131

всей бумагѣ, лѣпя скупо строка на строку, и не безъ сожалѣнія
подумывая о томъ, что все еще останется много чистаго пробѣла.

И до такой ничтожности, мелочности, гадости могъ снизой-
ти человѣкъ, могъ такъ измѣниться! И похоже это на правду? —
Все похоже на правду, все можетъ статься съ человѣкомъ. Ны-
нѣшній же пламенный юноша отскочилъ бы съ ужасомъ, если бы
показали ему его же портретъ въ старости. Забирайте же съ со-
бою въ путь, выходя изъ мяткихъ юношескихъ лѣтъ въ суро-
вое, ожесточающее мужество, — забирайте съ собою всѣ чело-
вѣческія движенія, не оставляйте ихъ на дорогѣ, — не подыми-
те потомъ! Грозна, страшна грядущая впереди старость, и ни-
чего не отдаетъ назадъ и обратно! Могила милосерднѣе ея, на
могилѣ напишется: Здѣсь погребенъ человѣкъ; но ничего не
прочитаешь въ хладныхъ, безчувственныхъ чертахъ безчеловѣч-
ной старости!

— А не знаете ли вы какого-нибудь вашего пріятеля, ска-
залъ Плюшкинъ, складывая письмо, — которому бы понадоби-
лись бѣглыя души?

— А у васъ есть и бѣглыя? быстро спросилъ Чичиковъ, оч-
нувшись.

— Въ томъ-то и дѣло, что есть. Зять дѣлалъ выправки:
говоритъ, будто и слѣдъ простылъ; но вѣдь онъ человѣкъ воен-
ный: мастеръ притопывать шпорой, а если бы похлопотать по
судамъ....

— А сколько ихъ будетъ числомъ?

— Да десятковъ до семи тоже наберется.

— Нѣтъ?

— А ей Богу такъ! Вѣдь у меня, что годъ, то бѣгаютъ.
Народъ-то больно прожорливъ, отъ праздности завечъ привычку
трескать, а у меня бѣсть и самому нечего... А ужъ я бы за нихъ,
чтò ни дай, взялъ бы. Такъ посовѣтуйте вашему пріятелю-то:
отынщись вѣдь только десятокъ, такъ вотъ уже у него славная
деньга. Вѣдь ревизская душа стойтъ въ пятистахъ рубляхъ.

„Нѣтъ, этого мы пріятелю и понюхать не дадимъ,” сказалъ
про себя Чичиковъ и потомъ объяснилъ, что такого пріятеля
никакъ не найдется, что одинъ издержки по этому дѣлу будутъ

9*

132

стоить болѣе, ибо отъ судовъ нужно отрѣзать полы собственнаго кафтана, да уходить подалѣе; но что если онъ уже действитель- но такъ стиснуть, то, будучи подвигнутъ участіемъ, онъ готовъ дать... но что это такая бездѣлица, о которой даже не стоитъ и говорить.

— А сколько бы вы дали? спросилъ Плюшкинъ, и самъ ожи-
довѣлъ; руки его задрожали, какъ ртуть.

— Я бы далъ по двадцати пяти копьекъ за душу.

— А какъ, вы покупаете на чистыя?

— Да, сейчасъ деньги.

— Только, батюшка, ради нищеты-то моей уже дали бы по сорока копѣкъ.

— Почтеннѣйшій! сказалъ Чичиковъ: — не только по сорока копѣкъ, по пяти сотъ рублей заплатилъ бы! съ удовольствіемъ заплатилъ бы, потому что вижу — почтенный, добрый старикъ терпитъ по причинѣ собственнаго добродушія.

— А ей Богу такъ! ей Богу правда! сказалъ Плюшкинъ, свѣсивъ голову внизъ и сокрушительно покачавъ ею. — Все отъ добродушія.

— Ну, видите ли? я вдругъ постигнулъ вашъ характеръ. Итакъ, почему жъ не дать мнѣ по пяти сотъ рублей за душу, но... состоянья нѣтъ; по пяти копѣкъ, извольте, готовъ прибавить, чтобы каждая душа обошлась такимъ образомъ въ тридцать копѣкъ.

— Ну, батюшка, воля ваша, хоть по двѣ копѣйки при-
стегните.

— По двѣ копѣйки пристегну, извольте. Сколько ихъ у васъ? Вы, кажется, говорили — семьдесятъ!

— Нѣтъ, всего наберется семьдесятъ-восемь.

— Семьдесятъ-восемь, семьдесятъ-восемь, по тридцати ко-
пѣкъ за душу, это будетъ... здѣсь герой нашъ одну секунду,
не болѣе, думалъ и сказалъ вдругъ: — это будетъ двадцатьче-
тыре рубля девяносто-шесть копѣкъ. — Онъ былъ въ ариометикѣ
силенъ. Тутъ же заставилъ онъ Плюшкина написать росписку
и выдалъ ему деньги, которые тотъ принялъ въ обѣ руки и по-
несъ ихъ къ бюро съ такою же осторожностью, какъ будто бы

133

несь какую-нибудь жидкость, ежеминутно боясь расплескать ее. Подошедши къ бюро, онъ переглядѣлъ ихъ еще разъ и уложилъ тоже чрезвычайно осторожно въ одинъ изъ ящиковъ, гдѣ, вѣрно, имъ суждено быть погребенными до тѣхъ поръ, покамѣсть отецъ Карпъ и отецъ Поликарпъ, два священника его деревни, не погребутъ его самого, къ неописанной радости зятя и дочери, а можетъ-быть и капитана, приписавшагося ему въ родню. Спрятавши деньги, Плюшкинъ сѣлъ въ кресла и уже, казалось, больше не могъ найти матеріи, о чемъ говорить.

— А что, вы ужъ собираетесь ѣхать? сказалъ онъ, замѣтивъ небольшое движеніе, которое сдѣлалъ Чичиковъ для того только, чтобы достать изъ кармана платокъ.

Этотъ вопросъ напомнилъ ему, что въ самомъ дѣлѣ не занчѣмъ болѣе мѣшкать. — Да, мнѣ пора! пропнесъ онъ, взявшись за шляпу.

— А чайку?

— Нѣтъ, ужъ чайку пусть лучше когда-нибудь въ другое время.

— Какъ же? а я приказалъ самоваръ. Я, признаться сказать, не охотникъ до чаю: напитокъ дорогой, да и цѣна на сахаръ поднялась немилосердная. Прошка! не нужно самовара. Сухарь отнеси Маврѣ, слышишь? пусть его положить на то же мѣсто; или, нѣтъ, подай его сюда, я ужо снесу его самъ. Процайте, батюшка, да благословитъ васъ Богъ! А письмо-то предсѣдателю вы отдайте. Да пусть прочтетъ, онъ мой старый знакомый. Какъ же! были съ нимъ однокорытниками!

За симъ, это странное явленіе, этотъ сѣжившійся старичшка проводилъ его со двора, послѣ чего велѣлъ ворота тотъ же часъ запереть; потомъ обошелъ кладовыя, съ тѣмъ, чтобъ осмотрѣть, на своихъ ли мѣстахъ сторожа, которые стояли на всѣхъ углахъ, колотя деревянными лопатками въ пустой боченокъ, намѣсто чугунной доски; послѣ того заглянулъ въ кухню, гдѣ подъ видомъ того, чтобы попробовать, хорошо ли ѣдятъ люди, намѣлся препорядочно щей съ кашею и, выбранивши всѣхъ до послѣдняго за воровство и дурное поведеніе, возвратился въ свою комнату. Оставшись одинъ, онъ даже подумалъ о томъ, какъ бы

134

ему возблагодарить гостя за такое, въ самомъ дѣлѣ, безпримѣр-
ное великолушіе. „Я ему подарю,“ подумалъ онъ про себя,
„карманные часы: они вѣдь хорошіе, серебряные часы, а не то,
чтобы какіе-нибудь томпаковые, или бронзовые,—не многко по-
испорчены, да вѣдь онъ себѣ переправитъ; онъ человѣкъ еще
молодой, такъ ему нужны карманные часы, чтобы понравиться
своей невѣстѣ. Или нѣтъ,“ прибавилъ онъ, послѣ нѣкотораго
размышленія, „лучше я оставлю ихъ ему, послѣ мосей смерти, въ
духовной, чтобы всоминалъ обо мнѣ.“

Но герой нашъ и безъ часовъ былъ въ самомъ веселомъ рас-
положеніи духа. Такое неожиданное пріобрѣтеніе было сущій
подарокъ. Въ самомъ дѣлѣ, чтò ни говори, не только однѣ мерт-
выя души, но еще и бѣглія, и всего двѣсти слишкомъ человѣкъ!
Конечно, еще подъѣзжая къ деревнѣ Плюшкина, онъ уже пред-
чувствовалъ, что будетъ кое-какая пожива, но такой прибыточ-
ной никакъ не ожидалъ. Всю дорогу онъ былъ веселъ необыкно-
венно, посвистывалъ, наигрывалъ губами, приставивши ко рту
кулакъ, какъ будто пegrалъ на трубѣ, и наконецъ затянулъ ка-
кую-то пѣсню, до такой степени необыкновенную, что самъ Се-
лифант слушалъ-слушалъ, и потомъ, покачавъ слегка головой,
сказалъ: „Вишь ты, какъ баринъ поетъ!“ Были уже густые су-
мерки, когда подъѣхали они къ городу. Тѣнъ со свѣтомъ пере-
мѣшалась совершенно и, казалось, самые предметы перемѣшались
тоже. Пестрый шлагбаумъ принялъ какой-то неопредѣленный
цвѣтъ; усы у стоявшаго на часахъ солдата казались на лбу и
гораздо выше глазъ, а носа какъ будто не было вовсе. Громъ и
прыжки дали замѣтить, что бричка взъѣхала на мостовую. Фо-
нари еще не зажигались, кое-гдѣ только начинались освѣщаться
окна домовъ, а въ переулкахъ и закоулкахъ пронеслими сцены
и разговоры, неразлучные съ этимъ временемъ во всѣхъ городахъ,
гдѣ много солдатъ, извощиковъ, работниковъ и особеннаго рода
существъ, въ видѣ дамъ въ красныхъ шаляхъ и башмакахъ безъ
чулокъ, которыея, какъ летучія мыши, шныряютъ по перекрест-
камъ. Чичиковъ не замѣчалъ ихъ и даже не замѣтилъ многихъ
тоненькихъ чиновниковъ съ тросточками, которые, вѣроятно,
сдѣлавши прогулку за городомъ, возвращались домой. Изрѣдка

135

доходили до слуха его какія-то, казалось, женскія восклицанія:
„Врешь, пьяница, я никогда не позволяла ему такого грубіян-
ства!“ или: „Ты не дерись, невѣжа, а ступай въ часть, тамъ я
тебѣ докажу!....“ Словомъ, тѣ слова, которые вдругъ обдаютъ
какъ варомъ какого-нибудь замечтавшагося двадцати-лѣтняго
юношу, когда, возвращаясь изъ театра, несетъ онъ въ головѣ
испанскую улицу, ночь, чудный женскій образъ съ гитарой и
кудрямп. Чего нѣтъ, и чтò не грезится въ головѣ его? Онъ въ
небесахъ и къ Шиллеру заѣхалъ въ гости — и вдругъ раздают-
ся надъ нимъ, какъ громъ, роковыя слова, и видитъ онъ, что
вновь очутился онъ на землѣ, и даже на Сѣнной площади, и
даже близъ кабака, и вновь пошла по-будничному щеголять пе-
редъ нимъ жизнь.

Наконецъ бричка, сдѣлавши порядочный скачокъ, опустилась,
какъ будто въ яму, въ ворота гостинницы, и Чичиковъ былъ
встрѣченъ Петрушкою, который одною рукою придерживалъ полу
своего сюртука, ибо не любилъ, чтобы расходились полы, а дру-
гою сталъ помогать ему вылѣзать изъ брички. Половой тоже
выбѣжалъ, со свѣчею въ рукѣ и салфеткою на плечѣ. Обрадо-
вался ли Петрушка приѣзду барина, не извѣстно; по крайней
мѣрѣ они перемигнулись съ Селифаномъ, и обыкновенно суро-
вая его наружность, на этотъ разъ, какъ будто нѣсколько прояс-
нилась.

— Долго изволили погулять, сказалъ половой, освѣщая лѣстницу.

— Да, сказалъ Чичиковъ, когда взошелъ на лѣстницу. — Ну, а ты что?

— Слава Богу, отвѣчалъ половой, кланяясь. — Вчера при-  
ѣхалъ поручикъ какой-то военный, занялъ шестнадцатый номеръ,

— Поручикъ?

— Неизвѣстно какой, изъ Рязани, гнѣдныя лошади.

— Хорошо, хорошо, веди себя и впередъ хорошо! сказалъ Чичиковъ, и вошелъ въ свою комнату. Проходя переднюю, онъ покругилъ носомъ и сказалъ Петрушкѣ: — Ты бы по крайней мѣрѣ хоть окна отперъ!

— Да я ихъ отпиралъ, сказалъ Петрушка, да и совралъ.

136

Впрочемъ, баринъ и самъ зналъ, что онъ совралъ, но ужъ не
хотѣлъ ничего возражать. Послѣ сдѣланной поѣздки, онъ чув-
ствовалъ сильную усталость. Потребовавши самый легкій ужинъ,
состоявшій только въ поросенкѣ, онъ тотъ же часъ раздѣлся и,
забравшись подъ одѣяло, заснулъ сильно, крѣпко, заснулъ чуд-
нымъ образомъ, какъ спятъ одни только тѣ счастливцы, которые
не вѣдаютъ ни геморроя, ни блохъ, ни слишкомъ сильныхъ ум-
ственныхъ способностей.

Глава VII.

Счастливъ путникъ, который, послѣ длинной, скучной доро-
ги, съ ея холодами, слякотью, грязью, невыспавшимися стан-
ціонными смотрителями, бряканьями колокольчиковъ, починками,
перебранками, ямщиками, кузнецами и всякого рода дорожными
подлецами, видитъ, наконецъ, знакомую крышу и съ несущмися
на встрѣчу огоньками, и предстанутъ предъ нимъ знакомыя
комнаты, радостный крикъ выбѣжавшихъ на встрѣчу людей,
шумъ и бѣготня дѣтей, и успокоительныя тихія рѣчи, преры-
ваемыя пылающими лобзаніями, властными истребить все пе-
чальное изъ памяти! Счастливъ семьяниń, у кого есть такой
уголъ, но горе холостяку!

Счастливъ писатель, который, мимо характеровъ скучныхъ,
противныхъ, поражающихъ печальною своей дѣйствительностью,
приближается къ характерамъ, являющимъ высокое достоинство
человѣка, который, изъ великаго омута ежедневно вращающихся
образовъ, избралъ одни немногія исключенія, который не измѣ-
нялъ ни разу возвышеннаго строя своей лиры, не ниспусался
съ вершины своей къ дѣднымъ, ничтожнымъ своимъ собратьямъ
и, не касаясь земли, весь повергался въ свои далеко отторгнутые
отъ нея и возвеличенные образы! Вдвойнь завидень прекрасный
удѣлъ его: онъ среди ихъ — какъ въ родной семьѣ; а между
тѣмъ далеко и громко разносится его слава. Онъ окурилъ упои-
тельнымъ куревомъ людскія очи; онъ чудно польстилъ имъ, со-
крывъ печальное въ жизни, показавъ имъ прекраснаго человѣка.

137

Все, рукоплеща, несется за нимъ и мчится вслѣдъ за торжествен-
ной его колесницей. Великимъ всемірнымъ поэтомъ именуютъ его,
парящимъ высоко надъ всѣми другими геніями міра, какъ парить
орелъ надъ другими высоколетающими. При одномъ имени его
уже объемлются трепетомъ молодыя пылкія сердца; отвѣтныя
слезы ему блещутъ во всѣхъ очахъ. Нѣтъ равнаго ему въ силѣ!...

Но не таковъ удѣлъ, и другая судьба писателя, дерзнувшаго
вызвать наружу все, чтò ежеминутно предъ очами и чего не
зрятъ равнодушныя очи, — всю страшную, потрясающую тину
мелочей, опутавшихъ нашу жизнь, всю глубину холодныхъ, раз-
дробленныхъ, повседневныхъ характеровъ, которыми кишить
наша земная, подъ часъ горькая и скучная дорога, — и крѣп-
кою силою неумолимаго рѣзца дерзнувшаго выставить ихъ вы-
пукло и ярко на всенародныя очи! Ему не собрать народныхъ
рукоплесканій, ему не зрѣть признательныхъ слезъ и единодуш-
наго восторга взволнованныхъ имъ душъ; къ нему не полетитъ
на встрѣчу шестнадцати-лѣтняя дѣвушка съ закружившеюся
головою и геройскимъ увлеченьемъ; ему не позабыться въ слад-
комъ обаяніи имъ же исторгнутыхъ звуковъ; ему не избѣжать,
наконецъ, современного суда, лицемѣро-безчувственнаго совре-
меннаго суда, который назоветъ ничтожными и низкими имъ ле-
лѣянныя созданья, отведетъ ему презрѣнный уголъ въ ряду
писателей, оскорбляющихъ человѣчество, придастъ ему качества
имъ же изображенныхъ героевъ, отниметъ отъ него и сердце и
душу, и Божественное пламя таланта. Ибо не признаетъ совре-
менный судъ, что равно чудны стекла, озирающія солнце, и пере-
дающія движенья незамѣченныхъ насѣкомыхъ; ибо не признаетъ
современный судъ, что много нужно глубины душевной, дабы
озарить картину, взятую изъ презрѣнной жизни, и возвести ее
въ перлъ созданья; ибо не признаетъ современный судъ, что вы-
сокій восторженный смѣхъ достоинъ стать рядомъ съ высокимъ
лирическимъ движеньемъ, и что цѣлая пропасть между нимъ и
кривлянемъ балаганнаго скомороха! Не признаетъ сего совре-
менный судъ — и все обратитъ въ упрекъ и поношение неприз-
нанному писателю: безъ раздѣленья, безъ отвѣта, безъ участія,
какъ безсемейный путникъ, останется онъ одинъ посреди дороги.

138

Сурово его поприще и горько почувствуетъ онъ свое одино-
чество.

И долго еще опредѣлено мнѣ чудною властью идти объ руку
съ моими странными героями, озирать всю громадно-несущуюся
жизнь, озирать ее сквозь видный міру смѣхъ и незримыя, невѣ-
домыя ему слезы! И далеко еще то время, когда инымъ ключомъ
грозная вьюга вдохновенья подымется изъ облеченной въ святой
ужасъ и въ блистанье главы, и почуютъ, въ смущенномъ тре-
нетѣ, величавый громъ другихъ рѣчей...

Въ дорогу, въ дорогу! Прочь набѣжавшая на чело морщина
и строгій сумракъ лица! Разомъ и вдругъ окунемся въ жизнь,
со всей ея беззвучной трескотней и бубенчиками, и посмотримъ,
чтo дѣлаетъ Чичиковъ.

Чичиковъ проснулся, потянулъ руки и ноги, и почувствовалъ,
что выспался хорошо. Полежавъ минуты двѣ на спинѣ, онъ щелк-
нулъ рукою и вспомнилъ съ просіявшимъ лицомъ, что у него те-
перь безъ малаго четыреста душъ. Тутъ же вскочилъ онъ съ посте-
ли, не посмотрѣлъ даже на свое лицо, которое любилъ искренно
и въ которомъ, какъ кажется, привлекательнѣе всего находилъ
подбородокъ, ибо весьма часто хвалился имъ предъ кѣмъ-нибудь
изъ пріятелей, особливо, если это происходило во время бритья.
„Вотъ, посмотрі,“ говорилъ онъ обыкновенно, поглативая его
рукою, „какой у меня подбородокъ: совсемъ круглый!“ Но те-
перь онъ не взглянулъ ни на подбородокъ, ни на лицо, а прямо,
такъ какъ былъ, надѣлъ сафьянные сапоги съ рѣзными выклад-
ками всякихъ цвѣтовъ, какими бойко торгуетъ городъ Торжокъ,
благодаря халатнымъ побужденьлмъ русской натуры, и, по-шот-
ландски, въ одной короткой рубашкѣ, позабывъ свою степен-
ность и приличныя среднія лѣта, произвелъ по комнатѣ два
прыжка, пришлепнувъ себя весьма ловко пяткой ноги. Потомъ,
въ ту же минуту, приступилъ къ дѣлу: передъ шкатулкой потеръ
руки съ такимъ же удовольствіемъ, какъ потираетъ ихъ вы-
хавшій на слѣдствіе неподкупный земскій судъ, подходящій къ
закускѣ, и тотъ же часъ вынулъ изъ нея бумаги. Ему хотѣлось
поскорѣе кончить все, не откладывая въ долгій ящикъ. Самъ
рѣшился онъ сочинить крѣпости, написать и переписать, чтобы

139

не платить ничего подъячимъ. Форменный порядокъ былъ ему
совершенно извѣстенъ: бойко выставилъ онъ большими буквами:
Тысяча восемь сотъ такого-то года; потомъ вслѣдъ за тѣмъ
мелкими: помѣщикъ такой-то, и все, чтò слѣдуетъ. Въ два
часа готово было все. Когда взглянулъ онъ потомъ на эти ли-
стики, на мужиковъ, которые точно были когда-то мужиками,
работали, пахали, пьянствовали, извозничали, обманывали баръ,
а можетъ-быть и просто были хорошими мужиками, то какое-то
странное, непонятное ему самому чувство овладѣло имъ. Каждал
изъ записочекъ какъ будто имѣла какой-то особенный характеръ,
и чрезъ то, какъ-будто бы, самые мужики получали свой соб-
ственный характеръ. Мужики, принадлежавшіе Коробочкѣ, всѣ
почти были съ придатками и прозвищами. Записка Плюшкина
отличалась краткостію въ слогѣ: часто были выставлены только
начальныя слова именъ и отчествъ, и потомъ двѣ точки. Реестръ
Собакевича поражалъ необыкновенною полнотою и обстоятель-
ностію; ни одно изъ качествъ мужика не было пропущено; объ
одномъ было сказано: „Хорошій столяръ;“ къ другому припи-
сано было: „Смыслить и хмѣльного не беретъ.“ Означено было
также обстоятельно, кто отецъ и кто мать, и какого оба были
поведенія; у одного только какого-то Өедотова было написано:
„Отецъ неизвѣстно кто, а родился отъ дворовой дѣвки Капито-
лины, но хорошаго нрава и не воръ.“ Всѣ сіи подробности при-
давали какой-то особенный видъ свѣжести: казалось какъ-будто
мужики еще вчера были живы. Смотря долго на имена ихъ, онъ
умилился духомъ и, вздохнувши, произнесъ: „Батюшки мои,
 сколько васъ здѣсь напичкано! Что вы, сердечные мои, подѣлы-
вали на вѣку своемъ, какъ перебивались?“ И глаза его невольно
остановились на одной фамиліи. Это былъ извѣстный Петръ
Савельевъ Неуважай-Корыто, принадлежавшій когда-то помѣ-
щицѣ Коробочкѣ. Онъ опять не утерпѣлъ, чтобы не сказать:
„Эхъ какой длинный, во всю строку разъѣхался! Мастеръ ли ты
былъ, или просто мужикъ, и какою смертью тебя прибрало? Въ
кабакѣ ли, или середи дороги переѣхалъ тебя соннаго неуклю-
жій обозь?— Пробка Степанъ, плотникъ, трезвости примпър-
ной.— А, вонъ онъ, Степанъ Пробка, вонъ тотъ богатырь, чтò

140

въ гвардію годился бы! Чай всё губерніи исходил съ топоромъ за поясомъ и сапогами на плечахъ, съѣдалъ на грошъ хлѣба, да на два сушеной рыбы, а въ мошнѣ, чай, притаскивалъ всякий разъ домой цѣлковыхъ по сту, а можетъ и ассигнацію зашивалъ въ холстяные штаны, или затыкалъ въ сапогъ! Гдѣ тебя прибрало? Взмостился ли ты для большаго прибытку на колокольню и, посколькунувшись оттуда съ перекладины, шлепнулся о земь, только какой-нибудь стоявшій возвѣ тебя дядя Михей, почесавъ рукою въ затылкѣ, примолвилъ: „Эхъ, Ваня, угораздило тебя!“ а самъ, подвязавшись веревкой, полѣзъ на твое мѣсто.... Максимъ Телятниковъ, сапожникъ. Хе, сапожникъ! Пьянѣ какъ сапожникъ, говоритъ пословица. Знаю, знаю тебя голубикъ; если хочешь, всю исторію твою разскажу. Учился ты у нѣмца, который кормилъ васъ всѣхъ вмѣстѣ, билъ ремнемъ по спинѣ за неаккуратность и не выпускалъ на улицу повѣсничать, и былъ ты чудо, а не сапожникъ, и не нахвалился тобою нѣмецъ, говоря съ женой, или съ камрадомъ; а какъ кончилось твое ученье: „А вотъ теперь я заведусь своимъ домкомъ“, сказалъ ты, „да не такъ, какъ нѣмецъ, чтò изъ копѣйки тяется, я вдругъ разбогатѣю.“ И вотъ, давши барину порядочный оброкъ, завелъ ты лавчонку, набралъ заказовъ кучу и пошелъ работать. Досталь гдѣ-то въ три дешева гнилушки кожи и выигралъ, точно, вдвое на всякомъ сапогѣ, да черезъ недѣли двѣ перелопалсь твои сапоги, и выбранили тебя подлѣйшимъ образомъ. И вотъ лавчонка твоя запустѣла, и ты пошелъ попивать, да валяться по улицамъ, приготовивалъ: „Нѣтъ, плохо на свѣтѣ! нѣтъ житья русскому человѣку: все нѣмцы мѣшаютъ!“ — Это чтò за мужикъ: Елизавета Воробей? Фу, ты пропасть: баба! Она какъ сюда затесалась? Подлецъ Собакевичъ, и здѣсь надумъ! „Чичиковъ былъ правъ; это была точно баба. Какъ она забралась туда, неизвѣстно; но такъ искусно была принцесана, что издали можно было принять ее за мужика и даже имя оканчивалось на з, то есть, не Елизавета, а Елизаветъ. Однакоже онъ это не принялъ въ уваженье и тутъ же ее вычеркнулъ. „Гриторій Доѣзжай-недоѣдешь! Ты чтò былъ за человѣкъ? Извозвомъ ли промышлялъ и, заведши тройку и рогожную книтку, отрекся на вѣки отъ дому,

141

отъ родной берлоги, и пошелъ тащиться съ купцами на ярмарку?
На дорогѣ ли ты отдалъ душу Богу, или уходили тебя твои же
пріятели за какую-нибудь толстую и краснощекую солдатку,
или приглядѣлись лѣсному бродягѣ ременныя твои рукавицы и
тройка приземистыхъ, но крѣпкихъ коньковъ, или, можетъ, и
самъ лежа на полатяхъ, думалъ-думать, да ни съ того ни съ
другого заворотилъ въ кабакъ, а потомъ прямо въ прорубь, и
поминай какъ звали? Эхъ, русскій народецъ! не любить умирать
свою смертью! — А вы чтò, мои голубики?" продолжалъ онъ,
переводя глаза на бумажку, гдѣ были помѣчены бѣглыя души
Плюшкина, вы хоть и въ живыхъ еще, а чтò въ васъ толку?...
то же, что и мертвые! И гдѣ-то носять васъ теперь ваши быст-
рыя ноги? Плохо ли вамъ было у Плюшкина, или, просто, по
своей охотѣ гуляете по лѣсамъ да дерете проѣзжихъ? По тюрь-
мамъ ли сидите, или пристали къ другимъ господамъ и нашете
землю? — Еремей Карякинъ, Никита Волокита, сынъ его Антонъ
Волокита... Эти и по прозвищу видно, что хорошіе бѣгуны. —
Поповъ дворовый человѣкъ.... Долженъ быть грамотѣй: ножа,
я чай, не взялъ въ руки, а проворовался благороднымъ обра-
зомъ. Но вотъ ужъ тебя безпаспортнаго поймалъ капитанъ-
исправникъ. Ты стоишь бодро на очной ставкѣ. „Чей ты?“ го-
ворить капитанъ-исправникъ, ввернувши тѣбѣ, при сей вѣрной
оказіи, кое-какое крѣпкое словцо. — „Такого-то и такого-то
помѣщика“, отвѣчаешь ты бойко. „Зачѣмъ ты здѣсь?“ говорить
капитанъ-исправникъ. — „Отпущеннъ на оброкъ“, отвѣчаешь ты
безъ занинки. „Гдѣ твой паспортъ?“ — „У хозяина, мѣщанина
Ппменова. — „Позвать Пименова! Ты Пименовъ?“ — „Я Пи-
меновъ.“ — „Давалъ онъ тебя паспортъ свой?“ — „Нѣтъ, не
давалъ онъ мнѣ никакого паспорта.“ — „Что-жъ ты врешь?“
говорить капитанъ-исправникъ, съ прибавкою кое-какого крѣп-
каго словца. „Такъ точно“, отвѣчаешь ты бойко, „я не давалъ
ему, потому что пришелъ домой поздно, а отдалъ на поддержаніе
Антипу Прохорову, звонарю.“ — „Позвать звонаря! Давалъ онъ
тебѣ паспортъ?“ — „Нѣтъ, не получалъ я өтъ него паспорта.“ —
„Чтò-жъ ты опять врешь?“ говоритъ капитанъ-исправникъ,
скрѣпивши рѣчь кое-какимъ крѣпкимъ словцомъ. „Гдѣ-жъ твой

142

паспортъ?" — „Онъ у меня былъ“, говоришь ты проворно, „да
статься можетъ, видно, какъ-нибудь дорогой пообронилъ его.“ —
„А солдатскую шинель“, говоритъ капитанъ-исправникъ, за-
гвоздивши тебя опять въ придачу кое-какое крѣпкое словцо,
„зачѣмъ стащилъ? и у священника тоже сундукъ съ мѣдными
деньгами?“ — „Никакъ нѣтъ“ говоришь ты, не сдвинувшись,
„въ воровскомъ дѣлѣ никогда еще не оказывался.“ — „А почему
же шинель нашли у тебя?“ — „Не могу знать! вѣрно, кто-нибудь
другой принесъ ее.“ „Ахъ, ты бестія, бестія!“ говоритъ ка-
питанъ-исправникъ, покачивая головою и взявшись подъ бока.
„А набейте ему на ноги колодки, да сведите въ тюрьму.“ — „Из-
волььте! я съ удовольствіемъ“, отвѣчаешь ты. И вотъ, вынувшись
изъ кармана табакерку, ты подчивашь дружелюбно какихъ-то
двухъ инвалидовъ, набивающихъ на тебя колодки, и разспра-
шиваешь ихъ, давно ли они въ отставкѣ и въ какой войнѣ бы-
вали. И вотъ ты живешь себѣ въ тюрьмѣ, покамѣсть въ судѣ
производится твое дѣло. И пишешь судъ: препроводить тебя изъ
Царево-Кокшайска въ тюрьму такого-то города; а тотъ судъ
пишешь опять: препроводить тебя въ какой-нибудь Весьегонскъ,
и ты перѣзжаешь себѣ изъ тюрьмы въ тюрьму, и говоришь,
осматривая новое обиталище: „Нѣтъ, вотъ весьегонская тюрьма
будетъ почище: тамъ хоть и въ бабки, такъ есть мѣсто, да и
общество больше.“ — Абакумъ Өыровъ! ты, братъ, чтò гдѣ, въ
какихъ мѣстахъ шатаешься? Занесло ли тебя на Волгу, и взлю-
билъ ты вольную жизнь, приставши къ бурлакамъ?...“ Тутъ
Чичиковъ остановился и слегка задумался. Надъ чѣмъ онъ за-
думался? Задумался ли онъ надъ участью Абакума Өырова, или
задумался такъ, самъ собою, какъ задумывается всякой Русскій,
какихъ бы ни былъ лѣтъ, чина и состоянія, когда замыслитъ о
разгулѣ широкой жизни? И въ самомъ дѣлѣ, гдѣ теперь Өыровъ?
Гуляетъ шумно и весело на хлѣбной пристани, порядившись съ
кушцами. Цвѣты и ленты на шляпѣ, вся веселится бурлацкая
ватага, прощаясь съ любовницами и женами, высокими, строй-
ными, въ монистахъ и лентахъ; хороводы, пѣсни; кипитъ вся
площадь, а носильщики между тѣмъ, при крикахъ, браняхъ и
понуканьяхъ, нацѣпляя крючкомъ по девяти пудовъ себѣ на

143

спину, съ шумомъ сыплють горохъ и пшеницу въ глубокія суда,
валять кули съ овсомъ и крупой, и далече виднѣютъ по всей
площади кучи наваленныхъ въ пирамиду, какъ ядра, мѣшковъ,
и громадно выглядываетъ весь хлѣбный арсеналъ, пока не пе-
регрузится весь въ глубокія суда-суряки и не понесется гусемъ,
вмѣстѣ съ весенними льдами, безконечный флотъ. Тамъ-то вы
наработаетесь, бурлаки! и дружно, какъ прежде гуляли и бѣси-
лись, приметесь за трудъ и потъ, таща лямку подъ одну безко-
нечную, какъ Русь, пѣсню!

„Эхе, хе! двѣнадцать часовъ!“ сказалъ наконецъ Чичиковъ,
взглянувъ на часы. „Чтò жъ я такъ закопался? Да еще пусть
бы дѣло дѣлалъ, а то ни съ того, ни съ другого, сначала загоро-
дилъ околесину, а потомъ задумался. Экой я дуракъ въ самомъ
дѣлѣ!“ Сказавши это, онъ перемѣнилъ свой шотландскій костюмъ
на европейскій, стянулъ покрѣпче пряжкой свой животъ, вспры-
снулъ себя одеколономъ, взялъ въ руку теплый картузъ и бу-
маги подъ мышку и отправился въ гражданскую палату совершать
купчую. Онъ спѣшилъ не потому, что боялся опоздать, — опоз-
дать онъ не боялся, ибо предсѣдатель былъ человѣкъ знакомый
и могъ продлить и укоротить по его желанію присутствіе, по-
добно древнему Зевесу Гомера, длившему дни и посылавшему
быстрыя ночи, когда нужно было прекратить брань любезныхъ
ему героевъ или дать имъ средство додраться; но онъ самъ въ
себѣ чѣвѣствовалъ желаніе скорѣе, какъ можно, привести дѣла
къ концу; до тѣхъ поръ ему казалось все неспокойно и неловко:
все-таки приходила мысль, что души не совсемъ настоящія и
что въ подобныхъ случаяхъ такую обузу всегда нужно поскорѣе
съ плечъ. Не успѣлъ онъ выйти на улицу, размышляя обо всемъ
этомъ и въ то же время таща на плечахъ медвѣдя, крытаго
коричневымъ сукномъ, какъ, на самомъ поворотѣ въ переулокъ,
столкнулся тоже съ господиномъ въ медвѣдяхъ, крытыхъ корич-
невымъ сукномъ, и въ тепломъ картузѣ съ ушами. Господинъ
вскрикнулъ; это былъ Маниловъ. Они заключили тутъ же другъ
друга въ объятія и минутъ пять оставались на улицѣ въ такомъ
положеніи. Поцѣлуи съ обѣихъ сторонъ такъ были сильны, что
у обоихъ весь день болѣли передніе зубы. У Манилова отъ ра-

144

дости остались только носъ да губы на лицѣ; глаза совершенно исчезли. Съ четверть часа держал онъ обѣими руками руку Чичикова и нагрѣлъ ее страшно. Въ оборотахъ самыхъ тонкихъ и пріятныхъ онъ разсказалъ, какъ летѣлъ обнять Павла Ивановича; рѣчь была заключена такимъ комплиментомъ, какой развѣ только приличенъ одной дѣвицѣ, съ которой идутъ танцовать. Чичиковъ открылъ ротъ, еще не зная самъ, какъ благодарить, какъ вдругъ Маниловъ вынулъ изъ-подъ шубы бумагу, свернутую въ трубочку и связанную розовою ленточкой.

— Это что?

— Мужички!

— А! — Онъ тутъ развернулъ ее, пробѣжалъ глазами и подive
вился чистотѣ и красотѣ почерка: — Славно написано, сказалъ
онъ, — не нужно и переписывать. Еще и каемка вокругъ! Кто
это такъ искусно сдѣлалъ каемку?

— Ну, ужъ не спрашивайте, сказалъ Маниловъ.

— Вы?

— Жена.

— Ахъ, Боже мой! мнѣ, право, совѣстно, что нанесь столь-
ко затрудненій.

— Для Павла Ивановича не существуетъ затрудненій.

Чичиковъ поклонился съ признательностью. Узнавши, что онъ
шелъ въ палату за совершеніемъ купчей, Маниловъ изъявилъ
готовность ему сопутствовать. Пріятели взялись подъ руку и по-
шли вмѣстѣ. При всякомъ небольшомъ возвышеніи, или горкѣ,
или ступенькѣ, Маниловъ поддерживалъ Чичикова и почти при-
поднималъ его рукою, присовокупляя съ пріятною улыбкою, что
онъ не допуститъ никакъ Павла Ивановича зашибить свои ножи.
Чичиковъ совѣстился, не зная, какъ благодарить, ибо чувство-
валъ, что нѣсколько былъ тяжеленекъ. Во взаимныхъ услугахъ,
они дошли наконецъ до площади, гдѣ находились присутствен-
ныя мѣста — большой трехъ-этажный каменный домъ, весь бѣ-
лый, какъ мѣлъ, вѣроятно, для изображенія чистоты душъ,
помѣщавшихся въ немъ должностей. Прочія зданія на площади
не отвѣчали огромностію каменному дому. Это были — карауль-
ная будка, у которой стоялъ солдатъ съ ружьемъ, двѣ-три из-

110

вощичьи биржи и, наконецъ, длинные заборы, съ извѣстными заборными надписями и рисунками, нацапанными углемъ и мѣломъ. Болѣе не находилось ничего на сей уединенной, и.ли, какъ у насъ выражаются, красивой площади. Изъ оконъ второго и третьего этажа высовывались неподкупныя головы жрецовъ. Оемиды и въ тѣ-жъ минуту прятались опять: вѣроятно, въ то время входилъ въ комнату начальникъ. Пріятели не взошли, а взбѣжали по лѣстницѣ, потому что Чичиковъ, стараясь избѣгнуть поддерживанья подъ руки со стороны Манилова, ускорялъ шагъ, а Маниловъ тоже съ своей стороны летѣлъ впередъ, стараясь не позволить Чичикову устать, и потому оба запыхались весьма сильно, когда вступили въ темный коридоръ. Ни въ корридорахъ, ни въ комнатахъ взоръ ихъ не былъ пораженъ чистотою. Тогда еще не заботились о ней, и то, что было грязно, такъ и оставалось грязнымъ, не принимая привлекательной наружности. Оемида просто, какова есть, въ неглиже и халатѣ, принимала гостей. Слѣдовало бы описать канцелярскія комнаты, которыми проходили наши герои, но авторъ питаетъ сильную робость ко всѣмъ присутственнымъ мѣстамъ. Если и случалось ему проходить ихъ даже въ олистательномъ и облагороженномъ видѣ, съ лакированными полами и столами, онъ старался пробѣжать какъ можно скорѣе, смиренно опустивъ и потупивъ глаза въ землю, а потому совершенно не знаетъ, какъ тамъ все благоденствуетъ и процѣтаетъ. Герои наши видѣли много бумаги, и черной и бѣлой, наклонившіяся головы, широкіе затылки, фраки, сюртуки губернскаго покроя и даже просто какую-то свѣтлосѣрую куртку, отдѣлившуюся весьма рѣзко, которая, своротивъ голову на бокъ и положивъ ее почти на самую бумагу, выписывала бойко и замашисто какой-нибудь протоколъ объ оттяганьи земли, и.ли описѣ имѣнія, захваченнаго какимъ-нибудь мирнымъ помѣщикомъ, покойно доживающимъ вѣкъ свой подъ судомъ, нажившимъ себѣ дѣтей и внуковъ, подъ его покровомъ, да слышались урывками короткія выраженія, произносимыя хрипшымъ голосомъ: „одолжите, Оедосѣй Оедосѣевичъ, дѣльцо за № 368!“ — „Вы всегда куда-нибудь затаскаете пробку съ казенной чернилицы!“ Иногда голосъ, болѣе величавый, безъ сомнѣнія, одного

Соч. Гоголя, Т. III.

10

146

изъ начальниковъ, раздавался повелительно: „На, перепиши! а не то — снимутъ сапоги, и просидишь ты у меня шесть сутокъ не ёвши.“ Шумъ отъ первевъ былъ большой и походилъ на то, какъ будто бы нѣсколько телѣгъ съ хворостомъ проѣзжали лѣсъ, заваленный на четверть аршина изсохшими листьями.

Чичиковъ и Маниловъ подошли къ первому столу, гдѣ сидѣли два чиновника еще юныхъ лѣтъ, и спросили: „Позвольте узнать, гдѣ здѣсь дѣла по крѣпостямъ?“

— А чтò вамъ нужно? сказали оба чиновника, оборотившись.

— А мнѣ нужно подать просьбу.

— А вы чтò купили такое?

— Я бы хотѣлъ прежде знать, гдѣ крѣпостной столѣ, здѣсь, или въ другомъ мѣстѣ?

— Да скажите прежде, чтò купили и въ какую цѣну, такъ мы вамъ тогда и скажемъ, гдѣ; а такъ нельзя знать.

Чичиковъ тотчасъ увидѣлъ, что чиновники были, просто, любопытны, подобно всемъ молодымъ чиновникамъ, и хотѣл придать болѣе вѣсу и значенія себѣ и своимъ занятіямъ.

— Послушайте, любезные, сказалъ онъ, — я очень хорошо знаю, что всѣ дѣла по крѣпостямъ, въ какую бы ни было цѣну, находятся въ одномъ мѣстѣ, а потому прошу васъ показать намъ столъ: а если вы не знаете, чтò у васъ дѣлается, такъ мы спросимъ у другихъ. — Чиновники на это ничего не отвѣчали, и одинъ изъ нихъ только тыкнулъ пальцемъ въ уголъ комнаты, гдѣ сидѣлъ за столомъ какой-то старикъ, перемѣчавшій какія-то бумаги. Чичиковъ и Маниловъ прошли промежъ столами прямо къ нему. Старикъ занимался очень внимательно.

— Позвольте узнать, сказалъ Чичиковъ съ поклономъ, — здѣсь дѣла по крѣпостямъ?

Старикъ поднялъ глаза и произнесъ съ разстановкою: Здѣсь нѣтъ дѣлъ по крѣпостямъ.

А гдѣ же?

— Это въ крѣпостной экспедиціи.

— А гдѣ же крѣпостная экспедиція?

— Это у Ивана Антоновича.

— А гдѣ Иванъ Антоновичъ?

147

Старикъ тыкнулъ пальцемъ въ другой уголъ комнаты. Чичи-
ковъ и Маниловъ отправились къ Ивану Антоновчу. Иванъ Ан-
тоновичъ уже запустилъ одинъ глазъ назадъ и оглянулъ ихъ иско-
са, но въ ту же минуту погрузился еще внимательнѣе въ писаніе.

— Позвольте узнать, сказалъ Чичиковъ съ поклономъ, —
здѣсь крѣпостной столъ?

Иванъ Антоновичъ какъ-будто бы и не слыхалъ, и углубился
совершенно въ бумаги. не отвѣчая ничего. Видно было вдругъ,
что это былъ уже человѣкъ благоразумныхъ лѣтъ, — не то, что
молодой болтунъ и вертоплясь. Иванъ Антоновичъ, казалось,
имѣлъ уже далеко за сорокъ лѣтъ; волосьъ на немъ былъ черный,
густой; вся середина лица выступала у него впередъ и пошла
къ носу; словомъ, это было то лицо, которое называютъ въ обще-
житьи кувшиннымъ рыломъ.

— Позвольте узнать, здѣсь крѣпостная экспедиція? сказалъ
Чичиковъ.

— Здѣсь, сказалъ Иванъ Антоновичъ, поворотилъ свое кув-
шинное рыло и приложился опять писать.

— А у меня дѣло вотъ какое: куплены мною у разныхъ вла-
дѣльцевъ здѣшняго уѣзда крестьяне на выводъ; купчая есть,
остается совершить.

— А продавцы на-лицо?

— Нѣкоторые здѣсь, а отъ другихъ довѣренность.

— А просьбу принесли?

— Принесъ и просьбу. Я бы хотѣлъ. мнѣ нужно порото-
питься... такъ нельзя ли, напримѣръ, кончить дѣло сегодня?

— Да, сегодня!... сегодня нельзя, сказалъ Иванъ Антоно-
вичъ. — Нужно навести еще справки, нѣтъ ли еще запрещеній.

— Впрочемъ, что до того, чтобъ ускорить дѣло, такъ Иванъ
Григорьевичъ, предсѣдатель, мнѣ большой другъ...

— Да вѣдь Иванъ Григорьевичъ не одинъ; бываютъ и дру-
гіе, сказалъ сурово Иванъ Антоновичъ.

Чичиковъ понялъ заковыку, которую завернулъ Иванъ Анто-
новичъ, и сказалъ: — Другіе тоже не будутъ въ обидѣ; я самъ
служилъ, дѣло знаю....

— Идите къ Ивану Григорьевичу, сказалъ Иванъ Антоно-

10*

148

вичъ, голосомъ нѣсколько поласковѣе, — пусть онъ дастъ приказъ, кому слѣдуетъ, а за нами дѣло не постоитъ.

Чичиковъ, вынувъ изъ кармана бумажку, положилъ ее передъ Иваномъ Антоновичемъ, которую тотъ совершенно не замѣтилъ и накрылъ тотчасъ ее книгою. Чичиковъ хотѣлъ было указать ему ее, но Иванъ Антоновичъ движеніемъ головы далъ знать, что не нужно показывать.

— Вотъ, онъ васъ проведетъ въ присутствіе, сказалъ Иванъ Антоновичъ, кивнулъ головою, и одинъ изъ тутъ же находившихся, приносившій съ такимъ усердіемъ жертвы Θεμιδὶ, что оба рукава лопнули на локтяхъ и давно лѣзла оттуда подкладка, получившій за ту службу въ свое время коллежскаго регистратора, прислужился нашимъ пріятелямъ, какъ нѣкогда Виргилій прислужился Данту, и провелъ ихъ въ комнату присутствія, гдѣ стояли одни только широкія кресла, и въ нихъ, передъ столомъ за зерцаломъ и двумя толстыми книгали, сидѣлъ одинъ, какъ солнце, предсѣдатель. Въ этомъ мѣстѣ новый Виргилій почувствовалъ такое благоговѣніе, что никакъ не осмѣлился занести туда ногу и поворотилъ назадъ, показавъ свою спину, вытертую какъ рогожка, съ прилипнувшимъ гдѣ-то куринымъ перомъ. Вошедши въ залу присутствія, они увидѣли, что предсѣдатель былъ не одинъ: подлѣ него сидѣлъ Собакевичъ, совершенно заслоненный зерцаломъ. Приходъ гостей произвелъ восклицаніе, правительственныя кресла были отодвинуты съ шумомъ. Собакевичъ тоже привсталъ со стула и сталъ видѣнъ со всѣхъ сторонъ съ длинными своими рукавами. Предсѣдатель принялъ Чичикова въ объятія, и комната присутствія огласилась поцѣлуями; спросилъ другъ друга о здоровьи; оказалось, что у обоихъ побаливаетъ поясница, чтò тутъ же было отнесено къ сидячей жизни. Предсѣдатель, казалось, уже былъ увѣдомленъ Собакевичемъ о попункѣ, потому что принялся поздравлять, чтò сначала нѣсколько смѣшало нашегоъ героя, особливо, когда онъ увидѣлъ, что и Собакевичъ, и Маниловъ, оба продавцы, съ которыми дѣло было улажено келейно, теперь столли вмѣстѣ лицомъ другъ къ другу. Однако же онъ поблагодарилъ предсѣдателя и, обратившись тутъ же къ Собакевичу, спросилъ: — А ваше какъ здоровье?

149

— Слава Богу: не пожалуюсь, сказалъ Собакевичъ. И точно, не на чтò было жаловаться; скорѣе желѣзо могло простудиться и кашлять, чѣмъ этотъ на диво сформованный помѣщикъ.

— Да, вы всегда славились здоровьемъ, сказалъ предсѣдатель, — и покойный вашъ батюшка былъ также крѣпкій чело- вѣкъ.

— Да, на медвѣдя одинъ хаживалъ, отвѣчалъ Собакевичъ.

— Мнѣ кажется, однакожъ, сказалъ предсѣдатель, — вы бы тоже повалили медвѣдя, еслибы захотѣли выдти противъ него.

— Нѣтъ, не повалю, отвѣчалъ Собакевичъ: — покойникъ былъ меня покрѣпче. — И, вздохнувши, продолжалъ: — Нѣтъ, теперь не тѣ люди: вотъ хоть и моя жизнь.... чтò за жизнь? такъ какъ-то себѣ....

— Чѣмъ же ваша жизнь не красна? сказалъ предсѣдатель.

— Не хорошо, не хорошо! сказалъ Собакевичъ, покачавъ головою. — Вы посудите, Иванъ Григорьевичъ: пятый десятокъ живу, ни разу не былъ боленъ, хоть бы горло заболѣло, вередъ и.п. чирей выскочилъ.... Нѣтъ, не къ добру! когда-нибудь придется пооплатиться за это. — Тутъ Собакевичъ погрузился въ меланхолію.

„Экъ его!“ подумали въ одно время и Чичиковъ, и предсѣдатель: — „на чтò вздумалъ пенять!“

— Къ вамъ у меня есть письмецо, сказалъ Чичиковъ, вынувъ изъ кармана письмо Плюшкина.

— Отъ кого? сказалъ предсѣдатель и, распечатавши, восклик- нулъ: — А, отъ Плюшкина! Онъ еще до сихъ поръ прозябаетъ на свѣтѣ? Вотъ судьба: вѣдь какой былъ умнѣйшій, богатѣйшій человекъ? а теперь....

— Собака, сказалъ Собакевичъ, — мошенникъ, всѣхъ людей переморилъ голодомъ.

— Извольте, извольте, сказалъ предсѣдатель, прочитавъ письмо: — я готовъ быть повѣреннымъ. Когда вы хотите совершить купчую, теперь или послѣ?

— Теперь, сказалъ Чичиковъ, — я буду просить даже васъ, если можно, сегодня, потому что мнѣ завтра хотѣлось бы выѣхать изъ города; я принесъ крѣпости, и просьбу.

150

— Все это хорошо, только, ужъ какъ хотите, мы васъ не выпустимъ такъ рано. Крѣпости будутъ совершенны сегодня, а вы все-таки съ нами поживите. Вотъ я сейчасъ отдамъ приказъ, сказалъ онъ и отворилъ дверь въ канцелярскую комнату, всю наполненную чиновниками, которые уподобились трудолюбивымъ пчеламъ, разсыпавшимся по сотамъ, если только соты можно уподобить канцелярскимъ дѣламъ: — Иванъ Антоновичъ здѣсь?

— Здѣсь! отозвался голосъ изнутри.

— Позвовите его сюда!

Уже извѣстный читателямъ Иванъ Антоновичъ, кувшинное рыло, показался въ залѣ присутствія и почтительно поклонился.

— Вотъ возьмите, Иванъ Антоновичъ, всё эти крѣпости ихъ....

— Да не позабудьте, Иванъ Григорьевичъ, подхватилъ Собакевичъ: — нужно будетъ свидѣтелей, хотя по два съ каждой стороны. Пошлите теперь же къ прокурору: онъ человѣкъ праздный и, вѣрно, сидить дома: за него все дѣляетъ стряпчій Золотуха, первѣйшій хапуга въ мірѣ. Инспекторъ врачебной управы... онъ также человѣкъ праздный и, вѣрно, дома, если не поѣхалъ куда-нибудь играть въ карты; да еще тутъ много есть, кто поближе: Трухачевскій, Бѣгушкинъ — они всё даромъ бременятъ землю!

— Именно, именно! сказалъ предсѣдатель, и тотъ же часъ отрядилъ за ними всѣми канцелярскаго.

— Еще я попрошу васъ, сказалъ Чичниковъ: — пошлите за навѣреннымъ одной помѣщицы, съ которой я тоже совершілъ сдѣлку, — сыномъ протопопа отца Кирилла; онъ служитъ у васъ же.

— Какъ же? пошлемъ и за нимъ! сказалъ предсѣдатель; — все будетъ сдѣлано, а чиновнымъ вы нпкому не давайте ничего; объ этомъ я васъ прошу. Пріятели мои не должны платить. Сказавши это, онъ тутъ же далъ какое-то приказанье Ивану Антоновичу, какъ видно, ему не понравившееся. Крѣпости произвели, кажется, хорошее дѣйствіе на предсѣдателя, особливо, когда онъ увидѣлъ, что всѣхъ покупокъ бы.ю почти на сто тысячъ рублей. Нѣсколько минутъ онъ смотрѣлъ въ глаза Чичикову съ выраженьемъ большого удовольствія и, наконецъ, сказ

151

залъ: — Такъ вотъ какъ! Этакимъ-то образомъ, Павелъ Ивановичъ! такъ вотъ вы пріобрѣли.

— Пріобрѣлъ, отвѣчалъ Чичиковъ.

— Благое дѣло! право, благое дѣло!

— Да я вижу самъ, что болѣе благого дѣла не могъ бы предпринять. Какъ бы то ни было, дѣль человѣка все еще не опредѣлена, если онъ не сталъ наконецъ твердою стопой на прочное основаніе, а не на какую-нибудь вольнодумную химеру юности. — Тутъ онъ весьма кстати выбранилъ за либерализмъ, и по дѣломъ, всѣхъ молодыхъ людей. Но замѣчательно, что въ словахъ его была все какаю-то нетвердость, какъ будто бы тутъ же сказалъ онъ самъ себѣ: „Эхъ, братъ, врешь ты, да еще и сильно!“ Онъ даже не взглянулъ на Собакевича и Манилова, изъ боязни встрѣтить что-нибудь на ихъ лицахъ. Но напрасно боялся онъ: лицо Собакевича не шевельнулось, а Маниловъ, обвороженный фразою, отъ удовольствія только потряхивалъ одобрительно головою, покрузясь въ такое положеніе, въ какомъ находится любитель музыки, когда пѣвица перещеголяла самую скрыпку и пискнула такую тонкую ноту, какая не въ мочь и птичьему горлу.

— Да что-жъ вы не скажете Ивану Григорьевичу, отозвался Собакевичъ, — что такое именно вы пріобрѣли? а вы, Иванъ Григорьевичъ, что вы не спросите, какое пріобрѣтеніе они сдѣлали? Вѣдь какой народъ! просто золото! Вѣдь я имъ продалъ и каретника Михѣева.

— Нѣтъ, будто и Михѣева продали! сказалъ предсѣдатель. — Я знаю каретника Михѣева: славный мастеръ; онъ мнѣ дрожки передѣлалъ. Только позвольте, какъ же?... Вѣдь вы мнѣ сказывали, что онъ умеръ....

— Кто, Михѣевъ умеръ? сказалъ Собакевичъ, ни чуть не смѣшавшись. — Это его братъ умеръ; а онъ преживехонькій и сталъ здоровѣе прежняго. На дняхъ такую бричку наладилъ, что и въ Москвѣ не сдѣлать. Ему, по настоящему, только на одного государя и работать.

— Да, Михѣевъ славный мастеръ, сказалъ предсѣдатель, — и я дивлюсь даже, какъ вы могли съ нимъ разстаться.

— Да будто одинъ Михѣевъ! А Пробка-Степанъ плотникъ,

152

Милушкинъ кирпичникъ, Телятниковъ Максимъ сапожникъ, —
вѣдь всѣ пошли, всѣхъ продалъ! — А когда предсѣдатель спро-
силъ, зачѣмъ же они пошли, будучи людьми необходимыми для
дому и мастеровыми, Собакевичъ отвѣчалъ, махнувши рукой: „А!
такъ, просто, нашла дурь: дай, говорю, продамъ, да и продалъ съ
дуру!“ За симъ онъ повѣсилъ голову такъ, какъ будто самъ рас-
каявался въ этомъ дѣлѣ, и прибавилъ: „Вотъ и сѣдой человѣкъ,
а до сихъ поръ не набрался ума.“

— Но позвольте, Павелъ Ивановичъ, сказалъ предсѣда-
тель, — какъ же вы покупаете крестьянъ безъ земли? развѣ на
выводъ?

— На выводъ.

— Ну, на выводъ — другое дѣло; а въ какія мѣста?

— Въ мѣста?... въ Херсонскую губернію.

— О, тамъ отличныя земли! сказалъ предсѣдатель, и отоз-
вался съ большою похвалою на-счетъ рослости тамошнихъ травъ.

— А земли въ достаточномъ количествѣ?

— Въ достаточномъ, столько, сколько нужно для купленныхъ
крестьянъ.

— Рѣка, или прудъ?

— Рѣка. Впрочемъ, и прудъ есть. — Сказавъ это, Чичиковъ взглянулъ ненарокомъ на Собакевича, и хотя Собакевичъ былъ по прежнему неподвиженъ, но ему казалось, будто бы было написано на лицѣ его: „Ой, врешь ты! врядъ ли есть рѣка и прудъ, да и вся земля!“

Пока продолжались разговоры, начали мало-по-малу появ-
ляться свидѣтели: знакомый читателю прокуроръ-моргунъ, ин-
спекторъ врачебной управы, Трухачевскій, Бѣгушкинъ и прочіе,
по словамъ Собакевича, даромъ бременящіе землю. Многіе изъ
нихъ были совсемъ незнакомы Чичикову; недоставшіе и лиш-
ніе набраны были тутъ же изъ палатскихъ чиновниковъ. Привели
также не только сына протопопа отца Кирилла, но даже и самого
протопопа. Каждый изъ свидѣтелей помѣстилъ себя со всѣми
своими достоинствами и чинами, кто оборотнымъ прифтомъ, кто
косяками, кто просто чуть не вверхъ ногами, помѣщая такія
буквы, какихъ даже и не видано было въ русскомъ алфавитѣ.

153

Извѣстный Иванъ Антоновичъ управленся весьма проворно, крѣпости были записаны, помѣчены, занесены въ книгу и куда слѣдуетъ, съ принятіемъ полупроцентовыхъ и за припечатку въ Вѣдомостяхъ, и Чичикову пришлось заплатить самую малость. Даже предсѣдатель далъ приказаніе изъ пошлинныхъ денегъ взять съ него только половину, а другая, неизвѣстно какимъ образомъ, отнесена была на счетъ какого-то другого просителя.

— Итакъ, сказалъ предсѣдатель, когда все было кончено, — остается теперь только вспрыснуть покупочку.

— Я готовъ, сказалъ Чичиковъ. — Отъ васъ зависить только назначить время. Былъ бы грѣхъ съ моей стороны, если бы дѣля эдакого пріятнаго общества да не раскупорить другую-третью бутылочку шипучаго.

— Нѣтъ, вы не такъ приняли дѣло; шипучаго мы сами поставимъ, сказалъ предсѣдатель: — это наша обязанность, нашъ долгъ. Вы у насъ гость: намъ должно угощать. Знаете ли что, господа! Покамѣсть что, а мы вотъ какъ сдѣлаемъ: отправимтесь-ка всѣ, такъ какъ есть, къ полицеймейстеру; онъ у насъ чудный человѣкъ: ему стойтъ только мигнуть, проходя мимо рыбнаго ряда, или погреба, такъ мы, знаете ли, какъ закусимъ! да при этой оказіи и въ вистишку.“

Отъ такого предложенія никто не могъ отказаться. Свидѣтели, уже при одномъ наименованьи рыбнаго ряда, почувствовали аппетитъ; взялись всѣ тотъ же часъ за картузы и шапки, и присутствіе кончилось. Когда проходили они канцелярію, Иванъ Антоновичъ, кувшинное рыло, учтиво поклонившись, сказалъ потихоньку Чичикову: „Крестьянъ накупили на сто тысячъ, а за труды дали только одну бѣленькую.“

— Да вѣдь какіе крестьяне? — отвѣчалъ ему на это тоже шепотомъ Чичиковъ: — препустой и преничтожный народъ, и половины не стойтъ. — Иванъ Антоновичъ понялъ, что посвящитель былъ характера твердаго и больше не дастъ.

— А по чемъ купили душу у Плюшкина? — шепнулъ ему на другое ухо Собакевичъ.

— А Воробья зачѣмъ приписали? сказалъ ему въ отвѣтъ на это Чичиковъ.

154

— Какого Воробья? сказалъ Собакевичъ.

— Да бабу, Елисавету Воробья, еще и букву з поставили на концѣ.

— Нѣтъ, никакого Воробья я не приписывалъ, сказалъ Собакевичъ и отошелъ къ другимъ гостямъ.

Гости добрались наконецъ гурьбой къ дому полицеймейстера. Полицеймейстеръ, точно, былъ чудный человѣкъ: какъ только услышалъ онъ, въ чемъ дѣло, то въ ту же минуту кликнулъ квар-тальнаго, бойкаго малаго въ лакированныхъ ботфортахъ, и, ка-жется, всего два слова шепнулъ ему на ухо, да прибавилъ толь-ко: „Понимаешь?“ а ужъ тамъ, въ другой комнатѣ, въ продолженіе того времени, какъ гости рѣзались въ вистъ, появилась на столѣ бѣлуга, осетры, семга, икра паюсная, икра свѣжепро-сольная, селедки, севрюжки, сыры, копченые языки и балыки; это все было со стороны рыбнаго ряда. Потомъ появились при-бавленія съ хозяйской стороны, издѣлія кухни: пирогъ съ голо-визною, куда пошли хрящъ и щеки 9-ти пудоваго осетра, дру-гой пирогъ съ груздями, пряженцы, маслянцы, звваренцы. По-лицеймейстеръ былъ нѣкоторымъ образомъ отецъ и благотвори-тель въ городѣ. Онъ былъ среди гражданъ совершенно какъ въ родной семьѣ, а въ лавки и въ гостинный дворъ навѣдывался какъ въ собственную кладовую. Вообще онъ сидѣлъ, какъ го-ворится, на своемъ мѣстѣ и должность свою постигалъ въ совер-шенствѣ. Трудно было даже и рѣшить, онъ ли былъ созданъ для мѣста, или мѣсто для него. Дѣло было такъ поведено умно, что онъ получалъ вдвое больше доходовъ противу всѣхъ своихъ предшественниковъ, а между тѣмъ заслужилъ любовь всего го-рода. Купцы первые его очень любили, — именно за то, что не гордъ; и точно, онъ крестилъ у нихъ дѣтей, кумился съ ними и хоть дралъ подъ часъ съ нихъ сильно, но какъ-то чрезвычай-но ловко: и по плечу потреплетъ, и засмѣется, и чаемъ напоить, пообѣщается и самъ придти поиграть въ шашки, разспроситъ обо всемъ: какъ дѣлишки, чтο и какъ; если узнаетъ, что дѣте-нышъ какъ-нибудь прихворнулъ, и лѣкарство присовѣтуетъ; словомъ, молодецъ! Поѣдетъ на дрожкахъ, дасть порядокъ, а между тѣмъ и словцо промолвитъ тому-другому: „Чтò, Михѣччъ!

155

нужно бы намъ съ тобою доиграть когда-нибудь въ горку. " —
„Да, Алексей Ивановичъ, " отвѣчалъ тотъ, снимая шапку, „пуж-
но бы. " — „Ну, братъ, Илья Парамонычъ, приходи ко мнѣ
поглядѣть рысака: въ обгонъ съ твоимъ пойдетъ, да и своего
заложи въ бѣговыя; попробуемъ. " Купецъ, который на рысакѣ
былъ помѣшанъ, улыбался на это съ особенною, какъ говорится,
охотою и, поглаживая бороду, говорилъ: „Попробуемъ, Алексей
Ивановичъ! " Даже всѣ сидѣльцы, обыкновенно въ это время
снявши шапки, съ удовольствіемъ посматривали другъ на друга
и какъ-будто бы хотѣли сказать: „Алексей Ивановичъ хорошій
человѣкъ! " Словомъ, онъ успѣлъ пріобрѣсть совершенную народ-
ность, и мнѣніе купцовъ было такое, что Алексей Ивановичъ
„хоть оно и возьметъ, но за то ужъ никакъ тебя не выдастъ. "

Замѣтивъ, что закуска была готова, полицеймейстеръ пред-
ложилъ гостямъ окончить вистъ послѣ завтрака, и всѣ попли
въ ту комнату, откуда несшійся запахъ давно начиналъ пріят-
нымъ образомъ щекотать ноздри гостей и куда уже Собакевичъ
давно заглядывалъ въ дверь, намѣтивъ издали осетра, лежав-
шаго въ сторонѣ на большомъ блюдѣ. Гости, выпивши по рюм-
кѣ водки темнаго, оливковаго цвѣта, какой бываетъ только на
сибирскихъ прозрачныхъ камняхъ, изъ которыхъ рѣжутъ на Ру-
си печати, приступили со всѣхъ сторонъ съ вилками къ столу и
стали обнаруживать, какъ говорится, каждый свой характеръ и
склонности, налегая, кто на икру, кто на семгу, кто на сыръ.
Собакевичъ, оставивъ безъ всякого вниманія всѣ эти мелочи,
пристроился къ осетру и, покамѣсть тѣ пили, разговаривали и
ѣли, онъ въ четверть часа съ небольшимъ доѣхалъ его всего,
такъ что когда полицеймейстеръ вспомнилъ было о немъ и, ска-
завни: „А каково вамъ, господа, покажется вотъ это произве-
денье природы? " подошелъ было къ нему съ вилкою вмѣстѣ съ
другими, то увидѣлъ, что отъ произведенья природы оставался
только одинъ хвостъ; а Собакевичъ пришипился такъ, какъ-буд-
то и не онъ, и, подошедши къ тарелкѣ, которая была подальше
прочихъ, тыкалъ вилкою въ какую-то сушеную, маленькую рыб-
ку. Отдѣлавши осетра, Собакевичъ сѣлъ въ кресла и ужъ болѣе
не ѣлъ, не пилъ, а только зажмурилъ и хлопалъ глазами. По-

156

лицей мейстеръ, кажется, не любилъ жалѣть вина: тостамъ не было числа. Первый тостъ былъ выпитъ, какъ читатели, можетъ быть, и сами догадаются, за здоровье новаго херсонскаго помѣщика, потомъ за благоденствіе крестьянъ его и счастливое ихъ переселеніе, потомъ за здоровье будущей жены его красавицы, чтѣ сорвало пріятную улыбку съ устъ нашего героя. Приступили къ нему со всѣхъ сторонъ и стали упрашивать убѣдительно остаться хоть на двѣ недѣли въ городѣ: „Нѣтъ, Павелъ Ивановичъ! какъ вы себѣ хотите, это выходить — избу только выхолаживать: на порогъ да и назадъ! нѣтъ, вы проведите время съ нами! Вотъ мы васъ женимъ. Не правда ли, Иванъ Григоревичъ, женимъ его?“

— Женимъ, женимъ! подхватилъ предсѣдатель. — Ужъ какъ ни упирайтесь руками и ногами, мы васъ женимъ! Нѣтъ, батюшка, попали сюда, такъ не жалуйтесь. Мы шутить не любимъ.

— Что-жъ? зачѣмъ упираться руками и ногами, сказалъ, усмѣхнувшись, Чичиковъ: — женитьба еще не такая вещь, чтобы того.... была бы невѣста.

— Будетъ и невѣста! Какъ не быть? все будетъ, все, чтѣ хотите!....

— А коли будетъ....

— Браво, остается! закричали всѣ: — вивать, ура, Павелъ Ивановичъ! ура! — И всѣ подошли къ нему чокаться съ бокалами въ рукахъ. Чичиковъ перечокался со всѣми. — Нѣтъ, нѣтъ, еще! говорили тѣ, которые были позадорнѣе, и вновь перечокались; потомъ полѣзли въ третій разъ чокаться; перечокались и въ третій разъ. Въ непродолжительное время всѣмъ сдѣлалось весело необыкновенно. Предсѣдатель, который былъ премпълый человѣкъ, когда развеселялся, обнималъ нѣсколько разъ Чичикова, произнося въ изліяніп сердечномъ: „Душа ты моя! маменька моя!“ и даже, щелкнувъ пальцами, пошель припляsyвать вокругъ него, припѣвая извѣстную пѣсню: „Ахъ ты такой и эдакой, ко-маринскій мужикъ!“ — Послѣ шампанскаго, раскупорили вен-герское, которое придало еще болѣе духу и развеселило общество. Объ вистѣ рѣшительно позабыли; спорили, кричали, говорили обо всемъ — о политикѣ, о военномъ даже дѣлѣ излагали воль-

157

ныя мысли, за которыя въ другое время сами бы высѣкли своихъ
дѣтей. Рѣшили тутъ же множество самыхъ затруднительныхъ
вопросовъ. Чичиковъ никогда не чувствовалъ себя въ такомъ
веселомъ расположеніи, воображалъ себя уже настоящимъ хер-
сонскимъ помѣщикомъ, говорилъ о разныхъ улучшеніяхъ: о трех-
польномъ хозяйствѣ, о счастіи и блаженствѣ двухъ душъ и сталъ
читать Собакевичу посланіе, въ стихахъ, Вертера къ Шарлоттѣ,
на которое тотъ хлопалъ только глазами, сидя въ креслахъ,
ибо послѣ осетра чувствовалъ большой позвывъ ко сну. Чичи-
ковъ смекнулъ и самъ, что началъ уже слишкомъ развязываться,
попросилъ экипажа и воспользовался прокурорскими дрожками.
Прокурорскій кучеръ, какъ оказалось въ дорогѣ, былъ малый
опытный, потому что правилъ одной только рукой, а другую,
засунувъ назадъ придерживалъ ею барина. Такимъ образомъ
уже на прокурорскихъ дрожкахъ доѣхалъ онъ къ себѣ въ гос-
тинницу, гдѣ долго еще у него вертѣлся на языкѣ всякій вздоръ:
бѣлокурая невѣста съ румянцемъ и ямочкой на правой щекѣ,
херсонскія деревни, капиталы. Селифану даже были даны кое-
какія хозяйственныя приказанія собрать всѣхъ вновь переселив-
шихся мужиковъ, чтобы сдѣлать всѣмъ лично поголовную пере-
кличку. Селифанъ молча слушалъ очень долго и потомъ вышелъ
изъ комнаты, сказавши Петрушкѣ: „Ступай раздѣвать барина!“
Петрушка принялся снимать съ него сапоги и чуть не стащилъ
вмѣстѣ съ ними на полъ и самого барина. Но наконецъ сапоги
были сняты, баринъ раздѣлся, какъ слѣдуетъ, и, поворочавшись
нѣсколько времени на постели, которая скрипѣла немилосердно,
заснулъ рѣшительно херсонскимъ помѣщикомъ. А - Петрушка
между тѣмъ вынесъ на корридоръ панталоны и фракъ бруснич-
наго цвѣта съ искрой, который, растопыривши на деревянную
вѣшалку, началъ бить хлыстомъ и щеткой, напустивши пыли на
весь корридоръ. Готовясь уже снять ихъ, онъ взглянулъ съ гал-
лереи внизъ и увидѣлъ Селифана, возвращавшагося изъ конюшни.
Они встрѣтились взглядами и чутьемъ поняли другъ друга:
баринъ-де завалился спать — можно и заглянуть кое-куда. Тотъ
же часъ, отнесши въ комнату фракъ и панталоны, Петрушка
сошелъ внизъ, и оба пошли вмѣстѣ, не говоря другъ другу ни-

158

чего о цѣли путешествія и балагура дорогою совершенно о по-
стороннемъ. Прогулку сдѣлали они недалекую: именно перешли
только на другую сторону улицы, къ дому, бывшему насупротивъ
гостиницы, и вошли въ низенькую, стеклянную, законтившуюся
дверь, приводившую почти въ подвалъ, гдѣ уже сидѣло за де-
ревяниными столами много всякихъ: и брившихъ и небрившихъ
бороды, и въ нагольпыхъ тулупахъ и, просто, въ рубахѣ, а кое-
кто и во фризовой шинели. Что дѣлали тамъ Петрушка съ Се-
лифаномъ, Богъ ихъ вѣдаетъ; но вышли они оттуда черезъ часъ,
взявшись за руки, сохраняя совершенное молчаніе, оказывая другъ
другу большое вниманіе и предостерегая взаимно отъ всякихъ
угловъ. Рука въ руку, невыпуская другъ друга, они цѣлые
четверть часа взбирались на лѣстницу, наконецъ одолѣли ее и
взошли. Петрушка остановился съ минуту передъ низенькою сво-
ею кроватью, придумывая, какъ бы лечь приличнѣе, и легъ со-
вершенно поперекъ, такъ что ноги его упирались въ полъ. Се-
лифанъ легъ и самъ на той же кровати, помѣстивъ голову у
Петрушки на брюхѣ и позабывъ о томъ, что ему слѣдовало спать
вовсе не здѣсь, а, можетъ-быть, въ людской, если не въ конюшнѣ
близъ лошадей. Оба заснули въ ту же минуту, поднявши храпъ
неслыханной густоты, на который баринъ изъ другой комнаты
отвѣчалъ тонкимъ, носовымъ свистомъ. Скоро вслѣдъ за ними
все угомонилось, и гостинница объяслась непробуднымъ сномъ;
только въ одномъ окошечкѣ видѣнѣ еще былъ свѣтъ, гдѣ жилъ
какой-то пріѣхавшій изъ Рязани поручикъ, большой, повидимо-
му, охотникъ до сапоговъ, потому что заказалъ уже четыре пары
и безпрестанно примѣривалъ пятую. Нѣсколько разъ подходилъ
онъ къ постели съ тѣмъ, чтобы ихъ скинуть и лечь, но никакъ
не могъ: сапоги точно были хорошо спиты, и долго еще поднималъ
онъ ногу и обматривалъ бойко и на-дпво стачанный каблукъ.

Глава VIII.

Покупки Чичикова сдѣлались предметомъ разговоровъ. Въ
городѣ пошли толки, мнѣнія, разсужденія о томъ, выгодно ли

159

покупать на выводъ крестьянъ. Изъ преній многія отзывались
совершеннымъ познаніемъ предмета. „Конечно,“ говорили иные,
„это такъ, противъ этого и спору нѣтъ: земли въ южныхъ гу-
берніяхъ точно хороши и плодородны; но каково будетъ кресть-
янамъ Чичикова безъ воды? рѣки вѣдь нѣтъ никакой.“ — „Это
бы еще ничего, что нѣтъ воды, это бы ничего, Степанъ Дмит-
риевичъ; но переселеніе-то ненадежная вещь. Дѣло извѣстное,
чтo мужикъ на новой землѣ, да заняться еще хлѣбопашествомъ,
да ничего у него нѣтъ — ни избы, ни двора, — убѣжить какъ
дважды два, навострить такъ лыжи, что и слѣда не отыщешь.“ —
„Нѣтъ, Алексій Ивановичъ, позвольте, позвольте, я не согла-
сенъ съ тѣмъ, чтo вы говорите, что мужикъ Чичикова убѣжить.
Русскій человѣки способенъ ко всему и привыкаетъ ко всякому
к.иммату. Пошли его хоть въ Камчатку, да дай только теплыя
рукавицы, онъ похлопаетъ руками, топоръ въ руки, и пошелъ
рубить себѣ новую избу.“ — „Но, Иванъ Григорьевичъ, ты
упустилъ изъ виду важное дѣло: ты не спросилъ еще, каковъ
мужикъ у Чичикова? Позабылъ то, что вѣдь хорошаго человѣка
не продасть помѣщикъ; я готовъ голову положить, если мужикъ
Чичикова не воръ и не пьяница въ послѣдней степени, праздно-
шатайка и буйнаго поведенія.“ — „Такъ, такъ, на это я со-
гласенъ, это правда, никто не продасть хорошихъ людей, и
мужики Чичикова пьяницы; но нужно принять во вниманіе, что
вотъ тутъ-то и есть мораль, тутъ-то и заключена мораль: они
теперь негодяи, а переселившись на новую землю, вдругъ могутъ
сдѣлаться отличными подданнымн. Ужъ было не мало такихъ
примѣровъ — просто въ мірѣ, да и по исторіи тоже.“ — „Ни-
когда, никогда,“ говорилъ управляющій казенными фабриками,
„повѣрьте, никогда это не можетъ быть; ибо у крестьянъ Чи-
чикова будутъ теперь два сильные врага. Первый врагъ есть
близость губерній малороссійскихъ, гдѣ, какъ извѣстно, свобод-
ная продажа вина. Я васъ увѣряю: въ двѣ недѣли они изопьются
и будутъ стельки. Другой врагъ есть уже самая привычка къ бро-
дяжнической жизни, которая необходимо пріобрѣтается кресть-
янами во время переселенія. Нужно развѣ, чтобы они вѣчно
были предъ глазами Чичикова и чтобъ онъ держалъ ихъ въ

160

ежевых рукавицах, гонялъ бы ихъ за всякій вздоръ, да и не то, чтобы полагаясь на другого, а что-бы самъ-таки лично, гдѣ слѣдуетъ, далъ бы и зуботычину, и подзатыльникъ. — „За- чѣмъ же Чичикову возиться самому и давать подзатыльники? онъ можетъ найти и управителя. — „Да, найдете управителя: всѣ мошенники! — мошенники потому, что господа не занимаются дѣломъ. — „Это правда!" подхватили многіе. — „Знай гос- подинъ самъ хотя сколько-нибудь толку въ хозяйствѣ, да умѣй различать людей — у него будетъ всегда хорошій управитель. " Но управляющій сказалъ, что меньше, какъ за 5.000, нельзя найти хорошаго управителя. Но предсѣдатель сказалъ, что мож- но и за 3.000 сыскать. Но управляющій сказалъ: „Гдѣ же вы его сыщете? развѣ у себя въ носу? " Но предсѣдатель сказалъ: „Нѣтъ не въ носу, а въ здѣшнемъ же уѣздѣ, именно — Петръ Петровичъ Самойловъ: вотъ управитель, какой нуженъ для му- жиковъ Чичикова! " Многіе сильно входили въ положеніе Чичи- кова, и трудность переселенія такого огромнаго количества кресть- янъ ихъ чрезвычайно устрашала; стали сильно опасаться, чтобы не произошло даже бунта между такимъ безпокойнымъ наро- домъ, каковы крестьяне Чичикова. На это полицеймейстеръ за- мѣтилъ, что бунта нечего опасаться, что, въ отвращеніе его, су- ществуетъ власть капитанъ-исправника, что капитанъ-исправ- никъ, хоть самъ и неѣзди, а пошли только на-мѣсто себя одинъ картузъ свой, то одинъ этотъ картузъ погонитъ кресть- янъ до самаго мѣста ихъ жительства. Многіе предложили свои мнѣнія на-счетъ того, какъ пскоренить буйный духъ, обуревав- шій крестьянъ Чичикова. Мнѣнія были всякого рода: были такія, которые ужъ черезчуръ отзывались военностью жестокостью и стро- гостію, едва ли не излишнею; были, однакоже, и такія, которые дышали кротостію. Почтмейстеръ замѣтилъ, что Чичикову пред- стоить священная обязанность, что онъ можетъ сдѣлаться среди своихъ крестьянъ нѣкотораго рода отцомъ, по его выраженію, ввести даже благодѣтельное просвѣщеніе, и при этомъ случаѣ отозвался съ большою похвалою о Ланкастеровой школѣ взаим- наго обученія.

Такимъ образомъ разсуждали и говорили въ городѣ, и мно-

161

гіе, побуждаемые участіемъ, сообщили даже Чичикову лично
нѣкоторые изъ сихъ совѣтовъ, предлагали даже конвой для без-
опаснаго препровожденья крестьянъ до мѣста жительства. За
совѣты Чичиковъ благодарилъ, говоря, что при случаѣ не пре-
минетъ ними воспользоваться, а отъ конвоя отказался рѣшитель-
но, говоря, что онъ совершенно не нуженъ, что купленные имъ
крестьяне отмѣнно смирянаго характера, чувствуютъ сами добро-
вольное расположеніе къ переселенію и что бунта ни въ какомъ
случаѣ между ними быть не можетъ.

Всѣ эти толки и разсужденія произвели, однакожъ, самыя
благопріятныя слѣдствія, какихъ только могъ ожидать Чичи-
ковъ, именно — пронесли слухи, что онъ не болѣе, не менѣе какъ
миллюнщикъ. Жители города и безъ того, какъ уже мы видѣли
въ первой главѣ, душевно полюбили Чичикова, а теперь, послѣ
такихъ слуховъ, полюбили еще душевнѣе. Впрочемъ, если ска-
зать правду, они все были народъ добрый, жили между собою
въ ладу, обращались совершенно по-пріятельски, и бесѣды ихъ
носили печать какого-то особеннаго простодушія и кротости: „Лю-
безный другъ, Илья Ильичъ!“ „Послушай, братъ, Антипаторъ
Захарьевичъ!“ „Ты заврался, мамочка, Иванъ Григорьевичъ.“
Къ почтмейстеру, котораго звали Иванъ Андреевичъ, всегда при-
бавляли: „Шпрехенъ зи дейчѣ Иванъ Андрейчѣ?“ Словомъ, все
было очень семейственно. Многіе были не безъ образованія: пред-
сѣдатель палаты зналъ наизусть „Людмилу“, Жуковскаго, ко-
торая еще была тогда непростывшею новостію, и мастерски чи-
талъ многія мѣста, особенно: „Боръ заснулъ, долина спить“ и
слово: чу такъ, что въ самомъ дѣлѣ видѣлось, какъ будто долина
спить; для большаго сходства, онъ даже въ это время зажмури-
валъ глаза. Почтмейстеръ вдался болѣе въ философію и читалъ
весьма прилежно, даже по ночамъ, Юнговы „Ночи“ и „Ключъ
къ таинствамъ натуры“ Эккартсгаузена, изъ которыхъ дѣлалъ
весьма длинныя выписки; но какого рода онъ были, это никому
не было извѣстно; впрочемъ, онъ былъ острякъ, цвѣтистъ въ
словахъ и любилъ, какъ самъ выражался, уснастить рѣчь. А
уснащивалъ онъ рѣчь множествомъ разныхъ частицъ, какъ-то:
„сударь ты мой, эдакой какой-нибудь, знаете, понимаете, мо-

Соч. Гоголя, Т. ІІІ.

11

162

жете себѣ представить, относительно такъ сказать, нѣкоторымъ образомъ", и прочими, которыя сыпалъ онъ мѣшками; уснащи- валъ онъ рѣчь тоже довольно удачно подмаргиваніемъ, прищу- риваніемъ одного глаза, чтò все придавало весьма ѣдкое выра- женіе многимъ его сатирическимъ намекамъ. Прочіе тоже были, болѣе или менѣе, люди просвѣщенные: кто читалъ Карамзина, кто Московскія Вѣдомости, кто даже и совсѣмъ ничего не читалъ. Кто былъ то, чтò называютъ тюрюкъ, то есть человѣкъ, кото- раго нужно было подымать пинкомъ на что-нибудь; кто былъ просто байбакъ, лежавшій, какъ говорится, весь вѣкъ на боку, котораго даже напрасно было подымать: не встанетъ ни въ ка- комъ случаѣ. На-счетъ благовидности, уже извѣстно, всѣ они были люди надежные, — чахоточнаго между ними никого не было. Всѣ были такого рода, которымъ жены въ нѣжныхъ раз- говорахъ, происходящихъ въ уединеніи, давали названія: ку- бышки, толстунчика, пузанчика, чернушки, кики, жужу и проч. Но, вообще, они были народъ добрый, полны гостепріимства, и человѣкъ, вкусившій съ ними хлѣба-соли, или просидѣвшій ве- черъ за вистомъ, уже становился чѣмъ-то близкимъ, — тѣмъ болѣе Чичиковъ съ своими обворожительными качествами и прі- емами, знавшій въ самомъ дѣлѣ великую тайну нравиться. Они такъ полюбили его, что онъ не видѣлъ средствъ, какъ вырваться изъ города; только и слышалъ онъ: „Ну, недѣльку, еще одну недѣльку поживите съ нами, Павелъ Ивановичъ“, — словомъ, онъ былъ носимъ, какъ говорится, на рукахъ. Но несравненно замѣчательнѣе было впечатлѣніе (совершенный предметъ изумле- нія!), которое произвелъ Чичиковъ на дамъ. Чтобы это сколько- нибудь изъяснить, слѣдовало бы сказать многое о самихъ дамахъ, объ ихъ обществѣ, описать, какъ говорится, живыми красками ихъ душевныя качества, но для автора это очень трудно. Съ одной стороны останавливаетъ его неограниченное почтеніе къ супругамъ сановниковъ, а съ другой стороны... съ другой сто- роны, просто, трудно. Дамъ города N были... нѣтъ, никакимъ образомъ не могу: чувствуется точно робость!... Въ дамахъ го- рода N больше всего замѣчательно было то... Даже странно— совсѣмъ не подымается перо, точно будто свинецъ какой-нибудь

103

сидить въ немъ. Такъ и быть: о характерахъ ихъ, видно, нужно
предоставить сказать тому, у котораго поживѣе краски и по-
больше ихъ на палитрѣ; а намъ придется — развѣ слова два о
наружности да о томъ, чтò поповерхностнѣй. Дамы города Н
были то, чтò называютъ, презентабельны, и въ этомъ отношеніи
ихъ можно было смѣло поставить въ примѣръ всѣмъ другимъ.
Чтò до того, какъ вести себя, соблюсти тонъ, поддержать эти-
кетъ, множество приличій самыхъ тонкихъ, а особенно наблюдіи
моду въ самыхъ послѣднихъ мелочахъ, то въ этомъ онъ офере-
дили даже дамъ петербургскихъ и московскихъ. Одѣвались онъ
съ большимъ вкусомъ, разѣѣзжали по городу въ коляскахъ, какъ
предписывала послѣдняя мода, сзади покачивался лакей, и ли-
врея въ золотыхъ позументахъ. Визитная карточка, будь она
писана хоть на трефовой двойкѣ, или бубновомъ тузѣ, но вещь
была очень священная. Изъ-за нея двѣ дамы, большія пріятель-
ницы и даже родственницы, перессорились совершенно, — именно
за то, что одна изъ нихъ какъ-то манкировала контръ-визитомъ.

И ужъ какъ ни старались потомъ мужья и родственники прими-
рить ихъ, но нѣтъ, оказалось, что все можно сдѣлать на свѣтѣ,
одного только нельзя: примирить двухъ дамъ, поссорившихся за
манкировку визита. Такъ объ дамы и остались во взаимномъ не-
расположеніи, по выраженію городскаго свѣта. Насчетъ занятія
первыхъ мѣстъ происходило тоже множество весьма сильныхъ
сценъ, внушавшихъ мужьямъ иногда совершенно рыцарскія, ве-
ликодушныя понятія о заступничествѣ. Дуэли, конечно, между
ними не происходило, потому что всѣ были гражданскіе чинов-
ники, но за то одинъ другому старался напакостить, гдѣ было
можно, чтò, какъ извѣстно, подъ-часъ бываетъ тяжелѣе всякой
дуэли. Въ нравахъ дамы города N были строги, исполнены бла-
городнаго негодованія противу всего порочнаго и всякихъ со-
блазновъ, казнили безъ всякой пощады всякія слабости. Если
же между ними и происходило какое нибудь то, чтò называютъ
другое-третью, то оно происходило въ тайнѣ, такъ что не было
подаваемо никакого вида, что происходило; сохранялось все до-
стоинство, и самый мужъ такъ былъ приготовленъ, что если и
видѣлъ другое-третью, или слышалъ о немъ, то отвѣчалъ ко-

11*

164

ротко и благоразумно пословицею: Кому какое дъло, что кума
съ кумомъ сидѣла? Еще нужно сказать, что дамы города N от-
личались, подобно многимъ дамамъ петербургскимъ, необыкно-
венною осторожностію и приличіемъ въ словахъ и выраженіяхъ.
Никогда не говорили онѣ: я высморкалась, я вспотѣла, я плю-
нула, а говорили: я облегчила себѣ носъ, я обошлась посред-
ствомъ платка. Ни въ какомъ случаѣ нельзя было сказать: этотъ
стаканъ или тарелка воняетъ. И даже нельзя было сказать ни-
чего такого, чтò бы подало намекъ на это, а говорили вмѣсто
того: этотъ стаканъ не хорошо ведетъ себя, или что-нибудь въ
родѣ этого. Чтобы еще болѣе облагородить русскій языкъ, по-
ловина почти словъ была выброшена вовсе изъ разговора, и по-
тому весьма часто было нужно прибѣгать къ французскому языку;
за то ужъ тамъ, по-французски, другое дѣло: тамъ позволялись
такія слова, которые были гораздо пожестче упомянутыхъ. Итакъ,
вотъ чтò можно сказать о дамахъ города N, говоря поверхност-
нѣй. Но если заглянуть поглубже, то, конечно, откроется много
иныхъ вещей; но весьма опасно заглядывать поглубже въ дамскія
сердца. Итакъ, ограничась поверхностью, будемъ продолжать.
До сихъ поръ всѣ дамы какъ-то мало говорили о Чичиковѣ,
отдавая впрочемъ ему полную справедливость въ пріятности
свѣтскаго обращенія; но съ тѣхъ поръ, какъ пронеслись слухи
объ его милліонствѣ, отыскались и другія качества. Впрочемъ да-
мы были вовсе не интересаніе: виною всему слово милліонщикъ,
не самъ милліонщикъ, а именно одно слово; ибо въ одномъ звукѣ
этого слова, мимо всякого денежнаго мѣшка, заключается что-то
такое, которое дѣйствуетъ и на людей-подлецовъ, и на людей
ни то, ни се, и на людей хорошихъ, словомъ, — на всѣхъ дѣй-
ствуетъ. Милліонщикъ имѣетъ ту выгоду, что можетъ видѣть
подлость, совершенно безкорыстную, чистую подлость, не осно-
ванную ни на какихъ разсчетахъ; многіе очень хорошо знаютъ,
что ничего не получатъ отъ него и не пмѣютъ никакого права
получить, но непремѣнно хоть забѣгутъ ему впередъ, хоть засмѣ-
ются, хоть снимуть шляпу, хоть напросятся насильно на тотъ
обѣдъ, куда узнаютъ, что приглашенъ милліонщикъ. Нельзя
сказать, чтобы это нѣжное расположеніе къ подлости было по-

165

чувствовано дамами; однакоже во многихъ гостинныхъ стали говорить, что, конечно, Чичиковъ не первый красавецъ, но за то таковъ, какъ слѣдуетъ быть мущинѣ, что будь онъ немного толще, или полнѣе, ужъ это было бы нехорошо. При этомъ было сказано какъ-то даже нѣсколько обидно на счетъ тоненькаго мущины, — что онъ больше ничего, какъ что-то въ родѣ зубочистки, а не человѣка. Въ дамскихъ нарядахъ оказались многія разныя прибавленія. Въ гостинномъ дворѣ сдѣлалась толкотня, чуть не давка; образовалось даже гулянье, — до такой степени наѣхало экипажей. Купцы изумились, увидя, какъ нѣсколько кусковъ матерій, привезенныхъ ими съ ярмарки и не сходившихъ съ рукъ по причинѣ цѣны, показавшейся высокою, пошли вдругъ въ ходъ и были раскуплены на-расхватъ. Во время объѣдни, у одной изъ дамъ замѣтили внизу платья такое руло, которое растопырило его на полцеркви, такъ что частный приставъ, находившійся тутъ же, далъ приказаніе подвинуться народу подалѣе, то-есть поближе къ паперти, чтобы какъ-нибудь не измился туалетъ ея высокоблагородія. Самъ даже Чичиковъ не могъ отчасти не замѣтить такого необыкновеннаго вниманія. Одинъ разъ, возвратясь къ себѣ домой, онъ нашелъ на столѣ у себя письмо. Откуда и кто принесъ его, ничего нельзя было узнать: трактирный слуга отозвался, что принесли-де и не велѣли сказывать, отъ кого. Письмо начиналось очень рѣшительно, именно такъ: „Нѣтъ, я должна къ тебе писать!“ Потомъ говорено было о томъ, что есть тайное сочувствіе между душами; эта истина скрѣплена была нѣсколькими точками, занявшими почти полстроки. Потомъ слѣдовало нѣсколько мыслей, весьма замѣчательныхъ по своей справедливости, такъ что считаемъ почти необходимымъ ихъ выписать: „Чтò жизнь наша? — Долина, гдѣ поселились горести. Чтò свѣтъ? — Толпа людей которая не чувствуетъ.“ За тѣмъ писавшая упоминала, что омочаетъ слезами строки нѣжной матери, которая, протекло двадцать пять лѣтъ, какъ уже не существуетъ на свѣтѣ; притлашала Чичикова въ пустыню— оставить навсегда городъ, гдѣ люди въ душныхъ оградахъ не пользуются воздухомъ; окончаніе письма отзывалось даже рѣшительнымъ отчаяньемъ и заключалось такими стихами:

166

Двѣ горлицы покажутъ
Тебѣ мой хладный прахъ,
Воркуя томно, скажутъ,
Что она умерла во слезахъ.

Въ послѣдней строкѣ не было размѣра, но это, впрочемъ, ни-чего: письмо было написано въ духѣ тогдашняго времени. Ни-какой надписи тоже не было: ни имени, ни фамиліи, ни даже мѣсяца и числа. Въ postscriptum было только прибавлено, что его собственное сердце должно отгадать писавшую, и что на балѣ у губернатора, имѣющемъ быть завтра, будетъ присутствовать самъ оригиналъ.

Это очень его заинтересовало. Въ анонимѣ было такъ много заманчиваго и подстрекающаго любопытство, что онъ перечель и въ другой, и въ третій разъ письмо, и наконецъ сказалъ: „Любонытно бы, однакожъ, знать, кто бы такая была писавшая!" Словомъ, дѣло, какъ видно, сдѣлалось серьезно; болѣе часу онъ все думалъ объ этомъ, наконецъ, разставивъ руки и наклоня го-лову, сказалъ: „А письмо очень, очень кудряво написано!" По-темъ, само собой разумѣется, письмо было свернуто и уложено въ шкатулку, въ сосѣдствѣ съ какою-то афишею и пригласпитель-нымъ свадебнымъ билетомъ, семь лѣтъ сохранявшимся въ томъ же положеніи и на томъ же мѣстѣ. Немного спустя, принесли къ нему, точно, приглашене на балъ къ губернатору — дѣло весьма обыкновенное въ губернскихъ городахъ: гдѣ губернаторъ, тамъ и балъ, иначе никакъ не будетъ надлежащей любви и уваженія со стороны дворянства.

Все постороннее было въ ту же минуту оставлено и отстранено прочь, и все было устремлено на приготовленіе къ балу: ибо, точно, было много побудительныхъ и задирающихъ причинъ. За то, можетъ-быть, отъ самаго созданья свѣта не было употреблено столько времени на туалетъ. Цѣлый часъ былъ посвященъ только на одно разсматривание лица въ зеркалѣ. Пробовалось собRICТЬ ему множество разныхъ выраженийъ: то важное и степенное, то почтительное, но съ нѣкоторою улыбкою, то просто почтительное безъ улыбки; отпущено было въ зеркало нѣсколько поклоновъ въ сопровожденіи неласныхъ звуковъ, отчасти похожихъ на французскіе, хотя по-французски Чичиковъ не зналъ

167

вовсе. Онъ сдѣлалъ даже самому себѣ множество пріятныхъ сюр-
призовъ, подмитнулъ бровью и губами и сдѣлалъ кое-что даже
языкомъ; словомъ, мало ли чего не дѣлаешь, оставшись одинъ,
чувствуя при томъ, что хорошъ, да къ тому же будучи увѣренъ,
что никто не заглядываетъ въ щелку? Наконецъ онъ слегка треп-
нулъ себя по подбородку, сказавши: „Ахъ ты, мордашка эдакой!“
и сталъ одѣваться. Самое довольное расположеніе сопровождало
его во все время одѣванія: надѣвая подтяжки, или повязывая
галстукъ, онъ расшаркивался и кланялся съ особенною ловкостію,
и хотя никогда не танцовалъ, но сдѣлалъ антраша. Это антраша
произвело маленькое невинное слѣдствіе: задрожалъ комодъ и упа-
ла со стола щетка.

Появленіе его на балѣ произвело необыкновенное дѣйствіе.
Все, чтò ни было, обратилось къ нему на-встрѣчу, — кто съ кар-
тами въ рукахъ, кто на самомъ интересномъ пунктѣ разговора,
произнесши: „А нижній земскій судъ отвѣчаетъ на это...“ Но чтò
такое отвѣчаетъ земскій судъ, ужъ это онъ бросилъ въ сторону
и спѣшилъ съ привѣтствіемъ къ нашему терою: „Павелъ Ива-
новичъ! Ахъ Боже мой, Павелъ Ивановичъ! Любезный Павелъ
Ивановичъ! Почтеннѣйшій Павелъ Ивановичъ! Душа моя, Па-
велъ Ивановичъ! Вотъ вы гдѣ, Павелъ Ивановичъ! Вотъ онъ,
нашъ Павелъ Ивановичъ! Позвольте прижать васъ, Павелъ Ива-
новичъ! Давайте-ка его сюда, вотъ я его поцѣлую покрѣпче,
моего дорогого Павла Ивановича!“ Чичиковъ разомъ почувство-
валъ себя въ нѣсколькихъ объятіяхъ. Не успѣлъ совершенно вы-
карабкаться изъ объятій предсѣдателя, какъ очутился уже въ
объятіяхъ полицеймистера; полицейместеръ сдалъ его инспектору
врачебной управы; инспекторъ врачебной управы — откупщику,
откупщикъ — архитектору... Губернаторъ, который въ то время
стоялъ возлѣ дамъ и держалъ въ одной рукѣ конфектный билетъ
и болонку, увидя его, бросилъ на полъ и билетъ и болонку, —
только завизжала собачонка. Словомъ, распространилъ онъ ра-
дость и веселье необыкновенное. Не было лица, на которомъ бы
не выразилось удовольствіе или, по крайней мѣрѣ, отраженіе
всеобщаго удовольствія. Такъ бываетъ на лицахъ чиновниковъ
во время осмотра пріѣхавшимъ начальникомъ ввѣренныхъ управ-

168

ленію ихъ мѣстъ, послѣ того какъ уже первый страхъ прошелъ, они увидѣли, что многое ему нравится и онъ самъ изволилъ на- конецъ пошутить, то-есть произнести съ пріятною усмѣшкой нѣ- сколько словъ. Смѣются вдвое въ отвѣтъ на это обступившіе его приближенные чиновники; смѣются отъ души тѣ, которые, вopro- чемъ, нѣсколько плохо услыхали произнесенные имъ слова, и, на- конецъ, стоящій далеко у дверей, у самаго выхода, какой-нибудь полицейскій, отъ роду не смѣявшійся во всю жизнь свою и только- что показавшій передъ тѣмъ народу кулакъ, и тотъ, по неизмѣн- нымъ законамъ отраженія, выражаетъ на лицѣ своемъ какую-то улыбку, хотя эта улыбка болѣе похожа на то, какъ бы кто-нибудь собирался чихнуть послѣ крѣпкаго табаку. Герой нашъ отвѣчалъ всемъ и каждому, и чувствовалъ какую-то ловкость необыкновен- ную: раскланивался направо и налѣво, по обыкновенію своему, нѣсколько на бокъ, но совершенно свободно, такъ что очаровалъ всемъ. Дамы тутъ же обступили его блестящею гирляндою и на- несли съ собой цѣлыя облака всякого рода благоуханій: одна дн- шала розами, отъ другой несло весной и фіалками, третья вся насквозь была продушена резедой; Чичиковъ подымалъ только носъ къ верху да нюхалъ. Въ нарядахъ ихъ вкусу было пропасть: муслины, атласы, кисеи были такихъ блѣдныхъ модныхъ цвѣ- товъ, какимъ даже и названья нельзя было прибрать, — до та- кой степени дошла тонкость вкуса; ленточные банты и цвѣточные букеты порхали тамъ и сямъ по платьямъ, въ самомъ картинномъ безпорядкѣ, хотя надъ этимъ безпорядкомъ трудилась многого поря- дочная голова; легкій головной уборъ держался только на однихъ ушахъ и, казалось, говорилъ: „Эй, улечу! жаль только, что не по- дыму съ собой красавицу!“ таліи были обтянуты и имѣли самыя крѣпкія и пріятныя для глазъ формы (нужно замѣтить, что во- обще всемъ дамы города N были нѣсколько полны, но шнуровались такъ искусно и имѣли такое пріятное обращеніе, что толщины никакъ нельзя было примѣтить). Все было у нихъ придумано и предусмотрѣно съ необыкновенною осмотрительностію: шея, плечи были открыты именно на столько, на сколько нужно, и ни- какъ не дальше; каждая обнажила свои владѣнія до тѣхъ поръ, пока чувствовала, по собственному убѣжденію, что онѣ способны

169

погубить человѣка; остальное все было припрятано съ необыкновеннымъ вкусомъ: или какой-нибудь легенькій галстукъ изъ ленты легче пирожнаго, извѣстнаго подъ именемъ почѣлуга, эөирно обнималъ шею, или выпущены были изъ-за плечь, изъ-подъ платья, маленькія зубчатыя стѣнки изъ тонкаго батиста, извѣстныя подъ именемъ скромностей. Эти скромности скрывали напереди и сзади то, что уже не могло нанести гибели человѣку, а между тѣмъ заставляли подозрѣвать, что тамъ-то именно и была самая погибель. Длинныя перчатки были надѣты не вплоть до рукавовъ, но обдуманно оставляли обнаженными возбудительныя части рукъ повыше локтя, которые у многихъ дышали завидною полнотою; у иныхъ даже лопнули лайковыя перчатки, побужденные надвинуться далѣе. Словомъ, кажется, какъ будто на всемъ было написано: „Нѣтъ, это не губернія, это столица, это самъ Парижъ!“ Только мѣстами вдругъ высовывался какой-нибудь невиданный землею чепецъ, или даже какое-то, чуть не павлиное, перо, въ противность всѣмъ модамъ, по собственному вкусу. Но ужъ безъ этого нельзя; таково свойство губернскаго города: гдѣ-нибудь ужъ онъ непремѣнно оборвется. Чичиковъ, стоя передъ ними, думалъ: „Которая, однакоже, сочинительница письма?“ и высунулъ было впередъ носъ; но по самому носу дернулъ его цѣлый рядъ локтей, обшлаговъ, рукавовъ, концовъ лентъ, душистыхъ шемизезотокъ и платьевъ. Галопадъ летѣлъ во всю пропалую: почтмейстерша, капитанъ-исправникъ, дама съ голубымъ перомъ, дама съ бѣлымъ перомъ, грузинскій князь Чипхайхилидзевъ, чиновникъ изъ Петербурга, чиновнику изъ Москвы, Французъ Куку, Перхуновскій, Беребендовскій — все поднялось и понеслось...

„Вона! пошла писать губернія!“ проговорилъ Чичиковъ, понятившись назадъ, и, какъ только дамы разсѣлись по мѣстамъ, онъ вновь началъ выглядывать, нельзя ли по выраженію въ лицѣ и въ глазахъ узнать, которая была сочинительница, но никакъ нельзя было узнать ни по выраженію въ лицѣ, ни по выраженію въ глазахъ, которая была сочинительница. Вездѣ было замѣтно такое чуть-чуть обнаруженное, такое неуловимо тонкое, — у, какое тонкое!... „Нѣтъ“, сказалъ самъ въ себѣ Чичиковъ, „женщины, — это такой предметъ....“ здѣсь онъ и

170

рукой махнулъ: „просто и говорить нечего! Поди-ка попробуй
разсказать или передать все то, чтò бѣгаетъ на ихъ лицахъ, —
всѣ тѣ излучинки, намеки... а вотъ, просто, ничего не передашь!
Одни глаза ихъ такое безконечное государство, въ которое за-
ѣхалъ человѣкъ — и поминай, какъ звали! Ужъ его оттуда ни
крючкомъ, ничѣмъ не вытащишь. Ну, попробуй, напримѣръ,
разсказать одинъ блескъ ихъ: влажный, бархатный, сахарный —
Богъ ихъ знаетъ, какого нѣтъ еще! и жесткій, и мягкій, и да-
же совсѣмъ томный, или, какъ иные говорятъ, въ нѣгѣ, или безъ
нѣги, но пуще нежели въ нѣгѣ, — такъ вотъ зацѣпитъ за сердце,
да и поведетъ по всей душѣ, какъ будто смычкомъ. Нѣтъ, прос-
то не приберешь слова: галантёрная половина человѣческаго ро-
да, да и ничего больше!“

Виновать! кажется, изъ устъ нашего героя излетѣло словцо,
подмѣченное на улицѣ. Чтò-жъ дѣлать? таково на Руси положе-
ніе писателя! Впрочемъ, если слово изъ улицы попало въ книгу,
не писатель виноватъ, виноваты читатели, и прежде всего чита-
тели высшаго общества: отъ нихъ первыхъ не услышишь ни
одного порядочнаго русскаго слова, а франгузскими, нѣмецкими
и англійскими они, пожалуй, надѣлать въ такомъ количествѣ,
что и не захочешь, и надѣлать даже съ сохраненіемъ всѣхъ воз-
можныхъ произношеній, — по-франгузски въ носъ и картавя,
по-англійски произнесутъ, какъ слѣдуетъ птицѣ; и даже физі-
огномію сдѣлаютъ птичью, и даже посмѣются надъ тѣмъ, кто не
съумѣетъ сдѣлать птичьей физіогноміи. А вотъ только русскимъ
ничѣмъ не надѣлать, развѣ изъ патріотизма выстроятъ для се-
бя на дачѣ избу въ русскомъ вкусѣ. Вотъ каковы читатели выс-
шаго сословія, а за ними и всѣ причитающіе себя къ высшему сос-
ловію! А между тѣмъ какая взыскательность! Хотятъ непремѣн-
но, чтобы все было написано языкомъ самымъ строгимъ, очищен-
нымъ и благороднымъ, — словомъ, хотятъ, чтобы русскій языкъ
самъ собою ниспустился вдругъ съ облаковъ, обработанный какъ
слѣдуетъ, и сѣлъ бы имъ прямо на языкъ, а имъ бы больше ни-
чего, какъ только разинуть рты да выставить его. Конечно, муд-
рена женская половина человѣческаго рода, но почтенные чи-
татели, надо признаться, бываютъ еще мудренѣе.

171

А Чичиковъ приходилъ между тѣмъ въ совершенное недоумѣніе рѣшить, которая изъ дамъ была сочинительница письма. Попробовавши устремить внимательнѣе взоръ, онъ увидѣлъ, что съ дамской стороны тоже выражалось что-то такое, ниспосылающее вмѣстѣ и надежду, и сладкія муки въ сердце бѣднаго смертнаго, что онъ наконецъ сказалъ: „Нѣтъ, никакъ нельзя угадать!“ Это, однакоже, никакъ не уменьшило веселаго расположенія духа, въ которомъ онъ находился. Онъ непринужденно и ловко размѣнялся съ нѣкоторыми изъ дамъ пріятными словами, подходилъ къ той и другой дробнымъ, мелкимъ шагомъ, или, какъ говорятъ, сѣменилъ ножками, какъ обыкновенно дѣлаютъ маленькіе старички-щоголи на высокихъ каблукахъ, называемые мышиными жеребчиками, забѣгающіе весьма проворно около дамъ. Посѣмнивши съ довольно ловкими поворотами направо и налѣво, онъ подшаркнулъ тутъ же ножкой, въ видѣ коротенькаго хвостика, или на подобіе запятой. Дамы были очень довольны и не только отыскали въ немъ кучу пріятностей и любезностей, но даже стали находить величественное выраженіе въ лицѣ, что-то даже марсовское и военное, что, какъ извѣстно, очень нравится женщинамъ. Даже изъ-за него уже начинали нѣсколько ссориться: замѣтивши, что онъ становился обыкновенно около дверей, нѣкоторыя наперерывъ спѣшили занять стулъ поближе къ дверямъ, и когда одной посчастливилось сдѣлать это прежде, то едва не произошла пренепріятная исторія, и многимъ, желавшимъ себѣ сдѣлать то же, показалось уже черезчуръ отвратительной подобной наглость.

Чичиковъ такъ занялся разговорами съ дамами, или, лучше, дамы такъ заняли и закружили его своими разговорами, подсыпая кучу самыхъ замысловатыхъ и тонкихъ аллегорій, которые всѣ нужно было разгадывать, отъ чего даже выступилъ у него на лбу потъ, — что онъ позабылъ исполнить долгъ причія и подойти прежде всего къ хозяйкѣ. Вспомнилъ онъ объ этомъ уже тогда, когда услышалъ голосъ самой губернаторши, стоявшей передъ нимъ уже нѣсколько минутъ. Губернаторша произнесла нѣсколько ласковымъ и лукавымъ голосомъ, съ пріятнымъ потряхиваніемъ головы: „А, Павелъ Ивановичъ, такъ

172

вотъ какъ вы!..." Въ точности не могу передать словъ губер-
наторши, но было сказано что-то исполненное большой любез-
ности, въ томъ духѣ, въ которомъ изъясняются дамы и кавалеры
въ повѣстяхъ нашихъ свѣтскихъ писателей, охотниковъ описы-
вать гостинныя и похвалиться знаниемъ высшаго тона, — въ
духѣ того, что „неужели овладѣли такъ вашимъ сердцемъ, что
въ немъ нѣтъ болѣе ни мѣста, ни самаго тѣснаго уголка для без-
жалостно позабытыхъ вами?" Герой нашъ поворотился въ ту же
минуту къ губернаторшѣ и уже готовъ былъ отпустить ей отвѣтъ,
вѣроятно, ничѣмъ не хуже тѣхъ, какіе отпускаютъ въ модныхъ
повѣстяхъ Звонскіе, Линскіе, Лидины, Гремины и всякіе ловкіе
военные люди, какъ невзначай поднявши глаза, остановился
вдругъ, будто оглушенный ударомъ.

Передъ нимъ стояла не одна губернаторша. Она держала подъ
руку молоденькую шестнадцати-лѣтнюю дѣвушку, свѣженькую
блондинку, съ тоненькими и стройными чертами лица, съ острѣ-
кимъ подбородкомъ, съ очаровательно круглившимся оваломъ
лица, какое художникъ взялъ бы въ образецъ для мадонны п
какое только рѣдкимъ случаемъ попадается на Руси, гдѣ любить
все оказаться въ широкомъ размѣрѣ, все, чтò ни есть: и горы,
и лѣса, и стени, и лица, и губы, и ноги, — ту самую блондинку,
которую онъ встрѣтилъ на дорогѣ, ѣхавши отъ Ноздрева, когда,
по глупости кучеровъ, или лошадей, ихъ экипажи такъ странно
столкнулись, перепутавшись упряжью и дядя Митяй съ дядею
Миняемъ взялись распутывать дѣло. Чичиковъ такъ смѣшался,
что не могъ произнести ни одного толковаго слова и пробормо-
талъ чортъ знаетъ чтò такое, чего бы ужъ никакъ не сказалъ
ни Греминъ, ни Звонскій, ни Лидинъ.

— Вы не знаете еще моей дочери? сказала губернаторша: —
институтка, только что выпущена.

Онъ отвѣчалъ, что уже имѣлъ счастіе нечаяннымъ образомъ
познакомиться; попробовалъ еще кое-что прибавить, но кое-что
совсѣмъ не вышло. Губернаторша, сказавъ два-три слова, нако-
нецъ отошла съ дочерью въ другой конецъ залы къ другимъ
гостямъ; а Чичиковъ все еще стоялъ неподвижно на одномъ и томъ
же мѣстѣ, какъ человѣкъ, который весело вышелъ на улицу съ

173

тѣмъ, чтобы прогуляться, съ глазами, расположенными глядѣть на все, и вдругъ неподвижно остановился, вспомнивъ, что онъ позабылъ что-то, и ужъ тогда глупѣе ничего не можетъ быть такого человѣка: вмигъ беззаботное выраженіе слетаетъ съ лица, онъ силится припомнить, чтіо позабылъ онъ: не платокъ ли? но платокъ въ карманѣ; не деньги ли? но деньги тоже въ карманѣ: все кажется при немъ, а между тѣмъ какой-то невѣдомый духъ шепчетъ ему въ уши, что онъ позабылъ что-то; и вотъ уже глядить онъ растерянно и смутно на движущуюся толпу передъ нимъ, на летающіе экипажи, на кивера и ружья проходящаго полка, на вывѣску, и ничего хорошаго не видить. Такъ и Чичиковъ вдругъ сдѣлался чуждымъ всему, что ни происходило вокругъ него. Въ это время изъ дамскихъ благовонныхъ устъ къ нему устремилось множество намековъ и вопросовъ, проникнутыхъ насквозь тонкостію и любезностію: „Позволено ли намъ, бѣднымъ жителямъ земли, быть такъ дерзкими, чтобы спросить васъ, о чемъ мечтаете? — Гдѣ находятся тѣ счастливыя мѣста, въ коротыхъ порхаетъ мысль ваша? — Можно ли знать имя той, короткая погрузила васъ въ эту сладкую долину задумчивости?“ Но онъ отвѣчалъ на все рѣшительнымъ невниманіемъ и пріятныя фразы канули, какъ въ воду. Онъ даже до того былъ неучтивъ, что скоро ушелъ отъ нихъ въ другую сторону, желая повысਮотрѣть, куда ушла губернаторша съ своей дочкой. Но дамы, кажется, не хотѣли оставить его такъ скоро: каждая внутренно рѣшилась употребить всевозможныя орудія, столь опасныя для сердецъ нашихъ, и пустить въ ходъ все, чтіо было лучшаго. Нужно замѣтить, что у нѣкоторыхъ дамъ — я говорю у нѣкоторыхъ: это не то, что у всѣхъ, — есть маленькая слабость: если онъ замѣтятъ у себя что-нибудь особенно хорошее — лобъ ли, ротъ ли, руки ли — то уже думаютъ, что лучшая часть лица ихъ такъ первая и бросится всѣмъ въ глаза, и всѣ вдругъ заговорятъ въ одинъ голосъ: „Посмотрите, посмотрите, какой у ней прекрасный греческій носъ!“ или: „какой правильный, очаровательный лобъ!“ У которой же хороши плечи, та увѣрена заранѣе, что всѣ молодые люди будутъ совершенно восхищены и, то и дѣло, станутъ повторять въ то время, когда она будетъ прохо-

174

дить мимо: „Ахъ, какія чудесныя у этой плечи!“ а на лицо, волосы, носъ, лобъ даже не взглянутъ, если же и взглянутъ, то какъ на что-то постороннее. Такимъ образомъ думаютъ иныя дамы. Каждая дама дала себѣ внутренній объѣтъ быть какъ можно очаровательнѣй въ танцахъ и показать во всемъ блескѣ превосходство того, что у нея было самаго превосходнаго. Почтмейстерша, вальсируя, съ такой томностію опустила на бокъ голову, что слышалось въ самомъ дѣлѣ что-то неземное. Одна очень любезная дама, которая пріѣхала вовсе не съ тѣмъ, чтобы танцевать, по причинѣ приключившагося, какъ сама выразилась, небольшого инкомодите въ видѣ горошинки на правой ногѣ, въ слѣдствіе чего должна была даже надѣть илисовые сапоги, — не вытерпѣла, однакоже, и сдѣлала нѣсколько круговъ въ илисовыхъ сапогахъ, для того именно, чтобы почтмейстерша не забрала въ самомъ дѣлѣ слишкомъ много себѣ въ голову.

Но все это никакъ не произвело предполагаемаго дѣйствія на Чичикова. Онъ даже не смотрѣлъ на круги, производимые дамами, но безпрестанно подымался на ципочки выглядывать поверхъ головъ, куда бы могла забраться занимательная блондинка; при-&mdash;далъ и внизъ тоже, высматривая промежъ плечей и спинъ, наконецъ доискался и увидѣлъ ее, сидящую вмѣстѣ съ матерью, надъ которою величаво колебалась какая-то восточная чалма съ перомъ. Казалось, какъ будто онъ хотѣлъ взять ихъ приступомъ. Весеннее ли расположеніе подѣйствовало на него, или толкаль его кто сзади, только онъ протѣснялся рѣшительно впередъ, несмотря ни на что: откупщикъ получилъ отъ него такой толчокъ, что пошатнулся и чуть-чуть удержался на одной ногѣ, не то бы, конечно, повалилъ за собою цѣлый рядъ; почтмейстеръ тоже отступился и посмотрѣлъ на него съ изумленіемъ, смѣшаннымъ съ довольно тонкою ироніей, но онъ на нихъ не поглядѣлъ: онъ видѣлъ только вдали блондинку, надѣвавшую длинную перчатку и, безъ сомнѣнія, сгрававшую желаніемъ пуститься летать по паркету. А ужъ тамъ въ сторонѣ четыре пары откалывали мазуру; каблуки ломали полъ, и армейскій штабсъ-капитанъ работалъ и душою и тѣломъ, и руками и ногами, отвертывая такія па, какихъ и во снѣ никому не случалось отвертывать.

175

Чичиковъ прошмыгнулъ мимо мазурки, почти по самымъ каблукамъ, и прямо къ тому мѣсту, гдѣ сидѣла губернаторша съ дочкой. Однакожъ онъ подступилъ къ нимъ очень робко, не сѣменилъ такъ бойко и франтовски ногами, даже нѣсколько замялся, и во всѣхъ движеніяхъ оказалось какая-то неловкость.

Нельзя сказать навѣрно, точно ли пробудилось въ нашемъ героѣ чувство любви; даже сомнительно, чтобы господа такого рода, то-есть не такъ чтобы толстые, однакожъ и не то чтобы тонкіе, способны были къ любви; но при всемъ томъ здѣсь было что-то такое странное, что-то въ такомъ родѣ, чтò онъ самъ не могъ себѣ объяснить: ему показалось, какъ самъ онъ потомъ сознавался, что весь балъ, со всѣмъ своимъ говоромъ и шумомъ, сталъ на нѣсколько минутъ какъ-будто гдѣ-то вдали; скрышки и трубы нарѣзывали гдѣ-то за горами, и все подернулось туманомъ, похожимъ на небрежно замалеванное поле на картинѣ, и изъ этого мтлистаго, кое-какъ набросаннаго поля выходили ясно и оконченно только однѣ тонкія черты увлекательной блондинки: ея овальнокруглившееся личико, ея тоненькій, тоненькій станъ, какой бываетъ у институтки въ первые мѣсяцы послѣ выпуска, ея бѣлое, почти простое платьице, легко и ловко обхватившее во всѣхъ мѣстахъ молоденькіе стройные члены, которые обозначались въ какихъ-то чистыхъ линіяхъ. Казалось, она вся походила на какую-то игрушку, отчетливо выточенную изъ слоновой кости; она только одна бѣлѣла и выходила прозрачною и свѣтлою изъ мутной и непрозрачной толны.

Видно, такъ ужъ бываетъ на свѣтѣ; видно, и Чичиковы, на нѣсколько минутъ въ жизни, обращаются въ поэтовъ; но слово поэтъ будетъ уже слишкомъ. По крайней мѣрѣ онъ почувствовалъ себя совершенно чѣмъ-то въ родѣ молодого человѣка, чуть-чуть не гусаромъ. Увидѣвши возвѣ нихъ пустой стулъ, онъ тотчасъ его занялъ. Разговоръ сначала не клеился, но послѣ дѣло пошло, и онъ началъ даже получать форсъ, но.... Здѣсь, къ величайшему прискорбію, надобно замѣтить, что люди степенные и занимающіе важныя должности какъ-то немного тяжеловаты въ разговорахъ съ дамами; на это мастера господа ручики, и никакъ не далѣе капитанскихъ чиновъ. Какъ они

176

дѣлаютъ, Богъ ихъ вѣдаетъ: кажется, и не очень мудреныя вещи говорятъ, а дѣвица, то и дѣло, качается на стулѣ отъ смѣха; статскій же совѣтникъ Богъ знаетъ чтο разскажетъ: или поведетъ рѣчь о томъ, что Россія очень пространное государство, или отпуститъ комплиментъ, который, конечно, выдуманъ не безъ остроумія, но отъ него ужасно пахнетъ книгою; если же скажетъ что-нибудь смѣшное, то самъ несравненно больше смѣется, чѣмъ та, которая его слушаетъ. Здѣсь это замѣчено для того, чтобы читатели видѣли, почему блондинка стала зѣвать во время разсказовъ нашего героя. Герой, однакоже, совѣмъ этого не замѣчалъ, разсказывая множество пріятныхъ вещей, которыя уже случалось ему произноситі. въ подобныхъ случаяхъ въ разныхъ мѣстахъ, именно: въ Симбирской губерніи, у Софрона Ивановича Безпечнаго, гдѣ были тогда дочь его Аделаида Софроновна съ тремя золовками: Марьей Гавриловной, Александрой Гавриловной и Адельгейдой Гавриловной; у Өедора Өедоровича ПерекрОвева, въ Рязанской губерніи; у Фрола Васильевича Побѣдоноснаго, въ Пензенской губерніи, и у брата его, Петра Васильевича, гдѣ были: свояченица его, Катерина Михайловна, и внучатныя сестры ея, Роза Өедоровна и Эмилія Өедоровна; въ Вятской губерніи у Петра Варсонофьевича, гдѣ была сестра невѣсткі его, Пелагея Егоровна, съ племянницей, Софьей Ростиславной, и двумя сводными сестрами, Софіей Александровной и Маклатурой Александровной.

Всѣмъ дамамъ совершенно не понравилось такое обожденіе Чичикова. Одна изъ нихъ нарочно прошла мимо его, что-бы дать ему это замѣтить, и даже задѣла блондинку довольно не брежно толстымъ руло своего платья, а шарфомъ, который порхалъ вокругъ плечъ ея, распорядилась такъ, что онъ махнулъ концомъ своимъ ее по самому лицу; въ то же самое время позади его изъ однихъ дамскихъ устъ изнеслось, вмѣстѣ съ запахомъ фіялокъ, довольно колкое и язвительное замѣчаніе. Но если онъ не услышалъ въ самомъ дѣлѣ, или прикинулся, что не услышалъ, только это было нехорошо, ибо мнѣніемъ дамъ нужно дорожить: въ этомъ онъ и раскаялся, но уже послѣ, стало-быть поздно.

Негодованіе, во всѣхъ отношеніяхъ справедливое, изобрази-

177

лось во многихъ лицахъ. Какъ ни великъ былъ въ обществѣ
вѣсъ Чичикова, хотя онъ и милліонщикъ, и въ лицѣ его выра-
жалось величіе и даже что-то марсовское и военное, но есть ве-
щи, которыхъ дамы не простятъ никому, будь онъ кто бы ни
было, и тогда прямо пиши — пропало! Есть случаи, гдѣ жен-
щина, какъ ни слаба и безсильна характеромъ въ сравненіи съ
мущиною, но становится вдругъ тверже не только мущины, но
всего, что ни есть на свѣтѣ. Пренебреженіе, оказанное Чичи-
ковымъ, почти неумышленное, возстановило между дамами даже
согласіе, бывшее было на краю ногибели по случаю завладѣнія
стуломъ. Въ произнесенныхъ имъ невзначай какихъ-то сухихъ
и обыкновенныхъ словахъ нашли колкіе намеки. Въ довершеніе
бѣдъ какой-то изъ молодыхъ людей сочинилъ тутъ же сатири-
ческіе стихи на танцовавшее общество, безъ чего, какъ извѣстно,
никогда почти не обходится на губернскихъ балахъ. Эти стихи
были приписаны тутъ же Чичикову. Негодованье росло, и дамы
стали говорить о немъ въ разныхъ углахъ самымъ неблатопрі-
ятнымъ образомъ, а бѣдная институтка была уничтожена совер-
шенно, и приговоръ ея уже былъ подписанъ.

А между тѣмъ герою нашему готовилась пренепріятнѣйшая
неожиданность: въ то время, когда блондинка зѣвала, а онъ раз-
сказывалъ ей кое-какія въ разныя времена случившіясл исто-
рійки и даже коснулся было греческаго философа Діогена, по-
казался изъ послѣдней комнаты Ноздревъ. Изъ буфета ли онъ
вырвался, или изъ небольшой зеленой гостинной, гдѣ произво-
дилась итра посильнѣе, чѣмъ въ обыкновенный вистъ, своей ли
волею, или вытолкали его, только онъ явился веселый, радост-
ный, ухвативши подъ руку прокурора, котораго, вѣроятно, уже
таскалъ нѣсколько времени, потому что бѣдный прокуроръ по-
ворачивалъ на всѣ стороны свои густыя брови, какъ бы приду-
мывая средство выбраться изъ этого дружескаго подручнаго пу-
тешествія. Въ самомъ дѣлѣ, оно было невыносимо. Ноздревъ,
захлебнувъ куражу въ двухъ чашкахъ чаю, конечно не безъ
рома, вралъ немилосердно. Завидѣвъ еще издали его, Чичиковъ
рѣшился даже на пожертвованіе, то-есть оставить свое завидное
мѣсто и, сколько можно, поспѣшнѣе удалиться: ничего хорошаго

Соч. Гоголя, Т. ІІІ.

12

178

не предвѣщала ему эта встрѣча. Но, какъ на бѣду, въ это время
подвернулся губернаторъ, изъявившій необыкновенную радость,
что нашелъ Павла Ивановича, и остановилъ его, прося быть
судіею въ спорѣ его съ двумя дамами насчетъ того, продолжи-
тельна ли женская любовь, или нѣтъ; а между тѣмъ Ноздревъ
уже увидалъ его и шелъ прямо навстрѣчу.

— А, херсонскій помѣщикъ, херсонскій помѣщикъ! кричалъ онъ, подходя и заливаясь смѣхомъ, отъ котораго дрожали его свѣжія, румяныя, какъ весенняя роза, щеки. — Что? много на- торговалъ мертвыхъ! Вѣдь вы не знаете, ваше превосходитель-ство, горланилъ онъ тутъ же, обратившись къ губернатору: — онъ торгуетъ мертвыми душами! Ей Богу! Послушай, Чичиковъ! вѣдь ты, я тебе говорю по дружбѣ, вотъ мы всѣ здѣсь твои друзья, вотъ и его превосходительство здѣсь, — я бы тебя по- вѣсилъ, ей Богу, повѣсилъ!

Чичиковъ просто не зналъ, гдѣ сидѣлъ.

— Повѣрите ли, ваше превосходительство, продолжалъ Ноз- древъ: — какъ сказалъ онъ мнѣ: „продай мертвыхъ душъ“, я такъ и лопнулъ со смѣха. Пріѣзжаю сюда, мнѣ говорятъ, что накупилъ на три милліона крестьянъ на выводъ. Какихъ на выводъ! Да онъ торговалъ у меня мертвыхъ. Послушай, Чичи- ковъ: да ты скотина, ей Богу скотина! вотъ и его превосходи- тельство здѣсь.... не правда ли прокуроръ?

Но прокуроръ и Чичиковъ, и самъ губернаторъ пришли въ такое замѣшательство, что не нашлись совершенно, чтіо отвѣ- чать; а между тѣмъ Ноздревъ, ни мало не обращая вниманія, несъ полутрезвую рѣчь: „Ужъ ты, братъ, ты, ты.... я не отойду отъ тебя, пока не узнаю, зачѣмъ ты покупалъ мертвыя души. Послушай, Чичиковъ, вѣдь тебя, право, стыдно; у тебя, ты самъ знаешь, нѣтъ лучшаго друга, какъ я. Вотъ и его прево- сходительство здѣсь.... не правда ли, прокуроръ? Вы не повѣ- рите, ваше превосходительство, какъ мы другъ къ другу привя- заны, то-есть, просто, еслибы вы сказали, вотъ, я тутъ стою, а вы бы сказали: „Ноздревъ! скажи по совѣсти, кто тебя дороже, отецъ родной, или Чичиковъ?“ скажу — Чичиковъ, ей Богу.... Позволь душа, я тебя влѣплю одинъ безе. Ужъ вы позвольте,

179

ваше превосходительство, поцѣловать мнѣ его. Да Чичиковъ,
ужъ ты не противься, одну безешку позволь напечатлѣть тебѣ
въ обѣлоснѣжную щеку твою! " Ноздревъ былъ такъ оттолкнутъ
съ своими безе, что чуть не полетѣлъ на землю. Отъ него всѣ
отступились и не слушали больше. Но все же слова его о по-
купкѣ мертвыхъ душъ были произнесены во всю глотку и сопро-
вождены такимъ громкимъ смѣхомъ, что привлекли вниманіе
даже тѣхъ, которые находились въ самыхъ дальнихъ углахъ
комнаты. Эта новость такъ показалась странною, что всѣ оста-
новились съ какимъ-то деревянымъ, глупо-вопросительнымъ вы-
раженіемъ. Чичиковъ замѣтилъ, что многія дамы перемигнулись
между собою съ какою-то злобною, ёдкою усмѣшкою, п въ вы-
раженіи нѣкоторыхъ лицъ показалось что-то такое двусмыслен-
ное, которое еще болѣе увеличило его смущеніе. Что Ноздревъ
лгунъ отъявленный, это было извѣстно всѣмъ, и вовсе не было
въ диковинку слышать отъ него рѣшительную безсмыслицу; но
смертный — право, трудно даже понять, какъ устроенъ этотъ
смертный: какъ бы ни была пошла новость, но лишь бы она была
новость, онъ непремѣнно сообщить ее другому смертному, хотя
бы именно для того только, чтобы сказать: „Посмотрите, какую
ложь распустили! " а другой смертный съ удовольствіемъ пре-
клонитъ ухо, хотя послѣ скажетъ самъ: „Да это совершенно по-
шлая ложь, нестоющая никакого вниманія! " и вслѣдъ за тѣмъ
сей же часъ отправится искать третьяго смертнаго, чтобы, раз-
сказавши ему, послѣ вмѣстѣ съ нимъ воскликнуть съ благород-
нымъ негодованіемъ: „Какая пошлая ложь! " И это непремѣнно
обойдетъ весь городъ, и всѣ смертные, сколько ихъ ни есть, на-
говорятся непремѣнно досыта и потомъ признадютъ, что это не
стоитъ вниманія и не достойно, чтобы о немъ говорить.

Это вздорное, повидимому, происшествіе замѣтно разстроило
нашего героя. Какъ ни глупы слова дурака, а иногда бываютъ
они достаточны, чтобы смутить умнаго человѣка. Онъ сталъ чув-
ствовать себя неловко, неладно: точь-въ-точь, какъ будто пре-
красно вычищеннымъ сапогомъ вступилъ вдругъ въ грязную во-
нючую лужу; словомъ, нехорошо — совсемъ нехорошо! Онъ про-
бовалъ объ этомъ не думать, старался разсѣяться, развлечься,

12*

180

присѣлъ въ вистъ, но все пошло какъ кривое колесо: два раза
сходилъ онъ въ чужую масть и, позабывъ, что по третьей не
бьютъ, размахнулся со всей руки и хватилъ съ-дуру свою же.
Предсѣдатель никакъ не могъ понять, какъ Павелъ Ивановичъ,
такъ хорошо и, можно сказать, тонко разумѣвшій игру, могъ
сдѣлать подобныя ошибки и подвелъ даже подъ обухъ его пи-
коваго короля, на котораго онъ, по собственному выраженію,
надѣлся какъ на каменную стѣну. Конечно почтмейстеръ, и
предсѣдатель, и даже самъ полицеймейстеръ, какъ водится, под-
шучивали надъ нашимъ героемъ, что ужъ не влюбленъ ли онъ,
и что мы знаемъ, дескать, что у Павла Ивановича сердчишко
прихрамываетъ, знаемъ кѣмъ и подстрѣлено; но все это никакъ
его не утѣшало, какъ онъ ни пробовалъ усмѣхаться и отшучи-
ваться. За ужиномъ тоже онъ не былъ въ состояніи развернуться,
несмотря на то, что общество за столомъ было пріятное и что
Ноздрева давно уже вывели; ибо сами даже дамы наконецъ за-
мѣтили, что поведеніе его черезъ-чуръ становилось скандалезно.
Посреди котильона, онъ сѣлъ на полъ и сталъ хватать за полы
танцующихъ, что было уже ни на что не похоже, по выраженію
дамъ. Ужинъ былъ очень веселъ; всѣ лица, мелькавшія передъ
тройными подсвѣчниками, цвѣтами, конфектами и бутылками,
были озарены самымъ непринужденнымъ довольствомъ. Офицеры,
дамы, фраки — все сдѣлалось любезно, даже до приторности.
Мущины вскакивали со стульевъ и бѣжалі отнимать у слугъ
блюда, чтобы съ необыкновенною ловкостію предложить ихъ да-
мамъ. Одинъ полковникъ подалъ дамѣ тарелку съ соусомъ на
концѣ обнаженной шлаги. Мущины почтенныхъ лѣтъ, между
которыми сидѣлъ Чичиковъ, спорили громко, заѣдая дѣльное
слово рыбой, или говядиной, обмакнутой нещаднымъ образомъ
въ горчицу, и спорили о тѣхъ предметахъ, въ которыхъ онъ
даже всегда принималъ участіе; но онъ былъ похожъ на ка-
кого-то человѣка, уставшаго, или разбитаго дальнюю дорогой,
которому ничто не лѣзетъ на умъ и который не въ силахъ войти
ни во что. Даже не дождался онъ окончанія ужина и уѣхаль
къ себѣ несравненно ранѣе, чѣмъ имѣлѣ обыкновеніе уѣзжать.

Тамъ, въ этой комнатѣ, такъ знакомой читателю, съ дверью,

181

заставленной комодомъ, и выглядывавшими иногда изъ угловъ
тараканами, положеніе мыслей и духа его было такъ же не спо-
койно, какъ не спокойны тѣ кресла, въ которыхъ онъ сидѣлъ.
Непріятно, смутно было у него на сердцѣ; какая-то тягостная
пустота оставалась тамъ. „Чтобъ васъ чортъ побралъ всѣхъ,
кто выдумалъ эти балы!“ говорилъ онъ въ-сердцахъ. — „Ну,
чему съ-дуру обрадовались? Въ губерніи неурожаи, дороговизна,
такъ вотъ они за балы! Экъ штука: разрядились въ бабьи
тряпки! Невидаль, что иная навертѣла на себя тысячу рублей!
А вѣдь на счетъ же крестьянскихъ оброковъ, или, чтò еще
хуже, на счетъ совѣсти нашего брата. Вѣдь извѣстно, зачѣмъ
берешь взятку и покрившіь душой: для того, чтобы женѣ до-
стать на шаль, или на разные роброны, провалъ ихъ возьми,
какъ ихъ называютъ! А изъ чего? чтобы не сказала какая-ни-
будь Подстёга Сидоровна, что на почтмейстершѣ лучше было
платье, да изъ-за нея бухъ тысячу рублей! Кричатъ: „балъ,
балъ, веселость!“ Просто, дрянь балъ, не въ русскомъ духѣ,
не въ русской натурѣ, чортъ знаетъ, чтò такое! Взрослый, со-
вершеннолѣтній, вдругъ выскочитъ весь въ черномъ, общинан-
ный, обтянутый, какъ чортикъ, и давай мѣсить ногами. Иной
даже, стоя въ парѣ, переговариваетъ съ другимъ о важномъ
дѣлѣ, а ногами въ то же самое время, какъ козленокъ, вензеля
направо и налѣво.... Все изъ обезьянства, все изъ обезьянства.
Что Французъ въ сорокъ лѣтъ такой же ребенокъ, какимъ
былъ и въ пятнадцать, такъ вотъ давай же и мы! Нѣтъ, пра-
во.... послѣ всякого бала, точно, какъ будто какой грѣхъ сдѣ-
лалъ; и вспомнить даже о немъ не хочется. Въ головѣ, просто,
ничего, какъ послѣ разговора съ свѣтскимъ человѣкомъ: всего
онъ наговоритъ, всего слегка коснется, все скажетъ, чтò пона-
дергать изъ книжекъ: пестро, красно, а въ головѣ хоть бы что
нибудь изъ того вынесъ; и видишь потомъ, какъ даже разго-
воръ съ простымъ купцомъ, знающимъ одно свое дѣло, но зна-
ющимъ его твердо и опытно, лучше всѣхъ этихъ побрякушекъ.
Но чтò изъ него выжмешь, изъ этого бала? Ну, еслибы, поло-
жимъ, какой-нибудь писатель вздалъ описывать всю эту сце-
ну, такъ, какъ она есть? Ну, и въ книгѣ, и тамъ была бы она

182

такъ же безтолкова, какъ въ натурѣ. Что она такое: нравственная ли, безнравственная ли? просто, чортъ знаетъ, чтò такое! Плюнешь, да и книгу потомъ закроешь. " Такъ отзывался не-благопрятно Чичиковъ о балахъ вообще; но, кажется, сюда вмѣшалась другая причина негодованья. Главная досада была не на балъ, а на то, что случилось ему оборваться, что онъ вдругъ показался предъ всѣми Богъ знаетъ въ какомъ видѣ, что сыгралъ какую-то странную, двусмысленную роль. Конечно, взглянувшись окомъ благоразумнаго человѣка, онъ видѣлъ, что все это вздоръ, что глупое слово ничего не значитъ, особливо теперь, когда главное дѣло уже обдѣлано, какъ слѣдуетъ. Но странень человѣкъ: его огорчало сильно нерасположенье тѣхъ самыхъ, которыхъ онъ не уважалъ и на-счетъ которыхъ отзывался рѣзко, понося ихъ суетность и наряды. Это тѣмъ болѣ было ему досадно, что, разобравши дѣло ясно, онъ видѣлъ, какъ причиной этого былъ отчасти самъ. На себя, однако, онъ не разсердился, и въ томъ, конечно, былъ правъ. Всѣ мы имѣемъ маленькую слабость немножко пощадить себя, а постараемся лучше пріискать какого-нибудь ближняго, на кожѣ бы вымѣстить свою досаду, напримѣръ, на слугѣ, на чиновнику, намъ подвѣдомственномъ, который въ пору подвернулся, на женѣ, или, наконецъ, на стулѣ, который швырнется чортъ знаетъ куда, къ самымъ дверямъ, такъ что отлетитъ отъ него ручка и спинка, — пусть, молѣ, его знаетъ, чтò такое гнѣвъ. Такъ и Чичиковъ скоро нашелъ ближняго, который потащилъ на плечахъ своихъ все, чтò только могла внушить ему досада. Ближній этотъ былъ Ноздревъ, и, нечего сказать, онъ былъ такъ отдѣланъ со всѣхъ боковъ п сторонъ, какъ развѣ только какой-нибудь плутъ староста, или ямщикъ бываетъ отдѣланъ какимъ-нибудьѣзжалымъ, опытнымъ капитаномъ, а иногда и генераломъ, который, сверхъ многихъ выраженій, сдѣлавшихся классическими, прибавляетъ еще много непозвѣстныхъ, которыхъ изобрѣтеніе принадлежитъ ему собственно. Вся родословная Ноздрева была разобрана, и многіе изъ членовъ его фамиліи въ восходящей линіи сильно потерпѣли.

Но въ продолженіе того, какъ онъ сидѣлъ въ жесткихъ своихъ

183

креслахъ, тревожимый мыслями и безсонницей, угощая усердно
Ноздрева и всю родню его, и передъ нимъ теплилась сальная
свѣчка, которой свѣтильня давно уже накрылась нагорѣвшею
черною шапкою, ежеминутно грозя погаснуть, и глядѣла ему въ
окна слѣпая, темная ночь, готовая посинѣть отъ приближавшаго-
гося разсвѣта, и пересвистывались вдали отдаленные пѣтухи,
и въ совершенно заснувшемъ городѣ, можетъ-быть, плелась гдѣ-
нибудь фризовая шинель, горемыка, не извѣстно какого класса
и чина, знающая одну только, увы! слишкомъ протертую рус-
скимъ забутеннымъ народомъ дорогу, — въ это время на другомъ
концѣ города происходило событие, которое готовилось увеличить
непріятность положенія нашего героя. Именно, въ отдаленныхъ
улицахъ и закоуłкахъ города дребезжалъ весьма странный эпи-
пажъ, наводившій недоумѣніе на счетъ своего названія. Онъ
не былъ похожъ ни на тарантасъ, ни на коляску, ни на бричку,
а былъ скорѣе похожъ на толстощекій, выпуклый арбузъ, постав-
ленный на колеса. Щеки этого арбуза, то-есть дверцы, носив-
шія слѣды желтой краски, затворялись очень плохо, по причинѣ
плохого состоянія ручекъ и замковъ, кое-какъ связанныхъ ве-
ревками. Арбузъ былъ наполненъ спtcвеми подушками въ видѣ
кисетовъ, валиковъ и, просто, подушекъ, напичканъ мѣшками
съ хлѣбами, калачами, кокурками, скородумками и кренделями
изъ заварного тѣста. Пирогъ-курникъ и пирогъ-разсольникъ
выглядывали даже наверхъ. Запятки были заняты лицомъ ла-
кейскаго происхожденья, въ курткѣ изъ домашней пеструшки,
съ небритой бородою, подернутой легкой просѣдью, — лицо,
извѣстное подъ именемъ малаго. Шумъ и визгъ отъ желѣзныхъ
скобокъ и ржавыхъ винтовъ разбудили на другомъ концѣ города
будочника, который, поднявъ свою алебарду, закричалъ съ-про-
сонья, чтo стало мочи: „Кто идетъ?“ но, увидѣвъ, что никто
не шелъ, а слышалось только издали дребезжанье, поймалъ у себя
на воротникѣ какого-то звѣря и, подошедъ къ фонару, казнилъ
его тутъ же у себя на ногтѣ. Послѣ чего, отставивши алебарду,
опять заснулъ, по уставамъ своего рыцарства. Ломади, то и дѣло,
падали на переднія колѣнки, потому что не были подкованы,
и притомъ, какъ видно, покойная городская мостовая была имъ

184

мало знакома. Колымага, сдѣлавши нѣсколько поворотовъ изъ улицы въ улицу, наконецъ поворотила въ темный переулокъ мимо небольшой приходской церкви, Николы на Недотычкахъ, и оставилась предъ воротами дома протопонши. Изъ брички вылѣзла дѣвка съ платкомъ на головѣ, въ тѣлогрѣйкѣ, и хватила обоими кулаками въ ворота такъ сильно, хоть бы и мужчинѣ (малый въ курткѣ изъ пеструшки былъ уже потомъ стащенъ за ноги, ибо спалъ мертвецки). Собаки залаяли, и ворота, разинувшись, наконецъ проглотили, хотя съ большимъ трудомъ, это неукљжее дорожное произведеніе. Экипажъ въѣхалъ въ тѣсный дворъ, заваленный дровами, курятниками и всякими клѣтухами; изъ экипажа вылѣзла барыня: эта барыня была помѣщица, коллежскал секретарша Коробочка. Старушка, вскорѣ послѣ отъѣзда нашего героя, въ такое пришла безпокойство на счетѣ могущаго произойти со стороны его обмана, что, не поспавши три ночи сряду, рѣшиласьѣ хать въ городъ, несмотря на то, что лошади не были подкованы, и тамъ узнать навѣрно, по чемъ ходить мертвыя души и ужъ не промахнулась ли она, Боже сохрани, продавъ ихъ, можетъ-быть, въ три дешева. Какое произвело слѣдствіе это прибытіе, читатель можетъ узнать изъ одного разговора, который произошелъ между однѣми двумя дамами. Разговоръ сей... но пусть лучше сей разговоръ будетъ въ слѣдующей главѣ.

## Глава ІХ.

Поутру, ранѣе даже того времени, которое назначено въ городѣ N для визитовъ, изъ дрейер оранжеваго деревяннаго дома съ мезониномъ и голубыми колоннами выпорхнула дама въ клѣтчатомъ щегольскомъ клокѣ, сопровождаемая лакеемъ въ шинели съ нѣсколькими воротниками и золотымъ галуномъ на круглой лощеной шляпѣ. Дама вспорхнула въ тотъ же часъ съ необыкновенною поспѣшностью по откинутымъ ступенькамъ въ стольшую у подъѣзда коляску. Лакей тутъ же захлопнулъ даму дверцами, закидалъ ступеньками и, ухватясь за ремни сзади коляски, закри-

185

чалъ кучеру: „Пошелъ“! Дама везла только-что услышанную повость и чувствовала побужденіе непреодолимое скорѣе сообщить ее. Всякую минуту выглядывала она изъ окна и видѣла, къ несказанной досадѣ, что все еще остается полдороги. Всякій домъ казался ей длиннѣе обыкновеннаго; бѣлая каменная богадѣльня съ узенькими окнами тянулась нестерпимо долго, такъ что она наконецъ не вытерпѣла не сказать: „Проклятое строеніе, и конца нѣть!“ Кучеръ уже два раза получилъ приказаніе: „Поскорѣе, поскорѣе, Андрюшка! ты сегодня несносно долго дѣдешь!“ Наконецъ цѣль была достигнута. Коляска остановилась передъ деревяннымъ же одноэтажнымъ домомъ темносѣраго цвѣта, съ бѣлыми барельефчиками надъ окнами, съ высокою деревянною рѣшеткою передъ самыми окнами и узенькимъ палисадникомъ, за рѣшеткою котораго находившіяся тоненькія деревца побѣлѣли отъ никогда несходившей съ нихъ городской пыли. Въ окнахъ мелькали горшки съ цвѣтами, попугай, качавшійся въ клѣтѣкѣ, уцѣпясь носомъ за кольцо, и двѣ собачонки, спавшія передъ солнцемъ. Въ этомъ домѣ жила искренняя пріятельница пріѣхавшей дамы. Авторъ чрезвычайно затрудняется, какъ назвать ему обѣихъ дамъ такимъ образомъ, чтобы опять не разсердились на него, какъ серживались встарь. Назвать выдуманною фамиліей — опасно. Какое ни придумай имя, ужъ непремѣнно найдется въ какомъ-нибудь углу нашего государства — благо велико — кто-нибудь носящій его, и непремѣнно разсердится не на животъ, а на смерть, станетъ говорить, что авторъ нарочно пріѣзжалъ секретно съ тѣмъ, чтобы вывѣдать все, чтò онъ такое самъ, и въ какомъ тулупчикѣ ходить, и къ какой Аграфенѣ Ивановнѣ навѣдывается, и чтò любить покушать. Назови же по чинамъ, Боже сохрани, и того опаснѣй. Теперь у насъ всѣ чины и сословія такъ раздражены, что все, чтò ни есть въ печатной книгѣ, уже кажется имъ личностью: таково ужъ, видно, распостоженье въ воздухѣ. Достаточно сказать только, что есть въ одномъ городѣ глупый человѣкъ, — это уже и личность: вдругъ выскочитъ господинъ почтенной наружности и заключитъ: „Вѣдь я тоже человѣкъ, стало-быть, я тоже глупъ“; словомъ въ мигъ смекнетъ, въ чемъ дѣло. А потому, для избѣжанія всего этого,

186

будемъ называть даму, къ которой пріѣхала гостья, какъ она называлась почти единогласно въ городѣ N, именно — дамою, пріятною во всѣхъ отношеніяхъ. Это названіе она пріобрѣла законнымъ образомомъ, ибо, точно, ничего не пожалѣла, чтобы сдѣлаться любезною въ послѣдней степени. Хотя, конечно, сквозь любезность прокрадывалась — ухъ, какая юркая прыть женска-то характера! и хотя подъ-часъ въ каждомъ пріятномъ словѣ ея торчала — ухъ, какая булавка! а уже не приведи Богъ, чтò кипѣло въ сердцѣ противъ той, которая бы пролѣзла какъ-нибудь и чѣмъ-нибудь въ первыя. Но все это было облечено са-мою тонкою свѣтскостью, какая только бываетъ въ губернскомъ городѣ. Всякое движеніе производила она со вкусомъ, даже лю-била стихи, даже иногда мечтательно умѣла держать голову, и всѣ согласились, что она, точно, дама, пріятная во всѣхъ отно-шеніяхъ. Другая же дама, то-есть, пріѣхавшая, не имѣла та-кой многосторонности въ характерѣ, и потому будемъ называть ее — просто пріятная дама. Пріѣздъ гостьи разбудилъ собачо-нокъ, спавшихъ на солнцѣ: мохнатую Адель, безпрестанно пу-тавшуюся въ собственной шерсти, и кобелька Попури, на тонень-кихъ ножкахъ. Тотъ и другая съ лаемъ понесли кольцами хвос-ты свои въ переднюю, гдѣ гостья освобождалась отъ своего клю-ка и очутилась въ платѣ моднаго узора и цвѣта и въ длинныхъ хвостахъ на шеѣ; жасмины понеслись по всей комнатѣ. Едва только во всѣхъ отношеніяхъ пріятная дама узнала о пріѣздѣ просто пріятной дамы, какъ уже вбѣхала въ переднюю. Дамы ухватились за руки, поцѣловались и вскрикнули, какъ вскри-киваютъ институтки, встрѣтившіяся вскорѣ послѣ выпуска. ког-да маменька еще не успѣли объяснить имъ, что отецъ у одной обѣднѣй и ниже чиномъ, нежели у другой. Поцѣлуй совершился звонко, потому что собачонки залаяли снова, за что были хлоп-нуты платкомъ, и обѣ дамы отправились въ гостиную, разумѣет-ся, голубую, съ диваномъ, овальнымъ столомъ и даже ширмоч-ками, обвитыми плющомъ; вслѣдъ за ними побѣжали ворча мох-натая Адель и высокій Попури на тоненькихъ ножкахъ. „Сюда, сюда, вотъ въ этотъ уголочекъ!“ говорила хозяйка, усаживая гостью въ уголъ дивана. „Вотъ такъ! вотъ такъ! вотъ вамъ и

187

подушка! " Сказавши это, она запихнула ей за спину подушку, на которой былъ вышитъ шерстью рыцарь такимъ образомъ, какъ ихъ всегда вышиваютъ по канвѣ: носъ вышелъ лѣстницею, а губы четыреугольникомъ. " Какъ же я рада, что вы... Я слышу, кто-то подъѣхалъ, да думаю себѣ, кто бы могъ такъ рано? Параша говоритъ — вицъ-губернаторша, а я говорю: " Ну, вотъ опять пріѣхала дура надоѣдать ", и ужъ хотѣла сказать, что меня нѣтъ дома... "

Гостья уже хотѣла было приступить къ дѣлу и сообщить новость, но воскликаніе, которое издала въ это время дама пріятная во всѣхъ отношеніяхъ, вдругъ дало другое направленіе разговору.

— Какой веселенькій ситецъ! воскликнула во всѣхъ отношеніяхъ пріятная дама, глядя на платье просто пріятной дамы.

— Да, очень веселенькій. Прасковья Өедоровна, однакоже, находитъ, что лучше, если бы клѣточки были помельче, и чтобы не коричневыя были крапинки, а голубыя. Сестрѣ я прислала матерійку: это такое очарованье, котораго, просто, нельзя выразить словами. Вообразите себѣ: полосочки узенькія, узенькія, какія только можетъ представить воображеніе человѣческое, фонъ голубой и черезъ полоску все глазки и лапки, глазки и лапки, глазки и лапки.... Словомъ, безподобно! Можно сказать рѣшительно, что ничего еще не было подобнаго на свѣтѣ.

— Милая, это пестро.

— Ахъ, нѣтъ не пестро!

— Ахъ, пестро!

Нужно замѣтить, что во всѣхъ отношеніяхъ пріятная дама была отчасти матеріалистка, склонна къ отрицанію и сомнѣнію, и отвергала весьма многое въ жизни.

Здѣсь просто пріятная дама объяснила, что это отнюдь не пестро и вскрикнула: "Да, поздравляю васъ: оборокъ болѣе не носять! "

— Какъ не носять?

— На мѣсто ихъ фестончики.

— Ахъ, это нехорошо — фестончики!

— Фестончики, все фестончики: пелеринка изъ фестончи-

188

ковъ, на рукавахъ фестончики, эполетцы изъ фестончиковъ, внизу фестончики, вездѣ фестончики.

— Нехорошо, Софья Ивановна, если все фестончики.

— Мило, Анна Григорьевна, до невѣроятности: шьется въ два рубчика, широкія проймы и сверху. Но вотъ, вотъ когда вы изумитесь, вотъ ужъ когда скажете, что... Ну, изумляйтесь: вообразите, лифчики пошли еще длиннѣе, впереди мыскомъ, и пе-редняя косточка совсемъ выходитъ изъ границъ; юбка вся соби-рается вокругъ, какъ бывало встарину фижмы, даже сзади немнож-ко подкладываютъ ваты, чтобы была совершенная бель-фамъ.

— Ну, ужъ это просто... признаюсь! сказала дама пріят-ная во всѣхъ отношеніяхъ, сдѣлавши движенье головою съ чув-ствомъ достоинства.

— Именно, это ужъ, точно... признаюсь! отвѣчала просто пріятная дама.

— Ужъ какъ вы хотите, я ни за что не стану подражать этому.

— Я сама тоже... право, какъ вообразишь, до чего иногда доходитъ мода... ни на что не похоже! я выпросила у сестры выкройку нарочно для смѣху; Меланья моя принялась шить.

— Такъ у васъ развѣ есть выкройка? вскрикнула во всѣхъ отношеніяхъ пріятная дама не безъ замѣтнаго сердечнаго дви-женья.

— Какъ же? сестра привезла.

— Душа моя, дайте ее мнѣ, ради всего святого!

— Ахъ, я ужъ дала слово Прасковьѣ Өедоровнѣ! Развѣ послѣ нея.

— Кто-жъ станетъ носить послѣ Прасковьи Өедоровны? Это уже слишкомъ странно будетъ, съ вашей стороны, если вы чу-жихъ предпочтете своимъ.

— Да вѣдь она тоже мнѣ двоюродная тетка.

— Она вамъ тетка, еще Богъ знаетъ, какая: съ мужниной стороны... Нѣтъ, Софья Ивановна, я и слышать не хочу; это выходитъ — вы мнѣ хотите нанесть такое оскорбление... вид-но, я вамъ наскучила уже, видно, вы хотите прекратить со мною всякое знакомство.

189

Бѣдная Софья Ивановна не знала совершенно, чтò ей дѣлать. Она чувствовала сама, между какихъ сильныхъ огней себя поставила. Вотъ тебѣ и похвасталась! Она бы готова была искулать за это итолками глупый языкъ.

— Ну, что-жъ нашъ прелестникъ? сказала между тѣмъ дама пріятная во всѣхъ отношеніяхъ.

— Ахъ, Боже мой? чтò-жъ я такъ сижу передъ вами! вотъ хорошо? Вѣдь вы знаете, Анна Григорьевна, съ чѣмъ я пріѣхала къ вамъ? — Тутъ дыханіе гостьи сперлось, слова, какъ ястебы, готовы были пуститься въ погоню одно за другимъ, и только нужно было до такой степени быть безчеловѣчной, какова была искренняя пріятельница, чтобы рѣшиться остановить ее.

— Какъ вы ни выхваляйте и ни превозносите его, говорила она съ живостью, болѣе нежели обыкновенною, а я скажу прямо, и ему въ глаза скажу, что онъ негодный человѣкъ, негодный, негодный, негодный!

— Да послушайте только, чтò я вамъ открою....

— Распустили слухи, что онъ хорошъ, а онъ совсемъ не хорошъ, совсемъ не хорошъ, и носъ у него.... самый непріятный носъ.

— Позвольте же, позвольте же только разсказать вамъ.... душенька, Анна Григорьевна, позвольте разсказать! Вѣдь это исторія, понимаете ли: исторія — сконапель истоаръ, говорила гостья съ выраженіемъ почти отчаянія и совершенно умоляющимъ голосомъ. Не мѣшаетъ замѣтить, что въ разговоръ объ-ихъ дамъ вмѣшивалось очень много иностранныхъ словъ и цѣликомъ иногда длинныя французскія фразы. Но какъ ни исполненъ авторъ благоговѣнія къ тѣмъ спасительнымъ пользовъ, которые приноситъ французскій языкъ Россіи, какъ ни исполненъ благоговѣнія къ похвальному обычаю нашегоъ высшаго общества, изъясняющагося на немъ во всѣ часы дня, конечно, изъ глубокаго чувства любви къ отчизнѣ; но при всемъ томъ никакъ не рѣшается внести фразу какого бы ни было чуждаго языка въ сію русскую свою поэму. Итакъ, станемъ продолжать по-русски.

— Какая же исторія?

— Ахъ, жизнь моя, Анна Григорьевна, если бы вы могли

190

только представить то положеніе, въ которой я находилась!
Вообразите, приходить ко мнѣ сегодня протопопша, протопоп-
ша, отца Кирилы жена, и что бы вы думали? нашъ-то смирен-
никъ, пріѣзжій-то нашъ, каковъ, а?

— Какъ? неужели онъ и протопопшѣ строилъ куры?

— Ахъ, Анна Григорьевна, пусть бы еще куры, это бы еще ничего; слушайте только, чтò разсказала протопопша. Пріѣхала, говорить, къ ней помѣщица Коробочка, перенуганная и блѣдная какъ смерть, и разсказываетъ, и какъ разсказываетъ! послушайте только, совершенный романъ: вдругъ, въ глухую полночь, когда все уже спало въ домѣ, раздается въ ворота стукъ, ужаснѣйшій, какой только можно себѣ представить; кричать: „Отворите, отворите, не то — будутъ выломаны ворота!....“ Каково вамъ это покажется? Каковъ же послѣ этого прелестникъ?

— Да что Коробочка? развѣ молода и хороша собою?

— Ничуть, старуха!

— Ахъ, прелести! Такъ онъ за старуху принялся? Ну, хо-
рошъ же послѣ этого вкусъ нашихъ дамъ, нашлп въ кого влю-
биться!

— Да вѣдь нѣтъ, Анна Григорьевна, совсемъ не тò, что вы полагаете. Вообразите себѣ только то, что является вооруженный съ ногъ до головы въ родѣ Ринальда-Ринальдина, и требуетъ: „Продайте,“ говорить, „всѣ души, которые умерли.“ Коробочка отвѣчаетъ очень резонно, говорить: „Я не могу продать, потому что онѣ мертвыя.“ — „Нѣтъ,“ говорить, „онѣ не мертвыя; это мое,“ говорить, „дѣло знать, мертвыя ли онѣ, или нѣтъ; онѣ не мертвыя, не мертвыя!“ кричить — „не мертвыя!“ Словомъ, скандалозу надѣлалъ ужаснаго: вся деревня сбѣжалась, ребенки плачутъ, все кричитъ, никто никого не понимаетъ, — ну, просто, оррёръ, оррёръ, орреръ!... Но вы себѣ представить не можете, Анна Григорьевна, какъ я перетревожилась, когда услышала все это. „Голубушка барыня,“ говоритъ мнѣ Машка, „посмотрите въ зеркало, вы блѣдны.“ — „Не до зеркала, говорю, мнѣ: я должнаѣ хать разсказать Аннѣ Григорьевнѣ.“ Въ ту же минуту приказываю заложить коляску;

191

кучеръ Андрюшка спрашиваетъ меня, куда йъхать, а я ничего не могу и говорить, гляжу просто ему въ глаза, какъ дура; я думаю, что онъ подумалъ, что я сумасшедшая. Ахъ, Анна Григорьевна! еслиъ вы только могли себѣ представить, какъ я перетревожилась!

— Это, однакожъ, странно, сказала во всѣхъ отношеніяхъ пріятная дама: — чтò бы такое могли значить эти мертвыя души? Я, признаюсь, тутъ ровно ничего не понимаю. Вотъ уже во второй разъ я все слышу про эти мертвыя души; а мужъ мой еще говорить, что Ноздревъ вретъ: что-нибудь вѣрно же есть.

— Но представьте же, Анна Григорьевна, каково мое было положеніе, когда я услышала это! „И теперь,“ говорить Когобочка, „я не знаю,“ говорить, „что мнѣ дѣлать! Заставилъ,“ говорить, „подписать меня какую-то фальшивую бумагу, бросильцѣ пятнадцать рублей ассигнаціями; я,“ говорить, „неопытная, безпомощная вдова, я ничего не знаю....“ Такъ вотъ произшествія! Но только если бы вы могли сколько-нибудь себѣ представить, какъ я вся перетревожилась!

— Но только, воля ваша, здѣсь не мертвыя души, здѣсь скрывается что-то другое.

— Я, признаюсь, тоже, произнесла не безъ удивленія просто пріятная дама; и почувствовала тутъ же сильное желаніе узнать, чтò бы такое могло здѣсь скрываться. Она даже произнесла съ разстановкой: — А чтò-жъ, вы полагаете, здѣсь скрывается?

— Ну, какъ вы думаете?

— Какъ я думаю?... Я, признаюсь, совершенно потеряна.

— Но, однакожъ, я бы все хотѣла знать, какія ваши насчетъ этого мысли?

Но пріятная дама ничего не нашлась сказать. Она умѣла только тревожиться, но чтобы составить какое-нибудь смѣтливое предположеніе, для этого никакъ ея не стало, и отъ того, болѣе нежели всякая другая, она имѣла потребность въ нѣжной дружбѣ и совѣтахъ.

— Ну, слушайте же, чтò такое эти мертвыя души, сказала

192

дама пріятная во всѣхъ отношеніяхъ, и гостья при такихъ словахъ вся обратилась въ слухъ: ушки ея вытянулись сами собою, она приподнялась, почти не сидя и не держась на диванѣ, и, несмотря на то, что была отчасти тяжеловата, сдѣлалась вдругъ тонѣе, стала похожа на легкій пухъ, который вотъ такъ и полетитъ на воздухъ отъ дуновенія.

Такъ, русскій баринъ-охотникъ, подъѣзжая къ лѣсу, изъ котораго вотъ-вотъ выскочитъ оттопанный дѣвѣзачими заяцъ, превращается весь съ своимъ конемъ и поднятымъ арапникомъ въ одинъ застывшій мигъ, въ норохъ, къ которому вотъ-вотъ поднесутъ огонь. Весь впился онъ очами въ мутный воздухъ и ужъ настигнетъ звѣря, ужъ допечетъ его, неотбойный, какъ ни воздымайся противъ него вся мутящая снѣговая степь, пускающая серебряныя звѣзды ему въ уста, въ усы, въ очи, въ брови и въ бобровую его шапку.

— Мертвыя души.... произнесла во всѣхъ отношеніяхъ пріятная дама.

— Что, что? подхватила гостья, вся въ волненьи.

— Мертвыя души....

— Ахъ, говорите ради Бога!

— Это, просто, выдумано только для прикрытья, а дѣло вотъ въ чемъ: онъ хочетъ увезти губернаторскую дочку.

Это заключеніе, точно, было никакъ неожиданно и во всѣхъ отношеніяхъ необыкновенно. Пріятная дама, усłышавъ это, такъ и окаменѣла на мѣстѣ, поблѣднѣла, поблѣднѣла, какъ смерть, и, точно, перетревожилась не на шутку. „Ахъ, Боже мой!“ вскрикнула она, всплеснувъ руками. — „Ужъ этого я бы никакъ не могла предполагать.“

— А я, признаюсь, какъ только вы открыли ротъ. я уже смекнула, въ чемъ дѣло, отвѣчала дама пріятная во всѣхъ отношеніяхъ.

— Но какое же послѣ этого, Анна Григорьевна, институтское воспитаніе! вѣдь вотъ невинность!

— Какая невинность! Я слышала, какъ она говорила такія рѣчи, что, признаюсь, у меня не станетъ духа произнести ихъ.

193

— Знаете, Анна Григорьевна, въдь это, просто, раздираетъ сердце, когда видишь, до чего достигла наконецъ безнравственность.

— А мужчины отъ нея безъ ума. А по мнѣ, такъ я, признаюсь, ничего не нахожу въ ней....

— Манерна нестерпимо.

— Ахъ жизнь моя, Анна Григорьевна! она статуя, и хоть бы какое-нибудь выраженье въ лицѣ.

— Ахъ, какъ манерна! ахъ, какъ манерна! Боже, какъ манерна! Кто выучилъ ее, я не знаю, но я еще не видывала женщины, въ которой бы было столько жеманства.

— Душенька! она статуя и блѣдна какъ смерть.

— Ахъ, не говорите, Софья Ивановна: румянится безбожно,

— Ахъ, что это вы, Анна Григорьевна: она мѣлъ, мѣлъ, чистѣйшій мѣлъ.

— Милая, я сидѣла возлѣ нея: румянецъ въ налецъ толщиной и отваливается, какъ штукатурка, кусками. Мать выучила, сама кокетка, а дочка еще превзойдетъ матушку.

— Ну, позвольте, ну положите сами клятву, какую хотите, я готова сей же часть лишиться дѣтей, мужа, всего имѣнья, если у ней есть хоть одна капелька, хоть частица, хоть тѣнь какого-нибудь румянца!

— Ахъ, что вы это говорите, Софья Ивановна! сказала дама пріятная во всѣхъ отношеніяхъ и всплеснула руками.

— Ахъ, какія же вы, право, Анна Григорьевна! я съ изумленьемъ на васъ гляжу! сказала пріятная дама и всплеснула тоже руками.

Да не покажется читателю страннымъ, что обѣ дамы были несогласны между собою въ томъ, что видѣли почти въ одно и то же время. Есть, точно, на свѣтѣ много такихъ вещей, которыя имѣютъ уже такое свойство: если на нихъ взглянетъ одна дама, онѣ выйдутъ совершенно обѣлыя, а взглянетъ другая — выйдутъ красными, красными, какъ брусника.

— Ну, вотъ вамъ еще доказательство, что она блѣдна, продолжала пріятная дама: „я помню, какъ теперь, что я сижу возлѣ Манилова и говорю ему: „Посмотрите, какая она блѣд-

Соч. Гоголя, Т. III.

13

194

ная! " Право, нужно быть до такой степени безтолковыми, какъ наши мужчины, чтобы восхищаться ею. А нашъ-то прелестникъ... Ахъ. какъ онъ мнѣ показался противнымъ! Вы не можете себѣ представить, Анна Григорьевна, до какой степени онъ мнѣ показался противнымъ.

— Да, однакоже, нашлись нѣкоторыя дамы, которые были
неравнодушны къ нему.

— Я, Анна Григорьевна? Вотъ ужъ никогда вы не можете сказать этого, никогда, никогда!

— Да я не говорю объ васъ, какъ будто, кромѣ васъ, ни-
кого нѣтъ.

— Никогда, никогда, Анна Григорьевна! Позвольте мнѣ вамъ замѣтить, что я очень хорошо себя знаю; а развѣ со сто- роны какихъ-нибудь иныхъ дамъ, которые играютъ роль недо- ступныхъ.

— Ужъ извините, Софья Ивановна! Ужъ позвольте вамъ сказать, что за мной подобныхъ скандальозностей никогда еще не водилось. За кѣмъ другимъ развѣ, а ужъ за мной нѣтъ, ужъ позвольте мнѣ вамъ это замѣтить.

— Отчего же вы обидѣлись? вѣдь тамъ были и другія дамы,
были даже такія, которые первыя захватили стулъ у дверей,
чтобы сидѣть къ нему поближе!

Ну, ужъ послѣ такихъ словъ, произнесенныхъ пріятною да-
мою, должна была неминуемо послѣдовать буря; но, къ вели-
чайшему изумленію, объ дамы вдругъ нріутихли, и совершенно
ничего не послѣдовало. Во всѣхъ отношеніяхъ пріятная дама
вспомнила, что выкройка для моднаго платья еще не находится
въ ея рукахъ, а просто пріятная дама смекнула, что она еще
не успѣла вывѣдать никакихъ подробностей насчетъ открытія,
сдѣланнаго ея искреннею пріятельницею, и потому миръ послѣ-
довалъ очень скоро. Впрочемъ объ дамы, нельзя сказать, чтобы
имѣли въ своей натурѣ потребность наносить непріятность, и
вообще въ характерахъ ихъ ничего не было злаго, а такъ, не-
чувствительно, въ разговорѣ раждалось само собою маленькое
желаніе кольнуть другъ друга; просто одна другой, изъ неболь-
шого наслажденія, при случаѣ всунетъ иное живое словцо: „ Вотъ,

195

молъ, тебѣ! на, возвми съѣшь! " Разнаго рода бывают потребности въ сердцахъ, какъ мужескаго, такъ и женскаго пола.

— Я не могу, однако, понять только того, сказала просто пріятная дама, — какъ Чичиковъ, будучи человѣкъ заѣзжий, могъ рѣшиться на такой отважный пассажъ. Не можетъ быть, чтобы тутъ не было участниковъ.

— А вы думаете — нѣтъ ихъ?

— А кто же бы, полагаете, могъ помогать ему?

— Ну, да хоть и Ноздревъ.

— Неужели Ноздревъ?

— А чтобѣ? вѣдь его на это станетъ. Вы знаете — онъ родного отца хотѣлъ продать, или еще лучше — проиграть въ карты.

— Ахъ, Боже мой, какія интересныя новости я узнаю отъ васъ! Я бы никакъ не могла предполагать, чтобы и Ноздревъ былъ замѣшанъ въ эту исторію!

— А я всегда предполагала.

— Какъ подумаешь, право, чего не происходитъ на свѣтѣ! ну, можно ли было предполагать, когда, помните, Чичиковъ только-что пріѣхалъ къ намъ въ городъ, что онъ произведетъ такой странный маршъ въ свѣтѣ? Ахъ, Анна Григорьевна, если бы вы знали, какъ я перетревожилась! если бы не ваша благосклонность и дружба... вотъ уже точно на краю погибели... куда-жъ! Машка моя видитъ, что я блѣдна какъ смерть: „Душечка барыня“, говорить мнѣ, „вы блѣдны, какъ смерть“. — „Машка“, говорю, „мнѣ не до того теперь.“ Такъ вотъ какой служай! Такъ и Ноздревъ здѣсь! прошу покорно!

Пріятной дамѣ очень хотѣлось вывѣдать дальнѣйшія подробности насчетъ похищенія, то-есть въ которомъ часу и прочее, но многаго захотѣла. Во всѣхъ отношеніяхъ пріятная дама прямо отозвалась незнаніемъ. Она не умѣла лгать: предположить что-нибудь — это другое дѣло, но и то въ такомъ случаѣ, когда предположеніе основывалось на внутреннемъ убѣжденіи; если-жъ было почувствовано внутреннее убѣжденіе, тогда умѣла она постоять за себя, и попробовалъ бы какой-нибудь, докаддвокатъ, славящійся даромъ побѣждать чужія мнѣнія, — по-

13*

196

пробовалъ бы онъ состязаться здѣсь, увидѣлъ бы онъ, чтіо зна-
читъ внутреннее убѣжденіе.

Что обѣ дамы, наконецъ, рѣшительно убѣдились въ томъ,
чтo прежде предположили только, какъ одно предположеніе,
въ этомъ ничего нѣтъ необыкновеннаго. Наша братья, народъ
умный, какъ мы называемъ себя, поступаетъ почти такъ же, и
доказательствомъ служатъ наши ученыя разсуждения. Сперва
ученный подъѣзжаетъ въ нихъ необыкновеннымъ подлецомъ, на-
чинаетъ робко, умѣренно, начинаетъ самымъ смиреннымъ запро-
сомъ: „Не оттуда ли? не изъ того ли угла получила имя та-
кая-то страна?“ или: „Не принадлежить ли этотъ документъ
къ другому позднѣйшему времени?“ или: „Не нужно ли подъ
этимъ народомъ разумѣть вотъ какой народъ?“ Цитуетъ неме-
дленно тѣхъ и другихъ древнихъ писателей и чуть только ви-
дить какой-нибудь намекъ или, просто, показалось ему наме-
комъ, ужъ онъ получаетъ рысь и бодрится, разговариваетъ съ
древними писателями запросто, задаетъ имъ вопросы, и самъ
даже отвѣчаетъ за нихъ, позабывая вовсе о томъ, что началъ
робкимъ предположеніемъ; ему уже кажется, что онъ это ви-
дить, что это ясно — и разсужденіе заключено словами: „Такъ
это вотъ какъ было! такъ вотъ какой народъ нужно разумѣть!
такъ вотъ съ какой точки нужно смотрѣть на предметъ!“ По-
томъ во всеуслышанье съ каеедры, и новооткрытая истина пошла
гулять по свѣту, набирая себѣ послѣдователей и поклонниковъ.

Въ то время, когда обѣ дамы такъ удачно и остроумно рѣ-
шили такое запутанное обстоятельство, вошелъ въ гостинную
прокуроръ, съ вѣчно неподвижною своей физіогноміей, густыми
бровями и моргавшимъ глазомъ. Дамы наперерывъ принялись
сообщать ему всѣ событія, разсказали о покункѣ мертвыхъ
душъ, о намѣреніи увезти губернаторскую дочку и сбить его
совершенно съ толку, такъ что, сколько ни продолжалъ онъ
стоять на одномъ и томъ же мѣстѣ, хлопать лѣвымъ глазомъ и
бить себя платкомъ по бородѣ, сметая оттуда табакъ, но ни-
чего рѣшительно не могъ понять. Такъ на томъ и оставили его
обѣ дамы, и отправились каждая въ свою сторону бунтовать
городъ. Это предприятіе удалось произвести имъ съ небольшимъ

197

въ полчаса. Городъ былъ рѣшительно взбунтованъ; все пришло
въ броженіе, и хоть бы кто-нибудь могъ что-либо понять.
Дамы умѣли нанустить такого тумана въ глаза всѣмъ, что всѣ,
а особенно чиновники, нѣсколько времени оставались ошело-
менными. Положеніе ихъ въ первую минуту было похоже на
положеніе школьника, которому сонному товарищи, вставшіе по-
ранѣе, засунули въ носъ гусара, то есть бумажку, наполненную
табакомъ. Потянувшись въ просонкахъ весь табакъ къ себѣ со
всѣмъ усердіемъ спящаго, онъ пробуждается, вскакиваетъ, гля-
дить какъ дуракъ, выпучивъ глаза во всѣ стороны, и не мо-
жетъ понять, гдѣ онъ, чтò съ нимъ было, и потомъ уже раз-
личаетъ озаренные косвеннымъ лучомъ солнца стѣны, смѣхъ
товарищей, скрывшихся по угламъ и глядящее въ окно насту-
пившее утро, съ проснувшимися лѣсомъ, звучащимъ тысячами
птичихъ голосовъ, и съ освѣтившеюся рѣчкою, тамъ и тамъ
пропадающею блещущими загогулинами между тонкихъ трост-
никовъ, всю усыпанную нагими ребятишками, зазывающими на
купанье, — и потомъ уже, наконецъ, чувствуетъ, что въ носу у
него сидитъ гусаръ. Таково совершенно было въ первую ми-
нуту положеніе обитателей и чиновниковъ города. Всякій, какъ
баранъ, остановился, выпучивъ глаза. Мертвыя души, губер-
наторская дочка и Чичиковъ сбились и смѣшались въ головахъ
ихъ необыкновенно странно; и потомъ уже, послѣ перваго оду-
ренія, они какъ будто бы стали различать ихъ порознь и от-
дѣлять одно отъ другого, стали требовать отчета и сердиться,
видя, что дѣло никакъ не хочетъ объясниться. Что-жъ за
притча въ самомъ дѣлѣ, чтò за притча эти мертвыя души? ло-
гики нѣтъ никакой въ мертвыхъ душахъ; какъ же покупать
мертвыя души? гдѣ-жъ дуракъ такой возьмется? и на какія
слѣшья деньги станетъ онъ покупать ихъ? и на какой конецъ,
къ какому дѣлу можно приткнуть эти мертвыя души? и зачѣмъ
вмѣшалась сюда губернаторская дочка? Если же онъ хотѣлъ
увезти ее, такъ зачѣмъ же для этого покупать мертвыя души?
Если же покупать мертвыя души, такъ зачѣмъ увозить губер-
наторскую дочку? подарить, что ли, онъ хотѣлъ ей эти мертвыя
души? Что-жъ за вздоръ въ самомъ дѣлѣ разнесли по городу?

198

Чтo-жъ за направленье такое, что не успѣешь поворотиться, а
туть ужъ и выпустятъ исторію, и хоть бы какой-нибудь смыслъ
былъ.... Однакожъ разнесли, стало-быть, была же какая-ни-
будь причина? Какая же причина въ мертвыхъ душахъ? Даже
и причины нѣтъ; это, выходитъ, просто: Андроны ёдутъ, че-
пуха, билиберда, сапоги въ смятку! это, просто, чортъ побери!...
Словомъ пошли толки, толки, и весь городъ заговорилъ про
мертвыя души и губернаторскую дочку, про Чичикова и мерт-
выя души, про губернаторскую дочку и Чичикова, и все, что
ни есть, поднялось. Какъ вихорь взметнулся, дотолѣ казалось
дремавшій, городъ. Вылѣзли изъ норъ всѣ тюрюки и байбаки,
которые позалеживались въ халатахъ по нѣскольку лѣтъ дома,
сваливая вину то на сапожника, сшившаго узкіе сапоги, то на
портаго, то на пьяницу кучера. Всѣ тѣ, которые прекратили
давно уже всякія знакомства и знались только, какъ выража-
ются, съ помѣщиками Завалишинымъ да Полежаевымъ (знаме-
нитые термины, произведенные отъ глаголовъ полежать и за-
валиться, которые въ большомъ ходу у насъ на Руси, все равно,
какъ фраза: запхать къ Сопикову и Храповицкому, озна-
чающая всякіе мертвецкіе сны на боку, на спинѣ и во всѣхъ
иныхъ положеніяхъ, съ захрапами, носовыми свистами и про-
чими принадлежностями). Всѣ тѣ, которыхъ нельзя было выма-
нить изъ дому даже зазывомъ на расхлебку пятисотъ-рублевой
ухи, съ двухъ-аршинными стерлядями и всѣкими тающими во
рту кулебяками; словомъ, оказалось, что городъ и люденѣ, и
великъ, и населенѣ какъ слѣдуетъ. Показался какой-то Сысой
Пафнутьевичъ и Макдональдъ Карловичъ, о которыхъ и не
слышно было никогда; въ гостиныхъ заторчалъ какой-то длин-
ный-длинный съ прострѣленною рукою, такого высокаго роста,
какого даже и не видано было. На упмахъ показались крытыя
дрожки, невѣдомыя линейки, дребезжалки, колесосвистки — и
заварилась каша. Въ другое время и при другихъ обстоятель-
ствахъ, подобные слухи, можетъ-быть, не обратили бы на себя
никакого вниманія; но городъ N уже давно не получалъ nila-
кихъ совершенно вѣстей. Даже не происходило въ продолженіе
трехъ мѣсяцевъ ничего такого, что назваютъ въ столицахъ

199

комеражами, что, какъ извѣстно, для города то же, что своевременный подвозъ съѣстныхъ припасовъ. Въ городской толковѣнѣ оказались вдругъ два совершенно противоположныхъ мнѣнія, и образовались вдругъ двѣ противоположные партіи: мужская и женская. Мужская партія, самая безтолковая, обратила вниманіе на мертвыя души. Женская занялась исключительно похищеніемъ губернаторской дочки. Въ этой партіи, надо замѣтить къ чести дамъ, было несравненно болѣе порядка и осмотрительности. Таково уже, видно, самое назначеніе ихъ быть хорошими хозяйками и распорядительницами. Все ў нихъ скоро приняло живой, опредѣленный видъ, облеклось въ ясныя и очевидныя формы, объяснилось, очистилось, однимъ словомъ вышла оконченная картинка. Оказалось, что Чичиковъ давно уже былъ влюблень, и видѣлись они въ саду при лунномъ свѣтѣ, что губернаторъ даже бы отдалъ за него дочку, потому что Чичиковъ богатъ какъ жидъ, еслибы причиною не была жена его, которую онъ бросилъ (откуда онъ узнали, что Чичиковъ женатъ — это никому не было вѣдомо), и что жена, которая страдаетъ отъ безнадежной любви, написала письмо къ губернатору самое трогательное, и что Чичиковъ, видя, что отецъ и мать никогда не согласятся, рѣшился на похищеніе. Въ другихъ домахъ разсказывали это нѣсколько иначе: что у Чичикова нѣтъ вовсе никакой жены, но что онъ, какъ человѣкъ тонкій и дѣйствующій на-вѣрняка, предпринялъ съ тѣмъ, чтобы получить руку дочери, начать дѣло съ матери, и имѣлъ съ нею сердечную тайную связь, и что нотомъ сдѣлалъ декларацию на-счетъ руки дочери; но мать, испугавшись, чтобы не confirmedь преступленіе, противное религіи, и чувствуя въ душѣ угрызеніе совѣсти, отказала на-отрѣзъ, и что вотъ потому Чичиковъ рѣшился на похищеніе. Ко всему этому присоединились многія объясненія и поправки, по мѣрѣ того, какъ слухи проникали, наконецъ, въ самые глухіе переулки. На Руси же общества низшія очень любятъ поговорить о сплетняхъ, бывающихъ въ обществахъ высшихъ, а потому начали обо всемъ этомъ говорить въ такихъ домишкахъ, гдѣ даже въ глаза не видывали и не знали Чичикова, пошли прибавленія и еще бдішія

200

поясненія. Сюжетъ становился ежеминутно занимательнѣе, при-
нималъ съ каждымъ днемъ болѣе окончательныя формы и, на-
конецъ, такъ какъ есть, во всей своей окончательности, доста-
вленъ былъ въ собственныя уши губернаторши. Губернаторша,
какъ мать семейства, какъ первая въ городѣ дама, не подозрѣ-
вавшая ничего подобнаго, была совершенно оскорблена подоб-
ными исторіями и пришла въ негодованіе, во всѣхъ отношеніяхъ
справедливое. Бѣдная блондинка выдержала самый непріятный
tête-à-tête, какой только когда-либо случалось имѣть шестнад-
цати-лѣтней дѣвушкѣ. Полились цѣлые потоки разспросовъ,
допросовъ, выговоровъ, угрозъ, упрековъ, увѣщаній, такъ что
дѣвушка бросилась въ слезы, рыдала и не могла понять ни од-
ного слова; швейцару данъ былъ строжайшій приказъ не при-
нимать ни въ какое время и ни подъ какимъ видомъ Чичикова.

Сдѣлавши свое дѣло относительно губернаторши, дамы на-
сѣли было на мужскую партію, пытаясь склонить ихъ на свою
сторону и утверждая, что мертвыя души выдумка и употреблена
только для того, чтобъ отвлечь всякое подозрѣніе и успѣшнѣе
произвести похищеніе. Многіе даже изъ мущинъ были совращены
и пристали къ ихъ партіи, несмотря на то, что подвергнулись
сильнымъ нареканіямъ отъ своихъ же товарищей, обругавшихъ
ихъ бабами и юбками, именами, какъ извѣстно, очень обидными
для мужескаго пола.

Но какъ ни вооружались и ни противились мущины, а въ
ихъ партіи совсемъмъ не было такого порядка, какъ въ жеңской.
Все у нихъ было какъ-то черство, неотесанно, неладно, негоже,
нестройно, нехорошо; въ головѣ кутерьма, сутолока, сбивчи-
вость, неопрятность въ мысляхъ, — однимъ словомъ, такъ и
вызначилась во всемъ пустая природа, груба, тяжелая, неспо-
собная ни къ домостроительству, ни къ сердечнымъ убѣждені-
ямъ, маловѣрнал, лѣнивая, исполненная безпрерывныхъ со-
мнѣній и вѣчной боязни. Они говорили, что все это вздоръ, что
похищенье губернаторской дочки болѣе дѣло гусарское, нежели
гражданское, что Чичиковъ не сдѣлаетъ этого, что бабы врутъ,
что баба — чтò мѣшокъ: чтò положатъ, то несетъ; что главный
предметъ, на который нужно обратить вниманіе, есть мертвыя

201

души, которые впрочемъ, чортъ его знаетъ, чтò значатъ, но въ
нихъ заключено, однакожъ, весьма скверное, нехорошее. Поче-
му казалось мущинамъ, что въ нихъ заключалось скверное и
нехорошее, сію минуту узнаемъ. Въ губернію назначенъ былъ
новый генералъ-губернаторъ — событие, какъ извѣстно, приво-
дящее чиновниковъ въ тревожное состояніе: пойдутъ переборки,
распеканья, взбутетениванья и всякія должностныя похлебки,
которыми угощаетъ начальникъ своихъ подчиненныхъ. — „Ну,
чтò,“ думали чиновники, „если онъ узнаетъ только просто,
что въ городѣ ихъ вотъ-де какіе глупые слухи, да за это одно
можетъ вскипятить не на жизнь, а на самую смерть.“ Ин-
спекторъ врачебной управы вдругъ поблѣднѣлъ: ему предста-
вилось Богъ знаетъ чтò: не разумѣются ли подъ словомъ мерз-
выя души больные, умершіе въ значительномъ количествѣ въ
лазаретахъ и въ другихъ мѣстахъ отъ повальной горячки, про-
тивъ которой не было взято надлежащихъ мѣръ, и что Чичи-
ковъ не есть ли подосланный чиновникъ изъ канцеляріи гене-
ралъ-губернатора для произведенія тайнаго слѣдствія? Онъ
сообщилъ объ этомъ предсѣдателю. Предсѣдатель отвѣчалъ, что
это вздоръ, и потомъ вдругъ поблѣднѣлъ самъ, задавъ себѣ во-
просъ: а чтò, если души, купленныя Чичиковымъ, въ самомъ
дѣлѣ мертвыя? а онъ допускаетъ совершить на нихъ крѣпость,
да еще самъ сыгралъ роль повѣреннаго Плюшкина, и дойдетъ
это до свѣдѣнія генералъ-губернатора, чтò тогда? Онъ объ
этомъ больше ничего, какъ только сказалъ тому и другому, и
вдругъ поблѣднѣли и тотъ и другой: страхъ прилипчивѣе чумы
и сообщается вмигъ. Всѣ вдругъ отыскивали въ себѣ такие грѣ-
хи, какихъ даже не бою. Слово мертвыя души такъ разда-
лось неопредѣленно, что стали подозрѣвать даже, нѣтъ ли здѣсь
какого намека на скоропостижно погребенныея тѣла, вслѣдствіе
двухъ, не такъ давно случившихся, событий. Первое событие
было съ какими-то сольвычегодскими купцами, приѣхавшими въ
городъ на ярмарку и задавшими послѣ торговъ пирушку прия-
телямъ своимъ усть-сысольскимъ купцамъ, — пирушку на рус-
скую ногу, съ нѣмецкими затѣями: аршадами, пуншами, бальза-
мами и проч. Пирушка, какъ водится, кончилась дракой. Соль-

202

вычегодскіе уходили на смерть устьсысольскихъ, хотя и отъ
нихъ понесли крѣпкую ссадку на бока, подъ мikitки, и въ
подсочельникъ, свидѣтельствовавшую о непомѣрной величинѣ
кулаковъ, которыми были снабжены покойники. У одного изъ
восторжествовавшихъ даже былъ вплоть сколотъ насосъ, по вы-
раженію бойцовъ, то-есть весь размозженъ носъ, такъ что не
оставалось его на лицѣ и на полпальца. Въ дѣлѣ своемъ куп-
цы повинились, изъясняясь, что немного пошалили. Носились
слухи, будто при повинной головѣ они приложили по четыре
государственныя каждый; впрочемъ дѣло слишкомъ темное; изъ
учиненныхъ выправокъ и слѣдствій оказалось, что устьсысольскіе
ребята умерли отъ угара, а потому такъ ихъ и похоронили, какъ
угорѣвшихъ. Другое произшествіе, недавно случившеся, было
слѣдующее: казенные крестьяне сельца Вшивая-Спѣсь, соеди-
нившись съ таковыми же крестьянами сельца Боровки, Зади-
райлово-тожъ, снесли съ лица земли будто бы земскую полицію,
въ лицѣ засѣдателя, какого-то Дробяжкина; что будто земская
полиція, то-есть засѣдатель Дробяжкинъ, повадился уже че-
резчуръ часто вѣздить въ ихъ деревню, чтіо, въ иныхъ случа-
яхъ, стойтъ повальной горячки, а причина-де та, что земская
полиція, имѣя кое-какія слабости со стороны сердечной, при-
глядывался на бабъ и деревенскихъ дѣвокъ. Навѣрное впрочемъ
неизвѣстно, хотя въ показаніяхъ крестьяне выразились прямо,
что земская полиція былъ-де блудливъ, какъ кошка, и что уже
не разъ они его оберегали и одинъ разъ даже выгнали наги-
шомъ изъ какой-то избы, куда онъ было забрался. Конечно,
земская полиція достоинъ былъ наказанія за сердечныя слабос-
ти, но мужиковъ какъ Вшивой-Спѣси, такъ и Задирайлова-
тожъ, нельзя было также оправдать за самоуправство, если они
только действительно участвовали въ убіеніи. Но дѣло было
темно, земскую полицію нашли на дорогѣ, мундиръ, или сюр-
тукъ на земской полиціі былъ хуже тряпки, а ужъ физіогноміи
и распознать нельзя было. Дѣло ходило по судамъ и поступило
наконецъ въ палату, гдѣ было сначала наединъ разсуждено въ
такомъ смыслѣ: такъ какъ неизвѣстно, кто изъ крестьянъ имен-
но участвовали, а всѣхъ ихъ много; Дробяжкинъ же человѣкъ

203

мертвый, стало-быть, ему немного въ томъ проку, если бы даже онъ и выигралъ дѣло, а мужики были еще живы, стало-быть, для нихъ весьма важно рѣшеніе въ ихъ пользу, то вслѣдствіе того рѣшено было такъ: что засѣдатель Дробляжкинъ былъ самъ причиною, оказывая несправедливыя притѣсненія мужикамъ Вшивой-Спѣси и Задирайлова-тожъ, а умеръ-де онъ, возвращаясь въ саняхъ, отъ апоплексическаго удара. Дѣло, казалось бы, обдѣлано было кругло, но чиновники, неизвѣстно почему, стали думать, что вѣрно объ этихъ мертвыхъ душахъ идетъ теперь дѣло. Случись же такъ, что, какъ на рочно, въ то время, когда господа чиновники и безъ того находились въ затруднительномъ положеніи, пришли къ губернатору разомъ двѣ бумаги. Въ одной изъ нихъ содержалось, что, по дошедшимъ показаніямъ и донесеніямъ, находится въ ихъ губерніи дѣлатель фальшивыхъ ассигнацій, скрывающійся подъ разными именами, и чтобы немедленно было учинено строжайшее розысканіе. Другая бумага содержала въ себѣ отношеніе губернатора сосѣдственной губерніи о убѣжавшемъ отъ законнаго преслѣдованія разбойников, и что буде окажется въ ихъ губерніи какой подозрительный человекъ, не предъявляющій никакихъ свидѣтельствъ и пашпортовъ, то задержать его немедленно. Эти двѣ бумаги такъ и ошеломили всѣхъ. Прежнія заключенія и догадки совѣмь были сбиты съ толку. Конечно, никакъ нельзя было предполагать, чтобы тутъ относилось что-нибудь къ Чичикову, однакоъ всѣ, какъ поразмыслили каждый съ своей стороны, какъ припомнили, что они еще не знаютъ, кто таковъ на самомъ дѣлѣ есть Чичиковъ, что онъ самъ весьма неясно отзывался на-счетъ собственнаго лица, говорилъ, правда, что потерпѣлъ по службѣ за правду, да вѣдь все это какъ-то неясно, и когда всномнили при этомъ, что онъ даже выразился, будто имѣлъ много неприятелей, покушавшихся на жизнь его, то задумались еще болѣе; стало-быть, жизнь его была въ опасности, стало-быть, его преслѣдовали, стало-быть, онъ вѣдь сдѣлалъ же что-нибудь такое... да кто же онъ въ самомъ дѣлѣ такой? Конечно, нельзя думать, чтобы онъ могъ дѣлать фальшивыя бумажки, а тѣмъ болѣе быть разбойникомъ, — наружность благонамѣренна; но при

204

всемъ томъ, кто же бы, однакожъ, онъ былъ такой на самомъ
дѣлѣ? И вотъ господа чиновники задали себѣ теперь вопросъ,
который должны были задать себѣ вначалѣ, то-есть въ первой
главѣ нашей поэмы. Рѣшено было еще сдѣлать нѣсколько раз-
спросовъ тѣмъ, у которыхъ были кунлены души, чтобы, по край-
ней мѣрѣ, узнать, чтò за покупка, и чтò именно нужно разу-
мѣть подъ этими мертвыми душами, и не объяснилъ ли онъ ко-
му, хоть можетъ-быть невзначай, хоть вскользь какъ-нибудь,
настоящихъ своихъ намѣреній, и не-сказалъ ли онъ кому-ни-
будь о томъ, кто онъ такой. Прежде всего отнеслись къ Коро-
бочкѣ, но тутъ почерпнули немного: купилъ де за пятнадцать
рублей, и птичьи перья тоже покупаетъ, и много всего обѣщал-
ся накупить, въ казну сало тоже ставитъ, и потому навѣрно
плутъ, ибо ужъ былъ одинъ такой, который покупалъ птичьи
перья и въ казну сало поставлялъ, да обманулъ всѣхъ и про-
топопшу надулъ болѣе, чѣмъ на сто рублей. Все, чтò ни говори-
ла она далѣе, было повтореніе почти одного и того же, и чи-
новники увидѣли только, что Коробочка была, просто, глупая
старуха. Маниловъ отвѣчалъ, что за Павла Ивановича всегда
готовъ онъ ручаться, какъ за самого себя, что онъ бы пожерт-
вовалъ всѣмъ своимъ имѣніемъ, чтобы имѣть сотую долю ка-
чествъ Павла Ивановича, и отозвался о немъ вообще въ самыхъ
лестныхъ выраженіяхъ, присовокупивъ нѣсколько мыслей на
счетъ дружбы уже съ зажмуренными глазами. Эти мысли, ко-
нечно, удовлетворительно объяснили нѣжное движение его серд-
ца, но не объяснили чиновникамъ настоящаго дѣла. Собаке-
вичъ отвѣчалъ, что Чичиковъ, по его мнѣнію, человѣкъ хоро-
шій, а что крестьянъ онъ ему продалъ на выборъ и народъ во
всѣхъ отношеніяхъ живой; но что онъ не ручается за то, чтò
случится впередъ, что если они попримрутъ во время трудно-
стей переселенія въ дорогѣ, то не его вина, и въ томъ властенъ
Богъ, а горячекъ и разныхъ смертоносныхъ болѣзней есть на
свѣтѣ не мало, и бываютъ примѣры, что вымираютъ-де цѣлыя
деревни. Господа чиновники прибѣгнули еще къ одному сред-
ству, не весьма благородному, но которое, однакоже, иногда
употребляется, то-есть стороною, посредствомъ разныхъ лакей-

205

скихъ знакомствъ, разспросить людей Чичикова, не знаютъ ли они какихъ подробностей насчетъ прежней жизни и обстоятельствъ барина; но услышали тоже немного. Отъ Петрушки услышали только запахъ жилого покоя, а отъ Селифана, что „спољнялъ службу государствую, да служилъ прежде по таможнѣ“ — и ничего болѣе. У этого класса людей есть весьма странный обычай: если его спросить прямо о чемъ-нибудь, онъ никогда не вспомнить, не приберетъ всего въ голову и даже просто отвѣтитьъ, что не знаетъ, а если спросить о чемъ другомъ, тутъ-то онъ и приплететъ его, и разскажетъ съ такими подробностями, которыхъ и знать не хочешь. Всѣ поиски, произведенные чиновниками, открыли имъ только то, что они навѣрное никакъ не знаютъ, чтò такое Чичиковъ, а что, однакоже, Чичиковъ что-нибудь да долженъ быть непремѣнно. Они положили наконецъ потолковать окончательно объ этомъ предметѣ и рѣшить по крайней мѣрѣ, чтò и какъ имъ дѣлать, и какія мѣры предпринять, и чтò такое онъ именно: такой ли человѣкъ, котораго нужно задержать и схватить, какъ неблагонамѣренного, или же онъ такой человѣкъ, который можетъ самъ схватить и задержать ихъ всѣхъ, какъ неблагонамѣренныхъ. Для всего этого предположено было собраться нарочно у полицеймейстера, уже извѣстнаго читателямъ, отца и благодѣтеля города.

## Глава Х.

Собравшись у полицейместера, уже извѣстнаго читателямъ, отца и благодѣтеля города, чиновники имѣли случай замѣтить другъ другу, что они даже похудѣли отъ этихъ заботъ и тревогъ. Въ самомъ дѣлѣ, назначеніе новаго генералъ-губернатора и эти полученныя бумаги такого серьезнаго содержанія, и эти Богъ знаетъ какіе слухи — все это оставило замѣтные слѣды въ ихъ лицахъ, и фраки на многихъ сдѣлались замѣтно просторнѣй. Все подалось: и предсѣдатель похудѣлъ, и инспекторъ врачебной управы похудѣлъ, и прокуроръ похудѣлъ, и какой-то Семенъ Ивановичъ, никогда не называвшійся по фамиліи, носившій на

206

указательномъ пальцѣ перстень, который давалъ разсматривать
дамамъ, даже и тотъ похудѣлъ. Конечно нашлись, какъ и вездѣ
бываетъ, кое-кто неробкаго десятка, которые не теряли присут-
ствія духа; но ихъ было весьма немного. Почтмейстеръ одинъ
только, онѣ одинъ не измѣнялся въ постоянно ровномъ характерѣ
и всегда въ подобныхъ случаяхъ имѣлъ обыкновеніе говорить:
„Знаемъ мы васъ, генералъ-губернаторовъ! Васъ, можетъ-быть,
три-четыре перемѣнится, а я вотъ уже тридцать лѣтъ, судырь
мой, сижу на одномъ мѣстѣ.“ На это, обыкновенно, замѣчали
другіе чиновники: „Хорошо тебе, шпрехенъ зи дейчѣ Иванъ
Андрейчѣ: у тебя дѣло почтовое — принять да отправить экспе-
дицію; развѣ только надуешь, заперши присутствіе часомъ рань-
ше, да возьмешь съ опоздавшаго купца за приемъ письма въ неука-
заное время, или перешлешь иную посылку, которую не слѣдуетъ
пересылать, — тутъ, конечно, всякій будетъ святой. А вотъ пусть
къ тебе повадится чортъ подвертываться всякій день подъ руку,
такъ что вотъ и не хочешь брать, а онъ самъ суетъ. Тебѣ, ра-
мѣется, съ-пола горя: у тебя одинъ сынишка; а тутъ, братъ,
Прасковью Өедоровну надѣлилъ Богъ такою благодатью — что
годъ, то несетъ: либо Праскушку, либо Петрушку; тутъ, братъ,
другое запоешь.“ Такъ говорили чиновники, а можно ли въ са-
момъ дѣлѣ устоять противъ чорта, объ этомъ судить не авторское
дѣло. Въ собравшемся на сей разъ совѣтѣ очень замѣтно было
отсутствіе той необходимой вещи, которую въ простонародіи на-
зываютъ толкомъ. Вообще мы какъ-то не создались для предста-
вительныхъ засѣданій. Во всѣхъ нашихъ собраніяхъ, начиная
отъ крестьянской мірской сходки до всякихъ возможныхъ ученыхъ
и прочихъ комитетовъ, если въ нихъ нѣтъ одной главы, управля-
ющей всѣмъ, присутствуетъ препорядочная путаница. Трудно
даже и сказать, почему это; видно уже народъ такой, только
и удаются тѣ совѣщанія, которыя составляются для того, чтобы
покутить или пообѣдать, какъ-то: клубы и всякіе вокзалы на нѣ-
мецкую ногу. А готовность всякую минуту есть, пожалуй, на все.
Мы вдругъ, какъ вѣтеръ повѣтъ, заведемъ общества благотво-
рительныя, пооощрительныя и невѣсть какія. Цѣль будетъ пре-
красна, а при всемъ томъ ничего не выйдетъ. Можетъ-быть, это

207

происходитъ оттого, что мы вдругъ удовлетворяемся въ самомъ
началѣ и уже почитаемъ, что все сдѣлано. Напримѣръ, затѣявши
какое-нибудь благотворительное общество для бѣдныхъ и по-
жертвовавши значительныя суммы, мы тотчасъ, въ ознаменованіе
такого похвальнаго поступка, задаемъ обѣдъ всѣмъ первымъ са-
новникамъ города, разумѣется, на половину всѣхъ пожертвован-
ныхъ суммъ; на остальныя нанимается тутъ же для комитета ве-
ликолѣпная квартира съ отопленіемъ и сторожами; а за тѣмъ
и остается всей суммы для бѣдныхъ пять рублей съ полтиною,
да и тутъ въ распредѣленіи этой суммы еще не всѣ члены согласны
между собою, и всякій суетъ какую-нибудь свою куму. Впро-
чемъ, собравшееся нынѣ совѣщаніе было совершенно другого рода:
оно образовалось вслѣдствіе необходимости. Не о какихъ-либо
бѣдныхъ или постороннихъ шло дѣло: дѣло касалось всякого чи-
новника лично, дѣло касалось бѣды, всѣмъ равно грозившей,
стало-быть, по неволѣ тутъ должно быть единодушнѣе, тѣснѣе.
Но при всемъ томъ вышло чортъ знаетъ что такое. Не говоря
уже о разногласіяхъ, свойственныхъ всѣмъ совѣтамъ, во мнѣніи
собравшихся обнаружилась какая-то даже непостижимая нерѣ-
шительность: одинъ говорилъ, что Чичиковъ дѣлатель государ-
ственныхъ ассигнацій, и потомъ самъ прибавлялъ: „а можетъ-быть
и не дѣлатель;“ другой утверждалъ, что онъ чиновникъ генералѣ-
губернаторской канцеляріи, и тутъ же присовокуплялъ: „а впро-
чемъ, чортъ его знаетъ; на лбу вѣдь не прочтешь.“ Противъ до-
гадки, не переодѣтый ли разбойникъ, вооружились всѣ; нашли,
что сверхъ наружности, которая сама по себѣ была уже благо-
намѣренна, въ разговорахъ его ничего не было такого, которое бы
показывало человѣка съ буйными поступками. Вдругъ почтмей-
стеръ, оставшійся нѣсколько минутъ погруженнымъ въ какое-то
размышленіе, — вслѣдствіе ли внезапнаго вдохновенія, осѣнив-
шаго его, или чего иного, — вскрикнулъ неожиданно: „Знаете ли,
господа, кто это?“ Голосъ, которымъ онъ произнесъ это, заклю-
чалъ въ себѣ что-то-то потрясающее, такъ что заставилъ вскрикнуть
всѣхъ въ одно время: „А кто?“ — „Это, господа, сударь мой,
не кто другой, какъ капитанъ Копѣйкинъ!“ А когда всѣ тутъ же
въ одинъ голосъ спросили: „Кто таковъ этотъ капитанъ Копѣй-

208

кинъ?" почтмейстеръ сказалъ: „Такъ вы не знаете, кто такой
капитанъ Копѣйкинъ?"

Всѣ отвѣчали, что никакъ не знаютъ, кто таковъ капитанъ
Копѣйкинъ.

— Капитанъ Копѣйкинъ, сказалъ почтмейстеръ, открывшій
свою табакерку только въ половину, изъ боязни, чтобы кто-ни-
будь изъ сосѣдей не запустилъ туда своихъ пальцевъ, въ чистоту
которыхъ онъ плохо вѣрилъ, — капитанъ Копѣйкинъ, сказалъ
почтмейстеръ, уже понюхавши табаку; — да вѣдь это, впрочемъ,
если разсказать, выйдетъ презанимательная для какого-нибудь
писателя, въ нѣкоторомъ родѣ, цѣлая поэма.

Всѣ присутствующіе изъявили желаніе узнать эту исторію
или, какъ выразился почтмейстеръ, презанимательную для пи-
сателя, въ нѣкоторомъ родѣ, цѣлую поэму, и онъ началъ такъ:

## Повѣсть о капитанѣ Копѣйкинѣ.

Послѣ кампаніи двѣнадцатаго года, сударь ты мой (такъ на-
чалъ почтмейстеръ, несмотря на то, что въ комнатѣ сидѣлъ не
одинъ сударь, а цѣлыхъ шестеро), — послѣ кампаніи двѣнад-
цатаго года, вмѣстѣ съ ранеными присланъ былъ и капитанъ
Копѣйкинъ. Пролетная голова, привередливъ, какъ чортъ, по-
бывалъ и на гауптвахтахъ, и подъ арестомъ — всего отвѣдалъ.
Подъ Краснымъ ли, или подъ Лейпцигомъ, только, можете во-
образить, ему оторвало руку и ногу. Ну, тогда еще не успѣли
сдѣлать на-счетъ раненыхъ никакихъ, знаете, эдакихъ распо-
ряженій: этотъ какой-нибудь инвалидный капиталъ былъ уже
заведенъ, можете представить себѣ, въ нѣкоторомъ родѣ послѣ.
Капитанъ Копѣйкинъ видитъ: нужно работать бы, только ру-
ка-то у него, понимаете, лѣвая. Навѣдался было домой къ от-
цу — отецъ говоритъ: „Мнѣ нечѣмъ тебя кормить, я,“ можете
представить себѣ, „самъ едва достаю хлѣбъ.“ Вотъ мой капи-
танъ Копѣйкинъ рѣшился отправиться, сударь мой, въ Петер-
бургъ, чтобы хлопотать по начальству, не будетъ ли какого
вспоможенья.... Какъ-то тамъ, знаете, съ обозами, или фурами

209

казенными, словомъ, судырь мой, дотащился онъ кое-какъ до
Петербурга. Ну, можете представить себѣ: эдакой, какой-ни-
будь то-есть, капитанъ Копѣйкинъ, и очутился вдругъ въ сто-
лицѣ, которой подобной, такъ сказать, нѣтъ въ мірѣ! Вдругъ
передъ нимъ свѣтѣ, относительно сказать, нѣкоторое поле
жизни, сказочная шехерезада, понимаете, эдакая. Вдругъ ка-
кой-нибудь эдакой, можете представить себѣ, Невскій преш-
пектъ, или тамь, знаете, какая-нибудь Гороховалъ, чортъ возь-
ми, или тамъ эдакая какая-нибудь Литейная; тамъ шпицъ эда-
кой какой-нибудь въ воздухѣ; мосты тамъ висятъ эдакимъ
чортомъ, можете представить себѣ, безъ всякого, то-есть, при-
косновенія; словомъ, Семирамида, судырь, да и полно! Понатол-
кался было нанять квартиру, только все это кусается страшно:
гардины, шторы, чертовство такое, понимаете, ковры — Персія,
сударь мой, такая... словомъ, относительно, такъ сказать, но-
гой попираешь капиталы. Идешь по улицѣ, а ужъ носъ слы-
шить, что пахнетъ тысячами; а у моего капитана Копѣйкина
весь ассигнаціонный банкъ изъ какихъ-нибудь десяти синюгъ,
да серебра мелочь. Ну, деревни на это не купишь, то-есть и
купишь, можетъ быть, если приложишь тысячъ сорокъ, да со-
рокъ-то тысячъ нужно занять у французскаго короля. Ну, какъ-
то тамъ прютился въ ревельскомъ трактирѣ, за рубль въ сутки;
обѣдъ — щи, кусокъ битой говядины... Видитъ — заживаться
нечего. Разспросилъ, куда обратиться. „Чтò-жъ, куда обра-
титься?“ говорятъ: „высшаго начальства нѣтъ теперь въ сто-
лицѣ;“ все это, понимаете, въ Парижѣ; войска не возвращались;
а есть, говорятъ, „временная комиссія. Попробуйте, можетъ
быть что-нибудь тамъ могутъ.“ — „Пойду въ комиссію,“ го-
воритъ Копѣйкинъ, „скажу: такъ и такъ, проливалъ въ нѣко-
торомъ родѣ кровь, относительно сказать, жизнію жертвовалъ.“
Вотъ, сударь мой, вставши пораньше, поскребъ онъ себѣ лѣвой
рукой бороду, потому что платить цирюльнику — это соста-
витъ, въ нѣкоторомъ родѣ, счетъ, натащилъ на себя мунди-
ришко и на деревяшкѣ своей, можете вообразить, отправился
въ комиссію. Разспросилъ, гдѣ живетъ начальникъ. „Вонъ,“
говорятъ, „домъ на набережной!“ избенка, понимаете, мужичья:

Соч. Гоголя, Т. ІІ.

14

210

стеклышки въ окнахъ, можете себѣ представить, полутора-са-
женныя зеркала, марморы, лаки, судырь ты мой.... словомъ,
ума помраченѣе! Металлическая ручка какая-нибудь у двери—
конфортъ первѣйшаго свойства, такъ что прежде, понимаете,
нужно забѣжать въ лавочку, да купить на грошъ мыла, да часа
съ два, въ нѣкоторомъ родѣ, тереть имъ руки, да ужъ послѣ
развѣ можно взяться за нее. Одинъ швейцаръ на крыльцѣ съ
булавой — графская эдакая физіогномія, батистовые воротнич-
ки, какъ откормленный жирный мопсъ какой-нибудь.... Копѣй-
кинъ мой встащился кое-какъ съ своей деревяшкой въ прием-
ную, прижался тамъ въ уголку себѣ, чтобы не толкнуть лок-
темъ, можете себѣ представить, какую-нибудь Америку, или
Индію — раззолоченную, относительно сказать, фарфоровую
вазу эдакую. Ну, разумѣется, что онъ. настоялся тамъ вдоволь,
потому что пришелъ еще въ такое время, когда начальникъ,
въ нѣкоторомъ родѣ, едва поднялся съ постели, и каммердп-
неръ поднесъ ему какую-нибудь серебряную лоханку для раз-
ныхъ, понимаете, умываній эдакихъ. Якдетъ мой Копѣйкинъ
часа четыре, какъ вотъ входитъ дежурный чиновникъ, гово-
рить: „Сейчасъ начальникъ выйдетъ.“ А въ комнатѣ ужъ и
эполетъ, и эксельбантъ, народу, какъ бобовъ на тарелѣ. На-
конецъ, сударь мой, выходитъ начальникъ. Ну... можете пред-
ставить себѣ — начальникъ! въ лицѣ, такъ сказать... ну, сооб-
разно съ званіемъ, понимате... съ чиномъ... такое и выраженье,
понимаете. Во всемъ столичный поведенецъ; подходитъ къ од-
ному, къ другому: „Зачѣмъ вы, что вамъ угодно, какое ваше
дѣло?“ Наконецъ, судырь мой, къ Копѣйкину. Копѣйкинъ:
„Такъ и такъ,“ говорить, „проливалъ кровь, лишился въ нѣ-
которомъ родѣ рук и ноги, работать не могу, осмѣ. ливаюсь
просить, не будетъ ли какого вспомоществованія, какихъ-ни-
будь эдакихъ распоряженій на-счетъ относительно, такъ ска-
зать, вознагражденія, пенсіона, что ли,“ понимаете? Началь-
никъ видитъ: человѣкъ на деревяшкѣ, и правый рукавъ пустой
пристегнутъ къ мундиру: „Хорошо,“ говоритъ, „понавѣдай-
тесь на дняхъ!“ Копѣйкинъ мой въ восторгѣ: „Ну, думаетъ,
дѣло сдѣлано.“ Въ духѣ, можете вообразить, такомъ, подпры-

211

гиваетъ по тротуару, зашелъ въ Палкинскій трактиръ выпить
рюмку водки, пообѣдалъ, судырь мой, въ Лондонѣ, приказалъ
себѣ подать котлетку съ каперсами, пулярку съ разными фин-
терлеями, спросилъ бутылку вина, ввечеру отправился въ те-
атръ — однимъ словомъ, кутнулъ во всю лопатку, такъ ска-
зать. На тротуарѣ видитъ — идетъ какал-то стройная англи-
чанка, какъ лебедь, можете себѣ представить, эдакой. Мой
Копѣйкинъ — кровь-то, знаете, разыгралась — побѣжалъ было
за ней на своей деревяшкѣ, трюхъ-трюхъ слѣдомъ, да нѣтъ,
подумалъ: „На время къ чорту волокитство! пусть послѣ, когда
получу пенсіонъ; теперь ужъ я что-то слишкомъ расходился.“
А промоталъ онъ между тѣмъ, прошу замѣтить, въ одинъ день
чуть не половину денегъ! Дня черезъ три-четыре является онъ,
судырь ты мой, въ комиссію, къ начальнику. „Пришелъ,“ го-
ворить, „узнать: такъ и такъ, по одержимымъ болѣзнямъ и за
ранами... проливалъ въ нѣкоторомъ родѣ кровь...“ и тому по-
добное, понимаете, въ должностномъ слогѣ. „А чтò,“ говоритъ
начальникъ, „прежде всего я долженъ вамъ сказать, что по
дѣлу вашему безъ разрѣшенія высшаго начальства ничего не
можемъ сдѣлать. Вы сами видите, какое теперь время. Военные
дѣйствія, относительно такъ сказать, еще не кончились совер-
шенно. Обождите пріѣзда господина министра, потерпите. Тог-
да, будьте увѣрены, вы не будете оставлены. А если вамъ не-
чемъ жить, такъ вотъ вамъ, говоритъ, сколько могу...“ Ну, и
понимаете, далъ ему конечно немного, но съ умѣренностью стало
бы протянуться до дальнѣйшихъ тамъ разрѣшеній. Но Копѣй-
кину моему не того хотѣлось. Онъ-то уже думалъ, что вотъ ему
завтра такъ и выдадутъ тысячный какой-нибудь эдакой кушъ:
„На тебѣ, голубчикъ, пей да веселись;“ а вмѣсто того — жди.
А ужъ у него, понимаете, въ головѣ и англичанка, и суплеты,
и котлеты всякія. Вотъ онъ совой такой вышелъ съ крыльца,
какъ пудель, котораго поваръ облилъ водой, — и хвостъ у
него между ногъ, и уши повисли. Жизнь-то петербургская его
уже поразобрала, кое-чего онъ и попробовалъ. А тутъ живи
чорть знаетъ какъ, сластей, понимаете, никакихъ. Ну, а че-
ловѣкъ-то свѣжій, живой, аппетить, просто, волчій. Прохо-

14*

212

дитъ мимо эдакого какого-нибудь ресторана: поваръ тамъ, мо-
жете представить, иностранецъ, французъ эдакой съ открытой
физіогноміей, бѣлье на немъ голландское, фартукъ бѣлизною
равный въ нѣкоторомъ родѣ снѣгамъ, работаетъ фензервъ ка-
кой-нибудь эдакой, котлетки съ трюфелями, — словомъ разсу-
педеликатесъ такой, что просто себя, то-есть, съѣлъ бы отъ
аппетита. Пройдетъ ли мимо Милютинскихъ лавокъ: тамъ изъ
окна выглядываетъ, въ нѣкоторомъ родѣ, семга эдакая, ви-
шенки по пяти рублей штучка, арбузъ-громадище, дилижансъ
эдакой высунулся изъ окна и, такъ сказать, ищетъ дурака, ко-
торый бы заплатилъ сто рублей; словомъ — на всякомъ шагу
соблазнъ, относительно, такъ сказать, слюнки текутъ, а онъ —
жди. Такъ представьте себѣ его положеніе: тутъ съ одной сто-
роны, такъ сказать, семга и арбузъ, а съ другой стороны ему
подносять горькое блюдо подъ названіемъ завтра. „Ну ужъ,"
думаетъ, „какъ они тамъ себѣ хотятъ, а я пойду,“ говоритъ,
„подыму всю комиссію, всѣхъ начальниковъ, скажу: какъ
хотите!“ И въ самомъ дѣлѣ: человѣкъ назойливый, наянъ эда-
кой, толку-то, понимаете, въ головѣ нѣтъ, а рыси много. При-
ходитъ онъ въ коммиссію: „Ну что?“ говорятъ, „зачѣмъ еще?
вѣдь вамъ ужъ сказано!“ — „Да что?“ говоритъ, „я не могу,"
говоритъ, „перебиваться кое-какъ. Мнѣ нужно,“ говоритъ,
„сѣсть и котлетку, бутылку французскаго вина, поразвлечь
тоже себя, въ театръ, понимаете.“ — „Ну, ужъ,“ говоритъ на-
чальникъ, „извините. Насчетъ этого есть, такъ сказать, въ
нѣкоторомъ родѣ, терпѣніе. Вамъ даны пока средства для про-
кормленія, покамѣсть выдетъ резолюція, и безъ сомнѣнія вы
будете вознаграждены, какъ слѣдуетъ: ибо не было еще при-
мѣра, чтобы у насъ въ Россіі человѣкъ, приносившій, относи-
тельно такъ сказать, услуги отечеству, былъ оставленъ безъ
призрѣнія. Но если вы хотите теперь же лакомить себя кот-
летками, и въ театръ, понимаете, такъ ужъ тутъ извините. Въ
такомъ случаѣ ищите сами себѣ средствъ, старайтесь сами себѣ
помочь.“ Но Копѣйкинъ мой, можете вообразить себѣ, и въ
усь не дуетъ. Слова-то ему эти, какъ горохъ къ стѣнѣ. Шумъ
поднялся такой, всѣхъ распушилъ; всѣхъ тамъ этихъ секрета-

213

рей, всѣхъ началъ откалывать и гвоздить: „Да вы,“ говорить,
„то!“ говорить, „да вы,“ говорить „это!“ говорить, „да вы,“
говорить, „обязанностей своихъ не знаете! да вы,“ говорить,
„законопродавцы!“ говорить! Всѣхъ отшленалъ. Тамъ какой-
то чиновникъ, понимаете, подвернулся изъ какого-то, даже
вовсе посторонняго вѣдомства, онъ, судырь мой, и его! Бунтъ
поднялъ такой! Что прикажешь дѣлать съ эдакимъ чортомъ?
Начальникъ видить: нужно прибѣгнуть, относительно такъ
сказать, къ мѣрамъ строгости. „Хорошо,“ говорить, „если вы
не хотите довольствоваться тѣмъ, чтò даютъ вамъ, и ожидать
спокойно, въ нѣкоторомъ родѣ, здѣсь въ столицѣ рѣшенья ва-
шей участи, такъ я васъ препровожу на мѣсто жительства. По-
звать, говорить, фельдъ-егеря, препроводить его на мѣсто жи-
тельства!“ А фельдъ-егерь ужъ тамъ, понимаете, за дверью и
стоитъ: трехъ-аршинный мужчина какой-нибудь, ручища у
него, можете вообразить, самой натурой устроена для ямщи-
ковъ, — словомъ дантистъ эдакой.... Вотъ его, раба Вожія,
въ телѣжку да съ фельдъ-егеремъ. „Ну,“ Копѣйкинъ думаетъ,
„по крайней мѣрѣ не нужно платить прогоновъ, спасибо и за
то.“ Ёдетъ онъ, судырь мой, на фельдъ-егерѣ, да ёдучи на
фельдъ-егерѣ, въ нѣкоторомъ родѣ, такъ сказать, разсуждаетъ
самъ себѣ: „Хорошо,“ говорить, „вотъ ты, молъ, говоришь,
чтобы я самъ себѣ поискалъ средствъ и помогъ бы; хорошо,“
говорить, „я,“ говорить, „найду средства!“ Ну, ужъ какъ
тамъ его доставили на мѣсто и куда именно привезли, ничего
этого неизвѣстно. Такъ, понимаете, и слухи о капитанѣ Копѣй-
кинѣ канули въ рѣку забвенія, въ какую-нибудь эдакую Лету,
какъ называютъ поэты. Но позвольте, господа, вотъ тутъ-то и
начинается, можно сказать, нить завязки романа. Итакъ, куда
дѣлся Копѣйкинъ, неизвѣстно; но не прошло, можете предста-
вить себѣ, двухъ мѣсяцевъ, какъ появилась въ рязанскихъ лѣ-
сахъ шайка разбойниковъ, и атаманъ-то этой шайки былъ, су-
дырь мой, не кто другой....

— Только позволь, Иванъ Андреевичъ, сказалъ вдругъ,
прервавши его, полицеймистеръ: — вѣдь капитанъ Копѣйкинъ,
ты самъ сказалъ, безъ руки и ноги, а у Чичикова....

214

Здѣсь почтмейстеръ вскрикнулъ и хлопнулъ со всего размаха рукой по своему лбу, назвавши себя публично при всѣхъ телятиной. Онъ не могъ понять, какъ подобное обстоятельство не пришло ему въ самомъ началѣ разсказа, и сознался, что совершенно справедлива поговорка: *Русскій человѣкъ заднимъ умомъ крѣпокъ*. Однакожъ, минуту спустя, онъ тутъ же сталъ хитрить и попробовалъ было вывернѣ ться, говоря, что, впрочемъ, въ Англіи очень усовершенствована механика, что видно по газетамъ, какъ одинъ изобрѣлъ деревянныя ноги, такимъ образомъ, что при одномъ прикосновеніи къ незамѣтной пружинѣ, уносили эти ноги человѣка Богъ знаетъ въ какія мѣста, какъ что послѣ нигдѣ и отыскать его нельзя было.

Но всѣ очень усомнились, чтобы Чичиковъ былъ капитанъ Копѣйкинъ, и нашли, что почтмейстеръ хватилъ уже слишкомъ далеко. Впрочемъ, они съ своей стороны тоже не ударили лицомъ въ грязь и, наведенные остроумною догадкой почтмейстера, забрели едва ли не далѣе. Изъ числа многихъ, въ своемъ родѣ смѣтливыхъ, предположеній было наконецъ одно — странно даже и сказать — что не есть ли Чичиковъ переодѣтый Наполеонъ, что Англичанинъ издавна завидуетъ, что дескать Россія такъ велика и обширна, что даже нѣсколько разъ выходили и каррикатуры, гдѣ Русскій изображенъ разговаривающимъ съ Англичаниномъ. Англичанинъ стоить и сзади держитъ на веревкѣ собаку, и подъ собакой разумѣется Наполеонъ: „Смотри,“ молъ, говорштъ, „если чтò не такъ, такъ я на тебя сейчасъ выпущу эту собаку!“ И вотъ теперь они, можетъ быть, и выпустили его съ острова Елены, и вотъ онъ теперь и пробирается въ Россію, будто бы Чичиковъ, а въ самомъ дѣлѣ вовсе не Чичиковъ.

Конечно, повѣрить этому чиновнику не повѣрили, а впрочемъ призадумались, и разсматривая это дѣло каждый про себя, нашли, что лицо Чичикова, если онъ поворотится и станетъ бокомъ, очень сдаетъ на портретъ Наполеона. Полицеймейстеръ, который служилъ въ кампанію 12 года и лично видѣлъ Наполеона, не могъ тоже не сознаться, что ростомъ онъ никакъ не будетъ выше Чичикова и что складомъ своей фигуры Наполеонъ тоже, нельзя сказать, чтобы слишкомъ толстъ, однакожъ и не такъ, чтобы то-

215

нокъ. Можетъ быть, нѣкоторые читатели назовутъ все это невѣ-
роятнымъ, авторъ тоже въ угоду имъ готовъ бы назвать все это
невѣроятнымъ; но какъ на бѣду все именно произошло такъ, какъ
разсказывается. Впрочемъ, нужно помнить, что все это происхо-
дило вскорѣ послѣ достославнаго изгнанія Французовъ. Въ это
время всѣ наши помѣщники, чиновники, купцы, сидѣльцы и вся-
кій грамотный и даже неграмотный народъ сдѣлались, по край-
ней мѣрѣ, на цѣлыя восемь лѣтъ заклятыми политиками. „Мос-
ковскія Вѣдомости“ и „Сынъ Отечества“ зачитывались немило-
сердно и доходили къ послѣднему чтецу въ кусочкахъ, негодныхъ
ни на какое употребленіе. Вмѣсто вопросовъ: „Почемъ, батюшка,
продали мѣру овса?“ „какъ воспользовались вчерашней порошей?“
говорили: „А чтò пишутъ въ газетахъ? не выпустили ли опять
Наполеона изъ острова?“ Купцы этого сильно опасались, ибо со-
вершенно вѣрили предсказанію одного предвѣщателя, уже три
toda сидѣвшаго въ острогѣ. Предвѣщатель пришелъ неизвѣстно
откуда, въ лаптяхъ и нагольномъ тулупѣ, страшно отзывавшемся
тухлою рыбой, и возвѣстилъ, что Наполеонъ есть Антихристъ
и держится на каменной цѣни, за шестью стѣнами и семью мо-
рями, но послѣ разорветъ цѣнь и овладѣетъ всѣмъ міромъ. Пред-
вѣщатель за предсказаніе попалъ, какъ слѣдуетъ, въ острогъ,
но тѣмъ не менѣе дѣло свое сдѣлалъ и смутилъ совершенно куп-
цовъ. Долго еще, во время даже самыхъ прибыточныхъ сдѣлокъ,
купцы, отправляясь въ трактиръ запивать ихъ чаемъ, поговари-
вали объ Антихристѣ. Многіе изъ чиновниковъ и благороднаго
дворянства тоже невольно подумывали объ этомъ и, зараженные
мистицизмомъ, который, какъ извѣстно, былъ тогда въ большой
модѣ, видѣли въ каждой буквѣ, изъ которыхъ было составлено
слово Наполеонъ, какое-то особенное значеніе; многіе даже откры-
ли въ немъ апокалипсическія цифры. Итакъ, ничего нѣтъ уди-
вительнаго, что чиновники невольно задумались на этомъ пунктѣ;
скоро, однакоже, спохватились, замѣтивъ, что воображеніе ихъ
уже черезчуръ рысисто и что все это не то. Думали-думали, тол-
ковали-толковали, и наконецъ рѣшили, что не худо бы еще раз-
спросить хорошенько Ноздрева. Такъ какъ онъ первый вынесъ
исторію о мертвыхъ душахъ и былъ, какъ говорится, въ какихъ-то

216

тѣсныхъ отношеніяхъ съ Чичиковымъ, стало-быть, безъ сомнѣнія, знаетъ кое-что изъ обстоятельствъ его жизни, то попробовать еще, чтò скажетъ Ноздревъ.

Странные люди эти господа чиновники, а за ними и всѣ про-
чія званія: вѣдь очень хорошо знали, что Ноздревъ лгунъ, что
ему нельзя вѣрить ни въ одномъ словѣ, ни въ самой бездѣлицѣ,
а между тѣмъ именно прибѣгнули къ нему! Поди ты, сладь съ че-
ловѣкомъ! не вѣритъ въ Бога, а вѣритъ, что если почечется пе-
реносье, то непремѣнно умретъ; пропуститъ мимо созданіе поэта,
ясное какъ день, все проникнутое согласіемъ и высокою мудростью
простоты, а бросится именно на то, гдѣ какой-нибудь удалецъ
напутаетъ, наплететъ, изломаетъ, выворотитъ природу, и ему
оно понравится, и онъ станетъ кричать: „Вотъ оно, вотъ настоя-
щее знаніе тайнъ сердца!“ всю жизнь не ставитъ въ грошъ докто-
ровъ, а кончится тѣмъ, что обратится наконецъ къ бабѣ, кото-
рая лѣчитъ зашептываньями и заплевками, или, еще лучше, вы-
думаетъ самъ какой-нибудь декоктъ изъ ни вѣсть какой дряни,
которая, Богъ знаетъ почему, вообразится ему именно средствомъ
противъ его болѣзни. Конечно, можно отчасти извинить господъ
чиновниковъ дѣйствительно затруднительнымъ ихъ положеніемъ.
Утопающій, говорятъ, хватается и за маленькую щепку, и у него
нѣтъ въ это время разсудка подумать, что на щепкѣ можетъ
развѣ прокатиться верхомъ муха, а въ немъ вѣсу чуть не четыре
пуда, если даже не цѣлыхъ пять; но не приходитъ ему въ то время
соображеніе въ голову, и онъ хватается за щепку. Такъ и госпо-
да наши ухватились наконецъ и за Ноздрева. Полицеймистеръ
въ ту же минуту написалъ къ нему записочку пожаловать на ве-
черъ, и квартальный въ ботфортахъ. съ привлекательнымъ ру-
мянцемъ на щекахъ, побѣжалъ въ ту же минуту, придерживая
шпагу, въ прискочку, на квартиру Ноздрева. Ноздревъ былъ за-
нятъ важнымъ дѣломъ; цѣлые четыре дня уже не выходилъ онъ
изъ комнаты, не впускалъ никого и получалъ обѣдъ въ окошко, --
словомъ, даже исхудалъ и позеленѣлъ. Дѣло требовало большой
внимательности: оно состояло въ подбираніи изъ нѣskолькихъ
десятковъ дюжинъ картъ одной таліи, но самой мѣткой, на ко-
торую можно было бы понадѣяться, какъ на вѣрнѣйшаго друга.

217

Работы оставалось еще, по крайней мѣрѣ, на двѣ недѣли; во все продолженіе этого времени Порфирій долженъ былъ чистить мѣдлянскому щенку пунь особенною щеточкой и мыть его три раза на день въ мылѣ. Ноздревъ былъ очень разсерженъ за то, что потревожили его уединеніе; прежде всего онъ отправилъ кварталь-наго къ чорту; но когда прочиталъ въ запискѣ городничаго, что можетъ случиться пожива, потому что на вечеръ ожидаютъ ка-кого-то новичка, смягчился въ ту же минуту, заперъ комнату наскоро ключомъ, одѣлся, какъ попало, и отправился къ нимъ. Показанія, свидѣтельства и предположенія Ноздрева предста-вили такую рѣзкую противоноложность таковыхъ же господъ чи-новниковъ, что и послѣднія ихъ догадки были сбиты съ толку. Это былъ рѣшительно человѣкъ, для котораго не существовало сомнѣній вовсе; и сколько у нихъ замѣтно было шаткости и ро-бости въ предположеніяхъ, столько у него твердости и увѣрен-ности. Онъ отвѣчалъ на всѣ пункты, даже не заикнувшись, объ-явилъ, что Чичиковъ накупилъ мертвыхъ душъ на нѣсколько ты-сячъ и что онъ самъ продалъ ему, потому что не видитъ причины, почему не продать. На вопросъ: не шпіонъ ли онъ и не старался ли что-нибудь развѣдать? Ноздревъ отвѣчалъ, что шпіонъ; что еще въ школѣ, гдѣ онъ съ нимъ вмѣстѣ учился, его называли фиска-ломъ и что за это товарищи, а въ томъ числѣ и онъ, нѣсколько его поизмяли, такъ что нужно было потомъ приставить къ однимъ вискамъ 240 піявокъ, то есть, онъ хотѣлъ было сказать 40, но 200 сказалось какъ-то само собою. На вопросъ: не дѣлатель ли онъ фальшивыхъ бумажекъ? онъ отвѣчалъ, что дѣлатель, и при этомъ случаѣ разсказалъ анекдотъ о необыкновенной ловкости Чичикова: какъ, узнавши, что въ его домѣ находилось два миллиона фальшивыхъ ассигнацій, опечатали домъ его и приста-вили караулъ, на каждую дверь по два солдата, и какъ Чичи-ковъ перемѣнилъ ихъ всѣ въ одну ночь, такъ что на другой день, когда сняли печати, увидѣли, что все были ассигнаціи настоящія. На вопросъ, точно ли Чичиковъ имѣлъ намѣреніе увезти губер-наторскую дочку, и правда ли, что онъ самъ взялся помогать и участвовать въ этомъ дѣлѣ? Ноздревъ отвѣчалъ, что помогалъ и что если бы не онъ, то не вышло бы ничего. Тутъ онъ и спохва-

218

тился было, видя, что солгалъ вовсе напрасно и могъ такимъ образомъ накликать на себя бѣду; но языка никакъ уже не могъ придержать. Впрочемъ и трудно было, потому что представились сами собою такія интересныя подробности, отъ которыхъ никакъ нельзя было отказаться: даже названа была по имени деревня, гдѣ находилась та приходская церковь, въ которой положено было вѣнчаться, именно деревня Трухмачевка, попъ отецъ Сидоръ, за вѣнчаніе 75 рублей, и то не согласился бы, еслибы онъ не принугнулъ его, объщаясь донести на него, что перевѣнчалъ лобазника Михайла на кумѣ; что онъ уступилъ даже свою кояску и заготовилъ на всѣхъ станціяхъ перемѣнныхъ лошадей. Подробности дошли до того, что уже начиналъ называть по именамъ ямщиковъ. Попробовали было заикнуться о Наполеонѣ, но и сами были не рады, что попробовали, потому что Ноздревъ понесъ такую околесину, которая не только не имѣла никакого подобія правды, но даже, просто, ни на чтобѣ не имѣла подобія, такъ что чиновники, вздохнувши, всѣ отошли прочь; одинъ только полицеймейстеръ долго еще слушалъ, думая, не будетъ ли, по крайней мѣрѣ, чего-нибудь далѣе; но наконецъ и рукой махнулъ, сказавши: „Чортъ знаетъ, чтобѣ такое!“ И всѣ согласились въ томъ, что какъ съ быкомъ ни биться, а все могока отъ него не добиться. И остались чиновники еще въ худшемъ положеніи, чѣмъ были прежде, и рѣшилось дѣло тѣмъ, что нпкакъ не могли узнать, чтобѣ такое былъ Чичиковъ. И оказалось ясно, какого рода созданье человѣкъ: мудръ, уменъ и толковъ онъ бываетъ во всемъ, чтобѣ касается другихъ, а не себя. Какими осмотрительными, твердыми совѣтами снабдитъ онъ въ трудныхъ случаяхъ жизни! „Экая расторопная голова!“ кричитъ толпа, „какой непоколебимый характеръ!“ А нанессь на эту расторопную голову какая-нибудь бѣда, и доведись ему самому быть поставлену въ трудные случаи жизни, — куда дѣлся характеръ! весь растерялся непоколебимый мужъ, и вышелъ изъ него жалкій трусишка, ничтожный, слабый ребенокъ, или, просто, юетюкъ, какъ называетъ Ноздревъ.

Всѣ эти толки, мнѣнія и слухи, неизвѣстно по какой причинѣ, больше всего подѣствовали на бѣднаго прокурора. Они подѣствовали на него до такой степени, что онъ, пришедши

219

домой, сталъ думать, думать и вдругъ, какъ говорится, ни съ того ни съ другого, умеръ. Параличомъ ли его, или чѣмъ дру- гимъ прихватило, только онъ, какъ сидѣлъ, такъ и хлоннулся со стула навзничъ. Вскрикнули, какъ водится, всплеснувъ ру- ками: „Ахъ, Боже мой!“ послали за докторомъ, чтобы пустить кровь, но увидѣли, что прокуроръ былъ уже давно бездушное тѣло. Тогда только съ соболѣзнованіемъ узнали, что у покой- ника была, точно, душа, хотя онъ, по скромности своей, никог- да ея не показывалъ. А между тѣмъ появление смерти такъ же было страшно въ маломъ, какъ страшно оно и въ великомъ чело- вѣкѣ: тотъ, кто еще не такъ давно ходилъ, двигался, игралъ въ вистъ, подписывалъ разныя бумаги и былъ такъ часто видѣнъ между чиновниковъ съ своими густыми бровями и мигающимъ глазомъ, теперь лежалъ на столѣ, лѣвый глазъ уже не мигалъ вовсе, но бровь одна все еще была приподнята съ какимъ-то вопросительнымъ выраженіемъ. О чемъ покойникъ спрашивалъ, зачѣмъ онъ умеръ, или зачѣмъ жилъ, — объ этомъ одинъ Богъ вѣдаетъ.

„Но это, однакожъ, несообразно! это несогласно ни съ чѣмъ, это невозможно, чтобы чиновники такъ могли сами напугать себя, создать такой вздоръ, такъ отдалиться отъ истины, когда даже ребенку видно, въ чемъ дѣло!“ Такъ скажутъ многіе чи- татели и укорятъ автора въ несообразностяхъ, или назовутъ бѣдныхъ чиновниковъ дураками, потому что щедръ человѣкъ на слово дуракъ и готовъ прислужиться имъ двадцать разъ на день своему ближнему. Довольно изъ десяти сторонъ имѣть одну глупую, чтобы быть признану дуракомъ мимо девяти хорошихъ. Читателямъ легко судить, глядя изъ своего покойнаго угла и верхушки, откуда открытъ весь горизонтъ на все, чтò дѣлается внизу, гдѣ человѣку видѣнъ только близкій предметъ. И во всемірной лѣтописи человѣчества много есть пѣлыхъ столѣтій, которыя, казалось бы, вычеркнулъ и уничтожилъ, какъ ненуж- ныя. Много совершилось въ мірѣ заблужденій, которыхъ бы, казалось, теперь не сдѣлалъ и ребенокъ. Какія искривленныя, глухія, узкія, непроходимыя, заносящія далеко въ сторону, до- роги избирало человѣчество, стремясь достигнуть вѣчной исти-

220

ны, тогда какъ предъ нимъ весь былъ открытъ прямой путь,
подобный пути, ведущему къ великолѣпной храминѣ, назначен-
ной царю въ чертоги! Всѣхъ другихъ путей шире и роскошнѣе
онъ, озаренный солнцемъ и освѣщенный всю ночь огнями; но ми-
мо него, въ глухой темнотѣ, текли люди — и сколько разъ, уже
наведенные нисходившимъ съ небесъ смысломъ, они и тутъ умѣ-
ли отшатнуться и сбиться въ сторону, умѣли среди бѣлаго дня
попасть вновь въ непроходимыя захолустья, умѣли напустить
вновь слѣпой туманъ другъ другу въ очи и, влачась вслѣдъ за
болотными огнями, умѣли-таки добраться до пропасти, чтобы по-
томъ съ ужасомъ спросить другъ друга: „Гдѣ выходъ, гдѣ до-
рога?“ Видить теперь все ясно текущее поколѣніе, дивится за-
блужденьямъ, смѣется надъ неразуміемъ своихъ предковъ, не
зря, что небеснымъ огнемъ исчерчена сія лѣтопись, что кричитъ
въ ней каждая буква, что отвсюду устремленъ пронзительный
перстъ на него же, на него, на текущее поколѣніе; но смѣется
текущее поколѣніе и самонадѣянно, гордо начинаетъ рядъ но-
выхъ заблужденій, надъ которыми также потомъ посмѣются по-
томки.

Чичиковъ ничего обо всемъ этомъ не зналъ совершенно. Какъ
нарочно, въ то время онъ получилъ легкую простуду, флюсъ и
небольшое воспаленіе въ горлѣ, въ раздачѣ которыхъ чрезвы-
чайно щедръ климатъ многихъ нашихъ губернскихъ городовъ.
Чтобы не прекратилась, Боже сохрани, какъ-нибудь жизнь безъ
потомковъ, онъ рѣшился лучше посидѣть денька три въ комна-
тѣ. Въ продолженіе сихъ дней онъ полоскалъ безпрестанно гор-
ло молокомъ съ фигой, которую потомъ съѣдалъ, и носилъ при-
вязанную къ щекѣ подушечку изъ ромашки и камфоры. Желая
чѣмъ-нибудь занять время, онъ сдѣлалъ нѣсколько новыхъ и
подробныхъ списковъ всѣмъ накупленнымъ крестьянамъ, про-
читалъ даже какой-то томъ герцогини Лавальеръ, отыскавшій-
ся въ чемоданѣ, пересмотрѣлъ въ ларцѣ разные находившіеся
тамъ предметы и записочки, кое-что перечелъ и въ другой разъ,
и все это прискучило ему сильно. Никакъ не могъ онъ понять,
что бы значило, что ни одинъ изъ городскихъ чиновниковъ не
пріѣхалъ къ нему хоть бы разъ навѣдаться о здоровьи, тогда

221

какъ еще недавно, то и дѣло, стояли передъ гостинницей дрожки — то почтмейстерскія, то прокурорскія, то предсѣдательскія. Онъ пожималъ только плечами, ходя по комнатѣ. Наконецъ почувствовалъ онъ себя лучше и обрадовался Богъ знаетъ какъ, когда увидѣлъ возможность выйти на свѣжій воздухъ. Не откладывая, принялся онъ немедленно за туалетъ, отперъ свою шкатулку, налилъ въ стаканъ горячей воды, вынулъ щотку и мыло и расположился бриться, чему впрочемъ давно были пора и время; потому что, пощупавъ бороду рукою и взглянувъ въ зеркало, онъ уже произнесъ: „Экъ какіе пошли писать лѣса!" И въ самомъ дѣлѣ, лѣса не лѣса, а по всей щекѣ и подбородку высыпалъ довольно густой посѣвъ. Выбрившись, принялся онъ за одѣванье живо и скоро, такъ что чуть не выпрыгнулъ изъ панталонъ. Наконецъ онъ былъ одѣтъ, вспрыснутъ одеколономъ и, закутанный потеплѣе, выбрался на улицу, завязавши изъ предосторожности щеку. Выходъ его, какъ всякого рода выздоровѣвшаго человѣка, былъ точно праздничный. Все, что ни попадалось ему, приняло видъ смѣющійся, и домы, и проходившіе мужики, довольно впрочемъ серьезные, изъ которыхъ иной уже успѣлъ съѣздить своего брата въ ухо. Первый визитъ онъ намѣренъ былъ сдѣлать губернатору. Дорогою много приходило ему всякихъ мыслей на умъ: вертѣлась въ головѣ блондинка, воображенье начало даже слегка шалить, и онъ уже самъ сталъ немного шутить и подсмѣиваться надъ собою. Въ такомъ духѣ очутился онъ передъ губернаторскимъ подѣздомъ. Уже сталъ онъ было въ сѣняхъ поспѣшно сбрасывать съ себя шинель, какъ швейцаръ поразилъ его совершенно неожиданными словами: „Не приказано принимать!"

— Какъ! чтò ты? ты видно не узналъ меня? ты всмотрись хорошенько въ лицо! говорилъ ему Чичиковъ.

— Какъ не узналъ! вѣдь я васъ не въ первой вижу, сказалъ швейцаръ. — Да-васъ-то именно однихъ и не велѣно пускать, другихъ всѣхъ можно.

— Вотъ тебя на! Отчего? почему?

— Такой приказъ, такъ ужъ, видно, слѣдуетъ, сказалъ швейцаръ и прибавилъ къ тому слово да; послѣ чего сталъ передъ

222

нимъ совершенно не принужденно, не сохраняя того ласковаго
вида, съ какимъ прежде торопился снимать съ него шинель.
Казалось, онъ думалъ, глядя на него: „Эге! ужъ коли тебя ба-
ры гоняютъ съ крыльца, такъ ты, видно, такъ себѣ, шушера
какой нибудь!“

„Непонятно!“ подумалъ про-себя Чичиковъ и отправился
тутъ же къ предсѣдателю палаты; но предсѣдатель палаты такъ
смутился, увидя его, что не могъ связать двухъ словъ, нагово-
рилъ такую дрянь, что даже имъ обоимъ сдѣлалось совѣстно.
Уходя отъ него, какъ ни старался Чичиковъ изъяснить доро-
гою и добраться, чтò такое разумѣлъ предсѣдатель и на-счетъ
чего могли относиться слова, но ничего не могъ понять. По-
томъ зашелъ къ другимъ: къ полицеймейстеру, къ вицъ-губер-
натору, къ почтмейстеру, но всѣ или не приняли его, или при-
няли такъ странно, такой принужденный и непонятный вели
разговоръ, такъ растерялись, и такая вышла безтолковщина
изо всего, что онъ усумнился въ здоровьи ихъ мозга. Попро-
бовалъ было еще зайти кое къ кому, чтобъ узнать, по крайней
мѣрѣ, причину, и не добрался никакой причины. Какъ полусон-
ный бродилъ онъ безъ цѣли по городу, не будучи въ состояніи
рѣшить, онъ ли сошелъ съ ума, чиновники ли потеряли гоło-
ву, во снѣ ли все это дѣлается, или на яву заварилась дурь по-
чище сна. Поздно уже, почти въ сумерки, возвратился онъ къ
себѣ въ гостинницу, изъ которой было вышелъ въ такомъ хо-
рошемъ расположеніи духа, и отъ скуки велѣлъ подать себѣ
чаю. Въ задумчивости и въ какомъ-то безсмысленномъ разсуж-
деніи о странности положенія своего сталъ онъ разливать чай,
какъ вдругъ отворилась дверь его комнаты, и представль Ноз-
древъ никакъ неожиданнымъ образомъ.

— Вотъ говоритъ пословица: для друга семь верстъ не око-
лица! говорилъ онъ, снимая картузъ: — прохожу мимо, вижу
свѣтъ въ окнѣ. „Дай,“ думаю себѣ, „зайду! вѣрно не спить.“
А, вотъ хорошо, что у тебя на столѣ чай, вышью съ удоволь-
ствіемъ чашечку: сегодня за обѣдомъ объѣлся всякой дряни,
чувствую, что ужъ начинается въ желудкѣ возня. Прикажи-ка
мнѣ набить трубку! гдѣ твоя трубка?

223

— Да вѣдь я не курю трубки, сказалъ Чичиковъ.

— Пустое, будто я не знаю, что ты куряка. Эй! какъ-бишь зовутъ твоего человѣка? Эй, Вахрамѣй, послушай!

— Да не Вахрамѣй, а Петрушка!

— Какъ же? да у тебя вѣдь прежде былъ Вахрамѣй?

— Никакого не было у меня Вахрамѣя.

— Да, точно, это у Деребина Вахрамѣй. Вообрази, Деребину какое счастье: тетка его поссорилась съ сыномъ за то, что женился на крѣпостной, и теперь записала ему все имѣнье. Я думаю себѣ, вотъ если бы эдакую тетку имѣть для дальнѣйшихъ? Да чтò ты, братъ, такъ отдалился отъ всѣхъ, нигдѣ не бываешь? Конечно, я знаю, что ты занятъ иногда учеными предметами, любишь читать (ужъ почему Ноздревъ заключилъ, что герой нашъ занимается учеными предметами и любить почитать, этого, признаемся, мы никакъ не можемъ сказать, а Чичиковъ и того менѣе). Ахъ, братъ, Чичиковъ! если бы только увидалъ..., вотъ ужъ, точно, была бы пища твоему сатирическому уму (почему у Чичикова былъ сатирический умъ, это же неизвѣстно). Вообрази братъ, у купца Лихачева играли въ горку, — вотъ ужъ гдѣ смѣхъ былъ! Перепендевъ, который былъ со мною: „Вотъ,“ говоритъ, „еслибы теперь Чичиковъ, ужъ вотъ бы ему точно!...“ (между тѣмъ Чичиковъ отъ роду не зналъ никакого Перепендева). А вѣдь признайся, братъ, вѣдь ты, право, преподло поступилъ тогда со мною, помнишь какъ играли въ шашки? Вѣдь я выигралъ. Да, братъ, ты, просто, поддедюлилъ меня. Но вѣдь я, чортъ меня знаетъ, никакъ не могу сердиться. Намедни съ предсѣдателемъ... Ахъ, да! я вѣдь тебя долженъ сказать, что въ городѣ всѣ противъ тебя. Они думаютъ, что ты дѣлаешь фальшивыя бумажки, пристали ко мнѣ, да я за тебя горой, наговорилъ имъ, что съ тобой учился и отца зналъ; ну и, ужъ нечего говоритъ, слилъ имъ пулю порядочную.

— Я дѣлаю фальшивыя бумажки? вскрикнулъ Чичиковъ, приподнявшись со стула.

— Зачѣмъ ты, однакожъ, такъ напугалъ ихъ? продолжалъ Ноздревъ. — Они, чортъ знаетъ, съ ума сошли со страху: на-

224

рядили тебя въ разбойники и въ шпіоны... А прокуроръ съ
испугу умеръ; завтра будетъ погребеніе. Ты не будешь? Они,
сказать правду, боятся новаго генералъ-губернатора... А вѣдь
ты, однакожъ, Чичиковъ, рискованное дѣло затѣялъ.

— Какое рискованное дѣло? спросилъ безпокойно Чичиковъ.

— Да увезти губернаторскую дочку. Я, признаюсь, ждалъ
этого, ей Богу, ждалъ! Въ первый разъ, какъ только увидѣлъ
васъ вмѣстѣ на балѣ: „Ну, ужъ,“ думаю себѣ, „Чичиковъ,
вѣрно, не даромъ...“ Впрочемъ напрасно ты сдѣлалъ такой вы-
боръ: я ничего въ ней не нахожу хорошаго. А есть одна, род-
ственница Бикусова, сестры его дочь, такъ вотъ ужъ дѣвушка!
можно сказать — чудо коленкоръ!

— Да чтò ты, чтò ты путаешь? какъ увезти губернаторскую
дочку, что ты? говорилъ Чичиковъ, выпуча глаза.

— Ну полно, брать: экой скрытный человѣкъ! Я, призна-
юсь, къ тебе съ тѣмъ пришелъ: изволь, я готовъ тебе помо-
гать. Такъ и быть: подержу вънецъ тебя, коляска и перемѣн-
ныя лошади будутъ мои, только съ уговоромъ, — ты долженъ
мнѣ дать три тысячи взаймы. Нужны, брать, хоть зарѣжь!

Въ продолженіе всей болтовни Ноздрева, Чичиковъ протиралъ
нѣсколько разъ себѣ глаза, желая увѣриться, не во снѣ ли онъ
все это слышитъ. Дѣлатель фальшивыхъ ассигнацій, увозъ гу-
бернаторской дочки, смерть прокурора, которой причиною буд-
то-бы онъ, пріѣздъ генералъ-губертатора, — все это навело на
него порядочный испутъ. „Ну, ужъ коли пошли на то,“ поду-
малъ онъ самъ въ себѣ, „такъ мѣшкать болѣе нечего, нужно
отсюда убираться поскорѣе.“

Онъ постарался сбыть поскорѣе Ноздрева, призвалъ къ себѣ
тотъ же часъ Селифана и велѣлъ ему быть готовымъ на зарѣ,
съ тѣмъ, чтобы завтра же въ 6 часовъ утра выѣхать изъ горо-
да непремѣнно, чтобы все было пересмотрѣно, бричка подмаза-
на и прочее, и прочее. Селифанъ произнесъ: „Слушаю, Павелъ
Ивановичъ,“ и остановился, однакожъ, нѣсколько времени у
дверей, не двигался съ мѣста. Баринъ тутъ же велѣлъ Петруш-
кѣ выдвинуть изъ-подъ кровати чемоданъ, покрывшійся уже
порядочно пылью, и принялся укладывать вмѣстѣ съ нимъ, безъ

225

большаго разбора, чулки, рубашки, бѣлье мытое и немытое, сапожныя колодки, календарь... все это укладывалось, какъ попало; хотѣлъ онъ непремѣнно быть готовымъ съ вечера, чтобы назавтра не могло случиться никакой задержки. Селифанъ, постоявши минуты двѣ у дверей, наконецъ очень медленно вышелъ изъ комнаты. Медленно, какъ только можно вообразить себѣ медленно, спускался онъ съ лѣстницы, отпечатывая своими мокрыми сапогами слѣды по сходившимъ внизъ избитымъ ступенямъ, и долго почесывалъ у себя рукою въ затылкѣ. Что означало это почесыванье? и чтоб, вообще, оно значитъ? Досада ли на то, что вотъ не удалась задуманная назавтра сходка съ своимъ братомъ въ неприглядномъ тулупѣ, опоясанномъ кушажомъ, гдѣ-нибудь во царевомъ кабакѣ; или уже завязалась въ новомъ мѣстѣ какая зазнобушка сердечная, и приходится оставлять вечернее стояние у воротъ и политическое держанье за бѣлыя ручки въ тотъ часъ, какъ нахлобучиваются на городъ сумерки, дѣтина въ красной рубахѣ бренчитъ на балалайкѣ передъ дворовою челядью, и плететъ тихія рѣчи разночинный, отработавшійся народъ? или, просто, жаль оставлять отогрѣтое уже мѣсто на людской кухнѣ подъ тулупомъ, близъ печи, да щей съ городскимъ мягкимъ пирогомъ, съ тѣмъ, чтобы вновь тащиться подъ дождь и слякоть и всякую дорожную невзгоду? Богъ вѣсть, — не угадаешь. Многое разное значитъ у русскаго народа почесыванье въ затылкѣ.

## Глава ХІ.

Ничто, однакоже, не случилось такъ, какъ предполагалъ Чичиковъ. Вопервыхъ, проснулся онъ позже, нежели думалъ — это была первая непріятность. Вставши, онъ послалъ тотъ же часъ узнать, заложена ли бричка и все ли готово; но донесли, что бричка еще была не заложена и ничего не было готово — это была вторая непріятность. Онъ разсердился, приготовился даже задать что-то въ родѣ потасовки пріятелю нашему Селифану и ожидалъ только съ нетерпѣніемъ, какую тотъ съ своей сторо-

Соч. Гоголя, Т. III.

15

226

ны приведетъ причину въ оправданіе. Скоро Селифанъ показался въ дверяхъ, и баринъ имѣлъ удовольствіе услышать тѣ же самыя рѣчи, какія, обыкновенно, слышатся отъ прислуги, въ такомъ случае, когда нужно скоро хать.

— Да вѣдь, Павелъ Ивановичъ, нужно будетъ лошадей ковать.

— Ахъ ты, чушка! чурбанъ! а прежде зачѣмъ объ этомъ не сказалъ? Не было развѣ времени?

— Да время-то было.... Да вотъ и колесо тоже, Павелъ. Ивановичъ, шину нужно будетъ совсемъ мѣ перетянуть, потому что теперь дорога ухабиста, шибень такой вездѣ пошелъ.... Да если позволите доложить: передъ у брички совсемъ мѣ расшатался, такъ что она, можетъ-быть, и двухъ станцій не сдѣлаетъ.

— Подлецъ ты! вскричалъ Чичиковъ, всплеснувъ руками, и подошелъ къ нему такъ близко, что Селифанъ изъ боязни, чтобы не получить отъ барина подарка, попятился нѣ сколько назадъ и посторонился.

— Убить ты меня собрался? а? зарѣзать меня хочешь? На большой дорогѣ меня собрался зарѣзать, разбойникъ, чушка ты проклятый, страшилище морское! а? а? Три недѣли сидѣли на мѣстѣ, а? Хоть бы заикнулся, безпутный, а вотъ теперь къ послѣднему часу и пригналъ! когда ужъ почти на чеку: сѣсть бы да и хать, а? а ты вотъ тутъ-то и напакостилъ, а? а? Вѣдь ты зналъ это прежде? Вѣдь ты зналъ это, а? а? Отрѣчай? Зналъ? а?

— Зналъ, отрѣчалъ Селифанъ, потушивши голову.

— Ну, такъ зачѣмъ же тогда не сказалъ, а?

На этотъ вопросъ Селифанъ ничего не отрѣчалъ, но, потушивши голову, казалось, говорилъ самъ себѣ: „Вишь ты, какъ оно мудрено случилось: и зналъ вѣдь, да не сказалъ!“

— А вотъ теперь ступай, приведи кузнеца, да чтобы въ два часа все было сдѣлано. Слышишь? непремѣнно въ два часа, а если не будетъ, такъ я тебя, я тебя!... въ рогъ согну и узломъ завяжу! — Герой нашъ былъ сильно разсержень.

Селифанъ оборотился было къ дверямъ съ тѣмъ, чтобы идти выполнить приказаніе, но остановился и сказалъ: „Да еще, сударь, чубараго коня, право, хоть бы продать, потому что онъ,

227

Павелъ Ивановичъ, совсѣмъ подлецъ, онъ такой конь, просто,
не приведи Богъ, только помѣха.

— Да! вотъ пойду, побѣгу на рынокъ продавать!

— Ей Богу, Павелъ Ивановичъ, онъ только что на видѣ ка-
зистый, а на дѣлѣ самый лукавый конь; такого коня нигдѣ....

— Дуракъ, когда захочу продать, такъ продамъ. Еще пу-
стился въ разсужденья! Вотъ посмотрю я: если ты мнѣ не при-
ведешь сейчасъ кузнецовъ, да въ два часа не будетъ все готово,
такъ я тебя такую дамъ потасовку.... самъ на себѣ лица не
увидишь! Пошелъ! ступай! — Селифанъ вышелъ.

Чичиковъ сдѣлался совершенно не въ духѣ и швырнулъ на
полъ саблю, которая зѣдила съ нимъ въ дорогѣ для внушенія
надлежащаго страха, кому слѣдуетъ. Около четверти часа вели-
комъ провозился онъ съ кузнецами, покамѣсть сладилъ, потому
что кузнецы, какъ водится, были отъявленные подлецы и, смек-
нувъ, что работа нужна къ спѣху, заломили ровно въ шестеро.
Какъ онъ ни горячился, называлъ ихъ мошенниками, разбой-
никами, грабителями проѣзжающихъ, намекнулъ даже на страш-
ный судъ, но кузнецовъ ничѣмь не пронялъ: они совершенно
выдержали характеръ, не только не отступились отъ пѣны, но
даже провозились за работой, вмѣсто двухъ часовъ, цѣлыхъ
пять съ половиною. Въ продолженіе этого времени онъ имѣлъ
удовольствіе испытать пріятныя минуты, извѣстныя всякому
путешественнику, когда въ чемоданѣ все уложено и въ комнатѣ
валяются только веревочки, бумажки, да разный соръ, когда
человѣкъ не принадлежитъ ни къ дорогѣ, ни къ сидѣнью на
мѣстѣ, видитъ изъ окна проходящихъ, плетущихся людей, тол-
кующихъ о своихъ гривнахъ и съ какимъ-то глупымъ любопыт-
ствомъ поднимająщихъ глаза, чтобы, взглянувъ на него, онять
продолжать свою дорогу, чтò еще болѣе растравляетъ нераспо-
ложеніе духа бѣднаго неѣдущаго путешественника. Все, что ни
есть, все, что ни видитъ онъ — и лавчонка противъ его оконъ,
и голова старухи, живущей въ супротивномъ домѣ, подходящей
къ окну съ коротенькими занавѣсками — все ему гадко, одна-
комже онъ не отходитъ отъ окна. Стоитъ, то позабываясь, то
обращая вновь какое-то притупленное вниманіе на все, что

15*

228

предъ нимъ движется и не движется, и душитъ съ досады ка-
кую-нибудь муху, которая въ это время жужжить и бьется объ
стекло подъ его пальцемъ. Но всему бываетъ конецъ, и желан-
ная минута настала: все было готово, передъ у брички, какъ
слѣдуетъ, былъ налаженъ, колесо было обтянуто новою шиною,
кони приведены съ водопоя, и разбойники-кузнецы отправились,
пересчитавъ полученные цѣлковые и пожелавъ благополучія.
Наконецъ и бричка была заложена, и два горячіе калача, толь-
ко-что купленные, положены туда, и Селифанъ уже засунулъ
кое-что для себя въ карманъ, бывшій у кучерскихъ козелъ, и
самъ герой, наконецъ, при взмахиваніи картузомъ полового,
стоявшаго въ томъ же демикотоновомъ сюртукѣ, при трактир-
ныхъ и чужихъ лакеяхъ и кучерахъ, собравшихся позѣвать,
какъ выѣзжаетъ чужой баринъ, и при всякихъ другихъ обстоя-
тельствахъ, сопровождающихъ выѣздъ, сѣлъ въ экипажѣ,— и
бричка, въ которойѣ зѣдятъ холостяки, которая такъ долго за-
стоялась въ городѣ и такъ, можетъ-быть, надоѣла читателю,
наконецъ выѣхала изъ воротъ гостиницы. „Слава-те, Госпо-
ди!“ подумалъ Чичиковъ и перекрестился. Селифанъ хлыснулъ
кнутомъ, къ нему подсѣлъ сперва повисѣвшій нѣсколько вре-
мени на подножкѣ Петрушка, и герой нашъ, усѣвшься получше
на грузинскомъ коврикѣ, заложилъ за спину себѣ кожаную
подушку, притиснулъ два горячіе калача, и экипажъ пошелъ
опять подплясывать и покачиваться, благодаря мостовой, кото-
рая, какъ извѣстно, имѣла подкидывающую сплу. Съ какимъ-то
неопредѣленнымъ чувствомъ глядѣлъ онъ на домы, стѣны, забо-
ры и улицы, которые также съ своей стороны, какъ будто под-
скакивая, медленно уходили назадъ, и которые, Богъ знаетъ,
судила ли ему участь увидѣть еще когда-либо въ продолженіе
своей жизни. При поворотѣ въ одну изъ улицъ, бричка должна
была остановиться, потому что во всю длину ея проходила без-
конечная погребальная процессія. Чичиковъ, высунувшись, ве-
лѣлъ Петрушкѣ спросить, "кого хоронятъ, и узналъ, что хоро-
нятъ прокурора. Исполненный непріятныхъ ощущеній, онъ тотъ
же часъ спрятался въ уголъ, закрылъ себя кожею и задернулъ
занавѣски. Въ то время, когда экипажъ былъ такимъ образомъ

229

остановленъ, Селифанъ и Петрушка, набожно снявши шляпу,
разсматривали, кто, какъ, въ чемъ и на чемъ ъхалъ, считая
числомъ, сколько было всѣхъ, и пѣшихъ и ъхавшихъ, и баринъ,
приказавши имъ не признаваться и не кланяться никому изъ
знакомыхъ лакеевъ, тоже принялся разсматривать робко сквозь
стеклышки, находившіяся въ кожанныхъ занавѣскахъ. За гро-
бомъ шли, снявши шляпы, всѣ чиновники. Онъ началъ было
побавиться, чтобы не узнали его экипажа; но имъ было не до
того. Они даже не занялись разными житейскими разговорами,
какіе, обыкновенно, ведутъ между собою провожающіе покой-
ника. Всѣ мысли ихъ были сосредоточены въ это время въ са-
михъ себѣ: они думали, каковъ-то будетъ новый генералъ-гу-
бернаторъ, какъ возьмется за дѣло и какъ приметъ ихъ. За
чиновниками, шедшими пѣшкомъ, слѣдовали кареты, изъ кото-
рыхъ выглядывали дамы въ траурныхъ чепцахъ. По движе-
ніямъ губъ и рукъ ихъ видно было, что онѣ были заняты жи-
вымъ разговоромъ; можетъ-быть, онѣ тоже говорили о пріѣздѣ
новаго генералъ-губернатора и дѣлали предположенія насчетъ
баловъ, какіе онъ дастъ, и хлопотали о вѣчныхъ своихъ фе-
стончикахъ и нашивочкахъ. Наконецъ за каретами слѣдовало
нѣсколько пустыхъ дрожекъ, вытянувшихся гуськомъ, наконецъ
и ничего уже не осталось, и герой нашъ могъ ъхать. Открывши
кожаныя занавѣски, онъ вздохнулъ, произнесши отъ души:
„Вотъ, прокуроръ! жилъ-жилъ, а потомъ и умеръ! и вотъ на-
печатаютъ въ газетахъ, что скончался, къ прискорбію подчи-
ненныхъ и всего человѣчества, почтенный гражданинъ, рѣдкій
отецъ, примѣрный супругъ, и много напишутъ всякой всячины;
прибавятъ, пожалуй, что былъ сопровождаемъ плачемъ вдовъ
и сиротъ; а вѣдь если разобрать хорошенько дѣло, такъ, на
повѣрку, у тебя всего только и было, что густыя брови.“ Тутъ
онъ приказалъ Селифану ъхать поскорѣе и между тѣмъ поду-
малъ про-себя: „Это, однакожъ, хорошо, что встрѣтилъ похо-
роны: говорятъ, значитъ счастіе, если встрѣтишь покойника.“

Бричка между тѣмъ поворотила въ болѣе пустынныя улицы;
скоро потянулись одни длинные, деревянные заборы, предвѣ-
щавшіе конецъ города. Вотъ уже и мостовая кончилась и шлаг-

230

баумъ, и городъ назади, и ничего нѣтъ, и опять въ дорогѣ. И
опять по обѣимъ сторонамъ столбоваго пути пошли вновь пи-
сать версты, станціонные смотрители, колодцы, обозы, сѣрыя
деревни съ самоварами, бабами и бойкимъ бородатымъ хозяи-
номъ, бѣгущимъ изъ постоянаго двора съ овсомъ въ рукѣ; пѣ-
шеходъ въ протертыхъ лантяхъ, плетущійся за 800 верстъ;
городишки, выстроенные живьемъ, съ деревянными лавочками,
мучными бочками, лантями, калачами и прочею мелюзгой, ря-
бые шлагбаумы, чинимые мосты, поля неоглядныя и по ту сто-
рону, и по другую, помѣщичьи рыдваны, солдатъ верхомъ на
лошади, везущій зеленый ящикъ со свинцовымъ горохомъ и под-
писью: такой-то артиллерійской баттареи, зеленыя, желтыя и
свѣжо-разрытыя черныя полосы, мелькающія по стенямъ, затя-
нутая вдали пѣсня, сосновыя верхушки въ туманѣ, пропадаю-
щій далече колокольный звонъ, вороны какъ мухи и горизонты
безъ конца.... Русь! Русь! вижу тебя, изъ моего чуднаго пре-
краснаго далека, тебя вижу. Бѣдна природа въ тебѣ, не раз-
веселять, не испугаютъ взоровъ дерзкія ея дива, вѣнчанныя
дерзкими дивами искусства, — города съ многооконными, высо-
кими дворцами, вросними въ утесы, картинныя дерева и плю-
щи, вросшіе въ домы, въ шумѣ и въ вѣчной пыли водопадовъ;
не опрокинется назадъ голова посмотрѣть на громоздящіяся безъ
конца надъ нею и въ вышинѣ каменныя глыбъ; не блеснутъ
сквозь наброшенныя одна на другую темныя арки, опутанныя
виноградными сучьями, плющами и несмѣтными милліонами ди-
кихъ розъ, не блеснутъ сквозь нихъ вдали вѣчныя линіи сіюя-
щихъ горъ, несущихся въ серебряныя, ясныя небеса. Открыто-
пустынно и ровно все въ тебѣ; какъ точки, какъ значки, не-
примѣтно торчать среди равнинъ невысокіе твои города; ничто
не обольститъ и не очаруетъ взора. Но какая же непостижимая,
тайная сила влечетъ къ тебя? Почему слышится и раздается
немолчно въ ушахъ твоя тоскливая, несущаяся по всей длиной
и ширинѣ твоей, отъ моря до моря, пѣсня? Что въ ней, въ
этой пѣснѣ? Что зоветъ и рыдаетъ, и хватаетъ за сердце? Какіе
звуки болѣзненно лобзаютъ и стремятся въ душу, и вьются около
моего сердца? Русь! чего же ты хочешь отъ меня? какая непо-