39

въ послѣднее время различные развратники, прикры-
вающиеся маской моралистовъ.

Тяжело и скучно было на первыхъ порахъ общей
«Панночкѣ». Положимъ, она успѣла уже отвыкнуть
за время своего пребыванія у Медвѣдевыхъ отъ
семейныхъ ласкъ и заботъ, но все-таки формализмъ
заведенія, его мертвыя, сухія, казенные стороны,
не могли не душить ея. Вѣроятно, не разъ испы-
тывала она тѣ ощущенія, о которыхъ я попытался
дать понятіе читателю въ началѣ моей бесѣды, при-
поминавъ изъ собственнаго опыта мое душевное со-
стояніе и вмѣстѣ съ тѣмъ душевное состояніе мно-
гихъ дѣтей, оторванныхъ отъ теплаго огонька пхѣ
семейныхъ очаговъ. Но не можетъ я быть, однако,
чтобъ въ томъ темномъ царствѣ, въ которое вво-
дить читателя вслѣдъ за своей геропней г-жа А. Л.,
не проносилось ни одной свѣжей струи, не было ни
одного отраднаго явленія? Конечно, не можетъ быть;
такихъ безусловно гнилыхъ угловъ не существуетъ въ
жизни; свѣтило свое «красное солнышко» и N—скому
институту: къ несчастью, оно закатилось слишкомъ
скоро. Этимъ «краснымъ солнышкомъ» былъ учи-
тель словесности Антонъ Алексѣевичъ Алексѣевъ.

Кстати объ учителяхъ словесности вообще: мнѣ
пришлось по поводу ихъ имѣть очень интересный,
живой разговоръ. Рѣчь шла о современной моло-
держи, объ исчезновеніи въ ея средѣ духовныхъ
интересовъ и горячей любви къ наукѣ.

— Вы, конечно, помните, — говорилъ мнѣ собесѣд-

40

никъ, одинъ глубоко-симпатичный русскій типъ,
хорошо знакомый всѣмъ намъ и по книгамъ, и изъ
личныхъ нашихъ воспоминаній: я говорю объ учи-
телѣ словесности, объ этомъ чудакѣ, съ вѣчно
растрепанными волосами, съ горящими глазами, съ
вдохновеннымъ лицомъ поэта, странно выглядываю-
щимъ изъ чиновьичьяго мундира, и съ пламенными
рѣчами на устахъ о правдѣ, о добрѣ, о вѣчномъ и
прекрасномъ. Помните-ли вы его размашистые
жесты, когда онъ, весь холодѣя отъ священнаго
восторга, читалъ намъ въ классѣ съ бурсацкимъ
акцентомъ одну изъ безсмертныхъ повѣстей Гоголя,
или одну изъ льющихся, какъ музыка, огненныхъ
статей Бѣлинскаго! Какимъ чистымъ пламенемъ за-
жигалъ онъ наши сердца, какія безконечныя, свѣт-
лыя дали раздвигались и раскидывались передъ нами,
какъ неуклонно и твердо вѣрилось намъ тогда во
все прекрасное! Куда онъ дѣлся въ наше время?
Онъ пропалъ, исчезъ... Его замѣнилъ аккуратно-
выбритый, педантичный чиновникъ со славянской
грамматикой Перевѣсскаго въ рукахъ. А между
тѣмъ, роль его была въ высшей степени важна и
почтенна: онъ будилъ и направлялъ нашу мысль,
одухотворялъ идеаломъ нашу жизнь...

Знакомый мой въ самомъ дѣлѣ правъ... Куда вы
подѣвались, честные труженики, лучшіе друзья юно-
шества?.. Какое ненастье распугало васъ?.. Отзо-
витесь!..

Антонъ Алексѣевичъ въ воспоминаніяхъ г-жд

41

А. Л. является однимъ изъ такихъ живыхъ типовъ. Онъ употреблялъ всѣ усилія, чтобы заронить хоть одну свѣтлую мысль въ усердно-ограждаемыя головки своихъ ученицъ, но и ему стало, наконецъ, не подъ силу бороться съ китайщиной, царствовавшей въ заведеніи: послѣ одного изъ обысковъ, дѣлавшихся иногда въ институтѣ, начальство нашло у дѣвицъ нѣсколько книгъ, принадлежавшихъ Алексѣеву, которые и были отнесены ему обратно со строгимъ выговоромъ. Чаша терпѣнія его переполнилась, и онъ подалъ въ отставку.

Вотъ въ какой средѣ росла и воспитывалась маленькая Панночка Медвѣдева. Слава Богу,—она не была обижена ни умомъ, ни сердцемъ и съумѣла вырваться на волю, не тронутая тлетворнымъ дыханіемъ институтской лжи, не изуродованная нелѣпыми порядкамп своей школьной жизни. Не всѣ ея подруги могутъ похвастаться тѣмъ-же. Г-жа А. Л. разсказываетъ намъ объ участи двухъ изъ нихъ, изъ которыхъ одна почти буквально задохлась отъ уродливыхъ условій, окружавшихъ ее въ семьѣ и школѣ, а другая вступила на скользкій путь кокотки. Фигура первой изъ нихъ, маленькой Шурочки, нарисована г-жею А. Л. съ рѣдкой теплотой и типичностью, и участь бѣдной дѣвочки глубоко трогаетъ читателя. Очень удались также г-жѣ А. Л. характеристики семьи Медвѣдевыхъ и нѣкоторыхъ изъ класныхъ дамъ,—зато личность Машеньки Орловой, другой подруги Панночки, вышла блѣдной, ходуль-

42

ной и слишкомъ идеализированной. Написана повѣсть въ высшей степени простымъ и задушевнымъ томомъ п читается съ неослабѣвающимъ интересомъ. Побольше бы такихъ жизнепныхъ произведеній въ нашихъ журналахъ!

Два слова о поэзіи: упорно надѣясь рано или поздно заинтересовать читателя русской поэзіей, обыкновенно игнорируемой нашей критикой, я общаю его вниманіе на молодаго поэта г. Фофанова, обладающаго, по-моему, большимъ дарованіемъ чисто-художественнаго оттѣнка. Къ сожалѣнію, г. Фофановъ препмущественно печатался въ маленькихъ журналахъ и поэтому известенъ немногимъ. Чтобы не показаться бездоказательнымъ, прпвожу изъ «Всемірной Иллюстраціи» одно изъ его стихотвореній.

«Когда, удалившись отъ золъ суеты, отъ благъ и житейскихъ страданій, ты внидешь, исполнена тайной мечты, въ обитель святыхъ покаяній, — быть можетъ, тебя навѣстить я приду усталой, признательной тѣнью, весною, когда въ монастырскомъ саду, запахнетъ душистой сиренью».

«Войду я безмолвенъ, войду я унылъ, въ обитель молитвы и мира, услышу бряцанье пахучихъ кадилъ и пѣнье согласное клира. Тебя я узнаю межъ юныхъ черницъ, твой взоръ будетъ кротокъ и нѣженъ; ты будешь безмолвна, какъ сумракъ темницъ, я буду, какъ буря, мятеженъ».

43

«Но ты не узнаешь, родная, меня; пройдешь ты
потупившись мимо, блёдна, какъ мерцанье осеняго
дня, прекрасна, какъ тёнь серафима. Не дрогнутъ
рѣсницы, не вспыхнетъ щека,—пройдешь и исчез-
нешь безъ шума... Ты будешь отъ думы земной
далека, я весь буду трепетъ и дума!»

Стихотвореніе это не безъ недостатковъ, но
романсъ изъ него вышелъ бы прелестный, пѣвучій,
графіозный...

IV.

(Рыночный журналъ.—Книжки «Недѣли»).

Спросите у любого провинціальнаго читателя
или, еще лучше, у читательницы «не изъ бойкихъ»,
кого она считаетъ первымъ русскимъ современнымъ
романистомъ? — и она безъ запинки отвѣтить: Все-
волода Соловьева. Попробуйте послѣ этого назвать
ей имена Глѣба Успенскаго, Гаршина,— она сдѣлаетъ
удивленные глаза и скажетъ вамъ, что изъ нихъ
никого не читала,— нѣтъ, впрочемъ, попыталась разъ
прочесть что-то такое Успенскаго, но тамъ о му-
жикахъ говорится, ей показалось скучно, и она бро-
сила. Откуда происходитъ это нелѣпѣйшее изъ не-
лѣпыхъ явленій нашей жизни?

Русская литература, какъ извѣстно, небогата на-
правленіями и оттѣнками. Съ одной стороны, бѣд-
ность эта далеко неутѣшительна, такъ какъ доказы-
ваетъ, что наша общественная жизнь находится
еще въ младенческомъ состояніи, съ другой—меньше
направленій, меньше и розни, меньше полемики,

45

часто мелкой и личной, больше силы и вліянія. Въ
послѣднее время къ существовавшимъ литературнымъ
теченіямъ присоединилось еще одно, новое и небы-
валое, которое всего справедливѣе окрестить эпите-
томъ «рыночнаго». Не смотря на свою сравнительную
молодость, это рыночное «направленіе» начинаетъ
все болѣе и болѣе охватывать періодическую литера-
туру, проскальзывая даже въ такие органы, которые
прежде были безупречны въ этомъ отношеніи. Каж-
дый органъ при своемъ возникновеніи обыкновенно
торжественно заявляетъ, что онъ поставилъ себѣ
цѣлью пополнить тотъ или другой подмѣченный имъ
въ литературѣ «пробѣлъ»; органы рыночные под-
разумѣваютъ при этомъ случаѣ исключительно «про-
бѣлы» въ карманахъ своихъ редакторовъ-издателей.

Поставивъ себѣ такую высокую задачу, они неиз-
бѣжно должны выдвинуть на первый планъ не какіе-
либо политическіе и нравственные интересы, а пуб-
лику въ самомъ широкомъ смыслѣ этого слова, въ
смыслѣ читающей массы, часто полуграмотной, не-
развитой и чуждой всякихъ убѣжденій. Само собою
разумѣется, что при такой постановкѣ вопроса не
можетъ быть и рѣчи о томъ, чтобы поднять эту
публику до себя, стараться расширить кругъ ея
знаний, воспитывать ея художественный вкусъ, про-
буждать въ ней общественные инстинкты. Гораздо
легче, проще и выгоднѣе стуститься до нея, уго-
щать ее пошленькими или грязноватыми издѣльцами
ловкихъ мастеровъ литературнаго цеха, льстить ея

46

темнымъ и низменнымъ инстинктамъ и въ награду собирать золотую жатву богатой подписки. «Публика» любить, чтобы чтеніе ей обходилось подешевле и чтобы его было побольше,— прекрасно! И вотъ на бѣлый свѣтъ начинаютъ появляться разные «Радуги», «Эпохи», «Нови», «Лучи», «Колосья» и т. д., въ аршинныхъ рекламахъ объявляющіе, что они за ломанный грошъ доставятъ читателю цѣлые пуды печатной бумаги и чуть не эдемскія наслажденія. «Публика» любить легкое зубоскательство, и на почвѣ его развертывается роскошнымъ цвѣткомъ несравненный талантъ г-на Лейкина. «Публика» любить историческіе романы, въ которыхъ история трактовалась-бы въ томъ смыслѣ, въ какомъ нѣкогда трактовали ее Митрофанушка и его скотница,— и вотъ появляется на сцену г-нъ Вс. Соловьевъ и предлагаетъ публикѣ въ многотомномъ повѣствованіи о нѣкоемъ Сергѣѣ Горбатовѣ описаніе всѣхъ трусовъ, гладовъ, нашествій иноплеменниковъ и иныхъ ужасовъ, какіе только выпадали на долю нашей отчизны. «Публика» не прочь отъ сплетенъ и грязи— и на свѣтѣ Божій выдвигаются изъ мрака неизвѣстности гг. Поликарповъ, Н. Морской, «Вопросительный знакъ» и вслѣдъ за ними— цѣлая фаланга ретивыхъ пасквилянтовъ, оплевывающхъ всѣхъ и каждаго, чья жизнь представляетъ какой-нибудь общественный интересъ... «Публика требуетъ... публика любить... публика привыкла»...— вотъ выраженія, не сходящія изъ устъ редакторовъ-издателей. Въ об-

47

щемъ получается «веселенькій пейзажъ», какъ вы-
ражался Череванинъ у Помяловскаго, и надъ всемъ
этимъ впитъ въ воздухъ, какъ туча, сплошной
гуль торгашевскихъ зазываній и крѣпкой ругани,
совершенно оглушающій растерявшагося читателя.

На этой-же почвѣ погони за наживой и вытекаю-
щаго изъ нея раболѣпства передъ «публикой» воз-
никли и журналы «безъ направленія», развязно
заявляющіе, что они представляютъ изъ себя не
трибуны людей убѣжденныхъ, чего-то хотящихъ п
куда-то стремящихся, а просто складочные сарап
литературнаго хлама, лишь-бы онъ пришелся по
вкусу публикѣ... И въ самомъ дѣлѣ, къ чему еще
какое-то направленіе? Во-первыхъ, оно, видите- ли,
стѣсняетъ развитіе талантовъ, гнететъ пхъ узостью
кружковыхъ тенденцій (какъ-будто кружокъ п на-
правленіе — одно и то же!), а во-вторыхъ, п сама
публика довольно равнодушна ко всякимъ направле-
ніямъ, кромѣ того, которое выражается коротень-
кой формулой—«надо жить!» Послѣдняго соображе-
нія, разумѣется, вслухъ высказать нельзя,— и вотъ
явилась настоящительная необходимость возвести въ
направленіе самое это отсутствіе направленія. На-
шлись искусники, успѣшно продѣлавшіе п этотъ фо-
кусъ, и на знаменахъ пхъ органовъ появилось
начертанное сусальнымъ золотомъ слово «культура».
Жрецами которой они провозгласили себя. Надо со-
знаться, выдумка эта не лишена своеобразнаго ры-
ночнаго остроумія.

48

Получился, такимъ образомъ, круговоротъ, изъ котораго никакого движенія впередъ не выйдетъ, да и не можетъ выйдти: публика поддерживаетъ журналы, пришедшіеся ей по вкусу, журналы угождаютъ публикѣ — и обѣ стороны довольны другъ другомъ. Къ числу такихъ изданій относимъ мы и «Наблюдатель», майская книжка котораго лежитъ передъ нами.

Редакторъ «Наблюдателя», г. Пятковскій, во-первыхъ, все-таки литераторъ «шестидесятыхъ» годовъ п, во-вторыхъ, человѣкъ осторожный и на нововведенія, хотя-бы и остроумныя, не падкій. На своемъ журнальномъ знамени слово «культура» онъ не написалъ; онъ предпочелъ спрятаться за направленіе вполнѣ почтенное, давшее русской литературѣ много дѣльныхъ и полезныхъ органовъ. Направленіе это привлекло и продолжаетъ привлекать къ его журналу нѣкоторыя порядочныя литературныя силы, болѣе или менѣе заслуживающихъ уваженія труженниковъ слова. Однако, все это сущности дѣла не мѣняетъ, и принципъ раболѣпнаго угожденія публикѣ сквозить въ журналѣ очень явственно, если приглядѣться къ тому, какъ онъ ведется. Г. Пятковскій, напр., очень хорошо знаетъ, что въ читающей массѣ есть немало «аматеровъ насчетъ журнальной полноты», какъ бывали, если вѣрить Гоголю, «аматеры насчетъ полноты женской» *), — и вотъ «Наблюдат

*) Гоголь, «Женитьба», слова Жевакина.

49

тель выходить въ такомъ объемѣ, точно его раздуло
отъ водянки, и при этомъ стоитъ всего 12 р. (безъ
доставки). Какъ-же достигаетъ г. Пятковскій воз-
можности давать за сравнительно низкую плату такъ
много матеріала? Очень просто: онъ наполняетъ
страницы журнала массой переводной беллетристики,
помѣщаетъ въ каждомъ номерѣ чуть не печатный
листъ изъ рукъ вонъ плохихъ стихотвореній, достав-
ляемыхъ часто даромъ,— и дѣло улаживается. Бѣд-
ность столичной интеллигенціи вошла въ пословицу:
переводы въ наши дни стоять баснословно дешево;
заплатить за листъ перевода отъ 8 до 15 руб., во
всякомъ случаѣ, выгоднѣе, чѣмъ платить по 100—
150 р. за листъ оригинальнаго пропизденія. Что-же
касается «публики», то и она остается не въ на-
кладѣ, такъ какъ при такомъ веденіи дѣла журналъ
оказывается переполненнымъ такъ-называемымъ лег-
кимъ чтеніемъ.

Въ лежащей передъ нами майской книгѣ «Наблю-
дателя» одновременно печатается шесть переводныхъ
беллетристическихъ произведеній, занимающихъ въ
суммѣ около 15 печатныхъ листовъ изъ 25, состав-
ляющихъ объемъ всей книжки. Оригинальная белле-
тристика журнала составляетъ всего 4 листа, т. е.
строе меньше, и представлена всего двумя произ-
веденіями: печатающимся гомеопатическими дозами
романомъ г. Макс. Бѣлинскаго и дикой повѣстью
г-жи Назарьевой, озаглавленною «Безправная». Вы-
боръ переводныхъ произведеній также не отличается

4

50

особеннымъ вкусомъ: на ряду съ живыми и интересными разсказами Грентъ Аллена и съ такой крупной, по своему художественному значению, вещью, какъ послѣдней романъ Золя «Идеалъ», читатель находитъ въ журналѣ хлышеватые и легковѣсные очерки парижскаго фельетониста Альберта Вольфа «Прожигатели жизни», представляющіе рядъ поверхностныхъ замѣтокъ о разныхъ притонахъ разврата и никому ненужныхъ біографій свѣтскихъ шелопаевъ и кокотокъ. Въ той-же книжкѣ журнала напечатанъ цѣликомъ и новый буржуазно-тупой и шаблонный романъ Жоржа Онэ, Богъ вѣсть за какія достоинства вошедшаго въ послѣднее время въ моду во Франціі.

Нетрудно такимъ образомъ убѣдиться, что г. Пятковскій и самымъ выборомъ статей усердно служить публикѣ, давая ей возможность при чтеніи произведенія Вольфа удовлетворить страстишки къ грязнымъ исторіямъ и скандаламъ, а при чтеніи романа Онэ затрогивая ея сантиментальныя струны и удовлетворяя любви ея къ интересной фабулѣ· при пустотѣ содержанія. Въ этомъ-же родѣ были и многіе изъ переводовъ, помѣщенныхъ въ предыдущихъ книжкахъ журнала. Разсказы Катюля Мендеса поражали наглымъ цинизмомъ своего содержанія, повѣсти Эрнеста Додэ, брата знаменитаго Альфонса Додэ, оказались крайне безцвѣтными и шаблонными, равно какъ и длиннѣйшій англійскій романъ «Мормонъ», нагонявшій зѣвоту, не смотря на многочисленныя неожиданныя перипетіи борьбы между двумя его

51

дѣйствующими лицами — романтическимъ злодѣемъ и романтическимъ героемъ. Не лучше и поэзія «Наблюдателя». Г. Фофановъ, далеко не обдѣленный талантомъ, какъ мы имѣли случай это замѣтить въ прошлой бесѣдѣ, въ этотъ разъ отличился весьма сомнительнымъ образомъ, посадивъ въ стихотвореніи «Молитва ласточки» своего Зевса на огненный столъ и совершенно упустивъ изъ виду, какъ много неудобствъ можетъ представить для бѣднаго бога такое раскаленное сѣдалище. Мудрено-ли, что при этомъ случаѣ поэтъ «различилъ» въ чертахъ божества, какъ онъ выражается, «тѣнь сумрачной тоски и тѣнь глубокой боли». Г. Можайскій сочнилъ какія-то варіаціи на тему извѣстной школьной пѣсенки: «наступилъ мѣсяцъ май, прилетѣла птица ай!» Г. Линдегренъ довольно неуклюже перевелъ небольшое стихотвореніе Франсуа Коппэ; г. Гославскій въ стихотворной филиппикѣ обрушился на заѣвшую насъ фразу, обозвавъ ее «свѣтлой, чарующей, сладостно-жгучей (???)», ложной, мишурной звѣздой!» Но пальма первенства, какъ и слѣдовало ожидать въ силу естественнаго каламбура, безспорно при надлежить г. Пальмину. Г. Пальминъ рѣшительно нездоровъ: онъ боленъ «стихоточивостью» безъ удержа, безъ передышки. Въ сравнительно короткое время своей дѣятельности онъ выпустилъ два весьма увѣсистыхъ тома стихотвореній и продолжаетъ строить въ «Осколкахъ» г. Лейкина по три пьесы въ недѣлю и въ другихъ журналахъ—въ томъ-же ко-

*

52

личествѣ. Что это за стихи, Богъ мой, что за стихи! Вотъ, напр., стихотвореніе «Ау!», помѣщенное въ «Наблюдателѣ»: «Писатели—братья», восклицаетъ г. Пальминъ, «жизнь темна, какъ лѣсъ, давайте-же аукаться въ ней священнымъ (?) зовомъ (?). Слушайте, я начинаю»—и дѣйствительно начинаетъ: «Ау, я взываю громовымъ проклятьемъ (?) гордынѣ, возставшей главой къ небесамъ» (Что это за гордыня такая?). «Ау!—шлю презрѣнье кичащейся силѣ, ау!——милымъ братьямъ, уснувшимъ въ могилѣ... Ау!—пронесется въ вѣкахъ» (скромно сказано!). И затѣмъ продолжается безъ умолка: «Ау,—братья по слову, Ау,—въ древнемъ прахѣ (?) боецъ опочившій... Ау!—геній жданный, покуда не жившій»—и заканчивается эта чепуха такъ: «Давайте-же въ жизненномъ лѣсѣ, какъ дѣти, аукаться! Братья, впередъ! Братъ брата найдетъ!»

Мы-бы, разумѣется, оставили въ покоѣ г. Пальмина, если-бы не одно небольшое обстоятельство: чуть не половина произведеній этого поэта наполнена негодованіемъ на недостойныхъ торгашей словомъ, ворвавшихся въ чистый храмъ искусства и превращающихъ его въ рынокъ. Ау! — милый братъ, г. Пальминъ,—чѣмъ кумушекъ считать трудиться... Знакома-ли вамъ эта басня?...

Зная, что «публика» не прочь позубоскалить и помня, вѣроятно, успѣхъ знаменитаго «Свистка», такъ оживлявшаго «Современникъ»,—г. Пятковскій завелъ и при своемъ журналѣ юмористическій от-

53

дѣлъ, озаглавивъ его «Фонографъ Наблюдателя». Но что къ лицу Юпитеру,— не къ лицу быку: «фонографъ» оказался плоскимъ и тупымъ, какъ большинство нашей современной юмористики: адво-каты, тещи, масляничное и пасхальное обжорство, лысины, легонькія насмѣшечки надъ политическими событиями,—вотъ набившія давно оскомину темы фонографа. Это не остроуміе,—это просто шутов-ство дурного тона. Въ майской книжѣ журнала отдѣлъ этотъ, впрочемъ, отсутствуетъ.

Объ оригинальной беллетристикѣ «Набподателя» мы на этотъ разъ ничего не скажемъ: романъ г. М. Бѣ-линскаго и повѣсть г-жи Назарьевой не окончены. Изъ предыдущихъ четырехъ номеровъ журнала у насъ сохранилось воспоминаніе о недурномъ раз-сказѣ г. Мачтета: «Его часъ насталь» и мало дарови-той повѣсти г-жи Дубровиной: «Пристроилась». Въ другихъ отдѣлахъ мы нашли небезинтересную статью о положеніи современнаго итальянскаго рабочаго пролетаріата, нѣсколько бойкихъ сообщеній о «ры-царяхъ труда» въ Америкѣ и живыя замѣтки о современной французской литературѣ. Отдѣлъ «Но-выя книги» составляется безцвѣтно и матерьяломъ очень небогатъ; кромѣ того, отзывы о книгахъ часто запаздываютъ. Въ «Современнѣ Обозрѣніи» съ усердіемъ, достойнымъ лучшей участи, преслѣ-дуются евреи и притомъ въ самомъ церпиномъ и неприпинномъ тонѣ, во вкусѣ нападокъ «Новаго Временъ». Изъ сказаннаго не трудно заключить,

54

что собственно къ литературѣ, въ строгомъ смыслѣ этого слова, «Наблюдатель» относится въ очень не-большой степени и о каждой книжкѣ его говорить рѣшительно не стоитъ. Такъ мы и будемъ поступать впредь, отмѣчая въ нашей хроникѣ только что-нибудь выдающееся на страницахъ этого журнала,— если выдающемуся суждено будетъ какъ-нибудь проскользнуть на нихъ.

Совершенно иначе ведетъ свои дѣла г. Гайдебуровъ, выпускающей при «Недѣлѣ» двѣнадцать книжекъ въ годъ, посвященныхъ исключительно беллетристикѣ. До сихъ поръ этотъ типъ изданія,— беллетристическія приложенія къ газетѣ,— тоже нельзя было признать литературнымъ; таковы и теперь еще книжки «Гражданина», «Живописнаго Обозрѣнія» (1886 г.), «Свѣта» и др. органовъ. Если онѣ и не составляются сплошь изъ переводовъ, то во всякомъ случаѣ съ художественной точки зрения представляютъ весьма сомнительную цѣнность. Г. Гайдебуровъ довелъ свои книжки до того, что онѣ получили интересъ сами по себѣ, помимо газеты, дополненіемъ къ которой онѣ служатъ. Правда, требованія «публики», въ смыслѣ читающей массы, не совсемъ игнорируется и книжками «Недѣли»: можно и въ нихъ встрѣтить произведенія, интересныя развѣ только со стороны сложной фабулы. Такова, напримѣръ, печатающаяся въ нихъ теперь повѣсть г. Мордовцева: «Нашъ Одиссей», гдѣ дѣйствительное со-

55

бытіе, само по себе довольно маловажное, безконечно
растянуто и размазано г-мъ Мордовцевымъ п пере-
дано, къ тому-же, въ самой примитивной беллетри-
стической формѣ. Особенно курьезными показались
намъ тѣ страницы этой «исторической» повѣсти, на
которыхъ г. Мордовцевъ самымъ дѣтскимъ образомъ
умпляется передъ мощью кулаковъ одного «россій-
скаго Геркулеса» старыхъ временъ, офицера Лу-
кина. Нельзя сказать, чтобы г-ну Мордовцеву уда-
лось въ лицѣ своего «Одиссея», подарить нашу пуб-
лику особенно глубокомысленнымъ п художествен-
нымъ произведеніемъ. За то на страницахъ «Книжекъ
Недѣли» не рѣдкость встрѣтить имена Льва Тол-
стаго, Салтыкова, Гл. Успенскаго, Д. Спбиряка,
Я. Полонскаго, Л. Русскина, Н. Минскаго и др.
Помимо этихъ общепризнанныхъ талантовъ въ «Не-
дѣлѣ» попадаются иногда и даровитые дебютанты,
къ числу которыхъ мы относимъ г. В. Маценко,
помѣстившаго тамъ въ этомъ году повѣсть «На свой
ладъ»—вещицу очень свѣжую и наппсанную прав-
диво и жизненно.

Въ майской книжѣ, лежащей теперь передъ нами,
мы нашли милый и симпатичный небольшой раз-
сказъ В. А—ова, названный «Нез первыхъ». Раз-
сказецъ этотъ весьма несложенъ по своей фабулѣ:
жилъ былъ молодой студентъ и молодая дѣвушка;
они встрѣтились и, какъ слѣдовало ожидать, полю-
били другъ друга. Повидимому, никакихъ помѣхъ
къ счастливому браку не предвидѣлось,—но тутъ

56

примѣшалось одно небольшое обстоятельство. Дѣло
происходило въ ту эпоху нашей жизни, когда среди
русскихъ женщинъ впервые проснулось сознаніе
своей равноправности и жажда учиться и быть по-
лезными. И дѣвушка, и юноша пожертвовали наукѣ
своимъ чувствомъ: она уѣхала за границу «изъ пер-
выхъ» русскихъ женщинъ,—онъ окончилъ универ-
ситетъ, сдѣлался докторомъ и дѣятелемъ и въ концѣ
концовъ женился на другой, сохранивъ, впрочемъ,
самое теплое дружеское чувство къ подругѣ своей
юности. Не то было съ нею: она навсегда осталась
вѣрной своей первой любви, и бракъ его былъ для
нея тяжелымъ ударомъ. Маленькая драма эта вы-
ясняется въ послѣдней сценѣ разсказа, въ которой
авторъ сводитъ своихъ героевъ у самовара, въ тихій
лѣтній вечеръ, и заставляетъ ихъ предаться воспо-
минаніямъ прошлаго. Разсказецъ написанъ очень
тепло и хорошимъ языкомъ. Тонкая струйка юмора,
кой-гдѣ пробивающаяся въ немъ, очень его ожив-
ляетъ. Ни мѣткой психологіи, ни яркихъ характе-
ровъ читатель въ немъ не найдетъ; но прочтетъ онъ
его съ удовольствіемъ, и впечатлѣніе у него останется
хорошее, ободряющее, свѣтлое. Въ этой-же книжкѣ
«Недѣли» нашли мы продолженіе романа г. Ильина
«Въ новомъ краю»,—большое, но неудачное стихо-
твореніе г. Толмачева и въ переводной части,
продолженіе романовъ Берингъ-Гульда «Вѣрѣчные
токи» и Золя «Въ мірѣ искусства». Романъ г-на
Ильина очень интересенъ по тѣмъ фактамъ, кото-

57

рые сообщаетъ авторъ изъ жизни ташкентскаго края; жаль только, что онъ не удержался отъ пріобрѣвшей у насъ право гражданства замашки выводить въ беллетрическомъ произведеніи подъ прозрачными псевдонимами названныя личности; такой манеры следуетъ избѣгать, хотя-бы выводимыя лица уже сошли со сцены, какъ сошли съ нея героп г-на Ильина. О переводахъ «Недѣли» много распространяться не будемъ: они исполняются всегда очень тщательно и выборъ въ большинствѣ случаевъ вываетъ в-&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;;в opposite. &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; в &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;

Лѣто начинаетъ мало-по-малу вступать въ свои права. На литературѣ оно отражается обыкновенно пустотой въ журналахъ и почти полнымъ прекращеніемъ издательской дѣятельности. Пожелаемъ-же хорошенько отдохнуть и поправиться всѣмъ, кто честно потрудился за зиму: много нужно силь для тяжелаго и труднаго литературнаго пути! Это не фраза: на долю литератора выпадаетъ одна изъ самыхъ трудныхъ и отвѣтственныхъ обязанностей общественной жизни. Я позволю себѣ напомнить читателямъ одно небольшое стихотвореніе Я. П. Полонскаго, особенно ярко иллюстрирующее эту мысль. Вотъ оно: «Писатель, если только онъ волна, а океанъ—Россія, не можетъ быть не возмущенъ, когда возмущена стихія! Писатель, если только онъ есть нервъ великаго народа, не можетъ быть не пораженъ, когда поражена свобода!»

V.

(Посмертное стиховореніе Пушкина.—О г-нѣ Буренинѣ).

У французскаго поэта Булье есть очень хорошень-  
кое стихотвореніе, прекрасно переведенное на рус-  
скій языкъ П. И. Вейнбергомъ. Въ стихотвореніи  
этомъ разсказывается, что жилъ-былъ нѣкогда на  
обѣломъ свѣтѣ поэтъ, который такъ хорошо пѣлъ,  
что даже звѣзды не могли равнодушно слушать его,  
и однажды, въ ясную лѣтнюю ночь, внимая чудной  
гармоніи его стиховъ, алмазнымъ дождемъ посыпа-  
лись съ неба на пѣвца. На слѣдующее утро поэтъ почувствовалъ себя голоднымъ и, вспомнивъ о бо-  
гатствѣ, доставшемся ему наканунѣ, постучался у  
дверей перваго встрѣчнаго дома и попросилъ дать  
ему кусокъ хлѣба, обѣщая расплатиться за него  
звѣздой. Но толстые, самодовольные, тупые буржуа  
съ насмѣшками отогнали пѣвца отъ своего порога.  
Тѣ-же насмѣшки были ему отвѣтомъ всюду, куда  
онъ ни обращался, и бѣдный пѣвецъ умеръ съ го-  
лода, въ страшной нищетѣ. «Но настанетъ день»,—

59

вдохновенно заканчиваетъ свое стихотвореніе Булье,—
«и дрогнетъ земля, и расколется крышка гроба, и
яркимъ снопомъ брызнутъ изъ него алмазныя звѣ-
зды, проливая свой чудный, кроткій свѣтъ на весь
міръ Божій!»

Много лѣтъ прошло съ тѣхъ поръ, какъ навсегда
захлопнулась крышка гроба надъ нашимъ внезабвен-
нымъ, роднымъ соловьемъ — Пушкинымъ, но изъ
его темной могилы, отъ времени до времени, не пе-
рестаютъ вырываться и свѣтить отчизнѣ чудныя, по-
этическія звѣзды его пѣсенъ. Читатели «Зари» прочли,
конечно, новыя четыре строфы изъ «Родословной
моего героя», на-дняхъ цѣликомъ перепечатанныя
«Зарей» изъ «Русской Мысли». Хвалить ихъ
было-бы верхомъ дерзости съ нашей стороны,—да
это, разумѣется, и не нужно: изящная, чисто «пуш-
кинская» простота стиха, тонкій, графіозный юморъ,
чарующая мелодичность, роскошь образовъ и кра-
сокъ,—все это говоритъ само за себя, все это слишкомъ бьетъ въ глаза, чтобы не быть замѣченнымъ и оцѣненнымъ, безъ всякихъ критическихъ коммента-
ріевъ съ нашей стороны. Г. Онѣгинъ, сообщившій
эти строки въ «Русскую Мысль», въ небольшомъ
предсловіи къ нимъ заявляетъ, между прочимъ, что,
владѣя бумагами покойнаго Жуковскаго, онъ имѣетъ
въ виду подѣлиться съ читателями еще многими,
не напечатанными до сихъ поръ, строками Пушкина,
найденными въ этихъ бумагахъ. Намъ остается только
отъ всей души поблагодарить г. Онѣгина за это объ-

60

щаніе и порадоваться, что драгоцѣный матеріалъ
попалъ въ руки человѣка, съумѣвшаго понять все
его громадное художественное значеніе. Къ сока-
лѣнію, это не всегда бываетъ.

Кромѣ этого отрывка изъ Пушкина, мы не нашли
на страницахъ майской книги «Русской Мысли» ни-
чего, особенно стоющаго вниманія: романы Эртеля и
Спиряка все еще не закончены, а небольшой раз-
сказецъ В. Салова: «Добѣзжачій», по нашему мнѣнію,
не пмѣетъ особеннаго литературнаго интереса. Г.
Саловъ—разсказчикъ живой, наблюдательный и опыт-
ный; фигура старика Кира, умирающего съ горя
по своей погибшей охотничьей славѣ, нарисована
Саловымъ умѣло, ярко и вышукло. Нѣкоторые мѣста
разсказа даже трогаютъ; но, строго говоря, всѣ эти
вздохи о прошломъ, когда крѣпостное право давало
возможность помѣщикамъ предаваться страсти къ
охотѣ безъ всякаго удержу, могутъ быть пите-
ресны только для очень ограниченнаго круга людей.
Я, напр., никакъ не могу позабыть, что на охоту
въ старое время самымъ безжалостнымъ образомъ
сгонялись отовсюду крестьяне, оторванные отъ сво-
его дома и дѣла, что крестьянскія нивы нерѣдко
совершенно погибали подъ копытами лошадей не-
исловавшихъ охотниковъ, и что барскій араптикъ
не разъ хлесталъ по спинѣ и плечамъ какого-нибудь
неловкаго выжлятника или добѣзжачаго; все это сильно
уменьшаетъ въ моихъ глазахъ прелесть этой пре-
словутой «потѣхи» нашихъ дѣдовъ и прадѣдовъ. Къ

61

тому же типъ Кира, выводимый г. Саловымъ, во-
все не новъ въ нашей литературѣ: я помню такого
же виртуоза-дѣзжачаго въ одномъ изъ разсказовъ
Андрея Печерскаго. Напомпнаетъ онъ нѣкоторыми
своими сторонами и знаменитаго «Ерошку» изъ
«Казаковъ» графа Л. Толстаго.

Кстати объ Ерошкѣ: я думаю, что не сдѣлаю боль-
шой нескромности, если сообщу читателямъ нѣсколько
подробностей о томъ періодѣ жизни графа Толстаго,
когда онъ, служа на Кавказѣ, проводилъ время въ
обществѣ Ерошки и другихъ героевъ своей повѣсти.
Какъ-то я получилъ письмо отъ одного изъ моихъ
друзей, разѣзжающаго съ зоологическими цѣлями
въ тѣхъ краяхъ. Въ письмѣ этомъ онъ между про-
чимъ сообщаетъ мнѣ, что ему удалось въ глухомъ
углу Ставропольской губерніи познакомиться съ ка-
закомъ, лично знавшимъ Толстаго во время его пре-
быванія между гребенскими казаками. Это еще очень
живой и бодрый старикъ, отлѣчно помнящій графа,
бывшаго тогда юношей, и много разсказывавшій о
немъ моему пріятелю: Между прочимъ, онъ гово-
рилъ ему, что, живя въ станицѣ, графъ все свое
свободное время отдавалъ охотѣ, и что домъ его
былъ всегда открытъ для всѣхъ удальцевъ и джи-
гитовъ станицы. Съ «Ерошкой» — настоящее имя
его было Епишка—графъ былъ въ особенно дру-
жескихъ отношеніяхъ и уѣзжая звалъ его съ 'со-
бой; тотъ отказался и потомъ очень жалѣлъ объ
этомъ. Теперь его давно уже нѣтъ на свѣтѣ.—Ста-

62

рикъ-разсказчикъ знаетъ грамоту, читалъ «Казаковъ» и слышалъ о теперешней славѣ графа Толстаго; когда же мой пріятель попытался дать ему понятіе о послѣдней дѣятельности графа, онъ добродушно разсмѣялся и замѣтилъ: «Вотъ бы подойти къ нему теперь и сказать ему на ушко: Левъ Николаевичъ, а Старогладовскую станицу помните?»

Въ послѣднее время къ такому большому кораблю, какимъ является въ нашей литературѣ Левъ Толстой даже и въ глазахъ людей, не раздѣляющихъ его философскихъ и этическихъ воззрѣній, самымъ усерднымъ образомъ старается прицѣпить свою утлую ладью другой, въ нѣкоторомъ родѣ, «писатель» и «графъ»,—графъ Алексисъ Жасминовъ. Дѣлаетъ онъ это очень характерно: съ напускнымъ умиленіемъ кадя великому романисту, онъ въ то же время зорко слѣдитъ по сторонамъ, норовя задѣть своимъ кадиломъ всю остальную пишущую братію. «Толстой», проповѣдуетъ онъ, «это дѣйствительно «левъ» нашей литературы, и всѣ прочіе, въ сравненіи съ нимъ, являются «козлами, баранами и поросятами» (!!). Послѣ «Смерти Ивана Ильича» трудно писать разсказы о дѣйствительной жизни, безъ грустной и серьезной думы, что все нами (къем?) написанное будетъ далеко отъ той реалистической правды и глубины, которыя теперь, благодаря генію нашего литературнаго льва, почти обязательны для художественной повѣсти.» Высокій комизмъ этихъ строкъ выступаетъ особенно ярко,

63

если припомнить собственные беллетристические опыты графа Жасминова: порнография самаго низкаго качества бьетъ въ глаза съ каждой страницы этихъ «реалистическихъ повѣстей изъ действительной жизни». Вздрагивающія бедра», «обнаженные плечи», «античныя руки», «неприкрытая грудь,— «паденіе» въ началѣ разсказа, «паденіе» въ серединѣ и «паденіе» въ концѣ... сцены въ спальняхъ, будут-ярахъ, купальняхъ и иныхъ мѣстахъ, излюбленныхъ порнографистами,— все это разсыпано въ повѣстяхъ графа Жасминова въ такомъ изобиліи, что становится совершенно непонятнымъ, причемъ тутъ «серьезныя (!) и грустныя (!) думы о реалистической правдѣ и глубинѣ!» Впрочемъ, въ сегодняшнемъ фельетонѣ у меня нѣтъ мѣста заниматься подробно беллетристикой графа, но я обѣщаю читателямъ сдѣлать это въ ближайшемъ будущемъ: графъ Жасминовъ столько лѣтъ работаетъ и до сихъ поръ никто еще не подводилъ итоговъ его литературнымъ заслугамъ. Это непростительный «пробѣлъ» въ нашей критикѣ!

Достается въ разбираемомъ мною фельетонѣ и молодымъ поэтамъ, которыхъ особенно не возлюбилъ за что-то графъ. Какихъ, какихъ только обвиненій не сыплетъ онъ на ихъ безталанныя головы! И рифмы-то у нихъ въ родѣ «ножницы» и «любовницы», «кратеръ» и «характеръ», и «пищатъ»-то они и «мяукаютъ», и «отбили у публики вкусъ къ стихамъ», и «опошлили стихотворное остроуміе».

64

Цѣлый музеумъ непростительныйѣхшъ литератур-
ныхъ преступлений! Испуганный и потрясенный, я
навожу немедленныя справки и убѣждаюсь, что про-
изведенія «мяукающихъ поэтиковъ», отбившихъ у
публики вкусъ къ стихамъ, раскупаются очень бойко,
тогда какъ стихотворные опыты самого графа пре-
спокойно лежать себѣ на полкахъ книжныхъ мага-
зиновъ, дожидаясь болѣе развитаго, въ художествен-
номъ отношеніи, читателя, чѣмъ читатель современ-
ный. Всѣдъ затѣмъ я заглядываю въ послѣдній
сборникъ графа: «Пѣсни и шаржи», и нахожу тамъ
по части рифмъ такіе, наприм., перлы: «типъ» и
«принципъ», «цѣлі» и «вѣолончели», «Анфиса» и
«дивися». «Маріинскій театръ» графъ именуетъ
«Маърьинскимъ», а вмѣсто «Испанія» говоритъ
«Испанья». Изъ этого-же сборника почерпаю и
образчики остроумія, опошленнаго молодыми по-
этами; вотъ одинъ изъ этихъ образчиковъ: «Жела-
ніе обѣдать каждый день», замѣчаетъ графъ, «насъ
(кого?) побуждаетъ дѣлать все на свѣтѣ», а именно:
написать стихи, «вертѣть носкомъ въ балетѣ» (?),
пускать въ ходъ акціи, сочинять проекты реформъ,
и пр., и пр.,—или, наконецъ, «постыднымъ сдѣ-
латься сутягой, какъ Егозовичъ, славный адвокатъ,
прыгнувшій изъ поповичей въ поляки, и ***, тотъ
присяжный... гадъ (!), чьи лживыя уста, какъ зѣвъ
клоаки, продажнымъ краснорѣчіемъ смѣрятъ (!);
кто съ озлобленьемъ бѣшеной собаки, взявъ рубль
желанный отъ блудливыхъ вдовъ, преслѣдовать пе-

65

чать (!) всегда готовъ. Наемный плутъ, изъ нѣдръ
своей душенки выбрасывалъ онъ на судѣ не разъ
зловонныя и грязныя поддонки фальшиво-либераль-
ныхъ словъ и фразъ»... Не выписываю дальше,—
тамъ все идетъ въ томъ-же родѣ. Признаюсь, такое
остроуміе, при всемъ желаніп опошлить, не легко.
Оно получаетъ особенный блескъ, если вспомнить,
что подъ псевдонимомъ «Егозовичъ» и подъ тремя
звѣздочками графъ Жасминовъ выводитъ двухъ дѣя-
телей нашей адвокатуры, когда-то больно отхлестав-
шихъ его на судѣ за одинъ изъ его «литератур-
ныхъ подвиговъ».

Итакъ, графъ пришелъ къ убѣжденію, что писать
«реалистическія повѣсти» послѣ Толстаго нельзя,
пзѣ опасенія самому попасть въ разрядъ козловъ,
барановъ и поросятъ, а вкусъ къ стихамъ,—по
крайней мѣрѣ къ стихамъ графа,—совершенно про-
палъ въ невѣжественномъ современномъ читателѣ.
Между тѣмъ, «желаніе объѣдать каждый день», толка-
ющее человѣка на всевозможныя пакости, очень
живо въ поэтической душѣ графа. Какъ-же быть?
На выручку къ графу является никогда не покп-
дающій его геній пзобрѣтательности. «Отчего вы не
попробуете,— говоритъ графу его муза,— писать стихи
безъ рифмъ и размѣра!» Можно было-бы отвѣтить
музѣ, что идей ея вовсе не нова, что такіе стихи
уже писали: у насъ—Тургеневъ, у французовъ—
Шарль Боделэръ. Но графъ или не боится пхъ со-
перничества, какъ боится соперничества Толстаго, или

5

66

забываетъ объ этомъ обстоятельствѣ. Онъ хватается за мысль своей музы, какъ за какую-то вновь откры-
тую Америку. «Въсамомъ дѣлѣ,— говоритъ онъ,—
рифма—небольшая выгода («Анфиса» и «дивися!»), а
отсутствіе ея—небольшая бѣда. Даже и для самыхъ ро-
мантическихъ сюжетовъ не надо стихотворной формы,
чтобъ они вышли поэтическими и трогательными;
ихъ легко можно обработать и прозой, разумѣется,
подъ тѣмъ условіемъ, чтобы проза эта была хо-
роша». Для подтвержденія этой лжи, онъ беретъ
тему, дѣйствительно очень романтическую, и пере-
даетъ ее прозой, дѣйствительно очень недурной.
Что-же, однако, изъ этого слѣдуетъ? Если графъ
хотѣлъ сказать своей балладой, что произведенія,
выраженныя прозой, могутъ быть поэтичнымъ по
содержанію,—я совѣтую ему зайти на-досугѣ въ
третій классъ любой гимназіи, и онъ убѣдится, что
даже для гимназистовъ эта идея не будетъ новой:
они покажутъ графу второй томъ хрестоматіи Га-
лахова, носящій общее заглавіе «Поэзія», хотя да-
леко не всѣ произведенія, помѣщенныя въ немъ,
написаны стихами. Если-же графъ хотѣлъ сказать,
что стихотворная форма совѣмъ не нужна въ ли-
тературѣ,—онъ, дѣйствительно, открылъ Америку,
но, увы! —Америку очень сомнительную. Не мані-
аки-же и не сумасшедшіе были Пушкинъ и Лер-
монтовъ, убившіе такую массу труда на выработку
стихотворной формы въ своихъ произведеніяхъ! У
нея есть своя область и свои выгоды: тѣсныя рамки

67

стиха требуютъ отъ поэта большей точности, ярко-
сти, сжатости и силы, чѣмъ просторъ, предоставля-
емый прозой. Что-же касается музыкальной преле-
сти, придаваемой стиху рифмой, я думаю, ея не
сталъ-бы отрицать и самъ князь Тугоуховскій.
Впрочемъ, все это до такой степени азбучно, что
мнѣ просто совѣстно повторять эти истины. Если-
бы графъ заглядывалъ иногда въ психологическіе
этюды на эту тему, онъ убѣдился-бы, что пизвѣстная
ритмичность рѣчи вообще свойственна человѣку въ
минуты глубокаго душевнаго потрясенія; онъ на-
шелъ-бы подтвержденіе этого даже въ своей балладѣ,
приглядѣвшись къ разстановкѣ словъ въ наисолѣе
натетическихъ мѣстахъ ея. Укажу ему еще на
извѣстный романъ Алексѣя Толстаго, гдѣ наисолѣе
лирическія страницы написаны тою размѣрной про-
зой, которую принято называть «бѣлымъ стихомъ».
Нѣтъ, рѣшительно не удается графу Жасминову
сдѣлаться «новаторомъ» въ нашей литературѣ!

Романтическая баллада «Олафъ и Эстрильда» вхо-
дитъ въ фельетонъ графа, названный «Обезьяна—
поэма въ прозѣ», только, какъ вводный эпизодъ;
главнымъ-же героемъ поэмы является, какъ гово-
ритъ графъ, обезьяна. Фельетонъ только что начать
и, по правдѣ сказать, продолженіе его не очень
интересуетъ насъ. Не нужно обладать особымъ да-
ромъ предвидѣнія, чтобы предсказать, что и онъ въ
концѣ концовъ сведется на пасквиль, какъ многія
другія произведенія графа. Я хочу только попутно

68

сдѣлать маленькое замѣчаніе графу. Заканчивая свою
балладу, онъ говоритъ: «Предоставляю нашимъ высоко-
кообразованнымъ критикамъ и не менѣе высокообразо-
ваннымъ поэтамъ изслѣдованіе о томъ, кто авторъ
этой баллады; сочинилъ-ли я эту балладу самъ или
взялъ ее у какого-либо современного поэта,—оста-
вляю это въ тайнѣ». Въ качествѣ «высокообразован-
наго поэта», я беру на себя смѣлость замѣтить графу,
что сочинить такую балладу вовсе не большая муд-
рость; что основной мотивъ ея—бѣдный, молодой
пѣвецъ, влюбившійся въ дочь или жену короля и
погибшій отъ этой любви,—далеко не новъ; что
множество варіантовъ на эту тему можно найти во
всей сѣверо-западной поэзіи, и одинъ изъ самыхъ
близкихъ къ варіанту, передаваемому графомъ, на-
писанъ Уландомъ и переведенъ г. Вейнбергомъ, подъ
заглавіемъ «Проклятіе пѣвца». (См. нѣмец. поэты
Гербеля). Дальше графъ говоритъ: «Читатели зна-
ютъ, что до сихъ поръ еще ни одинъ поэтъ не
избиралъ своимъ героемъ обезьяну. Разумѣется,
тѣмъ больше чести мнѣ: я являюсь единственнымъ
въ данномъ случаѣ. Пускай Гомеръ воспѣвалъ Ахилла,
Виргилій — Энея, Мильтонъ — Сатану; я вос-
пою обезьяну.» Я долженъ замѣтить графу, что
даже п выдумать эту обезьяну ему не удалось: она
фигурируетъ въ поэзіи со временъ, гораздо болѣе
отдаленныхъ, чѣмъ времена Гомера и Виргилія;
царь обезьянъ Гануманъ, сынъ царя вѣтровъ, Па-
ваны, является однимъ изъ видныхъ героевъ индѣй-

69

ской миоологиі. Въ Калькуттѣ ему выстроенъ огром-
ный храмъ, гдѣ онъ изображенъ съ лирой въ
рукахъ, какъ основатель одной изъ четырехъ
системъ индѣйской музыки. Надѣюсь, что послѣ
такого высокоученаго замѣчанія моя образован-
ность становится внѣ насмѣшекъ почтеннаго графа.
Но этого мало: сравившись съ нимъ на почвѣ
теоретической, я хочу сравниться съ на почвѣ
практической. Я предлагаю переложить въ стихи пер-
вые пять строфъ его баллады, предоставивъ читате-
лямъ рѣшить, выиграетъ или пропграетъ она отъ
этого «писка» и «мяуканья». Начинаю, не откла-
дывая дѣла въ долгій ящикъ. Сначала—отрывокъ
изъ образцовой прозы графа. Вотъ онъ:

«Олафъ и Эстрильда».

«Кто онъ, сказалъ король Гаральдъ,—кто тотъ
пѣвецъ, чьи пѣсни раздались по всей Норвегіи?
Эти пѣсни поетъ крестьянинъ за сохой, морякъ,
распуская бѣлый парусъ на морѣ. Я часто слы-
шалъ эти пѣсни на поляхъ битвъ: ихъ распѣвали
рыцари, устремляясь на врага. Я хочу узпать, я
хочу увидѣть этого пѣвца-волшебника,--приведите
его въ мой замокъ».

Король Гаральдъ сидѣлъ на своемъ золотомъ
тронѣ. Къ нему привели молодаго Олафа, искуснаго
пѣвца, крестьянскаго сына. Посмотрѣлъ Олафъ на-
право, посмотрѣлъ нальво—кругомъ стояли толпой
придворные въ блестящихъ цвѣтныхъ нарядахъ;

70

они оглядывали пѣвца и шептались и смѣялись между собою.

Посмотрѣлъ молодой Олафъ на своего повелителя. Кто сидитъ тамъ на тронѣ, рядомъ съ королемъ, въ голубой одежѣ, подобной небу? Это прекрасная Эстрильда, дочь короля. Она стройна и гибка, точно ель въ лѣсу; у нея лицо бѣлое, бѣлое, какъ чистый снѣгъ. Точно золото развѣваются ея волосы и глу-боки ея глаза, будто синее море.

Она не смѣялась и не шептала. Ея глубокіе, крот-кіе глаза говорили: томится моя душа, тяжело мнѣ тутъ, среди этого блеска; среди окружающихъ меня, одѣтыхъ въ золото и шелкъ пустыхъ людей. Исцѣли мое больное сердце, молодой пѣвецъ, исцѣли его-своимъ волшебными пѣснями.

Молодой Олафъ ударилъ по струнамъ. Подобно-орлу понеслась его пѣсня, полная сплы. Онъ пѣлъ о солнцѣ, которое свѣтитъ міру, объ эльфахъ, пля-шущихъ на цвѣтахъ въ благоухающую весеннюю ночь, о герояхъ стараго времени, сражавшихся въ бояхъ, объ ихъ честныхъ ранахъ и о благосклон-ности женщинъ, исцѣляющихъ раны.

Такъ повѣтствуетъ графъ. Теперь попробую я.

I.

— «Кто онъ», — молвилъ Гаральдъ, — «тотъ пѣвецъ-чародѣй, Тотъ избранникъ, отмѣченный Божьимъ перстомъ,

71

Чьи, напѣвы звучатъ по отчизнѣ моей,
Зажигая сердца непонятнымъ огнемъ?
Ихъ поетъ поселянинъ, трудясь за сохой,
И поетъ ихъ рыбакъ, выплывая въ заливъ,
Еёлый парусъ надъ лономъ волны голубой
Горделиво на-встрѣчу зарѣ распустивъ;
Я слыхалъ ихъ подъ грохотъ желѣзныхъ мечей,
На кровавыхъ поляхъ, въ безпощадномъ бою,
И внималъ имъ въ лѣсу, у бивачныхъ огней,
Торжествуя съ дружиной побѣду мою; —
И хочу я услышать ихъ въ замкѣ моемъ!..
Призовите-жъ пѣвца!.. Пусть, спокоенъ и смѣлъ,
Онъ споетъ предо мной, предъ своимъ королемъ,
То, что съ дивною силой народу онъ пѣлъ!..»

## II.

Льютъ хрустальныя люстры потоки лучей,
Шелкъ, алмазы и бархатъ блистаютъ кругомъ,
И Гаральдъ, окруженный толпою гостей,
Возсѣдаетъ на тронѣ своемъ золотомъ...
Распахнулась завѣса,— и вводятъ пѣвца:
Онъ въ крестьянскомъ нарядѣ и съ лютней въ рукахъ;
Вьются кудри вокругъ молодаго лица,
Пышетъ знойный загаръ на румяныхъ щекахъ...
Поклонился пѣвецъ королю и гостямъ.
Оглядѣлся вокругъ,— и смутился душой:
Слышитъ юный Олафъ,— пробѣжалъ по рядамъ
Тихій смѣхъ, словно моря-далекій прибой;
Видитъ юный Олафъ: сотни чуждыхъ очей
На него любопытно и зорко глядятъ...
Льютъ хрустальныя люстры потоки лучей,
Шелкъ, алмазы и бархатъ повсюду горятъ...

## III.

И взглянулъ онъ впередъ, оглушенъ, ослѣпленъ
И испуганъ богатствомъ, разлитымъ кругомъ...

72

Боже, что съ нимъ такое?.. То явь, или сонъ?
Кто тамъ рядомъ, на тронѣ, съ его королемъ?
То Эстрильда—краса, королевская дочь...
Ярче вешнихъ небесъ на Эстрильдѣ парядъ...
И не въ силахъ волненья Олафъ превозмочь,
И не въ силахъ отвесть очарованный взглядъ.
Какъ зеленая ель въ заповѣдныхъ лѣсахъ,
Молодая царевна гибка и стройна;
Какъ сверкающій снѣгъ на норвежскихъ горахъ,
Молодая царевна печально-блѣдна.
По плечамъ разметались душистой волной
Золотистыя кольца упрямыхъ кудрей,
И какъ море темно передъ близкой грозой,—
Такъ темна глубина ея синихъ очей...

## IV.

Не смѣются они надъ смущеннымъ пѣвцомъ,—
Нѣтъ, они говорятъ: я грустна... я больна...
Ахъ, важги мое скорбное сердце огнемъ,
Разбуди мое скорбное сердце отъ сна!
Что мнѣ роскошь дворца? Что мнѣ пышный нарядъ?
Что мнѣ льстивыя рѣчи корыстныхъ рабовъ?
Я хотѣла-бы въ лѣсъ, гдѣ деревья шумятъ,
Я хотѣла-бъ въ поля, на коверѣ изъ цвѣтовъ!..
Позабытая всѣми, свободна, одна,
Убѣжать я хотѣла-бъ на берегъ морской,
Чтобъ послушать, какъ дышетъ въ туманѣ волна
И какъ вѣтеръ, ласкаясь, играетъ съ волной...
Ненавистенъ и тяжекъ мнѣ царскій вѣнецъ,—
Ненавистнѣй тюрьмы и тяжеле цѣпей!..
Исцѣли-жъ мое бѣдное сердце, пѣвецъ,
Исцѣли его сладкою пѣсней своей!..

## V.

И ударилъ Олафъ по струнамъ, и запѣлъ,—
Такъ запѣлъ, какъ донынѣ еще не пѣвалъ:

73

Юный голосъ слезами печали звенѣлъ,
Зноемъ страсти и нѣгой желаній дрожалъ.
Пѣлъ о солнцѣ Олафъ и о ясной веснѣ,
О манящихъ улыбкахъ и нѣжныхъ очахъ;
Пѣлъ о томъ, какъ въ весеннюю ночь, при лунѣ,
Пляшутъ Эльфы, рѣзвясь на душпстыхъ цвѣтахъ;
Пѣлъ о громкихъ дѣяньяхъ могучихъ вождей,
Пѣлъ о славныхъ сраженяхъ и ранахъ бойцовъ,
О печали ихъ женъ; о любви матерей,
О смятеньѣ и страхѣ сраженныхъ враговъ,—
И была его пѣснь, словно буря, дика,
Словно буря ночная въ родимыхъ горахъ,
И была его пѣснь, какъ молитва сладка,
Какъ молитва на дѣтскихъ, невинныхъ устахъ!...

Довольно, я думаю. Для меня не было-бы очень
большимъ трудомъ переложить такимъ образомъ всю
балладу, но я боюсь, что и такъ успѣлъ наскучить
чптателямъ. «Смѣю думать»,—скажу я въ заключеніе,
пародируя слова графа Жасминова,—«что я отчасти
достигъ моей цѣли»; жаль только, что взялся за это
дѣло именно я, а не кто-нибудь другой изъ моихъ
молодыхъ товарищей, болѣе меня сильный въ эпи-
ческомъ родѣ,—напр., хоть г. Мережковскій, до-
казавшій свое выдающееся эпническое дарованіе пре-
красными подражаніями Данте, которые онъ напе-
чаталъ въ этомъ году въ «Сѣверномъ Вѣстникѣ».

VI.

(Статьи гг. В. В., Михайловскаго и Лесевича).

Еще недавно мнѣ пришлось бесѣдовать съ чита-
テлемъ о рыночномъ направленіи, овладѣвшемъ въ
послѣднее время многими изъ нашихъ періодическихъ
изданій, и указывать на огромное зло, вносимое имъ
въ журналистику. Рѣзкую противоположность съ
органами этого рода представляетъ собою «Сѣверный
Вѣстникъ», майская кпижка котораго заняла очеред-
ное мѣсто въ моей хроникѣ. Насколько въ органахъ
рыночныхъ все случайно, пестро, легковѣсно, без-
связно, — настолько въ «Сѣверномъ Вѣстникѣ» п
подборъ статей, и ихъ содержаніе отличаются строгой
обдуманностью и жизненностью, показывая, что жур-
наломъ руководить въ послѣднее время твердая ре-
дакторская рука и что сотрудники его «спѣлись»
между собою и дѣйствуютъ дружно и единодушно.
Передъ нами — литературный органъ, въ лучшемъ
смыслѣ этого слово, а не сшитый на живую нитку,
лишенный какой-либо опредѣленной окраски альма-

75

нахъ, предназначенный для безпечального времяпре-
провожденія благополучныхъ россіянъ. Журналъ про-
грессируетъ съ каждой вновь появляющейся книж-
кой, обѣщая вполне оправдать тѣ надежды, которые
возлагались на него при его появліи лучшей частью
нашей пнтеллигенціи, и которые нѣсколько поостыли
въ первое время его дѣятельности, не чуждой ко-
лебаній и уклоненій въ сторону...

Одной изъ самыхъ значительныхъ по содержанію
и захватывающихъ по пштересу является въ майской
книжкѣ статья г-на В. В, озаглавленная: «Ученіе
о нравственности Кавелина». Я позволю себѣ,
однако, не согласиться съ мнѣніемъ г. В. В., счи-
тающегоявленіе книги Кавелина фактомъ мало-
знаменательнымъ для нашей молодежи, на томъ осно-
ваніи, что между поколѣніемъ, къ которому при-
надлежалъ Кавелинъ, и между юношествомъ, для
котораго написана его книга, стоптъ еще зрѣлый
человѣкъ. Г-нъ В. В. полагаетъ, что именно этотъ
зрѣлый человѣкъ и долженъ былъ-бы, на основаніи
своей жизни и дѣятельности, изслѣдовать вопросы о
нравственности и завѣщать результаты этого изслѣдо-
ванія молодежи, какъ послѣдніе и самые полные
итоги, какъ крайнюю черту, съ которой она должна
начать свое этическое движение впередъ. Мнѣ ка-
жется, что основы этики, какъ науки, не могутъ
кореннымъ образомъ измѣниться въ одно-два десяти-
летія; если-же принять во вниманіе бѣдность нашей
литературы по этому предмету и настоятельно-чув-

76

ствуемую молодежью необходимость въ неотложномъ
рѣшеніи вопроса — какъ жить, чтобы жить нрав-
ственно, сохраняя полный миръ и гармонію съ своей
совѣстью,— нужно признать появленіе книги Каве-
лина обстоятельствомъ важнымъ и желательнымъ.
Пусть Кавелинъ во многомъ ошибается, пусть его
этическая система одностороння и узка, — важно то,
что вопросъ этотъ поднятъ, что о немъ говорятъ,
его обсуждаютъ. Рано пли поздно, изъ всѣхъ этихъ
споровъ и дебатовъ несомнѣнно брызнетъ лучъ истины,
освѣтивъ для молодежи, уставшей отъ нравствен-
щыхъ шатаній и всякаго рода недоумѣній, вѣрный,
честный и полезный путь. Я самъ принадлежу къ по-
колѣнію молодому, только-что вступившему въ жизнь,
я весь дышу его интересами и хорошо знаю, какъ
темно и смутно живется ему въ наше время, какъ
надоѣли ему праздныя слова, какъ горячо чувствуетъ
оно свое святое право любить родину и трудиться
для нея и не знаетъ, гдѣ найти такое дѣло, которое,
не требуя геройскихъ силъ и соответственнаго
нравственнаго закала, пришлось-бы по плечу всей
массѣ. Мнѣ кажется, книга Кавелина дастъ непре-
мѣнный толчекъ рѣшенію вопроса о нравственности,
а, слѣдовательно, и о нравственной деятельности,
и, такимъ образомъ, хоть часть роковыхъ недоумѣ-
ній молодежи будетъ разъяснена и разсѣяна.

Г-нъ В. В. относится къ теоріи нравственности,
предлагаемой Кавелинымъ, отрицательно. Различіе
взглядовъ обоихъ авторовъ коренится въ самомъ

77

опредѣленіи понятія нравственности. Кавелинъ утверж-
даетъ, что всякій сознательный поступокъ человѣка
состоитъ изъ двухъ элементовъ: изъ душевнаго дви-
женія, вызвавшаго поступокъ, и проявленія этого
движенія. Первый элементъ Кавелинъ называетъ «по-
ступкомъ внутреннимъ», второй—«поступкомъ внѣш-
нимъ». Поступки внутренніе онъ считаетъ подлежа-
щими разсмотрѣнію этики и суду нравственности,
поступки-же внѣшніе относитъ къ области права и
къ вѣдѣнію суда, какъ понятія юридическаго. Г-нъ
В. В. считаетъ такое дѣленіе произвольнымъ и не-
правильнымъ. Онъ тоже признаетъ, что области
права и этики различны, но утверждаетъ, что онъ
не дополняютъ одна другую, а просто разсматри-
ваютъ одно и то-же недѣлимое цѣлое съ разныхъ
точекъ зрѣнія. Такъ, домохозяинъ и художникъ,
смотря на одну и ту-же картину горящаго дома,
относятся къ этому явленію каждый по-своему:
первый высчитываетъ свои убытки, второй наблю-
даетъ художественный эффектъ. Если юристъ счи-
таетъ необходимымъ для постановки рѣшенія не
ограничиваться однимъ только разсмотрѣніемъ внѣш-
няго поступка, но изслѣдываетъ и мотивы, его вы-
звавшіе, то и моралистъ въ правѣ поступать анало-
гично, не ограничиваясь одними мотивами, но раз-
сматривая и самый поступокъ, тѣмъ болѣе, что двѣ
эти стороны предмета, по мнѣнію г-на В. В., неот-
дѣлимы одна отъ другой, и только для болѣе тща-
тельнаго, частичнаго изслѣдованія могутъ быть вре-

78

менно разложены, — подъ непремъннымъ условіемъ, что при выводѣ общаго заключенія этика будетъ имѣть дѣло опять-таки съ цѣлымъ, будетъ толковать о его законахъ, а не о законахъ части. Г-нъ В. В. утверждаетъ это на томъ основаніи, что, по его мнѣнію, нравственная дѣятельность отличается отъ другихъ сторонъ психической жизни человѣка, напр., отъ дѣятельности умственной или эстетической, именно тѣмъ, что она влечетъ за собою обязательное проявленіе во-внѣ своихъ внутреннихъ поступковъ, образуя изъ мотива и этого проявленія одно цѣлое. Нравственный человекъ безъ всякихъ видимыхъ нравственныхъ отношеній къ обществу — немыслимъ, такъ какъ внѣ общественной жизни нѣтъ ни нравственнаго, ни безнравственнаго.

Упустивъ изъ виду въ психологическомъ изслѣ-
дованіи вопроса о нравственномъ этотъ необходимый
элементъ его обязательности, — упустивъ его по
той причинѣ, что обязательными могутъ быть только
внѣшніе поступки человѣка, совершенно исключен-
ные Кавелинымъ изъ своей системы, а не душевныя
движенія, не подлежащія власти человѣка,—Каве-
линъ, какъ утверждаетъ г-нъ В. В., построилъ
невѣрно и самую систему нравственности. По мнѣ-
нію Кавелина, слѣдуетъ считать нравственнымъ того
человѣка, который подчиняетъ свои душевныя дви-
женія известному субъективному идеалу. Г-нъ В. В.
совершенно основательно замѣчаетъ, что этого еще
недостаточно: идеалъ, руководящій душевными мо-

79

тивами человѣка, долженъ быть идеаломъ обязательнымъ, т. е. такимъ, за уклоненіе отъ котораго человѣка карала-бы еще совѣсть—дѣятельное сознаніе этого идеала. Честолюбецъ можетъ поставить для себя субъективнымъ идеаломъ высокое положеніе и власть; —но если онъ въ жизни отступитъ отъ этого идеала, пожалѣвъ, напримѣръ, честнаго бѣдняка, ставшаго ему поперекъ дороги, совѣсть упрекать его за это не будетъ, — наоборотъ. Слѣдовательно, свой субъективный идеалъ онъ считаетъ для себя необязательнымъ.

Итакъ, съ точки зрѣнія Кавелина, человѣкъ, завѣдомо-безнравственный (какъ, напр., честолюбецъ подчиняющій свои душевныя движенія субъективному идеалу власти), долженъ быть признанъ нравственнымъ. Съ другой стороны, отвергая въ нравственномъ смыслѣ внѣшній поступокъ, Кавелинъ часто можетъ назвать человѣка нравственнаго—безнравственнымъ. «Ну, а если я отъ природы надѣленъ множествомъ недостатковъ,»—спрашиваетъ г. В. В.: —«если я золъ, нетерпѣливъ, гордъ, фальшивъ, но у меня сильно развито нравственное чувство,— напр., сознаніе права остальныхъ людей на низкое къ нимъ отношеніе, подъ вліяніемъ котораго я составилъ себѣ идеалъ человѣка, дѣйствующаго наперекоръ естѣмъ этимъ недостаткамъ? Если всякое столкновеніе съ дѣйствительностью возбуждаетъ въ моей душѣ то или другое низкое стремленіе, но я его съ успѣхомъ побѣждаю; если я, чувствуя недостой-

80

нымъ образомъ, поступаю совершенно,—неужели я
человѣкъ безнравственный?» Приложивъ къ данному
случаю кодексъ, рекомендуемый Кавелинымъ, и устра-
нивъ совершенно внѣшній поступокъ, какъ чуждый,
по его мнѣнію, области этики,— придется одновре-
менно отвѣтить на вопросъ, поставленный г-номъ
В. В., и утвердительно, и отрицательно: съ одной
стороны, человѣкъ, взятый г-нъ В. В., обладаетъ
низкими и порочными душевными движеніями —
значитъ, онъ человѣкъ безнравственный; съ другой
стороны, каждому его хорошему поступку предше-
ствуютъ колебанія и внутренняя борьба, причемъ
онъ подчиняетъ свои душевныя движенія известному
субъективному идеалу — значитъ, онъ человѣкъ
нравственный. Возможность такихъ противорѣчій
совершенно устранится, если взять за мѣрило нрав-
ственности человѣка не его душевныя движенія, а
внѣшнія ихъ проявленія, т. е. выйти изъ замкну-
таго круга личной жизни и дѣятельности человѣка
на болѣе широкую арену жизни и дѣятельности
общественной.

Если позволительно и мнѣ, профану, высказать
въ данномъ случае мое мнѣніе, я, глубоко симпа-
тизируя въ общемъ взглядамъ г-на В. В., замѣчу
однако, что и его система возбуждаетъ нѣкоторыя
недоумѣнія. Суди человѣка по его душевнымъ по-
бужденіямъ, говоритъ Кавелинъ. Суди человѣка по
его дѣламъ, говоритъ г. В. В., и поясняетъ: «это
значитъ, что лишилъ тѣе внутренніе поступки че-

81

ловѣка могутъ быть принимаемы для оцѣнки его
нравственнаго содержанія, которые сопровождались
соотвѣтствующими ввышними дѣйствіями». Чи-
татель видѣлъ уже, къ какимъ неправильнымъ п
противорѣчивымъ сужденіямъ можетъ повести основ-
ное мѣрило Кавелина. Но и г-нъ В. В., по моему,
тоже нѣсколько съуживаетъ область правственности,
ея подсудность, если можно такъ выразиться. Онъ
беретъ человѣка, чувствующаго недостойно, но по-
ступающаго совершенно,— я возьму такого, который
и чувствуетъ, и поступаетъ совершенно. Если при-
нять критерій Кавелина, перваго изъ нихъ слѣдуетъ
признать безусловно безнравственнымъ, втораго—
безусловно нравственнымъ. Это, очевидно, неспра-
ведливо. Если взять критерій г-на В. В., оба будутъ
одинаково нравственны. Это тоже несправедливо,
или, вѣрнѣе, неточно. Возьму другой примѣръ. Я
заблудился ночью по дорогѣ, зашелъ въ чей-то домъ,
стоящій въ глухомъ и уединенномъ мѣстѣ, и, убѣ-
дившись, что дома остался одинъ только дряхлый
старикъ-слуга, задумалъ убить его и ограбить жи-
лище. Но онъ такъ радушно усадилъ меня къ огню,
такъ заботливо сталъ угощать меня, что низкое
движеніе души смѣнилось раскаяніемъ и благодар-
ностью, и, уходя, я оставилъ ему еще денегъ.
Г-нъ В. В. предлагаетъ судить меня—пли, вѣрнѣе,
предлагаетъ мнѣ судить себя, по моему внѣшнему
поступку. Съ этой точки зрѣнія я окажусь чистъ
и правъ, какъ голубь; что-же касается до моего

6

82

перваго душевнаго движенія, г-нъ В. В. считаетъ его «ненастоящимъ», «несеръезнымъ». Я позволю себе спросить его, куда-же дѣться, однако, моралисту съ этимъ «ненастоящимъ», но несомнѣенно существовавшимъ и несомнѣенно безнравственнымъ душевнымъ движеніемъ? Мнѣ кажется, если я предлагаю признать подлежащими суду нравственности не только внѣшніе поступки, но и душевныя движенія человѣка,—такъ какъ иногда они могутъ и не выразиться во-внѣ—я этимъ самымъ нисколько не ставлю вопросъ о нравственномъ на почву замкнутую и личную и не лишаю его общественной подкладки, на которой настаиваетъ г. В. В. Дурное намѣреніе—точно такой-же грѣхъ противъ общества, какъ и дурное дѣло. Впрочемъ, я повторяю, что высказываю мое заключеніе не какъ критикъ, а какъ живо-запнтересованный его статьей читатель и пристомъ совершенный профанъ въ области вопросовъ. затрогиваемыхъ г-мъ В. В.

Какіе выводы вытекаютъ изъ поправокъ, вносимыхъ г-мъ В. В. въ ученіе о нравственности Кавелина,—лсно каждому. Для человѣка, по мнѣнію г-на В. В., является обязательнымъ уже не одно личное самосовершенствованіе an und für sich, но и, главнымъ образомъ, нравственная общественная жизнь, т. е. проявленіе во-внѣ своего нравственного кодекса. По мнѣнію Кавелина, человѣкъ, не вмѣшивающійся въ борьбу съ существующимъ зломъ, но и самъ этому злу не служащій, поступаетъ

83

нравственно; по взглядамъ г. В. В. — безнравственно.
Г. В. В. справедливо замѣчаетъ въ концѣ своей
статьи, что, проповѣдуя личную, замкнутую нрав-
ственность, этика Кавелина является научнымъ про-
образомъ того ученія о непротивленіи злу, какое
графъ Левъ Толстой предлагаетъ теперь русской
интеллигенціи въ болѣе доступной для массы догма-
тической формѣ. Такимъ образомъ, всѣ теоретиче-
скія возраженія, которые дѣлаетъ г. В. В. Кавелпну,
могутъ быть цѣликомъ отнесены и къ ученію графа
Толстаго. По отношенію къ личности послѣдняго,
выводы г. В. В. интересны еще и тѣмъ, что они
налагаютъ на графа Толстаго обязанность самому
безусловно слѣдовать въ жизни тому, чтò онъ про-
повѣдуетъ въ теоріи. Такъ ли поступаетъ на самомъ
дѣлѣ графъ Толстой? На этотъ вопросъ отвѣчаетъ
намъ г. Н. М. въ другой интересной и живой статьѣ
«Сѣвернаго Вѣстника», озаглавленной «Дневникъ
читателя».

Горячая и сильная статья эта распадается на двѣ
части: дѣятельности графа Толстаго посвящена вто-
рая часть,—въ первой-же авторъ касается опять-
таки «Задачъ этики», Кавелина. Проводя параллель
между его ученіемъ и ученіемъ одного американскаго
изслѣдователя этого вопроса, Сальтера, г. Н. М.
доказываетъ, что этика послѣдняго гораздо болѣе
приложима къ жизни, чѣмъ этика Кавелина. Авторъ
опровергаетъ этимъ высказанное Кавелинымъ мнѣ-
ніе, что въ Европѣ смотрятъ на этику, какъ на

84

отвлеченную науку, а у насъ—какъ на обязатель-
ный для жизни кодексъ. Не останавливаемось подробно
на доводахъ г. Н. М., такъ какъ, сравнительно
со статьей г. В. В., они являются только разборомъ
частныхъ вопросовъ, хотя и не лишенными значе-
нія, —я перехожу прямо ко второй части «Дневника»,
посвященнаго дѣятельности графа Толстаго. По мнѣ-
нію г. Н. М., она возбуждаетъ въ каждомъ мы-
слящемъ человѣкѣ массу недоумѣній. Г. Н. М. по-
желалъ пріобрѣсти себѣ ХІІ томъ сочиненій графа,
имѣя уже предшествовавшее ихъ изданіе. Оказалось,
что послѣдній томъ отдѣльно не продается и что
г-ну Н. М. пришлось заплатить 17 р., т. е. купить
все изданіе, чтобы пріобрѣсти и этотъ томъ. Ука-
зывая на то, что произведенія другихъ нашихъ
писателей (Достоевскаго, Полонскаго, Успенскаго)
продаются по томамъ, г. Н. М. недоумѣваетъ, за
что графъ Толстой, проповѣдникъ высокой нрав-
ственности вообще и презрѣнія къ деньгамъ въ
частности, облагаетъ своихъ читателей такимъ огром-
нымъ налогомъ? Г. Н. М. отлично сознаетъ, что
его вопросъ щекотливъ, но онъ рѣшается предло-
жить его вслухъ, такъ какъ графъ Толстой и самъ
во всеуслышаніе говорить о себѣ и другихъ допу-
скаетъ это дѣлать печатно, въ разсказахъ о томъ,
какъ онъ живетъ, какъ думаетъ, какъ сапоги шьетъ
и дрова рубить. Приводя затѣмъ изъ ХІІ-го тома
нѣсколько строкъ изъ «Исповѣди», въ которыхъ
графъ Толстой признаетъ зломъ и ложью свою

85

прежнюю литературную дѣятельность, г-нъ Н. М. В
полнѣ основательно спрашиваетъ, зачѣмъ-же въ
такомъ случаѣ графъ выпустилъ новое изданіе сво-
ихъ произведеній, да еще и беретъ за нихъ такъ
дорого? Ложь и зло не слѣдуетъ распространять и
даромъ—тѣмъ болѣе за деньгп. Въ томъ-же мѣстѣ
«Исповѣди» графъ скорбитъ, что получалъ нѣкогда
много одобреній «отъ людей царствующаго ученія».
Онъ получаетъ эти одобренія и теперь,—но какая
странность! Газеты, восхваляющія его, какъ про-
рока и учителя, въ то-же время и не думаютъ активно
пристать къ его дѣятельности и прекратить свою,
совершенно имъ отрицаемую, и, умиляясь духомъ,
когда графъ Толстой называетъ хореографію—гряз-
нымъ и дурнымъ дѣломъ, цинчной пляской обна-
женныхъ женщинъ,— въ то-же время стараются быть
сами au courant всѣхъ новостей этого дѣла и реко-
мендуютъ своимъ читателямъ разныя его пикантныя
тонкости. «Самсонъ,—говоритъ г-нъ Н. М.,—пытается
потрясти своды храма и обрушить ихъ на головы
филистимлянъ,—а филистимляне, продолжая служить
Дагону и Астароту, не бранятъ, не гонятъ его,
а даже похваливаютъ: «молодецъ, Самсонъ!» Должно
быть, не страшна имъ мощь Самсона; должно быть,
они увѣрены, что не расшатать ему колоннъ.» Еще
одна необъяснимая черта въ славѣ графа Толстаго:
поклонники его, какъ пророка и учителя, въ то-же
время поклоняются ему, какъ и великому ходожнику,
совершенно не обращая вниманія на то, что про-

86

рокъ-Толстой отрицаетъ Толстаго-беллетриста. «И за
плюсъ слава», говоритъ г. Н. М. — «и за минусъ—
слава, и плюсъ на минусъ не сокращаются, а во-
преки всякой логикѣ и ариометикѣ, выходятъ двѣ
славы!»... Продолжая далѣе сравненіе Толстаго съ
Самсономъ, г-нъ Н. М. замѣчаетъ, что Самсонъ самъ
погпобъ подъ развалинами обрушеннаго имъ храма.
Такъ-ли поступаетъ гр. Толстой? Въ своей «Испо-
вѣди» онъ кается во многихъ, ужасныхъ съ перваго
взгляда, преступленіяхъ: «я убивалъ людей»—гово-
ритъ онъ (понимай: «я былъ на войнѣ»), — «я вла-
дѣлъ себѣ подобными» (понимай: я былъ помнѣш-
комъ во время крѣпостнаго права). Однако, ни за
одно такое дѣяніе, какъ извѣстно, наша обществен-
ная нравственность не караетъ; за нѣкоторыя, какъ,
напр., за военную храбрость, она даже награждаетъ.
Гдѣ же тутъ искреннее смиреніе, искреннее покаяніе?
Вся призрачность ихъ встаетъ особенно ярко, если
сравнить «Исповѣдь» графа Толстаго съ «Посмерт-
ными записками» Пирогова, въ которыхъ маститый
ученый чистосердечно разсказываетъ, какъ онъ одна-
жды укралъ нѣсколько кусковъ сахару у своего това-
рища-студента. Г-нъ Н. М. совершенно справедливо
замѣчаетъ, что въ такомъ мелкомъ поступкѣ гораздо
труднѣе сознаться, — именно потому, что онъ мелокъ,
чѣмъ въ грандіозномъ и вовсе не упрозягдѣномъ въ
глазахъ общества фактѣ убійства людей на войнѣ. Еще
фактъ. У графа Толстаго есть сказка «Два старика».
въ которой повѣствуется, какъ одинъ изъ этихъ

87

стариковъ, совершивъ великолушный поступокъ, употреблялъ всѣ усилия, чтобы никто никогда не узналъ объ этомъ. «Вотъ какъ надо поступать»,— учитъ графъ Толстой,— и между тѣмъ слава его гремитъ по всему свѣту, и самъ онъ въ одной изъ своихъ статей выражается, напр., такимъ образомъ: «Все ученыеы и бездоказательность выворачивъ Мальтуса»,— всѣ, кромѣ его, графа Толстаго, сразу открывшаго эту Америку. Нельзя не признать, что послѣ такого факта графа Толстаго было-бы странно упрекать въ излишнемъ смиреніи.

Есть еще одна крайне характерная сторона въ дѣятельности графа Толстаго: это ея разсудочность, непроизводительность. Въ своихъ статьяхъ, вызванныхъ московской переписью, онъ разсказываетъ, какъ однажды онъ не зналъ, кому отдать оставшіеся у него на рукахъ 17 руб., не смотря на то, что як生命 вокругъ него кишѣла самой вопіющей нищетой. Долго искалъ онъ достойнаго. Этотъ—скверно бранился, та—пьянствовала, третья—гуляла»— и т. д. Съ трудомъ рѣшилъ онъ свой замысловатый вопросъ. Очевидно, что дѣло было не въ томъ, чтобы помочь голодному человѣку, заткнуть просящій хлѣба ротъ,—а въ немъ самомъ, графѣ Львѣ Николаевичѣ Толстомъ, въ его удивительнѣйшей справедливости. Человѣкъ сердца не сталъ-бы долго раздумывать въ подобномъ случае. Не менѣе ярко та-же черта выразилась и въ отношеніи графа Толстаго къ женскому вопросу. Въ то время, когда

88

друзья и поборники женскаго образованія почти от-
чаяваются воскресить трупъ его,—графъ Толстой
считаетъ умѣстнымъ выступить противъ него съ
своей принципіальной статьей «Женщинамъ», счи-
таетъ возможнымъ дать и отъ себя пинка этому
трупу. Очевидно, что вопросъ объ образованіи жен-
щинъ стоитъ тутъ на второмъ планѣ, такъ какъ
ломиться въ открытую дверь не представляется
никакой необходимости, а важно опять-таки то, чтò
думаетъ объ этомъ предметѣ онъ, графъ Толстой.
Вотъ главнѣйшія мысли, проводимыя г-омъ Н. М.
въ его статьѣ. Я убѣжденъ, что заинтересованный
читатель самъ познакомится съ нею, а теперь мнѣ
необходимо сказать еще два слова о третьемъ жиз-
ненномъ и интересномъ произведеніи, помѣщенномъ
въ-той-же книжкѣ и тоже связанномъ, по своему
содержанію, съ двумя только что разобранными,—
объ изслѣдованіи В. В. Лесевича: «Буддійскій нрав-
ственный типъ».

Г-нъ В. В., разбирая ученіе Кавелина и указы-
вая на его аналогичность съ ученіемъ графа Тол-
стаго, тѣмъ самымъ коснулся своей критикой и
пресловутаго догмата «о непротивленіи злу»..
Г-нъ Н. М. разобралъ дѣятельность графа Толстаго
съ практической точки зрѣнія,—г-нъ Лесевичъ не-
реноситъ вопросъ на почву философско-историческую.
Указывая на связь его излѣдованія съ первыми
двумя статьями, я вовсе не хочу лишить трудъ г-на
Лесевича того серьезнаго, самостоятельнаго, науч-

89

наго значенія, которое онъ имѣетъ; я только под-
черкиваю общую связность и стройность содержа-
нія книжки, дружность усилій редакціи. Со свой-
ственной ему эрудиціей г-нъ Лесевичъ доказываетъ,
что догматъ о непротивленіи злу вовсе не новъ,
что онъ существовалъ около XXV вѣковъ тому на-
задъ, составляя одинъ изъ главнѣйшихъ элементовъ
индусской этики. Какъ ни странно на первый
взглядъ такое воскресеніе воззрѣній, давно уже умер-
шихъ, наука доказываетъ, что подобнаго рода фак-
ты нерѣдки въ жизни. Въ мірѣ біологическомъ они
извѣстны подъ именемъ атавизма, въ мірѣ антропо-
логическомъ англійскій ученый Тейлоръ присвоилъ
имъ терминъ «оживаній» («revivals»). Г-нъ Лесе-
вичъ начинаетъ съ того, что изслѣдуетъ религіоз-
ную почву, подготовившую успѣхъ буддизму, отмѣ-
чая особенно тотъ психологическій моментъ, когда
мистическая работа мысли древняго брамана дошла
до понятія о сути всѣхъ вещей, «объ ихъ сокѣ»,
и воплотила его въ божественной личности Ат-
манъ-брамы,—въ сравненіи съ абсолютной непознан-
ностью и всеобъемлемостью котораго человѣческая
жизнь, какъ юдоль явленій, вѣчно познавчивыхъ и
несовершенныхъ, стала казаться зломъ п страда-
ніемъ. Такой пессимизмъ индусовъ особенно обо-
стрился ученіемъ о переселеніи души, осуждавшимъ
ее на вѣчныя скитанія въ этомъ мірѣ зла, лжи п
страданій. Будда, обѣщающій своимъ ученіемъ пре-

90

кращеніе этихъ скитаній, полное забвеніе, нирвану,
явился, очевидно, спасителемъ въ глазахъ инду-
совъ. Иллюстрируя далѣе свое изслѣдованіе древними
легендами, изъ которыхъ нѣкоторыя очень художе-
ственны и по формѣ, и по содержанію, г-нъ Лесе-
вичъ тщательно разбираетъ черту за чертой, изъ
которыхъ слагается буддійскій нравственный типъ,
п объясняетъ значеніе нѣкоторыхъ изъ этихъ
чертъ. Между прочимъ, онъ убѣдительно подчер-
киваетъ характеръ противообщественности, общій и
буддійской этикѣ, и явленіямъ патологическимъ и
находитъ родство между тѣми и другими, выражае-
мое внѣшнимъ образомъ въ галлюцинаціяхъ и
псевдо-галлюцинаціяхъ. Очень любопытнымъ пока-
залось намъ также то мѣсто изслѣдованія, гдѣ,
говоря о поправкѣ, внесеннойъ Буддой въ законъ
о переселеніи душъ,—по которой переселяется
собственно не душа покойнаго, а спла его заслугъ
и достоинствъ,—нѣчто, близко подходящее къ по-
нятію о характерѣ, — г-нъ Лесевичъ видитъ въ
этомъ ученіи намекъ на законъ о наслѣдствен-
ности, играющій такую значительную роль въ со-
временной наукѣ. Задавшись далѣе цѣлью показать,
какое вліяніе имѣлъ буддизмъ, какъ этическій ко-
дексъ, на практическую жизнь, г. Лесевичъ оста-
навливается на китайцахъ и, сопоставляя отзывы
объ ихъ бытѣ, заимствованные у извѣстныхъ зна-
токовъ страны, приходитъ къ выводамъ самымъ
отрицательнымъ.

VII.

(Повѣсть г-на Златовратскаго «Труженики». — Романъ г. Мачтета «Изъ невозвратнаго прошлаго»).

Прошлый разъ я познакомилъ читателя съ такъ называемыми серьезными статьями «Сѣвернаго Вѣстника»; — сегодня предполагаю заняться его беллетристикой. Въ майской книжкѣ ей отведено немного мѣста: мы находимъ въ ней только небольшой очеркъ г. Златовратскаго: «Труженики» и окончаніе рومана г. Мачтета: «Изъ невозвратнаго прошлаго».

Въ послѣднее время, съ легкой руки Глѣба Успенскаго, у нашихъ «народниковъ» вошло въ обыкновеніе передавать рѣчь дѣйствующихъ лицъ, выводимыхъ ими, со всѣми ея характеристическими свойствами и особенностями. Глѣбъ Успенскій достигъ виртуозности въ пользованіи этимъ приемомъ: вспомните его крестьянъ, приказчиковъ, купцовъ, фельдшеровъ и массу другаго, рабочаго и празднаго, сѣраго и несѣраго люда: — рѣчь этихъ дѣйствующихъ лицъ такъ мѣтка и колоритна, отличается

93

такою образностью п яркостью красокъ, что къ
нимъ вполне можно примѣнить выраженіе Бюффона:
«стиль—это человѣкъ». Но писатели съ менѣе силь-
нымъ талантомъ, заимствовавшіе у Гл. Успенскаго
этотъ пріемъ, не всегда могутъ похвалиться умѣлымъ
примѣненіемъ его. Къ числу таковыхъ я отношу и
г. Златовратскаго. Возьмите его послѣдній очередь:
въ немъ, благодаря туманному языку, которымъ го-
ворятъ его дѣйствующія лица, нѣтъ возможности
добраться до сути его очерка или даже понять фабулу.

Начинаетъ г. Златовратскій свой разсказъ полу-
лирическимъ вступленіемъ: онъ вспоминаетъ о своемъ
дѣтствѣ, о томъ, какъ маленькимъ ребенкомъ го-
стилъ онъ у своего дѣда-священника. Страницы,
посвященныя этимъ воспоминаніямъ, дышатъ той
мягкой, грустной, туманной, но задушевной по-
эзіей, которая составляетъ одну изъ самыхъ силь-
ныхъ сторонъ симпатическаго дарованія нашего ав-
тора. Но вотъ выдвигаются на сцену дѣйствующія
лица: самъ дѣдушка, дьячекъ Поликарпычъ, дьяконъ,
пономарь, просфирня,—и для читателя начинается
цѣлый рядъ неразрѣшныхъ недоумѣній. Герои г-на
Златовратскаго волнуются какими-то опасеніями и
скорбями,—но точный смыслъ всего этого не вы-
ясняется читателю изъ несвязныхъ бесѣдъ ихъ.
Знакомясь въ этомъ разсказѣ съ ограниченнымъ
кругомъ интересовъ, волнующихъ описываемый имъ
церковный причтъ безконечнымъ рядомъ опасеній,
треволненій и непріятностей, читатель догадывается,

94

что причиною всему этому служатъ раскольники,
заблудшія овцы, отщепившіяся отъ православія,
но изъ-за чего всѣ эти треволненія, въ чемъ ихъ
сущность—Ты, Господи, вѣси! Чтобы слова мои
не показались бездоказательными, сдѣлаю небольшую
выписку. Дьячекъ Поликарпычъ разсказываетъ дѣду
и причту о какихъ-то новыхъ сектантахъ. Вотъ
какимъ образомъ она выражается: «Ужъ это—вѣр-
нѣе смерти!... Идутъ, идутъ—глядь пахнетъ... живь-
емъ... что такое?.. мелькаютъ... огоньки... Волки?...
Куда тебя!... Огни настоящіе... Изба... старцы...
Волосы щеткой... служба идетъ... Дѣвка... Наша
Василиса, изъ Прудковъ!.. Она... корявая... она са-
мая». (Пропускаю реплики дѣйствующихъ лицъ и
продолжаю выписывать только слова Поликарпыча).
«Изсохла... голосъ сталъ грубый... что у пьяницы...
Ликъ Божій извратился.... Вдругъ одинъ старецъ,
сухой... скрючило всего... Видно, сразу изъ сол-
датъ... Только обросъ весь волосами, звѣрообразно...
Всталъ, Василискѣ поклонился... Василиска ему...
что-то проситъ... и всѣ прочіе просятъ... Тутъ ста-
рецъ стащилъ съ себя рубаху... спина исполосована...
въ ранахъ... на плечахъ вериги пудовъ въ пять...
Глядь—клеймо!... изъ-подъ волосъ-то клеймо!.. Всѣ
ему въ ноги... потомъ завертѣлись-завертѣлись и
закружились-закружились... вихремъ, вихремъ!..
Хвать... что такое?.. Гудитъ, будто... изъ-подъ земли...
Бѣсы?... Анъ—щель изъ подполья... свѣтится... при-
пали... Глядь: олово плавятъ... Монетчики... фаль-

95

шивые... Они самые!.. Васька Курьяковъ, само-
лично, прасолъ изъ Бычкова... въ красной рубахѣ...
рукава засучены... глаза такъ коловоротомъ и хо-
дятъ... вотъ только... мѣшаетъ... что такое?... Стонетъ!..
Тихонько— ровно пташка, стонетъ, сто-о-нетъ...
Припадай, говорятъ, ребята—ухомъ къ землѣ!...
Хвать, анъ это митюшкинаго сынишки голосокъ-то...
Ну, вонъ того, что не дали крестить-то... Годовъ
пять тому... у Митюшки хвораго, въ Крестахъ...
что еще невѣстку увели... такъ и пропала!.. Самый
этотъ... и стонетъ, стонетъ, сто-о-онетъ... Значитъ,
ангельская-то душонька по христіанскому-то таши-
ству тоскуетъ!.. Вотъ и стонетъ, и стонетъ»...

Я не говорю ужъ о томъ, что читателю крайне
утомительно слѣдить за мыслью автора, такъ без-
связно выраженною; — но я просто не понимаю,
о чемъ пдетъ рѣчь въ этомъ отрывкѣ... Съ од-
ной стороны, Поликарпычъ разсказывалъ какъ
будто о раскольничьемъ служеніи, потомъ выдви-
гаются на сцену фальшивые монетчники и, наконецъ,
кто-то куда-то припадаетъ ухомъ и слышить,
что стонетъ душа какого-то митюшкинскаго мла-
денца... Что это такое? — И, вообразите, такимъ
образомъ написанъ весь очеркъ: дѣдѣ почему-то
долженъ спасаться изъ села бѣгствомъ, заставляя
автора сдѣлать крайне странный скачекъ, при кото-
ромъ и дѣдѣ, и весь причтъ совѣмъ исчезаютъ со
сцены, а на смѣну имъ является нѣкій Марко
Терентьевичъ—глава самой-то раскольничьей секты

96

—и цѣлая масса разнаго пестраго люда, ждущаго отъ этого Марка Терентьевича утѣшенія въ своихъ скорбяхъ и исцѣленія отъ духовныхъ немощей. Новыя дѣйствующія лица продолжаютъ говорить такимъ-же безсвязнымъ манеромъ, какъ и сошедшій со сцены Поликарпычъ. Читатель переворачиваетъ страницу за страницей, въ тщетной надеждѣ, что когда-нибудь да разъяснится-же все это хитросплетеніе,— и внезапно натыкается на подпись «Н. Златовратскій», краснорѣчиво свидѣтельствующую о томъ, что очерку конецъ и что никакихъ дальнѣйшихъ разъясненій ожидать не надлежить. Не стану спорить,— быть можетъ, знатокамъ раскола и будутъ понятны эти намеки на «что-то», разсыпанные авторомъ въ его разсказѣ; но для обыкновеннаго читателя содержаніе разсказа остается загадкой. Неумѣльость типиче-скаго воспроизведенія народной рѣчи служитъ тому немалою причиной. Этимъ я отнюдь не хочу сказать, что г. Златовратскій придумываетъ слова;—напротивъ, я почти увѣренъ, что всѣ употребляемыя имъ фразы дѣйствительно подслушаны у «народа», но думаю, что онѣ подслушаны отъ разныхъ лицъ и въ разное время, а теперь прихотливо сведены авторомъ въ одну нестройную кучу.

И въ самомъ тонѣ разсказа чувствуется какая-то странная, почти болѣзненная напряженность, точно авторъ хотѣлъ передать что-то глубоко-волнующее его и не нашелъ достаточно яркихъ для этого словъ. Какъ это ни покажется страннымъ, но при

97

чтеніи «Труженицьов» мнѣ невольно пришло на
память одно мнѣсто изъ поприщинскаго монолога:

«Вонъ небо клубится предо мною, звѣздочка свер-
каетъ вдали; лѣсъ несется съ темными деревьями
и мѣсяцемъ; сизый туманъ стелется подъ ногами;
«струна звенитъ въ туманѣ»...

Да, это дѣйствительно звенить какая-то мучитель-
но-напряженная, готовая оборваться струна въ ту-
манѣ чувствъ и мыслей, все болѣе и болѣе овладѣ-
вающемъ творчествомъ г. Златовратскаго.

Послѣ тяжелаго впечатлѣнія, съ которымъ остав-
ляешь неопредѣленный и страшный очеркъ г. Злато-
вратскаго, какъ-то вдвойнѣ пріятно остановить свое
неудовлетворенное вниманіе на интересныхъ, хотя
не блещущихъ особенно яркимъ талантомъ, страни-
цахъ произведенія г. Мачтета.

Романъ г-на Мачтета по своему типу принад-
лежитъ къ романамъ-эпопеямъ, захватывающимъ
своимъ содержаніемъ исторію цѣлаго народа въ
данную эпоху. Г-нъ Мачтетъ говоритъ о сель-
скомъ населеніи нашего юго-западнаго края и беретъ
эпоху, предшествовавшую освобожденію крестьянъ.
Я давно уже собирался познакомить читателя съ
симпатичнымъ дарованіемъ г-на Мачтета и радъ,
что мнѣ представился теперь удобный къ этому
случай. Романъ задуманъ очень умно: для того,
чтобы захватить въ романъ и шумную жизнь де-
ревенскаго панскаго «палаццо», и скромное прозяба-
ніе обитателей дымной крестьянской хаты, г-нъ

7

98

Мачтетъ ставитъ своего героя въ центръ панорамы,
развертываемой имъ передъ читателемъ, дѣлаетъ его
дворовымъ человѣкомъ, сохранившимъ, съ одной
стороны, органическую связь съ деревней и яв-
ляющимся, съ другой, зрителемъ и даже участ-
никомъ радостей и горестей своихъ пановъ. Для
того-же, чтобы этотъ герой, отъ лица котораго и
ведется разсказъ, могъ болѣе или менѣе правильно
судить о поступкахъ своихъ господъ, г-нъ Мачтетъ
надѣляетъ его и нѣкоторымъ образованіемъ: малень-
кій Ясь имѣлъ счастье, въ бытность свою дворовымъ
казачкомъ, понравиться прекрасной «пани», и она
приказала учить его вмѣстѣ со своимъ сыномъ.
Михасемъ, для возбужденія въ послѣднемъ соревно-
ванія. Замѣчу къ большой чести автора, что въ ро-
манѣ его нигдѣ не проявляется узкой ненависти
малоросса къ поляку, что онъ безпристрастно отмѣ-
чаетъ хорошее и дурное и въ тѣхъ, и въ другихъ,
и что, не смотря на скользкую въ этомъ отношеніи
тему романа,— взаимныя отношенія деспотовъ-пановъ
къ холопамъ-малороссамъ,— г-нъ Мачтетъ остался
чуждъ уличному quasi-патріотизму и племенной не-
терпимости.

Я не стану подробно пересказывать фабулу романа
г-на Мачтета, такъ какъ не въ ней суть; читатель
не въ правѣ требовать отъ нея, какъ отъ фабулы
историческаго романа, ни строгаго единства, ни строй-
ности частей; онъ не найдетъ этихъ двухъ качествъ
даже и въ классическомъ романѣ «Война и Миръ, —

99

и это вполне понятно: романистъ-историкъ беретъ
наиболѣе яркія явленія эпохи, которую онъ иллюстри-
руетъ, не обращая вниманія на ихъ разрозненность,
внѣшнюю несвязность, и поэтому ему часто прихо-
дится ставить своего героя въ самыя разнообразныя,
самыя неожиданныя положенія. Главная цѣль — какъ
можно болѣе расширить рамки личныхъ наблюденій
и впечатлѣній своего героя, и поэтому случается,
что въ такого рода романахъ одна какая-нибудь
сцена является пришитой къ другой, какъ говорится,
«бѣлыми нитками». Отъ степени дарованія автора
зависитъ, чтобы эти «бѣлыя нитки» были не очень
замѣтны. Г-нъ Мачтетъ довольно удачно справился
съ этой задачей, — неизмѣримо удачнѣе гг. Всеволода
Соловьева, Мордовцева, Шардина и другихъ, имъ
подобныхъ, «историческихъ романистовъ», — но и его
романъ не чуждъ нѣкоторыхъ натяжекъ. Такъ напр.,
на семью его героя, Яся, обрушивается сразу черезъ-
чуръ много несчастій, дерутся и душатъ другъ друга
въ романѣ черезъ-чуръ часто, а самъ Ясь, изъ-за
личной выгоды и холопскаго усердія предъ паномъ
продающій свою семью, является мерзавцемъ слишкомъ
«чистой воды», какихъ въ жизни врядъ-ли
можно встрѣтить. За то фактическій матеріалъ ро-
мана, — внутреннее его содержаніе, — крайне богатъ
и полонъ. Передъ читателемъ развертывается широ-
кая картина взаимныхъ отношеній всемогущаго пана
и его холоповъ, написанная очень живо и талант-
ливо. Тяжелыя сцены смѣняютъ одна другую: вотъ

*

100

засѣкаютъ до смерти дядю героя, бросившагося съ
коломъ на своего пана, чтобъ отомстить ему за
самоубійство своей дочери, Олеси, которая предпочла
добровольную смерть позорной долѣ панской налож-
ницы; вотъ сдаютъ въ солдаты жениха другой дѣ-
вушки, тоже имѣвшей несчастіе приглянуться пану;
вотъ ярко написанная картина панскаго разгула,
въ которомъ по-неволѣ принимаютъ участіе раздѣтыя
до-нага деревенскія красавицы, исполняющія роли
живыхъ статуй и красующіяся среди потоковъ разно-
цвѣтныхъ огней и моря цвѣтовъ на мраморныхъ
пьедесталахъ. А вотъ и оборотная сторона медали,—
зловѣщее зарево пожара, подбирающагося къ пан-
скимъ хоромамъ, но благополучно потушеннаго—
дѣло рукъ бѣднаго жениха, сданнаго въ солдаты;
вотъ трупъ жестокаго приказчика Кондрата, убитаго
безшабашнымъ Тарасомъ, братомъ героя; сцена яр-
марки... Слѣпой «лирникъ» поетъ пѣсню о погибшей
казацкой волѣ; кругомъ—горящіе ненавистью взгляды
и понурыя головы; и вдругъ выдвигается впередъ
какой-то смѣльчакъ: «Вотъ такъ рыщари были»,—
рѣзко отчеканчиваетъ онъ, быстро окинувъ взглядомъ
толпу,—«не попыхчи панскіе!... А что, панове гро-
мадо, если-бы милосердый Богъ намъ и теперь по-
слалъ такихъ?» Толпа волнуется... сочувственная,
но мрачная улыбка облетаетъ всѣ лица. А смѣль-
чакъ не унимается. Каждое его слово, каждая вы-
ходка, направленныя противъ пановъ, вызываетъ

101

дружный и злобный смѣхъ. «Кто еси?» начальственно
спрашиваетъ его тысяцкій.

— Кто я? — удивился незнакомецъ, сдвигая пле-
чи: — Петро Сокира.

Тысяцкій опѣшилъ, толпа дрогнула. Петро Сокира
былъ знаменитый въ уѣздѣ разбойникъ, ненавист-
никъ пановъ, одна изъ тѣхъ горячихъ головъ, ко-
торыя не умѣютъ ждать, спрятавшись въ свою нору,
когда обстоятельства измѣнятъ ихъ тяжелую долю,
а пытаются сами измѣнить обстоятельства. Все это
написано горячо, поэтично, красиво...

Съ другой стороны, какъ я уже замѣтилъ выше,
авторъ, относясь съ глубокой симпатіей къ угнетен-
ному народу, не проходить молчаніемъ и того хо-
рошаго, чтò встрѣчаетъ онъ въ кругу пановъ. Вы
видите въ немъ человѣка, который ненавидитъ не
поляка, какъ представителя извѣстной національно-
сти, а деспота и самодура, независимо отъ того, къ
какой-бы національности онъ ни принадлежалъ.
Крайне симпатичной и тепло-обрисованной является
въ романѣ личность «Михася», панскаго сына. Отецъ
и мать его, занятые своими личными дѣлами,—
дѣлами по преимуществу эротическаго свойства,—не
обращали никакого вниманія на воспитаніе своего
сына, всецѣло поручивъ его старинку-французу Ра-
топлану, проживающему въ палаццо въ качествѣ гу-
вернера. Типъ этого Ратоплана, добродушнѣйшаго
и честнѣйшаго чудака, нѣсколько сентиментальнаго,
принахивающаго нюхательнымъ табакомъ и лучшими

102

идеями французскихъ политическихъ дѣятелей XVIII
вѣка, показался намъ очень жизненнымъ, очень вы-
пуклымъ въ романѣ г-на Мачтета. И учитель, и
воспитанникъ его, которому Ратопланъ привилъ свой
гуманный взглядъ и въ сердце котораго онъ вло-
жилъ ненависть ко всякому лицемѣрію и сдѣлкамъ
со своею совѣстью, являются двумя наиболее свѣт-
лыми типами романа, хотя носять оба не народную
сермягу, а европейское платье. Тихимъ и поэтич-
нымъ видѣніемъ проходитъ въ романѣ и личность
первой, покойной жены пана, являющаяся только въ
восномнаніяхъ о ней «Михася». Но самъ панъ,
самодурствующій, какъ говорится, «во всю», тще-
славный, властный, сластолюбивый, жестокій, вну-
шаетъ только ужасъ и отвращеніе. Сходныя чувства
возбуждаетъ также и его вторая жена, хитрая, ли-
цемѣрная, строгая Діана по наружности и разуз-
данная вакханка по натурѣ, я думаю, однако, что
тотъ эпизодъ романа, въ которомъ эта гордая панна
оболышаетъ своего крѣпостнаго холопа, Яся, нѣ-
сколько рискованъ по формѣ.

Г-нъ Мачтетъ назвалъ свой романъ «Изъ невозвратнаго прошлаго». Да, къ счастію, это прошлое дѣйствительно невозвратно; только историкъ, романстъ, да читатели пхъ будутъ еще переживать тѣ тяжелыя впечатлѣнія, о которыхъ такъ правдиво разсказываетъ г-нъ Мачтетъ. Но двадцать пять лѣтъ съ достопамятнаго дня, многимъ милліонамъ людей возвратившаго пхъ человѣческое достоинство, — не

103

Богъ вѣсть какой срокъ! Ни слѣды прошлаго, ни воспоминанія о немъ, не изгладились еще изъ родной памяти. Часть текущаго лѣта я провелъ въ одномъ изъ богатыхъ имѣній Подольской губерніи. Старый барскій домъ этого имѣнія, сверху до-низу заплетенный густымъ виноградомъ, его огромная зала, его фамильные портреты, тусклю и понуро глядящіе со стѣнъ,—все это еще живетъ и дышетъ недавнимъ прошлымъ. Отъ окрестныхъ помѣщиковъ мнѣ довелось услышать не мало разсказовъ объ этомъ прошломъ, иногда мрачныхъ и темныхъ, иногда любопытныхъ, главнымъ образомъ, съ психологической точки зрѣнія. Вотъ одинъ изъ нихъ, въ достовѣрности котораго я не имѣю повода сомнѣваться. Недалеко отъ того имѣнія, гдѣ я жилъ, находится село С—новки, рѣзко отличающееся своимъ наружнымъ видомъ отъ другихъ подольскихъ селъ, обыкновенно событыхъ въ кучу, безъ всякой плана и порядка. Богатыя, большія хаты С—новки тянутся стройно и правильно въ два ряда, не убѣгая въ глубь вишневыхъ садниковъ, окружающихъ ихъ, и пе вышячивалось впередъ на солнцезекъ, къ пыльному краю дороги. За кустами зелени ярко горитъ золотой крестъ каменной церкви. Лѣтъ шестьдесятъ тому назадъ, села тутъ не было и помина; оно помѣщалось верстахъ въ пяти отъ теперешняго своего мѣстоположенія. Но вотъ что случилось: Однажды сынъ помѣщика Ор—скаго, юноша лѣтъ 15-ти, йхалъ куда-то въ гости. На-

104

встрѣчу ему попалась телѣга, въ которой, развалившись, лежалъ смуглый и коренастый семинаристъ, сынъ мѣстнаго священника. Молодой поповичъ,— не знаю, нечаянно или нарочно—не только не снялъ шапки предъ юнымъ панычемъ, но даже и не свернулъ передъ нимъ съ дороги. Тотъ вскипятился; началась перебрапка, кончившаяся тѣмъ, что панычъ ударилъ семинариста кнутомъ, а послѣдній, вырвавъ кнутъ изъ его рукъ, отхлесталъ имъ самого паныча. Не знаю, чѣмъ разрѣшилась эта исторія и какъ вывернулся священникъ изъ затруднительнаго положенія, въ которое былъ поставленъ своевольствомъ сына, но окончательная развязка этого столкновенія разыгралась только значительно позже.

Помѣщикъ умеръ, оставивъ имѣніе своему сыну, Сев—ну Ор—скому, котораго мы встрѣтили раньше панычемъ. Умеръ и священникъ; на мѣсто его былъ назначенъ его сынъ. И вотъ между старыми врагами возгорѣлась жестокая война. Доносъ за доносомъ посылались на молодаго священника; послѣдній изъ этихъ доносовъ грозилъ ему потерей мѣста, и онъ вынужденъ былъ покинуть село и отправиться для разъясненія дѣла въ тотъ городъ, гдѣ жило его начальство. Разъясненія эти затянулись на долгое время. Возвратившись, онъ не нашелъ села на его прежнемъ мѣстѣ: предъ нимъ возвышалась одна церковь, да принадлежащія къ ней постройки причта, а вмѣсто деревни тянулось вокругъ однообразное, распаханное поле. За то въ пяти верстахъ отъ преж-

105

няго села стройно тянулись въ два ряда хаты де-
ревни С—новки, словно выросшей изъ-подъ земли,
и рабочіе неустанно трудились надъ возведеніем
новаго каменнаго храма. Работали усиленно и спѣшно;
церковь была скоро выстроена и освящена; въ нее
пригласили новаго священника, а прежній остался
ни при чемъ. Эпизодъ этотъ, записанный мною изъ
устъ людей, хорошо знакомыхъ съ исторіей своего
края, показываетъ, какъ нельзя лучше, что г-нъ
Мачтетъ ничего не преувеличилъ въ романѣ, раз-
сказывая о темныхъ сторонахъ «невозвратнаго прош-
лаго» нашей окраины.

Два слова о моихъ литературныхъ «пріятеляхъ»:
Г-нъ Буренипъ на-дняхъ «разнесъ» меня въ пухъ
и прахъ въ своемъ фельетонѣ, озаглавленномъ
«Урокъ стихотворцу», взобравшись для того на
коня науки, съ котораго, однако, къ вящему сво-
ему посрамленію, былъ немедленно совлеченъ въ
нашей газетѣ г-мъ Историкомъ культуры. Такимъ
образомъ, возражать по существу на его фельетонъ
я не имѣю никакой необходимости. Мнѣ хочется
только заявить моимъ читателямъ, что сообщеніе г.
Буренина о томъ, что я самъ послалъ ему свой
фельетонъ, желая вымолить такимъ предупрежде-
ніемъ его вниманіе — совершенно лживо. Я писалъ
для моихъ читателей, а не для г-на Буренина;
правда, послѣдняго я признаю нѣ которой, хотя и
очень небольшой силой, съ которой невольно при-

106

ходится иногда считаться. Вотъ почему я намѣренъ
це разъ еще бесѣдовать въ своей хроникѣ о г-нѣ
Буренинѣ, но бесѣдовать съ г-номъ Буренинымъ,
а тѣмъ болѣе интересоваться его мнѣніемъ о моихъ
работахъ—было-бы слишкомъ наивно съ моей сто-
роны. Хотя я и «начинающій» (на чтò язвительно
указываетъ г-нъ Буренинъ, считал молодость не-
простительнымъ порокомъ, должно быть за свой-
ственныя ей честность и прямолинейность), но
безполезность какихъ-либо споровъ съ г-нъ Буре-
нинымъ и для меня совершенно ясна. Пусть себѣ
язвитъ меня въ пяту—такое ужъ его провиден-
ціальное назначеніе.

Не стану много распространяться и объ авторѣ «Бе-
либердіады», посвященной редакціи «Зарп» вообще,
и мнѣ въ особенности. Бѣдный поэтъ! Онъ раз-
считываетъ обратить на себя вниманіе публики скан-
дальной перемѣной своихъ убѣжденій и озлоблен-
ными нападками на тѣхъ, кому онъ еще недавно
надоѣдалъ своими восторгами. Врядъ-ли ему удастся
достигнуть этого: бездарность его равно сквозить и
въ хвалебномъ гимнѣ, и въ грязномъ пасквилѣ.

VIII.

(Разсказъ г-на Боборыкина «Безвѣстная». — Повѣсть г-жи Кузьминской «Бѣшеный волк». — Стихотвореніе г-жи Чюминой).

Въ дѣтствѣ у меня была одна довольно известная и распространенная игрушка: въ большомъ деревянномъ ящикѣ помѣщались узорно-выпиленные пластинки дерева, съ наклеенными на нихъ частями картины. Задача играющего состояла въ томъ, чтобы, сложивъ эти пластинки одну съ другой, получить, такимъ образомъ, всю картину. Помню,—со времемъ многія пзъ этихъ составныхъ частей картины утерялись; осталась, напримѣръ, передняя половина облой лошади и протянутая впередъ рука въ красномъ обшлагѣ, грозящая обнаженной саблей,—но ни того браваго генерала, которому при надлежитъ эта рука, ни остальной части лошади нѣтъ; вотъ древко знамен и широко разставленныя ноги знаменщика,—но самое знамя, а также и голова героя—отсутствуютъ.

Мнѣ эта игрушка вспомнилась по поводу разсказа

108

г. Боборыкина: «Безвѣстная», оконченнаго въ
юньской книжкѣ «Вѣстника Европы». Авторъ то
останавливаетъ вниманіе читателя на какой-нибудь
подробности, не имѣющей, повидимому, никакого
значенія въ общей концепціи разсказа, то совершенно
умалчиваетъ о чемъ-нибудь важномъ и необходи-
момъ для связи картины, какъ будто тотъ деревян-
ный кусочекъ, на которомъ изображено это важное,
внезапно имъ утерянъ.

Фабула разсказа г-на Боборыкина не сложна: Проживаетъ въ Петербургѣ нѣкая бѣдная акушерка Марья Трофимовна Евсѣева; у нея есть пріемная дочь Маруся, обнаружившая талантъ къ музыкѣ и обладающая недурнымъ голосомъ. Два эти качества обратили на дѣвочку вниманіе благодѣителей, взявшихъ ее къ себѣ, такъ какъ въ подвалѣ Марыи Трофимовны и сыро, и холодно, и голодно. Читателю становится также извѣстнымъ, что дѣвочка ходитъ въ гимназію и что платитъ за нее Марья Трофимовна; но что дѣлаетъ она кромѣ этого у благодѣителей, каковы ихъ взаимныя отношенія, съ какимъ обществомъ сталкивается тамъ Маруся, учится-ли она пѣнію, или нѣтъ,—обо всемъ этомъ авторъ не говоритъ ни слова; эти части картины, какъ въ моей дѣтской игрушкѣ, для читателя утеряны. За то авторъ очень подробно разсказываетъ, какова была собою женщина, посланная однажды за Марьей Трофимовной съ извощичьяго двора (эпизодъ совершенно случайный и не имѣющий никакой

109

связи съ фабу. лой разсказа). «Марьѣ Трофимовнѣ
понравилось», — говоритъ онъ, — «рябоватое, круглое
лицо, съ прядью черныхъ волосъ, выбившихся на
самый носъ, широкій и смѣшной: «одна ноздря
была уже другой» (стр. 130). Сообщаетъ онъ также
и о томъ, какъ, отправляясь съ этой женщиной,
Марья Трофимовна подошла къ вѣшалкѣ, гдѣ ви-
сѣли драповое пальто и шубка на кротовыхъ шкур-
кахъ, крытая сукномъ; Марья Трофимовна, однако,
пальто оставила въ покоѣ, а надѣла шубку. Затѣмъ,
непозвѣстно для чего, разсказываеться нѣсколько эпи-
зодовъ изъ медицинской практики Евсѣевой, и
много еще разныхъ другихъ вещей, не менѣе без-
полезныхъ для читателя. Наконецъ, появляется на
сцену и Маруся. Особа эта, «съ крупно-вырѣзан-
ными глазами» и «круто-вывороченными губами»,
сразу запинтриговываетъ п свою пріемную мать, и
читателя: «Ахъ, мамаша», — говоритъ она, — «вы и
вообразить себѣ не можете, какая штука устраи-
вается». Затѣмъ, на протяженіи шести страницъ,
Марья Трофимовна все спрашиваетъ у Маруси:
«въ чемъ дѣло», а она ёстъ лѣнивыя щи и отвѣ-
чаетъ самымъ уклончивымъ образомъ, должно быть,
въ видахъ вящаго возбужденія интереса въ чита-
телѣ. Но такъ какъ все на свѣтѣ пмѣетъ конецъ,
то разъясняется и загадка, на которую намекаетъ
Маруся: оказывается, что какой-то актеръ, «бари-
тонъ, но въ родѣ, какъ теноръ», встрѣтившись съ
ней неизвѣстно гдѣ и неизвѣстно при какихъ об-

110

стоятельствахъ, предложилъ ей ангажементъ въ
Москву. Гимназія оставляется и дѣвушка уѣзжаетъ,
хотя не безъ сопротивленія со стороны пріемной
матери. Въ спорѣ этомъ и Марья Трофимовна, и
авторъ ведутъ себя такъ странно, что я хочу раз-
сказать объ этомъ нѣсколько подробнѣе.

Узнавъ объ ангажементѣ, Марья Трофимовна при-
ходитъ въ ужасъ: Какъ? бросать гимназію, ѣхать
неизвѣстно съ кѣмъ, неизвѣстно на что?... «Довольно
коптѣть», рѣзко отвѣчаетъ Маруся... «Въ звукахъ
голоса ея было что-то совсемѣмъ новое»,—замѣчаетъ
въ концѣ этой сцены авторъ:—«такъ прежде она не
говорила. Тутъ мужчина, любовное влеченіе»...
Какъ вамъ нравится, читатель, такая проницатель-
ность: дочь говоритъ «довольно коптѣть», а мать
въ «звукахъ ея голоса» подмѣтила сейчасъ-же
«мужчину, любовное влеченіе»? И мало того, что
подмѣтила, но побѣжала слѣдить за дочерью, когда
та ушла, причемъ, хотя и не нагнала Маруси, но
домой не вернулась: «авось гдѣ нибудь попадется».
Увлекаемая все дальше и дальше своей проница-
тельностью, она тверда рѣшила, что Маруся отправ-
илась на свиданіе съ своимъ баритономъ. Но
Нетербургъ великъ—гдѣ искать заблудшую дѣвоч-
ку? «Н вотъ», разказываетъ авторъ: «когда она
уже хотѣла тащиться (!) къ себѣ, ей точно въ
голову что ударило, вмѣстѣ съ мыслью «на Ми-
хайловской улицъ, около магазина гуттаперче-
выхъ издѣлій». Почему около этого магазина? Она

111

вспомнила, что онъ называется «Макинтошъ. Да, Макинтошъ (?). Это слово повело за собой и другую подробность. Кто-то не такъ давно разказывалъ ей (о чемъ?). кажется, какая-то паціентка признавалась ей въ своемъ «гръхъ». И «душенька» вызвалъ ее въ первый разъ къ этому самому «Макинтошу». Тутъ часто назначаютъ свиданія.

При всемъ моемъ уваженіи къ беллетристической опытности и повѣствовательному таланту г. Боборыкина, я не могу не признать приведенного отрывка крайне страннымъ. Въ самомъ дѣлѣ, героиня г. Боборыкина спильно смахиваетъ на помѣшанную: сначала она прозрѣла въ звукахъ голоса дочери — «мужчину», потомъ погналась за этимъ призракомъ по Петербургу, а въ заключеніе, по внезапному навитію, рѣшила, что выдуманное ею свиданіе должно происходить непремѣнно у магазина «Макинтошъ», причемъ даже сдѣлала нелѣпое обобщеніе, что тамъ часто происходятъ свиданія! Неужели г. Боборыкинъ полагаетъ, что, навязывая Марьѣ Трофимовнѣ эти дикіе поступки, онъ занимался психологическимъ анализомъ? Неужели вся эта тирада, переданная къ тому-же крайне неуклюжимъ языкомъ, не «сочинена», въ смыслѣ художественной правды, отъ первой до послѣдней строки?

Безумства Марыи Трофимовны этимъ, однако, не кончаются. Она, дѣйствительно, бѣжитъ къ магазину «Макинтошъ» и сталкивается около подъезда мага-

112

зина съ брюнетомъ, «похожимъ лицомъ на армя-
нина». Дѣлаю еще выписку: «Онъ, онъ!»—прошептала
она, и ей захотѣлось остановить его, взять за руку,
умолить «Христомъ Богомъ» не губить ея дѣвочки.
Она и остановилась было. Прохожій тоже замялся
на ходу: ему было неудобно пройти по тротуару,
съуженномъ въ этомъ мѣстѣ. Марья Трофимовна
взглянула на него, чувствуя, что блѣднѣетъ, и сошла
съ тротуара, дала ему дорогу. Брюнетъ тоже взгля-
нулъ на нее и пошелъ прочь. «Нѣтъ, не онъ, успо-
коила она себя».

Весь этотъ эпизодъ до такой степени невѣроятно
дикъ, что всякіе комментаріи здѣсь будутъ излишни.
И, между тѣмъ, читатель очень ошибается, если и
въ самомъ дѣлѣ приметъ героиню г. Боборыкина
за... большую чудачку, чтобы не сказать болѣе: въ
другихъ мѣстахъ разсказа она обнаруживаетъ и
смѣтливость, и «бывалость», какъ выражается авторъ,
и бдѣльной здравый смыслъ. Виноватъ г. Боборы-
кинъ, сочинившій и навязавшій Евсѣевой нелѣпую
«психологію», а не сама Марья Трофимовна. У г.
Боборыкина нѣтъ почти совѣмъ художественнаго
творчества: чуть онъ перестаетъ списывать съ на-
туры, онъ начинаетъ путаться и говорить Богъ
знаетъ что.

Несмотря на всѣ нелѣпыя выходки пріемной ма-
тери, Маруся уѣзжаетъ, чѣмъ и заканчивается пер-
вая часть разсказа. Считаю нужнымъ оговориться
при этомъ, что я умалчиваю о многихъ побочныхъ

113

эпизодахъ разсказа, напр., о постѣщеніи Евсѣевой своей подруги Переверзевой, такъ какъ рѣшительно не знаю, съ какой стати они понадобились автору.

Во второй части мы встрѣчаемъ Марью Трофимовну въ Москвѣ, куда уѣхала дочь. Испуганная тономъ ея писемъ, Евсѣева продала свой скарбъ и, не предупредивъ Маруси, отправилась разузнавать о ея житьѣ-бытьѣ. Тутъ авторъ развертываетъ пе-редъ нами цѣлую Одиссею: оказывается, что «бы-валая» Марья Трофимовна не только не позаботи-лась разспросить у дочери, какую сценную фа-милію она для себя избрала,—хотя дочь передъ отъ-ѣздомъ и сообщила ей о фактѣ перемѣны своей фа-миліи,—но даже не съумѣла сразу розыскать ее въ Москвѣ, «забывъ, что можно справиться объ ея мѣстонахожденіи въ адресномъ столѣ». Разумѣется, и помимо адреснаго стола узнать о томъ, гдѣ жи-ветъ дочь, было нетрудно: вѣдь Евсѣева ей отвѣ-чала на письма не въ пространство, а куда-нибудь въ опредѣленное мѣсто. Но, отправься Евсѣева прямо къ дочери, пришлось-бы выпустить всю сцену ро-зысковъ дочери и всѣ связанные съ ней побочные эпизоды разсказа, составляющіе, однако, по своей величинѣ, самую значительную часть его. И вотъ авторъ подробно толкуетъ о томъ, какъ его геропня расплатилась съ носильщикомъ на вокзалѣ, и какъ наняла извозчика, и по какимъ улицамъ онъ везъ ее, и какъ она пріѣхала въ театръ, и чтò ей ска-залъ швейцаръ, и чтò она сказала швейцару. Раз-

8

114

сказываетъ ошъ и о томъ, какъ швейцаръ великий
ей пріѣхать еще разъ къ семи часамъ, и она отпра-
вилась пока розыскывать домъ, гдѣ прошло ея дѣт-
ство (Марья Трофимовна была москвичка по про-
исхожденію). Домъ оказался проданнымъ какому-то
купцу, но въ немъ жила еще родственница семьи,
когда-то пріотившей Евсѣеву. Разумѣется, и род-
ственница, и купецъ немедленно являются на сцену,
причемъ подробно описываются ихъ костюмы, на-
ружность, жесты, произношеніе, и проч. Затѣмъ
Марья Трофимовна опять возвращается въ театръ,
знакомится съ театральной портнихой и, наконецъ-то,
сталкивается съ Марусей. Оказывается изъ дальнѣй-
шаго объясненія, что «баритонъ изъ родъ тенора».
сманившій Марусю, бросилъ ее, и она сошлась съ
какимъ-то другимъ актеромъ, «простакомъ», доста-
вившимъ ей ангажементъ въ Рыбинскъ. Здѣсь Марья
Трофимовна выкидываетъ еще одинъ удивительный
кунштюкъ. Воспользовавшись короткимъ отсут-
стіемъ дочери, она отправляется въ уборную къ ко-
варному тенору «объясниться». Разумѣется, объ-
ясненіе выходить країнеѣѣно: оказывается, что
дочь и до знакомства съ актеромъ пошли ала въ
Петербургъ, и своимъ поступкомъ Марья Трофи-
мовна навлекаетъ только на себя подозрѣніе въ шан-
тажъ. Вся эта печальная исторія съ Марусей за-
канчивается самымъ трагическимъ образомъ: пере-
манивъ мать на свою квартиру и обобрать ее до
нитки, дочь, вмѣстѣ съ «простакомъ», внезапно

115

исчезаетъ изъ Москвы, оставивъ Марью Трофимову
раздѣлываться съ долгами Маруси, какъ она знаетъ.
И вотъ скромные пожитки Евсѣевой квартирный
хозяинъ оставляетъ у себя, а акушерку выгоняетъ
на улицу съ 60-ю копьейками въ карманѣ.

Оставшись безъ крова, злополучная Марья Тро-
фимовна принуждена провести ночь въ ночлежномъ
пріютѣ. Попадаетъ она въ него не сразу: авторъ не-
утомимо мѣшаетъ ей въ достиженіи этой цѣли, то,
пензѣстно зачѣмъ, заставивъ ее разговаривать на
бульварѣ съ нищимъ, отставнымъ офицеромъ, то въ
самомъ пріютѣ смущая ея первый сонъ приходомъ
репортеровъ, явившихся осматривать заведеніе. Раз-
сказъ заканчивается тѣмъ, что въ пріютѣ внезапно
оказывается необходимость въ акушеркѣ. Рожаетъ
нищая, неизвѣстно гдѣ «пригулявшая ребенка». Вся
апатія, вся усталость разомъ оставляютъ Марью
Трофимовну; бодро принпмается она за обычное
дѣло, и, когда на свѣтѣ Божій появляется, съ ея
помощью, новый жплецъ,—она объявляетъ, что бе-
ретъ его на воспитаніе.

— «Какъ?» спроситъ читатель: — «но вѣдь она сама нищая, сама принуждена ночевать Богъ вѣсть гдѣ и шататься безъ крова по улицамъ? — «Вывернусь», — отвѣчаетъ Марья Трофимовна: — «возьму у Переверзевой». — «Но почему-же вы, Марья Трофимовна, не надумались сдѣлать это раньше?» — пристаетъ читатель. «Бывалая» геропня г-на Боборыкина сконфуженно киваетъ на автора, — «спраши-

*

116

вайте, дескать, у него». А дѣло, между тѣмъ, очень ясно: догадайся Евсѣева прежде обратиться къ Певерерзевой,— хозяинъ не прогналъ-бы ея съ квартиры, она не попала-бы въ ночлежный прiютъ, не встрѣтилась-бы съ офицеромъ, не увидѣла-бы репортеровъ и, наконецъ, не помогла-бы нищей, ребенка которой она усыновила. Не будь всего этого—не было-бы никакого трагизма въ ея судьбѣ, а не будь этого трагизма—не было-бы и разсказа. И вотъ авторъ выдумалъ цѣлую исторію и, надо сознаться, выдумалъ крайне неловко.

Разсказъ озаглавленъ: «Безвѣстная». Признаюсь, я не сразу разгадалъ значеніе этого заглавія. Мне объяснила его только послѣдняя сцена разсказа; заглавіе г-на Боборыкина, очевидно, не полно;—слѣдуетъ читать его: «Безвѣстная гороння». Теперь замыселъ автора станетъ понятнымъ: г. Боборыкпнъ, очевидно, задался цѣлью написать произведеніе «съ идеей», произведеніе тенденціозное: онъ захотѣлъ вывести на сцену одну изъ тѣхъ незамѣтныхъ личностей, затерянныхъ въ сѣрой толпѣ рабочаго люда, которые безъ жалобъ и упрековъ, не смотря ни на какіе удары судьбы, какъ муравьи, скромно и безвѣстно совершаютъ свой житейскій подвигъ любви и труда. Замыселъ крайне симпатичный, но исполненъ онъ, къ сожалѣнію, слабо. У г-на Боборыкина не хватило ни творческаго таланта, ни простоты, тогда какъ послѣдняя была особенно необходима; выбранный имъ типъ «безвѣстной героини» именно

117

простъ въ жизни до послѣдней степени. Марья Тро-
фимовна рѣшительно не удалась ему; правда, авторъ
много разсказываетъ о томъ, какъ безкорыстно и
радушно помогала она бѣднякамъ, довольствуясь
своей скромной долею,— по за то въ своихъ отно-
шеніяхъ къ Марусѣ она была неправа. Изъ повѣсти
видно, что Евсѣева не имѣла никакого вліянія на
свою воспитанницу; она сама помѣстила ее къ ка-
кимъ-то сомнительнымъ благодѣтелямъ, сама отпу-
стила въ Москву. Она не сдѣлала ничего, чтобы
предотвратить то разочарованіе, которое готовила
ей дочь. Фальшиво нарисована Евсѣева и какъ типъ:
съ одной стороны, авторъ на каждомъ шагу под-
черкиваетъ ея опытность, практичность, бывалость,
энергію. (Послѣднее качество необходимо даже для
его творческаго замысла — для того, чтобы его
Марья Трофимовна была дѣйствительно героиней, а
не тряпкой). Въ то-же время онъ заставляетъ ее
нелѣпо преслѣдовать дочь по улицамъ Петербурга,
нелѣпо растеряться, розыскивая ее въ Москвѣ, не-
лѣпо объясняться съ теноромъ, нелѣпо позволить
обмануть себя въ Москвѣ и безъ нужды довести
себя до печальной необходимости ночевать въ ка-
комъ-то вертепѣ. Гдѣ-же туть умъ, смѣтливость,
практичность, энергія? Крайне мѣшаетъ также впе-
чатлѣнію разсказа его растянутость, масса ненуж-
ныхъ эпизодовъ, въ родѣ встрѣчи съ офицеромъ или
репортерами, масса ненужныхъ деталей, какъ, на-
примѣръ, описаніе ноздрей служанки, мелькнувшей

118

въ разсказъ на одпо мгновеніе. Языкъ разсказа от-
зывается сочиненностью, вычурностью, «оригиналь-
ничаніемъ». Саноги г. Боборыкинъ называетъ бо-
тиками, калоши—быхомами. Маруся присаживается
на стулъ «съ озорствомъ» и не повертывается, а
«повертываетъ» къ двери. Въ другомъ мѣстѣ та-же
Маруся «легла поперекъ кровати и вскинула но-
тами»—совершенно безъ всякой причины. Вмѣсто
харчевни, г. Боборыкинъ говоритъ «харчевушка»;
у извозчика его—«щекастое» лицо, а проѣзжающій
мимо вагонъ конно-желѣзной дороги «шипитъ».
Такой-же сочиненностью отзываются и нѣкоторые
эпизоды разсказа: у нищей Маріи Трофимовны ока-
зываются въ карманѣ особыя восковыя спички для
освѣщенія лѣстницы, когда по ней приходится идти
въ ночное время (какой европеизмъ, подумаешь!).
Она-же, крайне взволнованная, разъѣзжая по Москвѣ,
находитъ возможнымъ считать попадающихся ей на-
встрѣчу пѣшеходовъ съ непокрытыми головами, при-
чемъ авторъ сообщаетъ, что она насчитала ихъ до-
двадцати. Магазинъ, который героиня подозрѣваетъ
въ томъ, что онъ служитъ мѣстомъ свиданія ея
возлюбленной дочери, именуется «Макинтошъ», по-
друга Евсѣевой зовется «Переверзева», а двѣ церкви,
о которыхъ упоминается въ разсказѣ, именуются
одна—Успенье-Печатникъ, а другая Тропца-Иисты.
Всѣ эти странныя имена, можетъ быть, и взяты
г-мъ Боборыкинымъ изъ зкизни, но, поставленныя
рядомъ, они производятъ впечатлѣніе чего-то до-

119

нельзя изысканнаго и выдуманнаго. Въ иныхъ мѣ-
стахъ авторъ выражается просто неправильно, не
по-русски. Такъ, «открытое письмо» онъ называетъ
«почтовая карта», переводя это слово съ француз-
скаго — «carte postale». Что это,—небрежность, спѣш-
ность, или тоже оригинальничанье особаго рода?
Не даромъ Тургеневъ въ своихъ «Стихотвореніяхъ
въ прозѣ» назвалъ русскій языкъ неоцѣнимымъ со-
кровищемъ. Съ сокровищемъ слѣдуетъ и обращаться
тщательно и благоговѣйно.

Мнѣ очень жаль, что, заговоривъ въ моей хро-
никѣ о г-нѣ Боборыкинѣ, я долженъ былъ на этотъ
разъ дать о послѣднемъ его произведеніи отзывъ
скорѣе отрицательный, чѣмъ положительный. Меня
давно уже возмущали огульные, несправедливые
нападки нашей критики на почтеннаго романиста,
который, не смотря на свои крупные недостатки,
все-таки обладаетъ и выдающимся изъ ряду талан-
томъ, и беллетристической опытностью, и, наконецъ,
недюжиннымъ образованіемъ. Послѣднее качество,
какъ справедливо замѣчаетъ мой достоїный оппо-
нентъ, г. Буренинъ, тоже чего-нибудь да стоитъ,
хотя, собственно, глумленіе надъ г-мъ Боборыкип-
нымъ началось именно съ легкой руки г. Буренина.
Но на этотъ разъ я не могъ доказать фактамъ мо-
его взгляда на г-на Боборыкина: разказъ «Без-
вѣстная» дѣйствительно, поissempio, крайне
слабъ.

Слабой вещью показалось намъ и произведеніе

120

г-же Кузьминской: «Бѣшеный волкъ», помѣщенное
въ той же кинжкѣ «Вѣстника Европы». Авторъ
называетъ свое новое дѣтище истиннымъ происше-
ствіемъ. На самомъ дѣлѣ это не что иное, какъ
растянутая газетная корреспонденція о нападеніи на
крестьянскую семью бѣшенаго волка,—сырой мате-
ріалъ, частью интересный, частью совершенно не-
значительный. Художественной обработки предмета
тутъ нѣтъ и слѣда. Тѣмъ же недостаткомъ отлича-
лась и другая повѣсть дебютирующаго автора, по-
мѣщенная нѣсколько мѣсяцевъ тому назадъ въ
«Вѣстникѣ Европы» и озаглавленная «Бабья доля».
Я встрѣтилъ какъ-то подпись г-же Кузьминской и
въ одномъ изъ нашихъ дѣтскихъ журналовъ, подъ
разсказомъ съ весьма сомнительной моралью. Все
это даетъ нѣкоторое основаніе думать, что большаго
пріобрѣтенія въ лицѣ молодаго автора наша лите-
ратура не сдѣлала. Да и помимо формы, самый вы-
боръ сюжета, разсчитанный на интересъ, воз-
бужденный въ нашемъ обществѣ открытіемъ Пастера,
не очень мнѣ симпатиченъ: врядъ-ли достоинство
серьезной литературы позволяетъ ей спускаться до
приспособленія къ моднымъ вопросамъ. Одно дѣло—
чуткость и отзывчивость, а другое — погоня за
модой.

Есть въ этой-же кинжкѣ «Вѣстника Европы»
произведеніе и другой дебютантии, — г-же Ольги
Чюминой. Г-жа Чюмина выступаетъ передъ чита-
теремъ въ качествѣ поэтессы, съ пебольшимъ лири-

121

ческимъ стихотвореніемъ. Мы помнимъ ея пмя так-
же на страницахъ «Колосьевъ», «Новаго Времени»
«Художественнаго Журнала» и «Съвернаго Вѣст-
ника». Надо сознаться, что особой «кружковой»
узкостью взгляда г-жа Чюмина не отличается: ей
все равно, гдѣ-бы ни печатать, лишь-бы напечатать.
Не знаю, можно-ли считать достоинствомъ такую
ширину взгляда; впрочемъ, говорятъ, г-жа Чюмина
еще очень молода, а молодости многое прощается за
ея неопытность. Насколько можно судить по тѣмъ
произведensямъ молодой поэтессы, какія намъ уда-
лось прочесть, она обладаетъ нѣкоторымъ талантомъ,
но скорѣе талантомъ «переводчицы», чѣмъ талан-
томъ оригинальнымъ; собственно ей принадлежащія
пьесы нѣсколько банальны и по формѣ, и по мысли;
попадаются и прямыя несообразности. Такъ, въ по-
слѣднемъ стихотвореніи ея, она говоритъ: «Съ балкона
усадьбы во мракѣ облѣя, виднѣется липъ серебристыхъ
аллея». Во-первыхъ, серебристыхъ липъ не бываетъ;
во-вторыхъ, липы во мракѣ не могутъ бълѣть; а
въ третьихъ и самаго мрака не могло быть, какъ
о томъ свидѣтельствуютъ первыя четыре строки
стихотворенія: «свѣжо... вечерѣетъ... зарею они-
стой подернулся западъ» и т. д. Мысль этого
небольшаго стихотворенія (20 строкъ) тоже не от-
личается свѣжестью: «весной они любили другъ
друга, а осенью разстались; такъ кратковременно
людское счастье!» Спмпатичной намъ показалось
только простота формы стихотворенія. Желательно

IX.

*(Романъ г-на Эртеля «Минеральныя воды» і г-на Сибиряка «На улицѣ»).*

Знакомясь съ содержаніемъ каждой вновь выхо-
дящей въ свѣтъ книжки «Русской Мысли», начиная
съ марта мѣсяца настоящаго года, я не безъ удо-
вольствія убѣждался, что начатые въ этомъ мѣсяцѣ
романы гг. Сибиряка и Эртеля еще не окончены и
что, слѣдовательно, отзывъ о нихъ я могу пока
отложить. Это тянулось такъ долго, что въ сердце
мое стала даже закрадываться тайная надежда со-
всѣмъ не дожить до рокового момента, когда оба
автора поставить заключительныя точки, а я, на-
оборотъ, долженъ буду взяться за перо, чтобы
освѣтить для читателя достоинства и недостатки ихъ
произведеній. Надежда эта особенно поддерживалась
тѣмъ обстоятельствомъ, что, не смотря на большое
количество прочитываемыхъ мною въ каждой новой
книжкѣ печатныхъ листовъ, дѣйствіе въ романахъ
рѣшительно не подвигалось впередъ, словно замерз-

124

пувъ на завязкѣ. Увы, надеждѣ моей не суждено было сбыться: въ майской книжкѣ на двухъ-трехъ послѣднихъ страницахъ г. Эртель, точно утомясь безцѣльно стенографирвать праздные разговоры своихъ героевъ, внезапно затянулъ передъ читателемъ узелъ интриги своего романа и, также внезапно оборвавъ его въ июньской книжкѣ, положилъ перо. Начинаетъ какъ будто что-то проясняться и въ романѣ г. Сибиряка, хотя по-прежнему читателю крайне трудно угадать, куда клонитъ авторъ и скоро-ли онъ договорится до конца. Дѣлать нечего, приходится сказать объ этихъ произведеніяхъ хоть нѣ- сколько словъ.

Литературна л карьера обоихъ разбираемыхъ мною авторовъ имѣетъ много сходныхъ чертъ: началі они,— какъ одинъ, такъ и другой,— сравнительно недавно. хотя имена ихъ уже пользуются въ литературѣ и въ публикѣ нѣкоторою извѣстностью. Г. Эртель писалъ небольшія повѣсти съ строго-опредѣленной фабулой, въ которыхъ разрабатывалъ различныя частныя явленія наблюдаемой имъ жизни. Г. Сибирякъ заявилъ себя очень талантливымъ разказчикомъ изъ сибирскаго быта. Но рамки прежней дѣятельности показались обоимъ авторамъ слишкомъ тѣсными: г-на Эртеля увлекло желаніе дать болѣе широкую картину жизни, чѣмъ онъ давалъ раньше, при- близиться отъ типа небольшого разсказа къ типу сложнаго романа, а г-нъ Сибирякъ, израсходовавъ, вѣроятно, накопленный имъ прежде матеріалъ,

125

рѣшился коснуться другихъ сторонъ, другихъ сферъ жизни, избравъ предметомъ своего романа описаніе нравовъ столичной улицы. Такимъ образомъ, по мысли авторовъ, новыя произведенія ихъ должны быть шагомъ впередъ въ пхъ литературной дѣятельности, должны выяснить читателямъ, на сколько велики и разносторонни пхъ дарованія. Я склоненъ думать, однако, что эти произведенія скорѣе слѣдуетъ признать шагомъ въ сторону, чѣмъ впередъ.

Взявшись за большой романъ, г. Эртель сдѣлалъ положительную ошибку: романъ ему не удался,—не удался, главнымъ образомъ, со стороны замысла п компановки. Въ самомъ дѣлѣ, что собственно хотѣлъ намъ сказать г-нъ Эртель? Въ произведеніи его нѣтъ никакого единства, если не брать въ соображеніе единства мѣста, служащаго ареной для романа,— единства чисто внѣшняго и случайнаго. Выводимыя авторомъ лица ничѣмъ не связаны въ взаимныхъ отношеніяхъ; они взяты изъ различныхъ слоевъ общества и сведены вмѣстѣ только простымъ случаемъ. Передъ читателемъ мелькаютъ и купцы, и аристократы, и военные, и представители интеллигентной молодежи, и дѣятели міра артистическаго, и типы изъ міра литературнаго. Очевидно, такимъ образомъ, что г-нъ Эртель не имѣлъ въ виду нарисовать нравы какой-нибудь опредѣленной группы лицъ, связанныхъ общностью воспитанія, образа жизни, привычекъ и интересовъ. Не имѣлъ онъ въ виду также и разрѣшать своимъ романомъ какой-либо нравственный или психо-

126

логическій вопросъ. Выходить, что произведеніе
лишено связующаго его части цемента, такъ какъ
нельзя-же считать цементомъ то обстоятельство,
что всѣ герои г-на Эртеля пріѣхали на воды
лѣдиться. За то отдѣльные типы въ романѣ и
нѣкоторые частные эпизоды, какъ, напр., поѣздка
курсового общества на Бермамутъ, нарисованы
очень удачно и рельефно. Почти всѣ лица живы,
естественны и оригинальны. Обстоятельство это
еще разъ доказываетъ, что жанръ г-на Эртеля—
именно небольшіе разсказы съ эпизодическимъ
содержаніемъ. Какъ только онъ выходитъ за ихъ
рамки, — онъ совершенно теряется въ собран-
номъ имъ матеріалѣ, оказываясь неспособнымъ
умѣло справиться съ общимъ ходомъ своего про-
изведенія. Каждое лицо, интересное и живое само
по себѣ, говорить и дѣйствуетъ въ его романѣ от-
дѣльно отъ другихъ, приклеено къ общей фабулѣ
насильственно, да и сама фабула развивается крайне
бѣдно и вяло. Впрочемъ, «Минеральныя воды»—
первая попытка г-на Эртеля въ этомъ родѣ. Можетъ
быть, съ развитіемъ въ немъ опытности, онъ лучше
овладѣетъ техникой постройки романа. Это было-бы
особенно желательно въ виду той яркости и жиз-
ненности, которую обнаружилъ г-нъ Эртель въ обри-
совкѣ отдѣльныхъ типовъ, изъ которыхъ нѣкоторые
требовали очень тонкой и обдуманной работы.

О романѣ г. Сибиряка мы должны высказать мнѣ-
ніе, совершенно противоположное тому, которое мы

127

высказали о романѣ г. Эртеля: то, что слабо у по-
слѣдняго, сильно у перваго, и наоборотъ. Романъ
г. Сибиряка задуманъ въ высшей степени интересно
и жизненно, и, если-бы выполненіе соотвѣтствовало
замыслу, «На улицѣ» было-бы однимъ изъ выдаю-
щихся беллетристическихъ произведеній текущаго
года; но торопливость, съ которой работаетъ г. Сп-
бирякъ, помѣшала вылежаться и созрѣть его про-
изведенію, помѣшала отлиться его идѣ въ яркую и
художественную форму. Заглавіе романа г-на Споп-
ряка слѣдуетъ понимать въ переносномъ смыслѣ. Длы
того, чтобы выяснить читателю, о какой улицѣ идетъ
рѣчь въ романѣ, сдѣлаю вышиску, въ которой авторъ
самъ поясняетъ намъ свою мысль.

«И вы и я, и Нилушка Чвоховъ, м-г Богомоловъ,
и вашъ отецъ, и сама несравненная Жюдикъ,—
всѣ мы одинаково жертвы улицы,— заговорилъ По-
катиловъ, глядя прямо въ лицо своей слушательницѣ.
Это вотъ что значитъ, Сусанна Антоновна: есть
извѣстный средній уровень, который давитъ все
и всѣхъ. Ученый несетъ сюда послѣднія слова научн,
артистъ и художникъ — плоды своего вдохновенія,
общественные дѣятели свою энергію, женщины мо-
лодость и красоту. Улица всесильна, и у нея есть
на все запросъ: всякая микроскопическая особенность,
на этомъ всеобщемъ рынкѣ находитъ себѣ самый
вѣрный сбытъ. Пѣвецъ сюда несетъ какое-нибудь,
необыкновенное верхнее до, литературный талан-
тикъ — послѣднее созданіе фантазіи, нашъ братъ

128

газетчикъ тащитъ всякій выдающійся фактъ, даже
добродушіе oncl'я имѣетъ цѣну и сбытъ. Вы слы-
шали сегодня Жюдикъ? Вотъ олицетвореніе улицы,
хотя и болѣе широкой, чѣмъ наша петербургская.
Къ особенностямъ улицы принадлежитъ, между про-
чимъ, и то, что она все, что попадаетъ на нее,
передѣлываетъ по-своему, т. е. искажаетъ: есть
спеціально уличная музыка, какую мы слышали сего-
дня, есть уличные актеры, уличная наука, уличная
литература и т. д. Улица на все даетъ свою моду,
и эта мода безмолнвно выполняется всѣми строже
всякихъ уголовныхъ законовъ. Нужно замѣтить, что
наше несчастное время есть время господства улицы
по преимуществу, и нужно обладать настоящимъ
геройствомъ, чтобы не поддаться этому всесильному
вліянію. Есть, конечно, истинная и великая наука,
есть великіе честные дѣятели, есть красота, поэти-
ческое вдохновеніе, энергія, таланты, которые оста-
ются незараженными этою уличною атмосферою, но
вѣдь геройство необязательно, и мы, обыкновенные
люди, платимъ тяжелую дань своему времени. Въ
этомъ заключается главный источникъ душевнаго
разлада, борьбы совѣсти, явнаго и тайнаго протеста
чувства, мукъ и настоящихъ страданій. Бороться
съ требованіями улицы не всякому по силамъ, когда
маленькая сдѣлка съ совѣстью даетъ извѣстность,
имя, успѣхъ, богатство. Улица по преимуществу
эксплоатируетъ дурные инструкты, наши слабости,
животную сторону нашего существованія. Вашъ

129

покорный слуга, въ данномъ случаѣ, не лучше дру-
гихъ и по возможности иллюстрируетъ жизнь улицы —
самая благодарная работа, потому что улица любитъ
потѣшиться сама надъ собой.»

Итакъ, вотъ что такое «улица!» Нетрудно понять, насколько явленіе, затронутое г. Спбирякомъ, важно въ жизни: наше искусство оно низвело до оперетки въ музыкѣ, до олеографій въ художествѣ, до «иллюстрированныхъ» журналовъ и ихъ корифеевъ въ литературѣ; науку оно подружило съ шарлатанствомъ, а нравственность, честь и долгъ свело къ умѣнью прослыть пріятнымъ человѣкомъ, «славнымъ малымъ», веселымъ собесѣдникомъ! Улица врывается въ жизнь черезъ всѣ щели, нагло торжествуя на каждомъ шагу, безъ труда срывая апплидисменты и вѣнки. Посмотрите на репертуаръ нашихъ драматическихъ театровъ въ послѣднее время— на всѣ эти «Лакомые кусочки», «Фофаны», «Байбаки» и пр. и пр.— развѣ это не улица? Справьтесь, какія изданія бойко расходятся на книжномъ рынкѣ: успѣхъ газетъ, въ родѣ «Новаго Времени», и книгъ, въ родѣ «О женщинахъ», или «Сергѣя Горбатова»— развѣ это не «уличный» успѣхъ? Замѣтьте, кому апплидируютъ въ оперѣ и драмѣ— развѣ эти смазливыя, избалованныя дешево доставшимся лаврами лица— не улица? Правда, успѣхъ на улицѣ бываетъ кратковремененъ: легкомысленная и забывчивая, она быстро свергаетъ съ пьедестала свои вчерашніе кумиры, наказывая ихъ забвеніемъ и равнодушіемъ,

9

130

и, какъ набочка на огонь, жадно бросается на повыя
впечатлѣнія, новыя удовольствія. Но бѣдные жрецы
улицы, опьяненные своимъ мишурнымъ величіемъ,
не смотрятъ, не умѣютъ смотрѣть впередъ: мгно-
веніе несетъ имъ славу и деньги, а о томъ, чтò
будетъ дальше, они не задумываются. Благо тому,
кто понялъ улицу и не захотѣлъ служить ей, кого
ведутъ впередъ высшія цѣли — вѣчныя цѣли науки,
добра и искусства! Въ то время, когда память объ
улпчныхъ фаворитахъ и шутахъ заглохнетъ, какъ
брошенная нива, и разсѣется, какъ плывущій дымъ—
мя его останется навсегда незапятнаннымъ и не-
забвеннымъ. Только много-ли такихъ?...

Г. Сибирякъ, какъ мы уже замѣтили, выполнилъ
свой замыселъ неудовлетворительно. Онъ взялъ не
«улицу» въ широкомъ смыслѣ этого слова, а ари-
стократію улицы, дѣятелей наиболее видныхъ.
талантливыхъ и образованныхъ; онъ польстилъ улицъ,
представилъ ее «en beau», скрасилъ ея глубокую
пустоту и жалкое ничтожество. Не удалось ему
также широко захватить явленіе, которое онъ такъ
мѣтко охарактеризовалъ въ приведенной нами вы-
пискѣ: личности, выведенныя имъ, далеко не исчер-
пζываюη коллекціи уличныхъ типовъ, далеко не слу-
жатъ самыми общими и распространенными пхъ
представителями: они слишкомъ своеобразны,
слишкомъ оригинальны для этого. Очень жаль, что г. Си-
биряку не пришло въ голову, на ряду съ дѣятелями
улицы, дать два, три портрета истинныхъ тружени-

131

ковъ науки, истинныхъ служителей искусства; безъ этого контраста романъ его будетъ мало понятенъ,—по крайней мѣрѣ, мало понятенъ для самой улпцы, не умѣющей читать между строками и составляющей въ то-же время, по количеству, самую значительную часть нашихъ читателей... Впрочемъ, романъ г. Сибиряка еще не оконченъ; можетъ быть, намъ прійдется еще разъ вернуться къ нему впослѣдствіи.

Не могу не обратить вниманія читателя еще на одно обстоятельство, имѣющее въ послѣднее время мѣсто въ нашей беллетристикѣ—на изображеніе въ каррикатурномъ пли отрицательномъ видѣ дѣятелей литературы. Не избѣгли этого и оба разбираемые мною автора: въ произведеніи г-на Эртеля фигурруетъ нѣкая романистка Матрена Вальяжная, пересорившая своими сплетнями все «курсовое» общество и навязывающая всѣмъ и каждому свой романъ «Шестикрыліе»; а у г-на Сибиряка однимъ изъ главныхъ дѣйствующихъ лицъ является будущій редакторъ уличной газеты Покатиловъ и, рядомъ съ нимъ, на третьемъ планѣ романа—цѣлая группа «извѣстныхъ литераторовъ», готовыхъ съ легкимъ сердцемъ продать Покатилову свое имя и трудъ и настойчиво набивающихся въ сотрудники его газеты. Что значитъ это гоненіе на литературу, поднятое самими литераторами? Гдѣ корень этого грустнаго явленія?

Къ сожалѣнію, я долженъ признаться, что многіе

*

132

изъ отрицательныхъ сторонъ современнаго литера-
турнаго типа, выводимыхъ въ своихъ произведе-
ніяхъ нашими беллетристами, безусловно вѣрны дѣй-
ствительности. Литераторъ въ томъ смыслѣ, въ
какомъ понимали это слово въ 40-хъ и 60-хъ годахъ,
мало-пō-малу сходитъ со сцены; его замѣняетъ дѣя-
тель новаго типа—скорѣе ремесленникъ, чѣмъ пу-
блицистъ или художникъ — отличающійся многими
несимпатичными чертами. Для этого новаго типа не
существуетъ прежнихъ завѣтныхъ традицій лите-
ратурной чести, не позволявшихъ его предшествен-
никамъ ни на іоту поступаться своими убѣжденіями;
главнымъ двигателемъ его дѣятельности является
гонораръ, а излюбленнымъ кумиромъ, которому онъ
служитъ—улица. Задумайтесь хоть надъ исторіей
возникновенія «Нови» съ ея «сотней знаменитыхъ
писателей и ученыхъ»—развѣ это не характерное
явленіе? Задумайтесь надъ постоянными перемѣнами
направленія, какъ лицъ, такъ и цѣлыхъ литератур-
ныхъ органовъ,—развѣ это не характерное явленіе?
Вотъ, напримѣръ, молодая поэтесса Ольга Чюмина, о
которой я говорилъ прошлый разъ: сегодня она сотруд-
ница Баталинскихъ «Колосьевъ», а завтра несетъ свои
стихи въ «Вѣстникъ Европы». Очевидно, что она
свободна не только отъ всякой кружковой узкостп,
какъ кричатъ разные литературные ренегаты и тор-
гами, но и отъ всякихъ убѣжденій; кромѣ того,
что чѣмъ больше гонораръ, тѣмъ лучше. А вотъ
еще примѣръ: выдвигается на сцену нѣкто г. Чеховъ,

133

человѣкъ, несомнѣнно отмѣченный выдающимся да-
рованіемъ, и печатаетъ свои вещи въ уличномъ, зубо-
скальствующемъ журналѣ «Осколки», издаваемомъ
уличнымъ «юмористомъ» г-нъ Лейкинымъ, и въ
уличной-же газетѣ «Новое Время». На каждомъ
шагу читатель натыкается на какое-нибудь возму-
щающее душу литературное неприличіе: тутъ, подъ
видомъ рецензіи, ловкій критикъ пишетъ доносъ на
своего личнаго врага; тамъ не менѣе ловкій белле-
тристъ выводитъ въ пасквильномъ видѣ рецензента,
давшаго о немъ неблагопріятный отзывъ. Тайны
псевдонимовъ раскрываются самымъ наглымъ, са-
мымъ развязнымъ образомъ, какъ сдѣлалъ это, напр.,
г-нъ Буренинъ, глумясь надъ книгою О. К. Ното-
вича. Къ крайнему моему прискорбію, я долженъ
признаться, что эту нравственную безшабашность
въ значительной степени внесла въ литературу—
литературная молодежь, испорченная развивающимъ
вліяніемъ переживаемаго нами историческаго момента.
Литераторамъ слѣдовало-бы серьезно задуматься надъ
этимъ явленіемъ. Нѣсколько лѣтъ тому назадъ нѣ-
которыми органами былъ поднятъ вопросъ о лите-
ратурномъ судѣ чести. Нельзя не пожалѣть отъ
всей души, что у поднявшихъ этотъ вопросъ не хва-
тило энергіи провести его въ жизнь, добиться осу-
ществленія своего проекта на практикѣ.

...Вспоминается мнѣ одинъ скверный-прескверный
петербургскій осенній вечеръ... Было это не очень
давно, лѣтъ пяты-шесть тому назадъ; но если я и

134

теперь еще не могу похвастаться обиліем мудрых сѣдинъ въ моихъ волосахъ, если теперь еще наша критика, упоминая иногда о моей скромной особѣ, упорно именуетъ меня «начинающимъ», подражая въ этомъ случаѣ извѣстной Гоголевской теткѣ, до конца дней своихъ считавшей Ивана Өедоровича Шпоньку «совсѣмъ еще молодымъ дѣтиной», — легко вообразить себѣ, какъ возмутительно юнъ былъ я въ то время, о которомъ идетъ рѣчь. Это была самая неистовая, самая зеленая юность, слѣпо вѣрящая и въ честь, и въ правду, и въ добро, и въ прекрасное, во всѣ тѣ глупыя книжныя бредни, которыя, однако, я и до сихъ поръ не могу привыкнуть считать бреднями... Не замѣчая пронизывающаго до костей осенняго холода, не заглядывая по сторонамъ, въ сіяющія серебромъ, цвѣтными тканями и яркими бездѣлушками зеркальныя окна магазиновъ, рѣзко выходящія изъ мрака, — точно на крыльяхъ неся я по мокрому тротуару Невскаго проспекта, торопясь къ сроку въ училище, въ которомъ я яко-бы «воспитывался». Темно и скверно было кругомъ, но на душѣ моей цвѣла и горѣла радужнымъ блескомъ самая нарядная, самая благоуханная весна: вечеръ, о которомъ я вспоминаю, былъ вечеромъ перваго моего вступленія въ литературный міръ, перваго знакомства съ маститымъ извѣстнымъ по-этомъ П—вымъ, обратившимъ вниманіе на мои стихи. напечатанныя въ журналѣ «Слово», и письменно пригласившимъ меня къ себѣ «потолковать и позна-

135

комиться». Я былъ какъ въ чаду. Передъ глазами моими неотступно стояла высокая, широкоплечая фигура, съ благороднымъ и добрымъ лицомъ, съ обѣлыми волосами, откинутыми назадъ, и широкой «патріархальной» бородой, упадающей на грудь... Я слышалъ еще этотъ нѣсколько глухой и усталый, но мягкій и задушевный голосъ, и свѣтлыя-свѣтлыея перспективы широко открывались передо мной... Вотъ занесенное снѣгомъ село... Въ одной изъ хатъ мерцаетъ огонекъ... Русая головка дѣвушки-учительницы склонилась надъ послѣдней книгой журнала. Это—читательница, моя будущая читательница... Вотъ шипитъ самоваръ, и за столомъ, освѣщеннымъ лампой, тоже декламируютъ стихи... Вотъ шумная студенческая пирушка... Одинъ изъ гостей случайно раскрылъ книгу журнала и тоже углу-бился въ напечатанное тамъ стихотвореніе... это все мои читатели! И это будеть, непремѣнно будеть; онъ сказалъ, что у меня есть талантъ: онъ сказалъ, что мнѣ стоптѣ работать!.. О, счастіе!..

Таковы были мои грезы. Я не скажу, чтобы я вполѣ разочаровался въ нихъ,—но жизнь выдвинула на глаза мои и много такого, о чемъ я не имѣлъ никакого понятія... Едва я вышелъ изъ рамокъ поэзіи и рискнулъ подать мой голосъ въ другой области—въ области литературной критики,— на меня сразу посыпались всевозможные сюрпризы: два раза я имѣлъ удовольствіе читать грязные пасквили на мою личность. То тамъ, то здѣсь, подъ

136

шумокъ, коснулась меня клевета. Одинъ разсержен-
ный редакторъ назвалъ меня печатно «шантажи-
стомъ». Одна разсерженная бездарность стала дѣ-
лать на меня легонькіе лживые доносцы въ литера-
турной форме. Я говорю объ этомъ для того, чтобы
охарактеризовать фактически известную часть нашей
современной литературной среды, чтобы читатель
не думалъ, что на нашемъ пути попадаются намъ
однѣ только розы; чтобы выяснить ему, насколько
справедливы нападки на литературу этого рода со
стороны нашихъ беллетристовъ. Правда, нерѣдко
бываетъ, что «обличителями» руководить мелочное,
личное чувство, что они ругаютъ не типы, а про-
сто Петрова или Иванова. Но въ принципѣ «обли-
чители» не совсемъ неправы: честный литераторъ
вырождается... Шумная улица нагло вторгается въ
поруганный храмъ...

X.

(Разсказъ г-на Важина «Одинъ». — «Въ августовскую ночь», Матильды Серао, переводъ съ итальянскаго).

Вновь вышедшія книжки журналовъ принесли съ собой мало интереснаго для читателей и утѣшительнаго для хроникера. «Наблюдатель» появился такимъ же пестрымъ шутомъ, какъ всегда: тѣ-же сомнительныя произведенія отечественныхъ талантовъ, тѣ-же переводы иностранныхъ авторовъ «числомъ поболѣе, цѣною подешевле», тѣ-же хромыя стихотворенія! Особенно хорошъ на этотъ разъ отдѣлъ «новыхъ книгъ». Разбирая въ майскомъ № книжку г. Кроткова, которая, однако, вышла еще въ прошломъ году и поэтому можетъ назваться «новой» развѣ только сравнительно съ вѣчностью, рецензентъ «Наблюдателя» указалъ на эскизность разсказовъ г-на Кроткова и великодушно простиł ему этотъ недостатокъ на томъ основаніи, что разсказы эти будто-бы печатались въ газетѣ «Новое Время»; на самомъ-же дѣлѣ главнѣйшіе изъ нихъ, какъ, напр.,

138

«Гладкія взятки», помщены были въ «Отечественныхъ Запискахъ», чтò далеко не все равно. Въ настоящемъ № мы нашли критическіе перлы еще болѣе высокаго достопнства. Такъ, разбирая шаблонный романъ г-на Немировича-Данченко «Цари биржи», столько-же вѣрный русской жизни, сколько вѣрной любая балаганная масляничная пьеса, проницательный критикъ «Наблюдателя» восхищается жизненной и талантливой обрисовкой типовъ въ этомъ романѣ и находитъ, что послѣ Тургенева у насъ никто такъ мастерски не описывалъ природу, какъ г. Данченко... Тургеневъ—и г. Данченко! Вотъ чтò значитъ имѣть вѣрный критическій глазъ! Не менѣе интересна рецензія на стихотворенія молодаго кіевскаго поэта, г. Николаева, дѣйствительно не лишенного искренности и дарованія: критику «Наблюдателя» особенно понравилось въ стихахъ его то, что г. Николаевъ не еврей, хотя и живетъ въ странѣ, заполоненной «кулишеровскими (?) òрганами! И кого это «Наблюдатель» собирается поучать такой критикой?

Послѣдняя книжка «Сѣвернаго Вѣстника» тоже уступаетъ въ интересѣ предъидущей. Небольшой разсказъ г-на Бажина «Одинъ» написанъ суховато и большими художественными достоинствами не отличается. Содержаніе его въ общихъ чертахъ состоитъ въ слѣдующемъ: У Катерины Андреевны Часовой, оставшейся по смерти мужа безъ всякихъ средствъ, есть два сына; первый изъ нихъ, Иванъ, красавецъ и умница, составляетъ всю гордость, всю падежу

139

матери. Поставленный въ необходимость поддерживать ее и младшаго своего брата—Мишу, Иванъ бросаетъ гимназію и ищетъ мѣста. Красота и ловкость открываютъ передъ нимъ двери всѣхъ домовъ. Но съ юношей, лишеннымъ всякихъ нравственныхъ принциповъ, случается грѣхъ — и довольно крупный: онъ запускаетъ руку въ шкатулку однихъ своихъ знакомыхъ и попадается. Отчаянію и негодованію матери нѣтъ предѣловъ; она совершенно отказывается отъ своего сына. Иванъ Чӑсовъ до поры до времени исчезаетъ со сцены.

Между тѣмъ второй сынъ, Миша, хромая и спо тыкаясь, постоянно борясь съ нуждой, а также съ болѣзненностью своей натуры, кончаетъ курсъ и получаетъ мѣсто сельскаго учителя съ 25 рублями жалованья. Устроившись и уже женившись, онъ при глашаетъ къ себѣ мать, мыкающуюся по чужимъ людямъ, и жизнь маленькой семьи первое время идетъ дружно и безъ особыхъ треволненій. Это, однако, продолжается недолго: мать начинаетъ скучать въ деревнѣ... Мало-по-малу доводы ея и просьбы Вари, молодой жены Чӑсова, заставляютъ его покинуть насиженное гнѣздо и любимое дѣло и перебраться въ городъ. Здѣсь на сцену опять является старшій Чӑсовъ, Иванъ, успѣвшій темными путями разбога тѣть и нажиться. Почти насильно врывается онъ въ семью брата, выпрашиваетъ прощеніе матери, за владѣваетъ расположеңіемъ Вари и переманиваетъ ихъ обѣихъ въ свои палаты, а Михаилъ Чӑсовъ

140

У ЇЗЖАЕТЪ ОДИНЪ ОПЯТЬ ВЪ ДЕРЕВНЮ—ЛЕЧИТЬ ТРУДОМЪ
СВОЕ ГОРЕ И ОДИНОЧЕСТВО. ТАКОВА ФАБУЛА РАЗСКАЗА.
ИЗЪ ТИПОВЪ, ВЫВЕДЕННЫХЪ АВТОРОМЪ, ЕМУ НАИБОЛЬЕ
УДАЛЯСЬ МЛАДШИЙ ЧÀСОВЪ, ПРЯМАЯ, ЧЕСТНАЯ, НЕПОСРЕД-
СТВЕННАЯ НАТУРА, СО ВЗГЛЯДОМЪ НА ЖИЗНЬ, МОЖЕТЪ
БЫТЬ, ИЙСКОЛЬКО УЗКИМЪ, НО ЗА ТО УЖЪ БЕЗУСЛОВНО
ЧЕСТНЫМЪ. ВОБЩЕ РАЗСКАЗЪ, НЕ ВЫДАВАЙСЬ ИЗЪ РЯДА
ПРОИЗВЕДЕНІЙ СОВЕМЕННОЙ БЕЛЛЕТРИСТИКИ, ОБЩЕЕ ВПЕ-
ЧАТЛЕНЬІЕ ОСТАВЛЯЕТЪ СИМПАТИЧНОЕ, ХОТЯ И НЕ ЯРКОЕ.

КРОМЪ ПРОИЗВЕДЕНІЯ Г-НА БАЖИНА, МЫ НАШЛИ ВЪ
«СЪВЕРНОМЪ ВѣСТНИКѣ» НАЧАЛО ПОВѣСТИ Г-НА КАРО-
НИНА: «СВЕРХУ ВНИЗЪ»; НО ОТЗЫВЪ О НЕЙ ОТЛОЖИМЪ
ДО ЕЯ ОКОНЧАНІЯ. «ДНЕВНИКЪ ЧИТАТЕЛЯ» НА ЭТОТЪ РАЗЪ
ПОКАЗАЛСЯ НАМЪ МЕНЬЕ ИНТЕРЕСНЫМЪ, ЧЪМЪ КОГДА-ЛИБО:
О ПОКОЙНОМЪ ОСТРОВСКОМЪ Г. Н. М. НЕ СКАЗАЛЪ НИ-
ЧЕГО СВОЕГО, ОРИГИНАЛЬНОГО И МѣТКАГО, А ПРОДОЖЕНІЕ
РАЗБОРА ДЪЯТЕЛЬНОСТИ ГРАФА ТОЛСТАГО НАПИСАНО СЪ
МЕНИШЕЙ УБЪДІТЕЛЬНОСТЬЮ И ЭНЕРГІЕЙ, ЧЪМЪ ПЕРВАЯ
СТАТЬЯ Г-НА Н. М., ПОСВЯЩЕННАЯ ТОМУ-ЖЕ ПРЕДМЕТУ.
НАИБОЛЬЕ ВЪСКІЙ УПРЕКЪ, ЗАКЛЮЧАЮЩИЙСЯ ВЪ НОВОЙ
СТАТЬЙ Г-НА Н. М., ОТНОСИТЕСЯ СОБСТВЕННО НЕ КЪ
ГРАФУ, А КЪ СКЛАДУ «ПОСРЕДНИКЪ», ОБРАТИВШЕМУСЯ
НЕДАВНО КО ВСЪМЪ, СТОЯЩИМЪ БЛИЗКО КЪ НАРОДУ, СЪ
ПРОСЬБОЙ ОБЪ УКАЗАНІИ ТЪХЪ ТЕМНЫХЪ СТОРОНЪ НА-
РОДНОЙ ЖИЗНИ И ТЪХЪ НАСТОЯТЕЛЬНЫХЪ НУЖДЪ НАРОДА,
КОТОРЫЯ СКЛАДЪ МОГЪ-БЫ ОСВѣТИТЬ И РАЗРѣШИТЬ СВОЕЙ
АВТОРСКОЙ И ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ДЪЯТЕЛЬНОСТЬЮ. Г-НЪ Н. М.
СПРАВЕДЛИКО ЗАМѣЧАЕТЪ, ЧТО ОДНОЮ ИЗЪ ТАКИХЪ ТЕМНЫХЪ
СТОРОНЪ ЯВЛЯЕТСЯ СУЕВЪРІЕ, И ЧТО, ВЫПУСКАЯ ВЪ СВѣТЪ