ПРЕДИСЛОВІЕ.

Приступая къ печатанью второго издания «Русскихъ Поэтовъ въ біо-
графіяхъ и образцахъ», единственная цѣль котораго была и есть — дать
русской читающей публикѣ возможно-полный сборникъ избранныхъ про-
изведеній русскихъ поэтовъ не только первостепенныхъ, но и такихъ, ко-
торые написали всего какихъ-нибудь два-три стихотворенія, оставшихся
въ русской литературѣ, я тщательно пересмотрѣлъ первое издание своего
сборника и сдѣлалъ всѣ необходимыя поправки и дополненія.

Единственной попыткой къ составленію сборника, подобного предла-
гаемому нынѣ, независимо отъ христоматій, издающихся для учащагося
юношества, былъ у насъ до-сихъ-поръ «Сборникъ лучшихъ произведеній
русской поэзіи», изданный въ 1858 году покойнымъ Н. Θ. Щербиной. Не
смотря на свои несомнѣнныя достоинства, сборникъ этотъ такъ незначи-
теленъ по объёму, что, само-собою разумѣется, въ нёмъ могла найти
мѣсто только самая малая частица всего хорошаго въ русской поэзіи.
Мой же планъ при издании предлагаемаго сборника былъ, какъ увидитъ
читатель, гораздо обширнѣе и полнѣе, такъ-какъ я имѣлъ въ виду со-
брать въ нёмъ всё лучшее изъ числа стихотворныхъ произведеній всѣхъ
болѣе или менѣе извѣстныхъ русскихъ поэтовъ, то-есть всё тó, чѣмъ
справедливо гордится русская литература по части поэзіи. Успѣлъ ли я
въ томъ — предоставляю судить критикѣ и публикѣ.

Въ предлагаемомъ сборникѣ нашли мѣсто только лучшія оригиналъныя
произведенія русскихъ поэтовъ, почему и прошу читателя не удивляться,
если онъ не найдётъ въ нашемъ собраніи біографій и произведеній нѣ-
которыхъ изъ нашихъ извѣстныхъ поэтовъ-переводчиковъ, или вовсе не

— VIII —

оставившихъ оригинальныхъ стихотвореній, или оставившихъ въ этомъ родѣ только рядъ неудачныхъ попытокъ.

Всѣ сто двадцать девять біографій, вошедшихъ въ предлагаемое издание, составлены мною — частью по новѣйшимъ печатнымъ источникамъ, частью по собраннымъ лично мною матеріаламъ.

Благодаря значительному количеству писемъ, получённыхъ мною со всѣхъ концовъ Россіи вслѣдъ за выходомъ въ свѣтъ перваго изданія «Русскихъ Поэтовъ», съ указаніемъ на разнаго рода неточности, прокользнувшія въ нѣкоторыя біографіи поэтовъ, преимущественно новыхъ, трудъ мой по исправленію и дополненію ихъ ко второму изданію оказался во все не такимъ тяжолымъ, какъ это можно было предполагать сначала. Поэтому считаю пріятною для себя обязанностью принести здѣсь мою искреннюю благодарность всѣмъ тѣмъ, кто откликнулся на мою просьбу и тѣмъ помогъ мнѣ въ нелёгкомъ дѣлѣ собиранія матеріаловъ.

Не говоря о поправкахъ и значительныхъ добавленіяхъ къ большинству біографій, вошедшихъ въ предлагаемое второе изданіе «Русскихъ Поэтовъ», оно, сверхъ того, дополнено одиннадцатью жизнеописаніями слѣдующихъ авторовъ: А. И. Писарева, Н. В. Гоголя, Д. Т. Ленскаго, П. А. Каратыгина, Ө. А. Кони, А. Н. Яхонтова, В. Р. Зотова А. В. Дружинина, А. Ө. Писемскаго, Г. П. Давилевскаго и Н. С. Курочкина и тринадцатью отрывками изъ слѣдующихъ драматическихъ произведеній, написанныхъ въ прозѣ: «Недоросля» — Фонвизина, «Мельника» — Аблесимова, «Лукавина» — Писарева, «Ревизора» и «Женитьбы» — Гоголя, «Льва Гурыча Синичкина» — Ленскаго, «Булочной» — Каратыгина, «Петербургскихъ квартиръ» — Кони, «Бѣдной невѣсты», «Доходнаго мѣста» и «Женитьбы Бальзаминова» — Островскаго и «Горькой Судьбины» — Писемскаго.

Лыщу себя надеждой, что читающая публика, встрѣтившая такъ радушно первое изданіе «Русскихъ Поэтовъ» и раскупившая пять тысячъ его экземпляровъ въ теченіе шести лѣтъ, отнесётся также радушно и ко второму ихъ изданію, нынѣ выходящему въ исправленномъ и значительно дополненномъ видѣ.

16-го сентября 1879 года.

Г. Ялта.

НИКОЛАЙ ГЕРБЕЛЬ.

ПЕРВЫЙ ПЕРІОДЪ.
ОТЪ ЛОМОНОСОВА ДО КАРАМЗИНА.

М. В. ЛОМОНОСОВЪ.

Миханъл Васильевичъ Ломоносовъ, сынъ хол-
морскаго рыбака, родился въ 1711 году, въ де-
ревнѣ Денисовой, лежащей на двинскомъ остро-
вѣ, недалеко отъ Холмогоръ. Въ это время весь
дальній Сѣверъ былъ ещё не только полонъ чуд-
ными разсказами о пребываніп великаго государя
Петра Алексейвича въ архангельскихъ и оло-
ценихъ тундрахъ, но разсказы эти уже припяли
форму какихъ-то древнихъ легендъ, въ которыхъ
великій царь являлся полубогомъ, по единому ма-
новенію которого стпхаютъ бури, возникаютъ го-
рода и флоты и самыя нѣдра землия радушно
предлагаютъ ему свои сокровища. По этому, весь-
ма вѣроятно, что разсказы о Петрѣ Великомъ бы-
ли первыми свѣдѣніями, усвоенными пытливымъ
умомъ ребѣнка-Ломоносова и что Пётрѣ Великій
съ колыбели сдѣлался идоломъ всей его жизни,
какъ это видно изъ его «Похвального слова Пе-
трѣ Великому», написаннаго уже въ зрѣломъ
возрастѣ, и въ которомъ онъ, между прочимъ, го-
воритъ слѣдующее: «Кому жъ я героя нашегоъ упо-
доблю? часто размышлялъ я. Каковъ Тотъ, кото-
рый всесильнымъ мановеніемъ управляетъ небо,
землю и море? дохнѣтъ духъ Его — и потекутъ
воды; прикосвѣтся горамъ — и воздымятся. Но мы-
сялъ человѣческимъ предѣлъ предписанъ: боже-
ства постигнуть не могутъ. Обыкновенно представа-
ляютъ Его въ человѣческомъ видѣ. И такъ, еже-
ли человѣка Богу нодобнаго, по нашему понятію,
найти надобно, цромѣ Петра Великаго не обрѣ-
таю.» Отецъ Ломоносова, Василій Дорофеевъ, от-
правляясь на промыселѣ, въ чайкѣ собственнаго
изобрѣтеніа, по Бѣлому морю и Сѣверному океану,

за полярный кругъ, бралъ съ собою и сына. Про-
водя лѣто среди опасностей и бурь, и созерца-
піи дикихъ и величественныхъ картинъ сѣверной
природы, Михайло проводилъ зиму въ чтеніи.
Страсть къ чтенію развилась въ нёмъ очень
рано. Выучившись грамотѣ у приходскаго дьяч-
ка, онъ вскорѣ сталъ лучшимъ чтецомъ въ око-
лодѣкъ, восхпщая прихожанъ звучностью и выра-
зительностью своего голоса, торжественно звυ-
чавшаго съ клалроса и съ амвона во время цер-
ковнаго богослуженія. Долго довольствовался Ло-
моносовъ ченьемъ одинѣхъ церковныхъ книгъ; по
когда ему, совершенно случайно, понались въ руки
«Славянская грамматика». Смотрицкаго, «Арипоме-
тика» Магницкаго и «Псалтырь», переложенный
въ стихи Симеономъ Полоцкимъ, онъ, песмотря
на молодость, понялъ очень скоро, что гдѣ-то, по-
дальше, зпаютъ много такого, чего ему и во снѣ
не грезилось. Выучивъ добытыя имъ книги наи-
зусть ему захотѣлось достать другихъ; но люди
свѣдующіе, къ которымъ онъ обращался съ сво-
ими разспросами, отвѣчали ему, что такихъ книгъ
много въ Петербургѣ, Москвѣ и Кіевѣ, гдѣ жи-
вутъ люди учопные. Тогда, обуреваемый страшнымъ
желавьемъ учиться, онъ задумалъ бросить всё ему
дорогое — родину, семью, старика-отца — и бѣ-
жать въ Москву. На семнадцатомъ году, въ одну
зимнюю ночь, захвативъ съ собою свои завѣтныя
кликки, онъ вышелъ, ни кѣмъ незамѣченный, изъ
отцовскаго дома, настигъ въ семидесяти верстахъ
отъ Денисовой обозъ съ мёрзлою рыбой, вышед-
шій оттуда наканунѣ, и съ нимъ пришолъ въ Мо-
скву. Тамъ случай свёлъ его съ землякомъ, господ-
скимъ прикащикомъ, который, узнавъ о причинѣ
его бѣгства изъ дому родительскаго, познакомилъ

1

2

М. В. ЛОМОНОСОВЪ.

его съ одним монахомъ Занконосписскаго мона-
стъмъ, прося помѣстить его въ монастырскую шко-
лу. Монахъ исполнилъ его просьбу — и Ломоно-
совъ былъ вскорѣ принять въ число учениковъ Зап-
коносписскаго училища.

Быстро переходя изъ классъ въ классъ, Ломо-
носовъ къ концу года сталъ понимать и писать по
латыни и по гречески; но вскорѣ умъ его пере-
сталъ удовлетворяться топкостями тогдашней фило-
софіи и скудными уроками словесности — и весь
отдался изученію физики и математики. Затѣмъ
онъ сталъ ироситься въ Кіевскую академію. Жела-
ніе Ломоносова было исполнено; но и это заведе-
ние не удовлетворило его любознательности — и,
ровно черезъ годъ, онъ вернулся въ Москву. На-
конецъ, въ 1734 году, къ величайшей его радости,
онъ былъ переведенъ въ гимназію при Санкт-
тербургской Академіи Наукъ, гдѣ посвятилъ себя
исключительно изученію хліпі, физики и минера-
логіі. По прошествій двухъ лѣтъ, какъ лучшій сту-
дентъ, онъ былъ отравленъ, для окончанія курса
наукъ, въ Германію, въ Марбургъ, къ славному
тогдашнему философу и математику Вольфу. От-
сюда, но совѣту самого Вольфа, подъ руководствомъ
котораго Ломоносовъ проработалъ цѣлыхъ три
года, переѣхалъ онъ въ Фрейбургъ, къ горному со-
вѣтнику Генкелю, чтобы подъ его руководствомъ
заняться изученіемъ металлѣ снова въ
Марбургѣ, и усердно продолжалъ прежнія свои
занятія, которые, впрочемъ, не помѣшали ему, въ
концѣ того 1739 года, написать свою первую
оду «На взлѣе Хотіна». Эта ода — естѣ первый
позитивскій онътъ Ломоносова, и, вмѣстѣ съ тѣмъ,
нervое тонческое стихотвореніе, написанное на
русскому языку, такъ-какъ стихи Тредьяковскаго,
написанные прежде, хотя и выдаются имъ за то-
ническіе, но признаны по такіе быть бытъ, но могутъ,
нотому-то они, по крайнему своему безобразію,
скорѣй походять на скверную прозу, чѣмъ на
стихи. Ода была встрѣчена въ Россіи всеобщимъ
одобреніемъ. Баронъ Корфѣ, тогдашній президентъ
Академіи Наукъ, подвесь её императрицѣ Анѣтъ
Юанновицѣ, которая приняла ее благосклонно и
норучила благодарить автора. Что же касается
нублики, то она съ жадностью читала и заучи-
вала звучныя ея строфы, мѣрины и плавныя спа-
хи которыхъ и теперь, по истечении ста со-
рока лѣтъ, читаются не безъ удовольствія. Въ
1740 году Ломоносовъ женился на дочери своего
квартирнаго хозяина, и вскорѣ сдѣлался отцомъ.

Эти обстоятельства, вмѣстѣ съ разгулькою жизнью
нѣмецкаго студента, которую онъ вѣлъ въ Мар-
бургѣ, дѣля своё время между аудиторіей и по-
гребкомъ, въ которомѣ собиралось студенты и пить
пиво и балагурить, ввели Ломоносова въ неополат-
ные для него долги. Дѣлать было пачео: угроза-
каемый тюрьмовымъ, онъ бѣжалъ изъ Марбурга, рас-
полагая пробраться въ Любекъ или въ Голландію,
чтобы оттуда отправиться моремъ въ Петербургъ.
На третій день своего побѣга, онъ остановился
на постоянломъ дворѣ, гдѣ встрѣтился съ прусски-
ми вербовщиками. Тутъ, за стаканомъ випа, охмѣ-
лѣвшему Ломоносову пришваютъ красный ворот-
никъ — и на другое утро онъ уже прусскій солдатъ.
Напрасно протестуетъ онъ противъ насія: его
отводятъ въ Везель. Но Ломоносовъ не унываетъ.
Ночью вылѣзаетъ онъ изъ окна и перебирается
за валъ; затѣмъ, сыны бурной стихіи, онъ пере-
плываетъ два рва, пробирается черезъ контръ-
эскариф, покрытый ходъ, палисадъ и гласисъ — и
выходятъ въ поле. Пробѣжавъ около мили, онъ
услыхалъ за собой пушечный выстрѣлъ изъ крѣ-
пости, извѣщавшій о дезертирѣ; но въ это время
онъ уже переходилъ вестфальскую границу и по-
тому могъ спокойно продолжать свой нутъ. Въ
Амстердамъ его приняли ласково, снабдилъ день-
гами — и вотъ онъ въ Россіи, въ Петербургѣ, въ
Академіи, гдѣ, вскорѣ по приѣздѣ, его дѣлаютъ
адъюнктомъ, а черезъ пять назначаютъ про-
фессоромъ физики и хліпі.

Устройсь дѣла, Михапль Васильевичъ вызвалъ
своё семейство изъ Германіи — и провѣлъ всю осталь-
ную жизнь въ заятихъ науками, искусствомъ и
словесностью. Дѣятельность Ломоносова не имѣть
пиччего себѣ равнаго. Если ему было много дано
отъ Бога, то также много и сдѣлано было имъ въ
жизни на пользу горячо любимой имъ родины. Поль-
за и слава отечества — былъ задушевными его мы-
слями, двищымы ими, онъ внижалъ во всѣ и отъ
душі пожалдалъ дѣла, и дѣлалъ всё, что сдѣлать
былъ въ сплахъ. Всѣ привлекало его вниманіе; па
всѣ отзывалась его душа. Начиналъ ли онъ думать
о томъ, какъ это мы говоримъ и писшемъ, какъ
составились въ нашемъ языкомъ слова, чѣмъ они
различаются между собой, какъ мы ихъ соединя-
емъ, чтобы выходила понятная рѣчь — и резуль-
татомъ его размышленій являлась «Русская грам-
матика», трудъ, по тогдашнему времени, необязят-
ный и драгоцѣный. Принимался ли онъ за чтение
какихъ-нибудь мысланій о Россіи, сейчасъ въ
умъ его зарождались вопросы: откуда идѣтъ Русь,

М. В. ЛОМОНОСОВЪ.

3

какъ жили и что дѣлали наши предпки, какою была
въ древнія времена наша Россія? — и являлась
«Древняя Российская Исторія», панисанная имъ
въ тѣ короткіе промежутки времени, которые ос-
тавались у него отъ постоянныхъ и тяжолыхъ
работъ по Академіи. Западала-ль въ его голову
мыслъ, что въ нѣдрахъ Россіи много золота, сере-
бра и другихъ металловъ — и начиналъ онъ ду-
мать о томъ, какъ слѣдуетъ добывать ихъ изъ зем-
ли, очищать отъ примѣси другихъ металловъ, пла-
вить и узнавать ихъ достоинство? соображать всё
видѣнное имъ въ германскихъ рудникахъ, всё слы-
шанное тамъ отъ профессоровъ — и книга «Пер-
выя основанія металлургія» составлялась мало по
малу въ назиданіе занимающимся горнимъ дѣломъ.

Хотя Ломоносовъ, подобно Кантерпму, не былъ
поэтому, въ строгомъ смыслѣ этого слова, тѣмъ
не мемѣе онъ всё-таки стоитъ несравненно выше
Каптемира не только какъ стихотворецъ, по п
какъ человѣкъ. Ломоносовъ, подобно Петру Вели-
кому, былъ гепій всеоблемлющій. Ему были рав-
но достунны и поззія, и химія, и физика, и мозаика,
и исторія, и, вмѣстѣ съ тѣмъ, онъ не былъ исключи-
тельно ни поэтомъ, ни физикомъ, ни химикомъ, ни
мозанстомъ, ни историкомъ. Ломоносовъ не позтъ;
по онъ изобрѣлъ метръ — форму, въ которую слѣ-
довало облечь русскій стихъ, или, по-крайней-мѣрѣ,
ервый понялъ ясно, что не силлабическое, а то-
пическое стихосложеніе всего болѣе можетъ быть
приспособлено къ рускому языку; онъ создалъ вашу
лирическую поэзію и спыталъ свои силы въ одѣ,
мѣсчѣ, поэмъ и трагедіи; онъ создалъ русскую
литературу. И чтѣ такое была русская поэзія и
русская литература до Ломоносова? Между-тѣмъ,
какъ со вступленіемъ на престолъ Аны Юан-
новны и распространеніемъ песлыханной роскоши,
какъ при дворѣ, такъ и въ средѣ аристократіи, въ
Петербургѣ и Москвѣ сталъ замѣтно распростра-
няться вкусъ къ пизящному, то-есть къ баламъ, мас-
карадамъ, пальпянской оперѣ и нѣмецкой комедіи,
а русскій языкъ сталъ уступать мѣсто языкамъ
иностраннымъ — о русской литературѣ, русской по-
эзіи не было и помину. Да и возможно ли было
любить и уважать литературу, первымъ представ-
ителемъ которой былъ Тредьяковскій, игравшій
роль жалкаго шута. И въ это время является Ломо-
посовъ, съ своей «Одой на взлѣтіе Хотина»:

Восторгъ вънезапный умъ плянулъ,
Ведётъ на верхъ хоры высокой,
Гдѣ вѣтръ въ льсахъ шумѣть забылъ;
Въ долинѣ тишина глубокой.

Внимая нѣчто, ключъ молчитъ,
Который завсѣда журчитъ
И съ шумомъ внизъ съ холмовъ стремится.
Лавровы выются тамъ вѣнцы,
Тамъ слухъ спѣшить во всѣ концы;
Далече дымъ въ поляхъ курится.

Не Пиндъ ли подъ ногами зрю?
Я слышу чистыхъ сѣстръ музыку!
Пермескимъ жаромъ я горю;
Теку поспѣшно къ оныхъ липку.
Врачебной дали нѣ воды:
Испей — и всѣ забудь труды;
Умой росой Кастальской очи,
Чрезъ стень и горы взоръ простри
И духъ свой къ тѣмъ странамъ врени,
Гдѣ входитъ день по тёмной ночи.

Ломоносовъ не поэтъ; но вслушайтесь, чтѣ за
перлы вдохновенья сплететъ онъ иногда даже въ
своихъ похвальныхъ одахъ! У него чуть не въ
каждой одѣ встрѣчаются превосходныя, державин-
винскія строфы — но только строфы.

Послѣ Петра Велпкаго, съ новою жизнію на-
рода, свѣжія силы Русской Земли являли истинно-
геніальныхъ людей по всѣмъ отраслямъ, на всѣхъ
ступеняхъ общества; по всѣ эти геніи были одно-
сторонни, были явленіями частными. «Было только
однаждѣ явленіе въ Россіи тотчасъ послѣ Петра»,
говоритъ Н. А. Полевой, «явленіе генія много-
сложного, пзумительного смотрѣ разнообразіемъ,
брошенного судьбою въ самыя низшія звапія на-
рода, вышедшаго изъ нихъ своею непобѣдимою
волею, блеснувшаго потомъ на самыхъ высшихъ
ступеняхъ современной образованности — явленіе
генія, боровшагося съ жизнью, съ людьми, съ при-
родою, съ самимъ собою, вѣчно устремленнаго въ
томительное многоразличіе, вѣчно недовольнаго
собою: этимъ явленіемъ былъ Ломоносовъ, имя у
насъ вародное, имя типовое. Онъ не только стихо-
творецъ, не только художникъ, не только уюный,
не только писатель: въ его пламенпой душѣ книгѣло
всѣ и, подъ сосредоточенными лючами влечатлѣній,
отовсюду летѣщихъ въ его душе, всѣ сгорало въ
ней, какъ алмазъ горить и уилтится подъ лучами
соединѣнныхъ зеркальъ.» Но, не смотря на всю свою
геніальность, Ломоносовъ не былъ поэтомъ, и Пуш-
кинъ не даромъ сказалъ, что онъ по лирѣ своей
не родня ему. Стѣсненный въ своей поэтической
дѣятельности и духомъ времени, и правилами піи-
тики, и самымъ родомъ своихъ занятій, онъ гля-
дѣлъ на поэзію, какъ на воспѣваніе торжествен-
ныхъ случаевъ — и первалъ его ода, а вмѣстѣ съ
тѣмъ и первое русское стихотвореніе, панисанное
правильнымъ размѣромъ, была «Ода на взлѣтіе Хо-

1*

4

М. В. ЛОМОНОСОВЪ.

тина». Впрочемъ, воспитательный взглядъ на поэзію
созданъ не нашими первыми поэтами: такъ смотрѣл
тогда на поэзію во всей просвѣщенной Европѣ, и
потому нечего удивляться, что Ломоносовъ, не
будучи поэтомъ въ душѣ, не глядѣлъ на неё иначе.
Однообразныя и стѣснительныя формы, въ которыхъ
Ломоносовъ отличалъ свои мысли, дѣлаютъ его по-
хвальныя оды утомительными и тяжолыми. Гораздо
лучше его оды духовныя. «Утреннее размышленіе о
Божіемъ величествѣ» и «Подражаніе Іову» до-сихъ-
поръ поражаютъ читателя своей необыкновенной
торжественностью и звучностью своего стиха. Так-
же очень хороши: переводъ «Оды на счастье»
Руссо и переложенія нѣкоторыхъ псалмовъ, на-
примѣръ: 1-го, 14-го и 145-го. Поэма «Пётръ Вели-
кій», за исключеніемъ двухъ-трѣхъ картинъ сѣвер-
ной природы, весьма слаба. Что же касается его
трагедій «Тамира и Салимъ» и «Демофонть», то
они и при жизни автора не имѣли успѣха, тогда
какъ въ то же время всѣ восхищались трагедіями
Сумарокова, которые въ настолщее время давно
всѣми позабыты. Послѣднимъ изъ большихъ стихо-
творныхъ произведений, написанныхъ Ломоносо-
вымъ, было «Письмо о пользовѣ стекла» къ графу
Н. И. Шувалову. Стихъ «Письма» такъ гладокъ и
звученъ, что его до-сихъ-поръ ещё приводятъ въ
христиматіяхъ, какъ образецъ посланій.

28-го юня 1762 года Екатерина II взошла на престолъ; 4-го апрѣля 1765 года скончался Ломоносовъ. Онъ умеръ съ желаніемъ доказать государынѣ, что готовъ пожертвовать жизнью, если бы жизнь его понадобилась для доказательства, какъ высоко онъ её цѣнить. «Вижу», говорилъ умирающий Ломоносовъ другу своему Штельцу: «вилку, другъ, что мнѣ надо умереть. Равнодушно смотрю я на смерть, и только о томъ жалѣю, что не успѣлъ кончить начатаго мною для пользы отечества, славы наукъ и чести Академіи; жалѣю, чувствуя, что благія намъ брения мои исчезнутъ со мною.»

Когда печальная вѣсть о смерти Ломоносова пронеслась по Петербургу, громкія сѣтованія стали раздаваться повсюду; многіе говорили: «могъ бы ещё пожить и потрудиться для славы и пользы отечества»! Похороны Ломоносова были велико- лѣпны. Чуть не весь городъ сопровождалъ его въ послѣдній пріютъ, въ Александро-Невскій монастырь, гдѣ онъ и похоронёнъ. Впослѣдствіи, на могилѣ его былъ воздвигнутъ памятникъ изъ бѣла- го мрамора, а другой — въ Архангельскѣ, на главной площади, а въ скоромъ временни будетъ по- ставленъ ему ещё третій памятник — въ Холмо-

горахъ. Ломоносовъ, будучи отъ природы угрюмъ и раздражителенъ, былъ крайне настойчивъ во всѣмъ задуманномъ имѣ, а, при слушаѣ, и мсти- теленъ, какъ мы это знаемъ изъ дѣла съ Шлецем- ромъ, которого онъ едва не погубилъ, въ отміценіе за оскорбленіе его авторскаго самолюбія. «Съ нимъ шутить было накладно», говоритъ А. С. Пушкинъ. «Онъ вездѣ былъ тотъ же: дома, гдѣ всѣ его трепетали, во дворцѣ, гдѣ онъ диралъ за уши пажей, въ Академіи, гдѣ, по свидѣтельству Шлецера, не смѣли при нёмъ пикнуть.» Но при всѣмъ томъ, въ сущности Ломоносовъ былъ скорѣе человѣкъ доб- рый, чтіб можно видѣть изъ статьи Батюшкова, въ которой авторъ природить нѣсколько прекрасныхъ его поступковъ, въ которыхъ вполне высказывалась его любящая и добрая душа. Сочиненія Ломоно- сова изданы были всего семь разъ: 1) Собраніе разпыхъ сочиненій въ стихахъ и въ прозѣ Михайла Ломоносова. Спб. 1751. 2) Собраніе сочиненій Ломо-носова. Двѣ части. Издание второе. М. 1757. 3) Со- браніе сочиненій Ломоносова. Двѣ части. М. 1778. 4) Собраніе сочиненій М. В. Ломоносова. Спб. 1803. (Издаваніе Академіи Наук.) 5) Избраныя сочиненія Ломоносова. (Изд. Перевлевскаго.) Спб. 1846. Три тома. 6) Сочиненія Ломоносова. Спб. 1847. (Издаваніе Смирдлина, помѣщѣнное въ «Полномъ Собраніи Сочиненій Русскихъ Авторовъ».) 7) Собраніе сочин- ней русскихъ ипсателей. І. Сочиненія Ломоносова. Спб. 1867.

I.

УТРЕННЕЕ РАЗМЫШЛЕНІЕ О БОЖІЕМЪ
ВЕЛИЧЕСТВѣ.

Уже прекрасное свѣтило
Простёрло блескъ свой по земли
И Божія дѣла открыло.
Мой духъ, съ веселіемъ внемли!
Чудся яснымъ толь лучамъ,
Представь, каковъ Зиждитель самъ!

Когда бы смертнымъ толь высоко
Возможно было возлетѣть,
Чтобъ къ солицу бренно наше око
Молго, приблизившись, воззрѣть,
Тогда бъ со всѣхъ открылся странъ
Горящій вѣчно океанъ.

Тамъ огненины валы стремятся
И не находятъ береговъ;

М. В. ЛОМОНОСОВЪ.

5

Тамъ вихри пламенны крутятся,
Борющись множество вѣковъ;
Тамъ камни, какъ вода, киняться;
Горящи тамъ дожди шумять.

Сия ужасная громада
Какъ искра предъ Тобой одна.
О, коль пресвѣтная лампада
Тобою, Боже, возжжена
Для нашихъ повседневныхъ дѣлъ,
Чтò Ты творить намъ повелѣлъ!

Отъ мрачной ночи свободялись
Поля, бугры, моря и лѣсъ,
И взору нашему открылись,
Исполнены Твоихъ чудесъ.
Тамъ всякая вызываетъ плоть:
«Великъ Зиждитель, нашъ Господь!»

Свѣтило дневное блиастаетъ
Лишь только на поверхность тѣлъ;
Но взоръ твой въ бездну проницаетъ,
Не зная никакихъ предѣлъ.
Отъ свѣтлости Твоихъ очей
Ліётся радость твари всей.

Творецъ, покрытому мнѣ тьмою,
Простри премудрости лучи,
И чтò угодно предъ Тобою
Всегда творити научи,
И, на Твою взяралъ тварь,
Хвалить Тебя, безсмертный царь!

## II.

## ЮВЪ.

О ты, что въ горести напрасно
На Бога ропщешь, человѣкъ!
Внимай, коль въ ревности ужасно
Онъ къ Юву изъ тучи рекъ!
Сквозь дождь, сквозь вихрь, сквозь градъ блиستая
И гласомъ громы прерывая,
Словами небо колебалъ —
И такъ его на распру звалъ:

«Сберпі свои всѣ силы нынѣ,
Мужайся, стой и дай отвѣтъ:
Гдѣ былъ ты, какъ Я въ стройномъ чипѣ
Прекрасный сей устронъ свѣтѣ,
Когда Я твердь земли поставилъ —
И сонмъ небесныхъ силъ прославилъ

Величество и власть Мою?
Яви премудрость ты свою!

«Гдѣ былъ ты, какъ передо Мною
Безчисленны тымъ новыхъ звѣздъ,
Моей возжжонныхъ вдругъ рукою
Въ общирностп безмѣрныхъ мѣстъ,
Моё величество вѣщали;
Когда отъ солнца возсіяли
Повсюду новые лучи,
Когда взошла луна въ ночи?

«Кто море удержалъ брегамп
И безднаѣ положилъ предѣлъ,
И ей свирѣпными волнами
Стремиться далѣ не велѣлъ?
Покрытую пучину мглою
Не Я ли сильною рукою
Открылъ в разогналъ туманъ,
И съ сущи сдвигнулъ океант?

«Возмогъ ли ты хотя однажды
Велѣть ранѣе утру быть
И нивы, въ день томащей жажды,
Дождёмъ прохладнымъ напоить,
Пловцу свободный вѣтръ направить,
Чтобъ въ пристани его поставить,
И тяготу земли тряхнуть,
Дабы безбожныхъ съ ней сопхнуть?

«Стреминами путей ты разныхъ
Прошолъ ли моря глубину
И счёлъ ли чудъ многообразныхъ
Стада, ходящія по дну?
Отверзлись ли передъ тобою
Всегдашнею покрыты тьмою,
Со страхомъ, смертныя врата?
Ты стёръ ли адовы уста?

«Стѣсняя вихремъ облакъ мрачный,
Ты солнце можешь ли закрыть,
И воздухъ огустить прозрачный,
И молнію въ дождѣ родить,
И вдругъ — быстротекущимъ блескомъ
И горъ сердца трясущимъ трескомъ
Концы вселенной колебать
И смертнымъ гнѣвъ свой возвѣщать?

«Твоей ли хитростью взлетаетъ
Орёлъ, па высоту паря,
По вѣтру крыла простираетъ
И смотритъ въ рѣки и моря?

6

М. В. ЛОМОНОСОВЪ.

Отъ облакъ видитъ очъ высокихъ,
Въ водахъ и пропастяхъ глубокихъ,
Что Я ему на пищу далъ —
Толь быстро око ты ль создалъ?

«Воззри въ лѣса на бегемота,
Чтo Мною сотворѣнъ съ тобой:
Колючий тёрпи его охота
Безвредно попирать ногой;
Какъ верни, сплетены въ нёмъ жны.
Отвѣдай ты своей съ нимъ силы!
Въ нёмъ рёбра какъ литая мѣдь:
Кто можетъ рогъ его сотреть?

«Ты можешь ли левіаована
На удѣ вытянуть на брегъ?
Въ самой среднѣ океапа
Онъ быстрый простираетъ бѣгъ;
Свѣтящимися чешуями
Покрыты, какъ мѣдными щитамп,
Конё и мечъ, и молотъ твой
Считаетъ за тростникъ гнилой.

«Какъ жорновъ сердце онъ имѣетъ
И зубы — страшный рядъ серповъ:
Кто руку въ нихъ вложить посмѣетъ?
Всегда къ сраженью онъ готовъ;
На острихъ камняхъ возлегаетъ.
И твёрдость оныхъ презираетъ:
Для крѣиостп великихъ силт,
Считаетъ ихъ за мягкій изъ.

«Когда ко брани устремится,
То море какъ котёль кинить,
Какъ печь, гортанъ его дымится,
Въ пучинъ слѣдъ его горить;
Сверкаютъ очи раздраженные,
Какъ угль въ горилѣ раскалённый;
Всѣхъ сильныхъ онъ страшить гоня.
Кто можетъ стать противъ Меня?

«Обширнаго громаду свѣта
Когда устроить Я хотѣлъ,
Просилъ ли твоего совѣта
Для множества толкихъ дѣлъ?
Какъ персть Я взялъ въ началѣ вѣка,
Дабы создати человѣка,
Зачѣмъ тогда ты не сказалъ,
Чтобъ видъ иной тебѣ Я далъ?»

Сіё, о смертный, разсуждая,
Представь Индителеву власть!
Святую вою почтая,
Имѣй свою въ терпѣнь часть.

Онъ всё на пользу нашу строить,
Казнить кого или поконить.
Въ надеждѣ тяготу сноси
И безъ роптанія проси.

III.

ИЗЪ ОДЫ «НА ДЕНЬ ВОСШЕСТВІЯ НА ПРЕ
СТОЛЪ ИМПЕРАТРИЦЫ ЕЛИСАВЕТЫ».

Царей и царствъ земныхъ отрада,
Возлюбленная тишина,
Блаженство сёлъ, градовъ ограда,
Коль ты полезна и красна!
Вокругъ тебя цѣнѣ пестрѣютъ,
И класы на поляхъ желѣютъ;
Сокровищъ полы корабли
Дерзаютъ въ море за тобою;
Ты спылешь щедрою рукою
Своё богатство по земли...

Сія тебя единой слава,
Монархия, припадлежить!
Пространная твоя держава
О какъ тебя благодарить!
Воззри на горы превысоки,
Воззри въ поля твои широки,
Гдѣ Волга, Днѣиръ, гдѣ Объ течётъ:
Богатство въ оныхъ потаенно
Наукой будетъ откровенно,
Что щедростью твоей цѣнѣтъ...

Хотя всегдашними снѣгами
Покрыта сѣвера страна,
Гдѣ мёрзлыми борей крылами
Твои взвѣваетъ знамена;
Но Богъ межъ льдистыми горами
Великъ свои чудесами:
Тамъ Лена чистою водой,
Какъ Нилъ, народы наполетъ
И бреги наконецъ теряетъ,
Сравнившись морю ширипой...

Широкое открыто ноле,
Гдѣ музамъ путь свой простирать!
Твоей великодушной вою
Что можемъ за сіё воздать?
Мы даръ твой до небесъ прославимъ,
Н знакъ щедротъ твоихъ поставимъ,
Гдѣ солица входитъ и гдѣ Амуръ
Въ зелёныхъ берегахъ крутится,

М. В. ЛОМОНОСОВЪ.

7

Желая паки возвратиться
Въ твою державу отъ манжуръ...

Тамъ тьмою острововъ посѣятъ,
Рѣкѣ подобенъ океанъ;
Небесной синевой одѣянь,
Павлина посрамлиетъ врань.
Тамъ тучи разныхъ птицъ летаютъ,
Что пестротою превышаютъ
Одежду нѣжныя весны;
Питаясь въ рояхъ ароматныхъ
И нлавая въ струяхъ приятныхъ,
Не знаютъ строгія зны.

И се Минерва ударяетъ
Въ верхи Рифейски коніёмъ:
Сребро и злато истекаетъ
Во всёмъ наслѣдіи твоёмъ.
Плутонъ въ разсѣлинахъ мятётся,
Что россамъ въ руки предаётся
Другой его металлъ изъ горѣ,
Который тамъ натура скрыла;
Отъ блеску дневнаго свѣтила
Свирѣпый отвращаетъ взоръ.

О вы, которыхъ ожидаетъ
Отечество отъ нѣдрѣ своихъ
И видѣть таковыхъ желаетъ,
Какихъ зовѣтъ отъ странѣ чужихъ,
О, ваши дни благословенны!
Дерзайте нынѣ, ободренны
Раченьемъ вашимъ, показать,
Что можетъ собственныхъ Шлатоповъ
И быстрыхъ разумомъ Невтоновъ
Россійская земля рождать.

Науки юношей питаютъ,
Отраду старымъ подаютъ,
Въ счастливой жизни украшаютъ,
Въ несчастный случай берегутъ;
Въ домашнихъ трудностяхъ уѣха
И въ дальнейхъ странствахъ не помѣха,
Науки пользуютъ вездѣ:
Среди пародовъ и въ нустинѣ,
Въ градскомъ шуму и на едйнѣ,
Въ покоѣ сладкомъ и въ трудѣ...

## IV.

ИЗЪ «ПИСЬМА О ПОЛЬЗЪ СТЕКЛА».

Неправо о вещахъ тѣ думаютъ, Шуваловъ,
Которые стекло чтутъ ниже мппераловъ,

Приманчивымъ лучѣмъ блистающихъ въ глаза:
Не меньше пользы въ нёмъ, не меньше въ нёмъ
краса.

Не рѣдко я для той съ Парнасскихъ горъ снускаюсь,
И пынѣ отъ пея на верхъ ихъ возвращаюсь,
Пою передъ тобой въ восторѣ похвалу
Не камнямъ дорогимъ, не злату, но стеклу.
И какъ я опое хвали восниняю,
Не ломкость лживаго я счастья представляю.
Не должно тѣнности примѣромъ тое быть,
Чего и сильный огонь не можетъ разрушить,
Другихъ вещей земныхъ конечный раздѣлитель:
Стекло имъ рождено, огонь его родитель.
Съ натурой пѣкогда онъ произвести хотя
Достойное себя и оныя дитя,
Во мрачной глубинѣ, подъ тягостью земною,
Гдѣ вѣчно онъ живѣтъ и борется съ водою,
Всѣ силы собралъ вдругъ, и хлябні затворилъ,
Въ который океанъ на брань къ нему входилъ;
Нанялся мышцами и рамена подвигнулъ,
И тяготу земли превыше облакъ вскинулъ.
Внезапно чорный дымъ навёлъ густую тѣнь
И въ ночь ужасную перемѣнился день.
Не баснотворнаго здѣсь ради Геркулеса
Двѣ ночи сложены въ едину отъ Зевеса;
Но Эта правда свой свидѣтель вѣчный намъ,
Которая дала путь чуднымъ силѣ родамъ,
Изъ ней разжжонная рѣка текла въ пучину,
И свѣтѣ, отчалась, мнилъ, что зрить свою судьбу.
Но ужасу тому послѣдовалъ конецъ:
Довольна чадомъ мать, доволенъ имъ отецъ.
Прогнали долгу ночь и жаръ свой погасили,
И солнцу ясному рождение открылл.
Но что жь, отъ нѣдрѣ земныхъ родясь, произошло?
Любезное дитя, прекрасное стекло...

По долговременномъ теченьи нашихъ дней,
Тупѣетъ зрѣніе ослабленныхъ очей.
Померкшее того не представляетъ чувство,
Что кажетъ въ тонкостяхъ натура и искусство.
Велика сердцу скорбѣ лишаться чѣнья книгъ:
Скучнѣе вѣчной тьмы, тяжелѣе вернѣ!
Тогда противенъ день, веселіе — досада.
Одно лишь намъ стекло въ сей бѣдности отрада:
Оно способствіемъ искусныя руки
Подать намъ зрѣніе умѣетъ чрезъ очен.
Не даръ ли мы въ стеклѣ божественный имѣемъ?
Что честь достойную воздать ему коснѣемъ?...

Во зрительныхъ трубахъ стекло являетъ намъ,
Колико далъ Творецъ пространство небесамъ,

8

М. В. ЛОМОНОСОВЪ.

Сколь много солнцевъ въ нихъ пылакущихъ сінетъ,
Недвижныхъ сколько звѣздъ намъ ясна ночь
являетъ.

Кругъ солнца нашего, среди другихъ плаветъ,
Земля съ ходящею вруглой ней луной течетъ,
Которую хотя весьма пространну знаемъ,
Но къ свѣту примѣнивъ, какъ точку представлемъ.
Коль созданныхъ вещей пространно естество!

О коль велико ихъ создавше Божество!

О коль велика къ намъ щедротъ Его пучина,
Что ва' землю послалъ возлюбленнаго Сына!

Не погнушался Онъ на малый шаръ сойти,

Чтобы погибшаго страданіемъ спасти.

Чѣмъ меньше мы Его щедротъ достойны зримся,
Тѣмъ больше благости и милости чудимся.

Стекло приводитъ насъ чрезъ оптику къ сему,

Прогнавъ глубокую невѣдѣнія тьму.

Преломленныхъ лучей предѣлы въ нёмъ не ложны,
Поставлены Творцомъ: другіе — невозможны.

Въ благословенный нашъ и просвѣщенный вѣкъ

Чего не могъ дойти по онымъ человѣкл?

Хотъ острымъ взоромъ насъ природа одарила,

Но близокъ онаго конецъ имѣть сила.

Кромѣ, что въ далекъ не кажетъ намъ вещей,

И собранныхъ трубой онъ требуетъ лучей,

Коль многихъ тварей онъ ещё не досягаетъ,

Которыхъ малый ростъ предъ нами сокриваетъ!

Но въ нынѣшнихъ вѣках намъ микроскопъ открылъ,
Что Богъ въ невидимыхъ животныхъ сотворилъ:

Коль тонки члены ихъ, составы, сердце, жилы

И нервы, что хранять въ себѣ животны силы.

Не меньше нежели въ пучинѣ тяжкій питъ,

Настъ малый червы частей сложеніемъ дивить.

Великъ Создатель нашъ въ огромности небесной!

Великъ въ строеніи червей, скудели тѣсной!

Стекломъ нозали мы толики чудеса —

Чѣмъ Онъ наполнилъ понтъ, и воздухъ п лѣса.

Привабавъ ростъ вещей, оно, коль намъ потребно,

Является травъ разборъ и знание врачебно.
Коль много микроскопъ намъ тайностей открылъ,
Невидимыхъ частинъ и тонкихъ въ тѣлѣ жилъ!

Но что ещё? Уже въ стеклѣ намъ барометры

Хотятъ предвозвѣщать, коль скоро будутъ вѣтры,

Коль скоро дождь густой на нивахъ защумитъ,

Иль, облаки прогнавъ, ихъ солнце осушитъ.

Надежда наша въ томъ обманами не льститъся:

Стекло поможетъ намъ — и дѣло совершится.

Открылись точно имъ движений свѣтиль:

Чрезъ то жь откроется въ погодахъ разность силъ.

Коль могутъ счастливы селяне быть оттолѣ,

Когда не будетъ зной, ни дождь опасенъ въ полѣ!

Какой способности ждать должно кораблямъ,

Узнавъ когда шумѣть или молчать волнамъ,

И плавать пÓ морю безбѣдно и спокойно!

Велико дѣло въ сёмъ и горъ златыхъ достойно!

V.

ИЗЪ ПОЭМЫ «ПЕТРЪ ВЕЛИКИЙ».

Пою премудраго россійскаго героя,

Что грады новые, полкъ и флоты строя,

Отъ самыхъ вѣжныхъ лѣтъ со злобой вёлъ войну.

Сквозь страхи проходя, возвёсъ свою страну,

Смирилъ злодѣевъ внутрь и внѣ попралъ против-
выхъ,

Рукой и разумомъ свергъ дерзостныхъ и лѣстивныхъ,

Среди военныхъ бурь науки намъ открылъ

И міръ дѣлами весь и зависть удивилъ.

Къ тебе я вопію, Премудрость безконечна!

Пролей свой лучь ко мнѣ, гдѣ искренность сердечна,

И, полонъ ревности, спѣшитъ въ восторгъ духъ

Петра Великаго гласить вселенной въ слухъ

И показать, какъ онъ превыше человѣка

Понёсъ труды, для насъ неслыханы отъ вѣка;

Съ какимъ усердіемъ, отечество любя,

Ужаснымъ подвергалъ опасностямъ себя.

---

Тогда плывущимъ Пётръ на полночь указалъ,

Въ спокойномъ плаваньѣ сіи слова вѣщалъ:

«Какая похвала россійскому народу!

Судьбой дана — пройти покрыту льдами воду!

Хотя тамъ, кажется, поставленъ плыть предѣлъ,

Но бодрость подаётъ примѣры славныхъ дѣлъ.

Подленный свѣта край общолѣ отважный Гама

И солнцева достигъ, что мнила древность, храма.

Герон на моряхъ, Колумбъ и Магелланъ,

Коль много обрѣли безвѣстныхъ прежде странъ!

Подвигнуты хвалой, исполненны надежды,

Которой лишенъ пугливые невѣжды,

Презрѣли робость ихъ, роптапье и упоръ,

Что въ нихъ пропзвели болѣзни, голодъ, моръ.

Ипое небо тамъ и новые свѣтила;

Тамъ полдень въ свѣверъ, ина въ магнитѣ сила;

Везónный океанъ травой, какъ лугъ, покрытъ;

Ногибель въ ночь и въ день со всѣхъ сторонъ

грозить;

Опасенъ вихрей бѣглѣ, по твина — страшнѣе,

Что портитъ въ жилахъ кровь, свирѣныхъ ядовъ
злѣе.

А. П. СУМАРОКОВЪ.

9

Лишается долгий зной здоровья и ума;
А стужа въ съверѣ начтить вредъ сама.
Самъ лѣдъ, что кажется толь грозенъ и ужасенъ,
Отъ оныхъ лютыхъ бѣдъ дастъ ходъ намъ безо-
пасенъ.
Колумбы русскіе, презрѣвъ угрюмый рокъ,
Межъ льдами новый путь отворятьъ на востокъ —
И наша достигнётъ въ Америку держава;
Но нынѣ настоитъ въ войнахъ иная слава!»
Надежды полный взглядъ слова его скончалъ —
И добрый духъ къ трудамъ на всѣмъ лицѣ сіялъ.

Достигло дневное до полночи свѣтило,
Но въ глубинѣ лица горящаго не скрила:
Какъ пламенна гора казалось межъ валовъ
И простирало блескъ багровый изъ-за лѣдовъ.
Среди пречудныхъ при ясномъ солнѣ ночи
Верхи златыхъ зыбей пловцамъ сверкаютъ въ очп.
Отъ съвера стада морскихъ приходять чудъ,
И воду изврами крутять и къ верху бываютъ,
Предшествуя царю пространняю пучины,
Что двинулся къ Петру, ошабкою повинный,
Изъ глубины своей, гдѣ царствуєтъ на днѣ.
Въ недосгаемой отъ смертныхъ сторонѣ,
Между высокими камвистыми горами,
Что мы по зрѣнію обыкля звать мелями,
Покрытый золотымъ пескомъ простёрся долю:
На томъ его царя палаты и престолъ.
Столпы округъ его — огромные кристаллы,
По коимъ обились прекрасные кораллы;
Главы ихъ сложены изъ раковинъ витыхъ,
Превосходящихъ цвѣтъ дуги межь тучъ густыхъ,
Что кажетъ, укротясь, намъ громойя буря;
Помостъ изъ аспида и чистаго лазуря;
Палаты изъ одной изсѣчены горы;
Верхи — подъ чешуїей великихъ рыбъ бугры;
Уборы внутренни — покровъ черепокожныхъ,
Безчисленныхъ звѣрей, во глубинѣ возможныхъ.
Тамъ тронъ — жемчугами усипаный янтарь.
На нёмъ сидитъ волнамъ сѣднямъ подобенъ царь,
Въ заливы, въ океанѣ десницу простираетъ,
Сафирнымъ скиптромъ водамъ повелѣваетъ.
Оджда царская — порфира и виссонъ,
Что сильныя моря несутъ ему предъ тронъ.
Ни мразы, ни Борей туда не досягаютъ,
Лиши солнечны лучи скивозь влагу проницаютъ.
Отъ хлябей сихъ и безднѣ владѣятель водъ возниклъ.
Воздвигли радостный морскія итицы крикъ.
Онъ въ слѣдъ къ плывущему герою обратился
И новости судовъ Петровыхъ удивился:
«Твонъ», сказалъ, «моря! надъ ними царствуй вѣкъ!»

Тебѣ теченіе пространныхъ тѣсно рѣкъ:
Построй великій флотъ! поставь въ пучинѣ стѣны!»
Скончали нѣпіемъ сей гласъ его сирепы.
То было, либо такъ быть падобно бѣ сему,
Что долженъ океанъ монарху своему.
Уже на заладѣ восточными лучами
Открылся освѣшёнъ съ высокими верхами
Пречудныхъ стѣнѣ округлъ изъ дикихъ камней градъ,
Гдѣ вольны плѣнники, спасаясь, сидять,
Отъ міра отдѣлясь и моремъ и святыней,
Примѣръ отеческихъ отъ древнихъ лѣтъ пустяней,
Лишиль только лишеніе пріятнѣйшихъ илодовъ
Отъ древъ, что подаютъ и пищу и покровъ:
Не можетъ произвести короткое ихъ лѣто,
Снѣгами въ протчи дни лицо земли одѣто.
Сквозь мракъ и сквозь туманъ, сквозь буйныхъ
вѣтровъ шумъ,
Восходитъ къ небесамъ поющихъ гласъ и умъ...

## А. П. СУМАРОКОВЪ.

Александръ Петровичъ Сумароковъ, сынъ дѣй-
ствительного тайнаго совѣтника Петра Напкратье-
вича, родился 14-го ноября 1717 года; воспиты-
вался сначала дома, а съ 1731 года — въ сухопут-
номъ шляхетномъ кадетскомъ корпусѣ, единствен-
номъ въ то время высшемъ учебномъ заведеніп
въ Россіи, гдѣ вскорѣ своими способностями обра-
тинъ на себя вниманіе начальства. Одарѣный
умомъ, пылкимъ воображеніемъ и нѣжнымъ серд-
цемъ, онъ съ дѣтства посвятилъ себя наукѣ и ли-
тературѣ, предоставляя другимъ пользоваться пра-
томъ рожденія и достигать высокихъ ступеней па
поприщѣ служебной дѣятельности. Ещё будучи ка-
детомъ, онъ пробовалъ свои силы въ сочиненіи
трагедій, которая находили читателей и почита-
ителей не только между товарищами, но и вѣнъ стѣнъ
корпуса. Въ 1740 году онъ былъ выпущенъ въ
офицеры и вскорѣ послѣ того поступилъ адъютан-
томъ къ графу А. Г. Разумовскому. Первая тра-
гедія Сумарокова «Хоревъ» была напечатана въ
1747 году и цѣлые три года паходила однихъ чи-
тателей и слушателей, а не зрителей, и только въ
1749 году была сыграна кадетамъ сухопутнаго
шляхетнаго корпуса, въ присутствіи самого Сума-
рокова. Узнавъ о томъ отъ графа А. Г. Разумов-
скаго, императрица Елизавета Петровна прика-
зала кадетамъ повторить это представленіе во
дворцѣ. Спектакль удался какъ нельзя больше.
Всѣ присутствовавшіе были въ восторгѣ. Импера-

10

А. П. СУМАРОКОВЪ.

трица была растрогана до слёзт, позвала къ себе
въ ложу Сумарокова, осыпала его похвалами и
подарила ему драгоцѣнный перстень со своей ру-
ки. Ободрённый успехомъ, молодой драматургъ
написалъ въ скоромъ времени ещё двѣ трагедіи,
«Синава и Трувора» и «Семиру», которые окон-
чательно упрочли его славу въ глазахъ совре-
менниковъ.

Въ 1756 году состоялся высочайшій указъ объ
учережденіи придворнаго русскаго театра, причёмъ
Сумароковъ, имѣвшій чинъ полковника, былъ на-
зиченъ его директоромъ. Первымъ дѣломъ нового
директора было — расширение репертуара новыми
своими пьесами: трагедіями, операми и комедіями.
Но самымъ важнымъ дѣломъ его директорства
было — открытіе театра въ Москвѣ, для чего
былъ командированъ имъ туда извѣстный актёръ
Волковъ, ярославскій антрепревёръ. Императоръ
Нѣтръ III пронзвёлъ Сумарокова въ бритадиры,
а Екатерина II — въ дѣйствительные статскіе со-
вѣтники и пожаловала кавалеромъ ордена Св.
Анны 1-го класса. Въ 1761 году Сумароковъ оста-
вилъ управление театромъ и жила съ тѣхъ-норъ
то въ Петербургъ, то въ Москвѣ. Кромѣ назван-
ныхъ выше трёхъ трагедій, Сумароковъ написалъ
ещё слѣдующія: «Гамлетъ», «Артистона», «Ярополкъ
и Демиза» (1758), «Вышеславъ» (1768), «Димитрій Са-
мозванецъ» (1771) и «Мстиславъ» (1774), по изъ нихъ
имѣли успѣхъ только «Гамлетъ», передѣланній изъ
пьесы Шекспири и «Димитрій Самозванецъ». Первый
успѣхъ и названіе русскаго Распна, данное Сула-
рокову, тотчасъ послѣ представленія «Хорева»,
вывили ему желаніе сочинить что-нибудь не ра-
сиповское, а ещё небывалое на парижской сценѣ —
и Сумароковъ, слегка ознакомившись съ Шекспи-
ромъ, рѣшился по-своему воспользоваться его «Гам-
летомъ». Но и тутъ нашъ драматургъ поступилъ
по-своему, добросовѣстно, то-есть воспользовался
всего однимъ сюжетомъ, да и тотъ перекролѣ на
свой ладъ. Напримѣръ: онъ нашолъ неприличнымъ
выводить на сцену пришлѣцовъ изъ могилы — и
онъ замѣнилъ явленіе тѣн отца Гамлета спомъ,
привидѣвшимся герою трагедіи. Далѣе, изъ Поло-
нія, придворнаго льстена и шута, онъ сдѣлалъ теа-
тральнаго злодѣя, дышущаго злобою и помылия-
щаго объ однихъ убійствахъ. Наконецъ, самый ко-
нецъ трагедіи онъ измѣнилъ совершенно: вмѣсто
кровавой развязки, которою Шекспиръ заключаетъ
свою трагедію, Сумароковъ оканчиваетъ её очень
напвно: наказаніемъ порока и торжествомъ до-
бродѣтелп, то-есть — соединеніемъ двухъ пламен-

пыхъ сердецъ, Гамлета и Офеліи, закопнымъ бра-
комъ и словами Офеліи, умывающей руки въ смерти
своего отца, Полонія:

Я всё исполнила, чтò дщери надлежало!
Ты само Небо днесъ Полонья покарало!
Ты, Боже мой, ему былъ долготерпѣли!
Я ч судьбы Твои: твой гнѣвъ есть снраведливъ!
Ступай мой князь во храмъ, яви себя въ народѣ;
А я пойду отдать послѣдній долгъ природѣ.

Въ «Димитрій Самозванцъ» также замѣтио по-
дражаніе Шекспири: главное дѣйствующее лицо
трагедіи есть сколокъ съ Ричарда III, въ драмѣ
Шекспира того же имени. Кромѣ девяти трагедій,
положившихъ основаніе славы Сумарокова, онъ
написалъ ещё двѣнадцать комедій («Опекунъ.»,
«Лихонмецъ», «Три брата совѣстники», «Ядони-
тый», «Нарцисъ», «Приданое обманомъ», «Чудо-
вицн», «Тресотиніусъ», «Пустая ссора», «Рогопо-
сецъ по воображенію», «Мать совѣстникъ дочери»
и «Вздоржица»), три оперы и одну драму. Комедіи
Сумарокова иногда довольно забавно рисуютъ со-
временное ему общество, гдѣ французское образо-
ваніе уже начало пускать свои корни, но ещё да-
леко не укрепилось, не освоилось съ жизнью.

Не одна драматическая поэзія была призваніемъ
Сумарокова: чтобы сравниться съ юсподиномъ Воль-
теромъ, онъ писалъ во всѣхъ родахъ, и потому не
успѣлъ ни въ одномъ, тѣмъ болѣе, что онъ имѣлъ
привычку сочинять торопливо, не заботясь объ
обработкѣ написаннаго. Онъ писалъ оды, перела-
галъ псалмы, сочинялъ посланья, сатиры, басни,
сказки, идилии, пѣсни, элегів, экологи, стансы, со-
веты, загадки, эпиграммы, эпитафіи и мадригалы.
Словомъ, писалъ всё и обо всёмъ, и только не соз-
далъ одной геропческой позмы, страсть къ кото-
рымъ, впрочемъ, проявилась немного позже. Луч-
шее въ этомъ отдѣлѣ — басни. Многіе изъ нихъ
читаются до-сихъ-пою съ удовольствіемъ. Не да-
ромъ современники ставили Сумарокова выше Ла-
фонтена! Ни слова, современники придавали ужы
слишкомъ большое значеніе произведеніямъ Сума-
рокова: они отъ души восхищались его траге-
діямп, которые считали равными произведеніе-
мъ Корнеля и Распна, смѣялись до слёзъ, любясь
своего комедіямъ, не устопавшими, по ихъ
мнѣнію, мольеровскимъ, докламировали его прит-
чи, которые ставили выше басенъ Лафонтена и
сердились, читая его сатиры и эпиграммы. И миѣ-
ніе это раздѣляли лучшіе люди того времени. Вотъ,
напримѣръ, чтò говорить о Сумароковѣ Новиковѣ,

А. П. СУМАРОКОВЪ.

11

одинъ изъ умѣйшихъ и правцифѣйшихъ людей
того времени: «Различныхъ родовъ стихотворными
и прозанческими сочиненіями приобрѣлъ онъ себѣ
великую и безсмертную славу не только отъ рос-
сіянъ, по и отъ чужестравнихъ академій и слав-
нѣйшихъ европейскихъ писателей. И хотя первый
онъ изъ россіянъ началъ писать трагедіи по всѣмъ
правиламъ театральнаго искусства, по столько ус-
пѣлъ во оныхъ, что заслужилъ названіе съвернаго
Расна. Его эклоги равняются знающими людьми
съ виргяліевыми, и: и now this is my problem.
съ виргяліевыми, и, по-так-так, я скажу, что это
такъ онъ подражалъ имъ; а умѣе-и-и? о томъ
могутъ свидѣтельствовать восторженные отзывы
современниковъ и похвалы французскихъ крити-
ковъ, въ томъ числѣ Вольтера. «Votre lettre et vos
ouvrages», говорить онъ въ отвѣтъ на письмо
Сумарокова: «sont une grande preuve, que le génie
et le gout sont de tous pays. Ceux qui ont dit,
que la poésie et la musique était bornées aux
climats tempérés, se sont bien trompés.» Отецъ
русскаго театра, онъ перевѣсъ въ Россию совре-
менную ему французскую драму, сохранвѣ безъ
всякаго измѣненія всѣ правила, условія и форму
парижскаго театра. Въ комедіяхъ же, подражая
Мольеру, показалъ образцы разговорной прозы,
пытаясь, такимъ образомъ, создать комедію изъ
русскихъ нравовъ. Наконецъ, его сатиры, его про-
стодушно-жолчныя выходки противъ кращиваго
ствѣми, равно какъ и нѣкотораяя прозанческая
статьи, болѣе или менѣе касавшіяся вопросовъ со-
временной ему дѣйствительности — всѣ это указы-
ваетъ на какое-то стремленіе къ сближению лите-
ратуры съ жизнью, и, вмѣстѣ съ тѣмъ, говорить,
что сочиненія Сумарокова, не смотря на свой
устарѣшій языкъ и отсутствіе художественности,
заслуживаютъ пзученія, а имя его, сперва не по
достоинству возносимое, а въ настоящее время
несправедливо унижаемое, заслуживаетъ уваженія
потомства.

Сумароковъ былъ до крайности самолюбивъ и
вспыльчивъ, но, вмѣстѣ съ тѣмъ, добрѣ и велико-
душевнѣ, любилъ правду и ненавидѣлъ зло и невѣ-
жество. Имѣя весьма ограниченное состояніе, онъ
былъ щедрѣ до расточительности. Разсказываютъ,
что, гуляя однажды, онъ встрѣтился съ безрукимъ
офицеромъ, просившимъ милостыню. Это такъ тро-
нуло Сумарокова, что онъ, не имѣя денегъ и при
себѣ, ни дома, снялъ съ себя вышитый золотомъ
кафтанъ и отдалъ его изумлённому просителю, а
самъ вернулся домой въ илацѣ своего слуги, быв-
шаго съ нимъ. Сумароковъ умеръ въ Москвѣ 1-го
октября 1777 года — и похоронѣпъ въ Допскомъ
монастырѣ. Сочиненія Сумарокова были собраны
послѣ его смерти Новиковымъ и изданы имъ въ
1781—1782 годахъ, въ десяти томахъ, подъ загла-
віемъ: «Полное Собраніе всѣхъ сочиненій въ
стихахъ и прозѣ А. П. Сумарокова.» Второе изданіе
было напечатано имъ же въ 1787 году.

I.

НА СУЕТУ ЧЕЛОВѣКА.

Суегенъ будешь
Ты, человѣкъ,
Если забудешь
Краткій свой вѣкъ!
Время проходитъ,
Время летить:
Время проводить
Всё, чтобъ пільстить.
Счастье, забава,
Свѣтлость коронъ,
Пышность и слава —
Всё только сонъ.
Какъ уваряетъ
Колоколь часть —
Онъ повторяетъ
Звукомъ сей гласъ:
«Смертилъ, будь пике
Въ жизни ты сей!
Сталъ ты поближе
Къ смерти своей!»

II.

ЕПИСТОЛА О РУССКОМЪ ЯЗЫКѣ.

Для общихъ благъ мы тò передъ скотомъ, пмѣемъ,
Что лучше, какъ они, другъ друга разумѣемъ

12

А. П. СУМАРОКОВЪ.

И, помощью словъ пространна язка,

Всё можемъ изъяснить, какъ мысль ни глубока.

Описываемъ всё: и чувствія и страсти,

И мысли голосомъ дѣ лимъ на мелки части.

Пріявъ драгой сей даръ отъ щедраго Творца,

Изображеніемъ вселяемся въ сердца.

То, чтѣ постпѣвѣ мы — другъ другу сообщаемъ,

И въ письмахъ то своихъ потомкамъ оставляемъ.

Но не такіе такъ полезны языки,

Каками говорятъ мордва и вотякъ.

Возьмёмъ себѣ въ примѣръ словесныхъ человѣковъ:

Такой намъ надобенъ языкъ, какъ былъ у грековъ,

Какой у римлянъ былъ, и, слѣ дуа въ томъ имъ,

Какъ нынѣ говорить Италія и Римъ,

Каковъ въ прошедшій вѣ къ прекрасенъ сталъ французскій,

Иль наконецъ сказать, каковъ способенъ русскій.

Довольно нашъ языкъ въ себѣ имѣть словъ,

Но нѣ тѣ довольного числа на нёмъ писцовъ.

Одинъ, послѣ дуя несвойственному складу,

Влечётъ въ Германію россійскую Палладу,

И мы, чтѣ тѣмъ онъ ей пріятства придаётъ,

Природну красоту съ лица ея берётъ.

Другой, не ввучась такъ грамотѣ, какъ должно,

По русски, думаетъ, всего сказать не можно,

И, взявъ пригоршиں словъ чужихъ, сиплетаетъ рѣ чь

Языкомъ собственнымъ, достойну только сжечь;

Иль слово въ слово онъ въ слогъ русскій переводить,

Которо на себя въ обновѣ не походить.

Тотъ прозой скаredной стремится къ небесамъ

И хитрости своей не понимаетъ самъ.

Тотъ прозой и стихомъ ползётъ — и письма онъ,

Ругаючи себя, даётъ ипсцамъ въ законы.

Хотъ знаетъ, что ему во мзду смѣтъся всякъ,

Однако онъ своихъ не хочетъ видѣть вракъ.

«Пускай, онъ думаетъ, меня никто не хвалитъ;

То сердца моего нипмано не печалить:

Я самъ себя хвалю — на что мнѣ похала?

И знаю тоб, что я искусень до зѣ ла.»

Зѣ ло, зѣ ло, зѣ ло, дружокъ мой, ты искусень,

Я спорить не хочу, да только складъ твой гнусень.

Когда не вѣ ршь мнѣ, спроси хотя у всѣ хъ:

Всякъ скажетъ, что тебѣ церомъ владѣ ти грѣ хъ.

Но только ли того? не можно и помыслить,

Чтѣбъ враки мнѣ писцовъ подробно всѣ писчылать.

Кто пишетъ, долженъ мысль прочистить напередъ

И прежде самому себѣ подать въ томъ свѣ тѣ;

Но многіе ипсці о томъ не разсуждаютъ:

Довольны только тѣмъ, что рѣ чи составляютъ.

Несмысленны чтецы, хотя ихъ не поймутъ,

Дивятся имъ и мнять, что будто тайна тутъ,

И разумъ свой покрывъ, читая, темнотою,

Невнятный складъ пѣ вца приемлють красотою.

Нѣ тѣ тайны никакой безумственно писать!

Икусство, чтѣбъ свой слогъ исправно предлагать,

Чтѣбъ мнѣніе творца воображалось ясно

И рѣ чи бы текли свободно и согласно.

Письмо, что грамоткой простой народъ зовѣ тъ,

Съ отсутствующими обычну рѣ чь ведѣ ть,

Быть должно безъ затѣ й и кратко сочинѣ нно,

Какъ просто говоримъ, такъ просто изъяснѣ нно.

Но кто не научонъ исправно говорить,

Тому не безъ труда и грамотку сложить.

Слова, которые предъ обществомъ бываютъ,

Хотъ пхъ церомъ, хотя языкомъ предлагаютъ,

Гораздо должны быть пынѣ е сложены

И риторски бъ красы въ нихъ были включены,

Которны въ простыхъ словахъ хоть необычны,

Но къ важности рѣ чей потребны и приличны,

Для изъясненія разсудка и страстей,

Чтѣбъ тѣ мъ входить въ сердца и привлекать людей.

Намъ въ ономъ счастлива природа путь являетъ

И двери чтеніе къ искусству отверзаетъ.

Посѣ мъ скажу какой похваленъ переводъ:

Имѣ тѣ въ слогѣ всякъ различіе народъ.

Что очень хорошо на языке французскомъ,

То можетъ въ точности быть скаредно на русскомъ.

Не мни, переводя, что склалъ въ творцѣ готовъ:

Творецъ даруетъ мысль, но не даруетъ словъ.

Въ спряженіе рѣ чей его ты не вдавайся

И свойственно себѣ словами украшайся.

На что степень въ тѣ паслѣ довать ему?

Ступай лиши тѣ мъ путемъ и область дай уму.

Ты спимъ, какъ твой творецъ письмомъ своимъ нислалѣ нь,

Достигнѣ нь до него и будешь самъ съ нимъ равенъ.

Хотя передъ тобой въ три пуда лексиконъ,

Не мни, чтѣбъ помощь далъ тебѣ велику онъ,

Колъ рѣ чи и слова поставьпѣ безъ порядка:

И будетъ переводъ твой нѣ кая загадка,

Которую никто не отгадаетъ въ вѣ къ;

То даромъ, что слова всѣ точно ты нарекъ.

Когда переводить захочешь безпорочно —

Не то, творцовъ мнѣ духъ яви и силу точно.

Языкъ нашъ сладокъ, чистъ, и пышень, и богатъ,

Но скупо впослѣ ми въ него хорошій складъ;

Такъ, чтѣбъ незнаніемъ его намъ не безславить,

Намъ должно весь свой складъ хоть нѣ сколько
поправить.

Не нужно, чтобы всѣмъ падъ риє мами потѣ й,

А правильно писать потребно всѣмъ умѣ ть.

А. П. СУМАРОКОВЪ.

13

Но любя ли требовать отъ насъ справна слога?
Затворена къ пему въ ученик дорога.
Лиша только ты складъ немного поучи,
Изволь писать «Бову», «Петра златы ключи».
Подъячій говорить: «писаніе тутъ нѣжно;
Ты будешь человѣкъ — учись лишь прилежно.»
И я то думаю, что будешь человѣкъ;
Однако грамотѣ не станешь знать во вѣкъ.
Хотъ лучшимъ почеркомъ, съ подъяческа совѣта,
Четыре литеры сплетай ты въ слово «лѣта»,
И вычурно писать научиться «конецъ» —
Повѣрь, что никогда не будешь ты писецъ.
Перенимай у тѣхъ, хоть много ихъ, хоть мало,
Которыхъ тщаніе искусству ревновало
П показало имъ, коль мысль сія дика,
Что не нимѣемъ мы богатства языка.
Сердись, что мало книгъ у насъ и дѣлай пени:
Когда книгъ русскихъ нѣтъ, за кѣмъ идти въ
степені?

Однако больше ты сердися на себя
Иль на отца, что онъ не выучилъ тебя;
А еслибъ юность ты не прожилъ своевольно,
Ты бъ могъ въ писаніп искусенъ быть довольно.
Трудоюбная чела себѣ беретъ
Отвесью тó, что ей потребно въ сладкій мѣд,
П, посѣщающая благоуханну розу,
Беретъ въ свои соты частицы и съ навозу.
Имѣемъ сверхъ того духовныхъ много книгъ:
Кто виненъ въ томъ, что ты писалы не поэтіи
П бѣгучі по ней, какъ въ быстромъ морѣ судно,
Съюкна въ конецъ разъ сто промчался безразсудно.
Коль аще, точію обычай истребилъ,
Кто нудитъ, чтобъ ты ихъ опять въ языкъ вводилъ?
А чтѣ нѣ старины понынѣ неотмѣнно,
То можетъ быть тобой повсюду положенно.
Не мни, что нашъ языкъ не тотъ, что въ книгахъ
чтѣмъ,
Которы мы съ тобой не русскими зовѣмъ.
Онъ тотъ же, а когда бъ онъ былъ иной, какъ
мыслишь,
Лиша только отъ того, что ты его не смыслишь,
Такъ что жъ осталось бы при русскомъ языке.
Отъ правды мысль твоя гораздо въ далекѣ.
Не знай наукъ, когда не любишь ихъ, хоть вѣчно,
А мысли выражать знать надобно копечно.

Ш.
КЪ НЕПРАВЕНЫМЪ СУДЬЯМЪ.

О вы, хранители уставовъ и суда,
Для отвращенія отъ общества вреда,

Которы силой и должності власти
Удобны отвращать и приключать панасти,
И не жалѣете певинныхъ поражать!
Случилось ли себѣ вамъ тó воображать,
Колико тягостно вашъ кланяться напрасно,
Молптвы приняло, какъ Богу, повсечасно,
Противъ васъ яростью по правости книгѣ
И въ сердцѣ тó скрывать, сердиться и терпѣть?
Иль вы не помните, въ ожесточеньи тверды,
Что Вышній справедливъ, а вы немилосерды?
Иль вы не върите, что Богъ неправду мэтитъ
И вамъ стенаніе невинныхъ отплатить?
Иль вы забыли тó, что время скоротечно,
И что п на землѣ намъ счастіе не вѣчно?
Неправду видить Богъ, и внемлетъ бѣдныхъ стои,
Что вы ни мыслите, о всёмъ извѣстень Онъ;
А что творите вы, такъ тó и люди знаютъ,
Которые отъ васъ отчаянно стонаютъ.

Ш.

КУЛАЧНЫЙ БОЙ.

На что кулачный бой?
За-что у свѣхъ людей войпа между собой?
За это ремесло къ чему бойцы берутся?
За-что они дерутся?
За-что?
Великой тайны сей не вѣдаеть никто,
Нп сами рыцари, которые воюють,
Другъ друга кои подъ бока
И въ пост и въ рыло сують,
Куда ни попадётъ рука;
Посредствомъ кулака
Расквашиваютъ губы
И выбиваютъ зубы.

Какихъ вы, зрители, тутъ ищете утѣхъ,
Гдѣ только варварство позорища успѣхъ!

V.

ИЗЪ ТРАГЕДІУ
«ДИМИТРІЙ САМОЗВАНЕЦЪ».

ДЪЙСТВІЕ Н, ЯВЛЕНІЕ І.

ГЕОРГІЙ И КСЕНІЯ.

КСЕНІЯ.

Блаженъ на свѣтѣ тотъ порфироносный мужъ,
Который не тѣснить свободы нашихъ душъ,

14

М. М. ХЕРАСКОВЪ.

Кто пользой общества себя превозвышаетъ
И списхождепіемъ санъ царскій украшаетъ,
Даруи подданнымъ благополучны дпи;
Страшатся коего злодѣи лишь одни.

ГОРГІЙ.

О ты, печальный Кремль! сталъ нынѣ ти свидѣтель.
Что днес низвержена съ престола добродѣтель.
Томищался Москва въ увыніи дрожить;
Блаженство въ горести изъ стѣнъ ел бѣжить;
Дни свѣтлы кажутся густой темнѣе ношн;
Прекрасны кругъ Москва покрыты мракомъ рощи.
Когда торжественный пумить во градѣ звоицъ,
Намъ мнится, что твердить онъ града общій стои.
И церкви нашея паденье возвѣщаетъ,
Которое она отъ палы ощущаетъ.

О Боже, ужасъ сей отъ роскошь отведи!
Уже разносится молва на площадй,
Что Климентъ обѣщалъ на небеси награду
Мятежникамъ, врагамъ отеческому граду,
И что имъ всѣ грѣхи прощаетъ палередъ.
Постраждетъ такъ Москва, какъ страждетъ Новыі
Свѣтъ!

Тамъ кровью землю всю паписты обагрили,
Побили жителей, оставшихъ разорили,
Средь ихъ отечества стремясь певпныхъ жcar,
Въ рукъ имѣя крестъ, въ другой — кровавый мечъ.
Что съ ними дѣалось въ незаиной ихъ судьбипъ,
Отъ паны будетъ тó тѣбѣ, Россія, пынѣ!

КСЕНІЯ.

Всѣ силы пагубны — Димитрий, Климентъ, адъ —
Изъ сердца моего тебя не истреблять!

О Небо, удали свирѣпство панской власти,

А съ нимъ и Ксениі несносныя наласти,

Дабы свою главу Россія подняла,

А я бѣ супругою любовнику была!

Дай намъ увидѣти монарха на престолъ,

Подвластва истинъ — не беззаконной волѣ!

Увала правда вся; тирану весь законъ —

Едино только тó, чего желаетъ онъ;

А праведныхъ царей, для ихъ безсмертной славы,

На счастьи подданныхъ основаны уставы.

Намъ стынникъ Божества быть долженъ государь.

Разп, губи меня, немилосердый царъ!

Изъ тартара тебя Мегера возметала,
Кавказъ тебя родилъ, Ирканія питала.

Извержетъ еретикъ, толной своихъ рабовъ,
Тѣла святыхъ мужей, ругаясь, изъ гробовъ.

Въ Россіи имена ихъ вѣчно сокрушатся

И Домы Божіи въ Москвѣ опустошатсял.

Народъ, сорви вѣнецъ съ главы творца злыхъ мукъ,
Спѣшіи, исторгіи скиптрѣ изъ царваровыхъ рукъ!

ЯВЛЕНІЕ VII.

ДИМИТРИЙ (одинъ).

Не твёрдо на главѣ моей лежитъ вѣнецъ —

И близокъ моего величія конецъ.

Повсемнутно жду незашины премѣны.

О, устрашающи меня Кремлёвы стѣны!

Мнѣ мнится, что всякъ часъ въ щаете вы миѣ:

«Злодѣй, ты врагъ, ты врагъ и намъ, и всей странѣ!»

Гласять граждание: «мы тобою разорěпны!»

А храмы вопіютъ: «мы кровью обагрěнны!»

Уныпілъ кругъ Москвы прекрасныя мѣста,

И адъ изъ пропастей разверзъ па мя уста;

Во преподопную зру мрачныя ступени —

И вижу въ тартарѣ мучительскій тѣнъ;

Уже въ геенѣ я — и въ пламени горю;

Воззрю на небеса — селенья райски зру:

Тамъ добрые цари прпроды всей красою

П ангелы кропять ихъ райскою росою;

А мпѣ, отчаянну, на что надежда днесъ!

Въ вѣкъ буду мучиться, какъ мучуся я здѣсь.

Не вѣнченосецъ я въ великолѣшнотъ градѣ,

Но беззаконникъ злой, терзаемый во адѣ.

Я гбнну, множество народа погубя.

Вѣги, тиранъ, бѣгъ! Кого бѣжать? — себя:

Не вижу ни кого другого предъ собою.

Вѣги! куда бѣжать? — твой адъ вездѣ съ тобою!

Убійца здѣсь — бѣги! Но я убійца сей!

Страшусь самъ себя и тѣни я моей.

Отмшу! Кому? — сѣбѣ... себя ль возненавижу?

Люблю себя, люблю — за что? — того не вижу.

Всѣ вопитъ на меня: грабѣжъ, неправый судъ,

Всѣ страшныя дѣла — всѣ купно вопіютъ.

Линву къ песчастію, умру ко счастью ближнихъ.

Завѣдна участь мпѣ людей и самыхъ нежныхъ:

П ишкій въ бѣдности спокоенъ никогда.

А я здѣсь царствую — п мучуся всегда.

Терпіи и ногибай, возшедъ на тронъ обманомъ!

Гони и будь гонимъ! живи, умри тирапомъ!

ДЪЙСТВІЕВ, ЯВЛЕНІЕ І.

ДИМІТРИЙ (одинъ).

Довольно я терплю душевныхъ огорченийъ!

Не умножайте вы, мечты, моныхъ мученийъ!

Мнѣ всѣ приснилося, чѣмъ страшепъ миѣ сей градъ,

И весь передъ меня предсталъ ужасный адъ.

(Слишний колокол.)

Въ наватъ біютъ! Сему біенью что причина?

М. М. ХЕРАСКОВЪ.

15

Въ сей часъ, въ сей страшный часъ пришла моя кончица.

О ночь! о грозна ночь! о ты, противный звопъ!

Въщай мою беду, смятеніе и стонъ!

Трсещетъ духъ во миѣ: сего не зналъ я прежде.

Облать отчанлѣніем — п нѣтъ путей къ надеждѣ.

Домъ царскій выблется, колеблется чертогъ...

О, Боже!... Но меня оставилъ въчно Богъ,

А люди моего гпшаются и виду.

Смотрю прибѣжища — не зрю: въ геенну снуду.

Во преносиднюю ступай, душа моя!

Правитель естества, и тамъ рука Твоя!

Исторгнень мя на судъ изъ адскія утрыбы,

Суди и осуждай за всѣ творимы злобы!

И человѣчества я врагъ и божества:

Противъ я шолъ тебя, противъ и естества.

Весь воздухъ возшумѣлъ: врагъ вооружонны.

У стѣнъ мопхъ палатъ ярятся приближонны;

А я безспλъствую, ихъ наглости впемля.

Всё, всё противъ меня: п небо п земля!

О градъ, которымъ я ужъ больше не владѣю,

Достанься ты по мнѣ такому же злодѣю!

## М. М. ХЕРАСКОВЪ.

Михалъ Матвѣевичъ Херасковъ, авторъ «Рос-
сіады», родился 25-го октября 1733 года. Отецъ
его, сынъ валахскаго выходца, выселившагося въ
Россію при Петрѣ Великомъ, служилъ въ кавалер-
гардахъ. Благодаря его хлопотамъ, молодой Хера-
сковъ былъ записанъ, въ исходѣ 1743 года, въ су-
хопутный шляхетный кадетскій корпусъ, гдѣ, въ
теченіи семи лѣтъ, обучался разымъ наукамъ п
языкамъ, а въ 1751 году выпущенъ поручкомъ въ
Ингерманлалдскій пѣхотный полкъ, въ которомъ
прослужилъ до 1754 года. Оттуда онъ былъ пере-
ведёнъ въ Коммерцъ-коллегію, съ перенеменovalіемъ
въ титулярные совѣтки, а въ 1755 году, при
учрежденіи Московскаго университета, опредѣлёнъ
къ нему въ штатъ, въ чинѣ колледскаго ассесора;
затѣмъ, въ 1761 году, произведёнъ въ надворные
совѣтки, а въ 1763 — назначёнъ директоромъ
университета. Въ 1770 году онъ оставилъ службу
въ университетѣ и былъ переведёнъ въ Бергъ-кол-
легію вице-президентомъ, въ которой прослужилъ
до 1775 года, послѣ чего вышелъ въ отставку съ
производствомъ въ дѣйствительные статскіе совѣт
ники. Но черезъ три года онъ былъ снова вызванъ

па службу изъ своего удовлетворенія и назначень ку-
торомъ Московскаго университета. Эту послѣдняю
должность Херасковъ занималъ цѣлые двадцать
четыре года, то-есть до преобразованія университета
въ 1802 году, и въ теченіе этого времени былъ про-
пизведѣнъ въ тайные (1796) и въ дѣйствительные
тайные совѣтки (1799) и награжденъ орденомъ
Св. Владиміра 2-го класса (1786) и Св. Анны 1-й
стенени (1799). По увольненіи отъ должности ку-
ратора, Херасковъ жилъ въ отставкѣ до самой
смерті, послѣдовавшей 27-го сентября 1807 года.

Ещё будучи кадетомъ, Херасковъ, подъ влія-
ніемъ господствовавшаго тогда въ корпусѣ стре-
мленія къ литературѣ и подъ руководствомъ пло-
довитѣйшаго изъ поэтовъ того времени Сумароко-
ва, началъ сочинять мелкія стихотворенія, изъ ко-
торыхъ нѣкоторія были напечатаны въ «Ежемѣ-
слѣныхъ Сочиненіяхъ», журналѣ, издаваемомъ про-
фессоромъ Академіи Наукъ Миллеромъ, съ 1754
по 1765 годъ. Затѣмъ, онъ самъ задумалъ сдѣлать-
ся журналістомъ, и въ теченіі трѣхъ лѣтъ, начи-
ная съ 1760 года, издавалъ журналъ «Полезное
Увеселеніе», а съ 1763 — «Свободные Часы», стра-
пицы которыхъ почти исключительно наполнялись
его собственными стихами. Что же касается отдѣль-
ныхъ изданій его сочиненій, то вотъ ихъ списокъ
въ хронологическомъ порядкѣ: «Плоды наукъ»,
поэма въ 3-хъ пѣсняхъ (1757), «Венецианская мо-
нахпя», трагедія въ 3 дѣйствіяхъ (1758), «Храмъ
Славы», поэма (1761), «Басни» (1764), «Мартезія»
и «Фалестра», дѣь трагедіи, каждая въ 5-ти дѣй-
ствіяхъ (1765), «Новыя философическая пѣсни»
(1767), «Нума Помпилій» (1768), «Селимъ и Сели-
ма», поэма и «Ненавистникъ», комедія (1770), «Че
сменскій бой», поэма въ 5-ти пѣсняхъ (1771), «Бо-
риславъ», трагедія въ 5-ти дѣйствіяхъ (1774), «Рос-
сіада», пропческалъ поэма въ 12-ти пѣсняхъ (1779),
«Владиміръ возрожденный», эпническая поэма въ
18-ти пѣсняхъ (1785), «Кадмъ и Гармонія», по-
вѣсть въ прозѣ въ 2-хъ частяхъ (1789), «Поли-
доръ, сынъ Кадма и Гармоніи», повѣсть въ прозѣ
(1794), «Плилгрпмы пли искатели счастья», поэма
въ 6-ти пѣсняхъ (1795), «Царь или спасѣпный
Новгородъ», поэма въ 7-ми пѣсняхъ (1800) и «Баха-
риана или Непзвѣстный», эпническая поэма въ 14-ти
пѣсняхъ (1803).

Несмотря на всю искусственность поэзіи Хера-
скова, современники высоко цѣнли его поэмы и
находили стихи его верхомъ изящества и чудомъ
тармоніи, причёмъ особенно выхваляли слѣдующій
два стиха изъ «Россіады»:

16

М. М. ХЕРАСКОВЪ.

И въ солнцѣ и въ лунѣ есть тёмныя мѣста...

Тамъ зримы въ воздухѣ вѣщаемы слова...

Но въ настоящее время трудно восхищаться поэмами Хераскова, хотя нельзя не сказать, что и въ пихъ встрѣчаются мѣста истинно-поэтическія, пренющественно — описаніе природы, надъ которыми нельзя не призадуматься. Подобно всѣмъ своимъ современникамъ-поэтамъ, Херасковъ вовсе не заботился о вѣрномъ изображеніи жизни и дѣйствительности, поставивъ для себя единственноею задачею — приблзиться, пасколько возможно, къ французскимъ писателямъ-образцамъ, изъ такъ-пазываемой классической школы, сяѣдовавшей рабски правиламъ, начертаннымъ въ кодексѣ Буало, именуемомъ: «L'art poétique».

I.

ИЗЪ ПОЭМЫ «РОССІАДА».

Пою отъ варваровъ Россію свободѣнну,
Понранну власть татаръ и гордость побѣждённу,
Двпченье древнихъ сплѣ, труды, кроваву брань,
Россіи торжество, разрушенну Казань!
Изъ круга сихъ времѣнъ спокойныхъ лѣтѣ начало,
Какъ свѣтлая заря, въ Россіи возсіяло.

О ты, витаючій превыше свѣтлыхъ звѣздъ,
Стихотворенья духъ! приди отъ горныхъ мѣсть,
На слабое моё и тёмное творенье

Пролей твои лучи, искусство, озаренье!

Отверзи, вѣчность, мнѣ селеный тѣхъ врата,
Гдѣ вся отвержена земная суета;

Гдѣ души праведныхъ награду обрѣтаютъ;

Гдѣ славу, гдѣ вѣны тщетою поочпаютъ;

Передъ усыпаннымъ звѣздами алтарёмъ,

Гдѣ радомъ предстоптъ послѣдній рабь съ царёмъ;

Гдѣ бѣдный ищету, несчастный скорьбъ забудетъ;

Гдѣ каждый человѣкъ другому равенъ будетъ.

Откройся, вѣчность, мнѣ — да лірою моей

Вопманье привлеку народовъ и царей!

Въ пещерахъ внутреннихъ кавказскихъ льдистыхъ горъ,

Куда не дослалъ отважный смертныхъ взоръ,
Гдѣ мразь вѣчный сводъ прозрачный составляютъ.

И солнечныхъ лучей паденье притупляютъ,

Гдѣ молнія мертва, гдѣ чѣнѣпѣтъ громъ,

Изсѣченъ изо лѣда стоптъ обширный домъ.

Тамъ бурри, тамо хладъ, тамъ выюг, непогоды;

Тамъ царствуетъ зима, свѣдающая годы.

Сія жестокая другихъ временъ сестра

Покрыта сѣдиной, проворна и бодра.

Соперница весны, и осени, и лѣта,

Изъ снѣга сотканной порфирою одѣта;

Виссономъ служатъ ей замёршіе пары.

Престолъ имѣтъ видъ алмазныя горы;

Великіе столны, изъ лѣда сооружонны,

Сребристый мещутъ блескъ, лучами озарёны;

По сводамъ солнечно сіяне скользить,

И кажется тогда — громада льдовъ горить.

Стихія каждая движенья не имѣтъ:

Ни воздухъ тронуться, ни огнѣ пылать не смѣтъ.

Тамъ пёстрыхъ нѣтъ полей — сіяютъ между льдовъ Однѣ замёрзлыя испарины цвѣтовъ;

Вода, растоплена падъ сводами лучами,

Окаменѣвъ, висить волнистыми слоями;

Тамъ зримы въ воздухъ вѣщаемы слова,

Но всё застужено, натура вся мертва;

Единый трепетъ, дрожь и зпобы жизні имѣютъ;

Гуляютъ инен, зефиры тамъ нѣмѣютъ,

Матели вьются врукъ и производитъ бѣгъ;

Морозы царствуютъ на мѣсто лѣтнихъ нѣгъ;

Развалины градовъ тамъ лѣды изображаютъ;

Единымъ видомъ кровь которыя застужаютъ;

Стѣснёны мразами, составили снѣга

Сребристые бугры, алмазные луга.

Оттолѣ къ намъ зима державу простираетъ,

Въ поляхъ траву, цвѣты въ долинахъ пожмываетъ

И соки жизненны древесные сосёть,

На хладныхъ крылаїхъ морозы къ намъ несётъ,

День гонитъ прочь отъ насъ, печальныя длитъ ночи

И солнцу отвращать велилі свѣтящи очи.

Её со трепетомъ лѣса и рѣки ждутъ,

П стужи ей ковры изъ бѣлыхъ волни рядутъ;

На всю природу сонъ и страхъ она наводить.

II.

ИЗЪ ПОЭМЫ
«ВЛАДИМІРЪ ВОЗРОЖДЕННЫЙ».

Вдохни небесное мнѣ, муза, восхищенье,

Владимірово пѣть святое просвѣщенье,

Которымъ древняя полочная страна,

Какъ солицемъ съ высоты, доднесъ озарена!

Владиміръ свой народъ преобразилъ, прославилъ,

Кумировъ пѣребилъ и Богу храмъ поставилъ.

О духъ мой! плавая въ пучинѣ суеты,

Когда ты не лионъ небесной чистоты —

Какъ голубъ полетѣлъ изъ Ноева ковчега,

Его пернатостью бѣлѣй и чище снѣга,

Д. И. ФОНВИЗИНЪ.

17

Предобразующій земли съ водою миръ —
Лети, крылатый духъ, быстрѣе, чѣмъ зефирт!
Дерзай, пари, пройди пространный шаръ весь
земный,
И масличную вѣтъ внеси въ ковчегъ мой темный.
Рцѣ, Господи, миѣ рцѣ: «въ тебе да будетъ свѣтѣ!»
И важну и пѣсь мой духъ во свѣтѣ воспоет.
А ты, священный князь, Россий просвѣтитель,
Какъ вѣры былъ святой, мнѣ буди предводитель!
Дозволь представить мнѣ и тёрны и цвѣты,
По коимъ шествовалъ къ небесной славѣ ты.
Клонился къ вѣчности уже десятый вѣтъ,
Какъ въ мірѣ возсіялъ и Богъ и Человѣкъ;
Сиенцы древнія оракулы молчали,
Додонскіе лѣса жрецамъ не отвѣяли;
Но Кіевъ, пистины взирая на лучи,
Дремалъ безбожнаго невѣрія въ ночи.
Какъ будто былъ Творецъ никѣмъ не знаемъ въ
мірѣ,

Явился тамо Богъ въ безчувственномъ кумирѣ;
То сонная была и мутная вода,
Въ которой небеси не видно никогда.

Между песчаныхъ горъ, гдѣ бурный Диѣпъ свои
Влечётъ сквозь тростники шумяшія струи,
Томлённы жаждою долины орошаетъ
И шумомъ пѣсня ищія въ дубравахъ заглушаетъ,
Со брегу надъ водой угрюмій лѣсъ навись
И выдался въ рѣку крутоя, безплодный мысъ —
Видна глубокаяремнистая пещера;
Кругомъ ея растётъ кудрявая гедера;
Нзсошши древеса дрожашку мещутъ тѣнь.
Пещеру никогда не посѣшаетъ день:
Тамъ, кажется, почныхъ жилище привлѣйный,
Убѣжнѣе тоски, вертелъ печальныхъ миѣній;
Тамъ вѣчный одръ себѣ устроилъ томпый сонъ
И скука мрачная соорудила тронъ;
Тамъ царствуютъ всегда нахмурены туманы,
Слетаются кругомъ стадами чорны враны.
Зломіръ тамъ обиталъ, безбожный чародѣй,
Врагъ неба, врагъ земли, врагъ Бога, врагъ людей;
Во чернокнижіи искусенъ былъ глубокомъ,
Именовался онъ у кіевлянѣ пророкомъ;
Въ пещерѣ съ соннщемъ бесѣдовалъ духовѣ,
Защитникъ идоловъ и другомъ былъ жрецовѣ.
Тамъ человѣчіи изсошши кости видны,
Шпячущіи змѣи и мутыя ехидны;
Тамъ ненависть, людей, и Бога не любя,
Терзаетъ грудь свою иѣстъ сама себя,
Но паки ваутренна ко скорямъ въ ней родится,
И паки нищюю злодѣйства становится;

Тамъ злоба рвѣтъ власы, тамъ бѣдный страхъ
дрожить;
Цѣплями совѣсть тамъ окована лежить;
Обманъ и лесть сидять украшенъ вѣнцами,
Готовы царствовать надъ слабыми сердцами.
Межь нимъ, день и ночь вошебствуя, Зломіръ
Геенской прелесью обворожаетъ міръ.
Изъ сей губительной, подобной аду, бездны
Взираетъ чародѣй въ ночи на круги звѣздны.

Изъ тымы густившейся престолъ его устроетъ.
На нёмъ сидящій царь быть думаетъ спокоенъ,
Повсюду сѣя зло, спокоенъ čаетъ быть;
Но тотъ ли счастливъ есть, не можетъ кто любить?
Не можетъ кто любить, а только ненавидѣть,
Еѣды и вредъ творить, добра не хочетъ видѣть?
Кометѣ пламенной его подобѣпъ зракъ;
Одежда—бурный вихрь, а плотѣ—сгушѣный мракъ
Какъ громы рѣчъ его, сверкающіе очи
Подобны молніямъ среди глубокой ночи;
Въ нёмъ сердце — есть гора, дышащая огнёмъ,
Какъ пскры, мещуща лежащі злости въ нёмъ;
Убійство — взоръ его, дыханіе — отрава,
Угѣха — общій плачъ, мучительство — забава.
Но злобный міра князь хоть мраками одѣть,
Приемлетъ кроткій видъ, являетъ ложный свѣтъ:
Сей свѣтъ есть татское у неба похищение,
Ввергающіе людей во тьму и развращенье.
Не рѣдко въ молніяхъ, во буряхъ и въ пыли
Распостирается князь міра по земли,
Въ туманахъ кроется, въ нерунахъ поражаетъ,
Въ дубравахъ нимфамъ онѣ зовущимъ подражаетъ,
Во мрежи онъ влечётъ повсюду смертныхъ родъ,
Танется въ тьмѣ ночной, танится въ пѣдрѣ водъ;
Крылами воздухъ весь невидимо объемлетъ;
Онъ смотритъ внутрь сердецъ, слова людскія вис-
метъ,
И душу слабую едва примѣтить онъ,
Вселисталъ въ неё и въ ней поставитъ тронъ.

Д. И. ФОНВИЗИНЪ.

Денсъ Ивановичъ Фонвазинъ авторъ «Недо-
росла», родился 3-го апреля 1744 года въ Москвѣ.
Родъ Фонвизиныхъ не коренной русскій, хотя и
совершенно обрусѣвший въ свѣшій новомъ отече-
ствѣ. Предки ихъ были рыцарями ордена Мече-
носцевъ. Пётръ Фонъ-Визентъ, взятый въ плѣнѣ,
выѣстъ съ сыномъ своимъ Денисомъ, во время
лиvonской войны въ царствованіе юанна Гроз-

2

18

Д. И. ФОНВИЗИНЪ.

наго, былъ водворёпъ въ Москвѣ и, по-неволѣ, сдѣлался нодданнымъ русскаго царя, сохранял свою вѣру. Но уже впускъ его, въ царствованіе Алексѣя Михайловча, принялъ православіе и назвалъ при крещеніи Аопасіемъ. Съ-тѣхъ-поръ нотомки плашнаго рыцаря, утрачивая всё бояѣ и бояѣ черты своей прежней паціональности, стали даже самую частину фонъ писать слитно съ своей фамиліей. Такъ писалась она впослѣдствіпъ и во всѣхъ жалованныхъ грамотахъ, хранящихся въ родѣ Фонвизпныхъ Отецѣ Деписа Пвановіча, Иванъ Андреевичъ, служилъ въ Ревизіонъ-коллегіи и пмѣлъ собственный домъ въ Москвѣ, недалеко отъ унверситета. Это былъ человекъѣ умный, по не получившій падлежащаго образования. Подъ его-то руководствомъ молодой Фонвизинъ получилъ свою первопачальное образованіе, заключавшееся въ чтеніи церконо-служащихъ книгъ и въ слабомъ пониманіи четырёхъ правилъ ариометики. Замѣтивъ, паконецъ, что духовная пища, предлагаемая имъ сищу, не вымолвѣ удовлетворила его любознательность, старикъ рѣшился отдать мальчика въ гимназію, не задолго предъ тѣмъ открытую при Московскомъ унверситетѣ. Несмотря на волѣ - младенческое состояние вновь-открытой гимназіи, Фонвизинъ учился, сравнительно съ другими, хорошо и успѣлъ вывести изъ гимназіи кое-какія познавія въ латинскомъ и нѣмецкомъ языкахъ, а также въ словесныхъ наукахъ. Затѣмъ, на торжественномъ актѣ, происходившемъ 26-го апреля 1759 года, въ присутствіи всѣхъ московскихъ санонпиковъ, Фонвизинъ былъ произведенъ въ студенты Московскаго унверситета. Факультетъ, избанный имъ, былъ флософскій. Одни изъ профессоровъ этого факультета Рейхель, авторъ «Исторіі о Люнскомъ государствѣ» и издатель журнала «Собраніе Лучшихъ Сочиненій», образилъ впиманіе на своего даровитаго слушателя и поручилъ ему переводъ четверѣхъ статей для своего журнала: «О зеркалахъ древнихъ», «Торгъ семи музъ», «О приращеніи рисовального художества» и «О дѣйствіи и существѣ стихотворства», которые и были напечатаны въ нѣмъ. Затѣмъ Фонвизинъ сдѣлалъ переводъ басень Гольберга для одного московскаго книгопродавца, въ получилъ отъ него за трудъ, вмѣсто условленнаго гонораріі, на 50 рублейъ иностранныхъ книгъ соблазнительнаго содержанія. Въ это же время, по его собственному свидѣтельству, онъ писалъ нѣсколько сатиръ, наполненныхъ «острыми

ругательствами»; къ сожалѣшію, эти первые ондты молодого писателя не дошли до насъ, за исключеніемъ басни «Лисица-кознодѣй», которую читатель пайдётъ въ панемъ изданіи. Къ этому же времени относялся его переводы «Овидіевыхъ превращеній» и «Альзиры» Вольтера. Послѣдній переводъ, сдѣланный стихами, надѣлалъ, по свидѣтельству самого Фонвизина, много шуму въ Москвѣ, копечно, благодаря имени Вольтера. Въ 1762 году Фонвизинъ окончилъ курсъ, послѣ чего отправился въ Петербургъ и опредѣлился тамъ на службу въ Иностранный коллегію переводчикомъ съ латинскаго, французскаго и нѣмецкаго языковъ. Ознакомившись короче съ французскимъ языкомъ, онъ принялся за французскихъ писателей XVIII столѣтія — п вскорѣ прильпился къ нимъ всео душою, обольщенный ихъ запимательностью, жаромъ и остроуміемъ. Начтавшись Вольтера, Руссо, Дидро и другихъ эпиклопедистовъ, онъ невольно пропикнулся ихъ матеріалъистischеско-скентческимъ образомъ мыслей и, подъ ихъ вліяніемъ, писалъ взвѣстное «Послание къ слугамъ моимъ Шумплову, Ванькѣ и Петрушкѣ», исполненное сомнѣнія относительно важнѣйшихъ вопросовъ жизни. Но доморошенный атензмъ не долго царилъ въ умѣ и сердѣ Фонвизина. Нѣсколько повздокъ въ Москву, гдѣ скентицизмъ его не только не паходилъ поддержки, а, напротивъ, встрѣчалъ одинъ суровый отноръ, гдѣ поминутно возпикали въ душѣ его воспоминанія дѣтства, осмѣянный, но ни чѣмъ осповательно не разрушенныя — всё это, взятое вмѣстѣ, мало-по-малу разсѣяло тучи, написанія надъ нимъ, п водворило прежній миръ въ душѣ его. Въ 1766 году Фонвизинъ окончилъ свою первую оргинальную комедію «Бригадиръ». Всѣ, слышавшіе комедію, приходили отъ нея въ восторгъ, и вскорѣ молва о ней дошла до имераторцы. Приглашонный въ Петергофъ, Фонвизинъ прочѣлъ свою пьесу государынѣ — и былъ удостоенъ самаго милостиваго вниманія. Съ этой минуты молодой писатель сдѣлался предметомъ общаго впиманія. Великій князь Павелъ Петровичъ, графы Папины, графы Чернышовы, графъ Строгановъ, графъ Шуваловъ, графина Румянцова — всё нанеревывъ желали видѣть автора и слышать его пьесу. Вниманіе, съ которымъ былъ встрѣченъ «Бригадиръ» въ началѣ и ненависть, которую онъ навлекъ на автора впослѣдствіи, аспѣе всего свидѣтельствуютъ о высокомъ достоинствѣ пьесы. Остроумная насмѣшка, соста-

Д. И. ФОНВИЗИНЪ.

19

влывшал всю силу писателей XVIII вѣка, привылась къ Фонвизинну тѣмь легче, что въ его собственной природѣ было много расположенія къ сатирѣ. Какъ мнѣніе современника, интересно суждение о пьесѣ Фонвизина графа Н. И. Панина, одного изъ умнѣйшших людей вѣка Екатерины. «Я вижу», сказалъ онъ автору, «что вы очень хорошо нравы наши знаете, по бритыдирша ваша всѣмь родня; никто сказать не можетъ, что такую же Акулну Тимофеевну не имѣть или бабушку, или тѣтушку, или какую-нибудь свойственницу.» Въ декабрѣ 1769 года графъ Панинъ перечислѣлъ Фонвизина въ свой штатъ, въ которомъ онъ и оставался до самой смерти графа, причёмъ отношенія ихъ оставались до конца самыми дружественными. Въ 1774 году Фонвизинъ женился на вдовѣ Хлоповой, а въ 1777—отправился, вмѣстѣ съ женою, за границу. Плодомъ этой первой поѣздки были изъвѣстия письма его къ графу Панину, содержавшія въ себѣ изображеніе тогдашняго французскаго общества и дышащія то горячимъ годоводніемъ, то простодушно-язвительною пасмѣшкою. За-границей Денисъ Ивановичъ держалъ себя, какъ знатный человекъ, и водилъ знакомство съ мѣстными аристократами, русскими полынниками и знаменитѣйшими изъ учоныхъ и литераторовъ. Въ промежутокъ между первымъ и вторымъ путешествіемъ, онъ написалъ «Недоросля», имѣвшаго ещё болѣе усилийха, чѣмъ «Бригадиръ». Авторъ «Недоросля» сдѣлался куминомъ общественнаго мнѣнія. Всѣ хвалили Фонвизина и восхищалась его комедіей, и даже самъ. Потёмкинъ не могъ скрыть своего восторга, сказавъ: «умри, Денисъ: ничего лучшаго не написешь!» Пророчество Потёмкина сбылось: дѣйствительно, Фонвизинъ не написалъ послѣ «Недоросля» ничего замѣчательнаго. «Выборъ гувернера» и другие драматические отрывки, позывшіе послѣ «Недоросля» — не болѣе какъ, бѣдныя коніи его первыхъ комедій. Въ 1784—85 годахъ Фонвизинъ совершилъ своё второе заграничное путешествіе, причёмъ объѣхалъ всю Италию. Въ маѣ 1785 года онъ оставилъ Венецію, а въ августѣ того же года уже былъ въ Москве, гдѣ, тотчасъ по приѣздѣ, ударилъ паралича лишилъ его рук и ноги и свободнаго употребленія языка. Весною 1786 года онъ спова отправился за границу съ спеціальной цѣлью поправить здоровье; но ни эта поѣздка, ни поѣздка въ 1789 году въ Ригу, Бальдонъ и Митаву ни сколько не облегчили

его болѣзни, и утраченное здоровье уже болѣе не возвращалось къ нему. По смерти графа Панипа, въ 1783 году, Фонвизинъ не долго находился на дѣйствительной службѣ — и въ чинѣ статскаго собѣтника вышелъ въ отставку. Въ 1788 году талапѣръ Фонвизина вспыхнулъ-было въ послѣдній разъ повою, живою искрою: онъ задумалъ пазданіе сатирическаго журнала, подъ названіемъ «Другъ честныхъ людей пли Стародумъ». Уже нѣ сколько статей было заготовлено для задуманнаго журнала и даже объявленіе о скоромъ выходѣ его нечаталось въ типографіи, какъ вдругъ, совершено неожиданно для Фонвизина, было получено пмъ увѣдомленіе отъ Петербургской полиции, что изданіе журнала не можетъ быть разрѣшено. Это обстоятельство показало ясно Фонвизину, что императрица перестала благоволить къ нему. Поводомъ къ неудовольствію государыни послужило одно политическое разсуждение, написанное Фонвизиннымъ, по порученію графа Панина, для велпкаго князя, въ которомъ былъ затронутъ основной принципъ нашего государственного устройства. Узнавъ объ этомъ, императрица, обратясь къ своимъ приближеннімъ, сказала: «плохо мнѣ приходить жить: уѣхъ и господинъ Фонвизинъ хочетъ учить меня царствовать!» Всѣ эти неудачи и пепріятности сильно вляли на здоровье Дениса Ивановича, п безъ того сплошь разстроенное. Послѣдніе годы своей жизни онъ не могъ ни ходить, безъ чьей-либо помощи, ни говорить сколько-нибудь вятыно. Вотъ какъ описываетъ его И. И. Дмитриевъ, видавшій его за день до смерти: «Въ шесть часовъ пополудни приѣхалъ Фонвизинъ. Увидя его въ первый разъ, я вздрогнулъ и почувствовалъ всю бѣдность и пичету человѣческую. Онъ вступилъ въ кабинетъ Державина, поддерживаемый двумя молодыми офицерами, выпущенными изъ шкловскаго кадетскаго корпуса и приѣхавшими съ впмъ изъ Бѣлоруссіі. Уже онъ не могъ владѣть одplus рукою; равно и одна нога оперетельнѣя: обѣ поражены были параличомъ; говорилъ съ крайнимъ усилиемъ, и каждое слово прописалъ голосомъ охрилымъ и дикимъ; по большіе глаза его быстро сверкали. Первый бронеписный на меня взглядъ привѣлъ меня въ сматеніе. Разговорѣ пе замѣшкался. Мы разстались съ нимъ въ одипнадцать часовъ вечера, а на утро онъ былъ уже въ гробѣ.» Фонвизинъ скончался 1-го декабря 1792 года въ Петербургѣ, не оставивъ послѣ себя дѣтей. Кролѣ упомянутыхъ выше сочиненій и переводовъ, Фонвизинъ паписалъ ещё слѣдующія ясцы: «Коріонъ», комедія въ трёхъ дѣйствіяхъ, въ сти-

2*

20

Д. И. ФОНВИЗИНЪ.

хахъ передѣлалая изъ Грессе (1764), «Торгующее
дворство противноложное дворяству военному»
(1766), «Сидней и Салли, англійская повѣсть»
(1769), «Калпсеньент, греческая повѣсть» (1770),
«Слово похвальное Марку Аврелію, соч. Томаса
(1777), «Поученіе, говорѣнное въ Духовъ день іере-
семъ Василіемъ» (1783), «Всеобщая придворнал
грамматика» (1783) и «Чистосердечное призанье»
(1792). Всѣхъ изданій полнаго собрания сочиненій
Фонвизина — девять 1): Собрание сочиненій Д. И.
Фонъ-Визена. 2 части. М. 1829. Весьма плохое из-
даніе. 2 Собрание оригинальныхъ драматическихъ
сочиненій и переводовъ Д. И. Фонъ-Визина. 3 части.
М. 1830. Тоже плохое изданіе. 3) и 4) Полное
Собрание сочиненій Д. И. Фонъ-Визина. 4 части.
М. 1830. Тоже. Изданіе второе. М. 1838. Лучшее
изъ всѣхъ издаваній, за исключеніемъ послѣдняго
(Ефремова), составлено П. П. Бекетовымъ. 5) 6) и
7) Сочиненія Фонъ-Визина. Изданіе А. Смирдина.
Спб. 1846. Тоже, изданіе второе. Спб. 1847. Тоже,
изданіе третье. Спб. 1852. Всѣ три изданія сдѣланы
крайне небрежно. 8) Избраныя сочиненія Д. И.
Фонвизина. Изданіе Перевлевскаго. Спб. 1858.
Изданіе хорошее, но не полное. 9) Сочиненія,
письма и избранные переводы Д. И. Фонъ-Визина.
Редакціи изданія П. А. Ефремова. Спб. 1866. Самое
полное изданіе.

I.

КЪ УМУ МОЕМУ.

Къ тебе, о разумъ мой, я слово обращаю!
Я больше тебя уже не защищаю.
Хоть въ свѣтъ больше всѣхъ я самъ себя люблю,
Но склонностей своихъ я больше не терплю.
Къ чему ты глупости людскія примѣчаешь?
Иль ты исправить пхъ собой предпринимаяешь?
Но льзя ль успѣху быть въ намъ креньѣ такомъ?
Останется дуракъ на-вѣки дуракомъ.
Скажи, какія ты къ тому пмѣешь правы,
Чтобъ прочихъ исправлять и разумы и нравы?
Всѣ склонности твои прилежно разобравъ,
Увидѣль ясно я, что ты п самъ не правъ.
Ты хочешь здѣшніе обычані исправить;
Ты хочешь дураковъ въ Россиі поуважить
И хочешь убавлять ты ихъ въ такіе дни,
Когда со всѣхъ сторонъ стекаются онп,
Когда безъ твоего полезнаго совѣта
Возами ихъ везутъ со всѣхъ предѣловъ свѣта.
Отвсюду сей товаръ безъ пошлины идѣть

И прибыли казпъ ни малой не даётъ.
Когда бы съ дураковъ здѣсь пошлины сходила,
Одна бы Франція казну обогатила.
Сколь много тысячей сбиралося бы въ годъ!
Таможенный бы сборъ былъ первый здѣсь доходъ.
Но, видно, мы за-то съ нихъ пошлины не сбираемъ,
Что сами сей товаръ къ французамъ отправляемъ.
Казалось бы, что сей взаимпый договоръ
Французамъ доставлялъ такой же малый сборъ;
Но кѣтъ: у насъ о томъ совсѣмъ не помышляютъ,
Что подати тамъ съ насъ другія собираютъ.
Во Франціи тарифъ извѣстенъ намъ каковъ:
Чтобъ быть французскими изъ русскихъ дураковъ!

II.

ПОСЛАНІЕ КЪ СЛУГАМЪ МОИМЪ ШУМИЛОВУ,
ВАНЬКЪ И ПЕТРУШКЪ.

Скажи, Шумиловъ, мнѣ: на что сей созданъ свѣтъ?
И какъ мнѣ въ ономъ жить, подай ты мнѣ совѣтъ.
Любезный дядька мой, наставникъ и учитель,
И депетъ, п бѣлья и дѣль моихъ рачитель,
Боньлись Бога ты, бопьлись сатаны:
Скажи, прошу тебя, на чтобъ мы созданнѣ?
На чтобъ сотворены медвѣдь, сова, лягушка?
На чтобъ сотворены и Ванька, и Петрушка?
На чтобъ ты созданъ самъ, скажи, Шумиловъ, мнѣ?
На тѣ ли, чтобъ свой вѣкъ провѣлъ ты въ крѣп-
комъ мнѣ?

О, танство, отъ насъ сокрытое судьбою!
Трясёшь, Шумиловъ, ты сѣдой своей главою:
«Не знаю», говоришь, «не знаю я того —
Мы созданы на свѣтъ и кѣмъ, и для чего.
Я знаю то, что намъ быть должно вѣкъ слугами
И вѣкъ работать намъ руками и ногами;
Что долженъ я смотрѣть за всей твоей казвой
И помню только тѣ, что власть твоя со мной.
Я знаю, что я мужъ твоей любезной паньки;
На чтобъ сей созданъ свѣтъ, назволь спросить у
Ваньки.»

Къ тебе я обращу теперь мои слова,
Широкія плеча, большая голова,
Малѣйшаго ума пространная столица!
Во области твоей кони и колесница,
И стало, наконецъ, угодно небесамъ,
Чтобъ слушался тебя извощикъ мой и самъ.
На свѣтску суету вседневно ты взпраешь
И, стоя назадъ, Петрополь обтекаешь;
Готовься на вопросъ мудрёный дать отвѣтъ,

Д. И. ФОНВИЗИНЪ.

21

Въщай, великій мужъ, на что сей созданъ свѣтъ?
Какъ тучи ясный день внизапно помрачаютъ,
Такъ Ванькинъ ясяный взоръ слова мон смущаютъ.
Сомнѣніе его тревожить начало;
Наморщились его и харя и чело;
Въщаетъ съ гнѣвомъ мнѣ: «На всѣ твои затѣи
Не могутъ отвѣчать и сами грамотѣи.
И мнѣ ль о томъ судить, когда мон глаза
Не могутъ отличить отъ инициація аза!
Съ утра до вечера держася на каретѣ,
Мнѣ триско разсуждать о Богѣ и о свѣтѣ;
Пеловко помыплять о томъ и во дворцѣ,
Гдѣ часто я стою смиренно на крыльѣ,
Откуда каждый часъ друзей монехъ гоняютъ.
И палочьемъ гостей къ каретамъ провожаютъ;
Но если на вопросъ мнѣ должно дать отвѣтъ,
Такъ слушайте жъ, каковъ мнѣ кажется сей свѣтѣ.
Москва и Петербургъ довольно мнѣ знакомы:
Я знаю въ нихъ почти всѣ улицы и домы.
Шатаясь по свѣту и вдоль и поперёгъ,
Чтò могу увидѣть я, того не простерёгъ.
Видалъ и трусовъ я, видалъ я и нахаловъ,
Видалъ простыхъ господъ, видалъ и генераловъ;
А чтобъ не завести напрасный съ вами споръ,
Такъ знайте, что весь свѣтъ считаю я за вздоръ.
Довольно на вѣку я свой животъ покупилъ,
И вѣздить назад я пистинно наскучилъ.
Извощикъ, лошади, карета, хомуты
И всё, мнѣ кажется, на свѣтѣ суеты.
Здѣсь вижу мотовство, а тамъ я вижу скушность;
Куда не оберусь, ведѣ я вижу глупость.
Да сверхъ того ещё примѣтилъ я, что свѣтъ
Столь много времени неправдою живетъ,
Что нѣ уже такихъ кашеевъ на примѣтѣ,
Которы бъ истину запомнили на свѣтѣ.
Поны стараются обманывать народъ,
Слуги — дворецкаго, дворецкіе — господъ,
Другъ друга — господа, а знатные боярь
Нерѣдко обмануть хотятъ и государя;
И всякий, чтобъ набить потуже свой кармапъ,
За благо разсудилъ приняться за обманъ.
До денегъ лакомы посадскіе, дворяне,
Судьб, подъьячіе, солдаты и крестьяне;
Смиренны настыри душъ нашихъ и сердецъ
Извольтъ собирать оброкъ съ свыхъ овецъ:
Овечки женятся, илодятся, умираютъ,
А настыри притомъ карманы набиваютъ,
За деньги чистыя прощаютъ всякий грѣхъ,
За деньги множество въ раю сулять утѣхъ.
Но если говорить на свѣтѣ правду можно,
То мнѣніе моё скажу я вамъ не ложно:

За деньги самого Всевышняго Творца
Готовы обмануть и пастырь и овца.
Что дуренъ здѣшній свѣтъ, то вслѣдій попимаетъ:
Да для чего онъ есть, того никто не знаетъ.
Довольно я мололъ, пора и помолчать:
Петрушка, можетъ-быть, вамъ станетъ отвѣчать.»
— «Я мысль мою скажу», въщаетъ мнѣ Петрушка:
«Весь свѣтъ, мнѣ кажется, ребятская игрушка;
Лишь только надобно потверже то узнать,
Какъ лучше, живучи, игрушкой той играть.
Чтобъ нужды, хоть потомъ и возвьмутъ душу черти,
Лишь только бъ удалось получше жить до смерти!
На что молиться намъ, чтобъ далъ Богъ видѣть рай?
Жить весело и здѣсь, лишь ближинми прай,
Играй, хоть отъ игры и плакать ближній будетъ,
Щечи его казну — твоя казна прибудетъ;
А чтобъ пріятельѣ ещё казался свѣтъ,
Берри, ловли, хватай всё что ни попадетъ.
Всякъ долженъ своему послѣдовать разсудку:
Чтобъ ставишь въ дѣло ты, другой то станешь въ
шутку.
Не часто ль оттого родится всѣмъ бѣда,
Что тѣшиться хотятъ большіе господа,
Которы нашими играютъ господами,
Такъ точно, какъ они играть изволять нами?
Создатель твари всей, себѣ на похвалу,
По свѣту насъ пустить, какъ куколъ по столу.
Иные рѣзвятся, хохочуть, пляшутъ, скачуть,
Другіе морщатся, грустятъ, тоскуютъ, плачутъ.
Вотъ какъ вертится свѣтъ; а для чего онъ такъ,
Не вѣдаетъ того ни умный, ни дуракъ.
Однако ежели какими чудесами
Изволили спознать вы ту причину самп,
Скажите намъ её...» Симь рѣчъ окопчалъ онъ;
За рѣчію его послѣдовалъ поклонъ.
Пумиловъ съ Ванькою, хваля догадку опу,
Отвѣсили за нимъ мнѣ также по поклону —
И трое всѣ они, возвыси громкій гласъ,
Вѣщалъ: «Не скрывай ты танцмасть отъ насъ:
Яви ты намъ свою въ рѣшеніяхъ удачу,
Рѣши ты намъ свою премудрую задачу!»
А вы впемлиите, мой, друзья мон, отвѣтъ:
«И самъ не знаю я, на что сей созданъ свѣтъ!»

Ш.

ЛИСИЦА-КОЗНОДѣЙ.

Въ Ливійской сторонѣ правдивый слухъ промчался,
Что левъ, звѣршилъ царь, въ большомъ лѣсу скон-
чался.

22

Д. И. ФОНВИЗИНЪ.

Стекалися туда скоты со всѣхъ сторонъ
Свидѣтелями быть огромныхъ похоропъ.
Лисица-Кознодѣй, при мрачномъ сёмъ обрядѣ,
Съ смиренной харею, въ монашескомъ нарядѣ,
Взмостясь на каведру, съ восторгомъ воліетъ:
«О, рокъ! любѣйшій рокъ! кого лишился свѣтъ!»
Кончинной кроткаго владыки пораженный,
Восилальъ и возридай звѣрей соборъ почтенный!
Се царь, премудрѣйшій изъ всѣхъ лѣсныхъ царей,
Достойный вѣчныхъ слѣзъ, достойный алтарей,
Своимъ рабамъ отецъ, своимъ врагамъ ужасень,
Предъ намъ распростёртъ, безчувственъ и безпла-
сенъ!

Чей умъ постигнуть могъ число его добротъ,
Пучину благости, величія, щедротъ?
Въ его правленіи невинность не страдала,
И правда на судѣ безстрашно предѣдала;
Онъ скотолюбіе въ душѣ своей питалъ,
Въ нёмъ трона своего подпору почталъ;
Былъ въ области своей порядка насадитель,
Художествъ и наукъ былъ другъ и покровительъ.
— «О, лесть поддѣйшная!» шенпулъ Собакъ Кротъ:
«Я зналъ Льва коротко: онъ былъ пресущій скотъ,
И золъ, и безтолковъ, и силой вышней власти
Онъ только васыщалъ свои трански страсти.
Тронъ кроткаго царя, достойна алтарей,
Былъ силиченъ изъ костей растерзавныхъ звѣрей;
Въ его правленіе любимцы и вельможи
Сдирали безъ чиновъ съ звѣрей невинныхъ кожи;
И, словомъ, такъ была юстиция строга,
Что кто кого смога, такъ тотъ того въ рога.
Благоразумный Слонъ изъ лѣса въ степь сокрылся,
Домостритель Бобръ отъ пошлинь разорился
И Пификъ-слабоумъ, списатель звѣрскихъ лицъ,
Служившій у Двора чествѣ всѣхъ лисицъ,
Который, посвятля работъ дни и ночи,
Искусной кистію прельщая звѣрски очи,
Портретовъ написалъ съ царя звѣрей лѣсныхъ
Пятадцать въ цѣлый ростъ и двадцать носянныхъ,
Да сверхъ того ещё, по новому манеру,
Альфреско росписалъ монарпую пещеру:
За-то что въ жизнь свою трудился сколько могъ,
Съ тоски и съ голоду третьего-дня издохъ.
Вотъ мураго царя правленіе похвально!
Возможнолю можь сплетать столъ явно и нахальство!
Собака молвила: «Чему дившіться ты,
Что знатному скоту льстятъ подные скоты?
Когда же то тебя такъ сильно изумляетъ,
Что пизка тварь корысть всему предочитаетъ
И къ счастію бредётъ презрѣпними путями,
Такъ, видно, никогда ты пё жилъ межъ людьми».

IV.

ИЗЪ КОМЕДІИ «НЕДОРОСЛІ».

ДЪЙСТВІЕ І, ЯВЛЕНІЕ І.

Г-жа ПРОСТАКОВА, МИТРОФАНЪ И ЕРЕМЪЕВНА.

Г-жа Простакова (осматривая кафтанъ на Митрофанъ). Кафтанъ весь испорченъ. Еремѣевна, введи сюда мошенника Тришку. (Еремѣевна отходитъ). Онъ, воръ, вездѣ его обузилъ! Митрофан-пушка, другъ мой, я чаю, тебя жмётъ до смерти. Позови сюда отда. (Митрофан отходитъ).

ЯВЛЕНІЕ Н.

Г-жа ПРОСТАКОВА, ЕРЕМЪЕВНА И ТРИШКА.

Г-жа Простакова (Тришкѣ). А ти, скотъ, по дойди поближе. Не говорила ль я тебя, воровскал харя, чтобъ ты кафтанъ пустилъ шире. Дитя, первое, растётъ; другое, дитя и безъ узкаго кафтапа деликатнаго сложенія. Скажи, болванъ, чёмъ ти оправдаетъся?

Тришка. Да вѣдь я, сударыни, учился самоу-
кой. Я тогда же вамъ докладывалъ: ну, да извольте
отдавать портному.

Г-жа Простакова. Такъ развѣ необходимо па-
добно быть портнымъ, чтобъ умѣть снить кафтанъ
хорошенько. Экое скотское разсуждение!

Тришка. Да вѣдь портной-то учился, сударыни,
а я вѣтъ.

Г-жа Простакова. Ещё онъ же и споритъ,
Портной учился у другого, другой у третьего; да
первой-то портной у кого учился? Говори, скотъ.

Тришка. Да первой-то портной, можетъ-быть,
шилъ хуже и моего.

Митрофанъ (вѣтаетъ). Звалъ батюшку. Изво-
лилъ сказать: «тотчасъ».

Г-жа Простакова. Такъ поди же, вытащи его,
коли добромъ не дозовѣшься.

Митрофанъ. Да вотъ и батюшка.

ЯВЛЕНІЕ ІІІ.

Тъ же и ПРОСТАКОВЪ.

Г-жа Простакова. Что, что ты отъ мепя при-
таться изволишь? Вотъ, сударь, до чего я дожила
съ твоимъ потвörствомъ! Какова сыну обновка кг.
дидину говору? Каковъ кафтанецъ Тришка снить
изволилъ?

Д. И. ФОНВИЗИНЪ.

23

ПРОСТАКОВЪ (отъ робости запинаясь). Мь... мѣшковатъ немного.

Г-жа ПРОСТАКОВА. Самъ ты мѣшковатъ, умная голова.

ПРОСТАКОВЪ. Да я думалъ, матушка, что тебѣ такъ кажется.

Г-жа ПРОСТАКОВА. А ты самъ развѣ ослѣйъ?

ПРОСТАКОВЪ. При твоихъ глазахъ мон ничего не видѣть.

Г-жа ПРОСТАКОВА. Вотъ какимъ муженькомъ наградилъ меня Господь: не смыслилъ самъ разобратъ, чтобѣ широко, чтобъ узко.

ПРОСТАКОВЪ. Въ этомъ я тебѣ, матушка, и вѣрилъ и вѣрю.

Г-жа ПРОСТАКОВА. Такъ вѣрь же и тому, что я холопамъ потакать не памѣрена. Поди, сударь, и теперь же накажи...

### ЯВЛЕНІЕ IV.

Тѣ же и Скотининъ.

Скотининъ. Кого? за что? Въ день моего сгорвора! Я прошу тебя, сестрица, для такого праздника отложить наказаніе до завтраго; а завтра, коль изволишь, я и самъ охотно помогу. Не будь я Тарасъ Скотининъ, если у меня не всякая вина виновата. У меня въ этомъ, сестрица, одинъ обычай съ тобою. Да за что-жъ ты такъ прогнѣвалась?

Г-жа ПРОСТАКОВА. Да вотъ, братецъ, на твои глаза пошлюсь. Митрофанушка, подойти сюда! Мѣшковатъ ли этотъ кафтанъ?

Скотининъ. Нѣтъ.

ПРОСТАКОВЪ. Да я и самъ уже вижу, матушка, что онъ узокъ.

Скотининъ. Я и этого не вижу. Кафтанецъ, братъ, сшить изрядѣехонько.

Г-жа ПРОСТАКОВА. (Тришкъ). Выйди воńъ, скотъ! (Еремѣевинъ)... Подъ-жъ, Еремѣевна, дай повзтракать ребёнку. Вѣдь, я чаю, скоро и учители прійдутъ.

ЕРЕМЕВЕВНА. Онъ уже и такъ, матушка, пать булочекъ скушать изволилъ.

Г-жа ПРОСТАКОВА. Такъ тебѣ жаль шестой, бестія? Вотъ какое усердіе! Изволь смотрѣть.

ЕРЕМЕВЕВНА. Да во здравіе матушка. И, вѣдь, сказала это для Митрофана же Терентевича. Простосковалъ до самаго утра.

Г-жа ПРОСТАКОВА. Ахъ, Маті Божія! что съ тобою сдѣлалось, Митрофанушка?

МИТРОФАНЪ. Такъ, матушка. Вчера послѣ ужинна схватило.

Скотининъ. Да видно, братъ, ноужиналъ илотно.

МИТРОФАНЪ. А я, дядюшка, почти и вовсе не ужиналъ.

ПРОСТАКОВЪ. Помниться, другъ мой, ты что-то скушать изволилъ.

МИТРОФАНЪ. Да что? солонины ломтика три, да подовыхъ, не помню — пать, не помню шесть.

ЕРЕМЕВЕВНА. Ночью то и дѣло испить просналъ. Квасу цѣлый кувшинецъ выкушать изволилъ.

МИТРОФАНЪ. И теперь какъ шальной хожу. Ночь всю такая дрянь въ глаза лѣзла.

Г-жа ПРОСТАКОВА. Какая-жъ дрянь, Митрофанушка?

МИТРОФАНЪ. Да то ты, матушка, то батюшка.

Г-жа ПРОСТАКОВА. Какъ же это?

МИТРОФАНЪ. Лишь стану засыпать, то и вижу, будто ты, матушка, изволишь бить батюшку.

ПРОСТАКОВЪ (въ сторону). Ну, бѣда моя! сотъ въ руку!

МИТРОФАНЪ (разинѣжась). Такъ мнѣ и жаль стало.

Г-жа ПРОСТАКОВА (съ досадою). Кого, Митрофанушка?

МИТРОФАНЪ. Тебя, матушка: ты такъ устала, колотя батюшку.

Г-жа ПРОСТАКОВА. Обойми меня, другъ мой сердечный! Вотъ сынокъ — одно моей утѣненіе.

Скотининъ. Ну, Митрофанушка, ты, я вижу, матушкинъ сынокъ, а не батюшкинъ.

ПРОСТАКОВЪ. По-крайней-мѣрѣ я люблю его, какъ надлежитъ родителю. То-то умное дити, то-то разумное, забавникъ, затѣйникъ! Иногда я отъ него впѣ себя, отъ радости самъ истинно не вѣрю, что онъ мой сынъ.

Скотининъ. Только теперь забавникъ нашъ стоитъ что-то нахмурясь.

Г-жа ПРОСТАКОВА. Ужъ не послать ли за докторомъ въ городъ?

МИТРОФАНЪ. Нѣтъ, нѣтъ, матушка, Я ужъ лучше самъ выздоровлю. Побѣгу-ка теперь па голубятню: такъ авось либо...

Г-жа ПРОСТАКОВА. Такъ авось либо Господь милостынъ. Поди, порѣзвьсь, Митрофанушка! (Митрофанъ съ Еремѣевною отходятъ.),

### ДЪЯВЛЕНІЕ НІ, ИВЛЕНІЕ V.

ПРАВДИНЪ, Г-ЖА ПРОСТАКОВА, МИТРОФАНЪ, МИЛОНЪ И ЕРЕМЕВЕВНА.

Г-жа ПРОСТАКОВА. Одна моя забота, одна моя отрада — Митрофанушка. Мой вѣкъ проходитъ. Его

24

Д. И. ФОНВИЗИНЪ.

готовлю въ люди. (Здысь появляются Кутейкинъ съ «Часословомъ», а Цыфиркинъ съ аспидной доской и грифелемъ. Оба они знаками спрашиваютъ Еремцевну — входить ли. Она ихъ манитъ, а Митрофангъ отмахиваетъ.)

Г-жа ПРОСТАКОВА (не видя ихъ, продолжаетъ). Авося-либо Господь милостивъ и счастье на роду ему написано.

Правдинъ. Оглянитесь, сударыня, что за вами дѣлается.

Г-жа ПРОСТАКОВА. А! это, батюшка, Митрофапушкины учители: Сидорычъ Кутейкинъ...

Еремѣвна. И Пафнутычъ Цыфиркинъ.

Митрофангъ (въ сторону). Пострѣлъ ихъ поберри и съ Еремѣвней!

Кутейкинъ. Дому владыкъ миръ и многая лѣта съ чады и домочадцы.

Цыфиркинъ. Желаемъ вашему благородію здравствовать сто лѣть, да двадцать, да ещё пятнадцать, несчётны годы!

Милонъ. Ба! это нашъ братъ, служивый! Откуда взялся, другъ мой?

Цыфиркинъ. Былъ гарнизонный, ваше благородіе, а нынѣ пошолъ въ чистую.

Милонъ. Чѣмъ же ты питаешься?

Цыфиркинъ. Да кое-какъ, ваше благородіе! Малу толику арихметикъ маракую, такъ питаюсь въ городѣ около приказныхъ служителей у счётныхъ дѣлъ. Не всякому открылъ Господь науку: такъ кто самъ не смыслитъ, меня панимаетъ то счётецъ новѣрить, то итоги подвести. Тѣмъ піптаюсь: праздно жить не люблю. На досугѣ жь ребятъ обучаю. Вотъ и у ихъ благородія съ нами немъ третій годъ надъ ломаными бёмся, да что-то плохо клеятся. Ну и то правда, человѣкъ па человѣка не приходить.

Г-жа ПРОСТАКОВА. Что, что ты это, Пафнутычъ, врѣшь? Я не вслушалась.

Цыфиркинъ. Такъ. Я его благородію докладывалъ, что въ иного пня въ десять лѣтъ не вдоль биша того, чтобѣ другой ловить на полётѣ.

Правдинъ (Кутейкину). А ты, господинъ Кутейкинъ, не изъ учоныхъ ли?

Кутейкинъ. Изъ учоныхъ, ваше благородіе. Семинаріи здѣшнія епархіи. Ходилъ до Реторики, да, Богу извозвишу, пазадъ воротился. Подавалъ въ консисторію челоблѣе, въ которомъ пронисалъ: «Такой-то де семинарість, изъ церковнічныхъ дѣ-«тей, убояся бездны немудрости, проспѣтъ отъ нея «объ увольненіи», па что и милостивая резолюція вскорѣ воспослѣдовала, съ отмѣткою: «Такого-то

«де семинариста отъ всякаго учёния уволить: пи-«сано бо есть — не мечите бисера предъ свпніями, «да не попрутъ его ногами.»

Г-жа ПРОСТАКОВА. Да гдѣ нашъ Адамъ Адамычъ?

Еремѣевна. Я и къ нему было толкнулась, да на силу унесла ноги: дымъ столбомъ, моя мачушка! Задушилъ, проклятый, табачинцемъ. Такой грѣховодникъ!

Кутейкинъ. Пустое, Еремѣевна! «Нѣсть грѣха въ куреніи табака.»

Правдинъ (въ сторону). Кутейкинъ ещё и умнічаетъ!

Кутейкинъ. Во многихъ книгахъ разрѣшается. Во Псалтырѣ именно вапечатано: «И злакъ на службу человѣкомъ».

Правдинъ. Ну, а ещё гдѣ?

Кутейкинъ. И въ другой Псалтырѣ вапечатано го же. У нашего протопопа маленькая въ осьмушку — и въ той то же.

Правдинъ (г-же Простаковой). Я не хочу мѣшать упражненіямъ сына вашего: слуга покорный.

Милонъ. Ни я, сударыня.

Г-жа ПРОСТАКОВА. Куда жь вы, государь мон?

Правдинъ. Я поведу его въ мою комнату. Друзья, давно не видавшись, о многомъ говорить имѣютъ.

Г-жа ПРОСТАКОВА. А кушать гдѣ изволите: съ нами, или въ своей компатѣ? У насъ за столомъ только-что своя семья съ Софьюшкой.

Милонъ. Съ вами, съ вами, сударыня.

Правдинъ. Мы оба эту честь имѣть будемъ.

## ИВЛЕНІЕ VI.

Г-жа ПРОСТАКОВА, ЕРЕМЪЕВПА, МИТРОФАНЪ, Кутейкинъ и Цыфиркинъ.

Г-жа ПРОСТАКОВА, Ну, такъ теперь хотя и русски прочти зады, Митрофанушка.

Митрофанъ. Да, зады! Какъ не такъ!

Г-жа ПРОСТАКОВА. Вѣкъ живи, вѣкъ учись, другъ мой сердечный! Такое дѣло.

Митрофанъ. Какъ не такое! Нойдётъ на умъ учене! Ты бь щё навезла сюда дядюшекъ.

Г-жа ПРОСТАКОВА. Что? что такое?

Митрофанъ. Да, того и смотри, что отъ дядюшки таска; а тамъ съ его кулакошъ, да за Часословъ. Нѣтъ, тӑкъ я — спасибо: ужь одинъ копецъ съ собою!

Г-жа ПРОСТАКОВА (испутавшись). Что, что ты хочешь дѣлать? Ономьнись, дуненька!

Д. И. ФОНВИЗИНЪ.

25

Митрофанъ. Вѣдь здѣсь и рѣка близко. Нырну — такъ помипай какъ звали!

Г-жа Простакова (вишъ себя). Уморилъ! уморилъ, Богъ съ тобой!

Еремѣвна. Всё дядюшка напугалъ: чуть-было въ волоски ему не вѣпился. А ни за што, ни про што.

Г-жа Простакова (въ злобъ). Ну.

Еремѣвна. Присталъ къ нему: «хочешь ли жениться?»

Г-жа Простакова. Ну?

Еремѣвна. Дити не потанлъ: «уже давно-де, дядюшка, охота беретъ.» Какъ онъ остервеньтится, моя матушка! какъ вскинется!

Г-жа Простакова (дрожа). Ну, а ты, бестія, остолбенѣла, а ты не впилась братцу въ харю, а ты не раздёрнула ему рыла по уши...

Еремѣвна. Приняла-было... охъ, приняла, да...

Г-жа Простакова. Да... да что: не твоё дити, бестія! По тебѣ ребенка хоть убей до смерти.

Еремѣвна. Ахъ, Создатель, спаси и помилуй! Да кабы братецъ въ ту жъ минуту отойти не изводилъ, то бъ я съ нимъ поломалась, во чтобъ Богъ ни поставилъ: приступились бы эти (указывая на ноти), я бъ и клыковъ беречь не стала.

Г-жа Простакова. Всѣ вы, бестін, усердны на однихъ словахъ, а не на дѣлѣ!

Еремѣвна (заплакавъ). Я не усердна вамъ, матушка! Ужъ какъ больше служить — не знаешь. Рада не токмо что живота не жалѣешь, а всё не угодно.

Кутейкинъ. Намъ во свояси повелите?

Цыфиркинъ. Намъ куда походъ, ваше благородіе? Вмѣстѣ.

Г-жа Простакова. Ты же ещё, старая вѣдьма, и разревѣлась. Поди, накорми ихъ съ собою, а послѣ обѣда тотчасъ онять сюда. (Къ Митрофану.) Нойдёмъ со мною, Митрофанушка. Я тебя изъ глазъ теперь не вышушу. Какъ скажу я тебѣ нещичко, такъ положъ на свѣтѣ слюбится. Не вѣкъ тебѣ, моему другу, не вѣкъ тебѣ учиться: ты, благодаря Бога, столько уже смыслишь, что и самъ взведешь дѣточекъ. (Къ Еремѣвѣнъ.) Съ братцемъ перевѣдаюсь не по-твдему. Пусть же всё добрые люди увидятъ, чтіо мами и чтіо мать родная. (Отходить съ Митрофаномъ.)

Кутейкинъ. Житье твоё, Еремѣвна, яко тъма кромѣшная. Нойдёмъ-ка за транезу, да съ горл выней сперва чарку.

Цыфиркинъ. А тамъ другую — вотъ-те и умпоженье.

Еремѣвна (въ слезахъ). Нелёгкая меня не приберётъ. Сорокъ лѣтъ служу, а милость всё та же.

Кутейкинъ. А велика ль благостиня?

Еремѣвна. По пяти рублей на годъ, да по нятии пощёчній на день. (Кутейкинъ и Цыфиркинъ отводять ее подъ-руки.)

Цыфиркинъ. Смекнёмъ же за столомъ, чтобъ тебе доходу въ круглый годъ.

ДВИСТВІЕ ІІІ, ЯВЛЕНІЕ VI.

Кутейкинъ и Цыфиркинъ.

Кутейкинъ. Что за бѣсовщина! Съ самаго утра толку не добьёшься. Здѣсь каждое утро процветётъ и погибнетъ.

Цыфиркинъ. А нашъ братъ и вѣкъ такъ живётъ. Дѣла не дѣлай, а отъ дѣла не бѣгай. Вотъ бѣда нашему брату, какъ кормять плохо, какъ сегодня къ здѣшнему обѣду провіанта не стало.

Кутейкинъ. Да кабы не умудрилъ и меня Владимирко, шедши сюда, забрести на нерепутье къ нашей просвирне, взалкалъ бы яко песь ко вечеру.

Цыфиркинъ. Здѣшни госнода добры команды!

Кутейкинъ. Слыхалъ ли ты, братецъ, каково живёте-то здѣшнимъ челядинцамъ? Даромъ что ты служивый, бывалъ на баталіяхъ, страхъ и тренетъ прийдётъ на тя.

Цыфиркинъ. Вотъ на, слыхалъ-ли! Я самъ видалъ здѣсь бѣглый огонь въ сутки сряду часа по трии. (Вздохнувъ.) Охъ-ти мнѣ! Грусть берётъ.

Кутейникъ. О, горе мнѣ, грѣшному!

Цыфиркинъ. О чёмъ вздохнулъ, Сидорычъ?

Кутейкинъ И въ тебѣ смятесь сердце твое, Пафнутьевичъ?

Цыфиркинъ. За неволю призадумаешься. Далтъ мнѣ Богъ учёничка, боярскаго сынка. Бьюсь съ нимъ третій годъ — трёхъ перечесть не умѣтъ.

Кутейкинъ. Такъ у насъ одна кручина. Четвёртый годъ мучу свой животъ. Почесть часъ кромѣ задовъ новой строки не разберётъ; да и задмъ мямлетъ, прости Господи, безъ складу по складамъ, безъ толку по толкамъ.

Цыфиркинъ. А кто винновать? Лишь онъ грицель въ руки, а Нѣмецъ въ двери: ему шабашъ изъ-за доски, а меня рады въ толчки.

Кутейкинъ. Тутъ мой ли грѣхътъ? Лишь указку въ церсты, басурманъ въ глаза: учёничка по головѣ, а меня по шёбъ.

Цыфиркинъ (съ жаромъ). Я далъ бы себѣ ухо

26

Д. И. ФОНВИЗИНЪ.

отнести, лиши бы этого тунеядца прошколить по-
содатски.

Кутейкинъ. Меня хоть теперь шеленами, лиши
бы выю грѣшничу путёмъ накостылять.

ЯВЛЕНІЕ VII.

Тѣ же, г-жа ПРОСТАКОВА И МИТРОФАНЪ.

Г-жа ПРОСТАКОВА. Пока онъ отдыхаетъ, другъ
мой, ты хоть для виду поучись, чтобъ дошло до
умей его, какъ ты трудишься, Митрофанушка.

Митрофанъ. Ну, а тамъ что?

Г-жа ПРОСТАКОВА. А тамъ женшься.

Митрофанъ. Слушай, матушка, я тебя потѣшу,
поучусь: только чтобъ это былъ послѣдній разъ и
чтобъ сегодня жь быть сговору.

Г-жа ПРОСТАКОВА. Прійдётъ часъ воли Божіей!

Митрофанъ. Часъ моей воли пришольъ: не хочу
учиться, хочу жениться. Ты жь меня взмanna
пений на себя. Вотъ я сѣлъ. (Цыфиркинъ очини-
ваетъ трифель.)

Г-жа ПРОСТАКОВА. А я тутъ же приспсу. Ко-
шелѣкъ повяку для тебя, другъ мой: Софьюшкины
денежки было бы куда класть.

Митрофанъ. Ну, давай доску, гарназонная
крыся! Задавай, чтобъ писать.

Цыфиркинъ. Ваше благородіе завсегда безъ
дѣла лаиться изволите.

Г-жа ПРОСТАКОВА (работая). Ахъ, Господи
Боже мой! -ужь ребёнокъ не смѣй и избранить.
Пафнутуича! Ужъ и разгнѣвался!

Цыфиркинъ. За что разгнѣваться, ваше благо-
родіе! У насъ россійская пословица: собака лаетъ,
вѣтеръ носитъ.

Митрофанъ. Задавай же зады, поворачивайся.

Цыфиркинъ. Всё зады, ваше благородіе. Вѣдь
съ задам-и то вѣкъ назаді останешься.

Г-жа ПРОСТАКОВА. Не твоё дѣло, Пафнутуичъ.
Мнѣ очень міло, что Митрофанушка вперёдъ пла-
гать не любить. Съ его умомъ, да залетѣть далеко,
да п Боже избави!

Цыфиркинъ. Задача: изволилъ ты, на при-
кладъ, идти по дорогѣ со мною; ну, хоть возьмёмъ
съ собою Сидорыча. Нашли мы трое...

Митрофанъ (пишется). Трое.

Цыфиркинъ. На дорогѣ, на прикладѣ же, триста
рублей.

Митрофанъ (пишется). Триста.

Цыфиркинъ. Дошло дѣло до дѣлежа. Смякинто,
по чему на брата?

Митрофанъ (вычисляя, шепчетъ). Единожды
трп — три; единожды нуль — нуль.

Г-жа ПРОСТАКОВА. Чтоб, чтоб — до дѣлежа?

Митрофанъ. Вшѣ триста рублей, что нашли,
тронмъ раздѣлить.

Г-жа ПРОСТАКОВА. Врѣтъ онъ, другъ мой сер-
дечный! Нашолъ деньги, ни съ кѣмъ не дѣлись:
всѣ себѣ возьми, Митрофанушка! Не учись этой
дурацкой наукѣ.

Митрофанъ. Слышь, Пафнутуичъ, задавай другую.

Цыфиркинъ. Пиши, ваше благородіе. За ученье
жалуете мнѣ въ годъ десять рублей.

Митрофанъ. Десять.

Цыфиркинъ. Теперь, нравда, не за что; а кабы
ты, баринъ, что-нибудь у меня перенялъ, не грѣхъ
бы тогда было и ещё прибавить десять.

Митрофанъ (пишется). Ну, ну, десять.

Цыфиркинъ. Сколько жь бы на годъ?

Митрофанъ (вычисляя, шепчетъ). Нуль дауль —
нуль; одинъ да одинъ. (Задумался.)

Г-жа ПРОСТАКОВА. Не трудясь по пустому,
другъ мой: гроша не прибавляю. Да и не за чтоб,
наука не такая: лиши тебя мученье; а всё влку
пустота. Денегъ нѣтъ — чтоб считать, деньги есть —
сочтёмъ и безъ Пафнутуича хорошохонько.

Кутейкинъ. Шабашь, право, Пафнутуичъ. Дѣ-
задачи рѣшены. Вѣдь на повѣрку приводить не
станутъ.

Митрофанъ. Небось, брать. Матушка тутъ
сама не ошнёбётся. Ступай-ка ты теперь, Кутей-
кинъ, проучи вчерашнее.

Кутейкинъ (открываетъ Часословъ. Митро-
фанъ беретъ указку). Начнёмъ благословись. За
мною со вниманіемъ. Азъ же есмь череть...

Митрофанъ. Азъ же есмь череть...

Кутейкинъ. Червь, спрѣчь животна, скотъ.
Спрѣчь: азъ есмь скотъ.

Митрофанъ. Азъ есмь скотъ.

Кутейкинъ (учебнымъ голосомъ). А не человѣкъ?

Митрофанъ (также). А не человѣкъ.

Кутейкинъ. Поношение человѣковъ.

Митрофанъ. Поношение человѣковъ.

Кутейкинъ. И ули...

ЯВЛЕНІЕ VIII.

Тѣ же и Вральманъ.

Вральманъ. Ай! ай! ай! ай! ай! Ай! Теперь-то я филку!
Умаритъ хотятъ рененка! Матушка ти мая! смалы-
си пать сфаей утроюй, катора тефять мѣсеофъ

Д. И. ФОНВИЗИНЪ.

27

таскала, такъ скасать, асмое тифа фъ сфѣтъ. Тай фолю этимъ преклятымъ слатѣямъ, исъ такой калафы толго ль палфанъ? Ушь диспозисіонъ, ушь всё есть.

Г-жа Простакова. Правда, правда твоя, Адамъ Адамычъ! Митрофанушка, другъ мой, коли учене такъ опасно для твоей головушки, такъ по мнѣ перестань.

Митрофанъ. А по мнѣ и нодавна.

Кутейкни (затворая Часословъ). Конец и Богу слава.

Вральманъ. Матушка моя, што тепѣ патопно? Сынокъ, какофъ есть, да таль Похъ старовье; или сынокъ премудрой, такъ скасать, Аристотелисть, да уъ могилу.

Г-жа Простакова. Ахъ, какая страсть Адамъ Адамычъ! Онъ же и такъ вчера небрежно поужиналъ.

Вральманъ. Разсутки-шь, мать мая, нанилъ прюхо лиши-ѣ — и-ѣда; а фить калоушка-то у нефо караздо слапѣ прюха; напить её лиши-ѣ — захрани Поже!

Г-жа Простакова. Правда твоя, Адамъ Адамычъ! Да что ты станешь дѣлать? Ребёнокъ, не выучась, по-зжай-ка въ тотъ же Петербургъ: скажутъ — дуракъ. Умніцъ-то нынѣ завелось много; ихъ-то я боюсь.

Вральманъ. Ечоф паятсяя, мая матушка? Рассумпай шеловѣкъ пикахта эфо не сатеретъ, никахта зъ нимъ не саспоритъ: а онъ съ умніми людьми не сфясывайся, такъ и нутетъ плаготествіе Пожіе.

Г-жа Простакова. Вотъ какъ надобно тебѣ на свѣтѣ жить, Митрофанушка!

Митрофанъ. Я и самъ, матушка, до умніцъ-то не охотникъ. Свой братъ завсегда лучше.

Вральманъ. Сфая кампанія то ли тѣло!

Г-жа Простакова. Адамъ Адамычъ, да изъ кого-жь ты её выберешь?

Вральманъ. Не крушинься, мая матушка, не крушинься; каковъ тфой тражайтій сыпъ, такихъ на сфѣтѣ милліоны, милліоны. Какъ ему не фыпрать сепѣ кампаній.

Г-жа Простакова. То даромъ, что мой сынъ: малый острый, проворный.

Вральманъ. То ли пы тѣло, капц не самарилли эфо на ушенье! Российка крамать! Арихметика! Ахъ, Хоспоти Поже мой! Какъ туша фъ тѣлѣ остаёса! Какъ путто пы россиски тфорянинъ ушь и пе могъ фъ сфѣтѣ авапепровать пезъ российской крамать!

Кутейкни (въ сторону). Подъ языкъ бы тебѣ трудъ и болѣзнь.

Вральманъ. Какъ путто пы до арихметики пыли юти тураки несочотные!

Цыфиркинъ (въ сторону). Я те ребра-то пересчитаю. Попадёшься ко мнѣ.

Вральманъ. Ему потрепно снать, какъ шить фъ сфѣтъ. Я снаю сфѣтъ напазуть; я самъ терта калашь.

Г-жа Простакова. Какъ тебѣ не знать большого свѣта, Адамъ Адамычъ! Я чай, и въ одномъ Петербургъ ты всего наглядѣлся.

Вральманъ. Тафольно, мая матушка, тафольно. Я сафсегда ахотникъ пылъ смотрѣть публикъ. Пицфало, о прасникъ съѣтутца въ Катрингофъ кареты съ хосподамъ; я фсе на пихъ смотру. Пыфало не сойту ни на минуту съ коселъ.

Г-жа Простакова. Съ какихъ козелъ?

Вральманъ (въ сторону). Ай, ай, ай, ай! Што я зафралъ! (Вслухъ). Ты, матушка, снаешь, што сматрѣть фсегда лошче зповыша, такъ и, пыфало, на снакому карету и сасѣлъ, та и смотру польшой сфѣтъ съ коселъ.

Г-жа Простакова. Конечно, виднѣе. Умный человекъ знаетъ куда вздѣсть.

Вральманъ. Вашъ тражайшій сынъ также на сфѣтѣ какъ нинуть всмастипца ютей посматрѣть и сепя покасать. Уталецъ! (Митрофанъ, стоя на мѣстѣ, перевертывается.)

Вральманъ. Уталецъ! Не постоитъ на мѣстѣ, какъ тикой конь пезъ усыд. Ступай! Фортъ! (Митрофанъ убываетъ.)

Г-жа Простакова (усмѣхаясь радостно). Ребёнокъ, право, хоть и жепихъ. Пойти за нимъ одапако жь, чтобъ онъ съ рѣзвости безъ умыслу чѣмъ-нинбудь гостя не прогнѣвалъ.

Вральманъ. Поти, мая матушка! Салёта птиса! Съ нимъ тфой гласа натопно.

Г-жа Простакова. Процай же, Адамъ Адамычъ! (Отходитъ.)

### ЯВЛЕНИЕ ІХ.

Вральманъ, Кутейкни и Цыфиркинъ.

Цыфиркинъ (насмѣхаясь). Эка образина!

Кутейкни (насмѣхаясь). Прячта во языцѣхъ!

Вральманъ. Чему фы супы-то скалите, не-кѣжи?

Цыфиркинъ (ударивъ по плечу). А-й что броин-то пахмурнлъ, чухопская сова!

28

Д. И. ФОНВИЗИНЪ.

ВРАЛЬМАНЪ. Ой! ой! шелѣсны лапы!

Кутейкинъ (ударишъ по плечу). Филинъ проклитый, что ты буркаламь-то похлопываешь?

Вральманъ (тихо). Пропаль я. (Вслухъ.) Што фы истефаетесь, репята, што-ли, нато мною?

Цыфиркинъ. Самъ праздо хлѣшъ ъшь и другимъ пачего дѣлать не даешь; да ты-жъ ещё и рожи не уставшь.

Кутейкинъ. Уста твоя всегда глаголаша гордью, нечестивый!

Вральманъ (оправляясь отъ робости). Какъ фы терсасте нефѣшнчать передъ ушоной персона? Я накраулъ сакричу.

Цыфиркинъ. А мытей честь отдадимъ: я доскою...

Кутейкинъ. А я Часословомъ.

Вральманъ. Я хоспожѣ на фасъ пошаляюсь. (Цыфиркинъ, замахиваясь доскою, а Кутейкинъ Часословомъ.)

Цыфиркинъ. Раскрою тѣбѣ рожу на пятеро. Кутейкинъ. Зубы грѣшника сокрушу. (Вральманъ бр.)

Цыфиркинъ. Ата! поднялъ трусъ ноги!

Кутейкинъ. Направи стопы своя, окаянный!

Вральманъ (въ дверяхъ). Што фсяли, пестія? Сюта суньтесь.

Цыфиркинъ. Уилѣлъ! Мы бы дали тѣбѣ таску.

Вральманъ. Лихъ не паюсь теперь, не наюсь.

Кутейкинъ. Засѣлъ пребеззаконный! Много-ль тамъ васъ басурмановъ-то? Всѣхъ выслышай.

Вральманъ. Съ атнимъ не слатили! Эхъ, прать, что фсяли! Цыфиркинъ. Одниъ десятерыхъ уберу. Кутейкинъ. Во утріе избію вся грѣш-

ны земли. (Въ сокру- (Всем- (Встр.

ДЪЙСТВЕЫ ЕІ, ЯВЛЕНІЕ VIII.

СТАРОДУМЪ, Софья, Правдинъ, Милопъ, Скотининъ, г-жа ПРОСТАКОВА, ПРОСТАКОВЪ, МИТРОФАНЪ И ЕРЕМЪЕВИА.

Г-жа ПРОСТАКОВА (входя). Всё-ль съ тобою, другъ мой?

МИТРОФАНЪ. Ну, да ужъ не заботься.

Г-жа ПРОСТАКОВА (Стародуму). Хорошо ли отдохнуть изволилъ, батюшка? Мы всё въ четвёртой комнатѣ на цыночкахъ ходили, чтобъ тебя не обезноконть; не смѣли въ дверь заглянуть; послышалимъ, анъ ужъ ты давно и сюда выйти изволилъ. Не взыци, батюшка!

СТАРОДУМЪ. О, сударыня, мнѣ очень было бы досадно, ежели-бъ вы сюда пожаловали ранѣе.

Скотининъ. Ты, сестра, какъ на смѣхъ, всё за мною по пятамъ. Я пришолъ сюда за своею нуждою.

Г-жа ПРОСТАКОВА. А я такъ за своею. (Стародуму.) Позволь же, мой батюшка, notрудить васъ теперь общею нашею просьбою. (Мужу и сыпу.) Кланяйтесь.

СТАРОДУМЪ. Какою, сударяя?

Г-жа ПРОСТАКОВА. Во-первыхъ, прошу милости всѣхъ садиться. (Въсъ садятся комръ Митрофанаи Еремѣевны.) Вотъ въ чёмъ дѣло, батюшка. За мо- литвы родителей нашихъ — намъ грѣшнымъ гдѣ-бъ и умнить! — даровацъ намъ Господь Митрофанушку. Мы всё дѣлали, чтобъ онъ у насъ сталъ таковъ, какъ изволишь его видѣть. Не угодно-ль, мой батюшка, взять на себя трудъ и посмотрѣть, какъ онъ у насъ выучень?

СТАРОДУМЪ. О, сударыня, до моныхъ ушей уже дошло, что онъ теперь только и отучиться изволилъ. Я слышалъ объ его учителяхъ и вижу наперёдъ, какому грамотѣю ему быть падобно, учася у Кутейкина, и какому математику, учася у Цыфиркина. (Къ Правдину). Любонытенъ бы я былъ нослушать, чему нѣмецъ-отъ его выучилъ.

Г-жа ПРОСТАКОВА. Всѣмъ наукамъ, батюшка. ПРОСТАКОВЪ. Всему, мой отецъ. МИТРОФАНЪ. Всему, чему изволишь. (Всем- (Встр.

ПРАВДИНЪ (Митрофану). Чему жъ бы напри- мѣръ?

МИТРОФАНЪ (подаетъ ему книгу). Вотъ грам- матикъ.

ПРАВДИНЪ (взгляд книгу). Вижу. Это грамматика. Что-жъ вы въ ней знаете?

МИТРОФАНЪ. Много. Существительна, да при- лагательна...

ПРАВДИНЪ. Дверь, наирпмѣръ, какое имя: су- ществительное пап прилагательное?

МИТРОФАНЪ. Дверь? которой дверь?

ПРАВДИНЪ. Котора дверь! Вотъ эта.

МИТРОФАНЪ. Эта? Прилагательна.

ПРАВДИНЪ. Почему жь?

МИТРОФАНЪ. Потому-что она приложена къ своему мнѣсту. Вонъ у чулапа шеста недѣля дверь стопить ещё не павѣшана: такъ та покамѣсть су- ществительна.

ПРАВДИНЪ. Такъ поэтому у тебя слово дурасть прилагательное, потому-что оно прилагается къ глупому человѣку?

Д. И. ФОНВИЗИНЪ.

29

Митрофапъ. И вѣдомо!

Г-жа Простакова. Что, каково, мой батюшка?

Простаковъ. Каково мой отецъ?

Правдинъ. Нельзя лучше. Въ грамматикѣ онъ
снилѣпъ.

Милонъ. Я думаю, не меньше и въ исторіп.

Г-жа Простакова. То, мой батюшка, онъ ещё
сынзмала къ исторіямъ охотникъ.

Скотининъ. Митрофапъ по миѣ. Я самъ безъ
того глазъ не сведу, чтобы выборий не разсказы-
валъ миѣ исторій. Мастеръ, собычій сынъ! Откуда
что берётся!

Г-жа Простакова. Одпако, всё-таки не придётъ
противъ Адамъ Адамыча.

Правдницъ (Митрофану). А далеко ли вы въ
исторіи?

Митрофанъ. Далеко-ль? Какова история. Въ
иной залетишь за тридевять земель, за тридесто-
царство.

Правдинъ. А! такъ этой-то исторіп учитъ васъ
Вральманъ?

Стародумъ. Вральманъ! Имя что-то знако-
мое.

Митрофанъ. Нѣть. Наш. Адамъ Адамычъ ис-
торіи не разсказываетъ; онъ, что я же, самъ охот-
никъ слушать.

Г-жа Простакова. Они оба заставляютъ себя
разсказывать исторіи скотницу Хавронью.

Правдинъ. Да не у ней ли оба вы учились и
географіи?

Г-жа Простакова (сіну). Слышинъ, другъ мой
сердечный. Это что за паука?

Митрофанъ (тихо матери). А я почѣмъ знаю.

Г-жа Простакова (тихо Митрофану). Не
унурьмясь, душенька: теперь-то себя и показать.

Митрофанъ (тихо матери). Да я не возьму въ
толкъ, о чёмъ спрашивають.

Г-жа Простакова (Правдину). Какъ, батюшка,
пазвалъ ты наку-то?

Правдинъ. Географія.

Г-жа Простакова (Митрофану). Слышинъ,
соргافія.

Митрофандъ. Да что такое? Г'осподи Боже мой!
Пристали съ ножомъ къ горлу.

Г-жа Простакова (Правдину). И вѣдомо, ба-
тюшка. Да скажи ему, сдѣлай милость, какая эта
паука-то: онъ её и разскажетъ.

Правдинъ. Описаніе земли.

Г-жа Про'стакова. (Стародуму). А къ чему бы
это служило на первый случай?

Стародумъ. На первый случай годилось бы и къ

тому, что ежели-бъ случилось ёхать, такъ знаешь
куда ёдешь.

Г-жа Простакова. Ахъ, мой батюшка! Да из-
вощики-то па что-ль? Это ихъ дѣло. Это таки и
паука-то не дворянскал. Дворлининъ только скажи:
повези меля туда — свезутъ, куда изволишь. Мвѣ
повѣръ, батюшка, что, конечно, то вздоръ, чего не
знаетъ Митрофанушка.

Стародумъ. О, конечно, сударыня, въ человѣче-
семомъ невѣжествѣ весьма утѣшательно считать всё-
то за вздоръ, чего не знаешь.

Г-жа Простакова. Безъ пауку люди живутъ и
жинл. Покойникъ батюшка воеводою былъ пянтнад-
цать лѣть, а съ тѣмъ и скончаться изволить, что
не умѣлъ грамотъ, а умѣлъ достаточекъ нажить и
сохранить. Челобятчиковъ принималъ всегда, бы-
вало, сидя ва желѣзномъ сундукѣ. Послѣ всякаго
сундукъ отворить и что-нибудь положить. То-то
экономъ былъ! Жизни не жалѣлъ, чтобы изъ сун-
дука пучего не вынуть. Передъ другимъ не по-
хвалось, отъ васъ не потаю: покойникъ свѣть,
лежа на сундукѣ съ дев'ягами, умеръ, такъ сказать,
съ голоду. А! каково это?

Стародумъ. Препохвально. Надобно быть Ско-
тинину, чтобы вкусить такую блаженную кончину.

Скотининъ. Да, коль доказывать, что учесть
вздоръ, такъ возьмёмъ дляю Вавилу Фалеленча. О
грамотѣ никто отъ него не слыхывалъ, ни опъ ши
отъ кого слыхать не хотѣлъ; а какова была го-
лодушка!

Правдинъ. Что-жъ такое?

Скотининъ. Да съ нимъ на роду вотъ что слу-
чилось. Верхомъ па борзомъ ипоходѣ разбѣжался
онъ хмѣльной въ каменны ворота. Мужики былъ
рослый, ворота низки: забылъ наклониться — какъ
хватить себя лбомъ о притолку, идно пригнуло
дядю къ похвымъ потиліцю, и бодрый конь вынесъ
его изъ воротъ къ крыльцу навзинчѣ. Я хотѣлъ
бы знать: есть ли на свѣтѣ учоный лобъ, который
бы отъ такого тумака не развалился; а дяді, вѣч-
ная ему память, протрезвясь, спросилъ только:
цѣлы ли ворота?

Милонъ. Вы, господинъ Скотининъ, сами при-
знаете себя неучонымъ человѣкомъ; однако, я ду-
маю, въ этомъ случаѣ и вашъ лобъ былъ бы не
крѣнче учонаго.

Стародумъ (Милону). Объ закладъ не бейся,
другъ мой. Я думаю, что Скотининъ всѣ родомъ
крѣпиколобы.

Г-жа Простакова. Батюшка мой, да чтò за
радость и выучиться? Мы это видимъ своими гла-

30

В. П. ПЕТРОВЪ.

зами въ нашемъ краю. Кто посмышлёнъе, того своі
же братья тотчасъ выберутъ ещё въ какую-нибудь
должность.

Стародумъ. А кто посмышленъе, тотъ и не от-
кажетъ быть полезнымъ своимъ согражданамъ.

В. П. ПЕТРОВЪ.

Василий Петрович Петровъ родился въ 1736
году въ Москвѣ, гдѣ пачалъ своё образованіе до-
ма, подъ надзоромъ приходского дьячка, и окон-
чилъ его въ тамонней духовной академіи, вмѣстѣ
съ будущимъ великолѣпнымъ княземъ Гавриды, По-
тёмкинымъ, который въ дни своей славы и могу-
щества никогда не забывалъ своего стараго това-
рища. По окончаніи курса, Петровъ былъ оста-
вленъ при академіи преподавателемъ пінтики, ре-
торики и греческого языка, а въ 1769 году, по ре-
комендаціи Потёмкина, получилъ мѣсто кабпет-
наго перевоячика и чтеца императрицы Екатери-
ны П, чтѣ дадо ему право, въ письмѣ своёмъ къ
государышѣ, посланномъ въ 1774 году изъ Лондона,
сказать: «я имѣлъ честь нѣкогда слыть карман-
нымъ Вашего Величества стихотворцемъ». («Библі-
ографіческія Записки», 1858, стр. 528.) Затѣмъ, въ
1770 году онъ былъ отправленъ, вмѣстѣ съ Сило-
нымъ, въ Англию, для довершенія своего образова-
нія. Здѣсь онъ изучилъ основательно англійскій
языкъ и ознакомился съ англійской литературой,
имѣвшей большое вліяніе на всю остальную его
литературную дѣятельность. По возвращеніи въ
Петербургъ, онъ былъ произведёнъ въ статские сов-
ѣтники и пазначенный придворнымъ библіотекаремъ
императрицы. Это мѣсто занималъ онъ до самой
смерти. Петровъ умеръ въ Петербургъ 4-го дека-
бря 1799 года.

Оды Петрова, отличавшіяся крайнею напыщен-
ностью, но богатыя мыслами и выразительностью,
пользовались въ своё время громадною извѣст-
ностью и даже нѣкоторыми предпочитались одамъ.
Ломоносова. Эти неумѣренныя похвалы вызвали
Новикова на слѣдующую, довольно рѣзкую, замѣт-
ку объ одахъ Петрова, помѣщённую въ «Опытъ:
Историческаго Словаря о Россійскихъ Писателяхъ»:
«Вообще о сочиненіяхъ его (Петрова) сказать мо-
жно, что онъ напрягается идти по слѣдамъ рос-
сійскаго лирика (Ломоносова), и хотя нѣкоторые
и пазываютъ уже его вторымъ Ломоносовымъ, но
для сего сравненія падлежитъ ожидать важного
какого-нибудь сочиненія, и послѣ того заключи-

тельно сказать, будетъ ли онъ второй Ломоносовъ,
пли останется только Петровымъ и будетъ имѣть
честь слыть подражателемъ Ломоносова.» Помѣ-
щённое въ нашемъ собраниі посланіе «Къ **, изъ
Лондона» — есть лучшее произведеніе Петрова.
Посланіе этого пользовалось въ своё время боль-
шою пзвѣстностью, такъ-что пѣкоторыя мѣста его
не осталлись безъ подражанія: такъ въ сатирѣ И.
П. Дмитриева «Чужой толкъ» можно указать сти-
хи, панканские подъ вліяніемъ сатиры Петрова,
который имѣлъ сатирическій талантъ. Кромѣ со-
чаненія одъ и посланій, Петровъ занимался пере-
водами, изъ которыхъ болѣе извѣстны: переводы
«Эпенды» Виргнія (Спб. 1787) и «Потерянного
Рал» Милътона (Спб. 1796). «Сочиненія Петрова»
были издания два раза: въ первый — пмъ самимъ въ
1796 году, а во второй — его вдовою въ 1811 году
въ трѣхъ частяхъ. Въ 1867 году П. А. Ефремовъ
издалъ его сатирическое стпхотвореніе «Приклю-
чение короля шведскаго Густава III», панканское
въ 1788 году и ходившее до-тѣхъ-поръ по рукамъ
въ рукопис.

ИЗЪ ПОСЛАНІЯ «КЪ **, ИЗЪ ЛОНДОНА».

О, просвѣшённые вѣковъ грядущихъ роды,
Примите вы мон всемштостиво оды!

Не баснословный бредъ, не обща то дрема —
Преноручаю вамъ сокровище ума.

Я пѣль — стрункъ мон казались очень звонки;

Приятелей моихъ разсудки сплоно тонки:

Вывало, какъ стихи прочту я въ пхъ круту,

Свѣдѣтель Апполонъ, всё хвалать — я не лгу.

Я въ жизни не съ однимъ имѣлъ зпакомство домомъ:

Гдѣ ни объѣднялъ — меня зывали громомъ;

Я правъ теперь: моя жива ль-то въ свѣтѣ честь?

Молю, стихи мон не дайте моли стѣсть!

То правда, въ разпыя идутъ они потреби:

Ихъ подъ-псподъ кладутъ, какъ въ печь сажаютъ

хлѣбы;

Купцы, что продаютъ различный смертнымъ злакъ,

Завѣртываютъ въ пихъ хрѣнъ, перецъ и табакъ;

Идутъ они въ дѣла, идутъ и въ забабоны:

На мѣрки для портныхъ и войску на патроны,

Ребятамъ на змѣй, хлопушки и пыжи,

Свѣчамъ, окорокамъ копчѣпнымъ — на брижи...

Я призаюсь: въ стихахъ я самъ жужжу какъ муха,

По это моего не оскорблѣетъ уха:

Не всякий нашою быть можетъ кардиналъ;

Всякъ ждѣтъ, чтобъ на него сей жеребій упаль.

И. Ө. БОГДАНОВИЧЬ.

31

Сироси писца стиховъ: желает ли онъ славь?
Смиренный дасть отвѣтъ: онъ пшетъ для забавы,
Избытокъ въ томъ линь дней препроводить хотя,
Онъ межь парцаспихъ чадъ невинное дитя.
Но загляни сему ты въ сердце отрочати —
Тамъ пайдешь: я пінить — стихи мои въ печати!
Но если дѣло всё въ нечати состоятъ,
То всякий грамотѣй въ мигъ можетъ быть пінить:
Поставь слова твои въ пристойныя шеренги,
Ноди въ нечатный домъ и заплати тамъ деньги;
Тамъ въ мигъ твой тиснутъ слогъ и выйдетъ мол-
крый листъ;
Ты въ ту же минуту сталъ сатирикъ иль лиристъ.
Ношоль въ домъ съ вѣчною въ своёмъ карманѣ
славой;
Дерзай — ти деньги далъ, ты стихотворецъ ираной.
Вотъ тайна вся стиховъ: рука да голова,
Чернильшца, перо, бумага, да слова.
И диво ль, что у насъ цініе столь плодітся,
Какъ отъ дожди гріпы въ березинѣ родился!
Одіако миѣ жалка такихъ пінить судьба,
Что ихъ и слогъ стоитъ не долѣе гріба.
Когда же всѣ мы толь недолговѣчны крайпе,
Другой какой-нибудь тутъ должно крыться тайнѣ:
Знать, не отъ рюмъ одѣхъ и точныхъ стоны числа
Зависитъ пашего удача ремесла.
Какъ путный, на театръ онъ ришеный выходить,
Берётъ перо межь нерстъ и но бумагѣ водить:
Вотъ это, говоритъ, поставилъ я «творогъ»,
Такъ долженъ ужѣ стоять въ другой строкѣ «пи-
рогъ».
Прибавши такъ слова, онъ мыслить — сдѣлалъ
чудо,
Что предъ читателя вдругъ выставилъ онъ блюдо.
Со всемо худобой нескладцы, бредни,
Слывётъ онъ у своей писаталемъ родни,
Велпкій умница и содѣха уморецъ;
У знатоковъ прямыхъ онъ — жалкій рюмотворецъ;
Межъ нимъ и прокомъ въ томъ только разность вся:
Тотъ кликнутъ въ дѣло былъ, а этотъ самъ вилелся.
Обоимъ, станетъ, имъ быть въ театрѣ любо:
Тотъ малый съ проста радъ, пашъ писарѣ буй сугубо.
Природа, видить всякий, въ дарахъ къ нему скупа;
Онъ мыслить: голова другихъ людей тупа,
И, пе сошлась на всѣтъ, себя всѣхъ выше ставить;
Другой кто стань писать — онъ къ буйству злости
прибавить,
Вдругъ вышлетъ на тебя сто надписей, сатиръ:
Ты смѣлъ потрясть его въ умахъ людскихъ кумиръ;
Дастъ жаломъ знать кто онъ — онъ колоколъ за-
звонный,

Горацій онъ въ Морской и Пнідарѣ въ Миллаіонной;
Въ приказахъ и въ ридахъ, гдѣ Мойка, гдѣ Нева,
Неугомонная шумить объ нѣмъ молва...
Кто знаетъ? можетъ быть, при каждой онъ страшнѣй
Нихтѣлъ и мучился, подобно рождению;
Такъ пусть, когда онъ чадъ съ такимъ трудомъ
родить,
Пусть мэтерски на пихъ любуется, глядитъ.
Гляди, линь не крпчі: «мои другой породы!
Мон — какъ ангелы; у всѣхъ другихъ урод!»
Какой-то тамъ живѣтъ на Мойкѣ меценатъ,
Что пестуетъ твой слогъ, а ты тому и радъ,
И думаешь, что въ нѣмъ нерѣдкъ какая сдова;
Но пистинныхъ красотъ не знаете вы оба.
Не видитъ проку онъ комрѣѣ тебя пи въ комъ —
Причина вся тому, что ты ему знакомъ.
Оставъ читателей судьми думъ твоихъ:
Есть аполлоповы наперски и въ нихъ;
Имъ шепчетъ въ уши Фебъ, чей лучше слогъ, чей
хуже,
Кто въ Инокренѣй пилъ, кто черпалъ въ мутной лужѣ;
Свѣтъ знасть и безъ насъ, колезно что ему,
Гдѣ сердце зпждется, гдѣ пища есть уму;
Челла не черезъ-чуръ вѣтъся вокругъ навоза:
Любимъ ей мѣста — нарцисъ, ціонъ иль роза.
Купцы товаръ лицомъ, не горломъ продаютъ,
И только линь въ набатъ, коль нездорово, бьютъ...

И. Ө. БОГДАНОВИЧЬ.

И полнить Өёдоровичъ Богдановичъ родился 23-го
декабря 1743 года въ мѣстечкѣ Переволочнѣ, въ
Малороссіи, и уже въ самомъ раннемъ дѣствѣ обнаружилъ страстную любовь къ чтенію, рисо-
ванью, музыкѣ и позінѣ. За тѣмъ, двѣнадцаті лѣтъ
онъ былъ отвезенъ въ Москву и записанъ въ
Юстицѣ-коллегію юнкеромъ. Побывав однажды въ
театрѣ, онъ такъ былъ порожонъ всѣмъ видѣн-
нымъ тамъ, что тотчасъ же отправился къ діпрек-
тору московскаго театра, которымъ въ ту пору
былъ Херасковъ, авторъ «Россіады», и объявилъ
желаніе вступить въ актёры. Поговоривъ съ нимъ,
Херасковъ сталъ уговаривать его лучше записаться
въ число слушателей университета, предлагая посе-
литься у него въ домѣ. Богдановичъ согласился — и
вскорѣ правила языка и тайны стихосложенія сдѣ-
лались ему извѣстны, а вмѣстѣ съ тѣмъ и познанія
его въ иностранныхъ языкахъ значительно расши-
рились. Первые поэтнические опыты Богдановича
появились въ журналѣ «Полезныя Увеселенія». Въ

32

И. Ө. БОГДАНОВИЧЬ.

1761 году онъ имѣлъ уже мѣсто надзирателя падъ
унинверситетскими классами, а въ 1763—былъ опре-
дѣлѣпъ въ штатъ графа Н. И. Панина переводчи-
комъ, и тогда же началъ издавать журналь «Нев-
линое Упражненіе». Въ нѣмъ напечаталъ онъ
свои довольно удачные переводы изъ Вольтера, а
также и пѣссколько своихъ собственныхъ сочиненій,
оглиняшися пѣжностью чувствъ и непод-
дѣльнымъ простодушіемъ. Затѣмъ, въ 1766 году,
назначенный состоять секретарёмъ при нашей
миссіи въ Саксоніи, онъ отправился въ Дрезденъ,
гдѣ и провѣлъ пѣссколько самыхъ счастливыхъ
лѣтъ своей жизни, какъ, впослѣдствіи, выражался
самъ, всоминаная годы своей молодости. Блестящал
обстановка, образованное общество, живописныя
окрестности города и сокровища искусства, укра-
шавшія зваменитую дрезденскую картинаную гал-
лерю, совершенно очаровали Богдановича и, ко-
нечно, имѣли сильное вліяніе на его поэтическій
таланть. По возвращеніи въ Петербургъ въ 1768
года, онъ совершенно посвятилъ себя литературѣ,
преимущественно поэзіи: сочинялъ стихи, перево-
дилъ стихами и прозой и, наконецъ, около 1775
года, паписалъ свою знаменитую поэму «Душенька»,
прославившую его имя и поставившую его на
раду съ первыми поэтами своего времени. Успѣхъ
«Душеньки» былъ полный. Императрица Екате-
рина отозвалась о поэмѣ съ большой похвалою,
саловники и придворные наперерывъ спѣшили за-
лять автору знаки своего уваженія; поэти и жур-
налисты писали оды, мадригалы и восторженныя
рецензіи въ честь и славу творца «Душенька».
Всѣ, написанное Богдановичемъ послѣ «Душеньки»
(«Радость Душеньки», «Славяне» и другіе), не
имѣло и тѣні усиѣха его знаменитой поэмы; да и
вообще вся его послѣдующая дѣятельность не
представляетъ ничего сколько-нибудь замѣчатель-
ного. «Душенька» была издаваема много разъ. Ми-
трополить Евгеній говорить, что первая книга поэ-
мы была издана графомъ. М. Θ. Каменскій въ 1778
гуду, по въ каталогахъ Сопникова и Смирдина ни-
чего не говорится объ этомъ изданіи. Первое памъ
извѣстное изданіе «Душеньки» принадлежитъ Ржев-
скому. Опо явилось въ Петербургъ въ 1783 году,
подъ заглавіемъ: «Душенька, древняя повѣсть въ
вольныхъ стихахъ». Затѣмъ, первая и третья книга
этого изданія перепечатаны безъ перемѣнъ Соп-
комымъ во 2-мъ томѣ его «Опытна Россійской Бя-
люграфіп». Второе исправленное изданіе вышло
въ 1794 году; третье — въ 1799; четвёртое — въ
«Собраніи сочиненій и переводовъ Богдановича»,

изданномъ Бекетовымъ, въ 1809 — 10 годахъ, въ
шести частяхъ; платое — отнесено Сопиковымъ къ
1811 году, но опо сгорѣло въ Москвѣ, во время
пожара 1812 года; наконецъ, шестое и послѣднее
сдѣлano Смирдлиннымъ, въ 1848 году, въ его изда-
піи «Полнаго собрания сочиненій русскихъ авто-
ровъ», куда вошли и остальныя сочиненія Богда-
новича.

Въ 1780 году Богдановичъ былъ пазначенъ чле-
номъ въ государственный санктпетербургскій ар-
хивъ, въ 1788 — его предсѣдателемъ, а въ 1796
гуду вышелъ въ отставку. Проживъ еще около
года въ столицѣ, онъ переѣхалъ на жительство
снерва въ Сумы, а потомъ въ Курскъ, гдѣ и умертъ
6-го япваря 1803 года.

ИЗЪ ПОЭМЫ «ДУШЕНЬКА».

1.

ВСТУПЛЕНІЕ.

Не Ахиллесовъ гбѣвъ и не осаду Трои,
Гдѣ боги спорили и гдѣ драллись герой,
Но Душеньку пою.

Тебя, о Душенька, я въ помощь призываю

Украсить пѣснь мою,

Котору въ простотѣ свободной я слагаю!

Не лиры громкій звукъ — усмішшь ты свирѣль.

Сойди ко мнѣ, сойди отъ мѣстъ тебѣ пріятныхъ,
Вдохни въ меня твой жартъ и разумъ мой осмѣль
Коснуться счастія селеній благодатныхъ,
Гдѣ ты всегда безъ бѣдѣ проводишь сладки дни,
Гдѣ царствуютъ безъ скукъ весёлости одни!

У хладныхъ береговъ обильной льдомъ Славены,

Гдѣ Фебъ туманterся и кроется отъ глазъ,

Лви потоки мнѣ чудесной Иппокрены!

Покрытій спѣшными буграми здѣсь, Парнассъ

Отъ взора твоего расталять не разтъ.

Съ тобою пѣхные присутствуютъ зефиры;

Бѣгутъ отъ мѣстъ, гдѣ ты, докучные сатыри,

Хулы и критики, и грусти и бѣды.

Забавы безъ тебя приносять лиши труды:

Веселье морщится, амуры плачутъ спры.

О, ты пѣвецъ боговъ,

Гомеръ, отецъ стиховъ,

Вездѣ умомъ богатыхъ,

И равныхъ, и двойчатыхъ,

Прости вину мою,

Когда я формой строкъ тебя не безпокою

И мѣрныхъ пѣсней здѣсь не строю!

По вольному стиховъ покрою,

И. Ө. БОГДАНОВИЧЬ.

33

На вслекй образецъ крой.
И малой мѣры, и большія,
И часто риены холостые,
Безъ сочетанія законнаго въ стихахъ,
Свободно ставлю на концахъ.
А если отъ того устану,
Отважно и покойно стану,
Забывъ черниль и перьевъ страхъ,
Забывъ сапшръ и критикъ грозу,
Писать безъ риенъ, иль просто прозу.

2.

ВЕНЕРА.

Амуръ, простря свой властный взорт,
Подвинулъ весь Нентуновъ Дворъ.
Узря Венеру, рѣзвы волы
Текутъ за ней, весельемъ полны.
Тритоновъ водяной народъ
Выходитъ къ ней изъ бездны водъ:
Иной вокругъ ея нырятъ
И дерзки волы усмирятъ;
Другой, крутясь во глубинѣ,
Сбираетъ жемчуги на днѣ
И всѣ сокровища изъ моря
Тащитъ повергнуть ей къ стопамъ;
Иной, съ чудовищами споры,
Претитъ касаться симъ мѣстамъ;
Другой, па козлы сѣвъ проворно,
Со встрѣчнымъ бранится вздорю,
Раздаться въ стороны велптъ,
Возжами гордо шевелитъ,
Отъ камней далѣ путъ свой правитъ
И дерзостныхъ чудовищъ давитъ.
Иной съ трезубчатымъ жезломъ,
На кпты впереди верхомъ,
Гоня далёко всѣхъ съ дороги,
Вокругъ кидаетъ взоры строги
Н, чтобы вслекъ то вѣдать могъ,
Предъ нею громко трубитъ въ рогъ.
Другой, изъ краевъ самыхъ дальнихъ,
Успѣвъ приплыть къ богнѣ сей,
Несётъ отломокъ горъ хрустальныхъ
На мѣсто зеркала предъ ней.
Сей видъ притътность обновляетъ
И радость па ея челѣ.
«О, еслибъ видъ сей», онъ вѣщаетъ,
«Остался вѣчно въ хрусталѣ!»
Но тщетно то тритонъ желаетъ:
Исчезнетъ призракъ сей, какъ сонъ,

Останется одинъ лишь камень,
А въ сердѣ лишь несчастный пламень,
Которымъ въ тунѣ тлѣетъ онъ.
Иной, приставъ къ богниѣ въ свиту,
Отъ солнца ставитъ ей защиту
И прохлаждаетъ жаркій лучъ,
Пуская къ верху водный ключъ.
Спрепы, сладкія пѣвцы,
Межъ-тѣмъ поютъ стихи ей въ честь:
Мѣшаютъ съ быльми небылицы,
Её стараясь превознесть.
Иныя передъ нею пляшутъ,
Другія во услугахъ тутъ,
Предупреждая вслекій трудъ,
Богинѣ опахаломъ манутъ;
Другія жь, красотамъ дивясь,
Подносять ей цвѣточну вязь.
Сама Фетида пхъ послала
Для малыхъ и большихъ услугъ,
И только для себя желала,
Чтобъ дома былъ ея супругъ.
Въ благоприятнѣй погодѣ
Не смѣютъ бури тамъ пристать;
Одни зефиры лишь въ свободѣ
Венеру смѣютъ лобзнąть...
Иной власы ея взвѣваетъ,
Межъ-тѣмъ, открывъ прелестну грудь,
Перестаётъ на время дуть,
Власы съ досадой опускаетъ
Н, съ ними сипутшлись, летитъ;
Другой, невѣдомымъ языкомъ,
Со вздохами и нѣжнымъ крикомъ,
Любовь ей нӑ ухо свиститъ;
Иной, пытался безъ надежды
Сорвать нокровѣ другихъ красотъ,
Въ сердцахъ вертитъ ея одеждь
И падаетъ безъ сплѣ средь водъ;
Другой въ уста пъ въ очи дуетъ
И пхъ украдкою цалуетъ.
Голясь за нею, голы тамъ
Толкаютъ въ ревности другъ друга,
Чтобъ, вырвавшись скорѣй изъ круга,
Смнрепно пасть къ ея ногамъ.

3.

ДУШЕПЬКА.

Тутъ взорамъ Душеньки открылась тьма чудесь:
Сквозь рощу мищтовыхъ и нальмовыхъ древесъ
Велпколѣные представились чертоги,

3

34

И. Ө. БОГДАНОВИЧЪ.

Блестящіе среди безчисленныхъ огней —
И всюду розами усынаны дороги...
Порфирныя врата, съ лица и со сторонъ,
Сапфирные столы, изъ яхонта балконъ,
Златые куполы и стѣны изумрудны —
Простому смертному должны казаться чудны...
Царевна ласково на каждую ей честь,
Отвѣтствовала всѣмъ, то знамомъ, то словами.
Зефиры, въ тѣнсотѣ толкаясь головами,
Хотѣли въ домъ её привесть, или принестъ;
Но Душенька имъ всѣмъ вѣлѣла быть въ нокоѣ,
И къ дому шла сама, среди различныхъ слугъ,
И смѣховъ и пѣхъ, летающихъ вокругъ...
Царевна, посреди сихъ почестей отмѣныхъхъ,
Не знала — духъ ли былъ иль просто человѣкъ,
Обѣщанный супругъ, властитель мѣстъ баженыхъхъ,
Котораго предъ симъ Зефиръ, въ словахъ смятен-
ныхъхъ,
Ей только предвѣстилъ, но прямо не нарекъ.
Вступая въ домъ, она супруга зрѣть желала
И съ нетерпѣніемъ служащихъ вопрошала;
Но всл сія толпа, котора съ нею шла,
Или вокругъ летала,
Увѣдомить её подробнѣй не могла —
И Душенька о нёмъ въ незнании была.
Межъ-тѣмъ она прошла крыльцовыя ступени
И введена была въ пространнѣйшія сѣни,
Отколь во всѣ края, сквозь множество дверей,
Открылся передъ ней
Прекрасный видъ алей,
И рощей пі полей;
И болѣе потомъ высокіе балконы
Открыли царство тамъ и Флоры и Помоны.
Царевна райскіе увидѣла сады —
И прежніе свои забыла всѣ труды.

Оттуда сорокъ нимфъ ввели её въ чертогт,
Какіе созніать лишь только могутъ боги,
И тамо Душеньку, въ прохладѣ отъ дороги,
Въ готовую для ней купальню привели.
Амуры ей росы чистѣйшей принесли,
Котору, вмѣсто водъ, повсюда собирали;
Зефиры воздухъ тамъ дыханьемъ согрѣвали,
Изъ разныхъ ароматъ вздували пузыри
И благовонныя работали ей мыла,
Какими моются восточные цари
И коихъ вѣдома бодрительная сила.
Царевна въ оный часть, хотя и со стыдомъ,
Со споромъ и трудомъ,
Какъ водится притомъ,
Взпрая на обноны,

Какія были тамъ на выборъ ей готовы,
Дозволила сложить съ красотъ своихъ покровы.
Полки различныхъ слугъ, предъ тѣмъ отдавъ пок-
лонъ,
Безъ вздоховъ не могли оттуда выйти вонъ,
И даже за дверьми, не бывъ тогда въ услугѣ,
Охотно слѣдъ ея лобзали на досугѣ.
Зефиры лишь одни, имъя входъ вездѣ,
Затѣмъ-что ростомъ мелки,
У оконъ и дверей нашли малѣйші щелки,
Прокрались между нимфъ и сирятались въ водѣ,
Гдѣ Душенька купалась:
Она предъ ними тамъ во всей красѣ являлась...
Зефиры, коихъ я счастливѣйшими чту,
Вы, коп видѣли царевны красоту —
Зефиры, вы меня, какъ должно, научите
Сказать читателямъ, иль сами вы скажите
Всѣ части, всѣ черты
И всѣ пріятности царевницы подробно,
Которыхъ мнѣ неромъ представить неудобно:
Вы видѣли тогда не сонъ и не мечты...
Но здѣсь молчите вы: молчанье разумѣю!
Къ изображенію божественныхъ даровъ
Потребенъ вамъ пі мнѣ особый даръ боговъ...
Я здѣсь красотъ ея описывать не смѣю!

Царевна, вышедши изъ бани наконецъ,
Съ улыбкою свои раскидывала взгляды
На выбранны для ней и платѣе, и наряды,
И нѣкакой вѣнецъ...
Не трудно разумѣть, что для ея услугъ
Горстями сыпалплись каменья и жемчугъ,
И всяки рѣдкости невидимая сила,
По слову Душеньки, мгновенно приросила —
Иль лучше такъ сказать: то мысль ея творила,
Коль вещи съ мыслями предъ ней являлись вдругъ.
Плѣнялся своимъ прекраснѣйшимъ нарядомъ,
Желаетъ ли она смотрѣться въ зеркала —
Они рождаются ея единымъ взглядомъ
И по стѣнамъ стоятъ предъ ней великимъ рядомъ,
Дабы краса ея удвоена была.
Увидѣвъ тамъ себя, лицомъ, плечомъ и задомъ,
Отъ головы до ногъ,
Легко могла судить царевна на досугѣ
О будущемъ супругѣ,
Что онъ, какъ видно, былъ гораздо не убогъ.
Межъ-тѣмъ, къ ея услугѣ
Въ ближайшей залѣ былъ къ обѣду столъ готовъ:
Тамъ яства и напитки
Являли всѣхъ сластей довольство и избытки.

А. О. АБЛЕСИМОВЪ.

35

Тамъ нектаръ всѣхъ родовъ,
И всё, чтоб для богоь,
Въ роскошнѣйшемъ жилищѣ,
Могло служить къ ихъ пищѣ,
Стояло передъ ней во множествѣ рядовъ.
Иной вкусивъ — она печали забывала,
Другая — ей красотъ и силы придавала.
Амуры, чтобъ притомъ ей ревность изъявить,
Хозяйски должности старались раздѣлить.
Иной былъ кравчимъ тамъ, другой посила посуду,
Иль рюмки наливалъ — и всякъ совался всюду;
И тотъ считалъ себѣ за превысоку честь,
Кому, изъ руку своихъ, ихъ новая богиня
Полюмки нектару изволила поднесъ;
И многіе предъ ней стояли ротъ розина:
Хотя амуры въ томъ,
По правдѣ, жадными отнюдъ не почитались
И болѣ, нежели виномъ,
Царевны зрѣніемъ въ то время услаждались.
Межь-тѣмъ надъ ней, съ верховъ,
Въ чертогахъ безпечальныхъ,
Раздался сладкій звукъ орудій музыкальныхъ
И пѣсенъ ей похвальныхъ,
Какія сочинять лишь можетъ богъ стиховъ...

Потомъ одна изъ нимфы явилась дождать,
Что время было опочить.
При словѣ «опочить» царевна покраснѣла
И, какъ невѣста, оробѣла,
Однако спорить не хотѣла.
Раздѣта Душенька; ведуть её въ чертогъ
И тамъ, какъ надоно, къокою отъ дорогъ,
Кладутъ её въ постель на нѣкоемъ престолѣ
И, поклонившись ей, уходять всѣ оттолѣ.
Обѣщанный супругъ, чрезъ нѣсколько минутъ,
Въ невидимомъ лицѣ тогда явился тутъ.
А если спросять — какъ невидимый явился?
Не трудно отвѣчать: явился онъ въ-потямахъ —
И былъ въ объятіяхъ, но не былъ онъ въ очахъ:
Какъ духъ, или колунъ, онъ былъ, но не открылся.
Никто не вѣдаетъ — ни чтоб сказалъ женихъ,
Ни чтоб они потомъ другъ съ другомъ говорили,
Ни о подробностяхъ, притомъ какія были:
На вѣки тайна та осталась между нихъ.
Но только по утру примѣтили амуры,
Что нимфы межь собой смѣялись подтишкомъ,
И гостья, будучи стыдлива отъ натуры,
Казалась между нихъ съ завѣшеннымъ ушкомъ.

Супружество могло царевнѣ быть пріятно,
Лиши только таинство казалось непонятно:

Супругъ у Душеньки, сказать, и былъ и нѣтъ;
Приѣхалъ ночью къ ней, уѣхалъ до разсвѣта,
Безъ имени, безъ лѣтъ,
Безъ росту, безъ примѣтъ
И, вмѣсто должного отвѣта,
Скрывая, кто онъ былъ, на Душенькинъ вопросъ,
Просилъ, увѣщевалъ, для пѣкакихъ ей грозъ,
Чтобъ видѣть до поры супруга не желала;
И Душенька не знала
Съ какимъ чудовищемъ, иль богомъ ночевала.
Не слыханъ былъ подобный бракъ!
Царевна, думая о томъ и такъ и слякъ,
Развязку тайны сей въ Оракулѣ искала.
Оракуль ей давно супруга описалъ
Страшилищемъ ужаснымъ:
Супругъ съ Оракуломъ казался быстрогаснымъ
Какъ-будто онъ себя затѣмъ и не казалъ...
Межь-тѣмъ какъ Душенька въ постелѣ
Не знала, какъ рѣшить о дѣлѣ,
Заря гнала ночную тѣнь —
И свѣтлый видъ воспринялъ день.

## А. О. АБЛЕСИМОВЪ.

Александръ Онисимовичъ Аблесимовъ, авторъ
«Мельника», родился 27-го августа 1742 года. Сыять
небогатаго помѣщика галичскаго уѣзда, онъ полу-
чилъ самое скудное образованіе, и то благодаря
своимъ близкимъ отношеніямъ къ отุр россійскаго
театра Сумарокову, который, будучи его крестнымъ
отцомъ, называлъ Аблесимова спонсъ чернильнымъ
сыномъ и давалъ ему переписывать нѣ чисто свои
сочиненія. Это послѣднее обстоятельство вскорѣ
ознакомило его съ механизмомъ стиховъ и побу-
дило самаго принятьться за ихъ сочиненіе. Первые ли-
тературные опыты Аблесимова, а въ томъ числѣ и
«Сказки», имѣвшія два изданія (Спб. 1769 и М.
1780), не представляютъ ничего заслуживающего
какого-нибудь впиванія. Всѣ это было слабое по-
дражаніе россійскому Расіку — не_болѣе. Извѣст-
ность его, какъ писателя, начинается только съ по-
явленія въ 1779 году, на московской сценѣ, его
первой оперы «Мельникъ — колунъ, обмашипкъ
и сватѣ», съ музыкою Соколовскаго, составленною
изъ русскихъ пѣсень. Иптріга пьесшъ напоминаетъ
французскія оперетки; но въ подробностяхъ встрѣ-
чаются истинно-русскія черты, столь рѣдкія въ
тогданей литературѣ. Онѣ-то вмѣстѣ съ мыслью
совершенно новою для его времени — заставить
дѣйствовать на сценѣ лица изъ простого народа

3*

36

А. О. АБЛЕСИМОВЪ.

а также и весёлость, оживлявшая пьесу, доставили
ей громкую низвёстность и обезпечили за ней про-
должительный усиўхъ на сценѣ. Первое предста-
влёніе «Мельника» состоялось въ Москвѣ 20-го
января 1779 года, причёмъ пьеса была дана 22
раза сряду, а въ Петербургъ — 27. Первое же из-
даніе «Мельника» вышло въ Москвѣ въ 1782 году,
послѣ чего пьеса была перепечатана много разъ,
въ томъ числѣ въ 1821 году въ Орлѣ, и въ 1831—
въ Петербургѣ. Слѣдовавшія за «Мельникомъ»
оперетки Аблеслмова, «Счастье по жеребью (М.
1780) и «Странники» и комедіи «Подъяческая пи-
рушка» и «Походъ съ непремѣнныхъ квартиръ»
(М. 1780), не имѣли большого усиўха, хотя и были
написаны въ томъ же русскомъ вкусѣ, какъ и пер-
вая пьеса. Въ 1781 году онъ началъ-было издавать
сатирическій журналъ «Разсказчикъ забавныхъ
басенъ», но затѣянное имъ предприятіе не имѣло
ни малѣйшаго усиўха, почему и прекратилось въ
томъ же году. Аблеслновъ служилъ сначала въ
Коммиссіи Проекта Новаго Уложенія; потомъ пере-
шолъ въ военную службу и, въ чинѣ капитапа, былъ
экзекуторомъ Московской Уравны Благочинія и
умеръ въ 1783 году въ Москвѣ въ крайней бѣд-
ности, оставивъ послѣ себя только одинъ треногій
столъ, на которомъ были сочинены имъ его опе-
ретки и комедіи. Д. И. Языковъ, въ біографіі Абле-
смова, напечатанной въ I томѣ «Эпилокопедиче-
скаго Лексикона» Плюшара, запищая тогдашнюю
московскую дирекцію театровъ отъ обвпненія въ
томъ, что она допустила автора «Мельника» до
такого бѣдственного положенія, говорить, что ди-
рекціі неоднократно давала въ пользу его бене-
фисы; но онъ всё, что ни получалъ, употреблялъ на
воспитаніе едиственной своей дочери, которой, од-
нако же, кромѣ стола, ничего не оставилъ. Полное
собраніе его сочиненій было издано въ 1849 году
Смирдлинымъ, въ одномъ томѣ съ сочиненіями Кост-
рова, въ коллекціи «Полнаго собрания сочиненій
русскихъ авторовъ».

I.

ИЗЪ ОПЕРЫ «МЕЛЬНИКЪ».

ДЪЙСТВІЕ І.

Театръ представляетъ съ одной стороны лѣсъ, вдали по
холмамъ ляня деревеньки, а съ другой стороны мель-
ницу и при ней телѣгъ съ мышками. На переди же всего
дерево.

ЯВЛЕНІЕ І.

Мельникъ (одинъ. Онъ, струяная доску, поетъ;
только тонъ пысны безъ рпчей и музыки. Потомъ

говоритъ). Какая бишь эта пѣсня? Да: «какъ ве-
чоръ у насъ со полупочи!» Такъ. *(Начинаетъ пять
на этотъ тонъ пысню, продолжая свою работу.)*

Какъ вечоръ у насъ со полупочи,
Со полупочи до бѣла свѣта...

Какой пролненной было-пошолъ дождикъ, да перес-
сталъ скоро. *(Продолжаетъ пять и работать.)*

На зарѣ-то было да на утренней,
На закатѣ вѣдѣ свѣтлаго мѣсяца...

Ну, ужъ былъ вѣтеръ! то-то, слышь ты, дулъ
сильно, что чуть-было и мельницу-то мою совсѣмъ
не сирорушилъ. Въ пень бы я сталъ, да — спаси-
бо — хоть исковеркалъ, да немного; а хоть и не-
много, да падѣлалъ дѣла. *(Принаревливаетъ доску.)*
Ну, будетъ, ладно, пойдёть опять за-ново. *(Подо-
шедъ къ оркестру.)* Смѣшно, право, какъ я взду-
маю: говорятъ, будто мельница безъ колдуна стоять
не можетъ, и ужъ-де мельникъ вскій не простъ:
онъ-де знаются съ домовыми, и домовые-то у нихъ
на мельницахъ, какъ черти, ворочаютъ... Ха! ха!
ха! Какой сумбуръ мелютъ! А я, кажется, самъ
коренной мельникъ: родился, выросъ и состарѣлся
на мельницѣ; а ни одного домовова съ роду въ
глаза не видывалъ. А коли молить матку-правду,
то кто смышлёнъ и гораздѣ обманывать, такъ вотъ
всѣ п колдовство тутъ. Да пускай што хотятъ они,
то п бредятъ; а мы наживаемъ этимъ ремесломъ
себѣ хлѣбецъ.

Кто умѣетъ жить обманомъ,
Всѣ зовутъ того цыганомъ;
А цыганскою ухваткой
Прослывѣшь, колдинъ, угадкой.
И колдовки, колотовки,
Тѣ же дѣлаютъ уловки.
Много всякаго есть сброду.
Наговариваютъ воду,
Рѣшетомъ вертятъ мірянамъ —
И живутъ такимъ обманомъ.

Какъ и азъ грѣшный!

ЯВЛЕНІЕ Н.

Флимонъ и прежній.

Мельникъ (его увидя). А! это ко мнѣ гость. На
сей день будетъ поживка. *(Къ Флимону.)* Путь-
дорога доброму молодцу.

Флимонъ. Челомъ-бю, старинушка.

Мельникъ. Издалеча-ль бредѣшь, куда путь
держишь?

Флимонъ. Не пуще дальное дѣло.

Мельникъ. Да волею, или неволею?

А. О. АВЛЕСИМОВЪ.

37

Филимонъ. Коней ищу: савраско да гнѣдко
вдвоёмъ куда-то запропастались; а кони-то, кони-
то какіе добрые были. (Особливо.) Это онъ-то во-
рожейка: попытаюсь у него ноколдоваться. (Къ
Мельнику.) Што, старинушка, хочу спросить тебя...

Мельникъ. О чёмъ поволшь? Извольста, мы
ваши работники!

Филимонъ. Доброе дѣло — и мы вамъ платель-
щики. Итакъ поворожні мѣ — найдутся ли мон
кони?

Мельникъ. Найдутся ли кони?

Филимонъ. Такъ, старинушка: мѣ объ нихъ
очень хочется свѣдать.

Мельникъ. А вотъ, эдакъ, паприкѣръ, какъ
будетъ ли отъ тебя што? (Подставливасть руку.)

Филимонъ. Нанерёдъ угадай, дѣдушка, а тамъ
мы посмотримъ.

Мельникъ
(отворачивается, сердится и начинаетъ пять).

Угадать —

Не устать;

Да какъ дѣло плоховато,

Такъ и платятъ торовато.

Филимонъ. Да я тѣбѣ, старинушка, платель-
щикъ буду.

Мельникъ.

На посулѣ,

Какъ на стухѣ,

Посидя да не поѣшь,

Такъ животъ не будетъ свѣжъ.

Филимонъ. Ни изъ чего не солгу, повѣрь, по-
жалуй.

Мельникъ.
Въ тотъ черёдѣ,
Наперёдъ,
Эти басни не подъ нужу,
Вынь-ка монна-то наружу,
И пустого не болтай,
Да намъ денежки считай.

(Подставляетъ руку, смотрѣ ему въ глаза.)

Филимонъ. Ну, коли такъ, изволь, пожалуй: мы
вамъ и наперёдъ дадимъ посильно мѣсто копѣекъ.

Мельникъ. Это только-то?

Филимонъ. Будетъ покамѣсть — чего больше?

Мельникъ (особо). Ладно, ты безъ полтинки-то
отъ меня не отвѣдешь.

Филимонъ. Што-жь ты мѣ скажешь?

Мельникъ. А какъ теперь на дворѣ равно?

Филимонъ. Не больно ещё поздно, и солнце за
лѣсъ не сѣло.

Мельникъ. Перевернись же три раза по солнцу.

Филимонъ. Што бы такъ?

Мельникъ. Што бы такъ! Къ ворожбѣ это
надо. Ну, дѣлай, што велять!

Филимонъ. Въ твою угоду мы и повернёмся.
(Вертится одинъ разъ.)

Мельникъ. Ещё противъ солнца.

Филимонъ (вертись). Ещё таки и противъ
солнца.

Мельникъ. Теперь станъ вотъ къ этому дереву.
(Филимонъ хочетъ идти.) Нѣтъ, нѣтъ, постой! Есть
ли у тебя платъ?

Филимонъ (вынимаетъ платокъ). Есть — вотъ.

Мельникъ. Зажми-же глаза плотно, завяжи
пятомъ крѣпче — ещё крѣпче. Ну, ладно! Те-
перь слушай-же: стой да нишкни, съ мѣста не
двигайся и ни кому не аукайся; а я пойду къ
старшому.

Филимонъ (исполняя все, что Мельникъ ему ни
приказывалъ). А буде кто безъ тебя ко мѣ при-
дѣтъ и станетъ меня спрашивать: «зачѣмъ-де ты
стоншь такъ, добрый молодецъ, ясныя твои очи
завязаны?»

Мельникъ. Ни съ кѣмъ ни словечка; а ворчи,
коли хочешь, про себя.

Филимонъ. А итсю спѣть въ потребу ли будеть?

Мельникъ. Всполошшь всѣхъ: не надо.

Филимонъ (про себя). Эдакая причина!

Мельникъ. Стой же плотно.

Филимонъ. Инь добро быть такъ.

(Мельникъ, отходъ отъ Филимона, примѣчаетъ
его движенія, а онъ покушается глаза немного
открыть. Мельникъ, воротаясь, подходитъ, краду-
чись, и говоритъ сл сердцемъ.)

Мельникъ. Тью! Тью! Што ты это чудес-
ншь? Эдакой рахманый! Вѣдь испужашься...
(Взялъ ею за руку.) Поди за мною! Стой, ухватились
вотъ за это дерево! (Очерчиваетъ ею меломъ.)
Ну, стой-же, слышь ли ты, плотно! Не трошься и
за черту ни многоа, а то быть худу. (Отходитъ.)

ЯВЛЕНІЕ ПП.

Филимонъ (одинъ).
(Онъ, приклоня голову въ ту сторону, куда Мель-
никъ ушлѣлъ, слушаетъ.)

Слышится, колдунъ ушлѣлъ! Такъ, ушлѣхъ теперь!
Што-то онъ мѣ скажешь? Ну, да што ни будетъ,
то будетъ! (Открываетъ немного глаза.) Да... нѣтъ...
Ушь меня, ничего не видя, отъ страху какъ будто

38

А. О. АБЛЕСИМОВЪ.

морозъ по кожѣ подираетъ. Што жь мнѣ дѣлать? Ничего иного, какъ орать что есть мочи «нѣт!» Стану курвыкать помаленьку, только штобъ не такъ страшно-то мнѣ было.

Не тронемся, не ворохнемся,

Не кликнемся, не аукнемся!

Спюо цѣсню; да какую жь я спюю?

А! любыму свою.

(Музика начинаетъ, а въ это время какъ Филимонъ готовится пьть.)

### ЯВЛЕНІЕ IV.

Мельникъ и прежній.

(Мельникъ выноситъ жернова и ставить ихъ у мельчины.)

Филимонъ (продолжаетъ пьть на голосъ: «Какъ ходилъ гулять молодчикъ»).

Вотъ свою какую цѣсню:

Ходили молодецъ на Прѣсню,

Подъ вечерокъ,

Путь недалекъ.

Ходилъ молодецъ на Прѣсню

Изъ Сесвянскаго села

Подъ вечерокъ,

Путь недалекъ.

Изъ Сесвянскаго села.

Красна дѣвка тамъ жила,

Дѣвка душа,

Тамъ хороша.

Красна дѣвка тамъ жила,

Молодца съ ума свела.

(Мельникъ вертитъ жерновомъ и симъ дѣлаетъ шумъ; а Филимонъ, продолжая пьть, пугается.)

Дѣвка... ду...ша...

(Оканчиваетъ дикимъ голосомъ.)

Мельникъ. Разступись вода! Растворись мельвида! Явьись ко мнѣ сѣдой демонъ!

(Вертитъ о пять жерновомъ и производитъ шумъ.)

Филимонъ (дрожить). Чуръ меня! чуръ меня! Съ нами невидимая сила!

Мельникъ (подбывая къ Филимону). Ухватись, ухватись за дерево плотнѣе.

Филимонъ (хватается за дерево и самъ дрожитъ).

Мельникъ (обходя его кругомъ). Будутъ кони? будутъ кони? Таки бучутъ? (Сиповатымъ голосомъ.) Нѣтъ, не будутъ! (Обходитъ дружой разъ.) Придутъ кони? таки придутъ ли кони? (Также сиповато.) Нѣтъ, не придутъ! Што за дьявольшина! (Обходитъ третій разъ.) Найдутся ли кони? да

найдутся ли кони? (Притворнымъ голосомъ съ сердцемъ.) Хоть найдутся, да не скоро! (Своимъ голосомъ.) Исчезни жь, окальный! (Самъ подбываетъ опять къ жернову и вертитъ его; потомъ, подошедъ къ Филимону.) Теперь поди сюда, развязи глаза и не бойся ничего.

Филимонъ (развязавъ глаза). У! (Дрожа поетъ.)

О, ты дѣдушка Ααдей!

И ты сильный ворожища!

Ты могучій чародѣй!

Мельникъ.

Кабы ковшъ теперь пивища,

Я въ него бы погладѣлъ,

То надѣлалъ бы ужь дѣлъ.

Филимонъ.

Ты намъ, дѣдушка, помога,

У кого кручины много.

Мельникъ (особо).

Я тѣмъ, дѣтушки, помога,

У кого есть денегъ много.

Ова.

Фил. Ты намъ, дѣдушка, } помога.

Мел. Я вамъ, дѣтушки,

Фил. } У кого } кручины } много.

Мел. }

Филимонъ. Итакъ, дѣдушка, пропали мои кони?

Мельникъ (поетъ).

Я вамъ, дѣтушки, помога,

У кого есть денегъ много.

Филимонъ. Што жь ты мнѣ скажешь?

Мельникъ (еще поетъ).

Я вамъ, дѣтушки, помога,

У кого есть денегъ много.

Филимонъ. Да вотъ, пожалуй, я и ещё дамъ тебя денегъ, только отгадай мнѣ. (Даетъ ему денегъ.)

Мельникъ (заикаясь). А! А кармливалъ ты ихъ освомъ?

Филимонъ. О, нѣтъ, онъ съ роду зерна не видали.

Мельникъ. Ну, такъ вѣкъ не найдутся.

Филимонъ. Эдакое моё горе!

Мельникъ. Постой ещё. Подай-ка мнѣ свою руку! (Филимонъ кажетъ руку, а мельникъ водить на ладони пальцемъ.) Такъ, въ твоей рукѣ ихъ нѣту; только корысть будетъ, лихихъ людей переможешь; а на сердцѣ кручина пала...

Филимонъ (особливо). Какъ сказали объ нѣмъ, такъ и подлинно, што онъ всё подноготное узнаётъ!

И. И. ХЕМНИЦЕРЪ.

39

Мельникъ. Погляди-ка сюда прямоенько! Што-
то есть у тебя на мысли?

Филимонъ. Охъ, старинушка, есть, да боюсь
молить!

Мельникъ. Не бось, не бось, повѣдай мнѣ
свою крѣпкую думу: авось-либо въ чёмъ и посо-
бить можно.

Филимонъ. Нѣть, дѣдушка, кажется несбы-
точное дѣло, и статца-то этому пе можно.

Мельникъ. Не болтай пустова.

Филимонъ

(на голосъ: «Западала путь-дороженка моя».)

Я повѣдаю тоску печаль ему,
Отъ чего такъ больно сердцу моему;
Вѣдь онъ сильный ворожинце
И мнѣ сталъ быть дружище:
Такъ я думушку свою
Передъ нимъ не потаю.

Мельникъ. Не утай, не утай ничего; а мы по-
смотримъ, какъ пособить будетъ можно.

Филимонъ. Ну, вънъ быть такъ, правду молить.
Я прибрёлъ-было къarbъ крчину свою размыкатъ;
придумай, пригадай мнѣ. Я задумалъ, добрый мол-
лодецъ, жениться — п пришла мнѣ одна красная
дѣвица по обычью; да вотъ бѣда моя: отецъ п
мать ея другъ съ другомъ не согласны. Старухъ
какъ-то изстари случилось быть дворянскаго от-
родья, а видана въ крестыяство по неволѣ; ста-
рикъ-атъ вѣдь и хочется дочку выдать за дѣтину-
хайбопашца, старуха-хлопотучья за дворянскаго
сыночка. И за то-то мужъ съ женою и хлопочутъ.

Мельникъ. О! о! это плёвое дѣло. Я смекнулъ
какъ быть этому: дѣвка будетъ наша. Что за работу?

Филимонъ. Четверть доброй ржи старинушкъ
челомъ бью.

Мельникъ. Ну-тка по рукамъ — ладно.

(Поетъ на голосъ: «Вы, рhyенъки, рhyенъки».)

Не крчинься молодецъ!
Горю сдѣлаемъ конец:
Назову тебя я братомъ
И пойду къ невѣстѣ сватомъ.
Ты объ этомъ не тужи,
Припасай ялѣть четверть ржи.

Филимонъ.

О томъ, дѣдушка, ни слова:
Будетъ рожьarbъ готова.
О дарахъ ти не тужи,
Дѣломъ самъ лишь не держи.

Мельникъ.

Яarbъ жену добуду,
Иль я мельникъ въ вѣкъ не буду!

Филимонъ.

Чудеса ты всё творишь:
Какъ рублёмъ меня даришь.

Мельникъ.

Мы пойдёмъ приготовляться,
Какъ съ невѣстой повидаться.

Филпмопъ.

Пойдёмъ къ дѣлу поспѣвать.

Мельникъ.

Пойдёмъ свадьбу затѣвать.

Ова.

А чтобъ быть намъ посмѣл'я
И придтить повесел'я,
Такъ зайдёмъ мы въ кабачёкъ,
Тянемъ тамъ винца крючёкъ.

И. И. ХЕМНИЦЕРЪ.

Иванъ Ивановичъ Хемницеръ, знаменитый
изъ русскихъ баснописцевъ прошлаго вѣка, родил-
ся 5-го япваря 1745 года, въ Евтовацкъ, Астра-
ханской губерніи, основанномъ только за три года
предъ тѣмъ, въ 140 верстахъ отъ Астрахана. За-
мѣчая ил' ребёнкъ большую любознательность, при
тихомъ и меланхолическомъ правѣ, отецъ райо
сталъ его знакомить съ азбукоко, а потомъ съ язы-
ками въменцкимъ и латинскимъ, а также и съ пер-
выми правилами ариометики. За тѣмъ мальчика
отдали въ ученье къ настору Нейбауеру, у кото-
раго молодой Хемницеръ оказалъ большие успѣхи
и на шестомъ году уже былъ переведёнъ въ син-
таксический классъ. Что же касается русскаго язы-
ка и математики, то оба этих предмета препода-
валъ ему знакомый инженерный офцеръ. Въ 1755
году семейство Хемницера перебхало въ Петер-
бургъ, гдѣ, годъ спустя, отецъ помѣстилъ его къ
учителю латинскаго языка при медицинскомъ учи-
лищѣ, основанномъ Петромъ Великимъ и послужив-
шими, впослѣдствій, разсадникомъ для учрежден-
наго Екатериной II медико-хирургического писти-
тута. За тѣмъ, 27-го юня 1757 года, Хемницеръ,
которому не было ещё тринадцати лѣть, вопреки
желанію отца, поступилъ рядовымъ въ Нотебург-
скій пѣхотный полкъ, съ которымъ сдѣлалъ всю
кампанію 1759 года, упорно длившейся тогда вой-
ны съ пруссками, получившей впослѣдствін гром-
кое названіе семилѣтней, въ продолжевій которой
былъ произведѣнъ въ сержанты и, наконецъ, въ
рапорщики, а незадолго до восшествія на пре-
столъ Екатерины II назначенъ адъютантомъ къ

40

И. И. ХЕМНИЦЕРЪ.

генералу Остерману. Прослуживъ двѣ падцать лѣ тъ въ военной службѣ, Хемницеръ вышелъ въ отставку, и около 1770 года мы уже видимъ его на службѣ при Горномъ училщѣ. Это новое мѣсто Хемницеръ получилъ по ходатайству своего друга, Н. А. Львова, извѣстнаго въ то время литератора и родственника М. Θ. Соймонова, тогдашнаго главнаго начальника горнаго управленія въ Россіи. Благодаря предательству Львова, Хемницеръ нашолъ въ Соймоновѣ добраго начальника и покровителя, сдѣлался у него домашнимъ человѣкомъ, а въ 1776 году совершилъ съ нимъ поѣздку за границу, продолжавшую болѣе года.

Первымъ напечатаннымъ стихотвореніемъ Хемницера — была весьма плохая ода: «На взлѣтъ кривости Журна», появившалась въ 1770 году въ одномъ изъ тогдашнихъ журналовъ. Не смотри на всю свою незначительность, ода эта послужила поводомъ къ знакомству его съ Львовымъ, которое вскорѣ превратилось въ самую горячую дружбу. Въ 1774 году Хемницеръ напечаталъ свой стихотворный переводъ геронды Дора: «Исьмо Барнавель къ Труману изъ темницы», и посвятилъ этотъ трудъ Львону, называя его «любезнымъ другомъ». По возвращеніи изъ заграничного путешествія, Хемницеръ во многомъ измѣнился: началъ пудриться и обращать большое вниманіе на свою одежду, хлопоча о томъ, чтобы она соответствовала модѣ; утра проводилъ на службѣ, вечера — въ обществѣ; всё же остальное время посвящалъ литературѣ, руководствуясь совѣтами Державнина, благодаря которымъ онъ вскорѣ вступилъ на путъ самостоятельнаго труда. Вирочемъ, запятія поэзіей не мѣшали его ученымъ занатіямъ по части горнаго дѣла. Въ 1778 году онъ напечаталъ свой переводъ сочиненія академика Лемана, подъ заглавіемъ: «Кобальтословіе, и.п. описаніе красильнаго кобальта», а въ слѣдующихъ годахъ появилось въ печати нѣколько переводныхъ сочиненій, также по части металлургіи, просмотрѣнныхъ и исправленныхъ Хемницеромъ, носившимъ уже въ это время званіе оберъбергмейстера.

Первое собраніе басенъ Хемницера, подъ заглавіемъ «Васни и сказки Н. №», безъ означенія года изданія, вышло въ 1779 года въ Петербургъ; но современники, не смотри на очевидныя достоинства, заключавшіяся въ пѣлхъ, не обратили вниманія на произведения непозвѣстнаго сочинителя и продолжали восхищаться притчами Сумарокова, считавшимися въ то время образцовыми. Прошло сто лѣтъ — и взгляды совершенно измѣнились: ба-

сни Хемницера до-сихъ-поръ не утратили своего достоинства и составляютъ принадлежность всякой «Христоматіи», тогда-какъ причтей Сумарокова никто уже не считаетъ.

Между-тѣмъ въ горномъ вѣдомствѣ произошли перемѣвы, вслѣдствѣ которыхъ Соймоновъ отказался отъ занимаемой имъ должности. Хемницеръ, не желательный продолжаты службу подъ начальствомъ другого директора, послѣдовалъ его примѣру — и въ 1781 году былъ уволенъ отъ службы съ чиномъ коллежскаго совѣтника. Но не имѣя никакого состоянія, онъ вынуждепъ былъ въ скоромъ времени искать новой службы. Благодаря ходатайству Львова, графъ Безбородо обѣщалъ пристроить Хемницера — и действительно въ скоромъ временном онъ былъ назначентъ генеральнымъ консуломъ въ Смирну. Грустно простился Хемницеръ съ друзьямъ и отечествомъ, какъ-будто предчувствую, что ему не вернуться и не свидѣться съ нимъ — и въ юнѣ 1782 года выѣхалъ изъ Петербурга. Перемѣна климата и совершенное одиночество сильно подѣйствовали на здоровье и воображеніе хилаго и первнаго поэта: онъ сталъ тосковать; душевныя страданья довершили разстройство физическихъ силъ, и 20-го марта 1784 года — Хемницера не стало. Тѣло Хемницера было привезено въ Россію и похоронено въ Николаевѣ. На пылѣ, покрывающей могилу поэта, высѣчены слѣдующіе два стиха, сочиненные самимъ покойнымъ поетомъ:

> Жилъ честно, цѣлый вѣкъ трудился

> И умеръ голъ, какъ голъ родился.

Главное достоинство басенъ Хемницера — прозвота и естественность разказа. Не надо забывать, что у нашего басонисца не было другого предшественника, комрѣ Сумарокова, и что онъ выступилъ на литературное поприще за цѣлое десятилетіе до извѣстности Карамзина и когда ещё не было ни «Душеньки» Богдановича, ни «Недоросля» Фонвизина. Также не должно упрекать его въ недостаткахъ стиха въ бѣдности рилемъ: довольно того, что онъ побѣдилъ трудности языка и выработалъ такой слогъ, какого не имѣлъ ни одинъ современный ему писатель пѣ который до-сихъ-поръ, по прошествіи почти ста лѣтъ, поражаетъ насъ свою правильностью и благогозвучностью. Наконецъ, самый стихъ Хемницера, не смотря на свои паглагольныя рилемы, укладывается у него неприпуждённо, не подвергаясь искусственной перестановѣклъ словъ.

Второе изданіе басенъ Хемницера вышло также въ Петербургъ, въ 1782 году, пезадолго до отѣз-

И. И. ХЕМНИЦЕРЪ.

41

да автора въ Смирну. Третъе изданіе, подъ загла-
виемъ: «Басни и сказки И. И. Хемпцера», вышло
въ 1799 году въ Петербургъ же. Напечатанное по
распоряженію его друга Львова, оно поліѣе предъ-
идущихъ и украшено виньетками, работы Оленина,
и силуэтомъ автора. Въ нынѣшнемъ столѣтіи, осо-
бенно въ тридцатныхъ и сороковыхъ годахъ, издза-
нія басенъ Хемницера быстро слѣдовали одно за
другимъ, и въ настоящее время ихъ насчитываетъ
ся до пятнадцати. Цифра эта краснорѣчѣе все-
возможныхъ рекламъ и рецензій выражаетъ то зна-
чение, какимъ уважаемое племъ Хемницера до пынѣ
продолжаетъ пользоваться, какъ въ исторіи рус-
ской антературы, такъ и въ кругу русской читаю-
щей публики.

I.

МЕТАФИЗИКЪ.

Отецъ одинъ слыхалъ,
Что зá море дѣтей учиться посылаютъ
И что того, кто зá моремъ бывалъ,
Отъ небывалато и съ вида отпічаютъ.
Такъ, чтобъ отъ прочихъ не отстать,
Отецъ немедленно рѣшился
Дѣтну за море поsitать,
Чтобъ доброму онъ тамъ понаучился.
Но сынъ глупѣе воротился:
Попался нá руки онъ школьнымъ тѣмъ вралямъ,
Которые съ ума не разъ людей сводили,
Неястолкуемымъ давая толкъ вещамъ;
И малаго не научилъ,
А вá вѣкъ дуракомъ пустили.

Бывало, съ глупости онъ пón-просту болталъ,
Тенерь всё свысока безъ толку толковалъ.
Бывало, глупые его не понимали,
А нынѣ разумѣть и умные не стали.
Домъ, городъ и весь свѣтъ враньёмъ его скучалъ.
Въ метафизическомъ бѣснулась размышлены
О заданномъ одномъ старинномъ предложены
«Сыскать начало всѣхъ началъ»,
Когда за облака онъ думой возносился,
Дорогой шедши, остался
И въ ровъ попалъ.
Отецъ, который съ нимъ случился,
Скорѣе бросился верёвку принести —
Премудрость изо рва на свѣтъ произвести.
А думный между-тѣмъ дѣтина,
Въ той ямѣ сидя, разсуждалъ:
«Какая быть могла причина,

Что остался я и въ этотъ ровъ попалъ?
Причина, кажется, тому землетрясенье;
А въ яму скорое стремление —
Центральное влечение,
Воздушное давление...
Отецъ съ верёвкой прибѣжалъ:
«Вотъ — говорить — тебя верёвка: ухватився!
Я поташу тебя, держися!»
—«Нѣтъ, ноги тащить! скажи мнѣ напередъ»,
Понёсъ студентъ обычный бредъ:
«Верёвка вещь какая?»
Отецъ его былъ не учонъ,
Но разсудителенъ, умёнъ.
Вопросъ учовый оставляя:
«Верёвка вещь — ему отвѣтствовалъ — такал,
Чтобъ ею вытащить, кто въ яму попадётъ».
— «На это-бъ выдумать орудуе другое»,
Учоный всё своё несётъ:
«А это что такое —
Верёвка?... верье простое!»

«Да время надобно!» отецъ ему на тó:
«А это хоть не ново,
Да, благо, ужъ готово.»
— «А время что?...»
— «А время вещь такая,
Которую съ глупцомъ не стану я терять.
Сиди», сказалъ отецъ, «пока приду опять».

Что, если бы вралей и остальныхъ собрать
И въ яму къ этому въ товарищи постать?
Да яма надобна большая!

II.

БОГАЧЬ И БЪДНЯКЪ.

Сей съѣть таковъ, что кто богать,
Тотъ каждому и другъ и братъ;
Хоть не имъй заслугъ, ни чпна,
Хоть родомъ будь изъ конюховъ
И кто бы нí былъ ты таковъ —
Дѣтина будешь, какъ дѣтина.
А бѣдный будь хоть изъ князей,
Хоть разумъ ангельскій имъй
И всѣ достоинства достойнѣйшихъ людей,
Того почтенья не должна-
Какое ото всѣхъ богатымъ отдаётся.

Бѣднякъ въ какой-то домъ пришелъ.
Онъ знанье, умъ и чинъ съ заслугами имѣлъ;
Но бѣдняка никто не только-что не встрѣтилъ,

42

И. Й. ХЕМНИЦЕРЪ.

Никто и не примѣтилъ,
Иль, можетъ-быть, никто примѣтить не хотѣлъ.
Бѣднякъ вашъ то къ тому, то къ этому подходитъ,
Со всѣми разговоръ и такъ и сякъ заводитъ,
Но каждый бѣдняку въ отвѣтъ
Короткое иль «да» иль «нѣтъ».

Привѣстствія ни въ комъ бѣднякъ вашъ не находитъ:
Съ учтивствомъ подойдётъ, а съ горестью отходитъ.

Потомъ
За бѣднякомъ
Богачъ прижвалъ въ тотъ же домъ.
Хотя заслугой, ни умомъ,
Нп чиномъ онъ не отлчался,
Но только въ двери показался —
Сказать нельзя какой приёмъ!
Всѣ встали передъ богачёмъ,
Всякъ богача съ почтеніемъ встрѣчаетъ,
Всякъ стуль и мѣсто уступаетъ,
И подъ руки его берутъ,

То тутъ,
То тамъ его сажаютъ,
Поклоны чуть ему земные не кладутъ
И мѣры нѣтъ какъ величаютъ.
Бѣднякъ, людей увидя лесть,
Къ богатому неправу честь,
Къ себѣ неправое презрѣнѣе,
Вступилъ о томъ съ своимъ сосѣдомъ въ разсуждение.

«Зачѣмъ», онъ говоритъ ему:
«Достоинствамъ, уму
Богатство свѣтъ предочитаетъ?»
— «Легко, мой другъ, понять:
Достоинства нельзя запять,
А девьи всякій занимаетъ.»

### III.

### ДВА СОСЬДА.

Худой миръ лучше доброй ссоры,
Пословица старинна говоритъ;
И каждый день намъ тоже примѣрами твердить,
Какъ можно, не вплетаться въ споры;
А если и дойдётъ нечаянно до нихъ,
Не допуская вдаль, прервать сначала ихъ,
И лучше до суда хотѣи ни съ чѣмъ мириться,
Чѣмъ дѣло выпиграть и вовсе просудиться,
Иль споря о грошѣ, всѣмъ домомъ разориться.

На дворъ чужой свинья къ сосѣду забрела,
А со двора потомъ и въ садъ его зашла

И тамъ бѣдъ пропасть накутила:
Гряду изрыла.
Встревожился весь домъ —
И въ домъ бѣганье, содомъ:
«Собакъ, собакъ сюда!» домашніе кричали.
Изъ избъ всѣ люди побѣжали
И пу свинью травить,
Швырлять въ неё, гонять и бить:
Со всѣхъ сторонъ на свинью нанустили,
Полѣнями её, метлами, кочергой,
Тотъ шапкою швыркомъ, другой её ногой
(Обычай на Руси такой).
Тутъ лай собакъ и визгъ свиной,
П крикъ людей, п стукъ побой
Такую кашу заварил,
Чтобъ и хозяинъ самъ бѣжалъ съ двора долой;
И люди травлю тѣмъ рѣшшили,
Что наконецъ свинью убили
(Охотники тѣ люды были).
Сосѣди въ тяжбу межь собой:

Непримиримая между сосѣдовъ злоба;
Огнёмъ другъ нӑ друга сосѣдні дышать оба:
Тотъ проситъ на того за садъ изрытый свой,
Другой же, что свинью его въ нёмъ затравили;

И первый говорилъ:
«Я живъ быть не хочу, чтобъ ты не заплатилъ,
Что у меня ты садъ изрылъ.»

Другой же говорилъ:
«Я живъ быть не хочу, чтобъ ты не заплатилъ,
Что у меня свинью мою ты затравилъ.»
Хоть виноваты оба были,
Но кстати-ль, чтобъ они другъ другу уступил?

Нѣтъ, мысль ихъ не туда:
Во чтобъ ни стало имъ, хотятъ искать суда.
И подавно, суда искали,

Пока всѣ животы судьямъ перетаскали:
Не стало ни кола у йстцевъ, ни двора.

Тогда судьи имъ говорилъ:
«Мы дѣло ваше ужь рѣшили;
Для пользы вашей и добра
Мириться вамъ пора.»

### IV.

### ДРУЗЬЯ.

Давно я зналъ и вновь опять я научился,
Чтобъ другомъ ни кого, не испытавъ, не звать.

Случалось мужику черезъ лёдъ переѣзжать —
И возь его сквозь лёдъ, къ несчастью, провалился.

144

А. И. ТУРГЕНЕВЬ.

бы не ней ушоль. Но изъ отличныхъ людей Прос видѣніе сохранить тѣлько нужное число для его благотворныхъ видовъ: остальные гибнутъ рано — и старшій Тургеневъ не долго оставался въ свѣтѣ»,

Скочавшись всего двадцати лѣтъ, Тургеневъ написалъ не много. Лучшее его стихотвореніе «Элегія», помѣщённое въ нашемъ издаваніи, было навечатало въ «Пантеонъ Русской Поэзіи» (1815 г., ч. 4-я).

ЭЛЕГІЯ.

Угрюмой осени мертвящая рука

Уныніе и мракъ повсюду разливается;

Холодный, бурый вѣтръ поля опустошаетъ

И грозно пѣчитается ревущая рѣка.

Гдѣ тѣви мирныя доселѣ простиралась,

Безпечной радости гдѣ пѣсни раздавались —

Поблѣкшіе лѣса въ безмолвінѣ стоятъ,

Туманы стелются надъ доломъ, надъ холмами.

Гдѣ сосны древнія задумчиво шумять

Усопшихъ поселянъ надъ мирными гробами,

Гдѣ всё во кругъ меня глубокій сонъ тягчить,

Лішь колоколъ ночной одинъ вдали звучитъ,

И медленныхъ часовъ, при томномъ удареньи,

Въ пустыхъ развалинахъ я слышу стонъ глухой —

На камнѣ гробовомъ печальный, тпхій геній

Сидить въ молчаніи, съ поникшею главой.

Его прискорбная улыбка мнѣ вѣщаетъ:

«Смотри, какъ грозная, безжалостная смерть

Всѣ ваши радости на-вѣкъ поглощаетъ!

Всѣ жило, всѣ цвѣло, чтобъ послѣ умереть!»

О тѣ, кого ещё надежда обольщаетъ —

Бѣги, бѣги спехъ мѣсть, счастливый человѣкъ!

Но вы, несчастные, гонимые судьбою —

Вы, кои въ мірѣ сёмъ простирлись на-вѣкъ

Блаженства съ милою, прелестною мечтою,

Въ чѣпхъ горестныхъ сердцахъ умолкъ веселья гласъ,

Приди: здѣсь ещё блаженство есть для васъ!

Съ любезною на-вѣкъ иль съ другомъ разлученный,

Приди сюда о нихъ въ свободѣ размышлять!

И въ самыхъ горестяхъ насъ можетъ утѣшать

Воспоминаніе минувшихъ днейъ

Ахъ, только имъ однимъ страдалецъ и живѣтъ!

Пускай счастливца міръ къ веселію зовѣтъ;

Но тѣ, во цвѣтѣ лѣтъ сраженная судьбою,

Приди, приди сюда бесѣдовать съ тоскою!

Ни юность, для другихъ заря прекрасныхъ дней,

Ни прелести ума, ни рай души твоей,

Которой всё вокругъ тебя счастливо было,

Ничто, ничто судьбы жестокой не смягчило.

Какъ-будто въ сладкомъ снѣ узнала счастье ты;

Проснулась — и ужъ пѣтъ пѣнительной мечты.

Напрасно въ слѣдъ за ней душа твоя стремится,

Напрасно хочешь ты опять заснуть, мечтать:

Ахъ! тотъ, кого бъ ещё хотѣла ты прижать

Къ изпосшей груди — плачъ: ужъ онъ не возвратился

Во вѣкъ! Здѣсь будешь ты оплакивать его,

Всѣхъ въ жизни радостей на-вѣки съ нимъ лишенна;

Здѣсь бурной осенью природа обнаженна

Раздѣлить съ нѣжностью грусть сердца твоего.

Печальный мракъ ея съ душой твоей сходнѣе:

Тебъ ли радости въ мірскомъ шуму найти?

Одинъ увядшій листъ несчастному мняѣе,

Чѣмъ всё блестящіе весеннѣе цвѣты.

П горесть сиденѣе въ объятіяхъ свободы!

Здѣсь съ нимъ тебя ничто, ничто не раздѣлить:

Здѣсь всё тѣбъ о нёмъ липь будетъ говорить.

Съ улыбкой томною отцѣтшія природы

Его послѣднюю улыбку вспомнишь ты;

А тамъ, узрѣвъ цвѣтовъ печальныее слѣды,

Ты скажешь: «гдѣ они? здѣсь только прахъ ихъ тѣеть,

И скоро бурный вихрь и самый прахъ развѣетъ!»

И время быстрое блаженства твоего,

И тѣнь священная, и образъ вѣчно милой

Воскреснутъ, оживутъ въ душѣ твоей унылой.

Ты вспомнишь, какъ сама цвѣла въ глазахъ его;

Какъ нѣжная рука тебя образовалась

И прелестью добра тебя къ добру влекла;

Какъ ты всѣ радости въ его любви вмѣщала

И радостейныхъ постигнуть не могла;

Какъ раемъ для тебя казалась вся вселенна.

Но живень обманъ; а тѣ, минутой обольщена,

Хотѣла вѣчно жить для счастья, для него;

Хотѣла — громъ гремитъ: ты виднѣшъ гробъ его!

Что счастье? — быстрый лучъ сквозь мрачныхъ тучъ осеннихъ:

Блеснѣть — и только лишь несчастный въ восхищеньи

Къ нему объятія и взоры устремить —

Уже сокрылось всѣ, чѣмъ бѣдный веселился:

Отрадный лучъ печезъ и мракъ надъ нимъ сгустился

И онъ — обманутый, растерзанный — стонтъ

И небо горестной слезою укоряется.

Такъ, счастья въ мірѣ пѣтъ, п кто живѣтъ — стра-dаетъ.

Напрасно хочешь ты, о добрый другъ людей,

Найти спокойствѣе вутри души твоей;

Напрасно будешь ты сей мыслью веселиться,

Что съ мирной совѣстью твоей духъ не возмутится.

Пусть съ доброю душой для счастья ты рождёнъ,

В. А. ЖУКОВСКИЙ.

145

Но был несчастными от всюду окружонъ,
Но бѣдствій ближняя со всѣхъ сторонъ свидѣ-
тель —

Не будетъ для тебя баженствомъ добродѣтель.
Какъ часто доброму отрада линь въ слезахъ,
Спокойствіе въ землѣ, а счастье въ небесахъ!
Не вѣчно — и тебя не вѣчно здѣсь томиться!
Утѣшься и туда твой взоръ да устремится,
Гдѣ твой смущенный духъ найдешь себѣ локой —
И позабудешь всё, чѣмъ онъ терзался прежде,
Гдѣ вѣра не нужна, гдѣ мѣста нѣтъ надеждѣ,
Гдѣ царство вѣчное одной любви святой.

В. А. ЖУКОВСКИЙ.

Васильй Андреевичъ Жуковскій, сын богатаго
тульскаго помѣщика Аеванасія Ивановича Бунна
и плѣнной турчанки Сальхи, названной при кре-
реніи Еппзаветой Дементьевной, родился 29-го
января 1783 года, Тульской губерніи, Бѣлѣвскаго
уѣзда — въ селѣ Мпшенскомъ, принадлежав-
шемъ его отпу. Проживавшій у Бунна мелкопо-
мѣстный бѣлорусскій дворянинъ, Андрей Григорье-
вичъ Жуковскій, провѣдавъ о рождениі ребенка,
вызвался его усилить, всѣдѣствіе чего ново-
рожденный и получилъ при крещеніп имя Василья
Андреевича Жуковскаго. Марья Григорьевна Бу-
нина, жена Аеванасія Ивановича, женщина весьма
набожная и добкая, вскорѣ не только примири-
лась съ своимъ новымъ положеніемъ, но даже
приняла маленькаго Жуковскаго въ свою семью
и впослѣдствій, когда мужъ былъ уже въ могилѣ,
смотрѣла на него, какъ на собственнаго сына.
Первымъ наставникомъ Жуковскаго былъ какой-то
гугвернѣръ изъ нѣщевѣ, по имени Акимъ Ивано-
вичѣ, большой охотникъ до кузнечиковъ, но пло-
хой педагогъ. Затѣмъ, семейство Буппныхъ пере-
ѣхало въ Тулу, къ В. А. Юшковой, дочерні по-
койного А. И. Бунна и крестной матери Жуков-
скаго, который, вскорѣ по прибытии въ городъ,
былъ отданъ въ частный пансіонъ Роде, а по за-
крытиі заведенія, сталъ пользоваться уроками жив-
шихъ въ домѣ Юшковыхъ гугернантии и учителя,
которымъ обязанъ первыми свѣдѣніями въ язы-
кахъ русскомъ, французскомъ и нѣмцкомъ. Когда
Жуковскому исполнилось девять лѣтъ, его, по со-
совѣту Еоefилакта Гавриловича Покровскаго, со-
вмѣщавшаго въ себѣ громкій титуль доктора фило-
софіи и русскаго писателя съ скромнымъ званиемъ
уѣзднаго учителя, отдали въ Тульское народное

училще. Но избѣженный домашнимъ воспитаніемъ
и постояннымъ обществомъ дѣвочекъ, своихъ со-
ученицъ, Жуковскій далеко не оправдалъ надеждъ
«пустынника горы Алаунской», какъ любилъ на-
зывать себя Покровскій, въ подражаніе господину
Вольтеру. Суровый менторъ скоро замѣтилъ невни-
маніе ребенка къ математическимъ урокамъ — и
отнесся къ этому невниманію очень круто; но ко-
гда всѣ репрессивныя мѣры и жалобы не произ-
вели желаемаго дѣствіяна будущаго поэта, По-
кровскій объявилъ Юшковой, что если мальчика
не возьмутъ немедленно изъ училща, то онъ бу-
детъ исключѣнъ за неспособность. Впрочемъ, въ
приговорѣ Покровскаго не заключается ничего
необыкновеннаго. Покровскій и Жуковскій — были
дѣ крайности, которые никогда сойтись не могли.
Покровскій былъ челоѣкъ положительный; тогда-
какъ отличительною чертою Жуковскаго, даже въ
дѣствѣ, была какая-то мечтательность: природа
вдохнула въ него романтическуюстроенность —
и онъ оставался ей вѣренъ до гроба. Ясно, что та-
кой настивникъ, какъ «пустынникъ горы Ала-
унской», не могъ сойтись съ такимъ ученикомъ,
какъ Жуковскій. Повидимому, старому педанту бы-
ло просто досадно, что мальчикъ сочинялъ стихи,
которыми восхищались всѣ его товарищи, и пи-
салъ для домашняго обхода драмы и тратедіи,
вмѣсто того, чтобы рѣшать математическія задачи.
Дѣлать было печече! Жуковскаго взяли изъ училща
и овъ сталъ продолжать рости и учтѣлся въ домѣ
Юшковой, окружонный цѣлымъ poemъ дѣвицъ и
дѣвочекъ, на потѣху которыхъ сталъ сочинять дра-
матическія сцены и кончилъ тѣмъ, что на двѣна-
дцатомъ году написалъ двѣ драмы: «Камплль или
освобождённый Римъ» и «Павелъ и Виргнія». Въ
первой изъ этихъ драмъ Жуковскій занималъ глав-
ную роль, и, по свидѣтельству очевидцевъ, былъ
очень величественъ въ финалѣ пьесы, при появлѣ-
нии на сценѣ раненой и растрепаatinой Олимпіи,
когда, въ отвѣтъ на слова ея: «Познай во мгнѣ
Олимпію, арденскую царицу, принесшую жизнь въ
жертву Риму» — восклицалъ: «О, Боже! Олимпія,
что сдѣлала ты!» на чтѣ Олимпія, въ свою очередь,
пропизноспила: «За Римъ вкусила смерть!» — и вслѣдъ
затѣмъ падала и умрала при громкихъ рукоплес-
каніяхъ невязкательной публики. Наконецъ, въ
анварѣ 1796 года, М. Г. Бунна отвезла Жуков-
скаго въ Москву и опредѣлила его въ благород-
ный пансіонъ при Московскомъ университетѣ, со-
стоявшій цодѣ ближайшимъ завѣдываніемъ извѣст-
ного Прокоповича-Антонскаго. Облечённый въ уни-

10

146

В. А. ЖУКОВСКИЙ.

верситетскую форму — красный суконный мундиръ, съ золотымъ шитьемъ вдоль петлицъ на груди и бархатнымъ голубымъ воротникомъ—четырнадцатилѣтній поэтъ очутился въ кругу новыхъ товарищей, замѣнившихъ прежнихъ дѣвочекъ, среди которыхъ онъ до того времени росъ, и слѣ. того же дня сталъ слушать лекціи слишкомъ двадцати наукъ и пяти языковъ, заниматься музикой, рисованьемъ, танцами, фехтованьемъ, верховой ђздой, оружейными приёмами и маршировкой. Счастливый случай далъ Жуковскому въ товарищѣ братьевъ Тургеневыхъ, Дашкова и нѣкоторыхъ другихъ, чьи имена пріобрѣли впослѣдствіи початную извѣстность. Благодаря этой новой средѣ, способности Жуковскаго стали быстро развиваться и принимать определенное направленіе, уже давно таньшееся въ его нѣжномъ сердцѣ, но не находившее до сихъ поръ исхода. Доказательствомъ сказанного можетъ служить цѣлый рядъ мелкихъ стихотвореній и произанческихъ статей, напечатанныхъ Жуковскимъ въ разныхъ повременныхъ изданіяхъ того времени. Первыми, явившимися въ свѣтѣ, прописьвенимыми Жуковскаго были: ирозанчская статья «Мысли при гробѣ» и стихотвореніе «Майское утро», напечатання въ 14-й части «Пріятнаго и Полезнаго Препровожденія Времени» на 1797 годъ. Замѣчательно, что въ обѣхъ пьесахъ кладбище, могилы и другія принадлежности смерти и тѣльня играютъ такую же видную роль, какъ и въ большой части его произведеній болѣе зрѣлой эпохи. Въ 1799 году Жуковскій основалъ въ пансіонѣ литературное общество, подъ названіемъ «Собраніе воспитанниковъ университетскаго благороднаго пансіона», произнесъ при открытиі его рѣчѣ и былъ выбранъ единолічно его предсѣдателемъ. Во;е, во время своего пребыванія въ университетскомъ пансіонѣ, Жуковскій постоянно считался лучшимъ воспитанникомъ: на публичныхъ актахъ всегда первыя награды доставались ему, а по окончаніи курса имя его было написано на золотой доскѣ, куда попадали имена только самыхъ лучшихъ учениковъ.

Окончивъ курсъ ученикъ въ 1800 году, Жуковскій поступилъ-было на службу въ Главную Соляную Контору, но, прослуживъ всего годъ, вышелъ въ отставку, а въ апрѣлѣ 1802 года переселился на житье въ Мишенское. Здѣсь получилъ онъ извѣстіе о смерти лучшаго изъ своихъ друзей, Андрея Ивановича Тургенева, юноши, подававшаго блестящія надежды, п, подъ выляніемъ тяжкой утраты, перевѣлъ элегію Грея — «Сельское кладбище», первое произведение, признанное самымъ

авторомъ достойнымъ занять мѣсто въ полномъ собраніи его сочиненій. Независимо отъ внутренняго своего достоинства, стихотвореніе это замѣчательнее ещё и въ томъ отношеніи, что имъ открылось, въ нашей поэзіи, господство элегческаго рода, смѣнишаго торжественную оду, и начался новый периодъ въ образованіи русскаго стиха — периодъ стиха методического. Стихотвореніе это, посвященное памяти покойнаго Тургенева, было напечатано въ «Вѣстникѣ Европы», издававшемся въ то время Карамзиннымъ, которымъ, печатая стихи, не премиудѣ отозваться о нихъ въ самыхъ лестныхъ выраженіяхъ. Надо замѣтить, что Жуковскому въ это время было всего девятнадцаті лѣтъ, и потому легко сеѣѣ представить, какое сильное впечатѣніе произвѣлъ на него этотъ отзывъ, имѣвшій своимъ прямымъ послѣдствіемъ знакомство и, вслѣдъ за тѣмъ, самое полное сближеніе двухъ писателей. Вліяніе Карамзина на Жуковскаго, въ первую половину литературной дѣятельности послѣдняго, замѣтно на каждомъ его произведенияніи, до самаго начала двадцатыхъ годовъ нынѣшняго столѣтія. Въ 1804 году Жуковскій, въ первый разъ послѣ тульской катастрофы, встрѣтился въ Москвѣ, въ домѣ Юшковыхъ, съ Покровскимъ, своимъ бывшимъ наставникомъ и гонителемъ. По свидѣтельству очевидца, ученый педагогъ, увидавъ молодого писателя, такъ сильно недюбимаго и притѣсняемаго имѣ въ дѣствѣ, а теперь отліченнаго публикою, благодаря своимъ дарованьямъ и всѣми любимаго и уважаемаго, совершенно потерялся. Но Жуковскій, не помня прежнихъ неудовольствій, бросился въ его объятія, и, вообще, встрѣтилъ его съ искренней радостью, какъ стараго друга. Затѣмъ, они долго разговаривали и разстались прирѣтямь. Въ 1805 году Жуковскій перевѣлъ «Донъ-Кихота» — и перевѣлъ его превосходно, хотя и своеобразно. Главное достоинство перевода заключается въ неподдѣльной весѣдости разсказа похожденій героя и въ превосходномъ слогѣ, чуждомъ всякаго педантства, всякой реторической искусственности. Не смотря на то, что надъ нимъ тяготѣетъ слишкомъ еемидежицѣлѣтняя давность, онъ до сихъ поръ читается съ величайшимъ удовольствіемъ, и, конечно, по сей день русская литература не имѣетъ лучшаго перевода этого геніального произведенияі Сервантеса. Къ этому же времени относятся кругой поворотъ литературнаго вкуса Жуковскаго къ произведениямъ нѣмецкихъ писателей, съ которыми до этого онъ былъ мало знакомъ. Углазубившись въ нѣмецкую литературу, онъ посвятилъ ей весь 1806 годъ, въ теченіе

В. А. ЖУКОВСКИЙ.

147

котораго написалъ всего одно оригінальное стихо-
твореніе: «П'єнсь барда надъ громоб'є славянъ-по-
бѣдителей», нав'яянное тогдашними событиями и
напечатанное тогда же въ 24 № «Вѣстника Европы».
Въ 1807 году, вслѣдствіе отказа Е. А. Протасо-
вой выдать за него свою дочь и его племянницу,
Жуковскій распростился съ Мишенскимъ и съ Бѣ-
лєвымъ, гдѣ онъ выстроилъ домъ для матери и
куда на'ѣжалъ по временамъ, про'здомъ изъ де-
ревни, и переселился въ Москву, гдѣ пріютился
въ домъ Прокоповича-Антонскаго, своего стараго
пансіонскаго начальника, а въ началѣ слѣдующаго го-
да принялъ на себя завѣдыванье «Вѣстникомъ Евро-
пы», который зат'ѣмъ онъ издавалъ въ течение трёхъ
лѣтъ, сначала одинъ (1808 — 1809), а потомъ при
помощи профессора Кочановскаго (1809 — 1810).
Здѣсь, между-прочимъ, были помѣщены слѣдующія
оригинальныя его стихотворенія: «Посланіе къ
Филалету», «Мой другъ, хранитель-ангелъ мой»,«
Мнісли надъ громоб'є Каменскаго» и «Людмила»,
первая по времени русская баллада, подражаніе
Бюргеровой «Леонорѣ», встрѣченная общими пох-
валами критики и публики, и доставившая автору
названіе «П'ѣвца Людмины», а также оригинальная
повѣсть въ проз'ё: «Марина Роща», им'шшая въ
своё время огромный успѣхъ, но теперь не пред-
ставляющая никакого интереса, благодаря своей
сантиментальности и неестественности, доведё-
ныхъ до послѣдней крайности. Изъ переводныхъ
же стихотвореній, можно указать на переложенія
изъ Шиллера: «Тоска по миломъ», «Счастье» и
«Кассандра». Съ наступленіемъ 1811 года, Жу-
ковскій сложилъ съ себя редакціонныя обязан-
ности по «Вѣстнику Европы» и отправился обратно
въ Бѣдѣвъ и Мишенское, откуда, въ началѣ лѣта,
возвратился въ Москву, вмѣстѣ съ матерью и М. Г.
Бупиной, покинувшими деревню, въ надеждѣ по-
лучить облегченныхъ отъ своихъ недуговъ, при по-
мощи столичныхъ медиковъ, а по смерти ихъ об-
ихъ, послѣдовавшей въ то же лѣто, пере'халъ на
житьё въ орловское им'нье Протасовой, деревню
Муратово. Здѣсь-то, въ тѣсномъ кружкѣ родныхъ,
написалъ онъ свою знаменитую «Св'ѣтлану», упро-
чившую его извѣстность, какъ поэта. Къ этому же
времени относятся нѣкоторые переводы его изъ
Шиллера, Парни и Драйдена, «Посланіе къ Батюш-
кову и Тургеневу» и баллада «Громобой», состав-
ляющая 1-ю половину старинной повѣсти «Д'в'пад-
цать спящихъ дѣвъ». Трудно сказать, сколько
времени длилось бы деревенское уедипеніе Жуков-
скаго и какія были бы его послѣдствія, если'ль со-

бытія 1812 года, возбудившія патріотизмъ поэта,
не вызвали его къ иной дѣятельности. Прочитавъ
манифестъ отъ 18-го июля 1812 года, Жуковскій
на другой же день записался въ Московское опол-
ченіе, а 19-го августа уже выступилъ изъ Москвы.
Во всѣ продолженіе отечественной войны онъ со-
состоłъ при главнокомандующемъ арміею, княз'е
Кутузовъ, и, по свидѣтельству Ермолова, помогать
Скобелеву писать бюллетени, ни сколько не пре-
тендуя на него за-то, что тотъ выдавалъ ихъ за
свои собственные. Зат'ѣмъ, увѣрённый общимъ
изтузіазмомъ и ув'ренностью въ близкой поблѣдѣ
надъ дерзкимъ врагомъ, написалъ, паканунъ та-
рутинской битвы, при заревѣ бивачныхъ огней,
своего знаменитаго «П'ѣвца во станъ русскихъ
воиновъ».

«Впечатѣніе, произведённое «П'ѣвцомъ», говорить Плетієвъ, «не только на войско, но и на всю Россию, нензобразимо. Это былъ воинственный восторгъ, обнявший сердца всѣхъ. Каждый стихъ повторяемъ былъ, какъ завѣтное слово. Подвиги, пзображоньше въ стихотворенія, имена, внесённыя въ эту лѣтопись безсмертныхъ, сіяли чуднымъ свѣтомъ. Поэтъ умѣлъ избрать лучшій моментъ изъ славныхъ дѣл всякаго героя и выразилъ его лучшімъ словомъ: ненъязъ забыть ни того, ни другого. Эпоха была безприм'рная — и п'ведѣ львился достойный ея.»

Обласканный княземъ Кутузовымъ, умѣвшимъ
оцѣнить талантъ поэта, п награждённый въ ноябрѣ
1812 года чиномъ штабсъ-капитана и орденомъ
Св. Анны 2-й степени, Жуковскій продолжалъ слѣ-
довать при главной квартире, по дорогѣ къ Вильно,
но, въ нѣсколькихъ переходахъ отъ этого города,
внезапно заболѣлъ горячкой, которая чуть не свела
его въ могилу. По распущеніи ополченія въ началѣ
января 1813 года, онъ, полубольной, возвратился
въ Муратово, гдѣ вскорѣ окончательно возстанов-
ить свои утраченныя сплы, благодаря нѣжной за-
ботливости своихъ родныхъ. Здѣсь написалъ онъ
своё посланіе «Князю Смоленскому», напечатанное
въ 5 № «Сына Отечества» на 1813 году, а также
стихотворенія: «Пловедѣ», «Желаніе», «Къ Филону»
и другія. Встрѣтивъ 1814 годъ въ Муратовѣ, Жу-
ковскій, 29-го января, въ тридцать первую годов-
щину дни своего рождения, написалъ «Посланіе
къ Воейкову», а спустя мѣсяцъ, потрясённый до
глубины души тѣми восторженными похвалами,
исполненными любви и обожанія, которые сопро-
вождали побѣдоносное шествіе Александра къ Па-
рижу, взялся снова за перо — и вскорѣ громадное

10*

148

В. А. ЖУКОВСКИЙ.

его посланіе «Императору Александру» было окон-
чено и отправлено въ Петербургъ, на предвари-
тельный просмотръ Батюшкову и князю Вязем-
скому. Послѣ длинной перепинки между Жуков-
скимъ и его друзьями, и по исправленіи многихъ
мѣстъ и стиховъ, «Посланіе» получило ту оконча-
тельную форму, въ какой оно извѣстно намъ изъ
печатныхъ экземпляровъ. Такъ-какъ стихотвореніе
это имѣло рѣшительное влияніе на дальнѣйшую
судьбу Жуковскаго, то считаемъ не лишнимъ войдти
въ нѣкоторія подробности о приємѣй его при Дворѣ,
и сказать нѣсколько словъ о томъ глубокомъ впе-
чатлѣніи, которое оно производило на современни-
ковъ. Придавъ «Посланію» окончательную форму,
Жуковскій отослалъ рукопись къ А. И. Тургеневу,
для представленія ея вдоствующей императрицѣ
Маріи Өєдоровнѣ — и вотъ его отвѣтъ: «1-го января
1815 года. Пишу тѣбѣ, безцѣнный и милый другъ
Василій Андреевичъ, въ самый новый годъ, чтобы
отъ всей души, произведеніями твоего генія возвы-
шенной, поздравить тебя съ новымъ годомъ и съ
новою славою. Я долженъ описать тѣбѣ подробно
чтеніе, которое происходило въ комнатахъ ея ве-
личества, въ присутствіи ея, великихъ князей, ве-
ликой княжни Анны Павловны, графини Ливенъ,
Нелидовой, Нелединскаго-Мелецкаго, Виламова и
Уварова. Я писалъ уже тѣбѣ, что государынѣ
угодно было назначить мнѣ пріхать въ 7 часовъ
вечера 30-го декабря. Въ самый часъ явился я къ
Уварову — и немедленно ввели насъ въ кабинетъ
ея, гдѣ уже доживался Нелединскій. Черезъ пять
минутъ вошла и государыня съ тѣми особами, кото-
рыя я наименовалъ выше. Началось чтеніе. При-
готовленный совѣтами монхъ приятелей, я читалъ
вятъно и съ тѣмъ чувствомъ, которое внушило мнѣ
и высокость предмета, и пламенный геній твой, и
моя не менѣе пламенная дружба къ тѣбѣ. Въ про-
долженіе чтенія великіе князья изъявили желаніе,
чтобы эти стихи переведены были, если можно, па
нѣмецкій и англійскій языки. Но для того надобно
другого Жуковскаго, а онъ принадлежить одной
Россіі, и только одна Россия имѣть Александра
и Жуковскаго. Въ концѣ пьесы не разъ навертыв-
ались слэзы, и государыня, и я привуждены были
останавливаться. Она обращалась къ великой князь-
нѣ и встрѣчала взоры ея, также исполненныя
любви къ предмету твоего пѣснопѣнія и удивлѣнія
къ твоему таланту. Сколько сладкихъ чувствъ въ
одно время для матери, братьевъ и сестеръ твоего
героя, и для твоего друга, свидѣтеля такого без-
притворного восхищенія, смѣшаннаго съ благодар-

ностью къ генію, умѣвшему выразить всё велпчіе
предмета единственнаго.»

По желанію императрицы, «Посланіе» издано
было, въ пользу автора, весьма роскошно, а сочи-
нителю былъ пожалованъ бриліантовый перстень.
Что же касается провинціи, то, по свидѣтельству
очевидца, это стихотвореніе Жуковскаго приобрѣло
тамъ положительно значеніе оффіціального гимна
Александру. Весною того же 1815 года, Жуковскій,
въ проѣздъ свой черезъ Петербургъ въ Деритъ,
гдѣ жила тогда Е. А. Протасова, съ обѣми дочерь-
ми, у мужа младшей изъ вихъ, профессора тамош-
няго университета Воейкова, былъ представленъ въ
Павловскъ императрицѣ Маріи Өєдоровнѣ, принив-
шей его весьма благословно. Слѣдствіемъ этого пер-
ваго свиданія было тѣ, что Жуковскій получилъ
званіе лектора при императрицѣ, которая любила ви-
дѣть около себя избранный кружокъ учоньхъ и
писателей. Но Жуковскій, на этотъ разъ, оста-
вался не долго въ Петербургъ — его тянуло къ
Деритѣ. Здѣсь, живя среди нѣмцевъ, рвацаясь въ
кругу нѣмцевъ-профессоровъ и пробавляясь ис-
ключительно произведеніями нѣмецкой литературы,
Луковскій, мало по малу, сталъ входить во вкуст
всего нѣмецкаго и кончилъ тѣмъ, что началъ на-
ходить всевозможныя прелести въ замкнутой и
узкой жизни нѣмецкаго университетскаго города.
Друзья Жуковскаго призадумались — и стали звать
его въ Петербургъ; но поэтъ и слышать не хо-
тѣлъ о переѣздѣ, и продолжалъ жить въ Деритѣ,
дописывая вторую половину своей повѣсті «Двѣ-
надцать спящухъ дѣвъ» (балладу «Вадимъ») и
притовляя къ изданію полное собраніе своихъ
сочиненій. Такъ наступлѣ конецъ 1816 года, озна-
менованний для нашего поэта двумя важными
событиями: бракомъ М. А. Протасовой, вынедшей
замужъ, съ его разрѣшенія и но желанію матери,
за профессора Майера, и назначеніемъ ему госу-
даремъ императоромъ пожизненной пенсіі въ 4,000
рублей. Дѣлать ничего, надо было разстаться съ
Деритомъ! Съ одной стороны надо было покончить
съ тѣми странными и натянутыми отношеніями, су-
ществовавшими цѣлыхъ восемь лѣтъ между имъ
и семействомъ Протасовой; съ другой стороны, съ
назначеніемъ пенсіи, волѣнѣ обезпечивавшей его
независимость, для него возникали новые обязанно-
сти, исполненіе которыхъ было не совмѣстно съ пре-
бываніемъ его въ Деритѣ. «Пенсіонъ, который далъ
мнѣ государь», писалъ онъ къ одному изъ своихъ
друзей, приглашавшему его на житье въ Москву:
«который я считаю наградою за добрую надежду,

В. А. ЖУКОВСКИЙ.

149

налагаетъ на меня обязанность трудиться, дорожить временемъ и успокоить совѣсть свою, написавъ что-нибудь важное. Слава достойная есть для меня теперь тоже, что благодарность. Чтобы работать порядкомъ, надобно сидѣть на мѣстѣ; а чтобы написать что-нибудь важное, надобно собрать для этого матеріалы. У меня сдѣланъ планъ: онъ требуетъ множества матеріаловъ историческихъ. Того, откуда я ихъ почерпнуть долженъ, съ собою взять не могу, а время между-тѣмъ летить. Что, если оно улетить и умнить съ собою возможность что-нибудь сдѣлать? Я столько потерялъ времени, что теперь каждал минута кажется важно. Вся моя протекшая жизнь есть не пное что, как жертва мечтамъ — жалкая жертва! и боюсь, не потерялъ ли я уже возможности пользоваться настоящимъ. Утѣзная, въ началѣ 1817 года, изъ Дерпта въ Петербургъ, Жуковскій, прощаясь съ провожавшими его родственниками и знакомыми, сказалъ: «романъ моей жизни оконченъ — теперь начинается исторія.» И дѣйствительно, сдѣлганoe двадцати пяти тіе жизни Жуковскаго скорѣе принадлежитъ исторіи, чѣмъ литературѣ, так какъ во всѣ продолженіе этого времени онъ илсалъ очень мало, да и то малое, написанное имъ съ 1817 по 1841 годъ, состоять почти исключительно изъ однихъ переводовъ и подражаній. Къ этому періоду литературной дѣятельности Жуковскаго относится письмо И. И. Дмитриева къ А. И. Тургеневу, въ которомъ, между-прочимъ, находится слѣдующій любопытный и вправѣ справедливый отзывъ о нашемъ поэтѣ: «Ревность друзей (Жуковскаго) почти достигла своей цѣли: кажется, поэтъ, мало-по-малу, превращается въ придворнаго; кажется, новость въ знакомствахъ, въ образѣ жизни начинаетъ прельщать его. Увидимъ, въ чёмъ найдётъ болѣе выгоды, а между-тѣмъ будемъ показаться «Овсянымъ Киселёмъ»; для меня и онъ по вкусу; но я лакомъ и люблю разнообразіе.» Всѣ сказанное здѣсь Дмитриевымъ о крайнемъ однообразіи, въ которое сталъ впадать Жуковскій въ послѣднее время своего пребыванія въ Дерптѣ, и о пристрастіи его къ Гебелю, изъ которого онъ перевѣлъ цѣлую кучу стихотвореній, между которыми самое видное мѣсто занимаетъ «Овсялый кисель» — заключаетъ въ себѣ много правды. Да это и не могло быть иначе! Очерарованный мирно и безмятежною жизнью маленькаго пѣмецкаго голодка, Жуковскій, мало-по-малу, вошолъ въ эту жизнь, полюбилъ её — и мелкіе, узкіе интересы, свойственные центрамъ, подобнымъ Дерпту, сдѣлались

его интересами, а идеалы нѣмцевъ-профессоровъ — его идеалами. Если произведенія Жуковскаго и въ болѣе блестящій періодъ его литературной дѣятельности не отличались обилемъ народнаго колорита, то со времени перебѣзда его въ Дерптъ національныя краски стали блѣкнуть въ нихъ всѣ болѣе и болѣе, и, наконецъ, совершенно ступевались. Весною 1817 года прибыла въ Петербургъ нѣвѣста великаго князя Николая Павловича, дочь прусскаго короля Вильгельма III — и Жуковскій получилъ приглашеніе преподавать ея высочеству русскій языкъ. Тогда Жуковскій окончательно поселился въ Петербургѣ, которого съ-тѣхъ-пунктъ за исключеніемъ краткихъ отлучекъ за гранинцу, онъ уже не покидалъ въ течевеніе цѣлыхъ 25 лѣтъ, и только, слѣдующа всюду за Дворомъ, въѣ педагога великой киндини Александра Ўедоровны, перебѣжалъ то въ Москву, то въ Павловскъ, то въ Царское-Село, то въ Петергофъ. Въ 1826 году, тотчасъ по вступліеніи Николая Павловича на престолъ, Жуковскій былъ назначенъ наставникомъ наслѣдника-цесаревича, Александра Николаевича, нынѣ благополучно царствующаго государя. Осчастливленный лестнымъ для него довѣріемъ, Жуковскій принялся за исполненіе этой новой обязанности немедленно съ съ свойственной ему горячостью. «Во всѣ часы дня», говоритъ Плетѣвъ, «никто иначе не находилъ его, какъ за предварительными работами и предначертаніями. Не довѣряя легкомысленно одной опытности своей, своимъ только знаниемъ и живому постиженію прекраснаго своего ума, онъ читалъ всѣ, что могъ найти полезнаго по этой части, совѣтовалась съ извѣстѣйшими въ столицѣ педагогами... Первые уроки каждого предмета передавалъ самъ, желая на опытѣ убѣдиться, дѣйствительно ли онъ соотвѣтствуютъ его предположеніямъ.» — «Моя настоящая должность», писаль Жуковскій къ одному изъ друзей, «беретъ всё моё время. Въ головѣ одна мысль, въ душѣ одно желанье. Не лумавши, не гадавши, я сдѣлался наставникомъ наслѣдника престола. Какая забота и отвѣтственность!... Цѣлъ для цѣлой остальной жизни! Чувствую ея великость, и всѣми мыслями стремлюсь къ ней!... Занятій много жестко: надобно учить и учиться — и время всѣ захвачено. Прощай навсегда, поэзія съ рицами! Поэзія другого рода со мною, мпѣ одному знакомая, понятная для одного меня, но для свѣта безмолвная. Ей должна быть посвящена вся остальная жизнь.»

Уже изъ этого письма можно видѣть, что всѣ

150

В. А. ЖУКОВСКИЙ.

время Жуковскаго было поглощено дѣломъ воспитанія, и потому нѣтъ ничего удивительнаго, что въ теченіе 25 лѣтъ, проведѣнныхъ имъ при Дворѣ и посвященныхъ педагогическімъ занятіямъ съ наслѣдникомъ русскаго престола, надзору за воспитаніемъ его братьевъ и сестеръ и ознакомленію ихъ царственной матери съ тайнами русскаго языка, у него оставалось очень мало времени для литературныхъ занятій, и даже выпадали такие года, а иногда и цѣлые ряды годовъ, какъ, напримѣръ, 1819—1820 и 1823—1828, въ которые поэтъ не сочнилъ ни одногоъ стиха. Да и то немногое, что Жуковскій написалъ въ эти 25 лѣтъ своей жизни — есть переводы и подражанія нѣмецкимъ и англичанскимъ поэтамъ, съ которыхъ мы и начѣмъ наше исчисленіе. Съ 1817 по 1841 годъ, Жуковскій издалъ шесть книжекъ переводовъ изъ нѣмецкихъ поэтовъ, подъ названіемъ «Für Wenige» («Для многихъ»), куда, между — прочимъ, вошли слѣдующіе его переводы: изъ Шиллера — «Рыцарь Тогенбургъ», «Горная пѣсня», «Графъ Габсбурскій» и «Жалоба», изъ Гете — «Утѣшеніе въ слезахъ», «Рыбакъ», «Къ мѣсяцу» и «Лѣсной царь», изъ Гебеля — «Овсяный кисель», «Глѣнность», «Утренняя звѣзда», «Деревенскій сторожъ» и «Лѣтній вечеръ» и изъ Кёрнера — «Вѣрность до гроба»; перевѣль «Орланскую дѣву», трагедію Шиллера, поэму Байрона «Шильонскій узникъ», повѣсть Мура «Пери и Ангелъ», балладу В. Скотта «Смольгольскій баронъ», «Разрушеніе Тронъ» изъ «Энендъ» Виргилія, «Отривокъ изъ Иліады», передѣлалъ прелестную повѣсть Ла-Моттъ — Фуке «Ундину», переложилъ съ нѣмецкаго перевода Рюкерта индійскую поэму «Наль и Дамаянти» и перевѣль изъ англичанскихъ (Саути) и нѣмецкихъ поэтовъ (Шиллера, Гете, Уланда, Бюргера, Гебеля, Зейдлица и Кёрнера) до тридцати балладъ. Что же касается организальныхъ его произведеній, то въ эти 25 лѣтъ Жуковскій написалъ всего какой-нибудь десятокъ мелкихъ стихотвореній. Изъ нихъ можно указать только на три: «Подробный отчѣтъ о лугѣ», «У гроба императрицы Маріи ёёдоровны» и «Бородинская годовщина», изъ которыхъ послѣднее не уступаетъ въ достоинствѣ лучшимъ произведеніямъ лучшей эпохи его творчества.

1-го мая 1841 года, по сложеніи съ себя званія навставника, Жуковскій, осипанный монаршими мيلостями *) и обезпеченный на всю жизнь, отправился за границу — и уже болѣе не воззрачался въ Россию. Затѣмъ, онъ женился на 19-ти лѣтней дѣвушке, бывшей почти сорока годами моложе своего жениха, дочери небогатаго лифляндскаго помѣщика Рейтерна, и, тотчасъ послѣ свадьбы, отправился въ Дюсельдорфъ, гдѣ и посилился. Здѣсь, въ началѣ 1843 года, Жуковскій, уже отецъ перваго ребенка, приступилъ къ переложенію нѣмецкаго прозанческаго поревода Гомеровой «Одиссен» въ русскіе стихи, и, несмотря на всю громадность труда, разстроенное здоровье и болѣзнь жены, успѣшно окончилъ свой превосходный трудъ за два года до смерти, проработавъ надъ нимъ около семи лѣтъ. Послѣднимъ капитальнымъ произведеніемъ Жуковскаго былъ переводъ персидской поэми «Рустемъ и Зорабъ», оконченный пмъ въ 1848 году. Между-тѣмъ здоровье жены Жуковскаго видимо разрушалось, что заставило его, въ 1844 году, переселиться въ окрестности Франкфурта-на-Майнѣ, въ надеждѣ возстановить ея силы, при помощи ташемяныхъ докторовъ; но всѣ ихъ усилия, въ течении цѣляхъ трѣхъ лѣтъ, не принесли ей желаемаго облегченія, а заставили, напротивъ, искать его въ другомъ мѣстѣ, именно — въ Эмсѣ, гдѣ семейство Жуковскаго провело всё лѣто 1847 года. Весной 1848 года Жуковскіе покинули окрестности Франкфурта-на-Майнѣ и посилились въ Бадент-Баденѣ. 30-го августа 1849 года Жуковскій былъ порадованъ послѣдней монаршею наградою — орденомъ Бѣлаго Орла, даннаго ему, какъ сказано въ ресурсѣ, «въ ознаменованіе особеннаго нашегоъ уваженія къ трудамъ вашимъ на поприщѣ отечественной литературы, съ такою славою въ теченіе пятидесятіи лѣтъ подъемлемымъ, и въ изъявленіе душевой нашей признательности за заслуги, нашему семейству вами оказанныя». Въ юлѣ 1850 года Жуковскій выслалъ въ Петербургъ приготовленныя къ печати новыя свои прозанческія сочиненіи, всѣдѣ за которыми намѣревался самъ отправиться въ Россию, но внесало усилившаяся болѣзнь жены и собственныя недуги заставили его отказатьсь отъ принятаго намѣренія. Въ юлѣ 1851 года Жуковскій снова сталъ собраться на родину: уже вещи его были уложены и день отѣзда изъ Бадена назначенъ, когда, за два дни до срока, подагрическая матерія бросилась ему въ глазъ. Чтобы спасти другой глазъ, вызвали оба — п началось леченіе. Но и больной, почти ослѣшлій, Жуковскій оставался

*) Жуковскій былъ однимъ приказомъ произведѣсь въ тайные совѣщники и пожалованъ кавалеромъ орденовъ: Св.

Анны и Св. Станислава 1-хъ степеней и Св. Владиміра 2-го класса.

В. А. ЖУКОВСКИЙ.

151

поэтому, как это видно из слѣдующаго письма его къ Плетнѣву, отъ 13-го сентября того же года: «Странное дѣло! Почти черезъ два дня послѣ на- чала моей болѣзни, загомозинало во мнѣ поэзія — и я принялся за поэму, которой первые стихи мною были написаны назадъ тому девять лѣтъ, которой идея лежала съ-тѣхъ-поръ въ душѣ не развитая, и которой созданіе я отлагалъ до возвращенія на родину, до спокойнаго времени остѣдной семейной жизни. Я полагалъ, что не могу приступить къ дѣлу, не приготовить многаго чтеніемъ. Вдругъ дѣло само собой началось: всё льётся изнутри.» Поэма, о которой здѣсь говорится, есть — «Странствую- щій жидъ», сочинѣная имъ, съ закрытыми гла- зами, пзъ источниковъ, читанныхъ ему окружаю- цыми и записанная, съ его словъ, камердинеромъ. Она осталась не оконченною: смерть прекратила работу головы. Послѣднимъ произведеніемъ Жуков- скаго считается стихотвореніе «Царскоесельскій ле- бедъ». 1-го апрѣля Жуковскій почувствовалъ себя худо, слѣтъ въ постель и уже болѣе не вставалъ. Онъ скончался 12-го апрѣля 1852 года, на 70 году жизни, въ Баденъ-Баденѣ. Тѣло его перевезено было въ Петербургъ, гдѣ, 29-го юля, послѣ пани- хиды, было вынесено друзьями покойнаго, въ томъ числѣ наслѣдникомъ-цесаревичемъ (нынѣ царствую- цымъ государемъ), изъ главнаго храма Александро- невской Лавры на кладбище Лавры и тамъ опу- щено въ землю, рядомъ съ могилю Карамзина.

Собраніе сочиненій Жуковскаго имѣло шесть изданій. Первое — въ 1815 — 1816 годахъ (Спб., 2 ч.), второе — въ 1818 году (М. 3 ч.), третье — въ 1824 году (Спб., 3 ч.), четвертое — въ 1835 — 1844 годахъ (Спб., 9 ч.), патое — въ 1849 — 1857 (Карлсруэ и Спб., 13 частей) и шестое — въ 1869 году (Спб., 6 ч.). Кромѣ того, «Баллады и повѣсті» имѣли отдѣльное изданіе (2 ч. 1831 года), прозан- ческія сочиненія, подъ названіемъ: «Опыты въ прозѣ», два изданія: въ 1818 и 1820 годахъ, а «Переводы въ прозѣ» — тоже два изданія: въ 1816 — 1817 и въ 1827 годахъ. Изъ отдѣльныхъ изданій можно указать на слѣдующія: 1) «Мальчикъ у ручья. Повѣсть Коюебу. Переводъ съ нѣмецкаго.» 4 части. 1-е изд. 1801; 2-е изд. 1819. 2) «Донъ Ки- хотъ ла-Манхскій. Соч. Сервантеса. Переводъ съ французскаго Фгоріанова перевода.» 6 частей. 1-е изд. 1805; 2-е изд. 1815. 3) «Ундина, старинная по- вѣсть, разсказанная на нѣмецкомъ языкѣ въ прозѣ барономъ Ламоть-Фуке, на русскомъ въ стихахъ В. Жуковскимъ.» Спб. 1837. 4) «Наль и Дамаянъ, индійская повѣсть. В. А. Жуковскаго.» Спб. 1844.

I.

ПЪСНЯ.

Минувшихъ дней очарованье,

Зачѣмъ опять воскресло ты?

Кто разбудилъ воспоминанье

И замолчавшія мечты?

Шепнулъ душѣ привѣтъ бывалой,

Душѣ блеснулъ знакомый взоръ —

И зримо ей минуту стало

Незримое съ давнишнихъ поръ.

О, милый гость, святое преждѣ!

Зачѣмъ въ мою тѣнщinessę грудь?

Могу ль сказать: «живи» надеждѣ?

Скажу ль тому чтобы — «будь»?

Могу ль узрѣть во блескѣ новомъ

Мечты увядіней красоту?

Могу ль опять одѣть покровомъ

Знакомой жизни наготу?

Зачѣмъ душа въ тотъ край стремится,

Гдѣ были дни, какихъ ужъ нѣтъ?

Пустынный край не населенъся:

Не узрить онъ минувшихъ лѣтъ.

Тамъ есть одинъ жилецъ безгласный,

Свидѣтель милой старинъ;

Тамъ вмѣстѣ съ нимъ всѣ дни прекрасны

Въ единый гробъ положены.

II.

БЛИОЗТЬ ВЕСНЫ.

На небѣ пишина:

Тайнственно луна

Сквозь тонкій паръ сіяетъ;

Здѣзда любви играетъ

Надъ тёмною горой;

И въ безднѣ голубой

Безплотные, летая,

Чаруя, оживляя

Ночную тинину,

Привѣтствуютъ весну.

Ш.

МИМОПРОЛЕТЪВШЕМУ ЗНАКОМОМУ ГЕНЮ.

Скажи, кто ты, плѣнитель безлимянный?

Съ какихъ небесъ примчался ты ко мнѣ?

Зачѣмъ опять влечешь къ обѣгованной,

Давно, давно покинутой странѣ?

152

В. А. ЖУКОВСКИЙ.

Не ты ли тотъ, который жизни младую
Такъ сладостно мечтами усыплялъ
И въ старину про гостью неземную,
Про милую надежду ей шепталъ?

Не ты ли тотъ, къмъ всё во дни прекрасны
Такъ жило тамъ въ счастливыхъ тѣхъ краяхъ,
Гдѣ лугъ душистъ, гдѣ воды свѣтло-ясны,
Гдѣ веселъ день на чистыхъ небесахъ?

Не ты ль во грудь съ живымъ весны дыханьемъ
Таинственной усталостью влеталъ,
Её тѣнсиль томительнымъ желаньемъ
И тренетнымъ весельемъ волновалъ?

Поззии священникъ вдохновеньемъ
Не ты ль съ душой носился въ высоту,
Предъ ней горѣлъ божественнымъ видѣньемъ,
Разоблачалъ ей жизни красоту?

Въ часы утратъ, въ часы печали тайной,
Не ты ль всегда бесѣдой сердца былъ,
Его смирялъ утѣхою случайной
И тихою надеждою цѣлилъ?

И не тѣ ль всегда она внимала
Въ чистѣйшія минуты бытія,
Когда судьбы святію постигала,
Когда лишь Богъ свидѣтель былъ ея?

Какую жь вѣсть принесъё ты, мой плѣнитель?
Или опять мечтой лишь поманишь,
И — прежнихъ думъ напрасный пробудитель —
О счастіи шепнѣшь и замолчшь?

О геній мой, побудь ещё со мною!
Бывалый другъ, отлетомъ не слѣшнъ:
Останься, будь мнѣ жизнію земною,
Будь ангеломъ-хранителемъ души!

#### IV.

#### МОРЕ.

Безмолвное море, лазурное море,
Стою очаровавъ надъ бездной твоей.
Ты живо: ты дышешь; смятенной любовью,
Тревожною думой наполнено ты.
Безмолвное море, лазурное море,
Открой мнѣ глубокую тайну твою:
Что движетъ твоё необятное лоно?
Чѣмъ дышетъ твоя напряжonnая трудъ?
Иль тянетъ тебя изъ земныя неволи
Далёкое, свѣтлое небо къ себѣ?

Таинственной, сладостной полное жизни,
Ты чисто въ присутствіи чистомъ его;
Ты лѣшься его свѣтозарной лазурью,
Вечернимъ и утреннимъ свѣтомъ горишь,
Ласкаешь его облака золотыя
И радостно блещешь звѣздами его.
Когда же сбираются тёмныя тучи,
Чтобъ ясное небо отнять у тебя,
Ты бѣшься, ты воешь, ты волны подъемлешь,
Ты рвёшь и терзаешь враждебную мглу —
И мгла исчезаетъ и тучи уходятъ;
Но, полное прошлой тревоги своей,
Ты долго вздымаешь испуганные волны,
И сладостный блескъ возвращённыхъ небесъ
Не вовсе тѣи тишину возвращаетъ;
Обманчивъ твоей ненодвижности видъ:
Ты въ бездавѣ покойной скрываешь смятенье,
Ты, небомъ любуясь, дрожишь за него.

#### V.

#### НОЧЬ.

Уже утомившійся день
Склонился въ багряныя воды;
Темнѣютъ лазурные своды,
Прохладная стелется тѣнь —
И ночь молчаливая мирно
Пошла по дорогѣ эвирной,
И Гесиеръ летитъ передъ ней
Съ прекрасной звѣздою своей.

Сойди, о небесная, къ намъ
Съ волшебнымъ твоимъ покрываломъ,
Съ цѣлебнымъ забвенья фіаломъ,
Дай мира усталымъ сердцамъ!
Своимъ миротворнымъ явленьемъ,
Своимъ усыпительнымъ пѣньемъ
Томимую душу тоской,
Какъ матерь дитя, успокой!

#### VI.

#### ТЕОНЪ И ЭСХИНЪ.

Эсхинъ возвращаясь къ пенатамъ своимъ,
Къ брегамъ благовоннымъ Алфея.

Онъ долго по свѣту за счастьемъ бродилъ —
Но счастье, какъ тѣнь, убѣгало.

И роскошь, и слава, п Вакхъ и Эротъ —
Лишь сердце они изнурили;

В. А. ЖУКОВСКИЙ.

153

Цвѣтъ жизни былъ сорвань — увяла душа:
Въ ней скука смѣнила надежду.

Ужъ взорамъ его тихоструйный Алфей
Въ цвѣтущихъ брегахъ открывался;

Предъ нимъ оживлись минувшіе дни,
Давно улетѣвшая младость.

Всё тѣ жь берега, и поля, и холмы,
И то же прекрасное небо;

Но гдѣ жь озарившая нѣкогда ихъ
Волшебнымъ сіяньемъ надежда?

Жилпще Теоново ищетъ Эсхинъ.
Теонъ при домашнихъ пенатахъ,

Въ желаніяхъ скромный, безъ пышныхъ надеждъ,
Остался на брегѣ Алфея.

Близь мѣста, гдѣ въ море втекаетъ Алфей,
Подъ сѣнью оливъ п платановъ,

Смиренную хижину видитъ Эсхинъ:
То было жилище Теона.

Съ безоблачныхъ солице сходило небесъ,
И тихое море горѣло;

На хожину сыпался розовой блескъ
И мирты окрестны алѣли.

Изъ бѣлаго мрамора гробъ невдали,
Обсаженный миртами, зрѣлся;

Душистныя розы и гибкій ясминъ
Вѣтвями надъ нимъ софлетались.

На прагѣ сидѣлъ въ размышлень Теонъ,
Смотря на багряное море —

Вдругъ видитъ Эсхина, и въ мигъ узнаётъ,
Сопутника юныя жизни.

«Да благостно взглянетъ хранитель-Зевест
Намирный возвратъ твой къ пенатамъ!»

Съ блистающимъ радостью взоромъ Теопъ
Сказалъ, обнимая Эсхина —

И взглядъ на него любопытный вперилъ:
Лицо его скорбно и мрачно.

На друга внимательно смотритъ Эсхинъ:
Взоръ друга прискорбень, по ясень.

«Когда я съ тобой разлучался, Теонъ,
Надежда сулила мнѣ счастье;

Но опытъ иное мнѣ въ жизни явилъ:
Надежда — лукавый предатель!

«Скажи, о Теонъ, твой задумчивый взглядъ
Не ту же ль судьбу возвѣщаетъ?

Ужель и тебя посѣтила печаль
При мирныхъ домашнихъ пенатахъ?»

Теонъ указалъ, воздхаяна, на гробъ.

«Эсхинъ! вотъ безмолвный свидѣтель,
Что боги для счастья послали намъ жизнь —
Но съ нею печаль неразлучна!

«О нѣтъ, не ропшу на Зевесовъ законъ:
И жизнь, и вселенна — прекрасны!

Не въ радостяхъ быстрыхъ, не въ ложныхъ мечтахъ
Я видѣлъ земное блаженство.

«Что можетъ разрушить въ минуту судьба,
Эсхинъ, то на свѣтѣ не наше;

Но сердца нетлѣнныя блага: любовь
И сладость возвышенныхъ мыслей.

«Вотъ счастье, о другъ мой! Оно не мечта.
Эсхинъ, я любилъ — и былъ счастливъ;

Любовью моя освятилась душа —
И жизнь въ красотѣ мнѣ предстала.

«При блескѣ возвышенныхъ мыслей я зрѣлъ
Яснее великость творенья;

Я вѣрилъ, что путь мой лежитъ по землѣ:
Къ прекрасной, возвышенной цѣли.

«Увы! я любилъ — и ея уже нѣтъ!
Но счастье, вдвоемъ столь живое,
На вѣки ль исчезло? и прежние дни
Вотъще ли столь были прелестны?

«О нѣтъ! никогда не погибнетъ ихъ слѣдъ:
Для сердца прешедшее вѣчно.

Страданье въ разлукѣ есть та же любовь;
Надъ сердцемъ утраты безсилии.

«И скорбь о погибшемъ не есть ли, Эсхинъ,
Обѣтъ незмѣной надежды:

Что гдѣ-то въ знакомой, но тайной странѣ
Погибшее намъ возвратпется?

«Кто разъ полюбилъ, тотъ на свѣтѣ, мой другъ,
Уже одинокимъ не будетъ!

Ахъ! свѣтѣ, гдѣ она предо мною цвѣла —
Онъ тотъ же: всё ею онъ полонъ.

«По той же дорогѣ стремлюся одинъ.
И къ той же возвышенной цѣли,

Къ которой такъ бодро стремился вдвоемъ:
Сихъ узъ не разрушить могила.

«Сей мыслью высокой украшена жизнь.
Я взоромъ смотрю благодарнымъ

154

В. А. ЖУКОВСКИЙ.

Н землю, гдѣ столько разыпано благъ,
На полное славы творение.

«Спокойно смотрю я съ земли рубежа
На сторону лучшія жизни;
Сей сладкой надеждою міръ озаренъ,
Какъ небо сіяньемъ авроры.

«Съ сей сладкой надеждой я выше судьбы
И жизнь мнѣ земная связанна;
При мысли великой, что я человѣкъ,
Всегда возвышаюсь душою.

«А этотъ безмолвный, тайнственный гробъ...
О, другъ мой, онъ вѣрный свидѣтел,
Что лучше сей жизни ещё впереди,
Что вѣрно желанное будетъ.

«Сей гробъ — затворённая къ счастію дверь —
Отворится: жду и надѣься!
За нимъ ожидаетъ сопутникъ меня,
На мигъ мнѣ явившийся въ жизни.

«() другъ мой! искавъ измѣняющихъ благъ,
Искавъ наслажденій минутныхъ,
Ты вѣрныхъ блага утратилъ свои —
Ты жизнь презирать научился.

«Съ симъ глѣбельнымъ чувствомъ ужасенъ и свѣтъ
Дай руку — близъ вѣрнаго друга
Съ природой и жизнью опять примирились:
О, вѣрь мнѣ, прекрасна вселенна!

«Всё небо намъ дало, мой другъ, съ бытіемъ;
Всё въ жизни — къ веллкому средство;
И горесть и радость — всё къ цѣли одной...
Хвала жизнедавцу Зевесу!»

VII.

ЦАРСКОСЕЛЬСКИЙ ЛЕБЕДЬ.

Лебедь бѣлогрудый, лебедь бѣлокрылый,
Какъ же нелюдимо, ты, отшельникъ хилый,
Здѣсь сидишь на лонѣ водъ уединенныхъ;
Спутниковъ давнешнихъ, прежней современныхъ.
Жизни, переживши, сѣтуя глубоко,
Ихъ ты поминаешь думой одинокой;
Сумрачный пустынникъ, изъ уединенья
Ты на молодое смотришь поколѣнье
Грустными очами; прежняго единый
Брошенный обломокъ, въ новый лебединый
Свѣтъ на пиръ весёлый тость непрглашонный,
Ты вступить дичишься въ кругъ неблагосклонный

Рѣзвой молодёжи. На водахъ широкихъ,
На виду царевыхъ теремовъ высокихъ,
Предъ Чесменской гордо блещущей колонной
Лебеди младые голубое лоно
Озера тревожатъ плаваньемъ, плесканьемъ,
Воемъ крылъ могучихъ, бѣлыхъ шей купаньемъ.
День они встрѣчаютъ, звонко окликаясь;
Въ зеркальѣ прозрачной влаги отражаясь;
Длинной веренией, бѣлымъ флотомъ стройно
Плаваютъ въ сіянь солица по спокойной
Озера лазури; ночью жь межь звѣздами
Въ небѣ, повторенномъ тихими водами,
Облакомъ перловымъ, водъ не зыбля, рѣютъ,
Иль двойною тѣпью, дремля, въ нихъ бѣлѣютъ;
А когда гулежъ мѣсячъ межь звѣздами,
Влагу расшибая сильными крыламп,
Въ блескѣ волнъ, зажжонныхъ мѣсячнымъ сіяньемъ,
Окружонны брызговъ огненныхъ сверканьемъ,
Кажутся волшебныхъ призраковъ явленьемъ
Племя молодое, полное кипѣньемъ
Лизни своевольной. Ты жь, старикъ печальный,
Молодость ихъ образъ твой монументальный
Рѣзвую пугаетъ; онъ на нихъ наводить
Скуку — и въ пріютъ твой иной одинъ не входитъ
Гость изъ молодёжи, вѣтрено летящей
Всѣдѣ за быстрымъ мигомъ жизни настоящей.
Но не сѣтуй, старецъ, пращуръ лебединый:
Ты родился въ славный вѣкъ Екатерины,
Былъ ея ласкаемъ царскою рукою,
Памятниковъ гордыхъ битвѣ подъ Чесмою,
Витвѣ при Кагулѣ воздвиженѣе зрѣлѣ тя;
Съ вѣкомъ Александра тихо устарѣлъ ты,
И, почти столѣтній, въ вѣкѣ Николая
Видншь, угасая, какъ вся Русь святанъ
Вкругу царевой силы — вѣковой, зелёный
Плющъ вкругу силы дуба — вьётся, подъ короною
Царской отъ окрестныхъ бурь ища защиты.
Дни текли за днями. Лебедь позабытый
Таялъ одиноко; а младое племя
Въ шумѣ рѣзвой жизни забывало время.
Разъ среди ихъ пума раздался чудесно
Голосъ, всю пронзившій бездну поднебесной.
Лебеди, услышавъ голосъ, присмрѣли,
И, стремимы тайной силой, полетѣли
Нӑ голосъ: предъ ними, вновь помолодѣлой,
Радостно вздымая перья груди бѣлой,
Голову на шей, гордо распрымлённой,
Къ пебесамъ подъемля, весь воспламенѣный,
Лебедь благородный дней Екатерины
Пѣлъ, прощаясь съ жизнью, гимнѣ свой лебединый.
А когда допѣлъ онъ — нӑ небо взглянувшись

В. А. ЖУКОВСКИЙ.

155

И крылами сильно дряхлыми взмахнувшись —
Къ небу, какъ во время оное бывало,
Онъ съ земли рванулся — и его не стало
Въ высотѣ — и навзничь съ высотъ упалъ онъ;
И прекрасенъ мёртвый на хребтѣ лежалъ онъ,
Широко раскинувъ крылья, какъ летящій,
Въ небеса вierяя взоръ ужъ негорящій.

VIII.

ИЗЪ

«ПЪВЦА ВО СТАНЪ РУССКИХЪ ВОИНОВЪ».

На полѣ бранномъ тишина;
Они между шатрами.
Друзья, здѣсь свѣтят намъ луна,
Здѣсь кровъ небесъ надъ нами!

Наполнимъ кубокъ круговой!
Дружине! руку въ руку!

Запьёмъ виномъ кровавый бой
И съ падшими разлуку!

Кто любить видѣть въ чашахъ дно,
Тотъ бодро ищетъ боя...

О, всемогущее вино,
Веселіе героя!

Сей кубокъ чадамъ древнихъ лѣтъ!
Вамъ слава, наши дѣды!
Друзья, уже могунихъ пѣтъ,
Ужъ нѣтъ вождей побѣды.

Ихъ домы вихоръ разметалъ,
Ихъ грыбы срыли шлуги,

И пламень ржавчины сожралъ
Ихъ шлемы и кульчуги;

Но духъ отцовъ воскресъ въ снахъх:
Ихъ поприще предъ нами...

Мы тамъ найдёмъ ихъ славный прахъ
Съ ихъ славнымами дѣлами!

Смотрите: въ грозной красотѣ,
Воздушными полками

Ихъ тѣни мчатся въ высотѣ
Надъ нашими шатрами!

О, Святославъ, бичь древнихъ лѣтъ,
Се твой полётъ орлиной!

«Погибнемъ! мёртвымъ срама нѣтъ!»
Гремитъ передъ дружиной.

И ты, невѣримымъ страхъ, Донской,
Съ четой двухъ соименныхъ,
Летишь погибельной грозой

На рать иноплеменныхъ.

И ты, нашъ Пётръ, въ толпѣ вождей.
Внимайте кличъ: Полтава!

Орды пришельца — снѣдѣ мечей,
И міръ взываетъ: «слава!»

Давно ль, о хищникъ, ножиралъ
Ты взоромъ наши грады?

Бѣги — твой конь и всадникъ палъ;
Твой слѣдъ — костей громадь.

Бѣги — и стыдъ и страхъ сокрой
Въ лѣсу съ твоимъ сарматомъ!

Отчизны врагъ сопутникъ твой!
Злодѣй владыкъ братомъ!

Но кто сей ряный великапъ,
Сей витязь получоны?

Друзья, на спящій вражій станъ
Внерилъ онъ страшны очи.

Его завидя въ облакахъ,
Шумящимъ, смутнымъ роемъ

На снѣжныхъ Альповъ высотахъ
Возникли тѣни съ воемъ.

Блѣднѣеть галлъ, дрожитъ сарматъ
Въ шатрахъ отъ гнѣвныхъ взоровъ.

О, горе, горе, сопостатъ!
То грозный нашъ Суворовъ!

Хвала вамъ, чада прежнихъ лѣтъ!
Хвала вамъ, чада славы!

Дружиной смѣлой вамъ во слѣдѣ
Бѣжимъ на пиръ кровавый.

Да мчится вашъ побѣдный строй
Предъ нашими орлами!

Да сѣетъ, намъ предтеча въ бой,
Погибель надъ врагами!

Налолнимъ кубокъ! мечъ во длань!
Внимай намъ, вѣчный Мститель!

«За гибель — гибель! брань — за брань!
И казнь тебѣ, губитель!»

Отчизнѣ кубокъ сей, друзья!
Страна, гдѣ мы впервые

Вкусили сладость бытія —
Поля, холмы родные,

Родного неба милый свѣтъ,»
Знакомые потоки,

Златыя игры первыхъ лѣтъ
И первыхъ лѣтъ уроки,

Что вашу прелесть замѣнить?
О, родина святая,

Какое сердце не дрожить,
Тебя благословляя!

156

В. А. ЖУКОВСКИЙ.

Тамъ всё — тамъ родшихъ милый домъ,
Тамъ наши жоны, чада;

О насъ ихъ слёзы предъ Творцомъ;
Мы жизни ихъ ограда;

Тамъ дѣвы, прелесть нашихъ дней,
И сонмъ друзей безцѣнный,
И царскій тронъ, и прахъ царей,
И предковъ прахъ священный.

За нихъ, друзья, всю нашу кровь!
На вражьи грянемъ силы —
Да въ чадахъ къ родинѣ любовь
Зажгутъ отцовъ могилы!

Тебѣ сей кубокъ, русскій царь!
Цѣти твоя держава!

Священный тронъ твой — намъ олтарь;
Предъ нимъ обѣтъ нашъ — слава.

Не измѣнимъ: мы отъ отцовъ
Пріяли вѣрность съ кровью.

О царь! здѣсь сонъ твоихъ сыновъ!
Къ тебе горшъ любовью!

Нашъ каждый ратникъ — славянинъ;
Всѣ долгу здѣсь послушны.

Бѣжитъ предатель сихъ дружинъ
И чуждъ имъ малодушный.

Сей кубокъ ратнымъ и вождямъ!
Въ матрахъ, на полѣ чести,

И жизнь, и смерть — всё пополамъ;
Тамъ дружество безъ лести,

Рѣшимость, правда, простота
И правовъ непритворство,

И смѣлость — бранныхъ красота,
И твёрдость и покорство!

Друзья, мы чужды низкихъ узъ!
Къ вѣнцамъ — стезёю правой!

Опасность — твёрдый нашъ союзъ!
Одной пылаемъ славой!

Тотъ нашъ, кто первый въ бой летитъ
На гибель сопостата,

Кто слабость падшаго щадитъ
И грозно мститъ за брата.

Онъ взоромъ жизнь даётъ полкамъ;
Онъ махомъ мощной дланъ

Ихъ мчитъ во срѣтене врагамъ,
Въ средину шумной брани;

Ему веселѣ битвы гласт,
Спокоенъ подъ громами:

Онъ свой послѣдній видитъ часть
Безстрашными очами.

Хвала тебе, нашъ бодрый вождь,
Герой подъ сѣдинами;

Какъ юный ратникъ, вихрь и дождь
И трудъ онъ дѣлить съ нами.

О, сколь съ израпеннымъ челомъ
Предъ строемъ онъ прекрасенъ!

И сколь онъ хладенъ предъ врагомъ,
И сколь врагу ужасенъ!

О диво! се орёлъ пронзилъ
Надъ нимъ небесъ равнины...

Могучій вождь главу склонилъ;
Ура! кршать дружинъ.

Лети ко прадѣдамъ, орёлъ,
Пророкомъ славной мести!

Мы твёрды: вождь нашъ перешолъ
Путь гибели в чести.

Съ нимъ оныть, сынъ труда и лѣтъ;
Онъ бодръ и съ сѣдняю;

Ему знакомъ побѣды слѣдъ:
Довѣренность герою!

Нѣтъ, други, нѣтъ — не предана
Москва на расхищенье!

Тамъ стѣны... въ россахъ вся она!
Мы здѣсь, и Богъ нашъ — мщенье!

Хвала сподвижникамъ вождямъ!
Ермоловъ, вытязъ юный!

Ты ратнымъ братъ, ты жизнь полкамъ,
И страхъ — твои перуны!

Раевскій, слава нашихъ дней,
Хвала — передъ рядами

Онъ первый грудь противъ мечей
Съ младенцами-сныями!

Нашъ Милорадовичъ — хвала!
Гдѣ онъ промчался съ бранью,

Тамъ, мишится, смерть сама прошла
Съ губителью дланью.

Нашъ Витгенштеннъ, вождь-герой,
Петрополя спаситель,

Хвала: онъ щитъ странъ родвой!
Онъ хищныхъ истребителя!

О, сколь величественный видъ,
Когда передъ рядами,

Одинъ, склонясь на твёрдый щитъ,
Онъ грозными очами

Блюдётъ противниковъ полки,
Имъ гибель устрояетъ —

И вдругъ движеніемъ руки
Ихъ соны разсыпаетъ.

В. А. ЖУКОВСКИЙ.

157

Хвала тебе, славянъ любовь,
Нашъ Коновиццынъ смѣлый!

Ничто ему толны враговъ,
Ни что меч и стрѣлы.

Предъ нимъ, за нимъ церунъ гремитъ
И пышетъ пламень боя —

Онъ весель, онъ на гибель зрить
Съ спокойствіемъ героя.

Себя забылъ — однимъ врагамъ
Готовитъ истребление!

Примѣръ и ратнымъ и вождямъ
И храбрымъ удивление!

Хвала нашъ вихоръ-атаманъ,
Вождь невредимыхъ, Платовъ!

Твой очарованный арканъ
Гроза для супостатовъ.

Орломъ шумишь по облакамъ,
По полю волкомъ рыщешь,

Леташев страхомъ въ тыль врагамъ,
Бѣдной нимъ въ уши свищешь.

Они лишь къ лѣсу — ожилъ лѣсъ,
Деревья сыплють стрѣлы;

Они лишь къ мосту — мостъ исчезтъ,
Лишь къ селамъ — пышутъ селы!

Хвала, нашъ Несторъ-Бенингсонт,
И вождь и мужъ совѣта!

Враговъ блюдѣтъ не дремля онъ,
Какъ змѣй орѣль съ полета.

Хвала, отважный Воронцовъ,
Младой, но духомъ зрѣлый!

И Тормасовъ, гроза враговъ,
Во брани посѣдѣлый!

И Багтовутъ, среди мечей,
Средь громовъ безмятежный!

Хвала вамъ, бранный сонмъ вождей,
Отчизны щитъ надежный!

Друзья! кипящій кубокъ сей
Вождямъ, сраженнымъ въ бої!

Уже не прийдутъ въ сонмъ друзей,
Не станутъ въ ратномъ строѣ;

Уже для врага ихъ грозный ликъ
Не будетъ въстникъ мщенья

И не помнитъ ихъ мощный кликъ
Дружину въ пылъ сраженья.

Ихъ празднѣ мечѣ, безмолвенъ щитъ,
Ихъ ратники унылы,

И спръ могучихъ конь столтъ
Близъ тихой ихъ могилы.

Гдѣ Кульневъ нашъ, рушитель силъ,
Свирѣный пламень брани?

Онъ палъ, главу на щитъ склонилъ
И стиснулъ мечъ во длани.

Гдѣ жизнь судьба ему дала,
Тамъ брань его сразила;

Гдѣ колыбель его была,
Тамъ днесъ его могила.

И тихъ его послѣдній часть:
Съ молитвою священной

О милой матери, утась
Герой нашъ незабвенной.

А ты, Кутайсовъ, вождь младой!
Гдѣ прелести? Гдѣ младость?

Увы! онъ видомъ и душой
Прекрасенъ былъ, какъ радость!

Въ бронѣ ли, грозный, выступилъ —
Бросали смерть перуны;

Во струны лѣ арфы ударялъ —
Одушевлялись струны.

О, горе! вѣрный конь бѣжитъ
Окровавлѣнъ изъ боя;

На нёмъ его разбитый щитъ —
И нѣтъ на нёмъ герой.

П ты, и ты, Багратіонъ!
Вотче друзей молитвы,

Вотще ихъ плачъ: во гробѣ онъ,
Добыча лютой битвы.

Ещё дружинъ надежда въ нёмъ:
Всё мнить: съ одра возстанетъ!

И робко шенчетъ врагъ съ врагомъ:
«Увы намъ! скоро грянетъ!»

А опъ? — на вѣки взоръ смежилъ,
Рѣшитель бранныхъ споровъ:

Онъ въ область славныхъ воспарилъ,
Къ теѣ, отецъ Суворовъ!

## IX.

### БОРОДИНСКАЯ ГОДОВЩИНА.

Русскій царь звывалъ дружинъ
Для великой годовщины

На поляхъ Бородина.

Тамъ земля окрещена:
Кровь на ней лилась святая;
Тамъ, престолъ и Русь спасая,
Войско цѣлое легко —
И престолъ и Русь спасло.

158

В. А. ЖУКОВСКИЙ.

Какъ ярилась, какъ кипѣла,
Какъ пылала, какъ гремѣла
Здѣсь народная война
Въ страшный день Бородина!
На полки полки бросались,
Холмы въ громахъ загорались,
Бомбы падали дождѣмъ
И земля тряслась кругомъ.

А теперь пора иная:
Благовонно-золотая
Жатва блещетъ по холмамъ:
Гдѣ упорилѣ бились — тамъ
Мирныхъ инокинь обитель:
И одинъ остался зритель
Сихъ кипѣвшихъ бранью мѣстъ,
Всѣхъ рѣшитель браней — крестъ.

И на пиръ поминовенья
Рать другого поколѣья,
Новымъ, славнымъ ужъ царёмъ
Собрана на мѣстѣ томъ,
Гдѣ предмѣстники ихъ бились,
Гдѣ столь многія свершились,
Чудной храбрости дѣла,
Гдѣ земля ихъ прахъ взяла.

Такъ же рать числомъ обильна,
Такъ же мужество въ ней сильно,
Тѣ жъ полки, тѣ жъ знамена
И полковъ тѣ жъ имена —
А въ рядахъ другіе стали,
И серебряной медаши,
Прежнимъ данной ей царёмъ,
Не видать ужъ ни на комъ.

И вождей ужъ прежнихъ мало:
Много въ день величій пало
На землѣ Бородина;
Позже тѣхъ взяла война;
Тѣ, свершивъ въ Парижѣ трпзну
По Москвѣ п рать въ отчизну
Проводивши, отъ земли
Къ храбрымъ братьямъ отопши.

Гдѣ Смоленскій, вождѣ спасенья?
Гдѣ герой, примѣръ смиренья,
Введшій рать въ Парижѣ, Барклай?
Гдѣ, и свой и чуллый край
Дерзкой бодростью живили,
И подъ старость сохранившій
Всё, чтобъ въ молодости есть,
Коновницянъ, ратныхъ честь?

Неподкупный, неизмѣнный,
Хладный вождь въ грозѣ военной,
Жаркій самъ подчастъ боецъ,
Въ дни спокойные мудрецъ,
Гдѣ Раевскій? Витязь Дона,
Русской рати оборона,
Неприятелю арканъ,
Гдѣ нашъ вихоръ-атаманъ?

Гдѣ наозвдинъ, вождь летучій,
Съ кѣмъ врагу былъ страшной тучей
Русскихъ тылъ и авангардъ,
Нашъ Роландъ и нашъ Баярдъ,
Милорадовичъ? Гдѣ славный
Дохтуровъ, отвагой равный
И въ Смоленскѣ на стѣнѣ,
И въ святомъ Бородинѣ?

И другихъ взяла судьбина:
Въ боѣ зрѣвъ погибель сына,
Рано Строгановъ увялъ;
Нѣтъ Сент-При; Ланской нашъ палъ;
Кончилъ Тормасовъ; могила
Неверовскаго сокрыла;
Въ гробѣ старецъ Ланжеронъ;
Въ гробѣ старецъ Бенингсонъ.

И боецъ, сынъ Аполлона...
Мнилъ онъ гробъ Багратіона
Проводить въ Бородино —
Той награды не даво:
Вмѣгъ Давыдова не стало!
Сколько славныхъ съ нимъ пропало
Боевыхъ преданій намъ!
Какъ въ нёмъ друга жаль друзьямъ!

И тебя мы пережили,
И тебя мы схронили,
Ты, который тронъ п насъ
Твёрдимъ царскимъ словомъ спаст,
Вождь вождей, царей диктаторъ,
Нашъ величій императоръ,
Мира свѣтлая звѣзда —
И твоя пришла чреда!

О, година русской славы!
Какъ тѣснились къ намъ державы!
Царь нашъ съ ними къ тести шолъ.
Какъ спасительно онъ вёлъ
Рать Москвы къ врагамъ въ столицу!
Какъ незлобно онъ десницу
Протянулъ врагамъ своимъ!
Какъ гордился русскій пiet!

В. А. ЖУКОВСКИЙ.

159

Вдругъ — отъ всѣхъ честей далёко,
Въ бѣдномъ краѣ, одиноко
Передъ плачущей женой,
Нашъ владыка, нашъ герой,
Гаснеть царь благословенный —
И за гробомъ сокрушенно,
Въ погребальный слепшись ходъ,
Вся имперія идётъ.

И его какъ не бывало,
Передъ кѣмъ всё тренетало...
Есть далёкая скала;
Вкругъ скалъ морская мгла;
Съ моремъ стень слилась другая,
Вездна неба голубая;
Къ той скалѣ путь заграждёнъ:
Тамъ зарытъ Наполеонъ.

Много съ тѣхъ времёнъ, столь чудныхъ,
Дией блестательныхъ и трудныхъ
Съ новымъ зрѣли мы царёмъ;
До Стамбула русскій громъ
Былъ добронѣнъ по Балкану;
Мпромъ мстили мы султану;
И вскакили на Араратъ
Пушки храбрый нашъ солдатъ.

И всё царство Митридата
До подошвы Арарата
Взялъ нашъ сѣверный Алякъ;
Русской гранью сталъ Араксъ;
Арзерумъ сдался намъ дній;
Закипѣлъ мятежъ великий:
Предъ Варшавой сталъ нашъ фрупъ —
И съ Варшавой рухнулъ бунтъ.

И — неждапная ограда —
Флотъ нашъ былъ у стѣнъ Царьграда;
И съ турецкихъ береговъ,
Въ память сѣверныхъ орловъ,
Русскій сторожъ на Босфорѣ,
Отразясь въ завѣтномъ морѣ,
Мавзолей нашъ говорилъ:
«Здѣсь былъ русскій станъ разбѣтъ!»

Всходить дневное свѣтило
Также ясно, какъ всходило
Въ чудный день Бородина.
Рать въ колонны собрана,
И сіяетъ передъ ратью
Крестъ небесной благодарью,
И подъ нимъ, въ виду колоннъ,
Въ гробѣ спитъ Багратіонъ.

Здѣсь онъ палъ, Москву спасая,
И — далёко умирая —
Слышалъ вѣсть: «Москвы ужъ пѣтъ!»
И опять онъ здѣсь, одѣть
Въ гробѣ дивною бропѣю,
Бородинскою землѣю —
И великий въ гробѣ совѣ
Видитъ вождь Багратіонъ.

Въ этотъ часъ тогда здѣсь бились,
И враги, ярся, ломились
На холмы Бородина;
А теперь ихъ тишина,
Небомъ полная, объемлетъ
И какъ будто бы подъемлетъ
Изъ-за гроба головъ свой
Рать усопшая къ живой.

Несказанное мгновенье!
Лишь изрѣкъ, свершивъ моленье,
Предстоящій алтарю:
«Память вѣчная царю!»
Вдругъ обгринулъ залипъ единый
Бородинскія вершины,
И въ одинъ великий гласъ
Вся съ нимъ армія слилась.

Память вѣчная, нашъ славный,
Нашъ смиренный, нашъ державый,
Нашъ спасительный герой!
Ты объѣть изрѣкъ святой;
Слово съ трона роковое
Повторилось въ довномъ боѣ
На поляхъ Бородина:
«Намъ Россия спасена!»

Память вѣчная вамъ, братья!
Рать младая къ вамъ объятья
Простраacetъ въ глубь земли:
Нашу Русь вы намъ спасли;
Въ свой черёдъ мы грудью станемъ;
Въ свой черёдъ мы васъ помянемъ,
Если царь велить одтать
Жизнь за общую намъ мать.

## X.

### СВЪТЛАНА.

Разъ въ крещенскій вечерокъ
Дѣвушки гадали:
За ворота башмачёкъ,
Снявъ съ ноги, бросали;

160

В. А. ЖУКОВСКИЙ.

Снѣть пололи; подъ окномъ
Слушал; кормил

Счѣтнымъ курицу зерномъ;
Ярый воскъ топили;

Въ чашу, съ чистою водой,
Клали перстень золотой,
Сергы изумрудны;

Разсталли бѣлый платъ

И надъ чашей пѣлъ въ ладъ
Пѣсенки подбюдны.

Тускло свѣтится луна
Въ сумракѣ тумана —

Молчалива и грустна
Мнлая Свѣтлана.

«Что, подруженька, съ тобой?
Вымолви словечко;

Слушай пѣсни круговой;
Вынь себѣ колечко.

Пой, красавица: «Кузнецъ,

«Скуй мнѣ златъ и новъ вѣнецъ,
«Скуй кольцо златое;

«Мнѣ вѣнчаться тѣмъ вѣнцомъ,

«Обручаться тѣмъ кольцомъ
«При святомъ налоѣ.»

— «Какъ могу, подружки, пѣть?
Милый другъ далѣко;

Мнѣ судьбина — умереть
Въ грусти одинокой.

Годъ промчался — вѣсти нѣть:
Оъятъ ко мнѣ не пишетъ...

Ахъ! а имъ липшь красенъ свѣтъ,
Имъ липшь сердце дышетъ!

Иль не вспомнишь обо мнѣ?

Гдѣ, въ какой ты сторонѣ?
Гдѣ твоя обитель?

Я молюсь и слёзы лью!

Утоли печаль мою,
Ангелъ-утѣшитель!»

Вотъ, въ свѣтлицѣ столъ накрыть
Бѣлой неленою,

И на томъ столѣ стоитъ
Зеркало съ свѣчейю;

Два прибора на столѣ.
«Загадай, Свѣтлана!

Въ чистомъ зеркала стеклѣ,
Въ полнѣю, безъ обмава

Ты узпаешь жребій свой:

Стукнетъ въ двери милый твой
Лѣгкою рукою —

Упадѣтъ съ дверей запоръ:
Сядетъ онъ за свой приборъ
Ужинать съ тобою.»

Вотъ красавица одна —
Къ зеркалу садится;

Съ тайной робостью она
Въ зеркало глядится;

Тёмно въ зеркальѣ; кругомъ
Мёртвое молчанье;

Свѣчка трепетнымъ огнёмъ
Чуть ліётъ сіанье.

Робость въ ней волнуетъ грудь:

Страшно ей назадъ взглянуть,
Страхъ туманить очи.

Съ трескомъ всныххнулъ огонёкъ,
Крикнулъ жалобно сверчокъ,
Вѣствикъ получи.

Подчернился локоткомъ,
Чуть Свѣтлана дышешь.

Вотъ, легонехньо замкомъ
Кто-то стукнулъ, слышитъ;

Робко въ зеркало глядить:
За ея плечами

Кто-то — чудилось — блестить
Яркими глазами.

Занялся отъ страха духъ:

Вдругъ, въ ея влетаетъ слухъ
Тихій, лѣгкій шопотъ:

«Я съ тобой, моя краса!

Укротились небеса:
Твой услышанъ ропотъ!»

Оглянулась — милый къ ней
Простираетъ рукъ.

«Радость, свѣтъ моихъ очей!
Нѣтъ для пасъ разлукъ!

Тѣдемъ: попъ ужъ въ церкви ждѣтъ,
Съ дьякономъ, дьячками;

Хоръ вѣнчальну пѣснь поётъ;
Храмъ блестить свѣчамъ.»

Былъ въ отвѣтъ умильный взоръ.

Идутъ на шрокій дворъ,
Въ ворота тесовы;

У воротъ пхъ санкп ждутъ;

Съ нетерпѣтью кони рвутъ
Повода шелковы.

Сѣли. Кони съ мѣста въ разъ;
Пышутъ дымъ ноздрями;

В. А. ЖУКОВСКИЙ.

161

Отъ копытъ ихъ подъялась
Вьюга надъ санями:
Скачутъ Пусто всё вокругъ:
Степь въ очахъ Свѣтланы;
На лунѣ туманный кругъ;
Чуть блестятъ поляны.
Сердце вѣщее дрожитъ;
Робко дѣва говоритъ:
«Что ты смоленкуль, мыльй!»

Ни полслова ей въ отвѣтъ:
Онъ глядитъ на лунный свѣтъ,
Блѣденъ и унылый.

Кони мчатся по буграмъ,
Топчутъ снѣгъ глубокій.

Вотъ, въ сторонѣ Божій храмъ
Видѣнъ одинокій.

Двери вихорь отворилъ:
Тьма людей во храмѣ;

Яркій свѣтъ паникадиль
Тускнетъ въ омніамѣ;

На срединѣ — чорный гробъ;

И гласить протяжно попъ:
«Буди взятъ могилой!»

Нуще дѣвица дрожитъ...

Кони — мимо; другъ молочитъ,
Блѣденъ и унылой.

Вдругъ матеріца кругомъ;
Снѣгъ валить клоками;

Чорный врань, свистя крыломъ,
Вьется надъ санями;

Воронъ каркаетъ: «печаль!»
Кони торопливы

Чутко смотрятъ въ тёмну далъ,
Подымая гривы.

Брезжетъ въ полѣ огонёкъ:

Видѣнъ мирный уголокъ,
Хиляна подъ снѣгомъ.

Кони борзые быстрѣй —

Снѣгъ взрывая, прямо къ ней
Мчатся дружнымъ бѣгомъ.

Вотъ примчалися — и вмигъ
Изъ очей проныли:

Кони, сани и женихъ
Будто не бывали.

Одинокая въ потьмахъ
Брошена отъ друга

Въ страшныхъ дѣвицахъ мѣстахъ —
В кругъ мятель и вьюга.

Возвратиться — слѣду нѣтъ...

Видѣнъ ей въ избушкѣ свѣтѣ:
Вотъ перекрестилась,

Въ дверь съ молитвою стучитъ:

Дверь шатнулась, скрипнитъ —
Тихо растворилась.

Что жь? — въ избушкѣ гробъ: накрыть
Бѣлою запоной;

Спасовъ ликъ въ ногахъ стоинтѣ;
Свѣчка предъ иконой.

Ахъ, Свѣтлана! чтобъ съ тобой?
Въ чью зашла обитель?

Страшенъ хижины пустой
Безотѣтный житель.

Входитъ съ трепетомъ, въ слезахъ;

Предъ иконой пала въ прахъ,
Спасу помолилась,

Со крестомъ своимъ въ рукѣ,

Подъ святыми въ уголѣ
Робко притаилась.

Всё утихло: вьюги нѣтъ.
Слабо свѣчка лтится:

То прольётъ дрожащій свѣтъ,
То опять затьмится.

Всё въ глубокомъ, мёртвомъ снѣ —
Страшное молчанье...

Чу, Свѣтлана! — въ тпшнѣгъ
Лёгкое журчанье.

Вотъ, глядитъ: къ ней въ уголокъ

Бѣлоснѣжный голубокъ
Съ свѣтлымъ глазами,

Тихо вѣя, прилетѣлъ,

Къ ней на перси тихо сѣлъ,
Обнялъ ихъ крылами.

Смолкло всё опять кругомъ...

Что подъ бѣлимъ полотномъ
Мёртвый шевелится.

Сорвался покровъ: мертвецъ
(Лпкъ мрачнѣе ночп)

Видѣвъ весь — на лбу вѣнецъ,
Затворěнны очи.

Вдругъ — въ устахъ сомкнутыхъ стонѣ;

Снилится раздвинуть онъ
Руки охладѣлы...

Что же дѣвица? — дрожитъ:
Глебель близко... Но не спитъ
Голубочекъ бѣдный.

11

162

В. А. ЖУКОВСКИЙ.

Встрепенулся, развернулъ
Лёгкія онъ крилъ;
Къ мертвецу на грудь вснорхнулъ:
Всей лишонный силы,
Возстенавъ, засрежеталъ
Страшно онъ зубами
И на дѣву засверкалъ
Грозными очами.
Снова бledность на устахъ;
Въ закатившихся глазахъ
Смерть изобразилась...
Глядь Свѣтлана — о Творецъ!
Милый другъ ея — мертвецъ!
Ахъ! — и пробудилась.

Гдѣ жь? — у зеркала, одна
Посреди свѣтлцы;
Въ тонкій запавѣсь окна
Свѣтить лучъ денницы;
Шумнымъ бѣётъ крыломъ пѣтухъ,
День встрѣчая пѣнъемъ;
Всё блеститъ... Свѣтланивъ духъ
Смутенъ сновидѣнъемъ.
«Ахъ! ужасный, грозный сонъ!
Не добро вѣщаетъ онъ —
Горькую судьбну.
Тайный мракъ грядущихъ дней,
Что сулишь душѣ моей —
Радость иль кручину?»

Съла — тялко ноетъ грудь —
Подъ окномъ Свѣтлана:
Изъ окна широкій путь
Видѣнъ сввозь тумана;
Снѣгъ на солнышкѣ блеститъ,
Паръ алѣтъ тонкій...
Чу! въ далі пустой гремитъ
Колокольчику звонкій;
На дорогѣ снѣжный прахъ;
Мчатъ, какъ-будто на крылахъ,
Санки кони ряны;
Елике — вотъ ужъ у воротъ;
Статный гость къ крыльцу идётъ:
Кто? — женихъ Свѣтланы.

Что же твой, Свѣтлана, сонъ,
Прорицатель муки?
Другъ съ тобой; всё тотъ же онъ
Въ опытѣ разлуки;
Та лѣ любовь въ его очахъ,
Тѣ жъ пріятны взоры,

Тѣ жь на сладостныхъ устахъ
Милы разговоры.
Отворяйся жь, Божій храмъ!
Вы летите къ небесамъ
Вѣрные обѣты!
Соберитесь старъ и младъ;
Сдвинувъ звонки чаши въ ладъ,
Пойте: «многи лѣты!»

Улыбнись, моя краса,
На мою балладу!
Въ ней большія чудеса —
Очень мало складу.
Взоромъ счастливый твоимъ,
Не хочу и славы:
Слава — насъ учили — дымъ;
Свѣтъ — судья лукавый.
Вотъ баллады толкъ моей:
Лучшій другъ намъ въ жизни сей
Вѣра въ Провидѣнье.
Благъ Зиждителя законъ:
Здѣсь несчастье — лѣживый сонъ,
Счастье — пробужденье.

О, не знай сихъ страшныхъ сновъ
Ты, моя Свѣтлана!
Будь, Создатель, ей покровъ!
Ни печали рана,
Ни минутной грусти тѣнь
Къ ней да не коснётся!
Въ ней душа, какъ ясный день...
Ахъ! да пронесётся
Мимо бѣдствія рука!
Какъ пріятный ручейка
Блескъ на лонѣ луга,
Будь вся жизнь ея свѣтла!
Будь весёлость, какъ была,
Дней ея подруга!

XI.

ИЗЪ ПОЭМЫ «ГРОМОВОЙ».

1.

Надъ пѣнистымъ Днѣиромъ-рѣкой,
Надъ страшною стремниной,
Въ глухую полночь Громобой
Сидѣлъ одинъ съ кручиной.
Окрестъ него дремучій боръ;
Утёсы подъ ногами,

В. А. ЖУКОВСКИЙ.

163

Туманенъ видъ полей и горъ;
Туманы надъ водами;
Подёрнуть мглою сводъ небесъ;
Въ ущеляхъ в'етеръ свищетъ;
Ужасно шенчетъ тёмный лёсъ
И волкъ во мракъ рыщетъ.

Сидитъ съ поникшей головой
И думаетъ онъ думу:
«Печальный, горький жребій мой!
Кляну судьбу угрюму!

Дала мнѣ крестъ тяжолый несть...
Всѣмъ людамъ жизнь отрада:

Тѣмъ злато, тѣмъ покой и честь,
А мнѣ — сума награда;

Нѣтъ крова защитить главу
Отъ бурь, непогоды...

Усталъ я: въ помощь васъ зову,
Диѣпровски быстры воды.»

Готовъ онъ принять съ крутизны —
И вдругъ предъ нимъ явление:

Изъ тёмной бора глубины
Выходить привидѣнѣ,

Старикъ съ шаршавой бородой,
Съ блестящими глазами,

Въ дугу согнутый надъ клюкой,
Съ хвостомъ, когтěми, рогами.

Идётъ, приблизился, грозитъ
Клюкою Громобою —

И тотъ, какъ вкопанный, стоптъ,
Зря диво предъ собою.

— «Куда?» невѣдомый спросилъ.
— «Въ волнахъ скончать мученья».

— «Почто жь, безсмысленный, забыть
Во мнѣ искать спасенья?»

— «Кто ты?» воскликнулъ Громобой,
Отъ страха цѣпенья.

— «Заступникъ, другъ, спаситель твой:
Ты видишь Асмодея.»

— «Творецъ небесный!» — «Удержившись:
Въ молитвѣ нѣтъ отрады!

Забудь о Богѣ — мнѣ молись:
Мои вѣрнѣй награды.

«Прими отъ дружбы, Громобой,
Полезное ученье:

Постатутъ ты судьбы рукой
И жизнь тебе мученье;

Но всѣмъ бѣдамъ найти конецъ
Я способы имѣю.

Къ тебе не жалостливъ Творецъ —
Прибѣгти къ Асмодею.

Могу тебе я силу дать,
И честь и много злата,

И грудью буду я стоять
За друга и за брата.

«Клянусь! — свидѣтель ада богъ,
Что клятвы не нарушу.

А ты, мой другъ, за-то въ залогъ
Свою отдай мнѣ душу.»

Невольно вздрогнулъ Громобой;
По членамъ хладъ стремится;

Земли не возвидѣлъ подъ собой;
Нѣтъ силъ перекреститься.

«О чёмъ задумался, глупецъ?»
— «Страшусь мученій ада.»

— «Но рано ль, поздно ль — наконецъ
Всё адъ твоя награда.

«Тебъ на свѣтѣ жить — бѣда;
Покинуть свѣтъ — другая;

Останься здѣсь, поди туда —
Вездѣ погибѣ злая.

Ханжі-причудники твердятъ:
Лукавый бѣсъ опасенъ.

Не вѣрь имъ — брелки; веселъ адъ;
Лишь въ сказкахъ онъ ужасенъ.

Мы жизнь пріятную ведёмъ;
Нашъ адъ не хуже рая;

Ты скажешь самъ, ликуя въ нёмъ:
Лишь въ адѣ жизнь прямаялъ.

«Тебъ я теремъ пышный дамъ
И тьму людей на службу;

Къ боярамъ, витязямъ, князьямъ
Тебя введу я въ дружбу;

Досель красавицкъ ты нугалъ —
Придутъ къ тебе толиою;

И — словомъ — вздумалъ, загадалъ
И всё передъ тобою.

И вотъ въ задатокъ кошелёкъ:
Въ нёмъ вѣчно будетъ злато!

Но десять лѣтъ — не болѣ — срокъ
Тебѣ такъ жить богато.

«Когда жь послѣдній день отъ глазъ
Исчезнетъ за горою —

Въ послѣдній полюночный часъ
Приду я за тобою.»

Сталъ думу думать Громобой,
Подумалъ, согласился,

11*

164

В. А. ЖУКОВСКИЙ.

И обольстителю душой
За злато поклонился.
Разрѣзавъ руку, написалъ
Онъ кровью обѣщанье;
Лукавый принялъ — и пропалъ,
Сказавши: «до свиданья!»

2.

Увы! ужъ и послѣдній день
Край неба озлащаетъ;
Сквозь тёмную дубравы сѣнь
Блистанье проникаетъ.
Всё тихо, весело, свѣтло,
Всё нѣгой сладкой дышетъ;
Рѣка прозрачна, какъ стекло;
Едва, едва колышетъ
Листами лёгкій вѣтерокъ;
Въ поляхъ благоуханье;
Къ цвѣтку прилипнулъ мотылёкъ
И пьётъ его дыханье.

Но грѣшникъ сей встрѣчаетъ день
Со стономъ и слезами.
«О рано ты, ночная тѣнь,
Разсталась съ небесами!
Сойдитесь, дѣти, одръ отца
Съ молитвой окружите
И предъ судилище Творпа
Стенанія пошлите.
Ужасень намъ сей ночи мракъ;
Взывайте: «Искупитель,
Смягчи грозящій гнѣва зракъ!
Не будь намъ строгій мститель!»

И страшнаго одра кругомъ —
Гдѣ блѣденъ, изможденный,
Съ обезображеннымъ челомъ,
Всѣ кости обнажонны,
Брада до чреслъ, власы горой,
Взоръ дикій, вныли очи,
Воплъ отъ муки Громобой
Съ утра до поздней ночи —
Стеклися дѣвы, ясный взоръ
На небо устремили
И въ тихій къ Провидѣнью хоръ
Сердца совокупили.

О видъ, угодный небесамъ!
Такъ ангелы спасенья,
Воньмя раскальны слезамъ,
Съ улыбкой примиренья,

Въ очахъ отрада и покой,
Отъ горняго чертога
Нисходятъ съ милостью святой,
Предшественники Бога,
Къ одру болѣзни въ смертный часъ —
И, утомлѣнъ страданьемъ,
Сынъ гроба слышить тихій гласъ:
«Отыди съ упованьемъ!»

И дѣвы чистыя душой,
Подъемля къ небу руки,
Смиренной мыслили мольбой
Отца спокоить муки;
Но ужасъ близкаго конца
Надъ нимъ уже носился;
Языкъ коснѣющій Творпа
Ещё молить стремился;
Тоскуя, взоромъ онъ искалъ
Сіянія деннищ —
Но взоръ недвижный угасалъ,
Смыкалися звѣницѣ.

— «О дѣти, дѣти, гаснетъ день!»
— «Нѣть — утро лиши проснулась
Заря на холмѣ; чорна тѣнь
По долу протянулась
И нивы пусты — въ высотѣ
Лишь жаворонокъ вьется!»
— «Увы! затро въ красотѣ
Опять сей день проснѣгся;
Но мы — ужъ скрылись отъ земли,
Ужё насъ гробъ снѣдаетъ
И мѣсто, гдѣ поднесъ цвѣли,
Насъ болѣ не признаетъ.

«Несчастныя, дерзну лѣ на васъ
Изречь благословенье?
И въ самой вѣнности для насъ
Погибло примиренье.
Но не сопутствуйте отцу
Съ ядроклятіемъ въ могилу.
Молитесь — воззовѣмъ къ Творцу:
«Разгнѣваный, помилуй!»
И дѣти, страшныхъ сихъ рѣчей
Не всю объемля силу,
Съ невпивной ясностью очей
Воскликнули: «помилуй!»

— «О дѣти, дѣти, ночь близка!»
— «Лиши подлень наступаетъ;
Пастухъ у водѣ для холодка
Со стадомъ отдыхаетъ;

В. А. ЖУКОВСКИЙ.

165

Молчатъ поля, въ долинѣ сонъ;
Пылаетъ небо знойно.»

— «Мнѣ чудится вадгробный стонъ.»
— «Всё тихо и спокойно;

Лишь свѣжій вѣтерокъ, порой
Подъемлясь съ поля, дуетъ;

Лишь иволга въ глупо лѣсной
Повременно воркуетъ.»

— «О дѣти, свѣтлый день угасъ!»
— «Ужъ солицѣ за горою;

Ужъ по закату разпилась
Багряною струёю

Заря и съ пламенныхъ небесъ
Спокойный вечеръ сходитъ;

На заревѣ чернѣтъ лѣстъ;
Въ долинѣ сумракъ бродитъ.»

— «О вечеръ сумрачный, постой!
Помедли, день пределной!

Помедли: взоръ не узрить мой
Тебя ужъ въ поднебесной!

«О дѣти, дѣти, ночь близка!»
— «Заря ужъ догорѣла;

Въ туманѣ одѣлася рѣка;
Окрестность поблѣднѣла

И на распутіи пылатъ
Стада, спѣша къ селенью.»

— «Спасите! полночь бѣтъ!» — «Звонять
Въ обители къ моленью;

Отцы поютъ хвалебный гластъ;
Огнями храмъ блестаетъ.»

— «При нихъ и грѣшникъ въ страшный часъ
Къ Тебѣ, Творецъ, взываетъ!

«Не тьмится лѣ, дѣти, неба сводъ?
Не мчатся лѣ чорны тучи?

Не вздулъ ли вихоръ бурныхъ водъ?
Не вьётся лѣ прахъ летучій?»

— «Всё тихо; служба отошла —
Обитель засыпаетъ;

Луна поля неба протекла
И Божій храмъ сіяетъ

Одинъ съ холма въ окрестной мглѣ;
Луга, поля безмолвны;

Огни потухнули въ селѣ
И рощи спятъ и волны.»

И всюду тишина была —
И вся природа, мнілось,

Предустрешонная ждала,
Чтобъ чудо совершилось.

И вдругъ — какъ будто вѣтерокъ
Повѣяло отъ востока,
Чуть тронулъ дремлющій листокъ,
Чуть тронуло зыбъ потока —

И нѣкій гласъ промчался съ нимъ:
Какъ будто падъ звѣздами

Коснулся арфы Серафимъ

Эфирными перстам.

## ХІ.

### ИЗЪ ПОЭМЫ «ВЪЧНЫЙ ЖИДЪ».

Погибъ Ерусалимъ — и отъ созданья
Міръ не видалъ погибели подобной.
О, страшно опъ боролся съ смертнымъ часомъ!
Когда въ него, всѣ стѣны проломивъ,
Ворвался ирагъ и бросился на храмъ —
Народъ въ его толпу, изъ за ограды
Исторгшись, врѣзался и, съ ней скѣпившись,
Въ слѣдъ за собой её вовлѣсъ въ средину
Ограды. Бой ужасный, грудь на грудь,
Тутъ начался — и, наконецъ, спасаясь,
Вкругъ Скиніи, во внутренней оградѣ,
Столпились мы — отчаянный, послѣдній
Изранья остатокъ. Тутъ увидѣлъ
Я несказанное: подъ святотатной
Рукою Скинія открылась, стало
Намъ видимо невиданное оку
Дотоль — ковчегъ завѣта. Въ этотъ мигъ
Храмъ запылалъ и въ Скинію пожаръ
Ворвался. Мы, весь гибнущій Израиль
И съ нами насть губящій врагъ въ единый
Санлися крикъ, одни — завывъ отъ горя,
А тѣ — заликовавъ отъ торжества
Побѣды. Вся гора слился въ илама
И посреди его, какъ длинный, гору
Обвившій, змій, чернѣло войско Рима —
И въ этотъ мигъ всё для меня исчезло:
Раздавленный обрушившись храмомъ,
Я палъ, почувствовавъ, какъ черепъ мой
И кости всѣ мон вдругъ сокрушились.
Безпамятство мной овладѣло. Долго лѣ
Продлилося оно — не знаю. Я
Пришолъ въ себя, пробившись сквозь какой-то
Невыразимый сонъ, въ которомъ всё
Въ одно смѣшалося страданье. Боль
Отъ раздробленья всѣхъ костей, и бремя
Меня давившихъ камней, и дыханья
Запёртаго тоска, и жаръ болѣзни,
И нестерпимая работа жизни,
Развалины разрушенаго тѣла

166

В. А. ЖУКОВСКИЙ.

Возстановляющей, при страшной муке
И голода, и жажды — это всё
Я совокупно вытерпѣлъ въ какомъ-то
Смятённомъ, судорожномъ снѣ, безъ мысли,
Безъ памяти и безъ забвенья, съ чувствомъ
Неконченного бытія, которымъ.

Какъ тяжкой грёзой, вся душа
Была задавлена и трепетала
Тѣмъ трепетомъ отчаяннымъ, какой
Насквозь пронзаетъ заживо зарытыхъ
Въ могилу. Но меня моя могила
Не удержала; я изъ подъ обломковъ,
Меня погребшихъ, вышелъ снова живъ
И невредимъ: разбивъ меня на смерть,
Меня, ожившаго, они извергли,
Какъ скверну, изъ своей громады.

Очнувшись, въ первый мигъ я не постигнулъ,
Гдѣ я. Передо мною подымались
Вершины горныя. Межъ нихъ лежали
Долинъ; всѣ они покрыты были
Обломками, какъ будто бы то мѣсто
Градъ каменный, обрушившийся съ неба,
Незапно завалилъ; и тамъ нигдѣ
Не зрѣлося живого человѣка —
То былъ Ерусалымъ! Спокойно солнце
Садилось, и его прощальный блескъ,
На высотѣ Голговы угасад,
Оттуда мнѣ блеснулъ въ глаза — а я,
Её увидя, весь затрепеталъ.
Изъ этой повсемѣстной типинны,
Изъ этой бездны разрушенья, снова
Послышалося мнѣ: «ты будешь жить,
Пока Я не приду.» Тутъ въ первый разъ
Постигнулъ я вполѣ свою судьбу.
Я буду жить! Я буду жить, пока
Онъ не при! Какъ жить? Кто Онъ? Когда
Придётъ?... И всё грядущее моё
Мнѣ выразилось вдругъ въ остовѣ этомъ
Погибшаго Ерусалима: тамъ
На камнѣ камня не осталось; тамъ
Моё минувшее исчезло всё:
Всё жившее со мной убито; тамъ
Ничто ужъ для меня не оживѣтъ
И не родится; жизнь моя вся будетъ
Какъ этотъ мёртвый трупъ Ерусалима:
Безъ смерти жизнь. Я въ бѣшенствѣ завылъ,
И бѣшенное произнѣсъ на всё
Проклятіе. Безъ отзыва мой голосъ
Раздался глухо надъ громадой камней —
И всё утихло. Въ этотъ мигъ звѣзда

Вечерняя надъ высотой Голговы
Взошла на небо — и невольно,
Сколь мой ни бѣшенствовалъ духъ, въ ел
Сіянѣ тайную отрады каплю
Я, съ смертоноснымъ питіёмъ хулы
И страшныхъ клятьъ, испилъ; но то была
Лішь тѣнь промчавшагося быстро мига.
Что съ оного я испыталъ мгновенья?
О, какъ я плакалъ, какъ вопилъ, какъ дико
Ропталъ, какъ злобствовалъ, какъ проклиналъ,
Какъ ненавидѣлъ жизнь, какъ страстно
Невнемлющую смерть люблъ! Съ двойнымъ
Отчаянемъ и бѣшенствомъ слова
Страдальца Юва я повторялъ:
„Да будетъ проклять день, когда сказали:
Родился человѣкъ, и проклята
Да будетъ ночь, когда мой первый крикъ
Послышался! Да звѣзды ей не свѣтятъ,
Да не взойдётъ ей день, ей незапершей
Меня родившую утробу! «А когда я
Воспоминалъ слова его печали
О томъ, сколь малодневенъ человѣкъ:
Какъ облако уходить онъ, какъ цвѣтъ
Долинный вянетъ онъ, и мѣсто, гдѣ
Онъ прежде цвѣлъ, не узнаётъ его —
О! этой жалобѣ я съ горькимъ плачемъ
Завидовалъ. Передо мною всё
Рождалося и въ часъ свой умирало;
День умиралъ въ зарѣ вечерней, ночь
Въ сіянь дня. Сколь мнѣ завидно было,
Когда на небѣ облако свободно
Летѣло, таяло и исчезало;
Когда свистящій вѣтеръ вдругъ смолкалъ,
Когда съ деревьевъ падалъ листъ. Всё, въ чёмъ
Я видѣлъ знаменіе смерти, было
Мнѣ горькой сладостью; одна лишь смерть
Смерть, унованіе не быть, исчезнуть —
Всему, чтò жило вкругъ меня, давала
Томительную прелесть. Но жизнь, жизнь
Всего живущаго я ненавидѣлъ
И клялъ, какъ жизнь проклятую мою...
И съ этой злобой на творение, съ дикимъ
Возстаньемъ всей души противъ Творца,
И съ несказанной ненавистью противъ
Распятаго, отчаянно пошолъ я,
Неумирающій, всему живому
Врагъ, отъ того погибельнаго мѣста,
Гдѣ мнѣ моей судьбы открылась тайна.

Гомимый всѣми нуждами земными,
Меня терзавшими не убивая,

К. Н. БАТЮШКОВЪ.

167

И голодомъ, и жаждою, и зноемъ,
И хладомъ, грозною нуждой влекомый,
Я шолъ вперёдъ, безъ воли, безъ предмета
И безъ надежд гдѣ остановиться,
Или куда дойти. Я не имѣлъ
Товарищей; со мною братства люди
Чуждались; я отъ нихъ гостеприимства
И не встрѣчалъ и не просилъ. Какъ пищій,
Я побирался. Милостыню мнѣ
Давали безъ вниманья и участья,
Какъ лептъ, который мимоходомъ.
Бросаютъ въ кружку для убогихъ, воисе
Нзнаемыхъ. И съ злобой я хваталъ
Что было мнѣ бросаемо съ презрѣньемъ.
Такъ я сыпучими песками жизни
Тащился съ ношею моею, зная,
Что никуда еа не донесу.
П, вмѣстѣ съ смертію, былъ у меня
И сонъ, успокоитель жизни, отнять.
Что днѣмъ въ моей душѣ кинѣло: ярость
На жизнь, богопроклятие, вражда
Съ людьми, раздоръ съ собою, и винвы
Непризываемой, но безпрестанно
Грязущей сердце, боль — тò въ темнотѣ
Ночной, вругъ изголовья моего,
Толпою привидѣній стоя, сонъ
Отъ головы измученной моей
Неумолимо отоняло. Буря
Ночная мнѣ была отраднѣй тихой,
Украшенной звѣздами, ночи: тамъ —
Съ мутящимъ землю бѣшенствомъ стихій
Я бѣшенствомъ души моей сливался;
Здѣсь какъдя звѣзда изъ мрака бездны
Встающаłі одна, межъ одинокихъ
Подобно ей потерянныхъ въ пространствѣ,
Какъ бы ругаясь надо мною, мнѣ
Мой жребій повторяла, на меня
Съ небесъ вперяла пламенное око.
Такъ, въ изступленіи страданья, элобы
И безнадежности, скитался я
Изъ мѣста въ мѣсто; всё во мнѣ скопились
Въ одну мучительную жажду смерти.
«Дай смерть мнѣ! дай мнѣ смерть!» то было крикомъ,
Монмъ, и плачемъ, и моленьемъ
Предъ каждымъ бѣдствіемъ земнымъ, которымъ
На горькую мнѣ зависть, гибли люди.
Кидался въ бездну я съ стремнины горной:
На днѣ еа, о камни сокрушонный,
Я оживалъ но долгой мукѣ. Море въ лоно
Своё меня не принимало; пламень
Меня пронзалъ мучительно насквозь,

Но не сжигалъ моей проклятой жизни.
Когда къ вершинамъ горъ скоплялись тучи
И тамъ кинѣли молніи, туда
Взбирался я въ надеждѣ тамъ погибнуть;
Но молніи кругомъ меня влися,
Дробія деревья и утёсы; я же
Былъ пощажонъ. Въ моей душѣ блеснула
Надежда бѣдная, что, можетъ-быть,
Въ бѣдѣ всеобщей смерть меня съ другими
Скорѣй, чѣмъ одинокаго, ошибкой
Возьмётъ — и съ чумными въ больницѣ душной
Я ложе ихъ дѣлилъ, ихъ трупы бралъ
На плечпі, зубами скрежеща
Отъ зависти, въ могилу относился:
Напрасно! мной чума пренебрегала.
Я съ караваномъ многолюднымъ степью
Песчаной Аравійской шолѣ;
Вдругъ раскалённое затыилось небо
И солнце въ нёмъ исчезло: вихрь
Песчаный набѣжалъ отъ горизонта
На насъ. Храпа, въ песокъ уткнули морды
Верблюды, люди нашли лицѣ. Я грудь
Подставилъ пламенному вихрю:
Онъ задушилъ меня, но не убилъ.

К. Н. БАТЮШКОВЪ.

Константинъ Николаевичъ Батюшковъ родился
18-го мая 1787 года въ Вологѣ, оттуда ещё ре-
берёнкомъ былъ привезёнъ въ Петербургъ и отданъ
въ частный пансіонъ Жакино, въ которомъ онъ
довольно хорошо ознакомился съ языками фран-
цузскимъ и италянскимъ. Пробывъ четыре года
въ названномъ пансіонѣ, Батюшковъ поручёнъ
былъ, для окончанія воспитанія, учителю Морского
училища Триноли: здѣсь съ къ первымъ двумъ язы-
камъ прибавились ещё латинскій и нѣмецкій, такъ-
что Батюшковъ въ девятнадцать лѣтъ уже обла-
далъ достаточнымъ запасомъ знаний, особенно по
части литературы. Службу свою Батюшковъ на-
чалъ съ канцеляріи графа Завадовскаго, перваго
милника пароднаго просвѣщенія; но вскорѣ дядя
его, М. Н. Муравьовъ, бывшій въ это время ку-
раторомъ Московскаго университета, перевёлъ его
къ себѣ письмоводителемъ. Первые литературные
опыты молодого Батюшкова относятся къ 1805 го-
ду. Въ 1806 году онъ опредѣлился въ Петербург-
скую милицію, причёмъ познакомился съ Пети-
нымъ, дружественныя отношенія къ которому ве
прерывались съ-тѣхъ-поръ до самой смерти Пети-

168

К. Н. БАТЮШКОВЪ.

на, убитаго въ 1813 году подъ Лейпцигомъ. Въ 1807 году Батюшковъ выступилъ въ Прусскій походъ, въ продоженіе котораго участвовалъ въ двухдневномъ сраженія на берегахъ Пасарги (24-го и 25-го мая) и въ кровопролитной битвѣ при Гейльсбергѣ (29-го мая), причёмъ былъ опасно ранентъ, чтоб прийдули его воротиться въ Петербургъ. Оправившись отъ болѣзни, онъ перешёлъ на службу лейбъ-гвардіи въ Егерскій полкѣ, и въ началѣ 1808 года уже былъ въ Финляндіи, дикія красоты природы которой произвели весьма сильное впечатлѣніе на поэта, какъ это видно изъ его «Отрывка изъ писемъ о Финляндіи» и перевода элегіи Матиссона: «На развалинахъ замка въ Швеціи». По заключеніи мира, Батюшковъ оставилъ военную службу, а въ 1811 году поучилъ мѣсто блабліотекаря въ Императорской Публичной Бабліотекѣ, чтоб позволило ему снова обратиться къ литературнымъ занятіямъ. Въ началѣ 1813 года онъ снова вступилъ въ военную службу и, состоя адъюнтатомъ при извѣстномъ генералѣ Раевскомъ, принималъ участіе въ большей части сраженій кампаній 1813 и 1814 годовъ. Но и среди военныхъ трудовъ онъ находилъ время заниматься поэзіею. Къ этому времени относятся его стихотворенія: «Паѣнныі» и «Переходъ черезъ Рейнъ». По взятіи Парижа, Батюшковъ возвратился въ Петербургъ черезъ Англию и Швецію, описавъ отыслітіе своё изъ Лондона въ прелестной элегіи «Тѣнь друга». Въ 1816 году онъ окончательно оставилъ военную службу и весь периодъ времени по 1818 годъ прошёлъ для него въ занятіяхъ поэзіей. Къ этому времени относятся, между-прочимъ, лучшее его стихотвореніе: «Умирающій Тасстъ» и объ сатирческія пьесы: «Видѣніе на берегахъ Летъ» и «Пѣвецъ въ бесѣдѣ Славянороссовъ». Время съ 1818 по 1822 годъ провёлъ онъ въ Неаполѣ и Римѣ, находясь при русскомъ посольствѣ, къ которому онъ былъ причисленъ въ чинѣ надворного совѣтника. Принимая эту новую должность, Батюшковъ думалъ поправить перемѣшью климата своё разстроенное здоровье; но, увы! здоровье его не поправлялось, а, напротивъ, съ каждымъ годомъ всё становилось хуже. Въ 1823 году, во время пребыванія его въ Симферополѣ, замѣчены были въ нёмъ первые признаки умственного разстройства. Отсюда родные перевезли его въ Вологод, гдѣ онъ и провёлъ всё остальное время жизніп, то-есть — цѣлые тридцать два года. Первое время болѣзненное состояніе его было весьма тревожно, но потому оно перешло въ болѣе спокойное и ни для

кого не опасное состояніе, которое не покидало его до самой смерти, послѣдовавшей 7-го июля 1855 года въ Вологѣ. 1820 годъ былъ послѣданъ годомъ литературной дѣятельности Батюшкова. Сочиненія его были изданы три раза: 1) «Опытъ въ стихахъ и прозѣ», 2 ч., 1817; 2) «Сочиненія въ прозѣ и стихахъ», 2 ч. Спб. 1834; 3) «Полное соBRANIE SOCHINENIY RUSKHOVYI AVTOROV: SOCHINENIY K. Batiushkova», 2 ч. Спб. 1850. Пьесы, не вошедшія въ эти изданія, указаны М. Н. Ловгиновымъ въ «Матеріалахъ для полнаго изданія сочиненій Батюшкова» («Русскій Архивъ», 1862, вып. 12).

I.

ПРОБУЖДЕНІЕ.

Зефиръ послѣдній свѣялъ сонъ

Съ рѣсницѣ окованныхъ мечтамъ:

Но я — не къ счастью пробуждёвъ

Зефира тихими крылами.

На сладость розовыхъ лучей

Предтечи утренняго Феба,

Ни кроткій блескъ лазури неба,

Ни запахъ вѣюшій съ полей,

Ни быстрый дётъ коня ретива.

По скату бархатныхъ луговъ,

И гончихъ лай, и звонъ роговъ

Вокругъ пустыннаго залива —

Ничто души не шевелитъ,

Душп, встревоженной мечтами,

И гордый умъ не побѣдить

Люби — холодными словами.

II.

РАЗЛУКА.

Напрасно покидалъ страну моихъ отцовъ,
Друзей души, блестящія искусства

И въ шумѣ грозныхъ битвъ, подъ тѣнію шатровъ,

Старался усынить встревоженные чувства.

Ахъ! небо чуждое не лечить сердца рапъ!

Напрасно я скитался

Изъ края въ край и грозный океанъ

Кругомъ меня ропталъ и волновался;

Напрасно, отъ бреговъ пѣнительныхъ Невы

Отторженный судьбою,

Я снова посѣщалъ разваливъ Москву,

Москвы, гдѣ я дышалъ свободою прямою;

Напрасно я спѣшилъ отъ сѣверныхъ стеней,

Холоднымъ солнцемъ освѣщённыхъ,

К. Н. БАТЮШКОВЪ.

169

Въ страну, гдѣ Тйрасъ бьётъ излучистой струей,
Сверкая между горъ, Церерой позлащённыхъ,
И древнія поитьъ народовъ племена.

Напрасно: всюду мысль преслѣдуетъ одна
О милой, сердцу незабвенной,
Которой имя мнѣ священно,
Всѣ неба на землѣ блаженства отверзаетъ
И слово, звукъ одинъ, прелестныхъ звукъ рѣчей
Меня мертвитъ и оживляетъ.

### III.

### НАДЕЖДА.

Мой духъ! довѣренность къ Творцу!
Мужайся — будь въ терпѣніи камень!
Не Онъ ли къ лучшему концу
Меня провѣлъ сквозь бранный пламень?
На полѣ смерти, чья рука
Меня таинственно спасала,
И жадный кровь мечъ врага,
И градъ свинцовый отражала?
Кто, Кто мѣ силу далъ свосить
Труды и гладъ, и непогоду,
И силу — въ бѣдствѣ сохранить
Души возвышенной свободу?
Кто вѣлъ меня отъ юныхъ дней
Къ добру стезѣю потаенной
И, въ бурѣ пламенныхъ страстей,
Былъ мой вожатый неимѣный?
Онъ! Онъ! Его всё даръ благой!
Онъ ссть источникъ чувствъ высокихъ
Люби въ къ изящному прямой
И мыслей чистыхъ и глубокихъ!
Всё — даръ Его! и краше всёъхъ
Даровъ — падежда лучшей жизни!
Когда ж узрю спокойный бретъ,
Страну желанную отчизны?
Когда струей небесныхъ благъ
Я утолю любви желанье,
Земную ризу брошу въ прахъ
И обновлю существованье?

### IV.

### КАРАМЗИНУ.

Когда на играхъ Олимпійскихъ,
Въ надеждѣ радостныхъ похвалѣ,
Отецъ исторіи читать,
Какъ грекъ разилъ вождей азійскихъ

И силы гордыхъ сокрушилъ —
Народъ, любитель громкой славы,
Забывъ ристанья и забавы,
Стоялъ — и весь вниманье былъ.

Но въ сей толпѣ многонародной,
Какъ старца слушалъ Фукидидъ,
Любимый отрокъ аонидъ,
Падежда кровні благородной!
Съ какою жаждой онъ внималъ
Отцовъ дѣянья зпаменны
И на горящія ланиты,
Какія слёзы проливалъ!

И я такъ плакалъ въ восхищеньи,
Когда скрижаль твою читалъ,
И геній твой благословлялъ
Въ глубокомъ, сладкомъ умиленьи.
Пускай талантъ не мой удѣлъ,
Но я для музъ дышалъ не даромъ,
Любилъ прекрасное, и съ жаромъ
Твой геній чувствовать умѣлъ.

### V.

### Тѣнь друга.

И берегъ покидаль туманный Альбіона:
Казалось, онъ въ волвахъ свинцовыхъ утопаль.
За кораблёмъ вилася гальціона

И тихій гласъ ея людовѣ с увеселялъ.

Вечерній вѣтръ, валовъ плесканье,
Однообразный шумъ и трепетъ парусовъ,
И кормчаго на палубъ взыванье
Ко стражѣ дремлющей подъ говоромъ валовъ —
Всѣ сладкую задумчивость питало.

Какъ очарованный, у мачты я стоялъ
И сквозь туманъ и ночи покрывало

Свѣтна ла сѣвера любезнаго искалъ.
Вся мысль моя была въ восноминанѣь

Подъ небомъ сладостнымъ отеческой земли,
Но вѣтровъ шумъ и моря колыханье

На вѣждѣ томное забвенье навели.

Мечты смѣнялись мечтами,
И вдругъ — то былъ ли сонъ? — предсталъ това-
рицъ мнѣ,

Погибшій въ роковомъ огнѣ
Завидной смертію, надъ Плейскими струями.

Но видъ не страшень былъ: чело
Глубокихъ ранъ не сохраняло,
Какъ утро майское веселіемъ цвѣло

И всё небесное душѣ напоминало.

170

К. Н. БАТЮШКОВЪ.

«Ты ль это, милый другъ, товарищъ лучшихъ дней!

Ты ль это», я вскричалъ, «о воинъ вѣчно милой!

Не я ли надъ твоей безвременной могилой,
При страшномъ заревѣ белонинныхъ огней,

Не я ли съ вѣрными друзьями
Мечомъ на деревѣ твой подвигъ на centerалъ
И тѣнь въ небесную отчину провождалъ

Съ мольбой, рыданьемъ и слезами?

Тѣнь незабвенного! отвѣтствуй, милый брать!

Или протекшее всё было сонъ, мечтанье,
Всё, всё — и блѣдный трупъ, могила и обрядъ,
Свершонный дружбою въ твоё воспоминанье?

О, молви слово мнѣ! пускай знакомый звукъ

Ещё мой жадный слухъ ласкаєт;

Пускай рука моя, о незабвенный другъ,
Твою съ любовію сжимаетъ!»

И я летѣлъ къ нему — но горній духъ исчезъ

Въ бездонной синевѣ безоблачныхъ небесъ,

Какъ дымъ, какъ метеоръ, какъ призракъ полуночи,
Исчезъ — и совѣ покинулъ очи.

Всё спало вругъ меня подъ кровомъ тиншины,

Стихін грозныя казалпся безмолвны;

При свѣтѣ облакомъ подёрнутой луны

Чуть вѣлялъ вѣтерокъ, едва сверкали волны;

Но сладостный покой бѣжалъ моихъ очей
И всё душа за призракомъ летѣла,

Всё гостя горного остановить хотѣла:
Тебя, о милый брать! о лучшій изъ друзей!

VI.

УМИРАЮЩИЙ ТАССЪ.

Какое торжество готовить древній Римъ?
Куда текутъ народа шумны волны?

Къ чему сихъ ароматъ и мирры сладкій дымъ,
Душвостыхъ травъ кругомъ кошницы полны?

До Капитолія отъ тибровыхъ валовъ,
Надъ стогнами всемірныя столицы,

Къ чему раскинуты средь лавровъ и цвѣтовъ
Безцѣнные ковры и багрянцы?

Къ чему сей шумъ? къ чему тумпановъ звукъ и громъ?
Веселья онъ, или побѣды вѣстникъ?

Почто съ хорувгіей течётъ въ молитвы домъ
Подъ митрою апостоловъ намъстникъ?

Кому въ рукѣ его сей зыблется вѣнецъ,
Безцѣнный даръ признательного Рима?

Кому тřiумфъ? Тебѣ, божественный пѣвецъ!
Тебѣ сей даръ — пѣвецъ «Ерусалима».

И шумъ веселія достигъ до кельи той,
Гдѣ борется съ кончинюо Торквато;

Гдѣ падъ божественной страдальца головой
Духъ смерти носится крылатой.

Ни слёзы дружества, ни иноковъ мольбы,
Ни почестей столь позднія награды —

Ничто не укротить желѣзныя судьбы,
Незпающей къ великому пощады.

Полуразрушенный, онъ видетъ грозный часть,
Съ веселіемъ его благословляеть,

И, лебедь сладостный, ещё въ послѣдній разъ
Онъ, съ жизнію прощаясь, восклиаетъ:

«Друзья, о дайте мнѣ взглянуть на цышенный Рим,
Гдѣ ждётъ пѣвца безременно кладбище —
Да встрѣчу взорами холмы твои и дымъ,
О древнее Квиртовъ пепелище!

Земля священная героевъ и чудестъ!

Развалины и прахъ краснорѣчивый!

Лазурь и пурпуры безоблачныхъ небесъ,
Вы тополи, вы древнія оливы,

И ты, о вѣчный Тпбръ, поитель всѣхъ племенъ,
Засѣявный костьми гражданъ вселенной —

Вась, васъ привѣтствуетъ изъ сихъ унылыхъ стѣпъ
Безвременной кончинѣ обреченной!

Свершилось! Я стою надъ бездной роковой
И не вступлю при плеаскахъ въ Капитолій,
И лавры славные надъ дряхлой головой
Не усладать пѣвца свирпойной доли.

Отъ самой юности играюще людей,

Младенцемъ былъ уже унзанникъ;
Скитаяся, какъ бѣдный странникъ,

Какихъ не испыталь превратностей судебъ?
Гдѣ мой челнокъ волнами не носился?

Гдѣ успокоился? гдѣ мой насущный хлѣбъ
Слезами скорбп не кронпился?

Соренто! колыбель моихъ несчастныхъ дней,
Гдѣ я въ ночи, какъ трепетный Асканій,
От—toренъ былъ судьбой отъ матери моей,
Отъ сладостныхъ объятій и лобзаній —

Ты помнишь, сколько слёзъ младенцемъ прошлъ я!
Увы! съ-тѣхъ-поръ, добыча злой судьбыны
Всѣ горести узналъ, всю бѣдность бытія.

Фортуною изрѣтныя пучны

Разверзлись подо мной и громъ не умолкалъ.

Изъ веси въ весь, изъ странъ въ страну го-
нимый,

Я тщетно на землѣ пристанища искалъ:
Повсюду перестъ ея неотразимый!

Повсюду молниі карающи пѣвца!

Ни въ хижинѣ оратая простого,

Ни подъ защитою Альфонсова дворца,
Ни въ тишины безвѣстнѣйшаго крова,

Н. И. ГН҃ДИЧЪ.

171

Ни въ дебряхъ, ни въ горахъ не спасъ главы моей,
Безславиемъ и славой удручённой,

Главы изгнанника, отъ колысельныхъ дней
Каракшей богинъ обречённой.

«Друзья, но чтъ мою стѣсняетъ страшно грудь?
Что сердце такъ и неетъ и трепещетъ.»

Откуда я? какой прошолъ ужасный путь
И чтъ за мной ещё во мракъ блещетъ?

Феррара... фуріи... и зависти змѣя!
Куда? куда, убійцы дарованья!

Я въ пристани. Здѣсь Римъ. Здѣсь братья и семья!
Вотъ слёзы ихъ и сладкія лобзанья—

И въ Канитоліи Виргнаіевъ вѣнецъ:
Такъ, я свершилъ назначенное Фебою:

Отъ первой юности его усердный жрецъ,
Подъ молнией, подъ разъярённымъ небомъ,

Я пѣлъ величіе и славу прежнихъ дней;
И въ узахъ я душой не измѣнился;

Музъ сладостныхъ восторгъ не гасъ въ душѣ моей,
И геній мой въ страданьяхъ укрѣпился.

Онъ жилъ въ странѣ чудесъ, у стѣнѣ твоихъ, Сіонъ,
На берегахъ цвѣтущихъ Іордана;

Онъ вопрошалъ тебя, мутящійся Кедронъ,
Васъ, миряна убѣжда Ливана!

Предъ нимъ воскресли вы, герои древнихъ дней,
Въ величіи и въ блескѣ грозной славы:

Онъ зрѣлъ тебя, Готфридъ, владыко, вождѣ царей,
Подъ свистомъ стрѣлъ спокойный, велпчавый;

Тебя, младой Ринальдъ, кипящій какъ Ахиллъ,
Въ любви, въ войнѣ счастливый побѣдитель;

Онъ зрѣлъ, какъ ты леталъ по трупамъ вражихъ силъ,

Какъ огнь, какъ смерть, какъ ангелъ-истребитель —

И тартаръ низлозонъ сіяющимъ крестомъ!
О, доблести неслыханной примѣры!

О, нашихъ праотцовъ, давно почившихъ сномъ,
Тріумфъ святой, побѣда чистой вѣры!

Торквато васъ исторгъ изъ пропасти времёнъ:
Онъ пѣлъ — и вы не будете забвенны;

Онъ пѣлъ: ему вѣнецъ безсмертъя обречёнъ,
Рукою музъ и славы солнетенный.

Но поздно: я стою надъ бездной роковой
И не вступлю при плескахъ въ Капитолій,
И лавры славные надъ дряхлой головой
Не уsiладятъ пѣвца свирѣпой доли!»

Умолкъ. Унылій огнь въ очахъ его горѣлъ,
Послѣдній лучъ таланта предъ кончиной;
И умирающій, казалося, хотѣлъ
У Парки взять тріумфа день единой.

Онъ взоромъ всё искалъ Капитолійскихъ стѣнъ,
Съ усилиемъ ещё приподнимался;

Но, мукой страшною кончины изнуренъ,
Недвижимый на ложѣ оставался.

Свѣтило дневное ужѣ къ западу текло
И въ заревѣ багряпомъ утопало:
Часъ смерти близился — и мрачное чело
Въ послѣдній разъ страдальца просілло.

Съ улыбкой тихою на западъ онъ глядѣлъ
И, оживлёнъ вечернею прохладой,
Десницу къ небесамъ внимавшіь воздѣлъ,
Какъ праведникъ, съ надеждой и отрадой.

«Смотрите», онъ сказалъ рыдающимъ друзьямъ:
«Какъ царь свѣтилъ на западѣ пылаетъ!

Онъ, онъ зовѣтъ меня къ безоблачнымъ странамъ,
Гдѣ вѣчное свѣтило засіяетъ.

Ужѣ ангелъ предо мной, вожатай оныхъ мѣстъ:
Онъ осѣнилъ меня лазурными крылами.

Приближьте знакъ любви, сей таинственный крестъ!
Молитесь съ надеждой и слезами!

Земное гибнетъ всё — и слава и вѣнецъ...
Искусствъ и музъ творенья величавы...

Но тамъ всё вѣчное, какъ вѣченъ самъ Творецъ,
Податель намъ вѣнда небренной славы!

Тамъ всё великое, чѣмъ духъ питался мой,
Чѣмъ я дышалъ отъ самой колыбели.

О братья! о друзья! не плачьте надо мной:
Вашъ другъ достигъ давно желанной цѣли.

Отыдеть съ миромъ онъ и, вѣрой укрѣплёнъ,
Мучительной кончини не примѣтитъ:

Тамъ, тамъ — о счастіе! — средь непорочныхъ жонъ,
Средъ ангеловъ, Елеонора встрѣтитъ!»

И съ именемъ любви божественный погасъ;
Друзья надъ нимъ въ безмолвіи рыдали;
День тихо догоралъ — и колокола гласъ
Разнёсё кругомъ по стогнамъ вѣсть печали:
«Погибъ Торквато вашъ!» воскликнулъ съ плачемъ

Римъ;

«Погибъ пѣвецъ, достойный лучшей доли!»

На утро факеловъ узрѣли мрачный дымъ:
И трауромъ покрылся Капитолій.

## Н. И. ГН҃ДИЧЪ.

Николай Ивацовичъ Гн҃Дичъ, знаменитый переводчикъ «Илліады», родился 2-го февраля 1784 года въ Полтавѣ, началъ своё воспитаніе въ тамошней семинаріи, продолжалъ его въ Харьковскомъ

172

Н. И. ГН҃ДИЧТ.

коллегіумъ и окончилъ въ Московскомъ университѣ. Здѣсь-то, сидя на одной скамейкъ съ будущими дѣятелями русской литературы, Милоновымъ, Кошанскимъ пъ Буринскимъ, ознакомился онъ, подъ руководствомъ Мерзлякова, съ древней и новой русской словесностью; здѣсь-то изучилъ онъ языки латинскій пъ, въ особенности, греческій, основательное знаніе которого увѣвчало его, вносядствіи, незыблемой славой переводчика «Илліады». Здѣсь же обнаружилась его любовь къ драматическому искусству, выраженная прекрасной декламаціей и мастерскимъ исполненіемъ нѣкоторыхъ трагическихъ ролей на сценѣ университетскаго театра. Эта любовь къ ценическому искусству выразилась и въ первыхъ литературныхъ поныткахъ Гнѣдича, заключавшихъся въ переводѣ двухъ трагедій: «Абюфара» — Дюспса (М. 1802) и «Заговора Фіеско въ Генуѣ» — Шиллера (М. 1803). Къ тому же времени относится оригинальный его романъ: «Донъ Коррадо де Геррера» (2 ч. 1703). По окончаніи курса въ 1803 году, Гнѣдич отказался въ Петербургъ, гдѣ и опредѣлился на службу въ департаментъ министерства народнаго просвѣщенія. Не смотря на служебныя занятія, отнімавшія у него довольно много времени, литературныя занятія Гнѣдича пли своїмъ чередомъ, съ тою только разніцѣю, что сочиненія его стали появляться, вмѣсто московскихъ, въ центербургскихъ журналахъ: «Сѣверномъ Вѣстникѣ» (1804—1805), «Журнальъ Россійской Словесности» (1805) и «Лицѣ» (1805). Какъ на болѣе замѣчательныя изъ нихъ, можно указать на послѣднюю пѣснь Оссиава», переводѣнную разыграть русскихъ пѣсенѣ, и «Красоты Оссіана», помѣшеннныя въ первомъ изъ этихъ журналовъ (1804, №: 1 и 4 п 1805, № 4). Въ 1805 году онъ зѣдилъ на родину, въ Полтаву, гдѣ нашисалъ «Пѣснь при гробѣ матери», напечатанную въ 12 № «Цвѣтника» на 1809 году. Стихотвореніе это очень трогательно передаётъ нѣжныя чувства сына, оставшагося съ колыбели «въ печальномъ мірѣ спротою» и усыновленнаго «сусровой маччихой-судьбок». Доставшееся ему, послѣ смерти отца, небольшое населенное имѣніе въ 30 лушъ крестьянъ, онъ передалъ своей нѣжно-любимой сестрѣ. Но она скоро умерла, и тогда вся привязанность поэта перешла на ея дочь — «единиственную вѣтъ родимой крови», «послѣднюю ириязанность земную». Но когда, въ 1826 году, и эта послѣдняя вѣтъ сломилась и завяла, онъ излилъ своё горе въ элегіи: «На смерть дочери покойной сестры». Вскорѣ по возвращеніп изъ Ма

лороссіи, Гнѣдич сошолся съ извѣстной драматической актрисой Е. С. Семёновой (впослѣдствіи княгина Гагарина). Дружба эта длилась 18 лѣть, пъ его-то просвѣщѣннымъ совѣтамъ и постоянному участію въ изученіи драматическихъ характеровъ, эта артистка одолжена значительной долей той славы, которую она пріобрѣла при исполненіи роляй Кліптемнестры, Меден, Мовны, Ксевіи и другихъ. Для нея Гнѣдичъ возвратился къ занятіямъ первой своей молодости: въ 1808 году онъ напечаталъ свою передѣку трагедіи Шекспира «Король Лиръ», подъ названіемъ «Леаръ», а въ 1816 — переводъ трагедіи Вольтера «Танкредъ». Обѣ пьесы имѣли громадный успѣхъ на сценѣ, благодаря двумъ сильнымъ дарованіямъ, исполнявшимъ главныя роли — Яковлеву и Семёновой.

Но важнѣйшимъ трудомъ Гнѣдича, прославившимъ его имя и добывшимъ ему почѣтное мѣсто въ пistorіи русской литературы, былъ переводъ «Илліады». Очертованный красотами поэмы Гомера, Гнѣдичъ задумалъ познакомить съ ними и русскую публику. Сначала онъ хотѣлъ продолжать и окончить переводъ Кострова, который въ то время находили очень хорошимъ. Такъ-какъ до 1811 года, когда были найдены и напечатаны 7, 8 и 9 пѣсни, существовало всего шесть пѣсенъ «Илліады» въ переводѣ Кострова, то Гнѣдичъ и началъ свой переводъ съ седьмой пѣсни, которая была окончена въ 1809 году и тогда же отпечатана отдѣлной книжкой. Какъ эту нѣсно, такъ и слѣдующія до одиннадцатой и вачало одиннадцатой перевѣрѣ онъ, по примѣру Кострова, александрійскими стихамъ. переводъ Гнѣдича былъ встрѣченъ единошумными похвалами критики и публики, причёмъ тотчасъ было замѣчено всѣмъ его явное превосходство надъ переводомъ Кострова, считавшися классическимъ. Но, тѣмъ не мепѣ, Гнѣдичъ уже ясно сознавалъ всю бѣдность выбраннаго имъ стихотворнаго размѣра, а, вмѣстѣ съ тѣмъ, и невозможность передать имъ въ точности красотѣ подлинника. Сомнѣнія мучили поэта. Мысль о гекзаметѣ хотя и приходила ему въ голову, но несчастный опытъ Тредьяковскаго наводилъ его на другія мысли. Наконецъ, письмо С. С. Уварова, напечатанное въ 13 №: «Чтеній» на 1813 годъ, разсѣяло окончательно всѣ сомнѣнія нашего переводчика и убѣдило его въ необходимости замѣнить однобразный шестистопный ямь эпическімъ стихомъ древнихъ грековъ. И вотъ Гнѣдичъ совершаетъ подвигъ по пстинѣ изумительный: онъ уничтожаетъ свой многолѣтній трудъ — старый, рпемованный

Н. И. ГН҃ДИЧЬ.

173

переводъ четирёхъ съ половиною цёсентъ «Илліады» и принимается за новый переводъ той же поэзми, размёромъ подлинника, начиная съ первой п'сши. Онъ съ настойчивостью предаётся выполненію принятой имъ на себя задачи и, употребивъ на переводъ болѣе 20 л'ётъ, оканчиваетъ его въ 1828 году, а спустя годъ выпускаетъ его въ свѣтъ въ двухъ большихъ томахъ. Но и во время этой работы, полглошавшей почти всё его время, онъ успѣвалъ ещё писать и печатать другія сочиненія. Такъ, напримѣръ, въ 1817 году, онъ издалъ отдѣльной книжкой поэзму «Рожденіе Гомера»; въ 1822 — напечаталъ, въ восьмой книжкѣ «Сына Отечества», свою извѣстную идиллию «Рыбаки», обратившую на себя общее вниманіе и вызвавшую обширный разборъ въ «Благовамъренномъ», а въ 1825 году издалъ свой переводъ «Простонародныхъ п'сентъ вынѣшнихъ грековъ».

Между-т'ёмъ, въ 1817 году Гнѣдичъ оставилъ службу въ департаментѣ, такъ-какъ и на службу въ Императорской Публичной Библіотекѣ у него едва хватало времени. Впрочемъ, дпректоры сны, графъ А. С. Строгановъ и А. Н. Оленинъ, по свидѣтельству Лобанова, біографа Гнѣдича, требовали отъ него не столько службы, сколько «Илліады», зная, что обогащеніе отечественной литературы такимъ произведениемъ есть служба тому же отечеству. Гнѣдичъ никогда не пользовался хорошимъ здоровьемъ; но въ послѣдніе годы онъ ещё болѣе разстроилъ его постояннымъ умственнымъ напряжевіемъ и сидчаею жизнью. Къ физическимъ страндаміямъ присоединились ещё и душевныя — тоска одиночества. Въ 1825 году, Гнѣдичъ, по совѣту врачей, ўдилъ ва Кавказъ и пользовался, въ теченіе л'ѣта, тамошними минеральными водами, но безъ всякой пользы. Въ 1826 году онъ перечѣхалъ въ Одессу, прожилъ тамъ почти два года и возвратился въ Петербургъ, значительно поправивъ своё здоровье. Въ 1831 году здоровье его сиова расстроилось — и поэтъ уже чувствовалъ приближеніе смерти, какъ это можно видѣть изъ слѣдующаго двустишія, сказаннаго имъ при погребеніи Дельвига:

> Другъ, до свиданія! Скоро и я наслажусь моей частью.
> Жилъ я чтобы умереть; скоро умру, чтобы жить.

Въ 1832 году Гнѣдичъ издалъ первое собраніе своихъ стихотвореній, разсѣянныхъ по разнымъ журналамъ и альманахамъ, причёмъ многіе изъ нихъ исправилъ. Съ наступленіемъ 1833 года, въ альманахъ «Альціона» появилось послѣднее его

стихотвореніе, его лебединацъ п'сень — «Ласточка», а 3-го февраля того же года — Гнѣдича не стало. Тѣло его погребено на новомъ кладбищѣ Александро-невской Лавры. «Сочиненія Гнѣдича» были изданы въ 1854 году Смирдинымъ въ «Полномъ Собравіи Сочиненій Русскихъ Авторовъ», въ одномъ томъ съ сочиненіями Хемницера. Изданіе не полное, и сдѣлано весьма небрежно. Пьесы, пропущенныя въ этомъ изданіи, указаны М. Н. Лонгиновымъ въ его статьѣ: «Матеріалы для полнаго изданія сочиненій Гнѣдича». («Русскій Архивъ», 1863, вып. 11 и 12.) «Илліада» въ переводѣ Гнѣдича была издана три раза: въ 1829, 1839 и 1862 годахъ.

## РЫБАКИ.

### ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

Таланты отъ Бога, богатство отъ рукъ человѣка. На островѣ Невскомъ, омытомъ рѣкою и моремъ, Подъ кущей одною два рыбаря жили пришельцы: Одинъ престарѣлый, другой линшь брадой опушался. Гонимые нуждой изъ милаго края родного, На промыслѣ товарищи вымѣстѣ пришли на чужibaну. Лишь честную бѣдность они принесли за сплошю, И вымѣстѣ и нужду и трудъ земляки раздѣляли. Въ печальныхъ трудахъ для убогаго п'сни услада: И младшій прекрасно игралъ ихъ на звонкой свирѣли. Въ тѣ тайны чувства минуты, когда вдохновение Отъ неба нисходить и душу любимца тревожить; Въ частъ утра златого, какъ день загорался на небѣ, И всё на землѣ воскресало для счастія жизни; Иль въ вечеръ, какъ солнце въ багряныя волны тонуло, Иль въ ясны ночи, смотря и безмольно дивуясь На м'сяцъ, на звѣзды, на высь безпрѣдѣльную неба, То тайную радость, то тайны грустныя чувства Любилъ изливать оятъ въ простыхъ, безъискусственныхъ звукахъ, Но чистыхъ, но свѣжихъ, какъ юные листья на вѣтвяхъ.

Давно онъ окрестность плѣнялъ вдохновенной свирѣлью; Онъ, звуками сердца по свѣтлой Невѣ разливаясь, Не разъ у гребцовъ останавливалъ шумныя вёсла, Но, сердцемъ невинный, чудесъ имъ творимыхъ не вѣдалъ.

Однажды, уставши отъ ловли несчастливой, оба

174

Н. И. ГН҃ДИЧЬ.

Сидѣли у куци, изъ вѣтвей древесныхъ сложной.
Старѣйшій работалъ изъ гибкія вербы кошницу,
А младшій у брега, главою на руку понпкій,
Унило смотрѣль на бѣгущія, тѣмыя волны.
Шумѣли, бѣжали въ пучину незримую волны:
Такъ юноши думы въ синѣвшую далѣ уносились!
По долгомъ молчаны къ устамъ поднѣсъ онъ цѣнду.

И въ пѣсни унылой изнали вдохновенное сердце.
Но рыбарь старѣйшій, работая, началъ бесѣду:
**РЫВАКъ СТАРШІЙ.**

Любезный товарищъ, вѣдь пѣснями рыбы не ловятъ!
Ты сладко играешь, и мнѣ твои пѣсни отрадны;
Но выку, ты часто работу мѣняешь на пѣсни;
Поемъ ты до птицъ, для свирѣли и сою забываешь.
Охота — другая неволя; но молвя я слово:
Нашъ невод изорванъ и верша твоя не въ исправъ.
Не пѣснями ль, милый, ты здѣсь затѣваешь кор-
миться!

РЫВАКЪ МЛАДШІЙ.

Не сглабву, товарищъ: насъ пѣсни до бѣдѣ не до-
водятъ;

Любىлъ ихъ, ты помнишь, и дѣдъ мой.

РЫВАКъ СТАРШІЙ.

Пастухъ горемычный!

Что дѣтямъ оставить онъ?

РЫВАКъ МЛАДШІЙ.

Доброд емя!

РЫВАКъ СТАРШІЙ.

И бѣдность.

Отецъ твой рыбакъ и дѣтей бы не въ скудѣ оставилъ,
Когда бы не пришли на семью его чорные годы:
Пожаръ за пожаромъ его разорилъ до основы.

РЫВАКъ МЛАДШІЙ.

А кто же помогъ намъ? и кто на дорогу снабдилъ
насъ,

Отдавши послѣднее? Дѣдъ мой, пастухъ горемыч-
ный.

Онъ, онъ подарилъ мнѣ и эту пастушью цѣвницу;
Онъ къ пѣснямъ меня заохотилъ.

РЫВАКъ СТАРШІЙ.

Такъ что же, товарищъ!

Знать, хочешь ты кинуть наслѣдственный промыслъ,
отцовскій?

Но промыслъ рыбачій есть промыслъ и чистый п
честный:

Рыбакъ не губитель, своей онъ руки не кровавшіе;
Рыбакъ не обманщикъ, товаръ продаётъ неподдѣл-
ный.

Симъ промысломъ честнымъ отцы наши хлѣбъ до-
бывали.

Знать, другъ мой любезный, тяжолъ тебя трудъ ры-
болова?

Такъ лучше бъ съ свирѣлью остался ты дома при
стадѣ.

Тамъ ясное небо, тамъ ясная души, и пѣсни
Тамъ мылы людямъ; а здѣсь, братъ, и люди, какъ
неbo,

Суровы: здѣсь хлѣба не выпоешь — выплачившъ
легче.

Оопомнсь, землякъ! что скажетъ и мать, какъ услы-
шить?

РЫВАКъ МЛАДШІЙ.

Усямшить, любезный, о мнѣ она добрыя вѣсть;

А ты понанрасну меня не кори — обижаешь.

Рыбачій я промыслъ люблю, и его не чуждаюсь:

Быть-можетъ, лѣнивъ я, а больше того безталан-
ливъ;

Но справлясь, товарищъ. Сулить рыболовъ мнѣ
приморскій

Клубъ нитокъ и вершу за выучку пѣсней свирѣль
ныхъ.

Вотъ, видишь ты, пѣсни любятъ и здѣшніе люди.
Ихъ слушаютъ часто, на шлюбкахъ по взморью
гуляя,

Бояре градскіе; ихъ любятъ всѣ добрые люди:

Я помню изъ дѣтства, какъ въ нашемъ селеніи
старецъ,

Захожій слѣпецъ, наигрывалъ пѣсни на струнахъ
Про старая войны, проъ русскихъ люгучихъ.

Какъ вику его: и сума за плечами и кобза,

Сѣдал брада и волосы дѣ плечъ сѣдые;

Съ клюкою въ рукахъ проходилъ онъ по нашей
деревнѣ

И, зазванный дѣдомъ, подъ нашемъ хатой усѣлся.

Онъ долго сперва по струнамъ рокоталъ, мончали-
вый,

То важною думой сѣдое чело осѣпая,

То къ небу подъемлѣ незрячія, бѣляя очи.

Какъ вдругъ просвѣтлѣло сѣдое чело пѣснопѣва,

И вдругъ по струнамъ залетали костистые пальцы,

Въ рукахъ задрожала струнчатая козба — и пѣсни,
Волшебныя пѣсни изъ старцевыхъ устъ полетѣли.

Мы всѣ, ребятишки, какъ вкопаны въ землю, стояли;
А дѣдъ мой старикъ, на ладонь опираясь, думный
На лавѣ спѣлъ, и изъ глазъ его капали слёзы.

О, кто бы меня научилъ сладкогласнымъ тѣмъ пѣ-
снямъ,

Тому бъ я отдалъ изъ счастливѣйшихъ всю мою
тоню!

Н. И. ГНЯДИЧЬ.

175

Вонъ тамъ, на Невѣ, подъ высокимъ теремомъ свѣт-
лѣмъ,
Изъ камня гдѣ львы у порога стоять, какъ живые —
Подъ теремомъ тѣмъ бояринъ живетъ именитый,
Уже престарѣлый, но знать въ немъ душа молодан:
Подъ теремомъ тѣмъ, ты слыхалъ ли, какъ въ
лѣтнія ночи

И струны рокочутъ и вѣщіе носятся гласы?
Знать, старцы слѣпые боярина пѣснями тѣшать.
Землякъ, и свирѣль тамъ слышна: соловьёмъ рас-
пѣваетъ!

Всю душу проходитъ, какъ трель поведѣтъ и
зальётся!

Ты видишь, землякъ, и бояре разумные любить
Свирѣль. Не хули же моей ты сердечной забавы.
Люблю своё ремесло, но и пѣсни люблю и;

А дѣдъ мой говаривалъ: что въ кого Богъ поселяетъ!
То вѣрно не къ худу. И что же въ пѣсняхъ худого?

Мнѣ сладко, мнѣ весело, радостно, словно я въ небѣ,
Когда на свирѣли играю! Да самъ ты, товарище,
Ты самъ, какъ пою я про сторону нашу родную,
Про рѣки знакомы, гдѣ мы училися повѣй,

Про долы зеленые, гдѣ мы играли младые,

Зачѣмъ ты, любезный, глаза закрываешь рукою?

Да ты же меня и коришь и сумою стращаешь!
Мнѣ'бѣдность знакома изъ дѣтства: ей не боюся.
Поколѣ жь есть руки, я их' не простру за подачей.

РЫВАКЪ СТАРШИЙ.

Задѣлъ я тебя, да и самъ уже каюсь: рѣчисть ты!
Но если бы столько въ сей день наловилъ ты и
рыбы,

Какъ словъ насказалъ, повѣрнѣе была бъ наша
прибыль.

РЫВАКЪ МЛАДШИЙ.

Что правда, то правда; но день вѣдѣ ещё не
оконченъ;

А видишь ли, другъ, надо мною какъ ласточка
вьётся?

Вѣдѣ это не къ худу: о, ласточка вѣстинца счастья!

Сегодня, сказалъ ты, не станемъ закинчивать неводъ:

У берега рыба гуляетъ. Одинъ попыталось;

Сажуся на лѣткую лодку, беру я и съти и уды.

РЫВАКЪ СТАРШИЙ.

Берёшь и свирѣль ты, землякъ?

РЫВАКЪ МЛАДШИЙ.

Разстаюсь ли я съ нею?

РЫВАКЪ СТАРШИЙ.

Худое предвѣстье!

РЫВАКЪ МЛАДШИЙ.

Да ласточка вѣстинца стастья!

Смотри, вѣдѣ опять надо мной и щебечетъ и вьётся.

О, ловля, счастливая ловля! лишь день вечерѣтъ,
Лиши солнце садится и рыба стадами играетъ.

«Ловися мнѣ рыба, ловился и окунь и щука!»

И пѣснь рыболова исчезла у дальнаго брега.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

Уже надъ Невою сіяетъ беззнойное солнце,

Уже вечерѣетъ; а рыбаря пѣтъ молодого.

Вотъ солнце зашло, загорѣлся безоблачный западъ;

Съ пылающимъ небомъ сліясь, загорѣлося море,

И пурпуръ и золото залило рощи и домы.

Шицкъ тверди Петровой, возвышенный, вспыхнулъ
надъ градомъ,

Какъ огненный столпъ, на лазури небесной играя.

Угасъ онъ; но пурпуръ на западномъ небѣ не
гаснетъ.

Вотъ вечеръ, но сумракъ за нимъ не слетаетъ на
землю;

Вотъ ночь, а свѣтла синевою одѣталъ дальность:

Безъ звѣздѣ и безъ мѣсяца небо ночное сіятътъ,

И пурпуръ заката сливается съ златомъ востока,

Какъ-будто денница за вечеромъ слѣдомъ выводить

Румяное утро. Была то година златая,

Какъ лѣтніе дни похищаютъ владычество ночи;

Какъ взоръ иноземца на сѣверномъ небѣ плѣняетъ

Слільные волшебное тѣни и сладкаго свѣта,

Какимъ никогда не украшено небо полудня;

Та ласность, подобналъ прелестямъ сѣверной дѣвы,

Которой глаза голубые и алыны щеки

Едва оттѣняются русыми локонъ волнами.

Тогда надъ Невой и надъ пышнымъ Петрополемъ
видятъ

Безъ сумрака вечеръ и быстрія ночи безъ тѣни;

Тогда филомела полочины пѣсни лишь кончить,

И пѣсни заводить, привѣствуя день восходящій.

Но поздно: повѣла свѣжесть; на невскія тундры

Роса опустилась, а рыбаря пѣтъ молодого.

Вотъ полночь: шумѣвавші вечеромъ тысячию вѣсель

Нева ни колыхнетъ; разъѣхались гости градскіе;

Ни гласа на брегѣ, ни зыби на влагѣ — всё тихо;

Лиши изрѣдка гулъ отъ мостовъ надъ водой раз-

даётся,

Да изрѣдка крикъ изъ деревни протяжный про-
мчится,

Гдѣ въ ночь окликается ратная стража со стражей.

Всё спитъ; надъ деревнею дымъ ни единый не
вьётся;

Огонь лишь дымится предъ кущей рыбаря-старца.

Котёлъ у огнища стоитъ уже снятый съ тренога:

Старикъ заварилъ въ нёмъ уху, въ ожиданіи друга;

176

Н. И. ГНЁДИЧЁ.

Уха, ужь остывши, подёрнулась пѣной янтарной.
Не ужинал онъ и скучаль, землякажида;
Лежал у огня, раскинув свой кожапый запонъ,
И часто посматривал вдоль по Невѣ среброводной.
Соскучил старикъ, безноконный грустью и гладомъ,
И въ первый онъ разъ безъ товарища ужинать
думалъ:

Взялъ чашу изъ древа, блестящую лакомъ златистымъ;

Лить начал уху — черезъ край, призадумавшись,
пропилъ

И, въ сердѣ на друга, промолвилъ суровое слово.
Присылъ, и лишь руку для крестного знаменья
поднялъ —

Шумъ вёселъ раздался — п крестъ сотворилъ онъ не къ яствѣ,

Но къ радости сердца: ладья на рѣкѣ показалась,
И голосъ знакомый ударился въ берегъ отзывный
рывакъ младшій.

Ты спишь ли, товарищъ? Вставай, помогай выгруженъся!

РЫВАКЪ СТАРШІЙ.

Люби тебя Богъ, наваждённый свирѣльникъ несчастный!

Не сою на глаза, а кручну на сердце навёлъ ты.

Пропасть до полночи! Я, Богъ знаетъ, чтоб передумалъ.

РЫВАКЪ МЛАДШИЙ.

А что же ты думалъ?

РЫВАКЪ СТАРШІЙ.

Что думалъ? Свѣтаетъ, повѣса.

По Новой-Деревнѣ, ты слышишь, стучатъ ужъ телѣги.

П гдѣ разъѣзжалъ ты? Свѣтло, всѣ околности видно,

А лодки твоей, просмотрѣлъ я глаза, не завидѣлъ.
Хожу, окликаю: съ Невы ни отвѣта, ни гласа.

Паль на сердце страхъ: до быѣды далеко лѣ человѣку!

Такихъ, братъ, какъ ты, подцѣиляли не разъ водяные!

А мать за тебя у кого бы отвѣта спросила,
Негодный повѣса? Здорово! дай руку, товарищъ!

РЫВАКЪ МЛАДШИЙ.

Другъ милый, другъ милый! вѣдь ласточка намъ не солгала.

Иль сердцемъ не чулялъ, что я привезу тѣбъ радость?
РЫВАКЪ СТАРШІЙ.

Что — шуку съ перомъ голубымъ, или лосося жирного пѣсняю

Сманилъ ты на уду? О, рыба вѣдь лакома къ пѣснямъ!

Не рыбу, мой другъ, а сердца подгородныхъ красавецъ

Ловилъ ты свирѣлью. Удачный ли ловт, признакайся,
Разсказывай всёё. Но на чолнѣ, какъ видится, неводъ?

Ты невода нё бралъ?

РЫВАКЪ МЛАДШИЙ.

О неводѣ послѣ, товарищъ!

А эта свирѣль какова? посмотрі, полюбуйся!

РЫВАКЪ СТАРШІЙ.

Свирѣль дорогая, сдаётся; ужели купилъ ты?

Нѣтъ, поднялъ у мызъ понадрѣчныхъ: навѣрно бояринъ

Её обронилъ. Дорогая, заморской работы,

Пзъ пальмова древа, съ слоновою костью и златомъ;

А скважины въ ней, какъ пчела на сотахъ вылѣпаяетъ.

На ней-то, землякъ, соловьныя трели ты бъ вывелъ!
Сознай ты её, объявля, чтобъ тебя не клепали:

Чужое добро не въ корысть.

РЫВАКЪ МЛАДШИЙ.

Не присвою чужого:

И эта свирѣль, мой любезный, и неводъ на чолнѣ Мон.

РЫВАКЪ СТАРШІЙ.

Перестань, молодой: старика ты морочишь.

РЫВАКЪ МЛАДШИЙ.

Такъ счастью, землякъ, моему и не вѣришь ты?

РЫВАКЪ СТАРШІЙ.

Счастью?

Ума приложить не могу, и не знаю — какому?

РЫВАКЪ МЛАДШИЙ.

Вотъ этой простою, пастушеской дѣда свирѣлью
И певодъ, что въ лодкѣ, и эту свирѣль дорогую
Я выигралъ.

РЫВАКЪ СТАРШІЙ.

Что?

РЫВАКЪ МЛАДШИЙ.

И за что бы купилъ я?

За эту свирѣль рыболовнаго мало снаряда.

Нѣтъ, Богъ, о товарищъ, мнѣ Богъ даровалъ ихъ за пѣсни!

РЫВАКЪ СТАРШІЙ.

Да молви же, кто? Не томи, разскажи мнѣ скорѣе!
Огъ радости сердце играетъ; пропалъ мой и голодъ;

На умъ не идѣтъ мнѣ п ужинъ. Товарищъ ты веселъ?

Скорѣй подѣлился весельемъ, порадуй и друга!

РЫВАКЪ МЛАДШИЙ.

О, радостно будеть объ этимъ всю жизнь говорить мнѣ!

Но сядемъ мы тамъ, на холмѣ, подъ душистою липой

Гдѣ въ ясныи ночи съ тобою рыбу мы удимъ.

Н. И. ГНГДИЧЬ.

177

Оттолѣ намъ видны далёкія рощи и мызы
По брегу Невы среброводной; оттолѣ увидимъ
И домъ, о которомъ тебѣ поведу моё слово,
Тотъ теремъ, котораго мнѣ не забыть до могилы.
Какъ солнце садилось, подъѣхалъ я съ удами въ чолнѣ
Къ противному берегу. Рыба, какъ день вечерѣтъ,
Тамъ рунами ходятъ и, въ правду, стадами металась.
Рука уставала закидывать гибкія уды;
Двухъ щукъ изловилъ, окунямъ и счѣтъ ужъ терялъ л;
Запасная верша кипѣла серебряной рыбой.
Но скоро, не вѣдаю какъ, противъ мызы боярской
Съ ладѣй очутился я. Ночь между-тѣмъ наступала,
Чудесная ночь: ни единой звѣзды на лазурі,
А сребряный свѣтъ разливался по небу ночному.
Всё было такъ тихо: не дрогнулъ ни листъ на оспѣ,
Всё было безмолвно. И вотъ надъ Невою недвижной
Повёсся изъ терема сладостный гулятьхоструйный.
Мнѣ радостно стало; и началъ я робкой свирѣлью
Подыгрывать тихо подъ струны; какъ вдругъ межь
древамъ

Почулся мнѣ шорохъ — и слуги боярскіе вышли
И съ берега стали меня зазывать въ его теремъ.
Я сѣть отвязалъ, чтобъ боярину рибу живую —
Огромную щуку и окуней несть краснопёрыхъ.
«Не съ рыбой, съ свирѣлью!» весёлые вскрикнули
слуги:

«Въ свой теремъ высокій тебя призываетъ бояринъ.»
**РЫВАКъ СТАРШІЙ.**

Царю мой небесный! идти ты, землякъ, не боялся
**РЫВАКъ МЛАДШІЙ.**

Боялся, товарищъ: въ груди моей дрогнуло сердце;
Какъ вотъ и бояринъ изъ тёремныхъ оконъ хру-
стальныхъ

Свой ласковый голосъ мнѣ подалъ — и пролилъ онъ
въ душу

Весёлость и смѣлость. Вступилъ я въ хоромы; но
страшно

Мнѣ стало опять, какъ я началъ идти по хоромамъ.
Со стѣнъ ихъ лики глядятъ на тебя какъ живые!
Изъ мрамора дѣвы прелестныя только не дышатъ!
Но диву я дался, увидѣвши теремъ высокій —
Чудесный, прозрачный, какъ въ сказкѣ, землякъ,
говорится:

Что на небѣ звѣзды и въ теремъ звѣзды! и мнѣсяцъ
И вся въ терему красота поднебесная видна!

Въ нёмъ старецъ-бояринъ *) сидѣлъ сребровласый
въ семействѣ

Цвѣтущихъ дѣтей, средь бояръ и вельможъ имені-
тихъ.

*) Графъ А. С. Строгоновъ.

Смутился я, другъ; у порога стоялъ полумёртвый;
Но ожило сердце, забилось весельемъ и слёзы
Изъ глазъ у меня проступили, какъ добрый бояринъ
Привѣтно взглянулъ на меня и ласково молвилъ:

«Люблю я невиныхъ сердцевъ вдохновенья простыя,
Люблю я свирѣльныхъ пѣсни, а ты ихъ пріятно играешь;
Не разъ и ко мнѣ доходили ихъ сладкіе звуки.

Давно я желалъ насладиться твоею свирѣлью;

Давно приготовилъ награду, достойную пѣсней:

Тебя подарю я прекрасной свирѣлью изъ пальмы.
Сыграй намъ, о рыбарь, пріятную сельскую пѣсню!»
Зачѣмъ ты, товарищъ, подъ теремомъ не будь сомно?

Напомнилъ бы ты мнѣ, какія я пѣсни играю.

Отъ радости всё позабылъ я, стоялъ безотвѣтный:
Но очи лишь поднялъ и взоры боярина встрѣтилъ,
Безвѣстная, другъ, обяла меня дивная спла.

Вызграли я — и пѣснь разлилась по зелёному саду.

И вотъ мнѣ награда.

**РЫВАКъ СТАРШІЙ.**

Постой, товарищъ: ты видишь,
Досадныя слёзы мнѣшаютъ мнѣ слушать. Ну, далѣ?

**РЫВАКъ МЛАДШІЙ.**

Но лучшей наградой мнѣ было боярское слово:

«Кто былъ твой учитель?» измолвилъ онъ. «Богъ!»
отвѣчалъ я.

Бояринъ, изъ рукъ подавая свирѣль дорогую:

«Играй», мнѣ промолвилъ: «безъ Бога, какъ ты, не играю.

Но въ промыслѣ ты не лѣнишься ли, рыбарь, для
пѣсней?

Таланты отъ Бога, богатство отъ рукъ человѣка.»

«Нашъ промыслъ, я молвилъ, естъ промыслъ и чи-
стый и честный:

Твопъ предъ бояриномъ смѣло я высказалъ рѣчи.

«Разумныя рѣчи», бояринъ мнѣ весело молвилъ:

«За нихъ я тебя дарю ещё неводомъ новымъ;

Ты жълучшій твой ловлиродавай для меня натрапезу.»
**РЫВАКъ СТАРШІЙ.**

Какъ сказку я слышу! Правдиво предвѣстіе итицы!
**РЫВАКъ МЛАДШІЙ.**

Не итицы, а дѣда правдиво мнѣ вѣщее слово.

Онъ, дѣдъ мой, говаривалъ: что въ кого Богъ поселяетъ,
То вѣрно не къ худу. Молчшше ты, любезный!

**РЫВАКъ СТАРШІЙ.**

Усталъ я

Отъ радости сердца. Скажу я короткое слово:

Отъ дѣдавъ наслѣдствоты принялъ цѣвницу изъ липы,
А внукамъ своимъ передай цѣвницу изъ пальмы.

**РЫВАКъ МЛАДШІЙ.**

И имя того, кто почтилъ дарованіе Бога,

Я внукамъ моимъ передамъ съ любовію къ пѣснямъ!

12

178

А. Ө. ВОЕЙКОВЪ.

А. Ө. ВОЕЙКОВЪ.

Александръ Өёдоровичъ Воейковъ, авторъ са-
тиры «Домъ Сумасшедшихъ» родился 15-го ноября
1779 году, воспитывался въ Москвѣ, въ универс-
етскомъ благородномъ пансионѣ, вмѣстѣ съ Жу-
ковскимъ, и считался однимъ изъ лучшихъ воспи-
танниковъ заведенія. Здѣсь же возникла и разви-
лась въ неймъ любовь къ литературѣ. По выходѣ
изъ заведенія въ 1795 году, онъ усердно принялся
за чтеніе книгъ, почти исключительно фраццуз-
скихъ, и вскорѣ обогатилъ свой умъ разнообраз-
ными, хотя и поверхностными, знаниями, чѣмъ, по
справедливости, могъ гордиться передъ многими
современными ему писателями. Этимъ обстоятель-
ствомъ, а также и тѣмъ, что онъ былъ женатъ на
племянницѣ Жуковскаго, А. А. Протасовой, объ-
ясняются его постоянныя связи съ лучшими людъ-
ми того времени: Карамзиннымъ, Жуковскимъ, Даш-
ковымъ, Батюшковымъ, Крыловымъ, Гнѣдчемъ и
другими. Хотя первое напечатанное стихотворение
Воейкова относится къ 1797 году, но извѣстность
его, какъ литератора, начинается только съ 1806
года, когда онъ напечаталъ въ 19-мъ нумерѣ «Вѣст-
ника Европы» своей «Посланіе къ Сиеранскому обр.
истинномъ благородствѣ». Затѣмъ, въ 1809 году,
онъ перевѣлъ «Исторію царствованія Людовика XIV
и Людовика XV» Вольтера, а въ 1811 — издалъ
«Образцовыя Сочиненія въ прозѣ знаменитыхъ древ-
нихъ и новыхъ писателей». До войны 1812 года
Воейковъ постоянно жилъ въ Москвѣ, занимался
переводомъ «Садовъ» Деляли, полный переводъ ко-
торыхъ появился въ свѣтѣ въ 1816 году въ Петер-
бургѣ, подъ заглавіемъ «Сады. Поэма въ 4-хъ пѣс-
няхъ Деляли». Въ началѣ отечественной войны онъ
вступилъ въ военную службу, которую оставилъ по
изгнанію фраццузовъ изъ Россіи и снова посилился
въ Москвѣ. Къ этому времени (1814) относится
первая редакція пзвѣстнаго его стихотворенія «Домъ
Сумасшедшихъ». Въ 1815 году Воейковъ получилъ
мѣсто профессора русской словесности въ Дерпт-
скомъ университетѣ, которое занималъ до 1820 года,
то-есть до назначенія попечителемъ князя Ливепа,
послѣ чего переѣхалъ на жительство въ Петер-
бургѣ, котораго уже не покидалъ до самой смерти.
Въ периодъ времени, съ 1815 по 1826 годъ, онъ не
перевѣлъ и помѣстилъ въ «Вѣстникъ Европы» за
1816 и 1817 года свой переводъ «Георгикъ» Вир-
гилія и издалъ три «Собранія Образцовыхъ Рус-
скихъ Сочиненій и переводовъ въ стихахъ и про-
зѣ», а съ 1821 года — сдѣлался журналистомъ, при-

нявъ участіе въ изданіи журнала «Сынъ Отече-
ства», который редактировалъ въ теченіи двухъ
лѣтъ. Затѣмъ, въ 1822 году, ему была поручена ре-
дакція «Русскаго Инвалида», остававшаяся за
пинъ по день смерти. Кромѣ того, онъ издавалъ:
«Новости Русской Литературы» (съ 1822 по 1826),
«Славянина» (1827 по 1830) и «Литературныя При-
бавленія къ Русскому Инвалиду (съ 1831 по 1836).
Послѣдніе годы своей жизни Воейковъ проводилъ
въ постоянныхъ сѣтованіяхъ на судьбу и излива-
ній жолчи на своихъ враговъ, которыхъ у него
было очень много, благодаря его «Дому Сумасшед-
шихъ». Воейковъ умеръ 16-го іюня 1839 года

i.

ПОСЛАНІЕ КЪ СПЕРАНСКОМУ.

Сиеранскій, другъ людей, полезный гражданинъ,
Великій человекъ, хотя не дворянинъ!
Ты славно побѣдилъ людей несправедливость,
Собою посрамилъ и барство и кичливость.
Ты свой возвысилъ родъ: твой гербъ, твои чина
И слава — собственно тобой сотворены;
Твои послѣ тебя наслѣдуютъ потомки
Любовь къ отечеству, не титлы только громки.
Однако же нельзя дворянство вздоромъ счесть,
Когда, съ заслугами соединяя честь,
Почтенный дворянинъ, блистая орденами,
Быть хочетъ, такъ-какъ ты, полезенъ намъ дѣлами;
Дворянство поминтъ онъ лишь только для того,
Чтобы достойнымъ быть отличія сего;
Заслуги праотцовъ своими умножаетъ —
И честь ихъ имени ещё свѣтлѣй сіеть.
Напротивъ, не могу я вытерпѣть никакъ,
Чтобы воспитанный французами дуракъ
Чужимъ достоинствомъ безстыдно украшался
И предковъ титлами предъ свѣтомъ величался.
Пусть праотцовъ его сіастъ похвала;
Пускай въ исторіи безсмерты ихъ лѣла;
Пускай монархи имъ, за вѣрное служенье,
Пожаловали гербъ, дипломы въ награжденье:
Гербы и граматы въ глазахъ чествѣхъ людей —
Гиплой пергаментъ, пыль, объѣдки отъ червей,
Коль, предковъ славныя являя намъ дѣянья,
Въ ихъ ихъ внукѣ не возжгутъ къ честямъ соревнованья;
Когда, безъ славныхъ дѣлъ тщеславіемъ набить,
Потомокъ глупый ихъ въ презрѣнной нѣгѣ спить.
А между-тѣмъ сей князь, бояринъ этотъ гордой,
Надутый древнею высокою породой,
Глялитъ, какъ-будто онъ насъ царствомъ подарилъ,

А. Ө. ВОЕЙКОВ.

179

И Богъ не изъ одной пасъ глины сотворилъ;
Какъ-будто съ Минихомъ дѣли труды и славу,
Или съ Суворовымъ взялъ гордую Варшаву.
Неужь ли вѣчно мнѣ глупцаего щадить?
Однажды навсегда хочу его спросить:
Скажи, о дивный мужъ, отличное творенье,
Какія у людей животныя въ поченьѣ?
Мы дорого цѣннымъ ретиваго коня
За-то, что статенъ онъ, горячъ, какъ пылъ огня,
За-то, что никогда въ бѣгу не утомлялся
И на ристалище стократно отличался;
Но будь Алфановъ онъ или Баярдовъ внукъ,
Да кляча по себѣ — тотчасъ сбываютъ съ рукъ:
Прощай почтеніе и къ племени и къ роду!
На нёмъ тащать дрова, или привозятъ воду.
Зачѣмъ же хочешь ты слѣнить пасъ минурой?
Родня великимъ ты — примѣры предъ тобой:
Румянцевъ и Орловъ среди громовихъ звуковъ;
Въ посольствѣ князь Репнинь, въ сенатѣ Долго-
руковъ;
Спаситель Еропкинь отъ язвы, отъ враговъ;
Любители наукъ — Шуваловъ, Муравьёвъ;
Херасковъ нашъ Гомеръ, восибывший древни брани,
Россіи торжество, паденіе Казанні;
Позотовъ красота, вельможей образецъ,
Державинъ, славныхъ битвъ, любви, боговъ пѣвецъ.
Онъ движетъ въ насъ сердца, златыя девиа струны:
Онъ нѣженъ, какъ любовь, и звученъ, какъ перунні.
Къ заслугамъ и къ честямъ премножество дорогъ.
Наслѣдникъ бабушкинъ и маменькинъ сынокъ,
Не на однихъ словахъ, будь баринъ самымъ дѣломъ,
Великихъ сихъ мужей поставь себѣ примѣромъ:
Вудь честенъ, какъ они — и княжествомъ хвались,
Полезень обществу — и предками гордись.
Пусть бабушка твоя отъ крови будетъ царской,
А дѣдушкой роднымъ князь Курбскій пль Пожарскій:
Хотъ ты не внучекъ ихъ, но можешь внучкомъ
слыть;
Кто смѣетъ Минина нородой укорить?
Что знай, что кто въ дѣдѣхъ счнитаетъ Геркулеса,
Не долженъ быть ни трусь, ни глупая повѣса.
Но ты не вьемлешь мнѣ — ты, вѣчное пятно,
Безчесть праотповѣ. Я вижу то одно,
Что ты дуракъ, подлецъ, бездѣльникъ благородный,
Отъ корни добраго гнилой сучокъ, негодный.
Остановься, мой духъ, въ досадѣ на боярѣ!
Ты спишкомъ далеко простёръ сердечный жарл!
Со знатнымъ будь всегда учтивѣе, скромнѣе.
Смягчи же грубый гласъ, спроси его нѣжнѣе:
Какъ древность рода вы изволите считать?
«О, я за триста лѣтъ могу вамъ доказать —

И доказательство такъ явно и безспорно:
Дипломы, грамоты!... Помилуйте, довольно!
А кто поручится, коль смѣть у васъ спросить,
Что не изволили прарабабушки шалить
Надъ знаменитыми своихъ супруговъ дбами,
Простонародными украся ихъ рогами?
И нѣ было ли встарь усталыхъ молодцова,
Которые у сихъ почтенныхъ старичковъ
Чистѣйшей крови токъ въ теченьѣ возмутила?
Иль ваши праотцы другихъ счастливѣй были,
И въ длинный рядъ вѣковъ, на грѣшной сей земли,
Въ родство съ Лапсами ни разу не вошли?
Притомъ, какъ русскому, вамъ должно быть извѣстно,
Что мѣстничество здѣсь съ мало несовѣстно;
Подъ скиптромѣ благости для всѣхъ права даны:
Полезные сыны отечеству равны
И самый древній родъ, богатое наслѣдство
Не есть отличное для службы царской средство.
Но если какъ-нибудь ошибкой, или такъ,
И выйдетъ въ знатный чинъ ягнинецъ иль дуракъ,
Почтенія къ нему ни мало не прибудеть;
Онъ изъ простыхъ глупцовъ глупцомъ чиновнымъ
будеть.
Отечество моё, ты будешь ввѣкъ цвѣстпъ!
Для всѣхъ сыновъ твоихъ отверстые пути
Ко смерти на бою, къ трофеямъ послѣ боя!
Изъ бѣднаго слуги содѣлалъ Пётръ героя,
Который не родствомъ, а самъ собой блистать
И выборъ мудраго заслугой оправдалъ.
Пускай же мальчики болтаютъ и танцуютъ,
Потомки воиновъ всю жизнь провальсируютъ;
Пусть эти гордецы, безъ чести, безъ заслугъ,
Стараются набрать толпу большую слугъ,
Лакеевъ отлапчить липрейными цвѣтами
И съ ногъ до головы обшить ихъ галуннамъ:
Невѣждѣ нужно быть отличну отъ людей
Кафтановъ пестротой и статью лошадей;
Но горькие плоды ихъ старость ожидаютъ,
Презрѣніе и смѣхъ на балъ сопровождаютъ.
Мельѣ-тѣть, Сперанскій, ты, трудныя какъ муравей,
Чинъ знатный заслужилъ ирилежностью своей;
Твоею доблестью отечество гордится:
Осмѣлится ль съ тобой дворянскій сынъ сравниться,
Который газы лишь да фейерверкъ жжѣть,
Или на псарѣнъ жизнь прекрасную ведѣть?
Сперанскій — ты наукъ, словесности любитель,
Отъ слѣныхъ слабому покровъ и защититель;
Ты — духомъ дворянинъ! Трудны, продолжай,
Во слѣдъ за Сюлліемъ, за Кольбертомъ ступай!
Не орденской звѣздой — сій ты намъ дѣлами;
Превосходи другихъ душою — не чинами!

12*

180

А. Ө. ВОЕЙКОВЪ.

Монарху славному со славою служи!
Добромъ и пользою вселенной докажи,
Что Александръ къ дѣламъ людей избрать умѣеть
И ревностныхъ сыновъ отечество имѣеть!

## II.

### ИЗЪ ПОЭМЫ «ИСКУССТВА И НАУКИ».

Цвѣтами новыми одѣшnie Парнассь,
Позты русскіе, благословляю васъ!
Хвала, о богатырь, намъ проложившій первый
Дорогу къ музамъ въ храмъ, дорогу въ храмъ Мир-первы!

У неба громъ отнявъ, постігнувъ бѣгъ кометь,
Хотѣлъ ты, какъ Атлантъ, поднять на плеча свѣтъ.
Хвала: ты былъ для насъ Франклиномъ и Невто-номъ,

И совмѣстилъ въ себѣ Пиндара съ Цицерономъ!
Хвала, Державинъ, битвъ, царей, любви пѣведъ!
Анакреонъ — твой вождь, Горацій — образецъ.
Но нѣтъ — въ твоихъ стихахъ морозы и мятели,
Цвѣты въ проталинахъ, берёзы, сосны, ели
Пріятнѣе для насъ лилей и миртъ чужихъ!

Мы видимъ Фабіевъ и Колбертовъ родныхъ
Въ твоемъ Румяницовѣ, Шуваловѣ, Орловѣ,
Катопа — въ Репнивѣ, Кромвеля — въ Годуновѣ.
Свой родъ поэзіи особый создалъ ты,
Въ которомъ всё твоё: ошибки, красоты.

Ты сбросилъ правла, какъ твой Суворовъ славный,
И, какъ Суворова, твой геній своенравный
Природа отила въ особенный сосудъ:
Обонимъ подражать напрасный будетъ трудъ!

Хвала нашъ Дмитриевъ! Ты въ одѣ, пѣснѣ, сказкѣ,
По плану, ходу пьесь, завязкѣ и развязкѣ,
Игривости ума, огню и остротѣ —
Класспскій поэтъ! Ты смѣлъ безъ напряженій,
Блистателенъ, но простъ; изящный вкусъ твой геній.

А ты, объ Душенькѣ воспѣшшій намъ шутя,
Простосердечное харитъ и музъ дитя!
Ты самъ не ожидалъ, чтобы твоя бездѣлка,
Въ которой не блестить искусство и обдѣлка,
Которая тебе не стопла трудовъ,
Гдѣ всё достопинство — плѣнительность стиховъ,
Любовой разсказъ, жаръ чувствъ, шутливость и не-брежность,

На зло трудамъ, твою составила извѣстность.
Бездѣлка славная! Съ тобою Лафонтенъ,
Сразившись за неё, остался побѣжденъ.

И ты, не менѣе пріятный, больше страстный,
Нелединскій, пѣвецъ любови сладкогласный,
Апатомистъ души! Не блескъ, не остроти
Въ тебе плѣняютъ: грусть, таинственность мечты.
Живонису страсть — весь пламень, весь ты чувство;
Скорбь сердца — твой таланть, любовь — твоё искуство.

Пѣвецъ, ты награжденъ не лавромъ, не хвалой —
Красавицъ чистою, сердечною слезой.

О, будь благословенъ, говитель, бичъ пороковъ,
Отецъ россійскаго театра, Сумароковъ!
Не жди — слѣдымъ судьямъ не стану подражать;
Не стану я тебя Расиномъ называть;
Не стану опытовъ твоихъ равнять съ Вольтеромъ,
Или съ единственнымъ въ комедіяхъ Мольеромъ.
Желаю бытъ къ тебе не строгъ, а справедливъ:
Ты вѣчно незабвень; ты тѣмъ уже счастливъ,
Что первый Талію къ намъ призвалъ съ Мельпоменой

Н первый овладѣлъ отечественной сценой;
Но грубъ и вялъ твой слогъ, невѣренъ часто вкусъ
И много ты писалъ, не спрашиваясь музъ:
Твои трагедіи — младенца лепетанье!

Фонвизинъ, острое твоё «Къ слугамъ посланье»
За славу бы почѣлъ своимъ назвать Вольтер;
А въ «Недорослѣ» ты нашъ истинный Мольеръ.
Скажи, зачѣмъ писалъ стихами ты такъ мало?
Зачѣмъ терпѣнія въ тебе не доставало?
Въ отечествѣ у пасъ одинъ ли Простаковъ?
Для ста комедій мы нашли бы чудаковъ.

Но что, какая вдругъ счастливая премѣна?
Лѣтъ въ душу жалость намъ и ужасъ Мельномена!
Характеры, и плапъ, и ходъ, и слогъ, и жаръ
Порукой за твоё искусство, вкусъ и даръ,
Безсмертный Озеровъ! Ты сердца зналъ пучину,
Ты Старна сотворилъ, Эдина и Моину.
Душа моя болитъ за Ксіенію твою;
Надъ Поликсеною изъ сердца слёзы лью;
Люблю Димитрия съ отважною душою;
Но смѣло признаюсь мужъ славный, предъ тобою
Моя любимая трагедія — «Вадимъ».
Съ какою сплою начертанъ Княжиннымъ
Новородскій Брутъ и Цесарь величавой!
Одинъ — блистающій въ коронѣ чистой славой,
Свободу благостью заставившій забыть
И отъ безвластія власть спасшую любить,
Другой — свпрыбъ и яръ, какъ тигръ неукротимый,
По добродѣтелямъ за полубога чтимый:

И. И. КОЗЛОВЪ.

181

Обоимъ славная, ужасная судьба!
И нерѣшонною осталася борьба
Величья царскаго съ величьемъ гражданина:
Корнелева пера достойная картина!

А вы, товарищи невнвныхъ дней моныъ,
Участины пировъ весѣлыхъ, молодыхъ,
Которые меня столь быстро обогнал
И лавромъ свѣтлое чело своей вѣнчалы!
Далѣкій на пути ко славѣ и честямъ,
Товарищъ прежній васъ по сердцу близокъ къ вамъ:
Читая васъ, въ следахъ, въ восторѣ онъ тренещетъ
И вмѣстѣ съ цѣлою Россіей руководѣть.
Ты, по степениности, по лѣтамъ старшій насъ,
Руководитель нашъ въ дорогѣ на Парвассъ!
Ты въ образованномъ кругу не мелочами,
Но здравымъ розыскомъ, уноными трудами
И преложеніемъ намъ древнихъ авторовъ
Стяжавшихъ честь — Лагаръ россійскій, Мерзляковъ!
Когда бъ была въ тѣбѣ къ совѣтамъ друга вѣра,
То перевѣлъ бы ты не Тасса, а Гомера.

О, сколько бы вѣнцовъ: Софоклъ и Эврипидъ,
Виргилій и Гомеръ, Біонъ и Феокритъ!
Тогда бъ незрѣлыхъ ты не издалъ въ свѣтъ твореній:
Бюффонъ давно сказалъ: терпѣніе — есть геній.
Жуковскій! съ якоремъ, лилѣей и крестомъ,
Ты объ возвышенномъ, прекрасномъ и святомъ
Намъ проповѣдуешь, несчастныхъ утѣшитель!
О небѣ говоришь, какъ-будто неба житель;
Указываетъ цуть изъ сей юдоли бѣдъ
Въміръ истинны, добра, любви, въ тотъ мірѣ, гдѣ нѣ
Разврата, низости, корысти, вѣромолства.

Ты рѣжешь на мѣди для поздняго потомства;
Ты любишь трудное, играя, спышешь ты
Изъ полной горсти намъ алмазы и цвѣты.
Брегъ джій, монастырь, развалины, кладбище
И мрачный лѣсъ — твоё любимое гульбище,
И сладокъ для тебя шумъ вѣтровъ и морей,
Но ты весѣлый гость на пиршествѣ дружей.
О другъ, не позабудь, успѣхомъ обольщаемъ,
Что новыхъ отъ тебя чудесъ мы ожидаемъ!

Твой пламень не погасъ средь бѣдствій: пусть же
вновь
Ярчѣй зажжётъ его счастливая любовь!

А ты, въ вѣнкѣ изъ розъ и съ прадѣдовской чашей
Пѣвецъ веселія и пиршествъ жизни нашей,
Роскошный Батюшковъ, плѣнительный твой даръ —
Любви, поэзіи, вина и славы жаръ!

Овидій сладостный, любимецъ музъ Горацій,
Анакреонъ и ты — вы вѣруете въ Грацій!

И дѣвы чистыя бесѣдуютъ съ тобой

На берегахъ Невы подъ тѣвью липт густой —
И роза пышная на лѣду при нихъ алѣтъ,
И обрывать её косматый мразь не смѣетъ,
И солнце яркое съ безоблачныхъ небесъ
Зимою вѣжиться зовѣтъ въ прохладный лѣст.
У Тасса взялъ ты железъ Армиды чудотворный,
И гордый нашъ языкъ, всегда тѣбѣ покорный,
Волшебникъ, подъ твоимъ перомъ игривымъ живъ,
Затѣйливъ, сладостенъ, и лѣгокъ, и шутливъ.
Рисуя намъ любви и муку и блаженство,
Прелестный, пламенный твой слогъ есть совершен-
ство!

И. И. КОЗЛОВЪ.

Иванъ Ивановичъ Козловъ, авторъ «Чернеца» и «Натальи Долгорукой», родился 11-го апреля 1779 года въ Москвѣ. О дѣтствѣ Козлова извѣстно тѣ, что воспитаніе получила онъ дома, на пятомъ году отъ рождenerія былъ записанъ лейбъ-твардіи въ Измайловскій полкъ, а 19-го февраля 1795 года произведёнъ въ прапорщики. Затѣмъ, въ 1798 году былъ отчисленъ къ статскимъ дѣламъ, съ перепменованиемъ въ губернскіе секретари и въ томъ же году произведёнъ прямо въ коллежскіе ассесоры, будучи въ то время всего двадцати лѣтъ отъ-роду. Это раннее новышеніе пооширило молодого человѣка къ дальнѣйшей служебной дѣятельности — и вотъ мы видимъ Козлова въ 1799 году служащимъ въ Герольдіи, а въ 1807 — въ канцеляріи московскаго главнокомандующаго, гдѣ онъ получаетъ, 13-го пожара того же года, чинъ надворнаго совѣтника. Около этого времени Козловъ познакомился съ славнымъ вносядствій Жуковскіимъ, только-что начавшимъ издане «Вѣстника Европы». Козловъ, умный, хорошо-образованный, любезный и весьма красивый молодой человѣкъ, бывшій хушою свѣтскаго общества тогданіей Москвы, не могъ не обратить на себя вниманія Жуковскаго, тѣмъ болѣе, что этотъ молодой человѣкъ кое-что смыслилъ въ поэзіи и сочувственно относился къ произведеніямъ тогдашнихъ свѣтилъ европейской литературы. Молодые люди сблизились — и вскорѣ искренняя дружба связала ихъ на всю жизнь. Само собою разумѣется, что дружба такого человѣка, какъ Жуковскій, не осталась безъ вліянія на впечатлительную натуру Козлова, будущаго пѣвца «Чернеца» и «Натальи Долгорукой», прославившихъ впослѣдствій его имя. Въ 1809 году Козловъ женился на дочери бригадира С. А. Давыдовой, въ 1810 — сдѣлался отцомъ, а въ

182

И. И. КОЗЛОВЪ.

половинъ 1812 года, когда дванадесять языковъ, ведомыхъ новымъ Атилой, уже проникли въ са-
мое сердце Россіи, былъ назначенъ состоять при
комитеѣ для образованія военной силы Москвы;
но 30-го августа, за три дня до вступіенія непрія-
теля въ Москву, былъ уволенъ отъ службы, вмѣстѣ
съ остальными чиновниками. Это побудило его уда-
литься съ семействомъ въ Рыбинскъ, подъ род-
ственной кровь родныхъ его матери, Хомутовыхъ.
По изгнаніи полчищъ Наполеона изъ Россіи, Коз-
ловъ переѣхалъ на службу въ Петербургъ, гдѣ 24-го
іюля 1813 года поступилъ помощникомъ столо-
начальника въ департаментъ Государственныхъ
Имуществъ, а 7-го октября слѣдующаго года —
произведёнъ въ коллежские совѣтники. Будучи все-
го 33 лѣтъ отъ-роду, Козловъ, въ виду настоящихъ
служебныхъ своихъ успѣховъ, уже мечталъ о бле-
стящей будущности, когда вдругъ ударъ паралліча
лпшилъ его ногъ и приковалъ его къ одру стра-
даній, съ которой онъ уже не вставалъ болѣе. Но
этимъ не ограничились бѣдствія Козлова. Спустя
нѣкоторое время, онъ сталъ страдать глазами; бо-
лѣзнь усиливалась всё болѣе и болѣе, въ течении
двухъ лѣтъ, и, наконецъ, въ началѣ 1821 года Коз-
ловъ ослѣпъ совершенно. Тогда-то, отдѣленный на
всегда отъ внѣшняго міра непроницаемой завѣсой
вѣчнаго мрака, Козловъ погрузился въ свой внут-
ренній міръ, міръ поэтическихъ образовъ — и скло-
ро, поддержанный вѣрой и очищенный страданія-
мп, почувствовалъ въ себѣ поэта. Такимъ образ-
зомъ, горе сдѣлало его поэтомъ, и никогда умъ его
не былъ такъ дѣятеленъ, какъ въ долгіе годы его
страданій. Знал хорошо французскій и итальянскій
языки, онъ, уже будучи слѣпнымъ, выучился по-
англійски и по-нѣмецки, и всё, прочитанное имъ,
оставалось въ его памяти на долго, если не на
всегда. Перымъ поэтическимъ опитомъ Козлова
обыкновенно счиптается стихотвореніе «Къ Свѣт-
ланѣ», напечатанное въ 44 № «Сына Отечества»
на 1821 годъ. За нимъ послѣдовали: пославіе «Поз-
ту Жуковскому», «Байровъ» и другіе, и, наконецъ,
въ 1824 году — поэма «Чернецъ», съ-разу поставив-
шая имя Козлова на ряду съ лучшими поэтами
того времени. Вотъ мнѣніе Бѣлинскаго о первой
поэмѣ Козлова: «Слава Козлова была создана его
«Чернецомъ». Нѣсколько лѣтъ эта поэма ходила
въ рукописи по всей Россіи прежде, чѣмъ была
нелачатана. Она взяла обильную и полную давь
слѣзъ съ прекрасныхъ глазъ; её знали напзусть и
мужчины. «Чернецъ» возбуждалъ въ публики не
меньшій интересъ, какъ и первыя поэмы Пушки-

на, съ тою разницею, что его совершенно пони-
мали: онъ былъ въ уровень со всѣми натурами,
всѣми чувствами и понятіями, былъ по пачеу вся-
кому образованію. Это второй примѣръ въ на-
шей литературѣ, послѣ «Бѣдной Лизы» Карамзина.
«Чернецъ» былъ для двадцатыхъ годовъ настоя-
щаго столѣтія тѣмъ же самымъ, чѣмъ была «Бѣд-
ная Лиза» для девятдесятыхъ годовъ прошедша-
го и первыхъ нынѣшняго вѣка. Каждое изъ этихъ
пропзеденій прибавило много единицъ къ суммѣ
читающей публики и пробудило не одну душу, хре-
мавшую въ прозѣ положительной жизни. Блестя-
щій успѣхъ при самомъ появлении ихъ и скорый
коецъ — совершенно одинаковы; ибо, повторяемъ,
оба эти произведенияя совершенно одного рода и
одинакового достопнства: вся разница во времени
ихъ появленія и, въ этомъ отошеніи, «Чернецъ»,
разумѣется, гораздо выше.»

«Чернецъ», достигнувшій въ 1827 году третьяго
издания пмѣлъ громадный успѣхъ и былъ нѣсколько
разъ переведѣвъ на языки французскій и итальян-
скій. За «Чернецомъ» послѣдовали: «Княгина На-
талья Борисовна Долгорука», поэма въ двухъ ча-
стахъ (1828), «Безумная», повѣсть въ стихахъ (1830)
и цѣлый рядъ стихотвореній, частью оригиналь-
ныхъ, частью переводныхъ. Но обѣ новыя поэмы
уже не встрѣтили такого радушнаго приєма со сто-
роны публики, какимъ было почтено появленіе въ
свѣтъ первой поэмы Козлова. Главная причива
сравнительно-малаго успѣха обѣнхъ поэмъ, надо
думать, заключалась въ томъ, что они обѣ, не
смотря на видимую разность ихъ содержанія, въ
сущности были только повтореніемъ «Чернеца» —
слова другія, но мотивы тотъ же. Тѣмъ не менѣе,
объ поэмы, особенно первая, представляютъ нѣ-
сколько весьма поэтическихъ мѣстъ, глубоко про-
чувствованныхъ и написанныхъ прелестными сти-
хами. Изъ оригинальныхъ стихотвореній Козлова,
какъ на лучшія, можно указать на слѣдующія:
«Моя молитва», «Венеціянская ночь», «Къ Пталіи»,
«Вечерый звонъ», «Радость», «Бренда», «Плѣнный
грекъ въ темницѣ» и «Молитва». Изъ переводныхъ
лучшія: изъ Байрона — «Къ морю», «Добрая ночь»
(оба изъ «Чайльдъ Гарольда») и «Прости»; изъ В.
Скотта—«Разбойники» и «Беверлей»; изъ Ворд-
сворта — «Насъ семеро»; изъ Борпса — «Сельскій
субботній вечеръ» и «Къ полевой маргартѣ»; изъ
Вольфа — «На погребеніе англійскаго генерала сэра
Джона Мура»; изъ А. Шенье—«Молодая узница»,
изъ «Слова о Полку Игоря»—«Плачъ Ярославны»
и изъ Мицкевча — «Крымскіе сонеты». Послѣдній

И. И. КОЗЛОВЪ.

183

переводъ былъ изданъ въ 1829 году въ Петербургъ, нодъ заглавіемъ: «Крымскіе сонеты А. Мицкевичча, въ переводѣ И. Козлова». Въ 1826 году Козловъ окончилъ и напечаталъ свой стихотворный переводъ большой поэмъ Байрона: «Абидосская не-вѣста». Переводъ, благодаря звучнымъ стихамъ, имъѣлъ значительный усилихъ, такъ-что въ 1831 году понадобилось сдѣлать новое издание, вышедшее также въ Петербургъ. Въ 1828 году вышло первое издание «Стихотвореній Ивана Козлова», заключающее въ себѣ 48 оригинальныхъ и переводныхъ его пьесъ; второе же издание его стихотвореній и, вмѣстѣ съ тѣмъ, послѣднее, сдѣланное при жизни автора, вышло въ свѣтъ въ 1834 году.

Прострадавъ слишкомъ двадцать лѣтъ, Козловъ скончался 30-го января 1840 года въ Петербургъ, гдѣ онъ прожилъ безвыкѣздно всѣ время своей страшной болѣзни. Тѣло поэта погребено на кладбище Александро-Невской Лавры, не далеко отъ могилѣ Карамзина и Жуковскаго.

Козловъ былъ человѣкъ образованный, зналъ хорошо языки англійскій, птальянскій и нѣмецкій, и въ совершенствѣ владѣлъ французскимъ, отличался большою начитанностью и удивительной памятью, хранившею во всей неприкосновенности не только всего Расива, выученного имъ въ молодости, но и цѣлаяя поэмы англійскихъ и итальянскихъ поэтовъ, затвержонныя имъ уже въ годы его тяжкой болѣзни. Не смотря на свои недуги, Козловъ до конца жизни сохранилъ живость характера и жаръ въ разговорѣ. Любимый публикою и уважаемый всѣми литературными партіями, онъ находился въ самыхъ дружескихъ отношенияхъ со многими извѣстными людьми, каковы: Пушкинъ, Жуковскій, Баратынскій, братья Тургеневы, Дельвигъ, Гнѣдчить, князь Вяземскій, графъ Блудовъ, Шлетнѣвъ и многіе другие. Вотъ замѣчательная характеристика Козлова, какъ поэта, сдѣланная Бѣлинскимъ: «Конечно, не всѣ лирическія стихотворенія Козлова равно хорошо: на половину наберётся посредственныхъ, есть и совершенно неудачныя; даже большая часть лучшихъ — переводы, а не оригинальныя произведения; наконецъ, и изъ самыхъ лучшихъ многія пе выдержаны въ цѣломъ и отличаются только поэтническими частностями; но, тѣмъ не менѣе, самобытность замѣчательного таланта Козлова не подлежитъ ни малѣйшему сомнѣнію. Его нельзя отнести къ числу художниковъ: онъ поэтъ въ душѣ, и его талантъ былъ выраженіемъ его души. Поэтому талантъ его тѣсно былъ связанъ съ его жизнью. Лучшимъ доказательствомъ этому служитъ

тѣ, что безъ потери зрѣлія Козловъ прожилъ бы весь вѣкъ, не подозрѣвая въ себѣ поэта. Ужасное несчастье заставило его познакомиться съ самимъ собою, заглянуть въ таинственное святыяще души своей и открыть тамъ самородный ключъ поэтическаго вдохновенія. Несчастіе дало ему и содержаніе, и форму, и колоритъ для пѣсентъ, почему всѣ его произведенія однообразны, всѣ на одинъ точъ. Таньство страданія, покорность волѣ. Провидѣнія, надежда на лучшую жизнь за гробомъ, вѣра въ любовь, тихое уныніе, кроткая грусть — вотъ обычное содержаніе и колоритъ его вдохновеній. Присовокупите къ этому прекрасный, мелодіческій стихъ — и муза Козлова охарактеризована впѣявлѣ, такъ что больше о нёмъ нечего сказать.»

Послѣ смерти Козлова, стихотворенія его вышли третьимъ и четвертымъ изданием, нодъ слѣдующимъ заглавіемъ: 1) «Собраваніе стихотвореній Ивана Козлова. Двѣ части. Изданіе третье. Спб. 1840». 2) «Полное собраваніе сочиненій И. Козлова. Двѣ части. Изданіе четвёртое. Спб. 1855.» Первое изъ нихъ составлено и издано по указанію и при соѣдѣствіи В. А. Жуковскаго, а второе книгопродавцемъ А. Ф. Смирдиннымъ. «Матеріалы для Полного Собрания Сочиненій И. И. Козлова» нанечатаны въ «Русскомъ Архивѣ» (1864, стр. 1111).

## МОЯ МОЛИТВА.

О Ты, Кого хвалить не смѣю,
Творецъ всего, Создатель мой!
Но Ты, къ Кому я пламенѣю
Молимъ всѣмъ сердцемъ, всей душой,
Кто по Своей небесной волѣ
Грѣхи любовью превозмогъ,
Проникъ страдальцевъ къ бѣдной долѣ,
Какъ другъ и братъ, Отецъ и Богъ!

Кто солнца яркими лучамъ
Сияетъ мнѣ въ красѣ денной
Н огневъ-бѣздными заряли
Всегда горить въ тиши ночной;
Крушитель зла, Судья верховный,
Кто насъ спасаетъ отъ сѣтей
И ставитъ противъ тымы грѣховной
Всю бездну благости Своей.

Услышь, Христос, моё моленье,
Мой духъ Собою озарил

184

И. И. КОЗЛОВЪ.

И сердца бурнаго волненье,
Какъ зыбъ морскую, усмиря!
Прими меня въ Свою обитель:
Я любленный сынъ — Отецъ Ты мой;
И, какъ надъ Лазаремъ Спаситель,
О, проследзися надо мной!

Меня не крестъ мой ужасаетъ:
Страданье вѣрою цвѣтѣть;
Самъ Богъ кресты намъ посылаетъ,
А крестъ нашъ Бога намъ даётъ.
Тебѣ во слѣдь идти готовый,
Молю, чтобъ духъ мой подкергнілъ!
Хочу носить вѣнецъ терновый:
Ты Самъ, Христосъ, его носилъ.

Но въ мрачномъ, горестномъ удѣлѣ —
Хоть я безъ ногъ и безъ очей —
Ещѣ горитъ въ убитомъ тѣлѣ
Пожаръ бунтующихъ страстей.
Въ Тебѣ одномъ моя надежда —
Ты радость, свѣтъ и тишина!
Да будетъ брачная одежда
Рабу строптивому дана.

Тревожной совѣсти угрозы,
О милосердый, успокой!
Ты видишь покаяńца слёзы:
Молю, не види въ судъ со мной!
Ты всемогущ, а я безсильный;
Ты Царь міровъ, а я убогъ;
Безсмертъ Ты — я прахъ могильный;
Я здѣсь на мигъ — Ты вѣчный Богъ!

О дай, чтобъ вѣрою святою
Разсѣялъ я туманъ страстей
И чтобъ безоблачной душою
Црещалъ врагамъ, любилъ друзей;
Чтобъ лучъ отрадный упованья
Всегда мнѣ въ сердце проникалъ,
Чтобъ помнилъ я благодѣянья,
Чтобы обиды забывалъ.

И на Тебя я уповаю:
Какъ сладко мнѣ любить Тебя!
Твоей я благости ввѣрлю
Жену, дѣтей, всего себя!
О, искуя невинной кровью
Виновный, грѣшный міръ земной,
Пребудь божественной любовью
Вездѣ, всегда — во мнѣ, со мной!

## II.

## ВЕЧЕРНИЙ ЗВОНЪ.

Вечерній звонъ, вечерній звонъ!
Какъ много думъ наводить онъ
О юныхъ дняхъ въ краю родномъ,
Гдѣ я любилъ, гдѣ отчій домъ —
И какъ я, съ нимъ на вѣкъ простясь,
Тамъ слушалъ звонъ въ послѣдній разъ.

Уже не зрѣть мнѣ свѣтлыхъ дней
Весны обманчивой моей!
И сколько нѣтъ теперь въ живыхъ
Тогда весёлыхъ, молодыхъ;
И крѣпокъ ихъ могильный сонъ:
Не слышенъ имъ вечерній звонъ.

Лежать и мнѣ въ землѣ сырой!
Напѣвъ унылый надо мной
Въ долинѣ вѣтеръ разнесётъ;
Другой пѣвецъ по ней пройдётъ —
И ужъ не я, а будетъ онъ
Въ раздумьямъ пѣть вечерній звонъ.

## III.

## ВЕНЕЦІЯНСКАЯ НОЧЬ.

Ночь весенняя дышала
Свѣтло-южной красотой;
Тихо Брента протекала,
Серебрямая луной;
Отражонъ волной огнстой
Блескъ прозрачныхъ облаковъ
И восходитъ паръ душный
Отъ зелёныхъ береговъ.

Сводъ лазурный; томый ронотъ
Чуть колсблемой волны;
Померанцевъ, миртовъ шопотъ.
И любовный свѣтъ луны;
Упоенья аромата,
И цвѣтовъ, и свѣжихъ травъ
И вдали напѣвъ Торквата
Гармоническихъ октавъ.

Всё влияетъ тайно радость,
Чувствамъ снится дивный міръ;
Сердце бьётся; мчится младость
На любви весенній пиръ.
По водамъ скользить гондолы;
Искры брызгутъ подъ весломъ;
Звуки нѣжной баркаролы
Вѣютъ лёгкимъ вѣтеркомъ.

И. И. КОЗЛОВЪ.

185

Что же, что не видно болѣ
Надъ игривою рѣкой,
Въ свѣтло-убранной гондолѣ,
Той красавицѣ младой,
Чья улыбка, образъ милый
Волновали всѣ сердца
И плѣнили духъ унылый
Изступлённаго пѣвца?
Нѣть ея: она тоскою
Въ замокъ свой удалена;
Тамъ живѣть она съ мечтою,
Тороплива и мрачна.
Не мила ей прелесть ночи,
Не манить сребристый токъ —
ІІ задумчивыя очи
Смотрятъ томно на востокъ.

Но густѣе тѣньчная —
И красотъ прѣтущій рой,
Въ нѣгѣ страстной утопал,
Покидаетъ пиръ ночной.
Стихли пышные забавы:
Всё спокойно на рѣкѣ;
Лишь торкватовы октавы
Раздаются въ далекѣ.

Вотъ прекрасная выходить
На чугунное крылью;
Мѣсяцъ блѣдный лучъ наводить
На печальное лицо;
Въ русских локонахъ небрежно
Рисовался лѣкцій станъ,
И на персяхъ блѣснѣжныхъ
Изумрудный талисманъ.
Ужъ въ гондолѣ одинокой
Къ той скальѣ она плавѣть,
Гдѣ подъ бамнею высокой
Море бурное ревѣтъ.
Тамъ пѣвца воспоминанье
Въ сердцѣ пламенному живѣй;
Тамъ любви очарованье
Съ отголоскомъ прежнихъ дней.

И въ мечтахъ она внимала,
Какъ полночный вѣсцій бой
Мѣдь гудящая сплвала
Съ вѣчно-шумною волной.
Не мила ей прелесть ночи,
Душенъ свѣжій вѣтерок —
И задумчивыя очи
Смотрятъ томно на востокъ.
Тучи тянутся грядою;

Затьмѣвается луна;
Ясный сводъ одѣлся мглою:
Тьма внезапная страшна.
Вдругъ гондоза освѣтилась —
И звѣзда на высотѣ
По востоку покатилась
И пропала въ темнотѣ.
И во тьмѣ съ востока вѣетъ
Тихо-гласный вѣтерокъ;
Факелъ дальній пламенѣтъ;
Мчится пѣ морю челнокъ.
Въ нѣмъ уныло молодая,
Тѣнь знакомая сидить;
Подлѣ — арфа золотая;
Мечъ подъ факеломъ блестить.

Не играйте, не звучите,
Струны дерзкія мои:
Чудной тѣни не гнѣвите!
О, свободы и любви
Гдѣ же, гдѣ пѣвецъ чудесный?
Иль его не сыщетъ взоръ?
Иль угасъ огонь небесный,
Какъ блестящій метеоръ?

#### IV.

#### МОЛИТВА.

Прости мнѣ, Боже, прегрѣшенья
И духъ мой томный обнови!
Дай мнѣ терпѣть мон мученья
Въ надеждѣ, вѣрѣ и любви!

Не страшны мнѣ мои страданья:
Они — залогъ любви святой;
Но дай, чтобъ пламенной душой
Я могъ лить слёзы покаянья!

Взгляни на сердца нищету!
Дай Магдалины священный,
Дай юанна чистоту!

Дай мнѣ донесть вѣнецъ мой тябный,
Подъ игомъ тяжкаго креста,
Къ ногамъ Спасителя Христа!

#### V.

#### РАДОСТЬ.

О радость, радость! что же ты
Намъ скоро измѣняешь
И сердцу милыя мечты
Такъ рано отнимаешь!

186

И. И. КОЗЛОВЪ.

Зачѣмъ, небесная, летшь
Пернатою стрѣлою
И въ мракѣ бѣдствія горшь
Далёкою звѣздою!

Зачѣмъ же прелестью своей
Ты льёшь очарованье
И оставляешь свѣтлыхъ дней
Одно воспоминанье!

Минувшее съ твоей мечтой
Какъ въ душу ни тѣснится —
Его бывалой красотой
Душа не оживится.

Духъ пылкій ею увлечёнъ,
Дни счастья вспоминая;

Тревожитъ сердце тяжкій сонъ,
Тоски не услаждая.

Такъ мѣсяцъ свѣтитъ надъ рѣкой,
Въ струяхъ ея играетъ

И блескъ сребристо-золотой
Надъ ними разсыпаетъ:

Рѣка въ сіянь иламя льётъ,
Горитъ его лучами

И въ море тёмное течётъ
Холодными волнами.

VI.

ИЗЪ ПОВЪСТИ «ЧЕРНЕЦЪ».

1.

МОНАСТЫРЬ.

За Кіевомъ, гдѣ Днѣиръ широкой
Въ крутыхъ брегахъ кинить, шумить,
У рощи на горѣ высокой
Обитель пиковокъ стоитъ.
Вокругъ нея стѣна съ зубцами,
Четвере башни по угламъ,
И по срединѣ Божій храмъ
Съ позолочёнными главами;
Рядъ келій, тёмный переходъ,
Часовня у святыхъ воротъ
Съ чудотворящею иконой
И поддѣ ключъ воды студёной
Журчитъ цѣлительной стрёй
Подъ тѣнью лины вѣковой.

Вечервій мракъ въ туманномъ полѣ;
Заря ужь гаснетъ въ небесахъ;
Не слышно пѣсенъ на лугахъ;
Въ долинахъ стадѣ не видно бояжь;
Ни рогъ въ лѣсу не затрубить,
Никто не пройдетъ — лишь порою
Чуть колокольчикъ прозвенить
Вдали дорогой столбовою,
И на Днѣпрѣ у рыбаковъ
Ужь нѣтъ на лодкахъ огоньковъ.
Взошолъ и мѣсяцъ полуночный,
И звѣзды яркія горятътъ;
Поляны, рощи, воды — спятъ.
Пробилъ на башнѣ часъ урочный:
Обитель въ сонъ погружена —
Повсюду миръ и тишина.

2.

ИСНОВЪ ДЬ ЧЕРНЕЦА.

«Я бросилъ край нашъ опустѣлой;
Одинъ, въ отчаяньи, въ слезахъ
Блуждалъ съ душой осиротѣлой
Въ далёкихъ дебряхъ и лѣсахъ.
Мой стонъ, мой вопль, мои укоры
Ущелья мрачныя и горны
Внимали съ ужасомъ семь лѣтъ.
Угрюмый, скорбный, одичалой,
Терзался я мечтой бывалой,
Рыдалъ о томъ, чего ужь нѣтъ.
Ночная тѣнь, потокъ нагорной,
И бури свистъ, и вѣтровъ вой
Сливались втайнѣ съ думой чорной,
Съ неутолимою тоской.
И горе было наслажденьемъ,
Святымъ остаткомъ прежнихъ дней:
Казалось мнѣ, моимъ мученьемъ
Я не совсемъ разстался съ ней.

«Гдѣ сердце любитъ, гдѣ страдаетъ —
И милосердый Богъ нашъ тамъ:
Онъ крестъ даётъ — и Онъ же намъ
Въ крестѣ надежду посылаетъ.
Чрезъ семь тяжлыхъ, грозныхъ лѣтъ
Блеснулъ и мнѣ отрадный свѣтъ.
Однажды я, ночной порою,
Сидѣлъ уныло надъ рѣкою;
И неба огнезвѣздный сводъ,
И тихое луны мерцанье,
И говоръ листьевъ и плесканье
Луной осеребрěнныхъ водъ —
Невольно душу всё плѣняло,

И. И. КОЗЛОВЪ.

187

Всё въ міръ блаженства увлекало
Своей таинственной красой.
Проснулся духъ моей сокрушенной:
«Творецъ всего! младенецъ мой
Съ моей подругой незабвенной
Живутъ въ странѣ Твоей святой —
И, можетъ-быть, я буду съ ними,
И тамъ они навѣкъ моими!»
Любви поняты чудеса:
Съ какимъ-то тайнымъ ожиданьемъ
Дрожало сердце упованьемъ.
Я поднялъ взоръ на небеса,
Дерзалъ ихъ вопрошать слезами —
И, мнилось, мнѣ въ отвѣтъ былъ данъ
Сей безмятежный океанъ
Съ его нетлѣнными звѣздами.
Съ-тѣхъ-поръ я въ бѣдствін самомъ
Нашолъ, отецъ мой, утѣшенье,
И тяжкимъ уповалъ крестомъ
Съ ней выстрадать соединенье.
Ещѣ, бывало, слёзы лью,
Но ихъ надежда услаждала —
И горесть тихая смѣняла
Печаль суровую мою.
Забылъ я, върйой пламенѣя,
Моё несчастье и злодѣя:
Она съ младенцемъ въ небесахъ
Мечталась сердцу въ райскихъ снахъ.
Я къ ней душою возносился
И мысль однимъ была полна:
Желалъ быть чистымъ, какъ она —
И съ жизнью радостно простился.
Но умереть хотѣлось мнѣ
Въ моей родимой сторонѣ.
Я сталъ скучать въ горахъ чужбыны:
На рощи наши, на долины
Хотѣлъ послѣдній бросить взглядъ,
Увидѣть край, весь ею полный,
И сельскій домикъ нашъ, и садъ,
И синія Днѣровские волны,
И церковь на холмѣ, гдѣ спятъ
Въ тѣни берёзъ ихъ непелъ милой,
И какъ надъ тихою могилой
Заря вечерняя горитъ.

«Ахъ, чтó сбылось съ моей душою,
Когда въ святой красѣ своей
Вдругъ видъ открылся предо мною
Родимыхъ кіевскихъ полей!
Они, какъ прежде, зеленѣли,
Волнами также Днѣпръ шумѣлъ,

Всё тотъ же лѣсъ вдали темнѣлъ,
На живахъ тѣ же пѣсии пѣли
И такъ же всё въ странѣ родной,
А нѣтъ лишь тамъ ея одной!
Вездѣ знакомия долины,
Ручьи, пригорки и равнины,
Въ прелестной милой тишины,
Со всѣхъ сторонъ являлись мнѣ
Съ моими свѣтлыми годами;
Но съ отравлѣною душой,
На родинѣ пришелъ чужой,
Я ихъ привѣтствовалъ слезами
И безотрадною тоской.
Я шолъ; день къ вечеру склонялся —
И скоро сельскій Божій храмъ
Предсталъ испуганнымъ очамъ.
И вѣ себя я приближался
Къ могилѣ той, гдѣ сынъ, жена —
Вся жизнь моя погребена.
Я чуть ступалъ: какъ бы страшился
Прервать ихъ непробудный сонъ;
Въ груди стѣснялъ мой тяжкій стонъ,
Чтобъ ихъ покой не возмутился;
Страстямъ встревоженнымъ своимъ
Не смѣлъ даваться духъ унылой;
Казалось мнѣ, надъ ихъ могилой
Дышалъ я воздухомъ свытымъ.
Творилось динное со мною —
И я съ надеждой неземною
Колѣна тихо преклонилъ,
Молился, плакалъ и любилъ.»

VII.

ИЗЪ ПОВЪСТИ «КНЯГИНА ДОЛГОРУКАЯ».

Большой владимірской дорогой,
Въ одежду сельской и убогой,
Съ груднымъ младенцемъ на рукахъ,
Шла тихо путница младая;
Въ усталомъ взорѣ тайный страхъ.
«Какъ быть? Москва въ семи верстахъ;
Дорога межь холмовъ лѣсная;
А въ полѣ дымнымомъ тѣнь ночная
Ужь скоро ляжетъ; и луна
Лишь въ полночь нà небѣ видна.»

Она идётъ — и сердце бётъся.
Поляна съ рощей передъ ней —
И вотъ въ село тропинка вётъся:
Она туда дойдётъ скорѣй;
Ночлегъ радушный тамъ найдётся.

188

И. И. КОЗЛОВЪ.

Уже, пинала между тучь,
Зари багровой гаснетъ лучь;
Уже предъ ночью, къ бурѣ склонной,
Поднялся вѣтеръ, борь шумить.
Ея младенецъ полусонный
Озябъ — и плачетъ, и дрожить.
Она спѣшить въ приютъ укромной,
Подходить скоро къ рощѣ тёмной,
Но, чѣмъ-то вдругъ поражена,
Стоитъ уныла и блѣдна.
Въ ея очахъ недоумѣнье:
Ей будто страшно то селенье;
Нейдѣтъ въ него, нейдѣтъ назадъ,
Кругомъ обводить робкій взглядъ
«О, если тамъ!... а мнѣ таниться
Велитъ судьба... Быть-можетъ... Нѣтъ!
Кому узнать... и сколько лѣтъ!
Забыто всё. Но вечеръ тымшится,
Пора!» И къ рощѣ съ быстротой
Прибизилась, остановилась,
Подумала, перекрестилась,
Потомъ пошла, махнувъ рукой —
И скрылася въ тѣни густой.

За рощей тёмною въ долинѣ,
При зеркальной пруда равнина,
Вельможи знатнаго село
Красой привѣтною цвѣло.
Высокихъ липъ въ тѣни зелёной
Хоромы барскія стоять;
Они видъ древности хранятъ.
Въ гербѣ, подъ графскою короной,
Щатъ красный въ полѣ золотомъ
Лавровымъ окружонъ вѣнкомъ
Съ двумя блестящими крестами,
А въ полѣ свѣтломъ мечѣ съ копьёмъ
И полумѣсяцъ вверхъ рогами.
Но садъ, и воды, и мосты,
И розъ душные кусты
Въ забеньи долгомъ сиротѣли.
Хозяинъ, честь страны родной,
Давно лежить въ землѣ сырой;
Его хоромы опустѣли,
Широкій дворъ заросъ травой.
Простясь съ родимою Москвою,
Въ столицѣ пішной надъ Невою
Живѣтъ наслѣдникъ молодой.
А здѣсь — одни воспоминанья
Во мракѣ сельской тишины
И рода знатнаго преданья —
Священный отзывъ старины.

У перкви сельской, за оградой,
Въ уютномъ домикѣ своёёмъ,
Въ кругу семьи, предъ тихимъ сномъ,
Дыша вечернею прохладой,
Священникъ у окна сидѣлъ.
Онъ въ думѣ набожной смотрѣлъ,
Какъ на закатѣ, дорогая,
Багряный блескъ смѣнялся тьмой:
Такъ ясно жизнь его святая
Клонилась къ сѣни гробовой.
Давно украшенъ сѣдинами,
Небесный житель на землѣ,
У Шереметьева въ селѣ
Онъ сердцемъ, словомъ и дѣлами
Творну и ближнему служилѣ;
Умъ здравый съ дѣтской простотою
Былъ свѣтелъ праведной душою.
Покойный графъ его любилъ —
И прахъ владѣльца незабвенной
Былъ святъ душѣ его смиренной:
Для старца графъ не умиралъ.
Онъ часто, часто поминалъ
Его богатство, знатность рода,
Какъ онъ со шведомъ воевалъ
И, послѣ шумнаго похода,
Въ тиши села у нихъ живалъ.

Но, полонъ важности старинной,
Святого старца кротокъ видъ,
На нёмъ подрясникъ объяринной,
И катауръ широкій шить
Узорно яркими шелками,
И на груди его виситъ
Изъ кипариса крестъ съ мощами,
Хранитель вѣрный съ давнихъ поръ:
Одинъ монахъ съ Атонскихъ горъ
Тотъ крестъ принёсъ. Его обитель
Была убога и скромна
И, какъ ея радушный житель,
Какой-то святости полна:
Въ углу, въ серебряномъ окладѣ,
Икона Спасова блеститъ,
И передъ ней огонь горитъ
Въ хрустальной на цѣпляхъ лампадѣ;
На полкѣ — рядъ церковныхъ книгъ,
Бумага, перья подлѣ нихъ;
У зеркала часы стѣнные,
Портретъ, задёрнутый тафтой,
Двѣ капарейки выписныя,
И полотенце съ бахрамой
Виситъ на вербѣ восковой.

И. И. КОЗЛОВЪ.

189

Уже готовъ идти молиться —
Да снидетъ тихъ грядущій сонъ —
Бесѣды Златоуста онъ
Хотѣлъ закрыть; но вдругъ стучится
Легонько кто-то у воротъ,
И кто-то на крыльцо идѣтъ,
И дверь шатнулась: у порога
Съ младенцемъ путница стопѣтъ,
И голосъ жалобный дрожитъ,
Прося ночлега ради Бога.

«Войди подъ мой убогій кровъ»,
Сказалъ онъ ей: «пора ночная,
Кругомъ всё лѣсъ; ночлегъ готовъ
И есть у насъ хлѣбъ-соль простал.
Переночуй: ты съ новымъ днёмъ
Пойдёшь опять своимъ путёмъ.»
И старецъ мать благословляетъ,
Младенца соннаго креститъ,
И кь огоньку её сажаетъ,
И съ ней привѣтно говоритъ.
Но — и блѣдна, и боязливна —
Она сидѣла молчаллова:
На рѣчъ привѣтную его
Полу-словами отвѣчала
И лишь младенца своего
Со вздохомъ къ сердцу прижимала.
Украдкою бросая взглядъ
На барскій домъ, на тёмный садъ,
Какъ-будто узнавала что-то,
Какъ бы пскала тамъ кого-то —
И вдругъ то пламень на щекахъ,
То слёзы крупины въ очахъ.

Души встревоженной волненье,
Порывы томные страстей,
Ея печаль, ея смятенье
Замѣтный онъ — и старца въ ней
Дивило всё. «Не та осанка,
Не тѣ ухватки въ деревняхъ:
Видна не грубая крестьянка
Въ ея застѣнчивыхъ рѣчахъ.
Въ ней горесть тихая пріятна,
И хотѣ бѣдна, но какъ опрятна
Одежда путницы простой!
На пальцѣ перстень золотой...
Куда жь теперь не въ чась урочный
Одна дорогою большой?...
Ахъ, нѣтъ! какъ ангелъ непорочный
Она глядитъ — и за нейе
Порукой сердце мнѣ моё!»

И чувствамъ тяжкимъ и мятежнымъ
Онъ минцъ иреграду положить
И съ горемъ, въ жлозни незбѣжнымъ,
Её невольно помирить:
Онъ, какъ родной ей ласкаетъ,
И веселитъ, и начинаетъ
Разсказъ любимой старины;
Но сердце, полное волнией,
Чуждалось новыхъ впечатлѣній
И думы, грустью стѣснены,
Далёко мрачныя летали
И межъ сомнѣній зампрали.
Священникъ рѣчъ свою прервалъ
И вдругъ, съ душой отца во взорѣ,
Вздохнувши самъ, онъ ей сказалъ:
«Что такъ задумалась? Ты въ горѣ?»
путница.
Я, мой отецъ?..
священникъ.
Твоя тоска,
Повѣрь, душѣ моей близка.
Въ томъ нужды нѣтъ, что я не знаю,
Кто ты: мой долгъ того любить,
Кто въ горѣ.
путница.
Ахъ, мнѣ тяжко жить!
Я день безъ радости встрѣчаю,
Я плачу ночь.
священникъ.
Лукавый свѣтъ
Обманчивъ, хругъ!
путница.
И сколько бѣдъ
Уже сбылось, и сколькихъ снова
Должна я ждать, и какъ сурова...
священникъ.
Такъ Богъ велѣлъ! Предъ Нимъ смирься,
Прими съ любовью крестъ тяжолый,
Терни, надѣйся и молись:
Онъ Самъ носилъ въ нецъ терновый.
Не унывай, не смѣй роптать,
Терни — въ страданьѣ благодать!
путница.
Отецъ ты мой, въ ужасной долѣ
Кто ропотъ слышалъ отъ меня?
Теперь дрожу не за себя
И слёзы лются по-неволѣ.
священникъ.
Не бойся воли дать слезамъ;
Но только, слёзы проливая,
Стреми взоръ грустный къ небесамъ.

190

Д. В. ДАВЫДОВЪ.

«Кто плачетъ здѣсь — утѣшенъ тамъ!»
Сказалъ Господь.

путница.

О, рѣчь святая!

Отрадна ты.

священникъ.
И гдѣ же тотъ,

Кто жизнь безъ горя проживётъ?

Твои, мой другъ, младые годы

Не расцвѣли отъ непогоды;

Но ты, какъ видно, рождена

Въ семѣ безвѣстной; ты бѣдиа:

Тебя судьба не баловала;

Къ весёлой участи она

Ни чѣмъ тебя не пріучала.

А часто гбѣельный ударъ

Надежды знатныхъ разрушаетъ!

О нашемъ графѣ кто не знаетъ?

Онъ былъ — бояринъ межъ бояръ,

Петровой правою рукою

И прямо — русскою душою

Отчизну и царя любилъ;

Былъ славенъ, въ золотѣ ходилъ —

И что же? Дочь его родная

Не знаетъ радости земной

И гбѣнетъ въ бурѣ роковой,

Какъ гбѣнетъ травка полевая.

Суди жь, дивна ль судьба твоя?

Она была не ты.

путница.
Не я!

священникъ.

Давно отъ насъ она уже скрылась;

Но всё живётъ въ душѣ моей.

Я раскажу тебя о ней:

Почти при мнѣ она родилась;

Я на рукахъ её носилъ,

Ребёнкомъ грамотѣ училъ —

И здѣсь, куда, мой другъ, ни взглинешь,

Вездѣ о ней, вездѣ помиленешь.

Вотъ тамъ, въ тѣни густыхъ берёзъ,

Ты видишь кустъ махровыхъ розъ?

Она сама его садила;

Онъ цвѣтутъ — её одну

Печаль такъ рано сокрушила:

Она одна свою весну

Отъ нихъ далёко погубила:

Теперь я вижу — есть у насъ

Какой-то въ сердѣ въ щій гластъ:

Она, забавы убѣгая,

Въ шуму роскошнаго села,

Тиха, задумчива росла,
Какъ-будто горя ожидая,
Покорна будущей судьбѣ.
Могу-ль я выразить тѣбъ
Весь жаръ усердія святого
Сыскать, утѣшить нищету?
Въ слезахъ ли видитъ сироту:
Родная бѣдствія чужого,
Она отдать готова ей
Свои серёжки изъ ушей
И, сверхъ подарка дорого,
Бывало, плачетъ вмѣстѣ съ ней.
Съ невинной, нѣжною тоскою
Въ ея пѣнительныхъ чертахъ
Сливался непонятный страхъ
И что-то схожее съ тобою
Въ ней было: такъ, лицо твоё
Напоминаетъ мнѣ ей;
Рѣсницѣ, какъ у ней, густыя,
И очи тѣмно-голубыя,
И цвѣтъ калтановыхъ волосъ;
Она была тебя стройнѣе
И воска яраго бѣлѣс.
Не диво: солице и морозъ
Её въ поляхъ не заставали,
Полоть и жать не посылали
И одѣвалъ красивый станъ
Не твой кумачный сарафанъ.

Д. В. ДАВЫДОВЪ.

Денисъ Васильевичъ Давыдовъ, поэтъ и парти-
занъ, родился 16-го іюля 1784 года въ Москвѣ, гдѣ
провёлъ начало своего дѣтства. Затѣмъ, когда
отецъ его былъ назначенъ командиромъ Полтав-
скаго легко-коннаго полка, онъ жилъ, вмѣстѣ съ
остальнымъ семействомъ, въ Полтавской губерніи.
Здѣсь-то Давыдовъ имѣлъ случай не только уви-
дѣть великаго Суворова, но и получить отъ него
благословеніе и услышать слѣдующее прорицаніе:
«Я не умру, а онъ уже три сраженія выиграетъ!»
Чтō хотѣлъ сказать геніальный полководецъ — разъ-
яснить трудно. Если же онъ пророчествовалъ, то
пророчествовалъ неудачно, такъ-какъ Давыдовъ ни-
кода не командовалъ не только арміями, но даже
отдѣльными корпусами — слѣдовательно, не выиг-
рывалъ и не могъ выигрывать сраженій. Тѣмъ не
менѣе слова великаго человѣка рѣшили жребій
Давыдова: въ душѣ его вспяхнула любовь къ во-

Д. В. ДАВЫДОВЪ.

191

еннымъ подвитамъ, угасшая только съ его жизнью. Образованіе, получённое имъ въ домъ родитель- скомъ, было, по преимуществу, свѣтское, но, по понятіямъ того времени, довольно блестящее. Въ 1801 году онъ отравился въ Петербургъ и всту- пилъ эстандартъ - юнкеромъ въ Кавалергардскій полкъ, гдѣ, черезъ годъ, пропзвѣдёнъ былъ въ кор- неты, въ 1803 году — въ поручики, а въ 1804, за два сатирическія стихотворенія «Голова и ноги» и «Рѣка пзеркало» — переведёнъ ротмистромъ въ Бѣ- лорусскій гусарскій полкъ, стоявмій тогда въ мѣ- стечѣ Бвѣнгородскѣ, Кіевской губерніи. Къ это- му времени относятся его извѣстныя стихотворе- нія: «Бурцову», «Призвы на пунш», «Гусарскій пиръ» и другія. Въ 1806 году Давыдовъ былъ переведенъ лейбъ-гвардіи въ гусарскій полкъ, 3-го января 1807 — назначенъ адъютантомъ князя Ба- гратіона, начальника авангарда дѣйствующей ар- міи, сражавшейся противъ Наполеона въ Прусіі, а 11-го того же мѣсяца — произведѣнъ въ штабс- ротмистры. Нагнавъ своего генерала въ Морунгенѣ, онъ пробылъ при нёмъ всю кампавію 1807 года, участвуя почти во всѣхъ большихъ сраженіяхъ съ французами, и возвратился въ отечество, украшенн- ый знаками отлічія Св. Владиміра 4-го класса, Св. Аны 2-й степени, прусскаго «За заслугу», зо- лотою саблею и золотымъ крестомъ, установлен- нымъ за Прейсипъ-Эйлауское сраженіе. По заклі- чевіи Тильзитскаго мира и возвращеніи арміи въ Россію, Давыдовъ проживалъ то на службѣ въ Пе- тербургѣ, то въ отпуску въ Москвѣ, отдаваясь весь столичнымъ удовольствіямъ и удѣляя самую незначительную часть свободнаго времени литера- турѣ. Къ этому періоду его жизни относятся сти- хотворенія «Договоры», «Мудрость» и вѣкторияя другія, не представляющія ровно викакого досто- инства.

Въ началѣ 1808 года, при первомъ извѣстіи о войнѣ со шведами, Давыдовъ распространился съ Мо- сквою и ея эпикурейскими радостями и полетѣлъ въ Финляндію, гдѣ, съ дозволенія князя Багратіо- на, присоединился къ авангарду Кульнева, и, вмѣ- стѣ съ нимъ, участвовалъ во всѣхъ сраженіяхъ этого похода. По заключеніи Олькіокской конвен- ціи, Давыдовъ возвратился къ Багратіону и, при- навъ участие въ двѣжевіи его корпуса къ Алан- скимъ островамъ, отличился при вытѣсненіи швед- скаго отряда изъ острова Бене. Въ концѣ 1809 го- да князь Багратіонъ назначенъ былъ главнокоман- дующимъ молдавской арміею — и Давыдовъ, какъ его адъютантъ, отправился вслѣдъ за нимъ на бе-

рега Дунаэл. Здѣсь Давыдовъ принималъ участіе въ блокадѣ и взлітіи многихъ крѣпостей, въ томъ чи- слѣ и Силистріи, за чтѣ былъ награждёнъ алмаз- ными знаками къ ордену Св. Аны 2-го класса. Съ наступленіемъ 1812 года Давыдовъ былъ перевед- дёнъ, по его просьбѣ, въ Ахтнырскій гусарскій полкъ подполковникомъ, и, командуя 1-мъ баталь- ономъ этого полка, находился, при открытиі во- енныхъ дѣйствій, въ авангардѣ князя Васильчи- кова и принималъ участіе во многихъ аван- гардныхъ дѣлахъ. Недовольный ограниченнымъ кругомъ своихъ дѣйствій, онъ обратился къ князю Багратіону съ просьбой ввѣрить ему отдѣльный от- рядъ, для начатія партизанскихъ дѣйствій противъ непріятельскихъ фуражировъ и другихъ отдѣль- ныхъ отрядовъ, слѣлующихъ за французской ар- міей. Вслѣдствіе ходатайства князя, Давыдову ввѣренъ былъ отрядъ изъ 50 гусаръ и 80 каза- ковъ, при пяти пушкахъ, съ которыми онъ и на- чалъ свои операніи въ тылу великой арміі. Съ по- явленіемъ Давидова у Медыни, народная война вспыхнула во всѣхъ окрестныхъ уѣздахъ, и каждый день былъ ознаменованъ новымъ успѣхомъ, такъ, что, несмотря на всю недостаточность средствъ, какими располагалъ нашъ партизанъ, имъ было взято въ плѣнъ, съ 2-го сентября по 23-е октября, 43 штабъ и оберт-офицера и 3,650 рядовыхъ. Не- пріятель былъ въ ужасъ, и французскій коменданть Смоленска, генералъ Бараге-д'Илье, принужденъ былъ составить отрядъ въ 2,000 человѣкъ для очи- щенія пространства между Гжатью и Вязьмой отъ нашихъ партизановъ; самого Давидова пред- писывалось схватить во что бы то ни стало и раз- стрѣлять на мѣстѣ. Фельдмаршалъ, убѣдясь въ пользъ партизанской войны, направилъ ещё нѣ- сколько отрядовъ во флангъ и тылъ непріятеля. Провѣдавъ 27-го октября о томъ, что село Ляхово занято сильнымъ отрядомъ генерала Ожеро, Давы- довъ пригласилъ графа Орлова-Денисова, Фигтера и Сеславина для общаго нападенія на него. Стреми- тельная атака нашихъ партизановъ увѣнчалась полнымъ успѣхомъ: Ожеро былъ разбить на голову, окружонъ со всѣхъ сторонъ и взялъ въ плѣнъ вмѣстѣ съ 60 офицерами и 2,000 рядовыхъ. 9-го ноября Давыдовъ, усиленный двумя казачьими полками, настигъ близъ Копыса трѣхъ-тысячное кавалерійское депо, разбилъ его и захватилъ весь обозъ и 285 человѣкъ плѣнныхъ. Затѣмъ, спустя шесть дней, онъ, подъ Бѣлынычами, послѣ долгаго преслѣдованія, разсѣялъ другой непріятельскій от- рядъ, причёмъ имъ взято въ плѣнъ 4 капитана,

192

Д. В. ДАВЫДОВ.

около 200 рядовыхъ и значительный обозь съ про-
віантомъ. Послѣднимъ подвигомъ Давыдова въ
1812 году было занятіе Гродно, сланнаго ему ав-
стрійскимъ генераломъ Фрейлихомъ, защищавшимъ
его съ 4,000 венгерцевъ, при 30 орудіяхъ, причёмъ
было захвачено огромное количество проніянѣ,
превышавшее цѣнностью миллионъ рублейъ. Чинъ
полковинка и знаки орденовъ Св. Георгіи 4-го
класса и Св. Владиміра 3-й степени были награ-
дами партизанскихъ подвиговъ Давыдова, имя ко-
тораго съ того времени стало неразлучнымъ съ
славными воспоминаніями о незабвенномъ 1812
годѣ. По переходѣ за границу, Давыдовъ поступ-
пилъ въ составъ корпуса Винценгероде и участво-
валъ въ разбитіи саксонскаго корпуса подъ Кали-
шемъ, а 10-го марта 1813 года сдѣлалъ самоволь-
ный налётъ на Дрезденъ, причёмъ занялъ казачь-
имъ отрядомъ предмѣстье Нейштатъ, за что былъ
отрѣшонъ отъ командованія отрядомъ. Въ компа-
нію 1814 года онъ спачала командовалъ Ахтир-
скимъ гусарскимъ полкомъ, а потомъ, произведён-
ный за сраженіе при Ларотьерѣ въ генералѣ-маі-
оры, начальствовалъ гусарской бригадой, съ кото-
рою и вступилъ въ Парижъ. По возвращеніи въ
Россію, Давыдовъ, получивъ продолжительный от-
пускъ, прожилъ болѣ года въ Москвѣ, дѣля сво-
бодное время между Вакхомъ и музами. Плодомъ
сближенія съ послѣдними было нѣсколько элегій и
нѣсколько гусарскихъ пѣсентъ, въ томъ численъ: «Я
люблю кровавый бой» и знаменитая «Пѣснь стараго
гусара», облетѣвшая всю Россию въ тысячахъ спис-
ковъ. Въ это время авторская глава Давыдова
была упрочена, благодаря благословненнымъ отзы-
вамъ критики объ его поэтическихъ произведеніяхъ
и общирной извѣстности его гусарскихъ стихото-
реній; даже въ «Парнасскомъ Адресѣ-календарѣ»
остроумнаго Воейкова значилось: «Д. В. Давы-
довъ — дѣйствительный поэтъ, генералѣ-адъютавъ
Аполлона, при перепискѣ Вакха съ Венерою».
Служебная карьера Давыдова тоже подвигалась
вперёдъ весьма удовлетворительно: въ началѣ 1818
года онъ былъ назначенъ начальникомъ штаба
7-го пѣхотнаго корпуса, а въ 1819—3-го. Но
въ 1820 году онъ взялъ отпускъ, вслѣдствіе чего
былъ зачисленъ по кавалеріи, а въ 1823 — вышелъ
въ отставку, и, поселившись въ Москвѣ, посватилъ
себя исключительно литературнымъ занятіямъ, пло-
домъ которыхъ были два самыхъ капитальныхъ его
сочиненія: «Опытъ теоріи партизанскихъ дѣйствій
для русскихъ войскъ», «Дневникъ партизанскихъ
дѣйствій» и «Морозъ ли истребилъ французскую

армію?». Въ это же время онъ вёлъ переписку съ
зnamенитымъ англійскимъ романистомъ Вальтеръ-
Скотомъ, которая продолжалась до самой смерти
автора «Веверлѣ».

Въ 1826 году Давыдовъ былъ снова принятъ на
службу, и назначенъ начальникомъ войскъ рас-
положенныхъ на границахъ Персіи; затѣмъ участ-
вовавъ въ нѣсколькихъ сраженіяхъ съ персіямами
и заключилъ военные свои подвиги пораженіемъ
четырѣхъ-тысячнаго отрѣда Гасанъ-Хана при уро-
чищѣ Мпрагъ. Разстроенное здоровье заставило
его отравиться къ кавказскимъ минеральнымъ
водамъ. Здѣсь, между прочимъ, написалъ онъ своё
извѣстное стихотвореніе: «Полусолдатъ». Возвра-
тившись въ 1827 году въ Россию, онъ до польской
войны числился по кавалеріи, проживая въ Москвѣ.
Съ открытіемъ военныхъ дѣйствій въ 1831 году
Давидовъ, командуя отрядомъ, состоявшимъ изъ
Финляндскаго драгунскаго и трѣхъ казачьихъ пол-
ковъ, взялъ приступомъ городъ Владимирѣ-Воли-
скій, а по присоединеніи его отрѣда къ корпусу
генерала Ридигера, участвовалъ въ разныхъ дѣлахъ
съ поляками. Чинъ генераль-лейтенанта и ордепа
Св. Анны 1-й степени и Св. Владиміра 2-го
класса—были наградой его храбрости и распоря-
дительности, выказанныхъ имъ въ течении всей
войны. Этимъ заключилъ Давидовъ своё боевое
поприще и затѣмъ посвятилъ себя снова и оконча-
тельно занятіямъ словесностью. Къ этому времени
принадлежатъ лучшія его статьи въ прозѣ и нѣ-
сколько прекрасныхъ стихотвореній. Изъ числа
первыхъ, укажемъ на слѣдующія: «Воспоминаніе
о сраженіи при Прейсшшъ-Эйлау», «Замѣчанія на
некрологію Раевскаго», «Воспоминаніе о Кульневѣ»,
«Встрѣча съ великимъ Суворовымъ», «Урокъ сор-
ванну», «Занятіе Дрездена», «Разборъ трѣхъ статей,
помѣшѣенныхъ въ «Запискахъ Наполеона», «Встрѣча
съ фельдмаршаломъ графомъ Каменскимъ» и «Тиль-
зитъ въ 1807 году». Изъ стихотвореній, написан-
ныхъ имъ въ это время, лучшіе: «Челобитная» и
«Современная пѣсня», особенно послѣдняя, над-
лавшая много шума. Вообще, послѣдня произве-
дінія Давыдова обнаружили въ авторѣ много та-
ланта, даже болѣе, чѣмъ въ самые цвѣтущіе годы
его литературной дѣятельности, и поклонники его
дарованія уже надѣлись, что онъ скоро
русскую литературу образцовыми въ своёмъ родѣ
сочиненіями, когда неумолимая смерть похитила
его слишкомъ рано для его славы и пользы оте-
чества. Онъ скончался въ своёмъ помѣстѣ, Верх-
ней Мазѣ, Симбирской губерніи, 22-го апрѣля 1839

["Д. В. ДАВЫДОВЪ.", "193", "года, на пятьдесят пятомъ году отъ роду. Собра-\nние сочиненій Д. В. Давыдова имѣетъ четыре изда-\nнія: первое и, нихъ вышло въ 1832 году, вто-\nрое — въ 1840, третье (Смирдинское) — въ 1848, а\nчетвёртое — въ 1860 году.", "I.", "ПЪСНЯ СТАРАГО ГУСАРА.", "Гдѣ друзья минувшихъ лѣтъ,\nГдѣ гусары коренные,\nПредсѣдатели бесѣдъ,\nСобутыльники сѣдные?", "Дѣды, помню васъ и я,\nИспивающихъ ковтами\nИ сидящихъ въ кругъ огня\nСъ красносизыми носами!", "На затылѣ кивера,\nДоломаны до колѣна,\nСабли, шашки у бедра\nИ диваномъ — кипа сѣна.", "Трубки чорныя въ зубахъ;\nВсѣ безмолвны — дымъ гуляетъ\nНа закрученныхъ вискахъ\nИ усы перебѣгаетъ.", "Ни полслова! Дымъ столбомъ...\nНи полслова! Всѣ мертвецки\nПьютъ и, преклонясь челомъ,\nЗасыпаютъ молодецки.", "Но едва проглянетъ день,\nКаждый поголю порхаетъ:\nКиверъ звѣрски на бекрень,\nМентикъ съ вихрями играетъ.", "Конь кинитъ подъ сѣдокомъ,\nСабля свищетъ, врагъ валится...\nБой умолкъ — и вечеркомъ\nСнова ковшикъ шевелится.", "А теперь что вижу? — страхъ!\nИ гусары въ модномъ свѣтѣ:\nВъ вицѣ-мундирѣ, въ башмакахъ\nВальсруютъ на паркетѣ!", "Говорятъ: умнѣй они!\nНо чтобѣ слышить отъ любова:\n«Жомини, да Жомини!»\nА объ водкѣ ни полслова.", "II.", "ПОСЛАНІЕ БУРЦОВУ.", "Бурцовъ, ёра, забіяка,\nСобутыльникъ дорогой!\nРади рома и арака\nПосѣти доминко мой!\nВъ нёмъ нѣтъ нищихъ у порогу,\nНѣтъ въ нёмъ зеркалъ, вазъ, картинъ\nИ хозяинъ, слава Богу,\nНе великій господинъ.\nОнъ гусаръ — и не пускаетъ\nМишурою пыль въ глаза:\nУ него, братъ, замѣняетъ\nВсѣ диваны — куль овса;\nНѣтъ курильницъ, можетъ-статься,\nЗа-то трубка съ табакомъ;\nНѣтъ картинъ — да замѣнятся\nТашкой съ царскимъ вензелёмъ.\nВмѣсто зеркала, сіяетъ\nЯсной сабли полоса:\nОнъ по ней лишь поправляетъ\nДва любезные усă.\nА на мѣсто вазъ прекрасныхъ,\nБѣломраморныхъ, большихъ,\nНа столѣ стоять ужасныхъ\nПять стакановъ пуншевыхъ.\nОни полны, увѣряю!\nВъ нихъ сокрытъ небесный жаръ.\nПриѣзжай — я ожидаю —\nДокажи, что ты гусаръ!", "ШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШ

194

Д. В. ДАВЫДОВЪ.

Тёсенъ онъ для партизана!
Сотоварищъ урагана,
Я люблю, казакъ-боецъ,
Домъ безъ оконъ, безъ крылёшъ,
Безъ дверей и стёнъ крипичныхъ—
Домъ разгуловъ безграничныхъ
И налётовъ удалыхъ,
Гдѣ могу гостей моихъ
Принимать картечью въ ухо,
Пулей въ лобъ, иль пикой въ брюхо.
Другъ, вотъ истинный мой домъ!
Онъ вездѣ, но скучно въ нёмъ:
Нѣтьъ, гостей для угощенья!
Подожду — а ты пока
Вникни въ просьбу казака
И уважь его моленье.

IV.

СОВРЕМЕННАЯ ПЪСНЯ.

Былъ вѣкъ бурный, дивный вѣкъ,
Громкій, величавый;
Былъ огромный человѣкъ,
Расточитель славы.

То былъ вѣкъ богатырей;
Но смѣшались шашки —
И полѣзли изъ щелей
Мошки, да букашки.

Всякій маменькинъ сынокъ,
Всякій обирала,
Модныхъ бредней лурачёкъ,
Корчитъ либерала

Десептизма соностатт,
Равенства ораторъ,
Вздулся — слѣпъ и бородатъ —
Гордый регистраторъ.

Томы Тъера и Рабо
Онъ на память знаетъ —
И, какъ ярый Мирабо,
Вольность прославляетъ.

А глядишь — нашъ Мирабо
Стараго Гаврила,
За изматое жабо,
Хлещетъ въ усъ и въ рыло;

А глядишь — нашъ Лафаэтъ,
Брутъ или Фабрицій,

Мужичковъ подъ пресъ кладеть
Вмѣстѣ съ свекловицей.

Фразъ журнальныхъ лексиконъ,
Прапорщикъ въ отставѣ:
Для него Наполеонъ —
Въ родѣ бородавки.

Для него славнѣе бой
Карбонаровъ блѣдныхъ,
Чѣмъ когда нашъ шаръ земной
Отъ громовъ побѣдныхъ

Колыхался и дрожалъ —
И народъ въ смятеньи,
Напъ упавши, ожидалъ
Міра разрушенья.

Что-жь — быть-можетъ, нашъ герой
Утомлѣ свой геній
И заботой боевой,
И огнёмъ сраженій?

Нѣтьъ, онъ въ битвахъ не бывалъ:
Шаркалъ по гостинымъ
И по пладу выступалъ
Шагомъ журавлинымъ.

Что-жь — быть-можетъ, онъ богать
Счастьемъ семьянина,
Замѣна блистанье латъ
Тогой гражданина?

Нѣтьъ, нахально подбочась,
Онъ по дачамъ рыщетъ
И въ театрѣ, разваясь,
Всё шинитъ, да свищетъ.

Что жь — быть можетъ, старинъ
Онъ бѣжалъ приманокъ:
Звѣзды, ленты и чины
Презрѣлъ спозаранокъ?

Нѣтьъ, мудрецъ не разривалъ
Съ честолюбьемъ дружбы:
И теперь бы крестикъ взялъ —
Только бы безъ службы.

Вотъ — гостиная въ лурахъ,
Свѣчи да кенкеты.
На столѣ и на софахъ —
Кипами тазеты;

И превыспрежній конгресъ
Двухъ графинь оглохшихъ

КНЯЗЬ П. А. ВЯЗЕМСКІЙ.

195

И двухъ жалкихъ баронессъ,
Чопорныхъ и тощихъ.

Всё псчадіе грѣха,
Страстное новинкой:
Заговорщца блоха
Съ мухой якобинкой;

И козявка его за,
Дѣва пожилая;

И рабая стрекоза
Спілётня записная;

И комаръ, студентъ хромой,
Въ кучерской причёскѣ;

И сверчёкъ, крикунъ ночной,
Другъ Крылова «Моськи»;

И мурашка филантропъ,
И червякъ голодный,
И Иванъ Иванычъ клопъ,
Мужъ женоподобный —

Всё вокругъ стола — и скокъ
Въ кипетъ совѣщанья.

Утопистъ, идеалогъ —
Президентъ собранья,

Старыхъ барынь духовnpкъ,
Маленькій аббатникъ,

Что въ гостинныхъ бить привыкъ
Въ маленькій набатникъ.

Всѣ кричатъ ему привѣтъ
Съ аханьемъ и пискомъ,

А онъ важно имъ въ отвѣтъ:
«Dominus vobiscum!»

И раздолье языкамъ —
И ужъ тутъ не шутка:

И народамъ, и парямъ —
Всѣмъ приходатъ жутко.

Всё чтò есть — всё въ пыль и прахъ!
Всё что процвѣтаетъ —

Съ корнемъ вошъ! Ареонагъ
Такъ опредѣляетъ.

И жужжитъ онъ, полнъ грозой,
Царства низвергац;

А Россіи — Боже мой —
Таска, да какая!

И весь размежованъ свѣтъ,
Безъ войны и драки;

И Россіи уже нѣтъ;
И въ Москвѣ — поляки.

Но, на зло врагамъ, она
Всё живётъ и дышетъ,
И могуча, и грозна,
И здоровьемъ пышетъ.

Насѣкомыхъ болтовни
Внятіемъ не тѣштъ,
Да и мѣсто, гдѣ они,
Даже не почешетъ.

А когда, во время сна,
Моль пль таракашка

Заползётъ ей въ носъ: она
Чхнётъ — и вонъ букашка.

КНЯЗЬ П. А. ВЯЗЕМСКІЙ.

Князь Пётр Андреевичъ Вяземскій родился
12-го июля 1792 года въ Москвѣ; первоначальное
воспитаніе получилъ въ пансіонѣ патера Чижа въ
Петербурѣ, продолжалъ его въ Москвѣ, въ домѣ
профессора Рейса, и окончилъ подъ руководствомъ
другихъ профессоровъ Московскаго университета,
дававшихъ ему лекціи на дому. Онъ началъ пи-
сать стихи съ самаго дѣтства, а тѣсная дружеская
связь въ юности съ Жуковскимъ и Батюшковымъ
закрѣпила въ душѣ его наклонность къ поззіи. Въ
1812 году князь Вяземскій поступилъ въ гусарскій
графа Мамонова полкъ и находился при Милора-
довичѣ во всѣ продолженіе сраженія при Бороди-
нѣ, гдѣ подъ нимъ были убиты двѣ лошади, за чтó
и награждёнъ орденомъ Св. Владиміра 4-го класса.
Воспомянаніе объ этомъ великомъ днѣ въ исторіи
отечественной войны находится въ стихотвореніи,
написанномъ въ 1842 году: «Русскіе просѣлки».
Въ 1817 году онъ былъ опредѣлёнъ къ Новосиль-
цеву, въ Варшаву, и состоялъ при нёмъ до 1821
года. Черезъ десять лѣтъ послѣ того началась его
служба по министерству финансовъ, въ которомъ
черезъ два года онъ занялъ должность вице-дирек-
тора департамента вѣтшней торговли, а въ 1846 —
управляющего заёмнымъ банкомъ, откуда вышелъ
въ 1853 году, получивъ мѣсто члена въ совѣтѣ ми-
нистерства финансовъ. Въ 1855 году произвѣдень
въ тайные совѣтники, съ назначениемъ товарищемъ
министра народнаго просвѣщенія и сенаторомъ, а
въ 1861 году пожалованъ въ гофмейстеры.

Сочиненія князя Вяземскаго, разсѣянныя по

13*

196

КНЯЗЬ П. А. ВЯЗЕМСКИЙ.

разнымъ періодическімъ изданіямъ, ожидають ещё
полнаго изданія. Только часть его стихотвореній
собрана въ книгѣ, изданной въ 1862 году въ Мо-
скѣ, подъ заглавіемъ: «Въ дорогѣ и дома». Имя
книза Яземскаго», говорить т. Галаховъ, «какъ
замѣчательнаго сатирика и критика, навсегда оста-
ется въ исторіи нашей словесности. По праву
своего таланта и образованности, онъ занимаетъ
мѣсто на самыхъ блиестательныхъ ея страницах,
рядомъ съ Жуковскимъ, Батюшковымъ, Пушки-
нымъ. Вмѣстѣ съ лучшими людьми, онъ, во всѣ
періоды своей жизни и на всѣхъ путяхъ ея, не-
измѣнно сохранялъ горячую преданность просвѣ-
щенью и литературѣ, видя въ нихъ главныя ору-
дія успѣховъ гражданскаго благоденствія и чело-
вѣческаго совершенства.»

I.

ТРОЙКА.

Тройка мчится, тройка сметчеть,
Вьётся пыль изъ-подъ копытъ;
Колокольчикъ звонко плачетъ,
И хоочетъ, и визжить.

По дорогѣ голосисто
Раздаётся яркій звонъ:
То вдали отбрянетъ чисто,
То застонетъ глухо онъ.

Словно жёшій вѣдьмъ вторитъ
И аукается съ ней,
Иль русалка тараторитъ
Въ рощѣ звучныхъ камышей.

Русской стени, ночи тёмной
Поэтическая вѣсть!
Много въ ней и думы томной,
И раздолья много есть.

Прянулъ мѣсяцъ изъ-за тучи,
Обогнулъ своё кольцо
И посыпалъ блескъ зыбучій
Прямо путнику въ лицо.

Кто сей путникъ и отколѣ?
И далёкъ ли нуть ему?
По неволѣ, иль по волѣ
Мчится онъ въ ночную тьму?

На веселье, иль кручину,
Къ ближнимъ ли подъ кровъ родной,

Или въ грустную чужбину
Онъ сиѣшить, голубчикъ мой?

Сердце въ нёмъ ретиво рвётся
Въ путь обратный, или въ даль?
Встрѣчи ль ждётъ онъ — не дождётся,
Иль покинутаго жаль?

Ждётъ ли перстень обручальный,
Ждутъ ли путника пыры,
Или факелъ погребальный
Надъ могилою сестры?

Какъ узнать? ужъ онъ далёко!
Мѣсяцъ въ облако нырнулъ
И въ нустой дали глубоко
Колокольчикъ ужъ заснулъ.

II.

НА ЦЕРКОВНОЕ СТРОЕНІЕ.

Одною встрѣчей я всегда въ прогулкѣ счастливъ:
Будь жётомъ жарокъ день, иль осенью ненастливъ,
Подъ проливнымъ дождёмъ, въ морозъ, въ палящій
зной —

На перекресткѣ онъ, съ открытой головой
И книгою въ рукѣ, протянутой къ прохожимъ.
Глядитъ онъ странникомъ и человѣкомъ Божьимъ:
Смиренья съ простотой лежитъ на нёмъ печать.
Свой странникомъ крестъ пріявъ, какъ благодать,
Изъ дальнаго села пришоль онъ въ городъ чуждый,
Но привели его не собственныя нужды:
Нѣтъ, къ дому Господа усердьемъ возгоря
И возлюбивъ и блескъ, и святость алтаря,
Онъ благолѣпью ихъ посольный трудъ приноситъ
И именемъ Христа на церковь братій просить.
Въ воженьяхъ суеты, среди столичныхъ стѣнъ,
Преданье и урокъ апостольскихъ временъ,
Онъ ходить между насъ евангельскою вѣстью
И праздныя сердца въ насъ будить къ благочестью.
И рѣдко кто пройдётъ — и больно за того,
Кто мимо могъ пройти, не одѣливъ его
Хотъ малымъ чѣмъ-нибудь, хотѣ ласковымъ впи-
маньемъ,

Сочувствіемъ любви, поклономъ, пожеланьемъ,
Чтобы труженника путь Господь благословилъ
И жатвой доброю женца обогатилъ.
Но болѣе всего любуюсь доброхотомъ,
Который дастъ свой грошъ, трудомъ и крупнымъ
потомъ

КНЯЗЬ П. А. ВЯЗЕМСКІЙ.

197

Добытый — и себя жъ тутъ осѣнить крестомъ,
Какъ будто бъ онъ ещё остался съ барышомъ.
Храня въ душѣ моей отцовъ простую вѣру,
Я слѣдовать люблю народному примѣру —
И лепту я мою спѣшу въ тотъ сборъ принесть.
Скажу: и моего тутъ мěду канпя есть;
Скажу: и моего тутъ будетъ канпя масла,
Чтобъ предъ иконою лампнада въ вѣкѣ не гасла,
Чтобъ тихій свѣтѣ ея ликъ Спаса озарялъ
И въ душу скорбную отрадой проникалъ.
И въ этой мысли мнѣ есть сладость уповања,
Что тутъ и мой кирпичъ пойдѣтъ въ основу здань,
Гдѣ мирная семья смиренныхъ поселянъ
На благовѣстъ любви, сзывающій мірянѣ,
Усердною толной сберётся въ день воскресный.
И молятся они, чтобы Отецъ Небесный
Послалъ имъ свыше миръ, чтобы за ихъ труды
Имъ принесла земля обильные илоды;
Чтобъ день былъ совершенъ, святъ, миренъ и без-
грѣшенъ,
Чтобъ исцѣлѣлъ больной, чтобы скорбный былъ
утѣшенъ,
Живущимъ вѣрою, въ молитвѣ и слезахъ,
Всѣмъ странствующимъ, всѣмъ далеке въ морѣ
сущимъ,
Всѣмъ долю тяжкую и тяжкій плѣнъ несущимъ
Господь послалъ свой миръ, любовь и благодать;
Чтобъ въ покаяньи имъ дни прочіе скончать,
Чтобъ ангелъ мирный, душъ ихъ и тѣлесъ хра-
нитель,
Берѣгъ и стадо ихъ, и поле, и обитель;
Чтобъ помяпулъ Господь во царствіні своемъ
Отцовъ и братію, почившихъ смертнымъ сномъ,
Святителей церквей, родныхъ, владыкъ державныхъ
И всѣхъ лежащихъ здѣсь и всюду православныхъ;
И, отрѣшая ихъ отъ всѣхъ земныхъ заботъ,
Ко Господу любви душа ихъ воиёѣ,
Чтобъ непостыдная и тихая кончива,
Предstateльствомъ Его возлюбленнаго Сына,
Сопла, какъ благодать, дарую имъ покой,
Чтобъ имъ омъыть грѣхн раскаянья слезой
И въ оный страшный день, съ отвѣтнымъ добрымъ
словомъ,
Младенцами представить имъ на судѣ Христовомъ.
И безъмянною молитвой обо мнѣ
Помянутъ вѣрные въ далёкой сторонѣ,
Когда за Божій домъ собравшіеся въ ономъ
И за создателей той церкви крестъ съ поклономъ
Предъ Господомъ живыхъ и мёртвыхъ сотворять.
Года пройдутъ. Давно онъ, ихъ усоншій братъ,
Лежить въ землѣ сырой; но въ поколѣнны новомъ

Всё тѣмъ же любящимъ и благодарнымъ словомъ
О братѣ, чуждомъ имъ, помолится народъ;
Тутъ память и моя пройдётъ изъ рода въ родъ;
И, можетъ быть, Богъ дасть, сей лептой богомольной
Искупится мой грѣхъ, иль больный иль невольный,
И тамъ зачтётся мнѣ въ замѣну добрыхъ дѣлъ,
Что къ церкви Божіей душой я не хладѣлъ.

Ш.

МАСЛЯНИЦА НА ЧУЖОЙ СТОРОНЪ.

Здравствуй, въ обломъ сарафанѣ
Изъ серебряной парчѣ!
На тѣбѣ горятъ алмазы,
Словно яркіе лучи.
Ты живительной улыбкой,
Свѣжей прелестью лица
Пробуждаешь къ чувствамъ новымъ
Усынѣённыя сердца.
Здравствуй, русская молодка,
Раскрасавица душа,
Бѣлоснѣжная лебѣдка,
Здравствуй, матушка эпма!
Изъ-за льдистаго Урала
Какъ сюда ты невзначай,
Какъ, родная, ти попала
Въ басурманскій этотъ край?
Здѣсь ты, сирая, не дома,
Здѣсь тѣбѣ не понутру:
Нѣтъ приличнаго прієма,
И народъ не на юру.
Чѣмъ твою мы милость встрѣтимъ?
Какъ задать здѣсь пиръ горой?
Не съумѣть имъ, нѣмцамъ этимъ,
Поздороваться съ тобой!
Не напрасно дѣдовъ слово
Затвердилъ народный умъ:
«Что для русскаго здорово,
То для нѣмца карачунъ!»
Намъ не страшенъ снѣгъ суровый,
Съ свѣгомъ — батюшка-морозъ,
Нашъ природный, нашъ дешовый
Пароходъ и паровозъ.
Ты у насъ краса и слава,
Наша сила и казна,
Наша бодрая забава,
Молодецкая зима!
Скоро масляницы бойкой
Закипитъ шарокій пиръ,

198

КНЯЗЬ П. А. ВЯЗЕМСКІЙ.

И блинами и настойкой
Закутить крещёный миръ.
Въ честь тебѣ и ей Россія,
Православныхъ предковъ дочь,
Строить горы ледяння
И гулять день и ночь.
Игры, братскія попойки,
Настежь двери и сердца;
Пышутъ бѣшенья тройки,
Снѣтъ попоча у крыльца.
Вотъ взвились и полетѣли,
Что твой соколъ въ облакахъ!
Красота ямской артели
Возжить ловко сжалъ въ рукахъ.
Въ шапкѣ, въ синемъ полушубкѣ
Такъ и смотрить молодомъ,
Погоняетъ закадычныхъ
Свистомъ, ласковымъ словцомъ.
Мать дородная въ шубейкѣ
Важно въ розвальняхъ сидить,
Дочка рядомъ въ душегрѣйкѣ,
Словно маковъ цвѣтъ, горить.
Яркой нылью иней сыплеть
И одежду серебритъ,
А морозъ, лаская, щиплетъ
Нѣжный бархатецъ ланить,
И бѣлѣе и румянѣй
Дѣва блещетъ красотой,
Какъ алѣть на полянѣ
Снятъ подъ утренней зарѣй.
Мчатся вихремъ безъ помѣхи
По полямъ и по рѣкамъ,
Звонко щолкаютъ орѣхи
На веселіе зубкамъ.
Приликъ, мой однофамилецъ,
Также тутъ не позабыть;
А нашъ пѣнникъ, нашъ кормилецъ,
Сердце любо веселить.
Разгулялись городъ, сѣла,
Загуляли старъ и младѣе:
Всѣмъ зима родная гостья,
Каждый маслиницѣ радъ.
Нѣтъ конца веселымъ кликамъ,
Пѣснямъ, удали, пирамъ.
Гдѣ тутъ нѣмцамъ-горемыкамъ
Вторить намъ, богатырямъ?
Сани здѣсь — подобной дряни
Не видаль я на вѣку:
Стыдно сѣсть въ чужія сани
Коренному русаку.
Нѣтъ, красавица, не мѣсто

Здѣсь тебѣ не обиходъ:
Снѣгъ здѣсь — рыхленькое тѣсто,
Вялъ морозъ и вялъ народъ.
Чѣмъ почтуть тебя, сударку?
Развѣ кружкою пивной,
Да кошечной спгаркой,
Да кошечной колбасой?
Съ пива только кровь густѣетъ,
Умъ раскиснетъ и лицо —
То-ли дѣло, какъ прогрѣетъ
Наше рьяное винцо?
Какъ шепнѣтъ оно въ догадку
Ретивому на ушко —
Не споѣтъ, ей-ей, такъ сладко
Хотъ бы вдовушка Клико!
Выпьетъ чарку-чародѣйку
Забубѣнный нашъ землякъ:
Жизнь кошѣка! смерть-злодѣйку
Онъ считаетъ за пустякъ.
Нѣмецъ къ мудрецамъ причисленъ,
Нѣмецъ дока для всего,
Нѣмецъ такъ глубокомысленъ,
Что провалишься въ него;
Но по нашему покрою,
Если нѣмца взять въ расплохъ,
А особенно зимою —
Нѣмецъ, воля ваша, плохъ.

IV.

ИЗЪ СТИХОТВОРЕНІЯ «САМОВАРЪ».

Пріятно находить, попавшись на чужбину,
Родныхъ общавецъ знакомую картину,
Домашнюю хлѣбъ-соль, гостепріимный кровъ
И сѣнь, святую сѣнь отеческихъ боговъ;
Душѣ затёртой льдомъ въ холодномъ морѣ свѣта,
Гдѣ на родной вопросъ родного нѣтъ отвѣта,
Гдѣ жизнь обрядныхъ словъ одинъ пустой обмѣнѣ,
Гдѣ ты вездѣ чужой, у всѣхъ monsieur N. N.
У тихой пристани пріятно отогрѣться
И въ лица ближнія довѣрчиво всмотрѣться,
И въ рѣчи вслушаться, въ которыхъ что-то есть
Знакомое душѣ — и дней прошедшихъ вѣсть.

Дни странника листамъ разрозненнымъ подобны:
Ихъ разрываетъ духъ насмѣшливый и злобный;
Нѣтъ связи: съ каждымъ днѣмъ всё съязнова живи,
А жизнь и хороша преданьми любви,
Сродствомъ повѣрий, чувствъ, созвучъемъ впечат-
лѣній
И милой давностью привычныхъ отношеній.

КНЯЗЬ П. А. ВЯЗЕМСКІЙ.

199

Въ насъ умъ — космополитъ, но сердце — домосѣдъ:
Прокладывать всегда онъ любить новый слѣдъ
И радости свои всѣ въ будущемъ имѣтъ;
Но сердце старыми мечтами молодѣетъ,
Но сердце старыми привычками живѣтъ
И радостѣй въ тѣни прошедшаго цвѣтѣтъ.
О, будь благословенъ кровъ свѣтлый и пріютныі,
Подъ коимъ какъ родной былъ принять гость ми-
нутый,

Гдѣ беззаботно могъ онъ сердце развернуть
И спротство своё на время обмануть!
Гдѣ любовался онъ съ сознаньемъ и участьемъ
Семейства милаго согласіемъ и счастьемъ
И вндѣлъ, какъ цвѣтутъ въ безоблачной тиши
Младыя радости родительской души...

Но насъ ещё влечётъ какой-то силой тайной
Въ знакомый тотъ пріютъ, гдѣ съ лаской обычайной
Вокругъ стола насъ ждётъ любезная семья.
Я этотъ часъ люблю — едва ль не лучшій дня—
Часъ поэтничкій средь прозні чёрствыхъ сутокъ,
Сердечный жизни часъ, весёлый промежутокъ
Между трудомъ дневнымъ и ночи мёртвымъ сномъ.
Всѣ счоты сведены — въ придачу мы живёмъ:
Заботъ житейскихъ нѣтъ, какъ будто не бывало;
Сегодня съ плечь слегло, а завтра не настало.
Часъ дружескихъ бесѣдъ у чайнаго стола!

Хозяйкъ молодой и честь, и похвала!
По православному, не на манеръ нѣмецкій,
Не жидкій, какъ вода, или нанитокъ дѣтскій,
Но Русью вѣюшій, но сочный, но густой,
Душистый лѣется чай янтарною струёй.
Прекрасно! Но одинъ встрѣчаю недостатокъ:
Нѣтъ, быта русскаго не полонъ отпечатокъ!
Гдѣ жь самоваръ родной, семейный нашъ очагъ,
Семейный нашъ алтаръ, ковчегъ домашнихъ блатъ?
Въ нёмъ льются и кипитъ всѣхъ нашихъ дней
преданья,

Въ нёмъ русской старины живуть воспоминанья:
Онъ укѣлѣлъ одинъ въ обломкахъ прежнихъ нѣтъ —
И къ внукамъ перешолъ неугасимый дѣдъ.
Онъ русскій рококо, пестройный, неуклюжій,
Но внутренно хорошъ, хоть не краспвъ снаружи;
Онъ лучше держитъ жаръ и подъ его шумокъ
Кипитъ и разговоръ, какъ пряткій кипятокъ.
Какъ много тайныхъ главъ романовъ ежедневныхъ,
Животрепещущихъ романовъ, задушевныхъ,
Которыхъ въ книгахъ нѣтъ — какъ сладко ни пиши —
Какъ много чистыхъ сновъ дѣвической души
И нѣжныхъ ссоръ любви, и примиреній нѣжныхъ,
И тихихъ радостей, и сладостно-мятежныхъ

При пламени его украдкою закілось
И съ облакомъ паровъ незримо разнеслось.
Гдѣ только водятся домашніе пенаты,
Отъ золотыхъ палатъ и до смиренной хаты,
Гдѣ мѣдный самоваръ, наслѣдство сироты,
Вдовы послѣдній грошъ и роскошь нищеты —
Повсюду на Руси святой и православной
Семейныхъ сборовъ онъ всегда участникъ главной.
Нельзя родиться въ свѣтъ, ни въ бракъ вступить
нельзя,

Ни «здравствуй», ни «прощай» не вымолять крузья,
Чтобъ, всѣхъ житейскихъ дѣлъ копецъ или начало,
Кничуй самоваръ, домашній запѣвало,
Не подалъ голоса и не созвалъ семьи...

Поэтъ сказалъ — и стихъ его для насъ попятел:
«Отечества и дымъ намъ сладокъ и пріятенъ!»
Не самоваромъ ли — сомнѣнья въ этомъ нѣтъ —
Былъ вдохновенъ тогда великій нашъ поэтъ?
И тѣнъ Державина, здѣсь съ слѣдуя со мною,
Къ вамъ обращается съ упрекомъ и мольбою
И проситъ, въ честь ему и православью въ честь:
Конфорку бросить прочь и — самоваръ завесть.

V.

ИЗЪ СТИХОТВОРЕНІЯ «СТАНЦІЯ».

Досадно слишать: «Sta, viator!»

Иль изъяснялся простѣй:
«Извольте ждать! нѣтъ лошадей!»

Когда губернскій регионаторъ,
Почтовой станцінъ диктаторъ —
Ему типунъ бы на языкъ —
Сей рѣчью ставить васъ въ тупкѣ.
Отъ этого-то русскимъ трактомъ
Ђзда не слишкомъ веселитъ:

Какъ ёдешъ — дѣйствіе кипитъ,
Приѣдешь — стинетъ за антрактомъ.

Да и сказать — дождись пути;
Замѣтить должно мѣнъ въ прибавку,
Чтобы точнѣй въ журналъ внести

Топографическую справку:

Дороги наши — садъ для глазъ,
Деревья, съ дёрномъ валъ, капавъ;
Работы много, много славы,
Да жаль — проїзда нѣтъ подъ часъ.
Съ деревьевъ, на часахъ стоящихъ,
Проїзжимъ мало барыша:

Дорога, скажешь, хороша —
И вспомнишь стихъ: для проходящихъ!

Свободна русская йзда

200

КНЯЗЬ П. А. ВЯЗЕМСКІЙ.

Въ двухъ только случаяхъ: когда
Нашъ Макъ-Адамъ, или Макъ-Ева —
Зима свершитъ, треща отъ гнѣва,
Опустошительный вабѣгъ,
Путь окуётъ чугуномъ лѣдистымъ
И запорошить ранній снѣгъ
Слѣдны ея пескомъ пушистымъ;
Или когда поля проймётъ
Такая знойная засуха,
Что черезъ лужу можетъ въ бродъ
Пройти, глаза зажмуря, муха.
Что жѣ дѣлать, время есть всему!
Гражданству, роскоши, уму
Рукой степенной ходъ размѣренъ;
Итогъ въ усѣхахъ нашихъ вѣренъ,
Пождѣмъ — и возрастётъ итогъ.
Давно ль могуій Пётр природу,
Судьбу и смертныхъ перемогъ,
Прошолъ сквозь мракъ, сквозь огъ и воду
И слѣдомъ богатырскихъ ногъ.
Давно ли вдоль и поперѣгъ
Протоптана его Россія?
Исполнятся судьбы земныя —
И мы не будемъ безъ дорогт.

VI.

ЭПЕРНЕ.

Икалось ли тебя, Давыдовъ,
Когда шампанское я пилъ
Различныхъ вкусовъ, свойствъ и видовъ,
Различныхъ возрастовъ и силъ;

Когда въ подвалахъ у МОЭТА
Я жадно поминалъ тебя,
Любя нафѣздника-поэта,
Да и шампанское любя?

Здѣсь бѣтъ кастальскій ключъ, питая
Не баснословною струёй;
Поэзія — здѣсь вещь ручная:
Пять франковъ дай — и пей и пой!

Моэтъ — вотъ сочинитель славный!
Онъ пишетъ прямо на бѣлѣ —
И стихъ его, живой и плавный,
Ложится на душу свѣтло.

Живётъ онъ славой всенародной;
Поэтъ доступный, всѣмъ съ рукп,
Онъ переводится свободно
На всѣ живые языки.

Не даромъ онъ стяжалъ извѣстность
И въ школу всѣ къ нему спѣшать:
Его текущую словесность
Всѣ поглощаютъ на расхватъ.

Поэмъ въ стеклянномъ переплетѣ
Въ его архивахъ миллионъ.
Гомерт! хоть ты въ большомъ почетѣ —
Что твой воспѣтый Иліонъ?

Когда тревожила насъ младость
И жажда ощущеній жгла,
Его поэма, наша радость,
Настольной книгой намъ была.

Какъ много мы ночей безсонныхъ,
Забывъ всѣ тягости земли,
Ночей прозрачныхъ, благословныхъ,
Съ тобой надъ нею провели.

Прочтѣшь поэму — и, бывало,
Давай полдюжины поэмъ!
Какъ ни чптай, кажлись, всё мало —
И зачитаешься совсемъ мь.

Въ тѣхъ подземеліяхъ гуляя,
Я думой дожилъ въ старинѣ;
Гляжу: бивакомъ рать родная
Расположплась въ Эпернё.

Лихой казакъ — глазамъ и слуху —
Предсталъ мѣнъ: пѣсни и гульба!
Пьютъ эпернейскую сивуху,
Жалѣя только, что слаба.

Люблю я русскаго натуру:
Въ бою онъ левъ; пробьютъ отбой —
Весельчаку и балагуру
И врагъ всё тотъ же брать родной.

Остава боевую пику,
Казакъ здѣсь мирно пировалъ,
Но за Москву — французамъ въ пику —
Ихъ погреба онъ осушалъ.

Виномъ кипучимъ съ горъ французскихъ
Онъ поминалъ родимый Донъ
И, чтобъ не пить изъ рюмокъ узкихъ,
Пиль прямо изъ бутылокъ онъ.

Да и тебя я тутъ подмѣтилъ,
Мой бородинскій бородачъ!
Ты тутъ друзей давнишнихъ встрѣтилъ —
И поцалуй твой былъ горячъ.

Ө. Н. ГЛИНКА.

201

Дней прошлых свитки развернулись,
Всѣ поэтические сны
Въ тебѣ проснулись, встретенулись
Изъ-задушевной глубины.

Вот край, гдѣ радость лѣтъ обильно
Виноточивая лоза —
И пзъ очей твоихъ умильно
Скатилась пьяная слеза.

Ө. Н. ГЛИНКА.

Өөдоръ Николаевичъ Глинка родился въ Смоленской губерніи въ 1788 году; воспитывался въ 1-мъ кадетскомъ корпусѣ, откуда, въ 1803 году, выпущенъ прапорщикомъ въ Аппшеронскій пѣхотный полкѣ. Въ 1805 и 1806 годахъ, онъ участвовалъ въ кампаніи русской арміи противъ Наполеона въ Австрийскихъ владѣніяхъ, состоя адъюнентомъ при извѣстномъ генералѣ Милорадовичѣ, который командовалъ въ то время отдѣльной бригадой. Плодомъ этого похода были «Письма русскаго офицера о Польшѣ, Австрийскихъ владѣніяхъ и Венгрии, съ описаніемъ похода 1805 — 1806 годовъ», напечатанныя въ Москвѣ въ 1808 году отдѣльной книжкой. Книга эта заслуживаетъ полнаго вниманія уже по одному тому, что авторъ ея — девятнадцатилѣтній армейскій офицеръ. «Шесть мѣсяцевъ скитался я по свѣту», говорить онъ въ одномъ мѣстѣ своей книги, «и девятнадцати лѣтъ отъ роду имѣлъ уже много случаевъ познать свѣтъ и людей». Письма эти были неречепатаны въ полнотѣ изданіи «Писемъ русскаго офицера» (1815—1816), въ котором составли 1-й томъ. По возвращеніи арміи въ Россию, Глинка, оставивъ службу, уѣхалъ въ свою смоленскую деревню и прожилъ въ ней около шести лѣтъ, посвящая почти всё время наукамъ и литературѣ. Стихотворенія, написанные имъ въ это время, по-мѣшены больше частью въ «Русскомъ Вѣстникѣ». Въ 1810 и 1811 годахъ Глинка сдѣлалъ небольшое путешествіе по Россіи, причёмъ объ-халъ часть губерній Смоленской и Тверской, и побывалъ въ Кіевѣ. Своп наблюдения, мысли и впечатлѣнія изложилъ онъ въ послѣднемъ томъ «Писемъ русскаго офицера», изанныхъ въ 1815—1816 годахъ въ 8-ми томахъ; что же касается плаванія по Волгѣ, то эта часть путешествія описана стихами въ «Мечтаніяхъ на берегахъ Волги» (Спб. 1821). Въ 1812 году, съ приближеніемъ неприятеля къ его смоленской деревни, онъ покинулъ своё родное пепели-

щѣ и, слѣдую за арміей отъ Смоленска, дополъ,
вмѣстѣ съ нею, до Тарутина, гдѣ снова вступилъ
въ ряды русской арміи и снова былъ взятъ въ
адъютанты Милорадовичемъ, при которомъ и оста-
вался до конца кампаніи 1814 года. Письма его о
событіяхъ отечественной и заграничной войны со-
ставляютъ шесть томовъ изданія его «Писемъ рус-
скаго офицера» (томы 2-й — 7-й), вышедшаго въ
свѣтъ въ 1815 — 1816 годахъ. Впослѣдствіи, боль-
шая часть этихъ писемъ (томы 2-й — 7-й) подъ
заглавіемъ: «Письма русскаго офицера о военныхъ
происшествіяхъ 1812 года», были изданы отдѣльно,
съ переводомъ на французскій языкъ, сдѣланнымъ
братомъ автора, С. Н. Глинкою (М. 1821), а въ
1870 году перепечатаны вновь, вмѣстѣ съ 1-мъ то-
момъ, въ пяти частяхъ. Въ 1815 году Глинка былъ
переведѣнъ въ гвардію и состоялъ при начальни-
кѣ гварлейскаго штаба, генералъ-адъютантъ Си-
пятинѣ. Въ 1817 — 1819 годахъ принималъ дѣя-
тельное участие въ изданіи «Военного Журнала»,
самая программа которого была составлена имъ.
Въ 1818 году вышла въ свѣтъ его народная по-
вѣсть «Лука да Марья», имѣвшая свой кругъ
чпатателей и дожившая до второго изданія, въ
1845 году, а въ 1819 — «Зановій Богданъ Хмѣль-
ницкій, или освобождённая Малороссія» Затѣмъ,
въ томъ же году, онъ перешолъ на службу къ
санкспетербургскому генералѣ-губернатору Ми-
лорадовичу, своему прежнему начальнику — и
вскорѣ занялъ должность правителя его канцеля-
рии. При учрежденіи въ 1816 году «Вольнаго
Общества Любителей Россійской Словесности»,
Глинка былъ избранъ его вице-предсѣдателемъ, а
потомъ и предсѣдателемъ. Въ 1826 году онъ со-
бралъ свои духовныя стихотворенія, разбросанныя
по журналамъ, и издалъ ихъ особой книжкой, подъ
заглавіемъ: «Опытъ священной поэзіи». Въ 1826
году онъ былъ сославъ на жительство въ Олонец-
кую губернію, по подозрѣнію въ принадлежности
его къ Съверному Обществу; но спустя нѣкоторое
время невинность его была доказана и онъ полу-
чилъ позволеніе вернуться въ свою деревню. Здѣсь
написалъ онъ свою описательную поэму въ 4-хъ
частяхъ: «Карелія, или заключеніе Мареі юанновны
Романовой», въ которой встрѣчаются прекрасныя
описанія съверной природы. Позема была напеча-
тана въ 1830 году въ Петербургѣ. Съ этого вре-
мени альманахи и журналы (особенно «Сынъ Оте-
чества» и «Соревнователь») стали наполняться его
стихотвореніями, изъ которыхъ многія обращали
на себя общее вниманіе, благодаря глубинѣ содерж-

202

Ө. Н. ГЛИНКА.

жавія и гармоніи стиха. Начиная съ 1834 года, стихи его стали появляться въ «Вибілометкъ для Чтенія» Сенковскаго, а съ 1836 — въ «Современникъ» Пушкина и потомъ Плетнёва. Въ послѣднемъ журналѣ они появлялись изрѣдка до самого перехода журнала въ руки Панаева и Некрасова въ 1847 году. Здѣсь, между прочимъ, было помѣщено стихотвореніе «Ангелъ» (т. VII стр. 146), расхваленное Бѣлинскимъ. Въ 1837 году вышли въ Москвѣ его «Восноминанія о піитической жизни Пушкина», а въ 1839 — «Очерки Бородинскаго сраженія». Затѣмъ, въ продолженіе цѣлыхъ двадцати лѣтъ, Глинка не издавалъ ничего, ограничивая свою литературную дѣятельность помѣщеніемъ мелкихъ стихотвореній въ разныхъ московскихъ альманахахъ и очень рѣдко въ журналахъ. Съ 1859 года издательская дѣятельность Глинки возобновляется. Въ этомъ году былъ изданъ пытъ въ Петербургъ: — «Ювъ, свободное подражаніе Св. книгъ Юва», въ 1861 году въ Берлинѣ — «Тапинственная Капля», народное преданіе, въ двухъ частяхъ, вышедшая вторымъ изданіемъ въ Москвѣ въ 1871 году, а въ 1869 были напечатаны въ Москвѣ его «Духовныя стихотворенія».

Өёдоръ Николаевичъ былъ женатъ на Авдотѣ Павловнѣ, урожденной Голенищевой-Кутузовой, пріобрѣвшей извѣстность переводами многихъ стихотвореній Шиллера, въ томъ числѣ «Пѣсни о колоколѣ» и скончавшейся нѣсколько лѣтъ тому назадъ. Въ настоящее время Өёдоръ Николаевичу 90 лѣтъ, по онъ ещё продолжаетъ свои литературныя занятія.

I.

ИСКАНІЕ БОГА.

Я видѣлъ: смерклись небеса;
Земля дала глухіе стоны;
Возсталъ духъ бурь, сломилъ препоны,
Стопой, какъ жатву, смялъ лѣса,
И — горы съ мѣстъ, и горъ обломки
Онъ, мощный, въ дебряхъ разместалъ.
Возвалъ я Бога гласомъ громкимъ —
Но Бога въ буряхъ не видалъ!

Я видѣлъ: ровныя поля
То гнулись въ долы, то хомились,
И волновалася земля,
И камни градомъ съ горъ катились,
И грозно небеса дымились...
И, трепетный, звалъ Бога я —

Но въ бурныхъ мятежахъ земныхъ
Не зрѣлъ слѣдовъ Его святыхъ!
Свидѣтель новыхъ я чудесъ:
Отъ молній рѣдѣтъ сводъ небесъ,
И пышутъ огненные токи,
И на лицѣ полей широкихъ
Всё стало пыломъ, всё огнёмъ —
Но Бога я не видѣлъ въ нёмъ!

И въ слѣдъ за бурей — типшина;
Душа предчувствіемъ пона;
Какъ молодой зари мерцанье,
Въ дыму серебряномъ горитъ
Святое алое сіянье.
На тайный зовъ душа летятъ
И дышетъ жизнью неземною...
Всё стало сладкой тишиною,
И я вдали, какъ въ дивномъ снѣ,
Услышалъ Бога — въ тишинѣ!

II.

АНГЕЛЪ.

Судъ мірамъ уготовляется,
Ходить Богъ по небесамъ;
Здѣздъ громада разступается
На просторъ Его вѣсамъ.

И, послышавъ Бога, дальнія
Тучи ангеловъ взвились;
Протѣснясь въ врата кристальные,
Хоры съ пѣнемъ понеслись.

И мой ангелъ охранительный,
Ужъ терявшій на землѣ
Блескъ небесный, блескъ плѣнительный,
Распустилъ свои крылѣ.

У судьбы земной подъ молотомъ,
Въ сторонѣ страстей и бурь,
Яркихъ крыль потухло золото,
Полнила въ нихъ лазурь.

Но какъ всё перемѣнилося!
Онъ на Бога посмотрѣлъ —
И лицо его свѣтилося,
И хитонъ его свѣтлѣлѣ.

Ахъ! когда жъ жильцамъ-юдольникамъ
Возвратить полётъ и намъ,
И дадутъ земнымъ невольникамъ
Вольный доступъ къ небесамъ?

Ө. Н. ГЛИНКА.

203

Ш.

ПЕРЕЛЕТНАЯ ПТИЧКА.

Скрывалось за горы
Роскошное солнце
И долгий день лѣтній
Угаснулъ — и вечер
Насталъ съ тишиною;
И въ воздухѣ душно.
Зарница играла
По нивамъ волнистымъ
И сизая туча
Вдали загоралась;
Далекое эхо
Въ горахъ рокотало.
Я въ рощѣ тѣнистой
Дышалъ ароматомъ
Цвѣтущаго луга.
Вдругъ пичка слетѣла —
Не знаю откуда —
И, зыблась на вѣткѣ,
Запѣла уныло,
Уныло и сладко.
Я весь сталъ вниманье
И весь упоенье:
Душа разкрывалась
Отъ пѣсни унылой;
Душа восхищалась
Унылою пѣсью.
И отзывъ далекій
Друзей отлученныхъ,
И память о прошломъ,
О дняхъ невозвратныхъ
Бывалаго счастья,
И стоны разлуки,
И шопотъ предчувствій,
Грядущаго тайны —
Всѣ, всѣ выражала
Волшебная пѣсня
Чудесной пѣвцы.
Мнѣ видѣлось: мѣсяцъ
Стоялъ недвижимо
И звѣзды, внимая,
Горѣли яснѣе,
И грохотъ нагорный
Затихъ — и въ забвеньи
Сидѣлъ я до утра,
Мечтая о небѣ.
Пѣвица всё пѣла,
Но, вмѣстѣ съ росою,
Подъемлись всё выше,

Какъ искра угасла,
Гбѣ лучахъ утонула.
Откуда ты, пичка,
Небесная радость?
Гдѣ край тной далёкій,
Въ которомъ ты, прелесте,
Гостишь неотлѣтно?
И странникъ печальный
Въ сёмъ мірѣ мятежномъ,
По сердцу мнѣ чуждомъ,
Услышу ль опять я
Въ безмолвіи ночи,
Залётная гостья,
Твой голосъ чудесный?
Иль разъ только въ жизни
Онъ смертному слышенъ?

IV.

ЯВЛЕНІЕ НЕВЪДОМАГО.

И было — то было въ Виеварѣ —
Креститель подъ нальной стоялъ,
А жолтый потокъ юрдана
Кипѣлъ, и шумѣлъ, и сіялъ.

Собралося много народу:
И отрокъ, и старецъ сѣдой
Стремились, изъ жажды спасенья,
Живой окатиться водой.

Изъ дальнейхъ пустынь на верблюдѣ,
Изъ ближнихъ на статномъ конѣ —
И рабъ, и свободные люди
Спѣшили къ юрданской волнѣ.

Радушно снимая одежды,
Всякъ сердце хотѣлъ обнажать;
А голосъ пустынъ — пустыннымъ
Душамъ возвѣщалъ благодать.

Какъ многое тутъ пробудилось!
Всѣ тайны раскрылись сердецъ:
То мытаръ блѣднѣлѣ и молился,
То въ латахъ смирялся боецъ.

И слёзы текли по ланитамъ,
И вздохи кипѣли въ устахъ;
И всё торопились омыться
Въ купѣльныхъ юрданскихъ волнахъ.

Но вдругъ вдохновенный Креститель
Воскликнулъ во ушію всѣхъ:

204

Ө. Н. ГЛИНКА.

«Глядите! се Агнецъ есть Божій
Отъ міра взимающій грѣхъ!»

И взоры всѣхъ ищутъ кого-то,
Какъ-будто видѣнія сновъ;
Глядятъ, вопрошаютъ съ заботой:
«Гдѣ жь дивный взиматель грѣховъ?»

И путникъ вдали показался
Величественъ, тихъ, сановитъ;
П шолъ онъ, какъ Божія дума,
Высокою тайной покрытъ.

Такъ ходятъ алмазныя звѣзды
По синимъ своимъ высотамъ,
Сіяньемъ земнымъ облвая,
Не данствуя ихъ суетамъ.

И вспыхнули разныя чувства
На лицахъ людей п въ очахъ:
То вѣра боролась съ невѣрьемъ,
То съ сладкой надеждою страшъ.

Пытливость лукаво глядѣла
И кротость смиренно ждала:
Чтō скажетъ невѣдомый путникъ,
Какія проявить дѣла?

Отъ путника ж вѣяло жизнью,
Зане — онъ п жизнь и любовь;
П будетъ такъ вѣять, доколѣ
Погаснетъ лампада вѣковъ.

V.

ТРОЙКА.

Вотъ мчится тройка удалая
Вдоль по дорогѣ столбовой
И колокольчикъ, даръ Валдая,
Гудитъ уныло подъ другой.

Ямщикъ лихой — онъ всталъ съ полючи,
Ему взгрустнулося въ тиши —
И онъ запѣлъ про ясны очи,
Про очи дѣвницы-дущи:

«Ахъ, очи, очи голубыя,
Вы сокрушили молодца!
Зачѣмъ, о люди, люди элые,
Вы ихъ разрознили сердца?

«Теперь я бѣдный сиротина!...»
И вдругъ ямщикъ — по всѣмъ по трёмъ:
И тройкой тѣшился дѣтина
И заливался соловьёмъ.

IV.

ИЗЪ ПОЭМЫ «КАРЕЛІЯ».

Пуста въ Карелѣ сторона,
Безмолвны сѣвера поляны:
Въ тиши ночной, какъ великаны,
Возставъ озёръ свонхъ со дна,
Въ высіи рисуются обломки —
Чуть уцѣлѣвшіе потомки
Былыхъ, первоначальныхъ горъ.
Но рѣдко человѣка взоръ
Скользитъ, заходитъ въ ихъ изгнѣбы;
Однѣ, встревожась, плещутъ рыбы,
Иль крики чаекъ на водахъ
Пустынный отзывъ оживляютъ.
Порою, на пустыхъ брегахъ,
Сквозь млечновидные туманы,
Мелькаетъ тѣнь передъ огнёмъ,
Иль въ челнокѣ златымъ столпомъ
Огонь. И въ сумеркахъ, румяный,
Онъ стелетъ ленты подъ водой:
То сынъ Карелы молчалывый,
Безпечныхъ лоховъ станъ сонливый
Тревожить мѣткой острогой.

Ночное небо — тутъ бываетъ —
Вдругъ разгорится, всё въ лучахъ —
Зажжются сѣверъ и пылаетъ.
Огни то въ пламенныхъ столпахъ,
То колосистыми снопами,
Или кудрявыми дугами,
Яснѣе въ хладной высотѣ,
Выходятъ, строятся рядами,
Какъ ратп въ грозной красотѣ.

Здѣсь поздно настаётъ веспа;
Глубокихъ дoltовъ, межъ горами,
Карела дикая полна:
Тамъ долго снѣгъ лежитъ буграми
И долго лёдъ надъ озерами
Упрямо жмётся къ берегамъ.
Ужь часто видятъ: по лугамъ
Цвѣтокъ синьется подснѣжный,
И мохъ цвѣтистый оживётъ
Надъ трещиной скалы прибрежной;

С. Е. РАИЧЬ.

205

А сѣрый безобразный лѣдъ —
Когда глядимъ на даль съ высотъ —
Большими пятнами темнѣеть
И отъ озёръ студеныхъ вѣть;
И жизнь молчитъ, и по горамъ
Бѣдна карельская берёза;
Н въ самомъ маѣ, по утрамъ,
Блистаетъ серебро мороза.
Мертвѣеть долго всё. Но вдругъ
Проснулось здѣсь и тамъ движенье;
Дохнулъ какой-то тѣлый духъ
И вмигъ свершлось возрожденье:
Помчались лебедей полки,
Къ прютамъ вѣдомымъ влекомыхъ;
Снуютъ по соснамъ пуки
И тучи, тучи насѣкомыхъ
Въ весѣломъ воздухѣ жужжать.
Взлетаетъ жавронокъ высоко
И отъ черемухъ ароматъ
Ліется долго и далёко.
И въ тайнѣ дихихъ сихъ лѣсовъ
Живутъ малиновки семьями;
Въ тиши безтѣнныхъ вечеровъ,
Луга, и боръ, и дичь бугровъ
Полны кругомъ пхъ голосами;
Поютъ — поютъ — поютъ онъ
И только съ утромъ замолкаютъ:
Знать, въ пѣсни высказать. желаютъ,
Чтобъ въ тёплой вдѣлн странѣ,
Гдѣ часто провождали зны;
Или предчувствіемъ томны,
Что скоро изъ лѣсовъ густыхъ
Дохнѣтъ, какъ смерть, неотваримый
Отъ Бѣломорскихъ странъ пустыхъ
Губитель роскоши и цвѣта:
Онъ вмигъ, какъ недугъ, всё сожмётъ
И часто въ самой нѣкѣ лѣта
Природа смолкнетъ и замрётъ.

С. Е. РАИЧЧ.

Семёнъ Егоровичъ Раичъ, сынъ священника села Высокого, Кромского уѣзда, Орловской губернии, Егора Амфитеатрова, и родной братъ попойного митрополита московскаго, Филарета, родился въ 1792 году въ селѣ Высокомъ. Воспитаніе получилъ онъ въ мѣстной семинарии, по окончаніи полнаго курса въ которой поселился въ Москвѣ и сдѣлался преподавателемъ русской славесности въ университетскомъ пансионѣ, а за-

тѣмъ и въ другихъ казѣенныхъ учебныхъ заведенияхъ. Фамилію Раичъ принялъ онъ въ семинарии, по обыкновенію, существовавшему въ то время между семинаристами. Такъ, занималась преподаваліемъ словесности и переводами съ иностранныхъ языковъ, Раичъ прожилъ безвыѣздно въ Москвѣ до самой смерти.

Первымъ литературнымъ опытомъ Раича были — «Виргиліевы Георгинки», переведённыя и изданныя имъ въ 1821 году въ Москвѣ. Затѣмъ, въ 1823 году, онъ издалъ альманахъ «Новыя Аониды», въ которомъ помѣстилъ нѣсколько собственныхъ стихотвореній, какъ оригинальныхъ, такъ и переведенныхъ съ иностранныхъ языковъ, а въ 1827 году, вмѣстъ съ Д. П. Ознобишинымъ, выпустилъ въ свѣтъ новый альманахъ: «Сѣвернал Лира», замѣчательный тѣмъ, что въ нёмъ было поимѣщено первое поэтическое прописеніе Θ. И. Тютчева: «Пѣснь радости», переводъ изъ Шиллерда, и въ которомъ Раичъ помѣстилъ слѣдующія семь свопхъ стихотвореній: «Соловью», «Амела», «Смерть Свенона, датскаго царевича» (изъ «Освобождённаго Иерусалима»), «Петроний — друзьямъ», «Вечеръ въ Одессѣ» и «Весна». Въ 1826 году въ альманахъ «Уранія» было помѣщено шесть стихотвореній Райча, изъ которыхъ одно, «Друзьямъ», облетѣло всю Россию, и ещё до-сихъ-поръ поется пинными, подъ аккомпаниментъ гитары. Въ 1828 году, въ Москвѣ же, вышелъ въ свѣтъ его капитальный трудъ: «Освобожденный Иерусалимъ» Торквата Тасса, въ четырѣхъ частяхъ, переведенный четырѣхъ и трѣхъ-стопнымъ ямбомъ — трудъ огромный! Чтобы дать понятіе о звучности и гладкости стиха перевода, выписываемъ его начало:

Священнымъ бранямъ пѣсни гласъ
И подвигамъ героя,
Который Гробъ Господень спасъ;
Мужъ разума и боя —
Онъ много одолѣлъ преградъ
На поприщѣ далёкомъ —
И тщетно ополчался адъ
И Ливія съ Востокомъ.
Самъ Богъ герою сноборалъ
И, свыше вдохновенный,
Блуждавшихъ спутивковъ собралъ
Подъ знамена священны.

За переводомъ «Освобождённаго Иерусалима», въ началѣ 1832 года, посіѣдовалъ другой переводъ, такой же знаменитой итальянской поэмы,

206

С. Е РАИЧЬ.

какъ и первая. Это была первая часть «Ненстоваго Орланда», поэма Арюста. Вторая часть этого перевода вышла въ 1835, а третья — въ 1837 годах. Переводъ былъ признанъ критикою весьма хорошимъ, а нѣкоторыми — даже лучшимъ, нежели «Освобождённый Іерусалимъ».

Начальная съ 1829 года, Ранчъ сталъ издавать журналъ «Галлатае», прекратившійся въ концѣ 1830 года и возобновившійся въ 1839 и снова прекратившійся съ окончаніемъ 1840 года. Въ своёъ журналѣ, почтённомъ сотрудничествомъ Пушкина, Ранчъ помѣстилъ нѣсколько мелкихъ стихотвореній, какъ оригинальныхъ, такъ и перечваненныхъ съ иностранныхъ языковъ и цѣлый рядъ мелкихъ прозанческихъ статей, не представляющихъ ничего замѣчательнаго и даже не подписаныхъ. Въ то же время стихотворенія его появились и въ нѣкоторыхъ альманахахъ и сборникахъ. Въ послѣдніе годы своей жизни Ранчъ помѣщалъ свои поэтническія произведения въ «Москвятинпѣ»; такъ, напримѣръ, въ 1844 году, въ 11-ой книжкѣ, былъ напечатанъ «Отрывокъ изъ сказанія **», въ 6-й 1846-го — «Добровольный изгнанникъ», отрывокъ изъ поэмы, и въ 8-й книжкѣ за 1848 годъ — стихотвореніе «Благотворительность».

Ранчъ скончался 23-го октября 1855 года, па 64-мъ году отъ рождения, въ Москвѣ, гдѣ и погребенъ. Онъ горячо любилъ литературу, обожалъ поэзию, какъ нѣчто священное, и былъ не только поэтомъ-стихотворцемъ, но и поэтомъ въ душѣ, въ высшемъ значеніи этого слова. Когда Сепковскій и Смирдинъ задумали издавать «Выблютеку для Чтенія» и вербовали сотрудниковъ повсюду, кто-то, по ихъ порученію, явился къ Ранчу на квартиру и предложилъ ему сотрудничество въ журналѣ, намекнувъ при этомъ, что всё пмъ помѣщённое въ журналѣ будетъ оплочено по столько-то съ листа. Въ отвѣтъ на это предложеніе Ранчъ году поднялъ голову и отвѣчалъ смущенному посланцу: «Я не торгашъ — и не продаю своихъ вдохновеній. Ищите въ другомъ мѣстѣ поэтовъ, которые согласятся писать для васъ за деньги: я не припадлежу къ ихъ числу.» Свидѣтельемъ этого разговора былъ покойный Толбинъ, бывший въ то время студентомъ Московскаго университета и квартировавшій у Рапча. Разсказъ объ этомъ сохранился въ одномъ изъ его фельетоновъ. Ранчъ, какъ переводчикъ «Освобождённаго Іерусалима» и «Ненстоваго Орланда», не достаточно оцѣнѣтъ. Какъ о нёмъ, такъ и о его переводахъ, вообще

очень мало знаютъ въ публикѣ; а если никогда и всноминаютъ о покойномъ поэтѣ, то развѣ только для того, чтобы посмѣяться надъ извѣстнымъ стихомъ изъ его «Освобождённаго Іерусалима», дѣйствительно не совсемъ удачнымъ:

Вескипѣлъ Бульонъ, течѣть во храмъ!

То-есть: Годфридъ Бульонскій воспиламенется и видётъ въ храмъ.

### I.

#### ОТЪ ПЕРЕВОДЧИКА
«ОСВОБОЖДЕННАГО ІЕРУСАЛИМА».

Пересадивши въ край родной
Съ Феррарскаго Парнаса
Цвѣтокъ Италіи златой,
Цвѣтокъ пределстный Тасса,
Лелѣялъ я какъ могъ, какъ зналъ,
Рукою не наёмной
И ни награды, ни похвалъ
Не ждалъ за трудъ мой скромный;
А выжду, можетъ-быть — упрѣкъ
Отъ недруга и друга:
«Въ холодномъ Сѣверѣ поблѣкъ
Цвѣтокъ прелестный Юга!»

### II.

#### ДРУЗЬЯМЪ.

Не дивитесь, друзья,
Что не разъ
Между васъ
На пиру весёломъ я
Призадумывался.

Вы во всей ещё веснѣ;
Я почти
На пути
Къ тёмной Орковой странѣ
Съ heros старческою.

Вамъ чрезъ горы, черезъ лѣсъ
И пышнѣй,
И милѣй
Свѣтить солньшко съ небесъ
Въ утро радостное.

М. А. ДМИТРІЕВЪ.

207

Вамъ у жизни нировать;
Для меня
Свѣту дня
Скоро вовсе не сіять
Жизнью сладостною.

Не дивитесь же, друзья,
Что не разъ
Между васъ

Я чрезъ жизненну волну
Въ челнокъ
На-легкъ
Одивокъ плыву въ страну
Неразгаданную.

Я къ брегамъ бросаю взоръ —
Чтò мнъ въ пихъ,
Каждый мигъ

Отъ меня, какъ на позоръ,
Въ мглѣ скрывающхся?

Чтò мнъ въ нивъ? Я молодъ быль
Но цвѣтовъ
Съ тѣхъ бреговъ

Не срывалъ, вѣнковъ не вилъ
Въ скучной молодости.

Я плыву и наплыву
Черезъ мглу
На скалу

И сложу мою главу
Неоплаканную.

И кому надъ сиротой
Слѣзы лить
И грустить?

Кто на прахъ холодный мой
Взглянетъ жалостливо?

На пиру весёломъ я
Призадумывался!

## М. А. ДМИТРІЕВЪ.

Михалл Александровичъ Дмитриевъ, родной иле-
манникъ извѣстнаго поэта, Ивана Ивановича Дмит-
тріёва, родился въ Москвѣ 23-го мая 1796 года.

Родъ Дмитриевыхъ ведётъ своё пропсхождение отъ
князей Смоленскихъ, чрезъ Ростислава, внука Влад-
диміра Мономаха. Послѣдній изъ князей Смолен-
скихъ, Александръ, прозванный Нѣтшего, послѣд-
ствіе притѣсненій Литы, принуждёнъ былъ удалить-
ся въ нѣмецкую землю, гдѣ пробылъ долгое время
и только при Иванѣ Даниловичѣ Калитѣ возвра-
тился во вновь устроенную Москву, послѣ чего уже
не имеловался болѣе вплезмъ Смолепскимъ. Что же
касается потомковъ его, то они сдѣлались родона-
чальниками вѣсколькихъ новыхъ родовъ, въ томъ
числѣ и рода Дмитриевыхъ. Одинъ изъ Дмитрие-
выхъ, прапрадѣдѣ Миханла Александровича, слу-
жилъ стольникомъ при царяхъ Иоаннѣ и Петрѣ и,
какъ значится въ жалованной граматѣ, первый при-
вёлъ къ Тропцкой лаврѣ свой полкъ на защиту
юныхъ царей. Достигнувъ глубокой старости, онъ
построилъ Богоявленскій монастирь на Волгѣ, гдѣ
былъ вскорѣ постриженъ, скончался и погребёнъ.

Первоначальное воспитанье молодой Дмитриевъ
получилъ дома, а затѣмъ былъ опредѣлёнъ въ бла-
родчый пансіонъ при Московскомъ университете,
воспитавшій едва ли не половину извѣстнѣшихъ
вашихъ писателей начала нынѣшняго столѣтія.
Окончивъ курсъ въ 1813 году, Дмитриевъ опредѣ-
лился на службу въ Москвѣ, гдѣ и послужилъ до
самой отставки, послѣдовавшей въ 1846 году, прой-
дя всѣ стенени служебной іерархіи, до чина дѣй-
ствительнаго статскаго совѣтника и званія камер-
тера, причёмъ послѣдніе десять лѣтъ службы про-
былъ оберъ-прокуроромъ одного изъ московскихъ
департаментовъ правительствующаго Сената.

На литературное поприще Дмитриевъ выступилъ
очень рано. Стихотворенія его стали появляться
въ современныхъ журналахъ тотчасъ по выходѣ его
изъ университетскаго пансіона. Впрочемъ, всё пи-
санное имъ въ первое время его литературной дѣ-
ятельности было довольно слабо — и потому не
заслуживаетъ даже поименованія. Только начался
со второй половины двадцатыхъ годовъ, стихотво-
реніи Дмитриева стали обращать на себя вниманіе
любителей поэзіи, такъ-какъ стихъ у него значи-
тельно выработался и сдѣлался весьма звучнымъ,
чтò въ то время встрѣчалось далеко не у всѣхъ,
писавшихъ стихи. Большая часть стихотвореній это-
го временны была помѣщена Дмитриевымъ въ жур-
налахъ «Атеней» и «Галатея» и альманахъ «Ура-
нія», «Памятникъ Отечественныхъ Музъ» и дру-
гихъ. Особенно стали обращать на себя вниманіе
его сатирическія, непечатныя стихотворенія п па-
родіи на извѣстныя пронзведенія извѣстнѣшихъ

М. А. ДМИТРИЕВЪ.

209

Чай жъя много на часахъ?
Время безъ движения —
И свершаются въ очахъ
Странныя явления:
То изъ тымы глубокой вмигъ
Колокольня встанетъ,
Сверху окнами на нихъ
Точно-будто взглянетъ;
То изъ нижняго жиля,
Въ захолустьи, безъ плетня,
Двѣ свѣчи, какъ очи,
Замелькаютъ имъ во слѣдѣ;
То берёза, какъ скелетъ,
Машетъ въ мракѣ ночи.

Вотъ пріютецъ въ сторонѣ.
Чья же то обитель?
Диѣмъ молчить — въ полной мглѣ
Водъ безмолвный житель.
Всѣхъ къ сознанью онъ зовѣть:
Нѣтъ другихъ вопросовъ.
ѣдутъ нимо. — «Кто идѣтъ?»
Заревѣлъ филосовъ,
— «Что горланшь? видишь — я!
Не узналъ со сна меня,
Хамово отродѣ?»
Стражъ, хрина, пробормоталъ:
«Вновать! не распозналъ
Ваше благородье!»

Но вотъ выбрались они —
Мѣсто пожилѣе:
Свѣтятъ изрѣдка огни,
Призраки живѣе.
Видятъ — лѣзетъ на фонарь
Изъ депа служитель,
Бывшій хвабрый воинъ встарь
Нынѣ — просвѣтитель.
На бульварѣ межь кустовъ
Слишенъ лѣгкій шумъ шаговъ,
Слишенъ хотохъ, рѣчи,
Что-то бѣлое скользить —
И князь Шаликовъ *) спѣшнѣ
Къ сладострастной встрѣтѣ...
Вотъ отъ Иверскихъ воротъ,
Гдѣ толна народа,

*) Князь П. И. Шаликовъ — сентиментальный пѣвецъ любви и издатель «Дамскаго Журнала», посвящёнаго исключительно прославленію прекраснаго пола.

Взявъ на право поворотъ,
Прибавляетъ хода.
Небо цвѣта грипусье;
Сумраченъ Кремль царскій;
Изъ толны глядитъ мусье,
Страшенъ, какъ сирѣ-Барскій. **)
Блѣденъ онъ, какъ смерть, стоитъ.
Мимо что-то вдругъ бѣжить
Съ визомъ, въ родѣ стона;
Чьи-то молвили уста:
«Это — что-то безъ хвоста:
«Видно, Абадона!»

Въ двадцатыхъ годахъ Дмитриевъ принимать также самое дѣятельное участіе въ литературной полемикѣ того времени, возникшей по поводу появленія въ сиѣтъ первыхъ поэмъ Пушкина, причёмъ Дмитриевъ сталъ на сторону его противниковъ, ратуя противъ романтизма. Полемику свою Дмитриевъ началъ съ того, что помѣстилъ въ нята-томъ нумерѣ «Вѣстника Европы» на 1824 годъ статью: «Второй разговоръ между классикомъ пізнателемъ «Бахчисарайскаго Фонтана», направленную противъ статьи князя Вяземскаго, помѣщённой пмъ вмѣсто предисловія къ «Бахчисарайскому Фонтану» Пушкина и озаглавленной такъ: «Разговоръ между издателемъ и классикомъ съ Выборской Стороны или Васильевскаго Острова». Вяземскій утверждалъ, что появленіе романтизма въ нашей литературѣ связано съ именемъ Ломосова, который бралъ свои образцы у нѣмцевъ — п нотому поэзія романтическая намъ сродна. Дмитриевъ же, въ своей статьѣ, напечатанной въ «Вѣстникѣ Европы», старался опровергнуть это положеніе. Князь Вяземскій отвѣчалъ въ «Дамскомъ Журналѣ»; его отвѣтъ вызвалъ новое возраженіе со стороны Дмитриева, озаглавленное: «Отвѣтъ на статью о литературныхъ мистификаціяхъ», помѣщённое въ томъ же «Вѣстникѣ Европы» (№ 7). На эту статью князь Вяземскій отвѣчалъ снова въ «Дамскомъ Журналѣ», а на его отвѣтъ Дмитриевъ помѣстилъ въ «Вѣстникѣ» же (№ 8) новое возраженіе. Вирочемъ, споръ не ограничился и этими послѣдними статьями: князь Вяземскій ещё долго продолжалъ помѣщать въ «Дамскомъ Журналѣ» князя Шаликова статьи противъ Дмитриева, а по-

**) Самекъ на промахъ Полевого, переведшаго когда-то словомъ грипусье французское выражение: gris poussière (сѣро-пыльный) и слѣдавшаго изъ владѣителя Бара (Sir de Bar) — сира-Барскаго.

14

210

М. А. ДМИТРИЕВЪ.

слѣдній не нереставалъ ему возражать на каждую изъ нихъ въ «Вѣстникѣ». Споръ этотъ долго за- пинмалъ внинманіе читателей обѣхъ журналовъ и кончился тѣмъ, что вовлѣкъ въ полемику самого Пушкина. Изъ полемическихъ пропведеній Дмит- ріева можно ещё указать на статью, помѣщеннную въ 1-й части «Атенея» на 1829 годъ, подъ слѣ- дующимъ заглавіемъ: «О противникахъ и зашп- никахъ исторіи Карамзнна».

Лучшимъ временемъ поэтической дѣятельности Дмитриева было время издаванія «Москвытлянна» (1841—1856), рѣдкая книжка которого обходилась безъ стихотвореній Дмитриева, изъ которыхъ мно- гія обращали на себя общееļыванніе, благодаря всегда оригинальной мысли и хорошему стиху. Къ сожалѣнію, въ основѣ большинства его стихотво- реній лежитъ какое-то недовольство настоящимъ и боознь за будущее, что производить тяжелое впе- чатлѣніе на читателя. Въ томъ же «Москвытлянна» были помѣщены слѣдующія прозапческія статьи Дмитриева: «О натуральной школѣ» (1848), «О вве- деніи тонческаго стопослѣженія и началъ нашего стихотворства» и отрывки изъ «Мелочей изъ за- наса моей памяти» (1853, № 1, 3 и 4). Годъ спустя, отрывки эти были собраны авторомъ въ одну книгу и изданы имъ въ 1854 году, подъ тѣмъ же заглавіемъ. Второе же изданіе «Мелочей» сдѣлано въ 1869 году редакціей «Русскаго Архива», уже по смерти автора. Репензентъ «Современника» (1855, № 1, отд. IV, стр. 11), отдавая должную справедливость занимательности и жвости запп- сокъ Дмитриева, упрекнулъ ихъ въ неприязренномъ расположеніи къ современной литературѣ. Это за- мѣчаніе вызвало со стороны Дмитриева слѣдующій отвѣтъ, помѣщенный во второмъ издаваніп Мело- чей» (стр. 188): «Налрасно «Современникъ», жур- наль прекрасный по составу своему и достойный уваженія, упрекаетъ мепя въ томъ, что будто я обнаруживаю нелюбовь мою къ новой нашей ли- тературѣ. Нѣть! вслѣй просвѣщенный человѣкъ знаетъ, что янтература измѣвается вмѣстѣ съ хо- домъ времени; что она не только не можетъ стоять на одномъ мѣстѣ, но и не должна. Я, съ своей стороны, не только припнаю въ нынѣшней лите- ратурѣ всё, что встрѣчаю хорошаго; но, можетъ- быть, никто, моихъ лѣтъ, не восхищается съ та- кимъ жаромъ всѣмъ хорошимъ. Не многіе, можетъ- быть, читали съ такимъ увлечениемъ и радовалісь такъ, какъ я, читая «Записки Охотника» и романы «Обыкновенная исторія» и «Львы въ провинціи». Знаю, что ни въ карамзинское время, ни въ пер-

выя десятилѣтія нынѣшняго столѣтія не было и не могло быть такихъ произведений; но знаю и тѣ, что въ то время не было тѣхъ уклоненій отъ изящ- наго вкуса и отъ истины сужденій, какія встрѣ- таются нынѣ.»

Кромѣ исчисленныхъ нами произведенийѣ Дмит- ріева, онъ издалъ ещё слѣдующія сочиненія п переводы: 1) Князь Иванъ Михайловичъ Долгору- кій. Сочиненіе М. Дмитриева. М. 1851. Тоже, из- даніе второе, обработанное вновь, исправленное и значительно дополненное. М. 1863. 2) Наука поэзіи или пославіе къ пизонамъ Квинта Горація Флакка. Перевѣлъ въ стихахъ М. Дмитриевъ. М. 1853. 3) Сатиры Квинта Горація Флакка. Съ латинскаго перевѣрѣ въ стихахъ М. Дмитриевъ. М. 1858. 4) Московскія элегіи. М. А. Дмитриева, М. 1858. М. А. Дмитриевъ былъ женатъ на дѣвѣрѣ Велья- минновой-Зерновой. Скончался 5-го сентября 1866 года, на 71-мъ году.

«Стихотворенія М. А. Дмитриева» были изданы авторомъ два раза: въ первый разъ — въ 1831, а во второй — въ 1865 году, оба въ Москвѣ.

I.

ПОДВОДНЫЙ ГОРОДЪ.

Море ропцетъ, море стонетъ;
Чуть поднимется волна,
Чуть пологій берегъ тронетъ,
Съ стономъ прочь бѣжить она.

Море плачетъ; берегъ песчаный
Одинокъ, печаленъ, дикъ;
Небо туско; сквозь туманы
Всходить блѣдень солнца ликъ.

Молча на воду спускаетъ
Лодку ветхую рыбакъ;
Мальчикъ сѣти разстилаетъ,
Глядя молча въ дальній мракъ.

И задумался онъ, глядя,
И взяла его тоска.

— «Чтобъ такъ море стонетъ, дидя?»
Онъ спросилъ у рыбака.

— «Видишь шниль? какъ насъ въ погодку
Закачало, съ годъ тому —
Помнишь ты, какъ нашу лодку
Привязали мы къ нему?»

«Тутъ былъ городъ всѣмъ привольный
И падъ всѣми господинъ:

М. А. ДМИТРИЕВЪ.

211

Ныньче шпиль отъ колокольни
Видѣнъ йзъ моря одинъ.

«Городъ, слышно, былъ богатый
И нарядный, какъ женихъ;
Для себя копилъ онъ злато,
А съ сумой пускалъ другихъ.

«Богатырь его постройлъ —
Топь костьми онъ забутлъ:
Только съ Богомъ какъ ни спорилъ,
Богъ его перемудрилъ.

«Въ наше море въ стары годы,
Говорятъ, тека рѣка —
И сперла гранитомъ воды
Богатырская рука.

«Но подула буря съ моря —
И назадъ попла пхъ рать,
Волнъ морскихъ не переслоря,
Человѣку вымещать.

«Всё за-то, что прочихъ братій
Братъ богатый позабылъ:
Ни молитвъ пхъ, ни проклятий
Онъ не слушалъ—ѣлъ и пилъ.

«Отъ того порою стонетъ
Моря тёмнага волна;
Чуть психологіи берегъ тронетъ,
Съ стономъ прочь бѣжитъ она».

Мальчикъ слушалъ робко глядя:
Страшно дѣвалось ему.
— «А какое жь имя, дядя,
Было городу тому?»

— «Имя было — да чужое,
Позабытое давно.
Оттого что не родное —
И не памятно оно.»

## II.

### ДУМА.

Невѣрно ничто подъ луною!
Сегодня веселія часъ,
А завтра лежимъ подъ землёю —
И завтра не всномянять объ насъ.

Бывали весёлые люди
И прежде; но гдѣ же они?

А вѣчная память имъ буди:
Жилося въ тѣ старые дни!

И вдоволь они пировали,
И поздно отправились спать.
Какъ прадѣды наши гуляли —
Друзья, ужъ намъ такъ не гулять!

Безъ думъ поколѣнье ихъ жило,
И всякій былъ жизнію сытъ,
И вѣрили: будетъ, что было!
И внѣчатъ устройли бытъ.

Улёгся ихъ прахъ подъ травою:
Такъ выпьемъ же въ честь старикамъ!
Какъ будемъ лежать подъ землёю,
Не выпьютъ ли въ память и намъ.

Но чтобъ же мы въ память оставимъ,
Чтобъ было насъ чѣмъ помянуть?
И землю, и воду мы давимъ,
Желѣзный открыли мы путь:

А знаемъ, что завтра не наше,
Что наше — не нашихъ дѣтей.
Съ оглядкой подходимъ мы къ чашѣ:
Раздумье на днѣ и у ней.

Безъ удали наши веселья,
Заботы въ разладѣ съ судьбой,
И въ часъ беззаботный похмѣлья
Всё дума стоитъ за спиной.

За днями дни йдутъ на смѣну;
Ни часъ намъ не вѣренъ, ни мигъ;
И каждый ведётъ церемѣну
И рушитъ, чтобъ прежній воздвигъ.

Ужель мы оставимъ обломки?
Ужели начатки одни?
И если насъ вспомянуть потомки,
Добромъ ли насъ вспомянуть они?

Невѣрно ни что подъ лунокъ!
Не вѣренъ веселія часъ!
Но сила надъ нашей душою —
О радость — во власти у насъ!

Во власти у насъ, чтобы внуки
О насъ вспомянули добромъ.
Разлейтесь весёлые звуки!
Ходите бокалы кругомъ!

14*

212

К. Θ. ΡΥΛΛΕΒΥ.

К. Θ. ΡΥΛΛΕΒΥ.

Кондратий Θεорονчъ Рылѣевъ, извѣстный русскій поэтъ, родился 18-го сентября 1796 года. О раннемъ дѣствѣ его мы знаемъ очень мало. Извѣстно только, что отецъ Кондратія Θεοδорѣва, отставной полковникъ Θεδоръ Андреевичъ Рылѣевъ, былъ нрава кругового и обращался съ семействомъ десепотически. Его раздраженіе немѣдко доходило до того, что онъ запиралъ жену свою. Настасью Матвѣевну, въ погребѣ и держалъ её въ нёмъ по цѣлымъ днямъ. Чтобы избавить редбѣка отъ строгости отца, заполучналъ мать принуждена была отдать своего единственного сына, которому въ то время не исполнялось ещё и пяти лѣтъ, въ 1-й кадетскій корпусъ, куда онъ, по свидѣтельству Кропотова, и былъ принятъ 23-го января 1801 года. Здѣсь Рылѣевъ пробылъ около тринацductи лѣтъ, въ продолженіе которыхъ постоянно принадлежалъ по усійхамъ въ наукахъ къ воспитанникамъ 1-го разряда, какъ это видно изъ слѣдующаго мѣста письма его къ отцу, отъ 17-го декабря 1812 года: «Мон лѣта и нѣкоторый успѣхъ въ наукахъ даютъ мнѣ право требовать чинъ офицера артиллеріи, чинъ, пѣняющій молодыхъ людей до безумія и который мнѣ также лестентъ, но ни чѣмъ другимъ, какъ только тѣмъ, что буду имѣть я счастіе пріобщиться къ числу защитниковъ своего отечества, царя пі алтарей земли нашей, пріобщиться и возблагодарить монарха кроткаго, любезнаго и чадолюбиваго за тѣ попеченія, которая былъ воспринятые обо мнѣ, во всѣ время долголѣтія пребыванія моего въ корпусѣ.» Послѣдняго фраза, заключающая въ себѣ указаніе на долголѣтнее пребываніе Рылѣева въ корпусѣ, можетъ отчасти подтвердить свидѣтельство Кронотова о тринацductи годахъ, проведенныхъ нашимъ поэтомъ въ корпусѣ, въ чёмъ пѣчторымъ соміьваются. Въ корпусѣ же Рылѣевъ изучилъ весьма основательно языки французскій, польскій и нѣмецкій, особенпю послѣдній, съ которымъ онъ къ выпуску освоился до того, что впослѣдствіи былъ членомъ 1-й степени въ мансонской ложѣ Пламенѣющей Звѣзды, гдѣ всѣ пренія происходили исключительно на нѣмецкомъ языке. Чтобы дать нѣкоторое понятіе о тогдашнемъ образѣ мыслей, умственному развитіи и образованіи молодого поэта, приведемъ здѣсь ещё одинъ отрывокъ изъ того же письма его къ отцу, пѣсколько строкъ изъ которого были приведены нами выше: «Та минута, которую достичь жаждалъ я,

не менѣе какъ и райской обители священаго Эдема, но которую умъ мой, устрашонный философами, желалъ бы отдалить ещё па время, быстро приближается. Эта минута — есть переходъ мой въ волюемый страстями міръ. Шагъ безсорно важный, но вѣрно не столь опасный, какимъ представили его моему воображенію мудрецы, безпрестанно вопіющіе противу разврата, обуревающаго міръ сей. Такъ, любезный родитель, я знаю свѣтъ. Только по одинимъ книгамъ, и онъ представляется умъ моему страшнымъ чудовищемъ, по сердце видить въ нёмъ тысячи питательныхъ для себя надеждъ. Тамъ разсудку моему представляется бѣдность во всей ея наготѣ, во всей ея общпрности и горестномъ ея состояніи; но сердце показываетъ эту же самую бѣдность въ златыхъ цѣпяхъ вольности и дружбы, и она кажется мнѣ не въ бѣдной хижинѣ и не на соломенномъ орѣ, но въ позлащѣнныхъ чертогахъ, возлежащеею на мягкихъ пуховикахъ, въ нѣгѣ и уловољствіи. Тамъ, въ свѣтѣ, умъ мой видить рядъ непрерывныхъ бѣдствій — и ужасается. Несчастія занимаютъ первое мѣсто, за ними слѣдуютъ обманы, грабительства, вѣромолемства, развратъ и такъ далѣе. Устрашонное моё воображеніе и разсудокъ мой съ трелетомъ гласить мнѣ: «заблужденный молодой человѣкъ! развѣты не вдвиншь, чего желаетъ съ такимъ безмѣріемъ? Ты стремишься въ свѣтѣ; но посмотрі — тамъ гибель ожидаетъ тебя. Посмотри, тамъ безны изрыты на каждомъ шагу твоемъ: береглись низринуться въ нихъ. Безразсудный, въ свѣтѣ каждая минута твоя будетъ отравляема горькимъ страхомъ, и ты не насладшься жизнью. Хотя бы ты проходилъ свѣтъ опушию, но не избѣгшешь несчастія: скрытныя сѣти вовлекутъ тебя въ оыя — и ты погибнешь.» Такъ говорить мнѣ умъ, но сердце, вѣчно съ нимъ соперничествующее, учить меня противному: «Иди смѣло, презпай всѣ несчастія, всѣ бѣдствія, и если оны постигнутъ тебя, ты переноси ихъ съ истинной твёрдостью, и ты будешь героемъ, получшь мученическій вѣнецъ и вознесешься превыше человѣковъ.» Тутъ я вовекласта: «быть героемъ, вознеслись превыше человѣчества — какія сладостыя мечты!» О, я повинуюсь сердцу!»

Любовь къ поэзіи развилась въ Рылѣевъ очень рано. Ещё будучи ребёнкомъ, онъ пописывалъ стихи, а съ переходомъ въ высшіе классы сдѣлался присяжнымъ корпуснымъ поэтомъ. Каждое написанное ямъ стихотвореніе тотчасъ же заучивалось всѣми его товарищами, горячими поклон-

К. Θ. ΡΥΛΛΕΒՎ.

213

никами его таланта, а спустя нѣкоторое время
появлялось и внѣ стѣн корпуса, гдѣ также на-
ходило себѣ читателей и хвалителей. Такимъ обра-
зомъ, ещё будучи кадетомъ, онъ уже пользовался
нѣкоторою пзвѣстностью въ Петербургѣ, какъ
пoeзъ, и, въ особенности, какъ сочинитель сати-
рическихъ стпхотвореній, предметомъ которыхъ
были — корпусное начальство, экономъ и товарищ.
Выпущенный 10-го февраля 1814 года прапорщи-
комъ въ 1-ю резервную артиллерійскую бригаду,
Рылѣев немедленно выступилъ съ нею въ по-
ходъ, и, спустя два мѣсяца, былъ уже на берегахъ
Рейна, который пропзвѣлъ на него самое сильное
внечатлѣніе, какъ это видно изъ писма его къ
матери, которое и помѣщаемъ здѣсь: «Дражайшая
матупка, Настасья Матвѣвца! Ровно почти че-
резъ годъ я вновь переправляюсь черезъ Рейнъ.
Какая величественная рѣка! Какое чудесное зрѣ-
лище! При прпближеніи къ пей, я ощутилъ нѣко-
торый родъ благоговѣнія: множество различныхъ
чувства волновали душу мою. Года за четыре пе-
редъ спимъ, кто предполагалъ, что войска чуждыхъ
странъ такъ легко будутъ переправляться черезъ
рѣку сю? Этого мало! Кто могъ предполагать столь
быстрыя дѣйствія союznниковъ и столь слабое со-
противленіе противниковъ? Но обстоятельства пере-
мѣнились: чтобѣ было за четыре года, чтобѣ могло
быть тогда — то не будетъ и не можетъ быть те-
перъ. Великая нація теперь — слабая, войско ея —
шайки разбойниковъ, начальникъ — странствующій
Донъ-Кихотъ. Но куда завлекли меня мрачныя
размышленія? Какъ могу я опредѣлять случай бу-
дущности? Время! время! Лѣта, скорѣе удвойте
полѣтъ свой: любопытство знать будущее сиѣдаетъ
мения.»

По возвращеніи русской арміи въ отечество,
Рылѣевъ переведѣвъ былъ въ 11-ю конно-артил-
лерійскую роту, расположенную въ Несвижѣ, Мин-
ской губерніи. Затѣмъ, въ началѣ 1817 года, бата-
рева, въ которой служилъ онъ, была переведена
на стоянку въ Воронежскую губернію, въ городъ,
Острогожскъ. Здѣсь, пе въ дальнемъ разстояніи
отъ города, въ селѣ Подгорномъ, позвакомился онъ
съ семействомъ его владѣяла, Миханла Григорье-
вича Тевяшова — п вскорѣ сдѣлался своимъ чело-
вѣкомъ въ его домѣ. Но, не смотря на радушнѣ и
хлѣбосольство хозяевъ — не они были главной при-
чиной весьма частыхъ посѣщеній Рылѣевымъ ихъ
дома: его привлекала въ Подгорное младшая дочь
хозяйна, Наталья Михайловна, въ которую Ри-
лѣевъ любился съ перваго взгляда. «Не будучи

романистомъ», писалъ онъ матери, тотчасъ послѣ
перваго объясненія съ предметомъ своей страсти,
«не стану описывать ея милую наружность, а изо-
образить душевпяña ея качества почитаю себя весьма
слабымъ; скажу только вамъ, что милая Наталія,
воспитанная въ домѣ своихъ родителей, подтъ
собственнымъ ихъ присмотромъ и не видѣваяя ни-
когда большого свѣта, имѣть только тотъ порокъ,
что не говорить по фраплузски. Ея непинность,
доброта сердца, илѣнительная застѣнчивость и умъ,
обработанный самою природою и чтěніемъ нѣсколь-
кихъ отборныхъ книгъ, въ состояніи содѣлать сча-
стіе каждогоъ, въ комъ только исска хоть добродѣ-
 telli осталась. Я люблю ей, любезная матушка, и
надъюсь, что любовь моя продолжится въчно.»
Предложеніе Рылѣева было принято, какъ дочерью,
такъ и ея родителямъ, благосклонно — и молодые
люди были вскорѣ объявлены желепхомъ и невѣстой;
по свадьба, по разнымъ обстоятельствамъ не могла
состоиться тогда же, вслѣдствіе чего и была отло-
жена до другого, более удобнаго времени. Затѣмъ,
26-го декабря 1818 года, Рылѣевъ, по желанью отца
невѣсты, оставилъ службу, и провѣлъ слишкомъ
годъ безъ всякаго дѣла, въ ожиданія свадьбы, ко-
торая состоялась только 22-го января 1820 года,
вопреки желанію его матери. Послѣ желепты, по
Рылѣевъ переѣхалъ въ Петербургъ, гдѣ вскорѣ по-
ступилъ на службу, по выборамъ дворянства, за-
сѣдателемъ въ уголовную палату. Здѣсь Кондратій
Ёёдоровичъ тотчасъ обратилъ на себя общее вни-
маніе, благодаря безукоризненно-честному исполн-
енію своихъ служебныхъ обязанностей. Незадолго
до наступленіи 1825 года, ему было предложено и
принято пимъ мѣсто правителя дѣлъ въ правленіи
Россійско-американской Компаніи, которой, по сви-
дѣтельству тогдашнего дректора правленія И. В.
Прокофьева, онъ оказалъ большія услуги своей не-
усыпной дѣятельностью и честнымъ отношеніемъ къ
дѣламъ ея, которые, между-прочимъ, послужили
поводомъ къ спошеніямъ его съ Н. С. Мордвинно-
вымъ и М. М. Сперанскимъ. 1824 и 1825 года Ры-
лѣевъ прожилъ съ семействомъ въ домѣ компаніи,
паходящемся на Мойкѣ, между Спимъ и Крас-
нымъ мостами, гдѣ и былъ арестованъ 15-го де-
кабря 1825 года. Послѣднимъ крупнымъ событиемъ,
предшествовавшимъ его аресту, было дѣятельное
участіе его, какъ секунданта, въ кронавой луэли,
происходившей между родственникомъ его, гвар-
дейскимъ офицеромъ Черновымъ и флигель-адъю-
тантомъ Новосильцевымъ и окончившейся смертью
обоихъ противниковъ.

214

К. Θ. ΡΥΛΛΕΒՎ.

Первымъ стихотвореніемъ, напечатаннымъ Ры-
лѣвымъ, была знаменитая его сатира «Къ времен-
щику», помѣщённая въ 4-й части «Невскаго Зри-
теля» на 1820 году и обратившая на себя общее
вниманіе. Затѣмъ, въ томъ же году и въ томъ же
журналѣ, а также и въ журналахъ «Благонамѣрен-
ный» Измайлова и «Отечественныхъ Записках»
Свиньина былъ напечатанъ цѣлый рядъ его стихо-
твореній, весьма слабыхъ, какъ по содержанію,
такъ и по формѣ. То же самое можно сказать и о
стихотвореніяхъ слѣдующаго года, напечатанныхъ
въ «Невскомъ Зрителѣ». За-то въ «Сынѣ Отече-
ства» того же года появились двѣ первыя его мыды:
«Курбскій» и «Святополькъ», пъ «Посланіе къ Н. И.
Гнѣдчу», замѣченныя всѣми. Въ 1822 году, вслѣдъ
за двумя первыми думами, на страницахъ «Русскаго
Инвалида», «Соревнователя Просвѣщенья», «Ново-
стей Литературы» и «Сына Отечества» появилось
ещё тринацать думъ: «Смерть Ермака», «Арта-
мовъ Матвѣевъ», «Богданъ Хмѣльнцкій», «Свято-
славъ», «Глинскій», «Димитрий Самозванецъ», «Олегъ
Вѣшій», «Ольга при могилѣ Игоря», «Волынскій»,
«Михаилъ Тверской», «Димитрий Донской», Дер-
жавнѣ и «Боянѣ», привятыхъ публикою также
благосклонно, какъ и двѣ первыя. Въ слѣдующемъ
1823 году шесть новыхъ думъ («Рогнѣда», «Борись
Годуновъ», «Мстиславъ Удалой», «Иванъ Суса-
нинъ», «Наталья Долгорукова» и «Пётръ Великий
въ Острогожскъ») были напечатаны Рылѣвымъ въ
«Полярной Звѣздѣ», «Новостяхъ Литературы» и
«Соревнователѣ» и встрѣтили такой же радушный
уріёмъ со стороны публики, какъ и всѣ предыду-
шія. Но лучшимъ стихотвореніемъ Рылѣева, напе-
чатаннымъ въ этомъ году («Литературные Листки»,
1823, № 3), было «Видѣніе», написанное на день
тезоименитства великаго князя Александра Нико-
лаевича, нынѣ благополучно царствующаго госу-
даря, и проникнутое самымъ горячимъ патріотиз-
момъ, доходящимъ до восторженности и проница-
нія. Весь 1824 годъ былъ, повидимому, посвященъ
Рылѣвымъ подготовкѣ къ изданію «Думъ» и поэмы
«Войнаровскій», такъ-какъ въ этотъ периодъ вре-
мені онъ напечаталъ всего четыре небольшихъ
отрывка изъ названной поэмы, помѣщённыхъ въ
«Полярной Звѣздѣ» пъ журналахъ своихъ прияте-
лей: «Соревнователъ Просвѣщенья» пъ «Сынѣ Оте-
чества». 1825 годъ былъ ознаменованъ выходомъ
въ свѣтъ двухъ отдѣльныхъ изданій Рылѣева, оза-
главленныхъ: «Думы, стихотвореній К. Рылѣева.
Москва, 1825» и «Войнаровскій, сочиненіе К. Ры-
лѣева. Москва. 1825». Оба эти произведенияя были

встрѣчены публикой съ восторгомъ и раскуплены
въ самое короткое время, такъ-что къ концу года
надо было приступить къ новому изданію, кото-
рое, однако, по измѣнчившимся обстоятельствамъ,
не могло состояться. Послѣдними стихотворенія-
ми, напечатанными Рылѣвымъ, были слѣдующія:
«Смерть чигиринскаго старосты», «Стансы», «Кіевъ»,
«Исповѣдъ Наливайки («Полярная Звѣзда»), «Гай-
дамакъ» («Соревнователь Просвѣщенья»), «Палѣй»
и «В. Н. Столыпиной» («Съверная Пчела»). Всѣ
эти стихотворенія, за исключеніемъ стансовъ и по-
сланія къ Столыпиной, есть отрывки изъ двухъ за-
думанныхъ имъ незадолго до катастрофы и неокон-
ченныхъ поэтъ: «Налывайко» и другой, названье
которой не сохранилось, но которая, судя по нѣ-
которымъ даннымъ, должна была называться «Ма-
зепа». Остальныя стихотворенія Рылѣева, непопав-
шія въ печать при жизни поэта, были собраны
т. Ефремовымъ и отпечатаны въ изданныхъ имъ
въ 1872 году «Сочиненіяхъ Рылѣева». Лучшіе изъ
этихъ стихотвореній: «Гражданнъ» и «Граждап-
ское мужество».

Рылѣевъ не былъ первокласснымъ поэтомъ: онъ
былъ только поэтомъ-гражданиномъ. Въ своё вре-
мя онъ пользовался громкою славой и имѣлъ мно-
жество почитателей, которые ревностно распро-
страняли его произведенияй ещё въ рукописп. Един-
ственною мыслью, руководившего его перомъ, по-
стоянной его идеей — было желаніе пробудить въ
сердахъ своихъ соотечественниковъ чувство любви
къ родинѣ. Въ этомъ отношеніи особенно замѣча-
тельны «Думы», въ которыхъ господствуетъ па-
тріотческій романтизмъ, и о которыхъ ещё па-
давно было сказано въ одномъ журналѣ, что и те-
перъ многія изъ нихъ могли бы имѣть благородное
воспитательное значеніе для юношества, возбуж-
дая въ нёмъ патріотической чувства, любовь къ оте-
честву и къ славнымъ дѣяніямъ предковъ, такъ-
какъ лучшіе люди нашей старпны, прославленные
пасторіей, нашли въ Рылѣевѣ своего вдохновеннаго
пѣвца. Хотя, при настоящемъ состояніи нашей ли-
тературы, «Думы» Рылѣева не могутъ пимѣть дру-
гого значенія, кромѣ воспитательно-патріотическа-
го, въ смыслѣ чтенія учащимся юношествомъ, тѣмъ
не менѣе многія изъ нихъ хранять на себѣ не-
чать истиннаго таланта и отиччаются такимъ сти-
хомъ, которыйъ сдѣлалъ бы честь современнымъ
поэтамъ. Поэма Рылѣева «Войнаровскій» также
очень правилъсь читающей публикѣ, благодаря
своей патріотической подкладкѣ и блестящему сти-
ху. Были и такіе, которые старались доказать пе-

К. Ө. РЫЛЪЕВЪ.

215

чатно, что позма Рылѣева «стоитъ выше всѣхъ
поэмъ Пушкина, оригинальнаго только въ «Цигла-
нахъ»; но этому и въ то время вѣрили только са-
мые восторженные почитатели злополучнаго позта.
Но если Рылѣевъ не былъ талантомъ первой вели-
чины, то, во всякомъ случаѣ, его мѣсто около Пуш-
кина, среди лучшихъ членовъ его школы. Самъ
Пушкинъ, повидимому, не былъ очень высокаго
мнѣнія о стихахъ Рылѣева, какъ это видно изъ
отрывочныхъ отзывовъ, разбросанныхъ въ его пись-
махъ, тѣмъ не менѣе онъ находилъ ихъ выходя-
щими изъ обыкновеннаго уровня. Если сравнить
лучшія патриотческія стихотворенія Рылѣева съ
такими же произведеніями поэтовъ пушкинской
плеяды, то, конечно, перевѣсъ окажется на сторо-
нѣ перваго.

День смерти Кондратія Өёдоровича Рылѣева —
13-е юля 1826 года.

Полное собраніе сочиненій Рылѣева издано
г. Ефремовымъ, подъ слѣдующимъ заглавіемъ: «Со-
чиненія и переписка Кондратія Өёдоровича Ры-
лѣева. Изданіе его дочери. Подъ ред. П. А. Ефре-
мова. Сиб. 1872.»

I.

ВИДЪ НІЕ.

Ода въ день тевоинментства его императорскаго высоче-
ства великаго князя Александра Николаевича, 30-го ав-
густа 1823 года.

Какое дивное видѣнье
Очамъ представилось моимъ!
Я вижу въ сладкомъ упоеньи:
Подъ сводомъ неба голубымъ,
Надъ пробуждённымъ Петроградомъ,
Екатерины тѣнь парить;
Кого-то ищетъ жаднымъ взглядомъ;
Чело величіемъ горить.

Но вотъ съ устенъ царицы мудрой,
Какъ лучь, улышка сорвалась:
Предъ нею отрокъ златокудрой,
Средь сонма воиновъ рѣзвясь,
То въ длани тяжкій мечъ приемлетъ,
То бравный шлемъ беретъ у нихъ,
То, тренеща, въ восторгъ внемлетъ
Разсказамъ воиновъ сѣдныхъ.

Румянцовъ, Минихъ и Суворовъ
Волнуютъ въ нёмъ и кровь и умъ —
И пскрится изъ юныхъ взоровъ

Огонь славолюбивыхъ думъ.
Проникнутъ силою разсказа,
Онъ за Ермоловымъ во слѣдъ
Летить на свѣтный верхъ Кавказа
И жаждетъ славы и побѣдъ.

Царица тихо ниспускалась
На лёгкомъ облѣбѣ, какъ дымъ
И, улыбаясь, любовалась
Прекраснымъ правнукомъ своимъ.
Но вдругъ Минервы свѣтлoокой
Чудесный видъ прiвъ, она
Слетѣла, мудроста высокой
Огнёмъ божественнымъ полна.

Къ прекрасному коснувшись дланью,
Ему Велякая рекла:
«Я зрю, твой духъ пылаетъ бранью,
Ты любишь громкія дѣла;
Но для полуночной державы
Довольно лавровъ и побѣдъ,
Довольно громкозвучной славы
Протекшихъ, незабвенныхъ лѣтъ.

«Военныхъ подвиговъ година
Грозою шумной протекла:
Твой вѣкъ иная ждётъ судьбина,
Ины ждутъ тебя дѣла!
Затьмится сводъ небесъ лазурныхъ
Непронццаемою мглой;
Настанетъ вѣкъ борейній бурныхъ
Неправдъ съ правдою святой.

«Духъ необузданной свободы
Уже возсталъ противъ властей;
Смотри — въ волненіп народы,
Смотри — въ движеньи сонмъ царей!
Быть-можетъ, отрокъ мой, корона
Тебѣ назначена Творцомъ:
Люби народъ, что власть закопа!
Учись заранѣ быть царёмъ!

«Твой долгъ благотворить народу,
Его любви въ дѣлахъ искать;
Не блескъ пустой и не породу,
А дарованья возвышать.
Дай просвѣщенные уставы
Въ общпрныхъ сѣверныхъ странахъ,
Науками очисти нравы
И вѣру утерди въ сердцахъ!

«Люби гласъ писты свободной,
Для пользы собственной люби

216

К. Ө. РЫЛҒЕВЪ.

И рабства духъ неблагородный,
Неправосудье — истреби.
Будь блага подданныхъ ревнитель:
Оно есть первый долгъ царей;
Будь просвѣщенья покровитель:
Оно надежный другъ властей.

«Старайся духъ постигнуть вѣка,
Узнать потребность русскихъ странъ;
Будь человѣкъ для человѣка,
Будь гражданинъ для согражданъ;
Будь Антониномъ на престолѣ,
Въ чертогахъ мудрость водвори —
И ты себя прославишь болѣ,
Чѣмъ всѣ герои и цари!»

## II.

### ГРАЖДАНСКОЕ МУЖЕСТВО.

Кто этотъ дивный великанъ,
Одѣянъ свѣтлою бронёю —
Чело покойно, стройный станъ
И весь сієетъ красотою?
Кто сей, украшенный вѣнкомъ,
Съ мечомъ, вѣсами и щитомъ,
Презрѣвъ враговъ и горделивость,
Стоитъ гранитною скалой
И давитъ сильною пятой
Коварную несраведливость?

Не ты ль, о, мужество гражданъ,
Неколебимыхъ, благородныхъ,
Не ты ли геній древнихъ странъ,
Не ты ли сила душъ свободныхъ,
О, доблесть, даръ благихъ небесъ,
Героевъ матъ, вина чудесъ,
Не ты ль прославила Катоновъ,
Отъ Катидины Римъ спасла,
И въ нашу дни всегда была
Опорой твёрдою законовъ!

Одушевленные тобой,
Презрѣвъ враговъ, презрѣвъ обиды,
Отъ бѣдъ спасали край родной,
Сіяя славой, Аристидъ;
Въ позгнаніи, въ чужихъ краяхъ
Не ногасала въ ихъ сердцахъ
Любовь къ общественному благу,
Любовь къ согражданамъ своимъ:
Они благотворили имъ
И тамъ, на стыдъ ареопагу.

О ты, которая вездѣ
Была народныхъ благъ иорукой!
Тобою славны на судѣ
И Панньи нашъ и Долгорукой:
Одинъ, какъ твёрдый стражъ добра,
Дерзалъ оспаривать Петра;
Другой, презрѣвши гнѣвъ судьбыны,
И вопль и клевету враговъ,
Совѣтъ опровергаль льстецовъ
И былъ столомъ Екатерины.

Великъ, кто честь въ бояхъ снискалъ
И, страхомъ ставъ для чуждыхъ воевъ,
Къ своимъ знамёнамъ приковалъ
Побѣду, спутницу героевъ!
Отчизны щитъ, гроза враговъ,
Онъ — достояніе вѣковъ;
Пѣвцовъ воззвшенные звукъ
Прославлять подвигъ вождя —
И, юношамъ объ ихъ твердя,
Въ восторгѣ затрепещутъ внуки.

Какъ полная луна порой,
Покрыта облаками ночи,
Пробьётъ внезапно мракъ густой
И путникамъ заблещетъ въ очи:
Такъ будетъ вождь сквозь мракъ временъ
Сіять для будущихъ племёнъ;
Но подвигъ воина гигантскій
И стыдъ сраженныхъ имъ враговъ
Въ судѣ ума, въ судѣ вѣковъ
Ничто предъ доблестью гражданской.

Гдѣ славныхъ не было вождей
Къ вреду законовъ и свободы?
Отъ древнихъ лѣтъ до нашихъ дней
Гордились пми всѣ народы;
Подъ ихъ убійственнымъ мечомъ
Вездѣ лілася кровь ручьёмъ.
Увы! Аттилъ, Наполеоновъ
Зрѣлъ калежді вѣкъ своей чредой:
Они являлись толпой.
Но многоъ ль было Цицероновъ?

Лішь Римъ, вселенной властелинъ,
Сей край свободы и законовъ,
Возмогъ пропзвести одинъ
И Брутовъ двухъ, и двухъ Катоновъ.
Но намъ ли унывать душой,
Пока ещё въ странѣ родной
Одинъ изъ дивныхъ исполиновъ
Екатерининскихъ временъ —

К. Ө. РЫЛГЕВЪ.

217

На благо съверныхъ племёни.—
Въ совѣтѣ бодрствуетъ Мордвиновъ?

И такъ, сограждане, не вамъ
Въ нашъ вѣкъ роптать на Провидѣнье!

Благодареніе небесамъ

За ихъ святое снисхожденье!

Отъ нихъ, для блага русскихъ странъ,
Мужъ добродѣятельный памъ данъ.

Уже полѣка онъ Россию

Гражданскимъ мужествомъ дивитъ:

Вотще коварство вругъ шинить —

Онъ наступитъ ему на вью.

Вотще неправый гласъ страстей

И съ злобой завистъ, козни строя,

Въ безумной дерзости своей

Чернять дѣянія героя.

Онъ твёрдъ, покоенъ, невредимъ,

Съ презрѣніемъ внимая пытъ,

Души возвышенной свободу

Хранить въ совѣтахъ и судѣ —

И гордымъ мужествомъ вездѣ

Подпорой власти и народу.

Такъ въ грозной красотѣ стоить

Сѣдой Эльбрусъ въ туманѣ мглистомъ:

В кругъ буря, градъ и громъ гремитъ,

И вѣтръ въ ущельяхъ воетъ съ свистомъ,

Внизу несутся облака,

Шумятъ ручьи, ревѣтъ рѣка;

Но тщетны дерзkie порывы:

Эльбрусъ, Кавказскихъ горъ краса,

Невозмутимъ, подъ небеса

Возноситъ верхъ свой горделивый.

### III.

КЪ ВРЕМЕНЩИКУ *).

(Подражаніе Персіевой сатирѣ «Къ Рубелю».)

Надменный временщикъ, и подлый и коварный,
Монарха хитрый льстецъ, и другъ неблагодарный,

*) Подъ приведённымъ заглавіемъ стихотвореніе это было напечатано въ 4-й части «Невскаго Зрителя» на 1820 годъ. Независимо отъ своего литературнаго достоинства и значенія, какъ общественной сатиры, оно заслуживаетъ вниманія ещё в потому, что есть первое, по времени напечатанія, произведеніе Рылѣева. Современники поэта видѣли въ нёмъ не подражаніе сатирѣ Пери-

Непостовий тиранъ родной страны своей,
Взнесѣный въ важный санъ проництвами злодѣй!

Ты на меня взнратъ съ прѣзрѣніемъ дерзаяшъ

И въ грозномъ взорѣ мнѣ свой ярый гибѣвъ явлѣшь:

Твопъи вниманіемъ не дорожу, подленъ!

Изъ усть твопъхъ хула достойныхъ хвалѣ вѣнецъ!

Смѣлось мнѣ сдѣланнымъ тобою упиненьемъ!

Могу я унзиниться твопъи пренебреженьемъ,

Коль самъ съ презреніемъ я на тебя гляжу

И гордъ, что чувствъ твоихъ въ себѣ не паҳоҳу?

Чтоб сей кимвальный звукъ твоей мгновенной славы?

Чтоб власть ужасная и санъ твой величавый?

Ахъ! лучше скрыть себя въ безвѣстности простой,

Чѣмъ съ низкими страстями и подою душой

Себя, для строгаго своихъ согражданъ взора,

На судъ ихъ выставлять, какъ будто для позора!

Когда во мнѣ когда нѣтъ доблестей прямыхъ,

Чтоб пользы въ санѣ мнѣ и въ почестяхъ моихъ?

Не санъ, не родъ — одни достоинства почтенные!

Сеянъ, и самые царп безъ нихъ — презрѣны!

И въ Цицеронѣ мной не консулъ — самъ онъ чтимъ,

За-то, что пытъ спасенъ отъ Катаплины Римъ.

О, мужъ, достойный мужъ! почти не можешь, снова

Родившись, согражданъ спасти отъ рока злова?

Тиранъ, вострепещи: родиться можетъ онъ —

Иль Кассій, или Блутъ, иль врагъ царей Катонъ!

О, какъ на лырѣ я поточусь того прославить,

Отечество моё кто отъ тебя избавитъ!

Подъ лицемъ ріемъ ты мыслишь, можетъ-быть,

Отъ взора общаго причины зла укрыть?

Не зная о своёмъ ужасномъ положеньи,

Ты заблуждаешься въ несчастномъ ослѣпленія!

Какъ ни притворitatъешь и какъ ты ни хитришь,

Но свойства злобныя души не утапшь:

Твои дѣла тебя изобличать народу;

Познаешь опъ, что ты стѣснилъ его свободу,

Налогомъ тягостнымъ довѣлъ до лицеты,

Селенія лишилъ ихъ прежней красоты..

Тогда вострепещи, о, временщикъ надменный!

Народъ тирапствами ужасенъ разъяренный!

Но если злобный рокъ, злодѣя полюбуя,

Отъ справедливой мзды и сохранить тебя,

Всё трепещи, тиранъ! — за зло и вѣромолство

Тебъ свой приговоръ произнесётъ потомство!

сія, а самостоятельную и крайне-смѣлую сатиру Рылѣева противъ всемогущаго въ то время графа Аракчеева и даже долго опасались грозы; но Аракчеевъ, повидимому, призналъ за лучшее не узнавать себя въ рѣзко-начертанномъ портретѣ, хотя стихъ «Селенія лишилъ ихъ прежней красоты» ясно указываетъ на него.

218

К. Ө. РЫЛЖЕВ.

#### IV.

А. А. БЕСТУЖЕВУ.

Не сбылись, мой другъ, пророчества
Пылкой юности моей:
Горькій жребій одноичества
Мнѣ суждёнъ въ кругу людей.

Сляшкомъ рано мракъ таиственный
Опытъ грозный разогналъ;
Сляшкомъ рано, другъ едписственный,
Я сердца людей узналъ.

Страшно дней не вѣдать радостныхъ,
Быть чужимъ среди своихъ;
Но ужаснѣй истинъ тягостныхъ
Быть сосудомъ съ дней младыхъ.

Съ тяжкой грустью, съ чорной думою
Я съ-тѣхъ-поръ одинъ брожу —
И моглою угрюмою
Міръ печальный нахожу.

Всюду встрѣчи безотрадный!
Ищешь, суетный, людей,
А встрѣчаяшь трупъ хладные,
Иль безсмыленныхъ дѣтей.

#### V.

Мнѣ тошно здѣсь, какъ на чужинѣ!
Когда я сбрушу жизнь мою?
Кто дастъ крилѣ мнѣ голубинѣ —
Да полечу и ночію!
Весь міръ какъ смрадная могила!
Душа изъ тѣла рвётся вонъ.
Творецъ! прибѣжище и спла!
Вонми мой воль, услышь мой стонъ:
Принникъ на моё моленье,
Вонми смиренію души,
Пошли друзьямъ моимъ спасенье,
А мнѣ даруй грѣховъ прощенье
И духъ отъ тѣла разрѣшші! *)

#### VI.

О мятый другъ! какъ вятенъ голосъ твой,
Какъ утѣшителенъ и сладокъ:

*) Стихотвореніе это написано Рылѣвымъ лѣтомъ 1826 года въ 17-мъ нумерѣ Алексѣевскаго равелина и переслано черезъ сторока къ Оболенскому, наколотое иглкой на кленовыхъ листьяхъ.

Онъ возвратилъ душѣ моей покой
И мысли скутныя привѣлъ въ порядокъ.

Блаженъ кто вѣруетъ, что Богъ единъ —
И мирѣ, и истина, и благо ваше!

Блаженъ, въ комъ духъ надъ плотью властелинъ,
Кто твёрдо шествуетъ въ Христовой чашѣ!

Прямой мудрепѣ — онъ жребій свой вознёсъ;
Онъ предпочёлъ небесное земному —
И, какъ Петра, ведётъ его Христосъ
По треволненію мірскому.

Для цѣли мы высокой созданы:
Спасителю —сей Истины верховной —
Мы подчинять отъ всей души должны
И міръ вещественный, и міръ духовный.

Для смертнаго ужасенъ подвигъ сей;
Но онъ къ безсмертію стезя прямая —
И, благовѣствуя, речётъ о ней
Сама намъ Истина святая:

«Блаженъ, кого Отецъ нашъ изберётъ —
Кто истины здѣсь будетъ проповѣдникъ:
Того вѣнецъ, того блаженство ждётъ,
Тотъ царствія небеснаго наслѣдникъ».

Какъ радостно, о другъ любезный мой,
Внимаю я столь сладкому глаголу,
И, какъ орёлъ, на небо рвусь душой,
Но плотью увлекаюсь долу.

Душою чистъ и сердцемъ правъ,
Передъ кончинюю, подвѣжникъ постоянный,
Какъ Моисей съ горы Нававъ,
Увидитъ край обѣтованный. *)

*) Стихотвореніе это, наколотое, какъ и предыдущее, на кленовыхъ листьяхъ и получёное Оболенскимъ въ споёмъ нумерѣ Алексѣевскаго равелина отъ сторока, содержалось въ двухъ спискахъ, изъ которыхъ первый сдѣланъ самимъ Оболенскимъ, помѣставшимъ его въ своихъ «Воспоминаніяхъ», а второй — есть черной набросокъ, сдѣланый рукой Рылѣева на оборотѣ письма жены, получёнаго имъ въ крѣпости и сохранившагося въ семействѣ. Изъ сличенія обоихъ списковъ ясно видно, что списокъ Оболенскаго есть окончательная редакція, а набросокъ на оборотъ письма — черновая рукопись; но въ спискѣ Оболенскаго куплеті перемѣшаны, чтò могло легко случиться, такъ-какъ стихотвореніе было наколото на нѣколъкихъ древесныхъ листьяхъ, конечно безъ означенія, какъ листья должны слѣдовать одинъ за другимъ. Поэтому, мы слѣдуемъ при напечатаніи этой пьесы, въ рас-

К. Ө. РЫЛЖЕВЪ.

219

VII.

СВЯТОПОЛКЪ.

Въ глупи Богемскихъ дихихъ горъ,
Куда ни голосъ человѣка,
Ни любопытства дерзкій взоръ
Не проникалъ ещё отъ вѣка,
Гдѣ только въ дебряхъ сѣрый волкъ
Съ щетинистымъ вепрѣмъ встрѣчался —
Братоўбійда Святополкъ,
Отъ всѣхъ оставленный, скитался.

Ему былъ страшенъ взоръ людей:
Онъ видѣлъ въ нёмъ себѣ укоры;
Страдальцу мнись «ті злодѣй!»
Въ глухпхъ отзывахъ вторятъ горы.
«Злодѣй!» казалось, вошіютъ
Ему лѣсовъ дремучихъ сѣни,
И всюду грозныя бѣгутъ
За нимъ убитыхъ братьевъ тѣни.

Изъ дебри въ дебрь, изъ лѣса въ лѣсъ
Въ непстовствѣ перебѣгая,
Встрѣчалъ онъ всюду гнѣвъ небесъ —
И кончилъ дни свои, страдая.
Никто слезы не уронилъ
На прахъ отверженника неба,
И всѣхъ проклятье заслужилъ
Убійца-братъ святого Глѣба.

И обитатель той земли
Завидѣвъ, трепетомъ объятый,
Его могилу издалі,
Вѣжа, крестить себя трикраты.
Отъ современниковъ до насть
Дошло ужасное преданье,
И сочеталъ народа гласъ
Съ нимъ Окаяннаго прозванье.

И въ страшной повѣсти объ пёмъ
Его ужасныя злодѣйства
Пересказавъ въ кругу родномъ,
Твердилъ дѣтямъ отецъ семейства:

положеніе куплетовъ, указанію черной рукописи, затѣмъ
исключаемъ находящіеся въ вей семь линныхъ стиховъ,
не составляющихъ двухъ правильныхъ куплетовъ, какъ бы
слѣдовало, и не находящихся въ рукописи Оболенскаго.
Что же касается второго куплета, напечатаннаго Оболен-
скимъ безъ одной строки, и позабытой, то, при его напе-
чатаніи, принята нами редакція черной рукописи.

«Ужасно быть рабомъ страстей!
Кто разъ ихъ предался стремленью,
Тотъ съ каждымъ днёмъ летить быстрѣй
Отъ преступленья къ преступленью.»

VIII.

ИЗЪ ПОЭМЫ «ВОЙНАРОВСКІЙ».

Въ странѣ мятелей и снѣговъ,
На берегу широкой Лены,
Чернѣетъ длинный рядъ домовъ
И юртъ бревенчатыя стѣны.
Кругомъ сосновый частоколъ
Подплялся изъ снѣговъ глубокихъ,
И съ гордостью на дикій долъ
Глядятъ верхи церквей высокихъ.
Вдали смумитъ дремучій боръ,
Бѣлѣютъ снѣжныя равнины
И тянутся кремнистыхъ горъ
Разнообразныя вершины.
Всегда сурова и дика
Сихъ странъ угрюмая природа:
Ревѣтъ сердитая рѣка,
Бушуетъ часто непогода
И часто мрачныя облака.
Никто страны сей безотрадной,
Обшпрной узниковъ тюрьмы,
Не посѣтитъ, болнѣсь зимы
И продолжительной и хладной.
Однообразно дни ведѣтъ
Якутска житель одичалой:
Лиша разъ иль дважды въ круглый годъ,
Съ толпой преступниковъ усталой,
Дружина воиновъ придѣтъ;
Иль за якутскими мѣхами,
Изъ ближнихъ и далѣкихъ странъ,
Приходить съ русскими купцами
Въ забытый городъ караванъ.
На мигъ въ то время оживится
Якутскъ унылый и глухой;
Всё защумить, засуетится,
Народы разные толпой:
Якутъ и юкагпрѣ пустынной,
Неся богатый свой ясакъ.
Лѣсной тувгузъ и съ пикой длинной
Сибирскій строевой казакъ.
Тогда зима на мигъ единый
Отъ мѣстъ угрюмыхъ отлетитъ;
Безмолвный лѣсъ заговорить
И чрезъ зелёныя долины

220

КНЯЗЬ А. И. ОДОЕВСКИЙ.

По камнямъ Лена зашумить.
Такъ посѣщаетъ въ подземельѣ
Почти убитаго тоской
Страдальца-узника порой
Души минутное веселье;
Такъ въ душу мрачную влетитъ,
Подъ часъ спокойствіе ошлбкой
И принуждённою улыбкой
Чело злодѣя прояснитъ.

## IX.

### ИСНОВѣДЬ НАЛИВАЙКИ.

«Не говори, отецъ святой,
Что это грѣхъ: слова напрасны!
Пусть грѣхъ жестокій, грѣхъ ужасный!
Чтобы Малороссіи родной,
Чтобы только русскому народу
Вновь возвратить его свободу —
Грѣхи татаръ, грѣхи живовъ,
Отступничество уніатовъ,
Всѣ преступленія сарматовъ
Я на душу принять готовъ.
И такъ, ужъ не стараился боя
Меня страшить. Не убѣждай!
Мнѣ адъ — Украину зрѣть въ неволѣ,
Её свободной видѣть — рай!
Емё отъ самой колыбех
Къ свободѣ страсть зажглась во мнѣ:
Мнѣ мать и сѣстры пѣсни пѣли
О незабвенной старинѣ.
Тогда, объятый низкимъ страхомъ,
Никто не рабствовалъ предъ ляхомъ;
Никто дней жалкихъ не влачилъ.
Подъ пигомъ тяжкимъ и безславнымъ:
Казакъ въ союзѣ съ ляхомъ былъ,
Какъ вольный съ вольнымъ, равный съ равнымъ.

Но всё исчезло, какъ призракъ!
Уже давно узналъ казакъ
Въ свопхъ союзникахъ тирановъ.
Жидъ, уніатъ, литвинъ, полякъ,
Какъ стая кровожадныхъ врановъ,
Терзаютъ безпощадно насъ.
Давно законъ въ Варшавѣ адремлетъ,
Вотще вародный слышенъ гласъ:
Ему никто, никто не внемлетъ.
Къ полякамъ ненависть съ-тѣхъ-поръ
Во мнѣ кипитъ и кровь бушуетъ.
Угрюмъ, суровъ и дикъ мой взоръ;

Душа безъ вольности тоскуетъ.
Одна мечта и ночь и день
Меня преслѣдуетъ, какъ тѣнь;
Она мнѣ не даетъ покоя
Ни въ типинѣ степей родныхъ,
Ни къ таборѣ, ни въ вихрѣ болѣ,
Ни въ частъ мольбы въ церквахъ святыхъ.
«Пора!» мнѣ шепчетъ голосъ тайный:
«Пора губить враговъ Украинъ!»
Извѣстно мнѣ: погибель ждѣтъ
Того, кто первый возстаєть
На утѣснителей народа —
Судьба меня ужъ обрекла.
Но гдѣ, скажи, когда была
Безъ жертвъ нискуплена свобода?
Погибну я за край родной —
Я это чувствую, я знаю,
И радостно, отецъ святой,
Свой жребій я благословляю.»

### КНЯЗЬ А. И. ОДОЕВСКИЙ.

Князь Александръ Ивановичъ Одоевскій родился въ 1802 году, въ Москвѣ. Воспитывался онъ дома, послѣ чего служилъ въ гражданской службѣ, которую вскорѣ оставилъ съ чиномъ губернскаго семенаря; затѣмъ, 1-го октября 1821 года поступилъ юнкеромъ лейбъ-гвардіи въ Конный полкъ, 1-го мая слѣдующаго года произведѣнъ въ эстандартъюнкера, а 23-го февраля 1823 года — въ корнеты. Люди, знавшіе Одоевскаго въ Петербургѣ, до ссылки, вспоминаютъ о пѣмѣ, какъ о благородномъ, унѣмѣ, хорошо-воспитанномъ, мпломѣ и очень красивомъ молодомъ человѣкѣ. «Александръ Одоевскій будетъ въ Москвѣ», пишетъ Грибоѣдовъ къ Бѣгичеву, въ письмѣ своемъ отъ 9-го октября 1825 года: «норучаю его твоему дружескому расположенію, какъ самого себя. Помнишь ли тѣ меня, каковъ я былъ до отѣзда въ Персію? — таковъ онъ совершенно, плюсъ множество прекрасныхъ качествъ, которыхъ я не вмѣлъ.» Здѣсь говорится о послѣдней поѣздкѣ Одоевскаго въ Москву, въ ноябрѣ 1825 года, для свиданія съ отцомъ, котораго онъ горячо любилъ и съ которымъ ему уже не суждено было свидѣться въ этой жизни. Принятый Рылѣевымъ въ члены Сѣвернаго Тайнаго Общества, въ началѣ 1824 года, Одоевскій былъ арестованъ на другой день послѣ событий 14-го декабря 1825 года, преданъ суду, вмѣстѣ съ другими членами общества, и, по осужденіи, сослапъ въ Сибирь, гдѣ пробылъ до 1837

КНЯЗЬ А. И. ОДОЕВСКИЙ.

221

года, то-есть одиннадцать лѣтъ. Большал часть стихотвореній Одоеевскаго принадлежить этому тяжолому для него времени, подточившему его и безтого слабое здоровье, и потому пѣтъ ничего удивительнаго, что стихотворенія его, по большей части, отличаются меланхолическимъ характеромъ. Одоеевскій началъ писать очень рано и писалъ очень много, но никогда не печаталъ своихъ стихотвореній. Всё намъ извѣстое до-сихъ-поръ изъ сочиненій Александра Ивановнча появилось въ свѣтѣ уже послѣ его смерти, за исключеніемъ пьесы «Сенъ-Бернаръ», напечатанной въ 10-мъ томѣ «Современника» на 1838 годъ, конечно безъ спроса на то сопозволенія автора. По словамъ людей, знавшихъ близко Одоеевскаго, онъ сочинялъ стихии напизстъ и очень рѣдко клалъ ихъ потомъ на бумагу. Всѣ семнадцать стихотвореній напечатанныхъ въ нашихъ журналахъ, начиная съ 1838 и кончая 1861 годомъ *), и собранныхъ потомъ въ летницкомъ изданіп его стихотвореній, вышедшемъ въ 1862 году, сохранились случайно, быль, записаны, со словъ поэта, кѣмъ-нѣпьду изъ близкихъ ему людей, тотчасъ по ихъ прочтеній. Осталась — ногибли невозвратно, вмѣстѣ съ поэтому. Высочайшимъ приказомъ, отт. 7-го ноября 1837 года, Одоеевскій былъ переведенъ на Кавказъ, рядовымъ, въ Нижегородскій драгунскій полкъ, стоявшій тогда въ урочищѣ Кара-Агачъ, близъ Царскихъ-Колонцевъ, верстахъ въ ста отъ Тифлиса. Александръ Ивановнчъ отправился туда вмѣстѣ съ Назимовымъ, своимъ товарищемъ по несчастію, переведеннымъ то же рядовымъ на Кавказъ. Подѣлъзжалъ къ Ставрополю, они увидѣли огромную стаю журавлей, направлявшихъ полётъ свой къ Съверу «Привѣстствуй пхъ!» сказалъ Назимовъ поэту. Одоеевскій призадумался на минуту, потомъ быстро поднялъ голову и произнесъ свой прелестный экспромпть, начинающійся стихомъ:

Куда несесьте вы, крылатыя станицы?

Сочувствіе всѣхъ честныхъ людей и дружба мно- гихъ, въ томъ числѣ и Лермонтова, посвятившаго ему нѣсколько своихъ стихотвореній, встрѣтил Одоеевскаго на Кавказъ и вскорѣ заставили его позабыть своё тяжолое положеніе. Лѣтомъ 1839

*) «Современникъ» 1838, т. 10, 1853, № 11, «Отечественныя Записки», 1841, № 7, 1844, № 6, «Русская Весѣда» 1842, т. 3, 1859, т. 1, 2 и 4. «Выбліографические Записки» 1861, № 5, и «Вчера и Сегодня», 1845, ч. 1.

года онъ былъ въ Пятигорскѣ, и тамъ познакомился и сошолься съ докторомъ Мейеромъ и Н. П. О., также пріѣхавшими туда лечиться. Эта птиресная встрѣча описала въ разсказъ «Кавказскія Воды», къ которому мы и обратимся теперь, какъ къ еднественному источнику для улсенія характера Одоеевскаго, этого по-пистинѣ святого чело- вѣка, котораго вся жизнь была посвящена служенію добру и пистинѣ. Вотъ этотъ разсказъ:

«Одоевскій былъ, безъ сомнѣńя, самый замѣчательный изъ декабрпстовъ, бывшихъ въ то время на Кавказъ. Лермонтовъ списалъ его съ натуры. Да, этотъ

блексъ лазурныхъ глазъ

И звонкій жѣтскій смѣхъ, и рѣчъ живую

не забудетъ никто изъ знавшихъ его. Въ этихъ глазахъ выражалось спокойствіе духа, скорбь не о своихъ страданіяхъ, а о страданіяхъ человѣка: въ нихъ выражалось милосердіе. Можетъ-быть, эта сторона, самая поэтическая сторона христіанства, всего болѣе улекла Одоеевскаго. Онъ весь припадлежалъ къ числу личностей христо-подобныхъ. Онъ носилъ свою создатскую шинель съ тѣмъ же способствіемъ, съ какимъ выносили каторги и Сибирь, съ той же любовью къ товарищамъ, съ той же преданностью къ пистинѣ, съ тѣмъ же равнодушіемъ къ своему страданію. Можетъ-быть, онъ даже любилъ своё страданіе: это совершенно въ христіанскомъ духѣ. Отрицаніе самолюбія Одоеевскій развелъ въ себѣ до крайности. Онъ никогда не только не печаталъ, но и не записывалъ своихъ многочисленныхъ стихотвореній, не полагая въ нихъ никакого общаго значенія. Онъ сочинялъ ихъ напизстъ и читалъ нанузстъ людямъ близкимъ. Въ голосѣ его была такая искренность и звучность, что его можно было заслушаться. Изъ немогихъ, въ недавнее время напечатанныхъ, его стиховъ, въ стихотвореніи «Къ отцу» напримѣръ, я узнаю эту тѣлую искренность; по это не та удивительная отдѣлка и гармонія стиха, которая осталась у меня въ памяти. Принадлежитъ ли это стихотвореніе къ очень юнымъ или оно не точно записало? Онъ обычно отклонялъ всякое записываніе своихъ стиховъ: я не знаю, насколько списки могутъ быть вѣры. Хотѣлъ ли онъ пройти въ свѣтѣ «безъ шума, но съ твёрдостью», пренебрегая всякой славой? Что бы ни было —

дѣла его и мнѣлья,
И думы — всё исчезло безъ слѣдовъ,
Какъ лёгкій паръ вечернихъ облаковъ —

222

КНЯЗЬ А. И. ОДОЕВСКІЙ.

и у меня въ памяти осталась музыка его голоса —
и только.

«Между нами было слишком десять лѣт раз-
ницы; моя мысль была ещё не устоявшаяся; онъ
выработалъ себѣ цѣность убеждений, съ которыми
я могу теперь быть не согласенъ, но въ которыхъ
всё было пискрово и величаво. Я смотрѣлъ на
него съ религіознымъ восторгомъ. Онъ былъ мой
критикъ. Изъ всѣхъ моихъ тогдашнихъ иписаній,
давно заброшенныхъ, я всегда помнилъ исключ-
ительно два стиха, потому - что они ему нрав-
лись, и укралъ ихъ самъ у себя впослѣдствій.
Ссылка, невольное удаление отъ гражданской дѣ-
ятельности, привязала его къ религіозному само-
отверженію, потому-что иначе ему своей предан-
ности некуда было дѣвать. Но, можетъ - быть, и
при другихъ обстоятельствахъ онъ былъ бы толь-
ко поэтому гражданской дѣятельности; чисто къ
практическому поприщу едва ли была способна
его музыкальная мысль. Что въ нёмъ отразилось
направленіе славянства — это свидѣтельствуетъ
пѣснь славянскихъ дѣвъ, набросанная имъ въ
Сибри, случайно, вслѣдствіе разговоровъ и для
музыки, и, конечно, принадлежащая къ числу его
неудачныхъ, а не его настоящихъ, съ нимъ похо-
ронённыхъ, стихотвореній. Она важна для насъ,
какъ памятникъ, какъ свидѣтельство того, какъ
въ этихъ людяхъ глубоко лежали всѣ зародыші
народныхъ стремлений.

«Въ августѣ мы поѣхали въ Желѣзноводскъ.
Н** и Одоевскій нересселлись туда же. Жизнь
шла мирно въ кругу такъ для меня близкомъ. Я
помню въ особенности одну ночь. Н**, Одоевскій
и я, мы пошли въ лѣсъ, но дорожки къ источник-
ку. Деревья по всей дороге дико сплетаются въ
крытую аллею. Мѣсцъ просыпчиваетъ сквозь
тёмную зелень. Ночь была чудная. Мы сѣли на
скамью — и Одоевскій говорилъ свои стихи. Я
слушалъ, склоня голову. Это былъ разсказъ о ви-
дѣніи какого-то свѣтлаго женскаго образа, то-
рый передъ нимъ явился въ прозрачной мглѣ и
медленно скрылся...

Долго слѣдилъ я эзерную поступь...

Онъ кончилъ, а этотъ стихъ и его голосъ всё зву-
чали у меня въ ушахъ. Стихъ остался въ памяти;
самый образъ Одоевскаго, съ его звучнымъ годо-
сомъ, въ поздней типинѣ лѣса, мнѣ теперь кажет-
ся то же какимъ - то видѣніемъ, возникшимъ и
исчезнувшимъ въ лунномъ сіяніи кавказской
ночи.»

Одоевскій умеръ 10-го октября 1839 года въ
урочищѣ Кара-Агачъ, штабъ-квартиръ Нижего-
родскаго драгунскаго полка. Лермонтовъ почтилъ
его память пределствымъ стихотвореніемъ, которое
мы и помѣщаемъ здѣсь:

Я зналъ его: мы странствовали съ нимъ
Въ горахъ Востока и тоску изгнанья
Дѣлили дружно; но къ полямъ роднымъ
Вернулся я — и время испытанья
Промчалося законной чердой;
А онъ не дождался минуты сладкой:
Подъ бѣдной походною палаткой
Болѣзнь его сразуна и съ собой
Въ могилу онъ унѣстъ летучій рой
Ещё не зрѣлыхъ, тёмныхъ вдохновеній,
Обманутыхъ надеждъ и горькихъ сожалѣній.

Онъ былъ рожденъ для нихъ, для тѣхъ надеждъ,
Поззіи и счастья; но — безумный —
Изъ дѣтскихъ рано вырвался надеждъ
И сердце бросилъ въ море жизни шумной.
И свѣтъ не щодадилъ, и рокъ не спасъ!
Но до конца, среди волненій трудныхъ,
Въ толпѣ людской н средь пусть безлюдныхъ,
Въ нёмъ тихій пламень чувства не утасъ:
Онъ сохранилъ и блескъ лазурныхъ глазъ,
И звонкій дѣтскій смѣхъ, и рѣчъ живую,
И вѣру гордую въ людей и жизнь иную.

Но онъ погибъ далёко отъ друзей...
Миръ сердцу твоему, мой милый Саша!
Покрытое землёй чужихъ полей,
Пусть тихо спить оно, какъ дружба наша
Въ пѣмомъ кладбищѣ памяти моей!
Ты умеръ, какъ и многіе, безъ шума,
Но съ твёрдостью. Тайнственная дума
Ещё буждала на челѣ твоёъ,
Когда глаза закрылись вѣчнымъ сномъ;
И тò, что ты сказалъ передъ кончиной,
Изъ слушавшихъ тебя не понялъ ни единый.

И было-ль то привѣтъ странѣ родной,
Названье ли оставленного друга,
Или тоска по жизни молодой,
Иль, просто, крикъ послѣдняго недуга —
Кто скажетъ намъ? Твоихъ послѣднихъ словъ
Глубокое и горькое значение
Потеряно. Дѣла твои и мнѣнь,
И думы — всё исчезло безъ слѣдовъ,
Какъ лёгкій паръ вечернихъ облаковъ:

КНЯЗЬ А. И. ОДОЕВСКИЙ.

223

Едва блеснутъ — ихъ вътеръ вновь уносить:
Куда они? зачѣмъ? откуда? кто ихъ сиросить!

И нослѣ ихъ на небѣ нѣтъ слѣда,
Какъ отъ любви ребѣнка безнадежной,
Какъ отъ мечты, которой никогда
Онъ не ввѣрялъ заботамъ дружбы нѣжной.
Что за нужда? Пускай забудетъ свѣтъ
Столь чуждое ему существование:
Зачѣмъ тебе вѣнцы его вниманья
И терпія пустыхъ его клеветъ?
Ты не служилъ ему. Ты съ юныхъ лѣтъ
Коварныя его отвергнули цѣпѣ:
Любилъ ты моря шумъ, молчанье спией етени —

Нмрачныхъ горъ зубчатые хребты.
И вкругъ твоей могилы неизвѣстной,
Всё чмь при жизни радовался ты
Судьба соединила такъ чудесно:
Нѣмая стень свинѣетъ и вѣнцомъ
Серебряннымъ Кавказъ её объемлетъ;
Надъ моремъ онъ, нахмурясь, тихо дремлетъ,
Какъ великанъ, склонвпивْсь надъ щтомъ,
Разсказамъ волнъ кочующихъ внимая,
А море Чорное шумить не умолкая.

Семнадать стихотвореній Одоевскаго, записанныя съ его словъ друзьям и доставленныя ини, послѣ смерти позэта, въ редакціи разныхъ поврежменныхъ изданій, были собраны въ 1862 году п отпечатаны въ Лейпцигѣ особой книжкой, а въ 1870 году въ «Русской Старинѣ» (ч. І, № 1 и 2) появилось ещё семь его пнѣдѣ не напечатанныхъ стихотвореній («Въ Свѣтлое Воскресенье 1826 года въ Петербургской крѣпости», «Гласъ пѣсни мною недопѣтой», «Моя пени», «Къ отлетѣ вшей», «Мой непробудный сонъ», «Липа» и «Рѣка Усьма»), не представляющихъ ничего замѣчательнаго.

### 1.

КЪ ОТЦУ. *)

Какъ недвижимы волны горъ,
Обнявшихъ тѣсно мой обзоръ

*) А. И. Одоевскаго и его отца, независимо отъ родственныхъ отношеній, связывала самая нѣжная дружба. Сынъ пережилъ отца всего нѣскоюкими мѣсяцами. О смерти Одоевскаго-отца, въ письмѣ его сына къ Назимову, сохранилась слѣдующая подробность, доказывающая, какъ сильна была любовь отца къ сыну: «Мой добрый, мой нѣжный отецъ попросилъ передъ кончиной моего

Непроницаемою гранью!
За ними полный жизни міръ;
А здѣсь я — одинокъ и сирь —
Отдалъ всю жизнь восломинанью.

Всю жизнь, остатокъ ирежныхъ силъ,
Теперь въ одно я чувство сливъ —
Въ любовь къ тебе, отецъ мой нѣжный,
Чьё сердце такъ ещё тепло,
Хотя печальное чело
Давно покрылось тучей снѣжной!

Проснётся ль тёмный сводъ небесъ,
Заговоритъ ли дальній лѣсъ,
Иль золотой зашенчетъ колосъ —
Въ лунѣ, въ туманной высі горъ,
Вездѣ мнѣ видится твой взоръ,
Вездѣ мнѣ слышится твой голосъ.

Когда жь объ отчій твой порогъ
Пыль чуждую съ усталыхъ ногъ
Стряхнёть твой первенецъ-изгнаникъ,
Войдётъ, растаетъ весь въ любовь,
Н небо въ душу прийметъ вновь,
Н на землѣ не будетъ странникъ?

Нѣтъ, не входить мнѣ въ отчій домъ
Н не молиться мнѣ съ отцомъ
Передъ домашней иконой!
Не утѣшать его сѣдинъ,
Не быть мнѣ отъ заботъ, кручинъ
Его младенцевъ обороной!

Меня въ чужбину вихрь умчалъ
И бросилъ на девятый валъ
Мой чолнѣ, сколзившій безъ кормила:
Очнулся я въ стени глухой,
Гдѣ мнѣ — не кровною рукой,
Но выьюгой — вырыта могила.

Съ-тѣхъ поръ — займётся ли заря —
Молю я солнышко-даря —
И вотъ къ нему моё моленье:
«Меня, о солнце, воскреси,
И дай мнѣ на святой Руси
Побыть, вздохнуть одно мгновенье!

«Взнеси опять мой бѣдный чолнѣ,
Игралище безумныхъ волнъ,

портрета. Ему подали. Онъ попросилъ положить ему на грудь, прижалъ его обѣими руками — и умеръ. Портретъ сошолъ съ нимъ въ могилу.»

224

КНЯЗЬ А. И. ОДОЕВСКИЙ.

На океанъ твоей державы,
Съ небесъ мнѣ кроткій лучъ пролетъ
И грѣшной юности моей
Не помяни ты въ царствѣ славы!»

## II.

### ДВА ОБРАЗА.

Мнѣ въ ранней юности два образа представил,
И, въчно-ясные, надъ сумрачнымъ путёмъ
Слились въ созвѣздіи, свѣтились сквозь печали
И согрѣвали духъ живительнымъ лучёмъ.

Я возпосился къ намъ съ молитвой благодарной,
Слѣдилъ ихъ мирный свѣтъ и жаждалъ ихъ огня,
И каждая черта красы ихъ свѣтозарной
Запала въ душу мнѣ и врѣзалась въ меня.

Я міра не узналъ въ отливѣ ихъ сіянья —
Казалось, предо-мной открылся міръ чудесь;
Онъ ихъ лучами цѣлъ и блескъ всего созданья
Былъ отсвѣтъ образовъ, свѣтившихъ мнѣ съ небесъ.

И жаждалъ я на всё пролить ихъ вдохновенье,
Блестящій ими путь сквозь бурь провести...
Я въ море бросился — п бурное волнение
Шловца умчало въ даль по шумному пути.

Свѣтились двѣ звѣзды: я видѣлъ ихъ сквозь тучи,
Я ими взоръ попалъ; но всталъ декятій валъ,
На влажную главу подъялъ меня, могучій,
Меня недвижнаго понёсё онъ и примчалъ —

П съ пѣной выбросилъ въ могильную пустыню.
Чтō шагъ, то гробъ; на жизнь отвѣтной жизни нѣтъ
Но я ещё хранилъ души моей святыню,
Завѣтныхъ образовъ небесный огнь п свѣтъ.

Чтo искрилось въ душѣ, что изз души тѣнлись—
Всё было ихъ огнёмъ. Ихъ лучъ меня живилъ;
Но небо надо мной померкло и спустилось —
И пали двѣ звѣзды на камин двухъ могилъ.

Онѣ разсыпались, онѣ смѣшались съ прахомъ...
Гдѣ образы? Ихъ нѣтъ! Я каждую черту
Ловлю, храню въ душѣ и съ нѣжностью и страхомъ.
Но не могу ихъ снять въ живую полноту.

Кто спу воскресить потухшихъ впечатлѣний
П въ образы сведѣтъ несвязанный черты?
Ловлю всё призраки летучихъ способныхъ,
Но въ нихъ божественной не блещетъ красоты.

И только въ памяти, какъ на плитахъ моглы,
Два имени горять; когда я ихъ прочту,
Какъ струны, задрожать всѣ жизненные силы —
И вспомню я сквозь сонъ всю міра красоту.

## III.

### СЪ СЪВЕРА НА ЮГЪ.

Куда несётесь вы, крылатые станицы?
Въ страну ль, гдѣ на горахъ шумитъ лавровый лѣсъ,
Гдѣ рѣютъ радостно могучія орлицы
И тонутъ въ синевѣ пылающихъ небесъ?
П мы — на югъ! туда, гдѣ яхонтъ неба рдѣетъ,
П гдѣ гнѣздо изз розъ себѣ природа вѣтъ —
И насъ, и насъ дадёкихъ путъ влечётъ;
Но солнце намъ души не отогрѣетъ
И свѣжій миртъ чела не обовьётъ.
Пора отдать себя и смерти и забенью!
Но тѣмъ ли, послѣ буръ, намъ будетъ смерть красна,
Что насъ не сѣвера угрюмая сосна,
А южный кипарись своей пакроетъ тѣнь?

## IV.

Ты знаешь ихъ, кого я такъ любилъ,
Съ кѣмъ чорную годину я дѣлилъ?
Ты знаешь ихъ? Какъ я, тым жалъ имъ руку
И передалъ мнѣ дружій разговоръ,
Душѣ моей знакомый съ давнихъ поръ:
И я опять внималъ родному звуку —
Казалось, былъ на родинѣ моей
Опять въ кругу союзниковъ-друзей.

Такъ путины пнутъ на богомолье,
Сквозь огненно-песчаный океанъ —
П пальмы тѣнѣ, студёныхъ водъ приволье
Манятъ ихъ въ даль; липшь сладостный обманъ
Чаруетъ ихъ; но ихъ бодрѣютъ сплы —
П далѣе проходить караванъ,
Забывъ про этой пылающей могилы.

## КНЯЗЬ А. А. ШАХОВСКОЙ.

Князь Александру Александровичъ Шаховской,
извѣстный русскій драматический писатель первой
четверті текущаго вѣка, родился 24-го апреля
1777 года въ своёмъ родовомъ смоленскомъ по-
мѣстѣ Беззаботахъ. Пропсхода отъ удѣльныхъ
князей Ярославскихъ, прямыхъ потомковъ Рюрика,
родъ Шаховскихъ принадлежить къ древнѣйшимъ

КНЯЗЬ А. А. ШАХОВСКОЙ.

225

княжеским родам Россиі. На осьмом году Шаховской былъ отданъ въ Московскій университетскій пансіон, гдѣ окончилъ полный курсъ въ 1793 году, послѣ чего поступилъ на службу лейбгвардіи въ Преображенскій полкъ, обществу офицеровъ котораго, по его собственнымъ словамъ, онъ многимъ обязанъ какъ въ дѣлѣ воспитанія, такъ и нравственного своего развитія. Всё свободное время онъ посвящалъ чтенію вскаго рода французскихъ книгъ, преимущественно драматическихъ сочиненій. Плодомъ этого чтенія была комедія въ стихахъ, подъ названіемъ: «Женская шутка», нанисанная Шаховскимъ въ 1795 году и удостоившаяся чести быть представленною на театрѣ Эрмитажа, въ присутствінъ самой императрицы. Хороша ли, худа ли была комедія — мы этого не знаемъ, такъ-какъ пьеса не сохранилась; тѣмъ не менѣе она сослужила службу автору, сблизивъ его съ тогдашнимъ директоромъ театровъ А. Л. Нарышкинымъ, убѣдившимъ Шаховского оставить службу и посвятить себя театру. Произведѣный въ 1797 году въ пранорщики, а черезъ два года въ подпоручики, Шаховской вышелъ, въ 1800 году, въ отставку, для опредѣленія къ гражданскимъ дѣламъ. Въ 1801 году — давнишнее желаніе Нарышкина и Шаховского исполнилось: Князь Александръ Александровичъ былъ причисленъ къ театральному вѣдомству, съ чиномъ надворнаго совѣтника, а въ 1802 году назначенъ членомъ по репертуарной части и отправленъ во Францію для пополненія первыми сюжетами французской трупны петербургскаго театра. Проѣхавъ прямо въ Парижъ, Шаховской прожилъ слишкомъ годъ въ этой столицѣ вкуса, посвящая дни исполненію возложенного на него порученія, а вечера — изучевію игры знаменитаго Тальмы, и, проникнутый мыслью ввести методу его декламаціи на русскую сцену, возвратился, въ 1803 году, въ Петербургъ.

Конечно, русская сцена многимъ обязана князю Шаховскому — его страстной любви къ драматическому искусству. Но главная его заслуга, это — радикальное преобразованіе театральной школы, хотя и существовавшей издавна, но въ которой до-сихъ-поръ занимались образованіемъ артистовъ и артистокъ только для оперы и балеты, а на драматическую часть не обращали никакого внимания и даже не имѣли порядочныхъ учителей декламаціи. Всё прходилось устраивать вновь; но, благодаря энергіи и искренней любви Шаховского къ искусству, всѣ препятствія были устранены — и вскорѣ театральное училище явилось въ обнов-

лённомъ видѣ. Затѣмъ, желая дать ходъ молодымъ талантамъ, онъ образовалъ, независимо отъ главной русской драматической трупъ, другую, такъ называемую «молодую трупну», которая, отдѣльно отъ первой, давала свои представленийъ на другомъ театрѣ, что послужило къ развитію многихъ молодыхъ талантовъ, которые безъ того не имѣли бы возможности выказать своихъ способностей.

Въ 1804 году Шаховской поставилъ на сцену свою комедію «КоварыЙ». Комедія провалилась и вызвала цѣлую тучу эпиграммъ изъ лагеря сторонниковъ нового Карамзинскаго направленья, только-что начинавшаго свой походъ противъ такъ-называемыхъ «славянъ», сторонниковъ стараго, шишковскаго направленія, въ принадлежности къ которому уже подозрѣвали тогда князя Шаховского. Чтобы отомстить своимъ противникамъ, молодой и пылкій драматургъ задумалъ осмѣять на сцѣнѣ излишае-ретивыхъ послѣдователей Карамзина, въ родѣ князя Шаликова, что вскорѣ и исполнѣлъ въ очно-актной комедіи своей «Новый Стернъ», представленной въ первый разъ на петербургскомъ Маломъ театрѣ 31-го мая 1805 года. Въ комедіи были разспянны тонкія и остроумныя насѣшки надъ сентиментальностью направленія тогдашней литературы, выраженные весьма забавно, какъ въ монологахъ дѣйствующихъ лицъ, такъ и въ слѣдующемъ романсѣ графа Пронскаго, героя пьесы, въ которомъ всѣ ясно видѣли князя Шаликова сентиментального издателя «Дамскаго Журнала»:

Вѣнцы, мечи, щиты, порфиры!
Не васъ я, бѣдные, ищу.
Герои, побѣждайте міри!
Предъ вами я не тренещу.
Натура мнѣ сама сказала,
Что долженъ жить я межь цвѣтовъ;
Она любить мнѣ приказала,
Она — малиновка-любовь!
Змѣьтесь, рѣчи! вѣтры, дуйте!
Шепчи любовь, младой Зефиръ!
Вы, нѣжны голубки, воркуйте!
Ты, соловей, плѣний весь міръ!
Натура, я тебе подобень:
Я вѣлью чувствовать хочу.
Какъ скромный кроликъ, я незлобенъ
И въ слѣдъ любви вездѣ лечу.

Комедія имѣла большой успехъ, но, вмѣстѣ съ тѣмъ, какъ и слѣдовало ожидать, многимъ при-

15

226

КНЯЗЬ А. А. ШАХОВСКОЙ.

шлась не по вкусу и нажила автору цѣлую кучу недоброжелателей, которые стали распускать про него самые нелѣные слухи; а когда онъ поставпъ на сцену, въ 1806 году, новую свою одно-актную оперу «Любовная почта», то спили и разнесли по городу цѣлую исторію, изъ которой можно было заключить, что сюжетъ новой оперы сочинѣть вовсе не Шаховскимъ, а украденъ изъ задержанной имъ же комедіи Лукницкаго «Деньщикъ-Виртуозъ». Но добродушный Шаховской мало обращалъ вяниканія на козни своихъ враговъ и, въ отвѣтъ на ихъ клевету, поставилъ на сцену, всего черезъ три мѣсяца послѣ предъидущей пьесы, комичскую оперу въ трѣхъ дѣйствіяхъ: «Бѣлецъ отъ своей невѣсты», имѣвшую значительный успѣхъ. Затѣмъ послѣдовали: «Полубарскія затѣи или дожмшній театръ», оригинальная комедія въ пяти дѣйствіяхъ, имѣвшая громадный успѣхъ, и трагедія Вольтера «Китайскій спрота», переведенная имъ съ французскаго. Послѣдняя пьеса, не смотря на тѣ, что главныя роли въ ней исполняли Яковлевъ и Валберхова, пала съ перваго раза, обрушивъ кучу вепріятностей на головы переводчика и исполнителей. Послѣдовавшія затѣмъ пьесы Шаховского: трагедія «Дебора», комедія «Ссора или два сосѣда» и волшебное представление «Чорговъ» увеселительный замокъ» не представляютъ вичего замѣчательнаго. За-то, напечатанная въ 3-й книжкѣ «Чтевій въ Бесѣдѣ Любителей Русскаго Слова» на 1811 годъ, первая пѣснь его ирон-комической поэмы «Распხренныя шубы» была встрѣчена шумными похвалами и возбудила общее любопытство во всѣхъ сходахъ петербургскаго общества. Слѣдущія пѣсни (2-я и 3-я) были напечатаны въ томъ же журналѣ на 1812 и 1815 годà (кн. 7-я и 19-я), и встрѣтили не менѣе радушный пріємъ въ кругу читающей публик. Также большой успѣхъ имѣла написанная имъ около того же времени и даннал на двордовомъ театрѣ 15-го мая 1812 года, операводевилъ «Казакъ-стихотворецъ».

Насталъ 1812 годъ. Прочитавъ знаменитый манифестъ 6-го юля, князь Шаховской броспѣлъ театръ и литературу и вступилъ въ тверское ополченіе. Какъ тверской помѣщикъ и дѣйствительный статскій совѣтникъ, онъ былъ назначенъ командиромъ казачьего полка, сформированного изъ тверскихъ ратниковъ. Сначала подъ начальствомъ Виценцероде, а потомъ — маркиза Паулуччи, Шаховской съ своимъ полкомъ участвовавъ въ преслѣдованіи французской арміи до Смоленска, послѣ чего былъ командированъ съ особыми порученіями въ Само-

гитію. По успѣшному выполненіі ихъ, былъ назначенъ дежурнымъ генераломъ при отѣльномъ корпусѣ, расположенномъ въ Остзейскихъ губерніяхъ. Этимъ окончилась боевая служба князя Шаховского. По распущеніи ополченія, онъ вернулся въ Петербургъ и занялъ прежнюю свою должность при театральной дирекціі. Въ 1814 году онъ поставилъ на сцену двѣ новья пьесы: «Крестьяне, или встрѣча незваныхъ» и «Ломоносовъ», пмѣвнія успѣхъ. Въ 1815 году изумительная производительность Шаховского достигла своего зенита. Послѣдовалъ цѣлый рядъ пьесы: «Жолтый Карло», «Откупщикъ Бражкинъ», или продажа села», «Урокъ кокеткамъ, или Липецкія водны», оригинальная комедія въ пяти дѣйствіяхъ, въ стихахъ, едва ли не лучшее произведеніе нашего плодовитаго драматурга, «Иванъ Сусанинъ», опера, сдѣлавшаяся одной изъ самыхъ любимыхъ публикой, и «Карачупъ»; послѣдняя пьеса успѣха не имѣла. Въ 1818 году, тотчасъ по назначеніи князя Тюфьякина директоромъ театра, Шаховской вышелъ въ отставку, не прекращая, впрочемъ, своей драматической дѣятельности, какъ это можно видѣть изъ одного того, что всего черезъ мѣсяцъ, именно 23-го сентября 1818 года, явлись на сцѣнѣ разомъ три новые его пьесы: «Не любо не слушай, а лгать не мѣшай», «Лекарь-самоучка» и «Новый Бедламъ, или прогулка въ домъ сумасшедшихъ». Въ 1819 году онъ написалъ четыре пьесы: «Сущій бѣсъ», «Пурсоньякъ», «Два учителя» и «Пустоломы». Первыя двѣ провалились; остальныя же двѣ имѣли большой успѣхъ, особенно послѣдняя, справедливо причислямъ къ лучшимъ комедіямъ Шаховского. Въ 1820 году были даны въ первый разъ слѣдующій его пьесы: «Какаду, или слѣдствіе урока кокеткамъ», имѣвшая большой успѣхъ, «Актёръ на родинъ», «Игнаша-лурачейкъ», «Алвокатъ», «Новая суматоха» и «Ворожея». Въ 1821 году Шаховской наводнилъ сцену своимъ пьесами, которыхъ было дано въ теченіе года восемь: «Иваной, пли возвращеніе Ричарда Львінаго Сердца», «Женщина-лунатикъ», «Вакалавръ Саламанскій», «Буря», «Фениксъ», «Женщина-полковникъ», «Живія картипы» и «Тётушка». Въ томъ же году Шаховской свова получилъ въ завѣдываніе театральную школу, а съ назначеніемъ, въ 1824 году, А. А. Майкова директоромъ театра, вступилъ членомъ во вновь учрежденный Комитетъ Главной Дирекціі, въ комторомъ оставался до 1826 года. Но труды по комитету не имѣли пи малѣшаго вылянія на дѣятельность Шаховскаго, какъ драматурга. Пьесы

КНЯЗЬ А. А. ШАХОВСКОЙ.

227

появлялись одна за другой съ изумительной без-
стротой, только, къ сожалѣнію, хорошихъ являлись
между ними съ каждымъ годомъ всё менѣе и ме-
нѣе. Въ периодъ времени съ 1822 по 1840 годъ,
когда было написано имъ послѣднее его драмати-
ческое произведение «Чурова долина, или сонъ на
яву», изъ всей массы его трагедій, драмъ, комедій
и оперъ можно указать только на комедію въ
трѣхъ дѣйствіяхъ «Чванство Травжприва или слѣд-
ствѣ полубарскихъ затѣй», русскую историческую
быль въ 4-хъ дѣйствіяхъ «Соколъ князя Ярослава»,
комедію «Аристофанъ, или представленіе Всадні-
ковъ» и драму «Двумужница». Всё остальное —
есть пьесы на случай, или плохія передъбып фран-
цузскихъ комедій и водевилей. Послѣдними пьесами
Шаховского, явившимися въ печати, были: коме-
дія въ трѣхъ дѣйствіяхъ «Ө. Г. Волковъ, или день
рожденія русскаго театра», напечатанная въ 6-й
книжкъ «Репертуара» на 1840 годъ, волшебная
трилогія «Финъ», помѣщенная во 2-й части «Пан-
теона» на 1840 годъ, одно-актная комедія «Урокъ
женатымъ», появившаяся въ четвёртомъ томѣ
«Пантеона» на 1850 годъ, то-есть черезъ четыре
года послѣ смерти ея автора. Недовольный Петер-
бургомъ, онъ оставилъ его въ 1826 году и осталь-
ныя 20 лѣтъ своей жизни провёлъ въ Москвѣ,
принимая живое участие въ постановкѣ новыхъ
пьесь на спецѣ тамошняго театра, давая полезные
совѣты актёрамъ, которые принимались съ благо-
дарностью не только начнающими, но и такими
талантами, какъ Мочаловъ и Щепкинъ. Что же
касается директоровъ московскаго театра, то они
всегда дорожили его опытность и выказывали
своё уваженіе его неизмѣнной любви къ драмати-
ческому искусству. Шаховской скончался 22-го
января 1846 года въ Москвѣ, на 69-мѣ году своей
дѣятельной жизни. Тѣло его погребено въ Ново-
дѣвичьемъ монастырѣ.

Князь Шаховской, какъ драматическій писатель,
безъ сомнѣнія, не будетъ забыть исторіей русской
литературы, которая отведётъ ему подобающее мѣ-
сто въ ряду нашихъ драмагурговъ. Правда, изъ
ста слишкомъ пьесы, сочиненныхъ, переведённыхъ
и передѣланныхъ имъ въ теченіе своей пятидесят-
летней литературной дѣятельности, огромное боль-
шинство не имѣтъ большого достоинства, отла-
чалось недостатками, неразлучными со всякой спѣш-
ной работой; но за-то у Шаховскаго есть пять-
шесть комедій, какъ напримѣръ — «Новый Стернъ»,
«Полубарские затѣи», Урокъ кокеткамъ, или Липец-
кія воды», «Какаду, или урокъ кокеткамъ» и «Пу-

стодомы», на которыхъ лежитъ печать таланта. Со-
бранія сочиненій князя Шаховскаго издаваемо не
было.

I.

ИЗЪ ПОЭМЫ «РАСХИЩЕННЫЯ ШУБЫ».

ПЪСНЬ І.

Въ собольей шапочкѣ, на расскакѣ лихомъ,
Весёлость чрезъ Неву летѣла плясокъ въ домъ.
Предъ салками ея и радости и смѣхи,
Забавы разныя и разныя потѣхи
Порхали, бѣгали, катились на конькахъ,
Гоня съ дороги прочь заботу, скуку, страхъ.
Въ рукахъ забавъ огни потѣшные сіали
И пасмурную ночь въ день свѣтлый превращалл.
Но въ поднебесьѣ вдругъ раздался бурный вой:
На вихряхъ пламенныхъ песётся надъ Невой
Сынъ тартара, Раздоръ, убійствомъ пресшёшённый,
Пронирствомъ, ябедой, алчбою окружающий.
Раздоръ, кичливый взглядъ низвѣлъ на пичный брегъ,
Узрѣвъ Весёлости великолѣпный бѣгъ,
Стрѣлою зависти во сердце уязвился,
Разсвирѣпѣлъ, взревѣлъ и долу низпустился.
Весёлость между-тѣмъ достигла тѣхъ дверей,
Гдѣ святки праздновать угодно было ей:
Уже ступила въ домъ — Раздоръ крыльца коснулся:
«Остановься!» вскричалъ — и чуть не улыбнулся,
Какъ обратила взоръ Весёлость на него.
Элой духъ не могъ сокрить смущенья своего;
Слова его въ устахъ дрожащихъ исчезали.
Межъ игръ раздался смѣхъ, утѣхи восилескаль;
Весёлость съ торжествомъ въ потѣшный домъ вошла
И за собою дверь проворно заперла.

Такъ жалкихъ драмъ творецъ въ театрѣ посрам-
лённый,
Шипѣньемъ, шиканьемъ и спистомъ олгушонный,
Чтобы скорѣй забыть его смутшій взоръ,
Всѣ подвиги свои на мысль себѣ приводить;
Но тщетно всё — онъ въ нихъ отрады не находить
И, въ слѣдъ Весёлости свирѣный брося взглядъ,
Клянётся тартаромъ не возвращаться въ адъ,
Доколѣ не отмстить соперницѣ надмѣнной,

15*

228

КНЯЗЬ А. А. ШАХОВСКОЙ.

Не превратить во плачъ пиръ ею учрежденной,
Въ ея потѣшний домъ вражду не вовлечеть.
Въ досадѣ, въ ярости, источникъ всѣхъ бѣдъ,
Мгновенно злобный ковъ ко мщенью вымышляеть
И Гашпара къ сему орульемъ назначаетъ.
Переплетатель книгъ сей Гашпаръ ремесломъ
И первый старшина въ весёломъ домѣ томъ,
Въ который запертъ Раздору были двери
Проворною рукой небесъ любимой дщери.

Повѣдай, муза, мнѣ, чѣмъ Гашпаръ славенъ былъ
И чѣмъ внинманіе Раздора заслужилъ!
Распорядитель-рокъ, съ природою въ разладѣ,
Намъ дѣлать жребіи нерѣдко ей къ досадѣ:
Нерѣдко тотъ, кто въ свѣтѣ для пахарства рожденъ,
Иль въ судь, пль ко двору, иль въ войскѣ помѣщѣнъ,
А тотъ, кого на брань назначила природа,
Безвѣстный кончить вѣкъ на службѣ огорода.

Природѣ мудрыя всещедрою рукой
Былъ Гашпаръ отлѣчѣнъ и тѣломъ и думой.
Наморщено чело скрывало умъ высокой
И балося въ груди дебельой и широкой
То сердце, въ коемъ гнѣвъ, тщеславье и любовь
Палили кофеемъ сгущаемую кровь.
Кто-бѣ, слыша рѣчъ его, кто-бѣ, зра его восторгъ,
Законодателемъ почесть его не могъ!
А злобный рокъ — увы! — ему повелѣваетъ
Быть переплетчикомъ — и онъ переплетаетъ!
Но, року вопреки, и въ низкой долѣ сей
Извѣстствъ Гашпаръ сталъ прилежностью своей:
Честь дѣлаютъ его искусству и работѣ
Явившіяся въ свѣтѣ, въ сафянномъ переплетѣ,
«Преслезныхъ странствій» — семь, журналовъ —
пятьдесятъ,
Романовъ множество, сто жалостныхъ балладъ.
На нашемъ языке — не наши всѣ писанья,
А подражателямъ безсчетны подражанья.
Онъ ихъ украсить всѣхъ (въ томъ зла большого нѣтъ:
Они, лежа въ пыли, не развращаютъ свѣтъ);
Но онъ же переплетёлъ — и тѣмъ ещё гордился —
Все тѣ, чѣмъ прошлый вѣкъ какъ явкой заразился.
Безбожны письмена Фернеи мудреца,
Разврата полный плачъ прежалкихъ драмъ творца,
Природы мудрствія, системы ложны свѣта
Ласера, Мирабо, Гельвецъя, Кондорсета,
Спинозы, Дидеро и мноество другихъ
Для свѣта пагубныхъ, угодныхъ аду книгъ.
Хотъ Гашпаръ былъ и добръ, и набоженъ, и честѣнъ,
Но вреднымъ симъ трудомъ Раздору сталъ извѣстѣнъ,
Который зря, что вѣкъ нашъ сдѣался учень,

Что яблокомъ златимъ не будетъ онъ прельщонъ.
Что статуи боговъ, духовно словопренье
Ужъ въ нёмъ не дѣйствуютъ, взялся за просвѣшенье:
Изъ ложныхъ мудрецовъ отборныя мѣста
Вселилися въ его крамольныя уста;
Онъ имп загремѣлъ — и пагуба возстала,
Заплакалъ горній міръ, вселенна возстонала
И вѣра... Скройся видъ ужасный отъ очей!
Весёлой музы ты не огорчай моей!
Я съ ней перенестись спѣшу въ покой смиренной,
Гдѣ Гашпаръ скромно жинł съ своей супругой вѣрной.

Раздоръ, съ злымъ умысломъ вступая въ сей покой,
И видъ, и станъ, и взоръ перемѣняетъ свой:
Главу, обвитую шпинцими змѣями,
Вѣнчаетъ парикомъ съ подвижными кудрями;
Очками тусклыми мрачнѣ тотъ волчій взглядъ,
Изъ коего въ сердца ліётся злобы ядъ;
Перчатки, башмаки скрываютъ когти львны;
Чешуйчатый хребетъ и крыла змѣны
Смиренно прячутся подъ вишневый кафтанъ —
И, словомъ, рость, лицо, осанку, поступъ, станъ
Приемлетъ школьнаго учителя Зальцеда,
Крестьяна Гашпара скончавшагося дѣда.
Раздоръ вошолъ — и зритъ, сквозь борющусь мглу,
Съ свѣтlichen гаснущей, за верстакомъ, въ углу
Крестьяна Гашпара тьмой книгъ загреждённа
И въ креслахъ дѣдовскихъ сномъ крѣпкимъ отаг-чённа.

Повисшая глава между широкихъ плечь,
Казалось, тяжестью своей могла увлечь
Всё тѣло тучное въ паденьи за собою,
Но Гашпаръ, опершись могучею рукою
На тотъ верстакъ, гдѣ имъ была помѣщена
Причина тайная его волшебна сна,
И, крѣпко увязанъ свои дебельы чресла
Для всѣхъ въ просторныя, ему же тѣсны кресла,
Былъ твёрдъ, какъ древній вязъ, скловённый надъ
рѣкой.

«Проснись!»-гласитъ Раздоръ. «О, внукъ любезный, мой,
Возстань — познай меня: я прежній твой учитель,
А нынѣ въ небесахъ души твоей хранитель.
Проснись! И съ рѣчью сей Раздора громкій гласъ
И окна, и верстакъ, и весь покой потрясъ —
А Гашпаръ спитъ. Къ нему сынъ ада приступаетъ,
На книги опершись, вторично воскликаетъ.

О, чудо! злобный духъ скончать не можетъ рѣчь:
Смыкаются глаза, глава катится съ плечъ,
Его объемлетъ сонъ, онъ преклонился долу,

КНЯЗЬ А. А. ШАХОВСКОЙ.

229

Согбенны голени уже коснулись полу —
И онъ бы палъ, но адъ отъ сна его воздвигъ.
Раздоръ вскочилъ и зритъ надъ кипой толстыхъ книгъ
Вину чудеснаго волшебства усыплены:
Еженедѣльныя Глумлинакаго творенья.
Раздоръ сей талисманъ съ рабочаго стола
Схватилъ, махнулъ въ окно и выбилъ два стекла.
Тутъ Гашпаръ, стукомъ симъ ввезално пробужденный,
Зритъ дѣда предъ собой. Симъ видомъ пораженный,
Онъ вдругъ остолбенѣлъ. Раздоръ ему речетъ:
«Времли, мой внукъ, внемли! Сюда низшолъ твой дѣдъ,
Дабы передъ тобой открыть судебъ велѣнье
И возбудить въ тѣбѣ вздремавше къ славѣ рвенье.
Престань въ ничтожествѣ кичиться тѣмъ однимъ,
Что блескъ ты придаешь твореніямъ чужимъ,
Что славу чуждую сафьяномъ украшаешь.
Не ты ли нанзустъ всѣ вѣдомости знаешь,
Отъ «Съверной Пчелы» до виленскихъ газетъ?
Но для слѣница вотще сияетъ солнца свѣть!
Ахъ, внукъ мой, ты ль не зришь, какъ духъ ново-
введения
Людей безъ разума, безъ дара, безъ ученья
Влечётъ со всѣхъ сторон тазетной славы въ храмъ.
Ихъ тамъ Фортуна ждётъ, а ты ещё не тамъ.
Ты, кѣмъ тщеславился покойный твой родитель,
Кого я чудомъ читилъ — я, многихъ школъ учитель!
И ты, въ дому забавъ избранный старшиной,
Въ нёмъ отличился ли какою новизной?
Какіе замѣнилъ, какіе ввёлъ уставшъ?
Узри: се предъ тобой врата отверсті славы!
Дерзай ва подвиги! Какъ мощный исполніь,
Съ восходомъ солнечнымъ гряди въ совѣтъ стар-
шинъ!
Въ нёмъ будутъ предлагать благое учрежденье,
Какъ, при разборѣ шубъ, предупредить смятене:
Тутъ смѣлой выдумкой сочленовъ удиви,
Своё искусство, умъ и знаніе явн!
Въ мѣстахъ, гдѣ Эльба въ Понть вливаетъ шумны
волны,
Расчётомъ гдѣ главы, карманы златомъ полны,
Гдѣ множество господъ, но слугъ излишнихъ нѣтъ,
Премудрый обычай введёнъ отъ давнихъ лѣтъ
И помѣшёнъ въ число законовъ неизмѣнныхъ:
Тамъ въ важныхъ обществахъ, забавамъ посвя-
щенныхъ,
Съ помѣткой ярлыки хранятся искони,
На плащъ иль на салолъ вздѣваются они:
По нимъ узнаетъ всякъ своё безъ затрудненья,
Возьмётъ безъ робости, надѣнетъ безъ смущенья
И мирно въ домъ идётъ по вальсахъ опочить.

Тебѣ велитъ судьба здѣсь то же учредитъ:
Поэтамъ подражай — и выдай, не робѣя,
Чужое за своё. Будь твёрдъ! вѣщай смѣлѣе!
Твой звонкій, сильный гласть и крѣпка грудь твоя,
И подвигамъ твоимъ присуща тѣнь моя
Низложитъ всѣхъ старшинъ: умолкнутъ гордый
лекарь,
Танцмейстеръ дерзостный, нотаріусъ, аптекарь,
Столѣтній органистъ, самъ мастеръ гробовой —
И слава дѣлъ твоихъ промчитися за Невой!→

Рѣчь кончивъ, на окно перстомъ онъ указалъ,
Звёрѣлъ, мелькнулъ, изчезъ. Со страха Гашпаръ палъ.

ПѣСНЬ II.

Уже глаголъ времёнъ, звучащій мѣди гласть,
Гражданамъ возвѣстилъ наставшій утра част.
Иной спѣшитъ трудомъ снискать свой хлѣбъ на-
сущный,
Другой въ прихожія везёть свой видъ докучный,
Тотъ въ Божій храмъ идётъ, тотъ къ стрячнымъ на
поклонъ:
Въ движеньи городъ весь; но благотворный сонъ
Крестьяна Гашпара не освѣналъ зѣницы:
Не спящаго его засталъ восходъ денники.
Въ полнѣчъ съ кровати вставъ, онъ, въ ожиданѣй дня,
У разведённаго на очагѣ огня
Варя арабскій клей, пскусною рукою
Готовилъ ярлыки съ насѣчкой золотою,
И, възаблуждены, мнилъ всенощнымъ симъ трудомъ
Задобрить дѣда тѣнь и тотъ прославить домъ,
Гдѣ званье старшины его тщеславью льстило.
Межъ-тѣмъ заря взошла и солнце освѣтило
Журнальной тяжестью разбитое окно,
Которо не было ещё заклеенъ
«Посланьемъ дружескимъ» творца стиховъ различ-
ныхъ,
Къ употребленьямъ симъ особенно приличныхъ.
И Гашпаръ ли въ тотъ частъ заняться могъ окномъ,
Когда, воспаменась тщеславія огнёмъ,
Въ восторгѣ видѣлъ онъ сочленовъ восхищенныхъ,
Старшинъ униженныхъ, завистниковъ смущенныхъ,
Хулителей своихъ низверженныхъ во прахъ —
И даже о себѣ читалъ въ вѣдомостяхъ.
Но можно ль описать ходъ мыслей гордельныхъ,
Ласкающихъ умы людей честолюбивыхъ
И тѣхъ, которыхъ дѣда изъ гроба не вставалъ?
А Гашпаръ? Малый видъ восторгъ его прервалъ:
Съ кофейникомъ въ рукѣ вошла къ нему суруга,
Блѣдна, задумчива: всю ночь безъ вѣрна друга

230

КНЯЗЬ А. А. ШАХОВСКОЙ.

На ложѣ брачномъ съ ней одна была тоска:

Пуховая постель казалась ей жестка

Не вмѣстѣ съ Гашпаромъ; когда жь во мракѣ ночи
Дремотой лѣгкою ея смежались очи,

Тогда зловѣщи сны смущали томный дух.

Сиерва приснился ей предвѣстникъ слѣзь жемчугъ,
Потомъ и Гашпаръ самъ, въ кафтанѣ драгоцѣнномъ,
Ходящій по лугу, цвѣтами испещренномъ.

Она рекла ему: «О, болѣ всѣхъ любезный!

О, Гашпаръ! о, мой другъ! прими совѣтъ полезный!

Что предпріемлешь ты — того не знаю я;

Но если можетъ жизнь подвергнуться твои

Хотъ малымъ бѣдствіямъ: отсрочь до дня другого

Свой подвигъ; а въ сей день страшныя несчастья
злого!

Повѣрь, не даромъ мнѣ приснился страшный сон!

Ахъ! если ты умрѣшь — со мной тогда что будетъ?

Во-вѣкѣ несчастная Шарлота не забудеть,
Что, съ самой младости оставшись сиротой,

Изъ бѣдности она извлечена тобой;

Что матери, отца и бабушки лишонной,

Ты былъ ей въ мірѣ всё; съ тобою жь разлучѣнной,
Гутуевъ, Каменный, Крестовскій острова,

Садовъ апраклинскихъ столѣтія древа

И самъ Катерингофъ ужь мнѣ не будутъ мили.

Воспоминавія тамъ ждутъ меня унылы:

Какъ съ Гашпаромъ моимъ я счастлива была,

Какъ съ нимъ гуляла тамъ, какъ кофе съ нимъ пила,

Какъ трубку онъ курилъ.» Тутъ слёзы рѣчь прервалъ;

Внезапнымъ дѣйствіемъ жестокія печали,

Шль силой женщінамъ дарованыхъ искусствъ,

Шарлота блѣдная, почти лишившись чувствъ,

Въ объятья Гашпара со стономъ упадаетъ.

Безмолвствуя, супругъ на милую взпрасть;

Мятётся умъ его, кинчивъ густая кровь;

Кичливость старшины, семейная любовь,

И дѣда грозна тѣнь, и видъ Шарлоты милой

Смущаютъ мыслью мысль, сражаютъ силу силой.

Но сей различныхъ чувствъ, страстей противныхъ
споръ,

Присутій Гашпару, невидимо Раздоръ

Прервалъ, вдохнувъ въ него гордыни адскій пламень:

Въ нѣмъ сердце нѣжное преобразилось въ камень;

Мгновенно духъ его тщеславьемъ воснылъ —

И съ важной твёрдостью Шарлотѣ онъ вѣщалъ:

«Ты плачешь? но стыдясь быть возмущенной снами!

Назначеньѣ намъ предѣлъ не сонникомъ — судьбами,

И рано ль, поздно ли — скончается нашъ вѣкъ.

Неустрашимый мужъ и робкій человѣкъ,

Со славой иль стиломъ, сойдутъ во гробъ безмолвно,

Оставя милыхъ всѣхъ, родныхъ, друзей. Но, полно!

Иди, любезная — и въ кухнѣ скорбь разсѣй
Трудами милыхъ рукъ!» Доволень рѣчью сей,

Ораторъ ярлыки сбираетъ съ попеченьемъ
И, завязавъ въ платокъ, невольнымъ побужденьемъ

Ещё единый разъ на милую воззрѣлъ,

Отёръ ея слезу и — сърый фракъ надѣлъ.

Шарлота возражать ему не смѣла болѣ,

Смиренно покорясь супруга грозной волѣ,

Пошла къ обѣду всё приготовлять въ слезахъ;

Межь-тѣмъ дверь скрипнула — и Гашпаръ ужь въ
сѣняхъ.

Какъ Цезарь въ страшный день, начавшій бѣды Рима,

Когда патриціевъ вражда неукротима

Готовилась прервать его счастливый вѣкъ,

Смерть презря, что ему Спирины гласъ прорекъ,

Не вявъ моленію супруги устрашенной,

Спокойношолъ въ сенатѣ — рѣшить судьбу вселенной:

Такъ Гашпаръ шествовалъ въ собрание старшинъ.

Тамъ гордый Каратай присутствовалъ одинъ.

Сей лѣкаръ-старшина ужь нятой кружкой пива

Со тщавіемъ тупилъ огнь гнѣва справедливъ.

Противъ косвѣющихъ товарищей своихъ;

Но изъ дому забавъ Весёлость видитъ ихъ:

Се мастеръ гробовой, Фрейтодъ, съ умильнымъ взоромъ,

Съ улыбкой радостной, какъ будто передъ моромъ,

Изъ жолтаго возка вступаетъ на крылья.

Пинелью заверувъ премудрое лицо,

Нотаріустъ Сондей своё высоко знанье,

Съ учоной важностью, пѣшкомъ несётъ въ собрание.

Аптекаръ Готлибъ Курдъ, примачившися въ саняхъ

И Гашпара толкнувъ нечаянно въ дверяхъ,

Знобитъ его внизу учтвостими своими.

Тапцмейстеръ Петипа, пропонрхнувъ между ними

И сдѣлавъ три прыжка, является въ совѣтъ.

Цингильусъ, органність, подъ тяжестію лѣтъ

Согбенный, свой приходъ всѣмъ кашлемъ возвѣщаетъ.

И шагомъ медленнымъ въ собраніе вступаетъ.

Намъ всѣмъ собравшимся дабы начать совѣтъ,

Придверникъ дома Ганцъ по трубкѣ подаетъ;

Тогда они къ свѣчѣ зажжонной устремились,

Сомнлись въ тѣсный кругъ — и трубки закурлись.

Узря до потолка входящій клубомъ дымъ,
Весёлость чтить сіё предвѣстіемъ благимъ

И, въ дѣтской радости отъ предыдущей славы,

Собрать вокругъ себя утѣхи и забавы,

По разнымъ должностямъ распредѣляетъ ихъ,

Оставая семь старшинъ бесѣдовать однихъ.

Возсѣли старшины. Осмѣленный Раздоромъ,

Ихъ Гашпаръ оглядя высокоумнымъ взоромъ,

КНЯЗЬ А. А. ПАШАХОВСКОЙ.

231

Всѣ ярлыки на столѣ съ улыбкой положить
И хрипłымъ голосомъ рѣчъ громку возгласилъ.
Какъ въ водополь весной потоки съ горъ бѣгущіе,
Съ рѣкою слившися и вмѣстѣ съ ней ревущіе,
Избыткомъ шумныхъ водъ брега песчаны рвутъ,
Свергаются, ломять всѣ, крутятъ, дробятъ, несутъ,
Плотныя удержать не могутъ ихъ стремленье:
Такъ Гашпара изъ устъ обильное течение
Высокопарныхъ словъ, напущенныхъ рѣчей
Стремится и бѣжить, чѣмъ далѣ, тѣмъ сильнѣй.
Цигилясъ кашляетъ, абтекарь Курцъ зѣваетъ,
Спондей свиститъ, Фрейтодъ стулъ съ скрыпомъ под-
вигаетъ,

Съ напѣвомъ Петипа твердить свои сначки
И лѣкарь Каратай чуть не отбилъ руки,
Стуча съ досады въ столѣ; а Гашпаръ, безъ смущення,
ВозвCANВІЕ скончавъ, вступаетъ въ предложенне.
Но изъ стѣнныхъ часовъ кукушки вѣшій гласъ
Тогда, прокуковавъ уныло десять разъ,
Далъ знакъ — да къ завтраку начнутъ приготовлення.
Спондей, любитель яствъ и врагъ многореченья,
Глаголы Гашпара стремительно прескѣкъ
И, трубку преломя, въ досадѣ быстро рекъ:
«Намъ нужны не слова, намъ нужно просвѣщенне!

Словъ много затвердить — не есть ещё ученье!
Витійство безъ идей мою волнуетъ кровь:
Ношу къ изящному въ душѣ моей любовь
И празднословіе всѣмъ сердцемъ ненавлжу,
Я слышу много словъ, но толку въ нихъ не вижу:
Кто хочетъ ясенъ быть, тотъ кратче говори.»
Предвѣстникъ бури, цвѣтъ багрянная зари,
Ланиты Гашпара мгновенно покрываетъ;
Изъ-подъ густыхъ бровей взоръ молнией сверкаетъ.
Сповдей въ нёмъ зрить уже на рѣчъ свою отвѣтѣ;
Но изъ среды старшнѣ витія возстаетъ.
То мудрый органистъ, Цигилясъ долгодневный,
Первосѣдланцемъ въ собраніи почтенный.
Онъ въ пятилѣтіе десятое вступилъ,
На хорахъ шестерыхъ пасторовъ пережилъ,
И дѣдовъ, и отцовъ отправя погребенне,
Бракъ внуковъ воспѣвалъ, зрѣлѣ правнучатъ кре-
шенне.

Сей древній мужъ простёръ къ собранью тихій гласъ:
«О други, мой совѣтъ да будетъ благъ для васы
И прежни старшины, что домъ сей основали,
Для пользы общества, словамъ моимъ внимали.
Въ дни младости моей, Данило Куперъ самъ
Склонилъ свой нѣжный слухъ всегда къ моимъ рѣчамъ
(Сей мужъ, котораго дотолѣ не забудутъ,
Доколѣ въ мірѣ сему плясать кадрили будутъ)
И дружбой связанъ былъ и кумовствомъ со мной.

Я, здѣсь въ девятый разъ избранный старшиной,
Безъ страха вамъ могу подать совѣтъ нельзячивый.
Спондей, смири свой духъ и пылкій, и строптивый!
Хотя эссеетикой твой разумъ озарѣнъ,
Хотя въ «Меркурій» романсъ твой помѣшёнъ,
Хотя эпитраммою ты сдѣлался извѣстень,
Но не забудь того, сколь Гашпаръ добрѣ и честенъ,
Что старше онъ тебя. Пусть рѣчъ его длина;
Но, кажется, къ добру клонилась она,
А ты его прервалъ. Всегда то помнить должно,
Что, не дослушавъ рѣчъ, понять её не можно.
А ты витійства даръ, о Гашпаръ, воздержи,
Не трать безъ нужды словъ и времемъ дорожи!
Увы, не знаешь ты, сколь всякий часъ безпрѣнѣнъ
Тому, кто дряхлостью болѣзненной увѣрепъ,
Что мало сихъ часовъ ему осталось жить!

Должны ли время мы враждюю коротить?
Повѣрьте, миръ худой хорошей лучше бранні.»
Цигилясъ кончилъ рѣчь. Се простираетъ длани
Сиондей къ противнику — и миръ возстановлѣнъ.
Не столько былъ въ тотъ день восторгомъ упоѣнъ
Смиритель древнія Византскія гордыни,
Когда, враговъ поправъ, низринувъ ихъ твердыни,
Въ Царьградъ съ хоругбію россійскою вступилъ,
Въ вратахъ повѣслѣ щить, миръ данью утвердилъ,
Сколь добрый органистъ, то видя, восхpiщался,
Какъ Гашпаръ дружески съ Спондеемъ обнимался.
Но скоро прерванъ былъ сей радостный восторгъ:
Злой духъ между старшинъ согласъе вновь расторгъ.
Укъ Гашпаръ, убѣждёнъ Цигилясуса рѣчами,
Представилъ, сколько могъ, яснѣйшими словами,
Что сдѣлалъ онъ на тó съ помѣткой ярлыки,
Чтобъ ишь различать плащи, илъ сюртухи;
И, словомъ, всё сказать, чтобъ сляшлѣ отъ Раздора,
Симъ Гашпаръ заключилъ: «И такъ, и брань, и ссора
Въ передней болѣе не возмутять нашъ слухъ —
И новымъ средствомъ самъ, намъѣсто многихъ слугъ,
Одинъ придверникъ Гацъ съ истонникомъ Φαєемъ
Услужать всѣмъ гостямъ; а мы чрезъ то успѣемъ,
Расходы уменьша, хозяйство сохранить;
И, наконецъ, никто не будетъ насъ винять,
Чтобы отъ нашегоъ въ прихожей безпорядка,
Родились насмрдкъ, простуда, лихорадка.»
Болѣзней имена услышавъ, Каратай
Содрогся и вскричалъ: «Иди, переплетай
Зѣвототворные, слезогонящи драмы,
Волшебны оперы, балетныя програмы,
Поэмы шуточны и весь печатный бред;
Но медицинскій ты не трогай факультетъ.
Тогда лишь общества бываетъ здраво тѣло,
Когда всякъ членъ его, своє смершал дѣло,

232

КНЯЗЬ А. А. ШАХОВСКОЙ.

Не трогаетъ другихъ. Тебѣ что пужды въ томъ,
Хотя бы изъ гостей, пріхавшихъ въ сей домъ,
Иной нечаянно въ прихожей простудился?

Не у тебя бы онъ, а у меня лечился —

И долго бъ не страдалъ; но эти ярлыки,
Произведёніе кусныя руки,

Расходы общества и твой приходъ умножать:

Вотъ отчего тебя болѣзні такъ тревожать.

Родъ человѣческій душою всей любя,

Какъ добрый филантропъ, ты любишь и себя!»

Сказалъ — и на своихъ клевретовъ оглянулся.

Фрейтодъ кивнулъ главой, антекарь улѣнулся;

Но Гашпаръ гордо рѣкъ: «корысть меня чужда,
А слава — моего медзіле труда.

Отецъ стиховъ моей переплетенъ рукою —

И для того жожу съ возвышенной главою.

Сафьянны ярлыки я обществу дарю.

Не лѣкаръ я — за-то судьбу благодарю:

Питаясь ремесломъ хотя не такъ доходнымъ,

Не названъ я нигдѣ убійцею народнымъ.»

Тутъ, будто въ пепѣогнь, скривая въ сердѣ гнѣвѣ,
Воспрянулъ Каратай, какъ разъярěный левъ —
Собранію вѣщалъ: «Узель терпѣть намъ должно,
Чтобъ съ первой изъ наукъ онъ ремесло ничтожно
Безъ казни смѣлъ равнять? и есть ли хоть одинъ
Изъ благомыслящихъ снідящихъ здѣсь старшинъ,
Кого бъ сей дерзкою онъ рѣчью не обидѣлъ,
Кто бъ безъ стыда его своимъ сочленомъ видѣлъ
И признавалъ ещё собравія главой?»

Вскоча со стульевъ, Курцъ и мастеръ гробовой

Мгновенно къ лѣкару свои простёрли руки,

Въ защпту милой имъ врачебныя науки.

Усердье жаркое сподвижниковъ узря,

Усіхомъ ободрѣнъ и яростью горя,

Воскрикнулъ Каратай: «А ты, о дерзновенный,

Презрѣвна ремесла ремесленникъ презрѣный,

Толмачъ безсмысленный безсмысленныхъ газетъ,

Едва умѣшой на склянку этикетъ

Въ аптекѣ паклентъ — кого хулить дерзаешь?

Кого убійцею народнымъ называешь?»

— «Тебя! Ты», Гашперъ рѣкъ, «одинъ убійца сей
Молхъ племянниковъ, сестры моей, дѣтей!

Тобою Петипа съ женою разлучился,

Цингильусъ трѣхъ внучатъ и трѣхъ сыновъ лишился,
И кто изъ сихъ старшинъ, которымъ ты вѣщалъ;

Предъ коньи меня такъ нагло порицалъ,

Какъ даже авторы въ журпалахъ не бранятся,

И кто изъ нихъ, скажи, не долженъ былъ осталъся

Отъ первой изъ наукъ вдовцомъ иль спротой?

Но что я говорю? убитыхъ всѣхъ тобой,

Когда бы перелесть мнѣ списокъ надлежало,

То бъ въ городѣ на тò сафьяну не достало!»

Сей рѣчью дерзкою во сердце уязвѣнъ,

Затрясся Каратай, и, стуломъ воружонъ,

На переплетчика метнулся разъярěный —

И Гашпаръ, лѣкарской рукою поражонный,

Конечно бъ оправдалъ супруги страшный сонъ,

Коль высшей силю не охранился бъ онъ.

Весёлость, облетѣвъ весь домъ, въ совѣтѣ впорхнула

Въ тотъ самый мигъ, когда рукой за спинку стула

Схватился Каратай. Вдругъ вспомнила она,

Какъ битва нѣкогда была упреждена

Между царя царей и дивнаго Ахилла:

«Минерва, съ тылу ставъ, героя ухватила

За бещущи власы, бывъ зрима одному.»

Весёлость, изъ старшины не зрима никому,

Какъ дщерь Зевесова схватила Каратая

За косу длинную, того не примѣчая,

Что былъ на нёмъ парикъ, который вдругъ слетѣлъ.

Воскрикнулъ Каратай, совѣтъ весь обомлѣлъ.

Весёлость и сама сначала испугалась;

Взглянула на старшинъ, ихъ вида, засмѣялась,

Взвилась къ потолку, сквозь дверь порхнула въ мигъ

И съ нею полетѣлъ похищенный парикъ.

Осталась старшины симъ чудомъ поражонны,

Имѣя страхомъ рты и очи растворённы —

И кто бъ изъ смертныхъ могъ съ неробкой зрѣть
душой

Парикъ летающій, какъ пипу, надъ собой?

Всьхъ прекде Петипа спокоилъ духъ смущенной:

Увидя лѣкаря съ главою обнажонной,

Невольнымъ смѣхомъ онъ прервалъ внезапный страхъ

И бодрость возбудилъ въ дрожащихъ старшинахъ.

Очнулся весь совѣтъ, взглянувъ на Каратая;

Но лекарь, и стыдомъ и бѣшенствомъ пылая,

Возводить мрачный взоръ; узря жь, что самъ Фрей-
тодъ,

Дабы не хохотать, свой закрываетъ ротъ,

Онъ въ лютой ярости собрань оставляетъ,

Идётъ — и Гашпару побѣду уступаетъ..

II.

ИЗЪ КОМЕДІИ «УРОКЪ КОКЕТКАМЪ ИЛИ ЛИ-
ПЕЦКІЯ ВОДЫ».

ДѣЙСТВІЕ Н, ЯВЛЕНІЕ У.

ГРАФИНА, БАРОНЪ, УГАРОВЪ И ФІАЛКИНЪ.

ГРАФИНА.

Я признаюсь вамъ, что Лппецкъ — рап земной.

Любезность жителей и прелести природы

КНЯЗЬ А. А. шаховской.

233

Мяв здѣсь полезнѣе, чѣмъ всѣ на свѣтѣ воды.
Нѣтъ, я вообразить безъ грусти не могу,
Что должно въ Петербургъ мнѣ будетъ возвра-
титься,
И важной знатности въ блистательномъ кругу
О Липецкѣ вздыхать и скукою томиться.
И чтоб найду я тамъ? — несносный этикетъ,
Обѣды званые и праздники нарядны,
Гдѣ съ скукой пополамъ кружится въ вальсахъ свѣтѣ,
И, ахъ, концерты тѣ, гдѣ голоса нескладны
И пальцы вялые хозяйскихъ дочерей
Безъ милосердія терзаютъ слухъ гостей;
Театры душные, въ которыхъ, для умор
Несчастныхъ зрителей, злодѣи-аматёры
Пищать, коверкаютъ французскіе стихи.
А если попадусь я за мон грѣхи
Въ собрание важныхъ дамъ, на тѣтушку похожихъ,
Которыя, отъ лѣтъ ударясь въ хажество,
Въ разсказахъ не щадя ни дружбу, ни родство,
Бранятъ безъ милости проѣзжихъ и прохожихъ —
Тогда пропала я! Что можетъ быть скучнѣй
Злословья, клеветки, и сплѣтней, и вѣстей,
Которыхъ никогда такъ много не бывало,
Какъ нынѣче? Если же и этого всѣ мало,
Чтобъ насъ морить тоской, политика сама
Въ минуту явится съ лганьемъ и новостями,
Заследетъ вкругъ стола и громкими словами
Начнѣтъ витійствовать безъ толку, безъ ума —
И споры тѣмъ рѣшить, что съ болью головною
Приѣдутъ всѣ домой. Вотъ жизнію какою
Мнѣ должно мучиться; а здѣсь, а съ вами я
Привыкла къ счастію. Ахъ, я цѣнить умѣю
Таланты, вкусь и умъ!

УГАРОВЪ (въ сторону).

Острѣе быть нельзя.

Фіалкинъ (въ сторону).

Наивность райская!

БАРОНЪ (въ сторону).

Я отъ восторга мѣлѣ!

ГРАФИНЯ (възьем шаль отъ барона).

Благодарю, баронъ!

Баронъ.

Ахъ, благодарнымъ быть

Тотъ долженъ, кто возмогъ хоть мало вамъ служить!

ГРАФИНЯ (барону).

Къ несчастью, мы теперь встрѣчаемъ рѣдко въ
свѣтѣ

Такую вѣжливость — парижскій старый тонъ.

Баронъ.

И рѣдко кто найдётъ въ прелестномъ сѣмъ отвѣтѣ
Сокровища души.

УГАРОВЪ.

Побережись, баронт:

Такъ сильно шаркая, подагру разбередишь.

ГРАФИНЯ.

Какъ вы язвительны!

БАРОНЪ (тихо графинъ).

Несносный сорванецъ.

Фіалкинъ (отдавая зонтикъ графинъ).

Отъ солнца этотъ щитъ — отъ васъ же для сердецъ,
Увъ, защиты нѣтъ.

УГАРОВЪ (отдеривая Фіалкина).

Куда, любезникъ, лѣзешь?

Поди вздыхать въ шалашъ.

Фіалкинъ.

Но и шалашъ тотъ — храмъ,
Гдѣ божеству души курится оптамъ!

ГРАФИНЯ (Фіалкину).

Вездѣ поэзія! Баронъ, который часъ?

Баронъ.

Ахъ, скоро два часа!

ГРАФИНЯ.

Какъ время пролетаетъ!

(Въ сторону.)

Избавляемся ли отъ нихъ?

Фіалкинъ.

Гдѣ роза расцвѣтается,
Тамъ время — мигъ одинъ.

Баронъ.

Когда бъ оно для насъ
Остановилося и крылья потеряло!

УГАРОВЪ.

Да, если разъ-другой оно крыломъ махнѣтъ,
Такъ и прощай, баронъ: тебя какъ не бывало.

ГРАФИНЯ.

Ахъ! полноте шутить: мнѣ смѣхъ на умѣ нейдётъ.

ЯВЛЕНІЕ VI.

ГРАФИНЯ, САША И ФІАЛКИНЪ.

ГРАФИНЯ.

Ушли? Ахъ, какъ я рада!

САША.

Поэтъ не отвдыхалъ.

ГРАФИНЯ.

Отправъ его скорѣй.

САША (Фіалкину).

Придите къ намъ ужо съ гитарою своей
Попозже.

Фіалкинъ.

Внушена мнѣ геніемъ баллада,

234

КНЯЗЬ А. А. ШАХОВСКОЙ.

И посвятить хочу графинъ сердца плодъ.
(Графинъ.) Примите!

ГРАФИНА.

Что, сударь?

Фіалкинъ.

Творенье небольшое;

Но есть въ нёмъ кое-что. Я выбралъ модный родъ
Валладъ.

ГРАФИНА.

Я ихъ люблю.

САША.

А прозвище какое?

Фіалкинъ.

«Омиръ или Омеръ.» Ещё не рѣшено,
Какъ должно звать его — и для того я или
Поставилъ, чтобъ меня журналы не бралили.

САША.

Да дѣло въ чёмъ? а ме иль ми — намъ всё равно.

Фіалкинъ.

Поэтъ безсмертный, кѣмъ была воспѣта Троя,
Лишонный глазъ, любви талантъ свой посвятилъ.

ГРАФИНА.

Гомеръ влюбился!

Фіалкинъ.

Ахъ! кто пѣлъ и не любля?

Ахилла славилъ онъ, чтобъ улыбнулась Хлоя.

ГРАФИНА.

Вотъ это новое!

Фіалкинъ.

Не думаете ль вы,

Чтобы поدامъ быть, довольно дарованья,
Воображенія, въ словесности познанья,
Душп возвышенной, хорошей головы
И прочаго? Ахъ, нѣтъ, нѣтъ! этого всё мало.

ГРАФИНА.

И даже прочаго? Что жь нужно для него?

Фіалкинъ.

Въ нёмъ сердце быть должно, которо бъ изливало
Слезу горячую въ грудь друга своего;
Чтобы онъ чувствовалъ, чтобъ чувствовалъ какъ
бьется.

Любовью вѣщее; чтобы въ природѣ всей
Онъ видѣлъ милую, чтобъ жилъ одною ей,
Чтобъ тонкій вкусъ имѣлъ....

САША (въ сторону).

Гдѣ тонко, тамъ и рвётся.

Фіалкинъ.

Чтобъ въ скерной хижинѣ вмѣщалъ онъ цѣлый
міръ,

И утро бы ему наивно улыбалось,

И веселилъ его одной природы пиръ;
Чтобъ онъ любилъ, какъ я!

III.

ИЗЪ КОМЕДІИ «ПУСТОДОМЫ».

ДѣЙСТВІЕ І, ЯВЛЕНІЕ VIII.

Княжна, Графиня и ГРАФЪ.

ГРАФИНА (обнимая княжку).

Здорова ли, княжна?

Скажи, что дѣлаю твой братецъ и сестрица?

Сюда пріѣхавши, я къ дѣтямъ захожу —

И что жь, сударыя! Фифаша и Жужу
Дрожатъ, бѣдняжечки, и поспѣли лица.

Я ужаснулась; а толстая мадамъ,

Свой кумая ростбѣфъ, сказала мнѣ сквозь зубы:

«Что дѣлать? Князь велѣлъ купать ихъ по утрамъ
Въ такой водѣ какъ лёдъ.» Тотчасъ схвативши шубы,
Я замороженныхъ окутала дѣтей.

Фифаша кашлѣетъ — а братъ твой десять дней
Не заглянулъ къ нему.

Княжна.

Онъ занятъ былъ.

ГРАФИНА

Конечно

Извоялъ сочинять о должностяхъ отцовъ.

Однако надобно сказать чистосердечно,
Что если братецъ твой поддѣльный философъ,
То и питомца моя, его супруга —

Мон голубчики, въ восторгѣ другъ отъ друга,
Хотя почти весь вѣкъ проводать розно дни:

Она на праздникахъ, а онъ въ библіотекѣ.

Нѣтъ, помнится, не такъ любилъ въ нашемъ вѣкѣ!
(Графу.) Покойный твой отецъ, не восхищался мной,
А слишкомъ трпѣдцать лѣтъ мы прожили съ нимъ
дружно;

Онъ не былъ философъ, одпако зналъ, что нужно;
Служилъ и выслужилъ.

(Княжинъ.) А такъ, какъ братецъ твой

Не думалъ: я дескать лампада просвѣщепья,
Меня-де слушать всё, разинувъ ротъ, должны
И мнѣ-де одному талапты всё давы,

А всё-де кругъ меня скотш безъ разсужденья.

Анъ пѣтъ — и эти всё, по твоему, скоты —

Свой доживаютъ вѣкъ почтенно и счастливо;

Тебѣ жь, разумникъ мой, осьмое въ свѣтѣ диво,

Н. И. ХМЪЛЬНИЦКІЙ.

235

Не миновать, повѣръ, стыда и нищеты,
И пустять въ міръ тебя проклятыя науки.

(Графу.)

Когда своихъ дѣтей отдашь педантамъ въ руки,
То и не знай меня.

ГРАФЪ.

Сказать позвольте вамъ:
Вы сами, отсылавъ меня къ профессорамъ,
Твердели мнѣ всегда о пользѣ просвѣщенья.

ГРАФИНА.

Пусть такъ, однако же ученье безъ умѣнья
Не польза, а бѣда.

ГРАФЪ.

Не спорю.

ГРАФИНА.

И примѣръ
Сидитъ въ той: домашній нашъ Вольтеръ
Жену, себя, дѣтей лишаетъ пропитанья;
А мужики его ужъ ио міру пошли.
Записку изъ суда вчера мнѣ принесли
Всѣмъ векселямъ его, вступившимъ для изъскавья:
Онъ разорѣнъ въ конецъ. Княгня мнѣ жалка,
А дѣти бѣдныя ещё того жалчѣе.

Княжна.

Такъ должно всѣмъ роднымъ помочь ему скорѣе.

ГРАФИНА.

Пословицу, мой свѣтъ, ты знаешь: гдѣ рука,
Такъ тамъ и голова.

Княжна.

Я много разъ слыхала.

ГРАФИНЯ.

Дай Богъ, чтобы на себѣ её не испытала.

ГРАФЪ.

Что значитъ, матушка?

ГРАФИНЯ.

А значитъ тó, сынокъ,
Что ежели княжна свою приложить руку
За братца своего по векселямъ въ поруку,
Тогда и ей самой ничто не будетъ въ прокъ.

ГРАФЪ.

Но если въ гибели она увидитъ брата?

ГРАФИНА.

Какъ быть, поплачетъ съ нимъ; а я не такъ богата
Чтобъ ты, сударь, могъ взять жену безо всего.

Княжна.

Повѣрьте, что, липшась имѣнья моего,
Я откажусь сама.

ГРАФЪ.

Но матушка шутпла.

(Графинь.) Не такъ ли?

ГРАФИНЯ.

Да, шутя я правду говорила.

Однако жь, ангелъ мой...

Княжна.

Я понимаю вась.

ГРАФИНЯ.

Тѣмъ лучше, милая. Ужъ скоро первый частъ;
Княгня спитъ ещё, а я лишь время трачу.
Въ двѣнадцатомъ часу мнѣ надобно на дачу
Къ министру побывать по тяжебнымъ дѣламъ.
Сегодня, помнится, Хапрова имянины,
У Лидиной говоръ, у Фрындина крестины,
Обѣдъ у Блёсткиной — а мнѣ и тутъ и тамъ
Хотѣлось бы поносить: какъ быть, сама не знаю.
А! вздумала: иoka къ министру я слетаю,
Княгня между-тѣмъ своей кончить туалетъ.
Я ворочусь — и всё, что нá сердцѣ имѣю,
Ея сіятельству проицѣ ещё успѣю.
Прощая же, ангелъ мой, и помни мой совѣтъ.
Карету!

Княжна.

Я его, конечно, не забуду,
И въ тягость никогда, графиня, вамъ не буду.

Н. И. ХМЪЛЬНИЦКІЙ.

Николай Ивановичъ Хмѣльницкій, русскій драмат-
тическій писатель и прямой потомокъ знаменитаго
малороссійскаго гетмана Зивонія-Богдана и сынъ
доктора філософіи Кёпитсбергскаго университета
Ивана Пароеньевича Хмѣльницкаго, родился 11-го
августа 1789 года въ Петербургѣ. Первоначальное
воспитаніе своё онъ получилъ дома, подъ руковод-
ствомъ извѣстнаго литератора Эмина, а продолж-
жалъ и окончилъ его въ Горномъ корпусѣ. Службу
свою началъ онъ въ 1808 году въ иностранной кол-
легіи переводчикомъ; но въ томъ же году былъ
командрованъ, для иностранной перепискі, къ
главнокомандующему финляндской арміею графу
Буксгевдену. По возвращеніи въ Петербургъ, онъ,
въ 1811 году, перешоль въ министерство юстиціи.
Затѣмъ, въ 1812 году вступилъ въ ряды петербург-
скаго ополчевія, откуда былъ взятъ въ адъютанты
сначала къ начальнику ополченія, генералу Куту-
зову, а потомъ — къ преемнику его, барону Мел-
леру-Закомельскому. Въ кампанію 1813 года онъ
состоялъ при генералѣ Опперманѣ, и, въ чинѣ под-
полковника, принималъ участіе въ сраженіяхъ подъ.
Дрезденомъ и Лейпцігомъ, а также въ блокадахъ
Магдебурга и Гамбурга. Награждённый орденами

236

Н. І. ХМЪЛЬНИЦКІЙ.

Св. Владиміра 4-го класса сь бастомъ и Св. Анні 2-й степени, Хмѣльницкій, въ продолженіи кампаніи 1814 года, употребляемъ былъ только по дипломатической перепискѣ; по окончаніи же войны сь французами, состоялъ при графѣ Милорадовичѣ, а по назначеніи его сапктпетербургскимъ генераль-губернаторомъ, вступилъ въ должность правителя его кавцеляріи.

Литературное своё поприще Хмѣльницкій началъ въ 1817 году — блистательно, заявивъ себя публикѣ комедіей въ стихахъ «Говорунъ», данной въ первый разъ на петербургской сценѣ 7-го мая того же года. За ней, три мѣсяца спустя, послѣ довала другая комедія «Палости влюбленныхъ», а въ 1818 — комедія «Воздушные замки». Всѣ три пьесы имѣли громадный успѣхъ. Дальнѣйшая драматическая дѣятельность Хмѣльницкаго, уже сдѣлавшагося постояннымъ посвѣтителемъ вечеровъ князя Шаховского, выразилась цѣлымъ рядомъ пьесъ, изъ которыхъ укажемъ на слѣдующія: «Бабушкины попугали», «Нерѣшительный», «Карантинъ», «Актёры между собою», «Школа женщинъ» и «Новый Парисъ».

Въ 1824 году Хмѣльницкій перешелъ въ министерство внутреннихъ дѣлъ, а въ исходѣ того же года передѣлалъ сочиненіе Фавара «Греческія бредни» въ забавный водевиль, не попавшій, впрочемъ, на сцену, а въ 1826 году поставилъ на петербургской сценѣ комедію «Свѣтскій случай». Въ 1829 году Хмѣльницкій, уже имѣвшій чинъ дѣйствительного статскаго совѣтника, назначень былъ Смоленскимъ гражданскимъ губернаторомъ. Найда, по приѣздѣ своѣмъ въ Смоленскъ, что городъ еще не оправдался отъ постапшихъ его бѣдствій въ 1812 году, онъ исходатайствовалъ ему ссуду въ милліонъ рублей ассигнаціями, чтобало средства къ сооруженію въ Смоленскъ новой церкви Блатовѣщенія, устройству публичнаго сада, свесенію гребня соборной горы, улучшенію мостовѣхъ, городской поживію и пожарной команды. Кромѣ того, Николай Ивановичъ, неупускавшій ничего изъ вида, первый изъ губернаторовъ обратилъ вниманіе на мануфактурную и ремесленную промышленность — и первая губернская выставка мануфактурныхъ издѣлій была въ Смоленскѣ. Въ 1837 году Хмѣльницкій былъ пожалованъ кавалеромъ ордена св. Анны 1-й степени и, вслѣдъ затѣмъ, переведѣнъ изъ Смоленска въ Архангельскъ, гдѣ оставался не долго, такъ-какъ разстроенное здоровье будило его просить объ отставкѣ. Возвратившись въ Петербургъ, онъ безвыѣздно прожилъ въ нёмъ до весны 1844 года,

когда совершенно-растроенное здоровье заставило его отправиться за границу. Но эта поѣздка не принесла ему желаемой пользы и, по возвращеніи въ Петербургъ, онъ умеръ 8-го сентября 1846 года и похоровѣнъ на Смоленскомъ кладбищѣ.

Первое изданіе драматическихъ сочиненій Хмѣльницкаго, собранныхъ Аладьнымъ, вышло въ 1829 году, въ двухъ томахъ, подъ заглавіемъ: «Театр Хмѣльницкаго»; второе изданіе, сдѣланное Смирдинымъ, вышло въ 1849 году, въ «Полномъ собрании Сочиненій Русскихъ Авторовъ», подъ заглавіемъ: «Сочиненія Хмѣльницкаго», въ трѣхъ томахъ. Сюда, комрѣ упомянутыхъ нами выше пьесъ, вошли всѣ драматическія сочиненія: Хмѣльницкаго, а также и нѣкоторня изъ его разказовъ, разбросанныхъ по различнымъ повременнымъ изданіямъ. А именно: «Тартюфъ», комедія Мольера, «Русскій Фаустъ», «Царское слово», или сватовство Румянцева», «Зпиновій-Богданъ Хлѣльницкій», «Оберъ-кухмейстеръ Фельтенъ», отрывки изъ комедіи «Арзамаскіе гуси» и разказы: «Римскій карнаваль», «Отрывки изъ поморскихъ очерковъ» и «Мундиръ».

Если Хмѣльницкій и не обладалъ талантомъ самостоятельнымъ, тѣлѣ не менѣе онъ навсегда сохранить за собою почетное мѣсто въ ряду немногихъ писателей, положившихъ основаніе русскому театру. Его драматическія произведения, пезависимо отъ личнаго дарованія автора, носять на себѣ рѣзкій отпечатокъ современного ему наравленія нашей литературы двадцатыхъ годовъ. Всѣ пьесы Хмѣльницкаго, за исключеніемъ весьма немногихъ, есть переводы и передѣлки съ французскаго, но — благодаря таланту Николая Ивановича — переводы прекрасные, вполѣ достойные оригинала, а передѣлки — всегда удачны, часто далеко превосходящія самый подлочникъ. Если, не будучи писателемъ оргинавльнымъ, онъ не создалъ ни одногоъ истинно народнаго типа, то по лёгкости, благозвучію и юмористической бойкости стиха, онъ болѣе всѣхъ остальныхъ русскихъ драматическихъ писателей приближается къ Грибоѣдову.

I.

ИЗЪ КОМЕДІИ «ВОЗДУШНЫЕ ЗАМКИ».

ЯВЛЕНІЕ VII.

АЛЬНАСКАРОВЪ И ВИКТОРЪ.
Викторъ (отворяя дверь).

Пожалуйте!

Н. И. ХМЪЛЬНИЦКІЙ.

237

### АЛЬНАСКАРОВЪ.

И такъ, кто знаетъ, чтò случится?
Таинственность судьбы чудеснѣе всего!
Но я, однако жь, здѣсь не вижу никого.
Гдѣ жь вдовушка? Оно немножко неучтиво.

### ВИКТОРЪ.

Зацѣмъ же обвинять её несправедливо?
Во-первыхъ, что она не ожидала васъ:
Была, чай, попросту одѣта здѣсь безъ насъ,
Такъ понаряднѣе вамъ хочется показаться.

### АЛЬНАСКАРОВЪ.

Ей для меня совсемъ нѣтъ нужды наряжаться:
Я занятъ, тороплюсь — и мнѣ не до невѣстъ.

### ВИКТОРЪ.

А я не надивлюсь, какъ вамъ не надость
Вѣкъ цѣлый по свѣту говяться за мечтами?

Вѣдь чтоб ни говори, а право, между нами,
Опасно, говорятъ, высоко залетать.

### АЛЬНАСКАРОВЪ.

Ты глупъ — и не тебя объ этомъ разсуждать.
Кто служить, такъ тому простительно и должно
Всего надѣяться.

### ВИКТОРЪ.

Надѣяться-то можно;

Но адмираломъ быть — ей-богу мудрено.

### АЛЬНАСКАРОВЪ (съ жаромъ).

Мнѣ долго ли твердить всё то же и одно,
Что тотъ, кто службѣ всѣмъ пожертвовать рѣшился,
Кто такъ, какъ я, всему классически учился,
Кто храбръ, рѣшителенъ, всё знаетъ, всё видалъ;
Тотъ рано ль, поздно ли, а будетъ адмиралъ:
За это отвѣчать готовъ я головою.

Есть случай — они назначены судьбою —
Которыхъ намъ ни какъ не должно упускать.

Въ отставѣ, напримѣръ, чтобъ могъ я предиринять?

Одно дурачество — жениться непремѣнно.

Что жь въ этомъ? Это всё страхъ какъ обыкновенно.
Жениться можно всѣмъ — и трусамъ, и глупцамъ;

Но геніямъ временъ, отечества сынамъ —

Иную слава намъ стезю предназначаетъ:

Цѣня достоинства, заслуги награждаетъ,
Вездѣ объ насъ гремитъ ея безсмертный слухъ;
Она живить сердца, воспламеняетъ духъ.

### ЯВЛЕНІЕ VIII.

### АЛЬНАСКАРОВЪ, АГЛАЕВА И САША.

### АГЛАЕВА.

Ахъ, Боже мой! я, васъ застава дожидаться,
Себя ничѣмъ почти не смѣю извнить.

### АЛЬНАСКАРОВЪ.

Помилуйте, не вы — я долженъ васъ просить
Не гнѣваться, что васъ собою безпокою.

### АГЛАЕВА.

Напротивъ, видѣть васъ я рада всей душою.

### АЛЬНАСКАРОВЪ (въ сторону).
Вѣдь надобно жь, чтобъ такъ она была мила.

### (Громко.)

Я ѣду въ Петербургъ, гдѣ ждутъ меня дѣла,
Какъ вдругъ у васъ моя ломается карета;
Но я не ожидалъ, чтобъ непріятность эта
Такимъ свиданіемъ была награждена.

### АГЛАЕВА.

И я вамъ точно жь тѣмъ равноámдолжена.

### (Тихо Сашь.)

Ахъ, какъ онъ милъ!

### (Громко.)

Подай намъ стулья поскорѣе.

### (Альнасқарову.)

Я признаюсь — всего въ деревнѣ веселѣе,
Когда любезный гость пустинницъ посѣтить.

Да это хоть кого, ей-богу, сблазнить!

### АГЛАЕВА.

Но сядемте — и мнѣ, пожалуста, скажите,
Чтоб новаго у насъ?

### АЛЬНАСКАРОВЪ.

Ахъ, вы меня простите:

Я самъ три мѣсяца не вижу ужъ газетъ.

### АГЛАЕВА.

Вы шутите и въ васъ терпѣнья вѣрно нѣтъ
Читать извѣстія объ островѣ Еленѣ,
О буряхъ, о дождяхъ — не то, такъ объ измѣнѣ
Алжирцевъ...

### АЛЬНАСКАРОВЪ.

Боже мой! алжирцы всё шалять!

Алжирцы! Это стлѣдъ! Ихъ падобно унять.

Но, между-тѣмъ, моё представьте положенье:

Я, напримѣръ, лечу въ ужасномъ нетерпѣніѣ

Изъ Крыма въ Петербургъ для самыхъ важныхъ дѣлъ,

Но только выѣхать оттуда я успѣлъ,

Какъ вдругъ болѣзнь моя всё иланъ разрушаетъ:

Три мѣсяца меня изъ рукъ не выпускаетъ —
И въ это время я не слышу ни о чёмъ.

Но, бывши твёрдъ, и для рѣшительнымъ путёмъ,
Олять я, наконецъ, къ моей стремлюсь цѣли.

Быть-можетъ, тьму вещей надѣлать ужъ успѣли,
Но я никакъ, нигдѣ не могъ объ нихъ узнать.

### АГЛАЕВА (смѣясь).

Такъ потребится газетъ прочитать:

Ихъ два разъ ко мнѣ въ недѣлю присылаю.

238

Н. И. ХМЪЛЬНИЦКІЙ.

АЛЬНАСКАРОВЪ.

Ахъ, съ радостью: меня газеты восхищаютъ!

Аглаева (тихо Сашп).

Какъ всё обдумано! Что, Саша, каково?

Саша (тихо Аглаевой).

О, мастерски! Но мы ужъ проведёмъ его.

Аглаева.

Я примѣчаю въ васъ большое нетерпѣнѣе
Увидѣть Петербургъ.

Саша (въ сторону).

Опять за сочиненье!

Послушаемъ.

АЛЬНАСКАРОВЪ.

Скажу чистосердечно вамъ,

Чтобъ путь себѣ открыть и къ славѣ и къ чинамъ,
Съ ребячества служить рѣшился я во флотѣ.
Окончивъ курсъ наукъ, по собственной охотѣ
На Чорномъ морѣ мнѣ хотѣлось послужить;
Но, признаюся вамъ, съ лѣтами, можетъ-быть,
Мнѣ море Чорное страхъ показалось тѣно.
Въ два года всё кругомъ мнѣ сдѣлалось извѣстно;
А съ турками никакъ до дѣла не дойдѣть.
Куда ни поплывѣшь — всё знаешь наперед,
И весь изъ Кафы путь не дальше Дарданеловъ.
Мой геній требовалъ общирѣнѣихъ предлѣовъ.
Вдругъ слышу, наконецъ, что снова ужъ хотятъ
Вкругъ свѣта, славы въ путь, отправить нашъ фре-
гатъ.

Хвала ревнителямъ полезныхъ предпріятій!
И я, чтобъ ускорить плоды моихъ занятій
И экспедицію собою подкерѣпить,
Рѣшаюся надъ ней начальство ниспросить.
Я жду скорѣйшаго на это разрѣшенья,
И въ Петербургъ лечу на крыльяхъ восхищения.

Аглаева.

Объ этомъ, кажется, слухъ носится давно.

Альнасқаровъ.

Да, съ полгода — но что жь? Вѣдь это всё равно!
Не подождать меня — ужъ это невозможно.

Аглаева.

О, я увѣрена! И согласиться должно,
Что эдакой вояжъ ужасно можетъ льстить;
Но, послужа, вѣдь вы устанете служить,
И, наконецъ, когда вы лавры всѣ пожнѣте,
Въ оставку вышедши, чтѣ жь дѣлать вы начнѣте?

Альнасқаровъ.

Тогда бъ я кѣмъ-нибудь былъ также побѣждѣт!
Ахъ, признаюсь, я разъ ужасно былъ влюблѣнъ!

Аглаева.

Неужли не шутя?

Саша (въ сторону).

А! а! проговорился!

Аглаева.

Но чѣмъ же кончилось?

АЛЬНАСКАРОВЪ.

Другой на ней женился;
А я утѣшился и — воротился въ Крымъ.

Аглаева.

Но хладнокровіемъ, клянусь вамъ, такимъ
Самъ ангелъ — такъ и тотъ насъ всѣхъ перепугаетъ.

АЛЬНАСКАРОВЪ.

Что жь дѣлать? иначе всё служба потерять.

Мы, флотскіе — всегда отъ женщинъ далеки.

Саша (тихо Аглаевой).

Его сіятельство васъ сердить мастерски.

Аглаева (тихо Сашп).

Я слушать этого не въ силѣ равнодушно!

(Альнасқарову.)

Но если вамъ самимъ съ женою будетъ скучно,
Такъ скоро и женѣ такой наскучить мужъ.

АЛЬНАСКАРОВЪ.

Сомнительно; но вамъ однако почему жь
Такъ заключать? На всё есть въ обществѣ законы:
Безъ насъ, для насъ — вездѣ женатыхъ милліонъ;
Но сами геній не терпятъ брачныхъ узъ:
Колумбъ и Робинзонъ, и Кукъ, и Ланерузъ —
Они, я думаю, всѣ нѣ были женаты.

Аглаева.

Я радуюсь, а то мы были бъ виноваты.
Но лучше этотъ намъ оставить разговоръ,
А то у васъ со мной престарыйный выйдеть споръ:

Я разсержусь и всё нарочно изурочу.

И даже, можетъ-быть, на зло вамъ напророчу,

Что вамъ на этотъ разъ не ѣхать воевать.

Альнасқаровъ (вскакивая со стула).

Не ѣхать? почему-жь, позвольте мнѣ узнать?

Аглаева.

Да такъ, предчувствіе мнѣ что-то говорило,
Что вы...

АЛЬНАСКАРОВЪ.

Предчувствіе? вотъ это очень мило!

Аглаева.

И сонъ...

АЛЬНАСКАРОВЪ.

И сонъ! а что жь вы видѣли во свѣ?

Аглаева.

Да множество вещей.

Альнасқаровъ (въ сторону).

Чего же больше мнѣ?

Одно свиданіе — и такъ влюбиться страстно!

Н. И. ХМЪЛЬНИЦКІЙ.

239

Саша (тихо Аглаевой).

Да полно-те, а то ужь будетъ сливкомъ ясно—
И лучше ногодить нашъ открывать секретъ:
Онъ догадается.

Аглаева (тихо Сашь).

Да почему же? О, нѣтъ!

(Альнаскарову.)

Но, знаете, мнѣ жаль, мы время здѣсь теряемъ.
Пойдёмте лучше въ садъ: я напою васъ чаемъ —
И это вѣрно насъ съ пріятностью займётъ.

Альнаскаровъ.

Ахъ, съ радостью! Но мнѣ позвольте наперёдъ
Здѣсь моему слугѣ отдать лишь приказанья.

Аглаева.

А я васъ жду. Теперь прощайте, до свиданья.

(Въ сторону). Я влюблена! (Уходитъ съ Сашею.)

### ЯВЛЕНІЕ ІХ.

Альнаскаровъ (одинъ).

И такъ — всё случай доверилъ!

Каковъ же я? пришолъ, увидѣлъ, побѣдилъ!
Вотъ, господа, кружить какъ головы имъ должно.
Но этимъ вздоромъ мнѣ прельщаться не возможно:
Судя по всемѣ вещамъ, я твёрдо убѣждёнъ,
Что я къ чему — нибудь чудесному рождёнъ.
Не помню, гдѣ читалъ я анекдотъ прекрасной,
Что кто-то изъ морскихъ, въ часъ бури преужасной,
Присталъ къ землѣ, до толь незнаемой никѣмъ.
Онъ посвѣлился тамъ — и кончилось тѣмъ,
Что вскорѣ жители рѣшши межь собою
Республики своей избрать его главою.

### ЯВЛЕНІЕ Х.

Входитъ Викторъ.

Альнаскаровъ (не замѣчная его).

Онъ мудро управлялъ и въ честь ему, потомъ
Народа общій гласъ избралъ его царёмъ.
Что если-бъ? Почему-же! на счастье нѣтъ закона!
Да чѣмъ же, Боже мой, я хуже Робпнзона?
И я могу открыть прелестный островокъ.
Тамъ, сдѣлавшись царёмъ, построю городокъ,
Займусь прожектами, народными дѣлами,
Устрою гавани, наполню ихъ судами —
И тутъ-то я до васъ, алжирцъ доберусь!

Смирятся — не то пойду, вооружусь —
И вы познаете воителя деснипу!

Рѣшивши бой, лечу съ трофеями въ столицу:

Я встрѣченъ въ гавани народною толпой,
Иду — прохода нѣтъ: всё лицъ передо мной.

Какой восторгъ! вездѣ одни лишь слышны клики:
«Да здравствуетъ нашъ царь! да здравствуетъ великій!»

Викторъ.

Моархъ!

Альнаскаровъ (въ жару мечтанья).

Чтобы хочешь ты? Надѣйся и вѣщай!

Викторъ.

Великій государь, васъ просять кушать чай!

## II.

### ИЗЪ КОМЕДІИ «ГОВОРУНЪ».

#### ЯВЛЕНІЕ III.

Лиза и Графъ Звоновъ.

ГРАФЪ (не видя Лизы).

По чести, пресмѣшпо и ђѣдить и ходить,
Не встрѣтя ни кого, чтобъ съ кѣмъ поговорить.
Увидѣшлись съ людьми, садиншся, отдыхаешь,
Толкуешь, говоришь — и что-нибудь узнаешь.
Графъ Чвановъ, напримѣръ! Мнѣ графъ старинный
другъ:

Заѣхалъ къ графу я, а графу недосугъ;

Графини дома нѣтъ — и что же? вообразите...

Лиза.

Позвольте васъ спросить: вы съ кѣмъ здѣсь говорите?

ГРАФЪ.

А! а! здорова ль? Всё къ лучшему идётъ!

Здорова! — очень радъ: я зналъ то наперёдъ.

А барыня твоя? Какое приключение!

Представъ, она сейчасъ дала мнѣ порученье —
Заѣхать къ Лелевой: кой-что ей разсказать.

Вѣгу, сначу, лечу и — могъ ли ожидать?...

Когда-бъ я не былъ самъ, я счѣлъ бы то за враки:

Я въ домъ не нашолъ ни бѣшеной собаки —
Всё пусто, заперто, не встрѣтился ни съ кѣмъ,
И, съѣздивъ по нуждѣ, приѣхалъ я ни съ чѣмъ.

Вчера я точно такъ кружился по неволѣ:

Съ разсвѣтомъ поскакалъ къ объѣднѣ я къ Ни-
колѣ —

Обѣдня кончилась; поѣхалъ я въ сенатъ,

240

Н. И. ХМЪЛЬНИЦКИЙ.

Оттуда во дворецъ, оттуда въ Лѣтній Садъ,
Изъ сада къ Зnamенью, отъ Зnamенья въ Морскую,
Съ Морской въ Фурштатскую, съ Фурштатской на
Сѣнную,

Съ Сѣнной въ Литейную, съ Литейной на Пески,
Съ Песковъ въ Садовую — какіе всѣ скачки!
Съ Садовой къ Гавани, изъ Гавани къ Почтамтской,
Съ Почтамтской къ Невскому, а съ Невскаго къ Ка-
занской.

Оттуда поскакалъ объѣхать острова —

Отъ мысли ужъ одной кружится голова!

Я мигомъ облетѣлъ: Васильевскій, Петровскій,
Елагинъ, Каменый, Аптарскій, Крестовскій;

Съ Крестовскаго...

Лиза (перебивая).

И я сегодня точно такъ

Бросалась безъ ума разъ двадцать на чердакъ,
Оттуда въ лавочку, изъ лавочки въ людскую,
Оттуда въ погреба, оттуда въ кладовую:

Лішь съ лѣстницѣ сбѣгу, по лѣстницѣ опять;

Кричатъ: «бѣги! подай!» — умѣй лишь успѣвать;

И мой, и шей, и гладъ, чтобъ мигомъ всѣ поспѣло.

Но, къ счастью, наконецъ спроворила я дѣло,

Пока у барыни одинъ изъ жениховъ,

Извѣстный очень графъ и страшный краснословъ,
Болталъ, болталъ, болталъ, весь домъ привѣлъ въ

тревогу;

Но, всепомня, что онъ гость, убрался, славу Богу,
И барыня моя, не встрѣтиться чтобъ съ нимъ,
На цѣлый день, сударъ, уѣхала къ роднымъ.

ЯВЛЕНІЕ ІХ.

Споркина, Вздоркина, Громова, Свахина,
Вѣстина, Чванова и ГРАФЪ ЗВОНОВЪ.

Споркина и Вздоркина (вмпстп).

Мы спорить не хотимъ, но странны увѣренья...

Громова (съ жаромъ).

Вы вѣрьте или нѣтъ, но я не соглашусь.

ГРАФЪ (Чвановой).

Всѣ сѣли — очень радъ; я подлѣ васъ сажусь.

Теперь займёмтесь: я право съ нетерпѣньемъ

Готовъ хоть цѣлый день васъ слушать съ восхи-
щеньемъ.

Вѣстина (Чвановой).

И такъ, я вамъ скажу, что, ёхавши отъ васъ,

Мнѣ Хлоеву пришлось увидѣть въ первый разъ.
Она....

СВАХИНА.

Была мила, но ныньче подурнѣла.

Вздоркина.

Ужъ слишкомъ радится.

Споркина.

И слишкомъ постарѣла.

Чванова.

А я такъ разскажу вамъ новый анекдотъ...

ГРАФЪ.

Прекрасно! Я люблю ужасно этотъ родъ —

И знаю самъ...

Громова.

И я...

Споркина.

И я...

Чванова.

Всё это вѣроятно;

Но я...

Споркина.

Я слушаю.

ГРАФЪ (Чвановой).

Васъ слушать всѣмъ приятно.

Громова (тихо Вздоркиной).

Она скучна.

Вздоркина.

И страхъ и протяжно говорить.

Чванова.

И такъ, прошу молчать, чтобъ было безъ обидъ.

Послушайте-же: одна изъ здѣшнихъ дамъ въ со-
браны...

ГРАФЪ.

Въ собраньи? — а въ какомъ?

Чванова.

Что нужді вамъ въ названьи?

Въ какомъ бы ни было, а дѣло только въ томъ:

Въ собраніи съ однимъ военнымъ молодцомъ...

ГРАФЪ.

Съ военнымъ? такъ! они предловкіе мужчины.

Чванова.

Чтобъ вамъ ихъ не назвать, на это есть причины:

Особа знатная, а мальчикъ также князь.

Свахина.

Теперь я понялъ.

ГРАФЪ.

Я знаю эту связь —

Съ Аглаевой?

Въотина (въ сторону).

Да онъ старушку, право, взбѣситъ!

Чванова (въ сердцахъ).

Нѣтъ, нѣтъ, сударъ! пустякъ! нѣтъ, эта не чудес-
ситъ,

Н. И. ХМЪЛЬНИЦКІЙ.

241

Хотя и молода — а той ужъ сорокъ лѣтъ.

ГРАФЪ.

Такъ это Знатова?

Споркина.

Брызгалова?

Чванова.

Нѣтъ! нѣтъ!

Громова.

Вѣтрова?

Вздоркина.

Лелева?

Свахина.

Ильмева, можетъ статься?

Чванова.

Да дайте-жъ досказать!

ГРАФЪ.

Я радъ повиноваться;

Но я...

Чванова.

Да что за срамъ! Уймися, мой отецъ!

Мнѣ эдакъ замолчать придётся наконецъ.

ГРАФЪ.

Помилуйте!

Чванова.

Меня такъ это удивляетъ!

ГРАФЪ.

Ни слова — я молчу.

Чванова (Вѣстиной).

И всё-таки болтаетъ!

Споркина.

Чтобы споровъ избѣжать, не лучше ль положить

Намъ очередь, чтобы знать, кто долженъ говорить?

ГРАФЪ.

Клянусь, что сохрану всю святость договора!

Чванова.

Условье первое: чтобы зачинщикъ спора

Платилъ за это штрафъ.

ГРАФЪ.

Какъ, штрафъ?

Споркина.

И штрафъ большой.

ГРАФЪ.

Что я не провинюсь — ручаюсь вамъ душой.

Вѣстина.

Не лучше ль намъ въ театръ поѣхать посмѣяться?

Вздоркина.

Да что вамъ вздалось?

ГРАФЪ.

Что будетъ тамъ пigrаться?

Вѣстина.

Комедья «Говорунъ».

ГРАФЪ.

Комедья «Говорунъ»?

Вотъ новость для меня! Да кто же тотъ шалунъ,
Кто смѣлъ безъ моего и плана и совѣта
Всю важность поддержать столь труднаго сюжета?
Тутъ надобенъ языкъ, пріятный, лёгкій слогъ!
Спросился-бъ у меня — и я бъ ему помогъ.

Споркина.

Ахъ, я охотница большая до комедій!

Свахина.

А я — до жалкихъ драмъ!

Чванова.

А я — такъ до трагедій
И мнѣ, по счастью, здѣсь всѣ видѣть удалось.

ГРАФЪ.

Да, ныньче ихъ у насъ довольно развелось;
Но я всегда жалѣлъ объ ихъ несчастной долѣ:
Сыграютъ раза два — и бросать по неводѣ.

Чванова.

Вы вѣрно пишите? и вашъ по дружобѣ долгъ...

ГРАФЪ.

Писать — я не пишу, но знаю въ этомъ толкъ.
Я пользуюсь умумъ, другихъ не безпокоя;
Но разъ въ трагедіи, играя роль героя,
Я слёзы проливать заставилъ всѣхъ рѣкой.

(Вскакивая во стула.)

«О, гордый Орбасанъ! тебя зову на бой!»

Чванова.

И полноте, сударъ!

Вѣстина (Чвановой).

Да, намъ приходить худо!

ГРАФЪ.

Когда бъ я былъ актёръ — я бъ былъ осьмое чудо!

Вѣстина.

Дошло и до чудесъ! Скажу я вамъ теперь,
Что къ намъ изъ-за моря...

ГРАФЪ.

А, это вѣрно звѣръ,
Который на показъ къ намъ привезёнъ въ столицу?

Я видѣлъ ужъ его: онъ страхъ похожъ на итицу
И можетъ, говорить — мы вѣрить не могли —
И плавать, и летать, и бѣгать по земли.

Я тотчасъ опису вамъ всю его фигуру:
Во-первыхъ...

Чванова.

Чтобы меня не приняли за дуру,
Прошу не докучать мнѣ странностью такой.

Вѣстина (вѣ сторону.)

И лучше бы молчать, чѣмъ мучить всѣхъ собой.

(Въ слухъ.)

16

242

Н. И. ХМЪЛЬНИЦКІЙ.

Да, кстати, говорятъ, что будто Пустякова
Теперь...

ГРАФЪ.

Разводится, чтобъ выдти за другова.

Свахина.

Да съ къмъ? Она вдова.

СПОРКИНА.

Вы слишкомъ не въ попадъ

Вмѣшались въ разговоръ.

ГРАФЪ.

Я точно вноватъ.

ВѣСТИНА.

Купила, говорятъ, имънье пребольшое,
И чуть ли наконецъ...

ГРАФЪ.

Вотъ это ужъ пустое!

Я въ этомъ побожусь.

ВѣСТИНА.

Да дайте жь досказать!

ГРАФЪ.

Позвольте...

ВѣСТИНА.

Нѣтъ, сударь!

ГРАФЪ.

Но можно ль увѣрять!

Божусь, божусь, божусь! Я знаю весь ихъ родъ;
Мнѣ всѣ они родны. Ихъ предокъ былъ Федотъ;
Федотъ родилъ Оому, Оома родилъ Ивана,
Иванъ родилъ Кузьму, Кузьма родилъ Демьяна,
Демьяня — у этого родился сынъ Борисъ;
У этого Егоръ, у этого Денисъ;
Денисъ родилъ Илью, Илья родилъ Сергъя,
Сергѣй родилъ Луку, Лука родилъ Андрея,
Андрей... (Кашлянетъ.)

Громова.

Андрей, Андрей — чтобъ чортъ его побралъ!

Нѣтъ силы — я бѣгу. (Уходитъ.)

### ЯВЛЕНІЕ Х.

Тѣ же, кромѣ Громовой.

ГРАФЪ (продолжая).

Я вамъ не досказалъ:

Андрей былъ человѣкъ несчастливо женатый;
Но кто жъ ему веѣлъ жениться на богатой?
Отъ денежныхъ невѣстъ накладны барышни
И часто при душахъ — невѣста безъ души.
Къ тому жъ она была фамильи очень знатной
И съ нашею въ родствѣ... (Кашлянетъ.)

Свахина (въ сторону).

Болтунъ невѣрятный!

Вѣгу! (Уходитъ.)

### ЯВЛЕНІЕ ХІ.

Тѣ же, кромѣ Свахиной.

ГРАФЪ (продолжая).

Отецъ ея былъ съ молода шалунъ,
Но славный человѣкъ и страшный говорунъ.
И онъ-то, наконецъ, по матушкѣ покойной
Придётся дѣдомъ мнѣ. (Чихаетъ.)

Вздоркина.

Вотъ внукъ его достойный!

Невѣжа! (Уходитъ.)

### ЯВЛЕНІЕ ХІІ.

Тѣ же, кромѣ Вздоркиной.

ГРАФЪ (продолжая).

Признась, что этотъ человѣкъ
И славно, и умно, и чудно прожилъ вѣкъ.

Онъ славы достигалъ различными путями:

И счастьемъ, и мечомъ, и прозой, и стихами —
И, словомъ вамъ сказать, былъ воинъ и поэтъ.

Да чтобъ жь онъ написалъ? вы спросите въ отвѣтъ.

О, прозы и стиховъ ужасную громаду!

Я могъ бы вамъ прочесть одну его тираду,

Но этимъ услужить въ другой ужь лучше разъ —
Теперь мнѣ недосугъ (Нюхаетъ табакъ.)

Споркина (въ сторону).

Теперь онъ мучитъ насъ!
Мнѣ дурно! (Уходитъ.)

### ЯВЛЕНІЕ ХІІІ.

Тѣ же, кромѣ Споркиной.

ГРАФЪ (продолжая).

Наконецъ, что этого чудѣе!

Прибавлю вамъ ещё, чтобъ кончить посмотрѣе,
Что этотъ говорунъ, намъ родственникъ и другъ —
Простите вы менѣ: всего не вспомнишь вдругъ —
Имѣлъ двухъ сыновей, и милыхъ и прекрасныхъ,
Хоть равныхъ по уму, но нравомъ несогласныхъ:
Одинъ... (Сморкается.)

Чванова (въ сторону).

Мнѣ тошно! я умру! (Уходитъ съ Вѣстиной.)

М. Н. ЗАГОСКИНЪ.

243

### ЯВЛЕНІЕ ХІV.

ГРАФЪ

(не замъчая, что онъ одинъ, продолжаетъ).

Онъ былъ кристъ;

Прекрасный человѣкъ, но há руку не чистъ:
За взяты онъ подъ судъ вечаянно попался,
Но сколько ни хваталъ, хитро онъ оправдался
И снова, наконецъ — кто могъ бы ожидать? —
Съ друзьями распространиться, поѣхалъ воровать.

### ЯВЛЕНІЕ XV.

ГРАФЪ ЗВОНОВЪ и Лиза.

(Она подкрадывается и становится за его ступомъ.)

ГРАФЪ (продолжая).

Другой прославился со всѣмъ путемъ различнымъ:
Сынъ воина-отца, былъ воиномъ отличнымъ,
Служилъ, терпѣлъ, дрался какъ истинный герой,
И, въ полѣ посѣдѣвъ, поѣхалъ на покой.
Онъ женщинъ не терпѣлъ — я признаюсь невольно:
Простите вы меня — миѣ, право, очень больно!
Что жъ дѣлать? Мой чудакъ...

Лиза (изъ-за стула).

Помилуйте! Божусь,
Учтивость лишняя — я право не сережусь.

ГРАФЪ (вскакивая со стула).

Что вижу? это ты! Но гдѣ-жъ мои старушки?
Ихъ вѣтъ — и я одинъ! О, вздорныя болтушки!
Вообрази себѣ, замучивши меня,
Изволили уйти! Но, глупость извния,
Я вѣрко, наконецъ, что самый даръ счастливый,
Даръ первый въ женщинѣ — не слишкомъ быть
болтливой.

Лиза.

За ваше торжество имъ должно вамъ отмистить:
Одинъ противъ шести и всѣхъ заговорить,
Замучить, разозлить, оспорить, обезславить
И даже, наконецъ, ихъ всѣхъ бѣжать заставить!

### М. Н. ЗАГОСКИНЪ.

Миханъ Николаевичъ Загоскинъ, известный
авторъ «Юрія Милославскаго» и потомок имени-
таго рода, вышедшаго изъ Золотой Орды и обрусѣв-
шаго въ Великомъ Новородѣ, родился 14-го іюля
1789 года, Пензенской губерніи и уѣзда, въ селѣ

Рамзацъ, принадлежавшемъ въ то время его отцу.
До четырнадцати лѣтъ онъ прожилъ дома, гдѣ и
получилъ то скудное первоначальное образованіе,
которое онъ постоянно старался внослѣствій раз-
вить чтеніемъ и изученіемъ языковъ франзскаго
и нѣмецкаго, особенно перваго, въ чёмъ и успѣл,
благодаря своей любознательности и настойчивости.
Здѣсь же, въ деревѣ, и притомъ очень рано, об-
наружилась въ нёмъ наклонность къ сочинитель-
ству, вскорѣ овладѣшавшая имъ совершенно, такъ что
на одиннадцатомъ году онъ уже является авторомъ
трагедіи «Леопъ и Зыделя» и повѣсти «Пустынникъ»,
которыя до того понравились всѣмъ его знакомымъ,
что ни это не хотѣлъ вѣрить, чтобы авторомъ па-
званныхъ пьесъ могъ быть маленькій Мыша. Въ
1802 году тринадцатилѣтній Загоскинъ былъ отве-
зёнъ въ Петербургъ и опредѣлёнъ на службу въ
департаментъ Горныхъ и Соляныхъ Дѣлъ, прослу-
живъ въ которомъ десять лѣтъ, былъ произведёнъ,
въ 1811 году, въ губернскіе секретари и назначень
помощникомъ столоначальника. Насталъ 1812 годъ
съ его народною войною: Загосклинъ бросилъ всё —
и записался въ Петербургское ополченіе, съ кото-
рымъ дошоль до Полоцка, участвовалъ въ знамени-
томъ сраженіи 7-го октября подъ этимъ городомъ,
былъ раненъ въ ногу, награждёнъ орденомъ св.
Анны З-й степені и уволенъ въ отпускъ до изле-
ченія раны. Назначенный, по издеволюніи, адъю-
тантомъ къ графу Левизу, Загосклинъ занималъ эту
должность въ теченіе всей продолжительной и тя-
жолой осады Данцига. По сдачѣ города и распу-
щеніи ополченія, Загоскинъ возвратился въ свою
пензенскую деревню, гдѣ снова принялся за笔ги
и пERINGO — и въ томъ же году написалъ одноактную
комедію «Проказникъ». Затѣмъ, въ самомъ началѣ
1815 года, онъ опять явился въ Петербургъ и снова
поступилъ въ тотъ же департаментъ Горныхъ и
Соляныхъ Дѣлъ, въ которомъ служилъ до войны.
Познакомившись съ П. А. Корсаковымъ, извѣст-
нымъ переводчикомъ съ голландскаго, Загоскинъ
вручилъ ему свою комедію, съ просьбою передать
ее на судъ князя А. А. Шаховскаго, бывшаго въ
это время членомъ репертуарной части при петер-
бургскомъ театрѣ. Князь Шаховской, пріятно изум-
лённый отличнымъ разговорнымъ языкомъ, жи-
востью дѣйствія и неподдѣльной весёлостью новой
комедіи, чего онъ уже давно не замѣчалъ въ грудѣ
присыляемыхъ ему на разсмотрѣніе пьесъ, обод-
рилъ и обласкалъ молодого писателя, и немедленно
приступилъ къ постановкѣ комедіи и распредѣленію
ролей. Пьеса была дана и имѣла успѣхъ, но напе-

16*

244

М. Н. ЗАРОСКИНЪ.

чатава не была. Ободрёвный похвалами Шаховского, Загоскинъ вскорѣ написалъ новую комедію, подъ названіемъ: «Комедія противъ комедіи, или урокъ волокитамъ», сыгранную въ первый разъ 4-го ноября того же года и положившую начало извѣстности ея автора. Затѣмъ, въ 1817 году были поставлены на сцену четыре пьесы Загоскина: двѣ комедіи — «Богатоновъ, или провинціалъ въ столицѣ» п «Вечерняя ученыхъ» и двѣ интермедіи — «Макарьевская ярмарка» и «Лебедянская ярмарка». Изъ нихъ, «Вечерняя ученыхъ» имѣла огромный успѣхъ, возбуждая постоянную весёлость партера. Въ исходѣ того же года, Загоскинъ перешёлъ на службу дрекціи театровъ, помощникомъ члена репертуарной части, и, вслѣдъ затѣмъ, былъ значенъ почётнымъ библіотекаремъ Императорской Публичной Библіотеки. Вирочемъ, занятія по новымъ должностямъ не мѣшали ему работать для театра — и 28-го юля 1819 года, въ бенефисы Сочицкихъ, была дана на сценѣ петербургскаго театра его новая пьеса: «Романъ на большой дорогѣ», имѣвшая большой успѣхъ, а 23-го юня 1820 года представлена въ первый разъ его комедія въ трѣхъ дѣвѣствіяхъ «Добрый малый». Вслѣдъ за представленіемъ этой послѣдней пьесы, авторъ переѣхалъ на жительство въ Москву. Здѣсь, въ началѣ 1821 года, Загоскинъ, не написавшій до сихъ-поръ ни одного стиха, принялся за изученіе правилъ пінтики — и написалъ первое своё стихотвореніе, «Посланіе къ Н. И. Гнѣдичу», отличающееся весьма гладкимъ и звучнымъ стихомъ. Петербургскіе друзья Загоскина, знавшіе очень хорошо, что онъ не имѣлъ ни малѣшаго понятія о стихосложеніи и даже не чувствовалъ паденія и лѣры стопъ, были крайне изумлены первымъ его опытомъ и долго не знали, что подумать о неймъ; но когда Михаилъ Николаевичъ, спустя мѣслѣдъ, прислалъ въ «Общество Сочевнователей Просвѣщенія» два новые свои стихотворенія: «Авторская клятва» и «Выборъ невѣсты», и когда объ пьесы, прочитанныхъ въ собрании общества, возбудили общія похвалы, то членъ его, Н. И. Гнѣдичъ, не замедлялъ обратиться къ Загоскину съ слѣдующимъ привѣтомъ: «Послѣ «Авторской клятвы», я уже нерестану и удивляться твоимъ истинно-блистательнымъ успѣхамъ, любезный другъ Михаила Николаевичъ. Пьеса — порука намъ, что ты подаришь театръ комедіей въ стихахъ.» Ожиданія Гнѣдича сбылись и притомъ очень скоро: въ началѣ слѣдующаго 1822 года комедія въ стихахъ «Урокъ холостымъ или наслѣдники», была окончена Загоскинымъ и 4-го мая того же

года представлена на московской сценѣ. Съ наступленіемъ 1823 года (23 января) онъ поставилъ свою свою комедію-водевиль: «Деревенскій философъ», которая окончательно утвердила за нимъ славу лучшаго современнаго драматическаго писателя. Затѣмъ, пѣльные полтора года были посвящены имъ на приготовленіе къ экзамену на чинѣ 8-го класса, причемъ вытвержено было наизустъ даже всѣ римское право, послѣ чего онъ бодро предсталъ предъ экзаменаторами и кончилъ тѣмъ, что выдержалъ испытаніе блистательно и тѣмъ проложилъ путь къ вожделѣнному чину коллажскаго асессора, который вскорѣ и получилъ. Обезпеченный теперь въ дальнѣйшемъ прохожденіи служебной карьеры, Загоскинъ снова обратился къ литературѣ и въ теченіе 1828 года поставилъ: оперу «Панъ Твардовскій», съ музыкой Верстовскаго, и комедію въ 4-хъ дѣвѣствіяхъ «Благородный театръ», имѣвшую неслыханный успѣхъ, чтѣ можно видѣть изъ слѣдующаго отzinъза современника. «Эта пьеса имѣла самый полный, самый огромный успѣхъ: зрители задыхались отъ смѣха, хохотъ мѣшалъ хлопать, и громъ рукоплесканій вырывался только по временамъ, особенно по окончаніи каждогоъ акта; только въ послѣдующія представленія неумолкаемыя рукоплесканія раздавались вмѣстѣ со смѣхомъ.»

Между-тѣмъ давно собираемые материалы, для давно-задуманнаго историческаго романа, были приведены въ порядокъ — и осенью 1828 года Загоскинъ могъ приступить къ работѣ. Погружонный по пѣльнымъ днямъ въ чтеніе историческихъ документовъ, необходимыхъ для всесторонняго изученія избранной имъ эпохи, онъ зарабатывался до того, что, по свидѣтельству очевидца: «на улицахъ не узнавалъ никого, не отвѣчалъ на поклоны, не слыхалъ привѣстей.» Видя всѣ это, друзья и знакомые Загоскина ждали отъ него чего-нибудь необыкновенного — и они не обманулись въ своихъ ожиданіяхъ. Наконецъ въ исходѣ 1829 года ожидаемое произведение Загоскина вышло въ свѣтѣ: это былъ знаменитый историческій романъ его въ трѣхъ частяхъ «Юрий Милославскій или русскіе въ 1612 году», извѣстный всякому грамотному русскому. «Понявленіе этого романа», говоритъ С. Т. Аксаковъ, «составило эпоху въ жизни Загоскина, въ литературному и общественному отношеніи. Восхищеніе было общее, единодушное: не много находилось людей, которые его не вполѣ раздѣляли. Публика обѣихъ столицъ и, вслѣдъ за нею, или почти вмѣстѣ съ нею, публика провинціальная, пришла въ совершенный восторгъ. Всѣ обрадо-

346

А. И. ПОДОЛИНСКИЙ.

и.

ГУРЯ.

«Не ходи на поле битвы,
Не точи свой ятагант!
Не спасутъ тебя молитвы
Въ тучѣ стрѣлъ отъ ъдкихъ ранъ.
Милый другъ, тамъ за Пророка
Долы цѣлые въ крови:
Не ходи жь на встрѣчу рока,
Осиши слезу любви!»

И рабѣ своей покорный
Воинъ-юноша внималъ
И въ раздумьѣ локоń чорный
Ей свивалъ и развивалъ.
Потухаетъ жажда брани,
Въ сердце крадется печаль —
И скользитъ изъ жаркой длани
Недоточенная сталь.

Вотъ и вечеръ темнокрылый
На сады, на волны палъ.
Одалски, сердцу милой,
Грустный другъ не покидалъ;
Ихъ засталъ п часть полночи
Съ грудью грудъ... горятъ уста —
И смыкаетъ сладко очи
Утомлённая чета.

Но, какъ съ неба голубого
Сходитъ сонъ ночныхъ свѣтиль,
Очи воина младого
Сонъ волнебный посѣтиль:
Снилось — кто-то въ морѣ злата
Пролетѣлъ и вдругъ нечезъ;
Но съ восхода до заката
Онъ раздвинулъ сводъ небесъ.

И въ сіянь сходитъ дѣва:
Кудри въ радужномъ вѣнкѣ,
Вѣтвѣ божественного древа
И фіялъ въ ея рукѣ.
Стань, въ дыму прозрачной ткани,
Вѣлѣ, какъ свѣгъ на темѣ горѣ,
Грудь — какъ волны, очи — лани;
Но упрёкомъ блещетъ взоръ.

Воинъ медленно подъемлетъ
Полусонную главу.
Пробудлся онъ иль дремлетъ —
Онъ не помнить; на яву

Передъ нимъ всё та же дѣва,
Тотъ же блескъ со всѣхъ сторонъ —
И, какъ стройный звукъ нащѣва,
Голосъ дѣвы слышитъ онъ:

«Не страшись: я дѣва рая!
Я, на лѣгкихъ крыльяхъ сна,
Изъ надсолнечного края
Въ здѣшній мірѣ занесена.
Въ звѣздномъ хорѣ одиноко
Я полѣётъ свершаю мой
И поклонника Пророка
Жажду страстною душой.

«Какъ недвижныя свѣтила,
Вѣченъ блескъ красы моей:
Время, горе и могила
Тратятъ власть свою надъ ней;
Отъ моихъ лобзаній таетъ
Сердце въ пламени любви
И угасшій воскресаетъ
Огнь желанія въ крови.

«Но того съ двойной любовью
Приметъ гурія на грудь,
Кто въ бояхъ свою кровью
Освятить Пророка путь.
О, покинь, кого ты любишь!
Стань подъ знаменемъ святымъ!
Ты небесное погубишь
Наслажденіемъ земнымъ!»

Смолкла. Ризой серебристой
Обвилась и, вся въ лучахъ,
Какъ алоя паръ душистый,
Утонула въ небесахъ.
И за ней палящимъ взоромъ
Воинъ вслѣдъ душа полна
Страстью новой — и укоромъ
Грудь порою стѣснена.

На подругу взводитъ очи;
Но не къ ней любви огонь!
Онъ встаётъ. Подъ кровомъ ночи
Тихо выведенъ имъ конь.
За плечами лукъ и стрѣлъ,
Ятаганъ за кушакомъ —
И понёсся воинъ смѣлый
На свиданіе съ врагомъ.

День зажогъ края востока.
Прытче конь — и скоро онъ

А. И. ПОДОЛИНСКИЙ.

347

Подъ знамёнами Пророка
Ђздокомъ остановлёнъ.
Мигъ вздохнулъ, и вновь летучий
Въ бой помчался съ сѣдокомъ —
И, какъ въ бурю туча съ тучей,
Вонъ въстрѣтился съ врагомъ.

Вдругъ ударъ: облитый кровью
Онъ упалъ на груды тѣлъ.
Смерть надъ нимъ; но къ изголовью
Кто-то свѣтлый подлетѣлъ.
Онъ взглянулъ: то дѣва рая!
Всё въ ней блескъ и красота —
И зажглился, умирая,
И прильнули къ ней уста.

### III.

## ИЗЪ ПОЭМЫ «ДИВЪ И ПЕРИ».

### 1.

Изъ предѣловъ Сегестана,
Къ дальньмь рощамъ Хорасана
Пери лёгкая неслась.
Тѣнь ложилась на равнины —
И безмолвны тѣ долины,
Гдѣ когда-то кровь лилась,
Гдѣ неслись ордынцевъ клики,
Голосъ керны завывалъ
И на трунахъ тотъ великий,
Тотъ ужасный пировалъ,
Кто на царства и народы
Съ шумомъ бури налеталъ
И, какъ вихорь непогоды,
Разрушеніемъ дышалъ.
Онъ промчался — и повсюду
Нивы кровью нахоилъ;
Грады въ каменную груду,
Храмы въ пелелъ обратилъ.
Но свершилось! Мечъ Некира,
Мечъ Судебъ неумолимъ:
Онъ сверкнулъ — и въ лонъ мира
Пелелъ грознаго хранимъ.
Стихнулъ вихрь опустошенья,
Витвы смолкли — и одинъ
Мрачный духъ уединенья
Ходить въ сумракѣ долинъ.
Онъ — задумчивъ и печаленъ —
Часто зримъ во мглѣ ночной
Надъ громадою развальнъ,
Озаряемыхъ луной.

Тотъ предѣлъ перелетая,
Видить Пери: чуть мелькая,
Между камней цвѣтъ ночной
Блещетъ радужной росой,
И, склонясь подъ сѣнью древа,
Какъ задумчивая дѣва,
Дремлетъ въ нѣгѣ — и сквозь сонъ
Ароматомъ дышетъ онъ.
И къ нему, благоуханѣемъ
Съ высоты привлечена,
Мчится Пери — и дыханье
Пьётъ душистое она.

### 2.

Вотъ ужъ гаснетъ, померкал,
Строй полуночныхъ свѣтилъ.
Ангелъ свѣта растворилъ
Дверь Эдема — и, блиста,
Пурпуръ дня межь облаковъ
Льется райскими лучами,
Какъ сіянье надъ главами
Неотверженныхъ духовъ.
Разошлись ночныя тѣни,
Зарумянился потокъ
И цвѣты и рощей сѣни
Обратились на востокъ;
И роса изъ лона розы
Покатилась на листы —
И сіяетъ, будто слёзы,
На румянѣ красоты.
Но — недвижный и угрюмый —
Дивъ объятъ мятежной думой;
И, зарёй освѣщена,
Пери всё томна, блѣдна.
И на волю изъ темницы
Смотрить плѣнница сквозь слёзъ:
Благодатный лучъ денчицы
Ей веселья не принёсъ.
Ей не въ радость дня сіянье —
И невольное стенанье
Перси жаркія тѣснить.
Съ грустью Пери говоритъ:
«Облака, куда летите?
Подождите, посмотрите —
И снесите въ вышинѣ
Вѣсть подругамъ обо мнѣ.
Имъ доступно состраданье;
На печальное свиданье
Съ высоты слетятъ онъ —
И цвѣтовъ блестящимъ златомъ

348

А. И. ПОДОЛИНСКИЙ.

Мнѣ повѣют ароматомъ,
И алмазь, и изумрудъ
Въ даръ скорбящей принесутъ.
Но зачѣмъ сіянье злата?
Чтò мнѣ вешній ароматъ?
Воли горькая утрата,
Чѣмъ тебя мнѣ замѣятъ?
Дайте, дайте мнѣ свободу!
Я къ румяному восходу,
Въ безпредѣльность высоты,
Полечу быстрѣй мечты.
Тамъ вольнѣй моё дыханье,
Тамъ яснѣй увижу я
Пробужденное созданье
Въ полномъ блескѣ бытія.
Тамъ, лучами дня согрѣта,
Встрѣчусь я съ духами свѣта,
Съ пхъ сіяніемъ сольюсь.
Что? Куда? О чёмъ молюсь?
Мнѣ ль, преступной, упованье?
Мнѣ ль, отверженной, сіянье
П Эдема красота?
О, бѣги, бѣги, мечта!
Вижу сомкнутыя двери:
Я въ плѣну! И очи Пери
Полны слёзъ — и вновь она
Тайной грусти предана.

IV.

ИЗЪ ПОВѣСТИ «БОРСКІЙ».

Подъ небомъ чуждымъ бѣдный странникъ,
Владиміръ Борскій, много дней
Провёлъ, скитаясь, какъ изгнанникъ,
Вдали отъ родины своей.
Чужой языкъ, чужіе нравы
Ему знакомы. Впѣдь онъ
Холодный, гордый Альбіонъ
П Сены берегъ величавый;
Задумчивъ, долго онъ буждалъ
Въ стѣнахъ развѣнчаннаго Рима —
И отъ гробницъ его бѣжалъ,
Величнемъ мёртвымъ ихъ томимый;
Въ отчизнѣ Телля видѣлъ онъ
Съ снѣгами смілый небосклонъ
И горы лѣдистою громадой,
И гулъ паденія лавинъ
Съ какой-то горестной отрадой
Онъ слушалъ въ сумракѣ долинъ.
Полміра грустный гражданинъ,

Безъ цѣли шолъ онъ въ край изъ края.
И на развалинахъ Аонинъ
Стоялъ, о Сѣверѣ мечтая.
Но годы странствій протекли —
И нынѣ Борскій видитъ снова
Предѣлъ родной своей земли
И сѣни дѣдовскаго крова.
Гремя, съ воротъ упалъ затворъ:
Они скрипятъ и торопиво
Проходнѣ Борскій длинный дворъ,
Поросшій плющемъ и крашивой.
Какой повсюду мёртвый сонъ!
Кругомъ былого нѣтъ и тѣни.
Но вотъ къ крыльцу подходить онъ:
Полустыѣшія ступени
Трещатъ — и, съ грохотомъ глухимъ,
Что шагъ, колеблются подъ нимъ.
Хоть бы одна душа родная
На этотъ шумъ отозвалась!
Лишь стая ласточекъ взigteлась,
Въ испугѣ гнѣзда покидал,
И кверху съ крикомъ понеслась.

Въ отцовскій домъ Владимиръ входить:
Ряды покоевъ передъ нимъ —
И въ нихъ онъ, молча, долго бродить,
Воспоминаніемъ томимъ.
Не эта ль пинная свѣтлица,
Гдѣ пировалъ его отецъ?
Она затихла наконецъ,
Она безмолвна, какъ гробница.
Кругомъ на стѣнахъ расписныхъ
Мелькаютъ въ рамкахъ вырѣзныхъ
Знакомыя издавна явила;
Но сѣтью тёмной ихъ заткалъ
Кой-гдѣ паукъ трудолюбивый,
Развалинъ житель молчаливый.
Въ пыли онъ далѣе встрѣчалъ
Рядами ружья и кинжалы,
Рога п сабли на ремняхъ,
И въ ветхихъ дѣдовскихъ шкапахъ
Ковши и древніе бокалы.
Его очамъ, какъ давній сонъ,
Опять минувшее предстало —
И сердце вдругъ затрепетало,
И тихо взоръ потупилъ онъ.
Но что? Какою грустью новой
Окованъ Борскій? Передъ нимъ
Покой съ панелію дубовой,
Объятый сумракомъ нѣымъ.
Владиміръ сталъ: здѣсь всё родное!

Д. П. ОЗНОБИШИНЪ.

349

Здѣсь въ колыбели онъ игралъ
И имя матери святое
У ней на персяхъ лепеталъ.
Душою чистый, безмятежный,
Игривъ, какъ лѣгкій вѣтерокъ,
Не вѣдалъ онъ, младенецъ пѣжный,
Что добродѣтель, что порокъ.
Въ его душѣ не омрачённой
Таились миръ и правота,
Какъ бы въ святынѣ, охранённой
Нетлѣннымъ знаменьемъ креста.
Здѣсь долго, полный впечатлѣній,
Владиміръ, въ цвѣтѣ юныхъ дней,
Не зная жизни и людей,
Не зналъ ни стряха, ни сомнѣний.
Его мечта въ волшебный міръ
Людей и свѣтѣ преобразила,
И ею созданный кумиръ
Его душа боготворила.
Онъ живъ, онъ жизнь благословлялъ —
И, поодзрѣннымъ недоступный,
Онъ слѣпо сердцемъ довѣрялъ
Любви и дружбѣ неподкупной.
Давно лѣ? и что жъ? Мечты не тѣ!
Съ его очей повязка пала —
И безъ покрова жизнь предстала
Въ своей ужасной наготѣ.

Д. П. ОЗНОБИШИНЪ.

Димитрій Петровичъ Озобишнѣ, сынъ симбир-
скаго помѣщика, предки которого появились въ Рос-
сіи при великомъ князѣ Василиоановичѣ Тём-
номъ, родился въ первыхъ годахъ нашего столѣтія
въ усадьбѣ своего отца, селѣ Троицкомъ, лежацемъ
не далеко отъ рѣки Суры, въ Корсунскомъ уѣздѣ.
Воспитывался онъ въ Московскомъ Университет-
скомъ Пансіонѣ, гдѣ считался постоянно въ числѣ
первыхъ учениковъ и принималъ самое дѣятельное
участіе, вмѣстѣ съ С. П. Шевырёвымъ и В. П. Тп-
товымъ, въ учрежденіи Литературнаго Собрани, по
образованіи которого былъ выбранъ товарищами
аскультантомъ Литературнаго Общества, основан-
ного ещё Жуковскимъ, въ бытность его воспитан-
никомъ того же пансіона. Ещё сидя на школьной
скамьѣ Озобишнѣ обратилъ на себя вниманіе
М. Т. Каченовскаго, тогдашняго издателя «Вѣст-
ника Европы», и профессора Д. И. Давыдова сво-
имъ стихотвореніемъ «Старецъ», напечатаннымъ
въ 1820 году въ упомянутомъ выше журнальѣ. По

окончаніи полнаго курса наукъ въ названвомъ
заведеніи, Озобишнѣ поступилъ на службу въ
московскій почтамъ, въ которомъ, въ теченіи
пѣсколькихъ лѣтъ, занимался цензурою француз-
скихъ газетъ. Поселпшлись въ Москвѣ и весьма
мало стѣснемый службой, онъ предался литерату-
рнымъ запятіямъ съ тою страстью, къ которой
способна только молодость съ поэтически-настроен-
нымъ воображеніемъ. Первыя стихотворенія Озно-
бияшна появились въ «Ураніи» и «Сѣверныхъ Цвѣ-
тахъ», двухъ альманахъ, московскомъ и петер-
бургскомъ, на 1826 годъ. Затѣмъ, въ 1827 году, вмѣ-
стѣ съ Ранчемъ, талантливымъ переводчикомъ «Ос-
вобождённаго Иерусалпма» Тасса, Озобишнѣ уже
самъ составилъ альманахъ и, назвавъ его «Сѣвер-
ною Лирой», выпустилъ въ свѣтѣ. Здѣсь, комрѣ нѣ-
сколькихъ оригинальныхъ стихотвореній, не пред-
ставляющихъ ничего выдающагося, имъ было нале-
чатано два весьма недурныхъ перевода: одной изъ
«Еврейскихъ Мелодій» Байрова и «Нееры». Шенье.
Въ 1829 и 1830 годахъ, въ журналѣ Ранча «Гала-
тея», былъ напечатанъ цѣлый рядъ его стихотво-
реній, подъ заглавіемъ: «Три розы», «Поселянка»,
«Арабскій конь», «Стансы», «Потерянная любовь»,
«Подражатели», «Магомедъ», «Поэтъ и свѣтскій че-
ловѣкъ» и «Троицынъ день», а въ концѣ того же
1830 года вышелъ въ свѣтѣ, отпечатанный въ Пе-
тербургѣ отдѣльной книжкой, «Селамъ или языкъ
цвѣтовъ», переведенный имъ незадолго предъ тѣмъ.
Затѣмъ, въ 1834 году, Озобишнѣ напечаталъ нѣ-
сколько своихъ стихотвореній въ «Мольѣ»; въ
1839 — въ «Современникѣ» Плетнѣва появился его
переводъ греческой пѣсни: «Кочина юноша-жени-
ха», а въ 1840 году, въ возобновившейся «Галатеѣ»,
три новыхъ его стихотворенія: «Тоска по отчизнѣ»,
«П. А. Потоцкому» и «Кавказская ночь». Начиная
съ 1839 года, Озобишнѣ сталъ печатать свои сти-
хотворенія въ «Отечественныхъ Запискахъ» Краев-
скаго — и это была лучшая эпоха его поэтической
дѣятельности. Всѣ пьесы, помѣщенные здѣсь, какъ
въ этомъ году, такъ и въ два слѣдующіе — без-
спорно лучшія произведения Озобишнна. Такъ-
какъ отдѣльного издания его стихотвореній не су-
цествуетъ, то мы считаемъ не лешнимъ перечи-
слить ихъ всѣ до послѣдняго, чтобы, въ случаѣ на-
добности, облегчить трудѣ ихъ издателя. Въ 1839
году, №№ 7 и 8: «Вазантазена» и «Вороной конь»;
въ 1840, №№ 3, 6 и 12: «Кисловодскъ», «Кавказ-
ское утро», «Пятигорскъ» и «Вечерняя молитва»;
въ 1841, №№ 3, 4 и 7: «Восломніанія народа», — Гон-
дольеръ» и «Аксайская станца», и, наконецъ, въ

350

Д. П. ОЗНОБИШИНЪ.

1842, № 2 и 3: «Кюлье» и «Умираюшій клефт».
Затъмъ, въ «Утренней Зарѣ» на 1843 годъ, былъ
напечатанъ его переводъ народной шотландской
пѣсни: «Жена Виляма». Въ то же время, то-есть,
начиная съ 1841 года, Ознобишинъ сталъ помѣщать
свои стихотворенія и въ «Москвитянинъ» Погоди-
на, только-что начавшемъ свою дѣятельность. Въ
этомъ году, въ № 1, 2 и 4, были напечатаны слѣ-
дующія пьесы: «Машукъ и Казбекъ», «Утренняя мо-
литва» и «Нардзанъ», послѣ чего послѣдовалъ трѣх-
лѣтній перерывъ, въ теченіе которого стихотворе-
нія Ознобишина перестали печататься въ «Мос-
квитянинъ» и только начиная съ 10-й книжки 1845
года стали сова появляться на страницахъ этого
журнала. Такъ въ 10, 11 и 12 нумерахъ этого года
были помѣщены слѣдующія три пьесы: «Мать и
дочь», «Мурильо» и «Ковыль», а въ 1-й книжкѣ
слѣдующаго года — «Кавказскій подлень и буря».
Этимъ стихотвореніемъ, можно сказать, заключи-
лась литературная дѣятельность Ознобишина, так-
какъ всѣ, напечатанное имъ послѣ, слѣдовало одно
за другимъ съ такими огромными промежутками,
что появленіе трѣхъ пьесъ въ теченіе почти трид-
цати лѣтъ безмолвіи и притомъ пьесы, написанныхъ
на случай, уже не можетъ считаться продолженіемъ
нѣкогда дѣятельныхъ литературныхъ занятій. Эти
три пьесы, напечатанныя авторомъ въ 1866 и 1867
годахъ, носятъ слѣдующія заглавія: «Стихи, произ-
несѣные на столѣтнемъ юбилеѣ россійскаго исто-
ріографа Н. М. Карамзина въ Симбирскѣ 1-го де-
кабря 1866 года», «Князю П. А. Вяземскому, по
прочтениі его стихотворенія: «Тому сто лѣтъ», и
«Въ память Д. В. Веневитнова». Первое пъзъ этихъ
стихотвореній напечатано отдѣльной брошурой, безъ
заглавнаго листа и означенія мѣста и года печати,
второе — помѣщено въ № 7 и 8 «Литературной Би-
бляотеки» на 1867 годъ, а послѣднее — въ сборникъ
Погодина на тотъ же годъ, подъ названіемъ «Утро».
Почти всю свою молодость Ознобишина прозвѣлъ въ
переѣздахъ пъзъ одного мѣста въ другие, что видно
изъ самыхъ заглавій его стихотвореній, которые
были нами приведены выше. Наконецъ, это видно
пъзъ посланія къ нему Языкова, напечатаннаго въ
4-й части «Московскаго Наблюдателя» на 1835 годъ
и которое мы приводимъ здѣсь въ извлечении:

Гдѣ ты странствуешь? Гдѣ ныпѣ,
Мой поэтъ и полиглотъ,
Повѣряешь длинный счѣтъ?
Чай въ какой-нибудь пустынѣ,
На брегу безславныхъ водъ,
Гдѣ растительно живѣтъ

Человѣкъ, гдѣ и въ поминѣ
Нѣтъ возвышенныхъ заботъ!
Или кони рѣзвоноги
Мчатъ тебя съ твоей судьбой,
Въ дождь осеный, въ тымъ ночной,
По извилиямъ дороги,
Нелюдимой и лѣсной.
Иль на отдыхъ миговой
Входишь ты подъ кровъ убогій
И гражданственность съ тобой?
О, когда на жизнь иную
Промѣняешь ты, поэтъ,
Эту порчу юныхъ лѣтъ,
Эту сволочь дѣловую
Прозанческихъ суетъ?
Бога нашегоъ тутъ нѣтъ!
Врось ей — да золотую
Лиру вновь услышитъ свѣтъ!

Выйдя въ отставку, Ознобишинъ, по предложенію
Корсунскаго уѣзднаго предводителя дворянства,
принялъ на себя звание почетнаго смотрителя Кор-
сунскаго уѣзднаго учлища, а чрезъ четыре года,
на губернскъхъ дворянскъхъ выборахъ, большин-
ствомъ двухъ третей голосовъ удостоенъ былъ зва-
нія почетнаго попечителя Симбирской гимназіи,
каковую службу нёсъ два трёхлѣтія. Затѣмъ долгое
время былъ членомъ симбирскаго губернскаго по
крестьянскимъ дѣламъ присутствія, начиная съ сам-
маго его основанія, причёмъ издалъ руководство для
пользованія «Положеніемъ 19-го февраля 1861 года».

Ознобишинъ скончался на семьдесятъ-пятомъ
году отъ рождения 2-го августа 1877 года въ горо-
дѣ Кисловодскѣ, куда онъ бѣдилъ для леченья. Кон-
чину его отчасти ускорило надевеніе изъ экипажа.
Этимъ объясняется слѣдующее четверостишіе, замѣ-
чательное тѣмъ, что оно производитовано престарѣ-
нымъ поэтомъ за нѣсколько часовъ до смерти:

Нашъ Кисловодскъ какъ разъ услугить:
Васъ заманить обільемъ водъ,
Нардвана газами задушитъ,
А экипажами добьётъ.

## КЮВЬЕ.

Таинственный, безмолвный и великій
Былъ край, куда онъ, смѣлый, нисходил:
На зовъ его являлись мёртвыхъ лики,
И съ ними опъ, безстрашный, говорилъ.

Д. П. ОЗНОВИШИНЪ.

351

Въ скуцой землѣ онъ не искалъ стяжаній:
Онъ жизнь искалъ, гдѣ жизни слѣдъ погасть —
И дивный міръ предъ сплой обаяній
Затрепеталъ, услыша вѣщій гласт.
Раскрылись предвѣчныя скрижали:
Вотще потопъ горами ихъ облѣкъ;
Предъ мыслію во прахъ граниты папі:
Минувшее разоблачилъ пророкъ.

Онъ міръ прозрѣлъ, во чуждый намъ и дальный,
Гдѣ мамонтъ жилъ, драковъ и кракенъ злой,
Въ столѣтяхъ бурѣ, гдѣ каменѣли пальмы
И человѣкъ надъ всѣмъ царилъ главой.
Созданій всѣхъ предъ нимъ мелкнули тѣни,
Забытыя въ преданьхъ на землѣ —
И онъ прошолъ подземныя ступени,
Не утомясь и съ думой на челѣ.

Былъ кратокъ путь его отъ колыбели;
Но въ этотъ путь какъ много онъ вымѣстилъ!
Вѣка предъ нимъ въ хаосѣ пролетѣли
И мрачность ихъ онъ свѣтомъ озарилъ.
Какъ Прометей, обнявші всѣ сказанья,
Онъ древній міръ въ обломкахъ разгадалъ
И чудныя, погибшія созданья
Изъ персти взялъ и къ жизни возсоздалъ.

## II.

### КИСЛОВОДСКЪ.

Долина есть въ краю далёкомъ,
Одна въ горахъ затаена,
Въ ней блепецъ и кипитъ потокомъ
Нардзана свѣжая волна.
Пріютъ безпечности п лѣни!
Ея древесъ въ густыя сѣни
Не разъ входилъ я, полонъ думъ;
Облитъ прохладной нѣгой юга,
Я, какъ привѣтъ радущый друга,
Любилъ внимать дубравный шумъ.

Любилъ я видѣть струй килѣние,
Ихъ ложе, взрытое въ скалѣ,
Ихъ бѣгъ и звучное паденье
Съ сердитой пѣной на челѣ.
Любилъ я токъ ихъ молчаливый
Подъ липой иль плакучей ивой,
Когда луна между вѣтвей,
Таинственно перебѣгая,
Какъ одалиска молодая,
Глядится въ зеркало зыбей.

Душистный воздухъ, свѣжесть сада,
Въ горахъ полугасшій день,
И дальній ропотъ водопада,
И тополей гигантскихъ тѣнь,
И шумъ Нардзана говорливый...
О, какъ тогда роились живо
Мечты забытыя мон!
Какъ духъ той окрылялся юный!
Какъ звучно трепетали струны
Живой поэзіи любви!
Кипи, Нардзанъ, въ лучахъ востока
Играй клубами жемчуговѣтъ!
Какъ хаджи въ свѣтлый градъ пророка,
Къ тебе сына свѣверныхъ спѣговъ
Придѣтъ не разъ, надежды полный,
Испить цѣлительныя волны,
И, позабывъ тяжолый путь,
Въ твоихъ струяхъ переродиться,
Усталой грудью обновиться
И жизнью свѣжею вздохнуть.

Придѣтъ, быть-можетъ, издалёка,
Подобно мнѣ, другой пѣведѣ
Задуматься у струй потока —
И свѣтлыхъ думъ своихъ вѣнецъ
Повергнетъ въ ропущія струи;
Другіе скроють поцалун
Твоихъ древесъ густая тѣнь;
Другія тайныя признанья,
Другія пылкія желанья
Пробудить твой роскошный день.

И вновь замолкнутъ эти звуки:
Лишь ключъ одинъ не смоленѣтъ твой,
Свидѣтель встрѣчи и разлуки,
Свидѣтель пылкій и нѣмой.
Кипи жъ, Нардзанъ, струёй могучей
И пѣной звонкой и шинучей
Ласкай пришельца жадный взоръ!
Шумъ, обильный, здравье льущій,
Студёный, жгучій, искробьющій,
Алмазный ключъ кавказскихъ горъ!

## III.

### ПЯТИГОРСКЪ.

Пустынный край! Здѣсь Дивнаго рука
Переворотъ таинственный свершала:
Грядами горъ взнеслась за облака
И на Эльбрусъ порфирой снѣга пала.

352

М. Д. ДЕЛЯРЮ.

Здѣсь каждый шаг -- живая письмена;
Всё говоритъ о томъ, чтѣ прежде было;
И воздухъ жěтѣ, и паръ клубить волна,
И въ нѣдрахъ горъ кининтъ огней горнило.

М. Д. ДЕЛЯРЮ.

Миханилъ Даниловичъ Делярю родился въ 1811 году въ Казани, гдѣ провёлъ своё дѣтство и отroчество въ домъ отца, находившагося тамъ на службѣ. Затѣмъ, отвезённый отцомъ, въ 1820 году, въ Петербургъ, онъ былъ принять въ число воспитанниковъ Царскосельскаго льцен, гдѣ пробылъ девять лѣтъ, дѣляя время между наукой и поэзіей, и прияпляясь всё болѣе и болѣе къ послѣдней, даже въ ущербъ классымъ занятіямъ, какъ это всегда случается съ поэтами, рано начивающими слагать звучныя строфы. Вотъ чтѣ говорить самъ поэтъ объ этомъ періодѣ своей юности въ одной изъ элегій, написанныхъ имъ уже по выходѣ изъ Лицея:

Не долго въ тишинѣ сердечной
По рошамъ Царскаго Села
Бродилъ я, юноша безопасной,
И жизнь волною скоротечной
По ложу свѣтлому текла.
Не долго сны златые лѣн
Съ улыбкой вились падо мной
И, чуждый творческихъ волненій,
Не дологъ былъ души покой.
Пришла пора: Каменъ призывы
Я слухомъ чуткимъ уловилъ
И вдохновенія порывы
Душою дѣственной вкусилъ.
Казалось, жизнію двойною
Забилась грудь моя, когда
Огнёмъ небеснымъ надо мною
Зажглась поэзіи звѣзда.
О, какъ довѣрчиво, какъ жадно
За ней во слѣдъ помчался я
И какъ мучительно-отрадно
Она тревожила меня!

Делярю поступилъ въ Лицей сныста ровно три года по выходѣ изъ него Пушкина и Дельвига, то-есть въ такое время, когда имена обоихъ поэтовъ ещё сохранялись съ полной свѣжестью въ памяти воспитанниковъ, лично знавшихъ ихъ, ког-

да Пушкинъ, уже авторъ «Руслана и Людмилы», привлекалъ къ себѣ общее вниманіе и сочувствіе, и уже занималъ одно изъ почетнѣйшихъ мѣстъ въ сонмѣ тогдащихъ поэтовъ. Это обстоятельство, вмѣстѣ съ тою наклонностью къ поэзіи, которая, какъ извѣстно, была отличительно чертой лицей-скаго образованія, не могли не повлиять на вос-пріимчивую натуру Делярю сильнѣе, чѣмъ на другихъ его товарищей, и потому нѣтъ ничего уди-вительнаго, если мы скажемъ, что онъ сталъ пи-сать стихи тотчасъ по поступлѣніи въ Лицей. Эта благородная наклонность къ поэзіи, начавшался съ одиннадцати лѣтъ, не покидала его въ теченіе всей жизни, такъ что самая смерть застала его за переводомъ «Георгикъ» Виргилія. По выходѣ изъ Лицея въ 1829 году, въ числѣ воспитанниковъ пятаго выпуска, онъ сблизился съ литературнымъ кружкомъ Пушкина — и воспоминавіе объ этомъ времени осталось лучшимъ его воспоминаніемъ. Особенно близко сошолся онъ съ Дельвигомъ, къ которому влекла его самая однородность направле-нія.

Вмѣстѣ съ тѣмъ началась и служебная карь-ера Делярю. Но служба его длилась не долго. По-ступилъ въ канцелярію военнаго министра, онъ оставался въ ней только до конца 1834 года, то-есть до выхода въ свѣтъ 12-й книжки «Библіотеки для Чтеній» того же года, въ которой былъ напечатанъ его переводъ стихотворенія Виктора Гюго «Красавицѣ», обрушившій на его молодую голову административные громы, конечнымъ результатомъ которыхъ былъ арестъ и увольненіе его отъ служ-бы. Несчастіе, постигшее поэта, надѣлало много шума и возбудило сильное сочувствіе публики къ пострадавшему, причёмъ стихотвореніе, не пред-ставляющее ничего особенного ни по мысли, ни поенію, сдѣлалось обще-извѣстнымъ и ра-зошлось по всей Россіи во множествѣ списковъ. Вотъ это небольшое стихотвореніе:

Когда бъ я былъ царёмъ всему земному міру,
Волшебница! тогда бъ повергъ я предъ тобой
Всё, всё, что власть даётъ народному кумиру:
Державу, скипетъръ, тронъ, корону и порфиру
За взоръ, за взглядъ единый твой!

И если бъ Богомъ былъ — сенельями святыми
Клянусь — я отдалъ бы прохладу райскихъ струй,
И сонмы ангеловъ съ ихъ пѣснями живыми,
Гармонію міровъ и власть мою надъ ними
За твой единый поцалуй!

М. Д. ДЕЛЯРЮ.

353

Какъ ни сильно былъ поражонъ Делярю разраз-
зившеюся надъ нимъ такъ неожиданно грозою,
тѣмъ не менѣе литературыя занятія его про-
должались, если не съ прежнимъ рвеніемъ, то,
во вслакомъ случаѣ, съ прежней любовью. Ещё
въ концѣ 1829 года, то-есть тотчасъ по выпускъ
его изъ Лицея, онъ сошосься съ барономъ Дельви-
гомъ, какъ о томъ было сказано выше, и, силь-
ний его поддержкой и одобреніемъ, напечаталъ
въ томъ же году отдѣльной книжкой первое своё
произведеніе: «Превращеніе Дафны», поэму Овидія,
и, затѣмъ, сталъ помѣщать свои стихотворенія въ
«Сѣверныхъ Цвѣтахъ» и другихъ альманахахъ, а
съ 1834 года — и въ «Библіотекѣ для Чтенія», гдѣ
въ то время печатались произведенія однѣхъ толь-
ко знаменитостей, то-есть: Пушкина, Жуковскаго,
Козлова, Марлинскаго (Бестужева), Давыдова, кня-
зя Шаховскаго, Кукольника, Сенковскаго, Масаль-
скаго, Тимофѣева и многихъ другихъ, чьи имена,
добно именамъ четверныхъ послѣднихъ, въ на-
стоящее время почти позабытыя, въ 1834 году и
позже ставлись на одну доску съ именами Пуш-
кина и Жуковскаго. Въ 1835 году стихотвореніл
Делярю, разсѣянны по разнымъ журналамъ и
альманахамъ, за исключеніемъ рокового для него
перевода изъ Гюго, были собраны и изданы отдѣль-
вой книжкой, подъ заглавіемъ: «Опыты въ стихахъ
Михапла Делярю. Спб. 1835.» Критика встрѣтила
собраніе стихотвореній довольно благосклонно, при-
чёмъ рецензентъ «Библіотеки для Чтенія» (1835,
кн. Х), вѣролтно самъ редакторъ, не поскупился
на похвалы, но публика отнеслась къ нимъ съ
полнымъ равнодушіемъ, хотя между ними и было
вѣсколько весьма недурныхъ оригинальныхъ и
переводчихъ пьесъ. Читая стихотворенія Делярю,
нельзя не замѣтить, что многія изъ нихъ напоми-
наютъ стихотворенія барова Дельвига, такъ-какъ
они видимо навѣяны произведеніями этого мелан-
холическаго поэта, расположеніемъ которого Деля-
рю весьма дорожилъ, и произведенія которого,
повидимому, считалъ верхомъ совершенства и по-
тому достойными подражанія.

Наконецъ, не считая навѣянныхъ Дельвигомъ,
изъ небольшого числа стихотвореній Делярю, во-
шедшихъ въ составъ изданной имъ книжки, семь
пмѣютъ прямое отношение къ Дельвигу и его се-
мейству: 1) «Дельвигу», 2) «При врученіи сти-
хотвореній борона Дельвига», 3) «Слеза любви»,
посвящается баронесѣ С. М. Дельвигъ, 4) «На
смерть Дельвига», 5) «Баронесѣ С. М. Дельвигъ»
и 6 и 7) «Лизанькѣ Дельвигъ».

Начиная съ 1837 года стихотворенія Делярю
стали появляться въ «Современникѣ» Пушкина,
но уже по смерти его великаго основателя, имен-
но съ 6-й книжки, уже издававшейся «въ пользу его
семейства кн. П.А. Вяземскимъ, В. А. Жуковскимъ,
А. А. Краевскимъ, кн. В. Θ. Одоевскимъ и П. А.
Плетнѣвымъ», гдѣ было默ѣнө стихотвореніе
«Ангелу-Хранителю». Затѣмъ, въ 7-мъ и 8-мъ то-
махъ того же журнала и года были напечатаны
стихотворенія: «Грусть», «Буря», изъ первой пѣсни
виргиліевой «Энейди» и «Дидона», четвёртая пѣснь
«Энейди»; въ 1838 году, томъ 12-й — «Надгробіе
младенцу»; въ 1839, т. 13-й — «Маріи Д—гъ» и въ
1842, т. 31-й, 33-й и 34-й — «Дафна», помѣсть Ови-
дія, «Фаэтонъ», изъ Овидія и «Ю», изъ Овидія. Этимъ
послѣднимъ стихотвореніемъ окончилось сотруд-
ничество Делярю не только въ «Современникѣ», но
и во всѣхъ остальныхъ повременныхъ изданіяхъ.

По увольненіи отъ службы изъ канцеляріи воен-
гаго министерства, Делярю перешоль въ вѣдом-
ство министерства финансовъ, но и тутъ про-
служилъ онъ всего около трёхъ лѣтъ, послѣ чего
простился окончательно съ Петербургомъ и пере-
селился въ Одессу, гдѣ ему было предложено мѣ-
сто инспектора классовъ въ тамошнемъ Ришелев-
скомъ лицеѣ. Прослуживъ три года въ этой долж-
ности, Делярю оставилъ службу навсегда и посе-
лился сначала въ своей харьковской деревнѣ, а
потомъ — въ самомъ Харьковъ. Во время своего
пребыванія въ Одессъ, Делярю издалъ свой стихо-
творный переводъ «Слово о полку Игоря», подъ
ниже-слѣдующимъ заглавіемъ: «Пѣснь объ ополченіи
Игоря, сына Святославова, внука Олегова. Пере-
леніе Михапла Де-ля-рю. Одесса. 1839.» Что бы
дать понятія о манерѣ Делярю, которой онъ при-
держивался въ изложеніи своего перевода, помѣ-
щаемъ здѣсь его начало:

Или начать намъ, друзья, старымъ складомъ сказаній воин-
скихъ,
Пѣснь о походѣ олегова внука, Игоря князя?
Пѣснь же ту намъ начать по событиямъ дней настоящихъ,
Но не по замысламъ вѣшимъ Вояна. Воянъ, замышляя
Витлязя славу воспѣть, соловьёмъ растекался по древу,
Сѣрымъ волкомъ въ поляхъ, сизокрылыми орломъ въ под-
небесьи.

Рецензіи на переводъ «Пѣсни», помѣщённыя въ
11-мъ томъ «Сына Отечества» на 1839 годъ и въ
7-мъ и 31-мъ нумерахъ «Литературной Газеты» и
«Сѣверной Пчелы» на 1840 годъ, отнеслись и на
этотъ разъ съ похвалою о новомъ трудѣ Делярю, чего

23

354

М. Д. ДЕЛЯРЮ.

онъ в заслуживалъ, какъ относительно вѣрной
передачи красотъ подлинника, такъ и звучности
стиха. Вообще, всё написанное покойнымъ Делярю
нелишено достописства. Характеръ его стиховъ эле-
гическій; сами же стихи напоминаютъ стихи Дельви-
га, направліему котораго онъ сочувствовалъ, а мане-
рѣ подражалъ. Большинство его стихотвореній, какъ
органическихъ, такъ и переводныхъ, отличается за-
душевностью, мягкостью и хорошо-обработаннымъ
стихомъ, почему его поэтическія произведенія чи-
таются до-сихъ-поръ съ удовольствіемъ. Гораздо
важнѣе его переводы съ латинскаго. Делярю очень
хорошо зналъ этотъ языкъ и глубоко понималъ
красоты Вригилія и Овидія, чтеніе которыхъ было
для него инстинктивъ наслажденіемъ. Поэтому всѣ
его переводы съ латинскаго отличаются вѣрностью
не столько буквѣ, сколько духу и господству-
ющему характеру переводимыхъ пропзведеній. Ми-
халлъ Даниловичъ Делярю скоччался въ Харь-
ковѣ 24-го февраля 1868 года, на 58 году своей
жизни. Профессоръ Харьковскаго университета
Лавровскій почтілъ его намать статьей, помѣшён-
ной въ 26-мъ нумерѣ «Харьковскихъ Губернскихъ
Вѣдомостей» на 1868 годъ. Лишившись горячо-лю-
бимой жены, Делярю долго не могъ примириться
съ своей потерей, и только исполненіе долга, въ
отношеніи оставшихся на его рукахъ дѣтей, под-
держивало его утасавшія силы. Умиряя, онъ пмѣлъ
утѣшеніе и возможность сказать дѣтямъ, при-
строеннымъ пмѣ и стоявшимъ уже на своихъ но-
тахъ: «Я вамъ болѣе не нуженъ: вы всѣ, благода-
ренье Богу, самостоятельны. Я же съ нетерпѣ-
ніемъ жду своего часу, чтобы соединиться съ ва-
шею матерію.» Для заключенія, приподимъ злѣсь
краткую характеристику Делярю, начертанную од-
нимъ изъ товарищей покойнаго по пятому выпуску
Царскоесельскаго лицея, Б. Н. Т., въ 27-мъ нуме-
рѣ тѣхъ же «Харьковскихъ Вѣдомостей»: «М. Д.
Делярю выходилъ изъ ряда нашего не только спо-
собностями и литературнымъ трудами свои, но,
въ особенности, душевными своими качествами,
тёплою, чистою душою и непреклоннымъ исполне-
ніемъ нравственныхъ своихъ обязанностей. Ми-
халлъ Даниловичъ былъ рѣдкій семьянинъ, рѣдкій
отецъ и рѣдкій другъ!»

I.

МУЗА.

Восходомъ солнца пробужденной,
Я поднялъ очи: надо мной,

Склонясь главою вдохновенной
Вѣнкомъ лавровымъ осѣненной,
Стояла дѣва. Тишиной
Лицо прекрасной озарялось,
Улыбка магла на устахъ
И въ ясныхъ голубыхъ очахъ
Олиима небо отражалось;
Изъ устъ коралловыхъ теки
Очаровательные звуки—
И звуки тѣ мпѣ въ грудь прошли
И, какъ цѣлебные струи,
Въ ней утаили сердца муки.
И, упоѣный, я узналъ
Богюня въ дѣвѣ вдохновенной
И на привѣтъ ея священной
Слезой восторга отвѣчалъ.
И съ гасущимъ лучомъ денницы,
Легка, какъ тѣнь, какъ звукъ цѣвницы,
Сокрылась Муза въ небеса...
Уже исчезла... Но слеза
Досель свѣлить мои зѣвницы,
Какъ животворная роса;
Къ поэту въ грудь, какъ небо въ волны,
Глядится миръ и красота
И, полны словъ, и звуковъ полны,
Дрожать отверзтыя уста.

II.

КЪ ГЕНІЮ.

Гость благодарный, для чего ты
Приманкой сладостныхъ рѣчей
Велишь возstatѣ душѣ моей
Отъ продолжительной дремоты?
Зачѣмъ твой вдохновенный видъ
Своей небесной красотою
Къ странѣ надземной за собою
Земного странника манить?
На мигъ единый очарованъ
Сіяньемъ звѣздной синевы,
Духъ встрепенѣтся; но, увы,
Къ темницѣ грустной онъ прикованъ,
И разорвать оковъ нѣтъ силъ.
Такъ древле вождь отпавшихъ Силъ,
Въ минуту сладкаго забвенья
О краѣ вспомнивши родномъ,
Взмахнулъ опущеннымъ крыломъ;
Но, опалѣнное Творцомъ,
Крыло повисло безъ движения
Надъ мощнымъ демона плечомъ.

Э. И. ГУБЕРЬ.

355

### III.
ВОПЛОЩЕННЫЙ ИДЕАЛЪ.

Очи черкешенки, бровь соболиная,
Диво рѣсницъ и лапитъ красота,
Шея перловая, грудь лебединая,
Прелесть — улыбка и роскошь — уста!

Съ вами поэтъ никогда не разстался бы!
Въ васъ воплощёнъ его думъ идеалъ;
Вами день цѣлый онъ всѣ любовался бы,
Цѣлую ночь онъ о васъ бы мечталъ!

## Э. И. ГУБЕРЬ.

Эдуардъ Ивановичъ Губеръ, русскій поэтъ и переводчикъ «Фауста» Гёте, родился 1-го мая 1814 года, въ приволжской нѣмцкой колошип Исть-Залихъ, Саратовской губериі. Эдѣсь прожилъ онъ до девятычного возраста въ домѣ своего отца, лотеранскаго пастора, послѣ чего, вмѣстѣ съ остальными членами своего семейства, переселился въ Саратовъ, куда отецъ его назначенъ былъ членомъ тамошней консистории. Съ переѣздомъ въ Саратовъ деятыи-лѣтній Губеръ сталъ учиться у своего отца языкамъ греческому и латинскому, а съ апрѣля 1824 года началъ брать первые уроки русскаго языка у учителя тамошней гимназіи Волкова. Что же касается языка нѣмцкаго, то Губеръ, по собственной охотѣ, началъ учиться читать и писать на нѣмъ на четвѣртомъ году, ещё въ бытность свою въ колоніи. Затѣмъ въ августъ 1824 года онъ выдержалъ пріємный экзаменъ въ Саратовской гимназіи, бывшей въ то время подъ управленіемъ учонаго Миллера, и поступилъ въ число учениковъ ся. Въ гимназіи онъ тотчасъ сдѣлался любимцемъ учителя словесности, Θ. Π. Волкова, своего перваго паствопика въ русскомъ языкъ, замѣтившаго недюжинность скромнаго мальчика. Между-тѣмъ страсть къ стихотворству, пронявшался въ нѣмъ очень рано, именно — на седьмомъ году, стала быстро развиваться, поощряемая Волковымъ, тщательно собиравшимъ всѣ его сочиненьица, изъ которыхъ одно даже дошло до насть. Это — разборъ оды Дережавина «На смерть князя Мещерскаго», проникнутый мистинцизмомъ и паписанный, по словамъ биографа Эдуарда Ивановича, подъ вляпіемъ нѣкого Фесслера, учонаго мистика, знакомаго отца Губера. Въ 1828 году молодой Губеръ сталъ заносить свои стихотворенія и прозанческія статьи въ особую тетрадь, озаглавленную такъ: «Опыты въ

стихахъ и прозѣ Эдуарда Губера». Это система-
тическое внесеніе всего написанного юношей про-
должалось до конца 1830 года, Тетрадь сохрани-
лась и можетъ засвигътельствовать, что Губеръ въ
14—16 лѣтъ владѣлъ бойкимъ стихомъ и писалъ
хоротей прозой; но не болѣе. Въ 1830 году шест-
надцати-лѣтній Губеръ простислясь съ Саратовымъ
п отправился въ Петербургъ, гдѣ въ одно время
выдержалъ экзаменъ въ упиверситетѣ и въ инсти-
тутъ корпуса путей сообщенія, но поступилъ въ
послѣдній. Послѣ четвертѣлѣнныхъ усердныхъ за-
нятій въ институтѣ, Губеръ окончилъ въ 1834 году
курст и былъ выпущенъ на службу прапорщикомъ.
Но занятія науками не нѣмцали молодому поэту за-
ниматься и литературой, чтіо можно заключить иззъ
того, что къ началу 1835 года имъ было отдѣлано
и приготовлено къ печати 25 стихотвореній; но за-
думанное изданіе почему-то не состоялось, хотя
рукопись уже была подписана цензоромъ. Первымъ
напечатанымъ поэтическимъ произведеніемъ Гу-
бера сѣпается стихотвореніе, появшееся въ «Сѣ-
верномъ Меркуріѣ» па 1831 годъ; что же касается
первыхъ прозанческихъ статей его, то они появились
въ «Энциклопедическомъ Лексиконѣ». Плюшара, ре-
дакторомъ которого въ то время былъ Н. И. Гречъ. Это
послѣднее обстоятельство сблизило Губера съ жур-
налистомъ, пользовавшимся тогда большою извѣстно-
стью въ литературномъ мірѣ, и сдѣлало его постоян-
нымъ посѣтителемъ вечеровъ Николая Ивановича,
на которые собирался весь цвѣтъ петербургской ли-
тературы. Продолжая посѣщать четвертіи Греча, Гу-
беръ дѣлилъ всѣ остальное время между службою и
ченіемъ нѣмецкихъ философовъ, изученіемъ «Фау-
ста» Гёте и переводомъ отрывковъ изъ этой знаме-
нитой трагедіи. Въ исходѣ 1835 года первая часть
«Фауста» была окончена, представлена въ цензуру
и запрещена ею — и Губеръ, въ досадѣ, изорвалъ
рукопись, плодъ пятилѣтняго упорнаго труда. А.
С. Пушкинъ, узнавъ объ этомъ печальномъ событи-
ніи, посѣтилъ убитаго горемъ поэта, съ которымъ
до того времени искогда не вѣрчался, ободилъ
его своимъ искреннимъ участіемъ и кончая тѣмъ,
что уѣбилъ его приняться ворично за переводъ
«Фауста». Приведенный въ восторгъ вниманіемъ
къ нему величайшаго иззъ поэтовъ, Губеръ вскорѣ
принялся снова за переводъ знаменитой трагедіи,
п, желая выразить свою любовь и уваженіе къ вели-
кому поэту — исполненіемъ его желанія, не иначе
являлся къ нему, до самой его смерти, какъ съ от-
рывкомъ изъ нового перевода. Но прежде, чѣмъ
новый переводъ былъ оконченъ, великаго Пушкина

23*

356

Э. И. ГУБЕРЬ.

не стало — и скорь Губера, живо почувствовал
шагом всю глубпну потери, понесённой всею Росси-
ею, вылилась въ стихотвореніи, начинающемся такъ:

Я видѣлъ гробъ его печальный,
Я видѣлъ въ гробѣ блѣдный ликъ —
И въ ташиńкъ, съ слезой прощальной,
Главой на трупъ его поникъ.
Но пусть надъ лирою безгласной
Поревтёся тщетная струна,
И не смутивъ тоской напрасной
Его торжественного сна.

Когда эти стихи, облетѣвшіе мгновенно весь
Петербургъ, были доведены до свѣдѣніи главно-
управляющего путями сообщенія, графа Толя, то
онъ призвалъ къ себѣ Губера, обошовался съ нимъ
весьма любезно и объявилъ, что «ему очень прі-
ятно имѣть въ числѣ своихъ подчинѣнныхъ такого
даровитаго человѣка». Начиная съ 1838 года, Гу-
беръ сталъ сотрудничать въ «Современникѣ» и
«Литературныхъ Прибавленіяхъ къ Русскому Ин-
валиду», и напечаталъ въ сборникѣ Кукольнка
«Новогодникъ на 1838 году» первую главу своей
организальной поэмы «Антоній», въ которой мно-
гіе видятъ автобіографію поэта. Въ 1839 году онъ
оставилъ инженерную службу съ чиномъ капитана
и опредѣлился въ гражданскую — въ канцелярію
графа Клеймимхеля, преемника графа Толя. Въ
1840 году Губеръ сошолся съ Сенковскимъ, редак-
торомъ «Библіотеки для Чтеній», и принялъ на
себя постоянное сотрудничество въ журналѣ, по
отдѣлу критики, за чтѣ издатель Смирдинъ обязался
выплачивать ему по 6000 рублей ассигнаціями въ
годъ и по 200 рублей за печатный листъ. Весной
1842 года онъ вошла оставила службу и провѣлъ
слѣдующее лѣто въ орловскомъ имѣніи одного изъ
своихъ пріятелей. По возвращеніи въ Петербургъ,
онъ сталъ вести жизнь свѣтскую — разсѣянную:
посѣщалъ аристократические салоны, публичные
балы и маскарады, и просиживалъ ночи у Донона
и Дюссо, въ кругу весёлыхъ товарищей, чѣмъ
окончательно разстронилъ своё, и безъ того хилое,
здоровье. Въ 1845 году Губеръ издалъ собраніе
своихъ стихотвореній, встрѣченное почти всѣми
журналами весьма благосклонно. Одинъ только
Бѣлинскій отозвался о нихъ холодно. «Въ его сти-
хотвореніяхъ», писалъ онъ, «мы увидѣли хорошій,
обработанный стихъ, много чувства, ещё болѣе
неподдѣльной грусти и меланхолія, умъ и образо-
ванность, но, признаёмся, очень мало замѣтили
поэтическаго таланта, чтобъ не сказать — совсемъ

пе замѣтили его.» Въ исходѣ 1846 года, Губеръ
снова предложилъ своё сотрудничество Сенков-
скому, которое и было принято на выгодныхъ для
него условіяхъ, а въ самомъ началѣ 1847 года при-
нялъ приглашеніе Очкина писать фельетоны въ
преобразованныхъ тогда «С.-Петербургскихъ Вѣдо-
мостяхъ». Но оба эти сотрудничества длились не
долго: 28-го марта 1847 года было написано Губе-
ромъ послѣднее его стихотвореніе «Ave Maria», а
11-го априлля поэта уже не было на свѣтѣ. Окру-
жоный друзьями, онъ тихо угасъ, послѣ пятиднев-
ныхъ страданій. Тѣло Губера похоронено на Вол-
ковомъ кладбищѣ, въ Петербургъ. «Сочиненія Э. И.
Губера» были изданы въ 1860 году, въ трёхъ томахъ,
г. Тихменевымъ.

I.

ПАМЯТИ ПУШКИНА.

Когда меня на подвигъ трудный
Ты, улыбаясь, вызывалъ,
Я вѣрилъ силъ безразсудной
И трудъ могучій обещалъ.

Съ-тѣхъ-поръ одинъ, вдали отъ свѣта,
Отъ праздной пѣги бытія,
Благословѣніемъ поэта
Въ ночныхъ трудахъ крѣпился я.

И грозный образъ исполнна
Явился пламеннымъ мечтамъ —
И вскрылась дивная картина
Моимъ испуганнымъ очамъ.

Тогда невѣдомыя муки
Глубоко въ грудь перелились
И думы въ пламенные звуки,
Въ глаголы жизни облеклись.

Ты разбудилъ нѣмыя силы,
Ты завѣщалъ мысъ новый свѣтъ —
И я къ дверямъ твоей могилы
Несу незрѣлый, блѣдный цвѣтъ.

Въ нѣмой тоскѣ, вдали отъ свѣта,
Въ своей незнаемой тиши,
Я приношу на гробъ поэта
Смирненный даръ моей души.

Простой листокъ въ вѣнкѣ лавровомъ,
Простая дань души простой,
Не поразить могучимъ словомъ
И небогата красотой.

Э. И. ГУБЕРЬ.

357

Нѣтъ, въ грустный часъ томящей муки
Мнѣ громкихъ пѣсенъ не дано!
Мнѣ облекать въ живые звуки
Моей тоски не суждено!

Но надъ могилою кровавой
Я брошу блёклый мой листокъ,
Пока сплетётъ на гробѣ славы
Другой пѣвецъ — другой вѣнокъ!

## II.

### СМЕРТЬ И ВРЕМЯ.

#### СМЕРТЬ.

Всё моё — и плодъ, и сѣмя:
Безконечна власть моя!
Покорись, сѣдое время,
Я владычица твои!
Всё моё — я всѣмъ владѣю:
Что родится — то умрётъ;
Всё подъ властію мою,
Всё въ гробахъ моихъ сгніётъ.
Гдѣ слѣды твоихъ дѣяній?
Гдѣ немолчныя дѣла?
Сѣмена твоихъ созданій
Я же жатвой собрала.
Гдѣ твой Римъ, твои державы?
Гдѣ плоды твоихъ трудовъ?
Всё легло въ борьбѣ кровавой,
Спитъ на днѣ моихъ гробовъ.
Всё моё — и плодъ, и сѣмя,
Всё подъ властію моей!
Покорись, сѣдое время,
Предъ владычией твоей!

#### ВРЕМЯ.

Безъ конца и безъ начала,
Я отецъ и сынъ вѣковъ;
А тебя судьба сковала
Мёртвымъ тѣніемъ гробовъ.
Гдѣ лежать твои могилы,
Гдѣ гніютъ твои гробы,
Тамъ мои живыя силы
Строють зданіе судьбы.
Изъ твоихъ могилъ беру я
Сѣмена моихъ трудовъ;
Колыбель мою творю я
Изъ досокъ твоихъ гробовъ.
Безъ конца моя дорога;
Цѣпь вѣковъ въ моихъ рукахъ;
Я ношу одежду Бога
На безсмертныхъ раменахъ.

Безъ границъ моё теченье,
Безконечно, какъ судьба;
Ты сама моё рожденье;
Я владыка, ты раба!

## III.

### НА ПОКОЙ.

Тяжело, не стало силы,
Ноетъ грудь моя.
Злое горе до могилы
Дотащу ли я?

На покой пора печали,
Время спать костямъ;
Душу страсти истерзали —
Время спать страстямъ.

А далёко ли? у гроба
Отдохнулъ бы я:
Отдохнули бы мы оба —
Я да грусть моя.

## IV.

### ПѣСНЯ.

На душѣ свободной
Много думъ лежало,
Много въ мірѣ холодный
Тайныхъ словъ упало.

Въ мірѣ негдѣ звуку
Разойтись шпроко;
Носишь злую муку
На душѣ глубоко.

На зелёной вѣткѣ
Птичка распѣвала:
Въ золочёной клѣткѣ
Птичка замолчала.

Я запѣлъ бы смѣло,
Да не та мнѣ доля:
Износилось тѣло,
Уходилась воля.

## V.

### ИЗЪ ПОЭМЫ «ВѣЧНЫЙ ЖИДЪ».

#### 1.

Дремлють воды Юрдана;
Спитъ развѣнчанный Сіопъ;

358

И. И. ЛАЖЕЧНИКОВЪ.

Въ ризѣ влажного тумана
Исчезает Элеонъ.
Тихо воздухъ благовонный
Нѣжитъ знойный прахъ земли,
И шумптъ волюю сопной
Море Мёртвое вдали.
Мнится — тайны величавой,
Средь томительнаго спа,
Или думъ борьбы кровавой
Ночь тяжолая полна.
Въ небѣ дальномъ мѣсяцъ блещетъ,
Смотритъ веселъ и игривъ;
Быкій свѣтъ его трепещетъ
Въ тёмной зелени оливъ,
И, въ лучахъ его блистая,
Въ сонѣ глубокій погружонъ,
Листья длинные качая,
Озарился Элеонъ.
Полонъ муки безпредѣльной
И любьи горячихъ слёзтъ,
Человѣкъ, въ тоскѣ смертельной,
Руки чистыя возмѣсъ.
Ближе смерть! Страшнѣе битва!
Кровь съ лица его бѣжитъ;
Безотвѣтная молитва
На устахъ его дрожитъ.
Онъ одни — въ часы ночные,
Полонъ страха и скорбей.
Гдѣ же спутники младые,
Гдѣ семья его друзей?
Или, чуждия заботы,
Преклонься на прахъ землѣ,
Одолѣть ночной дремоты
Въ чась тяжолый не могли?
Или спятъ? А Онъ съ любовью
Тихо молится за нихъ,
И скорбить, и платеть кровью
За апостоловъ своихъ.
Сайте тихо до развѣта!
Ближе, ближе страшный часъ!
Нынѣ кровь его завѣта
Проливается за пасъ.

И. И. ЛАЖЕЧНИКОВЪ.

Иванъ Ивановичъ Лажечниковъ, знаменитѣйшій изъ русскихъ романистовъ, авторъ «Послѣдняго Ноябка», «Ледяного Дома» и «Басурмана», родился 14-го сентября 1794 года въ городѣ Коломнѣ. Отецъ

его, богатый коломенскій купецъ и комерціи со-
вѣтникъ, вёлъ обширную торговлю хлѣбомъ и солью.
Дѣтство Лажечникова прошло счастливо и мирно.
Отецъ не халѣлъ денегъ на воспитаніе сына, ко-
торый, съ своей стороны, оказался мальчикомъ
весьма любознательнымъ и прилежнымъ. Окружон-
ный учрѣлями, подъ главнымъ руководствомъ ум-
паго и образованнаго француза-гувернёра Болье,
онъ развивался быстро, не по лѣтамъ, и, начиная
съ тринадцати лѣть, уже читалъ всё, что ему ни
попадалось въ руки, а на 16-мъ году написалъ
первое своё сочиненіе: «Мысли въ подражаніе
Лабрюйера», доставленное имъ въ редакцію жур-
нала «Вѣстникъ Европы», гдѣ оно вскорѣ и было
напечатано. Этотъ первый успѣхъ рѣшилъ судьбу
молодого Лажечникова и указалъ ему путь, по ко-
торому онъ должепѣ былъ слѣдовать. Но это сча-
стливое положеніе длилось не долго, и достаточно
было одного удара, чтобы разрушить благосостоя-
ние цѣлаго семейства. Отецъ Лажечникова, человѣкъ
остроумный и очень рѣзкій на язѣкъ, любилъ по-
смѣяться надъ слабостями своихъ ближнихъ, ни-
 сколько не стѣсняясь при этомъ ихъ обществен-
нымъ положеніемъ. Одна изъ такихъ насмѣшекъ,
весьма остроумная и злая, надъ лицомъ высоко-
поставленнымъ дошла до свѣдѣнія тѣхъ, кому о
томъ вѣдать надлежитъ — и старикъ Лажечниковъ
былъ схваченъ ночью у себя въ домѣ, увезѣнъ въ
Петербургъ и посаженъ въ Петропавловскую крѣ-
пость. Хотя, по прошествіи нѣсколькихъ мѣся-
цевъ, онъ и былъ освобождѣнъ, но уже дѣлъ своихъ,
разстроенныхъ его арестомъ, поправить не могъ —
пъ въ 1811 году всё его имущество пошло на удов-
летвореніе кредиторовъ. Этъ обстоятельства побу-
дили молодого Лажечникова подумать о службѣ —
пъ онъ опредѣлился, въ 1810 году, въ канцелярію
московскаго генераль-губернатора. Съ наступле-
ніемъ 1812 года онъ поступилъ прапорщикомъ въ
московское ополченіе, изъ которого, 24-го декабря
того же года, перешoldъ въ Московскій гренадер-
скій полкъ. Затѣмъ, находясь адъютантомъ, сперва
у графа Остермана-Толстого, знаменитаго побѣдп-
теля при Кульмѣ, а потомъ (съ 12-го марта 1813
года) у принца мекленбургъ-шверинскаго Карла,
Лажечниковъ сдѣлалъ всю французскую кампанію,
принималъ участіе въ сраженіяхъ подъ Бауценомъ,
Госсъ-Береномъ, Бриеномъ и Парижемъ, и въ тор-
жественномъ вступленіи войскъ въ столицу Фра-
ціи. Прослуживъ до половины 1819 года, онъ вы-
шелъ въ отставку и поселился въ Москвѣ, гдѣ
познакомился и сошовался съ Жуковскимъ, Воейко-

И. И. ЛАЖЕЧНИКОВЪ.

359

вымъ и Денисомъ Давыдовымъ, въ кругу которыхъ
провёлъ много вечеровъ, въ безконечныхъ бес-
дахъ о разныхъ литературныхъ вопросахъ и гдѣ,
наконецъ, однажды робко прочиталъ своё первое
произведёніе: «Исторія города Дерита», отрывокъ
изъ которой былъ напечатанъ въ «Вѣстникѣ Ев-
ропы» на 1820 году. Удовлетворивъ одному желал-
ію своей молодости — желанію испытать тревоги
боевой жизни, онъ рѣшился теперь, несвязанный
вичѣмъ, привести въ исполненіе второе своё же-
ланіе — сдѣлаться литераторомъ. И дѣйствительно,
въ томъ же 1819 году стали появляться въ «Вѣстникѣ
Европы» (ч. 92–94 и 114, № 7, 9–15, 21 и 23) его
«Походныя Записки», полыя интересныхъ, евѣр-
полнѣ свѣжихъ въ памяти каждого русскаго, фак-
товъ, изложенныхъ прекраснымъ языкомъ. «Запис-
ки» были встрѣчены общими похвалами критики
и публики, а императрица Елизавета Алексѣевна
пожаловала автору золотые часы и изъявила своё
согласіе на посвященіе «Записокъ» ея имени при
отдѣльномъ издаваній, которое вышло въ слѣдующемъ
гуду въ Петербургѣ, подъ заглавіемъ: «Походныя
Записки Русскаго Офицера», съ картиною, пред-
ставляющую казнь смоленскаго помѣщика Энгель-
гардта, разстрѣляннаго по приказанію Наполеона.
Это первое печатное произведение Лажечникова
проникнуто всёъ, отъ начала до конца, неподѣль-
нымъ жаромъ молодости и самою пламенною лю-
бовью къ отечеству, исполненною сознанія европей-
скаго значенія Россіи. Карьера Лажечникова была
устроена. Онъ былъ избранъ въ дѣйствительные чле-
ны Общества Любителей Россійской Словесности
при Московскомъ унверситетѣ и Сапкпетербург-
скаго Вольгаго Общества Любителей Словесности,
а 20-го ноября 1820 года назначенъ директоромъ
училищъ Пензенской губерніи. Здѣсь, обозрѣвал
однажды ввѣренныя ему училища, онъ наткнулся
на Бѣлинский, бывшаго тогда ученикомъ Чембар-
скаго уѣздного училища и потомъ своимъ віяниемъ
способствовалъ его поступленію въ Московскій уни-
верситетъ. Въ 1823 году онъ былъ переведенъ на
то же мѣсто директора въ Казань. Здѣсь частыя
столковенія съ попечителемъ казанскаго округа
Магницкимъ заставили Лажечникова выдти въ от-
ставку. Это было въ 1826 году. Затѣмъ, Иванъ Ива-
новичъ поселился въ Москвѣ и здѣсь-то задумалъ
онъ своего «Послѣдняго Новика», для котораго
долго сбиралъ матеріалы, и даже зѣдилъ въ Лиф-
ляндію, чтобы ознакомиться съ мѣстомъ дѣйствія
романа. Наконецъ, романъ былъ оконченъ и изданъ.
въ 1833 году, подъ заглавіемъ: «Послѣдній Новикъ,

ли завоеваніе Лифляндіи при Петрѣ Великомъ». Трудно описать восторгъ, охватившій русскую пуб-
лику по прочтеніи этого романа. Авторъ былъ нтовоз-
глашовъ первымъ русскимъ романистомъ, а импера-
торъ Николай Павловичъ и императрица Александра
Өёдоровна прислали ему по брилліантовому перст-
пю. Ещё не успѣлъ улечься общій восторгъ, про-
изведенный первымъ романомъ, какъ въ 1835 году
появился второй, «Ледной Домъ», произведшій нов-
ый восторгъ, а въ 1838 третій — «Басурманъ». Эти три романа прославили имя Лажечникова и
отвели ему одно изъ почетнійшіхъ мѣстъ въ исто-
риі русской литературы. Эти три первоклассныя
произведения не только извѣстны каждому грамот-
ному человеку въ Россіи, но и за границей, гдѣ
они пмѣютъ по вѣскольку переводовъ на языки: нѣ-
мецкій, французскій, англійскій, шведскій, датскій,
польскій и сербскій. Лучшею оцѣнкою ихъ могутъ
служить слѣдующія слова Пушкива: «Они будутъ жить
до-тѣхъ-поръ, пока не забудется русскій языкъ». Но,
несмотря на колоссальный успѣхъ тѣрѣхъ свопхъ
романовъ, Лажечниковъ, къ удивленію своихъ почи-
тателей, неожиданно замолкъ на 44-мъ году своей
жизни. Правда, что и послѣ того онъ печаталъ
ногда свои произведения въ журналахъ; но всё это,
за исключеніемъ 1-й главы изтъ романа «Колдунъ
на Сухаревой башнѣ», напечатанной въ 1840 году
въ «Отечественныхъ Запискахъ» Свиньина, было
крайне слабо, не исключая п драмъ: «Христіалъ
ІІ и Густавъ Ваза» («Библіотека для Чтенія»),
«Горбунъ», «Окопивался» и «Дочь еврея» («Оте-
чественныя Записки», 1849, № 2), перепечатанной
въ «Собраніи Сочиненій», подъ названіемъ: «Вся
бѣда отъ стида», и ничего не прибавило къ сланѣ
автора «Послѣдняго Новика».

Въ 1853 году Лажечниковъ снова поступалъ на
службу, и тогда же былъ назначевъ вице-губерна-
торомъ въ Витебскъ; но, не прослуживъ тамъ и
году, проснилъ объ увольненій его отъ должности.
Наконецъ, въ 1856 году, онъ получилъ мѣсто цен-
зора въ Петербургскомъ Цензурномъ Комитетѣ.
Эту послѣднюю должность Лажечниковъ занималъ
по 28-е мая 1858 года, послѣ чего вышелъ въ от-
ставку съ полнымъ пенсіономъ. Въ 1862 году вы-
шелъ въ свѣтъ, никѣмъ не замѣченный, новый
его романъ въ 4-х частяхъ. «Немного лѣтъ назадъ»
а въ 1868 — былъ напечатанъ въ журналѣ «Все-
мірный Трудъ» другой его романъ въ 2-х частяхъ:
«Внучка панцырнаго боарина», также мало обра-
тившій на себя вниманія, какъ и первый. Кромѣ
исчисленныхъ нами сочиненій Лажечникова, пмъ

360

Н. Ф. ПАВЛОВЪ.

били написаны, во второй половинѣ пятидесятых годовъ, и напечатаны въ «Русскомъ Вѣстникѣ» слѣдующіе три весьма интересные и прекрасно изложенные разсказа: «Бѣльенькіе, чорненькіе и сѣренькіе», «Знакомство моё съ Пушкинымъ» и «Гримаса моего доктора», заставившіе каждаго, по ихъ прочтѣній, вспоминать прежняго Лажечникова, подарившаго Россію первоклассными произведеніями. Наконецъ, въ 1868 и 1869 годахъ на петербургской сценѣ появились, съ значительнымъ успѣхомъ, двѣ новыя драмы его: «Опричникъ» и «Матери-соперницы». Первая изъ нихъ была напечана въ «Русскомъ Словѣ» на 1859 годъ, а въ 1867 году вышла отдѣльною книжкою въ Москвѣ. Въ началѣ 1869 года многіе изъ почитателей Лажечникова вспомнили, что въ маѣ мѣсяцѣ этого года должно исполниться ровно пятьдесятъ лѣтъ со временни появлія въ печати первого его произведенія (отрывка изъ «Походныхъ Записокъ») въ «Вѣстникѣ Европы» (1819, ч. 92, № 7, стр. 209), и рѣшили опраздновать этотъ день пятидесятитѣтней литературной дѣятельности Лажечникова юбилейнымъ торжествомъ въ Москвѣ. 4-го мая 1869 года многочисленная публика собралась на праздникъ. Поздарки, поздравительныя телеграммы и привѣтственныя письма, присланныя со всѣхъ концовъ Россіи, и во главѣ ихъ милостивый рескрипть Наслѣдника Цесаревича, ожидали юболяра; но самъ юбилляръ не являлся на свой юбилей: тяжкая болѣзнь приковала его къ постель, и смерть уже носилась надъ нимъ. Рескрипть былъ выслушанъ съ восторгомъ. «Мнѣ пріятно заявить вамъ при этомъ случаѣ», писалъ Наслѣдникъ Цесаревичъ, «что Послѣдній Новикъ», «Ледяной Дсмъ» и «Басурмапъ», вмѣстѣ съ романами Загоскина, были, въ первые годы моей молодости, любимымъ моимъ чтеніемъ и возбуждали во мнѣ ощущенія, о которыхъ и теперь съ удовольствіемъ вспоминаю. Я всегда былъ того мнѣвія, что писатель, оживляющій исторію своего народа поэтическимъ представлѣніемъ его событий и дѣятій, въ духѣ любви къ родному краю, способствуетъ къ оживлѣю пароднаго самосознанія и оказываетъ немаловажную услугу не только литературѣ, но и цѣлому обществу.»

Между-тѣмъ здоровье Лажечникова видимо разрушалось — и 26-го юня 1869 года его не стало. Похороны его происходили въ Москвѣ, 28-го юня, и тѣло его погребено въ Новодѣвичемъ монастырѣ.

«Собраніе Сочиненій И. И. Лажечникова» вышло ещё при жизни автора въ Петербургѣ, въ 1858 году, въ 8-ми частяхъ.

ПѣСНЯ.

Сладко пѣлъ душа соловушко
Въ зеленомъ моёмъ саду;
Много, много зналъ онъ пѣсенокъ,
Слаще не было одной.

Ахъ! та пѣснь была завѣтная,
Рвала бѣлу грудь тоской;
А всё слушать бы хотѣлося,
Не разсталась ввѣкъ бы съ ней ней.

Вдругъ подуло со полуночи:
Будто нà сердце легла
Снѣговая непогодушка
И мой садикъ занесла.

Со того ли со безвременья
Опустѣлъ зелёный садъ:
Много пташекъ, много пѣсенъ въ нёмъ,
Только милой не слыхать.

Слышите лѣ, мои подруженьки?
Въ зеленомъ моёмъ саду
Не поётъ ли мой соловушко
Пѣснь завѣтную свою?

«Гдѣ ужъ помнить перелётному»,
Мнѣ подружки говорятъ,
«Пѣсню можетъ-быть постылую
Для него въ чужомъ краю?»

Нѣтъ, запѣлъ душа соловушко:
Въ чужеземной сторожѣ
Онъ всё горький спиротинушка,
Онъ всё тотъ же, чтоб п былъ.

Не забылъ онъ пѣснь завѣтную:
Всё про край родной поётъ,
Всё поётъ въ тоскѣ про млюкую:
Съ этой пѣсью и умрётъ.

Н. Ф. ПАВЛОВЪ.

Николай Филипповичъ Павловъ, русскій писатель и журналистъ, родился въ 1803 году въ Москвѣ, въ семьѣ вольноотпущеннаго. Проживъ въ семействѣ до десятилетняго возраста, онъ былъ отданъ отцомъ въ московскую Театральную Школу, изъ которой былъ выпущевъ въ самомъ началѣ двадцатыхъ годовъ, съ званіемъ артиста императорскихъ московскихъ театровъ. Прослуживъ, послѣ первого

Н. Ф. ПАВЛОВЪ.

361

дебюта въ роли Эгиста, въ «Меропъ» Вольтера, ещё около двухъ лѣтъ при театрѣ и испробовавъ свои силы въ нѣсколькихъ роляхъ, Павловъ убѣдился окончательно, что сцена — не его призваніе, и оставилъ службу при театрѣ. Надо прибавить, что, независимо отъ сознанія своей неспособности сдѣлаться хорошимъ актѣромъ, его побуждало къ этому рѣшительному шагу ещё одно стороннее обстоятельство, которое уже давно тревожило его воображеніе и отвлекало его отъ сцены. Это постороннее обстоятельство — была его страстная людьба къ литературѣ, влеченіе къ которой началось ещё въ Театральной Школѣ. Ещё въ школѣ пописывалъ онъ украдкой стихи; а по выходѣ изъ нея, предался этому занятію всецѣло, и сталъ поповращать ему почти всё своё свободное отъ занятій по театру время. Но вскорѣ Николай Филипповичъ созналъ всю недостаточность своего воспитанія, получёнаго въ Театральной Школѣ, а, вмѣстѣ съ тѣмъ, и въсю невозможно сдѣлаться хорошимъ писателемъ, безъ хорошей подготовки. Это сознаніе заставило его приняться снова за книги, что, чрезъ годъ, дало ему возможность поступить въ Московскій университетъ. Прослушавъ полный курсъ юридическихъ паукъ, Павловъ вышелъ изъ университета кандидатомъ, и принялся снова за сочиненіе стиховъ и прозапческихъ статей. Выходъ его изъ университета какъ разъ совпалъ съ выходомъ первыхъ книжекъ «Московскаго Телеграфа», падавшагося Полевымъ. Павловъ рѣшился попытать счастья: онъ послалъ въ редакцію нѣсколько стихотвореній — и они были напечатаны. Ободрѣнный этимъ первымъ успѣхомъ, онъ принялся за перо съ удвоенною ревностью — и стихи полились обильнымъ потокомъ. Конечно, большая часть ихъ была крайне плоха, но за-то выдавались и такіе, которые «Московскій Телеграфъ» охотно помѣщалъ па свопхъ стравицахъ. Затѣмъ, въ 1825 году Павловъ перевѣлъ съ французскаго стихами трагедію Лебрюна «Марія Стюартъ» и ноздалъ сё особой книжкой, а въ 1830-мъ напечаталъ въ альманахъ «Радуга» отрывокъ взь комеді-водевиля «Старъ и молодъ», окончанія которого публика не дождалась.

Какъ ни нравились Павлову литературные занятія, которымъ онъ постоянно предавался съ увѣреніемъ, тѣмъ не менѣе онъ скоро сообразилъ, что жить литературнымъ трудомъ невозможно. Это будило его идти на службу, чего ему очень не хотѣлось. Послѣ долгихъ мытарствъ, ему удалось, наконецъ, попасть въ московскій надворный судъ, въ

которомъ онъ прослужилъ довольно долго, и, пройдя всѣ ступени служебной іерархіи, занималъ въ теченіе нѣсколькихъ лѣтъ мѣсто судьи, но кончилъ всѣ-таки тѣмъ, что вышелъ въ отставку. Затѣмъ, въ 1841 году, по приглашенію московскаго генералъ-губернатора, Димитрія Владиміровича Голицына, онъ поступилъ къ нему чиновникомъ по особымъ порученіямъ, и занималъ это мѣсто до новой отставки, послѣ довавшей въ концѣ сороковыхъ годовъ, по смерти Голицына. Но и служебныя занятія не отвлекали его вполнѣ отъ занятій литературныхъ, которымъ онъ продолжалъ предаваться въ свободное время съ прежнимъ увѣрченіемъ. Такъ, въ теченіе своей службы, онъ издалъ цѣлый рядъ повѣстей, подъ заглавіемъ: «Три повѣсти Н. Павлова» (М. 1835) и «Новыя повѣсти Н. Ф. Павлова: Маскарадъ, Демонъ и Милліонъ» (М. 1838), и напечаталъ въ 1-й части «Московскаго Наблюдателя» 1838 года стихотвореніе «Геній мира», въ 9-мъ № «Отечественныхъ Записокъ» на 1839 годъ свой переводъ пяти-актной драмы Шикспира «Венеціянскій купецъ», а въ «Утренней Зарѣ» на 1840 годъ два стихотворенія: «Куплеты» и «Романъ». Появленіе первой книжки «Повѣстей Павлова», запрещенныхъ вскорѣ по выходѣ ея, сразу поставило его въ ряду лучшихъ тогдашнихъ беллетристовъ. Вторая книжка уже не имѣла того успѣха. Четкѣре изъ его повѣстей были переведены, въпослѣ дствіи, на нѣмецкій языкъ Вольфзономъ и помѣщены въ 2-мъ томъ сборника его «Russlands Novellendichter» (Лейфпігъ, 1848). Что же касается перевода Шекспировской драмы, то онъ заслуживаетъ полнаго внитанія, благодаря замѣтельной точности и ясности, съ которойю переданы всѣ тѣмныя мѣста подлинника. Кромѣ того, языкъ перевода такъ хорошъ, что позволяетъ забыть тѣ, что онъ сдѣланъ прозой.

По выходѣ въ отставку и послѣ долгаго молчанія, Павловъ съ новою энергіею принялся за перо. Лучшимъ пропзведеніемъ этого новароїдіетературной дѣятельности Павлова были четыре зланменитныхъ письма его къ Гоголю, напечатанныя первоначально въ «Московскихъ Вѣдомостяхъ» 1847 года, затѣмъ перепечатанныя въ 5-мъ и 6-мъ нумерахъ «Современника» того же года, и написанныхъ по поводу злополучной «Переписки съ друзьями», глубоко огорчившей всѣхъ поклонниковъ великаго писателя, которые увидали въ этомъ печальномъ фактѣ явный признакъ упадка его таланта и даже начало умственного разстройства. Впечатлѣніе, произведѣнное на публику этими письмами, было, по истинѣ, поразительно. Всё заговорило о нихъ —

362

Н. Ф. ПАВЛОВЪ.

и всѣ, такъ горячо сочувствовавшіе Гоголю до из-
данія его книги, отвернулись отъ него съ негодо-
ваніемъ. Самъ Гоголь, при всей своей самоуверен-
ности, почувствовавъ ударъ, какъ это можно видѣть
изъ разговора его съ И. С. Тургеневымъ, по поводу
напечатанія «Переппски съ друзьямъ», причёмъ
Гоголь сказалъ: «Я во многомъ раскалявалось, что по-
слушался друзей меня окружавшихъ; и если бы мож-
но было воротить назадъ сказанное, я скажę бы и уни-
чожилъ свою «Переписку съ друзьями». Въ 1849 году
Павловъ помѣстилъ въ «Москвитянинкѣ» биографи-
ческую замѣтку объ Эвансѣ, съ цѣлью, какъ онъ
говорилъ: «почтить память человѣка, который при-
надлежалъ къ числу иностранцевъ-воспитателей, но
котораго уже, копечно, нельзя было обвить ви въ
недостаткѣ любви къ Россіи, его второму отечеству,
ни въ недостаткѣ общирнаго просвѣщения, соста-
ляющую нашу вторую благородвѣйшую природу».
Затѣмъ, въ течение слѣдующихъ десяти лѣтъ, Пав-
ловъ не писалъ ничего замѣчательного, и только
въ 1857 году двѣ критическія статьи его: «Біографъ-
орієнталныстъ» и, въ особенности, «Разборъ комедіи
графа Соллогуба «Чиновникъ», напечатанныя въ
«Русскомъ Вѣстникѣ» того же года, заставили всѣхъ
снова заговорить о Павловѣ и е. о критическомъ
талантѣ. Въ слѣдующемъ 1858 году, въ 16-й и 21-й
книжкахъ того же «Русскаго Вѣстника», появились
двѣ новыхъ статьи Павлова: «Вопросъ о евреяхъ» и
«Вотяки и г-нъ Дюма», надѣлавшія, какъ и предъ-
идущая статья, много шума и заставшія говорить
о себѣ довольно долго. Послѣдними статьями, по-
мѣщѣными Павловымъ въ «Русскомъ Вѣстникѣ»,
были: «Изъ московскихъ записокъ» и «Итальянскій
вопросъ» (1859, т. 22). Въ послѣдніе годы своей жиз-
ни, именно въ 1860 году, Павловъ предпринялъ из-
даніе газеты «Наше Время», не имѣвшей успѣха,
не смотря на многія прекрасныя статьи, принадле-
жащія перу самого редактора-издателя и нѣкото-
рымъ изъ его сотрудниковъ. Изъ статей Павлова,
можно указать на три: «А. П. Ермоловъ», «Ещё о
юблеѣ князя П. А. Вялемскаго и о великосвѣт-
скихъ людяхъ» и «Г-нъ Чернышевскій и его время».
(«Наше Время», 1861, № 14, 18 и 28). «Наше Вре-
мя», выходившее первые два года ежедневно, съ
1862 стало выходить ежедневно; но и это улучше-
nie не поправило дѣла: на 126 нумерѣ 1863 года
газета прекратилась, а вмѣсто ея стала выходить,
подъ той же редакціей, другая, общедоступная по
цѣнѣ, газета: «Русскія Вѣдомости».

Павловъ скопчался 29-го марта 1864 года и по-
гребенъ на одномъ изъ московскихъ кладбѣль.

I.

СЪВЕРЪ.

Люблю тебя, страны моей родной
Широкій сводъ туманно-голубой,
Гогда надъ сжатыми, просторными полями
Ты низомъ стелешься, волнуясь облаками,
И вдаль идѣшь — и всюду твой простор
Являешь тотъ же необъятный кругозоръ.

Однообразны Сѣвера картины:
Не веселъ видъ его нѣмыхъ полей;
Ни пашни долгія, ни долгія равнины
Суровой прелестью и грустію своей
Природою познѣденнаго сына
Не привлекутъ восторженныхъ очей.

Со сывъ задумчивый задумчиваго края —
Онъ любить род пну: ея печаль
Его душъ — знакомая, родная.
Отъ раннихъ лѣтъ глядитъ онъ съ грустью въ даль,
Какъ небо родяны его угрюмой,
Съ холодной, вопрошающей думой.

И пѣсня ли порой по стени прозвучить —
Суровая, её не оживить.
Какъ жизнь — она протяжка и уныла,
Какъ сердце — жалобы безропотной полна;
Случайной страннпцей заслышалась она —
П пуще тайныя мечты расшевелила.

II.

Не говори, что сердцу больно
Отъ ранъ чужихъ;
Что слёзы катятся невольно
Изъ глазъ твоихъ!
Будь молчалива, какъ могли,
Кто ни страдай,
И за невинныхъ Бога сплы
Не призывай!
Твоей души святые звуки,
Твой дѣтский бредъ —
Перетолкуетъ всё отъ скуки
Безбожный свѣтъ.

ШШ.

КУПЛЕТЫ.

голосъ.

Я знала васъ въ саду природы,
Гдѣ всё искусства принялись,

А. Ө. ВЕЛЬТМАНЪ.

363

Гдѣ въ свѣтло-голубява водны
Глядятся лавръ и кипарись.
Тамъ грѣетъ солнце не родное,
Тамъ гордо бещеть Римъ чужой;
Но подлѣ васъ и всё чужое
Казалось мнѣ родной Москвой.

Я знаю васъ, когда поѣдда
Сверкала въ голубыхъ очахъ,
Подъ чорнымъ павцыремъ Танкреда,
Съ волшебной пѣсью на устахъ.
Гремѣла вамъ толпа живая
И взорамъ видѣлось моимъ,
Какъ наше тихая Тверская
Перерождалась въ звучный Римъ.
хоръ.

Съ благоуханнымъ, свѣтлымъ краемъ,
Съ искусствомъ насъ дружливы:
Мы васъ встрѣчаемъ, провожаемъ,
Какъ самый нѣжный звукъ Москвы;
Какъ всё, чего у жизни мало,
Чѣмъ можно сердце утолить,
Какъ всё, что въ мірѣ заставляло
Мечтать и пѣть, пѣть и любить.

А. Ө. ВЕЛЬТМАНЪ.

Александръ Өомичъ Вельтманъ, романистъ, поэтъ
и археологъ, потомокъ старой шведской фамилии, по-
селившейся въ Ревелѣ ещё во время шведскаго влады-
чества, родился 8-го июля 1800 года въ Петербургъ,
гдѣ отецъ его находился на службѣ лейбъ-твардій въ
Гренадерскомъ полку. Въ 1811 году онъ былъ отданъ
въ благородный пансіонъ при Московскомъ уни-
верситетѣ, во пробылѣ тамъ всего до половины слѣ-
дующаго года: вступилъе французовъ прервало его
занятія. Въ 1814 году онъ былъ отвозёнъ въ Пе-
тербургъ и отданъ въ частный пансіонъ Терликова,
въ которомъ пробылъ два года, послѣ чего вступилъ
въ корпусъ колоно-вожатыхъ, изъ которого былъ
выпущенъ въ 1817 году, по экзамену, въ офцеры
свиты его императорскаго величества по квартир-
мейстерской части, то-есть въ генеральный штабъ,
въ которомъ продолжалъ свою службу во второй
дѣйствующей арміи. Въ 1828 и 1829 годахъ, во
время турецкой войны, Вельтманъ находился при
главной квартирѣ старшимъ адъютантомъ генераль-
паго штаба и начальникомъ исторического отдѣ-
ленія арміи. По окончаніи войны, чувствую здо-
ровье своё сильно разстроеннымъ, Александръ Өо-

мичъ распростился съ военной службой и поселил-
ся гъ Москвѣ, съ твёрдымъ вамѣреніемъ посвя-
тить свои силы и способности отечественной ис-
торіи и литературѣ. Вскорѣ по переѣздѣ его въ
Москву, онъ былъ избранъ дѣйствительнымъ чле-
номъ Московскаго и Олессскаго Обществъ Исторіи
и Древностей Россійскихъ и членомъ Общества
Любителей Россійской Словесности. Затѣмъ, въ 1842
году, онъ снова вступилъ въ службу — помощникомъ
директора Московской Оружейной Палаты; въ 1845
вазначецъ членомъ Комитета Изданія Древностей
Россійскаго Государства, а въ 1852 — директоромъ
Оружейной Палаты. Послѣднюю должность онъ за-
пималъ до самой смерти, пройдя всѣ степени слу-
жебной іерархіі, начиная съ надворнаго и кончая
чиномъ тайнаго совѣтника.

Вельтманъ началъ своё литературное поприще
двумя довольно-слабыми поэмами («Бѣглецъ» и
«Муромскіе Лѣса», Москва, 1831), почти не за-
мѣченными публякою, хотя одна изъ пѣсенъ
«Муромскихъ Лѣсовъ»: — «Что отуманилась, зо-
ренька ясная» — благодаря хорошей музыкѣ, обле-
тѣла всю Россию, и до-спехъ-поръ поёется вез-
дѣ, на равнѣ съ «Тройкою» Глінки. За-то тре-
тие сочиненіе Александръ Өомича: «Странникъ» —
(3 ч. М. 1832—1840) было встрѣчено очень сочув-
ственно, какъ критикою, такъ и публикою, и прі-
обрѣло ему громкую извѣстность. Вотъ чтѣ гово-
ритъ о нёмъ Бѣлинскій: «Въ «Странникъ» выра-
зился весь характеръ таланта Вельтмана — при-
чудливый, своенравный, который то взгрустнётъ,
то разсмѣётся, у которого грусть похожа на смѣхъ,
смѣхъ на грусть, который отличается удивительной
способностью соединять между собою самыя песо-
динимыя иден, сблизать самые разнообразные обра-
зы, отъ кофе переходить къ индійской пагодѣ, отъ
жида-фактора къ Нанолеону, отъ перочиннаго но-
жика къ Байрону, пзъ настоящаго перелетать въ
прошедшее, и изъ всего этого лѣнить какую-то мо-
запческую картину, въ которой всё соединяется
очень естественно, ничто другъ съ другомъ не ссо-
рится, словомъ, всё принимаетъ на себя какой-
то общій характеръ. «Странникъ» — это калейдо-
скопическая игра ума, шалость таланта; это не
художественное произведеніе, а дѣло и шутка по-
поламъ; вы и посмѣётесь, и вздохвѣте, а иногда
и освѣтнімесь болѣе или менѣе сильнымъ впечат-
лѣніемъ творчества.» За «Странникомъ», имѣвшимъ
три издаванія, послѣдовалъ цѣлый рядъ фантастиче-
скихъ романовъ: «Кощей безсмертный» (3 части,
М. 1833); «МММCDXLVIII годъ. Рукопись Мар-

364

Н. В. ГОГОЛЬ.

тына Задеки» (3 части, М. 1833), «Святославичь, вражий питомецъ» (2 части, М. 1835), «Лунатикъ» (2 части, 1836), «Сердце и Думка» (4 части, М. 1838), «Новий Емеля» (4 части, М. 1845), «Предки Каломероса, Александръ Филиповичъ Македонскій» (2 части, М. 1836, продолженіе «Странника»), «Виргнія, или поѣздка въ Россию» (2 ч. М. 1837), «Ротмистр Чернокнижниковъ, или Москва въ 1812 году» (3 ч. М. 1837), «Генераль Каломерость» (2 ч. М. 1840), «Приключенія, почерпнутыя изъ моря житейскаго»: 1) «Саломен» (М. 1849 и 1864), 2) «Чудодѣй», (2 т. М. 1849, 1856 и 1864), 3) «Воспитанница Сара» (М. 1862 и 1864), 4) «Счастье — несчастье» (М. 1863) и цѣлый рядъ повѣстей (Урусъ», «Неистовій Роландъ», «Эротида», «Алёнушка», «Райна, царевна болгарская», «Приѣзгій изъ уѣзды», «Радой», «Путевыя впечатлѣнія и, между прочимъ горшокъ ерани», «Костешскія скалы», «Ольга», «Карьеръ», «Дочь Иппократа», «Захарушка-добрая душа и каменная баба», «Не домъ, а игрушка», «Два майора», «Илья Ларинъ»), разбросанныхъ по разнымъ періодическимъ изданіямъ и собранныхъ въ два тома «Повѣстей» (М. 1837 и Спб. 1843). Изъ всѣхъ названныхъ здѣсь романовъ, «Кощей Безсмертный» безспорно есть лучшее произведение Вельтмана. «Всѣ послѣдовавшіе за «Кощемъ» романы Вельтмана», говорить Евлинискій: «были ознаменованы талантомъ и достоинствомъ, но всѣ они были ниже лучшаго его произведения — «Кощей Безсмертного». Кромѣ того, онъ помѣстилъ въ журналахъ и сборникахъ вѣрско-вѣрхній, собранныхъ потомъ въ одинъ томъ и изданныхъ въ 1843 году въ Петербургъ. Драматическія его сочиненія («Колумбъ», «Ратиборъ Холмогардскій» (М. 1841), «Ночь на Ивановъ день» и «Амаллатъ-Бекъ»), какъ равно и двѣ его стихотворная сказки («Троянъ и Ангелица» (М. 1846) и «Златой и Бѣлла») — вещи довольно слабыя. Кромѣ того, онъ neverel мѣрной прозой «Слово о полку Игоревъ» (М. 1833 и 1861) и 6 первыхъ главъ изъ «Наль и Дамяни». Изъ историческихъ трудовъ Вельтмана вазовѣмъ: «начертаніе древней исторіи Бессарабіи» (М. 1828), «О господниѣ Новгородѣ Великомъ» (М. 1834), «Московская Оружейная Палата» (1844 и 1867), «Достопамятности московскаго Кремля» (Москва, 1843), «Древняя славянскія собственныя имена», (М. 1840), «Обновленіе храма Знаменія Пресвятая Богородицы въ селѣ Дубровицыхъ» (М. 1850), «Описаніе новаго императорскаго дворца въ Кремлѣ Московскомъ» (М. 1851), «Индогерманы или свайване» (М. 1856), «Изслѣдованіе о свевахъ»,

гуннахъ и монголахъ» (М. 1856), «Аттила и Русь IV и V вѣковъ» (М. 1858), «Маги и Мидійскіе коганы XIII вѣка» (М. 1860) и «Донъ, мѣсто сылки Овидія» (М. 1866). Наконецъ, имъ былъ изданъ альманахъ «Картины Свѣта» (два тома, Москва, 1836 и 1837), «Очерки русской литературы» (М. 1840) и въ «Очеркахъ Россіи» (1841, т. II) помѣщена его статья: «Портфель служебной дѣятельности М. В. Ломоносова».

А. О. Вельтманъ былъ женатъ два раза. Первой супруги лишился онъ въ молодости, а вторую имѣлъ несчастье потерять незадолго до смерти, какъ равно и единственную свою дочь отъ перваго брака, и затѣмъ умереть въ совершенномъ одиночествѣ. Онъ скончался 11-го января 1870 года, въ Москвѣ, гдѣ и похоронѣнъ.

### ПѣСНЬ АТАМАНА.

* Что отуманилась зоренька ясная,
Пала на землю росой?

* Что ты задумалась, дѣвица красная —
Очи блеснули слезой?

* Жаль мнѣ покинуть тебя, черноокую!
Пѣвень ударилъ крыломъ,

* Крикнулъ: ужъ полночь! Дай чару глубокую,
Всѣнь поскорѣе виномъ!

* Время! Веди тѣ коня мнѣ любимаго,
Крѣпче держи подъ-устцы!

* Ёдутъ съ товарами въ путь изъ Касимова
Муромскимъ лѣсомъ купцы.

* Есть для тебя у нихъ кофточка шпятая,
Шубка на лисьемъ мѣху:

* Будешь ходить ты вся златомъ облитая,
Спать на лебяжьемъ пуху.

* Много за душу свою одинокую,
Многого нарядовъ куплю!

* Я ль виноватъ, что тебя, черноокую,
Больше чѣмъ душу люблю!

### Н. В. ГОГОЛЬ.

Николай Васильевичъ Гоголь, величайшій изъ русскихъ повѣстователей, родился 19-го марта 1809 года въ мѣстечкѣ Сорочинцахъ, Миргородскаго уѣзда, Полтавской губерніи. Родъ Гоголей, какъ это видно изъ ихъ дворянскаго протокола, восходитъ

Н. В. ГОГОЛЬ.

365

ко временамъ извѣстнаго полковника подольскаго и потомъ гетмана небольшой дружины казаковъ, Остапа Гоголя, о которомъ впервые упоминается въ лѣтонисяхъ подъ 1655 годомъ, при описаніи битвы на Дрижинཔъ. Далѣе въ протоколѣ говорится, что полковой писарь Аеванасій Гоголь (дѣдъ нашего поэта), въ доказательство своихъ правъ на дворянство, представилъ документы на имѣніи, перешедшія къ нему отъ дѣда жены его, полковикна Танскаго, и тестя бунчуковаго товарища Семёна Лизогуба. «Замѣтникъ», говорить г. Кулишъ въ своихъ «Запискахъ о жизни Гоголи», «что полковникъ Остапъ, игравшій роль посла въ Турціи, полковникъ Танскій, знатный шляхтичъ полскій, и Яковъ Лизогубъ, генеральный обозвый — всё это должны были быть образованы-йшіе люди своего времени. Что касается дѣдушки поэта, полковаго писара, то уже одно это званіе показываетъ, что онъ могъ получить образованіе въ Кіевской Духовной Академіи, или по-країней-мѣрѣ въ одной изъ семинарій, которыя занималі тогда мѣсто вынѣшнихъ гимназій, и, кто знаетъ, не изъ его ли рассказовъ занимствовалъ Гоголь разныя обстоятельства жизни стариннаго бурсака, находимыя нами въ его повѣсти «Вій»? Если это и не такъ, то можно сказать почти навѣрное, что съ него рисовалъ онъ своего идиллическаго Аеванасія Ивановича.»

Дѣтство и юность будущаго великаго писателя прошли въ семьъ, въ усѣдбѣ Васильевѣ, привад-лежавшей его отцу, Василію Аеванасьевичу Гоголю-Яновскому и въ гимназіи высшихъ наукъ князя Безбородко, не задолго предъ тѣлѣ освованной въ городѣ Нѣжинѣ. Изъ ранняго дѣтства Гоголя из-вѣстно только, что онъ росъ подъ руководствомъ своей матери, Маріи Ивановны, рождѣнной Кояс-ровской, и на глазахъ отца, человѣка остроумнаго и начитаннаго, который, групшируя около себя всѣ лучшее общество Миргородскаго уѣзда, былъ въ близкихъ отношеніяхъ съ своимъ сосѣдомъ, быв-шимъ министромъ юстиціи Дмитриемъ Прокофье-вичемъ Троицкимъ, въ имѣніи которого былъ пилъ устроенъ домашній театръ, имѣвшій свою долю яліанія на развитіе будущаго писателя. Первымъ наставникомъ Гоголя былъ какой-то нѣмый се-минарыстъ, подъ руководствомъ которого онъ нѣ-которое время готовился, вмѣстѣ съ своимъ млад-шимъ братомъ Иваномъ, къ поступлению въ Пол-тавскую гимназію; но смерть послѣдняго была при-чиной, что предполагаемый планъ не былъ при-веденъ въ исполненіе, всѣдствіе чего Гоголь и

оставался ещё нѣкоторое время дома, то-есть до того времени, когда отецъ Гоголя получилъ извѣстіе объ открытии въ Нѣжинѣ гимназіи высшихъ наукъ князя Безбородко, съ пріобщеніемъ добраго совѣта отдать сына въ находившійся при ней пан-сіонѣ, чтіо и было исполнено въ маѣ мѣсяцѣ 1821 года.

Бывшіе наставники Гоголя отказывались о нѣмъ какъ о мальчикѣ скромномъ и добронравномъ. Но изъ этого не слѣдуетъ, чтобы онъ былъ смирною овѣчкою. Напротивъ, маленькія злые ребяческія проказы были въ его духѣ, и то, чтіо онъ разсказываетъ въ «Мёртвыхъ Душахъ» о гусарѣ, списано имъ съ натуры, такъ-какъ и подобны затыѣ были между его товарищами въ большомъ ходу.

«Можно сказать вообще — говорить г. Кулишъ — что Гоголь мало вынесъ познаній изъ нѣжинской гимназіи высшихъ наукъ, а между-тѣмъ онъ раз-вился въ ней необыкновенно. Онъ почти вовсе не занимался уроками. Обладая отличною памятью, онъ схватывалъ на лекціяхъ верхушки и, заняв-шісь передъ экзаменомъ нѣсколько дней, перехо-доллъ въ высшій классъ. Особенно не любилъ онъ математики. Въ языкахъ онъ тоже былъ очень слабъ, такъ что, до переѣзда въ Петербургъ, едва ли могъ понимать безъ пособія словаря книгу на французскомъ языкѣ. Къ нѣмецкому и англійскому языкамъ онъ и впослѣдствіи долго питалъ коми-ческое отвращеніе. Онъ шута говоривалъ, что онъ «не вѣритъ, чтобы Шиллеръ и Гете писали на нѣ-мецкомъ языкѣ: вѣрно на какомъ-нибудь особен-номъ, но быть не можетъ, чтобы на нѣмецкомъ». Вспомните слова его: «по англійски произнесутъ какъ слѣдуетъ птицѣ и даже физіономію сдѣлають птичью, и даже посмѣются надъ тѣмъ, кто не съу-мѣтъ сдѣлать птичью физіономіи.» Эти слова на-писаны имъ не изъ одного только побужденія по-прекать русскую публку равнодушіемъ къ род-ному языку.»

Не менѣе интересенъ разсказъ о Гоголѣ-гимна-зистѣ, напечатанный однимъ изъ его наставниковъ, Кулжинскимъ, въ 21 № «Москвитинана» 1854 года.

«Онъ учился у меня (говорить Кулжинский) три года и ничему не научился, какъ только переводить первый параграфъ изъ хрестоматіи при латин-ской грамматикѣ Кошанскаго: Universus mundus plerumque distribuitur in duas partes, coelum et terram, за чтѣ и былъ прозванъ вмѣстѣ съ другими латинистамъ: universus mundus. Во время лекцій, Гоголь всегда, бывало, подъ скамьей дер-жить какую-нибудь книгу, не обращая вниманія

366

Н. В. ГОГОЛЬ.

ни на соeлиum, ни на тергатт. Надобно признаться, что не только у меня, но и у другихъ товарищей моихъ онъ, право, ничему не научился. Школа приучила его только къ нѣкой логической формальности и послѣдовательности понятій и мыслей, а болѣе ничѣмъ онъ намъ не обязанъ. Это былъ талантъ, незнанный школою и, ежели правду сказать, нехотѣвшій или неумѣвшій призаться школѣ. Между тогдашними наставниками Гоголя были такіе, которые могли бы приголубить и прилегать этотъ талантъ, но онъ никому не сказался своицъ настоящимъ именемъ. Гоголя знали только какъ лѣниваго, хотя, повидимому, не бездарнаго юношу, который не потрудился даже научиться русскому правописанію. Жаль, что не угадали его. А кто знаетъ? можетъ-быть и къ лучшему.»

По свидѣтельству товарищей Гоголя, охота писать стихи выказалась у него его вападокъ на одного изъ своихъ товарищей, котораго онъ преслѣдовалъ насмѣшками за низкую стрижку волосъ и прозвалъ Разстригою Сприходномъ. Вечеромъ, въ день имянилъ своей жертвы, Гоголь выставилъ въ гимнашичской залѣ транспарантъ собственного издѣлія, съ изображеніемъ чорта, стригущаго монаха, снабдивъ его слѣдующимъ акростихомъ:

> Се образъ жизни нечестивой,
> Пугающіе монаховъ всѣхъ,
> Инкѣ монастыря строительной,
> Разстрига сотворившій грѣхъ.
> И за сіе-то преступление
> Досталъ онъ титуль сей.
> О, чтѣцъ! имѣй тверчесть,
> Начальня слова въ устахъ запечатлѣй.

Вскорѣ затѣмъ, по разсказамъ тѣхъ же товарищей Гоголя, онъ написалъ сатиру на жителей Нѣжина, подъ низкѣ-слѣдующимъ заглавіемъ: «Нѣчто о Нѣжинѣ, или дуракамъ законъ ве писанъ», въ которой изобразилъ типической лица всѣхъ сословій. Для этого онъ взялъ нѣсколько торжественныхъ случаевъ, при которыхъ то или другие сословіе всего болѣе проявляло свои характеристические черты, и по этимъ случаямъ раздѣлѣлъ своё сочиненіе на слѣдующіе отдѣлы: «Освященіе церкви на Греческомъ Кладбищѣ», «Виборъ въ Греческій Магистратъ», «Всеѣдная Ярмарка», «Обѣдъ у предводителя», «Росписскъ и съѣздъ студентовъ». Кромѣ того, соученикъ и другъ дѣтства и первой молодости Гоголя, Прокоповичъ, сохранилъ восномнаніе о томъ, какъ Гоголь, бывши ещё въ одномъ

изъ первыхъ классовъ гимназіи, читать ему訓зусть свою стихотворную балладу, подъ заглавіемъ «Двѣ рыбки», въ которой подъ двумя рыбками онъ весьма трогательно изобразилъ судьбу свою и своего покойнаго брата. Наконецъ сохранилось преданіе ещё объ одномъ ученическомъ прозведеніи Гоголя — о трагедіи «Разбойники», написаной пятистопными ямбами.

Но Гоголь не долго довольствовался свопми первыми успѣхами въ стихотворствѣ. Ему захотѣлось сдѣлаться журналистомъ — и онъ вскорѣ освяществилъ своё желаніе, стоившее ему большихъ трудовъ, такъ-какъ ему приходилось почти одному работать по всѣмъ отдѣламъ, затѣмъ приниматься за переппску всего сочинѣнаго на-бѣло и, наконецъ, чтѣ было всего важнѣе, изготовлять обёртку, на подобіе печатной. «Гоголь», говорить г. Кулшъ, «хлопоталъ изо всѣхъ спль, чтобъ придать своему издѣю наружность печатной книги, и проснигвалъ ночи, разрисовывая заглавный листокъ, на котором красовалось названіе журнала: «Звѣзда». Всѣ это дѣлалось, разумѣется, украдкою отъ товарищей, которые не прежде должны были узнать содержаніе книжки, какъ по ея выходъ изъ редакціи. Наконецъ, перваго числа мѣсяца книжка журнала выходила въ свѣтъ. Издатель бралъ иногда на себя трудъ читать вслухъ свои п чужія статьи. Всѣ внимало и восхцялось. Въ «Звѣздѣ», между прочимъ, помѣщена была повѣсть Гоголя: «Братья Твердиславичи» (подражаніе повѣстямъ, появлявшимся въ тогдашнихъ современныхъ альманахахъ), и разныя его стихотворенія. Всѣ это написано было такъ-называемымъ «высокимъ» слогомъ, изъза котораго были и всѣ сотрудники редактора. Гоголь былъ комикомъ во время своего ученичества только на дѣлѣ: въ липтературѣ онъ считалъ комиксейшій элементъ слишкомъ низкимъ».

Но и журналистика не долго занимала Гоголя. Вороться однажды, послѣ капкуль, въ гимназію, онъ привѣзъ съ собою комедію, написанную на малороссійскомъ языкѣ и игравшуюся на домашнемъ театрѣ его деревенскаго сосѣда Троицкаго — и изъ журналиста сдѣлался пректоромъ театра и актёромъ. Кулисами служили ему классные доски, а недостатокъ въ костюмахъ дополняло возбраженіе артистовъ и публик. Съ этого времени театръ сдѣлался страстью Гоголя и его товарищей, такъ что, послѣ предварительныхъ опытовъ, ученики сложились и устроили себѣ кулисы и костюмы, конпируя, разумѣется, по указаніямъ Гоголя, театръ, на которомъ подвизался его отецъ. Какъ

Н. В. ГОГОЛЬ.

367

актёръ лицейскаго театра, Гоголь особенно хорошъ былъ въ комическихъ роляхъ, причёмъ роль Простаковой въ «Недорослъ» была его торжествомъ.

По окончаніи, въ 1828 году, лицейскаго курса, Гоголь, съ аттестатомъ и правомъ на чинъ 14-го класса, покинулъ Нѣжинъ и отправился къ матери, овдовѣвшей въ отсутствіе сына, и нѣсколько мѣсяцевъ прожилъ въ родной деревнѣ. Затѣмъ, весной слѣдующаго года, онъ явился двадцатилѣтнимъ юношей, крайне слабаго здоровья и впечатлѣнія на службу, къ Петербургѣ, гдѣ и прожилъ семь лѣть. Въ эти года совершилось первое, быстрое и болѣе спокойное развитіе его могущественного творческаго таланта. Потерпѣвъ неудачу въ своемъ покушеніи поступить на сцену и прихлопнутый Повелымъ въ лицѣ В. Алова, подъ именемъ которого была напечатана пмъ, въ 1829 году, отдѣльной книжкой, его стихотворная поэма «Ганцъ Кюельгартенъ», Гоголь внезапно явился предъ изумленной иубликой съ новымъ своимъ произведеніемъ — «Вечерами на хуторѣ близъ Диканькп», прикрытый псевдонимомъ Рудого Панько — и сразу завялъ высокое мѣсто въ русской литературѣ. Книга была принята огромнымъ большинствомъ любителей литературы съ восторгомъ, и не прошло года, какъ уже повлилась въ печати вторая часть «Вечеровъ».

Прослуживъ около года въ департаментѣ удѣловъ, куда былъ опредѣлёнъ 10-го апреля 1830 года, Гоголь, вслѣдствіе ходатайства Жуковскаго и Петренѣва, получилъ 10-го марта 1831 года мѣсто старшаго учителя исторіи въ Патріотическомъ Институтѣ. Всѣдѣз затѣмъ Гоголь, уже напечатавшій «Главу изъ историческаго романа», съ подписью 0000, въ «Съверныхъ Цвѣтахъ» на 1831 годъ, издававшихся барономъ Дельвигомъ, скѣалался лично извѣстнымъ знаменитому другу послѣдняго, А. С. Пушкину, и далъ четыре статья для помѣщенія въ «Литературной Газетѣ». Дельвнга, гдѣ онъ и были папечатаны въ №е 1, 4 и 17, подъ заглавіемъ: «Учитель», «Нѣсколько мыслей о преподаваніи дѣтяямъ Географіи», «Женщина» и «Успѣхъ посольства». Введённый на обѣдѣ, данномъ 19-го февраля 1834 года по случаю перенесенія книжного матегазина Смирдина съ Мойки на Невскій проспектъ, въ кругъ литераторовъ, Гоголь украсилъ Смирдинскій альманахъ «Новоселье» извѣстной своей поѣстью «О томъ, какъ поссорился Иванъ Ивановичъ съ Иваномъ Никфоровичемъ». Въ томъ же году были помѣщены имъ въ «Журналъ Министерства Народнаго Просвѣщенія» три педагогическихъ

статы, подъ заглавіемъ: «Планъ преподаванія всеброй исторіи», «Отрывокъ изъ исторіи Малороссіи» и «О малороссійскихъ пѣсняхъ», а 24-го юля 1834 года Гоголь былъ утвержденъ адъюнктомъ Санкт-тербургскаго университета по каеведрѣ всеобщей исторіи, гдѣ онъ блистательно прочѣлъ свою ступѣтельную лекцію «О средпахъ вѣкахъ». Въ 1835 году, продолжая занимать университетскую каеведру, Гоголь издалъ, подъ общимъ заглавіемъ «Миргородъ», рядъ повѣстей, служащихъ продолжениемъ «Вечеровъ на Хуторѣ близъ Диканькъ», въ двухъ частяхъ, и «Арабески», другой сборникъ повѣстей, въ двухъ же частяхъ.

Во всѣ продолженіе своего первого перваго пребыванія въ Петербургѣ, то-есть съ весны 1829 по весну 1835 года, Гоголь проводилъ всѣ свободное отъ педагогическихъ и литературныхъ занятій время въ небольшомъ кружкѣ своихъ лицейскихъ товарищей и друзей, проживавшихъ въ то время въ столицѣ и пользовавшихся его постояннымъ расположеніемъ. Вотъ чтò говорить г. Анненковъ объ этомъ кружкѣ и объ отношеніяхъ къ нему Гоголя: «Надо сказать что въ Петербургѣ около Гоголя составился кругъ его школьныхъ приятелей и новыхъ молодыхъ знакомыхъ, которые любили его горячо и были ему по душѣ. Предъ этимъ кругомъ Гоголь всегда стоялъ просто, въ обыкновенной своей позиціи, хо-тя сосредоточенный и нѣсколько скрытый характеръ и наклонность овладѣвать и управлять людьми, не оставляли его никогда. Кромѣ жаркой привязанности, которую онъ питалъ вообще къ двумъ-трёмъ товарищамъ своего дѣтства, «ближайшимъ людямъ своихъ», какъ онъ ихъ называлъ. Гоголь долженъ былъ нравиться и тотъ откровенный энтүзіазмъ, который выказывался тутъ къ тогдашней литературной дѣятельности его, несмотря на совершенно короткое, нецеремонное обращеніе приятелей между собою. Въ этомъ кругъ онъ встрѣчалъ только ласковыя, часто имъ же воодушевленныя лица, и не было ему радобности осматриваться, бе-речься и отклонять отъ себя взоры. За чертой круга, Гоголь открывалъ себѣ широкій путь жизни всѣми средствами, которые находились въ его бо-гатой натурѣ, не исключая хитрости и сваровки затрогивать наиболѣ живыя струны человѣческаго сердца. Онъ сходилъ съ этой арены въ безвѣстный и, такъ-сказать, уединенный кругъ своихъ приятелей, если не отдыхать (въ это время онъ не отдыхалъ почти никогда, но жилъ постоянно всѣми своими способностями), то по-крайней-мѣрѣ сравнивать его безкорыстныя сужденія о себѣ и рядъ

368

Н. В. ГОГОЛЬ.

надеждъ, возлагаемыхъ на него съ тѣмъ, чтѣ го-
ворилось и дѣ лалось по поводу его особы на друг-
гомъ, болѣ е обширномъ поприщѣ. Онъ былъ простъ
передъ своимъ кругомъ, добродушенъ, веселъ, хотя
и сохранял тонкій, можетъ-быть, невольный оттѣ-
нокъ чувства своего превосходства и своего зна-
чения. Мало-по-малу родъ поученія, ободренія и
удовольствія, какія онъ почерпалъ въ этомъ кругѣ,
становились ему менѣ е нужны и менѣ е привлека-
тельны; жизнь начала нестись съ такой силой по-
кругъ него, показались такія горячія, страстныя
привязанности, дѣ йствовавшія и на общественное
мнѣ ніе, что никѣ мъ невѣ домый и запертый въ себѣ
самомъ кружокъ долженъ былъ терпеть значеніе
въ его глазахъ. Притомъ же вскорѣ явились тре-
бовавія со стороны другихъ приверженцевъ Богола,
на которыя старый кругъ не могъ отвѣ чать, и явле-
нія въ самомъ Боголѣ, которыя трудно было по-
нять ему; но почти ко всѣ мъ лицамъ Н. В.сохран-
нѣ лъ неизмѣ нное расположеніе, доказывавшее те-
плоту и благородство его сердца. Онъ даже въ ми-
нуту развитія самостоятельныхъ, наполѣ е исклю-
чительныхъ своихъ мѣ нній, ещё вопросалъ мысль
прежнихъ своихъ приятелей и прислушивался къ
ней съ большимъ любопытствомъ. Такъ иногда пи-
сатель, пресыщенный критикой и разборомъ своихъ
прозведеній, охотно склоняетъ ухо къ мѣ ннѣ ю
какого-либо оригинальнаго чудака, живущаго вдали
партій, литературныхъ вечеровъ и теченія господ-
ствующихъ понятій.»

Проведя лѣ то и осень 1835 года въ Малороссіі,
а зиму — въ Петербургѣ, Гоголь снова почувствов-
валъ непреодолимое желаніе поправить своё здо-
ровье въ тѣ пломъ кляматѣ — и сталъ собираться
на Кавказъ или куда-нибудь въ другое тѣ плое мѣ-
сто. Второе изданіе «Вечеровъ на Хуторѣ» и по-
становка на сцену «Ревизора» доставили ему не-
обходимые для того средства — и весной 1835 года
онъ уже былъ за гранцей. «Съ выѣздомъ за гра-
ницу», говорить г. Кулишъ, «начинается въ жизни
Гоголя новый периодъ, иъ которомъ онъ, по его
письмамъ, является намъ сперва дѣ тски-безпеч-
нымъ, какъ школьникъ вырвавшійся на просторъ,
и яснымъ, какъ сіющее небо европейскаго юга,
потомъ всё болѣ е и болѣ е сумрачнымъ и, наконецъ,
загадочно-торжественнымъ». Поселившись въ Римѣ
и пользовались впрочѣ ю виспосланнымъ ему, наконецъ,
полнымъ просторомъ и досугомъ, Гоголь написалъ
или только докончилъ первую часть «Мёртвыхъ
душъ», геніальнѣ йшаго изъ своихъ произведений,
въ которомъ отразилось спокойствіе, лежащее надъ

вѣтчымъ городомъ и видѣ нъ широкій ходъ эпопеи,
проникшій и охватившій душу поэта при безконеч-
номъ чтеніи эпопеи Рима. Въ 1839 году Гоголь
возвратился въ Москву совершенно здоровымъ и
весѣ лимъ; но о «Мёртвыхъ Душахъ» ни съ кѣ мъ
не говорилъ и на вопросы о нихъ отвѣ чалъ съ
неудовольствіемъ, что у него ничего готоваго.
Проживъ нѣ сколько мѣ сяцевъ въ домѣ у Погодина,
онъ въ октябрѣ того же года уѣ халъ въ Петербургъ,
гдѣ прожилъ также нѣ сколько мѣ сяцевъ у Жу-
ковскаго, жившаго въ то время во дворцѣ, при-
чѣ мъ однажды сказалъ ему, что, кромѣ труда, за-
вѣ щаннаго ему Пушкинымъ, совершеніе которого
онъ считаетъ задачею своей жизни, то-есть «Мёрт-
выхъ Душъ», у него составлена въ головѣ трагедія
изъ исторіи Запорожья, въ которой всё готово
даже до послѣ дней нѣ тки въ одеждѣ дѣ йствую-
щихъ лицъ, что это его давнишнее, любимое дитя,
что онъ считаетъ, что эта пьеса будетъ лучшимъ
его произведеніемъ и что ему будетъ слишкомъ
достаточно двухъ мѣ сяцевъ, чтобы переписать её
на бумагу. По возвращеніи въ Москву, Гоголь на-
чалъ читать «Мёртвыя Души» и въ разное время
прочѣ лъ шесть главъ. Читалъ также отрыки изъ
комедіи «Тажба» и начало итальянской повѣ сти
«Анунціанта», которое потомъ было нѣ сколько пере-
дѣ лано и составило статью «Римъ», напечатанную
въ «Москвитянинѣ». Всё это время Гоголь чувствов-
алъ себя хорошо, но осенью 1840 года сильно за-
божѣ лъ, послѣ чего характеръ его внезапно пере-
мѣ нился. Вотъ чтò говорить объ этой перемѣ нѣ
С. Т. Аксаковъ, въ своихъ «Запискахъ»: «Это не
значить, что онъ сдѣ лался другимъ человѣ комъ,
чѣ мъ онъ былъ прежде. Внутренняя основа всегда
лежала въ ней мъ, даже въ самыхъ молодыхъ годахъ;
но она скрывалась, такъ- сказать, наружностью
внѣ шняго человѣ ка. Отскода начинается постоян-
ное стремленіе Гоголя къ улучшенію въ себѣ ду-
ховнаго человѣ ка и преобладанія религіознаго на-
піяненія, достигшаго високійствіи, по моему мнѣ-
нію, такого высокаго настроенія, которое уже не-
совѣ стимо съ тѣ леснымъ организмомъ человѣ ка.
Я не спрашивалъ Гоголя въ подробности, чтобъ съ
нимъ случилось, частью изъ деликатности, не же-
ляя насиловать его природной скрытности, а частью
потому, что боялся дотрогиваться до такихъ пред-
метовъ и явленийъ, о которыхъ одно воспоминаніе
могло его разстротить. Слова самого Гоголя въ этомъ
письмъ утверждающіе меня въ томъ мнѣ ніи, что
онъ началъ писать «Мёртвыя Души» какъ любо-
пытный и забавный анекдотъ, что только внослѣ д-

Н. В. ГОГОЛЬ.

369

ствін онъ узналъ, говоря его словами, «на какія сильныя мысли и глубокія явленія можетъ навести незначущій сюжетъ», что впослѣдствіи мало-помалу составилось это колоссальное созданіе, наполнившееся болѣзненными явленіями нашей общественной жизни, что впослѣдствіи почувствовал онъ необходимость исхода изъ этого странного сборища человѣческихъ уродовъ, необходимость примиренія. Возможно ли было исполненіе этой задачи и могъ ли её исполнить Гоголь? Это попросъ другой. Мы давно уже его ждали, и даже ждать перестали. Наконецъ, 18-го октября 1841 года внезапно Гоголь явился у насъ въ домѣ. Въ этотъ году послѣдовала новая, большая перемѣна въ Гоголѣ, не въ отопеніи къ наружности, а въ отношеаніи къ его праву и свойствамъ. Впрочемъ, и по наружности онъ сталъ худѣ, блѣднѣ, и тихая покорность волѣ Божіей слышна была въ каждомъ его словѣ. Гастрономическаго направленія и прежней проказливости какъ-будто никогда и не бывало. Иногда — очевидно, безъ намѣренія — слышался юморъ и природный его комизмъ; но смѣхъ слушателей, прежде непротивный ему или незамѣчаемый имъ, въ настоящее время сейчасъ заставлялъ его перемѣнить тонъ разговора. Покуда переписывались первая шесть главъ «Мёртвыхъ Душъ», Гоголь прочѣлъ мнѣ, моему сыну Константину и М. П. Погодину остальныея пять главъ. Онъ читалъ ихъ у себя на квартирѣ, то-есть въ домѣ Погодина, и ни за что не согласился, чтобъ кто-нибудь слышалъ ихъ, комрѣ насъ троихъ. Онъ требовалъ отъ насъ критическихъ замѣчаній. Я не могъ ихъ дѣлать, и сказалъ Гоголю, что, слушая «Мёртвые Душъ» въ первый разъ, никакой въ свѣтѣ критикпѣ, если только онъ способенъ принимать поэтическія впечатлѣнія, не въ состояніи будетъ замѣчать недостатковъ его поэзмъ; что, если онъ хочетъ мопхъ замѣчаній, то пусть дасть мнѣ чисто переписанную рукопись въ рукъ, чтобъ я на свободѣ пропечѣлъ её и, можетъ-быть, не одинъ разъ. Тогда дѣло другое. Но Гоголь не могъ этого сдѣлать. Рукопись поспѣшно переписывалась и немедленно была отослана въ цензуру, въ Петербургъ. По полученіи рукописи изъ цензуры, немедленно приступили къ печатанію 2500 экземпляровъ. Обёртка была нарисована самимъ Гоголемъ. Не смотря на тò, что Гоголь былъ сильно занять изданіемъ «Мёртвыхъ Душъ», очевидно было, что онъ часъ отъ часу болѣе разстранился духомъ и даже тѣломъ. Онъ слалъ страдать головокруженіемъ и одинъ разъ впалъ въ такой сильный обморокъ, что долго лежалъ безъ

всякой помощи, потому что-это случилось на верху въ мезонинѣ, гдѣ онъ жилъ и гдѣ у него на ту пору никого не было. Вдругъ дошли до насъ слухи стороной, что Гоголь свбирается уѣхать за границу и очень скоро. Мы сначала не повѣрили и спросили самого Гоголя, который отвѣчалъ неопредѣлѣнно: «можетъ-быть»; но вскорѣ сказалъ рѣшительно, что онъ ѣдетъ, что онъ не можетъ долѣе, оставаться, потому-что не можетъ писать и потому-что такое положеніе разрушаетъ его здоровье. Черезъ нѣсколько дней послѣ этого объясненія, часовъ въ семь послѣ обѣда, вдругъ вошолъ къ намъ Гоголь, съ образомъ Спасителя въ рукахъ, съ сіяющимъ и просвѣтленнымъ лицомъ и сказалъ: «Я всё ждалъ, что кто-нибудь благословить меня образомъ; но никто не сдѣлалъ этого. Наконецъ Иннокентій благословилъ меня, и теперь я могу объявить, куда я ѣду: я ѣду ко Гробу Господню. Гоголь провожалъ преосвященного Иннокентія, и тотъ на прощаніе благословилъ его образомъ. Иннокентію, какъ архіерею, весьма естественно было такъ поступить, но Гоголь видѣлъ въ этомъ указаніе свыше. Всѣ разспросы объ отѣздѣ за границу были Гоголю непріятны. Одинъ разъ спросили его: «Съ какимъ намѣреніемъ онъ прирізжалъ въ Россию: съ тѣмъ ли, чтобъ остаться въ ней навсегда, или съ тѣмъ, чтобъ скоро уѣхать?» Гоголь сѣ досадою отвѣчалъ: «Съ тѣмъ, чтобы проститься.» Но это была неравда: и письменно, и словесно онъ высказывалъ прежде совѣмъ другое намѣреніе. На вопросъ: «На долго ли онъ ѣдетъ?» Гоголь отвѣчалъ различно. Сначала сказалъ, что уѣзжаетъ на два года, потомъ — на шесть лѣтъ, а одинъ разъ сказалъ, что ѣдетъ на десять лѣтъ. Послѣдній отѣдѣ, въ рѣятно, вырвалъся у него въ досадѣ на скучные вопросы. Одна пожилая женщина, любимая и уважаемая Гоголемъ, сказалa ему, что она будетъ ожидать отъ него описания святыхъ Мѣстъ. Гоголь отвѣчалъ: «Да, я опису вамъ ихъ, но для этого мнѣ надобно очиститься и быть достойнымъ. Печатанье «Мёртвыхъ душъ» приходило къ концу, и къ отѣзду Гоголя успѣли переплести десятка два экземпляровъ, которые ему нужно было раздарить въ Москвѣ и взять съ собою въ Петербургъ. Первые совѣмъ готовые экземпляры были получены 21-го мая прямо къ памъ въ домъ, къ обѣду. У насъ было довольно гостей, по случаю имдинъ моего сына Константина, и всѣ обѣдали въ саду. Это былъ въ тоже время и прощальный обѣдъ съ Гоголемъ. Здѣсь онъ въ третій разъ обѣщалъ, что черезъ два года будетъ готовъ второй томъ «Мёрт-

24

370

Н. В. ГОГОЛЬ.

выхъ Душъ», вдвое толще перваго, но пригъхать для
его нанечатанія уже не обѣщалъ. 23-го малъ, въ
полдень, послѣ завтрака, Гоголь уѣхать изъ наше-
го дома».

Въ концѣ сентября 1842 года Гоголь былъ снова
въ Римъ, гдѣ дѣятельно принялся за обработку вто-
рой части «Мёртвыхъ Душъ», что продолжалось до
пачала 1845 года, когда онъ снова сильно заболѣлъ.
Въ 1848 году Гоголь привёлъ въ исполненіе давно
задуманное имъ путешествіе въ Иерусалимъ, съ кото-
рымъ онъ мистически связывалъ окончаніе «Мёрт-
выхъ Душъ». Путешествіе это, сдѣланное въ сооб-
ществѣ своего товарища по гимназіи высшихъ на-
укъ, Базили, занимавшаго въ то время важный постъ
въ Сиріі, сильно разстроило его и безъ того хлюе
царевье. По возвращеніи изъ Иерусалима въ Рос-
сію, Гоголь поселился у матеріи, въ своей родной
Васильевкѣ, гдѣ занялся продолженіемъ второго
тома «Мёртвыхъ Душъ», какъ это видно изъ его
писемъ, а къ осени перехъхалъ въ Москву, гдѣ
дружья встрѣтили его съ восторгомъ п～ окружли са-
мыми почтительными и нѣжными заботами. Живя
съ этого времени постоянно въ Москвѣ, за иску-
ченіемъ кратковременной поѣздки зною 1850 —
1851 года въ Одессу, Гоголь уже не издавалъ ни-
чего, а только продолжалъ трудиться надъ второю
частью «Мёртвыхъ Душъ». Смерть застигла Гоголя
21-го февраля 1852 года, въ Москвѣ, на сорокъ
четвёртомъ году жизни.

Тѣло его, какъ початнаго члена Московскаго уні-
верситета, перевесено было въ унверситетскую
церковь; 24-го февраля пропасходило отпваніе его,
въ присутствіи градоначальника, попечителя Мо-
сковскаго Учебнаго Оруга и многихъ початныхъ
лицъ древней русской столицы. Гробъ вынесенъ
былъ изъ церкви профессорами унверситета и до
самаго Давилова монастыря несѣнъ премуществен-
но студентами, при многочисленномъ стечении пап-
рода. Гоголь похоронѣнъ подлѣ своего друга, поэта
Языкова. На его надтробномъ камнѣ вырѣзаны
сжавдующія слова пророка Иереміи (гл. 8, ст. 20)
«Горькимъ моимъ словомъ посмѣься».

«Отличительный характеръ произведенийъ Гоголя»,
говорить Бѣлинскій, «составлять — простота вы-
мысла, народность, совершенная истина жизни, ори-
гинальность и комическое одушевленіе, всегда по-
бѣждаемое глубокимъ чувствомъ грусти и унынія.
Причины всѣхъ этихъ качествъ заключается въ од-
помъ источникѣ: Гоголь — поэтъ, поэтъ жизни дѣй-
ствительной. Скажите, какое внешчатѣніе прежде
всего производить на васъ каждая повѣсть Гоголя?

Не заставляетъ ли она васъ говорить: «Какъ всё
это просто, обыкновенно, естественно и вѣрно, и
вмѣстѣ, какъ оригинально и ново!» Не удивляється
ли вы тому, почему вамъ самимъ не пришла въ го-
лову та же самая идея, почему вы сами не могли
выдумать этихъ же самыхъ ляцъ, такъ обыкновен-
пыхъ, такъ знакомыхъ вамъ, такъ часто видѣнныхъ
вамъ, и окружить ихъ этими самыми обстоятель-
ствами, такъ повсѣдневными, такъ общими, такъ
наскучившими вамъ въ жизни дѣйствительной и
такъ занимательными, очаровательными въ поэти-
ческомъ представлений? Вотъ первый признакъ ис-
тинно-художественного произведения! Потомъ, не
знакомитесь ли вы съ каждымъ персонажемъ его
повѣстіи такъ коротко, какъ будто вы его давно
знали, долго жили съ нимъ вмѣстѣ? Не дополняете
ли вы своимъ воображеніемъ его портрета и безъ
того уже нарисованного авторомъ во весь ростъ?
Не въ состояніи ли прибавить къ нему новая чер-
ты, какъ будто забытыя авторомъ; не въ состояніи
ли вы разсказать объ этимъ лицѣ нѣ сколько анек-
дотовъ, какъ будто бы опущенныхъ авторомъ? Не
вѣрите ли вы на-слово, не готовы ли вы побожиться,
что всё разсказанное авторомъ есть сущая правда
безъ всякой примѣси вымысла? Какая этому при-
чина? Та, что эти созданія ознаменованы печатію
истиннаго таланта, что они созданы по непрелож-
нымъ законамъ творчества. Эта простота вымысла,
эта нагота дѣйствія, эта скудность драматизма, са-
мая эта мелочность и обыкновенность описывае-
мыхъ авторомъ прописутый суть вѣрные, необман-
чивые призраки творчества; это — поэзія реаль-
ная, поэзія жизни дѣйствительной, жизни коротко
знакомой намъ. Въ самомъ дѣйѣ, заставить насъ
принять живѣйшее участіе въ ссорѣ Ивана Ивано-
вича съ Иваномъ Никфоровичемъ, насмѣшшить насъ
до слѣзъ глупостями, ничтожностію и юродствомъ
этихъ живыхъ пасквлей на человѣчество — это уди-
вительно; но заставить насъ потомъ пожалѣть объ
этихъ идиотахъ, пожалѣть отъ всейъ души, заставить
насъ разстаться съ ними съ какимъ-то глубоко-
грустнымъ чувствомъ, заставить насъ воскликнуть
вмѣстѣ съ собою: «Скучно на этомъ свѣтѣ, госпо-
да!» — вотъ, вотъ оно, то божественное искусство,
которое называется творческимъ. Вотъ онъ, тотъ
художническій талантъ, для которого гдѣ жизнь,
тамъ и поэзія! И возьмите почти всѣ повѣсти Го-
голя: какой отличительный характеръ ихъ? чтобَа
какое почти каждая изъ его повѣстей? Смѣшная ко-
медія, которая начинается глупостями, продолжаетъ
ся глупостями и оканчивается слезами, и которая,

Н. В. ГОГОЛЬ.

371

наконецъ, называется жизнію. И таковы всѣ его
повѣсти: сначала смѣшно, потомъ грустно.

«И какъ сильна и глубока поэзія Гоголя въ своей
наружной простотѣ и мелкости! Возьмите его «Ста-
росвѣтских vomъщиковъ»: чтo въ нихъ? Двѣ па-
родіи на человѣчество: въ продолженіи нѣсколькихъ
десятковъ лѣтъ, пьютъ и ёдатъ, ёдятъ и пьютъ, а
потомъ, какъ водится изстари, умираютъ. Но от-
чего же это очарованіе? Вы видите всю пошлость,
всю гадость этой жизни, животной, уродливой, кар-
рикатурной и, между-тѣмъ, принимаете такое уча-
стіе въ персонажахъ повѣсти, смѣётесь надъ нимъ,
но безъ злости, и потомъ рыдаете съ Филемономъ
о его Бавкидѣ, сострадаете его глубокой, неземной
горести и сердитесь на негодяй-наслѣдника, про-
мотавшаго достояніе двухъ простаковъ. И потомъ
вы такъ живо представляете себѣ актєровъ этой
глупой комедіи, такъ ясно видите всю ихъ жизнь—
вы, который, можетъ-быть, никогда не бывали въ
Малороссіи, никогда не выдали такихъ картинъ и
не слыхали о такой жизни. Отчего это? Оттого, что
это очень просто и, слѣдовательно, очень вѣрно; от-
того, что авторъ нашолъ поэзію и въ этой пошлой
и нелѣпой жизни, нашолъ человѣческое чувство,
двигавшее и оживлявшее его героевъ: это чувство—
привычка.

«Повѣсти Гоголя народны въ высочайшей степени; но я не хочу слишкомъ распространяться объ ихъ народности, ибо народность есть не достоинство, а необходимое условіе истинно-художественного произведения, если подъ народностію должно разумѣть вѣрность изображенія правовъ, обычаясь и характера того или другого народа, той или другой страны. Жизнь всякато народа проявляется въ своихъ, ей одной свойственныхъ формахъ; слѣдовательно, если изображеніе жизни вѣрно, то и народно. Народность, чтобы отразиться въ поэтическомъ произведения, не требуетъ такого глубокаго изученія со стороны художника, какъ облѣхновенно думаютъ. Поэту стодить только мимоходомъ — п она уже усвоена имъ. Почти то же самое можно сказать и объ оригинальности: какъ и народность, она есть необходимое условіе истиннаго таланта. Два человѣка могутъ сойтись въ заказной работѣ, но никогда въ творчествѣ, ибо если одно вдохновеніе не посвящаетъ двухъ разъ одного человѣка, то ещё менѣе одинаковое вдохновеніе можетъ посвить двухъ человѣкъ. Вотъ почему міръ творчества такъ неистошымъ и беззгражденъ. Поэтъ никогда не скажетъ: «о чемъ мнѣ писать? ужъ всё переписано!» или:

О, боги, для чего я поздно такъ родился?

«Одинъ изъ самыхъ отличительныхъ признаковъ
творческой оригинальности, или, лучше сказать,
самаго творчества, состоятъ въ этомъ типизмѣ, если
можно такъ выразиться, который есть гербовая
печать автора. У истиннаго талапта каждое лицо—
типъ, и каждый типъ, для читателя, есть знакомый
незвакомецъ. Не говорите: вотъ человѣкъ, кото-
рый во всю жизнь не вѣдалъ ни одной человѣче-
ской мысли, ни одного человѣческаго чувства, ко-
торый, во всю жизнь, не знать, что у человѣка
есть страданія и горести, комрѣ холода, безсон-
ниц, клоповъ, блохъ, голода и жажды; есть вос-
торги и радости, комрѣ спокойного сна, сытнаго
 стола, цвѣточного чаю, что въ жизни человѣка
бшваютъ случаи поважпѣ съѣденной дыни, что у
него есть занятія и обязанности, комрѣ ежеднев-
наго осмотра своихъ сундуковъ, анбаровъ и хлѣ-
вовъ, есть честолюбіе выше увѣренности, что онъ
первая персова въ какомъ-нибудь захолустѣ; о,
не тратьте такъ много фразъ, такъ много словъ—
скажите просто: «вотъ Иванъ Ивановичъ Пере-
рененко!» или: «вотъ Иванъ Никфировичъ Довго-
чухнъ!» И, повѣряте, васъ скорѣе поймутъ всѣ.

«Но есть ещё другая оригинальность, проистекающая изъ индивидуальніости автора, слѣдствіе цвѣта очковъ, сквозь которыя смотрить онъ на міръ. Такая оригинальность у Гоголя состоятъ въ комикескомъ одушевленіи, всегда побѣждаемомъ чувствомъ глубокой грусти. Въ «Старосвѣтскихъ Помѣщикахъ» вы видите людей пустыхъ, ничтожныхъ и жалкихъ, но, по-крайней-мѣрѣ, добрыхъ и радушныхъ; ихъ взаимная любовь основана на одной привычѣ: по вѣдѣ и привычка всё же человѣческое чувство, но вѣдѣ всякая любовь, всякая приязанность, на чёмъ бы она ни основывалась, достойна участія; слѣдовательно, ещё понятно, почему вы жалѣете объ этихъ старикахъ. Но Иванъ Ивановичъ и Иванъ Никфировичъ существа совершенно пустыя, ничтожныя и притомъ нравственно гадкія и отвратительныя, ибо въ нихъ нѣть ничего человѣческаго. Зачѣмъ же, спрашиваю я васъ, зачѣмъ вы такъ горько улыбаетесь, такъ грустно взвыхаете, когда доходите до траги-комикеской развязки? Вотъ она, эта тайна поэзія! вотъ онѣ, эти чары искусства! Вы видите жизнь; а кто видѣть жизнь, тотъ не можетъ не вздыхать!

«Комизмъ или юморъ Гоголя имѣть свой, особенный характеръ; это юморъ чисто русскій, юморъ спокойный, простодушный, въ которомъ авторъ какъ бы прикидывается простачкомъ. Впрочемъ,

24*

372

Н. В. ГОГОЛЬ.

это только манера, а истинный-то юморъ Гоголя
всё-таки состоитъ въ върномъ взглядѣ на жизнь,
и, прибавлю ещё, ни мало не зависить отъ карри-
катурности представляемой имъ жизн. Онъ всегда
одинаковъ, никогда не измѣняетъ себѣ, даже
и въ такомъ случаѣ, когда увлекается поэзіею опи-
сываемаго имъ предмета. Если Гоголь часто и съ
умысломъ иодшучиваетъ надъ своими героями, то
безъ злобы, безъ ненависти: онъ понимаетъ ихъ
ничтожность, но не сердится на неё; онъ даже
какъ будто любуется ею, какъ любуется взрослый
человѣкъ на игры дѣтей, которая для него смѣшны
свою наивностію, но которыхъ онъ не имѣетъ
желанія раздѣлить. Но, тѣмъ не менѣе, это всё-
таки юморъ, ибо не щадитъ ничтожества, не скры-
ваетъ и не скрашиваетъ его безобразія, ибо, плѣ-
няя изображеніемъ этого ничтожества, возбужда-
етъ къ нему отвращеніе. Это юморъ спокойный
и, можетъ быть, тѣмъ скорѣе достигающій своей
цѣли. И вотъ, замѣчу мимоходомъ, вотъ настоящая
нравственность такого рода сочиненій. Здѣсь ав-
торъ не позволитѣтъ себѣ никакихъ сентенцій, ни-
какихъ нравоученій; онъ только рисуетъ вещи такъ,
какъ онѣ есть, и ему дѣла нѣтъ до того, каковы
онѣ, и онъ рисуетъ ихъ безъ всякой цѣли, изъ од-
ного удовольствія рисовать. Послѣ «Горя отъ ума»
я не знаю ничего, на русскомъ языкѣ, чтѣ бы от-
личалось такою чистѣйшего нравственности и чтѣ
бы могло имѣть сильнѣйшее и благодѣтельнѣйшее
вынаніе на нравы, какъ повѣсти Гоголя.»

I.

ИТАЛІЯ.

Италія, роскошная страна!
По ней душа и стонетъ и тоскуетъ.
Она — вся рай, вся радости полна,
И въ ней любовь роскошная веснуетъ;
Вѣжить, шумить задумчиво волна
И берега чудесные цѣлуетъ;
Въ ней небеса прекрасныя блестятъ,
Лимонъ горитъ и вѣтъ ароматъ.

И всю страну объемлетъ вдохновенье,
На всёмъ печать протекшаго лежить —
И путникъ зрѣтъ великое творенье,
Самъ пламенный, изъ спѣжныхъ странъ спѣшитъ;
Душа кинитъ и весь онъ — умиленъ,
Въ очахъ слеза невольная дрожитъ;
Онъ, погружонъ въ мечтательную думу,
Внимаетъ дѣлъ давно минувшихъ шуму.

Здѣсь низокъ міръ холодной суеты,
Здѣсь гордый умъ съ природы глазъ не сводить,
И радужнѣй въ сіянь красоты,
И жарче, и яснѣй по небу солнце ходить.
И чудный шумъ, и чудныя мечты
Здѣсь море вдругъ спокойное наводить;
Въ нёмъ облаковъ мелькаетъ рѣзвый ходъ,
Зелёный лѣсъ и синій неба сводъ.

А ночь, а ночь вся вдохновеньемъ дышетъ.
Какъ спитъ земля, красой упоена!
И страстно миртъ надъ ней главой колышетъ,
Среди небесъ, въ сіяні луна
Глядить на міръ, задумалась — и слышить,
Какъ подъ весломъ проговорить волна,
Какъ черезъ садъ октавы пронесутся,
Плѣнительно вдали звучатъ и льются.

Земля любви и моря чарованій!
Блистательный мірской пустини садъ,
Тотъ садъ, гдѣ въ облакѣ мечтаній
Ещѣ живутъ Рафаэль и Торквать!
Узру ль тебя я, полный ожиданій?
Душа въ лучахъ и думы говорятъ;
Меня влечётъ пѣ жжотъ твоё дыханье;
Я въ небесахъ — весь звукъ и трепетанье.

II.

ИЗЪ ПОЭМЫ «ГАНЦЪ КЮХЕЛЬГАРТЕНЪ».

Благословень тотъ дивный мигъ,
Когда въ порѣ самопознанья,
Въ порѣ могучихъ силъ своихъ,
Тотъ небомъ избранный постигъ,
Цѣль высшую существованья,
Когда не грѣзъ пустая тѣнь,
Когда не славы блескъ мишурный
Его тревожатъ ночь и день,
Его влекутъ въ міръ шумный, бурный;
Но мысль и крѣпка и бодра
Его одна объемлетъ, мучитъ
Желаньемъ блага и добра,
Его трудамъ великимъ учить.
Для нихъ онъ жизни не щадить.
Вотще безумно чернь кричитъ:
Онъ твёрдъ средь спехъ живыхъ обломковъ
И только слышитъ какъ шумитъ
Благословеніе потомковъ.
Когда жь коварныя мечты
Взволнуютъ жаждой яркой доли,

Н. В. ГОГОЛЬ.

373

А нѣтъ въ душѣ жедѣзной воли,
Нѣтъ силъ стоять средь суеты —
Не лучше ль въ тиншин укомной
По полю жизни протекать,
Семьей довольствоваться скромной
И шуму свѣта не внимать?

### III.

## ИЗЪ КОМЕДИ «РЕВИЗОРЪ».

### ДВЬЕСТВИЕ 1, ЯВЛЕНІЕ 1.

Комната въ домѣ городничаго.

Городничий, попечитель вогоугодныхъ заведеній, смотритель училищъ, судья, частный приставъ, лекарь и два квартальныхъ.

Городничий. Я пригласилъ васъ, господа, съ тѣмъ, чтобы сообщить вамъ пренепріятное известіе: къ намъ бѣдетъ ревизоръ.

Аммосъ Өедоровичъ. Какъ, ревизоръ?

Артемій Филипповичъ. Какъ, ревизоръ?

Городничий. Ревизоръ изъ Петербурга, инкогнито. И ещё съ секретнымъ предписаніемъ.

Аммосъ Өедоровичъ. Вотъ-те на!

Артемій Филипповичъ. Вотъ не было заботы такъ подай!

Лука Лукичъ. Господн-Боже! ещё и съ секретнымъ предписаньемъ!

Городничий. Я какъ-будто предчувствовалъ: сегодня мнѣ всю ночь снились какія-то девъ необыкновенные крысы. Право, этикъихъ я никогда не видывалъ: чорныя, неестественной величины! пришли, понюхали — и пошли прочь. Вотъ я вамъ прочту нисьмо, которое получилъ я отъ Андрея Ивановича Чмихова, котораго вы, Артемій Филипповичъ, знаете. Вотъ что онъ пишетъ: «Любезный другъ, кумъ и благодѣтель (бормочетъ въ пологаса, пробѣгая скоро пазами... и увѣдомить тебя...» А, вотъ: «спѣшу, между-прочимъ, увѣдомить тебя, что пріѣхалъ чиновникъ съ предписаніемъ осмотрѣть всю губернію и особенно нашъ уѣздъ. (Значительно поднимаетъ палецъ вверхъ).» «И узналъ это отъ самыхъ достовѣрныхъ людей, хотя онъ представляетъ себя частнымъ лицомъ. Такъ-какъ я знаю, что за тобою, какъ за всемкимъ, водятся грѣшкъ, потому-что ты человѣкъ умный и не любишь пропускать того, чтò плывётъ въ руки.» (Остановясь.) Ну, здѣсь свой! «...то совѣтую тебя взять предосторожность, ибо онъ можетъ пріѣхать во всякій часъ, если только уже не пріѣхалъ и не живётъ гдѣ-нибудь

инкогнито. Черерашнаго дня... Ну, тутъ ужъ пошли дѣла семейныя: «сестра, Анна Кириловна, пріѣхала къ намъ съ своимъ мужемъ; Иванъ Кириловичъ очень потолѣлъ и всё играетъ на скрипѣкѣ.» п прочее, и прочее. Такъ вотъ какое обстоятельство!

Аммосъ Өедоровичъ. Да, обстоятельство такое необыкновенное, просто необыкновенно. Что-нибудь не даромъ.

Лука Лукичъ. Зачѣмъ же, Антонъ Антоновичъ, отчего это? зачѣмъ къ намъ ревизоръ?

Городничий (испусканъ взд охъ). Зачѣмъ? Такъ ужъ видно судья! (Вздохнувъ.) До-свѣхъ-поръ, благодареніе Богу, подбирались къ другимъ городамъ, теперь пришла очередь къ нашему.

Аммосъ Өедоровичъ. Я думаю, Антонъ Антоновичъ, что здѣсь тонкая и больше политическая причина. Это значитъ вотъ что: Россія... да, хочется вести войну, и министерія-то, вотъ видите, и подослала чиновника, чтобы узнать, нѣтъ ли гдѣ измѣны.

Городничий. Экъ куда хватили! Ещё умный человѣкъ! Въ уѣздномъ городѣ измѣна! Что онъ,颗粒ичный что ли? Да отсюда хоть три года скичи, ни до какого государства не дойдешь.

Аммосъ Өедоровичъ. Нѣтъ я, вамъ скажу: вы не того... вы не... Начальство имѣть тонкіе виды: даромъ что далёко, а оно себѣ мотаетъ на усъ.

Городничий. Мотаетъ, или не мотаетъ, а я васъ, господа, предувѣдомилъ. Смотрите! По своей части я кое-какія распоряженія сдѣлалъ; совѣтую и вамъ. Особенно вамъ, Артемій Филипповичъ. Безъ сомнѣнія, проѣзжающий чиновникъ захочетъ прежде всего осмотрѣть подвѣдомственныя вамъ богогугодныя заведенія — и потому вы сдѣлайте такъ, чтобы всё было прилично. Колпаки были бы чистые, и больные не походили бы на кузнецовъ, какъ обыкновенно они ходятъ по домашнему.

Артемій Филипповичъ. Ну, это еще ничего. Колпаки, пожалуй, можно надѣть и чистые.

Городничий. Да. И тоже надѣ каждою кройатью надписать по-латыни, или на другомъ языке — это ужъ по вашей части, Христіанъ Ивановичъ — всякую болѣзны: когда кто заболѣлъ, котораго дня и числа. Не хорошо, что у васъ больные такой крѣпкій табакъ курятъ, что всегда расчикаешься, когда войдешь. Да и лучше, если бы ихъ было меньше: тотчасъ отнесутъ къ дурному смотрѣнію, или къ неискусству врача.

Артемій Филипповичъ. О, на счётѣ врачеванья мы съ Христіаномъ Ивановчемъ взяли свои мѣры: чѣмъ ближе къ натурѣ, тѣмъ лучше; лекарствъ

374

Н. В. ГОГОЛЬ.

дорогихъ мы не употребляемъ. Человѣкъ простой: если умрётъ, то и такъ умрётъ; если выздоровѣетъ, то и такъ выздоровѣетъ. Да и Христіану Ивановичу затруднительно было бы съ ними изъясняться: онъ по-русски ни слова не знаетъ.

Христіанъ Ивановичъ издаетъ звукъ, отчитывая похожій на букву и, и ныслоко на е.

Городничій. Вамъ тоже посовѣтовалъ бы, Аммосъ Өедоровичъ, обратить вниманіе на присутственныя мѣста. У васъ тамъ, въ передней, куда обыкновенно являются просители, сторожа завели домашнихъ гусей съ маленькими гусенятками, которые такъ и шныряютъ подъ ногами. Оно, конечно, домашнимъ хозяйствомъ заводиться всемкому похвально, и почему жъ сторожу и не завесть его? Только, знаете, въ такомъ мѣстѣ неприлично. Я и прежде хотѣлъ вамъ это замѣтить, но всё какъ-то позабывалъ.

Аммосъ Өедоровичъ. А вотъ я пхъ сегодня же велю всѣхъ забрать на кухню. Хотите, приходите общаться.

Городничій. Кромѣ того, дурно, что у васъ высушивается въ самомъ присутствіи всякая дрянь и надъ самимъ шкафомъ съ бумагами охотничій арапникъ. Я знаю, вы любите охоту, но всё на время лучше его принять, а тамъ, какъ проѣдетъ ревизоръ, пожалуй, опять можете его повѣсить. Также засѣдатель вашъ... Онъ, конечно, человѣкъ свѣдущій; по отъ него такой запахъ, какъ-будто бы сейчасъ вышелъ изъ винокуреннаго завода. Это тоже не хорошо. Я хотѣлъ давно объ этомъ сказать вамъ, но былъ, не помню, чѣмъ-то развлечѣнъ. Есть привить этого средства, если уже это дѣствительное, какъ онъ говорить, у него природный запахъ: можно ему посовѣтовать ſсть лукъ, или чеснокъ, или что-нибудь другое. Въ этомъ случаѣ можетъ помочь разными медикаментами Христіанъ Ивановичъ.

Христіанъ Ивановичъ издаетъ тотъ же звукъ.

Аммосъ Өедоровичъ. Нѣтъ, этого уже невозможно выгнать: онъ говорить, что въ дѣствѣ мамка его ушнѣба, и съ-тѣхъ-поръ отъ него отдаётъ немного водкою.

Городничій. Да, я такъ только замѣталъ вамъ. Насчетъ же внутренняго распоряженія и того, чтò пазываетъ въ письмѣ Андрей Ивановичъ грѣшками, я ничего не могу сказать. Да и странно говорить: нѣтъ человѣка, который бы за собою не имѣлъ какихъ-нибудь грѣховъ. Это уже такъ самимъ Богомъ устроено, и волтеріянцы напрасно противъ этого говорятъ.

Аммосъ Өедоровичъ. Что жъ вы полагаете,

Антонъ Антоновичъ, грѣшками? Грѣшками грѣшками рознь. Я говорю всѣмъ открыто, что беру взятки; но чѣмъ взятки? борзыми щенками. Это совѣмъ иное дѣло.

Городничій. Ну, щенками или чѣмъ-другимъ, всё взяtkи.

Аммосъ Өедоровичъ. Ну, нѣтъ, Антонъ Антоновичъ. А вотъ, напримѣръ, если у кого-нибудь шуба стоитъ пятьсотъ рублей, да супругъ шаль...

Городничій. Ну, а что изъ того, что вы берёте взятки борзыми щенками! за то вы въ Бога не вѣруете; вы въ церковь никогда не ходите; а я, покрайней-мѣрѣ, въ вѣрѣ твёрдъ и каждое воскресенье бываю въ церкви. А вы? О, я знаю васъ: вы если начнёте говорить о сотвореніи міра, просто волосы дыбомъ поднимаются.

Аммосъ Өедоровичъ. Да вѣдь самъ-собою дополъ, собственнымъ умомъ.

Городничій. Ну, въ иномъ случаѣ много ума хуже, чѣмъ бы его совѣмъ не было. Впрочемъ, я такъ только упомянулъ объ уѣздномъ судѣ; а по правѣмъ сказать, врядъ ли кто когда-нибудь заглянетъ туда: это ужъ такое завидное мѣсто: самъ Богъ ему покровительствуетъ. А вотъ вамъ, Лука Лукичъ, такъ-какъ смотрителю учебныхъ заведений, нужно позаботиться, особенно насчетъ учителей. Они люди, конечно, учонные и воспитывались въ разныхъ коллегіяхъ, но имѣютъ очень странные поступки, натурально неразлучные съ учонымъ званіемъ. Одинъ изъ нихъ, наримѣръ вотъ этотъ, чтò имѣть толстое лицо — не вспомню его фамилиі— никакъ не можетъ обойтись безъ того, чтобы, взошедши на каеведру, не сдѣлать гримасу: вотъ этакъ (дълаетъ гримасу), и потомъ начвѣтъ рукою изъ подъ галстуха утюжить свою бороду. Конечно, если онъ ученику сдѣлаетъ такую рожу, то оно ещё ничего: можетъ быть, оно тамъ и нужно такъ, объ этомъ я не могу судить; но вы посудите сами, если онъ сдѣлаетъ это посѣтителю — это можетъ быть ещё худо: господинъ ревизоръ, или другой-кто можетъ принять это на свой счѣтъ. Изъ этого чорть знаетъ чтò можетъ пронзойти.

Лука Лукичъ. Что жъ мнѣ право съ нимъ дѣлать? я ужъ нѣсколько разъ говорилъ. Вотъ ещё на дняхъ, когда зашолъ-было въ классъ нашъ предводитель, онъ скроплъ такую рожу, какой я никогда ещё не видывалъ. Онъ-то её сдѣлалъ отъ добраго сердца, а мнѣ выговоръ: зачѣмъ вольнодумныя мысли внушаются юпошеству.

Городничій. Тоже долженъ вамъ замѣтить и объ учителѣ по исторической части. Онъ — учоная

Н. В. ГОГОЛЬ.

375

голова, это видно, и свѣдѣній нахватать тьму, но только объясняетъ съ такимъ жаромъ, что не понимнить себя. Я разъ слушалъ его: ну, покамѣсть говорилъ объ ассвіріанахъ и вавилонанахъ — ещё ничего, а какъ добрался до Александра Македонскаго, то я не могу вамъ сказать, чтобъ съ нимъ сдѣлалось. Я думалъ, что пожаръ. Ей-Богу! сбѣжалъ съ каеофари и, чтобъ силы есть, хватъ стуломъ объ полѣ. Оно, конечно, Александръ Македонскій герой, но зачѣмъ же стуля ломать! Отъ этого убытокъ казнѣ.

Лука Лукичъ. Да, онъ горячъ! Я ему это нѣсколько разъ уже замѣчалъ — говорить: «какъ хо-тите, для науки я жизни не пощажу.»

Городничій. Да, таковъ ужъ неизъясніный законъ судебъ: умный человѣкъ или пьяница, или рожу такую строить, что хоть святыхъ выноси.

Лука Лукичъ. Не приведи Богъ служить по учоной части! Всего бошься, всякий мѣшается, всемкому хочется показать, что онъ тоже умный человѣкъ.

Городничій. Это бы ещё ничего. Инкогнито проклятое! Вдругъ заглянетъ: «а, вы здѣсь голубчики! А ето», скажетъ, «здѣсь судья?» Ляпкинъ-Тяпкинъ. «А подать сюда Ляпкина-Тяпкина! А ето попечитель богоугодныхъ заведеній?» Земляника. «А подать сюда Землянику!» Вотъ чтобъ худо!

### ЯВЛЕНІЕ II.

### Тѣ же и Почтмейстеръ.

Почтмейстеръ. Объясните, господа, чтоб, какой чиновникъ будетъ?

Городничій. А вы развѣ не слышали?

Почтмейстеръ. Слышалъ отъ Петра Ивановича Бобчинскаго. Онъ только-что былъ у меня въ почтовой конторѣ.

Городничій. Ну, чтобъ какъ вы думаете объ этомъ?

Почтмейстеръ. А чтобъ думаю? война съ турками будетъ.

Аммосъ Өедоровичъ. Въ одно слово! Я самъ тоже думалъ.

Городничій. Да, оба пальцемъ въ небо попали

Почтмейстеръ. Право, война съ турками. Это всё французъ гадить.

Городничій. Какая война съ турками! Просто намъ плохо будетъ, а не туркамъ. Это ужъ извѣстно: у меня письмо.

Почтмейстеръ. А если такъ, то не будетъ войны съ турками.

Городничій. Ну что же, какъ вы, Иванъ Кузьмичъ?

Почтмейстеръ. Да чтобъ я? Какъ вы, Антонъ Антоновичъ?

Городничій. Да чтобъ я? Страху-то нѣтъ, а такъ немножко. Купечество да гражданство меня смущаетъ. Говорить, что я нимъ солоно пришлось, а я, вотъ ей-богу, если и взялъ съ иного, то, право, безъ всякой ненависти. Я даже думаю (беретъ его подъ руку и отводитъ въ сторону), я даже думаю — не было ли на меня какого-нибудь доноса. Зачѣмъ же, въ самомъ дѣлѣ, къ вамъ ревизоръ? Послушайте, Иванъ Кузьмичъ, нельзя ли вамъ, для общей наїви深入, всякое письмо, которое прибываетъ къ вамъ въ почтовую контору, входящее и исходящее, знаете, этакъ немножко распечатать и прочитать: не содержится ли въ нёмъ какого-нибудь донесенія, или просто переписки. Если же пѣтъ, то можно онять запечатать. Впрочемъ, можно даже и такъ отдать письмо, распечатанное.

Почтмейстеръ. Знаю, знаю. Этому не учите, это я дѣлаю не то, чтобъ изъ предосторожности, а больше изъ любопытства: смерть любую узнать что есть новаго на свѣтѣ. Я вамъ скажу, что это преннтересное чтеніе! Ипое письмо съ наслаждениемъ прочтѣшь — такъ онписваются разные пасажи, а назидательность какая. Лучше чьмъ въ «Московскихъ Вѣдомостяхъ».

Городничій. Ну, что жь, скажите, ничего не начинитывали о какомъ-нибудь чиновнике изъ Петербурга?

Почтмейстеръ. Нѣтъ, о петербургскомъ ничего вѣтъ; а о костромскихъ и саратовскихъ много говорится. Жаль, однако жь, что вы не читаете инсемъ. Есть прекрасная мѣста. Вотъ недавно: одинъ поручикъ пишетъ къ пріятелю и описалъ балъ въ въ самомъ игривомъ... очень, очень хорошо. «Жизнь моя, милый другъ, течѣтъ» — говорить — «въ эмпиреяхъ: барышень много, музыка играетъ, штапдарть скачсть...» Съ большимъ, съ большимъ чувствомъ описалъ. Я напрочно оставилъ его у себя. Хотите, прочту?

Городничій. Ну, теперь не до того. Такъ сдѣлайте ми лость, Иванъ Кузьмичъ: если на случай понадѣтся жалоба или донесеніе, то, безъ всякихъ разсужденій, задерживайте.

Почтмейстеръ. Съ большимъ удовольствіемъ.

Аммосъ Өедоровичъ. Смотрите, достанется вамъ когда-нибудь за это.

Почтмейстеръ. Ахъ, батюшки!

Городничій. Ничего, ничего. Другое дѣло, если бы

376

Н. В. ГОГОЛЬ.

вы изъ этого нубличное что-нибудь сдѣлали но
вѣдь это дѣло семейное.

Аммосъ Өедоровичъ. Да, не хорошее дѣло заварилось! А я, признаюсь, полѣ-было къ вамъ, Антонъ Антововичъ, съ тѣмъ, чтобы поподчивать васъ собаченкюю. Родная сестра тому кобелю, контораго вы знаете. Вѣдь вы слышали, что Чепто-виччъ съ Варховинскимъ затѣяли тажбу — и теперь мяѣ роскошь: травлю зайцевъ на земляхъ и у того, и у другого.

Городничій. Батюшка, не мили мѣ теперь вашъ
зайцъ: у меня инкогнито проклятое сидитъ въ головѣ.
Такъ и ждѣть, что вотъ отворится дверь и — шасть...

ДЪЙСТВІЕ 11, ЯВЛЕНІЕ І.

Комната въ гостиницѣ.

Осипъ (лежить на барской постели).

Чортъ побери, ѣсть такъ хочется и въ животѣ
тресотня такая, какъ-будто бы цѣлый полкъ за-
трубилъ въ трубы. Вотъ, не доѣдемъ, да и только,
домой? Что ты прикажешь дѣлать! Второй мѣсяцъ
пошолъ, какъ уже изъ Питера! Профинтиль доро-
гою денежки, губчикъ — теперь сидить и хвость
подвернулъ, и не горячится. А стало бы, и очень
бы стало на прогоны. Нѣтъ, вшѣтъ ты, нужно въ
каждомъ городѣ показать себя! (Дразнитъ его.)
«Эхъ, Осипъ, ступай, посмотрі комнату, лучшую,
да обѣдъ спроси самый лучшій: я не могу ѣсть
дурного обѣда; мнѣ нуженъ лучшій обѣдъ.» Добро
бы было въ самомъ дѣлѣ что-нибудь путное, а то
вѣдь елистратушка простой! Съ проѣзжающимъ
знакомится, а потомъ въ картишки — вотъ тебѣ
и довграде! Эхъ, надоѣла такая жизнь! право, на
деревнѣ лучше: оно хоть нѣтъ нубличности, да и
заботности меньше; возьмешь себѣ бабу, да и лежи
весь вѣкъ на полатяхъ, да ѣшь нироги. Ну, кто-же
спорить: конечно, если пойдѣть на правду, такъ
житьё въ Питерѣ лучше всего. Деньги бы только
были, а жизнь тонкая и политичная: кеятырь, со-
баки тебѣ танцуютъ, и всё, чтѣ хочешь. Разгова-
риваетъ всё на тонкой делькатности, что развѣ
только дворянству уступить; пойдѣше на Щукинъ —
купцы тебѣ кричать: «почтенный»; на перевозѣ
въ лодкѣ съ чиновникомъ сядешь; компаніи захо-
тѣлъ — ступай въ лавочку: тамъ тебѣ кавалеръ раз-
скажетъ про лагери и объявить, чтѣ всякая звѣзда
значитъ на небѣ, такъ вотъ, какъ на ладони всё
видѣшь. Старуха офцерша забредётъ; горничный
иной разъ заглянетъ такая — фу, фу, фу! (Усмь-

хается и трясется головою.) Галантерейное, чортъ
возьми, обхожденіе! Невѣжливаго слова никогда не
усушишь: всякой тебѣ говорить «вы». Наскучило
идти — берѣшь извощика и сидишь себѣ, какъ ба-
ринъ, а не хочешь заплатить ему — изволь: у как-
даго дома есть сквозныя ворота и ты такъ шмыг-
нѣшь, что тебя викакой дьяволъ не сыщетъ. Один
плохо: иной разъ славно наѣшься, а въ другой
чуть не лопнешь съ голоду, какъ теперь, напри-
мѣръ. А всё онъ виновать. Что съ нимъ дѣлать?
Батюшка пришлѣтъ денежки; чѣмъ бы ихъ попри-
держать — и кудь!.. пошолъ кутить: ѣздить на
извощикѣ, каклый день ты доставай въ кеятрѣ
билетъ, а тамъ черезъ недѣлъ, глядь, и посылаетъ
на толкучій продать новый фракъ. Иной разъ всё
до послѣдней рубашки спустить, такъ-что на вѣмъ
всего останется сертучишка да шинелишка, ей Богу
правда! И сукно такое важное, агицкое: рубѣвъ
полтораста ему одинъ фракъ станетъ, а на рынкѣ
спустить рублей за двадцать; а о брюкахъ и гово-
ритъ вѣчего — ни по чёмъ идутъ. А отчего? оттого,
что дѣломъ не занимается: вмѣсто того, чтобы въ дол-
жность, а онъ идѣтъ гулять по прешектку, въ кар-
тишки играетъ. Эхъ, если бъ узналъ это старый
баринтъ. Онъ не посмотрѣлъ бы на то, что ты чинов-
пкъ, а, поднявши рубашонку, такихъ бы засшпаль
тебѣ, что дня бы четыре ты почёсывался. Колп
служить, такъ служи. Вотъ теперь трактирщикъ
сказалъ, что не дамъ вамъ ѣсть, пока не запла-
тите за прежнее; ну, а коли не заплатимъ? (Со
издохомъ.) Ахъ, Боже ты мой, хоть бы какія-ни-
будь ши! Кажись, такъ бы теперь весь съйѣтъ
съйѣтъ. Стучится, вѣрно это онъ идѣтъ. (Пост�шно
схватывается съ постели.)

ДЪЙСТВІЕ ІІІ, ЯВЛЕНІЕ V.

Квартирные отвращаютъ обл головинки дверей.
Входятъ Хлестаковъ за нимъ городничій,
дальѣ попечитель вогогодныхъ заведеній,
смотритель училищъ, Довчинскій, съ плас-
тыремъ на носу. Городничій указываетъ квар-
тальнымъ на полу бумажку — они бѣутъ и под-
нимаютъ ее, толкая другъ друга внопыхахъ.

Хлестаковъ. Хорошія заведенія! Мнѣ нравит-
ся, что у васъ показываютъ проѣзжающимъ всё въ
городѣ. Въ другихъ городахъ мнѣ ничего не показ-
ывали.

Городничій. Въ другихъ городахъ, осмѣьлась до-
ложить вамъ, градоправители и чиновники боль-

Н. В. ГОГОЛЬ.

377

ше заботятся о своей пользе; а здѣсь, можно сказать, нѣтъ другого помышленія, кромѣ того, чтобы благочиніемъ и бдительностію заслужить вниманіе начальства.

Хлестаковъ. Завтракъ былъ очень хорошъ — я совсѣмъ объѣся. Что, у васъ каждый день бываетъ такой?

Городничій. Нарочно для такого пріятного гостя.

Хлестаковъ. Я люблю поѣсть. Вѣдь на тѣ живѣшь, чтобы срывать цвѣты удовольствія. Какъ называлась эта рѣба?

Артемій Филипповичъ (подбаян). Лабарданъ-съ.

Хлестаковъ. Очень вкусная! Гдѣ это мы заптракали? въ большинѣ, чтобли?

Артемій Филипповичъ. Такъ точно-съ — въ богоугодномъ заведеніи.

Хлестаковъ. Помню, помню, тамъ стояли кровати. А больные выздоровѣли? тамъ ихъ, кажется, не много.

Артемій Филипповичъ. Человѣкъ десять осталось, не больше; а прочіе всѣ выздоровѣли. Это ужъ такъ устроено, такой порядокъ. Съ-тѣхъ-поръ, какъ я принялъ начальство — можетъ быть вамъ покажется даже невѣроятнымъ — всѣ, какъ мужн, выздоровливающіе. Больной не успѣетъ войти въ лазаретъ, какъ уже здоровъ; и не столько медикаментами, сколько честностью и порядкомъ.

Городничій. Ужъ на чтоб, осмѣлось вамъ, головоломна обязанность градоначальника! Столько лежить всякихъ дѣлъ, относительно одной чистоты, починки, поправки; словомъ, нанумѣній человѣкъ пришолъ бы въ затрудненіе, но, благодареніе Богу, всѣ видѣтъ благополучно. Иной городничій, конечно, радѣлъ бы о своихъ выгодахъ; но, вѣрите ли, что, даже когда ложишься снать, всѣ думаешь: «Господи Боже ты мой, какъ бы такъ устройіе, чтобы начальство увидѣло мою ревность и было довольно!» Наградить ли оно, или нѣтъ, конечно, въ его волѣ, по-крайней-мѣрѣ я буду спокоенъ въ сердцѣ. Когда въ городѣ во всемъ порядокъ, улицы выметены, арестанты хорошо содержатся, пьяницъ мало — то чего-жь мнѣ больше? Ей-ей, и почестей никакихъ не хочу! Оно, конечно, заманчиво, но предъ добровѣтелью всѣ прахъ и суета.

Артемій Филипповичъ (в сторону). Эка, бездѣльникъ, какъ расписыватъся! Даль же Богъ та-кой дартъ!

Хлестаковъ. Это правда. Я, признаюсь, люблю тоже пногда заумствоваться: иной разъ прозой, а въ другой и стишки выкинулись.

Бовчинскій. (Добчинскому). Справедливо, всё справедливо, Петръ Ивановичъ! Замѣчанія такія... Видно, что наукамъ учился.

Хлестаковъ. Скажите пожалуста, нѣтъ ли у васъ какихъ-нибудь развлеченийъ, обществъ, гдѣ бы можно было, напримѣръ, поиграть въ карты?

Городничій (в сторону). Эге, знаемъ, голубичкъ, въ чей огородъ камешки бросаешь! (Вслухъ.) Боже сохрани! Здѣсь и слуху нѣтъ о такихъ обществахъ. Я картъ и въ руки никогда не бралъ; даже не знаю, какъ и играть въ карты. Смотрѣть не могу на нихъ равнодушно, и если случится увидѣть этакъ какого-нибудь бубноваго короля, или что-нибудь другое, то такое омерзеніе нападаетъ, что, просто, плюнешь. Разъ какъ-то случилось — забавляя дѣтей, выстроилъ бутку изъ картъ, да послѣ того всю ночь снились, проклятыя! Богъ съ пими! Какъ можно, чтобы такое драгоцѣнное время убивать на нихъ!

Лука Лукичъ (в сторону). А у меня, подлецъ, выпонтировалъ вчера сто рублей.

Городничій. Лучше жъ я употреблю это время на пользу государственную.

Хлестаковъ. Ну, нѣтъ, вы напрасно однакоже... Всѣ зависить отъ того, съ какой стороны кто смотрѣтъ на вещь. Если, напримѣръ, забастуешь тогда, какъ нужно гнуть отъ трѣхъ угловъ; ну, тогда, конечно... Нѣтъ, не говорите, иногда очень заманчиво поиграть.

### ЯВЛЕНІЕ VI.

Тъ же, Анна Андреевна и Марья Антоновна.

Городничій. Осмѣлось представить семейство моё: жена и дочь.

Хлестаковъ (раскланиваясь) Какъ я счастливъ, сударыня, что имѣю въ своёмъ родѣ удовольствіе васъ видѣть.

Анна Андреевна. Намъ ещё болѣе приятно видѣть такую особу.

Хлестаковъ (рисунсь). Помилуйте, сударыня, совершенно напротивъ: мнѣ ещё приятнѣе.

Анна Андреевна. Какъ можно-съ вы это такъ изволите говорить для комплимента. Прошу покорно садиться.

Хлестаковъ. Воздѣй васъ стоять есть уже счастіе; впрочемъ, если вы такъ непремѣнно хотите, я саду. Какъ я счастливъ, что, наконецъ, сижу воззлѣй васъ.

378

Н. В. ТОГОЛЬ.

Анна Андреевна. Помилуйте, я никакъ не смѣю принять на свой счетъ... Я думаю, вамъ по-слѣ столицы вояжировка показалась очень непрі-ятною.

Хлестаковъ. Чрезвычайно непріятна! При-выкши жить, comprenez vous, въ свѣтѣ и вдруг о Committee. You'll be sorry to hear that we are going to die of hunger. But we won't be the first to die. We are only children, and we have no right to die. But we will die with our children. And that is the way to do it. You'll see. And we will see. And we will die with our children. And that is the way to do it. You'll see.

Анна Андреевна. Въ самомъ дѣлѣ, какъ вамъ должно быть непріятно!

Хлестаковъ. Впрочемъ, сударыня, въ эту ми-нуту мнѣ очень пріятно.

Анна Андреевна. Какъ можно-съ Вы дѣлаете много чести. Я этого не заслуживаю.

Хлестаковъ. Отчего же не заслуживаетъ? Вы, сударыня, заслуживаетъ.

Авна Андреевна. Я живу въ деревнѣ...

Хлестаковъ. Да, деревня, впрочемъ, тоже имъ-етъ свои пригорки, ручейки. Ну, ковечно, кто же сравнить съ Петербургомъ! Эхъ, Петербургъ! Что за жизнь, право! Вы, можетъ-быть, думаете, что я только переписываю; нѣтъ, начальникъ отдѣліня со мной на дружеской ногѣ. Этакъ ударить по пле-чу: «приходи, братецъ, обѣдать!» Я только на двѣ минуты зажожу въ департаментъ, съ тѣмъ только, чтобы сказать: это вотъ такъ, это вотъ такъ. А тамъ ужъ чиновникъ для письма, этакая крыса, перомъ только тртр — пошолъ писать! Хотѣли было даже меня коллежскимъ ассессоромъ сдѣлать, да, думаю, зачѣмъ. И сторожъ летитъ ещё на лѣст-нина за мною со щеткою: «Позвольте, Иванъ Александровичъ, я вамъ», говорить, «сапоги почницу» (Городничичему). Что вы, господа, стоите? Пожалу-ста садитесь!

Хлестаковъ. Безъ чиновъ — прошу садиться! (Городничій и весь садятся.) Напротивъ, я даже стараюсь всегда проскользнуть незамѣтно. Но пи-кать нельзя скрыться, никакъ нельзя! Только выйду куда-нибудь — ужъ и говорятъ: «Вонъ», говорить, «Иванъ Александровичъ идѣтъ!» А одинъ разъ меня приняли за главнокомандующаго, солдатъ выско-чили изъ гауптвахты и сдѣлали ружьёмъ. Послѣ

офицеръ, который мнѣ очень знакомъ, говоритъ мнѣ: «Ну, братецъ, мы тебя совершенно приняли за главнокомандующаго.»

Анна Андреевна. Скажите какъ!

Хлестаковъ. Съ хорошенькими актрисами зна-комъ. Я вѣдь разные водевильчики... Литераторовъ часто выжу. Съ Пушкинымъ на дружеской ногѣ. Бывало, часто говорю ему: «Ну, чтѣ, братъ Пуш-кинъ?»—«Да такъ, братъ», отвѣчалъ бывало: «тамъ какъ-то всё... Большой оригиналъ!

Анна Андреевна. Такъ вы и пишете? Какъ это должно быть пріятно сочинителю! Вы, вѣрно, и въ журналы помѣщаете?

Хлестаковъ. Да, и въ журналы помѣщаютъ. Мо-ихъ, впрочемъ, много есть сочиненій: «Женитьба Фигаро», «Робертъ Дьяволъ», «Норма». Ужъ и наз-ваній даже не помню. И всё случаемъ: я не хо-тѣлъ писать, но театральная дирекція говорить: «Пожалуйста, братецъ, наниши что-нибудь.» Ду-маю себѣ: «пожалуй, изволь, братецъ.» И тутъ же въ одинъ вечеръ, кажется, всё написалъ. У меня лёгкость необыкновенная въ мысляхъ. Всё это, что было подъ именемъ барона Брамбеуса, «Фрегать Надежда» и «Московскій Телеграфъ» — всё это я написалъ.

Анна Андреевна. Скажите, такъ это вы были Брамбеусъ?

Хлестаковъ. Какъ же, я имъ всё-мнѣ поправ-ляю стихи. Мнѣ Смирдинъ даётъ за это сорокъ ты-сячъ.

Анна Андреевна. Такъ, вѣрно, и «Юрій Мило-славскій» ваше сочиненіе?

Хлестаковъ. Да, это моё сочиненіе.

Анна Андреевна. Я сейчасъ догадалась.

Марья Антоновна. Ахъ, маменька, тамъ на-писано, что это Загоскина сочиненіе.

Анна Андреевна. Ну вотъ: я и знала, что даже и здѣсь будешь спорить.

Хлестаковъ. Ахъ, да, это правда, это точно Загоскина; а есть другой «Юрій Милославскій», такъ тотъ ужъ мой.

Анна Андреевна. Ну, это, вѣрно, я вашъ чи-тала. Какъ хорошо написано!

Хлестаковъ. Я, признаюсь, литературой суще-ствую. У меня домъ первый въ Петербургъ. Такъ ужъ и извѣстенъ — домъ Ивана Александровича. (Обрашались ко вспѣмъ.) Сдѣлайте милость, господа, если будете въ Петербургъ, прошу, прошу ко мнѣ. Я вѣдь тоже балы даю.

Анна Андреевна. Я думаю, съ какимъ тамъ вкусомъ и великолѣпіемъ даютъ балы!

Н. В. ГОГОЛЬ.

379

ХЛЕСТАКОВЪ. Просто, не говорите. На столѣ, напримѣръ, арбузъ — въ семьсотъ рублей арбузъ. Сунъ въ кострольѣ прямо на пароходѣ пріѣхалъ изъ Парижа; откроютъ кршку — паръ, которому подобнаго нельзя отыскать въ природѣ. Я всякий день на балахъ. Тамъ у насъ и вистъ свой составился: министръ иностранныхъ дѣлъ, французскій посланникъ, нѣмецкій посланникъ и я. И ужъ такъ уморишься, играя, что, просто, ни на что не пожохъ. Какъ взбѣжишь по лѣстницѣ къ себѣ на четвѣртый этажъ — скажешь только кухаркъ: «на, Мавруша, шинель...» Что-жъ я вру — я и позабылъ, что живу въ бельзятахъ. У меня одна лѣстница... А любопытно взглянуть ко мнѣ въ переднюю, когда я ещё не проснулся: графы и князья толкутся и жужжатъ такъ, какъ шмели, только и слышно: ж... ж... ж... Ивой разъ и министръ. (Городничій и прочіе съ робсôtію встаютъ съ своихъ стульевъ.) Мнѣ даже на пакетахъ пишутъ: ваше превосходительство. Одинъ разъ я даже управлялъ департаментомъ. И странно: директоръ уѣхалъ — куда уѣхалъ, неизвѣстно. Ну, натурально, пошли толкъ: какъ, чтѣ, кому занять мѣсто? Многіе изтѣ генераловъ находились охотники и брались, но пойдутъ, бывало — нѣтъ, мудрено! Кажется и легко на видъ, а разсмотрѣть — просто, чортъ возьмѣ! Видятъ, ничего дѣлать — ко мнѣ. И въ ту же минуту по улицамъ курьеры, курьеры, курьеры. Можете представить себѣ: тридцать-пять тысячъ однихъ курьеровъ! Каково положеніе, я спрашивая? «Иванъ Александровичъ, стулатѣ департаментомъ управлять!» Я, признаюсь, немногомъ смутился, вшелѣ въ халатъ, хотѣлъ отказаться, но, думаю, дойдѣтъ до государя, ну, да и послужной списокъ тоже... «Извольте, господа, я принимаю должность, я принимаю», говорю, «такъ и быть», говорю, «я принимаю, только ужъ у меня: ни, ни, ни! ужъ у меня ухо востро! ужъ я...» И точно: бывало, прохожу черезъ департаментъ — просто землетрясение, всё дрожить, трясётся, какъ листъ. (Городничій и прочіе трясутся отъ страха; Хлестаковъ горячится сильно.) О, я шутить не люблю! Я имъ всѣмъ задалъ острастку! Меня самъ Государственный Совѣтъ ботится. Да чтѣ въ самомъ дѣлѣ? Я такой — я не посмотрю ни на кого, я говорю всѣмъ: «я самъ себя знаю, самъ.» Я вездѣ, вездѣ. Во дворецъ всякий день възку. Меня завтра же произведутъ сейчасъ въ фельдмарш...

(Поскальзывается и чуть-чуть не падаетъ на полъ но съ почтеніемъ поддерживается чиновниками.)

II.

ИЗЪ КОМЕДІИ «ЖЕНИТБА».

ДѣЙСТВІЕ І, ЯВЛЕНІЕ ХІ.

Подколесинъ и Кочкаревъ.

Кочкаревъ. Ну, братъ, этого дѣла нельзя откладывать — ѣдемъ.

Подколесинъ. Да вѣдь я ещё ничего. Я только подумалъ.

Кочкаревъ. Пустяки, пустяки! Только не конфузься: я тебя женю такъ, что и не услышишь. Мы сей же часъ ѣдемъ къ нѣвѣстѣ — и увидишь, какъ ещё вдругъ...

Подколесинъ. Вотъ ещё, сейчасъ бы и ѣхать.

Кочкаревъ. Да зачѣмъ же, помилуй, зачѣмъ дѣло?... Ну разсмотрі самъ: ну чтѣ изтъ того, что ты неженатый? Посмотри на свою комнату: ну чтѣ въ ней? Вонъ невыч什енный сапогъ стонтъ, вонъ лоханка для умыванья, вонъ цѣла куча табаку на столѣ, и ты вотъ самъ лежишь, какъ байбакъ, весь день на боку.

Подколесинъ. Это правда. Порядка-то у меня, я знаю самъ, что нѣтъ.

Кочкаревъ. Ну, а какъ будетъ у тебя жена, такъ ты, просто, ни себя, ни чего не узнаешь: тутъ у тебя будетъ диванъ, собачёнка, чижикъ какой-нибудь въ клѣткѣ, рукодѣлье... И вообразы, ты сидишь на диванѣ — и вдругъ къ тѣбѣ подсядетъ бабёночка хорошенькая этакая, и ручкой тебя...

Подколесинъ. А, чортъ, какъ подумаешь, право, какія съ самомъ дѣлѣ бываютъ ручки, просто, братъ, какъ молоко.

Кочкаревъ. Куда тѣбѣ! Будто у нихъ только что ручки... У нихъ, братъ... Ну, да чтѣ и говорить: у нихъ, братъ, просго, чортъ знаетъ, чего нѣтъ.

Подколесинъ. А вѣдь сказать тѣбѣ правду: я люблю, если возлѣ меня сидить хорошенькая.

Кочкаревъ. Ну, видишь, самъ раскусиль. Теперь только надо распорядиться. Ты ужъ не задобыться ни о чёмъ. Свадебный обѣдъ и прочее — это всё ужъ я. Шампанскаго меньше одной дюжины никакъ, братъ, нельзя: ужъ какъ ты себѣ хочешь. Мадерш тоже подлюжины бутылокъ непремѣнно. У невѣстъ, вѣрно, есть куча тѣтушекъ и кумушекъ: эти шутить не любятъ. А рейнвейнъ — чортъ съ нимъ, неправда ли? а? А чтѣ же касается до обѣда — у меня, братъ, у меня есть на примѣтѣ

380

Н. В. ГОГОЛЬ.

одинъ официянътъ: такъ, собака, накормитъ, что пропосто не встанешь.

Подколесинъ. Помилуй, ты такъ горячо берёшься, какъ-будто бы въ самомъ дѣлѣ ужъ свадьба.

Кочкаревъ. А почему жь нѣтъ? Зачѣмъ же откладывать? Вѣдь ты согласенъ?

Подколесинъ. Я? ну, нѣтъ, я ещё не совѣтѣмъ согласенъ.

Кочкаревъ. Вотъ тебѣ на! Да вѣдь ты сейчасъ объявилъ, что хочешь.

Подколесинъ. Я говорю только, что не худо бы.

Кочкаревъ. Какъ, помилуй! да мы ужъ совѣтѣмъ было всё дѣло... Да чтобѣ развѣ тебѣ не нравится женатая жизнь, что ли?

Подколесинъ. Нѣтъ, нравится.

Кочкаревъ. Ну, такъ чтобъ жь? Зачѣмъ дѣло стало?

Подколесинъ. Да дѣло ни зачѣмъ не стало, а только странно...

Кочкаревъ. А чтобъ жь странно?

Подколесинъ. Какъ же не странно: всё былъ не женатый, а теперь вдругъ женатый.

Кочкаревъ. Ну, ну!.. ну не стыдно ли тебѣ? Нѣтъ, я вижу, съ тобой нужно говорить серьёзно: я буду говорить откровенно, какъ отецъ съ сыномъ. Ну, посмотрі, посмотрі на себя внимательно, вотъ, напримѣръ, такъ, какъ смотришь теперь на меня. Ну, чтобъ ты теперь такое? Вѣдь, просто, бревно, никакого значенія не имѣешь. Ну, для чего ты живѣшь? Ну, взгляни въ зеркало, чтобъ ты тамъ видишь? Глупое лицо, больше ничего. А тутъ, вообрази, около тебя будутъ ребятишки, вѣдь не тоб, что двое или трое, а можетъ-быть цѣлыхъ шестеро, и всё на тебя, какъ двѣ капли воды. Ты вотъ теперь одинъ, надворный совѣтникъ, экспедиторъ или тамъ начальникъ какой, Богъ тебя вѣдаетъ; а тогда, вообрази, около тебя экспедиторчонки, маленькие этакіе канальчонки и какой-нибудь пострѣлѣнокъ, проланувши ручонки, будетъ теребить тебя за баккенбарды, а ты только будешь ему по собаки: «авъ, авъ, авъ!» Ну, есть ли что-нибудь лучше этого, скажи самъ?

Подколесинъ. Да вѣдь они только шалуны большие: будутъ всё портить, разбросаются бумаги.

Кочкаревъ. Пусть шалять, да вѣдь всё на тебя похожи — вотъ штука!

Подколесинъ. А оно въ самомъ дѣлѣ даже смѣшно, чортъ побери: этакой какой-нибудь пышка, щенокъ этакой — ужъ на тебя похожъ.

Кочкаревъ. Какъ не смѣшно, конечно, смѣшно. Ну, такъ поѣдемъ?

Подколесинъ. Пожалуй, поѣдемъ.

Кочкаревъ. Эй, Степанъ! давай скорѣе своему барину одѣваться.

Подколесинъ (одъявся передъ зеркаломъ). Я думаю однако жь, что нужно бы въ бѣломъ жилетѣ.

Кочкаревъ. Пустяки, всё равно!

Подколесинъ (надъвая воротнички). Проклятая прачка, такъ скверно накрахмалила воротнички — никакъ не стоять. Ты ей скажи, Степанъ, что если она, глупая, такъ будетъ гладить бѣльё, то я найду другую. Она, вѣрно, съ любовниками проводить время, а не гладить.

Кочкаревъ Да ну, братъ, посмотрѣе! какъ ты копаешься!

Подколесинъ. Сейчасъ, сейчасъ. (надпваетъ фракъ и садится.) Послушай, Илья Өмичъ, знаешь ли чтобъ? Поѣзжай-ка ты одинъ.

Кочкаревъ. Ну, вотъ, ещёъ: съ ума сошолъ развѣтъ? Мьѣ тѣхать! Да кто изъ насъ женится, ты или я!

Подколесинъ. Право, что-то не хочется; пусть лучше завтра.

Кочкаревъ. Ну есть ли въ тебѣ капля ума? Ну, во олухъ ли ты? Собрался совершенно — и вдругъ не надо! Ну, скажи пожалуста, не свинья ли ты, не подецъ ли ты послѣ этого?

Подколесинъ. Ну, что ж бранишься, съ какой статьи, чтобъ я тебѣ скѣлалъ?

Кочкаревъ. Дуракъ, дуракъ набитый, это тебѣ всякій скажетъ. Глупъ, вотъ просто глупъ, хоть и экспедиторъ. Вѣдь о чёмъ стараюсь? О твоей пользѣ: вѣдь изо рта выманять кусъ. Лежить, проклятый холостякъ! Ну, скажи пожалуста, ну, на что ты похожъ? Ну, ну, дрянь, колпакъ, скажалъ бы такое слово, да не прилично только. Баба! хуже бабы!

Подколесинъ. И ты хорошъ въ самомъ дѣлѣ. *(Впомолосса.)* Въ своёъ ли ты умѣ? Тутъ стоить крѣпостной человѣкъ, а онъ при нёмъ бранится, да ещё гадкими словами — не нашолъ другого мѣста!

Кочкаревъ. Да какъ же тебя не бранить, скажи пожалуста? Кто можетъ тебя не бранить? У кого достанетъ духу тебя не бранить? Какъ порядочный человѣкъ, рѣшился жениться, послѣдовалъ благоразумію, и вдругъ — просто съ-дуру, бѣлены объѣлся, деревянный чурбанъ...

Подколесинъ. Ну, полно, я ёду — чтобъ-жь ты раскричался?

Кочкаревъ. Ёду! Конечно, чтобъ жь другое дѣлать, какъ не тѣхать. *(Степану.)* Давай ему шляпу и шинель.

Подколесинъ (въ дверяхъ). Такой, право, странный человѣкъ. Съ нимъ никакъ нельзя водиться:

Н. В. ГОГОЛЬ.

381

 выбранить вдруг ни за что, ни про что. Не понимает никакого обращения.

Кочкаревъ. Да, ужъ конечно, теперь не брань.
(Оба уходять.)

### ЯВЛЕНІЕ XIV.

Комната въ домѣ Агафіи Тихонович.

Иванъ Павловичъ Ячница и Дуняшка.

Дуняшка. Погодите здѣсь. (Уходитъ.)

Ячница. Пожалуй, пождать пождѣмъ, какъ-бы только не замѣшваться: отлучился, вѣдь, только на минутку изъ департамента. Вдругъ вздумаетъ генераль: «А гдѣ экзекуторъ пошоль?» Невѣсту пошоль выглядывать! Тѣбъ не задалъ онъ такой невѣстк... А однако жь разсмотрѣть ещё роспись. (Читаетъ.) «Каменный двухъзятажный домъ.» (Подымаемъ глаза вверхъ и осматриваетъ комнату.) Есть! (Продолжаетъ читать.) «Флигеля два: флигель на каменномъ фундаментѣ, флигель деревяннй.» Ну, деревянный плоховатъ. «Дрожки, сани парныя съ рѣзьбой подъ большой ковёръ и подъ малый.» Можетъ-быть — такія, что въ ломъ годятся. Старуха однако жь увѣряетъ, что первый сортъ. Хорошо, пусть первый сортъ. «Двѣ дюжины серебряныхъ ложекъ.» Конечно, для дома нужны серебряные ложки. «Двѣ лисьи шубы.» Гм! «Четыре большихъ пуховика и два малыхъ.» (Значительно сжимаетъ губы.) «Шесть паръ щолковыхъ и шесть паръ ситцеваго платья, два ночныхъ капота, два...» Ну, это статья пуста! «Бѣльё, салфетки.» Это пусть будѣть, какъ ей хочется. Впрочемъ, нужно всё это повѣрить на дѣлѣ. Теперь пожалуй объщають и домъ и экипажи, а какъ женишься — только и найдешь, что пуховики да перины. (Слышенъ звонокъ. Дуняшка вбѣжить вспыхахъ черезъ комнату отвornять дверь. Слышны голоса: «Дома?» — «Дома».)

### ЯВЛЕНІЕ XV.

Иванъ Павловичъ и Анучкинъ.

Дуняшка. Погодите тутъ. Они выйдутъ. (Уходятъ. Анучкинъ раскланивается съ Ячницей.)

Ячница. Моё почтеніе!

Анучкинъ. Не съ папенькой ли прелестной хозяйки дома имѣю честь говорить!

Ячница. Никакъ нѣть, вовсе не съ папенькой. Я даже ещё не имѣю дѣтей.

Анучкинъ. Ахъ, извините, извините!

Ячница (въ сторону). Физіогномія этого чело- вѣка мнѣ что-то подозрительна: чуть ли онъ не за тѣмъ же сюда пришолъ, за чѣмъ и я. (Вслухъ.) Вць, вѣрно, имѣете какую-нибудь надобность въ хозяйе дома?

Анучкинъ. Нѣть, что-жь, надобности никакой пѣть, а такъ — защоль съ прогулки.

Ячница (въ сторону). Врѣтъ врѣтъ, — съ про- гулки! Жениться, поддечъ, хочетъ! (Слышенъ звонокъ. Дуняшка бъжить черезъ комнату отворять двери. Въ слѣнхъ слышны голоса: «Дома?» — «Дома».)

### ЯВЛЕНІЕ XVI.

Тѣ же и Жевакинъ, въ сопровожденіи Дуняшки.

Жевакинъ (Дуняшкивъ). Пожалуста, душенька, поочить меня. Пыли-то, знаешь, на улицѣ попри- стало немало. Вонъ тамъ пожалуста сними паутину. (Новорачивается.) Такъ! спасибо, душенька. Вотъ ещё посмотрі: тамъ какъ-будто паучокъ лазитъ; а на подборахъ-то сзади ничего нѣтъ? Спасибо, род- на! Вонъ тутъ ещё кажется. (Гладитъ рукою ру- кавъ фрака и полядываетъ на Анучкина и Ивана Павловича.) Суконно-то вѣдь аглицкое! въ 95-мъ году, когда была эскадра наша въ Сицилии, купилъ я его ещё мичманомъ и сшилъ изъ него мувдиръ; въ 801 при Павлѣ Петровичѣ я былъ сдѣланъ лей- тенантомъ, сукно было совсемъмъ новѣшенькое, въ 814 сдѣлалъ экспедицію вокругъ свѣта, и вотъ только по швамъ немного понистёрлось; въ 815 вы- шелъ въ отставку, только переворотилъ: ужъ де- сять лѣтъ ношу, до-сихъ-поръ почти-что новый. Благодарю, душенька, м...раскрасоточка. (Дъла- етъ ей ручку и, подходя къ зеркалу, слегка взгери- шиваетъ волосы.)

Анучкинъ. А какъ, позвольте узнать, Сицилія... вотъ вы изволили сказать — Сицилія, хорошая это земля, Сицилія?

Жевакинъ. А, прекрасная! Мы тридцать че- тыре дня тамъ пробыли: видъ, я вамъ доложу, вос- хитительный. Этакія горы, этакъ деревцо какое- нибудь гранитное, и вездѣ италіяочки, такие ро- занчики, такъ вотъ и хочется поцаловать.

Анучкинъ. И хорошо образованні?

Жевакинъ. Превосходнымъ образомъ; такъ об- разованы, какъ вотъ у насъ только графини развѣ. Бывало нойдѣшь по улицѣ — ну, русскій лейте- пантъ; натурально, здѣсь эполеты (показываетъ на плеча), золотое шитьё... этакъ красоточки чернома-

382

Н. В. ГОГОЛЬ.

зенькія... У них в'ядь возлѣ каждаго дома балкончики и крыши вотъ, какъ этотъ полъ, совершенно плоски... Бывало, этакъ смотршь, и сидить этакой розанчикъ. Ну, натурально, чтобы не ударить липомъ въ грязь... (Бланется и размахиваетъ рукою) и она этакъ только. (Дѣлаетъ рукою движеніем.) Натурально, одѣта: здѣсь у ней кака-пибудь тафтица, шнуровочка, дамскія разныя серёжки... Ну, словомъ, такой лакомый кусочекъ...

Анучкинъ. А какъ, позвольте ещё вамъ сдѣлать вопросъ, на какомъ языкъ изъясняются въ Сициліи?

### Жевакинъ. А натурально, всѣ на французскомъ.

Анучкинъ. И рѣшительно всѣ барышни говорятъ по-франгузски?

### Жевакинъ. Всѣ-съ рѣшительно. Вы даже, можетъ-быть, не повѣрите тому, чтобъ я вамъ доложу: мы жили тридцать четыре дня, и во всѣ это время ни одного слова я не слыхалъ отъ нихъ по-русски.

Анучкинъ. Ни одного слова?

### Жевакинъ. Ни одного слова. Я не говорю уже о дворянахъ и прочихъ синьорахъ, то-есть разныхъ ихнихъ офицерахъ: но возьмите нарочно та-момшвяго простого мужика, который перетаскиваетъ на шеѣ всякую дрянь, попробуйте, скажите ему: «Дай, братецъ, хлѣба!» — не поймётъ, ей-Богу не поймётъ, а скажи по-французски: «Dateci del pane» или: «portate vino!» — поймётъ, и побѣжить, и точно принесётъ.

### Иванъ Павловичъ. А любопытная, однако же, какъ я вижу, должна быть земля эта Сицилія. Вотъ вы сказали — мужикъ, какъ онъ? такъ ли совершенно, какъ и русскій мужикъ — широкъ въ пле-чахъ и землю пашетъ, или нѣть?

### Жевакинъ. Не могу вамъ сказать, не замѣтиль, пашутъ или нѣть: а вотъ насчётъ нюханья табаку, такъ я вамъ доложу, что всѣ не только нюхаютъ, а даже за губу-сю кладутъ. Перевозка тоже очень дешева: тамъ всѣ почти вода и вездѣ гондолы. Натурально, сидить этакая италіяночка, такой розанчикъ, одѣта — манивѣчка, платочекъ. Съ нами были и англійские офицеры; ну, народъ такъ же, какъ и наши: моряки... и сначала очень было странно: не понимаешь другъ друга; по потомъ, какъ хорошо обзнакомились, начали свободно понимать. Пожажешь, бывало, этакъ на бутылку или стаканъ — пу, тотчасъ и знаетъ, чтобъ это значитъ выпить; прѣставшшь этакъ кулакъ ко рту и скажешь только губами: пафъ, пафъ — знаетъ: трубку выкурить. Вообще, я вамъ доложу, языкъ довольно

лѣгкій: наши матросы въ три дня какихъ-нибудь стали совершенно понимать другъ друга.

### Иванъ Павловичъ. А пренертуемая, какъ вижу, жизнь въ чужихъ краяхъ. Мнѣ очень пріятно сойтись съ человѣкомъ бывалымъ. Позвольте узнать, съ кѣмъ имѣю честь говорить?

### Жевакинъ. Жевакинъ-съ, лейтенантъ въ отставкѣ. Позвольте съ своей стороны тоже спрощить, съ кѣмъ-съ имѣю счастье изъясняться?

### Иванъ Павловичъ. Въ должности экзекутора, Иванъ Павловичъ Яичница.

### Жевакинъ (не дослышавъ). Да, я тоже перекусилъ. Дороги-то, знаю, впереди будетъ довольно, а время холодновато: селѣдочу съѣлъ съ хлѣбомъ.

### Иванъ Павловичъ. Нѣтъ, кажется, вы не такъ поняли: это фамилія моя — Яичница.

### Жевакинъ (кланяясь). Ахъ, извините, я немножко туговатъ на ухо! Я, право, думалъ, что вы изволили сказать, что покушали яичницы.

### Иванъ Павловичъ. Да, чтобъ дѣлать! Я хотѣлъ было уже просить генерала, чтобы позволилъ назваться мнѣ Яичницкій, да свои отговорили; говорятъ: будетъ похоже на «собачій сын».

### Жевакинъ. А это однако жь бываетъ. У насъ вся наша эскадра, всѣ офицеры и матросы — всѣ были съ престаренными фамиліями: Помойкинъ, Дрыжкинъ, Перепрѣвѣв лейтенантъ; а одинъ мичманъ, и даже хорошій мичманъ, былъ по фамиліи, просто, Дырка. И кантанъ бывало: «Ты, Дырка, поди сюда!» и, бывало, надъ нимъ всегда пошутить: «эхъ ты, дырка этакой,» говорить. (Слышенъ съ слыша х звонокъ; Оекла бпжить черезъ комнату отворять.)

Яичница. А, здравствуй, матушка!

### Жевакинъ. Здравствуй, какъ живѣшь, душа моя?

Анучкинъ. Здравствуй, матушка, Оёкла Ивановна!

### Оекла (бпжить впопыхахъ). Спасибо, отцы мои, здорово. (Отворяетъ дверь; съ слыша х раздается юлося: «Дома» — «Дома». Поточь нпсколько почти неслышныхъ словъ, на которые Оекла отвѣчаетъ съ досадою: «смотрите ты какой!»)

### ЯВЛЕНІЕ XVII.

Тѣ же, Кочкаревъ, Подколесинъ и Оекла.

### Кочкаревъ (Подколесину). Ты помни только куражъ и больше ничего. (Оціляется и расклад

Н. В. ГОГОЛЬ.

383

нависался съ низкотымъ изумленіемъ, про-себя.) Фу
ты, какая куча народу! Это чтоб'значить? Ужь не
женихи ли? (Толжаетъ Евкулію и говорить ей тихо.)
Съ которыхъ сторонъ повабрала воронъ — а?

Оекла (вопомолося). Тутъ тебѣ воронъ нѣтъ, всѣ
честные люди.

Кочкаревъ (ей). Гости-то несчитанные, кажет-
ся, общипанные.

Оекла. Гляди на валетъ на свой полѣтъ, а и по-
хвастаться не чмѣ: шапка въ рубль, а щи безъ
крупъ.

Кочкаревъ. Небось, твои разжигные, по дырѣ
въ карманѣ. (Вслухъ.) Да чтоб она дѣлаетъ теперь?
Вѣдь это дверь, вѣрно, къ ней въ спальню? (Под-
ходитъ къ двери.)

Оекла. Безстыдникъ, говорятъ тебя, ещё одѣ-
вается.

Кочкаревъ. Эка бѣда! Что-жь тутъ такого? Вѣдь
только посмотрю и больше ничего. (Смотритъ въ
замочную скважину.)

Жевакинъ. А позвольте мнѣ полюбопитство-
вать тоже.

Ячичца. Позвольте взглянуть мнѣ только одинъ
разочекъ.

Кочкаревъ (продолжая смотрѣть). Да ничего
не видно, господа! И распознать нельзя, чтоб такое
бѣлаетъ, женщина или подушка. (Вся однако же
обстушили дверь и продираются взглянуть.)

Кочкаревъ. Что... кто-то ндѣтъ. (Всь отска-
киваютъ прочь.)

ДЪЙСТВІЕ Н, ЯВЛЕНІЕ І.

Комната въ домѣ Агафья Тихоновны.

Агафья Тихоновна одна; потомъ Кочкаревъ.

Агафья Тихоновна. Право, такое затрудне-
ние — выборъ. Если бы ещё одинъ, два человѣка,
а то четыре — какъ хочешь, такъ и выбирай. Ни-
каноръ Ивановичъ недуренъ, хотя, конечно, ху-
дощавъ; Иванъ Кузьмичъ тоже недуренъ. Да если
сказать правду, Иванъ Павловичъ тоже, хоть и
толстъ, а вѣдь очень видный мужчина. Прошу по-
корно, какъ тутъ быть? Балтазаръ Балтазаровичъ
онять мужчина съ достоинствами. Ужь какъ труд-
но рѣшиться, такъ просто разсказать нельзя, какъ
трудно! Если бы губы Никанора Ивановича да
приставить къ носу Ивана Кузьмича, да взять
сколько-нибудь развязности, какая у Балтазара
Балтазаровича, да, пожалуй, прибавить къ этому
ещё дородности Ивана Павловича — я бы тогда

тотчасъ же рѣшилась. А теперь поди, подумай! Просто, голова даже стала болѣть. Я думаю, лучше всего кинуть жребій. Положиться во всёмъ на волю. Божию: кто выкинется, тотъ и мужъ. Напишу ихъ всѣхъ на бумажкахъ, свернувъ въ трубочки, да и пусть будетъ, чтоб будетъ. (Подходитъ къ столику, вынимаетъ оттуда ножницы и бумагу, наръизываетъ билетки и скатываетъ, продолжая говорить.) Такое несчастное положеніе дѣвици, особливо ещё влюблённой. Изъ мужчинъ никто не войдётъ въ это и даже просто не хотятъ понять это-го. Вотъ они, всѣ ужь готовы! Остаётся только положить ихъ въ ридикюль, зажмурить глаза, да и пусть будетъ, чтоб будетъ. (Кладетъ билетки въ ридикюль и мышаетъ ихъ рукою.) Страшно Ахъ, если бы Богъ далъ, чтобы вынулся Никаноръ Ивановичъ! Нѣтъ, отчего же онъ? Лучше Иванъ Кузьмичъ. Отчего же Иванъ Кузьмичъ? Чмѣ же худы тѣ — другіе? Нѣтъ, нѣтъ, не хочу! Какой выберется, такой пусть и будетъ. (Шаритъ рукою въ ридикюль и вынимаетъ вмпсто одною всѣмъ.) Ухъ, всѣ! всѣ вынулись! А сердце такъ и колотится. Нѣтъ, одного, одного, непремѣнно одного! (Кладетъ билетки въ ридикюль и мышаетъ; въ это время входитъ потихоньку Кочкаревъ и становится позади.) Ахъ, если бы вынуть Балтазара... что и! хотѣла сказать Никанора Ивановича. Нѣтъ, не хочу, не хочу, какъ прикажешь судьба?

Кочкаревъ. Да возьмите Ивана Кузьмича, всѣхъ
лучше.

Агафья Тихоновна. Ахъ! (Вскрикиваетъ и
закрываетъ лицо объими руками, страшась взгля-
нуть назадъ.)

Кочкаревъ. Да чего жь вы испугались? Не пу-
гайтесь, это я. Право, возьмите Ивана Кузьмича.

Агафья Тихоновна. Ахъ, мнѣ стыдно: вы под-
слушали.

Кочкаревъ. Ничего, ничего! вѣдь я свой, родня:
передо мною нёчего стыдяться. Откройте же ваше
личко.

Агафья Тихоновна (въ половину открывая
лицо). Мнѣ, право, стыдно.

Кочкаревъ. Ну, возьмите же Ивана Кузьмича.

Агафья Тихоновна. Ахъ! (вскрикиваетъ и за-
крывается вновь руками.)

Кочкаревъ. Право, чудо человѣкъ, усовершен-
ствовалъ часть свою. Просто, удивительный чело-
вѣкъ!

Агафья Тихоновна (понемкнуо открываетъ
лицо). Какъ же, а другой? а Никаноръ Ивановичъ—
вѣдь онъ тоже хорошій человѣкъ.

384

Н. В. ГОГОЛЬ.

Кочкаревъ. Помилуйте, это дрянь противъ Ивана Кузьмича.

Агафья Тихоновна. Отчего же?

Кочкаревъ. Ясно отчего: Иванъ Кузьмич человѣкъ, ну, просто, человѣкъ — человѣкъ, какихъ не сныщешь.

Агафья Тихоновна. Ну, а Иванъ Павловичъ?

Кочкаревъ. И Иванъ Павловичъ дрянь, всё они дрянь.

Агафья Тихоновна. Будто бы ужь всѣ!

Кочкаревъ. Да вы только посудите, сравните только: это — какъ бы то ни было, а вѣдь тѣ, чтоби ни попало. Иванъ Павловичъ, Никаноръ Инановичъ — чортъ знаетъ чтобѣ такое!

Агафья Тихоновна. А вѣдь, право, они очень... скромные.

Кочкаревъ. Какое скромные! Драчуны, самый буйный народъ. Охота же вамъ быть прибитой на другой день послѣ свадьбы.

Агафья Тихоновна. Ахъ, Боже мой! Уже это точно такое несчастіе, хуже котораго не можетъ быть.

Кочкаревъ. Ещѣ бы! Хуже этого и не выдумаешь ничего.

Агафья Тихоновна. Такъ, по вашему, совѣту лучше взять Ивана Кузьмича?

Кочкаревъ. Ивана Кузьмича, натурально Ивана Кузьмича. (Въ сторону.) Дѣло, кажется, идѣтъ на ладъ. Подколесинъ сидитъ въ кандитерской, пойти посмотрѣй за нимъ.

Агафья Тихоновна. Такъ вы думаете — Ивана Кузьмича?

Кочкаревъ. Непремѣнно Ивана Кузьмича.

Агафья Тихоновна. А тѣмъ другимъ развѣ отказать?

Кочкаревъ. Конечно, отказать.

Агафья Тихоновна. Да вѣдь какъ же это сдѣлать? какъ-то стыдно.

Кочкаревъ. Почему жь стыдно? Скажите, что ещё молоды и не хотите за мужъ.

Агафья Тихоновна. Да вѣдь они не повѣрятъ, станутъ спрашивать: да почему, да какъ?

Кочкаревъ. Ну, такъ если вы хотите кончить однимъ разомъ, скажите просто: «Пошли вонъ, дураки!»

Агафья Тихоновна. Какъ же можно такъ сказать?

Кочкаревъ. Ну, да ужъ попробуйте: я васъ увѣряю, что послѣ этого всё выбѣнутъ вонъ.

Агафья Тихоновна. Да вѣдь выйдетъ какъ-то бранно.

Кочкаревъ. Да вѣдь вы больше ихъ не увидите, такъ не все ли равно!

Агафья Тихоновна. Да всё какъ-то не хорошо они вѣдь разсердятся.

Кочкаревъ. Какая же бѣда, если разсердиться? Если бы изъ этого что-нибудь вышло, тогда другое дѣло; а вѣдь здѣсь самое большое, если кто-нибудь изъ нихъ плюнетъ въ глаза, вотъ и всё.

Агафья Тихоновна. Ну, вотъ, видите!

Кочкаревъ. Да чтобъ жь за бѣда? Вѣдь инымъ плевали нѣсколько разъ, ей Богу! Я знаю то же одного: певекраснѣшій собой мужчина, румянецъ во псю щеку; до-тѣхъ-поръ егозилъ и надо-далъ своему начальнику о прибавкѣ жалованія, что тотъ наконецъ не вынесъ, плюнулъ въ самое лицо, ей-Богу! «Вотъ тебе», говорить, «твоя прибавка, отъявься, сатана!» А жалованья однако же всё-таки прибавилъ. Такъ что жь изъ этого, чтобъ плюнетъ? Если бы, другое дѣло, былъ далеко платокъ, а то вѣдь онъ тутъ же въ карманѣ: взялъ, да и вытертъ. (Въ спняхъ звонять.) Стучатся: кто-нибудь изъ нихъ вѣрно; я бы не хотѣлъ теперь съ ними встрѣтиться. Нѣтъ ли у васъ тамъ другаго выхода?

Агафья Тихоновна. Какъ же, по чорной дѣстницѣ. Но, право, я вся дрожу.

Кочкаревъ. Ничего, только присутствіе духа. Прощайте. (Въ сторону.) Поскорѣй приведу Подколесина.

ЯВЛЕНІЕ ХІХ.

Агафья Тихоновна и Подколесинъ, втакливаемый на сцену изъ дверей двумя руками Кочкарева.

Подколесинъ. Я пришолъ вамъ, судариня, изъясить одно дѣльце; только я бы хотѣлъ прежде знать, не покажется ли оно вамъ страннымъ?

Агафья Тихоновна (потупляя глаза). Что же такое?

Подколесинъ. Нѣтъ, сударыня, вы скажите ваперѣдъ: не покажется вамъ странно?

Агафья Тихоновна. Не могу — чтобъ такое?

Подколесинъ. Но признайтесь: вѣрно вамъ покажется страннымъ тѣ, что я вамъ скажу.

Агафья Тихоновна. Помилуйте, какъ можно, чтобъ было странно. Отъ васъ всё пріятно слышать.

Подколесинъ. Но этого вы ещё никогда не слыхали. (Агафья Тихоновна потуплѣлъ еще болѣе глаза; въ это время входитъ потихоньку Кочкаревъ и

Н. В. ГОГОЛЬ.

385

становится у него за стион.) Это вотъ въ чёмъ... Но пусть лучше я вамъ скажу когда-нибудь послѣ.

Агафья Тихоновна. А что же такое?

Подколесинъ. А это... Я хотѣлъ было, признаюсь теперь, объявить вамъ, да всѣ ещё какъ-то сомнѣваюсь.

Кочкаревъ (про-себя, складывая руки). Господи ты, Боже мой, что это за человѣкъ! Это просто ста-рый бабій башмакъ, а не человѣкъ, насмѣшка надъ человѣкомъ, сатира на человѣка.

Агафья Тихоновна. Отчего же вы сомнѣваешься?

Подколесинъ. Да всё какъ-то берётъ сомнѣніе?

Кочкаревъ (вслухъ). Какъ это глупо, какъ это глупо! Да вы, сударыня, видите: онъ просить руки вашей, желаетъ объявить, что онъ безъ васъ не можетъ жить, существовать. Сирашиваетъ только: согласны ли вы его осчастливить?

Подколесинъ (почти испуавшись, толкается его, произнося живо). Помилуй, что ты!

Кочкаревъ. Такъ что-жь, сударыня, рѣшаетесь вы сему смертному доставить счастіе?

Агафья Тихоновна. Я никакъ не смѣю думать, чтобы я могла составить счастіе; а впрочемъ я согласна.

Кочкаревъ. Натурально, натурально! Такъ бы давно! Давайте ваши руки!

Подколесинъ. Сейчасъ. (Хочетъ сказать что-то ему на ухо; Кочкаревъ показываетъ ему кулакъ и хмурить бровь; онъ даетъ руку.)

Кочкаревъ (соединяя руки). Ну, Богъ васъ благословитъ! Согласенъ и одобряю вашъ союзъ. Бракъ это есть такое дѣло... Это не то, что взялъ извощика, да и поѣхалъ куда-нибудь, это обязанность совершенно другого рода, это обязанность... Теперь вотъ только мнѣ времени нѣтъ, а послѣ я разскажу тебе, что это за обязанность. Ну, Иванъ Кузьмичъ, покадуйъ свою невѣсту. Ты теперь можешь это сдѣлать; ты теперь долженъ это сдѣлать. (Агафья Тихоновна потупляетъ глаза.) Ничего, ничего, сударыня: это такъ должно — пусть поцалуетъ!

Подколесинъ. Нѣть, сударыня, позвольте, теперь ужъ позвольте. (Цалуетъ ее и беретъ за руку.) Какая прекрасная ручка! Отчего это у васъ, сударыня, такая прекрасная ручка? Да позвольте, сударыня: хочу, чтобы сей же часъ было вѣнчанье, непремѣнно сей же часъ.

Агафья Тихоновна. Какъ сейчасъ? Ужъ это, можетъ-быть, очень скоро.

Подколесинъ. И слышать не хочу! Хочу ещё скорѣе, чтобъ сіо же минуту было вѣнчанье.

Кочкаревъ. Браво! хорошо! Благородный чело-вѣкъ! Я, признаюсь, всегда ожидалъ отъ тебя много въ будущемъ! Вы, сударыня, въ самомъ дѣлѣ по-сившите теперь поскорѣе одѣтъся: я, сказать правду, послалъ уже за каретою и напросилъ гостей; они всѣ теперь поѣхали примя въ церковь. Вѣдь у васъ вѣнчальное платье готово, я знаю.

Агафья Тихоновна. Какъ же, давно готово. Я въ минуточку одѣнусь.

## ЯВЛЕНІЕ XX.

### Кочкаревъ и Подколесинъ.

Подколесинъ. Ну, брать, благодарю! Теперь я вижу всю твою услугу. Отецъ родной для меня не сдѣлалъ бы того, чтò ты. Вижу, что ты дѣйствовалъ изъ дружбы. Спасибо, брать, вѣкъ буду понимать твою услугу. (Тронутый.) Будущей весной на-вѣшу непремѣнно могилу твоего отца.

Кочкаревъ. Ничего, брать, я радъ самъ. Ну, подойди, я тебя поцалую. (Цалуетъ въ одну щеку, а потомъ въ другую.) Дай Богъ, чтобы ты прожилъ благополучно (цалуются), въ довольствѣ и достаткѣ; дѣтей бы нажили кучу...

Подколесинъ. Благодарю, брать! Именно нако-нецъ теперь только я узналъ, что такое жизнь; теперь предо мною открылся совершенно новый міръ. Теперь я вотъ вижу, что всё это движется, живётъ; чувствуетъ этакъ какъ-то испаряешься, какъ-то этакъ, не знаешь даже самъ, чтобѣ дѣлается. А прежде я ничего этого не видѣдъ, не понималъ, тóесть просто былъ лишонный всякаго свѣдѣнія человѣкъ, не разсуждалъ, не углублялся и жилъ вотъ, какъ и всякій другой человѣкъ живётъ.

Кочкаревъ. Радъ, радъ! Теперь я пойду по-смотрю только, какъ убрали столъ: въ минуту воро-чась. (Въ сторону.) А шляпу всё лучше на всякій случай припрятать. (Беретъ и уноситъ шляпу съ собой.)

## ЯВЛЕНІЕ XXI.

### Подколесинъ одинъ.

Въ самомъ дѣлѣ, чтоб я былъ до-сихъ-поръ? Понималъ ли значеніе жизни? Не понималъ, ничего не понималъ. Ну каковъ былъ мой холостой вѣкъ? что я значилъ, что дѣлалъ? Жилъ, жилъ, служилъ, ходилъ въ департаментъ, обѣдалъ, спалъ, словомъ былъ въ свѣтѣ самый препустой и обыкновенный

25

["386", "А. С. ХОМЯКОВЪ.", "человѣкъ. Только теперь видишь, какъ глупы всѣ, которые не женятся; а вѣдь если разсмотрѣть, какое множество людей находится въ такой слѣшотѣ! Если бы я былъ гдѣ-нибудь государь, я бы далъ повелѣніе жениться всѣмъ, рѣшительно всѣмъ, чтобы у меня въ государствѣ не было ни одного холостого человѣка. Право, какъ подумашеў: чрезъ нѣ- сколько минутъ, и уже будешь женать! Вдругъ вку- сишаў блаженство, какое точно бываетъ только развѣ въ сказкахъ, которое просто даже не выразишь, да и словъ не найдешь, чтобъ выразить. (Посль ит- котораго молчанія.) Однако жь, что ни говори, а какъ- то даже дѣлается страшно, какъ хорошенько поду- маешь объ этомъ. На всю жизнь, на весь вѣръ, какъ бы то ни было, связать себя и ужь послѣ ни отговорки, ни раскаяная, ничего, ничего — всѣ кон- чено, всѣ сдѣлано. Ужъ вотъ даже и теперь на- задъ никакъ нельзя попятиться: чрезъ минуту и подъ вѣнецъ; уйти даже нельзя — тамъ ужь и карета и всѣ стоить въ готовности. А будто въ самомъ дѣлѣ нельзя уйти? Какъ же, натурально нельзя: тамъ въ дверяхъ и вездѣ стоять люди; ну спросятъ — за- чѣмъ? Нельзя, нѣтъ! А вотъ окно открыто; что если бы въ окно? Нѣтъ, нельзя; какъ же, и неприлично, да и высоко. (Подходитъ къ окну.) Ну, ещё не такъ высоко, только одинъ фундаментъ, да и тотъ ни- зенький. Ну нѣтъ, какъ же со мной нѣтъ даже кар- туза. Какъ же безъ шляпы? неловко! А неужто однако же нельзя безъ шляпы? А что, если бы по- пробовать — а? Попробовать, что ли? (Становится на окно и, сказавши «Господи благослови», соскакива- ваетъ на улицу; за сценой крятитъ и охаетъ.) Охъ, однако жъ высоко! Эй, извещикъ!", "Голосъ извощика. Подавать, что ли?", "Голосъ Подколесина. На канавку, возлѣ Семё- новскаго мосту.", "Голосъ извощика. Дагривенникъ, безъ лишняго.", "Голосъ Подколесина. Давай! пошолъ! (Сли- шенъ стукъ отъзжающихъ дрожекъ.)", "## А. С. ХОМЯКОВЪ.", "Алексей Степановичъ Хомяковъ, извѣстный рус- скій поэтъ и горлічій патриотъ, родился 1-го мая 1804 года въ Москвѣ, въ которой провѣлъ безвыѣздно всѣ дѣтство, отрочество и первую молодость, раз- дѣляя дѣтскія игры и научныя занятія юности съ цѣлой толпой такихъ сверстниковъ-друзей, какъ Д. В. Веневитиновъ, книзлъ В. Θ. Одоевскій, братья", "Кирьевскіе, А. И. Кошелевъ и многіе другіе. Благо- даря окружавшей его средѣ и хорошему отношенію къ такому недюдинному товариществу, какъ на- звання лица, Хомяковъ получилъ весьма солидное образованіе, хотя въ исканіи его не переступалъ родительскаго порога. Сочувствіе всему честному и добному рано стало потребностью его молодо- го сердца. Когда извѣстіе о греческомъ возста- ніи 1821 года дошло до Москвы и въ газетахъ стали появляться разсказы о славныхъ подви- гахъ греческихъ вождей: Колокотрони, Боцари- са, Караискаки, Канариса, Никитаса и сотни другихъ, воображеніе шестнадцатилѣтняго Хо- мякова воспламенилось до такой степени, что онъ, не медля ни минуты, покинулъ родительскій домъ и бѣжалъ на югъ, съ цѣлью стать подъ зна- мёна бойцовъ за независимость. Захваченный на дорогѣ и возвращенный подъ родительскій кровъ внушеніями благоразумія, Хомяковъ обратился къ поэзіи и сталъ писать стихи, преимущественно библейскаго содержанія. Затѣмъ, въ 1822 году, онъ отправился въ Петербургъ и поступилъ тамъ на службу лейбъ-гвардіи въ Конный полкъ юнкеромъ. Здѣсь онъ, чрезъ два года, былъ произвѣдёнъ въ корнету, а 7-го марта 1825 года вышелъ въ от- ставку, съ чиномъ поручика, «по домашнимъ об- стоятельствамъ», какъ сказано въ указъ. Начаная съ 1826 года, стихотворенія Хомякова стали из- рѣдка появляться на страницахъ нашихъ журна- ловъ, и вскорѣ обратили на себя вниманіе всѣхъ истинныхъ любителей поэзіи свею оригинально- стью и блескомъ стиха, такъ-что, спустя годъ или два, по напечатаніи перваго его произведенія, имя Хомякова сдѣлалось извѣстнымъ въ Россіи, и го- лосъ общественнаго мнѣнія сталъ даже причислять его къ поэтамъ пушкинской плеяды, блиставшей именами Баратынскаго, Веневитинова, Дельвига и Языкова. Въ началѣ 1828 года, съ открытіемъ военныхъ дѣйствій противъ турокъ, Хомяковъ снова вступилъ въ военную службу и прослужилъ всю каманію 1828 — 1829 годовъ, состоя въ штабѣ одного изъ героевъ этой войны, генерала князя Мадатова. По возвращеніи побѣдоносной арміи въ Россію, Хомяковъ снова вышелъ въ отставку и поселился въ любимой имъ Москвѣ, горячаяя симпатія къ которой всегда была од- ною изъ отличительныхъ чертъ характера на- шего поэта. Здѣсь литература снова сдѣлалась именами Баратынскаго, Веневитинова, Дельвига и Языкова. Въ началѣ 1828 года, съ открытіемъ военныхъ дѣйствій противъ турокъ, Хомяковъ снова вступилъ въ военную службу и прослужилъ всю каманію 1828 — 1829 годовъ, состоя въ штабѣ одного изъ героевъ этой войны, генерала князя Мадатова. По возвращеніи побѣдоносной арміи въ Россію, Хомяковъ снова вышелъ въ отставку и поселился въ любимой имъ Москвѣ, горячаяя симпатія къ которой всегда была од- ною изъ отличительныхъ чертъ характера на- шего поэта. Здѣсь литература снова сдѣлалась именами Баратынскаго, Веневитинова, Дельвига и Языкова. Въ началѣ 1828 года, съ открытіемъ военныхъ дѣйствій противъ турокъ, Хомяковъ снова вступилъ въ военную службу и прослужилъ всю каманію 1828 — 1829 годовъ, состоя въ штабѣ одного изъ героевъ этой войны, генерала князя Мадатова. По возвращеніи побѣдоносной арміи въ Россію, Хомяковъ снова вышелъ въ отставку и поселился въ любимой имъ Москвѣ, горячаяя симпатія къ которой всегда была од- ною изъ отличительныхъ чертъ характера на- шего поэта. Здѣсь литература снова сдѣлалась именами Баратынскаго, Веневитинова, Дельвига и Языкова. Въ началѣ 1828 года, съ открытіемъ военныхъ дѣйствій противъ турокъ, Хомяковъ снова вступилъ въ военную службу и прослужилъ всю каманію 1828 — 1829 годовъ, состоя въ штабѣ одного изъ героевъ этой войны, генерала князя Мадатова. По возвращеніи побѣдоносной арміи въ Россію, Хомяковъ снова вышелъ въ отставку и поселился въ любимой имъ Москвѣ, горячаяя симпатія къ которой всегда была од- ною изъ отличительныхъ чертъ характера на- шего поэта. Здѣсь литература снова сдѣлалась именами Баратынскаго, Веневитинова, Дельвига и Языкова. Въ началѣ 1828 года, съ открытіемъ военныхъ дѣйствій противъ турокъ, Хомяковъ снова вступилъ въ военную службу и прослужилъ всю каманію 1828 — 1829 годовъ, состоя въ штабѣ одного изъ героевъ этой войны, генерала князя Мадатова. По возвращеніи побѣдоносной арміи въ Россію, Хомяковъ снова вышелъ въ отставку и поселился въ любимой имъ Москвѣ, горячаяя симпатія къ которой всегда была од- ною изъ отличительныхъ чертъ характера на- шего поэта. Здѣсь литература снова сдѣлалась именами Баратынскаго, Веневитинова, Дельвига и Языкова. Въ началѣ 1828 года, съ открытіемъ военныхъ дѣйствій противъ турокъ, Хомяковъ снова вступилъ въ военную службу и прослужилъ всю каманію 1828 — 1829 годовъ, состоя въ штабѣ одного изъ героевъ этой войны, генерала князя Мадатова. По возвращеніи побѣдоносной арміи въ Россію, Хомяковъ снова вышелъ въ отставку и поселился въ любимой имъ Москвѣ, горячаяя симпатія къ которой всегда была од- ною изъ отличительныхъ чертъ характера на- шего поэта. Здѣсь литература снова сдѣлалась именами Баратынскаго, Веневитинова, Дельвига и Языкова. Въ началѣ 1828 года, съ открытіемъ военныхъ дѣйствій противъ турокъ, Хомяковъ снова вступилъ въ военную службу и прослужилъ всю каманію 1828 — 1829 годовъ, состоя въ штабѣ одного изъ героевъ этой войны, генерала князя Мадатова. По возвращеніи побѣдоносной арміи въ Россію, Хомяковъ снова вышелъ въ отставку и поселился въ любимой имъ Москвѣ, горячаяя симпатія къ которой всегда была од- ною изъ отличительныхъ чертъ характера на- шего поэта. Здѣсь литература снова сдѣлалась именами Баратынскаго, Веневитинова, Дельвига и Языкова. Въ началѣ 1828 года, съ открытіемъ военныхъ дѣйствій противъ турокъ, Хомяковъ снова вступилъ въ военную службу и прослужилъ всю каманію 1828 — 1829 годовъ, состоя въ штабѣ одного изъ героевъ этой войны, генерала князя Мадатова. По возвращеніи побѣдоносной арміи въ Россію, Хомяковъ снова вышелъ въ отставку и поселился въ любимой имъ Москвѣ, горячаяя симпатія къ которой всегда была од- ною изъ отличительныхъ чертъ характера на- шего поэта. Здѣсь литература снова сдѣлалась именами Баратынскаго, Веневитинова, Дельвига и Языкова. Въ началѣ 1828 года, съ открытіемъ военныхъ дѣйствій противъ турокъ, Хомяковъ снова вступилъ въ военную службу и прослужилъ всю каманію 1828 — 1829 годовъ, состоя въ штабѣ одного изъ героевъ этой войны, генерала князя Мадатова. По возвращеніи побѣдоносной арміи въ Россію, Хомяковъ снова вышелъ въ отставку и поселился въ любимой имъ Москвѣ, горячаяя симпатія къ которой всегда была од- ною изъ отличительныхъ чертъ характера на- шего поэта. Здѣсь литература снова сдѣлалась именами Баратынскаго, Веневитинова, Дельвига и Языкова. Въ началѣ 1828 года, съ открытіемъ военныхъ дѣйствій противъ турокъ, Хомяковъ снова вступилъ въ военную службу и прослужилъ всю каманію 1828 — 1829 годовъ, состоя въ штабѣ одного изъ героевъ этой войны, генерала князя Мадатова. По возвращеніи побѣдоносной арміи въ Россію, Хомяковъ снова вышелъ въ отставку и поселился въ любимой имъ Москвѣ, горячаяя симпатія къ которой всегда была од- ною изъ отличительныхъ чертъ характера на- шего поэта. Здѣсь литература снова сдѣлалась именами Баратынскаго, Веневитинова, Дельвига и Языкова. Въ началѣ 1828 года, съ открытіемъ военныхъ дѣйствій противъ турокъ, Хомяковъ снова вступилъ въ военную службу и прослужилъ всю каманію 1828 — 1829 годовъ, состоя въ штабѣ одного изъ героевъ этой войны, генерала князя Мадатова. По возвращеніи побѣдоносной арміи въ Россію, Хомяковъ снова вышелъ въ отставку и поселился въ любимой имъ Москвѣ, горячаяя симпатія къ которой всегда была од- ною изъ отличительныхъ чертъ характера на- шего поэта. Здѣсь литература снова сдѣлалась именами Баратынскаго, Веневитинова, Дельвига и Языкова. Въ началѣ 1828 года, съ открытіемъ военныхъ дѣйствій противъ турокъ, Хомяковъ снова вступилъ въ военную службу и прослужилъ всю каманію 1828 — 1829 годовъ, состоя въ штабѣ одного изъ героевъ этой войны, генерала князя Мадатова. По возвращеніи побѣдоносной арміи въ Россію, Хомяковъ снова вышелъ въ отставку и поселился въ любимой имъ Москвѣ, горячаяя симпатія къ которой всегда была од- ною изъ отличительныхъ чертъ характера на- шего поэта. Здѣсь литература снова сдѣлалась именами Баратынскаго, Веневитинова, Дельвига и Языкова. Въ началѣ 1828 года, съ открытіемъ военныхъ дѣйствій противъ турокъ, Хомяковъ снова вступилъ въ военную службу и прослужилъ всю каманію 1828 — 1829 годовъ, состоя въ штабѣ одного изъ героевъ этой войны, генерала князя Мадатова. По возвращеніи побѣдоносной арміи въ Россію, Хомяковъ снова вышелъ въ отставку и поселился въ любимой имъ Москвѣ, горячаяя симпатія къ которой всегда была од- ною изъ отличительныхъ чертъ характера на- шего поэта. Здѣсь литература снова сдѣлалась именами Баратынскаго, Веневитинова, Дельвига и Языкова. Въ началѣ 1828 года, съ открытіемъ военныхъ дѣйствій противъ турокъ, Хомяковъ снова вступилъ въ военную службу и прослужилъ всю каманію 1828 — 1829 годовъ, состоя въ штабѣ одного изъ героевъ этой войны, генерала князя Мадатова. По возвращеніи побѣдоносной арміи въ Россію, Хомяковъ снова вышелъ въ отставку и поселился въ любимой имъ Москвѣ, горячаяя симпатія къ которой всегда была од- ною изъ отличительныхъ чертъ характера на- шего поэта. Здѣсь литература снова сдѣлалась именами Баратынскаго, Веневитинова, Дельвига и Языкова. Въ началѣ 1828 года, съ открытіемъ военныхъ дѣйствій противъ турокъ, Хомяковъ снова вступилъ въ военную службу и прослужилъ всю каманію 1828 — 1829 годовъ, состоя въ штабѣ одного изъ героевъ этой войны, генерала князя Мадатова. По возвращеніи побѣдоносной арміи въ Россію, Хомяковъ снова вышелъ въ отставку и поселился въ любимой имъ Москвѣ, горячаяя симпатія къ которой всегда была од- ною изъ отличительныхъ чертъ характера на- шего поэта. Здѣсь литература снова сдѣлалась именами Баратынскаго, Веневитинова, Дельвига и Языкова. Въ началѣ 1828 года, съ открытіемъ военныхъ дѣйствій противъ турокъ, Хомяковъ снова вступилъ въ военную службу и прослужилъ всю каманію 1828 — 1829 годовъ, состоя въ штабѣ одного изъ героевъ этой войны, генерала князя Мадатова. По возвращеніи побѣдоносной арміи въ Россію, Хомяковъ снова вышелъ въ отставку и поселился въ любимой имъ Москвѣ, горячаяя симпатія къ которой всегда была од- ною изъ отличительныхъ чертъ характера на- шего поэта. Здѣсь литература снова сдѣлалась именами Баратынскаго, Веневитинова, Дельвига и Языкова. Въ началѣ 1828 года, съ открытіемъ военныхъ дѣйствій противъ турокъ, Хомяковъ снова вступилъ въ военную службу и прослужилъ всю каманію 1828 — 1829 годовъ, состоя въ штабѣ одного изъ героевъ этой войны, генерала князя Мадатова. По возвращеніи побѣдоносной арміи въ Россію, Хомяковъ снова вышелъ въ отставку и поселился въ любимой имъ Москвѣ, горячаяя симпатія къ которой всегда была од- ною изъ отличительныхъ чертъ характера на- шего поэта. Здѣсь литература снова сдѣлалась именами Баратынскаго, Веневитинова, Дельвига и Языкова. Въ началѣ 182

A. C. ХОМЯКОВЪ.

387

его стихотвореній этого времени есть — ода, написавная имъ по случаю начавшейся тогда борьбы Россіи съ Польшею, въ которой онъ смѣло поднялъ свой голосъ противъ взаимныхъ отношенийъ двухъ народовъ, какъ это можно видѣть изъ слѣдующей строфы его оды, весьма наглядно знакомящей съ образомъ мыслей и направленіемъ молодого поэта:

Потомства пламеннымъ проклятьемъ
Да будетъ проклять тотъ, чей гласъ
Противъ славяньъ славянскимъ братьямъ
Мечи вручилъ въ преступный часъ!
Да будутъ прокляты сраженья,
Однолеменниковъ раздоръ
И перешедший въ поколѣнья
Вражды безсмысленный позоръ!
Да будутъ прокляты преданья,
Вѣковъ исчезнувшихъ обмятъ,
И повѣсть мищенья и страданья,
Вина неисцѣлимыхъ ранъ!

Ободрённый успѣхомъ своихъ лирическихъ стихотвореній, Хомяковъ задумалъ написать что-нибудь болѣе серьезное — и вотъ въ 1832 году, въ Москвѣ, явилась въ свѣтѣ его первая трагедія въ ляти актахъ «Ермакъ», написанная прекрасными, звучными стихами, но весьма слабая по содержанію, вслѣдствіе чего и прошла почти незамѣченною ни публикой, ни критикой. Одинъ Полевой посвящилъ ей въ «Московскомъ Телеграфѣ» довольно большую критическую статью, въ которой, междупрочимъ, говорить: «Ермакъ и всѣ добрыя лица его (то-есть автора) трагедій несколько не похожи на дерзкихъ, мужественныхъ козаковъ: это нѣменьшие студенты, прекрасно разговаривающие по-русски. Если бы на завоеваніе Сибири отправился какой-нибудь буртъ Геттингенскаго универсатета, съ толпою товарищей и филистеровъ, то въ трагедіи г. Хомякова была бы истина. Но теперь — ея нѣтъ и слѣда.» Неудача первой пьесы хотя и огорчила молодого поэта, но не уменьшила въ нёмъ ни на волосъ той страстной любви къ поэзіи, которая проникала всё его существо и поддерживала его въ трудныя минуты жизни. Ещё онъ не успѣлъ успокоиться вполне отъ волненія, причинёнаго неудачей «Ермака», когда мысль о новой драмѣ уже начала созрѣвать въ его головѣ. Эта новая пятиактная трагедія въ стихахъ, подъ названіемъ «Димитрій Самозванецъ», была окончена въ концѣ того же 1832 года и въ началѣ слѣдующаго, 1833-го, вышла въ свѣтѣ отдѣльною книжкой. Появленіе «Димитрія Самозванца» было замѣчено многими;

всѣ хвалили могучій стахъ поэта, точно выкованный изъ мѣди; многіе восхищались нѣкоторыми волни-художественными сценами, въ особенности сценой между Димитриемъ и царцей Мареей, корорую читатель найдѣтъ въ нашемъ издании; но успѣха пьеса не имѣла и на сцену поставлена не была. Полевой въ томъ же «Московскомъ Телеграфѣ» и на этотъ разъ не обоють своимъ служеніемъ новаго произведенія Хомякова, какъ это можно видѣть изъ ниже-слѣдующаго отрывка; но только служденіе это было выражено теперь совершенно въ другомъ тонѣ, «Это произведеніе», говорить онъ, «почитаемъ мы самымъ утѣшительнымъ для нашей драматургіи, во-первыхъ, по собственному достоинству онаго, во-вторыхъ по тѣмъ надеждамъ, какія возбуждаетъ оно. Тутъ видно уже дарованіе гораздо болѣе зрѣлое и болѣе могущественное, нежели въ «Ермакѣ»: видѣнъ взглядъ мужа, а не юноши.»

Въ 1836 году Хомяковъ женился на Екатеринѣ Михайловнѣ Языковой, сестрѣ извѣстнаго нашего поэта. Въ 1844—1845 годахъ онъ совершилъ свою второе путешествіе за границу, послѣ которого уже постоянно жилъ — зимою въ Москвѣ, а лѣтомъ въ тульскомъ своємъ имѣніи. Въ 1852 году онъ имѣлъ несчастіе потерять любимую супругу, оставившую ему семерыхъ дѣтей. Въ началѣ 1853 года Хомяковъ снова обратился къ поэзіи и до конца 1856 не выпускалъ лиры изъ своихъ мощныхъ рукъ. Какъ ни печальны были для насъ неудачи восточной войны, Хомякова ни на минуту не оставляла надежда на благоприятный исходъ — и торжественные звуки лились и сливались со стономъ, носившимся надъ залитыми русской кровью твердынями Севастополя.

Въ послѣдніе годы своей жизни Хомяковъ обратился къ прозѣ и ознаменовалъ этотъ периодъ своей литературной дѣятельности многочисленными статьями самаго разнообразнаго содержанія, возбудившими много споровъ и сдѣлавшими имя Хомякова извѣстнымъ въ литературѣ, помимо его трагедій и лирическихъ стихотвореній съ библейскимъ колоритомъ. Большая ихъ часть была запечатана въ «Русской Бесѣдѣ» 1859 и 1860 годовъ и затѣмъ, въ слѣдующемъ 1861 году, издана отдѣльной книгой, подъ заглавіемъ: «Полное собрание сочиненій А. С. Хомякова. Т. І. Собраніе отдѣльныхъ статей и замѣтокъ разнороднаго содержанія. М. 1861.» Второе же издание «Стихотвореній А. С. Хомякова» было отпечатано въ Москвѣ въ 1868 году.

25*

А. С. ХОМЯКОВЪ.

389

Гдѣ одна сплошная льдина
Оковала океанъ!

— «Дикъ и страшенъ видъ Алтая,
Вѣченъ блескъ его снѣговъ:
Тамъ страна моя родная!»
— «Мнѣ отчизна — старый Псковъ!»

— «Я отъ Ладоги холодной!»
— «Я отъ синихъ волны Невы!»
— «Я отъ Камы многоводной!»
— «Я отъ матушки-Москвы!»

Слава, Днѣпръ — сѣдня вожны!
Слава, Кіевъ — чудный градъ!
Мракъ нещеръ твоихъ безмолвный
Краше царственныхъ палатъ.

Знаемъ мы: въ вѣка былые,
Въ древню ночь и мракъ глубокъ,
Надъ тобой блеснулъ Росси
Солнца вѣчнаго востокъ.

И теперь изъ странъ далѣкихъ,
Изъ невѣдомыхъ степей,
Отъ полночныхъ рѣкъ глубокихъ —
Полкъ молящихся дѣтей:

Мы вокругъ твоей святыхъ
Всѣ съ любовью собраны...
Братцы, гдѣ жъ сыны Волыни?
Галичъ, гдѣ твои сыны?

Горе, горе! ихъ спалили
Польши дикіе костры,
Ихъ сманили, ихъ плѣняли
Польши шумные пиры:

Мечъ и лесть, обманъ и пламя
Ихъ похитили у насъ;
Ихъ ведётъ чужое знамя,
Ими править чуждый гласъ.

Пробудился, Кіевъ, снова!
Падшихъ чадъ своихъ зовъи!
Сладокъ гласъ отца роднова,
Зовъ моленья и любви.

И отторженныя дѣти,
Лишь услышать твой призывъ,
Разорвавъ коварства цѣти,
Знамя чуждое забывъ,

Снова, какъ во время оно,
Успокоиться придутъ

На твоё святое лоно,
Въ твой родительскій пріютъ.

И вокругъ знамёнъ отчизны
Потекутъ они толпой
Къ жизни духа, къ духу жизни,
Возрождённыя тобой!

### III.

### НЕ ГОРДИСЬ.

Не гордись передъ Бѣлградомъ,
Прага, Чешскихъ странъ глава!
Не гордись передъ Вышеградомъ,
Златоверхая Москва!

Вспомнимъ — мы родные братья,
Дѣти матери одной:
Братьямъ — братскія объяты,
Къ груди грудъ, рука съ рукой!

Не гордися силой длани
Тотъ, кто въ битвѣ устоялъ!
Не скорби, кто въ долгой брани
Подъ грозой судьбыни палъ!

Испытанья время строго;
Тотъ, кто палъ — возстанетъ вновь:
Много милости у Бога,
Безъ границъ его любовь!

Пронесётся мракъ ненастный
И — ожиданный давно —
Возсіяетъ день прекрасный,
Братья станутъ за одно.

Всѣ велики, всѣ свободны —
На враговъ побѣдный строй,
Полны мыслью благородной,
Крѣпки вѣрою одной!

### IV.

### ВИДѣНІЕ.

Беззѣздная полночь дышала прохладой;
Крутился Лаба, гремя подъ окномъ;
О Прагѣ я съ грустною думалъ отрадой,
О Прагѣ мечталъ, забываяся сномъ.

Мнѣ снилось — лечу я: орёлъ сизокрылый
Давно и давно бы въ полётѣ отсталъ,

390

А. С. ХОМЯКОВЪ.

А я, увлекаемъ невидимой силой,
Всё выше и выше взлеталъ.

И съ неба картину я зрѣлъ величаву —
Въ убранствѣ и блескѣ весь западный край,
Мораву и Лабу и дальнюю Саву,
Гремящій и синій Дунай.

И Прагу я видѣлъ — и Прага сіяла,
Сіялъ златоверхій на Петчинѣ храмѣ,
Молитва славянская громко звучала
Въ напѣвахъ знакомыхъ минувшимъ вѣкамъ.

И въ старой одеждѣ Святого Кирилла
Епискою на Петчинѣ всходилъ,
И слѣдомъ валила народная сила,
И воздухъ былъ полонъ куреньемъ кадилъ.

И клиръ, воспѣвая небесную славу,
Зваю милость Господню на западный край,
На Лабу, Мораву, на дальнюю Саву,
На шумный и синій Дунай.

V.

СЕРБСКАЯ ПЪСНЯ.

Гаснетъ мѣсяцъ на Стамбулѣ,
Всходить солнѣшко свѣтло;
У мадьяръ и турка злого
Никнетъ гордое чело.

Спишь ли ты, нашъ Королевичъ?
Посмотри-ка, твой народъ
Расходился, словно волны,
Чтó ломаютъ вешній лёдъ!

Спишь ли, спишь ли, Королевичъ?
Посмотри-ка, въ чьихъ рукахъ
Блещутъ копьи и пищали
На Дунайскихъ берегахъ!

Слушай! трубы загремѣли,
Бьётъ въ раскатахъ барабанъ;
Сербы съ горъ текутъ, какъ рѣки,
Кроютъ поле, какъ туманъ.

Просыпайся, Королевичъ!
Знать, великий часъ настарѣ:
У твоей могилы тёмной
Богатырскій конь заржалъ.

VI.

ОРЕЛЪ.

Высоко ты гнѣздо поставилъ,
Славянъ полуночныхъ Орёлё:
Широко крылья ты расправилъ,
Глубоко въ небо ты ушолъ!
Лети, но въ горнемъ морѣ свѣта,
Гдѣ силой дышащая грудь
Разгуломъ вольности согрѣта,
О младшихъ братьяхъ не забудь!
На стень полуденнаго края,
На дальній западъ оглянись:
Ихъ много тамъ, гдѣ пиръ Дуная,
Гдѣ Альпы тучей обвились,
Въ ущельяхъ скалъ, въ Карпатахъ тёмныхъ,
Въ Балканскихъ дебряхъ и лѣсахъ,
Въ сѣтяхъ тевтоновъ вѣромолныхъ,
Въ стальныхъ татарина цѣнях...
И ждутъ окованные братья —
Когда же зовъ услышать тотъ,
Когда ты крылья, какъ объятья,
Прострёшь надъ слабой ихъ главой?
О, вспомни ихъ, Орёлё полночи!
Пошли имъ звонкій твой привѣтъ,
Да ихъ утѣшить въ рабской ночи
Твоей свободы яркій свѣтъ!
Питай ихъ пищей силъ духовныхъ,
Питай надеждой лучшихъ дней
И хладъ сердецъ единокровныхъ
Любовью жаркою согрѣй!
Ихъ часъ придётъ — окрѣпнутъ крылья,
Младые когти подростутъ,
Вскричатъ орлы — и цѣпь насилья
Желѣзнымъ клювомъ рассклюютъ.

VII.

ЖЕЛАНІЕ.

Хотѣлъ бы я разлиться въ міръ
Хотѣлъ бы съ солнцемъ въ небѣ течь,
Звѣздою въ сумрачномъ эеирѣ
Ночной свѣтильникъ свой зажечь.

Хотѣлъ бы звібію стеклянной
Играть въ бездонной глубинѣ,
Или лучомъ зари румяной
Скользить по плещущей волнѣ.

А. С. ХОМЯКОВЪ.

391

Хотѣлъ бы съ тучами скитаться,
Туманомъ виться вкругъ холмовъ,
Иль буйнымъ вѣтромъ разыграться
Въ сѣдыхъ изгибахъ облаковъ;

Жить ласточкой подъ небесами,
Къ цвѣтамъ ласкаться мотылькомъ,
Или надъ дикими скалами
Носиться дерзостнымъ орломъ.

Какъ сладко было бы въ природѣ
То жизнь и радость разливать,
То въ громахъ, вихряхъ, непогодѣ
Пространство неба обтекать!

VIII.

ЭЛЕГІЯ.

Когда вечерняя спускается роса,
И дремлетъ дольній міръ, и вѣтръ прохладой дуетъ,
И синимъ сумракомъ одѣты небеса,
И землю сонную лучъ мѣсяца палуетъ—
Мнѣ страшно вспоминать житейскую борьбу,
И грустно быть однимъ, и сердце сердя проситъ,
И голосъ трепетный то ропшетъ на судьбу,
То имена любви невольно произносить.

Когда жь въ часъ утренній проснушьіся востокъ
Выводить съ торжествомъ девиницу золотую,
Иль солнце лѣ тѣ лучи, какъ пламенный потокъ,
На ясный миръ небесъ, на суету земную —
Я снова бодръ и свѣжъ: на смутный бытъ людей
Бросаю смѣлый взглядъ; улыбку и презрѣнье
Одни я шлю въ отвѣтъ грозамъ судьбы моей —
И радуетъ меня моё уединенье.

Готовая къ борьбѣ и крѣпкая какъ сталь,
Душа бѣжить любви, безсильнаго желанья
И, одинокая, любя свои страданья,
Питаетъ гордую, безгласную печаль.

IX.

КЪ ДЪТЯМЪ.

Бывало въ глубокій полушонный частъ,
Малютки, приду любоваться на васъ;
Бывало, люблю васъ крестомъ знаменать,
Молиться — да будетъ на васъ благодать,
Любовь Вседержителя Бога.

Стеречь умиленно вашъ дѣтскій покой,
Подумать о томъ, какъ вы чисты душой,

Надѣяться долгихъ и счастливыхъ дней
Для васъ, беззаботныхъ и милыхъ дѣтей,
Какъ сладко, какъ радостно было!

Теперь прихожу я: вездѣ темнота,
Нѣтъ въ комнатѣ жизни, кроватка пуста;
Въ лампадѣ погасъ предъ иконою свѣтъ...  
Мнѣ грустно: малютокъ моихъ уже нѣтъ!  
И сердце такъ больно сожмётся!

О, дѣти, въ глубокій полушонный часъ,
Молитесь о томъ, кто молился о васъ,
О томъ, кто любилъ васъ крестомъ знаменать —
Молитесь — да будетъ и съ нимъ благодать,
Любовь Вседержителя Бога.

X.

ДѣЙСТВІЕ Н, ЯВЛЕНІЕ Ш.

Димитрий и Царица Марова.

Димитрий.

Мы здѣсь одни. Я жду твоихъ велѣній.

Царица Марова.

Свой монастырь и кельни тихій кровъ

Отшельніца оставила не даромъ.

Я съ просьбою великой...

Димитрий.

Говори.

Царица Марова.

О, далеки отъ страждущаго сердца

Весь дольный міръ и громъ его суетъ.

Земная жизнь ужъ кончилась для Маровъ:

Печальная вдовица погребла

Всѣ радости, надежды и отрады

Въ могилѣ той, гдѣ спить кровавый трупъ,

Младенца трупъ — Димитрий мой.

Димитрий.

Царица,

Онъ живъ во мнѣ.

Царица Марова.

Оставъ: мнѣ тяжело!

Тамъ, за стѣной въ затворѣ молчаливомъ,
Гдѣ свѣта шумъ безвѣстенъ и забытъ,
Промчалась вѣсть ужасная, что Шуйскій
Насъ обличалъ въ обманѣ, что его
Приговорилъ ты къ смерти. Правда-ль?

392

А. С. ХОМЯКОВ.

Димитрий.

Правда.

Царица Марова.

Прости его. Когда безчеловечный
Борись убил младенца моего —
(О, Боже мой! на душу Годунова
Излей весь гнёвь, всё мщеніе своё!)
Князь Шуйскій...

Димитрий.

Скрылъ убійцу отъ законовъ.

Царица Марова.

Преступника не могъ онъ наказать.
Довъріемъ и даже властю царской
Владѣлъ Борись. Отъ горести моей
Вѣжали всѣ со страхомъ и презрѣнѣмъ;
Но Шуйскій-князь въ растерзанную грудь
Пролилъ елей духовныхъ утѣшеній,
Со мной одинъ горячею слезой,
Отрадною для горестнаго сердца,
Онъ обливалъ младенца ранній гробъ.
Прости его: о, будь великодушенъ!
Ты царствуешь, ты сидень, ты счастливъ.

Димитрий.

Кто? я счастливъ? Да, я одѣть въ порфиру,
Передо мной толпитсь пышный Дворъ...
Ха, ха, счастливъ! А тамъ, кругомъ, волненье,
И заговоръ, и ропотъ, и ножи,
Остримые уликою безумной!
И вкругъ себя я долженъ собирать
Надменную дружину иноземцевъ,
Ея мечомъ и цѣпью устрашать
Родную Русь! Моя завидна участь!
Здѣсь, во дворцѣ, передъ лицомъ царя,
Пришелецъ, ляхъ осмѣлился... О, Боже!
И онъ живётъ ещё? Передо мной
Безстѣдный ляхъ москалями ругался!
Я чувствовалъ, что весѣ затрепеталъ,
Душа огнёмъ и ядомъ находалась;
Я могъ его убить, я могъ во прахъ
Его стоптать, спалить безумца громомъ —
И я стерпѣлъ, и долженъ былъ молчать.
А кто виной? Князь Шуйскій. Кто народу
Съ его царёмъ борьбу готовить смѣлъ?
Кто? Шуйскій твой. Но онъ умрѣть.

Царица Марова.

Какъ страшенъ!

Димитрий.

Пусть всѣмъ другимъ я страшенъ — не тебъ,
Царица-мать. Какъ сынъ, всегда покорный,
Я воскрешу умершаго.

Царица Марова.

О, нѣтъ!

Не отдаётъ усопшаго могила:
Ты вѣчно чуждъ для сердца моего.
Не воскресшій его. Нѣтъ! онъ былъ кротокъ,
Какъ день весны, какъ ангелы небесъ.
Въ его груди младенческой и нѣжной
Былъ огнь любви прекрасной, безмятежной,
Былъ тихій рай... и этотъ рай исчезъ.
И — грѣшница — кого въ его порфиру
Я облекла? О, Боже мой!

Димитрий.

Кого?

Да — я не царскій сынъ; но благодарю силы
Помазанъ я и духомъ славныхъ дѣлъ;
Но юанъ изъ глубины могилы
Мнѣ завѣщалъ державный свой удѣлъ.
Онъ мой теперь! Покойники во гробѣ,
И крѣпко спятъ. Онъ мой! я не отдамъ
Плода трудовъ, отчаянныхъ сраженій,
И долгихъ думъ и тяжкихъ ухищреній:
Не устулио презрительнымъ врагамъ.

Царица Марова.

О, царствуй долго, счастливо!

Димитрий.

Послушай!

Открыть обманъ, иль Шуйскаго простить —
Почти одно.

Царица Марова.

Ахъ, для меня, преступной,
То лучше бъ было! Вѣрь — и для тебя!
Обманъ тяжолъ, ужасенъ грѣхъ — и долго
Не процвѣтётъ неправда на землѣ.
Когда бъ вѣнецъ ты скинулъ добровольно...

Димитрий.

О, перестань! Ты не поймёшь меня:
Ты женщина. Корона Мономаха
Тебѣ лишь злато и алмазъ; престолъ —
Комъ золота и камней; а порфира...
Чтò говорить? ты не поймёшь меня.
Вѣдь подвиги, и слава, и безсмертье —
Всё для тебя невнятныя слова.
Но слушай: тамъ, за нынѣшней Россіей,
На югъ, далёко есть вошебный край.

Тамъ благодать степей широкихъ
И рай земной въ ущеліяхъ долинъ,
И льются воды рѣкъ глубокихъ,
И свѣтелъ видъ морскихъ пучинъ;
Тамъ вьются лозы винограда
По скату горъ, въ тѣни густыхъ садовъ;

А. С. ХОМЯКОВЪ.

393

Тамъ людямъ жизнь и свѣтъ — отрада,
Тамъ неба сводъ безъ облаковъ.

И этотъ край — онъ былъ Россіей прежде.

Ты поняла-ль?

ЦАРИЦА МАРОА.

Быть-можетъ, поняла.

Димитрій.

Гляди туда, гдѣ странъ Московскихъ грань!

Тамъ новый міръ, тамъ люди горды, смѣлы,

Въ сердахъ огонь, а въ мысляхъ свѣтъ и жаръ;

Тамъ руки ихъ природу покоряютъ,
И небеса измѣрилъ хитрый взглядъ,

И города и сѣла процѣтаютъ,

И корабли моря преплываютъ,
И дышить мѣдъ, и краски говорятъ...

Я оживлю свой Сѣверъ: грады, сѣла

Я вызову изъ мёртвой сей земли,

И скѣть наукъ, и блескъ художествъ дивный

Я разолью — и памятенъ вѣкамъ

Останется Димитрій.

ЦАРИЦА МАРОА.

Онъ безуменъ!

Димитрій.

И это всё отбросить! — Никогда!

Нѣтъ — онъ умрѣтъ, опасный властолюбецъ!

Умрѣтъ твой Шуйскій!

ЦАРИЦА МАРОА.

О, внемли, внемли!

Невиненъ онъ: мы грѣшны передъ Богомъ!

Димитрій.

Господь простить.

ЦАРИЦА МАРОА.

Нѣтъ, не простить меня!

Безумная, въ порывѣ мести жадной

Паденію Борисовъхъ дѣтей

Я радоваться смѣла; предъ народомъ,

Передъ Творцомъ отъ сына отреклась.

Съ тѣхъ самыхъ поръ какъ тяжко я страдаю,

Ты вѣдаешь, единый Царь сердѣцъ!

Бывало, я съ слезами говорила

Объ мертвецѣ — теперь молчать должна:

Мнѣ крикъ торжествъ гремитъ насмѣшкой злою,

Мнѣ говорятъ: «Ты счастливая мать» —

И я смѣюсь, а сердце кровью плачетъ.

О, вѣрь мнѣ, вѣръ! ужасна жизнь моя!

Отъ таинства святого покаяńца

Преступница навѣкъ удалена.

Хочу молиться — страшно! Между мною

И алтарёмъ, какъ тѣнь, обманъ стойтъ,

Упрѣкъ звучитъ въ словахъ церковныхъ пѣсенъ

И колоколъ анаему гласить,

И душно мнѣ, и Божій храмъ мнѣ тѣсенъ,
И я бѣгу. О, ужасъ! отъ кого?

Отъ Бога! Ахъ! бывало, я вступала

Съ веселіемъ въ Его пресвѣтлый храмъ.

Тамъ для меня отрадой всё дышало,
Такъ сладостно курился еиміамъ,

Передъ иконой Чистой Дѣвы

Такъ ярко теплился елей,

И стройно въ хоръ сливалися напѣвы

И неба гласъ звучалъ въ груди моей.

И я тогда молилась сладко, сладко,

Молилась объ сынѣ... и потомъ

Являлись мнѣ чудесныя видѣнья,

Являлся онъ, какъ ангелъ, предо мной; —

И лились тоги исцѣленья
Для ранъ души моей больной.

Бывало! Но теперь! — подумать страшно! —

И ночи мракъ, и образъ Пресвятой,

И звукъ молитвъ укоромъ безпрерывнымъ

Мой грѣшный духъ волнуютъ. Сны мои

Какихъ-то лицъ, какихъ-то гласовъ полны,

И слышу я: «отъ сына отреклась —

И отъ тебя онъ въ небѣ отречётся».

Димитрій.

Мечты, однѣ мечты.

ЦАРИЦА МАРОА (на колюнахъ).

Прости, прости

Ты Шуйскаго, иль въ ссылку, въ городъ дальній
Его сошли, но крови не пролей!

Ужасна кровь невиннаго: я знаю —

Горящею рѣкой она течётъ

И духъ убійцъ уносить въ адъ! За гробомъ

Я сына не увижу — никогда,

И въ небесахъ не встрѣчуся съ младенцемъ.

Прости, прости! Но ты неумолимъ.

Я плакала — и ты меня отвергнулъ;

Я унижалась — ты мнѣ не внималъ.

Теперь иду на площадь — и увидимъ,

Узнаетъ ли обманутый народъ

Стонъ матери и тяжкой скорби голосъ?

Прощай!

Димитрій.

Постой! не вачинай борьбы:

Она была бъ ужасна. Я исполню
Твои желанья. Близокъ казни часъ,

Но я пошло преступинку площаду.

Согласна-ль ты произнести обѣть,
Что никогда ты тайнѣ не измѣнишь,

Что никогда страдающей души

Передъ другимъ не выскажешь?

394

С. П. ШЕВЫРЕВЪ.

Царица Марова.

Согласна.

Димитрий.

Что я твой сын отсель? Согласна-ль ты?
Кляньясь?

Царица Марова.

Да.

Димитрий.

Пойдёмъ передъ икону.

С. П. ШЕВЫРЕВЪ.

Степанъ Петровичъ Шевырёвъ родился 18-го
октября 1806 года въ Саратовѣ, въ дворянской
семьи, ведущей свой родъ отъ городскихъ дворянъ
Юрьева-Польскаго, потомокъ которыхъ переселыл-
ся въ Саратовъ. Отецъ его, служившій весь свой
вѣкъ по выбрамъ въ Саратовѣ и бывшій четыре
трёхлѣтія губернскимъ предводителемъ дворян-
ства и одно трёхлѣтіе — совѣстнымъ судьёю, поль-
зовался общимъ уваженіемъ саратовскаго дворян-
ства и купечества за свои справедливость и без-
корыстіе. Первоначальное воспитаніе Шевырёвъ
получилъ дома. Затѣмъ на двѣнадцатомъ году от-
везень былъ своею матерью въ Москву и опредѣ-
лёнъ въ университетскій благородный пансіонъ
въ которомъ пробилъ четыре года. Окончивъ курсъ
съ чиномъ 10-го класса и золотой медалью, и оста-
вивъ своё имя написаннымъ на доскѣ отличныхъ
воспитанниковъ пансіона, Шевырёвъ опредѣлился
въ Московскій Архивъ Государственной Коллегіи
Иностранныхъ Дѣлъ. Начиная съ января 1823 го-
да, онъ сталъ посѣщать еженедѣльно литератур-
ные вечера Ранча, на которыхъ познакомился и
вскорѣ сошолся съ М. П. Погодинымъ, который
своими познаніями и дружескимъ участіемъ мно-
го способствовалъ возбужденію дѣятельности Ше-
вырёва. Въ 1826 году, въ альманахъ «Уранія»,
появились первыя печатныя стихотворенія Степа-
на Петровича, изъ которыхъ одно — «Я есмь!»—
обратило на себя вниманіе Пушкина. Въ томъ же
году онъ началъ стихотворный переводъ «Лагеря
Валленштейна» и окончилъ его въ 1827 году. Два
отрывка изъ этого перевода были напечатаны въ
7-й и 9-й частяхъ «Московскаго Вѣстника» на
1828 году и обратили на себя вниманіе не только
публики, но и самого Пушкина. Къ сожалѣнію,
Шевырёвъ не напечаталъ его въ своё время, въ
1829 году, когда онъ иравился многимъ, а взду-

маль предать его тисненію тридцать лѣтъ спустя,
именно въ 1859 году. Это послѣднее обстоятель-
ство было причиной того, что переводъ былъ встрѣ-
ченъ крайне-враждебно критикой и пропущенъ
безъ всякаго вниманія читающей публикой. Въ
теченіе 1827 и 1828 годовъ Шевырёвъ принималъ
дѣятельное участіе въ издании «Московскаго Вѣст-
ника», причёмъ отдѣлъ литературной критики былъ
въ полномъ его распоряженіи. Въ это же время
пѣкоторыя изъ стихотвореній его были напечатаны
въ «Сѣверныхъ Цвѣтахъ» Дельвига и «Сѣверной
Лирѣ» Ранча и Ознобшина.

Въ началѣ 1829 года, Шевырёвъ отправился за
границу, гдѣ пробилъ до второй половины 1832
года. Въ Веймарѣ онъ посѣтилъ Гёте, который
при этомъ не преминулъ поблагодарить его за кри-
тическій разборъ интермедіи къ «Фаусту», кото-
рый, годъ тому назадъ, былъ переведёнъ на пѣ-
мецкій языкъ и доставленъ великому поэту, по-
чтившему тогда же Шевырёва весьма лестнымъ
письмомъ, которое было напечатано въ «Москов-
скомъ Вѣстникѣ» 1828 года. Объѣхавъ Италію,
онъ прожилъ нѣсколько мѣсяцевъ въ Римѣ, гдѣ
написалъ два дѣйствія трагедіи «Ромуль», не по-
павія въ печать, и нѣсколько статей объ Италіи
и другихъ странахъ и нѣсколько стихотвореній,
которыя были впослѣдствіи напечатаны въ «Гала-
теѣ», «Московскомъ Вѣстникѣ», «Сѣверныхъ Цвѣ-
тахъ», «Литературной Газетѣ», «Телескопѣ» и дру-
гихъ повременныхъ изданияхъ. Политическая со-
бытія 1830 года не позволили Шевырёву побывать
въ Парижѣ, вслѣдствіе чего онъ провёлъ зиму и
люто 1832 года въ Швейцаріи, а въ сентябрѣ
того же года возвратился въ Москву, гдѣ полу-
чилъ предложеніе министра народнаго просвѣще-
нія С. С. Уварова вступить въ Московскій уни-
верситетъ адъюнкетомъ, по каеверѣ русской сло-
весности. Такимъ образомомъ, мечты Шевырёва
исполнились: онъ былъ на пути къ профессурѣ.
15-го января 1834 года Шевырёвъ открылъ курсъ
исторіи поэзіи, и въ томъ же году напечаталъ въ
«Библіотекѣ для Чтенія», за октябрь, статью:
«Сикстъ Пятый». Въ 1835 году предпринято было
вѣкоторыми московскими литераторами издание
журнала: «Московскій Наблюдатель», — и Шевырёвъ
принялъ дѣятельное участіе въ его изданиях. Меж-
ду-тѣмъ, преподаваніе всѣ новыхъ предметовъ
въ теченіи четырехъ съ половиною лѣтъ подѣй-
ствовало разрушительно на силы молодого професс-
ора. Съ высочайшаго разрѣшенія, Шевырёвъ от-
правился за границу и провёлъ тамъ два акаде-

С. П. ШЕВЫРЕВЪ.

395

мических года. По возвращеніи его въ Москву,
онъ былъ утверждёнъ ординарнымъ профессором.
Съ 1841 года началъ издаваться въ Москвѣ жур-
наль «Москвитянинъ» — и Шевырёвъ, какъ и въ
прежнихъ, принялъ въ вѣмъ дѣательное участіе,
которое всего сильнѣе было въ 1841—1843 годахъ,
такъ-какъ въ это время вся критическая часть
лежала на вѣмъ. Въ 1852 году онъ былъ избранъ
и утверждёнъ въ званіи ординарнаго академика
Императорской Академіи Наукъ. Въ началѣ шести-
десятыхъ годовъ здоровье Шевырёва стало снова
разстраиваться, и въ началѣ 1863 года болѣзнъ
его приняла такой журной оборотъ, что онъ дол-
женъ былъ уѣхать за границу. Пробынъ лѣто въ
Висбаденѣ, онъ къ осени переѣхалъ въ Парижъ,
гдѣ ему вскорѣ сдѣлалось хуже. Послали за по-
моциникомъ Нелатона, который нашолъ положеніе
больного очень дурнымъ, такъ-какъ нарывъ подъ
колѣномъ сильно распространилъ опухоль по всей
нонѣ. Явился самъ Нелатонъ — и операція нача-
лась. Она продолжалась дѣлые два часа, въ кото-
рые Шевырёвъ былъ до того твёрдъ духомъ, что
не испустилъ ни одного стова, что удивило самого
Нелатона. Но операція не повела ни къ чему:
сначала будто стало лучше, но вскорѣ страданья
возобновились и уже не оставили его до самой
смерти. Въ промежутки, когда страданья его
уменьшались, онъ продолжалъ заниматься диктов-
кой своихъ лекцій и даже, однажды, продикто-
валъ дочери слѣдующее четверхстиніе, которое,
вмѣстѣ съ тѣмъ, есть и послѣднее написанное имъ
стихотвореніе:

Когда составъ слабѣйшъ, страждётъ плоть
Средь жизненной и многотрудной битвы,
Не дай мнѣ, мой помощникъ и Господь,
Почувствовать безасліе молитвы!

Шевырёвъ скончался 8-го мая 1864 года. Тѣло
его было перевезено въ Москву, гдѣ и погребено.
Полнаго собранія сочиненій Шевырёва изда-
ваемо не было. Отдѣльно же изданы были слѣ-
дующія его сочиненія: 1) Исторія поэзіи. Чтенія
С. Шевырёва. М. 1835. 2) Теорія поэзіи, въ исто-
рическомъ разсуждении у древнихъ народовъ. С.
Шевырёва. М. 1837. 3) Объ отношеніи семейнаго
воспитанія къ государственному. Шевырёва. 1842.
4) Антонъ Антоновичъ Прокоповичъ - Антонскій.
Воспоминаніе, посвященное воспитанникамъ уни-
верситетскаго благороднаго пансіона. С. Шевырё-
ва. М. 1848. 5) Антіохійская церковь. Сочиненіе
С. Шевырёва. Спб. 1850. 6) Поцѣдка въ Кирилло-

Бѣлозерскій монастырь, въ 1847 году. Степана
Шевырёва. Двѣ части. М. 1850. 7) Очеркъ исто-
риі животиси итальянской, сосредоточенной въ
Рафазлѣ и его произведенияхъ. Четыре публичныя
лекціи профессора С. П. Шевырёва. М. 1852. 8)
О значеніи Жуковскаго въ русской жизни и поэ-
зія. С. Шевырёва. 1853. 9) Исторія Император-
скаго Московскаго Университета, написанная къ
столѣтнему его юбилею Степаномъ Шевырёвымъ.
1755—1855. М. 1855. 10) Исторія русской словес-
ности. Лекціи Степана Шевырёва, ординарнаго
академика и профессора. Четыре части. М. 1858 —
1860. 11) Лагерь Валленштейна. Фридриха Шил-
лера. Переводъ съ нѣмецкаго С. П. Шевырёва.
М. 1859.

«Исторія Словесности» Шевырёва переведена
на итальянскій языкъ, подъ слѣдующимъ загла-
віемъ: «Storia della literatura russa Per St. Scè-
virefe. G. Rubini. Firenze. 1862.»

1.

МАДОННА.

Мадонна грустная крестомъ сложила руки!
О чёмъ же плакать ей, блаженной, въ небесахъ?
О чёмъ молиться ей и къ небу сердца звуки,
Вздыхая, возсылать, въ унынь и слезахъ?

Не даромъ падаетъ, свѣжа и благовонна,
На землю жосткую насущная роса:
То плачутъ каждый день, какъ грустная Мадонна,
О немощахъ земли святыя небеса.

Не даромъ голуби въ лазури неба вьются,
Не даромъ лилии бѣлѣютъ по полямъ,
И мысли чистыя отъ избранныхъ несутся,
Сквозь тъму нечистыхъ дѣлъ, къ дадѣкимъ небесамъ.

Когда бъ безгрѣшная о грѣшномъ не молилась,
Когда бы праведникъ за гордыхъ не страдалъ,
Давно бы ужъ земля подъ нами разступилась,
Давно бы мрачный адъ всё свѣтлое пожралъ.

Вздыхай же, и молись, и не скудѣй слезами,
Источникъ радости, вселюбящая мать!
Да льются тёплыя живящими рѣками
И въ мірѣ тёмномъ зла не будутъ высыхать!

Въ сердцахъ пресыщенныхъ на алчномъ жизни пирѣ,
Въ сердцахъ, обманутыхъ надеждою земной,
Чёмъ будетъ жить любовь въ сёмъ отлюбившемъ мірѣ?
Твоей молитвою, вздыханьемъ и слезой!

396

С. П. ШЕВЫРЕВЪ.

## II.

### СТАНСЫ.

Когда безмолвствуешь, природа,
И дремлетъ шумный твой языкъ,
Тогда душъ моей свобода:
Я слышу въ ней призывный крикъ.

Живѣе сердца наслажденья
И мысль возвышенна, свѣтла:
Какъ будто въ міръ преображенья
Душа изъ тѣла перешла.

Её обналъ восторгъ спокойный —
И пѣсни вольныя живѣй
Текутъ рѣкою звучной, стройной
Въ святомъ безмолвіи ночей.

Когда же мрачнаго покрова
Ты сбросишь дѣвственную тѣнь,
И загремитъ живое слово,
И яркій загорится день:

Тогда заботы докучають
И гонить трудъ души покой,
И пѣсни сердца умоляють,
Когда я слышу голосъ твой.

## III.

### Я ЕСМЬ!

«Да будетъ!» былъ глаголъ творящій
Средь бездны вичтожества нѣмыхъ:
Изъ мрака смерти свѣтъ живящій
Отвѣтствуетъ на гласъ — и въ мигъ
Изъ волнъ отжившаго эонра
Согласныя свѣтила міра
По гласу времени летятъ;
Стихій жизнію кинять;
Хоръ тварей звуками нѣмыми
Отвѣтъ Творящему воздалъ;
Но человѣкъ возсталъ надъ ними
И первымъ словомъ отвѣчалъ:
«Я есмь!» и въ сей глаголъ единый, совершенной
Слился нестройный тварей хоръ,
И гласъ гармоніи былъ отрывъ во вселенной
И примирѣнъ стихій раздоръ.
И звукъ всесельнаго глагола
Достигъ до горняго престола,
Отколѣ гласъ творящій былъ:
Отвѣту взялъ отъ вѣка Сущій,

И въ нёмъ позналъ свой гласъ могущій
И рекшаго благословилъ.
Міръ бысть! прошли вѣка, но въ каждое мгновенье
«Да будетъ» — оглашаетъ свѣтъ
И человѣкъ за всё творенье
Даётъ Творящему отвѣтъ.
Быстрѣй чѣмъ мысль въ своёмъ пареньѣ,
Вѣка отвѣтъ его передаютъ вѣкамъ:
Такъ на крылахъ грозы ужасной
Несётся громъ далёко-гласный
По неизмѣннымъ небесамъ
Отъ облаковъ и къ облакамъ.
Симъ гласомъ жизни и свободы
Наукъ воздвигнутъ свѣтлый храмъ,
Открыты тайны въ нёмъ природы
И свѣтить истина очамъ.
Тамъ мудрость малый сонмъ предводить
Любимцевъ избранныхъ ея,
Но по ступенямъ бытія
Къ началу вѣчному возводить.
Симъ гласомъ въ роковой борьбѣ
Мужъ доблести исполненъ жаромъ;
Сонерникъ мстительной судьбѣ
Отвѣтствуетъ ея ударамъ.
Судьба безшадная разитъ —
И силѣ смертной изумилась;
Надъ жертвой смерть остановилась,
Гремитъ косой и гласъ гремитъ,
Но звукъ времёнъ его не заглушитъ.
Великихъ нѣтъ, но подвиги ихъ живы!
Надъ мракомъ воспарилъ ихъ духъ —
И славы дальные отзывы
Потомства поражаютъ слухъ.
Симъ гласомъ держится святая правъ свобода.
«Я есмь!» гремитъ въ устахъ народа
Передъ престолами царей —
И чтутъ цари въ законѣ строгомъ
Сей гласъ благословенный Богомъ.
Въ раздорахъ царствъ, на полѣ прей —
Великъ, и славентъ, и возвышенъ —
Во звукѣ гнѣвнаго оружія онъ слышенъ.
Стеклись два воинства: гдѣ гласъ въ сердцахъ
сильнѣй,
Одушевлёнъ любовью, раздается —
Побѣда тамъ несётся;
Но выше онъ гремитъ, согласнѣе, звучнѣй,
Въ порывахъ творческаго чувства;
Имъ созданъ дивный міръ искусства —
И съ неба красота въ лучахъ
Предъ взоромъ генія явилась
И въ звукахъ, образахъ, словахъ

А. И. ПОЛЕЖАЕВЪ.

397

Чудесной силой оживилась.
Какъ въ мигъ созданья вѣчный Богъ
Узрѣлъ себя въ міорожденьи,
Такъ смертный человѣкъ возмогъ
Познать себя въ своёъ твореньи.
Греми сильнѣй, о мощный гласъ!
И нынѣ и въ вѣкахъ градящихъ
Звучи дотолѣ, какъ, сліясь
Со звуками міровъ, въ ничтожество падущихъ,
Ты возгремишь въ послѣдній разъ!

## А. И. ПОЛЕЖАЕВЪ.

Александръ Ивановичъ Полежаевъ родился въ
1807 году въ небогатомъ дворянскомъ семействѣ,
въ Петербургъ. Гдѣ получилъ онъ своё перво-
чальное образованіе — этого мы разузнать не
могли: извѣстно только, что онъ, по выдержаніи
вступительного экзамена въ августъ 1823 года,
былъ тогда же принятъ въ число студентовъ Мос-
ковскаго университета. Здѣсь онъ дѣломъ почти
не занимался и посвѣщалъ лекціи весьма не акку-
ратно, посвящая всё время поззіи, пирушкамъ съ
товарищами и ухаживаніямъ за прекрасными оби-
тательницами Срѣтенки. За-то извѣстность его,
какъ поэта, росла съ каждымъ годомъ и стихи его
не только восхвалялись невыскательными товари-
щами, но и печатались въ журналахъ. Такъ въ IX
книжнѣ «Новостей Литературы» на 1824 годъ былъ
помѣшёнъ его стихотворный переводъ повѣсти
Байрона «Оскаръ д'Альва», а въ 23-мъ нумерѣ
«Вѣстника Европы» на 1825 годъ — два стихо-
творенія, изъ которыхъ одно оригинальное: «По-
стоянство», а другое — переводное: «Морни или
тѣнь Кормала» Оссіана, какъ сказано въ заглавіи,
или, правильнѣе, самого издателя «Пѣсент Оссіана»
Макферсона, какъ это сдѣлалось извѣстнымъ впо-
слѣдствіи. Всѣ эти пьесы были перепечатаны въ
«Стихотвореніяхъ А. Полежаева», вышедшихъ въ
1832 году, за исключеніемъ стихотворенія «Посто-
янство». Впрочемъ, слава Полежаева между това-
рищами основывалась не столько ва печатныхъ
стихахъ, сколько на томъ, что онъ былъ авторомъ
юмористической поэмы «Сашка», въ которой, па-
родируя «Евгенія Онѣгина» и, не стѣсняя себя
приличіями, онъ шутливымъ тономъ и звучными
стихами задѣвалъ многое. Такъ проходили годы
студенчества Полежаева, посвящаемыя поровну
поззіи и разгулу, какъ вдругъ, совершенно неожи-

данно для всѣхъ его окружавшихъ, надъ головой
молодого поэта разразилась страшная буря: началь-
ство провѣдало о существованіи сатирической по-
эмы — и Полежаевъ былъ арестованъ въ июль 1826
года, отвезёнъ въ лагерь, расположенный подъ
Москвой, и сданъ въ солдаты. Прослуживъ три
года въ полку, онъ подалъ просьбу о помилованіи,
но отвѣта не послѣдовало; онъ подалъ другую
просьбу: то же молчаніе. Увѣренный, что просьбы
его не доходять, онъ бѣжалъ въ Москву, съ цѣлью
подать лично новую просьбу кому слѣдуетъ, при-
чёмъ вѣлъ себя крайне неосторожно и не благо-
разумно: видѣлся съ товарищами и пировалъ съ
ними, чтѣ не могло остаться въ тайнѣ. Схваченный
въ Твери, онъ былъ отправленъ въ полкъ, какъ
бѣлый солдатъ, пѣшкомъ и въ кандалахъ. Поле-
жаевъ былъ судимъ военнымъ судомъ, который
приговорилъ его прогнать сквозь строй. Въ отчая-
ніи, злополучный поэтъ хотѣлъ лишить себя жизни;
но милость государя отмѣнила наказанье — и
Полежаевъ, словно прозрѣвшій слѣпецъ, излился
въ слѣдующихъ задушевыхъ строкахъ:

Я погибалъ:
Мой злобный геній
Торжествовалъ.
Отступникъ миѣній
Своихъ отцовъ,
Врагъ утѣсненій,
Какъ царь духовъ,
Въ душѣ безбожной
Надежды ложной
Я не питалъ,
И изъ Эреба
Мольбы на небо
Не возсылалъ.
Мольба и вѣра
Для Люцифера
Не созданы:
Гордынѣ смѣлой
Онѣ смѣшны.
Злодѣй созрѣлый,
Въ виду смертей,
Въ котяхъ чертей—
Всегда злодѣй.
Порабощенье,
Какъ зло за зло,
Всегда влекло
Ожесточенье.
Окаменѣнъ,
Какъ хладный камень,
Ожесточёнъ,
Какъ сѣрный пламень,
Я погибалъ
Безъ сожалѣній,
Безъ утѣшеній:
Мой злобный геній
Торжествовалъ.
Печать проклятий—
Удѣль моихъ
Подземныхъ братій,
Тирановъ злыхъ
Себя самихъ —
Уже клеймилась
Въ мойъ челѣ,
Душа ко гмѣ
Уже стремилась...
Я былъ готовъ
Безъ тайной власти
Сорвать покровъ
Съ моихъ несчастій.
Послѣдній день
Сверкалъ мнѣ въ очи,
Послѣдней ночи
Встрѣчалъ я тѣнь,
И въ думѣ лютой
Всѣ рѣшено:
Ещѣ минута
И — свершено...

398

А. И. ПОЛЕЖАЕВЪ.

Но вдругъ неожиданный
Надежды лучъ,
Какъ свѣтъ багранный,
Влеснулъ изъ тучъ:
Какой-то скрытый
И мной забытый
Издавна, Богъ
Изъ тьмы открытой
Меня извлѣкъ;
Рукою сильной
Остовъ могильной
Вдругъ оживилъ —
И Каинъ новой
Въ душѣ суровой
Творца почтилъ.

Непостижимый,
Неотразимый,
Онъ снова плилъ
Въ грудь атеиста
И лже-софиста
Огонь любви;
Онъ снова дни
Тоски печальной
Оволотилъ
И озарилъ
Зарей прощальной.
Гори жь, сияй,
Заря святая,
И догорай,
Не померкал!

Отправленный на Кавказъ, Полежаевъ былъ произведёнъ тамъ за отличіе въ унтеръ-офицеры; но годы шли своей чередой, не принося ему ни какого облегчения въ безвыходномъ и скучномъ его положеніи. Эта безвыходность сломила его накопецъ — и онъ сталъ пить уже не для веселья, а для того, чтобы забыться. И вотъ, къ концу своей жизни, какъ справедливо выразился Бѣлинскій: «къ своей поэтической извѣстности онъ присово-купилъ другую извѣстность, которая была проклятіемъ всей его жизни, причиной ранней утраты таланта и преждевременной смерти. Это была жизнь буйнаго безумія, способного возбудить къ себѣ и ужасъ и состраданіе. Полежаевъ не былъ жертвою судьбы и, кромѣ самого себя, никого не имѣлъ права обвинить въ своей гибели... Свобода была его любимымъ словомъ, его любимою репомою — и только въ минуту душевной муки понималъ онъ, что то была не свобода, а своеволіе, и что наполбѣе свободный человѣкъ есть въ то же время и наполбѣе подчиненный человѣкъ. Избытокъ сидѣ пла-менной натуры заставилъ его обожать другого, ещё болѣе страшнаго идола — чувственность.»

Къ этому времени принадлежитъ большая часть стихотвореній Полежаева, исключоныхъ издателами изъ послѣднихъ двухъ изданій его сочиненій, вышедшихъ уже послѣ смерти поэта и хранящихъ на себѣ печать несомнѣнаго упадка таланта въ ихъ авторѣ. Къ этому же времени относятся — ужасное его стихотвореніе «Къ сивухѣ», раздирающая душу автобиографія «Арестантъ» и пьесы игриваго содержанія: «Первая ночь», «Вечерня прогулка» и всѣмъ извѣстная пьеса «Четыре націи», не во-шедшія ни въ одно изъ изданій «Стихотвореній Полежаева». Вотъ начало послѣдняго изъ

нихъ, напечатанное въ 20 нумерѣ «Библіографическихъ Записокъ» на 1859 годъ:

<table><tr><td>Француза — дитя:</td><td>Не занесутъ.</td></tr><tr><td>Онъ вамъ, шутя,</td><td>Отважный Брутъ,</td></tr><tr><td>Разрушитъ тронъ,</td><td>Онъ носитъ мечъ,</td></tr><tr><td>Идасть законъ.</td><td>Чтобъ когти сѣчъ.</td></tr><tr><td>Самолюбивъ,</td><td></td></tr><tr><td>Нетерпѣливъ,</td><td>Германецъ смѣлъ,</td></tr><tr><td>Онъ быстръ, какъ взоръ,</td><td>Да перестѣлъ</td></tr><tr><td>И пустъ, какъ вздоръ;</td><td>Въ котлѣ ума;</td></tr><tr><td>Онъ смѣлъ и слабъ,</td><td>Онъ какъ чума</td></tr><tr><td>И царь, и рабъ,</td><td>Окрестныхъ странъ,</td></tr><tr><td>И удивить,</td><td>Мертвецки пынъ,</td></tr><tr><td>И насмѣшить.</td><td>Носъ въ табакъ</td></tr><tr><td></td><td>Самъ въ колпакъ,</td></tr><tr><td>Британскій лордъ</td><td>Сидѣть готовъ</td></tr><tr><td>Свободой гордъ.</td><td>Хотъ пять вѣковъ</td></tr><tr><td>Онъ властелизъ,</td><td>Надъ кучей книгъ,</td></tr><tr><td>Онъ вѣрный сынъ</td><td>Кусать языкъ</td></tr><tr><td>Родной земли.</td><td>И проклинать</td></tr><tr><td>Ни короли,</td><td>Отца и мать</td></tr><tr><td>Ни проискъ цапъ</td><td>За пару строкъ</td></tr><tr><td>Кровавыхъ лапъ</td><td>Халдецкихъ числъ,</td></tr><tr><td>Исподтишка</td><td>Которыхъ смислъ</td></tr><tr><td>На смѣльчака</td><td>Понять не могъ.</td></tr></table>

Изъ напечатанныхъ въ то время въ журналахъ стихотвореній Полежаева, можно указать на «Видѣніе Валтасара», подражаніе Байрону, появив-шеся на страницахъ «Московскаго Телеграфа» (1829, ч. 25).

Въ концѣ 1832 года онъ былъ, согласно поданной имъ просьбѣ, переведёнъ въ одинъ изъ карабинерныхъ полковъ, расположенныхъ въ Москвѣ. Это значительно улучшило его судьбу, хотя здоровье несчастного поэта, всѣдствіе всякаго рода излишествъ, было сильно надомлено — и злая чакотка уже разъѣдала его грудь. Въ томъ же году вышло въ свѣтъ первое изданіе его стихотвореній, подъ заглавіемъ: «Стихотворенія А. Полежаева. М. 1832», съ посвященіемъ: «Другу моему А. П. Л.», подписаннымъ: «Крѣпость Грозная, 1-го февраля 1832 года». Появленіе названныхъ стихотвореній вызвало цѣлый рядъ рецензій, изъ которыхъ лучшія были помѣщены въ «Московскомъ Телеграфѣ», «Москвѣ» и «Литературныхъ Прибавленіяхъ къ Русскому Инвалиду» на 1832 годъ, ч. 45 и нумера 71 и 222. Въ томъ же 1832 году были отпечатаны въ Москвѣ двѣ его поэмы: «Эрпели» и «Чирѣ-Юртѣ», а въ слѣдующемъ — новое собраніе его стихотвореній, подъ названіемъ «Кальянѣ», выдержавшее

А. И. ПОЛЕЖАЕВЪ.

399

три изданія: въ 1833, 1836 и 1838 годахъ. Нако-
нецъ, въ 1838 году вышло въ свѣтъ послѣднее со-
браніе его стихотвореній, подъ заглавіемъ: «Арфа,
стихотворенія Александра Полежаева». Между-
тѣмъ, здоровые Полежаева разстраивалось всѣ бо-
лѣе и болѣе и въ началѣ 1838 года дошло до та-
кого состоянія, что онъ, за неимѣніемъ средствъ
лечиться дома, привуждѣнъ былъ перѣхать въ
городской госпиталь, гдѣ, послѣ нѣсколькихъ мѣ-
сяцевъ напраснаго леченія, скончался зимой 1838
года. Послѣ смерти Полежаева, нѣкоторыя изъ
послѣднихъ его стихотвореній были напечатаны въ
«Библіотекѣ для Чтенія» на 1839 годъ, «Галатеѣ»
на 1839 и 1840 годны и въ нѣкоторыхъ сборникахъ
и альманахахъ, а въ 1842 году были изданы отдѣль-
ной книжкой въ Москвѣ, подъ названіемъ: «Часы
выздоровленія. Сочиненіе А. Полежаева». Нако-
нецъ, въ 1857 году, въ Москвѣ же, вышло въ свѣтъ
новое изданіе его стихотвореній, съ портретомъ
автора, изображонномъ въ солдатскомъ мундирѣ,
и статьёю объ его сочиненіяхъ, написанной Бѣлин-
скимъ. Въ 1859 году книга эта вышла вторымъ
изданіемъ.

Вотъ прекрасная характеристика поэзіи Поле-
жаева, накинутая Бѣлинскимъ, въ его разборѣ
стихотвореній Полежаева: «Отличительный харак-
теръ поэзіи Полежаева — необыкновенная сила чув-
ства. Явившись въ другое время, при болѣе бла-
гопріятныхъ обстоятельствахъ, при наукѣ и нрав-
ственномъ развитіи, талантъ Полежаева принёсь
бы богатые плоды, оставилъ бы послѣ себя замѣ-
чательныя произведенияя и занялъ бы видное тѣсто
въ исторіи русской литературы... Полежаевъ ни-
когда бы не былъ однимъ изъ тѣхъ поэтовъ, кото-
рыхъ главное достоинство — пластическая художе-
ственность и виртуозность формъ, которыхъ зна-
ченіе бываетъ такъ велико въ сферѣ собственно-
искусства и такъ не велико въ сферѣ общей, объ-
емлочной собою не одно искусство, но и всю область
духа, въ которыхъ такая бездна поэзіи, и такъ
мало современныхъ вопросовъ, такъ мало общихъ
интересовъ. Талантъ Полежаева могъ бы сдѣльаться
безсмертнымъ, если бы воспитался на плодородной
почвѣ историческаго мірососзерцанія. Въ его поэзіи
мало содержанія; но изъ нея же видно, что она,
по своему духу, должна была бы развиться пре-
имущественно въ поэзію содержанія. Отселѣ эта
крѣпность и мощь стиха, сжатость и рѣзкость
выраженія... Полежаевъ свободно владѣлъ и язы-
комъ и стихомъ: изысканность въ выраженіяхъ
происходила у него отъ небрежности въ трудѣ и

отъ недостатка въ развитіи. Онъ часто какъ-будто
игралъ стихами, выбирая трудныя по короткости
стиховъ размѣры, гдѣ одна риema могла бы стать
вепреоборимымъ препятствіемъ... Мы не видимъ
въ Полежаевъ великаго поэта, котораго творенія
должны перейти въ потомство; мы безпристрастно
высказали, что онъ погубилъ себя и свой талантъ
избыткомъ силы, неуправляемой браздами разума;
но, въ то же время, мы хотѣли показать, что По-
лежаевъ и въ паденіи замѣчательнѣ тысячи лю-
дей, которые никогда не спотыкались и не падали,
выше многихъ поэтовъ, которые превознесены ослѣп-
леніемъ толы, и что его паденіе и поэзія глубоко
почувительны; мы хотѣли показать, что источникъ
всякой поэзіи есть жизнь, что судьба вслекаго мо-
гучаго таланта — быть представителемъ извѣстнаго
момента общественного развитіи, и что, наконецъ,
могутъ падать только сильные, замѣчательные та-
ланты. При другихъ условіяхъ, поэзія Полежаева
могла бы развиться, расцвѣсть пышнымъ цвѣтомъ
и дать плодъ сторицею: возможность этого видна
и въ томъ, чтō имъ написано при ложномъ его
направленіи, при неестественномъ развитіи».

I.

MORÉ.

Я видѣлъ море — я измѣрилъ
Очами жадными его;
Я силы духа моего
Передъ лицомъ его повѣрилъ.
О, море, море! я мечталъ
Въ раздумьи грустномъ и глубокомъ,
Кто первый мыслилъ и стоялъ
На берегу твоёмъ высокомъ?
Кто, неразгаданный въ вѣках,
Замѣтилъ первый блескъ лазури,
Войну громовъ и ярость бури
Въ твоихъ младенческихъ волнамъ?
Куда исчезли другъ за другомъ
Твоихъ владѣльцевъ племена,
О коихъ вѣсть намъ предана
Однимъ злопамятнымъ досугомъ?

Всегда ли, море, ты почило
Въ скалахъ, висящихъ надо мной,
Или невѣдомая сила,
Враждуя съ мирной тишиной,
Не разъ твой образъ измѣнила?
Чтō ты? откуда? изъ чего?

400

А. И. ПОЛЕЖАЕВЪ.

Игра случайная природы,
Или орудие свободы,
Возвлавшей всё изъ ничего?
На долго ль влажная порфира
Твоей безстрастной красоты
Осуждена блистать для міра
Изъ нѣдръ бездонной пустоты?

Вотъ тайный плод воображенья
Души, волнуемой тоской,
За мигъ невольный восхищенья
Передъ пучиною морской!
Я вопрошалъ её... Но море,
Подъ знойнымъ солнечнымъ лучомъ
Сребрясь въ узорчатомъ уборѣ,
Межъ-тѣмъ лелѣялось кругомъ
Въ своѣмъ поколѣ роковомъ.
Черезъ разсмѣпанныя волны
Катились груды новыхъ волни,
И между нихъ, отваги полный,
Нырялъ предъ бурей утлый чолнѣ.
Счастливецъ, знаешь ли ты цѣну
Смѣшного счастья твоего?
Смотри на чолнѣ — уѣнѣть его:
Въ отвагѣ онъ нашолъ измѣну.

Въ другое время на брегахъ
Балтійскихъ водъ, въ моей отчизнѣ,
Красуясь цвѣтомъ юной жизни,
Стоялъ я нѣ когда въ мечтахъ;
Но тѣ мечты мнѣ сладки были:
Онѣ привѣтно сквозь туманъ,
Какъ за волной волну, маняли
Меня въ житейскій океанъ.
И я пошлыль... О, море, море!
Когда увижу берегъ твой?
Или, какъ чолнѣ залѣтный, вскорѣ
Сокроюсь въ безднѣ гробовой?

II.

КЪ МОЕМУ ГЕНІЮ.

Ужель, мой геній быстролётной,
Ужель и ты мнѣ измѣнилъ,
И думой чорной, безотчётной,
Какъ тучей, сердце омрачилъ?
Погасла яркая лампада —
Завѣтный спутникъ прежнихъ лѣтъ,
Моя послѣдняя отрада —
Подъ свистомъ бурь, на морѣ бѣдѣ.
Давно челнокъ мой одинокой

Скользитъ по яростной волнѣ,
И я не вижу въ тьмѣ глубокой
Звѣзды привѣтной въ вышинѣ.
Давно могучій вѣтеръ носить
Меня въ дали отъ береговъ;
Давно душа покоя просить
У благодѣтельныхъ боговъ.
Казалось, тёплыя молитвы
Уже достигли къ небесамъ,
И я, какъ жрецъ, на полѣ битвы
Курилъ мой свѣтлый еиміамъ,
И благодѣтельное слово
Въ устахъ правдиваго судьи,
Казалось, было уѣн готово
Изречь: «воскресни и живи!»
Я оживалъ; но ты, мой геній,
Исчезъ, забылъ меня — и я
Теперь одинъ въ цѣпи твореній
Пью грустно воздухъ бытія.
Темпѣтъ ночь, гроза бушуетъ,
Несётся быстро мой челнокъ —
Душа кипитъ, душа тоскуетъ,
И, мнится, снова торжествуетъ
Надъ бѣднымъ плавателемъ рокъ.
Явься же, геній прихотливой!
Явься опять передо мной
И проводи меня счастливо
Къ странѣ знакомой съ тишиной!

III.

ОЖЕСТОЧЕННЫЙ.

О, для чего судьба меня сгубила!
Зачѣмъ изъ цѣпи бытія
Меня на вѣкъ природа исключила,
И страшно вживъ умеръ я!
Ещё въ груди моей бунтуетъ пламень
Неугасаемыхъ страстей,
А совѣсть, какъ врага заклятий камень,
Гнетётъ отверженца людей;
Ещё мой взоръ, блуждающій, но быстрый,
Порою къ небу устремлёнъ,
А божества святой, отрадной искры —
Надежды съ вѣрой — я лишонь.
И дышетъ всё въ созданіи любовью,
И живы — чёрвь и прахъ и листъ,
А я, злодѣй, какъ Авелевой кровью
Запечатлёнъ — и атеист!
И вижу я, какъ горестный свидѣтель,
Сіанье утренней звѣзды,

А. И. ПОЛЕЖАЕВЪ.

401

И съ каждымъ двёмъ твердить мнѣ добродѣтел:
«Страшься, страшься готовой мзды!»

И грозенъ онъ, висящей казни голосъ,
И стынетъ кровь во мнѣ, какъ лёдъ,

И на челѣ стоить невольно волосъ,
И выступаетъ градомъ потъ.

Бѣжалъ бы я въ далёкія пустыни,
Презрѣлъ бы ужасъ гробовой —

Душа кипитъ, но руки не рабыни
Разбить сосудъ своей роковой.

И жизнь моя мучительнѣе ада,
И мысль о смерти тяжела,

А вѣчность — ахъ! она мнѣ не награда:
Я сынъ погибели и зла!

Зачѣмъ же я возникъ, о Провидѣнье,
Изъ тьмы вѣковъ передъ тобой?

О, обрати опять въ уничтоженье
Атомъ, караемый судьбой!

Земля, раскрой несытую утробу,
Горящей Этой протеки,

И — бурный вихрь — тоскѣ мою и злобу
И память съ пепломъ развлеки!

IV.

ЖИВОЙ МЕРТВЕЦЪ.

Кто видѣлъ образъ мертвеца,
Который демонскою силой,
Враждую съ тёмною могилой,
Живѣть и страждеть безъ конца?

Въ часъ полуночи молчаливой,

При свѣтѣ сумрачномъ луны,

Изъ подземельной стороны

Исходить призракъ боязливой.

Бѣднѣ, какъ саванъ роковой,

Чело отверженца природы

И неестственной свободы

Ужасенъ видъ полуживой.

Унылый, грустный, онъ блуждаетъ

Вокругъ жилища своего,

И — очарованъ — за него

Переноситься не дерзаетъ.

Слѣды минувшихъ, лучшихъ дней

Онъ видятъ въ мысли быстротечной,

Но мукой тяжкою и вѣчной

Наказанъ въ ярости своей.

Проклятый небомъ раздражоннымъ,

Онъ не премьется землей,

И овладѣлъ мучитель злой

Злодѣя прахомъ осквернённымъ.

Вотъ мой удѣлъ! Игра страстей,
Живой стою при дверяхъ гроба —

И скоро, скоро месть и злоба

Навѣкъ уснутъ въ груди моей.

Кумиры счастья и свободы

Не существуютъ для меня,

И — членъ ненужный бытія —

Не оскверню собой природы.

Мнѣ міръ — пустыня, гробъ — чертогъ!

Сойду въ него безъ сожалѣния,

И пусть, за мигъ ожесточенья,

Самоубійцу судить Богъ!

V.

ЦЪПИ.

Зачѣмъ игрой воображенья

Картини счастья рисовать,

Зачѣмъ душевныя мученья

Тоской опасной растравлять?

Убитый рокомъ своенравнымъ,

Я вяну жертвою страстей,

И угнетёнъ ярмомъ безславнымъ

Въ цвѣтущей юности моей.

Я зрѣлъ: надежды лучъ прощальный

Темнѣлъ и гаснулъ въ небесахъ —

И факелъ смерти погребальный

Съ-тѣхъ-поръ горить въ моихъ очахъ.

Любовь къ прекрасному, природа,

Младыя дѣви и друзья,

И ты, священная свобода —

Всё, всё погибло для меня!

Безъ чувства жизни, безъ желаній,

Какъ отватительная тѣнь,

Влачу я цѣнь моихъ страданій —

И умираю ночъ п день!

Порою, огнь души унылой

Восиламенеется во мнѣ:

Съ снѣдающейся меня могилой

Борюсь, какъ-будто бы во снѣ;

Стремлюсь, въ жару ожесточенья,

Мон оковы раздробить

И жажду сладостного мщенья

Живою кровью утолить.

Уже рукой ожесточённой

Берусь за пагубную сталь,

Уже разсудокъ мой смущённой

Забылъ и горе и печаль —

26

402

А. В. КОЛЬЦОВЪ.

Готов... Но цѣнь порабощенъя
Гремитъ на скованныхъ ногахъ —
И замираетъ сталь отмщенья
Въ холодныхъ, трепетныхъ рукахъ.
Какъ рабъ нспутанный, бездушной,
Кляну свой жребій я тогда
И вновь взираю равнодушно
На жизнь позора и стыда.

VI.

ГРЪШНИЦА.

И говорятъ Ему: «она
Была въ грѣхѣ улчена
На самомъ мѣстѣ преступленья;
А по закону мы её
Должны казнить безъ сожалѣнья:
Скажи намъ мнѣніе своё.»
И на лукавое возванье
Храна глубокое молчанье,
Онъ нѣчто — грустенъ и уныть —
Перстомъ божественнымъ чертилъ,
И наконецъ сказалъ народу:
«Даю вамъ полную свободу
Исполнить праотцевъ законъ;
Но гдѣ тотъ праведный — гдѣ онъ,
Который первый на блудницу
Подниметъ тяжкую десницу?»
И вновь писалъ Онъ на землѣ.
Тогда, съ печатью поношенья
На обезславленномъ челѣ,
Сокрылись дѣти ухищренья —
И предъ лицомъ Его одна
Стояла грѣшная жена.
И Онъ, съ улѣбкой благотвотворной,
Сказалъ: «покинь твою боязь.
Гдѣ твой синдрюнъ упорной?
Кто осудилъ тебя на казнь?»
Она въ отвѣть: «никто, учитель!»
— «И такъ и я твоей душ
Не осужу», сказалъ Спаситель:
«Иди въ свой домъ и не грѣши!»

А. В. КОЛЬЦОВЪ.

Алексей Васильевичъ Кольцовъ, сынъ зажигот-
паго воронежскаго мѣщанина, промышлявшаго про-
дажею барановъ, и имѣвшаго свой собственный
каменный домъ въ Воронежѣ, на Дворянской ули-

цѣ, родился 2-го октября 1809 года. Вотъ чтоб
говорить Бѣллинскій о ранней молодости Кольцова,
котораго онъ хорошо зналъ, съ которымъ жилъ по
цѣлымъ мѣсяцамъ въ Москвѣ и Петербургѣ и у
котораго бывалъ въ Воронежѣ: «Одаренный са-
мыми счастливыми способностями, молодой Коль-
цовъ не получилъ никакого образованія. Воспита-
ніе его предоставлено было природѣ, какъ это бы-
ваетъ и не въ одномъ этомъ сословіи. Само-собою
разумѣется, что съ раннихъ лѣтъ онъ не могъ на-
браться не только какихъ-нибудь нравственныхъ
правилъ, или усвоить себѣ хорошія привычки, но
и не могъ обогатиться никакими хорошими впе-
чатлѣніями, которыя для юной души важнѣе вся-
кихъ внушеній и толкованій. Онъ видѣлъ вокругъ
себя домашнія хлопоты, мелочную торговлю съ ея
продѣлками, слышать грубыя и не всегда пристой-
ныя рѣчи даже отъ тѣхъ, изъ чьихъ устъ ему слѣ-
довало бы слышать одно хорошее. По счастію, къ
благородной натурѣ Кольцова не приставала грядъ,
средц которой онъ родился и на лонѣ которой
былъ воспітанъ. Съ дѣтства онъ жилъ въ своёмъ
особенномъ мірѣ — п ясное небо, лѣса, поля,
степь, цвѣты производили на него гораздо спи-
нѣйшее впечатлѣніе, нежели грубая и удушливая
атмосфера его домашней жизни.»

На десятомъ году Кольцовъ былъ посаженъ за
указку, а когда грамота пошла ребёнку въ прокъ,
то былъ отданъ въ воронежское уѣздное учили-
ще. Но здѣсь онъ проблѣлъ всего четыре мѣсяца,
такъ-какъ отецъ нашолъ пріобрѣтённыя имъ свѣ-
дѣнія:ъъъъ достаточными для домашняго оби-
хода, не требовавшаго ничего, кромѣ умѣнья пи-
сать и читать. Но если училище ничего не при-
бавило къ скромнымъ познаніямъ Кольцова, то
принесло ему пользу въ другомъ отношеніи: оно
пристрастило его къ чтенію. Прочитавъ «Бову» и
«Еруслана», онъ принялся за «Тысячу и одну
ночь» и, наконецъ, добрался до романовъ Дюкре-
дю-Менилия и Августа Лафонтена. Кольцову уже
было 16-ть лѣтъ, когда ему попались въ руки «Со-
чиненія Дмитриева». Это было первые стихи, про-
читанныя имъ: гармонія стиха и риемы сильно
подѣйствовали на Кольцова, хотя онъ и не по-
нималъ, чтоб такое стихъ и въ чёмъ заключается
отличіе его отвъ прозы. Первымъ руководителемъ
Кольцова въ сочиненіи стиховъ былъ воронежскій
книгопродавецъ Кашкинъ, человѣкъ мало-образ-
ovanый, но не глупый и добрый. Когда однаж-
ды, зайдя въ магазинъ, Кольцовъ прочёлъ ему
первый свой опытъ въ стихахъ: «Три видѣнія» и

А. В. КОЛЬЦОВЪ.

403

нъкоторыя другія цьесь, Кашкінъ сказалъ ему
откровенно, что стихи его кажутся ему плохошіи,
хотя онъ и не можетъ ему объяснить почему
именно; но что есть такая кипта, которая мо-
жетъ пачуить писать хорошіе стихи. Сказавъ это,
кноппопродавецъ досталъ съ полки «Русскую Про-
содію», изданную для воспитанников унверсис-
етскаго благороднаго пансіона, и предложилъ её
въ подарокъ обрадованному Кольцову, вмѣстѣ съ
правомъ пользованія книгами его магазина — без-
денежно, что вскорѣ дало начинающему поэту воз-
можность ознакомиться со всѣми корифеями тог-
дашней русской литературы. Несравненно больш-
шее выліяніе на дальнѣйшее развитие поэтнической
дѣятельности Кольцова имѣло знакомство его съ
молодымъ воронежскимъ семинаристомъ Серебрян-
скимъ. «Натура спильная и широкая», говоритъ Вѣ-
линскій, «Серебрянскій рано почувствовалъ отвра-
щевінъ къ схоластикѣ, рано понялъ, что судьба
назначила ему благородное призваніе, и, руково-
димый инстанктомъ, онъ самъ-себѣ создалъ образ-
ованіе, которого нельзя получить въ семинаріи.
Въ его натурѣ и самой судьѣ было много общаго
съ Кольцовымъ, п ихъ знакомство скоро превра-
тилось въ дружбу. Дружескія бесѣды съ Серебрян-
скімъ были для Кольцова истинною школою раз-
витія, во всѣхъ отношеніяхъ, особенно въ эсте-
тическомъ. Для своихъ поэтическихъ опытовъ,
Кольцовъ нашолъ себѣ въ Серебрянскомъ судью
строгаго, безпристрастнаго, со вкусомъ и тактомъ,
знающаго дѣло.» Но окончательное направленіе,
принятое поэзіей Кольцова въ началѣ тридца-
чыхъ годовъ и впослѣдствіи справедливо просла-
вившее его имя, было указано ему молодымъ Стан-
кевичемъ, познакомившимся съ нимъ въ Вороне-
жѣ и позиакомившимъ его, въ свою очередь, съ
нѣкоторыми московскими литераторами, въ томъ
числѣ — съ Бѣлинскімъ. Это послѣднее знакомство,
имѣвшее сильное вліяніе на окончательное развік-
тие таланта Кольцова, началось въ 1831 году, въ
первый приѣздъ его въ Москву; но, къ сожалѣніи,
знакомство это ограничилось всего двумя — тремя
свиданіями. Въ 1836 году, то-есть вскорѣ по вы-
ходѣ въ свѣтъ перваго изданія «Стихотвореній
Кольцова», напечатаннаго по вызову Станкевича
и на его счѣтъ, Алексій Васильевичъ снова при-
ѣхалъ въ Москву и тотчасъ же возобновилъ прер-
ванное знакомство съ знаменитымъ критикомъ,
которое, на этотъ разъ, окончилось полнымъ сбли-
женіемъ двухъ писателей, продолжавшимися до са-
мой смерти нашего поэта. Въ томъ же году Коль-

цовъ побывалъ въ Петербургѣ, гдѣ познакомился
съ княземъ Одоевскимъ, Пушкинымъ, Жуковскимъ
и княземъ Вяземскимъ, которыми былъ принять
весьма радушно и обласканъ, чисто по-русски.
Въ 1738 году Кольцовъ снова побывалъ въ Москвѣ
и Петербургѣ, и прожилъ довольно долгое время
въ обвихъ столицахъ, особенно въ послѣдней,
жизнь въ которой тогда особенно полюбилась ему.
Къ этому времени принадлежать многія изъ луч-
шихъ его стихотвореній. Но эта пріятная жизнь
въ кругу образованныхъ людей такъ мало гармо-
пировала съ грустною дѣйствительностью, ожидав-
шею его на родинѣ, что одна мысль о возвраще-
ніи въ Воронежъ уже повергала его въ грустныя
дули. Ему не однажды приходило въ голову —
бросить всё и переселиться въ Петербургъ, куда
его звалъ А. А. Краевскій — принять на себя за-
дѣдыванье конторою «Отечественныхъ Записокъ».
Но просьбы матери и боязь остаются безъ ничего
заставляли его каждый разъ откладывать испол-
неніе задуманнаго до другого разу. Осенью 1840
года Кольцову ещё разъ удалось побывать въ
Москвѣ и Петербургѣ. Это была его послѣдняя
поѣздка. По возвращеніи домой, онъ сталъ себя
дурно чувствовать и на страстной недѣли 1841
года чуть не умеръ; но, благодаря дружескимъ
усилямъ доктора, оñравился на этотъ разъ. Впро-
цемъ, это выздоровленіе было только отсрочкою
смерти, которая уже стояла надъ нимъ — и ждала
своей жертвы. Для возстановленія своихъ силъ,
онъ нуждался въ спокойствінѣ, котораго не нахо-
дилъ въ домѣ отца. Въ началѣ февраля 1842 года
Кольцовъ снова заболѣлъ и снова поправился, на
сколько можетъ поправиться чахоточный. Въ пись-
мѣ отъ 27-го февраля того же года онъ пишетъ:
«Здоровье моё стало лучше. Началъ прохаживать-
ся и два раза былъ въ театрѣ. Лекаръ увѣрлѣть,
что я въ пость не умру, а весной меня вылечить.
Но силя не только духовныхъ — п физический
ещё нѣть; памяти тоже.» Въ концѣ письма, гово-
ря о своёмъ нравственномъ состояніи, онъ при-
бавляетъ: «Что, если и выздоровѣшь, такимъ оста-
нусь? Тогда прощайте — друзья, Москва и Петер-
бургъ! Нѣть, дай Господи умереть, а не дожить
до этого полинаго состоянія! Или жить для жиз-
ни, или — маршъ на покой!» Кольцовъ умеръ въ
Воронежъ 19-го октября 1842 года, въ три часа
пополудни, на тридцать четвёртомъ году отъ рож-
денья. Тѣло поэта погребено на воронежскомъ
новомъ кладбище, по правую сторону алтара
кладбищенской церкви, и отмѣчено небольшимъ

26*

404

А. В. КОЛЬЦОВЪ.

чугуннымъ памятникомъ, съ четырьмя безграмот-
ными надписями. Болѣе же достойный памятникъ,
воздвигнутый почитателями поэзіи Кольцова и
пзваянный изъ бѣлаго мрамора хорошимъ худож-
никомъ, украшаетъ одну изъ аллей городского са-
да въ Воронежѣ.

Кольцовъ хотія началъ писать рано, но напи-
салъ не много. Къ этому надо прибавить, что по-
чи всѣ, написанное имъ до 1831 года, то-есть до
зиакомства съ Бѣлинскимъ, не представляетъ ни-
чего сколько-нибудь выдающагося изъ обыкно-
веннаго уровня той массы стиховъ, которая на-
водняла въ то время русские журналы. Лучшимъ
періодомъ его поэтнической дѣятельности можно на-
звать время отъ 1834 по 1842 годъ и въ особен-
ности 1838 годъ, на который самъ поэтъ указы-
ваетъ, какъ на одинъ изъ самыхъ плодотворныхъ
и, вмѣстѣ съ тѣмъ, на такой, въ который ему по-
счастливилось написать большую часть всего того,
на чтѣ указала критика, какъ на лучшее. Въ за-
ключеніе считаемъ не лишинимъ перечислить луч-
шія его пьесы: «Пѣсня старика», «Пѣсня пахаря»,
«Не шумі ты, рожь», «Урожай», «Молодая жница»,
«Косарь», «Раздумье селянин», «Лѣсъ», «Горькая
доля», «Двѣ пѣсни Лихача-Кудрявича», «Ахъ, за-
чѣмъ меня», «Измѣна суженной», «Путь», «Что ты
спшш мужччѣкъ», «Хуторокъ», «Безъ ума, безъ
разума», «Дума сокола», «Такъ и рвётся душа»,
«Доля бѣдняка», «Вопросъ» и «Послѣдняя борьба».
«Стихотворенія Кольцова» были изданы пять разъ:
въ 1835 году — Н. В. Станкевичемъ, въ Москвѣ,
въ числѣ 18 пьесъ; въ 1846 — Н. А. Некрасовымъ
и Н. Я. Прокоповичемъ, въ Петербургѣ, въ числѣ
124 пьесь, съ портретомъ автора, его факсимиле
и пріющеніемъ статьи Бѣлинскаго: «О жизни и
сочиненіяхъ Кольцова». Остальные изданія сдѣ-
ланы гг. Солдатенковымъ и Цепкинымъ, и состав-
ляютъ перепечатку предыдущаго изданія.

I.

ПЪСНЯ СТАРИКА.

<table>
   <tr>
    <td>Осѣдлаю коня,</td>
    <td>Приберусь — и являюсь</td>
   </tr>
   <tr>
    <td>Коня быстраго,</td>
    <td>Прежнимъ молодцомъ,</td>
   </tr>
   <tr>
    <td>Я помчусь, полечу</td>
    <td>И приглайусь опять</td>
   </tr>
   <tr>
    <td>Легче сокола,</td>
    <td>Краснымъ дѣвцамъ.</td>
   </tr>
   <tr>
    <td>Чрезъ поля, за моря,</td>
    <td>Но, увы, нѣтъ дорогъ</td>
   </tr>
   <tr>
    <td>Въ дальню сторону:</td>
    <td>Къ невозвратному:</td>
   </tr>
   <tr>
    <td>Догоню, ворочу</td>
    <td>Никогда не взойдётъ</td>
   </tr>
   <tr>
    <td>Мою молодость!</td>
    <td>Солнце съ запада!</td>
   </tr>
  </table>

II.

РАЗДУМЬЕ СЕЛЯНИНА.

<table>
   <tr>
    <td>Сяду я за столъ—</td>
    <td>Вмѣстѣ съ бѣдностью</td>
   </tr>
   <tr>
    <td>Да подумаю:</td>
    <td>Да ль мнѣ батюшка</td>
   </tr>
   <tr>
    <td>Какъ на свѣтѣ жить</td>
    <td>Лишь одинъ таланъ —</td>
   </tr>
   <tr>
    <td>Одинокому?</td>
    <td>Силу крѣпкую;</td>
   </tr>
   <tr>
    <td>Нѣтъ у молодца</td>
    <td>Да и ту, какъ разъ,</td>
   </tr>
   <tr>
    <td>Молодой жены,</td>
    <td>Нужда горькая</td>
   </tr>
   <tr>
    <td>Нѣтъ у молодца</td>
    <td>По чужимъ людямъ</td>
   </tr>
   <tr>
    <td>Друга вѣрнаго,</td>
    <td>Всю истратила.</td>
   </tr>
   <tr>
    <td>Золотой казны</td>
    <td>Сяду я за столъ —</td>
   </tr>
   <tr>
    <td>Угла тѣплаго,</td>
    <td>Да подумаю:</td>
   </tr>
   <tr>
    <td>Боронь-сохи,</td>
    <td>Какъ на свѣтѣ жить</td>
   </tr>
   <tr>
    <td>Коня-пахаря!</td>
    <td>Одинокому?</td>
   </tr>
  </table>

ШШ.

Что ты снишь, мужчёкъ?
Вѣдь весна на дворѣ;
Вѣдь сосѣди твои
Работаютъ давно.
Встань, проснись, подымись,
На себя погляди:
Чтò ты былъ? и чтo сталъ?
И чтo есть у тебя?

На гумнѣ — ни снопа,
Въ закромахъ — ни зерпа;
На дворѣ, по травѣ —
Хотъ шаромъ покати.

Изъ клѣтей домовой
Соръ метлою посмёл,
И лошадокъ, за долгъ,
По сосѣдямъ развёлъ.

И подъ лавкой сундукъ
Опрокинутъ лежить;
И, погнувшись, изба,
Какъ старушка, стоить.

Вспомни время своё:
Какъ катилось оно
По полямъ и лугамъ
Золотою рѣкой —

Со двора и гумна
По дорожкѣ большой,
По селамъ, городамъ,
По торговымъ людямъ!

406

А. В. КОЛЬЦОВЪ.

Глаза тёмные
Свели мόлодца
Съ ума-разума.
Ахъ, вчера по мнѣ
Ты такъ плакала!
Наотрѣзъ старицъ
Отказалъ вчера...
Охъ, не свыкнуться
Съ этой горестью!
Я куплю себѣ
Косу новую;
Отобью её,
Наточу её —
И прости-прощай
Село рódное!
Не плачь, Грунюшка:
Косой вострою
Не подрѣжусь я!
Ты прости, село,
Прости, староста:
Въ края дальніе
Пойдёт мόлодецъ;
Что внизъ пó Дону,
По набережью,
Хорош пѣстоять
Тамъ слободушки!
Степь раздольная
Далеко вокругъ,
Широко лежить,
Ковылёмъ-травой
Разстилается.
Ахъ ты, степь моя,
Степь привольная,
Широко ты, стень,
Пораскинулась,
Къ морю Чорному
Понадвинулась!

Въ гости я къ тебе
Не одинъ пришолъ:
Я пришолъ самъ-другъ
Съ косой вострою;
Мнѣ давно гулять
По травѣ степной,
Вдоль и пónерекъ
Съ ней хотѣлося...
Разздумись, плечо!
Размахнись, рука!
Ты пахни въ лицо,
Вѣтеръ, съ пōлудня!
Осьѣж, взволнуй!
Степь просторную!
Зажужжи, коса,
Засверкай кругомъ!
Зашуми, трава,
Подкошонная!
Поклонись, цвѣтъ,
Головой землѣ!
Наряду съ травой
Вы засохните,
Какъ по Грунѣ я
Сохну, мόлодецъ!
Нагребу копѣнъ,
Намеуу стогову —
Дастъ казачка мнѣ
Денегъ прíгоршни.
Я зашью казну,
Сберегу казну;
Ворочусь въ село —
Прямо къ старостѣ:
Не разжалоблъ
Его бѣдностью —
Такъ разжалоблю
Золотой казной.

VI.

ЛЁСЬ.

Что, дремучій лѣсъ,
Призадумался?
Грустью тёмною
Затуманился?
Чтo Бова-сплачь
Заколдованый,
Съ непокрытою
Головой въ бою,

Ты стоншь-поникъ
И не ратуешь
Съ мимолётною
Тучей-бурею.
Густолиственный
Твой зелёный шлемъ
Буйный вихрь сорвалъ
И развѣялъ въ прахъ;

Плащъ упалъ къ ногамъ
И разсипался:
Ты стоншь-поникъ —
И не ратуешь.
Гдѣ жь дѣвалася
Рѣчъ высокая,
Спла гордая,
Доблесь царская?
У тебя ль — было —
Въ нсьѣ безмолвную
Заливная пѣснь
Соловьиная...
У тебя ль — было —
Дни — роскошество:
Другъ и недругъ твой
Прохлаждаются...
У тебя ль — было —
Поздно вечеромъ
Грозно съ бурею
Разговоръ пойдётъ;
Распахнётъ она
Тучу чорную,
Обоймётъ тебя
Вѣтромъ-холодомъ;
И ты молышь ей
Шумнымъ голосомъ:
«Вороти назадъ!
Держи около!»
Закружить опа,
Разыграется...
Дрогнетъ грудь твоя,
Зашатается;
Встрепенувшися,
Разбушуешься:
Только свистъ кругомъ,
Голоса и гулъ...
Буря всплочется
Лѣшимъ, вѣдьмою —
И несётъ свои
Тучи за море.
Гдѣ жь теперь твоя
Мощь зелёная?
Почернѣлъ ты весь,
Затуманился,
Одичалъ, замолкъ;
Только въ нéногодь
Воешь жалобу
На безвременье.
Такъ-то, тёмный лěсъ,
Богатырь-Бова!
Ты всю жизнь свою
Маялъ битвами.
Не осили
Тебя спльные,
Такъ дорѣзала
Осень чорная.
Знать, во время сна,
Къ безоружию
Силы вражія
Понахлынули.
Съ богатырскихъ плечъ
Сяляи голову —
Не большой горой,
А соломенкой.

VII.

ПЕСНЯ ПАХАРЯ.

Ну, тащися, сивка,
Пашней, десятиной!
Выбѣлпь желѣзо
О сырую землю.
Красавица-зорька
Въ небѣ загорѣлась;
Изъ большого лѣса
Солнышко выходитъ.
Весело па пашпѣ!
Ну, тащися, спвка!
Я самъ-другъ съ тобою,
Слуга и хозяинъ.
Весело я лажу
Борону и соху,
Теягу готовлю,
Зёрна насыпая.
Весело гляжу я
На гумно, на скирды,
Молочу и вѣю.
Ну, тащися, сивка!
Пашеньку мы рано
Съ свивкою распашемъ,
Зёрнышку сготивنمъ
Колыбель святую.
Его вмѣдить, вскортить
Мать-земля сырая;

Н. С. ЦЫГАНОВЪ.

407

Выйдетъ въ полѣ травка...
На снопахъ тяжолыхъ!
Ну, тащися, сивка!
Ну, тащися, сивка!
Выйдетъ въ полѣ травка,
Накормлю до сыта,
Выростътъ и колось,
Напою водою,
Станетъ спѣть, радиться
Въ золотыя ткани.
Водой ключевою.
Съ тихою молитвой
Я вспашу, посѣю:
Заблестить нашъ серпъ
здѣсь,
Уроди мнѣ, Боже,
Зазвенѣть здѣсь косы:
Хлѣбъ — моё богат-
Сладокъ будетъ отдыхъ
ство!

## Н. С. ЦЫГАНОВЪ.

Николай Стенановчъ Цыгановъ родился въ
первое десятилетіе нашего вѣка въ Москвѣ, и
мѣщанскомъ семействѣ. Помѣшенный въ москов-
ское театральное училище на одиннадцатомъ году,
онъ пробылъ въ нёмъ около восьми лѣтъ, послѣ
чего былъ выпущенъ изъ заведенія съ званіемъ
артиста императорскихъ театровъ и назначпі-
емъ въ жалованье низшаго оклада. Но не прошло
и года, какъ всякаго рода непріятности и лишенія,
сопряжонныя съ положеніемъ второстепенного ак-
тёра, вовлекли его въ излишества и развѣлигъ нѣ
нёмъ страсть къ разгулу, сгубившему не одно
дарованіе. Всё это, взятое вмѣстѣ, повлекло за
собою разстройство здоровья и, въ кончѣ-концовѣ,
свело Цыганова въ могилу. По свидѣтельству лю-
дей, знавшихъ его лично, это былъ человѣкъ ве-
сёлый, и только въ тяжолыя минуты любившій за-
глушать своё горе въ шумномъ разгулѣ. Эта пе-
чальная особенность, свойственная многимъ изъ
самобытныхъ талантовъ нашихъ, отразплась и на
самыхъ пѣсняхъ Цыганова. Пѣсни свои сочинялъ
онъ не всѣдѣдствіе внутренней потребности, а един-
ственно для разрешенія себя и своихъ прирятелей.
Первая мысль о сочиненіі пѣсені пришла ему въ
голову на одномъ изъ литературныхъ вечеровъ из-
вѣстнаго въ своё время драматурга, князя Ша-
ховскаго, любившаго собрать у себя тогдашнихъ
московскихъ литераторовъ, въ число которыхъ по-
палъ случайно и Цыгановъ. Здѣсь каждый, возбу-
ждаемый бесцдой по душѣ, свойственной прирѣтель-
скому кружку, старался пощеголять своимъ остро-
уміемъ, или лѣзь изъ кожи — лиши бы обратить
на себя общее вниманіе какой-нибудь экспентри-
ностью. Ободрѣнный примѣромъ другихъ, и Цыга-
новъ рѣшился испробовать свои силы по части
литературы, и избралъ для этой цѣли русскія на-

родныя пѣсни, которые въ то время весьма мало
уважались — въ то время, когда народная литера-
тура, съ ея Полканами-богатырями и Ерусланами
Лазаревичами, считалась недостойною вниманія
образованнаго писателя, причёмъ критикъ «Вѣст-
ника Европы», разбирая поэму Пушкина «Руслапъ
и Людмила», весьма развязно воскликалъ: «Зат-
чёмъ допускать, чтобы плоскія шутки старинны
снова появились между нами?» Трудно сказать,
чёмъ руководствовался Цыгановъ въ своёмъ вы-
борѣ: надо думать, что выборъ этотъ былъ слѣд-
ствіемъ его личныхъ свойствъ и убѣжденій.

Первыя иѣсни Цыганова, ловольно слабяны и по
замислу и по формѣ, нашли себѣ мѣсто въ «Лите-
ратурномъ Кабинетѣ», сборникѣ, составленномъ изъ
трудовъ артистовъ императорскихъ московскихъ
театровъ. Затѣмъ, пѣсни его, которая съ каждымъ
годомъ становились всѣ лучше и лучше, и прихо-
дились всѣ болѣе и болѣе по вкусу любителейъ
націовального творчества, отъ которыхъ нерехо-
дили въ народъ, не находя мѣста въ печати, стали
быстро расходиться по всей Россіи въ десяткахъ
тысячъ списковъ и вскорѣ сдѣлалось извѣстными
всѣмъ и каждому, на равнѣ съ лучшими народ-
ными пѣснями, каковы: «Внзя по матушкѣ по
Волгѣ», «Не шуми ты, мати, зелёная дуброва» и
другія. Самыми извѣстными изъ его пѣсені счи-
тается: «Не шей ты мнѣ, матушка, красный сара-
фанъ», «Ахъ, чарка моя, серебряная», «Охъ, болитъ,
да щемнѣ ретво серлечко», «Лежитъ въ полѣ до-
роженька», «При долнушкѣ берёза», «Не куку-
шечка во сыромъ бору»; самыми же лучшими, въ
художественномъ отношеніи: «По полю, полю чи-
стому», «Полетай, соловушка» и «Что ты рано, тра-
вушка».

Цыгановъ умеръ въ 1833 году въ Москвѣ, въ
совершенной безвѣстности, оставивъ старуху-мать,
которой былъ единственной подпорой при жизни,
и посвящивъ, незадолго до смерти, свои произве-
дения извѣстному драматическому артисту П. С.
Мочалову. Посвященіе это было помѣщено въ
«Литературномъ Кабинетѣ», но, почему-то, не вопло-
ни въ одно изъ двухъ изданій его стихотвореній,
причёмъ стихи были снабжены слѣдующимъ при-
мѣчаніемъ: «Стихотворенія локойнаго Цыганова
ми получили отъ почтеннаго и всѣми уважаемаго
П. С. Мочалова». Въ посвященіи своёмъ знамени-
тому трагику, Цыгановъ, между-прочимъ, говорить:

> Ищите въ пѣсняхъ не стиховъ,
> Не сладкихъ, кудреватыхъ словъ

408

Н. С. ЦЫГАНОВЪ.

Поэтовъ, баловней искусства:
Въ душевной скорбѣ, въ простотѣ
Писаль простого сердца чувства.

И дѣйствительно, пѣсни Цыганова отличаются неподдѣльной простотою, какой-то безконечной задушевностью, и, кромѣ того, проникнуты насквозь истинно-русскимъ народнымъ духомъ, не заключая въ себѣ ничего искусственнаго, что свидѣтельствуетъ о несомнѣнномъ дарованіи ихъ автора. Когда прочитаешь его пѣсни, невольно приходитъ на мысль: не такъ ли точно образовалась и вся масса пѣсентъ нашихъ, называемыхъ народными. Цыгановъ былъ человѣкомъ сльво чувствовавшимъ и хорошо знавшимъ языкъ народа. Веселился ли онъ въ кругу разгульныхъ товарищей, горевалъ ли, сидя дома, о своёмъ безrodствѣ и неключомости — и пѣсня складывалась въ его умѣ, ложилась на бумагу. Она приходилась всѣмъ по вкусу: её перенимали и пѣли во всѣхъ концахъ беззграждной Руси, нисколько не заботься о томъ, кто выстрадалъ её въ сердѣ и потомъ сложилъ и подобралъ къ ней голосъ. Поэтому, имя Цыганова было мало извѣсто: оно исчезло въ народѣ, но за-то народъ этотъ сохранялъ въ своей памяти всѣ его пѣсни, какъ святію.

Пѣсни Цыганова былъ изданы два раза — въ 1834 и 1857 годахъ въ Москвѣ, подъ нижеслѣдующимъ заглавіемъ: 1) «Русскія пѣсни. Соц. Н. Цыганова», и 2) «Собраніе сочиненій Н. Цыганова, съ цриющеніемъ новѣшліхъ народныхъ пѣсентѣ, собранныхъ С. Кораблѣвымъ».

Для заключенія нашей статьи, помѣщаемъ здѣсь краткій отзывъ о пѣсняхъ Цыганова, помѣшѣный въ 259 нумерѣ «Русскаго Инвалида» на 1857 году, который мы находимъ какъ нельзя болѣе въѣрнымъ и безпристрастнымъ:

«Въ пѣсняхъ Цыганова—всѣ элементы народной пѣсни, въ чёмъ и заключается главное достоинство его пѣсней: вѣрность народному духу не только въ общемъ его проявленіи, но и въ малѣйшихъ его оттѣнкахъ. Независимо отъ нѣкоторыхъ особенностей народнаго духа, въ пѣсняхъ Цыганова встрѣчается множество подробностей русскаго народнаго быта, очевидно занимствованныхъ изъ старинныхъ народныхъ нѣсентъ. Цыгановъ, подобно Кольцову, умѣлъ задѣть формою, не выходя изъ предѣловъ, обусловливающихся самимъ духомъ народа, но, конечно, въ гораздо низшей степени, чѣмъ Кольцовъ. Элементы, составляющіе основу формъ произведеній чисто-народныхъ, имѣютъ мѣсто и въ «Пѣсняхъ» Цыганова. Особенность таланта Цыга-

нова составляетъ то, что онъ стумѣлъ, не разрушая понятій народа и не искажая ихъ, уловить и выразить новые оттѣнки народнаго быта въ формѣ новой. Цыгановъ во многихъ изъ своихъ пѣсентъ представляетъ черты русскаго быта въ вѣрныхъ и довольно рельефныхъ краскахъ — и стихи его въ нѣкоторыхъ мѣстахъ не лишины поэтической теплоты и даже задушевности. Въ пѣсняхъ, всего болѣе выражающихъ личное чувство автора, его положеніе въ обществѣ и воззрѣнія на вещи («Ахъ, чара моя» и «Лежить въ полѣ дороженька»), подавленный бѣдностью, убитый горемъ, онъ становится заглушить всё это въ буйномъ веселіи, затье на время самого себя. Особенное отношение къ личности автора имѣть пѣсня, выражающая сожалѣніе о его безродномъ положеніи въ жизни.»

## РУССКІЯ ПѣСНИ.

### 1.

По полю, полю чистому,
По бархатнымъ лужкамъ,
Течёть, струтся рѣченька
Къ безвѣстнымъ бережкамъ.

Взойдёть гроза, пройдёть гроза — Всегда свѣтла она.

Отъ бури лишь поморчится,
Не зная, что волна.

Не рощи, не дубравушки
По бережку растутъ:
Кусты цвѣтовъ лазоревыхъ,
Любуясь въ ней, цвѣтутъ.

А рѣчка извивается,
По травушкѣ скользить,
То въ ямкѣ потеряется,
То снова заблестить.

Ей убыли невѣдомы — Всегда въ одной красѣ;

За прибыль благодарствуетъ Небесной лишь роскѣ.

Но долго-ль, долго-ль рѣченькѣ
Катиться по цвѣтамъ?

Ждутъ бездны моря свѣтлую
Въ дали туманной, тамъ.

О, поле, поле чистое,
Оспротѣешь тк!

И вы, и вы посохнете,
Лазоревы цвѣты!

Ахъ, рѣчка, рѣчка свѣтлая,
Измѣнчивъ нашъ удѣлъ!

Н. С. ЦЫГАНОВЪ.

409

На рѣзвый бѣтъ твой пò полю
Сквозь слёзы я глядѣлъ!

И я жилъ рѣзво, весело
Пѣвалъ въ былые дни

И радости сердечныя
Лишь чувствовалъ одни.

Но всё перемѣняется,
Проходить всё, какъ сонъ —

И я грустить, печалиться
До гроба осуждёнъ.

2.

— «Не шей ты мнѣ, матушка,
Красный сарафант:

Не входи, родимушка,
Попусту въ изтянъ!

Рано мою косыньку
На двѣ расплетать!

Прикажи мнѣ русую
Въ ленту убирать!

Пускай, не покрытъ!
Шолковой фатой,

Очи молодецкія
Веселитъ собой!

То ли житье дѣвче,
Чтобъ его мнѣвать,

Торониться зámужемъ
Охать да вздыхать?

Золотая волюшка
Мнѣ милѣй всего!

Не хочу я съ волюшкой
Въ свѣтѣ ничего!»

— «Дитя моё, дитятко,
Дочка милая!

Головка побѣдная,
Неразумная!

Не въкъ тебе пташечкой
Звовко распѣвать,

Легкокрылой бабочкой
По цвѣтамъ порхать:

Поблѣкнутъ на щёченькахъ
Маковы цвѣты;

Прискучать забавушки —
Стоскуешься ты!

А мы и при старости
Себя веселимъ:

Младость вспоминаючи,
На дѣтей глядимъ.

И я, молодёшенька,
Была такова;

И мнѣ тѣ же въ дѣвушкахъ
Пѣлися слова!»

3.

Ахъ, чарка моя,
Серебряная,
«На золотомъ блюдѣ
Поставленная!

Кому тебя пить,
Кому подносить,
Друзьями ты, чарка,
Оставленная?

Въ забытьи стоишь,
Къ себѣ не маньшь,
Вина зеленаго
Не налитая!

Бывала ли ты
Полнымъ до полна,
Какъ въ водополь рѣчка,
Съ краями равна?

Свѣтилася ли,
Честилася ли
Въ весёлой бесѣдѣ
Въ запрошлые дни?

Ходила ль кругомъ,
Попла ль виномъ,
Приятною рѣчью
Приправленная?

Знакомы ль тебя
Въ счастливой судьбѣ
Весёлые взгляды
Ласкающіе?

Встрѣчались ли,
Случался ли
Приятельски руки
Сжимающія?

Давно ли бѣдой
И злой чередой
Лежишь ты на блюдѣ
Спрокинутая —

Роями друзей,
Къ печали моей,
Какъ улій пчелами,
Покинутая?

Не стало вина,
Забыта она...
Друзья отшатнутся
Отъ чистаго дна.

Спросись старины,
Коснись новизны,
Такъ есть и бывало —
Быль съ сказкой сходны.

4.

Охъ, болитъ,
Да щемить
Ретиво сердечко —
Всё по нёмъ,
По моёмъ
По миломъ дружечкѣ!

Онъ сердитъ,
Не глядить
На меня, дѣвицу;

Всё корить,
Да бранить,
Взносить небылицу:

Вудто днёмъ
Соловьёмъ

По садамъ летаю —
Не о нёмъ,
Объ иномъ
Звонко распѣваю;
Ничего,
Никого

Ночью не боюся,
И не съ пимт,
Всё съ нымъ

Милымъ весёлюся.
Не рости,
Не цвѣсти

Кустику сухому:
Не любить,

410

Д. И. МИНАЕВЪ.

Не сгубить
Дѣвицы иному!
Не себѣ —
Всёwerk

Красота блюдётся...
Ахъ, ни чьей —
Всё твоей
Съ горя изведётся!

Д. И. МИНАЕВЪ.

Дмитрій Ивановичъ Минаевъ родился въ 1808 году, въ дворянскомъ семействѣ, съ Симбирскѣ, гдѣ отецъ его, екатерининскій ветеранъ, имѣлъ свой собственный домъ и жилъ на покой. Окончивъ курсъ въ Симбирской гимназіи, состоявшей въ то время изъ четырѣхъ классовъ, молодой Минаевъ отправился въ Петербургъ, гдѣ и поступилъ, въ 1823 году, въ учебный сапёрный баталіонъ. Про бывъ здѣсь три года, онъ былъ выпущенъ, въ 1826 году, прапорщикомъ въ З-й морской полкѣ, въ конторомъ послужилъ до конца 1833 года, когда былъ переведёнъ въ Симбирскій батальонъ военныхъ кантонистовъ, съ состояніемъ по арміи; затѣмъ, въ концѣ 1835 — вышелъ въ отставку по домашнимъ обстоятельствамъ; въ 1838—вступłałъ снова въ службу, съ опредѣленіемъ въ спмбирскую коммисаріатскую комиссію; въ 1841 — названѣнъ смотрителемъ Оренбургскаго военного госпиталя; въ 1847—былъ прикомандрованъ къ провіантскому департаменту, а 15-го апреля того же года — пазначень смотрителемъ Измайловскаго провіантскаго магазина въ Петербургѣ, куда Минаевъ и переселился съ семействомъ, въ томъ числѣ и съ одиннадцатилѣтнимъ сыномъ Дмитриемъ, въ настоящее время подвзаюшимся на литературномъ поприщѣ. Прослуживъ нѣсколько лѣтъ въ Петербургѣ, въ продолженіе которыхъ онъ напечаталъ свой переводъ «Слова о полуки Игоря» и оригинальную поэзію «Слава о вѣщемъ Олегѣ», Минаевъ снова отправился въ провинцію, гдѣ получилъ свое мѣсто и уже болѣе не возвращался въ Петербургѣ. Прослуживъ въ провинціпѣ лѣтъ около пятнадцатых, онъ вышелъ окончательно въ отставку и поселился въ Симбирскѣ, гдѣ и умеръ въ 1876 году.

Первыми поэтическими произведеніями Минаева, появившимися въ печати, были восьмь стихотвореній, помѣщёныхъ Кукольникомъ въ своёмъ «Новогодникѣ», сборникѣ на 1839 годъ. Стихотворенія эти — («Дума на Волгѣ», «Пѣсня», «Роза и соловей», «Романъ», «Ивановъ цвѣтокъ», «Гонецъ», «Фантазія» и «Ночная прогулка») были вставлены весьма благосклонно, какъ публикои,

такъ и критикой, причёмъ въ З-мѣ томъ «Отечественныхъ Записокъ» на 1839 годъ (отд. VII, стр. 3) было, между-прочимъ, сказано, что «всѣ они носять на себѣ печать свѣжаго, замѣчательнаго дарованія, хотя вѣкоторымъ не достаётъ силы, какъ, напримѣръ, пьесамъ: «Дума на Волгѣ», «Ивановъ цвѣтокъ» и «Фантазія». Но мѣстами и въ этихъ стихотвореніяхъ проблёскиваютъ искры рѣзкаго таланта, который современемъ можетъ развиться пышнымъ цвѣтомъ и красоваться на нероскошныхъ поляхъ нашей литературы. Отъ всей души пришѣтствуемъ это новое дарованіе и будемъ ожидать отъ него дальнѣйшшѣхъ успѣховъ, объщаясь слѣдѣть за его развѣтіемъ съ полнымъ вниманіемъ, которое онъ вполнѣ заслуживаетъ. При теперешней бѣдности нашей въ талантахъ, такое явленіе, какъ стихотворенія г-на Минаева, могутъ вселить самаяя отрадыя надежды. Дай Богъ, чтобъ надежды эти скорѣе осуществлялись! Къ сожалѣнію, почтенный речензенѣтъ омѣбся въ своихъ надеждахъ. Увъ! они далеко не осуществились, какъ и многія изъ нашихъ надеждъ, казавшіяся когда-то весьма осуществными. Этимъ напраснымъ надеждамъ поддался и знаменитѣйшій изъ нашихъ критиковъ, сказавшій по поводу указанныхъ вамъ стихотвореній г. Минаева саѣдующее: «Съ большимъ вниманіемъ остановились мы на восьмь стихотвореніяхъ ного поэта г. Минаева. Во всѣхъ ихъ проглядываетъ если не талантъ, то что-то похожее на талантъ, борюшійся съ фразёрствомъ; но въ «Ивановъ цвѣтѣ» обнаруживается рѣшительный талантъ, хотя ещё и не совсѣмъ овладѣвшій самимъ собою. Радуемся повялѣнію нового таланта, повидимому подающаго въ будущемъ надежды.» («Соч. Бѣлинскаго», ч. III, стр. 69.) Затѣмъ, въ 9-й, 10-й и 11-й кнжкахъ «Библиотеки для Чтенія» на 1840 годъ былъ напечатанъ цѣлый рядъ стихотвореній Минаева («Двѣ зари Бородинской годовщины», «Упрёкъ Кавказу», «Дума на Киргизъ-Кайсакой степи» и другія), а въ 26-мъ, 27-мъ и 29-мъ нумерахъ «Иллюстраціи» Кукольника на 1846 годъ появились послѣдній его четыре пьесы («Жегуллинскія горы», «Воспоминаніе», «Чатырдагъ», подражаніе Мицкевичу, и «Русскій на берегахъ Роны»); но всѣ они канули въ вѣчность, ни кѣмъ не замѣчення, хотя вѣкоторыя изъ нихъ были написаны значительно лучше, чѣмъ первая его произведенія, появившіяся въ «Новогодникѣ» и заслужившія похвалы критики и публики. Вотъ, напримѣръ, одно изъ нихъ, подъ заглавіемъ: «Воспоминаніе»:

Д. И. МИНАЕВЪ.

411

Чтò было — промчалось, того уже нòтъ!
Надежда не манитъ фатою:
Обманщицы милой плънительный слъдъ
Неармю лежитъ подъ травою.
Душа опустъла, какъ брошенный храмъ
Сухой повилки въ наслъдство;
Лиши память несется къ минувшимъ годамъ
На лоно безпечнаго дѣтства.
И въ мірѣ мечтаній, подъ соннымъ крыломъ,
Пьётъ сердце по каплѣ забвенье —
И дума смѣялѣтъ волшебнымъ жезломъ
Запавшія въ память видѣнья.

Минаевъ писалъ также и повѣсти, которыя по-
мѣщалъ въ «Сныѣ Отечества», релакторомъ кото-
рато въ то время былъ покойный Фурманъ; но опи
пе представляютъ ничего сколько-нибудь выдаю-
щагося изъ массы другихъ повѣстей того же жур-
нала. Наконецъ, въ 1846 году онъ взялъ лучшее
своё произведеніе: стихотворный переводъ «Слова
о полку Игоря», обратившій на него общее вни-
маніе публики и вызвавшій в полнѣ заслуженныя
похвалы большинства журналовъ. Въ строгомъ смы-
сѣй, это не переводъ, а поэма, написанная на тэму
«Слова о полку Игоря», мѣстами близкая къ под-
линнику, мѣстами дополненная собственными встав-
ками, въ чёмъ сознаётъся самъ авторъ, утверждая,
что онъ «объяснялъ тёмнія мѣста подлинника
прямо стихами, развивая сжатыя мысли въ кар-
тины». Вотъ начало перевода, довольно близкое къ
подлиннику:

Начёмъ, други, складомъ старинныхъ людей,
Разказъ про святая былины:
Какъ Игорь костыми положилъ средь степей
Свои удалыя дружины.
У правды народной одна сторона,
У вымысла — граньмъ нѣтъ счёта:
Такъ рѣть у Бояна восторговъ полна,
Ярка у нея поволота!
Онъ звучную-ль пѣсню кому запоётъ —
Раскинется въ вѣтви мыслями,
Онъ волкомъ по чорной землѣ протечётъ,
Орломъ пролетитъ подъ звѣздами.

А вотъ и стихотворная фантазія переводчика,
написанная на тэму «Слова», заключающуюся въ
слѣдующихъ немногихъ словахъ: «Соловіи весе-
лыми пѣсьми свѣтъ повѣдаютъ»:

Вотъ межъ чашекъ, подъ ракитникомъ,
Луговой пѣвецъ просипается:

Щёлкнулъ, свистнулъ, разсыпался,
Разошолся по воздуху
Серебристыми звеньями,
Загремѣлъ перекатами,
Застоналъ перекликами,
Разлился звонкимъ голосомъ
По всему поднёбесью.
Его слушала, зарумянившись
Подъ фатой своей, браной золотомъ,
Съ неба синяго, заря майская.

Правда, это фантазія, но фантазія блистатель-
ная и по языку, и по звучности стиха.

Послѣдними произведеніями Минаева были: «Сла-
ва о вѣщемъ Олегѣ», поэма, напечатанная въ 1847
году отдѣльной книжкой въ Петербургѣ, и «Тыся-
челѣтіе Руси въ русскихъ народныхъ сказаніяхъ»,
былины, напечатанная, десять лѣтъ спустя, въ
1857 году, въ Симбирскѣ.

ДѣДУШКА ДОНЪ ИВАНОВИЧЪ.

Ворчитъ, бранитъ сѣдое время
Всё наше въ треное плема;
Въ его глазахъ видна гроза —
И мурманку свою плотиѣ
Старикъ надвинуло на глаза:
Ему жить съ нами холодиѣ —
И шуба чорныхъ соболей
Не грѣеть высохшихъ костей.
За-то въ нёмъ жолчь теперь бушуетъ:
Въ пальто нашъ міръ ему смѣшонъ
И даже колокольный звонъ
Души, какъ прежде, не вольуетъ.
Ему-бѣ всё русскій видѣть духъ:
Бояръ осанистыхъ въ кафтанахъ,
Подъ душегрѣйками старухъ
И рядъ красавинъ въ сарафанахъ.
Давно готовъ онъ воскресить
Всю нашу старину изъ праха
И школу юную съ размаха
Тяжолой палицей разбить.
Въ враждѣ безсильной изнывая,
На русскій свѣтъ старикъ глядить
И, зёрна чотокъ разбирая,
Угрюмо внукамъ говоритъ:
«Вы срыли ихъ, святыя зданья —
Хоромы кіевскихъ князей,
Разбили древнія преданья
Своихъ отцовъ-богатырей,
Затѣмъ - что вѣчныя обновки,
Лоскутья западной торговки,

412

П. П. ЕРШОВЪ.

Васъ обновляютъ, вамъ дарять
Костюмы въ новый маскарадъ.
Уже-ль заморскія игрушки,
Чужихъ пѣховъ простыя стружки,
Замѣнъ вамъ собственныхъ кудрей
И пѣсенъ родины своей?
Уже ли вамъ смѣшны былины
Народной нашей старины,
Тѣ необятны картины
И сmutѣ, и славы, и войны,
Залятыя кровавымъ токомъ,
Гдѣ bisлись дѣды за дѣтей,
Гдѣ молотъ, подъ желѣзнымъ рокомъ,
Дробилъ всё кѣ славѣ позднихъ дней?
И кости праотцовъ святыхъ,
Граптыи ваши міровые,
Съ которыхъ Русь взошла собой,
Вы молча тончете ногой!
Кто-жъ правъ, кто виновать? Не вы ли
Повѣрья русскія разбили,
И — съ европейской новизной —
Стыдитесь быть вы имъ родной?
Своихъ не знаете поэтовъ;
Для васъ безмолвствуетъ скрижаль,
Которая, полна завѣтовъ,
Прошла сквозь огненную даль
И на панитахъ своихъ дѣяńья
Почившихъ схимниковъ преданья
Межъ васъ, какъ въ скленѣ, погребла
И чуть услышана была.
Боянъ, пѣвѣдъ времеѣнъ мпнувшихъ,
Дѣйпировскихъ высей солейей,
Вамъ воскресилъ бойцовъ уснувшихъ
И славу раннюю князей.
Отгринулъ онъ раскатомъ были,
Зажогся молніей во мглѣ —
И на серебряномъ руслѣ
Его слова заговорили.
Нашъ поэтический коллосъ
Не отъ террасъ Семирамидъ,
Не съ темя гордой пирамиды
Чело народное возпѣстъ;
Но изъ обломковъ разрушеній,
Блистаяя прежней красотой,
Сталъ передъ вашею толпой
Нестолкованный сей геній!
Семиѣковый снявъ шеломъ,
Сіяя бѣлыми кудрями,
Чуть двпжа вѣщими струнами,
Онъ пѣлъ вамъ древнимъ языкомъ.»

## П. П. ЕРШОВЪ.

Петръ Павловичъ Ершовъ, авторъ «Конька-Горбунка», родился 22-го февраля 1815 года, въ Ишимскомъ округѣ, въ селѣ Безруковѣ, лежащемъ въ 400 верстахъ отъ своего губернскаго города Тобольска. Отецъ его былъ чиновникомъ, вслѣдствіе чего, уже по самому роду своей службы, обязанъ былъ безпрестанно перемѣнять мѣсто жительства. Раннюю молодость свою, до поступленія въ Тобольскую гимназію, мололой Ершовъ провѣлъ въ пустынномъ городѣ Берёзовѣ, гдѣ отецъ его довольно долгое время занималъ мѣсто исправника. Отданный на десятомъ году въ Тобольскую гимназію, онъ вскорѣ занялъ одно изъ первыхъ мѣстъ въ ряду своихъ товарищей, и съ-тѣхъ-поръ, до самаго выпуска, не спускался ниже. По окончаніи гимназического курса, отецъ молодого Ершова, желая дать ему высшее образованіе, исходатайствовалъ себѣ переводъ въ Петербургъ, чтобы имѣть возможность опредѣлить его въ унверситетѣ. По прибытии въ Петербургъ, шестнадцати-лѣтній Ершовъ былъ принять въ число студентовъ тамошняго университета, по философско-киридическому факультету, въ которомъ и занялъ вскорѣ подобающее ему мѣсто въ средѣ своихъ товарищей. За годъ до окончанія Ершовымъ курса наукъ, отецъ его, по служебнымъ дѣламъ, долженъ былъ отправиться, вымѣстѣ съ женою, въ Херсонъ, откуда, черезъ нѣ-сколько мѣсяцевъ, старушка вернулась вдовою. Къ этому горю присоединилось вскорѣ другое — недостатокъ въ средствахъ къ существованію. Но Ершовы выдержали и этотъ ударъ со стойкостью, достойною удивленья. Писать стихи Ершовъ началъ очень рано. Даже лучшее его произведеніе «Конёкъ-Горбунокъ» было написано имъ на школьной скамьѣ. О сказкѣ этой впервые заговорили въ публикѣ въ 1834 году. Поводомъ къ этимъ разговорамъ послужило тѣ, что бывшій тогда профессоромъ русской словесности П. А. Плетнѣвъ прочѣлъ на лекціи первую часть «Конька-Горбунка», поданную ему студентомъ Ершовымъ, какъ классное упражненіе. Всѣдѣ затѣмъ, первая часть сказки была напечатана въ третьемъ томъ «Библіотеки для Чтенія» на 1834 годъ, и доставила автору 500 рублейъ ассигнаціями, первый и едва ли не послѣдній гонорарій, выпавшій на долю поэта. Въ томъ же году «Конёкъ-Горбунокъ» позданъ былъ цѣлкомъ, отдѣльною княжкой, и былъ встрѣченъ публикою весьма радушно. Критика также отозвалась о сказкѣ довольно благосклонно. Вотъ, напримѣръ,

П. П. ЕРШОВЪ.

413

отзывъ О. И. Сенковскаго: «Библіотека для Чте-
нія» счтаетъ долгомъ встрѣтить съ должными по-
честями такой превосходный поэтический опытъ,
какъ «Конёкъ-Горбунокъ» г. Ершова, юнаго снби-
ряка, который ещё довершаетъ своё образованіе
въ здѣшнемъ университетѣ. Читатели оцѣнять его
достоинство и силу языка, любезную простоту, ве-
сёлость и обиліе удачныхъ картинѣ, между кото-
рыми заранѣе поименуемъ одну: описаніе кониаго
рынка — картину, достойную стоять на ряду съ луч-
шими мѣстами русской лѣгкой поэзіи». Одинъ Вѣ-
линскій встрѣтилъ сказку Ершова недружелюбно,
и высказалъ при этомъ нѣсколько вѣскихъ истиń,
съ которыми нельзя не согласиться, несмотря на
всю строгость окончательного приговора о таланѣ
автора «Конька-Горбунка», въ которомъ ему всѣ-
таки отказать невозможно. Уже одинъ успѣхъ сказ-
ки въ публикѣ, раскупившей десять ея изданій и
выучившей её на память всю, отъ начала до конца,
говоритъ въ пользу таланта автора.

Лѣтомъ 1834 гова Ершовъ окончилъ курсъ, со
степенью кандидата, и поселился въ Петербургѣ,
съ своей старухой-матерью, на Пескахъ, въ неболь-
шомъ деревянномъ домикѣ, гдѣ у него стали соби-
раться нѣкоторые изъ литераторовъ и музикан-
товъ, сходившихся съ нимъ въ воззрѣніяхъ на ли-
тературу и искусство. Здѣсь, по желанію своихъ
знакомыхъ, известныхъ въ то время въ музыкаль-
номъ мірѣ, онъ написалъ нѣсколько либretтъ оперъ,
которныя, однако осталлись неизданными и не по-
ложенными на музыку, хотя знающіе люди и отказ-
вались о нихъ съ большою похвалою, утверждая что
нѣкоторыя изъ нихъ были бы достойны трудовъ на-
шихъ композиторовъ. Но, несмотря на дружескія свя-
зи со многими изъ своихъ товарищей и нѣкоторыми
изъ литераторовъ, между которыми назовѣмъ Е. П.
Гребенку, не смотря на служебныя выгоды, пред-
ставляемыя пребываніемъ въ столицѣ и другія пре-
имущества Петербурга передъ прочимами городами,
Ершовъ сильно не нравился Петербургъ — и душа
его неустанно стремилась къ сибирскимъ тундрамъ,
гдѣ, по его мнѣнію, только и жить было возможно.
Наконецъ, лѣтомъ 1836 года, давнишнее его желат-
ніе исполнилось: онъ былъ назначенъ учителемъ
въ Тобольскую гимназію, куда и выѣхалъ тотчасъ
по полученіи назначенія, вмѣстѣ съ старухою-ма-
терью, безъ продолжительныхъ прощаній съ знако-
мыми.

По выходѣ изъ университета, Ершовъ въ теченіе
1834—1836 года, до отѣзда въ Сибирь, написалъ
кромъ «Конька-Горбунка» и упомянутыхъ выше

либretto, нѣсколько стихотвореній, изъ которыхъ
большая часть была напечатана въ «Библіотекѣ
для Чтеñія» Сенковскаго, нѣкоторыя — въ «Совре-
менникѣ» Плетнѣва и только немногія въ другихъ
изданіяхъ. Всѣ эти стихотворенія, за исключеніемъ
четырѣхъ: «Первая любовь», «Желаніе», «Посланіе
къ другу» и «Вопросъ» («Библіотека для Чтеñія»,
1835, т. 11 и 13, 1836, т. 16 и 1838, т. 30), проник-
нутыхъ искреннимъ чувствомъ, не представлятью
ничего замѣчательваго и во всѣхъ отношеніяхъ
стоятъ гораздо ниже его «Конька-Горбунка».

По прибітніи въ Тобольскъ, Ершовъ занялъ скром-
ное мѣсто учителя латинскаго языка въ мѣстной
гимназіи, которое занималъ въ теченіе многихъ
лѣтъ, то-есть до назначенія его инспекторомъ клас-
совъ того же заведенія. Только въ 1857 году страст-
но-желанное и давно общанное ему мѣсто дирек-
тора училищъ Тобольской губерніи было, наконецъ,
утверждено за нимъ. Наконецъ-то счастье по службѣ
улыбнулось и ему! Ершовъ словно ожилъ — и че-
тырѣхъ-тній периодъ временнаго директорства былъ,
конечно, счастливо-йшимъ въ его жизни, тѣмъ бо-
лѣе, что содержаніе въ 2000 рублей, пенсія въ 500
и казёнаная квартира значительно улучшили его
матеріальное положеніе, которое до того сильно
его безпокоило. Съ перѣздомъ въ Сибирь, Ершовъ
продолжалъ писать, но весьма мало печаталъ. Изъ
напечатанного же можно указать всего на слѣдую-
щія три пьесы: на быль «Сибирскій казакъ», поэму
«Сузгѣ» и разсказъ «Кузнецъ Базимъ», напечатан-
чныя въ «Современникѣ» Плетнѣва и «Сборникѣ
Литературныхъ Статей, посвященныхъ русскими
писателями памяти А. Ф. Смирдина».

Въ 1858 году Ершовъ, по вызову министра на-
родного просвѣщенія, побывалъ въ Петербургѣ, по,
вопреки своимъ собственнымъ ожиданіямъ, кото-
рыя рисовали его воображенію давно-покинутую
имъ столицу въ самомъ привлекательномъ свѣтѣ,
по прежнему остался ею крайне не доволенъ и по-
кинулъ её тотчасъ послѣ свиданія съ министерствомъ.
По возвращеніи въ Тобольскъ, Ершовъ сталъ-было
продолжать службу съ прежнимъ усердіемъ и го-
ровостью на всё общеполезное; но, вскорѣ, слу-
жебныя столкновенія и другія непріятности, за-
трудия его благія намѣренія, наконецъ отвератили
его окончательно отъ офиціально-педагогической
дѣятельности. Въ 1865 году, не смотря на своё зна-
чительное содержаніе и большое семейство, при
немѣніи никакихъ постороннихъ средствъ, онъ
вышелъ въ отставку, съ ежегодною пеисціемъ въ
1080 рублей и остался жить въ Тобольскѣ, ища

П. П. ЕРШОВЪ.

415

Онъ — ударился бѣять
И всю ночь ходилъ дозоромъ
У сосѣдки подъ заборомъ.
Только начало свѣтать,
У дверей онъ сталъ стучать:
«Эй вы, сони! чтo вы спите?
Брату двери отоприте!
Ночью страшный былъ морозъ:
До костей я весь промёрзъ,
Братья двери отворили,
Караульного впустили —
Стали спрашивать его,
Не видалъ ли онъ чего.
Караульный помолился,
Вправо, влѣво поклонился
И сквозь зубы отвѣчалъ:
«Всю я поченьку не спал;
Да къ моей судьбѣ несчастной,
Ночью холодъ былъ ужасной —
До костей меня пробралъ:
Цѣлу ночь я проскакалъ...
Слишкомъ было несподручно!
Впрочемъ, всё благополучно.»
И ему сказалъ отецъ:
«Ты, Гаврило, молодецъ!»
Стало въ третій разъ смеркаться;
Надо младшему сбираться:
Онъ и усомъ не ведётъ,
На печи въ углу поёгъ
Изо всей дурацкой мочи:
«Распрекрасныя вы очи!»
Братья ну его ругать,
Стали въ поле посылать;
Но сколь долго ни кричали,
Только время потеряли —
Онъ ни съ мѣста. Наконецъ
Подошолъ къ нему отецъ,
Говоритъ ему: «Послушай,
Ты поди въ дозоръ, Ванюша!
Я нашью тебе обовь, Дамъ гороху и бобовъ.»
Вотъ дуракъ съ печи слѣзаетъ,
Шанку на бокъ надваетъ,
Хлѣбъ за пазуху кладётъ
И, шатаяся, идётъ.
Ночь вастала; мѣсяцъ входитъ.
Поле всё дуракъ обходитъ
И садится подъ кустомъ,
Звѣзды на небѣ считаетъ,
Да краюшку убираетъ.
Вдругъ на полѣ конь заржалъ.

Караульный нашъ привсталъ,
Посмотрѣлъ сквозь рукавицу —
И увидѣлъ кобылицу.
Кобылица та была
Вся, какъ зимній свѣтъ, бѣла;
Грива — точно золотая,
Въ мелки кольцы завитая.
«Эхе-хе! такъ вотъ какой
Нашъ воришко! Но постой,
Я шутить вѣдь не умѣю:
Разомъ сяду те на шею.
Вншь, какая саранча!»
И, минуту улуча,
Къ кобылицѣ подбѣгаетъ,
За волнистый хвостъ хватаетъ
И садится на хребетъ —
Только задомъ наперѣдъ.
Кобылица молодая,
Задомъ, передомъ брыкая,
Понеслася по полямъ,
По горамъ и но лѣсамъ;
То заскачетъ, то забѣётся,
То вдругъ круто повернётъся;
Но дуракъ и самъ не простъ:
Крѣпко держится за хвостъ.
Наконецъ она устала.
«Ну, дуракъ!» ему сказала:
«Коль умѣлъ ты усилѣть,
Такъ тебе мной и владѣть.»

2.

Скоро сказка говорится,
Дѣло мѣшкотно творится.
Только, братцы, я узналъ,
Что конёкъ туда вбѣжалъ,
Гдѣ — я слышалъ стороною —
Небо сходится съ землёю,
Гдѣ крестяныкъ лѣнъ рядутъ,
Прялки на небо кладутъ.
Тутъ Иванъ ва небо въѣхалъ,
Да по небу и поѣхалъ,
Избоченясь, будто князь,
Шапку на бокъ, подбодрясь.
— «Эко диво! эко диво!
Наше царство хоть красиво»,
Говоритъ коньку Иванъ
Средь лазоревыхъ полянъ:
«А какъ съ небомъ-то сравнится,
Такъ подъ стельку не годится.
Вѣдь у насъ земля черна,

416

П. П. ЕРШОВЪ.

И темна-то и грязна;
Здѣсь земля-то голуба,
А ужъ свѣтлая какая!
Посмотри-ка, горбунокъ,
Видишь — вонъ тамъ на востокъ —
Словно свѣтится гниушка?
Чай, крестьянская пзбушка?
Что-то больно высока!»
Такъ спросилъ Иванъ конька.
— «Это теремъ Царь-Дѣвицы,
Нашей будущей царицы»,
Горбунокъ ему крочитъ.
«По ночамъ здѣсь солнце спитъ,
А какъ день-деньской приходить,
То сюда и мѣсяцъ входить.»
Подъѣзжаютъ къ коротамъ —
Сто столбовъ по сторонамъ;
Всѣ столы тѣ голубые,
А верхушки золотия;
На верхушкахъ три звѣзды;
Вокругъ терема садъ;
На серебряныхъ тамъ вѣткахъ,
Въ раззолоченныхъ во клѣткахъ,
Птицы раскія живутъ,
Пѣсни царскія поять.
А вѣдь теремъ съ теремами,
Будто городъ съ деревнями;
А на теремѣ изъ звѣздь —
Православный русскій кресть.
Вотъ конёкъ во дворъ въѣзжаетъ;
Нашъ Иванъ съ него слѣзаетъ,
Въ теремъ къ мѣсяцу идѣтъ
И такую рѣчь ведѣтъ:
«Здравствуй, Мѣсяцъ Мѣсяцовичъ!
Я — Иванушка Петровичъ.
Изъ далекихъ я сторонъ
И привѣзъ тебе поклонъ.»
— «Сядь, Иванушка Петровичъ!»
Молвиła Мѣсяцъ Мѣсяцовичъ:
«И повѣдай мнѣ вину
Въ нашу свѣтлую страну
Твоего съ земли прихода:
Изъ какого ты народа,
Какъ явился въ сей странѣ —
Всё вполне повѣдай мнѣ.»
— «Я съ земли пришолъ землянской,
Изъ страны вѣдь христіанской»,
Говорить ему Иванъ:
«Переѣхалъ окіянъ
Съ порученъемъ отъ Дѣвицы,
Нашей будущей царицы,

Чтобъ тебя отъ ней спрошать —
Послѣ ей пересказать —
Для чего, дескать, три ночи
Не показывалъ тѣ очи
И зачѣмъ уже три дня
Солнце скрылось отъ меня!»
— «А какая тѣ царица?»
— «Это, знаешь, Царь-Дѣвица.»
— «Царь-Дѣвицу? Такъ она
Что-ль тобой увезена?»
Вскрикнулъ Мѣсяцъ Мѣсяцовичъ.
Тутъ Иванушка Петровичъ
Говоритъ: «извѣстно, мной!
Вшь, я царской стремянной!»
— «Есть къ тебе, родной, прошенье:
То о китовомъ прощеньѣ.
Есть, вшь, море: чудо-китъ
Поперёкъ его лежить;
Всѣ бока его изрыты,
Частоколы въ ребра вбиты.
Онъ бѣднякъ меня прошалъ,
Чтобы я тебе сказалъ:
Скоро-ль кончится мученье?
Чѣмъ сискать ему прощенье
И за чтѣ онъ тутъ лежить?»
Мѣсяцъ ясный говоритъ:
— «Опъ за-то несѣтъ мученье,
Что безъ Божія вѣлѣны
Проглотилъ середь морей
Три десятка кораблей.
Если дастъ онъ имъ свободу,
То сниму съ него невзгоду.»
Поклонившись, какъ умѣлъ,
На конька Иванъ тутъ сѣлъ,
Свистнулъ, будто витязь знатный,
И пустился въ путь обратный.
На другой день нашъ Иванъ
Вновь пришолъ на окіянъ.
Вотъ конёкъ бѣжить по киту,
По костямъ стучитъ копытомъ.
Чудо-юдо рыба-китъ
Такъ, вздохнувши, говорить:
«Чтобъ, отецъ мой? въ небѣ былъ ли?
Мнѣ прощенье испросилъ ли?»
Тутъ конёкъ ему крочить:
«Погоди ты, рыба-китъ!»
Вотъ въ селенье прибѣгаетъ,
Мужичковъ къ себѣ сзываетъ,
Чорной гривкою трасѣтъ
И такую рѣчь ведѣтъ:
«Эй, послушайте, міряне!

П. П. ЕРШОВЪ.

417

Православны христіане!
Коль не хочетъ кто изъ васъ
Къ водяному сѣсть въ приказъ,
Убирайся въ мигъ отсюда!
Здѣсь тотчасъ случится чудо:
Море сильно закипят —
Повернётся рыба-кить.»
Тутъ крестьяне и мірине,
Православны христіане,
Заиричи: «быть бѣдамъ!»
И пустились по домамъ.
Всѣ телѣги собирали;
Въ нихъ, не мѣшкая, поклали
Всё, чтѣ было живота —
И оставили кита.
Лишь на небѣ засмеркалось,
То на китѣ не осталось
Ни одной души живой,
Будто шољъ Мамай войной.
Тутъ конёкъ на хвостъ взбѣгаетъ,
Къ перьямъ скоро прилегаетъ
И, чтѣ мочи есть, кричить:
«Чудо-юдо рыба-кить!
Отъ того твоё мученье,
Что безъ Божія велѣнья
Проглотилъ ты средь морей
Три десятка кораблей.
Если дашь тѣ имъ свободу,
Не потерпишь ужъ невзгоду.»
И, окончивъ это, вмѣшь
Горбунокъ на берегъ — прыгъ
И на нѣмъ остановился.
Чудо-китъ поворотился,
Началъ море волновать
И изъ челюстей бросать
Корабли за кораблями,
Съ парусами и гребцами.
Чудо-юдо рыба-кить
Громкимъ голосомъ кричить,
Ротъ широкой отворая,
Плѣсомъ волны разбивалъ:
«Чѣмъ тебѣ мнѣ служить?
Чѣмъ за службу наградить?
Надо ль раковинъ цвѣтистыхъ?
Надо ль рыбокъ золотистыхъ?
Надо ль крупныхъ жемчуговъ?
Всѣ достать тебѣ готовъ!»
— «Нѣтъ, китъ-рыба, мнѣ не надо
Крупныхъ жемчуговъ въ награду»,
Говорить ему Иванъ:
«Лучше перстень мнѣ достань,

Перстень красной Царь-Дѣвицы,
Нашей будущей царицы.»
— «Ладно, ладно!» рыба-кить
Стремянному говорить:
«Отыщу я до зарницы
Перстень красной Царь-Дѣвицы.»
Такъ китъ-чудо отвѣчалъ
И, всплеснувъ, на дно упалъ.
Вотъ онъ плесомъ ударяетъ,
Громкимъ голосомъ сзываетъ
Осетриный весь народъ
И такую рѣчь ведѣтъ:
«Вы достаньте до зарницы
Перстень красной Царь-Дѣвицы,
Скрытый въ ящичокъ на днѣ.
Кто его доставитъ мпѣ,
Награжу того я чиномъ:
Будетъ думнымъ дворяниномъ.
Если жъ умный мой приказъ
Не исполните — я васъ!»
Осетры тутъ поклонились
И въ порядки удалились.
Черезъ нѣсколько часовъ,
Двое бѣлыхъ осетровъ
Къ киту медленно подплыли
И смиренно говорили:
«Царь великий, не гнѣвись!
Мы всё море ужъ, кажись,
Ваша милость, обыскали,
А всё перстня не видали.
Только ёршъ одинъ изъ насъ
Могъ исполнить бы приказъ:
Онъ по всѣмъ морямъ гуляетъ,
Такъ ужъ вѣро перстень знаетъ;
Но его, какъ бы на зло,
Ужъ куда-то несло.»
— «Отыскать его въ минуту
И послать въ мою каюту!»
Кить во гнѣвѣ закричалъ
И усами закачалъ.
Осетры тутъ поклонились,
Въ земской судъ потомъ пустились
И велѣли въ тотъ же часъ
Отъ кита писать указъ,
Чтобъ гонцовъ скорѣй послали
И ерша скорѣй поймали.
Лещъ, услыша сей приказъ,
Имянной писалъ указъ;
Сомъ — исправникомъ онъ звался —
Подъ указомъ подписался,
Чорный ракъ указъ сложилъ

27

418

П. П. ЕРШОВЪ.

И печати приложилъ.
Двухъ дельфиновъ тутъ призвали
И, отдавъ указъ, сказали,
Чтобъ отъ имени царя
Всѣ обѣхали моря
И того ерша-гуляку,
Крикуна и забіяку,
Гдѣ бы ни было, нашли,
Къ государю привели.
Тутъ дельфины поклонились
И ерша искать пустились.
Ищутъ часъ они въ моряхъ,
Ищутъ часъ они въ рѣкахъ,
Всѣ озёра исходили,
Всѣ проливы переплыли —
Не могли ерша сыскать,
И вернулись назадъ,
Чуть не плача отъ печали.
Вдругъ дельфины услыхали
Недалёко на прудѣ
Крикъ неслыханный въ водѣ.
Въ прудѣ дельфины завернули
И на дно его нырнули —
Глядъ: въ прудѣ подъ камышомъ
Ершъ дерётся съ карасёмъ.
— «Смирно! Черти би васъ побралп!
Вшь, содомъ какой подняли,
Словно важные бойцы!»
Закричали имъ гонцы.
— «Ну, а вамъ какое дѣло?»
Ершъ кричитъ дельфинамъ смѣло:
«Я шутить вѣдь не люблю:
Разомъ всѣхъ переколо!»
— «Охъ, ты, вѣчная гуляка,
И крикунъ и забіяка!
Всѣ бы, дрянь, тебѣ гулять,
Всѣ бы драться да кричать!
Дома — нѣтъ, вѣдь не сидится.
Ну, да что съ тобой радиться!
Вотъ тебѣ царёвъ указъ,
Чтобъ ты плылъ къ нему тотчасъ.»
Тутъ проказника дельфины
Подхватили за щетины
И отправились назадъ.
Ершъ ну рваться и кричать:
«Будьте милостивы, братцы!
Дайте чуточку подраться.
Распроклатый тотъ карась,
Поносиł меня вчерась,
При честномъ при всёмъ собрань,
Басурманской разной бранью.»

Долго ёршъ ещё кричалъ,
Наконецъ и замолчалъ;
А проказника дельфины
Всё тащили за щетины,
Ничего не говоря —
И явились предъ царя.
— «Чтобъ долго не являлся?
Гдѣ ты, вражій сынъ, шатался?»
Кить со гнѣвомъ закричалъ.
На колѣни ёршъ упалъ
И, признавшись въ преступленьѣ,
Онъ взмолился о прощеньѣ.
— «Ну, ужъ Богъ тебя простить!»
Кить державный говорить:
«Но за это преступление
Ты исполни повелѣнье.»
— «Всё исполню, славный кить!»
На колѣняхъ ёршъ пищить.
— «Ты по всёмъ морямъ гуляешь,
Такъ ужъ вѣрно перстень знаешь
Царь-Дѣвицы!» — «Какъ не знать!
Можемъ разомъ отыскать.»
— «Такъ ступай же поскорѣе,
Да неси его живѣе.»
Тутъ, отдавъ царю поклонъ,
Ершъ пошолъ оттуда вонъ;
Съ полминуты порѣзвился,
Въ чорный омутъ опустился
И, разрывъ на днѣ песокъ,
Вырылъ красный сундучёкъ
Пудъ по-крайней-мѣрѣ вò сто.
«Здѣсь, братъ, дѣло-то не просто!»
И давай изъ всѣхъ морей
Ершъ скликать къ себѣ сельдей.
Сельди разомъ собрались,
Сундучёкъ тащить взялись —
Только слышно и всего,
Что «у-у!» да «о-о-о!»
Но, сколь сильно ни кричали,
Сундучка всѣ не подняли.
Ершъ, не тратя много словъ,
Кликнулъ десять осетровъ.
Вотъ десятокъ припилываетъ
И безъ крика поднимаетъ
Крѣпко вызнувшій въ песокъ
Съ перстнемъ красный сундучёкъ.
«Ну, ребятъка, смотрите:
Вы къ царю теперь плывите!
Я жь пойду теперь ко дну,
Да немножко отдохну:
Что-то сонъ одолѣваетъ,

В. Г. БЕНЕДИКТОВЪ.

419

Такъ глаза вотъ и смикаетъ.»
Осетры къ царю пливутъ;
Ершъ-гуляка прямо въ трудъ,
Изъ котораго дельфины
Утащили за щетини:
Чай, додраться съ карасемъ —
Я не вѣдаю о томъ.

В. Г. БЕНЕДИКТОВЪ.

Владиміръ Григорьевичъ Бенедиктовъ, извѣстный
русскій поэтъ и переводчикъ, родился 5-го ноября
1807 года въ С.-Петербургѣ, откуда вскорѣ пере-
ѣхалъ, вмѣстѣ съ родителями, въ Петрозаводскъ,
куда отецъ его былъ переведенъ совѣтникомъ гу-
бернскаго правленія. Въ 1817 году, когда будущу-
му поэту ещё не исполнилось десяти лѣтъ, онъ былъ
отданъ въ Олонецкую губернскую гимназію и, про-
бывъ въ ней четыре года, окончилъ полный курсъ,
такъ-какъ въ гимназіяхъ того времени было всего
четыре класса. Изъ предметовъ гимназического об-
разованія молодому Бенедиктову всего болѣе при-
шлись по сердцу уроки учителя словесности, Яко-
новскаго, который, независимо отъ дара излагать
тонкости русской грамматики, обладалъ ещё болѣе
высокимъ даромъ — даромъ пѣснопінія, то-есть по-
писывалъ стишки, которые заставлялъ юныхъ гим-
назистовъ произносить при разныхъ домашнихъ тор-
жествахъ, бывавшихъ не рѣдко въ Олонецкой гим-
назіи. Молодому Бенедиктову, съ самаго раннего
возраста, способность писать стихи казалась край-
не завидною, и потому нѣтъ ничего удивительнаго,
что и онъ, имѣя примѣръ въ учителѣ, взялся скоро
за перо; но, къ сожалѣнію, не смотря на всѣ стара-
ніе, изъ подъ пера его не выходило ничего такого,
чѣмъ бы онъ могъ остатиться сколько-нибудь дово-
ленъ. Въ 1821 году Бенедиктовъ былъ отвезенъ въ
Петербургъ и отданъ въ бывшій 2-й кадетскій кор-
пусъ, гдѣ, по экзамену, принять въ одинъ изъ сред-
нихъ классовъ. По словамъ самого Бенедиктова, во
время пребыванія своего въ корпусѣ, онъ, вмѣстѣ
съ нѣкоторыми товарищами свои, упражнялся
въ писаніи стиховъ на разные предметы и участво-
валъ въ домашнихъ журналахъ и альманахахъ, из-
дававшихъся рукописными тетрадками и читавшихъ-
ся только между воспитанниками. Преподаватели
словесности въ корпусѣ были, въ то время, такъ
поłoхи, что служили только предметомъ насмѣшкъ
для учениковъ своихъ, изъ которыхъ наиболѣе спо-

собные и умѣшьте написать что-нибудь, не хотѣли
показывать дѣтскихъ своихъ произведеній настав-
никамъ, а только сообщали ихъ другъ другу и поль-
зовались взаимными критическими замѣчаніями.

Окончивъ курсъ первымъ, Бенедиктовъ былъ вы-
пущенъ, 25-го юня 1827 года, лейбъ-гвардіи въ Из-
майловскій полкъ прапорщикомъ; затѣмъ, черезъ
три года, произведенъ въ подпоручики, а въ ян-
варѣ 1831 года выступилъ съ полкомъ въ походъ
противъ польскихъ мятежниковъ, причёмъ прини-
малъ участіе во всѣхъ дѣлахъ Измайловскаго пол-
ка, за чтобы былъ пожалованъ кавалеромъ ордена Св.
Анны 4-й степени, съ надписью: «за храбрость»..
По возвращеній гвардіи въ Петербургъ, Бенеди-
ктовъ оставилъ военную службу и опредѣлился въ
канцелярію министра финансовъ, съ переименова-
ніемъ въ колледские секретари.

Первымъ литературнымъ произведеніемъ Бене-
диктова, явившемся въ печати, былъ небольшой
тотъ его «Стихотвореній», выпущенный авторомъ
въ началѣ 1835 года въ Петербургъ и встрѣчен-
ный довольно-единодушными похвалами критики и
публики. Почти всѣ петербургскіе журналы отозва-
лись о книгѣ съ большой похвалою, а нѣкоторые,
какъ, примѣръ, «Библиотека для Чтенія», «Жур-
налъ Министерства Народнаго Просвѣщенія» и «Сѣ-
верная Чела», даже съ восторгомъ. Одинъ только Бѣ-
линскій, въ прекрасной статьѣ своей, помѣшённой въ
27-й части московскаго журнала «Телескопъ» на 1835
годъ, отозвался не совѣтъ благосклонно о та-
лантѣ молодого поэта; но и тотъ нашолъ многія
изъ его стихотвореній «милыми, какъ поэтическія
игрушки», похвалилъ пьесу «Два видѣнія», а сти-
хотвореніе «Къ полярной звѣздѣ» назвалъ «чудомъ
по красотѣ стиховъ». И. И. Панаевъ, въ своихъ
«Воспоминаніяхъ» («Современникъ», 1861, № 1)
говоритъ, что В. А. Жуковскій «до того былъ по-
ражонъ и восхищенъ книжкою Бенедиктова, что
нѣсколько дней сряду не разставался съ нею и,
гугляя по царскосельскому саду, оглядалъ воздухъ
бенедиктовскими звуками». Пушкинъ же, «на во-
просы: какого онъ мнѣнія о поэтѣ? — отвѣчалъ, что
у него есть превосходное сравненіе неба съ опро-
кипую чашей». Что же касается публики, то во-
сторѣ ея не зналъ предѣловъ: ослѣпленная блескомъ
и гармоніей бенедиктовскаго стиха, она буквально
утопала въ морѣ звуковъ и раскупала книжку на
расхватъ, такъ-чю въ самомъ непродолжительномъ
времени понадобилось новое изданіе, которое и вы-
шло въ началѣ слѣдующаго года. Съ этого времени
стихотворенія Бенедиктова стали появляться всё

27*

420

В. Г. БЕНЕДИКТОВЪ.

чаще и чаще на страницах «Библіотеки для Чтенія», «Современника» и «Сына Отечества». Въ концѣ 1838 года вышелъ въ свѣтъ второй томъ «Стихотвореній Владиміра Бенедиктова», вѣрѣченный новыми похвалами Сенковскаго («Библіотека для Чтенія», 1839, № 2) и раскупленный публикой такъ же быстро, какъ и первый, хотя былъ напечатанъ въ количествѣ 3000 экземпляровъ. Начиная съ 1839 года, стихотворенія Бенедиктова стали появляться на страницахъ «Отечественныхъ Записокъ», перешедшихъ, въ началѣ того же года, отъ Свиньина къ г-ну Краевскому, чтоб, впрочемъ, не помѣшало какъ «Библіотекѣ для Чтенія», такъ и «Сыну Отечества» продолжать печатать произведенія того же автора, не смотря на всю противоположность и даже враждебность ихъ направлія къ вновь возникавшему органу новыхъ взглядовъ на вещи. Впрочемъ, печатаніе стихотвореній Бенедиктова въ «Отечественныхъ Запискахъ» вскортѣ прекратилось, а въ концѣ 1842 года появилась въ нихъ статья Бѣлинскаго, написанная по поводу выхода въ свѣтъ второго изданія второй части «Стихотвореній В. Бенедиктова» — статья хотя и черезъ-чуръ строгая, но тѣмъ не менѣе прекрасная и во многомъ справедливая. Взглядъ Бѣлинскаго, перейдя въ публику, вскорѣ раздѣлалъ ей на два враждебныхъ лагери — упорныхъ хвалителей и та-кихъ же порицателей произведеній нашего поэта: мой не принадлежимъ ни къ тому, ни къ другому лагерю. Стихотворенія перваго періода поэтической дѣятельности Бенедиктова (1835 — 1845) дѣйствительно довольно сильно слабы, вычурны п, со большей части, лишены художественного знченія, за исключеніемъ семи: «Къ полярной звѣздѣ», «Озеро», «Два видѣнія», «Могила», «Развалины», «Цвѣтокъ» и «Горныя высі». За-то произведенія второго періода его литературной дѣятельности, начавшейся, послѣ десяти-лѣтняго молчанія, въ 1855 году, носіть на себѣ совершенно другой характеръ, и отличаются отъ первыхъ опытовъ не только внутреннимъ содержаніемъ, но и самой формой. Второй періодъ дѣятельности Владиміра Григорьевича начался помѣщеніемъ въ «Библіотекѣ для Чтенія» на 1855 годъ пяти стихотвореній: «Звѣздочка», «Мелочи жизни», «Воспоминаніе о Крыловѣ», «Къ отечеству и врагамъ его» и «Малое слово о великомъ», изъ которыхъ послѣднее обратило на себя общее вниманіе. Затѣмъ, въ 1856 году онъ помѣстилъ въ «Библіотекѣ для Чтенія» и «Пантеонъ» два прекрасныхъ стихотвореній: «Человѣкъ» и «Бахусъ», прочтённыя въ то время всѣми грамот-

ными русскими людьми; а въ 1857 году, въ «Шиллерѣ въ переводахъ русскихъ поэтовъ» три превосходныхъ перевода изъ Шиллера: «Къ радости», «Лаурѣ» и «Боги Греціи», въ «Сынѣ Отечества» три то же очень хорошихъ оригинальныхъ цьесы: «На новый 1857 годъ», «Что шумишь» и «Онъ» (графъ Канкринъ), пэзъ которыхъ первая была тотчасъ иеропечатана въ 16-мъ № «Москвичина», а третья высоко цѣнится людьми, любящими поэзію. Затѣмъ послѣдовалъ цѣлый рядъ стихотвореній, печатавшихся въ «Русскомъ Вѣстникѣ», «Библіотекѣ для Чтенія», «Современникѣ», «Сынѣ Отечества», «Общезанимательномъ Вѣстникѣ», «Вѣкѣ», «Подсѣжденіѣ», «Санктиберургскихъ Вѣдомостяхъ» и другихъ периодическихъ изданіяхъ. Изъ нихъ можно указать на слѣдующія, вполне художественная произведенія: «Борьба», «И пынѣ», «Вѣрию», «Благовѣщеніе», «Я помню приволье широкихъ дубравъ», «Южная ночь» и «Къ моей музѣ».

«Бенедиктовъ», говорить Никитенко, «принадлежалъ къ тѣмъ даровитимъ личностямъ, которые, сознавъ въ себѣ разъ художественное призвание, остаются ему вѣрными до конца. Это была натура, для которой поэзія была не занятіемъ, но жизнію ея сердца, и всё, чтобъ есть прекраснаго и возвышеннаго въ поэзія, втекало въ ея внуренній міръ и возвышало въ ней достоинство человѣка. Понато при этомъ, что, посвящая литературѣ лучшія свои силы, Бенедиктовъ не соединялъ съ ней ни одной изъ тѣхъ цѣлей, которые нерѣдко писателей дѣлають зависимыми отъ модніи, или мнѣній какого-нибудь литературнаго кружка. Онъ стоялъ совершенъ въ сторонѣ отъ борьбы партій, возбуждаемой на литературной аренѣ маленькими страстями и маленькими самолюбіями и, вообще, одобреніе бѣльшей части своихъ собратій по литературѣ не считалъ настолько важнымъ и основательнымъ, чтобъ можно было желать его. И это вовсе не изъ гордости: кто зналъ лично Бенедиктова, тому извѣстно, что онъ былъ воплощённая смерность. Это было естественнымъ и простымъ плодомъ нѣкоторыхъ убѣжденій, выработанныхъ воззрѣніемъ на жизнь, на человѣка, на науку и искусство, болѣе широкимъ и просвѣщённымъ, чѣмъ взгляды, внушаемые обыдѣннымъ ходомъ дѣлъ человѣческихъ. То, чтобъ у Бенедиктова въ его произведеніяхъ есть общаго со всѣми поэтическими наурами, преобладающего субъективнаго настроенія, это способность постигать быстро, инстинктивно идеальную сторону вещей, соприкасаться, или, лучше сказать, сливать съ ней въ непосредственномъ живомъ чувствѣ. Но

В. Г. БЕНЕДИКТОВЬ.

421

тò, чтò отличает всякаго лирическаго поэта от
другихъ ему подобныхъ, а слѣдовательно и Бене-
диктова, это родъ предметовъ наньобѣ его одушев-
лявшихъ, а главное — способы восприятія идей и
ализаіи ихъ въ образахъ и языкѣ.»

Тѣмъ временемъ служба Владиміра Григорьевича
шла своимъ чередомъ, сопровождаясь наградамн
и повышеніями, которыя слѣдовали постепенно въ
слѣдующемъ порядкѣ: въ 1838 году онъ былъ про-
изведѣнъ въ надворные совѣтники, въ 1841 — въ
коллежскіе, въ 1843 — въ статскіе и, наконецъ, въ
1850 — въ дѣйствительные статскіе совѣтники, а
въ 1847 и 1856 годахъ пожалованъ кавалеромъ ор-
деновъ Св. Анны 2-й степени и Св. Владиміра 3-го
класса. Начавъ свою службу исправленіемъ дод-
жности помощника столоначальника въ канцеля-
риі министра финансовъ, Бенедиктовъ былъ сдѣ-
ланъ, въ 1834 году, столоначальникомъ, въ 1837 —
старшимъ секретарёмъ общей канцеляриі министра
финансовъ, въ 1843 — пректоромъ, правленія эк-
спедиціи государственныхъ кредитныхъ билетовъ,
а въ 1856 — членомъ правленія Государственного
Банка. Эту послѣднюю должность онъ исправлялъ
до 31-го октября 1860 года, когда былъ уволенъ
отъ службы, за штатомъ, съ мундиромъ и пенсіей.

Бенедиктовъ скончался 14-го апрѣля 1875 года
въ Петербургъ и похоронѣнъ на кладбищѣ Воскре-
сенскаго Новодѣвичьяго монастыря.

«Стихотворенія В. Бенедиктова» были изданы три
раза: въ первый разъ — въ 1835 — 1838, въ двухъ
томахъ, во второй — въ 1836 — 1842, въ двухъ же то-
махъ, и въ третій разъ — въ 1856 году, въ трёхъ
томахъ. Къ послѣднему изданію, въ видѣ дополненія,
была издана, въ 1857 году, небольшая книжка, подъ
заглавіемъ: «Новыя стихотворенія В. Бенедиктова».

I.

И НЫНѣ.

Надъ нами тѣ жь, какъ древле, небеса
И также льютъ намъ благъ своихъ потоки,
И въ наши дни творится чудеса,
И въ наши дни являются пророки.

Богъ не усталъ: Богъ шествуетъ віверѣдъ;
Міръ борется съ враждебной силой змія;
Тамъ — зрить слѣпецъ, тамъ — мёртвый возстаётъ,
Исайя живъ и живъ Іеремія.

Не истощилъ Господь своихъ даровъ,
Не оскудѣлъ верховной благодарью:

Онъ всё творить — и библия міровъ
Не замкнута послѣднею печатью.

Кто духомъ живъ, въ комъ вѣра не мертва,
Кто сознаётъ всю животворность слова,
Тотъ всюду зрить наinte божества
И слышитъ всё, чтo говорить Егова.

И, разогнавъ кудесничества чадъ,
Въ природѣ онъ усмотрить святость чуда,
И не распнѣть онъ слово, какъ Пилатъ,
И не предастъ онъ слово, какъ Іуда —

И брата онъ, какъ Канинъ, не сразитъ,
Гонимаго съ радушной лаской приметъ,
Смиреніемъ надменныхъ цѣпістыдитъ,
И слабаго, и надшаго подыметъ.

Не унывай, о малодушный род!
Не падайте, о племена земныя!
Богъ не усталъ: Богъ шествуетъ віверѣдъ;
Міръ борется съ враждебной силой змія.

II.

ВЪ РЮ.

Вѣрю я и вѣрить буду,
Что отъ сихъ до оныхъ мѣстъ
Божество разлито всюду —
Отъ былины вилотъ до звѣздъ.

Не оно ль горить звѣздами
И у солнца изъ очей
Съ неба падаетъ снопами
Ослѣпительныхъ лучей?

Въ безднѣ тихой, чорной ночи,
Въ безпредѣльной глубинѣ
Не оно ли передъ очи
Ставить прямо вѣчность мнѣ?

Не его ль необычайный
Духу, сердцу вятный зовъ
Обалятельною тайной
Вѣтъ въ сумракѣ лѣсовъ?

Не оно ль въ стихійномъ спорѣ
Блещетъ пламенемъ грозы,
Отражанъ ликъ свой въ морѣ
И въ жемчужинѣ слезы?

Сквозь міры, сквозь неба крышу
Углубляемось въ естество,

422

В. Г. БЕНЕДИКТОВЪ.

И сдаётся — вижу, слышу,
Чую сердцемъ божество.

Не оно ль и въ мысли ясной,
И въ песчинкѣ, и въ цвѣтахъ,
И возлюбленно-прекрасной
Въ гармонических чертахъ?

Посреди вселенной храма,
Мнится мнѣ, оно стоитъ,
И, порой, въ глаза мнѣ прямо
Изъ очей ея гладитъ.

### III.

### МОГИЛА.

Я въ мірѣ боецъ; да, я биться хочу —
Смотрите: я бросилъ ужъ лиру;

Я мечѣ захватилъ и открыто лечу
На вѣрѣчу нечистому міру.

И Богъ да поможетъ мнѣ зло поразить
И въ битвѣ глубоко, глубоко

Могучей рукою сталь правды вознзить
Въ шипучее сердце порока!

Не бойтесь, друзья: не падётъ вашъ пѣвецъ!
Пусть грозно враговъ ополченье!

Какъ левъ, я дерусь; какъ разумный боецъ,
Упрочилъ себѣ отступление.

Могила за мною, какъ геній, стоитъ
И въ сердце вливаетъ отвагу;

Когда же боренье меня истомитъ —
Туда — и подъ холмикомъ лягу.

И пламенный духъ изъ темницы своей
Торжественнымъ кръльевъ размахомъ

Къ Отцу возлетитъ, а ползущихъ гостей
Земля угоститъ моимъ прахомъ.

Но съ міромъ не конченъ кровавый разсчѣтъ!
Нѣтъ — въ бурныя силы природы

Вражда моя въ новой красѣ перейдётъ:
И въ воздухъ, и въ пламя, и въ воды.

На стужу сердецъ я волканомъ дохну,
Кипящею лавой нахлыну;

Средь водной равнины волною плесну,
Злодѣя ладью опрокину.

Порою злымъ вихремъ прорвусь на просторъ
И вихрей-собратій наклучу,

И прахомъ засыплю я хищника взоръ,
Коварно слѣдующій добычу.

Чрезъ горы преградъ путь свободный найду,
Сквозь камень стѣны безпредѣльной

Къ сатрапу въ чертоги заразой войду
И язвою лягу смертельной.

### IV.

### БОРЬБА.

Таковъ знать Богомъ всемогущимъ
Уставъ данъ міру съ давнихъ поръ:
Всегда прошедшее съ грядущимъ
Вело тяжолый, трудный споръ;
Всегда минувшее стояло
За свой негодный, старый хламъ
И свѣжей силы не пускало
Къ возобновительнымъ дѣламъ;
Всегда оно ворчало, злилось
И пѣло пѣсню всё одну,
Чтѣ было лучше въ старину,
И съ этой пѣсностью въ гробъ валилось.
И надъ могилами отцовъ,
Зарытыхъ бодрими сынами,
Иная жизнь со всѣхъ концовъ
Катилась бурными волнами.
Пусть тотъ скорѣй оставитъ свѣтъ,
Кого пугаетъ всё, что ново,
Кому не въ радость, не въ привѣтъ
Живая мысль, живое слово:
Умри — въ комъ будущаго нѣтъ.

Порой средь общаго движения
Всё смутно, сбывчиво, темно;
Но не отъ мутнаго ль броженья
Творится свѣтлое вино?
Не жизни ль варваръ Риму придалъ,
Когда онъ опрокинулъ Римъ?
Гдѣ прежде правилъ мěртвый идолъ,
Тамъ Богъ живой поставленъ имъ.

Тамъ рыцаръ нѣсъ креста обновы
И гибнулъ съ мыслью о крестѣ.
Мы тоже рыцари Христовы
И крестоносцы — да не тѣ:
Подъ средне-вѣковое иго
Уже не клонится никто,
И хоть предъ нами та же книга,
Но въ ней читаемъ мы не тѣ,
И новый образъ пониманья

В. Г. БЕНЕДИКТОВЪ.

423

Кладёмъ на старня сказанья.
И нынѣ мы пошли бы въ бой —
Не ради гроба лишь святого,
Но съ тѣмъ, чтобъ новою борьбой
Освободить Христа живого!

V.

ГОРНЫЯ ВЫСИ.

Одѣты ризою тумановъ
И лѣдомъ заблачной зимы,
Въ рядахъ, какъ войско великановъ,
Стоять державные холмы.
Привѣтъ мой вамъ, столпы созданья,
Нерукотворная краса,
Земли могу чія возстанья,
Побѣги праха въ небеса!
Здѣсь съ грустной цѣпи тяготѣнья
Земная масса сорвалась,
И, какъ въ порывѣ вѣдоховенья,
Съ кипящей думой отторженья
Въ отчизну молній унеслась;
Рванулась выше — по открыла
Нѣмую вѣчность впереди:
Чело отъ ужаса застыло,
А пламя спряталось въ груди.
И вотъ, на тучахъ отдыхая,
Висить громада вѣковая,
Чужая долу и звѣздамъ:
Она съ высотѣ, гдѣ громъ рокочетъ,
Въ мірѣ дольній ринуться не хочетъ,
Не можетъ прянутъ къ небесамъ.
О, горы, первая ступени
Къ широкой вольной сторонѣ,
Съ челомъ открытымъ на колѣни
Предъ вами пасть отрадно мнѣ!
Какъ праха сынѣ, клонюсь главою
Я къ вашимъ каменными патамъ
Съ невольной робостью — а тамъ,
Какъ сынѣ небесъ, пройду пятою
По вашимъ бурнымъ головамъ.

VI.

ЮЖНАЯ НОЧЬ.

Лёгкій сумракъ, сѣнь акацій,
Берегъ моря, плескъ волны
И съ лазурной вышины

Свѣтъ лампады музъ и графій
Упоительной луны.

Тамъ, чернѣя надъ заливомъ,
Мачтѣ подъемутся лёса;
На землѣ жь — земли краса —
Тополь ростомъ горделивымъ
Измѣряетъ небеса.

Горячій дыханья дѣви;
Межь землёй и небомъ сжать
Сладкій воздухъ: въ нёмъ дрожать
Итальянскіе напѣвы,
Въ нёмъ развѣянъ ароматъ.

А луна? Луна здѣсь грѣетъ —
Хочетъ солнцемъ быть луна;
Соблазнительно-пышна,
Нѣжить грудь и чары дѣетъ
Блескомъ сладостнымъ она.

Злая ночь златого юга!
Блещешь лютой ты красой:
Ты смѣнила холодъ мой
Жаромъ страшнаго недуга —
Одиночества тоской.

Сердце, всноминь сонъ завѣтный,
Жаждетъ вновь — кого-нибудь:
Тщетно! Нё о комъ вздохнуть —
И любовью безпредметной
Высоко мятётся грудь.

Прочь, томительная нѣга!
Тамъ — цѣлебный сѣверъ мой
Возвратить душѣ больной,
Въ лонѣ выьуъ, на глыбахъ снѣга,
Силу мысли и покой.

VII.

Я помню приволье широкихъ дубравъ —

Я помню край дикій. Тамъ, въ годы забавъ,
Невинной безпечности полный,

Я видѣлъ — синѣлась, шумѣла вода;

Далёко, далёко — не знаю куда —
Катились всё волны, да волны.

Я отрокомъ часто на брегѣ стоялъ,
Безъ мысли, но съ чувствомъ на влагу взиралъ
И всилески мнѣ ноги лобзалі.

Въ дали безконечной видѣлись лёса —

Туда мнѣ хотѣлось: у нихъ небеса
На самыхъ вершинахъ лежали.

424

В. Г. БЕНЕДИКТОВЬ.

VIII.

КЪ МОЕЙ МУЗЪ.

Благодарю тебя; меня ты отрывала
Отъ пошлости земной и, отряхая прахъ,
Съ тобой моя душа всёъ въ мірѣ забывала
И сладко мучилась въ таинственныхъ трудахъ.
Сначала озарять ющі юности кипучей
Влетала ты ко мнѣ въ златые дни забавъ,
Гремя литаврами и бубнами созвучій,
Покровы распахнувъ и дико разместавъ
Густые волосы по обнажонной груди.
Тебя такъ видѣли — и осуждали люди
Нескромность буйную. Порою твой уборъ
Былъ слишкомъ прихотливъ и оскорблялъ ихъ взоръ.
Сказали: онъ блестящъ не въ мѣру, онъ изысканъ
И амбroy черезуръ и мускусомъ напрысканъ —
И ты казалась имъ кокеткою пустой,
Продажной прелесью, бездушной красотой.
Міръ строгъ: онъ осудилъ твою младую шалость,
Твой бѣшеный порывъ; твоихъ проступковъ малость
Онъ въ преступленіе тяжолое вмѣнили;
Ты скрылась отъ него — и онъ тебя забылъ.
Но въ тининѣ, въ глуши меня ты не забыла
И въ зрѣломъ возрастѣ мой уголъ посѣтила:
Благодарю тебя! Уже не молода
Ты мнѣ яляешься, не такъ какъ въ тѣ года —
Одѣта запросто, застегнута подъ шею,
Безъ колецъ, безъ серѣгъ; но съ прежнею своею
Ульбкой, лаской ты спишишь со мной въ тиши —
И сладко видѣть мнѣ, что ты не безъ души,
Что міръ тебя считалъ прелестницей минутной
Несправедливо. Нѣтъ, въ разгульности безпутной
Не промотала ты святыхъ даровъ Творца;
Ты не румянила и въ юности лица,
Ты отъ природы такъ красна была — и цѣльный
Кудрый локонъ твой былъ локонъ неподѣльный
И не носила ты пришпиленной косы,
Скрученой на прокатъ и взятой на часы.
О, нѣтъ, ты не была кокеткою презрѣнной,
И, можетъ-быть, ко мнѣ въ призни неизмѣнной,
Переживя меня, старушкой доброй ты
Положишь мнѣ на гробъ послѣдніе цвѣты.

IX.

ОНЪ.

Я помню: былъ старикъ — высокій, худощавый;
Ликъ блѣдный; сводъ чела разумно-величавый,
Весь лысый; на вискахъ сѣдныхъ волосъ ключки;

Глаза подъ зонтикомъ и тёмнями очки.
Правительственный санъ! Огромные заботы!
Согбенъ подъ колесомъ полезной всѣмъ работы,
Угодніества чуждъ, онъ былъ во весь свой вѣкъ
Совѣта мужъ вездѣ и вскоду — человѣкъ;
Всегда доступенъ всѣмъ для нуждъ, и просьбъ, и
жалобъ,
Выслушиваетъ всѣхъ, очки подниметъ нӑ лобъ —
И видится, какъ мысль бѣтъ въ видѣ двухъ лучей
Изъ синихъ, нӑнкось приподнятыхъ очей.
Иного ободритъ улыбко привѣта,
Другому, ждущему на свой вопросъ отвѣта,
На иностранный ладъ слова произнося,
Сиокойно говоритъ: «нѣтъ, патушка, нельяся!»
Народнымъ голосомъ и милостью престольной
Увѣнчанный старикъ, подъ шляпой треугольной,
Въ шинелѣ сѣрнькой, надѣтой въ рукава,
Въ прогулкѣ утренней протащится сперва —
И возвращается въ свой кабинетъ рабочій,
Гдѣ трудъ его кинить съ утра до поздней ночи.
Угодно ль заглянуть вамъ въ этотъ кабинетъ?
Здѣсь нѣту роскоши, удобствъ излишнихъ нѣтъ;
Всѣ дышетъ простотой студентской кельи скромной:
Здѣсь къ спинкѣ креселъ самъ хозяинъ экономный,
Чтобъ слабыхъ глазъ его свѣтъ лишний не терзалъ,
Большой картоffный листъ бичѣвкой привязалъ;
Тутъ груды книгъ, бумагъ, а тутъ запасъ дешевыхъ
Неслиндовскихъ сигаръ и трубокъ тростниковыхъ,
Линейки, циркули; а дальше, на полу,
Различныхъ свёртковъ рядъ, уставленный въ углу:
Тамъ изланы, чертежи, таблицы, счѣты, смѣты;
Здѣсь — письменный приборъ. Вотъ всѣ почти пред-
меты!
И посреди всего — онъ самъ, едва живой,
Онъ — пара тощихъ ногъ съ могуцей головой!
Крестъ нӑ-крестъ двѣ руки, двухъ мѣткихъ глазъ
оглядка,
Да тонко-сжатыхъ губъ избогнутая складка —
Тотъ всё! Но онъ тутъ возьмъ; онъ тутъ душа всего,
А тамъ — орудія и армія его:
Вокругъ него кишатъ и движутся, какъ тѣни,
Директоры, главы различныхъ отдѣленій,
Вице-начальники, свѣтила разныхъ мѣстъ,
Навыльные кресты и сотви лентъ и звѣздѣ.
Тѣ въ дѣлѣ ужъ подъ нимъ, а тѣ на изготовкуѣ;
Тѣ прьемьи скрплять и пишутъ по диктовкѣ;
А онъ, по комнатѣ печатая свой шагъ,
Проходить, не смотря на бренный складъ бумагъ,
Съ сигарою въ зубахъ, въ исканы цѣлей важныхъ,
Думъ нечернильныхъ полнѣ и мыслей не бумажныхъ.
Вдругъ — «болѣнъ» говорить: «подагрой поражонъ!»

А. В. ТИМОФЕВЪ.

425

И подчинённый міръ въ унінье погружонъ;
Собрались по-утру въ приёмной: словно ропотъ
Смятённыхъ волнъ морскихъ — вопросы, говоръ,
шопотъ:
«Что? Какъ? Не лучше ли? Недоспанныхъ ночей
Послѣдствіе! Упрямъ: не слушаетъ вячей!
Онъ всѣмъ необходимъ: самъ царь его такъ цѣнитъ!
Чтоб, если онъ... того... ву кто его замѣнить?»

## А. В. ТИМОФЕВЪ.

Алексей Васильевич Тимофьев родился 15-го марта 1812 года въ городѣ Курмышѣ, Симбирской губерніи. Воспитывался онъ до двѣнадцати-лѣтняго возраста дома, послѣ чего поступилъ въ Казанскую гимназію, по окончаніи полнаго курса въ короторой, поступилъ, на 16-мъ году, въ число студентовъ Казанскаго университета. Пробывъ въ университетѣ положенные въ то время три года, Тимофьев былъ выпущенъ, въ 1830 году, кандитатомъ юридическихъ наукъ, съ правомъ на чинъ 10-го класса, не имѣя ещё и девятнадцати лѣтъ. Переѣхавъ въ Петербургъ, онъ поступилъ, въ концѣ слѣдующаго 1831 года, на службу въ департаментѣ удѣловъ, прямо помощникомъ столоначальника. Затѣмъ, въ началѣ 1834 года Тимофьев вышелъ въ отставку — и весной того же года выѣхалъ за границу, гдѣ пробывъ ровно годъ, причёмъ объѣхалъ Германію, Италію, Швейцарію и Голландію. По возвращеніи въ Петербургъ въ началѣ 1835 года, онъ снова поступилъ на службу въ министерство народнаго просвѣщенія, какъ членъ редакціи журнала этого министерства. Въ 1843 году Тимофьев перешелъ на службу въ Одессу, въ канделярію тогдашняго ея генерал-губернатора, графа М. С. Воронцова; но, пробывъ здѣсь всего два года, возвратился въ Петербургъ, гдѣ, въ началѣ 1846 года, получилъ мѣсто столоначальника въ департаментѣ министерства юстиціи, а три года спустя, именно въ концѣ 1849 года, былъ назначенъ губернскимъ ирокоруромъ въ городъ Уфу, куда и отправился недалѣко отъ Уфы, въ имѣніи жены своей, Софы Платоновны, урождённой Свищовой, гдѣ и прожилъ слишкомъ два года. Въ началѣ 1856 года, распростившись съ деревнею, онъ переѣхалъ на жительство въ Москву, купилъ тамъ домъ, и поселился въ нёмъ, а спустя полъ-года поступилъ снова на

службу чиновникомъ особыхъ порученій при таможенъ генералъ-губернаторѣ, графѣ А. А. Закревскомъ. Эту послѣднюю должность Тимофьев занималъ въ теченіи почти четырнадцати лѣтъ, послѣдовательно при пяти генералъ-губернаторахъ (графѣ Строгоновѣ, П. А. Тучковѣ, М. А. Офросимовѣ и князѣ В. А. Долгорукомъ), и только въ октябрѣ 1870 года оставилъ её, выйдя въ отставку съ чиномъ дѣйствительного статскаго совѣтника. Въ настоящее время А. В. Тимофьев проживаетъ въ Петербургъ.

Первыми произведеніями Тимофѣева, появившись мисия въ печати, были двѣ повѣсти: «Позать» и «Художникъ», отпечатанная особыми книжками въ 1833 году въ Петербургъ. Затѣмъ, въ 1833 и 1834 годахъ, въ «Сынѣ Отечества» Греча, былъ напечатанъ цѣлый рядъ его повѣстей и нѣсколько мелкихъ стихотвореній. Въ томъ же 1833 году, въ Петербургъ же, вышелъ 1-й отдѣлъ перваго изданія его мелкихъ стихотвореній, подъ заглавіемъ: «XII пѣсень, сочиненія Тимофѣева», а въ слѣдующемъ — два остальныхъ. Въ 1835 году эти стихотворенія вышли вторымъ изданіемъ въ двухъ томахъ, подъ заглавіемъ: «Пѣсни, сочиненія Тимофѣева». Начиная съ 8-й книжки «Библіотеки для Чтенія» 1834 года, поэмы, повѣсті и мелкія стихотворенія Тимофѣева стали появляться на страницахъ этого журнала, и съ того времени по 1840 году рѣдкая книжка «Библіотеки» обходилась безъ какого-нибудь стихотворного или прозаического произведения Тимофѣева. Первымъ напечатаннымъ здѣсь сочиненіемъ молодого поэза была — мистерія: «Жизнь и смерть», надѣлавшая много шуму въ тогдашнихъ литературныхъ кружкахъ, раздѣливъ ихъ на двѣ партіи: отчаянныхъ хвалителей и таковыхъ же порицателей нового произведения, поразившаго многихъ грандіозностью своего замысла и крайней неудовлетворительностью изложенія и напыщенностью слога. Затѣтъ, въ 10-мъ томъ того же журнала появилась новая его мистерія: «Послѣдній день», поколебавшая даже вѣру въ самихъ поклонникахъ перваго произведения г. Тимофѣева, до такой степени опо было непохоже на всё, читанное ими до-сихъ-поръ, благодаря крайней своей титаничности. За этими двумя мистеріями послѣдовалъ цѣлый рядъ мелкихъ его стихотвореній, нашисанныхъ въ томъ же духѣ и находившихъ многочисленныхъ читателей въ обоихъ лаверяхъ, причёмъ талантливѣйшій изъ тогдашнихъ критиковъ, О. И. Сенковскій, принялъ открыто произведения новаго поэта подъ своей покровительство, провозгласивъ его вторымъ Байрономъ. Продолжая

426

А. В. ТИМОФЕВЪ.

печататься почти исключительно въ «Библіотекѣ для Чтенія», г. Тимофѣев помѣстил въ ХІ и ХІІ томахъ этого журнала статью: «Русскіе Художники въ Римѣ» и двѣ повѣсти: «Конрадъ фонъ-Тейфельсбергъ» и «Утрехтское проникшествіе», и заключил своё сотрудничество въ нѣмъ новой мистеріей: «Послѣднее разрушеніе міра» и стихотвореніемъ — «Мёртвый гость» (1838, № 6, и 1839, № 1), выполнял удовлетворившими всѣхъ искателей сильныхъ ощущеній. Между тѣмъ произведенія г. Тимофѣева, какъ прозанческія, такъ и стихотворныя, были собраны имъ и изданы въ 1837 году въ Петербургѣ, въ трѣхъ томахъ, подъ слѣдующимъ заглавіемъ: «Опыты. Сочиненія Тимофѣева», куда вошло всё, написанное имъ до 1837 года, въ томъ числѣ и драматическая фантазія «Елизавета Кульманъ», напечатанная отдѣльной книжкой въ 1835 году въ Петербургѣ. Это послѣднее произведеніе г. Тимофѣева имѣло успѣхъ, благодаря личности геронни драмы, русской писательницы Кульманъ, извѣстной всему Петербургу и умершей въ 1825 году. Свою литературную дѣятельность г. Тимофѣевъ заключилъ рядомъ мелкихъ стихотвореній, напечатанныхъ въ «Маякѣ» на 1843 годъ, послѣ чего имя его исчезло на всегда со странницъ журналовъ: г. Тимофѣевъ замолчалъ — и молчаніе это длилось ровно тридцать-три года, то-есть до появленія въ свѣтѣ, въ 1876 года, его новой огоромной поэзіи, подъ названіемъ «Микула Селяниновичъ, представитель земли», прошедшией совершенно не замѣченною, несмотря на свои два огоромные тома въ 780 страницъ убористой печати. Въ настоящее время произведенія г. Тимофѣева, когда-то имѣвшія своихъ поклонниковъ, всѣми давно позабыты и самое имя его знакомо только означимъ записнымъ библіографамъ. Одни только пѣсни его, дѣйствительно днішшаія чѣмъ-то русскимъ и носіяна на себѣ печать несомыннаго таланта, сохранились въ памяти знатоковъ дѣла, а нѣкоторые изъ нихъ, какъ, напримѣръ: «Осѣдлаю коня», «Борода ль моя, бородушка» и «Не женись на чужой женѣ», вошли въ народъ и сдѣлались общимъ достояніемъ, положенныя на музыку извѣстными композиторами.

I.

ВЫВОРЪ ЖЕНЫ.

Не женись на умніцѣ,
На лихой бѣдѣ!

Не женись на вдовушѣ
На чужой женѣ!

Женишься на вдовушѣ —
Старый мужъ придѣтъ;

Женишься на умніцѣ —
Голову свернѣтъ.

Не женись на золотѣ,
Тестевомъ добрѣ!

Не женись на почестяхъ,
Жениной роднѣ!

Женишься на золотѣ —
Самъ продашъ себя;

Женишься на почестяхъ —
Пропадай жена!

Много пѣвчихъ иташечекъ
Въ божіихъ лѣсахъ:

Много красныхъ дѣвушекъ
Въ царскихъ городахъ.

Загоняй соловушку
Въ клѣточку твою:

Выбирай изъ дѣвушекъ
Пташечку-жену.

II.

ТОСКА.

— «Осѣдлаю коня, коня быстраго;
Полечу, понесусь лѣгкимъ соколомъ
Отъ тоски, отъ змѣи, въ поле чистое;
Размечу по плечамъ кудри чорныя,
Разожгу, распалю очи ясныя —
Ворочусь, принесусь вихремъ, вьюго:
Не узнаетъ меня баба старая!

«Заломлю на бекрень шапку бархатну;
Загужу, забрянчу въ гусли звонкія;
Побѣгу, полечу къ краснымъ дѣвушкамъ —
Прогуляю съ утра до почной звѣзды,
Пропирую съ зари до полуночи,
Прибѣгу, прилечу съ пѣсней, съ пѣсвистомъ:
Не узнаетъ меня баба старая!»

— «Полно, полно тебѣ похваляться, князь!
Мудрена я, тоска: не схоронишься!

Въ тёмный лѣсъ оберну красныхъ дѣвушекъ,
Въ гробовую доску — гусли звонкія,
Изорву, изсушу сердце буйное,
Прежде смерти, сгоню съ свѣта божьяго:
Изведу я тебя, баба старая!»

Не постель постланą въ свѣтломъ теремѣ:
Чорный гробъ тамъ стоитъ съ добрымъ молодцемъ;

В. И. СОКОЛОВСКИЙ.

427

Въ изголовьи сидитъ красна-джица:
Горько плачетъ она, что ручей шумить,
Горько плачетъ она, приговариваетъ:
«Погубила, тоска, друга милова!
Извела ты его, баба старая!»

### III.

### БОРОДА.

Борода-ль моя, бородушка!
Борода-ль моя, бобровая!
Посѣдѣла ты, бородушка,
До поры своей, до времени!
Поведѣшь, бывало, гаркнувши,
Усомъ чорнымъ, молодецкіемъ:
Красна-джица огнѣмъ горить,
Доць болрска таетъ въ полыми;
Прикушу тебя, косматую:
Басурманинъ злой съ коня летить,
Дрябленъ нѣменѣ въ друя прячется.
Занесло тебя, родимую,
Да не снѣгомъ, да не иніемъ —
Сѣдиной лихой, кручиною;
Растрепалъ тебя, кудрявую,
Да не вѣтеръ, да не лютый врагъ —
Растрепалъ тебя нежанный гость,
Что нежанный гость — змѣя-тоска.
Борода-ль моя, бородушка!
Борода ль моя, бобровая!

## В. И. СОКОЛОВСКИЙ.

Владиміръ Игнатьевичъ Соколовскій, авторъ по-
мы «Мірозданье», родился въ 1813 году. Гдѣ вос-
питывался онъ до поступленія въ Московскій уни-
верситетъ — не извѣсто. Въ университетъ же по-
ступилъ онъ въ 1830 году и, пробывъ въ нёмъ три
года, окончилъ курсъ въ 1833 году, послѣ чего уѣ-
халъ въ Петербургъ для опредѣленія на службу.
Здѣсь, въ началѣ іюля 1834 года, онъ былъ аре-
стованъ, привезёнъ въ Москву и преданъ суду за
написанную имъ, ещё во время студенчества, пѣс-
ню, которал, не задолго предъ тѣмъ, была пропѣта
подгулявшими московскими студентами на празд-
никъ, данномъ однимъ изъ ихъ товарищей, только
что окончившимъ курсъ и уѣзжавшимъ на родину.
Присужденный къ тюремному заключенію, Соколов-
скій былъ отправленъ въ Шлиссельбургскую крѣ-

пость, въ которой проблемъ около года. Выпущен-
ный оттуда, онъ прожилъ нѣкоторое время въ Пе-
тербургѣ, а осенью 1837 года переѣхалъ на жи-
тельство въ Вологду. По свидѣтельству одного изъ
его университетскихъ товарищей, Соколовскій былъ
въ то время далеко не такимъ, какимъ его знали
потомъ въ Петербургѣ и Вологдѣ; въ нёмъ ясно
обнаруживался «поэтическій талантъ, хотя не до-
вольно дико-самобытный, чтобъ обойтись безъ раз-
витія, и не довольно образованный, чтобъ развить-
ся. Милый гуляка, поэтъ въ жизни, онъ вовсе не
былъ политическимъ человѣкомъ. Онъ былъ очень
забавенъ, любезенъ, весёлый товарищъ въ весёлых
минуты, bon vivant, любившій покутить, какъ мы
всѣ — можетъ-быть немного болѣе.» Таковъ былъ!
Соколовскій по выходѣ изъ университета! Но не та-
кимъ оставилъ онъ Петербургъ и, потомъ, Вологду

Соколовскій началъ писать очень рано и, будучи
студентомъ 1-го курса, уже печаталъ свои стихот-
творенія въ «Галатеѣ». Ранча, гдѣ, между-прочимъ,
въ 17-й книжкѣ на 1830 годъ, было напечатано его
стихотвореніе «Прощаніе», которое можно считать
перымъ печатнымъ произведеніемъ Соколовскаго.
Лучшая изъ его поэмъ «Мірозданіе», была тоже
написана и напечатана въ первый разъ во время
его студенчества, то-есть въ 1832 году. По пере-
здѣ свѣомъ въ Петербургъ, въ 1836 году, Соко-
ловскій сталъ помѣщать свои стихотворенія и от-
рывки изъ поэмъ въ тамошнихъ журналахъ. Такъ,
напримѣръ, онъ помѣстилъ, въ 1837 году, въ 5-мъ
и 6-мъ томахъ «Современника»: стихотвореніе «Во-
фросц и отвѣтъ» и «Три явленія изъ 4-й части
драматической поэмы «Альма»; въ 21-мъ томѣ «Би-
бліотеки для Чтенія»: стихотвореніе «Зазнавъ мо-
лодому поэту» и въ 21, 26, 33, 36, 43 и 46 ну-
мерахъ «Литературныхъ Прибавленій къ Русскому
Иввалиду» — «Молодица», «Двѣ свадебыя пѣсни
изъ большой романической поэмы «Іоаннъ IV»,
«А. Н. Кривицкіну», «Отрывокъ изъ поэмы «Хе-
верь» и «Отвѣтъ В. А. М—вой». Здѣсь же, въ Пе-
тербургѣ, Соколовскій окончилъ и напечаталъ свою
вторую драматическую поэму «Хеверь», мнѣнія о
которой и въ то время были крайне различны, какъ
это видно изъ «Литературныхъ Воспоминаній» по-
койнаго И. И. Панаева. Одни находили её чудомъ
совершенства и каждый стихъ ея пропитаннымъ
библейскимъ духомъ, тогда-какъ другіе, наротивъ,
принимали её за бредъ больного и — только. Авторъ
«Воспоминаній», бывшій въ то время очень моло-
дымъ человѣкомъ, имѣлъ случай прослушать отри-
вокъ изъ «Хевери» ещё до выхода ея въ свѣтъ, и,

428

В. И. СОКОЛОВСКИЙ.

подобно многимъ, будучи отъ нея въ восторгъ, съ
нетерпѣніемъ ожидалъ появленія поэмы въ печати,
предрекая ей огромный успѣхъ. «Хеверъ», однако,
говорить Панаевъ, «къ удивленію нашему, произ-
вела на всѣхъ тяжолое и непріятное впечатленіе,
не смотря на тѣ, что многіе заранѣе прокричали
о ней, какъ о чудѣ. Едва ли этой «Хеверъ» ра-
зошлось до десяти экземпляровъ. Одинъ мой зна-
комый, которому я наговорилъ Богъ знаетъ что о
таланѣ Соколовскаго, взялъ у меня его поэму,
пробѣжалъ ей п, возвращая мѣнъ, сказалъ: «Знаете,
теперь ужъ якто не будетъ говорить: какую тѣ
порешь дичь или галиматью, а какую хеверъ тѣ
порешь.» Соколовскій вдругъ упалъ съ предостала,
на который неосторожно вознесли его. Неусибѣхъ
его «Хевери» совершенно убилъ его духъ; онъ со-
всѣмъ опустился и всё чаще и чаще началъ по-
являться въ нетрезвомъ видѣ. Соколовскій былъ
человѣкъ среднихъ лѣтъ, небольшого роста, съ тѣм-
ными, коротко подстиренными, волосами; въ его
лицѣ выражалось что-то больѣзненное и страдаль-
ческое! На нѣмъ былъ истертый кюртукъ, застёг-
нутый на всѣ пуговицы. Соколовскій не имѣлъ
истиннаго поэтическаго признанія; къ тому же об-
стоятельства разрушили не только его тѣло, но
убилъ и духъ. Онъ впалъ въ мистицизмъ и запилъ
съ горя.» («Современникъ», 1861, № 1.)

Осенью 1837 года Соколовскій простился на-
всегда съ Петербургомъ и отравился въ Вологду.
Здѣсь, въ теченіе всего слѣдующаго 1838 года, онъ
завѣдывалъ редакціей «Вологодскихъ Губернскихъ
Вѣдомостей». Сначала дѣло шло довольно успѣш-
но; но къ концу года всевозможныя излишества и,
особенно, пагубная наклонность къ вину оконца-
ительно овладѣли несчастнымъ поэтомъ. Всё это,
взятое вмѣстѣ, вскорѣ совершенно разстролило его
и безъ того слабое здоровье и преждевременно
свело его въ могилу. Въ Вологдѣ первое время онъ
жилъ одинъ, и у него бывали собрания по суббо-
тамъ, на которыхъ гости весьма часто заставалъ
его пьянымъ. Потомъ онъ поселился вмѣстѣ съ
молодымъ початителемъ своего поэтическаго та-
ланта, Навашинымъ, также занимавшимся литера-
турою, причёмъ сблизился съ нѣкоторыми молод-
ными людьми, страдавшими тѣмъ же недугомъ —
и запилъ ещё сильнѣе, вслѣдствіе чего посвѣщёніе
его субботныхъ собраний сдѣлалось невозможнымъ,
такъ-какъ они скоро превратились въ оргіи. На-
прасно одинъ вологодскій помѣщикъ, движимый
чувствомъ христианскаго соболѣзнованія, увозилъ
злополучнаго поэта нѣсколько разъ къ себѣ въ де-

ревню, въ надеждѣ прервать его связи съ кутящей
компанией и тѣмъ спасти несчастнаго отъ неиз-
бѣжной смерти: всё было напрасно! Наконецъ
самъ Навашинъ, въ котором Соколовскій перелил
весь свой мистицизмъ и всю свою мизантропію,
покинулъ свою собственную квартиру, въ которой
жилъ съ Соколовскимъ, и окончилъ дни своихъ въ
сумасшедшемъ домѣ. Въ Вологдѣ Соколовскій окон-
чилъ послѣднюю изъ трѣхъ поэмъ своихъ — «Аль-
му», которая осталась ненапечатанной. Кромѣ то-
го, во время его пребыванія въ этомъ городѣ, было
напечатано пмъ въ «Утренней Зарѣ» Владислав-
лева на 1838 п 1839 годы пять его стихотвореній,
въ томъ числѣ «Разрушеніе Вавилона», обратив-
шее на себя выпманіе критики и публики. Въ на-
чалѣ 1839 года, Соколовскій, чувствуя приближе-
ніе смертъ, предпринялъ путешествіе къ кавказ-
скимъ минеральнымъ водамъ, въ надеждѣ поддер-
жать хотя на время свои угасавшія силы; по дни
его уже были сочтены: прибывъ въ Пятигорскъ и
пролечившись въ нѣмъ нѣсколько мѣсцевъ, онъ
угасъ, какъ свѣча, свѣдаемый злою чахоткой. Тѣло
его погребено на пятигорскомъ кладбищѣ, давшемъ
послѣдній пріютъ злополучному поэту, бывшему всю
жизнь играющимъ пылкихъ страстей, сведшихъ его
въ преждевременную могилу.

Изъ произведеній Соколовскаго, оставшихся послѣ
его смерти, было, внослѣдствіи, напечатано всего
четыре — и при томъ весьма слабыхъ — стпхотво-
ренія, въ 13-й и 17-й книжкахъ «Маяка» на 1844
годъ. Всё же остальное, въ томъ числѣ и поэма
«Альма», остались не напечатанными. Разсказы-
ваютъ, что будто бы В. А. Жуковскій, прочитавъ
эту послѣднюю поэму, сказалъ: «вотъ поэтъ, кото-
рый убѣтъ всѣ наши дарованія!» Свидѣтельство
это крайне сомнительно. Привожу его, какъ дока-
зательство того, какъ высоко ставили нѣкоторые
произведения Соколовскаго, не смотря на крайнюю
ихъ туманность и даже нѣкоторую неудобопонят-
ность. Дѣйствительно, Соколовскій, во время сво-
его послѣдняго пребыванія въ Петербургѣ, рабо-
талъ очень много, и отъ его таланта ожидали мно-
гаго, не только публика, ио и критика; но, увы,
эти надежды, какъ и многія другія, не осуществи-
лись. Единственнымъ талантливымъ исключеніемъ
изъ всего, нанисанного Соколовскимъ, есть поэма
«Мірованье,» нанисанная въ ранней молодости и
отличающаяся, мѣстами, наполня поэтическими опи-
саніями и картинами, достойными кисти художни-
ка. Доказательствомъ того, что современники ви-
дѣли въ Соколовскомъ если не великаго, то, во

В. И. СОКОЛОВСКИЙ.

429

всюкомъ случаѣ, весьма замѣчательнаго поэта, мо-
гутъ служить, напримѣръ, слѣдующія слова рецен-
зента «Литературныхъ Прибавлевій къ Русскому
Инвалиду», одного изъ лучшихъ журналовъ того
времени, сказанныя имъ по поводу выхода въ свѣтъ
названной выше поэмы его «Мірозданье»: «Какъ
лирическій поэтъ, Соколовскій не много имѣть
соперниковъ въ нашей литературѣ».

Изъ сочиненій Соколовскаго изданы были от-
дѣльно: 1) Мірозданіе. Опытъ духовнаго стихотво-
ренія. В. Соколовскаго. М. 1832. Тоже. Изданіе
второе. Спб. 1867. 2) Хеверь. Драматическая поэма
Владиміра Соколовскаго. Спб. 1837.

ИЗЪ ПОЭМЫ «МІРОЗДАНІЕ».

1.

ЧЕТВЕРТЫЙ ДЕНЬ.

Прекрасный день опять одѣль
Лазурь небесъ своимъ сіяньемъ —
И вновь надъ пышнымъ мірозданьемъ
Глаголъ державный загремѣль.
Вдругъ — непонятное явление!
Казалось, будто надъ землѣй
Стемнѣло на одно мгновенье —
И благотворный свѣтъ дневной
Куда-то нёсся въ отдаленье.

Уже ли, радость міра, ты
Покинешь землю сиротою
И въ лоно вѣчной красоты
Промчшься быстрою рѣкою
Сквозь голубыя высоты?

Безмольво, къ непонятной цѣли,
Его блестящія струи,
По волѣ царственной, летѣли;
Но сиротою, въ забытии,
Земли покинуть не хотѣли.
Онъ надъ зеркаломъ морей
Слилися въ вѣчное свѣтило —
И вдругъ съ лазоревыхъ полей
Всю землю чудно оросило
Дождёмъ живпительныхъ лучей.

Слѣ-тѣхъ-поръ, красусяся надъ нами,
О, царь свѣтилъ, сіяешь ты
Неистощимыми лучами
Величья, жизни, теплоты!

Промчались дни, исчезли годы,
Прошли согбенькие вѣка
И разрушенія рука
Не разъ касалася природы;
Но ты, въ могучей красотѣ,
Блестишь въ эвирной высотѣ!

Летятъ игривыя мгновенья —
И солнце, оставляя сводъ,
Впервые въ лонъ свѣтлыхъ водъ
Идётъ вкусить успокоенье.
И вдругъ, для радости очей,
Изъ свѣтлыхъ солнечныхъ лучей
И изъ земной душистой дани,
Одѣшлись въ розовыя ткани,
Явилась нà небѣ заря —
И, какъ невѣста молодая,
Лицо румянемъ оттѣная,
Встрѣчала юнаго царя.
Тогда впервые, для привѣта,
Сквозь волны радостныя свѣта,
Съ его пылящихъ очей
Упали на стекло морей
Неосазяемыя розы —
И въ первый разъ тогда съ небесъ
На шолкъ полей, на пышный лѣсъ
Роса скатилась, будто слёзы.
Туманъ волнистой пеленой
Завѣсилъ западъ молчаливый.
Всё было тихо надъ землёмъ,
И только вѣтеръ шаловливый
То по кристаламъ волнъ скульзилъ,
То шелестилъ въ лёсу листами,
То, лобызаясь съ цвѣтами,
Ихъ ароматы разносиłъ.

2.

ПЕЩЕРА ВЪ ЭДЕМЬ.

Подъ благодатнымъ небомъ тѣмъ,
Откуда солнце, жизнью вѣя,
Восходитъ, радостно свѣтлѣя,
Цвѣтѣтъ плѣнительный Эдемъ.
Тамъ есть гора: ся граниты
Роскошной зеленью увиты,
Иль, по мѣстамъ обнажены,
Стоятъ какъ тѣни-исполины,
Или грядою отъ вершины
Идутъ обломками стѣны.
Какъ любить солнце тѣ громады!
Едва блестящей полосой,

430

Н. В. КУКОЛЬНИКЪ.

Въ минутъ утренней прохлады,
Лазурь затеплится зарёй —
И вотъ на высоту твердыни,
Черезъ воздушныя пустыни,
Какой-то нѣго горя,
Какъ жаркій поцалуй привѣта,
Летят струи дневного свѣта
Прозрачной глыбой янтаря.
Ни дымка лёгкаго тумава,
Ни тѣни сумрачная мгла
Не прикасаются чела
Сего земного великана:
Оно блестить въ огнѣ лучей —
И солнце, отъ утра до ночи,
Въ него съ лазоревых полей
Вперяетъ пламенныя очи.
Есть въ той горѣ уступъ крутой;
Опъ опушонъ душистымъ лѣсомъ,
И въ нёмъ, какъ-будто подъ навѣсомъ,
Видна пещера подъ скалой.
Не озаряемый лучами,
Пещеры той печаленъ сводъ,
И только въ ней между камнями
Однообразный гудъ идётъ.
Но въ тѣ прекрасныя мгновенья,
Какъ солнце вдаль съ небесъ скользать
И дивно западъ золотить
Красой и блескомъ приближенья;
Когда потомъ изъ лона водъ
Оно лучами вверхъ блеснётъ —
Тогда, или заревѣз заката,
На свѣтломъ рубежѣ земли
Въ пещерѣ вспыхнутъ хрустали —
И вся она огнёмъ объята.
И въ ту минуту видно въ ней,
Какъ, раздѣлась въ лучи цвѣтные,
Съ тѣхъ драгоцѣныхъ хрусталей
Струятся вити водяныя
И чудно, на топазномъ днѣ,
Въ алмазъ сливаются опѣ.

## Н. В. КУКОЛЬНИКЪ.

Несторъ Васильевичъ Кукольникъ, сынъ перваго
директора гимназій высшихъ наукъ князя Безбород-
ко (нынѣ филологический институтъ) Василія Гри-
горьевича Кукольника, родился 8-го сентября 1809
года въ Петербургѣ, гдѣ отецъ его занималъ тогда
профессорскую кафедру въ Педагогическомъ инсти-

тутѣ. По смерти отца, мать Нестора Васильевича
выхала изъ Нѣжина и поселилась въ пожало-
ванномъ ея покойному мужу небольшомъ имѣніи
въ Виленской губерніи, въ которомъ и прожила
до 1820 года, когда директоромъ гимназіи выс-
шихъ наукъ князя Безбородко былъ назначенъ И.
С. Орлай, другъ покойного Кукольника. Это по-
сдѣднее обстоятельство побудило её немедленно
переселиться въ Нѣжинъ и опредѣлить сына въ
заведеніе, находившееся подъ управленіемъ этого
знаменитаго педагога. Одаренный отъ природы хо-
рошими способностями и любознательностью, мо-
лодой Кукольникъ вскорѣ очутился во главѣ сво-
ихъ классныхъ товарищей и сталъ принимать са-
мое дѣятельное участіе во всѣхъ литературныхъ
и учовыхъ предпріятіяхъ заведенія. Такъ, напри-
мѣрѣ, онъ былъ однимъ изъ главныхъ дѣятелей
на литературныхъ собраніяхъ, сходившихся въ
квартирѣ его товарища, П. Г. Рѣдкина, бывшаго
впослѣдствіи ректоромъ С.-Петербургскаго универ-
ситета, на которыхъ трудился вмѣстѣ съ нимъ
надъ переводомъ большого исторического сочине-
нія, редактировалъ одинъ изъ гимназическихъ жур-
наловъ, подъ названіемъ «Звѣзда», и даже отли-
чался на драматическомъ поприщѣ, разыгрывая,
вмѣстѣ съ Гоголемъ и другими, комедію Фонви-
зина «Недоросль», въ которойъ съ успѣхомъ испол-
нялъ роль Митрофана, раздѣляя славу руколе-
сканій съ Гоголемъ, превосходно воспроизводив-
шимъ типическую личность г-жи Простаковой. На-
чальная съ низшихъ классовъ и кончая выпускнымъ,
Кукольникъ постоянно шоль первымъ, что, впро-
чемъ, нпсколько не мѣшало ему заниматься весьма
усердно литературой и музыкой. Любимымъ мѣ-
стомъ отдохновенія была для него гимназическая
библіотека, обогатившая его умъ тѣми разнообраз-
ными свѣдѣніями, которые такъ пригодились ему
впослѣдствіи, при обработкѣ различныхъ сочине-
ній, въ которыхъ онъ является то историкомъ, то
педагогомъ, то критикомъ, то музыкантомъ, то ху-
дожникомъ. Основательное изученіе исторіі, пре-
имущественно отечественной, познакомило его со
многими интересными фактами, которыми онъ
весяма искусно воспользовался впослѣдствіи въ
своихъ интересныхъ романахъ и цѣломъ рядъ пре-
красныхъ повѣстей изъ времёнъ Петра Великаго.
Въ 1829 году Кукольникъ окончалъ курсъ пер-
вымъ, съ званіемъ кандидата, и, вслѣдъ затѣмъ, назначенъ учителемъ русскаго языка и русской
словесности въ Виленскую гимназію. Здѣсь онъ
пробылъ около двухъ лѣтъ, послѣ чего былъ ко-

Н. В. КУКОЛЬНИКЪ.

431

мандированъ въ Петербургъ, а 21-го августа 1832 года уволенъ, по прошенію, въ отставку, которою, впрочемъ, пользовался всего восемь мѣсяцевъ, такъ какъ 27-го апрѣля 1833 года онъ былъ снова принятъ на службу въ канцелярію министра финансовъ.

Изъ всего ваписаннаго Кукольникомъ во время своего пребыванія въ гимназіи высшихъ наукъ князя Безбородкъ, только одна драматическая фантазія въ стихахъ «Торквато Тассо» упѣлѣла въ портфель поэта, по отѣздѣ его изъ Нѣжина: всё остальное было или затеряно, или уничтожено имъ самимъ, или зачитано его тоарищами, благодаря небрежности и невниманію къ своемъ произведёніямъ самого автора, не придававшаго имъ большой важности. Поселившись въ Петербургъ, Кукольникъ вспомнилъ про своего стараго друга «Торквато Тассо», добылъ рукопись изъ портфеля и принялся снова за ея исправленіе, которому она подвергалась уже не разъ и въ Нѣжинѣ, и въ Вильно. Проработавъ цѣлые три мѣсяца надъ истарваненіемъ своей драматической фантазіи — своего перваго, лучшаго и, конечно, самаго задушевнаго произведения, Несторъ Васильевичъ рѣшился, наконецъ, представить своего «Тасса» на судъ публики и критики. «Торквато Тассо» явился въ 1833 году отдѣльною книжкою — и былъ встрѣченъ восторжеными похвалами публики и критики. Этотъ неожиданный успѣхъ ободрилъ молодого поэта, только-что вступившаго въ двадцать третій годъ своей жизни, и поощрилъ его къ дальнѣйшимъ трудамъ по части драматургіи, не смотря на увеличеніе служебныхъ занятій по канцелярии министра финансовъ, въ которой Несторъ Васильевичъ занималъ уже мѣсто столоначальника. Въ слѣдующемъ 1834 году онъ напечаталъ отдѣльной книжкой свою новую драматическую фантазію въ четырѣхъ дѣйствіяхъ, въ стихахъ: «Джакобо Сазанаръ» и поставилъ на сцену Александринскаго театра всѣмъ извѣстную драму — «Рука Всевшестного отечество спасла», которая выдержала цѣлый рядъ представленій на театрахъ объѣхъ столицъ и многихъ провинціальныхъ, была издана два раза въ теченій одного года и сдѣлала имя Кукольника извѣстнымъ всей Россіи. Что же касается критики, то и она отозвалась о драмѣ весьма благосклонно, за исключеніемъ «Московскаго Телеграфа», отнесшагося къ пьесѣ весьма враждебно, слѣдствіемъ чего было запрещеніе журнала, которое, въ свою очередь, вызвало слѣдующую, нигдѣ до сихъ поръ не напечатанную, эпиграмму, долго ходившую по городу:

Рука Всевышнаго три чуда совершила:
Отечество спасла,
Поэту ходъ дала
И Полевого утопила.

Общее сочувствіе публики къ молодому поэту, горачія похвалъ и радушный приѣтъ, встрѣченные имъ въ средѣ тогдашнихъ литературныхъ знакомитостей, дали Кукольнику новыя силы на новые труды — и черезъ годъ новая его историческая драма въ стихахъ «Князь Михаль Васильевичъ Скопинъ-Шуйскій» явилась на петербургской сценѣ. Петербургская публика встрѣтила новое произведение съ прежней благосклонностью, благодаря которой дирекція театровъ стала давать ей весьма часто, что повторялось въ теченіи цѣлыхъ 20 лѣтъ. За «Скопиннымъ» послѣдовали: «Роксолана», драма въ пяти дѣйствіяхъ, и драматическая фантазія «Джулио Мости»; но обѣ пьесы не были даны на сценѣ.

Въ 1836 году возвратился изъ Италіи въ Петербургъ нашъ знаменитый художникъ К. П. Брюловъ. Встрѣча съ Кукольникомъ и М. И. Глинкою, авторомъ «Жизни за Царя» и «Руслана», производя на него сильное впечатлѣніе, вскорѣ превратившееся въ самую тѣсную дружбу, связавшую ихъ на всю жизнь. Сближеніе съ ними и ещё съ нѣкоторыми другими художниками и артистами, навело Кукольника на мысль объ изданіи художественного журнала, съ цѣлью ознакомленія русской публики съ произведениями изящныхъ искусствъ и съ музыкой, которыя сл. ранней юности были такъ близки сердцу молодого поэта. Заручившись сотрудничествомъ многихъ опытныхъ писателей по части художествъ, Несторъ Васильевичъ принялся за дѣло — и въ половинѣ августа 1836 года первый нумеръ «Художественной Газеты», почти исключительно наполненный трудами самого редактора, вышелъ въ Петербургъ. Но, не смотря на возможную полноту и интересъ содержанія и многочисленныя художественные приложения, газета не возбудила сочувствія къ себѣ въ публикѣ и потому не могла удержаться, не окупая даже и половины расходовъ. Тѣмъ не менѣе, она просуществовала по 1842 годъ и доставила Кукольнику, 28-го апреля 1837 года, званіе почетного вольного общинка Императорской Академіи Художествъ и, вмѣстѣ съ тѣмъ, дѣйствительного члена Общества Поощрения Художниковъ. Но усиленныя занятія по газетѣ немѣшали ему заниматься въ то же время и сочиненіемъ своихъ драмъ.

432

Н. В. КУКОЛЬНИКЪ.

Такъ въ «Библіотекъ для Чтенія» на 1837 и 1838 года были напечатаны: «28-е января 1725 года», драматическая картина въ двухъ дѣйствіяхъ и драматическая фантазія въ двухъ частяхъ и десяти дѣйствіяхъ «Домевикино», а въ 1-мъ томъ «Ста Русскихъ Литераторовъ» новая драматическая фантазія въ пяти актахъ «Юзнѣнъ Антонъ Лейзевицъ». Лѣгкость, съ которой писалъ Кукольникъ во всѣхъ родахъ — по истинѣ изумительна. Чтобы показать это наглядно — вотъ перечень драмъ, романовъ и повѣстей, написанныхъ имъ съ 1840 по 1845 годъ, то-есть съ напечатанія «Лейзевица» и до выхода въ свѣтъ первого нумера «Иллюстраціи». Въ эти пять лѣтъ Кукольникъ написалъ: пять романовъ, въ 17-ти томахъ: «Эвелина де-Вальероль», «Альфъ и Альдона», «Дурочка Луаза», «Историческая красавица» и «Два Ивана, два Степановича, два Костылькова»; пять драмъ: «Статуя Кристофа въ Ригѣ», «Князь Холмскій», «Бояринъ Басенокъ», «Монументъ» и «Импровизаторъ»; 26 повѣстей и разсказовъ: «Антонію», «Калустинъ», «Корделія», «Аврора Галиган», «Надинька», «Преферансъ», «Кьитъ», «Кликуша», «Три оперы», «Лихончиха», «Элагодѣтельный Андроникъ», «Сержантъ Ивановъ», «Эдуардъ и Кунигунда», «Полковник Лесли», «Позументы», «Жанъ Бабтистъ Людо», «Каролина», «Монтеки и Капуллети или Червышовскій миръ», «Прокуроръ», «Психея», «Часовой», «Джіорджіо Фенороли», «Князь Маргеръ Пилонскій», «Новый годъ», «Максимъ Ивановичъ Березовскій» и «Сказаніе о синемѣ и зелёномѣ сукнѣ». И несмотря на всю громадность этих работъ, Кукольникъ находилъ время, въ эти же пять лѣтъ, быть и редакторомъ «Русскаго Вѣстника», въ течение всего 1841 года, и издавать сборники: «Новогодникъ» и «Сказка за Сказкой», предавать свой журналъ «Дагеротипъ», которого вышло двѣнадцать нумеровъ, в участвовать въ «Энциклопедическомъ Лексиконѣ», ваполнять почти всё современные альманахъ своими стихотвореніями и статьями.

Кукольникъ принялся за изданіе «Иллюстраціи» съ такимъ же рвеніемъ, какъ, десять лѣтъ тому пазадъ, принимался за изданіе «Художественной Газеты». Съ первага нумера, на страницахъ «Иллюстраціи» стали появляться русскіе русники, исполненные русскими художниками: русскія мышности, ознаменованныя подвигами русскихъ людей, портреты русскихъ дѣятелей, дорогихъ для всякаго русскаго. Изъ статей Кукольника, помѣщённыхъ въ «Иллюстраціи», можно указать на

романъ: «Баронъ фанфаронъ и маркизъ цетиметръ», а изъ неподписанныхъ — на «Еженедѣльникъ», помѣщавшійся въ каждомъ нумерѣ газеты. Но, не смотря на всю добросовѣстность и знаніе дѣла, какъ редактора, такъ и его сотрудниковъ, расходы по журналу плохо покрывались числомъ подписчиковъ. Это последнее обстоятельство побудило Кукольника, по истеченіи двухъ съ половиной лѣтъ, передать изданіе Башуцкому, который и довѣль его до конца 1847 года. Издавая «Иллюстрацію», Кукольникъ продолжалъ работать и для другихъ журналовъ. Такъ, онъ помѣстилъ въ «Финскомъ Вѣстникѣ» повѣсть «Егоръ Ивановичъ Сильвановскій», или покореніе Финляндіи при Петрѣ Великомъ» и пяти-актную драму «Генераль-поручикъ Паткуль»; въ «Библіотекъ для Чтенія» — ромалъ «Три періода», а въ третьемъ томъ «Новоселья» — повѣсть «Старый хламъ». Кромѣ того, онъ выпустилъ въ свѣтъ, въ 1846 году, роскошное изданіе, подъ вазваніемъ: «Картины Русской Живописи», гдѣ помѣстилъ свою статью «Русская живописная школа» и свой разсказъ «Староста Маланья».

Въ концѣ 1847 года служебныя занятія заставили Кукольника, на цѣлые пять лѣтъ, распространиться съ литературой. Возвратившись изъ цѣлаго ряда командировокъ въ Бессарабію, Новороссійскій край, Землю Войска Донского и на Кавказъ, Кукольникъ издалъ полное собраніе своихъ сочиненій въ десяти томахъ. Затѣмъ, въ слѣдующемъ году, поставилъ на сцену пяти-актную драму «День-шицкій», помѣщённую потомъ въ «Сынѣ Отечества». За «Деньшикомъ» послѣдовали новыя три драмы. «Ермилъ Ивановичъ Костровъ», «Маркитанка» и «Морской праздникъ въ Севастополѣ». Всѣ три пьесы были представлены на Александринскомъ театрѣ и имѣли значительный успѣхъ. Въ декабрѣ 1853 года Кукольникъ снова былъ командированъ въ Ростовъ и Воронежъ, для наблюденія за поставкою провіанта для магазиновъ черноморскаго и азовскаго прибрежья, гдѣ пробылъ до начала 1856 года. Труды и лишенія, вынесенные Кукольникомъ въ эту продолжительную поѣздку, были награждены чипномъ дѣйствительнаго статскаго совѣтника, полученнымъ имъ вскорѣ по возвращеніи въ Петербургъ, 15-го апрѣля 1856 года. Отдохнувъ немного, Несторъ Васильевичъ увидѣлъ, что здоровье его, разстроенное безпрерывными перебѣздами, въ продолженіе послѣднихъ девяти лѣтъ его службы, требуетъ радикальнаго леченія. Это обстоятельство побудило его взять отпускъ и уѣхать на воды въ Германію, а по возвращеніи въ Россию—

Н. В. КУКОЛЬНИКЪ.

433

просить объ отставкъ, съ цѣлью — поселиться гдѣ-нибудь на югъ Россіи, и тамъ посвятить остатокъ дней своихъ наукамъ и литературѣ.

Несторъ Васильевичъ скончался въ Таганрогѣ 8-го декабря 1868 года. По словамъ таганрогскаго корреспондента «Впрежевыхъ Вѣдомостей», отъ 9-го декабря 1868 года, Кукольникъ, въ день своей смерти, «не обнаруживалъ ни малѣшшаго признака та- кого печального исхода и, по заведенному поряд- ку, послѣ обѣда, прошолся пѣшкомъ по Большой улицѣ; возвратясь домой, сдѣлалъ распоряженіе о поѣздкѣ, предстоявшей въ тотъ же вечеръ въ итальянскую оперу; затѣмъ, усѣшлись въ кресло, бесѣ- довалъ съ докторомъ о сценномъ пкусствѣ и знаменитостяхъ его и — въ это время — сидя долго въ наклоненномъ положеніи на одинъ бокъ, хо- тѣль-было отодвинуться на другую сторону отъ доктора, но повалился нà полъ и тутъ же испус- тилъ послѣдній вздохъ.» Тѣло покойнаго погребено на его собственной дачѣ, Дубкахъ, возлѣ Таганрога.

Для заключенія, помѣщаемъ здѣсь тѣ нѣсколько тѣлыхъ словъ о покойномъ поэтѣ, которые были напечатаны въ «Русскихъ Вѣдомостяхъ» (1868, № 277), тотчасъ по полученіи извѣстія о его кон- чинѣ, и принадлежащія Н. Ф. Павлову: «Имя Н. В. Кукольника близко знакомо тѣмъ, кто сленѣвый за русской литературой сороковыхъ годовъ. Это было время самой горячей дѣятельности тогда ещё молодого литератора. Кто изъ людей той эпохи не помнить знаменитую въ то время драму «Рука Всевышняго отечество спасла»? кто не приходилъ въ восторгъ отъ его «Тасса», «Князя Холмскаго», «Джулю Мости», «Роксоланы» и «Скопина-Шуй- скаго»? Много воды утекло съ-тѣхъ-поръ; требо- ванья изящнаго стали иныя; вкусъ русскаго обще- ства измѣнился; измѣнился вмѣстѣ съ нимъ и ха- рактеръ произведеній нашей изящной словесности, а драмы Кукольника всё ещё живутъ въ памяти людей, когда-то видѣвшихъ ихъ сценическіе успѣхи. А «Эвелина де Вальероль»? а «Альфъ и Альдона»? романы когда-то читавшіеся на расхватъ, а теперь едва извѣстные немногимъ только по имени. Такъ минуетъ слава міра самого! Но, какъ бы то ни было, говоря о Кукольникѣ, нельзя не сказать, что онъ принадлежалъ къ числу весьма видныхъ писателей своего времени. Его драмы, стихотворенія, повѣ- сти и сказки печатались въ современныхъ журна- лахъ и издавались отѣдѣльно — и всегда находили многочисленныхъ читателей. Лучшія его произве- денія — тѣ, сюжеты для которыхъ черпалъ онъ изъ жизни русскаго общества петровской эпохи.»

I.

ИЗЪ ДРАМАТИЧЕСКОЙ ФАНТАЗИИ
«ТОРКВАТО ТАССО».

ДЪЙСТВІЕ V, ЯВЛЕНІЕ III.

Тассъ.

Настанетъ время — и меня не будетъ,
И всё мои мечты и вдохновенья
Въ одно воспоминанье перелются.
Въ Италіи моей уснѣтъ искусство,
Поэзія разлюбитъ край Торквата
И перейдётъ на западъ и на сѣверъ.
Тогда въ снѣгахъ, въ туманномъ, хладномъ сердцѣ,
Проснется обо мнѣ воспоминанье.
Тотъ юпоша, холодный и сурочный,
Отъ всѣхъ храня всѣ мысли и всѣ чувства,
Какъ друга своего, меня полюбитъ.
Шесть лѣтъ со мной онъ будетъ неразлучень.
Ещё дитя, въ училище, за книгой,
Онъ обо мнѣ начнѣтъ мечтать и думать —
И жизнь мою разскажетъ передъ свѣтомъ.
Какъ біографъ холодный и пристрастный,
Онъ не пойдётъ изъ года въ годъ искать
Всѣхъ горестей моихъ и всѣхъ несчастій,
Чтобъ въ безобразной кучѣ ихъ представить.
Нѣтъ, онъ въ душѣ угрюмой воскресить
Всю внутреннюю жизнь Торквата Тасса
И выставить въ науку людамъ —
И эти люди прибѣгутъ смотрѣть,
Какъ жиль Торкватъ. Большая половина
Трагедію прослушаетъ безъ вздоха:
Всегда, вездѣ одни и тѣ же люди!
Но, можетъ-быть — кто знаетъ? — поколѣя
Измѣнятся... Постойте! Вику я:
Весь Западъ въ хладный Сѣверъ переходить!
О, сколько тамъ пѣвцовъ и музыкантовъ,
Художниковъ — и умныхъ, и искусственныхъ —
Италіи моей уже не видно;
Но мѣсто тб, гдѣ чудная лежала,
Покрылъ высокій холмъ — могильный холмъ,
Но всё ещё великій и прекрасный.
Въ нѣмъ есть врата — и любопытный Сѣверъ
Тѣснится въ нихъ, то входить, то выходить,
И всѣкій разъ изъ чудного холма
Уноситъ кладъ какой-нибудь богатый.
Но снова всё туманится и тьмится —
И я опять одинъ на цѣломъ свѣтѣ!

Джулю Мости.

Въ горячкѣ онъ? скажи мнѣ, Риги, правду.

28

434

Н. В. КУКОЛЬНИКЪ.

### Клавдий Ригп.

Нѣтъ, Джулио, смерть близится къ нему;
А я читалъ, что будто передъ смертью
Предвидятъ всё чувствительные люди.

### Тассо.

Олять народъ, онять весь свѣтъ кинуть!
Вотъ вижу я: въ толпѣ курявыхъ тевтовъ
Поднялись два увѣнчанныхъ гиганта.
Одинъ меня узналъ и — сладкой лирой
Привѣтствуетъ. Благодарю, поэтъ!
Другой мечту прекрасную голубить.
Какъ пламенно свою мечту онъ любить!
И правъ поэтъ! Прекрасная мечта!
Но мнѣ дика простая красота,
Безъ вымысловъ, нарэда, украшеній,
И страненъ звукъ германскихъ вдохновеній.
Друзья мои, вотъ истинный поэтъ!
Послушайте, какъ стихъ его рокочетъ:
То пламенно раздастся, то замрѣтъ,
То вдругъ скорбить, то пляшеть и хоочеть.
Вокругъ его морозъ, свирѣный хладъ,
А всё на нёмъ цвѣтѣтъ вѣпень лавровый.
Откуда онъ? Невѣдомый нарэдъ:
Подъ шубой весь и въ шапкѣ соболиной.
Анакреонъ, Горацій, Симонидъ
Вокругъ стоять съ подъятыми очами,
И Пиндаръ самъ почтительно глядить,
Какъ онъ гремитъ полючными струнами.
Что жь онъ поётъ? Его языкъ мнѣ новъ!
Въ нёмъ громъ гремитъ въ словахъ далёко-гласныхъ,
Тоска горюеть тихо, а любовь
Купается въ созвучьяхъ сладострастныхъ.
Какъ тотъ языкъ великолѣпень, гордъ!
Какъ римъ его лобзавіе роскошно!
Какъ гибокъ онъ — и вмѣстѣ какъ онъ твёрдъ!
Благословенъ языкъ земли полючной!

## II.

### ПРОЛОГЪ КЪ ТРАГЕДИИ «ПАТКУЛЬ».

Площадь между домикомъ Петра Великаго и Троицкою церковью на Петербургской сторонѣ. Голландскій купеческій корабль на якорѣ противъ самаго домика. По воскожденіи солнца, представляется картина первоначальныхъ работъ Петербурга. Противный берегъ покрытъ мелкимъ льсомъ и кустарникомъ; на отлогихъ берегахъ видны воротки, копры, горбыли и другія строительныя рудины. Множество работниковъ занято копаньемъ каналовъ. Проски идутъ по разнымъ направленийъ. Варки съ камнемъ, известью в кирпичёмъ покрываютъ Неву. На плошади столбъ

съ навѣсомъ, при нёмъ барабанъ. Работники проходить
площадь въ разныхъ направленіяхъ. На берегу — лодоч-
ная вербъ; возлѣ вѣстовая пушка и при ней три солдата:
двое слять. У домика скамья: на ней сидить голландскій
шкиперъ съ трубкой. Въ окнахъ свѣтъ: можно различить
двѣ свѣчи и тѣнь человѣка, занятаго письмомъ или чер-
ченьемъ. Осень. Пять часовъ утра.

### САВЕЛЬИЧЪ, плотникъ.

Виша, нехристь: трубку курить у дворца!

### Емельянъ, каменьщикъ.

Не первому поatchка... Только насъ
Съ затылка гладать. Мачиха не мать!
И чортъ сюда пойдёть на эту крѣпость!

### Савельичъ (дерзая его за полу, тихо)

Глупъ, Омольянъ: у самаго дворца
Горланить сталъ! Вѣдь Онъ сквозь стѣны слышить.

### Емельянъ.

Не говори, Савельичъ! Ономясь
Я подъ оконъ попробовалъ болтуть
Горсть горькихъ словъ. Не слышить. Я онять —
Не слышить. Я три короба рѣчей —
Да укъ какихъ! — подъ самое окно
Спустилъ—не слышить: страшъ съ тѣхъ поръ пропалъ.
Болтай чтобъ хочешь — только не забудь
Оглядываться чаще.

### САВЕЛЬИЧЪ.

Да, не ладно,

Когда подслушаетъ.

### Емельянъ.

Да что не ладно?
Да, можетъ, Онъ мужичьему уму
Скорѣе чѣмъ боярскому повѣритъ.
Чтобъ, въ самомъ дѣлѣ, в璧далось Ему
Въ грязи, на сваяхъ городъ строить! Глявя:
Куда ни кинь — земля что на качеляхъ.
Вотъ-те Христосъ, боюсь не провалиться!

Ужъ свая, кажется, куда длинна: какъ хватишь,
Какъ будто въ сѣно входитъ. Въ жаркій день —
Чтобъ въ банѣ на полатяхъ; а въ холодный —
Чтобъ въ погребу. Ей-Богу!

### САВЕЛЬИЧЪ.

Чтобъ, Омольянъ, къ намъ стужа и работа
Привыкли, что домашнія собаки —
И мы, безъ нихъ, соскучимъ. Мнѣ такъ жаль
Хозяйки, да лѣтей. До Ярославля
Не близко: не съ кѣмъ слово нереслать.
Чай, съ голоду бѣдняги умираютъ.

### Емельянъ.

А намъ-то лучше, что ли? Дюжій Карпычъ,
Что кирпичи обламывалъ рукой,

Н. В. КУКОЛЬНИКЪ.

435

Безъ молотка, чтó три пудовика
Мизинцемъ подымалъ — пропалъ отъ стужи.
Работай днёмъ отъ пътуховъ до ночи,
А снать ложись на хворость. Дождь, да снѣгъ —
Промокнешь до костей, а не промокнешь —
Промёрзнешь: зубъ на зубъ не попадаетъ.
Въ три мѣсяца тулупъ сгноилъ, хоть брось!
Савельичъ.

Да у тебя добро ещё тулупъ;
А насъ съ села въ однихъ кафтанахъ взял,
Пригнали подъ присмотротъ кавалерскимъ.

Андросъ
(подходя и внимательно глядя на голландскій
корабль).

А штука знатная — большая лодка
Нѣмецкая! Смотри: домъ на водѣ.
И какъ не унесётъ его теченьемъ!
Какъ барыня легла на пуховикъ...
А погляди верёвокъ-то, верёвокъ!

Емельянъ.
На тò карабъ! Онъ ходить и по морю.

Андросъ.
Ой-ли! И ночь?

Емельянъ.
Да и ночь.
Андросъ.
Что ты?
Емельянъ.
Да что за диво! Будто ты не слышалъ,
Что Государь ходилъ на лодкахъ въ море
И ночь взял два свейскихъ корабля
И набольшаго полонилъ.

Андросъ.
Эхъ, брать!
То Государь! Онъ можетъ на телѣгъ
По морю ъздить. Маю ли чего!
Вонъ, нá сто вёрстъ кругомъ кремня не ссыщешь,
А погляди — изъ камня домъ строитъ:
На баркахъ камень привезли.
Емельянъ.
Напрасно:

Вода снесётъ. Тамъ дерево стояло;
На нёмъ, аршинъ повыше человѣка,
Была зарубка. Всё — была вода.

Савельичъ.
Была — теперь не будетъ: Государь
Не приказалъ. И дерево съ зарубкой
Срубилъ своей рукой. Воды не будетъ.

Андросъ.
И Ладогу посѣкъ песочной палкой:
Она, вишь, съ моря воду напросила.

Солдатъ (просипаясь у пушки).
Чтó, капитанъ ещё не выходилъ?

Часовой.
Указы нишеть.

Солдатъ.
А его сподручникъ?

Часовой.
Кто, Меньшиковъ? Э, Александръ Данилычъ
Въ часу четвёртомъ былъ на острову
И съ топоромъ за поясомъ.

Солдатъ.
Въ мундирѣ?

Часовой.
Нѣтъ, пónросту — по нашему, въ рубахъ.

Солдатъ.
Ужъ нечего сказать, на всё онъ мастеръ:
Корабль построить — строить; супостата
Побить — побьётъ; въ обманъ ввести — введётъ.

Самъ Капитанъ такъ не схитрить.

Часовой.
А въ дѣлѣ
Куда удалъ! Солдата распотѣшить;

Дворянъ — подгонить; нѣмцамъ нѣтъ обиды,
Да нѣтъ потачки. Нѣмецъ — не зѣвай!

Нашъ провинится — палки; нѣмецъ — вдвое.
Ухъ, Александръ Данилычъ — молодецъ!
Подъезжаетъ лодка съ Солдатами.

Солдатъ.
А вотъ и новобранцы изъ дворянъ.
Всё рожи постныя: не любятъ службы.

Часовой.
Дай срокъ, привыкнутъ. Крутъ нашъ свѣтлый царь:
Чуть брови свёлъ — жди на небѣ грознъ.
Дворяне въ разныхъ мѣстахъ причиляютъ; иль-
которые изъ нихъ въ полнокъ военномъ костюмъ.

Иванъ Андреевичъ.
Дрожь пронимаетъ...

Семенъ Ивановичъ.
Да, Иванъ Андреевичъ,
Тепла не жди въ шестомъ часу поутру
И осенью.

Иванъ Андреевичъ.
Зачѣмъ, Семёнъ Иванычъ,
Пожаловать изволилъ въ Питербурхъ?

Семенъ Ивановичъ.
По шеѣ гонить — нёхотя поѣдешь
На службу царскую.

Иванъ Андреевичъ
(тихо во все время разговора).
Какая служба!

Съ холопьями учиться артикулу,

28*

436

Н. В. КУКОЛЬНИКЪ.

Съ холоњями сырую кашу ъсть!
Какъ итицу райскую, въ мундиръ одънутъ:
Знай, куцымъ хвостикомъ верти. Въ Москвѣ
Проходу нѣтъ отъ уличныхъ мальчишекъ.

Семенъ Ивановичъ.

Иванъ Андреевичъ, чудно съ непривычки;
А, можетъ-быть, оно и хорошо.

Иванъ Андреевичъ.

Семенъ Иванычъ, хорошо, да тѣсно,
И бороды немножко жаль.

Семенъ Ивановичъ.

Охъ, жаль!

Иванъ Андреевичъ.

А пуще что: хотелось бы жениться,
Да страшно. И жену подай на службу.
Изволь ходить съ женой — добро бы въ церковь,
Нѣтъ, въ гости! Покажи жену лицомъ,
Чтобъ зубоскалы любовались. То ли
Ещё! Никакъ до васъ, Семенъ Иванычъ,
Не доходили слухи про собраны?

Семенъ Ивановичъ (съ любопытствомъ).

Нѣтъ, ничего!

Иванъ Андреевичъ.

У самого дворца

Стоятъ палаты въ два апартамента;
Надъ ними золотой пѣтухъ вертится,
А по краямъ чугунные шары.

Тамъ Меньшпковъ живѣтъ, сподручникъ парскій—
И каждый Божій праздникъ, воскресенье,
Изволь мундиръ наялить бусурманскій,
На голову — проклятый чорный блинъ
И въ сапоги спуститься, какъ въ колодцы:
Ступай на ассамблею.

Семенъ Ивановичъ.

Ассамблею?

Иванъ Андреевичъ, это что такое?

Иванъ Андреевичъ.

Грѣхъ говорить: содомъ, Семенъ Иванычъ!
Табакъ курятъ!

Семенъ Ивановичъ.

Неужели?

Иванъ Андреевичъ.

Ей—Богу!

Кругомъ стѣны, что павы, на скамейках
Сидятъ старухи; молодыя дѣвки
И молодыя жоны — посрединъ
Съ чужими парнями, Семенъ Иванычъ,
Ломаются подъ музыку. Мужчины
Извольять кланяться; тѣ — присылаютъ.

Семенъ Ивановичъ.

Какъ? женщины?

Иванъ Андреевичъ.

Что станешь дѣлать — служба!

Смотрѣлъ бы для потѣхъ, да грѣшно.

Семенъ Ивановичъ.

Что-жь ты, Иканъ Андреевичъ, въ это время?

Иванъ Андреевичъ.

Стою, зажмурясь, гдѣ-нибудь въ углу,
Творю молитвы.

Семенъ Ивановичъ (крестясь).

Господи помилуй!

Илья Ильичъ (подходя съ другими дворянами)

О чёмъ, Иванъ Андреевичъ?

Иванъ Андреевичъ.

Всё о службѣ,
Да объ мундирѣ земляку толкую.

Илья Ильичъ.

А я такъ всё разспрашивалъ попа:

Чтобъ за земля такая Питербурхъ?

И попъ не знаетъ.

Иванъ Андреевичъ.

Старший Синдеринъ —

Приображенскій — всё народы знаетъ,

И острова, и гдѣ рѣка какая...

Илья Ильичъ.

Игнашка?

Иванъ Андреевичъ.

Да, Игнатій Алексѣевичъ —

Изъ грамотныхъ. Мы изъ одной деревни,

И въ недоросляхъ дружно жилъ съ нимъ.

Всё проглотилъ. Всегда въ приходской церкви

Апостола читалъ по воскресеньямъ.

И на дому — я видѣлъ — у него

Въ простѣнкѣ книга въ листъ большой висѣла:

Тамъ и Царьградъ, и разныя моря —

Песчаное и многія другія —

И ходы корабельные, и рѣки,

И гдѣ что есть — написано. Онъ знаетъ!

Илья Ильичъ.

Игнатій Алексѣевичъ! Синдеринъ?

Поди сюда, пожалуста: скажи намъ,

Что за земля такая Питербурхъ?

Синдеринъ (съ важностью).

Нимецкая... За свейскимъ королемъ...

У моря окіана; по Невѣ,

До рукава Балтицкаго...

Илья Ильичъ.

А дальше?

Синдеринъ.

Тамъ — корабельный ходъ.

Илья Ильичъ.

И только?

Н. В. КУКОЛЬНИКЪ.

437

СИНДЕРЕИНЪ (насмышливо).

Только!

Земля, что блюдо, круглая. Кругомъ
Идутъ моря и острова...

Илья Ильичъ.

Какіе?

СИНДЕРЕИНЪ.

Да разные. Поближе: Датскій островъ;

Изъ Нѣмцев. Вѣра свейская у нихъ;

Живутъ по деревнямъ и городамъ.

Тамъ — мелкіе, а тамъ Минорка-островъ:
На пѣмъ живутъ философы. Подальше —

Всё страны бусурманскій; а тамъ

Морскан Эфіопская пучина.

Земля, братъ, велика: идругъ не раскажеш!

Илья Ильичъ.

Ты знаешь подноготную, Игнашка!

Вотъ нѣмцы, дѣтушки, у насъ

Поразвелись: скажи намъ, чтò такое

Нимечина?

СИНДЕРЕИНЪ (подумавъ).

Большое государство.

Въ нѣмъ больше сорока языковъ разныхъхъ:

Вотъ гданскій, свейскій, шпанскій и малажскій,

И многіе, премногіе другіе.

Илья Ильичъ.

Мнѣ сказывалъ архангельскій купчина:

Есть архангельской народъ.

СИНДЕРЕИНЪ.

То бусурмане.

Илья Ильичъ.

Такъ и по книгамъ?

СИНДЕРЕИНЪ.

И по книгамъ такъ.

И не народъ.

Илья Ильичъ.

А кто-жъ она?

СИНДЕРЕНИЙ.

Матросы.

Живутъ на корабляхъ, на окіанъ,

А пахотной земли за ними нѣтъ.

Илья Ильичъ.

Ну, а зимой?

СИНДЕРЕИНЪ.

На Цёсьихъ островахъ,

Въ Архангельскъ, въ пучинъ Ефіопской:

Гдѣ зазимуютъ.

Илья Ильичъ.

Чтò ты, Синдеřинъ?

Купчина сказывалъ, что и у нихъ

Король есть.

СИНДЕРЕИНЪ.

И король на корабляхъ.

Илья Ильичъ.

Ну, окіанъ не озеро. Такъ какъ же

На корабляхъ ходить ты станешь ночью?

СИНДЕРЕИНЪ.

Считаютъ звѣзды?

Илья Ильичъ.

Какъ считаютъ звѣзды?

А звѣзды, чтò попадали?

СИНДЕРЕИНЪ (отворачивансь и уходя).

И тѣ

Кладутъ на счѣты каждый годъ — и знаютъ,

Которыхъ нѣтъ, которые остались.

На тó наука!

Илья Ильичъ (задумываясь).

Хитрая наука!

Сергъй Сергѣевичъ.

Вотъ пономарь! И овъ же изъ дворянъ!

Учился! Очень нужно. Дворянинъ

Умёнъ родится...

Юнинъ.

Умираетъ глупъ.

Сергъй Сергѣевичъ.

Да ты поповскій сынъ — такъ не мѣшайся!

Тебѣ и любо пыль глотать. Ты нищій;

Дворовъ имѣть не можешь; въ монастырь

Не хочется — такъ ты и радъ учиться.

Пожалуй, выйдешь въ знать за колдовство!

Ты за столомъ боярскимъ не сидѣлъ;

Вина и пива бархатнаго нё пилъ;

Травить медвѣдя челядью холопской

И съ соколомъ охотиться не смѣешь.

А у меня — четырнадцать дѣдовъ

Изъ коренныхъ дворянъ нижегородскихъ.

На службу — въ трёхъ повозкахъ выѣзжалі;

Пятнадцать лошадей вели холопья.

Дѣдъ спать захочетъ — стой! На чистомъ полѣ

Шатёръ шелквый, словно царскій теремъ,

Раскинется. Задумаетъ охоту —

Сокольницій въ обозѣ съ соколами,

Десятокъ дорогихъ собакъ заморскихъ...

И дворянинъ, да чтò твои бояре!

Изъ Нижняго — на службу до Москвы,

Аль до Коломны — ѣхалъ ровно годъ.

Изъ всѣхъ дѣдовъ двѣнадцатый одинъ

Письменное учился разбирать,

Да и за-то Богъ наказалъ: ослѣпъ.

А мой отецъ, Якушка! Въ околотѣкъ

Смышленѣнъе не знали дворянина.

И грамотныхъ обманывалъ! Учись!

438

Н. В. КУКОЛЬНИКЪ.

Добро-бъ етъ церковному учили;

Такъ нѣтъ — куда! Поволокутъ за море:
Нимецкой ереси учись, да пляскъ
Діавольской. Неволятъ къ колдовству...

Илья Ильичъ.

А развѣ ты попалъ въ указъ заморскій?

Въ Нимечину учиться?

Сергъй Сергѣевичъ.

Куда — не знаю, только посылаютъ.

Семёнъ Ивановічъ (отирага слёзы).

Ужъ видно царь не жалуєгъ дворянъ!

Стрѣльцовъ извѣлъ и принялся за насъ.

Сергъй Сергѣевичъ.

И принялся вплотную. Три недѣли

Скрывался я въ лѣсахъ, въ чужомъ уѣздѣ,
Да сыщики проклятые сыскали.

Илья Ильичъ.

А много ли по доброй волѣ бѣдеть?

Сергъй Сергѣевичъ.

Изъ столбовѣхъ дворянъ таки не много:

Кто добровольно въ грѣхѣ такой полѣзеть?

А изъ дѣтей поповскихъ, да мѣщанскихъ
Десятка три продать рѣшились душу.

Всё ницѣ, не на своихъ харчахъ —

На царскій счѣтъ поѣдутъ: имъ и любо.

Ионинъ.

Какъ ваша милость чваниться изволить!

Отецъ Савватій, ладожскій священникъ,

Пятнадцать лѣтъ копѣйку собиралъ

Честнѣмъ трудомъ, а не съ дворовъ крестьянскихъ
Оброкъ сдиралъ, какъ съ липъ кору дерутъ.

Семь сотень с编бралъ! Въ бытность государя

На Ладогѣ, отецъ мой отъ Царя,
Отъ самого изволилъ много слышать

О выходахъ голландскаго ученья;

А государь обманывать не станетъ:

Онъ самъ, отецъ нашъ, долго тамъ учился.

И насъ-то посылаетъ онъ зачѣмъ?

Чтобы турку и Нимецкую державу

Когда-нибудь сломать — и обратить

Къ святой и православной нашей вѣрѣ.

Истопникъ Петра Великаю, изъ дворянъ.

Не горячие! Я зà моремъ бывалъ.

Тамъ пушекъ, брать, что звѣздъ на небесахъ.

Два сорокъ заморскихъ городовъ

Обѣхалъ я. И то-же за ученьемъ

Насъ посылали. Я на ересь плюнулъ.

Товарищи ходили къ колдунамъ;

А я приѣду въ городъ и залягу:

Знай сплю. Къ обѣду встану на часокъ,

Пошлю вина заморскаго кунить,

Политофика анисовки, аль тминной,
Да и давай учить мою собаку.

Смышленая гншпанская собака!

Да какъ-то разъ я плотно пообѣдалъ,

Хотѣлъ учить — проклятая кусаться;

Я не напрочь хватъ её полѣномъ —

И духъ вонъ. Жаль, да чортъ её возьми!

Другой разъ приставъ-еретикъ наткнулся,

Да жаль, неудалось убить. А приставъ

Крутой былъ нѣмецъ. Каждый день по утру

Придѣтъ и станетъ супротивъ кровати:

«Ну, чтобъ, лѣнтяй»? — «Ну, чтобъ, заморскій бѣстъ?»

— «Ступай учиться!» — «Вотъ-те на орѣхи!»

— «Я къ государю напишу.» — «Пиши!»

«Въ Сибирь сошлють!» — «Да лішь бы не учиться.»

Сергъй Сергѣевичъ.

Ты развѣ изъ дворянъ? Да какъ же

Ты изъ дворянъ въ истопники попалъ?

Истопникъ (указывая на домикъ).

Да вонъ сидить за свѣчкой, что въ окнѣ...

Насъ привели къ нему. «Здорово, дѣти!

Чтобъ, многому, друзья, понаучились?»

Мы поклонились въ попъ. «Гдѣ бывали?

Чтобъ видѣли, что перенять успѣли?»

Пошолъ разспрашивать того, другого:

И объ картофельѣ, и о приказахъ,

Гдѣ лѣсъ какой растѣтъ, гдѣ чтобъ дешевле,

Гдѣ скотъ рогатый водится, гдѣ люди

Умнѣе, гдѣ глупѣй, и отчего?

Ну, очередь дошла и до меня.

А я упрямъ: въ отвѣтъ ему ни слова.

Туда, сюда — я знай себѣ молчу.

Онъ больно осерчалъ и закричалъ:

«Педрилло, шутъ, въ истопники невѣжду!»

Дворяне.

А не ударилъ?

Истопникъ.

Да за что тутъ драться?

Ш.

ИЗЪ ДРАМЫ «ДЖУЛЮ МОСТИ».

ЧАСТЬ IV, ЯВЛЕНІЕ VIII.

Импровизаторъ (къ публику).

Я созвалъ васъ по тайному глаголу!

Необходимость — будетъ вдохновеньемъ,

Молчанье — лучше моей наградой.

Вперёдъ скажу: не върю ни хулѣ,

Ни безотчётныхъ русъ нустому плеску:

Н. В. КУКОЛЬНИКЪ.

439

Душа моя сама себя оцѣнить.

Не измѣняла Божія душа

Великій судъ вести дѣламъ пѣвца —

И въ этотъ разъ святая не измѣнить.

(Предъ импровизаторомъ съ разныхъ сторонъ пададаютъ записочки съ задачами.)

Г'олосъ изъ толны.

Задачи! Не угодно ли, синьоръ!

Импровизаторъ (восдушевлется и начинаетъ):

1.

ПЕРВАЯ ИМПРОВИЗАЦІЯ.

Къ чему? какъ-будто вдохновенѣе

Полюбитъ заданный предметъ?

Какъ-будто истинный позтъ

Продастъ своё воображенье?

Я рабъ, поденщикъ, я торгашъ:

Я долженъ, грѣшникъ, вамъ за злато,

За сребренникъ ничтожный вашъ,

Платить божественною платой!

Я долженъ Божью благодать

Предъ недостойными ушами,

Какъ даръ продажный, расточать

Богохульивыми устами.

Погибни, малодушный міръ,

Высокихъ замысловъ пустыня!

Не сребролюбія ль кумиръ

Твоя единая святая?

Не мзда ли — царь въ твоей землѣ?

Предъ распалёнными очами

Не гидра ль движется во мглѣ

Безчисленными головами

И жаждетъ мзды за пенязь свой?

Смотрите, взоръ ихъ златомъ блещетъ,

Грудь сребролюбіемъ тренещетъ,

Уста курятся клеветой...

И вамъ ли слушать пѣсношѣнья?

Прочь, дѣть смирадные грѣха!

Для торгашей нѣтъ вдохновенья,

Нѣтъ ни единаго стиха!

2.

ВТОРАЯ ИМПРОВИЗАЦІЯ.

Простите, люди! Сердцу больно

Утратить счастье многихъ лѣтъ,

Нарушить жертвой добровольной

Души торжественный обѣтъ!

Я разскажу вамъ: были годы,

Душа невинностью цвѣла,

Два дара гордо берегла —

Дартъ вдохновеній и свободы.

Свободный стихъ звучалъ шутя,

Шутя играло вдохповенье:

Изъ сновидѣпья въ сновидѣнье

Летало божіе дитя.

Вездѣ просторъ, вездѣ приволье;

Была жизнь чудно хороша —

И крѣпла вольная душа,

Какъ дикій левъ на дикой волѣ.

День счастья такъ ничтожно малъ,

Путь независимости тѣснѣтъ!

Я шолъ вперсѣрдъ, блѣдѣлѣлъ, страдалъ;

Но никогда не торговалъ

Богатствомъ сладкозвучныхъ пѣсенъ.

Теперь ужѣ всѣ пизвѣстно вамъ:

Пѣвца-страдальца не вините...

Внимайте заказнымъ стихамъ,

А слову дерзкому простите.

IV.

ИЗЪ ДРАМЫ «КНЯЗЬ ХОЛМСКІЙ».

1.

ПѣСНЬ ИЛЬИНИШНЫ.

Ходитъ вѣтеръ у воротъ:

У воротъ красотки ждётъ.

Не дождёшься, вѣтеръ мой,

Ты красотки молодой!

Съ парнемъ бѣгаетъ, горить,

Парню шепчетъ, говорить:

«Догони меня, дружокъ,

Наречённый муженѣкъ!»

Ой ты, парень удалой,

Не гоняйся за женой!

Вѣтеръ дунулъ — и затихъ:

Безъ невѣсты сталъ женихъ.

Вѣтеръ дунулъ — и Авдѣй

Полюбился больше ей;

Стбитъ дунуть въ третій разъ —

И полюбится Тарасъ!

440

Н. В. КУКОЛЬНИКЪ.

2.

ПЪСНЬ РАХИЛИ.

<table><tr><td>Съ горнихъ странъ</td><td>Загоритъ,</td></tr><tr><td>Палъ туманъ</td><td>Заблеститъ</td></tr><tr><td>На долины —</td><td>Свѣтъ девицы.</td></tr><tr><td>И покрылъ</td><td>И органъ,</td></tr><tr><td>Рядъ могиль</td><td>И тимпанъ,</td></tr><tr><td>Палестины.</td><td>И цѣвницы,</td></tr><tr><td>Прахъ отцовъ</td><td>И сребро,</td></tr><tr><td>Ждѣтъ вѣковъ</td><td>И добро,</td></tr><tr><td>Обновленья.</td><td>И святыню</td></tr><tr><td>Ночи тѣнь</td><td>Повесёмъ</td></tr><tr><td>Смѣнить день</td><td>Въ старый домъ,</td></tr><tr><td>Возвращенья:</td><td>Въ Палестину.</td></tr></table>

V.

ДВЪ ПЪСНИ ИЗЪ ДРАМЫ
«ЛЕЙЗЕВИЦЪ».

1.

Пора любви, пора стиховъ
Неодновременно приходитъ:
Зажжются стихъ — молчитъ любовь,
Придётъ любовь — стихи уходятъ.
Зачѣмъ, когда моя мечта
Любимый образъ представляла,
Молчали мёртвяна уста
И память риемъ не открывала.
Нѣтъ, я люблю её безъ словъ,
Я говорилъ объ ней слезами...
Повѣрьте, звучными стихами
Не выражается любовь!
Какъ память сладкаго страданья,
Стихи во слѣдъ любви идутъ —
И, какъ могилы, берегуть
Одни, одни воспоминанья.

2.

Мой сосѣдъ! Сорокъ лѣтъ
Былъ богатъ мой сосѣдъ:
Потолокъ расписной,
Весь карнизъ золотой;
Сто картинъ на стѣнахъ,
Сто ковровъ на полахъ;
На дворъ у крыльца
Слышеньа стукъ жеребца:

Изъ арабскихъ сторонъ
Жеребецъ приведён...
Пробѣжить ночи тѣнь —
Во дворцѣ бѣлый день
Отъ огней, отъ свѣчей,
Отъ зеркальныхъ лучей;
И снаружи, кругомъ
Освѣщёнъ, будто днёмъ,
Тихо дремлющій садъ;
Съ цвѣтниковъ ароматъ
И прохладу отъ водъ
Вѣтеръ въ окна несётъ.
А въ палатахъ жена,
Что на небѣ луна,
Ярче свѣта горить,
Краше неба глядить.
Но соскучилъ сосѣдъ
Жизнь вести сорокъ лѣтъ
Безъ лукавой бѣды,
Безъ коварной нужды:
Занерся отъ гостей,
Отъ жены, отъ дѣтей —
И тузны, короли
Серебро разнесли.

VI.

ИЗЪ ПОЭМЫ: «МАРІЯ СТЮАРТЪ»

ЦЕНЬ РИЦЦЮ.

Есть въ паркѣ распутье — я знаю его!
Верхомъ ли, въ златой колесницѣ,
Она не минуетъ распутья того,
Моя молодая царица.

На этомъ распутья я жизнь просижу,
Её да её поджидая.

Проѣдетъ: привстану, глаза опущу,
Почтительно шляпу снимая.

И сердце съ вопросомъ: взглянула ль она?
Пѣвца увiodала ль смущенье?
Сурова ль сегодня, мила ли, вѣжна?
Какое въ лицѣ выраженье?

«Зачѣмъ же ты быстрыхъ не поднялъ очей?
Для взоровъ и боги доступны!»

Не смѣйтесь, молю васъ, печали моей:
О, други! тѣ взоры престуины.

Н. Я. ПРОКОПОВИЧЪ.

441

Н. Я. ПРОКОПОВИЧЪ.

Николай Яковлевичъ Прокоповичъ родился 27-го ноября 1810 года въ Оренбургѣ, гдѣ отецъ его, Яковъ Семёновичъ, занималъ въ то время мѣсто управляющего пограничной таможней. Намъ ни-чего неизвѣстно о равнихъ годахъ Прокоповича, кромѣ того, что онъ получилъ первоначальное во-спитаніе въ домѣ родителей, а по выходѣ отца въ отставку, переѣхалъ, вмѣстѣ съ остальными чле-нами семейства, на жительство въ Нѣжинъ. Около этого времени, то-есть 4-го сентября 1820 года, въ Нѣжинѣ была открыта Гимназія Высшихъ На-укъ Князя Безбородко, куда, два года спустя, былъ принятъ и Прокоповичъ, въ одинъ день съ Н. В. Гоголемъ, впослѣдствіи знаменитымъ авторомъ «Ре-визора» и «Мёртвыхъ Душъ». Прокоповичъ былъ однимъ годомъ моложе своего знаменитаго соуче-ника, чтѣ, впрочемъ, не помѣшало имъ вскорѣ сбли-зиться и потомъ всю жизнь оставаться друзьям. Окончивъ курсъ наукъ въ 1828 году, друзья раз-стались: Гоголь уѣхалъ въ Петербургъ, а Проко-повичъ остался въ Нѣжинѣ, гдѣ пробылъ цѣлый годъ, и только въ 1829 году, по вызову Гоголя, отправился въ Петербургъ для присканія мѣста. Разлука не только не охладила ихъ дружбы, а, на-противъ, усилила её до того, что, въ первое время пребыванія ихъ въ столицѣ, Прокоповичъ былъ рѣшительно необходимъ для Гоголя. Изъ «Запи-сокъ о жизни Гоголя», изданнымъ г. Кулишомъ, видно, что первое время они даже жили вмѣстѣ. Одинъ Прокоповичъ зналъ, кто авторъ поэмъ «Гандъ Кюхельгартенъ», которую Гоголь, дорожа своей ли-тературной репутаціей, истребилъ всю, до послѣд-няго экземпляра; но никогда не безпокоилъ его разспросами, и даже не показалъ вида, что подо-зрѣваетъ его тайну, и только по смерти своего знаменитаго друга объявилъ о томъ господину Ку-люшу. Прокоповичъ былъ послѣднимъ, кто объяв-ли и проводилъ Гогола въ его первое загадочное путе-шествіе за границу, и первымъ, встрѣтившимъ въ Петербургѣ неожиданно возвратившагося друга. И снова Прокоповичъ не потребовалъ его своими безполезными разспросами, вслѣдствіе чего обстов-ятельства, сопровождавшія фантастическое путе-шествіе, какъ и многое въ жизни автора «Мёрт-выхъ Душъ», осталось тайною для его друга. Эта благородная черта характера Прокоповича, доказы-вающая необыкновенную его деликатность и до-броту, не требуетъ комментарій. Но обратимся къ литературнымъ занятіямъ Прокоповича. Это бу-

детъ тѣмъ болѣе кстати, что именно около этого времени, то-есть въ 1831 году, было напечатано въ «Литературныхъ Прибавленіяхъ къ Русскому Инвалиду» первое его стихотвореніе: «Мон мечтѣ». Стихотвореніе это, какъ и всё написанное Проко-повичемъ, прошло почти незамѣченнымъ, хотя и носить на себѣ несомѣнный признакъ таланта, въ присутствіи которого былъ такъ крѣпко увѣ-ренъ Гоголь. Замѣчательная лѣккость стиха и всегда честная мысль — неотъемлемая достоинства всѣхъ напечанныхъ имъ стихотвореній. Будучи въ Лицеѣ, Прокоповичъ былъ, чтѣ называется, записнымъ ли-тераторомъ, то-есть писалъ много и во всѣхъ ро-дахъ, прозой и стихами. Всѣ, по словамъ Гоголя, «пророчило въ нёмъ плодовитаго романиста». Съ переѣздомъ въ Петербургъ, декорація перемѣни-лась: обременѣный нуждой и множествомъ уро-ковъ, которые онъ привуждёнъ былъ давать въ раз-ныхъ частяхъ города, бѣдный поэтъ отказался отъ обольщеній славы и почти бросилъ свои литературныя занятія, не смотря на непрерывавшіяся по-ошренія и побужденія Гоголя. Всѣ знавшіе Про-коновича свидѣтельствуютъ объ его крайней скром-ности и той неувѣренности въ самомъ себѣ, о при-чинахъ которой здѣсь распространяться не мѣсто и которая лишила Россию многихъ замѣчательныхъ писателей. Тѣмъ не менѣе, въ слѣдующемъ 1832 году онъ напечаталъ ещё два небольшихъ стихо-творенія: «Полночь» и «Къ портрету Вальтеръ-Скотта»; первое — въ «Сѣверныхъ Цвѣтахъ», а второе — въ «Литературныхъ Прибавленіяхъ».

Въ началѣ 1832 года, судя по письму Гоголя къ А. С. Данилевскому (отъ 30-го марта того же года), Прокоповичъ, подобно своему знаменитому другу, задумалъ поступить на сцену. Съ этой цѣлью онъ сталъ посѣщать Театральное училище — и дѣло уже доходило до того, что онъ являлся на сценѣ въ незначительныхъ роляхъ вѣстниковъ или, такъ-называемыхъ, предводителей свитовъ Фортимбраса, какъ вдругъ, съ наступленіемъ лѣта, въ одно прекрасное утро, онъ исчезъ изъ Петербурга и черезъ недѣлю очутился въ Нѣжинѣ, въ кругу своихъ род-ныхъ. Что было причиной оставленія имъ сценъ — незвѣстно. Тѣмъ не менѣе, въ декабрѣ того же года Прокоповичъ снова былъ въ Петербургѣ. За-тѣмъ, въ 1834 году, онъ женился на дѣвице Марѣй Никифоровнѣ Трохневой, отъ которой имѣлъ впо-слѣдствіи двухъ сыновей и четырѣхъ дочерей. Ти-хая семейная жизнь, казалось, снова расположила его къ литературнымъ занятіямъ, плодомъ кото-рыхъ были — баллада «Полнолуніе» и большая по-

442

Н. Я. ПРОКОПОВИЧЬ.

въсть въ стихахъ «Своя семья», напечатанный въ
VIII томъ «Библіотеки для Чтенія» и 2-й части
«Московскаго Наблюдателя» на 1835 годъ.

10-го іюля 1836 года Прокоповичъ былъ назван-
ченъ учителемъ въ 1-й кадетскій корпусъ, по ка-
еедрѣ русскаго языка и словесности. Хотя уроки
въ корпусъ и внимія у него много времени, тѣмъ
не менѣе, онъ находилъ свободные часы для лип-
тературныхъ занятій, которые былись для него отды-
хомъ отъ тяжолыхъ педагогическихъ занятій. Къ
сожалѣнію, какъ мы сказали выше, Прокоповичъ,
вѣрный своей робкой натурѣ, печаталъ мало и не
охотно. При жизни его было напечатано въ раз-
ныхъ журналахъ всего двѣ надпать пьесъ, въ томъ
числѣ двѣ повѣсти въ стихахъ. Чтобы не возвра-
щаться болѣе къ обзору необشرной литературной
дѣятельности Прокоповича, помѣщаемъ здѣсь под-
ный списокъ всѣхъ его стихотвореній, за исключеніемъ пяти, уже названныхъ нами выше, съ озна-
ченіемъ издавій, гдѣ они были помѣщены. Вотъ
они: въ «Сынѣ Отечества» 1836 года — «Повѣсть о
томъ, какъ Садко богатый былъ въ гостяхъ у царя
Морского»; въ «Современникѣ» 1838 — «Сестра и
братья», сербская баллада, «Гродѣ» и «Старость»;
въ томъ же журналѣ на 1840 годъ — «Графъ Кон-
радъ и его жена», баллада; въ «Звѣздочке» — «Өе-
дина ёлка» и въ «Журналь Военно-учебныхъ За-
веденій» — «Тѣни Пушкина». Кромѣ того, при раз-
борѣ бумагъ Прокоповича, были найдены двѣ ни-
гдѣ не напечатанный его сказки: «Три желанія»
и «Панъ Мышковскій», относящіяся къ его ранней
литературной дѣятельности. Обѣ пьесы вошли въ
собраніе его стихотвореній, изданное въ 1858 году.

По возвращеніи Гоголя изъ-за границы въ Пе-
тербургъ, въ 1839 году, друзья свидѣлись снова, и
авторъ «Ревизора» сталъ по прежнему навѣщать
весьма часто убогій пріютъ своего стараго товари-
ща и друга, и проводилъ у него вечера, гдѣ вскорѣ
составился около него кругъ его лицейских прі-
ятелей, которые любили его горячо и были ему пог-
сердцу. «Передъ этимъ кругомъ», говорить П. В.
Анненковъ, «Гоголь всегда стоялъ просто, въ обык-
новенной своей позиціи, хотя сосредоточенній, нѣ-
сколько скрытный характеръ и наклонность овла-
дѣвать и управлять людьми не оставляла его ни-
когда. Кромѣ жаркой привязанности, которую онъ
имѣлъ вообще къ двумъ-трёмъ товарищамъ своего
дѣтства, «ближайшимъ людямъ своимъ», какъ онъ
ихъ называлъ, Гоголю долженъ былъ правиться и
тотъ откровенный энтузіазмъ, который высказывал-
ся тутъ къ тогдашней литературной дѣятельности

его, несмотря на совершенно-короткое, нецеремон-
ное обращеніе пріятелей между собою. Въ этомъ
кругѣ онъ встрѣчалъ только ласковыя, часто имъ
же воодушевлённыя лица, и не было ему надобно-
сти осматриваться, беречься и отклонять отъ себя
 взоры.» На одинъ изъ такихъ вечеровъ, на кото-
ромъ былъ и г. Анненковъ, явился Гоголь въ голу-
бомъ фракъ съ золочёными пуговицами, съ какого-
то обѣда, и засталъ тамъ, по обыкновенію, всѣхъ
скромныхъ, неизвѣстныхъ своихъ друзей и почи-
тателей, которыми ещё дорожилъ въ то время. Надо
замѣтить, что первыя главы «Мёртвыхъ Душъ» были
уже имъ написаны, и пріятели знали, что онъ со-
бирался прочесть имъ новое своё произведеніе, но
приступить къ дѣлу было не легко. «Гоголь», про-
должаетъ г. Анненковъ, «какъ ни въ чёмъ не былъ
вало, ходнѣ по комнатѣ, добродушно подсмѣивалъ
ся надъ нѣкоторыми общими знакомыми, а объ
ченіи и помину не было. Даже разъ онъ намек-
нулъ, что можно отложить засѣданіе, но Прокопо-
вичѣ, хорошо знавшій его привычки, вывелъ всѣхъ
изъ задрудненія. Онъ подошолъ къ Гоголю сзади,
ощупалъ карманы его фрака, вытащилъ оттуда тет-
радъ почтовой бумаги въ осьмушку, мелко-на-мелко
исписанную, и сказалъ по-малороссійски, кажется,
такъ: «А що се таки у васъ, пане?» Гоголь серди-
то выхватилъ тетрадку, сѣлъ мрачно на диванѣ и
тотчасъ же началъ читать, при всеобщемъ молча-
ніи. Онъ читалъ безъ перерыва до-тѣхъ-поръ, пока
истощился весь его голосъ и зарябило въ глазахъ.
Мы узнали такимъ образомъ первыя четыре главы
«Мёртвыхъ Душъ». Обшій смѣхъ мало поразилъ Го-
голя, но изъявліеніе непцемѣährнаго восторга, кото-
рое видимо было на всѣхъ лицахъ подъ конецъ чте-
нія, его тронуло. Онъ былъ доволенъ.»

Въ юпѣ мѣсяцѣ 1840 года Гоголь снова уѣхалъ
за границу, гдѣ и пробылъ до конца сѣднующаго
года. На возвратномъ пути въ Россию, онъ только
проѣздомъ побывалъ въ Петербургѣ, чтобы пови-
таться съ Прокоповичемъ и другими близкими ему
людьми, и отравился прямо въ Москву — печатать
первый томъ «Мёртвыхъ Душъ», представивші тамъ
и руководись свою на цензурное одобрение. Встрѣ-
ченьныя затрудненія побудили Гоголя нереслать ру-
копись въ Петербургъ, причёмъ Прокоповичу, по
обыкновенію, поручено было жожденіе и хлопоты
по этому дѣлу. И того и другого пришлось на дольо
ходаталъ порядочное количество. Съ этого времени
возникаетъ у нихъ весьма дѣятельная и интерес-
ная переписка, изъ которой видно, какъ много то-
мился и страдалъ Гоголь въ нетерпѣливомъ ожи-

Н. Я. ПРОКОПОВИЧЬ.

443

давіні обратной присылки своей рукописи, отправленной въ Москву для напечатанія, какъ говорили, въ половинѣ марта и получённой авторомъ только въ началѣ апрѣлья, и того болѣе, какъ онъ огорчался — необдобріемъ пензурой къ печатанью «Повѣсті о капитанѣ Конѣйкинѣ», которую слѣдовало передълъять. Подъ впіяйемъ занимавшей его мысли о близкомъ появленіи въ свѣтъ поэмы, Гоголь задумалъ кстати выдать новое изданіе своихъ сочиненій, но уже въ Петербургѣ, и притомъ не лично, не подъ своими наблюденіемъ, потому-что онъ хотѣлъ, по отпечатаніи «Мёртвыхъ Душъ», уѣхать за границу. Слѣдовательно, нужно было найдти чело- вѣка, кто бы и могъ, и хотѣлъ звать на себя довольно сложную, хлопотливую, но совсемъ не блестящую и нисколько не вдохновенную работу — печатанья и изданія чужихъ сочиненій. Гоголь не долго колебался. Кто, кромѣ Проконовича, чья преданная и нелицемѣрная дружба не знала предѣловъ, могъ согласиться на такое самоотверженіе? И вотъ Гоголь, въ концѣ мая 1842 года, пріѣзжаетъ въ Петербургъ, видится съ Прокоповичемъ, уговаривается его принять на себя изданіе сочиненій его, и въ первыхъ числахъ юни уѣзжаетъ за границу — и вотъ между друзьями скоро возникаетъ дѣльная переписка. По поводу этой, хотя сложной, но просьтой комиссіи, Гоголь заглядываетъ въ будущее и нѣмѣетъ передъ необычайными наградами, которые готовятся тамъ за подвигъ, доступный всяко- му, только-что грамотному и порядочному человѣ- ку. Овъ входитъ въ мельчайшія подробности касательно изданія: распредѣляетъ статьи, назначаетъ время вышуска книгъ и условія книгопродавцамъ, разсчитываетъ выгоды, какихъ можно ожидать отъ предпріятія, и, наконецъ, опредѣляетъ употребленіе будущихъ суммъ. Почта за почтию присылаетъ онъ издателю своему перемѣны, дополненія, прибавки къ разнымъ статьямъ. Однимъ словомъ, ведѣтъ самую дѣятельную переписку. Привоju здѣсь два отрывка изъ писемъ отъ 27-го юля и 26-го ноября, въ доказательство того, какого высокаго мнѣнія былъ Гоголь о дарованіи Прокоповича, какъ писателя: «При корректурѣ второго тома, прошу тебя дѣйствовать какъ можно самоуправнѣй и полновластнѣйъ: въ «Тарасъ Бульбѣ» много есть поргѣшностей писца. Онъ часто любить бувку и; гдѣ она не у мѣста, тамъ её выбрось; въ двухъ-трѣхъ мѣстахъ я замѣтилъ плохую грамматику и почти отсутствіе смысла. Пожалуста, поправь вездѣ съ такою же свободою, какъ ты переправляешь тетради своихъ учениковъ. Если гдѣ частое повтореніе

одного и того же оборота периодовъ, дай имъ другой, и никакъ не сомнѣвайся и не задумывайся, будетъ ли хорошо — всё будетъ хорошо. Насчѣтъ намъѣренія твоего назвать «Свѣтскую сцену» произо «Отрывкомъ» я совершенно согласенъ, тѣмъ болѣе, что прежнее названіе было вставлено такъ только, въ ожиданіи другого.»

Въ августѣ 1843 года печатаные «Сочиненій Гоголя» было приведено къ вожделѣному концу, и одинъ экземпляръ былъ тотчасъ же посланъ автору въ Римъ. Къ сожалѣнію, добросовѣстные труды и хлопоты Прокоповича по изданію не заслужили полнаго одобренія автора, какъ это видно изъ нижеслѣдующаго письма его къ издателю, отъ 24-го сентября 1843 года: «Изданіе сочиненій моихъ выпло не въ томъ в видѣ, какъ я думалъ, и виною, разумѣется, этому я, не распорядившись аккуратнѣ. Книги, я воображалт, выйдутъ благородной толщины, а, вмѣсто того, онъ такія тоненькія. Подлецъ типографицкъ даљ мерзкую бумагу; она такъ тонка, что сквозить, и цѣна 25 рублей даже какется теперь большою, въ сравненіи съ маленькими томиками. Издано вообще довольно исправно и старательно. Вкраллись ошибки, но, я думако, они произошли отъ неправильнаго оригинала и принадлежать писцу или даже мнѣ. Всѣ, что отъ издателя — то хорошо, что отъ типографіи — то мерзко. Буквы тоже подля... На меня не сердись за это бремя, можетъ-быть тяжкое. Какъ бы ни тяжело оно было, и какъ бы ни потерпѣть ты чрезъ это, всё будетъ вознаграждено. У меня всё стоить въ счету, и какъ я ни бѣденъ теперь, какъ ни немощенъ, но возсмогу потомъ много такого, что кажется теперь совсемъ невозможно.»

Это было послѣднее письмо Гоголя къ Прокоповичу, по поводу изданія его «Сочиненій». Оно не требуетъ комментаріевъ. Нравственное перерождение Гоголя начиналось Затѣмъ, до 1847 года, друзья не перешпсывались. Въ 1847 и 1848 годахъ Прокоповичъ получилъ отъ Гоголя по письму — и только, Послѣднее письмо Гоголя къ товарищу его юности было изъ Москвы, отъ 29-го марта 1851 года.

Николай Яковлевичъ Прокоповичъ, умеръ 1-го юня 1857 года, послѣ продолжительныхъ страданийъ чахоткою. Тѣло его погребено на Смоленскомъ кладбищѣ.

Прокоповичъ былъ однимъ изъ тѣхъ скромныхъ дѣятелей, которые въ отведѣномъ имъ судьбою тѣсномъ круглѣ дѣйствуютъ честно и благородно, часто сами не замѣчая благодарѣльнаго вліянія, оказываемаго ими на развитіе мысли въ людяхъ, встрѣ-

444

Е. П. ГРЕБЕНКА.

чающихся имъ на ихъ одинокой дорогѣ. Знавшіе
его коротко сохранятъ о нёмъ восломинаніе, какъ
о человѣкѣ, способномъ къ самой преданной и без-
корыстной дружбѣ; а многія сотни его учениковъ
долго не забудутъ своего любимаго учителя, его
увлекательную рѣчь и простое, чуждое всякаго не-
дантизма, преполаваніе.

Не смотря на свою несомнѣвную даровитость,
Прокоповичъ, какъ мы уже сказали выше, писалъ
и печаталъ мало и не охотно и потому не только
не пользовался, но и не могъ пользоваться извѣст-
ностью въ публикѣ, какъ поэтъ; и, несмотря на
это, въ тѣсномъ кружкѣ его друзей-литераторовъ
въ нёмъ чтили талантливаго писателя. Но если пу-
блика не знаетъ поэта-Прокоповича, то знаетъ хо-
рошо Прокоповича — друга Гоголя, имѣвшаго на
автора «Ревизора» и «Мёртвыхъ Душъ» сильное и
благотворное вліяніе въ лучшую пору литератур-
ной его дѣятельности, чтобуже одно даётъ ему право
на извѣстность.

«Стихотворенія Н. Я. Прокоповича» были изда-
ны въ 1858 году въ Петербургъ, съ приложеніемъ
полной его біографіі, составленной Н. В. Гербелимъ
и озаглавленной такъ: «Николай Яковлевичъ Про-
коповичъ и отношенія его къ Гоголю».

ГОРОДЪ.

Движимъ думою чудесной,
«Здѣсь», Онъ молвилъ, «будетъ градъ,
Украшенье поднебесной
И Москвы державный братъ!»

Чудо! — Волю полубога
Понялъ доблестный народъ,
И Европы у порога
Изъ дѣсовъ и изъ болотъ —

Всталъ красавецъ полуночи
На землѣ получухой,
Гордо глянулъ міру въ очи,
Опоясался Невой.

И у ногъ его сердіто
Волны Финскія кипятъ:
Весь онъ въ латахъ изъ гранита
Съ головы до самыхъ пять.

Держить онъ въ рукѣ могучей
Богатырское коньё —
И горить его за тучей
Золотое остріё.

Дряхлый міръ ему дивится,
Самъ спѣшать по лону водъ
Исполину поклониться,
И дары покорно шлётъ.

Такъ-то волею чудесной
Созданъ Имъ могучій градъ,
Украшенье поднебесной
И Москвы державный братъ.

Е. П. ГРЕБЕНКА.

Евгенийі Павловичъ. Гребёнка родился 21-го ян-
варя 1812 года въ отцовскомъ помѣстьѣ, Убѣжищѣ,
въ шестнадцати верстахъ отъ города Прилукъ. Пол-
тавской губерніи. Раннее дѣтство Евгения Павлови-
ча прошло подъ домашнимъ кровомъ. Впечатлѣнія
дѣтскихъ годовъ, проведённыхъ посреди патриар-
хального сельскаго быта, позреди прекрасной при-
роды, въ сближении съ народомъ, богатымъ само-
родною поэзіей, отразились на многихъ произведе-
ніяхъ Гребенки. Вършотно, не одна изъ народныхъ
былинъ, не одно изъ преданій, пересказанныхъ имъ
впослѣдствіи, были слышаны имъ дома и заставляли
сильѣе биться его дѣтское сердце. Въ 1825 году
Гребенка былъ отвѣзенъ отцомъ въ Нѣжинѣ и по-
мѣщёнъ въ Гимназію Высшихъ Наукъ князя Без-
бородко, нынѣ филологическій институтъ. Здѣсь онъ
окончалъ полный курсъ наукъ, съ правомъ на чинъ
14-го класса, и тотчасъ же (въ 1831 году) поступилъ
на службу въ резервы 8-го Малороссійскаго казачья-
го полка; затѣмъ вышелъ въ отставку и около
1834 года переѣхалъ въ Петербургъ.

Гребёнка началъ заниматься литературой ещё
въ Лицеѣ. Большею частью первые оплыти его были
на малорусскомъ нарѣчіи. Малороссійскій переводъ
«Полтавы» Пушкина также относится ко времени
его студенчества, какъ равно и «Малороссійскія
Приказки», выпущенныя имъ въ свѣтъ въ 1834 году
въ Петербургъ. По приѣздѣ въ Петербургъ, Гребё-
ка началъ ещё усерднѣ заниматься литературой.
Его «Приказки» имѣли успѣхъ и были изданы въ
другой разъ, въ 1836 году. Въ этомъ же году из-
далъ онъ и свой малорусскій переводъ «Полтавы»,
съ посвященіемъ Пушкину. Посвященіе это позна-
комило его съ нашимъ славнымъ поэтомъ. Пуш-
кинъ, съ извѣстною добротой своей, принялъ теп-
лое участіе въ начинающемъ литераторѣ. Вѣро-

Е. П. ГРЕБЕНКА.

445

ятно, съ его одобренія были напечатаны въ «Современникъ» на 1837 годъ два стихотворенія Гребенки. Есть даже свидѣтельство, что малороссійскія басни молодого писателя такъ понравились Пушкину, что одну изъ нихъ, именно «Волкъ и огонь», онъ перевёлъ на русскій языкъ.

Извѣстный уже въ литературныхъ кружкахъ, Гребенка всё ещё не былъ знакомъ публикѣ. Первые труды его на малороссійскомъ языкѣ имѣли кругъ чатателей слишкомъ ограниченный; русскими же стихотворевілими, къ которымъ перешold� Гребенка, трудно было обратить на себя вниманіе въ то время, когда ещё дѣйствовали Пушкину и вся окружающая еголеада даровитыхъ поэтовъ. Гребенка понялъ это — и рѣшился посвятить всю свою дѣятельность повѣствовательной прозѣ. Первымъ ошитомъ его въ этомъ родѣ были «Разсказы Пирятинца» (Спб. 1837), принятые публикою довольно радушно. Со времени издания этихъ «Разсказовъ» имя Гребенки начинаетъ всё чаще и чаще полудасться подъ повѣстями, разсказами и очерками въ разныхъ периодическихъ изданіяхъ, такъ что вскорѣ ни одинъ почти журналъ, ни одинъ альманахъ или сборникъ не обходится безъ какого-нибудь произведенія Гребенки. Лучшими произведеніями его въ этомъ родѣ можно назвать повѣстіи: «Вѣрное лекарство», «Записки студента», «Иванъ Ивановичъ», «Приключенія синей ассигнація» и, особенно, романъ «Чайковскій», о которомъ Бѣлинскій отозвался съ большой похвалой.

По приѣздѣ своёмъ въ Петербургъ, Гребенка поступила на службу въ Комиссію Духовныхъ Училищъ; затѣмъ, въ 1838 году онъ былъ опредѣлёнъ старшимъ учителемъ русскаго языка и словесности въ Дворянскій Полькъ, а въ 1841 — переведёнъ учителемъ словесности во Второй Кадетскій Корпус. Въ послѣдніе годы жизни препоавалъ онъ тотъ же предметъ въ Институтѣ Корпуса Горныхъ Иigliженеровъ и въ офицерскихъ классахъ Морского Корпуса.

Натура Евгенія Павловича была одна изъ саломыхъ симпатическихъ; благодушіе его располагало къ нему съ первой встрѣчи. Узнавъ ближе, нельзя было не полюбить его отъ всей души. Всѣ сходившіеся съ Гребенкой, вспоминаютъ о нёмъ съ особенной теплотою. Разговоръ его былъ пріятѣ и дышалъ весёлостью, съ тѣмъ лёгкимъ оттѣнкомъ юмора, какой замѣчаемъ мы въ его сочиненіяхъ. Вообще, Евгеній Павловичъ былъ самый милый собесѣдникъ и всегда гость ко времени. Гребенка умеръ въ декабрѣ 1848 года; тѣло его перевезено

въ Малороссію, которая была ему всегда такъ мила дорога.

Часть сочиненій Гребенки была издана ещё при жизни автора, подъ заглавіемъ: «Романы, повѣсти и разсказы», въ 8 маленькихъ томикахъ (Спб. 1847 и 1848); по смерти же Гребенки, сочиненія его были собраны впопѣ и изданны, подъ редакціей Н. В. Гербеля, книгопродавцемъ С. И. Литовымъ въ пяти томахъ, подъ слѣдующимъ заглавіемъ: «Сочиненія Е. П. Гребенки (1833 — 1848). Спб. 1862». Кромѣ того, Гребенкою были изданны отдѣльно слѣдующія его сочиненія: «Богданъ» (Спб. 1843), «Записки Зайца» (Спб. 1844) и Сборникъ «Ласточка» (Спб. 1846). Лучшіе разборы сочиненій Гребенки были помѣщены въ «Современникъ (1848, № 11) и «Отечественныхъ Запискахъ» (1848, № 1).

### I.

#### ПѣСНЯ.

Молода ещё дѣвица я была:

Наша армія въ походъ куда-то шла.

Вечерѣло. Я стояла у воротъ —

А по улицѣ всё конница идётъ.

Къ воротамъ подъѣхалъ баринъ молодой,

Мнѣ сказалъ: «напой, красавица, водой!»

Онъ напился, крѣпко руку мнѣ пожалъ,

Наклонился и меня поцаловалъ.

Онъ уѣхалъ. Долго я смотрѣла всѣдѣ:

Жарко стало мнѣ; въ очахъ мутился свѣтѣ.

Цѣлу ночьку мы спать было не въ мочь:

Раскрасавецъ-баринъ снизся мнѣ всю ночь!

Вотъ недавно — я вдовой уже была,

Четверѣхъ ужѣ дочекъ замужъ отдала —

Къ намъ заѣхалъ на квартыру генералъ:

Весь прострѣленный, онъ жалобно стоналъ...

Я взглянула — встренелуся душой:

Это онъ, красавецъ-баринъ молодой;

Тотъ же голосъ, тотъ огонь въ его глазахъ,

Только много сѣдины въ его кудряхъ.

И опять я цѣлу ночьку не спалъя:

Цѣлу ночьку молодой ещё была.

### II.

#### ПОЧТАЛЬОНЪ.

Скачетъ, форменно одѣтъ,

Вѣстникъ радостей и бѣдъ.

Сумка чорная на нёмъ,

Киверъ съ бронзовымъ орломъ.

446

А. К. ЖУКОВСКИЙ (БЕРНЕТЪ).

Сумка съ виду хотъ мала —
Много въ ней добра и зла:
Часто рядомъ тамъ лежить
И банкротство, и кредитъ;

Кляты ложия друзей,
Бредъ влюблённого о ней;
Безъ разсчётовъ — такъ, силача —
Спѣсь и гордость богача;

И педанта чепуха;
Голосъ вкрадчивый грѣха
И невинности привѣтъ...
И — чего въ той сумкѣ нѣтъ?

Будто посланный судьбой,
Безпристрастною рукой
Радость, горе, смѣхъ и стонъ
Разсыпаетъ почтальонъ.

Онъ весь городъ обскакалъ;
Кошъ едва идётъ — усталъ.
Равнодовно вѣстникъ мой
Возвращается домой.

А гдѣ былъ онъ — можетъ-быть,
Станутъ долго слёзы лить
О потерянныхъ друзьяхъ,
О несбывшихся мечтахъ;

Или въ радости живой
Лить шампанское рѣкой.
Гдѣ жь волшебникъ-почтальонъ?
Дома спить въ чуланѣ онъ.

А. К. ЖУКОВСКИЙ (БЕРНЕТЪ).

Александръ Кириловичъ Жуковскій, довольно-
извѣстный поэтъ послѣ-пушкинскаго періода, ро-
дился 10-го сентября 1810 года въ Пензѣ. Прочи-
тавъ это ни кому незвѣстное имя, читатель впра-
вѣ подивиться, что оно нашло мѣсто въ средѣ рус-
скихъ поэтовъ, болѣе или менѣе всѣмъ извѣстныхъ
и написавшихъ въ жизни хотя одно хорошее сти-
хотвореніе. Причиной этой совершенной незвѣст-
ности имени Жуковскаго, однофамильца извѣстна-
го нашего писателя и воспитателя нынѣ царствую-
щаго государя, было тѣ, что онъ, выступивъ на
литературное поприще подъ исевдонимомъ «Бер-
нетъ», пріобрѣвшимъ ему шумную извѣстность во

второй половинѣ тридцатыхъ годовъ и возбудив-
шимъ во многихъ преувеличенныя надежды, не ра-
зоблачалъ его до конца жизни, такъ-что до-сихъ-
поръ многіе грамотные люди считаютъ этотъ псев-
донимъ настоящимъ именемъ автора «Вѣчнаго Жи-
да», «Елены», «Графа Меца» и «Перли». Трудно-
объяснимую причину того, что русскій человѣкъ
рѣшился щеголять предъ русской читающей публи-
кой, въ течении всей своей жизни, подъ иностран-
нымъ именемъ, нѣкоторыя искали въ нежеланіи
позя, чтобы имя его смѣшивалось съ славнымъ
именемъ Василія Андреевича Жуковскаго, или, пра-
вильнѣе, исчезало въ нёмъ, какъ пятна на солнцѣ
передъ невооруженнымъ глазомъ простого смерт-
наго. Другіе же видѣли иричину этого маскарада
въ его служебныхъ отношеніяхъ къ министру фи-
нансовъ, графу Канкрину, подъ начальствомъ ко-
тораго онъ служилъ очень долго. Какъ бы то ни
было, псевдонимъ совершенно заслонилъ его на-
стоящую фамилию отъ публики, такъ-что даже лю-
ди, знавшіе Жуковскаго лично, не называли его ина-
че, какъ Бернетомъ, въ своихъ разговорахъ о нёмъ,
какъ третьемъ лицѣ. Независимо отъ своего псев-
донима, Жуковскій и самые сюжеты для своихъ
позъмъ бралъ исключительно изъ иностранной жиз-
ни, и только въ нѣкоторыхъ мелкихъ своихъ сти-
хотвореніяхъ обращался къ русскому быту и вы-
сказывалъ при этомъ свою русскую натуру. И эти-
то вполнѣ русскія произведенияіа, вмѣстѣ съ стихо-
твореніями, выражавшими обще-человѣческія чув-
ства, пріобрѣли Жуковскому ту вполнѣ заслужен-
ную извѣстность, которая прославила имя Бернета
и вызвала похвалы такого человѣка, какъ Евлин-
скій, хвалившаго очень рѣдко. Къ сожалѣнію, мно-
гіе изъ почитателей Бернета, особенно въ провин-
ціи, оставались всю жизнь при томъ убѣжденіи,
что любимый ими поэтъ — нѣмецъ, и потому счи-
тали весьма простительнымъ, что всѣ его поэмы
носили отпечатокъ нѣмецкаго происхождения, не
пекущаяя и поэмы «Вѣчный Жидъ», библейскій сю-
жетъ котораго въ поэмъ Бернета сильно оттѣнѣнъ
нѣмецкою сантиментальностью.

Молодой Жуковскій началъ своей воспитаніе въ
домѣ родительскомъ, продолжалъ въ царычынскомъ
уѣздномъ училищѣ и окончилъ въ Саратовской гим-
назіи, куда поступилъ въ половинѣ 1822 года и от-
куда вышелъ въ 1827 году, за два мѣсяца до окон-
чанія полнаго курса, для поступленія въ военную
службу, куда уже былъ записанъ года два передъ
тѣмъ по ходатайству его родного дяди, генерала отъ
кавалеріи И. И. Тутчека, бывшаго въ теченіи цѣ-

А. К. ЖУКОВСКИЙ (БЕРНЕТЪ).

447

лыхъ двадцати-шести лѣтъ комедантомъ Варша-
вы. Зачисленный фейсерверкеромъ четвёртаго клас-
са въ 3-ю конов-артиллерийскую роту, онъ сдѣлалъ
съ ней всю турецкую кампанію 1828 и 1829 годовъ и
послѣдовавшую затѣмъ полюскую, причёмъ былъ
произведенъ за отличіе въ первый чинъ и пожа-
лованъ кавалеромъ святой Анны 4-й степени, съ
подписью «за храбрость». Прослуживъ по оконча-
ніи полѣской войны около пяти лѣтъ во фронтѣ,
Жуковскій оставилъ въ 1836 году военную служ-
бу съ чиномъ ротмистра Александрійскаго гусар-
скаго полка, куда былъ переведёнъ ещё во время
турецкой войны, и поступилъ въ гражданскую, въ
департаментъ государственного казначейства. Про-
служивъ по Министерству Финансовъ около 25 лѣтъ
и занимая разные должности въ канцеляриі самого
министра, знаменитаго графа Канкрина, овъ толь-
ко въ 1861 году получилъ давно имъ желанное и
давно ему обѣщанное мѣсто вице-директора депар-
тамента государственного казначейства по распо-
рядительной части, на которомъ и скончался 8-го
декабра 1864 года въ Петербургѣ, гдѣ и погоро-
вёнъ на Волковомъ кладбищѣ.

Хотя Жуковскій рано началъ писать стихи, но
на литературное поприще выступилъ только въ 1837
году, причёмъ стихотворенія его появились въ одно
и то же время почти во всѣхъ петербургскихъ журна-
лахъ. Именно: въ «Современный» Пушкина, томъ 5-й,
былъ напечатанъ отрывокъ изъ поэмы «Елена»,
подъ заглавіемъ «Одиночество»; въ Литературныхъ
Прибавленіяхъ къ Русскому Инвалиду» (№№ 20 и 31)
«Лееданъ», отрывокъ изъ «Еврейскихъ поученій»
в стихотвореніе «Призракъ», о которомъ Бѣлин-
скій отозвался такъ: «Начало этого стихотворенія —
поззія, благоухающая ароматнымъ цвѣтомъ пре-
красной внутренней жизни, поэтическое выраже-
ніе одного изъ ея явленій, выраженіе, гдѣ каждый
стихъ есть живой поэтической образъ и гдѣ каж-
дый стихъ и каждое слово стоять на своёмъ мѣ-
стѣ, по закону творческой необходимости, и не мо-
гутъ быть ни переставлены, ни перемѣнены!» («Со-
чиненія Бѣлинскаго» ч. II, стр. 366.) Что же ка-
сается «Библіотеки для Чтенія», которая, премиум-
щественно передъ другими журналами, пользова-
лась литературною дѣятельностью Жуковскаго, для
напольенія своихъ переднихъ странцъ его поэти-
ческими произведеніями, то въ 3-й, 4-й, 6-й, 7-й,
8-й, 9-й и 10-й, книжкахъ этого журнала на 1837
годъ напечатано было десять мелкихъ его стихо-
твореній («Подсолнечникъ», «Мѣдный кресть», «Зим-
вый походъ», «Паша», «Плѣный африканецъ», «Два

креста въ Валахіи», «Всалникъ», «Просьба», «Жре-
бій поэта» и «Неожиданный порывъ») и двѣ боль-
шихъ поэмы: «Перля, дочь байкира Мостіеха» и
«Чужая Невѣста». Затѣмъ, въ томъ же 1837 году,
всѣ напечатанныя имъ въ разныхъ журналахъ
стихотворенія были собраны авторомъ въ одну
книжку и изданы имъ, съ пріобщеніемъ нѣколь-
кихъ нигдѣ не напечатанныхъ пьесъ, подъ слѣ-
дующимъ заглядіемъ: «Стихотворенія Е. Бернета.
Спб. 1837». Наконецъ, въ томъ же 1837 году
Жуковскій издалъ отдѣльной книжкой ещё одну
поэму, подъ заглавіемъ: «Графъ Мецъ. Сочиненіе
Бернета. Двѣ части. Спб. 1837.» Затѣмъ, въ 1838
году были напечатаны слѣдующія произведения:
въ «Библіотекѣ для Чтенія», №№ 2 и 4 — два
стихотворенія: «Послѣдняя ночь» и «Иліада», и
большая поэма «Луиза Лавальеръ», въ «Альмана-
хѣ на 1838 годъ» Владиславлена — также два не-
большихъ стихотворенія: «Пощанье» и «Мольба», и
отдѣльной книжкой: «Елена. Поэма. Сочиненіе Бълин-
нета. Спб. 1838». Вотъ что было написано Бѣлин-
скимъ по поводу выхода въ свѣтъ этой послѣдней
поэмы: «Господинъ Бернетъ владѣетъ истиннымъ
поэтическимъ дарованіемъ, и по этому самому намъ
непріятно говорить объ его «Елѣнъ»; и мы, въ са-
момъ дѣлѣ, не будемъ говорить о ней, а только ска-
жемъ кой-что, сколько въ избѣжаніе упрѣка въ бе-
зотчётныхъ приговорахъ, столько и по уваженію
къ г. Бернету, которого мы отнюдь не смѣшива-
емъ съ толпою маленькихъ геніевъ-самозванцевъ,
великолѣно-издающихъ свои творенія, никѣмъ не
читаемыя, никому не интересныя и которыхъ прі-
ятие-журналисты, какъ бы насмѣхались надъ пуб-
ликаю и здравымъ смысломъ, объявляютъ наслѣд-
никами Пушкина. Мы увѣрены, что г. Бернетъ, какъ
поэтъ съ истиннымъ дарованіемъ, если и не согла-
сится съ нашимъ мнѣніемъ, то и не почтѣтъ его
нестоющимъ своего вниманія: онъ не можетъ не
замѣтить искренности нашегоъ сужденія.» («Сочи-
ненія Бѣлинскаго», ч. II, стр. 367.) Въ 1839 году,
послѣднемъ въ поэтической дѣятельности Жуков-
скаго, въ «Утренней Зарѣ» Владиславлена была на-
печатана вторая глава изъ новой поэмы его «Вѣч-
ный Жидъ», подъ заглавіемъ «Женщина», а въ «Би-
бліотекѣ для Чтенія» за тотъ же годъ, въ нумерахъ
1-мъ и 6-мъ, появились послѣднія поэтическія про-
изведенія его: три стихотворенія — «Элегія», «Сонъ»
и «Пѣсня», и лучшая изъ его поэомъ «Вѣчный Жидъ».

По выходѣ въ свѣтъ послѣдней поэмы, Жуков-
скій пересталъ печатать свои произведения, и цѣ-
лые одиннадцать лѣтъ промолчалъ, какъ могила

448

А. К. ЖУКОВСКИЙ (БЕРНЕТТЪ).

всѣдствіе чего не только его произведенія, но и
самый псевдонимъ, упорно имъ носимый, былъ по-
забыть всѣми, когда, въ 1850 году, онъ явился сно-
ва на свѣтъ. Эти новыя произведенія Жуковскаго,
явившіяся такъ неожиданно, были девѣ повѣсти изъ
русской жизни, напечатанныя въ 1-й и 7-й книж-
кахъ «Отечественныхъ Записокъ» на 1850 годъ, подъ
вазваніемъ: «Чорный гость» и «Не судите по наруж-
ности», прошедшія почти ни кѣмъ не замѣченныя.
Этими двумя повѣстями заключилась литературная
дѣятельность Жуковскаго, человѣка несомнѣнно-
талентливаго, но не съумѣвшаго совладать съ этимъ
даннымъ ему Богомъ неоцѣненнымъ даромъ.

Правда, произведенія Жуковскаго появлялись въ
печати и позже, такъ, напримѣръ, въ концѣ пяти-
десятихъ годовъ въ журналѣ «Шахеразада», про-
должавшемъ своё печальное существованіе самое
короткое время, были помѣщены его «Романъ на
старый ладъ», «Господинъ Симъ», повѣсть изъ жиз-
ни животныхъ, «Человѣкъ высшаго полѣта», юмори-
стический разсказъ и нѣсколько мелкихъ стихотво-
реній. Но всё это оказалось до того слабымъ, что
не заслуживаетъ даже упоминанія, тѣмъ болѣе, что
самъ авторъ подъ нѣкоторыми изъ нихъ не нашошъ
даже нужнымъ выставить своё имя, ограничившись
букваю Б.

Изъ всей же массы стиховъ написанныхъ имъ
въ теченіе его кратковременного литературнаго по-
прища можно указать только на какой-нибудь де-
сятокъ дѣйствительно прекрасныхъ стихотвореній,
разсѣянныхъ по разнымъ журналамъ и альмана-
хамъ, а именно, на пьес: «Семейное чувство», «Призракъ», «Жребій поэта», «Зимній походъ», «Про-
щанье», «Сонъ», «Элегія», «Просьба», «Пѣсня» —
и только, да на нѣкоторыхъ мѣста въ поезмахъ «Еле-
на», «Перля» и «Вѣчный Жидъ», особенно въ по-
слѣдней, которую, вообще, можно назвать лучшимъ
произведеніемъ Жуковскаго.

1.

СЕМЕЙНОЕ ЧУВСТВО.

Измученъ дрязгами, усталый отъ трудовъ,
Въ кругу мохъ дѣтей я весель и здоровъ.
Понятенъ, дорогъ мнѣ сердецъ невинныхъ трепетъ!
Ихъ радость шумную, незостоимый лепетъ,
Разспросы безъ конца и безъ причины смѣхъ —
Прервать, остановить считаю я за грѣхъ.
Въ нихъ кровь моя течетъ, растетъ моя надежда!
Они — блестящее убранство и одежда

Разсудочныхъ годовъ суровой наготы,
Утраченной весны послѣдніе цвѣты!
Нѣтъ, не напрасно я молюся и тоскую,
Когда ихъ руки жму, головки имъ цалую!
Нѣтъ, пощадить судьба безкрылая птенца
За слѣзы матери, страданія отца!
Мы преждевременно состарѣлися оба
Въ печали и борьбѣ. У тѣмной двери гроба
Ещё лѣ не смѣемъ мы, въ замѣну долгихъ бѣдъ,
Грядущихъ, лучшихъ дней привѣтствовать разсвѣтъ?
Мой сынъ, ты будешь ли отъ горькихъ нуждъ из-
бавлень,
Желѣзною пятой насилья не раздавленъ?
Умъ, совѣсть сохраншіь отъ язвы и пятна?
А птичка рѣзвая, а дочь моя — она
Спасётся лѣ отъ сѣтей — ихъ разгадать умѣя —
Богатаго глунца, бездушнаго злодѣя?
Свѣтъ полонъ тѣмныхъ дѣлъ, обмановъ и заразѣ!
Малюки бѣдные, какъ я боюсь за васъ!
Но частыхъ опытовъ жестокіе уроки,
Но правды и любви немолочные упрѣби
Пропикнуть, можетъ-быть, растопятъ наконецъ
Холодную кору безчувственныхъ сердецъ.
День примиренія, желанный долго нами,
День человѣчности — проглянетъ надъ сынами!
Зовъ милосердія пройдётъ во всѣ концы —
И стройно запоютъ свободные пѣвцы.
Простятъ имъ смѣлье порывы вдохновенья,
Больного чувства вопль не вмѣнятъ въ преступ-
ление;
Не будутъ поминать, для осужденія ихъ,
Мгновеньемъ вызванный, неосторожный стихъ —
И пѣсня, гордая сочувствій воздаяньемъ,
Польётся не глухимъ и сдержаннымъ рыданьемъ.

II.

ПРОЩАНЬЕ.

Глаза твои сомкнулись. Трудный путь
Оконченъ. Срокъ насталъ успокоенья.
Земля, какъ щитъ, тѣбѣ закрыла грудь
Отъ новыхъ ранъ, отъ муки и томленья.
Пусть міръ идѣтъ, какъ онъ доселѣ шолъ,
Пускай кинитъ и суета, и слоба:
Что въ нихъ тому, кто рано отошолъ
Въ сѣньи тихую безсмертія и гроба?
Могильный холмъ увѣнчанъ купой розъ,
Зелѣный дёрнѣ подножье одѣваетъ:
Роса его вседневно поливаетъ,
Роса ничѣмъ неосушимыхъ слезъ!

554

А. А. ШЕНШИНЪ (ФЕТЪ).

Что звало жить, что силы горячило —
Далёко за горой.

Какъ призракъ дня, ты, блѣдное свѣтило,
Восходишь надъ землёй.

И на тебя, какъ на воспоминанье,
Я обращаю взоръ.

Смолкаетъ лѣсъ, блѣднѣй ручья сіанье,
Потухли высіи горѣ;

Лишь ты одно скользишь стезёй лазурной;
Недвикно всё окрестъ.

Да сыплетъ ночь своей бездонной урной
Къ намъ миріады звѣздъ.

XV.

Надт. озеромъ лебедь въ тростникъ протянулъ;
Въ водѣ опрокинулся лѣсъ:

Зубцамъ вершинъ онъ въ зарѣе потонулъ,
Межь двухъ изгибаясь небесъ.

И воздухомъ чистымъ усталая грудь
Дышала отрадно. Легли
Вечерія тѣпѣ. Вечерій мой путь
Краснѣлъ межь деревьевъ вдали.

А мы — мы на лодкѣ сидѣли вдвоёмъ;
Я смѣло налёгъ на весло,
Ты молча покорнымъ владѣла рулёмъ;
Насъ въ лодкѣ, какъ въ людьмѣ, несло.

И дѣтская чолнѣ направляла рука
Туда, гдѣ, блестя чешуёй,
Вдоль соннаго озера быстро рѣка
Бѣжала, какъ змѣй золотой.

Ужъ началъ звѣзды мелькать въ небесахъ...
Не помню, какъ бросилъ весло,
Не помню, что пёстрый нашопшывалъ флагъ,
Куда насъ потокомъ несло?

XVI.

Ея не знаетъ свѣтъ — она ещё ребёнокъ;

Но очеркъ головы у ней такъ чистъ и тонокъ,
И столько томности во взглядѣ кроткýchъ глазъ,
Что дѣтства мирнаго послѣдній близокъ часть.

Дохвѣтъ тепло любви — младенческое око
Лазурнымъ пламенемъ засвѣтится глубоко

И гребень, ласково-разборчивый, будто самъ
Пойдётъ медленный по пышнымъ волосамъ,
Персты румяные, блѣднѣя, подлинѣютъ.

Блаженъ, кто замѣчалъ, какъ постепенно зрѣютъ

Златыя гроздія и зналъ, что, виноградъ
Сбирал, онъ вопьётъ ихъ сладкій ароматъ.

XVII.

Спи — ещё зарёю
Холодно и рано;
Звѣзды за горою
Блещутъ средь тумана;
Пѣтухи недавно
Въ третій разъ пронѣли;
Съ колокольни плавно
Звуки пролетѣли.
Дышутъ лилъ верхушки
Нѣгою отрадной,
А углам подушки
Влагою прохладной.

XVIII.

Тёплый вѣтеръ тихо вѣтъ,
Жизнью свѣжей дышитъ стень
И кургановъ зелепѣтъ
Убѣгающая цѣнь.

И далёко межь кургановъ
Темносѣрою змѣй
До блѣднѣющихъ тумаповъ
Пролегаетъ иуть родной.

Къ безотчётному веселью
Подымаясь въ небеса,
Сыплять съ неба трель за трелью
Вешнихъ птичекъ голоса.

XIX.

О, долго буду я, въ молчаньи ночи тайной,
Коварный лепетъ твой, улыбку, взоръ случайной,
Перстамъ послушную волосъ густую рядь
Изъ мыслей изгонять и снова призывать;
Дыша порывисто, одинъ, пикѣмъ незримый,
Досадь и стыда румяными налимый,
Искать хотя одной загадочной черты
Въ словахъ, которые произносила ты;
Шептать и поправлять былыя выраженья
Рѣчей моихъ съ тобой, исполненныхъ смущенья,
И въ опьяненіи, наперекоръ уму,
Завѣтнымъ вменемъ будить ночную тьму.

С. Ө. ДУРОВЪ.

555

С. Ө. ДУРОВЪ.

Сергей Өбединчъ Дуровъ, русскій писатель и потомок древняго русскаго дворянскаго рода, родился въ 1816 году въ имѣніи своего отца. Получивъ довольно-хорошее для своего времени воспитаніе, Дуровъ вступилъ въ гражданскую службу, которую и продолжалъ до ковца сороковыхъ годовъ, послѣ чего вышелъ въ отставку, съ чиномъ коллежскаго асессора. Вмѣстѣ съ служебной дѣятельностью шли и литературныя его занятія, начавшіяся очень рано. Первые стихотворенія, помѣщаемыя имъ въ современныхъ альманахъ, печатались довольно долго безъ означенія имени автора. Только начиналъ съ 1843 года, имя его стало являться на страницахъ журналовъ того времени и вскорѣ обратило на себя вниманіе многихъ. Однимъ изъ первыхъ подписанныхъ имъ стихотвореній, былъ переводъ изъ Байрона, помѣщенный въ 43 нумерѣ «Литературной Газеты» на 1843 годъ. Начиная съ 1844 года стихотворенія Дурова стали пользоваться въ «Библіотекѣ для Чтенія», «Финскомъ Вѣстникѣ» и нѣкоторыхъ альманахъ того времени, но по большей части прошли незамѣченными. Затѣмъ, въ «Иллюстраціи» на 1846 годъ (№№ 26, 27 и 29), издававшейся Н. В. Кукольникомъ, было напечатано четыре его оригинальныхъ стихотворенія («Когда трагическій актёръ», «Шекспиръ», «Кручина» и «Призраки»), а въ слѣдующемъ — около двадцати, изъ которыхъ нѣкоторыя были замѣчены. Кромѣ того, Дурову принадлежить статья, пред посланная «Сочиненіямъ Н. И. Хмельницкаго», издаваннымъ въ 1849 году Смирдиннымъ въ его «Полномъ Собравіи Сочиненій Русскихъ Авторовъ», подъ заглавіемъ: «Нѣсколько словъ о Николаѣ Ивановичѣ Хмельницкомъ». Эта послѣдняя статья была вмѣстѣ съ тѣмъ и послѣднимъ произведеніемъ Дурова, заключившимъ первую половину его литературной дѣятельности, такъ-какъ затѣмъ послѣдовалъ дрѣнадцати-лѣтній промежутокъ невольнаго молячанія, на которое онъ былъ обречёнъ всѣдствіе ссылки его въ Сибирь за прикосновенность къ дѣлу Петрашевскаго, и гдѣ онъ провѣлъ около семи лѣтъ.

Только начиная съ 1862 года стихотворенія Дурова стали снова появляться на страницахъ журналовъ. Такъ, въ 3-й книжкѣ «Современника» на 1862 годъ было напечатано два перевода его изъ Барьбе и три изъ В. Гюго, а въ №№ 3-мъ и 5-мъ слѣдующаго года — одно оригинальное («Добро бы жить, какъ надо — человѣкомъ!») и два перевод-

ныхъ, изъ В. Гюго и Барьбе. Затѣмъ, въ 1-й книжкѣ «Эпохи» на 1864 году понявился его новый переводъ извѣстнаго ямба Барьбе «Смѣхъ» и, паконецъ, въ третьей книжкѣ «Отечественныхъ Записокъ» 1869 года — оригинальное стихотвореніе: «Европа двинется...»

Дуровъ скончался въ Полтавѣ, гдѣ онъ проживалъ послѣднее время, послѣ трехдневной болѣзни, 6-го декабря 1869 года. Въ некрологѣ его, помѣщенномъ въ 338 нумерѣ «Санктпетербургскихъ Вѣдомостей» на 1869 годъ и подписанномъ буквою «К» — есть нѣсколько біографическихъ данныхъ о послѣднихъ годахъ жизни нокойнаго поэта, которая мы и приводимъ: «Товирищъ Ө. М. Достоевскаго по «Мёртвому дому», Дуровъ возвратился въ Россию съ силами до того встощеннym, что послѣдня десять лѣтъ его жизни можно было назвать десятью годами болѣзни. Не взирая на это, его умъ и врожденный сарказмъ даже какъ будто окрѣпли и стали сильнѣе прежняго. Нововведенія разнаго рода и, особенно, судебная реформа, съ ея практическимъ примѣненіемъ въ глуши провинціального города, въяли на него, какъ свѣжій воздухъ, а тёлное солнце Малороссіи, вмѣстѣ съ заботами прютившей его семьи, которой онъ былъ старшимъ членомъ, согрѣли остальные дни его нерадостной жизни. Однимъ честнымъ, добрымъ, приятнымъ, стойкимъ и умнымъ человѣкомъ стало меньше въ нашемъ обществѣ!»

I.

Когда трагическій актёр,
Увлёкшись геніемъ поэта,
Выходить дерзко на позоръ
Въ мишурной мантії Гамлета:

Толпа, любя обманъ пустой,
Гордился мынимъ состраданьемъ,
Готова ложь почтить слезой
И даровымъ руконесканьемъ.

Но если, выйдя на порогъ,
Насъ со слезами встрѣтитъ нищій
И, прахъ цалуя нашшихъ ногъ,
Попросить крова влѣ шщи:

Глухія къ бѣдствіямъ чужимъ,
Чужой нужды не понимая,
Мы на несчастваго глядимъ,
Какъ на лжеца и негодяя.

556

М. А. СТАХОВИЧЪ.

И рѣчъ правдивая его,
Не подскащенная искусствомъ,
Не вырветъ слѣзъ ни у кого
И не взволнуетъ сердца чувствомъ.

О, родъ людской, какъ жалокъ ти!
Кичась своимъ поддѣльнымъ жаромъ,
Ты глухъ на голосъ нищеты
И слѣзы льѣшь передъ фигляромъ.

### II.

Въ насъ воля разума слаба;
Желанья наши своевольны;
Что-бъ ни судила намъ судьба,
Всегда мы ею недовольны.

Намъ новизны давай для глазъ,
Давай для сердца намъ обновы —
И если счастье ловить насъ,
Мы горе выдумать готовы.

### III.

Иные дни — мечты ины:
Нельзя ребёнкомъ вѣчно быть!
Пришлось мнѣ годы молодше
Для настоящаго забыть.

Но всё жь, какой-то волей тайной,
Простая итсня мужика,
Взглядъ, часто кинутой случайно,
Благоуханіе цвѣтка —

Вся эта ветошь жизни пошлой
Невольно грудь волнуетъ мнѣ —
И говоритъ о жизни прошлой
И о недавней старинѣ.

Толна живыхъ воспоминаній
Чудесно вѣтается надо мной:
Вотъ я дитя; вотъ сказки няни;
Вотъ нышный лугъ; вотъ ясъ густой —

Тотъ лѣсъ, гдѣ я любилъ когда-то,
Въ травѣ, какъ занѣп, притаясь,
Глядѣть, какъ рыщетъ бѣсъ косматой,
За чорной вѣдьмою гоняся;

Какъ въ кущѣ ясѣа чы-то очи
Огнѣмъ горятъ изъ-далека
И тѣни сумрачныя вочи
Меня касаются слегка.

Любилъ я слушать звонкій лепетъ
Вблизи бѣгущаго ручья,
Жужжанье мошки, лѣстьевъ трепетъ
И вздохъ далёкій соловья.

Виски горѣли, былоło темя —
Я весь сгорадъ въ нѣмомъ огнѣ...
Чего не слышалъ я въ то время?
Чего тогда не снилось мнѣ?

Но этотъ сонъ не долго длится,
Не долго имъ сгорѣла грудь:
Передо мной опять ложится
Однообразной жизни путь.

## М. А. СТАХОВИЧЪ.

Михаилъ Александровичъ Стаховичъ родился
въ 1819 году въ орловскомъ имѣніи своего отца,
богатаго елецкаго помѣщика. Первоначальное вос-
питаніе получилъ онъ дома, подъ надзоромъ фран-
цуза-гувернера; затѣмъ былъ отвезенъ въ Москву
для приготовленія къ поступленію въ универси-
тетъ, чтѣ и устронилось, послѣ удовлетворительнаго
экзамена, выдержаннаго молодымъ Стаховичемъ въ
сентябрѣ 1837 года. Будущій поэтъ, какъ и слѣ-
довало ожидать, избралъ словесный факультетъ — и
окончилъ его кандидатомъ въ 1841 году. Возвратив-
шлись къ отцу, въ елецкую деревню, онъ прожилъ
здѣсь около двухъ лѣтъ, развлекая себя поѣздка-
ми въ Москву и Орѣльъ и посвящая свободное
время литературнымъ занятіямъ и музыкѣ, кото-
рую онъ любилъ не менѣе поэзіи, приласкавшей
его ещё на школьной скамьѣ и суплившей ему въ
будущемъ славу не дюжиннаго поэта, если бы
ранняя смерть не постигла его такъ неожиданно.
Въ началѣ 1844 года Стаховичъ выхлопоталъ себѣ,
наконецъ, давно-желанное дозволеніе отправиться
за-границу. Обтѣхавъ Германію, Швейцарію и Ита-
лію, и проживъ въ разныхъ городахъ этихъ госу-
дарствъ нѣ сколько лѣтъ, онъ возвратился назадъ
въ Россию — въ Елецкій уѣздѣ, гдѣ и былъ вскорѣ
выбранъ въ уѣздные предводители дворянства.
Поселившись въ своёмъ елецкомъ имѣніи, онъ про-
жилъ въ нѣмъ до самой смерти, такъ впеэпло и
трагически покончившей съ нимъ въ концѣ 1858
году, на 39-мъ году его жизни, и гдѣ въ послѣдніе
годм онъ посвящалъ всё свободное время литера-
турнымъ занятіямъ. Стаховичъ былъ убѣтъ своимъ
бурмистромъ. Поводъ къ этому убійству многіе

М. А. СТАХОВИЧЪ.

557

видятъ въ отношеніяхъ его къ дочери убійці; но
ходятъ и другие слухи, которымъ хотя и трудно вѣ-
ритъ, но, тѣмъ не менѣе, которымъ вѣрять очень
многіе изъ мѣстныхъ жителей. Вообще, несмотря
ца строгое слѣдствіе, дѣло осталось тѣмнымъ.

При значительномъ таланѣ и страстной люб-
ви къ литературѣ, Стаховичъ писалъ и печаталъ
очень мало. Первымъ печатнымъ произведеніемъ
Стаховича было: «Собраніе русскихъ народныхъ
пѣсень», въ 4-хъ тетрадяхъ, текстъ и мелодіи ко-
торыхъ были собраны, а музыка аранжирована
для фортепіано и семистронной гитары самимъ
издателемъ. Аполлонтъ Григорьевъ, разбирая назван-
ное издание въ «Москвыттяннѣ», сдѣлалъ кое-какія
замѣчанія относительно невѣрности аранжировки
музыки. Стаховичъ возражалъ ему съ жаромъ въ
6-й книжкѣ того же «Москвытняна» на 1855 годъ,
старался доказать неосновательность мянія сво-
его оппонента; но Григорьевъ не удовлетворился
объясненіемъ издателя и въ статьѣ своей: «Рус-
скія народные пѣсня», паписанной по поводу вы-
хода въ свѣтъ собранія пѣсень Якушкина, пово-
рилъ свои обвиненія противъ Стаховича («Отече-
ственныя Записки», 1860, № 4 и 5). Первымъ же
напечатаннымъ стихотвореніемъ Стаховича была
пьеса: «12-е января 1855 года», появившаяся въ
1-й книжкѣ «Москвытняна» на тотъ же годъ.
Затѣмъ, въ 3-мъ, 6-мъ, 7-мъ и 8-мъ нумерахъ того
же журнала и на тотъ же 1855 годъ были напе-
чатаны ещё три его стихотворенія: «Праздникъ»,
«Москва 1855 года» и «Волы», и «Ночное», пре-
красно-написанная сцена изъ русскаго народнаго
быта. Она была поставлена на сцену и даётся до-
сихъ-поръ на петербургскихъ и московскихъ теат-
рахъ съ постояннымъ успѣхомъ.

Начиная съ 1855 года, стихотворенія Стахови-
ча стали появляться въ «Современникѣ», гдѣ, въ
3-й и 5-й книжкахъ, были напечатаны двѣ его
цьесы: «Дѣбушкинъ садки» — лучшее его произ-
веденіе, которое читатели найдутъ въ нашемъ изда-
ніи, и «Пѣсня къ милой», изъ Гёте. Оба стихотво-
ренія понравились всемъ, понимающимъ дѣло, осо-
бенно первое, отличающееся неподобѣйной просто-
тою, доказывающей всего лучше присутствіе талан-
та въ авторѣ. Затѣмъ, въ слѣдующемъ году въ
«Русской Бесѣдѣ» было напечатано четыре по-
выхъ его стихотворенія. Это быля: «Пѣсня», «Пѣсень
юности», «Вечерняя пѣсля» и «Степи». Наконецъ,
въ 1858 году вышли въ свѣтѣ, отдѣльною книжкой,
двѣ первыхъ главы стихотворной повѣсти Стахо-
вича, подъ названіемъ: «Былое», не представляю-

цей ничего сколько-нибудь выдающагося изъ уров-
ня множество другихъ стихотворныхъ повѣстей,
выходящихъ въ свѣтѣ только для того, чтобы быть
забытыми тотчастъ по прочтеніи. Кромѣ исчислен-
ныхъ здѣсь стихотвореній и ещё нѣ сколькихъ
другихъ, помѣщённыхъ авторомъ въ двухъ-трѣхъ
мало-распространённыхъ изданияхъ, Стаховичъ
оставилъ послѣ себя только нѣ сколько неокон-
ченныхъ произведеній въ стихахъ и прозѣ — и
больше ничего.

ДѣБУШКИНЪ САДИКЪ.

Въ дѣствѣ, я помню, нашъ садикъ старинной

Дѣбушка самъ разводилъ:

Съ сѣжимъ, со скрѣбкой, съ верѣвкою длинной

Онъ вокругъ дома ходилъ.

Древевъ ульъ, древевъ онъ былъ, мой голубчикъ,

Старецъ весёлый, живой;

Былъ на нёмъ бѣлый овчинный тулупчикъ;

Самъ онъ какъ лунь былъ сѣдой.

Въ ту пору плохо онъ видѣлъ глазами —

Было лѣтъ подъ сто ему;

Руки тряслись, но своими руками

Всѣ онъ работалъ, всему

Былъ головою: и въ домѣ, и въ полѣ,

Всѣ хлопоталъ и бродилъ;

Вѣки не знавалъ онъ ни скуки, ни боли,

Вѣчно смѣялся, шутилъ.

«Ну», говорилъ онъ миѣ, «маленькій внучекъ,

Дѣду теперь помогай!

Ты не жалѣй своихъ бѣленькихъ ручекъ —

Ямки со мною корай.

Ты доставай миѣ изгъ грядокъ прививки,

Колья за мною восп,

Воду изъ кадки таскай для поливки,

Глинну лопатой мѣси.

Здѣсь-то, вотъ видишь тѣ, яблоньки будутъ,

Тутъ вотъ крыжовникъ.» — «А тамъ?»

—«Тамъ-то садовникъ ручей перерудитъ —

И по крутимъ берегамъ

Густо повыснутъ шприкня вѣтки,

Будетъ жить соловьямъ!

Тамъ мы устройимъ аллее, бесѣдки,

Кинемъ цвѣты по лугамъ.»

—«Дѣбушка, полно! въ деревѣ не диво

Рощи, цвѣты да кусты!

Весь бы садочекъ да вишпей, да сливой,

Да грушей усаживалъ тѣ.»

—«То-то тѣ, дитятко, больно глуненекъ!

Ты, вѣдь, меня не поймешь!

558

А. Н. ЯХОНТОВЪ.

Вотъ погоди-ка — ещё ты маленекъ —
Послѣ и самъ разберёшь.

Какъ заноють надъ бесѣдкою птички,
Какъ дерева заставьтутъ,

Ты не захочешь тогда землянички,
Яблочки въ ротъ не пойдуть.

Время дождёшься, когда начинаетъ
Усъ надъ устами чернѣть —

Тутъ по веснѣ-то чего не бываетъ!
Право, не будешь жалѣть,

Что насадинъ тѣбѣ дѣдушка хилый
Рощи въ саду да кусты.

Только въ то время, пожалуста, милый,
Вспомни про дѣдушку теі!»

И засмѣялся мой дѣдушка звонко;
Я же не могъ понимать,

Что намекаетъ онъ шуткою тонкой?
Чѣмъ мнѣ его поминать?

Смотримъ, на лѣто, надъ быстрой рѣкою
Напілъ закурчавился садъ:

Рощей прозрачною въ нёмъ, чередою,
Въ листьяхъ зелёныхъ, стоять

Клёну и линт молодыя куртины,
И на обрывѣ кругомъ

Множатся стебли сухіе малины.
Вотъ ужъ по валу кругомъ

Часто цѣплялся шиповникъ усатый,
Хмѣля бесѣдки вились,

Скоро и крупный крыжовникъ мохнатый,
Въ вѣткахъ зелёныхъ повись.

Дѣдушкѣ радость, что скоро принялся
Новый, завѣтный садокъ.

Даи года онъ имъ ещё утѣшался,
Только на третій годокъ

Онъ не видалъ ужъ любимаго сада —
Онъ до весны не дожилъ.

Около церкви простая ограда —
Лоно семейныхъ могилъ;

Тамъ на могилѣ, чуть видная въ травкѣ,
Надпись иростая гласить:

«Здѣсь безмятежно, сержантомъ въ отставкѣ,
Старецъ столѣтній лежитъ.»

И па ограду широкія тѣни
Садъ, разростаясь, бросалъ;

Сѣмя черемухъ и сѣмя сирени
Вѣтеръ туда запѣвалъ.

Клѣны и липы всё гуще и гуще
Сѣни скрывають свои —

И, заселяя ихъ тёмныя кущи,
Громко поютъ соловьи.

—

А. Н. ЯХОНТОВЪ.

Александръ Николаевичъ Яхонтовъ, современный
позь и переводчикъ «Торквата Тассо» и «Ифпге-
ніи въ Тавридѣ» Гёте, родился въ 1820 году въ
Петербургѣ. Первые годы своего дѣтства Яхонтовъ
провѣлъ въ родовомъ имѣны близъ Пскова; затѣмъ,
именно въ 1831 году, поступилъ въ Петербургскій
Благородный Пансіонъ (нынѣ 1-я Санкт-Петербург-
ская Гимназія), откуда, ровно черезъ годъ, въ чи-
слѣ прочихъ, былъ переведенъ въ Императорскій
Царскосельскій Лицей, гдѣ и окончилъ полный курсъ
въ 1838 году съ чиномъ девятаго класса. Уже въ
Лицеѣ молодой Яхонтовъ сталъ обнаруживать на-
клонность къ поэзіи и изученію нѣмецкой литера-
туры, причёмъ перевёлъ послѣднюю сцену изъ пер-
вой части «Фауста», оставшуюся не напечатанной,
и потомъ началъ, но не кончилъ «Эмилию Галотти»
Лессинга. Что же касается мелкихъ стихотвореній,
то и они также остались въ портфель автора. Въ
началѣ слѣдующаго года Яхонтовъ поступилъ на
службу въ 1-й департаментъ Государственныхъ Иму-
ществъ, но въ началѣ 1842 года вышелъ въ отставку,
чтобы имѣть возможность ознакомиться съ Евро-
пой, давно ужеomanbheііє йє сѣбѣ. Возвратив-
шлись послѣ четырёхлѣтняго отсутствія назадъ въ
Петербургѣ, онъ тотчасъ же поступилъ снова на
службу, но уже не въ прежнее вѣдомство, а въ де-
партаментъ желѣзныхъ дорогъ.

Устройшлись въ Петербургъ, Яхонтовъ тотчасъ
же принялся за переводъ драмы Гёте «Торквато
Тассо», о чёмъ уже подумывалъ въ Лицеѣ. Про-
работавъ надъ нимъ около двухъ лѣтъ, онъ нако-
нецъ окончилъ его въ началѣ 1844 года и предста-
вилъ свой трудъ въ лучшій тогдашній журналъ
«Отечественные Записки», гдѣ онъ и былъ напеча-
танъ въ 8-й книжкѣ того же года. Въ 1851 году
Яхонтовъ, по семейнымъ обстоятельствамъ, при-
нужденъ былъ проститись съ Петербургомъ и те-
рейти на службу въ Псковъ, возлѣ котораго про-
живало въ деревнѣ его семейство. Здѣсь служилъ
онъ сначала по министерству Государственныхъ
Имуществъ, но вскорѣ перешелъ на должность ди-
ректора Псковской губернской гимназіи, которую
и занималъ въ теченіи слѣдующихъ девяти лѣтъ.
Женившись во время своего директорства, Яхон-
товъ въ 1867 году былъ избранъ въ предводителя дво-
рянства Псковскаго уѣзда, должность которого ис-
правлялъ три трёхлѣтія, а по выходѣ въ отставку
псковскаго губернскаго предводителя — и его обя-
занности въ продолженіи полутора года. Избанный

Л. Н. ЯХОНТОВЪ.

559

въ тоже время въ поëтные мировые судьи и гу-
берпскіе гласные, а въ 1877 году — и въ предсъда-
тели Псковской уной управы, Александръ Ни-
колаевичъ по пастоящее время продолжаетъ зани-
мать всѣ эти должности, отличанься строгимъ и не-
уклоннымъ исполненіемъ сопряжонныхъ съ ними
обязанностей.

Со времени переселенія Александра Николаеви-
чча въ Псковъ, стихотворенія его начали отъ вре-
мени до времени появляться на странцахъ сто-
личныхъ журналовъ, но и то очень рѣдко. Это про-
должалось до 1872 года, то-есть до возобновленія
знакомства съ Некрасовымъ, съ которымъ Яхон-
товъ встрѣчался довольно часто во время первой
своей молодости въ Петербургъ. Пачипая съ того
времени, стихотворенія его стали печататься почти
исключительно въ «Отечественныхъ Запискахъ» и
только изрѣдка появлялись въ «Вѣстникѣ Европы»
и «Искрѣ». Въ этотъ же периодъ временп были пе-
реведены имъ съ нѣмецкаго трагедіи Гѣте «Ифи-
генія въ Тавричѣ» и Лессияга «Емилия Галотти»,
на печатанная — первая въ «Свѣточѣ», а вторая —
въ «Иностранныхъ Классикахъ», и нѣ сколько мел-
кихъ стихотвореній изъ Шиллера, Гѣте и Гейне.
Послѣдняя изъ двухъ названныхъ пьесъ была по-
ставлена на московской сценѣ, гдѣ давалась въ
теченіи двухъ лѣтъ съ успѣхомъ. Что же касается
петербургской сцены, то пьеса была поставлена
на пей до того небрежно и разыграна до того не-
удовлетворительно, что выдержала всего только три
представленія, послѣ чего была сдана въ архивъ,
чтобы, конечно уже не появляться болѣе на сценѣ
Александринскаго театра.

Прозаические переводы Яхонтова отличаются за-
мѣчательною вѣрностью, а стихотворанье, кромкѣ
того, и необыкновенной благозвучностью стиха. Что
же касается его оригинальныхъ стихотвореній, во-
обще весьма граіюзныхъ, то — при внимательнымъ
чтеніи — нельзя не признать ихъ словно навѣян-
ными лучшими произведениями покойного Некрасо-
ва — такъ сильно напоминаютъ они иногда не толь-
ко манеру, но и самую задушевность, которыми за-
печатлѣны всѣ лучшія произведенияі нашего пезаб-
веннаго поэта.

t.

ГОЛОСЪ ПРИРОДЫ.

Чтó за раздолье широкое лѣтомъ!
Всё, что танлось певѣдомо гдѣ,

Вызвано къ солицу жившѣтельнымъ свѣтомъ:
Радость, движенье и звуки вездѣ.
Сколько и жизней и нѣсень родится:
Всякая мошка — туда же поётъ;
Всякій червякъ незамѣтный — и тотъ
День весь хлопочетъ: ползётъ, шевелится.
Глазъ не охватить широкихъ равнинъ,
Гдѣ золотой находится колосъ;
Звонкій кузнечикъ, земли гражданинъ,
Тоже свободный имѣетъ тамъ голосъ.
Пѣснями полонъ нескошенный лугъ,
Роща-поётъ, наклонялся гибко,
Вѣтви о чёмъ-то зашепчутся вдругъ...
Тамъ на водѣ расширяется кругъ —
Весело плещется рѣзвая рыба.
Слышите? сметаетъ лѣсной водопадъ;
Ласточки съ радостнымъ крикомъ несутся;
Ржанье коня и бленніе стадъ
Вечеромъ въ звучной дали раздаются.
Всѣ голоса точно слились въ одинъ,
Радостный міръ такъ глубоко спокоенъ
И отъ земли до небесныхъ вершинъ
Словно волшебна арфа пастроенъ.
Голосъ природы, немолчно въ тебѣ
Слышится чувство всей твари свободной:
Какъ же таить человѣку въ себѣ
Праведенный голосъ любви благородной?
Въ сердце природой любовь вложена:
Радость ли нѣсень вдохновенную сложить,
Съ воплями ль рвётъся наружу она —
Смертный въ груди её спрятать не можетъ!

II.

МЫ С ЛЬ.

Пока надъ міра суетой,
Чиста и благородна,
Ношусь безлотною мечтой —
Какъ воздухъ, л свободна.
Надъ твердью, молнія быстрѣй,
Въ пространствахъ я витаю,
Спускаюсь въ глубину морей
И въ небо улетаю;
Скорблю надъ океаномъ бѣдъ
И заблужденій вѣка;
Въ дѣла людей вношу я свѣтъ
И въ сердце человѣка.
Наука мною создана —
Предвѣстница свободы —

560

А. Н. ЯХОНТОВЪ.

И доверял я призвана
Красу и строй природы.
Но въ мірѣ жить ве суждено
Мыѣ вольной, безтѣлесной:
Миѣ слово бѣдное дано;
Какъ дѣнь желѣзная, оно
Въ моей юдоли тѣсной.
Здѣсь, на землѣ, моя судьба —
Оковы и гоненья!
Дитя свободы — я раба,
Съ минуты воплощенья!
Я крылѣ могучихъ лишена
Въ изгнаніи суровомъ,
Умалена, скажева
Монътъ безсильнымъ словомъ.
Среди бездушья и страстей,
Неправдъ и преступленій,
Померкъ мой свѣточъ межь людей
И отлетѣлъ мой геній.
Я чувствѣ высокихъ не бужу
Къ прекрасному, съятому;
Міръ обуялъ меня: служу,
Какъ онъ, тельцу златому.
Лучъ вдохновенныя на челѣ
Угасъ — я измельчала,
Утративъ, въ непроглядной мглѣ,
Сознанье идеала.
Отдайте мнѣ просторъ полей
И крылья для полёта,
Освободите отъ цѣлей,
Отъ давящаго гнёта!
Мнѣ любо жить въ сіянь дня!
Властители, народы,
О, не страшитесь, какъ оня,
Дыханія свободны!
Въ оковахъ мнѣ спасенья вѣтъ:
Послѣднихъ силъ лишая,
Меня позорятъ мракъ и гнетъ
И губятъ,раврашая.
Когда, откvinвъ страхъ земной,
Взовьюсь я вольной итицей,
Я въ мірѣ буду ве рабой,
А вольною царицей.
Не нужны будутъ мнѣ тогда
Коварство, ухищренья,
На честномъ поприщѣ труда,
Науки, просьѣщенья.
Я межь людей останусь жить,
Отъ немощей свободна:
Я буду истинѣ служить,
Свѣтла и благородна.

ШШ.

ВЕСЕННІЙ ДОЖДЬ.

Тучка въ небѣ, какъ тихая дума,
Вѣтеръ смолкъ, чуть листы шевеля.
Лейся, лейся, безъ вѣтра и шума,
Тёплый дождь на сухія поля!
Пыль дороги тобою прибита,
Жадно пьётъ твою влагу трана,
Ты для льна благодать и для жита,
Изъ земли они вышли едва.
Какъ хотѣлося влажной прохлады
Этимъ новымъ пришельцамъ полей,
Какъ они тебѣ, вешнему, рады,
Какъ пойдутъ они въ ростъ веселѣй!
Далекъ ещё лѣтнія грозы,
Ничему не грозишь ты бѣдой,
Лѣшься, точно блаженные слёзы,
Слёзы первой любви молодой.
Хорошо и ненастье весною!
Юность, любишь свою ты печаль!
Столько счастья въ тебѣ, что, порою,
Улетѣвшаго облачка жаль;
Зло мірское виднѣется смутно
И, какъ солнце, чтоб скрылось минутно,
Золотить этой тучки края,
Такъ лучами сквозить, подъ угрюмой
На чело налетѣвшею думой,
Свѣтозарная радость твоя.

В. Р. ЗОТОВЪ.

Владміръ Рафаиловичъ Зотовъ, русскій писатель
и журналистъ, сынъ извѣстнаго романиста трид-
цатыхъ годовъ, автора «Леонида», «Таинстенаго
Монаха», «Никласа Медвѣжей лапы», «Цинъ-Кіу-
Тонга» и другихъ, имѣвшихъ огромный усилиѣ,
родился 22-го юня 1821 года въ Петербургѣ. По-
лучивъ первоначальное воспитаніе въ 1-й петер-
бургской гимназіи, онъ перешолъ затѣмъ въ Цар-
скосельскій лицей, въ которомъ и окончилъ пол-
ный курсъ наукъ въ 1841 году. Затѣмъ, прослуживъ
нѣсколько лѣтъ въ Военномъ Министерствѣ, въ
званіи помощника секретаря, Зотовъ перешолъ въ
департаментъ Податей и Сборовъ, въ которомъ про-
служилъ до 1861 года, послѣ чего навсегда оста-
валъ государственную службу и посвятилъ себя ис-
ключительно литературѣ, влеченіе къ которой не
покидало его со школьной скамьи. Ещё будучи

В. Р. ЗОТОВЪ.

561

въ Липѣ, Зотовъ помъщаль свои межкія стихотворенія въ «Маякѣ» и «Съверной Пчелѣ». Здѣсь же были написаны имъ и три большія стихотворныя произведенияі: поэма — «Двѣ колонны» (Александровская и Вандомская), трилогія — «Клітемнестра» и драматическая фантазія — «Любовь и развратъ», напечатанный, первая — отдѣльной брошюрой (Сп. 1841), а двѣ послѣдня въ «Репертуаръ» (1843, № 3) и «Иллюстрированномъ Семейномъ Листкѣ».

Получивъ энциклопедическое образованіе въ во-спитавшемъ его заведеніи и пополнивъ его вно-слѣдствіи серьёзнымъ изученіемъ предметовъ и языковъ, не входившихъ въ программу лицейскаго курса, Зотовъ сталъ писать во всѣхъ родахъ — и результатомъ его неустанной, почти сорока-лѣтней литературной дѣятельности была та масса драматическихъ произведеній, поэмъ и мелкихъ стихотвореній, какъ оригинальныхъ, такъ и переводныхъ, и тотъ длинный рядъ романовъ, повѣстей, учоныхъ, беллетристическихъ и критическихъ статей, пistorическихъ изслѣдованій, монографій, этюдовъ и фель-етоповъ, разсѣянныхъ почти по всѣмъ повременнымъ изданіямъ сороковыхъ, пятидесятыхъ, шестидеся-тыхъ и семидесятыхъ годовъ, изъ которыхъ мы можемъ указать здѣсь лишь на небольшую ихъ часть. Не говоря о мелкихъ стихотвореніяхъ, которыхъ было напечатано имъ въ теченій своей многолѣтней литературной дѣятельности болѣ двухъ сотъ почти во всѣхъ петербургскихъ журналахъ, Зотовъ написалъ и напечаталъ до сорока пьесъ для театра, изъ которыхъ двадцать семь были играны. Вотъ главѣйшія изъ нихъ! Драмы въ стихахъ: «Святославъ», «Новгородны», «Король Энпю» («Репертуаръ», 1843, № 22), «Чума въ Миланѣ», «Дочь Карла Смѣлаго», «Шкиперъ» (Спб.1844), «Герцогня д'Э-зильонъ», «Наполеоновскій гвардедеѣ», «Дочь короля Рене», («Пантеонъ», 1850, № 4.) и «Распинъ»; драмы въ прозв: «Мольеръ», «Однофомильцы», «Дочь Корсара», «Семь Мильоновъ», «Греческій философицъ», «Дочь управителя»; комедіи: «Мѣщанинъ-дворянинъ» — Мольера, «Дружба и Любовь» — Ожьс («Пантеонъ», 1851, № 4), «Наука и женщина», «Учитель», «Двѣ невѣсты», «Комедія въ оквѣ и па балконѣ», «Какъ ныньче любятъ», «Какъ ныньче ненавидятъ», «Тѣтушка и добродѣтель» («Репертуаръ», 1842, № 22); водевилей — не перечислялъ Кромѣ того, Зотовымъ были переведены: съ итальянскаго — три оперы: «Лукренія Борджія», «Ломбардцы» и «Біанка и Гвальтіеро», а съ французскаго — одна: «Сирена» Обера. Кромѣ того, имъ было написано, вмѣстѣ съ графомъ Соллогубомъ, либretо

первой оперы Рубинштейна «Куликовская битва», а въ 1856 году — сочинѣпъ и изданъ отдѣльной брошюрой драматическій прологъ въ стихахъ на столѣтній любителей русскаго театра, подъ загла-віемъ «30 августа 1856 года» (Спб. 1856), за ко-торый былъ удостоенъ преміи. Изъ романовъ и повѣстей назовѣмъ слѣдующій: «Чорній тараканъ», романъ, помѣщённый во 2-й книжкѣ «Репертуара» на 1843 годъ и почѣный одобрительнымъ отзывомъ Бѣлинскаго, «Любовь и приличіе», повѣсть въ двухъ частяхъ, «Левъ и Барышня», повѣсть («Репертуаръ», 1842 годъ), «Жизнь и электриче-ство», «Прихотъ», «Разказы моего затылка», «Опе-кунша» (всѣ три повѣсти были помѣщены въ «Ли-тературной Газетѣ» 1848 и 1849 годовъ), «Волтп-жорка», повѣсть («Отечественныя Записки», 1849, т. 67), «Между Петербургомъ и Москво», раз-сказъ въ шести станціяхъ (тамъ же, 1853, т. 88), «Старый домъ», романъ въ осьми частяхъ (тамъ же, 1850 и 1851, т. 73, 74, 75, 76 и 77), «Коломен-ская роза» (тамъ же, 1850, т. 68), «Человѣкъ съ характеромъ», романъ въ двухъ частяхъ («Вибліо-тека для Чтенія», 1852), «Первый маскарадъ», «Ко-медія въ оперъ» (обѣ въ «Пантеонъ», 1852 и 1853), «Сторія одного паха» («Пантеонъ», 1854, т. XVI), «Лонухніская легенда», повѣсть («С.-Петербург-скія Вѣдомости», 1856), «Лѣшій», поэма въ прозв («Общезанимательный Вѣстникъ», 1857), «Любовь въ городской каретѣ», повѣсть («Пантеонъ» 1856), «Любовь людей», повѣсть («Сынъ Отечества», 1857), «Докторша», повѣсть («Отечественныя Записки», 1865). Изъ серѣзныхъ статей Зотова заслуживаютъ пониманіе: «Фаустъ Гѣте и его русскіе переводчики», «Шекспиръ въ его мало-извѣстныхъ произведені-яхъ», «Менандръ и Теренцій» и «Рабле», напеча-танныя въ «Репертуарѣ» и «Пантеонѣ», «Ривароль», («Съверная Пчела»), «Рашель и классицизмъ», «Лер-монтовъ въ лучшихъ своихъ произведеніяхъ» и «Лермонтовъ какъ прозаикъ и драматургъ» («Сѣ-верное Сіянѣ», 1863, №№ 3 и 6, и 1864, №№ 5 и 6) и другія. Независимо отъ всего исчисленаго нами, Зотовъ написалъ цѣлый рядъ критическихъ статей по русской литературѣ, помѣщавшихся въ «С.-Пе-тербургскихъ Вѣдомостяхъ» въ теченіи 1855 и 1856 годовъ и въ «Пантеонъ» Кони, во всё продолженіе его существованія съ 1850 по 1856 годъ, и мпоже-ство «Заграничныхъ писемъ» въ «Сынѣ Отечества» Старчевскаго. Отдѣльно же Зотовъ издалъ: поэму «Хеагъ» (Спб. 1842), стихотвореніе «Театралъ», съ рисунками Тима, и 1843 году, вмѣстѣ съ Некра-совымъ, двѣ книжки стихотвореній, подъ загла-

36

562

В. Р. ЗОТОВЪ.

виемъ «Статейки въ стихахъ безъ картинокъ», изъ которыхъ въ первой помѣщена была небольшая его поэма «Жизнь и Люди», вмѣстѣ съ юмористическими стихотвореніемъ Некрасова «Говорунъ», подписаннымъ псевдонимомъ «Бѣлопаткинъ».

Испытавъ свои силы во всѣхъ родахъ литературы, Зотовъ приходитъ наконецъ къ убѣжденію, что его призваніе — журналистика. И вотъ, начиная 1842 годомъ и кончая 1876, онъ не перестаєть быть редакторомъ какого-нибудь періодическаго издания, а иногда и нѣсколькихъ вдругъ. Такъ, напримѣръ, въ теченіе 1842 и 1843 годовъ онъ редактировалъ «Репертуаръ», съ 1846 по 1848 годъ — «Литературную Газету», въ 1850 — «Сынъ Отечества», съ 1857 по 1863 — «Иллюстрацію», съ 1859 по 1862 — «Семейный Листокъ», съ 1863 по 1873 — «Воскресный Досугъ», съ 1864 по 1873 — «Иллюстрированную Газету» и, наконецъ, съ 1874 по 1876 — «Иллюстрированную Недѣлю». Кромѣ исчисленныхъ здѣсь журналовъ, сотрудничество въ которыхъ было обязательно для Зотова, онъ въ тоже время — или въ промежутки между редакторствами — находилъ ещё возможнымъ принимать участіе и въ другихъ журналахъ. Такъ, напримѣръ, въ тѣ же 1850 — 1856 годы онъ принималъ самое дѣятельное участіе въ издания «Пантеона», перешедшаго подъ редакцію Кони, гдѣ завѣдывалъ отдѣлами критики и смѣси, чтѣ, впрочемъ, не мѣшало ему работать въ то же время и для «Отечественныхъ Записокъ» и «С.-Петербургскихъ Вѣдомостей», въ которыхъ онъ завѣдывалъ критическимъ отдѣломъ, что обязывало его читать всѣ тогдашніе журналы. Наконецъ, въ «Сынѣ Отечества» Старчевскаго Владиміръ Рафаиловичъ, какъ постоянный сотрудникъ этого журнала, писалъ, въ теченіе нѣсколькихъ лѣтъ, рецензіи, а во время своей поѣздки за-границу — письма изъ Парижа, Лондона, Брюселя, Роттердама, Манчестера и другихъ городовъ. Даже редактированіе въ послѣднее время двухъ еженедѣльныхъ иллюстрированныхъ изданий, въ которыхъ, въ теченіе двѣнадцати лѣтъ, Зотовъ работалъ болѣе всѣхъ своихъ сотрудниковъ, составляя статьи по всѣмъ отраслямъ науки и литературы, не мѣшало ему въ тоже время принимать на себя и другія работы, въ особенности лексикографическія, къ которымъ онъ всегда обнаруживалъ особенную ваклонность и способность, благодаря своему энциклопедическому образованію и знанью многихъ европейскихъ языковъ. Такъ, будучи съ 1861 по 1864 годъ помощниковъ редактора «Энциклопедическаго Словаря», онъ состоялъ почти одинъ, безъ сотрудниковъ, весь третій томъ «Настольного Словаря» Толя, завѣдывая въ тоже время редакціею «Сѣвернаго Сіянія», для которого онъ почти одинъ составлялъ всѣ статьи по исторіи русской литературы, живописи и другимъ предметамъ. Послѣднимъ трудомъ Зотова была «Исторія всемірной литературы въ очеркахъ, біографіяхъ и образцахъ», два первыхъ выпуска которой были выпущены въ свѣтъ въ 1876 году.

Въ настоящее время Владиміръ Рафаиловичъ проживаетъ по прежнему въ Петербургѣ, который не покидалъ ни когда въ теченіе всей своей жизни, продолжая заниматься литературой, которой всегда служилъ ревностно.

## ИЗЪ ФИЛОСОФСКОЙ СКАЗКИ
### «ЖИЗНЬ И ЛЮДИ».

Гдѣ граничить съ мірозаньемъ Безпредѣльность и хаосъ, Гдѣ таинственнымъ лобзаивемъ Время съ вѣчностью слилось, Гдѣ нѣтъ жизни, звука, свѣта, Нѣтъ ни неба, ни земли — Мысли странныя поэта Тамъ пріютъ себѣ нашли. Видить онъ: за гранью міра, Сбросивъ тѣла скорлупу, Въ свѣтлой области эмира Проложивъ себѣ тропу, Длинной цѣнью выются тѣни Къ центру чудному вдали, Съ грузомъ гразныхъ впечатлѣній Ими брошенной земли. Неуспѣла въ нихъ застынуть Пѣна помысловъ земныхъ: Не могли они покинуть Мелочныхъ страстей свопхъ. Тѣни мчались и стремились Вѣсъ къ началу бытія; Вѣсъ надѣялись, молились, Страхъ на сердце затая. Но полѣтъ ихъ быстротечный Вдругъ прервался. Въ краѣ томъ Есть черта межь жизнью вѣчной И пустымъ небытіемъ. Ихъ на той чертѣ прекрасной Жизни Духъ остановилъ И съ улыбкою безстрастной Имъ спокойно говорилъ:

В. Р. ЗОТОВЪ.

563

духъ жизни.
Куда вы летите?
тѣни.
Къ небесной отчинѣ.
духъ жизни.
Къ чему вы стремитесь?
тѣни.
Къ источнику жизни.
важный человекъ.
Я не безъ пользы жилъ на свѣтѣ
И очень дѣятеленъ былъ:
Я всё поутру въ кабинетѣ
Переставлялъ, переносилъ,
Съ фарфора самъ слудувалъ пылишки,
Укладывалъ бумаги самъ
И самъ богатыякартинки
Въ порядкѣ вѣшалъ по стѣнамъ.
Любىлъ я очень симетрію,
А вольнодумства не любилъ,
И нашу славную Россию
Съ утра и дѣ ночи хвалилъ.
По вечерамъ ко мнѣ сбиралась
Въ недѣлю разъ всл наша знать:
За танцы юность принималась,
А мы садились играть.
И аматёры по субботамъ
Порой сбирались блеснуть:
Играли, пѣли — всё по нотамъ,
Не на обумъ и какъ-нибудь,
Какъ иностранныя пѣвицы,
Стекляннымъ горлышкомъ звена,
И въ залахъ наши львы и львицы
Курить не смѣли у меня.
Я столѣ держалъ всегда отличный,
Во всёмъ приличье соблюдалъ
И всё, что слыло неприличнымъ,
Съ недовованьемъ отвергалъ.
Я въ даль, признаться, не пускался,
Журнальныхъ не читалъ статей
И, какъ чумы, всегда боялся
Философическихъ идей.
Бывалъ я въ церкви, хоть не часто,
Но клалъ поклоны до земли;
Въ театръ ходилъ, какъ пѣла Паста,
Когда туда другіе шли.
Я не служилъ, но всё считался,
Имѣя мѣсто при дворѣ,
И въ разговоры не мѣшался
О Богѣ, мірѣ и добрѣ.
Повсюду принятъ, всѣмъ извѣстень,
Я гордо кланялся, смотрѣлъ,

И если былъ не слишкомъ честенъ,
За-то амбицію имѣлъ.
Добро я дѣлалъ, но не много,
Дѣлами занятый съ утра;
Но если мы разсудимъ строго —
Какая польза отъ добра?
Какъ жилъ я чинно, также точно
И умеръ чинно — и гласить
На гробѣ надпись: «Непорочно
Служившій мужъ здѣсь возлежить.»
АКТРИСА.
Я въ той жизни испытала
Много радостей земныхъ
И искусно завлекала
Обожателей моихъ.
Не заботясь объ искусствѣ
И чуждаясь труда,
Объ одномъ постыдномъ чувствѣ
Я лишь думала всегда.
Я затѣмъ пошла въ актрисы,
Что влечетъ къ нимъ большій жаръ,
Что заманчивый кулисы,
Чѣмъ роскошный будуаръ.
Ниогда я не мечтала —
И о чёмъ, къ чему мечтать? —
И лишь тоб при жизни знала
Чтот не слѣдовало знать.
Такъ я время проводила,
Въ сплётняхъ путая подругъ —
И, шутя, распространя
Моего знакомства кругъ.
Но не долго роль царицы
Мнѣ разыгрывать пришлось —
И забытою въ больницѣ
Умереть мнѣ привелось.
ЧИНОВНИКъ.
Я самъ въ моей ничтожности
Не только въ свѣтѣ жилъ,
Но даже по возможности
Отечеству служилъ.
На службу собираюся
Часамъ я къ десяти
И такъ всегда стараюся,
Чтобъ раньше всѣхъ придти.
Бывало, въ отѣленіи
Смирише всѣхъ сажу —
Со страхомъ и почтеніемъ
На старшихъ я гляжу.
Пишу всегда внимательно,
Никакъ не оберусь
И дѣ верху такъ тщательно

36*

564

К. С. АКСАКОВЪ.

Какъ должно застегнусь.
Мнѣ съ чувствомъ въ дни воскресные
Начальникъ руку жалъ
И каждый писарь въ крестные
Отцы навѣрно звалъ.
Со славой самой прочной
Я ревностно служилъ
И пряжку безпорочную
За тридцать лѣтъ носилъ.
Я въ жизнь словечка грубаго
Ей-Богу не сказалъ
И сторожа беззубаго
«Любезнымъ» называлъ.
Начальникъ отдѣленія
Подъ часъ начнѣтъ ругать —
Что ж дѣлать? Безъ сомнѣнія
Смириться и молчать.
Другой себѣ нахальствуетъ,
А крикнешь — и припихъ:
На то онъ и начальствуетъ,
Чтобъ взыскивать съ другихъ.
Я въ рынокъ и лабазникамъ
Всегда долги платилъ;
Въ театръ ходилъ по праздникамъ;
Безчинства не любилъ.
Смотрѣлъ, что поучительно,
Актрисамъ не мигалт,
Служилъ неукоснительно,
Стиховъ не сочинялъ.
Конечно, приходилось
И мнѣ грустить порой:
И страшно сердце билося
Чувствъ новыхъ полнотой,
Грудь ныла отъ томленія
И не спалося въ ночь;
Но это навожденіе
Я гналъ тотчасъ же прочь.
Меня ветчинка сочная
Въ моглу низвела —
И пряжка безпорочная
Отъ смерти не спасла.
Я временное жительство
Съ початомъ покидалъ:
Его превосходительство
За гробомъ выступалъ
И шляпа трёхугольная
Лежала на гробу.
Вотъ жизнь моя юдольная!
Кого жъ винить? Судьбу?

К. С. АКСАКОВЪ.

Константинъ Сергѣевичъ Аксаковъ, старшій сынъ автора «Семейной Хроники» Серѣя Тимофѣевича и старшій братъ Ивана Сергѣевича Аксаковыхъ, родился 29-го марта 1817 года въ селѣ Аксаковѣ, Оренбургской губерніи.

Первоначальное воспитаніе получилъ онъ въ де-
ревнѣ, въ домѣ своихъ родителей, частью въ Са-
марской, частью въ Оренбургской губерніяхъ. Ка-
бинетъ отца былъ его дѣтскою. Въ тотъ возрастъ,
когда другія дѣти забавляются игрушками, онъ
зналъ наизустъ «Россіаду» Хераскова и множество
другихъ произведеній русской литературы вѣка
Екатерины. Ещё будучи двѣнадцати-лѣтнимъ малъ-
чикомъ, какъ разсказываютъ его родные и знако-
мые, знавшіе его въ дѣтствѣ, онъ собиралъ вокругъ
себя своихъ младшихъ братьевъ и сестрѣвъ, заста-
влялъ ихъ пѣть стихи собственного сочиненія, въ
которыхъ предавалъ проклятію всё низемное и
затѣмъ сжилалъ торжественно французскія зачис-
ли, которые получались его матерью отъ знако-
мыхъ русскихъ барынь. Въ 1828 году онъ пере-
ѣхалъ, вмѣстѣ съ своими родителями, въ Москву,
для приготовленія въ университетъ. Здѣсь часто ви-
дѣли его у подножья памятника Минину и Пожар-
скому, разсказывающимъ извозчикамъ и калячни-
камъ о событияхъ 1612 года. Съ поступленіемъ въ
университетъ въ 1832 году, онъ съ замѣчательною
ревностью принялся за изученіе иностранныхъ ли-
тературъ, а потомъ углубился весь въ изученіе но-
вѣщихъ германскихъ философовъ. Это было время
сближенія его съ Станкевичемъ, Бѣлинскимъ, Гра-
повскимъ и другими, принадлежавшими къ ихъ круж-
ку. Окончивъ курсъ кандидатомъ въ 1835 году и
посвящавъ себя всего учоной и литературной дѣя-
тельности, онъ никогда и ни гдѣ не служилъ, оста-
валъся безотлучно въ родительскомъ домѣ. Въ 1847
году, послѣ экзамена, выдержанныго за нѣсколько
лѣтъ передъ тѣмъ, и по защитѣ своей диссертаціи
«Ломоносовъ въ исторіи русской словесности и рус-
скаго языка», Аксаковъ былъ удостоенъ степени
магистра. Ещё до изданія этого сочиненія, онъ пе-
чаталъ въ «Телескопѣ», «Мольѣ», «Московскомъ
Наблюдателѣ» и «Отечественныхъ Запискахъ» свои
стихотворенія, какъ оритинальныя, такъ и перевод-
ныя, и статьи, по поводу нѣкоторыхъ, занимав-
шихъ въ то время русское общество, вопросовъ,
причёмъ являлся иногда предъ публикой подъ псев-
донимомъ «К. Эврипидина». Начиная съ 1846 года,
Аксаковъ былъ самымъ дѣятельнымъ сотрудникомъ

К. С. АКСАКОВЪ.

565

всѣхъ лучшихъ органовъ славянофильскаго напра-
вленія въ нашей литературѣ. Такъ въ «Москов-
скомъ Сборникѣ» 1846, 1847 и 1852 годовъ были меж-
ду-прочимъ напечатаны слѣдующія его сочиненія:
«О православіи», три большія критические статьи
и «О древнемъ бытѣ у славянъ вообще и у рус-
скихъ въ особенности», а въ «Русской Бесѣдѣ»
1856 — 1860 годовъ — цѣлый рядъ статей по рус-
ской исторіи и литературѣ. Всего яснѣе выражены
общественныя и литературныя тенденціи автора въ
статьяхъ его объ «Исторіи Россіі» Соловьёва, «О
русской литературѣ», «О богатыряхъ клязя Влад-
диміра», «О русской грамматикѣ Буслаева», «О со-
временномъ человѣкѣ» («Братская Помочь», 1876)
и другихъ. Отдѣльно были напечатаны: «Ломоно-
совъ въ исторіи русской литературы и русскаго
языка» (М. 1847), «Освобожденіе Москвы въ 1612
году», драма (М. 1848), «О древнемъ бытѣ у сла-
вянъ вообще и русскихъ въ особенности» (М. 1852),
«О русскихъ глаголахъ» (М. 1855), «Князь Луповиц-
кій», комедія (М. 1856 и Лейцигъ 1857), «Озегъ
подъ Константинополемъ», драматическая пародія
въ стихахъ (Спб. 1858), «Опытъ русской грамма-
тики» (М. 1860) и «Замѣчаніе на новое админист-
стративное устройство крестьянъ въ Россіи» (Лейп-
цигъ, 1861). Воззрѣнія Аксакова на русскую исто-
рию, хотя они и не выражены ни въ какомъ от-
дѣльномъ сочиненіи и, притомъ, разбросаны по
журнальнымъ статьямъ, имѣютъ большой интерес.
«Полнаго собранія сочиненій К. С. Аксакова», на-
чавшагося издаваться въ 1861 году, вышло до-сихъ-
поръ всего два тома. Томъ І. Сочиненія историче-
скія. М. 1861. Томъ II. Сочиненія филологическія.
М. 1875.

Независимо отъ своихъ учиныхъ трудовъ, Акса-
ковъ оставилъ намъ также и произведенияя поэти-
ческія. Кромѣ тѣхъ мелкихъ стихотвореній и пе-
реводовъ изъ Шиллера и другихъ поэтовъ, кото-
рыя были напечатаны въ «Московскомъ Наблюдат-
елѣ», «Отечественныхъ Запискахъ», «Москвита-
винѣ» и другихъ журналахъ, онъ оставилъ послѣ
себя ещё много лирическихъ стихотвореній, не по-
павшихъ въ печать.

Аксаковъ скончался на одномъ изъ Юнчич-
скихъ острововъ — Зантѣ, 7-го декабря 1861 года,
когда доктора послали его, въ надеждѣ, что воздухъ
юги поправить его, разстроенное здоровье.

Заключаемъ нашъ краткій очеркъ полезной дѣя-
тельности Аксакова тёпłымъ отзывомъ о нёмъ по-
койнаго А. Ө. Гильфердинга, извлечённымъ нами
изъ некролога, паписаннаго имъ по полученіи из-

вѣстія о смерти Константина Сергѣевича и напе-
чатаннаго въ 19-мъ нумерѣ «Санктпетербургскихъ
Вѣдомостей» на 1861 годъ: «Онъ былъ человѣкъ въ
высшей степени замѣятельный. Трудно представа-
ть себѣ личность, болѣе самобытную, болѣе свое-
образную, нежели какой былъ К. С. Аксаковъ.
Жизнь его, мы полагаемъ, не прошла даромъ для
Земли Русской. Онъ имѣлъ влѣяніе на образованіе
и развитіе тѣхъ идей, которымъ назначено, по на-
шему мнѣнію, исцѣлить Россію отъ существую-
щихъ въ ней недуговъ. Его убѣжденіе было по-
столнѣ наружѣ, высказывалось въ каждомъ его
словѣ, въ каждомъ дѣйствіи. Онъ былъ весь сосре-
доточеченъ на однойъ мысли; но односторонность въ
нёмъ не только не была вредна, а, напротивъ, слу-
жила ему источникомъ силы и средствомъ дѣйст-
вовать на людей, ибо самая мысль, на которой онъ
сосредоточивался, была цѣльна, жизненна, много-
стороння. Аксаковъ соединялъ съ своею обшир-
ною учиностью и съ постоянною дѣятельностью
ума дѣтскую простоту сердца. Онъ былъ человѣкъ
самой высокой нравственности. Смерть его на отда-
лённомъ островѣ, среди родныхъ, сопровождавшихъ
его за границу, была трогательна и прекрасна.»

ЛУНА И СОЛНЦЕ.

Тебя мечтательницы любить,
Луна въ далёкихъ небесахъ
Свои мечты онъ голубить
Въ твоихъ серебряныхъ лучахъ.
Къ тебе, о, робкое свѣтило,
Стремится робкалъ душа,
Съ тобой блаженствуя уныло,
Тоскою празддию дыша!
Въ твоёли мерцаціи пристрастномъ,
Въ твоей невѣрной полумялѣ —
Всё стало призракомъ неяснымъ,
Видѣньемъ страннымъ па землѣ.
Гоня вездѣ опредѣленность
И утверждая власть мечты,
Простую жизни окровенность
Сомнѣнемъ окружила ты.
Твой блѣдный лучъ какой-то таłной
Весь міръ дѣйствительный облѣкъ,
Всему далъ видъ необычайный —
Вездѣ загадка иль намёкъ.
Завѣса лёгкаго тумана
На всё наброшена тобой:
Очарованіе обмана

566

И. С. АКСАКОВЪ.

Объяло тихо міръ земной.
Но нѣжить онъ, твой лучь холодный,
Лелѣет онъ въ ночной тиши
Пустого сердца совъ безплодный
И ложь мечтательной души.
Твоихъ поклонниковъ довольно,
Довольно въ мірѣ, о люна,
Тоски и скорби добровольной,
И лжи, и нравственного сна!
Есть люди: въ нихъ всё также зыбко,
Въ нихъ всё загадка иль намѣкъ;
Въ нихъ сердцѣ — вѣчная ошибка;
Дары природы имъ не въ прокъ.
Мила имъ область сновъ неясныхъ
И недоконченныхъ рѣчей,
Иносказаній ежечасныхъ,
Смѣшенье свѣта и тѣней.
Мечтамъ и шуткамъ безконечнымъ —
Какъ-будто дѣлу преданы —
Они всю жизнь, въ просоны вѣчномъ,
Свои разсказываютъ сны.

Но вотъ прозрачный мракъ рѣдѣтъ
Зари багряной нолосой
Всё небо постепенно рдѣтъ
И всходить солнце надъ землёй —
И солнца лучь, рѣпнитель спора,
Блеснулъ и прогоняетъ тьму:
Всё освѣщаетъ онъ для взора —
Но недоступенъ онъ ему.
О, солнце, врагъ видѣній лаживыхъ!
И полумракъ и полусонъ
Бѣгутъ лучей твоихъ правдивыхъ!
Весь міръ открытъ и озарёнъ,
Всё смотрѣтъ ясно и отрадно,
Нигдѣ ни въ чёмъ обмана нѣтъ:
Всё озаряетъ безпощадно
Твой, солнце, правосудный свѣтъ!
Чтобъ дышетъ жизнью настоящей,
То встрѣтить съ радостнымъ лицомъ
Твой неподкупный лучь бlesлящій
И новыхъ сня добудеть въ нёмъ.
Торжественный и многогласный,
И непрестанный съ древнихъ поръ,
Тебѣ, свѣтило правды ясной,
Гремить хвалебный жизни хоръ!
Тотъ только солнце любить смѣло,
Кто изжынь въ мечту не обратплъ,
Кому доступно въ мірѣ дѣло,
Кто не извѣжилъ данныхъ силъ;
Кто полумысли, получувства

Въ своей душѣ не допускалъ,
Рѣчей загадочныхъ искусства
Презрѣннаго не изучалъ;
Кому противенъ путъ намёка
И ненавистныя для кого
Благообразіе порока,
Чѣмъ безобразіе его,
Въ комъ чувство жизни вѣчно ново,
Кто рѣчи хитро не двонъ,
Чья мысль ясна, чьё прямо слово,
Чей духъ свободенъ и открыть.

И. С. АКСАКОВЪ.

Иванъ Сергѣевичъ Аксаковъ, сынъ Сергѣя Ти-
мофѣевича, автора «Семейной Хроники», родился
въ селѣ Надежды, Оренбургской губерніи, 26-го
сентября 1823 года, воспитывался въ Училищѣ
Правовѣдѣнія, гдѣ окончилъ курсъ въ 1842 году,
и тогда же опредѣлился на службу въ Московскій
Сенатѣ. Въ 1848 году, по переходѣ на службу въ
министерство Внутреннихъ Дѣлъ, онъ былъ коман-
дированъ въ Бессарабію по раскольничьемъ дѣламъ,
а въ слѣдующемъ году Євзилъ ревизовать городское
управленіе Ярославской губерніи, гдѣ, вмѣстѣ съ
тѣмъ, состоялъ всё время членомъ въ комиссіи для
изслѣдованія секты странниковъ, ученіе и догматы
которой онъ описалъ въ особомъ сочиненіи. Въ
1850 году Иванъ Сергѣевичъ вышелъ въ отставку
пъ возвратился къ отку своему, въ Москву, гдѣ и
отдался весь литературнымъ занятіямъ.

Въ 1852 году онъ издалъ 1-й томъ «Московска-
го Сборника» и уже готовился издать 2-й; но цен-
зурныя препятствія заставили его отказаться отъ
своего намѣренія. Затѣмъ, въ 1853 году, Русское
Географическое Общество предложило ему сдѣлать
описание торговли на украинскихъ ярмаркахъ. Ак-
саковъ принялъ прелюженіе и въ томъ же году
отправился въ Малороссію, гдѣ и пробылъ до кон-
ца слѣдующаго года, переѣзжая съ однойъ ярмарки
на другую, вникая въ малѣйшія подробности тор-
говыхъ сдѣлокъ и дѣлая свои замѣтки. Результат-
омъ всѣхъ этихъ наблюденій и пысканій было
извѣстное его сочиненіе: «Изслѣдованіе о торговлѣ
на украинскихъ ярмаркахъ», изданное Географи-
ческимъ Обществомъ въ 1858 году. Это изслѣдо-
ваніе, основанное на фактахъ, тщательно собран-
ныхъ большего частью самимъ издателемъ, обни-

И. С. АКСАКОВЪ.

567

I.

маєть собою не только одну торговлю нашихъ ярморокъ на Українѣ, но и всю почти торговую и промышленную дѣятельность нашихъ главныхъ торговыхъ и промышленныхъ центровъ, какъ на югѣ, такъ и на съверѣ Россіі. Вмѣстѣ съ тѣмъ, оно обнаружило всю недостаточность и веточность офиціальныхъ свѣдѣній по этой части. Сочиненіе было удостоено, со стороны Географического Общества, константиновской медали, а Академія Нукъ присудила ему половинную демидовскую премію.

Воротившись въ Москву изъ своего малороссійскаго путешествія, Аскаковъ вступилъ въ 1855 году въ ополнченіе и, вмѣстѣ съ Серпуховской дружиной, сдѣлалъ походъ въ Одессу, а потомъ въ Бес-сарабію. При первомъ извѣстіи о мирѣ, онъ осталѣлъ дружину и вернулся въ Москву, послѣ чего въ 1858 году принялъ на себя редакторство «Русской Бесѣды» и выдалъ 3-й и 4-й томы за тотъ годъ. Затѣмъ, получивъ дозволеніе издавать газету «Парусъ», онъ выдалъ, въ январѣ 1859 года, два нумера этой газеты, третій же былъ задержанъ центурой и — изданіе прекратилост. Въ 1860 году онъ посѣтилъ славянскія земли, а къ концу года былъ уже снова въ Москвѣ, гдѣ, спустя годъ, сталъ издавать еженедѣльную газету «День», продолжавшую своё существованіе до половины 1865 года, а въ тѣтеніе 1867 и 1868 годовъ еженедѣльныя газеты «Молву» и «Москвичъ».

Какъ поэтъ, Аскаковъ извѣстнѣ какъ авторъ поэмы «Бродяга» и многихъ лрическихъ стаховвореній, отличающихся несомнѣнными достоинствами. Первое его стихотвореніе «Колумбъ» было напечатано въ «Москвитянинъ» 1844 года; остальные же — разсѣяны по разнымъ изданіямъ съ славянофильскимъ направленіемъ, какъ-то: въ «Московскомъ Сборникѣ» 1846, 1847 и 1852 годовъ, «Русской Бесѣдѣ» (1856 — 1860) и въ газетѣ «Парусъ».

Что же касается дѣятельности Ивана Сергеевича какъ предсѣдателя Московскаго Славянскаго Благотворительнаго Общества, то она хорошо извѣстна вскому русскому.

Женившись въ шестидеселыхъ годахъ на дѣвице Аннѣ Фёдоровѣ Тютчевой, дочери нашегоъ извѣстного поэта Федора Ивановича Тютчева, онъ въ настоящее время проживаетъ въ Москвѣ, гдѣ занимаетъ мѣсто директора одного изъ извѣстныхъ банковъ, отличающихся отъ остальныхъ строю честностью всѣхъ своихъ операцій, чего нельзя сказать о другихъ.

Усталыхъ силъ я долго не жалѣлъ!

Не упрекнутъ бездѣйствіемъ позорнымъ

Мою тоску: какъ труженикъ, умѣлъ

Работать я съ усердіемъ упорнымъ.

Моей душѣ тѣ годы не легки;

Скупимъ трудомъ не брезгалъ я лукаво —

И мниться мнѣ досуга и тоски

Купилъ себѣ я дорогое право.

Въ былые дни поэта чаровалъ

Блаженства сонъ, Эдемъ въ неясной дали,

Почуявъ ложь, безумецъ тосковалъ —

И были намъ смѣшны его печали.

И, осмѣявъ его безсильный плачтъ,

Я въ жизнь вступилъ путёмъ иныхъ мечтаній:

Къ трудамъ благопѣ, къ рѣшенію задачъ.

На жаркій бой, на подвигъ испытаній.

Всѣ помыслы, всѣ силы, всю любовь

Направилъ я — и громъ далёкій слышалъ...

Мила и ты, о молодая кровь!

Исчезъ обманъ, едва я въ поле вышелъ...

И понялъ я, что спить желанный громъ,

Что, вмѣсто битвъ, нерѣдко съ браннымъ духомъ,

За комаромъ бѣжимъ мы съ топоромъ,

За мухою гоняемся съ обухомъ.

И понялъ я, что подвиговъ живыхъ,

Блестящихъ жертвъ, борьбы великодушной

Пора прошла — и намъ, въ замѣну ихъ,

Борьбы глухой достался подвигъ сучный.

Отважныхъ силъ не нужно въ наши дни

И юности лукавые порывы

Опасны намъ, затѣмъ-что всѣ они

Такъ хороши, такъ ярки, такъ красивы.

Есть путь иной, гдѣ вѣра не легка:

Свараетъ въ нёмъ порывы скорый пламень;

Естъ долгій трудъ, есть подвигъ червяка:

Онъ точить дубъ; долить и капля камень.

Невзрачный путь, тебѣ я вѣренъ былъ!

Лишонъ ты всей отрады упоенъя —

И дерзко я на сердце наложилъ

Тяжолый гнётъ упорнаго терпѣнья.

Но силшь много порой, въ тиши работъ,

Что бурныхъ силъ не укротило время.

Когда же власть, скажи, твоя пройдётъ,

О молодость, о тягостное бремя?

568

И. С. АКСАКОВЪ.

## II.

### ДВЪ ДОРОГИ.

Прямая дорога, большая дорога!
Простору не мало взяла ты у Бога:
Ты вдаль протянулась, пряма, какъ стрѣла,
Шпрокою гладью, что скатерть, легла;
Ты камнемъ убита, жесткà для копыта;
Ты мѣрена мѣрой, трудами добыта;
Въ тебе что ни шагъ, то мужикъ работӑлъ:
Порѣзнявалъ горы, мосты настилалъ;
Всё друженою силой и съ пѣснами взято:
Вколачивалъ молотъ и рыла лопата,
И дебри топоръ вѣковая просѣкъ.
Куда какъ упоренъ въ трудѣ человѣкъ!
Чего онъ не сможетъ, ляшь было бъ терпѣнье,
Да разумъ, да воля, да Божье хотѣнье!

А съ каменной рядомъ, поодоль немножко,
Окольная вьётся, живая дорожка.
Дорожка, дорожка, куда ты ведёшь?
Безъ званья ли ты, иль со званьемъ слывёшь?
Идёшь, колесишь ты, не зная разбору,
По рвамъ и долинамъ, чрезъ рѣку и гору;
Не много ты мѣста себѣ отнала:
Просторомъ телѣжнымъ легла, гдѣ могла.
Тебя не ровняли топоръ и лопата,
Мягка ты копыту и пылью богата,
И кочки мѣстами, и взрѣжетъ соха;
Грязна ты въ ненастье, а въ вёдро суха.

## III.

### ВЕЧЕРЪ.

Жаръ свялилъ. Повѣяла прохлада.
Длинный день покончилъ рядъ заботъ:
По дворамъ давно загнали стадо
И косны вернулись съ работъ.
Потемнѣть заря уже готова;
Тихо всё. Часъ ночи не далёкъ.
Подымались и удёгся снова
На закатѣ лёгкій вѣтерокъ.
Говоръ смолкъ; лишь изрѣдка собакій
Сышенъ лай; промолять голоса...
Пыль слеглась; остыпъ несокъ горячій;
Пала сильно на землю роса.
По краямъ темнѣющего свода
Тѣви всё широкія слились;
Встрѣтить ночь готовится природа —
Запахи отвсюду понеслись.

Въ тишинѣ жизнь новая творится:
Зрячею проснулась сова,
И встаётъ, и будто шевелится,
И ростётъ, и шепчется трава.

## IV.

Добро бъ мечты, добро бы страсти,
Съ мятежной прелестью своей,
Держали насъ въ могучей власти,
Сбивали насъ съ прямыхъ путей!
Нѣть, счастьемъ мелкаго обѣма
Довольны мы безъ бурь и грома
И мирно путь проходимъ свой,
И, тратя жизнь разумной мѣрой,
Съ туманнымъ днёмъ, съ ногодой сѣрой
Въ согласный ладъ живѣмъ душой.

Но эта жизнь — ни сонъ, ни бдѣнье —
Богъ знаетъ что. Подъ часъ, друзья,
Какое горькое презрѣнье
Къ себѣ и къ вамъ питаю я!
Намъ всё дано. Мы грубой ложью
Затьмь не въ силахъ правду Божью —
Такъ ярокъ свѣтъ ея вдали.
Её мы чтимъ, о ней мы тужимъ;
Но гдѣ же храмъ, въ которомъ служимъ?
Какія жертвы принесли?

А впрочемъ мы, дворянской лѣнью
Врачуя совѣсти недугъ,
Святому истны служенью
Свой барскій жертвуемъ досугъ.
Мы любимъ къ пышному обѣду
Прибавить мудрую бесѣду,
Иль въ поздней ужина порѣ,
Въ роскошно-убранной палатѣ,
Потолковать о бѣдномъ братѣ,
Погорячиться о добрѣ.

Что жь толку въ томъ? Проходить лѣта,
Любовь по прежнему мертва.
О, слово старое поэта:
«Слова, слова, одни слова!»
Не тò, чтобъ глали мы безстыдно,
Но спинъ, но дремлемъ мы обидно,
Но постененно силы въ насъ,
Путаясь подвиговъ скуровыхъ,
Средь мелкихъ благъ, средь благъ дешевыхъ
Счастливо гаснутъ каждый часъ.

Не всё же сонъ! Худыхъ желаній
Соблазнъ послушавъ иногда,

Ө. Б. МИЛЛЕРЬ.

569

Обману ловкихъ оправданій
Мы поддаёмся безъ труда.
Мудрецъ умомъ, хитрецъ душою,
Какъ примирился ты съ собою?
Какъ столько выгодъ согласилъ
Ты съ духомъ мудрости змеиной?
Какой златою серединой
Ты путь опасный проходилъ?

Нѣть, тѣмныхъ сдѣлокъ. Боже правый,
Съ неправдой намъ не допусти,
Покрой стыдомъ событі лукавый,
Блаженство сонныхъ возмути!
Да пробудься въ восторгѣ смѣломъ,
Съ отвагой нылкою любви,
Мы жизнью всей, мы самимъ дѣломъ
Почтимъ велѣнія Твои!

V.

ИЗЪ ПОЭМЫ «БРОДЯГА».

ВСЕНОЩНАЯ ВЪ ДЕРЕВЬѣ.

Приди ты, немощный,
Приди ты, радостный!
Звонятъ ко всенощной,
Къ молитвѣ благостной —
И звонъ смиряющій
Всѣмъ въ душу просится,
Окресть сзывающій
Въ поляхъ разносится.
Въ Холмахъ, селѣ большомъ,
Есть церковь новая.
Воздвигла Божій храмъ
Сума торговая —
И службы Божія
Богато сиравлены:
Иконъ подножія
Свѣчьми уставлены.
И старъ и младѣ войдётъ —
Сперва помолится,
Поклонъ земной кладётъ,
Кругомъ поклонится.
И стройно клирное
Несётся и нѣнѣ
И дьяконъ мирное
Твердить глашеніе:
О благодарственномъ
Трудѣ молящихся,
О градѣ царственномъ,
О всѣхъ трудящихся,

О тѣхъ, кому въ удѣлъ
Страданье задано...
А въ церкви дымъ висѣлъ
Густой отъ ладона.

Ө. Б. МИЛЛЕРЬ.

Өёдоръ Богдановичъ Миллеръ родился 22-го ян-
варя 1818 года въ Москвѣ. Первоначальное вос-
питаніе получилъ онъ въ московскомъ нѣмецкомъ
училищѣ Св. Петра и Павла, въ которомъ и окон-
чилъ курсъ на 16-мъ году. Затѣмъ, не желая обре-
менять своей старухи-матери, которой, при ея скуд-
ныхъ средствахъ, было бы затруднительно содер-
жать его во всё время прохожденія университет-
скаго курса, онъ поступилъ ученикомъ въ алтеку,
а черезъ три года выдержалъ экзаменъ на званіе
аптекарскаго помощника. Около двухъ лѣтъ Мил-
леръ занимался фармацевтикой, служа при Мос-
ковскомъ университетѣ и посѣщая лекціи тѣхъ
профессоровъ, которыхъ нужно ему было слушать,
такъ-какъ онъ уже давно задумалъ оставить фар-
мацевтпку и заняться литературой, влечёніе къ
которой почувствовалъ ещё въ нѣмецкой школѣ.
Въ 1839 году Миллеръ выдержалъ экзаменъ на
званіе домашняго учителя русскаго и нѣмецкаго
языковъ, а въ 1841 — поступилъ въ 1-й Московскій
кадетскій корпусъ преподавателемъ сперва нѣмец-
каго, а потомъ русскаго языковъ и словесности,
для чего долженъ былъ снова держать экзаменъ
на право преподаванія въ военно-учебныхъ заве-
деніяхъ. Прослуживъ здѣсь 28 лѣтъ, Өёдоръ Бог-
дановичъ оставилъ службу въ 1869 году, съ пен-
сіей и чиномъ статскаго совѣтника. Въ настоящее
время онъ проживаетъ въ Москвѣ, гдѣ, причислен-
ный къ департаменту духовныхъ дѣлѣ иностран-
ныхъ исповѣданій, занимается переводомъ поль-
скихъ церковныхъ гимновъ на русскій языкъ.

Первымъ литературнымъ трудомъ Миллера был
романъ въ трёхъ частяхъ «Цыганка», написанный
имъ на 19-мъ году. Само собою разумѣется, романъ
былъ изъ рукъ вонъ плохъ, что, впрочемъ, не по-
мѣшало ему разойтись очень скоро. Затѣмъ, въ
1840 году, онъ напечаталъ отдѣльной книжкой
свою драматическую сказку «Брильянтъ и роза»,
занимствованную изъ нѣмецкой повѣсти, а въ 1841,
въ 8-мъ нумерѣ «Москвитянина», свой первый
опытъ перевода въ стихахъ: дву-актную драму
Кастелли «День Карла Патаго». Съ этого времени
Миллеръ сдѣлался постояннымъ сотрудникомъ

570

Ө. Б. МИЛЛЕРЬ.

«Москвитянина» и помѣщалъ въ нёмъ, почти исключительно, свои переводы, вплоть до его прекращенія. Здѣсь, между прочимъ, были помѣщены его прекрасные переводы двухъ большихъ балладъ Шиллера: «Жалоба Цереры» и «Фридолинъ» (1853, № 14 и 20) и пяти-актной его трагедіи «Вильельмъ Тельль» (1843, № 8). Затѣмъ, Θёдоръ Богдановичъ сталъ печатать свои переводы въ «Русскомъ, Словѣ», гдѣ былъ напечатанъ его полный переводъ «Конрада Валенрода» Мицкевича (1860, № 7), въ «Библиотекѣ для Чтенія» («Альманзоръ» Гейне), «Шиллерѣ въ переводахъ русскихъ поэтовъ («Мессинская невѣста»), «Шекспирѣ въ переводахъ русскихъ писателей» («Цимбельнѣ» и «Мѣра за мѣру»), «Русскомъ Вѣстникѣ» («Тюрьма, вѣнецъ», «Графина», «Сикстѣ Пятый» «Олланта») и, наконецъ въ «Отечественныхъ Запискахъ», гдѣ былъ помѣщёнъ весьма замѣчательный его переводъ поэмы Гамерлинга «Агасферъ въ Римѣ» (1872, № 9 и 10) и оригинальное стихотвореніе «Судья Шемяка» (1873, № 4).

Въ 1874 году исполнилось тридцать пять лѣтъ литературной дѣятельности Миллера — и Общество Любителей Российской Словесности при Московскомъ университетѣ, которое считаетъ его съ 1859 года въ числѣ своихъ дѣйствительныхъ членовъ, назначило особое публичное засѣданіе, чтобы почтить тридцати-пяти лѣтніе труды его и другого своего члена, извѣстнаго учонаго и романиста П. И. Мельникова, болѣе извѣстнаго подъ своимъ псевдонимомъ Андрея Печерскаго, литературной дѣятельности которого также исполнилось въ то время тридцать пять лѣтъ.

Въ настоящее время Θёдоръ Богдановичъ продолжаетъ изданіе своего литературно-юмористического журнала съ каррликатурами «Развлеченіе», основаннаго имъ въ 1859 году п, слѣдовательно, вступающаго въ нынѣшнемъ 1879 году въ двадцать первый годъ своего существованія. Стихотворенія его были издаемы три раза: 1) Стихотворенія Θ. Миллера. 1841 — 1848. М. 1849. 2) Стихотворенія Θ. Б. Миллера. Двѣ части. Изданіе второе, исправленное и дополненное. М. 1860. 3) Стихотворенія Θ. Б. Миллера. Двѣ части. Изданіе третье. М. 1873.

### 1.

#### СУДЬЯ ШЕМЯКА.

«Помоги мнѣ, братецѣ», просить братъ убогой: Не оставь, родимый, милостью премногой!

Вотъ ужъ наступаютъ вьюги съ холодами:

Одолжи лошадку сѣздить за дровами.»

— «Охъ, какъ надоѣло мнѣ съ тобой возиться!

Вѣкъ ты будешь плакать, вѣкъ ты будешь бяться. Видно самъ ужъ плохъ ты, пропилъ, знать, деньжонки, Что купить не можешь клачи-лошадѣнки.

Счастливъ, что пришолъ ты, какъ иду къ обѣдни: Такъ и быть, возьми ужъ, только знай — въ послѣдній!

Приведешь — и больше къ моему порогу.

Ни ногою — слышинь? Прогоню, ей-богу.»

Взялъ бѣдняга лошадь. «Дай ужъ оголовокъ»,

Просить онъ у брата. — «Ишь ты, больно ловокъ!

За него вечоръ лишь деньги отдалъ самъ я.

Оголовокъ знатный — нѣтъ, его не дамъ я:

Изорѣшь, испортишь, буду я въ изѣянѣ.»

— «Дай, вѣдь не къ хвосту же привязать мнѣ сани.»

— «Дѣлай тамъ какъ знаешь, людямъ поклонися:

Гдѣ-нибудь достанешь — только отвяжися.»

Такъ сказавъ, богатый бѣдняка оставилъ:

А бѣднякъ, взявъ лошадь, путь домой направилъ.

Думаетъ онъ думу: какъ бы сани справить.

Чтобы дрова изъ лѣсу дотому доставить?

Повезётъ ли лошадь? вѣдь безъ хомута-то

Возь тащить тяжолый будетъ трудновато.

Ну, да ужъ устрою — я вѣдь парень ловкой:

Ей къ бокамъ оглобли привяжу верёвкой,

А чтобъ не съѣзжали, я сважу ремнями

Какъ-нибудь иокрѣпче хвостъ ея съ санями.»

Сиравилъ — и похвалъ въ рощу за дровами.

Нагрузивши дровни, по дорогѣ гладкой

Тянетъ онъ ихъ къ дому рядышкомъ съ лошадкой.

Всѣ идѣть какъ надо — вотъ и дотащились;

Только вдругъ за что-то сани запѣлисьлись.

«Эй, ну-ну!» кричить онъ, «вывози, родна!

Тутъ ужъ недалечко — дамъ тебѣ сѣнца я.»

Палкой замахнулся: «ну-же, ну, тащися!»

Конь рванулъ всей сплой — хвостъ и оборвыся.

Какъ на утро лошадь увидалъ богатый —

«Чтобы съ нею сдѣлалъ? чтобъ въ ней безъ хвоста-то?»

Закрчалъ онъ грозно: «это, братъ, не ладно —

Этакъ одолжать васъ будетъ мнѣ накладно.

Мы нойдёмъ къ Шемякѣ: пусть онъ насъ разсудить

И тебя за лошадь заплатить принудить.»

И пошолъ къ Шемякѣ съ братомъ братъ убогой.

Путь ихъ былъ не балзокъ: снѣжною дорогой

Шли они всё утро и, уставъ не мало,

Завернули оба въ сельское кружало.

Богача хозяинъ встрѣтилъ съ уваженцемъ,

Кланяется въ поясъ: «съ нашимъ, молъ, почтеньемъ!»

И вина, и пива гостю предлагаетъ;

Бѣдняка же словно вонсе и не знаетъ.

Ө. Б. МИЛЛЕРЪ.

571

Къ богачу подсѣвши, пѣтъ онъ съ нимъ, гуторя;
А бѣдняга нӑ печь завалился съ горя,
Чтобъ засипать свой голодъ. Слушая ихъ рѣчи,
Онъ вздремнулъ немного — и свалился съ печи.
Какъ на грѣхъ ребёнокъ спалъ тутъ той порою:
Онъ его, упавши, придавилъ собою.
— «Ахъ, ты душевубецъ! ахъ, безпутный Каннъ!
Что ты тутъ надѣлалъ?» закричалъ хозяинъ.
«Этого, братъ, дѣла таѣ я не оставлю
И на судъ къ Шемякѣ я тебя представлю.»
— «Что-жъ, пойдёмъ къ Шемякѣ: знать такая доля»,
Отвѣчалъ бѣдняга: «буди Божья воля!»
И пошли всѣ трое; а межь тѣмъ дорогой,
Закручилась, думу думаетъ убогой:
«Что-жъ теперь мнѣ дѣлать? вѣдь меня засядутъ!
Пронаду я, бѣдный! Эхъ, ужъ будь что будетъ:
Брошусь лучше съ моста и покончу разумѣ!»
У бѣдняги съ горя умъ зашолъ за разумъ.
Вотъ подходятъ къ мосто — онъ перекрестился
И черезъ перила вдругъ перевалился.
Подъ мостомъ въ ту пору сани проѣзжали,
Двое мужичковъ въ нихъ пѣсни распѣвали.
Вдругъ на нихъ свалился будто куль тяжолый —
И замокли звуки пѣсни ихъ веслой.
Крикъ бѣдняга слышитъ: «съ нами крестна сила!»
Голову приподнялъ — передъ нимъ верзила:
Парень здоровенный въ бокъ его толкаетъ
И ругаетъ крѣпко, и съ саней пихаетъ;
А подъ нимъ, уткнувшись въ сѣво головою,
Кто-то тяжко стонетъ и хрипитъ порою.
Понялъ онъ въ чёмъ дѣло — и давай Богъ ноги.
Но верзина-парень сталъ середь дороги.
— Глянь, что ты надѣлалъ, лиходѣй треклятый!
Вѣдь пришибъ до смерти моего отца ты.
Ты за это дѣло мнѣ отвѣтишь, милый —
И тебя къ Шемякѣ потащу я силой.»
— «Что-жъ, пойдёмъ къ Шемякѣ: пусть онъ насъ
разсудить!»

Говорить убогой: «двухъ смертей не будетъ.»
Идутъ парни въ городъ вчетверомъ. Дорбогой
Грустно такъ повѣсилъ голову убогой:
Думаетъ, гадаетъ, какъ бы умудриться,
Чтобъ отъ наказанья строгаго отбиться.
Онъ съ дороги камень поднялъ съ думой злою
И, въ мошну засунувъ, спирталъ подъ полою.

На высокомъ стулѣ важно засѣдаетъ
Въ храминѣ Шемяка и свой судь вѣщаетъ —
И съ благоговѣннемъ предъ судьёю строгимъ,
Кланяясь, предстали три истца съ убогимъ.
Первый свою просьбу изложилъ богатый.

— «Что отвѣтить можешь на слова истца ты?»
Вопросилъ Шемяка. Тотъ, взамѣнъ отвѣта,
Лиша потрясъ мошною: посмотрі, молъ, это!
— «А!» смекнулъ Шемяка: «это онъ сотнягу
Мнѣ за судъ мой сулить. Выручу бѣднягу!»
«Вотъ моё рѣшенье», говорить: «отъ брата
Ты съ хвостомъ, не такъ ли, получилъ коня-то?
Посему и долженъ ты радѣть о томъ же,
Чтобъ ему скотину возвратить съ хвостомъ же.
Того ради конь сей долженъ находиться
При тѣбѣ, доколѣ хвостъ не отростится.»

Тутъ судъ бѣ хозяинъ сельскаго кружала
Жалобу представилъ. Не смутясь ни мало,
На вопросъ Шемяки бѣдный, безъ отвѣта,
Лиша тяхнулъ мошною: посмотрі, молъ, это!
И Шемяка смѣтилъ: «вотъ ещё сотнягу
Мнѣ за судъ онъ сулить. Выручу бѣднягу!»
И сказалъ: «вотъ слушай, какъ въ случаѣ ономъ
Поступить ты долженъ, слѣдуя законамъ:
У него ребёнка ты убилъ родного,
Такъ съ его хозяйкой приживи другого.»

Тутъ съ поклономъ третій подаётъ прошенье
И судью Шемяку молитъ о рѣшеньѣ.
На вопросъ Шемяки бѣдный, безъ отвѣта,
Вловь трясётъ мошною: посмотрі, молъ, это!
И Шемяка смѣтилъ: «а, ещё сотнягу
Мнѣ за судъ онъ сулить. Выручу бѣднягу!»
И сказалъ въ раздумьѣ: «въ преступленьѣ ономъ
Знай, сугубо виненъ ты передъ закономъ:
Самъ хотѣлъ убиться, а убилъ другого!
Такъ-какъ, чтобъ ни дѣлалъ, ты отца родного
Сиротинѣ-сыну воротить не можешь,
То за свой проступокъ самъ животъ положишь.
Лягъ же ты подъ мостомъ; онъ же, нӑ мостю ставши,
Пусть тебя задавить, на тебя упавши.»

Весело выходитъ отъ судьи убогой;
Тѣ-жъ въ душѣ Шемяку всѣ клянутъ дорогой.
— «Что-жъ, любезный братецъ», говорить бѣдняга:
«Подавай коня-то!» — «Нѣтъ, зачѣмъ, сердяга:
Я ужъ передумалъ. Намъ бы помириться!
Конь, хотѣ и безхвостый, всѣ-жъ мнѣ приходится.
Дамъ тѣбѣ деньжонокъ — разживайся съ Богомъ,
И вирѣдъ пожалуй пригожусь во многомъ.»
Бѣдный согласился, съ братомъ помирился,
А потомъ къ другому съ рѣчью обратились:
«Ну, тѣбѣ съ хозяйкой надо, знать, разстаться!»
— «Нѣтъ, я передумалъ: что съ тобой возжаться!
Мнѣ дѣтей не надо — съ ними только горе;
Лучше помиримся — и, со мной не споря,

572

М. П. РОЗЕНГЕЙМЪ.

Вотъ возьми кобылу — славная лошадка,
Да рублёвъ десятокъ, такъ ужъ для придатка.»
— «Нѣтъ, я не согласенъ: подавай полсотни,
Иль отдай хозяйку — что тебе вольготнѣй.»
Но разстатились съ нею было не подъ силу:
Отдалъ онъ бѣднягѣ деньги и кобылу.
Тутъ убогий съ третьимъ началъ разговоры:
«Охъ, какъ горько слушать мнѣ твои укоры!
Видно на семъ свѣтѣ не жилецъ я болѣ!
Ну, ступай-ка нӑ мостъ да скачи оттолѣ.»
— «Нѣтъ, я передумалъ! Что съ тобой возиться:
На тебя скакавши, самъ могу убиться.
Убираю съ Богомъ.» — «Нѣтъ, родимый, дудки!
Мы съ тобой ходили въ судь вѣдь не для шутки:
Ты хотѣлъ обидѣть горькаго бѣднягу,
Такъ скачи, братъ, съ моста, иль подай сотнягу.»
Какъ ни спорилъ парень, какъ онъ ни бранился,
Все-жъ таки на сотнѣ съ бѣднымъ помирился.

Вотъ домой приходитъ бѣдный развесёлый!
Ужъ не будетъ знать się онъ съ нуждой тяжолой:
Станетъ жить какъ люди, голодъ позабудеть
И въ міру считаться хуже всѣхъ не будетъ.
А межь-тѣмъ Шемяка дани поджидаетъ
И къ нему за нею парня посылаетъ.
«Что-жъ, пріятель, такъ-то держишь обѣщанье?
Что сулилъ Шемякѣ ты за оправданье?»
— «Что-жъ ему сулилъ я?» — «Три мошни съ казною,
Въ каждой по сотнягѣ,» — «Что ты? Богъ съ тобою!
У меня въ мошнѣ той грошъ не заводился,
А лежалъ вотъ камень — имъ я и грозился:
Коль меня въ ту пору онъ не оправдалъ бы,
Я вотъ этимъ камнемъ въ гробъ его вогналъ бы.»
Какъ узналъ про камень — загремѣлъ Шемяка:
«Я тебѣ дойду! Погоди, собака!»

## М. П. РОЗЕНГЕЙМЪ.

Миханълъ Павловичъ Розенгеймъ родился въ
1820 году. Первый изъ предковъ поэта былъ ро-
домъ датчанинъ и, по семейнымъ преданіямъ, пе-
реселился въ Россию въ концѣ XVII или въ началѣ
XVIII столѣтія. Онъ былъ лютеранинъ, но, же-
нясь въ Москвѣ на русской, принялъ православіе
и произвёлъ совершенно обрусѣлое потомство, вир-
чемъ — не многочисленное. Отецъ Михаила Павло-
вича въ своё время былъ единственнымъ предста-
вителемъ этого рода. Всѣ они служили, но ни кто

изъ нихъ не выдвинулся и не приобрѣлъ извѣст-
ности. Оставшись послѣ смерти отца, служившаго
въ горномъ вѣдомствѣ, четырёхъ лѣтъ, онъ былъ
отданъ на восьмомъ году въ 1-й кадетскій корпусъ
въ малолѣтнее отдѣленіе. Пробывъ въ корпусъ цѣ-
лыхъ одинадцать лѣтъ, Розенгеймъ былъ выпущенъ
въ мартѣ 1838 года прапорщикомъ въ полевую
конную артиллерію. Прослуживъ десять лѣтъ въ
строю, онъ воротился въ 1848 году въ Петербургъ,
гдѣ до 1866 года продолжалъ служить въ артилле-
рии вѣн строя; въ этомъ же году поступилъ въ от-
крывшуюся тогда Военно-Юридическую Академію,
по окончаніи двухъ-годичнаго курса въ которой,
вышелъ изъ нея по 1-му разряду въ началѣ 1868
года, а въ 1869 — былъ назначенъ военнымъ судьёю
въ петербургскій военно-окружной судъ. Эту послѣд-
нюю должность Розенгеймъ занимаетъ и въ настоящее время.

Миханълъ Павловичъ сталъ писать стихи съ че-
тырнадцати лѣтъ, ещё будучи кадетомъ, принчёмъ
однимъ изъ первыхъ его произведеній была «По-
ходная пѣсна», которую пѣсенники-кадеты, лѣтомъ
1836 года, пѣли на походѣ въ лагерь въ Петер-
гофѣ и за которую онъ получилъ отъ командовав-
шаго въ тотъ годъ батальономъ 1-го кадетскаго
корпуса Наслѣдника Цесаревича, нынѣ царствую-
щаго Императора, золотые часы. Въ 1837 году быв-
шій въ то время преподавателемъ русской сло-
весности въ старшихъ классахъ корпуса, покой-
ный Плаксинъ, передалъ нѣкоторыя изъ стихотво-
реній Розенгейма Полевому — и тотъ былъ такъ
списходителенъ къ первымъ опытамъ юнаго поэта,
что напечаталъ нѣкоторые изъ нихъ въ одной изъ
слѣдующихъ книжекъ издаваемаго имъ въ то вре-
мя «Сына Отечества». Затѣмъ, напечатавъ въ «Би-
бліотекѣ для Чтенія» 1840 года ещё два стихотво-
ренія, Розенгеймъ оставилъ Петербургъ и до 1858
года вовсе не печаталъ стиховъ въ журналахъ.
Впрочемъ, это послѣднее обстоятельство не по-
мѣшало стихотвореніямъ его, благодаря нескром-
ности пріятелей поэта, являться по временамъ
въ разныхъ периодическихъ изданіяхъ — то подъ
именемъ Лермонтова, то подъ именемъ Хомяко-
ва. Такъ въ «Современникѣ» на 1850 году, въ
«Замѣткахъ Новаго Поэта», было помѣщено его
стихотвореніе «Дума», безъ означенія имени со-
чинителя; затѣмъ, въ 1856 году, это самое стихо-
твореніе, въ нѣсколько измѣнномъ видѣ, было
передано госпожою Хвостовой въ «Русскій Вѣст-
никъ», какъ стихотвореніе Лермонтова, гдѣ оно и
было напечатано (№ 14, отд. І, стр. 323), вмѣстѣ

М. П. РОЗЕНГЕЙМЪ.

573

съ двумя другими, съ именемъ великаго нашего
поэта, вызвать громкія похвалы со стороны тѣхъ
самыхъ рецензентовъ, которые, впослѣдствіи, такъ
жестоко нападали на Розенгейма по поводу вы-
хода въ свѣтъ его стихотвореній. Наконецъ, года
три тому назадъ, извѣстный Илья Арсеневъ на-
печатанъ стихотвореніе Розенгейма «На развали-
нахъ Севастополя», выдавъ его за пропизвеніе
Хомякова.

Начиная съ 1858 года, стихотворенія Розен-
гейма стали снова появляться на страницахъ пе-
тербургскихъ и московскихъ журналовъ, прему-
щественно въ «Отечественныхъ Запискахъ», «Би-
бліотекѣ для Чтенія», «Русскомъ Вѣстникѣ», «Сл-
нѣ Отечества», «Русскомъ Словѣ», «Литератур-
ной Библіотекѣ», «Зарѣ» и другихъ. Въ томъ же
1858 году вышло въ свѣтъ первое изданіе «Стихо-
твореній Михалла Розенгейма», вызвавшее весьма
разнорѣчные отзывы со стороны журнальныхъ
рецензентовъ обѣхъ столицъ, причёмъ Черны-
шевскій («Современникъ», 1858, № 11) и Дру-
жиннъ («Библіотека для Чтенія», 1858, № 12) по-
свитили имъ большія, но далеко не благосклонныя
статьи. Одновременно со стихами стали появлять-
ся въ петербургскихъ журналахъ и прозанческія
статьи Розенгейма. Такъ съ ноября 1859 до кон-
ца 1860 года ежемѣсячно въ «Отечественныхъ
Запискахъ» печатались его «Замѣтки праздно-
сающагося»; въ юридическомъ журналѣ Салманова
помѣщена была статья его «О конокрадствѣ въ
Россіи»; въ газетѣ «Наше Время» — большая статья
«О Печерскомъ краѣ», а въ «Съверной Пчелѣ»,
перешедшей отъ Греча подъ редакцію Усова, рядъ
юмористическихъ статей, подъ заглавіемъ: «Путше-
ствѣ во времени и пространствѣ». Въ 1860 году ему
предложена была редакція журнала «Коннозаводства
и Охоты», которою онъ и завѣдывалъ до 1860 года.
Въ 1863 году онъ началъ издавать сатирическое га-
зету «Заноза», которая съ перваго же года приобрѣ-
ла слишкомъ 5,000 подписчиковъ. Онъ издавалъ её
два года; но въ 1865 году, по особый обстоятель-
ствамъ, долженъ былъ передать её въ другія руки,
въ которыхъ она и умерла. Въ «Занозѣ» было
помѣщено нѣсколько юмористическихъ стихотво-
реній и разсказовъ самого редактора. Въ 1864
году «Стихотворенія М. Розенгейма» вышли вто-
рымъ, значительно дополненнымъ изданіемъ. За-
тѣмъ, въ 1866 году, въ «Голосѣ» напечатанъ былъ
рядъ статей его, подъ заглавіемъ: «Письма о не-
давнемъ быломъ». Вообще, начиная съ этого вре-
мени, Розенгеймъ сталъ постояннымъ сотрудни-

комъ названной газеты, причёмъ, въ течении всего
1867 и въ началѣ 1868 годовъ, написалъ цѣлый
рядъ статей, преимущественно по вопросамъ о за-
падныхъ окраинахъ нашихъ и о желѣзныхъ доро-
гахъ. Наконецъ, въ 1869 и 1870 годахъ онъ на-
печаталъ нѣсколько статей въ «Биржевыхъ Вѣдо-
мостяхъ» и въ «Военномъ Сборникѣ».

1.

19-Е ФЕВРАЛЯ 1862 ГОДА.

Христосъ, Христосъ воскресъ! Вопстину воскресъ!
Воспойте: живъ Господь и слава въ вышнихъ Богу!
Блеснулъ свободы лучъ и намъ съ родныхъ небесъ!
Осанна! Вайями усыплемте дорогу!

Разбита рабства цѣпь. Вставайте, мертвецы!
Вставайте, Лазарит, изъ гроба вѣкового,
Гдѣ вы родились, гдѣ отжили отцы!
Прощенье прошлому! забвеніе былого!

Оплотъ косненія и порчи сокрушонъ:
На свѣтѣ, на Божій свѣтѣ скорѣ выходите!
Граждане новые, привѣтъ вамъ и поклонъ!
Богъ помочь братья вамъ, Богъ помочь въ новомъ бытѣ!

Не стойте — прочь скорѣй отъ двери гробовой!
Васъ жизнь къ себѣ зовѣтъ: живымъ работы много.
Вперѣдъ, насъ братья ждуть, вперѣдъ, рука съ рукой!
Теперь вамъ всѣмъ одно — всѣмъ общая дорога.

Вы, чуждые досель сыны одной семьи,
Средь рабства явнаго и тайнаго провлятья,
Вглядитесь наконецъ другъ въ друга: вы свои,
Одной неволей лишь разрозненные братья.

Но рабство сломано: давайте жъ руки намъ,
Давайте и пойдёмъ, пойдёмъ: насъ ждётъ работа!
И радость и печаль — всё вмѣстѣ, пополамъ!
Про дѣло земское всѣмъ общая забота.

Пойдёмъ! свободы лучъ блеснулъ съ родныхъ небесъ;
Побѣду довершимъ при кликахъ всенародныхъ:
«Христосъ, Христосъ воскресъ!» Воистину воскрес!
И стала наша Русь землёй людей свободныхъ.

Христосъ, Христосъ воскресъ! Хвала и честь Тому,
Тому, кто, какъ пророкъ, евреямъ Богомъ данный,
Воздвигнулъ свой народъ отъ рабства и ему
Открылъ широкій путь къ землѣ обѣтованной!

574

Н. Ө. ЩЕРБИНА.

## II.

### ПРОРОКЪ.

Когда Господь открылъ мнѣ вѣжды
И скверну міра показалъ,
Когда — испуганный — одежды
Я, полной скорби, разорвалъ;

Когда — въ порывѣ сокрушенья —
Бѣжать въ пустыню я хотѣлъ,
Чтобы не видѣть униженья
И черноты и грязи дѣлъ;

Тогда, сверкая мнѣ изъ тучи
И гласомъ гнѣва и суда,
Онъ — малодушному Могучій —
Изрѣкъ мнѣ грозное: «куда?

«Куда?» возвзвалъ онъ громогласно:
Куда, лукавый человѣкъ?
Бѣжишь въ пустыню безопасно
Влачить безплодно жалкій вѣкъ!

«Не сокрушенье, не молитвы —
Мнѣ нуженъ истины пророкъ,
Мнѣ нуженъ мужъ для смѣлой битвы,
Мнѣ нуженъ молотъ на порокъ!

«Но это рабское безсплье
Потребно смѣлому бойцу.
Иди предъ злобу и насилье
И съ ними станъ лицомъ къ лицу!»

И я пошолъ. Вражду, гоненье
Я видѣлъ, зналъ и перенёсъ;
Я слышалъ пошлое глумленье
И вопли гнѣва и угрозъ —

И фарисея шопотъ жолчный,
И вой безсмысленный глупца;
Но я иду — набатъ немолчный
Глаголовъ правды — до конца.

Не кроюсь: пусть въ меня каменья
Бросаютъ ближніе мон —
Иду безъ злобы и смущенья
Во имя правды и любви.

## III.

Горе ты, горе, змѣя подколонная,
Ворогъ старинный ты мой!
Ты, неотступное, ты, безъисходное —
Рано сошлись мы съ тобой!

Рано сошлись мы — сошались и схватилися:
Чья-то, посмотримъ, возьмётъ?
Сильны, знать, оба съ тобой мы родилися —
Схватка идётъ да идётъ.

Грустно проносится жизнь безотрадная
Въ этой борьбе роковой...
Можетъ-быть, сломишь меня, безощадная —
Только не дамся живой.

## IV.

### ВОСПОМИНАНІЕ.

Опять весна живительно
Стучитъ ко мнѣ въ окно:
Что жь сердце такъ мучительно,
Такъ больно стѣснено?

Безъ воли, безъ желанія,
Богъ знаетъ почему,
Встаютъ воспоминанія,
Мерещатся уму.

Всё, всё давно забытое,
Что время унесло,
Убитое, разбитое,
Что было, что прошло:

Весь адъ жить бездольнаго —
Бѣды, нужды, труда,
Гдѣ умъ простора вольнаго
Не вѣдалъ никогда;

Невѣжество завязаное,
Нахально-нагляй гнётъ...
Вся эта жизнь проклятая —
Зачѣмъ она встаётъ?

## Н. Ө. ЩЕРБИНА.

Николай Өёдоровичъ Щербина, извѣстный русскій поэтъ, родился 2-го декабря 1821 года въ Міусскомъ округѣ земли Войска Донского, въ посёлкѣ Грузко-Елачинскомъ, лежащемъ въ 60 верстахъ отъ Таганрога. Предки Щербины, какъ это видно изъ разныхъ документовъ, принадлежали къ числу тѣхъ малороссійскихъ выходцевъ съ береговъ рѣки Сожи, которые, 250 лѣтъ тому назадъ, во время борьбы Богдана Хмельницкаго съ поляками, принуждены были оставить разорěнную ро-

Н. Ө. ЩЕРБИНА.

575

дину и переселиться на необитаемые берега Донца, гдѣ вскорѣ они образовали изъ себя Изюмскій слободской казачій полкъ, ставшій оплотомъ русскихъ окраинъ противъ татарскихъ набѣговъ. По перепоргованіи же слободскихъ полковъ въ гусарские, въ 1763 году, указомъ императрицы Екатерины II родъ Щербины былъ занесенъ въ число дворянскихъ родовъ вновь образованной изъ слободскихъ земель. Слободско-Украинской губерніи.

Первые годы своего дѣтства Щербина провёлъ въ названномъ выше посѣлкѣ, принадлежавшемъ его матери, донской дворянкѣ. Что же касается бабушки его по матери, женщины весьма умной, энергической и потому имѣвшей большое вліяніе на внука, то она была природная гречанка, переселиваясь въ Россію изъ Мореи при императрицы Екатеринѣ II, всѣдѣствіе чего греческій елементъ отразился весьма сильно на воспитаніи матери поэта, а по выходѣ ея замужъ за отца Щербины, сталъ играть видную роль въ жизни и въ всей обстановкѣ родителей поэта, что имѣло огромное влияние на эстетическое развитіе будущаго автора «Греческихъ Стихотвореній». Когда же, по продажѣ донского имѣнія, всё семейство Щербины переселилось на жительство въ Таганрогъ, населенный почти исключительно греками, влѣяніе это скоро усилилось и сблизилось ребенка ещё большѣе съ греческимъ бытомъ и преданіями греческой старины. По вступленіи въ Таганрогскую гимназію, десятилетній Щербина такъ ревностно принялся за изученіе греческаго языка, что вскорѣ, недовольствуясь преподаваніемъ его въ гимназіи, сталъ ходить въ частную греческую школу, гдѣ прочиталъ въ первый разъ «Иллиаду» Гомера и познакомился съ нѣкоторыми другими поэтами древней Эллады. Къ этому времени относится первое поэтическое произведение Щербины, поэма «Сафо», написанная имъ на тринацатомъ году и потомъ уничтоженная самимъ авторомъ, а также и первое печатное стихотворенія его «Къ морю», появившееся въ 10-мъ № «Сына Отечества» на 1838 годъ. Затѣмъ, не окончивъ ещё гимназическаго курса, Щербина, шестнадцати-летній юноша, отравился въ Москву, съ цѣлью — приготовиться къ поступленію въ тамошній университетъ; но вскорѣ неблагопріятные обстоятельства заставили его возвратиться въ Таганрогъ, гдѣ онъ прожилъ ещё цѣлыхъ четвері года, посвящая всё время на приготовленіе къ университетскому экзамену. Наконецъ, желанное время настало: кѣтомъ 1841 года Щербина отправился въ Харьковъ, выдержалъ вступительный экзаменъ

и былъ принять въ число студентовъ тамошняго университета, по юридическому факультету. Но и на этотъ разъ непредвидѣнныя случайности воспрепятствовали правильному ходу его образования и — въ концѣ-концовъ — принудили его оставить университетъ, до окончанія полнаго курса. Тѣспи-мый нуждою, Щербина принужденъ былъ промѣнять университетскія занятія на домашніе уроки у окрестныхъ помѣщиковъ, для чего долженъ былъ выдержать экзаменъ и заручиться дипломомъ на званіе домашняго учителя. Но, несмотря на всю безотрадность своего положенія, Щербина продолжалъ своё служеніе музамъ — и рядомъ съ классными уроками шли его занятія литературую. Изъ стихотвореній, принадлежащихъ къ этому времени, заслуживаютъ особенного вниманія слѣдующія: «Клефты», «Ночъ въ Венеціи» и «Эллада», напечатанныя въ «Отечественныхъ Запискахъ» 1841, «Пантеонъ» 1842 и «Москвитянинъ» 1845 годовъ, и пѣкотория изъ стихотвореній, помѣшѣенныхъ въ «Молодикъ» Бецкаго. Въ 1849 году Щербина простился съ Харьковомъ и отравился въ Одессу съ цѣлью — сдѣлать путешествіе въ дорогую его сердцу Грецію, куда такъ давно и настойчиво стрелились всѣ его помышленія. Но, увы, и этой задушевной мечтѣ молодого поэта не суждено было выполниться: неотразимыя прештѣствія, всюду возстававшія на пути поэта, воспрепятствовали и на этотъ разъ исполненію его желанія. Здѣсь, въ Одессѣ, гдѣ нашъ поэтъ прожилъ около года, онъ издалъ въ свѣтѣ первое собравіе своихъ стихотвореній, подъ названіемъ «Греческія Стихотворенія Н. Щербины», встрѣченныя, какъ публикой, такъ и критикой («Современникъ» № 6, «Отечественныя Записки» № 6, «Москвитянинъ» № 15, «Сынъ Отечества» № 5 и «Одескій Вѣстникъ» № 33) весьма благосклонно.

Оставивъ Одессу въ концѣ 1850 года, Щербина перебѣхалъ въ Москву, гдѣ тотчасть поступилъ на государственную службу, въ тамошнее губернское правительство, помощникомъ редактора «Московскихъ Губерскихъ Вѣдомостей». По истечении двухъ лѣтъ, онъ вышелъ въ отставку и снова принялся за частные уроки, что, впрочемъ, не мѣшало ему быть сотрудникомъ «Москвитянина» и нѣкоторыхъ петербургскихъ журналовъ. Въ 1855 году Щербина перебѣхалъ въ Петербургъ и снова опредѣлился на службу, по министерству народнаго просвѣщенія, чиновникомъ особыхъ порученій при творарицѣ министра, князѣ П. А. Вяземскомъ, и дѣлопроизводителемъ еврейскаго учного комитета.

576

Н. Ө. ЩЕРБИНА.

Съ церѣздомъ въ Петербургъ, стихотворенія Николая Өёдоровича всё чаще и чаще стали появляться въ «Современникъ» «Отечественныхъ Запискахъ», «Библиотекѣ для Чтенія», «Сынѣ Отечества», «Идлюстрации», «Зарѣ» и другихъ петербургскихъ журналахъ, а также и въ московскихъ — «Днѣ» и «Русскомъ Вѣстникѣ», въ которомъ, между проблемъ, были напечатаны «Путевыя Письма», плодъ его наблюдений во время заграничной поѣздки. Кромѣ того, онъ писалъ рецензіи въ разныхъ журналахъ и, по порученію Императорской Академіи Наукъ, разборы сочиненій, поступающихъ на уваровскія преміи, за что удостоился получить отъ Академіи золотую медаль. Наконецъ, онъ издалъ въ 1858 году «Сборникъ лучшихъ произведеній русской позніи», а въ 1865 году — «Пчелу, сборникъ для народнаго чтенія и для употребленія при народномъ обученіи», выдержавшій четыре изданія, въ 1865, 1866, 1869 и 1875 годахъ.

При новомъ преобразованіи министерства народнаго просвѣщенія, Щербина остался-было безъ мѣста, но черезъ годъ былъ причисленъ къ министерству Внутреннихъ Дѣлѣ и, всѣдѣ затѣмъ, прикомандированъ къ главному управленію по дѣламъ печати.

Щербина скончался 10-го апреля 1869 года. Смерть послѣдовала отъ внезапнаго задушенія, произведённаго горловымъ полипомъ, которымъ по-комойный страдалъ уже пѣссколько лѣтъ, не оставляя своихъ занятій по службѣ и занимаясь изданіемъ. «Пчелы». Тѣло покойнаго погребено на старомъ кладбищѣ Александро-Невской Лавры, рядомъ съ могилой компьютера Даргомыжскаго.

Стихотворенія Щербины были изданы три раза:
1) Греческія Стихотворенія Н. Щербины. Одесса-
1850.
2) Стихотворенія Н. Щербины. Два тома. Спб.
1857.
3) Полное Собраніе Сочиненій Николая Өёдо-
ровича Щербины. Сиб. 1874.

I.

ЭЛЛАДА.

Окружена широкими морлми,
Въ тѣни оливъ покостся она,
Развалина, покрытая гробами,
Въ ничтожесткѣ великая страна.

Я съ корабля сошолъ при блескѣ ночи,
При ропотѣ таннственномъ валовъ...

Горѣла грудь, въ слезахъ кипѣли очи:
Я чувствовалъ присутствіе боговъ.

И видѣлъ я усыпанный цвѣтами,
Рельефами покрытый саркофагъ:
Въ нихъ граціи покинули головами
И Аполлонъ, и вѣчно-юный Вакхъ.

И въ гробѣ томъ красавица лежала
Нетлѣнная — печальна, но ясна:
Казалося, она не умирала,
Казалося — безсмертной рождена.

И пѣсья ея носилась надъ могилой,
Когда уже замолкнулъ уста —
И всё вокругъ собой животворило
Успѣшая во гробѣ красота.

II.

ДѣТСКАЯ ИГРА.

Дѣти рѣзвятся, бросая свой маленькій дискъ по дорогѣ;

Лички свѣтлы у нихъ и румяны, подъ тѣникой
ножки

Живо бѣгутъ и, колеблись зефиромъ, ио мрамор-
ной шейкѣ

Чорныя кудри струятся; смѣются уста ихъ и глазки.

Рады они и хоочутъ въ безумномъ весельи малютки;

Весело имъ, что кузнечку ножки они оборвали.

«Прыгать съ дороги въ пшеньцу ужѣ больше не
станетъ»,

Дѣти себѣ разсуждаютъ, смѣяся отъ чистаго сердца.

Чуждый товарищъ, стоялъ я межь ними — и слёзы
смочили

Старыя вѣки мон, и на сердцѣ теплѣй становилось:
Дѣтямъ завидовалъ я съ умиленіемъ, полнымъ
отрады;

Годы сѣдые хотѣлись сбросить и юностью милой
Снова зажить и безпечно рѣзвиться, какъ прежде
рѣзвился.

Долго я грезилъ такимъ сновидѣньемъ, когда жь
пробудился,

Стали мнѣ милы прожитыя лѣта и дороги стали
Жизнію опытъ стяжанный и свѣточъ высокаго
знанья.

Гордо вѣнецъ свой колючій на лобъ обнаженный,
Крона косою изрытый опять я надвинулъ и молча
Въ путь свой собрался, но — стыдно признаться —
съ печальною думой.

Н. Ө. ІЦЕРБИНА.

577

ШШ.

ЗАГОРЬВШАЯ ДЪВУШКА.

Хлѣбородной нивы жициы!
Какъ сіяютъ предо мной
Въ золотыхъ волнахъ пшеницы
Ваши бропцовыя лица
Загорѣвшею красой!
Вотъ, съ корзиной винограда,
Отъ подругъ вдалп, одна,
Этихъ волнъ земныхъ наяда,
Дикой гордости полна.
И опущены рѣсницы
На загаръ ея ланить,
Закрывая блескъ деницы
Чорныхъ глазъ стыдливой жици
И хариты изъ харитъ.

Солнце! вѣтеръ! вы счастливы:
Слѣдъ вашъ видѣнъ на поляхъ —
Слѣдъ любви на злакахъ нивы
И у дѣвы гордливой
На щекахъ и на плечахъ.
Ваши страстныя желанья
На лицѣ у красоты
Пыломъ жаркаго лобзанья
Смуглымъ цвѣтомъ разлиты;
А мечты мои и грёзы,
И безсонницы ночей,
И признавія, и слёзы
Безъ слѣда прошли у ней.

Но, исполненный прохлады,
Вѣтеръ всѣхъ счастливѣй насъ:
Грудь открытую наяды
Онъ, вкушая всѣ отрады,
Освѣжалъ собой не разъ;
Я жъ цѣной моей печали
Не осмѣлился бъ желать
И ремни ея сандалій
Раболѣпно развязать.

IV.

ВЕСЕННІЙ ГИМНЪ.

Сладко на солнце дремлю я,
Слишу паденіе водъ —
И надо мною, ликуя,
Пташекъ поётъ хороводъ.

Лёгкое вѣтра дыханье
Всюду несётъ ароматъ;
Воздухъ исполненъ сіянья;
Пёстрыя мушки жужжать;

Кудри деревъ расцвѣтаютъ
Роскошью бѣлыхъ цвѣторѣ;
Пчёлы надъ ними летаютъ
Въ жолтой пыли ленестковѣ;

Чашей сребристой — лил'я,
Жукъ — изумрудомъ блестить;
Сѣть наутки, бѣл'я,
Въ зелени тёмной вносить.

Быстро по сучьимъ взбѣгаютъ
Ящерицъ рѣзвыхъ семьи
И, шелестя, пропадаютъ —
Будятъ меня въ забытьи.

Я подъ крыломъ у природы
Чистъ и безскорбень живу,
Полнъ первобытной свободы;
Всё мнѣ какъ сонъ на яву.

Встрѣтплъ я душу родную,
Тщетно исканную мной,
Встрѣтплъ её, отлитую
Въ образъ весны молодой.

Слился я съ нимъ — и не знаю
Въ воздухѣ ль, въ сердцѣ ль тепло?
И у себя не пытаю:
Въ небѣ, въ душѣ ли свѣтло?

О, Міродержецъ! отрадно
Стройность въ душѣ ощутить!
Дай же мнѣ долго и жадно
Жизни до дна не допить!

V.

КУПАНЬЕ.

Вечеромъ яснымъ она у потока стояла,
Мой прозрачный ножки во влагѣ жемчужной;
Струйка воды ихъ съ любовью собой обвивала,
Тихо шипѣла и брызгала пѣной воздушной.
Кто бъ любовался красавицей этой порою,
Какъ надъ потокомъ она будто лотосъ склонилась,

37

578

А. А. ГРИГОРЬЕВЪ.

Змѣйкою станъ изогнула и бѣной погою
Стала на чорний обрывистый камень и мылась,
Грудь паклонивши надъ зыбью зеркальной потока,
Кто бъ посмотрѣлъ на неё, облитую лучами,
Или увидѣлъ, какъ страстно, привольно, широко
Праядали волны на грудь ей толпами
И, какъ о мраморъ кристалъ, разбивались, блаѣднѣа:
Тотъ пожелалъ бы, клянусь я, чтобъ въ это мгновенье
Въ мраморъ она превратилась, какъ мать-Нюбея,
Вѣчно бъ здѣсь мылась грядущимъ вѣкамъ въ пас-
лажденье.

VI.

ГОЛОСА НОЧИ.

Тихо бреду по широкому полю
Лѣтнею ночью прохладной,
Воздухъ вишивая живительный въ-волю,
Жаждой исполненъ отрадной.

Братской всемірной бесѣдѣ я внемлю —
Всё говоратъ предо-мною:
Падаютъ рѣчи съ энга на землю,
Льются лучистой рѣкою;

Просятъ у звѣздѣ позолоты и краски
Зрѣющій колосъ и слива,
Ловятъ ночныя красавицы ласки
У вѣтерка шаловливо.

А подъ горою бесѣдуютъ воды
Съ вѣтками пвъ и съ камнями;
Шепчутся тайно древесные своды,
Держутъ совѣтъ съ облачками.

Слышу — кузнечиковъ пѣсня живая
Мелкою дробью несётся —
И угадалъ я, той пѣсни впимая,
Чтобѣ и о чёмъ имъ поётся.

Пѣли кузнечики: «красное лѣто
Вслѣдъ улетитъ за весною;
Жить намъ покуда лишь поле согрѣто
Ризой хлѣбовъ золотою.

«Счастливы тёмныя сосны и ели —
Вѣчно онъ зеленѣютъ!
Гибели имъ не приносятъ мъятие,
Смертью морозы не вѣють!»

Новая пѣсня изъ рощи несётся,
Смѣлостью звуковъ блистается
И перекатными трелями лѣётся —
Тó соловей распѣваетъ:

«Жизнь хороша, но не долго живу я!
Пѣть мнѣ хотѣлось бы въ-чно:
Съ розой родился и съ розой умру я,
Жаждая жить безконечно.

«Всё для людей! Имъ и долгіе вѣки,
Пѣснь соловья и поэта,
Небо и горы, и рощи, и рѣки
Въ перлахъ и въ золотѣ свѣта.»

Пѣсня другая въ саду раздайётся,
Трель соловья прерывая:
Это и громко, и стройно несётся
Грустная пѣсня людская:

«Волосы наши кудрями разлиты —
Время пошлётъ имъ сѣдины;
Этотъ румянецъ, зажогшій ланиты,
Скоро погасятъ морщины.

«Ты только счастливъ свою безсмѣиной
И несходящей весною,
Ты только вѣченъ, румянецъ вселенной,
Въ небѣ горячій зарёю!»

А. А. ГРИГОРЬЕВЪ.

Аполлонъ Александровичъ Григорьевъ, сынъ секре-
таря московскаго магистрата, Александра Ивано-
вича Григорьева, человѣка довольно образованнаго
и воспитывавшагося въ Московскомъ университет-
скомъ пансіонѣ, родился въ 1822 году въ Москвѣ.
Получивъ хорошее домашнее воспитаніе, онъ, по
блистательному экзаменѣ, поступилъ въ 1838 году въ
Московскій университетъ, на юридическій факуль-
тетѣ. Послѣ четырёхлѣтняго пребыванія въ уни-
верситетѣ, посвящённаго на половину усилённымъ
занятіямъ, на половину всякаго рода развѣеченіямъ,
на которые такъ падка университетская молодёжь,
Григорьевъ окончилъ курсъ первымъ кандидатомъ
и тотчасъ же поступилъ секретарёмъ въ универси-
стское правленіе. Прослуживъ здѣсь около двухъ
лѣтъ, онъ, вслѣдствіе несчастной любви, внезапно
и даже безъ отпуска покинулъ Москву и удалился
въ Петербургъ, куда прибылъ въ самомъ началѣ
1844 года. Здѣсь онъ снова поступилъ на службу,

А. А. ГРИГОРЬЕВЪ.

579

сперва въ Управу Благочинія, а потомъ, при участі
Калайдовича, въ Сенатъ; но и отсюда скоро при-
нуждёнъ былъ выдти за нехожденіе въ должность.
Бросавъ службу, Григорьевъ рѣшился отдаться все-
цѣло литературѣ, которая манила его къ себѣ ещё
въ университетѣ, гдѣ онъ пользовался славой по-
эта въ кругу своихъ товарищей, возлагавшихъ во-
обще большія надежды на его талантливую натуру.
Ещѣ будучи студентомъ, онъ написалъ нѣсколько
стихотвореній, выходившихъ изъ ряда и сильно
нравившихся студентскому кружку, группировав-
шемуся около него. Рѣшившись выступить на лите-
ратурное поприще, онъ обратился съ предженіемъ
своихъ услугъ въ редакцію «Отечественныхъ Зап-
писокъ», но дѣло не учроплось, и всё его участіе
въ этомъ журналѣ ограничилось помѣщеніемъ во
2-мъ его нумерѣ на 1845 годъ прелестнаго стихо-
творенія «Прости», имѣющего отношение къ той
любовной исторіи, которая заставила его такъ внен-
запно покинуть Москву. Неуспѣвъ пристроиться къ
«Отечественнымъ Запискамъ», Григорьевъ пред-
ложилъ свои услуги редакціи «Репертуара и Пан-
теона», которая оказалась сговорчивѣ. Въ теченіе
почти двухъ лѣтъ Григорьевъ наводнялъ этотъ
послѣдній журналъ своиң стихами и критическими
статьям, изъ которыхъ только нѣкоторыхъ были
достойны его таланта; всё же остальное было слабо,
особенно стихотворные переводы. Причину этой
неудовлетворительности слѣдуетъ искать въ той
крайней поспѣшности, съ которой онъ работалъ
во всё время своего перваго пребыванія въ Пе-
тербургѣ, томимый желавіемъ имѣть средства не
только для своего безбѣдного существованія въ
столицѣ, но и для тѣхъ развѣлеченій и удовольствій,
страсть къ которымъ развивалась въ нѣмъ съ каж-
дымъ годомъ всё болѣе и болѣе, благодаря страст-
ности его натуры и неустойчивости характера,
которыя, несмотря на всѣ прекрасныя качества
ума и сердда, увлекали его на сколькій путь все-
возможныхъ улѣченій. Въ началѣ 1846 года Гри-
горьевъ издалъ небольшой томикъ своихъ стихо-
твореній, подъ заглавіемъ: «Стихотворенія Аполлона
Григорьева». Сюда вошло всѣ паписанное имъ сти-
хами со школьной скамьи по 1846 годъ, за ислю-
ченіемъ прекраснаго стихотворенія «Старалъ кни-
га», непопавшаго въ печать по центурнымъ при-
чинамъ и ходившаго по рукамъ въ спискахъ, и
значительнаго числа пьесъ, признанныхъ самимъ
авторомъ слабыми. Вмѣстѣ съ тѣмъ, на странн-
цахъ «Отечественныхъ Записокъ» поливилось стихо-
твореніе его «Къ Лавиніи», впрочемъ, ни чѣмъ не

замѣчательное. Несмотря на это послѣднее обсто-
ятельство, Бѣлинскій въ томъ же журналѣ отоз-
вался о книжкѣ Григорьева далеко не сочувственно.
«Давно уже вниманіе наше останавливалось на
стихотвореніяхъ г. Григорьева» — говорить онъ —
«помѣщавшихся въ одномъ изъ петербургскихъ
періодическихъ изданій. Мы всегда читали ихъ съ
интересомъ, хотя ожиданіе paше чаще было об-
мануто, нежели удовлетворено. Несмотря на тó,
книжка стихотвореній г. Григорьева болѣе опеча-
лила насъ, нежели порадовала. Мы прочли её
больше, чѣмъ съ принужденіемъ — почти со ску-
кою. Дѣло въ томъ, что изъ нея мы окончательно
убѣдились, что онъ не позть, во́ссе не позть. Въ
его стихотвореніяхъ прорываются проблеск по-
зіи, но поззіи ума, негодованія. Видишь въ нихъ
умъ и чувство, но не видишь фантазіи, творчества,
даже стиха. Правда, тѣстами стихъ его бываетъ
силенъ и прекрасенъ, но тогда только, когда онъ,
одушевлённый негодованіемъ, превращается въ
бичѣ сатиры, касаясь нѣкоторыхъ явленій дѣй-
стительности. Въ лиризмѣ же — его стихъ прозаи-
ченъ, не гладокъ, не складенъ и вялъ. Вездѣ одни
разсуждения, нигрѣ — образовъ, картинъ. Сверхъ
того пабосье лиризма г. Григорьева однообразенъ и
не столько лиценз, сколько эпохистиченъ, не столько
истиненъ, сколько заимствованъ. Г. Григорьевъ —
почти незимъный герой своихъ стихотвореній.»
(«Отечественные Записки», 1846, № 4.) Отзывъ
совершенно справедливый. Лучшаго опредѣленія
таланта Григорьева нельзя сдѣлать. Но, несмотря
на тó, что его поззія — есть «поззія ума», нѣкото-
рыя стихотворенія Григорьева очень хороши — и мы
помѣщаемъ ихъ въ нашемъ изданиі съ полной увѣ-
ренностью, что ихъ найдутъ таковыми всѣ любя-
щіе поззію и понимающіе дѣло.

Въ самомъ началѣ 1847 года Григорьевъ оста-
валъ Петербургъ и снова поселился въ Москвѣ.
Здѣсь онъ женился на дѣвицѣ Коршъ — и зажилъ
семейный, но не на долго. Начиная съ половины
1847 года, въ «Московскомъ Городскомъ Листкѣ-
стали появляться стихотворенія Григорьева, изъ
которыхъ два — переводы изъ Шиллера «Тэкла» и
«Тайна воспоминанія» — заслуживаютъ вниманія, а
въ «Отечественныхъ Запискахъ» 1849 и 1850 го-
довъ — «Замѣтки о Московскихъ Театрахъ», длив-
шіяся десять тѣсяцевъ (1849, №№ 7, 8, 10, 11
и 12, и 1850, № 4). Затѣмъ, по напечатаніи имъ
въ 1-й книжкѣ «Пантеона» на 1850 годъ сти-
хотворнаго перевода комедіи Казиміра Делявина
«Школа Стариковъ», для Григорьева наступаетъ

37*

580

А. А. ГРИГОРЬЕВЪ.

пора самой усиленой дѣятельности. Онъ бросаетъ писать стихи и отдаётся весь критикѣ. Вотъ какъ характеризуетъ самъ Григорьевъ эту горячую эпоху своей литературной дѣятельности, въ своёмъ «краткомъ послужномъ спискѣ на память старымъ и новымъ друзьямъ», написанномъ имъ за иѣсколько недѣль до смерти и напечатанномъ г. Страховымъ вымѣстѣ съ письмами покойнаго писателя въ сценябрской книжкѣ «Эпохи» на 1864 годъ:

«Явился Островскій — и около него, какъ центра, кружокъ, въ которомъ вашлись всѣ мои, дотожъ смутныя, въ брованія. Съ 1851 по 1854 годъ включительно — энергія дѣятельности и руганъ на меня неповѣрналъ, до пѣны у рта. «Москвятаннѣ» сталъ падать отъ адской скупости... «Современникъ» началъ заискивать Островскаго — п, какъ привѣсокъ, меня, думая, что поладимъ. Факты. Наѣхали въ Москву Дружининъ и Панаевъ. Боткинъ — дотолѣ врагъ, потомъ пріятель — свѣлъ меня съ ними. Съ 1853 по 1856 годъ, разумѣется урывками, переводился «Сонъ»; лѣтомъ 1856 года я запродалъ его Дружинину за 450 рублей. Лѣтомъ же написана одна изъ серьёзнѣйшихъ статей моихъ «Объ искренности въ искусствѣ» въ «Бесѣдѣ». Молчаніе. Вдругъ совсемъ неожиданно я явился въ «Современникъ» съ прозвищемъ «пронцветельнѣйшаго изъ нашихъ критиковъ». Въ 1857 — выдался случайѣ хать за границу. Тамъ я ничего не писалъ, а только думалъ. Результатомъ думъ были статьи «Рускаго Слова» 1859 года. Возвратъ, вообще, былъ блистательный. Сейчасъ же готовились выдать патентъ на званіе оберъ-критика. Некрасовъ купилъ у меня разомъ: «Venezia la bella», «Паризну», Байрова и «Сонъ» для его будущаго взлания Шекспира. При статьяхъ «Русскаго Слова» вотъ какъ: цензоръ Гончаровъ самъ занёсъ мнѣ первую съ адмираціями. При послѣдующихъ — градъ насмѣшекъ Добролюбова, взрывъ ослинаго хохота въ «Искрѣ» и прочее. Въ юлѣ 1859 года, въ отвѣздѣ графа Кушелева, я не позволилъ Хмѣльнинцкому вымарать въ моихъ статьяхъ дорогія мнѣ имена Хомякова, Крѣвскаго, Аксакова, Погодина и Шевырёва — и я былъ уволенъ отъ критики. Фактъ. Негдѣ было писать — я сталъ писать въ «Русскомъ Мірѣ». Не сошлись. У Старчевскаго — не сошлись. Въ 1860 году я получилъ приглашеніе п вызовъ. Я поѣхалъ на свиданіе и привёзъ отвѣтъ на дикій вздоръ Дудкинкина «Пушкинъ — народный поэтъ». Прочиталъ Катову — очень понравилось. Отправился въ Москву чрезъ мѣсяцѣ въ качествѣ критика. Статей моихъ не печатали, а заставляли меня дѣлать какія-то

недоступныя для меня выписки о воскресныхъ школахъ и читать рукописи, не печатая, впрочемъ, ни одной изъ мною одобренныхъ. Зачѣмъ меня приняли? — Богъ одинъ вѣдаетъ! Факты. Опять въ Петербургъ. Начало «Времени». Хорошее время и время недурныхъ моихъ статей! Но съ 4-й покоинку М. М. (Достоевскому) стало какъ-то жутко частое употребленіе имёнъ (нынѣ безпрестанно повторяемыхъ у насъ) Хом... и прочее. Вижу, что и тутъ дѣло плохо. Въ Оренбургъ. Воротился. Опять статьи во «Времени». Не дурное тоже время! Ярыя статьи о театрѣ — культъ Островскому и смѣлые упрѣки Гоголю за многое — безцензурно и безпошлино. Запретъ «Времени»; горачія статьи въ «Якорѣ»; опять «Эпоха». Опять я съ тѣми же культами и тѣми же достоинствами и недостатками. Редакторская цензура! Ну и что жъ дѣлать! Видно и съ «Эпохой» — какъ критику, а не какъ другу — конечно, приходится разстаться. Тѣмъ болѣе... Но пора кончить. 1864 года, сентябра 2-го. Писано сіе, конечно, не для возбужденія жалости къ моей особѣ, ненужнаго человѣка, а для показанія, что особа сія всегда, какъ въ дни, когда вѣрные 50 рублей Краевскаго за листъ мѣнала на невѣрные 15 рублей за листъ «Москвитянина», пребывала фанатически преданною своимъ самодурнымъ убѣжденіямъ.»

Чтобы ни говорили о критическихъ статьяхъ Григорьева его противникъ, всѣ они, не смотря на свою заносчивость и своеобычность, отличаются умомъ и свидѣтельствуютъ объ обширной его начатанности. Главнымъ элементомъ въ характерѣ Григорьева былъ энтузіазмъ, иногда сознательный, иногда безотчетный, всегда порывистый и подъ часъ разгоравшійся до яркаго пламени, а въ другое время совершенно потухавшій и обращавшійся въ крайность, совершенно противоположную энтузіазму. Чтобы ни говорили о шаткости убѣжденій Григорьева его литературные враги, тѣмъ не менѣе онъ никогда не позмѣять своимъ убѣжденіямъ въ принципѣ и если иногда противорѣчилъ самому себѣ въ существеніяхъ объ однихъ и тѣхъ же писателяхъ въ разное время ихъ дѣятельности, какъ, напримѣръ, о Некрасовѣ, то это было только дѣломъ его симпатій и антипатій, смѣнявшихся въ нѣмъ очень часто, какъ въ человѣкѣ крайне безхарактерномъ. Вотъ почему, несмотря ва тò, что Григорьевъ написалъ въ теченіи своей критической дѣятельности такое огромное количество критическихъ статей и rendered by Un知

This image does not appear to contain any text. It looks like a drawing or a painting.

This image does not contain any text. It looks like a drawing or a painting.

А. А. ГРИГОРЬЕВЪ.

581

томовъ, только весьманемногія изъ нихъ заслуживаютъ вниманія, несмотря на всю горячность и искренность излагавшихся въ нихъ мнѣній, и общирность познаній автора: до такой степени они были написаны подъ вліяніемъ минуты, вслѣдствіе чего, весьма часто одна статья противорѣчила другой, не смотря на тò, что какъ та, такъ и другая написаны были въ зрѣлую эпоху его критической дѣятельности. Напрасно друзья покойнаго Григорьева энергически старались доказать въ своихъ статьяхъ, написанныхъ тотчасъ послѣ его смерти, всю геніальность его, какъ критика: голосъ ихъ — остался голосомъ вопіющаго въ пустынѣ, такъ-какъ критическая дѣятельность покойнаго была у всѣхъ на глазахъ — и каждый видѣлъ всю ея неустойчивость и несостоятельность, что и было главною причиной того, что воззрѣнія покойнаго критика не имѣли рѣшительно ни какого вліянія на общество и возбуждали одни насмѣшки въ противникахъ этихъ воззрѣній. Вотъ напримѣръ, что говорить о направленіі критическихъ статей Григорьевацензетъ «Книжнаго Вѣстника» (1865, № 1): «Говоря безпристрастно, мы находимъ въ нихъ лицность честную, иногда исполненную одушевлѣнія, но нимало неустоявшуюся, нескладную (въ нравственномъ смыслѣ) и потому ежеминутно притворѣчившую себѣ самой. Всѣдѣствіе этой неустойчивости и отсутствія всякихъ прочныхъ убѣжденій, Григорьевъ не могъ ужиться ни въ одной редакціи, ссорился даже съ «Временемъ» и съ «Эпохой», до того къ нему расположенными, что они готовы были выполнять малѣйшія его желаний. По замѣчанію г. Достоевскаго, «въ Григорьевѣ рѣшительно не было того такта, той гибкости, кортыя необходимы для публициста. Если бы у него былъ свой журналъ, то онъ утопилъ бы его самъ, мѣсяцевъ черезъ пять послѣ основанія, что и случилось съ «Якoremъ» и притомъ даже пяти мѣсяцевъ. Между-тѣмъ, дѣятельность Григорьева вся принадлежала журналистикѣ — и притомъ въ такую минуту, когда, подъ напоромъ общественныхъ влѣяній, всякий критикъ неизбѣжно дѣлался публицистомъ, что бъ уловить и постолковать живыя требования своего времени. Всю жизнь Григорьевъ колебался между разными направленіями: то счувствовалъ славянофильству, то предлагалъ «вести съ нимъ войну на ножахъ», то бранилъ Некрасова, то приходилъ отъ него въ умиленіе. Островскій былъ почему-то любимцемъ Григорьева; но врядъ ли самъ Островскій скажетъ спасло

усердному критику за возвеличеніе своего «Козьмы Минина». А стравныя выходки противъ Гоголя и Лермонтова? Наконецъ, Григорьевъ цѣнѣлъ выше всего труды и направленіе Погодина, Шевырёва и отда Ебдора. Бѣлинскаго онъ уважалъ только за его московскую дѣятельность, то-есть за статьи о бородинской годовщинѣ, о Жоркѣ Зандѣ и тому подобны. Не понятно ли послѣ этого, что Григорьевъ самъ, въ свѣтляны минуты, сознавалъ свою полнѣйшую ценважность для русской литературы и что сама русская публика соглашалась съ нимъ въ этомъ въ своёй молчачливомъ приговорѣ.»

Какъ на лучшія критические статьи Григорьева можно указать на слѣдующія: «О комедіяхъ Островскаго и ихъ значеніи въ литературѣ и на сцѣнѣ» («Москвитянинъ», 1855, № 3); «О правдѣ и искренности въ искусствѣ» («Русская Бесѣда», 1856, № 3); «Объ исторіи Рассіи Соловьёва» («Русское Слово», 1859, № 1); «Русскія народныя пѣсни и ихъ поэтическія и музькальныя стороны» («Отечественныя Записки», 1860, №№ 4 и 5); «Реализмъ и идеализмъ въ нашей литературѣ, по поводу сочиненій Тургенева и Писемскаго» («Свѣточъ», 1861, № 4) и «По поводу изданія старой вещи: «Горя отъ ума» («Время», 1862, № 8).

Григорьевъ также занимался переводами, премушественно съ англійскаго и итальянскаго языковъ. Именно, онъ перевѣлъ три пьески изъ Шекспірина: «Сонъ въ лѣтнюю ночь» («Библіотека для Чтенія», 1857, № 8), «Шейлокъ, венеціанскій жидъ» («Драматическій Сборникъ», 1860, № 1) и «Ромео и Джульетта» («Русская Сцена», 1864, № 8), «Паризину» и отрывокъ изъ «Чайльдъ-Гарольда» Байрона («Современникъ» 1860 и «Время», 1862, № 7) и цѣлый рядъ итальянскихъ либretto для оперъ («Донъ Пасквале», «Лучія», «Фаворитка», «Фіорина», «Ченерентола» и «Веатриче ди Тенде»). Наконецъ, не задолго до смерти, онъ напечаталъ во «Времени» (1862, №№ 11 и 12) и въ «Эпохѣ» (1864, №№ 3 и 5) свою автобиографію, подъ заглавіемъ: «Мой литературныя и нравственные скитальства», представляющую много интересныхъ данныхъ о воспитаніи и развитіи ихъ автора.

Григорьевъ скончался 25-го сентября 1864 года въ Петербургѣ и погребенъ на Митрофаньевскомъ кладбище, рядомъ съ поэтомъ Меемъ. Одной изъ главныхъ причинъ ранней смерти Григорьева была его крайняя невоздержанность къ вину. Вотъ что говорить объ этомъ одинъ изъ его друзей, г. Аверкіевъ, въ статьѣ своей, посвященной воспоминаніямъ о покойномъ Григорьевѣ:

582

А. А. ГРИГОРЬЕВЪ.

«Не зачѣмъ, я думало, скрывать то обстоятельство,
что Григорьевъ страдалъ запоемъ. Этотъ страшный

Недугъ, котораго причину
Давно бы отыскать пора,

сразилъ преждевременно не одну талантливую
личность. Имъ страдали поэты Полежаевъ и Мей,
актёръ Мочаловъ, литераторъ Помяловскій. Неза-
висимо отъ нравственныхъ причинъ — это просто
физическая болѣзнь, которая приносить больнымъ
великое страданіе. Эта болѣзнь несётъ за собою
крайнее разстройство всего организма, безсонницу,
нервное раздраженіе, сопровождающееся галюци-
наіями. Не отъ радости и не для радости пьютъ
такіе люди. Не чревоугодіе тянетъ ихъ къ вину.
Есть ещё люди, любящіе нравственно дразнить и
мучить себя; но комромѣ самыхъ ярыхъ фанатиковъ,
никою нарочно не станетъ подвергать себя страш-
нѣйшимъ физическимъ страданіямъ.» («Эпоха», 1864
№ 8.)

Двѣнадцать лѣтъ спустя послѣ смерти Гри-
горьева, часть его сочиненій была собрана г. Стра-
ховымъ и издана имъ подъ заглавіемъ: «Сочиненія
Аполлона Григорьева. Томъ первый. Спб. 1876 года»;
но и это новое усилие возбудить вниманіе публики
къ покойному критику не увѣнчалось успѣхомъ —
и статьи Григорьева, собранныя въ одну книгу,
ни сколько не поднялись въ глазахъ критики и
публики, а прошли предъ ними столь же мало за-
мѣченными, какъ и въ то время, когда они повя-
лялись, при жизни ихъ автора, на страницахъ
«Москвитинана», «Русскаго Слова» и «Времени».

I.

ГОРОДЪ.

Да, я люблю его, громадный, гордый градъ,
Но не за-то, за что другіе?

Не зданія его, не пышный блескъ палатъ
И не граниты вѣковые

Я въ вѣмъ люблю — о, нѣтъ! Скорбящею душой
Я прозрѣваю въ нѣмъ иное:

Его страданіе подъ ледяной корой,
Его страданіе больное.

Пусть почву шаткую онъ заковалъ въ гранить
И защитилъ её отъ моря,

И пусть сурово онъ въ самомъ себѣ таитъ
Волненья радости и горя,

И пусть его рѣка къ стопамъ его несѣтъ
И роскоши, и нѣги дані —

На нихъ отпечатлѣнъ тяжолый слѣдъ заботъ,
Людского пота и страданій.

И пусть горятъ свѣтло они его палатъ,
Пусть слышны въ нихъ веселья звуки —
Обманъ, одинъ обманъ! Они не заглушатъ
Безумно-страшныхъ стоновъ муки!

Страданіе одно привыкъ я подмѣчать —
Въ окнѣ ль съ богатою гардиной,
Иль въ тёмломъ уголкѣ — вездѣ его печать,
Страданья уровень единый!

И въ тѣ часы, когда на городъ гордый мой
Ложится ночь безъ тымы и тѣни,
Когда прозрачно всё — мелькаетъ предо мной
Рой отватительныхъ видѣній.

Пусть ночь ясна, какъ день, пусть тихо всё вокругъ,
Пусть всё прозрачно и спокойно —

Въ покоѣ томъ затихъ на время злой недугъ
И тò — прозрачность язвы гнойной.

II.

СТАРАЯ КНИГА.

Книга старинная, книга забытая,

Ты ли попалась мнѣ вновь,
Глупая книга, слезами облитая

Въ годы, когда, для любви не закрытая,
Душа понимала любовь?

Съ жолтыхъ страницъ твоихъ ветхихъ, разорван-
ныхъ,

Чтобъ же мы вѣетъ онять?

Запахъ цвѣтовъ ли безъ времени сорванныхъ,
Звуки ли струнъ въ изступленийі порванныхъ,
Святой ли любви благодать?

Чтобъ бы то ни было — книга забытая,

О не буди, не тревожь

Муки заснувшія, раны закрытыя!

Прочь твои пятна, годами не смытыя,
И прочь — твоя сладкая ложь!

Ждѣть ли ты слёзъ? Ожиданія тщетныя:

Ты на страницахъ твоихъ
Слёзъ сохранила слѣды неисчетные...

Были то первые слёзы завѣтныя!

Да что жъ было проку отъ нихъ?

Л. А. МЕЙ.

583

Въ годы ли дѣтства съ моленія шонотомъ,
Ночью ль безсонной потомъ
Лились тѣ слёзы съ рыданьемъ и ронотомъ —
Чтó мнѣ за дѣло? извѣдалъ я онымомъ:
Съ надеждой давно незнакомъ.

Звать я на судъ тебя, книга лукавая,
Передъ разсудкомъ готовъ —
Ты содрогнёшься предъ нимъ, какъ неправая:
Ты облила своей сладкой отравою
Рядъ даромъ прожитыхъ годовъ.

### III.

### ПРОСТИ.

Прости. Покорецъ волѣ рока,
Безъ глупыхъ жалобъ и упрёка
Я говорю тебя: прости!
Къ чему упрёкъ? — я вѣрю твёрдо,
Что въ насъ равно страданье гордо,
Что намъ однимъ путёмъ идти.

Мы не пойдёмъ рука съ рукою,
Но намать прошлаго съ собою
Равно нести осуждены.
Мы въ жизнь, обоимъ намъ нустую,
Уносимъ вѣру роковую
Въ одни обманчивые сны.

Пускай душа твоя ни мало
Въ былье дии не понимала
Души моей, любви моей —
Ея блаженство и мученья
Прошли давно безз'dѣленья
И безъ возврата. Что мнѣ въ ней?

Пускай за-то, что мы свободны,
Что мы душою странно-сходны,
Не суждено сойдтися намъ!
Но всё, что мучить и тревожить,
Чтó грудь такъ жмётъ и сердце гложетъ,
Мы раздѣлили пополамъ.

И намъ обоимъ нѣтъ спасеня:
Тебя не выкупятъ моленя,
Тебѣ молитва не дана!
Въ ней небо слышитъ безъ участъя
Сознанье скуки, жалду счастья,
Мечты несыточного сна.

Л. А. МЕЙ.

Левъ Александровичъ Мей, даровитый, но до-
сихъ-поръ ещё неофѣйеннй по достоинству поятъ,
сынъ обрусѣвшаго чиновника пѣмецкаго происхож-
дения, Александра Ивановича Мея, и дворянки
Ольги Ивановны Шлыковой, родилась 13-го февра-
ли 1822 года въ Москвѣ. Получив первоначальное
воспитаніе въ Московскомъ Дворянскомъ инсти-
тутѣ, онъ былъ переведёнъ оттуда, въ 1835 году,
за отличные усилихи въ наукахъ, въ Царскосель-
скій лицей, въ которомъ и окончил курсъ въ 1841
году, съ чиномъ 10-го класса. По выходѣ изъ Ли-
цей, Мей поступилъ на службу въ канцелярію мо-
сковскаго военного генералъ-губернатора, въ кото-
рой прослужилъ до января 1849 года. Выйдя въ
отставку, Мей около полутора года оставался безъ
мѣста; но въ мартѣ 1850 года снова вступилъ въ
службу по министерству народнаго просвѣщенія,
съ назначеніемъ въ должность инспектора клас-
сою 2-й Московской гимназіи. Прослужив здѣсь
около полутора года, онъ вторично и окончательно
вышелъ въ отставку, простился на всегда съ Мо-
сквою и переѣхалъ на жительство въ Петербургъ,
въ которомъ прожилъ безвыѣздно до самой смерти.

Левъ Александровичъ началъ писать стихи ещё
въ Лицѣ, гдѣ принималъ дѣятельное участіе въ
изданіи лицейскаго журнала, подъ названіемъ «Во-
обще», и помѣщалъ свои стихи въ альманахъ «Сто-
лиственникъ», редакторомъ которого былъ одинъ
изъ его товарищей, Голубцовъ, человѣкъ весьма
талантливый, но, къ сожалѣнію всѣхъ, знавшихъ
и любившихъ его, умершій вскорѣ по выходѣ изъ
Лицей.

Первымъ напечатаннымъ прозведеніемъ Мея
было стихотвореніе «Гванагани», отрывокъ изъ по-
эмы «Колумбъ», появившееся въ 4-й части «Маяка»
на 1840 годъ, то-есть ещё въ бытность его въ Ли-
цѣ. Затѣмъ, начиная съ 1845 года, стихотворенія
Мея стали появляться въ «Москвитаннѣ», въ ко-
торомъ, между-прочимъ, былъ помѣщён прекрас-
ный его переводъ небольшой пьесы Шиллера «Ве-
черъ», нѣсколько переводовъ изъ Мицкевича, одно
изъ лучшшихъ оригинальныхъ стихотвореній его «Хо-
зяннѣ», драма «Царская певѣста» (1849, № 18) и
переводъ «Слова о полку Игоря» (1850, № 22). Съ
переѣздомъ въ Петербургъ, стихотворенія и про-
занческія статьи Мея стали появляться сначала
въ «Отечественныхъ Запискахъ», гдѣ были помѣ-
щены двѣ новыхъ его драмы изъ римской и рус-
ской жизни: «Сервилия» и «Псковитянка» (1854,

584

Л. А. МЕЙ.

№ 5 и 1860, № 2), а затѣмъ и въ «Библіотекѣ для Чтенія», гдѣ, между-прочимъ, были напечатаны слѣдующія его произведениянія: «Цвѣты», «Слѣпорождённый», «Фрина», «Юднѣ», «Избавитель», «Пѣсня про боярина Евлиатія Коловрата», двѣ главы изъ «Перотеряннаго рая», нѣсколько идиллій изъ Феокрита, цѣлый рядъ переводовъ изъ Анакреона и два разсказа въ прозѣ «Кирилычъ» и «Софья», въ «Сынѣ Отечества» Старчевскаго гдѣ былъ помѣщёнъ цѣлый рядъ переводовъ его изъ Феокрита, Анакреона, Байрона, Шиллера, Гёте, Гейне, Юлю, Мицкевича, Сырокомли, Одынца, Залѣсскаго и другихъ, въ «Пантеонѣ», «Русскому Словѣ», «Искрѣ», «Развлечёніи», «Русскому Мірѣ», «Народному Чтеніи», «Иллюстраціи», «Свѣточѣ», «Времени», «Модномъ Магазинѣ» и даже въ «Сѣверной Чцелѣ», «Петербургскомъ Вѣстникѣ», «Шехеразадѣ», «Общезанимательномъ Вѣстникѣ», «Сѣверномъ Цвѣткѣ», «Ласточкѣ», «Дамскомъ Вѣстникѣ», «Семейномъ Кругѣ», «Каррикатурномъ Листѣ» и многохъ другихъ газетахъ, которыхъ самая названія извѣстны въ настоящее время однимъ только записнымъ библіографамъ.

Несмотря на свою несоманѣную даровитость, Мей никогда не пользовался большою извѣстностью въ публики, хотя послѣднее время писалъ много и во всѣхъ родахъ, чтѣ, конечно, и было главной причиной нѣкоторой холодности къ нему публики в критики, причёмъ послѣдняя или буквально обходила его въ своихъ обозрѣніяхъ, или ограничивала свои воззрѣнія на его произведенияніе тѣмъ, что сочиняла на его менѣе удачной произведениянія пародіи, какъ это сдѣлалъ И. И. Панаевъ, написавший въ «Современникѣ», по поводу выхода его «Сервиліи» отдѣльной книжкой, цѣлую шуточную пьесу: «Аронія», въ которой изложилъ въ каррикатурѣ всё содержаніе трагедіи Мей, далеко не лишонной достоинства. Изъ оригівальныхъ произведенияній Мей, всего большѣ замѣчательны его драмы, поэмы и мелкія стихотворенія изъ русскаго быта; именно: «Царская невѣста», «Псковитянка», «Хозяянѣ», «Избавитель», «Русалка», «Вихарь», «Бапѣвка» и другія. Всѣ они носятъ на себѣ отпечатокъ близкаго знакомства съ русскими жизнью, и тщательнаго изученія родной страны. Затѣмъ, слѣдуютъ поэмы изъ библейскаго и древнаго міра; именно: «Юднѣ», «Отойди отъ меня Сатана», «Слѣпорожденный», «Цвѣты» и нѣкоторыя другія, отличающіяся могучимъ и гармоническимъ стихомъ, и глубокимъ знаниемъ «Библіи», исторіи и древнosterей. Наконецъ, Мей былъ замѣчательнымъ перевод-

чикомъ съ древнихъ и новыхъ языковъ. Зная относительно языки греческій, латинскій, древне-еврейскій, французскій, пѣмцкій, англійскій, итальянскій и польскій, онъ переводилъ свободно со всѣхъ этихъ языковъ — и переводилъ превосходно. Его полный переводъ Анакреона, девяти идиллій Феокрита, двухъ несенъ «Перотеряннаго Рая» Милтона, двухъ драмъ Шиллера («Лагерь Валленштейна» и «Димитрій Самозванецъ») и нѣкоторыхъ изъ его балладъ и всѣ библейскія переложенія — по истинѣ изумительны.

Прожинъ около десяти лѣтъ въ Петербургѣ и посвящая всё своё время исключительно одной литературѣ, Мей, скончался 16-го мая 1862 года, послѣ непродолжительной болѣзни, на сорокъ первомъ году жизни. Смерть застала его за диктовкой повѣсти для «Моднаго Магазина», издававшагося въ тѣ время и донынѣ издающегося Софье Григорьевною Мей, тогда его женой, а нынѣ супругой професора Императорской Военной Академіи С. С. Рехневскаго. Тѣло покойнаго погребево на Митрофаньевскомъ кладбищѣ, около самой церкви.

Если произведениянія Мей — особенно нослѣяного періода — и хранятъ на себѣ печать нѣкоторой поспѣшности въ работѣ и не отличаются надлежащей отѣлкой тѣмъ не менѣе Мей принадлежить къ числу замѣчательныхъ русскихъ поэтовъ. «Мей былъ поэтомъ съ тѣхъ-поръ, какъ началъ помнить себя», говоритъ В. Р. Зотовъ, товарищъ и другъ покойнаго поэта и, слѣдовательно, хорошо знавшій его. «Онъ остался бы и до глубокой старости, если бы такіе люди, какъ онъ, могли жить долго. Умрая въ державинскія лѣта, онъ писалъ бы всё такіе же стихи, какъ въ полной силѣ своего таланта; можетъ-быть лучше, но ни какъ не хуже. Поэтическій родникъ не могъ никогда въ нѣмъ изсякнуть.»

Какъ человѣкъ, Мей былъ необыкновенно симпатиченъ. Онъ соедивалъ въ себѣ замѣчательную мягкость характера и сердечную доброту съ беззаботностью, не знавшей предѣловъ. «Умѣренность и акуратность были антипатичны для Мей даже въ семсійной жизни», говоритъ г. Зотовъ. «Большого труда стоило его домашнимъ поддерживать въ хозяйствѣ порядокъ, часто нарушаемый добрымъ, но беззаботнымъ поэтому, никогда недумавшимъ не только о будущемъ, но даже и о завтрашнемъ днѣ. Отъ этого ему часто приходилось испытывать въ жизни временные линшенія и нужды. Но въ самыя стѣснѣнныя минуты, чтобъ выйти изъ затруднительнаго положенія, никогда чистая, благороднанъ

Л. А. МЕЙ.

585

душа поэта не прийёгала къ постикамъ, сколько-
нинбудь сомнительнымъ, или не одобряемымъ самою
строгою, щекотливою деликатностью. У него было
много долговъ, но для покрытія ихъ онъ никогда
не употреблялъ средствъ, извпяляемыхъ вообще на-
шимъ невыскательнымъ обществомъ, но отверга-
емыхъ безусловною честностью поэта. Но строгий
къ самому себѣ, Мей былъ даже черезъ-чуръ добръ
и снисходителенъ къ другимъ. Мяткость чувства
отражалась во всѣхъ его сношеніяхъ съ другими
лицами. Всякій, кто близко зналъ поэта, поневолѣ
любилъ его. У него сходились иногда лица самыхъ
крайнихъ литературныхъ партій; ихъ примиряла
всѣхъ его добродушная, гуманная терпимость и ши-
рокій, нравственный космополитизмъ.»

Изъ сочиненій Мей, кромѣ драмъ «Царская Невѣста» и «Сервилія» и перваго изданія перевода «Слова о полку Игоря», составляющія отдѣльные оттиски изъ журналовъ «Москвитянинъ» и «Отечественная Записки», гдѣ они были напечатаны неровноначально, были отпечатаны отдѣльно слѣдующій:
1) Слово о полку Игоревъ, сына Святослава, внука Ольгова. Переводъ Л. Мей. Изданіе второе. Спб. 1856. 2) Стихотворенія Л. Мей. Спб. 1857. 3) Сочиненія и переводы Льва, Мей. Книга первая. Былины и повѣсті. Изданіе Печаткина. Спб. 1861. 4) Сочиненія Л. А. Мей. Три тома. Изданіе графа Г. А. Кушелева-Безбородко. Спб. 1862 и 1863.

### I.

#### ЗАПѣВКА.

Охъ, пора тебѣ на волю, пѣсня русская,
Благовѣстная, побѣдная, раздольная,
Погородная, посельная, попольная,
Непогодою-невзгодою повитая,
Во крови, въ слезахъ крещёна-омыталь!
Охъ, пора тебѣ на волю, пѣсня русская!
Не сама-собой ты спѣлася-сложилась:
Съ пустырей тебя намыло снѣгомъ, дождикомъ,
Нанесло тебя съ пожарищъ дымомъ-копотью,
Намело тебя съ сырыхъ могилъ мятелицей!

### II.

#### ХОЗЯИНЪ.

Въ низенькой свѣтлѣкѣ, съ створчатымъ окномъ,
Свѣтится лампадка въ сумракѣ ночномъ:
Слабый огонёчекъ то совѣсъмъ замрѣтъ,
То дрожащимъ свѣтомъ стѣны обольётъ.

Новая свѣтлѣка чисто прибрана:
Въ темнотѣ бѣлѣетъ занавѣсь окна;
Полъ отструганъ гладко, ровенъ потолокъ;
Печка развальная стала въ уголокъ.
По стѣнамъ — укладки съ дѣдовскимъ добромъ,
Узкая скамейка, крытая ковромъ,
Крашенны пяльцы съ стуломъ раздвижнымъ
И кровать рѣзная съ пологомъ цвѣтнымъ.
На кровати крѣпко спить сѣдой старикъ:
Видно пересыпалъ хмѣлемъ пуховикъ.
Крѣпко спить — не слышить хмѣльный старина,
Чтò во снѣ лепечеть подъ ухомъ жела.
Душно ей, неловко возлѣ старика:
Свѣслась съ кровати полная рука,
Губы раскраснѣлись, словно корольки,
Кинули рѣсницы тѣнь на полѣ-щеки,
Одѣяло сбить, свѣрнуто въ комокъ,
Съ головы свалился шолковый платокъ,
На груди сорочка ходить-ходенѣмъ
И коса сползаетъ по плечу ужомъ.

А за печкой кто-то нёхотя ворчить:
Знать, другой хозяинъ по ночамъ не спить!
На жену, на мужа смотрить домовой
И качаетъ тихо дряхлой головой:
«Сладко имъ соснулось! Полночь на дворѣ;
Жучка призатихла въ тёлой канурѣ.
Обошолъ обычнымъ я дозоромъ домъ:
Весело хозяить въ домикѣ такомъ!
Погреба набиты, закромà полны
И на сѣновалѣ сѣна съ три копны.
Отъ конюшни кучки снѣга отгребѣшь,
Корму дашь лошадкамъ, гривы заплетѣшь,
Сходишь въ кладовыя, отомкнѣшь замки —
Клади дорогія ломятъ сундуки.
Всё бы было ладно, всё мнѣ понутру,
Только вотъ хозяйка намъ не ко двору:
Больно черноброва, больно молода,
Нà сердцѣ — тревога, въ головѣ — бѣда!
Кровь-то говорлива, грудь-то высока:
Мягомъ одурачитъ мужа-старика.
Зпать, и домовому не сплести порой
Бороду сѣдую съ чорною косой!
При людяхъ смѣётся, а глядишь — тайкомъ
Плачетъ, да вздыхаетъ — знаю я по комъ!
Погоди жь, я съ непо шуточку сшучу
И отъ чорной думь разомъ отучу:
Только обоймётся съ грёзой горячо —
Я тотчасъ голубкѣ лапу на плечо,
За косу поймаю, сдёрну простыню —
Волей аль неволей грёзу отгоню.

586

Л. А. МЕЙ.

Этимъ не проймётся — пропадай она,
Баба-перемётка, мужняя жена!
Всей косматой грудью лягу ей на грудь
И не дамъ ни разу наливной вздохнуть,
Защемлю ей сердце в крѣпкіе тиски:
Скажутъ, что зачахла съ горя и тоски.»

Ш.

ИЗЪ ПОЭМЫ «ЦВѣТЫ».

Въ разгарѣ пиръ. Мѣняются чредой
Неслыханно-затѣйливая блюда;
Финифтью расцвѣчённая посуда
Вездѣ блистаетъ грудой золотой;
Прельщая вкусъ и удивляя взоры,
Обходятъ избалованныхъ гостей
Завѣтныя потэры и амфоры,
Безцѣнныя и рѣдкостью своей,
И нектаромъ, заботливо хранѣннымъ:
Слокойное фалерское вино
Библоскимъ искрометнымъ смѣнено,
Библосское — хіосскимъ благовоннымъ,
Хіосское — оазосскимъ золотымъ,
Оазосское — коринскимъ вѣковымъ.

Плумѣе пиръ; смѣлѣе разговоры;
Нескомрный смѣхъ; живѣй огонь очей.
Одни, въ толпѣ ликующихъ гостей,
Потупили задумчивые взоры
Попея и Софоній Тигелинъ:
На ихъ челѣ — сомнѣніе, забота
И тайный страхъ. Но Рима властелинъ
Софонію шепнулъ укралкой что-то,
А на Попею бросилъ бѣглый взглядъ —
И лица ихъ мгновенно просвѣтлѣли.
Межь-тѣмъ тимпаны, трубы и свирѣли,
И струны лиръ торжественно гремятъ,
И рѣзвый рой менадъ гостей забавить,
И хоръ пѣвцовъ царицу пира славитъ,
Красавицу, богиню изъ богинь.
Ужъ за полноль. Гостей не потребова,
Попнея тихо поднялся съ ложа
И, скрытая толпой нѣмыхъ рабынь,
Скользнула незамѣтно изъ столовой.
Но видѣлъ всё внимательный Неронъ:
Онъ также всталъ, нахмуренный, суровый,
И также вышелъ изъ чертога вонъ,
Безмозвно опершись на Тигеллина —
И двери затворились за нимъ.
Переглянулись съ ужасомъ нѣмымъ

Всѣ гости по уходѣ властелина.
Вдругъ затрещалъ надъ ними потолокъ —
И Флора уронила къ нимъ цвѣтокъ.
Упала пышно-лиственная роза,
За ней другая, третья — словно вязь
Въ перстахъ лилейныхъ Флоры распелась
И, волею боговъ, метаморфоза
Свершалась очевидно: съ высоты
Лилися внизъ дождёмъ благоуханнымъ
Мгновенно оживавшіе цвѣты.
Поражены явленіемъ нежданнымъ,
Вскочили гости, словъ не находя,
Чтобъ выразить всю силу изумленья,
Но — минулъ краткій мигъ опѣшенѣя —
И мѣрный шумъ цвѣточнаго дождя
Покрыли оглушительные крики:
«Живи во-вѣки, кесарь нашъ великій!
Да здравствуетъ божественный Неронъ!
Благословенны дни его драгie!»
Ликуютъ снова гости молодые
И снова смѣхъ и чашъ весёлый звонъ
Триклиніумъ умолчкій огласили.
Недавній страхъ и ужасъ далеки.
Изъ яркихъ розъ и бѣдосѣжныхъ лилій
Свиваются пахучіе вѣнки;
Плетутся вязи длинныя фіалокъ,
Нарцисовъ, гіацинтовъ, васильковъ.
«Менадъ сюда! канатныхъ плясуновъ!
Вина, вина! Кто пить усталъ, тотъ жалокъ!
Придумывай скорѣй, архимагиръ,
Чѣмъ заключить достойнѣе нашъ пиръ!»

Всѣ девять музъ украшены вѣнками;
На всѣхъ гостяхъ гирляндъ изъ цвѣтовъ;
Всѣ ложа, полѣ, весь длинный рядъ столовъ
Усѣянны, усыпаны цвѣтами.
Пора рабамъ дать отдыхъ и покой!
Генгитъ вскочилъ и ложе съ мѣста сдвинулъ,
И пса толкнулъ могучею пятой:
Рванулся пѣсъ, свѣтильникъ опрокинулъ
И цѣнъ порвалъ. И вотъ рабы ушли,
Утли рабыни, плясуны, менады.
Кой-тѣдъ погасли пирныя лампады.
Весёлый смѣхъ и крики перешли
Въ невнятные, слиткѣе разговоры;
Замолкнулъ клиръ и потемнѣли хоры.

И падаютъ, и падаютъ цвѣты,
И с銷ются дождёмъ неудержимымъ.
Въ лугахъ и злачныхъ пажитяхъ подъ Римомъ
Три дня ихъ сборомъ были заняты

Л. А. МЕЙ.

587

Селянки загорѣлых и дѣти.
И падаютъ, и падаютъ цвѣты,
И зыбются, какъ радужныя сѣти,
Спущённыя на землю съ высоты.
Ихъ сотня рукъ съ потухшихъ хоръ кидаетъ
Корзинами, копнами; ароматъ
Вливаєть въ воздухъ смертоносный ядъ;
Клокочетъ кровь и сердце замираєть
Отъ жара и несносный духоты.
И падаютъ, и падаютъ цвѣты!
Напрасень крикъ пирующихъ: «Пощады!
Мы умираемъ!» Падаютъ цвѣты —
Пощады нѣтъ: всѣ двери заперты;
Потухли всюду пирныя лампады...

## IV.
### ИЗЪ ДРАМЫ «ПСКОВИТЯНКА».

ДЪЙСТВЕТІЕ І, ЯВЛЕНІЕ П.

ВЪРА И НАДЕЖДА.

ВЪРА.

Охъ, не коря! И ты бы полюбила,
Когда бъ ему въ недобрый часъ попалась
На зоркій глазъ, на ласковое слово —
И ты бы грѣхъ на душу приняла.

НАДЕЖДА.

Да кто жь такой?

ВЪРА.

Не сиравивай, Надежда!
Не вымолвить, а то языкъ отсоединъ!
Я и въ молитвахъ шопотомъ боюся
Проговорить желанное словечко —
Назвать его по имени. Послушай!
Грѣхъ говорить, а промолчать не въ-сну.
Хоть казнись, да выслушай!

НАДЕЖДА.

Не бойся:
Я не стыжусь — я вышла изъ подростковъ.

ВЪРА.

Такъ слушай же! Шла зӑмужъ я неволей —
Привыкла послѣ. Мой Иванъ Семёнычъ
Пренравный, а души во мнѣ не чаянъ
И баловалъ, какъ малаго ребёнка:
Въ глаза глядитъ — и мысли-то, кажися,
Всѣ выглядитъ, да высмотрить насквозь.
Сегодня — что ни есть мнѣ приглянулось,
А завтра — ужь несутъ на дворъ купцы.
Даритъ, даритъ, да самъ еще боится —

Въ угоду ли? Колечко — не колечко,
Запястье — не запястье. Такъ мы жили
Съ нимъ до весны. Весною слышно стало:
На нѣмцевъ рать сбираютъ. Мой хозяинъ
Куды тужилъ, что надо намъ разстаться;
Да какъ тутъ быть? пошолъ и онъ въ походъ.
Поплакала я, Богу помолилась —
Дала объѣтъ къ печерскимъ чудотворцамъ
Сходить, какъ только радостную вѣстку
Услышу. Вотъ и прискакалъ гонецъ:
«Сломали нѣмцевъ — Богъ посралъ побѣду!»
Недѣли съ три прошло — другой гонецъ:
«Царь будетъ въ Псковъ, и наши съ нимъ вернутся!»
Приѣхалъ царь, вернулся и наши,
А мужа нѣтъ: остался на сторожѣ
Подъ Колыванью — словно не надолго;
Прислалъ поклонъ мнѣ съ нашими, гостинцы.
Жду, жду — не ёдеть. Думаю: навѣрно
Господь меня за-то и наказуетъ,
Что я дала объѣтъ — и не сдержала.
Взяла съ собою дѣвушекъ — пошла
Угодникамъ господнимъ поклониться.
Ты не была въ монастырѣ?

НАДЕЖДА.

Въ Печерскомъ?

Нѣтъ, не была.

ВЪРА.

Туда горога лѣсомъ;
А лѣсъ густой: берёзы да осины
Переплелись, спутались вѣтвями,
Какъ волоса, а молодой кустарникъ
Слишнымъ плетнемъ раскинулся, разросся —
Проходу вѣтъ. Идёмъ мы по опушке,
Вдругъ Степаниа мнѣ и говорить:
«Боярыня, гляди-ка: подосинникъ!
Пойдёмъ искать грибовъ.»

НАДЕЖДА.

Ты и пошла?

ВЪРА.

Я и пошла. Давно ужь это было,
А какъ теперь гляжу на этотъ лѣсъ:
Уютъ, прохлада; солнышко, какъ зайчикъ,
По молодымъ кустамъ перебѣгаєть;
Мохъ — что ковёръ шелквый подъ ногами;
А впереди деревья гуще, чаще,
Темнѣй, темнѣе — такъ къ себѣ и манять.
Иду — кругомъ грибовъ и ягодъ вдоволь:
Тутъ боровикъ, волнянка, подорѣшникъ;
Тутъ землянка. Тишь въ лѣсу такая,
Что ни одинъ листокъ не шелохнёлся.
Вотъ слышится мнѣ, будто бы кукушка

588

Л. А. МЕЙ.

Кукует гдѣ-то, только далеко.
Дай, думаю, послушаю поближе
На долго ли Господь грѣхамъ потерпить?
Аукнула и побѣжала дальше.
За мной: «ау! ау!» а я ныряю
Промежь кустовъ, не хуже куропатки.
Вотъ и иду. Кустарникъ чаще, чаще —
Всё жимолость — да цѣпкая такая;
То тамъ, то здѣсь лѣтнікъ сучкомъ прихватить.
На ту бѣду моя кукушка смолкла;
Куда идти — не знаю, да и полно!

Остановилась, духъ перевела,
Подумала: заблудшиться, пожалуй!
Пошла назадъ тихонько, а сама
По сторонамъ гляжу, ищу дороги.

Кажися, здѣсь? Прошла шаговъ съ десятокъ —
Нѣтъ, здѣсь не шла; свернула полѣвѣ —

Опять не тѣ; взяла на право — топъ:

По щиколду ушла нога въ болото.

Я крикнула — никто не отвѣчаетъ;

Ещё, ещё — опять отвѣту нѣтъ;

Я не сробѣла, крикнула погромче,

Прислушалась: чу! кто-то отозвался;

Я на голосъ бѣжать, бѣжать, бѣжать,

Всё цѣликомъ, по хворосту, по кочкамъ;

Изорвала лѣтникъ, каптуръ сронила,

Валежникомъ всѣ ноги исколола,

Всѣ руки исцапанала — задаромъ:

Не изъ лѣсу бѣгу, а прямо въ лѣсъ.

Трушоба, глушь; а сучья, словно руки,

Такъ вотъ тебя за полы и хватають.

Страшъ обуялъ! Я побѣжала шибче,

Куда глаза глядѣли, безъ пути,

Безъ памяти — бѣжала и кричала,

Пока языкъ и ноги не отнялись;

Споткнулась о что-то и упала —

Тутъ изъ очей и выкатился свѣтъ.

НАДЕЖДА.

Какъ ты жива осталась? Жутко, Вѣра!

И слушать — страхъ!

ВѣРА.

Не страшенъ страхъ, Надёжа,

А страшенъ грѣхъ! Вотъ какъ любовь-змѣя

Подъ сердце ляжетъ, словно подъ колоду,

Да высосетъ всю кровь изъ ретивдго,

Да какъ не тѣ, что о грѣхѣ молиться,

А, кажется, молилась бы грѣху —

Такъ тутъ вотъ жутко: что твой лѣсъ потёмный!

Ну, что со мною было — я не знаю.

Какъ сквозь просонокъ слышала: кричали,

Трубли въ рогъ. Очнулся я поздно —

Ужъ въ сумерки. Въ какомъ-то я шатрѣ.

Гляжу: ковёръ подосланъ поло мною,

А въ головѣ камчатная подушка,

И парчевой попоной я накрыта.

Кругомъ собаки лаютъ, ковни ржутъ,

Народъ гуритъ.

НАДЕЖДА.

Что жъ это такое?

Бояре, что ль, охотнилися?

ВѣРА.

Онъ!

Приподняла я голову — подходить.

Въ потьямахъ лица не видно, только очи —

Какъ угорья въ жаровнѣ. Говоритъ:

«Долговько спалось, гостья дорогая!

А намъ бы вотъ довѣдаться: какъ гостья

Велитъ себя по имени назвать,

Какъ величать по отчеству?» Самъ — въ поясъ.

Я ни гу-гу: языкъ не шевелится;

А вижу-то, что изъ борьъ бояринъ:

По рѣчи слышно — голосъ такъ и лѣтси.

Что за осанка! что за ростъ и плечи!

Онъ мнѣ опять: «Мужовая жена,

Аль красная дѣвица — обзовись:

Мы до дому проводимъ.» Я молчу.

Сверкнулъ глазами, отвернулся, крикнулъ:

«Книзь Вяземскій, послать сюда дѣвчёну!»

И вышелъ вонъ. Втолкнули Степаниду —

А тамъ ужъ какъ свезли меня домой,

Какъ на постель раздѣли — положили —

Не помню.

НАДЕЖДА.

Вѣра, знаешь ли ты?

ВѣРА.

Что?

НАДЕЖДА.

И я бы также полюбила.

ВѣРА.

Надя,

Да ты скажи мнѣ: какъ же не любить-то?

Душа изъ тѣла рвётся! Ты послушай!

(Сыпшенъ отдаленный звукъ трубъ.)

НАДЕЖДА.

Что это? трубы?

ВѣРА.

Пусть-себѣ трубятъ!

Дослушай лучше пѣсенку мою.

Проснулся я ночью на постели:

Щемитъ мнѣ сердце — сладко таково;

По тѣлу дрожь, какъ искры, пробѣгаетъ;

Коса трещитъ, вертится изголовье;

Н. А. НЕКРАСОВЪ.

589

Въ глазахъ круги огнёвые пошли...
Всекочла я, окошко распахнула,
Дышу, дышу всей грулью. А въ саду
Роса дымятся и укропомъ пахнетъ
И подъ окномъ въ траш куётъ кузнечикъ.
Ну, что, Надёжа — что бы ты сказала,
Какъ еслибъ онъ да шасть изъ-за угла,
Да пошептомъ промолвиł: «эхъ, молодка!
Аль ласковымъ глазкомъ на насъ не взглянешь?
Аль бѣлою рукою не поманешь?
Пустила бы въ свѣтлаку...» Я шатнулась
И о косякъ уварилась плечёмъ,
А самоё трясётъ какъ въ лихоманкѣ.
Сказать хотѣла: «отойди, проклатыё!»
А говорю: «влѣзай же, что ль, скорѣе!»
Ужъ видно Богъ попуталъ за грѣхні
Да что тутъ! Вырвалъ сердце мнѣ изъ груди,
Какъ изъ гнѣзда безкрылую косатку,
Уварилъ б земь — да и прочь пошольъ.

## Н. А. НЕКРАСОВЪ.

Николай Алексѣевичъ Некрасовъ, одинъ изъ лю-
бимѣйшихъ русскихъ поэтовъ, занимающий третье
мѣсто послѣ Пушкина и Леронтова, родился 22-го
ноября 1822 года, въ одномъ изъ мѣстечекъ, Каме-
ненъ-Подольской губерніи, гдѣ тогда квартировалъ
полъ, въ которомъ служилъ его отецъ, Алексейй
Сергѣевичъ, женатый на Александрѣ Андреевѣ
Закревской, тамошней уроженкѣ, съ семьёй ко-
торой познакомился онъ незадолго предъ тѣмъ въ
Херсонской губерніи. Оставивъ службу съ чиномъ
маіора, въ продолженіи которой сдѣлалъ всю кам-
панію 1812 — 1814 годовъ въ качествѣ адъюнтанта
графа Витгенштейна и потерялъ двухъ старшихъ
братьевъ, павшихъ въ сраженіи при Бородинѣ, отецъ
Николая Алексѣевича поселился окончательно въ
своемъ имѣніи, въ деревнѣ Грешнево, Ярославской
губерніи, на почтовомъ трактѣ между Ярославлемъ
и Костромой. У Николая Алексѣевича всего было
тринадцать братьевъ и сестеръ, изъ которыхъ те-
перь въ живыхъ двое и одна сестра.

Первоначальное воспитаніе Некрасовъ полу-
чилъ дома, а съ тринадцати-лѣтняго возраста сталъ
посѣщать Ярославскую гимвазію, начиная съ чер-
вёртаго класса. Пробывъ въ названномъ заведеніи
два года, Некрасовъ, согласно желанію отца, оста-
вилъ гимназію и, снабжонный его письмомъ на имя
начальника петербургскаго округа корпуса жан-

дармовъ, генерала Полозова, отправился въ Петер-
бургъ. Отдавая письмо Полозову, Некрасовъ объвязь
ему прямо, что содержаніе его ему хорошо извѣстно;
но что онъ не желаетъ поступать въ Дворянскій
Полкъ, нынѣ Константиновское военное училище,
какъ того желаетъ отецъ, а намѣренъ готовиться
къ поступленію въ университетъ, такъ-какъ чув-
ствуетъ сильную склонность къ литературнымъ за-
нятіямъ, весьма мало совѣстнымъ съ военной
службой. Полозовъ наполнѣ рѣшимость шестнадца-
ти-лѣтняго юноши какъ нельзя болѣе благоразум-
ной — и совѣтовалъ ему поскорѣ приступить къ
дѣлу. Тогда Некрасовъ ревностно принялся за кни-
ги п сталъ готовиться съ лихорадочной попѣш-
ностью къ грозному экзамену, долженствовавшему
быть ровно черезъ годъ. Но вскорѣ всякаго рода
препятствія стали тормозить успѣшно-начатое
дѣло. Первымъ и главнымъ препятствіемъ къ осу-
ществленію благихъ намѣреній юноши былъ недо-
статокъ въ деньгахъ, безъ которыхъ трудно было
сдѣлать что-нибудь, такъ-какъ безъ учителей изу-
чать математику и латинскій языкъ не было ни-
какой возможности. Впрочемъ, для математики и
физики Некрасовъ вскорѣ добылъ себѣ дешоваго
паставника; что же касается латыни, то этотъ
предметъ подвигался туго, несмотря на усилия
знакомаго ему студента Медико-Хпургической
Академіи. Наконецъ случай свѣлъ его, въ одномъ
изъ трактировъ Выборгской Стороны, съ профессо-
ромъ Медицинской Академія Успенскимъ, который,
знавъ о затрудненіяхъ Некрасова касательно ла-
тыни, не только любезно предложилъ давать ему
роки даромъ, но даже пригласилъ его переселиться
на нѣкоторое время въ его квартиру. Некрасовъ
принялъ предложеніе — п долбленіе латыни на-
чалось. Благодаря основательному знанію какъ
латинскихъ классиковъ, такъ равно и латинской
грамматики и просодіи, Успенскій въ какіе- ни-
будь полъ-года такъ хорошо ознакомилъ своего
нового ученика со всеми таинствами языкъ Ци-
перона, что ужъ въ самомъ началѣ 1840 года Не-
красовъ былъ совершенно готовъ къ универси-
тетскому экзамену, бывающему, какъ извѣстно,
въ августѣ мѣсяцѣ. Начались экзамены. Большая
часть предметовъ, въ томъ числѣ и латынь съ
профессоромъ Фрейтагомъ, отапчившимся крайней
строгостью, сошли благополучно, но математика п
физика испортили всѣ дѣло — и Некрасовъ волей
неволей долженъ былъ отказаться отъ чести по-
ступить въ число студентовъ университета, доволь-
ствуясь званіемъ вольнаго слушателя

590

Н. А. НЕКРАСОВЪ.

Посѣщая усердно университетскія лекціи въ теченіе 1840 и 1841 годовъ, Некрасовъ тогда же началъ помѣщать свои стихотворенія и небольшія повѣсті и рецензіи въ нѣкоторыхъ тогдашнихъ газетахъ и журналахъ. Первымъ поэтическимъ опы- томъ Некрасова было стихотвореніе «Мышль», на- печатанное въ «Сынѣ Отечества на 1838 годъ, а вторымъ — «Жизнь», помѣщѣнное въ 7-мъ № «Бпб- лютки для Чтенія» на 1839 годъ. Затѣмъ въ «Сынѣ Отечества» на 1839 годъ, томъ 2-й, 4-й, 6-й и 7-й, были напечатаны ёшё пять его стихотвореній «Безна- дежность», «Человѣкъ», «Смерть», «Офелія», «Скорбь и Сдёзы» и повѣсть «Пѣвица», въ «Пантеонѣ» на 1840 годъ (томъ I и III) поэма — «Провинціаль- ный подъячій въ Петербургѣ». Стихотворенія эти — плодъ досуга 16-ти лѣтняго поэта — были замѣчены. Это обстоятельство порѣшило дѣло: онъ рѣшился из- брать поэтическую дѣятельность своей карьерой. Въ томъ же 1840 году вышелъ первый сборникъ стихотво- реній Некрасова, подъ заглавіемъ «Мечты и Звуки», причёмъ Жуковскій, прочтя эту небольшую книжку, отозвался о ней съ похвалою. Что же касается По- левого, помѣстившаго у себя въ «Сынѣ Отечества» первое стихотвореніе Некрасова, то онъ принялъ самое живое участіе въ начинающемъ поэтѣ. Одинъ Бѣлинскій встрѣтный книжку недружек- любно, какъ это можно видѣть изъ слѣдующихъ заключительныхъ строкъ его рецензіи, помѣщен- ной въ 3-мъ № «Отечественныхъ Записокъ» на 1840 годъ: «Прочесть цѣлую книгу стиховъ, встрѣ- чать въ нихъ всё знакомыя и истэртыя чувство- ваньица, общія мѣста, гладкіе стишки и — много- многое — если наткнуться иногда на стихъ, вышед- шій изъ дупи въ кучѣ рніемованныхъ строчекъ — воля ваша, это чтеніе, или, лучше сказать, работа для рецензентовъ, а не для публики, для которой довольно прочесть о нихъ въ журналахъ извѣстіе въ родѣ: «выѣхалъ въ Ростовъ». Посредственность въ стихахъ — нестерпима. Вотъ мысли, на которую навели насъ «Мечты и Звуки» г. Н. Н.»

Вирочемъ, этотъ сурочный приговоръ не помѣшалъ поэту и критику вскорѣ послѣ того познакомить- ся и сблизиться. Знакомство это имѣло большое и благодѣтельное віляніе на развитіе таланта Некрасова, требовавшаго въ то время поддержки и указанія. Начиная съ 4-й книжки «Отечествен- ныхъ Записокъ» на 1845 годъ, гдѣ было напечатано первое изъ стихотвореній: «Современная ода», произ- веденія молодого поэта стали всё чаще и чаще яв- ляться на страницахъ этого, въ то время лучшаго, русскаго журнала. Мы говоримъ о стихотворныхъ

произведеніяхъ Некрасова; что же касается прозы, то-есть небольшихъ повѣстей и разсказовъ, то они, начиная съ повѣстей «Опытная женщина», и «Не- обькновенный завтракъ», напечатанныхъ въ томъ же журнальѣ (1841 г. № 10 п 1843 г. № 12), печатались въ нѣмъ гораздо раньше. Въ 1843 году Некрасовъ издалъ вмѣстѣ съ В. З. Зотовымъ, двѣ маленькихъ книжки, подъ заглавіемъ: «Статейки въ стихахъ безъ картинокъ», въ которыхъ помѣстилъ двѣ гла- выз изъ «Говоруна», записокъ петербургскаго жи- теля А. Θ. Бѣлопаткина, обратившаго на себя вни- маніе критики. Затѣмъ, въ «Петербургскомъ Сбор- никѣ» и въ 4-й книжкѣ «Отечественныхъ Запи- сокъ» того же года были напечатаны слѣдующія три его пьесы: «Въ дорогѣ», «Огородникъ» и «Когда изъ мрака заблужденья», которыми начинаются всѣ издания «Стихотвореній Некрасова». Въ тѣхъ же 1846 — 1848 годахъ Николай Алексіевичъ издалъ свой комичный иллюстрированный альманахъ «Пер- вое Аирѣя», похваленный Бѣлинскимъ, «Петер- бургскій Сборникъ», «Физиологію Петербурга» и «Иллюстрированный Альманахъ», а съ 1847 года сталъ издавать, вмѣстѣ съ покойнымъ И. И. Па- наевымъ, журналъ «Современникъ», выходившій потомъ безъ малаго цѣлыхъ двадцать лѣт— и во всѣй продолженіе этого времени стоянійій постанов- но во главѣ русской журналистики.

Ещѣ за годъ до появленія въ свѣтѣ 1-й книжки «Современника», благодаря цѣлой тучѣ публикацій, читающей и мыслящей публикѣ, было хорошо извѣстно: кто такіе будутъ сотрудниками нового журнала и чего можно будетъ ожидать отъ него. Почти всѣ писателъ — цвѣтъ русской науки и ли- тературы того времени — были объявлены его исключ- тельными сотрудниками, причёмъ были названы многія изъ ихъ произведеній, долженствовавшихъ украсить страницы нового журнала, въ томъ чис- лѣ оба приложеніе «Кто виноватъ?» романъ Ис- кандера и «Лукреція Флоріани», романъ Жорка Занда, въ переводѣ Кронеберга, извѣстнаго пере- водчика «Гамлета» и «Макбета» Шекспира. Позв- тому, нѣтъ ничего удивительнаго, если мы скажемъ, что появленія 1-й книжки «Современника» всѣ мы- сплывшіе русские люди того времени, ожидали съ величайшимъ нетерпѣніемъ.

Наконецъ, 1-го января 1847 года книжка вы- шила вмѣстѣ съ двумя общѣанными приложеніями, и — можно сказать — превозноса даже самыя смѣ- лыя ожиданія читающей публики. И не мудрено! Въ ней помѣщены были: повѣсть Тургенева, романъ Герцена, начало романа Панаева, стихотворенія

Н. А. НЕКРАСОВЪ.

591

Некрасова, Тургенева и Огарёва, статьи Бѣлин-
скаго, Кавелина, Соловьёва, графа Уварова, Ни-
китенка и Кронеберга; наконецъ самая «Смѣсь»
была составлена изъ такихъ произведёній, какъ
«Хорь и Калинычъ» Тургенева, «Романъ въ десяти
письмахъ» Достоевскаго, первыя «Письма изъ Па-
рижка» Анпевкова и другихъ; даже статья о мо-
дахъ была написана совершенно въ новомъ родѣ,
именно — въ видѣ живого фельетоннаго разсказа.
Послѣдовавшія за январской, остальные одиннад-
цать книжекъ «Современника» 1847 года оказались
если не лучше, то — во вслкомъ случаї — не хуже
первой, такъ-какъ въ нихъ были помѣщены: стихо-
творенія Некрасова, Майкова и Огарёва, «Обыкно-
венная Исторія» — первый романъ Гончарова, по-
вѣсть «Жидѣ» и первые семь разсказовъ изъ «За-
писокъ Охотника» Тургенева, «Записки доктора
Крупова» и четыре письма изъ «Avenue Mar-
gny» Искандера, «Антонъ Горемыка» и «Полинька
Сасъ» — первыя и лучшія повѣсті Григоровнча и
Дружинина, «Письма объ Испаніи» Боткина, «Пись-
ма изъ Парижа» Анненкова, статьи Бѣлинскаго, Са-
вича, Буняковскаго, Рулье, Афапасьева, Милютна
и другихъ. «Современникъ» 1848 года, не смотря на
совершенное отсутствіе стиховъ, былъ не менѣе пре-
дыдущаго богатъ прекрасными повѣстями и учо-
німи и критическими статьями, подписанными име-
нами Тургенева, Гончарова, Герцена, Даля, Григорови-
ча, Дружинина, Гребёни, Грановскаго, Соловьёва,
Кавелина, Ковалевскаго, Перевощикова и другихъ.
Эти первые два лучшихъ года существованія
«Современника» подъ новою редакціей, ознамено-
ванныя совокупными трудами лучшихъ представ-
ителей русской науки и русской литературы, по-
мимо благотворнаго вліянія на развитіе вкуса въ
публикѣ и охоты къ чтенію, замѣчательны особен-
но тѣмъ, что выдвинули вперѣдъ и сдѣлали извѣст-
ными пмена лучшихъ нашихъ писателей сороко-
жныхъ годовъ: И. А. Гончарова, Θ. М. Достоевска-
го, Д. В. Григоровича, А. В. Дружинина и В. П.
Боткина, и упрочили едва начинавшуюся извѣст-
ность И. С. Тургенева и Н. А. Некрасова.

Начало «Современника» совпало какъ разъ съ
началомъ гоненія на стихи, поднятаго «Отечес-
ственными Записками» и продолжаемое другими
журналами, между-прочимъ и «Современникомъ»,
хотя во главѣ его и стоялъ поэтъ. Начиная съ
1848 года, въ который редакцій «Современника»
не нашла во всей русской литературѣ ни одного
стихотворенія, годнаго занять мѣсто на ея стра-
ницыхъ, и продолжая это гоненіе въ теченіи всего

слѣдующаго года, она только во 2-й книжкѣ 1850 года нашла возможнымъ помѣстить у себя «Странную ночь», комедію въ стихахъ г. Жемчужника. Стихотворенія же Некрасова стали появляться только съ юльской книжки того же года. Такимъ образомъ, цѣлые три года Некрасовъ не печаталъ у себя ни чужихъ, ни своихъ стихотвореній, ограничивая свою литературную дѣятельность составлениемъ мелкихъ статей для смѣси и небольшихъ рецензій для отдѣла критики, да сочиненіемъ не-праведоподобныхъ разсказовъ, въ родѣ «Новоизобрѣтённой привилегированной краски Дерлинга и Кō», панечатанной въ 4-й книжкѣ журнала на 1850 года и прошедшей почти ни кѣмъ не замѣченной.

Перыми стихотвореніями Некрасова, появив-
шимися послѣ трёхлѣтняго молчанія на страни-
цахъ «Современника» (1850, № 9), были двѣ ко-
ротенькихъ пьесы любоватно содержанія: «Буря»
и «Ты всегда хороша несравненно», не представ-
ляющихъ ничего замѣчательного; но, начиная съ
3-й книжки журнала на 1853 годъ, гдѣ было по-
мѣщено извѣстное его стихотвореніе «Блаженъ не-
злобивый поэтъ», стали появляться тѣ лучшія изъ
его поэтническихъ произведений, которые, впослѣд-
ствіи, прославили его имя и сдѣлали его дорогимъ
для каждого русскаго. Стихотвореніи эти были:
«Муза», «Въ деревнѣ», «Несжаталі полоса», «За-
бытая деревня», «Маша», «Власъ», «Внимая ужа-
самъ войны», «Замолкни, муза мести и печали»,
«Застѣнчивость» и нѣкоторыя другія. Затѣмъ, въ
теченіи 1857—1860 годовъ, Некрасовъ не написалъ ни чего замѣчательного, и только начиная съ 1861 года, въ которомъ былъ напечатанъ его стихотворный разсказъ «Коробейники», стали снова появляться въ печати какъ мелкія его пьесы, такъ и цѣлые поэмы, исполненные высокаго достоинства. Изъ большихъ его произведений, напечатанныхъ въ этотъ послѣдній периодъ существованія «Современника», особенно выдается: разсказъ «Морозъ Красный Носъ» и первая глава поэмы «Кому на Руси жить хорошо». Съ прекращеніемъ «Современника» на 4-й книжкѣ 1866 года, Некрасовъ перенесъ свою литературную дѣятельность въ «Отечественныя записки», перешедшія, въ началѣ 1868 года, подъ другую редакцію, гдѣ и напечаталъ цѣлымъ рядъ мелкихъ стихотвореній, разсказовъ и поэмы, въ томъ числѣ двѣ главы изъ поэмы «Русскія женщины» — «Княгиня Т***» и «Княгиня Вол-ская» (1872, № 4 и 1873, № 1), восемнадцать главъ изъ поэмы «Кому на Руси жить хорошо» (1869, №№ 1 и 2, 1870, № 2, 1873, № 2, и

592

Н. А. НЕКРАСОВЪ.

1874, № 1), «Герон времени», «Горе стараго Намума» и «Послѣднія пѣсни» (1876, № 1 и 3, п 1877, № 1).

Въ началѣ 1875 года Некрасовъ почувствовавъ въ первый разъ тѣ нервныя боли и желудочные припадки, которые черезъ три года его въ преждевременную могилу. Первое время припадки эти случались съ нимъ періодически; но года за полтора до смерти они усилились до того, что страданій его почти не прекрацались, возобновляясь ежедневно всё съ большею и большею силой. Какъ онъ страдалъ отъ своей болѣзни, что выносили – представить трудно. Нервныя боли онъ чувствовалъ во всѣмъ тѣлѣ и постоянно долженъ былъ немѣнять положеніе. То онъ ходилъ, то прижимался въ уголъ и стоялъ неподвижно, то упирался головою объ стѣну, то лежалъ, но и тутъ не могъ оставаться и нѣсколькихъ минутъ въ одномъ положеніи: то переворачивался на одинъ бокъ, то на другой, то садился и судорожно сжималъ руками ноги, то кладъ ноги выше головы, то отчаинно зажидывалъ голову назадъ. Когда же боли усиливались до того, что долѣ териѣть и выдерживать становилось не въ мочь, такъ-какъ всѣму есть предѣлы, то комната начивала оглашаться его крикомъ и стонами. Эти припадки случались ежедневно и по нѣсколько разъ въ день. Ему давали одуряющія вещества – и онъ засыпалъ. Весной 1877 года страданія успѣлись наконецъ до того, что несчастный рвалъ на себѣ бѣльѣ, схватывалъ себя за горло. Тогда рѣшено было сдѣлать операцію, которая и была пропзведена надъ несчастнымъ поэтомъ 12-го апрѣля 1877 года, которая, по словамъ доктора Н. А. Бѣлоголоваго, «спасла Некрасова отъ неминуемо угрожавшей ему смерти въ нѣкоторой степени облегчила страданія и продлила его существованіе на восемь съ половиной мѣсяцевъ, хотя существованіе это оставалось далеко незавиднымъ.» Большую часть дня онъ продолжалъ проводить въ постели, но всѣтаки вставалъ по нѣскольку разъ въ день, сидѣлъ ежедневно часа по два за чтеніемъ газетъ и журналовъ и видимо интересовался событиями общественной и литературной жизни. Но въ общемъ значительнаго улучшенія не было и это влѣяло на нравственное состояніе его духа. Около же 20-го ноября стали появляться приступы изнурительной лиходажки.

Такъ продолжалось до 14-го декабря, когда съ нимъ сдѣлалось вдругъ очень дурно, послѣ чего силы его стали падать всё болѣе и болѣе – и 27-го декабря 1877 года въ 8 часовъ 50 минутъ по полудни.

Некрасова не стало. По вскритіи тѣла оказалось, что привліной смерти поэта былъ — ракъ.

Погребеніе Некрасова совершилось 30-го декабря. Эти похороны отличались необыкновеннымъ характеромъ: едва ли когда либо и кто-либо изъ русскихъ литературныхъ дѣятелей былъ почтѣнъ такимъ живымъ пъ зnamенательнымъ соувѣствіемъ общества при проводахъ его въ послѣдній пріютъ. Громадпалла толпа по-крайней-мѣрѣ въ три-четыре тысячи человѣкъ сопровождала гробъ поэта, который до самого кладбища былъ несѣнъ на рукахъ. Большая часть этой толпы состояла изъ литераторовъ и учащейся молодѣжи. Всѣ наличныя литературныя сплы были тутъ, ничиная отъ сверстниковъ поэта, заслуженныхъ и извѣстныхъ писателей и кончая начинающими дарованіями. Кромѣ того, множество почитателей и поклонниковъ покойнаго положительно всѣхъ званій и всякаго состоянія, не исключая и простыхъ крестьянъ, шли за гробомъ «народнаго» поэта. Похоронное шествіе продолжалось три часа. Большой соборъ Новодѣвичьяго монастыря былъ полонъ народомъ. На монастырскомъ, кладбищѣ, у могилы, готовой принять бренные останки поэта, дожидалась огромная сплошная масса.

Гробъ былъ принесенъ къ могилѣ открытымъ. Нѣкоторыми изъ присутствовавшихъ друзей поэта, литераторовъ и студентовъ, были произнесены у гроба рѣчи. Первымъ говорилъ г. Панаевъ, близко знавшій покойнаго; затѣмъ – Θ. Μ. Достоевскій. Въ рѣчахъ того и другого были высказаны глубоко тѣлые отзывы какъ о великомъ значеніи покойнаго въ русскойъ поэзіи, такъ и о его многолюбially-щемъ сердцѣ, отзывавшемся на горе и страданія углетѣнныхъ.

«Сихотворенія Н. А. Некрасова» выдержали, въ теченіи двадцати-двухъ лѣтъ, семь изданій изъ которыхъ 1-е было напечатано въ 1856 году, въ Москвѣ, въ одномъ томѣ, 2-е – въ 1858, въ Петербургѣ, въ одномъ томѣ, 3-е – въ 1862, тамъ же, 4-е – тамъ же, въ 1864, въ трѣхъ частяхъ, 5-е – тамъ же, въ 1869, въ четырѣхъ частяхъ, 6-е – тамъ же, въ 1873–1874, въ шести частяхъ, и 7-е – тамъ же, въ 1879, въ четырѣхъ томахъ.

Кромѣ того, Некрасовымъ были изданы ещё слѣдующія книги: 1) Мечты и Звуки. Сихотворенія Н. Н. Спб. 1840. 2) Статейки въ стихахъ безъ картинокъ. Спб. 1843. 3) Физіология Петербурга. Спб. 1845. 4) Первое арпѣля. Комическій иллюстрированный альманахъ. Спб. 1846. 5) Петербургскій Сборникъ. Спб. 1846. 6) Иллюстрированный альма-

Н. А. НЕКРАСОВЪ.

593

нахъ. Спб. 1848. 7) Три страны свѣта. Романъ въ
восьми частяхъ. Изд. 1-е — Спб. 1848, изд. 2-е и
3-е — тамъ же, 1852 и 1872. 8) Мёртвое озеро.
Романъ въ трѣхъ частяхъ. Спб. 1852. 9) Красные
книжки. 3 части. Спб. 1863. 10) Баба-яга — костя-
вая нога. Изд. 1-е — Спб. 1863, изд. 2-е — Спб. 1871,
и 11) Послѣдніи пѣсни Н. А. Некрасова. Спб. 1877.

I.

МУЗА.

Нѣтъ, Музы ласково-по:ющей и прекрасной
Не помню надъ собой я пѣсни сладкогласной!
Въ небесной красотѣ, неслышимо, какъ духъ,
Слетая съ высоты, младенческій мой слухъ
Она гармоніи волшебной не учила,
Въ пелѣнках у меня свирѣли не забыла,
Среди забавъ моихъ и отроческихъ думъ
Мечтой нежною не волновала умъ,
И не явилась вдругъ восторженному взору
Подругой любящей въ блаженную ту пору,
Когда томительно волнующъ нашу кровь
Нераздѣлимыя и Муза и Любовь;
Но рано надо мной отяготѣли узы
Другой, неласковой и нелюбимой Музы,
Печальной спутницы печальныхъ бѣдняковъ,
Рожденныхъ для труда, страданья и оковъ —
Той Музы плачущей, скорбящей и болящей,
Всечасно жаждущей, униженно просящей,
Которой золото — единственный кумиръ.
Въ усладу новаго пришельца въ Божій міръ,
Въ убогой хижинѣ, предъ дѣмною лучиной,
Согбенная трудомъ, убитая крчиной,
Она пѣвала мнѣ — и полонъ былъ тоской
И вѣччной жалобой напѣвъ ея простой.
Случалось, не стерпѣвъ томительнаго горя,
Вдругъ плакала она, моимъ рыданьямъ вторя,
Или тревожила младенческій мой сонъ
Разгульной пѣснею; но тотъ же скорбный стонъ
Ещё пронзительный звучалъ въ разгулѣ шумномъ.
Всё слышалося въ нёмъ въ смѣшеніи безумномъ:
Разсчёты мелочной и грязной суеты,
И юношескихъ лѣтъ прекрасныя мечты,
Погибшая любовь, подавленныя слёзы,
Проклятья, жалобы, безспыльныя угрозы.
Въ порывѣ ярости, съ неправдою людской
Безумная клялась начать упорный бой;
Предавшись дикому и мрачному веселью,
Играла бѣшено моею колыбелью,
Кричала: «мощеніё!» и буйнымъ языкомъ
Въ сообщники свои звала Господень громъ.

Въ душѣ озлобленной, но люблицей и нѣжной
Непрочень былъ порывъ жестокости мятежной.
Слабѣя медленно, томительный недугъ
Смирялся, утихалъ — и выкупалось вдругъ
Всё буйство дикое страстей и скорбній лютой
Одной божественно-прекрасною минутой,
Когда страдалица, поникнувъ головой:
«Прощая врагамъ своимъ!» шептала надо мной.
Такъ вѣччно плачущей и непонятной дѣвы
Лелѣяли мой слухъ суровые напѣвы,
Покуда, наконецъ, обычной чередой
Я съ нею не вступилъ въ ожесточенный бой.
Но съ дѣтства прочнаго и кровнаго союза
Со мною разорять не торопилась Муза:
Чрезъ бездны тёмныя наслідъ и зла,
Труда и голода она меня вела —
Почувствовать свои страданья научила
И свѣтуозвѣстить о нихъ благословила.

II.

Когда изъ мрака заблужденья
Горячимъ словомъ убѣжденья
Я душу падшую извѣлѣкъ —
И, вся полна глубокой муки,
Ты прокляла, ломая руки,
Тебя опутавшій порокъ;
Когда забывчивую совѣсть
Воспоминаніемъ казня,
Ты мнѣ передавала повѣсть
Всего, чтò было до меня,
И вдругъ, закрывъ лицо руками,
Стыдомъ и ужасомъ полна,
Ты разрѣшплася слезами,
Возмущена, потрясена —
Вѣрь, я внималъ не безъ участья,
Я жадно каждый звукъ ловилъ...
Я понялъ всё, дитъ несчастья,
Я всё простилъ и всё забылъ.
Зачѣмъ же тайному сомнѣнию
Ты ежесчасно предана?
Толпы безсмысленному мнѣню
Ужель и ты покорена?
Не вѣрь толпѣ — пустой и лживой,
Забудь сомнѣнія свои,
Въ душѣ болѣзненно-пугливой
Гнетущей мысли не тая!
Грустя напрасно и безпленно,
Не пригрѣвай змѣи въ груди —
И въ домъ мой смѣло и свободно
Хозяйкой полною войди!

38

594

Н. А. НЕКРАСОВЪ.

### III.

* * *

Блаженъ незлобивый поэтъ,
Въ комъ мало жоляи, много чувства:
Ему такъ искрененъ привѣтъ
Друзей спокойнаго искусства.

Ему сочувствіе въ толпѣ
Какъ ропотъ волѣ ласкаетъ ухо;
Онъ чуждѣ сомнѣнія въ себѣ —
Сей цытки творческаго духа.

Любя безопасность и покой,
Гнушаясь дерзкою сатирой,
Онъ прочно властвуетъ толпой
Съ своей миролюбивной лирой.

Дивясь великому уму,
Его не гонятъ, не злословятъ —
И современники ему
При жизни памятник готовятъ.

Но нѣтъ посады у судьбы
Тому, чей благородный геній
Сталъ обличителемъ толпы,
Ея страстей и заблуждений.

Питая ненавистью грудь,
Уста вооруживъ сатирой,
Проходитъ онъ тернистый путь
Съ своей карающею лирой.

Его преслѣдуютъ хули:
Онъ ловить звуки одобренья
Не въ сладкомъ ропотѣ хвалы,
А въ дикихъ крикахъ озлобенья.

И вѣря и не вѣря вновь
Мечтѣ высокая призванья,
Онъ проповѣдуетъ любовь
Враждебнымъ словомъ отрицанья —

И каждый звукъ его рѣчей
Плодить ему враговъ суровыхъ,
И умныхъ и пустныхъ и людей,
Равно клеймить его готовыхъ.

Со всѣхъ сторонъ его клянутъ
И только трупъ его увидя,
Какъ много сдѣлалъ онъ — поймутъ,
И какъ любилъ онъ — ненавиди!

### IV.

Внимая ужасамъ войны,
При каждой новой жертвѣ боя
Мнѣ жаль не друга, не жены,
Мнѣ жаль не самого героя.
Увы! утѣшится жена
И друга лучшій другъ забудеть;
Но гдѣ-то есть душа одна —
Она до гроба помнить будетъ.
Средь лицемѣрныхъ нашихъ дѣлъ
И всякой пошлости и прозы
Однѣ я въ мірѣ подсмотрѣлъ
Святыя, искреннія слёзы —
То слёзы бѣдныхъ матерей!
Имъ не забыть своихъ дѣтей,
Погибшихъ на кровавой нивѣ,
Какъ не поднять плакучей ивѣ
Своихъ поникнувшихъ вѣтвей.

### V.

#### РОДИНА.

И вотъ они опять, знакомыя мѣста,
Гдѣ жизнь отцовъ моихъ, безплодна и пуста,
Текла среди ипровъ, безсмысленного чванства,
Разврата грязнаго и мелкаго твранства;
Гдѣ рой подавленныхъ и трепетныхъ рабовъ
Завидовалъ житью послѣднихъ барскихъ псовъ,
Гдѣ было суждено мы Божій свѣтъ увидѣть,
Гдѣ научился я терпѣть и ненаведѣть,
Но, ненависть въ душѣ постыдно притая,
Гдѣ иногда бывалъ помѣщикомъ и я;
Гдѣ отъ души моей, довременно растлѣнной,
Такъ рано отлетѣлъ покой благословенной
И неребяческихъ желаній и тревогъ
Огонь томительный до срока сердце жогъ.
Воспоминанія дней юности — извѣстныхъ
Подъ громкимъ именемъ роскошныхъ и чудесныхъ,
Нанолнивъ грудь мою и злобой и хандрой,
Во всей своей красѣ проходить предо мной.

Вотъ тёмный, тёмный садъ! Чей ликъ въ аллѣ дальней
Мелькаетъ межь вѣтвей, болѣзненно-печальной?
Я знаю, отчего ты плачешь, мать моя!
Кто жизнь твою сгублъ — о, знаю, знаю я!
На-вѣки отдана угрюмому невѣждѣ,
Не предавалась ты несбыточной надеждѣ —
Тебя пугала мысль возстать противъ судьбы:
Ты жребій свой несла въ молчаніи рабы.
Но знаю: не была душа твоя безстрастна!

Н. А. НЕКРАСОВЪ.

595

Она была горда, упорна и прекрасна
И всё, чтоб вынести в тебё достало свлъ,
Предсмертный шопотъ твой губителю простилъ?
И ты, дѣльшшая съ страдалицей безгласной
И горе, и позоръ судьбы ея ужасной,
Тебя ужъ также нѣтъ, сестра души моей!
Изъ дома крѣпостныхъ любовницъ и псарей
Гонимая стыдомъ, ты жребій свой вручила
Тому, котораго не знала, не любила.
Но матери своей печальную судьбу
На свѣтѣ повторивъ, лежала ты в гробу
Съ такой холодною и строгою улыбкой,
Что дрогнулъ самъ палачъ, заплакавшій ошибкой.
Вотъ сѣрбъ, старый домъ! Теперь онъ пустъ и глухъ:
Ни женщинъ пи собакъ, ни гаеровъ, ни слуг...
А встарь? Но помню я: здѣсь что-то всѣхъ давило,
Здѣсь въ маломъ и въ большомъ тоскливо сердце ныло.
Я къ навѣ убѣгалъ. Ахъ, няня! сколько разъ
Я слёзы лилъ о ней въ тяжолый сердцу часть;
При имени ея впадая въ умиление,
Давно ли чувствовалъ я къ ней благоговѣнье?
Ея безсмысленной и вредной доброты
На память мнѣ пришли немногія черты —
И грудь моя полна враждой и злостью новой.
Нѣтъ, въ юности моей, мятежной и суровой,
Отраднаго душѣ воспоминанья нѣтъ;
Но, всё, чтобъ, жизнь мою онулавъ съ первыхъ лѣтъ,
Проклятьемъ на меня легко неотразимымъ —
Всему начало здѣсь, въ краю моёмъ родимомъ!

И съ отвращеніемъ кругомъ кидал в взоръ,
Съ отрадой вижу я, что срубленъ тёмный боръ —
Въ томяшій лѣтній зной защита и прохлада,
И нива выжжена, и праздно дремлетъ стадо,
Понуривъ голову надъ высочшимъ ручьемъ,
И на бокъ валится пустой и мрачный домъ,
Гдѣ вторилъ звону чашъ и гласу ликоватій
Глухой и вѣчный гухъ подавленныхъ страданій,
И только тотъ одинъ, кто всѣхъ собой давилъ,
Свободно и дышалъ, и дѣйствовалъ, и жилъ.

VI.

НЕСЖАТАЯ ПОЛОСА.

Поздняя осень. Грачи улетѣли,
Лѣсъ обнажился, поля опустѣли,
Только не сжата полоска одна —
Грустную думу наводитъ она.
Кажется, шепчутъ колосья другъ другу:
«Скучно намъ слушать осеннюю вьюгу,

Скучно склоняться до самой земли,
Тучныя зёрна купая въ пыли!
Насъ, что ни ночь, разоряютъ станицы
Всякой пролётной прожорливой ищы,
Заяцъ насъ тончетъ и буря насъ бѣтъ.
Гдѣ же нашъ пахарь? чего ещё ждётъ?
Или мы хуже другихъ уродились?
Или не дружно цвѣли-колосились?
Нѣтъ, мы не хуже другихъ — и давно
Въ насъ налилось и созрѣло зерно.
Не для того же пахалъ, онъ и сѣялъ,
Чтобы насъ вѣтеръ осенній развѣялъ?
Вѣтеръ несётъ пля печальный отвѣтъ:
«Вашему пахарю моченьки нѣтъ!
Зналь, для чего и пахалъ онъ, и сѣялъ
Да не по снламъ работу затѣялъ.
Плохо бѣдятъ — не бѣстъ и не пьѣтъ,
Червь ему сердце больное сосѣтъ,
Руки, что вывели борозды эти,
Высохли въ щепку, повисли, какъ плети,
Очи потускали и голосъ пропалъ,
Что заунынную пѣсню пѣвалъ,
Какъ, на соху налегая рукою,
Пахарь задумчиво шолъ полосою.

VII.

ЗАБЫТАЯ ДЕРЕВНЯ.

У бурмистра Власа бабушка Ненила
Починить избёнку лѣсу попросила.
Отвѣчалъ: «нѣтъ лѣсу, и не жди — не будетъ!»
— «Вотъ приѣдетъ баринъ: баринъ насъ разсудитъ
Баринъ самъ увидить, что плоха избушка,
И велить дать лѣсу» — думаетъ старушка.

Кто-то по сосѣдству, лихонецкъ жадный,
У крестьянъ землины кослѣчкъ изрядный
Оттягаль, отрѣзалъ плутовскимъ манеромъ —
«Вотъ приѣдетъ баринъ: будетъ землемѣрамъ!»
Думаютъ крестьяне: «скажетъ баринъ слово —
И землицу нашу отдадутъ намъ снова.»

Полюбилъ Наташу хлѣбопашецъ вольный,
Да перечитъ дѣвѣкъ нѣмецъ сердобольный,
Главный управлять. «Погодимъ, Итваша,
Вотъ приѣдетъ баринъ!» говорить Наташа.
Малые, большіе — дѣло чуть за споромъ —
«Вотъ приѣдетъ баринъ!» повторяютъ хоромъ.

Умерла Ненила; на чужой землицѣ
У сосѣда-плута — урожай сторицей;

38*

596

Н. А. НЕКРАСОВЪ.

Прежніе парнишки ходатъ бородаты,
Хлѣбопашецъ вольный угодилъ въ солдаты,
И сама Наташа свадьбой ужъ не бредить —
Барпна всё нѣту! баринъ всё не ѣдетъ!

Наконецъ однажды середи дороги
Шестервѣю цугомъ показались дороги:
На дрогахъ высокихъ гробъ стоитъ дубовый,
А въ гробу-то баринъ, а за гробомъ — новый.
Стараго отпѣли, новый слѣзы вытеръ,
Сѣлъ въ свою карету — и уѣхалъ въ Питеръ.

VIII.

ВЛАСЪ.

Въ армякѣ съ открытымъ воротомъ,
Съ обнажонной головой,
Медленно проходить городомъ
Дядя Власъ, старикъ сѣдой.

На груди икона мѣдная:
Проситъ онъ на Божій храмъ;
Весь въ веригахъ; обувь бѣдная;
На щекѣ глубокій шрамъ;

Да сѣ желѣзнымъ наконешникомъ
Палка длинная въ рукѣ.
Говорятъ, великимъ грѣшникомъ
Былъ онъ прежде. Въ мужикѣ

Бога не было; побоями
Въ гробъ жену свою вогналъ;
Промышляющихъ разбоями
Конокрадовъ укрывалъ.

У всего сосѣдства бѣднаго
Скупить хлѣбъ, а въ чорный годъ
Не повѣрить гроша мѣднаго,
Втрое съ нищаго сдерётъ.

Бралъ съ родного, бралъ съ убогаго,
Сылъ кащеемъ-мужикомъ;
Нрава былъ кругного, стробаго...
Наконецъ — и грянулъ громъ!

Власу худо: кличетъ знахаря—
Да поможешь ли тому,
Кто снималъ рубашку съ пахаря,
Кралъ у нищаго суму?

Тоько пуще всё неможетъся.
Годъ прошолъ, а Власъ лежитъ —

И построить церковь божится,
Если смерти избѣжить.

Говорятъ, ему видѣніе
Всё мерещилось въ бреду:
Видѣлъ свѣта преставленіе,
Видѣлъ грѣшниковъ въ аду:

Мучать бѣсѣ ихъ проворные,
Жалить вѣдьма-егоза:
Ефіопы — видомъ чорные
И какъ угліе глаза.

Крокодилъ, зміи, скорпіи
Припекаютъ, рѣжутъ, жгутъ.
Воютъ грѣшники въ прискорбіи,
Цѣпи ржавыя грызутъ.

Громъ глушенъ ихъ вѣчнымъ грохотомъ,
Удушаетъ лютый смрадъ
И кружатъ надъ ними съ хохотомъ
Чорный тигр-шестокрылатъ.

Тѣ на длинный шестъ нанизаны,
Тѣ горячій ли полъ.
Тамъ, на хартіяхъ написаны,
Власъ грѣхи свои прочѣлъ:

Сочтены дѣла безумныя.
Но всего не описать!
Богомолки, бабы умныя,
Могутъ лучше разсказать.

Власъ увидѣлъ тьму комромѣшную
И послѣдній далъ обѣтъ.
Вынѣлъ Господь — и душу грѣшную
Воротилъ на вольный свѣтъ.

Роздалъ Власъ своё имѣніе,
Самъ остался босъ и голъ —
И сбирать на построение
Храма Божьяго пошолъ.

Съ той поры мужикъ скитается
Вотъ ужъ скоро тридцать лѣтъ,
Подаяніемъ питается —
Строго держитъ свой обѣтъ.

Сила вся души великая
Въ дѣло Божіе ушла:
Словно сроду жадность дикая
Непричастна ей была.

Полонъ скорью неутѣшною,
Смуглолицъ, высокъ и прямъ,

Н. А. НЕКРАСОВЪ.

597

Ходить онъ столопой неспѣшною
По селеньямъ, городамъ.

Нѣть ему пути далѣкаго:
Былъ у матушки Москвы,
И у Каспія широкаго,
И у царственной Невы.

Словомъ истины евангельской
Собиранья Богу дань,
Побываетъ и въ Архангельской,
Проберется и въ Рязань.

Ходить съ образомъ и съ книгою,
Самъ съ собой всё говорить,
И желѣзною веригою
Тихо на ходу звенитъ.

Ходить въ зпушку студѣную,
Ходить въ лѣтніе жары,
Вызывая Русь крещеную
На посільные дары —

И даютъ, даютъ прохожіе.
Такъ изъ лепты трудовой
Выростаютъ храмы Божіи
По лицу земли родной.

## IX.

Замолкни, Муза мести и печала!
Я сонъ чужой тревожить не хочу:
Довольно мы съ тобою проклинали!
Одинъ я умираю — и молчу.

Къ чему хандрить, оплакивать потери?
Когда бъ хоть легче было отъ того!
Мысѣ самому, какъ скрипъ тюремной двери,
Противны стоны сердца моего.

Всему конецъ. Ненастьемъ и грозою
Мой тёмный путь не даромъ омрача,
Не просвѣтлѣтъ небо надо мною,
Не бросить въ душу теплаго луча.

Волшебный лучь любви и возрожденья!
Я звалъ тебя — во снѣ и на яву,
Въ трудѣ, въ борьбѣ, на рубежѣ паденья
Я звалъ тебя — теперь ужъ не зову!

Той бездны самъ я не хотѣлъ бы видѣть,
Которую ты можешь освѣтить:
То сердце не научится любить,
Которое устало ненавидѣть.

## X.

### ИЗЪ ПОЭМЫ:

«КОМУ НА РУСИ ЖИТЬ ХОРОШО».

## 1.

### попѣ.

Потупился, задумался,
Въ телѣжѣ сидя, попъ
И молвилъ: «Православные,
Роптать на Бога грѣхъ!
Несу мой крестъ съ терпѣніемъ;
Живу, а какъ — послушайте!
Скажу вамъ правду-истину,
А вы крестиянскимъ разумомъ
Смекайте » — «Начинай!»
— «Въ чёмъ счастіе по вашему?
Покой, богатство, честь —
Не такъ я, други милые?»
Они сказалъ: «такъ!»

— «Теперь посмотримъ, братія,
Каковъ попу покой?
Начать, признаться, надо бы
Почти съ рожденья самаго,
Какъ достаётся грамота
Поновскому сынку,
Какой цѣной поповичемъ
Свыщенство покупается —
Да лучше помолчи!
Дороги наши трудныя,
Приходъ у насъ большой.
Болąщій умирающій,
Рождающійся въ міръ
Не избираютъ времени:
Въ житвою и въ сѣнокось,
Въ глухую ночь осеннюю,
Зимой, въ морозы лютые
И въ половинѣе вешнее
Иди — куда зовутъ.
Идёшь безотговорочно —
И пусть бы только косточки
Ломались одни:
Нѣть, всякий разъ намается,
Переболить душа.
Не вѣрьте, православные —
Привычѣ есть предѣлъ:
Нѣть сердца но выносящаго
Безъ нѣкого трепета
Предсмертное хрипѣніе,
Надгробное рыданіе,

598

Н. А. НЕКРАСОВЪ.

Спротскую печаль.
Аминъ! Теперь подумайте —
Каковъ попу покой?
Теперь посмотримъ, братія,
Каковъ попу почётъ?
Задача щекотлявая:
Не протѣвать бы васъ?
Скажите православные,
Кого вы называете
Породой жеребячьею?
Чуръ! отвѣчать на спросъ?»
Крестьяне позамялися,
Молчатъ — и попъ молчитъ.
«Съ кѣмъ встрѣчи вы боится,
Идя путёмъ-дорогою?
Чуръ! отвѣчать на спросъ!»
Крятать, переминавется,
Молчатъ. «О комъ слагаете
Вы сказки багатурные
И пѣсни непристойныя,
И всякую хулу?
Мать-попадью степенную,
Попову дочь безвинную,
Семиариста всякаго —
Какъ чествуете вы?
Кому въ дорогъ, злорадствуя,
Кричите: го-го-го!»

Потуплись ребятушки,
Молчатъ — и попъ молчитъ.
Крестьяне думу думали,
А попъ шпрокой шлаюю
Въ лицо себѣ помахвавъ
Да нá небо глядѣлъ.
Весной что внуки малые
Съ румянымъ солнцемъ-дѣдушкой
Играютъ облака:
Тотъ правая сторонушка
Одной сплошною тучею
Покрылась — затуманилась
Стемнѣла и заплакала:
Рядами нити сѣрыя
Повыси до земли.
А ближе, надъ крестьянами,
Изъ небольших, разорванныхъ,
Весёлыхъ облачковъ
Смѣтятся солнце красное,
Какъ дѣйка нзі сноповъ.
Но туча передивнулась —
Попъ шляпой накрывается:
Быть сильному дождю.

А правая сторонушка
Уже свѣтла и радостна:
Тамъ дождь перестаётъ.
Не дождь — тамъ чудо Божіе:
Тамъ съ золотыми нитками
Развѣшены мотки.

«Теперь посмотримъ, братія,
Откудова богачество
Поновское идётъ?
Во время недалёкое
Имперія Российская
Дворявanskими усадьбами
Была полнымъ-полна —
И жили тамъ помѣщики,
Владѣльцы именитые,
Какихъ теперь ужъ нѣтъ!
Плодился и множился —
И намъ давали жить.
Что свадебъ тамъ игралося,
Что дѣтокъ нарождалося
На даровыхъ хлѣбахъ!
Хотъ часто крутовравые,
Однако доброхотные
То были господа;
Прихода не чуждалися:
У насъ они вѣнчались,
У насъ крестили дѣтушекъ,
Къ намъ приходили каяться,
Мы отпѣвали ихъ.
А если и случалося,
Что жили попѣщи въ городѣ,
Такъ умирать навѣрное
Въ деревню пріѣзжалъ.
Коли умрѣтъ нечаянно —
И тутъ накажетъ на крѣпко
Въ приходѣ схоронить.
Глядишь — ко храму сельскому,
На колесницѣ трутрной
Въ шесть лошадей наслѣдники
Покойника везутъ:
Попу — поправка добрая,
Мірянамъ — праздникъ праздникомъ.
А вынѣ ужъ не то!
Какъ племя іудейское,
Разсѣялись помѣщики
По дальней чужеземщинѣ
И по Руси родной.
Теперь ужъ не до гордости —
Лежать въ родномъ владѣніи,
Рядкомъ съ отцами, съ дѣдами!

Н. А. НЕКРАСОВЪ.

599

Да и владѣнья многія
Барышникамъ пошли.
Ой, холенія косточки
Россійскія, дворянскія!
Гдѣ вы не позакопаны?
Въ какой землѣ васъ нѣтъ?

«Потомъ, статья — раскольники.
Не грѣшнѣ: не живился я
Съ раскольниковъ ничѣмъ.
По счастью, нужды не было:
Въ мойъ приходѣ числится
Живущихъ въ православій
Двѣ трети прихожанъ.
А есть такія волости,
Гдѣ сплошь почти раскольники:
Такъ тутъ какъ быть попу?
Всё въ мірѣ перемѣнчиво!
Прейдётъ и самый міръ!
Законы, прежде строгіе
Къ раскольникамъ, смягчились,
А съ ними и поповскому
Доходу матъ пришолъ.

«Перевеллись помѣщи:
Въ усадьбахъ не живутъ они
И умирать на старости
Уже не ъдутъ къ намъ.
Богатыя помѣщицы,
Старушки богомольныя —
Которыя повымерли,
Которыя пристроились
Близи монастырей.
Никто теперь подрясника
Попу не подарить;
Никто не вышьетъ воздуховъ —
Живи съ однихъ крестьянъ:
Сбирай мірскія гривенки,
Да лироги по праздникамъ,
Да лѣца о святой.
Крестьянинъ самъ нуждается —
И радъ бы далъ, да нечего.
А то ещё не всякому
И милъ крестьянскій грошъ.
Угодья наши скудныя:
Пески, болота, мхи,
Скотинка ходить въ проголодъ,
Родится хлѣбъ самъ-другъ,
А если и раздобрится
Сыра земля-кормилица,
Такъ новая бѣда:

Дѣваться съ хлѣбомъ нѣ куда.
Припрѣтъ нужда — продашь его
За сущую бездѣлицу,
А тамъ — неурожай;
Тогда плати въ три-дорога,
Скотинку продавай.
Молитесь, православные!
Грозить бѣда великая
И въ нынѣшнемъ году:
Зима стояла лютая,
Весна стопть дождливая;
Давно бы сѣять надобно,
А на поляхъ — вода.
Умилосердись Господи!
Пошли крутую радугу
На наши небеса!»

Снявъ шляпу, пастирь крестится
И слушатели тожъ.

«Деревни наши бѣдныя,
А въ нихъ крестьяне хворже,
Да женщины печальныцы,
Кормилицы, поилицы,
Рабыни, богомолицы
И труженицы вѣчныя —
Господь прибавь имъ силъ!
Съ такпхъ трудовъ копѣйками
Живиться тяжело.
Случается, къ нужному
Придѣшь: не умирающій —
Страшна семья крестьянская
Въ тотъ чест, какъ ей приходится
Кормильца потерять.
Нанутствуешь усопшаго
И поддержать въ оставшихся
По мѣрѣ силъ стараешься
Духъ бодръ. А тутъ къ тебе
Старуха, мать покойника,
Глядь, тинется съ костлявою,
Мозолстой рукой.
Душа переворотится,
Какъ звякнутъ въ этой рученькѣ
Два мѣдныхъ пятака!
Конечно, дѣло чистое —
За требу воздаяніе:
Не брать — такъ нечѣмъ жить;
Да слово утѣшлія
Замрѣтъ на языкѣ —
И, словно какъ обженный,
Уйдешь домой. Аминь!»

600

Н. А. НЕКРАСОВЪ.

2.

ПОМЪЩИКЪ.

Расположась на коврикѣ
И выпив рюмку хересу,
Помъщикъ начал такъ:
«Я далъ вам слово честное
Отвѣтъ держать по совѣсти,
А не легко оно.
Хотъ люди вы почтенные,
Однако не учоные —
Какъ сь вами говорить?
Сперва понять вамъ надо бы,
Что значитъ слово самое:
Помъщикъ, дворянилъ.
Скажите вы, любезные,
О родословномъ деревѣ
Слыхали что-нибудь?»

— «Лѣса намъ не заказаны:
Видали древо всякое!»
Сказали мужики.

— «Попали пальцемъ въ небо вы!
Скажу вамъ вразумительный:
Я роду именитаго;
Мой предокъ Оболдуй
Впервые поминается
Въ старпныхъ русскихъ грамотахъ
Два вѣка съ половиною
Назадъ тому. Гласить
Та грамота: «Татарину
«Оболту Оболдуеву
«Дано суконце доброе,
«Цѣною въ два рубля:
«Волками и лисцами
«Онъ тѣшилъ государыню,
«Въ день царскихъ иманинъ;
«Спускалъ медвѣдя дикаго
«Съ своимъ, и Оболдуева
«Медвѣдь тотъ ободралъ.»
Ну, поняли, любезные?»

— «Какъ не понять! Съ медвѣдями
Не мало ихъ шатается,
Прохвостовъ, и теперь.»

— «Вы всё своё, любезные!
Молчать! ужъ лучше слушайте
Къ чему я рѣчь веду:

Тотъ Оболдуй, потѣшивший
Звѣрями государыню,
Былъ корень роду нашему;
А было тò, какъ сказано,
Съ залишкомъ двѣсти лѣтъ.
Прашрадѣдъ мой по матери
Былъ и того древнѣй:
«Князь Щепинъ съ Васькой Гусевымъ»,
Гласить другая грамота,
«Пыталъ поджечь Москву:
«Казну пограбить думали,
«Да ихъ казнили смертію.»
А было тò, любезные,
Безъ мала триста лѣтъ.
Такъ вотъ оно откудова
То дерево дворянское
Идѣть, друзья мои!»

— «А ты, примѣрно, яблочко
Съ того выходишь дерева?»
Сказали мужики.

— «Ну, яблочко, такъ яблочко!
Согласенъ! Благо, поняли
Вы дѣло наконецъ.
Теперь вы сами знаете:
Чѣмъ дерево дворянское
Древнѣй, тѣмъ именитѣе,
Почѣтнѣй дворянилъ.
Не такъ ли, благодѣтели?»

— «Такъ!» отнѣчали странники:
«Кость бѣлая, кость чорная —
И поглядѣть, такъ разныя:
Имъ разный и почетъ.»

— «Ну, вижу, вижу: поняли!
Такъ вотъ, друзья — и жили мы,
Какъ у Христа за пазухой,
И знали мы почетъ.
Не только люди русские —
Сама природа русская
Покорствовала намъ.
Вывало — ты въ окружности
Одинъ, какъ солнце нà небъ:
Твои деревни скромные,
Твои лѣса дремучие,
Твои поля кругомъ;
Пойдешь ли деревенькою —
Крестьяне въ ноги валятся;
Пойдешь ясными дачами —

Н. А. НЕКРАСОВЪ.

601

Столѣтними деревьями
Преклонялся лѣса;
Пойдёшь ли пашней, нивою —
Вся нива спѣшымъ колосомъ
Къ ногамъ господскимъ стелется,
Ласкаетъ слухъ и взоръ.
Тамъ рыба въ рѣчкѣ плещется:
«Жирѣй, жирѣй до времени!»
Тамъ заяцъ лугомъ крадется:
«Гуляй-гуляй до осени!»
Всё веселило барина,
Любовно травка каждая
«Шептала: я твоя!»
Краса и гордость русская,
Вѣлѣли церкви Божіи
По горкамъ, по холмамъ,
И съ ними въ славѣ спорилъ
Дворянские дома.
Дома съ оранжереми,
Съ китайскими бесѣдками
И съ англійскими парками;
На каждомъ флагъ игралъ,
Играль-маниль привѣтливо,
Гостепріимство русское
И ласку обѣщалъ.
Французу не привидится
Во снѣ — какіе праздники,
Не день, не два — по мѣсяцу
Мы задавали тутъ.
Свои индѣльки жирныя,
Свои наливки сочныя,
Свои актёры, музыка;
Прислуги — цѣлый полкъ.
Бывало, въ осень позднюю
Лѣса твои, Русь-матушка,
Одушевляли громкіе
Охотничьи рога.
Унылье, побежкіе
Лѣса полураздѣтые
Жить начивали вновь;
Стояли по опушечкамъ
Борзовщики-разбойники,
Стоялъ помѣщикъ самъ,
А тамъ, въ лѣсу, выжятники
Ревѣли, сорви-головы,
Варили-варомъ гончія.
Чу! подзываетъ рогъ!
Чу! стан воетъ — сгрудилась:
Никакъ по звѣрю красному
Погнали. Улю-лю!
Лисица чернобурая,

Пушистая, матёрая
Летить, хвостомъ метётъ.
Присѣли, пританлися,
Дрожа всѣмъ тѣломъ, рьяные,
Догадливые псы:
Пожалуй, гостья жданная!
Поближе! къ намъ, молодчикамъ,
Подальше отъ кустовъ!
Пора! Ну, ну! не выдай конь!
Не выдайте собакенки!
Эй! улю-лю! родимыя!
Эй! улю-лю! а-ту!»

Гаврило Аванасьевичъ
Вскочилъ съ ковра персидскаго,
Махалъ рукой, подпрыгивалъ,
Кричалъ. Ему мерещилось,
Что травить овъ лису.
Крестьяне молча слушали,
Глядѣли, любовалися,
Посмѣивалься въ усъ.

«Ой ты, охота псовая!
Забудутъ всё помѣщики,
Но ты, исконно-русская
Потѣха, не забудешься
Ни вò вѣки вѣковъ!
Не о себѣ печалимся—
Намъ жаль, что ты, Русь-матушка,
Съ охотою утратила
Свой рыцарскій, воинственный,
Величественный видъ.
Бывало, насъ по осени
До полусотни съѣдется
Въ отъѣзгія поля.
У каждаго помѣщика
Сто гончихъ въ напуску;
У каждаго по дюжинѣ
Борзовщиковъ верхомъ;
При каждомъ съ кашеварами,
Съ провизіей обозъ.
Какъ съ пѣснями, да съ музыкой
Мы двинемся вперёдъ,
На что кавалерійскал
Дивизія твоя!

«Летѣло время соколомъ,
Дышала грудь помѣщичья
Свободно и легко.
Во времена боярскія
Въ порядки древне-русские

["602", "Н. А. НЕКРАСОВЪ.", "Переносился духъ!\nНи въ комъ противорѣчія:\nКого хочу — помилую,\nКого хочу — казню.\nЯ въ Воскресенье Свѣтлое\nСо всей своей вотчиной\nХристосовался самъ.\nБывало, накрывается\nВъ гостиной столъ огромнѣйшій:\nНа нёмъ и яйца красныя,\nИ пасха и куличь.\nМоя супруга, бабушка,\nСынница, даже барышни\nНе брезгаютъ — цалуются\nСъ послѣднимъ мужикомъ.\n«Христосъ воскресъ!» — «Во-пистину!»\nКрестьяне разговляются,\nПьютъ брагу и вино.\nЗа-то, скажу не хвастая,\nЛюбилъ меня мужикъ.", "« . . . . . . . . . . . . . . .

А. М. ЖЕМЧУЖНИКОВЪ.

603

А. М. ЖЕМЧУЖНИКОВЪ.

Алексей Михайлович Жемчужниковъ, авторъ
комедій «Странная ночь» и «Сумасшедшіе», снѣд
сенатора, дѣйствительнаго тайнаго совѣтника Ми-
хапла Николаевича Жемчужникова, родился въ
1822 году. Получив первоначальное воспитаніе
въ домѣ отца, онъ былъ отданъ на двѣнадцатомъ
году въ Училище Правовѣднія, въ которомъ и
окончилъ курсъ въ 1841 году, съ чиномъ девятаго
класса. Затѣмъ служилъ довольно долго въ Сена-
тѣ, а послѣднее время занималъ мѣсто помощника
статсъ-секретаря въ Государственномъ Совѣтѣ. Вѣ
настоящее время — опъ въ отставѣ и проживаетъ
за границей.

Первымъ печатнымъ произведеніемъ Жемчуж-
никова была — извѣстная въ своё время комедія
«Странная Ночь», появившался во 2-й книжнѣ
«Современника» на 1850 годъ и обратившагося па
себя общее вниманіе, благодаря замысловатому
сюжету, взятому изъ свѣтской жизни, прекрасно-
ведѣннымъ разговоромъ дѣйствующихъ лицъ и
звучному стиху, напоминающему Грьбоѣдовскій.
Успѣхъ этой пьесы въ публикѣ много способства-
ла ея хорошая постановка на сценѣ Александрий-
скаго театра, въ бенефисы Вѣры Васильевны Самой-
ловой, причетъ главныя роли были исполнены са-
мой бенефіцианткой, Максимовымъ и Сосницкимъ.
Затѣмъ въ 11-й книжнѣ того же «Современни-
ка» на 1851 годъ было напечатано одно изъ луч-
шихъ его стихотвореній: «Притча о сѣятѣ и
сѣменахъ», которое читатель найдѣтъ въ предла-
гаемомъ изданіи, а въ 11-мѣ нумерѣ 1852 года —
«Сумасшедшіе», его вторая комедія, встрѣченная,
какъ и первая, общими похвалами крпѣти и пуб-
лики. Данная, годъ спустя, на александрийской
сценѣ, въ бенефисъ Самойловой 2-й, она имѣла
значительный успѣхъ, какъ это видно изъ слѣдую-
щихъ словъ рецензента «Отечественныхъ Запи-
сокъ» (1853 годъ № 3): «Хотя комедія и не имѣть
достоинствъ сценческихъ, по отсутствію въ ней
всякаго драматическаго движенія, тѣмѣ не менѣе,
однако, благодаря основной своей мысли, нѣкото-
рымъ удачно-очерченнымъ характерамъ и очень
хорошимъ стихамъ, она поправилась публикѣ —
и авторъ ея былъ вызванъ.»

Продолжая печатать свои стихотворенія въ
«Современникѣ», гдѣ, въ теченіи 1854 — 1857 го-
довъ, были помѣщены слѣдующія его пьески:
«Старая дорога», «Прощаніе съ Патмосомъ», «Съ
вечера ѣдетъ всё лѣсомъ дремучимъ...», «Septuor

Бетховена», «Первый снѣт», «Митель», «Вечеръ
въ деревнѣ» и «Деревня въ ноябрѣ», Жемчужни-
ковъ помѣщалъ ихъ въ то же время и въ другихъ
журналахъ, въ томъ числѣ и въ «Отечественныхъ
Запискахъ», начиная съ 4-й книжки 1855 года,
гдѣ, между-прочимъ, были напечатаны нижеслѣдую-
мія пьесы: «Примиреніе», «Недавно силою преду-
бѣжденій свѣтскихъ...», «Въ стели», «Къ другу»,
«Я музику страстно люблю, но порою...», «На клад-
бишѣ» и другія. Начиная съ 1858 года, стихотво-
ренія Жемчужникова исчезли на цѣлыя десять
летъ со страницъ «Современника» и «Отечествен-
ныхъ Записокъ», да и въ другихъ журналахъ появл-
ились только изрѣдка; но, съ переходомъ «Отече-
ственныхъ Записокъ» въ 1868 году подъ другую ре-
дакцію, они снова стали появляться въ первомъ изъ
нихъ. Такъ, во 2-мѣ нумерѣ этого года была помѣ-
щена его поэма «Сны», въ 1-мѣ и въ 8-мѣ 1869 —
«Заколдованный мѣсяцъ» и «Современные пѣсни»,  
въ 8-мѣ 1870 — «Неосновательная прогулка», въ  
9-мѣ, 10-мѣ и 11-мѣ 1871 — «Думы оптимиста»,  
«Въ Европѣ» и «Журавли», въ 1872 году (2-я и  
5-я книжки) — «Къ ***», «Въ чёмъ вся суть...» и  
въ 1877 году (5-я книжка) — «За днями непастны-  
ми съ тёмными тучами...», «Чувствъ и думъ не смѣт-  
ный рой...» и «Привѣтъ веснѣ».

Кромѣ указанныхъ двухъ комедій, поэмы и ря-
да мелкихъ стихотвореній, подписаныхъ полнымъ
именемъ и фамиліей автора, Жемчужниковъ, при
содѣйствініи графа А. К. Толстаго, брата своего
Владмира Михайловича и другихъ лицъ, написаль
множество шуточныхъ стихотвореній и сценъ въ
прозѣ, прикрываясь певсюднимомъ «Кузьмы Прут-
кова». Первые опыты въ этомъ родѣ были напеча-
таны въ 1-мъ выпускѣ «Литературиаго Ералаша»,
вышедшемъ въ видѣ приложенія къ 1-й книжкѣ
«Современника» на 1854 годъ. Здѣсь, подъ общимъ
заглавіемъ: «Досуги Кузьмы Пруткова», были напе-
чатаны слѣдующія его пьесы: «Споръ греческихъ
философовъ объ позящомъ», «Эпиграмма № 1-й»,
«Пофѣдка въ Кронштадтъ», «Честолюбіе», «Мысли
и афоризмы», «Урокъ внучатамъ», «Эпиграмма №
2-й», «Письмо изъ Коринѣа», «Извѣ Гейне», «Древ-
ней греческой старухѣ» и «Желаніе быть испан-
цемъ». Затѣмъ, во 2-мѣ, 3-мѣ, 4-мѣ и 6-мѣ выпу-
скахъ того же «Литературнаго Ералаша», прио-
женныхъ къ 3, 4, 6 и 10 №№ «Современника»,
нашла мѣсто цѣлая группа произведеній Кузьмы
Пруткова; а именно: «Къ толпѣ», «Подражаніе Г'ей-
не», «Возвращеніе изъ Кронштадта», «Безвыходное
положеніе», «Эпиграмма № 3-й», «Пятки не кстаті»,

604

А. М. ЖЕМЧУЖНИКОВЪ.

«Осада Памбры», «Въ альбомъ красивой чуже-
странкъ», «Выдержки изъ записокъ моего дяди»,
«Историческіе матеріалы», «Баллада», «Пластиче-
скій грѣкъ», «Шуникъ», «Въ альбомъ», «Изъ Гей-
не», «Новые аэоризмы», «Блонды», «Къ друзьямъ
послѣ женитьбы», «Моё вдохновеніе», «Аквилонъ»,
«Желаніе позта» и «Мой совъ». Наконецъ въ 4-мъ,
5-мъ и 7-мъ выпускахъ «Свистка», замѣнившаго
«Литературный Ералашъ», приложенныхъ къ 4-й
и 6-й книжкамъ «Современника» на 1860 годъ и
къ 1-му № того же журнала на 1861 годъ, были
помѣщены ещё слѣдующія произведенія Кузьмы
Пруткова: «Къ моему портрету», «Помѣщикъ и са-
довникъ», «Память проиллаго», «Помѣщикъ и тра-
ва», «Осень», «Разочарованіе», «Философъ въ банѣ»,
«Черепословъ, сирѣчъ Френологъ, оперетта въ трёхъ
картинахъ» и «Чиновникъ и курица».

Кромѣ того, во 2-мъ № «Искры» на 1859 годъ
было напечатано одно шуточное его стихотвореніе
«Разногласіе», да въ «Разлечечні» на 1861 годъ:
драма въ трёхъ дѣйствіяхъ «Любовь и Силянъ» и
два юмористическихъ стихотворенія, подъ наз-
ваніемъ: «Простуда» и «Сестру задѣвъ случайно
шпорой...»

Всѣ исчисленныя нами здѣсь произведенія при-
надлежащія, по увѣренію ихъ автора, перу геніаль-
ного, хотя и мало извѣстнаго писателя Кузьмы
Пруткова, отличаются тѣмъ неподдѣльнымъ, чисто
русскимъ юморомъ, которымъ такъ богата наша
литература, справедливо гордящаяся цѣлымъ ря-
домъ такихъ стариковъ, какъ Фонвизинъ, Нарѣж-
ный, Грибоѣдовъ, Гоголь, Козакъ-Луганскій (Даль),
Основьяненко (Квитка) и Щедринъ (Салтыковъ).

I.

ПРИТЧА О СЪЯТЕЛЬ И СЪМЕНАХЪ.

Шолъ сѣятель съ зёрнами въ полѣ и сѣялъ —
И вѣтеръ повсюду тѣ зёрна развѣялъ.
Одни при дорогѣ упали: норой
Ихъ тончетъ прохожій небрежной ногой,
И птицѣ, изъ окрестныхъ степей пролетая,
На нихъ нападаетъ голодная стая.
Другія на камень безплодный легли
И вскорѣ безъ влаги и корня взошли —
И въ пламенный полдень дневное свѣтило
Былинецъ палящимъ лучомъ изшушило.
Средь тернія пало иное зерно —
И въ терніи дикомъ заглохло оно.
Напрасно шолъ дождь и съ прохладной зарёю

Поля освѣжались небесной росою:
Одинъ за другими проходять года —
Отъ зёренъ тѣхъ нѣтъ и не будетъ плода;
Но въ добрую землю упавшее сѣмя —
Какъ жаты настанетъ урочное время —
Готовя стократно умноженный плодъ,
Высоко и быстро, и сильно растетъ,
И блещетъ красою, и жизнею дышетъ!
Имѣющій уши, чтобъ слышать — да слышить!

II.

Мы долго лежали, повергнуты въ прахъ,
Не мысли, не видя, не слыша;
Казалось, мы зажило тѣемъ въ гробахъ —
Забита тяжолая крыша.

Но вспыхнувшій свѣточѣ вѣрѣ вышелъ иззѣ тьмы,
Какъ будто бы рѣчь прозвучала —
И всѣ, встрепенувшись, воспринули мы,
Почуявъ благое начало.

Въ насъ сердце забилось, духъ жизни воскресъ —
И гимномъ хвалы и привѣта
Мы встрѣтили даръ просіавшихъ небесъ
Въ рожденьі слова и свѣта.

III.

Восторгомъ святымъ пламенѣя,
На всё, чтб свершается въ мірѣ,
Порой я взираю яснѣе
И мыслю свободнѣй и шире.

Я братъ на земѣ всѣмъ живущимъ
И въ жизнь отошедшимъ иную
И, полонъ мгновеньемъ бѣгущимъ,
Присутствіе вѣчности чую.

И слышу я ангеловъ хоры,
И стону людскому я внемлю,
И къ небу возносятся взоры,
И падаютъ слёзы на землю.

IV.

За днями ненастными съ тѣмными тучами
Земля дождалась красныхъ дней,
И знойное солнце лучами могучими
Любовно сверкаетъ на ней.

Близи ли, вдали ли, мнѣ видится, слышится,
Что міръ, наслаждаясь, живётъ

А. В. ДРУЖИНИНЪ.

605

Такъ радостно въ полѣ былинка колышется,
Такъ весело итичка поѣтъ!

И въ запахахъ, въ блескѣ, въ журчавінъ, въ шелестѣ
Такъ явственъ восторгъ бытія,

Что, сердцемъ подвластенъ всей жivenенной прелести,
Съ прродою ожилъ и я.

О, сердце безумное, сердце живучее,
Открытое благамъ земли —

Уже-ль одиночества слёзы горючія
Насквозь твоихъ ранъ не прожгли?

Чего тѣбѣ ждать, когда нѣтъ уже болѣе
Любовнаго сердца ся тобои?

Плачь, плачь надъ былою счастливою долею
И вѣчную память ей пой!

## А. В. ДРУЖИНИНЪ.

Александръ Васильевичъ Дружининъ, извѣстный
русскій писатель и авторъ «Полиньки Саксъ» и
«Чернокнижникова», родился 8-го октября 1824
года въ Петербургѣ, въ которомъ и провёлъ всю
свою послѣдующую жизнь, почти безвыѣздно. Вос-
питывался онъ сначала дома, потому въ частномъ
пансіонѣ и наконецъ въ Пажескомъ корпусѣ, изъ
котораго былъ выпущенъ 2-го августа 1843 года въ
лейбѣ-гвардіи Финляндскій полкъ прапорщикомъ,
гдѣ уже служили два его старшихъ брата и гдѣ
онъ сошолся съ Федотовымъ, прославившимися впо-
слѣдствіи какъ первый русскій жанристь. Здѣсь,
благодара основательному знанію языковъ фіануз-
скаго, англійскаго и итальянскаго, любви къ чтенію
и расположенію къ нему всѣхъ его товарищей безъ
исключения, видѣвшихъ его не надежное здоровье,
онъ былъ вскорѣ избранъ единогласно обществомъ
офицеровъ въ полковые библіотекари только-что на-
чинавшейся тогда библіотеки. Эта должность приш-
лась какъ нельзя болѣе по вкусу молодому офицеру —
и онъ оставался библіотекаремъ до самого выхода
изъ полка, послѣдовавшаго въ началѣ 1846 года.
Затѣмъ Дружининъ поступилъ въ канцелярію воен-
наго министерства, гдѣ оставался до начала 1851
года, послѣ чего оставилъ службу навсегда, имѣя
въ виду посвятить всѣ свои силы исключительно
одной литературѣ. Впрочемъ, литературная извѣст-
ность началась для него ещё преждѣ, благодаго-
ря появлію въ декабрьской книжкѣ «Современ-
ника» на 1847 году «Полиньки Саксъ», лучшей изъ

его повѣстей заинтересовавшей публику, расхва-
ленной критикою, введшей автора въ литератур-
ный кругъ и съ разу показавшей, чего можно было
ожидать отъ него впереди. Выйдя въ отставку,
Дружининъ отдался весь литературѣ и уже не ос-
тавлялъ её до самой смерти, проживая больше
частью въ Петербургѣ, а на лѣто уѣзжая или въ
деревню или заграницу.

Ободрённый успѣхомъ первой своей повѣсти, Дру-
жининъ написалъ цѣлый рядъ повѣстей, разсказовъ
и одинъ романъ въ двухъ частяхъ, подъ загла-
ніемъ «Жюли», но всѣ они, за исключеніемъ пре-
краснаго «Разсказа Алексія Дмитриевича», на-
печатаннаго во 2-й книжкѣ «Современника» на 1848
годъ, оказались ниже первой его повѣсти и потому
не имѣли успѣха. Тогда Дружининъ обратился къ
критикѣ и началъ её блистательно «Письмами ино-
городнаго подписчика», появлявшимися въ «Совре-
меникѣ» въ теченіи цѣлыхъ восьми лѣтъ, начиная
съ первой книжки 1849 года, сначала ежемѣсячно,
а потомъ всѣ рѣже и рѣже и наконецъ совершенно
прекратившимися въ 1856 году. Не довольствуясь
успѣхомъ своихъ весёлыхъ фельетоновъ, онъ на-
печаталъ въ «Современникѣ» на 1850 годъ цѣлый
рядъ статей, подъ общимъ названіемъ «Галлерен
замѣчательныхъ романовъ старыхъ и новыхъ вре-
менѣ», съ біографическими свѣдѣніями объ авто-
рахъ, причёмъ имѣлъ въ виду ознакомить русскую
публику съ исторіею романа отъ временъ рыцар-
ства до полнаго развітія плактиваго тона эпохи
17-го и 18-го столѣтій, что и выполнилъ блиста-
тельно въ пяти статьяхъ, озаглавленныхъ «Кларисса
Гарловъ», «Векфильдскій священникъ», «Исторія
маленькаго Жака Сентре и дамы его сердца», «Лѣсъ
или Сенъ-клерское Абатство» и «Одинъ изъ трпіад-
датів», въ которыхъ разобралъ и изложилъ содер-
жаніе этихъ пяти романовъ, подписаннныхъ име-
нами: Ричардсона, Гольдсмита, Графа де-Трессона,
госпожи Радкликъ и Бальзака. Затѣмъ, всё болѣе
и болѣе увекаёмый силами давними симпатіями къ
англійской литературѣ, онъ напечаталъ въ «Совре-
меникѣ» на 1854 годъ «Жизнь и драматическія
произведенія Ричарда Шеридана», «Лекціи Текерся
объ англійскихъ юмористахъ» и «Георгъ Краббъ» и
его произведенія», въ «Библіотекѣ для Чтенія
на 1851 и 1852 года — «Джонсонъ и Босвель» и въ
«Отечественныхъ Запискахъ» на 1854 годъ — «Валь-
теръ-Скоттъ и его современники».

Огромный успѣхъ исчисленныхъ нами выше этю-
довъ изъ англійской литературы, побудилъ Дру-
жинина поцробовать свои силы надъ переводомъ

606

А. В. ДРУЖИНИНЪ.

вѣкоторыхъ пьесъ Шекспира, чтō онъ и исполнилъ съ большимъ успѣхомъ, благодаря прекрасному стиху и тщательному изученію подлинника. Тѣмъ не менѣе, нельзя не замѣтить, что переводчикъ въ видахъ, не всѣми раздѣляемыхъ безусловно, перевѣлъ первую изъ четырехъ трагедій Шекспира, переложенныхъ имъ на русскій языкъ, именованъ — «Короля Лира», не совершенно въ такомъ видѣ, какъ оно извѣстно намъ въ подлинникѣ, но выбрасывая всё, чтō, по его мнѣнію, «составляло признакъ случайный и временный, гдѣ Шекспиръ долженъ былъ жертвовать опрятностью отдѣли довольно невзыскательному вкусу современниковъ.» Къ счастью, справедливыя замѣчанія критики по поводу этихъ передѣлокъ заставили переводчика тотчасъ отказаться отъ своего ошибочного взгляда, вслѣдствіе чего остальные три перевода, сдѣленные имъ въ сравнительно короткое время и — главное — весьма близко къ подлиннику, трагедій «Коріоланъ», «Ричардъ Третій» и «Король Джонъ», могутъ быть смѣю названы образовыми. Независимо отъ всѣхъ этихъ почтенныхъ трудовъ, Дружининъ неустанно редактировалъ до самаго 1861 года «Библіотеку для Чтенія», перешедшую къ нему въ 1855 году, въ которой, вмѣстѣ съ «Письмами пногородного подписчика» и своими шуточными фельлетонами, за подпись Ивана Чернокнижникова, написалъ дѣлый рядъ весьма дѣльныхъ критическихъ разборовъ, по поводу прописченій Бѣллинского, Гончарова, Островскаго, Писемскаго, графа Толстого, Майкова, Полонскаго, «Шиллера въ переводахъ русскихъ поэтовъ» и многихъ другихъ.

Но, несмотря на свой усиленная значія по редактированію «Библіотеки для Чтенія» и сочиненію громаднаго кольчества статей самаго разнообразнаго содержанія, его не оставляла ни на мигнуту давно лелѣянная имъ мысль объ учрежденіи Общества для пособія нуждающимся литераторамъ и учонымъ, которая была, наконецъ, заявлена нечатно въ 1859 году, а два года спустя осуществленна, одновременно съ прекращеніемъ газеты «Вѣкъ», въ изданіи которой Дружининъ также принималъ довольно дѣятельное участіе, хотя редакторомъ и считалось другое лицо. Сдѣлавшись спачала однимъ изъ самыхъ дѣятельныхъ его членовъ, а потомъ и распорядителемъ нового общества, устроенного по его мысли, Дружининъ тотчасъ же отказались отъ редакторства «Библіотеки для Чтенія», чтō, вирочемъ, не помѣшало ни на волосъ его честному продолженію служенія страстно любимой имъ литературѣ. Напротивъ, дѣятельность его стала ещё

болѣе усиленной и разнообразной, причёмъ статьи его стали пользоваться не только почти во всѣхъ петербургскихъ, но и вѣкоторыхъ московскихъ журналахъ, а также и въ разныхъ газетахъ, не исключалъ и «Сѣверной Пчелы». Чуждый всѣхъ литературныхъ дрязгъ и преданный исключително изученію своего любимаго предмета — исторіи ангійской литературы, онъ одновременно печаталъ въ «Русскомъ Вѣстникѣ» и «Санклетербургскихъ Вѣдомостяхъ» критическіе разборы замѣчательнѣйшихъ ангійскихъ романовъ.

Послѣдними статьями, написанными Дружининнымъ, были: «Англійскій наблюдатель въ Сѣверной Америкѣ» и «Первые годы царствованія Фридриха Великаго», напечатанные въ «Русскомъ Вѣстникѣ» на 1863 году и «Англійские романы послѣдняго сезона», «Томасъ Гудѣ» и шесть статей подъ заглавіемъ «Новости ангійской литературы», появившіся въ «С.-Петербургскихъ Вѣдомостяхъ» того же года.

Страдая около двухъ лѣтъ разстройствомъ груди, онъ въ исходѣ 1863 года слѣгъ окончательно въ постель и умеръ 19-го января 1864 года въ Петербургѣ, на 39 году жизни, гдѣ и похоронёнъ на Смоленскомъ клаабищѣ. На вынось тѣла его собрались многіе изъ друзей покойнаго, между прочими: Тургеневъ, Некрасовъ, Фетъ, Боткинъ, Анненковъ, Гаевскій, Гербель и другіе, причёмъ, по возвращеніи съ похоронъ въ бывшую квартиру покойнаго, на завтракъ, А. А. Фетъ почтилъ память покойнаго слѣдующимъ задушевнымъ стихотвореніемъ:

Умѣлъ твой голосъ на всегда
И сердце жаркое остыло:
Лампаду честнаго труда
Дмянье смерти погасило.
На миръ усопшаго лица
Кладу послѣднее лобанье!
Не измѣнилъ до конца
Тебѣ ни дружба, ни призванье!
И немогашкій, большой,
Души ты не утратилъ силу
И жизни мутною волной
Ты чистымъ донесёнъ въ могилу.
Спи! Вѣчность правды настаётъ,
Вокругъ стихаетъ гулъ суровый —
И Муза строгая кладётъ
Тебѣ на гробъ вѣнецъ лавровый.

Заключаемъ нашу статью словами Некрасова, вылившимися у него по возвращеніи съ похоронъ Дружинина:

А. В. ДРУЖИНИК.

607

«Это был характеръ прямой и серьёзный. Не смотря ни видимую мягкость свою и отвращение от крайностей, это был человѣкъ самый крайний тамъ, где того требовали обстоятельства. У него не было отношеній натянутыхъ и двусмысленныхъ. «Это — едрило!» говорилъ Дружининъ о человѣкѣ, который ему не нравился — и отвращивался отъ него, не справляясь, какъ это отрасзится на его житейскихъ дѣлахъ. За-то онъ умѣлъ любить своихъ друзей, не охотно измѣнялъ о нихъ добное мнѣнье и считалъ долгомъ вступаться за нихъ всякій разъ, какъ слышалъ сужденіе, казавшееся ему несправедливымъ или преувѣреннымъ. Эта благородная черта характера придавала какую-то величавую простоту и въ тоже время значительность отношеніямъ Дружинина къ своимъ друзьямъ — чувствовалась ихъ цѣна. Дружинина искренно любили и уважали.»

I.

ДАНТЪ ВЪ ВЕНЕЦІИ.

Съ змѣй въ груди, унійный и суровый, Я шолъ одинъ по площади торговой; Былъ душенъ день и зной меня палилъ. Съ усилиемъ и медленно ступая, Я кончилъ путь; но видъ чужого крал Изгнаннику былъ тагостенъ, не милъ.

Казалась мнѣ мрачна морей столица: Ряды дворцовъ глядѣли какъ гробница; Безсмысленно бродилъ народъ пустой. Я изнемогъ — и дрогнули колѣни, И я присылъ у храма на ступени, Склоняясь на мраморъ скорбной головой.

Вблизи меня двѣ женщины сидѣли: Одна была стара — едва глядѣли Ея глаза изъ-подъ сѣдныхъ бровей; У той же — юной и пышноволосой — Какъ змѣй семья, къ ногамъ сбѣгали косы И слышенъ былъ мнѣ шопотъ ихъ рѣчей.

«Взгляни, дитя: воń тотъ изгнанникъ смѣлый! Не ужился въ Италій онъ цѣлой. Желѣный духъ судьбой въ него вложонъ; Онъ въ рубищѣ глядитъ какъ царь плѣнѣнныя; Онъ предался наукѣ потаённой; Въ сердцахъ людей всѣ тайны видитъ онъ.

«Онъ мстилъ за зло и самъ не зналъ пощады; Чтобы отомстить, онъ самъ въ обитель ада

Съ вамиромъ блѣднымъ объ руку входитъ И видѣлъ тамъ враговъ своихъ мученья, Но не скорбѣлъ, а, полный духомъ мщенья, Проклятьемъ тѣхъ несчастныхъ заклеймилъ.»

И, крестъ творя, умолкнула старуха; Но въ тотъ же мигъ опять коснулся слуха Дѣвчій говоръ, будто лепетъ водъ:

«Въ его глазахъ не видно злого блеску! Скажи мнѣ, мать, не онъ-ли про Франческу Сложилъ ту пѣснь, что знаетъ весь народъ?

«Какъ страшенъ этотъ путникъ величавый! Какъ грозенъ видъ главы его курчавой! Небесный огнѣ её какъ бы спалилъ. Такъ вотъ онъ, Дантъ, неукротимый мстятель! Онъ былъ въ алу: нещадый зла гонитель, Онъ всюду зло проклятіемъ клеймилъ!»

И смолкла рѣчь и сердцу сладко стало — И съ торжествомъ воспрянулъ духъ усталый, Почуяли привѣтъ простыхъ сердецъ. Въ простыхъ рѣчахъ и въ сказки суевѣрной Я, дань принявъ любви нелицемѣрной, Благословилъ тяжолый свой вѣнецъ.

И я созналъ, что за моё изгнанье, За тяжкій трудъ и тяжкое мечтание Моя мечта къ народу перейдѣтъ. И вснять пошолъ я твёрдою стопою — И, тихо всколыхънувшись предо мною, Почтительно раздвинулся народъ.

II.

ОТРЫВОКЪ.

Тому давно, лѣтъ двадцать пять назадъ, Межь Нарвской и Московской заставой, Гдѣ высится садовъ дремучій рядъ Аллеею прямой и величавой, Раскинутъ былъ въ старинномъ вкусѣ садъ, Съ прудами и широкою канавой — И сквозь тотъ садъ, съ тапинственностью важной, Глядѣлъ на городъ домъ многоэтажный.

И чудень былъ тотъ барскій, старый домъ! Такъ только дѣды строится умѣли! Подъ княжескимъ владѣтелей гербомъ Былъ видѣнъ гербъ художника Растрели — И виллы полубарскія кругомъ, Казалося, отъ зависти блѣднѣли,

608

П. М. КОВАЛЕВСКИЙ.

Иль съ робостьюю на домъ глядѣли гордый,
Какъ русскій фатъ на англійскаго лорда.

И зодчаго любимый идеалъ
Являлся въ сгрупированныхъ колоннахъ,
И въ высотѣ глубокихъ, звонкихъ залѣ,
И въ статуяхъ, и въ выступныхъ балконахъ.
И весь Олимпъ собраніе держалъ
На мастерски расписанныхъ плафовахъ,
А садъ Ленотра шолъ къ дворпу сѣдому,
Какъ пудра шла къ старинному бель-ому.

Ужъ десять лѣтъ, какъ домъ пустымъ стоялъ,
Глядясь угрюмо въ сумрачныя води.
Не разъ ужъ онъ владѣтелей мѣялъ;
Не бѣло счастья княжескому роду:
За зназемъ зназь несчастно жизнь кончалъ,
Въ своємъ дворцѣ не выживипі и году.
Единственный наслѣдникъ оставался—
И тотъ всю жизнь Богъ знаетъ гдѣ скитался.

И слухи про наслѣдника того
Престранные ходили по столицѣ:
Изъ нашихъ баръ не зналъ онъ никого,
Женился на плясуńѣ иль пѣвинѣ,
И чуть родня возстала на него,
Онъ бросилъ всё — уѣхалъ закраницу,
Довольно здѣсь по испытавши горя —
И бывъ отъ всѣхъ обругамъ соп amorе.

## П. М. КОВАЛЕВСКИЙ.

Павелъ Михайловичъ Ковалевскій, потомъ ста-
риннаго малороссійскаго дворянскаго рода, родился
5-го декабря 1823 года въ деревнѣ отца своего
Вер-тѣвкѣ, Харьковской губерніи и уѣзда. Воспиты-
вался онъ до тринацати лѣтъ дома, посямъ чего
былъ отвезенъ въ Петербургъ и помѣшѣнъ въ Гор-
ный институтъ, гдѣ пробылъ до 1845 года. Выпу-
щенный изъ института съ чиномъ поручика, Кова-
левскій былъ отправленъ на службу въ Луганскій
литейный заводъ, нынѣ уѣздный городъ Екатери-
нославской губерніи. Пробывъ здѣсь годъ, онъ былъ
командированъ за границу — въ Англию, Францію и
Бельгію для усовершенствованія въ каменноуголь-
номъ дѣлѣ. По возвращеніи изъ за-границной по-
ѣздки, гдѣ пробылъ слишкомъ два года, Ковалев-
скій женился на дѣвинѣ Аннѣ Өєдоровѣнѣ Коже-
вниковой, харьковской уроженѣнѣ, а въ 1850 году

вышелъ въ отставку и поселился въ деревнѣ; но
въ концѣ 1853 года разстроенное здоровье заста-
вило его снова отпявиться за границу, гдѣ онъ
и провелъ, вмѣстѣ съ женою, около пяти лѣтъ,
проживая по долгу въ разныхъ городахъ Швейца-
рии и Италіи, преимущественно въ Римѣ. Отсюда-
то сталъ Ковалевскій пословать свои статьи въ
«Отечественныя Заппски» Краевскаго, въ кото-
рыхъ они и были помѣщаемы въ теченіе 1857 и
1858 годовъ, подъ общимъ названіемъ: «Картины
Италіи и Швейдаріи», а съ половинъ 1859 года —
въ «Современникѣ» Панаева и Некрасова, гдѣ они
были напечатаны, подъ общимъ заглавіемъ: «Пу-
тевыя впечатлѣнія Ипохондрика», въ 10-й и 11-й
книжкахъ на 1859 годъ. Въ 1864 году всѣ эти статьи
были собраны авторомъ въ одну книгу и изданы
имъ подъ слѣдующимъ заглавіемъ: «Этюды Путе-
шественника. Италія. Швейдарія. Путешествен-
ники и путешествіе. Сочиненіе П. Ковалевскаго.
Спб. 1864.» Княга была встрѣчена весьма сочув-
ственно, какъ публікой, такъ и критикой, причѣмъ
она была весьма тщательно разобрана въ «Совре-
менникѣ» (1864, № 10), «Голосъ» (1864, № 322),
«Отечественныхъ Запискахъ» (1865, № 2) и «Санкт-
петербургскихъ Вѣдомостяхъ» (1865, № 62). Вотъ,
напримѣръ, чтѣ было сказано въ «Современникѣ»:
«Этюды Путешественника имѣютъ то большое
достоинство, что свѣдѣнія, сообщаемыя ими объ
Италіи, являются не въ отрывочныхъ указаніяхъ, а
въ широкой и привлекательной картинѣ, передаю-
щей живо общій характеръ страны, жизни, нра-
вовъ и обычаевъ народонаселенія, въ картинѣ, обли-
чающей художника, не только умѣшаго ощущать,
но умѣшаго также отдавать отчѣтъ въ своихъ
ощущеніяхъ. По этой картинѣ, тамъ и сямъ, явля-
ются особенно-типичныя детали, брошенныя какъ
бы вкользь, а потому не только не утомляющія
зрителя, но дополняющія общее впечатлѣніе и со-
вершенно необходимыя. Каждая мѣстность этой
богатой и разнообразной страны выходить отчѣтли-
во, со всѣми оригинальными оттѣнками, такъ-что
особенности, отличающія римлянъ отъ тосканцевъ,
неаполитанцевъ и прочихъ другъ отъ друга, вы-
ступаютъ весьма рельефно въ самомъ простомъ и
не хитромъ описаніи жизни туриста среди этихъ
отдѣлныхъ итальянскихъ народностей. Въ послѣд-
немъ случаѣ книжка г. Ковалевскаго является не
только занимательнымъ чтеніемъ, но нѣкоторымъ
образомъ гидомъ для человѣка размышляющего и
имѣющего, въ своёёмъ путешествіи по Италіи, ка-
кую-либо инную цѣль, а не бросанье денегъ за окно.»

П. М. КОВАЛЕВСКИЙ.

609

По возвращеніи своёмъ въ 1859 году въ Петербургъ, Ковалевскій сталъ помѣщать свои стихотворенія сначала въ «Современникѣ», а по запрещеніі этого журнала, въ «Отечественныхъ Запискахъ», перешедшихъ съ января 1868 года подъ новую редакцію, а потомъ, начиная съ 5-й книжки 1870 года — и въ «Вѣстникѣ Европы». Первымъ стихотвореніемъ, напечатаннымъ Павломъ Михайловичемъ, былъ переводъ изъ Барбье, подъ заглавіемъ «Прогрессъ», помѣщенный въ 9-й книжкѣ «Современника» на 1859 годъ. За нимъ послѣдовали: «Клена австрійца» изъ Берше (1859, № 10), «Побѣдитель» изъ Барбье 1860, № 3), «Нагнись, нагнись живѣе...» изъ Барбье, «Послѣдняя пѣсня Шенье» (1862, № 4), «Нашимъ сверстникамъ», «Ненастье», «Блаженни милостивіи», «Въ деревнѣ», «Осенніе голоса», «Опоздалые» (1863, № 1, 4, 10 и 11), «Сапогъ» — изъ Джусти, «Пожатая нива», «Какъ подъ убранною нивой», «Италія» изъ Барбье (1864, № 3, 6 и 7), «Одному изъ многихъ», «Сорокъ лѣтъ», «На Сѣверѣ», «Лѣто» и «Возвратъ тенла» (1866, № 2). Кромѣ того, во 2-мъ нумерѣ «Современника» на 1861 годъ былъ помѣщень разсказъ Ковалевскаго «Уголокъ Италій», а въ 11-й книжкѣ того же журнала на 1864 годъ — повѣсть въ двухъ частяхъ: «Непрактическіе людъ». Затѣмъ, въ «Отечественныхъ Запискахъ» были напечатаны слѣдующія его произведения: «Русскому дитатип» (1868, № 3), «Непогодь», «По бѣдной осенней лазури...» «Пустой садъ», «Весна», «Я посѣтилъ унылое жилище», «Война», «Осень», «Не о томъ мнѣ поѣтъ соловей», «Опа оживаетъ отъ ласакъ весны», «Вопль матери», «О, не зови воспоминаній...», «Родное», «Могила» (1869, № 3 и 7), «Современные кулеты», «Блаженни миротворцы», «Пѣсенка», «Не говорятъ мнѣ про звуки», «Покойникъ», «Ш—ф», «Какъ долго билась и стонала», «Мать», «Жолтый листъ», «Съ новымъ годомъ» (1870, № 12), «Осень», «Весною», «Послѣ грозы», «Осенніе листы» и «Дары жизни» (1872, № 11). Кромѣ названныхъ стихотвореній, здѣсь были напечатаны двѣ «Замѣтики» о выставкахъ въ Академіи Художествъ 1868 и 1872 годовъ (1868, № 11, и 1872, № 4) и очеркъ «Лѣто въ Путбусъ». Наконецъ, въ «Вѣстникѣ Европы» появились слѣдующія его пьесы: «Наші шмели», «Скромныя ожиданія», «Осенній двѣтъ», «Встрѣча осени», «Смерть», «Не требую готовыхъ приговоровъ», «Есть дни, когда душа безъ мнѣріи просить счастья...», (1870, № 3 и 5), «Забвение», «Затишье», «Осенній полдень» (1871, № 4), «Гроза», «А—ф», «Сирени», «Что-то ждѣтъ», «Обновленіе», «Ш—ф»,

«Пред sluҫтвіе смерти» и «Послѣдній лучъ» (1872, № 2 и 12), «Поздня розы», «На югъ» (1873, № 12), «Покинутыя мѣста», «Изъ-за дали и разлукъ...» «Весна», «Буря», «Отрадный слухъ» и «Багровыя листья», (1876, № 5 и 11). Кромѣ того, здѣсь были помѣщены четыре его обзора по части художествъ: «Первые и послѣдніе шаги», «Художественныя выставки Петербурга», «Годичная выставка въ Академіи Художествъ» и «Картина г-на Якоби» (1870, № 3, 4, 11 и 12).

Въ 1862 году, послѣ двѣнадцати-пѣтней отставки, Ковалевскій снова постунилъ на службу по Морскому Министерству, гдѣ, въ настоящее время, занимаетъ должность управляющего контрольною экспедиціею.

### I.

#### СМЕРТЬ.

Всё въ жизни невѣрно и смерть лишь одна Вѣрна — незмѣнно вѣрна!

Всё кинетъ, минуетъ, забудетъ, пройдётъ — Она не минуетъ, найдётъ

Покинутыхъ, скорбныхъ, послѣднихъ изъ насъ, До мошки, незримой для глазъ.

Она не забудетъ, придётъ, приголубитъ, Обниметъ, на-вѣки полюбитъ

И брачный свой тяжкій надѣнетъ вѣпецъ, И жизненной сказкѣ — конецъ.

### II.

Есть дни, когда душа безъ мѣры просить счастья, Когда она полна прощенья и участья —

И вѣтъ тихій миръ забвениемъ сяятымъ

На язы вытарыхъ битвъ съ недобрымъ прожитымъ, Когда готовъ врага привѣтствовать, какъ брата, Когда любовью грудь пѣжностью объята.

Въ тѣ дни зовѣшь и ждѣшь — и, кажется, вотъ-вотъ, Отивѣтшая, но вновь желанная, прицѣтъ

Опа, мечта весны — и трепетъ ожиданья

Захватываетъ духъ, какъ прежде въ мигъ свиданья.

Но меркнетъ день и съ нимъ твой свѣтлый идеалъ — И видишь ты, увы, что къ призраку взывалъ;

Что также, какъ вчера, дѣствительность сухая Бредётъ, костлявыми ногами ковыляя, Что тотъ, кого просилъ, къ тебе пылаетъ зломъ, Что искѣленья нѣтъ, что только боль во всёмъ — И другъ, который звалъ такъ страстно и такъ нѣжно, Привѣтствуетъ тебя такъ холодно-небрежно.

39

610

А. Н. ПЛЕЩЕЕВЪ.

### III.

За чтó вашъ гнѣвъ на илема молодое?
За чтó такой неумолимый судъ?
Иль васъ гнѣвить безслѣдно прожить те
И тò, что слѣдъ другіе ужь кладутъ?

Пускай, упы, загубленные годы
Лежать горой, какъ жолтые листы,
Оббитые рукою неногоды:
Благословимъ весенніе цвѣты!

Незрѣлыхъ дѣл не оскорбимъ улыбкой!
Зачѣмъ, забывъ свопхъ ошлбокъ рядъ,
Кичиться намъ ихъ каждою ошлбкой
И съ гордостью показывать назадъ?

Назадъ! Ихъ путь иной отъ колыбели,
Иныхъ заботъ знать бремя юный умъ,
Тогда-какъ мы пустыя нѣсни пѣли
И громкихъ словъ любви праздный шумъ.

И вы на насъ воздвигнули гоненья
За-то, что мы, подъ снѣгомъ сѣдни,
Взлюбли жизнь пного поколѣя,
Весну другой, намъ педанной, весны —

За-то, что мы сознали немощь нашу
И, жизни ядъ испивъ весь до чиста,
Любемся, какъ юныя уста
Пьютъ новыхъ силъ непочатую чашу.

### IV.

#### ПОСЛѣДНІЙ ЛУЧЬ.

Душа моя пѣжна. Возлюбленная, гдѣ ты!
Румянымъ золотомъ крал небесъ одѣты —
Послѣдней роскошью пленительного дня.
Спѣши, далёкая, пока грудь моя
Полна тоской любви, такъ сладостно томящей,
Пока ещё дрожитъ тотъ лучь, едва сквозимій —
Тотъ въ небѣ и въ душѣ послѣдній свѣта лучь,
Готовый утонуть въ безбрежномъ морѣ тучъ.

### V.

Она оживаетъ отъ ласокъ весны:
Лазурное небо глядитъ съ вышины;
Лиvoreya вѣтви цвѣтущей сирени
Простёрли надъ нею пахучія тѣни
И блаѣдной берёзы, блестящи и дуншість,
На солнцѣ играетъ лепечущій листъ...

### VI.

О, не зови восноминаній!
Былыхъ надеждъ, былыхъ страданій,
Былого праздника любви
Изъ ихъ забвенья не зови!
Но жизни съ вѣчными дарами,
Съ падеждой новой и мечтани,
Къ бѣдѣ грозящей впереди
Стопою твёрдою пди.
У пня разбитаго грозою,
Смотріи какъ свѣжею лозою,
На встрѣчу вѣтра и дождей,
Пдётъ семья живыхъ вѣтвей!

#### А. Н. ПЛЕЩЕЕВЪ.

Алексей Колаевичъ Плещевъ, современный
поэтъ и потомокъ старинного русскаго дворяискаго
рода, родился 22-го ноября 1825 года въ Костромѣ.
Дѣтство своё превѣр онъ въ Нижнемъ Новгородѣ,
куда передъхалъ двухлѣтнимъ ребёнкомъ, вмѣстѣ
съ отцомъ, перешедшимъ туда на службу. Въ 1838
году молодой Плещевъ былъ отправленъ въ Пе-
тербургъ и, спустя два года, опредѣлёнъ въ школу
гвардейскихъ подпрапорщиковъ, откуда однако же
вскорѣ вышелъ и, спустя три года, вступлѣвъ въ
Санктитербургскій университетъ; но и здѣсь кур-
са не окончилъ. Оставивъ университетъ, Плещевъ
отдался весь литературѣ, наклонность къ которой
проявилась въ нёмъ очень рано. Первымъ произ-
ведениемъ Плещева, появившимся въ печати, былъ
переводъ стихотворенія Рюкерта «Пѣсня стран-
ника», напечатанный въ XXXI томъ «Современ-
ника» Плетнёва на 1843 годъ, то-есть, когда пере-
водчику ещё не исполнилось восемнадцати лѣтъ.
Печатанье своихъ стихотвореній въ этомъ журна-
лѣ Плещевъ продолжалъ до половины 1845 года.
Затѣмъ стихотворенія его стали появляться на
страницахъ «Иллюстраціи» Кукольника; но и здѣсь
сотрудничество Плещева ограничилось помѣше-
ниемъ всего четверехъ стихотвореній («Странникъ»,
«Её мнѣ жаль» и «Двѣ пѣсни»), напечатанныхъ
въ 20, 24 и 30 нумерахъ на 1845 годъ. Накопецт,
въ «Репертуарѣ и Пантеопъ» Межевіча, въ тече-
ніе 1845 и 1846 годовъ, было напечатано нѣсколько
мелкихъ его стихотвореній, изъ которыхъ многія
вошли во всѣ собрания его стихотвореній. Въ 1846
году стихотворенія Плещева, какъ напечатанный

А. Н. ПЛЕЩЕЕВЪ.

611

въ журналахъ, такъ и новы, не нашедшія въ нихъ
мѣста, были собравы въ одну небольшую книжку
и изданы подъ слѣдующимъ заглавіемъ: «Стихо-
творенія А. Плещеева. Спб. 1846». Книжка была
встрѣчена слагосклонно почти всѣми тогдашними
журналами и газетами, за исключеніемъ «Сѣверной
Пчелы», рецензентъ которой, пѣкто Брантъ, авторъ
романа «Говорящій диванъ», отвѣсся къ ней крайне
праждебно. Всѣхъ радушнѣе встрѣтили появленіе
книжки «Отечественныя Записки» (1846, № 10), въ
которыхъ между-прочимъ было сказано, что «въ томъ
жалкомъ положеніи», въ которомъ находится на-
ша поэзія со смерти Лермонтова, г. Плещеевъ без-
спорно первый нашъ поэтъ въ настоящее время.
Какъ великъ чинъ перваго поэта въ такое время,
какъ паше, знаютъ всѣ тѣ, которые сколько-нибудь
слѣдятъ за нашими вынѣшними стихотворцами и
пхъ произведеніями. Мы знаемъ только, что г.
Плещеевъ первый нашъ поэтъ.» Первый периодъ
своей литературной дѣятельности (1843 — 1849)
Алексей Николаевичъ заключилъ слѣдующими повѣ-
стями и разсказами: «Енотовая шуба», «Шалость»,
«Дружеские совѣты» и «Паппроска», изъ которыхъ
первые три были напечатаны въ «Отечественныхъ
Записках» (1847, № 10, 1848, № 11 и 1849, № 9,
а четвертая въ «Современникѣ» (1848, № 1).

Въ началѣ 1849 года Плещеевъ, въ бытность
свою въ Москвѣ, куда онъ хѣдилъ по домашнимъ
дѣламъ, былъ арестованъ, по прикосновенности къ
политическому дѣлу Петрашевскаго, и посаженъ
въ Петрогавловскую крѣпость. По рѣшенію воен-
наго суда, Плещеевъ былъ приговоренъ, вмѣстѣ съ
23 другими лицами, къ разстрѣлянію; но государь
императоръ Николай Павловичъ смягчилъ этотъ
приговоръ — и Плещеевъ, по Высочайшей конфир-
маци, названъ былъ рядовымъ въ оренбургскіе
линейные баталіоны, съ лишеніемъ всѣхъ правъ
состоянія. Послѣ девяти-мѣсячнаго заключенія въ
крѣпостп, онъ былъ 24-го декабря 1849 года от-
правленъ въ Оренбургскій край, гдѣ и оставался
до 1858 года. Первое время Алексей Николаевичъ
служилъ въ Уральскѣ, потомъ принималъ участіе
въ экспедиціи, предпринятой генералъ-адъютантомъ
Перовскимъ для взятія коканской крѣпости Акме-
четъ, вынѣ — Перовскъ, и принималъ участіе въ
штуры этой крѣпости, за что произведѣнъ былъ
въ унтер-офицеры, а въ 1856 году — въ прантор-
щики. Затѣмъ, прослуживъ ещё годъ во фронтъ,
Плещеевъ перешоль въ гражданскую службу, въ
оренбургскую пограничную комиссію, въ которой
прослужилъ до выхода въ отставку въ 1858 году.

17-го апреля 1857 года ему возвращены были пра-
ва потомственного дворянства, а годъ спустя онъ
получилъ разрѣшеніе жить въ столицѣ. Это послѣд-
нее обстоятельство позволило Плещееву исполнять
давнѣшнее его желаніе — поселиться въ Москвѣ,
что ему и удалось осуществить въ половинѣ 1859
года. Проживъ здѣсь слишкомъ одиннадцать лѣтъ,
Плещеевъ въ январѣ 1872 года перехѣхалъ въ Петер-
бургъ, гдѣ и проживаетъ по настоящее время, нахо-
дясь на службѣ въ Государственномъ Контролѣ.

Замолюнвъ въ началѣ 1849 года, Плещеевъ въ
теченіи цѣлыхъ семи лѣтъ ни одной строкой, ни
однимъ стихомъ не напомнилъ о себѣ русской
публикѣ — и только въ 1856 году снова появился
въ «Русскомъ Вѣстникѣ», съ робостью новичка
печатая свои стихотворенія подъ неполной фамиліей
А. П—ва. Но многіе изъ прежнихъ почитателей его
таланта узнали знакомый голосъ и радушь приня-
ли «старая пѣсни на новый ладъ», какъ называлъ
Алексей Николаевичъ свои стихи, печатая ихъ въ
«Русскомъ Вѣстникѣ». Кромѣ пѣдаго ряда пере-
водныхъ и оригинальныхъ стихотвореній, Плещеевъ
напечаталъ въ названномъ журналѣ, въ продолженіе
1856—1859 годовъ, четыре большихъ повѣсти: «Нас-
слѣдство», «Будневъ», «Отецъ и дочь» и «Пашин-
цевъ», изъ которыхъ вторую въ двухъ, а четвёр-
тую въ трѣхъ частяхъ. Начальная съ 9-й книжки «Со-
ременника» на 1858 годъ, стихотворенія Плещее-
ва стали появляться въ этомъ журналѣ, причёмъ
первыми пьесами здѣсь напечатанными въ этомъ
году были слѣдующія три стихотворенія: «Мой зна-
коммий», «Изъ Шевченкъ» и «На улицкѣ» (№№ 9 и
11). Затѣмъ, въ 1859 году здѣсь были напечатаны,
кромѣ пяти мелкихъ стихотвореній, его переводъ
драматической баллады Гейне «Вильямъ Радкликъ»,
послужившій сюжетомъ для оперы г. Кюн того же
имени, и повѣсть «Карьера» (№№ 11 и 12); въ 1860
году—между-прочимъ—переводъ поэмы Шевченки
«Работница» (№ 4) и статья «Поль-Люк Курье, его
жизнь и сочиненія» (№ 11); въ 1861 и 1862 — рядъ
мелкихъ стихотвореній; въ 1862 — драматическая
сцена «Счастливая чета» (№ 4), а въ 1863 и 1864
— рядъ переводовъ изъ англійскихъ, пѣмецкихъ
и французскихъ поэтовъ, нѣсколько оригинальныхъ
стихотвореній и разсказъ «Лотерей» (№ 5). Въ то
же время, въ «Библіотекѣ для Чтенія» Дружинина
на 1858 годъ были напечатаны два разсказа Пле-
щеева: «Ломбардный билетъ» и «Неудавшаяся афе-
ра», въ журналѣ «Свѣточѣ» — повѣсть «Призваніе»,
въ «Вѣкѣ» 1861 года — рядъ переводовъ изъ Ленау,
Герверга, Роберта Прутца и другихъ нѣмецкихъ

39*

612

А. Н. ПЛЕЩЕЕВЪ.

поэтовъ, а во «Времени» покойнаго Достоевска-
го — на 1861 и 1862 года — цѣлый рядъ мелкихъ
стихотвореній, какъ переводныхъ, такъ и орги-
нальныхъ, переводъ четырѣхъ-актной драмы Геб-
беля «Магдалинна» (1861, № 2) и четыре драмати-
ческихъ пьесы: «Ловкая барыня», «Крестница»,
«Свиданіе» (1861, № 5 и 11) п «Комацдриша»
(1862, № 10). Что же касается — «Эпохи», то изъ со-
чиненій Плещеева нашла здѣсь мѣсто лишь одна
изъ его драматическихъ сцепъ, подъ названіемъ:
«Попутчики», помѣщенная въ 9-мъ нумерѣ этого
журнала на 1864 году. Съ прекращеніемъ «Совре-
менника» въ 1866 году и переходомъ «Отечествен-
ныхъ Записокъ» подъ другую редакцію, Плещеевъ
перерѣсъ свою дѣятельность въ этотъ послѣдній
журналъ, и, начиная съ 9-й книжки 1868 года, на-
печаталъ въ нѣмъ, въ теченіи пяти лѣтъ, цѣлый
рядъ свопхъ переводовъ изъ Байрона, Тенисона,
Фелиціи Гименсъ, Альфіери, Гейне, Прутца, Гам-
мерлинта и другихъ, и нѣсколько оригинальныхъ
стихотвореній (1868, №№ 9 п 10, 1869, №№ 2 п 3,
1870, № 7, 1871, №№ 2 п 11, 1872, №№ 3, 4, 8, 10,
11 и 12). Наконецъ, въ 5, 6 п 7 книжкахъ «Вѣстнп-
ка Европы» на 1870 году былъ напечатанъ его пере-
водъ пяти-актной трагедіи Миханла Бера «Струен-
зс». Въ томъ же журналѣ печатались неоднократ-
но и лирическія стихотворенія его, большюю частью
переводныя — изъ Байрона и нѣмецкихъ поэтовъ.

Всё, писанное Плещеевымъ въ теченіе всей
его литературной дѣятельности, начиная съ 1843
года, запечатѣно глубокой задушевностью, въ слѣд
ствіе чего появленіе на странцахъ ютербургскихъ
журналовъ 1843 — 1848 годовъ первыхъ его стихо-
твореній было тотчасъ же замѣчено многими, такъ-
какъ, несмотря на всю слабость нѣкоторыхъ изъ
нихъ, они почти всѣ безъ исключенія отличались тѣмъ
благородствомъ чувствъ и мыслей, которые распо-
лагаютъ каждогоъ въ пользу автора. Если въ разныхъ
стихотвореніяхъ Плещеева не было той поэтической
сія, которая невольно покоряется себѣ чужую мысль
и чужое чувство, тѣмъ не менѣе нелюзя было видѣть въ
его стихахъ и тѣхъ фразъ, справедливости которыхъ не
вѣрить и самъ авторъ, примѣры чего встрѣчались въ
то время весьма часто между современнымъ ему поэта-
ми. Заключив первый периодъ своей литературной
дѣятельности первымъ изданіемъ своихъ стихотворе-
ній въ 1846 году, Плещеевъ открылъ второй ея периодъ
напечатаніемъ въ 1858 году сорокá новыхъ своихъ
стихотвореній, выпущенныхъ имъ въ свѣтѣ отдѣль-
ной книжкой въ Петербургъ. Правда, въ ней уже не
было тѣхъ гордыхъ увеній, тѣхъ отчасти безраз-

судныхъ надеждъ, съ которыми онъ такъ смѣло
вступль-было на своё литературное поприще; по
за-то прежняя искренность и задушевность оста-
лись при нихъ — и читающая публика радушно
приняла его «Старая пѣсни на новый ладъ», какъ
весьма удачно назвалъ ихъ самъ авторъ. Всё написан-
ное Александротъ Николаевичемъ послѣ и собран-
ное въ двухъ послѣдующихъ изданіяхъ его стихо-
твореній, отличается тѣми же достоинствами, кото-
рыя сдѣлали его имя всѣмъ извѣстнымъ и всѣмъ.
любимымъ въ Россіи, что выпадаетъ на долю да-
леко не всѣмъ поэтамъ. Поэты, съ такимъ благ-
городнымъ и чистымъ направленіемъ, какъ направлен-
іе Плещеева, чьё каждое стихотвореніе есть
ненремѣнно плодъ или его мыслей или его влечат-
лѣній, всегда будетъ дорогимъ для всѣхъ благород-
ныхъ сердецъ и полезнымъ для общественного вос-
питанія юношества.

Независимо отъ исчисленныхъ нами сочиненій
и переводовъ Алексія Николаевича, онъ издавалъ
въ Москвѣ, въ теченіе 1859 — 1860 годовъ, поли-
тико-литературную газету «Московскій Вѣстникъ»,
выпустилъ въ свѣтѣ, въ 1861—1866 годахъ, семь
выпусковъ «Географическихъ Очерковъ и Картинъ»,
составленныхъ по Грубе и другимъ источникамъ
и напечаталъ въ 11-й книжкѣ «Современника» на
1860 годъ статью «Поль-Люн Курье, его жизнь и
сочиненіе», а въ 194 нумерѣ «Московскихъ Вѣдо-
мостей» на 1867 годъ: «Некрологъ одного молодаго
учонаго», то-есть — Д. П. Соколова.

Изъ сочиненій А. Н. Плещеева отѣльно напе-
чатаны были: 1) Стихотворенія А. Плещеева. 1845—
1846. Спб. 1846. 2) Стихотворенія А. Н. Плещеева.
Спб. 1858. 3) Повѣсти и разсказы А. Н. Плещеева.
М. 1860. 4) Стихотворенія А. Н. Плещеева. Новое
изданіе, значительно дополненное. Спб. 1861. 5) Но-
выйа стихотворенія А. Плещеева. М. 1863.

Въ послѣдній годъ своего пребыванія въ Орен-
бургскомъ краѣ, вскорѣ по производствѣ въ офцѣ-
ры, Плещеевъ женился на тамошней уроженкѣ; во
черезъ семь лѣтъ имѣлъ несчастіе её потерять,
оставшись вдовцомъ съ тремя малолѣтними дѣтьми.

I.

ВПЕРЁДЪ.

Вперёдъ, безъ страха и сомвѣнья,
На подвигъ доблестный, друзья!
Зарю святого искупленья
Уже въ небесахъ завидѣлъ я!

А. Н. ПЛЕЩЕЕВЪ.

613

Смѣлѣй — дадимъ другъ другу рук
И смѣло двинемся вперѣдъ —
И пусть подъ знаменемъ наук
Союзъ нашъ крѣпнетъ и растётъ!

Жрецовъ грѣха и лжи мы будем
Глаголомъ истины карать —
И спящихъ мы отъ сна разбудимъ,
И поведёмъ на битву рать.

Не сотворимъ себѣ кумира
Ни на землѣ, ни въ небесахъ;
За всѣ дары и блага міра
Мы не падёмъ предъ нимъ во прахъ.

Провозглашать любви ученѣе
Мы будемъ нищимъ, богачамъ —
И за него снесёмъ гоненѣе,
Простивъ озлобленнымъ врагамъ.

Блаженъ кто жизнь въ борьбѣ кровавой
Въ заботахъ тяжкихъ истощилъ!
Какъ рабъ лѣнивый и лукавый,
Талантъ свой въ землю не зарылъ!

Пусть намъ звѣздою путеводной
Святая истина горитъ —
И, вѣрьте, голосъ благородный
Не даромъ въ мірѣ прозвучитъ.

Внемлите жъ, братья, слову брата,
Пока мы полны юныхъ силъ!
Вперёдъ, вперёдъ — и безъ возврата,
Чтобы рокъ вдали намъ ни сулилъ!

## II.

## РАЗДУМЬЕ.

Дни скорби и тревогъ, дни горькаго сомнѣпья,
Тоски болѣзненной и безотрадныхъ думъ,
Когда жъ мніуете? Иль тщетно возрождены
Такъстрастно сердцездётъ, такъсильно нажажетъумъ?

Не вижу я вокругъ отраднаго разсвѣта!
Повсюду ночь да ночь, куда ни бросишь взоръ.
Исчезли безъ слѣда мон младені лѣта,
Какъ въ зимнихъ небесахъ сверкнувшій метеоръ.

Какъ мало радостей они мпѣ подарили,
Какъ скоро свѣтляя разсѣялись мечты:
Морозны равніи безжалостно побывли
Безичной юности любимые цвѣты.

И чистыхъ помысловъ, и жаркихъ упований
На жизненномъ пути растратилъ много я;
Но средь не равныхъ битвъ, средь тяжкихъ испытаній
Что жъ обрѣла въ замѣнѣ всѣхъ грёзъ душа моя?

Увы! лишь жалкое въ себѣ разувѣренье,
Да убѣжденіе въ безилодности борьбы,
Да мысль, что ни одно правдивое стремление
Ждать не должно себѣ пощады отъ судьбы.

И даже ты моимъ призывамъ измѣнила,
Друзей свободная и мумная семья!
Привѣта братскаго живительная сила
Мнѣ не врачуєть духъ въ тревогахъ бытія.

Но пусть ничѣмъ душа больная не согрѣта,
А съ жизнью всё-таки разстаться было бѣ жаль,
И хоть не важу я отраднаго разсвѣта,
Ещё невольно взоръ съ надеждой смотритъ въ даль.

## III.

## ОТЧИЗНА.

Природа скудная родимой стороны!
Ты дорога душѣ моей печальной;
Когда-то въ дни моей промачавшейся весны
Манилъ меня чужбины берегъ дальней.

И пылкая мечта, бывало, предо мной
Рисуетъ всё бластещія картины:
Я вижу сводъ небесъ прозрачно-голубой,
Громадныхъ горъ зубчатыя вершины.

Облиты золотомъ оилугенныхъ лучей,
Казалось, миртъ, платавы и оливы
Зовутъ меня подъ сѣнь раскидистыхъ вѣтвей
И розы мнѣ кивають молчаливо...

То были дни, когда о цѣли бытія
Мой духъ, среди житейскихъ обольщеній,
Ещё не помышлялъ п — легкомыслень — я
Лишь требовалъ у жизни наслажденій.

Но быстро та пора исчезла безъ слѣда —
И скорбь меня нежданно посѣтила,
И многое, чему душа была чужда,
Вдругъ стало ей и дорого и мило.

Покинулъ я тогда завѣтную мечту
О сторонѣ волшебной и далёкой —
И въ родинѣ моей узрѣлъ я красоту,
Незримую для суетного ока.

614

А. Н. ОСТРОВСКИЙ.

Поля пэрытыя, колосья жолтыхъ нивъ,
Просторъ степей безмольно величавый,
Весеннюю порой широкихъ рѣкъ разливъ,
Таинственно шумящія дубравы.

Святая типпна убогихъ деревень,
Гдѣ труженикъ, задавленный невзгодой,
Молился небесамъ, чтобъ новый, лучшій день
Надъ нимъ взошелъ, великій день свободы.

Васъ повялъ я тогда — и сердцу такъ близка
Вдругъ стала пѣснь моей страны родимой,
Звучала ль въ пѣсѣ той глубокая тоска,
Иль слышался разгулъ неудержимый.

Отчизна, не плѣншіе ничѣмъ ты чуждый взоръ;
Но ты мила красой своей суровой
Тому, кто самъ рвался на волю и просторъ,
Чей духъ носилъ гнетущія оковы.

## IV.

Была пора — своихъ сыновъ
Отчизна къ битвѣ призывала
Съ толпой немѣтною враговъ —
И рать за ратью возставала,
И бодро шла за ратью рать
Геройской смертью умирать.

Но смолкъ орудій страшный гулъ —
И, отстоявъ своей краь родимый,
Народъ великій отдохнулъ.
Отчизна вышла невредима
Изъ той борьбы, какъ встарину —
Въ иную славную войпу.

И вотъ опять она зовѣтъ
Своихъ сыновъ на бой упорный;
Но этотъ бой уже не тотъ:
Со зломъ и тьмой, съ неправдой чорной
Она зовѣтъ теперь на бой,
Во имя истины святой.

Не страшенъ намъ и новый врагъ —
И съ нимъ отчизна совладаетъ.
Смотрите, ужъ рѣдкѣетъ мракъ,
Ужъ свѣтъ повсюду проникаетъ
И, содрагаясь, чуетъ зло,
Что торжество его прошло!

## V.

Нѣтъ мнѣ отъ лютаго горя покоя:
Знать, ии куда не уйду отъ него я.

Взялся бы я за свѣжительный трудъ,
Жилъ бы, какъ добрые люди живутъ —
Только гдѣ сила, гдѣ воля на это?
Нѣту въ душѣ на вопросъ мой отвѣта.

Были когда-то и сила и воля —
Всё доканала суровая доля.

Нѣтъ! не встряхнуть мнѣ кудрями опять,
Гордо чела предъ бѣдной не поднять:

Съ юностью честною, бодро и смѣло
Мнѣ лп идти на нолезное дѣло!

Бурею смятый, кой-какъ я бреду:
Смотришь — и тёмная яма ввиду.

Лютое горе, о, если бъ ты въ ней
Сномъ безпробуднымъ заснуло скорѣй!

## VI.

Отдохну-ка, сяду у лѣпой опушки;
Вонъ вдали — соломой крытыя избушки.

И бѣгутъ надъ ними тучи въ перегопку
Изъ родного края въ дальную сторонку.

Бѣля берёзы, жидкія осны,

Пашни да оврагп — грустныя картынъ:

Не пройдёшь безъ думы безъ тяжолой мином!

Что же къ нимъ всё тянетъ такъ неодолимо?

Вѣдь на свѣтѣ бѣломъ всякихъ странъ довольно,
Гдѣ и солнце ярко, гдѣ и жить привольно.

Но и тамъ, при блескѣ голубого моря,

Наше сердце неоетъ отъ тоски и горя,

Что не видятъ взоры пи берёзъ плакучихъ,
Ни избушектъ этихъ сѣренькихъ, какъ тучи;

Что же въ нихъ такъ сердцу дорого и мило
И какаі манить тайная къ нимъ сила?

## А. Н. ОСТРОВСКИЙ.

Александръ Николаевичъ Островскій, извѣстный
современный русскій драматическій писатель, ро-
дился 30-го марта 1824 года въ Москвѣ. Воспита-
ніе своё пачалъ онъ дома, продолжалъ въ одной
изъ московскихъ гимназій и окончилъ въ Москон-
скомъ університетѣ. Склонность къ литературѣ об-
паружилась въ нёмъ очень рано, то-есть — ещё
въ гимназіи; первыя же попытки его выступить на
литературное поприще относятся къ 1847 году,

А. Н. ОСТРОВСКИЙ.

615

когда въ двухъ московскихъ журналахъ были напечатаны два первыхъ его опыта, подъ названіемъ: «Спены изъ замоскворцкой жизни» и «Очерки замоскворцъчья». Нѣкоторый усиѣхъ этихъ небольшихъ пьесъ пооширилъ молодого писателя къ дальнѣйшей дѣятельности на избранномъ имъ поприщѣ п, вмѣстѣ съ тѣмъ, убѣдилъ его не выходить въ своихъ новыхъ произведеніяхъ изъ той сферы московской жизни, изображенію которой был посвящены два первые его опыта, то-есть — изъ жизни и пра-повъ московскаго купечества. Слѣдующимъ произведеніемъ Островскаго, появившимъся въ свѣтѣ три году спустя послѣ первыхъ двухъ его пьесъ, была изъвѣстная его комедія въ пяти дѣйствіяхъ «Свои люди — сочтёмся», напечатанный въ «Москвитянинъ» на 1850 году въ обратившая на себя общее внимание критики и публики. Это капитальное и едва-ли не лучшее произведение Островскаго сразу поставило его имя на ряду съ лучшими писателями того времени и вызвало цѣлый рядъ рецензій, которые, не смотря на всѣ различіе своихъ взглядовъ не только на пьесу, но и ва самое драматическое искусство, сошлись, однако, въ томъ, что пьеса — произведение замѣчательное. Словомъ, успѣхъ комедіи, какъ литературнаго произведения, былъ грамадень, что, впрочемъ, не помѣшало, кому слѣдуетъ не допустить её къ постановкѣ на сцену. Успѣхъ «Своихъ людей», превзошедшій самыя ожиданія молодого драматурга, пооширилъ его къ новымъ трудамъ — и вскорѣ цѣлый рядъ превосходныхъ комедій появился въ журналахъ и на сценѣ, въ слѣдующемъ порядке: «Бѣдная невѣста» («Москвитянинъ», 1852, № 4), «Не въ свои сапи не садись» (тамъ же, 1853, № 5), «Вѣдность не порокъ» (тамъ же, 1854, № 1), «Не такъ живи какъ хочется» (тамъ же, 1855, № 17 и 18), «Въ чужомъ прупѣ похмѣлье», «Доходное мѣсто» («Русская Бесѣда», 1857, ч. 1), «Воспитанница» («Библиотека для Чтенія», 1859, № 1) и «Гроза».

Кромѣ того, Островскій написалъ и напечаталъ, въ течениѣ тѣхъ же десяти лѣтъ, цѣлый рядъ сценъ изъ московской жизни, подъ заглавіемъ: «Семейная картина» («Современникъ», 1856, № 4), «Утро молодого человѣка», «Праздничный сонъ — до обѣда» («Современникъ», 1857, № 2), «Не сошлись характерами» (тамъ же, 1858, № 1), «Свои собаки грызутся, чужая не приставай», «За чѣмъ нойдѣль, то и найдѣшь» и «Старый другъ лучше новыхъ двухъ» («Современникъ», 1860, № 9).

Начиная съ 1862 года, въ журналахъ стали носиться драматическія произведенияя Островскаго въ новомъ родѣ, именно — историческія его драмы,

или драматическія хроники, какъ ихъ называетъ самъ авторъ. Первою изъ этихъ драматическихъ хроникъ, появившихся въ печати, была — драма въ пяти дѣйствіяхъ «Кузьма Захаровичъ Минипъ-Сухорукъ», напечатанная въ 1-й книжкѣ «Современника» на 1862 году. Затѣмъ, въ томъ же журналѣ на 1865 годъ, нумеръ 1-й, явилась вторая его хроника: «Воевода, пли сонъ на Волгѣ», попслѣдствіи поставленная на сцену и имѣвшая значительный успѣхъ, благодаря прекрасной игрѣ на-шего высоко-талантливаго В. В. Самойлова. Въ 1867 году появились въ свѣтѣ ещё двѣ хроники: «Дмитрий Самозванецъ и Васлій Шуйскій» и «Ту-шанъ», изъ которыхъ первая также была пригана и также имѣла успѣхъ, благодаря хорошему выполненію главной роли покойнымъ Монаховымъ, показавшимъ при этомъ, что отъ него можно многаго было ожидать. Послѣдней хроникой Островскаго была — драма въ пяти дѣйствіяхъ «Васплиса Медентьева», напечатанная во 2-й книжкѣ «Вѣстка Европы» на 1868 году. Всѣ названныя пами хроники, несмотря на свою прекрасную стихотворную форму и многія весьма поэтическія мѣста, не выдерживаютъ строгой критики и, вообще, несравненно слабѣе его бытовыхъ комедій и драмъ, отличающихся первокласными достоинствами. Впрочемъ, одновременно съ сочиненіемъ историческихъ хроникъ, Островскій продолжалъ писать и свои комедіи и сцены изъ купеческаго быта, прославившія его имя. Такъ, въ 1-й книжкѣ «Времени», на 1863 году, была напечатана его новая четверрѣхъ- актная драма «Грѣхъ да бѣда на кого не живѣтъ», въ «Современникѣ» на 1863, 1864 и 1865, №№ 10, 9 и 9, были помѣщены три слѣдующія цьес: «Тяжолые дни», сцены изъ московской жизни, въ 3-хъ дѣйствіяхъ, «Шутниковъ», картины московской жизни, въ 4-хъ дѣйствіяхъ и «На бойкомъ пѣстѣ», комедія въ 3-хъ дѣйствіяхъ, а въ «Санкт-петербургскихъ Вѣдомостяхъ» на 1867 году — «Пу-чапы», сцены изъ московской жизни, въ 4-хъ сценахъ. Кромѣ того, въ 11-мъ нумерѣ «Современникъ» на 1865 году былъ напечатанъ его прекрасный переводъ яяти-актной комедіи Шекспира «Успіреніе своевравной», нерепечатанный въ 2-мъ томъ «Шекспира въ переводѣ русскіхъ писателей». Кл. сожалѣнію, надо сказать, всѣ писанные здѣсь пьесы Островскаго, написанныя одновременно стѣ хрониками, за исключеніемъ «Шутниковъ», несравненно пиже предшествовавшихъ имъ пьесъ, написанныхъ до появления въ свѣтѣ «Минипа», и часто представляютъ одинъ только внѣшній интересъ жи-

616

А. Н. ОСТРОВСКИЙ.

выхъ сценъ и блестящее изложеніе. Тоже самое
можно сказать и о пьесахъ, написанныхъ имъ въ
слѣдъ за выше-понименованными и появлявшихся въ
послѣдніе четыре года весьма аккуратно, по одной и
по двѣ въ годъ и, притомъ исключительно на стра-
ницыцъ «Отечественныхъ Записокъ», перешедшихъ
съ 1868 года подъ другую редакцію. Вотъ нхъ за-
главія: «На всякаго мудрена довольно простоты»
(1868, № 11), «Горячее сердце» (1869, № 1), «Бѣ-
шеныя деньги» (1870, № 2), «Лѣсъ», «Не всё коту
масляница» (1871, № 1 и 9), «Не было гроша, да
вдругъ алтны» (1872, № 1), «Комикъ» (1873, №
2), «Поздняя любовь» и «Трудовой хлѣбъ» (1874,
№№ 1 и 11), «Волки и овцы» (1875, № 11), «Богатыя
невѣсты» (1876 № 2), «Правда хороша, а счастье
лучше» (1877, № 1), «Послѣдня жертва» (1878, №
1), и «Безприданница» (1879, № 1). Какъ на счастли-
вое исключеніе въ этотъ рядъ новыхъ комедій,
можно указать на пьесы: «Не всё коту масляница»,
«Трудовой хлѣбъ», «Богатыя невѣсты» и «Безпри-
данница», въ которыхъ талантъ автора выказался
во всёмъ своёмъ прежнемъ блескѣ. Наконецъ, къ
числу послѣднихъ произведеній Островскаго, къ со-
жалѣнію, надо причислить его переводы пати весьма
плохихъ втальянскихъ и французскихъ комедій:
«Заблуднія овцы», «Великій Банкиръ», «Кофейная»,
«Рабство мужей» и «Семья преступника».

15-го марта 1872 года была годовщина 25-ти лѣт-
ней драматической дѣятельности Александра Ни-
колаевича Островскаго — и почитатели его талан-
та отраздновали этотъ день торжественнымъ обѣ-
домъ въ Петербургскомъ Собраніи Художниковъ, на
которомъ, къ сожалѣнію, не присутствовалъ самъ
юбіяляръ, не могшій по болѣзни пріѣхать изъ Моск-
вы. На обѣдѣ этомъ, послѣ тоста, провозглашен-
ного въ честь юбіяира, было сдѣлано предложеніе
объ учрежденіи въ деревнѣ, унаслѣдованной Ост-
ровскимъ отъ отца, школы его имени. Предложеніе
было принято всѣми присутствовавшими единоглас-
но, и сумма, собранная тутъ же по подпискѣ, достиг-
ла 1000 рублей. По окончаніи обѣда, собраніе ху-
дожниковъ отправило Александру Николаевичу ад-
ресъ, изящно нарисованный, а петербургскіе лю-
бители драматического искусства поднесли юбня-
ру драматургу роскошный альбомъ.

«Сочиненія А. Н. Островскаго» были издаваемы
три раза: въ первый разъ — графомъ Г. А. Кушелев-
ымъ — Безбородко. Томы 1-й и 2-й. Спб. 1859; во
второй разъ — Кожанчиковымъ. Томы 1-й и 2-й.
Спб. 1868; затѣмъ имъ же — томы 3-й, 4-й и 5-й.
Спб. 1867 — 1870. Наконеццъ въ 1874 году вышло

третье и послѣднее издаваніе, подъ заглавіемъ: «Соб-
раніе сочиненіі А. Н. Островскаго». Восемь томовъ.
Спб. 1874. Чтоже касается переводовъ его, то они
были изданы подъ слѣдующимъ названіемъ: «Дра-
матическія переводы А. Островскаго. Спб. 1872.»

Островскій, талантливый продолжатель славной
дѣятельности нашихъ знаменитыхъ комиковъ Гри-
боѣдова и Гоголя, можно сказать, создалъ само-
бытную русскую комедію и далъ русской сценѣ,
до того весьма бѣдной хорошими пьесамн, цѣлый
рядъ превосходныхъ и впѣль художественныхъ
произведеній. Не только лучшій его комедіи, какъ,
напримѣръ, «Свон люди сочтѣмся», «Бѣдная не-
вѣста», «Не въ свои сани не садись», «Бѣдность
не порокъ», «Доходное мѣсто», «Воспитанница»,
«Гроза», «Не всё коту масляница» пъ Безпридан-
ница», но и тѣ, которые мы назвали слабыми только
по сравненію съ его же первоклассными пропзве-
девіями, отличаются такими достоинствами, предъ
которыми меркнутъ произведенияі всѣхъ остальныхъ
современныхъ драматическихъ писателей вашихъ,
какъ луна передъ солнцемъ. Наконецъ заслуга Остров-
скаго, какъ драматическаго писателя, ещё важна и
замѣчательна тѣмъ, что онъ сволнъ комедіями разра-
боталъ всесторонне цѣлую область до него нетро-
нутую литературой, и познакомилъ русскую публи-
ку съ бытомъ купечества, этой замкнутой кастой,
съ ея особыми обычаями, образомъ жизни и пра-
вами, образующими отдѣльный міръ.

I.

ИЗЪ ДРАМАТИЧЕСКОЙ ХРОНИКИ «МИНИНГЪ».

ДВЬЙСТВІЕ П, ЯВЛЕНІЕ Ш.

Мининъ (одинъ).

Вонъ огоньки зажглись по берегамъ.
Бурлаки, трудъ тяжолый забывая,
Убогую себѣ готовятъ пищу.
Вонъ пѣсню затянули. Нѣтъ, не радость
Сложила эту пѣсню, а неволя,
Неволя тяжкая и трудъ безмѣрный,
Разгромъ войны, пожары деревень,
Житьѣ безъ кровли, ночи безъ ночлега.
О, пойте! громче пойте! Соберите
Всѣ слѣзы съ матушки шрокой Руси,
Новогородскія, псковскія слѣзки,
Съ Оки и съ Клязьмы, съ Дона и съ Москвы,
Отъ Волхова и до широкой Камы.
Пусть всѣ они въ одну сольются пѣсню,
И рвутъ мнѣ сердце, душу жгутъ огнёмъ.

А. Н. ОСТРОВСКИЙ.

617

И слабый духъ на подвигъ утверждають.
О, Господи! благослови меня!
Я чувствую невѣдомыя силы:
Готовъ одинъ поднять всю Русь на плечи,
Готовъ орломъ летѣть на супостата,
Забрать подъ крылья угнетѣнныхъ братій —
И грудью въ бой кровавый и послѣдній.
Часъ близокъ! Смерть злодѣятъ! Трепещите!
Изъ дальнаго Кремля грозить вамъ Мининъ.
А если Богъ отступить отъ меня
И за гордьюю покарать захочешь,
Успѣха гордымъ замысламъ не дастъ,
Чтобъ я не мнилъ, что я его избранникъ —
Тогда я къ вамъ приду, бурлакъ-братья,
И съ вамъ запою по Волгѣ пѣсвно —
Печальную и дипнную затянемъ.
И зашумять ракитовы кусты,
По берегамъ песчанымъ нагибаясь!
И позабудеть бросить сѣть рыбакъ
И въ тихомъ плесѣ на челнѣ заплачетъ;
И дѣвка съ вѣдрами на коромыслѣ,
Идя домой извлистой тропинкой,
Оглянется съ горы и станетъ слушать,
И, рукавами слезы утирая,
Широкіе измочить рукава;
Бурлакъ запоютъ её подъ лямкой
И балахонцы, за своей работой
Надъ новою расшивой съ топорами.
И пронесется пѣсня, и прольется
Изъ вѣка въ вѣкъ, пока стопить земля.
О, Господи, грѣшну я: малъ и духомъ —
Смѣлъ усумняться въ благости Твоей!
Нѣтъ, прочь сомнѣнь! Перстъ Твой вижу ясно!
Со всѣхъ сторонъ мышѣ шепутъ голоса:
«Возстань за Русь — на то есть воля Божья!»

## II.

### ИЗЪ КОМЕДІІ «ВОЕВОДА».

### ДЪЙСТВІЕ І, ЯВЛЕНІЕ IV.

Марья Власьевна подходитъ къ разобранному тыну, изъ-за котораго выходитъ Бастриковъ.
Марья Власьевна.

Вотъ диво-то! Не съ неба ли свалился?

Какъ занесло?

Бастриковъ.

По моему прошенью,

По щучьему велѣнью. Надоѣло

Черезъ заборъ вести переговоры:

И видить глазъ, да зубъ неймѣть. Поближе
Хотѣлось быть; лицомъ къ лицу, бокъ дѣ бокъ
Рѣчъ тайную, любовную держать
И миловаться, какъ душѣ угодно.
Мы разобрали тынѣ.

Марья Власьевна.

Ты, парень, лонокъ!

Бастриковъ.

Вѣдь рано ль, поздно ль — надо жь будетъ, Маша,
Тебѣ покинуть свой терѣмъ высокій,
Чужую сторону узнать — такъ лучше
Съ мылымъ дружкомъ тишкомъ лужкомъ уѣхать!
Кто знаетъ думу батюшкѣ-отца,
Иль матушки твоей башку пустую?
Загубить вѣкъ, спихнуть за старика
Постылаго на горе да на слёзы.
Чего же ждать? чтò думать? Свистнуть, что ли?
У насъ готово — люди въ лодкѣ, только
Сѣсть да поѣхать.

Марья Власьевна.

Какъ же, дождайся,

Такъ и поѣду! Нѣтъ, ошьбся, парень.

Ты поглупѣй ницъ!

Бастриковъ.

Такъ вотъ какъ, Маша!

Чтò — жь, нéлюбъ сталъ?

Марья Власьевна.

За-что тебя любить-то?

Обманщикъ ты! Охаживать гораздъ
Кругомъ да около. Тебѣ повѣрить —
Трѣхъ дней не проживѣшь. О святкахъ, помнишь,
У насъ въ дому плисали скоморохи —
Ты мыхоной бытъ — ты чтò мышь баялъ?
'Гто ты купецкой сынъ, Иванъ Ковригънъ.
Зима прошла, весна-красна настала,
На деревѣ у моего окна
Ты по ночамъ сидѣлъ — и коротали
Тайкомъ съ тобой весення мы ночи.
Ты явнекъ, мамокъ деньгами осыпалъ;
Не разъ, не два я спрашивать шитала
Объ имени и отчествѣ твоемъ:
«Иванъ Ковригънъ» — только и отвѣту.
Ну, кӑкъ тебя не грѣхъ? Я всё узнала:
Ты не купецкій, а боярскій сынъ
Степанъ Семёнычъ, Бастриковыхъ роду,
И скоморохи-то — твои всё люди,
И самъ ты — скоморохъ.

Бастриковъ.

Тебѣ же лучше:

Боярскій сынъ — тебя ночѣту больше;

Со скоморохомъ веселѣ жить.

618

А. Н. ОСТРОВСКИЙ.

Марья Власьевна.

Ну, нѣтъ: старуха нà двое сказала!
Купецкій сынъ-то женится честь честью,
А у тебя, я знаю, во дворѣ-то
Всё крадення дѣвки да молодки;
И я въ такихъ же буду. Нѣтъ, зачѣмъ же?
А надоѣмъ — къ отцу прогонишь. Лучше
Я дома посажу — изъявну меньше.
Одинъ изъявнъ, что новый сынъ попорченъ:
Такъ батюшкѣ скажу — поправятъ завтра.
А ты — женись, какъ слѣдуетъ, порядкомъ —
Тогда вези куда душъ угодно.

Бастрюковъ.

Да я бы радъ, да, вшь, Нечай Шалыгипт.
Берётъ сестру твою Прасковью замужъ...
Онъ врагъ заклятый и отцу и мнѣ!
Не тó, что сватать — мнѣ нельзя и носу
Къ вамъ показать.

Марья Власьевна.

Ну, станемъ дожидаться!

Мнѣ лѣтъ не много: я не перестарокъ.

Бастрюковъ.

Толкуй съ тобой! А замужъ отдаётъ?

Марья Власьевна.

Своей охотой во пойду, а силой
Неволить стануть — ну, тогда не знаю,
Быть-можетъ, парень, выйдетъ на твоё:
Тогда ломайте тынъ, готовьте лодку,
Бери въ охабку и тащи домой.

Бастрюковъ.

Голубушка! *(Обнимаетъ.)*

Марья Власьевна.

Ты волю-то не очень
Давай рукамъ: новременнъ до срока!
Придётъ пора — ни слова не скажу,
Твоя же буду.

Бастрюковъ.

Жизнь моя, лебёдка!

Пройди весь свѣтъ отъ края и до края,
По всѣмъ землямъ, но всѣмъ ордамъ немиррымъ,
Ищи другого парня — не пайдѣшь,
Чтобы такъ любилъ, какъ я. Да вотъ что, Маша!
По нашему любить, такъ вотъ какъ: видишь
Булатный ножъ? *(Вынимаетъ ножъ изъ-за пояса.)*

Марья Власьевна.

Да что ты! Богъ съ тобой!

Бастрюковъ.

Нѣтъ, погоди! Промолви только слово —
И глазомъ не мигну — по рукоятку
В чугрумъ ощущу. Вели!

Марья Власьевна.

Да вѣрю, вѣрю.

Бастрюковъ.

Убей меня Господь на этомъ мѣстѣ!

Марья Власьевна.

Да лжошь ли, нѣтъ ли — самъ отвѣтнѣ Богу,
А слушать сладко.

Бастрюковъ.

Значить, по рукамъ? *(Подаетъ руку.)*

Марья Власьевна.

Да что ужь говорить! Тебя полюбишь,
Такъ не разлюбишь скоро. Новедёшься
Съ тобой, такъ на другихъ потомъ не взглянешь.
Ишь ты какой пригожій уродился!

Бастрюковъ.

И нацалуемся?

Марья Власьевна.

Изволь, голубичь.

Грѣха тутъ нѣтъ. Цалуемся со всѣми;
Чужихъ цалуемъ, а тебя подавно. *(Цалуются.)*

III.

ИЗЪ КОМЕДИ «БЪДНАЯ НЕВЪСТА».

ДЪЙСТВИЕ П, АВЛЕНЕ ИХ.

Анна Петровна, Бевеволенский и Довро-
творский.

Бевеволенский. Честь имъю представляться:
коллежский секретарь Бевеволенский.

Анна Петровна. Очень пріятно познакомиться.
Милости просимъ садиться. Служить изволите-сл?

Бевеволенский. Какъ-же, служу-съ съ 838
года. Я вамъ скажу: я очень довольъ свои мѣ-
стомъ и свои мѣст. начальствомъ. Къ службѣ я чело
вѣкъ усердный, съ подчиненными строѣ.

Анна Петровна. И родство имѣете здѣсь, и
Москвѣ?

Бевеволенский. Нѣтъ, совершенно никого-ст.

Анна Петровна. Я думаю, вамъ... *(Довром-
ворскому.)* Какъ, бишь, Платонъ Маркычъ, я всё
забываю?

Довротворский. Максимъ Дорофенчъ.

Анна Петровна. Намяти нѣтъ совсемъ ма-
ксимъ Дорофенчъ! Вотъ чтò ты будешь дѣлать,
право. Я думаю, вамъ, Максимъ Дорофенчъ, скуч-
но. Я вотъ по себѣ сужу: дѣло женское, сами знае-
те... Ещё при покойникѣ-то было туда-сюда: ну,
знакомство всё этакое; а теперь просто не знаю
что дѣлать.

А. Н. ОСТРОВСКИЙ.

619

Беневоленскій. Я сь вами, сударыя, согласен.

Анна Петровна. Вотъ процессь теперь. Какъ это безъ мужчины: пожалуй, проиграешь.

Беневоленскій. А позвольте узнать, въ чёмъ состоять ваше дѣло?

Анна Петровна. Я ужъ и не запомню всего-то, ещё, пожалуй, перевру; а вотъ ужъ вамъ Платонъ Маркычъ разскажешь.

Довротворскій. Внимните, батюшка, Максимъ Дорофенчъ, вникните!

Беневоленскій. Хорошо — я посмотрю. Если можно чтоб-нибудь, сударыя, сдѣлать, такъ сдѣлаемъ, а если нельзя, такъ не взывзите — наше дѣло такое. Конечно, кто Богу не грѣшень, Царю не виноватъ; но я вамъ доложу, нынѣче на счетъ этого очень строго.

Довротворскій. Точно, матушка, строго. Это они правду говорить. Строгости пошли. Эта такъ точно.

Анна Петровна. Скажите, пожалуста!

Беневоленскій. Нынѣче ужъ держи ухо встро. Я вамъ про себя скажу: въ постоянномъ страхѣ находишься. Нельзя, чтобы грѣшковъ не было; того гляди, подъ судъ отдаутъ, вызонать изъ службы — куда дѣнешься? Ну, хорошо, я холостой человѣкъ, а другой — женатый?

Анна Петровна. А вы не намѣрены обзавестись семействомъ?

Беневоленскій. Это вопросъ, сударыя, очень важный въ жизни, особенно въ моей. Я имѣю состояніе, всего у меня много, своихъ лошадей держу. Кабы посмотрѣли, какую я квартиру занимаю. Вотъ Платонъ Маркычъ видѣлъ. Ты видѣлъ, Платонъ Маркычъ, квартиру?

Довротворскій. Какъ-же, видѣлъ-сь: квартира отлячная.

Беневоленскій. Слѣдовательно, чего-же я долженъ искать, я васъ спрашиваю?

Анна Петровна. Подругу жизни, Максимъ Дорофенчъ: я такъ думаю.

Беневоленскій. Я сь вами согласенъ, сударыя. Но, сколько мнѣ извѣстно, всякая жева есть подруга жизни. Я долженъ преимущественно искать хозяйку. Моё дѣло — пріобрѣтать всѣми силами, а ея дѣло — хозяйинчать. У меня порядку нѣтъ въ домѣ; вѣдь, пожалуй, и растащать у холостого человѣка. Всё можетъ случиться.

Анна Петровна. Что мудрёного, Максимъ Дорофенчъ.

Довротворскій. Мудрено-ли, долго-ли до грѣха. Это точно.

Беневоленскій. Я желалъ-бы, чтобы недурна была собой и образована, чтобы не стыдно было въ люди показаться, выѣхать куда-нибудь. Хотя у насъ знакомство и неважное, всё больше мелкіе чиновники; но, всё-таки, знаете-ли, я вамъ скажу откровенно, пріятно имѣть красивую и образованную жену. А главное — мнѣ нужно хозяйку.

Анна Петровна. Вы справедливо разсуждаете, Максимъ Дорофенчъ; но, можетъ-быть, вы хотите также большого приданаго?

Беневоленскій. Я? Нѣтъ-сь, я не того нишу. Дѣвушку съ состояніемъ за меня не отдаутъ, по пезпачительности моего происхождения и даже самаго положенія въ свѣтѣ. А есть невѣсты благородныя и образованныя, но бѣдныя — и для нихъ — я вамъ безъ гордости скажу — такой женихъ, какъ я — находка.

Анна Петровна. Я сь вами согласна, Максимъ Дорофенчъ.

Беневоленскій. Разумѣется, я красотой не могу похвалиться; образованіе я тоже получит, сказать вамъ по простонародному выраженню, на пѣдныя деньги; но видѣлъ людей, не конфужусь въ обществѣ и могу сказать, что очень развязанъ даже съ дамами. Теперь я васъ спирошу, что такое красота въ мужчинѣ? — послѣднее дѣло.

Анна Петровна. Это одна глупость, Максимъ Дорофенчъ. Такъ — фантазіи!

Беневоленскій. Умная дѣвушка не обратить вниманія на красоту; для нея довольно, чтобы мужчина былъ умѣнъ, ну, тамъ — одѣть порядочно.

Анна Петровна. Не пьющій.

Беневоленскій. Конечно. А знаете-ли вы, сударыя — я вамъ осмѣлось сказать — что въ мужчинѣ даже и это — ничего. Какъ ты думаешь, Платонъ Маркычъ, объ этомъ?

Довротворскій. Ничего, сударыя, Анна Петровна: мужчинъ это не мѣшаетъ. Былъ-бы добрый человѣкъ.

Анна Петровна. Ну, какъ-же, Платонъ Маркычъ? Развѣ ужъ изрѣдка, а то какъ-же?

Беневоленскій. Въ женщинъ это порокъ — я сь вами согласенъ; а для мужчины даже составляетъ иногда необходимую потребность. Особенно, если дѣловой человѣкъ: долженъ-же онъ имѣть какое-нибудь развлечение. Разумѣется, я самъ первый осуждаю тѣхъ, которые имѣютъ къ этому большое пристрастіе. (Молчаніе). Такъ вотъ, сударыя, я какое мнѣніе имѣю на счетъ женитьбы. Вирочемъ, мнѣ ещё торопиться нёкуда: я могу выбрать невѣсту совершенно по моему желанію.

620

А. Н. ОСТРОВСКИЙ.

ДЪИСТВИЕ У, ЯВЛЕНІЕ Н.

ДОВРОТВОРСКІЙ, БЕНЕВОЛЕНСКІЙ И МАРЬЯ
АНДРЕЕВНА.

Беневоленскій. Вы, сударыня, только пзволь-
те приказывать, а ужь я буду всё исполнять въ
точности.

Марья Андреевна. Вы меня станете слушать-
ся во всёмъ, Максинъ Дорофенчъ?

Беневоленскій. Честное слово благородного че-
ловѣка.

Марья Андреевна. Я вамъ откровенно скажу:
мнѣ въ вашемъ характерѣ кой-что не нравится:
мнѣ-бы хотѣлось, чтобы вы оставили нѣ которыйя
привички. Съ тѣмъ и иду за васъ. Вы меня послу-
шаетесь?

Беневоленскій. Всё, что вамъ угодно. Изъ
любви къ вамъ, я на всё готовъ. Вамъ не угодно
было, чтобъ я водку пилъ — я её бросилъ; вы мнѣ
не приказывали табакъ нюхать — я п не нюхаю.
А, Платонъ Маркычъ, ты здѣсь! Приходи ко мнѣ
какъ-нибудь: я тебя подарю серебряную таба-
керку.

ДОВРОТВОРСКІЙ. Покорно благодарю, Максинъ
Дорофенчъ. Зайду какъ-нибудь.

Беневоленскій. Я вашъ покорнѣйшій слуга на
всю жизнь. Позвольте ручку поцаловать. Вамъ, мо-
жеть-быть, угодно здѣсь однѣмъ остаться?

Марья Андреевна. Да, мнѣ нужно поговорить
съ Платономъ Маркычемъ.

Беневоленскій. Ухожу-съ. Видите, какъ я по-
слушень. (Подходитъ къ Платону Марковичу.) Что,
ловко я себя держу?

ДОВРОТВОРСКІЙ (одобрительно кивая головой). Хо-
рошо. (Беневоленскій уходитъ.)

ЯВЛЕНІЕ ІІІ.

Марья Андреевна и Довротворскій.

Марья Андреевна. Глупа я, Платонъ Мар-
кычъ, скажите мнѣ? Такъ, вѣдь — не правда-ли?

Довротворскій. Что вы! Кто смѣетъ сказать! Нѣтъ, вы у насъ умница.

Марья Андреевна. Послушайте, Платонъ Мар-
кычъ, чтоб мнѣ въ голову пришло. Можетъ-быть,
вамъ это смѣшно покажется. Я думала, думала...
да, знаете-ли до чего додумалась? *(Довротворскій*
*смотритъ на нее.)* Только вы не смѣйтесь надо
мной. Мнѣ показалось, что я затѣмъ пду за него

замужъ, чтобы исправить его, сдѣлать изъ него по-
рядочного человѣка. Глупо, вѣдь, это, Платонъ
Маркычъ? Вѣдь, это пустяки, нельзя этого сдѣ-
лать, а? Платонъ Маркычъ, не такъ ли? Всё это
дѣтскія мечты?

Довротворскій. Звѣри лютые — и тѣ укроща-
ются.

Марья Андреевна. Безъ этой мысли, Платонъ
Маркычъ, мнѣ было-бы очень тяжело. Только этимъ
я теперь и живу. Поддерживайте меня, Платонъ
Маркычъ.

Довротворскій. Знаете-ли, барышня, я вамъ
русскую пословицу скажу: чтобъ будетъ, то будетъ; а
чтобъ будетъ, то Богъ дастъ. А другая ещё пословица
говорится: суженаго конёмъ не объѣдешь. *(Уходитъ.)*

ЯВЛЕНІЕ V.

Марья Андреевна и Меричъ.

Марья Андреевна (не оборачиваясь къ входя-
щему Меричу). Зачѣмъ вы?

Меричъ. Поглядѣть на васъ въ послѣдній разъ.
Неужели въ этомъ откажете?

Марья Андреевна (поворачивансь кг нему). Хо-
роша я?

Меричъ. Обворожительны.

Марья Андреевна. Прощайте, мнѣ пора къ
жениху.

Меричъ. Ахъ, погодите, Марья Андреевна, ради
Бога! Выслушайте меня. Позвольте мнѣ хоть по-
любоваться на васъ ещё нѣ сколько минутъ.

Марья Андреевна. Я слушаю. Что вамъ угодно?

Меричъ. Не сердитесь на меня, Марья Ан-
дреевна.

Марья Андреевна. Я на васъ не сержусь.

Меричъ. Вы хотите сказать, что я не стою того,
чтобы вы на меня сердились. Извините, вы, ка-
жется, меня не такъ поняли. Мнѣ хочется передъ
вами оправдаться.

Марья Андреевна. Въ чёмъ вамъ оправдыватْся? Я во всёмъ внию себя. Я думала, что вы чело- вѣкъ сносный любить — и ошиблась. Я искала любви, вы — интригі, побѣдъ. Мы съ вами не пара.

Меричъ. Васъ я любилъ пистинно, Марья Ан-
дреевна.

Марья Андреевна. Это неправда, Владимиръ
Васпільчъ. *(Подумавъ.)* Скажите, пожалуста, кого
вы обманываете? Чѣмъ вы берёте? Всѣ валип по-
бѣдны, вѣроятно, то-же, чтобѣ было со мной. Дѣвушка
сама бросается къ вамъ, а вы потомъ хвастаетесь

А. Н. ОСТРОВСКИЙ.

621

побѣдой. Не такъ-ли? И-бы васъ сама разлюбила скоро, какъ-бы далеко ни зашла наша любовь. Несколько больше страданій, раскалия, стыда, а всё-таки разлюбила-бы васъ. Мнѣ нужно было, чтобъ меня любили! Только этого я хотѣла.

Меричъ. Безцѣвная женщина!

Марья Андреевна. Вы прежде не хотѣли меня слушать, теперь вы выслушаете меня. Какъ-бы я была счастлива, еслибъ я родилась полегкомыслен-нѣе. Меня бы занимали наряды, маленькія ин-трижки — п всѣ бы было такъ легко, весело; я бы влюблялась, забавлялась. Я теперь начае смотрю па жизнь: я выхожу замужъ и хочу быть хорошей женой.

Меричъ. Боже мой, какъ я опшбался! Я не запаль васъ, Марья Андреевна. Я теперь вижу всю пошлость своего поведенія.

Марья Андреевна. Не знаю, отъ души вы со-знаётесь, или пѣтъ; но я вамъ вѣрю: не хочу васъ обижать. За себя я на васъ не сержусь; я бы же-лала только, чтобы это послужило вамъ урокомъ. Разстанемся друзьями. (Противляветъ ему руку.)

Меричъ (иалуя ея руку). Мері, я люблю тебя!

Марья Андреевна. Поздно, Владимиръ Василь-ичъ, ноздво. Предо мной новый нутъ — п я его наперѣдъ знаю. У меня ещё много впереди для женскаго сердца! Говорятъ, овъ грубъ, необраз-ванъ, взяточникъ; но это, быть-можетъ, оттого, что подлѣ него не было порядочнаго человѣка, не было женщины. Говорятъ, женщина много можетъ слѣ-лать, если захочетъ. Вотъ моя обязанность. И я чувствую, что во мнѣ есть сплы. Я заставлю его любить меня, уважать и слушаться. Наконецъ — дѣти: я буду жить для дѣтей. Вы улѣбаетесь! Какъ это честно съ вашей стороны! Даже еслибы всё, чтобъ я вамъ говорю, были мечты однѣ, которымъ никогда не осуществиться, вы всѣ-таки не должны разочаровывать меня. Мнѣ онѣ пужны, чтобы под-держать меня въ моёмъ теперешнемъ положеніи. Ахъ, Владимиръ Васильичъ, Богъ съ вампъ! Вѣдь, мнѣ тяжело, мнѣ очень тяжело — п никто не хо-четъ знать этого.

Меричъ. Я вамъ желаю всякаго счастія. Но мнѣ кажется, что съ такимъ человѣкомъ оно для васъ невозможко.

Марья Андреевна. Нѣтъ, Владимиръ Василь-ичъ, вамъ не выдать монхъ страданій. Я не до-ставлю вамъ удовольствія пожалѣть меня. Какія-бы ни были обстоятельства, я хочу быть счастлія-вой — хочу, чего-бы мнѣ это ни стоило. За чтоб-же мнѣ страдать? Разсудите сами — ну, разсудите? За-

то, что я ошибалась, что меня безжалостно обма-нчивали, что я, наконецъ, исполюя долгъ и спа-саяю мать. Нѣтъ, нѣтъ, нѣтъ! Я буду счастлива, буду любима. Не правда-ли? Скажите — да! да! Го-ворите-же! Мнѣ такъ нужно: не противорѣчъте мнѣ.

Меричъ (подумавъ). Да!

Марья Андреевна. Покорно васъ благодарю. Прощайте. (Уходитъ.)

Меричъ (одинъ). Какая умная дѣвушка! Желалъ-бы я знать, чтоб она обо мнѣ думаетъ. Неужели ова меня считаетъ пустымъ человѣкомъ? А, вир-чемъ, ещѣ, слава Богу, что такъ кончилось; будь она поглувѣе, такъ не зналъ-бы какъ и развя-заться; однимъ упрёкамъ не было-бы конца, а ещё, пожалуй, женили бы.

### ЯВЛЕНІЕ VIII.

#### БЕНЕВОЛЕНСКІЙ И ДОВРОТВОРСКІЙ.

Беневоленскій. Благодаренъ тебе, Платонъ Маркычъ, весьма благодаренъ. Ты меня много, много обязалъ. Марья Андреевна и умпа, и обра-зована. Именно такую жену мнѣ и пужно.

Довротворскій. Хе, хе, хе, любезнѣйшій! Что ужъ теперь толковать. Поддѣли молодца! Какова піе есть, ужъ теперь нѣчего назадъ питьться! Шучу, шучу!

Беневоленскій. Да-съ, я тебе скажу, съ этой женой не стыдно показаться въ общество. (Оста-павливается передъ зеркаломъ и падитъ подбородокъ.) Что-жъ, насъ будетъ пара: какъ ти думаешь?

Довротворскій. Ахъ, вы, проказникъ! (Хохо-четъ.) Ишь ты, какія штучки выдумываетъ!

Беневоленскій. Чему-же ты смѣёшься?

Довротворскій. Будетъ вамъ проказничать-то, уморили со смѣху! Покаууметься. (Палуются.)

Беневоленскій (въ сторону). Чему онъ смѣётся? (Довротворискому.) Послупай, Платонъ Маркычъ, у меня есть къ тебе серьёзное дѣло.

Довротворскій. Что прикажите?

Беневоленскій (беретъ ею подъ руку). Всѣ мы были молоды. (Довротворскій киваетъ головой въ запкъ соласія.) Молодость, какъ ты знаешь, имѣеть свои слабости. Ты самъ это очень хорошо знаешь, Planche!

Довротворскій. Всѣ мы грѣшны и всѣ мы смертны.

Беневоленскій. Это правда, да не объ томъ рѣчъ! Ты выслушай. Ошибки также весьма свой-ственны молодости. Я любилъ одну дѣвушку...

622

А. Н. ОСТРОВСКИЙ.

Довротворскій. Гм! Скажите! Хорошенькая бы
ла дѣвушка?

Беневоленскій. Очень недурна. Ну, конечно,
изъ пиздкаго сословія; но очень не дурна. Только
харacterъ у нея совсѣмъ не соотвѣтствоваль на-
ружности: ревнива...

Довротворскій. Вамъ это кажется удивительно.
Эхъ, молодость! Поживите-ка съ наше, такъ не то
увидите! Вотъ я вамъ сейчасъ какую исторію раз-
скажу — вотъ послушайте. Не вашей чета; а то
чтo вы мнѣ разсказываете! Это ещё до француза
было...

Беневоленскій. Ахъ, какой ты безтолковый,
Платопъ Маркычъ! Я боюсь, что она сюда при-
дѣтъ.

Довротворскій. Кто?

Беневоленскій. Эта дѣвушка-то.

Довротворскій. Зачѣмъ? Нѣтъ, зачѣмъ она пой-
дѣтъ! Что вы говорите!

Беневоленскій. Пойми ты меня, Платопъ Мар-
кычъ: я тѣбѣ говорю, что она ревнива, такъ я бо-
юсь, чтобы она тутъ шуму какого не надѣлала.

Довротворскій. Вотъ что! А! Теперь я васъ
понялъ.

Беневоленскій. Такъ ужъ ты распорядись,
братецъ, такъ, чтобы не пускали никого изъ по-
стороннихъ.

Довротворскій. Что-жь вы, отецъ мой, у меня
съ Марьей-то Андревной дѣлаете! Вы этакъ у меня
ей уморите, сердечную. А ужъ вы, батюшка, этъ
глуности-то оставьте.

Беневоленскій. Что ты, чтo ты! Я давно оста-
вилъ. Только всё-таки осторожность не мнѣшаетъ.
Понимаешь ты меня?

Довротворскій. Хорошо-съ, теперь понимаю.
(Уходить.)

ЯВЛЕНІЕ Х.

Беневоленскій (один). Въ жизни главное дѣ-
ло — умъ и предусмотрительность. Что такое я
былъ, и что я теперь? Вотъ она — история-то! Вы-
вало, вслѣкому истрѣчному кланяетсяься, чтобъ тебя
не прибылъ какъ-нибудь, а теперь насъ и рукой не
достанешь. И капиталъ есть, и жёну красавцу на-
шюль. Чоръ возьми! (Пожимаетъ руки, потомъ дe-
ретъ себя за хохолъ.) Ахъ ты, Максимка Беневолен-
скій! А думалъ ли ты объ этотъ счастіпъ, сидя въ
школѣ въ затрапезномъ халатѣ? Ничего, братецъ!
Вотъ (стучитъ себя пальцемъ по абу), вотъ чѣмъ
пробѣмъ себѣ дорогу. Нужда умъ родить, а умъ

родить деньгү, а съ умомъ да съ деньгами всё
можно сдѣлать! *(Задумывается.)* Не поучится-ли мнѣ
танцовать? Поучусь. Или не надо? Нѣтъ, что! Дѣло-
вому человѣку неловко.

ЯВЛЕНІЕ Х.

Беневольскій, Дуня и Паша.

Дуня (входя). Ахъ, Максимъ Дорофенчъ, здрав-
ствуйте! Наше вамъ почтеніе. *(Беневоленскій отвора-
чивается въ сторону.)* Что-жь, ты меня не узналъ,
что-ли?

Беневоленскій. Ахъ, это ты, Дуня! Зачѣмъ-
же ты...

Дуня. Невѣсту твою посмотрѣть.

Беневоленскій. Да какъ-же это! вѣдь, я не
ведѣлъ-было..

Дуня. Что это не ведѣлъ? Ты мепа пускать не
ведѣлъ! Ахъ, безсовѣстный ты человѣкъ! Безстыжіе
твои глаза!

Беневоленскій. Нѣтъ, я ничего: я такъ! Что-жь,
Дуня, посмотрі, поди. Тамъ вонъ невѣста; тамъ
приданое...

Дуня. То-то, посмотрі! Не глядѣли-бъ мои глаза-
то, кажется, на тебя. Вотъ, Паша, смотрѣть поси-
лаетъ. Видшь, какой добрый! Самъ всё покажетъ.
Что-жь, матушка, вѣдь не чужой. Ахъ, ты, соколыкъ!

Беневоленскій. Ты, Дуня, поосторожнѣй —
увидить кто-нибудь, нехорошо! *(Становится въ
позицию.)*

Дуня. А хочешь, сейчасъ дебошь сдѣлаю?

Беневоленскій. Дура, дура! Что ты, что ты!

Дуня. Не бойся, не бойся! Что ты испугался?
Я не въ тебя.

Беневоленскій. Нѣтъ, Дуня, полно, въ самомъ
дѣлѣ. Коли тѣбѣ что нужно, ты лучше ко мнѣ на
домъ приди.

Дуня. Не пойду я къ тѣбѣ, не безпокойся.

Беневоленскій. А здѣсь, Дуня, тѣбѣ что-жь
дѣлать? Посмотри и невѣсту и ступай.

Дуня. Ужъ я видѣла! Хороша, вѣдь, Паша, ужъ
можно сказать, что хороша. *(Къ Беневоленскому.)*
Только стумѣшь-лп ты съ этой женой жить? Ты
смотрі, не загуби чужого вѣку даромъ. Грѣхъ тѣбѣ
будеть. Остенешься, да жинь хорошенько. Это, вѣдь
не со мной: жили — жили, да и былъ таковъ.
*(Умираетъ глаза.)*

Паша. А ты говорила, что тѣбѣ его не жаль.

Дуня. Вѣдь я его любила когда-то. Что-жь, надо-
же когда-нибудь разставаться: не вѣкъ такъ жить.

А. Н. ОСТРОВСКИЙ.

623

Ещё хорошо, что женится; ась, будет жить порядочно. А все-таки, Паша, ты тó возьми, лѣть пять жилей: вѣдь, жалко. Конечно, немного я отъ него добраго видѣла — больше слёзъ; одного сраму что перенесла. Такъ, ни за что прошла молодость — и поминуть печѣмъ.

Паша. Что дѣлать, Дуня.

Дуня. А, вѣдь, бывало, и ему рада-радѣшенька, какъ приѣдеть. Смотри-ль, живи хорошенько!

Беневоленскій. Ну, ужь, конечно.

Дуня. То-то же. Эта, вѣдь, тебѣ на вѣкъ: не то, что я. Ну, прощай, не поминай лихомъ, добромъ нечѣмъ. Что это л, какъ дура, распакалась, въ самомъ дѣлѣ! О, махнёмъ рукой, Паша! завьёмъ горе верёвочкой!

Беневоленскій. Прощай, Дуня!

Дуня. Адѣ, мусё! Пойдёмъ Паша. *(Уходятъ.)*

Беневоленскій. Сумасшедшая женщина! Ещё хорошо, что такъ обошлось. Однако, я-было перетрухнулъ. *(Уходитъ офтвянъ.) Дай-ка миѣ, братецъ, рюмочку хересу. Фу! какъ гора съ плечъ. *(Офтвиянъ подноситъ.)* Благодарю, любезный. *(Уходитъ.)*

IV.

## ИЗЪ КОМЕДІИ «ДОХОДНОЕ МѣСТО».

### ДЪЯВІЙСТВІЕ ІІІ, ЯВЛЕНІЕ ПП.

Жадовъ, Досужевъ, Василій и Грігорій.

Досужевъ (садясь за столъ.) Гарсонъ, жизни!

Василій. Какой прикажете?

Досужевъ. Рябновой, съ приличной нашему званью закуской.

Василій. Слушаю-сь. *(Идетъ къ двери.)*

Досужевъ. Французской горчицы! Слышинь! Трактъпръ запечатую. Грігорій, запусти шарманку.

Грігорій. Сейчасъ-сь. *(Заводитъ мазину.)*

Жадовъ. Вотъ это, должно быть, холостой!

Досужевъ. Что вы на меня смотрите? Я вотъ карася дожидаюсь.

Жадовъ. Какого карася?

Досужевъ. Придётъ съ рыжей бородой: я его буду ѣсть. *(Васиій приноситъ водку.)* Ты, Василій, ноглядывай его тамъ. Какъ придётъ — такъ скажи мьѣ. *(Машина итаетъ.)* Господа, видали, какъ пьяльные нѣмцы плачутъ? *(Представляетъ плачущую нюмца. Жадовъ смѣтется. Машина замолкаетъ. Досужевъ уходитъ.)*

### ЯВЛЕНІЕ ІІІ.

#### Входятъ Юсовъ, Бълогувовъ и 1-й а 2-й чиновники.

Бълогувовъ. Акимъ Акимычъ-сь, мы тамъ повобѣдали, позвольте васъ здѣсь виномъ угостить, и музыка поигранетъ-сь.

Юсовъ. Угощай, угощай!

Бълогувовъ. Какого прикажете? Шампансакго-сь?

Юсовъ Ну его!

Бълогувовъ. Такъ рейнвейпу-сь? Господа, садитесь! *(Садятся всѣ, смрть! Бълогувова.)* Василій, принеси рейвейну, заграничной разливки. *(Василій уходитъ.)* А, братецъ, здравствуйте! Не угодно-ли съ нами за командію? *(Подходитъ къ Жадову.)*

Жадовъ. Благодарю васъ. Я не пью.

Бълогувовъ. Что это, братецъ, помилуйте! Для меня-то! — одну рюмочку? Мы съ вами тенеръ родственники! *(Васиій приноситъ вино. Бълогувовъ подходитъ къ своему столу.)* Наливай! *(Васиій наливаетъ.)*

Юсовъ. Ну, братъ, за твоё здоровье! *(Беретъ рюмку и встанетъ.)*

1-й и 2-й чиновники. За ваше здоровье - съ! *(Беретъ рюмки и встанутъ.)*

Юсовъ (показывал пальцемъ на голову Бълогувова). Въ этомъ лбу, въ этой головѣ я всегда видѣлъ прокъ. *(Чокаются рюмками.)* Пощалуемся! *(Цаляются.)*

Бълогувовъ. Нѣтъ, позвольте ручку-сь.

Юсовъ (прячетъ руку). Не надо, не надо. *(Садится.)*

Бълогувовъ. Черезъ васъ человѣкомъ сталъ-сь. 1-й и 2-й чиновники. Позвольте-сь! *(Чокаются съ Бълогувовымъ, пьютъ и садятся.)*

Бълогувовъ (наливают рюмку и подаетъ на подносъ Жадову.) Братецъ, сдѣлайте одолженіе.

Жадовъ. Я вамъ сказалъ, что не пью.

Бълогувовъ. Нельзя-сь, братецъ: обидете.

Жадовъ. Это скучно, наконецъ.

Бълогувовъ. Коли вина не угодно, чѣмъ прикажете васъ подчинить? Чего только пожелаете, братецъ, всѣ съ удовольствіемъ.

Жадовъ. Ничего мнѣ не нужно. Оставьте меня въоко-ш! *(Читаємъ.)*

Бълогувовъ. Ну, какъ угодно. Не зпаю, братецъ, за чтѣ обижаете. Я со всѣмъ расположениемъ... *(Отходитъ къ своему столу.)*

Юсовъ (тихо). Оставъ его.

624

А. Н. ОСТРОВСКИЙ.

Бълогувовъ (садясь). Господа, ещё по рюмочкѣ. (Наливаетъ.) Прожнаго не прикажете-ли? Василій, принеси прожнаго побольше! (Василій уходитъ.)

Юсовъ. Ты чтò-то ныньче разгулялся! Должно бить, ловко хватилъ?

Бълогувовъ (показывая на карманъ). Попало-таки! А кому? всё вамъ обязанъ.

Юсовъ. Зацѣпилъ, должно-быть?

Бълогувовъ (выниматъ пачку ассигнацій.) Вотъ онъ- сь.

Юсовъ. Да ужъ я знаю тебя: у тебя рука-то не сфальшивить.

Бълогувовъ (прича детьи). Нѣтъ, позвольте! Кому-же я обязалъ? Развѣ-бы я понималъ чтó — кабы не вы? Отъ кого я въ люди пошёлъ, отъ кого жить сталъ, какъ не отъ васъ? Подъ вашпьи крыломъ воспитался! Другой-бы того и въ деслѣе лѣтъ не узналъ, всѣхъ тонкостей и оборотовъ, что я въ четыре года узналъ. Съ васъ примѣръ бралъ во всѣмъ, а то гдѣ-бы мнѣ съ моимъ-то умомъ! Другой отецъ того не сдѣлаетъ для сына, что вы для меня сдѣлали. (Утираетъ г. лаза.)

Юсовъ. У тебя душа благородная: ты можешь чувствовать, а другіе не могутъ. (Василій приноситъ пирожное.)

Бълогувовъ. Чтобы я былъ? Дуракъ- сь! А теперь членъ общества, всѣ уважаютъ; но городу идѣшь, всѣ купцы кланяются, въ гости позвуту, не знають, гдѣ посадить, жева меня любить. А то за что-бы ей любить-то меня, дурака? Василій, нѣтъ-ли у васъ конфектъ какихъ дорогихъ?

Василій. Можно достать-съ.

Бълогувовъ Это женѣ-сь! (Василію.) Ну, такъ ты заверни въ бумагу побольше. Что хочешь возьми,ичнего не пожалѣю. (Василій идетъ.) Постой! И прожнаго туда положи всякаго.

Юсовъ. Будетъ съ ней, избалуетъ.

Бълогувовъ. Нельзя-съ. (Василію.) Всего положи, слышиншь?

Василій. Слушуюсь-съ. (Уходитъ.)

Бълогувовъ. Люблю, очень люблю жену-ст. Будень угождать — п она будетъ больше любить, Акимъ Акимычъ. Что я передъ ней-сь? Она образованная-сь. Платье ныньче купилъ-сь; то-есть не купилъ, а такъ взялъ — послѣ的情тъся.

Юсовъ. Всё равно. Неужели деньги платить? Можетъ-быть, дѣло какое-нибудь будетъ — ну и квитъ. Гора съ горой не сходится, а человѣкъ съ человѣкомъ сходится. (Василій приноситъ конфекты въ бумагу.)

Бълогувовъ. Положи въ шляну. Ещё но рюмочкѣ-сь. (Наливаетъ.) Василій, ещё бутылку.

Юсовъ. Будетъ.

Бълогувовъ. Нѣтъ, ужъ позвольте-сь. Эдѣсь не вы распоряжаетесь, а я. (Василій уходитъ.)

1-й чиновникъ. Какой случай былъ! Псарёкъ у насъ, такъ дрянненькой, какую штуку выкунулъ! Фальшивую копію съ рѣшенія писалъ! Что ему въ голову пришло — и подписался за всѣхъ присутствующихъ, да п снёсъ къ истцу. А дѣло-то писересное, денежное. Только онъ копію-то не отдалъ, себѣ на умѣ, а только показалъ. Ну, и деньги взялъ большія. Тотъ послѣ пришолъ въ судъ, анъ дѣло-то всѣмъ не такъ.

Бълогувовъ. Это ужъ подлость! За это выгнать вужно.

Юсовъ. Именно — выгнать. Не мараї чиновни-ковъ. Ты возьми, такъ за дѣло, а не за мошенни-чество. Возьми такъ, чтобы и проситель былъ не обижень, и чтобы ты былъ доволенъ. Живп по за-кону; живп такъ, чтобы и волгк былъ сыты и овцы цѣлъ. Что за большимъ-то гоняться! Курочка по зёрнышку клюётъ, да сыта бываетъ. А этотъ ужъ чтó за человѣкъ! Не пыньче, такъ завтра подъ красную шапку угодить.

Бълогувовъ (наливаетъ рюмку.) Пожалуйте, Акимъ Акимычъ! Что я у васъ попршу, вы мнѣ не откажете? Я вамъ въ пожки поклонусь.

Юсовъ. Проси.

Бълогувовъ. Помяните, вы прошлый разъ про-плись подъ машину: «По улицѣ мостовой-сь?»

Юсовъ. Ишь, чтó видумалъ!

Бълогувовъ. Осчастливьте, Акимъ Акимычъ! Такъ, чтобъ ужъ я всю жизнь номинлъ!

Юсовъ. Изволь. Для тебя только! Вели пустить «По улицѣ мостовой».

Бълогувовъ. Эй, Василій, пусти — «По улицѣ мостовой», да постой у двери, посмотрі, чтобы не вошолъ кто.

Василій. Слушаюсь-сь. (Заводить машину.)

Юсовъ (показывая на Жадова). Вотъ этотъ-то! Не люблю я его. Пожалуй, подумаетъ чтоб-нибудь.

Бълогувовъ (садясь къ Жидову). Братецъ, будь-те съ нами по-родственному. Вотъ Акимъ Акимычъ васъ конфузился.

Жадовъ. Чего же онъ конфузится?

Бълогувовъ. Да они потанцовать хотятъ. Надо, братецъ, и развлечёніе какое-нибудь пимѣе послѣ трудовъ. Не всё-же работать. Что-тѣж такое! Это удовольствіе невинное — мы никого не обижаемъ.

А. Н. ОСТРОВСКИЙ.

625

Жадовъ. Танцуйте, сколько угодно — я вамъ не
мѣшаю.

Бълогувовъ (Юсову). Ничего-съ, Акимъ Аким-
мычъ: онъ съ нами по-родственному.

Василій. Прикажете пустить?

Юсовъ. Пускай! (Машина играетъ «По улицкъ
мостовой». Юсовъ пляшетъ. По окончаніи, всѣ
кромъ Жадова, хлопаютъ.)

Бълогувовъ. Нѣтъ, ужъ теперь нельзя-съ! Надо
шампанскаго вышить! Василій, бутылку шампан-
скаго! Да много-ли денегъ за всё?

Василій (считаетъ на счетахъ). Пятнадцать рублей-съ.

Бълогувовъ. Получа! (Отдаетъ.) Вотъ тобѣ полтинникъ на чай.

Василій. Благодарю покорно-съ. (Уходитъ.)

Юсовъ (ромко). Вы, молодёжь, молокососы, чай, смѣяться надъ старикомъ!

1-й чиновникъ. Какъ можно, Акимъ Акимычъ! Мы не знаемъ, какъ васъ благодарить!

2-й чиновникъ. Да-съ.

Юсовъ. Мне можно плясать. Я всё въ жизни
сдѣлалъ, чтоб предписано человѣку. У меня душа
покойна, сзади ноша не тянетъ, семейство обезпе-
чичилъ — мнѣ теперь можно плясать. Я теперь толь-
ко радуюсь на Божій міръ! Птічку увижу — и на
ту радуюсь, цѣтокъ увижу — и на него радуюсь:
премудрость во всёмъ вижу. (Василій приноситъ
бутылку, откупориваетъ и наливаетъ въ продолж-
еженіи рѣчи Юсовы.) Помня свою бѣдность, ни-
щую братію не забинваю. Другихъ не осуждаю,
какъ нѣкоторые молокососы изъ учоныхъ! Кого
мы можемъ осуждать! Мы не знаемъ, чтоб еще са-
ми-то будемъ! Посмѣялся ты ныньче надъ пляпи-
цей, а завтра самъ, можетъ-быть, будешь пьяни-
ца; осудишь ныньче вора, а, можетъ-быть, самъ завтра
будешь воромъ. Почему мы знаемъ своё опредѣ-
леніе, кому чѣмъ быть назначено? Знаемъ одно,
что всё тамъ будемъ. Вотъ ты ныньче посмѣялся
(показывая глазами на Жадова), что я плясалъ;
а завтра, можетъ-быть, хуже меня запляшешь. Мо-
жетъ-быть (кивая головой на Жадова) и за пода-
яніемъ пойдешь, и руку протянешь. Вотъ гордость-
то до чего доводить! Гордость, гордость! Я пля-
салъ отъ полноты души. На сердцѣ весело, на ду-
шѣ покойно! Я никого не боюсь! Я хоть на пло-
щади передъ всемъ народомъ буду плясать. Мимо-
ходящіе скажутъ: «сей человѣкъ пляшеть, должно
быть, душу имѣть чисту!» и пойдётъ всякий по
своему дѣлу.

V.

## ИЗЪ КОМЕДІЮ
«ЖЕНИТЬБА БАЛЬЗАМИНОВА».

### ДЪЯТСТВІЕ І, ЯВЛЕНІЕ II.

Бальзаминовъ. Какое необразованіе свирѣи-
ствуетъ въ вашей сторонѣ — страсть! Обращенія
не понимаютъ, человѣчества нѣтъ никакого! Пройду
по рынку мпло лавокъ лишній разъ — сейчасъ те-
бѣ прозвище дадутъ, кличку какую-нибудь. Почти
у всякихъ воротъ кучера сидятъ, толстые, какъ
маспли какіе, только и дѣла, что собакъ гладятъ,
да играютъ съ ними; а собаки-то, маменька, какъ
львы. Вѣдь, по нашему дѣлу иногда нужно разъ
десать мимо оконъ-то пройти, чтобы замѣтили тебя,
а они развѣ дадутъ? Сейчасъ засвищутъ, да и да-
вай собаками травить.

Бальзаминова. Какъ-же это можно живого
человѣка собаками травить?

Бальзаминовъ. Какъ можно? Что вы, мамень-
ка! Развѣ они знаютъ учтивость? Ему-бы толь-
ко хохотать, дураку, благо горло широко, а тамъ
хотъ человѣка до смерти загрызи: ему все равно.

Бальзаминова. Какое необразованіе!

Бальзаминовъ. Меня раза три травили. Во-
первыхъ, перепугаютъ до-смерти, да ещё бѣжишь
съ вёрсту, духу потомъ не переведёшь. Да и срамъ
какой срамъ-то, маменька! Ты тутъ ухаживаешь,
стараешься повравиться — и вдругъ видятъ тебя
изъ окна, что ты летишь во всѣ лоатки. Что за
видъ, со стороны-то посмотрѣты! Невѣжество въ
высшей степени — чтоб ужъ тутъ! А вотъ теперь,
какъ мы съ Лукьянъ Лукьянычемъ выѣстѣ ходимъ,
такъ меня никто не смѣетъ тронуть. А знаете,
маменька, чтоб я задумалъ?

Бальзаминова. А чтобъ?

Бальзаминовъ. Я хочу въ военную службу
поступить.

Бальзаминова. Да ты проснулся-ли совсемѣмъ-
то, или ещё всё бредишь?

Бальзаминовъ. Нѣтъ, позвольте, маменька это
дѣло разсудить надо.

Бальзаминова. Да чтобъ тутъ разсуждаться-то!
Много-ли ты лѣтъ до офицерства-то прослужишь?

Бальзаминовъ. Сколько-бы я ни прослужилъ:
вѣдь, у меня такъ-же время-то идётъ, за то офи-
церъ! А теперь чтоб я? Чинъ у меня маленькій,
притомъ-же я человѣкъ робкій, живёмъ мы въ сто-
ронѣ необразованной, шутки здѣсь всё такія не-

40

626

А. Ө. ПИСЕМСКІЙ.

приличия; да и насмѣшки... А вы только пред-
ставьте, маменька: вдруг я офицеръ, иду по узл-
цѣ смѣло — ужь тогда смѣло буду ходить; вдруг
внужу — сидитъ барышня у окна, я поправляю
усы...

Бальзаминова. Всё вздоръ какой говоришь! А чѣмъ жить-то мы будемъ, пока ты въ офицеры-то произойдешь?

Бальзаминовъ. Ахъ, Боже мой! Я и забылъ
про это: совѣсмь изъ головы вонъ! Вотъ видите,
маменька, какой я несчастный человекъ! Ужъ отъ
военной службы для меня видимая польза, а по-
ступить нельзя. Другому можно, а мнѣ нельзя. Я
вамъ, маменька, говорилъ, что я самый несча-
стный человекъ въ мірѣ: вотъ такъ оно и есть.
Въ какомъ я мѣсяцѣ, маменька, родился?

Бальзаминова. Въ маѣ.

Бальзаминовъ. Ну, вотъ всю жизнь и маясьа.
Потому, маменька, вы разсудите сами: въ пашемъ
дѣлѣ безъ счастья ни чего не сдѣлаешь. Ничего не
пужно, только будь счастье. Вотъ ужъ правду-то
русская пословица говорить: «не родись умѣлъ, не
родись пригожъ, а родись счастливъ.» А всё-таки
я, маменька, не унываю. Этотъ сонъ... хоть я его
и не весь видѣлъ — чортъ возьми эту Матрёну —
а всё-таки я отъ него могу ожидать много поль-
зы для себя. Этотъ сонъ, если разсудить, маменька,
много значить; охъ, какъ много!

Бальзаминова. Да ты помнишь-ли въ лицо ту
даму, которую видѣлъ во снѣ-то?

Бальзаминовъ. Помню, маменька; какъ сейчасъ гляжу: лицо такое, знаете, снисходительное...

Бальзаминова. Это хорошо.

Бальзаминовъ. Это, маменька, для насъ первое дѣло. У кого въ лицѣ строгость — я, вѣдь, съ тѣлѣ человекомъ разговаривать не могу, маменька.

Бальзаминова. Да и я не люблю.

Бальзаминовъ. Другой на тебя смотрить —
точно допрось тебя дѣлаетъ. Ну, чтобъ-жъ тутъ хо-
рошаго! Конечно, если строго разобрать, такъ мы
помѣемъ недостатки въ себѣ, въ образованіи, ну в
въ платѣ тоже. Когда на тебя смотрятъ строго,
что — жъ тутъ дѣлать? Конфузиться да обдѣрги-
ваться.

Бальзаминова. Разумѣется. А вотъ ты, коли
ждешь кого, такъ одѣлся-бы пошолъ; что въ хала-
тѣ-то сидишь!

Бальзаминовъ. Да, маменька, я сейчасъ одѣ-
нусь. Лукъянъ Лукъянычѣ, вѣдь, человекъ свѣт-


скій; какія у него трубки, съ какими янтарями,
маменька! *(Уходитъ.)*

Бальзаминова. Какой странный сонъ! Ужъ
очень прямо; такъ что-то даже пеловко: «я вас
люблю п'обожаю». Хорошо, какъ такъ и на яву
выдетъ, а то, вѣдь, сны-то больше всё наоборотъ
выходять. Если она ему сказала: «господинъ
Бальзаминовъ, я васъ не люблю и вашего зна-
комства не желаю» — это было-бы гораздо лучше.

А. Ө. ПИСЕМСКІЙ.

Алексей Ёеофилактовичъ Писемскій, извѣстный
современный писатель, авторъ «Тысячи думъ» и
«Горькой судьбыны» и потомок древней дворян-
ской фамилии, родился 20-го марта 1820 года. Ко-
стромской губерніи, Чухломскаго уѣзда, въ усадьбѣ
Раменѣ, отъ брака отставного полковника Ёеофи-
лакта Гавриловича Писемскаго съ дѣвицей Евдокі-
ей Алексѣевной Пшповой, дочерью мѣстнаго пред-
водителя дворянства. Первоначальное воспитаніе
молодой Писемскій получилъ дома, послѣ чего, на
тринадцатомъ году, былъ отданъ въ Костромскую
гимназію, въ которой пробылъ семь лѣтъ, причёмъ
всегда считался прилежнымъ ученикомъ. Здѣсь,
между-прочимъ, онъ прочиталъ едва-ли не всѣ ро-
маны, какъ русскіе, такъ и переводные, выходив-
шіе тогда въ баснословномъ количествѣ не только
въ Москвѣ, но даже въ Орлѣ и другихъ губер-
скихъ городахъ, п принималъ самое дѣятельное уча-
стіе во всѣхъ домашнихъ спектакляхъ, затѣвае-
мыхъ гимназистами, причёмъ исполналъ постоянно
одинъ коммисція роли. По окончаніи полнаго гимна-
зническаго курса въ 1840 году, Писемскій въ сен-
тябрѣ того же года былъ принять въ число сту-
дентовъ Московскаго университета, по математи-
ческому факультету, на котором пробылъ четыре
года и откуда вышелъ въ 1844 году съ званіемъ
дѣйствительнаго студента. Прослуживъ затѣмъ два
года въ костромской и московской палатахъ го-
сударственныхъ имуществъ, онъ оставилъ въ 1846
году службу и поселился въ деревнѣ. Здѣсь Алексей
Ёеофилактовичъ, погрузься снова въ чтеніе, напи-
салъ въ 1847 году первую свою повѣсть «Бояр-
щина», появившуюся въ печати только одиннадцать
лѣтъ спустя, и другую, подъ названіемъ «Трофякъ»,
также напечатанную черезъ три года въ № 19—
21 «Москвытавина» на 1850 годъ и обратившую на
себя вниманіе критики и публики.

А. Ө. ПИСЕМСКІЙ.

627

Женившись въ 1848 году на Екатеринѣ Павловиѣ Свиньиной, дочери извѣстнаго въ своё время писателя и издателя первыхъ «Отечественныхъ Записокъ» П. П. Свиньина, Писемскій снова поступилъ на службу чиновникомъ особыхъ порученій къ костромскому военному губернатору, каковую должность и занялмъ до 1853 года, когда снова вышелъ въ отставку и поселился въ Петербургъ. Въ этотъ пятилетній периодъ Писемскій находился и напечаталъ цѣлый рядъ повѣстей и разсказовъ — въ томъ числѣ: «Monsieur Батмавовъ» и «Питер-щинкъ» — и два романа: «Сергей Петротивъ Хазаровъ и Марья Ступшина» («Москвитянинъ», 1851) и «Богатый женихъ» («Современникъ», 1851, № 10 — 12 и 1852, № 1 — 5). Въ 1853 году появились въ «Современникѣ» же его комедія «Раздѣлъ» и разсказъ «Лѣшій», обратившіе на себя общее внимание; въ 1854 году были напечатаны — разсказъ «Фанфаронъ», драматическій очеркъ «Ветеранъ и новобранецъ» (первый въ «Современникѣ», а второй въ «Отечественныхъ Запискахъ»), а въ 1855 году, въ «Современникѣ» же, повѣсть «Виновата ли она?»

Въ 1856 году Алексей Іеофилахтовичъ, по приглашенію морского министерства, сдѣлалъ поѣздку, съ литературною цѣлью, въ Астрахань, результатомъ которой была его статья «Пребываніе черно-морскихъ моряковъ въ Москвѣ и пріёмъ ихъ астраханскими жителямъ», напечатанная въ шестой книжкѣ «Морского Сборника» на тотъ же году. Затѣмъ, напечатавъ въ первой книжкѣ «Библиотеки для Чтенія» на 1857 году повѣсть «Старая барыня», Писемскій приступилъ ваконецъ къ печатанью въ «Отечественныхъ Запискахъ» своего самого капитального произведения, романа «Тысяча душъ», молва о достоинствахъ которого облетѣла весь Петербургъ ещё задолго до появленія его въ печати. Этотъ превосходный во всѣхъ отношеніяхъ романъ, помѣщавшійся въ течениі цѣлаго полугодія на страницахъ названного выше журнала, можно сказать — удовлетворилъ всѣхъ и каждаго. Что же касается критики, то она встрѣтила его большими хвалебными статьями, подписанными именами Дружинина, Авненкова и Дудышкина. Въ 1859 году Писемскимъ было написано другие капитальное произведение — драма въ четырѣхъ дѣйствіяхъ «Горькая судьбина», напечатанная въ одиннадцатой книжкѣ «Библиотеки для Чтенія» того же года. Несмотря на разноречивые отзывы журналовъ, пьеса эта имѣла огромный успехъ и доставила автору большую золотую медаль, присуж-

дѣенную Императорскою Академіею 25-го сентября 1860 года, въ день четвёртой раздачи Уваровскихъ наград за сочиненія драматическія.

Напечатавъ въ «Библиотекѣ для Чтенія» на 1861 году разсказъ «Старческій грѣхъ», а въ первой книжкѣ «Русскаго Слова» на 1862 году другой прекрасной разсказъ «Батька», Писемскій оставилъ Петербургъ на всегда и поселился въ Москвѣ, гдѣ вскорѣ принunci-ся за печатаніе въ «Русскомъ Вѣстникѣ» на 1863 году нового своего романа «Взбаломученное море». Напечатанный въ 3 — 8 книжкахъ этого журнала, онъ былъ встрѣченъ весьма недружелюбно нѣкоторыми петербургскими рецензентами, въ томъ числѣ п Зайцевымъ, присяжнымъ критикомъ «Русскаго Слова», написавшимъ противъ автора огромную статью. Въ 1865 году въ «Отечественныхъ Запискахъ» былъ напечатан рядъ его очерковъ, подъ названіемъ «Русские глугны», во «Всемірномъ Трудѣ», 1866 и 1868 годовъ три драмы, подъ заглавіемъ: «Самоуправцы», «Поручикъ Гладковъ» и «Былые соколы», въ «Зарѣ» 1869 года — большой романъ «Люди сороковыхъ годовъ» и, наконецъ, въ «Бесѣдѣ» новый большой романъ «Въ водоворотѣ».

Въ 1875 году былъ отпразднованъ въ Москвѣ, по инциативѣ Общества любителей Россійской Слово-сности, тридцатилѣтній юбилей Алексѣя Іеофи-лахтовича, въ которомъ приняла участие вся интеллигенція первопристольной нашей столпцы, при-чемъ онъ былъ почтѣнъ цѣлымъ рядомъ привѣтственныхъ рѣчей.

Извъ послѣднихъ произведенийъ Писемскаго ука-жемъ на комедію «Подконы» и драмы «Вааль» и «Просвященное время», напечатанные въ «Гражданѣ» на 1873 и «Русскомъ Вѣстникѣ» 1873 и 1875 годовъ.

Кромѣ «Полнаго собранія сочиненій А. Ө. Писем-скаго», изданнаго въ 1861 году Стелловскимъ въ Петербургѣ въ четырѣхъ томахъ, начиная съ 1856 года, были напечатаны отдѣльно слѣдующія сочиненія Писемскаго: 1) Очерки изъ крестьянскаго быта. Спб. 1856. 2) Тысяча душъ. Романъ. 4 части. Спб. 1848. 3) Горькая судьбина. Драма въ 4 д. Спб. 1860. 4) Ветеранъ и новобранецъ. Драмати-ческій случай изъ 1854 года. Спб. 1861. 5) Ипохондрикъ. Комедія въ 4 д. Спб. 1861. 6) Раздѣлъ. Комедія въ 3 д. Спб. 1861. 7) Взбалому-ченное море. Романъ въ шесті частяхъ. М. 1863. 8) Самоуправцы. Трагедія въ 5 д. Спб. 1868. 9) Въ водоворотѣ. Романъ въ 3 ч. М. 1872. 10) Комедіи, драмы и трагедіи. 2 ч. М. 1874. 11) Фи-нансовый геній. Комедія въ 4 д. Спб. 1876.

40*

628

А. Ө. ПИСЕМСКИЙ.

ИЗЪ ДРАМЫ «ГОРЬКАЯ СУДЬБИНА».

ДЪИСТВИЕ І, ЯВЛЕНІЕ II.

МАТРЕНА И СПИРИДОНЬЕВНА, СЪ ХЛЫБОМЪ И СЮЛЬ
ВЪ РУКАХЪ, СТОЯТЪ ПРОТИВЪ ДВЕРЬ, ВЪ КОТОРЫЯ ВХО
ДЯТЪ АНАНІЙ ЯКОВЛЕВЪ, ЛИЗАВЕТА И ДЯДЯ НИ-
КОНЪ СЪ КИСОЙ НА ПЛЕЧЬ.

Дядя Никонъ. Вотъ тѣ, бабушка, купца нитер-
скаго привёзъ. У меня лошадь важная: сто пудовъ
вали на неё — свезётъ. Вѣрно!

МАТРЕНА. Здравствуй, батюшка, соколъ мой
ясный.

Дядя Никонъ. Кланяйся, братъ Ананій Яков-
личъ, и мнѣ въ ноги, сдѣлай и мнѣ это почтеніе.
(Беретъ отъ Матрены хлѣбъ съ солью.)

Ананій Яковлевъ (слегка умбаясь). Что-жь —
отчего? Можемъ-сь! (Кланяется дядь Никону въ
полспины, потомъ цалуется съ нимъ.)

Дядя Никонъ. Вотъ это, братъ, такъ ладно!
Стариковъ, братъ, уважай! На стариковскомъ, зна-
чить, разумѣ съѣть держится, аки на китахъ-ры-
бахъ. Вѣрно!

Ананій Яковлевъ (жень). Возьмите ужъ и
вы-сь. (Лизавета, конфузьсь, беретъ хлѣбъ съ солью;
Ананій Яковлевъ кланяется ей въ ноги и потомъ ца-
луетъ ее.)

МАТРЕНА (толкая дочь). Поклонись, дура, сама-
то ему въ ноги! (Лизавета кланяется; Ананій Яков-
левъ поднимаетъ ее и оплять цалуетъ.)

СПИРИДОНЬЕВНА (жеманно). Здравствуйте, ба-
тюшка, Ананій Яковлевічъ! Какой нарядный да
хорошій стали! Какъ живёте-можете?

Ананій Яковлевъ. Ничего-сь, по маненьку
Богъ грѣхамъ терпить. (Къ дядѣ Никону.) Одолжите
пожалуста, на минуточку кису-то.

Дядя Никонъ (сбрасывая съ плеча кису). На-те
вотъ вамъ черта-борова какова. Дѣви и бабы,
значить плѣ сюда, ланки! всѣмъ будутъ подарки!

Ананій Яковлевъ (вынимая изъ кисы драдеда-
мовый платокъ и подавая ею матери). Пожалуйте-сь!

МАТРЕНА (цалуя ею въ локотъ руки). Ай, ба-
тюшка, благодарствую, красавецъ мой брilliіан-
товый.

СПИРИДОНЬЕВНА. Ну вотъ, баунька, настоящій
тебѣ старушечій: къ лицу будетъ, очень пойдётъ.

МАТРЕНА. Нешто, мати! Наряжаютъ да убла-
жаютъ меня, а я, старая, и поблагодарить-то неу-
мѣю, какъ хорошенько.

Ананій Яковлевъ (вынимая изъ кисы кусокъ шол-
ковой матеріи и подавая его жень). Это для васъ

теперь, пожалуйте-сь! (Лизавета молча беретъ и ца-
луетъ у мужа руку.)

СПИРИДОНЬЕВНА (разсматривая съ завистью по-
дарокъ Лизаветы). Вона, мать, гарнитуры-то какіе!
Мы и не видывали здѣсь этакихъ. На-ка, и бар-
хатцу-то на оторочку привёзъ. Словно кукла на-
рядная, будешь ходить у насъ въ шелкахъ да
бархатъ.

Ананій Яковлевъ (Спиридоньевъ). А васъ,
извините на томъ, не чаялъ здѣсь захватить! Поз-
вольте, по крайности, хоть полтинникомъ покло-
ниться. (Даетъ ей полтинникъ.)

СПИРИДОНЬЕВНА. Ой, чтой-то, судырь-батюшка!
Оченно вамъ благодарна! (Цалуетъ у нею руку.)

Дядя Никонъ. А мнѣ дляче красной шапки не
привёзётъ? Это ужъ братъ не ладно — право!

Ананій Яковлевъ. Нынѣ народъ-то прозорливъ
сталъ: и безъ красной шапки понимаютъ человѣка.

СПИРИДОНЬЕВНА. Ужъ именно, судырь! Можетъ,
наскрозь видать, кто каковъ есть человѣкъ.

МАТРЕНА (зятую). Садьсь, батюшка, за столъ-то.
(Дочеръ). Поди тамъ, вынимай изъ нечи-то, чтобъ
тамъ есть. (Спиридоньевъ.) Анна Спиридоньевна,
потрапезуй, матка, съ нами. (Дядъ Никону.) Полно,
старый хрѣнъ, болтаться-то тутъ тѣбѣ, словно мо-
товило. Залѣзай въ передній-то уголъ.

Дядя Никонъ (садясь). Залѣзъ, бабушка! Я тѣ
водки привёзъ, ей-Богу! Шельма твой Анашка, пи-
терскій вѣдь кулакъ, распоясалъ мошну на одинъ
полштофъ, да и думаетъ: баста! Нѣтъ, братъ, го-
вюорю, шалишь! Съ тѣтки Матрёнинымъ пирогомъ
ещё надо водку пить! (Вынимаетъ изъ кармана по-
луттофъ и гладитъ ею.) Вотъ оно, благословлён-
ное-то моё! Вынимай баушка, ковши да ендовы!

МАТРЕНА (ставя изъ шкафчика небольшіе стака-
чи). Пьёшь и стаканчиками; ынѣ вино-то дорогое!

(Въсъ садятся за столъ. Лизавета подаетъ щи и
свѣжинину.)

Ананій Яковлевъ (жень). Что-жь, садитесь и
вы! Маменька, позвольте имъ-сь! Давно тоже мы
рядкомъ-то съ ней не сжиливали.

МАТРЕНА (дочеръ). Садьсь!

Дядя Никонъ (первый наливаетъ и пьётъ. Здра-
вія желаемъ, съ похмѣлья умираемъ: нѣтъ ли гри-
венъ шести, душу отвести?

МАТРЕНА (Спиридоньевъ). Анна Спиридоньевна,
выпей, матушка!

СПИРИДОНЬЕВНА. Ой, нѣтъ, бабунька, не охота
что-то.

МАТРЕНА. Да полно, чтой-то! Ты попригубь, такъ
можетъ и понравится.

А. Ө. ПИСЕМСКИЙ.

629

Спиридоньевна (выпивал). Съ Успеньева дни, мать, не пила. Да сама-то ты выпей, хозяюшка почтенная!

Матрена. О, полно-ко, мать, какая ужъ я пи-
вица. (Язьто.) Ты самъ-то, батюшка, не вы-
пьёшь ли хоть передъ хлѣбомъ-то солью?

Ананій Яковлевъ. Нѣтъ-съ, благодарю, не
имъю той привычки.

Дядя Никонъ. Вотъ Лизунька такъ выпьеть, потому самому — съ радости: мужъ пріѣхалъ, ве-
селѣй, значить, принимать его будетъ. Вино, зна-
чить, теперь духъ человѣку даётъ. Вѣрно!

Ананій Яковлевъ. Пошто имъ пить. Что это за глупая рѣчи: скучно даже служатъ!

Спиридоньевна. Что, батюшко, Ананій Яковле-
вичъ, вологодскимъ трактомъ, чай, изволилъ ёхать?

Ананій Яковлевъ. Нѣтъ-съ, какое тутъ воло-
годскій? Пустое дѣло это нынче трактъ сталъ: по-
честь, что заброшенъ! Теперь чугунка народу ты-
сячи по три за разъ везѣтъ — и словно птица ле-
тить: вёрстъ по тридцати въ часъ уходить.

Матрена и Спиридоньевна (въ одинъ голосу). Ой, батюшки, чтой-то? Будто ужъ и по тридцати вёрсть?

Ананій Яковлевъ. Это ещё не такъ очень
много, такъ-какъ, значить, дѣло это ещё у насъ
вновь, такъ опасаются тоже маненько; а что въ
иностранныхъ земляхъ она и ошибѣе того ходить
и теперь, хоша бы насчѣтъ времени, этимъ большое
сбереженье: значить и на харчахъ баршьтъ. Бока
тоже не наломаетъ: свидѣшь, словно въ комнатѣ, не
тряхнётъ, не вальнётъ. Штука отмѣнная-ся!

Дядя Никонъ. Это, брать, я знаю, видалъ. Те-
перы тысяча человѣкъ ёдеть; махина съ домъ, а
лошадей четвёрка только везётъ, ей-Богу. Потому
самому — дорога гладкая... по этому... по шоссе
идётъ...

Ананій Яковлевъ (нѣпѣлько потупившись). Ни-
какой тутъ лошади нѣтъ-съ ни единой, а ежели и
есть какая, такъ ея самоё везутъ. Вы это, можетъ,
дилижанецъ вдари; а чугунка другое дѣло: тутъ
паръ дѣйствуетъ.

Спиридоньевна. Да какъ же это, батюшки, паръ-то? Онъ у насъ токмо что въ банѣ и есетка, да горшки имъ парить умѣемъ.

Матрена. Дошолъ, видно, нынѣче народѣ до всего.

Дядя Никонъ. И это брать, знаю, что ты го-
воришь, и то знаю! А вы ужъ: «аъхъ, ихъ, ухъ!» и
дивуютъ! Прямыя бабы, право! Митюшка, кузнецъ,
значить, нашъ досконально мнѣ всѣ предоставилъ:
тутъ не тѣ, что выходить паръ, а нечистая, зна-

читъ, сила. Ей-Богу, потому самому, что яжно
ржотъ, какъ съ мѣста поднимаетъ: тяжело, зна-
читъ, съ разу съ мѣста поднять. Нѣмецъ теперь,
выходить, самого дьявола къ своему дѣлу пригналъ:
на-ка, говорить, чортъ-дьяволъ этакой, попробуй,
повози!

Спиридоньевна. Ой, полноте, чтой-то всё чер-
тыкаешься: нашоль мѣсто за столомъ.

Дядя Никонъ. Ей-Богу, такъ, курносялъ! А ты что думала? Я больше его знаю. Что онъ бахвалить?

Ананій Яковлевъ (солидно). Никакого тутъ дьявола нѣтъ, да и быть не можетъ. Теперь даже по морской части, хошь бы эти паруса али греблю, какъ напредъ того было, почесть, что совсемъ ки-пули, такъ-какъ этимъ самымъ паромъ стало не въ примѣръ сподручнѣе дѣло дѣлать. Поставятъ, спо-койнымъ манеромъ, машину въ нутро корабля; она вертитъ колёса — и какая ни на есть тамъ буря, ему нипочёмъ. Какъ теперича сталъ вѣтеръ крѣп-чать, развели огонь посильнѣе — и пошолъ скакать съ волны на волну.

Матрена. Ничего такого, мать Спиридоньевна, мы, вѣкъ-то съ тобой изживучи, не увидимъ.

Спиридоньевна. Какія ужъ мы, баулька, ви-
дальщицы; только на осны да на берёзы и гляди
сколько хошь. Вона Лизавета, поди, чай, побываетъ
съ мужемъ въ Питерѣ, наглядится на всё!

Ананій Яковлевъ. Дляче имъ не побывать!
Можетъ-быть, даже нынѣшній годомъ этотъ слу-
чай приладимъ. Чѣмъ чужую кухарку нанимать,
такъ лучше своя будетъ.

Лизавета (вспыхивая). Гдѣ ужъ намъ, сударь, въ Питеръ ёхать: женщины мы деревенскія, не бывалия и глядѣть по тамошнему не умѣемъ, а не то, что говорить.

Ананій Яковлевъ. Что-жъ вы такъ себя очень
низко ставите; а какъ мы тоже Питеръ знаемъ,
такъ вамъ надо быть тамъ не изъ худыхъ, а, мо-
жетъ, изъ самыхъ лучшихъ; по країнности я такъ,
по своему къ вамъ расположенію, понимаю.

Дядя Никонъ. Ты, Анашка, меня, значить, въ Питеръ возьми — ей-Богу, такъ! потому самому — я тѣ всѣ документы представить могу. Меня, молежь, токмо-што въ деревнѣ родили, а въ Питерѣ крестили. Вѣрно! Теперь баринъ мнѣ, значить, говорить: «Никашка», говорить, «пошто ты, старый нейё, свои старня кости въ задѣлии ломаешь: шолъ бы въ Питерѣ.» — «Давайте, говорю, ваше высокородіе, тысячу цѣлыховыхъ: а какой я теперича человѣкъ, значить, безъ денегъ. Какіе артикулы могу представить, али фасоны эти самые... и не могу.»

630

А. Ө. ПИСЕМСКИЙ.

Ананій Яковлевъ. Въ Питеръ-то и безъ ва-
шихъ денегъ много въ кабакъ уходить. *(Обращались къ
Спиридоньевѣ.) Оять теперь, Анна Спиридоньевна,
насчётъ того же пару...*

Спиридоньевна. Да, да, батюшко, голубичкъ;
поговори-ка о хорошемъ; больно повадно твои ум-
ныя рѣчи послушать-то.

Ананій Яковлевъ. Ни однойъ, почесть, фабрики
пѣть безъ него. На другую, можетъ, прежде на-
роду требовалось тысячи двѣ, а теперь одна эта
самая машина только и дѣйствуетъ; какіе тамъ
станы есть, али колёса — всё одна ворочаетъ: стра-
сти взглянуть, когда вотъ тоже случалось видать, и
человѣкъ двадцать какихъ-нибудь суйется промежъ
всего этого и то больше для чистоты.

Дядя Никонъ. Ты, тепереча, Анашка, гово-
ришь: машина. Что, что такое значить машина?

Ананій Яковлевъ (*не обращался кого вниманія*). Начальство теперь на счётъ только того въ сум-
пніи находится, что дровъ очень много требуется,
лѣса переводится. Ну такъ тоже землю этакую
наши — болотину, значитъ, съ разными этакими
кореньями, нянипъ въ ней. Всё это самое пресуютъ,
сушать — и она горѣть можетъ. Каменный уголь
тоже изъ пюстранныхъ земель пѣдѣ и тѣмъ боль-
шое подспорье для лѣса дѣлаютъ.

Дядя Никонъ. Тм не можешь знать, что такое
машина, потому самому — ты человѣкъ торговый;
а человѣкъ мастеровой, значитъ, знаетъ это. Ты
теперича знаешь Николу Морского?

Ананій Яковлевъ (*улыбаясь*). Какъ не знать-сь:
царьковъ извѣстна.

Дядя Никонт. Я теперича эту самую, значитъ,
колокольню щекотурилъ. Теперича, значитъ, ма-
шина сейчасъ была не въ своёму видѣ: я — трахъ —
упалъ. Саженъ сорокъ вышины было. Баринъ тутъ
изъ военныхъ сейчасъ былъ. «Привидете, говорить,
его, капалью, въ чувство!» Меня сейчасъ привелл.
Онъ мы два штофа водки далъ: я и выпилъ.

Спиридоньевна. Какъ тя, стараго хрыча, всего
не расшибло: съ этой вышны кувыркнулся.

Ананій Яковлевъ. Вѣрно-ли вы разстояніе-то
промѣрляли? а то словно бы, кажись, какъ съ со-
рока то саженъ человѣкъ слетить, такъ водки не
захочетъ.

Дядя Никонъ. О, чортъ, дьяволъ — право! Не
захочетъ? Захотѣлъ-же! Вотъ и теперь вы pojь —
вѣрно! *(Нетъ.)* Въ главнокомандоческомъ тоже до-
мѣ графа Милорадыча въ залѣ, съ двойнымъ про-
свѣтомъ, карнизъ выводили, такъ тоже надо было,
пары, каждую штуку потрафить. Я какъ теперича

на глазомъ рѣ прикинулъ, такъ и ставь тутъ: вѣрно
будетъ.

Ананій Яковлевъ. Всему дѣлу выходить устав-
щикъ вы были?

Дядя Никонъ. Былъ, брать, я всѣмъ. Теперича,
что такое значить мастеровой человѣкъ али ку-
пецъ? Я теперича своё дѣло въ своёму видѣ пред-
ставить долженъ. А что теперича торговый? Тор-
говый человѣкъ — нā вотъ тебѣ, значитъ, на грошъ
говядинки купилъ, а на гривну продалъ. Торговый
человѣкъ, значитъ, плутъ!

Ананій Яковлевъ. За што-же вы такъ всё
званіе порочите? Мы тоже мѣста пимѣмъ; разъ об-
манулъ, такъ другой и брать не станутъ.

Дядя Никонъ. Не станутъ, да! Что такое теперичь, значитъ, купецъ? Мыльный пузырь! — трахъ! Ткнулъ его пальцемъ и нѣтъ его! А мастеровой человѣкъ... Графу Милорадычу теперь надо коляску изготовить, платье себѣ изпошить, супругъ своей подаркомъ какую-нибудь вещь сдѣлать — мастеровой человѣкъ и будь готовъ, сейчасъ команда: «пошолъ во дворецъ» — и являлся.

Ананій Яковлевъ. Нѣтъ-сь, это словно бы не
такъ! Торговый человѣкъ завсегда долженъ паче
себя наблюдать, чѣмъ мастеровой. У насъ теперь,
по нашей разносной торговѣ, можетъ праздника
Христаова нѣтъ; всё мы передъ публикой на глазахъ
быть должны; а мастерового человѣка мы тоже
знаемъ: шесть дней поработалъ, а седьмой, пожа-
луй, и въ кабакъ за бочкой продаются.

Дядя Никонъ. Никогда этого не можетъ быть.
Я теперича мастеровой человѣкъ; а ужъ бабѣ мени
не надуть — шалишь! *(Весь бабы бладынютъ; Никонъ
плянется за водкой.)*

Спиридоньевна (*не давая ему*). Полно-ко, пол-
но, старый пёсъ — и то ужъ налопался: говоришь
не знаемо что.

Матрена. Шолъ бы, батюшко-старичокъ, домой.
Тоже умаялся, чай, съ дороги. Изъ кушанья ви-
чего ужъ больше не будетъ — извини на томъ!

Дядя Никонъ (*не обращая ни на кого вниманія*). У меня теперь, слава тѣ Господи, полна изба ре-
бятъ, а всё мои, всё Никонычи: какъ разъ такъ
пригнано — вѣрно! а у торговаго человѣка, можетъ...
Да, торговому, видно, во своёмъ отъ баръ счастье;
и тутъ липшая копейка даромъ перепала.

Ананій Яковлевъ. Къ чему же это вы рѣчь
вашу такую клоните? Мудрено что-то ужъ очень
заговорили.

*(Лизавета и Матрена сидятъ какъ полумертвыя.)*

Спиридоньевна. О, мелево, мелево и есть че-

А. Ө. ПИСЕМСКІЙ.

631

ловъкъ! За хозяйствкъ кушаньемъ сидить, хозяйское вино пьётъ, а только обиды экія говорить — глупая башка этакая!

Дядя Никонъ. Что-жь — сидить? Я и встану. (Встаетъ изъ-за стола.) За что онъ теперь сердце моё раздражаетъ? Что онъ за человѣкъ теперь выходить, коли я однимъ словомъ его оконфузить могу?

Ананій Яковлевъ. Какое же это слово такое, чтобъ оконфузить меня?

Дядя Никонъ. Слово — да! Что ты купецъ али генералъ? Барскій своякъ ты — и больше ничего. Чей у тебя ребёнокъ, пу-ко, говори? Въ томъ, значитъ, только и счастье твоё, что твоя коренная у барина на пристяжѣ пошла — право, черти, дьяволы экіе! *(Уходитъ.)*

### ДЪИСТВІЕЫ Ш, ЯВЛЕНІЕ VII.

Ананій Яковлевъ, Бурмистръ, Өедоръ Петровъ и толпа мужиковъ.

Лизавета (быстро появляясь изъ-за перегородки въ худомъ сарафанчикъ и босикомъ). Нѣту! нѣту! Не бывать по вашему никогда! Довольно вы надо мной попачальствовали! Я вотъ, господинъ бурмистръ, теперь заявляю вамъ — онъ тиранилъ меня, а чтобъ нарядъ ещё сдѣлаетъ — неизвѣстно тобѣ: самъ про то не сказываетъ.

Ананій Яковлевъ (опуская руки). Лизавета, уйди. Бога радні, уйди, оставъ меня при моёмъ дѣлѣ.

Лизавета. Это не ваше дѣло, а моё! *(Обращаясь къ мужикамъ.)* Всѣ вы, можете, видѣли, какъ я и повѣччана-то за него была: въ свадебныхъ-то саняхъ, почесть, что связанную везли. Честь мою дѣвичью мѣ легче бы было кинуть разбойнику въ лѣсу, чьмъ ему. Такъ съ меня спрашивать тоже много нечего — грѣшница, али праведница черезъ то стала? А что стыдъ теперь всейкой своей потерию, при всѣмъ народѣ говорю, что барская по-любовница есть — и теперь, значитъ, ведите меня къ господину. Послѣдней коровницей али собакой но при нихъ быть желала, а ужъ слушаться и шею свою подставлять злодѣю своему не хочу. Онъ теперь обувку и одěжу об-бралъ. Не остановить меня тобѣ: уйду къ барину. *(Ничинаетъ искать на гольбѣ и по лавкамъ платѣ себя.)*

Ананій Яковлевъ. Лизавета, ещё разъ тебѣ говорю — не дѣлай тобъ того.

Бурмистръ. Нечего тутъ — не дѣлай! *(Молодому парню.)*

Дай ей своего полушубка и сапогъ: до тѣсдыбы только довести её.

Ананій Яковлевъ *(обращался къ мужикамъ.)* Господа-міряне, чтобъ же это такое? Застунитесь хоша вы за меня, несчастнаго! Примѣните хоша ма-ненько къ себѣ теперешнее моё положенье: середь обѣлаго дня приходить и этакой страмъ пю-рганье чинятъ. *(Становится на колѣни.)* Слезно и на колѣняхъ прошу васъ — обстойте меня хоша сколько-нибудь и не доводите меня до послѣдняго. Богъ васъ наградитъ за-то! *(Кланется общимъ поклономъ всему міру въ нои.)*

Өедоръ Петровъ. Я, другъ любезный, это что? Нечего: по тѣбѣ говорить надо! *(Лизаветъ.)* Какъ же ты, мужнина жена, сходнилъ отъ мужа и какъ ты смѣешь-то! Ты спроси — позволить ли и баринъ тѣ сдѣлать это.

Бурмистръ. Позволено, коли дѣлають. Старый чортъ, сүётся туда же! *(Молодому парню.)* Говорить тебѣ, скорѣй разболокайся и давай полушубокъ и сапогъ!

Молодой парень. Нѣтъ у меня про это ни полушубка, ни сапоговъ. *(Быстро уходитъ.)*

Бурмистръ. О, дѣяволь, грубіяпт-народъ! Нă, Лизавета, надѣвай мою сибирку. *(Снимаетъ съ себя сибирку.)*

Лизавета. Давайте, судьмр! Я въ пее младенца, красавчика моего, заверну, а сама и такъ добѣгу: мѣнѣ ничего. *(Проворю уходитъ за перегородку.)*

Ананій Яковлевъ *(вскакивая и вбыяла за ней.)* Не дамъ я тебѣ младенца!

Бурмистръ. Чортъ, прибѣлъетъ ещё бабу-то! Святите его, ребята, сейчасъ же! *(Никто изъ мужиковъ не трогается.)*

Голосъ Лизаветы. Подай младенца, подай, а то ослѣли тебя.

Голосъ Ананья Яковлева. Ахъ, ты, бестія, смѣла ещё руку свою поднять на меня! Нă, вотъ, тебѣ твоё поганое отродье! *(Раздается страшный удар и пронзительный крикъ ребенка.)*

Голосъ Лизаветы. Батюшки, убилъ младенца-то!

Бурмистръ. Согрѣшили грѣшные! Говорилъ вамъ, кажется, черти-дьяволы, вяжите его! *(Бьетъ по шепtru Joboю мужика.)*

Рябой мужикъ. Чего вязать-то? Давайте верёвку-то! Гдѣ верёвка-то?

Давидъ Ивановъ *(стаскивалъ съ полицы бережку.)* Нă, вотъ тѣ верёвку-то! Входи туда!

Рябой мужикъ. Чего входить? Цаннетъ топоромъ ещё, пожалуй. Сунься-ко самъ!

632

А. Ө. ПИСЕМСКИЙ.

Голосъ Лизаветы. Батюшки — совсёмъ ужъ не джшитъ: вся головка раскроена!

ВЫБОРНИЙ (несмъло заглянувъ въ дверь). Ничего, значить, не цанеть: окно высадилъ и убѣгъ.

Бурмистръ. Караулъ! бей скорѣй въ набатъ и ловите его, окаянный народъ! Что теперь баринъ-то съ нами сдѣлаетъ! Пропали наши головы!

ДЪЙСТВИЕ IV, ЯВЛЕНІЕ VI.

Въ дверяхъ показывается Ананій Яковлевъ, съ кандалами на рукахъ и на ногахъ. Выраженіе лица его истощенное и совершенно страдающее. Въ дверяхъ набивается толпа мужиковъ и бабъ.

Чиновникъ, Бурмистръ и Никонъ.

Чиновникъ. Гдѣ-жь ты всё это время пробывалъ?

Ананій Яковлевъ. Въ лѣсу на пустошахъ жилъ.

Чиновникъ (значительно). Я думаю. Кто-жъ тебя туда пищу доставлялъ?

Ананій Яковлевъ. Какая ужъ пища! Кто её доставить? Въ первый-то день, только какъ ужъ очень въ горлѣ пересохнетъ, таки и водицы изоньёшь; а тутъ описля тоже... Всё ещё видно плотить-то человѣческая немощна: осилить всякаго. Не вытерпѣлъ тоже — и на дорогу вышелъ: женщина тутъ на задѣлье ѣхала, такъ у ней коровай хлѣба купилъ; только тѣмъ и пытался.

Чиновникъ. Зачѣмъ же сдался? И жилъ бы тамъ въ нустынѣ, питался акриптами.

Ананій Яковлевъ. Не жизни, судырь, я татотка искать ходилъ, а смерти чаялъ: не растерзаютъ ли, по крайности, думалъ, хотя звѣри лесные. Отъ суда человѣческаго можно убѣжать и спрятаться, а отъ Божьяго — некуда!

Чиновникъ. Гмъ, философъ какой! А давно ли и съ къмъ пменно жена твоя имѣла связь? (Ананій Яковлевъ молчить.)

Чиновникъ. Можетъ-быть, съ бариномъ?

Ананій Яковлевъ (краснѣя и потупляя глаза). Ничего я того, судырь, не знаю; да, кажись, это и къ дѣлу вовсе не касающеся.

Чиновникъ. А — не касающеся! Всѣдѣствіе чего же ты убилъ младенца?

Ананій Яковлевъ (еще ниже потупляя голову). Убилъ... Это дѣло въ азартѣ было.

Чиновникъ. А отъ чего же самый азартъ этотъ произошолъ?

Ананій Яковлевъ (тяжело вздыхая). Отъ того, что я съ малолѣтства, видно, окаяннымъ человѣкомъ на свѣтѣ былъ: на всякую малость гнѣвъ свой срывалъ да не сдерживалъ себя. Всё это теперь чувствуешь и понимаешь, какъ адъ-то кроткѣшный разверся передъ тобою со всѣхъ сторонъ.

Чиновникъ. Объ адѣ помышляешь, а самъ лжешь. Взгляни-ка на образъ и повтори, что ты сказалъ. (Ананій Яковлевъ потуплѣетъ глаза.)

Чиновникъ. Ну, гляди же! Ахъ, ты шельма, мерзавецъ! Ни Бога, ни совѣсти! (Къ Никону.) Поди, уличай его!

Никонъ. Что мнѣ, ваше благородіе, уличать его? Нечего! Не очень они насъ, стариковъ, служаютъ. Ты его наставляешь на хорошее: «Лѣлай-молѣ, паря, такъ и такъ!» такъ онъ тебя только обладаетъ. Я самъ, ваше благородіе, питерецъ кореной. Не супротивъ ихъ, можетъ, человѣкъ былъ; мнѣ тоже горько переносить отъ нихъ это — помидуйте! (Плачетъ.)

Чиновникъ Ты говорилъ, что жена его была въ связи съ бариномъ?

Никонъ. Али нѣту? Она сама, ваше благородіе, тутъ сидить? (Лизаветъ.) Что не говоришь? Сказывай, чертовка! Намъ васъ тоже прикрывать не изъ чего! Немного, ваше благородіе, отъ нихъ винна-то видѣли, своё пьёмъ — вѣрно такъ! Вонъ онъ изъ Пьтера пришолъ, полштофчикомъ поклонился, да и шабашъ на томъ.

(Лизавета начинаетъ рыдать. Сотскій зажимаетъ ей ротъ.)

Чиновникъ. О, чортъ, кричить тутъ! Выведите ее.

Сотскій (уводя Лизавету). Пойдёмъ, экая какая ты! (Ананій Яковлевъ смотритъ съ чувствомъ въ слепъ за женю.)

Чиновникъ (указывая Ананью Яковлеву на Никона). Что-жъ — возражай ему!

Ананій Яковлевъ. Нечего мнѣ, судырь, возражать. Пускай болтаетъ, что хочетъ; а я только то и знаю, что мой грѣхъ до меня, видно, пришолъ, и никто тому не причинѣлъ.

ЯВЛЕНІЕ V.

Чиновникъ (нікоторое время походитъ по комнатѣ въ силяномъ азартѣ, а затѣмъ снова обращаясь къ Ананію). А ты — дуракъ, совершенный дуракъ! Пойми ты, рожа твоя глупая, что когда ты докажешь, что у жены твоей былъ незаконный ребёнокъ, ты наказанье себѣ облегчишь: вмѣсто того,

Ю. В. ЖАДОВСКАЯ.

633

чтобъ тебя, каналью, отдать подъ кнутъ, сошлють,
можетъ-быть, только на покаляніе.

Ананій Яковлевъ. Всё это, сударь, я самъ
оченно знаю, но и себя тоже чувствуешь: ежели
паче чаянія, что и сдѣлали они супротивъ меня,
не мнѣ ихъ судейъ и докащкомъ быть: мой грѣхъ
больше всѣхъ ихнихъ, и наказанье себѣ облегчить
насколько того не желаю; помоги только Богъ съ
терпѣньемъ перенесть, а что хоша бы муки смерт-
ныя принять готовъ, авось хоша за то мало-маль-
ски будетъ прощенье моему великому прегрѣшенью.

Чиновникъ. Нѣтъ, ты не Богу, а тому же дья-
волу хочешь служить, потому-что подкупленъ.

Ананій Яковлевъ (корько учыбались.) Не для
чего мнѣ, сударь, теперь ни на какой подкуп
идти: я вотъ свои, кровнымъ трудомъ нажитые,
500 цѣлковыхъ имѣю и тѣ представляю. (Вынимая
и кладя деньги на столъ.) Такъ какъ теперь тоже,
можетъ, доступу ко мнѣ не будетъ, такъ я желаю,
чтобы священникъ нашъ ихъ принялъ. Дѣло моё
онъ знаютъ и какъ имъ угодно: младенца ли на
нихъ поминать, въ церковь ли примутъ, али срод-
ственникамъ, семейству моему раздадутъ — ихняя
воля; а мнѣ они не для чего.

Чиновникъ. Какой благочестивый. Ахъ, вы ока-
янный народецъ! человѣка убилъ да свѣчку по-
толще поставилъ, и думаетъ, что Богъ проститъ
ему. Нѣтъ, онъ лучше бы помиловалъ тебя, какъ
бы ты говорилъ правду.

Ананій Яковлевъ. Позвольте, ваше благоро-
діе, поклониться народу.

Чиновникъ. Сдѣлай милость.

Ананій Яковлевъ (кланяется). Простите меня,
христіане православнѣе! (Начинаете со всеми на-
ловаться и сг первымъ Бурмистромъ, а потомъ и сг
прочими мужиками.)

Давыдъ Ивановъ. Прощай, Ананій Яковличь!
Виноватъ, братъ, что привёлъ тя — самъ прослышл.

Никонъ (обливаясь слезами). Всѣ тамъ, Анаша,
будемъ, всѣ — до единова.

(Ананій подходитъ къ матери и жень. Та бросается
ему сначала на руки. Онъ цаляете ее въ голову. Она
упадаетъ и обнимаетъ его ноги.)

Ананій Яковлевъ. Отнимите её маненько. (По-
томъ прошаясь сг Матреной.) Прощайте-съ. Благо-
словите, коли не очень гнѣваетесь. (Матрена его
креститъ. Онъ снова, обращаясь къ народу.) Ещё разъ
земно кланяюсь: не помяните меня, окалинаго, ли-
хомъ и помолитесь о моей душѣ грѣшной! (Уходитъ.)

---

Ю. В. ЖАДОВСКАЯ.

Юлия Валерьяновна Жадовская, дочь статскаго
совѣтника, родилась въ 1825 году въ отцовскомъ
помѣстъи, Любимскаго уѣзда, Ярославской губер-
ніи. Появліе на свѣтѣ ребенка сильно опеча-
лило его родителей, такъ-какъ онъ оказался съ фи-
зичѣскимъ недостаткомъ: дѣвочка родилась безъ
лѣвой руки; на правой же было всего три пальца.
Затѣмъ, на второмъ году отъ рожденія она поте-
ряла мать, единственное существо, которое любиło
и ласкало её. Видя безпомощное положеніе ребенка,
старушка-бабушка, съ материнской стороны, взяла
малотку подъ своё покровительство и перевезла
ее къ себѣ, въ сельцо Панфилово, лежащее въ 20-ти
верстахъ отъ уѣзднаго города Буя, гдѣ маленькая
Жадовская прожила до 15-ти-лѣтняго возраста.
Слабое здоровье дѣвочки и природный физическій
недостатокъ, о чёмъ было сказано выше, долго за-
ставляли пренебрегать ея воспитаніемъ. Старушка-
бабушка сама, шута, выучила ей, ещё на шестомъ
году, русской грамотѣ, и заставляла читать раз-
ныя недѣгскія произведенияй русской литературы.
Писать же ребёнокъ выучился самоучкой, такъ-какъ
учить этому было трудно, вслѣдствіе указаннаго
физическаго недостатка. Когда Жадовской испол-
нилось 13 лѣтъ, родная тётка ея, Анна Ивановна
Корнилова, извѣстная въ печатномъ мірѣ болѣе
подъ своей прежней фамиліей — Готовцевой, взяла
ее къ себѣ, чтобы поучить её въ теченіи нѣкото-
раго времени. Ученье пошло въ прокъ: спустя съ
небольшимъ годъ, она стала понимать по-франпуз-
ски и приобрѣла нѣкоторая поверхностныя свѣ-
дѣнія въ исторіи и географіи и болѣе основатель-
ныя въ Законѣ Божіемъ, подъ руководствомъ сель-
скаго священника. Когда Жадовской исполнилось
15 лѣтъ, её отдали, по желанію отца, въ Костром-
ской пансіонъ благородныхъ дѣвицъ. Но черезъ нѣ-
сколько мѣсяцевъ по ені поступленіи пансіонъ этотъ
закрылся по недостатку средствъ и малому числу
ученицъ, и отецъ взялъ её въ 1841 году къ себѣ,
въ Ярославль, гдѣ онъ находился на службѣ. Здѣсь
она стала брать уроки русскаго языка и словес-
ности, которые и принесли ей много пользы и вскорѣ
навели её на мысль самой взяться за перо и сдѣ-
латься поэтомъ.

На литературное поприще г-жа Жадовская вы-
ступила въ 1844 году, со стихотвореніемъ «Водля-
ной», помѣщоннымъ въ 6 М№ «Москвитянинъ» того
же года, и, затѣмъ, въ 1846 году, съ небольшой
квижкой своихъ стихотвореній, встрѣченныхъ весь-

["634", "Ю. В. ЖАДОВСКАЯ.", "ма радушно всѣми любящими поэзію. Затѣмъ сти-\nхотворенія ед стали пользоваться въ разныхъ мо-\nсковскихъ изданіяхъ: въ «Московскомъ Городскомъ\nЛистѣмъ», «Московскомъ Сборникѣ», «Москвятлин-\nнѣ», «Раутѣ», «Ярославскомъ Сборникѣ» и дру-\nгихъ, а также и въ петербургскихъ: «Сынѣ Отече-\nства» на 1856 и 1857 года и въ «Сборникѣ въ па-\nмять Смирдина». Понимающіе дѣло прочитывали\nпхъ съ удовольствіемъ; но въ публикѣ имя г-жи\nЖадовской было весьма мало извѣстно, всего бо-\nдѣе, вѣроятно, потому, что журналы, въ которыхъ\nона почти исключительно печатала свои произве-\nденія, не имѣли большого круга читателей. Въ\n1857 году, г-жа Жадовская обратила на себя вни-\nманіе публики замѣчательнымъ романомъ: «Въ сто-\nронѣ отъ большого свѣта», помѣщеннымъ въ «Рус-\nскомъ Вѣстникѣ» того же года, № 5, 6, 7 и 8 и\nотпечатаннымъ въ томъ же году отдѣльной книж-\nкой въ Москве; но о стихотвореніяхъ ед всё-таки\nзнали не многіе. Наконецъ, въ 1858 году всѣ сти-\nхотворенія г-жи Жадовской, какъ помѣщеныя въ\nкнижкѣ, изданной въ 1846 году, такъ и разбро-\nсанныя по разнымъ повременнымъ изданіямъ в\nсобраникамъ, были собраны ею въ количествѣ 119\nниесъ и выщущены въ свѣтъ отдѣльною книжкой.\nНа этотъ разъ книжка была замѣчена многими, а\nжурналы, съ рѣдкимъ единодушіемъ, осыпали ед\nавтора самыми вѣскими похвалами. Вотъ, напри-\nмѣръ, отзывъ рецензента «Современника»: «Стихи\nг-жи Жадовской не имѣютъ вѣншшихъ достоинствъ\nрѣзко бросающихся въ глаза. Но мы, въ мало не\nзадумываясь, рѣшаемся причислять эту книжку\nстихотвореній къ лучшимъ явлениямъ нашей по-\nтической литературы послѣднаго времени. Стихи\nг-жи Жадовской, какъ сказали мы, не отличается\nвѣшней отѣлкой, такъ поражающей насъ въ про-\nизведѣяхъ новѣшţвъ поэтовъ. Рѣма часто из-\nмѣняетъ ей, иногда выходятъ стихи неловкіе, не-\nзвучные, отзывающіеся прозой. Но мы признаемъ,\nчто даже эти прозанческие стихи ед памъ правятся\nи что именно многіе изъ нихъ пропозвели на насть\nсильное впечатлѣнье своей простотою и задушев-\nностью. Задушевность, полная искренность чувства\nи спокойная простота его выражения — вотъ глав-\nпыя достоинства стихотвореній г-жи Жадовской.\nНастроение чувствъ ед — грустное; главные мотивы\nед — задумчивое созерданіе природы, сознаніе оди-\nночества въ мірѣ, воспоминаніе о быломъ, когда-\nто свѣтломъ, счастливомъ, но безвозвратно прошед-\nшемъ.»", "Одновременно съ «Стихотвореніями Юлии Жадов-", "ской», вышедшими въ 1858 году, появились въ про-\nдажѣ и «Повѣстіе Юлии Жадовской», но такъ-какъ\nони оказались гораздо ниже ея перваго романа, то\nи прошли почти незамѣченными.", "Послѣдними произведеніями г-жи Жадовской бы-\nли: «Женская исторія», романъ въ трѣхъ частяхъ,\nпапечатанный во 2-мъ, 3-мъ и 4-мъ нумерахъ «Вре-\nмени» на 1861 году и потомъ вышедшій отдѣльно,\nи «Отсталанъ», повѣсть, напечатанная въ 12-й книж-\nкѣ того же журнала и того же года.", "I.", "МОЛИТВА.", "Міра Заступища, Матерѣ всецѣтая!", "Я предъ Тобою стъ мольбой:", "Вѣдную грѣшницу, мракомъ одѣтую,", "Ты благодарю прикрой!", "Если постигнутъ меня испытанія,", "Скорби, утраты, враги —", "Въ трудный частъ жизни, въ минуту страданія", "Ты мнѣ, молю, помоги!", "Радость духовную, жажду спасенія", "Въ сердце моё положи!", "Въ царство небесное, въ міръ утѣшенія", "Путь мнѣ примой указай!", "II.", "Ты скоро меня позабудешь,", "Но я не забуду тебя;", "Ты въ жизни разлюбишь, полюбишь,", "А я — никого, никогда!", "Ты новыя лица увидишь", "И новыхъ друзей изберёшь;", "Ты новыя чувства узнаешь —", "И можетъ-быть счастье найдёшь.", "Я — тихо и грустно свершаша,", "Безъ радостей, жизненный путь;", "И какъ я люблю и страдаю —", "Узнаешь могила одна.", "ШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШ

Н. Д. ХВОЩИНСКАЯ (В. КРЕСТОВСКИЙ).

635

И я, съ затаённой глубоко тоской,
Склонилась смиренно предъ мощной судьбой.
Что дѣлать? Мнѣ стыдно и грустно, и больно —
И зью я горячія слёзы невольно.

IV.

Не зови меня безстрастной
И холодной не зови:
У меня в душѣ есть много
И страданій, и любви.
Проходя передъ толпою,
Сердце я хочу закрыть
Равнодушіемъ наружнымъ,
Чтобъ себѣ не измѣнить.
Такъ идѣтъ предъ господиппоть,
Затая невольный страхъ,
Рабъ, ступая осторожно,
Съ чашей полною въ рукахъ.

V.

Нѣтъ, никогда поклонничествомъ низкимъ
Я покровительства и славы не купило,
И лести я ни дальнимъ и ни близкимъ
Изъ устъ моихъ постыдно не пролю.
Предъ тѣмъ, чтоб я всегда глубоко презирала,
Предъ чѣмъ порой дрожать достойные — увы,
Предъ знатью гордою, предъ роскошью нахала
Я не склоню свободной головы.
Пройду своимъ путемъ хоть горестно, но честно,
Люба свою страну, любя родной народъ,
И, можетъ быть, къ моей моглишѣ незвѣстцой
Бѣднякъ иль другъ со здюдохомъ подовѣдѣтъ.
На то, чтоб скажетъ онъ, на тоб, о чёмъ помыслитъ,
Я, вѣрно,озвовусь безсмертною душой...
Нѣтъ, вѣрьте, живый свѣтъ не знаетъ и несмнислитъ,
Какое счастье быть всегда съ самимъ собой!

VI.

КТО МНѣ РОДНЯ.

Покрытый ранами, поверенный во прахъ,
Лежалъ я при пути, въ томлянѣ и слезахъ,
И думалъ про себя въ тоскѣ невыразимой:
«О, гдѣ моя родна? гдѣ близкий, гдѣ любимый?»
И много мимо шло... Но что же? никто изъ нихъ
Не думалъ облегчить тяжолыхъ ранъ моихъ...
Иной бы и желалъ, да вдаль его манила
Житейской суеты губительная сила;

Иныхъ пугалъ видъ ранъ и мой тяжолый стонъ.
Ужъ мной овладѣвалъ холодный смерти сошь;
Ужъ на устахъ моихъ стенанья замирали,
Въ тускнѣющихъ глазахъ ужъ слёзы застывали;
Но вотъ пришолъ одинъ, склонился надо мной
И слёзы манѣ отёръ спасительной рукой.
Опъ былъ невѣдомъ манѣ, по, полнѣ святой любовью,
Текущею изъ ранъ не погушался кровью.
Онъ взялъ меня съ собой и помогалъ манѣ самъ,
И лилъ на раны манѣ цѣлительный бальзамъ...
И голосъ манѣ сказалъ, въ душѣ неотразимый:
«Вотъ, кто родня тебъ, кто близкий, кто любимый!»

Надежда Дмитриевна Хвощинская, извѣстная въ русской литературѣ болѣе подъ своимъ псевдонимомъ «В. Крестовскій», родилась въ 1825 году, въ Рязани, гдѣ отецъ ея занималъ мѣсто окружного начальника, по вѣдомству государственныхъ имуществъ. Надежда Дмитриевна воспитывалась дома и своимъ развитіемъ обязана исключительно самой себѣ. Любовь къ поэзіи проявилась у пей очень рано, вслѣдствіе чего первыми произведеніями ея, явившимися въ печати, были два стихотворенія, помѣщённыя въ 46 нумерѣ «Иллюстраціи» на 1847 годъ, подъ пазваніемъ: «Въ сумерки» и «Птічка». За этой первой попыткой выдти на литературную арену, послѣдовалъ цѣлый рядъ стихотвореній, напечатанныхъ ею на странцахъ «Литературной Газеты» того же года, и подписанныхъ, какъ и первыя два, полнымъ пменемъ и фамиліей автора. На этотъ разъ они обратили на себя вниманіе многихъ и были почтены похвалами людей, интересующихся появленіемъ новыхъ талантовъ. Такъ шло дѣло до половины 1850 года, когда на странцахъ 6-й книжки «Отечественныхъ Записках» явилась ея первая повѣсть: «Анна Михайловна», подписанная не именемъ автора, а псевдонимомъ: «В. Крестовскій» и обратившая на себя вниманіе многихъ. Обрадованная этой первой удачей, Надежда Дмитриевна отерялась въ Петербургъ — и это былъ ея первый выѣздъ изъ Рязани и, вмѣстѣ съ тѣмъ, первое посѣщеніе столицы, гдѣ она встрѣтила самый радушный пріёмъ. Затѣмъ, въ «Отечественныхъ Запискахъ» того же года была напечатана другая ея повѣсть: «Сельскій учитель», понравившаяся всемъ и возбудившая любопытство

636

многихъ относительно личности автора, умѣшавшаго
такъ хорошо однѣтить и передать такъ наглядно
всю ту внутреннюю жизнь молодого учителя, ко-
торая, вообще, весьма трудно поддаётся нашей
наблюдательности. Новая повѣсть, какъ и пред-
идущая, была подписава с псевдонимомъ: «В. Кре-
стовскій», который съ-тѣхъ-поръ сталъ неизмѣнно
являться подъ каждымъ прозанческимъ ея произ-
веденіемъ. Что же касается стихотвореній, то они
продолжали печататься подъ ея настоящимъ име-
немъ.

Ободрённая успѣхомъ своей второй повѣсти и,
вмѣстѣ съ тѣмъ, поощрённая полученнымъ за неё
приличнымъ гонораріемъ, г-жа Хвощинская, тот-
часъ по своёъмъ возвращеніи въ Рязань, съ удвоен-
ною ревностью принялась за перо — и вскорѣ пѣ-
льный рядъ романовъ и повѣстей сталъ являться
одинъ за другимъ съ изумительной быстротой, такъ-
что вскорѣ даже «Отечественные Записки», книжки
которыхъ достигали въ это время крайняго пре-
дѣла своей растяжимости, именно 52 листовъ, не
были въ состояніи вмѣщать въ себѣ всего, создав-
ваемаго г-жою Хвощинскою, такъ что ей пришлось
искать поневолѣ другого приюта для своихъ произ-
веденій, который и нашовался въ лицѣ «Пантеона».
Въ теченіи 1852 и 1853 годовъ на долю «Отече-
ственныхъ Записокъ» пришлось три повѣсти («Ещѣ
годъ, дневникъ сельскаго учителя», «Искушеніе»
и «Нѣсколько лѣтнихъ дней»), одинъ романъ въ
двухъ частяхъ («Кто жъ остался доволенъ»?), одна
драматическая сцена («Рѣшительный часъ») и пать
стихотвореній («Вы улыбаетесь», «Въ прошкольный,
смертный часъ», «Свой разумъ искусствъ не разъ»,
«Солнѣ сегодня за тучей» и «Нѣтъ, я не пазову
обманомъ»); на долю же «Пантеона» выпалъ призь
менѣе крупный; именно — драматическая фантазія
въ стихахъ «Джулю» (1850, т. ІІІ, № 6), стихотвор-
ная повѣсть «Деревенскій случай» и десятка два
мелкихъ стихотвореній. Изъ всей массы романовъ,
повѣстей и прочаго, выпавшихъ на долю «Отече-
ственныхъ Записокъ», только объ одной повѣсти
«Искушеніе», да о стихотвореніп «Вы улыбаетесь»
можно отозваться съ полной похвалой; всё же оsts-
альное, не исключая и романа, или посредственно,
или даже слабо. Что же касается повѣсти въ сти-
хахъ, помѣщенной въ «Пантеонѣ», то она была
встрѣчена даже не совѣтъ благосклонно, какъ
это можно видѣть, напримѣръ, пэз слѣдующаго
отзыва о ней, помѣщёнаго въ 1-й книжке «Со-
временника» на 1854 годъ и написаннаго по по-
воду выхода ея въ свѣтъ отдѣльною книжкой:

«Прочитавъ до конца, и, признаёмся, не безъ труда,
произведеніе г-жи Хвощинской, мы невольно зада-
ли себѣ вопросъ: почему всё это написано стихами,
а не прозой?» Не знаемъ, какъ отнеслась г-жа Хво-
щинская къ указанной нами рецензіи, но мы на-
ходимъ её совершенно справедливой и притомъ
весьма сдержанной. У г-жи Хвощинской много ума
и наблюдательности, чтоб доказывается большин-
ствомъ ея прозанческихъ произведеній; изъ всего
видно, что она много думала и много испытала и
что житейская опытность есть отличительная черта
ея характера, но, вмѣстѣ съ тѣмъ, въ ней неза-
мѣтно тѣхъ качества, которая дѣлать человѣка
поэтомъ. Доказательствомъ нашихъ словъ можетъ
служить стихотвореніе, напечатанное въ 8-й книжкѣ
«Отечественныхъ Записокъ» на 1852 году и начи-
нающееся стихомъ: «Вы улыбаетесь... Раздумье
не мѣшаетъ...» Это прекрасное стихотвореніе испор-
чено одиннадцатую вступительными и двумя заклю-
чительными стихами которые вовсе не нужны
и которыхъ бы поэтъ никогда не помѣстилъ, осо-
бенно двухъ послѣднихъ, вливающихъ ложку дѣтю
въ бочку меду. И при всёмъ томъ у г-жи Хвощин-
ской есть нѣсколько прекрасныхъ стихотвореній,
которыя мы помѣщаемъ въ нашемъ изданіи, и даже
въ той нѣсѣ, о которой мы говорили выше, вся
середина — прелестна, вслѣдствіе чего мы не могли
отказать себѣ въ удовольствіи напечатать ее въ на-
шемъ собрании.

Въ 1854 году Надежда Дмитриевна помѣстила
въ 3-мъ, 4-мъ и 5-мъ нумерахъ «Отечественныхъ
Записокъ» новый свой романъ въ трѣхъ частяхъ:
«Испытаніе», а въ 1856 году, въ 1-й, 2-й, 3-й, 11-й
и 12-й книжкахъ того же журнала напечатала ещё
два романа: «Послѣднее дѣйствіе комедій» и «Сво-
бодное время», изъ которыхъ первый — въ 3-хъ,
а второй въ 2-хъ частяхъ. Оба романа были про-
чтены публикою съ тѣмъ же вниманіемъ и, можно
сказать, терпѣніемъ, къ которому уже стали мало
по малу приучаться почитатели таланта г-жи Хво-
щинской, продажавшей называться В. Крестов-
скимъ, когда уже два подлинныхъ В. Крестовскихъ,
романистъ, авторъ «Петербургскихъ Трушобъ», и
водевилистъ, авторъ «Цыганки», «Дипломатикъ же-
ны», «Нашествія иноUCEменныхъ», «Вѣдовой дѣ-
вуши» и многихъ другихъ, уже приближались къ
зениту своей славы, а публика, добродушно смѣ-
шивая ихъ имена, не знала кому поклоняться. Пу-
таница эта пошла, наконецъ, до того, что самъ
А. А. Краевскій спуталъ ихъ въ своемъ «Алфавит-
номъ указателѣ» къ «Отечественнымъ Запискамъ»,

Н. Д. ХВОЩИНСКАЯ (В. КРЕСТОВСКІЙ).

637

гдѣ, на стр. 41-й, пьеса водевилиста Крестовскаго «Динломатика жены» помѣщена въ численній В. Крестовскаго, то-есть г-жи Хвощинской. Это такъ поразило уважаемаго редактора журнала, что онъ въ примѣчаніи къ новой повѣсти г-жи Хвощинской «Новый годъ» сдѣлалъ слѣдующее выносуку: «нужнымъ считаемъ замѣтить, что авторъ этой повѣсти, избравшій себѣ псевдонимъ В. Крестовскаго, не имѣть ничего общаго съ другимъ г-мъ Крестовскимъ, можетъ-быть и не псе-вдонимомъ, авторомъ драматическихъ пьесъ: «Цыганка», «Нашествие иноплеменныхъ», «Бѣдовой дѣвушки» и другихъ, играемыхъ на сценѣ Александрийскаго театра.» Не стану утомлять читателя дальнѣйшимъ исчисленіемъ всего написанаго и напечатаннато г-жою Хвощинской въ теченіи слѣдующихъ десяти лѣтъ. Скажемъ только, что изъ всего, написаннаго ея въ это время, обратили на себя общее вниманіе только двѣ повѣсти: «Баритонъ» и «Въ ожиданіи лучшаго», напечатанныхъ въ «Отечественныхъ Запискахъ» и «Русскомъ Вѣстникѣ» на 1861 годъ. Изъ нихъ послѣдняя вышла въ Москвѣ отдѣльнымъ изданіемъ.

Стихотворенія Надежды Дмитриевны, комрѣ «Литературной Газеты», «Отечественныхъ Записокъ» и «Пантеона», о чёмъ было сказано выше, печатались также и въ «Иллюстраціи» на 1858 и 1859 года, гдѣ, между-прочимъ, было помѣщено весьма хорошее стихотвореніе «Кладбище». Въ 1859 году вышло полное собрание ея сочиненій въ шести томахъ, подъ заглавіемъ: «Романы и повѣсти В. Крестовскаго. Спб. 1859». Сюда вошло всё, написанное г-жою Хвощинской въ теченіи ея десяти-лѣтней литературной дѣятельности, начиная съ 1850 года.

Дальнѣйшими произведеніямъ г-жи Хвощинской появившихся въ печати, были два большихъ ромава, напечатанныхъ въ «Отечественныхъ Запискахъ» (1869, №№ 8 и 9) и въ «Вѣстникѣ Европы» (1870, №№ 3, 4, 7, 8 и 9 и 1871, №№ 4, 5, 6 и 11) подъ названіемъ: «Первая борьба» и «Большая медвѣдница», двѣ большихъ повѣсти, подъ названіемъ «Два памятныхъ дня» и «На вечерѣ», появившіяся на страницахъ «Отечественныхъ Записокъ» (1868, № 4-й и 1876, № 1.) и «Альбомъ, группы и портрсты» помѣщенные въ «Вѣстникѣ Европы», (1874 № 12, 1875, № 2 и 9 и 1877 № 5). Изъ нихъ романъ «Большая медвѣдница», превосходій объёмомъ всѣ остальные, не смотря на миогіе недо-статки и значительную идеализацію нѣкоторыхъ лицъ, понравился всѣмъ, и даже журнальные ре-

цензенты отозвались о нёмъ весьма благосклонно, что въ настоящее время случается довольно рѣдко. Что же касается ея послѣдняго романа, появив-шагося въ «Отечественныхъ Запискахъ» на 1878 годъ, то онъ былъ также встрѣченъ общими по-хвалами журналовъ и утвердилъ за ней оконча-тельно имя первой изъ русскихъ современныхъ бел-летристокъ, ещё колебавшееся до того времени между той писательницей, пишущей подъ именемъ «Марка Вовчка».

### 1.

### ОТРЫВОКЪ.

Ихъ домъ былъ барскій домъ въ въ нёмъ ова жила, Какъ пичага грустная, привыкши къ клѣткѣ тѣсной. Отецъ былъ строгъ, угрюмъ, съ холодною душой И домогался всё чего-то — не извѣсто. Мать славилась своей роскошной красотой, Своимъ танцвѣднымъ вліяніемъ въ гостиной, А дочь... Она, какъ тѣнь, передо мной стопѣ. Ужъ вечеръ. Купидонъ на мраморномъ каминѣ у стрѣлки часовой лукаво сторожить. Ова у зеркала одна, совсемъ одѣта; Весёлый, шумный баль давно невѣсту ждётъ И тотъ, кому ова — на зависть, толки свѣта — И руку дѣтскую, и сердце отдаётъ. «Союзъ сей, зависти самихъ боговъ достойный», Воспѣтъ піитами. Но будущій супругъ Отъ почестей другимъ не могъ уснуть спокойно — И станъ его согнудъ томительный недугъ Напрасныхъ присковъ, обманутыхъ желаній, Хоть сладко онъ умѣлъ улыбкою прикрыть Предъ сильными земли всю злость своихъ страданій, Улыбкой самъ умѣлъ счастливить и язвить, Привѣтно кланялся новорожденной славѣ И это дѣлалъ онъ ужъ много, много лѣтъ — Но крылась сѣдина подъ пудрой величавой, Адряхлость блѣдныхъ рукъ подъ кружевомъ манжетъ. Онъ вздумалъ полюбить! И образъ нѣжный, милый, При имени любви, опять передо мной!...

Въ ту ночь она балконъ поспѣшно растворила И сходитъ въ тёмный садъ, печальный и пустой. Дитя! ей страшенъ шумъ листовъ, ночвыя тѣни, Ея отчаянный, свободный первый шагъ. Но кто-то передъ ней склонился на колѣни На сбѣтыхъ осенью, подбѣжувшихъ листахъ И ручка бѣдая съ ея кольцомъ вѣчяльнымъ На чью-то голову кудрявую легла, И слёзы горькія лились во тьмѣ печальной,

638

И. С. НИКИТИНЪ.

И непогода ихъ, разсѣлъя, унесла.
И были слёзы тѣ о счастьи невозможномъ,
О горести его, о горести своей,
О томъ, чтобъ не винилъ онъ, пылкій и тревожный,
Въ невѣрности её, чтобы простилъ онъ ей.

## II.

Свой разумъ искусивъ не разъ
И сердце вопросивъ съ участьемъ,
Мы знаемъ — всё прошло для насъ
И даже не къ лицу намъ счастье.

Мы знаемъ, что напрасно ждёмъ;
Одно прошло, пройдёт другое,
И — хоть съ печалью — сознаёмъ
Благоразуміе покоя.

Мы знаемъ — путь нашъ недалекъ;
Но всё душа мечты ласкаеть.
Такъ иногда дитя въ песокъ
Цвѣты завялые сажаетъ.

## III.

Подъ шумъ заботы ежедневной
Сиокойно задремавъ душой,
Они выслушиваютъ гнѣвно
Сужденья жизни молодой.

Ихъ будитъ какъ-то непріятно
Могучій говоръ свѣжихъ силъ,
Имъ наши чувства непонятны —
Тотъ пхъ не зналъ, тотъ пережилъ.

Имъ стралппо наше увлеченье,
Пмъ дерзко кажется опо,
Досадно наше убѣжденье,
Безумно гордо и грѣшно.

Не побѣдить упорнымъ крикомъ,
Они пугаютъ небомъ насъ.
Внимая ихъ угрозамъ дикимъ,
Я грустно думаю подъ-часъ:

Зачѣмъ за истину святую
Я не могу ихъ толкъ пришять,
И мысль тревожную п злую
И усмирить, и оковать —

Негодованье и волненье
Смиривъ, дать миръ душъ моей,
Чтобъ къ неловкому стремленье
Не оставалось у ней?

Мечты, желанья! О, Богъ съ иними,
Когда имъ воли не дано,
Когда словами явьшь пустыми
Имъ выражаться суждено!

## IV.

Нѣтъ, я не назову обманомъ
Того, чѣмъ жизнь казалось мнѣ!
Надъ моремъ жизни нѣтъ тумана:
Всё видно на прозрачномъ днѣ.

Въ него, въ раздумьи не гадая,
Рук не опускала я
И перловъ не искала — зная,
Что перлы тѣ не для меня.

Покорно, безотвѣтно ими
Я любовалась на другой,
Благоговѣя, какъ рабыни
Передъ нарядной госпожой.

## И. С. НИКИТИНЪ.

Иванъ Савичъ Никитинъ, поэта-самоучка, родился 21-го сентября 1824 года въ Воронежѣ, въ мѣщанской семье. Отецъ его, владѣвшій воскобѣлильнымъ заводомъ въ самомъ городѣ, былъ человѣкъ достаточный — и молодой Никитинъ, до восемнадцати-лѣтняго возраста, то-есть, до конца 1844 года, когда дѣла старика-отца поразстроились, жилъ сѣбѣ припѣвающи, не зная ни горя, ни нужды. Шести лѣтъ его стали учить грамотѣ, а на седьмомъ году отдали въ уѣздное духовное училище, въ которомъ будущій поэтъ пробылъ цѣлыхъ пять лѣтъ, посвящая всё свободное отъ классныхъ занятій время чтенію старинныхъ романовъ, нѣ когда славныхъ, а нынѣ забытыхъ авторовъ: Кощебу, Дюкре-ду-Менпля и г-жи Радкликъ. Затѣмъ, въ 1838 году опъ былъ переведенъ въ Воронежскую семинарію, гдѣ началъ знакомиться съ пропизведеніями отечественныхъ поэтовъ и писателей, изъ которыхъ Пушкинъ, Жуковскій и Кольцовъ вскорѣ сдѣлались его любимцамъ. Здѣсь же, по переходѣ въ классъ философіпъ, ваписалъ онъ своё первое стихотвореніе, заслужившее одобреніе профессора словесности Чехова и опредѣлившего его призвапіе. Но въ томъ же классѣ философіпъ застало семинаріат-лѣтняго юношу извѣстіе о разстройствѣ дѣлъ его отца — и сынъ принужденъ былъ остаться семинарію, не окончивъ полнаго курса, чтобы

И. С. НИКИТИНЬ.

639

принять на свои печли всю обузу разстроенного домашнего хозяйства и дѣлъ по заводу. Покончивъ съ кредиторами, для чего надо было пожертвовать заводомъ, молодой Никитинъ, на вырученные деньги, завѣлъ постолатый дворъ и поселился въ нѣмъ, вмѣстѣ съ больнымъ старикомъ-отцомъ. Уединенная жизнь съ хворымъ отцомъ на концѣ города, въ совершенномъ отчужденіи отъ образованного общества, развила въ Никитинѣ страсть къ загороднымъ прогулкамъ и охотѣ, во время которыхъ онъ иногда зачитывался по цѣлымъ часамъ, или, улѣгшись подъ деревомъ, сочинялъ стихи, которые потомъ ревниво принятывалъ отъ посторонняго глаза, зпая очень хорошо, что вскорчившая его среда можетъ встрѣтить ихъ только одинми насѣшками. Только въ началѣ 1850 года рѣшился онъ прервать своё невольное молчанье — и послалъ въ «Воронежскія Губернскія Вѣдомости» два свои стихотворенія: «Лѣсъ» и «Дума», съ иросьбою ихъ напечатать. Редакція нашла стихи хорошоими, но нечатать ихъ отказалась, такъ-какъ ей незвѣсто было имя автора. Спустя три года, Никитинъ снова доставилъ въ редакцію «Воронежскихъ Вѣдомостей» три новыхъ своихъ стихотворенія: «Русь», «Съ-тѣхъ-поръ», какъ міръ нашъ пеъобятый... и «Поле», при письмѣ, въ которомъ, между-прочимъ, было сказано: «Я здѣшній мѣщанинъ. Не знаю, какая непостигимая сила влечётъ меня къ искусству, въ которомъ, можетъ-быть, я напечатый ресмершенникъ. Какая непонятная власть заставляетъ меня слагать задумчивую пѣснь въ то время, когда горькая дѣйствительность окружаетъ жалкою прозою моё одинокое, незавидное, существованіе. Скажите, у кого мнѣ просить совѣта и въ комъ искать теплаго участія? Кругъ моихъ знакомыхъ слапшкомъ ограниченъ и составляетъ со мною рѣшительный контрастъю взглядахъ на предметы, въ понятіяхъ и желаніяхъ. Быть-можетъ, мою любовь къ позіи и моп грустныя пѣсни вы назовете плодомъ раздраженнаго воображенія и смѣшною претензію выдти изъ той сферы, въ которою я поставленъ судьбою. Рѣшеніе этого вопроса я предоставляю вамъ и, скажу откровенно, буду ожидать этого рѣшенія не совѣсѣть равнодушно: оно покажется мнѣ — или моё значение, или одну ничтожность, моё нравственное быть или не быть.» Редакторъ «Воронежскихъ Вѣдомостей» напечаталъ стихотвореніе «Русь» и принялъ горячее участіе въ его авторѣ, всѣдѣствѣ чего Никитинъ былъ радушно принять воронежскимъ образованнымъ обществомъ въ свою среду и прославленъ, какъ

нарождающійся талантъ. Тогда, ободрѣпный общимъ наплапіемъ и громкими похвалами своихъ поклонниковъ, Никитинъ съ новымъ рвепіемъ взялся за перо и написалъ цѣлый рядъ весьма граніозныхъ стихотвореній, изъ которыхъ нѣкоторые привадлежатъ къ числу лучшихъ пропзеденій его музы; напримѣръ: «Жена ямщика», «Ночлегъ вощиковъ», «Зимняя ночь въ деревни», «Измѣна», «Ссора», «Зашумѣла, разъигралась...» и «Утро на берегу озера». Въ 1856 году графъ Д. И. Толстой, интересованный какъ стихами Никитина, такъ п его личностью, задумалъ познакомить русскую публику съ музой молодого самоучип-поэта; но позданья имъ въ томъ же году «Стихотворенія Ивана Никитина» не имѣли желанного усилиха: публика отнеслась къ нимъ довольно-холодно, а журналистика встрѣтила ихъ даже больше, чѣмъ не благосклонно. Въ 1858 году Никитинъ издалъ въ Москвѣ поэму «Кулахъ». На этотъ разъ журналы отозвались о стихахъ нашего поэта гораздо благосклонище, а «Атеней» даже призналъ его поэму за одно изъ «лучшихъ литературныхъ явленій послѣдняго времени». Въ 1859 году Никитинъ выпустилъ свои стихотворенія вторымъ изданіемъ, причёмъ нѣкоторыя изъ нихъ оказались нередкѣланными противъ изданія 1856 года, а другія, болѣе слабыя, были вовсе исключены; но и эти передѣлки и исключенія не сдѣлали критику болѣе соприходительной къ музы Никитина: она по прежнему утверждала, что въ его стихотвореніяхъ нѣтъ ничего оригинального: что всѣ они напоминаютъ то Пушкина, то Тютчева, то Майкова, то Кольцова; что поэтническаго таланта въ нѣмъ очень мало. Всѣ это отчасти справедливо; но, тѣмъ не менѣе, у Никитина есть нѣсколько стихотвореній, быть-можетъ и навѣянныхъ произведеніями нашихъ великихъ поэтовъ, по всѣ же очень хорошихъ, которые мы и помѣщаемъ въ нашемъ изданіи.

Никитинъ умеръ 16-го октября 1861 года, въ Воронежѣ, на 37-мъ году отъ рождения. Тѣло его погребено на городско-кладбищѣ, не далеко отъ могилы Кольцова.

По смерти Никитина всё имъ написанное было собрано г. Курбатовымъ п издано имъ въ 1869 году въ Воронежѣ въ двухъ томахъ. Послѣднее же и самое полное изданіе сочиненій Никитина, сдѣлано г. Де-Пуле, отпечатавшимъ его въ 1878 году въ Москвѣ, въ двухъ томахъ, подъ заглавіемъ: «Сочиненія И. С. Никитина, съ портретомъ, facsimile и біографіей, составленной и вновь исправленной М. О. Де-Пуле.»

640

И. С. НИКИТИНЪ.

I.

СОХА.

Ты, соха ли, наша матушка,
Горькой бѣдности помощница,
Непзмѣнная кормилца,
Вѣковѣчная работница!

По твоей ли, соха, милости
Съ хлѣбомъ гумна пораздвинуты,
Сыты злые, сыты добрые,
По полямъ ковры раскинуты.

Про тебя и вспомнить некому!
Что жь молчишь ты, безпрывѣтная,
Что не въ славу тебя трудъ идётъ,
Не въ честь служба безотвѣтна?

Ахъ, крѣпка, не знаетъ устали
Мужика рука желѣзная —
И покойтъ соху-матушку
Одна ноченька беззвѣздналъ!

На межѣ трава зелёная,
Полынь дикая качается:
Не твоя ли доля горькая
Въ ея сокъ отозвывается?

Ужъ и кѣмъ же ты придумана,
Къ дѣлу на-вѣки приставлена?
Кормишь малаго и стараго,
Сиротой сама оставлена.

II.

НИЩИЙ.

И вечерней и ранней порою
Много старцевъ и вдовъ и спротъ
Подъ окошками ходить съ сумою,
Христа ради на помощь зовётъ.

Надъваетъ ли сумку неволя,
Неохота ли взяться за трудъ—
Тяжела и горька твоя доля,
Безпрюютый оборванный людъ!

Не откажутъ тебя въ подагнья,
Не умрѣшь ты безъ крова зимой —
Жаль разумное Божье созданье,
Человѣка въ гризи и съ сумой!

Но бѣднѣе и хуже есть нищій —
Не пойдётъ онъ просить подъ окномъ:

Цѣлый вѣкъ, изъ одежды и пищи,
Онъ работаетъ ночью и днёмъ.

Спитъ въ лачужкѣ, на грязной соломѣ,
Богатырь въ безъисходной тоскѣ,
Крѣпче камня въ несносной истомѣ,
Крѣпче мѣди въ кровавой нуждѣ.

Въ землю зёрна по смерть онъ бросаетъ,
По смерть жнётъ, а нужда продаётъ;
О нёмъ облако слёзы роняетъ
Про тоску его буря поётъ.

ШШ.

Вырыта заступомъ яма глубокая!
Жизнь не весёлая, жизнь одинокая,
Жизнь безпрюютная, жизнь терпѣливая,
Жизнь, какъ осення ночь, молчаливая —
Горько она, моя бѣдная, шла
И, какъ степной огонёкъ, замерла.

Что же? усни моя доля суровая!
Крѣпко закроется крышка сосновая,
Плотно сырью землёю придавится:
Только однимъ человѣкомъ убавится.
Убыль его никому не больна!
Память о нёмъ никому не нужна!

Вотъ она слышится, пѣснь беззаботная,
Гостья ногоста, пѣвуńья залётная,
Въ воздухѣ синемъ на волѣ купается...
Звонкая пѣснь серебромъ разсылается...
Тише! о жизни поконченъ вопросъ:
Больше не нужно ни пѣсень, ни слёзъ!

IV.

ДБДУШКА.

Лысый, съ бѣлой бородою,
Дѣлушка сидитъ;
Чашка съ хлѣбомъ и водою
Передъ нимъ стоить.

Бѣлъ какъ лунь; на лбу морщины;
Съ испитымъ лицомъ...

Много видѣлъ онъ кручины
На вѣку своёмъ.

Всё прошло; пропала сила,
Притушился взглядъ;

Смерть въ могилу уложила
Дѣтокъ и внучатъ.

Г. П. ДАНИЛЕВСКИЙ.

641

Съ нимъ въ избущѣй закоптѣлой
Котъ одинъ живётъ:

Старъ и онъ и спитъ день цѣлый,
Съ печки не спрыгнётъ!

Старицу не много надо:
Ланит сплесть, да събыть —

Вотъ и сыть. Его отрада —
Въ Божій храмъ ходить.

Къ стѣнкѣ, около порога,
Станет тамъ, кряхтя —

И за скорби славить Бога
Божіе дитя.

Радъ онъ жить, не прочь въ могилу —
Въ тёмный уголокъ.

Гдѣ же черпалъ эту силу
Вѣдный мужичёкъ?

Г. П. ДАНИЛЕВСКИЙ.

Григорій Петровичъ Данилевскій, авторъ рома-
новъ «Бѣглые въ Новороссіи» и «Девятый валъ»,
извѣстныхъ въ Россіи и переведенныхъ на пѣ-
мецкій языкъ, родился 14-го апрѣля 1829 года въ
имѣніи своей тѣтки по отцу въ селеньи Даниловкѣ,
Харьковской губерніи, Изюмскаго уѣзда, а дѣтскіе
годы провѣлъ частью въ зміевскомъ имѣніи дяди,
сельѣ Пришибѣ, близъ Донца, частью въ смежномъ
отцовскомъ выселенѣ.

Получив первоначальное воспитаніе дома, Да-
нилевскій продолжалъ его въ Московскомъ дво-
рянскомъ институтѣ и окончилъ въ Петербургскомъ
университетѣ со степенью кавдидата пнагражде-
ніемъ серебряною медалью за представленное имъ
сочиненіе на тэму «О Пушкинѣ и Крыловѣ». Про-
служивъ около восьми лѣть по министерству на-
роднаго просвѣщенія, въ званіи чиновника осо-
быхъ порученій, онъ вслѣдъ затѣмъ вышелъ въ
1857 году въ отставку и прожилъ цѣлыми двѣнад-
цать лѣтъ въ Харьковѣ и въ родовомъ имѣніи
отца, причёмъ въ теченіе этого временны прошолъ
службу по выборамъ, какъ членъ зміевскаго учи-
лишнаго совѣта, гласный харьковскаго губернскаго
земскаго собранія и членъ харьковской губерской
земской управы. Избранный въ 1867 году въ почет-
нные мировые судьи Зміевскаго уѣзда, Данилевскій
предиолагалъ заняться адвокатурой и въ 1868 году
уже былъ утвержденъ присяжнымъ повѣреннымъ

харьковскаго судебнаго округа, когда въ Петер-
бургѣ возникла мысль объ изданіи «Правитель-
ственного Вѣстника», причёмъ ему было предло-
жено, а имъ принято мѣсто помощника его глав-
наго редактора, которое онъ и занимаетъ съ-тѣхъ-
поръ по настоящее время.

Писать, какъ стихи, такъ и прозу, Данилевскій
началъ очень рано, именно — еще во время пре-
быванія своего въ стѣнахъ института; по вступле-
ніи же въ университетъ произведенія его весьма
скоро стали появляться на страницахъ «Звѣздочки»,
почему напечатанныя въ 12-й книжѣ этого дѣт-
скаго журнала на 1847 годъ статья «Пещера
тигровъ» и стихотвореніе «Брату» могутъ быть
названы первыми плодами досуга начинавшаго
писателя, явившимися въ печати. Хотя, благодаря
своей крайней слабости, оба названныя произведен-
ія прошли передъ глазами критики и публики со-
вершенно незамѣченными, тѣмъ не менѣе они сдѣ-
лали своё дѣло, побудивъ使我одаго писателя къ
дальнѣйшей дѣятельности на поприщѣ русскаго
слова, что можно заключить изъ того, что, спустя
всего годъ по окончаніи университетскаго курса,
онъ уже успѣваетъ сдѣляться сотрудникомъ чуть не
всѣхъ петербургскихъ журналовъ и газетъ, навод-
няя ихъ своими оригинальными и переводными
стихотвореніями, фельетонами, корреспонденціями
и множествомъ мелкихъ статей самого разнообраз-
наго содержанія.

Но не долго довольствовался Данилевскій скром-
нымъ кругомъ своей дѣятельности въ качествѣ ре-
портёра. Мысль написать что-нибудь болѣе зна-
чительное не давала ему покоя — и вотъ, спустя
годъ, онъ является на страницахъ позабрской книж-
ки «Библиотеки для Чтенія» на 1849 годъ съ боль-
кой поэтичности изъ мексиканской жизни, подъ заглавіемъ
«Гвая Лиръ». Но на этотъ разъ дѣло обошлось да-
леко не такъ мирно, какъ при noviāblēmъ
его первыхъ стихотвореній, ни кѣмъ не замѣчен-
ныхъ и благополучно сошедшихъ въ Лету. Напротивъ,
большинство крупныхъ журналовъ шумно обруши-
лось на новое произведеніе молодого писателя, при-
чёмъ Дружининъ въ восьмомъ письмѣ «Иногороднаго
Подписчика», напечатанномъ въ 11-й книжѣ «Со-
временника» на 1849 годъ, разобравъ довольно по-
дробно всю поему, заключилъ свой отзывъ слѣдую-
щимъ хотя и довольно колкимъ, но тѣмъ не ме-
нѣе весьма простодушнымъ замѣчаніемъ: «Одинъ
изъ знаменитѣйшихъ композитровъ, имѣвшій боль-
шую антипатію къ духовымъ инструментамъ, то-
вторя о значеніи каждого изъ нихъ въ оркестрѣ,

41

642

Г. П. ДАНИЛЕВСКИЙ.

выразился такъ: «что же касается флейты, то, по моему мнѣнію, хуже этого инструмента можетъ быть одно только: двѣ флейты.» Я могу сказать почти тоже о новомъ произведеніи русской музы: «хуже журнального стихотворенія можетъ быть, въ наше время, одна только вещь: болѣе длинное стихотвореніе.» Что же касается рецензій на эту поэму, помѣщённыхъ въ «Отечественныхъ Записках» и «Современныхъ» за 1850 годъ, явившихся въ слѣдѣ за появліемъ названной поэмы въ свѣтѣ отдѣльной книжкою, то они оказались ещё болѣе рѣзкими.

Второе стихотворное произведение Данилевскаго, выпущенное имъ въ 1851 году отдѣльной книжкой, подъ заглавіемъ «Крымскія Стихотворенія», подверглось ещё большимъ нападкамъ со сторонъ большинства нашихъ журналовъ и газетъ, причёмъ въ 3-мъ нумерѣ «Современника» на 1851 годъ было сказано: «Имя г-на Данилевскаго, если не ошибаемся, въ послѣднее время начало довольно часто появляться въ разныхъ газетахъ и журналахъ. Онъ был фельетовистомъ въ одной газетѣ и писалъ путевыя виличатѣніе по Финляндіи, гдѣ пьютъ «водку, чистую какъ слеза растроганной чуховки»; онъ переводилъ стихами Шекспира въ одномъ журналѣ; онъ напечаталъ недавно въ другомъ журналѣ длинное стихотвореніе безъ римъ, которое, откровенно признёмся, мы не совсемъ поняли; онъ даже отдѣльно издалъ какую-то поэму, о которой мы, кажется, говорили въ «Современныхъ», во о которой теперь не скажемъ ни слова. Г-въ Данилевскій писать преимущественно ствхами — слѣдовательно онъ поэтъ. Но развѣ всѣ пишущіе стихами называются поэтами. Лѣтъ двадцать тому назадъ, точно титло поэта приобрѣталось у насъ довольно легко: стопло написать пятистрочный акростихъ, чтобы прослыть поэтомъ — и тогда было несмѣтное количество поэтовъ. Но кто же теперь знаетъ о существованіи этихъ поэтовъ? Они исчезли безъ слѣдовъ,

Какъ лёгкій паръ вечернихъ облаковъ.

«Въ «Крымскихъ стихотвореніяхъ» г-на Данилевскаго мы не нашли ни поэтическихъ картпѣ, ни счастливыхъ стиховъ ни поэтическихъ образовъ, ни поэтическихъ оборотовъ. Мы уже не говоримъ о содержаніи: въ его стихахъ нѣтъ никакого содержанія, ни малѣйшей самобытности.»

Затѣмъ, появленіе въ 10-й книжкѣ «Пантеона» на 1852 годъ двухъ новыхъ поэтическихъ произведеній Данилевскаго «Катулѣ» и «Арабская Касида» вызвало новую бурю на голову молодого писателя, причёмъ въ одинадцатой книжкѣ «Отечествен-

ныхъ Запиконъ» на 1852 годъ появилась особая статья, озаглавленная такъ: «Г-нъ Данилевскій какъ классикъ и арабскій поэтъ», въ которой было между прочимъ сказано: «Г-нъ Данилевскій ещё недавно познакомилъ насъ съ геніемъ Шекспира, по переводу г. Кетчера — и мы должны были простье, волей-неволей, «Ричарда III» и «Цимбелина». Потомъ онъ промѣнялъ музе Шекспира на воловъ. Українки, увлёкшись малороссійскими разсказами Гоголя — и плодъ этого увлечёнія «Степныя сказки» лежатъ предъ изумлѣннымъ читателемъ, изумлѣннымъ контрастами музы и воловъ, увлекающихъ г. Данилевскаго. Отъ «Степныхъ Сказокъ», каза- кованья и чумакованья г. Данилевскій перешold прямо въ классическій мірѣ, сѣлѣ на классичес- каго Пегаса, далъ ему ученыя шпоры въ бока и помчался къ берегамъ Тибра — туда, туда, въ лыз- ческую древность. Передавъ намъ Шекспира и эл- линскую поэзію, вычивъ насъ цѣснямъ чумаковъ и гарцованью казаковъ, выжавъ для насъ лучшій сокъ изъ Катула и римской поэзіи, г. Данилевскій затѣмъ знакомить насъ съ арабской поэзіей, съ арабской касидою, съ арабскимъ стихомъ, съ араб- скимъ взглядомъ на коня и на людей.»

Несмотря на всю рѣзкость приведенныхъ нами выше журнальныхъ отзывовъ, направленныхъ противъ поэтической дѣятельности г. Данилевскаго, они тѣмъ не менѣе принесли свою долю пользу начинаяющему писателю, заставивъ его вбѣрема отказаться отъ поэзіи и перейти окончательно къ прозѣ, которая впослѣдствіи доставила ему почѣтную извѣстность романиста, которою онъ совершенно справедливо пользуется въ настоящее время. Что-же касается его стихотворныхъ перево- довъ съ малороссійскаго и пностранныхъ языковъ, то изъ нихъ можно указать на «Українскія сказки», выдержавшія четыре изданія, что уже одно говор- рить въ ихъ пользу, и весьма удачное переложеніе шиллерскаго «Resignation» на русскій языкъ, сдѣ- ланное имъ для «Полнаго Собрания Сочиненій Шил- лера въ переводахъ русскихъ писателей» и замѣ- ченнаго всѣми любителейми поэзіи.

И такъ всѣ изложеныя выше неудачи заставили Данилевскаго отказаться отъ поэзіи и обратиться къ прозѣ. Однимъ изъ первыхъ разсказовъ Дани- левскаго, обратившихъ на себя вниманіе критики и публики, была «Повѣсть о томъ, какъ казакъ побывалъ въ Вахчисаратѣ», появившаяся въ первый разъ въ 8-й книжкѣ «Современника» на 1852 годъ. Затѣмъ послѣдовалъ цѣлый рядъ такихъ же раз- сказовъ, почерпнутыхъ изъ украинскаго быта, со-

Г. П. ДАНИЛЕВСКИЙ.

643

бранныхъ впослѣдствіи въ одну книгу и изданныхъ подъ названіемъ «Слобожане». Здѣсь уже встрѣчается нѣ сколько небольшихъ разсказовъ весьма поэтическихъ по вымыслу, израиленныхъ по изложенію и полныхъ правдиваго мѣстнаго колорита. Словомъ, дарованіе молодого писателя сказалось въ этомъ небольшомъ сборникѣ со всеми его характеристике- скими особенностями. Конечно, авторъ не психо- логъ; внутреннегоъ, душевнаго анализа искать у него нѣчего; но подъ простымъ и, повидимому, даже по- верхностнымъ разсказомъ скрывалось знаніе че- ловѣческаго сердца и весьма чуткое отношеніе къ жизненной правдѣ. Вслѣдъ за этими первыми ша- гами на порищѣ беллетритики, повѣсти и раз- сказы Данилевскаго стали появляться всё чаще и чаще на страницахъ «Отечественныхъ Записокъ», «Современника», «Временъ», «Эпохъ», «Свѣточа», «Русскаго Вѣстника» и другихъ журналовъ и заво- евали, въ концѣ-концовъ, подобающее плѣ мѣсто въ русской литературѣ. Изъ числа этихъ разсказовъ, какъ на лучшія, укажемъ на «Вечеръ въ теремѣ царя Алексѣя Михайловича» и «Екатерина Вели- кая на Днѣпрѣ» («Бабліютерка для Чтенія», 1856 и 1858), «Село Сорокопановка» («Современникъ», 1859), «Разсказъ прабабушки» и «Лейбъ-кампанецъ» («Рус- скій Вѣстникъ», 1870 и 1871), «Бабушкинъ рай» («Складчина на 1874 годъ») и «Потѣмкинъ на Дуна» («Вѣстникъ Европы», 1878). Главнѣшее достоин- ство почти всѣхъ повѣстей Григорія Петровича это — правдивость самой пхъ фабулы. Не смо- тря на тó, что она бываетъ у него часто очень сложна, тѣмъ не менѣе вы чувствуетъ ея правді- вость, сознаєте, что выдуманного, сочинѣнаго въ разсказѣ ни чего нѣтъ и что авторъ не гоняется за внѣшними эффектами, ради которыхъ весьма часто приходится жертвовать правдою изложенія. Это-то искренное, подчасъ даже переходящее въ наивность отношеніе къ жизни и описываемымъ явленіямъ и составляетъ лучшую сторону таланта Данилевскаго.

Въ 1866 году Григорій Петрович собралъ въ от- дѣльное изданіе, подъ заглавіемъ «Украинская ста- рина», нѣ сколько статей по исторіи украинской лите- ратуры и народнаго образованія. Въ сборникѣ этомъ помѣщены біографіи: украинскаго философа Сково- роды, основателя харьковскаго университета Кара- зина и малороссійскаго писателя Квитки-Основь- ленко. Это послѣднее сочиненіе удостоилось въ 1868 году уваровской преміи Академіи Наукъ.

Но не эти небольшія, хотя и талантливые вещи составляютъ главную заслугу Данилевскаго, до-

ставивъ ему замѣтное мѣсто среди современ- ныхъ русскихъ беллетристовъ. Его литературный репутація основывается на двухъ большихъ рома- нахъ: «Бѣглые въ Новороссіи» и «Бѣглые вороти- тились», изданныхъ впослѣдствіи подъ общимъ на- званіемъ «Воля». Эти два романа русуютъ намъ недавнюю исторію Новороссійскага Края, его за- селенія и правовъ, его обэтателей — исторію, пер- вое слово которой было сказано ещё въ далёкую эпоху существованія Запорожской Сѣчи, а послѣд- нее произнесено съ изданіемъ манифеста объ уни- чтоженіи крѣпостной зависимости. Съ незапамят- ныхъ времѣнъ Новороссійскій Край былъ обѣто- ванной землѣй для всего того, что не уживалось съ родными порядками и бѣжало сюда отъ горькой, тяжолой жизни, чтобъ хоть разъ вздохнуть передъ смертью большой грудью, свободнымъ воздухомъ. Новороссія того времени была для всей обширной Руси тѣмъ же, чѣмъ для Англіи, въ первую эпоху колонизаціи Сѣверной-Америки, были Висконсинс- и Пенспльванія. Весь контрипгентъ новороссійскихъ бѣглецовъ состоялъ исключительно изъ крестьянъ и дворовыхъ, бѣжавшихъ отъ одного общаго горя — рабства. Какъ эмигранты всѣхъ времѣнъ и наро- довъ, и наши бѣглецы были также людьми энер- гичными и далеко недюжинными; во переходѣ для- ныхъ отъ полной зависимости къ самой широкой свободѣ былъ уже слишкомъ рѣзокъ и потому не мудрено, что въ первое время они какъ бы пья- нѣли и, хлоноча о защитѣ своихъ правъ, зачастую переходили къ безграничному самоуправству и про- изволу, отъ которого сами же бѣжали, кинувъ всё имъ дорогое и родное? Конечно, нечего пі гово- рить, что правы бѣглыхъ, какими описываетъ ихъ авторъ, были дики и грубы, причёмъ грабежи, поджоги и насилия совершались одно за другимъ и бездельная мѣстная администрація принуждена была терпѣть такой порядокъ вещей, справедливо сознавая, что измѣнить его не въ состояніи. Но эти же бродаги, у которыхъ на душѣ каждаго бу- ло часто не одно иреступленіе, оставались людьми способными на горячую преданность, самоотвер- женную дружбу, для доказательства которой они не задумывались жертвовать самой жизнью. Прав- да, «Вѣглыхъ въ Новороссіи» нельзя назвать въ строгомъ смыслѣ слова — романомъ, такъ-какъ то- го, что принято называть фабулой, инирийой про- изведенія, въ романѣ почти нѣтъ и слѣда. Сюже- томъ ему служатъ лишь жизнь и правы этихъ бѣглыхъ, да ещё художественное описаніе окружаю- щей ихъ обстановки: за-то эта жизнь изображена

41*

644

Г. П. ДАНИЛЕВСКИЙ.

весьма яркими и правдивыми красками, а типы собранные въ этомъ романъ, представляютъ цѣлую вереницу хорошо очерченныхъ портретовъ.

«Бѣглые воротились» — служить продолженіемъ этому роману, хотя въ нѣмъ являются на сцену совершенно новая дѣйствующія лица. Среди бѣглаго населенія Новороссіи, стали ходить сначала тѣмные, а потомъ всё болѣе и болѣе опредѣленные слухи о томъ, что приходить конецъ крестьянскому рабству, что скоро всѣ будутъ свободны. Зашевелилась, поднялась Новороссія и, какъ общее, единодушное желаніе всѣхъ бѣглецовъ, сказалась мысль — снова вернуться на родину, теперь уже вольную, освобожденную. Но добровольное возвращеніе къ прежнимъ помѣщикамъ не удалось, такъ-какъ воязь въ моментъ ихъ возвращенія ещё не была объявлена, вслѣдствіе чего произошли столкновенія съ помѣщиками и властью, окончившіяся весьма печально для возвратившихся.

Въ общемъ романъ «Бѣглые воротились» нѣско-колько слабѣе перваго романа и именно потому, что авторъ, при его сочиненіи, не удовольствовался простою передачею жизни описываемой имъ среды, а присоединилъ къ ней ёщё чисто романическую, нѣсколько сантиментальную интригу любви.

Къ этимъ двумъ романамъ Данилевскій присоединилъ впослѣдствінѣ третій «Новыя мѣста», также посвященный описанію новороссійскаго края, но взятый изъ другой сферы — не бѣглыхъ крестьянъ, а тамошней администраціи и дворянства Сюжетъ его довольно широкій, но-&-полнѣ исключительный и совѣмъ не подходящій къ содержанію романа, вслѣдствіе чего онъ оказался несравненно слабѣе двухъ предыдущихъ.

Послѣднимъ произведеніемъ Григорія Петровича былъ большой романъ изъ современной жизни: «Девятый валъ», сначала напечатанный въ «Вѣстникѣ Европы» на 1874 году, а потомъ вышедшій отдѣлнымъ издавіемъ. Нельзя не пожалѣть, что критика наша обратила такъ мало вниманія на это во вслекомъ случае выдающееся произведения, въ котором авторъ возвышается до-&-полнѣ правильнаго взгляда на современныя явленія нашей соціальной жизни и смѣлой, опытной кистью набрасываетъ картины прониціального быта. Современные стремленія къ исключительно практической дѣятельности, жажда быстрой наживы, хотя бы и тѣмными, преступными путями, вліяніе вѣка, сказывающееся въ семейныхъ отношеніяхъ — всё это не забыто авторомъ въ своѣмъ произведеніи, въ которомъ, какъ въ калейдоскопѣ, проходить картинки совре-

менной жизни. Если же картинки эти весьма часто отрывочны и линшъ случайно связаны между собою, то въ этомъ виновать не авторъ, а сама жизнь наша, не создавшая еще до-сихъ-поръ ничего полнаго, прочнаго и устойчиваго.

Въ послѣднее время Данилевскій приготовилъ къ печати новый большой романъ, подъ заглавіемъ «Мировичь», который явился въ «Вѣстникѣ Европы» текущаго 1879 года.

Изъ сочиненій Данилевскаго были изданы отдѣльно слѣдующія: 1) Гвая Лиръ или мексиканскія ночи. Эпозма. Спб. 1849. 2) Жизнь и смерть короля Ричарда III. Драма Шекспира. Переводъ съ английскимъ Г. Данилевскаго. Спб. 1850. 3) Цимбелинтъ. Драма Шекспира. Переводъ Г. Данилевскаго. Спб. 1851. 4) Крымскія стихотворенія Г. П. Данилевскаго. Спб. 1851. 5) Степныя сказки. Спб. 1852. 6) Слобожане. Малороссійскіе разсказы. Спб. 1854. 7) Основьяненко. Спб. 1856. 8) Изъ Украинъ. Сказки и Повѣсти. Три тома. Спб. 1860.9) Украинскія сказки для дѣтей. Спб. 1863. 10) Воля. Два романа изъ быта бѣглыхъ. Т. І. Бѣглые въ Новороссіи. Т. ІІ. Бѣглые воротились. Спб. 1864. 11) Украинская старина. Матеріалы для исторіи украинской литературы и народнаго образованія. Харъковъ. 1866. 12) Новыя мѣста. Романъ. М. 1867. 13) Новыя сочиненія Г. П. Данилевскаго. Два тома. Спб. 1868. 14) Девятый валъ. Романъ. Спб. 1874. 15) Сочиненія Г. П. Данилевскаго. Четыре тома. Спб. 1878.

СНЪГУРКА.

Жилъ да былъ старинъ съ старухой;
Не давалъ Господь имъ дѣтокъ —
И сидѣли подъ окошкомъ,
Горевали дѣдъ и баба;
А на улицѣ надъ рѣчкой
Вереница ребятишекъ
Гору снѣжную лѣпила.
Вотъ и спрашиваетъ баба:
«Не пойти ли, человѣче,
«Намъ на улицу съ тобою?»
— «А и въ самомъ дѣлѣ, баба!»
Отвѣчаетъ дѣдъ на это.
И шары лѣпить изъ снѣгу
Начинаютъ дѣдъ и баба.
«Что вы дѣлаете, старцы?»
Молвить, кланяясь, прохожій
Старый, дряхлый, съ бородою.
— «Лѣпимъ дитятко!» съ усмѣшкой,
Отвѣчаютъ дѣдъ и баба.

П. И. ВЕЙНБЕРГЪ.

645

«Помогай же Богъ вамъ, старцъ!»
Молить, кланяясь, прохожий —
И за рѣчкой исчезаетъ.
Лѣнить дѣдъ изъ свѣгу ножки,
Лѣнить носикъ, лѣнить ротикъ;
Только вдругъ изъ губокъ бѣлыхъ
Тѣлый паръ повѣялъ струйкой,
Глазки синіе раскрылись —
И красавица Снѣгурка,
Отрахая мягкій иней,
Передъ старцемъ встрепенулась,
Встрепенулась какъ живая.

«Крошка!» молвила старуха:
«Будь отның нашей дочкой!»

И, въ тулупъ закутавъ тѣлый,
Унесла Снѣгурку въ хату.
Вотъ идутъ за днями ночи,
За ночами дни проходятъ;
Не по днямъ, а по минутамъ
Хорошѣеть и милѣеть
Русокудрая Снѣгурка.

Не успѣлъ старикъ съ старухой
Осмотрѣться, оглядѣться,
Стала дѣвочкой-рѣзвушкой
Русокудрая Снѣгурка.

Не успѣли дѣдъ и баба
Справить ей на косы ленты,
А на шубку позументы,
Стала пышною невѣстой
Русокудрая Снѣгурка.

Женихи, какъ листья въ осень,
Къ вимъ посыпались въ ворота.

Всѣмъ была она красотка,
Только вовсе безъ румяну,
Безъ одной кровинки въ тѣлѣ;

Да ещё бывала рада
Тучамъ, будто мылымъ сѣстрамъ,
Вольнымъ бурямъ и мятелямъ,
Будто сватьямъ да головкамъ,
А туману, словно брату.

Бокогрѣй-февраль спустился,
Потянулъ весенній вѣтеръ
И затаили потоки.

Призадумалась, замолкла
И головкою поникла

Русокудрая Снѣгурка.

Разъ зарёю ранней было,
Вешнихъ водъ струи сбѣгали.

Вышелѣ дѣдъ, присѣлъ у двери
И старухѣ тихо моливѣ:

«Посмотри, какою павой

Выступаетъ наша дочка!»
А красавица Снѣгурка
Отъ рѣки, промежь заборотъ,
Коромысло взвѣ на плечи,
Шла, былинкой изгибаясь
И былинкой колыхаясь,
Вся въ дукатахъ, всѣ въ гранатахъ,
Шла по улицѣ широкой.
Только вдругъ остановилась,
Пошатнулась, оступилась —
И тихонько стала тасть,
Стала тасть, словно свѣчка:
Заклубилась лѣгкимъ паромъ,
Тихо въ облачко свернулась
И разсѣялась въ лазури.

## П. И. ВЕЙНБЕРГЪ.

Пётър Исаевичъ Вейнбергъ, русскій современный
писатель и переводчикъ Шекспира и Гейне, родился
въ 1830 году въ городѣ Николаевѣ. Первоначальное
воспитаніе получилъ онъ въ извѣстномъ одесскомъ
пансіонѣ Золотова — въспѣдствіи автора всѣмъ
извѣстныхъ педагогических сочиненій. Затѣмъ
продолжалъ его въ одесской гимназіи, по оконча-
ніи полнаго курса въ которой, поступилъ въ Ри-
шельевскій лицей, на юридическій факультетъ, но
за полгода до окончанія курса оставилъ его и не-
решолъ въ Харьковскій университетъ на историко-
филологический факультетъ, въ которой на этотъ
разъ и окончилъ курсъ въ 1855 году, со степенью
кандидата. Прослуживъ около двухъ лѣтъ въ Сим-
бирскѣ и напечатавъ въ «Русскомъ Вѣстникѣ» 1856
года вѣсколько небольшихъ стихотвореній, онъ
переѣхалъ въ 1858 году на жительство въ Петер-
бургъ, а въ 1868 году снова осталлъ его и пере-
селился въ Варшаву, гдѣ получилъ мѣсто профессо-
ра исторіи всеобщей литературы въ тамошней Глав-
ной Школѣ (ның Варшавскій университетъ). По-
слѣднюю должность занималъ онъ до начала 1873
года. Въ настоящее время Вейнбергъ въ отставкѣ
и проживаетъ снова въ Петербургѣ, гдѣ занимается
чтеніемъ лекцій исторіи всеобщей и русской ли-
тературы въ женскихъ педагогических курсахъ.

На литературное поприще Вейнбергъ выступилъ
въ 1854 году съ книжкой своихъ стихотвореній,
изданной въ Одессѣ, въ составъ которой вошло
нѣсколько его оригинальныхъ и переводныхъ сти-

646

П. И. ВЕЙНВЕРГЪ.

хотвореній (въ томъ чпслѣ переводъ одной изъ
юношескихъ поэмъ лорда Байрона «Оскаръ Д'Аль-
ва»), не представляющихъ ничего сколько-нибудь
замѣчательнаго. По переѣздѣ же въ 1858 году въ
Петербургъ, онъ сталъ помѣщать свои оргинальны-
вья и переводыя стихотворенія сначала въ «Биб-
лиотекѣ для Чтенія», «Иллюстраціи» и «Искрѣ», а
потомъ въ «Современникѣ», «Будильникѣ» и дру-
гихъ журналахъ. Въ 1860 году Вейнбергъ, вмѣстѣ
съ А. В. Дружиннымъ, К. Д. Кавелинымъ и В. П.
Безобразовымъ, предириналъ издавіе еженедѣльна-
го журнала «Вѣкъ», продолжавшагося всего одинъ
годъ и прекратившагося по недостатку въ подис-
чискахъ. Здѣсь Вейнбергъ помѣствѣлъ цѣлый рядъ
своихъ оргинальныхъ и переводныхъ стихотво-
реній, пародій, подписанныхъ псевдонимомъ Гейне
изъ Тамбова, и прозанческихъ статей, подписан-
ныхъ также псевдонимомъ, составляющимъ пере-
водъ имени и фамилий автора: Камень Виногоровъ
(Pierre Weinberg). Но прекращеніи «Вѣка», Пётръ
Исаевичъ сталъ снова печатать почти во всѣхъ
цетербургскпхъ и московскихъ журналахъ свои не-
реводы изъ Гейне, Фаллерслебена, Гервега, Шамписco,
Ленау, Гуцкова и другихъ нѣмецкихъ поэтовъ.

Въ 1864 году Вейнбергъ принялся за переводъ
Шекспира и въ теченіи трёхъ лѣтъ перевѣль де-
ять его пяти-актныхъ пьесъ, изъ которыхъ траге-
діи: «Отелло», «Король Генрихъ VIII» и «Тимонъ
Авенскій» были напечатаны въ первый разъ въ
4-й и 5-й книжкахъ «Библіотеки для Чтенія» за
1864 годъ и 8-мъ и 10-мъ нумерахъ «Современни-
ка» того же года, а комедіи «Венеціянскій ку-
пецъ», «Какъ вамъ будетъ угодно», «Конецъ—всѣму
дѣлу вѣнецъ», «Пиндзорскія проказницы», «Комедія
опшбокъ» и «Безпленныя усилия любви» въ «Шек-
спрѣ въ переводѣ русскихъ писателей». Кромѣ
попменованыхъ здѣсь девяти драматическихъ про-
изведеній Шекспира, Вейнбергъ перевѣлъ ещё слѣ-
дующія драматическія произведения: Байрова —
«Сардананалъ» («Байронъ въ переводахъ русскихъ
поэтовъ»), Шелли — «Ченчи» («Дѣло», Гутцкова —
«Уріэль Акоста» («Отечественные Записки» 1872,
№ 2, 11 и 12), комедіи: Шеридана — «Школъ злосло-
вія», Конпе — «Двѣ судьбы» («Отечественные Запи-
ски» 1874, № 10 и 1875, № 12), поэмы: Гейне — «Уда
Венгалеви» и «Бипми» («Отечественные Запи-
ски», 1870, № 2 и 4), Лонгфелло — «Евангели-
на», Ленау — «Жилжка» и другія, напечатаныя
въ «Отечественныхъ Запискахъ» 1869 и 1870 го-
довъ. Наконецъ, Вейнбергъ издалъ сочиненія Гѣте
и Гейне въ русскихъ переводахъ, первыя въ ше-

сти, а вторыя въ двѣнадцати томахъ. Изъ боль-
шихъ же статей Вейнберга можно указать ещё на
«Людніга Бёрне» («Современникъ», 1864, № 1) —
«Менделя — французо-фіда» («Русское Слово», 1864,
№ 4) и «Посмертныя Сочиненія Гейне» («Отече-
ственные Записки», 1870, № 1). Изъ оригиналь-
ныхъ стихотвореній сервѣзнаго содержанія, кото-
рыхъ Вейнбергъ написалъ не много, три лучшія
напечатаны въ предлагаемомъ изданіи; что же ка-
сается сатирическихъ и шуточныхъ его пьесъ, ко-
торыхъ онъ написалъ великое множество, то для
интересующихся ими мы можемъ сказать только,
что они печатались въ «Будильникѣ», «Развлеченія»,
«Вѣкѣ» и, преимущественно, въ «Искрѣ», куда мы и
отсылаемъ всѣхъ, желаящихъ съ ними познакомить-
ся. Лучшія же изъ нихъ напечатаны въ предлагаемомъ
изданіи.

Впрочемъ, извѣстность Вейнберга въ литературѣ
нашей, какъ поэта, зиждется не на оригинальныхъ
его произведенияяхъ, а на стихотворныхъ переводахъ
съ англійскаго и нѣмецкаго языковъ, которая при-
обрѣли ему почётное мѣсто среди русскихъ перевод-
чиковъ. Переводы его, независимо отъ звучнаго и
всегда правильнаго стиха, отличаются замѣчатель-
ною вѣрностью духу и буквѣ подлинника. Нѣкото-
рыя изъ его переводовъ изъ Гейне, Ленау (наши-
мѣръ — поэма «Жилжка»), Фаллерслебена, Гервега и
нѣкоторыхъ другихъ немецкихъ поэтовъ — превос-
ходны, а комедіи Шекспира «Конецъ всему дѣлу
вѣнецъ», «Какъ вамъ будетъ угодно» и «Комедія
Ошшбокъ» могутъ быть поставлены въ примѣрѣ
всѣмъ переводочкамъ Шекспира. Къ сожалѣнію,
современная критика не обратила на нихъ никакого
вниманія и прошла молча мимо всѣхъ девяти его
переводовъ — девяти лучшихъ трагедій и комедій
величайшаго изъ поэтовъ.

I.

ИЗЪ «СОЖЖОННЫХЪ ПИСЕМЪ».

1.

Когда мы сходимся въ гостиной,
И и, участвуя съ другими наравнѣ,
Въ бесѣдѣ перемонно-чинной,
Такъ говорю съ тобой, какъ будто ты и мнѣ,
Какъ и другимъ, знакомая простая —
Когда, постыдную комедію играю,
Я говорю тебѣ холодныя слова,
Межь-тѣмъ какъ кровь кинить, пылаетъ голова

П. И. ВЕЙНБЕРГЪ.

647

И рвутся изъ труди неодолимо звуки
И счастья вѣчнаго и безконечной муки,
Когда передъ людьми я мужу твоему
Съ улыбкою Іуды руку жму,
Когда ещё полна святого обальня
Невыразимых чаръ недавняго свиданья,
Въ таинственной тиши, со мной наедивѣ,
Съ улыбкой свѣтскою подходишь ты ко мнѣ,
Когда мы вѣжливо прощаемся съ тобою
И уѣзжаешь ты съ другимъ,
Его законною рабою,
Оставивши меня съ мученіемъ моимъ —
О, въ эти гнусныя мгновенья
Позорно-лицемѣрной лжи,
Мон порывы озлобленья
Ты повимаешь ли, скажи?
Ты снышшилъ ли, что эта злоба
Не противъ общества? О, нѣтъ!
Разъ навсегда создалъ свои законы свѣтъ
И твёрдо ихъ блюдётъ. Нѣтъ, только мы, мы оба
Мнѣ возмутительны ничтожествомъ своимъ,
Трусливой робостью, съ которой мы стоимъ
Въ цѣпяхъ неволи, сознавая
Нашъ нескончаемый позоръ
И только сердцемъ возставая
На жосткій свѣта приговоръ,
Тупой выноблисливостью боли,
Безсилиемъ стать на новый цуть
И комедьянтовъ жалкихъ роли
Съ себя презрительно стряхнуть.

2.
Каждый разъ, какъ только въ сердце,
Въ сердце я твоё взгляду —
Вижу солнце, вижу розы,
Вищу свѣтлую весну.
Каждый разъ, какъ ты запрёшься
Въ строгой логикѣ ума —
Предо мной и снѣгъ и холодъ
И мертвящая зима.
Ахъ, дитя моё, на свѣтѣ
Забну я и безъ того;
Что лѣь ты прячешь въ мозгъ холодный
Солнце сердца твоего?

II.

Никакъ не пойму я разгадки печально-мудрёной!
Ликуешь и блещешь природа въodu одеждъ зелёной:
Въ ней щедро разлапты всѣ чары роскошнаго лѣта,
Въ ней столько сокровищъ тепла и лазурнаго свѣта.

Но — странное дѣло — въ такую чудесную пору
Тоскливо и тщетно дыханіе ищетъ простору,
Свинцовая тяжесть ложится на душу сурово,
На слатыхъ губахъ замираетъ свободное слово
И слышится уху — какіе-то странные крики
Несутся отвсюду, зловѣщи, отчаянны, дики,
И видится глазу — какіе-то гадкіе люди
Хохочутъ и топнутъ высокія, мощная груди,
И губятъ, и давять, и — чорствы, заносчивы, туны —
Съ проклятіемъ грознымъ садятся на бѣдные трупы.
А лѣто ликуешь и блещешь въ одеждѣ зелёной.
Никакъ не пойму я загадки печально-мудрёной!

III.

ДВЪ СВАДЬВЫ.

Залиты огнами церковь; блещутъ роскошью наряды;
Всюду изразивнчныя лица и торжественные взгляды.
Представители бомонда живописно-пёстрымъ poem
Собрались вокругъ стоящихъ передъ свадебнымъ на-
лоемъ.

Устремились зорко взоры всей толпы щеголеватой
На виповниковъ счатливыхъ свадьбы знатной и
богатой:

Онъ — старикъ гнилой и дряхлый, еле-ходить, еле
дышеть;

Въ ней всё жизнью молодою такъ и брызжетъ, такъ
и пышетъ.

Онъ глядитъ сатиромъ гадкимъ на пурпуровыя губки,
На роскошнѣйшія печи и въ восторгъ отъ покупки;
А покупка — вся подъ гнётомъ скорби тяжкой и
унылой,

И стоитъ она какъ-будто передъ мрачною могилой.
Конченъ весь обрядъ вѣнчальный. Хоръ весёлыхъ
поздравленій

Молодыхъ встрѣчаетъ шумно — и чрезъ нѣсколько
мгновеній

Экипажъ великолѣнчый мчитъ въ квартиру щеголь-
скую

Гниль отжившую и съ нею жизнь цвѣтуще-молодую.
«Жертва бѣдная!» шепчу и съ чувствомъ грусти и
досади:

«Продала ты противъ воли красоту свою и силу —
И нашла въ позорномъ бракѣ безыходную могилу;
Въ раззолоченной могилѣ ты угаснешь одиноко —
И никто въ блестящемъ свѣтѣ не замѣтитъ, какъ
глубоко

Ты страдала, какъ томилась безпощадно, ядовито,
Сколько слёзъ на шолкъ и бархатъ изъ очей тво-
ихъ пролито.»

648

В. С. КУРОЧКИНЪ.

Такъ скорбѣлъ я, бѣдной жертѣ много горя пред-
вѣщая.

Въ это время въ церковь свадьба появляется другая.
Люди бѣдные, какъ видно. Приглашонныхъ очень
мало;

Всѣ безъ свѣтской политуры, всѣ одѣты какъ попало;
Но женихъ такъ свѣжѣ и молодѣ; онъ съ такой
надеждой ясной

Руку далъ своей невѣстѣ, то же юной и прекрасной,
И глядятъ въ глаза другъ другу такъ свѣтло и прямо
оба,

Что съ души моей спадаетъ и унынѣ и злоба —
И шепчу я: «будетъ ясенъ путь вашъ скромный и
нешумый;

Будетъ вамъ опорой вѣчный трудъ здоровый и ра-
зумный;

Ваша преданность другъ другу и взаимное участье
Мнѣ ручаются за ваше продолжительное счастье.»

Года три прошло. Я снова встрѣтилъ обѣ пары эти:
Та, которой я пророчилъ столько слёзъ — блистала
въ свѣтѣ,

Беззаботно толковала про гулянья и наряды,
На развалину-супруга очень ласковые взгляды
Устремлялъся и слышалъ, какъ вокругъ меня твердели:
«Вотъ счастливца!» И правду эти люди говорил:
Бракъ, сулишшій столько горя, столько муки и позора,
Въ бракъ спокойный и завидный превратился очень
скоро —

И слѣды гнусвѣйшей купли и постылѣйшей продажи
Уничтожили на-вѣки деньги, платя, экиажи.
Но за-то другая пара — та, которой обѣщало
Всѣ спокойную дорогу, та, въ которой всѣ дышало
Свѣжей жизнью, дружной силой, безпредѣльнымъ
упованьемъ —

Какъ она перемѣнилась подъ безвыходнымъ стра-
даньемъ!

На ихъ лицахъ исхудалыхъ, въ каждомъ взглядѣ,
въ каждомъ звукѣ

Я читалъ разсказъ о дорогой и губящей душу мужѣ,
О борьбѣ съ трудомъ и ложью, объ утратѣ вѣры
ясной

Въ жизнь, которая казалась имъ цвѣтущей и пре-
красной.

Эти вѣчные невзгоды, эти вѣчные мученья
Отравили оба сердца горькимъ ядомъ озлобленья
И изъ устъ, что такъ недавно про любовь свою шен-
тали,

Только мрачные проклятъя безпощадно вылетали.

---

В. С. КУРОЧКИНЪ.

Василяй Степановичъ Курочкинъ, талантливый
русскій поэтъ-сатирикъ, редакторъ «Искры» во всѣ
время ея существованія и лучшій изъ русскихъ пе-
реводчиковъ Беранже, родился 28-го іюля 1831 года
въ Петербургѣ. Призваніе къ литературѣ обнару-
жилось въ вѣмъ ещё въ раннемъ дѣтствѣ. На седь-
момъ году онъ самъ, безъ учителя, выучился чи-
тать, съ восьми — проводилъ буквально цѣлые дни
за чтеніемъ, а десяти лѣтъ уже сочинялъ, причѣмъ
первымъ опытомъ его въ сочинительствѣ были три
комедіи въ стихахъ, написаныхъ въ подражаніе
всему тому, чтобъ онъ вычиталъ по этой части на
страницахъ издававшихся въ то время «Библиотеки
для Чтенія» Сенковскаго и «Репертуара» и «Пан-
теона» Кони. Въ 1841 году Курочкинъ былъ опре-
дѣлёнъ въ 1-й Кадетскій корпусъ, въ котором
оставался до 1846 года, когда былъ переведёнъ въ
Дворянскій полкъ, откуда, спустя два года, былъ
выпущенъ прапорщикомъ въ Гренадерскій принца
Евгеніи Виртембергскаго полкъ. Не чувствуя рѣ-
шительно никакого расположенія къ военной и осо-
бливо къ фрунтовой службѣ, онъ тѣмъ не менѣе
промыкался въ ней около трѣхъ лѣтъ, проведя изъ
нихъ съ годъ на гауптвахъ, куда попалъ по суду
за самовольное оставленіе своего взвода, возвра-
щавшагося съ парада на Царыцыномъ Лугу, чтобы
было замѣчено императоромъ Николаемъ.

Къ этому времени относится сочиненіе Куроч-
кинымъ первой своей сатиры «Путешествіе хромого
бѣса въ Старую-Руссу», оставшегося не напечатан-
ной. Выпущенный изъ крѣпости, куда онъ былъ
посаженъ на мѣсяцъ по приговору полевого воен-
ного суда, онъ порѣшнѣлъ или понятаться всту-
питъ въ Военную Академію, для получения вы-
сшаго образованія, или — въ случаѣ неудачи — со-
всѣмъ оставить военную службу. Но для осуще-
ствленія перваго изъ этихъ предположеній слѣдо-
вало, во-первыхъ, получать отпускъ, съ правомъ
на жительство въ Петербургѣ, а во-вторыхъ добыть
себѣ средства къ существованію въ столицѣ. Такъ-
какъ перваго ему не давали, а вторыхъ добыть было
недѣло, то ему, совершенно здоровому и жаждавшему
жизни молодому человѣку, ничего болѣе не оста-
валось, какъ лечь на цѣлый почти годъ въ госпи-
таль, въ ожиданіи того счастливаго мгновенья, ко-
гда дѣло о пріёмѣ его въ академію или о выпускѣ
въ отставку придѣтъ къ вожделѣнному концу. Съ
этюю цѣлью онъ поступилъ во второй военно-сухо-

В. С. КУРОЧКИНЪ.

649

путный госпиталь, гдѣ стал готовиться къ экзамену. Единственнымъ его развлечениемъ за всё это время, какъ и на гауптвахъ, были ежедневныя посѣщенія брата его, Николая Степановича, который состоявъ въ это время вольно-слушателемъ Медицинской Академіи, нарочно поселился противъ госпиталя. Но, несмотря на всѣ хлопоты, поступить въ Военную Академію Василию Степановичу не удалось; всё же дѣло кончилось тѣмъ, что онъ былъ увольненъ въ отставку съ чиномъ провинціального секретаря, XIII-го класса. Тогда, не имѣя никакихъ средствъ къ существованию, хотя стихи его уже съ годъ какъ печатались во многихъ журналахъ безъ вознагражденія, онъ принужденъ былъ подумать о службѣ — и опредѣлился въ существовавшій тогда департаментъ ревизіи отчётовъ, въ末домство Путей Сообщенія, съ жалованьемъ чуть ли не по 14 рублейъ въ мѣсцѣ, которымъ онъ и долженъ былъ довольствоваться въ теченіи почти двухъ лѣтъ, вплоть до получения штатного пятидесят儿-рублѣваго мѣста. Въ госпиталь Курочкинъ пришелъ очень много и, между-прочимъ, сочинилъ цѣлый романъ, подъ заглавіемъ «Увлечение», который, не смотря на всѣ хлопоты автора и достоинства текста, не былъ принятъ ни въ одинъ журналъ и такимъ образомъ остался ненапечатаннымъ, какъ равно и переводъ «Мизантропа» Мольера, который также ни одна изъ существовавшихъ тогда редакцій не сочла удовлетворительнымъ и достойнымъ напечатанія.

Только начиная со второй половины 1854 года стихотворенія Курочкина стали появляться въ нѣкоторыхъ мало-распространённыхъ петербургскихъ журналахъ и газетахъ, сначала безъ подписи, а потомъ и подписанныя поляными его именемъ и фамиліею; но, тѣмъ не менѣе, стихи никѣмъ замѣчены не были. Затѣмъ прошло ещё года три — и стихотворенія Курочкина стали являться въ журналахъ болѣе распространённыхъ, какъ, напримѣръ, въ «Библіотекѣ для Чтенія», «Сынѣ Отечествѣ» и другихъ; но и это послѣднее обстоятельство несколько не повдіяло на увеличение ихъ извѣстности. Это невниманіе крптики и публики къ произведennіямъ Курочкина продолжалось вплоть до появленія въ печати первыхъ его переводовъ изъ Беранже, которые были тотчасъ всѣми замѣчены — и впослѣдствіи пріобрѣли ему извѣстность и титулъ «переводчика Беранже».

Съ успѣхомъ переводовъ Беранже роли мгновенно перемѣнились — и къ Курочкину изо-всѣхъ редакцій посыпались приглашенія о сотрудничествѣ, на-

чичная съ эфемернаго «Общезанимательнаго Вѣстника» и кончая солиднымъ «Русскимъ Вѣстникомъ». Успѣхъ же переводовъ былъ такъ великъ, что когда авторъ собралъ ихъ въ одну книгу, то она въ теченіи пяти-шести лѣтъ выдержала пять изданій, одно изъ которыхъ — именно пятое — повявилось въ 1864 году съ приложениемъ двѣ надцати гравюръ, сдѣланныхъ по рисункамъ Бойе.

Успѣхъ переводовъ изъ Беранже и, особенно, нѣкоторыхъ оригинальныхъ юмористическихъ пьесъ, напечатанныхъ въ «Библіотекѣ для Чтенія», «Сынѣ Отечества» и нѣкоторыхъ другихъ журналахъ, на вели Василия Степановича на мысль объ изданіи сатирическаго журнала съ каррикатурами, подъ названіемъ «Искра», 1-й нумеръ которого долженъ былъ выдти ещё въ 1857, а вышелъ только 1-го января 1859 года, подъ редакціей его и Н. С. Степановича, извѣстнаго нашего каррикатуриста. Редактированіе литературной части нового журнала разило ещё болѣе сатирическую сторону таланта Курочкина — и вскорѣ изъ подъ пера его вышло множество стихотвореній, весьма живыхъ, мѣткихъ и, по временамъ, захватывающихъ очень серьёзныя явленія нашей общественной жизни. Въ началѣ 1864 года издаваніе и редакція «Искры» перешли въ исключительное завѣдываніе Курочкина, такъ-какъ соредакторъ его, Степанович, начиная съ этого года, сталъ издавать свой собственный сатирическій журналъ, — «Будильникъ», перенесённый имъ впослѣдствіи въ Москву, которому и посвятилъ всю свою дѣятельность.

Съ выходомъ первыхъ нумеровъ «Искры» дружескія отношенія большинства нашихъ журналовъ п газетъ къ «переводчику Беранже» начали мало по мала и притомъ весьма скоро перемѣняться въ враждебныя къ нему, какъ къ редактору нового сатирическаго изданія, едва только основной характеръ его выяснился. Съ появленія первого нумера «Искры», Курочкинъ, если только можно такъ выразиться, отдалъ всего себя этому дѣлу и связалъ неразырьно личную свою судьбу съ судьбами «Искры», и не измѣнилъ аи на мнутуей до окончательнаго ея прекращенія. Да и было надъ чѣмъ поработать! «Искра» представляла сodoю у насъ первый опытъ внесенія въ нашу жизнь сатирической прессы, составляющей не маловажную силу во всѣхъ европейскихъ обществахъ. Такъ-какъ у насъ въ литературѣ для нея не было ничего подготовлено, не существовало никакихъ для нея традицій, не было выработано никакихъ формъ, годныхъ для обличительной сатары и обществен-

650

В. С. КУРОЧКИНЬ.

наго юмора, п почти не существовало ни каррика-
турной живописи, ни художниковъ, за исключёніемъ
Степанова, которые могли бы осмысленно рисовать
каррикатуры, то Курочкину пришлось быть какъ
бы создателемъ всего этого. При этомъ надо за-
мѣтить, что Василій Степановичъ былъ неутомимъ
въ работѣ и отличался изумительной плодовитостью.
Довольно будетъ сказать, что изъ слишкомъ 700
нумеровъ, составляющихъ полное изданіе «Искры»
за всё время ея существованія, едва ли найдётся
нумеръ, въ которомъ бы не было помѣщено его
передовой или обличительной статьи, его орихи-
нального или переводного стихотворенія.

Здѣсь не тѣсто распространяться о судьбахъ
«Искры»; но тѣмъ не менѣе нельзя не замѣтить,
что газета эта, ставшая вскорѣ по своёму появ-
леніи въ свѣтѣ на одномъ уровнѣ с английскимъ
«Пончемъ», французскимъ «Шаривари» и нѣме-
кимъ «Клятдерадачемъ» и расходившаяся въ числѣ
10,000 экземпляровъ по всѣмъ городамъ Россіи, въ
теченіи многихъ лѣтъ сряду представляла значи-
тельную литературную силу и пользовалась зна-
чительною популярностью и вільніемъ.

Въ периодъ изданія «Искры», Василій Степано-
вичъ помѣщалъ свои стихи только въ немногихъ
журналахъ, а именно: въ «Отечественныхъ За-
пискахъ», «Вѣстникъ Европы», «Недѣлѣ», «Семьѣ и
Школѣ» — и только. Что же касается болѣе круп-
ныхъ вещей, то въ «Отечественныхъ Запискахъ»
отъ времени до времени появлялись прозаическая
его статьи о русскомъ театѣ, а на сценѣ Александ-
ринскаго театра его оритинальныя и переводныя
оперетки, но какъ къ тѣмѣ, такъ и къ другимъ пуб-
лика осталась совершенно равнодушною.

По прекращеніи въ 1873 году «Искры», Куроч-
кинъ, оставшійся, какъ и при началѣ своего лите-
ратурного поприща, безъ всякихъ средствъ, вы-
нужденъ былъ снова искать работы въ чужихъ жур-
налахъ для поддержанія своего существованія. Какъ
на послѣднія работы Курочкина, можно указать
на его переводъ поэмы Грессе «Попутай», напеча-
танный въ «Отечественныхъ Запискахъ» и фелье-
тоны, появлявшіеся въ теченіи послѣднихъ мѣсл-
цевъ его жизни въ «Брежевыхъ Вѣдомостяхъ» и
бывшіе, притомъ, плодомъ его предсмертныхъ тру-
довъ, предпринятыхъ изъ-за васущного хлѣба.

Современные фельетонисты обыкновенно быва-
ваютъ плотью отъ крови вновь появляющихся изда-
телей печатныхъ органовъ. Но Курочкинъ съумѣлъ
остаться независимымъ отъ всего навѣянного въ
роли фельетониста чужой газеты. Роль эта его му-

чила, но — вѣчно терпѣливый и кроткій — онъ мол-
чалъ и не высказывался. Стоитъ пробѣжать фелье-
тоны въ «Брежевыхъ Вѣдомостяхъ», чтобы увидѣть,
что въ нихъ вѣтѣ ни одной чужой мысли, ни одного
полемического слова, высказанного по приказанію.
Онъ умеръ такимъ же юнымъ и честнымъ, какимъ
оставался всю жизнь.

Кромѣ Беранже, изъ которого Курочкинъ пере-
вѣлъ до ста пьесъ, онъ переводилъ изъ Мольера
(«Мизантропъ», комедія въ пяти дѣйствіяхъ), Воль-
тера («Макаръ и Телэма»), Альфреда де Вины
(«Смерть волка» и «Гнѣвъ Самсона»), Альфреда де
Мюссе («Ночи», «Ива», «Пѣснь Фортуніо»), Вик-
тора Гюго («Грозный годъ» и другіе пьесы), Барбле
(«Бэдламъ», «Всемірная сила» и другія) и Надо (пѣлый
рядъ пѣсень), а также изъ Борнса («Пѣснь бѣд-
няка»), Шиллера («Начало нового вѣка» и «Лаурѣ»)
и другихъ поэтовъ.

Курочкинъ умеръ совершенно неожиданно, на со-
рокъ четвёртомъ году отъ рождения, всѣдѣствіе не-
осторожнаго леченія ничтожной болѣзни, и похо-
ронёнъ на Волковомъ кладбище, не далеко отъ мо-
гилъ Бѣлинскаго, Добролюбова, Писарева и Рѣшет-
никова.

Неожиданная и преждевременная смерть Куроч-
кина норазила всѣхъ, его близко знавшихъ и ви-
дѣвшихъ его весёлымъ и здоровымъ не далѣе какъ
за нѣ сколько дней до рокового дня и, притомъ, по-
разила такъ, какъ вообще поражаетъ всякая не-
естественная смерть, сопряжонная съ отравленіемъ
организма, благодаря неразумному леченію, и со-
провождаемая судебно-медицинскимъ вскрытиемъ
трупа, со всевозможными слѣдствіями и разслѣдо-
ваніями.

Изъ сочиненій и переводовъ К. С. Курочкина,
кромѣ указанныхъ нами выше пяти изданій «Пе-
сень Беранже», изъ которыхъ послѣднее вышло въ
въ 1864 году въ Петербургъ, въ исправленномъ и
значительно дополненномъ видѣ, и съ приложеніемъ
двѣнадцати гравюръ, сдѣланныхъ по рисункамъ
Бойе, существуютъ ещё слѣдующія: 1) Собраніе
стихотвореній Василія Курочкина. Спб. 1867. 2) Собраніе стихотвореній Василія Курочкина. Новое
дополненное изданіе. Два тома. Спб. 1869. 3) Фаусть
на изнанку. Опера-Буфъ въ трёхъ дѣйствіяхъ и
четырёхъ картинахъ. Слова Кремье. Передѣлана съ
французскаго В. Курочкинымъ. Спб. 1869. 4) Дочь
рынка. Комическая опера въ трёхъ дѣйствіяхъ
Клервила, Сидодена и Кенента. Для петербургской
сцены передѣлана В. Курочкинымъ. Музыка Ле-
кока. Спб. 1874.

В. С. КУРОЧКИНЪ.

651

### I.

18-е поля 1857 года.

Зачёмъ Парижъ въ съматеніи онять?

На площадяхъ и улицахъ солдаты!

Народныхъ волнъ не можетъ взоръ обнять!

Кому спѣшать послѣдній долгъ создать?

Чей это гробъ и катафалкъ богатый?

Тревожный слухъ въ Парижѣ пролетѣлъ:

Угасъ поэтъ — народъ осиротѣлъ!

Великая скатилась звѣзда,

Свѣтившая полвѣка кроткимъ свѣтомъ

Надъ алтарёмъ страданья и труда;

Простой народъ простился навсегда

Съ своимъ роднымъ учителемъ-поэтомъ,

Воспѣвшимъ блескъ его великихъ дѣлъ.

Зачёмъ пальба и колокольный звонъ,

Мундиры войскъ и ризы духовенства,

Торжественность тщеславныхъ похоронъ

Тому, кто жилъ такъ искренно, какъ онъ —

Пѣвцомъ любви, свободы и равенства,

Несчастнымъ льстилъ, но съ сильными былъ смѣлъ?

Зачёмъ пѣвцу напрасный олиміамъ,

Дымъ пороха въ невыносимомъ громѣ,

Дымъ дорогой тщеславнымъ богачамъ —

Зачёмъ ему, когда Богъ добрыхъ Самъ,

Благословивъ младенца на соломѣ,

Не быть ничёмъ поэту повелѣлъ?

Народъ всѣхъ странъ, страданіе и трудъ,

И сладкихъ слѣзъ надъ пѣснями отрада

Громчей пальбы къ безсмертію зовутъ!

И въ нихъ, поэтъ, тебѣ верховный судъ:

Великому великая награда,

Когда поэтъ пѣснь лебедя пропѣлъ

И, внемля ей, народъ осиротѣлъ.

### II.

НА ПРАЗДНИКАХЪ.

Весёлый трезвонъ по церквамъ

На всѣхъ колокольняхъ окрестныхъ

И — чистые сердцемъ — во храмъ

Стремятся въ одеждахъ воскресныхъ.

Отпущени людямъ грѣхи —

И только поэтъ одиноко

Творить не молитву — стихи

Въ безпраздничной скорби глубокой.

Онъ видить, какъ въ будничной мглѣ,

О воздухѣ, свѣтѣ, теплѣ

Идѣтъ окаянная битва —

И въ бой съ торжествующимъ зломъ

Кидаетъ сатиру, какъ громъ!

Сатира есть также молитва.

### III.

Какъ въ наши лучшіе года

Мы пролетаемъ безъ участья

Помимо истинного счастья!

Мы молоды, душа горда;

Какъ въ насъ занощивости много!

Предъ нами свѣтная дорога —

Проходятъ лучшіе года!

Проходятъ лучшіе года —

Мы всё идѣмъ дорогой ложной:

Вслѣдъ за мечтою невозможной

Идѣмъ невѣдомо куда;

Но вотъ оврагъ — вотъ мы споткулись;

Кругомъ стемнѣло; оглянулись —

Нигдѣ ни звука, ни слѣда!

Ницѣ ни звука, ни слѣда,

Ни свѣтлыхъ дней, ни сожалѣний;

На сердѣ тяжесть оскорбленья

И одиночество стыда.

Для утомительной дороги

Нѣтъ сыны, подкосились ноги —

Погасла дальная звѣзда!

Погасла дальная звѣзда!

Пора, пора душой смириться!

Надъ жизнью нечего глумиться,

Отвѣдавъ горькаго плода,

Или, съ безсилимъ старой дѣвы,

Твердить упорно: «гдѣ вы, гдѣ вы,

Вотще минувшіе года!»

Вотще минувшіе года

Не лучше ль справить честной тризной?

Не осквернимъ же укоризной

Господень міръ — и никогда

652

Н. С. КУРОЧКИНЪ.

Съ безсильной злобой оскорблённыхъ,
Не осмѣёмъ четы влюблённыхъ,
Влюблённыхъ въ лучшіе года!

IV.

ВЪ НАШЕ ВРЕМЯ.

Мелкіе скандальчики съ крупными безпутствами,
Разоренья честныя съ злостными банкрустствами,
Фокусы бумажные, изъ нулей могущества
И на каждой улиццѣ описи имущества.

И на каждой улицѣ, съ музыкою, съ плясками,
Разоряютъ вѣжливо, собираютъ съ ласками
ІІ — притоны мрачные, кутежи съ злодѣйствами
И убійства звѣрскія цѣлыми семействами.

И работа вѣчная и неугомонная,
И холодность мёртвая, строгость непреклонная,
И съ трибунъ словесниковъ рѣчь всегда медовая,
И нужда молчащая, но на всё готовая.

Скорбь, такъ скорбь безмолвная, горе, какъ нахлы-
нуло,

Всѣ существованіе разомъ опрокинуло:
Знаетъ погибающій, что никто не сжалится —
И какъ сопнъ безчувственный самъ въ могилу ва-
лится.

Смѣхъ, такъ смѣхъ насильственный, злобы не скры-
вающій,
Или разухабистый и стыда не знающій,
Или уѣхъ отчаянный, съ умоззаступленіемъ
Надъ собой, надъ ближними и надъ всѣмъ твореніемъ

Роскошь, такъ уѣхъ роскошь — истинно безпутная;
Бѣдность, такъ уѣхъ бѣдность — смерть ежеминутная;
Голодъ, такъ уѣхъ голодъ — областію цѣлю;
Пьяство, такъ уѣхъ ньянство — всѣ съ горячкой бѣлою.

Моды, такъ уѣхъ моды — всѣ перемудрённыя;
Дамы, такъ уѣхъ дамы — полуобнажонныя;
Шлейфы, такъ уѣхъ шлейфы — двухъ и трѣхъ саженные:
На полъ нагло брошены камни драгоцѣнные.

Нѣчто лучше женщины въ красотѣ искусственной,
Съ шикомъ нарисованной, чувственно-безчувствен-
ной:

Обаяние демона, ангела незлобіе —
Во второмъ изданіи божіе подобіе.

Похотъ, такъ уѣхъ цохотъ — съ роковою силою,
Деньгамъ, сердцу, разуму — всѣмъ грозитъ могилою:
Старцы льнутъ и падаютъ, какъ грудныя дѣточки
И за ними дѣти ихъ — плодъ отъ той же вѣточки

Воры, такъ уѣхъ воры — крупные, съ кокардами;
Кражи, такъ уѣхъ кражи — чуть не милліардами;
Жуликовъ-мазуриковъ въ эту пору грозную —
Какъ на небѣ звѣздочекъ въ ночьку морозную.

V.

Честнымъ я прожилъ пѣвцомъ,
Якилъ я для слова родного.
Гробъ мой украстье вѣнкомъ:
Труднымъ для дѣла благаго
Въ жизни прошолъ я путёмъ.

Пѣлъ и бородысь со зломъ
Силой я смѣха живого.
Гробъ мой украстье вѣнкомъ:
Труднымъ для дѣла благаго
Въ жизни прошолъ я путёмъ.

Н. С. КУРОЧКИНЪ.

Николай Степановичъ Курочкинъ, современный
писатель и родной брать переводчика Беранже и
издателя «Искры», родился 2-го юня 1830 года въ
Петербургъ, гдѣ воспитывался сначала въ третьей
гимназіи, а потомъ въ Медико-Хирургической акаде-
міи, откуда вышелъ въ 1854 году со званіемъ лекаря.

Литературой сталъ заниматься Курочкинъ со
школьной скамьи и, будучи щё ученикомъ четвёр-
таго класса, напечаталъ переведённый имъ ромаъ
Арсена Гуссе «Три сестры въ» журналѣ «Пантеонъ»,
издававшемся тогда покойнымъ Кони, а въ течении
всего своего студенчества поддерживалъ своё су-
ществование единственно литературными работами.
Сдѣлавшись врачомъ, онъ занималъ въ первое время
мѣсто окружного доктора нѣсколькихъ уѣздовъ Ше-
тербургской губерніи, а затѣмъ перешолъ въ воен-
ые медики, посажѣ чего былъ командированъ въ
Крымъ, во время осады Севастополя, гдѣ и нахо-
дился во всѣ продолженіе войны. Вынужденный
этимъ послѣднимъ обстоятельствомъ отказаться
временно отъ чисто литературныхъ работъ, онъ, по
окончаніи войны и возвращеніи въ Петербургъ, при-

Н. С. КУРОЧКИНЪ.

653

нуждёнъ былъ обратиться къ практикѣ, которой п
занимался почти исключительно три года, помѣщая
въ тоже время статьи въ «Московской Медицин-
ской Газетѣ» Смирнова. Затѣмъ, опредѣлившись
въ 1857 года въ Русское Пароходное Общество вра-
чомъ, онъ провѣлъ два съ половиной года въ стран-
ствованіяхъ по морямъ, причёмъ побывалъ на Кав-
казѣ, во Франціи, Италіи, Азіи и Африкѣ. Въ январѣ
1860 года онъ былъ вызванъ братомъ своимъ, Ва-
силіемъ. Степановичемъ, въ Петербургъ, для раздѣ-
ленія съ нимъ трудовъ по редактированію юмористи-
ческой газеты «Искра», начавшей своей существо-
ваніе съ 1859 года, хотя мысль о ней зародилась
гораздо раньше. Здѣсь Курочкинъ помѣстилъ много
 право юмористическихъ стихотвореній, драмати-
ческихъ сценъ и всякаго рода статей подъ раз-
ными псевдонимами. Тамъ же началъ онъ печатать
свои переводы изъ итальянскихъ сатириковъ Джу-
сти и Порта, а во время отлучки брата, проведшаго
1861 годъ за границей, редактировалъ «Искру». Въ-
стѣ съ тѣмъ онъ сотрудничалъ и помѣщалъ свои
статьи и стихотворенія въ «Русскомъ Мірѣ», «Рус-
скомъ Инвалидѣ», «Времени», «Очеркахъ» и дру-
гихъ журналахъ, а въ теченіи 1861 года редакти-
ровалъ «Иллюстрацію», въ 1865 и 1866 годахъ —
«Книжный Вѣстникъ», а въ 1867 — «Невскій Сбор-
никъ». Наконецъ въ январѣ 1868 года онъ былъ при-
глашонъ въ число членовъ редакціі «Отечествен-
ныхъ Записокъ», гдѣ завѣдывалъ въ теченіи четы-
рѣхъ лѣтъ отдѣломъ библиографіи, причёмъ помѣ-
стилъ въ этомъ журналѣ слѣдующія шесть боль-
шихъ статей: «Западная наука на русской почвѣ»,
«Европейская наука у себя дома», «Анри Ром-
форъ и его «Фонарь», «Годы развитія Прудона»,
«Корни невзгодъ современной Франціи» и «Необ-
ходимы ли тюрьмы» цѣлый рядъ стихотвореній,
преимущественно переводныхъ изъ французскихъ и
итальянскихъ поэтовъ, и помѣстилъ въ сокращеніи
нѣ сколько французскаго, нѣ менцаго и
итальянскаго языковъ. Такъ продолжалась литера-
турная дѣятельность Курочкина до начала семи-
десятыхъ годовъ, когда хроническая болѣзнь, ко-
торою онъ сталъ страдать около этого времени,
вынудила его ограничиться почти исключительно не-
реводами, изъ которыхъ можно указать, какъ на луч-
шія, на двѣ слѣдующія пьессы: «Весёлый огонь»,
сцены въ стихахъ, съ французскаго, напечатанныя
въ «Отечественныхъ Запискахъ» на 1874 годъ, и
«За монастырской стѣной» — драму, дающуюся съ
успѣхомъ по настоящее время на сценѣ АLEXАН-
ДРІВСКАГО ТЕАТРА.

I.

Довольно лѣтъ я прожилъ. Понимать
Казалось бы я могъ всё въ мірѣ ясно,
Чтобъ на людей безсподлно не пенять
И не бранить судьбы своей напрасно.

Стремление знать не глохнуло во мнѣ:
Я весь былъ это страстное стремление;
А между тѣмъ я всё брожу во тьмѣ
Безсилія и скорби и сомнѣния.

Одно вполне понятно для меня
И мозгъ терзаетъ правдой роковою,
Что человѣкъ, разбитый злобой дня,
Ужъ не боецъ со злобой вѣковою.

II.

Чѣмъ выше умъ, чѣмъ страсть живѣй,
Чѣмъ чувство глубже и сильнѣе,
Тѣмъ въ злую темень нашихъ дней
Жить человѣку тяжелѣе.
Повсюднымъ мракомъ умъ смушѣнъ,
Доводить страсть до озлобленья
Сознанья горечъ — и ни въ чёмъ
Для сердца нѣтъ успокоенья.

Весь гнётъ ошибокъ вѣковыхъ
И лжи тысячелѣтней бремя
Выносить на плечахъ своихъ,
Изнемогая, наше время.
Живучесть лжи, громадность зла
Встаютъ въ сознаны скорбномъ ясно
И слышитъ сердце безъ числа
.Лиша стоны гибнущихъ напрасно.

Стремимся силой роковой
Мы въ юности къ борьбѣ тревожной —
И нѣтъ для мисли молодой
На свѣтѣ цѣли невозможной;
Но жизнь съ безстрастіемъ типумъ
Мечтѣ подрѣзываетъ крылья —
И умираемъ мы съ однимъ
Сознаньемъ своего безсилья.

ШШ.

Унило и темно день тянется за двёмъ
Для тѣхъ кто, разгадавъ встревоженнымъ умомъ
Тщету тщеславія и шаткость суевѣрья,
Не примиряется съ безствѣдствомъ лицемѣрья;