344

стараясь исправить, что найдешь въ немъ дурнаго, у-
чреждая, что сочешь полезнымъ его благосостоянію, ты
будешь другомъ и благодѣтемъ своей страны.

Мнѣ оставался прибавить одно иżинное предосреженіе;
въ сношеніяхъ съ постранимыми пародами, ты долженъ,
какъ можно батье, воздерживаться отъ оскорѣнѣлыхъ
сравненій; если хватить или осуждать одѣльного чело-
вѣка на счетъ другого чрезвычайно обидно то непроти-
тельно грубо и неправедливо судить объ однимъ пародѣ
по мѣрѣ другого. Поэтому я совѣтую тебе воздерживаться
отъ слишкомъ рѣзной критики чужихъ правовъ, обычаять
и въ особенности религій. Въ первыхъ двухъ случаяхъ
ты можешь примѣняться къ условіямъ назвѣетой страны,
насколько его непротиворѣчить твоимъ корнимы мѣ убѣ-
жденіямъ, и я увѣрена, что отъ тебя не потребуется ни
малѣйшей жертвы или стѣненія — тамъ, где замѣшивается
обще-человѣческая нравственность; въ этомъ отношеніи
правила долга выше всѣхъ условій и обстоятельствъ. На-
добно стараться избѣгать всякого неумѣстнаго поступка
и въ другихъ случаяхъ; но было бы крайне безразсудно
жертвовать въ пользу этого примѣненія истиной и добро-
дѣгелью, которыхъ права и вліяние такъ ясны, какъ свѣтъ
полуденнаго солнца.

Относительно религіозныхъ миѣній, где бы ты не
сприкасался съ ними, долженъ уважать ихъ. Серьезное
или шуточное опроверженіе ихъ, каковы бы они ни были,
оставлять по себѣ самое горькое и оскорѣнѣльное впе-
чатѣніе на человѣкъ и никогда не забывается.

Въ заключеніе, мой милый сынъ, я должна сказать,
что этотъ предметъ далеко мной не изчерпанъ; я буду
довольна, если ты дополнишь его своими собственными
понятіями или переправишь что нибудь въ моемъ очеркѣ;
я буду рада признать превосходство твоего мнѣнія; но

345

увѣрена, что ты никогда не превзойдешь меня непрепиинимъ чувствомъ дружбы, которую пытаеть къ тебя, преданная мать.

3.

Письмо княщины Лашковой къ герцогинь Бѣклей.*

Дублинъ.

Только вчера я писала удовольствіе получить любезное письмо, которымъ герцогиня Бѣклей осчастливила меня; отъ всей души благодарю ее, хотя совершенно не знаю, куда адресовать мой пастоящій и немедленный отвѣтъ. Я боюсь, что мое письмо не найдеть васъ въ Англік или слишкомъ долго пролежить въ Шотландіи; но больше всего опасаюсь, что вы сочтете меня невѣжливой или еще хуже, усумнитесь въ моихъ чувствахъ къ вамъ. Подъ взыданіемъ этихъ мыслей я беру перо и бумагу. Можетъ, незапанный геній освѣтить меня півразумить, куда адресовать эти строчки; между тѣмъ, я пишу ихъ.

Вамъ табакъ, герцогиня, превосходный; и какъ видно, вы покушаетесь на всѣ мои чувства, поймавъ меня сначала за посъ; если бъ я не знала, что вы неспособы издѣваться надъ другими, я прошла бы о помилованіи.

Исѣ отсутствіе, ипсі разстояніе не могутъ разлучать съ вами избранныхъ друзей, если бъ даже они того и хотѣли; что касается до меня, я охотно поддаюсь вашему очарованію и съ удовольствіемъ готова носить мои узы.

Что вы скажете о лице Францисcy, которая такъ нравится мнѣ; но я очень огорчена, слыша отъ васъ, какъ медленно выздоровливаетъ Мерціопессъ Лотіань.‡ Это безподобная женщина, плачительная и достойная,

* Елисавета Беклей, дочь герцога Георга Моптэгъ.

‡ Елис Францисcy, Скоттъ сестра герцога Генриха Беклей, впослѣдствіи жена Лорда Дугласа.

44

346

вашей дружбы и удивленья. При всей моей любви къ
сыну, я не желала бы ему лучшей жены, во всем подо-
бной ей. И если опъ въ этомъ не успѣетъ, не моя
вина.

Мои дѣти просять меня поклониться вамъ. Они оба
жалѣютъ, что мы не увидимъ васъ эту зиму въ Лондонѣ.

Что же до меня, я глубоко грущу о томъ, и это един-
ственная строчка въ вашемъ ипсьмѣ, которою я хотѣла бы
выбросить, даже рискуя укоротить его. Впрочемъ, между
Лондономъ и Дэлькейтомъ такъ много свизей, что не смо-
тра на всю твердость вашего рѣшенія и со всей сдержан-
ности вашихъ чувствъ, вы не устопте противъ искушенія
видѣть своего отца, если ему помѣшаетъ что нибудь навѣстить
васъ. Наконецъ, я такъ много испытала несчастій и лишеній,
что моя философія заставляетъ меня вѣрить—для большаго
спокойствія—что тому быть непремѣнно, чего я пожелаю.
И такъ позвольте мнѣ надѣяться еще разъ видѣть васъ в
увѣрить въ моей писренной преданности и любви.

Сюда ожидаютъ мистрись Весей; комь удовольствія видѣть
ее, я очень буду рада, что она возвратится на родину,
особенно страдающую отсутствіемъ богатыхъ людей, которые
растрачиваютъ свои доходы въ Англіп, между тѣмъ какъ
здѣсь почти вовсе иѣть денегъ. Я не люблю моихъ друзей
за то, что они заставляютъ жаловаться на себя своихъ сооте-
чественныхъ. Какой чудной страной была бы Ирландія,
еслибъ правители ея не были слишкомъ дальновидны, когда
надо разсмотрѣть богатства, лежащія у нихъ подъ носомъ я
слишкомъ близоруки, когда дѣло идеть о томъ, что лежить
отъ нихъ подальше. Но довольно объ этомъ. Политика не
мой нервъ. За всемъ тѣмъ Англія такъ богата оптиками,
что кто нибудь вѣрно изобрѣтеть средство противъ дально-
зорности и близорукости, и тогда все будетъ хорошо.

Ин сколько не удивляюсь счастію кели Элеоноры Г....,
которая подъ вашимъ покровительствомъ будетъ на свиданіе съ
двоими любезными и уважаемыми родными; я буду рада,

347

когда кончится ея небольшое путешествіе. Думаю, что мое
длительное письмо уже наскучило; одно извиненіе могу пред-
ставить, — именно, то, “что у меня нетъ времени
написать его короче.” Я постоянно больна, и если мое
здоровье окончательно не избавится отъ мигреней и голов-
ныхъ болей, я не знаю чёмъ все это кончится.

Къ счастію, я скоро оставлю городъ и отправлюсь къ озерамъ
Киларней.

Прочайте, не лишайте меня своего лестнаго уваженія
столь драгоѣннаго для меня; надѣюсь, что его заслуживаегъ
полная любовь къ вамъ—вашей покорной слуги.

4.

Докторъ Блеръ къ княгинѣ Дашковой.

Эдинбургъ. авг. 5, 1780 года.

Докторъ Блеръ свидѣтельствуетъ полное свое уваженіе
княгинѣ Дашковой. Какъ только изданіе втораго тома его
проповѣдей пришло въ Эдинбургъ, онъ немедленно отправилъ
одинъ экземпляръ ея сіятельству, а другой мистрись Гамильтонъ
въ Дублинъ, вмѣстѣ съ двумя заппскамп. Онѣ были вложены
въ одинъ конвертъ, адрессованный княгинѣ, и вручены
одной леди, ъхавшей въ Дублинъ. Докторъ Блеръ сомнѣва-
ется, чтобъ его посылка застала княгиню въ Дублинѣ;
вѣроятно, она будетъ передана ей въ Басѣ, черезъ кого
нибудь изъ ея Прландскпъ друзей. Впрочемъ, на всякій
случай, онъ написалъ своему Лондонскому издателю, мистеру
Страгану, чтобъ онъ выслалъ княгинѣ отъ имени автора
экземпляръ его сочиненія.

Онъ крайне сожалѣлѣ бы, еслибъ княгпня упрекнула его
въ не вниманіи къ ней, которую онъ отъ всей душі уважаетъ
которой дружбу онъ считаетъ особенной честью и счастіемъ
для себя.

348

Онъ будетъ радъ, если княгиня почтить второй гомъ тѣмъ же одобреніемъ, какого удостопился съ ея стороны первый; онъ посылаетъ свой поклонъ князю и мадамъ Щербининой, и надѣется, что ея сіятельство попрежнему паходить величайшее утѣшеніе въ своихъ дѣтяхъ; онъ вполнѣ увѣренъ, что ея сынъ оправдаетъ тѣ блистательныя надежды, которые соединяютъ съ его будущей судьбой всѣ знающіе его въ Шотландіи.

5

Давидъ Гаррикъ къ княгинѣ Дашковой.

Мистлей, въ Эсвекскъ. 3 Мая 1778 года.

Княгиня,—душевно благодарю васъ за честь, которой вы
удостоили меня. Вчера, лучшій музыкантъ и превосходный
композитор мастерски исполнилъ ваше пропизденіе. Не-
большое собраніе было въ восторгѣ; каждый чувствовалъ
гармонію, преместь и патетическую простоту вашихъ арій.
Ии магѣйшаго пристрастія не было къ вашему званію, и
хотя музыкальный джүри критиковалъ васъ строго, за всѣмъ
тѣмъ одобреніе было единодушное; я боюсь, чтобъ не сбылося
пророчество одного изъ нашихъ постовъ, что “Россія будетъ
наставницей въ искусствахъ для Британскаго острова.”

Продолжайте, ваше сіятельство, служить честью вашей родны и украшеніемъ вашей; да послужить ваша чистая любовь къ природѣ и простотѣ примѣромъ вашей сцепочной музыкѣ, вокальной и инструментальной, поражающей слухъ, но не трогающей сердца. Послѣ этой офиціальной просьбы, миѣ остается выразить личное желаніе—позволить пользоваться вашимъ снисходительнымъ расположеніемъ одному изъ самыхъ преданныхъ вашихъ слугъ.

ДАВИДЪ ГАРРИКЪ.

Еслибъ я былъ дома, я не замедлилъ бы раньше благода-
рить васъ.

349

6.

## Леди Арабелла Денни къ княгинъ Дашковой..

> [Слѣдующія два письма писаны Арабеллої Денни,* той самой замѣчательной филантропкой, о которой Дашкова уноминаетъ въ своихъ запискахъ; она составила себѣ извѣстность многими благотворительными заведеніями, за что Прландскій парламентъ выразилъ ей публичную благодарность.]

Пивльдъ Клифъ, 14 Юля, 1780 года.

Милая княгина, простите за свободу письма; мое перо повинуется внушениемъ сердца, безъ вѣдома разсудка. По мнѣ не въ первой разъ надоѣдать вамъ. Съ техъ поръ, какъ вы покинули Прландію, я совершенно не въ своей тарелкѣ. Я привыкла видѣть и бесѣдовать съ вами каждый день; я пользовалась вашими умными совѣтами и обязана лучшениемъ своего сердца вашимъ чувствамъ; коротко, я почти не оставляла васъ, благодаря вашей добротѣ и моей любознательности. Миссъ К. Фигцморись и я условились ходить и полнить деревья, носажениями княгиней Дашковой, и они общающіе рость. Моя рука, при всей ея слабости, носить водолегку; мы исключно желаемъ, чтобы ваше сіятельство, какъ мать, наслаждалась полнымъ счастіемъ и надеждой въ виду тѣхъ двухъ правственныхъ растений, которые вы такъ горячо любите и которые, конечно, принесуть и прекрасный цвѣтъ и благіе плоды; они привлекаютъ взоры каждого наблюдателя, и на них покоятся папи лучшіе объѣты. Ваше письмо отъ 7 июня я перечитывала нѣсколько разъ. Оно ставить меня гораздо выше дѣйствительныхъ заслугъ; я далеко не оправдываю его лестнаго мнѣнія о себѣ, за исключеніемъ одного достоинства—добрыхъ стремленийъ сердца, такъ вѣрино почитаго вами.

* Эта леди была дочь графа Керри, выданная за мужъ за Артура Денни, но смерти когорато она осталась бездѣтной вдовой, Августа 8, 1742 года.

350

Безконечно благодарна вамъ, милая княгиня, за то, что вы нотрудились увѣдомить меня такъ скоро черезъ мистрсъ Морганъ о здоровьѣ леди Шельборнъ, и о прибыли въ ея сemeствѣ. Я очень боялась за нея, и вашему нѣжному чувству обязаны настоящимъ утѣшеніемъ. Изъ письма лорда Фитцмориса я вижу другой примѣръ вашей доброты; потому что вы просили его писать ко мнѣ. Любезный маленький человекъ сдѣлался постояннымъ моимъ кореспондентомъ; онъ пользуется превосходнымъ настроеніемъ духа, въ который, къ счастію, запали первые сѣмена христіанства, и проводить свое время среди забавъ и развлеченій.

Колонольчикъ прозвонилъ къ обѣду, и я надѣюсь видѣть сегодня вечеромъ ваши любимые дерева на улицѣ Лейнстеръ; это письмо я поручила вѣрной мистрсъ Морганъ. Мы думаемъ, что вы въ Басѣ. Если воды его будутъ полезны вашему здоровью, какъ воздухъ этого города былъ цѣлебенъ мистрсъ Тисдаль, мы не станемъ жалѣть о разлукъ съ вами, потому что продолженіе вашей жизни будетъ источникомъ постояннаго добра для ближнихъ, какъ по вашему общественному положенію, такъ и по тѣмъ врожденнымъ и пріобрѣтеннымъ достоинствамъ, которые не могутъ остаться безъ благотворнаго вліянія на людей.

Нынѣ 18 число; мои развлечения и короткие утреніе часы, наконецъ слабость зрѣнія не позволяютъ мнѣ почаще бесѣдовать съ вами. Но и помимо моихъ доброжелательныхъ писемъ, я увѣрена, что вамъ не измѣнить счастіе, столь заслуженное вашими превосходными качествами. Преданная и обязапная вамъ

АРАБЕЛЛА ДЕННИ.

Миссъ Фитцморисъ искренно благодарите васъ за воспоминаніе о ней. Я очень рада слышать, что вы поправились отъ ведавняго недуга и что вы не пострадали отъ

351

послѣднихъ несчастныхъ произшествій въ Лондонѣ. Надъюсь, что Богъ поможетъ и сохранить васъ, по своей милости.

Прилагдъ Книга. 23 дек. 1780 г.

Превосходнѣйшая книга, вы постоянно живете въ моей памяти; ваши добродѣтели глубоко напечатѣлись въ моемъ сердцѣ и благодарность моя къ вамъ безконечна.

Ваше письмо отъ 9 октября, изъ улицы Дувръ, я постоянно ношу въ своей карманной книжке и, перечитывая его на досутѣ, съ удовольствіемъ вспоминаю о васъ и горюю, что вы не съ начи. Но радомъ съ горемъ нахожу и утѣшеніе, когда подумаю, что ваши материнскія неусынныя заботы, столь необходимыя дѣтямъ, увѣнчаются полнымъ успѣхомъ. Богъ поможетъ вашему доброму дѣлу; я же желаю, чтобъ вы долго и долго наслаждались счастьемъ своихъ дѣтей, на которое они имѣютъ полное право. Передайте имъ отъ меня слово любви и привѣта.

Нынѣшнее Рождество для меня будетъ не то, что прошлое, когда самые ненастные дни зимы озарялись вашимъ присутствіемъ въ моей маленькой фермѣ. И праздничный пирогъ на столѣ, но не видѣть ему чести своего предшественника! Такъ и малыя и большія вещи ежеминутно напоминаютъ о той, которой теплое сердце и образованный умъ разливаютъ счастіе вокругъ всѣхъ, кто пмѣетъ счастіе зиать княгиню Дашкову. Наша милая Морганъ часто извѣщаетъ меня о васъ, и извѣстія, слава Богу, вообще хороши; ожидаютъ морозовъ, но, я думаю, что баня будетъ полезна вашему здоровью. Я поручила Морганъ напомнить вамъ о томъ обществѣ, съ которымъ я недавно разсталась. Сестра моя Шельбёрнъ умерла 9 декабря, въ домѣ своего сына. Хотя послѣдняя жизнь ея походила на догарающую лампу, за всѣмъ тѣмъ потеря ея для меня прискорбное событие.

352

Я перейду къ предмету, бо̲лье утѣшительному для вашего
пѣжного сердца. Послѣдній король подарилъ настоящей
ledи Шелоберть, еще въ дѣтствѣ, поземельную собствен-
ность, въ Ирландіи. Онъ пишетъ ко мнѣ, отъ 9 этого
мѣсяца, чтобъ я приняла это имѣніе для благотворитель-
наго дѣла; она считаетъ это пожертвование лучшимъ спо-
собомъ возвратить королевскій подарокъ обществу,—по-
ручая мнѣ раздѣлить его и въ очень лестныхъ выраже-
шіяхъ прибавляетъ, что она ожидаетъ только моего согласіа,
чтобъ передать владѣніе. Я уполномочила мистера Бойля
составить синсокъ всѣхъ общественныхъ богоугодныхъ
заведеній, поддерживаемыхъ добровольными приношениями,
съ замѣчаніями о каждомъ изъ нихъ. Я также думаю
упомянуть и о тѣхъ главныхъ учрежденіяхъ, которые со-
ревнованіемъ могутъ быть благотворны королевству; отъ
нея будетъ зависѣть слѣдить выборъ для своихъ человѣ-
колюбныхъ цѣней. Я не знаю ея имѣнія, но предпо-
лагаю, что оно очень богато, по крайней мѣрѣ, съ нео
можно начать доброе дѣло. Есть поступки въ нашей жалкой
земной юдоли не безотрадные; они облегчаютъ наше похорон-
ное шествіе отъ этой быстролетной жизни къ вѣчности.

Я очень жалѣю, что не попросила у васъ сочиненіе,
паписанное вами о состоянии Ирландіи; мнѣ хотелось бы
прочитать его, такъ какъ оно вышло изъ-подъ пера кня-
гини Лашковой и я увѣрена, что она не откажетъ мнѣ въ
этомъ. Если оно не велико, перешлите его въ письмѣ.
Вѣрьте любви и уваженію къ вамъ вашей преданной и
благодарной слуги.

АРАБЕЛЫ ДЕППИ.

У насть такъ холодно, что я едва держу перо. Миссъ
Фитцморисъ благодарить васъ за намять о ней и просить
принять увѣреніе въ ея искренiemъ расположенні къ вамъ.

353

7.

Рѣть, произнесенная президентомъ княгиней
Яшковой въ академіи наукъ.*

8.

Письмо княгини, Яшковой къ министры
Гамильтонъ.

Какую страшную работу, мой милый другъ, вы задали
мнѣ! Вы непрешѣнно желаете, чтобъ я представила вамъ
различные портреты, снятые съ меня, и присоединила бы
къ нимъ одинъ своей собственной кисти. Могу увѣрить
васъ, что ихъ существуетъ болѣе двадцати (столо ли
труда такъ хлюпитать?), и если девятнадцать слишкомъ
польстили вашему другу, то искоторые отвратительно—
гадки.

Вы убѣждены, что я буду говорить о себѣ искренно,
не скрывая ни добрыхъ, ни дурныхъ сторонъ; но за-
мѣйте, что не одна искренность, затрудняется меня на
этотъ разъ. Подумайте только о томъ, что въ чертахъ
мого образа есть краски и тѣни, падающія на санови-
тыхъ людей и великія событія.

Впрочемъ повинулись вамъ. И чтобъ начать, замѣчу,
что есть одинъ очеркъ, парисованный, какъ говорять,
рукой самой императрицы; по воспѣствію на престолъ,
она писала Польскому королю и говоря объ этомъ со-
бытіи, увѣряла его, что мое участіе въ этомъ дѣлѣ было
ничтожно, что я, на самомъ дѣлѣ, не больше, какъ че-

* Мы опускаемъ переводъ этой рѣчи, на томъ основаніи, что оригинальъ
ея существуетъ на Русскомъ языке. Не пытая этого оригинала подъ рукоп,
мы пытаемъся бы тѣкѣть, передавая его съ английскимъ языка. Русскимъ
читателямъ это рѣть хорошо письмена.

45

354

столюбивая дура. Я не вѣрю ни одному слову въ этомъ
отзывѣ; завсѣмъ тѣмъ удивляюсь, какимъ образомъ умная
Екатерина могла такъ говорить о бѣдной ея подданной, и
говорить въ ту самую минуту, когда я засвидѣтельствовала
ей беззграшную преданность и ради ея рисковала головой
передъ энэфотомъ. И такъ вотъ одинъ изъ двадцати пор-
третовъ, который пичью честь представить вамъ.

Говорять также, что императрица выставила меня Нѣмец-
кому императору, какъ самую капризную женщину. И
этому не вѣрю, потому что Екатерина коротко знала меня
и могла видѣть, что ничего не можетъ быть противопо-
ложимой этого свойства моему дѣйствительному характеру.
Напрасно доказывать, что подтверждается всей моей жизнію:
могъ ли управлять моей волей капризъ, когда я многіе
годы твердо вынесла не только начадки клеветы, но всѣ
лишенія бѣдности; кто знаетъ меня, того нѣтъ надобности
увѣрить, что не смотря на толпу мопхъ враговъ, окружав-
шихъ государыню, я безъ ропота и безъ уступки держалась
одной, непознанной стороны: едва ли эта черта согласна съ
непостоянствомъ ума и піи характера!

Но чтобъ окончить начатый трудъ и не очень наску-
чить вамъ, я раздѣлю свою характеристику на два столбца;
въ одномъ я поставлю чужія мнѣнія о себѣ, а въ дру-
гомъ — свои собственные замѣчанія.

Умъ и проблески генія
довольно многіе приписы-
вали мнѣ.

Въ первомъ я не чувст-
вовала недостатка, во на
второй не обпаруживала ни
малѣйшаго притязанія, развѣ
только въ музыкальномъ ис-
куствѣ; ибо не смотря на то,
что у меня не было учите-
ля, вокального или инстру-
ментального, я такъ блиста-
тельно понимала музыку,
что могла сучить о ея кра-

355

Нѣкоторые изъ моихъ портретистовъ считали меня ученой и выставляли тавковой.

сотахъ, въ качествѣ истинного виртуоза. Мое сердце часто согрѣвало воображение, но воображение никогда не вдохновляло сердца.

Это совершенно ложная черта: я часто доказывала тѣмъ, кто хотѣлъ меня слушать, что вся моя ученость была дѣломъ вдохновенія. Мое воспитаніе, въ свое время признанное за самое лучшее, ограничивалось Нѣмецкимъ, Французскимъ и Италиянскимъ языками, историей, географіей, ариометикой, катехизисомъ, рисованиемъ и танцами. Вотъ объемъ его. Правда, я страстно желала образовать себя, и едва ли была книга, попадавшая мне в руки, которую бы я не проглотила. На тринадцатомъ году, освободившись отъ гувернанти, я употребляла всѣ свои карманныя дельги на покупку книгъ; но перечитывая ихъ, безъ выбора и методы, едва ли могла сдѣлаться ученой. Въ пятнадцать я полюбила, и вышла за-мужъ. Нотомъ началась семейная жизнь, дѣти, болѣзни и посѣд горе — обстоятельства,

356

Нѣкоторые изображали меня упорно преданной своемъ мнѣніямъ, и необыкновенно тщеславной.

какъ вы видите, вовсе не-
благоприятныя кабинетными
трудамъ, которые я такъ
любила.

Я, действительно, была
добровольной работой воли
своего мужа, свекрови и
потомъ дѣвицы Каменской
и другихъ моихъ друзей;
если только они хотѣли гос-
подвовать надо мной.

Что же касается до тщеславія, я никогда не подозрѣвала въ себе способности нравиться. Это недовольное сѣебѣ если ни сколько не стѣсняло моего сердца,: пе-крайней мѣрѣ выражалось на лицѣ; по этому въ моихъ манерахъ проглядывала касая-то неловкость, очень охотно перетолкованная въ заносчпвость или раздражительность.

Застѣнчивость моя была
такъ велика, что я, обычно-
венно, въ кругу большаго
общества сообщала именно
то впечатление, котораго бо-
ялась, — ложное понятіе о
томъ, что говорила и дѣлала.
Отчасти этому содѣйствовала
моя затворническая жизнь
и друзья мои часто замѣча-
ли, что я испытывала нер-

357

вическія пароксізмы, котіда общее вниманіе обращалось на меня во время танцевъ или пѣнія, хотя на самомъ дѣлѣ, пичего неприличнаго не льзя было подмѣтить за мной.

Одно самолюбіе одушевляло мое сердце,—желаніе безпредѣльной любви моего мужа. По смерти его необычайная тоска убила во мнѣ всякое другое чувство.

Бѣдность, если можно такъ сказать, въ которой я находилась съ дѣтьми послѣ кончины своего супруга, заставила меня уединяться, пріучить себя къ стѣспе- ніямъ и неусыпно хлопотать о ихъ здоровьѣ и потомъ о воспитаніи; далѣе я стара- лась выплатить мужины долги, не касаясь наслѣд- ственнаго капптала. Ради всего этого я вела жизнь и одѣвалась ниже своего зва- нія и позмѣняла свое положеніе по обстоятельствамъ. И такъ меня страшила мысль оставить дѣтей двой- нымпсиротамъ, что я стара- лась закрыть подъ маской холоднаго, безчувственнаго вида душевныя скорби о

Самолюбіе считаліго- сподствующей моей стра- стью; а тщеславію прип- сывали мое отвращеніе отъ втораго брака.

358

Меня также представляли
жестокой, безпокойной и
алчной.

потерѣ самого любезнаго
мнѣ существо.

Канва для этихъ портретовъ, нарочно изобрѣтенныхъ, была представлена публикѣ вслѣдъ за восstatвіемъ пмператрицы на престолъ; не надо забывать, что мнѣ тогда было восьмнадцать лѣтъ отъ роду. Чтобы судить о моихъ дѣлахъ и побужденіяхъ въ эту эпоху, не должно терять изъ виду и того, что я дѣствовала подъ вліяніемъ двухъ опрометчивыхъ обстоятельствъ: во-первыхъ, я лишена была всякой опытности; во-вторыхъ, я судила о другихъ по свомъ собственпымъ чувствамъ, думая о всемъ человѣчествѣ лучше, чѣмъ оно есть на самомъ дѣлѣ: эта ошибка остается доселѣ со мной, на перекоръ многимъ горькимъ опытамъ, убѣдившимъ меня въ противномъ миѣніи.

Наковецъ вспомните, послѣ мужа земпымъ моимъ идеаломъ была Екатерина; я съ паслажденіемъ и пылкой любовью слѣдила за блистательными успѣхами ея славы, въ полномъ убѣжденіи, что съ ними неразрывно соединяется счастіе народа; тогда вы поймете, что я, дѣствительно, увлекалась этимъ чувствомъ; счптая себя главнымъ орудіемъ революціи, близкой участницей ея славы, я дѣстви-

359

тельно, при одной мысли о безчестии этого царствования,
раздражалась, испытывала волненіе и душевныя бури,—
и никто не подозрѣвалъ въ этихъ чувствахъ ии энту-
зіазма, ни истиннаго побужденія. Вспомните также о ли-
пахъ, окружавшихъ императрицу; это были мои враги съ
перваго дня правленія ея, и враги всесильные. Послѣ
этого легко понять, зачто и почему мои портретисты
обезобразили вашего друга, исказили истинныя черты
моего образа.

Мон знакомые и слуги, я увѣрена, отнюдь не могутъ
обвинять меня въ жестокости. Я знаю только два пред-
мета, которые были способны воспламенить мои бурные
инстинкты, не чуждые моей природѣ: невѣрность мужа
и грязныя пятна на свѣтлой коронѣ Екатерины II.

Что же касается до скупости, кажется пѣтъ надобности говорить, что этотъ порокъ свойственъ только низкому уму, пошлому сердцу. Въ этомъ отношеніи лучшимъ моимъ оправданіемъ служать денежныя пособія родственникамъ гораздо выше моихъ средствъ. Притомъ, я по-лучила независимое состояние и могла располагать собственнымъ доходомъ, въ 25,000 тысячъ рублей ежегодной прибыли, не прежде, какъ передала сыну наследственное имѣніе и послѣ 1782 года, когда императрица подарила миѣ Могилевское помѣстье.

Прощайте: простите моимъ клеветникамъ, пожалѣйте
или презирайте ихъ вмѣстѣ со мной.

ПИСЬМА ДИДРО КЬ КИЯГИНЬ ДАШКОВОЙ.

Кь этимъ письмамъ, переведеннымъ съ французскаго языка, прибавлена здѣсь записка графа Ростончина, бывшаго Московскаго губернатора во время нашествія Французовъ; ему, между прочимъ, приписываютъ геройскій подвигъ созженія столицы, ускорившаго отступленіе и гибель не-пріятельскаго войска, и вслѣдъ за тѣмъ освобожденіе Европы. Княгиня, искренно уважавшая Ростончина, послала ему письмо Дидро для снятія копіи; возвращая ихъ назадъ, опъ выразилъ свое мнѣніе о знаменитомъ энциклопедистѣ, можетъ быть, съ той цѣлю, чтобъ польстить самой Дашковой, какъ это видно изъ послѣднихъ строкъ этого письма. Какъ мнѣніе его о Французскомъ философѣ ни преувеличено, оно, калкется, было высказано отъ души. Оно совершенно согласно съ образомъ мыслей самой княгини, которая всегда говорила о Дидро не только съ величайшимъ удивленіемъ, но и губокимъ почтеніемъ.

Записка Ростончина переведена съ Русскаго; вотъ она: "Всякій, кто читасть и умѣть понимать читанное, знасть геній Дидро, хотя многіе незпакомы съ его сердцемъ. Всѣ согласны съ тѣмъ, что это былъ одинъ изъ лучшихъ людей своего вѣка. Сочиненія его нажили ему славу, го-венія и завѣсть; но сердце его находило утѣшеніе въ любви его друзей. Превосходный философъ, могучій ора-

361

корь; глубокій наблюдатель; природа бы на страшію его; пла-
менная душа его порывалась охватить великой произведения
Вычного. Отсюда выбегало уважение его къ книге
Дашковой.”

“ГРАФЬ РОСТОПЧИНЬ.”

1.

Дидро къ княгинь Дашковой

Парижъ. 3 Апр. 1771 года.

Княгня, до нея доходить ваши упреки противъ меня.
Я слышу, какъ вы жалуетесь: "Онъ не только обещалъ
писать къ мѣѣ, но, казалось, хотѣлъ занять не последнее
мѣсто въ моей памяти; и вотъ уже три мѣсяца, какъ
я не получаю отъ него ни одной строчки." Камен-
ская, можетъ быть, и замолвила бы слово въ за-
щиту мою, но, при всемъ ея пристрастіи къ моему отече-
ству, вѣроатно также обвинить его въ недостаткѣ, въ которомъ
я одинъ виновать. Въ самомъ дѣлѣ, что же надобно ду-
мать о другихъ, скажетъ она, если философъ Дидро такъ
легкомысленъ, непостояненъ, шедръ на обещанія и скучъ
наенія пухъ? Надо замѣтить, что это общий со-
физмъ людей, обманутыхъ въ любви или дружобѣ. Если
насъ обманываемъ одинъ, мы теряемъ надежду и на другихъ
друзей; если насъ дурачить одинъ, мы не довѣряемъ и
остальными. Положимъ, что все это такъ; по я, на зло
своему молчанію, все тотъ же Дидро,—всегда полный
уваженія къ вамъ и, увы! самый лѣпливый изъ смертныхъ.
Я поступалъ съ вами точно такъ, какъ поступалъ съ своимъ
отдѣломъ, матерью, братомъ, сестрой, со всеми, кого я любилъ

46

362

оть всей души, и кому я не сообщалъ ни одного слова о себѣ; за исключениемъ тѣхъ случаевъ, когда былъ въ состояніи помочь имъ. Постарайтесь обратить меня на пользу себѣ, и тогда вы увидите не ослабную точность съ моей стороны.

Впрочемъ, независимо отъ добраго или дурпаго личнаго характера, я имѣю и другое извипеніе. Мы всѣ въ-троемъ, отецъ, мать, и дитя сградали въ это время. Около двухъ мѣсяцевъ, мы каждое утро купали въ горячей ваннѣ своего ребенка, когораго я безпредѣльно люблю. Я говорю вамъ объ этомъ ссеймомомъ горѣ, въ той увѣренности, что вы сочувствуете всему, что глубоко занимаетъ меня.

Морись недавно извѣстилъ меня, что будто вы удостопли меня своимъ письмомъ. Чесью увѣряю васъ, что я до сихъ поръ не получилъ вашего письма.

Если бъ я былъ убѣжденъ, что настоящее мое посланіе не попадеть въ чужія руки и дойдеть прямо по своему назначенію, я разсказалъ бы вамъ о ходѣ нашихъ общественныхъ дѣлъ. Вотъ, между прочимъ, интереснѣя новость; генеральный адвокать выгналъ іезуитовъ изъ Британіи. Эти безпокойные и мсти.fьльные люди склонили на свою сторону губернатора провинціи; этотъ губернаторъ человѣкъ великій, рѣшительный, горячій и деспотѣ; этотъ великій человѣкъ бросаетъ генеральнаго адвоката въ тюрьму; провинціональный парламентъ вступается за своего чиновника, и переносить дѣло въ столичный парламентъ; столичный парламентъ грозить мщеніемъ представителю двора, а дворъ съ равной запальчивостью поддерживаетъ своего представителя. Среди этой потѣшной суматохи король беретъ себѣ людбовницу; первый министръ смѣняетъ канцлера; канцлеръ старается повалить министра, и не безъ успѣха. Оный канцлеръ принимаетъ сторону придворнаго представителя, и такъ какъ онъ не имѣетъ никакихъ средствъ спасти своего клеврета отъ наказанія, за исключеніемъ одного средства—уни-чтоженія самого парламента, то онъ представлять ему эдиктъ,

363

который, разумѣется, будет отвергнуть. Въ самомъ дѣлѣ эдиктъ отвергнуть и Парижскій парламент распущеннѣ, должноныя мѣста его уничтожены и на мѣстѣ стараго парламента теперь возникло нѣсколько небольших судейских палать.

Это произшествіе возбудило общій взрывъ между всѣми чинами государства. Принцы сердятся, другие трибуналы сердятся, вся аристократія сердится. Умы волнуются, и волненіе распостраняется; принципы свободы и независимости, прежде доступные только не многимъ мыслящимъ головамъ, теперь переходятъ въ массу и открыто исповѣдуются.

У каждого вѣка есть свой отличительный духъ. Духъ нашего времени—духъ свободы. Первый походъ противъ суевѣрія былъ жестокій и запальчивый. Когда же люди осмѣлились одинъ разъ пойдти противъ религіознаго рожна, самого ужаснаго и самаго почтепнаго, остановить ихъ невозможно. Если одинъ разъ они гордо взглянули въ лицо небеснаго величества, вѣроятно скоро встанутъ и противъ земнаго. Веревка, стагивающая шею всего человѣчества, состоитъ изъ двухъ снурковъ, изъ которыхъ не лызя разорвать одного безъ разрыва другаго. Это наше настоящее положеніе, и кто знаетъ, къ чему оно поведеть?

Если дворъ отступить назадъ, противники его сознаютъ свою силу, и это не минуетъ страшныхъ послѣдствій. Мы дошли до кризиса, который окончится или рабствомъ или свободой; если рабствомъ, то оно будетъ не легче Константинопольской или Морокской неволи. Если всѣ парламенты будутъ распущены и Францію наводнять мелкіе трибуналы, съ толпой безсовѣстныхъ и безсильныхъ чиновниковъ, удаляемыхъ по первому знаку ихъ господина, всѣ привилегіи различныхъ сословій, сдерживающихъ монархію отъ перерожденія ея въ деспотизмъ, пали. Если бъ настоящій ударъ, нанесенный конституціи, упалъ

364

до изгнанія ісезуитовъ, дѣло могло бы кончиться; вся ар-министрація перешла бы въ руки мошенниковъ, и мы надѣли бы на себя ярмо теократической власти; и огелѣ, менѣе чѣмъ въ сто лѣть, очутились бы въ состояніи самого абсолютнаго варварства. Писать было бы оконча-тельно запрещено; даже не позволялось бы мыслить; и вскорѣ за тѣмъ было бы невозможно читать; потому что книги, авторы и читатели состояли бы подъ запретомъ.

Есть обстоятельства выше всѣхъ нашихъ силъ; они раз-виваются по закону строгой логической необходимости. Я увѣренъ, что гораздо легче образованному народу от-ступить въ варварской быть, чѣмъ варварамъ слѣдать шагъ впередъ къ цивилизаціи. Кажется, и добро и зло зрѣютъ постепенно. Когда благо достигаетъ полнокъ зрѣности, оно превращается во зло; напротивъ, когда зло созрѣетъ, оно переходить въ добро. Но позвольте, княгиня, замѣтить, кчему я толкую вамъ объ этихъ предметахъ, о которыхъ говоралось вокругъ васъ съ большой свободой и силой. И такъ я выполнилъ свое обѣщаніе; передайте мой полный Каменской, и примите его оть меня со всей пскренностью и преданностью моего чувства.

2.

Мадамъ, ночего не можетъ быть справедливѣе; я, дѣй-ствительно, въ Петербургѣ. На шестнадцатомъ году воз-раста, я проѣхалъ восемь или девять тысяч миль, покинулъ жену, лочь, родственниковъ, друзей, знакомыхъ, чтобъ видѣть велкую государынью, мою благодѣствіну. Что вы скажете обо мнѣ? Хорошо я поступалъ? Я увѣренъ, что вашъ отвѣтъ будетъ отвѣтомъ женщины съ душой, съ чувствомъ и сверхъ того, съ известной дозой того качест-ва, безъ которой не льзя стать выше посредственности, т. е. энтузиазма. За всѣмъ тѣмъ, я едва не погибъ во

365

время своего путешествия, хотя жизнь въ разлуцѣ съ тѣмъ, кого мы любимъ и кто насъ любить, не много стоигъ. Можетъ быть, вернувшись домой, я перестану хвалиться своей неустрашимостью.

Я имѣлъ честь сходиться съ государственной безъ всякой церемоніи, гораздо чаще, чѣмъ смѣлъ надѣиться. Я на-шелъ съ совершенно похожей на тотъ портретъ, въ кото-ромъ вы представляли миѣ ее въ Парижѣ; — въ ней душа Брута съ сердцемъ Блеопатры. Велика она на троиѣ, по какъ частное липо, она вскружила бы головы тысячамъ. Никто не умѣть такъ ловко расположить къ себѣ народъ, какъ она. Позвините, я забылъ, что въ этомъ отшеніи вы сами неподрожаемый мастеръ. Самая вячтожная или мелочная вещь принимаетъ цѣну подъ рукой пмператри-цы или вашей. Вы, конечно, помните, съ какой свобо-дой вы позволяли миѣ говорить въ улицѣ Гренвиль; той же свободой я пользуюсь и въ царскомъ дворцѣ;* я могу все говорить, что ни попадетъ въ голову; — умно, когда я считаю себя дуракомъ, и глупо, когда миѣ кажется мудрымъ. Идем, перенесенныя изъ Парижа въ Петер-бургъ, принимаютъ совершенно другой цвѣть.

Ваше имя часто произносились въ нашихъ разгово-рахъ; и если я напоминалъ о немъ, меня всегда слушали

* Графъ Сегюръ (пазвѣстный петроникъ, ) разсказывая о пребываніи Лидро въ Петербургъ и его свободныхъ бегѣдахъ съ Екатериной II, утверждаетъ, что она удивлялась хлѣвоти и оригинальности этого генія, какъ его памятному краспорѣчю. За вѣтъ мѣ тѣмѣ, пѣз запись Сегюра прида, что пмператрица не безувѣлово вѣрила восторженной филосовѣцъ эпикло-недиста.

“Я долго и часто разговоривала съ миѣ, сказала миѣ Екатерина, в его мнѣнія были богѣ любопытны для меня, чѣмъ полезы. Если объ я послѣдовала совѣтамъ его, а переверпума бы въю пмперию вверхъ днѣмъ; законодательство, администрацію, политику, франсы, все это пришлось бы опрокинуть и замѣшить георгиетическими грезами.

Впрочемъ я слушала его больше, чтѣмъ говорила и если объ кто вбудь застану насъ въ этъ минуту, то его привязи бы за педагога, а меня за ученицу. Вѣроятно, опъ в самъ думалъ такъ; ибо по прошествіи яв-

366

съ удовольствіемъ. Но сказать ли вамъ правду? Три оча-
ровательныхъ часа черезъ каждые три дня, слишкомъ мно-
го даютъ миѣ досутовъ, и я обязанъ спасеніемъ отъ скуки
занятіямъ и поперемѣннымъ приливамъ здоровья и нерас-
положенія. Я долженъ постоянно занимать свою мысль,
или находиться въ состояніи мученика; впрочемъ страдать
лучше, чѣмъ зѣвать.

Но позвольте миѣ спросить васъ, что вы дѣлаете?
Надѣюсь, что Каменская попрежнему любима вами и
равно горячо любить васъ. Если эта нѣжная связь не
разорвана, вы счастливы. А ваши дѣти также утѣшаютъ
васъ? Отвѣчаютъ ли они вашимъ материнскимъ заботамъ?
Развѣкаютъ ли они васъ? Будутъ ли они, со временемъ,
достойны своей матери?

“Почему же вы не придетe удостовѣриться во всемъ
этомъ своими собственными глазами,” скажите вы. Это
было монимъ намъѣреніемъ; во несчастная машина, раз-
строенная утомительнымъ путешествіемъ, окутавная отъ
холода шубой въ пятдесятъ фунтовъ вѣса, иззябшая, ис-
тасканийą и дрожащая, скорчившаяся въ половину своего
размѣра — истиинно — жалкая машина не позволяетe миe
явиться къ вамъ. Пожалѣйте, по не браните меня. Примите
увѣреніе въ совершенномъ уваженіи къ вамъ и передайте

котораго временні, когда онъ замѣтилъ, что въ моемъ царствѣ ничто не
измѣняется по его мысли, онъ выразилъ миe удивленіе съ какой то
обоженной гордостью.

Тогда я откровенно сказала ему: “Г. Дилро, я слышала отъ васъ
съ величайшимъ удовольствіемъ все, что вдохновляетъ вамъ блистатель-
ный умъ; но изъ всѣхъ вашихъ великихъ началъ, которые я понимаю
отень хорошо, можно составлять прекрасныя книги, но не управлять
государствомъ. Вы забываете въ вашихъ революціонныхъ планахъ раз-
личные пашихъ положеній; вы работаете на бумагѣ, которая все терпить;
ОВА мыка, гладка и не останавливаетъ вашего пера, ни воображенія;
а я, бѣдная императрица, работаю на человѣческой кожѣ, которая раз-
дрались и щекотлива.

“Я увѣрила, что съ этой поры онъ началъ жалѣть меня, принимая за
узкий и дѣтский умъ. Отсѣл онъ говорилъ миe только о литературѣ,
о политикѣ же ни слова.” Métnoires, par le Comte de Ségur т. III. стр. 34. и 35.

167

его Каменской. Я знаю, что вы не любите мое отечество, въ чемъ я изъ вѣжливости прощаю вамъ, и горжусь тѣмъ, что могу извинять такое совершенное существо, какъ вы; не смотря на ваше невыгодное мниеніе о Франціи, если вы сдѣлаете мнѣ какое-нибудь порученіе я исполню его съ неподражаемой точностью.

Фалконетъ и я повременамъ говоримъ о васъ; и если бы вы подслушали насъ, надѣюсь, не стали бы раскаяваться. Впрочемъ, позвольте сдѣлать исключеніе въ пользу кабинета императрицы. Положительно увѣряю васъ, что тамъ нѣтъ мѣста лжи, гдѣ присутствуетъ философъ.

Въ подателѣ этого письма вы найдете честнаго чело- вѣка, съ которымъ вы можете говорить безопасно и сво- бодно. Уваженіе его къ вамъ, основанное на справедлив- ой оцѣнѣ вашего характера, совершенно искренко. Вѣрьте всему, что я говорю о немъ, и не сомнѣвайтесь въ томъ, что онъ скажетъ вамъ о мнѣ. И такъ поз- вольте мнѣ пожать дружески вашу руку.

Если бъ я попросилъ васъ объ одолженіи, неужели вы откажете мнѣ въ немъ? Разумѣется, нѣтъ. И такъ, под- крѣпните своимъ ходатайствомъ просьбу Нарышкина, кото- рому я поручилъ получить отъ извѣстнаго Демидова (онъ не лучше васъ думаетъ о Франціи, по дѣлаетъ ислю- ченіе въ мою пользу, разумѣется изъ простаго причія) нѣсколько образцевъ изъ натуральнаго его кабинета- ископаемыхъ, минераловъ, раковинъ и т. п. Этотъ Де- мидовъ, индивидуумъ желчный, недоступный, за всѣмъ тѣмъ человѣкъ достойный; ему нѣтъ надобности папоми- нать объщаніе, если онъ далъ его, тѣмъ болѣе, что онъ обязанъ лестнымъ приемомъ Обертэну въ кабинетѣ естес- твенной исгеріи. Попросите, пожалуйста: и о томъ, чтобъ подаренные имъ вещи были поименованы и уложены.

Я учусь здѣсь всему, чему могу учиться. И для этого есть два пути: — первый спрашивать другихъ, когда мы сами не знаемъ, и спрашивать тѣхъ, когда знаютъ дѣю;

168

такимъ образомъ мы попадаемъ на истину; второй путь—выбрасывать изъ мозга всякую ложь, занесенную туда; если вы одниъ разъ освободились отъ нея, она уже больше не зайдеть къ вашъ. Я говорю съ вами, какъ будто бъ я, действитель'nо, сидѣлъ около васъ,— какъ это обыкновенно бывало со мной, когда вы, обломокившись на каминъ, слѣдовали за выражениемъ моей физіономии, чтобъ угадать, въ какой мѣрѣ и когда я долженъ воспамениться. Если бъ вы были способны тогда прочитать все уваженіе, всю мою преданность вамъ, вы не стали бы искать ничего больше; но я ни въ чемъ не измѣнился; съ тѣмъ же чувствами, всегда незимѣнными, съ тѣмъ же глубокимъ почтеніемъ остаюсь преданный вамъ

ДИДРО.

P. S. При этомъ письмѣ я посылаю вамъ каталогъ главныхъ образцовъ, которые я желалъ бы имѣть. Впрочемъ, если Демидовъ будетъ такъ добръ и увеличить число ихъ, я буду очень радъ. Кстати, вы пишите стихи; я также могу писать; по ваши всегда хороши, а мон только нѣ-когда. Вы можете пѣть ихъ, и ваша голосовая музыка нѣжва, разнообразна, плачительна п, если угодно, сладостна.

Все это я могу чувствовать, но не больше этого. Какъ вы счастливы княгиня съ вашей вдохновенной любовью къ музыкѣ. Вѣдъ это самое могущественное изъ изящныхъ искусствъ. Вліяне его, подобно вліяшію любви, доставля-еть одиноково—высокое удовольствіе, и, можетъ быть, гораздо больше утѣшенія. Извѣстная Бороздина поетъ хорошо; у нея славный голосъ и она обѣщала дать мнѣ нѣсколько народныхъ пѣсней; но я боюсь; она слишкомъ разсѣяна, слишкомъ окружена поклоненіемъ и оптіамомъ; трудно положиться на ея слово. Я не разсчитываю, ма-дамъ, въ этомъ обѣщаніи на извѣстныя ваши пѣсни,

369

похулирныя и салонкия, сь Русскими текстомъ внизу и
сь вашимъ граціознымъ аккомпаниментомъ, безъ чего,
на разголині девяти соть минь, было бы трудно дать
почувствовать всю ихъ красогу. Но за что я мучаю васъ
своей болтовней?

3.

Петербургъ, января 23, 1774 года.

Мають, охотно применяю всѣ ваши любезные, пре-
красные, пѣканные и ласковые комплименты, не разбирая
того, заслуживаю ли я ихъ или нѣть; по въ лѣвомъ боку
у пась есть пзвѣстный органъ; — онъ завѣряетъ меня что
вы говорите отъ сердца. Въ этомъ мірѣ есть только три
вещи, достойные осужденія въ людяхъ — пристрастіе къ
богатству, почестямъ и жизни. Что касается меня, мои
потребности такъ не велики, что презирать богатства для
меня иного не стопть. Кусокъ хлѣба, бѣлаго или черна-
го — все равно, кружка чистой воды, нѣсколько книгъ,
другъ и, по временамъ, прелесть живой женской бес-
ды,— вотъ все, что нужно минь, съ чистою совѣстью.
Почести, со всѣми ихъ бездѣлами, я уступлю для забавы
крикливыхъ дѣтей. Для меня прошелъ тотъ возрастъ, когда
эти вещи правятся; впрочемъ, пропоминаная прошлое, я
право не знаю, когда онъ особенно привлекалі меня.
Если съ ними соединяются важные должности, — это дру-
гое дѣю. Ахъ, княгиня, какой славный малый этотъ святой
угодникъ Sacro Santo Far Niente! Только стопть одинъ разъ
отдаться ему, и вы будете совершенно довольны; иначе и быть не можетъ; потому что это самый пріятный
спутникъ нашей жизни. Поэтому вы безъ упрека можете
привабить одинъ или два часа къ вашему сну, и счастію
вашему минь въ мірѣ не помѣшаетъ. Теперь вопросы
о жизни; признаюсь вамъ, мнѣ такъ не только раздѣляться

47

370

ст пей, какъ выпить рюмку шампанскаго. Между тѣмъ какъ я заключаю финальъ этого скучнаго фарса, который люди назвали жизнію, и спокойно ожидаю его последняго слова, сохраните меня въ числѣ вашихъ преданныхъ слугъ.

Я собираюсь уѣхать изъ Петербурга. Если мои услуги на что нибудь годятся Парижу, и если вы не захотите воспользоваться нами, позвольте думать, что всё ваши выражения въ лестномъ для меня уваженіи были пустыми звуками, въ которыхъ сердце ниссполько не участвовало; въ такомъ случае я жалѣю вась вдойнѣ. Но вообразите, какъ я обставленъ въ эту минуту. Здѣсь есть одно праздное дитя Парижа, пріѣхавшее въ Петербургъ; онъ тащить меня назадъ къ женѣ, которая сведетъ меня съума, когда я увижу ее;—къ дѣтямъ, которыхъ шалости придется долго исправлять; къ друзьямъ, которые, десять на одного, за одинъ день удовольствія заплатать цѣымѣмъ мѣсяцомъ скуки; къ знакомымъ, которые будутъ пѣть, смѣяться и шумѣть отъ радости, какъ будто мое присутствіе крайне необходимо ихъ удовольствіямъ; къ моимъ соотечественникамъ, изъ которыхъ одна половина ложится снять ограбленная, а другая дрожить съ отчаянія, что бѣдняки проснутся и догадаются. Почему же вы не остаетесь тамъ, гдѣ вамъ теперь хорошо, скажите вы; или почему не ѣхать въ Москву, гдѣ я могу предложить вамъ отдыхъ, кругъ людей, съ которыми вы можете говорить откровенно и вашего любимаго святого Sacro Santo Far Nicente, однимъ словомъ, полное счастіе, нарочно для васъ приготовленное? Потому, мадамъ, что я глупъ, и потому что ваша мудрость, моя и всего міра состоять въ неспособности управлять ходомъ обстоятельствъ, увлекаться нами и идти по волѣ судьбы.

Прощайте; мнѣ всегда приятно сохранить ваше уваженіе. Я имѣлъ удовольствіе видѣть графа, вашего брата; теперь я ожидаю его къ себѣ, и мы потолкуемъ объ одномъ изъ вашихъ порученій, достойномъ особеннаго вниманія; будь-

371

те увѣрены, что оно будетъ исполнено, но не ручаюсь,
съ какимъ успехомъ.

Прошу васъ подарить подателю этого письма иѣсколько
свободныхъ минутъ изъ вашего досуга. Пмя его Кребпльонъ,
и онъ достоенъ своего имени. Объ одномъ изъ его
предковъ Геприхъ IV, другъ и государь его, сказаль: "это
самый честный человекъ въ моемъ королевствѣ." Онъ йдеть
въ Москву, чтобы увидеть книгиню Дашкову, но не за-
будеть взглянуть и на самую Москву. Онъ также искренно
расположень ко мнѣ, какъ и вы. Обласкайте его, княгиня.
Онъ повѣритъ всему, что вы скажете, и, очарованный вашимъ
любезнымъ гостепримствомъ, передасть мнѣ то величайшее
удовольствіе, которымъ вы обажите его:чтно. Я не ста-
ну говорить о просьбственномъ харалтерѣ графа Крсоп-
льона. Въ этомъ отношеніи вы сами скоро обсудите его
и, надѣюсь, отдадите ему равную со мной справедливость,
но съ большейю для него честію. Современемъ вы полю-
били и почтили бы его больше, чѣмъ того, кто рекомен-
дуетъ его вамъ: но я надѣюсь только на то, что онъ не
долго пробудетъ у васъ, чтобы дать вамъ воспользоваться
этимъ случаемъ. Съ глубокимъ уваженіемъ, преданный вамъ.

ДИДРО.

ХАРАКТЕРИСТИКА КИЯГИНИ ДАШКОВОЙ ДИДРО.

Книгина Дашкова жила въ Парижъ дѣ ведѣпъ; Я провел съ ней въ это время четыре вечера, отъ пяти часовъ до полночи, вмѣсть честь обѣдать и ужинать, и быль почтк еднѣственныхъ Французовъ, котораго она принимала.

Дашкова—Русская *intus et in cute* полная удивленія къ императрицѣ, о которой она всегда говорить съ глубокимъ уваженіемъ. Она такъ любить Англичанъ, что я боюсь за ея пристрастіе къ этому антипонархическому народу въ умерѣ моей собственной папин. Не такова Каменская, другъ и спутицкъ ея путешествій; она страстно любить Францію, откровенно хвалить холстія стороны ея, и тѣмѣ не совсемъ сколится съ образомъ мій князіи.

Не смотря на городу пожертвую, Дашкова каждое упрѣ выѣзжала около девяти часовъ в пиколѣда не возрашалась домой раньше вечера, къ обѣду. Все это время она отдавала осмотру заѣщачелѣнныхъ всѣхъ картины, статуй, здѣйпъ п' мануфактуръ. Вечеромъ я приходилъ къ ней толковать о предметахъ, которыхъ глазъ с me молт понять и съ которыми она могла вмѣстѣ снапомочиться только съ повошію долѣго опыта,— съ законами, обычаями, правленіемъ, финансами,

373

политикой, образомъ жизни, науками, литературой; все это я объяснял ей, насколько самъ знаю.

Я замѣтилъ, что она не искала у императрицы ни богацтвъ, ни знатности, она просто хотѣла сохранить ея уваженіе, на которое она считала себя въ правѣ, п дружбу, въ которой она была убѣкдена. Между прочимъ, мы однажды коснулись революціи 1762 года, все, что можно было сказать въ пользу этого события, она отвергала всякое притязаніе на него, какъ за себя, такъ и за другихъ. Это было дѣломъ, сказала она, непонятнаго порыва, которыйъ всѣ мы безсознательно были увлечены; и если кто особенно собствовалъ нашему усѣнку, — это самъ Петр III, своими глупостями, пороками, неспособностью, ропотомъ и неудовольствіемъ, возбужденныя въ народѣ его грязнымъ и развратнымъ образомъ жизни. Всѣ единодушно шли къ одной и той же цѣли; въ договорѣ было такъ мало единства, что наканунѣ самой развязки, ни я, ни императрица, ни кто другой и не подозрѣвалъ, ея близкаго результата. За три часа до переворота можно было подумать, что онъ отстоялъ отъ насъ и сѣятьльными годами вперед. Казалось, не было и вопроса о томъ, чтобъ прозвестись Екатерину императрицей. Ее возьемъ на престолъ крикъ четырехъ гвардейскихъ очиці говѣ, готѣ мы впослѣ дствія были заточены, и дослѣ остаются въ сѣятѣ. О причинѣ этой немплюсти я разскажу послѣ. Книга уѣрала, что въ Россиі никто, даже среди царя, не обвинилъ Екатерину за участіе ея въ смерти Петра III; хотѣ, во всей Европѣ каждый былъ убѣкдентъ въ его гасильственной кончинѣ.

Послѣ революціи миогіе, не принимавшіе ни малѣшаго участія въ ней, старились выставить свои заслуги передъ императрицей. Между прочими, генераль Бецкій. Черезъ несколько дней послѣ восцѣствія на престолъ, онъ явился къ государствѣ, съ вопросомъ: "Кому бы вы думали, вы обязаю короной?" "Богу, иѣкоторымъ усерднымъ слугамъ и моему счастію", отѣчала она. Бецкій возразилъ: "Ишь, вы мнѣ обязаны престоломъ, мнѣ, который раздавалъ деньги солда-

374

тамъ, миѣ который склонилъ пхъ на вашу сторону" и проч.
и проч., и загѣьмъ повалился къ ногамъ ея. Императрица
сочла его съумасшедшимъ и сказала о томъ окружавшимъ ея
приговорнымъ. Впрочемъ, обративъ дѣло въ шутку, она
внолѣ признала его заслуги и, въ доказательство пхъ, пору-
чила ему приготовить вѣнецъ для коронации.

Я передаю слово въ слово то, что слышалъ отъ Дашковой.
Менѣе чѣмъ за два дня до смерти Елисаветы, дворъ раздѣ-
лілся на партіи, слѣдившія другъ за другомъ. Повсюду
шниряли шпіоны, пі всякое сообщеніе между партіями
угрожало кинжаломъ. Дашковой въ это время было восьм-
надцать лѣть; она встала съ постели, въ страшный холодъ
явилась во дворецъ великой княгини, и провела съ ней
нѣсколько часовъ на единѣ. Первымъ ся словомъ былъ
вопросъ, какой планъ составила Екатерина? "Вы или ангелъ
или демонъ," воскликнула последняя. "Ни то, ни другое,
сказала Дашкова; по Елисавета умираетъ, и вы должны на
что нибудь согласиться." "Оставые мена, отвѣчала Екатерина,
на волю судьбы, если я не въ состоянии управлять ходомъ
обстоятельствъ."

Каждая изъ партій предлагала Петру III свою собственную
креслутку въ жены и совѣтовала заключить или начисто от-
дѣляться отъ великой княгини; но дѣло приняло другой
оборотъ.

Графъ Орловъ, любовникъ ея, статный, веселый и раз-
вязный малый, любивший вино и охоту, цинческій раз-
вратникъ, совершенно чуждый государственнымъ дѣламъ,
послѣ смерти Петра намѣревался раздѣлить престолъ съ
императрицей. Извѣстный Бестужев открылъ эти замы-
слы канцлеру Воронцову. Канцлеръ не хотѣлъ слушать
его и, прервавъ на половинѣ рѣчи, сказалъ: "Чѣмъ я
заслужилъ такое униспительное довѣріе съ вашей стороны?"
Всѣдъ за тѣмъ онъ побѣжалъ къ императрицѣ и по-
ставѣлъ ей на видъ неприличіе и опасность токого по-
стука, совѣтуя, если ей угодно, удержать Орлова, какъ

375

любовника, осыпать его богатствами и почестями, но от-
нюдь не думать о бракосочетании с супругом, столь вредномъ
для нея самой и для народа. Огъ Екатерину онъ по-
спѣшилъ къ графу Панину, разсказать ему дѣло и умолялъ
его помочь своимъ влѣяніемъ. Между тѣмъ, тайна брака
обнаружилась; сегодняшний народъ сорвалъ одинъ изъ
портретовъ императрицы и, отстегавъ его плетью, разор-
валъ въ ключи. По этому случаю четыре офицера, о
которыхъ я сказалъ, были сослашы въ Сибирь; на кня-
гопю Дашкову упала подозрѣніе въ соучастіи съ ея дру-
зьями, и ее спасли отъ ареста только болѣзни родовъ.

Содѣяния Дашковой революціонному удару, поставило
ее въ непріянчылія отношенія къ ея семейству; на-
дѣлды его на любовь Петра III къ Елисаветѣ Ворошцовой,
женщинѣ веселой, пустой, не имѣвшей ни красоты, ни
ума, совершенно рухнули. Отецъ и брать ея не хотѣли
видѣть книгопю впродолженіе пѣсколькихъ лѣть.

Дашкова отнюдь не красавица. Небольшая ростомъ,
съ открытымъ и высокимъ лбомъ; съ полными раздувши-
мися щеками, съ глазами средяго размѣра, пѣсколько
заходившими подъ лобъ, черными бровями и волосами,
немного пласкимъ посомъ, широкимъ ртомъ, толстыми гу-
бами, круглой и примой шеей, національной формы, съ
выпуской грудью—она далеко не очаровательна; въ ея
движенияхъ много жизни, но не графіи; ея манеры сим-
патичныя. Общее выражение лица производить благо-
пріятное впечатлѣніе. Характеръ ея серьезный, она говоритъ
пофранцузски свободно; разговоръ ея сдержанный, рѣчь
простая, сильная и убѣдительная. Сердце ея глубоко по-
ражено несчастіями; и въ образѣ мыслей ея проявляется
твердость, высота, смѣльсть и гордость. Я убѣдень, что
она любить сираведливость и дорожить своимъ достовѣствомъ.

Княгиня любить искусства, знаетъ людей и потребност
своего отечества. Она вскренно ненавидить деспотизмъ и
всѣ проявленія тиранніи. Она корою знакома съ настол-

376

шимъ управлениемъ и откровенно говорить о добрыхъ ка-
чествахъ и недостаткахъ представителей его. Метко и справа-
величко раскрывать выгоды и пороки новыхъ учреждений.
Если дѣю само по себѣ великое, она терпѣть не можетъ,
чтобы унижали его какими небудь мелкими политическими
разсчетами. "Справедливо и хорошо, сказала она импе-
ратрицѣ, молившися за свои успѣхи на гробѣ Петра I,
попросить археистовъ союзона Итатона сперва благодарить Бога,
а погомь пары; справедливо и хорошо это потому, что
истинно; ибо за чѣмъ безъ особенной надобности льстить
народу, который зnamеть, что принадлежить ему, и что
нѣтъ."

Когда Екатерина задумала создать сводъ законовъ, она
спросила совѣта у Дашковой, которая замѣтила: "Вы ни-
когда не увидите окончанія его, и въ другое время я ска-
зала бы вамъ причипу; но и попытка великое дѣю; са-
мый проектъ составить эпоху." Съ тѣмъ же тономъ обѣжденія
она говорила о добродѣтяхъ и порокахъ своихъ друзей
и враговъ.

Чечальная жизнь ея отразилась въ ея внишнемъ видѣ,
и сильно разстроила здоровье. Меня изумляла снисходи-
тельность ея къ дѣвицѣ Каменской, которой запальчивость,
рѣзкость манеръ и противоположный образъ мыслей ни-
сколько не сердитъ Дашкову. Въ декабрѣ 1770 года ей было
только двадцать семь лѣтъ, но она казалась сороколѣтной
женщиной. Она продала все, что имѣла, чтобъ уплатить
долги своего мужа, котораго она горячо любила и счптала
его смерть величайшимъ изъ своихъ несчастій.

Она великолѣшно выносить свою темную и обѣдную жизнь.
Она могла бы удовлетворить самымъ высшимъ претензіямъ,
если объ хотѣла воспользоваться позволениемъ государыни
продать имѣnie дѣтей,—но она ни зачто не согласилась
на эту жертву. Послѣ одного года испрежней приязни къ
Екатеринѣ, она стала въ головѣ заговора и лучше вели-
каго дѣла, исполнители которого, по ея мнѣнию, не стояли

377

даже названія заговорщиковъ. Дашкова тверда п рѣші-
тельна какъ въ пенависти, такъ п въ дружбѣ.

Въ Лондонѣ, она желала видѣть Папои, который взапило
хотѣлъ познакомиться съ ней. Она замѣтила въ его разговорѣ
и образѣ мыслей странную перѣштительность, въ его умѣтѣ
“Пгаліяпскую гризмасу,” которая обезображиваетъ великаго
человѣка. Это были ея собственныя слова. Она никогда
пе могла простить ему, какъ пахлѣбнику п пансіоперу двора ;
отвѣчая на вопросъ мистера Вальполя, желавшаго знать
причну этого майгія, она выразилась: “обѣдность есть
лучшій пьедесталь подобнаго ему человѣка.” Яѣ по-
нилаю ея мысль; но секретарь посольства не попылѣ, и
киягина не сочла нужнымъ объясниться далѣе.

Вальполь очень ђдко выражался въ своїхъ сужденіяхъ о
Франціи; я не считалъ себя въ правѣ опровергать его, но
дженіямъ признался въ томъ, что онъ не зналъ, что
говорилъ въ присутствіи Фриппуза. На это названіе я
замѣтилъ, что, кажется, нѣть необходимости пімѣть два языка,
одинъ для людей присутствующихъ а другой для отсутствую-
щихъ; что касается до меня, прибавилъ я, мой отзывъ о немъ
и за глаза и въ лицо былъ бы одинаковъ. Вальполь ущелѣ,
п княгина осталась недовольна мой выходокъ, прибавивъ
вирочемъ, что она на моемъ мѣстѣ напечѣ не отвѣчала бы
Английскому секретарю, и просто отвернулась бы отъ него съ
презрѣніемъ; Дашкова справедлива.

Она обладаетъ пропищательностью, хладнокровіемъ и
здравымъ умомъ. Она ясно смотрить на лицевую сторону
вещей, и никогда не думаетъ выставлять себя предметомъ
удивленія, или по врожденной скромности, или потому, что
она не придавала никакой важности своему положенію. Ей
хотѣлось видѣть Рюльера и послушать разсказъ его о пропз-
пествѣяхъ революціи; но я впустилъ ей, что всякое замѣчаніе
или подтверждение ея будетъ свидѣтельствомъ, которое авторъ
обратить въ свою пользу. Она обняла меня, п отказала
Рюльеру.

48

378

Мадамъ Неккеръ хотѣла дать ужинъ княжинѣ вмѣстѣ съ
Жофрэнъ; я отсовѣтовалъѣ хать, предвида, что Дашкову не
поймутъ вашп салопныя героини. Притомъ я зналъ что
онѣ желали видѣть ее единственно за тѣмъ, чтобъ потомъ
говорить о ней, и былъ увѣрень, что она больше проиграеть,
чѣмъ выиграетъ во мнѣніи этихъ дамъ п котеріи ихъ.
Всемнинь о сочиненіи Рюльера, замѣчу, что оно показалось
мнѣ романтическимъ симлетіемъ, лишеннымъ действитель-
наго знанія фактовъ и лицъ, по черезъ два столѣтия, конечно,
его примутъ за исторический авторитетъ.

Княгиня рѣшительный врагъ апачной свѣтской жеманности.
Ее подозрѣвали въ тайныхъ связяхъ съ графомъ Напинымъ,
чѣмъ она крайне обижалась. Замѣчательно: что императрица
пъ изваженія къ ея характеру никогда не осмѣчивалась сказать
ей о своей любви къ Орлиову, не смотря на всю свою фами-
лиарность съ Дашковой, фамилиарность, никогда не оскор-
бившую царину. Княгиня съ полной свободой павѣщаетъ
Екатерину, когда ей угодно, садится, разговариваетъ и уходитъ
безъ всякой перемоніи.

Если можно вполить положится на ея безпристрастіе, то
одинъ изъ Орловыхъ, прозванный balafre, одинъ изъ вели-
чайшихъ мерзавцевъ на землѣ. Она жалѣеть, что успѣхъ
настоящей войны далъ извѣстность его имени, которой онъ
вовсе недостоень. Императрица, по ея словамъ, пользуется
заслуженной репутаціей и общей любовью, такъ что престолъ
ея твердъ и независить и отъ какой партіи. "Она освобо-
дила себя, сказала Дашкова, отъ всякого постороннаго взяния,
убѣдивъ народъ, что счастіе его составляетъ постоянную цѣль
всѣхъ ея мыслей, желаній и действій. Власть ея такъ само-
стоятельна, что завтра, если ей было угодно она можетъ
отдѣлиться отъ графа Напина, самого сильного и уважаемаго
человѣка въ государствѣ, и смерть или удаление его не прои-
зведутъ ни малѣшаго впечатленія."

Великий князь еще такъ малъ, что судить о характерѣ его
трудно. Извѣстна ли ему несчастная участьі его отца или

379

нѣтъ, Дашкова этого не знаетъ. Она также не могла отвѣчать, въ какомъ мѣрѣ пострадалъ бы народъ отъ пынаго и глупаго государя, по опаи искренно признаетъ величіе и блескъ правленія Екатерины.

У книгини двое дѣтей,—сынъ и дочь, которыхъ она вѣжно любить. Она два года путешествовала и намѣрена еще полтора года пробыть за границей; потомъ возвратившись въ Петербургъ на самое короткое время,—удалиться въ Москву. Почему она не любить Петербурга, с请求ите вы? не знаю; можетъ быть она недовольна тѣмъ, что заслуги ея мало вознаграждены; или, возведя Екатерину на престолъ, она надѣвалась управлять ею; можетъ быть, подозрѣніе по дѣлу высѣченнаго портрета охладило расположеніе къ ней императорцы; — или Екатерина опасается, что если Дашкова одинъ разъ подняла бунтъ за нея, не струсить понять его и противъ нея; или она добивалась мѣста министра и даже первого министра, по крайней мѣрѣ чести государственнаго совѣта; или книгиня обидѣлась, что другъ ея, которому она надѣдалась вручить регестство, захватилъ, безъ вѣдома и наперескоръ ся планашъ, парскую власть; или она не хочетъ толкаться въ стадѣ новыхъ придворныхъ высоченчъ, она, которая стояла въ головѣ этого людей и была украена самымъ почетнымъ орденомъ. Какъ бы то ни было, по между ними до пріѣзда въ Москву не было ни малѣйшаго разлада. Книгиня Дашкова доселѣ постоянно была съ Екатериной, а здѣсь безъ всякого объясненія разлучилась съ ней, чтобъ больше никогда ее не видѣть*.

Во время втораго посвященія Москвы, послучаю общаго собранія депутатовъ для разсужденія о сводѣ законовъ, Екатеринѣ угрожалъ матежъ. Общее неудовольствіе дворянъ, (я позабылъ причину его, о которой упоминала Дашкова) готово была разразиться новой революціей. Это обстоятельство заставило ее посорѣй уѣхать въ Петербургъ.

* Пришьчаніе Упѣятъ. Это несправедливо, какъ видно изъ самого разсказа записокъ.

380

Всемъ за тѣмъ все затихло, и Екатерина попрежнему счастливо править народою.

Кажется, одинъ горькій урокъ вынесла Дашкова изъ ея сношеній съ дворомъ; — онъ охлодилъ въ ней пылкія желанія полезныхъ и благотворныхъ реформъ. "Дурно расположенные люди было послѣднемъ ея замѣчаніемъ, если бъ и одобряли ваши планы, постараются уронить ихъ, единственно потому, чтобы не дать вамъ случая воспользоваться честью ихъ начинанія. Я часто оскорбляла свыхъ друзей ревностью, съ которой старалась помочь имъ, и иското-рыя предпринятія не удивлялись только потому, что я слишкомъ горячо принималась за нихъ. Холодныя п мелкія душонки обижались моимъ энтузіязмомъ, котораго они не попимали. Один отступается отъ васъ изъ трустости, другія по лѣности и нерасположенію; и дѣло проиграно."

Когда я прощался съ Дашковой, она обещала не забывать меня и просила вспоминать и о ней. Она величала меня самымъ принятнымъ собесѣдникомъ, человѣкомъ вездѣ и всегда непознаннымъ въ своемъ характерѣ.

Письма Вольтера и Лаббата Рейнштейн

Ферней. 9 мая, 1771 года.

Фернейскій старший, почти посѣдѣвшій и дряхлый, былъ бы давно у ногъ клятини Дашковой, если бъ не удерживала его болѣнь. Если бъ княгиня почтила насъ своимъ присутствіемъ завтра (въ пятицу) вечеромъ, около семи часовъ и отужниала вмѣстѣ съ своей компаніей, мадамъ Девенья утостила бы насъ. И старый инвалидъ сочелѣ бы это посещеніе однимъ изъ свѣтлыхъ дней своей жизни. Онъ пролить позволения остаться въ галамъ, бу-

381

Дучи не въ состояніи уже давно одѣваться иначе. Овъ
свидѣтельствуетъ княгин' полное свое уваженіе.

ВОЛЬТЕРЬ.

Ферпей. 12 мая, 1771 года.

Княгиня, старикъ, котораго вы помолодили, благодарить
и жалѣеть васъ. Я не премину похвалить императорца
проповѣдь, достойную самого Греческаго Платона,* пред-
ставленную ми ве менѣе достойнымъ другомъ Томирисы.
Счастливы тѣ, которые провожаютъ васъ въ Спа! —несчастины
мы, которыхъ вы покидаете за собой, на берегахъ яе-
невскаго озера. Альпийскія горы долго будутъ гремѣть
эхомъ вашего имени,— имени, которое на всегда останется
въ моемъ сердцѣ, полномъ удивленія и почтенія къ вамъ.

СТАРЫЙ ПИВАЛИДЪ ФЕРНЕЯ

Аббатъ Рейноль къ княгин' Дашковой.

Берлинъ. июля 29, 1782 г.

Письмо, посланное вамъ изъ Вѣны, долго ходило по
разнымъ почтамъ и наконецъ достигло меня. Оно полно
той славы, прелести и чувства, которыя соединяются только
въ васъ. И какъ оно утѣшило меня, доказавъ не только
ваше вниманіе, но и уваженіе ко ми. Я поспѣшилъ
бы скорѣй благодарить васъ, если бъ не считалъ нужнымъ
познакомить васъ съ моимъ настоящимъ положеніемъ. Я

* Здѣсь онъ разумѣетъ Платона, Московскаго архіепископа. БрадФордъ.

382

съявился столбнякомъ въ Берлинъ, и вы, конечно, угадаете почему? Здѣсь нѣтъ для меня того общества, которымъ я наслаждался въ вашемъ семействѣ, по и здѣсь есть люди, способные привлекать и направиться,—есть свои удовольствія и ихъ гораздо больше, чѣмъ требуетъ мой возрастъ. Безпрерывныя мои занятія, можетъ быть, замѣпятъ въ нѣкоторой степени тѣ счастливыя связи, которые образуются только въ молодости и въ отечествѣ. Я не сомниваюсь, что вашъ приемъ, по возвращеніи въ Россию, будетъ такъ же лестенъ, какъ и во всѣхъ частяхъ Европы. Если усвоенные ваши здѣсь принципы и понятія перейдутъ въ постоянныя ваши убѣжденія, государство пзвлечетъ изъ нихъ новую славу и пользу. Что же до насть, намъ нечего больше желать, какъ счастія вашему отечеству, подъ взысканіемъ вашей счастливой звѣзды. Чѣмъ больше я читаю исторію, чѣмъ глубже перематываюсь въ нашъ вѣкъ, тѣмъ больше убѣждаюсь, что вы выше его. Имѣю честь быть вашимъ покорнымъ и преданнымъ слугой.

РЕЙНАЛЬ.

Письмо церція Судерманскаю.

На адмиральскомъ кораблѣ

Густавъ III, 20 авг. 1788 г.

Княгшия, пакетъ адресованый на ваше имя изъ Филадельфіи, попалъ въ мои руки; считаю удовольствіемъ немедленно отправить его къ вамъ. При настоящихъ обстоятельствахъ, разорвавшихъ дружескія связи двухъ народовъ, я пользуюсь этимъ случаемъ облегчить общія наши обществія. Съ тѣмъ вмѣстѣ, очень радъ напомнить вамъ о

383

себѣ; я нѣ когда ишлъ удовольствіе познакомиться съ вами
и на всегда останусь совершенно преданЫмъ вамъ.

КАРЛЪ, ГЕРЦОГЪ СУДЕРМАНСКІЙ.

Письмо Лаланда.

Парижъ. 30 Окт. 1789 г.

М-ая Г-ня, вы выразили желаніе, чтобъ иностранныя ко-
респонденція не обременяла напрасно академію; поэтому я
рѣшаюсь отправить мое письмо прямо къ вамъ, вмѣсто
офиціальной передачи черезъ Эйлера. Съ тѣмъ вмѣстѣ
позвольте засвидѣтельствовать вамъ чувство искренней бла-
годарности и уваженія.

Ученья свѣдѣнія, которые вы поручили мнѣ сообщить,
въ настоящее время очень обѣды. Политика поглотила всѣ
общественные интересы. Въ области литературы, со вре-
мени появленія “Путешествія Анахаренса въ Греціп” — Бар-
тетеми, ничего защѣятельнаго нѣ тѣлѣ. Окрытые спутника
Сатурна, сдѣланное Гершенемъ съ помощью его чудовиш-
наго телескопа въ сорокъ футовъ длины, единственное ас-
тропомическое явленіе въ настоящемъ году. Изданіе новой
эпциклопедіи — тридцать четвертое — главный результатъ
нашихъ ученныхъ предпріятій; оно познавѣрило превосхо-
дить всѣ прежнія изданія. Возрожденіе Франціи съ ея
конституціей и финансами составлять для насъ величай-
шую эпоху, и я боюсь, за невыгодныя послѣдствія для
наукъ, потому что начинаютъ уже поговаривать объ умѣнь-
шеніп пенсіоповъ ученаго сословія. Воленія Франціи не-
міного затухли, но лухъ ропота междѣ народомъ и даже
войскомъ грозить продолжительной тревогой. Поздравляю
васъ съ завоеваніемъ Бѣграда и Очакова; вы быстро идете

384

къ тому времени, когда Константиниополь будетъ хвалиться своей обсерваторіей и академіей, въ чемъ отказываютъ достeinъ Риму. Ваше просвѣщенное участіе въ дѣлахъ правительства еще больше ручается за эти успѣхи. Примите увѣреніе въ совершенномъ уваженіи и глубокой преданности вашего покорнаго слуги

ЛАЛАЦДЪ.

Письмо герцога Ангальянскаго.

М-ая Г-ня, тяжело разставаться съ людьми, которыхъ мы уважаемъ, и я желалъ какъ можно дольше избѣжать минуты вашего отѣзда. Но онъ рѣшень; и я руководимый чувствомъ благодарности, не могу проститься съ ваши, не выразить вамъ признательности за ваши одолженія. Нѣть, княгиня, я никогда не забуду ни вашей доброты, ни вашей обязательной дружбы. Я искренно презиралъ бы себя, если бъ былъ способенъ забыть васъ. Теряя каждодневно уваженіе людей, близкихъ моему сердцу, неужели я долженъ скрывать и свое собственное,—единственное утѣшеніе для людей, которыхъ гонить клевета или близорукая подозрительность. Душевно желаю и надѣюсь видѣть васъ повсюду больше счастливой чѣмъ въ вашемъ собственномъ отечествѣ, подъ мерідіаномъ котораго ваши таланты не напрасны. Примите великолушно выраженіе искренней и глубокой преданности вашего покорнаго слуги

АНГАЛЬТА.

385

Письма императрицы Елисаветы к княгинь
Дашковой.

Петербургъ. 14 Апреля, 1801 г.

М-ая Г-ня! вниманне такой достойной личности, какъ вы,
для меня безконечно драгоцѣнно. Благодарю васъ за письмо
и надѣюсь еще увидѣть васъ. Съ тѣхъ поръ какъ я нау-
чивалась писать ваши достоинства, чувство моего почтенія
къ вамъ постепенно возрастаю, по едва ли оно можетъ
быть выше настоящаго моего уваженія, съ кеморымъ оста-
юсь пистинно преданная вамъ

ЕЛИСАВЕТА.

* Вы единожды выразили желаніе видѣть меня; я была
ой очень рада, если объ вы павѣстили меня сегодня вечер-
омъ около семи часовъ, если толкать вчакто не помѣшаетъ
вамъ. Позвольте надѣяться на вашу друхлу, искрепнѣю
я не обременительную для васъ.

ЕЛИСАВЕТА.

Имѣю честь возвратить вамъ, книга, книгу, которую
вы прислали мнѣ уже давно; прому васъ великолѣшно
извнить меня, что я долго продержала ее. Эта небреж-
носъ завѣстіа отъ нѣкоторой ошибки. Надѣюсь, что ваше
здоровье поправились и вы вспомните пистинно преданную
вамъ

ЕЛИСАВЕТУ.

Княгиня, я сейчасъ получила ваше письмо. Благодарю
васъ за щенковъ, которыхъ вы назначили мнѣ; въ тоже
время надѣюсь имѣть удовольствіе видѣть васъ, около восьми
часовъ вечера, если удобно вамъ. Душевно преданная вамъ

ЕЛИСАВЕТА.

* Брадархъ. Эти и следующія пять писемъ написаны императрицей во
время пресывания ея въ Москвѣ.

49

386

Я очень боялась, книгопия что не увижу васъ еще передъ отъездомъ; могу ли я ожидать васъ завтра, въ семь часовъ, если этогъ часъ не занять у васъ.

ЕЛИСАВЕТА.

Повѣрьте, книгопия, что для меня таъже приятно видѣть васъ, какъ вамъ, если не ошибаюсь въ искренности вашего желанія, быть у меня. Я разсчитываю на это удовольствіе завтра въ часъ, если вы свободны. Совершенно преданная вамъ,

ЕЛИСАВЕТА.

Петербургъ. Юня 27, 1802 г.

Книгопия, душевно благодарю васъ за внимание, и если я замедлила свои отвѣтомъ, то въ этомъ виновата отнюдь не чувство моей признательности къ вамъ. Я была нездорова вслѣдствіе удара, панесеннаго моему сердцу послѣднимъ несчастіемъ*. Хотя серьезныхъ страданій не было, но я постоянно чувствовала себя дурно, такъ что не хотелось даже взяться за перо, чтобы поблагодарить васъ за внимание.

Извините за откровенность; вы же, книгопия, избаловали меня; вы пріучили меня всегда обращаться къ вамъ съ полной доверенностью. Если погода у васъ также хороша, какъ у насъ,—ваша жизнь на дачѣ должна быть очень приятна, и вы, конечно, наслаждаетесь ею. Я увѣрена что эта спокойная жизнь благоприятствуетъ вашему здоровью. Вѣрьте моей искренней любви къ вамъ.

ЕЛИСАВЕТА.

Императоръ благодарить васъ за память и кланяется вамъ. Сестра моя также.

* Брадтордъ. Императорца говорить о смерти своего ребенка.

387

Апреля, 1807 г.

Графиня Протасова, пріїхавшая сюда, передала миї вашь пакеть; миї очень лестно ваше воспоминаніе обо миї и ув'єренность въ моемъ уваженіи къ памяти Екатерины II; съ тѣмъ вмѣстѣ, миї грустно было замѣтить по топу вашего письма, что портретъ составляется для васъ драгоцѣнное наслѣдство. Позвольте, поэтому, отказаться отъ этого подарка, и принять предложеніе его, какъ доказательство нашихъ одинаковыхъ чувствъ къ этой достойной императрицѣ и какъ свидѣтельство вашегоъ добраго росположенія ко миї.

Несчастіе ваше*. въ которомъ я принимаю пскренное участіе, больше и больше разлучаетъ васъ съ этимъ міромь. Ожиданіе другой и лучшей жизни составляетъ единственное утѣшеніе для души, много страдавшей здѣсь; но я надѣюсь, что эта миціута еще не такъ близка, какъ вы, можетъ быть, думаете. поручая моимъ попеченіямъ вашегоъ молодаго друга. Во всѣкомъ случаї миссъ Унильмотъ можетъ быть ув'єрена, что я все, что могу, готова сдѣлать для нея, согласно съ вашимъ желаніемъ. Примите ув'єреніе въ отличномъ уваженіи къ вамъ совершенно преданной.

ЕЛИСАВЕТЫ.

Письмо княгини Дашковой къ супругу императора
Пасла, вдоставшагося императрицъ Маріи

Тропцкое. 13 июля, 1806 г.

М-я Г-ня, добродѣтели и человѣколюбіе, столь свойственныя вашему сердцу, дають мнѣ смѣюсть не только обратиться къ вашъ съ просьбой, но и надѣяться, что вы примите ее съ обычнымъ списхожденіемъ. Благоволіге, Государыня, утѣ-

* Смерть Князя Дашкова.

388

шить последнее для мосей страдальческой жизни. Во время
мого пребывания в Англии, я познакомилась съ семействомъ
Унильмотъ в его родственникахъ, людьми богатыми и уважаемыми,
какъ въ Англии, такъ и въ Ирландіи. Однъ изъ
членовъ этого семейства, самый преданный мой другъ-
мистри Гампльюонъ убѣдила миссь Унильмотъ посѣтить меня
и раздѣлить на время мое уединеніе. Правственность талан-
ты, скромность, наконецъ дружба Унильмотъ, вотъ уже три
года, какъ облегчаю мое песяльное существованіе; и теперь
болѣе, чѣмъ когда нибудь, она не желаетъ отказать мнѣ въ
своемъ утѣшении, рѣшившись не покидать меня въ эту весну
вмѣстѣ съ своей старшей сестрой, которая имѣла честь въ
прошлое это, представиться вамъ. Никто лучше васъ не
можетъ опѣшить благотворного пліанія дружбы и ея долга я
такъ много обязана этой прекрасной молодой дѣвушкой, что
хогѣла бы съ своей стороны отплатить ей взяточный одол-
женіемъ, — моей безпрерывной заботой о ея благополучіи.
Вследствіе этого повергаясь къ вашимъ ногамъ и умоляю, па
случай моей смерти, принять подъ свое покровительство
Унильмотъ, пока она останется въ России: съ этой надеждой я
спокойно встрѣчу свою близкую смерть. Смѣю увѣрить васъ,
Государына, что мой юный другъ достоинъ вашей довѣрен-
пости, и если вы знали ее лично, я падѣюсь, опѣшши бы
ея качества. Если вы благоволите принять мою просьбу,
послѣднее для мон булѣть отрадны и я буду спокойна, по
крайней мѣрѣ, оттого что мой последний долгънѣпъ.

Могу ли еще обезпоконить васъ одной просьбой, которая
требуетъ пѣкотораго обLASTенія.

Болѣе девяти лѣть прошло съ тѣхъ поръ какъ я сѣдѣла
завѣщаніе, преданное родственниками моновъ и моего мужа,
между прочимъ, почтепшымъ Еропкинымъ и княземъ
Реппиннымъ. Я передала это завѣщаніе въ архивъ воспи-
тательнаго дома, пожертвовавъ пѣкоторую долю въ пользу
заведенія. Исполнителями моей последней воли были назна-
чены мной младший брать и князь Пванъ Гагаринъ.

ДОПОЛНЕНИЕ КЪ ЗАПИСКАМЪ ДАШК ОВОЙ.

Разсказъ издательницы ихъ * и письма сестры ея миссъ
Уп.льмотъ.

Лорду Гленберви.

Мой любезный лордъ Гленберви, я долго думаю, какъ начать мнѣ исторію, которую вы требуете отъ меня; я нѣсколько разъ готова была бросить перо, и если бъ не было стыдно, я отказалась бы отъ этой очень скучной работы; но я дала объщаніе и вы были такъ добры, что сами помогли мнѣ въ этомъ дѣлѣ. И такъ примите мой разсказъ.

Чтобъ объяснить его лучше, я должна коснуться своего семейства, которое имѣло влияние на мой характеръ, и котораго чистая и рыцарски-честная жизнь могла бы представить содержаніе для нѣсколькихъ томовъ, если бъ я

* Уп.льмотъ. Причины вапечатанія слѣдующаго разсказа достаточно объяснило выше. Онъ сначала былъ написанъ и представленъ, въ видѣ письма Лорду Гленберви, въ 1814 году; и хотя послѣ сдѣланы къ нему нѣкоторыя прибавленія, но первоначальная форма его сохранилась. Этой оговоркой я хотѣла оправдать необыкновенную длину самого разсказа, обленчтаго въ письменное послание.

392

стала подробно описывать ее. Смерть моего милиаго брата,
въ 1802, была первымъ тяжелымъ опытомъ на пути моей
жизни. Она оставила глубокое впечатлѣніе на моей душѣ.
Она, такъ сказать, прекратила на время пульсъ моего су-
ществованія; я сдѣлалась совершенно равнодушна ко всѣмъ
интересамъ окружающего міра, и, какъ будто, похоронила
всѣ свои желанія въ его могилѣ

Единственное чувство одушевляло меня, чувство скорби,
при взглядѣ на любезнаго отца, одѣтаго въ глубокій трауръ
по своемъ сынѣ и боровшагося съ сильнымъ горемъ, ко-
тораго онъ никогда не забылъ. Онъ сокрушался о юношѣ
чсстномъ и прекрасномъ, рано выступившимъ на блиста-
тельную карьеру; въ девятнадцать лѣтъ отъ роду онъ былъ
назначенъ командиромъ военной шлюбки. Шлюбка стояла
въ Весть-Индіи, гдѣ онъ принялъ начальство надъ ней и
тамъ же палъ жертвой желтой лихорадки, свирѣствовав-
шей въ то время въ Ямайкѣ.

Трудно выразить всю тajесть впечатлѣнія, произведен-
наго на моего отца этимъ несчастіемъ. Нечальное из-
вѣстіе поразило его въ расплохъ: въ то время, когда онъ
былъ полонъ самыхъ отрадныхъ надеждъ вімечтаній, столь
свойственныхъ отцу, памѣенно любившему своемъ сына,
въ то время, когда онъ уѣшалъ мать, горевавшую о своемъ
отсутствующемъ Чарльсѣ, когда каждый шорохъ зимней
непогоды пробуждалъ въ немъ чуткое безпокойство, уси-
ливалъ біеніе сердца, когда каждое письмо изъ Индіи
было торжественнымъ днемъ въ нашемъ кругу,— и вдругъ
является громовая вѣсть о его смерти. Теперь все смол-
ку; казалось всѣ чувства душі его замерли, и только
сдавленные вздохи или невольно катившіяся слезы папо-
минали о его глубоко-безутѣшномъ состояніи.

Я раздѣлила страданія своего отца; по далеко не въ той
мѣрѣ, какъ онъ; я искала уѣшенія, желая развлечь себя
и своего родителя новыми предметами жизни.

Чтобы обраться въ міръ дѣятельности, я рѣшилась пу-

393

тешествовать. Увлекательныя письма моей сестры, которая
въ это время была во Франції, еще бОльше воспамешли
мое желаніе посътить чужіе краї, которое, впрочемъ, всегда
было любимой моей мечтой. Стеченіе обстоятельствъ, до-
вершило мой планъ.

Княгина Дашкова, находясь въ Ирландіи, познакомилась
со многими изъ моихъ родственниковъ и потомъ часто,
въ моемъ присутствіи, была предметомъ разговоровъ ихъ
съ мистриє Гамильтонъ. Гамильтонъ была близкой род-
ственницей моего отца, которую онъ съ юности привыкъ
уважать и цѣнить.

Будучи дитей, я съ любопытствомъ прислушивалась къ
ея разнообраразнымъ апекдотамъ о книгѣ, которую они
любили съ энтузіазмомъ и въ пѣкоторой степени сообщи-
ла ему моему молодому и горячему воображенію. Я же-
лала видѣть эту необыкновенную женщину, о характерѣ
которой образовалось во мнѣ самое фантастическое поня-
тие. По эти чудесные разсказы мало-по малу были за-
быты, когда Гамильтонъ напомнила мнѣ о своемъ другѣ.
Она подала мысль посътить книгу, если только согла-
сятся мои родители, и провести съ ней годъ или два въ
ея подмосковномъ имѣніи,— увѣривъ, что мое посъщеніе
осчастливить Дашкову и что я буду прината ею, какъ
дочь матерью.

Эта мысль, такъ кстати поданная мнѣ, разбудила меня
отъ апатической тоски. Я написала Гамильтонъ, нѣжно
любившей меня, что мое путешествіе можетъ быть полез-
но отцу; оно займетъ его новыми думами, освѣжить его
чувства. Она поняла меня и ревностно взялась за дѣло.

Когда отецъ услышалъ о моемъ намѣреніи, онъ рѣши-
тельно отказалъ мнѣ; и я, конечно, разсталась бы съ
своей мечтой, еслиъ Гамильтонъ не вмѣшалась въ дѣло
и не подкрѣпила меня своимъ влажніем. Она убѣдила
мого отца отпустить меня, который съ своей стороны
боялся поступить несправедливо относительно дочери, раз-

50

394

рупивъ одниъ изъ самыхъ восторженныхъ ея плановъ. Когда позволеніе было дано, я видѣла ясно, что онъ удивлялся моей рѣшимости. Между тѣмъ изъ Россіи пришло письмо; книгопия зпавшая моего отца, писала ему о своемъ плаченномъ желаніи прилать меня къ своему сердцу. Тамъ кимъ образомъ весной, 1803 года, я оставила домъ.

Эту сцену я пройду молчаніемъ. Путешествіе отъ Корка (мѣсто моего рождения) до Дублина не представляло ни-чего интереснаго. Здѣсь я провела нѣсколько недѣль съ Гамильтонъ, потомъ переплыла каналъ и прибыла въ Лондонъ, гдѣ встрѣтила самый дружескій и обязательный приемъ въ семействѣ нашегоъ родственника мистера Джона Упльмотъ.

Знакомство съ графомъ Воронцовымъ п его дочерью доставило мнѣ рекомендательныя письма къ ихъ Петербургскимъ друзьямъ. Мистеръ Упльмотъ приготовилъ мнѣ все для путешествія, поручивъ меня одной женщинѣ, которой родственники жили въ Петербургѣ; въ первыхъ числахъ Юна, полная надеждъ и счастливыхъ предчувствій, я покинула Аптію въ Гревзендѣ.

Съ этой минуты, какъ ни жалко было разставаться съ родиной и друзьями, во я жила болѣе отрадной мечтой путешествія, чѣмъ воспоминаніями.

Въ Ярмутѣ мы простояли на якорѣ двѣ педѣли, по служаю амбарго, наложенного на корабль. Наконецъ мы поплыли значительнымъ флотомъ; новость моего положенія и взглядъ на грозное величіе океана ужасомъ охватили мое воображеніе. Въ хорошую погоду, впродолженіе трехнедѣльнаго плаванія, я постоянно находилась на палубѣ. Путешествіе наше вообще было благопріятно; оно было однообразно, за исключеніемъ высадки на три или четыре часа на берегу въ Эльзенерѣ, гдѣ мы видѣли Кромбергскій замокъ и сады Гамлета,—чрезвычайно замѣчательные предметы.

По приѣздѣ въ Петербургъ, мы пристали у береговъ

395

великолѣпной Невы, по сю сторону понтоннаго моста,
прождавъ нѣсколько часовъ позволенія войдти въ самую
при-тань. Я не хотѣла сойдти съ корабля, безъ той леди,
которая ѣхала со мной; дожидалась до вечера. Передъ
нами, между прочимъ, рисовалась самая пестрая картина
на мосту. Былъ блестяшкій Юльскій день. Люди всѣхъ
ваціи, различныхъ костюмовъ мелькали передъ нашими
глазами, не воображая, какое драматическое дѣйствіе они
производили на настя-пностранокъ. Посланишки различныхъ
дворовъ драпировались съ царской пышностью, между тѣмъ,
какъ соотечественники ихъ писшихъ радовъ выражали взо-
рами и манерами различіе своихъ національностей.

Около палатокъ, гдѣ продавались фруты и игрушки,
толпились самыи противоположныя существа, Христіане и
Жиды, Апгаличапе и Французы, Шведы и Русскіе съ
длинными бородами и бритыми подбородками, женщины,
одѣтыя по модѣ прошлаго и настоящаго вѣка; найѣздники,
барыни и служанки, Турки, Армяне, Казаки, Калмыки, му-
зыканты и паяцы составляли фантасиогорпческія группы,
проходившія другъ за другомъ въ самомъ живописномъ
разнообразіи. Все это обыкновенно потѣшало меня.

Вечеромъ я послала извѣсить Полянскую (племянницу
Дашковой, ожидавшую моего приѣзда), и доктора Роджер-
сона, съ которымъ Гамильтонъ была коротко знакома. Онъ
пришелъ взять меня съ корабля и проводилъ въ домъ По-
лянской. Едва я ступила на берегъ какъ корабль отплылъ,
раздѣливъ меня со всѣми друзьями и естественными покро-
вителями на землѣ. Я осталась одна, на чужемъ берегу.

Контрасть между открытымъ, задушевнымъ привѣтствіемъ
и вѣжливымъ объятіемъ, смѣшаннымъ съ любопытствомъ
иностранныхъ, охладілъ меня. Нѣсколько минутъ я пробыла
въ полусонномъ состояніи, и когда Роджерсонъ ушелъ,
вокругъ меня не было даже ни одного роднаго звука, чтобъ
разсѣять грезы, къ счастію пакетъ писемъ изъ Англии разбу-
дилъ меня; слезы освѣжили мою голову, и я оправилась.

396

Теперь миѣ надо было дѣйствовать самой, и я не могла оставаться равнодушной къ добротѣ и гостепріимству моей позой знакомой, женщины молодой, хорошенькой и ласковой. Мы скоро сдѣлались, друзьями; она представила меня своей матери, сестрамъ и пѣкоторымъ родственникамъ книгини; я провела бы здѣсь время болѣе приятно, сслишъ не осаждали меня на каждомъ шагу сплетнями, оскорбительными для той, которую я считала своей матерью. Дашкова была представлена миѣ личностью жестокою и метительною, необузданою по характеру и способною разрушить счастіе каждого, кто сбивался съ ней. Миѣ говорили, что опа живетъ въ замѣ, удаленномъ отъ всякого живаго общества, среди угрюмаго уединенія, полновластная въ своихъ поступкахъ, лишенная всякой вравственности, что опа станетъ распечатывать и читать письма, присылаемыя ко миѣ и отравлненныя мной къ моимъ друзьямъ, стараясь уничтожать все, что будетъ ей не по нраву. Однимъ словомъ, новые мои знакомые создали цѣный міръ тираннія и зла, въ который я должна была броситься, очередь голову.

Эти слухи доходили до меня какъ со стороны Русскихъ, такъ и Англичанъ; я по лучшей мѣрѣ могла принять ихъ только за преувереніе истины, во вскомомъ случаѣ скромно: Снова Дашкова явилась въ моей фантазіи фесей, но далеко не такъ прекрасной, какъ я воображала ее прежде.

Подъ вляніемъ этого предубѣжденія, я боялась свиданія съ ней и самыя письма ея, полныя материнской ласки, не могли усокочить моихъ сомѣній; напротивъ, всякое любезное выраженіе казалось миѣ тайнымъ жаломъ змѣи, и я уже рѣшилась была возвратиться въ Англию.

Наконецъ я разсудила, что такой поступокъ обидить книгиню, огорчить Гамильтонъ и одурачить меня въ глазахъ родныхъ, выгнанную изъ России какимъ-то фантомомъ.

Я сообщила всѣ свои опасенія Английскому посланнику, сёру Долону Уэррепу; онъ ободрилъ меня, обещалъ не упускать изъ виду моего положенія и обезпечить мой отъѣздъ

397

на родину, если я пожелаю того. Съ этим належдами я
оставила Петербургъ съ однимъ Англійскимъ семействомъ, и
на четвертой день, съ наболевшимъ сердцемъ, пріѣхала
въ Москву.

Здѣсь я нашла письма отъ княгинп. Она увѣдомляла, что
ея здоровье не совсемъ хорошо и потому она не могла выѣхать
ко мнѣ навстрѣчу; но предупредила, что Г-жа Мерлэни,
племянница ея мужа проводить меня въ Троицкое и оста-
пется пѣсколько времени съ нами. Въ Москвѣ я познакоми-
лась съ княземъ Дашковымъ, который немедленно сталъ со
мной на дружескую ногу. Замѣтивъ, что я грустила, онъ
очень откровенно говорилъ мнѣ о своей матери, предупредивъ,
что у нея есть пѣкоторыя странности, что искренность надѣлала
ей враговъ но вообще описалъ ея характеръ именно тѣми
чертами, въ которыхъ я впослѣдствіи узнала княгиню. Онъ
прибавилъ, что она полюбитъ меня какъ свою дочь, и что я
могу всегда разсчитывать на него, какъ на своего брата.

Утѣшенпалъ нѣсколько этимъ разговоромъ, я отправилась
въ Троицкое съ большей отвагой, полупристыженная
опасеніями и увѣренна, что я не поправлюсь
княгинѣ.

Только къ вечеру на другой день мы пріѣхали, и я съ
трепетомъ смотрѣла на уединенный домъ княгини, мою
обыкновенную темницу. Двери и окна его были пастежь
отворены; мы проходили рядомъ комнатъ, среди общаго
любопытства прислуги, выматривавшей изъ боковыхъ дверей.
Наконецъ явилась моя волшебница и если оригинальность ея
одежды и физіономии придавали ей странный видъ, то мягкость
взора, отражавшаго благороднѣйшую думу и самое привѣтли-
вое чувство, въ одинъ моментъ очаровали меня.

Дашкова была одна въ длиное, наглухо застегнутое
платье, съ большой серебряной звѣздой на лѣвой сторонѣ; на
головѣ ея былъ высокій, а на шеѣ цвѣтной шелковой
платокъ, который она въ воспоминаніе дружбы посила болѣе
двадцати лѣть. Это былъ подарокъ Гамильтонъ, которал

398

предложила его княгинь, для предохранения отъ вечерняго
холода, и она никогда не надѣвала другаго во время своихъ
вечернихъ протулокъ.

Приемъ ея былъ такъ ласковъ, искрененъ, теплъ и въ
то же время важенъ, что я тотчасъ почувствовала самую
горячую любовь къ ней. Въ сердцѣ моемъ отозвалось что-то
родное. Въ самомъ дѣлѣ, между нами было много симпа-
тическихъ струнъ. Мы знали и любили одинъ и тотъ же
пародъ; княгиня очень деликатно напомнила мнѣ о зна-
комыхъ людяхъ и обстоятельствахъ, перенесла на минуту
въ Англию своиъ прекраснымъ разговоромъ на простомъ,
но сильномъ Английскомъ языке. Туманъ грусти часто
отнялъ лицо ея, впушая уваженіе къ ея пережитымъ
несчастіямъ. Я стыдилась своего невѣпаго мнѣнія о ней,
и когда удалась въ свою комнату и поразмыслила, я
изумилась силѣ прелести, очаровавшей меня. За всѣмъ
тѣмъ, я рѣшилась быть осторожной и не вдругъ подда-
ваться безусловной довѣрчивости; но когда на другой день,
я увидѣла передъ собой то же откровенное лицо, озарен-
ное лучемъ блистательной истины, послѣдняя тѣнь соми-
пія изчезла.

Съ какимъ днемъ любовь и доброта княгини возра-
стали ко мнѣ, и мое время проходило самымъ пріятнымъ
образомъ въ обществѣ ея и дѣвочки. Псеньевой, постоянно
жившей съ княгиней. Я старалась изучить характеръ
Дашковой, которой лицо было открытой книгой ея души.
Время сгладило строгія черты его и смягчило то гордое
выраженіе, которое всегда отличало княгиню.

Четыре недѣли прошлю и я не получила ни одного письма
изъ Англии: было грустно. Между тѣмъ друзья и род-
ственники Дашковой навѣщали Троицкое, дѣйствительно,
походившее на монастырь среди пустынныхъ окрестностей.
Она представила меня всѣмъ своимъ знакомымъ съ самой
дестной рекомендацией; я не понимала ни одного слова
по Русски, но замѣтила по ласковымъ взглядамъ и вни-
манію, что мнѣ расточали похвалы.

399

Къ концу перваго мѣсяца пришли письма, и княгиня
больше, чѣмъ я, обрадовалась имъ; она отдала мѣнѣ пхъ
съ необыкновенной лаской.

Какъ только установился снѣжный путь, Дашкова при-
готовилась посѣтить Москву. Поутру все засуетилось и
забѣгало; передъ самымъ отѣздомъ, княгини, вмѣстѣ съ
своими слугами въ сопровокденьи многихъ крестянъ, вошла
въ церковь, поцѣловала образа и помолилась о благопо-
лучномъ путешествіи. Нотомъ мы двинулись, въ такой
сильной морозъ, что отъ нашего дыханія образоваллись са-
сульки по сторонамъ возска въ которомъ мы спѣхли.

Кибитки въ которыхъ хала прислуга, походили на
дѣтскія колыбели; тамъ были кравати и одѣла и хоті
онѣ были открыты, но течѣй и удобѣй нашей кареты.
Березы, это непрѣменное украшеніе Русской флоры, уныло
стояли по сторонамъ съ пхъ тонкими вѣтками, покрытыми
снѣгомъ и сосульками; солнечные лучи пограли на этомъ
ледяномъ фонѣ тысячью разнообразныхъ цвѣтовъ, разви-
кали усталый взглядъ, передъ которымъ лежала безгра-
ничная скатерть спѣга; часто попадались лѣса, окаймлен-
ныя тѣми же березками; но эта необыкновенная сцена
не спасала меня отъ холода. Повизна предметовъ и дви-
жения возка по снѣгу, подобно кораблю, плывшему въ морѣ,
сопращали для меня дорожную скуку.

Первую ночь мы провели въ Серпуховѣ, гдѣ у княгини
былъ собственный домъ, и гдѣ предварительно все было
приготовлено къ нашему приѣзду. Городскія власти не-
медленно пришли поздравить ее, и я доселѣ живо пред-
ставляю Дашкову, бодрую, бѣгавшую взадъ и впередъ по
лѣстницамъ, разговаривающую съ городничимъ и забывшую
объ ужинѣ, между тѣмъ, какъ ея полусонныя и голодныя
снутницы желали скорѣй выпроводить Серпуховскаго го-
родничаго.

На другое утро мы прибыли въ Москву; на крышахъ,
куполахъ и крестахъ догаралъ золотой лучь западающаго

400

сопина. Домъ княгини построенный по собственному ея
плану, прекрасное зданіе, къ сожалѣнію, неоконченное.
Мой комнаты были изящно убраны, теплые, обставлены
цвѣтами, книгами, форте-піано, письменным столомъ
и картиками собственной кисти княгини. Задолго до отъ-
ѣзда изъ Тропitzкаго, она сказала мнѣ, что Французскій
языкъ совершенно необходимъ въ Русскомъ обществѣ, что
я должна познакомиться съ мнѣ и сама взялась быть мо-
имъ учителемъ. Она желала, чтобъ я каждое утро пред-
ставляла ей письменныя упражненія, которые она исправляла
и отдавала мнѣ ихъ назадъ. Такимъ образомъ мы занима-
лись нѣсколько мѣсяцевъ; я сохранила эти листки, съ от-
мѣтками княгини. Въ воспоминаніе ея любви и истинно-
материнскихъ заботъ.

Едва Дашкова явилась въ Москву, домъ ея былъ осаждень
посвѣтителями. Она представляла меня имъ съ самой вы-
годной стороны. Все было для меня такъ ново—манеры,
языкъ, одежда, обращеніе и каждый такъ былъ ласковъ ко
мнѣ, что я была довольна къ высшей степени, тѣмѣ больше,
что всѣмъ этимъ была обязана доброй княгинѣ.

Мы обѣдали почти каждый день въ гостяхъ, бывали на
балахъ, концертахъ и въ общественныхъ собравіяхъ почти
каждый вечеръ. Я разскажу объ одномъ изъ этихъ вечеровъ,
бросающемъ свѣтъ на характеръ княгини и устроенномъ
въ національномъ видѣ.

Графъ Алексейъ Орловъ жилъ въ Москвѣ: единственная
дочь его, замѣчательная по красотѣ, кроткому нраву и до-
бродѣтеламъ, начала выѣзжать въ свѣтъ. Она обратила на
себя общее удивленіе; отецъ хотѣлъ слышать мнѣніе кня-
гини о своей любимой дочери, мнѣніе, которымъ онъ осо-
бенно дорожилъ. Дашкова ноконецъ согласилась принять его.

Когда Орловъ приѣхалъ, княгиня, встрѣтивъ его и давъ
поцѣловать руку, сказала: "Такъ много утекло времени,
графъ; міръ, въ которомъ мы жили, такъ переменѣлся, что
настоящая наша встрѣча походить скорѣе на свиданіе

401

на страшном судь, чёмъ на возобновлёніе знакомства; и этого
кроткій ангель, (при чемъ она поцюовала молодую Орлову),
соединяліщій насъ въ злу минуту, дополнялъ нашу мечту.

Съ этого времени Орловъ пользовался всякий благоприят-
нымъ случаемъ, какой только представлялся его дочери,
чтобъ находиться въ обществѣ княгини. Услышавъ, что кня-
гиня ревомендовала мнѣ его балы, по которымъ можно было
составить лучшее понятие о народныхъ увеселеніяхъ, онъ
попросилъ ее назначить время. И ей дадь великолѣнныя
празднія.

Явившись на него я не могу не признаться, что по мнѣ
пробѣжала неволная дрожь, когда я подала руку поцюовать
смѣшкомъ знаменитому Орлову; согласно съ Русскимъ
обычаемъ, обнимъ между Москвичами, я должна была го-
сунуться губами его лба. Это былъ человѣкъ перразительной
паружности; на груди его висцѣлъ пертреть Екатерину,
осыпанный бриліянтами, среди которыхъ горѣлъ алмазъ.

Дочь его была одѣта въ платѣ изъ английскаго шерпинга,
что представило коммисскій контрасть съ ея пышной свигой;
Бриллиантовый шиферъ императрицы Екатерины лежалъ
на ея плечѣ, потому что она была фрейлиной.

За стумь грача служили два гайдука в карпѣкѣ: дуранъ
его, не лишенный впрочемъ ви ума, ни сатри, смѣшалъ
ли осмѣвалъ общество съ полной свободой шума. Но для
отца постояннымъ предметомъ заботь и самыхъ вѣжныхъ
ласкъ была его некаглядная дочь. Она превосходно танно-
вала; въ ея графіозныхъ дипломахъ выражалась вся прелѣсть
молодой души.

По желанію грача, она пропускала “танецъ съ шалью”,
цыганку, козачка и пѣкоторые другие; двѣ служанки, постав-
ленцыя впереди вышли и тѣ фигуры, которые не приступно
было выполнить самой графинѣ. Въ концѣ каждой фигу-
ры она подходила къ ей, цюловала у него и у Дашковой
руку и опѣ заботливо клалъ на сю плеча шаль. Кромѣ того,
были общія танцы—валѣе, кадрили и проч. Но комлагамъ,

51

402

ст открытыми дверями, расхаживали работы разночныхъ націй,
мальчики, одѣные въ разнообразные костюмы: все это
необыкновенно оживляло сцеву. Уощеніямъ не было конца;
ужинъ былъ восточной роскоши.

Когда, при звукахъ музыки, предложенъ былъ тоскъ за
здоровье книгини, весь встали; она попросила пропѣть нѣ-
сколько народныхъ пѣсней, прерываемыхъ по-временамъ
громомъ музыкального оркестра. По огончаніи ужина,
графъ всталъ, поблагодарилъ книгоп‐ю за посѣщаніе его
бѣднаго доминія, провелъ ее подъ руку въ залу, въ союро-
вожденія всего собранія, слѣдовавшаго попарно; потомъ
проводилъ до передней, гдѣ я въ первый разъ слышала рого-
вую музыку, о которой мнѣ разсказывала книгоп‐я сante въ
Троицкомъ.

Когда мы оставались дома, у книгини были свои собранія;
здѣсь присутствовали знаменитости Екатеринискаго вѣта,
осыпания орніллантами, звѣздами, полные обывыхъ при-
дворныхъ воспоминаній, говорившіе о своихъ похожденияхъ
и заслугахъ, и въ это время, казалось, они молодѣли. Я съ
удовольствіемъ смотрѣла на книгопю, въ кругу ся современ-
никовъ; простота ся одежды, свѣжесть лица, отмѣченнаго
выраженіемъ писты, достовѣнства и самоуваженія, рѣзко
отличали ее отъ этихъ красныхъ и бѣлыхъ фигуръ, покры-
тыхъ драгоцѣнными каменями и украшеніями.

Кромѣ вечернихъ забавъ, мы предирипимали прогулки
въ сапахъ и спускались съ горъ, такъ что зима была безире-
рывнымъ радомъ удовольствій; уже потомъ я узпала, что
книгина почти никогда не покидавшая дома, по вечерамъ,
единственно для меня жертвовала и временемъ и разъѣздами.
Это обстоятельство сообщилъ мнѣ кназь Дашковъ, жившій въ
Москвѣ въ своемъ собственномъ домѣ, независимо отъ матери;
но онъ часто видѣлся съ ней и обращался съ тѣмъ глубокимъ
уваженіемъ, которое такъ замѣчательно въ быту Русскаго
семейства.

Книзь, женившийся безъ позволенія матери, былъ не-

403

человекъ своимъ выборомъ; жена его жила въ однимъ изъ
мужаминыхъ имѣній и, хотя они уже давно разлучились,
по переписывались постоянно.

Среди безпрерывныхъ развѣлѣний, зима пролетła бы-
стро, а весной мы возвратились въ Троицкое. Мѣтомъ
мы отправились въ Нольшу, гдѣ у книгописца было помѣстье,
близъ Могилева. Нутheшествіе не имѣло ничего замѣчатель-
наго, поэтому я пройду его молчаниемъ. Къ осени мы
были опять въ Троицкомъ, и начали свой обычный
образъ жизни.

Некоторые особенности характера Дашковой предста-
вляются моей памяти. Она страстно любила всякую без-
дѣлицу, цѣнную по воспоминанію, и хранила вмѣстѣ съ
дрогоцѣнными вещами въ штабу лѣ, всегда стоявшей въ
ея спальне. Сочрашіе было самое калейдоскопическое.
Здѣсь были медали, дорогіе камни, антики, камен, таба-
керки, музыки съ духами, Английские игральныя кости
и сиксъ-пенсы, монгіатюры и подарки отъ разныхъ коро-
лей. Она подарила ми вѣ сколько вещен, интересныхъ
для меня по воспоминаніямъ-ихъ пѣсній.

Однажды она дала ми великолѣный опалъ, прина-
дѣла вшій Шведской королевъ Христины, которая подарила
его одному изъ своихъ министровъ, а сынъ этого министра
мѣнялъ его у графа Панина на бриліанть равной вели-
чины; Панилъ же отдалъ его книгѣ къ дополненію ея
коллекціи. И тогда я получала отъ нея Английскій сиксъ-
пенсь, или Бирмнігамскій алманахъ въ видѣ медали, съ
бюстомъ Шекспіра; иной разъ она давала ми часы
Петра великаго, или табатерку императрицы Елисаветы.

Послѣ днямъ изъ ея подарковъ былъ старый вѣръ. Этотъ
вѣръ былъ въ рукахъ Екатерины, въ тотъ самой вечеръ,
когда Дашкова встрѣтила ее въ первый разъ. Великая
книга, собираясьѣ хать домой, уrophила этотъ вѣръ,
Дашкова подняла и подала его. Екатерина, обнявъ ее,
просила принять его въ воспоминаніе перваго вечера ко-

404

торый онъ провели вмѣстѣ и въ залогъ цепью виной дружбы. Эту начтожную вещь княгня цѣнила бѣды, чѣмъ всѣ другие поларин, принятые впослѣдствіи отъ писератрицы; она хотѣла положить его съ собой въ могилу. Отдавая мнѣ этотъ вѣръ, она примѣюила: "теперь вы поймете, какъ я люблю васъ: я даю вамъ таюю вещь, съ которой я не желала разставаться даже въ гробу."

Религіозныя убѣжденія Дашковой также имѣли свой особенный характеръ. Она строго соблюдала, какъ за себя, такъ и за всѣхъ членовъ своего семейства. установленные обряды своей вѣры. Въ кругу людей большинъ, она признавала многие догматы греческой церкви чистой выдумкой людей, не образованное и безправственное духовенство она считала вовсе неспособнымъ поддержать, высокія характеръ религіи; за всѣмъ тѣмъ, планила во время церковной службъ — и эта смѣсь суевѣрія съ самѣими понятіями придавала ей поистинской характеръ; противъ чинов еше сильный оттѣняли ея мышцы и разнообразныя слызы.

Ио не суевѣріе, а другое бѣды чистое начало руководило собратьсь ея жизни. Она действовала подъ влѣяніемъ надежды на будущую жизнь и смотрѣла на земное но-прище, какъ на предварительное предытаніе.

Однажды поразлили меня слова княгни. "Я слышала людей знаменитыхъ, знала многихъ строгихъ исполнителей вѣшеныхъ условій религіи, по никогда не встрѣчала ип одного человека, который бы такъ высоко понималъ величие Божества, какъ я его чувствую. Я не могу ин-зводить его до земныхъ идей, какъ, обыкновенно, думасть большинство, дѣлая изъ своего творца творение, подобное себѣ. Я не предполагаю, чтобъ провидѣnie вмѣшивалось въ каждый актъ нашей жизни; сотворивъ и одаривъ насъ полнымъ сознаніемъ добра и зла, оно дало вамъ безгра-нченную свободу избрать тотъ или другой путь: иначе, что же такое была бы справедливость? Убѣжденная въ будущихъ паградахъ или паказаніахъ, смотря по образу

405

джёйствий, избранных мной, я очень рано определила путь
и обязанности своей жизни. Я старалась исполнить ихъ
и, если не исполнила, то въ этомъ вновь разбуждёніе
разума. Идею правды я строго соблюдала, на перекоръ
мірскимъ интересамъ; поэтому надежда на отчетъ въ день
великаго суда поддерживаетъ меня въ печальные и томи-
тельные минути.

Однажды, сказала она миѣ; разговоривая съ философиа-
ми и атестами, я не могла не замѣтить ишь: "по кчему
же все это приведеть? Мого краснорѣчія не достапетъ
на то, чтобъ доказать вамъ истину, по во миѣ есть вну-
трепнее сознаніе. Моя вѣра тверда, и вашя умствованія
не одовѣютъ ее; по если объ было и иначе, что я вмі-
граю отъ вашихъ софизмовъ? Еслв вашя убѣжденія хоро-
ши, справедливы, то правила новаго завѣта также превосходны.
П какъ много въ нихъ человѣческихъ началъ, благород-
ныхъ истинъ! сколько утѣшёнія для несчастныхъ!"

Слушая открытийный рассказъ княгши о происшествіяхъ
ея юности, я иногда удивлялась, почему она не переда-
етъ въ потомству. Дашкова улыбалась, говоря, что ее
часто просили объ этомъ, по она никогда не могла по-
обѣдить отвращенія къ подобной работѣ. Въ первую осень
моей жизни въ ея томѣ, я возобновила просьбу, убѣждая
присѣсть за мемуары, что, по моему миѣнію, могло за-
нять и облегчить ее отъ домашняго горя. Я была увѣ-
рена, что этотъ трудъ доставить ей самой источникъ нового
отраднаго развѣщенія, и дальше этого вичего не пѣла
въ виду. Паконецъ княгши согласилась п, къ крайному
моему изумленію, объявила, что она посвятить эти ме-
муары миѣ съ тѣмъ, чтобъ я вподлѣйствіи издала ихъ въ
свѣтѣ.

Такимъ образомъ она начала писать свои записки, съ
обыкновенной посійшностью, въ тотъ же самый день,
когда рѣшилась. Впрочемъ трудъ подвигался медленно и,
повидимому такъ мало занималъ ее, что она не отдѣила

406

дя него ни одной свободной минути отъ свопхъ обычныхъ
занятій.

Что сошлось въ ея памяти, она излагала быстро и
почти никогда не поправляла и не измѣняла написаніяго.
По временамъ, сообразивъ обстоятельство, ускользнувшее
отъ ея воспоминанія, она прибавляла его въ концѣ книги,
въ видѣ замѣтокъ, означая страницу, къ которой опо от-
носилось; такихъ замѣчаний, впрочемъ, было не бОгѣ семи
пин восьми. Этимъ, между прочимъ объясняется, пѣкото-
рая источность въ числахъ. Простота и любовь къ истинѣ
были въ ней такъ велики, что я не сомнѣвалась ни въ
одному ея словѣ. Она слишкомъ свято уважала правду,
чтобы пресувешивать факты или допустить намѣренную
ложь.

Она отпюдь не хотѣла представить эти записки оправда-
ніемъ своего характера; и еслиъ кто нибудь заподозрилъ ее
въ этотъ пам'реніи, я ув'рена, что она положила бы перо.

Когда пѣсколько листовъ, были готовы, я переписывала
ихъ. Такимъ образомъ записки были окончены къ концу
другого года.

Эту зиму мы провели почти также, какъ прежнюю. На
сегдующееitto случилось произшествіе, очень важное для
меня.

Когда Английскіе путешественники были арестованы во
Франции, я боялась за свою старшую сестру, находившуюся
въ то время на континентѣ. Княгня приняла это дѣло къ
сердцѣ и старалась, съ помощью свопхъ знакомыхъ въ Парижѣ,
обеспечить ея безопасный профѣздъ въ Англию черезъ Россію.
Съ этой цѣлью она немедленно написала своиѣ друзьямъ ;
между тѣмъ мы строили воздушные замы о скоромъ свиданіи
съ ней и брайне были разочарованы, когда услышали, что
моя сестра уже была въ Англии. Но княгня утѣшила меня
тѣмъ, что она можетъ изъ Лондона пріѣхать въ Петербургъ,
что, покинувъ съ годъ съ родственниками, ей очень полезно
заключить свое путешествіе Сѣверомъ и посѣтить "Сѣверную
медвѣдицу", какъ она часто называла себя.

407

Княгиня написала объ этомъ моему отцу и матери; дѣло было такъ искусно уложено, сестра была такъ довольна этимъ предложениемъ, что въ 1805 году, въ июльѣ она явилась въ Петербургѣ.

Дашкова хотѣла представить ее ко двору, прежде чѣмъ она отправится въ Москву, и очень жалѣла, что здоровье не по- зваляло ей самой съѣздить въ столицу и лично ввести ее къ императрицѣ. Поэтому, она написала государю и государ- рыиѣ, которые удостопли ее самыхъ лестныхъ отвѣтовъ, охотно принявъ ея просьбу. Эти письма доселѣ хранятся у меня. Въ то же время книгиня совѣтовала мнѣ обласкать сестру, показать ей лучшія стороны Россіи, какъ слѣдуетъ доброму натріоту.

Дѣвица Псленьева была послана на помощь моей сестрѣ, которую она пламенно полюбила. Зима наша прошла среди разнообразныхъ удовольствій, наставительныхъ и пріятныхъ; и такъ какъ сестра моя любила гораздо больше свѣтскія развлечения, чѣмъ я, то мы постоянно посѣщали народные праздники, старались увидѣть все что было замѣчательнаго въ Русской жизни, домашніе обычан. пыганскую ворожбу, обращеніе съ рабами, пласку и пѣсни, при всей дикости пхъ, прекрасныя.

Одпажды мы обѣдали въ гостиницѣ, гдѣ хозяйка, одѣтая очень странно, съ жемчужной перевязкой на головѣ и доро- гими бриліантовыми кольцами на гразныхъ рукахъ, первен- сговала за столомъ. Пища была Русская и все, окружавшее нась, носило печать народнаго харалтера. Такъ какъ въ высшихъ кругахъ помѣшанныхъ на подражаніе иностранной жизни, ничего подобнаго встрѣтить не лызя; то все это въ высшей степени занимало насъ.

Однажды мы пировали съ Татариномъ; въ другой разъ съ Раскольникомъ, который не хотѣлъ быть съ нами. Извѣстный славный козакъ Платовъ, по просьбѣ Дашковой, показалъ намъ примѣрное сраженіе, во всѣхъ его эволюціяхъ.

Итъомъ книгиня возшла насъ по своимъ знакомымъ, въ окрестностяхъ Москвыъ. Между прочимъ, она представила

408

васъ грачу Остерману, па великолѣпномъ и національномъ
праздникѣ, данномъ въ день его рождения. Нотомъ мы отпра-
вились къ мощамъ Димитрія Ростовскаго, патрона фамилии
Воронцовыхъ; по дорогѣ заѣхали въ знаменитую Троицкую
лавру, въ хорошенькій городъ Переяславль, лежащій на бере-
гахъ озера тото же имені, гдѣ Цетъ I спустилъ на воды свой
первый ботикъ, сбереженный, какъ величайшая рѣдкотесь; съ
воспоминаніемъ этого ботика соединяется основаніе Петер-
бурга и слава Русскаго флота.

Намъ книгини пользовалось везде такімъ высокимъ уваже-
ніемъ, везде встрѣчало ее городское начальство, съ предложе-
ніемъ услугъ и выраженіемъ привѣтствія.

Но приезде въ Ростовъ, мы прямо отправились вِ каеве-
дральный соборъ, гдѣ проехала служба и стоялъ богатый
гробъ изъ массивнаго серебра, съ минимумы мощами уго-
дника. Книгина подопіта къ чудотворной ракѣ, поцѣювала
будто бы нетѣнные остатки, между тѣмъ, какъ общее внима-
ніе слѣдо за ней. И неудивительно! Эта женщина такъ
была привлекательно-оригинальна, въ чертахъ ея лина и
манерахъ сохранились слѣды всей ея жизни, въ ней былъ
видѣнъ школьникъ, любовникъ, солдатъ, государственный
человѣкъ, ребенокъ и мужъ, въ одно и то же время.

Необыкновенная живость ума Дашковой напоминала эту
черту въ Петѣ I, который съ быстротой орнамаго взгляда
различалъ предметы и налету схватывалъ великія познанія и
иден.

Во всѣхъ дѣйствіяхъ книгини главной чертой была простота.
О народахъ она вовсе не заботилась и въ дѣлѣ юды по-
вимала едва ли больше, чѣмъ природная Камчадалка. И
когда она дѣлала какія ил будь покупки, всякий бородатый
воришка могъ обмануть ее, какъ малаго ребенка.

Но ничто книгина такъ пскренно не презирала, какъ
желаніе ищеголять въ чужомъ плагѣ; это дѣтское тис славіе
въ большомъ ходу въ Москвѣ, подобно тому, какъ многіе
мужчины не считаютъ злѣсъ стыдомъ занимать девіи.

409

Иначе думала княгиня, она гордилась тѣм, что никому
въ мірѣ не была должна, и потому одно присутствіе ея
было наказаніемъ, жестокімъ укоромъ для вскакаго должни-
ка. Я намѣрена, по этому случаю, разсказать одну исторію,
хотя она и не стоить особеннаго вниманія читателя.

Г-жа Н..... однажды явилась въ собрание въ чужомъ
нарядѣ, которымъ ее спабдила княгиня Голицына. Свѣтłaя
львица, одѣтая на чужой счетъ, несла на себѣ цѣлый магазинъ
ювелира. На ней были бриліантовые перевязи, два брил-
ліантовыхъ гребешка, родъ бриліантовой короны на головѣ;
серги съ великолѣшными бриліантами, на шеѣ бриліанто-
вая цѣночка и жемчужины нитки; броши рубиновыя, яхон-
товыя и бриліантовыя; одинъ солитеръ стоить двѣ тысячи
рублей; въ бриліантовомъ попѣсѣ горѣлъ драгоцѣнный ка-
мень съ крупное яйцо, оправленный въ алмазы. На ея
атласномъ бѣломъ платьѣ вились честоны искуственныхъ
липѣговъ.

Я хорошо помню повѣніе этой бриліантовой госпожд.
Па ся лицѣ свѣтилась дѣтская радость, смишанная съ
явнымъ страхомъ попасться на глаза княгинь. При томъ
она наряжалась такъ долго, что опоздала во-время явить-
ся на балъ, чего также не любила Давкова. По на
бѣду, едва вступила въ зату, какъ передъ ней останови-
лась княгиня съ предложеніемъ карты для игры въ достои.
Мадамъ Н..... поцѣювала у нея руку; три кавалера въ
свою очередь приложились къ рукѣ Н..... и, хотя вскайй
зналъ, что всѣ украшенія на ней были чужія, но блескъ
бриліантовъ очаровалъ ихъ; никогда, увѣряла опа, приемъ
ея не былъ такъ благосклоненъ, какъ въ этотъ вечеръ; къ
ней подошли даже знатные и богатые ея родственники,
которые преждѣе не удостовѣли ее взгляда.

Окопчивъ первоначальную церемонію, она обреспаслась въ
другую комнату. Гдѣ я находилась съ молодыми дѣвицами;
увѣривъ меня, она съ дѣтской напавностью обняла п. умо-
ляла защитить съ отъ крепки княгини, "мой дочь"

52

410

другъ, сказала она миѣ, моя мила Марфіа Романовна* я умру отъ стыда, если княгиня замѣтить миѣ; вѣдь это не моя вина; княгиня Голицына пальшала на меня всѣ эти вещи.”

Между тѣмъ она, никогда не посившая бриліантовы, всегда одѣтая просто, обратила на себя общее внимание, какъ новая комета, показывалась на горизонѣ. Я обѣщала не оставлять ее вродолженіи вечера и, благедаря ей, провела его очень весело. Каждый подош�ль взглянулъ на нее и она сама выставляла себя на показъ, какъ Миллиана ** показываясь свои новые сапоги.

Все шло хорошо до утра. Теперь она онять начала бояться княгинь, особенно если теній зла посадить ее прямо противъ Даниловой.

Къ этому скоро присоединились новое безпокойство; изъ головы выпала булавка, и она боялась хрошить тіару и потерять нѣсколько бриліантовъ. Козому она держала голову, какъ мученина у позорного стола, не смѣя повернуть ее ни на-право, ни на-лѣво.

Логда былъ подать ужить, мы оставили залУ; я завернулась въ шаль отъ холоду. Моя шаль была спасениемъ для ея души. "Благодарю васъ, добрый другъ, сказала она, что вы подали миѣ такую прекрасную мысль," при чемъ три раза перекрестилась. "Теперь я спасена; я завернусь въ широкую шаль, если миѣ доведется сидѣть противъ моей милой тѣки. Я не стану ничего ъсть, чтобы не показывать браслетъ пі колецъ; если же слушается сидѣть подальше отъ нея, я синму шаль и покалусь."

За восторгомъ снова слѣдовало безпокойство; она то плякала, то кресглась; "но нѣть, сказала она, невозможно спрятать эту корону, эти перевязи; миѣ остается одно— уѣхать домой; но вѣдь хочется поужинать и я не знаю, что дѣлать."

Я успокоила ее, замѣтить, что мы можемъ съесть

* Мое Русское имя. Приняты Ульямотѣ.

** Прекрасный крівосточный мальчикъ въ этомъ семействѣ.

411

ва одной сторонѣ стола съ книгиней и тѣмь избѣжать ея
замѣчанія. Ужинъ былъ поданъ, и мы начали высма-
тривать двпленія, Лашковой; но, увы! книгина помѣсти-
лась на первомъ мѣстѣ в такимъ образомъ могла видѣть
все общество; и что хуже всего, отыскивая меня взгядомъ,
она тѣмь летче могла замѣтить мою блистательную со-
сѣдку. Когда разнесли блюда, заслонявшія нась, мадамъ
И..... свободнѣй дындала, сбрасывая съ себя шаль; но едва
кончился ужинъ, какъ она изчезла.

Я ужъ сказала, что книгина не любила поздно-пріѣз-
жающихъ гостей. Въ этомъ отношении она сама держа-
лась другой крайности, являясь на балы почти всегда
прежде, чѣмъ зажигали свѣчи; и такъ какъ въ Москвѣ
она была первымъ лицомъ, куда бы ни пріѣхала, то
весь домъ суетился,—хозяинъ, хозяйка, дѣти слуг все
это бѣяло смеря голову навстрѣчу ей

Я разскажу одинъ анекдотъ, переданный мнѣ ея пле-
манницией баропессой Гоггерь, какъ однажды дѣвица
Полянская была привезена книгиней на придворный балъ
въ Петербургѣ. Дашкова приказала ей быть гововой въ
назначенное время, но пакомахеръ задержалъ ее; книги
книгъла центришніемъ, племанина суетилась, хотя знала,
что онъ пріѣдутъ во дворецъ за часть или за два до об-
щаго собрания. Накопецъ собравшись кое-какъ, она сѣла
въ карету, и книгина приказала кучеру во всю прыть
скакать въ лѣтній дворецъ. Явлись; у подлѣзда не было
пи одного экземпала; онъ прошли по комнамъ службени
сметали пыль со стульевъ и с columnъ. Недовольная книгина
пошла въ садъ освѣжиться. Полянская не смѣла проти-
ворѣчить и невольникомъ пошла за своей теткой, которая
серьезно начала прогулиться, между тѣмъ, какъ у пле-
манницы блекла прическа, опадала пудра и она явилась
на балъ вовсе не въ праздничномъ настроении духа.

Но пора возвратиться къ разсазу о нашемъ путешествіп
п къ боље серьезнымъ событиямъ.

412

Это путешествие было очень интересно для насъ, потому что на пути намъ встрѣтилось много новых предметовъ, и мы совершенно довольные возвратились въ Москву.

Однажды посетила меня Английская леди, мой другъ, и сообщила миѣ, что я обратилась въ предметъ общихъ силетней въ Москве, что меня выставляютъ дѣвушкой écuzhennной всякаго чувства и правилъ и что будто я уно- требила всѣ средства овладѣть княгиней, бросивъ золоко раздора между ней и ея дѣтьми, съ самой презрѣваной цѣзю. Словомъ, бойѣ черпой клечуты не лызя было придумать. Виновницей ея была... которая хотѣла возбуждить сочувствіе къ себе и отвращеніе къ моимъ мыслямъ. порокамъ.

Когда я пришла въ себя, спросила своего друга, на- сколько вѣрить этимъ силетникамъ. Она удивилась тому, что я до сихъ поръ не зила всего этого; оказалось, что низвѣстная Н... еще въ иношскую заму пустила въ люди эту лежную молву, чтобы окружить меня врагами.

Любовь ко миѣ Дашковой подала поводъ думать, что она действительно желѣеть видѣть во миѣ свою дочь и рѣшилась усиловать меня съ помощью развода своего сына, что я действую за одно съ ней, угрожая опасностью не- счастной и невинной жертвѣ—жевѣ зназя.

Действительно, уже давно говорили, что Дашковъ намѣ- ренъ развестись съ своей женой, по время объяснило истину и всякая ложь подобного рода была очевидна; теперь снова подняли эту слухъ, чтобы занятьть мой характеръ. Этого мало, меня оставили чародѣйской спокойной на все.

Я совершенно не зила этихъ толковъ о собы; мой другъ даже раскладывался въ томъ, что возмутилъ мое невидное спокойствіе, считая, однакожь, долютъ дружбы предупре- дить меня и, если можно, обещали силами заставить замол- чать злобно-кревную ложь.

Однимъ словомъ, главное мое обвиненіе состояло въ томъ, что будто я поссорила сына съ матерью.

413

Все это я сообщила своей сестрѣ, которая видѣла въ этомъ тысячи опасностей для меня. Мой врагъ былъ страшный, и когда были открыты первые слѣды клеветника, обнаружилась цѣлая сѣть хитросплетеній п зла. Княгиня, не желая насъ безпокоить, запретила людямъ говорить намъ объ этомъ; тѣмъ легче было скрыть отъ насъ эту тайну, что сестра моя вовсе не знала Русскаго языка, а я очень худо.

Между прочимъ, врагъ нашъ запѣпилъ пась и съ той стороны, что мы опасныя личности для государства, и что правительству не мѣшаетъ сторожить насъ. Этотъ слухъ былъ пущенъ очень кстати: въ это самое время нача- лись враждебныя отношенія между Англіей и Россией и всѣмъ была извѣстна ненависть княгини къ Франціи и любовь къ Англіи. Мы хотѣли открыться нашему доброму другу - матери, и сиросить ея совѣта въ этихъ непріятныхъ обстоятельствахъ: по уваженіе наше къ ней не позволяло признаться.

Наконецъ дѣло само собой разъяснилось; княгиня освѣ- домилась о всемъ, и Москва раздѣлилась на двѣ партіи; въ головѣ одной стояла Давикова и мои защитники, а другой руководила... и ея клиенты.

Теперь все позѣпилось. Нодозрѣніе въ такомъ грязномъ замыслѣ покрыло меня стыдомъ; я защищала себя смѣю, но не привычка оправдываться, сковывала мой языкъ. Наконецъ я объяснилась съ княгиней и умоляла ее от- пустить меня домой. Положимъ, что для клеветы довољно было одного презрѣнія, но миѣ совѣстно было оставаться тамъ, гдѣ огласили меня виновницей домашняго раздора.

На всѣ возраженія княгини, я отвѣчала, что есть только одно средство для моего оправданія—примпреніе ея съ до- черью и сыномъ. Опа ни зачто не хотѣла согласиться. Много говорилось и писалось между нами объ этомъ предметѣ, и наконецъ опа рѣшилась проводить меня въ Англію. Я зпала рѣшительный характеръ княгини, и по-

414

тому не сомкнавшь въ нскренности ея плана. Но когда
разсудила, что княгиня ради мена должна оставить оте-
чество, семейство, друзей и пуститься въ такой дальней
опасный путь, я не-медленно отступила отъ своего намѣ-
ренія, тѣмъ больше, что крайне тяжело было разставаться
съ ней. Сестра моя, пробывшая въ Россіи около двухъ
летъ, непремѣнно хотѣла возвратиться домой на слѣдующее
лѣто, надѣясь, что мыль позволять отправиться съ ней
вмѣстѣ.

Я не могу здѣсь не засвидѣтельствовать моей призна-
тельности многимъ изъ друзей Дашковой, и въ особенности
пасманинѣ ея Бутурлиной, прекрасной и необычайно
спиатичной личности. Мужъ ея былъ человекъ очень
образованный, дарованный и краснорѣчный; призванные
оба служить украшеніемъ общества, они посвятили себя
воспитанію дѣтей — сына и дочери, и жили, не въ приѣрѣ
другимъ Московичамъ среди роскошнаго и изящнаго худи-
ненія. Они часто прилагали мена къ себѣ, и я изрѣка
бѣвала. Моя история была предикомъ ихъ частаго разго-
вора; они отдавали сираведливость и моей правственности
въ поведенію и вообще принимали самое нскренное участіе
въ моемъ когненіи. Я всегда выходила отъ нихъ, оча-
рованная добротой этого семейства.

Теперь мы возвратились въ Троицкое; по и здѣсь преслѣ-
довала мена тревожная мысль, порожденная клеветой. Я
опять и опять напоминала княгинъ о примиреніи; паконецъ
убѣдилась, что никакая сила не заставить ее поступить противъ
правилъ и убѣжденій, которымъ она никогда не измѣняла.

Наступила новая эпма, и мы перебѣхали въ Москву. ......
была уже тамъ; партія ея опять высунула жало, и дѣла попып
вовсе неминолюбиво. Княгиня жила въ одномъ городѣ съ
сыномъ и дочерью, и никогда не видѣлась съ ними.

Такой порядокъ вещей продолжился до слѣдующаго Января,
гдея Дашкова услышала, что ея сын при смерти больнь.
Всѣдь за тѣмъ, она узнала, что онъ отдалъ послѣдній вздохъ.

415

Трудно описать сцены, послѣдовав ія за этим ужасным событием. Я не стану пересказывать страданій моего благого друга, пораженного двойным ударом...

Пачались обычные похоропы. Молчаліе или шопотъ господствовать въ домѣ; толпа родственниковъ и друзей явилась къ гробу покойника въ глубокомъ траурѣ. Комнаты княгини были паполнены потаріусами, довѣрителями, свидѣтерями; и все вокругъ ея приняло мрачный и безнадежный видъ; она казалось, дѣлала послѣдніе разсчеты съ жизнію. Спокойная за мою безопасность, подъ покровительствомъ нынератрицы, она прежде всего занялась обезнеченіемъ состоянія вдовы своего сына, имѣвшей право на самую скучную долю.

Когда княгня рѣшилась взять ее подъ свое покровительство, она послала двухъ своихъ родственщіцъ (графиню Воронпову и Норову) привести ее изъ деревни въ Москву. Первое свиданіе матери съ несчастной золовкой было освящено таинственнымъ вляніемъ того, кого онъ обѣ горячо любили при жизни и кто теперь соединилъ ихъ на своей могилѣ.

Катиня Анна (жена Дашкова) была предметомъ величайшаго вниманія для насъ; ея положеніе возбудило въ насъ самое теплое расположеніе къ ней; каждый старался окружить ее своими услугами, я скоро приобрѣла полную ся довѣренность. Она слышала о клеветѣ, распространеннойъ на мой счетъ и знала, изъ какаго источника опа вытекала; ибо тому же змѣнному жалу она была обязана своимъ собственнымъ, равнинъ гōремъ въ жизнь... была уже давно ея смертельнымъ врагомъ, разлучила ее съ мужемъ и одна разрушила все ея счастіе.

Мое горячее участіе въ ея положеніи и благодарность за ея довѣренность были взапиными нашими узами; покинувъ Россію, я получили отъ нея письмо, полное сожаленія о моемъ отѣздѣ и увѣрій, что она потеряла во мнѣ вскрешняго друга и лучшаго посредника между ею и свекровью.

416

Ничего не может быть интересище, какъ обстоятельства, въ которыхъ находилась книгина Анна; и за всѣмъ тѣмъ никто въ такомъ состояніи не могъ быть менѣе интереснымъ. Ея характеръ вполнилъ созрѣлъ въ четырнадцать или пятнадцать лѣты; и когда первый цвѣтъ юности увялъ, она потеряла всю свою прелѣсть; невпинность ея и желаніе нравиться-въ особенности книгинѣ были часто назойливы и неудачны.

Поведеніе Дашковой въ отношеніи къ своей золовѣ было безразлично добрымъ; между тѣмъ какъ дѣю по наслѣдству тянулось медленно, она купила ей очень хо-рошенькій домъ, и обезпечила всѣ ея расходы. Эти хлю-поты такъ заляли Дашкову, что она не могла переѣхать въ Троицкое въ обыкновенное время, и прежде, чѣмъ положеніе Анны было устроено, моя сестра была готова отправиться въ Ирландію.

Сначала книгина хотѣла сама сопутствовать ей до го-рода Риги; но разстроенное здоровьѣ остановило ее; за всѣмъ тѣмъ, она рѣшилась проводить ее по дорогѣ въ Петербургъ; 4 июля 1807 года мы всей компаніей дви-нулись въ путь, провели одинъ день въ подмосковскомъ монастырѣ и потомъ поѣхали въ Клинъ. Юля 7 мы разстались съ сестрой, и тихо и печально возвратились въ Москву. Книгина находилась въ самомъ тревожномъ состояніи духа; она видимо безпокоилась за меня, особенно когда былъ объявленъ миръ между Россіей и Франціей, служившій предвѣстникомъ войны между Англией и Россіей; Дашкова; предвидѣла, что эта война загрузить мое возвращеніе въ отечество и прекратить правильную съ нимъ переписку.

Моя сестра пылаа среди Британскаго флота наканунѣ самого бомбардирования Коненгагена, и скоро дочѣала до Англии. Мы остались въ Москвѣ вѣсколькими недѣлями дольше, по дѣламъ вдовы Анны; потомъ отправились въ Троицское, гдѣ здоровѣи книгини скоро поправилось.

Объявленіе войны между Англией и Россіей нарушило наше домашнее спокойствіе; изъ писемъ моей сестры я видѣла страшное безпокоіство относительно меня.

417

Предчувствія тюрьмы или изгнанія постоянно тревожили ее. Англичане спішили брать паспорты и выѣзжали изъ Россіи; я ожидала къ себѣ брата, который могъ проводить меня домой; теперь ему было невозможно явиться за мной. Все это сильно тревожило меня, и я не разъ разскаивалась, что не уѣхала съ сестрой; опасность пребыванія въ непріятельской странѣ и безпокойство моихъ домашнихъ мучили меня. Я не смѣла объясниться съ книгиней о моихъ опасеніяхъ; но отъѣздъ мистрисы Поленъ, съ которой я была хорошо знакома, одушевилъ меня смѣо-стью; книгиня, ве смотря на свою отчаянную тоску, признала необходимость нашей разлуки; я угѣшіла ее торжественнымъ обѣщаніемъ возвратиться къ ней, какъ только будетъ заключень миръ между враждующими государствами.

Не стану говорить о послѣдующихъ сценахъ невыразимо-грустныхъ. Написавъ къ мистрисы Поленъ, я съ нетерпѣніемъ ожидала отвѣта; накопецъ назначила день своего отъѣзда, воспользовавшись покровительствомъ полковника Лаптева, одного изъ благородныхъ друзей книгини, который ѣхалъ въ Петербургъ съ сюей невѣстой. Дашкова была рада этому случаю. Съ дѣвицей Псленьевой я по секрету договорилась переписываться и, еслѣнъ книгинъ не было лучше, я обѣщала, не смотря ни на что, возвратиться назадъ. Не желая тревожить ее грустными проводами, я съ падорваннымъ сердцемъ тихонько оставила домъ моего милаго несравненнаго друга, въ копецъ октября, 1807 года. Не далее отъ дома стояла карета; я сѣла въ нее въ то время, когда книгиня спала, и такимъ образомъ разсталась съ ней. Еще и еще я просила Псленьеву писать мнѣ, потомъ простилась со всѣми друзьями, провожавшими меня; тяжело было на душѣ, и я едва помню, что вотругъ меня происходило, когда карета понеслась впередъ отъ дружескаго крова.

По прѣздѣ въ Петербургъ, я остановилась въ домѣ графинѣ Ворошковой, близкой родственницы книгини; здѣсь я узнала, что полковникъ и мистрись Поленъ, бѣстѣ съ лордомъ

53

418

Ройстоновъ и другими Англичанами, отправились утромъ въ Ревель, что мистрись Полень не получила моего письма и что выдача паспорта для проѣзда въ Англию задержать меня гораздо дальше, чѣмъ я думала.

Приготовленія немедленно начались; ими озаботился одинъ Англійскій купецъ, министъ Кавана, искренній другъ мой. Я сообщила ему свое безпокойство о книгинѣ и желаніе возвратиться въ Москву. За всѣмя тѣми, онъ, и докторъ Роджерсонъ и всѣ мои друзья совѣтовали мнѣ во всякомъ случаѣ взять паспортъ; я начала хлопотать. За отсутствіемъ мистрись Полень я надѣдалась отправиться подъ покровительствомъ Шведскаго посланника, который оставался въ Петербургѣ до весны.

По письму книгини, просившей графа Воронцова помочь мнѣ, я имѣла съ нимъ свиданіе въ его домѣ. Меня приняла его сестра, очень вѣрливая старушка, уважавшая книгиню. Вскорѣ за тѣмъ явился брать ея, министръ, самый з頓чепный куртизанъ, дотого приторпо-добрый, что какъ будто мое дѣло было главнымъ занятіемъ его жизни. Когда я сказала ему объ отѣздѣ мистрись Полень, онъ предложилъ мнѣ услуги Шведскаго посланника. Вмѣстѣ съ тѣмъ, я спросила его, не можетъ ли онъ исходатайствовать мнѣ позволеніе проститься съ государемъ и государыней, не какъ Британской подданой, а какъ обязанной лично ихъ добротѣ. Подумавъ, онъ объѣщалъ дочить о моемъ желаніи и сообщить о результѣ. Пако-нецъ онъ просилъ, во всякомъ затруднительномъ случаѣ, обратиться къ нему, какъ къ самому безизкому родственнику, прибавивъ, что онъ считаетъ за честь быть полезнымъ княгинѣ.

Обѣщавъ послать мой паспортъ и немедленно передать императору о моемъ желаніи, онъ проводилъ меня длишымъ рядомъ великолѣнныхъ комнать, между безконечными веренницами слугъ, до самой кареты; я была очарована его мягкими манерами, хотя и желала бы ему побольше ума.

Я слышала, что Румянцова прозвали въ Россиі *сахарнымъ*;

419

ко только послѣ моего визита, я познакомилась съ его фаль-
шивымъ характеромъ; къ крайнему моему удивленію, онъ
не исполнилъ ни одного изъ своихъ обѣщаній, и потомъ я
узнала, что было давно извѣстно всѣмъ, кромѣ меня, что
Румянцевъ былъ предапъ интересамъ Французскаго двора и
что его словамъ отнюдь не надобно вѣрить.

Эготъ сахарный министръ дотого былъ преданъ Франціі,
что всѣ офиціяльныя приказы писалъ на Французскомъ языкѣ,
а секретари его переводили ихъ на Русскій. Всѣдствіе этого
пропошла одна не маловажная ошибка: когда налоги на
первое амборго на Английское судоходство, слова "на четыре
дня" были переведены "въ четыре дня". Англичане,
услышавъ объ этомъ немѣпомъ распоряженіи, переполоши-
лись, подняли якоря и, избѣгая притѣсненія, отплыли въ море;
графъ Румянцевъ, въ первый разъ въ жизни, написалъ на
отечественнымъ языкомъ указъ о задержаніи Английскихъ кора-
блемъ военно-плѣшными. Я слышала этотъ апекдотъ именно
отъ того лица, которое было послано въ Кронштадтъ преду-
предить Англичанъ о предстоящей участи ихъ; дѣйствительно,
два или три корабля, которыхъ капитапы не хотѣли выйдти
изъ порта безъ груза, были задержаны.

Княгиня писала мнѣ каждый день, а Ислеїева не прислала
ни одного письма. Между тѣмъ, Голландскій министръ
Баггеръ ввелъ меня къ своему другу, барону Стедингу,
Шведскому посланнику. Въ этомъ превосходномъ старикѣ
я пашла человѣка совершенно не похожаго на Румянцева.
Стедингъ занималъ особольшой домъ, не роскошный, но
чистый, и жилъ уединенно; не смотря на то, что Стокгольм-
скій кабинетъ далекъ былъ отъ дружественныхъ связей съ
Цетербургскимъ, императоръ лично уважалъ барона Стединга.
Кроткій, любезный и вINUшающій къ себѣ уваженіе онъ былъ
вѣжливъ не на словахъ, но на дѣлѣ. Онъ глубоко почиталъ
Дашкову, и изъявилъ полную готовность помочь мнѣ; въ
пскренности его обѣщанія не лызя было сомнѣваться. Въ
опѣиданіи его дальнѣйшихъ распоряженій, я рѣшилась возвра-
титься въ Москву.

420

Постынія псьма пнягши окончательно убѣдили меня въ этомъ намѣреніи. Она надѣялась, на скорый миръ, въ чемъ была увѣрена вся Россия, и весной хотѣла сама проводить меня. Такимъ образомъ я поспѣшно опять соединиться съ своимъ добрымъ другомъ въ Москвѣ. Дашкова встрѣтила меня съ всобыкновеннымъ восторгомъ, и доказала его на дѣлѣ. На радости отъ моего пріѣзда, она освободила должни- ковъ изъ Московскаго острога, обязавъ каждогоъ отслужить мою бензъ за мое здоровье.

"Этотъ праздникъ, дитя мое, достоинъ васъ и вашей Русской матеріи, сказала она, въ честь вашего пріѣзда я не хотѣла давать ни бала, ни концерта, потому что знаю, какъ лучше угодить вамъ." Мало этого; она сдѣлала великолѣпные подарки Заливки и Исленевой, и раздала деньги домашней прислугѣ. За тѣмъ послѣдовала ея оригинальная черта: она ввела меня въ свою спальну, открыла комодъ и показала мнѣ пару перчатокъ, на которыхъ остались слѣды рукъ моихъ. Я случайно забыла эти перчатки на ея туалетномъ столикѣ, не задолго до моего отъѣзда изъ Москвы; княгиня сохранила ихъ на память.

Ея нѣжная любовь и привязанность ко мнѣ были безгра- ничны, и я часто упрекала себя въ неблагодарности, душая когда либо покинуть княгиню. За всемъ тѣмъ, на мнѣ лежалъ другой долгъ въ отношении къ роднымъ, и я считала свое послѣдне путешествіе въ Москву романической глупостью.

Время наше проходило здѣсь безъ всякихъ особынныхъ приключеній. Дѣла вдовы Дашковой понемногу подвигались впередъ, но безкопечные споры еще были далеко отъ раз-вязки. Въ домѣ Дашковой поселились еще двѣ молодыя дѣвушки, родственницы ея, не задолго до моего отъѣзда въ Петербургъ. Это были круглые сироты, почти безпріютныя, которые могли надѣяться на одну Дашкову, и она охотно приняла ихъ подъ свое покровительство. Такимъ образомъ нашъ семейный кругъ былъ веселъ, и мы больше сидѣли дома, чѣмъ прежде.

421

1808 года, весной, во время кораблекрупнення потобли
лордъ Ройстонъ и полковникъ Поленъ; когда это извѣ-
стіе дошло до насъ, всѣ радовались, что я миновала той
же участи. Особенно было жалко лорда Ройстона, только
что вступившаго на поприще дѣятельной жизни, при са-
мыхъ лучшихъ надеждахъ на будущее. Во всякомъ по-
ложеніи онъ могъ служить честію своего отечества; Англія
потеряла въ немъ превосходнаго человѣка, одного изъ: луч-; шихъ своихъ сыновей. Даже въ непріятельской странѣ оплакивали его съ чувствомъ глубокаго и искренняго сожалѣнія.

Переписка моя съ Англіей теперь совершенно прекра-

переписка моя съ Англіей теперь совершенно прекра-
тилась; и хотя я пользовалась всякимъ случаемъ, чтобъ
увѣдомить своихъ родныхъ, по отвѣта не было. Я въ двойни
раскаялась, что оставила Петербургъ, потому что новая
разлука съ княгиней была для нея новымъ источникомъ
безопокойства.

Надежда на миръ становилась больше и больше невѣ-
роятной, и я на цѣмые годы могла остаться добровольной
пленницей, разставшись навсегда съ своими родителями,
которыхъ здоровье уже клонилась къ упадку. Мое отсут-
ствіе могло тѣмъ больше огорчить послѣдніе дни ихъ жизни.
Эта мысль не покидала меня; съ другой стороны мнѣ
было горько разлучиться съ княгиней. Всѣдствіе этого
неопредѣленнаго и тоскливаго положенія, здоровье мое сла-
бѣло. Дашкова замѣтила это, предприняла поѣздку въ
Калугу для моего развлеченія; наконецъ мы появили другъ
друга, не пмѣя надобности объясняться о разлукѣ. Между
тѣмъ, въ августѣ я получила письмо отъ одного изъ Пе-
тербургскихъ друзей; онъ совѣтоваль мнѣ немедленно оста-
вить Москву, чтобъ огравиться на послѣднемъ кораблѣ
въ Англію съ знакомымъ семействомъ. Я показала письмо
Дашковой, и она съ слезами на глазахъ припала необ-
ходимость моего отвѣзда.

Я взяла съ собой Русскую горничную, клюшника кня-

422

гини и разсыльного мальчика. Минута прощанія и при-
томъ послѣднаго прощанія съ княгиней была трагической
минутой.

Черезъ часъ послѣ того, какъ я приняла прощальный
ея поцѣлуй и благословеніе, я тихонько прокралась въ ея
комнату; она спала съ яснымъ, юношескимъ выраженнымъ
на лицѣ. Я долго смотрѣла на нее, пока не залилась
слезами, и покинула ее,—покинула навсегда.

По пріѣздѣ въ Петербургъ я опять поселилась въ домѣ
графши Воронцовой, которой я обязана теперь и тогда
очаровательнымъ гостепріимствомъ.

Между тѣмъ судьба, кажется, преслѣдовала меня нарочно.
То семейство, съ которымъ я надѣялась уѣхать въ Англию,
принуждено было остаться въ России, по причинѣ бо-
лѣзни одного изъ свопку членовъ. Теперь я серьезно
начала безпокониться. Возвратиться въ Москву было болѣе,
чѣмъ неблагоразумно; ѣхать въ Англию было невозможно;
и я не могла выхлопотать паспорта для моей бѣдной Рус-
ской горничной, которая могла бы проводить меня. Ко-
рабль, готовый откликъ, былъ Американский, и послѣ него
не было никакой надежды дождаться другого.

Наконецъ, благодаря доктору Роджерсону и мистеру
Кавана я была принята подъ покровительство Джономъ
Голидэ, однимъ изъ старыхъ знакомыхъ. Онъ охотно
предложилъ мнѣ своп услуги.

Голидэ былъ въ числѣ пассажировъ того корабля, на
которомъ погибли Поленъ и Ройстонъ, и онъ спасся съ
пемногими.

Я рада была его предложенію; оставалось выручить
паспортъ, который съ каждымъ днемъ проходилъ новое
чиновничье мытарство: наконецъ я получила его. Во все
это время, мистеръ Кавана неутомимо и великодушно
хлопоталъ по монмѣ дѣламъ; 19 октября я была готова
выѣхать изъ Петербурга въ Кронштадтъ, гдѣ стоялъ нашъ
корабль; наванѣвъ самого отѣзда вечеромъ, Кавана зашелъ

423

ко мнѣ и совѣтовалъ вооружиться терпѣніемъ въ ожиданіи одного самого непріятнаго обстоятельства. Дѣло въ томъ, что одинъ изъ друзей его, офиціальное лицо, предупредилъ, чтобъ онъ остерегался меня, что правительство хотя и выбдало мнѣ паспорть, но вслѣдствіе допоса приказало схватить мои бумаги; поэтому оно отрядило трехъ офицеровъ, одного въ Кронштадтскій портъ, другого въ Нарву и третьяго въ Ригу съ тѣмъ, чтобъ они слѣдили за мной и на границѣ осмотрѣли мои вещи; въ заключеніе опъ совѣтовалъ Кавана не принимать во мнѣ ни малѣйшаго участія, не провожать меня, чтобъ не навлечь тѣмъ подозрѣнія со стороны полиціи.

Я, дѣйствительно, имѣла съ собой бумаги записки Дашковой въ манускриптѣ, копію съ перешки Екатерины II и княгини, класныя тетрадки и нѣсколько писемъ отъ разныхъ лицъ изъ Россіи въ Аптію.

Услышавъ объ этомъ, я раскрыла чемоданъ; Кавана уложилъ эти бумаги въ особенный пакетъ, послалъ ихъ на корабль, съ тѣмъ, чтобъ спрятали ихъ въ сундукъ какого-нибудь матроса.

Остались бумаги я оставила въ чемоданѣ, предоставивъ ихъ на волю судьбы; въ невинности ихъ я была увѣрепа. Между ними было собраніе Французскихъ упражненій, исправленныхъ княгиней и между прочимъ одно, въ которомъ, за непмѣніемъ болѣе серьезнаго предмета, я разсказала о мышкѣ, напугавшей меня; эта мышка забралась въ рукавъ моего платья, я поймала ее за хвостъ и выбросила. Въ концѣ этого упраженія княгиня похвалила меня за отписаніе, но замѣтила, что я напрасно пощадила мышку потому ихъ развелось слишкомъ много и онѣ современемъ сдѣлаются очень вредны. Послѣ увидимъ, почему я упоминаю объ этой мелочи.

Устропвъ все, я послала свой чемоданъ водой, и за тѣмъ не опасаясь ничего, возвратилась къ Воронцовой. На слѣдующій день, я простилась съ ней и перепочевала въ Оранієнбаумѣ.

424

Рано на другое утро, мы приготовились переправиться въ Кронштадъ; когда я смотрѣла на дворецъ, горничная замѣтила одного молодаго человѣка, слѣдившаго за нашими движением; мы сѣли въ лодку, и онъ очутился съ нами.

Во время переправы, онъ заговоривъ со мной по Французски, Игалиянски и Английски, то побранивая войну, то похваливая мое отечество, но у меня кружилась голова и я неспособна была слушать его.

Высадившись въ Кронштадтѣ, я потеряла изъ виду своего спутника; и пошла завтракать къ мистеру Голидэ. Между тѣмъ, поутру пришелъ Кавана; мы начали думать, что вся наша тревога была попусту; вещи мои прошли таможню и запечатаны казенными печатями. Но не тутъ-то было; вечеромъ явился Английскій агентъ, блѣдный, испуганный и отъ имени статскаго совѣтника Кайсарова попросилъ выдать небольшой, красный чемоданъ. Я отдала его терпѣливо и ожидала послѣдствій. Черезъ три часа мпѣ возвратили его, и потомъ снова потребовали.

Въ течени нѣсколькихъ дней мои вещи постоянно перехoldили изъ рукъ въ руки; бумаги мои, письма, ноты, упражненія все было перечитано подъ клятвой. Маленькимъ тираномъ, мучившимъ меня, былъ тотъ молодой человѣкъ, который провожалъ насъ изъ Ораніенбарма въ Кронштадтъ. Не подавая ему вида, что меня сильно огорчало это дѣло я, просила его навѣстить меня и потомъ отобѣдать въ одной Английской отели. Онъ не замедлилъ явиться; я разсказала ему весь ходъ моего преслѣдованія, назвавъ его "Confident malgré moi." Вслѣдъ за тѣмъ, онъ упрашивалъ иностранныхъ капитановъ не принимать меня на свои корабли. Теперь не только моимъ бумагамъ, но и мпѣ самой угрожалъ аресть. Впрочемъ, благовоспитанный и добрый капитанъ, съ которымъ я и Голидэ условились отправиться, такъ близко принялъ къ сердцу участие молодой леди въ пльну, что поклялся цѣной жизни защитить меня отъ безчеловѣчныхъ варварствъ.

425

Корабль осматривали несколько разъ; мемуары Дашковой, которые были отданы подъ сохранение капитану, были спасены.

Между тѣмъ меня потребовали къ Кайсарову; на вопросъ мой онъ отвѣчалъ, что еще ничего серьезнаго не найдено, что правительство заподозřило меня въ вывозъ важныхъ секретныхъ бумагъ въ Англии, что мои политические связи довольно хорошо известны, что изъ моихъ бумагъ онъ отобралъ ноты, не зная хорошенько, ноты ли это или тайная рукопись дифрами, и что наконецъ одну бумагу онъ повергнетъ къ стопамъ государя, на собственное его усмотрѣніе.

Какую бумагу и кто въ ней замѣшанъ, спросила я. Безъ компліи, отвѣчалъ онъ, княгиня Дашкова, руководившая васть во всемь этотъ, но онъ не предвидѣлъ никакихъ дурыхъ послѣдствий и совѣтовалъ мнѣ не бояться. Я непремѣнно хотѣла знать, какую бумагу онъ нашелъ особенно подозрительной; я опасалась ввести въ эту княгиню, что осталось бы горькимъ упрекомъ на цѣлую мою жизнь. И что же наконецъ? мое сочиненіе о мышкѣ обратилось подъ рукой Кайсарова въ уголовное преступленіе.

Я разразилась смѣхомъ, и сказала, что если онъ представить этотъ листокъ въ сенать, его осмѣть весь Петербургъ. Нотомъ я разсказала ему, въ чемъ дѣю; кажется сомпѣнія не могло быть, за всемъ тѣмъ статскій совѣтникъ хранилъ серьезный и важный видъ, хотя и убѣдился въ томъ, что, въ самомъ дѣлѣ, можно сдѣлаться посемѣшищемъ всего города. Онъ обѣщалъ прочитать эту бумагу въ четвертый разъ, по-разсемѣшить насъ ею и потомъ покончить слѣдствіе. Кромѣ того, онъ нашелъ одно безъименное письмо и также придалъ ему какое-то политическое значеніе.

Я объяснила и эту загадку; но трудно было увѣрить человѣка, извращавшаго смыслъ самыхъ простыхъ вещей и видѣвшаго преступленіе во всякомъ, самомъ невинномъ дѣлѣ, толкуя предметы на свой ладъ; все это въ высшей степени оскороблило и тяготило меня. Я сказала Кайсарову, что я

54

426

жалѣю его, какъ слѣдое орудіе шпіонства, за которое честный
и не лишенный чувства человѣчка никогда не возмется.

Съ тѣмъ выѣстъ за мной подсматривалъ другою сыщикъ,
утромъ днемъ в ночью постоянно сидѣвшій противъ моей
спальни; я видѣла его по необращала вниманія; горничная,
недовольная присутствіемъ этого шлюна, сказала мнѣ, что
онъ поставень пабюдать за мной и за всѣми моими посѣ-
тителями. Впрочемъ онъ напрасно хлопоталъ, потому что
у меня, ни вокругъ меня ему нечего было подсторожить.

Кайсаровъ, открывъ мекку моимъ бумагами письма
княгини Анны Дашковой (съ которой онъ былъ хорошо
знакомъ), почувствовалъ уваженіе ко мнѣ; эти письма показ-
али ему въ истинномъ свѣтѣ мой характеръ и подтвердили
выгодное мнѣніе его. Онъ замѣтилъ, что у меня долженъ
быть какой-нибудь врагъ; исторію... онъ зналъ и
обратилъ мое подозрѣніе на человѣка, котораго я доселѣ
считала своимъ другомъ; эта личность... занимала
очень выгодное мѣсто въ Россіи и пользовалась безусловной
довѣренностью Дашковой; онъ читалъ ея мемуары и посвя-
щеніе ихъ; ему было извѣстно и то, что они переданы мнѣ.

Все это я узнала огъ Кайсарова; онъ не сталъ преслѣдовать
дальше, но предупредилъ, что его обязываетъ прпсяга не
допускать вывоза мемуаровъ, равно и другихъ бумагъ, отно-
сящихся до Россіи. По чувству уваженія и дружбы, онъ
предупѣдомилъ меня и о томъ, что если ничего запрещеннаго
не найдется въ моихъ чемоданахъ, а буду подвергнута лично-
му обыску, прежде чѣмъ оставлю Россію; и такъ какъ мон
слути также будуть обысканы, передъ отъездомъ ихъ въ
Москву, то онъ совѣтовалъ быть осторожной въ письмахъ,
которыя я вручу имъ.

Признаюсь, теперь мое пегодованіе превышало мѣрь; но
Кайсаровъ сообщилъ все это дружески, и потому я побла-
годарила и простилась съ нимъ.

Особенно грустно было за княгиню; я желала лучше
уничтожить ея записки, чѣмъ輪устить схватить ихъ и

427

потомъ перетолковать. Богъ знаетъ, какъ. Всѣдѣствіе этого я сожгла ихъ, знал, что коня, переписанная мной, была перевезена сестрой въ Англию. Послѣ этого я рѣшилась возвратиться въ Москву и, если княгиня хоть нѣ сколько пострадаетъ въ этомъ дѣлѣ, раздѣлить ея горе пополамъ до конца жизни. Я писала ей подробно о всемъ, что происходило со мной въ Кронштадтѣ и послала письмо секретно. Въ ожиданіи результата, я отправляла открытыя письма графу Воронцову, кѣли Пемброкъ, сестрѣ Чичагова и другимъ, считая себя бѣ лѣ снисходительнымъ судьей, чѣмъ Кайсарова. Одно письмо я отослала пазадъ автору его; другія получала распечатанными; одного не рискула прочитать—это было любовное письмо отъ князей Щербатовой къ мистеру Портеру; думая, что огонь всего лучшие идеть къ нему, я бросила его въ печку и, въ присутствіи пѣ котовыхъ свидѣятелей, оно улетучилось въ чистое пламя. Всѣдѣствіи любовники вступили въ бракъ.

Черезъ пять дней, по приѣздѣ моемъ въ Кронштадтъ, Кайсаровъ потребовалъ меня для нового допроса, и наконецъ поздравилъ меня съ полнѣ мъ оправданіемъ. И ноты и мыши — все было признано невиноватымъ; это значило буквально “толочь воду въ ступѣ.” Прочаясь съ своимъ инквизиторомъ, я дала ему почувствовать смыслъ этой пословицы; онъ, въ свою очередь, въ розятно въ силу своей вѣжливости и предупредительности, просилъ меня написать княгинѣ Анну объ этомъ дѣлѣ, что я не времинула исполнить.

Корабль готовъ былъ выйти въ море; мы не хотѣли терять времени и немедленно перебрались на борть. Впрочемъ личный обыкъ еще висѣлъ у меня на плечахъ. Мы пригласили Кайсарова отобѣдать съ нами. Онъ былъ занять, по надѣлся придти проститься. Мы огобѣдали и, не дождавшись Кайсарова въ пазначенное время, отправились къ кораблю, где я простилась съ доброй и непозитивной графиней Воронцовой, и съ слугами, которые раставались не безъ слезъ. Октября 26, въ прекрасный осенній вечеръ мы сѣли

428

ка корабль. Я каждую минуту окидала Кайсарова; впрочемъ якорь былъ поднять и намъ оставалось миноваться—пройти сторожевой корабль.

За вамъ слѣдовала не большая бригантина. Корабль к бригантина были купеческие, нагруженные пенькой. На постѣней находился, пѣкто мистеръ Доповапъ, мужчина высокій, съ виду важный, съ подагрой въ погахъ и въ желыхъ сапогахъ, веобыкновенно нервный, раздражительный и большей охотникъ до всякого рода путокъ. Все это относится къ его наружности; пастоящія же его качетва скрывался, плѣбже.

По пріѣздѣ въ Россию офицеры сторожеваго корабля купили у него бочку вину и остались ему должны пятдесать фунтовъ. Когда мы проходили мимо караула, намъ подали знакъ остановиться: офицеры должны были помѣтить наши бумаги и отпустить насть. Эта церемонія кончилась очень скоро и, черезъ нѣкоинько минуты мы были въ открытомъ морѣ.

Я изумлялась, что личный мой бобыкъ былъ забытъ к Кайсаровъ не явился; по чудо объяснилось очень просто. На бригантина мистеръ Доповапъ мучился ужасной болью. Бѣсповался и кричалъ. Между тѣмъ одинъ офицеръ, желая отвлечь его впиланіе и дать время своимъ товарищамъ естутиться въ лодку, душилъ его въ своихъ объятіяхъ; наконецъ, пожелавъ ему счастливаго путешествія, онъ безжалостно наступивъ ему на ногу, спрыгнулъ къ своимъ друзьямъ, оставивъ Доновина охать и сérдиться: такимъ образомъ это пріятельское "прости" стоило ему пятдесать фунтовъ, потому что долгъ въ суматохѣ не былъ заплаченъ.

Я отъ души смѣялась, хотя миѣ и жалко было обѣдаго Допована. Ему же впрочемъ мы были обязаны немедленнымъ выходомъ изъ Кронштейскаго порта.

Послѣ всѣхъ непріятныхъ исторій въ послѣднее время, я съ восторгомъ окидала минуты отніятія; но когда мы были уже далеко отъ Русскаго берега, я спокойно сѣла на палубѣ и стала смотрѣть на великолѣпный закатъ солнца, въ послѣдній

429

разъ свѣтившаго для меня на горизонтѣ страны, гдѣ я так-долго пробыла, какъ дома, и гдѣ остались за мной самыя живыя воспоминанія любви и гостецріимства. Я чувствовала какую-то тихую грусть, и душой играла глубокая мечта о моей “Русской матери.” Но матросъ запѣлъ Англійскую пѣсню и звуки родной пѣсни, не слышанной мной виродолженіе пяти лѣтъ, сладко разбудили меня отъ мечты. Въ сердцѣ проснулись отрадныя воспоминанія о родинѣ, семействѣ и друзьяхъ, къ которымъ я неслась по волнамъ

Падъ нами уже раскинулась чудная звѣздная ночь; я не хотѣла сходить въ свою тѣсную каюту. До часу я гуляла на палубѣ; добрый нашъ капитанъ вынесъ мою постель наверхъ, устропѣ ее на сверткѣ новыхъ копатовъ и я, завернувшись въ матросское одѣяло, легла и скоро заснула глубокимъ сномъ.

Три часа я спала; меня рузбудилъ страшный толчекъ и трескъ, такъ что я въ просонкахъ приняла его за разрушеніе вселенной. Немедленно вскочивъ, я увидѣла, что мы стоялись съ другимъ судномъ; паруса, мачты, снасти—все перепуталось. Я осталѣнѣла отъ страха, ожидая, что будетъ говориться. Среди пересранокъ проклятій и приказаній я одно попяла, что бригантика соплась съ настоящаго пути въ темнотѣ и, пользуясь попутнымъ вѣтромъ, налетѣла на часъ. Ударъ былъ такъ силень, что отбросилъ бригантину па значительное разстояніе въ сторону, гдѣ она бросила якорь. Всѣдъ за тѣмъ, мы ударились о скалу; отъ втораго толчка корабль остановился, съ отбитыми носомъ и кормой.

Бѣдный мистеръ Голидэ, почивавшій въ своей колыбели, очень неохотно проснулся и вышелъ на палубу, ожидая повторепія нового толчка. Что касается до меня, сначала я струсила, а потомъ равнодушно смотрѣла на все, что бы ни случилось.

Къ нашему счастію ночь была прекрасная, вѣтеръ умѣренный и корабль хорошо обить и построенъ. Капитанъ

430

велъ сèой очень смѣло, расторопшо, и одушевлялъ насъ дов'ж-
ренностью. Лодки были отвязаны и приготовлены въ
случаѣ необходимости; но канитанъ просилъ насъ остаться
на палубѣ до разсвѣта, изъ опасенія потонуть между льдинами,
потому что онъ потерять направленіе всѣдествіе потухшаго
маяка. Потомъ онъ приказалъ стрѣлять изъ ружей; такъ
какъ онъ былъ очень любимъ своей прислугой, то по совѣту
его она меньше пила, чѣмъ обыкновенно въ подобныхъ
случаяхъ.

Онъ выпесъ изъ каютъ всѣ мои вещи, все, что принадлежало
другимъ, за исключеніемъ своихъ собственныхъ пожитковъ;
и это онъ сдѣлалъ съ тѣмъ намѣреніемъ, чтобъ не упрекали
его въ безпечности о кораблѣ и о спасеніи собственности
своихъ пассажеровъ.

Въ такомъ положеніи мы находились отъ четырехъ часовъ
до восьми, когда исно разсвѣло и мистеръ Донованъ могъ
явиться къ намъ на помощь. Угрюмо посматривалъ онъ;
потому что рисковалъ всѣмъ своимъ состояніемъ въ настоящемъ
случаѣ. И когда онъ увидѣлъ свою бѣдную "Марію," такъ
давно служившую ему на моряхъ, съ обломанными мачтами,
съ отбитыми бортами, совершенно окалеченную, то сказалъ,
что это зрѣнше для него также плачевно, какъ присутвіе
у постели умирающего друга.

Когда мы осмотрѣлись утромъ, положеніе наше было
гораздо опонѣше, чѣмъ мы думали. Мы находились среди
скалъ; впередъ свѣжѣлъ, ледяныя глыбы и морской приливъ
были ужасны. То, что ночью показалось намъ берегомъ,
было сплошной массой подводныхъ камней, и если мы въ
первыя минуты испуга бросились въ лодки, то навѣрное
погбили бы. По всѣмъ признакамъ надобно было ожидать
дурной погоды; ружейные выстрѣлы напоминали о корабле-
крушеніи и, когда мы озирались кругомъ, все сливалось въ
одну грозную картину; надежды на спасеніе не было никакой,
Одна бриганцова, виновница нашего несчастія, могла
служить намъ. Мы оставили "Марію" и перешли на палубу

431

другого судна, рѣшившись извѣстить о своемъ положеніи въ
Петербургъ и, возвратиться, если можно черезъ Филиандію

Между тѣмъ ружейная пальба была услышана на берегу и,
къ величайшему нашему удовольствію, мы увидѣли двѣ лодки,
плывавшія по на правленію къ намъ. Было два часа, когда
онъ подошли. Отъ нихъ мы узнали, что они Филины, оби-
татели небольшаго острова, Сталію, лежащаго въ двадцати
верстахъ отъ Чридрихстама.

Голидэ и я тотчасъ же перешли къ нимъ въ лодку и,
прежде чѣмъ мы достигли острова, вѣтеръ такъ усилился,
что мы сомнивались въ благополучіи корабля; мы обещали
немедленно выслать моряковъ на помощь погибающихъ бри-
гантинъ, но никакія обещанія наградъ, никакія увѣренія
не могли склонить островыянъ пуститься въ бурное море.
Я никогда въ жизни такъ много не страдала. Съ одного
конца острова, мы могли разлапить корабль и бригантину;
страшно было смотрѣть на нихъ, ежеминутно готовыхъ
онуститься на дно вмѣстѣ съ бѣдными пассажирами. Но
Филины, хорошо знакомые съ ихъ заливомъ, лучше насъ
понимали дѣло; въ самомъ дѣлѣ, ихъ утлыя ладьи не
могли держаться въ бурномъ морѣ; на слѣдующее утро я
выбѣжала посмотрѣть на корабль: его едва можно было
замѣтить, а бригантина сопокойно держалась на якорѣ.

Въ тотъ же день, капитанъ, въ сопровожденіи шести
храбрыхъ моряковъ, вышелъ на берегъ и, ознакомившись
съ ужасами, какие совершается здѣсь во время корабле-
крушеній, вооружилъ своихъ матросовъ и поклялся не
оставить въ живыхъ ни одногоъ жителя на островѣ, въ
случаѣ, если бъ не нашелъ насъ благополучными.

Первые два человека, встрѣтившіеся капитану, не могли
удовлетворительно отвѣчать на его вопросы, выраженные
мимикой; онъ началъ шумѣть; и я не знаю, чѣмъ бы
кончилось, если бъ, къ счастію, мы не встрѣтились съ
н�ѣ.

Увидѣвъ насъ, онъ такъ обрадовался, что началъ пла-

432

кать. Если объ онъ исполнилъ свои угрозы, онъ былъ бы крайне несправедливъ; потому что я никогда не встрѣчала такой милой напвности, доброты и гостепріимства среди сельских жителей.

Румяная молодая женщина, управлявшая челнокомъ, на котором мы переправились на островъ, привела насъ въ хищницу своей матери, одну изъ лучшихъ во всей деревни. Мы вошли въ просторную избу, очень живописно обставленную всевозможными рыбачьими снарядами и сътями, навѣшанными въ комнатѣ въ видѣ фестоновъ. Оно окно выходило къ суровому морю, другое къ небольшому заливу, гдѣ бригантина скоро стала на якорь. Въ хищнике жила старушка "Мамма," какъ ее называли, окруженная многочисленной семьей и въ нѣкоторомъ смыслѣ, королева острова.

Она приняла пасъ очень ласково, загопила большую печку, чтобъ обсушить и отогрѣть насъ, предложила молока и масла съ чернымъ хлѣбомъ, мы вынули своего чаю и составили ужинъ. "Мамма" приготовила мнѣ лучшую постель; я удивилась мягкости перинъ и подушекъ, обшитыхъ кружевами. Здѣсь были еще двѣ, также хорошія постели и, когда вся семья разсыпалась по разнымъ угламъ, мы были совершенное спокойны.

Въ четыре часа утра, сыпъ ея "Туома" возвратился на свою лодку съ соѣдняго острова; приѣздѣ его поднялъ на поги всю семью. Поднялась Мамма и сестра ея, старуха; а съ ней вскочили четверо ея сыповей; поднялась дочь Маммы съ своимъ плаксивымъ ребенкомъ; потомъ явились Марья и Сара, незамужнія дочери хозяйки, словомъ вся изба засуетилась. Они окружили Туома, служали его разсказы, подали ему завтракъ изъ вяленой соленой рыбы, чернаго хлѣба и кислаго молока; за тѣмъ начали прясть, коротая время разсказами, шутками и смѣхомъ. Я рѣдко видѣла такое трудолюбивое семейство, совершенно довольное своей скромной долей.

433

“Мамма” попимала по-русски; поутру, когда было свѣтло, я, вставала и, съ помощью ел, одѣвалась; погочь выходила гулять; въ это время убирали комнату, открывали окна и ставили на стой пашь деревенскій завтракъ. По возвращеніи, я заставала всю семью за разными работами, при чемъ каждый имѣлъ свое собственное дѣло.

Мамма была моей оградой. Я хотѣла разузнать отъ неся о всемъ, что было любопытнаго въ этой деревни. Она разсказывала мнѣ о жителяхъ, которыхъ было здѣсь — и муж-щинъ и женщинъ—пятдесятъ двѣ души. Всѣ ихъ обычаи, правы, религія, остались въ прежнемъ видѣ, когда они припадлежали Швеціи; теперь же они были Русскіе под-данные.

У Маммы былъ другой сынъ, кажется въ Фририхегамѣ, гдѣ онъ учился читать; замѣчательно, что всѣ члены семейства были грамотные. Пасторъ пріѣзжалъ на островъ два раза въ годъ. поучать ихъ вѣрѣ, которая была, если не ошибаюсь, лютеранская. Въ хрибинѣ была огромная библия, очень стараго изданія, на Финскомъ языке, и когда мистеръ Голидэ прочиталъ нѣсколько словъ, не понимая впрочемъ значенія ихъ, всѣ съ изумлениемъ на него взглянули.

Меня поразила простота въ ихъ образѣ мыслей, руководившая всѣми ихъ поступками. Когда я открыла свои че- моданы, чтобы просушить платье, нѣкоторые вещи спильно возбудили ихъ любопытство. Я отобрала нѣсколько предметовъ и предложила въ подарокъ доброму семейству. Мамма за всѣхъ отвѣчала слѣдующими словами.

“Дитя мое, вы очень добры, и мы благодаримъ васъ; но вѣдь эти наряды не годятся намъ; вы йдете въ даделькій путь у васъ есть друзья; имъ будетъ любо видѣть васъ въ этихъ украшеніяхъ.”

Я долго доказывала, что это преложеніе съ моей стóроны есть долгъ за ихъ гостепріимство и ласки. Мамма улыбнулась и примолвила, что, конечно, есть злые остро-

55

434

витяне, варварски поступающіе съ людьми, застигнутыми
кораблекрушеніем; они же всегда считали ихъ злосчастными,
посланными подъ ихъ кровъ самимъ Богемъ;" и еслиъ,
прибавила она, я была выброшена бурей тамъ, гдѣ вы
живете, вы не оставили бы меня."

Когда "Мамма" рѣшительно отказалась отъ мопхъ по-
дарковъ, я замаскировала ихъ въ сувениры, но она настояла,
чтобъ я взаимно припяла отъ нея что нибудь на память.

Природа щелочная для этихъ обѣдныхъ жетелей, ода-
рила ихъ силой и безъискусственной красотой. Женщины
въ особенности хороши и благодаря ихъ трудолюбію,
прекрасно одѣты.

Костюмъ очи сохранили Шведскій. Онѣ правять люд-
ками также хорошо, кокъ мужчины. Я видѣла, какъ онѣ
ловко, неустрашило плаваютъ въ морѣ, потомъ притягиваютъ
къ берегу и, возвращаясь домой, послѣ легкаго отдыха,
обычнымъ порядкомъ принимаются за работу, какъ будто
ничего не бывало; между тѣмъ, для меня онѣ казались
тероиными.

Островъ состоитъ изъ площадныхъ гранптныхъ скалъ, осѣ-
ненныхъ соснами, изрѣзанныхъ ручьями, пещерами, не-
большими бухтами и заливами, со всѣмъ разнообразіемъ
живописно-раскидывающагося берега, такъ что въ ясную
погоду онъ походить на алмазъ, оправленный моремъ;
но здѣсь нѣтъ пастобшь ни для одпой коровы, и жите-
ли не имѣютъ никакого понятія о землѣдѣльческихъ работахъ.

Впродолженіи восьми дней, проведенныхъ нами въ этомъ
патріархальномъ быту, насъ часто посвящали друзья съ
бригантины; спабжепная новымъ способнымъ экипажемъ,
теперь она могла безопасно плыть въ Швецію; я еще
разъ согласилась войдти на корабль, когда подумѣть бла-
гопріятный вѣтеръ. Между тѣмъ мы написали своимъ
знакомымъ въ Россію; къ счастію не могли послать пи-
семъ прежде, чѣмъ пустились въ новый путь.

На восьмой день, по прибытіи нашемъ въ Стаміо,

4:35

Вътеръ перемѣплился; мы были готовы отплыть, не безъ сожалѣнія разставаясь съ своими добрыми островитянами. Я сказала "Маммѣ," что мнѣ бы хотелось взять ее съ собой; "и безъ старой Маммы, отвѣчала она, есть кому любить васъ тамъ, куда вы плывете; да если бъ я и повѣхала съ вами, кромѣ васъ меня никто не приголубилъ бы; да и то сказать, мнѣ жалко дѣтей и острова; да и вамъ будетъ горько видѣть меня на чужой сторонѣ, не умѣющую ни слова сказать на вашемъ языкѣ."

На прощанье она дружеско поцѣловала меня; я воз-
вратила ей поцѣлуй и она, заплакавъ, сказала: "да со-
хранить васъ Богъ, мое милое дитя, и да сопствуетъ
вамъ на великой водѣ; пожалѣйте меня, я никогда не
увилку ее."

Едва мы подняли якорь, какъ навстрѣчу намъ выѣхалъ
ботинъ; это была моя старая мамма, которая нашла мой
носовой платокъ и немедленно рѣшилась возвратить его;
съ помощью одной изъ своихъ дочерей, она отчалила лодку
и пристала къ нашему кораблю; я рада. сказала она,
еще разъ взглянуть на васъ и пожелать вамъ счастія.
Она слѣдовала за нами долго, какъ только было возможно,
но мы скоро потеряли изъ виду и добрую мамму и
гостепріимный островъ.

Мы взяли въ Стоянио лоцмана, но онъ могъ вести насъ
только на икоторое разстояние, потому что не зналъ всѣхъ
частей залива, очень опаснаго для мореплавителей; на остро-
вѣ Аспо онъ совѣтовалъ подать сигналъ и вызвать на смѣну
другого моряка.

Около четырехъ часовъ, пополудни мы увидѣли островъ
Аспо и подалі сигналъ. Къ сожалѣнію, отвѣта не было
никакого. Между тѣмъ нашъ лацманъ объявилъ, что онъ
дальше не можетъ править; съ корабля раздался ружейный
выстрѣлъ, чтобъ привлечь винманіе Финновъ, но напрасно.
Наконецъ мы такъ близко подошли къ скаламъ, охранявшимъ
эють пустынный берегъ, что принуждены были бросить
якорь, иначе намъ угрожала непобѣжная гибель.

436

Якорь, отскочивъ отъ скалы, ударился въ корабль; капи-
танъ немедленно спустилъ лодку, присталъ къ берегу и при-
нудилъ лошмана, подъ угрозой отвѣтственности за благополучіе
экипажа, помочь кораблю; Флишъ волей не волей принялся
за работу, и въ иѣскоjько мянуть съ совершеннымъ знаниемъ
дѣла, вывель нась на безопасное мѣсто. Тогда мы переѣхали
на берегъ, увидѣли передъ собой что-то въ родѣ города,
который послѣ покинутой нами кучи лачугъ, показался вели-
колѣпнымъ и многолюднымъ.

Насъ хорошо приняли и показали одпу изъ лучшихъ избѣ,
которая была построена изящнѣй, но не такъ была чиста и
удобна, какъ хижина Маммы.

Мистеръ Голидэ приготовилъ намъ ужинъ, состоявшій
изъ мисы супа; и когда хозяинъ подалъ его на столъ, къ
крайнему удивлѣнію, сервисъ нашъ былъ серебряный—
большая серебряная ложка, и иѣскоjько обыкновенный,
серебранный подсвѣчникъ, очень затѣлливой работы и, оче-
видно, служившій путепственникамъ, любившимъ роскошь.
Онъ былъ призналомъ вовсе неутѣшительной ревнутація
острова, напомнившаго миѣ разсказъ Маммы.

Я не отправила своихъ чемодановъ; мы рѣшились
выѣхать, при первой возможности; но иѣтеръ дулъ совершен-
но-противый; и надобно было поспѣдѣть у моря въ ожиданія
лучшей погоды.

На островѣ Аспо у меня была своя особенная комната; я
спала на соломѣ, пока не принесли миѣ постель съ корабля.
Старушка служила мнѣ, но быдная Ева была мешѣ ласкова,
чѣмъ Мамма. Аспо совершенно походилъ на Стаміо, по
только былъ обширнѣе и разнообразнѣе. Гранитныя массы
были изумительной красоты; обломки ихъ расбрасывались
по землѣ мелкимъ щебнемъ. Здѣсь была гранитная пабе-
рекная, длиной въ четыреста моихъ шаговъ. Съ этой пла-
формы открывался величественный видъ на окрестности
острова, и море. Однажды мы прошли весь островъ
поперекъ, и я ничего не видала больше романическаго.

На той сторонѣ, гдѣ нашъ корабль стоялъ на якорѣ, море

437

бушевало и пѣнилось; на противъ, на другой сторонѣ были двѣ тихія пристани, осѣненные деревьями и повидимому совершенно безопасныя для кораблей; на самомъ же дѣлѣ, усѣянныя подводными скалами, онъ служать вѣролемной западней для мореплавателей; и мы скоро убѣдились, что добыча отъ кораблекрушеній составляетъ родъ пропитанія для жителей Аспо, или одно изъ удовольствій ихъ жизни.

На другой день вѣтеръ также былъ противный; ваконецъ измѣнился, но принесъ съ собой хололную и сырую погоду: выпалъ снѣгъ. И когда мы увидѣли свой корабль, покрытый пинемъ, намъ взгруслилось: зимовать на островѣ Аспо, безъ провизіи, было бы самой печальной перспективой.

Черезъ два дня морозъ кончился, но попутнаго вѣтра все еще не было. Однажды, прогуливаясь по острову, мы увидѣли четыре корабля, крейсировавшихъ въ открытомъ морѣ, среди величайшей опасности; на нихъ постоянно паказывались сигналы, призывавшіе на помощь. Каждый Финшъ на Аспо былъ моракъ, но никто не хотелъ выѣхать на помощь погибавшимъ кораблямъ; иденежныя награды, ни просьбы—и что не убѣждало островитанъ. Они отговаривались тѣмъ, что Русскій императоръ запретилъ имъ впускать корабли въ порты во время войны,—они представили въ свое оправданіе много другихъ равпо ложныхъ и безчеловѣчныхъ предлоговъ.

Толпа собралась на навережной и съ любопытствомъ, нечуждымъ своекорыстныхъ цѣлей посматривала на затруднительное положеніе кораблей; икоторыя изъ Финновъ едва сдерживали восторгъ, когда гибель судовъ была очевидной. Къ счастію, первый корабль миновалъ опасность, вошелъ въ каналъ и счастливо поплылъ.

Теперь мы, въ свою очередь, торжествовали. Три другие корабля могли благополучно слѣдовать за первымъ, и они начали пробираться. Теперь императорскій приказъ, страхъ ваказанія, опасность государства — все въ минуту было забыто; не видя болѣе надежды на грабежъ, три Финна

438

тотчасть же спустились въ море, разумѣется, съ тѣмъ, чтобъ не
потерять награды, если не удалось выиграть хищной добычи.
Это было въ воскресенье; вечеромъ, по обыкновенію, они
собрались слушать мессу и пѣть псальмы, съ совершенно
спокойной совѣстью.

Такъ мы провели три недѣли; наша самая свѣжая пища
лежала шесть недѣль; двѣ коровы, единственные на островѣ,
перестали снабжать насъ молокомъ, и мы обречены были на
великій постъ; между тѣмъ, благодаря морскому воздуху и
нашему здоровью, апетить былъ не обыкновенно алчный.
Положеніе наше съ каждымъ днемъ стоновилось хуже; на-
ступила глубокая осень, и плаваніе по заливу было въ высшей
степени опасно. Наконецъ 26 Ноября вѣтеръ и погода благо-
пріятствовали, и на другой день мы вышли въ море. На пути въ
Карлскрону, Шведскій городъ, мы провели пять дней и ночей;
путешествіе было страннымъ, и капитанъ постоянно стоялъ
на палубѣ, не ослабно наблюдая за ходомъ корабля. Не разъ
мы воображали себя узниками Французской или Датской
турьмы, часто встрѣчаясь съ крейсировавшими лодками.

Послѣднее несчастіе застигло насъ близъ самой Карл-
скропы, 2 декабря, когда, въ восемь часовъ утра, въ на-
шемъ виду показались три непріятельскихъ корабля. Мы
поспѣшили какъ можно скврѣні подойдти къ порту. Бъ
однадцать часовъ миновалась опасность и мы благопо-
лучно вышли на берегъ.

Въ Карлскронѣ мы встрѣтили исколькikhъ капитановъ
тѣхъ кораблей, которые послѣ насъ отплыли изъ Кронштадта ;
отъ нихъ мы узнали, что Кайсаровъ черезъ день спокойно
уѣхалъ изъ города, оставилъ всѣхъ въ покоѣ, но что на
слѣдующій пришло приказаніе арестовать нашегоъ бѣднаго
капитана, вслѣдствіе подозрѣнія на его пассажировъ.

Мы недолго пробывли въ Карлскронѣ, откуда отправи-
лись въ Готенбургъ. Два дня мы провели въ Гельсин-
бургѣ, очень интересномъ по своему военному положенію;
онъ лежалъ прямо противъ Элсинера и постоянно сно-
сился съ нимъ посредствомъ переговорныхъ флаговъ.

439

Англійскія корабли сторожили проливъ Зундъ. Передъ нами была самая одушевленная сцена; потому что скоро ожидали прибытія большаго флота и за тѣмъ битвы.

Впрочемъ мы не дождались ничего серьезнаго, и:::В:пр:оч:ем:ъ:м:ы:н:е:п:о:д:о:ж:а:ли:п:у:т:ь:в:е:п:ъ:Г:о:т:е:н:б:ур:гъ:ку:да:п:р:і:в:х:а:ли:16:д:е:к:а:б:р:я.:
18 мы опять вышли въ море и наконецъ, послѣ довольно-
сноснаго плаванія, если принять во вниманіе время года
и военную тревогу, пристали къ Англійскому берегу, въ
Гарвичѣ, 26 декабря, 1808 года.

ПИСЬМА ПЗЬ РОССИИ.

1805—1807.

Изв переписки миссъ Упльмотъ, старшей сестры изда-
теля этихъ мемуаровъ, мы намърены были сдѣлать только
нѣкоторыя извлеченія, чтобъ передать понятіе о послѣднихъ
годахъ жизни Дашковой; но когда мы взглянули на со-
браніе писемъ, досаавленихъ намъ въ коньяхъ друзьями
и родственниками Упльмотъ, мы сочели несправедливымъ
подвергать ихъ произвольному сокращенію. Вслѣдствіе
этого мы издаемъ ихъ вполнѣ, за исключеніемъ самыхъ
незначительныхъ отрывковъ, писколько не интересныхъ
для посторонняго читателя. Эти письма представляють
сжатую, но одушевленную картину разнообразныхъ спенъ,
видѣнныхъ авторомъ ихъ во время восьмнадцатимѣсячаго
пребыванія его въ Москвѣ и Троицкомъ; княгиня Дашкова
стоитъ въ нимъ на первомъ планѣ. Предметы нового
міра обрисованы такъ, какъ они отразились въ живомъ
воображеніи молодой дѣвушки; изложеніе ихъ запѣчатлѣпо

441

духомъ и оригинальности мысли и слога, способных
обратить внимание обыкновеннаго читателя. Для друзей
Ульямотъ, знавшихъ ее лично, онъ напомнять силу вы-
раженія и блескъ фантазіи, которые отличали ея изустную
бесѣду.

Само собой разумѣется, что миссъ Ульямотъ не могла
преднолагать, что ея письма являются пѣсегда въ свѣтѣ; она
писала ихъ своимъ искреннымъ друзьямъ, и потому не
liязя требовать етъ низъ пи общаго интереса, ви литера-
турнаго достоинства. Сестра ея, собравъ эти материалы,
рѣшилась напечатать ихъ вмѣстѣ съ разсказомъ княгини
Дашковой, какъ свидѣтельство уваженія къ пей и какъ до-
полнительное поясненіе самихъ мемуаровъ.

Намъ остается сказать иль сколько словъ о миссъ Ульямотъ.
Всегда слабая здоровьемъ, она скоро, по возвращеніи изъ
Россіи, начала испытывать сильные припадки одымки, на
что она жалуется въ одномъ изъ своихъ писемъ. Туман-
ный и сырой воздухъ Англии былъ въ высшей степени
вреденъ ея грудной болѣзни; поэтому она принуждена была
искать благопріятнаго климата въ южной Франціи. По-
селившись въ Мулэнѣ, она пробыла здѣсь три или четыре
года, за исключеніемъ вѣсколькихъ последеній ея друзьямъ
въ Англии и Ирландіи; но здоровье ея не поправилось.
Возраставшая болѣзнь заставила ее переѣхать въ Парижъ;
здѣсь, послѣ вѣсколькихъ дней мучительной агоніи, она
встрѣтилась съ своей могилой, 20 марта, 1824 года.

4 августа, 1805 года, на кораблѣ
передъ Кронштадтомъ.

Три недѣли ровно, какъ мы оставили Иондонъ, и сего-
дня утромъ, въ шесть часовъ бросили якорь у Кронштад-
скаго мола. Теперь моя милая А..... и именно теперь я

56

442

могу написать тебя; потому что сижу на кораблянни-
цей и смотрю на Россию сквозь телескопъ на палубъ.
Все, что могу сообщить тебя, — постройка портовъ и батарей,
которыя вижу, красивая и прочная; военныхъ людей, съ
виду прекрасныхъ, множество; на молѣ толпятся купцы, и
я боюсь, чтобъ памъ не пришлось простоять здѣсь долго.
Заливъ покрытъ небольшими лодками, которые возвраща-
ются изъ Петербурга, гдѣ въ прошлую ночь праздновали
день рождения вдовствующей императрицы.

На противоположномъ берегу, покрытомъ лѣсами, стоить
загородный дворецъ, Оранієбаўмъ. Вотъ все, что я вижу
изъ Россиі, если исключить ея жителей, двухъ таможен-
ныхъ офицеровъ; они пришли на корабль, запечатали
наши чемоданы и поставили солдата на часахъ, смотрѣть,
за контрабандой. Капитанъ нашъ, добрый человѣкъ, от-
правился на берегъ, поглядѣть, что тамъ дѣ лается; но
сегодня воскресенье, и я думаю, что онъ ничего дѣ ляного
не добьется. Странно; но именно такъ: первая вещь,
на которую я могу пожаловаться въ Россиі—жаръ,— и при-
томъ не выносимый жаръ.

26 июля мы прошли Элсинеромъ, который я предста-
вляла городишкомъ сквернымъ, обирающимъ всякого пу-
тешественника въ пользу короля. Но положеніе его пре-
восходное, и если бъ мы простояли въ немъ дальше, я
непременно съѣздила бы въ Гельсинбургъ, въ Швецію,
гдѣ теперь живетъ королевское семейство; Гельсинбургъ
можно видѣть съ терасы Гамлетова сада. Но мы скоро
отплыли, разставшись съ двумя пассажирами, изъ которыхъ
одинъ былъ отвратительный весть. Индеецъ, а другой Рус-
ской офицеръ, баронъ Бай, необыкновенный оригиналъ.
Ему только двадцать семь лѣтъ, но онъ зпаетъ все. Первые
два дня онъ постоянно шагалъ на палубъ, и днемъ и
ночью посмѣиваясь, сердясь и бормоча самъ съ собою.
По наружности его можно было принять за бродягу, и
трудно было рѣшить, въ своемъ ли онъ умѣ, или просто

443

спитъ, прогуливаясь. Первый день я не обѣдала, и по-
тому не могла судить ни о манерахъ, ни о разговорѣ
его. На другой день я удивилась, какъ онъ ловко раз-
суждалъ съ двумя пассажирами,—моимъ покровителемъ ми-
стеромъ Чайтлокомъ, Англійскимъ купцомъ и ненавистнымъ
всست-Индійцемъ. Здѣсь присутствовали и другие, и онъ
къ каждому обращался на его собственномъ языкомъ. Такъ,
прежде чѣмъ онъ вышелъ изъ-за стола, я слышала его
говорящимъ порусски, попѣмецки, пофранцузски, пожи-
довски, поиталіански, и поанглійски. Онъ служилъ при
Суворовѣ, котораго бототворить. Воспитаніе онъ получилъ
классическое и не только знакомъ съ литературой и по-
литикой Европы, но всѣхъ поэтовъ считаетъ по пальцамъ.
Его отвращеніе къ Французамъ доходить до раздражитель-
наго комизма, до болѣзненныхъ спасмовъ; недовольный
злюпотребленіями, ихъ революціи, онъ впалъ въ обыкно-
венную крайность—возненавидѣлъ цивилизацію. Красно-
рѣчиво, увлекательно и учено онъ защищалъ варварство,
противуполагая его существующему порядку образованныхъ
обществъ, при чемъ цитировалъ древнихъ писателей также
ловко, какъ наша... баспи Езопа. Онъ очень занимате-
ленъ по энтузіазму, разнообразію и одушевленію своихъ
дѣйствій и, я думаю, Элеонора приняла его за обезьяну,
особенно когда онъ такъ часто болталъ пофранцузски;
но она скоро открыла въ немъ “истинаго джентльмена,
потому что руки у него были обѣлы какъ лилия.

И такъ компания наша въ Элсинерѣ разстроилась—и опо-
шлѣла, сдѣлалась голодной, алчной, ѣла и пила такъ, какъ
будто насъ откармливалъ для звѣрей “Новой Земли”. Когда
мы вышли изъ Элсинера, движеніе корабля едва было за-
мѣтно; вечеромъ мы оставили его, съ быстротой молніи
приставъ къ Копенгагену,— который омываютъ морскія
волны; онъ показался намъ магическимъ фонаремъ, съ его
плавающими батареями, оставшимися въ прекнемъ видѣ,
послѣ побѣды лорда Нельсона.

444

Девять дней мы плили въ этопъ опасномъ Балтийскомъ морѣ и Финскомъ заливѣ. Я рѣшительно не знала, какъ распорядиться временемъ. Иногда я развlekала себя чте- пiemъ "Мадамъ de la Valière"; иногда заливывала въ мор- скую библиотеку нашего капитана; иногда читала "Les mères rivales", иногда усовѣщевала шалупа мальчишку, каютаго слугу, которому не миновать галерѣ; иногда посматривала на лопадей или слушала военные разсказы моряковъ. Такимъ образомъ, читая, слушая и, подобно гроту засыпая, я пріѣхала къ Кронштадту.

Воскресенье вечеромъ. Капитанъ обрадовалъ меня письмомъ отъ М..., писаннымъ уже два мѣсяца изъ Тропикаго; оно залежалось у мистера Букера, Английскаго агента въ Кронштадтѣ. Княгиня запечатала его рѣзной печатью, съ слѣдующей вадписью: на одной сторонѣ "Welcome", (добро пожаловать) и на другой: "My sentiments you can discover in that word on the seal". (Мой чувства вы прочитаете въ надписи на этой печати). Мистеръ Букеръ прислалъ мнѣ очень любезное письмо съ своимъ братомъ; онъ пригла- шаетъ меня объдать и предлагаетъ свои услуги. Я отвѣчала ему, отказавшись отъ объда но поручивъ послать въ Москву приложенные письма. Добрая княгиня писала генералу Коровкѣ и адмиралу Генникову,— которые живутъ въ Крон- штадтѣ; опа иросила ихъ помочь мнѣ; по я думаю, что пе обращусь къ тому, ни другому. По крайней мѣрѣ, теперь я намѣрена сидѣть на кораблѣ, какъ крыса, до саомого пріѣзда въ Петербургъ. М..... сказала мнѣ, что княгиня написала мнѣ самое любезное письмо, отославъ его къ Нолянской, въ домѣ которой я остановлюсь; она также при- готовила мнѣ рекомендательныя письма къ Чичаговой, вдовѣ адмирала и морскаго министра и къ Кочетовой, пле- мянницѣ Дашковой и фрейлифѣ.

По довольно; письмо мое и безъ того тажело, какъ будто я вложила внего статую Петра Великаго; иначе, вы не доцесете его съ почты. И такъ пойду гулять на палубу и любоваться крѣпостью.

445

Середа, въ Петербургъ, у мистера Рекса. Въ проплую
ночь я пріѣхала въ этотъ городъ, великолѣшной наружности.
Въ понедѣльникъ утромъ. Букеръ прислалъ свою карету къ
пристани, и Уайтлокъ проводилъ меня и Елену въ Кронш-
тадтъ, гдѣ хозяинъ принялъ насъ очень ласково и въ той же
каретѣ послалъ осматривать адмиралтейство. Букеръ просилъ
насъ остаться у него на время нашего пребыванія въ Крон-
штадтѣ.

Я никогда въ Италіи не чувствовала такого жара, какъ
здѣсь, и мухи очень больно кусаютъ.

Вчера поутру, мистеръ Рексъ посадилъ насъ въ шлюзку
и, подъ надзоромъ вѣрнаго проводника, послалъ на другую
сторону въ Ораніенбаумъ; восемь верстъ мы плыли водой;
на пристани ожидала насъ карета и приглашепіе отъ леди
Рексъ, которая предлагала посѣлиться въ ея домѣ, въ Петер-
бургѣ. Ораніенбаумъ—царская дача, которую я немедленно
осмотрѣла. Почва похожа на окрестности Воксгола, только
въ колоссальномъ размѣрѣ; въ дворцѣ много замѣчатель-
ныхъ предметовъ, о которыхъ я не имѣю времени разсказывать
тебѣ; меня торопить почта. Потомъ мы отправились въ
Петербургъ, который въ тридцати верстахъ отъ Ораніенбаума
и, признаюсь, лучшей прогулкой я не видѣла. Я бы сравни-
вала ее съ поѣздомъ отъ Парижа въ Версаль; но иѣть, здѣсь
лучше. По обѣимъ сторонамъ дороги красуются высокіе
домы, отѣненные лѣсами, украшенные лужейками, сади-
ками, и все это удивительно изящно устроено. Два или три
дома принадлежать императору; шпрокая и отличная дорога
оживлена всевозможными экипажами, заложенными въ четыре
лошади, цугомъ, или по двѣ въ пристяжку, молочнаго цвѣта,
подобно нашей королевской Гановерской породѣ, съ длип-
ными гривами и хвостами. Желтый мѣсяцъ всталъ и золо-
томъ горѣлъ надъ темными дубравами; онъ освѣщалъ насъ
до самого Петербурга, куда мы пріѣхали въ одинадцать
часовъ ночи. Я совершенно очарована всѣмъ, что видѣла.
Семейство Рекса стояло на балконѣ, оно вышло къ намъ
навстрѣчу. Потомъ повели насъ на тотъ же балконъ; послѣ