъ-называемую
Королевскую Пруссію отъ моря и устьевъ Вислы за рѣку Нотэць
(Netze), за исключеніемъ оставшихся при Польшѣ городовъ Данцига и
Торна. Съ 13,300 квадр. миль поверхность Рѣчи-Посполитой сокра-
тилась до 9438 миль, съ народонаселеніемъ въ 8 милліоновъ жителей ¹).
Устинчивость короля не подлежала сомнѣнію, надлежало заставить
сеймъ принять раздѣльный трактатъ. Главная роль въ этомъ актѣ
самоуничтоженія выпала на долю продажного и безстыжаго циника

¹) Korzob, wъ Ateneum, 1877, № 5.

554

ПОЛЯКИ.

Адама Понинскаго (протестъ на сеймѣ Т. Рейтана). Устраивать правленіе на новыхъ началахъ предоставлено сеймовой делегаціи, которая продолжала эту работу не торопясь, вплоть до 1775 г. Новая форма правленія былаѣѣнѣ олигархическая, отъ короля отнята даже раздача вакантныхъ должностей и староствъ; исполнительная власть перебрана Непрестанному Совѣту (Rada Nieustająса) изъ 36 человѣкъ (18 сенаторовъ и министровъ и 18 членовъ отъ шляхетскаго сословія, избираемыхъ сеймомъ на два года), подраздѣляющемуся на денартаменты (внѣшнихъ дѣлъ, войска, полиціі, юстиціи и казны). Въ Варшавѣ шелъ пиръ горой, совершался шумный дѣлежъ участниковъ власти мѣстами, деньгами, имѣніями. Предметами наживы были по-іезуитскія имѣнія, предназначенные послѣ упраздненія ордена папою Климентомъ XIV (21 іюля 1773) на дѣло народнаго просвѣщенія, и староствъ или королевщинѣ. Какъ тѣ, такъ и другій, весьма низко одѣнепныя, раздаваемы были двумя раздаточными комиссіями на эмфитевтическомъ правѣ удостоивавшимся по связямъ получить ихъ, лицамъ. Король задобренъ уплатою его долговъ и предоставленіемъ ему укомплектовать на первый разъ Непрестанный Совѣтъ. Рѣшителемъ судебъ были съ тѣхъ поръ не король и не совѣтъ, а представитель Россіи въ Варшавѣ—Штакельбергъ. Этотъ моментъ наибольшаго не только политическаго, но и нравственнаго паденія народа послужилъ началомъ цѣлому двадцатилетнему періоду (1772—1793), на который личность короля Станислава-Августа имѣла большое вліяніе, такъ что именемъ его бываетъ озаглавленъ этотъ періодъ. На личности этой, еще болѣе замѣчательной въ исторіі литературы чѣмъ въ политической, слѣдуетъ остановиться ¹).

Станиславъ-Августъ Понятовскій былъ безспорно одинъ изъ образованѣйшихъ философовъ XVIII в., притомъ человѣкъ несомнѣнно благонамѣренный, трудолюбивый и серьезно старавшійся сыграть съ достоинствомъ и наилучшимъ по возможности образомъ многотрудную роль польскаго короля. Умъ онъ имѣлъ тонкій, критическій, проницательный, вкусъ отмѣно-изящный; онъ цѣнилъ поразительно вѣрно людей и события, былъ разсудителенъ и разсчетливъ, безъ огня страсти, безъ поэзіи и увлеченія. Нельзя отказать ему и въ выдержкѣ при осуществленіи намѣреній, но дѣятельность его лишена была всякихъ нравственныхъ устоевъ, нравственной подкладки; отсутствовала та сила воли, которая заставляетъ человѣка идти почти на невозможное, ставить жизнь на карту, умирать за идею. Стоять во главѣ консерваторовъ подъ старымъ испытаннымъ знаменемъ шляхетства и отстоить старую Польшу, съ Барскими конфедератами заодно, емуѣ шалило его

¹) Луцкая характеристика короля Станислава-Августа въ приведенной выше книгѣ Калинки, Ostat. lata etc. (м. также Correspondance du Roi Stan.-Auguste P. et de M-me Geoffrin, par Charles de Mouy. Paris. 1875.)

НЕПОДЪ ПОНЯТОВСКАГО.

555

философскія убѣжденія. Идти во главѣ новаторовъ, на встрѣчу по-
слѣдней катастрофѣ и призвать въ крайнемъ случаѣ даже революціон-
ные элементы на національную войну противъ сосѣдей—онъ не могъ,
по недостатку энергіи въ характерѣ, по отсутствію смѣлаго почина.
Но онъ не былъ бодръ даже настолько, чтобы запечатлѣть свою вѣр-
ность убѣжденіямъ страдательнымъ сопротивленіемъ, отказомъ наложить
руку на то, чтó онъ самъ созидалъ и устраивалъ. Когда, по его со-
ображеніямъ, исчерпапы были средства отклонить неизбѣжное событие,
Станиславъ-Августъ мирился съ нимъ, умывая руки, принималъ пред-
лагаемое, проходилъ подъ иго требованій, какъ бы они для него унизи-
тельно ни были, и продолжалъ лицедѣйствовать, какъ будто бы не слу-
чилось вовсе перемѣны. Не будь этой уступчивости, очень можетъ
быть, что уже въ 1772 г. Польша была бы окончательно раздѣлена,
слѣдовательно ей обязаны своими успѣхами литература, просвѣщеніе
и идеи политическія, развившіяся въ теченіи двадцати лѣтъ зависимаго
и непрочнаго существованія, когда главнымъ лицомъ въ Варшавѣ былъ
не король, а Штакельбергъ. Несмотря на свое олигархическое происхож-
деніе, Непрестанный Совѣтъ былъ первымъ организованнымъ централь-
нымъ учрежденіемъ, подраздѣляющимся по закону дѣленія труда на де-
партаменты по роду дѣлъ, и принесъ громадную пользу. Всѣдѣ за от-
дачею по-іезуитскихъ имѣній на дѣло народнаго просвѣщенія, установ-
лена, въ 1773 году, Эдукаціонная Коммиссія, которой передано все
воспитаніе народное и которая была первымъ въ Европѣ министер-
ствомъ народнаго просвѣщенія.

Это установленіе совершило дѣло несравненно болѣе прочное, не-
жели всѣ политическія преобразованія, потому что оно пережило па-
деніе Польши и содѣйствовало въ значительной степени сохраненію
польской народности и усиленію въ XIX столѣтіи ея всесторонняго
нравственного вліянія во всѣхъ странахъ, входившихъ въ составъ
прежней Рѣчи-Посполитой, и даже за ея предѣлами. Эдукаціонная
Коммисія состояла изъ восьми лицъ, между которыми особенныя услуги
оказали: Хрентовичъ, подканцлерій литовскій; Игнатій Потоцкій, пи-
сарь литовскій; Адамъ Чарторыскій, генералъ подольскихъ земель;
Андрей Замойскій, канцлеръ; секретаремъ Коммиссіі былъ Григорій
Пирамовичъ, главный составитель ея уставовъ. Коммиссія имѣла мѣсто-
пребываніе въ Варшавѣ, посылала для осмотра училищъ особыхъ визи-
таторовъ и давала сейму отчетъ въ своихъ дѣйствіяхъ. Преобразовавъ
до основанія обѣ академіи, краковскую и виленскую, и измѣнивъ въ
нихъ и планъ и методы преподаванія, Эдукаціонная Коммиссія сдѣ-
лала изъ нихъ центры управленія—изъ краковской академіи для Ко-
роны, изъ виленской, переименованной въ главную школу—для Литвы.
Республика раздѣлена въ учебномъ отношеніи на 9 округовъ; въ каж-

556

ПОЛЯКИ.

домъ округѣ открыта одна высшая школа съ гимназическимъ курсомъ
и нѣсколько подъ-окружныхъ, въ родѣ нашихъ уѣздныхъ училищъ.
Общій уставъ для польскихъ и литовскихъ училищъ, выработанный
Коммиссіею, введенъ въ дѣйствіе въ 1783 г. Для снабженія школъ
хорошими учебниками учреждено при Коммиссіі общество элемен-
тарныхъ книгъ, въ которомъ засѣдали ученѣйшіе изъ тогдашнихъ
Поляковъ (Гуго Коллонтай, Янъ Снядецкій, Онуфрій Копчинскій).
Общество открыло конкурсы на составленіе лучшихъ учебниковъ
и посредствомъ этой мѣры польская литература обогатилась воз-
никшею внезапно цѣлою педагогическою литературою. Всего труднѣе
было найти способныхъ учителей; на первый разъ пришлось доволь-
ствоваться экст-іезуитами, которые по старой привычкѣ не могли сочув-
ствовать вводимымъ въ преподаваніе перемѣнамъ; учительскія семи-
наріи, открытыя въ Краковѣ, Вильнѣ, Кельцахъ, Ловичѣ, не вдругъ
могли принести плоды. Впрочемъ и этотъ недостатокъ пополнился къ
началу великаго четырехлѣтняго сейма; краковская академія очнулась
отъ своего вѣковаго сна, и виленская главная школа развивалась быстро
подъ энергическимъ руководствомъ своего неутомимаго ректора, экст-
іезуита Мартина Одляницкаго Почобута (род. 1728, сложилъ должность
ректора 1799, ум. 1810).

На основаніи своихъ раста conventa король обязался учредить
своимъ коштомъ военное училище. Не щадя издержекъ, онъ устроилъ
въ 1765 г. въ Варшавѣ (въ Казиміровскомъ дворцѣ, гдѣ теперь уни-
верситетъ) корпусъ кадетовъ или рыцарскую школу, которой король
былъ шефомъ, а командиромъ Адамъ Чарторыскій. Поступали въ этотъ
корпусъ юноши уже взрослые (16 до 18 лѣтъ), число кадетъ не пре-
вышало 80, направленіе преподаванія было не столько техническое,
сколько философское, гуманное, въ воспитанникахъ старались развить
въ возможно большей степени чувства гонора и любви къ отечеству.
Изъ этой школы вышли Косцюшко и Нѣмцевичъ.

Ограниченный со всѣхъ сторонъ и зависимый, король имѣлъ пол-
ную возможность заниматься на досутѣ литературою, окружать себя
отборными поэтами и артистами, ободрять ихъ словомъ, поощрять ихъ
деньгами, устраивать свои четверговые обѣды, и старался славою по-
кровителя наукъ и художествъ прикрыть позоръ уменьшенной на по-
ловину короны. Другимъ подобнымъ королевскому центромъ сдѣлались
Пулавы, гостепріимный магнатскій домъ князей Чарторыскихъ.

А) Послѣдніе тихіе года передъ крушениемъ.

Въ обществѣ польскомъ ХІХ вѣка, послѣ Мицкевича, завелось обык-
новеніе пренебрегать литературой царствованія Понятовскаго. На ней
лежитъ тяжелымъ камнемъ обвиненіе въ подражательности францу-

ПЕРІОДЪ ПОНЯТОВСКАГО.

557

замъ, въ измѣнѣ народному духу. Замѣчательно, что это обвиненіе
явилось только въ ХІХ столѣтіи, что въ свое время польская старина
оказывала этой подражательности одно лишь пассивное сопротивленіе
инерціи, одно тупое и безсмысленное отрицаніе всякой новизны; въ
рѣшительную минуту, отъ которой зависѣла жизнь или смерть народа,
старина собралась съ силами на то только, чтобы сказать своё veto
и самоубійственно посягнуть на самое существованіе государства
(конфедерація тарговицкая). Когда Польша пала, шляхетство отодви-
нулось въ даль, успѣло обрости мохомъ и плѣсенью, тогда-то послы-
шались голоса, выражавшіе сожалѣніе о томъ, что эта старина исчез-
ла; умершее въ жизни стало воскресать въ пѣсни, причемъ требованія
и краски настоящаго подкладывались весьма часто подъ образы про-
мешаго. Старое шляхетство было уже исчерпано въ XVIII столѣтіи,
идеалы его оказывались несостоятельными, общество требовало обнов-
ленія, проложенія новыхъ путей къ творчеству. Для своего обнов-
ленія оно должно было прибѣгнуть къ заимствованіямъ. Изъ Франціи
вѣялъ тогда на всю Европу сухой и рѣзкій вѣтеръ раціонализма.
Популярная философія французскихъ энциклопедистовъ, дѣйствовавшая
орудіемъ здраваго человѣческаго смысла во имя неотъемлемыхъ правъ
личности, пришлась какъ разъ въ пору польскому обществу XVIII вѣка
и помогла ему взглянуть на свой бытъ критически, опредѣлить и
сформулировать свои неласны стремленія къ лучшему порядку вещей.
Всѣ передовые люди тогдашняго времени—раціоналисты, поклонники
Вольтера и Руссо, любители французской культуры. Они пропитаны
ею до мозга костей и потому съ презрѣніемъ относятся къ стариннымъ
учрежденіямъ Польши, къ ея „варварству“, съ презрѣніемъ тѣмъ болѣе
понятнымъ, что они сознавали въ себѣ призваніе къ безпощадной
войнѣ со всѣми порожденіями среднихъ вѣковъ. Заимствованія нача-
лись, какъ обыкновенно водится, съ внѣшностей, съ простыхъ подра-
жаній модѣ, костюмамъ, складу рѣчей. Потомъ постепенно подражаніе
стало уступать мѣсто сознательному усваиванію того, чтò приходилось
обществу польскому по темпераменту и росту, и постепенной перера-
боткѣ чужого въ собственную плоть и кровь. Оба эти момента отра-
зились въ польской поэзіи, которая представляетъ разнообразнѣйшіе
типы и легкомысленнаго пренебреженія роднымъ и просвѣщенаго
патріотизма, умѣющего цѣнить свое собственное. Литература эта, ко-
торая носитъ названіе классической, есть отголосокъ и копія француз-
ской литературы освобожденія, а французская литература освобожденія,
какъ ни далека она отъ придворнаго классицизма своими внутренними
тенденціями, во внѣшней формѣ и приемахъ часто носить отпечатокъ
той же сухости и холодности, которые отражались вдвое сильнѣе въ
подражаніяхъ. Тѣми же свойствами отличается поэтому и ея польская

558

ПОЛЯКИ.

копія; она бѣдна творчествомъ, но блещетъ остроуміемъ, отличается изысканнымъ изяществомъ формы, шлифуетъ тщательно и тонко всякій стихъ и всякую фразу. Главная сила ея заключается въ сатирѣ. Эта сатира рѣзко и безпощадно бичуетъ общественные недостатки и пороки и въ патріотическомъ негодованіи доходитъ до нарошенія, поражаетъ мрачною глубиною и искренностью чувства. Въ искусственно насажденномъ цвѣтникѣ польскаго классицизма есть всякія растенія и ядовитыя и полезныя; къ ядовитымъ можно отнести Венгерскаго, къ наиболѣе здоровымъ и полезнымъ Красицкаго и Нарушевича; если къ нимъ прибавимъ два третъестепенные свѣтила: Карпинскаго, Князнина, наконецъ, драматурга Заблоцкаго, то этими семью лицами можетъ быть представленъ почти весь польскій Парнассъ въ периодъ затишья между первымъ раздѣломъ и окончательною катастрофою. Намъ слѣдуетъ изучить каждаго изъ этихъ поэтовъ.

Өома-Каэтанъ Венгерскій (1755—1787) представляетъ примѣръ полнаго увлеченія иностраннымъ, которое доведено до низкопоклонства и кончается тѣмъ, что описываю свои задушевныя мечтанія, свое желаніе посѣтить Парижъ, а потомъ поселиться на родинѣ Руссо, въ мѣстѣ жительства Вольтера, на прелестныхъ берегахъ Женевскаго озера, поэтъ восклицаетъ: „Куда ты меня увлекаешь, мысль моя неспокойная! надобно остаться въ отечествѣ въ числѣ несчастныхъ, среди варваровъ, едва выдвигающихся изъ тьмы, и стонать подъ ярмомъ грубѣйшихъ предразсудковъ“ ¹). Сынъ незнатныхъ родителей, одаренный блистательнымъ поэтическимъ талантомъ, Венгерскій втерся ко двору, сдѣланъ королевскимъ шамбеляномъ, но надоѣлъ всѣмъ своимъ злымъ, острымъ языкомъ, который не спу-

¹) Najpierwej twe Paryżu szedłbym widzieć dziwy,
I z źróźdła roznych zabaw czerpając potrosze
Chwilebym na nauki dzielił i roskosze,
Pókiby krew gorąca i potrzebne siły
Takiego mi sposobu życia dozwoliły.
Ale jakbym się tylko zbliżał do starości
Gdzie mniej trzeba uciechy a więcej wolności
Tamby najpierwsze osiąść było me staranie,
Kędy ojczyzna Russa, Wołtera mieszkanie.
Tam wespól z pracownemi obcując Szwajcary
Paliłbym tym dwóm mężom niezgasłe ofiary,
J od brzegów Genewy rzekłbym sobie z cicha:
Darmo Polak do dawnej szczęśliwości wzdycha!
Ale gdzie mnie uwodzisz obłędiwa myśli!
Próżno sobie mój umysł obraz szczęścia kryśli!
Trzeba zostać w ojczyznie, w liczbie nieszczęśliwych...
Chwalić wartych nagany, przed podłem klekać,
Pod jarzmem najgłębszego uprzedzenia stąkać,
Widzieć co dzień nieuków mędrcami nazwanych.
I bzdurzących o cnocie za cnotliwych mianych...
Nie sądźcie że jesteście bliscy oświecenia;
Ledwie się z barbarzyństwa dobywacie cienia.

ПЕРІОДЪ ПОНЯТОВСКАГО.

559

скалъ даже самому королю ¹) и стяжалъ Венгерскому безчисленное
множество враговъ. Въ 1779 г. вслѣдствіе пасквили на императрицу
онъ долженъ былъ оставить дворъ, отправился за границу, велъ жизнь
очень веселую, къ чему давала ему средства счастливая карточная
игра, посѣтилъ Италію, Францію, Америку, Англію, наконецъ, исто-
щивъ свои силы всевозможными излишествами, умеръ отъ чахотки въ
Марсели на 33 году жизни. Венгерскій смотрѣлъ на жизнь какъ на
шумную оргію, какъ на непрырывающійся маскарадъ; онъ былъ эпи-
куреецъ и воспѣвалъ одну только философію наслажденія. Мастеръ
острить, въ остротахъ онъ всего ближе подходить къ Вольтеру. Вен-
герскій осмѣиваетъ священнѣйшіе предметы ²), муза его любить не-
скромные сладострастные разсказы, наконецъ онъ доходитъ до край-
нихъ предѣловъ цинизма во множествѣ сальныхъ стихотвореній, кото-
рыя ходили въ рукописи по рукамъ, остались неизданными и могутъ
соперничать съ знаменитѣйшими французскими произведеніями подоб-
наго свойства изъ послѣдней четверти XVIII вѣка.

Вѣтренный, легкомысленный, Венгерскій при всѣхъ недостаткахъ
былъ все-таки, что называется, добрый, честный малый; не торговалъ
своимъ талантомъ, и стоялъ, если не по искусству писать звучные стихи,
то по нравственному характеру, несравненно выше другого шамбе-
ляна королевскаго, такого же атеиста и эпикурейца, Станислава Трем-
бецкаго, въ котором можно видѣть образецъ придворнаго паразита-
стихотворца (род. около 1723, ум. 1812). Трембецкій имѣлъ бойкое
перо, тонкій вкусъ, и былъ хорошо знакомъ съ латинскими класси-
ками и даже съ мало читаемыми въ то время старинными польскими
поэтами періода Сигизмундовъ. Ему принадлежить безъ всякаго спора
слава перваго въ свое время стилиста, услуги оказанныя имъ языку
велики; будучи пуристомъ, онъ по возможности изгонялъ изъ языка
иностранныя слова и обороты и изобрѣлъ множество новыхъ, пора-
жающихъ свою силою и выразительностью. Самъ Мицкевичч считалъ
его первокласснымъ мастеромъ по отѣлкѣ стиха, и научился у него

1) A uczone obiady: znasz to może imie
Gdzie połowa niegada, a połowa drzymie,
W których król wszystkie musi zastąpić expensa
Dowcipu, wiadomości, i wina, i mięsa.

(А ученые обѣды на которыхъ половина собесѣдниковъ молчать, половина дрем-
летъ, король же самъ несетъ всѣ издержки ума, познаній, и мяса, и вина).

2) ... radbym widzieć Pana Boga,
Jak poważnie na tronie z djamentów siada,
Jak zręcznie bez ministrow tą machiną włada,
Bo jak moim rozumem słowabym mogę sądzić
Trudno kawałkiem ziemi, trudniej światem rządzić etc.

(Хотѣлъ бы я видѣть Господа Бога, какъ возсѣдаетъ онъ преважно на алмазномъ
тронѣ, какъ управляетъ онъ ловко машиною, обходясь безъ министровъ. Насколько
могу я судить слабымъ моимъ умомъ, трудно управлять кускомъ земли, труднѣе еще
вселенною... и т. д.).

560

ПОЛЯКИ.

многому. Впрочемъ, величественные образы и торжественные аккорды прикрывали мысль очень часто убогую и пошлую. Трембецкій не отличалъ поэзіи отъ стихотворства, за формою не видѣлъ содержанія, онъ былъ жрецъ чистаго искусства, для котораго всякое содержаніе безразлично. Если бы онъ поставленъ былъ судьбою въ другое общественное положеніе, то по всей вѣроятности онъ бы и ограничился любезничаньемъ съ дамами, сочиненіемъ легкихъ стихковъ анакреонтическаго содержанія и другихъ подобныхъ бездѣлушекъ, въ родѣ французскихъ vers de société того времени ¹); но Трембецкій очутился на дворѣ королевскомъ, среди сильнѣйшаго разгара политическихъ страстей, его и заставили писать политические памфлеты на заданныя тэмы, хвалить по приказанію или ругать тѣхъ, кого онъ прежде превозносилъ. Трембецкій, который отличался полнымъ отсутствіемъ убѣжденій, готовъ былъ на всякія услуги. Свое достоинство чувствовалъ онъ такъ слабо, что въ одномъ изъ своихъ стихотвореній онъ уподоблялъ себя собачкѣ короля Понятовскаго. Онъ расточаетъ передъ королемъ самую пошлую лесть, называя его „отцомъ отечества“. „Отъ тебя,— говорить онъ,— идетъ свѣтъ, сіюющій между нами, который сдѣлаетъ насъ опять достойными имени Славянъ. Твоими стараніями просвѣщенный полякъ умѣетъ предпочитать прекрасную смерть безславному бытію... Ты насъ наставилъ, прославилъ и укра-sil. Явись, Фурія, и скажи: что могъ онъ сдѣлать и чего не дѣ- lалъ“ ²). Король былъ въ самомъ дѣлѣ умный, любезный человекъ и благодѣтель Трембецкаго; можно было бы подумать, что благодарность ослѣпила стихотворца, скрыла отъ него недостатки короля и заставила забыть о необходимыхъ приличіяхъ. Но не одному королю льститъ Трембецкій; есть много произведеній его, которые не иначе могутъ

1) Приведу для примѣра послу, въ которой Трембецкій изобразилъ всего лучше самого себя и свое направленіе:

O, wdziękow zbiory,
Piękności wzory,
Panie, królowe, boginie!
Niech wasze oko
Sięga głęboko,
Niesądząc gracza po minie.
Włos mi ubielił
I twarz podzielił
Srogi czas w różne zagony,
Lecz za tę szkodę
Dał mi w nagrodę
Scrdeczny upał zwiękzony.

Tak Hekla siwa
Sniegiem pokrywa
Swoje ogniste pieczary;
Wierzch ma pod lodem,
Zielona spodem
I wieczne karmi pożary.
Płyn mi w potoku
Bachowy soku,
Ręką przelany życzliwą,
Gdy na cześć waszę
Pełnić tę czaszę,
Przygaszam ogień oliwą.

(Прелестная созданія, образцы красоты, мои царницы, мои богини! Вглядитесь въ меня пристальѣе и не осудите игрока по наружности. Кестокое время убѣлило мою голову и взбороздило лицо, но въ замѣнѣ оно уволнѣло жаръ сердечный. Такова сѣ- дая Гекла, покрывающая снѣгомъ свою огненную утробу; ея голова олѣта льдомъ, ея стоны зеленѣть, а въ сердцѣ вѣчное пламя. Струись живѣй, Яхкова влага, наливае- мая доброжелательной рукой Въ честь вашу, наполню я эту чашу; тушу масломъ огонь).

2) Wiersz do St. Augusta powracającego z podroży Wolyńskiej, 1787 г.

ПЕРІОДЪ ПОНЯТОВСКАГО.

561

быть объяснены какъ литературной его продажностью. Когда орденъ
іезуитовъ уничтоженъ былъ папою Климентомъ XIV, Трембецкій, ате-
истъ въ душѣ, пишетъ элегію на его паденіе ¹). Будучи въ числѣ
петербургскихъ пансіонеровъ, Трембецкій прославляетъ высокоторже-
ственнымъ тономъ доблести сѣверной Минервы и ея сподвижниковъ,
соединяющихъ версальскую любезность съ отвагою Скиовъ. Онъ вос-
пѣваетъ подобнаго кедру дамасскому Потемкина и Румянцова, который
повергъ двурогую луну подъ стопы своей повелительницы ²). Совер-
шенный космополитъ, чуждый всякаго патріотизма, Трембецкій вос-
хваляетъ, однако, патріотическими стихами кузнеца, который пожертво-
валъ нѣ сколько походныхъ фургоновъ для войска Рѣчи-Посполитой ³),
но когда грянулъ громъ и на сеймѣ въ Гроднѣ, послѣ знаменитаго
нѣ маго засѣданія, подписанъ былъ второй раздѣлъ Польши, у Трем-
бецкаго достало смѣлости и духу утѣшать возвращавшихся изъ Гродна
сеймовыхъ пословъ и хвалить ихъ за ихъ радѣніе о Рѣчи-Посполитой.
Чтобы чѣмъ-нибудь оправдать свою измѣну, Трембецкій и изобрѣлъ
цѣлую панславистическую теорію и на свѣжей могилѣ отечества онъ,
космополитъ, поетъ о братскомъ единеніи единокровныхъ племен ⁴). Въ
одѣ къ князю Репнину, по поводу замышляемой войны съ Турціею,
Трембецкій говорить слѣдующее: „сросшись силами и укрѣпившись,
мы разрушимъ рѣшетки гаремовъ и потанцуемъ въ Стамбулѣ съ обво-

1) ... synów Ignacego ta sława przed światem —
Tysiąc z nich męczennikow, žaden nie był katem.
Chcąc zupełnie wywrócić gmach świątyni stary
Trzeba było najpierwej obalić filary:
Tym końcem towarzystwu cios zadając silny,
Ten raz wierzę, Klemensie, żeś jest nieomylny!..
Z tych kolumn zgruchotanych zbierając kamyki,
Możecie mieć, krolowie, piękne mozaiki.

(Сыновья Лойолы тѣмъ могутъ похвалиться, что орденъ далъ тысячи мучениковъ, но ни одного палача. Для подкопанія стариннаго храма, надобно было прежде всего сокрушать столы; если съ этой цѣлю ты нанесъ ударъ ордену, о Климентѣ, то я вѣрю, что ты неногрѣшимъ... Цари! собирая камешки изъ дребезговъ оррокинутыхъ колоннѣ, вы можете составить прекрасная мозаики).

2) Dorodni, oświeceni i pełni zaszczytow
Łączą grzeczność wersalską z walecznością Scytów...
Jako na damascej cedr wyniosły górze
Sród jaworow obłoki wyższą głową porze,
Tak Potemkin szlachetny między całym dworem...
Był i Romańcow przy niej, ktory dumne rogi
Księżycowe podesłał pod Pani swej nogi.

(Do Ad. Naruszewicza z powodu podroży Kaniowskiej).

3) Wiersz do Jana Maryańskiego, kowala.

4) Z tegoż się co my szczepu, Rossijanin rodzi,
Równej mu się odwagi uwłóczyć niegodzi.
Lecz kraj ludny, rozległy, a monarsze wierny,
Z trzech powodów przed naszym trzyma przod niemierny.

(Россіянинъ проходить изъ того же ілемені, изъ которого и мы, мы не можемъ отказать ему въ равномъ нашему мужествѣ. Но страна эта, обширная, населенная и вѣрная своимъ монархамъ, имѣть передъ нами преимущество въ этихъ трехъ отношеніяхъ).

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

36

562

ПОЛЯКИ.

рожительными дочерьми солнца“ ¹). Въ дополненіе къ характеристикѣ Трембецкаго скажемъ, что эпиграммы его были грубыя и плоскія, а политическія пьесы смахиваютъ на поэтическіе доносы. Одинъ изъ самыхъ гнусныхъ доносовъ такого рода носить заглавіе: *Joannes Sarcaſmus*, и направленъ противъ подозрѣваемаго въ якобинствѣ публициста Войтѣха Турскаго, которому Трембецкій сулить розги въ исправительномъ заведеніи, послѣ чего совѣтуетъ помѣстить его въ домѣ сумасшедшихъ.

Конецъ Трембецкаго былъ плачевный. Когда короля не стало, Трембецкій нашелъ пріютъ при дворѣ одного изъ самыхъ высокомѣрныхъ вельможъ и самыхъ мрачныхъ политическихъ дѣятелей того времени, Феликса Потоцкаго, зачинщика тарговицкой конфедераціі. Потоцкій женатъ былъ на гречанкѣ Софіи, купленной за деньги на базарѣ н革ьницъ въ Стамбулѣ и славившейся на всю Европу своею красотою и своимъ развратомъ; въ честь ея Потоцкій устроилъ садъ, стоившій милліоны, близъ Умани въ Подоліи, который назвалъ Софіевкой (Zofjówka). Услаждая досуги своего новаго господина, семидесятилѣтній Трембецкій сочинилъ длинную описательную поэму по образцу Делиля, которая вовспѣваетъ всѣ прелести Софіевки и завершается философскимъ міровоззрѣніемъ умирающей цивилизаціи, заимствованнымъ отъ Лукреція: „Основа бытія безъ конца и начала, оно не прибываетъ и не убываетъ, но является все въ новомъ видѣ. Нѣтъ во мнѣ ни одного атома изъ тѣхъ, которые составляли мое тѣло назадъ тому полѣка, но на ихъ мѣсто пищею, ѣдою и питьемъ я усвоилъ себѣ частицы другихъ существъ. Ежеминутно выдѣляя изъ себя частицы, я питаю другія созданія. Когда портящееся постепенно строеніе нашегоъ тѣла перестанетъ быть способнымъ къ воспріятію небеснаго огня, наступаетъ то, что мы называемъ смертію, наши же остатки раздаетъ другимъ живущимъ существамъ утроба великой матерія“ ²).

На старости лѣтъ Трембецкій видимо опустился, впалъ въ нищету; этотъ блестящій нѣкогда кавалеръ, который имѣлъ до 30 поединковъ, большею частью изъ-за женщинъ, сталъ грязнымъ неряхою и чудакомъ-нелюдимомъ; онъ умеръ незамѣченный и всѣми забытый въ концѣ памятнаго 1812 года.

Успѣхъ Трембецкаго, при всемъ внутреннемъ ничтожествѣ его произведеній, есть явленіе патологическое, болѣзненный плодъ гніенія. Но общественный организмъ при всей своей порѣчѣ пускалъ изъ себя здо-

¹) Wkrótce zrosłemi krzepcy siłami
Rozkuwszy kratne haremy,
Z uwolnionemi słonca corami
Hasać w Stambule będziemy.

²) Wątek wszech rzeczy nie ma początku i końca...
Nigdy go nie przyrasta, nigdy nie ubywa, etc.

КРАСВЦКІЙ.

563

ровые и сильные ростки, свидѣтельствующіе о присутствіи нравствен-
ныхъ силъ. Вліятельнѣйшимъ и вѣрнѣйшимъ представителемъ XVIII
вѣка въ Польшѣ—въ томъ, что этотъ вѣкъ имѣлъ благороднаго, гу-
маннаго, общечеловѣчнаго—явился Игнатій Красидцкій ¹), епископъ
вармійскій (род. на Руси Червонной, въ Дубецкѣ, 1735, ум. въ Берлинѣ,
1801). Съ дѣтства онъ былъ поставленъ въ самыя благопріятныя усло-
вія и по происхожденію, и по богатству, и по общественному полу-
женію. Родъ его весьма старинный и знатный, и получилъ когда-то
графское достоинство отъ германскихъ императоровъ. Родители его
имѣли значительныя помѣсты въ землѣ саноцкой; не желая раздроб-
лять этихъ помѣстій между своимъ многочисленнымъ потомствомъ, они
обрекли съ раннихъ лѣтъ Игнатія и трехъ младшихъ братьевъ его
въ духовное званіе, въ надеждѣ, что при ихъ связяхъ дѣти ихъ до-
стигнутъ высшихъ мѣстъ въ церковной іерархіі. Нельзя сказать, чтобы
наклонности живого и впечатлительнаго мальчика соотвѣтствовали по-
прищу, къ которому его предназначали, на священство смотрѣлъ онъ
какъ на карьеру. Онъ учился во Львовѣ у іезуитовъ и занимал уже
нѣсколько доходныхъ духовныхъ должностей, отправился въ Римъ окан-
чивать свое воспитаніе. Здѣсь (1760—1761), въ столицѣ католицизма,
умъ юноши-священника былъ болѣе всего пораженъ не блескомъ бого-
служенія и преданіями церкви, но великими воспоминаніями антич-
наго Рима. Онъ самъ говоритъ о себѣ, что онъ съ благоговѣніемъ
касался почвы, по которой ходили нѣкогда Катоны; любимымъ мѣстомъ
прогулокъ его было *forum rotametum*.

Воображеніе рисовало ему на этомъ мѣстѣ ростральную трибуну,
ему слышались рѣчи Гракховъ, Гортензіевъ, Цицероновъ; монахи бер-
нардинцы, обладатели остатковъ храма Юпитера Олимпійскаго, каза-
лись ему древними авгурами; даже гусей на скалѣ Тарпейской считаль
онъ потомками тѣхъ, которые спасли Римъ отъ Галловъ. Любознатель-
ный путешественникъ, восторгающійся прошедшимъ, не теряетъ изъ
виду и цѣлей практическихъ, думаетъ о томъ, какъ бы себя пристроить
и родъ свой возвеличить, украсить и роднымъ людямъ помочь. „Ты
будешь посредствомъ экономки имѣть деньги, — писалъ онъ шутя изъ
Рима къ брату,— а я буду посредствомъ дамскаго шарлатанства доби-
ваться повышенія, а коль скоро хотя по одному изъ этихъ пу-
тей будетъ удача, можетъ быть, дому посчастливится“. По возвращеніи
въ Польшу въ 1762, образованный, молодой аббатъ, прославившійся
проповѣдями въ церквахъ, а еще болѣе неистощимымъ искромет-

1) J. I. Kraszewski, Krasicki, życie i dzieła, kartka z dziejów literatury, wъ журналѣ Ateneum, 1878, № 2, 3, 5, 7; Ad. Mieleszko Maliszkiewicz, Kilka szczegółów do biografii Krasickiego, wъ Klosach, 1878, № 688—691; P. Chmielowski, Charakterystyka I. Krasickiego, wъ журналѣ «Niwa», 1879.

39*

564

поляки.

нымъ остроуміемъ въ салонахъ, встрѣтился въ Варшавѣ съ столю-
никомъ литовскимъ, угадавшимъ въ немъ сразу будущаго польскаго
Вольтера; вслѣдствіе чего, когда столюникъ сдѣлался королемъ, Кра-
сицкій сталъ къ нему близкимъ человѣкомъ, любимцемъ, которому
въ письмахъ къ г-жѣ Жоффренъ король даетъ фамиліарное прозвище
Минета (Minet). Дружба короля пригодилась Красицкому въ очень
непродолжительномъ времени. Въ этой части королевской Пруссіи, ко-
торая называлась Варміею (Ermeland), доживалъ послѣдніе дни свои
старый епископъ Грабовскій. Слѣдовало озаботиться прiисканiемъ
коадъютора (викарія), который бы по его смерти занялъ его мѣсто.
Отъ коадъютора-епископа требовалось, чтобы онъ былъ обыватель
прусскій, членъ капитула, чтобы Грабовскій предложилъ его капитулу
и чтобы капитулъ его выбралъ. Друзья помогли Красицкому удовле-
творить двумъ первымъ условіямъ: то-есть получить прусскій индиге-
натъ и склонить одного изъ канониковъ капитула, чтобы онъ усту-
пилъ Красицкому свое мѣсто. Труднѣе было уломать старика Гра-
бовскаго, человѣка старомоднаго, которому Красицкій съ его велико-
свѣтскими манерами и умомъ долженъ былъ показаться лицомъ не-
подходящимъ къ епископскому сану: Красицкій въ самомъ дѣлѣ бо-
лѣе занимался стихами нежели требникомъ, любилъ дамское обще-
ство, въ памфлетахъ того времени носилъ прозвище Гладыша или
Умизгальскаго (волокиты) и даже ходила по рукамъ каррикатура, изобра-
жавшая Красицкаго служащаго объдню и окруженнаго дамами въ
фижмахъ, исправляющими обязанности церковнаго причта. Просьбы
короля были однако такъ убѣдительны, что старикъ не устоялъ
и согласился. Предложенный имъ Красицкій избранъ въ 1766 г. ко-
адъюторомъ вармійскаго епископа. Въ томъ же 1766 г. умеръ Грабов-
скій и тридцатилѣтній Красицкій сдѣлался его преемникомъ. Вар-
мійскій епископъ считался первымъ прусскимъ сенаторомъ; со временъ,
когда Вармія принадлежала ордену Крестоносцевъ, онъ носилъ титулъ
князя священной римской имперіи, имѣлъ обширную судейскую власть,
великолѣпный замокъ въ Гейльсбергѣ, а по доходности вармійская епи-
ископская столица была третья,—она давала до 400,000 злотыхъ доходу
и уступала только архіепископству гнѣзненскому и епископству краков-
скому въ этомъ отношеніи. Вслѣдъ за возвышеніемъ Красицкаго по-
слѣдовало большое охлажденіе къ нему чувствъ короля. Король раз-
считывалъ на дѣятельную помощь и услуги въ политикѣ обязаннаго
ему человѣка; между тѣмъ Красицкій пролилъ себя тѣмъ, чѣмъ
и былъ до конца—свѣтскимъ человѣкомъ, держащимъ открытый бар-
скій домъ въ Варшавѣ и литераторомъ, но держался въ сторонѣ отъ
всякихъ интригъ и партій. Вслѣдствіе того въ перепискѣ короля съ

КРАСИЦКИЙ.

565

г-жей Жоффренъ постоянныя жалобы на Минета за то, что онъ лѣнтяй ¹), что онъ эгоистъ ²), его журятъ, наконецъ прямо обвиняютъ въ черной неблагодарности ³) вѣроятно за безусловную нейтральность, конторую вармійскій епископъ соблюдали въ трудный и печальный для короля, и не красивый периодъ его одиночества во время барской конфедераціи. Сама судьба пресѣкла всякія дѣловыя отношенія между разочаровавшимся покровителемъ и бывшимъ его любимцемъ, когда (1772) по первому раздѣлу Польши вся Вармія отошла къ Пруссіи и Красицкій остался за граничнымъ кордономъ, превращенный изъ сенатора республики въ подданнаго самодержавной монархіи съ обрѣзанными притомъ порядочно доходами вслѣдствіе забора значительной ихъ части въ казну по распоряженію Фридриха Великаго. Обыкновеннымъ мѣстопребываніемъ Красицкаго былъ теперь старинный епископскій замокъ въ Гейльсбергѣ, иногда посѣщалъ онъ Берлинъ и Санъ-Суси, куда звалъ его король-реформаторъ, любившій собирать вокругъ себя для бесѣдъ безъ церемоній литераторовъ и философовъ. Князь-епископъ сдѣлался искреннимъ поклонникомъ короля: оба они были раціоналисты, пропитанные прогрессивными идеями XVIII вѣка. Удаленный въ другое государство, Красицкій съ тѣхъ только поръ проявилъ въ настоящемъ свѣтѣ свой первоклассный талантъ распространителя просвѣтительныхъ идей, во имя разума и свободы проповѣдывавшаго радикальное преобразованіе всего человѣчества, безъ крови и насилия, посредствомъ одного только знанія и успѣховъ просвѣщенія. Идѣмъ XVIII вѣка онъ служилъ исключительно только какъ литераторъ, но, по обширности и энциклопедичности своихъ знаний, по разнообразію поднимаемыхъ задачъ и небывалой до него плодовитости и красотѣ формъ, онъ превзошелъ всѣхъ современниковъ, онъ сдѣлалъ для философіи XVIII в. въ Польшѣ болѣе, нежели всѣ современники вмѣстѣ взятые. Грель (Groell) печатаетъ въ Варшавѣ поэмы, собранія стиховъ, романы отмѣченные только буквами Х. В. W., но расходящіеся быстро и извѣстные въ публикѣ подъ прозвищемъ nowalie warmin'skie (вармійскія новинки): Myszeis, Monachomachia (1775), Przygody Doświadczyńskiego (1776), Satyry (1778), Pan Podstoli (1778) и др. Каждое сочиненіе смѣшило, поучало, поученіе было въ забавной формѣ, романъ имѣлъ всѣ качества политическаго памфлета, стихъ былъ щеголевато-утонченный, сатирическій, исполненный аттической соли и самого добродушнаго, безобиднаго юмора. Не надо искать въ этихъ произведеніяхъ ни глубины, ни силы чувствъ, ни настоящей поэзіи, но стрѣлы попадали

¹) 13 mai 1867: Minet est allé faire la retraite du rat dans son fromage. J'ai grande peur que ce Minet si aimable, si spirituel, si appliqué et qui me doit tant, ne devienne un fainéant qui ne se soucie de rien.

²) 24 sept. 1767: Le defaut de Minet est d'être personnel.

³) 27 oct. 1771: ingratitude effroyable.

566

ПОЛЯКИ.

МЬТКО, аллюзіи были тотчась угадываемы, счастливыя выраженія заучивались и переходили въ пословицы; никто изъ современниковъ не вспахалъ такъ тщательно одичавшую ниву умственной культуры отсталаго народа, никто не содѣйствовалъ болѣе Красицкаго очисткѣ вкуса, разсѣянію предразсудковъ. Князь-еписконъ вармійскій превратился въ „князя поэтовъ“ и Трембецкій выразилъ не лесть, а искреннее чувство народа въ словахъ: „достойнаго искусства писать остроумно и съ вкусомъ ты далъ первый примѣръ при нашемъ Августѣ“ ¹). По мѣрѣ того, какъ росла слава поэта, поправлялись и его отношенія къ королю; не было помину о неблагодарности; напротивъ того, поэтъ платилъ съ лихвою за прежнія одолженія, ратовалъ въ „Мышеидѣ“ за тѣ же идеи, которыя проводилъ король, въ сатирахъ поражалъ общихъ противниковъ, превозносилъ обходительность короля, его любовь къ просвѣщенію, покровительство наукѣ и искусству. Король сталъ гордиться поэтомъ, если не созданіемъ своимъ, то находкою; принимая его великолѣпно въ 1782 г., помѣстилъ въ своемъ дворцѣ и почтилъ отчеканенноею въ честь его медалью: musa vetat mori. Посѣтивъ послѣ Варшавы Русь Червонную, уже австрійскую, и родное Дубецко, Красицкій вернулся въ Гейльсбергъ, откуда всего чаще сталъ онъ помилшлять о переселеніи въ Польшу, куда его тянуло не только желаніе сближенія съ умственнымъ средоточіемъ страны, Варшавою, но и простые житейскіе разсчеты. Ни въ чемъ онъ не любилъ стѣсняться, домъ его былъ всегда полонъ родни и гостей, столъ его былъ превосходный, дорогія коллекціи гравюръ и книгъ, страсть къ садоводству поглощали всѣ доходы; этотъ владѣлецъ одного изъ доходнѣйшихъ епископствъ иногда приходилъ къ заключенію, что терпітъ тѣсноту и недостатокъ; онъ и родные забѣгали въ Варшаву, чтобы открыть ему дорогу къ приматству или по крайней мѣрѣ къ епископству краковскому. Эти надежды заставили его совершить безуспѣшную поѣздку въ Варшаву (1789) въ самый разгаръ четырехѣтняго сейма и окунутся въ глубоко противный ему омутъ возбужденныхъ демократическихъ страстей наканунѣ катастрофы. Положеніе вещей онъ осудилъ вѣрно ²), къ будущему отнесся скептически и удалился въ свой Гейльсбергъ, заниматься книгами, въ ясномъ и довольно спокойномъ предвидѣніи великаго крушенія. Но когда роковой конецъ наступилъ, то этотъ человѣкъ, съ виду равнодушный, съ тою же бодростью и даже веселостью сталъ собирать

¹) A cenej sztuki pisania z dowcipem i gustem
Tyś pierwsze dał przykłady pod naszym Augustem.

²) Являемы знать,—говорить онъ,—что такое сеймующія состоянія; однимъ словомъ отвѣчу: это органь, въ которомъ каждая клавиша звучить, когда ее тронутъ какъ слѣдуетъ, а играетъ на нихъ органыстъ Луккезини, мѣши нэполненные надеждою грядущаго счастій, назимаются взявшимися за руки высокомѣріемъ и местѣю".

Chcesz wiedzieć co są dzisiaj zgromadzone stany, etc.

КРАСИЦКІЙ.

567

вокругъ себя уцѣлѣвшие остатки блистательнаго общества и занялся
поддержаніемъ въ немъ умственной жизни, литературнаго движенія.
Велѣдствіе послѣднихъ раздѣловъ Польши не только Познань, но и
половина теперешняго Царства Польскаго включены въ составъ Прус-
сіи. Король прусскій, желая очистить Вармію для какого-нибудь Нѣмца,
назначилъ Красицкаго въ 1795 г. архіепископомъ гнѣзненскимъ; гнѣз-
ненскій же престолъ, какъ извѣстно, былъ первымъ въ польской
церкви, да и послѣ раздѣловъ за нимъ осталась часть прежняго бле-
ска и значенія.

Въ осиротѣлой и опустѣвшей Варшавѣ, въ резиденціи своей
Скерневицахъ, въ Ловичѣ, собиралъ онъ подъ свое крыло уцѣлѣвшихъ
отъ великаго кораблекрушенія писателей, и старческими руками сво-
ими работалъ надъ поддержаніемъ свѣточа народной литературы, въ
которой онъ видѣлъ залогъ будущаго возрожденія націи. Въ Ловичѣ
сталъ онъ издавать газету „Еженедѣлникъ“ (Со tydzień), въ Варшавѣ
поощрялъ онъ друга, которому поручилъ изданіе соѣданія своихъ со-
чиненій, Ф. Кс. Дмоховскаго, къ изданію учено-литературнаго журнала,
наконецъ, при его содѣйствіи возникло незадолго до его смерти Вар-
шавское Общество любителей наукъ (Towarzystwo przyjaciół nauk), въ
которомъ и сосредоточилась почти вся умственная дѣятельность поль-
скаго народа въ первой четверти ХІХ столѣтія.

Приступая къ разбору сочиненій Красицкаго, мы коснемся мимо-
ходомъ его переводовъ и подражаній и остановимся дольше на про-
изведеніяхъ его оригинальныхъ. Красицкій былъ хорошо знакомъ съ
классическою древностью; онъ перевелъ всего Плутарха и всего Лу-
кіана Самосатскаго. Лучшіе люди XVIII вѣка вдохновлялись республи-
канскими доблестями великихъ мужей Плутарха, а между злымъ на-
смѣшникомъ Лукіаномъ и Красицкимъ было весьма много общаго. Въ
подражаніе Плутарху и Лукіану, Красицкій написалъ много біографій
великихъ мужей новѣйшаго времени и „разговоровъ въ царствѣ мерт-
выхъ“. Чрезвычайную услугу оказалъ Красицкій изданіемъ обширной
энциклопедіи всѣхъ знаний въ алфавитномъ порядке подъ заглавіемъ
Zbiór wiadomości (1781—1782, 2 тома); онъ же предпринялъ первый
въ своемъ родѣ въ Польшѣ опытъ исторіи всеобщей поэтической ли-
тературы европейской подъ заглавіемъ: „О стихотворствѣ и стихотвор-
цахъ“ (книга эта издана по его смерти). Задача была громадная,
книга поражаетъ не столько объемомъ, сколько обширною начитанно-
стію Красицкаго, который долженъ былъ для составленія этой хре-
стоматіи познакомиться съ цѣлымъ міромъ поэтовъ отъ Орфея и
Пильная до Вольтера и Геснера, — изъ каждого поэта послѣ краткой
его характеристики надлежало привести въ переводахъ отрывки. Въ
своихъ сужденіяхъ о поэтическомъ творчествѣ Красицкій—поклонникъ

568

ПОЛЯКИ.

Аристотеля и не стойтъ выше Буало; поэзію онъ считаетъ пріятнымъ
вымысломъ, въ драмѣ требуетъ стараго соблюденія трехъ единствъ;
отъ эпоса требуетъ, чтобы герой былъ одинъ и притомъ, чтобы этотъ
герой былъ во всѣхъ отношеніяхъ достойный уваженія (Мильтонъ, по
мінію Красицкаго, поступилъ неприлично, избравъ главнымъ своимъ
героемъ Сатану). О Шекспирѣ Красицкій судить по вольтеровски:
„въ этомъ писателѣ недостатокъ науки выкупался величіемъ ума; его
произведенія дышатъ какою-то дикостью, посреди грубѣйшихъ оши-
бокъ у него прорываются порою такие проблески, которые ставять его
превыше мастеровъ“. О народности въ поэзіи Красицкій не имѣлъ
ни малѣйшаго понятія: индивидуальности всякаго народа, всякаго пи-
сателя и всякаго вѣка стушевываются и стираются въ его гладкомъ
переводѣ, который болѣе походитъ на парафразу и въ которомъ о точ-
ной передачѣ оритинала переводчикъ не заботится нисколько. Отсут-
ствіе исторической критики и элемента народности въ поэзіи имѣли
то послѣдствіе, что всѣ эпические опыты Красицкаго слабы, а нѣко-
торые ниже всякой критики. Его заставили написать и поторопили
издать 1782 г. національную героическую поэму въ высокомъ родѣ,
на тотъ же сюжетъ, который вдохновилъ Вацлава Потоцкаго. Не зная
вѣроятно даже о существованіи „Хотинской войны“ Потоцкаго, онъ
написалъ октавами вторую „Хотинскую войну“, — блѣдную копію
„Генріады“ Вольтера со множествомъ аллегорическихъ олицетвореній,
каковы Слава, Вѣра и т. п., поэму, гдѣ являются и пустынники,
и чернокнижники, и ангелы, и черти, но нѣтъ природы края, служив-
шаго мѣстомъ соблій, который столь вѣрно изображенъ у Потоцкаго,
нѣтъ живыхъ лицъ, а только куклы, нѣтъ наконецъ ни малѣйшаго
уваженія къ исторической истинѣ,— такъ что напримѣръ герой поэмы,
сѣдой, шестидесятилѣтній Ходкевичъ, превращенъ въ пылающаго ог-
немъ любви новобрачнаго. Машинная искусственность и ложь основы
не окупаются, какъ въ „Генріадѣ“ нравственнымъ содержаніемъ и на-
правленіемъ поэмы; нѣтъ философской идеи, которая была бы поло-
жена въ основаніе эпопеи. Когда въ кульминаціонномъ ея пунктѣ
духъ Владислава Ягеллона, погибшаго подъ Варной, увлекаетъ во снѣ
Ходкевича на небо, на то пустынное холодное небо XVIII столѣтія
безъ образовъ и лицъ, населенное одними только планетами, солнцами
и кометами, то весь смыслъ рѣчей путеводителя духа заключается
только въ томъ, что все земное—суета суетъ и что не слѣдуетъ къ
нему прилѣпляться. Гораздо лучше героическаго удался Красицкому
эпосъ шуточный, происходящій въ мірѣ животныхъ или заимствован-
ный изъ быта монастырскаго. И по складу своего ума и по духу вре-
мени, занятаго разрушеніемъ всякаго рода кумировъ, Красицкій былъ
сатирикъ и только тамъ чувствовалъ себя на просторѣ, гдѣ могла

КРАСИЦКИЙ.

569

разыграться его наивная веселость и тонкая иронія, опирающаяся на необыкновенно мѣткую наблюдательность. Къ разряду такихъ шутливыхъ эпическихъ произведеній принадлежатъ три поэмы: *Мышеньа*, *Монахомахія* или война монаховъ, и *Антимонахомахія* (1780). У древняго польскаго лѣтописца Кадлубка сохранилось преданіе о сказочномъ царѣ польскомъ Попелѣ, котораго заѣли мыши на острову озера Гопла, не вдалекѣ отъ доисторической польской столицы Крушвицы. Это преданіе, общее Польшѣ и Германіи, которое новѣйшая историческая критика ¹) считаетъ отголоскомъ норманскихъ набѣговъ на племена славянскія въ дали временъ языческихъ, Красицкій взялъ за канву для поэтическаго разсказа, въ которомъ онъ описалъ гоненіе, воздвигнутое на мышей царемъ Попелемъ, взявшимъ себѣ въ любимцы кота Мручислава, бурное мышинное вѣче, кровавую битву котовъ съ собравшимися со всѣхъ сторонъ свѣта мышиными полчищами, наконецъ отчаяніе и плачевную кончину царя Попеля, который съ горя напивается пьянъ. Въ мышиномъ вѣчѣ, въ распяхъ между породами мышей и крысъ осмѣяны польскій способъ сеймованія и антагонизмъ между сословіями сенаторскимъ и шляхетскимъ. Въ засѣданіи царской думы представлены въ каррикатурахъ тогдашніе политическіе дѣятие: „Идетъ по очереди дальнѣйшее голосованіе, подымаются споры, не лишенные основанія; подскарбій порицаетъ мнѣніе канцлера, канцлеръ винитъ маршала, гетманы совѣтуютъ спѣшную войну, суматоха длится часа четыре; иной присутствующій одобряетъ или порицаетъ, чтò другіе говорятъ, чтобы только не сидѣть по пустому. Приходится собирать разрозненные голоса, чтобы придти къ заключеніямъ. Мнѣнія столь же раздѣлены, какъ и умы. Оказывается, что болтовня была напрасная; чтобы дойти до желаемаго результата, рѣшили слѣдующее: для сохраненія авторитета престола пусть государь дѣляетъ все, что ему угодно". Другая шуточная поэма Красицкаго, „Монахомахія", имѣвшая громадный успѣхъ, есть подражаніе „Налою" Буало и написана по вызову Фридриха Великаго, выразившаго желаніе, чтобы Красицкій означеновалъ свое пребываніе въ Санъ-Суси какимъ нибудь поэтическимъ произведеніемъ. Въ угоду королю esprit-fort, Красицкій учинилъ нѣчто весьма скандальное по понятіямъ тогдашняго времени: онъ поднялъ на смѣхъ монастыри, умственную лѣнь монаховъ и нескончаемыя попойки ²), ихъ ученые диспуты, ихъ привязанность къ Ари-

1) Szajnocha, Lechicki poczatek Polski.

2) См. напр. апострошу къ королю Понятовскому въ 3-й пѣсни:
*Z góry zły przykład idzie w każdej stronie,*
*Zgóry naszego nieszczęścia przyczyna,*
*O ty, na polskim ktorы siedzisz tronie,*
*Wzgardzileś miodem i nielubisz wina;*
*Cierpisz pijaństwo, że w ostatnim zgonie,*
*Z ciebie gust książek a piwnic ruina,*

570

ПОЛЯКИ.

стотелю, уродливую напыщенность ихъ торжественныхъ рѣчей. „Въ
одномъ изъ тѣхъ мѣстечекъ, которыхъ такъ много въ Польшѣ, гдѣ
гнѣздятся только мужики и Евреи, гдѣ гродъ и земство помѣщаются
въ развалинахъ стараго замка, гдѣ на девять монастырей приходится
три корчмы да немного домиковъ“, возникаетъ соперничество между
орденами доминиканцевъ и кармелитовъ, доходящее до вызова на
ученный диспутъ. Этотъ диспутъ оканчивается рукопашнымъ боемъ
спорщиковъ; судьи-рѣшители боя, благочинный и мѣстный адвокатъ,
вносять торжественно на мѣсто битвы наполненную виномъ большую
монастырскую чашу, vitruum gloriosum. Одинъ видъ этого почтеннаго
предмета усмиряетъ бойцовъ и водворяетъ мигомъ блаженное согла-
сіе. Трунить надъ монастырями было не новостью въ XVIII столѣтіи,
но этотъ неожиданный ударъ шелъ отъ руки одного изъ князей
церкви и сильно потрясъ старую Польшу, въ которую монашескіе ор-
дена вростали множествомъ корней. „Антимонахомахія“ имѣла цѣлью
успокоить раздраженныхъ и помириться съ ними, представивъ „Мо-
нахомахію“ въ видѣ невинной шутки. Въ полнѣйшемъ блескѣ сати-
рическій талантъ Красицкаго выражается въ его басняхъ, посланіяхъ,
особенно въ сатирахъ, которые исполнены тонкой, скептической иро-
ніи въ отношеніи къ тѣмъ вѣкамъ варварства и суевѣрія, когда „лав-
ники съ бурмистромъ жгли вѣдьмъ на площади, между тѣмъ какъ
помощникъ старосты—чтобы в.в. удостовѣриться въ ихъ винов-
ности—опускалъ ихъ на веревку въ прудъ; когда старухи снимали
съ дитяти зароки, когда чортъ плясалъ нѣмчикомъ на развалившейся
башнѣ, когда свирѣпствовалъ колтунъ вслѣдствіе чарованій и болтали
по французски бѣснующіяся бабы или, чихая на папертяхъ церквей
по святымъ мѣстамъ, наводили неисповѣдимый страхъ на зрителей“ ¹).
Владѣя въ совершенствѣ стихомъ, Красицкій есть въ то же время пуб-
лицистъ, проновѣдующій свою теорію преобразованія. Для распростра-
ненія идей нѣтъ формы болѣе удобной, болѣе завлекающей, какъ
прозаическій объемистый тенденціозный романъ. Этою формою вос-
пользовался Красицкій. Славнѣйшіе его опыты въ этомъ родѣ суть:
*Исторія, Приключенія Николая Досвядчинскаго* (1776) и *Пань
Нодстолій*. Его „Исторія“ есть злая насмѣшка надъ исторіографией,
родъ мемуаровъ, написанныхъ неумирающимъ человѣкомъ,
который молодѣетъ и возрождается при помощи чудеснаго бальзама.

Tyś narod z kuflow, szklanic, beczek złupił,
Bodaże w życiu nigdy się nie upił.

(Сверху идетъ дурной примѣръ, у вершины причина пашныхъ обѣдствій. О ты, воз-
сельшій на полисьомъ престолѣ, презрающий медомъ и не жалующій вина, ты допу-
скашешь падать пыльству, отъ тобі идетъ страсть къ княгамъ и гибель погребамъ.
Ты лишилъ народъ кружекъ, чашь и бочкъ, да не опохмѣлишься ты ни разу въ
своей жизни).

1) Satyra 2 części 2: Pochwała wieku.

КРАСИЦКІЙ.

571

Этотъ безсмертный человѣкъ переживаетъ всѣ важнѣйшія историческія эпохи, сражается съ Александромъ Македонскимъ и съ Аннибаломъ, философствуетъ въ Аюинахъ, дружится съ Помпоніемъ Аттикомъ, живетъ потомъ при дворѣ Оттона В. и разсказываетъ то же что историки, но не такъ какъ они; события у него выворочены такъ сказать на изнанку. „Приключенія Досвядчинскаго“ изображаютъ въ живомъ, остроумномъ разсказѣ модное воспитаніе, получаемое отъ плутовъ французовъ, выдающихъ себя за маркизовъ, роскошь и карточную игру, страсть къ путешествіямъ за границу, крючкотворство адвокатовъ, судейскую продажность и политическія партіи. Въ концѣ концовъ Красицкій, который такъ силенъ въ сатирѣ, снимаетъ въ „Досвядчинскомъ“ покрывало съ своихъ собственныхъ идеаловъ и рисуетъ свою Утопію. Герой, испытавъ кораблекрушеніе, выброшенъ на островъ Нипу, гдѣ дикари учатъ его уму-разуму. Они не знаютъ желѣза, а слѣдовательно и войнѣ, ни серебра, ни золота, неѣдятъ мяса, не читаютъ книгъ, презираютъ всякое краснорѣчіе. занимаются земледѣліемъ, не имѣютъ ни частной поземельной собственности, ни политическихъ учрежденій кромѣ родительской власти, ни судовъ кромѣ третейскаго, наконецъ исповѣдуютъ одну только естественную религію, то-есть сухой разсудочный тензмъ въ духѣ „profession de foi савойскаго викария“ Утопія Красицкаго есть общество, состоящее изъ однихъ философовъ-раціоналистовъ XVIII вѣка, перенесенныхъ въ то небывалое состояніе, которое будто бы предшествовало общественному договору и исторіи, пустая фантазія безъ идеи, скучное по нesбыточности своей построеніе, состоящее изъ однихъ только отрицаний всего существующаго порядка. Еще важнѣе двухъ предыдущихъ, капитальнѣйшее изъ прозаическихъ произведеній Красицкаго: „Панъ Подстолій“, съ эпиграфомъ moribus antiquis, въ которомъ поставленъ главный вопросъ XVIII вѣка: какъ согласовать требованія разума съ преданіемъ, чтоб сохранить отъ прошлаго, обновляясь и преобразовываясь? Авторомъ начертанъ идеальный типъ гражданина, какимъ онъ долженъ быть дома и въ церкви, на судѣ, въ своемъ кругу и между крестьянами. Первая часть „Подстолія“ издана 1778, вторая 1784; пока написана была третья 1798, польское государство, панское, шляхетское, успѣло развалиться; подъ обломками остался хранителемъ народныхъ преданій польскій помѣщикъ, ограниченный тѣснымъ кругомъ своихъ отношеній къ другимъ, точно такимъ же какъ онъ, единицамъ и къ крестьянскому народонаселенію. Красицкій, съ философскимъ спокойствіемъ помирившійся съ паденіемъ государства, изображаетъ въ „Панѣ Подстоліѣ“ образцоваго помѣщика въ его домашнемъ быту и хозяйствѣ, въ его занятіяхъ и увеселеніяхъ, и вла-

572

ПОЛЯКИ.

гаетъ въ уста его наставленія, исполненныя житейской мудрости.
Красицкій превосходный баснописецъ и первоклассный сатирикъ.

Элегантная сатира Красицкаго самаго незлобнаго характера; она
одѣта въ кружева, носить пудру и манжеты и невиннымъ образомъ
подсмѣвается, выставляя на показъ обічіе пороки и недостатки пе-
реживаемаго вѣка. Наконецъ съ 1780 Красицкій, устраивая въ Гейльс-
бергѣ домашніе спектакли, писалъ и пиздавалъ подъ именемъ Михаила
Мовинскаго драматическія сцены въ комическомъ родѣ. Само заглавіе
этихъ пьесъ: Мудрецъ, Ябедникъ, Жецъ, Франтъ и т. д. показываетъ,
что это комедіи характеровъ, а не интриги и дѣйствія; выведено нѣ-
сколько типовъ, они обрисовываются въ разговорахъ, нѣтъ узла и раз-
вязки, фабула самая натянутая и конецъ является немотивированный,
случайный. Эти блестки писались на скорую руку и менѣе чѣмъ дру-
гія произведенія Красицкаго извѣстны ¹).

Совершенную противоположность съ Красицкимъ составляетъ другой
стихотворецъ-епископъ, Адамъ Нарушевичъ (1733—1796), кото-
рый смотритъ угрюмымъ, желчнымъ моралистомъ среди шумной оргіи
временъ Понятовскаго и произносить „memento mori“, самъ не подо-
зрѣвая того, какъ скоро оправдаются на дѣлѣ его мрачныя предчувствія.
Красицкій былъ явленіемъ совершенно новымъ въ польской литера-
турѣ, объясняемымъ только вліяніями французской культуры и лите-
ратуры. Нарушевичъ стоитъ на народной почвѣ, и въ польской lite-
ратурѣ легко указать на его предшественниковъ, съ которыми онъ
имѣетъ весьма много общаго. Такимъ образомъ если не по характеру,
который не можетъ назваться вполнѣ безукоризненнымъ, то по край-
ней мѣрѣ по складу ума, Нарушевичъ можетъ считаться преемни-
комъ Клѣновича и продолжателемъ начатаго имъ дѣла. Нарушевичъ
знаменитъ и какъ стихотворецъ и какъ историкъ; мы начнемъ съ
оцѣнки его стихотворной дѣятельности. Родомъ изъ Пинска пото-
мокъ знаменитой, но объѣднѣшей литовской фамиліи, Нарушевичъ съ
раннихъ лѣтъ вступилъ въ орденъ іезуитовъ, Йздилъ для усовершен-
ствованія въ наукахъ за границу, и занималъ каеведру піитики, пер-
воначально въ виленской академіи, потомъ въ collegium nobilium на
Старомъ мѣстѣ въ Варшавѣ. Іезуитское воспитаніе пустило глубокіе
корни, отъ которыхъ Нарушевичъ не могъ во всю жизнь свою осво-
бодиться. Отъ іезуитовъ перенялъ онъ свой наныченный и шумно-
торжественный слогъ, которымъ писаны всѣ его лирическія произве-
денія, тяжелія и безвкусныя ²). Въ качествѣ профессора піитики,

¹) Первое издание сочиненій Красицкаго, посмертное, сдѣлано Амоховскимъ Варшава. 1802, 10 томовъ. Дополненіе, томы 11—18, Варшава 1830—32. Новое издание, Варшава, 1878—79, сдѣлано редакціей «Клосовъ».

²) Въ особенности поражаютъ свою вычурностью сочетанія прилагательныхъ: miodopłynne słowa, wodogromna Tetyda, jędźe płaczorode, losy ludotłumne, pszczoz

НАРУШЕВИЧЪ.

573

преподающаго правила стихосложенія и практически обучающего воспитанниковъ сочиненію стиховъ на заданныя темы, Нарушевичъ и самъ предавался піитическимъ упражненьямъ, которые только по языку своему, очищенному отъ макаронизмовъ, стоять выше панегириковъ XVII столѣтія, но по содержанію могутъ смѣло съ ними состязаться. Нарушевичъ плачетъ надъ гробомъ Августа III и радуется восшествію на престолъ стольника литовскаго; прославляетъ своихъ покровителей Чарторыскихъ, ихъ дачу Повоизки, даже сани жены Адама Чарторыскаго, генерала земель подольскихъ, и считаетъ обязанностью слагать гимны, оды и идилліи при бракосочетаніяхъ разныхъ магнатовъ и другихъ тому подобныхъ оказіяхъ. Его поэтическая плодовитость сблизила его съ королемъ, которому Нарушевичъ сталъ съ тѣхъ поръ посвящать безъ мѣры и счета свои лирические восторги по случаю всякаго посвященія школъ королемъ, всякихъ имянинъ, всякой годовщины коронаціи или по случаю полученія отъ короля медали, часовъ или ордена, или при поднесеніи королю чернильницы или перевода изъ Горація. Иногда муза его становилась даже попрощайкою; когда орденъ іезуитовъ былъ уничтоженъ напою, и сорокалѣтній поэтъ остался безъ крова и хлѣба, онъ написалъ риэмованное прошеніе, въ которомъ, перечисляя свои заслуги, выражалъ надежду, что не будетъ оставленъ милостью монарха.

Однако въ этомъ напыщенномъ панегиристѣ жила душа великаго и доблестнаго гражданина, и ошибся бы сильно тотъ, кто, основываясь на его лирическихъ произведеніяхъ, поставилъ бы его на одномъ ряду, напримѣръ, съ лизоблюдомъ Трембецкимъ. Конечно, Нарушевичъ платилъ обильную дань своему вѣку, копошился вмѣстѣ съ другими въ тинѣ пошлости, и брызги этой грязи пристали къ поламъ его рясы, но въ оправданіе его слѣдуетъ замѣтить, что тогдашній

ła złotogwara, tęsknosmutny widok, sowy smutnowrogie i t. d. Wъ odѣ kъ sолнцу Нарушевичъ дѣлаетъ слѣдующее обращеніе къ дневному свѣтилу:

O ty, prawicy twórczej najdroższy sygnecie!

(О ты! драгайшее гербовное кольцо на деснице Создателя).

Приведемъ изъ оды на мраморную залу въ замкѣ варшавскомъ строфу о Янѣ Собѣскомъ, которая долго слыла образцовою въ своемъ родѣ:

Już widzę jako wdziawszy hart niezłomnej zbroje
Zmiata z karków niewiernych odęte zawoje,
A posoką i prochem ozdobnym okryty,
Tratuje zdarte członki końskiemi kopyty.
Na wzrok jego ogromny, na blask płytkiej stali
Kupami się od Wiednia zbita gawiedź wali,
Stoi zdrętwiały Dunaj, że na bystrym grzbiecie
Most mu z trupów usłany pławne barki gniecie.

(И вижу я—какъ, надѣвъ на себя закалъ несокрушимыхъ латъ, сметаетъ онъ съ затылковъ одутловатые тюрбаны,—и какъ, покрытый кровью и почетнымъ прахомъ, топчетъ онъ колытомъ своего коня разорванные члены. Предъ взоромъ его громаднымъ (?), предъ блескомъ гибкаго булата, бѣжить толзами отъ Вѣны перемѣшанная чернь, самъ Дунай остановился, остолбенѣвъ отъ того, что на спинѣ его быстротечной сталъ мостъ изъ труповъ, который давить его судоходныя плечи).

574

ПОЛЯКИ.

Вѣкъ не былъ такъ щепетиленъ, какъ нынѣшній на счетъ поэзіи, не относился къ ней серьезно, не считалъ ее служительницею истины, не простиралъ уваженія къ ней до культа, а смотрѣлъ на нее просто, какъ на пріятное развлечение и благородную забаву. Прибавимъ къ тому, что перомъ Нарушевича руководила не одна только лесть и даже не одна только благодарность къ королю, который отличилъ его, обласкалъ, сдѣлалъ его своимъ приближеннымъ другомъ и совѣтникомъ, который наконецъ внушилъ ему мысль и далъ средства совершить громадный трудъ, увѣковѣчившій его имя,—первую критическую исторію Польши. Нарушевичъ былъ просто очарованъ королемъ, ослѣпленъ его умомъ и вкусомъ, его любовью къ прекрасному, его обширными планами относительно обновленія и возрожденія Польши. Это возрожденіе представлялось Нарушевичу въ иномъ видѣ, нежели Красицкому; Красицкій изъ неурядицы настоящаго спасался въ ту-манную, пустую глубь философскихъ абстракцій. Нарушевичъ въ сравненіи съ Красицкимъ былъ человѣкъ положительный, до мозга костей Полякъ и притомъ. Полякъ стараго покроя. Его уму представлялась блестящая картина славнаго прошедшаго Польши, передъ которой современники были просто карликами. Мысль его стремилась въ даль, ко временамъ Пястовъ, къ тому періоду польской исторіи, когда нравы были демократичнѣе, когда не раздѣлялись рѣзко сословія и когда подъ мощною десницею самодержавныхъ еще королей слагалось польское государство. Демократъ въ душѣ, и оттого монархистъ, Нарушевичъ понималъ, что настала пора покончить съ спѣсью и исключительностью шляхетскою, а реформу понималъ онъ какъ возвратъ къ старому, къ давно-минувшему; однимъ словомъ, еслибы можно было употребить сравненіе, заимствованное изъ другого общества и изъ настоящаго времени, то Нарушевича слѣдовало бы назвать первымъ представителемъ того направленія, которое въ Россіі носить названіе славянофильства. Въ этомъ отношеніи онъ—предшественникъ Лелевеля; онъ прокладываетъ чуть цѣлому поколѣнію польскихъ историковъ и поэтовъ ХІХ вѣка. „Правленіе въ Польшѣ всегда было дурное,— восклицаетъ онъ,— но люди были лучше. Отмѣченные клеймомъ стародавней добродѣтели, они имѣли прекраснѣйшія души при вѣшней простотѣ. Они были ближе къ тѣмъ счастливымъ временамъ, когда умы связывались сильнѣе узломъ славы и чести. Измѣнчивый міръ совершаетъ круговой оборотъ: послѣ золотого вѣка наступилъ вѣкъ изъ худшаго металла; потомъ серебро смѣнено было мѣдью; Богъ вѣсть, можетъ быть, сыновья наши будутъ глиняные послѣ желѣзныхъ родителей. Черты лѣтъ молодости стушевались,— ржавчина летаргическаго сна въѣлась въ оружіе. Чрезмѣрная свобода, въ видахъ частнаго интереса, угнетаетъ слабѣйшихъ, грязью закидываетъ ровныхъ, попираетъ авторитеты. Нѣтъ наказаній

НАРУШЕВИЧЪ.

575

за злодѣянія, развѣ гдѣ нибудь въ статутѣ; насиліе куетъ законы, которые безнаказанно нарушаетъ злоба; продажное правосудіе склоняетъ вѣсы въ ту сторону, на которой тяжеловѣсное золото или грозный булатъ. О вы, мощнымъ скипетромъ управлявшіе нѣкогда краемъ, вы почиваете нынѣ желѣзнымъ сномъ въ глухой обители смерти; ваши бренные остатки лежать на горѣ Вавель, платя должную дань смеренной природѣ человѣческой. Приподнимитесь на минуту изъ праха, мощный Владиславъ, воинственный Стефанъ! — посмотрите, во что обращается стародавняя земля "...¹). При подобномъ взглядѣ на прошедшее Польши, понятно, что къ настоящему ея Нарушевичъ долженъ былъ относиться какъ строгій судья и нещадный сатирикъ; сердце его переполняется негодованіемъ и въ гнѣвѣ льются горькія рѣчи. Въ сати-рахъ Нарушевича сказываются проповѣдникъ и наставникъ; онъ гово-ритъ правду просто, безъ прикрасъ, такъ что весь балластъ миоологіи, весь кортежъ классическихъ воспоминаній оказывается ненужнымъ. Подобно Кленовичу, Нарушевичъ возмущается до глубины души не-справедливостью; онъ прежде всего задается извѣстнымъ нравствен-нымъ вопросомъ, начинаетъ работать мыслю, подбирая доводы, желѣть его разливается, и онъ пишетъ картины, начерченныя рѣзко и грубо, но трепещущія жизнью, поражающія сильнымъ колоритомъ. Міръ весь вертится кругомъ сатирика, вихремъ несутся пляшущія пары, идетъ обѣшенный маскарадъ среди великаго поста: „нищета прикрывается пар-чею, дураки понавѣшали бѣлыя философскія бороды, женщины скачутъ верхомъ, а всякій мужчина глядитъ бабой: сердце наль, выдержки мало, безсильны мысль и руки. Старики превратились въ дикихъ пантало-новъ, молокососы—въ арлекиновъ съ лисьими хвостами; Вакховы ягоды рдѣютъ на щекахъ у священниковъ, носы стали точно гроздья, животы точно колоды. Легкомысліе, спѣсь и корысть затѣяли непрерывный балъ. Полякъ сскачетъ на одной ногѣ подъ музыку иностранцевъ. Не надо искать въ Гомеровыхъ сказкахъ Цирцей,—которая людей превращала въ безсловесныхъ,—хочешь ли видѣть подборъ всевоз-можныхъ животныхъ? Пройдись по ратушамъ, по благочестивымъ мо-настырямъ, посѣти судебныя избы и присутственныя мѣста: подъ со-больими шапками и подъ рясами—ты узришь чудеса: кричи, прекло-новъ колѣна: „волы, ослы и всякій скотъ, хвалите Господа“ ²). Въ шелку и золотѣ, въ пышной каретѣ, запряженной кровными скакунами, мчится господинъ Бери-деньги, который взялъ вчера десять талеровъ у лакея, сегодня занимаетъ сто у трубочиста и выманилъ двѣнадцать у той бабы, которая продаетъ крупу съ лотка близъ церкви св. Яна. У этого господина только и осталась деревня Голыши, усадьба Заем-

¹) Oda na obrazy Polaków starożytnych.

²) Reduty, Satyra 7.

576

ПОЛЯКИ.

мина, да корчма Неотдавай. Расталкивая толпу и сердито подбоченясь,
идетъ бравый молодецъ Сорви-голова, изъ глазъ блещут искры какъ
изъ-подъ пистолетнаго курка; побьемся объ закладъ, что онъ спѣ-
шитъ въ Маримонтъ драться на дуэли. Я самъ былъ свидѣテлемъ,
какъ онъ камнями сгонялъ галокъ съ крышъ, какъ Евреи почтительно
разступались передъ нимъ, какъ сто крапивныхъ верхушектъ срѣзалъ
онъ однимъ взмахомъ булата. Но сердце залячеь у этого параднаго
героя съ аксельбантами, ему бы только разгонять безоружныя толпы
на сеймикахъ или бряцать саблею по мостовой; онъ готовъ за столомъ
при бутылкѣ головою жертвовать отечеству, зная, что никто этой го-
ловы не возьметъ... Церемоніальнымъ маршемъ валитъ блестящая
ватага—дворъ перваго министра царя Фараона: два трефовые туза,
запряженные въ побѣдную колесницу, саженные валеты стоятъ на
заняткахъ, а позади тянется длинный хвостъ, подборъ всякой швали;
босая ницета безъ шапки и въ лохмотьяхъ, грязное проклятіе, от-
чаяніе съ поникнимъ взоромъ, потасовка съ повязанною головою и
подбитымъ глазомъ, мошенники и шулера въ шелковыхъ перчаткахъ.
Нарядная мадамъ йдетъ на балъ съ напудреннымъ аббатикомъ и раз-
говариваетъ съ господиномъ Хамелеономъ, который торгуетъ убѣжде-
ніями, точно Жидъ товаромъ: вчера былъ монархистъ, сегодня респу-
бликанецъ, ругалъ дворъ на чемъ свѣтъ стоитъ, а теперь хвалить
его, въ надеждѣ получить по-іезуитское имѣніе, напишетъ панегирикъ;
если же не достанетъ желаемаго, то скажетъ: здѣсь не цѣнятъ за-
слугъ, и—уѣдетъ въ Италію.

„Лицемъръ, повстрѣчавшись на срединѣ улицы съ монахомъ, цѣ-
луетъ его въ плечо; этотъ господинъ—волкъ въ овечьей шкурѣ, онъ
то и дѣло перебираетъ пальцами четки, онъ излизалъ языкомъ весь
лакъ на иконахъ, полъ церковный испорченъ отъ его поклоновъ.
Чернь считаетъ его святымъ угодникомъ за то, что онъ отколотилъ
протестантскаго предиканта, что онъ утопилъ двухъ вѣдьмъ и вѣ-
руетъ въ упырей. Этотъ же самый господинъ запираетъ дверь передъ
должниками, на однихъ и тѣхъ же четкахъ считаетъ и молитвы и
пропенты, читаетъ десять Отче нашъ, а беретъ пятнадцать со ста,
чернить ближняго тотчасъ послѣ акаэиста и волочится за чужою
женюю...

„Тощему литератору нечего ѣсть, нечёмъ одѣться. Другъ мой!
люди едва не замучать тебя похвалами, они величаютъ тебя красою
народа, пчелою Геликона, цвѣтомъ, жемчужиною, канарейкою, солн-
цемъ польской земли. Однако, судя по виду, ты живешь на какомъ-то
навозномъ Парнассѣ, и твоя худая кляча, Пегазъ, которою надѣлилъ
тебя за кровавыя услуги Аполлонъ, привыкла возить тебя только кор-
миться къ святому Лазарю. За то какая толпа низкопоклонниковъ и

НАРУШЕВИЧЪ.

577

наразитовъ окружала высокороднаго магната. Одинъ ему говоритъ: эччеленца, я никогда въ жизни не видалъ ничего подобнаго вашему блестящему двору; другой примолвить: кто можетъ похвалиться име- немъ болѣе знаменитымъ? родъ вашъ можетъ насчитать десятокъ кастеляновъ, дюбину воеводъ, пуда два жезловъ, ключей и печатей; за тысячу лѣтъ первый предокъ вашъ, пріѣхавъ изъ Монголіи вмѣстѣ съ царемъ Кракомъ, изволилъ сдѣлаться Полякомъ. Третій свирѣпый забіяка, въ лосинкахъ, съ рубцомъ на лбу, съ пребольшущей ранирой увѣряетъ, что онъ проучитъ всякаго, кто не воздастъ господину его должной чести. Его слова подхватили многіе другіе: прикажи намъ разогнать сеймикъ—мы готовы; прикажи сдѣлать наѣздъ на чужой домъ, отодрать палками сосѣда—для твоего удовольствія мы рады умереть. Пускай весь край въ развалинахъ, твоя бы только честь уцѣлѣла!..." Нарушевичъ выходитъ изъ себя при видѣ беззаконій и разражается порою и проклятіями: „Лучше, говорить онъ, жить съ козаками въ Сѣчи, нежели съ ясновельможными панами живодерами, потому что у этихъ разбойниковъ кто что награбилъ на чужбинѣ, того не возьметъ ни сотникъ, ни кошевой. Савка можетъ спокойно гулять по майдану, съ люлькою во рту, въ шароварахъ чешника и въ жупанѣ подсудка, а Микита можетъ смѣло гарцоватъ на рысакѣ панцырнаго знака. У насъ же никто не знаетъ, для кого онъ сѣетъ и молотитъ хлѣбъ, всякій можетъ ему разрушить гумно и усадьбу, напустить на него наемныхъ злодѣевъ, заграбить, покосить, изрубить, разгородить. сжечь и утащить. Гдѣ же правосудіе дожидайся, его когда усопшіе услышатъ гласъ трубы Страшнаго Суда" ¹). „Измѣна, вымогательство, наѣзды слывутъ добродѣтелями, потому что господа грабители имѣютъ деньги, гербы и помѣстья, а ты, бѣдный мужикъ, за кражу сопа пойдешь упитывать тѣломъ своимъ алчныхъ вороновъ, потому что золотая вольность польскал держится такихъ правилъ: сажай мужика на колъ, барину спусти, а шляхтича запри въ тюрьму" ²).

Сильный талантъ, который обнаружилъ Нарушевичъ въ сатирахъ, еще ярче сілетъ въ его *Исторіи Польскаго народа*, произведеніи, замѣчательномъ и по плану и по способу выполненія, и составляю- щемъ безъ всякаго сомнѣнія самый прочный памятникъ царствованія короля Понятовскаго. Король опѣнилъ великія способности бывшаго іезуита, пріютилъ его, выхлопотавъ ему приходъ въ Нѣменчинѣ, а потомъ коадъюторію епископства смоленскаго и предложилъ ему быть королевскимъ исторіографомъ Польши; всѣ издержки по собралію ма- теріаловъ, по перепискѣ рукописей, король бралъ на себя, много уче-

1) Fragment X.

2) Satyra 2, Szlachetność.

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

37

578

поляки.

ныхъ отправлено было за границу для собиранія источниковъ въ ар-
хивѣ Ватикана, въ канцеляріяхъ шведскихъ, берлинскихъ и вѣнскихъ;
перерыты были государственныя метрики и архивы знатныхъ поль-
скихъ родовъ. Нарушевичъ, весь отдавшись великому труду, покинулъ
Варшаву и шесть лѣтъ, 1774—1779, прожилъ въ глухой тиши
среди полѣсскихъ болотъ за кипами ветхихъ бумагъ. Король скучалъ
и безпрестанно звалъ его къ себѣ. Нарушевичъ, наконецъ, возвратилсл
въ Варшаву съ цѣлою канцеляріею, и съ готовыми первыми томами
своей исторіи. Король помѣстилъ его въ замкѣ и слѣдилъ за ходомъ
работъ, которые подвигались быстро впередъ, несмотря на то, что
король отрывалъ Нарушевича отъ работы, заставляя его сонутствовать
себѣ въ своихъ путешествіяхъ, и что сеймъ выбралъ Нарушевича въ
1782 секретаремъ Непрестаннаго Совѣта. Отъ 1780 по 1786 изданы всѣ
семь томовъ исторіи Польши съ древнѣйшихъ временъ до вступленія
на престолъ дома Ягеллоновъ. Нарушевичъ разсмотрѣлъ критически
общирную область прошедшаго Польши, отбросилъ сказочные преда-
нія, провѣрилъ источники. Его трезвый, полный содержанія разсказъ
имѣлъ для Польши точно такое значеніе, какое для русской исторіи
повѣствованіе Карамзина. Онъ поставилъ рамку для будущихъ излѣ-
дованій, закладывалъ основанія зданія будущей науки и предлагалъ
готовый методъ. Нарушевичъ не подозрѣвалъ, что изданный имъ седь-
мой томъ будетъ нослѣднимъ—планы его были обширные, матеріаловъ
много. Елизилась политическая сумятица, наступилъ великій четырех-
лѣтній сеймъ, рѣшительная минута, въ которую молодому поколѣнію,
выросшему среди пятнадцати-лѣтняго покоя, пришлось подъ страхомъ
смерти совершить въ одинъ мигъ коренную реформу или погибнуть.
Нарушевичъ засѣдалъ въ этомъ сеймѣ спачала какъ енископъ смолен-
скій, потомъ какъ енископъ луцкій; онъ кѣрилъ, что мысль, которую
онъ лелѣялъ вмѣстѣ съ другими людьми реформы, станетъ дѣломъ,
но дѣйствительность разочаровала патріота. Слабость людей реформы,
интриги магнатовъ, вѣковая анархія, воскресающій съ своимъ ту-
пымъ сопротивленіемъ, навели мрачную тоску на Нарушевича; онъ
усомнился, можно ли построить зданіе изъ грязи на рыхломъ пескѣ,
и въ принадкѣ разъѣдающаго душу отчаянія написалъ знаменитое
стихотвореніе: *Голосъ мертвецовъ*, въ которомъ съ паеосомъ, достой-
нымъ Скарги, онъ предрекаетъ смерть обществу, но видя ея причину
не въ религіозномъ разъединеніи, какъ Скарга, а въ ослабленіи ко-
ролевской власти. Это стихотвореніе Бартошевичъ 1) справедливо па-
зываетъ философіею польской реформы конца XVIII столѣтія. Вотъ

1) Znakomici Mężowie Polscy XVIII wieku, t. 1, str. 130.

НАРУШЕВИЧЪ.

579

что говорятъ къ потомству великіе мертвецы, покоящіеся въ гробни-
цахъ краковскаго собора:

„Сокрушивъ узы мира и согласія, заключающіяся въ верховной власти, вы разбѣжались—точно стадо безъ вождя, правленія, совѣта и защиты. Остыло сердце для общественнаго блага: всѣ вы или льстецы или клеветники.

„Ни въ чемъ отечеству не было успѣха, съ тѣхъ поръ какъ члены отдѣлились отъ главы; кметь пересталъ промышлять, ремесла пришли въ упадокъ,—Өемида спрятала острый мечъ въ ножны, священникъ сталъ скопидомомъ, панъ—нарушителемъ порядка, король—кажущимся королемъ, солдатъ—параднымъ солдатомъ.

„Святое достояніе Ягеллоновъ и Пястовъ пошло на удовлетвореніе подлаго высокомѣрія; по празднымъ дворамъ обжираются толпы позолоченныхъ паразитовъ,—разсѣялось награбленное королевское добро, вѣтеръ хозяйничаетъ по замкамъ и обрываетъ башни.

„Несмѣтны были соединенные подъ однимъ скипетромъ вооруженные ряды воинственныхъ полчищъ. Передъ ними дрожали берега двухъ морей, которымъ Днѣпръ и Висла сплавляли свои произведенія. Сегодня нѣтъ ни рыцарей, ни военной славы, хотя число гетмановъ и стало больше.

„Дружина бѣдныхъ птенцовъ прячется подъ распростертыя крылья одной матеріи когда на нихъ налетаетъ сверху коршунъ съ острыми когтями; вы общинали у этой матери перья,—чѣмъ же она можетъ васъ прикрыть?

„Какъ свѣтъ свѣтитъ, во всей подсолнечной нѣтъ правленія, въ которомъ бы творились большія чудеса. Зачѣмъ сіять королевскому величію, когда оно—маска для бездѣйствія? Зачѣмъ искать королей дорогою цѣною, если дознано, что короли—враги наши?

„Если король—отецъ, то почему же не довѣряютъ ему дѣти? Если король—государь, то чѣмъ же подданные удостовѣряютъ свою подчиненность? Если король—верховный полководецъ, то почему же онъ безъ солдатъ? Если король—судья, то гдѣ же его мечъ и кпига законовъ? Безумная, бѣдная и дикая страна, гдѣ вѣнценосцы царствуютъ только по имени.

„Блуждающее стадо гербовныхъ голышей! Глядя на твоихъ хи-
трыхъ предводителей, само ты не знаешь, какъ, издѣваясь надъ твоею
простотой, они пользуются тобой для своей частной выгоды, склеивая
или разрывая продажные сеймики. Ты ищешь свободы, свободу имѣютъ
только они одни.

„Ты продаешь палладіумъ унаслѣдованныхъ вольностей за рюмку вина, за вѣжливый поклонъ; ты выбираешь ясновельможныхъ пословъ, охрinnунъ отъ нападокъ на самодержавное правленіе; не для гебя

37

580

ПОЛЯКИ.

они удятъ твоею же удочкою; ты пашешь плугомъ, они будутъ пахать тобою“.

Суровый моралистъ искалъ спасенія въ монархизмѣ, переставалъ вѣрить въ народъ и всѣ свои надежды возлагалъ на короля. Этотъ послѣдній якорь спасенія былъ потерянъ. Тотъ, кого Нарушевичъ считалъ героемъ, не выдержалъ и малодушно измѣнилъ народному дѣлу. Въ послѣдній разъ онъ имѣлъ свиданіе съ королемъ въ Семятичахъ, въ декабрѣ 1793 г., когда король возвращался съ гродненскаго сейма; король совѣтовалъ Нарушевичу продолжать начатый историческій трудъ. Нарушевичъ съ негодованіемъ замѣтилъ, что онъ не возьметъ пера въ руки, что ему не для кого писать. Сердце его надорвалось, нравственные страданія ускорили его кончину, случившуюся въ сельской глуши въ Яновѣ, надъ Бугомъ; онъ не долго пережилъ паденіе государства. Въ числѣ трудовъ Нарушевича заслуживаютъ еще вниманіе переводъ Тацита и жизнеописаніе Ходкевича, прекрасная монографія, въ которой изображены главные моменты царствованія Сигизмунда III, наконецъ „Таврика“, исторія и описаніе Крыма, повсякленный Екатеринѣ II во время Каневскаго свиданія елъ съ Понятовскимъ, въ свитѣ которого находился Нарушевичъ.

Одновременно съ великими свѣтилами литературы, каковыми безспорно были Красицкій и Нарушевичъ, и второстепенными, каковъ Трембецкій, появилось нѣсколько мелкихъ третьестепенныхъ, имена которыхъ, нѣкогда довольно популярныя, повторяются по преданію въ учебникахъ, а произведенія почти совѣмъ забыты; такова пара стихотворцевъ — Карпинскій и Князнинъ. Фрапцискъ Карпинскій (род. на Руси-Червонной, 1741—1825), сантиментальный элегикъ и идиллистъ (Laura и Eilon), исполненный высокаго самомѣнія и попавшій въ знаменитости вслѣдствіе того только, что заявилъ себя въ удачный моментъ, когда Чарторыскіе и король отыскивали таланты и можно было прославиться, написавъ два-три удачные стиха. Принятый съ изысканною предупредительностью въ Варшавѣ, Карпинскій напомнилъ о себѣ элегію: „Возвращеніе изъ Варшавы въ деревню“, которой главное содержаніе то, что онъ бѣденъ ъхалъ, бѣднѣ еще возвратился потому, что меценаты кормили его ласками, но не пожаловали чѣмь-нибудь болѣе существеннымъ. „Пѣвецъ сердца“ достигъ, наконецъ, цѣли и получилъ аренду въ гродненской губерніи. Пѣсни его ходили по рукамъ въ особенности въ мелко-шляхетской средѣ, и плѣняли пѣжния сердца менѣе разборчивыхъ людей простотою очищеннаго отъ всякой учености, приторно-сладкаго стиха. Они вводили подъ соломенницу крыши фрапцузскую псевдо-классическую галантную настораль, понижая позію до уровня пониманія мало образованныхъ людей. На стариости лѣтъ, Карпинскій, уже не бѣдный помѣщикъ, посвятилъ импе-

ПЕРІОДЪ ПОНЯТОВСКАГО.

581

ратору Александру І свой переводъ „Разговоровъ Платона“ ¹). Бѣ-
лоруссъ Францъ-Діонисій Князнинъ (род. 1750) происходилъ отъ того
же рода смоленской шляхты, который произвелъ русскаго драматурга
Якова Бор. Княжнина, учился у іезуитовъ, работалъ въ библіотекѣ у За-
лускаго, потомъ сдѣлался секретаремъ князя Адама Августовича Чар-
торыскаго и домашнимъ бардомъ рода Чарторшскихъ и двора ихъ
Пулавскаго. Болѣе вскормленный древне-треческою, нежели француз-
скою поэзіею, Князнинъ воспѣвалъ сельскую природу, сочинялъ драмы и
оперы („Өемистоклъ“, „Гекторъ“, „Цыгане“). Струна патріотическая, ко-
торой нѣтъ у Карнинскаго, звучить сильно у Князнина, перемѣшиваясь
съ республиканскими воспоминаніями классической древности (траг.
Мать Спартанка). Паденіе Польши свело его съ ума. Одиннадцать лѣтъ,
1796 — 1807, прожилъ онъ въ этомъ печальномъ состояніи и умеръ
въ Консковолѣ близъ Пулавъ ²) на рукахъ ближайшаго своего друга,
мѣстнаго приходскаго свяженника, бывшаго литератора Франца За-
блоцкаго, который, будучи не менѣе Князнина пораженъ неизлечимою
тоскою послѣ утраты отечества, искалъ успокоенія въ объятіяхъ рели-
гіи подъ рясою.

Судьба Заблоцкаго (1754—1821) связана со сценическими начи-
наніями драматического искусства въ Польшѣ, въ царствованіе Поня-
товскаго. Созданіе постоянной сцены входило въ планы короля, ко-
торый открылъ съ большимъ торжествомъ такой первый публичный
постоянный театръ въ Варшавѣ въ 1765 г., но повредилъ его успѣ-
хамъ тѣмъ, что далъ на содержаніе его исключительную привилегію
камердинеру своему Риксу, а слѣдовательно укрѣпилъ его за монопо-
листомъ, который болѣе заботился о деньгахъ, нежели объ искусствѣ.
Представленаія начались съ пьесы Бѣлявскаго (1739—1809): Natręci.
Для этой сцены сочинялъ оперы и комедіи эксъ-іезуитъ Францискъ
Богомолецъ (1720—1790). Съ 1780 по 1794, для нея же поставилъ
до 80 пьесъ бѣднеею частью переводныхъ или заимствованныхъ се-
кретарь эдукаціонной комиссіи, Заблоцкій, который, не довольствуясь
однако переводами и заимствованіемъ, попробовалъ создать современную
комедію оригинальную; извѣстнѣйшія его оригинальныя шесы: „Суе-
вѣрный“ (Zabobonnik), „Ухаживанія Вертопраха“ (Fircyk w zalotach),
„Сарматизмъ“. Замыселъ былъ прекрасный; матеріалъ, обильный для
комедіи, состоялъ въ наличности, старое перемѣшивалось съ новымъ
въ обществѣ, какъ въ маскарадѣ, старое, косное было каррикатурное,
подражаніе иностранному доходило до обезьянства. Но задачѣ не

¹) Сочиненія его изданы Дмоховскимъ въ Варшавѣ, 1806, 4 т. Жизнеописаніе написалъ А. Корниловичъ. Вильно. 1827.

2) Сочиненія изданы Ф. Дмоховскимъ въ Варшавѣ, 1828—29, въ 7 томахъ.

582

ПОЛЯКИ.

соотвѣтствовалъ крошечный талантъ Заблоцкаго, не хватало самобыт-
ности; на польскую сцену онъ перенесъ цѣликомъ мольеровскій театръ
съ его любовниками, ходящими на свиданія помимо родительскаго за-
прета, съ неизбѣжными резонерами-лакеями и фиглярками-субретками,
безъ которыхъ не было тогда никакого фарса, съ смѣшными по
костюму и языку лекарями и адвокатами; со множествомъ щедро ра-
сточаемыхъ палочныхъ ударовъ. На этой совершенно условной и ино-
странной канвѣ выведены и вплетены въ нее наблюденные авторомъ
современные типы, представленные въ довольно плоскихъ каррикату-
рахъ: модный франтъ, который то обыгриваетъ въ карты, то ухажи-
ваетъ за дамами; скупой старикъ, помѣшанный на предсказаніяхъ, ко-
тораго дурачатъ; глупые усачи, Сарматы стараго покроя, которые съ
сосѣдями дерутся (Guronos, Žegota), между тѣмъ какъ жены ихъ на-
пиваются (Ryksa); въ этотъ растянутый фарсъ, въ эту смѣсь своего съ
иностраннымъ насыпано вдоволь перцу—намековъ на современныя лица
и происшествія. Такова комедія Заблоцкаго, почтенная по намѣре-
ніямъ, слабая по исполненію ¹). — Настоящимъ создателемъ польской
сцены явился человѣкъ, ничѣмъ не воспользовавшійся отъ милостей
королевскихъ, по призванію актеръ, Войцѣхъ Богуславскій, котораго
главная дѣятельность относится ко временамъ по-раздѣльнымъ.

В) Политическая литература четырехлѣтняго сейма.

Французская по духу, подражательная литература среди царство-
ванія Станислава Понятовскаго, служила почти исключительно поли-
тикѣ, мало заботясь о законахъ искусства. Она имѣетъ за собою одну
только громадную заслугу: что съ малыми исключеніями она помогала
всѣми силами реформѣ и подливала масла въ огонь, воспламеняла
любовь къ отечеству и звала народъ на работу немедленнаго, внезап-
наго, коренного преобразованія, совершить которое предстояло, не ко-
лебясь и не останавливалось ни предъ какими жертвами, или неми-
нуемо погибнуть. Вліяніе этой литературы на нравы общества, а еще
въ несравненно большей степени на идеи было по истинѣ громадное;
оно можетъ быть оцѣнено только сопоставленіемъ слѣдующихъ собы-
тій. Въ 1775 учрежденъ Непрестанный Совѣтъ, который обществен-
ное мнѣніе заклеймило прозвищемъ „непрестанной измѣны“ (zdrada
nieustajaса), олигархическое правительство, зависимое отъ Петербурга
чрезъ Штакельберга, при котором состоялъ призракъ короля, пре-
вратившагося въ сущности въ намѣстника императрицы,—правитель-
ство, оказавшее все-таки нѣкоторую пользу потому, что оно было хотя

¹) Сочиненія его издалъ Дмоховскій. Варшава, 1829—30. Новѣшшее изданіе, Варшава, 1877.

СТАШИЦЪ.

583

плохою, но все-таки организацією послѣ совершенного безначалія і анар-
хіи. Духъ реакції былъ настолько силенъ, что когда по постановленію сей-
ма 1775 г. поручена была кодификація законовъ одному изъ просвѣщен-
нѣйшихъ людей того времени, эксъ-канцлеру Андрею Замойскому, ко-
торый и обнародовалъ (1778) проектъ этого кодекса, весьма не ради-
кальный, проектъ, въ составленіи котораго принимали дѣятельное уча-
стіе король, епископъ Шембекъ, канцлеръ Хребтовичъ, проектъ этотъ
оскорбительнымъ для автора образомъ былъ отвергнутъ и похороненъ
на сеймѣ 1780 г. потому только, что содержалъ робкую попытку предо-
ставить нѣкоторую долю личной свободы крестянамъ ¹). Въ пять лѣтъ
послѣ того появляется сильнѣйшій политическій памфлетъ того вре-
мени, подѣйствовавшій какъ электрическій ударъ: *Uwagi*, Сташица; а
въ 1788 г. начинается четырехлѣтній сеймъ, создавшій цѣльный осмы-
сленный планъ неудавшейся, но до мелочей послѣдовательно и логично
разработанной реформы. Внезапно, съ открытіемъ четырехлѣтняго
сейма, общество было наводнено несмѣтнымъ количествомъ книгъ,
листковъ, брошюръ; эта политическая литература образована, по выра-
женію Пилята (o liter. polit. sejmu czteroletniego, str. 5), какъ бы вто-
рой сеймъ подлѣ настоящаго, сеймъ свободный, въ которомъ всякій,
кто хотѣлъ, имѣлъ право голоса. Намъ необходимо войти въ эту ма-
стерскую реформы, гдѣ разработывались всѣ вопросы дня, прежде чѣмъ
поступали на очередь сеймовыхъ преній. По глубинѣ мыслей, силѣ
увлечения і блеску дарованія, партія такъ-называемая „патріотическая“
имѣетъ рѣшительный перевѣсъ і въ сеймѣ і въ литературѣ, а въ
ней на первомъ планѣ стоять два лица: два ксендза, являющиеся
звѣздами первой величины, одинъ только писатель — хотя одаренный
всѣми качествами народнаго трибуна, другой—писатель і ораторъ, но
еще болѣе государственный человѣкъ: Сташицъ и Колонтай.

Ксендзъ Станиславъ Сташицъ (1755—1826) ²), мѣщанинъ, сынъ
бургомистра въ городѣ Пила въ Великопольшѣ, по необходимости, а
не по призванію былъ духовный и избралъ это званіе только потому,
что не-шляхтичу всѣ пути были закрыты. Очень молодымъ человѣ-
комъ поѣхалъ онъ учиться за границу въ Германію, потомъ въ Па-
рижъ, сблизился съ энциклопедистами, пріобрѣлъ большія познанія въ
естественныхъ наукахъ, особенно въ геологіи. Пребываніе его за гра-
ницею совпадало по времени съ движениемъ барской конфедераціи и
съ обращеніями агентовъ конфедераціи къ знаменитымъ европей-

1) Zbiór praw sądowych przez Andr. Ord. Zamoyskiego, wydany przez W. Dukiewicza. Warszawa, 1874.

2) Józef Szujski, St. Staszic jako pisarz polityczny, въ Roztrząsaniach i opowiadaniach historycznych, Kraków, 1876. Justyn Wojewodzki, Stanisław Wawrzyniec Staszic wъ Warszawa, 1879. M. Glucksberg. St. Staszic, въ журналѣ Niwia, 1875.

584

ПОЛЯКИ.

скимъ философамъ-публицистамъ за консультаціями и рецептами. Одинъ изъ такихъ агентовъ Віельгорскій обращался къ автору Contrat social (1768) и къ аббату Мабли и получилъ отъ перваго изъ нихъ: *Considérations sur le gouvernement de la Pologne*, а отъ втораго: *De la situation politique de la Pologne*, 1776. — Почти боготворимый тогда авторъ политической библіи XVIII вѣка, Руссо отнесся къ задачѣ съ своей французской точки зрения и сильно доктринерски; изъ не на- висти къотизму предлагалъ децентрализацію, совѣтовалъ феде- ративную форму правленія, пощадилъ даже элекцію королей и не рѣ- шался отмѣнить, а только ограничивалъ liberum veto, однимъ сло- вомъ, проповѣдывалъ демократію въ такихъ политическихъ формахъ, которыя для Польши были непригодны, а мысли его послужили потомъ теоретическими мотивами политики для неисправныхъ шляхетскихъ анархистовъ, для будущихъ тарговичанъ. Мабли посмотрѣлъ на дѣло гораздо практичнѣе и проще, въ спасеніи сомнѣвался, но совѣтовалъ наслѣдственную конституціонную монархію. Молодой Сташицъ былъ горячій поклонникъ Руссо, пропикнулся началами „Общественнаго До- говора“, и сохранилъ на всю жизнь извѣстную долю республиканскаго доктринерства. Но, возвратившись въ Польшу, онъ по счастливому сте- ченію обстоятельства попалъ (1772) въ домъ къ Андрею Замойскому, поручившему ему воспитаніе своихъ сіновей и преподаваніе француз- ской словесности въ Замосцьской академіи. Сдѣлавшись домашнимъ человѣкомъ у польскаго „Ликурга“, будучи въ постоянномъ общеніи съ его сотрудниками по проекту кодекса, заимствуя отъ нихъ взгляды на состояніе Польши, а изъ богатаго Замосцьскаго архива историче- скія данные, все передуманное о судьбахъ отечества Сташицъ вы- лилъ въ безъимянный, довольно безпорядочный памфлетъ (изданный 1785 г. въ Варшавѣ), носящій случайное на первый взглядъ заглавіе, имѣющее мало общаго съ его содержаніемъ: *Замѣчанія на жизнь Яна Замойскаго* (Uwagi nad życiem J. Zamoyskiego etc.). Памфлетъ имѣетъ исходною точкою психологію сенсуалистовъ, дѣлится безъ строгаго пла- на настать и (воспитаніе, законодательство, исполнительная власть и т. д.), пользуется именемъ Замойскаго, о которомъ авторъ имѣлъ вообще мало точныхъ свѣдѣній, чтобы сопоставить современную принизченность и па- деніе съ славнымъ величіемъ эпохи Баторія. Это возведеніе великаго сво- боднаго республиканскаго прошлаго въ непрестанно созерцаемый идე- алъ сообщало памфлету чарующую силу; оно выдѣляетъ Сташица изъ числа тѣхъ заурядныхъ революціонеровъ, которые все въ прошедшемъ закидывали грязью. Книга Сташица вызвала до 22 отвѣтовъ, породила цѣлую литературу. Вскорѣ затѣмъ мечтанія патріота стали осущест- вляться, во Франціи начиналась революція, въ Польшѣ собирался че- тшерхлѣтній сеймъ. Происхожденіе не-шляхетское лишало Сташица

СТАНИЦЪ.

585

возможности прямоугольной участія въ законодательствѣ, а сеймъ—сильнѣйшаго оратора, но Сташицъ служилъ общему дѣлу перомъ и издалъ 1790 свои Предостереженія для Польши (Przestrogi dla Polski z terazniejszych politycznych Europy związków i z praw natury wypadające). Эта книга есть не что иное, какъ дальнѣйшее развитіе и болѣе подробное изложеніе того, чтō содержалось въ „Замѣчаніяхъ“. Оба сочиненія были готовая программа реформы, и общій смѣслъ ихъ слѣдующій. Сташицъ—республиканецъ, но еще болѣе патріотъ, выше всего ставить онъ бытіе своей націи: „сперва народъ—потомъ свобода; сперва жизнь, потомъ удобство“. Бытію народа онъ жертвуетъ всѣмъ, даже доктриной, совѣтуетъ изъ золъ выбирать меньшее, рѣшается идти отъ великаго прошлаго, созерцаемаго въ свѣтѣ немного туманномъ, идеальномъ, къ будущему тоже свободному, хотя бы чрезъотизмъ; установить хотя бы самодержавіе, если иначе пелзя охранять себя отъ самодержавныхъ кругомъ. Польши государствъ, для которыхъ нервое правило—ослаблять всячески сосѣдей. Сташицъ совѣтуетъ увеличить войска, подати, завести наслѣдственнаго короля, непрестанный сеймъ, сосредоточить исполнительную власть въ комиссіяхъ. Но сверхъ этихъ весьма разумныхъ совѣтовъ, книги Сташица содержали въ себѣ еще нѣчто гораздо болѣе новое и цѣнное. Писалъ ихъ человѣкъ, не путемъ отвлечения додумавшійся до необходимости подъема, освобожденія и уравненія съ шляхтою народа, а настоящій демократъ, лично выстрадавшій все то, чтō терпѣли не-шляхтичи отъ вѣковой несправедливости и допомогающійся простора и мѣста для отверженныхъ элементовъ, рѣчью неверною, но порывистою, словами неотразимыми, какъ глубокое убѣжденіе и жгучими, какъ расплавленная лава. Онъ не стѣсняется и называетъ предметы настоящими именами; вину паденія взваливаетъ безъ обичанковъ на величество ¹); онъ исчислилъ, что половина пространства Польши—это имѣнія монопольныя (староста, духовныя имѣнія, королевскія столовыя), что изъ остальной половины только 800 кв. миль, на 10000 настоящая собственность за исключеніемъ крестьянскаго надѣла. Нельзя содержать 300,000 войска безъ податей, нельзя имѣть ни войска, ни податей безъ отмѣны барщины и распространенія права собственности на всю землю. „200 милліоновъ морговъ земли и 7 милліоновъ людей—вотъ матеріалъ, изъ котораго надо создать 300,000 солдатъ и нѣсколько сотенъ милліоновъ податей. Земля увеличить свою производительность, когда усилится трудъ ея обработки; а тѣ только люди будутъ больше работать, которые сдѣлаются

1) «Кто учитъ на сеймикахъ измѣнъ, подлости, насилию? кто мляхту обманываетъ, подкупаетъ и опалываетъ? Паны. — Кто нарализываетъ законодательную власть, рветъ сеймы? Паны. — Кто судъ превращалъ въ торгъ правосудіемъ? Паны. — Кто продавалъ корону? Паны. — Кто покупалъ корону? Паны. — Кто приводилъ чужеземныя войска? Паны».

586

ПОЛЯКИ.

способными приобретать поземельную собственность". Авторомъ брошено слово надъленія крестьянъ землею въ дальнемъ будущемъ, къ которому слѣдуетъ идти чрезъ политическія реформы, чрезъ равноправность, отмѣну привилегій, истребленіе тунеядства и классовъ, чужимъ трудомъ живущихъ, и чрезъ закрытіе новиціатовъ духовныхъ орденовъ. Сташицъ является первымъ апостоломъ настоящей польской демократіи. Онъ соединяетъ въ себѣ два новыя и рѣдкія качества: онъ сознаетъ, что центръ тяжести общества лежитъ въ безправныхъ массахъ, которыя надо поднять; но зоветъ онъ ихъ на дѣло не раздраженіемъ въ нихъ животныхъ инстинктовъ, а во имя долга для труда и въ духѣ строгой дисциплини. Въ замыслахъ своихъ онъ радикальнѣе кого-бы то ни было и:ъ современныхъ; но всѣ нововведенія проектируются сверху внизъ и имѣютъ задачею правственную дрессировку призываемыхъ къ общественной дѣятельности массъ. Въ литературномъ отношеніи онъ не произвелъ ничего подходящаго къ „Замѣчаніямъ“ и „Предостереженіямъ“, но во второй, одинаково плодотворной половинѣ своей общественной дѣятельности онъ показалъ, насколько серезно радѣлъ онъ о крестьянахъ и о благосостояніи массъ. На сколоченный трудомъ и выслуженный у Замойскихъ капиталъ онъ купилъ, въ 1801, обширную волость (ключъ) Грубешовскую въ люблинскомъ воеводствѣ, устроилъ ее и освободилъ крестьянъ, всѣ помѣщичьи грунты подаривъ общинѣ. Всѣ свои средства онъ обращалъ на филантропическія цѣли, ходилъ въ театръ въ раекъ, а уплатилъ 70 т. злотыхъ Торвальдсену за памятникъ Коперинку въ Варшавѣ передъ зданіемъ Общества Любителей Наукъ (нынѣ 1-я гимназія), въ которомъ съ 1808 онъ предсѣдательствовалъ; онъ создалъ горное дѣло въ Царствѣ Польскомъ, былъ дѣятельнымъ членомъ комиссіи просвѣщенія и исповѣданій, почетнымъ статсъ-министромъ, засѣдающимъ въ совѣтахъ государственномъ и административномъ царства. Въ 1812 г. Сташицъ защитилъ въ государственномъ совѣтѣ Герцогства Варшавскаго эдукаціонный училищный фондъ, подвергшійся сильной опасности расхищенія по спорному вопросу, имѣютъ ли училища преимущественное право на удовлетвореніе изъ по-іезуитскихъ имѣпій, или онъ получатъ удовлетвореніе по разверсткѣ съ другими кредиторами владѣльцевъ этихъ имѣній. Голоса дѣлились по этому вопросу, но защитники кредиторовъ замолкли, когда старикъ Сташицъ произнесъ: „да не падѣется народъ нашъ на возрожденіе; его погубятъ наши дѣти, обреченные отцами своими на невѣжство“. Въ политическомъ отношеніи Сташицъ сдѣлался поклонникомъ императора Александра I, какъ возстановителя Польши, и панславистомъ, полагающимъ благо польской народности въ тѣсномъ единеніи съ Россией¹).

¹) Ostatnie do współrodaków słowo. Warszawa 1814; Mysli o równowadze poli-

КОЛОНТАЙ.

587

Въ Сташицѣ реформа имѣла своего теоретика, въ Колонтай она
обрѣла свое живое воплощеніе. Гугонъ Колонтай, ищъ смоленскихъ
дворянъ выходцевъ, поселившихся послѣ Андрусовскаго перемирія въ
Сандомірской землѣ (1750—1812), сдѣлался духовнымъ лицомъ только
потому, что это званіе облегчало карьеру, а честолюбіе было у него без-
мѣрное, сопровождаемое первостепенными блистательными дарованіями
и кипучею дѣятельностью и энергіею. Все удавалось молодому уче-
ному, за что онъ ни брался умѣлою, ловкою рукою. Предстояла ре-
форма затхлой краковской академіи; Колонтай отправленъ былъ 1777
туда визитаторомъ отъ эдукаціонной комиссіи, очистилъ этиы
конюшни схоластики, не смотря на жестокое сопротивленіе; три года
тамъ ректорствовалъ (1782—1785), послѣ чего возвратился въ Варшаву,
въ самый центръ политическаго движенія, и въ среду, въ которой вра-
жался, какъ въ своемъ элементѣ, этотъ умъ гибкій, эта натура власт-
ная, этотъ темпераментъ революціонный, стремящійся на проломъ
или обходомъ къ цѣли, не очень разбирая средства. Скромная долж-
ность литовскаго референдарія не давала ему доступа къ кормилу
правленія, даже въ сеймъ нельзя было безъ попасть связей; Колонтай
избралъ печать ступенью для достиженія власти, и издалъ „Нисыма
анонима къ Станиславу Малаховскому“ (Do St. Małachowskiego o przy-
sztym seymie anonyma listów kilka), брошюру, въ которой съ необычай-
ною точностью и ясностью, съ изумительною логикою, превосходнымъ
языкомъ формулировались задачи реформы ¹). Въ этой брошюрѣ Ко-
лонтай явилъ себя могучимъ діалектикомъ и первымъ прозаикомъ
конца XVIII вѣка. Колонтай собралъ вокругъ себя цѣлую партію въ
литературѣ, сталъ во главѣ крайнихъ прогрессистовъ; множество лист-
ковъ и памфлетовъ выходили, по современному выраженнію, ищъ „Колон-
таевской кузницы“ Самымъ неутомимымъ его сотрудникомъ по этой
части былъ Ыдкій сатирикъ, ксендзъ Ф. С. Езерскій, авторъ „Говорка“
(1789), „Ржепихи“ (1790), „Катихизиса о таинствахъ польскаго правле-
нія“ (1790). Авторитетъ Колонтай, пріобрѣтенный имъ такъ-сказать съ
боя, былъ такъ силенъ, что его, не состоявшаго членомъ сейма, изра-
ли въ 1790 въ особую сеймовую депутацію для реформы правленія. От-
стаивая проектъ законовъ на сеймѣ, онъ отличился какъ ораторъ; на-
конецъ, если бы можно было приписать одному лицу коллективный
плодъ дѣятельности сейма, то Колонтая слѣдовало бы назвать главнымъ

tycznej w Europie. Warszawa 1815. Ср. Первый фа, Slovanské hnutí mezi Polaky 1800—1830, въ чешскомъ журналѣ Osveta, 1879.

¹) Приведемъ образчикъ: «Что такое нашъ край? Не монархія, такъ какъ монар-
хія прекратилась съ пресеченіемъ дома Итєллоновъ. Не республика, потому что эта
послѣдняя бываетъ представляема только каждые два года въ теченіи шести недѣль.
Что же она наконецъ? Она—лохая попорченная машина, которую одинъ двигать не
въ силахъ, всѣ вмѣстѣ двигать не хотятъ, а остановить можетъ каждый по одиноч-
кѣ взятый.»

588

поляки.

авторомъ конституціи 3 мая; всѣ остальныя лица въ сущности были только его пособиками; идею реформы опъ самъ и изъяснилъ въ мотивированномъ проектѣ ея, изданномъ 1790, подъ заглавіемъ: „Prawo polityczne narodu polskiego“. Кульминаціоннымъ пунктомъ въ карьерѣ Колонтая былъ тотъ моментъ, когда послѣ обпародованія конституціи 3 мая 1791 г. нелюбившій его король, въ воздаяніе его несомнѣнныхъ заслугъ, возвелъ его въ министры, сдѣлавъ короннымъ подканцлеріемъ. Теперь именно пришло испытаніе и оказалось, что халактеръ Колонтая не соотвѣтствовалъ его геніальности, не выдерживалъ проблемы. 24 июля 1792 г., въ засѣданіи совѣта министровъ (straży) по поводу требования императрицы о немедленномъ отступленіи отъ конституціи и соединеніи съ тарговичанами, Колонтай подалъ голосъ за вступленіе въ тарговичкую конфедерацію и самъ лично къ ней присоединился, лыстя себя несбыточною надеждою повліять, можетъ быть, на конфедерацію, то-есть помиритыся съ смертельными врагами реформы и кое-что спасти отъ конституціи, уѣхалъ въ Силезію, написалъ 1793 памфлетъ въ формѣ историческаго сочиненія о конституціи (O ustanowieniu i upadku konstytucyj polskiej 3 maja), въ котором искажал истину, объѣлилъ по-адвокатски свою партію, а всѣ вины взваливалъ на короля, представляя его измѣнникомъ не менѣе тарговичанъ; потомъ (1794) явился опять въ лагерѣ Косцюшки и въ Варшавѣ яримъ демагогомъ, сочувствующимъ движеніямъ черни, интригуюцкимъ противъ народнаго вождя и прокладывающимъ себя путь въ диктаторы ¹). Потомъ послѣдовало долгое заключеніе его въ Ольмюцѣ, и жизнь скитальческая на Волыни, и въ герцогствѣ Варшавскомъ. Ни умъ, ни бодрость духа и предпріимчивость, пи дружба съ Чацкимъ и Снядецкимъ не изгладили восноминаній о событіяхъ 1793 и 1794 г., въ которыхъ Колонтай выказалъ себя съ столб слабой стороны.

Партія патріотовъ, по ученіямъ, займствованнымъ отъ Руссо, была республиканская; перейти рѣшительно на сторону наслѣдственной монархіи и къ усиленію централизаціи заставила ее другая, не менѣе многочисленная группа дѣятелей болѣе умѣренаго направленія, такъ называемыхъ монархистовъ или сторонниковъ короля, имѣвшей своихъ писателей и своихъ поэтовъ въ Нарушевичѣ и Трембецкомъ. Наконецъ откликались и отстрѣливались въ литературѣ консерваторы, анархисты, будуіе тарговичане, подраздѣлившіеся на два оттѣнка, просто пляхетскій и магнатскій. Вліятельнымъ писателемъ въ этомъ лагерѣ былъ гетманъ Северипъ Ржевускій (1743—1793), сосланный въ Калуту по распоряженію Реппина, озлобленный заумаленіе гетмапской власти, а кончившій тѣмъ, что сдѣлался столбомъ тарговичкой конфедераціи (O suk-

¹) Kraszewski, Polska w czasie 3 rozb., t. 3.

НЪМЦЕВИЧЪ.

589

cessyi tronu w Polsce, 1789). Намътимъ между публицистами весьма ори-
гинальнаго и порою остроумнаго чудака Яцка Езерскаго, кастеляна Лу-
ковскаго, требовавшаго конфискаціі церковныхъ имуществъ, но про-
тивившагося свободѣ городовъ и дачѣ правъ мѣшанамъ; бѣшенаго рево-
люціонера въ родѣ парижскихъ якобинцевъ, Войтѣха Турскаго, кото-
рому монархистъ Трембецкій сулилъ исправительное заведеніе, и множе-
ство другихъ. Вся эта громадная по объему литература распространялась
посредствомъ летучихъ листковъ, стишковъ и брошюръ, по не посред-
ствомъ газетъ, которые были тогда самыя питожныя и содержали сухіе
голые факты безъ ясякихъ разсужденій. Необходимымъ дополненіемъ
этой чисто политической литературѣ четырехлѣтняго сейма служилъ
театръ; есть пьесы, неразлучныя съ воспоминаніемъ объ извѣстныхъ мо-
ментахъ великаго предсмертнаго усилия и характеризующія наилуч-
шимъ образомъ данную ситуацію во всей ея полнотѣ. Таково „Воз-
вращеніе Посла“, трехъ-актная высоко-патріотическал комедія молодаго
лифляндскаго сеймоваго посла Юліана-Урсина Нѣмцевича (родив-
шагося 1754, адъютанта Косцюшки, потомъ его товарища по заклю-
ченію въ Петербургѣ, потомъ секретаря сената, послѣдняго предсѣ-
дателя Общества любителей наукъ, умершаго эмигрантомъ въ Парижѣ
1841), писателя плодовитаго, благонамѣреннаго, по весьма посредствен-
наго. Пьеса эта, разыгранная впервые 15 января 1791 г. въ Варшавѣ,
пріобрѣла громадную популярность, хотя крайне слаба по содер-
жанію. Пьеса переноситъ насъ въ деревню, и представляетъ два помѣ-
щичьи семейства: прогрессиста-патріота подкоморія и заскорузлаго въ
шляхетскихъ предразсудкахъ старосту, вспоминающего съ грустью о
короляхъ Саксонцахъ, когда „человѣкъ ѣлъ, пилъ, пичего не дѣлалъ
и полонъ у него былъ карманъ“; когда „безъ интриги и безъ
малѣйшей измѣны одинъ посоль могъ остановить сеймовое рѣшеніе,
когда онъ держалъ въ рукахъ вѣсы отечества, сказалъ: не позво
ляю, да и убралъ на Прагу... а за свой поступокъ получилъ повы
шеніе, а иногда и нѣсколько деревень“. Сынъ подкоморія — зем-
скій посоль на сеймѣ, весь занятій великими вопросами обществен-
ными, приїзжаетъ домой, пользуясь отсрочкою засѣданій, влюб-
ляется въ дочь старости, но мачиха ея, сентиментальнал дама, сва-
таетъ ее за новомоднаго франта, который однако мѣтитъ на прида-
ное и отказывается, когда узнаетъ, что приданаго нѣтъ, между тѣмъ
какъ его безкорыстный соперникъ беретъ невѣсту безъ приданаго.
Патріотическія мѣста въ этой пьесѣ приводили публику въ восторгъ,
легкое и итливое остроуміе попадало въ цѣль, ретрограды оскорбля-
лись и въ 1792 г. въ одномъ изъ универсаловъ тарговицкой конфедера-
ціи Феликсъ Потоцкій намекалъ на Нѣмцевича словами: „вскорѣ
гистріоны на театрахъ дерзнутъ осмѣивать прежнее правленіе и вѣ-

590

ПОЛЯКИ.

ковыя права народа". Другая пьеса подъ заглавіемъ „Чудо или Кра-
ковяки и горцы“ связана столь же тѣсно съ повстаніемъ Косцюшки;
она не содержитъ въ себѣ ничего политическаго, и есть смѣсь дра-
мы, фарса и балета. Удачно предвосхищал любимые мотивы бу-
дущаго романтизма, она выводила на сцену живой простонародный
элементъ въ его костюмахъ, съ его типическими поговорками и сва-
дебными обрядами; она дѣлала это въ то самое время, когда мужикъ
призывался къ оружію, образовались отряды косцевъ и когда народный
вождь надѣвалъ бѣлую крестьянскую сермягу. Авторомъ пьесы были
чрезвычайно популярный въ то время человѣкъ, имя котораго упомя
нуто выше, отставной офицеръ, потомъ актеръ и драматическій писа-
тель Войтѣхъ Богуславскій (1760—1829), который послѣ паденія го-
сударства объѣзжалъ всѣ почти бывшія его области со своею трупною,
а въ 1811 основалъ драматическую школу въ Варшавѣ и сдѣлался та-
кимъ образомъ настоящимъ создателемъ сцепическаго искусства въ Поль-
шѣ и его преданій ¹). Накопецъ для завершенія обзора дѣлатель-
ности польской литературы XVIII в. отмѣтимъ чрезвычайное обиліе
интереспѣйшихъ мемуаровъ, которыхъ списокъ постоянно увеличивается.
Первое мѣсто между ними по богатству подробностей для характери-
стики нравовъ занимаютъ труды Андрея Китовича (1728—1804), быв-
шаго барскаго копфедерата, потомъ священника, человѣка бывалаго,
юмориста и чудака, который съ пристрастіемъ и безъ критики порою
сплетничал и утрируя, начертилъ однако самый живой образъ Рѣчи-
Посполитой ²).

Послѣ изображенія литературнаго двишенія XVIII вѣка въ
Польшѣ въ главныхъ ея проявленіяхъ до роковой катастрофы, поло-
жившей конецъ государству и пріостановившей на продолжительное
время умственное развитіе общества, слѣдуетъ коснуться самой этой
катастрофы съ тѣмъ, чтобы опредѣлить потомъ, насколько она повліяла
на дальнѣйшія судьбы польской національности и въ особенности на
польскую литературу, какъ на выраженіе самосознанія продолжающего
работать надъ неисчерпанными еще задачами народнаго бытія.

Вслѣдствіе политически зависимаго отъ сосѣдей положенія Польши,
обновленіе ея и переустройство обусловливались не только внутрен-
нею подготовкою, по и особенно благопріятными внѣшними обстоя-
тельствами. Эта пора случилась, когда 1787 Россія занялась на продолж-
ительное время войною съ Турціею, въ чемъ ей помогала Австрія,
противъ обѣхъ державъ образовался союзъ англо-нидерландо-прус-
скій, и новый король прусскій Фридрихъ-Вильгельмъ предложилъ

¹) Собраніе соч. Богуславскаго, большей частью переводныхъ, издано въ Варшавѣ Глубсцергомъ, 1820—1823, въ 12-ти томахъ.

2) Разныя сочиненія его изданы гр. Ζ. Ратинскимъ въ Познани, 1840—1845.

ПОЛИТИЧЕСКОЕ КРУШЕНІЕ.

591

Польшѣ свою поддержку противъ Россіі. Всѣ такъ называемые патріоты рѣшились воспользоваться этимъ предложеніемъ. Представлявшійся случай былъ до такой степени заманчивъ, что партія патріотовъ успѣла привлечь на свою сторону, хотя не безъ труда и послѣ колебаній, партію монархистовъ и самого короля, который не былъ лишенъ ни благихъ намѣреній, ни послѣдовательности, ни желанія сообразоваться съ общественнымъ миѣніемъ народа и который не имѣлъ только никакого героизма въ критическую минуту. Это сближеніе двухъ партій, рѣшавшее об будущемъ реформы совершилось въ продолженный чрезъ мѣру періодъ дѣятельности сейма, созваннаго въ октябрѣ 1788 г., съ тѣмъ, чтобы вотировать помощь Россіи въ турецкой войнѣ согласно Каневскому свиданію 1787, но начавшаго съ отмѣны Непрестаннаго Совѣта и пошедшаго на прусскій аліансъ, къ которому манилъ вкрадчивый итальянецъ, прусскій посоль Луккезини (изображенный Красицкимъ въ видѣ ортаниста). На сторонѣ Россіи остались рѣдкіе консерваторы съ олигархами Ксавериемъ Бранцкимъ и Феликсовомъ Потоцкимъ во главѣ. Эта партія ревнителей привилегій и „долотой свободы“, не мыслимыхъ безъ внѣшней поддержки, не могла противиться примо, но тормозила ходъ преобразованій, пользуясь всѣми конституціонными средствами для проволочекъ. Сеймъ затягивался и таялѣ; чтобы продолжить свое существованіе, сеймъ, 1790, рѣпилъ произвести новые выборы, съ тѣмъ, чтобы послы отъ этихъ новыхъ выборовъ усилили прежній составъ пословъ и чтобы изба пословъ засѣдала въ удвоенномъ составѣ. Основныя начала реформы уже были готовы, проектъ конституціи выработанъ. Онъ отмѣнялъ liberum veto и конфедерацію, дѣлалъ престолъ наслѣдственнымъ по смерти бездѣтнаго короля въ домѣ саксопскомъ, къ которому переходилъ тогда престолъ, власть законодательную вручалъ палатѣ пословъ, давалъ сенату только право передать законъ, принятый палатою пословъ, не утверждая его, на разсмотрѣніе слѣдующаго сейма. Властью исполнительною облеченъ былъ король купно со „стражею“ или совѣтомъ министровъ. Министры были отвѣтственные; указы короля должны были быть скрѣпляемы министрами. Суды комплектовались по выборамъ. Представители городовъ допущены въ сеймъ по дѣламъ городовъ; города получили самоуправленіе, мѣщане правилегію: neminem captivabimus, и право покупать шляхетскія имѣнія, открытъ имъ притомъ широкій доступъ въ шляхетское сословіе. Крестьянству обѣщано покровительство законовъ и намѣченъ переходъ въ будущемъ къ оброчному положенію съ барщины и къ личной свободѣ. Обстоятельства заставляли торопиться, прусскій союзъ шатался, Пруссія мирилась съ Австріею и явно требовала въ смыслѣ вознагражденія за аліансъ отдачи себѣ Данилига и Торна. Тогда условленъ между королемъ съ вожаками патріотовъ въ величайшей тайнѣ пере-

592

ПОЛЯКИ.

воротъ 3 мая 1791 г.; въ одно 9-часовое засѣданіе готовый проектъ конституціи впесенъ на сеймъ, подвергнутъ обсужденію, принятъ и закрѣпленъ присягою короля и члеповъ сейма. Событіе поражало своею неожиданностью и принято съ такимъ всеобщимъ сочувствіемъ, что опозиція на первыхъ порахъ совсѣмъ замолкла и годъ цѣлый правительство польское имѣло свободу дѣйствія. Въ этотъ годъ оно не приготовилось, чтобы себя отстоять, не создало войска, ни казны; между тѣмъ тучи подходили грозныя: 6 января 1792 Россія заключила миръ съ Турціею, состоялись соглашенія дворовъ петербургскаго съ берлинскимъ и вѣпскимъ, а въ маї того же года русскія войска всту- нили въ Польшу и образовалась тарговицкая конфедерація противъ конституціи 3 мал, потребовавшая возстановленія стараго порядка при помощи Россіі. Сеймъ счелъ свою задачу конченною и разѣхался, возложивъ всѣ полномочія на короля. Король по требованію Россіі сдался и, отрекаясь отъ конституціи, приступилъ къ тарговицкой кон- федераціи. Въ концѣ 1793 г. послѣдовалъ второй раздѣлъ Польши на сеймѣ гродиенскомъ, затѣмъ въ 1794 возстанье Косцюшки, взятые Вар- шавы, и третій окончательный раздѣлъ трактатами 1795 года. Россіи досталась ел теперешнял западная полоса, кромѣ Царства Польскаго и Бѣлостокской области, по Нѣманъ и Западный Бугъ; нынѣшнимъ Царствомъ Польскимъ съ частью гродиенской губерніи подѣлились Австрія и Пруссія, разграничившись Пилицою и Бугомъ; Варшава вошла въ составъ прусской части. Съ обществомъ польскимъ про- изошло то, что потомъ повторялось при каждомъ изъ послѣдующихъ крупныхъ повстаній, что верхній культурный слой былъ если не зрѣ- занъ, то по крайней мѣрѣ глубоко перепаханъ, политические дѣятели пали или томились въ сеплкѣ или бѣжали за границу и положили ос- нованіе польской эмиграціи, имѣвшей значительное и не всегда полезное вліяніе на судьбы народности и литературы. Большая часть магнатовъ пристроилась къ дворамъ петербургскому, вѣнскому и берлинскому. Одинъ изъ умпѣйшихъ польскихъ патріотовъ по-раздѣльной эпохи и изъ вліятельнѣйшихъ ея писателей, Янъ Снядецкій выражаетъ слѣдую- щимъ образомъ настроеніе всѣхъ трезво мыслящихъ, разсудительныхъ современныхъ людей въ потерпѣвшемъ крушеніе обществѣ: „Потерявъ отечество, величайшее благо душъ благородныхъ и преданныхъ об- щимъ интересамъ, мы осуждены жестокимъ приговоромъ на уничтоже- ніе и подавленіе въ насъ самихъ движеній, порождаемыхъ въ насъ воспитаніемъ, привычкою и жаждою общественнаго блага, оживляв- шими всѣ пани умственныя силы, способности и таланти. Нынѣ Полякъ долженъ пережить самого себя, создать въ себѣ иную душу и заклю- чить свои чувства въ тѣсныхъ предѣлахъ личнаго бытія. Это предна- значеніе жестоко, по оно — законъ ничѣмъ не преодолимой дѣйстви-

ВРЕМЕНА ПО-РАЗДЪЛЬНЫЯ.

593

тельности, которому надо покориться. Употребимъ же плоды просвѣ-
щенія на то, чтобы сдѣлать сносной жестоко удручающую насъ
судьбу“ ¹). — Люди, соединенные чувствомъ народности, потеряли свою
обычную общественную среду и почувствовали себя въ совершенно
чуждыхъ имъ стихіяхъ: не вдругъ стали они приспособляться къ но-
вымъ средамъ и, привыкая группироваться, въ новыхъ сочетаніяхъ.
На первыхъ порахъ произошла какъ бы нѣкоторая пріостановка въ
органическихъ функціяхъ жизни, такъ что въ исторіи литературы об-
разуется довольно большой перерывъ нѣчто въ родѣ сѣрой полосы, от-
дѣляющей моментъ политическаго упадка отъ начала литературнаго
возрожденія. Въ этомъ промежуточномъ периодѣ факты литературные
немногочислены и бѣдны, но въ европейскомъ мірѣ совершаются гро-
мадныя перемѣны, знаменовавшія революціонную и Наполеонову эпохи.
Жизнь польскаго общества устраивается совершенно иначе въ каждой
изъ разъединенныхъ послѣ 1795 г. частей бывшей Рѣчи-Посполитой.
Подробное разсмотрѣніе этихъ разновидностей входитъ въ исторію го-
сударствъ, участвовавшихъ въ раздѣлѣ; на долю историка литературы
приходится только намѣчать самыя общія черты быта отдѣльныхъ ча-
стей, насколько они отразились въ уздѣлѣвшемъ народномъ сознаніи и
въ органѣ его—литературѣ.

В) Переходное время послѣ третьяго раздѣла.

Всего слабѣе мерцаетъ свѣточъ литературы въ сдѣлавшихся
австрійскими областяхъ. Для Галиціи насталъ полувѣковой, счи-
тая съ 1772 года, периодъ глубокаго умственнаго сна, въ теченіи
котораго производимъ былъ опытъ обнѣмченія населенія посредствомъ
заѣзжихъ чиновниковъ и преподаванія въ школахъ на нѣмецкомъ
языкѣ. Учрежденный во Львовѣ 1817 г. университетъ былъ по языку
нѣмецкій. Знать галиційская отличалась своимъ отчужденіемъ отъ
родного языка и обычая и воспитаніе получала салонное, француз-
ское ²). Несравненно послѣдовательнѣе и систематичнѣе проводилась
таже система онѣмеченія въ частяхъ, доставшихся Пруссіи, соединен-
ная притомъ съ рядомъ правительственныхъ мѣръ для колонизаціи въ
этихъ земляхъ Нѣмцевъ и замѣны польскаго землевладѣнія нѣмецкимъ.
Польское общество чуждалось службы государственной. Учрежденъ ли-
цей въ Варшавѣ, разрѣшено Общество Любителей Наукъ, долженствующее
служить для праздныхъ умовъ невиннымъ развлеченіемъ. Лучшіе остатки
польскаго общества осѣдали въ Варшавѣ, но здѣсь же во флигелѣ ко-
ролевскаго зàмка, въ такъ-называемомъ дворцѣ „подъ бляхою“, зани-

1) Письмо 12 янв. 1804 г. въ книгѣ: «Listy Jana Sniadeckiego 1788—1830 z autografów». Poznań 1878.

2) Zawadzki, Literatura w Galicyi. Przewodn. nauk. i lit. 1877.

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

38

594

ПОЛЯКИ.

маемомъ княземъ Юсифомъ Понятовскимъ, племянникомъ бывшаго короля, кутила праздная молодежь изъ такъ - называемыхъ хватовъ (teżyzna), увлекаемыхъ примѣромъ храбраго солдата, который отличился вмѣстѣ съ Косцюшкою, и обреченъ былъ на недѣятельность, прежде чѣмъ открылась ему возможность сѣсть на коня и сражаться въ наполеоновскихъ войскахъ за честь родного имени (honor Polaków). Гораздо менѣе крупна была перемѣна, испытанная польскимъ обществомъ въ предѣлахъ Россіи. Въ планы правительства не входило изолированіе польскаго элемента, родного по крови и потому близкаго русскому несмотря на исторію. Къ Петербургу обращались взоры даже многихъ патріотовъ. Однимъ изъ приближенныхъ къ молодому государю Александру I людей былъ князь Адамъ Адамовичь Чарторыскій, членъ государева комитета, министръ иностранныхъ дѣлъ съ 1803 по 1806 и попечитель виленскаго университета ¹), явный продолжатель традиціонной политики своего дома, мечтавшій о возстановленіи своего отечества подъ сѣнью русской державы. Государь не чуждался этой идеи, но, прежде чѣмъ явились условія для ея осуществленія, ее поднялъ и пустилъ въ ходъ для достижения своихъ властолюбивыхъ замысловъ Наполеопъ, ознакомившійся съ нею вслѣдствіе того, что сначала подъ знаменами французской республики, а потомъ подъ его орлами сражались выходцы, надѣявшіеся не на востокъ, а на западъ и разсчитывавшіе на возстановленіе. Польши посредствомъ европейскихъ переворотовъ, исходящихъ изъ Франціи, какъ изъ центра революціоннаго все-европейскаго движенія. Разгромивъ Пруссію подъ Iего, Наполеонъ по тильзитскому трактату 1807 г. создалъ вольный годородъ Данцигъ, Россіи передалъ Бѣлостокскую область, а изъ частей отъ Польши, инкорпорированныхъ Пруссіею по двумъ послѣднимъ раздѣламъ, образовалъ маленькое герцогство Варшавское, которымъ онъ надѣлилъ своего союзника, короля саксонскаго. Новое созданіе политики получило призрачную конституцію, войско, администрацію на подобіе французской, кодексъ Наполеона и личное освобожденіе крестьянъ; его назначеніе было доставлять для императора Французовъ наибольшее количество денегъ и солдатъ. Оно щекотало народное чувство самыми неопредѣленными обѣщаніями. Въ 1809 году герцогство сдѣлалось театромъ войны Франціи съ Австріею. Варшаву заняли австрійскія войска, между тѣмъ какъ польскія подъ ки. Юсифомъ Понятовскимъ завоевали западную Галицію, Краковъ, Люблинъ—пріобрѣтенія, которая присоединены къ герцогству по вѣнскому миру 1809 г. Во время приготовленія къ памятному походу на Россию 1812 г., по волѣ Наполеона образована въ Варшавѣ генеральпал конфедерація, поль-

1) Alexandre I et le prince Czartoryski, correspondance et conversations, avec une introduction de Ch. de Mazade. Paris, 1865.

ВРЕМЕНА ПО-ГАЗДЪЛЬНЫЯ.

595

ская и литовская, во главѣ которой поставленъ недавно бывшій австрій-
скимъ фельдцейхмейстеромъ Адамъ Чарторыскій-отецъ, между тѣмъ,
какъ сынъ его, Адамъ, поставленный въ неловкое положеніе, просилъ
у Александра І увольненія отъ службы, котораго однако не получилъ.
Россія восторжествовала. Участіе Поляковъ въ походѣ Наполеона не
вызвало репрессалій, но не могло не поселить непріязненныхъ чувствъ
въ русскомъ народѣ. Императоръ Александръ еще болѣе укрѣпился
въ своихъ намѣреніяхъ быть возстановителемъ Польши, но намѣренія
эти вѣрѣтили препятствіе, какъ въ европейской дипломатіи на вѣн-
скомъ конгрессѣ, не допустившей собрать всѣ части бывшей Польши
подъ русскою державою, такъ и въ чувствахъ русскихъ натріотовъ,
не допускавшихъ, чтобы возстановленіе могло коснуться вошедшихъ въ
составъ Росіі въ 1795 г. областей („ни пяди земли ни врагу ни другу“—
слова записки Карамзина 18 октября 1819). Результатомъ этой слож-
ной ситуаціи были: возвращеніе Пруссіи — одной части герцогства
Варшавскаго, Австриі—части Галиціи, учрежденіе вольнаго города
Кракова, образованіе конгрессоваго Царства Польскаго съ дву-палат-
нымъ сеймомъ, по необходимости удаленного отъ своего государя и
сносящагося съ нимъ чрезъ намѣстника. Все это искусственное по-
строеніе было непрочное и шаткое; оно покоилось на зыбкой почвѣ не-
примиренныхъ и смутно ощущаемыхъ національныхъ антагонизмовъ и
недовѣрій; оно способствовало поддержанію неопредѣленныхъ надеждъ
въ умахъ на что-то еще большее въ будущемъ, соединяло въ одной
рукѣ два режима: самодержавный и конституціонный, изъ кото-
рыхъ послѣдній неминуемо долженъ былъ уступить первому при
столкновеніи національныхъ интересовъ и при общемъ духѣ реак-
ціи, вѣявшемъ въ Европѣ послѣ наполеоновскихъ войнѣ. Хотя кон-
ституція была роковымъ даромъ и, по всей вѣроятности, судя по
далекимъ послѣдствіямъ, предпочтѣнѣ ей была бы провинці-
альная автономія съ политической инкорпораціею бывшаго герцог-
ства Россіею, тѣмъ не менѣе на первыхъ порахъ она привѣтствуема
была съ всеобщимъ восторгомъ. Настала минута наслажденія настоя-
щимъ, пользованія благами мира послѣ столькихъ невзгодъ, появилось
стремленіе къ умственному развитію; преобразованы школы, устроенъ
7 ноября 1816 г. варшавскій Александровскій Университетъ. Замѣ-
чается еще одна, совершенно новая черта: забота о сближеніи и обще-
ніи съ восточными единоплеменниками на почвѣ славянской идеи ¹).
Неожиданно появляются по этой части замѣчательныя работы. Торнскій
уроженецъ, Нѣмецъ по происхожденію, Сам. Бог. Линде (1771—1847)
директоръ варшавскаго лицея, издалъ въ шести томахъ (1807—1814)

1) Первьльфъ, въ вышеуказанной статьѣ.

38*

596

ПОЛЯКИ.

польскій словарь, въ котором сравнилъ польскій языкъ лексикографиче-
ски съ другими славянскими и пояснилъ слова примѣрами изъ писа-
телей. Адамъ Чарноцкій, болѣе извѣстный подъ именемъ Зоріана-
Долэнги Ходаковскаго (1784—1825) предпринималъ свои стран-
ствованія по славянскимъ землямъ съ цѣлью открыть и изъяснить
бытъ племени до-историческій. Игнатій Раковецкій изслѣдовалъ
Русскую Правду (Варшава, 1820). Наконецъ, готовилъ свой обширный
трудъ по части сравнительной исторіи славянскихъ законодательствъ,
послѣдній изъ оставшихся еще въ живыхъ ученыхъ славистовъ того
времени Александръ-Вацлавъ Мацѣевскій (род. 1793; первое издание
этой исторіи въ четырехъ томахъ 1832—1835; 2-е изд. въ шести т.
1856—1865).

Въ области поэзіи представителемъ этого славянофильствующаго на-
правленія, которое недолго длилось и исчезло почти безслѣдно, было вы-
дающееся во всѣхъ отношеніяхъ лицо, недостаточно съ этой стороны
оцѣненное—Янъ-Павелъ Вороничъ (1757—1829). Этотъ волынецъ
родомъ, варшавскій каноникъ, потомъ въ 1816—1827 епископъ краков-
скій, наконецъ, съ 1827, примасъ-епископъ варшавскій, имѣлъ даръ
слова увлекательный, напоминающій Скаргу. Онъ имѣлъ подобно Скаргѣ
случай проповѣдывать если не по поводу великихъ событий, то по край-
ней мѣрѣ у великихъ могилѣ: по случаю торжественныхъ похоронъ
Юсифа Понятовскаго 1817 и Косцюшки 1818 въ Краковѣ, по случаю
смерти Адама Чарторыскаго отца (1823), императора Александра.
Какъ поэтъ, Вороничъ идетъ по той стезѣ, по которой не въ даль-
немъ за нимъ разстояніи пойдетъ и романтическая поэзія, но послѣдуетъ
также и Янъ Колларъ съ его „Дочерью Славы“ (Slavy Dcera, 1821).
Въ его поэзіи легко прослѣдить, какъ его горячій національный па-
тріотизмъ пробуетъ обобщиться и пытается перейти въ панславянскій.
Грянулъ громомъ, сбылись пророчества о паденіи, раздававшіяся начи-
ная со Скарги, мѣсто злобной бичующей сатиры заняли чувства без-
предѣльной печали, плачъ Іереміи на развалинахъ Іерусалима. Поэтъ
не можетъ забыть потоковъ крови, людей, умирающихъ на Мацѣвиц-
комъ побоищѣ, бойца, который съ обломкомъ косы бросался съ вы-
соты Вавеля на враговъ и того развѣнчаннаго короля, „колеблюща-
гося, разный видъ имѣющего съ разныхъ сторонъ, всѣмъ добраго, себѣ
одному вредящаго, котораго уводятъ на чужбину въ плѣненіе, а за
нимъ перевязанную челядь“ ¹). „Куда мы дѣнемся, заблудшія сироты,
какъ пчелы безъ матери, изгнанныя изъ улья, лишенные значенія,
естества, языка, имени? Какал же земля примешь меня скитальца и
дашь мнѣ сладкое имя сына твоего и гражданина? Тщетно каждая

¹) Sybilla, piesń III.