51

своего «глухаря», — человѣка, «сидящаго, согнувшись въ комокъ, въ углу котла и подставляющаго свою грудь подъ удары молота». Чтобы уяснить всю силу противорѣчія, жившаго въ душѣ пи- сателя, вспомните поразительное обращеніе Рябинина къ его картинѣ.

«Смотришь и не можешь оторваться, чувствуешь за эту из- мученную фигуру... Иногда мнѣ даже слышатся удары молота... Я отъ него сойду съ ума. Кто позвалъ тебя? Я, я самъ создалъ тебя здѣсь. Я вызвалъ тебя изъ душнаго, темнаго котла, чтобы ты ужаснулъ своимъ видомъ эту чистую, прилизанную, нена- вистную толну. Прійди, силою моей власти прикованный къ по- лотну, смотри съ него на эти фраки и трены, крикни имъ: я— язва растущая! Ударъ ихъ въ сердце, лиши ихъ сна, стань передъ ихъ глазами призракомъ! Убей ихъ спокойствіе, какъ ты убилъ мое»...

Въ концѣ разсказа Дѣдовѣ детъ съ весьма благополучными мыслями заграницу, а Рябининъ бросаетъ живопись и идетъ въ учителя, гдѣ впрочемъ, тоже «не преуспѣваетъ». Кто же изъ нихъ правъ? кто изъ нихъ «мучился и радовался, ненави- дѣлъ и любилъ» ради общей людямъ правды? — Рябининъ только «мучился», Дѣдовѣ — только радовался. «Радость» Дѣдова при- вела его къ тому, что онъ внѣ-себя отъ того, что пансіонеръ академіи, что получилъ золотую медаль, что его расхвалилъ критикъ Л. «Муки» Рябинина разрѣшились тѣмъ, что онъ съ злобой и съ презрѣніемъ зарылъ свой большой талантъ и ушелъ на то поприще, гдѣ у него можетъ-быть и простого умѣнья не оказалось. Кто же виноватъ въ этомъ расколѣ, въ этой не- возможности примиренія, въ этихъ одностороннихъ и враждеб- ныхъ другъ другу настроеніяхъ? Мы не видимъ въ произве- деніяхъ Гаршина, чтобы виноватый былъ найденъ; мы видимъ только печаль и состраданіе, тамъ разлитыя, и ощущаемъ тоск- ливое чувство неудовлетворенности. Такъ и въ самой душѣ пи- сателя никогда не угасала эта печаль и никогда не замирали «проклятые вопросы», на которые жизнь не давала ему отвѣта. Вотъ по-моему еще одинъ изъ источниковъ той «скуки», на

*

52

которую онъ жаловался, несмотря на свое внѣшнее благопо-
лучіе.

Авторъ одного изъ некрологовъ, появившихся послѣ смерти
Гаршина, назвалъ его «человѣкомъ не отъ міра сего». Да, онъ
дѣйствительно былъ не отъ того жестокаго, воинствующаго и
борящагося за свое существованіе міра, въ которомъ ему при-
шлось жить и дѣйствовать. Онъ былъ отъ міра правды, добра
и красоты, и вѣчная ему память среди насъ, что онъ своими
произведеніями, своею чистотою и отзывчивостью, своей глубоко
неудавшейся жизнью лишній разъ напомнилъ намъ, что только
тамъ возможно доступное человѣку счастье, гдѣ радость и горе
идутъ, правильно чередуясь другъ съ другомъ, гдѣ нѣтъ ненуж-
ной жестокости, ненужной злобы и ненужнаго поруганія,—гдѣ,
однимъ словомъ, поэтическое «майское утро» не возмущаетъ
нравственнаго чувства своимъ дикимъ контрастомъ съ человѣ-
комъ «сидящимъ, согнувшись въ комокъ, въ углу котла и под-
ставляющимъ свою грудь подъ удары молота».

Я сказалъ уже вначалѣ, что преждевременная смерть Гар-
шина—законный и убѣдительный поводъ для самыхъ горячихъ
и глубокихъ сожалѣній. И однако есть соображеніе, заставля-
ющее насъ сосредоточиться не на этихъ сожалѣніяхъ, а на дру-
гой сторонѣ дѣла. Я хочу сказать, что намъ не дано спорить
съ тѣмъ, что люди умираютъ, что «нѣтъ Патрокла», а «живъ
презрительный Терситъ», что «земля есть и въ землю отыдоша».
Передъ фактомъ смерти все-таки въ концѣ-концовъ приходится
преклониться, ибо онъ фактъ... Не въ молитвенномъ смыслѣ пре-
клониться, а въ самомъ обыкновенномъ, въ томъ смыслѣ, что
«неизбѣжность» такъ-же неуклонно совершаетъ свой путь, какъ
совершаетъ его камень, пущенный съ верху горы. Вспомните,
что говорить «Природа» въ одномъ изъ безотраднѣйшихъ «стихо-
твореній въ прозѣ» Тургенева: «...Добро, разумъ, справедли-
вость — это человѣческія слова. Я не вѣдаю ни добра, ни зла.
Разумъ мнѣ не законъ — и чтò такое справедливость? Я дала
человѣку жизнь—я ее отниму и дамъ другимъ, червямъ или лю-
дямъ... мнѣ все равно». И вотъ мы видимъ, что, точно осу-

53

ществляя эту логику «неизбѣжности», человѣкъ, оттого-что у него закружилась голова—или, по другой версіи, оттого-что у него уже начиналась душевная болѣзнь,—упалъ съ высоты четвертаго этажа, мозгъ его вслѣдствіе этого наденія наводнился кровью, кости переломались, мускулы разорвались—and все это по неизбѣжнѣйшимъ законамъ «необходимости»,—въ организмѣ совершился такой-то и такой-то неизбѣжный процессъ, и затѣмъ—сердце перестало биться. Какое отсутствіе произвола! какъ все логично, все вытекаетъ одно изъ другого! какъ праздно и безсильно звучатъ приэтомъ наши сожалѣнія и наши сѣтованія на судьбу!

А между тѣмъ та-же неумолимо послѣдовательная Природа и насъ, собравшихся почтить память Гаршина, надѣлила тѣми чувствами, во имя которыхъ мы собрались здѣсь. Мы вѣдь собрались здѣсь не потому только, что горестно кончилась жизнь одного молодого человѣка, а потому, что этотъ молодой человѣкъ былъ писатель, Всеволодъ Гаршинъ. Будемъ же логичны въ нашихъ чувствахъ. Писатель старался пробуждать ихъ—поможемъ ему въ этой благородной работе, внесемъ ихъ въ нашу жизнь, въ наши поступки. Пусть такъ-же, какъ и въ немъ самомъ, состраданіе вызоветъ въ насъ жалость къ людямъ, и жалость—любовь, и любовь—стремленіе къ добру и правдѣ. Постлѣдуемъ этой логикѣ, столь-же убѣдительной и законной, какъ и логика смерти. Въ нашихъ слезахъ и въ нашихъ сожалѣніяхъ онъ больше не нуждается... Продлимъ же его память тѣмъ, что воспользуемся яснымъ и опредѣленнымъ въ его произведеніяхъ, постараемся угадать его намеки и наброски, вынесемъ поученіе изъ того, чѣмъ онъ мучился и жилъ. Мнѣ думается, что именно такимъ образомъ всего лучше и всего достойнѣе поминать такого человѣка. Мнѣ думается, наконецъ, что только такъ, что только такимъ путемъ, намъ, людямъ, возможно бороться со смертью и во славу грядущаго побѣждать ее.

(Чит. въ о-въ любителей росс. словесности).

54

Двѣ встрѣчи.

Воспоминание Н. В. Рейегардта.

Въ началѣ февраля 1866 года я приѣхалъ въ Петербургъ, направляясь изъ о-й губерніи въ Харьковъ для поступленія въ университетъ.

Въ Петербургѣ я предполагалъ пробыть около трехъ недѣль, чтобы повидаться съ родными, друзьями и съ тѣми лицами, которыя бы могли мнѣ дать кой-какія указанія о Харьковѣ, такъ какъ я совершенно не зналъ этого города.

Отъ одного изъ своихъ хорошихъ пріятелей я имѣлъ письмо къ Екатеринѣ Степановнѣ Гаршиной, къ которой и отправился на другой день по приѣздѣ въ столицу. Екатерина Степановна встрѣтила меня съ большимъ радушіемъ, оказала такое сердечное, совершенно родственное участіе, которое въ то время было для меня очень дорого и котораго я, конечно, никогда не забуду. Въ теченіе нѣсколькихъ дней, проведенныхъ мною въ Петербургѣ, я почти каждый день бывалъ у нея и очень подружился съ ея сыномъ Всеволодомъ, тогда 12-ти или 13-ти-лѣтнимъ гимназистомъ, хотя по возрасту мы значительно разнились другъ отъ друга и между нами не могло быть ничего общаго: я былъ взрослый молодой человѣкъ, а онъ — ребенокъ. Но этотъ ребенокъ показался мнѣ крайне симпатичнымъ, да и онъ, повидимому, привязался ко мнѣ. Бывало, когда я приду къ Екатеринѣ Степановнѣ, то онъ, если не былъ занятъ уроками, тотчасъ подсядетъ около меня или постарается увести въ другую комнату, чтобы показать или разсказать что-нибудь интересное.

Помню, мнѣ нравились въ маленькомъ Всеволодѣ любознательность и основательное знаніе тѣхъ предметовъ, съ которыми онъ успѣлъ познакомиться. Онъ очень, кажется, любилъ естественныя науки и сильно интересовался ими. Пользуясь полной свободой, проводя часто время со взрослыми, онъ не былъ по-

55

хожъ на тѣхъ дѣтей, которые любятъ корчить большихъ, вмѣ-
шиваться въ разговоры, резонерствовать. Ничего подобнаго у
него не было. Онъ былъ добрымъ, милымъ ребенкомъ и, вмѣстѣ
съ тѣмъ, очень умнымъ. Впрочемъ, я помню, какъ онъ однажды
вмѣшался въ разговоръ взрослыхъ, но это вмѣшательство было
необходимо и вышло само собой.

Какъ-то вечеромъ собрались у Екатерины Степановны нѣ-
сколько знакомыхъ, между которыми были довольно известныя
въ интеллигентныхъ петербургскихъ кружкахъ лица. Мы съ
Всеволодомъ сидѣли въ сторонѣ и о чемъ-то вполголоса тракто-
вали. По какому-то поводу одна дама, очень образованная особа,
задала вопросъ: почему такъ легко подымается якорь изъ воды,
между тѣмъ какъ онъ держится такъ крѣпко на днѣ, что скорѣе
лопнетъ во время бури якорная цѣпь, чѣмъ сдвинется корабль?
Изъ присутствовавшихъ никто не могъ дать отвѣта; одинъ очень
образованный господинъ замѣтилъ между прочимъ, что надо
спросить моряка. Услышавъ это, Всеволодъ всталъ съ своего
мѣста и подошелъ туда, гдѣ шелъ разговоръ о якорѣ. — «Вотъ
почему его такъ легко поднять», обратился онъ къ вопрошав-
шей особѣ — и затѣмъ объяснилъ весьма просто и наглядно спо-
собъ подъема якоря. Любознательность дамы была вполне удо-
влетворена. Оказалось, что образованные люди, изучавшіе физику
и много разъ, вѣроятно, видѣвшись поднятіе якоря, не могли дать
объясненіе относительно очень простого и обыкновеннаго явле-
нія, которое объяснилъ гимназистъ 3-го или 4-го класса.

Въ то время очень поразило описанное обстоятельство. Меня
поразило не столько его знаніе, — явившееся или результатомъ
самостояенного наблюдения, или путемъ спроса знающихъ лицъ,
всѣдствіе любознательности къ явленіямъ, на которые другіе не
обращаютъ никакого вниманія, — сколько умѣнье весьма просто
и наглядно объяснить непонятную для многихъ вещь. Этотъ фактъ,
да и многіе другіе, о которыхъ я теперь не помню, заставили
меня предполагать въ то время, что изъ Всеволода Гаршина
выйдетъ или замѣчательный ученый, или замѣчательный педа-
гогъ; его любознательность, ясное представленіе о тѣхъ предмет-

56

тахъ, которые онъ зналъ, служили, повидимому, тому руча-
тельствомъ.

Всеволодъ Михайловичъ въ дѣтствѣ, насколько я успѣлъ за-
мѣтить въ короткое время, былъ вполне самостоятельной нату-
рой. Эта самостоятельность, какъ мнѣ казалось тогда, выража-
лась въ томъ, что на него не имѣла никакого вліянія окружа-
ющая обстановка.

Вообще дѣти, которымъ предоставлена полная свобода, явля-
ются часто вѣрнымъ отраженіемъ всего окружающего; они по-
вторяютъ слова, фразы, которые приходится имъ слышать, ста-
раются интересоваться тѣмъ, чѣмъ интересуются взрослые. Но
Всеволодъ Михайловичъ представлялъ, по моему мнѣнію, въ этомъ
отношеніи нѣчто особенное: онъ жилъ какъ будто въ другомъ
мірѣ. Да и дѣйствительно у него былъ свой маленькій мірокъ,
который заключался въ книжкахъ, рисункахъ, различныхъ ве-
щицахъ, небольшихъ естественно-историческихъ коллекціяхъ,—
кажется, если не ошибаюсь, имъ самимъ составленныхъ,— и этотъ
маленькій мірокъ сосредоточивалъ на себѣ все его вниманіе, всѣ
его созерцательныя способности, отвлекая мысли отъ окружа-
ющихъ явленій.

Но болѣе всего меня поражала во Всеволодѣ Михайловичѣ
одна чисто внѣшняя особенность, выражавшаяся по временамъ
въ глубоко-меланхолическомъ взглядѣ. Когда онъ говорилъ,—въ
особенности о предметѣ, который сильно интересовалъ его,—то
взоръ его оживлялся, глаза горѣли тѣмъ огнемъ, который сви-
дѣтельствуетъ о внутренней работѣ, объ энергіи. Но когда бе-
сѣда прекращалась и наступало всеобщее молчаніе, то взоръ
Всеволода Михайловича дѣлался вдругъ необыкновенно задумчи-
вымъ, взглядъ пріобрѣталъ отпечатокъ тихой меланхоліи, съ вы-
раженіемъ кротости, доброты. Подобный взглядъ мнѣ приходи-
лось встрѣчать у людей чрезвычайно несчастныхъ, но никогда
не жаловавшихся на свою судьбу, въ особенности у женщинъ,
которымъ довольно часто выходитъ удѣлъ нести тяжелый крестъ
жизни. У маленькаго Всеволода, мнѣ казалось, появлялся иногда

57

именно меланхолически-задумчивый взглядъ женщины, безропотно
переносящей судьбу свою...

Наступило, наконецъ, время покинуть Петербургъ.

Послѣдній вечеръ, который я провелъ у Екатерины Степа-
новны Гаршиной, мнѣ памятенъ, между прочимъ, потому, что
Всеволодъ почти не отходилъ отъ меня. Былъ онъ очень веселъ
и очень оживленъ, много разсказывалъ. Въ этотъ вечеръ было
нѣсколько хорошихъ знакомыхъ Екатерины Степановны—лицъ.
съ которыми я также ранѣе успѣлъ познакомиться. Когда на-
стала минута разставанья и я сталъ прощаться съ присутствовав-
шими, то невольно взглянулъ на Всеволода, стоявшаго около
своей матери. Бывшая передъ этимъ веселость исчезла. Онъ пе-
чально глядѣлъ на меня своимъ обычно меланхолически-задум-
чивымъ взглядомъ.

Мнѣ вдругъ сдѣлалось какъ-то невыразимо грустно, точно я
навсегда покидалъ близкихъ, дорогихъ мнѣ людей...

II.

Прошло много лѣтъ. Имя Всеволода Михайловича Гаршина
сдѣлалось извѣстнымъ. Изъ него не вышелъ, вопреки моему
предположенію, замѣчательный ученый или педагогъ,—но изъ него
вышелъ замѣчательный беллетристъ, обративший на себя внима-
ніе небольшими, но необыкновенно-художественными произве-
деніями.

Послѣ отъѣзда въ Харьковъ я не видалъ его до 1884 года
и встрѣтилъ при слѣдующихъ обстоятельствахъ.

Въ началѣ юня этого года я возвращался изъ Петербурга
въ Казань. Меня просили взять съ собой одного мальчика, от-
правлявшагося на каникулы къ родителямъ. Я согласился. Но такъ
какъ я предполагалъ провести сутки у NN, моего пріятеля, жив-
шаго въ Лени, на станціи николаевской желѣзной дороги, то
просилъ отправить этого мальчика на другой день послѣ моего
выѣзда изъ Петербурга, съ тѣмъ разсчетомъ, что я встрѣчу его

58

въ Л—ни и затѣмъ мы отправимся вмѣстѣ съ нимъ на станцію
желѣзной дороги, чтобъ ѣхать въ Казань. Занявшись полученіемъ
білета п сдачею багажа, я просилъ NN встрѣтить моего юнаго
спутника, описавъ его примѣты и назвавъ его имя (звали его
Сережей М—въ). Сдѣлавъ все, чтó мнѣ было нужно, я пошелъ
на платформу, гдѣ увидѣлъ NN идущаго въ сопровожденіи Се-
режи М. и другого, незнакомаго мнѣ молодого человѣка, съ чер-
ной бородой.

— Вотъ тебя Сережа, сказалъ, обращаясь ко мнѣ, NN,—
а вотъ еще твой старый знакомый, котораго ты зналъ, когда
онъ былъ такимъ, какимъ теперь Сережа.

Я глядѣлъ и не узнавалъ.

Молодой человѣкъ ласково улыбался.

— Это Всеволодъ Михайловичъ Гаршинъ! сказалъ мой
пріятель.

— Такъ это Всеволодъ! воскликнулъ я, и мы облобызались.

При разговорѣ оказалось, что мы часа два или полтора про-
ѣдемъ вмѣстѣ, такъ какъ онъ ѣхалъ на томъ-же поѣздѣ. Часа
полтора прошли незамѣтно въ разговорахъ, посвященныхъ пре-
имущественно воспоминаніямъ о прошедшемъ.

Къ концу пути разговоръ у насъ вдругъ почему-то пре-
кратился. Я взглянулъ на Гаршина и увидѣлъ прежнее задум-
чиво-меланхолическое выраженіе лица.

— Знаете ли что, Всеволодъ Михайловичъ, обратился я
къ нему,—еслибы я васъ встрѣтилъ гдѣ-нибудь, то, конечно, ни-
зачто не узналъ бы, но, глядя теперь, я вижу въ васъ преж-
няго Всеволода... Въ дѣтствѣ у васъ я замѣчалъ иногда мелан-
холическій видъ, который вы сохранили до сего времени...

— Вотъ какъ! отвѣтилъ онъ, добродушно улыбаясь.

Въ то время я не зналъ, что Всеволодъ Михайловичъ под-
верженъ былъ никогда тяжелой психической болѣзни. Еслибы
зналъ, то никогда бы не сказалъ упомянутыхъ словъ. Но они,
кажется, не произвели на него никакого впечатлѣнія. Тотчасъ
послѣ этого онъ обратился ко мнѣ съ слѣдующимъ вопросомъ:

59

— Что это такое сдѣлалось съ NN (мой л—й пріятель)? —
Онъ сталъ какой-то грустный, точно самъ не свой...

— Не знаю, отвѣтилъ я,— вѣроятно, отсутствіе дѣятельно-
сти, отсутствіе друзей, которые какъ будто совсѣмъ его оста-
вили. Ему, мнѣ кажется, нужно общество, среди котораго онъ
бы могъ разсѣяться.

— Да я и самъ думалъ объ этомъ... Вотъ ѣду теперь къ
Г. И. и вмѣстѣ мы потомъ отправимся къ NN. Жалко, если
раскиснетъ совсѣмъ человѣкъ...

Тутъ поѣздъ подошелъ къ станціи, и мы простились... Когда
поѣздъ сталъ отходить,— я взглянулъ въ окошко и увидѣлъ Все-
волова Михайловича, дружески кивающаго мнѣ головой; взглядъ
его былъ тотъ-же, какимъ провожалъ онъ меня восемнадцать
лѣтъ передъ этимъ. Мнѣ сдѣлалось опять какъ-то болѣзненно-
тоскливо, какъ и тогда, но мнѣ и въ голову не приходило, что
я вижу Всеvoloda Михайловича въ послѣдній разъ, что уже
болѣе никогда не встрѣчусь съ нимъ...

Въ настоящую минуту, когда я пишу эти строки, предо мною
возстаетъ изъ-за тумана далекаго прошлаго симпатичный образъ
мальчика Всеvoloda, съ его задумчиво-меланхолическимъ взгля-
домъ.

Говорятъ, что глаза — зеркало души. Отражалась ли тогда
въ этомъ взорѣ та поэтическая душа, которая проявилась впо-
слѣдствіи въ созданіи оригинальныхъ художественныхъ произве-
деній, или отражался зародышъ той душевной болѣзни, которая
привела къ преждевременному и трагическому концу?

Какъ звать!

(« Волжскій В. »).

60

## Сообщеніе С. А. Венгерова.

Въ концѣ 1884 г. я приступилъ къ составленію «Исторіи новѣйшей русской литературы», до сихъ поръ по разнымъ причинамъ въ свѣтъ еще не появившейся. Для нея-то Всев. Михайловичъ, по моей просьбѣ, и написалъ небольшую автобіографію, сущность которой здѣсь приводится.

С. Венгеровъ.

«Родъ Гаршиныхъ—старинный дворянскій родъ. По семейному преданію, нашъ родоначальникъ, мурза Горша или Гарша, вышелъ изъ Золотой Орды при Иванѣ III и крестился; ему или его потомкамъ были даны земли въ нынѣшней воронежской губерніи, где Гаршины благополучно дожили до нынѣшнихъ временъ и даже остались помѣщиками въ лицѣ моихъ двоюродныхъ братьевъ, изъ которыхъ я видѣлъ только одного, да и то въ дѣтствѣ. О Гаршиныхъ много сказать не могу. Дѣдъ мой Егоръ Архиповичъ былъ человекъ крутой, жестокій и властный: поролъ мужиковъ, пользовался правомъ primae noctis и выливалъ кипяткомъ фруктовыя деревья непокорныхъ однодворцевъ. Онъ судился всю жизнь съ соседями изъ-за какихъ-то подтоповъ мельницы, и къ концу жизни сильно разстроилъ свое крупное состояніе, такъ что отцу моему, одному изъ четверыхъ сыновей и одиннадцати дѣтей, досталось только 70 душъ въ старобѣльскомъ уѣздѣ. Страннымъ образомъ, отецъ мой былъ совершенной противоположностью дѣлу: служа въ кирасирахъ (въ глуховскомъ полку) въ николаевское время, онъ никогда не билъ солдатъ; развѣ ужъ когда очень разсердится, то ударитъ фуражкой. Онъ кончилъ курсъ въ 1-й московской гимназіи и пробылъ года два въ московскомъ университетѣ на юридическомъ факультетѣ; но потомъ, какъ онъ самъ говорилъ, «увлекся военной службой» и поступилъ въ кирасирскую дивизію. Квартируя съ полкомъ на Донцѣ и юзда съ офицерами по помѣщикамъ, онъ познакомился съ моею матерью, Е. С., тогда еще Акимовою, и въ 1848 году женился.

61

«Ея отецъ, помѣщикъ бахмутскаго уѣзда екатеринославской губерніи, отставной морской офицеръ, былъ человекъ очень образованный и рѣдко-хорошій. Отношенія его къ крестьянамъ были такъ необыкновенны въ то время, что окрестные помѣщики прославили его опаснымъ вольнодумцемъ, а потомъ—и помѣшаннымъ. Помѣшательство его состояло, между протимъ, въ томъ, что въ голодъ 1843 года, когда въ тѣхъ мѣстахъ чуть не полнаселенія вымерло отъ голоднаго тифа и цынги, онъ заложилъ имѣніе, занялъ денегъ и самъ привезъ «изъ Россіи» большое количество хлѣба, который и роздаль голодавшимъ мужикамъ, своимъ и чужимъ. Къ сожалѣнію, онъ умеръ очень рано, оставивъ пятиерыхъ дѣтей; старшая, моя мать, была еще дѣвочкой, но его заботы о воспитаніи ея принесли плоды и послѣ его смерти, попрежнему выписывались учителя и книги, такъ что ко времени выхода замужъ моя мать сдѣлалась хорошо образованной дѣвушкой, а по тогдашнему времени и для глухихъ мѣстъ Екатеринославской губерніи даже рѣдко образованной.

«Я родился третьимъ (въ имѣньи бабушки, въ бахмутскомъ уѣздѣ) второго февраля 1855 года, за двѣ недѣли до смерти Николая Павловича. Какъ сквозь сонъ помню полковую обстановку, огромныхъ рыжихъ коней и огромныхъ людей въ латахъ, бѣлыхъ съ голубымъ колетахъ и волосатыхъ каскахъ. Вмѣстѣ съ полкомъ мы часто переѣзжали съ мѣста на мѣсто; много смутныхъ воспоминаній сохранилось въ моей памяти изъ этого времени, но сказать я ничего не могу, боясь ошибиться въ фактахъ. Въ 1858 году отецъ, получивъ наслѣдство отъ умершаго дѣда, вышелъ въ отставку, купилъ домъ въ Старобѣльскѣ, въ 12 верстахъ отъ котораго было наше имѣнье, и мы стали жить тамъ. Во время освобожденія крестьянъ отецъ участвовалъ въ харьковскомъ комитетѣ членомъ отъ старобѣльскаго уѣзда. Я въ это время выучился читать; выучилъ меня по старой книжкѣ «Современника» (статьи не помню) нашъ домашній учитель П. В. Завадскій, впослѣдствіе сосланный—за безпорядки въ харьковскомъ университетѣ—въ Петрозаводскъ и теперь уже давно умершій.

«Пятый годъ моей жизни былъ очень бурный: меня возили

62

изъ Староб. въ Харьковъ, изъ Х. въ Одессу, оттуда въ Х. и назадъ въ Староб. (все это на почтовыхъ, зимою, лѣтомъ и осенью); нѣкоторыя сцены оставили во мнѣ неизгладимое воспоминаніе и быть-можетъ слѣды на характерѣ. Преобладающее на моей физіономіи печальное выраженіе вѣроятно получило свое начало въ ту эпоху.

«Старшихъ братьевъ отправили въ Петербургъ; матушка по-ѣхала съ ними, а я остался съ отцомъ. Жили мы съ нимъ то въ деревнѣ, въ степи, то въ городѣ, то у одного изъ моихъ дядей въ старобѣльскомъ уѣздѣ. Никогда, кажется, я не перечиталъ такой массы книгъ, какъ въ три года жизни съ отцомъ, отъ пяти до восьмилѣтняго возраста. Кромѣ разныхъ дѣтскихъ книгъ (изъ которыхъ особенно памятенъ мнѣ превосходный «Міръ Божій» Разина), я перечиталъ все, чтò могъ едва понимать изъ «Современника», «Времени» и другихъ журналовъ за нѣсколько лѣтъ. Сильно на меня подѣйствовала Бичеръ-Стоу («Хижина дяди Тома» и «Жизнь негровъ»). До какой степени свободенъ былъ я въ чтеніи, можетъ показать фактъ, что я про-челъ «Соборъ парижской Богоматери» Гюго въ семь лѣтъ и, перечитавъ его въ 25, не нашелъ ничего новаго, а «Что дѣ-лать» читалъ по книжкамъ въ то самое время, когда Черны-шевскій сидѣлъ въ крѣпости. Это раннее чтеніе было, безъ со-мнѣнія, очень вредно. Тогда-же я читалъ Пушкина, Лермонтова («Герой нашей времени» остался совершенно непонятымъ, кромѣ Бэлы, о которой я горько плакалъ), Гоголя и Жуковскаго. Въ 1863 г. матушка пріѣхала за мною изъ Петербурга и увезла съ собою. 15-го августа въѣхали мы въ него послѣ путешествія изъ Старобѣльска до Москвы на перекладныхъ и отъ Москвы по желѣзной дорогѣ; помню, что Нева привела меня въ неописанный восторгъ (мы жили на Вас. остр.), и я началъ даже съ извощика сочинять къ ней стихи съ рифмами «широка» и «глубока».

«Съ тѣхъ поръ я—петербургскій житель, хотя часто уѣзжалъ въ разныя мѣста. Два лѣта провелъ у П. В. Завадскаго въ Петрозаводскѣ; потомъ одно на дачѣ около Петербурга; потомъ

63

жилъ въ Сольцѣ, псковской губ. около полугода; нѣсколько лѣтъ
живалъ по лѣтамъ въ Старобѣльскѣ, въ Николаевѣ, въ Харь-
ковѣ, въ орловской губерніи, на Шекlein (въ крилловскомъ
уѣздѣ). Послѣдній мой отѣздъ изъ Петербурга былъ очень про-
должителенъ: я прожилъ около 1¹/2 лѣтъ въ деревнѣ у одного
изъ своихъ дядей, В. С. Акимова, въ херсонскомъ уѣздѣ, на
берегу бугскаго лимана.

«Въ 1864 году меня отдали въ 7-ю спб. гимназію, въ 12 л.
Вас. остр. Учился я вообще довольно плохо, хотя не отличался
особенною лѣностью: много времени уходило на постороннее чтеніе.
Во время курса я два раза болѣлъ и разъ остался въ классѣ по
лѣности, такъ что семилѣтній курсъ для меня превратился въ
десятилѣтній, чтō, впрочемъ, не составило для меня большой
бѣды, такъ какъ я поступилъ въ гимназію 9 лѣтъ. Хорошія от-
мѣтки я получалъ только за русскія «сочиненія» и по естествен-
нымъ наукамъ, къ которымъ я чувствовалъ сильную любовь, не-
умершую и до сихъ поръ, но ненашедшую себѣ приложенія.
Математику искренно ненавидѣлъ, хотя трудна она мнѣ не была.
и старался по возможности избѣгать занятій ею. Наша гимназія
въ 1866 году была преобразована въ реальную гимназію и долго
служила образцовымъ заведеніемъ для всей Россіи (теперь она
1-е реальное училище). Мне рѣдко случалось видѣть воспитанни-
ковъ, которые сохранили бы добрую память о своемъ учебномъ
заведеніи; чтō касается до 7-й гимназіи, то она оставила во мнѣ
самыя дружелюбныя воспоминанія. Къ В. О. Эвальду (директоръ
въ мое время, директоръ и теперь) я навсегда, кажется, сохраню
хорошія чувства. Изъ учителей я съ благодарностью вспоминаю
В. П. Геннинга (словесность) и М. М. Федорова (ест. исторія);
послѣдній былъ превосходный человекъ и превосходный учитель,
къ сожалѣнію, погубленный рюмочкой. Онъ умеръ нѣсколько лѣтъ
тому назадъ.

«Начиная съ 4-го класса, я началъ принимать участіе (количе-
ственно, впрочемъ, весьма слабое) въ гимназической литературѣ.
которая одно время у насъ пышно цвѣла. Одно изъ изданій.
«Вечерняя газета», выходило еженедѣльно аккуратно втеченіе

64

года. Сколько помню, фельетоны мои (за подписью «Агасферъ»),
пользовались успѣхомъ. Тогда-же я подъ вліяніемъ «Иліады» сочи-
нилъ поэму (гекзаметромъ) въ нѣсколько сотъ стиховъ, въ кото-
рой описывался нашъ гимназическій бытъ, преимущественно—
драки.

«Будучи гимназистомъ, я только первые три года жилъ въ
своей семьѣ. Затѣмъ мы съ старшими братьями жили на отдѣль-
ной квартирѣ (имъ тогда было 16 и 17 лѣтъ); слѣдующій годъ
прожилъ у своихъ дальнихъ родственниковъ, потомъ былъ пан-
сіонеромъ въ гимназіи; два года жилъ въ семьѣ знакомыхъ пе-
тербургскихъ чиновниковъ и наконецъ былъ принятъ на казен-
ный счетъ.

«Передъ концомъ курса я выдержалъ тяжелую болѣзнь, отъ
которой едва спасся послѣ полугодового лѣченья. Въ это-же время
застрѣлился мой второй братъ...

«Не имѣя возможности поступить въ университетъ, я думалъ
сдѣлаться докторомъ. Многіе изъ моихъ товарищей (предыду-
щихъ выпусковъ) попали въ медицинскую академію и теперь
доктора. Но какъ разъ ко времени моего окончанія курса Д—въ
подалъ записку покойному государю, что вотъ, моль, реали-
сты поступаютъ въ медицинскую академію, а потомъ прони-
каютъ изъ академіи и въ университетъ. Тогда было приказано
реалистовъ въ доктора не пускать. Пришлось выбирать какое-ни-
будь изъ техническихъ заведеній: я выбралъ то, гдѣ поменьше мате-
матики,—горный институтъ. Я поступилъ въ него въ 1874 году.
Въ 1876 хотѣлъ уйти въ Сербію, но, къ счастью, меня не пу-
стили, такъ какъ я былъ призывнаго возраста. 12-го апрѣля 1877 г.
я съ товарищемъ (Афанасьевымъ) готовился къ экзамену изъ
химіи; принесли манифестъ о войнѣ. Наши записки такъ и оста-
лись открытыми: мы подали прошеніе объ увольненіи изъ инсти-
тута и уѣхали въ Кишиневъ. Въ кампаніи я былъ до 11-го ав-
густа, когда былъ раненъ. Въ это-же время, въ походѣ, я на-
писалъ свою первую, напечатанную въ «От. Зап.», вещь «Четыре
дня». Поводомъ къ этому послужилъ дѣйствительный случай съ
однимъ изъ солдатъ нашего полка (скажу кстати, что самъ я

65

ничего подобнаго никогда не испыталъ, такъ какъ послѣ раны
былъ сейчасъ же вынесенъ изъ огня).

«Вернувшись съ войны, я былъ произведенъ въ офицеры, съ
большимъ трудомъ вышелъ въ отставку (теперь опять меня за-
числили въ запасъ). Нѣкоторое время (¹/₂) слушалъ лекціи въ
университетѣ (по историко-филологическому факультету). Въ
1880 г. заболѣлъ и по этому-то случаю прожилъ долго въ де-
ревнѣ у дяди. Въ 1882 г. вернулся въ Петербургъ, въ 1883 г.
женился на Н. М. Золотиловой; въ томъ-же году поступилъ на
службу секретаремъ въ желѣзнодорожный съѣздъ.»

В. М. Гаршинъ какъ писатель

*(Литературная характеристика)*

I

Въ литературной дѣятельности Всеволода Михайловича Гар-
шина сказались такія черты, которые вызываютъ къ его лич-
ности, какъ къ писателю, высокое уваженіе со стороны лю-
дей самыхъ противоположныхъ воззрѣній. Изъ современныхъ
молодыхъ русскихъ беллетристовъ ни одинъ не выступалъ на
литературное поприще при такихъ исключительно-благопріятныхъ
условіяхъ, какъ онъ; первое же его произведеніе — «Четыре
дня» — привлекло къ себѣ общее вниманіе п современностью
темы — изображеніемъ факта, характеризующаго обратную
сторону войны, во время воинственныхъ увлеченій, и талантли-
востью автора. Гаршинъ сразу занялъ выдающеся положеніе
въ литературѣ. Но это обстоятельство, открывавшее ему воз-
можность писать, не заботясь уже оѣмѣстѣ и времени помѣщенія
своихъ трудовъ, сдѣлало его только болѣе строгимъ къ самому
Отдѣлъ I.

5

66

себѣ. Втеченіе десятилѣтія имъ написано лишь незначительное
число небольших разсказовъ; но зато на каждомъ изъ нихъ
лежитъ печать истиннаго вдохновенія и серьезнаго труда. Въ
произведеніяхъ Гаршина, дѣйствительно, не найдется ни одной
строки, которая не была бы выстрадана авторомъ, которая не
была бы яркимъ отраженіемъ его душевной жизни. Въ нихъ во
всѣхъ непрестанно звучитъ такая неподкупная и подкупающая,
трогательная искренность; на явленія жизни, описываемыя имъ,
авторъ смотритъ съ такимъ глубокимъ и простымъ, чуждымъ
всякой преднамѣренной тенденціозности, чувствомъ, что чита-
тель, будетъ ли онъ раздѣлять воззрѣнія автора или нѣтъ, не
откажетъ ему въ своемъ уважительномъ сочувствіи, въ понима-
ніи благородныхъ источниковъ его чувствъ и мыслей, — его нрав-
ственныхъ страданій, правильнѣе сказать.

Въ то-же время этотъ лучшій представитель молодого ли-
тературнаго поколѣнія, такъ безвременно оставившій нашъ грѣш-
ный міръ, слишкомъ еще современенъ намъ, его мысли и стрем-
ленія еще слишкомъ, въ положительномъ или отрицательномъ
смыслѣ, близки мыслямъ и стремленіямъ русскаго интеллигент-
наго общества настоящаго времени, чтобы о немъ могло возник-
нуть ясное и простое, безстрастное сужденіе, одинаково чуждое
враждебности, какъ и преувеличенныхъ симпатій. И съ В. М. Гар-
шинымъ естественно случилось то-же, чтò случалось со всѣми
выдающимися представителями художественной литературы; есть
у него неопасные враги и опасные друзья. Поклонники тенден-
ціозности въ литературѣ находили въ его произведеніи тенден-
ціи, которыхъ въ дѣйствительности не было, такъ какъ Гаршин,
какъ живой и искренній, неподкупно мыслившій человѣкъ, пи-
когда не былъ способенъ ни сдѣлать изъ своего героя манекенъ
для того, чтобы навѣсить на него газетную передовую статью
или, еще хуже, страничку изъ прописи, ни подтасовать факты,
чтобы изъ нихъ сквозила та или другая, хотя-бы и самая вели-
колѣпная, мысль. Представители застарѣлыхъ традицій шестиде-
сятыхъ годовъ нападали на его «пессимизмъ», на его «невріе
въ жизнь», рекомендуя ему перемѣнить свое мрачное міровоз-

67

зрѣніе на болѣе жизнерадостное, если не по отношенію къ на-
стоящему, то къ надеждамъ на будущее; напротивъ, другіе нахо-
дили, что Гаршинъ былъ преисполненъ «вѣры въ жизнь», и пр., и
пр. Послѣднее мнѣніе, нужно сказать, настолько справедливо, на-
сколько вѣра въ жизнь можетъ привести къ добровольному отказу
отъ нея.

Мы приводимъ эти несправедливыя воззрѣнія на Гаршина
(одно изъ нихъ раздѣлялъ прежде и пишущій эти строки) не съ
цѣлью оспариванія ихъ, — оспаривать ихъ не представляется ни-
какой надобности, очевидно, — а съ исключительной цѣлью ука-
зать на то, какъ отражались пристрастія времени на критиче-
скихъ воззрѣніяхъ на Гаршина. Не подлежитъ, между тѣмъ, ни-
какому сомнѣнію, что истинно-критическое отношеніе къ писа-
телью состоитъ не въ томъ, чтобы разсмотрѣть, подходить ли онъ
по своимъ воззрѣніямъ къ намъ или къ нашимъ противникамъ.
Оцѣнить писателя — — значитъ понять его, постигнуть душевные
процессы, подъ вліяніемъ которыхъ онъ создавалъ свои произве-
денія; въ этихъ душевыхъ процессахъ автора — неумытный
судья и свидѣтель. Если авторъ намѣренно говорилъ неправду,
если онъ хотѣлъ не искать истины, а поражать читателя эффек-
тами, если онъ любовался собою... и т. д. — все это отразится
въ произведеніи его и будетъ замѣчено внимательнымъ и чуткимъ
читателемъ, который пойметъ, что отъ автора этого ждать не-
чего. Если, напротивъ, авторъ искренно и безпретенціозно отра-
жаетъ въ своемъ произведеніи свои простыя чувства и думы,
его искренность не обманетъ насъ, и мы можемъ довѣриться
ему; мы найдемъ въ немъ посильное стремленіе къ истинѣ и,
слѣдовательно, хотя маленькое и неправильное. но все-же дѣй-
ствительное отраженіе ея. Съ этой точки зрѣнія мы и будемъ
смотрѣть на произведенія покойнаго В. М. Гаршина.

*

68

II

В. М. Гаршинъ, конечно, не принадлежитъ къ тѣмъ худо-
жественнымъ дорованіямъ, которыя привлекаютъ къ себѣ силою
и объективною правдою воспроизведенія жизни. Жизнь въ его
произведеніяхъ не становится передъ вами прямо и свободно, а
проходитъ сначала сквозь сильную призму авторскаго созер-
цанія и является передъ читателемъ уже окрашенною въ пора-
зительный и яркій цвѣтъ авторскаго чувства. Гаршинъ—талантъ
весьма субъективный. Существуетъ мнѣніе, нелишенное доли
истины, что первый разсказъ нашего автора, т. е. «Четыре
дня», есть вмѣстѣ съ тѣмъ и лучшій разсказъ его; на немъ
прежде всего мы и можемъ остановиться для доказательства субъ-
ективности таланта Гаршина.

Передъ нами поле недавней битвы, и на немъ раненный въ
обѣ ноги человѣкъ. Въ первый моментъ сознанія онъ чувствуетъ,
что «въ ушахъ его звонъ, и голова отяжелѣла»; «смутно по-
нимаетъ онъ, что раненъ». А между тѣмъ этотъ человѣкъ съ
отяжелѣвшей головой и звономъ въ ушахъ «начинаетъ припоми-
нать» и «приходитъ къ заключенію», что «мы не разбиты». Онъ
соображаетъ и разсуждаетъ: «На эту полянку намъ показывалъ
нашъ маленькій батальонный. «Ребята, мы будемъ тамъ!» за-
кричалъ онъ намъ своимъ звонкимъ голосомъ. И мы были тамъ;
значитъ, мы не разбиты»... Медленно движется время, а раненный
все продолжаетъ описывать свои ощущенія и даже окружающую
природу. Онъ слышитъ стоны около себя, догадывается и думаетъ:
«Боже мой, да вѣдь это — я самъ! Тихіе, жалобные стоны—
неужели мнѣ въ самомъ дѣлѣ такъ больно? Должно-быть. Только
я не понимаю этой боли, потому-что у меня въ головѣ туманъ,
свинецъ»...

Невольно и неотразимо становится передъ читателемъ вопросъ:
да полно, могъ ли раненный, съ туманомъ, свинцомъ въ головѣ,
съ сильнымъ лихорадочнымъ состояніемъ, разсуждать такъ холодно

69

и логично насчетъ причинъ ненониманія имъ боли, припоминать
съ такой ясностью разныя обстоятельства боя! А между тѣмъ,
немного позже, когда зной, разлагающійся вблизи трупъ и раз-
витіе собственной болѣзни должны были ухудшить состояніе
раненнаго, «мысли, воспоминанія тѣснятся въ головѣ» его, и онъ
разсуждаетъ, что «скоро конецъ, только въ газетахъ останется
пѣсколько строкъ», въ которыхъ просто скажутъ: убитъ одинъ
рядовой, «какъ та одна собачонка»... И цѣлая картина прошлаго
выступаетъ въ воображеніи раненнаго, картина, когда-то поразившая
его, — гибель собачонки подъ колесами вагона конножелѣзной
дороги. И раненный думаетъ: «Вы, воспоминанія, не мучьте меня!
оставьте меня! Былое счастье, настоящія мучи... пусть бы оста-
лись одни мученья, пусть не мучатъ меня воспоминанія, которые
невольно заставляютъ сравнивать... Ахъ, тоска, тоска! ты хуже
ранъ». По поводу убитаго имъ въ бою турка, лежащаго вблизи,
нашъ раненный вдается въ весьма пространныя разсужденія: «За
что я его убилъ? Онъ лежитъ здѣсь мертвый, окровавленный.
Зачѣмъ судьба пригнала его сюда? Быть-можетъ и у него, какъ
у меня, есть старая мать. Долго она будетъ по вечерамъ сидѣть
у дверей своей убогой мазанки да поглядывать на дальній сѣверъ:
не идетъ ли ея ненаглядный сынъ, ея работникъ и кормилецъ».
И раненный думаетъ, что онъ «не хотѣлъ этого»... «И чѣмъ впно-
ватъ я, хотя я и убилъ его?» и т. д. О матери своей раненый
думаетъ: «Мать моя, дорогая моя! Вырвешь ты сѣдыя косы, уда-
ришься головою объ стѣну, проклянешь тотъ день, когда ро-
дила меня, весь міръ проклянешь»...

Довольно этихъ примѣровъ, чтобы показать основныя свойства
психологической сущности разсказа. Читатель, конечно, не ду-
маетъ, что такъ именно долженъ думать и чувствовать тяжело
раненный человѣкъ. Передъ нами не валяющееся и безсознательно
кричащее отъ боли мясо, передъ нами не подавленное воспален-
ною кровью воображеніе, создающее фантастическую картину
изъ возникшаго воспоминанія о раздавленной собачонкѣ, какъ
должно было бы быть въ действительности,—нѣть, передъ нами
человѣкъ, горько и страстно, но не болѣзненно разсуждающій,

70

сравнивающій, опредѣляющій, воспоминающій, человѣкъ пови-
димому вполне владѣющій собою, хотя авторъ во многихъ мѣ-
стахъ и старается изобразить именно раненнаго серьезно, впада-
ющаго постоянно въ забывчивость и жестоко страдающаго. Сло-
вомъ: передъ нами прежде всего и болѣе всего—самъ авторъ,
страдающій за раненнаго; а этотъ послѣдній смотритъ на себя со
стороны (со стороны именно автора) и разсуждаетъ о страш-
ныхъ для него послѣдствіяхъ войны, какъ совсемъ посторонній,
но чувствующій человѣкъ могъ бы разсуждать. И какое бы про-
изведеніе Гаршина вы ни открыли, вы всюду встрѣтите тотъ-же
тонъ, тотъ же преобладающій субъективный элементъ; передъ
вами всегда на первомъ планѣ будетъ самъ авторъ съ своими
грустными думами. Произведенія Гаршина суть лирическія про-
изведенія, и безъ лиризма они не имѣли бы того смысла и зна-
ченія, которое теперь принадлежитъ имъ.

Въ лиризмѣ — и сила, и слабость Гаршина, источникъ худо-
жественныхъ достоинствъ и недостатковъ его произведеній. Были
высказываемы такія положенія, что Гаршинъ въ «Встрѣчѣ», въ
лицѣ инженера Кудряшева, создалъ новый типъ. Это совершенно
невѣрно. Ни инженеръ Кудряшевъ, ни художники Дѣдовъ и
Рябиникъ, ни даже капитанъ Венцель («Изъ воспоминаній рядо-
ваго Иванова»), въ которомъ, нужно думать, авторъ прямо имѣлъ
намѣреніе дать типъ, неговоря уже о другихъ, не достигаютъ
до значенія того, чтò зовется типомъ. Это лишь очерки типовъ,
довольно притомъ не новыхъ, извѣстныхъ, по поводу которыхъ
авторъ находитъ возможнымъ высказать свои глубокія и трога-
тельныя воззрѣнія. Мы не хотимъ сказать, чтобы авторъ не
могъ создавать живыя и характерныя лица; напротивъ, многія
его фигуры, какъ выше названныя, какъ художникъ Гельфрейхъ
(въ «Надеждѣ Николаевнѣ»), солдатъ дядя Китковъ, капитанъ
Заикинъ и прапорщикъ Стебельковъ (въ «Воспоминаніяхъ рядо-
ваго Иванова») и пр.—лица въ высокой степени характерныя,
полныя силы и индивидуальности; но все это не то, и типовъ,
новторяемъ, Гаршинъ не создавалъ,— не въ нихъ лежалъ смыслъ
его художнической дѣятельности.

71

Это какъ будто-бы лишаетъ разсказы Гаршина извѣстнаго ореола,—но въ дѣйствительности нисколько не мѣшаетъ имъ быть глубоко прекрасными, полными идейнаго содержанія и смысла. Изображая явленія извѣстныя, знакомя васъ съ разновидностями личностей слишкомъ обыкновенныхъ, повседневныхъ, которые неоднократно встрѣчались вамъ въ жизни, Гаршинъ умѣетъ поставить ихъ передъ вами подъ особымъ оригинальнымъ угломъ зрѣнія,—и вдругъ эти извѣстныя явленія, эти знакомыя лица выдаютъ вамъ совершенно новыя свойства, полныя значенія, которыхъ вы до того времени не замѣтили, не хотѣли или не могли замѣтить. По свойству авторскаго таланта, свойства эти—обыкновенно характера печальнаго, вызывающаго на горькія размышленія. Иризмъ автора съ особенною силою оттѣняетъ эти особенности, эти характерныя черты изображаемыхъ явленій, придавая всей картинѣ колоритъ чарующій. Искренность, глубокая задушевность автора исключаетъ самое представленіе о чемъ-либо лишнемъ, неумѣстномъ въ его произведеніяхъ; его душа дѣйствуетъ свободно, по естественнымъ свойственнымъ ей законамъ, авторъ ничего не выдумываетъ, ничего не «сочиняетъ», передавая только такъ-сказать конечные плоды, результаты своей душевной дѣятельности,—и все выходить у него на своемъ мѣстѣ, все хорошо, вездѣ вы видятъ душу живу, и общее впечатлѣніе получается ясное, простое, цѣлостное—художественное. Субъективность автора, которой онъ отдается свободно, не претендуя отрѣшиться отъ нея въ пользу объективной правды, платить ему глубиною воззрѣній, которая всегда разрушается при усилияхъ быть не самимъ собою, достигать результатовъ, неладящихъ съ натурою автора.

Таланты, однородные съ Гаршинымъ, нерѣдко получаютъ въ обществѣ огромное вліяніе и значеніе. Такими-же субъективными талантами были Некрасовъ у насъ, Гейне у нѣмцевъ, Леопарди и Фосколо у итальянцевъ и т. д. Общественное величіе писателя зависить не отъ свойства таланта препмущественно, а отъ величины его.

72

ШШ

Въ произведеніяхъ субъективнаго таланта, возбуждающаго
добрыя чувства въ читателѣ лиризмомъ, страстнымъ отноше-
ніямъ къ изображаемымъ явленіямъ жизни, міровоззрѣніе автора
получаетъ гораздо болѣе важное, болѣе первенствующее зна-
ченіе, чѣмъ въ произведеніяхъ «объективныхъ». Міровоззрѣ-
ніемъ своимъ, страстно проповѣдуемымъ, субъективный талантъ
главнѣйшимъ образомъ и значителенъ, потому-что знанія жизни,
жизненной опытности, онъ дать не можетъ, а можетъ только
окрасить и для читателя жизненныя явленія въ свойственный
таланту автора цвѣтъ. Талантъ субъективный большой скажется
тѣмъ, что цвѣтъ этотъ не будетъ фальшивыми очками, закрыва-
ющими истину; проницательность, свойственная таланту, защи-
титъ отъ фальши. Талантъ субъективный незначительный бу-
детъ носить на себѣ всѣ 'тѣ вериги предразсудковъ и преду-
бѣжденій, которыми всѣхъ пасъ награждаетъ такъ-называемое
«время», т. е. историческія 'обстоятельства, которые вліяютъ на
насъ помимо нашего сознанія и воли и до критическаго отношенія
къ которымъ возвыситься могутъ только самые сильные и незави-
симые умы. Такимъ образомъ, раскрывая міровоззрѣніе субъек-
тивнаго таланта, мы тѣмъ самымъ опредѣлимъ и мѣсто его въ
литературѣ, его истинное въ ней, не временное—значеніе.

Разсматриваемый съ этой точки зрения, Гаршинъ, если съ
надлежащимъ вниманіемъ изслѣдовать душевые процессы при
создании имъ произведеній, окажется совершенно не тѣмъ, чтò
хотятъ видѣть въ немъ представители литературныхъ партій, изъ
которыхъ каждая, конечно, непрочь причислить его къ своему
кругу, искать въ немъ подтвержденія своихъ вѣрованій и стрем-
леній. Гаршинъ рѣшительно стоитъ своими произведе ніями въ
сторонѣ; онъ—самъ по себѣ, независимый и свободный мыслящій
человѣкъ, какъ мы сейчасъ покажемъ. И если ему угодно было при
жизни становиться въ ряду тѣхъ или другихъ личностей и убѣжде-

73

ній, то онъ или условно соединялся съ ними, или подпадалъ подъ то
опредѣленіе Добролюбовымъ художника, по которому «въ отвле-
ченныхъ разсужденіяхъ онъ, художникъ, высказываетъ понятія,
разительно противоположныя тому, чтò выражается въ его ху-
дожественной дѣятельности».

Гаршинъ, прежде всего, не былъ сыномъ «шестидесятыхъ
годовъ», подъ вліяніемъ которыхъ развивался его художествен-
ный талантъ, по крайней мѣрѣ не былъ покорнымъ сыномъ этого
страннаго времени съ его характернымъ направленіемъ; скорѣе, въ
свои семидесятые годы, онъ явился протестантомъ противъ нихъ,
отрицателемъ ихъ. На порогѣ «шестидесятыхъ годовъ», Добролю-
бовъ, самъ одинъ изъ творцовъ той эпохи, подъ конецъ своей моло-
дой, такъ рано погасшей жизни, съ сожалѣніемъ оглянулся на-
задъ, неласково встрѣчая грядущее. «То было — говоритъ онъ,
по поводу сочиненій Достоевскаго, о направленіи, предшество-
вавшемъ его времени: — то было направленіе живое и дѣйствен-
ное, направленіе истинно-гуманическое, не сбитое и не разсла-
бленное разными юридическими и экономическими сентенціями...
И если бы продолжалось это направленіе, оно, безъ сомнѣнія,
было бы плодотворнѣе всѣхъ, за нимъ послѣдовавшихъ... Видно,
что тогда были другіе годы, другія силы, другіе идеалы»... Такъ
писалъ Добролюбовъ, и въ этихъ словахъ — прекрасная отрица-
тельная характеристика выступавшихъ тогда, рядомъ съ до-
брыми, и злыхъ направленій, захватившихъ собою всѣ шести-
десятые и добрую половину семидесятыхъ годовъ. Поистинѣ
наступало время разслабленія и приниженія истиннаго гуманизма
разными сентенціями и тенденціями, юридическими, экономи-
ческими и политическими. Истинно-гуманическое направленіе
уступало тогда ложно — гуманическимъ ученіямъ. Какъ справе-
дливо отмѣтилъ устами слѣдователя Порфирія Достоевскій, «ци-
тровалась фраза, что кровь освѣжаетъ»; печальный фактъ «борьбы
за существованіе» покрывался ореоломъ идеала; вообще слово
«борьба» писалось и произносилось съ восторженнымъ умиленіемъ;
возникло множество теорій, основанныхъ на самыхъ «послѣднихъ
словахъ» науки, которыми оправдывались понятія и дѣянія, да-

["74", "леко не блиставшія нравственною высотою... Впрочемъ, слишкомъ\nпамятно то время, чтобы много нужно было говорить о немъ...", "Гаршинъ ни въ какомъ случаѣ не былъ послѣдователемъ\nэтихъ уCaptured in French\nэтихъ у Captured in French\nэтихъ

75

необходима. Недавно приходилъ ко мнѣ одинъ юноша, очень разговорчивый, и цѣлую страницу прочиталъ мнѣ наизусть изъ каной-ти книги. «Это нашъ философъ, нашъ русскій философъ», говорилъ онъ. Философъ говорилъ что-то очень туманное и для меня лестное, вродѣ того, что мы — «клапаны для общественныхъ страстей...» И слова гадкія—заключаетъ справедливо «героиня»:—и философъ должно-быть скверный, а хуже всего былъ этотъ мальчишка, повторявшій эти клапаны». Вотъ вамъ первый, но уже яркій примѣръ свободнаго и независимаго отношенія Гаршина къ теоріямъ, покорявшимъ толну. Какъ извѣстно, теорія «клапановъ», цитируемая авторомъ, дѣйствительно было одною изъ безчисленныхъ проявленій «гуманизма» шестидесятыхъ годовъ, разслабленнаго сентенціями, и авторъ не обинуясь заявилъ свое отвращеніе къ сухому и тупому доктринерству этой «философіи».

Хотите ли знать, насколько Гаршинъ считалъ себя обязан-
нымъ видѣть въ людяхъ, кричащихъ о наукѣ, непреложныхъ руко-
водителей своей жизни и мысли,—прочтите слѣдующія два мѣста.
На первыхъ страницахъ «Attalea princeps» авторъ изображаетъ
въ весьма критическомъ свѣтѣ высокомѣріе такъ-называемыхъ
«людей науки». Бразиліанецъ, случайно пріѣхавшій изъ своей
жаркой страны въ тотъ садъ, гдѣ росла пальма, назвалъ ее ея
роднымъ именемъ. «Извините, крикнулъ ему изъ своей будочки
директоръ, въ это время внимательно разрѣзывавшій бритвою
какой-то стебелекъ: — вы ошибаетесь. Такого дерева, какое вы
изволили сказать, не существуетъ. Это Attalea princeps, родомъ
изъ Бразиліи». — О да, сказалъ бразиліанецъ: — я вѣру
вамъ, что ботаники называютъ ее Attalea, но у нея есть и род-
ное, настоящее имя.—«Настоящее имя есть то, которое дается
наукой», сухо сказалъ ботаникъ и заперъ дверь своей будочки,
чтобы (прибавляетъ авторъ уже отъ себя) ему не мѣшали люди,
непонимающіе даже того, что ужъ если что-нибудь сказалъ чело-
вѣкъ науки, такъ нужно молчать и слушаться...» Еще рельефнѣе
отрицательное отношеніе автора нашего къ «наукѣ», если она
претендуетъ изсушить душу человѣка, лишить ее «родного, на-

76

стоящаго имени», родныхъ, настоящихъ живыхъ свойствъ, не-
умѣщающихся въ будочкѣ, сказалось въ слѣдующихъ размы-
шеніяхъ готоваго на самоубійство человѣка: «Да, тогда (въ
дѣтствѣ) все казалось тѣмъ, какъ оно казалось. Красное такъ
и было красное, а не отражающее красные лучи. Тогда не было
для впечатлѣній готовыхъ формъ—дей, въ которыя человѣкъ
выливаетъ все ощущаемое, не заботясь о томъ, го́дна- ли форма,
не дала ли она трещины...» Тутъ нѣтъ, конечно, и тѣни отри-
цанія самой науки, но никакія блага, приносимыя ею, не въ со-
стояніи закрыть отъ автора негуманныхъ явленій, совершающихся
во пмя ся, и онъ протестуетъ вообще противъ ея деспотизма.

Никакою теоріею и никакими представленіями объ обществен-
ныхъ и государственныхъ стремленіяхъ невозможно было ути-
шить скорбь Гаршина по жертвамъ страшной войны, которой онъ
былъ свидѣテлемъ. Устами одного изъ персонажей (въ разсказѣ
«Трусь») онъ категорически заявляетъ свое право на чувство
скорби передъ нечеловѣческимъ дѣломъ массовыхъ убійствъ.
«Можетъ-быть это необходимо, — говоритъ онъ: — я не берусь
судить, да и не могу; я не разсуждаю о войнѣ и отношусь
къ ней непосредственнымъ чувствомъ, возмущаемымъ массою
пролитой крови». Воображеніе облекаетъ для него извѣстія съ
войны въ реальныя формы, усугубляющія его чувство. «Я
ничего не могу дѣлать и не могу ни чемъ думать — нишетъ
геройі.—Я прочиталъ о третьемъ плевненскомъ боѣ. Выбыло изъ
строя двѣнадцать тысячъ однихъ русскихъ и румынъ, не считая
турокъ... Двѣнадцать тысячъ... Эта цифра то носится передо
мною въ видѣ знаковъ, то растягивается безконечной лентой ле-
жащихъ рядомъ труповъ. Если ихъ положить плечо съ плечомъ,
то составится дорога въ восемь верстъ... Что же это такое?..»
Такъ говоритъ лицо, которому, однако, пошлось добровольно
отдать свою жизнь за общее дѣло, выразившееся въ этой войнѣ.
Само собою разумѣется, что автору хорошо знакомы и мотивы
войны, и ея—конечно, горестная—неизбѣжность, и слова его имѣ-
ютъ тотъ усвоенный смыслъ, что страшное дѣло убійства сотень
людей, несмотря на всѣ объясняющія его обстоятельства, все-таки

77

остается страшнымъ дѣломъ. Гаршинъ приглашаетъ своихъ чи-
тателей не забывать именно этого положенія, понимать и помнить
непрестанно, что зло есть зло.

Авторъ своими ясными мыслями не разъ выражалъ, что настоя-
щія нравственныя представленія выше тѣхъ, которыя растворены,
разбавлены условными житейскими понятіями. Въ заключеніи
«Надежды Николаевны» онъ высказываетется въ этомъ смыслѣ
съ особенною рельефностью и категоричностью. «Меня не су-
дили,— говоритъ герой, въ уста котораго авторъ влагаетъ свою
мысль.—«Дѣло» прекращено: было признано, что я убилъ защи-
щаясь. Но для человѣческой совѣсти пьетъ писанныхъ законовъ,
нѣтъ ученія о невмѣняемости, и я несу за свое преступленіе
казнь...»

Свободно, вдумчиво и независимо стоялъ Гаршинъ въ сво-
ихъ отношеніяхъ и къ литературѣ, и въ своихъ разсказахъ оста-
вилъ также свидѣтельство объ этомъ. Герою разсказа «Надежда
Николаевна» читаютъ, больному, новый романъ мистрисъ Гей:
«Она думала, что это не такъ», напечатанный въ «Вѣстникѣ
Европы». И вотъ, иногда, въ тѣхъ мѣстахъ романа, гдѣ, по за-
мыслу г-жи Гей, нужно было бы смѣяться, горькія слезы душатъ
ему горло, и это не потому только, что онъ мало слушаетъ то-
мительное повѣствованіе, а потому, что авторъ грубже смотрѣлъ
въ смыслъ явленій, и то, чтò вызывало у другихъ смѣхъ, ска-
зывалось для него горькими слезами.

IV

Приведенные примѣры отношенія Гаршина къ явленіямъ
общественной жизни раскрываютъ передъ нами душевный строй
художника и даютъ опредѣленнѣйшее представленіе о его лите-
ратурной физіономіи. Они даютъ ключъ къ пониманію нѣкоторыхъ
произведеній Гаршина, истинный смыслъ которыхъ безъ этого
ускользалъ бы отъ читателя. Какъ напр. понять, что одинъ изъ
первыхъ писателей цѣлой эпохи посвящаетъ свой талантъ на
изображеніе (къ разсказѣ «Медвѣди») того, какъ у цыганъ от-

78

бирали, т. е. собственно заставляли ихъ самихъ убивать медвѣ-
дей, и отдаетъ свое горячее чувство зрѣлищу бѣдствія, постиг-
шаго цыганъ. Справедливо было возразить противъ мысли автора
тѣмъ, что уничтоженіе цыганскаго промысла съ медвѣдями было
очень мудрымъ, необходимымъ полицейскимъ средствомъ для упо-
рядоченія общественной жизни, что цыгане злоупотребляли сво-
ими медвѣдями, ложившимися, вмѣстѣ съ своими хозяевами,
лишнимъ бременемъ на народъ, долженствовавшій въ концѣ-
концовъ своими трудами оплачивать ихъ пропитаніе. Повиди-
мому, не было надобности жалѣть цыганъ и медвѣдей. Но если
авторъ по поводу столь огромнаго, всѣхъ касающагося дѣла войны
могъ сказать вышеприведенныея слова, то тѣмъ легче ему ска-
зать о бѣдствіи цыганъ: «можетъ-быть, это необходимо, я не
берусь судить, да и не могу; я отношусь къ факту непосред-
ственнымъ чувствомъ, возмущаемымъ массою горя, постигшаго
передъ моими глазами цыганъ...» Къ простому человѣческому
чувству обращается авторъ своимъ разсказомъ, приглашая не
разсуждать съ юридической и полицейской точки зрѣнія о фактѣ,
а просто пожалѣть бѣдныхъ людей, ставшихъ жертвою хотя-бы
и разумнаго предписанія. Любопытно, между прочимъ, что чув-
ство автора, его мысль, не разслабленная полицейской сентен-
ціей, настолько проста и жизненна, что ее раздѣляетъ и тотъ
самый полицейскій приставъ, на долю котораго досталась не-
пріятная обязанность приводить начальственное предписаніе о
медвѣдяхъ въ исполненіе.

Но въ этомъ-же разсказѣ «Медвѣди» сказывается съ полной
опредѣленностью и вѣчная тема думъ Гаршина, постоянная тема
его разсказовъ. Видя, какъ злое въ человѣческой природѣ полу-
чаетъ преобладаніе въ жизни, обращаетъ въ пользу своихъ
стремленій и науку, и искусство, и все то доброе, чего достигло
человѣчество, Гаршину естественно было придти къ печальному
выводу, что добрыя, честныя стремленія должны разбиваться о
препятствія, которые они встрѣтятъ въ жизни. Мало того,
сами стремленія, ничтожество личныхъ усилій справедливо
возбуждаютъ въ пашемъ художникѣ недовѣріе къ ихъ практи-

79

ческому значенію. Понятно, какъ должно было страдать горячее
сердце автора. Скорбь, усиливаемая къ тому-же нервною болѣз-
ненностью, наложила на всѣ произведенія Гаршина свою тяжелую
печать, отразившись не только на лирическомъ элементѣ его
трогательныхъ разсказовъ, а и на самомъ выборѣ сюжетовъ,
на содержаніи.

Въ этомъ смыслѣ всѣ разсказы автора въ сущности по-
хожи на разсказъ «Медвѣди». Повсюду, въ каждомъ изъ нихъ
порознь и во всѣхъ вмѣстѣ, проходитъ все одна первенствующая
мысль; автора всюду поражаетъ противорѣчіе между добрыми
стремленіями и идеями людей съ одной стороны и бѣдствіями,
сопровождающими эти добрыя стремленія — съ другой. Мысль
эта, видоизмѣняясь, приноровляясь каждый разъ къ оригинальнымъ
условіямъ каждого разсказа, остается по существу все та-же. Даже
самый первый разсказъ Гаршина—«Четыре дня», понятый совер-
шенно въ другомъ смыслѣ, не совсѣмъ составляетъ исключеніе.
Припомните только, что герой—«не хотѣлъ зла никому, когда шелъ
драться; мысль о томъ, что и ему придется убивать людей, какъ-то
уходила отъ него, и онъ представлялъ себѣ только, какъ онъ
будетъ подставлять свою грудь подъ пули»,—припомните это и
сопоставьте со страшнымъ результатомъ этихъ стремлемій, убій-
ствомъ и страданіями нравственными на полѣ битвы, и вамъ ста-
нетъ яснымъ, что и здѣсь мы имѣемъ дѣло все съ той-же те-
мой, характерной для Гаршина.

А каждый дальнѣйшій разсказъ раскрываетъ эту мысль въ
новыхъ формахъ и съ большею силою. Въ «Происшествіи» передъ
нами отвергнутая любовь честнаго человѣка къ падшей женщинѣ,
обладающей, однако, честною душой, и въ результатѣ — смерть для
одного и безконечныя мученія для другой. Въ «Трусѣ» безконечныя
и мучительныя сомнѣнія въ разумности роли мыслящаго чело-
вѣка на войнѣ и, однако, — добровольное самопожертвованіе на
ней. Въ «Художникахъ» одинъ, изъ любви къ искусству бросив-
шій военную карьеру, прилѣпляется къ «тонамъ и тонкамъ»,
пишетъ «и рѣку и болото съ осокою, никогда не задумываясь—
зачѣмъ», — и живая жизнь уходить отъ него; а другой, живой че-

80

ловѣкъ и талантливѣйшій художникъ, приходитъ къ заключенію
о безполезности искусства, бросаетъ его, чтобы идти въ народ-
ные учителя,—«но и тамъ не преуспѣваетъ»—жизнь обманы-
ваетъ и этого. Въ «Ночи» мучительно пережившій отчалніе въ
жизни и готовность къ самоубійству человѣкъ умираетъ именно
въ тотъ моментъ, когда понялъ возможность и необходимость
для него жить; какая ужасная насмѣшка жизни подъ человѣ-
комъ! Въ «Attalea princeps» пальма, стремившаяся пробиться
на свѣтъ и воздухъ изъ душной теплицы, въ самый моментъ
достиженія своей цѣли должна думать: только-то? и это все,
изъ-за чего я томилась и страдала такъ долго? И она спили-
вается, служа помѣхою всей оранжереѣ. Въ «То, чего не было»
авторъ заставляетъ кучера Антона быть орудіемъ гибели цѣлой
компаніи—кузнечика, ящерицы, жука и пр., только-что важно
разсуждавшихъ о жизни вообще и о будущей жизни въ част-
ности. Въ «Деньщикѣ и офицерѣ»—нелѣпое превращеніе рабо-
тящаго мужика въ ничего недѣлающего деньщика. Въ «Воспо-
минаніяхъ рядового Иванова»—капитанъ Венцель, тиранъ сол-
датъ по принципу и по натурѣ, плачетъ о сгибшихъ въ сраженіи
подъ его предводительствомъ. О «Медвѣдяхъ» мы уже говорили.
Въ «Красномъ цвѣткѣ» — высокое стремленіе принести счастье
человѣчеству; но это стремленіе живетъ въ безумной головѣ и
въ формѣ нелѣпѣйшей пиллюзіи. Въ «Надеждѣ Николаевнѣ» все
та же падшая женщина, чтò и въ «Происшествіи», вызывающая
къ себѣ страстную любовь во всѣхъ, кто узнаетъ ее, успѣваетъ
и сама полюбить; жизнь призываетъ ее къ себѣ, но въ этотъ
именно моментъ она гибнетъ уже сама. вмѣстѣ съ тѣмъ, кого
любитъ, отъ несчастнаго, несъумѣвшаго во-время завоевать ея
любовь къ себѣ.

Мы перечислили почти всѣ произведенія автора, и во всѣхъ
нихъ видимъ только страданія, стоящія въ какомъ-то стран-
номъ противорѣчіи съ разумомъ, какъ-бы смѣющіяся надъ его
выводами и усиліями. Тамъ, гдѣ этотъ послѣдній является
дѣятелемъ и стремится внести въ дѣйствительность разумныя
основы, является неожиданно страданіе, безполезное, безцѣль-

81

ное, которое уничтожаетъ въ васъ вѣру въ разумъ, въ его силу повести къ добру; тамъ, напротивъ, какъ въ «Встрѣчѣ», въ личности инженера Кудряшева, гдѣ страданія были справедливымъ возмездіемъ за попраніе разума и чести, — тамъ только именно и встрѣчается отсутствіе страданія.

Мы видѣли выше, что нашъ авторъ послѣдовательно и справедливо не мирился съ господствовавшими негуманными теченіями, прикрывавшимися наукою, съ страшными выводами яко-бы общественной философіи и т. д. Гуманныя идеи и стремленія его, такимъ образомъ, нигдѣ не встрѣчали удовлетворенія, отвѣта. При яркой субъективности автора, его изощренный взглядъ всюду въ жизни открывалъ «безчеловѣчіе человѣка», говоря выраженіемъ Гоголя. Это несоотвѣтствіе идеалу было тѣмъ поразительнѣе именно въ тѣхъ случаяхъ, когда его ожидать не представлялось необходимымъ; авторъ нашъ на этихъ-то случаяхъ и долженъ былъ всего болѣе останавливаться. Такъ все сложилось, чтобы создать для него умственную атмосферу, весьма опасную, въ которой онъ долженъ былъ приближаться все къ большей и большей потерѣ вѣры въ жизнь, а осуществленія идеаловъ искать тамъ, гдѣ ихъ всего меньше можно было ожидать и встрѣтить, въ средѣ такихъ несчастныхъ личностей, какъ Надежда Николаевна. Для читателей Гаршина, незараженныхъ его недовѣріемъ къ жизни, его страныя и трогательныя повѣсти говорятъ, конечно, не этими отрицательными своими свойствами, а языкомъ гуманнаго чувства, живыми и плодотворными мыслями, способными сдѣлать насъ болѣе человѣчными.

Гаршинъ представляетъ собою писателя, въ которомъ столкнулись направленія двухъ различныхъ поколѣній. По своей литературѣ онъ былъ высокій идеалистъ, какимъ были люди нашихъ сороковыхъ годовъ; но «прекраснодушія» той эпохи, того исканія въ жизни, во всѣхъ ея явленіяхъ, отраженія идеала человѣка, а вмѣстѣ съ тѣмъ презрительнаго игнорированія грязи живейской,—въ немъ не было. Въ этомъ послѣднемъ смыслѣ онъ былъ человѣкъ нашихъ дней — реалистъ, натуралисть, если хотите, какъ и всѣ молодые писатели наши. Но — худо ли это Отдѣлъ I.

6

82

или хорошо, другой вопросъ — люди, смотрящіе на жизнь съ реалистической точки зрѣнія, не предъявляютъ ей идеалистическихъ требованій. Гаршинъ, человѣкъ нашихъ дней, не могъ избѣжать воззрѣнія на жизнь чисто реалистическаго, натуралистическаго, но требованія къ ней, какъ идеалистъ, онъ предъявлялъ высоко идеалистическія. Приэтомъ противорѣчія жизни идеаламъ должны были получать въ его глазахъ огромные размѣры, столь огромные, что съ ними не помирился бы никакой человѣкъ. Этимъ быть-можетъ и объясняются какъ личная жизнь Гаршина, такъ и мрачный характеръ его произведеній.

Арсеній Введенскій.

ЖЕНИХЪ

ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ ЭТЮДЪ

Я былъ всю жизнь одинокъ.

*(Изъ частнаго письма)*

I.

Холодный свѣтъ сѣраго, ноябрьскаго утра слабо освѣщалъ
на показъ убранный кабинетъ одного изъ лучшихъ петербург-
скихъ отелей, гдѣ уже нѣсколько мѣсяцевъ проживалъ Иванъ
Дмитріевичъ Балангинъ. Тяжелыя штофныя драпри на дверяхъ
и окнахъ, массивныя, аляповатыя рамы, украшавшія болѣе чѣмъ
сомнительныя произведенія живописи, бронзовые часы на мра-
морной колоннѣ, потертый, пыльный коверъ во всю комнату, бар-
хатная мебель, позолоченная люстра—показывали, что это помѣ-
щеніе недешево.

На большомъ столѣ, заваленномъ бумагами, письмами, запи-
сками, медленно оплывала стеариновая свѣча, мѣшая свой свѣтъ
съ проблескомъ утреннихъ сумерокъ.

Иванъ Дмитріевичъ еще не ложился, и утро неожиданно за-
стало его одѣтымъ со вчерашняго дня. За послѣднее время это
случалось съ нимъ часто, и тѣмъ не менѣе это каждый разъ не-
пріятно удивляло его.

Мало того, онъ всякій разъ выносиłъ такое впечатлѣніе,
будто онъ наканунѣ началъ что-то очень важное, но не кончилъ
и, пожалуй, опоздалъ, а кончить необходимо. То-же самое испы-
тывалъ онъ и теперь—смутно, неопредѣленно и тѣмъ болѣе му-

6

чительно. Онъ ходилъ уже часа полтора изъ угла въ уголъ, все ускоряя шаги и сосредоточенно-тупо глядя передъ собой.

Иванъ Дмитріевичъ былъ человѣкъ средняго роста, скорѣе полный, чѣмъ худой, стройный и сильный. На видъ ему можно было дать лѣтъ сорокъ, хотя ему не было и тридцати двухъ. Наружность его была одна изъ выгодныхъ съ перваго взгляда: высокій, умный лобъ, на который падали кольца темныхъ съ блескомъ волосъ; матово-блѣдное, продолгованное лицо съ нѣ- сколько выдающимися скулами, неправильнымъ носомъ съ под- вижными ноздрями, красиво очерченными губами и характер- нымъ твердымъ подбородкомъ. Большіе сѣрые глаза его, стано- вившіеся въ иныя-минуты совершенно темными, были прекрасны, но взглядъ ихъ производилъ тяжелое впечатлѣніе. Опытному на- блюдателю легко было подмѣтить, что особенность этихъ, такъ непріятно поражавшихъ, глазъ заключалась въ томъ, что они никогда не соотвѣтствовали общему выраженію лица, были впь его и глядѣли упорно и тяжело, уставившись на предметъ, но не видя его и не стѣсняясь имъ, куда-то вдаль сквозь него.

Въ иное время лицо Ивана Дмитріевича казалось гораздо мо- ложе, какъ это свойственно очень нервнымъ, впечатлительнымъ и увлекающимся натурамъ. Самая манера держаться мѣнялась тогда у него: походка дѣлалась увѣреннѣе и спокойнѣе, исче- зала привычка поводить плечами какъ-бы отъ внезапнаго ощу- щенія холода, голова нѣсколько закидывалась назадъ, и слегка сощуренные глаза прилично-самоувѣренно глядѣли впередъ.

Онъ зналъ это за собой и очень дорожилъ такими минутами, но онѣ становились все рѣже и рѣже. Онъ дѣлался такимъ только тогда, когда выходилъ на улицу, оживленную толпой. Поэтому онъ съ нѣкоторыхъ поръ полюбилъ улицу, не вообще улицу, а только ту, на которой много празднаго и безцѣльно снующаго люда, гдѣ можно встрѣтить знакомыхъ, елышать обычные раз- говоры и видѣть примелькавшіяся лица. Но, вернувшись домой, онъ весь съеживался, и та тоска, которая не покидала его цѣлый день, овладѣвала имъ окончательно и непреодолимо.

Иванъ Дмитріевичъ круто повернулъ, дойдя до угла, и оста-

7

новился. Въ немъ какъ-бы созрѣло какое-то рѣшеніе. Прибли-
зившись къ столу, онъ началъ приводить въ порядокъ разбро-
санныя бумаги и письма. Онъ все перечиталъ въ эту ночь: ма-
ленькія записочки безъ подписи, авторовъ которыхъ онъ узнавалъ
по запаху или цвѣту конвертовъ, дружескія посланія, замѣтки—
и передъ нимъ полно и ярко встала вся его прошлая жизнь съ
такими подробностями, которыя онъ считалъ давно забытыми и
которыя теперь изумили его самого.

— Надо сжечь, громко произнесъ онъ. Думать вслухъ давно
стало его привычкой, какъ и разговаривать съ самимъ собой.

Онъ взялъ розовую атласную бумажку, исписанную тонкимъ
женскимъ почеркомъ, и поднесъ ее къ дорогавшей свѣчѣ. Бумажка
затрещала и медленно затлѣла на огнѣ, образуя красный, посте-
пенно раздвигавшійся полукругъ. Иванъ Дмитріевичъ внимательно
и задумчиво смотрѣлъ на этотъ полукругъ, который дѣлался то
больше, то мещше. Вотъ онъ обратился въ сверкающее коле-
блюющееся кольцо, потомъ въ огромное багровое пятно. Бумага
почти вся сгорѣла, и огонь жегъ теперь пальцы Ивана Дми-
тріевича. Онъ до задливо отдернулъ руку и выронилъ обуглив-
шійся уголокъ. Неторопливо собралъ онъ цѣлую пачку разроз-
ненныхъ листковъ и отнесъ ихъ къ камину. Потомъ вернулся
опять къ столу и разсѣянно взглянулъ на него. На немъ еще
виднѣлось нѣсколько писемъ.

— И это сожгу, произнесъ онъ опять вслухъ. —Нѣтъ, всѣ
не надо. Выберу самое хорошее и оставлю на память.

Онъ развернулъ одно письмо и прочелъ его; оно было ко-
ротко. Также скоро прочелъ онъ и второе и, наконецъ, волнуясь
и спѣша, взялся за третье. Вынимая его, онъ разорвалъ кон-
вертъ отъ нетерпѣнія, но съ первыхъ-же строкъ не сталъ читать
дальше. На лицѣ его явилось выраженіе тупой боли и злобы.

— Что же это? тихо проговорилъ онъ: — точно ихъ подмѣнили.
Но вѣдь я помню-же, что съ трепетомъ получалъ ихъ, перечи-
тывалъ по нѣскольку разъ и берегъ, берегъ до сихъ поръ. По-
чому же тогда они казались другими? Почему они были свѣтлѣе,

8

теплѣе, почему я такъ ждалъ, такъ горячо желалъ ихъ и доро-
жилъ ими, какъ святыней?

Онъ съ тоской смотрѣлъ на пожелтѣвшіе, казенно-продолго-
ватой формы конверты, съ твердо и четко написаннымъ адресомъ.

— Ивану Дмитриевичу Балангину, нѣсколько разъ тупо по-
вторилъ онъ, приглядываясь къ почерку.

Онъ закрылъ глаза, и та, которая писала эти письма, пора-
зительно ярко и жизненно предстала въ его воображеніи. Онъ
помнилъ о ней и ночью, когда разбиралъ бумаги, но тогда его
подавляли мелкія, лишнія, какъ ему казалось, воспоминанія.
Теперь она одна выдѣлилась изъ всего пережитаго, ненужнаго.

Одна она была самое нужное, самое главное, требовавшее
исключительнаго вниманія. И теперь мысли о ней всецѣло по-
глотили его.

II.

Десять лѣтъ тому назадъ Иванъ Дмитриевичъ въ первый
разъ встрѣтилъ случайно эту женщину и съ тѣхъ поръ никогда
уже не могъ забыть ея. Онъ увидѣлъ ее на балу въ домѣ сво-
ихъ близкихъ родственниковъ. Она сразу не понравилась ему.
Было что-то высокомѣрное и какъ будто враждебное во всей ея
стройной фигурѣ, въ гордо поднятой головѣ, въ тонкихъ, слегка
вздрагивавшихъ ноздряхъ, въ снисходительно-привѣтливой улыбкѣ.
Уже по тому, какъ вошла она, какъ, медленно оглянувъ все об-
щество, отыскала хозяйку дома, какъ спокойно подошла къ ней
и протянула маленькую сильную руку, какъ засмѣялась въ от-
вѣтъ на любезность одного изъ кавалеровъ,—онъ заключилъ, что
она чрезвычайно много о себѣ думаетъ, и съ непріязью посмо-
трѣлъ на нее.

Никакъ нельзя было назвать ее красивой: слишкомъ ужь не-
правильны, почти неожиданны были нѣкоторыя черты ея по-
движнаго, выразительнаго лица. Но все оно было такъ ярко,
такъ озарено изнутри какимъ-то чуднымъ огнемъ, такъ лишено

9

всякой пошлости, что онъ съ удивленіемъ замѣтилъ, что его надблюденія послужили къ выгодѣ незнакомки и что кругомъ нѣтъ ни одной женщины, которая могла бы быть лучше ея, хотя многія были красивѣе ея. Особенно понравились ему ея глаза. Онъ только теперь хорошо разглядѣлъ ихъ и такъ-сказать понялъ ихъ. Большіе, темные, они смотрѣли изъ-подъ короткихъ густыхъ рѣсницъ, свѣтя лучистымъ, тихимъ блескомъ, который какъ-бы освѣщалъ то, на чемъ они останавливались. Въ выраженіи этихъ глазъ, въ томъ, какъ они раскрывались, взглядывая на предметъ, и въ положеніи прямыхъ, чуть надломленныхъ посрединѣ бровей, лежало что-то до такой степени привлекательное, побѣдоносное, торжествующее и въ то-же время до того неизъяснимогрустное, что онъ невольно залюбовался ими и тутъ-же сказалъ себѣ, что она должна быть добра и умна.

Она много и охотно танцовала, весело смѣялась и заставляла смѣяться другихъ. Въ ея манерѣ держать себя была замѣтна та привычка къ большому обществу, которою обусловливается отсутствіе робости и полное самообладаніе. Онъ узналъ, что она была небогатая дѣвушка, учившаяся въ одной гимназіи съ его сестрою, что она поступила теперь на курсы, очень серьезно занимается, что зовутъ ее Анна Леонтьевна и что ей двадцать лѣтъ. Въ концѣ вечера онъ былъ ей представленъ и пригласилъ ее танцовать. Она отвѣтила, что устала и что если онъ не соскучится, то она охотно поболтаетъ съ нимъ гдѣ-нибудь въ сторонѣ, издали смотря на танцующихъ. Онъ съ радостью согласился. Они сѣли на маленькій диванчикъ въ слабоосвѣщенной гостиной, гдѣ мягкіе ковры и драпри заглушали звуки. Анна Леонтьевна тихо и не спѣша заговорила съ нимъ. Все, чтò она говорила, было очень обыкновенно, и онъ зналъ это, но все пріобрѣтало какое-то особенное значеніе, благодаря ея спокойному, ласкающему слухъ голосу и сіяющему, до нѣжности грустному взгляду прекрасныхъ глазъ. Онъ и самъ не замѣтилъ, какъ разговорился съ ней, какъ почувствовалъ желаніе раскрыть передъ нею свою душу и какъ можно скорѣе разсказать ей все. Она слушала молча, внимательно слѣдя за его

10

мыслю и какъ-бы боясь потерять хоть одно слово изъ того,
чтò онъ говорилъ ей. И лицо ея, и поза, и протянутая къ нему
рука — все въ ней было полно пониманія, участія и привѣта.
Онъ созналъ это всѣмъ существомъ своимъ, и душа его затре-
петала отъ прилива благодарности и нѣжности. Ему вдругъ по-
казалось, что онъ очень давно знаетъ ее и любитъ ее такъ, какъ
сильнѣе и лучше любить нельзя. Какое-то томительное, тревож-
ное волненіе охватило его.

— Анна Леонтьевна, робко проговорилъ онъ, чувствуя,
какъ сердце его забилось скоро-скоро. — Анна Леонтьевна, по-
слушайте, черезъ три года я кончу курсъ...

— Да, ну такъ чтò же?

— Подождите меня, не выходите до тѣхъ поръ замужъ,
ужасно смутясь, почти плача, договорилъ онъ.

Слабая улыбка показалась на губахъ Анны Леонтьевны. По-
томъ эта улыбка сдѣлалась шире, заиграла въ углахъ рта, отра-
зилась на щекахъ. Анна Леонтьевна неслышно засмѣялась. Но
глаза ея не смѣялись. Они глядѣли серьезно, почти строго и на-
конецъ остановились на немъ. Ее поразило выраженіе тосливой
мольбы и робкаго смущенія на этомъ молодомъ лицѣ, и ей стало
невыразимо жаль и его, и себя, и всѣхъ кругомъ.

— Къ тому времени, какъ вы кончите курсъ, все улыбаясь,
сказала она,— я буду ужъ стара, а вы будете еще такъ молоды,
что не захотите жениться на такой старухѣ.

Онъ попробовалъ тоже улыбнуться и не могъ. Жгучее до
боли чувство стыда за свою молодость, за то, что она считаетъ
его мальчишкой и не можетъ серьезно отнестись къ его словамъ,
поднялось въ его груди. Онъ готовъ быть зарыдать. Анна
Леонтьевна угадала, чтò происходитъ въ немъ. Она взяла его
руки и сочувственно-крѣпко пожала ихъ.

Онъ молчалъ, объятый глубокимъ волненьемъ.

Анна Леонтьевна скоро уѣхала.

Съ того времени, въ продолженіе многихъ лѣтъ онъ не зналъ
о ней ничего и нигдѣ не встрѣчалъ ея. Но въ душѣ его навсегда
поселился образъ этой женщины съ ласковымъ взглядомъ тем-

11

ныхъ, грустно-торжествующихъ глазъ и звучнымъ шопотомъ задушевнаго голоса. Иногда, засыпая, онъ вызывалъ въ своей памяти томительное, до боли сладостное ощущеніе ея женской ласки, полной материнской нѣжности и братскаго участія. Чувство глубокой благодарности постепенно выросло въ немъ въ страстное желаніе когда-нибудь, гдѣ-нибудь найти ее, упасть къ ея ногамъ и сказать ей, что онъ не могъ забыть ея, что, какъ тогда, онъ любитъ ее.

Ш.

Но почему же такъ случилось? почему ея ласка такъ тро
нула его? въ чемъ была ея сила, и почему эта сила покорила
его? Онъ невольно еще дальше заглянулъ въ свое прошедшее.
Ему вспомнилось его дѣтство. Какъ оно далеко! Любитъ-ли онъ
эту пору своей жизни? Должно-быть любить, хотя его дѣтство
не было богато тѣми яркими и радостными впечатлѣніями, кото-
рыя съ такимъ восторгомъ и удовольствіемъ вспоминаютъ другіе.
Тамъ все-таки было что-то хорошее, теплое, ясное, но неуловимое,
почти не поддающееся выраженію. Почему изъ своей дѣтской
жизни онъ не помнитъ ничего яркаго, рельефнаго? Все было
слишкомъ обыкновенно, буднично, мутно, а главное нѣсколько
мучительно.

Только одно воспоминаніе заставляетъ его сердце биться
сильнѣе. Какъ хорошо помнить онъ тѣ вечера, когда онъ еще
семилѣтнимъ ребенкомъ, лежа въ своей дѣтской, съ бѣлымъ по-
логомъ, кроваткѣ, съ нетерпѣливымъ трепетомъ ожидалъ возвра-
щенія своей матери изъ театра или съ бала. Онъ знаетъ, что
она зайдетъ къ нему. Заслышавъ шелестъ ея шелковаго платья,
онъ напряжению закрывалъ глаза, между тѣмъ какъ его сердце
билось, какъ птичка въ клѣткѣ. Вотъ она подошла, наклоняется
къ нему и тихо, нѣжно, боясь разбудить, цѣлуетъ его въ полу-
открытыя губки. Онъ не можетъ далѣе притворяться. Онъ вски-
дываетъ рученки, крѣпко обвиваетъ ими ея шею и, задыхаясь

12

и захлебываясь отъ непонятнаго волненія и чувства горячей
дѣтской любви, лепечетъ въ забытьи безсвязныя, страстныя рѣчи.
Она наскоро креститъ его, шепчетъ, что она недовольна тѣмъ,
что онъ такъ долго не спитъ, и онъ увѣряетъ, что заснетъ
сейчасъ-же, «только не уходи, только не уходи». Онъ прово-
жаетъ ее долгимъ, полнымъ любви, мольбы и тихаго укора,
взоромъ и долго еще видитъ передъ собой ея удаляющійся
образъ и слышитъ шелестъ ея платья. Онъ засыпаетъ наконецъ
измученный и усталый, но счастливый и утѣшенный ея рѣдкой
лаской.

— Бѣдный ребенокъ! бѣдный маленькій Ваня!

— Ахъ! да вѣдь это онъ самъ!

Она умерла рано, когда ему не было и девяти лѣтъ, но
смерть ея не произвела на него сильнаго впечатлѣнія, по край-
ней мѣрѣ онъ не помнитъ его. Можетъ-быть онъ несовсѣмъ
понялъ, что случилось. И притомъ мать всегда была для него
прекрасной мечтой, и смерть не могла разрушить этой мечты.
Онъ закрывалъ вечеромъ глаза и вызывалъ въ своей памяти ея
образъ, который сталъ еще лучезарнѣе, еще плѣнительнѣе. Отца
онъ никогда не любилъ. Ребенкомъ онъ не зналъ его, рѣдко
видѣлъ и боялся его офиціальной, холодной нарўжности и того
равнодушнаго, почти брезгливаго вида, съ которымъ онъ иногда
ласкалъ его. Взрослымъ онъ попробовалъ сойтись съ нимъ, но
это не удалось. Они не понимали другъ друга и втайнѣ чувство-
вали, что если поймутъ, то сдѣлаются врагами. Каждый замк-
пулся въ себѣ, ревниво охраняя свой внутренній міръ.

Онъ росъ одиноко и сиротливо. Одиннадцати лѣтъ его от-
дали въ гимназію. Потянулись длинные, скучные, однообразные
годы ученія. Казалось, и конца имъ не будетъ. Онъ припоми-
наетъ ихъ теперь, и въ его воображеніи они являются длин-
нымъ, темнымъ корридоромъ съ высокими, сѣрыми стѣнами и
блѣднымъ просвѣтомъ впереди. Просвѣтъ этотъ—надежда, что
годы эти пройдутъ когда-нибудь.

Сколько разъ приходилось ему слышать, какъ люди съ вос-
торгомъ вспоминаютъ пору ученья и жалѣютъ, что она мино-

13

вала. Онъ не понималъ ихъ, и сожалѣніе это казалось ему стран-
нымъ.

Онъ учился однако хорошо. Учителя говорили, что онъ очень
прилеженъ, и жалѣли только, чтò онъ разсѣянъ. Но онъ не былъ
разсѣянъ. Онъ былъ подавленъ всѣмъ, чтò его окружало, и всѣмъ,
чтò его заставляли учить. Онъ понималъ и легко усвоивалъ объ-
ясненія учителей, но онъ не понималъ самаго главнаго, чего-то
такого, безъ чего отнимался всякій смысл отъ того, чтò было
вокругъ него и въ немъ. Это непониманіе дѣлало его ко всему
безучастнымъ.

Больше, чѣмъ безучастнымъ: оно дѣлало его несчастнымъ.
Мысль о томъ, что онъ одинъ, совершенно одинъ, уже тогда
смутно представлялась его уму. Но онъ еще многаго ждалъ отъ
жизни. Какъ онъ мечталъ объ университетѣ! Тамъ настоящая
наука, истинное знапіе. Тамъ, наконецъ, товарищество, свои тра-
диціи, живые интересы и еще что-то, о чемъ ему говорили всѣ
учащіеся и учившіеся въ университетѣ. Но университетъ жестоко
обманулъ его. Вмѣсто науки, онъ нашелъ тамъ полунауку. Съ
товарищами онъ какъ-то не сходился. Университетъ оказался
той-же гимназіей. Только учителя были поважнѣе и назывались
профессорами, а ученики были постарше и имѣли званіе студен-
товъ. Потянулась та-же скучная, однообразная канитель. Какъ
и въ гимназіи, онъ нетерпѣливо ждалъ каждый годъ наступленія
лѣта, чтобъ уѣхать въ деревню, гдѣ онъ чувствовалъ себя легко
и хорошо, потому-что никто не мѣшалъ ему тамъ жить, какъ
ему хотѣлось. Отецъ давалъ ему полную свободу. Лѣто онъ по-
свящалъ чтенію того, чтò ему нравилось и занимало его. Бла-
годаря чтенію, онъ еще яснѣе началъ сознавать всю нелѣпость
тѣхъ условій, которыми люди обставили свою жизнь.

Чтò же было нужно?

Онъ не зналъ тогда, какъ не знаетъ и теперь. Онъ зналъ
только, что такъ жить нельзя, что должно быть что-то совер-
шенно другое.

Отецъ его умеръ, когда онъ былъ на послѣднемъ курсѣ.
Университетъ сдѣлался для него невыносимъ, и онъ едва не

14

оставилъ его. Онъ хотѣлъ бросить все и уѣхать въ имѣніе, оставленное ему отцомъ, но пока онъ собирался, время шло, и онъ кончилъ курсъ. Несмотря на то, что онъ всѣми силами торопился покончить съ университетомъ, онъ почувствовалъ, что ему почти жаль университетскихъ лѣтъ, потому-что теперь предстоитъ рѣшеніе, которое онъ хотѣлъ-бы отодвинуть какъ можно дальше. Онъ понималъ, что не готовъ къ нему и не сладитъ съ нимъ. Чтò же это было за рѣшеніе? Надо было рѣшить, какъ жить и чѣмъ жить.

До сихъ поръ жизнь шла «по планту», какъ говорилъ университетскій швейцаръ Карпычъ, т. е. по извѣстной программѣ, составленной кѣмъ-то, кому никакого не было дѣла до него, Ивана Дмитриевича, но которой онъ подчинялся, находя, что это представляетъ нѣкоторыя удобства.

Теперь, въ первый разъ предоставленный самому себѣ, онъ не то, что боялся, а недоумѣвалъ. Чтò дѣлать? за чтò приняться? какъ жить? чтò признать за лучшее и чтò выбросить изъ жизни? Но пока онъ колебался и мучился всѣми этими неразрѣшими вопросами, жизнь распорядилась за него и устроилась опять «по планту», независимо отъ него самого и въ такой формѣ, о которой онъ и не думалъ.

IV.

И по положенію, и по связямъ, и по состоянію, которое ему оставилъ отецъ, Иванъ Дмитриевичъ принадлежалъ къ тому кругу, который принято называть порядочнымъ, и къ числу тѣхъ людей, какими слѣдуетъ быть. Благодаря всему этому, ему предложили мѣсто, а онъ принялъ его, какъ принялъ бы въ то время все, чтò бы ему ни предложили. Онъ рѣшительно не зналъ тогда, куда дѣвать себя.

Мѣсто, которое онъ занялъ, было создано именно для такихъ людей, какими слѣдуетъ быть.

Оно не требовало ни особыхъ и особенныхъ умственныхъ способностей,

15

ни усидчиваго труда, и притомъ обладало еще огромнымъ пре-
имуществомъ: на этомъ мѣстѣ можно было мало работать и
много получать. Кромѣ того, у Ивана Дмитріевича, какъ у че-
ловѣка, какимъ слѣдуетъ быть, находилось въ подчиненіи нѣ-
сколько человѣкъ, какими не слѣдуетъ быть. Они избавляли его
отъ всякой работы. Впрочемъ, онъ былъ такъ наивенъ, что въ
началѣ своей служебной карьеры вздумалъ было серьезно за-
няться дѣломъ. Но онъ скоро увидѣлъ, что дѣло это было та-
кого сорта, что скорѣе теряло, чѣмъ выигрывало отъ серьезнаго
къ нему отношенія. Тогда онъ попробовалъ исполнять возложен-
ныя на него обязанности по возможности добровосѣстно, т. е.
просиживалъ извѣстное количество часовъ и дѣлалъ самъ то, чтò
могли за него сдѣлать другіе. Но онъ скоро замѣтилъ, что это
обижаетъ его подчиненныхъ, почти пугаетъ ихъ. Тагда онъ
сталъ поступать, какъ всѣ, занимавшіе подобныя должности: онъ
старался какъ можно меньше времени посвящать службѣ и какъ
можно больше бездѣлью, а всю работу взваливалъ на мелкихъ
чиновниковъ, которые, впрочемъ, не только не обижались, но даже
чему-то радовались.

У него образовался большой кругъ знакомыхъ, все такихъ-
же людей, какъ онъ самъ. Что за жизнь велъ онъ тогда! Онъ
видитъ ее отсюда, и ему становится стыдно и гадко. И однако
это пошлая, безобразная, нелѣпая жизнь, наполненная бездѣльемъ,
кутежами, попойками, некрасивыми и скандальными исторіями,
нравилась ему тогда. Нѣтъ, не нравилась. Она спасала его отъ
другого, чего онъ боялся, она не давала ему думать, она такъ
занимала все его время, такъ отупляла его умъ и чувства, что
онъ становился другимъ человѣкомъ, забывался, и въ этомъ заб-
веніи было его спасеніе. Но все-таки и тогда червякъ, сосавшій
его сердце, не умиралъ совсемъмъ. Онъ жилъ и втихомолку дѣлалъ
свое дѣло.

Неясная, безпричинная и тѣмъ болѣе ужасная тоска и тогда
посыщала его. Онъ сдѣлался изобрѣтателенъ на способы къ раз-
влеченію. И однако все такъ скоро надоѣдало ему. Онъ начиналъ

16

уставать отъ этой жизни. Онъ готовъ былъ бросить ее, и если еще не бросилъ, такъ только потому, что боялся.

Да, онъ боялся.

И вдругъ все оборвалось само собою. Во-первыхъ, онъ увидѣлъ ее. Это было вечеромъ. Онъ пошелъ отъ нечего дѣлать въ театръ по обыкновенію поздно, къ третьему акту. Онъ сидѣлъ въ креслахъ, разсѣянно любуясь своими ногтями и изображая на лицѣ приличное пренебреженіе и равнодушную скуку. Онъ, конечно, не имѣлъ наивной, мѣщанской привычки не сводить глазъ со сцены, и потому, когда третій актъ начался, онъ все еще любовался своими ногтями, повидимому нимало не интересуясь тѣмъ, чтò дѣлалось на подмосткахъ. Вдругъ онъ услышалъ голосъ, который заставилъ его поднять голову. Со сцены на него глядѣли глаза. Они глядѣли на всѣхъ находившихся въ театрѣ и, казалось, видѣли всѣхъ вмѣстѣ и каждаго отдѣльно. Къ этимъ глазамъ невольно приковывались взоры всѣхъ и его тоже. Гдѣ онъ видѣлъ эти глаза? чьи они? Онъ не помнилъ и нетерпѣливо ждалъ конца пьесы.

Представленіе кончилось. Онъ не пошелъ, по обыкновенію, за кулисы и ждалъ у двери, на которой стояло: «Входъ постороннимъ лицамъ воспрещается».

Артисты выходили одинъ за другимъ, спѣша домой, сохраняя еще на лицахъ слѣды тѣхъ выраженій, которыя у нихъ были на сценѣ. Вотъ и она. Она не видитъ его. За нею идутъ нѣсколько человекъ, шумя, смѣясь, что-то громко разсказывая. Онъ бросился за ихъ веселой толпой на подѣздѣ, взялъ извозчика и приказалъѣхать за ними. Онъ отсталъ, но видѣлъ, какъ вся компанія вошла въ дорогую гостиницу. Онъ почти вбѣжалъ туда.

— Кто дама, которая только-что пріѣхала? спросилъ онъ швейцара.

— Артистка Анна Леонтьевна Онѣгина, отвѣтилъ тотъ.

Онъ сбросилъ ему на руки шинель и сказавъ:—Я ее знаю,— пошелъ по лѣстницѣ.

Сдѣлавъ нѣсколько шаговъ, онъ остановился.

17

— Въ какомъ номерѣ?

— Въ бель-этажѣ, прямо противъ лѣстницы, отдѣленіе номеръ второй.

Онъ взбѣжалъ наверхъ.

Передъ нимъ открытыя двери, изъ которыхъ несутся шумные голоса. Лакеи накрываютъ столъ. Онъ дошелъ до дверей гостиной и остановился. Ему стало досадно на себя за свою глупость. Въ какое нсловкое положеніе онъ себя ставить! Но уже на встрѣчу ему съ дивана поднимается она, подходитъ и привѣтливо протягиваетъ ему руку.

— Здравствуйте, женихъ!

Послѣднее слово она говоритъ шопотомъ, только для него и говоритъ такъ, что ему сразу дѣлается понятно, что она помнитъ его такимъ, какимъ онъ былъ тогда, и дорожитъ этимъ воспоминаниемъ. Ему стало необыкновенно хорошо отъ этой мысли. Какъ эта женщина родна и близка ему! и какая она чудная красавица! Какъ это тогда онъ не замѣтилъ ея красоты? Онъ смотрѣлъ на нее и любовался ею. Она почти не измѣнилась. Только стала полнѣе, какъ будто выше, да глаза глядятъ еще грустнѣе и все та-же торжествующая улыбка. Какъ онъ любитъ и эту улыбку, и эти глаза, которые такъ похожи на его собственные. Въ цѣлый вечеръ ему не удалось поговорить съ нею наединѣ, но онъ чувствовалъ, что между нимъ и ею все время поддерживается какое-то таинственное общеніе. Мысль объ этомъ наполняла его сердце непзъяснимой радостью. Съ того дня онъ сталъ бывать у нея каждый день. Онъ приходилъ въ назначенный ею часъ, иногда немного раньше, иногда позже, и сидѣлъ, пока ему позволяли. Они говорили немного, да и о чемъ стали бы они говорить другъ другу? То, чтò нужно было сказать, они уже сказали. По крайней мѣрѣ онъ зналъ, что она понимаетъ его, почти читаетъ въ душѣ его. Могъ-ли онъ не быть ей благодарнымъ? могъ-ли онъ не любить ея? Она одна пожалѣла его не тѣмъ обиднымъ сожалѣніемъ, къ которому онъ не могъ подать повода, и которое было бы ему невыносимо, а пожалѣла такъ-же, какъ и онъ жалѣлъ ее, чувствуя, что съ каждымъ днемъ растетъ и

Отдѣлъ II.

2

18

укрѣпляется ихъ духовное сближеніе, и радуясь, что и она уга-
дала въ немъ родную душу.

Рядомъ съ ней онъ становился опять тѣмъ благодарнымъ
мальчикомъ, который въ первое свиданіе съ ней затрепеталъ отъ
прилива невѣдомаго, неповторявшагося потомъ и не всѣмъ даю-
щагося счастья. Черезъ двѣ недѣли она сказала ему, что уѣзжаетъ
въ провинцію.

Онъ почти испугался. Что будетъ съ нимъ?

— Я: нѣбу за вами.:

Она подняла на него глаза, не удивляясь, а какъ-бы спраши-
вая о чемъ-то, и тихо промолвила:

— Зачѣмъ?

Зачѣмъ? Да развѣ онъ зналъ, зачѣмъ. Онъ хотѣлъ объяснить
ей, почему ему нужноѣхать за нею, хотѣлъ высказать что-то
такое, чтò было необходимо для нихъ обоихъ, но взглянулъ на
нее и ничего не сказалъ. Большіе, грустные глаза ласково,
нѣжно смотрѣли на него, какъ-бы умоляя о пощадѣ.

— Она несчастна! съ тоской подумалъ онъ.

Онъ остался въ Петербургѣ.

V.

Черезъ недѣлю онъ подалъ въ отставку. Онъ больше не могъ
служить. Онъ разорвалъ всѣ прежнія знакомства и повелъ скром-
ную, уединенную жизнь.

— Балангинъ остепенился, говорили про него.

— У него разстроены дѣла, говорили другіе.

Онъ соглашался со всѣми, не находя нужнымъ возражать.
Ему было не до того. Въ немъ совершалась важная внутренняя
работа.

Онъ сталъ внимательно присматриваться къ людямъ, стараясь
уяснить себѣ, какъ разрѣшали они тѣ вопросы, которые съ нѣ-
которыхъ поръ волнуютъ и мучатъ его. Ему стало казаться, что
всѣ они что-то скрываютъ и притворяются. Можетъ-быть имъ
ивзѣстно то, отъ незнанія чего онъ такъ страдаетъ, но они не

19

хотятъ теперь и не захотятъ никогда подѣлиться съ нимъ. Какая
ужасная мысль! Вся его жизнь стала тогда представляться ему
однимъ изъ тѣхъ томительныхъ, скучныхъ и неудачныхъ дней,
которые бываютъ у каждаго человѣка. Безконечно долго тянется
такой день. Съ тоскливымъ нетерпѣніемъ ждешь ночи, а съ нею
сна и отдохновенія.

А между тѣмъ иногда у него являлось желаніе остановить
время, чтобъ рѣшить важный и необходимый для него вопросъ.
Послѣ этого рѣшенія все должно было пойти по-новому. Но
время летѣло съ неимовѣрной быстротой, и каждый моментъ
(это впечатлѣніе выросло у него въ ощущеніе) безвозвратно
уносилъ съ собою частицу его жизни. Онъ зналъ, что въ этомъ
рѣшеніи его спасеніе, но зналъ также и то, что никогда не
найдетъ его. Онъ тогда въ первый разъ и на всю жизнь созналъ,
что не только не понимаетъ, какъ и чѣмъ жить, но и не пони-
маетъ, зачѣмъ жить, и ужаснулся.

Онъ сталъ жалокъ самому себѣ. Тогда-же онъ понялъ, что
тому преобладающему ощущенію, которое, какъ ему казалось,
онъ испытывалъ всю жизнь, мучительному, унизительному, без-
отчетному и тѣмъ болѣе жестокому ощущенію было, наконецъ,
найдено имя. Жалость къ самому себѣ. Онъ жалѣлъ себя съ
перваго дня своей жизни, съ того момента, какъ впервые взгля-
нулъ на свѣтъ и закричалъ' безпомощно и рѣзко. О, конечно,
онъ не могъ помнить того, какъ онъ родился, не могъ помнить
и того, какъ его отняли отъ груди кормилицы, какъ у него про-
рѣзывались зубы, да и многаго не помнилъ онъ изъ своей ран-
ней жизни, а слѣдовательно, не могъ помнить и страданія; но
онъ зналъ, что страданіе было, и эта мысль угнетала его. Впро-
чемъ, пока онъ еще не сознавалъ ея вполне ясно и отчетливо,
пока она пряталась на днѣ души его, онъ еще ждалъ. Чего?
Онъ и самъ не могъ отвѣтить на этотъ вопросъ, и это была его
вторая мука, тоже безсознательная и тоже невыносимая.

Тогда-же у него явилось предчувствіе какого-то страданія
недостойнаго, пустого, мелкаго—эта мысль была унизительна—
и для него страшнаго.

*

20

Это предвкушеніе не явившейся, но уже существующей боли, было ужасно, какъ сама боль. Уйти, избавить себя отъ этой нечеловѣческой муки стало его постоянной мыслью. Онъ создалъ себѣ особый, отдѣльный міръ. Онъ сталъ жить воображеніемъ. Какія-то неясныя идеи, вѣрнѣе—обрывки идей, носились въ его головѣ, облеченныя въ смутные, фантастические образы. Онъ полюбилъ ихъ. Они представляли постоянную возможность уйти изъ окружающей жизни и погрузиться въ море мечтаній.

Уйти, уйти... Но гдѣ-же исходъ? Развѣ нельзя найти себѣ какое-нибудь дѣло, полюбить его, отдать на него всѣ свои силы, создать себѣ если не жизнь, то подобіе жизни.

А деревня? Вѣдь у него есть имѣніе. Онъ поѣдетъ туда, займется хозяйствомъ, будетъ любоваться природой. Онъ любитъ и понимаетъ ее. Онъ помнитъ, съ какимъ восторгомъ онъ вся-кій разъ ѣхалъ изъ университета на лѣтнія каникулы.

Онъ уходилъ въ лѣсъ на цѣлый день совсемъ одинъ и ни-когда не скучалъ; мало того, былъ почти счастливъ. А садъ? Онъ любилъ этотъ запущенный, заросшій сѣдымъ репейникомъ и крапивой садъ, съ дорожками, густо покрытыми низкорослой, цѣпкой травой и блѣднорозовыми цвѣточками павилики, съ тем-ными, почти непропускавшими солнца аллеями и искривленными, плохо принявшимися на черноземной почвѣ соснами. Только сред-няя дорожка, чтò шла отъ балкона, 'расчищалась каждую весну. Она вся была усажена кустами лиловой и бѣлой сирени, изъ-за которой смотрѣли темнолистые приземистые каштаны съ сѣрымъ стволомъ и густыми вѣтками пышныхъ, блѣдно-палевыхъ съ ма-лиловыми усиками цвѣтовъ. А старый домъ? а рѣка? Да, все хорошо было тамъ, и надо, какъ можно скорѣе, ѣхать туда и начать жить другой жизнью.

21

VI.

Онъ уѣхалъ въ деревню.

Онъ горячо и съ любовью отдавался дѣлу, вставалъ съ за-
рей, самъ ѣздилъ въ поле, учился хозяйству и былъ такъ за-
нятъ, что у него не оставалось времени на размышленія, нека-
савшіяся хозяйства и практической стороны жизни. Ему даже
некогда было читать. Журналы неразрѣзанные валялись у него
на столѣ. Онъ ограничивался тѣмъ, что проглядывалъ оглавленіе
и тотчасъ-же отрывался по какому-нибудь дѣлу. За то, какъ
внимательно провѣрялъ онъ бирки старосты, какъ аккуратно от-
мѣчалъ въ сельско-хозяйственномъ календарѣ все, чтò касалось
погоды, времени сѣва, количества постѣяннаго хлѣба и урожая,
на который можно было разсчитывать.

Теперь онъ смѣется, вспоминая это, а тогда онъ дѣлалъ все
это совершенно серьезно, хотя по неопытности и неумѣнью не-
рѣдко забывалъ за пустяками то, чтò было поважнѣе. Впро-
чемъ, кромѣ неопытности, тутъ была еще другая причина. Дѣло
въ томъ, что хозяйство было не необходимостью и не любимыхъ
занятіемъ, а только придуманнымъ средствомъ, чтобъ забыться.
Это удалось ему на нѣкоторое время. Весна и часть лѣта про-
шли въ хлопотахъ, за которыми онъ не видалъ себя.

Въ концѣ лѣта онъ почувствовалъ сначала усталость, а по-
томъ скуку. Хозяйственныя заботы опротивѣли ему. Онъ тот-
часъ-же и неопровержимо созналъ, что все это время онъ лгалъ
самъ себѣ, и что впередъ ему уже не удастся обмануть себя.
Самообманъ принесъ однако нѣкоторую пользу. Онъ сталъ лучше
спать, больше ѣсть, состояніе его духа какъ будто сдѣлалось спо-
койнѣе.

Главное, надо постараться не думать о томъ и тотчасъ-же
найти себѣ еще какое-нибудь дѣло. А пока онъ напишетъ ей,
разскажетъ ей все, чтò съ нимъ было, она же пусть придумаетъ
что-нибудь. Да даже, если не придумаетъ ничего, а только от-

22

вѣтитъ, ужь это будетъ хорошо. Онъ написалъ ей и немедленно
получилъ отвѣтъ. Письмо было коротко, холодно, не такое, ка-
кого онъ ждалъ, но это было ея письмо, и онъ обрадовался
ему. Ему улыбалась мысль завести съ ней переписку, вызвать
ее на откровенность и самому относиться къ ней совершенно
искренно. Онъ чувствовалъ потребность раскрыть передъ кѣмъ-
нибудь свою душу, а кто же, какъ не она, все пойметъ, все про-
ститъ и можетъ-быть утѣшитъ. Онъ написалъ ей еще два раза;
она отвѣчала. Послѣднее ея письмо онъ перечитывалъ по нѣ-
скольку разъ. Она звала его въ Петербургъ, говорила, что въ
копцѣ августа непремѣнно пріѣдетъ туда и хочетъ его видѣть.
Это письмо пробудило въ немъ неясную надежду на какое-то
счастіе, на что-то хорошее и свѣтлое впереди. Въ этомъ письмѣ
былъ намекъ на то, чтò они оба знали и раньше, но чтò только
теперь въ первый разъ сказали себѣ. Но онъ-то почему не по-
думалъ объ этомъ прежде? какъ могъ онъ позволить тогда ей
уѣхать безъ себя? Онъ долженъ былъ тогда-же все высказать
ей. И онъ не мучился бы, не страдалъ бы такъ. Счастье было въ
его рукахъ, но и въ него онъ внесъ свое обидное недоумѣніе.
Онъ повѣрилъ ему только на одну минуту и въ слѣдующую уже
отвернулся отъ него и тогда почувствовалъ себя еще безпріют-
нѣе, еще несчастнѣе. Но все еще можно поправить, все можно
вернуть. Къ ней, къ ней! Чего онъ хотѣлъ отъ этой женщины?
кѣмъ представлялъ онъ ее себѣ? женой, хозяйкой дома, ма-
терью своихъ дѣтей? любовницей? Ничего подобнаго ему не при-
ходило въ голову. Ему хотѣлось только одного: знать, что она
близко, что онъ, когда хочетъ, можетъ прійти къ ней, видѣть
ее, сѣсть у ея ногъ, положить къ ней на колѣни свою бѣдную,
усталую голову и плакать, плакать до изнеможенія, до потери
сознанія. Онъ отдохнетъ около нея. Онъ, какъ тогда въ Петер-
бургѣ, будетъ по цѣлымъ днямъ сидѣть у нея и чувствовать,
что рядомъ бьется родное ему сердце, что на него смотрятъ ея
милые, чудные глаза. Онъ самъ себѣ не умѣлъ разсказать, чтò
звало и манило его къ ней. Онъ зналъ только, что около нея

23

жизнь, и что она любитъ его. Онъ тогда былъ увѣренъ въ
этомъ.

Въ концѣ августа онъ полетѣлъ въ Петербургъ. Онъ прі-
ѣхалъ счастливый, веселый, полный надеждъ. Онъ никогда не
помнилъ себя такимъ. У него точно выросли крылья. Онъ спра-
вился о ней въ гостиницѣ, гдѣ она обыкновенно останавлива-
лась. Ея не было. Вѣрно, еще не пріѣхала. Онъ подождетъ, бу-
детъ ждать сколько угодно. Вѣдь онъ все-таки увидитъ ее. Какъ
они встрѣтятся? чтò онъ скажетъ ей? Его восторженное настрое-
ніе продолжалось, но и нетерпѣніе увеличивалось. Онъ напи-
салъ ей по тому адресу, куда писалъ прежде, и не получилъ
отвѣта. Имъ овладѣло безпокойство. Чтò съ ней? или она не хо-
четъ? можетъ-быть больна, уѣхала еще куда-нибудь? Онъ сталъ
наводить справки. То, чтò онъ узналъ, было ужасно. Она умерла.
Онъ сначала не повѣрилъ. Она была вся жизнь, и рядомъ съ
ней не было мѣста представленію о смерти. Отчего онъ ни разу
не подумалъ, что она могла умереть?

Умерла! Тупая, безсильная ярость къ чему-то безсмысленному, слѣпому и неумолимому поднялась въ немъ. Это была страшная несправедливость, которая возмущала всю его душу и съ которой онъ не могъ помприться. Развѣ онъ можетъ простить ея смерть? Тутъ не одно только горе, страданіе, —тутъ безпощадный, страшный приговоръ ему самому.

Онъ остался въ Петербургѣ, не зная, зачѣмъ, но зная, что уѣхать нельзя. Онъ живетъ здѣсь вотъ ужь три мѣсяца, безу- частно относясь ко всему окружающему. Онъ не имѣетъ опре- дѣленныхъ привычекъ, не заботится о своихъ удобствахъ, не думаетъ о дѣлахъ. Онъ绝чно сознаетъ, почему это такъ. Очень просто. Онъ еще не пришелъ къ окончательному рѣшенію, но знаетъ, что все это на-время и на короткое время. Онъ по- зволяетъ лакеямъ распоряжаться своей особой. Они сами назна- чили часъ его завтрака, обѣда, ужина. Онъ ничего не имѣетъ противъ этого. Его единственный протестъ развѣ только въ томъ, что онъ не завтракаетъ, не обѣдаетъ и не ужинаетъ. Да, у него плохой аппетитъ. И что за безпорядокъ кругомъ! Точно онъ се-

24

годня уѣзжаетъ. Да вѣдь онъ и вправду не-сегодня-завтра уѣдетъ. Всѣ это знаютъ. Вся прислуга знаетъ это, и на лицѣ служащаго ему офиціанта онъ каждый день читаетъ вопросъ: изволитеѣхать? Нѣтъ еще. Но не потому, чтобъ онъ откладывалъ. Онъ только твердо увѣренъ, что онъ тутъ нипричемъ, что все сдѣлается само собой, не спросясь его, и что ни отдалить, ни приблизить минуты онъ не можетъ.

Онъ это зналъ уже тогда, когда ему сказали, что ея нѣтъ. Онъ зналъ это и тогда, когда покупалъ себѣ револьверъ, хорошенькую любимую имъ игрушку, и когда позднѣе онъ пріобрѣлъ флаконъ съ хлороформомъ. Вотъ почему онъ не спѣшитъ. Тутъ что-то сильнѣе его. Оно всегда можетъ уничтожить его, и онъ безсиленъ помѣшать своему уничтоженію. Нужно только, чтобъ оно не застало его врасплохъ. Надо сжечь всѣ бумаги и письма. Это надо сдѣлать непремѣнно сегодня и даже сейчасъ, потому что онъ можетъ не успѣть. Сжечь, сжечь!

VII.

Вотъ о чемъ думалъ Иванъ Дмитріевичъ въ это холодное, сѣрое ноябрьское утро. Свѣча почти вся сгорѣла, и бумага, которою она была обернута, начинала тлѣть. Иванъ Дмитріевичъ потушилъ ее. Который часъ? Богъ знаетъ. Онъ давно потерялъ счетъ времени. Да и на чтоб ему знать время? Развѣ не все равно—вечеромъ или утромъ, днемъ или ночью ходить по комнатѣ и говорить съ самимъ собою. Онъ позвонилъ и велѣлъ затопить каминъ. Пока слуга растапливалъ его, Иванъ Дмитріевичъ переродился. Слуга ушелъ.

Иванъ Дмитріевичъ взялъ приготовленную имъ пачку писемъ и бумагъ и, положивъ ее на огонь, сѣлъ на обитый ковромъ полъ тутъ-же у камина и, не сводя глазъ, смотрѣлъ, какъ она горѣла. Онъ смотрѣлъ на то, какъ каждый листокъ поднимался кверху, завертывался огненной стружкой, обливался сначала ярко-розовымъ свѣтомъ, потомъ вдругъ вспыхивалъ весь ровнымъ

25

желтымъ пламенемъ, отрывался и уносился въ трубу. А вслѣдъ ему уже спѣшилъ другой такой-же листокъ, а потомъ третій, четвертый и еще, еще—безъ конца. Наконецъ они всѣ сгорѣли. Огонь весело трещалъ въ каминѣ. Огненные я искры поднимались отъ дровъ и, закрутившись, стремительно улетали вверхъ. Иванъ Дмитріевичъ вдругъ почувствовалъ, что у него на душѣ стало легко, почти весело. Онъ обрадовался этому чувству. Неожиданно мысли его приняли игривое направленіе. Ему захотѣлось смѣяться, шалить. На него и прежде находили такіе порывы, но это было уже давно. Тогда еще онъ кутилъ, жуировалъ здѣсь, въ Петербургѣ, поддерживалъ дружескія связи со «всѣми нашими» и увлекался Миной.

Кстати, Мина! Онъ поѣдетъ къ ней и сегодня-же. Какъ это онъ могъ совсѣмъ забыть ее, эту пикантную, веселенькую Мину, русскую, выдававшую себя за француженку и извѣстную въ ихъ кружкѣ умѣнемъ болтать самый безцеремонный, милый вздоръ, который тѣмъ болѣе возбуждалъ смѣхъ, чѣмъ былъ безсмысленнымѣе. Разумѣется, онъ поѣдетъ къ ней. Она развлечетъ его. Она такая смѣшная. Припоминая анекдоты, которые ходили на ея счетъ между молодежью, онъ искренно и весело засмѣялся. Лицо его еще сохраняло веселое, лукавое, какъ-бы подмигивающее выраженіе, когда онъ садился на извозчика.

— Куда прикажете, ваше сіятельство?

Иванъ Дмитріевичъ назвалъ улицу и домъ.

Знакомый извозчикъ, который возилъ его уже нѣсколько лѣтъ, усмѣхнулся и, почтительно-фамилярно обернувшись къ нему, произнесъ:

— Давненько не изволили бывать, Иванъ Дмитріевичъ.

— Что дѣлать, братецъ, — дѣла. Не до того было, отвѣтилъ привычной фразой Балангинъ.

Съ нѣкоторыхъ поръ онъ такъ привыкъ ссылаться на какія-то невѣдомыя ему самому дѣла, что, кажется, и самъ теперь сталъ вѣрить, что эти дѣла были дѣйствительностью, а не фикціей.

Веселое настроеніе духа продолжалось.

Воспоминанія были все пріятныя, какъ-то отдѣльно стоявшія

26

отъ всего остального, неимѣвшія никакой связи съ тѣми туными,
болѣзненными ощущеніями, которыя переполняли повременамъ
его внутренній міръ.

«Très-crâve, la petite! du galbe et du geste!» вспомнилось ему
вдругъ. Эту фразу онъ слышалъ отъ француза, ужинавшаго
какъ-то съ нимъ и съ Миной. Она очень понравилась ему тогда,
и теперь онъ съ удовольствіемъ повторилъ её.

Du galbe, du galbe...

Чтò это такое galbe? Да, это вотъ чтò! И въ воображеніи
его нарисовались густо напудренныя плечи Мины, выступавшія
изъ низко вырѣзаннаго корсажа, полная шея, тую перетянутая
талія, соблазнительно колеблющаяся походка и пухлыя бѣлыя
руки съ ямочками на локтяхъ, подкрашенныхъ карминомъ.

Мина давно не видала его и обрадовалась ему. Онъ пробылъ
у нея цѣлый день, удивляя ее своимъ веселымъ расположеніемъ
духа, болтая съ ней всякій вздоръ и увѣряя, что она прелесть,
и онъ не шутя влюбленъ въ нее. Вечеромъ онъ вздалѣмъ по-
везти ее ужинать въ ресторанъ. Мина сидѣла на диванѣ передъ
столомъ, на которомъ стояли закуски, фрукты и ликёры.

Иванъ Дмитріевичъ не садился за столъ и ходилъ по ком-
натѣ. Ему не хотѣлось ъсть, и видъ стола, заставленнаго блю-
дами, раздражалъ его. Онъ взглянулъ на Мину, которая лѣниво
ощипывала вѣточку винограда и пила маленькими глотками ли-
кёръ. Лицо ея показалось ему глупымъ, грубымъ. Что-то брез-
гливое и злое поднялось въ его душѣ. Онъ хотѣлъ сказать ей
какую-нибудь дерзость, но удержался и только замѣтилъ:

— Вы очень раскраснѣлись. Это къ вамъ нейдетъ. Вы много
пьете.

-- Вовсе нѣтъ. Здѣсь жарко.

Иванъ Дмитріевичъ вынулъ изъ бумажника три радужныхъ,
сложилъ ихъ вѣеромъ и, подсѣвъ къ Минѣ, сталъ обмахивать
ея лицо и шею.

— Подарите мнѣ одну, жеманясь шепнула она.

Иванъ Дмитріевичъ пожалъ плечами.

Мина надула губки.

27

Ему показалось, что онъ обидѣлъ ее. За чтò же? И потомъ ему совсемъ не нужны эти деньги, онъ знаетъ это. А ей можетъ-быть и вправду нужны. Да, наконецъ, пусть покупаетъ себѣ, чтò вздумается, если это ее тѣшитъ. Онъ положилъ передъ ней всѣ три бумажки. Она сначала не повѣрила; потомъ свернула ихъ въ тонкую трубочку и съ торжествомъ засунула за корсажъ.

— Вотъ теперь вы милый, сказала она. — Поѣдемте кататься. Здѣсь скучно.

— Отличная мысль. Поѣдемъ, тотчасъ-же согласился Иванъ Дмитриевичъ.

Дорогой Мина развеселилась и безъ умолку болтала. Иванъ Дмитриевичъ ея не слушалъ.

— Поѣдемте въ «Каскадъ», предложила Мина.

— Ахъ, полно, пожалуйста, съ какой стати, съ досадой возразилъ Иванъ Дмитриевичъ. Ему вдругъ неудержимо захотѣлось вернуться къ себѣ въ номеръ, сѣсть передъ пылающимъ каминомъ, чувствовать себя совершенно одинокимъ—онъ любилъ это чувство полнаго одиночества—и думать тупо, напряженно, все объ одномъ.

— Если еще не надоѣло, ты можешьѣхать, куда угодно, обернулся онъ къ Минѣ: —а я сейчасъ хочу домой.

— Ужинъ, бутылку лафита и затопить каминъ, приказалъ онъ, вернувшись къ себѣ. Когда все было исполнено, онъ заперъ номеръ, отыскалъ въ письменномъ столѣ уцѣлѣвшія отъ сожженія письма и, держа ихъ въ рукѣ, опустился по своей привычкѣ на полъ у камина. Онъ зналъ эти письма наизусть и не хотѣлъ читать ихъ и возобновлять непріятное впечатлѣніе, полученное имъ при чтеніи ихъ сегодня утромъ. Онъ теперь понялъ, почему прежде они казались ему иными.

Прежде изъ-за строкъ этихъ писемъ онъ видѣлъ ея глаза, ея улыбку, мягкій жестъ руки, которымъ она обыкновенно сопровождала свою рѣчь. Прежде рядомъ съ этими письмами являлось представленіе чего-то яркаго, жизненнаго, свѣтлаго и теплаго, чтò животворило ихъ и дѣлало ихъ такими, какими онъ

28

любилъ и берегъ ихъ. А теперь онъ смотритъ на нихъ и въ воображеніи его встаетъ что-то холодное, страшное, застывшее, мертвое... Онъ вздрогнулъ и бросилъ ихъ въ огонь. Онъ не смотрѣлъ, какъ они горѣли. Онъ думалъ о другомъ. Онъ думалъ о томъ, что онъ любилъ эту женщину, хотя самъ не понималъ того, какъ и за чтò любилъ ее. Онъ зналъ только, что съ ней все было тепло и свѣтъ, а безъ нея все—мракъ и холодъ. А она? любила-ли его она? Нѣтъ, она не любила его, да и никого не любила эта женщина-сфинксъ съ свѣтлымъ челомъ, съ страдальческимъ выраженіемъ сіяющаго торжествомъ лица, съ затаенной грустью въ глубокихъ, блещущихъ глазахъ. А можетъ-быть и она любила его? Но все равно. Онъ только зналъ, что безъ нея онъ не живетъ и не жилъ всѣ эти ужасные, какъ кошмаръ, мѣсяцы, и не будетъ жить, по крайней мѣрѣ не остается больше здѣсь. Надо уйти отсюда и какъ можно скорѣе, завтра-же. Но куда уйти? И вдругъ лицо его освѣтилось надеждой, почти радостью. Онъ уѣдетъ заграницу.

Какъ могла ему не прійти раньше эта мысль? Какъ могъ онъ, человѣкъ независимый, ничѣмъ несвязанный, обладающій состояніемъ, не подумать объ этомъ раньше? Кстати о состояніи. Онъ даже не знаетъ, есть ли оно у него, и какое. Все это время онъ не давалъ себѣ труда прочитывать аккуратно присылаемыя изъ имѣнія письма управляющаго. Можетъ-быть у него ничего нѣтъ. Но это, разумѣется, нисколько не мѣняетъ дѣла. Онъ твердо вѣрилъ въ то, что, при сильномъ желаніи, разстоянія и препятствія не существуютъ. Онъ не могъ себѣ представить, чтобъ можно было захотѣть уѣхать и чтобъ отъѣзду могло помѣшать такое ничтожное обстоятельство, какъ неимѣніе денегъ. Онъ не зналъ, чтò сдѣлалъ бы въ такомъ случаѣ: взялъ бы взаймы, заработалъ бы, наконецъ отправился бы пѣшкомъ. Все равно, способы сами найдутся. Нужна только воля. Воля, онъ зналъ это, у него была, и несокрушимая. Но у него, вѣроятно, найдутся и деньги. Можно заложить имѣніе, если оно еще не заложено. Ахъ, да чтò объ этомъ думать! Это самое послѣднее. Заграницу, заграницу! Вотъ гдѣ онъ обновится душой и сдѣлается другимъ человѣ-

29

комъ. Тамъ совсем другая жизнь, другіе люди. Тамъ небо,
лѣсъ, рѣки, все должно быть другое. А горы? а море? Онъ
никогда не видалъ ихъ. Онъ зналъ ихъ только по картпнамъ,
но всегда любилъ ихъ, не отдавая себѣ въ томъ отчета. Загра-
ницу, заграницу! Иванъ Дмитріевичъ почувствовалъ, что усталъ.

Вотъ уже нѣсколько мѣсяцевъ, какъ онъ положительно ничего
не дѣлаетъ и все время проводитъ, лежа на диванѣ, или сидя
въ мягккомъ креслѣ, но никогда раньше не испытывалъ онъ
такого болѣзненнаго, мучительнаго утомленія. Все тѣло его ныло,
какъ разбитое, и каждое его движеніе сопровождалось ощуще-
ніемъ ужасной усталости, почти страданія.

Каминъ тихо погасалъ. Послѣднія головни, догорая, обра-
щались въ кучу сѣраго пепла. Пламя, отражаясь на бѣлыхъ,
люлевыхъ гардинахъ, обливало ихъ ровнымъ, нѣжно-розовымъ
заревомъ.

Иванъ Дмитріевичъ поднялся съ пола, поспѣшно раздѣлся и
бросился въ холодную постель. Онъ заснулъ мгновенно тѣмъ
тяжелымъ сномъ, который вотъ ужъ два мѣсяца посѣщалъ его.
Этотъ сонъ продолжался отъ двухъ до четырехъ часовъ и былъ
такъ крѣпокъ, что ничто не могло нарушить его. Сознаніе иногда
бодрствовало. Иванъ Дмитріевичъ слышалъ и понималъ все, что
дѣлалось кругомъ, — слухъ становился при этомъ особенно
тонокъ, — но тѣло его продолжало сохранять неподвижность. Онъ
не могъ раскрыть ротъ, поднять отяжелѣвшія вѣки, переложить
ногу, протянуть руку.

Каждый разъ послѣ такого сна Ивану Дмитріевичу казалось,
что съ пробужденіемъ прекращался какой-то дикій, угнетающій
кошмаръ. Такимъ сномъ заснулъ онъ и теперь.

VIII.

Проснувшись на другой день, Иванъ Дмитріевичъ медленно
провелъ рукой по покрытому мелкіми каплями холоднаго пота
лбу съ прилипшими къ вискамъ влажными волосами и рѣшилъ,

30

что надо хать. Куда? Объ этомъ онъ не думалъ. Онъ сталъ
одѣваться такъ, какъ обыкновенно одѣвался за послѣднее время.
Быстро причесавшись, онъ бросался въ кресло, какъ-бы желая
отдохнуть отъ только-что испытаннаго напряженія, пока также
стремительно не начиналъ умываться, послѣ чего опять садился
отдыхать.

Такимъ образомъ туалетъ его длился иногда цѣлые часы.
Онъ всегда имѣлъ привычки порядочнаго человѣка и сохранялъ
ихъ и теперь независимо отъ себя самого, единственно потому,
что всегда такъ было, и никогда не было иначе. Но на этотъ
разъ онъ видимо заботился о своей внѣшности. Онъ причесался
къ лицу, выбралъ красивый галстухъ, даже надушился, чего
уже давно съ нимъ не случалось.

Было уже поздно, когда Иванъ Дмитриевичъ былъ наконецъ
готовъ. На улицахъ скоро зажгутъ газъ. Иванъ Дмитриевичъ
оглянулся кругомъ. Въ комнатѣ стоялъ тотъ сѣрый полумракъ,
который былъ такъ ненавистенъ ему. На его мутномъ фонѣ,
какъ черное пятно, выдѣлялся потухшій каминъ. Нетронутый
ужинъ и непочатая бутылка лафита еще стояли на столѣ. Ивану
Дмитриевичу вдругъ показалось, что здѣсь и сыро, и холодно,
и неуютно. Ему стало жутко. Голова его была тяжела, въ гла-
захъ его стоялъ какой-то туманъ. Онъ поспѣшно накинулъ ши-
нель и вышелъ изъ номера.

Спускаясь по лѣстницѣ, онъ замѣтилъ, что голова его сильно
кружится. Что, если онъ упадетъ? Онъ принудилъ себя посмотрѣть
внизъ и ужаснулся. Это не лѣстница. Онъ не различаетъ
ступенекъ. Онъ видитъ только что-то безконечно длинное, бѣлое.
Да это ледяная гора! Онъ катится по ней быстро, быстро до
самаго низу, разбиваясь вдребезги. И тамъ внизу уже не будетъ
его, а только то, чтò останется отъ него: окровавленные ку-
ски мяса, раздробленныя кости и цѣлыя лужи крови, его крови!
Иванъ Дмитриевичъ тряхнулъ головой, чтобъ отогнать отъ себя
это ужасное представленіе. Что это съ нимъ? Ужъ не бредитъ-ли
онъ? Нѣтъ, это все разстроенные нервы. Этотъ проклятый сонъ
не освѣжаетъ его, онъ только утомляетъ и уноситъ его послѣд-

31

нія силы. Вдругъ подавляющая мысль посѣтила его. Неужели сейчасъ будетъ то? Не можетъ быть. То всегда является вне-запно, неожиданно, то поражаетъ вдругъ, какъ громъ. Нѣтъ, это голова болитъ, голова кружится. И въ то-же мгновенье му-чительная, невыносимая тоска по чемъ-то невѣдомомъ, родномъ и далекомъ поднялась въ его груди и захватила дыханіе. Вся душа его устремилась въ восторженномъ порывѣ отъ земли къ небу. Огненная стрѣла упала сверху и пронизала его мозгъ. Страшный нечеловѣческій вздохъ, почти вопль вырывается изъ его груди. Этого вопля не выдерживаетъ слабое тѣло и, все со-трясаясь, неживое упадаетъ на землю.

Иванъ Дмитріевичъ очнулся у себя въ номерѣ. Онъ лежалъ на диванѣ. Подъ головой у него была подушка. У стола сидѣлъ докторъ. У дверей въ той позѣ, которая выражаетъ постоянную готовность летѣть и все исполнить, стоялъ лакей. Иванъ Дмит-ріевичъ открылъ глаза, но тотчасъ-же опять закрылъ ихъ. Онъ закрылъ ихъ не потому, что хотѣлъ спать, и не потому, что свѣтъ зажженной свѣчи утомлялъ его, но потому, что ему хотѣ-лось, чтобъ его приняли за спящаго и оставили въ покой.

Несводившій съ него глазъ докторъ замѣтилъ его взглядъ и наклонился къ нему.

— Ну, какъ вы себя чувствуете?

Иванъ Дмитріевичъ сообразилъ, что доктору извѣстно, что онъ не спитъ.

Онъ раскрылѣ глаза.

— Благодарю. Совершенно хорошо. Голова закружилась.

Говоря это, онъ ощущалъ, какъ имъ все болѣе и болѣе овладѣваетъ знакомое ему и непріятное чувство смущенія. Оно всегда являлось у него послѣ припадка, и онъ никогда не могъ преодолѣть его, хотя, странное дѣло, почти любилъ свою болѣзнь и въ глубинѣ души даже гордился ею.

— Вы вѣрно хотите спать, сказалъ докторъ:—спите. Мы не будемъ вамъ мѣшать.

— Который часъ?

— Семь часовъ.

32

Иванъ Дмитріевичъ проспалъ два часа. Онъ давно уже не спалъ такимъ хорошимъ, крѣпкимъ и здоровымъ сномъ. Онъ чувствовалъ, что отдохнулъ и былъ бодрѣе обыкновеннаго. Правда, голова все еще была тяжела, немного ныла спина и болѣлъ затылокъ, какъ всегда послѣ припадка, но въ общемъ ему было хорошо. Чувство глубокаго, торжественнаго покоя охватило все его существо. Онъ испытывалъ то ощущеніе, которое бываетъ у выздоровливающихъ послѣ тяжелой болѣзни, когда человѣкъ еще слабъ и безпомощенъ, но силы его прибавляются постепенно и замѣтно, и все наболѣвшее тѣло отдыхаетъ въ сладкой, лѣнивой истомѣ. Иванъ Дмитріевичъ вспомнилъ, что упалъ, собираясь уходить. Куда же онъ шелъ? Онъ забылъ, но онъ знаетъ, что долженъ āхать. Куда же это онъ хотѣлъ āхать? Ну, все равно. Тамъ на лѣстницѣ онъ узнаетъ. Только надо скорѣе. Онъ сошелъ внизъ. Предупредительный швейцаръ почти-тельно, но съ сознаніемъ собственной необходимости, распахнулъ передъ нимъ тяжелую дверь. Иванъ Дмитріевичъ вышелъ на подъездъ и вспомнилъ. Онъ зналъ теперь, куда ему нужно āхать.

— На московскій вокзалъ, сказалъ онъ, садясь на извозчика.

## IX.

Иванъ Дмитріевичъ торопливо расхаживалъ по вокзалу. Выраженіе ожиданія, написанное на всѣхъ окружавшихъ его лицахъ, невольно сообщилось и ему. Время отъ времени онъ нетерпѣливо и тревожно поглядывалъ на дверь: вотъ-вотъ она отворится, и войдетъ кто-то, кого онъ ждетъ. Но дверь отворялась и завторялась, пропуская незнакомыхъ ему людей. Иванъ Дмитріевичъ зналъ, что ждать ему некого и что съ одной стороны даже хорошо, что онъ никого не ждетъ; тѣмъ не менѣе вся фигура его выражала стремительность п нетерпѣливое порыванье впередъ. Замѣтивъ, что многіе уже запаслись билетами, онъ подошелъ къ кассѣ второго класса и протянулъ трехрублевую бумажку.

— Билетъ.

— Куда изволите āхать? сухо освѣдомился кассиръ.

33

Иванъ Дмитріевичъ молчалъ, точно не слыхалъ вопроса.

— Куда йдете? еще суше повторилъ тотъ.

Иванъ Дмитріевичъ съ секунду растерянно глядѣлъ на него. Онъ не помнилъ ни одной станціи по этой желѣзной дорогѣ. Вдругъ хитрая усмѣшка мелькнула у него на губахъ.

— Видите-ли, я провожаю даму, заговорилъ онъ,— и мнѣ все равно, до какой станціи. Не очень далеко, понимаете?

— Такъ возьмите билетъ до Ипатовки.

— До Ипатовки? Отлично.

Онъ взялъ билетъ и повернулся, чтобъ уйти.

— Сдачу забыли, крикнулъ ему вслѣдъ кассиръ.

Иванъ Дмитріевичъ вернулся. Неловко, торопясь и волнуясь, онъ сталъ собирать мелочь, плохо попадая дрожащими пальцами въ отдѣленія кошелька и чувствуя, что на лицѣ его выступаетъ глупая, совсѣмъ ненужная улыбка, а нижняя губа отпадаетъ и вздрагиваетъ, несмотря на его усилія придать лицу твердое и спокойное выраженіе. Кассиръ съ любопытствомъ посматривалъ на него сквозь окошечко.

— Послушайте, вѣдь вамъ придется остаться тамъ на станціи всю ночь, сказалъ онъ:—встрѣчный поѣздъ пойдетъ только въ восемь часовъ утра.

— Это ничего, все равно, отвѣчалъ Иванъ Дмитріевичъ, между тѣмъ какъ на лицѣ его появилось просительное, робкое, почти униженное выраженіе. Онъ вышелъ на платформу. Царствовавшая здѣсь обычная суетня развлекла его.

Артельщики, вносившіе вещи, пассажиры, отыскивавшіе мѣста, кондукторы, опрашивавшіе билеты, пумъ, говоръ, толкотня— все это встряхнуло и ободрило его.

Онъ поправилъ на головѣ бобровую шапку, привычнымъ движеніемъ повелъ правымъ плечомъ къ уху воротникъ шинели и ловко вскочилъ на подножку вагона.

Ивану Дмитріевичу такъ часто приходилось ѣздить по желѣзной дорогѣ, что вагонъ всегда производилъ на него впечатлѣніе чего-то очень знакомаго. Въ вагонѣ онъ чувствовалъ себя дома. И теперь онъ выбралъ себѣ удобное мѣсто въ отдѣленіи

Отдѣлъ II.

3

34

для некурящихъ, постарался получше расположиться и, устроив-
шись, сталъ нетерпѣливо ждать, когда тронется поѣздъ. Послы-
шался третій звонокъ.

— Наконецъ-то, вслухъ проговорилъ Балангинъ.

— Далеко изволите ѣхать?

Тутъ только Иванъ Дмитріевичъ замѣтилъ, что онъ не одинъ.
Въ противоположномъ углу сидѣлъ человѣкъ высокаго роста,
съ сѣдой бородой, въ широкой енотовой шубѣ и высокой шапкѣ,
повидимому купецъ.

— До.... Иванъ Дмитріевичъ вынулъ билетъ и посмотрѣлъ
на него: —до Ипатовки.

— По дѣлу изволите ѣхать, или въ имѣніе?

— Въ имѣніе, не задумываясь, отвѣтилъ Иванъ Дмитріевичъ.

— Такъ-съ.

Купецъ помолчалъ.

— А позвольте спросить, началъ онъ опять,—вамъ сколько
верстъ въ сторону?

— Близко.

— Лошадей своихъ имѣете, или на обывательскихъ?

— Свои.

Разговоръ опять прекратился.

— Скажите, пожалуйста, вдругъ спросилъ Иванъ Дмитриевичъ,—вѣдь, кажется, здѣсь недавно бросился человѣкъ подъ поѣздъ?

— Да вѣдь чтò же, развѣ въ нонѣшнее время рѣдкость,
словоохотливо отвѣчалъ купецъ.—А это что точно случай былъ,
и ежели про то самое изволите говорить, такъ и человѣка того
даже очень хорошо знаю: артельщикъ нашъ, Михайлой звать.

— Съ чего же это онъ?

— Да какъ вамъ сказать? Сомнительный былъ человѣкъ,
однако ни въ чемъ не замѣченъ. Такъ, глупый былъ человѣкъ,
ну, и померъ глупо.

— Почему же глупо?

— Безъ всякаго соображенія Бросился онъ на всемъ ходу,
какъ разъ значитъ между вагонами, ну, буферами всего въ мел-

35

кій порошокъ и стерло. Что мүки одной принялъ человѣкъ.
Однако голова осталась.

— Живая? неожиданно для самого себя спросилъ Иванъ
Дмитріевичъ, смутно чувствуя, что говоритъ какую-то нелѣпость.

Купецъ, сощурившись, насмѣшливо посмотрѣлъ на него и
залился непріятнымъ, жиденькимъ смѣхомъ.

— Помилуйте, что вы это? Какъ можно, чтобъ мертвая го-
лова была живая? Мертвая-съ, какъ есть мертвая. А только что
не такъ эти дѣла дѣлаются.

— А какъ же?

— Съ разсчетомъ. Безъ разсчета никакъ нельзя. Чтобы все,
значитъ, гладко и безъ сумлѣнія.

— Да вѣдь онъ умеръ?

— Это точно-съ. Только мука эта совсѣмъ лишняя. Ну, и
деньги, что съ собой везъ, долженъ былъ хозяину предоставить,
коли ужъ такая его мысль была. Да что, несообразительный
совсѣмъ былъ человѣкъ-съ!

Иванъ Дмитриевичъ отвернулся. Приложивъ горячій лобъ къ
холодному, запотѣвшему стеклу, онъ пристально вглядывался въ
непривѣтную, холодную, темную ночь. Равномѣрное колыханье
вагона тихо убаюкивало его. Въ ушахъ зазвучала знакомая,
давно забытая пѣсня. Что это за пѣсня? Мать-ли пѣвала ее ему,
укачивая его на рукахъ своихъ, няня-ли унимала ею его дѣт-
скія слезы? Богъ-вѣсть откуда приходятъ и куда уносятся эти
звуки.

Глаза его закрылись и устремились внутрь его самого. Что
это болитъ и бьется, дрожитъ и звенитъ въ самой глубинѣ его
существа? То болитъ и бьется его сердце, то дрожатъ и звенятъ,
накипая, слезы. Онѣ поднимаются къ самому горлу, щекотятъ
и щипляютъ внутри его, и заодно съ ними со дна души его
встаютъ какія-то давно зарытыя, схороненные, могучія силы, и
что-то молодое, свѣжее, жгучее и больное растетъ въ груди и
давитъ ее, и тѣснитъ, и мѣшаетъ дышать. Онъ- ли это сидитъ
въ вагонѣ, или другой какой человѣкъ? Нѣтъ, это не онъ. На-
стоящій онъ остался тамъ, гдѣ-то назад, далеко, далеко, силь-

*

36

ный, бодрый, здоровый, радостный. Что тамъ вдали свѣтлое,
яркое, ласкающее и нѣжашее, какъ солнечный лучь? чтò оста-
вилъ онъ тамъ назади и отчего съ любовью и грустью огляды-
вается онъ туда?

Молодость, молодость!

И, по необъяснимой, но вѣрной и понятной аналогіи, передъ
нимъ встаетъ далекій зеленокудрый красавецъ - лѣсъ съ приле-
гающими къ нему желтыми полосами волнующейся ржи, съ
изумрудной опушкой пзѣ молодыхъ съ тонкими вершинками бе-
резокъ, съ таинственнымъ мракомъ прохладной чащи, съ цѣлыми
потоками горячаго, сверкающаго свѣта. Яркое солнце дрожитъ
и смѣется сквозь вѣтви деревьевъ, серебря и золотя тонкія, мо-
лоденькія, отдѣльныя вѣточки съ смолистыми блѣдными листоч-
ками, рисующимися на безоблачномъ фонѣ неба. Вотъ оно про-
рвалось сквозь чащу, горячей, сверкающей волной хлынуло на
притаившуюся въ глубинѣ лѣса, за высокими, хмурыми соснами
и искривленными живописными березами, полянку и потопило ее
въ цѣломъ морѣ золота. Свѣтъ заструился, замигалъ, зангралъ
въ высокой цвѣтущей травѣ, на высоко-поднятыхъ блѣдно-жел-
тыхъ верхушкахъ сухихъ былинокъ, загорѣлся брилліантами въ
темнозеленыхъ чашечкахъ трилистника, гдѣ еще не успѣла вы-
сохнуть роса, и всему придалъ и жизнь, и душу, и краски. Хо-
четется лечь въ душистую, мягкую траву, закинуть голову и смот-
рѣть, смотрѣть безъ конца въ голубое, безоблачшое, пыльное
отъ зноя небо.

А кругомъ тихо-тихо.

Это волшебная тишина, и ничто не можетъ нарушить ее, но
все дѣлаетъ ее еще болѣе торжественной: и легкій шелестъ
шепчущихъ наверху листьевъ, и стрекотанье и жужжанье на-
стѣкомыхъ въ травѣ, и тяжело-шуршащій полетъ шмеля, и веселое
щебетанье лѣсной птички.

А кругомъ тихо-тихо.

И, благодаря этой тишинѣ, каждый звукъ получаетъ особен-
ное значеніе и долго стоитъ и дрожитъ въ воздухѣ, независимо
отъ другихъ звуковъ и въ то-же время сливаясь съ ними въ

37

одну общую и стройную гармонію. І заодно со всей природой живетъ, и дрожитъ, и бьется его сердце. Онъ прислушивается къ его ударомъ и считаетъ ихъ.

Они становяться все тише, все рѣже. Ахъ, чтò это дѣлается съ его сердцемъ? отчего сжимается оно? Вотъ сейчасъ что-то оборвется въ немъ, и оно въ послѣдній разъ стукнетъ и замретъ въ мучительной, безысходной, непосильной тоскѣ...

X.

— Станція Ипатовка, поѣздъ стоитъ восемь минутъ! прозву-
чалъ заученный, пѣвучій возгласъ кондуктора.

Иванъ Дмитриевичъ встрепенулся. Купецъ, нагруженный
кульками, съ трудомъ пролѣзалъ въ узкую дверь. Иванъ Ми-
тріевичъ поднялся, хотѣлъ-было надѣть шинель, но раздумалъ.
Онъ сложилъ ее мѣхомъ вверхъ, свернулъ комомъ и сунулъ въ
уголъ дивана. Выйдя на тормазъ, онъ оглянулся. Направо была
станція; тусклые фонари насмѣшливо мигали въ темнотѣ, оку-
танные вырывавшимся изъ дверей паромъ. Налѣво безконечно
бѣлѣла, выдѣляясь изъ мрака, снѣжная пелена.

Никто не увидитъ его.

Онъ сунулъ голову подъ желѣзный прутъ, заPIавшій сходни
вагона, и спрыгнулъ на снѣгъ. Онъ почувствовалъ, что сразу
окунулся въ сырость, холодъ и мракъ. На одну секунду онъ
было остановился въ раздумьи, но вдругъ, какъ-бы почуявъ за
собой погоню, побѣжалъ такъ быстро, какъ только несли его
ноги, скользя, спотыкаясь и увязая въ рыхломъ снѣгу. Онъ
бѣжалъ, пока не усталъ. Тогда онъ остановился и обернулся
назадъ. Саженяхъ въ десяти отъ него, мѣрно и тихо дыша, от-
дыхало чудовище. Онъ замѣтилъ чернѣвшуюся шпалу, съ кото-
рой смело снѣгъ, и опустился на нее на колѣни. Онъ вспомнилъ,
что на головѣ у него шапка. Она показалась ему лишнею. Онъ
снялъ ее и положилъ рядомъ: Внезапный порывъ вѣтра поднялъ
его волосы. Онъ почувствовалъ, какъ вдругъ остыли у него

38

виски, вся кожа стала какъ будто втягиваться внутрь, и кровь
медленно потекла отъ головы къ сердцу, которое дѣлалось все
шире и тяготило болѣзненно-нывшую грудь. Онъ ждалъ. Ему
казалось, что передъ нимъ безконечно долгое время.

«Захочу и сейчасъ встану, и уйду», вдругъ мелькнуло у
него въ головѣ: «двадцать разъ еще успѣю встать и уйти, даже
когда онъ двинется». Эта мысль подѣйствовала на него успокои-
тельно. Онъ все стоялъ на колѣняхъ, закинувъ назадъ голову,
крѣпко ухвативъ руками борты разстегнутаго сюртука и чув-
ствуя, какъ постепенно холодѣетъ. Онъ не сводилъ глазъ съ фона-
рей паровоза, и въ утомленныхъ и расширенныхъ зрачкахъ его
стоялъ непрерывный, яркій, мигающій свѣтъ. Огненнымъ дож-
демъ сыплются сверху, съ боковъ искры.

Чтò это за яркiя точки тамъ вдали? Ихъ двѣ, и онъ не
огненнаго, а нѣжно-золотистаго цвѣта. Ахъ! это ея глаза ласково,
любовно смотрятъ на него. Вотъ они загораются, темнѣютъ, по-
тухаютъ и вновъ вспыхиваютъ тихимъ, лучистымъ, знакомымъ
ему свѣтомъ. Милые, чудные! Онъ оторвалъ отъ груди похоło-
дѣвшія руки и въ порывѣ невыразимой любви, тоски и надежды
съ мольбой протянулъ ихъ навстрѣчу этому свѣту. Но свѣтъ по-
гасъ. Огненныя искры закружились, замигали, заплясали передъ
его глазами и тоже унеслись куда-то. Со станціи донесся звухъ
звонка, потомъ свистокъ кондуктора. Что-то тяжелое, грузное
заскрипѣло, повезлось, охнуло... Безумный, сотрясающій душу
ужасъ овладѣлъ стоявшимъ на колѣняхъ человѣкомъ.

«Встать и бѣжать!» ярко, какъ молнія, блеснуло у него въ
мозгу. Но онъ не всталъ и не побѣжалъ. Онъ еще ниже опус-
тился на колѣни, еще крѣпче прижалъ къ груди застывшія
руки и весь перегнулся назадъ, какъ-бы подставляя грудь подъ
неотразимый ударъ. Что это? молнія? Широкія полосы ровнаго,
блѣднаго свѣта одна за другой медленно проносятся передъ его
глазами. Мысли самыя неожиданныя вихремъ закружились въ
его головѣ. Давно забытыя впечатлѣнія болѣзненно-ярко и
живо встали въ его умѣ. Безчисленные образы, быстро смѣняя
другъ друга, понеслись передъ нимъ, сталкиваясь, мѣшаясь,

39

путаясь, и наконецъ слились въ безформенный, безсмысленный и
утомительный хаосъ.

Чтò онъ? гдѣ онъ? чтò это гремитъ, шумитъ ему навстрѣчу?
У него кружится голова и шибко стучатъ виски. Онъ чув-
ствуетъ, что земля дрожитъ подъ нимъ, и что-то гулко и
страшно отдается кругомъ. Будто онъ съ головокружительной
быстротой скользитъ на колѣняхъ внизъ, прямо навотрѣчу чему-
то страшному, неизбѣжному, неумолимому, какъ судьба.

Онъ сдѣлалъ усилие остановиться и не могъ. Ноги, не слу-
шаясь его, скользили все дальше, все быстрѣе. Онъ уже не
видалъ передъ собой фонарей паровоза и понялъ, что они выше
линіи его глазъ. На одно мгновенье въ головѣ его явилось ужас-
ное сознаніе конца, смерти. Ему показалось, что черепъ его
раздвигается, а мозгъ леденѣетъ и, сжимаясь, превращается въ
яркій, прозрачный шаръ, свѣтъ котораго безпощадно разобла-
чаетъ самые темные уголки его сознанія. И опять свѣтлыя сталь-
ныя полосы понеслись у него передъ глазами. Двѣ яркія точки,
потухая, сіяли вдали. Чье-то горячее дыханіе обдавало его.
Широко раскрывъ отъ ужаса глаза, онъ не мигая глядѣлъ впе-
редъ. Протянутыя руки, безсильныя оттолкнуть надвигавшуюся
опасность, коченѣя, ловили воздухъ. Тяжелый, страшный вздохъ
гиганта-паровоза въ послѣдній разъ потрясъ слухъ человѣка,
окуталъ его собой, заключилъ въ горячія и влажныя объятія и
безвозвратно повлекъ въ темную, бездонную пропасть.

Назади станція тонула во мракѣ. Преодолѣвъ препятствіе,
паровозъ прибавилъ ходу и съ однообразнымъ шумомъ и ляз-
гомъ, ровно и быстро понесся по рельсамъ, тяжело дыша и
содрогаясь всѣмъ своимъ огромнымъ тѣломъ. Страшные глаза-
фонари зловѣще, безучастно глядѣли впередъ, въ нѣмую мглу.

Маркъ Басанинъ.

Москва, 1888.

ЗАРНИЦА

Въ дни дѣтства, помню я, бывало, передъ сномъ,
Встревоженъ отблескомъ далекихъ молній ночи,
Я ложе покидалъ и, стоя предъ окномъ,
Въ мерцающую даль вперялъ съ тревогой очи.
Полна казалась мнѣ грозой ночная тишь;
Но отворялася сосѣдняя свѣтлица,
И няня старая входила... „Чтò не спишь?“
Шептала мнѣ она: „не бойся—тò зарница.
Ни бури, ни грозы не будетъ“... И внималъ
Я съ дѣтской вѣрою словамъ успокоенья.
—Зарница! отходя ко сну, я лепеталъ—
И тихія ко мнѣ слетали свовидѣнья.

Съ тѣхъ поръ прошли года—and много шумныхъ грозъ
Надъ головой моей сбиралося... и много
Невзгодъ и радостей въ душѣ я перенесъ,
Тревожно проходя житейскою дорогой.
Какъ знойный лѣтній день, сверкая и гремя,
Въ убранствѣ облаковъ, клубящихся въ лазури,
Мѣная блескъ и тѣнь, и тишину, и бури,
Крылатымъ праздникомъ промчалась жизнь моя;
И вечеръ наступилъ, и зарево заката
Ужь погружается въ ночной глубину;
Душа безмолвіемъ и сумракомъ объята;
Пора мнѣ отдохнуть, пора идти ко сну...

И вотъ въ холодной тымѣ надвинувшейся ночи
Я призываю сонъ и отдыхъ—но порой
Бродящія мечты мнѣ вновь сверкаютъ въ очи,
И вспыхиваетъ страсть съ надеждой и тоской.
И вновь, какъ въ дѣтства дни, тревогой тѣхъ мерцаній
Душа испугана, и кто-то въ тишинѣ
Знакомыя слова—слова старухи-няни:
„Не бойся, не томись“—любовно шепчетъ мнѣ.
И меркнутъ призраки, и гаснутъ въ отдаленьи
Ненужныхъ, позднихъ грезъ обманные огни...
—Зарница! говорю я въ тихомъ утомленьи—
А голосъ надо мной твердитъ: „усни, усни!“

Гр. А. Голенищевъ-Кутузовъ.

СКАЗКИ ТАВОЛГИНА

ГЛАВА ИЗЪ РОМАНА «КАРЬЕРА ОЛАДУШКИНА»

Когда редакція «Краснаго цвѣтка» обратилась ко мнѣ, я былъ въ большомъ затрудненіи. Единственная моя статья о Гаршинѣ была уже предоставлена другому сборнику, посвященному его памяти. Написать что-нибудь новое я не могъ по разнымъ обстоятельствамъ. А между тѣмъ мнѣ хотѣлось исполнить просьбу «Краснаго цвѣтка».

Мои воспоминанія о Гаршинѣ очень скудны, я его мало зналъ. Перебирая въ памяти наши немногочисленныя встрѣчи и бесѣды, я натолкнулся на слѣдующій эпизодъ. Дѣло было года три или четыре тому назадъ. Я тогда писалъ романъ, который конечно никогда не увидитъ свѣта, да и меня уже давно пересталъ занимать. Но тогда я имъ очень увлекался. На бѣду, кромѣ моихъ обыкновенныхъ занятій, пмѣющихъ мало общаго съ беллетристикой, меня стали одолѣвать и другія беллетристическія темы, которые не укладывались въ рамки задуманнаго романа. Между прочимъ меня особенно мучилъ планъ сказки или полувантастическаго разсказа. Мнѣ казалось, да и теперь кажется, что самая тема разсказа заслуживаетъ художественной обработки, но я не питалъ никакихъ иллюзій насчетъ своихъ собственныхъ художественныхъ силъ. Съ романомъ я бы справился, такъ какъ здѣсь меня могъ выручить именно сравнительно большой размѣръ задуманной вещи: слабость той или другой главы, образа, картины могла бы искупиться другими, болѣе удачными частями произведенія. Притомъ же большое произведеніе до-

42

пускаетъ нѣкоторое разнообразіе пріемовъ, и, разъ я не имѣлъ
чрезмѣрныхъ претензій, могло бы выйти недурно. Другое дѣло
маленькій разсказъ. Онъ мнѣ представлялся сжатымъ, сильнымъ,
равномѣрно-художественнымъ отъ первой до послѣдней строчки.
Это превышало мои силы, а между тѣмъ сказка не давала мнѣ
покоя, мѣшала, и надо было съ этимъ кончить. Разсказывая
про эту свою бѣду одному пріятелю, я, не думая объ этомъ
раньше, и только тутъ, въ теченіи разговора наведенный на
эту мысль, сказалъ ему, что изъ всѣхъ нашихъ молодыхъ бел-
летристовъ только Гаршинъ могъ бы какъ слѣдуетъ справиться
съ темой моей сказки; что къ характеру его таланта и къ складу
его мысли она вполне подходитъ, и мнѣ хочется предложить эту
тему ему. Пріятель разсказалъ Гаршину, и тотъ при первой-же
нашей встрѣчѣ (я жилъ тогда не въ Петербургѣ) заговорилъ
объ этомъ. Но меня вдругъ обуяла нелѣно-жадная и ревнивая
любовь къ своему дѣтищу, въ чемъ я тутъ-же откровенно при-
знался покойнику. Сказку я втиснулъ въ свой романъ въ со-
вершенно сыромъ видѣ. Эта «глава изъ романа» была потомъ
напечатана въ «Русскихъ Вѣдомостяхъ». Если читатель взгля-
нетъ на нее независимо отъ моего изложенія, то согласится, я
думаю, что тема сказки дѣйствительно соотвѣтствуетъ характеру
таланта и складу мысли Гаршина и что я имѣю основаніе по-
святить ее памяти такъ безобразно-рано умершаго молодого
писателя. Ее-то я и рѣшился предложить редакціи «Кр. цв.».

1 октября 1888.

Н. М.

ѣдучи на Выборгскую сторону, въ меблированныя комнаты
г-жи Шильдъ, Марья Гавриловна не разъ улыбалась тою осо-
бенною, на посторонній взглядъ какъ будто даже глуповатою
улыбкой, которая невольно играетъ на лицѣ человѣка, съ увѣ-
ренностью разсчитывающаго сейчасъ вотъ, черезъ какія-нибудь
нѣсколько минутъ, получить нѣчто очень пріятное. Марья Гав-
риловна хорошо знала эти меблированныя комнаты. Знала самое
г-жу Шильдъ, необыкновенно суровую на видъ, но мягкую серд-

43

цемъ, высокую, худую шведку, съ жиденькими, сѣдыми волосами подъ бѣлоснѣжнымъ чепчикомъ; знала горничную Мину, миловидную чухонку съ масляными голубыми глазами, твердо увѣренную, что «минѣ риходить» значитъ «я пойду», и заливавшуюся смѣхомъ, когда кто-нибудь изъ русскихъ любезно ломалъ себѣ языкъ для чухонскаго привѣтствія: «хювя пяйвя» или «хювя юётя». Приглядѣлась Дунина и къ обычнымъ жильцамъ г-жи Шильдъ, да и они къ ней приглядѣлись: высокій и мрачный, чахоточный медицинскій студентъ изъ евреевъ, при встрѣчѣ съ нею въ корридорѣ или на лѣстницѣ, почему-то всегда сердито отворачивался, а молодой шведъ-механикъ, при такихъ-же случайныхъ встрѣчахъ, краснѣлъ до самыхъ корней своихъ красныхъ волосъ. Годовыхъ жильцовъ было впрочемъ у г-жи Шильдъ мало, но многіе или почасту наѣзжали или подолгу проживали подъ ея гостепріимнымъ кровомъ. Въ числѣ ихъ былъ и Таволгинъ, пользовавшійся особеннымъ расположениемъ какъ суровой г-жи Шильдъ, такъ и игривой Мины. Секретъ благоволенія Мины былъ очень простъ и слагался изъ двухъ моментовъ: во-первыхъ Таволгинъ былъ, какъ говорится, небогатъ да тароватъ, а во-вторыхъ у него часто бывалъ Разстановъ, онъ-же поручикъ Соломірскій или «лютнанти», какъ его величала Мина, а этотъ «лютнанти» могъ, въ числѣ нечаянно съѣденныхъ имъ женскихъ сердецъ, считать и чухонское сердце голубоглазой Мины. Гораздо труднѣе постичь причины пристрастія къ Таволгину со стороны г-жи Шильдъ. Сама она мотивировала его сходствомъ Таволгина съ ея покойнымъ мужемъ, въ удостовѣреніе чего охотно показывала портретъ покойника, висѣвшій въ ея комнатѣ. Но стоило только взглянуть на плотныя, могучія очертанія тѣла г-на Шильдъ, на его цвѣтущую розами и безмятежнымъ выраженіемъ бритую физіономію и потомъ перевести глаза на небольшую, сухую, нервную фигуру Таволгина, на его сѣрое лицо, нѣсколько калмыцкаго склада, съ узкими, блестящими глазами, и сѣрые-же, отъ сильной просѣди, длинные воłосы и бороду, чтобы убѣдиться въ пылкости фантазіи г-жи Шильдъ. «Просто она влюбленą въ васъ», говорила бывало Марья

44

Гавриловна Таволгину. Но это было чисто женское и совершенно неосновательное предположение, очевидно клеветавшее на по-чтенныя сьдины вдовы. Иначе она, конечно, не распространяла бы своего благоволенія на ту-же Марью Гавриловну, красавицу, частую и близкую гостью Таволгина. Г-жа Шильдъ знала, что ея любимецъ женатъ, но съ женой не живетъ. Знала она это только изъ паспорта Таволгина и все-таки очень негодовала на «эту женщину», о которой не имѣла никакого понятія. Неиз-вѣстная жена Таволгина была уже тѣмъ виновата въ глазахъ г-жи Шильдъ, что не сумѣла оцѣнить или привязать къ себѣ такое сокровище. Однако и на солнцѣ есть пятна. Госпожа Шильдъ знала за своимъ фаворитомъ одинъ очень-очень важный недо-статокъ, который былъ вмѣстѣ съ тѣмъ и пунктомъ несходства его съ покойнымъ Шильдомъ. А именно: покойникъ пилъ очень много холоднаго шведскаго пунша и «тоди», изрѣдка только, при случаѣ не отказываясь отъ рюмки-другой просто коньяку. Это свидѣтельствовало, по мнѣнію г-жи Шильдъ, о большой дели-катности чувствъ и эстетической тонкости покойника. Пристрастіе же Таволгина къ коньяку, при сравнительномъ равнодушіи къ тоди и шведскому пуншу, неоднократно заставляло ее съ сокру-шеніемъ покачивать сьдой головой.

Дунина уже съ полгода не видала Таволгина и очень обра-довалась, найдя у себя вчера вечеромъ его записку. Она знала, что будетъ завтракать у него, и представляла себѣ, какъ онъ, проглотивъ рюмку водки, болѣзненно, почти страдальчески и вмѣ-стѣ съ тѣмъ смѣшно сморщится. Она знала, что сьдыхъ волосъ навѣрное еще прибавилось на его головѣ за полгода, но что въ немъ все-таки неприкосновенно сохранилось нѣчто почти юноше-ское, чтò объяснялось для нея однимъ изъ его любимыхъ изре-ченій: «настоящаго града не имамы, но грядущаго взыскуемъ.» Знала Марья Гавриловна, что онъ встрѣтитъ ее словами «моя ясная» и затѣмъ будетъ пересыпать разговоръ множествомъ раз-нообразныхъ ласкательныхъ именъ. Знала, что онъ будетъ встав-лять въ разговоръ коротенькіе отрывки изъ разныхъ стиховъ и что въ декламацію свою введетъ то слишкомъ выразительно-

45

страстный, то слишком торжественный оттѣнокъ. сдерживаемый внутреннею насмѣшкой надъ самою этою страстностью и торжественностью. Но, что главное, Дунина знала, что ей будетъ хорошо съ Таволгинымъ и развѣ немножко жутко. Можетъ-быть, впрочемъ, потому именно и хорошо, что немножко жутко...

Все пройшло какъ по-писанному. У подъѣзда встрѣтился Марьѣ Гавриловѣ рыжій шведъ-механикъ и, раскланиваясь, густо покраснѣлъ. Мина весело захохотала, когда Дунина сказала ей «хювя пяйвя», и потомъ серьезно прибавила: «минѣ казайть». Это значило, что она пойдетъ сказать Таволгину. Изъ боковой двери выглянуло худое лицо хозяйки, обрамленное бѣлоснѣжнымъ чепчикомъ, и по-возможности привѣтливо улыбнулось и закивало. Таволгинъ встрѣтилъ Дунину радостнымъ восклицаніемъ: «ясная моя!» и сталъ цѣловать ея руки.

— Ну, гдѣ шатались? разсказывайте, безпутный вы человѣкъ, спросила Дунина, удобно усаживаясь на привычномъ мѣстѣ въ углу дивана и весело оглядывая педантически, по-шведски чистенькую комнату съ внесеннымъ въ нее русскимъ «безпутнымъ человѣкомъ» непорядкомъ, и самого этого «безпутнаго человѣка» въ блузѣ, съ зачесанными назадъ длинными, сѣро-сѣдыми воло-сами.

— По Кавказу, mein liebes Kind, шатался все, по Кавказу... «и надъ вершинами Кавказа изгнанникъ рая пролеталъ»... Да постойте, чѣмъ васъ потчивать-то?

— И закусить дайте, и чаю выпью.

— Сексу, значитъ? Превосходно! Это у насъ живо...

Госпожа Шильдъ очень высоко цѣнила національные сканди-навскіе обычані и очень любила, когда кто-нибудь изъ жильцовъ требовалъ у нея «сексу», то-есть холодныя закуски на сканди-навскій манеръ. Скоро Мина явилась съ подносомъ, уставлен-нымъ маленькими тарелочками, на которыхъ лежала разная ва-реная, соленая и копченая снѣдь: ломтики колбасы, ветчины, оленины, копченая лососина, салакушкина икра, кильки, сыръ, масло. Кромѣ того, госпожа Шильдъ, сверхъ штата и ожиданія, прпслала спеціально для «мамзели Маріа», но вѣрнѣе въ озна-

46

менованіе прібѣзда Таволгина, бутылку только-что полученной дозмашней мамуровки. Потомъ явился и самоваръ.

— «Какое торжество готовить древній Римъ?» декламировалъ Таволгинъ, откупоривая водку и мамуровку и принимаясь вмѣстѣ съ Дуниной за завтракъ.

— Ну, такъ чтò же вы на Кавказѣ-то дѣлали?

— Да ничего, милая человѣчица, ровно ничего. Если и были какія дѣлишки, такъ мимоходомъ.

— А хотите теперь работать? Я вамъ могу покровительство оказать, вотъ я какая важная стала!

И Дунина разсказала о своемъ знакомствѣ съ Латошниковымъ и о томъ, что онъ предлагаетъ устроить работу Таволгину.

— Ну его! Не хочу, да и не работается мнѣ теперь. А вы съ Латошниковымъ продолжайте, только знаете какъ? наоборотъ: вы диктуйте, а Латошъ этотъ самый пусть подъ вашу диктовку пишетъ.

— Зачѣмъ вы, Владимиръ Александровичъ, смѣetесь - то надо мной?

— И въ помышленіп не имѣю смѣяться, моя милая дѣвушка, а истинно говорю, серьезно. Вы—умница, а Латошъ не то, чтобы глупъ, а вродѣ вотъ этой тарелки: и мелко, и положить можно что угодно,—можно вотъ колбасу, а можно и лососину... Нѣтъ, я серьезно говорю, подумайте объ этомъ, право...

— Полно вамъ! Какая я писательница. У меня, какъ — гдѣ это говорится? — и «сюжету нѣтъ».

— Сюжету нѣтъ?! Цѣны вы себѣ не знаете, оттого и сюжету нѣтъ. Поройтесь-ка у себя въ головѣ... Да и пустяковое это дѣло, сюжетъ-то. На первый разъ хоть у меня возьмите, мнѣ ихъ просто дѣвать некуда: лѣзутъ, черти, въ голову, а совсѣмъ тутъ нё до нихъ... Вамъ по какой части надо?

— Какъ по какой части?

— Да такъ, сюжетовъ-то? беллетристическихъ, историческихъ, философскихъ?

— Вы спрашиваете, точно: вамъ чего нужно—сыру, ветчины или рыбы?

47

— Ну, вотъ чтò, ясная моя. Кончимъ завтракать, уберемъ
все это къ чорту, сядемъ къ самоварчику и «стану сказывать я
сказки, пѣсенку спою, ты жь дремли, закрывши глазки»... хо-
тите?

— Дремать вовсе не хочу, а сказки слушать хочу.

— Превосходно, chère et charmante mademoiselle! Пожалуйте вотъ еще кусочек сыру, — такой сыръ самъ шведскій король только по воскресеньямъ ѣстъ... Ишь какъ плачетъ-то! Точно я, когда объ васъ думаю... А вы вотъ смѣetесь! «А дѣва русская Гаральда презираетъ!» Сыръ плачетъ, я плачу, а она смѣется. «И такъ на свѣтѣ все ведется!» Ну, теперь мамуровки рюмочку. Я-то не стану, я лучше за ваше здоровье рюмочку коньяку выпью... Теперь пожалуйте сюда, на президентское кресло, вотъ вамъ чай, заваривайте, вообще хозяйничайте.

Болтая такимъ образомъ, Таволгинъ убиралъ со стола, пере-
ставлялъ самоваръ, досталъ изъ шкапчика начатую бутылку конь-
яку и блюдечко съ мелко нарѣзаннымъ лимономъ, выпилъ, смор-
щился и закусилъ кусочкомъ лимона.

Улыбка не сбѣгала съ прекраснаго лица Марьи Гавриловны, когда она слушала болтовню Таволгина и смотрѣла на его ожидавленную физіономію и быстрыя, нервныя движенія. Она налила чаю себѣ и ему и потомъ заявила, что готова слушать сказку.

— Вамъ въ какомъ родѣ? трагическую, комическую, вол-
шебную, натуралистическую?

— Опять: ветчины, колбасы или рыбы?

— Нѣтъ, шутки въ сторону, моя ясная. Право, у меня хо-
рошія темы есть, и право же вамъ надо попробовать.

— Ну, хорошо, хорошо, тамъ увидимъ.

Таволгинъ на минуту задумался, потирия себѣ лобъ своими длинными, худыми пальцами, потомъ встряхнулъ волосами, выпилъ еще рюмку и началъ:

— Ну, слушайте. «Тише! слушайте, ребята! сказка будетъ хороша!».. Называется «Три раза»... Вниманіе, Марья Гавриловна, вниманіе!... Гм... гм... Жилъ былъ... ну, скажемъ, Иксъ. Молодой человѣкъ, учится въ здѣшней, въ петербургской кон-

48

серваторіи, п'вець. Голосъ неважный, таланта мало, учится такъ себѣ, зря, просто потому, что на эту дорогу, понимаете, попалъ, а инициативы, чтобы на какую-нибудь другую выбраться, — нѣтъ. Даже соревнованія или тамъ зависти къ талантливымъ товарищамъ нѣтъ. Вообще самый заурядный малый. Пожалуй, въ видахъ этой нынѣшней психологіи, можемъ постановить, что отецъ у него запоемъ пилъ, а бабка съ матерней стороны въ сумашедшемъ домѣ сидѣла... Вы ничего не имѣете противъ? Ну, и я тоже: въ сумашедшемъ, такъ въ сумашедшемъ... Оно, собственно, совсѣмъ ненужное постановленіе, но ничему вѣдь и не мѣшаетъ, а между тѣмъ мы такой недорогой цѣной купимъ репутацію тонкаго психологическаго пониманія... Ну-съ, такъ вотъ... И видитъ разъ Иксъ сонъ... Вы въ пророческіе сны, поди, не вѣрите? Я вѣрю, потому самъ видалъ... Видитъ онъ, моя ясная, будто входитъ къ нему старичокъ: сѣденькій, морщинистый, борода трясется, но при всемъ томъ «какъ угліе глаза». Входитъ старичокъ и говоритъ: ты, говоритъ, три раза въ жизни будешь п'ять такъ, что всѣ ахнутъ, но только, говоритъ, три раза и на третьемъ разѣ умрешь; можешь, говоритъ, этими тремя разами распоряжаться, какъ хочешь. Сказалъ это старичокъ и исчезъ, а Иксу тѣ слова въ голову запали, да и вся фигура старика изъ ума не выходить... Знаете чтò, ясная? мы лучше вотъ какъ сдѣлаемъ: пусть въ сумашедшемъ-то домѣ не бабка сидѣла, а дѣдъ, и пусть его Иксъ помнить, и пусть старичокъ-то этотъ будетъ на дѣда похожъ... Этакъ еще психологичнѣе и тоньше выйдетъ... Это, впрочемъ, наплевать. Главное въ томъ, что Иксъ не можетъ старика и стариковскаго пророчества забыть. Перемѣнился совсѣмъ, задумчивый ходить, все эту возможность ахово спѣть въ себѣ носить. Ну, и старикъ нѣтъ-нѣтъ да и выскочить, глаза выпучить, сѣдой бородой потряхиваетъ, все будто подмываетъ: спой да спой!... Превосходно! Хочется Иксу попробовать новую силу, а и страшно, потому, думаетъ, если старикъ правду сказалъ, такъ потомъ всего два раза останется, а тамъ смерть... Человѣкъ молодой, жить хочется, а между тѣмъ, по случаю старика этого, прежняя-то жизнь болотная, невидная и неслыш-

49

ная, какъ будто цѣну потеряла. Тутъ надо очень разработать:
порываніе это и страхъ, борьбу - то всю душевную и какая
отсюда тоска... Ну, а отъ тоски, сами можете понимать, тянетъ
къ напитку... Насчетъ этого пункта, mein liebes Kind, могу
вамъ дать особыя, спеціальныя и подробнѣйшія наставленія, когда
приметесь за работу...

Таволгинъ остановился и налилъ рюмку коньяку. Дунна уко-
ризненно покачала головой, но не остановила и внимательно слу-
шала. Таволгинъ проглотилъ коньякъ, поморщился и, пережа-
вывая на закуску кусочекъ лимона, продолжалъ:

— Превосходно!.. Выпилъ Иксъ разъ, выпилъ два раза и
видитъ, что напитокъ-то не только охмѣляетъ, а и осмѣляетъ,
не хуже старика подмываетъ: спой, дескать. Струсилъ, напитокъ
бросилъ. И совсем-было бросилъ, да разъ такой грѣхъ слу-
чился. Пирушка у одного товарища устроилась, по случаю тамъ
именинъ, что-ли. Ну, честь честью — водка, селедка, хересъ,
пиво.... Тутъ можете жанровую картинку вставить: веселье это
и игру самолюбій, потому у художниковъ вообще, а у художни-
ковъ звука въ особенности, оно дьявольское. Оно и понятно—
всегда на виду, передъ публикой, только имъ и ходу, что между
апплодисментами и шиканьемъ. Иксъ все это видитъ и по себѣ
понимаетъ, думаетъ: захоти только я!.. И не замѣтилъ онъ,
милая дѣвушка, какъ въ огорченіи-то своемъ рюмочки три,
четыре пропустилъ, а тамъ и задоръ взялъ. Садился, понимаете-
ли, къ роялю самый что ни на есть козырной пѣвецъ изъ всей
компаніи, ученикъ тоже консерваторіи, но уже, понимаете, при-
знанная звѣзда восходящая. Поетъ онъ вещь прекраснѣйшую—
сами ужъ выберите, чтò — голосъ у него чудеснѣйшій. Иксъ
съ нимъ конкурпровать и въ помыслахъ никогда не пимъ, да
и теперь—замѣьте это, непремѣнно замѣьте,—не въ конкур-
ренціи дѣло, а просто сила заговорила, наружу запросилась—удаль,
задоръ, да и старикъ явственно въ углу стоитъ, «угліе» свои
вышучилъ... Не выдержалъ Иксъ, хватилъ еще стаканчикъ, да
такъ прямо съ своего мѣста, изъ-за стола, и загорланилъ, пере-
билъ козырнаго. Что онъ запѣлъ, это опять-таки вы сами выбе

Отдълъ II.

4

50

рите. Надо, чтобы что-нибудь простецкое, но такое, что всѣ
ходуномъ заходили, никто даже опомниться не успѣлъ, никому
даже въ голову не пришло негодовать, что какой-то тамъ Иксъ
козырному мѣшаетъ... Тишина, понимаете, сначала мертвая, а
потомъ шумъ, гвалтъ: «еще! еще!» А ему безъ того удержу нѣтъ.
Видитъ, что старикъ не солгалъ, значитъ всего два раза оста-
лось, махнулъ рукой,—все равно пропадать! Стоитъ блѣдный,
глаза горятъ, и такъ изъ него и льется пѣсня за пѣсней, да все
удаль, все порывъ беззавѣтный, безумный... Э—эхъ. Марья
Гавриловна!..

Таволгинъ энергически почесалъ у себя въ затылкѣ, потомъ
потеръ лобъ и протянулъ-было руку къ коньяку, но Дунина
молча переставила бутылку ближе къ себѣ, и онъ покорно опу-
стилъ руку и продолжалъ:

— Это вотъ первый разъ и есть. Но изъ него-же второй
проистекаетъ. Какъ сдѣлалъ Иксъ передышку, просто, чтобы
хоть горло-то промочить, обступили его, поздравляютъ. упре-
каютъ, что до сихъ поръ свой талантъ пряталъ. А онъ, какъ
ошалѣлый: гордость, счастье, ужасъ, осадокъ только-что пере-
житой въ пѣсне удали,—все это въ немъ, понимаете, перепле-
лось и ключомъ кипитъ. Въ числѣ прочихъ подходитъ къ нему
дѣвушка... ахъ-дѣвушка! Примѣты: ростъ высокій, волосы чер-
ные, брови черныя-же, густыя. глаза раскрытые, ясные...

Разсказывая эти «примѣты», Таволгинъ своими узкими и
блестящими калмыцкими глазами прямо смотрѣлъ въ глаза Ду-
ниной и потомъ замолчалъ. Дуниной стало неловко подъ этимъ
упорнымъ, горячимъ взглядомъ. Она даже покраснѣла.

— Ну, дальше-то, сказала она, отчасти просто для того,
чтобы что-нибудь сказать и тѣмъ сбросить съ себя неловкость,
а отчасти потому, что въ самомъ дѣлѣ заинтересовалась раз-
сказомъ.

— Да что дальше! Дальше начинается обыкновенная история,
какая во всѣхъ романахъ изложена. Съ этого самаго вечера и
пошло. «Онъ былъ титулярный совѣтникъ, она—генеральская дочь».
То-есть онъ даже и не титулярный совѣтникъ, а она пусть въ

51

самомъ дѣлѣ генеральская дочь. Бываютъ такие либеральные генералы, такъ вотъ такого надо. Онъ, понимаете, по либерализму своему снисходитъ, допускаетъ въ свой салонъ и Икса, и другихъ, а чтобы что-нибудь, mesaillance какая-нибудь, — это ему и въ голову даже не приходитъ. Ну, а она къ Иксу тайкомъ въ номера ходитъ, вотъ какъ вы ко мнѣ... Вонъ вы смѣйтесь!

Конечно, не такъ, а хорошо ходитъ, настояще; такъ хорошо, что даже обыкновенно. Одна только черта несовѣмъ обыкновенная и даже, понимаете, стариннымъ, изысканнымъ романтизмомъ отдаетъ. Дѣвушка догадывается, что у героя есть на душѣ каная-то, говоря высокимъ слогомъ, роковая тайна. Она спрашиваетъ, онъ отмалчивается или отшучивается, или ссылается на нездоровье. А ей, конечно, удивительно. Воперыхъ Иксъ поетъ и учится по-прежнему, совѣмъ заурядно, даже пожалуй хуже прежняго, лѣнивѣе, апатичнѣе. А вовторыхъ среди самаго любовнаго экстаза онъ вдругъ поблѣднѣетъ, упретъ глаза въ одну точку, и видно, что его что-то страшно мучитъ — это передъ нимъ старицъ стоитъ, поддразниваетъ шопоткомъ такимъ: «спой, пѣснь любви теперь спой!» Ну, и не выдержалъ наконецъ парень.

Это дѣло надо такъ обставить, чтобы случилось опять въ обществѣ, ну, хоть у родителей ахъ-дѣвушки или у другихъ важныхъ, понимаете-ли, людей, и чтобы былъ тутъ какой-нибудь очень высокопоставленный покровитель искусствъ: высокій этакій, горбоносый человѣкъ, въ высшемъ генеральскомъ мундирѣ, шея у него даже совѣмъ не умѣетъ гнуться, слово скажетъ— рублемъ подаритъ, всѣ передъ нимъ на четверенькахъ ходятъ. И Иксъ тутъ-же. Тише воды, ниже травы, разумѣется. Какъ звѣрёнокъ какой ходитъ среди этого великолѣпія—только и отрады глазу, что «она». Ужъ и хороша-же! Ну, только отрада отрадой, а между прочимъ и ревность, особлѣво къ одному, напримѣръ, адъютанту съ аксельбантомъ или улану тамъ, «младому усачу» этакому, который все около нея шпорами брякъ-брякъ... Такъ бы его, дьявола!.. Ну, а она видитъ, что грустный онъ и злой, и ревнивый, подсѣла къ нему, «и улыбкою, словомъ ласковымъ» въ короткое время воскресила. Завела потомъ въ

*

52

маленькую гостиную за трельяжъ да тамъ съ свойственной
жепщинамъ дерзостью и поцѣловала! Никто однако этого не ви-
дѣлъ, кромѣ старичка одного сѣденьякаго. Онъ въ углу стоялъ,
огненными глазами смотрѣлъ да шепталъ: «спой! спой!».. А ве-
ликолѣпна она была въ этотъ вечеръ сверхъ всякой мѣры... И
ополоумѣлъ Иксъ. «Я-жь, думаетъ, вамъ, чертямъ, покажу!..»
Тутъ какъ разъ, по заведенному въ генеральскомъ домѣ обычаю,
концертъ начался. Ахъ-дѣвушка спѣла, другой тамъ спѣлъ, и
Иксъ заявилъ, что хочетъ пѣть... Она-то было сначала струсила
за него, какъ бы не осрамился, но, какъ посмотрѣла хорошенько,
такъ и увидѣла, что не осрамится, потому совсем онъ такой,
какъ въ тотъ вечеръ, на пиршкѣ: печать на немъ какая-то,
печать генія и успѣха. Благословила... Запѣлъ онъ опять-же
что хотите, только чтобы въ пѣснѣ любовь звучала, и гордость
и счастье любви... Результатъ, сами можете понять, какой. Сразу
Иксъ героемъ вечера сталъ. Старики изъ-за картъ вышли,
дамы судачить перестали, самъ горбоносый освѣдомился, кто
этотъ пѣвецъ удивительный, и выразилъ желаніе, чтобы онъ
еще спѣлъ. А того и просить нечего, разошелся ужь, опять
пѣсня за пѣсней, и ничего ужь у него передъ глазами нѣтъ,
кромѣ ахъ-дѣвушки. Пронадать, такъ съ трескомъ! Пусть же
она знаетъ, что у него въ душѣ цвѣтетъ!.. Обворожилъ всѣхъ.
Горбоносый тутъ-же объявилъ, что устроптъ ему, по окончаніи
курса, поѣздку въ Италію, для усовершенствованія. А конецъ-то
курса совсем на носу...

— Не надо было вамъ, звѣзда моя ясная? оборвалъ себя въ
этомъ мѣстѣ Таволгинъ, заглядывая прежнимъ упорнымъ и го-
рячимъ взглядомъ въ опущенные глаза Маріи Гавриловны и,
перегнувшись къ ней съ своего стула, взялъ ее за руку повыше
кисти и поцѣловалъ эту руку. Лицо Дуниной было необыкно-
венно серьезно. Она слегка поблѣднѣла. Въ ней совершалась
какая-то внутренняя работа, не исключительно со «сказкой»
связанная. Она взглянула на Таволгина, потомъ опять опустила
глаза и молча пожала ему руку.

— Продолжать, значитъ? Превосходно! Только я, Марья Га-

53

вриловна, рюмочку выпью, надо же мнѣ что-нибудь за работу...
Слѣдовало бы съ васъ побольше гонораръ-то, Ну, да ужь!..
Все равно вѣдь не получишь...

— Перестаньте шутить, серьезно и укоризненно перебила
Дунина, а онъ между тѣмъ глоталъ коньякъ, морщился и же-
валъ лимонъ.

— Вона! и шутить нельзя! Да что съ вами, liebes Kind?
А серьезно, такъ серьезно... мнѣ же лучше! Ну, какое же мнѣ
вознагражденіе будетъ?

— За чтò?

— За сказку и за... преданность. Только, чтобы серьезно!

— И серьезно не надо, возразила Дунина, слабо улыбаясь
и слегка упираясь концами пальцевъ въ плечи Таволгина, какъ-бы
отталкивая его наклонившуюся къ ней фигуру. Онъ откинулся
на спинку своего стула и комически развелъ руками. Она за-
смѣялась.

-- Нѣтъ, право, Владиміръ Александровичъ, кончайте вашу
сказку, да я и пойду....

— Такъ какой же мнѣ разсчетъ кончать-то?

— Ну будетъ, вамъ, милый.....

— Превосходно.... Я вѣдь складной, милая дѣвушка, все
равно какъ перочинный ножикъ: сложите и смѣло кладите въ
карманъ... Такъ на чемъ - бишь я остановился-то? Да... Ну,
экзаменъ выпускной, или какъ тамъ это въ консерваторіи назы-
вается, Иксъ сдалъ плохо. Но коли что горбоносый покровитель
искусствъ сказалъ, такъ это ужь непреложно. До такой степени
непреложно, что самъ Иксъ не противится, ёдетъ, а чего ему
ѣхать, зачѣмъ? Совершенствоваться, чтобы всю жизнь заурядно
пѣть, или еще одинъ разъ спѣть такъ, что всѣ ахнутъ, да и
умереть? Но горбоносый велитъ, ничего не подѣлаешь. Однако
у Икса и другіе мотивы есть. Во первыхъ «она», ахъ-дѣвушка,
уговариваетъ ёхать; она—высокой души и готова на разлуку,
чтобы онъ, какъ ей кажется, на высоту своего генія поднялся.
А вовторыхъ ему иной разъ думается: можетъ, вѣдь и навралъ
старикъ, можетъ, это просто вздоръ, галлюцинація.... Однимъ

54

словомъ, поѣхалъ. Сидитъ въ Миланѣ что-ли, учится. Учится
плохо, тоскуетъ, и по родинѣ просто тоскуетъ, и той тоской,
что старикъ съ своимъ пророчествомъ нагоняетъ. Между про-
чимъ, подружился съ однимъ молодымъ французомъ, а дѣло,
надо вамъ замѣтить, происходитъ во время франко-прусской
войны. Гулъ по всей Европѣ идетъ... Ну, какъ-то Иксъ за
бутылкой вина, понимаете, разговорился со своимъ новымъ дру-
гомъ, да и открылся: такъ и такъ, говоритъ, старичокъ сѣдень-
кій, на сумашедшаго дѣда похожъ, «какъ угліе глаза» и все про-
чее. Тотъ разсмѣялся. Вздоръ, говоритъ, это просто тебѣ въ
самомъ дѣлѣ дѣдъ припоминается; надо тебѣ на нѣкоторое время
музыку совсемъ бросить—оно и пройдетъ. Твое, говоритъ, горе—
не горе, а вотъ у меня, говоритъ (это французъ-то), горе настоя-
щее. Я, говоритъ, свою patrie люблю вотъ какъ: готовъ за нее
животъ положить, а сижу вотъ здѣсь, со стыда краснѣючи,
потому-что теперь за Францію сражаться—значитъ за имперію
сражаться, а я этого не могу. И развилъ онъ тутъ нашему
Иксу, понимаете, политическія перспективы. А Иксъ былъ по
этой части до сихъ поръ совсемъ пустая кишка, ein hohler Darm.
Такъ какъ-то случилось, что и внутренняя, и иностранная по-
литика мимо него шли. Ну, а тутъ французъ разогрѣлъ, потому
самъ горячъ былъ. И вдругъ, милая дѣвушка, трахъ-тарарахъ!
Седанъ! Der Kaiser gefangen! Vive la république! Vive le son du
canon! Гарибальди легіонъ набираетъ... Словомъ сказать, фран-
цузъ увлекаетъ Икса въ гарибальдійскій легіонъ. Совсѣмъ Иксъ
забылъ и хандру свою, и старика, и пѣніе, даже ее, ахъ-дѣ-
вѣшку, и ту, можете себѣ представить, подлецъ этакій, забылъ,
а?.. Превосходно... Только въ первой-же стычкѣ, ясная моя, волон-
терамъ пришлось плохо. Отрядъ, въ которомъ состоитъ Иксъ,
окруженъ, нѣмцы даже стрѣлять перестали, кричатъ: «сдавай-
тесь!».. Замутились волонтеры: одни сдаваться хотятъ, въ томъ
числѣ и Иксъ,—а другіе кричатъ, что, дескать, проблемся. Оси-
бенно одинъ старикъ горячится. И богъ его знаетъ, какой онъ на-
ціи: не то мексиканецъ, не то перувіанецъ, только много похо-
довъ съ Гарибальди обломалъ. И почему-то особенно на Икса

55

накинулся. Кричитъ ему ломанымъ французскимъ языкомъ: «Ты,
говоритъ, русская свинья, сибирскій медвѣдь, московская собака!
Ты бы, говоритъ, и не лѣзъ сюда, а сидѣлъ бы въ свой кон-
серваторіи, да распѣвалъ! Ну, и убирайся, пой себѣ, чортовъ сынѣ,
пой, пой!» А у самаго глаза — какъ угліе, и сѣдая бороденка
отъ злости трясется... И вдругъ съ Иксомъ что-то стряслось:
поблѣднѣлъ какъ смерть, бросилъ ружье, выхватилъ саблю и
затянулъ марсельезу... Да такъ запѣлъ, что какъ только подня-
лась къ небу первая строка: «allons, enfants de la patrie», такъ всѣ
до единаго человѣка подхватили и бросились на нѣмцевъ, какъ
бѣшеные... Ну, пробились, только не всѣ... Иксъ тоже не про-
бился: ему нѣмецъ штыкомъ брюхо пропоролъ...

Досказывая свою сказку, Таволгинъ и самъ поблѣднѣлъ, по-
томъ наилъ дрожащими руками рюмку, вышелъ и прошелся по
комнатѣ. Черезъ нѣсколько секундъ онъ однако оправился и,
остановившись передъ безмолнвно сидѣвшей Дуниной, заговорилъ
своимъ обыкновеннымъ тономъ.

— Тутъ и сказкѣ конецъ, желанная. Я тамъ былъ, медъ,
ниво пилъ, по усамъ текло, въ ротъ не попало: ни отъ удали
не умеръ, ни за женщину не умеръ, ни за людей не умеръ...
А вѣдь больше - то, согласитесь, и не изъ-за чего умирать, не
стòитъ. Такъ-ли я говорю, Марья Гавриловна? Да чтò вы, никакъ
заснули?

Онъ взялъ ее объими руками за локти, и слегка встряхнулъ.

— Нѣтъ, не заснула, а вотъ я о чемъ думаю: отчего же
вы этого не напишите?

— Сказки-то? Да я вамъ ее предлагаю написать... Вотъ и
диктуйте Латошу...

— Полноте пустяки говорить. Я серьезно спрашиваю. Ну,
чего вы такъ безъ толку шатаетесь, богъ-знаетъ гдѣ? чтò вамъ
такъ нужно?

— Что мнѣ нужно? Все нужно! Понимаете, «и грозный гулъ
сѣчи, и шопотъ струи, и тихія рѣчи, Маруся, твои»...

— Вы все съ глупостями... Вотъ чтò вы мнѣ еще скажите:

56

отчего этотъ вотъ Иксъ первые два раза дома, въ Россіи поетъ,
а третій разъ заграницей... Вотъ Рудинъ тоже у Тургенева...

Таволгинъ сѣлъ на прежнее мѣсто и задумался, потирия лобъ пальцами.

— Отчего? Представьте, mein Liebchen, миѣ это и въ голову не приходило... Странно въ самомъ дѣлѣ... А впрочемъ, ничего тутъ страннаго нѣтъ. Понимаете, отъ собственной удали, отъ задора пьянаго у насъ можно шагнуть къ смерти, изъ любви къ женщинѣ тоже можно. Ну, и за идею тамъ, за людей... конечно можно, на всякія манеры можно, и славно, и безславно, но не-премѣнно безъ музыки, безъ простору этого, безъ увѣренности, что за тобой люди кинутся. Вотъ я думаю отчего... Понимаете?

— Кажется, понимаю. Только Варвара Николаевна, я думаю, съ вами не согласилась бы.

— Да... Ей музыки не нужно. Она какъ свѣчка передъ Бо-
гомъ сгоритъ и даже не догоритъ, потому-что придетъ какой-
нибудь чортъ и дунетъ, да еще и плюнетъ...

— Вы совѣмъ не вѣрите?

— Во чтò?

— Да вотъ, во чтò Варвара Николаевна вѣритъ, Соломір-
скій, другие всѣ...

— Mein Liebchen, wer darf sagen: ich glaube? Wer empfin-
den und sich unterwinden zu sagen: ich glaube nicht?

— Это чтò же значитъ? Вы знаете, я по-нѣмецки швахъ.

— Забылъ, какъ это по-русски стихами-то, да и по-нѣмецки,
кажется, перевралъ. Понимаете: кабы настояще вѣрилъ, такъ не
такъ бы и жилъ, а кабы совсѣмъ не вѣрилъ, такъ тоже иное
бы было...

Оба замолчали. Таволгинъ опять сталъ тереть себѣ лобъ.
Дунина перебирала пальцами висѣвшій у нея на груди шнурокъ
отъ часовъ.

— А вы давно Варвару Николаевну видѣли? спросила она
наконецъ.

— Мѣсяца два должно-быть.

— Ну чтò, какъ она?

57

— Да чтò ей дѣлается? Все такая-же. Устала какъ будто
маленько: каторжная вѣдь ея жизнь.

— Скажите, вы ее очень любите?

— Очень... Только, понимаете, она не въ счетъ. Она святая,
и чувство мое къ ней святое. Вотъ вѣдь она гораздо васъ лучше,
а люблю-то я васъ, и чувство у меня къ вамъ, ежели по со-
вѣсти говорить, грѣшное...

— Ну, будетъ, мнѣ пора, рѣшительно сказала Дунина и встала.

— Нѣтъ, этого не будетъ, возразилъ Таволгинъ, насильно
усаживая ее опять въ кресло,—вы не совершите этого преступ-
ленія, голубка моя, огромная этакая, чернокрылая голубка... По-
стойте, я вамъ только одно слово... Я не люблю, когда вы отъ
меня такая уходите... Чѣмъ бы мнѣ васъ pour la bonne bouche
порадовать, повеселить... Ну, хотите, еще сказку скажу? Отлич-
ная есть сказка, веселая, «Шампиніонъ» называется. Хотите?

— Ну, хорошо, полчаса еще посижу. — Дунина посмотрѣла на
часы.

— Превосходно!.. Рюмочку коньяку мнѣ за это... Такъ вотъ...
Жилъ былъ не то, чтобы прямо шпіонъ, а понимаете—шампині-
онъ. Грибы такіе есть, во множествѣ растутъ тамъ, гдѣ навозъ
сваливаютъ. Ну, такъ вотъ одинъ такой шампиніонъ...

Но Марьѣ Гавриловнѣ не пришлось дослушать сказку о шам-
пиніонѣ, потому-что въ эту минуту явилась Мина съ извѣстіемъ
на чухонско-русскомъ діалектѣ, что Таволгина спрашиваетъ ка-
кой-то незнакомый господинъ. Приэтомъ она подала Таволгину
визитную карточку.

— Вонъ! Не принимать, дома нѣтъ! Скажите, что дома, да
не велѣли принимать! Слышите, Мина, такъ и скажите! съ вне-
запнымъ бѣшенствомъ закричалъ Таволгинъ, и когда недоумѣ-
вающая Мина ушла, онъ швырнулъ карточку на полъ и, тяжело
дыша и отдуваясь, заходилъ по комнатѣ. — Ахъ, дьяволъ! А?
Смѣлъ ко мнѣ... До чего же это я дошелъ?.. Нѣтъ, дуракъ я,
что прогналъ, надо было сюда позвать...

Дунина подошла къ нему, положила ему обѣ руки на плечи
и встревоженно и ласково заговорила:

58

— Что съ вами, милый, что случилось?

— Да вотъ, о волкѣ помолвка, а волкъ и тутъ... Вотъ шам-
пиніонъ...

Таволгинъ поднялъ съ пола карточку и подалъ ее Дуни-
ной. На карточкѣ подъ дворянской короной значилось: «Алексѣй
Алексѣевичъ Оладушкинъ».

— Я этого человѣка знаю, сказала Марья Гавриловна и
разсказала о своихъ встрѣчахъ съ Оладушкинымъ. Таволгинъ въ
свою очередь, ругаясь и прикладываясь къ коньяку, передалъ ей,
чтò слышалъ вчера отъ Андреевскаго и другихъ о миссіи Ола-
душкина.

Успокаивая Таволгина, Марья Гавриловна, между прочимъ,
съ чисто женскою цѣпкостью ухватилась за одинъ мотивъ его
негодованія. Онъ былъ оскорбленъ тѣмъ, что «шампиніонъ» смѣлъ
явиться къ нему съ предложеніемъ участвовать въ шампиніонскомъ
дѣлѣ—другого объясненія для визита Оладушкина не могло быть.
Дунина постаралась внушить Таволгину, что это оттого вышло,
что онъ, Таволгинъ, ничего не дѣлаетъ, а только безъ толку
разъѣзжаетъ да коньякъ пьетъ; что его забыли; что долженъ же
онъ наконецъ приняться за свое настоящее дѣло, ну, хоть сказку
о «трехъ разахъ» написать. Таволгинъ обѣщалъ. Справедливость
обязываетъ однако насъ сказать, что по крайней мѣрѣ вечеромъ
этого дня Таволгинъ былъ, по его собственному выраженію, глу-
боко пьянъ, чтò съ нимъ случалось довольно рѣдко, хотя пилъ онъ
вообще много. Встрѣтивъ въ трактирѣ двухъ пріятелей, онъ имъ
много говорилъ о «шампиніонахъ» вообще и о «шампиніонскомъ
предпріятіи» Оладушкина въ частности. Тѣ смѣялись остротамъ
и злости Таволгина. Смѣялись и тому, что онъ совершенно вне-
запно, безъ всякой связи съ предыдущимъ, предложилъ тостъ за
здоровье «ахъ-дѣвушки». Какъ ни былъ онъ пьянъ однако, а
любопытству пріятелей на счетъ подробностей объ «ахъ-дѣвушкѣ»
не удовлетворилъ. «Понь-маешь, ахъ-дѣвушка... ну, и преасхон-но»,
удостовѣрялъ онъ коснѣющимъ языкомъ, и больше отъ него ничего
не добились.

59

Дунина въ этотъ вечеръ, укладываясь спать въ своей узень-
кой и низенькой комнатѣ, вспомнила Таволгина и совершенно не-
ожиданно для себя разрыдалась. Сосѣдка по комнатамъ, молодая
дѣвушка-курсистка, съ которой Марья Гавриловна была въ ша-
почномъ знакомствѣ, пришла къ ней на звукъ рыданій.

— Что съ вами, Марья Гавриловна? говорила сосѣдка, от-
паивая ее водой.

— Счастья хочется! неудержимо вырвалось у Дуниной, и она спрятала свое горячее и мокрое лицо въ складкахъ толстаго сѣраго платка, покрывавшаго грудь сосѣдки. Та была поражена. Она не ожидала отъ ровной, спокойной, замкнутой дѣвушки ни такихъ слезъ, ни такихъ словъ.

Ник. Михайловскій.

61

Имъ воли не даетъ, вздымая гребни горъ,
И съ тайной мукою слѣдить тревожный взоръ
Чернѣющую тѣнь въ далекомъ водометѣ,
Полуготовый трупъ, качаемой сквозной
Неодолимою зеленою волной...
Но баски смуглые, безстрашные въ работѣ,
Уже перенеслись чрезъ буйные валы
И съ блѣдной ношею всплываютъ у скалы.
И солнце чудное, блестящее надъ моремъ,
Досуга не даетъ задуматься надъ горемъ:
Горячій юный лучъ прибрежье золотить,
Сапфирный океанъ несетъ дыханье воли,
А пѣна шумная и свѣтлая до боли
Грядами бѣлыми навстрѣчу вамъ бѣжить...
Съ горы, украшенной вѣтвями нѣжной туи,
Ужь всякъ торопится на ласковый припекъ
Всадить наемный стулъ въ уступчивый песокъ
Принять воздушные отъ моря поцѣлуи.
Толпа на берегѣ невидимо растетъ,
Все—стуляя сѣрые да зонтики надъ ними,
Халаты бѣлые съ тѣнями голубыми
Подъ солнцемъ движутся, минуя весь народъ,
И рядъ нагихъ ступней мелькаетъ откровенно;
Но впрочемъ женщины, умно и вдохновенно,
И здѣсь придумали красивый башмачокъ
Иль родъ сандаліи, ныряющей въ песокъ;
Колпакъ соломенный съ широкими полями
Имъ прячетъ волосы, скрываетъ полъ-лица,
Но подъ навѣсами глубокаго чеппа
Порой вы встрѣтитесь съ волшебными глазами!
И если этотъ взглядъ, застигнутый въ тѣни,
Съ лѣневой нѣгою укроется въ рѣсницы,
Тревожьтесь вдвойнѣ: испанки въ наши дни
Здѣсь часто странствуютъ вблизи своей границы...
Сны межь публикой, взываютъ продавцы
Скороговоркою, съ рифмованною шуткой:
«Сударыни, я здѣсь! Воспользуйтесь минуткой!
Первѣйшіе на свѣтѣ ледеціи!
Я самъ ихъ изобрѣлъ и жду отъ нихъ карьеры:
Хранятъ отъ насморка, подагры, филоксеры!!»..
И вдругъ, укрытая въ купальный свой хитонъ,
Какъ въ складках мраморныхъ, въ плащѣ до подбородка
Проходитъ свѣтлая и юная красотка:
Черты столь нѣжныя дарить лишь Альбіонъ.
Безъ шляшки на кудряхъ воздушныхъ и златистыхъ

ПРОЛОГЪ РОМАНА

На одномъ изъ василеостровскихъ бульварчиковъ сидѣла на скамейкѣ одинокая парочка.

Онъ былъ молодой человѣкъ, лѣтъ тридцати съ небольшимъ, въ костюмѣ, который въ наше время непремѣнно обратилъ бы на себя вниманіе прохожихъ: «чтò за чудакъ молъ, которому вздалось нарядиться по-дѣтски?» А между тѣмъ этотъ костюмъ считался тогда моднымъ, и молодому человѣку былъ очень къ лицу. Стройный станъ его охватывался русской поддевкой тон- каго синяго сукна, съ дутыми металлическими пуговицами по борту; она была разстегнута, обнаруживая рубаху-косоворотку изъ дорогого канауса, изъ-подъ которой виднѣлись бархатные шаровары, засунутые въ высокіе лакированные сапожки; на черныхъ кудряхъ сидѣла набекрень ямщицкая шляпа съ пав- линьимъ перомъ. Этотъ костюмъ назывался «славянофильскимъ». Народъ называлъ господъ, его носящихъ, «тирольцами». При- бавлю еще, что изъ-подъ рукавовъ поддевки нашегоъ щеголя бѣ- лѣлись безукоризненно-чистыя манжеты крахмальной сорочки, на рукахъ были свѣтлыя, цвѣта gris-de-perle перчатки, и онъ небрежно поигрывалъ тоненькою, элегантною тросточкой.

Онъ былъ красивый брюнетъ, смуглый и худощавый, сма- хивавшій по первому взгляду на итальянца, но форма широкаго носа и нѣсколько выдававшіяся скулы тотчасъ-же изобличали въ немъ кровнаго россіянина; на это указывало и само имя его: Платонъ Васильевичъ Гуслинъ. Въ манерѣ держать свою краси-

64

вую голову и всей посадкѣ тѣла виднѣлось немало молодого задора, и, въ то-же самое время, выраженіе какой-то усталости, новременамъ выступавшее въ углахъ его чувственнаго пунцоваго рта, и мелкія лучеобразныя складки по сторонамъ живыхъ карпихъ глазъ могли указать наблюдателю, что этотъ господинъ втеченіе своего недолгаго прошлаго успѣлъ ужь немало извѣдать того, чтò у французовъ называется «жечь свѣчу съ обоихъ концовъ». Чтобы тутъ-же и покончить съ вѣшней его характеристикой, дополню, что званіемъ онъ былъ дворянинъ, корнетъ въ отставкѣ, холостъ и прописанъ въ кварталѣ: «собственными средствами».

Подруга его была прехорошенькая, миніатюрная блондинка, пухленькая, съ невинными бирюзовыми глазками, къ которой очень шелъ ея простенькій, но живописный нарядъ. Она была одѣта въ красную «зуавку» — родъ блузы, свободно облегавшей ея пышный бюстъ и перетянутой широкимъ лакированнымъ поясомъ. На головкѣ сидѣла соломенная «гарпбальдійка», съ краснымъ перомъ. Бурнусъ изъ свѣтлой лѣтней матеріи, отдѣланъный бахромой и аграмантомъ, висѣлъ у нея на рукѣ, а въ кисти другой руки, затянутой въ дешевенькую фильдекосовую перчатку, она держала тоже дешевенькій, но отдѣланный разными финтифлюшками зонтикъ, годящійся для чего угодно, только не для своего назначенія.

Изъ названій нѣкоторыхъ изъ перечисленныхъ принадлежностей туалета, самая память о которыхъ теперь ужь утратилась, вы можете догадаться, что дѣйствіе моего разсказа относится къ началу шестидесятыхъ годовъ.

Былъ душный іюньскій вечеръ. Заходящее солнце, которое втеченіе для палило нестерпимо, прощалось съ василеостровскими зданіями, озаряя верхи крышъ съ бѣлыми трубами и сверкая ослѣпительной искрой на крестѣ андреевской церкви. Пахло известкой и пылью... Вдали грохотали колеса извощичьихъ дрожекъ... Гдѣ-то, далеко-далеко, завывала шарманка...

Разговоръ молодыхъ людей громко раздавался въ безвѣтренномъ воздухѣ.

65

Господинъ въ славянофильскомъ костюмѣ къ чему-то угова-
ривалъ молодую женщину, а та не сдавалась. Она сидѣла поту-
пившись, рисуя на пескѣ бульварной аллеи концомъ своего зон-
тика зигзаги; и тихо твердила:

— Нѣтъ, не могу... Это нельзя...

Господинъ въ славянофильскомъ костюмѣ свирѣпо согнулъ
въ кольцо свою тросточку, которая тотчасъ-же эластически рас-
прямилась, стукнулъ ею о землю и нетерпѣливо воскликнулъ:

— Это наконецъ уже глупо, Надежда Петровна! (Онъ даже
весь покраснѣлъ).

— Это еще чтò за новости? воскликнула блондинка, — вы
съ ума сошли, милостивый государь?

— Простите, виноватъ, я забылся... Вашу ручку!

Надежда Петровна сидѣла надувшись, продолжая чертить
зонтикомъ свои зигзаги и дѣлая видъ, что не слушаетъ.

— Ну, простите же, ради-бога! умоляющимъ голосомъ по-
вторилъ молодой человѣкъ и пододвинулся ближе: — вы на меня
разсердились?

— Разсердилась, еще-бы, конечно! запальчиво воскликнула
блондинка: — вы уже богъ-знаетъ чтò начинаете себѣ позволять!
И я не понимаю, какое дала я вамъ право...

Легкое выраженіе досады и нетерпѣнія промелькнуло по лицу
господина въ славянофильскомъ костюмѣ, но онъ тотчасъ-же
держался, пододвинулся еще ближе къ блондинкѣ и, заглядывая
ей въ лицо (между тѣмъ какъ та упорно отвертывалась), за-
говорилъ:

— Ну, чѣмъ мнѣ, чѣмъ мнѣ загладить свою вину? Хотите,
я сейчасъ-же, вотъ здѣсь, на бульварѣ, передъ вами на колѣни
встану?.. Я встану вотъ такъ, а вы меня прибейте... Хотите?..
Я готовъ на все! Только дайте сперва вашу ручку и позвольте
напечатлѣть на ней почтительный поцѣлуй, въ знакъ моего глу-
бокаго и чистосердечнаго раскаянія... Да ну-же, перемѣните
гнѣвъ на милость, Надежда Петровна, и взгляните на меня сво-
ими милыми, добрыми глазками, если не хотите, чтобы вашъ
преданный другъ погибъ отъ отчаянія!

Отдѣлъ II.

5

66

Блондинка не выдержала, улыбнулась и бросила взглядъ на
наклонившееся къ ней красивое, смуглое лицо съ пламенными
глазами, глядѣвшими на нее съ шутливою лаской... Какъ было
тутъ устоять?.. Она разсмѣялась, кинула искоса взглядъ направо,
налѣво—вблизи не было никого—и протянула руку красавцу.

Тотъ схватилъ ее въ обѣ свои, откинулъ рукавъ красной
зуавки и напечатлѣлъ на этой пухленькой, бѣленькой ручкѣ, выше
кисти, гдѣ бились синія жилки, три медленныхъ, одинъ за дру-
гимъ, поцѣлуя, въ засосъ... Затѣмъ, все не выпуская ее, на-
чалъ опять убѣдительнымъ тономъ:

— Ну вотъ, теперь, когда миръ заключенъ, будемъ разсуждать
благоразумно и хладнокровно. Почему вы не хотите хать со
мной къ Излеру? У васъ не можетъ быть никакой основательной
причины, и все, чтò бы вы ни сказали противъ моего предло-
женія, можетъ быть объяснено однимъ только упрямствомъ...
Ей-богу-же, одно только упрямство, Надежда Петровна, женское,
ничѣмъ необъяснимое упрямство — поставить всегда и во всемъ
на своемъ!

— Не упрямство, нѣтъ, нѣтъ! горячо перебила блондинка
и даже топнула ножкой: —а только, я повторяю вамъ, не могу,
не могу! И не приставайте ко мнѣ, Платонъ Васильичъ! Не
могу!

— Скажите лучше, что вы не хотите —это будетъ вѣрнѣе,
и тогда разговаривать нечего! Только я не понимаю, почему
вамъ раньше такъ хотелось посмотретьѣ Минерашки?.. Вѣдь вы
не разъ выражали желаніе тамъ побывать... И вотъ теперь
вдругъ отказываетесь... Или уже у васъ охота отпала? Не
интересно?

— Интересно, интересно, и я теперь опять вамъ скажу, что
мнѣ бы очень хотелось! воскликнула блондинка, и бирюзовые
глазки ея засверкали,—только я имѣю много причинъ... Цѣлую
массу!

— Ну, хорошо, посмотримъ эту вашу цѣлую массу... Будемъ
разбирать по порядку. Вопервыхъ...

Онъ загнулъ на рукѣ одинъ палецъ и вопросительно ждалъ.

67

— Вопервыхъ, начала съ разстановкой блондинка, — я боюсь, что мнѣ неприлично...

— Неприлично? сдѣлалъ большіе глаза молодой человѣкъ, — это почему же вамъ неприлично, позвольте спросить?

— Тамъ бываютъ... эти вотъ... съ запинкой начала Надежда Петровна и смѣлѣе прибавила:—гадкія женщины!

— Какія это «гадкія женщины»? съ невиннѣйшимъ видомъ освѣдомился ея собесѣдникъ.

— Камеліи, тихо сказала блондинка, и зардѣлась какъ вишня.

— Ха-ха-ха! Это прелестно!... О, какая еще вы институтка! Полноте, какъ вамъ не стыдно... Вы—замужняя женщина, и вдругъ у васъ такіе предразсудки... Ну, скажите, ради-бога, чтò они вамъ могутъ сдѣлать?... Да вы ихъ и не отличите отъ другихъ, увѣряю васъ! Наконецъ, вы не одна, а съ кавалеромъ...

— Тамъ пьяные бываютъ, вставила еще свое слово блондинка.

— А ѡа улицѣ пьяныхъ вы не видали?.. Нѣтъ, вы просто очаровательны въ своей наивности, Надежда Петровна! Ну, да если, допустимъ, вы и увидите кого-нибудь подъ хмѣлькомъ,— чтò въ этомъ ужаснаго? Надѣюсь, вы не полагаете, что я захочу васъ подвергнуть какой-нибудь непріятности? Или можетъ-быть вы боитесь, что я самъ способенъ напиться?..

— Какой вздоръ! У меня этого и въ головѣ совсѣмъ не было!

— Ну, вотъ, видите: все, чтò вы пока выставили со своей стороны—чистый пустякъ! Согласитесь, что все это пока далеко еще не причины отказываться отъ моего предложенія...

— Ну, хорошо... положимъ... Но есть и еще...

— Что же еще?

Блондинка потупилась и, послѣ небольшаго молчанія, тихо сказала:

— Я такъ плохо одѣта... Совсѣмъ не для гулянья...

— Вы плохо одѣты?! воскликнулъ молодой человѣкъ.—Вы?! Да вы очаровательно одѣты, Надежда Петровна!

— Полноте, вы надо мной насмѣхаетесь...

— Клянусь честью, говорю чистую правду! Вы обольсти-

*

68

тельны въ этой зуавкѣ! Вы способны фуроръ произвести, фуроръ, фуроръ!.. О Надежда Петровна, сколько въ васъ простодушія!!

И наклонившись къ ней совсем мъ близко, онъ медленно, съ разстановкой, отчеканивая каждое слово, прибавилъ глухимъ, задыхающимъ шопотомъ:

— Знаете-ли вы, что вотъ теперь, въ эту минуту, какъ вы сидите и смотрите въ этой зуавкѣ, вы способны съ ума свести человѣка... закружить... погубить!!.

Она сидѣла отвернувшись, по-прежнему потупившись въ землю, чувствуя, что ея собесѣдникъ обливаетъ ее всю своимъ восторженнымъ взоромъ, и краска смущенья, того радостнаго смущения, которое чувствуетъ женщина, когда ею любуются, горячимъ румянцемъ жгла ее личико и дѣлала ее еще интереснѣе.

— Такъ въ этомъ-то и состоять всѣ ваши причины, Надежда Петровна! прозвучалъ снова спокойный голосъ брюнета.

— Нѣтъ, это не все... Мой мужъ... Павелъ Иванычъ, прибавила она почему-то тотчасъ-же скороговоркой, — онъ вѣдь не знаетъ.... Я сказала прислугѣ, что вернусь черезъ часъ...

— Позвольте, перебилъ ее молодой человѣкъ,—вы сказали, что Павелъ Иванычъ долженъ сегодня отправиться въ гости...

— Да, онъ ушелъ къ нашему экзекутору... Онъ, кажется, именинникъ. У нашего экзекутора...

— У вашего экзекутора? усмѣхнулся молодой человѣкъ.

— Ахъ, чтò вы придираетесь? Ну, онъ сослуживецъ мужа, конечно. Я разъ у него была вмѣстѣ съ Павломъ Иванычемъ и чуть не умерла со скуки. Съ тѣхъ поръ я уже больше туда ии ногой! Представьте: мужчины въ карты играютъ, жены вдоль стѣнки сидятъ, молодежь подъ фортепьяно танцуетъ... И ужь молодежь только, есѣлибы вы видѣли! Умора да и полно! А танцуютъ такъ, что у насъ, въ институтѣ, всѣ бы въ ужасъ пришли!..

— Однако мы отдалились отъ предмета, началъ спокойно ен собесѣдникъ.—Итакъ, по разсмотрѣніи дѣла, выходитъ, что мужъ вашъ въ отсутствіи, и дома одна только кухарка... Кстат и

69

какъ зовутъ эту почтенную женщину? Өедосьей, если не оши-
баюсь?

— Өедосьей, подтвердила Надежда Петровна и покраснѣла.

— Прекрасно-съ. Слѣдовательно, по возвращеніи вашемъ къ
домашнимъ пенатамъ, васъ встрѣчаетъ Өедосья... Теперь будемъ
слѣдить за событиями. Вопервыхъ, чтò вы предпримете, на пер-
выхъ порахъ, въ обществѣ этой интереснѣйшей личности?..

— Велю ей поставить самоваръ и буду пить чай...

— Безподобно-съ! Затѣмъ?

— Затѣмъ что-нибудь почитаю, подожду Павла Иваныча...

— И долго вамъ придется сидѣть въ ожиданіи вашего без-
цѣннаго Павла Иваныча?

— Н-не знаю... Если мнѣ захочется спать — я лягу въ
постель.

— Перстектлива очаровательная! Пожалуйте сюда вашу ручку
и позвольте мнѣ облабызать ее, въ зпакъ моего благоговѣнаго
преклоненія передъ вашими семейными добродѣтелями, бывшими
украшеніемъ древняго Рима... Вотъ такъ. Благодарю! Теперь,
à fin des fins, придемъ къ какому-нибудь соглашенію, потому-
что, ей-богу-же, у меня терпѣніе лопаться начинаетъ!

И играя рукою сосѣдки, какъ это дѣлаютъ съ дѣтьми, брюнетъ
продолжалъ медленнымъ, торжественнымъ голосомъ:

— Revenons à nos moutons! Позвольте мнѣ высказать свое
задушевное мнѣніе по поводу вашего обожаемаго супруга, Павла
Иваныча. Я отнюдь не намѣренъ, конечно, профанировать вашъ
священный союзъ... Брачныя узы — великая вещь! Но зато вы
должны согласиться со мной, что мнѣ, какъ постороннему между
вами лицу, видно многое такое, чтò отъ васъ ускользаетъ, какъ
отъ ослѣпленной достоинствами своего супруга жены... Вы такъ
недавно за нимъ еще замужемъ! Вы вся подъ его вліяніемъ! вы
смотрите его глазами, слушаете его ушами! вы ему преданы,
вы его обожаете! Вѣдь да, конечно, вѣдь вы его обожаете? О,
да, еще-бы, конечно, вы его обожаете!

Онъ пріостановился, какъ-бы ожидая отвѣта. Блондинка мол-
чала, пристально потупившись въ землю, о которую нервно по-

70

стукивала носкомъ ботинки съ выраженіемъ досады и нетерпѣнія... Ея собесѣдникъ все это видѣлъ отлично, но ни малѣйшей тѣни насмѣшки не промелькнуло въ глазахъ его, устремленныхъ на молодую женщину, и голосъ звучалъ такъ-же торжественно... Онъ продолжалъ, все играя рукою сосѣдки:

— Итакъ вы его обожаете... Въ силу ужъ этого, никто посторонній, изъ боязни навлечь на себя вашъ гцѣвъ, не осмѣлится сказать о немъ что-либо дурное. Я тоже для васъ посторонній, но я имѣю болѣе правъ. Я вашъ другъ — и потому позволю себѣ больше, чѣмъ кто бы то ни было. И я скажу свое откровенное мнѣніе о Павлѣ Иванычѣ. Павелъ Иванычъ — превосходный мужъ, усердный чиновникъ, добрый, во всѣхъ отношеніяхъ достойный человѣкъ, заслуживающій счастія обладать такою прелестной особой, какъ вы... Я его уважаю. Но... надо сознаться, что и на солнцѣ есть пятна, а потому этотъ безподобнѣйшій Павелъ Иванычъ Хвостовъ во многихъ отношеніяхъ колпакъ... Да, Надежда Петровна, онъ — оселъ и колпакъ!

— Вы... вы... Послушайте, какъ вы смѣете! привскочила, вспыхнувъ какъ зарево, Надежда Петровна, вырывая отъ него свою руку.

— Те-те-те! Сердиться вы не имѣете права, такъ какъ позволили мнѣ быть откровеннымъ, а то, чтò я говорю — святая истина! Сядьте опять и выслушайте меня терпѣливо. Вотъ такъ... Я повторю, что онъ—оселъ и колпакъ...

— Платонъ Васильевичъ, пожалуйста...

— Вамъ не нравится это названіе? Извольте, я употреблю другое... Онъ—эгоистъ... Сущность дѣла отъ этого ничуть не мѣняется. Да, онъ эгоистъ, самый крайній, тупой, неисправный эгоистъ, такъ какъ — и въ этомъ самое главное — онъ эгоистъ без сознательный! Онъ до-крайности узокъ. Онъ скромный, усердный труженикъ, весь его міръ — денартаментъ, идеалы — повышенія по службѣ, ордена, награды... Вотъ кругъ его счастья! И, замѣьте, вѣдь онъ уже немолодъ, некрасивъ, даже комиченъ... Если бы онъ былъ способенъ къ самоанализу, онъ долженъ

71

былъ бы понять, что удѣлъ его идти до конца тою дорогой, ка-
кая ему предназначена... Нѣтъ, какъ можно, для него этого
мало! Онъ долженъ жениться! Онъ, для котораго высшее выра-
женіе семейнаго счастья — тарелка хорошаго супа и покойный
халатъ,—беретъ подругою жизни молодое, очаровательное суще-
ство, полное любви и поэзіи — и его совѣсть чиста! Вотъ гдѣ его
эгоизмъ! Онъ—пожилой, геморроидальный чиновникъ, она — мо-
лодая красавица, которая жаждетъ всего, чѣмъ услаждается жизнь,
которая знаетъ, что истинная сфера ея — блескъ, восторгъ, по-
клоненья... И онъ спокоенъ! Еще-бы, онъ сдѣлалъ для нея все,
что, по его понятіямъ, нужно: она сыта, обута, одѣта, она мо-
жетъ дѣлать, чтò хочетъ, можетъ и спать и книжки читать, мо-
жетъ даже съ молодыми людьми знакомство водить... Чего ей,
молъ, еще нужно?.. Ха-ха!.. Ему и въ голову не можетъ придти,
что приprода потребуетъ наконецъ своихъ правъ, что еслибы
онъ захотѣлъ быть послѣдовательнымъ, то онъ долженъ бы былъ
запереть свою молодую жену подъ замокъ, какъ встарину запи-
рали красавицъ въ своихъ теремахъ наши дѣды, долженъ ли-
шить и свѣта и воздуха, чтобы ни единый намекъ о той, другой
жизни, гдѣ есть счастливицы, которые живутъ и наслаждаются,
не смущалъ ея затхлаго существованія... Да развѣ онъ не оселъ
и колпакъ послѣ этого!!. Или можетъ-быть я ошибаюсь?.. Мо-
жетъ-быть вы вполне счастливы, довольны своею судьбою и ни-
чего больше не требуете?..

Онъ остановился, пронзительно смотря на блодинку. Та си-
дѣла, какъ статуя, не двигаясь и не подымая глазъ отъ земли.
Она не издала ни единаго звука, только грудь ея подъ зуавкой
подымалась тяжелымъ и неровнымъ дыханіемъ, и казалось, что
вотъ-вотъ сейчасъ изъ глазъ ея должны хлынутъ слезы...

— Вы молчите, Надежда Петровна?.. Отчего вы молчите? Вы
на меня разсердились? я васъ оскорбилъ?.. Да скажите-же мнѣ
что-нибудь!.. Скажите, что я все это лгу, что я васъ не понялъ,
что я глупъ, нелѣпъ, подозрителенъ — и я стану умолять о про-
щеньи... Скажите же, скажите хоть одно только слово!..

Онъ замолкъ и ждалъ терпѣливо... Блондинка еще ниже опу-

72

стила голову, изъ глазъ ея выкатилась одинокая слезка и задро-
жала на подбородкѣ... Въ ту-же минуту изъ устъ ея вылетѣло
произнесенное прерывистымъ, взволнованнымъ шопотомъ:

— Отстаньте... противный!..

Она круто отвернула лицо и молча сидѣла, пе двигаясь,
какъ-бы застывъ...

— Я правъ, тихо произнесъ молодой человѣкъ: — рано, иль
поздно, это время наступитъ, когда вы вспомните мои слова...
но, увы, можетъ-быть — и не дай этого Богъ! — вы не увидите
вблизи себя никого, чье дружеское участіе было бы необходимо
для васъ... Повторяю: сохрани васъ отъ этого Богъ!.. Ну, а пока...

Онъ тяжко вздохнулъ, всталъ со скамейки и, протягивая
руку блондинкѣ, сказалъ съ глубокимъ поклономъ:

— Прощайте, Надежда Петровна!

Она дрогнула и затрепетала, какъ-бы охваченная волненьемъ
и страхомъ... Она молча смотрѣла на рисовавшуюся передъ ней
неподвижно высокую фигуру брюнета и не подавала руки... Да,
онъ правъ, онъ правъ, онъ разгадалъ, чтò въ ней происходитъ,
онъ безпощадно растеребилъ и показалъ ей во-очію то, чтò смутно
бродило въ глухихъ тайникахъ ея сердца и въ чемъ она сама
себѣ боялась признаться... И даже въ послѣднее время, въ эти
душныя, бѣлыя ночи, въ томленьи безсонницы, лежа въ постели
рядомъ съ мирно-храпящимъ Павломъ Иванычемъ, она, измучен-
ная безплодными думами, подымалась съ подушекъ, подолгу
смотрѣла на это худое, въ морщинахъ, съ открытымъ ртомъ, об-
наруживавшимъ желтые зубы, лицо своего «законнаго мужа»—
и мысль о какой-то опасности, о чемъ - то невѣдомомъ, неотвра-
тимомъ и смутно-враждебномъ посѣщала вдругъ ея голову... И
въ эти минуты, сидя въ кровати и обхвативъ руками колѣни,
она приникала къ нимъ пылающимъ лбомъ и вся замирала въ
безысходной истомѣ, а горячая кровь бунтовала въ вискахъ, и
ей чудились звуки... мѣрные, ровные звуки какъ-бы гдѣ-то, вдали,
катящихся волнъ, будто гдѣ-то, вдали, шумѣлъ и надвигался по-
токъ, все ближе и ближе, и вотъ наступитъ минута, когда онъ
нахлынетъ, охватитъ ее и помчитъ за собою... Тогда, обезсилен-

73

ная, она падала опять на подушки и засыпала тяжелымъ, болѣз-
неннымъ сномъ, полнымъ безобразныхъ видѣній... И вотъ теперы
опять эти волны... Неужели наступила она, эта минута?.. Тем-
ное предчувствіе ей говоритъ, что не слѣдуетъѣхать, куда ее
приглашаютъ, что она должна скрѣпиться, собрать всю свою волю...
И она скрѣпится, она соберетъ всю свою волю!

Платонъ Васильичъ все стоялъ передъ нею съ протянутой
въ знакъ прощанья рукою и смотрѣлъ на нее долгимъ, присталь-
нымъ взглядомъ... Она машинально пролепетала, все не давая
ему своей для пожатья.

— А какъ же?.. куда же вы?..

— Туда, на Минерашки, горько усмѣхнулся брюнетъ: —
мнѣ давеча мечтался поэтическій вечеръ, подъ развѣсистымъ
деревомъ, вдали отъ шумной толпы, при отдаленныхъ звукахъ
оркестра, въ задушевной бесѣдѣ съ близкою женщиной... Не
удалось, ничего не подѣлаешь! Поѣду одинъ... Я вѣдь вѣчно
одинъ. Знать, ужь мнѣ на роду такъ написано... Итакъ по-
звольте вашу ручку, Надежда Петровна, и разстанемся... Стано-
вится поздно!

Боже, чтò дѣлать?.. Она оглядѣлась по сторонамъ, испыты-
вая жестокую минуту борьбы. Было, дѣйствительно, поздно.
Солнце уже скрылось. Ровный, матовый полусвѣтъ окутывалъ
деревья бульвара. Въ мелочной лавкѣ, насупротивъ, забрезжился
красноватый, тусклый огонь. Отдаленный рокотъ колесъ экипа-
жей слышался явственнѣе. Гдѣ-то, на Невѣ, просвисталъ паро-
ходъ... А дома, въ это время, Өедосья томится въ ожиданіи
барыни, чтобы закончить этотъ день исполненіемъ своей послѣд-
ней обязанности — поставить и подать самоваръ, послѣ чего
можно ужь спать... И потомъ тишина... Бѣлая ночь, глядящая
смѣлыми очами въ окошки квартиры... Монотонный стукъ маят-
ника... Возвратившійся домой Павелъ Иванычъ и разсказъ его,
сквозь зѣвоту, о вечерѣ на именинахъ у экзекутора...

Она вдругъ встала со скамейки и торопливо, задыхаясь,
сказала:

— Ъдемте! Я готова...

74

Спустя долгие годы, въ теченіе другой, позднѣйшей полосы своей жизни, она много разъ вспоминала эту минуту. Все произошло точно сквозь сонъ. Она помнила только, какъ Платонъ Васильичъ вдругъ просіялъ, захлопоталъ, заговорилъ, схватилъ лежавшій на скамейкѣ бурнусъ, убѣждалъ его надѣть, увѣрялъ, что становится холодно; она машинально подставила плечи, онъ падѣлъ ей бурнусъ, потомъ подалъ ей руку, а она оперлась на эту руку и пошла съ нимъ по аллеѣ. Опа чувствовала и сознавала только одно: волны ее подхватили и мчали - мчали впередъ, безъ конца...

На перекресткѣ они остановились. Брюнетъ что-то крикнулъ въ пространство — и въ ту-же минуту къ нимъ съ грохотомъ подкатила коляска. Лишь ясно, раздѣльно, прозвучало въ ушахъ ея восклицаніе спутника:

— На Минеральныя! туда и обратно!..

Мих. Альбовъ.

187

— Ни словомъ не обмолвлюсь, ежели ты не велишь, отвѣ-
чалъ рыжій.

— Ну, довольно. Давай спать. Сонъ ужь меня начинаетъ клонить. Назябся я за день-то, а тутъ все-таки пригрѣло. Завтра проснемся, такъ я тебѣ и печатку дамъ, и адресъ братьевъ скажу. Покойной ночи. Спи, сказалъ усачъ.

— Наврядъ усну, пока лихорадкѣ трясетъ, кряхтѣлъ рыжій.
Вотъ еслибы завтра раздобыться хоть гривенничкомъ, купить
хрѣнку корешокъ, да поглодать его, а потомъ горяченькаго
чайку попить, такъ можетъ-быть съ этого и полегчало бы. Хрѣнъ
чудесно помогаетъ.

Оба умолкли. Усачъ началъ засыпать.

Н. Лейкинъ.

МОГИЛЬНЫЕ ЦВЁТЫ

ОЧЕРКЪ

Владѣлецъ двухъ смежныхъ селъ, Почвары и Андрейково, а также цѣлаго «ключа» имѣній при мѣстечкѣ Старгородокъ, графъ Богуцкій-Станецкій, и его гостье полковникъ Цезарь Круккъ—мирно докуривали трубки изъ длинныхъ чубуковъ въ небольшой высокой комнатѣ, убранной тяжелыми гардинами и удобной, старинной мебелью,—собираясь разойтись отдохнуть послѣ обѣда. Расположившись другъ противъ друга за небольшимъ столомъ, склонные къ дремотѣ и молчанію, они только взглядами поддерживали между собою общеніе.

Графъ былъ сѣдъ и старъ. Его голова, съ зачесанными жидкими висками, слабо держалась на плечахъ. По его старческому лицу бродили какія-то пріятныя, беззаботныя мысли. Своей меленькой фигуркой, худой и дряблой, онъ представлялъ рѣзкую противоположность полковнику, затянутому въ глухой однообортный сюртукъ, съ большой стриженой головой и строгимъ профилемъ, застывшимъ въ классическомъ величіи.

Старики засидѣлись. Лучи солнца уже не проникали сюда, такъ какъ оно опустилось за темную зелень сада. Гдѣ-то, въ концѣ цѣлаго ряда комнатъ, пробили старинные часы, медленнымъ, ласкающимъ звономъ. Вслѣдъ затѣмъ высокій слуга, одѣ-

190

тый какъ служитель костела, съ булавой въ рукахъ, появился
вдали.

Проходя мимо графа и его гостя, онъ глухо произнесъ:

— Часомъ, часомъ ближе къ смерти.

Полковникъ зналъ этотъ обычай дома и остался равнодушенъ.
Графъ подумалъ: «мой часъ еще не наступилъ».

Странный глашатай прошелъ. Въ залѣ, за колоннами, онъ увидѣлъ графиню, которая въ тяжеломъ, черномъ платьѣ сидѣла возлѣ открытаго окна, за обычной работой.

— Часомъ, часомъ ближе къ смерти.— Впечатлительное сердце женщины чутко отозвалось...

Мѣсто, гдѣ сидѣла графиня Гонората, было ея самымъ любимымъ. Высокія деревья сада разступались и открывали роскошную даль полей и дорогу, по которой, въ облакѣ пыли, тянулись возы, а на самомъ горизонѣ виднѣлось мѣстечко Старгородокъ, съ позолоченной главой костельной вышки. Все располагало къ мечтательности, а теперь, въ вечерній часъ, къ молитвѣ. Съ глубокимъ вздохомъ графиня вынула благоговѣйными руками изъ своей рабочей корзинки крупныя четки. Ея черные глаза засвѣтились огнемъ оживленія, сухое, строгое лицо, съ тонкимъ, римскимъ носомъ и темнымъ отливомъ кожи, сдѣлось еще сосредоточеннѣе и строже. Она громко произносила каждое первое слово отдѣльнаго прошенія молитвы, откладывая прочитанное на четкахъ. Залу все больше и больше наполняли сумрачныя тѣни. Углы за колоннами терялись въ полумракѣ, но въ убѣжищѣ графини было свѣтло. Въ открытое окно лился легкій ароматъ свѣжести и чистоты воздуха. Издали, вдругъ, послышался тихій звонъ благовѣста... Господь услышалъ грѣшныя молитвы... Графиня опустплась на колѣни. Теперь на устахъ ея уже не было словъ—они слишкомъ безсильны выразить то, чѣмъ наполнено сердце. Восторженные глаза смотрѣли на небо, откуда, казалось, прямо въ душу нисходила благодать. Застывшая въ благоговѣйной позѣ, статная фигура молящейся напоминала благочестивую королеву прежнихъ вѣковъ, молящуюся за свой народъ.

191

На верхней галлере залы, изъ комнатъ втораго этажа, появилась молодая дѣвушка, дочь Богуцкихъ, графиня Ванда, вся въ бѣломъ, длинномъ, свободномъ платьи. Медленно спустившись по мягкому ковру ступеней, она прошла залу, не замѣчая матери.

— Ты куда, дитя? спросила графиня. Дочь не отвѣчала, направляясь къ выходу.

— Слышишь благовѣстъ, ты молилась?

Голосъ графини звучалъ тѣми интонаціями религіознаго возбужденія, которые дочь хорошо знала. Въ такія минуты мать была страшна ей и казалась недосягаемой, великой... Она поспѣшила уйти.

Графиня Ванда уже вышла изъ возраста навпной, довѣрчевой юности; теперь ей двадцать шесть лѣтъ, и мать давно потеряла надъ дочерью свое вліяніе. Впрочемъ, это неособенно безпокоило старую графиню. То воспитаніе, которое она дала и которое внушили ей разумъ, сердце и долгъ христіанки, нашло благодарную почву... Ванда родилась въ страшные годы несчастій. Мать, въ порывѣ патріотическаго возбужденія, посвятила ее Богу. Съ годами росло ея благочестіе и къ мысли о великой богоугодной жертвѣ присоединилось убѣжденіе, что дочери графа Богуцкаго нѣтъ теперь подходящей партіи. Молодая дѣвушка знала, къ чему обрекли ее, и знала, что великій грѣхъ противиться волѣ родителей, а ея жертва найдетъ великую награду... Люди самимъ Богомъ раздѣлены на благородныхъ и низкихъ. Дочь достойныхъ родителей существо особенное, и ей предназначена иная судьба. Но иногда ее посѣщали сомнѣнія. Она съ ужасомъ видѣла, какъ, съ каждымъ годомъ, дурьbeta и блекнетъ ея красота; видѣла, что мать строго и неуклонно идетъ къ завѣтной цѣли, и нѣтъ ей выхода. Часто злоба возмущала покой ея благородныхъ и высокихъ мыслей. Какъ жестоко, какъ безсердечно распорядились ея судьбой!

По широкимъ мраморнымъ ступенямъ дѣвушка спустилась къ подъезду дома. Огромная площадь двора, усаженная кумбами цвѣтовъ, кустами сирени и жасмина, съ проѣзжей дорогой

192

между двумя рядами липъ, была уже на половину въ тѣни. Солнце заходило по другую сторону дома, и большая тѣнь его легла здѣсь всею своей массой. Графиня Ванда медленно обошла вокругъ и очутилась въ саду. Ее мучила безсознательная тоска, тихая ноющая боль и скука. Тысячи разъ она видала эти старые каштаны и клены вдоль широкихъ дорожекъ. Лучи заходящаго солнца пронизывали чащу деревьевъ длинными золотыми иглами, или разбивались о твердую поверхность листьевъ. Все это неинтересно. Она уходила впередъ безъ цѣли, избравъ самую длинную дорожку. Садъ становился все строже и величественнѣе. Дорожка опоясывала теперь крутые уступы къ нижней площади сада, и быстро спускавшіеся по нимъ группы деревьевъ напоминали легіоны косматыхъ великановъ, спѣшившихъ къ битвѣ. Въ концѣ дорожку преграждалъ оврагъ, поросшій папоротникомъ, куда выползали, какъ змѣи, корни станыхъ деревьевъ. Въ оврагъ спускалась узкая, твердая тропинка. Это былъ конецъ сада съ одной стороны, дальше шелъ лѣсъ. Графиня Ванда рѣдко приходила сюда и не любила этой глухой стороны. Но сегодня она была особенно настроена. Ей хотѣлось чѣмъ-нибудь разсѣять свою тоску и боль. Она спустилась въ оврагъ и пошла, куда приведеть ее тропинка. Въ лѣсу было темно. Бѣлая фигура стройной дѣвушки напоминала видѣніе тоскующаго ангела. Лѣсная прохлада, запахъ сырости и лежалыхъ листьевъ, вмѣстѣ съ какимъ-то неопредѣленнымъ чувствомъ страха и сладкой надежды, охватили ее. Она знала, что здѣсь нѣтъ ни разбойниковъ, ни страшныхъ монаховъ, нѣтъ и таинственныхъ рыщарей, похищающихъ женщинъ,—но она смутно желала, чтобы случилось что-нибудь особенное. Въ густыхъ листьяхъ папоротника иногда что-то шуршало, заставляя каждый разъ вздрагивать одинокую дѣвушку. Боязливая, взволнованная, она и не замѣчала, какъ кончилась тропинка, и на нее вдругъ блеснуло свѣтомъ. Она очутилась на большой полянѣ, залитой уже не сильными, но еще яркими лучами солнца. Длинныя тѣни отдаленныхъ деревьевъ входили сюда своими верхушками. Это пожняя часть сада. Тропинка вела въ пчель-

193

пикъ, огороженный высокимъ плетнемъ. Вдали виднѣлась сталь-
ная полоса пруда. Скошенная трава была собрана въ небольшія
копны и сильно пахла. Дѣвушка пробралась къ прочищенной
дорожкѣ и направилась къ пруду. Опять пошли деревья. Опу-
стивъ голову, равнодушная къ окружающему, она шла, чувствуя
приступы прежней тоски. Какъ и когда впереди ея, по дорожкѣ,
которая шла рядомъ, между деревьями, появился молодой чело-
вѣкъ въ военномъ костюмѣ—она не замѣтила. Тотъ, въ свою
очередь, очевидно, также не видалъ молодой графини, такъ какъ
шелъ съ очень беззаботнымъ видомъ, покуривая папироску и
обивая хлыстикомъ изъ орѣшника попадающіяся ему вѣтки де-
ревьевъ. Дѣвушка сразу догадалась, кто это. Горничная нѣсколько
дней тому назадъ разсказала ей, что къ управителю, пану Вер-
бицкому, пріѣхалъ сынъ изъ войска. Онъ еще не офицеръ, а
скоро будетъ и служитъ въ конницѣ. По ея словамъ, онъ былъ
красавецъ. Сердце дѣвушки вдругъ необыкновенно забилось.
Она почему-то даже оглянулась кругомъ, боясь, чтобы за ней
не слѣдили.

Молодой человѣкъ былъ въ синемъ мундирѣ, плотно обле-
гавшемъ его талю, въ бѣлой фуражкѣ, надѣтой молодцовато на-
бокъ, въ узкихъ, красивыхъ ботфортахъ, со шпорами, которые
звенѣли ясно и твердо. Вся его обтянутая мускулистая фигура
дышала здоровьемъ и силой. Графиня Ванда шла за нимъ,
охваченная какимъ-то неудержимымъ влеченіемъ. Она боя-
лась только, чтобы онъ не замѣтилъ ел, — тогда придется уйти.
Ее оставило все благоразуміе, весь стыдъ сознанія, что она
. увлекается какимъ-то военнымъ, сыномъ пана Вержбицкаго.
Молодой человѣкъ шелъ, ничего не подозрѣвалъ, а за нимъ—испу-
ганная, взволнованная дѣвушка. Они пришли къ пруду. Чистыя
воды постоянно обновляли его и не давали застояться. Скрытый
каменной аркой, источникъ вливался широкимъ ручьемъ. Отвѣс-
ный край арки былъ защищенъ желѣзной рѣшеткой. Молодой
человѣкъ облокотился на перила, бросивъ въ воду зашипѣвшій
окурокъ папиросы. Потомъ, усталой походкой, онъ спустился

Отдѣлъ II.

13

194

ниже, къ берегу пруда, и легъ въ густой зеленой травѣ. Дѣвушка подошла къ рѣшеткѣ.

Рои мошекъ, кружась и играя, сыпались съ неба въ мертвыя воды пруда. Солнце заходило. Косматыя ивы, по крутымъ берегамъ, отражались въ водѣ огромной массой, и покрытая ихъ тѣнью поверхность казалась холодной, прозрачной. Дѣвушку мучили бурно нахлынувшія страсти. Чѣмъ больше дѣлалось неопредѣленнымъ ея поведеніе, чѣмъ больше она боялась быть замѣченной, тѣмъ сильнѣе чувство неудержимаго любопытства привывало ее къ мѣсту. Всѣ неясные идеалы, которые создала ей, за много лѣтъ, ея одинокая, тоскующая фантазія, промелькнули теперь нестройной толпой и воплотились въ молодомъ человѣкѣ, бывшемъ такъ близко, у ея ногъ... «Нужно уйти и уйти немедленно», подсказывало ей благоразуміе...

Вдругъ мгновенный порывъ разрѣшилъ все. Дѣвушка увидѣла подъ аркой роскошную семью водяныхъ лилій. Она быстро спустилась къ берегу, мимо молодого человѣка, и, не замѣчая его, наклонилась за цвѣтами. Тотъ встрепенулся.

Лиліи были далеко и дѣвушка, при видѣ незнакомаго, пугливо вскрикнула. Лицо его было круглое, краснощекое, съ небольшими усиками, закрывавшееся начесанными на лобъ и подрѣзанными въ кружокъ волосами. Вержбицкій сразу узналъ дочь графа и бросился доставать ей цвѣты. Ванда видѣла только, какъ онъ невѣроятно наклонился къ водѣ, видѣла, какъ трава, за которую держалась его рука, ослабла, и синяя фигура грузно ухнула и скрылась подъ аркой. Она убѣжала.

Уже на главной дорожкѣ къ дому дѣвушку догнали торопливые шаги. Молодой человѣкъ, весь мокрый и взволнованный, предложилъ ей желанный цвѣтокъ лиліи. Графиня Ванда гордо прошла мимо сына пана Вержбицкаго, смѣривъ его холоднымъ, полнымъ презрѣнія, взглядомъ.

М. Галунковскій.

Кіевъ, 7 октября, 1888.