1819

КН. А. М. ГОРЧАКОВУ.

211

КН. А. М. ГОРЧАКОВУ.

Питомецъ модъ, большого свѣта другъ,
Обычаевъ блестящихъ наблюдатель,
Ты мнѣ велишь оставить мирный кругъ,
Гдѣ красоты безпечный обожатель,
Я провожу незнаемый досугъ.
Какъ ты, мой другъ, въ неопытныя лѣта,
Опасною прельщенный суетой,
Терялъ я жизнь, и чувства, и покой;
Но угорѣлъ въ чаду большого свѣта
И отдохнуть убрался я домой.
И, признаюсь, мнѣ во сто кратѣ милѣе
Младыхъ повѣсъ счастливая семья,
Гдѣ умѣ кипитъ, гдѣ въ мысляхъ воленъ я,
Гдѣ спорю вслухъ, гдѣ чувствую сильнѣе,
И гдѣ мы всѣ прекраснаго друзья, —
Чѣмъ вялое, бездушное собранье,
Гдѣ умѣ хранить невольное молчанье,
Гдѣ холодомъ сердца поражены,
Гдѣ Бутурлинъ невѣждъ законодатель,
Гдѣ Шёппингъ — царь, а скука — предсѣдатель,
Гдѣ глупостью единой всѣ равны.
Я помню сихъ дѣтей честолюбивыхъ,
Злыхъ безъ ума, безъ гордости спѣсивыхъ,
И, разглядѣвъ тирановъ модныхъ залѣ,
Чуждаюсь ихъ укоровъ и похвалѣ!..
Когда въ кругу Лаисъ благочестивыхъ
Затянутый невѣжда-генералъ
Красавицамъ изношеннымъ и соннымъ
Съ трудомъ острить французскій мадригалъ,
Глядя на всѣхъ съ нахальствомъ благосклоннымъ,
И всѣ вокругъ и дремлють, и молчатъ,
Крутятъ усы, иль шпорами бренчатъ,
Да изрѣдка съ улыбкою зѣваютъ —
Тогда, мой другъ, забытыхъ шалуновъ
Свобода, Вакхъ и музы угощаютъ.
Не слышу я въ то время острыхъ словъ,
Политики смѣшного лепетанья,
Не вижу я украшенныхъ глупцовъ,
Святыхъ невѣждъ, почетныхъ подлецовъ,

14*

218

ПЛАТОНИЗМЪ.

1820

Своеей покорствуя судьбу,
Восторги пылкие къ тебе
Нашли пустынную дорогу.
Я понял слабый жаръ очей,
Я понял взоръ полуоткрытый,
И поблѣднѣвшія лапиты,
И томность поступи твоей...
Твой богъ не полною отрадой
Своихъ поклонниковъ дарить;
Его таинственной наградой
Младая скромность дорожить;
Онъ любить сны воображенья,
Онъ терпить на дверяхъ замокъ,
Онъ другъ стыдливый наслажденья.
Онъ брать любви — но одинокъ.
Когда безсонницей унылой
Во тьмѣ ночной томился ты,
Онъ оживляетъ тайной силой
Твои неясныя мечты,
Вздыхаетъ нѣжно съ бѣдной Лидой
И гонить тихою рукой
И сны, внушенные Кипридой.
И сладкій, дѣвственный покой.
Въ уединенномъ упоеньѣ
Ты мыслишь обмануть любовь!
Напрасно — въ самомъ наслажденьѣ
Томился и вздыхаешь вновь!
Амуръ ужели не заглянетъ
Въ неосвященный твой пріотъ?
Твоя краса какъ роза вянетъ,
Минуты юности бѣгутъ...
Ужель мольба моя напрасна?
Забудь преступныя мечты:
Не вѣчно будешь ты прекрасна,
Не для себя прекрасна ты!

[Переводъ стихотворенія Парни. Другой переводъ этой-же пьесы, сдѣлан-
ный въ 1821 г. К. О. Рыл'евымъ, напечатанъ въ его «Сочиненіяхъ», изд.
1874, стр. 170.]

220

ОДА ВОЛЬНОСТЬ.

1820

Вездѣ неправедная власть
Въ сгущенной мглѣ предразсужденій,
Вездѣ неволи грозный геній
П къ славѣ роковая страсть.

Лишь тамъ — —
Не слышится людей стенанье,
Гдѣ крѣпко съ вольностью святой
Законовъ мощныхъ сечетанье.
Гдѣ всѣмъ простертъ ихъ твердый щитъ,
Гдѣ, сжатый вѣрными руками,
Гражданъ надъ равными главами
Ихъ мечъ безъ выбора скользитъ.

Гдѣ преступленье съ высока
Разится праведнымъ размахомъ;
Гдѣ неподкупна ихъ рука
Ни къ злату алчностью, ни страхомъ...

*)
Тебя въ свидѣтели зову,
О мученикъ опибокъ славныхъ.
За предковъ, въ шумѣ бурѣ недавнихъ,
Сложившій царскую главу!

Восходитъ къ смерти Людовикъ,
Въ виду безмолнваго потомства,
Челомъ развѣнчаннымъ приникъ
Къ кровавой плахѣ вѣроломства.
Молчитъ законъ, народъ молчитъ,
И лишь главу снесла сѣкира,
Какъ самовластная порфира
На галлахъ скованныхъ лежитъ...

Самовластительный злодѣй,
Тебя, твой родъ я ненавилку,
Твою погибель, смерть дѣтей
Съ свирѣпой радостью я вижу.
Читаю на твоемъ челѣ
Печать проклятія народы;
Ты — ужасъ неба, срамъ природы,
Упрекъ ты Богу на землѣ.

*) Пропущено 8 стиховъ.

222

НА АРАКЧЕЕВА. — ПОГАСЛО ДНЕВНОЕ СВѣТИЛО.

1820

II.

Холонъ — —!

Благодари свою судьбу:

Ты стоишь лавровъ Герострата,

Нль смерти нѣмца Коцебу...

[О графѣ А. Л. Аракчеевѣ (1769—1834) несколько любопытных свѣдений можно найти в «Записках о моей жизни» Н. И. Греча (Спб. 1886), стр. 247 и сл.]

* * *

Погасло дневное свѣтило;

На море синее вечерній палъ туманъ.

Шуми, шуми, послушное вѣтрило,

Волнуйся подо мной, угрюмый океанъ!

Я вижу берегъ отдаленный,

Земли полуденной волшебные края:

Съ волненьемъ и тоской туда стремлюсь я,

Воспоминаньемъ упоенный,

И чувствую: въ очахъ родились слезы вновь;

Душа кипитъ и замираетъ;

Мечта знакомая вокругъ меня летаетъ;

Я вспомнилъ прежнихъ лѣтъ безумную любовь,

И все, чѣмъ я страдалъ, и все, что сердцу мило,

Желаній и надеждъ томительный обманъ...

Лети, корабль, неси меня къ предѣламъ дальнымъ

По грозной прихоти обманчивыхъ морей,

Но только не къ брегамъ печальнымъ

Туманной родины моей,

Страны, гдѣ пламенемъ страстей

Впервые чувства разгорались,

Гдѣ музы нѣжныя мнѣ тайно улыбались,

Гдѣ рано въ буряхъ отцвѣла

Моя потерянная младость

224

О ДЪВА-РОЗА. -- ВИНОГРАДЪ.

1820

Сокрывъ уныніе мое,
Наслушаться рѣчей веселыхъ
И наглядѣться на нее.
Смотрю на всѣ ея движенья,
Внимаю каждый звукъ рѣчей,
И мигъ единый разлученья
Ужасенъ для души моей.

1820. Фрзуль.

[Такъ помѣчена эта слегія въ рукописи Рум. Музел. Въ лаписной же книжкѣ, хранящейся въ Имп. Публ. Б—кѣ, входитъ мак.очійтєшіе четверо-стишіе съ варіацтомъ послѣднихъ двухъ стиховъ:

И краткій мигъ уединенья
Неспосенъ для души моей

и съ помѣтою: 8 февраля 1821. Кіевъ.

Стихотвореніе это относится къ одной изъ дочерей ген. Раевскаго, Еленѣ Николаевнѣ; старшая ея сестра, Екатерина Николаевна, быила впослѣдствіи (1821) за М. О. Орлова (ср. письмо Пушкина къ В. Л. Давыдову, нач. анрѣя 1821, гдѣ онъ называетъ Орлова «обритымъ рекрутомъ Гименей»), а младшая, Марья Николаевна — за кн. Серг. Гр. Волконскаго — впослѣдствіи декабриста.]

* * *

О дѣва-роза, я въ оковахъ;
Но не стыжусь твоихъ оковъ:
Такъ соловей въ кустахъ лавровыхъ,
Пернатый царь лѣсныхъ пѣвцовъ,
Близъ розы гордой и прекрасной
Въ неволѣ сладостной живетъ,
И нѣжно пѣсни ей поетъ
Во мракѣ ночи сладострастной.

[Относится къ той же Е. Н. Раевской, какъ и предыдущее стихотвореніе.]

ВИНОГРАДЪ.

Не стану я жалѣть о розахъ,
Увядшихъ съ легкою весной;
Мнѣ милъ и виноградъ на лозахъ,
Въ кистяхъ созрѣвшій подъ горой,

1820

НЕРЕИДА. — РЪДБЕТЪ ОБЛАКОВЪ.

225

Краса моей долины злачной,
Отрада осени златой,
Продолговатый и прозрачный,
Какъ персты дѣвы молодой.

НЕРЕИДА.

Среди зеленыхъ волни, лобзающихъ Таврицу,
На утренней зарѣ я видѣлъ Нереиду.

Сокрытый межъ оливъ, едва я смѣлъ дохнуть:
Надъ ясной влагою полубогиня грудь
Младую, бѣлую какъ лебѣдь, воздымала
И пѣну изъ власовъ струею выжимала...

Каменка.

* * *

Рѣдѣтъ облаковъ летучая гняда.
Звѣзда печальная, вечерняя звѣзда!
Твой лучъ осеребрилъ увядшія равнины,
И дремлющій заливъ, и черныхъ скалъ вершины.
Люблю твой слабый свѣтъ въ небесной вышинѣ:
Онъ думы разбудилъ уснувшія во мнѣ.
Я помню твой восходъ, знакомое свѣтило,
Надъ мирною страной, гдѣ все для сердца мило,
Гдѣ стройно тополи въ долинахъ вознеслись,
Гдѣ дремлетъ нѣжный миртъ и темный кипарисъ,
И сладостно шумятъ таврическія волны.

Тамъ нѣкогда въ горахъ, сердечной думы полный,
Надъ моремъ я влачилъ задумчивую лѣнь,
Когда на хижины сходила ночи тѣнь
И дѣва юная во мглѣ тебя искала
И именемъ своимъ — подругамъ называла.

Каменка.

[Это и предыдущее стихотворенія написаны въ Каменкѣ, имѣніи Раевскихъ въ Читкинскомъ уѣздѣ Кіевской губ. и представляютъ воспоминанія о жизни поэта въ Крыму. Оно относится также къ Е. Н. Раевской, и Пушкинъ очень сердился на А. А. Бестужева за то, что тотъ безъ спроса напечаталъ эти стихи въ своей «Полярной Звѣздѣ» 1824. Въ изданіи 1826 г. онъ замѣнилъ таврическія волны полуденными и вмѣсто оливъ поставилъ деревъ,—съ цѣлью скрыть истинный смыслъ стихотворенія. См. т. VII, п. 57 и 68.]

СОЧ. А. С. ПУШКИНА. Т. І.

15

1820

ЭПИГРАММЫ. — ЧЕРНОВЫЕ НАВРОСКИ.

231

### 3.
На Ө. И. Толстого.

Въ жизни мрачной и презрѣнной
Былъ онъ долго погруженъ;
Долго всѣ концы вселенной
Осквернялъ развратомъ онъ.
Но, исправясь понемногу,
Онъ загладилъ свой позоръ,
И теперь онъ, слава Богу,
Только что картежный воръ.

[Михаилъ Трофимовичъ Каченовскій (1775—1842), академикъ и профессоръ московскаго университета, издатель «Вѣстника Европы» до самаго прекращенія этого журнала въ 1830 г., получилъ прозвище «Зоила» главнымъ образомъ за свои критическія статьи объ исторіи Карамзина, а затѣмъ и за нададки на новое направленіе въ литературѣ, во имя стараго классицизма, котораго рѣшительнымъ сторонникомъ онъ былъ. Представители новаго направлѣнія — кн. Вяземскій, Пушкинъ, Баратынскій и др. — не щадили его въ своихъ эпиграммахъ и журнальныхъ статьяхъ. Причину вражды кн. Вяземскій въ своей замѣткѣ «О двухъ статьяхъ, напечатанныхъ въ В. Европы» (Соч., І, 84) объясняетъ тѣмъ, что «Вѣстникъ Европы», съ тѣхъ поръ, какъ онъ составляемъ г. Каченовскимъ, седѣлался, какъ бы для оправданія сего выраженія, составомъ оскорбленій, изливаемыхъ щедрою рукою на имена, почтеннѣйшія въ области литературы нашей.»

Третья эпиграмма относится къ извѣстному своими приключеніями гр. ζεωδορύ Ивановичу Толстому, прозванному американцемъ, потому что онъ совершалъ вмѣстѣ съ Крузенштерномъ кругосвѣтное плаваніе. О немъ Пушкинъ упоминаетъ и въ посланіи къ Чаадаеву 1821. Его же изобразилъ Грибоѣдовъ въ «Горѣ отъ ума»:

> Ночной разбойникъ, дуэлистъ,
> Въ Камчатку сосланъ былъ, вернулся алеутомъ
> И крѣпко на руку нечистъ...]

## ЧЕРНОВЫЕ НАВРОСКИ.

* * *

*

Въ лѣсахъ Гаргаріи счастливой,
За ланью быстрой и пугливой
Стремится дикій Актеонъ.
Уже на чистый небосклонъ
Восходитъ блѣдная Діана —
И въ сумракѣ пускаетъ онъ
Стрѣлу послѣднюю колчана...

234

ДВВА. — ДЮНЕЯ.

1821

ДЪВА.

Я говорилъ тебя: страшился дѣвы милой!
Я зналъ: она сердца влечетъ невольной силой.
Неосторожный другъ, я зналъ: нельзя при ней
Иную замѣчать, иныхъ искать очей.
Надежду потерявъ, забывъ измѣны сладость,
Пылаетъ блопзь нея задумчивая младость;
Любимцы счастія, наперсники судьбы
Смиренно ей несутъ влюбленныя мольбы;
Но дѣва гордая ихъ чувства ненавидитъ
И, очи опустивъ, не внемлетъ и не видитъ.

ДЮНЕЯ.

Хромидъ въ тебя влюблень: онъ молодъ, и не разъ
Украдкою вдвоемъ мы замѣчали васъ;"
Ты слушаешь его, въ безмолвіи краснѣя;
Твой взоръ потупленный желаніемъ горитъ.
И долго послѣ, Дюнея,
Улыбку нѣжную лицо твое хранитъ.

[Такъ напечатано это стихотвореніе въ изд. 1826 г. Первоначально же оно было помѣщено въ «Новостяхъ Литературы» 1825 года, № 4, въ слѣдующемъ видѣ:

Антологическій отрывокъ.

Подруга милая, я знаю, отчего
Ты съ нынѣшней весной отъ нашихъ игр отстала!
Я тайну сердца твоего
Давно, повѣрь мнѣ, угадала:
Кларисъ въ тебя влюблень; онъ молодъ — и не разъ
Украдкою вдвоемъ я замѣчала васъ;
Ты слушаешь его въ безмолвіи, краснѣя,
Твой взоръ потупленный желаніемъ горитъ...
И долго послѣ, Галатея,
Улыбку нѣжную лицо твое хранитъ.

М. В. Юзефовичъ въ «Рук. Арх.» 1880, III, 440 разесказываетъ, что А. Н. Раевскій, которому Пушкинъ прочелъ это стихотворение, переродировалъ его при гостяхъ, читая второй стихъ: «Ты нынѣшней весной отъ нашихъ игр убрала.» Эта шутка заставила Пушкина отбросить начальное четвероцишіе.]

236

ЖЕЛАНЬЕ.

1821

Не смѣютъ лечь угрюмые снѣга?
Скажите мнѣ: кто видѣлъ край прелестный.
Гдѣ я любилъ, изгнанникъ неизвѣстный?

Златой предѣлъ, любимый край Эльвины!
Туда летятъ желанія мон.
Я помню горъ прибрежныя стремницы;
Прозрачныхъ водъ веселыя струп,
И тѣнь, и шумъ, и красныя долины.
Гдѣ бѣдныя простыхъ татаръ семьи,
Среди заботъ и съ дружбою взаимной,
Подъ кровлею живутъ гостепріимной.

Все мило тамъ красою безмятежной,
Все путника плѣнетъ и манитъ,
Какъ въ ясный день дорогою прибрежной
Привычный конь по склону горъ бѣжитъ.
Повсюду трудъ веселый и прилежный
Сады татаръ и нивы богатитъ,
Холмы цвѣтутъ, и въ листьяхъ винограда
Виситъ янтарь, ночныхъ пировъ отрада.

Все живо тамъ, все тамъ—очей отрада:
Въ тѣни оливъ уснувшія стада,
Вокругъ домовъ рѣшотки винограда,
Монастыри, селенья, города,
И моря шумъ, и говоръ водопада,
И средь валовъ бѣгущія суда,
И яркіе лучи златого Феба,
И синій сводъ полуденнаго неба.

Приду ли вновь, поклонникъ музъ и мина,
Забывъ молву и жизни суеты,
На берегахъ веселаго Салгира
Воспоминать души моей мечты?
И ты, моя задумчивая лира,
Ты, вѣрная пѣвица красоты,
Пѣвица нѣгъ, изгнанья и разлуки,
Найдешь ли вновь утраченные звуки?

И тамъ, гдѣ мпртъ шумитъ надъ тихой урной,
Увижу лѣ вновь, сквозь темные лѣса,

1821

КИНЖАЛЪ.

239

[Каменка—имѣніе Давыдовыхъ и Раевскихъ въ Чигиринскомъ уѣздѣ, Кіев- ской губ. Мать старица Раевскаго, урожденная графиня Самойлова, была во второмъ бракѣ за Давыдовымъ, отъ котораго имѣла двухъ сыновей, Александра и Василия Львовичей.—«Элегія» написана вслѣдъ за окончаніемъ «Кавказскаго Плѣнника», помѣченнаго въ рукописи 20-мъ февраля.]

КИНЖАЛЪ.

Свободы тайный стражъ, карающій кинжалъ
Послѣдній судія позора и обиды!
Для рукъ безсмертной Немезиды
Лемносскій богъ тебя сковалъ.

Какъ адскій лучъ, какъ молнія боговъ,
Нѣмое лезвіе злодѣю въ очи блещетъ,
И, озpirаясь, онъ трепещетъ
Среди своихъ пировъ.

Вездѣ его найдетъ ударъ надежный твой:
На сушѣ, на моряхъ, во храмѣ, подъ шатрами,
За потаенными замками,
На ложѣ нѣгъ, въ семьѣ родной.

Шумить подъ Кесаремъ завѣтный Рубиконъ,
Державный Римъ упалъ, главой поникъ законъ,
Но Брутъ возсталъ вольнолюбивый...
Ты Кесаря сразулъ—и мертвъ объемлетъ онъ
Помпея мраморъ горделивый.

Гдѣ Зевса громъ молчитъ, гдѣ дремлетъ мечъ закона,
Свершитель ты проклятій и надеждъ;
Таишься ты подъ сѣнью трона,
Подъ блескомъ праздничныхъ одеждъ.

Исчадье мятежа подъемлетъ злобный крикъ;
Презрѣнный, мрачный и кровавый
Надъ трупомъ вольности безглавой
Палачъ уродливый возникъ *).

*) Маратъ.

240

П. А. КАТЕНИНУ.

1821

Апостолъ гибели, усталому Анду
Перстомъ опъ жертвы пазначалът;
Но высшій судъ ему посулать
Тебя и дѣву-Эвмениду... *)

О юны праведникъ, избранникъ роковой,
О Зандъ **), твой вѣкъ утасть на плахъ;
Но добродѣтели святой
Остался гласъ въ казненномъ прахѣ.

Въ твоей Германіи ты вѣчной тѣнью сталъ,
Грозя бѣдой преступной силѣ —
И на торжественной могилѣ
Горить безъ надписи кинжалъ.

[Написанъ черезъ годъ послѣ высылки поэта изъ Петербурга. Всеми нами объ этомъ стихотвореніп четыре года спустя, Пушкинъ писалъ Экуковскому: «Кинжалъ не протилъ правительства писалъ, и хоть стихи и не совѣтъ чисты въ отношеніпія слога, по намѣреніе въ нихъ безгрѣшно» (см. въ VII томѣ, и. 116). Въ настоящемъ изданіпъ это стихотвореніе неправлено по авторрафу П. П. В—ки.]

## П. А. КАТЕНИНУ.

Кто мнѣ пришлетъ ея портретъ,
Черты волшебницы прекрасной?
Талантовъ обожатель страстный,
Я прежде былъ ея поэтъ.
Съ досады, можетъ быть, неправой,
Когда одна въ дыму кадилъ
Красавица блистала славой,
Я свистомъ гимны заглушилъ.
Погибни, злобы мигъ единый,
Погибни, лиры ложный звукъ:
Она виновна, милый другъ,
Предъ Селименой и Моиной.

*) Шарлота Кордэ.

**) Студентъ Карлъ Зандъ, убившій 23 марта 1819 г. изъвѣстія по писателіи Августа Коцебу, казненъ 26 мая 1820 г.

1821

ЧААДАЕВУ.

241

Такъ легкомысленной душой,
О боги, смертный васъ поносить;
Но вскорѣ трепетной рукой
Вамъ жертвы новыя приносить.

5 апрѣли.

[Павелъ Александровичъ Катенинъ (1792—1853), одинъ изъ друзей Пушкина, известный въ свое время театраль, драматическій писатель и критикъ. Разсказъ его о первомъ знакомствѣ съ Пушкинымъ, въ 1818 г., см. въ Мат., 50—51; замѣтка Пушкина о его сочиненіяхъ — въ V томѣ настоящаго изданія, 192. Въ этомъ стихотвореніи Пушкинъ извиняется за рѣзкую эпиграмму, которою онъ встрѣтилъ дебюты А. М. Колосовой, см. выше, стр. 213]

ЧААДАЕВУ.

Въ странѣ, гдѣ я забылъ тревоги прежнихъ лѣтъ,
Гдѣ прахъ Овидіевъ пустынный мой сосѣдъ,
Гдѣ слава для меня предметъ заботы малой,
Тебя недостаетъ душѣ моей усталой.
Врагу стѣнительныхъ условій и оковъ,
Нетрудно было мнѣ отвыкнуть отъ пировъ,
Гдѣ праздный умъ блеститъ, тогда какъ сердце дремлетъ
И правду пылкую приличій хладъ объемлетъ.
Оставя шумный кругъ безумцевъ молодыхъ,
Въ изгнаніи моемъ я не жалѣлъ о нихъ;
Вздохнувъ, оставилъ я другія заблужденья,
Враговъ моихъ предалъ проклятію забвенья,
И сѣти разорвавъ, гдѣ бился я въ плѣну,
Для сердца новую вкушаю типину.
Въ уединеніи мойselfравный геній
Позналъ и тихій трудъ, и жажду размышленій;
Владѣю днемъ моимъ; съ порядкомъ друженъ умъ;
Учусь удерживать вниманье долгихъ думъ;
Ищу вознаградить въ объятіяхъ свободы
Мятежной младостью утраченные годы,
И въ просвѣщеніи стать съ вѣкомъ наравнѣ.
Богини мира, вновь явились музы мнѣ
И независимымъ досугамъ улыбнулись;
Цѣвницы брошенной уста мои коснулись;
Старинный звукъ меня обрадовалъ — и вновь

СОЧ. А. С. ПУШКИНА. Т. І.

16

242

ЧААДАЕВУ.

1821

Пою мои мечты, природу и любовь,
И дружбу върную, и милые предметы,
Плѣнявшіе меня въ младенческія лѣты,
Въ тѣ дни, когда еще незнаемый никѣмъ,
Не зная ни заботъ, ни цѣли, ни системъ,
Я пѣньемъ оглашалъ пріютъ забавъ и лѣни
И царско сельскія хранительныя сѣни.
Но дружбы нѣтъ со мной: печальный вижу я
Лазурь чужихъ небесъ, полдневные края;
Ничто не замѣнить единственнаго друга:
Ни музы, ни труды, ни радости досуга.
Ты былъ цѣлителемъ моихъ душевныхъ силъ;
О неизмѣнный другъ, тебѣ я посвятилъ
И краткій въкъ, уже испытанный судьбою,
И чувства, можетъ быть, спасенныея тобою!
Ты сердце зналъ мое во цвѣтѣ юныхъ дней;
Ты видѣлъ, какъ потомъ въ волненіи страстей
Я тайно изнывалъ, страдалецъ утомленный;
Въ минуту гибели надъ бездной потаенной
Ты поддержалъ меня недремлющей рукой;
Ты другу замѣнилъ надежду и покой;
Во глубину души вникая строгимъ взоромъ,
Ты оживлялъ ее совѣтомъ иль укоромъ;
Твой жаръ восплиamenялъ къ высокому любовь;
Терпѣнѣе смѣлое во мнѣ рождалось вновь;
Ужъ голосъ клеветы не могъ меня обидѣть:
Умѣлъ я презирать, умѣя ненавидѣть.
Что нужды было мнѣ въ торжественномъ судѣ
Холопа знатнаго, невѣжды при звѣздѣ,
Или (философа, который въ прежни лѣта
Развратомъ изумилъ четыре части свѣта,
Но просвѣтивъ себя, загладилъ свой позоръ,
Отвыкнулъ отъ вина и сталъ картежный воръ? *)
Ораторъ Мужниковъ, никѣмъ не замѣчаемъ,
Мнѣ мало досаждалъ своимъ невиннымъ лаемъ. **)

*) Относится къ гр. Θ. Τοιστому—американцу. Ср. выше, стр. 231.

**) М. Т. Каченовскій подписывалъ нѣкоторыя свои критическія замѣтки въ Вѣстн. Европы псевдонимомъ «Лужницкій старецъ» (Лужники—часть Москвы, гдѣ онъ жилъ). Этотъ псевдопимъ вызвалъ впослѣдствіи цѣлую книгу: «Разсказы Лужницкаго старца и мои воспоминанія о немъ». М. 1828, in 12°, 125 стр. О ней см. Моск. Телегр., ч. ХХ, № 8, стр. 512. Въ письмѣ къ кн. П. А. Вяземскому отъ 2 января 1822 г. (см. т. VII, п. 20), Пушкинъ замѣчаетъ: «Ежели я задѣлъ Каченовскаго въ посланіи къ Чаадаеву, то это не изъ ненависти къ

244

КЪ МОЕЙ ЧЕРНИЛЬНЦЪ.

1821

И праздничный бокалъ!
Подъ сѣнью хаты скромной,
Въ часы печали томной,
Была ты предо мной
Съ лампадой и мечтой.
Въ минуты вдохновенья
Къ тебе я прибѣгалъ,
И музу призывалъ
На пиръ воображенья.
Прозрачный легкій дымъ
Носился надъ тобою,
ІІ съ трепетомъ живымъ
Въ немъ быстрой чередою

Сокровища мои
На днѣ твоемъ таятся.
Тебя я посвятилъ
Занятіямъ досуга,
И съ лѣнью примирилъ:
Она — твоя подруга!
Съ тобой успѣхъ узналъ
Отшельникъ неизвѣстный...
Завѣтный твой кристалъ
Хранитъ огонь небесный;
И подъ вечеръ, когда
Перо по книжкѣ бродить,
Безъ всякаго труда
Оно въ тебе находится.
Концы моихъ стиховъ
И вѣрность выраженья,
То звуковъ или словъ
Нежданное стечение,
То ъдкой шутки соль,
То (тутъ же) слогъ суровый,
То странность риемъ новой,
Неслыханной дотоль.
Любовница свободы,
Ты съ нею заодно
Прославила вино
И прелести природы;

*) Здѣсь въ рукописи недостаетъ листа.

1821

КЪ МОЕЙ ЧЕРНИЛЬНИЦА.

245

Ты смѣху обрекла
Пустыхъ любимцевъ моды
И рѣчи, и дѣла.
Съ глупцовъ сорвавъ одежду,
Я весело клеймилъ
Зоила и невѣжду
Пятномъ твоихъ чернильъ...
Но ихъ не разводилъ
Ни тайной злости пѣной,
Ни ядомъ клеветы —
И сердца простоты
Ни лестью, ни измѣной
Не замарала ты.
Безпечный сынъ природы,
Пока златые годы
Въ забвеньѣ трачу я,
Со мною неразлучно
Живи благополучно,
Наперница моя!
Но здѣсь, на лонѣ лѣни
Я слышу нѣжны пени
Заботливыхъ друзей...
Ужели ихъ забуду,
Друзей души моей,
И имъ невѣренъ буду?
Оставь, оставь порой
Привычныя затѣи,
И дактиль, и хореи,
Для прозы почтовой.
Минуты хладной скуки,
Сердечной пустоты,
Уныніе разлуки,
Всегдашнія мечты,
Мои надежды, чувства
Безъ лести, безъ искусства
Бумагѣ передай...
Болтливостью небрежной
И вѣтреной, и нѣжной
Ихъ сердце утѣшай...

Когда же берегъ ада
Навѣкъ меня возьметъ,

248

Н. С. АЛЕКСЕЕВУ.

1821

НИКОЛАЮ СТЕП. АЛЕКСЕЕВУ.

Мой милый, какъ несправедливы
Твоп ревнивыя мечты:
Я позабылъ любви призывы
И плѣнъ опасной красоты;
Свободы другъ миролюбивый,
Въ толпѣ красавицъ молодыхъ,
Я, равнодушный и плѣнный,
Своихъ боговъ не вижу въ нихъ.
Ихъ томный взоръ, привѣтный лепетъ
Уже не властны надо мной.
Забыло сердце нѣжный трепетъ
И пламя юности живой.
Теперь ужъ мнѣ влюбиться трудно,
Вздыхать — неловко и смѣшно,
Надеждѣ вѣрить — безразсудно,
Мужей обманывать — грѣшно.
Прошелъ веселый жизни праздникъ!
Какъ мой задумчивый проказникъ,
Какъ Баратынскій, я твержу:
«Нельзя ль найти подруги нѣжной?
Нельзя ль найти любви надежной?»
И ничего не нахожу.
Оставя счастья призракъ ложный,
Безъ упоительныхъ страстей,
Я сталъ наперсникъ осторожный
Моихъ неопытныхъ друзей.
Вдали штыковъ и барабановъ
Такъ точно старый инвалидъ
Встрѣчаетъ молодыхъ улановъ
И имъ о битвахъ говоритъ *).
Когда любовникъ изступленный,
Тоскуя, плачетъ предо мной,
И для красавицы надменной
Клянется жертвовать собой;
Когда въ жару своихъ желаній
Съ восторгомъ изъясняетъ онъ

*) Послѣднихъ четырехъ стиховъ Пушкинъ не включилъ въ печатный текстъ посланія, но въ рукописи они не зачеркнуты, почему мы и возстановили ихъ.

1821

Н. С. АЛЕКСЕВУ.

249

Неясныхъ, темныхъ ожиданій
Обманчивый, но сладкій сонъ,
И крѣпко руку сжавъ у друга,
Клянетъ ревниваго супруга
Или докучливую мать:
Его безумнымъ увѣреннямъ
И поминутнымъ повтореньямъ
Люблю съ участіемъ внимать;
Я льщу слѣпой его надеждѣ,
Я молодъ юностью чужой,
И говорю: такъ было прежде
Во время оно и со мной.

[Послѣ заключительного стиха зачеркнуто:

Я былъ рожденъ для наслажденья;
Въ моей утраченной веснѣ
Какъ мало нужно было мнѣ
Для милыхъ сновъ воображенья!
Зачѣмъ же въ цвѣтѣ юныхъ лѣтъ
Мнѣ стало чуждо сладострастье,
Зачѣмъ же вдругъ увяло счастье
И ни къ чему стремленья нѣтъ?
И что жь? Измѣной хладнокровной
Я ль стану дружеству вредить
И снова тактики любовной
Уроки хитрые твердить?
Нѣтъ, милый! Если голосъ томный,
Обманъ улыбки, нѣжный взоръ,
Умильный видъ печали скромной
Тобой владѣютъ до сихъ поръ, —
Люби, ласкай твои желанья,
Надеждѣ, сердцу слѣпо вѣрь...
Увы! Пройдутъ любви мечтанья —
И будешь то, чѣмъ я тепері!

Николай Степанович Алексѣева позвакомился и близко сошелся съ Пуш-
кинымъ въ Кишиневѣ, гдѣ онъ служилъ при ген. Инзовѣ. По словамъ И. П.
Липранди («Р. Арх.» 1866, 1223), онъ изъ числа мѣстныхъ чиновниковъ былъ
одинъ, въ лицѣ котораго Пушкинъ могъ видѣть въ Кишиневѣ подобіе образован-
нымъ столичнымъ людямъ, къ обществу которыхъ онъ привыкъ. Письма Алек-
сѣева къ Пушкину напечатаны П. И. Бартеневымъ въ сборникѣ А. С.
Пушкинѣ, І, 81—86; въ одномъ изъ нихъ Алексѣева сѣтуетъ на пропуски, съ
какими посланіе Пушкина явилось въ печати (въ «Полярной Звѣздѣ» 1825 г.,
подъ заглавіемъ: «Къ А—ву»): «Я намѣренъ объяснить тѣбѣ давнишнее мое
неудовольствіе на ценсуру и на издателей: литера А не показываетъ еще Алек-
сѣева, а выкинутые лучшіе стихи спортили всю пьесу. Именемъ всего прошу
тебя, исправь эту ошибку; мое самолюбивое желаніе было, чтобъ чрезъ нѣ-
сколько лѣтъ сказали: Пушкинъ былъ пріятель Алексѣева, который, не рав-
няясь съ нимъ ни въ славѣ, ни въ познаніяхъ, превосходилъ всѣхъ чувствами
привязанности къ нему.»]

250

ГРОБЪ ЮНОШИ.

1821

ГРОБЪ ЮНОШИ.

Сокрылся онъ,
Любви, забавъ питомецъ нѣжный;
Кругомъ него глубокій сонъ
И хладъ могилы безмятежной...

Любилъ онъ игры нашихъ дѣвъ,
Когда весной въ тѣни деревъ
Онъ кружились на свободѣ;
Но ныньче въ рѣзвомъ хороводѣ
Не слышень ужъ его приспѣвъ.

Давно ли старцы любовались
Его веселостью живой,
Полупечально улыбались
И говорили межъ собой:
«И мы любили хороводы,
Блистали такъ же въ насъ умы:
Но погоди, приспѣютъ годы,
И будешь то, что нынѣ мы;
Какъ намъ, о міра гость игривый,
Тебѣ постынетъ бѣлый свѣтъ;
Теперь играй...» Но старцы живы,
А онъ увялъ во цвѣтѣ лѣтъ.
И безъ него друзья пируютъ,
Другихъ ужъ полюбить успѣвъ;
Ужъ рѣдко, рѣдко имеютъ
Его въ бесѣдѣ юныхъ дѣвъ.
Изъ милыхъ женъ, его любившихъ,
Одна, быть можетъ, слезы льетъ,
И память радостей почившихъ
Привычной думою зоветь...
Къ чему?

Надъ ясными водами
Гробницы мирною семьей,
Подъ наклоненными крестами,
Таятся въ рощѣ вѣковой.
Тамъ, на краю большой дороги,
Гдѣ липа старая шумить,

252

НАПОЛЕОНЪ.

1821

Давно ли царства упадали
При громахъ силы роковой?
Послушны волѣ своенравной,
Бѣдой шумѣли знамена,
И налагалъ яремъ державный
Ты на земныя племена.

Когда, надеждой озаренный,
Отъ рабства пробудился міръ,
И галлъ десницей разъяренной
Низвергнулъ ветхій свой кумиръ;
Когда на площади мятежной
Во прахѣ царскій трупъ лежалъ,
И день великій, неизбѣжный,
Свободы яркій день вставалъ;

Тогда, въ волненьѣ бурь народныхъ,
Предвидя чудный свой удѣлъ,
Въ его надеждахъ благородныхъ
Ты человѣчество презрѣлъ.
Въ свое погибельное счастье
Ты дерзкой вѣровалъ душой;
Тебя плѣняло самовластье
Разочарованной красой.

И обновленнаго народа
Ты буйность юную смирилъ;
Новорожденная свобода,
Вдругъ онѣмѣвъ, лишилась силъ.
Среди рабовъ до упоенья
Ты жажду власти утолилъ,
Помчалъ къ боямъ ихъ ополченья,
Ихъ цѣпи лаврами обвилъ.

И Франція, добыча славы,
Плѣненный устремила взоръ,
Забывъ надежды величавы,
На свой блистательный позоръ.
Ты велъ мечи на пиръ обильный;
Все пало съ шумомъ предъ тобой:
Европа гибла; сонъ могильный
Носился надъ ея главой.

1821

НАПОЛЕОНЪ.

253

Сбылось! Въ величіи постыдномъ
Ступилъ на грудь ея колоссъ!
Тильзить—при звукѣ семъ обидномъ
Теперь не поблѣднѣетъ россъ—
Тильзить надменнаго героя
Послѣдней славою вѣнчалъ,
Но скучный миръ, но хладъ покоя
Счастливца душу волновалъ.

Надменный, кто тебя подвигнулъ?
Кто обуялъ твой дивный умъ?
Какъ сердца русскихъ не постигнулъ
Ты съ высоты отважныхъ думъ?
Великодушнаго пожара
Не предузнавъ, ужъ ты мечталъ,
Что мира вновь мы ждемъ какъ дара;
Но поздно русскихъ разгадалъ...

Россія, бранная царица *),
Воспомни древнія права!
Померкни, солнце Австерлица!
Пылай, великая Москва!
Настали времена другія:
Исчезни, краткій нашъ позоръ!
Благослови Москву, Россія! **)
Война — по гробъ нашъ договоръ.

Оцѣпѣнѣлыми руками
Схвативъ желѣзный свой вѣнецъ,
Онъ бездну видитъ предъ очами,
Онъ гибнетъ, гибнетъ наконецъ.
Бѣжать Европы ополченья;
Окровавленные снѣга
Провозгласили ихъ паденье,
И таетъ съ ними слѣдъ врага.

И все какъ буря закипѣло;
Европа свой расторгла плѣнъ;
Вослѣдъ тирану полетѣло,

*) Вар. На Гусь! Возстань, илеменъ царица!

**) Вар. Въ Москвѣ не царь, въ Москвѣ — Россія!

254

НАПОЛЕОНЪ.

1821

Какъ громъ, проклятіе плементъ,
ІІ длань народной Немезиды
Подъяту видить великанъ:
И до послѣдней всѣ обиды
Отпlichtы тѣ, тиранъ!

Пскуплены его стяжанья
ІІ зло воинственныхъ чудесъ
Тоскою душнаго изгнанья,
Подъ сѣнью чуждою небесъ.
И знойный островъ заточенья
Полнощный парусъ посѣтить,
И путникъ слово примиренья
На ономъ камнѣ начертить,

Гдѣ, устремивъ на волны очи,
Изгнанникъ помнилъ звукъ мечей,
И льдистый ужасъ полуночи,
ІІ небо Франціи своей;
Гдѣ иногда, въ своей пустынѣ
Забывъ войну, потомство, тронъ,
Одинъ, одинъ, о миломъ сынѣ
Въ уныньѣ горькомъ думалъ онъ.

Да будетъ омраченъ позоромъ
Тотъ малодушный, кто въ сей день
Безумнымъ возмутить укоромъ
Его развѣнчанную тѣнь!
Хвала!... Онъ русскому народу
Высокій жребій указалъ,
И міру вѣчную свободу
Изъ мрака ссылки завѣщалъ.

Юль. 1821.

[Въ черновой рукописи этому стихотворенію предшествуетъ следующая программа: «Народы спрашиваютъ: тотъ ли, который... Гдѣ онъ?.. Утасъ тотъ, который то и то—и Россію... Но да не ущеркнетъ его русскій... Россія славна — бѣдная Франція въ униженіи... Онъ объ ней мыслилъ... Островъ Елены—тамъ онъ думалъ объ Россіи...»

Впослѣдствіи Пушкинъ, видимо, желалъ еще разъ вернуться къ этому предмету; въ одной изъ его тетрадей 1824 года остался черновой набросокъ, начинаящійся стихами:

«Зачѣмъ ты посланъ былъ, и кто тебя послалъ?

Чего, добра иль зла, ты чудный былъ свершитель,
Земли чудесный посѣтитель?..»

256

Къ ***

1821

Когда меня навѣкъ обыметъ смертный сонъ,

Надъ урною моей промолви съ умиленьемъ:

«Онъ мною былъ любимъ; онъ мнѣ былъ одолжень

И пѣсенъ, и любви послѣднимъ вдохновеньемъ.»

23 августа.

[Это и следующее стихотворенія относятся къ княгинѣ Марии Аркадьевиѣ Голицыной, урожденной Суворовой.]

Къ ***,

Мой другъ, забыты мной следы минувшихъ лѣть
И младости моей мятежное теченье.

Не спрашивай меня о томъ, чего ужъ нѣтъ,

Что было мнѣ дано въ печаль и въ наслажденье,

Что я любилъ, что измѣнило мнѣ.

Пускай я радости вкушаю невполнѣ;

Но ты, невинная, ты рождена для счастья,

Безпечно вѣрь ему, летучій мигъ лови:

Душа твоя жива для дружбы, для любви,

Для поцѣлуевъ сладострастья;

Душа твоя чиста: унынье чуждо ей;

Свѣтла, какъ ясный день, младенческая совѣсть;

Къ чему тебѣ внимать безумства и страстей

Незанимательную повѣсть?

Она твой тихій умъ невольно возмутить;

Ты слезы будешь лить, ты сердцемъ содрогнешься;

Довѣрчивой души безопасность улетитъ,

И ты моей любви, быть можетъ, ужаснешься.

Быть можетъ, навсегда... Нѣтъ, милая моя,

Лишиться я боюсь послѣднихъ наслажденій.

Не требуй отъ меня опасныхъ откровеній:

Сегодня я люблю, сегодня счастливъ я!

24—25 августа.

1821

ВОЙНА.

257

ВОЙНА.

Война!.. Подъяты наконецъ,
Шумять знамена бранной чести!
Увижу кровь, увижу праздникъ мести;
Засвищетъ в кругъ меня губительный свинецъ!

И сколько сильныхъ впечатлѣній
Для жаждущей души моей:
Стремленье бурныхъ ополченій,
Тревоги стана, звукъ мечей,
И въ роковомъ огнѣ сраженій
Паденье ратныхъ и вождей!
Предметы гордыхъ пѣснопѣній
Разбудятъ мой уснувшій геній.

Все ново будетъ мнѣ: простая сѣнь шатра,
Огни враговъ, ихъ чуждое взыванье,
Вечерній барабанъ, громъ пушки, визгъ ядра
И смерти грозной ожиданье.

Родишься ль ты во мнѣ, слѣпая славы страсть,
Ты, жажда гибели, свирѣпый жаръ героевъ?
Вѣнокъ ли мнѣ двойной достанется на часть?
Кончину ль темную судилъ мнѣ жребій боевъ,
И все умретъ со мной: надежды юныхъ дней,
Священный сердца жаръ, къ высокому стремленье,
Воспоминаніе и брата, и друзей,
И мыслей творческихъ напрасное волненье,
И ты, и ты, любовь?... Ужель ни бранный шумъ,
Ни ратные труды, ни ропотъ гордой славы —
Ничто не заглушитъ моихъ привычныхъ думъ?

Я таю, жертва злой отравы:
Покой бѣжитъ меня; нѣтъ власти надъ собой,
И тягостная лѣнь душою овладѣла...

Что жъ медлить ужасъ боевой?
Что жъ битва первая еще не закипѣла?

29 ноября.

[Написано по поводу начинавшейся борьбы грековъ за независимость.]

СОЧ. А. С. ПУШКИНА. Т. І.

17

258

КЪ ОВИДЮ.

1821

КЪ ОВИДЮ.

Овидій, я живу близь тихихъ береговъ,
Которымъ изгнанныхъ отеческихъ боговъ
Ты нѣ когда принесъ и пепелъ свой оставилъ.
Твой безотрадный плачъ мѣ ста сіи прославилъ:
Н лиры нѣ жный гласъ еще не онѣ мѣ лъ;
Еще твоей молвой наполненъ сей предѣ лъ.
Ты живо впечатлѣ лъ въ моемъ воображеньѣ
Пустыню мрачную, поэта заточенье,
Туманный сводъ небесъ, обычные снѣ га
И краткой теплотой согрѣ тые луга.
Какъ часто, уchlеченъ унылыхъ струнъ игрою,
Я сердцемъ слѣ довалъ, Овидій, за тобою:
Я видѣ лъ твой корабль игралищемъ валовъ,
И якорь, верженный близь дикихъ береговъ,
Гдѣ ждетъ пѣ вца любви жестокая награда.
Тамъ нивы безъ тѣней, холмы безъ винограда;
Рожденные въ снѣ гахъ для ужасовъ войны,
Тамъ хладной Скиоіи свирѣ пые сыны,
За Истромъ утаясь, добычи ожидаютъ,
И селамъ каждый мигъ набѣ гомъ угрожаютъ.
Преграды нѣ тъ для нихъ: въ волнахъ они плывутъ,
И по лѣ ду звучному безтрепетно идутъ.
Ты самъ (дивись, Назонъ, дивись судьбѣ превратной!),
Ты, съ юныхъ лѣ тъ презрѣ въ волненье жизни ратной,
Привыкнувъ розами вѣ нчать свои власы
И въ нѣ гѣ провождать безпечные часы,
Ты будешь принужденъ взложить и шлемъ тяжелый,
И грозный мечъ хранить близь лиры оробѣ лой.
Ни дочерь, ни жена, ни вѣ рный сонмъ друзей,
Ни музы, легкія подруги прежнихъ дней,
Изгнаннаго пѣ вца не усладятъ печали.
Напрасно граціи стихи твои вѣ нчали,
Напрасно юноши пхъ помнятъ наизусть:
Ни слава, ни лѣ та, ни жалобы, ни грусть,
Ни пѣ сни робкія Октавія не тронутъ:
Дни старости твоей въ забвеніи потонутъ.
Златой Италіи роскошный гражданинъ,
Въ отчизнѣ варваровъ безвѣ стенъ и одинъ,
Ты звуковъ родины вокругъ себя не слышишь;

1821

КЪ ОВИДЮ.

259

Ты въ тяжкой горести далекой дружбе пишешь:
«О, возвратите мнѣ священный градъ отцовъ
И тѣни мирныя наслѣдственныхъ садовъ!
О други, Августу мольбы мои несите!
Карающую длань слезами отклоните!
Но если гнѣвный богъ досель неумолимъ ¹),
И вѣкъ мнѣ не видать тебя, великій Римъ —
Послѣднею мольбой смягчая рокъ ужасный,
Приближьте хоть мой гробъ къ Италіи прекрасной!»
Чье сердце хладное, презрѣвшее харитъ,
Твое уныніе и слезы укоритъ?
Кто въ грубой гордости прочтетъ безъ умиленья
Сіи элегіи — послѣднія творенья,
Гдѣ ты свой тщетный стонъ потомству передалъ?

Суровый славянинъ, я слезъ не проливалъ,
Но понимаю ихъ. Изгнанникъ самовольный,
И свѣтомъ, и собой, и жизнью недовольный,
Съ душой задумчивой, я нынѣ посѣтилъ
Страну, гдѣ грустный вѣкъ ты нѣ когда влачилъ.
Здѣсь, ожививъ тобой мечты воображенья,
Я повторялъ твои, Овидій, пѣснопѣнья,
И ихъ печальныя картины повѣрялъ;
Но взоръ обманутымъ мечтаньямъ измѣнялъ.
Изгнаніе твое плѣняло втайнѣ очи,
Привыкшія къ снѣгамъ угруюмой полуночи.
Здѣсь долго свѣтится небесная лазурь;
Здѣсь кратко царствуетъ жестокость зимнихъ бурь.
На скиескихъ берегахъ переселенецъ новый,
Сынѣ юга, виноградъ блистаетъ пурпуровый.
Ужъ пасмурный декабрь на русскіе луга
Слоями разстилалъ пушистые снѣга;
Зима дышала тамъ; а съ вешней теплотою
Здѣсь солнце ясное катилось надо мною;
Младою зеленью пестрѣлъ увядшій лугъ;
Свободныя поля взрывалъ ужъ ранній плугъ;
Чуть вѣялъ вѣтерокъ, подъ вечеръ холодѣя;
Едва прозрачный ледъ, надъ озеромъ тускнѣя,
Кристалломъ покрывалъ недвижныя струи.

¹) Овидій провелъ 9 лѣтъ въ своемъ изгнаніи, а не 20, какъ говорить Шатобріанъ. (Примѣч. Пушкина).

17*

266

ЧЕРНОВЫЕ НАВРОСКИ.

1821

* * *

Въ Юрзуфѣ бѣдный мусульманъ
Недавно жилъ, съ дѣтьми, съ женою;
Душевно почиталъ священный Алкоранъ
И счастливъ былъ своей судьбою.
Мехметъ (такъ звался онъ) прилежно цѣлый день
Смотрѣлъ за ульями, за стадомъ
И за домашнимъ виноградомъ,
Не зная, что такое лѣнь;
Жену свою любилъ; Фатима это знала
И каждый годъ дѣтей она рожала.
Но у татаръ ужь такъ заведено,
По-нашему, друзья, хоть это и смѣшно.
Фатима разъ — она была тогда брюхата— *)
А каждый вѣдаетъ, что въ эти времена
И даже самая степенная жена
Имѣетъ прихоти, то эти. то другія,
И Боже упаси, какія! —
Фатима говоритъ умильно муженьку:
«Мой другъ, мнѣ хочется ужасно каймаку!
«Повѣрь, теряю я разсудокъ,
«Во мнѣ такъ и горить желудокъ,
«Я не спала всю ночь, и посмотрі. душа.
«Сегодня вѣрно я совсемъ нехороша!
«Всего мнѣ должно опасаться:
«Не смѣю даже почесаться, —
«А то родится дочь съ отмѣткой на носу...
«Такой я муки не снесу!
«Любезный, миленький, красивый мой дружочекъ!
«Достань мнѣ каймаку хоть крохотный кусочекъ!»
Мехметъ разнѣжился, собрался,
. . . . . . . . . завязалъ,
Поцѣловалъ жену . . . . . . .
П въ ближнюю деревню побѣжалъ,
Чтобы порадовать больную...
Не шелъ онъ, а летѣлъ. За то въ обратный путь

*) Эти слова въ рукописи исправлены, но поправка не поддается про-
чтенію:

Она въ то время
Несла . . . . бремя.

272

ПРИМѣТЫ. — ДРУЗЬЯМЪ.

1822

Минутныхъ жизни впечатлѣній
Не сохранить душа моя:
Не буду вѣдать сожалѣній,
Тоску любви забуду я...

ПРИМѣТЫ.

Старайся наблюдать различныя примѣты.
Пастухъ и земледѣлъ въ младенческія лѣты,
Взглянувъ на небеса, на западную тѣнь,
Умѣютъ ужъ предречь и вѣтръ, и ясный день,
И майскіе дожди, младыхъ полей отраду,
И мразовъ ранній хладъ, опасный винограду.
Такъ, если лебеди, на лонѣ тихихъ водъ
Шлескаясь вечеромъ, окличутъ твой приходъ,
Иль солнце яркое зайдетъ въ печальны тучи,
Знай: завтра сонныхъ дѣвъ разбудить дождь ревучій,
Иль бьющій въ окна градъ, а ранній селянинъ,
Готовясь ужъ косить высокій злакъ долинъ,
Услыша бурри шумъ, не выйдетъ на работу
И погрузится вновь въ лѣнивую дремоту.

[Къ 1822 году отнесено самимъ Пушкинымъ, въ сохранившемся собственно-
ручномъ перечнѣ стихотвореній этого года.]

ДРУЗЬЯМЪ.

Вчера былъ день разлуки шумной,
Вчера былъ Вакха буйный пиръ,
При кликах юности безумной,
При громѣ чашѣ, при звукѣ лирѣ.

Такъ, музы васъ благословили,
Вѣнками свыше осѣня,
Когда вы, други, отличили
Почстной чашею меня.

274

ПЪСНЬ О ВЪЩЕМЪ ОЛЕГЪ.

1822

«Мы вольныя птицы; пора, братъ, пора!
Туда, гдѣ за тучей бѣлѣеть гора.
Туда, гдѣ синьютъ морскіе края,
Туда, гдѣ гуляемъ... шшь вѣтеръ, да я!..»
Книжень.

ПЪСНЬ О ВЪЩЕМЪ ОЛЕГЪ.

Какъ нынѣ сбирается вѣщій Олегъ
Отмстить неразумнымъ хазарамъ:
Ихъ села и нивы, за буйный набѣгъ,
Обрекъ онъ мечамъ и пожарамъ.
Съ дружиной своей, въ цареградской бронѣ,
Князь по полю йдетъ на вѣрномъ конѣ. •

Изъ темнаго лѣса, на встрѣчу ему,
Идетъ вдохновенный кудесникъ,
Покорный Перуну старикъ одному,
Завѣтовъ грядущаго вѣстникъ,
Въ мольбахъ и гаданьяхъ проведшій весь вѣкъ.
И къ мудрому старцу подъѣхалъ Олегъ.

Скажи мнѣ, кудесникъ, любимецъ боговъ,
Что сбудется въ жизни со мною?
И скоро ль, на радость сосѣдей-враговъ,
Могильной засыплюсь землею?
Открой мнѣ всю правду, не бойся меня:
Въ награду любого возьмешь ты коня.

«Волхвы не боятся могучихъ владыкъ,
А княжескій даръ имъ не нуженъ;
Правдивъ и свободенъ ихъ вѣщій языкъ
И съ волей небесною друженъ.
Грядущіе годы таятся во мглѣ;
Но вижу твой жребій на свѣтломъ челѣ.

«Запомни же нынѣ ты слово мое:
Воителю слава — отрада;

1822

ПЪСНЬ О ВЪЩЕМЪ ОЛЕГЪ.

275

Побѣдой прославлено имя твое;
Твой щитъ на вратахъ Цареграда *);
И волны, и суша покорны тебѣ;
Завидуетъ недругъ столь дивной судьбѣ.

«И синяго моря обманчивый валъ
Въ часы роковой непогоды,
И пращъ, и стрѣла, и лукавый кинжалъ
Щадять побѣдителя годы...
Подъ грозной броней ты не вѣдаешь рант;
Незримый хранитель могущему данъ.

«Твой конь не боится опасныхъ трудовъ;
Онъ, чуя господскую волю,
То смирный стоитъ подъ стрѣлами враговъ,
То мчится по бранному полю,
И холодъ, и сѣча ему ничего:
Но примешь ты смерть отъ коня своего.»

Олегъ усмѣхнулся; однако чело
И взоръ омрачилися думой.
Въ молчаньѣ, рукой опершись на сѣдло,
Съ коня онъ слѣзаетъ угрюмый,
И вѣрнаго друга прощальной рукой
И гладить, и треплетъ по шеѣ крутой.

«Прощай, мой товарищъ, мой вѣрный слуга,
Разстаться настало намъ время;
Теперь отдыхай: ужъ не ступитъ нога
Въ твое позлащенное стремя.
Прощай, утѣшайся, да помни меня.
Вы, отроки-други, возьмите коня!

«Покройте попоной, мохнатымъ ковромъ;
Въ мой лугъ подъ уздцы отведите;

*) Въ черновой рукописи къ этому стиху сдѣлана выноска: «Но не съ гербомъ Россіи, какъ нѣкто сказалъ (для рѣмы къ Византіи),— во первыхъ, потому, что во времена Олега Россіи не имѣла еще герба. Нашъ двуглавый орелъ есть гербъ Римской имперіи и знаменуетъ раздѣленіе ея на Западную и Восточную; у насъ же онъ ничего не значитъ.» [Ср. въ письмѣ къ брату, янв. 1823 (т. VII, п. 36); дѣло идетъ о думѣ Рылѣева «Олегъ Вѣщій» (Новости Літературы, 1822, ч. 1, № 11), гдѣ говорится, что Олегъ «прибилъ свой щитъ съ гербомъ Россіи къ царьградскимъ воротамъ.»]

182

276

ПѣСНЬ О ВѣЩЕМЪ ОЛЕГЪ.

1822

Купайте, кормите отборнымъ зерномъ,
Водой ключевою поите.»

Н отроки тотчасъ съ конемъ отошли,
А князю другого коня подвели.

Пirуетъ съ дружиною вѣщій Олегъ

При звонѣ веселомъ стакана.

И кудри ихъ бѣлы, какъ утренній снѣгъ
Надъ славной главою кургана...

Они поминаютъ минувшіе дни,

И битвы, гдѣ вмѣстѣ рубились они.

«А гдѣ мой товарищъ, промолвилъ Олегъ:

Скажите, гдѣ конь мой ретивый?

Здоровъ ли? Все такъ же ль легокъ его бѣгъ?

Все тотъ же ль онъ бурный, игривый?»

И внемлетъ отвѣту: на холмѣ крутомъ

Давно ужъ почилъ непробуднымъ онъ сномъ.

Могучій Олегъ головою поникъ

И думаетъ: «что же гаданье?

Кудесникъ, ты лживый, безумный старикъ!

Презрѣть бы твое предсказанье!

Мой конь и донынѣ носиль бы меня.»

И хочетъ увидѣть онъ кости коня.

Вотъ ѣдетъ могучій Олегъ со двора,

Съ нимъ Игорь и старые гости,

И видятъ — на холмѣ, у брега Днѣпра,

Лежатъ благородныя кости;

Ихъ моютъ дожди, засыпаетъ ихъ пыль,

И вѣтеръ волнуетъ надъ ними ковыль.

Князь тихо на черепъ коня наступилъ

И молвилъ: «спи, другъ одинокій!

Твой старый хозяинъ тебя пережилъ:

На тризнѣ, уже недалекой,

Не ты подъ сѣкирой ковыль обагришь

И жаркою кровью мой прахъ напоишь!

«Такъ вотъ гдѣ таилась погибель моя!

Мнѣ смертію кость угрожала!»

1822

ЧЕРНОВЫЕ НАБРОСКИ.

285

Давно съ моимъ Орестомъ *):
Спаситель молдаванъ,
Бахметьева намѣстникъ,
Законовъ провозвѣстникъ,
Смиренный Юаннъ **)
За то, что ясскій панъ,
Извѣстный намъ болванъ
Мазуркою, чалмою,
Несносной бородою,
И трусъ, и грубіянъ,
Побить немножко мною ***
И что бояръ пугнулъ
Я новою тревогой,
Къ моей каморкѣ строгій
Приставилъ караулъ.

Невинною игрою,
А именно — мараю
Небрежныя черты,
Пишу каррикатуры,
Знакомыхъ столько лицъ,
Восточныя фигуры
Куконовъ, куконицъ,
И ихъ мужей рогатыхъ,
Обритыхъ и брадатыхъ!..

*) Къ кому обращается Пушкинъ и кого называетъ онъ своимъ Орестомъ,— сказать трудно; можетъ быть,— Н. С. Алексѣева, съ которымъ онъ близко сошелся въ Кишиневѣ.

**) Иванъ Никитичъ Инзовъ (1768—1845), ген.-лейтенантъ, главный по-
печитель колонистовъ Южнаго Края (въ Екатеринославѣ), подъ наблюдение
котораго былъ посланъ Пушкинъ, былъ, въ началѣ 1821 г., назначенъ вмѣсто
Бахметьева исправляющимъ должность намѣстника Бессарабской области (въ
Кишиневѣ); съ июля 1822 г. онъ былъ переведенъ въ Одессу, испр. д. Ново-
россійскаго губернатора, въ которой его смѣнилъ, черезъ годъ, гр. М. С. Во-
ронцовъ. Біографія его помѣщена въ издавінъ: «Императоръ Александръ I и
его сподвижники». См. также Воспоминанія Вігеля, VI, 120, и книгу г. Ан-
ненкова «Пушкинъ», 168—169.

***) Молдаванскій бояринъ Теодоръ Балшъ. О дуэли съ нимъ Пушкина см. въ статьѣ Л. С. Пушкина въ Москвит. 1854, № 10, стр. 50—58, и Рус. Арх. 1866, ст. 1168—69, 1421—23. Пушкинъ былъ посаженъ подъ арестъ на двѣ недѣли.

****) Здѣсь въ рукописи недостаетъ листа.

288

ЧЕРНОВЫЕ НАБРОСКИ.

1822

Вездѣ яремъ, сѣкира пль вѣнецъ,
Вездѣ злобный пль малодушный.
Предразсужденья
Тиранъ —льстецъ,
Предразсужденій рабъ послушный.]

Таврида.

Gieb meine Jugend mir zurück.

Страсти мои утихаютъ, тишина царитъ въ душѣ моей, не-
нависть, раскаяніе, все исчезаетъ, — любовь, одушевленіе...

Покойны чувства, ясенъ умъ,
Пью съ воздухомъ любви томленье,
Въ душѣ утихло мрачныхъ думъ
Однообразное волненье.

Какой-то нѣгой неизвѣстной,
Какой-то грустью полонъ я!
Одушевленныя поля,
Холмы Тавриды, край прелестный,
Тебя я посѣщаю вновь,
Пью (жадно) воздухъ сладострастья,
Вездѣ мнѣ слышенъ тайный гласъ
Давно затеряннаго счастья...

Счастливый край, гдѣ блещутъ воды,
Лаская пышные брега,
И свѣтлой роскошью природы
Озарены холмы, луга,
Гдѣ скалъ нахмуренные своды...

Какъ наше сердце своенравно!
томимый вновь *),
Я умолялъ тебя недавно
Обманывать мою любовь,
Участьемъ, нѣжностью притворной
Одушевлять свой дивный взглядъ,

*) Такъ и въ рукописи, этотъ стихъ безъ начала.

1823.

ТЕЛЪГА ЖИЗНИ.

Хоть тяжело подчасъ въ ней бремя,
Телѣга на ходу легка;
Ямщикъ лихой, сѣдое время
Везетъ, не слѣзетъ съ облучка.

Съ утра садимся мы въ телѣгу;
Мы погоняемъ съ ямщикомъ
И, презирая лѣнь и нѣгу,
Кричимъ: валяй по всѣмъ по тремъ!..

Но въ полдень нѣтъ ужъ той отваги —
Порастрясло насъ, намъ страшнѣй
И косогоры, и овраги;
Кричимъ: полегче, дуралей!

Катитъ по прежнему телѣга.
Подъ вечеръ мы привыкли къ ней,
И дремля ѣдемъ до ночлега,
А время гонитъ лошадей.

| Ср. т. VII, п. 82. |

294

ЭЛЕГІЯ.

1823

Вновь лирѣ слезъ и тайной муки
Она съ участіемъ вняла —
И нынѣ ей передала
Свои плѣнительные звуки...
Довольно! Въ гордости моей
Я мыслить буду съ умиленьемъ:
Я славой былъ обязанъ ей,
А можетъ быть, и вдохновеньемъ.
Одесса.

[О книтинахъ М. А. Голицыной ем. выше, стр. 256.]

ЭЛЕГІЯ.

Простишь ли мнѣ ревнивыя мечты,
Моей любви безумное волненье?
Ты мнѣ вѣрна: зачѣмъ же любишь ты
Всегда пугать мое воображенье?
Окружена поклонниковъ толпой,
Зачѣмъ для всѣхъ казаться хочешь милой,
И всѣхъ дарить надеждою пустой
Твой чудный взоръ, то нѣжный, то унылый?
Мной овладѣвъ, мой разумъ омрачивъ,
Увѣрена въ любви моей несчастной,
Не видишь ты, когда въ толпѣ ихъ страстной,
Бесѣды чуждъ, одинъ и молчаливъ,
Терзаюсь я досадой одинокой;
Ни слова мнѣ, ни взгляда... другъ жестокій!
Хочу ль бѣжать: съ боязнью и мольбой
Твои глаза не слѣдуютъ за мной.
Заводить ли красавица другая
Двусмысленный со мною разговоръ:
Спокойна ты; веселый твой укоръ
Меня мертвитъ, любви не выражая.
Скажи еще: соперникъ вѣчный мой,
Наединѣ заставъ меня съ тобой,
Зачѣмъ тебя привѣтствуетъ лукаво?..
Что жъ онъ тебя? Скажи, какое право
Имѣетъ онъ блѣднѣть и ревновать?..
Въ нескромный часъ межъ вечера и свѣта,

296

НОЧЬ — ОТРЫВОКЪ.

1823

Никто ея любви небесной не достоинъ.

Не правда ль: ты одна... ты плачешь... я спокоень;

Но если...

[Точки въ этомъ стихотвореніи поставлены самимъ Пушкинымъ.]

## НОЧЬ.

Мой голосъ, для тебя и ласковый, и томный,
Тревожить позднее молчанье ночи темной.
Близъ ложа моего печальная свѣча
Горить; мои стихи, сливаясь и журча,
Текутъ, ручьи любви, текутъ полны тобою.
Во тьмѣ твои глаза блистаютъ предо мною,
Мнѣ улыбаются, и звуки слышу я:
Мой другъ, мой вѣжный другъ... люблю... твоя... твои
26 октября.

## ОТРЫВОКЪ.

Недвижный стражъ дремалъ на царственномъ порогѣ;
Владыка Сѣвера одинъ въ своемъ чертогѣ
Безмолнно бодрствовалъ — и жребіи земли
Въ увѣнчанной главѣ стѣсненные лежали,
Чредою выпадали
И міру тихую неволю въ даръ несли.

И дѣлу своему владыка самъ дивился.
«Се благо!» думалъ онъ — и взоръ его носился
Отъ Тибровыхъ валовъ до Вислы и Невы,
Отъ Царскосельскихъ липъ до башенъ Гибралтара:
Все молча ждетъ удара —
Все пало, подъ ярмомъ склонились всѣ главы.

«Свершилось!» молвилъ онъ. «Давно ль народы міра
Паденье славили великаго кумира?

*)

*) Эта строфа осталась недописанною.

1823

ОТРЫВОКЪ.

297

«Давно ли ветхая Европа свирѣпѣла,
Надеждой новою Германія кипѣла,
Шаталась Австрія, Неаполь возставалъ?
За Пиринеями давно ль судьбой народа
Ужъ правила свобода,
И самовластіе лишь Сѣверъ укрывалъ?

«Давно ль? — И гдѣ же вы, зиждители свободы?
Ну, что жъ? Витійствуйте, ищите правъ природы,
Волнуйте, мудрецы, безумную толпу!
Вотъ Кесарь — гдѣ же Брутъ? О, грозные витіи,
Цѣлуйте жезлъ Россіи
И васъ поправшую желѣзную стопу!»

Онъ рекъ — и нѣкій духъ повѣялъ невидимо,
Повѣялъ и затихъ, и вновь повѣялъ мимо.
Владыку Сѣвера мгновенный хладъ объялъ;
На царственный порогъ вперилъ, смутясь, онъ очи...
Раздался бой полночи —
И се, внезапный гость въ чертогъ царя предсталъ.

То былъ сей чудный мужъ, посланникъ провидѣнья,
Свершитель роковой безвѣстнаго велѣнья,
Сей всадникъ, передъ кѣмъ склонялися цари,
Мятежной вольницы наслѣдникъ и убійца,
Сей хладный кровопійца,
Сей царь, исчезнувшій какъ сонъ, какъ тѣнь зари.

Ни тучной праздности лѣнивыя морщины,
Ни поступь тяжкая, ни раннія сѣдины,
Ни пламень гаснущій нахмуренныхъ очей —
Не обличали въ немъ изгнаннаго героя,
Мученіемъ покоя
Въ моряхъ казненнаго, по манію царей.

Нѣтъ, чудный взоръ его, живой, неуловимый,
То вдаль затерянный, то вдругъ неотразимый,
Какъ боевой перунъ, какъ молнія сверкалъ;
Во цвѣтѣ здравія, и мужества, и мощи,
Владыкѣ Полнуощи
Владыка Запада грозящій предстоялъ

1823

СВОБОДЫ СЕЯТЕЛЬ ПУСТЫННЫЙ.

299

Согласенъ я — но онъ за то повѣшенъ.
Пристойно ли, скажите, сгоряча
Ругаться этакъ намъ надъ жертвой палача?
Самъ государь такого доброгоства
Не захотѣлъ своей улыбкой ободрить *).
Льстецы, льстецы! старайтесь сохранить
И въ самой подлости оттѣнокъ благородства **).

[Стихотвореніе вызвано восклицаніемъ гр. М. С. Воронцова по полученіи извѣстія о казни Ріяго, въ ноябрѣ 1823 года: «Quelle heureuse nouvelle, Sire! См. записки Васаргина въ сборникѣ «Девятнадцатый Вѣкъ», М. 1872, І, 83. Въ подстрочныхъ выноскахъ приведены варіанты по рукописямъ Пушкина.]

Изыде сѣятель сѣяти сѣмена своя.

Свободы сѣятель пустынный,
Я вышелъ рано, до звѣзды;
Рукою чистой и безвинной
Въ порабощенныя бразды
Бросалъ живительное сѣмя;
Но потерялъ я только время,
Благіе мысли и труды...
Паситесь, мирные народы,
Васъ не пробудитъ чести кличъ!
Къ чему стадамъ дары свободы?
Ихъ должно рѣзать или стричь;
Наслѣдство ихъ изъ рода въ роды —
Ярмо съ гремушками, да бичь.

1 декабря.

[Въ черновой рукописи на той же страницѣ находятся еще следующіе стихи:

Увидѣлъ ихъ надменныхъ, низкихъ,
Глупцовъ, всегда злодѣйству близкихъ...
Предъ боязливой ихъ толной
Ничто и опытъ вѣковой...
Напрасно . . . . . .]

*) Не захотѣлъ улыбкой наградить.

**) . . . осапку благородства.

304

КЪ МОРЮ.

1824

Какъ я любилъ твои отзывы,
Глухие звуки, бездны гласъ,
И тинину въ вечерній часъ,
И своенравные порывы.

Смиренный парусъ рыбарей,
Твоею прихотью хранимый,
Скользитъ отважно средь зыбей;
Но ты взыгралъ, неодолимый —
11 стая тонетъ кораблей!

Не удалось навѣкъ оставить
Мнѣ скучный, неподвижный брегъ,
Тебя восторгами поздравить
И по хребтамъ твоимъ направить
Мой поэтическій побѣгъ.

Ты ждалъ, ты звалъ... я былъ окованъ;
Вотще рвалась душа моя:
Могучей страстью очарованъ,
У береговъ остался я.

О чемъ жалѣть? Куда бы нынѣ
Я путь безпечный устремилъ?
Одинъ предметъ въ твоей пустынѣ
Мою бы душу поразилъ.

Одна скала, гробница славы...
Тамъ погружались въ хладный сонъ
Воспоминанья величавы:
Тамъ угасалъ Наполеонъ.

Тамъ онъ почилъ среди мученій...
И вслѣдъ за нимъ, какъ бури шумъ,
Другой отъ насъ умчался геній,
Другой властитель нашихъ думъ.

Исчезъ, оплаканный свободой,
Оставя міру свой вѣнецъ.
Шуми, взволнуйся непогодой:
Онъ былъ, о море, твой пѣвецъ.

306

ПРОЗЕРПИНА.

1824

Пускай же солнца ясный ликъ
Отнынѣ радостью блистаетъ,
Поблакомъ зефиръ играетъ,
И тихо зыблется тростникъ.

1824 г. Михайловское.

ПРОЗЕРПИНА.

(Подражаніе Ларни).

Плещутъ волны Флегетона,
Своды тартара дрожать:
Кони блѣднаго Плутона
Быстро къ нимфамъ Пеліона
Изъ анда бога мчатъ.
Вдоль пустыннаго залива
Прозерпина вслѣдъ за нимъ,
Равнодушна и ревнива,
Потекла путемъ однимъ.
Предъ богинею колѣна
Робко юноша склонилъ.
И богинямъ льститъ измѣна:
Прозерпинѣ смертный милъ.
Ада гордая царица
Взоромъ юношу зоветъ,
Обняла, и колесница
Ужъ къ аиду ихъ несетъ.
Мчатся, облакомъ одѣты;
Видятъ вѣчные луга,
Элизей и томной Леты
Усыпленные брега.
Тамъ безсмертѣе, тамъ забвенье,
Тамъ утѣхамъ нѣтъ конца.
Прозерпина въ упоеньѣ,
Безъ порфиры и вѣнца,
Повинуется желаньямъ,
Предаетъ его лобзаньямъ
Сокровенныя красы,
Въ сладострастной нѣгѣ тонетъ,
И молчитъ, и томно стонетъ...

308

КЪ ЯЗЫКОВУ.

1824

Сквозь чугунныя перилы
Ножку дивную продѣнь!

Ночной зефиръ
Струитъ эфиръ.
Шумитъ,
Бѣжить
Гвадалквивиръ.

КЪ ЯЗЫКОВУ.

Издревле сладостный союзь
Поэтовъ межъ собой связуетъ
Они жрецы единыхъ музъ,
Единый пламень ихъ волнуетъ;
Другъ другу чужды по судьбѣ,
Они родня по вдохновенью.
Клянусь Овидіевой тѣнь:
Языковъ, близокъ я тебя!
Давно бъ на дерптскую дорогу
Я вышелъ утренней порой,
И къ благосклонному порогу
Понесъ тяжелый посохъ мой,
И возвратился бъ оживленный
Картиной беззаботныхъ дней,
Бесѣдой вольно-вдохновенной
И звучной лирою твоей.
Но злобно мной играетъ счастье:
Давно безъ крова я ношусь,
Куда подуетъ самовластье;
Уснувъ, не знаю, гдѣ проснусь;
Всегда гонимъ, теперь въ изнанкѣ,
Влачу закованные дни...
Услышь, поэтъ, мое призванье,
Моихъ надеждъ не обмани:
Въ деревнѣ, гдѣ Петра питомецъ,
Царей, царицъ любимый рабъ
И ихъ забытый однодомецъ,
Скрывался прадѣдъ мой, арапъ,
Гдѣ, позвабывъ Елизаветы

310

РАЗГОВОРЪ КНИГОПРОДАВЦА СЪ ПОЭТОМЪ.

1824

И въ пукъ наличныхъ ассигнацій
Листочки ваши обратимъ.
О чемъ вздохнули такъ глубоко,
Нельзя ль узнать?

поэтъ.

Я былъ далеко:

Я время то воспоминалъ,
Когда, надеждами богатый,
Поэтъ безпечный, я писалъ
Нзя вдохновенья, не изъ платы,
И видѣлъ вновь пріюты скалт.
И темный кровь уединенья,
Гдѣ я на пиръ воображенья,
Бывало, музы призывалъ.
Тамъ слаще голосъ мой звучалъ;
Тамъ долѣ яркія видѣнья,
Съ неизъяснимою красой,
Вились, летали надо мной
Въ часы ночного вдохновенья.
Все волновало нѣжный умъ:
Цвѣтущій лугъ, луны блистанье,
Въ часовѣ ветхой бури шумъ,
Старушки чудное преданье.
Какой-то демонъ обладалъ
Моими играми, досугомъ;
За мной повсюду онъ леталъ,
Мнѣ звуки дивные шепталъ,
И тяжкимъ, пламеннымъ недугомъ
Была полна моя глава;
Въ ней грезы чудныя рождались;
Въ размѣры стройные стекались
Мои послушныя слова
И звонкой риөмой замыкались.
Въ гармоніи соперникъ мой
Былъ шумъ лѣсовъ, иль вихоръ буйный,
Иль иволги напѣвъ живой,
Иль ночью моря гулъ глухой,
Иль шопотъ рѣчки тихоструйной.
Тогда, въ безмолвіи трудовъ,
Дѣлиться не былъ я готовъ
Съ толпою пламеннымъ восторгомъ,

1824

311

И музы сладостныхъ даровъ
Не унижалъ постыднымъ торгомъ;
Я былъ хранитель ихъ скупой:
Такъ точно, въ гордости нѣмой,
Отъ взоровъ черни лицемѣрной
Дары любовницы младой
Хранитъ любовникъ суевѣрный.

КНИГОПРОДАВЕЦЪ.

Но слава замѣнила вамъ
Мечтанья тайнаго отрады;
Вы разошлися по рукамъ,
Межъ тѣмъ, какъ пыльныя громады
Лежалой прозвы и стиховъ
Напрасно ждутъ себѣ чтецовъ
И вѣтреной ея награды.

ПОЭТЪ.

Блаженъ, кто про себя таилъ
Души высокія созданья
И отъ людей, какъ отъ могилъ,
Не ждалъ за чувство воздаянья!
Блаженъ, кто молча былъ поэтъ
И, терномъ славы не увитый,
Презрѣнной чернію забытый,
Безъ имени покинулъ свѣтъ!
Обманчивѣй и сновъ надежды,
Чтò слава? Шопотъ ли чтеца?
Гоненье ль низкаго невѣжды?
Иль восхищеніе глупца?

КНИГОПРОДАВЕЦЪ.

Лордъ Байронъ былъ того же мнѣнья;
Жуковскій то же говорилъ:
Но свѣтъ узналъ и раскупилъ
Ихъ сладкозвучныя творенья.
И впрямь, завиденъ вашъ удѣлъ:
Поэтъ казнить, поэтъ вѣнчаетъ;
Злодѣевъ громомъ вѣчныхъ стрѣлъ
Въ потомствѣ дальнемъ поражаетъ;
Героевъ утѣшаетъ онъ;
Съ Коринной на киеверскій тронъ

312

182

Свою любовницу возносить.
Хвала для васъ докучный звонъ;
Но сердце женщинъ славы просить:
Для нихъ пишите; ихъ ушамъ
Пріятна лесть Анакреона:
Въ младыя лѣта розы намъ
Дороже лавровъ Геликона.

поэтъ.

Самолюбивыя мечты,
Утѣхи юности безумной!
И я, средь бури жизни шумной,
Искалъ вниманья красоты.
Мои слова, мои напѣвы,
Коварной силой иногда
Смирять умѣли въ сердцѣ дѣвы
Волненье страха и стыда;
Глаза прелестные читали
Меня съ улыбкою любви;
Уста волшебныя шептали
Мнѣ звуки сладкіе мои!
Но полно; въ жертву имъ свободы
Мечтатель ужъ не принесетъ;
Пускай ихъ юноша поетъ,
Любезный баловень природы.
Что мнѣ до нихъ? Теперь въ глуши
Безмольвно жизнь моя несется;
Стонъ лиры вѣрной не коснется
Ихъ легкой, вѣтреной души;
Нечисто въ нихъ воображенье,
Не понимаетъ насъ оно,
И, признакъ Бога, вдохновенье
Для нихъ и чуждо, и смѣшно.
Когда на память мнѣ невольно
Придетъ внушенный ими стихъ,
Я содрогаюсь, сердцу больно,
Мнѣ стыдно идоловъ моихъ.
Къ чему, несчастный, я стремился?
Предъ кѣмъ унизилъ гордый умъ?
Кого восторгомъ чистыхъ думъ
Боготворить не устыдился?
Ахъ, лира, лира! что же ты

1824

313

Мое безумство разгласила?
Ахъ, если бъ Лета поглотила
Мои летучія мечты!

КНИГОПРОДАВЕЦЪ.

Люблю вашъ гнѣвъ. Таковъ поэтъ!
Причины вашихъ огорченій
Мнѣ знать нельзя; но исключеній
Для милыхъ дамъ ужели нѣтъ?
Ужели ни одна не стоитъ
Ни вдохновенья, ни страстей,
И вашихъ пѣсенъ не присвоитъ
Всесильной красотѣ своей?
Молчите вы?

ПОЭТЪ.

Зачѣмъ поэту
Тревожить сердца тяжкій сонъ?
Безплодно память мучить онъ.
И что жъ, какое дѣло свѣту?
Я всѣмъ чужой. Душа моя
Хранитъ ли образъ незабвенный?
Любви блаженство зналъ ли я?
Тоскою ль долгой изнуренный,
Таилъ я слезы въ тишинѣ?
Гдѣ та была, которой очи,
Какъ небо, улыбались мнѣ?
Вся жизнь, одна ли, двѣ ли ночи?
И что жъ? Докучный стонъ любви,
Слова покажутся мои
Безумца дикимъ лепетаньемъ.
Тамъ сердце ихъ пойметъ одно,
И то съ печальнымъ содроганьемъ.
Судьбою такъ ужъ рѣшено.
Съ кѣмъ подѣлюсь я вдохновеньемъ?
Одна была — предъ ней одной
Дышалъ я чистымъ упоеньемъ
Любви поэзіи святой.
Тамъ, тамъ, гдѣ тѣнь, гдѣ листъ чудесный,
Гдѣ льются вѣчныя струи,
Я находилъ огонь небесный,

1824

ПЕРВОЕ ПОСЛАНІЕ ЦЕНЗОРУ.

315

Постыло вамъ и сочиненье.
Позвольте просто вамъ сказать:
Не продается вдохновенье,
Но можно рукопись продать.
Что жъ медлить? Ужъ ко мнѣ заходятъ
Нетерпѣливые чтецы;
Вкругъ лавки журналисты бродятъ,
За ними тощіе пѣвцы:
Кто просить пищи для сатиры,
Кто для души, кто для пера,
И, признаюсь, отъ вашей лиры
Предвижу много я добра.

поэтъ.

Вы совершенно правы. Вотъ вамъ моя рукопись. Условимся.
26 сентября, въ Михайловскомъ.

[Напечатано, въ видѣ вступленія, при отдѣльномъ изданіи I главы «Онѣ-гина».]

## ПЕРВОЕ ПОСЛАНІЕ ЦЕНЗОРУ.

Угрюмый сторожъ музъ, гонитель давній мой,
Сегодня разсуждать задумалъ я съ тобой.
Не бойся, не хочу, прельщенный мыслью ложной,
Цензуру поносить хулой неосторожной —
Что нужно Лондону, то рано для Москвы.
У насъ писатели я знаю каковы;
Ихъ мыслей не тѣснить цензурная расправа,
И чистая душа передъ тобою права.
Вопервыхъ, искренно я признаюсь тебѣ,
Нерѣдко о твоей жалѣю я судьбѣ:
Людской безсмыслицы присяжный толкователь,
Хвостова, Буниной *) единственный читатель,
Ты вѣчно разбирать обязанъ, за грѣхи,
То прозву глупую, то глупые стихи.
Россійскихъ авторовъ нелегкое встревожить:
Тотъ англійскій романъ съ французскаго преложить,
Тотъ оду сочинитъ, потѣя да крехтя,

Анна Петровна Бунина (1774—1829), почетный членъ Бесѣды любителей рос. словесности. Собраніе ея стихотвореній вышло въ Спб. 1819—21, въ 3 ч.

316

ПЕРВОЕ ПОСЛАНИЕ ЦЕНЗОРУ.

1824

Иной трагедию напишетъ намъ шутя —
До нихъ намъ дѣла нѣтъ, а ты читай, бѣсился,
Зѣвай, сто разъ засни, а послѣ подпишися.
Такъ! цензоръ мученикъ! Порой захочетъ онъ
Умъ чteнъемъ освѣжить: Руссо, Вольтеръ, Бюффонъ,
Державинъ, Карамзинъ манятъ его желанье —
А долженъ посвятить безплодное внимание
На бредни новыя какого-то врaля,
Которому досугъ пѣть рощи, да поля...
Да связь утратя въ нихъ, ищи ее сначала,
Или вымарывай изъ тощаго журнала
Насмѣшки грубыя и площадную брань,—
Учтивыхъ остряковъ затѣйливую дань.

Но цензоръ гражданинъ, и санъ его священный!
Онъ долженъ умъ имѣть прямой и просвѣщенный;
Онъ сердцемъ почитать привыкъ алтарь и тронъ;
Но мнѣнья не тѣснитъ и разумъ терпитъ онъ.
Блюститель тишины, приличія и нравовъ
Не преступаетъ самъ начертанныхъ уставовъ;
Закону преданный, отечество любя,
Принять отвѣтственность умѣетъ на себя;
Полезной истинѣ путей не заграждаетъ,
Живой поэзіи развиться не мѣшаетъ;
Онъ другъ писателю, предъ знатью не трусливъ,
Благоразуменъ, твердъ, свободенъ, справедливъ.
А ты, глупецъ и трусь! что дѣлаешь ты съ нами?
Гдѣ должно бъ умствовать, ты хлопаешь глазами,
Не понимая насъ, мараешь и дерешь;
Ты чернымъ бѣлое по прихоти зовешь,
Сатиру — пасквилемъ, поэзію — развратомъ,
Гласъ правды — мятежемъ, Куницына — Маратомъ,
Рѣшилъ,— а тамъ поди, хоть на тебя проси!
Скажи, не стыдно ли, что на святой Руси,
Благодаря тебя, не видимъ книгъ доселѣ?
И если говорить задумаешь о дѣлѣ,
То, славу русскую и здравый умъ любя,
Самъ государь велитъ печатать безъ тебя.
Остались намъ стихи, поэмы, трюлеты,
Баллады, басенки, элегіи, куплеты,
Досуговъ и любви невинныя мечты,
Воображенія минутные цвѣты...

1824

ПЕРВОЕ ПОСЛАНЕ ЦЕНЗОРУ.

317

О, варваръ! кто изъ насъ, владѣецъ русской лиры,
Не проклиналъ твоей губительной сѣкиры?
Докучнымъ евнухомъ ты бродишь между музъ:
Ни чувства пылкія, ни блескъ ума, ни вкусъ,
Ни слогъ пѣвца «Пировъ» *), столь чистый, благородный—
Ничто не трогаетъ души твоей холодной!
На все кидаешь ты косой, невѣрный взглядъ,
Подозрѣвая всѣхъ — во всемъ ты видишь ядъ.
Оставь, пожалуй, трудъ нимало не похвальный!
Парнасъ не монастырь и не гаремъ печальный,
И, право, никогда искусный коновалъ
Излишней пылкости Пегаса не лишалъ.
Чего боишься ты? Повѣрь мнѣ, чьи забавы —
Осмѣивать законъ, правительство и нравы,
Тотъ не подвергнется взысканью твоему,
Тотъ не знавалъ тебя — мы знаемъ почему —
И рукопись его, не погибая въ Летѣ,
Безъ подписи твоей разгуливаетъ въ свѣтѣ.
Барковъ шутливыхъ одъ къ тебе не посылалъ,
Радищевъ, рабства врагъ, цензуры избѣжалъ,
И Пушкина стихи въ печати не бывали —
Что нужды? ихъ и такъ иные прочитали.
Но ты свое несешь — и въ нашъ премудрый вѣкъ
Едва ли Шаликовъ не вредный человекъ **).
Зачѣмъ себя и насъ терзаешь безъ причины?
Скажи, читалъ ли ты «Наказъ» Екатерины?
Прочти, пойми его, увидишь ясно въ немъ
Свой долгъ, свои права; пойдешь инымъ путемъ;
Въ глазахъ монархини сатирикъ превосходный
Невѣжество казнилъ въ комедіи народной,
Хоть въ узкой головѣ придворнаго глупца
Кутейкинъ и Христосъ—два равныя лица;
Державинъ, бичъ вельможъ, при звукѣ грозной лиры
Ихъ горделивые разоблачалъ кумиры;
Хемницеръ истину съ улыбкой говорилъ;
Наперсникъ Душеньки ***) двусмысленно шутилъ,
Киприду иногда являлъ безъ покрывала —
И никому изъ нихъ цензура не мѣшала.

*) Баратынскаго.

**) Кн. Петръ Ив. Шаликовъ (1768—1852) стихотворецъ и издатель «Мо-
сковскаго Зрителя» (1806), «Аглаи» (1808—12) и «Дамскаго журнала (1823—33).

***) Богдановичъ.

318

ВТОРОЕ ПОСЛАНІЕ ЦЕНЗОРУ.

1824

Ты что же хмуришься? Признайся, въ наши дни
Съ тобой не такъ легко бъ раздѣлались они.
Ты въ этомъ виноватъ. Передъ тобой зерцало —
Дней Александровыхъ прекрасное начало:
Провѣдай, что въ тѣ дни произвела печать!
На поприщѣ ума нельзя намъ отступать...
Старинной глупости мы праведно стыдимся,
Ужели къ тѣмъ годамъ мы снова обратимся,
Когда никто не смѣлъ отечества назвать,
И въ рабствѣ ползали и люди, и печать!
Нѣтъ, нѣтъ! оно прошло, губительное время,
Когда невѣжества несла Россія бремя;
Гдѣ славный Карамзинъ снискалъ себѣ вѣнецъ,
Тамъ цензоромъ уже не можетъ быть глупецъ.
Исправься жъ, будь умнѣй и примирися съ нами.
«Все правда, скажешь ты, не стану спорить съ вами;
Но можно ль цензору по совѣсти судить?
Я долженъ то того, то этого щадить.
Конечно, вамъ смѣшно, а я нерѣдко плачу,
Читаю, да крещусь — мараю наудачу...
На все есть мода, вкусъ. Бывало, напримѣръ,
У насъ въ большой чести Бентамъ, Руссо, Вольтеръ,
А ныньче и Миллотъ попался въ наши сѣти *).
Я бѣдный человѣкъ; къ тому жъ жена и дѣти...»
Жена и дѣти, другъ, повѣрь — большое зло:
Отъ нихъ все скверное у насъ произошло!
Но дѣлать нечего! Такъ если невозможно
Домой тебѣ скорѣй убраться осторожно
И службою своей ты нуженъ для царя,
Хоть умнаго себѣ возьми секретаря.

ВТОРОЕ ПОСЛАНІЕ ЦЕНЗОРУ.

На скользкомъ поприщѣ Тимковскаго наслѣдникъ,
Позволь обнять тебя, мой прежній собесѣдникъ!
Недавно, тяжкою цензурой угнетенъ,
Послѣднихъ, жалкихъ правъ безъ милости лишенъ.
Со всею братіей гонимый совокупно,

*) Всеобщая история аббата Миллота, 14 ч., Спб. 1820.

1824

ВТОРОЕ ПОСЛАНІЕ ЦЕНЗОРУ.

319

Я, вспыхнувъ, говорилъ тебя немного крупно;
Потѣшилъ языка бранчивую свербежъ;
Но извини меня, мнѣ было невтерпежъ.
Теперь, въ моей глуши журналы раздирая,
И бѣдной братіи стишонки разбирая
(Теперь же мнѣ читать охота и досугъ),
Обрадовался я, по нимъ замѣтя вдругъ
Въ тебя и правила, и мыслей образъ новый.
Ура! ты заслужилъ вѣнокъ себѣ лавровый
И твердостью души, и смѣлостью ума.
Какъ изумилася поэзія сама,
Когда ты разрѣшилъ, по милости чудесной,
Завѣтныя слова: божественный, небесный —
И ими назвалась (для риёмы) красота,
Не оскорбляя тѣмъ ужъ Господа-Христа.
Но что же вдругъ тебя, скажи, перемѣнило
И нрава твоего кичливость усмирило?
Свои посланія хоть очень я люблю,
Хоть знаю, что прочелъ ты жалобу мою;
Но, подразнивъ тебя, я перемѣной сею
Пріятно изумленъ, гордиться не посмѣю.
Отнесся я къ тебе по долгу своему;
Но мнѣ ль исправить васъ? Нѣтъ, вѣдаю, кому
Сей важной новостью обязана Россія:
Обдумавъ наконецъ намѣренья благія,
Министра честнаго нашъ добрый царь избралъ;
Шишковъ уже наукъ правленье воспріялъ.
Сей старецъ дорогъ намъ: онъ блещетъ средь народа
Священной памятью двѣнадцатаго года;
Одинъ въ толпѣ вельможъ онъ русскихъ музъ любилъ:
Ихъ, незамѣченныхъ, созвалъ, соединилъ;
Отъ хлада нашихъ дней укрылъ онъ лавръ единый
Осиротѣлаго вѣнца Екатерины.
Онъ съ нами сѣтовалъ, когда святой отецъ *),
Омара да Гали пріявъ за образецъ,
Въ угодность Господу, себѣ во утѣшенье,
Усердно заглушить старался просвѣщене.
Благочестивая, смиренная душа
Карала чистыхъ музъ, спасая Бантыша,
И помогалъ ему Магницкій благородный,

*) Министръ народнаго просвѣщенія (1817—1823), кн. А. Н. Голицынъ.

320

ВТОРОЕ ПОСЛАНІЕ ЦЕНЗОРУ.

1824

Мужъ твердый въ правилахъ, съ душою превосходной *),
И даже бѣдный мой Кавелинъ-дурачекъ,
Креститель Галича, Магницкаго дьячекъ **).
И вотъ, за всѣ грѣхи, въ чьи пакостныя руки
Вы были преданы, печальныя науки!
Цензура, вотъ кому подвластна ты была!
Но полно! мрачная година протекла,
И ярче ужъ горитъ свѣтильникъ просвѣщенья.
Я, съ перемѣною несчастнаго правленья,
Отставки цензоровъ, признаться, ожидалъ;
Но, самъ не знаю какъ, ты, видно, устоялъ.
И такъ я поспѣшилъ пріятелей поздравить,
А между тѣмъ совѣтъ на память имъ оставить:
Будь строгъ, но будь уменъ. Не просятъ у тебя,
Чтобъ всѣ законныя преграды истребя,
Все мыслить, говорить, печатать безопасно
Ты нашимъ господамъ позволилъ самовластно.
Права свои храни по долгу своему;
Но скромной истинѣ, но мирному уму,
И даже глупости невинной и довольной,
Не заграждай пути заставой своевольной.
И если ты въ плодахъ досужнаго пера
Порою не найдешь великаго добра,
Когда не видишь въ нихъ безумнаго разврата,
Престоловъ, алтарей и нравовъ супостата,*
То, славы автору желая отъ души,
Махни, мой другъ, рукой и смѣло подпиши.

*) Мих. Леонт. Магницкій (1778—1844), членъ главнаго правленія учлищъ, потомъ—попечитель казанскаго учебнаго округа. О немъ см. книгу Е. М. Өеоктистова: «Магницкій», М. 1865, и статьи М. И. Сухомлинова: «Материалы для исторіи просвѣщенія въ Россіи», въ прилож. къ журн. Мин. Нар. Просв. 1865 и 1866, гдѣ помѣщены и его цензурные проекты.

**) Дм. Алекс. Кавелинъ (1780—1851), первый директоръ Спб. университета, принималъ дѣятельное участие въ судѣ надъ Галичемъ и другими профессорами университета въ 1821 г. Подробности этого дѣла см. въ названныхъ выше статьяхъ Сухомлинова и въ Чтеніяхъ Общ. Ист. 1866, ІІІ; о самомъ же Кавелинѣ — въ Восп. Вигеля, V, 43 — 44.

1824

КОВАРНОСТЬ. — ПОДРАЖАНІЕ А. ШЕНЬЕ.

321

КОВАРНОСТЬ.

Когда твой другъ на гласъ твоихъ рѣчей
Отвѣтствуетъ язвительнымъ молчаньемъ;
Когда свою онъ отъ руки твоей,
Какъ отъ змѣи, отдернетъ съ содроганьемъ;
Какъ, на тебя взоръ острый пригвоздя,
Качаетъ онъ съ презрѣньемъ головою,—
Не говори: «онъ боленъ, онъ дитя,
Онъ мучится безумною тоскою»;
Не говори: «неблагодаренъ онъ;
Онъ слабъ и золъ, онъ дружбы недостоинъ;
Вся жизнь его какой-то тяжкій сонъ...»
Ужель ты правъ? Ужели ты спокоенъ?
Ахъ, если такъ, онъ въ прахъ готовъ упасть,
Чтобъ вымолить у друга примиренье.
Но если ты святую дружбы власть
Употреблялъ на злобное гоненье;
Но если ты затѣйливо язвилъ
Пугливое его воображенье,
И гордую забаву находилъ
Въ его тоскѣ, рыданьяхъ, униженѣе;
Но если самъ презрѣнной клеветы
Ты про него невидимымъ былъ эхомъ;
Но если цѣпь ему накинулъ ты
И соннаго врагу предалъ со смѣхомъ,
И онъ прочелъ въ нѣмой душѣ твоей
Все тайное своимъ печальнымъ взоромъ:
Тогда ступай, не трать пустыхъ рѣчей —
Ты осужденъ послѣднимъ приговоромъ.

18 октября. Михайловское.

ПОДРАЖАНІЕ А. ШЕНЬЕ.

(Jeune fille, ton coeur avec nous veut se taire...)

Ты вянешь и молчишь; печаль тебя снѣдаетъ;
На дѣвственныхъ устахъ улыбка замираетъ.
Давно твоей иглой узоры и цвѣты
Не оживлялися. Безмолнво любишь ты
Грустить. О, я знатокъ въ дѣвической печали;

СОЧ. А. С. ПУШКИНА. Т. І.

21

1824

ПОДРАЖАНІЯ КОРАНУ.

323

Я ввелъ, главу его любя,
И скрылъ отъ зоркаго гоненья?

Не я ль въ день жажды напоилъ
Тебя пустынными водами?
Не я ль языкъ твой одарилъ
Могучей властью надъ умами?

Мужайся жъ, презирай обманъ,
Стезею правды бодро слѣдуй,
Люби сиротъ, и мой Коранъ
Дрожащей твари проповѣдуй.

## II.

О, жены чистыя пророка,
Отъ всѣхъ вы женъ отличены:
Страшна для васъ и тѣнь порока.
Подъ сладкой сѣнью тишины
Живите скромно; вамъ пристало
Безбрачной дѣвы покрывало.
Храните вѣрныя сердца
Для нѣгъ законныхъ и стыдливыхъ,
Да взоръ лукавый нечестивыхъ
Не узритъ вашего лица.

А вы, о гости Магомета!
Стекаясь къ вечери его,
Брегитесь суетами свѣта
Смутить пророка моего.
Въ пареньѣ думъ благочестивыхъ,
Не любитъ онъ велерѣчивыхъ,
И словъ нескромныхъ и пустыхъ;
Почтите пиръ его смиреньемъ,
И цѣломудреннымъ склоненьемъ
Его невольницъ молодыхъ ³).

³) «Мой пророкъ, прибавляетъ Алла, вамъ этого не скажетъ, ибо онъ весьма учтивъ и скроменъ; но я не имѣю нужды съ вами чиниться» и проч. Ревность араба такъ и дышетъ въ сихъ заповѣдяхъ.

21*

324

ПОДРАЖАНІЯ КОРАНУ.

1824

III.

Смутясь, нахмурился пророкъ,
Слѣпца послышавъ приближенье: ⁴⁾
Бѣжить, да не дерзнетъ порокъ
Ему являть недоумѣнье.

Съ небесной книги списокъ данъ
Тебѣ, пророкъ, не для строптивыхъ:
Спокойно возвѣщай коранъ,
Не понуждая нечестивыхъ!

Почто жъ кичится человѣкъ?
За то ль, что нагъ на свѣтъ явился,
Что дышетъ онъ недолгій вѣкъ,
Что слабъ умретъ, какъ слабъ родился?

За то ль, что Богъ и умертвитъ,
И воскреситъ его по волѣ?
Что съ неба дни его хранитъ
И въ радостяхъ, и въ горькой долѣ?

За то ль, что далъ ему плоды,
И хлѣбъ, и финикъ, и оливу,
Благословивъ его труды
И вертоградъ, и холмъ, и ниву?

Но дважды ангелъ вострубитъ;
На землю громъ небесный грянетъ:
И братъ отъ брата побѣжитъ,
И сынъ отъ матери отпрянетъ.

И всѣ предъ Бога притекутъ,
Обезображенные страхомъ:
И нечестивые падутъ,
Покрыты пламенемъ и страхомъ.

⁴⁾ Изъ книги: Слѣпецъ. [Въ изд. 1826 г. было добавлено: «Вотъ почему слово сіе почитается у турокъ за жесточайшую брань.»]

326

ПОДРАЖАНИЯ КОРАНУ.

1824

## VI.

Не даромъ вы приснились мнѣ
Въ бою, съ обритыми главами,
Съ окровавленными мечами,
Во рвахъ, на башнѣ, на стѣнѣ.

Внемлите радостному кличу,
О дѣти пламенных пустынь!
Ведите въ плѣнъ младых рабынь,
Дѣлите бранную добычу!

Вы побѣдили: слава вамъ,
А малодушнымъ посмѣянье:
Они на бранное призванье
Не шли, не вѣря дивнымъ снамъ.

Прельстясь добычей боевою,
Теперь въ раскаяньѣ своемъ
Рекутъ: возьмите насъ съ собою;
Но вы скажите: не возьмемъ.

Блаженны падшіе въ сраженьѣ:
Теперь они вошли въ эдемъ,
И потонули въ наслажденьѣ,
Неотравляемомъ ничѣмъ.

## VII.

Возстань, боязливый:
Въ пещерѣ твоей
Святая лампада
До утра горить.
Сердечной молитвой,
Пророкъ, удали
Печальныя мысли,
Лукавые сны!
До утра молитву
Смиренно твори;
Небесную книгу
До утра читай!

1824

ПОДРАЖАНЯ КОРАНУ.

327

VIII *).

Торгуя совѣстью предъ блѣдной нищетою,
Не сыпь своихъ даровъ разсчетливой рукою:
Щедрота полная угодна небесамъ.
Въ день грознаго суда, подобно нивѣ тучной,
О сѣятель благополучный,
Сторицею воздасть она твоимъ трудамъ.

Но если, пожалѣвъ трудовъ земныхъ стяжанья,
Вручая нищему скупое подаянье,
Сжимаешь ты свою завистливую длань;
Знай: всѣ твои дары, подобно горсти пыльной,
Что съ камня моетъ дождь обильный,
Исчезнутъ — Господомъ отверженная дань.

IX.

И путникъ усталый на Бога ропталь,
Онъ жаждой томился и тѣни алкалъ,
Въ пустынѣ блуждая три дня и три ночи!
И зноемъ и пылью тягчимыя очи
Съ тоской безнадежной водилъ онъ вокругъ...
И кладезь подъ пальмою видитъ онъ вдругъ.

И къ пальмѣ пустынной онъ бѣгъ устремилъ,
И жадно холодной струей освѣжилъ
Горѣвшіе тяжко языкъ и зѣницы,
И легъ, и заснулъ онъ близь вѣрной ослицы:
И многіе годы надъ нимъ протекли,
По волѣ владыки небесъ и земли.

Насталъ пробужденья для путника часъ;
Встаетъ онъ и слышитъ невѣдомый гласъ:
«Давно ли въ пустынѣ заснулъ ты глубоко?»
И онъ отвѣчаетъ: ужъ солнце высоко
На утреннемъ небѣ сіяло вчера;
Съ утра я глубоко проспалъ до утра.»

*) Въ рукописи озаглавлено: «Милостыня».

1824

ЭПИГРАММЫ.

331

Живешь въ любви — и наконецъ
Глубокъ онъ, но единобразенъ!
А ты глубокъ, игривъ и разенъ —
И въ шалостяхъ ты впрямь пѣвецъ.

А я — невѣдомый піита —
Въ восторгѣ новомъ воспою
Во слѣдъ піита знаменита
Правдиву похвалу свою,
Моляся кораблю бѣгущу,
Да Бейрона онъ узритъ кущу ⁷)
И да блюдутъ твой мирный сонъ ⁸)
Нептунъ, Плутонъ, Зевсъ, Цитерея,
Гебея, Псиша, Кронъ, Астрея,
Фебъ, Игры, Смѣхи, Вакхъ, Харонъ.

ЭПИГРАММЫ.

На петербургское наводненіе.

Напрасно ахнула Европа:
Не унывайте, не бѣда!
Отъ петербургскаго потопа
Спаслась «Полярная Звѣзда».
Бестужевъ, твой ковчегъ на брегѣ!

⁷) Подражание Его Высокопревосходительству Дѣствительному Тайному Совѣтнику Ивану Ивановичу Дмитриеву, знаменитому другу Графа Хвостова:
> Къ тебе я руки простиралъ,
> Уже изъ отческія кущи
> Взирая на суда бѣгущі.

⁸) Здѣсь поэтъ, увлекаясь воображеніемъ, видитъ уже великаго нашего лирика, погруженнаго въ сладкій сонъ и приближающагося къ берегамъ благословенной Эллады. Нептунъ усмиряетъ предъ нимъ продерзкія волны; Плутонъ исходитъ изъ преисподней бездны, дабы узрѣть того, кто ниспошлетъ ему въ непродолжительномъ времени богатую жатву тѣней поклонниковъ лже-пророка; Зевсъ улыбается ему съ небесъ; Цитерея (Венера) осыпаетъ цвѣтами своего любимаго пѣвца; Геба подъемлетъ кубокъ за здравіе его; Псиша, во образѣ Ипполита Богдановича, ему завидуетъ; Кронъ удерживаетъ косу, готовую разить; Астрея предчувствуетъ возвратъ своего царствованія; Фебъ ликуетъ; Игры, Смѣхи, Вакхъ и Харонъ веселою толпою слѣдуютъ за судномъ нашего безсмертнаго піиты.

336

ЧЕРНОВЫЕ НАБРОСКИ.

1824

* * *

Два чувства равно близки къ намъ,
Въ нихъ обрѣтаетъ сердце пищу:
Любовь къ родному пепелищу,
Любовь къ отеческимъ гробамъ.

* * *

Забывъ п рощу, и свободу,
Невольникъ чижикъ надо мной
Зерно клюетъ и брызжетъ воду,
ІІ пѣснью тѣшится живой.

Младенцу.

Дитя, не смѣю надъ тобой
Произносить благословенья;
Ты тихій ангелъ утѣшенья,
Да будетъ ясень жребій твой...

[Дальше все исчеркано. Въ серединѣ стихотворенія можно разобрать еще:

Прощай, прелестное дитя,
Я не скажу тебе причины...

Затѣмъ:

Быть можетъ, о судьбѣ моей
Она современемъ услышитъ...]

* * *

Мнѣ жаль великія жены,
Жены, которая любила
И дымъ [убійственной] войны,
И дымъ парижскаго кадила.
Въ аллеяхъ Царскаго Села
Она съ Потемкинымъ, съ Орловымъ
Бесѣды [мудрыя] вела . .

[Дальше все исчеркано. Конецъ этого наброска представляетъ извѣстную эпиграмму, изъ которой приводимъ заключительное четверошишіе:

И съ той поры въ Россіи — мгла;

Россія — бѣдная держава:

Съ Екатериной умерла

Екатерининская слава!]

338

АНДРЕЙ ШЕНЬЕ.

1825

Заутра казнь — привычный пиръ народу;
Но лира юнаго пѣвца
О чемъ поетъ? Поеть она свободу —
Не измѣнилась до конца!

«Привѣтствую тебя, мое свѣтило!
Я славилъ твой небесный ликъ,
Когда онъ искрою возникъ,
Когда ты въ бурѣ восходило;
Я славилъ твой священный громъ,
Когда онъ разместалъ позорную твердыню
ІІ власти древнюю гордыню
Разсѣялъ пепломъ и стыдомъ;

Я зрѣлъ твоихъ сыновъ гражданскую отвагу,
Я слышалъ братскій ихъ обѣтъ,
Великодушную присягу

И самовластію безтрепетный отвѣтъ;
Я зрѣлъ, какъ ихъ могучи волны
Все ниспровергли, увлекли,

И пламенный трибунъ предрекъ, восторга полный,
Перерожденіе земли.
Уже въ безсмертный пантеонъ

Святыхъ изгнанниковъ всходили славны тѣни;
Отъ пелены предубѣжденій
Разоблачался ветхій тронъ;
Оковы падали. Законъ,

На вольность опершись, провозгласилъ равенство,
И мы воскликнули: «блаженство!»...
О горе! о безумный сонъ!
Гдѣ вольность и законъ? Надъ нами
Единый властвуетъ топоръ.

Мы свергнули царей? Убійцу съ палачами
Избрали мы въ цари! О ужасъ, о позоръ!..
Но ты, священная свобода,

Богиня чистая! нѣтъ, не виновна ты:
Въ порывахъ буйной слѣпоты,
Въ презрѣнномъ бѣшенствѣ народа —

Сокрылась ты отъ насъ. Цѣлебный твой сосудъ
Завѣшенъ пеленой кровавой...

Но ты придешь опять со мщеніемъ и славой —
И вновь твои враги падутъ.

Народъ, вкусившій разъ твой нектаръ освященный,

1825

АНДРЕЙ ШЕНЬЕ.

339

Все ищетъ вновь упиться имъ;
Какъ будто Вакхомъ разъяренный,
Онъ бредитъ, жаждою томимъ...
Такъ! онъ найдетъ тебя. Подъ сѣнію равенства
Въ объятіяхъ твоихъ онъ сладко отдохнетъ,
И буря мрачная минетъ...

«Но я не узрю васъ, дни славы, дни блашенства:
Я плахъ обреченъ. Послѣдніе часы
Влачу. Заутра казнь. Торжественной рукою
Палачъ мою главу подыметъ за власы
Надъ равнодушною толпою.
Простите, о друзья! Мой безпріютный прахъ
Не будетъ почивать въ саду, гдѣ провождали
Мы дни безпечные въ наукахъ и въ пирахъ,
И мѣсто нашихъ урнъ заранѣ назначали.
Но, други, если обо мнѣ
Священно вамъ воспоминанье,
Исполните мое послѣднее желанье:
Оплачьте, милые, мой жребій въ тишинѣ;
Страшитесь возбудить слезами подозрѣнье;
Въ нашъ вѣкъ, вы знаете, и слезы — преступление:
О братѣ сожалѣть не смѣетъ нынѣ братъ.
Еще жъ одна мольба: вы слушали стократъ
Стихи, летучихъ думъ небрежныя созданья,
Разнообразныя, завѣтныя преданья
Всей младости моей. Надежды, и мечты,
И слезы, и любовь, друзья, сіи листы
Всю жизнь мою хранятъ. У Авеля, у Фанни ²),
Молю, найдите ихъ; невинной музы дани
Сберите. Строгій свѣтъ, надменная молва
Не будутъ вѣдать ихъ. Увы, моя глава
Безвременно падетъ: мой недозрѣлый геній
Для славы не свершилъ возвышенныхъ твореній;
Я скоро весь умру. Но, тѣнь мою любя,
Храните рукопись, о други, для себя!
Когда гроза пройдетъ, толпою суевѣрной
Сбирайтесь иногда читать мой свитокъ вѣрный,

²) У Авеля, у Фанни. Abel, doux confident de mes jeunes mistères (El. I): один изъ друзей А. Ш; Fanni, l'une des maitresses d'An. Ch. Voyez les odes qui lui sont adressées.

22*

340

АНДРЕЙ ШЕНЬЕ.

1825

И долго слушая, скажите: «это онъ!
Вотъ рѣчъ его!» А я, забывъ могильный сонъ,
Взойду невидимо и сяду между вами,
П самъ заслушаюсь, и вашими слезами
Упьюсь... И, можетъ быть, утѣшенъ буду я
Любовью; можетъ быть, и Узница моя³),
Уныла и блѣдна, стихамъ любви внимая...»

Но пѣсни нѣжныя мгновенно прерывая,
Младой пѣвецъ поникъ задумчивой главой.
Пора весны его съ любовія, тоской
Промчалась передъ нимъ... Красавицъ томны очи,
И пѣсни, и пиры, и пламенныя ночи,
Все вмѣстѣ ожило; и сердце понеслось
Далече... и стиховъ журчанье излилось:

«Куда, куда завлекъ меня враждебный геній?
Рожденный для любви, для мирныхъ искушеній,
Зачѣмъ я покидалъ безвѣстной жизни сѣнь,
Свободу и друзей, и сладостную лѣнь?
Судьба лелѣяла мою златую младость,
Безпечною рукой меня вѣнчала радость,
И муза чистая дѣлила мой досугъ *).
На шумныхъ вечерахъ друзей любимый другъ,
Я сладко оглашалъ и смѣхомъ, и стихами
Сѣнь, охраненную домашними богами.
Когда жъ вакхической тревогой утомясь
И новымъ пламенемъ внезапно воспалясь,
Я утромъ, наконецъ, являлся къ милой дѣвѣ
И находилъ ее въ смятеніи и гнѣвѣ;
Когда съ угрозами, и слезы на глазахъ,
Мой проклиная вѣкъ, утраченный въ пирахъ,
Она меня гнала, бранила и прощала,
Какъ сладко жизнь моя лилась и утекала!
Зачѣмъ отъ жизни сей, лѣнивой и простой,
Я кинулся туда, гдѣ ужасъ роковой,
Гдѣ страсти дикія, гдѣ буйные невѣжды,
И злоба, и корысть? Куда, мои надежды,

³) И Узница моя. V. La jeune captive (Mlle de Coigny).

*) На листѣ, гдѣ набросаны эти стихи, сбоку приписано: «Кхбкр (т. е. Кюхельбекеръ). Да сохранить тебя твой добрый геній подъ бурей.»

342

АНДРЕЙ ШЕНЬЕ.

1825

Воспрянетъ наконецъ. Отечества рыданье
Разбудитъ утомленный рокъ.
Теперь иду... пора... но ты ступай за мною;
Я жду тебя!»

Такъ пѣлъ восторженный поэтъ.
И все покопилось. Лампады тихій свѣтъ
Блѣднѣлъ предъ утренней зарею,
И утро вѣяло въ темницу. И поэтъ
Къ рѣшеткѣ поднялъ важны взоры...
Вдругъ шумъ. Пришли, зовутъ. Они! Надежды нѣтъ!
Звучать ключи, замки, запоры.

Зовутъ... Постой. постой; день только, день одинъ:
И казней нѣтъ, и всѣмъ свобода,
И живъ великій гражданинъ
Среди великаго народа ⁵).

Не слышать. Шествіе безмолнвно. Ждетъ палачъ.

Но дружба смертный путь поэта очаруетъ ⁶).

Вотъ плаха. Онъ взошелъ. Онъ славу именуетъ... ⁷)
Плачь, муза, плачь!..

[Николай Николаевичъ Раевскій, которому Пушкинъ посвятилъ это стихотвореніе и поэму «Кавказскій Плѣнникъ», — младшій сынъ знаменитаго генерала (1801—1843). Послѣ войны 1812 г., гдѣ онъ участвовалъ, вмѣстѣ съ отцомъ, въ сраженіи при Дашковой, онъ служилъ нѣкоторое время въ л.-гв. гусарскомъ полку, стоявшемъ въ Царскомъ Селѣ, и тамъ подружился съ Пушкинымъ. Въ 1825 г. онъ былъ эскадроннымъ командиромъ Ольвіопольскаго уланскаго полка. Въ персидскую войну онъ участвовалъ въ елисаветпольскомъ дѣлѣ, а потомъ, получивъ Нижегородскій драгунскій полкъ, дѣйствовалъ подъ Ахалцыхомъ и Карсомъ. Преслѣдованія военнаго министра Чернышева и ссора съ Паскевичемъ заставили его выйти въ отставку и поселиться въ своемъ имѣніи. Одно письмо его къ Пушкину напечатано въ сборникѣ П. И. Бартенева «Пушкинъ», І, 79. •

Объ Андреѣ Шенье въ бумагахъ Пушкина осталась слѣдующая замѣтка. которую онъ, вѣроятно, хотѣлъ помѣстить въ примѣчаніяхъ къ своему стихотворенію: «А. Chénier погибъ жертвою французской революціи, на 31-мъ году отъ рождения. Долго славу его составляли нѣсколько элегій и два или три отрывка. Общее сожалѣніе объ утратѣ всего прочаго. Наконецъ, творенія его

⁵) Онъ былъ казненъ 8 термидора, т. е. наканунѣ низверженія Робесньера.

⁶) На роковой телѣбѣ везли на казнь съ Ан. Шенье и поэта Руше, его друга. Ils parlèrent de poésie à leurs derniers moments: pour eux après l'amitié c'était la plus belle chose de la terre. Racine fut l'objet de leur entretien et de leur dernière admiration. Ils voulurent réciter ses vers. Ils choisirent la première scène d'Andromaque. (H. de la Touche).

⁷) На мѣстѣ казни онъ ударилъ себя въ голову и сказалъ: pourtant j'avais quelque chose là.

1825

СОЖЖЕННОЕ ПИСЬМО.

343

были отысканы и вышли въ свѣтъ въ 1819 году. Нельзя воздержаться отъ горестнаго чувства...»

Въ 1827 г., уже годъ спустя послѣ напечатанія этого стихотворенія (въ изданіи 1826 г., съ пропускомъ 44 стиховъ), списокъ его былъ отобранъ у кандидата московскаго университета Андрея Леопольдова, сдѣлавшаго на руко- писи помѣту, что эти стихи написаны «на 14 декабря 1825 г.» Возникло цѣлое «дѣло», къ которому, кромѣ Леопольдова, были привлечены два гвардейскіе офи- цера, шт.-капитанъ Алексѣевъ и прапорщикъ Молчановъ, и которое окон- чилось только въ 1828 году. По высоч. утвержденному рѣшенію аудиторіат- скаго департамента, Алексѣевъ и Молчановъ были выписаны изъ гвардіи тѣми же чинами въ армейскіе полки; сверхъ того, первый просидѣлъ мѣсяцъ въ Шлиссельбургской крѣпости. Леопольдову же вмѣнено въ наказаніе содержаніе болѣе одного года въ острогѣ и подтверждено, чтобы впредь въ поступкахъ своихъ былъ осмотрительнѣе.

Сенатъ призналъ стихотвореніе Пушкина «очень соблазнительнымъ и слу- жившимъ къ распространенію въ неблагонамѣренныхъ людяхъ того пагубнаго духа, который правительство обнаружило во всемъ его пространствѣ», и поста- новилъ, что «хотя титулярнаго совѣтника Пушкина надлежало бы подвергнуть отвѣту передъ судомъ, но какъ преступленіе сдѣлало имъ до всемилоствѣй- шаго манифеста 22 августа 1826 г., то, избавя его отъ суда и слѣдствія, обязать подпискою, чтобы впредь никакихъ своихъ твореній безъ разсмотрѣнія цензуры не осмѣливался выпускать въ свѣтъ, подъ опасеніемъ строгаго по за- конамъ взысканія.» Государственный совѣтъ прибавилъ къ этому, чтобы за Пушкинымъ «по неприличному выраженію его въ отвѣтахъ насчетъ происше- ствія 14 декабря 1825 г. и по духу самаго сочиненія его», былъ учрежденъ секретный полицейскій надзоръ. Пушкинъ «доказывалъ, что стихи написаны имъ гораздо раньше 14 декабря, что они явно относятся къ французской рево- люціи, въ которой Шенье погибъ, и никакъ, безъ совершенной безсмыслицы, не могутъ быть относимы къ 14 декабря; что онъ не знаетъ, кѣмъ надъ этими стихами поставлено ошибочное заглавіе, и не помнить, кому онъ могъ передать злегію. Далѣе, объясняя, что въ этомъ отрывкѣ Шенье говоритъ о взятіи Ба- стиліи, о клятѣ du jeu de раїме, о перенесеніи тѣлъ славныхъ изгнани- ковъ въ Пантеонъ, о побѣдѣ революціонныхъ идей, о торжественномъ провоз- глашеніи равенства, объ уничтоженіи царей», Пушкинъ заключилъ свои объяс- ненія вопросомъ: «Что же тутъ общаго съ несчастнымъ бунтомъ 14 декабря, уничтоженнымъ тремя выстрѣлами картечи и взятіемъ подъ стражу всѣхъ за- говорщиковъ?» См. изложеніе всего этого дѣла, съ подлинными документами, въ Рус. Старинѣ 1874, т. Х, стр. 693—694, ХІ, стр. 584—588, и 1882, февр., стр. 465—468. «Дѣло о учрежденіи надзора за поведеніемъ извѣстнаго поэта титулярнаго совѣтника Пушкина» — въ Рус. Стар. 1881, январь, стр. 223. Бю- графія Андрея Филиповича Леопольдова—въ «Очеркахъ исторіи города Сара- това» (Саратовъ, 1884), стр. 57 и сл.]

## СОЖЖЕННОЕ ПИСЬМО.

Прощай, письмо любви, прощай! Она велѣла...
Какъ долго медлилъ я, какъ долго не хотѣла
Рука предать огню всѣ радости мои!..
Но полно, часъ насталъ: гори, письмо любви!
Готовъ я; ничему душа моя не внемлетъ.

346

КЪ ИМЕНИННИЦЪ. — ЕСЛИ ЖИЗНЬ ТЕБЯ ОБМАНЕТЪ

1825

КЪ ИМЕНИННИЦЪ.

Хотя стишки на именины
Натальи, Софьи, Катерины
Уже не въ модѣ, можетъ быть;
Но я, вашъ обожатель вѣрный,
Я въ знакъ послушности примѣрной
Готовъ и ими вамъ служить...
Но предаю себя проклятью,
Когда я знаю, почему
Васъ окрестили благодатью!
Нѣтъ, нѣтъ, по мнѣнью моему,
И ваша рѣчь, и взоръ унылый,
И ножка (смѣю вамъ сказать) —
Все это чрезвычайно мило,
Но пагуба, не благодать.

[Написано, по всей вѣроятности, на именины Анны Николаевны Вульфъ Й.
Въ ея же альбомъ Пушкинъ написалъ и слѣдующіе стихи:

Увы! напрасно дѣвѣ гордой
Я предлагалъ свою любовь:
Ни наша жизнь, ни наша кровь
Ея души не тронетъ твердой!
Однимъ страданьемъ буду сытъ,
И пусть мнѣ сердце скорь расколетъ...

Два послѣдніе стиха самъ Пушкинъ означилъ точками и никакъ не хотѣлъ объяснить, что означаютъ эти точки.]

(Евпр. Никол. Вульфъ).

Если жизнь тебя обманетъ,
Не печалься, не сердись!
Въ день унынія смирись:
День веселья, вѣрь, настанетъ.

Сердце въ будущемъ живетъ;
Настоящее уныло:
Все мгновенно, все пройдетъ;
Что пройдетъ, то будетъ мило.

1825

САФО. — ТАМЪ, ГДѣ СЕМЕНОВСКІЙ ПОЛКЪ. — КУРИЛКА

347

[Евпираксія Николаевна Вульфъ вышла впослѣдствіи за барона Б. А. Вревскаго, см. выше, стр. 328. Въ семействѣ Осиповыхъ ее называли Зиной или Зизи. Ср. Евг. Онѣгинъ, V, 32.]

САФО.

Счастливый юноша, ты всѣмъ меня плѣнилъ:
Душою гордою, и пылкой, и незлобной,
И первой младости красой женоподобной.

Тамъ, гдѣ Семеновскій полкъ, въ пятой ротѣ, въ домикѣ низкомъ,
Жилъ поэтъ Баратынскій съ Дельвигомъ, тоже поэтомъ.
Тихо жили они, за квартиру платили не много,
Въ лавочку были должны, дома обѣдали рѣдко.
Часто, когда покрывалось небо осеннею тучей,
Шли они въ дождикъ пѣшкомъ, въ панталонахъ трикотовыхъ
тонкихъ,
Руки спрятавъ въ карманъ (перчатокъ они не имѣли!)
Шли и твердили, шутя: какое въ россіянахъ чувство!

[Евгеній Абрамовичъ Баратынскій (1800—1844) познакомился съ Пушкинымъ и Дельвигомъ въ 1818—19 гг., когда онъ былъ рядовымъ въ л.-тв. егерскомъ полку; въ 1825 же году, выйдя въ отставку, онъ жилъ вмѣстѣ съ Дельвигомъ до августа, когда послѣдній женился на С. М. Салтыковой. Шуточное стихотвореніе это написано, вѣроятно, весною 1825 г., когда Дельвигъ посѣтилъ Пушкина въ Михайловскомъ, куда ждали и Баратынскаго. Оно напечатано, съ автографа, принадлежащаго П. Я. Дашкову, въ Ист. Вѣстн. 1883, февр., 468.]

ЖИВЪ, ЖИВЪ КУРИЛКА!

(На М. Т. Каченовскаго).

Какъ, живъ еще курилка-журналистъ?—
Живехонекъ! все такъ же сухъ и скученъ,
И грубъ, и глупъ, и завистью размученъ:
Все тискаетъ въ свой непотребный листъ
И старый вздоръ, и вздорную новинку.—

348

КОЗЛОВУ.

1825

Фу! надоѣлъ курилка-журналистъ!
Какъ загасить воночую лучинку?
Какъ уморить курилку моего?
Дай мнѣ совѣтъ.—Да... плюнуть на него.

Май.

[Эпиграмма эта вызвана критикою М. Л. Дмитриева на «Бахчесарайскій Фонтанъ», напечатанною въ Вѣстн. Европы 1825, № 8. См. примѣчанія къ этой поэмѣ.]

КОЗЛОВУ.

(По полученіи отъ него «Чернецца»).

Пѣвецъ, когда передъ тобой
Во мглѣ сокрылся міръ земной,
Мгновенно твой проснулся геній,
На все минувшее воззрѣлъ,
П въ хорѣ свѣтлыхъ привидѣній
Онъ пѣсни дивныя запѣлъ.

О милый братъ, какіе звуки!
Въ слезахъ восторга внемлю имъ:
Чудеснымъ пѣніемъ своимъ
Онъ усыпилъ земныя муки.
Тебѣ онъ создалъ новый міръ:
Ты въ немъ и видишь, и летаешь,
И вновь живешь, и обнимаешь
Разбитый юности кумиръ.

А я, коль стихъ единый мой
Тебѣ мгновенье далъ отрады,
Я не хочу другой награды:
Недаромъ темною стезей
Я проходилъ пустыню міра,
О нѣтъ, недаромъ жизнь и лира
Мнѣ были ввѣрены судьбой!

Май.

350

ЖЕЛАНІЕ СЛАВЫ.

1825

Но и вдали, въ краю чужомъ,
Я буду мыслію всегдашней
Бродить Тригорскаго кругомъ,
Въ лугахъ, у рѣчки, надъ холмомъ,
Въ саду, подъ сѣнью липъ домашней.

Когда померкнетъ ясный день,
Одна, изъ глубины могильной,
Такъ иногда въ родную сѣнь
Летить тоскующая тѣнь
На милыхъ бросить взоръ умильный.

Село Михайловское. 25 июня 1825.

## ЖЕЛАНІЕ СЛАВЫ.

Когда, любовію и нѣгой упоенныей,
Безмольвно предъ тобой колѣнопреклоненный,
Я на тебя глядѣлъ и думалъ: ты моя,
Ты знаешь, milая, желалъ ли славы я;
Ты знаешь: удаленъ отъ вѣтренаго свѣта,
Скучая суетнымъ прозваніемъ поэта,
Уставъ отъ долгихъ бурь, я вовсе не внималъ
Жужжанью дальнему упрековъ и похвалъ.
Могли ль меня молвы тревожить приговоры,
Когда, склонивъ ко мнѣ томительные взоры,
И руку на главу мнѣ тихо наложивъ,
Шептала ты: скажи, ты любишь, ты счастливъ?
Другую, какъ меня, скажи, любить не будешь?
Ты никогда, мой другъ, меня не позабудешь?
А я стѣсненное молчаніе хранилъ,
Я наслажденіемъ весь полонъ былъ, я мнилъ,
Что нѣтъ грядущаго, что грозный день разлуки
Не придетъ никогда... И что же? Слезы, муки,
Измѣны, клевета, все на главу мою
Обрушилося вдругъ... Что я, гдѣ я? Стою,
Какъ путникъ, молніей постигнутый въ пустынѣ,
И все передо мной затмилося! И нынѣ
Я новымъ для меня желаніемъ томимъ:
Желаю славы я, чтобъ именемъ моимъ

352

КЪ А. Г. РОДЗЯНКО.

1825

[Анна Петровна Кернъ, дочь Петра Марковича Полторацкаго и племянница Елиз. Марк. Олениной (жены извѣстнаго А. Н. Оленина), въ ранней молодости была выдана за стараго генерала Е. Θ. Керна. Иѣто 1825 года она проводила въ Тригорскомъ, у своей тетки П. А. Осповой, и Пушкинъ въ этомъ стихотвореніи припоминаетъ первую встрѣчу съ ней у Олениныхъ въ 1819 году. Воспоминанія ея о Пушкинѣ напечатаны въ «Библ. для Чтенія» 1859 г., № 3 и 4; о ней же самой см. Рус. Стар. 1870, т. І, Варш. Дневникъ 1880, № 159, и письма Пушкина въ VII томъ настоящаго изданія.]

КЪ А. Г. РОДЗЯНКО.

Ты обѣщалъ о романтизмѣ,
О семъ парнасскомъ азеизмѣ,
Потолковать еще со мной,
Полтавскихъ музъ повѣдать тайны,
А пишешь лишь о ней одной.
Нѣтъ, это ясно, милый мой,
Нѣтъ, ты влюбленъ, Пиронъ Украйны.

Ты правъ: что можетъ быть важнѣй
На свѣтѣ женщины прекрасной?
Улыбка, взоръ ея очей,
Дороже злата и честей,
Дороже славы разногласной;
Поговоримъ опять о ней.

Хвалю, мой другъ, ея охоту,
Ноотдохнувъ, рожать дѣтей,
Подобныхъ матери своей...
И счастливъ, кто раздѣлитъ съ ней
Сию пріятную заботу:
Не наведетъ она зѣвоту.
Дай Богъ, чтобъ только Гименей
Межъ тѣмъ продлилъ свою дремоту!
Но не согласенъ я съ тобой,
Не одобряю я развода:
Во-первыхъ, вѣры долгъ святой,
Законъ и самая природа...
А во-вторыхъ, замѣчу я,
Благопристойные мужья
Для умныхъ женъ необходимы:

1825

19 ОКТЯБРЯ.

357

5.

Сидишь ли ты въ кругу своихъ друзей,
Чужихъ небесъ любовникъ безпокойный?
Иль снова ты проходишь тропикъ знойный
И вѣчный ледъ полуночныхъ морей?
Счастливый путь!.. съ лицейскаго порога
Ты на корабль перешагнулъ шутя,
И съ той поры въ моряхъ твоя дорога,
О волнъ и бурь любимое дитя! *)

6.

Ты сохранилъ въ блуждающей судьбѣ
Прекрасныхъ лѣтъ первоначальны правы:
Лицейскій шумъ, лицейскія забавы
Средь бурныхъ волнъ мечталися тѣбѣ;
Ты простиралъ изъ-за моря намъ руку,
Ты насъ однихъ въ младой душѣ носилъ
И повторялъ: на долгую разлуку
Насъ тайный рокъ, быть можетъ, осудилъ! **)

7.

Друзья мои, прекрасенъ нашъ союзъ!
Онъ, какъ душа, нераздѣлимъ и вѣченъ—
Неколебимъ, свободенъ и безпеченъ,
Сростался онъ подъ сѣнью дружныхъ музъ.
Куда бы насъ ни бросила судьбина,
И счастіе куда бъ ни повело,
Все тѣ же мы: намъ цѣлый міръ чужбина;
Отечество намъ Царское Село.

8.

Изъ края въ край преслѣдуемъ грозой,
Запутанный въ сѣтяхъ судьбы суровой,
Я съ трепетомъ на лоно дружбы новой,
Уставъ, приникъ ласкающей главой...
Съ мольбой моей печальной и мятежной,
Съ довѣрчивой надеждой первыхъ лѣтъ,

*) Ө. Ө. Матюшкинъ, впослѣдствіи — адмиралъ (ум. 1872).

**) Эти слова взяты изъ прощальной пѣсни лицейскихъ воспитанниковъ, сочиненной бар. Дельвигомъ и пачинающейся словами: «Шесть лѣтъ минуло, какъ мечтанье.»

358

19 октября.

1825

Друзьямъ инымъ душой предался нѣжной;
Но горекъ былъ небратскій ихъ привѣтъ.

9.

И нынѣ здѣсь, въ забытой сей глушки,
Въ обители пустынныхъ вьюгъ и хлада,
Мнѣ сладкая готовилась отрада:
Троихъ изъ васъ, друзей моей души,
Здѣсь обнялъ я. Поэта домъ опальный,
О Пущинъ мой, ты первый посѣтилъ;
Ты уследилъ изгнанья день печальный,
Ты въ день его лицея превратилъ! *)

10.

Ты, Горчаковъ, счастливецъ съ первыхъ дней,
Хвала тебѣ — Фортуны блескъ холодный
Не измѣнилъ души твоей свободной:
Все тотъ же ты для чести и друзей.
Намъ разный путь судьбой назначенъ строгой;
Ступая въ жизнь, мы быстро разошлись,
Но невзначай проселочной дорогой
Мы встрѣтились и братски обнялись.

*) Пущинъ былъ въ Михайловскомъ 11 января 1825 г. — Далѣе въ рукописи слѣдовало:

> Мы вспомнили, какъ Вакху приносили
> Безмолвную мы жертву въ первый разъ,
> Какъ мы одну всѣ трое полюбили —
> Наперсники, товарищи проказъ!..
> И все прошло — проказы, заблужденья!
> Ты освятилъ тобой избранный санъ,
> Ему въ очахъ общественнаго мнѣнья
> Завоевалъ почтеніе гражданъ.

[Пущинъ былъ судьею въ уголовномъ департаментѣ московскаго надворнаго суда.]

Потомъ четыре послѣдніе стиха были исключены, а первые перенесены во вторую половину строфы, и она начиналась обращеніемъ къ Малиновскому:

> Что жъ я тебя не встрѣтилъ тутъ же съ нимъ,
> Ты, нашъ казакъ, и пылкій, и незлобный,
> Зачѣмъ и ты моей сѣни надгробной
> Не озариłъ присутствіемъ свонмѣ?
> Мы вспомнили бъ и пр.

1825

19 ОКТЯБРЯ.

361

17.

Пируйте же, пока еще мы тутъ!
Увы, нашъ кругъ часъ отъ часу рѣдѣтъ;
Кто въ гробѣ спитъ, кто дальный сиротѣетъ;
Судьба глядитъ, мы вянемъ; дни бѣгутъ;
Невидимо склоняясь и хладѣя,
Мы близимся къ началу своему...
Кому жъ изъ насъ подъ старость день Лицея
Торжествовать придется одному?

18.

Несчастный другъ! средь новыхъ поколѣній
Докучный гость, и лишній, и чужой,
Онъ вспомнить насъ и дни соединеній,
Закрывъ глаза дрожащею рукой...
Пускай же онъ съ отрадой хоть печальной
Тогда сей день за чашей проведетъ,
Какъ нынѣ я, затворникъ вашъ опальный,
Его провелъ безъ горя и заботъ.

[При печатаніи этого стихотворенія въ «Сѣв. Цвѣтахъ» 1827 г. Пушки-
нымъ было откинуто нѣсколько строфъ, которые мы привели въ подстрочныхъ
выноскахъ. Упоминаемыя въ этихъ строфахъ подробности лицейской жизни
требуютъ нѣкоторыхъ поясненій. Тридцать мѣстъ указываютъ на число вос-
питанниковъ перваго (пушкинскаго) выпуска; собственно, ихъ было 29, за уда-
леніемъ одного изъ товарищей Пушкина еще до окончанія курса. За столомъ
воспитанники сидѣли по поведенію; первое мѣсто занималъ Вл. Дм. Вольхов-
скій, получившій при выпускѣ изъ Лицея первую золотую медаль (впослѣд-
ствіи онъ былъ начальникомъ штаба на Кавказъ и умеръ въ 1841 г.). Ему при-
писана спартанская душа, потому что онъ добровольно налагалъ на себя вся-
кія лишенія, напр., по цѣлымъ днямъ не ёлъ и не пилъ, и т. п. Черный
столъ находился въ столовой отдѣльно отъ общаго стола и служилъ транезою
наказанныхъ. Словарь составлялся воспитанниками и заключалъ въ себѣ ха-
рактеристики всѣхъ лицъ, принадлежавшихъ къ составу Лицея. Лицейскій
Мудрецъ—заглавіе называвшагося лицеистами рукописнаго журнала. См. статью
Я. К. Грота: «Первенцы Лицея и его преданія», въ Складчинѣ 1874, стр. 339—376.

Александръ Петровичъ Куницынъ (1783—1840), одинъ изъ талантливѣй-
шихъ и образованнѣйшихъ преподавателей своего времени, занималъ въ Лицеѣ
съ 1811 по 1816 г. каеедру нравственной философіи и правовѣдѣнія. Изъ его
сочиненій извѣстны: «Наставленіе воспитанникамъ, читанное при открытіи
Царскосельскаго Лицея», Спб. 1811; «Изображеніе взаимной связи государствен-
ныхъ свѣдѣній», Спб. 1817, и «Право естественное», 2 ч., Спб. 1818 — 20. По-
слѣднее сочиненіе было осуждено къ сожженію и авторъ былъ преданъ за
него суду. См. Селезнева, Историч. очеркъ Алекс. Лицея, Спб. 1861, стр. 122—
127, и Гаевскаго, Пушкинъ въ Лицеѣ, Совр. 1863, № 7, стр. 135.]

1825

Н. С. МОРДВИНОВУ.

365

И съ шумной радостью взыгралъ и полетѣлъ
Во срѣтенье твоей денницы.

Мордвиновъ! не вотще Петровъ тебя любилъ:
Тобой гордится онъ и на брегахъ Коцита.
Ты лиру оправдалъ: ты ввѣкъ не измѣнилъ
Надеждамъ вѣщаго піита!..

Какъ славно ты сдержалъ пророчество его!
Сіяя добlesтью, и славой, и наукой,
Въ совѣтахъ, недвижимъ у мѣста своего,
Стоишь ты, новый Долгорукой!

Такъ, въ пѣну волнъ съ вершины горъ скатясь,
Стоитъ сѣдой утесъ. Вотще брега трепещутъ,
Вотще грохочетъ громъ, и волны вкругъ мутаяс
И увиваются, и плещутъ.

Одинъ на рамена подъявши мощный трудъ,
Ты зорко бодрствуешь надъ царскою казною;
Вдовицы бѣдный лептъ и дань сибирскихъ рудъ
Равно священны предъ тобою...

[Николай Семеновичъ Мордвиновъ (адмиралъ, впослѣдствіи графъ, 1754—
1845), извѣстный своими замѣчательными мнѣніями и докладами по разнымъ
юридическимъ и экономическимъ вопросамъ, отличавшимися просвѣщеннымъ
взглядомъ на нужды Россіи, былъ въ то время, къ которому относится это
стихотвореніе, однимъ изъ самыхъ дѣятельныхъ членовъ государственного со-
вѣта. По словамъ Пушкина въ одномъ письмѣ къ кн. Вяземскому, Мордвиновъ
«заключалъ въ себѣ одномъ всю русскую оппозицію. Подробная его біографія
составлена В. С. Иконниковымъ («Графъ Н. С. Мордвиновъ, истории. моно-
графія», Спб. 1873). Вас. Петр. Петровъ (1733—1799), стихотворецъ екатери-
нинскихъ временъ, написалъ въ 1796 г. оду «Его Высокопревосходительству
адмиралу Н. С. Мордвинову» (Соч. Петрова, М. 1811, II, 182), въ которой, между
прочимъ, говорить:

Твоя, о другъ, еще во цвѣтѣ раннемъ младость,
Обильный объщая плодъ,
Лила во мысли мнѣ живу, предвѣстну радость:
Ты будешь отчества оплотъ!
Свершеніе надежды
Моими зря днесъ вѣжды
И славу сбытія,
Не возвіграю-ль я?

Объ этой одѣ П. А. Плетневъ напечаталъ въ Трудахъ вольн. общ. люб.
рос. слов. 1824 г. особую статью (см. его Соч., І, 121); онъ же посвятилъ Морд-
винову большое стихотвореніе «Долгѣ гражданина» (Соч., ІІІ, 300).

О Петровѣ см. статью И. А. Шляпкина въ Ист. Вѣстн. 1885, № 11, стр.
381—405.]

368

ИЗЪ АРИСТОВА ORLANDO FURIOSO.

1825

107.

Туда пѣшкомъ печальный графъ
Идетъ, и надъ пещерой темной
Зритъ надпись — въ похвалу забавъ.
Медоръ ее рукою томной
Въ тѣ дни стихами начерталъ —
Стихи. чувствъ нѣжныхъ вдохновенье,
Онъ по-арабски написалъ —
И вотъ ихъ точное значенье:

108.

«Цвѣты, луга, ручей живой,
Счастливый гротъ, прохладны тѣни —
Пріютъ любви, забавъ и лѣни,
Гдѣ съ Анджеликой молодой,
Съ прелестной дщерью Голофрона,
Любимой многими — порой
Я зналъ утѣхи Купидона!..
Чѣмъ, бѣдный, васъ я награжу,
Такъ часто вами охраненный?
Однимъ лишь только услужу —
Хвалой и просьбою смиренной!

109.

«Господъ любовниковъ молю,
И дамъ, и рыцарей вельможныхъ,
Пришельцевъ здѣшнихъ иль дорожныхъ,
Которыхъ въ сторону сію
Фортуна заведетъ случайно,
На воды, лугъ, на тѣнь и лѣсъ,
Зовите благодать небесъ:
Чтобъ нимфы ихъ любили тайно,
Чтобъ пастухи къ нимъ никогда
Не гнали жадныя стада.»

110.

Графъ точно такъ, какъ по-латынѣ,
Зналъ по-арабски; онъ не разъ
Спасался тѣмъ отъ злыхъ проказъ,
Но отъ бѣды не спасся нынѣ!

370

СЪ ПОРТУГАЛЬСКАГО.

1825

Ранней звѣздочки свѣтлѣе,
Розы утренней свѣжѣе.

Лишь ее завижу я,
Мнилось, легче вкругъ меня
Воздухъ утренній струился;
Я вольнѣе становился.

Я красавицы моей,
Межъ овецъ деревни всей,
Зналъ любимую овечку
П водилъ ее на рѣчку,

На тѣнистые брега,
На зеленые луга;
Я поилъ ее, лелѣяль,
Передъ ней цвѣточки сѣяль.

Дѣва издали ко мнѣ
Приближалась въ тишинѣ,
И я пѣлъ, ее встрѣчая,
Пѣлъ, гитарою бряцая.

Дѣвы радости моей
Нѣтъ—на свѣтѣ нѣтъ милѣй!
Кто посмѣетъ подъ луною
Спорить въ счастіи со мною?

Не завидую царямъ,
Не завидую богамъ,
Какъ увижу очи томны,
[Тонкій] станъ и косы темны.

Такъ я пѣлъ, бывало, ей
И красавицы моей
Сердце пѣснью любовалось...
Но блаженство миновалось!

Гдѣ красавица моя?
Одинокій плачу я,
Замѣни пѣсни нѣжны
Стонъ и слезы безнадежны.

(Gonzago).

1825

НАЧАЛО І-Й ПЪСНИ «ДЪВСТВЕННИЦЫ».

371

III.

Начало І-й пъсни «Дѣвственницы».

Я не рожденъ святыню славословить,
Мой слабый гласъ не взыдетъ до небесъ;
Но долженъ васъ я нынѣ приготовить
Къ услышанью Іоанниныхъ чудесъ.
Она спасла французскія лилеи,
Въ бояхъ ея дѣвической рукой
Поражены заморскіе злодѣи;
Могучею блистая красотой,
Она была подъ юбкою герой.
Я признаюсь, вечернею порой
Милѣе мнѣ смиренная дѣвица,
Послушная, какъ агнецъ полевой;
Іоанна же была душою львица,
Среди трудовъ и бранныхъ непогодъ
Являлся всѣхъ витязей славнѣе
И — что всего чудеснѣе, труднѣе, —
Цвѣтъ дѣвственный хранила круглый годъ.

О ты, пѣвецъ сей чудотворной дѣвы,
Сѣдой пѣвецъ, чьи хриплые напѣвы,
Нестройный умъ и чудотворный вкусъ
Въ былые дни бѣсили нѣжныхъ музъ,
Хотѣлъ бы ты, о стихотворецъ хилый,
Почтить меня скрипицею своей,
Да не хочу. Отдай ее, мой милый,
Кому нибудь изъ модныхъ риemaчей.

[Первые 17 стиховъ этого отрывка представляютъ довольно близкій пере-
водъ начала поэмы Вольтера «Pucelle d'Orléans». Далѣе слѣдуетъ обращеніе
къ самому Вольтеру.]

21

1825

ПЪСНИ, ЗАПИСАННЫЯ ПУШКИНЫМЪ.

373

Какъ увидѣлъ молодца воевода со крыльца,
Закричалъ онъ, воевода, громкимъ голосомъ своимъ:

— «Ой, есть ли у меня слуги вѣрны молодцы?

Вы сходите, приведите удалого молодца.»

Какъ поймали молодца во царевѣ кабакѣ,
Приводили удалого къ воеводѣ на дворъ;

А какъ сталъ воевода его спрашивати:

— «Ты скажи, скажи, дѣтина, незнамой человѣкъ!

Чьего рода, чьего племени, чей отеческій сынъ?

Иль изъ нашего городу изъ Астрахани,
Или со Дону казакъ, иль казацкій сынъ?»

— «Я не съ вашего городу, не съ Астрахани,
Я не со Дону казакъ, не казацкій сынъ.

Я со Камы со рѣки, Сеньки Разина сынокъ.

Взялся батюшка у васъ завтра въ гости побывать:

Ты умѣй его приняти, умѣй подчивати.»

Разсердился воевода на удалого молодца,
Закричалъ тутъ воевода громкимъ голосомъ своимъ:

— «Что есть ли у меня слуги вѣрны молодцы?

Вы возьмите, отведите удалого молодца,
Посадите удалого въ бѣлу-каменну тюрьму.»

* * *

Какъ на утренней зарѣ, вдоль по Камѣ по рѣкѣ,
Вдоль по Камѣ по рѣкѣ легка лодочка идетъ,
Во лодочкѣ гребцовъ ровно двѣсти молодцовъ,
Посреди лодки хозяинъ, Сенька Разинъ атаманъ.

Закричалъ тутъ атаманъ громкимъ голосомъ своимъ:

«А мы счерпнемте воды изо Камы со рѣки.»

Мы исчерпнули воды изо Камы со рѣки,
Припечалился хозяинъ, Сенька Разинъ атаманъ:

«Знать-то знать, что мой сыночекъ во неволюшкѣ сидить,
Во неволюшкѣ сидитъ, въ бѣлокаменной тюрьмѣ.»

— «Не печалься, нашъ хозяинъ, Сенька Разинъ атаманъ:
Бѣлокаменну тюрьму по кирпичику разберемъ,
Твоего милаго сыночка изъ неволи уведемъ,
Астраханскаго воеводу подъ судъ возвьмемъ.»

[Въ рукописи Пушкинъ замѣнилъ словомъ воевода прежде написанное:
губернаторъ.]

374

ПЪСНЪ, ЗАПИСАННЫЯ ПУШКИНЫМЪ.

1825

4.

Изъ быта поволжскихъ разбойниковъ.

Во славномъ городѣ во [Кіевѣ],
У славнаго царя у Владиміра
Снила-была молода вдова;
У вдовушки было девять сыновъ —
Десятая дочь любезная:
Поили, кормили, пелегали. *)
Девять сыновъ подъ разбой пошли,
Десятую дочь замужъ выдали,
По край моря, за Марьянина.
Они прижили малаго дѣтища;
Она годъ живетъ и другой живетъ,
На третій годъ стосковалася.
Стала она Марьянина въ гости звать:
«Пойдемъ, Марьянинъ-свѣтъ,
Ты къ тещѣ, а я къ матери,
Ты къ шурьямъ, а я къ милымъ братьямъ.»
Они день идутъ и другой идутъ —
На третій день становились,
Нарубили огонечекъ малешенекъ,
Пустили дымочекъ тонешенекъ;
Напали воры-разбойники,
Они Марьянина зарѣзали,
Марьянинка въ воду бросили,
Марьянинку во полонъ взяли...
Какъ всѣ-то разбойнички стали пить иѣсть,
Одинъ-то разбойничекъ не пьетъ, неѣстъ —
Не пьетъ, неѣстъ, Богу молится.
Всѣ разбойнички спать легли,
Одинъ-то разбойничекъ не спитъ, не лежитъ,
Не спитъ, не лежитъ, Богу молится.
И сталъ онъ у Марьянинки разспрашивать:
«Ты скажи, скажи, Марьянинка,
Съ какого ты села-города,
Ні котораго отца-матери?»
Стала ему Марьянинка разсказывать:
«У славнаго царя у Владиміра

*) Къ этому слову Пушкинъ приписалъ сбоку: лелѣяли.

376

КОЛОКОЛЬЧИКИ. — ЧЕРНЫЙ ВОРОНЪ. — ЧЕРНОВ НАБРОСКИ.

1825

* * *

Колокольчики звенятъ.
Барабанчики гремятъ.
А люди-то, люди —
Ай люшеньки-люли! —
А люди-то, люди
На цыганочку глядятъ;
А цыганочка-то шляшетъ,
Въ барабанчики-то бьетъ,
И шириночкой-то машетъ,
Заливается-поетъ:
«Я пѣвунья, я пѣвица,
Ворожить я мастерица.»

* * *

Черный воронъ выбиралъ бѣлую лебедушку,—
Какъ жениться задумалъ царскій арапъ,
Межъ боярынь арапъ похаживаетъ,
На боярышень арапъ поглядываетъ.
Что выбралъ арапъ себѣ сударушку,
Черный воронъ — бѣлую лебедушку,
А какъ онъ, арапъ, чернешенекъ,
А она-то, душа, бѣлешенька...

[Ср. повѣсть • Арапъ Петра Великаго, IV, 1.]

ЧЕРНОВЫЕ НАБРОСКИ.

* * *

Стрекотунья бѣлобока
Подъ калиткою моей
Скачетъ пестрая сорока
И пророчитъ мнѣ гостей.
Колокольчикъ небывалый

1825

ЧЕРНОВЫЕ НАБРОСКИ.

377.

У меня звенитъ въ ушахъ...
Лучъ зари сіяетъ алый...
Серебрится снѣжный прахъ...

[Относится, можетъ быть, къ пріѣзду въ Михайловское И. И. Пущина, 11 января 1825.]

* * *

Лишь розы увядаютъ,
Амврозіей дыша,
Въ Элизій улетаетъ
Ихъ легкая душа,
И тамъ, гдѣ волны сонны
Забвеніе несутъ,
Ихъ тѣни благовонны
Надъ Летою цвѣтутъ...

* * *

Пока супругъ тебя, красавицу младую,
Между шести другихъ еще не заключилъ,
Ходи къ фонтану близь могилъ
И черпай воду ключевую,
И думай, milая моя:
Какъ невозвратная струя
Блеститъ, бѣжить и исчезаетъ,
Такъ жизнь и юность убѣгаетъ,
Въ гаремѣ такъ исчезну я.

* * *

Я былъ свидѣтелемъ златой твоей весны;
Тогда напрасенъ умъ, искусства не нужны
И самой красотѣ — семнадцать лѣтъ замѣна.
Но время протекло, настала перемѣна,
Ты приближаешься къ сомнительной порѣ,
Какъ больше жениховъ въ мечтахъ, чѣмъ на дворѣ,
Какъ милый [сонъ] твой слухъ обворожаетъ,
А зеркало сильнѣй грозитъ и увлекаетъ.
Утѣшься и смирись,
Отъ милыхъ прежнихъ сновъ заранѣ откажись.

II

ОГЛАВЛЕНІЕ І-ГО ТОМА.

1815 г.

<table><thead><tr><th></th><th>стр.</th></tr></thead><tbody><tr><td>Воспоминанія въ Царскомъ Селѣ</td><td>53</td></tr><tr><td>Казакъ</td><td>58</td></tr><tr><td>Вишня</td><td>60</td></tr><tr><td>Бова. (Отрывокъ)</td><td>62</td></tr><tr><td>Наполеонъ на Эльбѣ</td><td>68</td></tr><tr><td>Лицинію</td><td>71</td></tr><tr><td>Къ Александру Ивановичу Галичу</td><td>73</td></tr><tr><td>Старикъ. (Изъ Марота)</td><td>75</td></tr><tr><td>Къ Ив. Ив. Пущину</td><td>—</td></tr><tr><td>Къ Батюшкову</td><td>77</td></tr><tr><td>Вода и вино</td><td>78</td></tr><tr><td>Погребъ</td><td>79</td></tr><tr><td>Воспоминаніе. (Къ Пущину)</td><td>—</td></tr><tr><td>Мечтатель</td><td>81</td></tr><tr><td>Князю Александру Михайловичу Горчакову</td><td>83</td></tr><tr><td>Посланіе къ Галичу</td><td>84</td></tr><tr><td>Къ Дельвигу</td><td>88</td></tr><tr><td>Разсудокъ и любовь</td><td>90</td></tr><tr><td>Сраженный рыцарь</td><td>91</td></tr><tr><td>* Мое завѣщаніе. (Друзьямъ).</td><td>92</td></tr><tr><td>* Къ живописцу</td><td>94</td></tr><tr><td>Роза</td><td>95</td></tr><tr><td>Гробъ Анакреона. (Изъ Парни)</td><td>96</td></tr><tr><td>* Посланіе къ Юдину</td><td>97</td></tr><tr><td>На возвращеніе Государя Императора изъ Парижа, въ 1815 году</td><td>103</td></tr><tr><td>Къ баронессѣ Марьѣ Антоновнѣ Дельвигъ</td><td>105</td></tr><tr><td>Моя эпитафія</td><td>106</td></tr><tr><td>Эпиграмма</td><td>—</td></tr><tr><td>* Моему Аристарху</td><td>—</td></tr></tbody></table>

1816 г.

<table><tbody><tr><td>Фавнъ и пастушка. Картины. (Подражаніе Парни)</td><td>110</td></tr><tr><td>Къ Морфєю. (Изъ Парни)</td><td>117</td></tr><tr><td>Къ Машѣ. (Сестрѣ Дельвига).</td><td>—</td></tr><tr><td>Пуншевая пѣсня. (Изъ Шиллера).</td><td>118</td></tr><tr><td>* Заздравный кубокъ</td><td>119</td></tr><tr><td>* Усы. Философическая ода</td><td>120</td></tr><tr><td>Желаніе. (В. Л. Пушкину)</td><td>121</td></tr><tr><td>Посланіе Лідѣ</td><td>122</td></tr><tr><td>* Слово милой.</td><td>124</td></tr><tr><td>Лилѣ</td><td>—</td></tr><tr><td>Амуръ и Гименей. Сказка</td><td>—</td></tr><tr><td>Истина</td><td>126</td></tr><tr><td>* Фіалъ Анакреона</td><td>—</td></tr><tr><td>* Наъздники</td><td>127</td></tr><tr><td>Посланіе къ князю А. М. Горчакову</td><td>130</td></tr><tr><td>Сонъ. (Отрывокъ)</td><td>132</td></tr><tr><td>Къ принцу Оранскому</td><td>137</td></tr><tr><td>Къ Наташѣ. (Горничной княжны Волконской)</td><td>139</td></tr><tr><td>Желаніе</td><td>—</td></tr><tr><td>Осеннее утро</td><td>140</td></tr><tr><td>Разлука.</td><td>141</td></tr></tbody></table>

VIII

ОГЛАВЛЕНІЕ І-ГО ТОМА.

1825 г.

<table><thead><tr><th></th><th>стр</th></tr></thead><tbody><tr><td>Андрей Шенье. (Посвящено Н. Н. Раевскому).</td><td>337</td></tr><tr><td>Сожженное письмо</td><td>343</td></tr><tr><td>Вакхическая пѣсня</td><td>344</td></tr><tr><td>Подражаніе (Пѣсни Пѣсней)</td><td>345</td></tr><tr><td>Пріятелямъ</td><td>—</td></tr><tr><td>Къ именинвицѣ.</td><td>346</td></tr><tr><td>Если жизнь тебя обманетъ.</td><td>—</td></tr><tr><td>Сафо</td><td>347</td></tr><tr><td>Тамъ, гдѣ Семеновскій полкъ</td><td>—</td></tr><tr><td>Живъ, живъ Куралка! (На М. Т. Каченовскаго)</td><td>—</td></tr><tr><td>Ковлову. (По полученіи отъ него «Чернеца»)</td><td>348</td></tr><tr><td>Изъ письма къ А. Г. Родзянко.</td><td>349</td></tr><tr><td>Ex ungue leonem</td><td>—</td></tr><tr><td>П. А. Осиповой</td><td>—</td></tr><tr><td>Желаніе славы</td><td>350</td></tr><tr><td>Къ А. П. Кернъ.</td><td>351</td></tr><tr><td>Къ А. Г. Родзянко</td><td>352</td></tr><tr><td>Прозаикъ и поэтъ.</td><td>353</td></tr><tr><td>Движеніе</td><td>—</td></tr><tr><td>Дружба.</td><td>354</td></tr><tr><td>Соловей и кукушка</td><td>—</td></tr><tr><td>Совѣтъ</td><td>—</td></tr><tr><td>Послѣдніе цвѣты. (Въ альбомъ П. А. Осиповой)</td><td>355</td></tr><tr><td>19 октября 1825.</td><td>—</td></tr><tr><td>Изъ А. Шенье</td><td>362</td></tr><tr><td>Зимній вечеръ</td><td>—</td></tr><tr><td>Н. Н. При посылкѣ ей Невскаго Альманаха.</td><td>363</td></tr><tr><td>Къ Баратынскому.</td><td>364</td></tr><tr><td>Буря</td><td>—</td></tr><tr><td>Н. С. Мордвинову. (Отрывокъ)</td><td>—</td></tr><tr><td>Переводы:</td><td></td></tr><tr><td>І. Изъ Ариостова Orlando Furioso</td><td>366</td></tr><tr><td>ІІ. * Съ португальскаго.</td><td>369</td></tr><tr><td>ІІІ. Начало І-й пѣсни «Дѣственницы».</td><td>371</td></tr><tr><td>Пѣсни, записанныя Пушкинымъ:</td><td></td></tr><tr><td>1. Какъ за церковью, за нѣмецкою.</td><td>372</td></tr><tr><td>2. Во лѣсахъ дремучихъ.</td><td>—</td></tr><tr><td>3. * Изъ цикла легендъ о Стенькѣ Разинѣ</td><td>—</td></tr><tr><td>4. * Изъ быта поволжскихъ разбойниковъ</td><td>374</td></tr><tr><td>Только что на проталинахъ весеннихъ</td><td>375</td></tr><tr><td>Колокольчики звенятъ</td><td>376</td></tr><tr><td>Черный воронъ выбиралъ бѣлую лебедушку.</td><td>—</td></tr><tr><td>Черновые наброски:</td><td></td></tr><tr><td>Стрекотунья бѣлой ка</td><td>—</td></tr><tr><td>* Лишь розы увиді тѣл</td><td>377</td></tr><tr><td>Пока супругъ тебя краю младую</td><td>—</td></tr><tr><td>Я былъ свидѣткомъ мѣлой твоей весны</td><td>—</td></tr><tr><td>Любимецъ моды негокрылой.</td><td>378</td></tr><tr><td>Глядитъ на свѣтные края</td><td>—</td></tr></tbody></table>