106

Трі раза поцѣловалися,
Золочёными крестами побратàлися,
Стали звать другъ дружку братьям и крестовыми.

И поѣхали могучіе богàтыри,
Два крестовыхъ братца да названыхъ,
По чистù полю дорожкою пробойною;
Вѣздятъ вмѣстѣ по чистù полю,
Вѣздятъ черезъ горушки высокія,
Вѣздятъ черезъ рѣчушки глубокія,
Вѣздятъ по лѣсамъ непроходимымъ;
День проѣздили, другой и третій день,
А и нѣтъ имъ супротивника въ чистòмъ полѣ,
Нѣтъ поборника по берегамъ крутымъ,
Нѣтъ повольніка да во темныхъ лѣсахъ.

На вѣзжаютъ тутъ они бродучій слѣдъ,
Ископыть да лошадиную:

Вся земля изрыта, проворочена,
Полны рытвины-колодцы ключевой воды.

Говорить Добрынѣ старый Илья Муромецъ:
„Молодой ты братецъ мой Добрынюшка!

Видно, ископыть-то богатырская.
Да охота хоть съ богатыремъ посъѣхаться,
Не охота въ сторону сворачивать:
Путь мой все впередъ лежитъ, къ Святымъ Горамъ.
Позьзжай-ка ты одинъ во слѣдъ богатырю,
А во Кіевѣ ужò съ тобою свидимся.“

Распростились богатыри, разъѣхались:
Старый Ёдеть далъ ко Святымъ Горамъ,
Младъ Добрыня—ископытью лошадиною.
Вѣдеть день Добрынюшка, другой и третій день,
Нагоняетъ во чистòмъ полѣ богатыря.
А сидитъ богатырь на добрòмъ конѣ,
А сидитъ еще да въ платьяхъ женскіихъ.
Говорить себѣ Добрынюшка Никитичъ младъ:

„То вѣдь не богатырь на конѣ сидитъ,
А сидитъ дѣвица, либо женщина,—
Поленица, знать, удаля!

Разъѣзжается Добрыня на богатыря;
Какъ ударилъ палицей булатною
Поленицу въ буйну голову—
Усидѣла поленица, не сворòхнется,
И назадъ-то на Добрыню не оглянется.

107

На конѣ своемъ Добрыня пріужàхнется,
Отъѣзжаетъ прочь Добрыня отъ богàтыря.
А стоить въ чистòмъ полѣ могучій сырой дубъ,
Сырой дубъ въ объемъ во человѣческій.
Наѣзжалъ Добрынюшка на сырой дубъ,
Испытати силу богатырскую;
Какъ. ударилъ палицей во сырой дубъ—
Расщепилъ весь сырой дубъ по ластиньямъ,
Самъ проговорилъ да таковы слова:
„Видно, сила у Добрынюшки по-прежнему,
Видно, смѣлость у Добрыни не по-прежнему.”
Возвращается Добрынюшка Никитичъ младъ,
Нагоняетъ поленицу онъ удàлую;
Какъ ударилъ поленицу въ буйну голову—
У сидѣла поленица, не сворòхнется,
И назадъ-то на Добрыню не оглянется.
На конѣ своемъ Добрыня пріужàхнется,
Отъѣзжаетъ прочь отъ поленицы отъ удàлыя:
„Смѣлость у Добрынюшки по-прежнему;
Видно, сила у Добрыни не по-прежнему!”
А стоить въ чистòмъ полѣ могучій сырой дубъ,
Сырой дубъ да въ два объема человѣческихъ.
Наѣзжалъ опять Добрынюшка на сырой дубъ,
Какъ ударилъ палицей во сырой дубъ—
Расщепилъ весь сырой дубъ по ластиньямъ:
„Видно, сила у Добрынюшки по-прежнему,
Видно, смѣлость у Добрыни не по-прежнему.”
Разгонялъ Добрынюшка добра коня,
Наѣзжалъ на поленицу въ третій разъ,
Да ударилъ поленицу въ буйну голову.
На конѣ тутъ поленица сворохнулася,
На Добрыню поленица оглянулася,
Говорить сама да таковы слова:
„Я-то думала, комарики покусываютъ,
Анъ то русскіе богàтыри пощёлкиваютъ!”
И хватила за желтъ кудри Добрынюшку,
Сдёрнула Добрынюшку съ коня долой,
И спустила во глубокъ мѣшокъ во кожаный.
Какъ повезъ ихъ было ея добрый конь
По раздольницу да по чистù полю,
Говорить ей добрый ксьнь, провѣщился:
„Ай же ты, хозяюшка любимая,

108

Молода Настасья дочь Микулична!
Не могу везти я двухъ богатырей:
Силой-то богатырь супротивъ тебя,
Смѣлостью богатырь да вдвоёмъ тебя."

Вынимала тутъ Настасья дочь Микулична
Изъ мѣшка изъ кожанца богатыря,
Говоритъ сама да таковы слова:

„Если старъ богатырь—головѣ срублю,
Если младъ богатырь—во полонъ возьму,
Если мнѣ въ любовь придетъ—замужъ пойду,
Не прелюбится—въ ладонь складу, другой прижму,
Сдѣлаю богатыря въ овсяный блинъ."

Какъ взглянула на млада Добрынюшка,
Прилюбился ей Добрынюшка, понравился:

„Здравствуй, душенька; молоденький Добрынюшка!"

Говорилъ на то Добрыня, спрашиваль:

„Ай же, поленица ты удалая!

Ты почему узнала молода Добрынюшку?

Самъ тебя не знаю, не видалъ досель."

„А бывала я во стольномъ Кіевѣ,
Тамъ видала молода Добрынюшку,
А Добрынѣ негдѣ увидать меня.

Дочка я Микулы Селянинова,

Молода Настасья дочь Микулична,
А новѣхала въ чисто поле поляковать,
Поискать себѣ да супротивничка.

Какъ возьмешь меня, Добрыня, во замужество,
Сдѣлаешь со мною заповѣдь великую—

Отпущу тебя, Добрыня, я во живности;

Не возьмешь меня—въ ладонь складу, другой прижму,
Сдѣлаю тебя въ овсяный блинъ!"

„Ахъ ты, молода Настасья дочь Микулична!
Ты спусти меня, Добрыню да во живности,
Сдѣлаю съ тобой я заповѣдь великую,
И приму съ тобой да по златѣ вѣнцу."

Сдѣлали тутъ заповѣдь величкую,
И новѣхали ко стольну граду Кіеву.
Какъ пріѣхали во стольный Кіевъ градъ,

Билъ челомъ Добрыня родной матушкѣ,

Той честной вдовѣ Афимьѣ Александровнѣ.

Выпросилъ прощеньице-благословеньице,

Заводилъ почестень пиръ на всѣхъ богатырей,

110

По плечамъ могучіимъ богатыря,
Думалъ, что богатыря съ конемъ убилъ.
Богатірь впередъ все йдетъ, не оглянется,
Йдетъ, самъ подремливаетъ сидючи.

„Что за чудо?“ говоритъ Илья:
„Какъ доселѣ отъ руки Ильюшиной
На конѣ никто да усидѣть не могъ.
Дай-ка, поразъѣдусь во второй наконъ.“

И наганивалъ коня онъ со чиста поля,
Со чиста поля да во второй наконъ,
Палицей ударилъ крѣпко-на-крѣпко
По плечамъ могучіимъ богатыря,
Думалъ, что богатыря съ конемъ убилъ.
Богатырь впередъ все йдетъ, не оглянется,
Йдетъ, самъ подремливаетъ сидючи.

„Видно, худо все еще его ударилъ я!
Дай-ка, поразъѣдусь во третій наконъ.“

И наганивалъ коня онъ во третій наконъ,
Палицей ударилъ крѣпко-нӑ-крѣпко,
Крѣпко-нӑ-крѣпко да плотно-нӑ-плотно
По плечамъ могучіимъ богатыря.
Пробудился тутъ богатырь ото крѣпка сна,
Самъ проговорилъ да таковы слова:
„До-больна кусаютъ мухи русскія.“
Взялъ, расправилъ руку богатырскую,
Захватилъ удала русскаго богатыря,
Положилъ съ конемъ въ глубокъ карманъ,
И поѣхалъ самъ путемъ-дороженькой.
Двое суточекъ ихъ возить добрый конь,
А на треть у коня у богатырскаго
Стали рѣзвы ножки подгибатися,
Сталъ могучій конь да спотыкатися,
По колѣна во сырѣ землю угрязывать.
Бралъ богатырь плеточку шелковую,
Билъ коня да по тучнымъ бедрамъ,
Самъ коню да приговаривалъ:

„Ай ты, волчья сыть да травяной мѣшокъ!
Ты чего плешь да спотыкаешься?
Аль невзгоду надо мною вѣдаешь?“

Отвѣчаетъ добрый, богатырскій конь,
Человѣчьимъ голосомъ провѣщился:

„Какъ же мнѣ не спотыкатися?

111

Все возилъ я одного богатыря,
А теперь вожу ужъ третьи суточки
Двухъ могучихъ сильныхъ богатырей,
Третьяго—коня да богатырскаго."

Вынималъ Илью богатырь изъ кармана вонъ
Со конемъ со богатырскіимъ,
Сталъ Илью выспрашивать, вывѣдывать:

„Кто ты есть такой, удалый добрый молодецъ?"

Говорить ему удалый добрый молодецъ:

„Я — богатырь святорусскій съ стольна Кіева,
Старый Илья Муромецъ да сынъ Ивановичъ,
А поѣхалъ посмотреть, узнать
Святогора славнаго богатыря.

Не съѣзжаетъ онъ на матушку-сырѣ землю,
Не является къ намъ, русскіимъ богатырямъ."

„Ай же ты, удалый, старый Илья Муромецъ!
Самъ вѣдь Святогоръ-богатырь предъ тобою есть.
Я съѣзжалъ бы къ вамъ на матушку-сырѣ землю,
Да не носить мать-сырѣ земля меня,
Не дано мнѣ ъздить на святую Русь,
Щазить можно мнѣ лишь по гојамъ высокіимъ
Да по щелейкамъ по толстымъ.

Мы съ тобой поѣздимъ-ка по щелейкамъ,
Мы поѣздимъ-ка да по Святымъ Горамъ.
По крестовому по братовству я большій брать.

Будешь ты, Илья, мнѣ меньшій брать."
Туть они крестами помѣнялися,
Братьями крестовыми назвāлися,
Стали вмѣстѣ разъѣзжать по щелейкамъ,
Разъѣзжать-гулять да по Святымъ Горамъ.
И нахвали они на чудо чудное,
Чудо чудное да диво дивное:
Осередъ пути великій гробъ стоитъ,

Краснымъ золотомъ обложенъ весь, повыложенъ,
А на крышкѣ подпись да подписана:
„На кого состранъ сей великій гробъ,

На того онъ и поладится."

Говорить богатырь Святогоръ Ильѣ:
„Ты послушай-ка, мой меньшій брать,
Ты ложись-ка первый во великій гробъ:

Не поладится ли на тебя, Илью?"

Опускался старый со добрą коня

112

И ложился во великій гробъ:

Не по немъ широкъ и дологъ былъ великій гробъ.

„Ты послушай-ка, мой меньшій брать,
Не твое тутъ мѣсто, не тебя и спать.

Дай-ка, я прилягу: не по мнѣ ли онъ?“

Опускался самъ богатырь со добра коня,
И ложился во великій гробъ:

Какъ по немъ составенъ былъ великій гробъ.

Говорить богатырь таковы слова:

„На меня составенъ сей великій гробъ;
Хорошо здѣсь во гробу-то жить!

Ты послушай-ка, мой меньшій брать,
Ты возьмис-ка да закрой меня

Тою крышкою дубовою гробовою.“

Отвѣчаетъ братцу Илья Муромецъ:

„Не закрою я тебя, мой большій брать,
Тою крышкою дубовою гробовою.

Шутку шутшіе ты не малую:

Во живыхъ собрался хоронить себя.“

Какъ беретъ туть самъ богатырь, накрывается
Тою крышкою дубовою гробовою—

А та крышечка изволомъ божіймъ
Сораслась со гробомъ во однѣ мѣсто.

И возвалъ изъ гроба Святогоръ къ Ильѣ:

„Ты послушай-ка, мой меньшій брать,
Какъ ни бьюся, какъ ни силюся,
Не могу я крышки надъ собой поднять!

Ты берись-ка за тѣ доски за дубовыя,
Открывай-ка по одной доскѣ.“

Брался старый за тѣ доски за дубовыя,
Оторвать не можетъ никакой доски:

„Ты послушай-ка, мой большій брать,
Не могу открыть я никакой доски.“

„Такъ бери-ка ты мой славный, богатырский мечъ,
Разруби-ка крышку острыймъ мечомъ.“

Брался старый за тотъ славный Святогоровъ мечъ,
Со сырой земли не могъ меча поднять

„Ты послушай-ка, мой большій брать,
Не могу меча я и съ земли поднять.“

„Ты послушай-ка, мой меньшій брать,
Наклонись ко крышкѣ ко гробовоей,

113

Припади ко малой щёлочкѣ:

Дуну на тебя я духомъ богатырскіимъ. "

Наклонился онъ ко крышкѣ ко гробдовоей,

Припадалъ ко малой щёлочкѣ:

Дунулъ Святогоръ на стараго

Тѣмъ могучимъ духомъ богатырскіимъ

И почуялъ старый, какъ въ немъ силушки

Втрое противъ прежняго прибавилось;

Приходнѣлъ съ земли онъ богатырскій мечъ,

Сталъ рубить по крышкѣ по гробдовоей,

Отъ ударовъ отъ великихъ искры сыплются,

А куда ударить богатырскій мечъ—

Тамъ желѣзный обручъ ставится.

Возвывалъ богатырь Святогоръ опять:

„Душно, душно мнѣ, мой меньшій брать!

Ты руби-ка вдоль по крышкѣ по гробдовоей.“

Рубить старый вдоль по крышкѣ по гробдовоей,

Отъ ударовъ искры сыплются,

„Задыхаюсь я, мой меньшій брать!

Наклонись ко крышкѣ ко гробдовоей,

Припади ко малой щёлочкѣ:

Дуну на тебя всѣмъ духомъ богатырскіимъ,

Передамъ тебя всю силу богатырскую.“

„Будетъ силушки съ меня, мой большій брать.

Передашь ты мнѣ всю силу богатырскую—

И меня носить не станетъ мать сыръ-земля.“

„Хорошо ты сдѣлалъ, меньшій брать

Что иослѣдняго наказа не послушался:

Мертвымъ духомъ бы я на тебя дохнулъ,

Мертвымъ самъ бы ты у гроба легъ.

А теперь прощай, мой меньшій брать!

Видно, тутъ мнѣ Богъ и смерть судилъ.

Богатырскій мечъ возьми себѣ,

А добра коня оставь хозяину,

Привяжи ко гробу богатырскому:

Никому не сладить съ нимъ, опричъ меня.“

И прошли изъ ясныхъ очушекъ

Слѣзы у него горючія,

98

114

И сложилъ онъ руки богатырскія
На бѣллѣ груди на богатырскія,
И принялъ себѣ онъ смерть великую,
И пошелъ изъ гроба мертвый духъ.
Тутъ простился старый со богатыремъ,
Святогорова добра коня
Привязалъ ко іробу богатырскому,
Опоясалъ славный Святогоровъ мечъ, (53)
И поѣхалъ во раздольице чисто поле.
Тутъ ли Святогору и славѣ поютъ.

БЫЛИНА ПЯТНАДЦАТАЯ.

ИЛЬЯ МУРОМЕЦЪ И ИДОЛИЩЕ.

Не тычинушка въ чистомъ полѣ шатается—
На добромъ конѣ несется-подвигается
Матерой, удалый добрый молодецъ,
Старый Илья Муромецъ да сынъ Ивановичъ,
Ищетъ—не отыщетъ супротивничка;
А идетъ на встрѣчу добру молодцу
Старая калика перехожая;
Не идетъ каличище—шатается,
Костылемъ-клюкою подпирается,
Подъ каликой мать-земля да подгибается.
Волосомъ бѣла калика, бородой сѣда,
Гуня на каличищѣ во тридцать пудъ,
Шляпа на каличищѣ во девять пудъ,
А клюка горбатая въ косѣ сажень,
Вѣсомъ-то сама во сорокъ пудъ.
Увидалъ Илья великое каличище,
Разгорѣлось сердце богатырское,
Напущался на калику онъ съ чиста поля
Поотвѣдать силы богатырскія.

Говорить ему калика перехожая:

„А не честь же, не хвала богатырю
Напущаться на калику перехожую.
Свѣтъ ты, государъ мой Илья Муромецъ!

117

По драгому камню самоповѣтному,
Да не для-ради красы-басы угожества,
Ради темныхъ ноченекъ осенніихъ.
Съ чести не отдать тебѣ—ты нè съ чести возьмешь,
Нè съ чести возьмешь, еще и бокъ набьешь."

Разболакивалъ онъ гуню стариковскую,
Разувалъ онъ лапотки-обтопточки,
Скпдывалъ онъ шляпоньку пуховую,
Клюшку-волжанку горбатую въ землю воткнулъ—
И ушла клюка до самой до коковочки.

Сокрутился Илья Муромецъ каликою,
Говорить самъ таковы слова:

„Надѣвай-ка на себя, Иванище,
Платьице мое ты богатырское,
Обувай-ка башмачки мои сафьянные,
Да садись-ка на коня на богатырскаго.
На улѣвномъ на мѣстечкѣ обождешь меня.
Какъ раздѣлаюсь съ поганымъ—отыщу тебя."

И сажалъ его онъ на добрą коня,
Во двѣнадцать во сѣдѣлышекъ засѣдлывалъ,
Во двѣнадцать во подпружковъ да подтягивалъ.
Какъ поѣхалъ по чистѣ полю Иванище,
Безъ ума несется на конѣ, безъ памяти,
Радъ бы выпасть изъ сѣдла—да нè можно.

А Илья со матушки-сырой земли
Клюшку-волжанку горбатую повыдернулъ,
Сталъ съ горы да на гору поскакивать,
Сталъ съ холма да на холмъ перепрядывать.
Скоро скажется, да тихо сѣдется...
Приходилъ Илья во стольный Кіевъ градъ,
Подходилъ къ палатамъ княженецкіимъ,
Становился подъ окошечко косящато,

Закричалъ да зычнымъ голосомъ:
„Ужъ ты гой еси, Владиміръ стольно-кіевскій!
Сотвори-ка ты каликъ перехожеей
Милостыню золотѣ гривну
Для-ради Христа Царя небеснаго,
Ради пресвятыя Богородицы!"

Отъ того ли да отъ крику богатырскаго
Бѣлокаменны палаты зашаталися,
Изъ оконницъ стеклышки посыпались,
На столахъ напитки расплескāлися,

118

За столомъ князья да бояре припадали,
У Идолища сердечко пріужахнулось;

Бросилось поганое по плечь въ окно,

Говорить само князю Владиміру:

„Голосастые калики на Руси у васъ!

Позвови-ка ты калику во высокъ терёмъ.“

Выходилъ Владиміръ на крыльцо переднее,
Говорилъ каликъ перехожеей:

„Ай же ты, калика перехожая,
Перехожая сума ты перемётная!

Ты поди-ка во высокъ терёмъ.“

Проходилъ калика во высокъ терёмъ,
На крыльцо зашелъ—крыльцо заскринуло,

По мостамъ идетъ—мосты погнулися,

Заходилъ во гридню во столовую,

Клалъ туть крестъ да по писаному,

Велъ поклоны по учённому,

Князя со княгннею поздравствовалъ,

Одному Идолищу челомъ не билъ.

Говорить Идолище поганое:

Ты по платьицамъ идешь хоть старчищемъ,

По походочкѣ ты добрый молодецъ:

По шагамъ твоимъ весь тèремъ ходундомъ ходить.

Ты коёй земли, старикъ, коёй орды?“

„Я, старикъ, изъ славнаго изъ Мурома,
А жожу каликой по святой Руси.“

„Если ты изъ славнаго изъ Мурома,
Если ходишь по святой Руси,

То видалъ и Илью Муромца богатыря.

Ну, каковъ собой, великъ ли ростомъ онъ?“

Говорить калика перехожая:

„Не огромный богатырь нашъ Илья Муромецъ;
Хошь узнать его, такъ на меня гляди:

Ладятся у насъ съ нимъ платья цвѣтныя,

Возрастомъ да волосомъ онъ ровня мнѣ.“

„А помногу ль ёсть вашъ Илья Муромецъ,
А помногу ль пьетъ онъ зеленà вина?“

„Ёсть и пьетъ Илья во славу божю,
Съ ёсть калачикъ—по другомъ душа горить,
Скушаетъ другой—и сыть съ того.

119

Выпьетъ чарку—по другой душа горить,
Скушаетъ другую—и доволенъ съ той."

„Что же онъ за богатырь какой!
Былъ бы здѣсь вашъ Илья Муромецъ,
На ладонь бы посадилъ его, другой прижалъ,
Межь ладонями мокрò бы лишь повыжалось,
Взялъ бы да и дунулъ во чистò поле!
Я какъ стану хлѣба-выти йсть—
Съѣмъ по три печй печенныхъ,
Да во щахъ схлебаю по быку по русскому,
Закушу лебёдушкою бѣлою;
Пить какъ стану зеленà вина—
Выпью духомъ три ведра да мѣрныхъ."

Говорить калика перехожая:
„И у князя нашего Владиміра
Было старое кобёлище-объѣдище,
Много йло—только треснуло,
Было старое кордъвище-обжорище,
Много пило—только лопнуло.
Тоже будетъ и тебя, поганому."
Таковò слово ему за гнѣвъ пало,
Со стола схватило нòжище-кинжалище
Да бросаетъ во калику перехожую,
Во матєраго Илью во Муромца.
Былъ же тутъ Илья на ножки пòвертокъ,
Скоро онъ отъ ножика отскакиваль,
Клюшкой ножикъ отъ себя отваживалъ,
Пролетѣло мимо нòжище-кинжалпще,
Угодило въ дверь дубовую;
Выскочила дверь да съ ободвериной,
Улетѣла во чистò поле,
Тамъ двѣнадцать ли татаровей поганыхъ
За мертво убила, остальныхъ поранила.
Проклинаютъ тутъ татаровья Идòлище:

„Будь ты трое прòклято, поганое!"
А Илья стоить да усмѣхается:
„Мнѣ родитель-батюшка наказываль,
Ты скорѣй долги свои уплачивай,
Лучше во другой тебя повѣрятъ, дитятко."
Какъ захватить шляпу стариковскую,
Да махнетъ въ Идòлище великое—
Попадàлъ ему во буйну голову,

120

Повалилося поганое, захамкало.

Говорить Ильюша таковы слова:

„А не честь же, не хвала мнѣ молодецкая
Окровавити палаты княженецкія,
Выведу его я на крылёчико.“

Бралъ Идōлище онъ за желтý кудри,
За желтý кудри да за бѣлъ руки,
Выводилъ съ палать да на крылёчико,
Говорилъ самъ таковы слова:

„А не честь же, не хвала мнѣ молодецкая
Окровавити крылечко княженецкое,
Выведу его я на широкій дворъ.“

Выводилъ его онъ на широкій дворъ:
„А не честь же, не хвала мнѣ молодецкая
Окровавити да княженецкій дворъ,
Выведу его я во чистō поле.“

Выводилъ его онъ во чистō цоле,
Захватилъ поганаго тутъ за ноги,
Началъ имъ по силушкѣ помахивать,
Самъ, помахивая, приговаривать:

„Сторонитесь, люди православные!
Не попасть бы вамъ подъ махи подъ татарскіе,
Какъ оружье-то мнѣ, братцы, по плечу пришло.“

Бьетъ поганыхъ онъ, охаживаетъ три часа,
Не оставилъ окаянныхъ и на сѣмена.

Вынималъ тутъ славный Святогоровъ мечъ,
Пō плечь голову срубилъ Идōлищу. (56)

Подходилъ Владиміръ, низко кланялся:
„Гой ты, батюшка нашъ, старый Илья Муромерцъ!

Чѣмъ тебя пожаловать, учествовать,
Что очистилъ отъ невѣрныхъ Кіевъ градъ,
Что избавилъ насъ отъ пōлона великаго?“

Отвѣчаетъ старый Илья Муромерцъ:
„Чтō мнѣ надобно, каликѣ перехожеей?
На приходѣ гостя не учествоваль,
На походѣ гостя не учествуешь.“

Подходилъ тутъ и Алешенька Поповичъ младъ,
Говорилъ Ильѣ да таковы слова:

„Ай ты, старый Илья Муромерцъ Ивановичъ!
У кого ты отнялъ богатырскій мечь?

Гдѣ набрался силы, чтобы съ земли поднять?“

Разсказалъ Илья, какъ Святогоръ, кончаючись,

122

Говорить себя Илейко таковò слово:

„Побывалъ-то я теперь во всѣхъ литвахъ,
Побывалъ теперь во всѣхъ ордахъ,
Не бывалъ давно въ одномъ во Кіевѣ;
Я поѣду-ка во Кіевъ, попровѣдаю,
Чтò такое дѣется во Кіевѣ?“

Приѣзжалъ Илейко въ стольный Кіевъ градъ;
У Владиміра у князя пиръ на-вёселѣ,
За столомъ сидить до тридцати боярченковъ,
Сильныхъ, могучіихъ богатырей.
Входить старый въ гридню княженецкую,
Ставится у ободверины,
Крестъ кладетъ да по писànому,
И поклонъ ведетъ да по учённому,
Князю солнышку съ княгинею въ особину:

„Здравствуешь, Владиміръ столько-кіевскій!
Пойшь, кормишь ли заѣзжихъ добрыхъ молодцевъ?
Я къ тебе служить заѣхалъ вѣрой-правдою.
Не боюсь татаръ я въ полѣ тысячи,
Не боюсь и дрўгой тысячи,
Не пойду въ нобѣгъ отъ третьей тысячи;
Да не надобно во помощь мнѣ
Тридцати воронъ со воронятами.“

Не узналъ его Владиміръ столько-кіевскій:
„Ты отколь, удалый, родомъ-племенемъ?
Именёмъ какъ валичать тебя,
Отцомъ-батюшкою чествовать?“
„Я— Никита Заолѣшанинъ!“
„Ай же ты, Никита Заолѣшанинъ!

Ты садись-ка съ нами хлѣба кушати;
Есть еще мѣстечко тамъ, на нижнемъ кōнечкѣ,
Ты садись-ка тамъ по край стола, по край скамьи:
Всѣ други мѣстечки у меня позаняты.“

Повели Илейку слуги пòдъ руки,
Повели ко нижню кōнечку,
У садили тамъ по край стола, по край скамьи.

Говорить Илейко таковò слово:

„Ужъ ты гой еси, Владиміръ столько-кіевскій!
Не по чину мѣсто, не по силѣ честь:
Самъ ты, князь, сидишь съ воронами,
А меня ты сàдишь съ воронятами!“

Какъ хотѣлъ онъ тутъ поладиться, поправиться—

124

Сталъ богатырей поталкивать,
Учалъ сильныхъ, могучіихъ попинывать:
Всѣ богатыри по гриднѣ пораспопзались,
Ни одинъ на ноженьки не можетъ встать.
Выходилъ изъ гридни вонъ Никитушка,
Дверьми хлопнулъ—вышибъ ободверины,
Воротами хлопнулъ—вонъ верёюшки,
А точёныя перильца пріосыпались.
Князь Владиміръ зà печь позадвинулся,
Соболиной шубкой призакинулся:
„Ой, тихонько, братцы, не ворòхнетесь:
Не услышалъ бы Никита Заолѣшанинъ!
Какъ услышитъ онъ—ворòтится, убьетъ насъ всѣхъ,
Не оставить стараго, ни малаго,
Не оставить мнѣ, Владиміру, на сѣмена..."

А Илейко, какъ повышелъ на широкій дворъ,
Тўгой лукъ разрывчатый натягивалъ,
Каленўю стрѣлочку накладывалъ,
Самъ стрѣлѣ да приговаривалъ:
„Ты лети-ка, стрѣлка, къкровлямъ златоверхіимъ,
Поснимай-ка золочёны маковки!"

Пали на земь золочёи маковки.
Закричалъ Илья да во всю голову:
„Гой вы, голи, гòлюшки кабацкіе,
Доброхоты княженецкіе!
Собирайтесь-ка на княженецкій дворъ,
Обирайте золочёны маковки,
Да несите во царёвъ кабакъ,
Пейте зеленà вина тамъ дò-сыта.“

Прибѣгали гòлюшки кабацкіе,
Доброхоты эти княженецкіе,
Обирали золочёны маковки:
„Ай же ты, нашъ батюшка, отецъ родной!“
Шли съ Илейкой во царёвъ кабакъ,
Пропивали золочёны маковки,
Пропивали съ нимъ да заоднёшенько.
А и стали тутъ сумлятися:

„Что-то будетъ намъ отъ князя солнышка,
Что-то отъ Владиміра достанется:
Пропиваемъ мы его всѣ маковки!“

Говорить Илья имъ таковы слова:
„Пейте, голи вы мои, да не сумлайтесь:

125

И заўтра буду въ Кіевѣ князёмъ княжить,
А вы, голі, будете надъ всѣми набольши!“

Стали пить, не стали болѣе сумлся,
Стали Господа молить за добра молодца.

А на томъ пиру на княженецкоемъ
Доносили солнышку Владиміру:
„Ай ты, князь Владиміръ столько-кіевскій!

Какъ Никитушка-то Заолѣшанинъ
Со твоихъ со кровель златоверхіихъ
Золочёны маковки повыстрѣлять,
Созвалъ всѣхъ голёй кабацкіихъ,
Пропилъ съ ними золочёны маковки.“

Какъ сидѣлъ при томъ пиру-бесѣдушкѣ
Молодой Добрынюшка Никитичъ младъ,
Говоритъ Добрынюшка Владиміру:
„Князь ты нашъ Владиміръ, красно солнышко!

То вѣдь не Никита Заолѣшанинъ,
То мой братъ крестовый Илья Муромецъ.“

Сталъ тутъ князь Владиміръ думу думати
Со боярченками именитыми,
Со богатырями сильными, могучими,
Какъ ему съ Ильей да помиритися:

„Думайте-ка, братцы, думу-думушку,
Думайте-ка, братцы, думу крѣпкую,
Думайте-ка думу, не продумайте:

Ужъ кого бы намъ да за Ильей послать,
Во почёстень пиръ Илью позвать?
Самому-то мнѣ пойти не хочется,

А Апраксію послать—къ лицу нейдётъ.“

Стали всѣ тутъ думу думати:
„Ужъ кого бы намъ послать Илью позвать?

А пошлёмъ-ка мы Добрынюшку Никитича:
Вѣдь они съ Илейкой братьица крестовые,
Братьица крестовые, названые,
И его Илья, бывало, слушаетъ.“

Шелъ Владиміръ по столовой горенкѣ,
Становился супротивъ Добрынюшки,
Говоритъ Добрынѣ таковы слова:

„Ты, молоденький Добрыня! ужъ сходи-ка ты
Къ старому Ильѣ ко Муромцу,
Бей челомъ Илейкѣ, низко кланяйся,
Поклонися до половъ кирпичныхъ,

126

Что до самой матушки сырдй земли,
Говори Илейкѣ таковы слова:

— Какъ послалъ меня къ тебя Владиміръ князь
Со княгиней стольной со Апраксіей,
Какъ послалъ просить тебя да во почёстень пиръ;
Не узналъ тебя онъ, добра мòлодца,
Потому садилъ за столъ на нижнемъ кòнечкѣ;
А теперь онъ просить сө усердіемъ,
Со усердіемъ, со радостью великою,
Не велѣлъ на старо гнѣваться.—“

И пошелъ молоденькій Добрынюшка,
Улицей идетъ, а самъ-то думаетъ:

„Не по смерть ли яиду по скорую?
Да колі мнѣ не послушать князя солнышка,
Мнѣ отъ князя солнышка не сдобровать!“

И идетъ онъ во царёвъ кабакъ,
И приходить во царёвъ кабакъ;
А сидить тутъ старый Илья Муромецъ,
Съ гдолями сидить, пьетъ-прохлажается.

И не знаетъ онъ, отколь къ Ильѣ зайти:
„Спереді зайти, такъ хорошо ль приюбится?
Такъ ужъ лучше же сзаді зайду.“

Какъ зашель сзаді Добрыня, захватилъ Илью,
Захватилъ за плечи за могучія,
Говорить самъ таковы слова:

„Ай же ты, крестовый братецъ мой,
Мой названный братецъ, старый Илья Муромецъ!
Ты сдержи-ка руки былыя,
Ты скрѣши-ка ретиво сердцо;
Вѣдь пословъ-то ни кують, ни вѣшаютъ.
А и кладена у насъ съ тобою заповѣдь,
Заповѣдь не малая, великая:
Меньшему-то брату слушать большаго,
Большему-то брату мѣншаго,
Да стоять обоимъ дружка-за-дружку.

Со княгиней стольной со Апраксіей:
Не узналъ тебя онъ, добра мòлодца,
Потому садилъ за столъ на нижнемъ кòнечкѣ,
А теперь тебя онъ просить во почёстень пиръ
Со усердіемъ, со радостью великою,
Не велѣлъ тебя на старо гнѣиться.“

129

„Ай ты, князь Владиміръ столько-кіевскій!
Тѣмъ ли ты моихъ гостей уподчучешь,
Тѣмъ ли ты моихъ гостей учествуешь—
Чарочками да голѣй кабацкіихъ?“

А Владиміру то слово не слюбилося,
Говорить Ильѣ да таковы слова:

„У меня во погребахъ глубокіихъ
Есть про всѣхъ васъ зеленò вино,
Есть про каждаго по бочкѣ-сороковочкѣ.
Коли здѣсь не хватить на гостей твоихъ,
Сами спустятся во погреба глубокіе.“

„Ай ты, князь Владиміръ столько-кіевскій!
Такъ ли у тебя гостей да подчутить,
Такъ ли добрыхъ молодцевъ да чествуютъ,
Чтобы сами шли за яствами, за питьями?
Знать, мнѣ быть сегодня за хозяина!“

Какъ повскочить старый на рѣзвѣ ноги,
Погребовъ у слугъ не спрашивалъ,
Къ погребамъ ключей не требовалъ,
Прямо шелъ ко погребамъ глубокіимъ,
Двери и колоды вонъ выпинывалъ,
Безъ ключей замочики отщелкивалъ,
Входить самъ во погреба глубокіе.
Какъ беретъ тутъ бочку да подъ пазуху,
Какъ беретъ другую подъ другую пазуху,
Третью сороковую ногой катить,
Выкатилъ на княженецкій дворъ,
Закричалъ самъ во всю голову:

„Гой вы, голы, голюшки кабацкие!
Выходите-ка на княженецкій дворъ,
Напою я всѣхъ васъ зеленымъ виномъ.“

Сходить самъ опять во погреба глубокіе.
Не стерпѣлъ Владиміръ, больно поразгнѣвался,
Закричалъ да зычнымъ голосомъ:

„Гой вы, слуги, слуги вѣрные!
Вы бѣгите-ка скорѣмъ-скоро,
Скоро-нà-скоро да поскорёшенько,
Заложите въ погребахъ мнѣ молодца,
Позадёрните чугунною рѣшеточкой,
Завалите дубьемъ-колодьемъ со всѣхъ сторонъ,
Призасшитье желтыми песочками,
Поморите смертію голодною!“

10*

132

Не волна на морѣ расходилась,
Не синё море да всколыбалося—
Взволновался Калинъ царь Калиновичь,
Воспылалъ собака да на Кіевъ градъ.
Ай, собака ты, злодѣй да Калинъ царь!
Думаетъ онъ думушку недобрую,
И совѣтуетъ совѣты нехорошіе:
Хочетъ разорить онъ стольный Кіевъ градъ,
Хочетъ чернедь-мужичковъ повырубить,
Церкви божія на дымъ пустить,
Князю солнышку да головѣ срубить,
Со княгиней стольной со Апраксіей.
Собираетъ силы съ сорока земель,
Съ сорока земель да съ сорока царей,
Съ каждымъ силы по сту тысячей,
А съ самимъ собакой сплушка несчетная.
Собирается собака ровно три года,
На четвертый во походъ пошелъ:
Не дошелъ до Кіева пятнадцать верстъ,
Становился съ силой у быстря Днѣпра,
Приказалъ всей силушкѣ великоей
Во одно мѣсто снести по камешку—
Выросла гора превеличкающа.
Чтò подъ силой мать-сыря земля не погнется,
Подъ поганой не разступится?
Отъ того отъ пару отъ конинаго
Инъ померкло красно солнышко,
Ни луча не взвидѣть свѣту обѣлаго;
Отъ того отъ духа отъ татарскаго
Нё можно крещёнымъ живымъ быть.
Какъ разставилъ силу по чисту полю,
Самъ сходилъ собака со добря коня,
Скоро сѣлъ на свой ременчатъ стуль,
Ярлыки писалъ да скорописчаты,
Не чернилами писалъ, а краснымъ золотомъ,
Ярлыки да запечатывалъ;
Выбиралъ татарина получше всѣхъ:
Мѣрою татаринъ трехъ сажень,
Голова на немъ съ пивной котелъ,
Промежь плечъ татаринъ во косу сажень.
Подавалъ ему онъ грамоту посыльную,
Посылалъ его во Кіевъ градъ, наказывалъ:

133

„Ай же ты, любезный мой посланничецъ!
Знаешь говорить ты да по-русскому.
Про себя мычать да по-татарскому?
Ты бери-ка грамоту посыльную,
Ты садись-ка на добря коня,
Позъзжай-ка да во славный Кіевъ градъ.
Ко тому ко князю солнышку на широкъ дворъ,
Станови добря коня серѣдъ двора,
Не привязывай коня и не приказывай.
Проходи прямёхонько да не съ упадкою
Въ гридни свѣтлыя, въ палаты княженецкія,
Отворяй въ палаты двери на-пяту,
Не снимай и шапки со головушки,
Богу русскому не кланяйся,
Князю солнышку челомъ не бей,
Полагай лишь ярлыки на золотъ столъ;
Пословечно выговаривай:

—Ай ты, солнышко князь столько кіевскій!
Ты бери-ка ярлыки да во бѣлъ руки,
Распечатывай-ка ярлыки, развертывай,
Каждое словечко въ нихъ высматривай. —
Безъ поклона повернись тутъ да поди съ палатъ,
На коня садись да поѣзжай назадъ,
Во свою во слушку великую."

И поѣхалъ тотъ посланничецъ во Кіевъ градъ,
Дѣлалъ дѣло повелѣное:
Завѣзжалъ на широкъ княженецкій дворъ,
Становилъ добря коня серѣдъ двора,
Не привязывалъ коня и не приказываль,
Проходилъ прямёхонько да не съ упадкою
Въ гридни свѣтлыя, въ палаты княженецкія,
Отворялъ въ палаты двери на-пяту,
Не снималъ и шапки со головушки,
Не молился Спасу образу,
Князю солнышку челомъ не билъ,
Бросилъ только ярлыки на золотъ столъ,
Пословечно выговаривалъ:

„Ай ты, солнышко князь столько-кіевскій!
Ты бери-ка ярлыки да во бѣлѣ руки.
Распечатывай-ка ярлыки, развертывай,
Каждое словечко да высматривай."

Безъ поклона повернулся да съ палатъ пошелъ,

135

Накатилась силушка невърная,
Обступила стольный Кіевъ градъ.
По грѣхамъ намъ вѣрно учинилося,
Что богатыри изъ Кіева разъѣхались:
Хлѣба кушати-то есть у насъ кому,
Постоять за Кіевъ градъ ужъ некому.
Разсердилъ я всѣхъ могучіихъ богатырей,
А удала стара Илью Муромца
Засадилъ во погреба глубокіе,
Заморилъ да смертію голодною:
Постоялъ бы онъ одинъ за Кіевъ градъ,
Постоялъ бы онъ за церкви божія,
Поберегъ бы онъ меня, Владиміра,
Поберегъ бы и тебя, Апраксію.
А теперь намъ, видно, дѣлать нечего,
На убѣгъ бѣжать изъ Кіева приходится."

Какъ была тутъ дочка у Владиміра,
Дочка молодёшенька, малёшенька,
Говорить ему да таковы слова:
„Гой еси, родитель ты мой батюшка!

Слышала я въ церкви, во писаніи,
Что удалу стару Ильѣ Муромцу
Смерть ни съ голоду, ни на бою не писана.
Закричи-ка ты своимъ вѣрнымъ с.лугамъ,
Чтобъ сходили къ погребамъ глубокіимъ,
Поразсѣшали песочки желтые,
Развалили дубье-колодье,
Да раздѣрнулъ рѣшёточку чугунную.
Самъ бери-ка золоты ключи,
Отворяй-ка погреба глубокіе,
Ощущайся-ка ко стару Ильѣ Муромцу,
Посмотри-ка, живъ ли онъ аль нѣтъ?”

Говорить ей батюшка Владиміръ князь:
„Ай же, дитятко мое ты неразумное!

Ты сними-ка буйну голову,
Приростетъ ли ко плечамъ она?
Быть ли живу черезъ трі года
Старому да Ильѣ Муромцу?”

Отвѣчаетъ дочка молодёшенька,
Дочка молодёшенька, малёшенька:

„Посылай-ка только, онъ тамъ живъ сидитъ.”

Выходилъ Владиміръ князь тутъ на краснѣ крыльцо,

136

Закричалъ вѣрнымъ слугамъ да громкимъ голосомъ:

„Гой еси, мои вы слуги вѣрные!

Вы сходите-ка ко погребамъ глубокіимъ,
Поразсыпьте-ка песочки желтые,

Развалите дубье-колодье,

Да раздёрните рѣшеточку чугунную,

Посмотрите, живь ли Илья Муромець?“

И пошли они ко погребамъ глубокіимъ,

Поразсѣшали песочки желтые,

Развалили дубье-колодье,

Да раздёрнули рѣшеточку чугунную,

Закричили громкимъ голосомъ:

„Гой еси, удалый добрый молодецъ,

Живь ли ты аль нѣтъ, отклікнися?“

Подаль голосъ имъ Ильюшенька.

Скоро бралъ Владиміръ князь тутъ золоты ключи,

Отмыкаетъ погреба глубокіе—

А во погребахъ Илья живой сидить,

У Ильюши воскова свѣча горить,

Самъ читаетъ книгу онъ, евангелье.

Быть челомъ Владиміръ до сырой земли:

„Ужъ ты здравствуешь, удалый Илья Муромецъ!

Ты сидишь во погребахъ глубокіихъ,

А не вѣдаешь невзгодушки великія:

Вѣдь нашъ Кіевъ градъ во полонѣ стоить,

Обошелъ вѣдь насъ собака Калинъ царь

Со своею силушкой великою.

Разсердилъ я всѣхъ богатырей,

Поразъѣхались они изъ Кіева,

Ужъ постой-ка ты одинъ за Кіевъ градъ,

Постарайся-ка за вѣру христіанскую,

Хотъ не для меня, князя Владиміра,

Хотъ не для княгпни для Апраксіи,

А для бѣдныхъ вдовъ и малыхъ дѣтушекъ.“

Отвѣчаетъ старый Илья Муромець:

„Я ужъ три года не видѣлъ свѣту бѣлаго—

Какъ простить мнѣ ту обиду кровную?“

„Да не для-ради меня, Владиміра,

И не для-ради моей Апраксіи,

А для бѣдныхъ вдовъ и малыхъ дѣтушекъ!“

139

Онъ поклонъ ведетъ да по учёному,
Поклоняется на всѣ четыре стороны,

Дядюшкѣ любимому въ особину:

„Хлѣбъ да соль, богатыри вы святорусскіе,
Братія моя крестовая, названая!

Здравствуешь и ты, любимый дядюшка,
Ты Самсонъ да сынъ Самойловичъ!“

Какъ увидѣли Илью богатыри,
Повскочили скоро на рѣзвѣ ноги,

Со Ильюшенькой здоровкались:

„Ай же ты, удалый старый Илья Муромерцъ!
Говорили, ты у князя у Владиміра
Посажёнъ во погреба глубокіе,
Поморёнъ да смертію голодною,
Анъ ты живъ поѣзживаешь во чистомъ полѣ?“

Говорить ему Самсонъ Самойловичъ:

„Ужъ поди-ка ты, любимый мой племянничекъ,
Съ нами хлѣба-соли да покушати.“

„Гой же вы, могучіе богатыри,
Гой ты, мой любезный дядюшка!

Вы ёдайте, пьете, утѣшаетесь,
Вы во всяки игры забавляетесь,

А нашъ Кіевъ градъ во полонъ стоитъ,
Обступилъ нашъ Кіевъ градъ собака Калинъ царь

Со своею силушкой великою,

Хочетъ разорить собака стольный Кіевъ градъ,
Хочетъ чернедь-мужичковъ повырубить,

Церкви божія на дымъ пустить,

Вы сѣдлайте-ка добрѣхъ коней,

Да садитесь на добрыхъ коней;

Ужъ поѣдемъ, братцы, Кіевъ градъ отстаивать,

Не для князя для Владиміра,

Не для князевой княгинюшки Апраксіи,

„Ай же ты, любимый мой племянничекъ,
Старый ты да Илья Муромерцъ!

Самъ я не поѣду во чисто поле

Стольный Кіевъ градъ отстанвать,

140

И тебя не дамъ благословенія:

Много у Владиміра князей да бояровь,
Кормить онъ ихъ, пойть да и жалуетъ;

Намъ же отъ него ждать нечего,
Не могимъ мы на него смотрѣть,
На его жену Апраксію,

Дали въ томъ заклятіе великое."

„Да не для-ради князя Владиміра
И не для-ради жены его Апраксіи,

Не поѣхаль съ нимъ любимый дядюшка,
Не поѣхали могучіе богатыри.

Видить онъ, что дѣло имъ не пò-люби,

Выходилъ одинъ да со бѣла шатра,

Бралъ добра коня за повода шелковые,

Отводилъ отъ той пшены отъ бѣлояровой,

Самъ садился на добра коня,

И поѣхать по раздольцу чисту полю

Ко татарской силушкѣ поганоей.

А раскинулась сила по чисту полю,

Колыбается акй синё море,

Инъ сыра земля подъ силой подгибается.

Не ясёнъ соколъ съ-подъ облакъ напущается
На гусей, на лебедей, на малыхъ уточекъ—
Святорусскій богатырь да Илья Муромець
Напущается на силу на татарскую:

Заѣзжаетъ прямо во серёдочку,

Сталь татаровей конемъ тонтать,

Сталь поганыхъ копьемъ колоть,

Подорожною шалыгою помахивать,

Будто зелену траву косить:

Гдѣ махнетъ—тамъ силы улица,

Гдѣ перемахнетъ—тамъ переулочекъ.

Трое сутокъ бьетъ онъ силу не ёдаючи,
Не ёдаючи да не пиваючи,

Со добра коня да не слѣзаючи,

Побилъ силушки ужъ бёзъ счету,

А все будто силушки не убыло,

Самъ Илья изъ силы выбился.

Какъ вскричалъ тутъ Калинъ царь да громкимъ голосомъ:

„Гой еси, удалый добрый молodeцъ!

Ты отсрочь-ка времени намъ троеe суточекъ.“

141

Отвѣчалъ ему удалый добрый молодець:
„Не отсрочу вамъ я нисколѣшенько.“
„Ты отсрочь намъ хоть на суточки.“
И отсрочилъ имъ Илья на суточки,
Самъ поѣхалъ во чисто поле,
Разставлялъ себѣ бѣлой шатеръ,
И ложился опочивъ держать,
Услыхалъ тутъ добрый конь невзгодушку,
Разбудилъ Илью онъ рано пò утру,
Проязычился языкомъ человѣческимъ:

„Ай же ты, любезный мой хозяюшко!
Ночью миѣ, добрү коню, да мало спàлося,
Мало спалося да много видѣлось:
Далъ собакъ Калишу ты сутки времечка,
А его татаровья поганые
Подкопали трн подкопа да глубокіихъ,
Опущали въ нихъ телѣги да ордынскія,
Становили копья мурзамецкія,
Зарывали желтыми песочками.
Станешь ѳздить ты да по чистү полю,
Станешь бить да силушку великую,
Упаду я во первой подкопъ—
Изъ подкопа самъ повыскочу,
И тебя, Ильюшеньку, повынесу;
Упаду я во другой подкопъ—
Изъ подкопа самъ повыскочу,
И тебя, Ильюшеньку, повынесу;
Упаду я во третій подкопъ—
Изъ подкопа самъ повыскочу,
А тебя, Ильюшу, уѣь не вынесу.“

Какъ Ильѣ то дѣло не слюбилося,
Какъ беретъ онъ плетку во бѣлы руки,
Бьетъ коня да по крутымъ ребрамъ,
Говорить коню да таковы слова:
„Ай же ты, собачище измѣнное!
Я холю, кормлю-пою тебя,
А ты хочешь покинуть меня
Во подкопахъ во глубокіихъ!“

И направилъ онъ коня да во первой подкопь.
Добрый конь его оттоль повыскочилъ,
И Ильюшеньку съ собой повытащилъ.
И упалъ онъ во другой подкопь—

142

Добрый конь его оттоль повыскочилъ,
И Ильюшеньку съ собой повытащилъ.
И упалъ онъ во третій подкопъ—
Добрый конь съ подкопа хоть повыскочилъ,
Самого Ильюшу ужь не вытащилъ:
Соскользнулъ Ильюша со добра коня
И остался во подкопѣ во глубокоемъ.
Приходили тутъ татаровья поганые,
Захватить хотятъ добра коня;
Не сдается конь имъ во бѣлѣ руки,
Убѣжалъ далёко во чисто поле.
Приходили тутъ татаровья поганые,
Подняли съ подкопа Илью Муромца,
И сковали Ильѣ ножки рѣзвыя,
И связали Ильѣ ручки бѣлыя.

Говорятъ одни татаровья:
„Поведемъ-ка мы его на смертну казнь,
Отрубить ему да буйну голову.“

Говорятъ ины татаровья:
„Не отрубимъ-ка ему мы буйной гōловы,
А сведемъ къ собакѣ царю Калину:
Чтō захочетъ, тō надъ нимъ и сдѣлаетъ.“
Повели Ильюшу по чистѣ полю,
Приводили ко полаткѣ полотняноей,
Привели къ собакѣ царю Калину,
Становили супротивъ его,
Говорили сами таковы слова:

„Гой еси, собака ты, нашъ Кàлинъ царь!
Захватили мы удàла добра мòлодца
Во подкопахъ во глубокiхъ,
Привели къ тебѣ, собакѣ царю Кàлину:
Чтo захочешь, то надъ нимъ и сдѣлаешь.“
Говорить Ильѣ собака Кàлинъ царь:
„Ай же ты, удалый добрый мòлодецъ!
Напустилъ щенокъ да на большихъ собакъ!
Гдѣ тебѣ съ татаровьями справиться?
Сядь-ка ты со мной да за единый столъ,
ѣшь-ка яствшекъ моихъ сахàрныхъхъ,
Пей-ка питьцевъ моихъ медвяныхъхъ,
Одъвай мою одежду драгоцѣнную,
Золотъю казну держи по надобью;
Не служи-ка ты князю Владимiру,

143

А служи-ка мнѣ, собакѣ царю Калину."

Говорить ему на то въ отвѣть Илья:

„Мнѣ не сѣсть съ тобой да за единый столъ,
Мнѣ не ѣсть твоихъ да яствушекъ сахàрныхъ,
Мнѣ не пить твоихъ да питьцевъ медвяныхъ,
Не носить твоей одежи драгоцѣнныя,
Не издерживать твоей да золотой казны,
Не служить тебѣ, собакѣ царю Калину;
Постою еще за стольный Кіевъ градъ,
Постою за церкви за Господнія,
Постою за вдовъ, сиротъ да бѣдныхъ людушекъ!"

Говорить ему собака Калинъ царь:

„Ай же ты, удалый добрый молодецъ!
У меня, собаки, есть двѣ дочери,
Ты посватайся-ка на любой изъ нихъ,
Я любую за тебя замўжъ отдамъ."

Говорить Илья да не съ упадкою:

„Ай же ты, собака Калинъ царь!
Не случилося со мною сабли острыя,
На твоей бы шеѣ я посватался."

Какъ на то собака поразсёрдился,
Приказалъ вести Ильюшу во чисто поле,
Отрубить ему да буйну голову.
Повели Ильюшу во чисто поле,
Вывели Ильюшу во раздольице,
Засвисталъ Ильюша богатырскимъ посвистомъ.
Не тропой бѣжить тутъ, не дорожкою,
Выбѣгаетъ съ поля его добрый конь,
На боку несетъ черкасское сѣдёлышко,
По копытамъ бьетъ булатно стремечко.
Замахалъ Илья коня, кричитъ коню:

„Стой-постой-ка ты, мой добрый богатырский конь!
Ты унесь меня отъ двухъ смертей,
Унеси теперь отъ третіей!"

Подбѣжалъ къ Ильюшѣ его добрый конь,
Захватилъ зубами пўтыни шелковыя,
Оборвалъ всѣ путыни шелковыя,
Ручки бѣлыя освободилъ Ильѣ;
Захватилъ зубами кандалы желѣзныя,
Оборвалъ всѣ кандалы желѣзныя,
Ножки рѣзвыя освободилъ Ильѣ.
Какъ вскочилъ Илья тутъ на добр&acong; коня,

11

144

Вызжалъ да во чисто поле,

Түгой лукъ разрывчатый натягивалъ,

Стрѣлочку калёную накладывалъ,

Самъ стрѣлѣ да приговаривалъ:

„Ты пади, стрѣла, не нà воду, не нà землю,
Ты пади не въ темный лѣсъ, не во чисто поле,
Ты лети, стрѣла, да во бѣлой шатеръ,
Проломи да крышу на бѣломъ шатрѣ,
Попади, стрѣла, да на бѣлѣ груди
Къ моему ко дядюшкѣ любимому,
Проскользни ему да по бѣлой груди,
Сдѣлай только маленькую сцапину,
Маленькую сцапинку да невеликую.
Спитъ онъ во бѣломъ шатрѣ да прохлажается,
Надъ племянничкомъ невзгодушки не вѣдаетъ.“

И спустилъ онъ стрѣлочку калёную;
Какъ просвиснетъ стрѣлочка калёная—
Полетѣла прямо во бѣлой шатеръ,
Сняла крышу со бѣлà шатра,
Пала дядюшкѣ на бѣлу грудь,
На бѣлой груди да во злачёный крестъ,
Проскользула по бѣлой груди,
Сцапинку дала да по бѣлой груди,
Маленькую сцапинку ца невеликую.

Какъ тутъ славный богатырь Самсонъ Самойловичъ
Воспрянўлъ отъ сна отъ безпробуднаго,

Пораскинулъ очи ясныя:

Снята крыша со бѣлà шатра,

Проскользула стрѣлка по бѣлой груди,

Сцапинку дала да невеликую.

Скоро всталъ онъ на рѣзвы ноги,

Говорить да таковы слова:

„Гой вы, славные, могучіе богатыри!
Пробуждайтесь-ка отъ сна отъ крѣпкаго,
Снаряжайте-ка своихъ добрыхъ коней,
Да садитесь на добрыхъ коней!

Мы тутъ спимъ да прохлажаемся,

А не вѣдаемъ невзгоды надъ Ильюшенькой,

Надъ моимъ племянничкомъ любимымъ:

Прилетѣлъ мнѣ отъ него подарочекъ

Нелюбимый да непрошенный:

Долетѣла стрѣлочка калёная,

146

Оторвӑлась голова татарская,
Угодила голова по силлѣ вдоль,
Бьетъ и ломитъ ихъ, въ конецъ губить:
Достальные на побѣгъ пошли,
Сами говорятъ да заклинаются:
„А не дай намъ Богъ видать русскихъ людей!
Неужто всѣ таковы во Кіевѣ,
Что одинъ да побилъ всѣхъ татаровей?“

А собака сударь Калинъ царь
Спитъ въ своей палаткѣ полотняноей,
На кроваткѣ дорогъ рыбій зубъ,
Да подъ одѣяльцемъ соболиныимъ,
Спитъ, собака, прохлажается,
Надъ собой невзгодушки не вѣдаетъ.
Какъ нахалъ тутъ къ палаткѣ Илья Муромерцъ,
Ухватилъ собаку за желті кудри,
Выдернулъ съ кроватки рыбій зубъ,
Выдернулъ съ кармана плеть шелковую,
Началъ бить его, собаку, чествовать,
Самъ ему да приговаривать:

„Вотъ тебя, безбожный Калинъ царь,
Со божьихъ церквей чудны кресты,
Во церквахъ, да стойла лошадины!
Вотъ тебя распаханныя улицы,
Вычищенные дворы да богатырские,
Поумытыя палаты бѣлокаменны!
Вотъ тебя хмельные, сладкие напиточки
Со твоею силушкой великою!
А теперь поѣдемъ-ка во стольный Кіевъ градъ
Къ ласковому князю ко Владиміру.“

И повезъ Илья собаку царя Калина
Въ Кіевъ градъ ко князю ко Владиміру,
И привелъ его въ палату бѣлокаменну
Передъ ласковаго князя солнышка.
А Владиміръ князь встрѣчалъ богатырей,
Принималъ со честью-почестью,
Билъ челомъ съ усердьемъ всѣмъ богатырямъ,
Ильѣ Муромцу изъ всѣхъ въ особину: ·
„Благодарствуйте, могучіе богатыри,
Благодарствуешь ты, старый Илья Муромерцъ,
Что избавили насъ отъ бѣды великія,
Отъ напасти отъ напрасныя!

153

Всѣ-то ужь они безъ памяти сидять,
Солнышко князь свѣтелъ-радошенъ,
Вскрылъ немножечко окошечко,
Зрѣлъ-смотрѣлъ въ поле чистое.
Какъ изъ дàлеча-далèча поля чистаго
Тутъ толпа молодцовъ появилась,
Молодцовъ-то болѣе тысячи:
Кòни цодъ ними одношерстные,
Узды на кòняхъ одномѣдныя,
Сѣдла на всѣхъ шиты золотомъ;
Сами молодцы-то одноличные,
Платье-то на всѣхъ скурлатъ-сукна,
Всѣ подпоясаны истoченками,
Шапки на всѣхъ черны мүрманки,
Черны мүрманки-золоты вершки;
А на ножкахъ сапожки-зелёнъ сафьянъ,
Нòсы-то шиломъ, пяты вострй,
Кругъ носовъ-носовъ хоть яйцомъ прокати,
Подъ пятy-пяту воробей пролетит,
Воробей пролети, перепархивай.
Молодцы на коняхъ какъ свѣчи горять,
Кoни подъ ними какъ сòколы летятъ.
Середи всѣхъ йдетъ купавъ молодецъ,
Купавъ молодецъ да краше всѣхъ:
Кудри у мòлодца дугой золотой,
Шея у мòлодца какъ бѣлый сnyгъ,
Личико у мòлодца какъ маковъ цвѣтъ,
Очи какъ у ясна сокòла,
Брови какъ у чёрна соболя;
Впередъ его скороходы бѣгутъ,
Передъ нимъ отъ солнца подсолнечекъ несутъ,
Чтобы не запекло ему бѣлà лица;
Самъ онъ йдетъ на трехъ лошадяхъ,
Съ лошади на лошадь перескакиваетъ,
Изъ сѣдла въ сѣдло перемахиваетъ,
Шапочки у мòлодцевъ подхватываеть,
На головушки мòлодцамъ покладываеть.

Какъ Владимiръ князь тутъ исполòшался,
Говорить старику да таковы слова:
„Ай же ты, Плёнчище Сурòжанинъ!
Чья эта сила появилась?
То не царь ли какой со своей ордой

157

Всѣмъ княгинямъ да послужено —
Во одномъ во градѣ Кіевѣ не бывано,
Одного князя Владиміра не видано,
Да одной его княгинюшкѣ не служено;
А вѣдь скажутъ: Кіевъ градъ въ честій, въ добрѣ.“

Отвѣчаетъ Дюку рōдна матушка,
Рōдна матушка Мамельфа Тимофеевна:
„Свѣтъ мой, чадочка мое любимое,
Молодой бояринъ Дюкушка Степановичъ!
Нѣтъ тебя прощеньица-благословеньица
Съѣздить въ славный стольный Кіевъ градъ.
Не бывать тебе во градѣ Кіевѣ,
Не видать тебя князя Владиміра,
Не служить тебе его княгинюшкѣ:
Вѣдь до славнаго до града Кіева
Три стойтъ заставушки великіихъ:
Первая застава—горушки толкучія,
А друга застава—птицы поклевучія,
Третія застава—змѣи поѣдучія.
Тутъ тебя ли, Дюку, не проѣхати,
Молодому живу нè бывать.“

Говоритъ бояринъ Дюкъ Степановичъ:
„Ай же ты, моя родитель-матушка!
Ты меня тѣмъ не уграживай.
Дашь прощеньице—поѣду я,
А не дашь прощенья—все поѣду я.“
„Ай же, дитятко мое ты милое,
Молодой ты Дюкушка Степановичъ!
Богъ тебя простить, Господь помилуетъ:
Уродилося ты, дитятко, занōсливо,
Уродилося заносливо, захвастливо:
Ты расхвастаешься животишками,
Животишками сиротскими, вдовиными;
А во Кіевѣ-то люди все лукавые,
Изведуть тебя вѣдь не за денежку.“

Какъ пошелъ тутъ Дюкъ Степановичъ
На свою конюшню на стоялую,
Изо ста добрыхъ коней, изъ тысячи
Выбиралъ жеребчика нѣѣзжена,
Мала бурушку-кавурушку косматаго.
Шорсточка у бурушки-то трёхъ пядей,
Грива у кавурушки-то трехъ локтей,

158

Краснымъ золотомъ повыта, изукрашена,
Хвостъ до самой до сырдй земли,
Застилаетъ, заметаетъ слѣды конскіе.
Выводилъ буркӑ бояринъ на широкій дворъ,
Да каталъ-валялъ его въ росѣ вечернеей, (⁶⁴)
Расчесалъ гребенкой-дорогъ рыбій зубъ,
Наложилъ попону пестрядиную,
Въ три ли стрёки стрōчену да тōчену:
Первая строка-то чиста сёребра,
Средняя строка-то красна золота,
Третія строка-то скатна жемчугу.
Да не тѣмъ попона дорога была,
Что въ три стрёки стрōчена да тōчена,
Тѣмъ попона дорога была,
Что ладами всякими выплётана,
Да и тѣмъ еще ли дорога была—
Вплётано въ нее по камню яхонту,
По драгòму камню самоцвѣтному:
Отъ камней лучи пекутъ да солнопёчные,
Чтобы днемъ и ночью видно было ѳхати.
Полагалъ еще бояринъ подсѣдельники,
Клалъ снарядное сѣдёлышко черкасское,
Уздицу и повода съ нацвѣтами;
Подпрягалъ двѣнадцать подпруговъ семи шелковъ,
Подтянулъ еще тринадцату продольную—
Да не для-радій красы-басы угожества,
Для-радій укрѣпы богатырскія;
Втягивалъ въ нихъ пряжечки серебряны,
Вдергивалъ въ нихъ иглы золочёныя,
Торокіи великіе подвязывалъ,
Нагружалъ въ нихъ золотой казны,
Золотой казны да платья цвѣтнаго;
Подводилъ коня къ крыльцу перённому,
Что къ крыльцу перённому, къ столбу точённому,
Что къ столбу точённому, къ колечку золочённому,
Отошель самъ отъ коня—дивуется:
„Али добрый конь ты, али лютый звѣрь—
Изъ-подъ славнаго наряда не увидѣти.“
Видѣли еще, какъ на коня вскочилъ,
А не видѣли поѣздки молодецкія,
Только въ полѣ кудельба стоитъ—
Конь стрѣлой подъ Дюкомъ въ перелётъ летить.

159

Ко первой заставушкѣ прискакивалъ,
Ко тѣмъ горушкамъ толкучіимъ:
Горы вмѣстѣ столкнулись-растолкнулись,
Не поспѣли снова столкнуться—
Бурушка-кавурушка проскакивалъ,
Маленькій косматенькій провёртывалъ.
Ко другой заставушкѣ прискакивалъ,
Ко тѣмъ птицамъ поклевучіимъ:
Не поспѣли птицы крыльцевъ расправити—
Бурушка-кавурушка проскакивалъ,
Маленькій косматенькій провёртывалъ.
Къ третьей ко заставушкѣ прискакивалъ,
Ко тѣмъ змѣямъ поѣдучіимъ:
Не поспѣли змѣи хотовъ расправити—
Бурушка-кавурушка проскакивалъ,
Маленькій косматенькій провёртывалъ.
Съ холма нà холмъ, съ горы нà гору,
Рѣки да озёра перескакивалъ,
Широкй раздолья промежъ ногъ спускалъ,
Въ славный Кіевъ градъ прискакивалъ.

Профзажаетъ Дюкъ тутъ на широкій дворъ
Къ ласковому солнышку Владиміру,
Привязалъ коня къ столбу точёному,
Ко колечку золочёному,
Заходилъ въ палаты бѣлокаменны,
Приходилъ во гридню во столовую,
А сидитъ тутъ молода Апраксія,
Стольная княгиня княженецкая,
Говорить бояринъ Дюкъ Степановичъ:
„Здравствуешь ты, портомойница!“
Какъ то слово ей не показалося;
Говорить княгиня стольная Апраксія:
„Что ты, деревенщина-засельщина,
Рѣчи говоришь мнѣ неумильныя,
Стольную княгиню княженецкую
Называешь портомойницей!“

Молодой бояринъ Дюкъ Степановичъ
Головой качаетъ, самъ отвѣтъ держить:
„Гой еси ты, молода княгинюшка!
За то слово на меня ты не прогнѣвайся:
Какъ у насъ во Индіи богатоей
Да во той во Галичи проклятоей,

12

160

У моей у родной матушки,
Въ экономъ платѣ ходятъ портомойницы.
А и гдѣ же самъ Владиміръ столько-кіевскій,
Бить челомъ бы солнышку да поклонитися?
„Онъ ушелъ во церковь во соборную,
Господу ли Богу помолитися,
Ко Господнему кресту ли приложитися.”
Молодой бояринъ Дюкъ Степановичь
Выходилъ на улицу широкую,
Прямо шелъ во церковь во соборную;
Крестъ кладеть тутъ по писаному,
И поклонъ ведетъ да по учёному,
Желтыми кудрями до сырой земли,
Да не столько Господу молился онъ,
Да не столько образамъ клонился онъ,
Сколько съ ноженьки на ноженьку поступливалъ,
Съ плечика на плечико поглядывалъ,
Самъ губами-то почамкивалъ;
На Владиміра ли взглянетъ князя солнышка—
Покачаетъ лишь головушкой,
На князей, на бояровъ оглянется—
Поведеть плечомъ лишь да рукой махнетъ.

А стояли около Владиміра:

По правѣ руку Добрынюшка Никитичъ младъ,

По лѣ вѣ руку Чурилушка сынъ Плёнковичь.

Отошла обѣдня воскресенская,

Сталь Владиміръ князь боярина выспрашивать:

„Ты отколь, съажи, удалый добрый молодецъ?

Ты коей земли, коей орды?

Какъ тебя, скажи, назвать по имени,

Величати по отечеству?”

Говорить бояринъ Дюкъ Степановичь:

„Ай же ты, Владиміръ столько-кіевскій!

Я изъ той изъ Индіи богатыя

Да изъ той изъ Галичи проклятыя,

Молодой бояринъ Дюкъ Степановичь.“

„А давно ли ты, бояринъ, къ намъ повыѣ халъ?”

„Дома я стоялъ заутреньку,

А во Кіевѣ градѣ поспѣ лѣ къ обѣ денькѣ.“

Говорить Чурилушка сынъ Плёнковичь:

„Гой еси ты, нашъ Владиміръ князь!

Во глазахъ мужикъ вѣ дь подлыгается,

162

Призабрызгалъ я сапожки-то зелёнъ сафьянъ.

У моей у рòдной матушки

Стланы все мосточики дубовые,

Поверху—суконца одинцовыя,

Да положены порученьки серебряны—

Какъ пойдешь по тѣмъ мосточикамъ дубовымъ

Да о тѣ порүченьки серебряны,

Тутъ сапожки, идя, только чистятся,

Рудожелтой грязью не забрызжатся.“

Приѣзжали ко воротамъ княженецкіимъ;

Головой качалъ, самъ проговаривалъ:

„Сказывали, Кіевъ градъ въ честі въ добрѣ,

А у васъ во Кіевѣ все не по нашему:

У моей у рòдной матушки

Надъ воротами иконъ-то будетъ семьдесятъ,

Да и всѣ иконы въ золотѣ,

А у васъ здѣсь и десятка нѣть!“

Заѣзжали на широкій княженецкій дворъ;

Ко столбу стоитъ привязанъ Дюковъ добрый конь.

Головой качаетъ Дюкъ Степановичъ:

„Сказывали, Кіевъ градъ въ честі, въ добрѣ,

У моей у рòдной матушки

На дворѣ стоять столбы серебряны,

Въ нихъ продёрнуты колечки чиста золота,

Поразставлена сытà медвяная,

Понасыпана пшена да бѣлоярова—

Есть добрѣмъ конямъ чтò пить да кушати.

А у васъ здѣсь брошено овсишка зяблаго.

Ай же ты, мой бурушка-кавурушка!

Ты помрешь здѣсь, бѣдный конь мой, съ голоду:

Во своемъ во городѣ во Галичѣ

Ты не кушалъ и пшены-то бѣлояровой!“

Заходили во палаты бѣлокаменны,

Проводили гостя въ гридню свѣтлую,

Становили столики дубовые,

Накрывали скатерти шелковыя,

Становили яствица сахàрныя,

Разводили питьица медовыя,

Да садили гостя во большò мѣсто,

Во большò мѣсто да во большомъ углу,

165

Таковъ слова да проговаривалъ:

„Что же ты, холопина боярская,
Порасхвастался имѣніемъ-богачествомъ,
Порасхвастался уѣдами да питьями?
Мы ударимъ-ка съ тобою о великъ закладъ,
О великъ закладъ—о тридцати о тысячахъ.

На три года времени проѣхати
На своихъ на кōняхъ богатырскіпхъ—
Каждый день бы кōни были смѣнные,
Разношерстные все кōни, перемѣнные,

Чтобы въ три года такой и масти нё было;

На три года времени выщапливать—
Каждый день бы платья были смѣнныя,
Цвѣтныя все платья, перемѣнныя,

Снова-нà-ново на всѣ на три года,

Чтобы въ три года такого цвѣту нё было.“

Говорить Чурилѣ Дюкъ Степановичъ:

„Ай ты, молодой Чурилушка сынъ Плёнковичъ!
Какъ живешь ты во своемъ во Кіевѣ,
Просто бить тебя со мною о великъ закладъ:

Кладовыя у тебя полнымъ-полно
Всякою одежцей покладены,
У меня же все одежца дорожная,

У меня все платьица завозныя.“

И удали они тутъ о великъ закладъ,
О великъ закладъ—о тридцати о тысячахъ;
По Чурилѣ сынѣ Плёнковѣ
Цѣлымъ градомъ Кіевомъ ручаются,
Поручился самъ Владиміръ князь съ княгинею;

А по Дюкѣ нѣ тъ порѣкушки,
Набиралась только голь кабацкая,

Голь кабацкая до тысячи,

Больше все по Дюкушкѣ ручаются.

Закручился бояринъ, запечалился,

Запечалился, повѣсиль буйну голову,

Ясны очи утопилъ въ кирпичатъ полъ,

Поскорѣшенько садится на червлёный стулъ,

Пишетъ письма скорописчаты

Ко своей ко рōдной матушкѣ:

„Ай же, свѣтъ, моя ты рōдна матушка!
Ты повыручь-ка меня съ неволюшки,

Съ-подъ того заклада съ-подъ тяжелаго:

166

Ты пошли-ка мнѣ одежицы снарядныя,
Чтобы хватило на три года времени,
Каждый день бы платья были смѣнныя,
Цвѣтныя все платья, перемѣнныя,
Снова-нà-ново на всѣ на три года.
Чтобы въ три года такого цвѣту не было."

Выходилъ бояринъ на широкій дворъ,
Приходилъ къ добрѣ коню ко богатырскому,
Полагаетъ письма подъ сѣдѣлышко,
Отнущаетъ мала бурушку-кавурушку:

„Побѣгай-ка ты, мой добрый богатырскій конь,
Да во славную во Индію богатую,
Да во славный нашъ во Галичъ градъ,
Забѣгай-ка тамъ на мой широкій дворъ,
Ко своимъ ко конюхамъ любимымъ."

Побѣжалъ тутъ Дюковъ добрый богатырскій конь,
Да по славному раздольицу чистѣ полю,
Побѣжалъ во Индію богатую,
Прибѣгалъ во славный Галичъ градъ
Да на Дюковъ на широкій дворъ,
Зарѣжалъ громкимъ лошадинымъ ясакомъ.
Услыхали конюхи любимые,
Усмотрѣли мала бурушку-кавурушку,
Приходили къ Дюковой ко матушкѣ,
Ко честной вдовѣ Мамельфѣ Тимофеевнѣ,
Приходили, сами низко поклонялися:

„Ты честнà Мамельфа Тимофеевна!
Прибѣжалъ-то Дюковъ конь да на широкій дворъ".

Поглядѣла во косящато окошечко.
Увидала бурушку-кавурушку,
Залилася горючьмй слезьмй старушенька:

„Видно, чадочка мое рожёное
Положило буйную головушку
Да на матушкѣ на славной на святой Руси!“

Выходила на широкій дворъ,
Брала бурушку за поводà шелковые,
Приказала бурушку разсѣдлывать;

Да какъ стали бурушку разсѣдлывать,
Увидала письма подъ сѣдѣлышкомъ,
Скоро письма распечатала,

Посмотрѣла, чтò въ нихъ принаписано,
Взрадовӑлась старая; что живъ любимый сынъ,

167

Молодой бояринъ Дюкъ Степановичъ,

Говорить сама да таковъ слова:

„Знать, заносливо рожёное, захвастливо,
Оттого оно тамъ и захвачено!
Ай вы, конюхи мои любимые!
Вы кормите-ка коня мнѣ скоро-нà-скоро.
Скоро-нà-скоро да сыто-нà-сыто.“

Отвели коня въ конюшеньку стоялую,
Понасышали шпены да бѣлоларовой,
Поразставили сыты медвяныя.

А честнà вдова Мамельфа Тимофеевна
Скоро шла въ налаты бѣлокаменны.

Скоро брàла золоты ключи,
Созвыла всѣхъ служанокъ върныхъ,
Брàла перецънщиковъ, расцѣнниковъ,
Оцѣняли тутъ одежду драгоцѣнную,
Чтобъ хватило на три года времени,
Каждый день бы платья были смѣнныя,
Снова-нà-ново да что ни ести лучшія,
Укладали въ сумы перемётныя,
Отпускали бурушку во стольный Кіевь градъ.

Какъ пошелъ буркò тутъ по чистù полю,
Прибѣгаетъ въ Кіевъ градъ, на княженецкій дворъ,
Заржалъ громкимъ лошадинымъ ясакомъ.

Услыхалъ бояринъ Дюкъ Степановичъ:

„Знать, пришелъ мой бурушка косматенькій!“
Выходилъ ко бурушкѣ-кавурушкѣ,
Распечаталъ сумы перемётныя,
Вынималъ одежи драгоцѣнныя.

Сталъ одежицы съ Чурилой тутъ понашивать,
На добрòмъ конѣ съ Чурилой да поѣзживать.

Молодой Чурилушка сынъ Плёнковичь
Цѣлымъ стадомъ въ полѣ лошадей погналъ,
А бояринъ Дюкъ Степановичь
Поутру пораньше самъ повыстанетъ,
Въ поле бурушку косматаго повыведетъ,
Перекатываетъ во росѣ во утренней,
На буркѣ-то шерсть и перемѣнится.

ѣздать, щапять годъ они, другой ли годъ,
Вотъ проѣздили, прощапили всѣ три года,
Да приходить, братцы, имъ послѣдній день,
А и надо имъ идти во церковь божію,

168

Ко заутренькѣ ко воскресенскоей.
Божій колоколъ ранѣшенько гудомь гудить,
Въ церковь божію народъ валомъ валить.

Молодой Чурилушка сынъ Плёнковичь
Всѣхъ впередъ проходить надуваючись,
Длинными полами раздуваючись,
Да прихлопывая шапкой-мўрманкой;
Ставится на правомъ крылосѣ.

За Чурилой входитъ Дюкъ Степановичь,
Входитъ потихохонько, смирнёхонько,
Ставится на лѣвомъ крылосѣ,
Всю заутреньку стоитъ прямёхонько,
Да поклоны лишь кладетъ частёхонько.

Солнышко Владиміръ столько-кіевскій
Поглянўлъ на праву руку, на Чурилўшку:
На Чурилушкѣ одежца снарядная:
На головкѣ шапка-мўрманка-златой вершокъ,
На ногахъ сапоженьки-зелёнъ сафьянъ,
Пряжечки серебряны, шпеньки злачёные;
На плечахъ могучихъ кунья шубонька,
Что одна-ли строчка чиста сёребра,
А другая строчка красна золота,
Петельки прошіваны шелковыя,
Пуговки положены злачёныя;
Да во тѣхъ во петелькахъ шелковыхъ
Вплётано по красноей по дѣвушкѣ,
А во тѣхъ во пуговкахъ злачёныхъхъ
Влівано по доброму по молодцу:
Какъ застёгнутся, такъ и обоймутся,
Паразстёгнутся—п попѣлуются.

Говорить Владиміръ столько-кіевскій:
„Молодой бояринъ Дюкъ Степановичь
Прозакладалъ все имѣніе-богачество
Молоду Чурилѣ сыну Плёнкову!“

Говорить Бермята сынъ Васильевичъ:
„Ай ты, солнышко Владиміръ столько-кіевскій!
Ты на лѣву руку посмотрі теперь:
Молодой Чурилушка сынъ Плёнковичь
Прозакладался боярину.“

Солнышко Владиміръ столько-кіевскій
Посмотрѣлъ на лѣву руку, на боярина:
На головкѣ шапочка со рджкамп,

169

На рожках по камешку по самоцвѣтному,
Спереди введенъ свѣтѣлѣ мѣсяцъ,
По косицамъ—звѣзды частыя,
А шеломъ на шапочкѣ какъ жаръ горить;
Ноженьки во лапотцахъ семи шелковъ,
Въ пяты вставлено по золотому гвоздичку,
Въ носы вплѣтано по дорогому яхонту:
Днемъ идти въ нихъ—чтò по красну солнышку,
Темной ночью—чтò по свѣтлу мѣсяцу;
На плечахъ могучихъ шуба черныхъ содобей,
Черныхъ соболей заморскіихъ,
Подъ зеленымъ рытымъ бархатомъ,
А во петелькахъ шелковыхъ вплѣтаны
Все-то божьи птичушки пѣвучія,
А во пуговках злачёныхъ вливаны
Все-то люты змѣи, звѣрюшки рыкучіе:
Сталъ онъ плѣточкой по петелькамъ поваживать—
Вдругъ запѣли птичушки пѣвучія,
Затянули пѣсеньки небесныя,
Удивленье весь честной нарѣдъ взяло;
Сталъ онъ плѣточкой по пуговкамъ похаживать,
Сталъ онъ пуговку о пуговку позванивать—
Закричали звѣрюшки рыкучіе,
Люты змѣи съ пуговки плывутъ ко пуговкѣ,
Зашипѣли во всю голову,—
Всѣ ужӑхнулися, во повалъ попадали,
А ины—какъ пали д земь, такъ и дбмерли.

Говорить Владиміръ столько-киевскій:
„Молодой бояринъ Дюкъ Степановичъ!

Поуйми-ка ты звѣрей рыкучіихъ,
Призакличь-ка змѣевъ лютыхъ,
Ты оставь людей мнѣ хоть на сѣмена.

Ай ты, молодой Чурила Плёнковичъ!

Мы пробіли денегъ сорокъ тысячей:
Перещапилъ вѣдь тебя бояринъ-то,

Нѣту у тебя такихъ великихъ хитростей!“

А бояринъ Дюкъ Степановичъ
Только принялъ отъ Чурилы тридцать тысячей,
Тутъ-же роздалъ всѣ на зеленò вино
Поручателямъ своимъ—голàмъ кабацкіимъ.

Ополòхался Чурилушка до смёртушки,
Шапку-мурманку свою во ключья рветъ,

170

Осерчавшись, говорить боярину:

„Гой ты, молодой бояринъ Дюкъ Степановичъ!

Эта похвальба не похвальба у насъ.

Мы ударимъ-ка съ тобою объ иной закладъ—

Не о сотняхъ, не о тысячахъ—

Мы ударимъ о своихъ о буйныхъ головахъ:

Перевѣхать чрезъ Пучай-рѣку,

А Пучай-рѣка-то на два поприща;

Кто тутъ изъ двоихъ добрѣе выступить,

Тотъ другому пусть и голову рубить.“

„Молодой Чурилушка ты Пленковичъ!

Просто бить тебе со мною о великъ закладъ:

Вѣкъ стоить твой богатырскій конь

У своихъ у конюховъ любимыхъ;

У меня же жеребятушко дорожное,

У меня лошадка призаѣхана.“

И ударили они тутъ о великъ закладъ,
О великъ закладъ—о буйныхъ головахъ,

А на завтрашній имъ день съѣзжатися.

Молодой бояринъ Дюкъ Степановичъ
Скоро шелъ въ конюшеньку стоялую

Къ своему коню ко богатырскому.

Палъ коню въ копытце, самъ расплакался:

„Ай же ты, мой бурушка косматенькій!

Ты не знаешь про мою невзгодушку,

Ьемся мы съ Чурилой о великъ закладъ—

О своихъ о буйныхъ головахъ:

Если ты не перескочишь чрезъ Пучай-рѣку,

Онъ мнѣ рубить буйну голову,

А Пучай-рѣка-то на два поприща.“

И спровѣщилъ добрый богатырскій конь
Воспроговорилъ языкомъ человѣческимъ:

„Ты не плачь, любезный мой хозяюшко,
Молодой бояринъ Дюкъ Степановичъ!

Бейся о великъ закладъ—о буйной головѣ.

У Чурилушки-то конь—мой меньшій брать,

У Ильи у Муромца ли конь—мой большій брать:

У него есть трое крылышковъ подкожныхъ,

У меня есть двое крылышковъ подкожныхъ,

У Чурилова коня у богатырскаго

171

Есть одни лишь крылышки подкожныя.

Подойдеть пора мнѣ времечко,

Такъ не уступлю и брату большему,

А меньшому брату нёча взять съ меня."

Какъ садился поутрё онъ на добра коня,

Пріѣзжалъ ко славной ко Пучай-рѣкѣ,

Много тутъ богатырей съѣзжалося,

Много люду собиралося

Посмотрѣть замашки богатырскія.

Выводилъ съ конюшенъ тридцать жёребцовъ,

Выбиралъ изъ тридцати да самолучшаго,

Говорить самъ таковы слова:

„Поѣзжай-ка напередъ ты, Дюкъ Степановичь:
Мнѣ не долго будетъ за тобой поспѣть."

„Поѣзжай ты напередъ, Чурила Плёнковичь.
Похвальба твоя сегодня напередъ зашла."

Отѣзжалъ скорѣнько во чисто поле,

Да изъ дàлеча-далèча изъ чистà поля

Поразганивалъ да поразъѣзживалъ,

Просочить хотѣлъ чрезъ славную Шучай-рѣку—

Со добрѣмъ конемъ со богатырскіимъ

На полү-рѣки да цріогріошился,

На полү-рѣки съ конемъ и плаваетъ.

Молодой бояринъ Дюкъ Степановичь

Не разганивалъ и не разъѣзживалъ,

Со кругого бережка коня приправливалъ,

Просочилъ скорѣнько чрезъ Шучай-рѣку,

Да того скорѣе поворотъ держалъ,

О полү-рѣки къ водѣ припадывалъ,

За кудрышки Чурилушку захватывалъ,

Изъ воды съ конемъ Чурилушку вытаскивалъ,

Приволокъ ко ножкамъ княженецкіимъ,

Говорилъ самъ князю таковы слова:

„Ай ты, князь Владиміръ столько-кіевскій!
Кто изъ насъ добрѣе-то повыступилъ?
Намъ которому съ Чурилой головү рубить?“

„Ахъ ты, молодой бояринъ Дюкъ Степановичь!

172

Не руб-ка ты Чурилѣ буйной головы
За его за ложное за хвастанье,
Ты оставь-ка намъ Чурилку хоть для памяти."

Стали со слезами тутъ боярина
О Чурилушкѣ умаливать-упрашивать
Кіевскія красны дѣвушки,
Молодыя молодушечки,
Съ ними старыя старушечки.

Подъѣзжалъ и старый Илья Муромецъ:
„Молодой бояринъ Дюкъ Степановичъ!
Не руби-ка ты Чурилкѣ буйной головы,
Не хвала, не честь въ томъ молодецкая:
Съ нимъ не знаются могучіе богатыри,
Знаются съ нимъ только бабы въ Кіевѣ."

Говорить Чурилѣ Дюкъ Степановичъ:
„Ай ты, пустохвастишка боярская!
Княземъ стольно-кіевскимъ упрошенный,
Кіевскими бабами уплаканный!
Ты не ѣзди-ка ужъ съ нами во чисто поле,
Ты живи-ка между бабами во Кіевѣ,
А и вѣкъ живи тамъ съ ними пò вѣку!"
Былъ же тутъ Алешенька Поповскій сынъ,
Говорить Алешенька Владиміру:
„Гой еси ты, князь Владиміръ стольно-кіевскій!
Выбирай-ка писчиковъ-обцѣнщиковъ,
Посылай во Индію богатую,
Да во ту во Галичъ во проклятую,
Описать все Дюково богачество,
Обцѣнить безсчётну золоту казну:
Такъ ли онъ своимъ посельемъ хвастаетъ,
Такъ ли у него во домѣ дѣется?"
Говорить Владиміръ стольно-кіевскій:
„А кого же писчикомъ-обцѣнщикомъ
Я пошлю во Дюково посельице?"
Говорить Алешенька Поповскій сынъ:
„Ты пошли-ка, князь, меня, Алешеньку.""
Говорить бояринъ Дюкъ Степановичъ:
„Ай ты, князь Владиміръ стольно-кіевскій!
Ты не посылай Алешеньки Поповича:
Роду онъ, Алешенька, поповскаго,
А поповски очи завидущія,
А поповски руки загребущія—'

173

Какъ увидитъ много злата-сёребра,
Злату-сёребру Алеша позавидуетъ,
Не вернётся больше въ стольный Кіевъ градъ,
Тамъ и сложитъ буйную головушку.
Ты пошли-ка стара Илью Муромца,
Молода Добрынюшку Никитича,
Въ-третіихъ Михайла Потыка Иванова,
Трехъ могучихъ русскіихъ богатырей;
Дай съ собой бумаги да чернилъ на три года—
Да не вѣкъ же имъ тамъ животы общѣнивать:
Не какіе наши животы—сиротскіе."

И послали стара Илью Муромца,
Молода Добрынюшку Никитича
Да Михайла Потыка Иванова,
Трехъ могучихъ русскіхъ богатырей,
Во ту Индію богатую,
Во ту Галичъ во проклятую,
Дюковыхъ животовъ общѣнивать.
Отправлялись три могучіе богатыря,
Во пути коротали три мѣсяца,
ѣхали раздольцемъ чистѣмъ полемъ,
Да подъѣхали подъ Индію богатую,
Поднялись на горушку высокую,
Увидали славный Галичъ градъ,
Сами говорятъ промежь собой:

„Молодой бояринъ Дюкъ Степановичъ
Вѣсточку послалъ, знать, къ рōдной матушкѣ,
Чтобъ зажгла свой славный Галичъ градъ,
Да нельзя бы намъ былō общѣнивать
Животйшенекъ сиротскіихъ:
Галичъ градъ-то вѣдь огнемъ горить."

Какъ поближе къ Галичу подъѣхали:
Кровельки на всѣхъ домахъ да золочёныя,
Маковки на всѣхъ церквахъ да самоцвѣтныя,
Отъ далі-то будто жаръ горятъ.
Заѣзжали въ славный Галичъ градъ,
Подъѣзжали ко высоку тèрему:
Не видали теремовъ такихъ на сёмъ свѣтѣ.
Заходили во высокъ терёмъ:
Всѣ ступеньки-то серебряны,
Всѣ грядочки-то орлёныя,
Всѣ орлёныя да золочёныя;

174

Въ стѣны вкладены камѣнья драгоцѣнные:

Видно молодца лицомъ въ нихъ, станомъ, возрастомъ;

Половицы все стекляныя,

Подъ поломъ течетъ вода студёная,

А въ водѣ играютъ рыбки разноцвѣтныя;

Какъ которая плеснётъ хвостомъ,

Половица звякнетъ, будто надтреснетъ,

Инъ ступать по половицѣ боязно.

Какъ прошли въ палаты, во первой покой,

Увидали стару-матерё жену,

Мало шёлку, вся во чистомъ сёребрѣ.

Господу ли Богу помолилися,

На всѣ стороны низенько поклонились:

„Здравствуешь ты, Дюкова ли матушка!

Сынъ тебя шлетъ челомъ-битьице,

Понизку велѣлъ поклонъ поставити.“

Отвѣчаетъ стара-матеря жена:

„Здравствуйте и вы, удалы добры молодцы!

Я не Дюкова есть матушка.

Я здѣсь Дюкова есть рукомойница,

Полагаю Доку воду въ рукомойничекъ.“

Проходили молодцы въ другой покой,

Увидали стару-матерё жену,

Мало шёлку, вся во красномъ золотѣ.

Господу ли Богу помолилися,

На четыре на сторонки поклонились:

„Здравствуешь ты, Дюкова ли матушка.“

„Я не Дюкова есть матушка,

Я здѣсь Дюкова есть судомойница.“

Проходили далѣй добры молодцы,

Увидали стару-матерё жену,

Мало шёлку, вся во скатномъ жемчугѣ.

Бьютъ челомъ ей, поклоняются:

„Здравствуешь ты, Дюкова ли матушка!“

„Я не Дюкова есть матушка,

Я здѣсь Дюкова калачница.“

Проходили во покой четвертый молодцы,

Увидали стару-матерё жену,

Мало шёлку, вся въ камёняхъ самоцвѣтныхъ.

До земли челомъ бьютъ, поклоняются:

„Я не Дюкова есть матушка,

176

Хлѣба-соли у меня покушати,
Бѣлыя лебёдушки порушати.“

„Государыня Мамельфа Тимофеевна!
Мы пріѣхали вѣдь не тебя смотрѣть,
А твое житье-богачество описывать:
Призахвастался твой сынъ богачествомъ.“

„Ай же, славные вы писчики-обцѣнщики!
Не какіе животы у насъ—сиротскіе,
Животы вдовиные, бобыльскіе,
А не долго же вамъ животы описывать.“

Шли богатыри за нею во высокъ теремъ;
Пдить, кормить ихъ да много чествуеть.
Какъ калачъ сѣдятъ—другаго хочется,
Какъ другой сѣдятъ—по третьему душа горить,
Третій ли сѣдятъ—четвертый вонъ съума нейдеть.
Чару вышьютъ—губоньки слипаются,
Другу выпьютъ—третьей хочется,
Третью выпьютъ—по четвертой ли душа горить.
Наѣдались до полѣ-сыта,
Напивались до полѣ-пьяна.

Тутъ честнѣа вдова Мамельфа Тимофеевна
Повела ихъ посмотрѣть свое посѣлице,
Самоё-то подъ руки ведутъ служаночки;
Привела въ конюшеньки столлѣя:
Не могли жеребчиковъ пересчитать,
Не могли глазами ихъ переглядѣть
Да не знали и цѣны имъ дать:
Въ чѣлкѣ, въ гривѣ, во хвостѣ у каждаго
Вшлѣтано по камню самоцѣтному.
Привела во клѣтку во сѣдельную:
Не могли сѣдѣлышекъ пересчитать,
Не могли глазами ихъ переглядѣть,
А и каждое сѣдло-то во пятьсотъ рублей.
Привела ко клѣтку во платѣную:
Не могли тутъ платыцевъ пересчитать,
Не могли глазами ихъ переглядѣть,
Всѣ-то дѣланы изъ шелку да изъ бархату,
Поусажены камнями драгоцѣнными.

Завела во погребъ сорокѣа сажонъ:
Не могли туть бочечекъ пересчитать,
Не могли глазами ихъ переглядѣть,
Да полны всѣ злата-сѣребра,

177

Зілата-сёребра да все недёржана.

Вывела ихъ на широкій дворъ,

А течетъ тутъ рѣчка золочёная—

Не могли той рѣчкѣ-то и смѣты дать.

Пораздумались богатыри, спроговорять:

„Взяли мы бумаги да чернилъ на трі года,
Да какъ здѣсь намъ животы описывать,

Здѣсь же вѣкъ свой намъ скордати.“

Говорить имъ старая старушенька,

Та честна вдова Мамельфа Тимофеевна:

„Ай же, славные вы писчики-общѣнщики!

Вы скажите солнышку Владиміру:

На бумагу пусть продастъ весь Кіевъ градъ,

На чернила пусть продастъ Черниговъ градъ,

Да тогда пріѣдетъ животовъ описывать.“

Отправлялись они назадъ во Кіевъ градъ,

Во пути кордотали три мѣсяца,

Приѣзжали въ стольный Кіевъ градъ,

Приходили къ солнышку Владиміру.

Спрашиваетъ пхъ Владиміръ князь:

„Гой еси вы, писчики-общѣнщики!

А и вѣрно ли похвасталъ Дюкъ Степановичъ,

Великі-ль у Дюка животы сиротскіе?“

Отвѣчаютъ князю писчики-общѣнщики,

Русскіе могутъ богатыри:

„Ой ты, солнышко Владиміръ стольно-кіевскій!

Великі у Дюка животы спротскіе:

Кабы стали ихъ общѣнивать, описывать,

Тамъ бы и свой вѣкъ скордотали.

Да наказывала Дюкова намъ матушка,

На бумагу-то продать весь Кіевъ градъ,

На чернила-то продать Черниговъ градъ,

Да тогда пріѣхать животовъ описывать.“

Говорилъ Владиміръ стольно-кіевскій:

„Ай ты, молодой бояринъ Дюкъ Степановичъ!

За твою за похвальбу великую

Ты торгуй-ка въ нашемъ градѣ Кіевѣ,

Вѣкъ торгуй у насъ безпошлинно.“

Съ тѣхъ-то поръ про Дюка старину скажуть,
Синему-то морю да на тишню,

А вамъ, добрымъ людямъ, на послушанье.

13*

178

БЫЛИНА ДВАДЦАТАЯ.

ДОБРЫНЯ НИКИТИЧЪ ВЪ ОТЪЗДѣ.

Какъ стоять во стольномъ городѣ во Кіевѣ
Княженецкія палаты бѣлокаменны.

Не отъ вѣтричка палаты зашаталися,

Не отъ вихоря палаты отворялися—
Заходилъ туда Добрынюшка Никитичъ младъ,

Съ нимъ товарищи—князья да бояре,
Русскіе могучіе богатырп.

Въ пòль-сыта ли всѣ тутъ наѣдалися,

Въ пòль-пьяна ли всѣ тутъ напивалися,

Во хмѣлю всѣ порасхвастались:

Умный хвастаетъ отцомъ да матерью,
Неразумный—золотой казной,

А Добрыня—молодой женой.

Какъ надъ тѣмъ всѣ усмѣхнулися,

Другъ на друга оглянулися,

Межь собою разговоръ вели:

„Чѣмъ-то молодой Добрыня хвастаетъ!“

Не ясёнъ сокòлъ съ теплà гнѣзда солётываль,
Не бѣлой кречётъ съ теплà гнѣзда сопòрхивальъ—

Возстаєть самъ батюшка Владиміръ князь

Съ своего большаго мѣста княженецкаго:

„Ай же вы, мои князья да бояре,
Русскіе могучіе богатыри!
Всѣ вы, добры мòлодцы, расхвастались;
Мнѣ-то, князю вашему, чѣмъ будетъ хвастати?

Какъ ужь далече-далèче во чистòмъ полѣ,
Какъ летаетъ тамъ Невѣжа чернымъ ворономъ, (⁶⁵)

Пишетъ мнѣ Невѣжа со угрозою,
Кличетъ-выкликаетъ поединщика,
Супротивъ себя да супротивника.

Ужь кого бы мнѣ послать съ Невѣжей ратиться,
Очищать дороги прямоѣзжія,

Постоять на крѣпкихъ на заставушкахъ
За меня, за князя за Владиміра,

180

Буйны вѣтрушки бы на меня не вѣяли,
Добры людишки бы про меня не баяли.
Я не йздилъ бы, Добрыня, по святой Руси,
Я не билъ бы безповинныхъ душъ,
Не слезилъ бы я отцовъ да мăтерей,
Не вдовилъ бы молодыхъ я женъ,
Не сирòталъ бы я малыхъ дѣтушекъ!
А теперь мнѣ йхать во чистò поле,
Съ чернымъ ворономъ-Невѣжей ратиться,
Очищать дороги прямоїзжія,
Постоять на крѣпкихъ на заставушкахъ."
„Ахъ ты, свѣтъ мой, чадочка любимое,
Душенька Добрынюшка Никитичь младь!
Кабы знала я да надъ тобой невзгодушку,
Кабы вѣдала безвременье великое,
То не такъ бы я тебя спорòдила:
Я тебя спорòдила бы, чадочка,
Силушкой во Святогора во богàтыря,
Участью-таланомъ въ Илью Муромца, (66)
Смѣлостью въ Алешу во Поповича,
Молодецкою посадкою, поїздкою
Во Михайла Пòтыка Иванова,
Выступкой, походочкой щеплівою
Во младà Чурилу сына Плёнкова,
Всѣмъ житьёмъ-бытєемъ, имѣніемъ-богачествомъ
Во боярина во Дюка во Степанова,
Красотой во солнышко Владиміра;
Да уьж, видно, зародилось чадочка
Во безсчастную звѣзду, во безталанную;
Изо всѣхъ статей тебя, Добрынюшку,
Только вѣжествомъ Господь пожаловаль."
„Ахъ ты, свѣтъ моя да рòдна матушка!
Дай-ка мнѣ прощеньице-благословеньице
Да на вѣки нерушимое."
Одѣвается Добрыня, снаряжается,
Въ торокъ кладетъ онъ калены стрѣлы,
Золотў казну да платье цвѣтное,
Обряжаетъ своего добрà коня, (67)
Самъ садится на добрà коня;
А честнà вдова Афимья Александровна
Провожаетъ сына, кличемъ кликаетъ:
„Ай же ты, любимая невѣстушка,

101

колода Настасьюшка Микулична!
ы чего сидишь во теремѣ въ златомъ верху?
ли надъ собой невзгодушки не вѣдаешь?
пакатдется вѣдь красно солнышко
ы высоки горушки, за темны лѣсушки,
тѣвзжаетъ вѣдь Добрыня съ широка двора.
ы сойди-ка на широкій дворъ скорѣшенько,
изспроси его да хорошенечко:
нъ далече ль вѣдеть, куда пŭть держить?
коро ль ждать себя да поджидать велить?
коро ли велить въ оконечко посматривать?“

Какъ сошла тутъ на широкій дворъ скорѣшенько
колода Настасья дочь Микулична,
а въ одной тонкой рубашечкѣ безъ пояса,
а въ однихъ тонкихъ чулочикахъ безъ чоботовь,
акъ зашла Добрынѣ со бѣла лица,
рипадала къ стремечку булатному,
тала спрашивать его, вывѣдывать:
„Ай же, свѣтъ ты мой, любимая державушка,
иленькій Добрынюшка Никитичъ младъ!
ы далече ль ждать себя да поджидать велишь?
коро ль велишь въ оконечко посматривать?“

Говорить въ отвѣтъ Добрынюшка Никитичъ младъ:
„Ай же ты, моя любимая семеюшка,
колода Настасьюшка Микулична!
жь какъ стала у меня ты спрашивать,
тану я теперь тебѣ и сказывать:
жидай Добрыню съ поля трі года,
рі года прождешь—другіе три пожди.
акъ исполнятся тому всѣ шесть годовъ,
Добрыня твой не возворѣтится—
коминай тогда Добрынюшку убитаго,
тебѣ, Настасьѣ, воля вольная:
оть вдовой живи тутъ, хоть замѣжъ поди,
оть поди за князя, за боярина,
а богатыря, за гостя за торговаго
ли за простаго за крестьянина,—
[е ходи ты только за единаго—
а того за бабьяго насмѣшника,
а судейскаго за перелестника,
а Алешеньку Поповича:

183

Жалобнёхонько да порасплакалась;
А къ Добрынюшкиной молодой женѣ
Стали запохаживать, засватывать
Сватомъ самъ Владиміръ солнышко,
Свахою сама княгинюшка Апраксія,
Добрыми словами уговаривать:

„Ай же ты, Настасья дочь Микулична!
Ужъ тебя ли жить да молодой вдовой,
Молодой свой вѣкъ одной кордотати?
Ты поди замўжъ хоть за богатыря,
Хоть за смѣлаго Алешеньку Поповича!“

Не дается на слова Настасьюшка,
Свата дàритъ новенькой ширйночкой,
Свахоньку другой шириночкой,
Смѣлаго Алешу каленòй стрѣлой,
Имъ сама такой отвѣтъ держить:

„Выполнила мужнюю я заповѣдь:
Прождалà Добрыню цѣлыхъ шесть годовъ.
Выполню и женскую я заповѣдь:
Буду ждать другie шесть годовъ.
Какъ исполняется тому двѣнадцать лѣтъ,
Да не будетъ мужа со чистà поля,
Все еще поспѣю я замўжъ пойти.“

И прошли тому другie шесть годовъ—
Не бывалъ Добрыня со чистà поля.
Призжалъ опять Алешенька Леонтьевичъ
Съ невеселой вѣсточкой, нерадостной:
Что побить лежить Добрыня во чистомъ полѣ,
А и косточки-то порастасканы.
Сталъ опять Владиміръ князь съ княгинею
Къ молодой Настасьюшкѣ похаживать,
Подговаривать Настасью да посватывать.
Пораздумалась Настасья, поразмыслилась:
„Выполнила мужнюю я заповѣдь,
Выполнила и свою-то заповѣдь,
Не видать ужъ мнѣ моей державушки,
Нѣтъ въ живыхъ Добрынюшки Никитча.“

И пошла Настасья дочь Микулична
За того Алешку за Поповича.

Вотъ какъ пиръ идетъ у нихъ по третій день,
А сегодня имъ идти ко церкви божiей,
Принимать съ Алешей по злату вѣнцу.

184

Въ тў пору въ своихъ палатахъ бўлокаменныхъ

Пречестнӑ вдова Афимья Александровна

Подъ окошечко садилась подъ косящато,

Плакала старушенька да съ причетью:

„Ахъ, тому ли ужъ двѣнадцать лѣть назадъ
Закатилось наше красно солнышко;

Закатается теперь и младъ свѣтѣлъ мѣсяцъ!“

Какъ изъ дàлеча-далёча изъ чиста поля
Не порòша бѣлаго снѣжку повышала,
По тому бѣлү снѣжку-порошенькѣ
Что не бѣлый заюшка проскакивалъ—
Наѣзжаетъ съ поля, въ перегонъ гонить
Добрый молодецъ, дѣтинушка залѣшаний;
Платица на немъ не цвѣтныя—звѣриныя,
Конь подъ нимъ косматый, будто лютый звѣрь.

Вдѣтъ не дорожкой, не воротами,
Вдѣтъ черезъ стѣну городовую,
Мимо башни наугольныя,
Прямо ко придворю ко вдовиному;
Пнулъ столбы лохматымъ чоботомъ—
Столбики задрогли, пощатнулися,
Ворота широко распахнулися.

Онъ коня пускаетъ непривязана,
Самъ идеть въ палаты бездокладочно,
Крестъ кладетъ да по писӑному,
И поклонъ ведетъ да по учёному,
Поклоняется на всѣ четыре стороны,
Пречестнòй вдовѣ старушенькѣ въ особину:
„Ай, честнӑ вдова Афимья Александровна,
Государыня, Добрынюшкина матушка!

Твоему Добрынѣ я названый братъ,
Отъ Добрыни я тебя поклонъ привезъ.
Во чистомъ полѣ вчера съ нимъ поразъѣхались:

Онъ поѣхалъ ко Царю-граду,
На прощанье мнѣ велѣлъ, наказывалъ:
Какъ случитъ мнѣ Богъ побыть во Кіевѣ,
Разспросилъ бы про его про родну матушку
Да про молоду Настасью дочь Микуличну,
Про его любимую семеюшку.“

Говорить въ отвѣть Добрынюшкина матушка
„Ай же ты, дѣтинушка залѣшанинъ!
Не тебя бы надо надсмѣхатися.

186

Самъ онъ бралъ дубинку сорокà пудовъ,
Накрутился скорой, смѣлой скоморошиной
И пошелъ на тотъ почёстень пиръ, на свадебку.
Какъ стоять тутъ приворотники, придверники,
Не хотятъ выпускать удàла скоморошину.
Отъ воротъ онъ приворотниковъ отпихивалъ,
Отъ дверей придверниковъ отталкивалъ,
Смѣло проходилъ въ палаты княженецкія.
Всѣдь идутъ тѣ приворотники, придверники,
Князю солнышку велику жалобŭ творять:
„Гой ты, солнышко Владиміръ столько-кіевскій!

Какъ пришелъ удàла скоморошина,
У воротъ не спрашивалъ онъ приворотниковъ,
У дверей не спрашивалъ придверниковъ,
Всѣхъ разбилъ насъ, въ-зашей прочь отталкивалъ,
Смѣло проходилъ въ палаты княженецкія."
„Ай же ты, удàла скоморошина!

Ты зачѣмъ не спрашивалъ да приворотниковъ,
Ты зачѣмъ не спрашивалъ придверниковъ,
А разбилъ ихъ, въ-зашей прочь отталкивалъ,
Смѣло проходилъ въ палаты княженецкія?"

Скоморошина къ рѣчамъ не принимается,
Скоморошина рѣчей не слушаетъ:
„Здравствуй, солнышко Владиміръ князь,
Со своимъ со княземъ новобрачнымъ,
Со своей княгиней новобрачною!

А скажи-ка, сударь, укажи-ка намъ,
Гдѣ-то наше мѣсто скоморошное?"

Отвѣчаетъ съ сердцемъ солнышко Владиміръ князь:
„Ваше мѣстоъм скоморошное

Что на печкѣ на мурӑвленой, на зӑпечкѣ!"

Скоморошина тѣмъ мѣстомъ не побрёзгивалъ,
Пō край печеньки садился да мурӑвленой,
Положилъ гусёлушки ярōвчаты
На свои колѣна молодецкія,

Учалъ-почалъ струночки налаживать,

Учалъ да по струночкамъ похаживать,

Самъ подъ струнки голоскомъ поваживать:
Сыгрыши выигрывалъ хорōшеньки

Что отъ Кіева да до Царя-града,

Нӑигрышъ все бралъ изъ Кіева,

Всѣхъ пойменно отъ стараго до малаго.

187

На пиру кругомъ всѣ пріумолкнули;

За столомъ кругомъ всѣ позаслушались,

Сами говорятъ промежъ себя:

„А не быть же то удàлой скоморошинѣ,
Быть какому ни есть добру молодцу,
Святорусскому могучему богàтырю!“

Говорить княгиня новобрачная,

Молода Настасья дочь Микулична:

„Какъ игралъ такой игрой мой прежній мужъ,
Прежній мужъ мой, молодой Добрынюшка.“

„Ай же ты, удàла скоморошина!

За твою игру да за веселую

Опущайся-ка теперь ты съ печки-зàпечка,

Да садись-ка съ нами за дубовый столъ.

Дамъ тебя три мѣста я по выбору:

Перво мѣсто—хоть подлѣ меня,

Друго мѣсто—супротивъ меня,

Третье мѣсто—куда самъ захошь,

Куда самъ захошь, пожалуешь.“

Не садился скоморошина подлѣ князя,
Не садился онъ и супротивъ князя,
Сѣлъ онъ супротивъ княгини новобрачныя,
Супротивъ Настасьюшки Микуличны.

Говорить удàла скоморошина:

„Ай ты, солнышко Владиміръ стольно-кіевскій!
А благослови-ка ты меня теперь
Чару зеленà вина налить,
Поднести, кому я самъ задумаю,
Кому самъ задумаю, кого пожалую.“

„Ай же ты, удàла скоморошина!
Какъ дана тебя у насъ поволька вольная,
Что задумаешь, то и твори теперь.“

Наливалъ удàла скоморошина
Полну чару зеленà вина,
Опущалъ во чару свой злачёньперстень,
Подносилъ княгинѣ новобрачноей:

„Ай же ты, молоденька княгинюшка!
А испей-ка ты отъ насъ да зеленà вина.“

Молода Настасья дочь Микулична
Брала чару во бѣллі ручки,

188

Подносила ко устамъ сахàрнымъмъ.

Говорить удàла скоморошина:

„Хошь видать добра—такъ допивай до дна,
Не допьешь до дна—такъ не видать добра.“

Выпивала чарочку до донышка:

Ко устамъ ея сахàрнымъмъ
Прикатился тотъ злачёнъ перстень,
И узнала въ немъ она перстёнь, кошьмъ
Въ церкви божёй съ Добрыней обручалася;

Поклонилась князю, говорить сама:

„Ахъ ты, солнышко Владиміръ стольно-кіевскій!
Анъ не тотъ мой мужъ вѣдь, чтò возлѣ меня,
Тотъ мой мужъ, чтò супротивъ меня.“

Выходила вонъ изъ-за столовъ дубовыхъ,  
Пала мужу ко рѣзвымъ ногамъ:

„Ты прости, прости меня, моя державушка,
Во винѣ моей прости, во женской глупости,
Что наказа твоего я не послушалась,
За Алешку за Поповича замужъ пошла.

Не охотою берутъ меня, не честію,
Силою берутъ меня, неволею.“

Говорить Добрынюшка Никитичь младъ:

„Не дивуюсь разуму я женскому:
Волось бабій дологъ, умъ-то кòротокъ;
Я дивуюсь братцу своему названому:
Отъ живà мужà жену беретъ;
Я въ-другихъ дивуюсь князю солнышку

Со княгинею его Апраксіей:
Я за нихъ съ Невѣжей въ полѣ ратился,
Всѣ очистилъ имъ дороги прямоїзжія,
На заставѣ простоялъ двѣнадцать лѣтъ,
А они мою жену законную

Отъ живà мужà другому сватають.“

Князу со княгиней ко стыду пришло:
Утопили очи во кирпичатъ полъ.

А Алешенька Леонтьевичъ

Палъ Добрынѣ ко рѣзвымъ ногамъ:

„Ты прости, прости меня, названный братецъ мой,
Что садился я къ твоей ко молодой женѣ,
Ко Настасѣѣ дочери Микуличнѣ!“

„Ай же ты, названный братецъ мой,

190

БЫЛИНА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ.

МИХАЙЛО ПОТЫКЪ.

Какъ не ясны соколы съ чиста поля
Во одно мѣсто слеталися—
Какъ всѣ русскіе могучіе богатыри
Во одно мѣсто съѣзжалися,
Къ князю солнышку да на почестенъ пиръ.
На пиру всѣ ѣли, наѣдалися,
На честнѣмъ всѣ пили, напивалися,
А и всѣ другъ передъ другомъ порасхвастались.

Порасхвастался и солнышко Владиміръ князь:

„У меня, у князя у Владиміра,
Есть три славныхъ могучіихъ богатыря:
Есть матёрый, старый Илья Муромецъ,
Есть Добрынюшка Никитичъ младъ,
Есть Михайло Потыкъ сынъ Ивановичъ. (69)
ѣздили всѣ трое за синё море,
Покорили языкі невѣрные,
Прибавляли мнѣ земельки святорусскія;
А Михайло Потыкъ сынъ Ивановичъ
Настрѣлялъ еще дорогой къ моему столу
Гусей-лебедей да малыхъ уточекъ.
Гой есп, Михайло Потыкъ сынъ Ивановичъ!
Сослужи-ка во другой мнѣ эту служебку,
Съѣзди-ка опятъ ко морю синему
Да ко тёплымъ, тихимъ заводямъ,
Настрѣляй-ка обѣлыхъ гусей-лебедей,
Перелётныхъ, сѣрыхъ, малыхъ уточекъ
Къ моему обѣду княженецкому:
До-люби я молодца пожалую.“

Тутъ Михайло Потыкъ сынъ Ивановичъ,
Не допивши пива, зеленą вина,
Богу молится да съ гридни вонъ идетъ.
Скоро молодецъ садился на добрą коня;
Только видѣли, какъ за ворота выѣхалъ—
Во чистомъ полѣ лишь пыль столбомъ.

191

А и будетъ онъ у моря синяго,
На его на счастье на великое
Привалила птица ко крутому бережку:
Настрѣляль онъ бѣлыхъ гусей-лебедей,
Перелётныхъ, сѣрыхъ, малыхъ уточекъ.
Хочетъѣ хать ужъ отъ моря синяго,
Посмотрѣть еще на тихія на заводи—
Увидаль: плыветъ колода бѣлодѣбова,
На колодѣ—бѣлая лебёдушка.
Черезъ пёрышко лебёдушка вся золота,
А головка краснымъ золотомъ увівана,
Скатнымъ жемчугомъ поизнасяжена.
Вынимаетъ Потыкъ изъ налушна тѣгой лукъ,
Вынимаетъ изъ колчана каленѣ стрѣлу,
Тѣгой лукъ беретъ во ручку лѣвую,
Каленѣ стрѣлу беретъ во правую,
Налагаетъ на тетівочку шелковую,
Тугой лукъ потягиваетъ за ухо,
Каленѣ стрѣлу до семи четвертей;
Заскрипѣли полосы булатныя
И завыли роги у туга лука,
Чуть было—и спуститъ каленѣ стрѣлу...
Какъ провѣщится тутъ лебедь бѣлая
Проязычится языкомъ человѣческимъ:
„Душечка Михайло Потыкъ сынъ Ивановичъ!
Не стрѣляй меня ты, бѣлой лебеди,
Я не есть вѣдь лебедь бѣлая,
А я есть вѣдь красна дѣвица,
Лебедь бѣлая Авдотья Лиходѣевна, (70)
Королевична Подолянка.
Не убей-ка ты меня, Подолянки,
А возьми-ка ты меня въ замужество.“
Поднималась тутъ отъ моря синяго
На своихъ на крыльяхъ лебединыпхъ,
Вылетала на крутой берегъ лебёдушкой
Обернулась душою красной дѣвицей.
Молодой Михайло Потыкъ сынъ Ивановичъ
Какъ воткнетъ копье въ сырѣ землю,
Привязалъ коня да за острѣ копье,
Подошелъ ко красной дѣвицѣ,
Бралъ ее за ручки бѣлыя,
За тѣ перстни золочёные,

14

192

Цѣловать хотѣлъ въ уста сахàрныя.

Говорить, Михайлѣ красна дѣвица,

Лебедь бѣлая Авдотья Лиходѣевна:

„Ай, Михайло Потыкъ сынъ Ивановичъ!

Не цѣлуй-ка ты меня да красной дѣвицы:

У меня уста поганыя,

Я вѣдь роду есть невѣрнаго,

Я невѣрнаго есть роду, некрещёная.

Какъ свезешь меня во стольный Кіевъ градъ,

Приведешь во вѣрушку крещёную,

Въ церкви божьей мы съ тобою повѣнчаемся,

Да тогда съ тобой и нацѣлуемся.“

Молодой Михайло Потыкъ сынъ Ивановичъ
Бралъ ее за ручушки за бѣлыя,

За тѣ перстни золочёные,

Посадилъ къ себѣ да на добра коня,

Да повезъ во стольный Кіевъ градъ.

А и будетъ онъ во стольномъ Кіевѣ,

Пріѣзжалъ на княженецкій дворъ,

Подъѣзжалъ къ крылечку красному,

Соскочилъ скорěнько со добра коня,

Проходилъ во гридню свѣтлую,

Помолился Спасу образу,

Поклонился князю со княгинею

И на всѣ на три-четыре стороны:

„Здравствуешь ты, ласковый Владиміръ князь!

Сослужилъ тебя я служебку,

Настрѣлялъ тебя я гусей-лебедей,

Перелётныхъ, малыхъ уточекъ;

Самъ себѣ добылъ обрѣчницу,

Лебедь бѣлую Авдотью Лиходѣевну.“

Чѣмъ тебя мнѣ нà-скоро пожаловать?

Городами ли со пригородками,

Али селами да со присёлками?“

„Мнѣ не надо городовъ со пригородками,

Мнѣ и селъ не надо со присёлками,

Дай-ка только мнѣ повдлечку великую

По царёвымъ кабакамъ ходить,

Пить вино по кабакамъ безденежно,

Гдѣ пить кружкою, гдѣ полукружкою,

Гдѣ полуведромъ, гдѣ и цѣлымъ ведромъ.“ (71)

193

Ласковый Владиміръ столько-кіевскій
Далъ ему поволечку великую
По царёвымъ кабакамъ ходить,
Пить вино по кабакамъ безденежно,
Гдѣ пить кружкою, гдѣ полукружкою,
Гдѣ полуведромъ, гдѣ и цѣлымъ ведромъ.
А и только лишь во церкви во соборноей
Ко вечернѣ въ колоколъ ударили,
Молодой Михайло Потыкъ сынъ Ивановичъ
Съ бѣлой лебедью Авдотьей Лиходѣевной
Заходили въ матушку во церковь божію,
Служебку вечернюю отслушали.
Тутъ Михайло Потыкъ сынъ Ивановичъ
Низко клонится попамъ соборнымъ,
Чтобы дали обручененье съ красной дѣвицей;
А попы-то тому дѣлу радошны,
Скоро дѣвицу крестили да молитвили,
Имя дали Марья Лебедь Бѣлая,
Обручененье дали ей съ Михайлушкой,
А и тутъ-же повѣнчали ихъ.
Молодые Богу помолилися,
Ко святымъ иконамъ приложилися,
Клали вмѣстѣ заповѣдь великую:
Кто изъ нихъ да напередъ помретъ,
То другому съ нимъ во гробъ живому лечь,
Во сырѣ землю идти да на три мѣсяца. (72)
Выходили съ матушки со церкви божіей,
Шли по славну городу по Кіеву,
Шли въ свои палаты бѣлокаменны,
Стали жить да быть, семью сводить.
Да не много же у нихъ житья было,
У Михайла Потыка Иванова
Съ молодой женою Марьей Лиходѣевной,
Всего-нà-всего да полторà года.
Сталъ Михайло Потыкъ сынъ Ивановичъ
По царёвымъ кабакамъ ходить,
Пить вино по кабакамъ безденежно,
Гдѣ пить кружкою, гдѣ полукружкою,
Гдѣ полуведромъ, гдѣ и цѣлымъ ведромъ.
Захотѣла Марья Лебедь Бѣлая
Поискать надъ мужемъ мудрости:
Съ вечера ли расхворалася,

14*

196

Вынималъ клещи желѣзныя,
Захватилъ въ клещи змѣю проклятую,
Зачалъ сѣть злодѣйку прутьями желѣзными,
Расхлысталъ всѣ прутья да желѣзные;
Принимается за прутья оловянные,
Расхлысталъ и прутья оловянные;
Принимается за прутья мѣдные...
Поклонилась ему змѣя, взмолилась:
„Ай же ты, Михайло Потыкъ сынъ Ивановичъ!
Не сѣки меня, змѣю, ты на умертвіе,
А спусти меня, змѣю, ко морю синему,
Дамъ тебя я заповѣдь великую:
Принести тебя живой воды,
Оживить тебя жену-красавицу,
Молодую Марью Лебедь Бѣлую.“

Говорить Михайло Потыкъ сынъ Ивановичъ:
„Ай же ты, змѣя лукавая!
Ты отдай-ка мнѣ въ залогъ змѣёншей.“

Отдала ему змѣя въ залогъ змѣёншей,
Поплыла сама подзёмельемъ ко морю синему,
Принесла ему живой воды.
Какъ возьмётъ за шейку онъ змѣёныша,
Ступить ножкою на хвостъ змѣёнышу—
Пораздёрнулъ нà-двое змѣёныша;
Какъ приложить во одно мѣсто по старому,
Разъ брызнётъ—и сросся онъ по старому,
Во другой брызнётъ—зашевелился онъ,
Въ третій разъ брызнётъ—поплылъ изъ гроба вонъ.
Молодую Марью Лебедь Бѣлую
Разъ брызнётъ—въ ней кровь зайграла,
Во другой брызнётъ—зашевелилась,
Ръ третій разъ брызнётъ—повыстала,
Проглаголила да таковы слова:

„Фу-фу-фу, а долго же проспала я!“

Говорить Михайло Потыкъ сынъ Ивановичъ:
„Безъ меня бы ты и вѣкъ спала.“

За верёвочку ударилъ въ колоколь—
Услыхалъ соборный трàпезникъ,
Побѣжалъ къ могилѣ Марьиной—
Анъ ко колоколу ко соборному
Изъ земли верёвочка торгается.

Какъ вскричалъ Михайло во всю голову—

197

Мать-сырà земля заколыбалася,
Теремкй задрогли, зашаталися,
Весь народъ во Кіевѣ ужӑхнулся,
Собирается къ могилѣ да дивуется:

„Чтò за диво подъ землею дѣется?
Закричали разомъ всѣ покойнички!“

Говорить тутъ старый Илья Муромець:
„Видно же, то братецъ нашъ названный есть;
Во сырой землѣ не долго пожилось:
Душно, знать, въ могилѣ съ тѣломъ мертвымъ,
И кричить онъ богатырскимъ голосомъ.“

Стали разрывать могилу скоро-нà-скоро,
Опускали лѣстницы великія;
Возстаетъ на бѣлый свѣтъ Михайлушко,
Молоду жену самъ за рукавъ ведетъ,
Съ братцами названными цѣлуется.
Объявили тутъ попамъ соборнымъ мъ;
Поновили молодыхъ святой водой, (75)
Приказали жить имъ да по старому;
Стали жить они да долго здравствовать,
Межь собою времечко кордати. (76)

А когда Михайло живучи состарѣлся,
Живучи состарѣлся да и преставился,
Вспомнили тогда попы соборные
Прежнюю ихъ заповѣдь великую,
Стали хоронить Михайла Потыка,
Да зарыли съ нимъ живую во сырѣ землю
И жену его—ту Лебедь Бѣлую,
Молодую Марью Лиходѣевну.

Съ этихъ поръ имъ стала память вѣчная.

199

Пробудился старый Илья Муромець,

Будить молода Добрынюшка Никитича:

„Ай ты, братецъ мой, Добрынюшка Никитичъ младъ
Возставай-ка на рѣзві ноги.

Чтò надъ нашимъ надъ шатромъ подѣлалось?

Налетала на шатеръ вѣдь птица вѣщая,

Птица вѣщая да черный вранъ,

Жалобнѣшенько прокаркала;

Видно, сказывала вѣсточку нерадостну.

Выходи-ка со бѣлла шатра,

Погляди-ка по дорогѣ прямоѣздеей:

Не проѣхала ли поленица тутъ,

Не подходить ли подъ койней лютый звѣрь?“

Повскочилъ Добрыня на рѣзві ноги,

Выбѣгаетъ скоро со бѣлла шатра;

Смотрить по дорогѣ прямоѣздеей—

Увидалъ середь дороги ископыть,

Ископыть великую—во полъ-печи.

Сталъ онъ ископыть досматривать:

Ископыть—могуча богатырская.

Прибѣгалъ назадъ онъ во бѣлой шатеръ,

Говорить да таковы слова:

„Гой еси вы, братьица мои, товарищи!

Пробуждайтесь-ка отъ крѣпка сна!

Чтò мы на заставушкѣ устòяли?

Чтò мы на заставушкѣ углядѣли?

Богатырь могучий вѣдь проѣхалъ мимо насъ!“

Возставали туть товарищи отъ крѣпка сна,

Собирались во побѣдный кругъ,

Стали думать думу крѣпкую:

Ужь кому-то ѣхать за богатыремъ,

Разспросить объ имени, объ отчинѣ,

Силы у богатыря отвѣдати?

Выходилъ удалый старый Илья Муромець,

Говорилъ да таковы слова:

„Не послать ли мужиковъ Залѣшаньевъ?

Мужики Залѣшане—бѣда дремать,

Анъ продремлють во чистòмъ полѣ богàтыря.

Не послать ли семь братовъ Сбродовичей?

Все ребята-то молòденьки—бѣда звывать,

Прозвають во чистòмъ полѣ богàтыря.

Не послать ли Ваську Долгонолаго?

200

Полы-то у Васьки длинныя:
На ходу въ полахъ онъ заплетается,
На бою въ полахъ онъ замѣшается—
Потеряеть даромъ буйну голову.
Не послать ли Гришеньку Боярскаго?
Рода онъ боярскаго, хвастливаго:
На бою на дракѣ призахвастнется—
Даромъ же положить буйну голову.
Не послать ли хоть Алешеньку Поповича?
Нраву онъ захлышева, зарывчата:
Изорветъ онъ силу до богатыря—
Погинётъ Алеша по напрасному.
Ужь пошлемъ-ка мы Добрынюпку Никитича:
Знаетъ со богатыремъ онъ съѣхаться,
Знаетъ онъ богатырю и честь отдать."

Посылали тутъ Добрынюшку Никитича.
Скоро онъ, Добрынюшка, коня сѣдлалъ,
Скоро онъ садился на добра коня,
Скоро выѣзжалъ да во чисто поле.
Посмотрѣлъ изъ кулака изъ молодецкаго: (78)
Видить нӑ полѣ чернизину;
ѣдетъ прямо на чернизину,
Догоняетъ въ полѣ добра мòлодца.
Хороша управа молодецкая,
Хороши доспѣхи богатырские:
Конь подъ мòлодцемъ какъ лютый звѣрь,
Скоки скучетъ по цѣлой верстѣ,
Слѣдъ вымётываетъ да во полъ-печи,
Изо рта-то у коня огòнь пышетъ,
Изъ ноздрей-то искры сыплются,
Изъ ушей-то дымъ кудрявъ встаетъ.
А шеломъ на мòлодцѣ какъ жаръ горить,
На конъ уздечка какъ лучи пекуть,
Отъ сèремянъ какъ звѣзды сыплются,
Отъ сѣдна какъ ясная заря встаетъ,
Ясная заря да утрення.
Съ лѣва стремени борзой выжлецъ бѣжить,
На правòмъ плечѣ ясёни сокòлъ сидить,
По одной рукѣ ли соловей летить,
По другой ли жавролёночекъ,
Перелетываютъ съ руки нӑ руку,
Перенàшиваютъ свисты съ уха нӑ ухо,

202

— „Унеси меня отъ скорой смерти, Господи! —

Подо мною конь посправился,

Скоро ко заставѣ поворотъ держалъ.“

Говорить Добрынѣ старый Илья Муромець:

„Коли ты уѣхалъ отъ богатыря,
Намъ тебя въ товарищи не надобно!

Поззжай-ка ты назадъ во Кіевъ градъ,

Къ молодой женѣ, ко старой матери.

Ай вы, братьица мои крестовые!

Кто изъ васъ изъ всѣхъ удалѣе,

У кого конь порыскучѣе,

За невѣдомымъ богатыремъ поѣхати,

Разспросить его объ имени, объ отчинѣ,

Если русскій богатырь — то побрататься съ нимъ,

А невѣрный — поразвѣдаться?“

Говорить Алешенька Поповичъ младъ:

„Я, Алеша, братцы, поудалѣй всѣхъ,
У меня конь порыскучѣе.“

Скоро сѣлъ Алеша на добрѣя коня,

Скоро йдетъ во чисто поле,

Догоняетъ въ полѣ добра молодца,

Окликаетъ молодца да во всю голову:

„Ты постой, постой, проѣзжая дѣтинушка!

Богатырь ли святорусскій ты,
Али деревенщина засельщина?

Можетъ, ты коня укралъ аль мужика убилъ,

А сюда захалъ — хвастаешь,

Чужимъ именемъ, нахвальщикъ, называешься?“

Какъ нахвальщику тутъ за бѣду стало,

За великую досаду показалося.

Поворачивалъ коня онъ, какъ лютъ звѣря,

На Алешу на Поповича,

Бралъ Алешу за бѣлѣ руки,

Снялъ Алешу со добрѣя коня,

Вынулъ шелешугу подорожную,

Шелепугою стегалъ его,

На добрѣя коня садилъ опять,

Самъ Алешѣ приговаривалъ:

„Ай же ты, шишира деревенская!

Ужъ тебя ли йздить во чистомъ полѣ,

Во чистомъ полѣ да на добрѣмъ конѣ?

Жилъ бы ты въ деревнѣ, деревенщина,

203

Пасъ бы ты въ деревнѣ гусей-лѣбедей,
Сѣрыхъ, пернатыхъ утушекъ.“

Ђдетъ пьянъ Алешенька, матается,
Ко лукѣ сѣдельной приклоняется.

Увидалъ Алешу Илья Муромецъ:

„Говорилъ тебя, Алеша, я, наказывалъ:
Ты не пей, Алеша, зеленà вина,
Ты не кушай сладкихъ кушаньевъ.“

Отвѣчаетъ младъ Алеша Ильѣ Муромцу:
„Радъ бы я не пити зеленà вина,
Радъ бы я не кушать сладкихъ кушаньевъ:

Напоилъ меня нахвальщикъ дò-пьяна,
Накормилъ меня онъ дò-сыта

Тою шелепугой подорожною.“

Говоритъ тутъ старый Илья Муромецъ:
„Уже ты старость, старость богатырская!
Малое-то бѣльшимъ замѣняется,
Бѣльшему-то некѣмъ замѣнитися.

Видно, кромѣ старика, уже ёхать некому!
Ай вы, братьица мои крестовые!
Позѣзжайте-ка раздольцемъ чистымъ полемъ,
Запѣзжайте-ка на гòру на высокую,
Посмотрите-ка на драку богатырскую:

Будетъ надо мною безвремёнце—

Поспѣвайте, братьица, на выруку.“

И выходить старый со бѣлà шатра,
Обряжаетъ бурушку добрà коня,
Обряжаетъ скоро-нà-скоро,
Скоро-нà-скоро да крѣпко-нà-крѣпко;
И садится на добрà коня,

Выѣзжаетъ во чистò поле,
Нагоняетъ добра молодца нахвалщика.

А нахвальщикъ Ђдетъ на добрòмъ конѣ,
Потѣшается утѣхой молодецкою:

Мечеть острое копье въ поднèбесье,
Говорить самъ, похваляется:

„Какъ легко вертѣть мнѣ острыймъ кошьемъ
Такъ-же будетъ мнѣ вертѣть Ильею Муромцемъ!

Подъѣзжалъ къ нему Ильюша со бѣлà лиц
Становилъ его да супротивъ себя,

Говорить ему да таковы слова:

„Гой еси ты, добрый молодецъ!

205

Пріударили во копъя мурзамецкія,
Били другъ друга да не жалѣючи,
Не жалѣючи да по бѣлымъ грудямъ—
Копъя въ чивяхъ поломалися,
Другъ друга они не ранили,

Только оба изъ сѣдѣль попадали. (80)

Становились скоро на рѣзвѣ ноги,

Говорили сами промеждў собой:

„Какъ еще намъ силушки отвѣдати?

Будемъ биться плотнымъ боемъ-рукопашкою,

Тутъ другъ ў друга мы силушки отвѣдаемъ.”

Разошлися, разбѣжались,

Захватились плотнымъ боемъ-рукопашкою,

Другъ съ другомъ ломалися, водились,

Съ вечера водились до полѣночи,

Со полѣночи водились до бѣла свѣта,

По колѣна въ землю пріобмялися.

У Ильи-то права ножка окатилась,

Лѣва ножка подломилась;

Подхватилъ его нахвальщикъ со коса бедра,

Опустилъ на матушку-сырү землю,

И ступилъ ему на бѣлу грудь;

Бралъ тогда рогатину звѣриную,

Заносилъ да руку правую,

Заносилъ да выше головы,

Опустить хотѣль да ниже поясу...

На бою-то смерть Ильѣ не писана,

Застоялась во плечѣ рука у молодца,

Помутился свѣть во ясныхъ очушкахъ,

Сталъ нахвальщикъ надъ Ильею издѣватися:

„Ай ты, старая базыга, ты сѣдатый пёсь!

Во чистомъ полѣ да на доброй конѣ!

Развѣ нё кѣмъ старичинѣ замѣнитися?

Ты поставилъ бы келейку по дороженькѣ,

Собралъ бы во келейкѣ по полушечкѣ:

Тѣмъ бы старичина и животъ питалъ,

Тутъ бы старичина и животъ кончалъ.”

Какъ лежить Ильюша подъ богатыремъ,
Говорить самъ таковы слова:

„А не ладно же былъ написано:

—Не бывать Ильѣ въ чистомъ полѣ убитому, —

210

Не туманъ да съ моря подымается,
Не бѣлы снѣжки въ пòлѣ забѣлѣлися—
Какъ погүлпветъ старый во чистòмъ полѣ,
Забѣлѣлась его буйная головушка
Со частой, сѣдой, мелкой бородушкой,
Затуманился подъ нимъ его добрый конь,
Запылилась за нимъ сила добрая.
Подъѣзжаетъ старый къ тремъ дороженькамъ,
Къ тремъ дороженькамъ да перекрёсточкамъ,
И лежитъ на перекрёсточкахъ горioчъ камень,
А на камешкѣ подпись подписана:
„Во дорожку ту бѣхать—богату быть,
Во другую бѣхать—женату быть,
А во третью бѣхать—убиту быть.“
Дивовался старый, головой качалъ,
Головой качалъ, проговаривалъ:
„Да я сколько по святой Руси ни бѣзживал
А такого чуда вѣкъ не видывалъ!
Бѣхать развѣ во дорожку, гдѣ богату быть?
Да на чтò мнѣ, старому, богачество?
Нѣтъ у стараго семьи любимыя,
Молодой жены, малыхъ дѣтушекъ,
А и нèкому держать золотой казны,
А и нèкому держать платья цвѣтнаго.
Бѣхать развѣ во дорожку, гдѣ женату быть?
Да на чтò мнѣ старому, женитися?
Мнѣ женитися—не нажитися,
Молодую взять—чужà корысть,
А старуху взять—на печи лежать,
На печи лежать, киселёмъ кормить.
Ужь поѣду-ка въ дорожку, гдѣ убиту быть,
Гдѣ убиту быть да замүчену,
Со душою тѣлу быть разлүчену,
Пожилъ добрый молодецъ на сёмъ свѣтѣ,
Походилъ, погулялъ во чистòмъ полѣ,
И застала его старость глубокая,
Во чистòмъ полѣ застала чернымъ вòрономъ,
Сѣла мòлодцу на буйну голову,
А и при смерти головушка шатается.
Только смерть мнѣ на бою-то не написана!“

И поѣхалъ онъ въ дорожку, гдѣ убиту быт
Какъ отъѣхалъ старый за три поприща,

211

Какъ заѣхалъ старый во темны лѣса,
Наѣзжаетъ на станицу станичниковъ,
А по-русски назвать такъ разбойниковъ,
Не много, не мало—сорокъ тысячей.

Увидали стараго разбойники,
Кругомъ его, стараго, облавпли,
Хотятъ его, стараго, ограбити,
Хотятъ его, стараго, съ коня стащить,
Хотятъ добра молодца убить-погубить,
Тѣло бѣлое со душой разлучить.

А старикъ на конѣ головой качалъ,
Головой качалъ, проговаривалъ:

„Ой вы гой еси, братцы станичники,
Гой еси, подорожники-разбойники!
Вамъ убить меня, стараго, нè за что,
Да пограбить у стараго нèчего:
Не случилось у меня съ собой казны;
Есть наличныхъ только три тысячи,
Еще крестъ на груди въ цѣлу тысячу,
Кунья шубонька во пятьсотъ рублей,
Соболиная шапочка во три сотеньки,
Да еще рукавички въ одну сотеньку.

Коню доброму цѣны я не вѣдаю:

На базаръ я его не вываживалъ,
И никто ему цѣнъ не окладывалъ;
Только вотъ узда во пятьсотъ рублей,
Да черкасское сѣдельце во двѣ тысячі;

Потому сѣдельце дорого,

Что орлёно перъемъ орлинымъ—
Не того орла, чтò по морямъ леталъ,
А того орла, чтò по горамъ леталъ!
Какъ ударился орелъ о горючъ камень,
Обломалъ себѣ перья орлиныя;

Профзжали купцы изъ-за синя моря,
Обирали перья орлиныя,

Привозили старому во подарочекъ.

А попона на конѣ семи шелковъ,
Въ три строки ли строчена-точена:

Какъ одна-то строчка злата-сёребра,
А другая строчка чиста золота,
Еще третья строчка желтой мѣди.

А во гривушку вплётанъ скачёнъ жемчугъ,

212

Межь ушами камёнье понасажено,
Драгоцённое камёнье самоцётое,
Да не для-ради красы молодецкія,
Для-ради осеннихъ темныхъ ноченекъ:
Ходить батюшка-бурушка во чпстомъ полѣ,
А отъ батюшки-бурушки лучи некуть
За трп вёрсты, какъ отъ свѣтла мѣсяца."
Закричалъ тутъ атаманъ разбойничій,
Кликнулъ кличъ громкимъ, зычнымъ голосомъ:
„Какъ ужь, старый ты чортъ, сѣдатый волк
Еще много сталъ съ нами разговаривать!
Гой, ребятушки, тати-станичники,
Гой вы, братцы мои, плуты-разбойники!
Принимайтесь-ка за дѣло ратное,
Да срубите-ка вы старому буйну голову!"

Говорить имъ старый Илья Муромецъ:
„А вы дайте-ка мнѣ, старому, управиться,
Послѣ самихъ будете кланяться."
Вынималъ изъ налушна онъ тўгой лукъ,
Вынималъ изъ колчана каленў стрѣлу,
На тўгомъ лукѣ тетивку натягивалъ,
Каленўю стрѣлку накладывалъ:

„Ой вы гой еси, добры моло́дцы!
Въ васъ стрѣлять лп, аль во сыро́й дубъ?"
Онъ стрѣляетъ не по станичникамъ,
Онъ стрѣляетъ во сыръ кряковистый дубъ;
А и спѣла тетивка у туга́ лука,
Угодила стрѣлка въ кряковистый дубъ,
Изломала его въ черенья ножёвые.
Отъ того ли отъ грому богатырскаго
Всѣ станичники съ коней попадали,
Испужалися, врозь разбѣжалися,
На ножи-было сами наметалися:

„Гой еси ты, старъ матёръ человѣкъ!
Ты оставь-ка насъ хоть на сѣмена!
Ты бери съ насъ всего, сколько надобно,
Ты бери съ насъ золотў казну,
Ты бери съ насъ платье цвѣтное,
Ты бери и нашихъ добрѣхъ коней!"

Усмѣхается старъ матёръ человѣкъ:
„Кабы брать вашу золотў казну,
За мной рыли бы ямы глубокія;

213

Кабы брать мнѣ ваше платье цвѣтное,

За мной были бы горы высокія;

Кабы брать мнѣ вашихъ добрѣхъ коней,

За мной гнали бы табуны великіе. "

Говорятъ ему станичникъ-разбойники:

„Одно красное солице на бѣломъ свѣтѣ,
Одинъ спѣльный богатырь Илья Муромецъ!

Ужъ поди-ка ты къ намъ во товарищи,

Будешь намъ ты большимъ атаманушкой."

„Ой вы, братцы, станичники-разбойники!
Не пойду я къ вамъ во товарищи,
Не охота мнѣ съ вами овецъ пасти.

Расходитесь-ка вы по своимъ мѣстамъ,

По своимъ мѣстамъ да по своимъ домамъ,

Къ отцамъ-матерямъ, къ молодымъ женамъ,

Къ молодымъ женамъ, ко глупымъ дѣтушкамъ,

Будетъ вамъ стоять при дороженькѣ,

Проливати кровь христіянскую. "

Скоро старый назадъ тутъ ворочался,
Приѣзжалъ ко горючему камешку,

Подпись старую на немъ захѣрпвалъ,

Подпись новую на немъ подписывалъ:

„А и ложно была подпись подписана:

Во дороженьку ѣздилъ—убить не бывалъ. "

Пораздумался старый, проговорилъ:

„А поѣду-ка теперь, гдѣ женату быть.“

Какъ отъѣхалъ старый за три поприща,
Наѣзжалъ терема златоверхіе.
Выбѣгали двѣнадцать красныхъ дѣвушекъ,

Посреди ихъ королевна-душечка;

На ней платье-то драгоцѣнное,

Драгоцѣнное платье самоцѣтное—

На полушечку мѣста рублемъ не купить.

Говорить королевна-душечка:

„Ты, удаленькій, дородный добрый молодец
Ты пожалуй-ка ко мнѣ во высокъ теремъ,
Напою-накормлю хлѣбомъ-солію.“

Какъ сходилъ тутъ старый со добрą коня,
Оставлялъ коня неприкована,

Неприкована да непривязана;

А прекрасная королевна-душечка

Брала стараго за ручки бѣлыя,

214

Цѣловала во уста сахàрныя,
Проводила во высòкъ терèмъ,
Садила за дубовый столъ,
Стлала скатерти браныя, шелкóвыя,
Приносила яствушки сахàрныя,
Приносила напиточки медóвые,
И поила-кормила добра молодца,
Добру молодцу низко кланялася.
Тьстъ и пьетъ старикъ, прохлажается,
Весь ли дологъ день и до вечера.
Вышелъ туть изъ-за стола дубоваго,
Говорить самъ таковы слова:
„Ай ты, душечка красная дѣвушка!
А и гдѣ у васъ ложни теплыя,
Гдѣ у васъ кровати тесóвыя,
Гдѣ перины мягкія пуховыя?
Мнѣ на старость старику бы опочинуться.“
Привела его въ ложни теплыя,
Ко кровати ко тесовоей.
У кровати старый головой качалъ,
Головой качалъ, проговаривалъ:
„Да я сколько по святой Руси ни йзживалъ:
А такого чуда вѣкъ не видывалъ!
Знать, кроватка-то подложная.“
Какъ возьметъ королевну за бѣлы ручки,
Шибанетъ ко стѣнкѣ кирпичноей,
Отвернулась кроватка подложная,
Увалилась королевна во глубòкъ погрёбъ.
Говорить старикъ таковы слова:
„Гой еси вы, слуги безъименные!
Покажите-ка мнѣ ходъ во глубòкъ погрёбъ.“
Показали ему ходъ во глубòкъ погрёбъ,
Старику ключей не надобно:
Онъ перстамъ замки отдёргивалъ,
Онъ ногами двери вонъ вышйбывалъ.
Выпущалъ сорокъ царей-царевичей,
Съ ними сорокъ королей-королевичей,
Сорокъ сильныхъ могучихъ богàтырей,
Говорить самъ таковы слова: '
„Ай, глупы же вы, цари-царевичи,
Ай, глупы вы, короли-королевичи,
Ай. глупы вы, могучие богàтыри!

215

Вы сдаетесь на прелесть на женскую.

Поїзжайте-ка всѣ по своймъ землямъ,
По своимъ землямъ да по своимъ ордамъ,
Ко своимъ женамъ, ко малымъ дѣтeschкамъ."

Какъ тутъ всѣ они съединились,

Старику до земли поклонились:

„А спасибо жь тебя, старъ матёръ человѣк
Что насъ выпустилъ съ неволи великія."

Вышла тутъ и королевна-душечка,
До земли тоже била челомъ ему:

„Ахъ ты, кумъ мой любезный, Илья Муромец
Не узналъ ты меня, видно, "Латыгорки?"

Говорить въ отвѣтъ Илья Муромецъ:

„Ай ты, лютая баба-Латыгорка!

А почти же ты кума любезнаго

Безъ вины хотѣла схоронить живьёмъ?"

„А почти же ты самъ, мой любезный кумъ,
Смерти предалъ младаго Сокольничка,
Мое чадочко милое единое?"

„А почти же онъ, младъ Сокольничекъ,
Нападалъ на крестнаго батюшку,
Нападалъ на соннаго, безоружнаго?

Знать, отъ вашего роду отъ проклятаго

Не видать покою людямъ, доколь

Не останется одинъ лишь пепель съ васъ!"

Бралъ тутъ старый ее за бѣлъ ручки,
Выводилъ ее старый на широкій дворъ,
Привязалъ къ тремъ жеребчикамъ небъзжанымъ—

Куда руки, куда ноги раздёрнули,
Растащили ее по чисту полю.

Роздалъ тутъ все имѣнье-богачество
Добрымъ молодцамъ, могучимъ богатырямъ,

Терема златоверхіе огню предалъ,

Самъ ко камешку поворотъ держалъ,

Подпись старую на немъ захривалъ,

Во дороженьку йздилъ—убить не бывалъ,

Во другую йздилъ—женать не бывалъ."

„Ужъ поїду-ка теперь, гдѣ богату быть."

218

У того ли дуба три дороги сходятся:
Ужъ какъ первая дорога къ Нову-голоду,
А вторая-то дорога къ стольну Кіеву,
А что третія дорога ко синю морю,
Ко синю морю далёкому;
Та ли трстія дорога прямоїзжая,
Прямоїзжая дорога, прямоутная—
Залегла дорога ровно тридцать лѣть,
Ровно тридцать лѣть и три года.
Становились на распутіи богатыри,
Разбивали свой бѣлой шатеръ,
Отпускали кдней погулять въ чистомъ полѣ;
Ходятъ кōни по шелковой муравѣ-травѣ,
Да пощипываютъ зелену траву,
Да побрякиваютъ золотой уздой;
А въ бѣломъ шатрѣ богатыри
Долгу ночку сномъ кордтаютъ.

На восходѣ было красна солнышка,
Возставалъ всѣхъ раньше Илья Муромерцъ,
Выходилъ да на Сафатъ-рѣку,
Умывался студеной водой,
Утирался тонкимъ пōлотномъ,
Помолился чудну образу;
Видитъ тутъ: черезъ Сафатъ-рѣку
Переходить силушка невѣрная:
Добру мòлодцу той силы не объѣхати,
Сѣру волку не обрѣскати,
Черну вōрону не дōлетѣть.
И кричитъ Ильюша зычнымъ голосомъ:

„Ой, ужъ гдѣ же вы, могучіе богатыри,
Вы, удáлы братьица названые!“

Какъ сбѣталися на зовъ его богатыри,
Какъ садились на добрѣхъ коней,
Какъ бросалися на силушку невѣрную,
Стали силушку колоть-рубить,
Да не столько рубятъ ихъ богатыри,
Сколько топчутъ кōни добрые:
Бились съ силой ровно три часа,
Изрубили силу до единаго.

Стали мòлодцы тутъ похвалятися:
„Какъ у насъ, могучіихъ богатырей,
Плечи молодецкія не намахàлися,

219

Кони добрые не уходилися,

И мечи булатные не притупились!“

И возговорить Алешенька Поповичъ младъ: (⁹⁰)

„Подавай намъ силу хоть небесную:

Мы и съ тою силой, братцы, справимся!“

Только молвилъ слово неразумное,
Появились двое супротивниковъ,
Крикнули имъ громкимъ голосомъ:

„А давайте-ка вы съ нами бой держать!

Не глядите, что насъ двое, а васъ семеро.“

Не узнали супротивниковъ богатыри,
Разгорѣлся на слова ихъ младъ Алешенька,
Разгонялъ коня ретиваго,
Налетѣлъ на супротивниковъ,

Разрубаетъ по-поламъ ихъ со всего плеча:

Стало четверо—и живы всѣ.

Налетѣлъ на нихъ Добрынюшка Никитичь младъ,

Стало восьмеро—и живы всѣ.

Налетаетъ старый Илья Муромецъ,

Стало вдвое болѣе—и живы всѣ.

Бросились на силу всѣ богатыри,

Стали силушку колотѣ-рубить—

А та сила все растетъ-растетъ,

На богатырей боёмъ идетъ.

Сколько топчутъ кōни добрые—

На богатырей боёмъ идетъ.

Билися три дня и три часа,

Намахāлися ихъ плечи молодецкія,

Уходилися ихъ кōни добрые,

Притупились ихъ мечи булатные—

На богатырей боёмъ идетъ.

Испугались могучіе богатыри,

Побѣжали къ каменнымъ горамъ,

Ко пещерушкамъ ко тёмнымъ мѣ;

Первый только подбѣжалъ къ горѣ,

Какъ на мѣстѣ и окаменѣлъ;

Другой только подбѣжалъ къ горѣ,

224

Супротивъ Василія Буслаева!

Какъ пошелъ туть Васинька по городу,
Сталь по улочкамъ съ ребятами побалывать,
Шуточки нелегкія пошучивать:

За руку ли дёрнетъ—ручку выдернетъ,

За ногу ли хватить—ножку выломить,

Въ голову ударить—голова съ плеча.

Приходили мужчи новогородскіе
Къ матердѣ вдовѣ Мамельфѣ Тимофеевнѣ,
Приносили жалобу великую

На того Василья на Буслаева:

„Ай, честнѣ вдова Мамельфа Тимофеевна!

Ты уйми-ка свое чадо милое,

Чадо милое, дитя любимое,

Молода Васильюшку Буслаева:

Съ нашими со малыми ребятками

Шуточки онъ шутить нехорошія,

Побиваетъ смертію напрасною:

Не наполнить будетъ намъ ребятушекъ.

Не уймешь Васильюшки Буслаева—
Будемъ унимать всѣмъ Новымъ-городомъ,
Стонимъ Ваську внизъ подъ Волхово,
Сбросимъ Ваську прямо въ Волхово.“

Дождалася чада милаго
Матеря вдова Мамельфа Тимофеевна,
Стала молодца журить-бранить,
Не журить-бранить—на умъ учить:
„Чадо ты мое, дитя любимое,
Молодой Васильюшка Буслаевичъ!
А и что же ты по городу уродствуешь?
Жилъ Буслай да девяносто лѣть,
А ни съ кѣмъ до смерти не перечился,
Въ твои годы не имѣлъ и ста рублей,
А имѣлъ дружину, добрую, хоробрую;
У тебя же лѣть ни братій, ни дружинушки:

Долго ли обидѣть добра молодца?

Прибралъ бы себѣ дружинушку—

Было бы съ кѣмъ попротивиться.“

За тѣ рѣчи Васька принимается:

„Я тебя-де, матушка, послушаю.“

Самъ садился на ременчатъ стулъ,
Ярлыки писалъ да скорописчаты:

225

„Кому хочется до-сыта ъсть и пить,
Тотъ ступай къ Васцлью на широкій дворъ,
На широкій дворъ да на почёстенъ пиръ.“

Ярлыки привязывалъ ко стрѣлочкамъ,
Стрѣлочки стрѣлялъ по Нову-городу;
Самъ наваривалъ да пива пьянаго,
Самъ накуривалъ да зеленя вина.

Разставляль чаны середь двора,
Опускалъ въ нихъ чару—полтора ведра,

Чарочкѣ да приговаривалъ:

„Кто подниметъ чару единой рукой,
Выпьетъ чару на единый духъ,
Будетъ тотъ Василью милый другъ,
Будетъ милый другъ, названный братъ.“

Какъ пошли тутъ люди грамотны
Со той церкви со соборныя,
Стали стрѣлочки нахаживать,
Ярлыки на стрѣлочкахъ прочитывать:

„Жалуетъ-зоветъ Василій на почёстенъ пиръ.“

Собиралися увалами,
Что увалами да перевалами,
Всѣ идутъ и старые и малые,
Всѣ валять къ Василью на широкій дворъ.

Увидалъ Василій изъ окна ребятъ,
Говорить себѣ да таковы слова:

„Не наполнить будетъ пива пьянаго,
Не насытить будетъ зеленя вина.“

Бралъ червлённый вязъ въ двѣнадцать пудъ,
Соходилъ къ ребятамъ со краснѣ крыльца,

Говорилъ ребятамъ таковы слова:

„Кто подниметъ чару единой рукой,
Выпьетъ чару на единый духъ,
Да истерпитъ мой червлённый вязъ,
Мой червлённый вязъ во буйну голову,—
Тотъ поклонъ поставить да и въ домъ взойдетъ,
Будетъ милый другъ мнѣ и названный братъ.“

Какъ тутъ большій тўлится за средняго,
Средній тўлится за мѣньшаго,
А отъ мѣньшаго-то и отвѣта нѣтъ;
Вонъ идутъ и старые и малые,
Сами говорятъ промежь себя:

„Не упито будетъ, не уѣдено,

16*

226

А на вѣкъ увѣчье нажито.“

Какъ бѣжить на встрѣчу Костя Новотѣржанинъ,
Опрошаетъ на бѣгу ребятъ:

„Были ли у Васьки на честнѣмъ пиру?
Каково у Васьки упили,
Каково у Васьки уѣли?“

„Мы не упили, не уѣли,
Мы на вѣкъ увѣчье нажили.

Самъ куда бѣжишь, куда спѣшишь?“

Не даетъ отвѣта Костя Новоторжанинъ,
Онъ одно бѣжить, одно спѣшить:

Прибѣгаетъ къ Васькѣ на широкій дворъ,
Размахнулъ на чанѣ зеленѣ вино,

Зачерпнулъ во чару полтора ведра,
Воздымаетъ чару единой рукой,

Выпиваетъ чару на единый духъ;

Поскорѣхонько и во второй-то разъ,

Воздымаетъ чару единой рукой,

Поскорѣхонько и въ третій разъ...

Только поднялъ чару зеленą вина—

Подскочилъ къ нему Василій, сталъ опробовать,
Билъ червлёнымъ вязомъ въ буйну голову:

Устоялъ дѣтина—не ворохнется,

Синь кафтанъ на плёчахъ не колѣнется,

Жёлты кудри на головушкѣ не тряхнутся,

Полна чарочка въ рукахъ не всплещется:

„Окатилъ меня ты, Васинька Буслаевичъ,
Окатилъ мнѣ ретиво сердцо,
Взвеселилъ мнѣ буйну голову—

Ужъ ты дашь ли мнѣ опохмѣлитися?“

Бралъ его Василій за бѣлѣ руки,
Цѣловалъ въ уста сахарныя,

Проводилъ во горницу столовую:

„Будь же ты мнѣ, Костя, милый другъ,
Будь мнѣ милый другъ, названный брать!“

И садилъ его онъ за дубовый столъ,
За дубовый столъ да во большой уголъ,
И кормилъ-поилъ его онъ дò-сыта.

Въ тѣ поры былъ, въ то времячко,
Увидали мужики новогородскіе,

Что бѣжить на встрѣчу имъ Потаня Хроменъкій,

227

Говорятъ Потанѣ таковы слова:

„Не ходи, Потаня, на почёстень пиръ!“

Не даетъ отвѣта имъ Потанюшка,

Правой ножкой-то припадываетъ,

Лѣвой ножкой-то припрашиваютъ,

Изъ-подъ рученьки присмѣтриваётъ,

Воздымаетъ чару единой рукой,

Поскорёхонько и во второй-то разъ,

Воздымаетъ чару единой рукой,

Поскорёхонько и въ третій разъ...

Подскочилъ къ нему Василій, сталъ опрōбовать,

Билъ червлёнымъ вязомъ по хромымъ ногамъ:

Устоялъ дѣтина—не ворōхнется,

Полна чарочка въ рукахъ не всплёщется,

Говорить дѣтина Васинькѣ Буслаеву:

Взвеселилъ мнѣ буйну голову—

Дай-ка ты мнѣ хоть опохмѣлитися!“

Бралъ его Василій за правѣ руку,

Цѣловалъ въ уста сахарныя,

„Будь же ты, Потанюшка, мнѣ милый другъ,

Будь мнѣ милый другъ, названный братъ!“

Посадилъ его онъ за дубовый столъ,

Учалъ его подчивать да чествовать.

Мало время позамѣшкавши,

Прибѣгалъ на дворъ Өома Горбатенькій, (⁹⁴)

Воздымаетъ чару единой рукой,

Выпимаетъ чару на единый духъ.

Не сошелъ ужъ Васька со краснѣ крыльца,

Бить не сталъ червлёнымъ вязомъ Өомушку,

Прямо звалъ во горенку столовую:

228

„Будь ты, Өомушка, мнѣ милый другъ,
Будь мнѣ милый другъ, названный братъ!“

И прибралъ себѣ онъ тридцать молодцевъ,
Тридцать молодцевъ да безъ единаго,
Надо всѣми самъ тридцатымъ сталъ,
Заводилъ на всѣхъ почестень пиръ,
Говорилъ имъ таковы слова:

„Гой, моя дружина добрая, хоробрая!
Въ Новѣ-городѣ бояться намъ ужъ нѣкого!“

И пошелъ тутъ слухъ по Нову-городу,
Что прибралъ себѣ Василій тридцать братьицевъ,
Тридцать молодцевъ да безъ единаго,
Что живутъ они съ нимъ всѣ безъ выходу,
Пьютъ-ѣдять съ нимъ съ одного стола,
Цвѣтно платье носятъ съ одного плеча.

Взволновались мужики новогородскіе,
Собирались въ терема тайницкіе,
Соходились во большой совѣтъ,
Стали думать думу крѣпкую.

Какъ возстанетъ съ мѣста чуденъ старецъ тутъ,
Какъ выходить на средину горницы,
Поклоняется на всѣ четыре стороны,
Самъ поглаживаетъ сѣду бороду,
Ударяетъ трижды объ поль посохомъ,
Начинаетъ слово мудрое:

„Гой еси вы, мужики новогородскіе!
Вѣдомо вамъ неудало дѣтище,
Молодой Василій сынъ Буслаевичъ:
Отъ его нелегкихъ шуточекъ
Нашъ Великій-Новгородъ уже порѣже сталъ.

А теперь прибралъ себѣ онъ тридцать братьицевъ,
Тридцать молодцевъ да безъ единаго;
Не задумалъ бы онъ зло на нашу голову
Не замыслилъ бы прибрать подъ руки крѣпкія?

Гой вы, мужики новогородскіе!
Созвitezѣ, братцы, пиръ на цѣлый міръ;

Хоть не станемъ звать Василія—
Не утерпитъ, самъ на пиръ придетъ.

Поднесемъ ему тогда братіну зеленą винą:

Коль не будетъ пить—инъ мыслить зло на насъ;
Будетъ пить—такъ во хмѣлю промолвится.“

Поднимались всѣ тутъ съ мѣстъ своихъ,

229

Поклонялись старцу всѣ до поясу,
Говорили во едину рѣчь:

„Какъ придумалъ чуденъ старецъ, такъ и быть тому.“
На зарѣ было на утренней,
На восходѣ красна солнышка,
Подымались мужики новогородскіе,
Насбирали хлѣба до двѣнадцать мѣръ,
Накурили зеленą вина,
Наварили ппва пьянаго;
Становились тутъ столы дубовые,
Разстилали скатерти да браныя,
Разставляли яства да сахарныя,
Приносили вѣдра зеленą вина,
Зеленą вина да пива пьянаго,
Созывалп на почестенъ пирѣ весь Новгородъ,
Одного Василія не позвали.

Какъ прослышалъ тутъ Васильюшка
Про канунъ варѣнь, про пива ячныя
У тѣхъ мужиковъ новогородскіихъ,—
Самъ пошелъ на пирѣ съ дружиною,
Проходилъ во мѣсто бѣльшее,
Пораздвинулъ мужиковъ новогородскіихъ,
И садился во большой уголъ
Со своей дружиною хорѣброю.

Говорятъ тутъ мужики новогородскіе:
„Званому-то гостю хлѣбъ да соль,
А незваному и мѣста нѣтъ.“

Говорить Василій сынъ Буслаевичъ
„Званому-то много мѣста надобно,
Много мѣста и большая честь,
А незваному—какъ Богъ пришлетъ.“

И пустились мужики на хитрости:
Наливаютъ во братины зеленą винą,
Приговариваютъ сами, усмѣхаючись:

„Кто дружить Велику Нову-городу—
Пей свою братину дò-суха.“

Возстаетъ Василій, поклоняется,
Принимаетъ онъ братину во бѣлѣ ручки,
Выпиваетъ единымъ духомъ,
Единымъ духомъ да дò-суха.
Заиграла въ немъ хмельнушка,
Закипѣла кровь да молодецкая,

231

Какъ услышала—заплакала,
Ухватила сына за бѣлы руки,
Отводила въ погреба глубокіе,
Чтобы хмѣль ему-де выспати,
Затворяла самого дверьми желѣзными,
Позащёлкнула замками крѣпкими,
Позадвинула рогатками булатными.

Спитъ Василій—не прохватится,
Не прохватится и не пробудится.

За утрѣ братаны: Костя Новоторжанинъ
Со Потаней Хроменькимъ, Өомой Горбатенькимъ
Ото сна встаютъ ранёшенько,
Умываются бѣлёшенько,
На востокъ, братаны, Богу молятся,
Биться со всѣмъ Новымъ-городомъ сряжаются.

Какъ не полы воды вешнія
По лугамъ тутъ разливаются—
Какъ идетъ-валить по улицѣ Рогатицѣ
Сила та новогородская;

Какъ не бѣлы гуси-лебеди
Съ Ильмень-озера да подымаются—
Какъ сбирается на Волховъ мостъ
Супротивъ Василья цѣлый Новгородъ.

Не спросясь Василья, не дождавшися,
Бросились братаны въ страшный смертный бой.

Часъ ужь бьются съ Новымъ-городомъ—
Не подходить къ нимъ Василій сынъ Буслаевичѣ;
И другой-то бьются съ Новымъ-городомъ—
Не видать Василія Буслаева;

Третій бьются съ Новымъ-городомъ—
А Василія все въ явѣ нѣтъ. (95)

И попятили дружинушку Васильеву
Мужики новогородскіе,
Сами говорятъ да таковы слова:

„Еще что же, братцѣ, Васька за дуракъ такой?
Измѣнилъ онъ вамъ, своей дружинушкѣ,
Продалъ за дешево васъ, своихъ товарищей.
Три часа вы бьетесь за Василія,
Всѣ головки-то у васъ шалыгами прощёлканы,
Руки всѣ платками перевязаны,
Ноги кушаками переверчены,
А его, Василія, и въ явѣ нѣтъ.

232

Еще что же, братцы, Васька за дуракъ такой?"

А была у матушки Васильевой,
У честной вдовы Мамельцы Тимофеевны,
Дѣвушка малѣшенька-чернѣшенька,
Вѣрная служаночка чернавушка,
Шла она на рѣчку Волховъ пò воцу,
Шла съ ведёрками дубовыми,
Съ коромысельцемъ кленовымъ;
Увидала то побоище кровавое,
Увидала—слезно всплакала.

А и взмолятся къ ней добрь мòлодцы:

„Гой есп ты, дѣвушка-чернавушка!
Ты не выдай насъ у дѣла ратнаго,
У того у часу смертнаго:
Позвони Василья къ намъ на выручку.“

Побѣжала дѣвушка-чернавушка,
Побѣжала скоро-нà-скоро,
Растеряла и ведёрки-то дубовыя,
Побросала коромысельце кленовое, (⁹⁶)
Прибѣжала къ погребамъ глубокіимъ,
Индо дѣвка запыхалася,
Закричала во всю голову:

„Снишь ли ты, Василій, или такъ лежишь?
Знать, не слышишь шума-грома въ Новѣ-городѣ?
У твоей дружины у хоробрыя
Всѣ головки ужъ шалыгами прощёлканы,
Руки всѣ платками перевязаны,
Ноги кушаками переверчены:
Одолѣли мужики новогородские.“

Ото сна Василій пробуждается,
Чоботы надёрнулъ на босў ногу,
Шубу ли накинулъ на одно плечо,
А колпакъ надвинулъ на однò ухо;
Поналёгъ на ободверины укладныя—
Съ одного удара двери высадилъ,
Разметалъ рогатины булатныя,
Выскочилъ самъ на широкій дворъ.
Не попалась Васькѣ палица желѣзная,
Что попалась ему ось телѣжная;
Побѣжалъ съ осищемъ онъ по Нову-городу,
По тѣмъ улицамъ широкімъ:

„Гой, моя дружинушка хорòбрая!

233

Продалъ-то не я васъ, добрый молодецъ,
Продала васъ моя матушка родимая.
Вы садитесь-ка теперь на лавочку,
Я за всѣхъ васъ, братцы, поработаю.
Поразстроньтесь только, пораздвиньтесь,
Чтобы васъ мнѣ не убить замѣсто ново-гōрожанъ."

Заходило тутъ осище да телѣжное

По той силѣ по новогородскоей:

Гдѣ махнетъ—тамъ будетъ улочка,
Гдѣ перемахнетъ—тамъ переулочекъ;
Положило мужиковъ увалами,
Положило перевалами,
Понабило, чтò погодою.
Видятъ мужики тутъ, что бѣда пришла,
Что бѣда пришла имъ неминучая,—
Побѣжали скоро-нà-скоро
Въ монастырь тотъ во Кириловскій,
Насыпали чашу красна золота,
Насыпали и другую чиста сёребра,
Насыпали третью скатна жемчугу,
Подносили старчищу Ондронищу, (⁹⁷)
Тому крестному отцу Васильеву:

„Гой еси ты, старчище Ондронище!
Ты уйми-ка свое чадо милое,
Чадо милое, дитя любимое,
Молода Василія Буслаева,
Ты оставь насъ хоть на сѣмена."

Какъ тутъ старчище Ондронище
Навалилъ на плечи на могучія
Монастырскій мѣдный колоколь,
Не величекъ колоколъ—во девяносто пудъ,
Да идетъ на рѣчку Волховъ, на тотъ Волховъ мостъ,
Колокольнымъ языкомъ самъ подпирается,
Инъ калиновъ мостъ да подгибается.
Поровнялся съ сыномъ крестнымъ,
Съ молодымъ Василіемъ Буслаевымъ,
Окликаетъ громкимъ голосомъ:

„Стой-постой, мой милый крестничекъ,
Молодой Васильюшка Буслаевичь!
Смолода, глуздырь ты, не запархивай,
Малолѣтнее дитя ты, не заскакивай,
Прямоѣзжеей дорожки не заваливай.

235

Всякій годъ да по три тысячи,
А и будемъ мы носить тебѣ
Всякій годъ со хлѣбника по хлѣбiku,
Со калачника да по калачику,
Съ молодицы повѣнечное,
Со дѣвицы повалешное,
Да со всѣхъ людей ремесленныхъ,
Опричъ лишь поповъ и дьяконовъ.“

Покидалася старушка, пометалася—
Анъ нельзя пройти по улицѣ:
Полтеи по улицѣ валяются
Мужиковъ новогородскіихъ.
Прибѣжала старая къ Василію,
Наскочила сзади на Василія,
Пала молодцу на могучій плечи.
„Гой еси ты, мое чадо милое,
Молодой Васильюшка Буслаевичъ!
Уходи-тко свои плечушки могучія,
Укроти сердечушко ретивое,
И оставь народу хоть на сѣмена.“

Опускальъ Василій руки ко сырой землѣ,
Выпадала ось телѣжная изъ бѣлыхъ рукъ,
Говорилъ Василій таковы слова:
„Ай ты, свѣтъ мой, государыня да матушка!
Хорошо ты, матушка, удумала,
Что скочила нà плечи сзаді меня.
Второняхъ-то да въ озорности,
Не спустилъ бы и тебѣ я, рòдной матушкѣ,
И тебя убилъ бы нè за что,
Вмѣсто мужика новогородскаго.

А теперь тебя послушаю:

Слушать рòдную самъ Богъ велить.“

Взялъ ее онъ туть за ручки бѣлыя
И повелъ домой, въ свои палаты бѣлокаменны.

Такъ-то йзбыли отъ смерти отъ напрасныя
Мужики новогородскіе;
Сами со Васильемъ помирилися,
Помирилися и покорились.

237

Създить со дружиною хоробрую
На ту матушку Ердань-рѣку,
Ко тому ко граду Ерусолиму,
Той святой святынѣ помолитися,
Ко Господню гробу приложитися,
Во Ердань-рѣкѣ да искупатися,
На Фаворь-горѣ (102) да осушитися:
Сдѣлалъ я велико прегрѣшеніе,
Прибилъ много мужниковъ новогородскіихъ!"

Отвѣчаетъ матеря вдова,
Матеря вдова Мамельфа Тимофеевна:
„Гой еси ты, мое чадо милое,
Молодой Василій сынъ Буслаевичъ!
Коли ты пойдешь на дѣло доброе—
Дамъ тебя родительско благословеніе;
Коли же, дитя, ты на разбой пойдешь—
Нѣтъ тебя благословенія,
А и не носп Василія сыря земля!"

Камень отъ огня да разгорается,
И булатъ отъ жару растопляется,
Материно сердце распущается;
И даетъ она Василью въ дальный путь
Много-множество запасовъ хлѣбныхъ,
И даетъ оружье долгомѣрное:
„Береги-де буйну головѣ свою!“
Скоро молодцы собираются,
Съ матерой вдовой прощаются;
Оснастили свой червлёнъ корабль,
Подымали тонки парусы камчатные,
И поѣхали ко граду Ерусолиму.
И погодѣ не сдержать ужъ молодцовъ:
Противъ вѣтра ѣдутъ, какъ соколъ летитъ.
Едутъ день они, другой и третій день,
Едутъ и недѣлю и другую-то;
Въ встрѣчу имъ тутъ гости-корабельщики:
„Здравствуй ты, Василій сынъ Буслаевичъ,
Со дружиною хороброю!

Погулять, знать, братцы, позволили?"
Отвѣчаетъ имъ Василій сынъ Буслаевичъ:
„Гой еси вы, гости-корабельщики:
Наше ли гулянье неохотное:
Съ молоду-то много бито, граблено,

238

Такъ подъ старость спасти душу надобно.

А скажити-ка вы, мòлодцы:

Намъ прямымъ путемъ далёко ли

Ко святому граду Ерусòлиму?“

Отвѣчаютъ гости-корабельщики:

„А и гой еси, Василій сынъ Буслаевичь"
Вамъ прямымъ путемъ во Ерусòлимь градъ
Будетъ ъхать ровно семь недѣль,
А околою дорогой полторà года.

Да стоитъ на славномъ морѣ на Каспийскоемъ,
На томъ островѣ Куминскоемъ, (¹⁰³)

Крѣпкая застава молодецкая,

Стары атаманы все разбойничьи,

Что не много и не мало ихъ—три тысячи:

Грабятъ-топятъ бусы-гàлеры,

Разбиваютъ корабли червлённые.“

Говорить Василій да Буслаевичь:

„А не вѣрую я, Васинька, ни въ сонъ, ни въ чохъ,
А и вѣрую я въ свой червлёный вязъ:
Ужъ бѣгите-ка, ребята, вы прямымъ путемъ.“

Побѣжали пò морю Каспийскому,
Набѣжали ту заставу корабельную,
Старыхъ атамановъ тѣхъ разбойничьихъ;
А на пристани ихъ дè ста человекъ стоить.

Приставали мòлодцы къ крутù берегù,
Пометали сходни на крутой бережокъ,
Соскочилъ Василій на крутой бережокъ,
Самъ червлёнымъ вязомъ подпирается.

Караульщики, удàлы добры молодцы,

Испужались, не дожидались,

Побѣжали съ пристани со корабельныя
Къ атаманамъ тѣмъ разбойничьимъ.

Атаманы слушаютъ—не надивуются,

Сами говорять да таковы слова:

„Тридцать лѣтъ на острову столицъ,
А такого страха вѣкъ не видѣли!

Это-де идетъ Василій сынъ Буслаевичь.

Знать-де по полеткѣ соколиноей,
Видѣть по поступкѣ молодецкой!“

Пошагалъ Василій со дружиною
Къ атаманамъ ко разбойничьимъ;

239

Стали съ ними во единый кругъ.

На всѣ стороны Василій поклоняется,

Говорить самъ таковы слова:

„Здравствуйте, разбойнички удálые!
А скажите-ка вы мнѣ прямой-то путъ
Ко святому граду Ерусòлиму.“

Говорятъ разбойнички удálые:

„Гой еси, Василій сынъ Буслаевичъ,
Со своей дружиною хорòброю!
Милости васъ просимъ за единый столъ,
За единый столъ хлѣбъ-соли кушати!“

Въ тѣ поры Василій не ослушался:
Къ нимъ садился за единый столъ.
Наливали ему чару зеленà вина,
Зеленà вина во полтора ведра.
Принималъ Василій единой рукой,
Выпилъ чару единымъ духомъ.
Атаманы смотрятъ да дивуются:
Сами-то и по полù-ведру не могутъ пить.
Хлѣбъ-солй Василій пооткушавши,
Собирается на свой червлёнъ корабль;
Атаманы же несутъ ему свои подарочки:
Перву мису чиста сёребра,
Другу мису красна золота,
Третью мису скатна жемчугу.

Благодарствовалъ за то Василій, кланялся,
Самъ просилъ еще съ собою провожатаго.
Не отказывали тутъ ему и въ томъ,
Дали провожатаго до Ерусòлима,
Сами поклонялись, прощались.
Собрался Василій на червлёнъ корабль
Со своей дружиною хорòброю,
Подымали тонки парусы камчатные,
Побѣжали пò морю Каспійскому.

Будутъ молодцы у матушки Θαυορъ-горы,
Приставали ко крутому бережку.
Походилъ Василій на Θαυορъ-гору,
А за нимъ летить дружинушка хорòбрая.
Поднялся до полù-горы—
На пути сухая голова лежить,
Голова сухая, человѣчья кость. (104)

Говоритъ Василій сынъ Буслаевичъ:

240

„Ты провѣщись, голова ты человѣческа:
Будешь ли ты кость мошенницка,
Али кость ты подорожницка?
Будешь ли ты кость татарская,
Али же ты кость христьянская?“

Чоботомъ тутъ кость подхватываль,
Прочь съ дороги голову попинываль—
Улетѣла голова въ подоблачье,
Пала голова да на сырѣ землю,
Говорить сама, провѣщится:

„Ай же ты, Василій сынъ Буслаевичъ!
Я вѣдь кость-то не мошенницка,
Я вѣдь кость не подорожницка,
Я вѣдь кость и нѣ татарская,
А была я кость христьянская.
Не тебя меня бы и попинывать,
Не тебя меня побрасывать.
Самъ я молодецъ тебя не хуже былъ,
Да умѣю, молодецъ, валятися.
А и гдѣ теперь сухая голова лежить,
Тамъ же и Василію кататися,
И Васильевой головушкѣ валятися.“

Тутъ Василій сынъ Буслаевичъ
Плюнулъ только, да и прочь пошелъ:
„Али врагъ-де говоритъ въ тебя,
Али говоритъ нечистый духъ!“
Соходилъ съ Өаворъ-горы на полъ-пути,
Ђдетъ со дружиною во Ерусòлимъ градъ.
Призжалъ во Ерусòлимъ градъ,
Заходилъ во церковь во соборную,
Отслужилъ обѣдню тутъ за здравье матушки
И за самого себя, Василія,
Отслужилъ обѣдню съ панихидою
По своемъ по родномъ батюшкѣ,
По всему по роду-племени;
На другой день отслужилъ обѣдни со молебнами
Про удалыхъ-добрыхъ молодцевъ,
Чтò имъ съ молоду-то бито, граблено;
И дарилъ поповъ и дьяконовъ,
Одѣлялъ всѣхъ старцевъ богорадныхъ
Золотой казною, не считаючи.

Походилъ тогда съ дружиною

241

Во Ердань-рѣкѣ купатися.

Вся-то братія купается въ рубашечках,
А Василій окунается нагимъ тѣломъ.

Проходила женщина да престарѣлая,
Говорила таковы слова:

„Ай, Василій сынъ Буслаевичъ!

Чтò купаешься нагимъ тѣломъ въ Ердань-рѣкѣ?

Вѣдь нагимъ тѣломъ крестился самъ Іисусъ Христось!

А и потерять вамъ, добры мòлодцы,

Братца большаго, Василія Буслаева!“

Говорятъ въ отвѣтъ ей добры мòлодцы:

„А не въруетъ Василій нашъ ни въ сонъ, ни въ чохъ.“

Самому Василью стосковалось тутъ;

Говорить дружинушкѣ хороброей:

„Гой еси, моя дружинушка хоробрая!

Были мы намедни на Θαυορъ-горѣ,

Уходя-то съ костью разбранилися,

Разбранились съ костью, не простилися.

Ужъ заѣдемъ-ка на матушку Θαυορъ-гору

Попроститься съ костью, помиритися.“

Сѣли на червлёнъ корабль, поѣхали;

Заѣзжали на Θαυορъ-гору.

А и гдѣ лежала человѣчья кость,

Увидали камень превеликій тутъ,

Превеликій бѣлъ-горючъ камень:

Въ долинѣ сажень печатная,

Въ вышину три сажени печатныя,

Поперегъ же только топоромъ подать,

А на самомъ камнѣ подпись да подписана:

„Кто у камня станетъ тѣшиться,

Тѣшиться да забавлятися,

Камень вдоль да перескакивать—

Тому буйну головѣ сломить.“

Разгорѣлось сердце молодецкое,

Говорить Василій сынъ Буслаевичъ:

„Ужъ давайте-ка вы, братцы, тѣшиться,

Тѣшиться да забавлятися:

Вы скачите поперёгъ камня,

Поперёгъ камня да напередъ лицомъ,

Самъ я вдоль скачу назадъ лицомъ.“

Какъ тутъ вся дружинушка хоробрая

Стала тѣшиться и забавлятися,

17*

242

Поперёгъ камнӑ скакать со рӑтовьемъ.

Самъ Василій разбѣжался, вдоль камнӑ скочилъ,

Вдоль камнӑ скочилъ назадъ лицомъ—

И задѣлъ за камень чоботомъ сафьянымъ,

О сырӳ землю головушкой ударился,

А и тутъ же ли кончаться сталъ.

Умирая, братіи наказывалъ:

„Вы скажите, братцы, рōдной матушкѣ,
Что сосватался Василій на Θαυορ·гор·,
Что женился на томъ бѣлъ-горючемъ камешкѣ.“

Только вымолвилъ, да и преставился.

Какъ тутъ братія, дружинушка хорōбрая,

Выкопали яму на полӳ-горѣ,

Опустили мòлодца во мать-сырӳ землю,

Ставили надъ мòлодцемъ животворящій крестъ,

Сами находили на червлёнъ карабль,

Побѣжали къ Нову-гòроду,

Къ родной матушкѣ Васильевой.

Какъ встрѣчаетъ ихъ тутъ родна матушка:

„А и гдѣ же, мòлодцы, вашъ большій братъ,
Молодой Василій сынъ Буслаевичъ?”

„А сосватался Василій на Θαυορъ-горѣ,
А женился на томъ бѣлъ-горючемъ камешкѣ.“

Тутъ-то его матушка расплакалась,
Собралà свое имѣніе-богачество,

Роздалà все по божьимъ церквамъ,

По божьимъ церквамъ да по монàстырямъ.

Съ тѣхъ-то поръ Василію славӳ поють,
И во вѣкъ та слава не минуется.

243

БЫЛИНА ТРЕТЬЯ.

САДКО ДЪЛАЕТСЯ БОГАТЫМЪ ТОСТЕМЪ.

Какъ во славномъ Новѣ-городѣ
, Садко, веселый молодецъ;
имѣлъ онъ золотой казны,
имѣлъ лишь гүселки яровчаты;
пирамъ ходилъ-игралъ Садко,
'шалъ купцовъ, людей посадскіихъ. (105)
, тутъ надъ Садкѣмъ случилося,
ый день ужъ не зовутъ Садкà да на почестень пирѣ,
зовутъ другой да на почестень пирѣ,
зовутъ и третій на почестень пирѣ.
' по томъ Садкѣ соскучилось,
ошелъ Садкѣ ко Ильмень-озеру,
адился да на бѣлъ-горючъ камень,
пъ играть во гуселки яровчаты,
игралъ съ утра до вечера.

Какъ тутъ въ озерѣ волна сходилась,
ь вода пескомъ да замутилася,
'ѣлъ Садкà великій страхъ:
одилъ со озера Поддонный Царь, (106)
орилъ самъ таковы слова:
„Благодарствую тебя, веселый молодецъ,
спотѣшилъ насъ во озерѣ:
еня вѣдь столованье да почестень пиръ,
хъ развеселилъ ты мнѣ гостей любезныхъ.
ъ тебя, не знаю, жаловать:

безсчетной золотой казной?
ступай-ка, молодецъ, во свой во Новгородъ
дарься о великъ закладъ
купцами со новогородскими:
ожи имъ свою буйну голову,
нихъ же выряжай въ ряду гостиноемъ
очки товара краснаго:
-де рыба есть во Ильмень-озерѣ,
'а чудная да золоты перья.
ъ ударишь о великъ закладъ,

244

Поклонися башлыкамъ на Ильмень-озерѣ,
Чтобы дали те три невода

Съ тѣми со людьми работными,
Неводы замётывай во озеро:

Будетъ надъ тобою милость Божія."

Какъ пошелъ Садкò отъ Ильмень-озера,
Какъ пришелъ во свой во Новгородъ,
Позвали Садкà тутъ на почестень пиръ
Ко богатому купцу новогородскому.

Стали молодца подпаивать,
Стали молодцу поднашивать;

Заигралъ Садкò во гуселки яровчаты,
Самъ передъ гостями порасхвастался:

„Ай же вы, купцы новогородскіе!

Знаю чудо-чудное я въ Ильмень-озерѣ,
Знаю рыбу—золоты перья."

Позаспорились купцы новогородскіе:

„А не можетъ быть во Ильмень-озерѣ
Экой рыбы чуда-чуднаго,
Чуда-чуднаго да золоты перья!“

Будемъ биться о великъ закладъ:
Заложу я свою буйну голову—
Болѣ заложить мнѣ нечего."

Говорятъ купцы новогородскіе:
„Мы заложимъ во ряду гостиноемъ
Три купца да по три лавочки,
По три лавочки товара краснаго.“

Походилъ тутъ скоро мòлодецъ
Къ башлыкамъ на Ильмень-озерѣ,
Приходилъ къ нимъ, низко кланялся,
Говорилъ самъ таковò слово:

„Гой еси вы, башлыки новогородскіе!
Дайте-ка вы мнѣ три невода
Съ тѣми со людьми работными,
Рыбы половить во Ильмень-озерѣ:

Я васъ, мòлодцы, за то благодарствую!“

Не отказывали башлыки Садку,
Сами шли да со людьми работными.
Выѣзжали мòлодцы во Ильмень-озеро,
Да закинули три невода во озеро:
Первый неводъ къ берегù пришелъ—

245

Въ немъ была все рыба бѣлая,

Бѣлая вѣдь рыба мелкая.

И другой-то неводъ къ берегү пришелъ—

Середь мелкой бѣлой рыбинки

Въ немъ была и рыба красная.

А и третій неводъ къ берегү пришелъ—

Въ немъ была одна ужь рыба красная,

Рыба красная въ три четверти.

И перевозились молодцы

Съ рыбой ловленою на гостиный дворъ,

Клали рыбу во три погреба,

Запирали каждый погребъ нà-крѣпко,

Караулы къ каждому приставили.

Благодарствовалъ туть башлыковъ Садко:

Отдалъ за труды имъ сто рублей.

Самъ пошелъ да по двору гостиному,

Созвывалъ купцовъ новогородскіихъ:

Вы ступайте-ка да поглядите-ка:

Наловилъ я рыбы чуда-чуднаго,

Чуда-чуднаго да золоты перья.“

А и въ первый погребъ какъ заглянетъ онъ,
Двери-то насили о̧тперлись:

Гдѣ лежала рыба мелкая,

Все-то стали деньги дробныя.

Во другой-то погребъ какъ заглянетъ онъ:

Гдѣ была, средь мелкой рыбы, рыба красная,

Середь мелкихъ дробныхъ денежекъ

Очутились червонцы красные.

Въ третій погребъ какъ заглянетъ онъ:

Гдѣ одна была лишь рыба красная,

Все лежать червонцы красные.

Говорятъ купцы новогородскіе:

„А вѣдь правду говорилъ Садко,

Наловилъ онъ рыбы чуда-чуднаго,

Чуда-чуднаго да золоты перья.

Дѣлать-то намъ, братцы, видно, нечего.“

Отдали ему купцы новогородскіе
По три лавочки товара краснаго.

Записался тутъ Садко въ купцы новогородскіе,

Сталъ и самъ теперь купецъ, богатый гость;

Зачалъ торговать теперічко

246

Во своемъ во Новѣ-городѣ,
Зачалъ зѣздить, торговать по всѣмъ мѣстамъ,
По всѣмъ прочимъ городамъ по дальнымъ,
Получать сталъ барыши великіе.
А и взялъ себѣ тутъ молодү жену,
Выстроилъ палаты бѣлокаменны,
Все въ палатушкахъ устроилъ по-небесному:
Нӑ небѣ ли красно солнышко—
И въ палатахъ красно солнышко;
Нӑ небѣ ли младъ свѣтѣлъ мѣсяцъ—
И въ палатахъ младъ свѣтѣлъ мѣсяцъ;
Нӑ небѣ ли звѣзды частыя—
И въ палатахъ звѣзды частые;
Всѣмъ Садко свои палатушки
Изукрасилъ по небесному.

Заводилъ Садкò купецъ, богатый гость,
Столованье тутъ, почёстень цирь
На купцовъ на всѣхъ новогородскіхъ
Да на тѣхъ людей посадскіхъ,
Настоялей новогородскіхъ:
На того Луку Зиновьева,
На другаго—на Өому Назарьева. (107)
Какъ теперь-то на честнòмъ пиру
Дò-сыта всѣ налися,
Дò-пьяна всѣ напивалися,
Похвальбами похвалялися.
Иной хвастаетъ добрýмъ конемъ,
Иной—силою-удачею великою,
Иной—славнымъ отечествомъ,
А иной—удálымъ молодечествомъ,
Умный хвастаетъ отцомъ да матушкой,
А безумный—молодой женой.

И Садкò съ хмѣлю захвастался:

„А и гой еси вы, молодцы, славны купцы!
Иной хвастаетъ у васъ былицею,
А иной и небылицею;
Чѣмъ-то будетъ мнѣ, Садкӳ, теперь похвастати?
У меня ли золота казна не тóщится,
У меня ли цвѣтно платьице не держится,
У меня дружинушка хорòбра не мѣняется.
Коли будетъ чѣмъ Садкӳ похвастати,
Такъ безсчетной золотой казной:

247

Припасите мнѣ товаровъ въ Новѣ-гōродѣ
На три дня и въ три уповōда;

И худые-то товары всѣ и добрые
Выкуплю въ три дня и въ три уповōда,
Не оставлю вамъ товаровъ ни на денежку,
Ни на малую полушечку;

А коли товаровъ всѣхъ не выкуплю,
Заплачу я вамъ казны сто тысячей.“

Какъ тутъ люди да посадскіе,
Настоятели новогородскіе
За тѣ рѣчи принималися,
Сдѣлали имъ записи великія.
Скоро всѣ тутъ съ пиру разъѣзжалися,
Со честнōго разбиралися
По своимъ домамъ да по своимъ мѣстамъ.

А Садкō купецъ, бөгатый гость,
На другой день всталъ ранѣмъ-рано,
Разбудилъ свою дружинушку хорōбрую,
Дō-люби давалъ имъ золотой казны,
Да спущалъ по улицамъ торговымъ

Всякіе товары въ Новѣ-городѣ
Закупать цѣной повольною;
Самъ шелъ во гостиный рядъ,
Выкупалъ цѣной повольною
Всѣ товары, и худые-то и добрые,
Не оставилъ вѣдь товару ни на денежку,
Ни на малую полушечку.

И вложилъ Господь желанье въ ретивō сердцо:
Шелъ Садкō, храмъ Божій сōрудилъ
Чтo во имя ли Стефана Архидьякона,
Кресты-мāковицы золотомъ поздолотилль,
Всѣ честны иконы изукрашивалль,
Чистымъ жемчугомъ усаживалль,
Царски двери вызолачивалль.

По другой день ходить онъ по Нову-городу:
А товару вдвое противъ прежняго
Принавѣзено да принаполнено
На великую на славу Но ва-города.

Выкупилъ товары онъ и по другой-то день,
И худые всѣ и добрые,
Не оставилъ ни на денежку,
Ни на малую полушечку.

248

И вложилъ Господь желанье въ ретиво сердцо:
Шелъ Садкò, храмъ Божій сорудилъ
Что во имя Софіи Премудрыя,
Кресты-маковицы золотомъ позолотилъ,
Всѣ честнѣ иконы изукрашивалъ,
Чистымъ жемчугомъ усаживалъ,
Царски двери вызолачивалъ.

Ходить онъ по Нову-городу по третій день:

А товару втрое противъ прежняго
Принавезено да принаполнено:

Подоспѣли, знать, товары-то заморские

На великую на славу Нова-города. (108)

Выкупилъ Садкò товары въ половину дня,
И худые-то и добрые,

Не оставилъ ни на денежку,
Ни на малую полушечку,

Много у Садкà еще казны осталося;

Что во имя Николая да Можайскаго,
Кресты-маковицы золотомъ позолотилъ,
Всѣ честнѣ иконы изукрашивалъ,

А и ходить по четвертый день Садко
По всему по Нову-городу,
Цѣлый день ходилъ до вечера:
Не нашелъ товаровъ въ Новѣ-городѣ
Ни на денежку, на малую полушечку.

Заходилъ Садкò во тёмный рядъ:
Черепаны тутъ стоять, гнилы горшки,
Все гнилы горшки одни да битые.

Усмѣхается на то Садко,
Выкупаетъ и гнилы горшки,
Говорить самъ таковѣ слово:

„Пригодятся черепки—дѣтямъ играть,
Поминать Садкà, гостя богатаго!

Что богатъ не я, Садкò, а Новгородъ

Всякими товарами заморскими:

Черепанами, горшками битыми!“

249

БЫЛИНА ЧЕТВЕРТАЯ.

САДКО ВЪ ПОДДОННОМЪ ЦАРСТЕВЪ.

Какъ по мòрю, морю синему
Тридцать чёрныхъ (109) кораблей плывутъ,
А одинъ корабль-то передòмъ летитъ,
Передòмъ летитъ, чтò бѣлъ кречётъ—
Самого Садкà, гостя богатаго.
Какъ сходилась тутъ погода сильная,
Всѣ-то кòрабли чтò соколы летятъ,
А Садкòвъ корабль-то становиться сталъ,
Застоялся середй моря.
И волной-то бьетъ и паруса-то рветъ,
Изломаетъ весь корабль сейчасъ—
А корабль ни съ мѣста на синёмъ морѣ:
Воскричитъ Садкò тутъ громкимъ голосомъ:
„Ай же, дружки-братья, корабельщики! (110)
Вы берите-ка щупы желѣзные,
Щупайте-ка во синёмъ морѣ:
Нѣтъ ли тамъ луды подводныя,
Нѣтъ ли отмели песочныя?“
Они щупали въ синёмъ морѣ;
Не нашли луды подводныя,
Не нашли и отмели песочныя.
Воскричитъ Садкò купецъ, богатый гость:
„Эй вы, дружки-братья, корабельщики!
Вы спускайте въ морѣ мёртвы якори,
Становитесь всѣ по пòряди.“
Опускали въ морѣ мёртвы якори,
Становились всѣ по пòряди,
Собирались на одинъ корабль.
И возговорить Садкò купецъ:
„Ай вы, дружки-братья, корабельщики!
Я, Садкò, теперь вѣдь знаю-вѣдаю:
Бѣгаемъ мы пò морю двѣнадцать лѣтъ,
А тому Царю Поддонному
Не платили дани-пошлины,
Никогда ему вѣдь во синё море

250

Не опускивали хлѣбъ-солй:

Вѣрно, пошлины съ насъ требуетъ!

Вы возьмите-ка, мечите во синё море

Бочку-сороковку чиста сёребра.“

Брали бочку-сороковку чиста сёребра

И метали во синё море.

Все волной-то бьетъ, и паруса-то рветъ,

Изломаетъ весь корабль сейчасъ;

Самъ корабль ни съ мѣста на синёмъ морѣ.

Говорить Садкò купецъ, богатый гость:

„Видно, мало пошлины Царю Поддонному

Другу бочку—красна золота.“

Брали и метали во синё море

Другу бочку—красна золота.

„Знать, и этой дани мало во синё море.

Вы берите третью бочку—скатна жемчугу

И кидайте во синё море.“

Брали третью бочку—скатна жемчугу

И кидали во синё море.

Знать, не дани Царь Поддонный требуетъ:

Требуетъ онъ голову да человѣческу.

Не обранилъ ли кто изъ васъ отца да матери,

Да не клялся ли кто родомъ-племенемъ?

Ужъ вы рѣжьте жеребья поволжаны,

Всякъ пишись на жеребьѣ пойменно,

И бросайте во синё море:

Чьи туть жеребья да поверху плывуть,

Тѣхъ ли душеньки, знать, правыя;

А чьи жеребья ко дну пойдутъ,

Тѣмъ идти къ Царю Поддонному.“ (111)

И забрасывали жеребья поволжаны,

Самъ Садкò закинулъ хмѣлевò перо:

251

Всё-то жеребья ли по верху плывут,
Какь-бы яры гоголи по заводямъ;
Одинъ только жеребий ключомъ ко дну—
Хмельево перо Садкà богатаго.

Говорить Садко купецъ, богатый гость:

„Это, братцы, жеребья неправильны!

Рѣжьте жеребья ветлянные,
Да которые ко дну пойдутъ,
То ли душеньки, знать, правыя.“

Самъ закидывалъ булатный жеребий,
Синяго булату да заморскаго,
Вѣсомъ жеребий во десять пудъ.

Всё-то жеребья ключомъ ко дну,
Одинъ только поверху плыветъ—
Жеребий булатный самого Садка.

И возгдоворить Садкo, богатый гость:

„Знать, бѣда пришла мнѣ неминучая:
Самому Садкву идти къ Царю Поддонному!
Ужъ вы, дружки-братья, корабельщики,
Принесите-ка мнѣ шубу соболиную.“

Скоро тутъ онъ снаряжается:
И беретъ онъ гүселки яровчаты
Съ золотыми струнками звончӑтыми, (112)
И прощается съ дружиною хороброю,
И прощается съ бѣлымъ свѣтомъ,
Отвезти еще велитъ поклонъ
Молодой женѣ во Новѣ-городѣ.
И спущали сходеньку серебряну,
Что серебряну подъ краснымъ золотомъ;
Походилъ Садкo, спущался на синё море,
Самъ садился на дощечку на дубовую.
Понесло Садкà да по синю морю.

А его дружинушка хоробрая
Принимала сходеньку серебряну,
Что серебряну подъ краснымъ золотомъ.

Побѣжалъ корабликъ по синю морю;
Всё-то кōрабли что соколы летятъ,
А одинъ корабль-то передомъ бѣжитъ,
Передомъ бѣжитъ какъ бѣлъ кречётъ—
Самого Садкà, гостя богатаго.

Въ тѣ поры молитвами великим
Самого Садкà, гостя богатаго,

252

Подымалася погода тихая,
И заснулъ Садкò глубокимъ сномъ.
Короткò ли было, долго ли,
Просыпается Садкò, дивуется:
Очутился во синёмъ морѣ, на самомъ днѣ;
Передъ нимъ палаты бѣлокаменны,
А скрозь воду свѣтитъ красно солнышко.

Заходилъ Садкò въ палаты бѣлокаменны;
А сидитъ тамъ самъ Поддонный Царь
Со своей Царицею Поддонною,
Межь собою перетакиваютъ, споруютъ.

Бьетъ челомъ Садко Царю съ Царицею,
Говорить самъ таковы слова:

„Ай ты, батюшка Поддонный Царь!
А зачёмъ меня сюда ты требовалъ?“

Говорить ему Поддонный Царь:
„А затёмъ тебя сюда я требовалъ:
Ты скажи по правдѣ, не утай себя,
Чтò у васъ тамъ, на Руси, дороже есть?
У меня съ Царицей разговоръ идетъ:
Я-то спорю, что дороже красно золото,
А Царица, что желѣзо-де булатное.“

Говорить Садкò купецъ, богатый гость:
„Ай ты, батюшка Поддонный Царь!
Я скажу по правдѣ вамъ, не утаю себя:
Красно золото у насъ на Рӳси дорого,
Да булатное желѣзо не дешевле есть;
Вѣдь безъ красна золота-то сколько можно жить,
Безъ желѣзо же булатнаго жить нè можно,
Нè можно жить никакому званію.“

Говорить Царица да Поддонная:
„А не даромъ же я спорила,
Что желѣзо-то булатное дороже есть!“

Не слюбились тѣ слова Царю Поддонному;
Какъ вскочилъ онъ на рѣзвы ноги,
Скоро схватить саблю острую,
Чуть былò — и отсѣчетъ ей буйну голову...
Поскорѣе ли того Садко
Бралъ свои гусёлышки звончàтыя,
Да ударилъ по тѣмъ струнамъ золочёнымъ—
Опускались руки у Царя Поддоннаго,
Выпадала на полъ сабля острая,

253

А и самъ-то распотѣшился,
Сталъ Поддонный Царь скакать-плясать
По палатѣ бѣлокаменной,
Шубой машетъ и полами бьетъ,
Бьетъ полами по бѣлѣмъ стѣнамъ.
Проигралъ Садкò да ровно три часа.

Какъ тутъ тронуло въ плечо его во правое,
Обернулся за себя Садко:

Позади стоить Царица да Поддонная (¹¹³),
Говоритъ ему да таковы слова:

„Какъ ужъ полно те играть, Садку,
Рви ты свои струны золочёныя,
И сломай свои гусёлышки звончатыя:
Тебѣ кажется, что скачетъ по палатамъ Царь,
А онъ скачетъ по крутымъ кряжамъ,
По крутымъ кряжамъ, по бёрегамъ;

Распотѣшился Поддонный Царь—
А синё море восколебалося,
Быстры рѣки разливалися,
Тонутъ-гинуть бусы-кòрабли,
А и многи души безповинныя.“

Изорвалъ Садкò тутъ струны золочёныя
И сломалъ гусёлышки звончатыя.

Пересталъ Поддонный Царь скакать-плясать:
Улеглося море синее,
И утихли рѣки быстрыя.

Говорить Садкӳ Поддонный Царь:
„Распотѣшилъ ты мнѣ душу, мòлодецъ,
Взвеселилъ мнѣ буйну голову!

Чѣмъ бы мнѣ тебя поблагодарствовать?
Не угодно ли жениться те въ синёмъ морѣ
Что на душечкѣ на красной дѣвушкѣ?“

Говорить Садкò купецъ, богатый гость:
„Надо мною волюшка твоя въ синёмъ морѣ.“

И пошелъ Поддонный Царь по красныхъ дѣвушекъ.

Говорить Садкӳ Царица да Поддонная:
„Ай же ты, Садкò купецъ, богатый гость!

Какъ начнетъ тебя женить Поддонный Царь,
Приведетъ онъ триста красныхъ дѣвушекъ,
Чтобы выбралъ ты княгинюшку по разуму,—