ОТЪ ИЗДАТЕЛЯ.

(Къ 4-му издавію).

Въ дълъ изданія «Сочиненіямъ И. С. Никитина» не
посчастливилось съ самаго начала. Первое посмертное из-
даніе поэта было предпринято и напечатано въ Воронежъ
въ 1869 году. Уже само мъсто изданія — провинціальный
городъ — указывало на возможность пропусковъ, которые
потомъ и явились въ немъ, къ неудовольствію весьма мно-
гихъ читателей, хорошо знавшихъ Никитина полнаго,
не уръзаннаго цензурой. Эти упръзки были приписаны
ними первому издателю, а отъ него, какъ бы по наслѣд-
ству, были перенесены и на втораго.

Слѣдующія два изданія «Сочиненій И. С. Никитина»
были сдъланы нами въ Москвѣ, въ 1878 и въ 1883 гг.;
но, къ сожалѣнію, Никитинъ опять явился въ непол-
номъ видѣ. Принимая на себя часть вины въ такой не-
полнотѣ и не желая утомлять читателя. ради своего
отправданія, пространными объясненіями, указываемъ толь-
ко на одно обстоятельство, противъ котораго мы ничего
не могли сдълать. Первый издатель Никитина (А. Р.
Михайловъ) умерѣ еще вначалѣ 70-х годовъ; мы не имѣли
никакой возможности узнать: цѣлы ли и гдѣ находятся
тѣ рукописи, которые онъ посылалъ въ цензуру и по ко-
торымъ печаталъ Никитина въ одной изъ воронежскихъ
типографій? Эти, необходимыя для полноты изданія,
рукописи отыскались только въ самое послѣднее время.

ОТЪ РЕДАКТОРА.

(Къ 4-му изданію).

Отихотворенія И. С. Никитина при жизни его были
изданы два раза. Первое изданіе, сдъланное графомъ Д.
Н. Толстымъ (Знаменскимъ, какъ онъ потомъ подписы-
вался подъ своими статьялми), вышло въ Петербургъ, въ
1856 году (въ типографіи Г. Беннкэ). Второе изданіе было
напечатано черезъ три года, шамъ же (въ типографіи
Карла Вульфа), на средства, предложенные В. А. Ко-
коревымъ, почему мы и называемъ его Кокоревскимъ: оно
печаталось подъ непосредственнымъ наблюденіемъ Н. И.
Второва, жившаго тогда въ Петербургъ. Предпринимая
это изданіе, Никитинъ, какъ это видно изъ его біографіи,
очень много трудился надъ составомъ вышедшей въ 1859
году книжки: ему хотѣлось, чтобы она была достойна
нмени издателя и чтобы скорѣе окупила издержки, упо-
требленныя для выхода ея въ свѣтѣ. Вотъ почему Ко-
коревское изданіе должно считаться главнѣйшимъ. основ-
нымъ, для дальнѣйшихъ, посмертныхъ изданій Никитина.
Такъ и взглянулъ на это редакторъ 1-го посмертнаго из-
данія (Михайловскаго), Н. П. Курбатовъ, отдавъ пред-
почтеніе тексту Кокоревскаго изданія передъ Толстов-
скимъ, хотя взглядѣ этотъ и не вполнѣ выдержанъ имъ

VI

на дв.ль. Отъ этого основнаго взгляда не уклонилась и
редакція двух послѣдующих изданий (К. К. Шамова),
но оставивъ без измѣненія размѣщеніе пісей, находив-
шеся въ Михайловскомъ издании.

Въ текстѣ настоящаго, чтвертаго, издания сочиненій
Никитина вошло: а) весь стихотворенія, помнѣченныя въ
Кокоревскомъ издании; б) все, что осталось не передъ-
ланнымъ въ Толстовскомъ; с) что было помнѣщено Ники-
тины мѣ въ періодическихъ изданіяхъ послѣ 1858 года и
д) бѣльшал часть изъ того, что было потомъ найдено
Курбатовымъ (давно умершимъ). Все же остальное,—
наприм., стихотворенія Толстовскаго издания, подвергші-
яся авторской передълѣ — отнесено къ примѣчаніямъ.
Полною стихъ послѣднихъ Михайловское издание от-
личается отъ двухъ позднѣйшихъ и отъ настоящаго. Ко-
нечно, полнота не порокъ, и для людей, близко знавшихъ
Никитина, варіанты его стихотвореній молутъ быть
очень любопытны; но этого нельзя сказать о большин-
ствѣ читателей, которыхъ мало занимаютъ библиограф-
фіческія замѣты къ стихотвореніямъ даже какихъ по-
этовъ, какъ Пушкинъ и Термонтовъ. Вотъ почему въ на
столѣсмѣ издании Примѣчанія къ стихотвореніямъ Ни-
китина сокращены еще больше, чѣмъ въ двухъ преды-
дущихъ.

Не одною полнотою Примѣчаній, по и полнотою со-
става отличается Михайловское издание: въ него вошло
двадцать пять стихотвореній, еще не бывшихъ въ неча-
ти. Но, къ сожальнію, полнота эта сдълана въ ущербъ
литературному достоинству стихотвореній Никитина:
нѣкоторыя изъ этихъ, вновь найденныхъ, стихотвореній
такъ слабы, что самъ полтѣ никогда не рѣшился бы ихъ
напечатать. Рѣшившись не выбрасывать уже напечатан-
ныя пісъ, мы помнѣщаемъ слабѣйшія изъ нихъ въ особомъ
Приложеніи къ 1-му тому.

VII

„Кулакъ" въ первоначальной редакціи, до сих поръ печатавшійся въ текстѣ 1-го тома. Мы пакже отнесли въ Приложеніе ко 2-му тому, въ текстѣ котораго напечатана эта поэма, въ ея, давно изъвѣстной, редакціи, вышедшей особою книжкою въ Москвѣ, въ 1858 г. (въ типографіи Кашкова и К"). Мы сдъяли это просто для удобства читателей, чтобы дать желаящимъ изъ нихъ почти наглядную возможность (en végard) с.ичить объ редакціи и судить о каждой. Эта начальная редакція поэмы въ по.инъ заслуживала изданія въ свѣтѣ. Никакъ очень долго защищалъ ее онъ критическихъ нападокъ нѣ-которыхъ изъ свѣтъ друзей и если стылѣ въ ней по-томъ значительныя перемѣны, то приступалъ къ нимъ не всегда охотно.—и порою бывалъ правъ!

Прежній порядокъ размещенія стиховъ вореній оставленъ нами безъ перемѣны, т. е., хронологическая послѣдовательность удержана нами только для лирическихъ піест, крупныя же произведенія автора собраны вмѣстъ и помнѣены во 2-мъ помнѣ.

Нортрету Никитина также не посчастливилось, какъ и илданіямъ его сочиненій. Нетолько въ прежнихъ трехъ изданіяхъ, по раньше и послѣ ихъ (какъ, напр., надавно въ „Нивъ“), портретъ эпохи являлся положительно въ каррикаатурномъ видѣ. Всѣ эти портреты безспорно напоминали Никитина, но то чѣмь-то, какъ-бы, перепуганаго, то какъ будто находившагося въ положеніи челоюка, котораго начинаетъ пробирать лихорадочная дрожь. Впрочемъ, надобно правду сказать, всѣ эти портреты воспроизводились съ весьма неудачныхъ (въ смыслѣ сходства) оригиналовъ. Изъ всѣхъ фотографическихъ портретовъ Никитина, снятыхъ въ Воронежъ, Москвѣ и Петербургѣ, только одна фотографическая карточка, сдѣланная въ 1860 году въ нашей съверной столицѣ, отличалась замѣчательнымъ сходствомъ съ покойнымъ по汤омъ.

XI

<table><thead><tr><th></th><th>Стран.</th></tr></thead><tbody><tr><td>XLVI. Пѣсня («Зашумѣла, разгулялась»)</td><td>58</td></tr><tr><td>XLVII. Война за вѣру</td><td>59</td></tr><tr><td>XLVIII. Старикъ другоженецъ</td><td>61</td></tr><tr><td>XLIX. Зимняя ночь въ деревнѣ</td><td>62</td></tr><tr><td>L. Наслѣдство</td><td>64</td></tr></tbody></table>

1854.

<table><tbody><tr><td>LI. Моленіе о чашѣ</td><td>66</td></tr><tr><td>LII. Сладость молитвы</td><td>72</td></tr><tr><td>LIII. Ночлегъ извощиковъ</td><td>73</td></tr><tr><td>LIV. Ссора</td><td>80</td></tr><tr><td>LV. Измѣна</td><td>83</td></tr><tr><td>LVI. «Полно, степь моя, спать безпробудно»</td><td>86</td></tr><tr><td>LVII. Утро на берегу озера</td><td>87</td></tr><tr><td>LVIII. Упрямый отецъ</td><td>91</td></tr><tr><td>LIX. С. В. Чис...ой («Тяжелъ вашъ крестъ!... чтобыло съ вами...»)</td><td>95</td></tr><tr><td>LX. Вечеръ послѣ дождя</td><td>97</td></tr><tr><td>LXI. Ягена ямщика</td><td>99</td></tr><tr><td>LXII. Купецъ на пчельникѣ</td><td>105</td></tr><tr><td>LXIII. Неудачная присуха</td><td>119</td></tr><tr><td>LXIV. Бурлакъ</td><td>127</td></tr><tr><td>LXV. «Подлѣ рѣки одиноко стою я подъ тѣнью ракиты»</td><td>130</td></tr><tr><td>LXVI. Лѣсникъ и его внукъ</td><td>132</td></tr><tr><td>LXVII. Бури</td><td>135</td></tr><tr><td>LXVIII. Болѣсть</td><td>138</td></tr><tr><td>LXIX. Бобыль (Посвящ. Н. В. Кукольнику)</td><td>143</td></tr><tr><td>LXX. Разсказъ ямщика</td><td>145</td></tr><tr><td>LXXI. Встрѣча зимы</td><td>148</td></tr></tbody></table>

1855.

<table><tbody><tr><td>LXXII. Утро</td><td>152</td></tr><tr><td>LXXIII. Въ лѣсу (Послѣ выздоровленія)</td><td>153</td></tr><tr><td>LXXIV. Внезанное горе</td><td>155</td></tr><tr><td>LXXV. Дѣлежь</td><td>156</td></tr><tr><td>LXXVI. Выѣздъ ямщика</td><td>159</td></tr><tr><td>LXXVII. Отвяжися, тоска</td><td>162</td></tr><tr><td>LXXVIII. 19 октября</td><td>163</td></tr></tbody></table>

["ИВАНЪ САВВИЧЪ НИКИТИНЪ. *)", "ГЛАВА ПЕРВАЯ.", "Введеніе.—Родители Никитина. — Дѣтство и юность. — Семинарское\nобразованіе. — Вліяніе литературы. — Смерть матери. — Отецъ. — Без-\nвыходное положеніе. — Постоялый дворъ. — Литературныя занятія. —\nСношенія съ редакціей «Воронежскихъ Губернскихъ Вѣдомостей». —\nПисьмо Никитина къ редактору.", "Жизнь Никитина представляетъ во всякомъ случаѣ замѣча-\nтельное явленіе. Обязанный своею известностью стихотворе-\nнію «Русь», появившемуся въ самый разгаръ Крымской вой-\nны и поставившему его имя рядомъ съ именемъ Кольцова, его\nземляка. Никитинъ потомъ, въ продолженіе нѣсколькихъ лѣтъ,\nдо 1857 или даже 1858 гг. утратилъ часть этой известно-\nсти и возбужденныхъ къ нему симпатій: въ мѣщанинѣ-Ники-\nтинѣ не нашли втораго Кольцова, воронежскаго мѣщанина и\nпоэта; послѣдовало разочарованіе, слѣдствіемъ котораго было\nто, что въ Никитинѣ нѣкоторые даже не хотѣли признать по-\nэта. Но такой взглядъ на Никитина совершенно ложный: кро-\nмѣ происхожденія, между нимъ и Кольцовымъ нѣтъ ничего\nобщаго. Никитинъ былъѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣ

- 2 -

Никитинъ былъ вполне сыномъ своего времени, своей родины и среды. отъ которыхъ онъ никогда не отрывался. Въ личности Никитина вполне выразился типъ русскаго образованнаго человѣка, вышедшаго изъ низменной среды. развившагося въ Николаевское время, но созрѣвшаго въ первые годы царствованія императора Александра II-го.

Отношеніе нашей литературы (т. е. журналистики) къ Никитину, послѣ его смерти, тоже какое-то странное, не установившееся... Одни стали относиться къ нему восторженно, какъ къ реалисту, сожалѣя лишь о томъ, что, подъ вліяніемъ друзей, этотъ мнимый Никитинскій реализмъ не могъ развиться съ достаточною полнотою; другие говорили, что Никитинъ недостаточно орициналъ, что онъ только бѣдная конія Некрасова... Третіи всю замѣчательность Никитина видѣли и видятъ въ его мѣщанскомъ происхожденіи и по этой причинѣ, безъ всякаго затрудненія, ставятъ его (какъ и Кольцова) въ одну линію такихъ замѣчательныхъ русскихъ людей, какъ патріархъ Никонъ, Посошковъ, Кулибинъ, Сперанскій и т. п. (Странная литературная оцѣнка! Мало ли у насъ людей, вышедшихъ изъ низменныхъ сферъ и пролавившихся во всѣхъ родахъ научной, художественной и государственной дѣятельности! Конечно, сѣдуетъ подчеркивать эту низменность происхожденія; но не сѣдуетъ кричать о ней, а сѣдуетъ помнить, что даровитость отнюдь не зависить отъ происхожденія, что образованіе смаживаетъ шероховатости посѣдняго и что для всякихъ сравненій и параллелей нуженъ прежде всего одинъ и тотъ же родъ дѣятельности. Замѣчательно, что у насъ только литературный родъ дѣятельности продолжаетъ находить себѣ такую патріархальную оцѣнку; по отношенію къ другимъ родамъ — мы давно уже вышли изъ дѣтства.

Какъ же русская читающая публика отнеслась къ писателю съ такимъ неустановившимся о немъ мнѣніемъ критики, какъ Никитинъ?.. Впродолженіе пятнадцати лѣтъ (съ 1869 по 1885 г.) разошлось три изданія стихотвореній Никитина; теперь публика потребовала четвертаго... Такимъ успехомъ далеко не всѣ изъ писателей съ выдающимися признанными

-3-

дарованіями могутъ похвалиться. Очевидно, взглядъ публики
на Никитина установился и совсемъ не похожъ на взгля-
ды литературные...

Но обращаемся къ разсказу о жизни Никитина.

Нванъ Саввичъ Никитинъ родился въ Воронежъ 21-го Сен-
тября 1824 года. въ субботу утромъ. Отецъ его Савва Евтѣве-
вичъ (Евтихіевичъ) происходилъ изъ духовнаго званія и про-
зывался Кириловымъ: эту родовую фамилию онъ пер емѣнилъ на
Никитина уже по исключеніи его изъ духовнаго званія, изъ
котораго онъ вышелъ по причинамъ, намъ неизвѣстнымъ. Мать
Нвана Саввича, Прасковья Нвановна, происходила изъ воро-
нежскихъ мѣщанъ, въ сословіе которыхъ записались и Савва
Евтѣичъ, по выходѣ своемъ изъ духовнаго званія. Они имѣли
свой домъ близъ церкви Нерукотвореннаго Спаса, въ той части
Воронежа, которая расположена на высокихъ горахъ, тяну-
щихся по правому берегу соименной городу рѣки; видъ не
только съ этихъ горъ, но съ каждой улицы, изъ каждого дома,
если только онъ смотрить на рѣку, очаровательный. Въ этомъ
домѣ родился у Никитиныхъ единственный сынъ—на шъ поэтъ,
который никогда не могъ проходить равнодушно по малень-
кимъ и узкимъ улицамъ. Идущимъ отъ Митрофановскаго мо-
настыря къ Ильинской и Спасской церквамъ. Эта часть Во-
ронежа очень хороша и много напоминаетъ Москву, съ тою,
однако же, разницею, что она какъ-бы ныряетъ въ живопис-
ныхъ горахъ и съ трехъ сторонъ обставлена великолѣпнѣй-
шей зарѣчной панорамой, имѣя съ четвертой, западной, го-
родской. также въ московскомъ вкусѣ картину—Митрофанов-
скій монастырь съ его высокими башнями, громадной коло-
кольней и ярко сіяющими золотыми главами *). Въ такой
мѣстности, средней между городской и деревенской, возрасталъ

*) Послѣдней картины въ настоящее время, къ сожалѣнію, не существуетъ. Вмѣсто величественнаго, нѣсколько сумрачнаго храма, въ которомъ покойлись мощи св. Митрофана и который былъ сооруженъ въ Елисаветинское время, теперь, съ 70-хъ годовъ, возвышается хотя просторное и свѣтлое зданіе, но внутри и снаружи скорѣе напоминаемое, по своей архитектурѣ, экзерціргаузъ, чѣмъ православную церковь.

1*

— 4 —

будущий нашъ поэтъ. Родители Никитина, не смотря на свое
мѣщанское званіе, жили очень хорошо; домъ ихъ былъ полной
чашей: всего вдоволь, было чѣмъ принять и угостить знако-
мыхъ, которыхъ у нихъ было очень много, такъ какъ Савва
Евтѣччѣ былъ лицомъ замѣтнымъ въ городѣ. Онъ имѣлъ свой
свѣчной заводъ (восковыхъ свѣчѣ) и свою лавку подъ Смо-
ленскимъ соборомъ, на самомъ бойкомъ торговомъ мѣстѣ. Гро-
мадный притокъ богомольцевъ значительно въ то время (это
было въ 30-хъ годахъ) оживлялъ въ Воронежѣ торговлю вос-
ковыми свѣчами; но Никитинъ не довольствовался одной го-
родской продажей, — значительныя партіи свѣчъ онъ разсылалъ
со своими прикащиками по донскимъ и украинскимъ ярмар-
камъ; торговые обороты его простирались не менѣе, какъ на
сто тысячъ руб. асс. Но, кромѣ состоянія, вездѣ дающаго
право на почетъ, Савва Евтѣччѣ и по личнымъ своимъ ка-
чествамъ былъ выше окружающей его среды. Это былъ чело-
вѣкъ замѣчательно умный и относительно образованный. Мы по-
накомились съ нимъ довольно поздно, въ печальную пору
его болѣзненного состоянія. Но когда онъ бывалъ здоровъ,
пріятно было послушать его оригинальную рѣчь. Онъ любилъ
читать книги релігіознаго содержанія, и мѣлъ свою маленькую
библіотеку и зналъ хорошо нашихъ старинныхъ писателей до
Пушкина. Онъ былъ небольшаго роста, коренастый, съ страш-
ною силой, которою онъ наводилъ ужасъ на кулачныхъ бояхъ,
являясь всегда первымъ предводителемъ городской молодежи
въ борьбѣ съ Чижовцами и Придаченцами *). Не имѣющему
понятія о кулачныхъ бояхъ, еще процветавшихъ въ 30-хъ
годахъ, трудно представить себѣ теперь, что въ этой грубой,
повидимому, потѣхѣ было что-нибудь увлекательное и молодецки-
удалое, а на самомъ дѣлѣ это было, и мы еще хорошо пом-
нимъ, съ какимъ наслажденіемъ, бывало, летѣла на кулачный
бой, «побиться, подраться, порататься» даже молодежь, при-
надлежащая къ среднему сословію! Ловкій торговецъ, атлетъ-
боецъ, умный, начитанный человѣкъ, Савва Евтѣччѣ пользов-
ались значительнымъ влѣяніемъ въ окружающемъ его обществѣ.

*) Чижовка и Придача — пригородные слободы Воронежа.

— 5 —

Надобно думать, что этими качествами онъ заслужилъ и любовь Праскозьи Иванозны, которую онъ очень любилъ и смерть когорой горько опказаваю. Но эти хорошія качества соединялись въ немъ съ характеромъ крутымъ и самовластнымъ. Прасковья Ивановна Никитина составляла совершенный контраст со своимъ мужемъ; это было существо кроткое, любящее и безотвѣтное. Одинокимъ рось въ домѣ своихъ родителей Пванъ Савичь. Единственною подругою его дѣтскихъ игрѣ была двоюродная сестра Аннушка, дочь его тетки (по матери) Тюриной, бѣдной женщины, жившей съ Никитиными по сосѣдству. Лицомъ Никитинъ былъ жавой портрѣть своей матери, бойкостію и даровигостію походилъ на отца. Ребенкомъ онъ былъ очень жавъ и рѣзвъ, и потому часто ссорился съ своею подругой; но съ годами эта рѣзвость стала замѣняться въ немъ преждевременною серьезностію и какъ бы сосредоточностію. «Ребенкомъ нелюдимымъ» называетъ себя Никитинъ и въ одномъ изъ своихъ сихотвореній (см. І-й томъ, стран. 153). Вообще въ стихотвореніяхъ нашегоъ поэта разбросаны черты, дающія понятіе о его дѣтствѣ, о первыхъ годахъ его самосознанія. Видно, что онъ былъ не уличный мальчикъ, не дитя, представленное на произволь судьбы: за нимъ былъ уходъ; онъ былъ подъ нацоромъ любящей магери, за нимъ присматривала добродушная нянька, которая познакомила его съ народными русскими сказками, возбудившими въ немъ первыя поэтическія грезы. Первымъ учителемъ Никитина былъ сапожникъ, научившій его грамотѣ; первыми прочтенными книгами были: «Мальчикъ у ручья» Коцебу, и «Луиза или подземелье Ліонскаго замка», Радклифъ. Въ 1832 году *), когда мальчику было вовсемь лѣть, отецъ отдалъ его въ Духовное училище. Выборъ училища объясняется, какъ происхожденіемъ Саввы Евтѣича, такъ, несомнѣнно, и вліяніемъ на него духовенства, среди котораго онъ имѣлъ очень многихъ знакомыхъ, благодаръ,

*) Первыя біографическія свѣдѣнія о Никитинѣ были напечатаны въ „Отеч. Зап.“ 1854 г. въ 6 №, въ отдѣлѣ Новости Литературы и проч. Статья эта при надлежитъ А. П. Нордштейну. Приводимые въ ней факты вѣсколько разнятся отъ нашихъ (какъ, наир., годъ рожденія); но наши вѣрнѣе, потому что были не разъ провѣрены, послѣ смерти поэта, со словъ его отца и двоюродной сестры.

["— 6 —", "конечно, его пронес himself into, into, some, in which, a, to whom, etc. It is not always easy to translate this word into English without causing offense. However, I will try to explain the meaning of this word in its various senses.\n\n**to be** (in a particular place or time)\n\nThis is the most common sense of the word, and it means \"to be in a certain place or at a certain time\".\n\n**to have** (in a particular state or condition)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to have possession of\" or \"to control\" something.\n\n**to affect** (in a particular way)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to cause\" or \"to affect\" something.\n\n**to pass** (in a particular time or place)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to go through\" or \"to move through\" something.\n\n**to be affected** (by something)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to be affected\" or \"to be المصير من هذا time\".\n\n**to have affected** (by something)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to have affected\" or \"to have this thing done\".\n\n**to pass** (in a particular time or place)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to go through\" or \"to move through\" something.\n\n**to affect** (in a particular way)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to affect\" or \"to influence\" something.\n\n**to pass** (in a particular time or place)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to go through\" or \"to move through\" something.\n\n**to affect** (in a particular way)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to affect\" or \"to influence\" something.\n\n**to be affected** (by something)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to be affected\" or \"to be المصير من هذا time\".\n\n**to have affected** (by something)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to have affected\" or \"to have this thing done\".\n\n**to pass** (in a particular time or place)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to go through\" or \"to move through\" something.\n\n**to affect** (in a particular way)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to affect\" or \"to influence\" something.\n\n**to pass** (in a particular time or place)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to go through\" or \"to move through\" something.\n\n**to affect** (in a particular way)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to affect\" or \"to influence\" something.\n\n**to be affected** (by something)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to be affected\" or \"to be المصير من هذا time\".\n\n**to have affected** (by something)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to have affected\" or \"to have this thing done\".\n\n**to pass** (in a particular time or place)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to go through\" or \"to move through\" something.\n\n**to affect** (in a particular way)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to affect\" or \"to influence\" something.\n\n**to pass** (in a particular time or place)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to go through\" or \"to move through\" something.\n\n**to affect** (in a particular way)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to affect\" or \"to influence\" something.\n\n**to be affected** (by something)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to be affected\" or \"to be المصير من هذا time\".\n\n**to have affected** (by something)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to have affected\" or \"to have this thing done\".\n\n**to pass** (in a particular time or place)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to go through\" or \"to move through\" something.\n\n**to affect** (in a particular way)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to affect\" or \"to influence\" something.\n\n**to pass** (in a particular time or place)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to go through\" or \"to move through\" something.\n\n**to affect** (in a particular way)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to affect\" or \"to influence\" something.\n\n**to be affected** (by something)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to be affected\" or \"to be المصير من هذا time\".\n\n**to have affected** (by something)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to have affected\" or \"to have this thing done\".\n\n**to pass** (in a particular time or place)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to go through\" or \"to move through\" something.\n\n**to affect** (in a particular way)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to affect\" or \"to influence\" something.\n\n**to pass** (in a particular time or place)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to go through\" or \"to move through\" something.\n\n**to affect** (in a particular way)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to affect\" or \"to influence\" something.\n\n**to be affected** (by something)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to be affected\" or \"to be المصير من هذا time\".\n\n**to have affected** (by something)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to have affected\" or \"to have this thing done\".\n\n**to pass** (in a particular time or place)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to go through\" or \"to move through\" something.\n\n**to affect** (in a particular way)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to affect\" or \"to influence\" something.\n\n**to pass** (in a particular time or place)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to go through\" or \"to move through\" something.\n\n**to affect** (in a particular way)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to affect\" or \"to influence\" something.\n\n**to be affected** (by something)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to be affected\" or \"to be المصير من هذا time\".\n\n**to have affected** (by something)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to have affected\" or \"to have this thing done\".\n\n**to pass** (in a particular time or place)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to go through\" or \"to move through\" something.\n\n**to affect** (in a particular way)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to affect\" or \"to influence\" something.\n\n**to pass** (in a particular time or place)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to go through\" or \"to move through\" something.\n\n**to affect** (in a particular way)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to affect\" or \"to influence\" something.\n\n**to be affected** (by something)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to be affected\" or \"to be المصير من هذا time\".\n\n**to have affected** (by something)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to have affected\" or \"to have this thing done\".\n\n**to pass** (in a particular time or place)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to go through\" or \"to move through\" something.\n\n**to affect** (in a particular way)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to affect\" or \"to influence\" something.\n\n**to pass** (in a particular time or place)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to go through\" or \"to move through\" something.\n\n**to affect** (in a particular way)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to affect\" or \"to influence\" something.\n\n**to be affected** (by something)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to be affected\" or \"to be المصير من هذا time\".\n\n**to have affected** (by something)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to have affected\" or \"to have this thing done\".\n\n**to pass** (in a particular time or place)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to go through\" or \"to move through\" something.\n\n**to affect** (in a particular way)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to affect\" or \"to influence\" something.\n\n**to pass** (in a particular time or place)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to go through\" or \"to move through\" something.\n\n**to affect** (in a particular way)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to affect\" or \"to influence\" something.\n\n**to be affected** (by something)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to be affected\" or \"to be المصير من هذا time\".\n\n**to have affected** (by something)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to have affected\" or \"to have this thing done\".\n\n**to pass** (in a particular time or place)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to go through\" or \"to move through\" something.\n\n**to affect** (in a particular way)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to affect\" or \"to influence\" something.\n\n**to pass** (in a particular time or place)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to go through\" or \"to move through\" something.\n\n**to affect** (in a particular way)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to affect\" or \"to influence\" something.\n\n**to be affected** (by something)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to be affected\" or \"to be المصير من هذا time\".\n\n**to have affected** (by something)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to have affected\" or \"to have this thing done\".\n\n**to pass** (in a particular time or place)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to go through\" or \"to move through\" something.\n\n**to affect** (in a particular way)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to affect\" or \"to influence\" something.\n\n**to pass** (in a particular time or place)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to go through\" or \"to move through\" something.\n\n**to affect** (in a particular way)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to affect\" or \"to influence\" something.\n\n**to be affected** (by something)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to be affected\" or \"to be المصير من هذا time\".\n\n**to have affected** (by something)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to have affected\" or \"to have this thing done\".\n\n**to pass** (in a particular time or place)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to go through\" or \"to move through\" something.\n\n**to affect** (in a particular way)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to affect\" or \"to influence\" something.\n\n**to pass** (in a particular time or place)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to go through\" or \"to move through\" something.\n\n**to affect** (in a particular way)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to affect\" or \"to influence\" something.\n\n**to be affected** (by something)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to be affected\" or \"to be المصير من هذا time\".\n\n**to have affected** (by something)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to have affected\" or \"to have this thing done\".\n\n**to pass** (in a particular time or place)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to go through\" or \"to move through\" something.\n\n**to affect** (in a particular way)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to affect\" or \"to influence\" something.\n\n**to pass** (in a particular time or place)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to go through\" or \"to move through\" something.\n\n**to affect** (in a particular way)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to affect\" or \"to influence\" something.\n\n**to be affected** (by something)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to be affected\" or \"to be المصير من هذا time\".\n\n**to have affected** (by something)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to have affected\" or \"to have this thing done\".\n\n**to pass** (in a particular time or place)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to go through\" or \"to move through\" something.\n\n**to affect** (in a particular way)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to affect\" or \"to influence\" something.\n\n**to pass** (in a particular time or place)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to go through\" or \"to move through\" something.\n\n**to affect** (in a particular way)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to affect\" or \"to influence\" something.\n\n**to be affected** (by something)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to be affected\" or \"to be المصير من هذا time\".\n\n**to have affected** (by something)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to have affected\" or \"to have this thing done\".\n\n**to pass** (in a particular time or place)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to go through\" or \"to move through\" something.\n\n**to affect** (in a particular way)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to affect\" or \"to influence\" something.\n\n**to pass** (in a particular time or place)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to go through\" or \"to move through\" something.\n\n**to affect** (in a particular way)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to affect\" or \"to influence\" something.\n\n**to be affected** (by something)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to be affected\" or \"to be المصير من هذا time\".\n\n**to have affected** (by something)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to have affected\" or \"to have this thing done\".\n\n**to pass** (in a particular time or place)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to go through\" or \"to move through\" something.\n\n**to affect** (in a particular way)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to affect\" or \"to influence\" something.\n\n**to pass** (in a particular time or place)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to go through\" or \"to move through\" something.\n\n**to affect** (in a particular way)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to affect\" or \"to influence\" something.\n\n**to be affected** (by something)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to be affected\" or \"to be المصير من هذا time\".\n\n**to have affected** (by something)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to have affected\" or \"to have this thing done\".\n\n**to pass** (in a particular time or place)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to go through\" or \"to move through\" something.\n\n**to affect** (in a particular way)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to affect\" or \"to influence\" something.\n\n**to pass** (in a particular time or place)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to go through\" or \"to move through\" something.\n\n**to affect** (in a particular way)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to affect\" or \"to influence\" something.\n\n**to be affected** (by something)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to be affected\" or \"to be المصير من هذا time\".\n\n**to have affected** (by something)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to have affected\" or \"to have this thing done\".\n\n**to pass** (in a particular time or place)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to go through\" or \"to move through\" something.\n\n**to affect** (in a particular way)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to affect\" or \"to influence\" something.\n\n**to pass** (in a particular time or place)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to go through\" or \"to move through\" something.\n\n**to affect** (in a particular way)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to affect\" or \"to influence\" something.\n\n**to be affected** (by something)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to be affected\" or \"to be المصير من هذا time\".\n\n**to have affected** (by something)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to have affected\" or \"to have this thing done\".\n\n**to pass** (in a particular time or place)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to go through\" or \"to move through\" something.\n\n**to affect** (in a particular way)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to affect\" or \"to influence\" something.\n\n**to pass** (in a particular time or place)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to go through\" or \"to move through\" something.\n\n**to affect** (in a particular way)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to affect\" or \"to influence\" something.\n\n**to be affected** (by something)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to be affected\" or \"to be المصير من هذا time\".\n\n**to have affected** (by something)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to have affected\" or \"to have this thing done\".\n\n**to pass** (in a particular time or place)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to go through\" or \"to move through\" something.\n\n**to affect** (in a particular way)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to affect\" or \"to influence\" something.\n\n**to pass** (in a particular time or place)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to go through\" or \"to move through\" something.\n\n**to affect** (in a particular way)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to affect\" or \"to influence\" something.\n\n**to be affected** (by something)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to be affected\" or \"to be المصير من هذا time\".\n\n**to have affected** (by something)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to have affected\" or \"to have this thing done\".\n\n**to pass** (in a particular time or place)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to go through\" or \"to move through\" something.\n\n**to affect** (in a particular way)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to affect\" or \"to influence\" something.\n\n**to pass** (in a particular time or place)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to go through\" or \"to move through\" something.\n\n**to affect** (in a particular way)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to affect\" or \"to influence\" something.\n\n**to be affected** (by something)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to be affected\" or \"to be المصير من هذا time\".\n\n**to have affected** (by something)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to have affected\" or \"to have this thing done\".\n\n**to pass** (in a particular time or place)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to go through\" or \"to move through\" something.\n\n**to affect** (in a particular way)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to affect\" or \"to influence\" something.\n\n**to pass** (in a particular time or place)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to go through\" or \"to move through\" something.\n\n**to affect** (in a particular way)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to affect\" or \"to influence\" something.\n\n**to be affected** (by something)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to be affected\" or \"to be المصير من هذا time\".\n\n**to have affected** (by something)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to have affected\" or \"to have this thing done\".\n\n**to pass** (in a particular time or place)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to go through\" or \"to move through\" something.\n\n**to affect** (in a particular way)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to affect\" or \"to influence\" something.\n\n**to pass** (in a particular time or place)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to go through\" or \"to move through\" something.\n\n**to affect** (in a particular way)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to affect\" or \"to influence\" something.\n\n**to be affected** (by something)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to be affected\" or \"to be المصير من هذا time\".\n\n**to have affected** (by something)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to have affected\" or \"to have this thing done\".\n\n**to pass** (in a particular time or place)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to go through\" or \"to move through\" something.\n\n**to affect** (in a particular way)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to affect\" or \"to influence\" something.\n\n**to pass** (in a particular time or place)\n\nThis is the sense of the word when it is used to mean \"to go through\" or \"to move through\" something.\n\n**to affect** (in a particular way)\n\nThis is the sense of the

— 7 —

ному утѣшенію русскаго человѣка.—къ чаркѣ. Такая перемѣна жизни прежде всего и самымъ ужаснымъ образомъ отразилась на Прасковьѣ Пвановнѣ: обѣдная женщина не вынесла капризовъ и безобразій мужа и начала пить. Она страдала этимъ недугомъ три года, до самой своей смерти. Эти семейныя обстоятельства не могли остаться безъ вліянія на юнаго семинариста; они дѣствовали на него глубоко и, такъ сказать, заботили его внутрь себя. Никитинъ-семинаристъ былъ очень красивый юноша, съ изящными, до извѣстной степени, манерами и большой франтъ. Онъ былъ средняго роста и, подобно отцу, атлетическаго сложенія. Онъ имѣлъ смутное, сухощавое, совершенно интеллигентное лицо, лучшимъ украшениемъ которого были большіе черные глаза, съ тѣмъ привлекательнымъ глубокимъ взоромъ. который только и встрѣчается у людей даровитыхъ. Молодой семинаристъ былъ молчаливымъ гостемъ въ своемъ домѣ. Приготовленіе уроковъ, чтеніе книгъ, игра на гусяхъ *) и гитарѣ были его обычными домашними занятіями. Рѣдко онъ выходилъ изъ дома, развѣ дія прогулокъ и на охоту съ ружьемъ по окрестностямъ Воронежа. Товарищей, друзей юности у него не было, какъ не было друзей дѣтства, кромѣ Аннушки. Ни самъ онъ никуда не ходилъ. ни къ себѣ никого не прилагать изъ товарищей-семинаристовъ. Отепѣ по-прежнему былъ имъ доволенъ и до нѣкоторой степени даже имъ гордился. Молчаливый и сосредоточенный, молодой Никитинъ сталъ менѣе откровененъ даже съ тѣми. Съ которыми онъ прежде былъ близокъ, такъ что осталось тайной—освѣтилась ли ранняя его юность любовію къ женщинѣ, или же прошла она, совѣмъ не испытавъ этого чувства. Какъ бы то ни было, но юность его прошла безъ развѣта. безъ яркой утренней зори, предвѣстницы роскошнаго дѣтняго дня; на эту безразсвѣтную жизнь часто и горько жалуется Никитинъ въ своихъ стихотвореніяхъ. (Сложившаяся такимъ образомъ жизнь уже имѣла сама въ себѣ источникъ будущихъ страданій: молодой человѣкъ развивался на счетъ одного ума; сердце черствѣло и замыкалось. А между тѣмъ, на сколько

*) Инетрументъ, очень обумѣй нашимъ духовенствомъ прежняго времени.

— 8 —

мы знали Никитина потомъ, натура его была очень много-
сторонняя; это была не вялая, бездушная натура, незнакомая
ни съ какою страстью; страсть свѣтилась въ его большихъ
глазахъ, которые очень часто возгорались ея пламенемъ. Но,
не смотря на это, все-таки чувствовалось, что по натурѣ, по
душѣ Никитина прошла когда-то сильная струя холода. оста-
вившая въ ней на всю жизнь неизгладимый слѣдъ; она была
постоянной помѣхой, по которой вспыхивающая въ душѣ его
страсть никогда не разгоралась пламенемъ общаго пожара.
Причины этого явленія, этой преждевременно развившейся
рефлексіи, могли лежать и въ самой его натурѣ; но, главнѣй-
шимъ образомъ, онѣ развились подъ впіяніемъ домашняго и
школьнаго воспитанія. Въ то время. т. е., въ 1841 году,
когда Никитинъ поступилъ въ Воронежскую Духовную Семи-
нарію. это учебное заведеніе, которое онъ всегда не любилъ,
не могло похвалиться хорошимъ составомъ преподавателей:
не было ни одного, которымъ бы имѣлъ такое вліяніе на мо-
лодежь, какое имѣлъ нѣкогда Ставровъ на Серебрянскаго и
его товарищей въ 30-хъ годахъ. Но семинарія еще была полна
воспоминаніями о Серебрянскомъ: Кольцовъ, умершій въ
1842 году, былъ еще живымъ напоминаніемъ о преждевре-
менно погибшемъ юношѣ, возбуждавшемъ восторгъ въ семи-
нарской молодежи; огненные статьи Бѣлинскаго, такъ близ-
каго къ Кольцову, читались съ жаромъ и чуть не заучива-
лись наизусть; самое семинарское образованіе, какъ ни плохо
оно было въ то время, по своему отвѣеченному направленію,
способствовало къ развитію въ молодой даровитой натурѣ духа
пытливости и рефлексіи; — однимъ словомъ, пребываніе въ Се-
минаріи. совпадающее съ умственнымъ движениемъ тогдаш-
няго времени, имѣло на Никитина громадное впіяніе. Это
умственное движение, какъ извѣстно, произведено было Бѣ-
линскимъ.

Въ біографическомъ очеркѣ Никитина было бы неумѣстно
распространяться о Бѣлинскомъ; но мы не можемъ пройти
его молчаніемъ, потому что герой нашего рассказа былъ одинъ
изъ многочисленнѣйшихъ его питомцевъ. Бѣлинскаго счита-
ютъ родоначальникомъ западниковъ, основателемъ отрицатель-

— 9 —

наго направленія въ нашей литературѣ и жизни: это не со-
всѣмъ вѣрно. Западники были у насъ и до Петра Великаго;
западникомъ былъ самъ Петръ, Ломоносовъ, Карамзинъ и да-
же Пушкинъ. Самое глубокое отрицаніе темныхъ сторонъ на-
шей жизни внесли въ литературу не только эти лица, но та-
кія, которыхъ никакъ нельзя упрекнуть въ нелюбви ко всему
русскому, каковы: Екатерина II, Фонъ-Визинъ, Грибоѣдовъ,
этотъ истинный основатель, такъ называемаго, «славянофиль-
скаго направленія», и Гоголь; отрицаніе темныхъ, вредящихъ
естественному развитію народа, сторонъ нашей современной
жизни легко и въ основаніе ученія славянофиловъ; ибо по-
зитивизмъ, равносильный глубочайшему застою и неподвиж-
ности, восторгающійся ими по разнымъ побужденіямъ, только
и могъ найти себѣ убѣжище въ такихъ литературныхъ ор-
ганахъ, какъ «Сѣверная Пчела» Булгарина и «Маякъ» Бу-
рачка. Бѣлинскій не былъ основателемъ западнаго направленія,
а лишь журнальнымъ его выразителемъ, публицистомъ. Въ
половинѣ 30-хъ годовъ, въ Москвѣ, изъ питомцевъ универ-
ситета образовался кружокъ молодыхъ, образованныхъ и очень
даровитыхъ людей, которыхъ соединили одинаковые стрем-
ленія и вкусы,—любовь къ искусствамъ, къ знанію, къ фи-
лософіи, критическій анализъ самого себя и общественной
жизни. Люди этого кружка, раздѣлившіеся позже на запад-
никовъ и славянофиловъ, дали новый толчекъ нашему обще-
ственному развитію, поставили его на новый путь, по которому
оно идетъ и до сихъ поръ. Но дѣятельность западниковъ
(слѣдовательно и Бѣлинскаго) началась гораздо раньше. Пе-
редъ эпохой появленія Бѣлинскаго въ нашей общественной
атмосферѣ было такъ тяжело и душно, что истинно удивля-
ешься, чѣмъ дышалъ тогда мыслящій Русскій человѣкъ, и не
удивляешься. что отъ ума было ему горе. Чтобы освѣжить
воздухъ, понадобились новые идеалы, потребовалось, выра-
жаясь словами Тургенева, сожженіе того, чему поклонялись;
понадобилось отрицаніе пошлой жизни, могучимъ выразите-
лемъ котораго былъ собственно не Бѣлинскій, а Гоголь. От-
рицая свое (не всегда съ достаточнымъ основаніемъ и зна-
ніемъ дѣла). Бѣлинскій указывалъ на европейскіе или, какъ

— 10 —

онъ любитъ выражаться, на общечеловѣческіе, не всегда пригодные для насть. И геагы, — это влача: но посмотрите, какимъ цревосходнымъ орудіемъ онъ действовалъ! Стремленіе къ иденту онъ проводилъ путемъ эстетическаго, губокожизненнаго воспитанія, путемъ благоговѣйнаго уваженія къ наукѣ. знанію. путемъ. наконецъ, самаго внутренняго, культурнаго, такъ скажать, гуманизма. недостаткомъ которого такъ страдало тогдашнее, а избыткомъ едва ли можетъ похвалиться теперешнее наше общество. Въ отрицаніи Бѣлинского нѣтъ и тѣни того, что мы замѣчаемъ у его пезаконныхъ детейъ. хотя законныхъ питомцевъ эпохи 48-го и слѣдующихъ годовъ, такъ называемыхъ реалистовъ, или — въ ихъ красномъ видѣ — нигилистовъ, доведшихъ отрицаніе до абсурда. до игры имъ, до презрѣнія всѣкой идеи, выходящей за уровень матеріальныхъ, насущныхъ потребностей. Отрицаніе Бѣлинского, въ дальнѣйшемъ своемъ развитіи. непремѣнно должно было умѣряться направленіемъ. выразившимся потомъ въ «Русской Бесѣдѣ» и «Днѣ»; отрицаніе нигилистовъ доходило до невѣжества и до потрусенія основъ семейной жизни и благоустроенного общества. Но всякая школа. всякое направленіе имѣютъ свои неизбѣжныя крайности. Европеизмъ Бѣлискаго съ презрѣніемъ отворачивался отъ окружающей его жизни, не хотѣлъ войти съ ней ни въ какую слѣду, не изучать ея и называть ее не иначе. какъ грязной действительностью; страстно. по отвеченно любя противой народъ. онъ въ прикосновеніи къ нему чувствовалъ то же самое. т. е., если не отвращеніе, то какую-то брезгливую неловкость: ибо и въ жизни простаго народа прежде всего и больше всего бросалась ему въ глаза грязная действительность, о которой, если онъ и не кричалъ, такъ только потому, что нужно же было опереться на какой-нибудь свой и геагъ. нужно же было кого-нибудь любить. Но, полное любви и вѣры въ человѣка, направленіе Бѣлискаго. не смотря на всѣ его крайности, должно было выработать изъ себя нѣчто губокожизненное, что и доказало позднѣйшее къ намъ время.

Молодой Никитинъ волѣнѣ воспитался подъ вѣніемъ этого направленія; но оно, произведя въ немъ внутреннюю переработку, внутренній душевный перестрой, направленный къ добру

— 11 —

и красотъ, вредно подъйствовало на него всѣми своими крайностями. Въ семействѣ, гдѣ уже начиналась невзгода, молодой семинаристъ увидѣлъ одни бури и ураганы; онъ отвернулся отъ окружающего міра безъ борьбы и еще болѣе спрятался въ самого себя; дѣйствительная жизнь стала ему противна своею грязью, т. е., своею прозаическию стороною. А между тѣмъ семейныя дѣла Никитиныхъ становились съ каждымъ днемъ все хуже. Ярмарочная торговля окончательно разрушилась, вмѣстѣ съ заводомъ; кое-какъ еще держалась свѣчная лавка поддѣ Смоленскаго собора. Отъ Спаса Никитины перешли на Кирочную улицу, гдѣ купили постоянный дворъ,earnно плохо обстроенный и расположенный совѣтъ на неудобномъ мѣстѣ,—ближе къ центру города. Чѣмъ къ его окраинамъ и далеко отъ базара. Дворъ отдавали въ аренду, а сами помѣщались въ ветхомъ флигелькѣ. Въ 1843 году Нванъ Савичъ окончилъ философскій курсъ. Надобно было думать объ университетѣ, о которомъ давно мечтали отецъ и сынъ; но судьба опредѣлила иначе. Савва Евтѣичъ, не смотря на разстройство своихъ дѣлъ, хотѣлъ послать сына въ университетъ; но этому рѣшительно воспротивилась Прасковья Нвановна, на колѣняхъ умолявшая мужа не отправлять сына въ чужой городъ и убѣждавшая поскорѣе женить его и посадить въ лавку, но невѣсты не отыскалось,— и вотъ наштъ семинаристъ очутился за прилавкомъ. Какую роль игралъ самъ Никитинъ во всей этой исторіи и до какой степени она была полна традизма.—мы не знаемъ. Наши отношения къ Никитину были такого рода, что пишущему эти строки и на мысль не могло прийти быть его біографомъ, стало быть не было надобности и распрашивать его о томъ периодѣ его жизни. о которомъ самъ поэтъ не любить распространяться, отдѣляваясь всегда общими мѣстами, если объ этомъ заходила рѣчь. Полгода сидѣть Нванъ Савичъ въ лавкѣ, до смерти своей матери. Само собою разумѣтся, что въ такое короткое время пюхая торговля восковыми свѣчами могла только опротивѣть молодому челоловѣку, мечтавшему объ университетѣ и идеалѣ: полюбить и узнать торговое дѣло онъ не могъ. Смерть матери имѣла роковое значеніе въ судьбѣ Нвана Савича: отсюда начинается

— 12 —

десятилѣтній. мрачный периодъ его жизни, поразительно бѣдный фактами. но исполненный борьбою и страданіями. Это десятилетіе представляетъ любопытнѣйшій предметъ для психологическихъ изслѣдованій; жаль только, что для этого нѣтъ достаточныхъ материаловъ. Объ этомъ периодѣ своей жизни Никитинъ не разъ говоритъ въ своихъ стихотвореніяхъ и въ письмахъ къ разнымъ лицамъ; но все это говорилось и писалось послѣ, въ болѣе счастливую пору, и, какъ къ прошедшему, относилось только лирически. Смерть жены глубоко поразила и Савву Евтѣича. Оставшись одинъ съ девятнадцатимѣтнимъ сыномъ, котораго умъ и образованіе радовали его, но который, по взглядамъ, по образу своей жизни, былъ совершенно чуждъ ему, почти лишившись состоянія и почета и уже всякой нравственной поддержки, Никитинъ-отецъ не выдержаль и запилъ—запилъ, какъ говорится, мертвую чашу. Никѣмъ и ничѣмъ нравственнымъ не воздерживаемый, вида, въ образѣ сына, безмолвный, но раздражающій его укоръ; Савва Евтѣичъ предался пьянству со всѣми ужасами страсти, извѣстной у насъ подъ именемъ запоя; эта страсть владѣла имъ двадцать лѣтъ и проводила его въ могилу. Ближайшимъ слѣдствіемъ пьянства было полнѣйшее разореніе Никитиныхъ. У нихъ только оставался скучный доходъ съ постоянаго двора, да свой уголь. Правда, Пванъ Саввичъ выходилъ передъ большими праздниками торговать восковыми свѣчами на столахъ, разставленныхъ обыкновенно по Смоленской площади для продажи разныхъ вещей, какъ-то: свѣчъ, ладону, стеклянной посуды и проч.; но эта торговля доставляла ему самые ничтожные барыши и почти всегда сопровождалась нравственной пыткой.— «А! посмотрите, — вонъ ученый идетъ! Вонъ студентъ сидитъ за столикомъ, его благородіе, словно нашъ братъ-мужикъ!» кричала толпа зѣвакъ, большею частію мелкіе торговцы изъ мѣщанъ, частію кулаки, обычные дѣятели и ораторы на базарныхъ площадяхъ, указывая пальцами на молодаго Никитина. который естественно былъ имъ очень несимпатиченъ. Что было ему дѣлать, ему—двадцатилѣтнему юношѣ! Изъ порядочной жизненной обстановки, изъ матеріальнаго добольства, онъ вдругъ и разомъ окунулся въ объдность. въ ни-

— 13 —

щенство. Отецъ пилъ и ничѣмъ не занимался. Отъ лѣности
и отъ пьянства въ немъ развилось самое дикое самодурство,
которое всею тяжостью обрушивалось на сынѣ. Какъ только
хмѣль сбивалъ съ ногъ эту могучую натуру. Савва Евѣчичъ
начиналъ кричать на весь домъ слѣдующія, или въ родѣ слѣ-
дующихъ, слова:

— Пванъ Саввичъ! Подлецъ, такой-сякой! А кто далъ тебя
образованіе и вывелъ въ люди? А? не чувствуешь! Не почи-
таешь отца? Не кормишь его хлѣбомъ! Вонъ изъ моего дома!...

И все. чтò стояло на столѣ для потребы пьянаго человѣка,—
огурцы, хлѣбъ, солонка, рюмка, стаканы. все это летѣло въ
бѣднаго Ивана Саввича. И такъ каждый почти день! И не-
умолкаемо почти каждый день раздавались эти дикіе вопли!
Бѣдность и нищета дошли до крайнихъ предѣловъ. Все, чтò
можно было прожить, прожито.—платье, вещи; все, чтò до-
бывалось, шло на водку и дикія оргіи. Молодой Никитинъ поте-
рялся и палъ духомъ. Предоставляемъ читателю судить о тогдаш-
нихъ его страданіяхъ и просимъ тѣхъ, кто зналъ его впослѣдствіи,
представить его себѣ за 10—15 лѣтъ, его, еще цвѣтущаго
юношу, но блѣднаго, изможденнаго, съ усталостью и страда-
ніемъ во взорѣ, одѣтаго почти въ рубище,—въ длинную по-
тертую чуйку, и обутаго въ стоптанные дырявые сапоги! Стра-
жающій, мечтающій, загнанный, часто голодный, сидѣлъ упы-
ремъ этотъ юноша дома, или лежалъ на сѣновалѣ съ книгою
въ рукахъ, или бродилъ по городу и его окрестностямъ безъ
всякаго дѣла. Не разъ пробовалъ онъ предложить свои услуги
въ качествѣ конторщика или прикащика тому и другому изъ
воронежскихъ купцовъ, но всѣ эти попытки оставались без-
успѣшны. Бѣдная одежда, образованная рѣчь, взоръ, исполнен-
ный мысли и огня.—все это, мы полагаемъ, для ночей не-
развитыхъ, хотя, можетъ быть, и добрыхъ, скорѣе служило
признакомъ наслѣдственной отъ отца болѣзни просителя, ско-
рѣе оправдывало поговорку «яблочко отъ яблонки не далеко
падаетъ», хотя Иванъ Саввичъ никому не подалъ ни малѣй-
шаго повода къ подобному подозрѣнію,— чѣмъ могло возбу-
дить къ нему сочувствіе. Еще прежде, при матери, Никитинъ
просился у родителей отпустить его изъ Воронежа въ другой

— 14 —

какой нибудь городъ,—зачѣмъ? онъ самъ не могъ отцать се-
бѣ отчета. Его тогда не пустили; уѣхать теперь не было ни-
какой возможности, да и жаль и не на кого было оставить
отца, который начиналъ требовать за собою ухota. Прибавьте
ко всему этому полнѣйшее одиночество, отсутствіе всякаго зна-
комства и безвыѣздную жизнь въ Воронежѣ, такъ какъ всѣ
путешествія Никитина ограничивались единственною повѣдкою
въ Запонскъ. за 84 версты отъ роднаго города. Мы не на-
ходимъ достаточно темныхъ красокъ, чтобы изобразить кар-
тину жизни молодаго человѣка въ эту эпоху. Богъ знаетъ,
чѣмъ бы все это кончилось! Но могло кончиться очень пе-
чальнымъ пожалуй. живымъ примѣромь отца, если бы слѣ-
дующій случай не потрясъ до глубины души Никитина. Шелъ
онъ разъ по Садовой улицѣ, по направленію къ Чутунному клад-
бищу. Въ этомъ мѣстѣ улица довольно пустынна. Шелъ онъ
въ своемъ обѣдномъ, нищенскомъ одѣяніи, опустивъ голову и
устремивъ свой глубокій взоръ куда-то въ безпредѣльную даль.
Что говорить этотъ взоръ? Что выражаю его мускулистое,
смуглое лицо? На юбко думать, что-нибудь глубоко-безотра-
ное и роковое. Но, спасеніе явилось!...

— Стой, молодецъ! раздались надъ его ухомъ незнакомый то-
сось: —ты задумалъ что-то недоброе! Ты, знать, порѣшить себя
хочешь. — либо утопиться, аль удавиться?.. Иди же домой и
молись Богу.

Оказалось, что незнакомецъ, встрѣтившись съ Никитинымъ,
былъ такъ пораженъ зловѣщимъ выраженіемъ лица его, что,
отойда нѣсколько шаговъ, оглянулся назадъ и рѣшился спас-
ти его отъ задуманнаго, какъ онъ предполагать, самоуѣйства.
Было ли нѣчто подобное на душѣ у Никитина,—это осталось
его тайной. (Считаемъ нужнымъ замѣтить, что разсказъ этотъ
записанъ нами со словъ двоюродной сестры Ивана Саввича.

Проза жизни. грязь действительности спасли отъ неиз-
бѣжной погибели Никитина. Онъ сталъ дворничать, т. е., раз-
счелъ арендатора. снимавшаго постоянный дворъ; и самъ на-
чалъ заниматься его содержаніемъ. Дворъ этотъ былъ одинъ
изъ шлюхихъ и наиболееѣ отдаленныхъ отъ базара: на боль-
шой приѣздъ народа не было никакой возможности разсчиты-

— 15 —

вать; оставалось одно средство—привлечь ко двору извѣстныя партіи извощиковъ. обыкновенно односельчанъ, заслужить ихъ расположеніе. Никитинъ успѣлъ привлечь и заслужить расположеніе извощиковъ, которые обыкновенно называли его ("авельчиемъ"). Но какихъ неусыпныхъ трудовъ, какой ужасной борьбы съ самимъ собою стоило это ученику Бѣлинскаго, все еще восторгавшемуся Пушкинымъ. Лермонтовымъ и Кольцовымъ, съ которыми онъ и теперь не переставалъ бесѣдовать въ своемъ кабинетѣ—сѣновалѣ! Содержатель постоянаго двора; Никитинъ и по наружности преобразился въ дворника: волосы подрѣзалъ въ кружокъ, сапоги надѣлъ съ голенищами до колѣнъ. Лѣтомъ носилъ простую чуйку, а зимой напольный тулупъ. Да иначе и быть не могло. Такъ какъ самому приходилось во вселое время дня и ночи встрѣчать и провожать извощиковъ, выдавать имъ овестъ и сѣно, очень часто прислуживать имъ при ихъ транспорѣ и бѣгать въ кабакъ за водкой; очень часто самому приходилось для нихъ стрянать! На сколько мы знали Никитина; мы увѣрены, что эта трудовая жизнь до извѣстной степени его удовлетворяла и успокоивала; мало этого: она должна была доставлять ему нѣсколько отрадныхъ минутъ; онъ сталъ имѣть дѣло съ живыми людьми. Онъ почувствовалъ благо независимости и нѣкотораго довольства. Явились возможность выстроить небольшой деревянный флигель въ пять комнатъ, изъ которыхъ три оказалось возможнымъ отдать подъ постой одному изъ профессоровъ семинарія. сожительство съ которымъ сдѣлало, по крайней мѣрѣ, то хорошо, что внесло въ домъ, гдѣ царилъ прежде только халосъ. Нѣкоторую порядочность. Но съ другой стороны, внутреннее чувство требовало инаго, душа тосковала и томилась по чемъ-то; ст. другой стороны, домашнія бури не утихали, а увеличивались съ каждымъ днемъ. По мѣрѣ улучшенія матеріального благосостоянія возрастало безобразіе отца и его увѣренность, что онъ имѣть полное право безобразничать и жить чужимъ человѣкомъ въ домѣ, который онъ, однако же, называлъ своимъ: въ такой же мѣрѣ, т. е. сообразно этимъ притязаніемъ, возрастила и разражительность Пвана ("аввича"). Между отцомъ и сыномъ образовались странныя. прискорб-

— 16 —

ныя отношенія. продолжавшіяся до смерти послѣдняго. Оба другъ друга любили,— мы имѣемъ на это тысячу доказательствъ. и оба другъ друга, каждый по своему. мучали. Когда Савва Евтѣичъ былъ въ трезвомъ состояніи. трудно было найти отца, который бы такъ кротко и любовно относился къ сыну; но зато надобно было поискать сына. который бы за подобное обращеніе отвѣчалъ такою суровостію и даже дерзостію. Когда старикъ бывалъ пьянъ и буйствовалъ, можно было удивляться кротости сына, ухаживающаго за нимъ, какъ за ребенкомъ, безъ всякой горечи и досады. На замѣчанія дружей своихъ о неровности обращенія съ отцомъ Никитинъ обыкновенно отвѣчалъ: «Что же дѣлать! Иначе я не могу». На совѣты— оставить отца, обезпечивъ его всѣмъ нужнымъ, переѣхать на особую квартиру, или же совсѣмъ выѣхать изъ города, онъ отвѣчалъ тѣмъ же не могу, прибавляя: «безъ меня онъ совсѣмъ пропадетъ». Не разъ покойный поэтъ говорилъ: «Я въ состояніи убить того, кто рѣшился бы обидѣть старика въ моихъ глазахъ; но когда онъ отрезвляется и смотритъ здравомыслящимъ человѣкомъ, вся желѣть приливаетъ къ моему сердцу, и я не въ силахъ простить ему моихъ страданій». Добившись скуднаго материального довольства, ограничивающагося однимъ насущнымъ хлѣбомъ, могъ ли Никитинъ остановиться на этомъ и не желать знанія, не стремиться къ удовлетворенію присущей ему поэтической способности? Конечно, не могъ, какъ человѣкъ даровитый, прошедшій школу, слѣдовательно знакомый съ умственнымъ трудомъ. Вотъ что говорить самъ Никитинъ въ одномъ изъ писемъ объ этомъ периодѣ своей жизни.

«Любовь къ родной литературѣ, къ родному русскому слову не утасала во мнѣ среди новой, совершенно незнакомой мнѣ дѣятельности. Окруженный людьми, лишенными магійшаго образования, не имѣя руководителей, не слыша разумнаго совѣта, за что и какъ мнѣ нужно взяться, я бросался на всякое сколько-нибудь замѣчательное произведение, бросался и на посредственное. за неимѣніемъ лучшаго. Продавая извощикамъ овесѣ и сѣно, я обдумывалъ прочитанныя мною и поразившія меня строки, обдумывалъ ихъ въ грязной избѣ. нерѣдко подъ крикъ

— 17 —

и пѣсни ра гулявшихся мужичковъ. Сердце мое обливалось кровью отъ грязныхъ сценъ; но съ помощью доброй воли я не развратилъ своей души. Найдя свободную минуту, я уходилъ въ какой-нибудь отдаленный уголокъ моего дома. Тамъ я зна- комился съ тѣмъ, чтō составляетъ гордость человѣчества, тамъ я слагалъ скромный стихъ, просившійся у меня изъ сердца. Все написанное я скрывалъ, какъ преступленіе, отъ всякаго постороннаго лица, и съ разсвѣтомъ сожигалъ строки, надъ которыми я плакалъ во время безсонной ночи. Съ лѣтами любовь къ поэзіи росла въ моей груди, но вмѣстѣ съ нею росло и сомнѣніе: «есть-ли во мнѣ хотя искра дарованія?» — «Если бы вы знали» пишетъ Никитинъ въ другомъ письмѣ, «какія сцены окружали меня съ дѣтства, какая мелочная, но тѣмъ не менѣе страшная драма разыгрывалась передъ моими глазами, драма, гдѣ мнѣ доводилось играть роль, возмущав- шую меня до глубины души!» — Но, повторяемъ, человѣкъ былъ спасенъ, хотя страшно поплатился за свое спасеніе. Къ концу этого періода судьба послала Никитину утѣшеніе: онъ подружился съ однимъ молодымъ человѣкомъ, Иваномъ Пва- новичемъ Дураковымъ, нижнедѣвицкимъ мѣщаниномъ; сход- ство семейнаго положенія ихъ сблизило; любовь къ чтенію скрѣпила ихъ отношенія. Дураковъ былъ первымъ слушате- лемъ литературныхъ произведпрвній Никитина. первымъ чело- вѣкомъ, которому онъ вполнѣ довѣрился. Смерть Дуракова, по- слѣдовавшалъ въ 1856 г. отъ чахотки, т. е., въ то время, когда у Никитина были уже другія связи и иныя дружественныя отношенія, глубоко его поразила. Вотъ что онъ писалъ къ Второву въ день извѣстія о смерти Дуракова: «Простите, что не защелкъ вамъ отъ князя *). Только успѣлѣ выйти изъ его воротъ, какъ знакомый купецъ сообщилѣ мнѣ новость, что мой другъ, извѣстный вамъ Дураковъ, умеръ. *Это меня такъ по- разило, что я и теперь не соберу мыслей. Ради Бога, простите!»

Не безъ вліянія и одобренія Дуракова Никитинъ осмѣлился послать нѣкоторыя иззь своихъ стихотвореній въ редакцію тог- дашнихъ журналовъ, ожидая съ нетерпѣніемъ рѣшенія своей

*) Ю. А. Долгорукова, тогдашняго Воронежскаго губернатора.

Сочиненія Н. С. Никитина.

2

— 18 —

участи въ роковомъ для него вопросъ о поэтическомъ даро-
ніи; но журналы хранили упорное молчаніе, увеличивавшее муки
бѣднаго поэта-дворника. Мы убѣждены, что посланныя Ники-
тинымъ стихотворенія были недурны и во всякомъ случаѣ гол-
ны для печати; но они не появились въ свѣтѣ, во-первыхъ,
потому, что еще сильна была паника, нагнанная Бѣлинскимъ
на всѣхъ стихотворцевъ вообще, и на журналистовъ тѣмъ
паче, а во-вторыхъ, журналисты и редакторы. по всей вѣро-
ятности, и не прочитывали стихотвореній какого-то Никитина,
сваливъ ихъ въ редакторскую Лету,— какъ это водилось и водится
застąстую и теперь. Не удалось въ столичныхъ изданіяхъ. на-
добно попробовать въ своемъ мѣстномъ,— разсуждали наши
друзья,— и вотъ въ октябрѣ 1849 года они послали въ ре-
дакцію «Воронежскихъ Губернскихъ Вѣдомостей» два стихо-
творенія: «Лѣсъ» и «Лума». Вышелъ 45. № этой газеты 5-го
ноября, въ которомъ отъ имени редактора было сказано слѣ-
дующее:—«На дняхъ присланы намъ отъ неизвѣстнаго лица,
при письмѣ, подписанномъ буквами 11. Н., два стихотворенія,
которыя мы, по прочтеніи, нашли такъ замѣчательными, что
готовы были на этотъ разъ, изъ уваженія къ дарованію, от-
ступить отъ принятой нами программы и помѣстить ихъ въ
нашей газетѣ. Единственное препятствіе, которое удерживаетъ
насъ,—это незнаніе нами имени автора!» Отзывъ былъ очень
лестный и одобряющій, тѣмъ болѣе, что тогдашняя редакція
Воронежскихъ Вѣдомостей, безъ всякаго сомнѣнія, принад-
лежала къ числу лучшихъ въ Россіи: редакторомъ былъ В. А.
Срединъ, кандидатъ Петербургскаго Университета. а сотруд-
никами, давшими тонъ и направленіе газетѣ, Н. И. Второвъ
и К. О. Александровъ-Дольникъ. Отзывъ былъ благопріятный;
на мнѣніе редакціи положиться было можно; но бѣда въ томъ,
что программа Губернскихъ Вѣдомостей не допускала въ эту
газету стихотвореній. Что же было дѣлать! Ближе всего слѣ-
довало бы открыть свое имя и воспользоваться совѣтами ум-
ной редакціи: такъ Никитинъ-семинаристъ, еще мечтавшій
объ университетѣ, по всей вѣроятности, и сдѣлалъ бы: но
Никитинъ-дворникъ, значительно одичавшій и потерявшій вѣру
въ себя, такъ сдѣлать уже не могъ. не смотря на то, или

— 19 —

может потому именно, что все сильнѣе и сильнѣе развивалось въ немъ поэтическое признаніе и серьезнѣе понималась его задача. Прошло еще четыре года неизвѣстности, сомнѣній, борьбы съ самимъ собою и съ обстоятельствами житейскими. Но вотъ наступилъ 1853 годъ; грянули громы Крымской войны, боїтъзненно отозвавшіеся въ русскомъ сердцѣ; народный духъ, послѣ долгаго усипленія, воспрянулъ; — все оживилось! Суждено было ожить и даже сдѣляться извѣстнымъ и воронежскому дворнику. — Его, человѣка совершенно русскаго, человѣка образованнаго, охватило всего своимъ жгучимъ плащемемъ патріотическое чувство. — Онъ беретъ перо и пишетъ стихотвореніе: «Русь», — лучшее поэтическое произведеніе того времени въ патріотическомъ родѣ. — Дураковъ былъ первымъ его читателемъ. По совѣту Дуракова, пишется письмо къ редактору и, кромѣ «Руси», посыпаются къ нему два другихъ стихотворенія: — «Поле» и «Съ тѣхъ поръ, какъ міръ нашъ необъятный». — Дураковъ вызывается нести въ редакцію эту роковою посылку, отъ которой зависѣло — быть или не быть. Вотъ письмо Никитина къ редактору «Воронежскихъ Губернскихъ Вѣдомостей:»

«Милостивый Государь»

Валентинъ Андреевичъ!

«Назадъ тому четыре года, при письмѣ, подписанномъ бунтами И. Н., я посылалъ вамъ два стихотворенія для напечатанія въ издаваемой вами газетѣ. Вы были такъ снисходительны, что нашли въ нихъ нѣкоторыя достоинства, и единственное препятствіе къ ихъ печатанію заключалось, пошимъ словамъ, въ неизвѣстности имени автора.

«Въ настоящее время, не считая нужнымъ скрывать свое имя, я осмѣливаюсь обратиться къ вамъ съ подобною же просьбой. Вотъ причина моей новой просьбы. — Я увѣренъ, что она не покажется вамъ смѣшною, потому что я знаю васъ, хотя по отзывамъ другихъ, съ одной стороны, какъ человѣка образованнаго, а съ другой. — Какъ человѣка въ высшей степени благороднаго.

2'

— 20 —

«Я здѣшній мѣщанинъ. Не знаю, какая непостижимая сила влечетъ меня къ искусству, въ которомъ. можетъ быть, я ничтожный ремесленникъ! Какая непонятная власть заставляетъ меня слагать задумчивую нѣснь, въ то время, когда горькая дѣйствительность окружаетъ жалкою прозою мое одинокое, незавидное существованіе! Скажите. у кого мнѣ просить совѣта и въ комъ искать теплаго участія? Кругъ моихъ знакомыхъ слишкомъ ограниченъ, и составляетъ со мною рѣшительный контрастъ во взглядахъ на предметы, въ понятіяхъ и желанияхъ. Быть-можетъ, мою любовь къ поэзіи и мои грустные пѣсни вы назовете плодомъ раздраженнаго воображенія и смѣшною претензіею выйти изъ той сферы, въ которую я поставленъ судьбою. Рѣшеніе этого вопроса я предоставлю вамъ, и скажу откровенно, буду ожидать этого рѣшенія не совѣмъ равнодушно: оно покажетъ мнѣ или мое значеніе, или мою ничтожность, мое нравственное—быть или не быть?

«Какое бы ни было мое званіе, я увѣренъ, оно не будетъ служить цѣлью дія вашихъ сарказмовъ, причина этому— свойственное вамъ благородство и безусловная къ вамъ довѣренность человѣка, не имѣющаго ни сильныхъ покровителей, ни случайныхъ связей.

«Съ просьбою о напечатаніи своихъ стихотвореній въ одномъ изъ современныхъ журналовъ я не обращаюсь къ кому-либо по своей неизвѣстности и неувѣренности въ силѣ своего давованія. Пусть прежде вашъ высоко цѣнимый мною приговоръ рѣшитъ однажды навсегда: смѣшонъ или нѣтъ мой трудъ, который я называю своимъ призваніемъ.

«Могутъ ли быть приложенные здѣсь стихотворенія по своему достоинству помѣщены въ вашей газетѣ (напр.: въ Смѣси, или гдѣ вамъ угодно), — я полагаюсь на вашъ про свѣщенный взглядъ и съ глубочайшимъ уваженіемъ ожидаю вашего суда. Н. Никитинъ».

12-го Ноября, 1853 г.
Воронежь.

## ГЛАВА ВТОРАЯ.

Н. И. Второвъ.—Премущества Воронежа противъ другихъ губернскихъ городовъ.—Записка Второва о Никитинѣ. — Первое время литературной извѣстности поэта въ Воронежѣ и за его предѣлами.—Заочныя знакомства.—Новость положенія.— Первое изданіе стихотвореній. — Литературныя работы.—Матеріальное довольство.—Нравственное перерождение Никитина.—Картина литературныхъ вечеровъ въ Никитинскомъ домикѣ.

Мы напечатали письмо Никитина къ редактору «Воронежскихъ Вѣдомостей» безъ малѣйшихъ перемѣнъ и поправокъ въ ореографіи и слогѣ. Какъ въ 1861 году, при составленіи «Дневника Семинариста», такъ и задолго до своей извѣстности, Никитинъ владѣлъ изящною прозаическою рѣчью и писалъ безукоризненно правильно.—условія, встрѣчаемыя у насъ только въ человѣкѣ высокаго образованія, въ литераторѣ. И между тѣмъ такъ пишетъ мѣщанинъ, содержатель состоялаго двора, когда другой воронежскій мѣщанинъ, Кольцовъ, писалъ какими-то каракульками самымъ безграмотнѣйшимъ образомъ! Отсюда, между прочимъ, начинаются солиженія Никитина съ Кольцовымъ, солиженія совершенно внѣшнія и, какъ уже замѣчено, вначалѣ повредившія Пвану Саввичу; Никитинъ не только не былъ Кольцовымъ, но долгое время не могъ быть и самимъ собою. Можно было быть увѣреннымъ. что стихотвореніе «Русь» появилось бы не только въ Воронежскихъ Вѣдомостяхъ, но и въ любомъ столичномъ периодическомъ изданіи того времени: несомнѣнно, что его встрѣтили бы съ тѣмъ же восторгомъ. съ какимъ оно и было встрѣчено; теплый привѣтъ со стороны такихъ писателей, какъ А. Н. Майковъ и Н. Н. Введенскій, и таковой же отъ журналистовъ, безъ всякаго сомнѣнія, былъ бы наградой нашему поэту, и

— 22 —

имя его, быть можетъ. мы еще чаще бы встрѣчали на стра-
ницахъ петербургскихъ и московскихъ изданий; — это такъ! Но
Никитина, того Никитина, который честно прошелъ свой недолгій
жизненный путь, могло бы и не быть: дворнику-Никитину нужно
было перерожденіе къ жизни новой, могущее совершиться только
подъ вліяніемъ человѣка, сердечно его любящаго и глубоко
ему преданнаго. Не знаемъ, что подумать читатель, но когда
мы въ первый разъ прочитали письмо Никитина къ Средину,
намъ почему-то пришелъ на память Бѣлинскій, лично намъ
незнакомый. На это письмо-исповѣдь нельзя было отвѣчать
любезнымъ, даже теплымъ письмомъ: если письмомъ отвѣчать,
то надобно, чтобы строки его горѣли чувствомъ: если не пись-
момъ, а живымъ словомъ,— надобно, чтобы не языкъ и голова,
а душа въ немъ говорила! Но всякій ли на это способенъ,
да и въ правѣ ли кто бы то ни былъ занимать подобныя тре-
бованія отъ людей? Къ счастію Никитина, такой человѣкъ на-
шелся въ Воронежѣ: это былъ Николай Пвановичъ Второвъ.
Жизнь Второва разсказана нами въ другомъ мѣстѣ *). Это
былъ одинъ изъ тѣхъ замѣчательныхъ людей, которые, къ со-
жалѣнію, такъ рѣдко встрѣчаются въ нашихъ провинціальныхъ
городахъ, чрезвычайно объдныхъ литературными и вообще ум-
ственными интересами. Въ столицахъ, и отчасти въ универ-
ситетскихъ городахъ, люди, подобные Второву, мало замѣтны.
Настоящее мѣсто ихъ дѣятельности тамъ, где въ обществѣ
не замѣчается никакихъ признаковъ умственной жизни: тамъ
они прогоняютъ спячку, отыскиваютъ какие-нибудь мѣстные
интересы, возбуждаютъ къ нимъ сочувствіе и, во имя ихъ,
собираютъ около себя кружки даровитыхъ и образованныхъ
людей. Такіе кружки начали появляться у насъ съ конца прош-
лаго столѣтія. Въ столицахъ они не переводились до начала
40-хъ годовъ: довольно указать на кружки: Веневитинова,
Станкевича, Бѣлинскаго, Славянофильскій и т. п. Въ про-
винціальныхъ городахъ они также встрѣчались: такъ, отецъ
Второва, одинъ изъ замѣчательныхъ людей своего време-
ни, былъ членомъ подобнаго кружка, существовавшаго въ

*\*\*\* Си. Рѣсій. Апш. 1877 го. пог. книга 1-го.

— 23 —

Симбирскѣ еще въ концѣ прошлаго вѣка *). Но ни одинъ изъ провинціальныхъ кружковъ не заявилъ такъ громко о своемъ существованіи и не оставилъ такихъ живыхъ и прочныхъ слѣдовъ на мѣстѣ, какъ кружокъ Второвскій. Окончивъ курсъ въ Казанскомъ университетѣ почти мальчикомъ, Второвъ началъ свою службу въ Казани, сначала въ канцеляріи губернатора, потомъ при университетской библіотекѣ. Служебныя занятія соединялись у него одновременно съ научными и литературными: онъ доканчивалъ свое образованіе, былъ редакторомъ мѣстныхъ губернскихъ вѣдомостей и усердно занимался собираніемъ историческихъ и этнографическихъ свѣдѣній, относящихся до Казанской губерніи. Путешествіе по Остзейскому краю, сдѣланное имъ въ 1842 г., еще болѣе усилило въ немъ склонность къ изученію мѣстныхъ особенностей: наши прибалтійскіе Нѣмцы, въ этомъ отношеніи, могли служить образцомъ для всякаго. Второвъ перѣхалъ въ Воронежъ изъ Петербурга (1849) и поступилъ на службу совѣтникомъ губернскаго правленія. Почти одновременно съ нимъ явился въ Воронежъ также изъ Петербурга и поступилъ товарищемъ предсѣдателя гражданской палаты товарищъ его по университету, другъ и близкій родственникъ по женѣ, К. О. Александровъ-Дольникъ, молодой человѣкъ съ тѣмъ же направленіемъ и вкусами. Второвъ и Дольникъ рѣзко отличались отъ образованной молодежи тогдашняго времени, не умѣвшей къ чему приложить знанія, выносимыя ею изъ университетовъ. Образованность ихъ была самобытна, съ научнымъ направлениемъ и ничего диллетантическаго въ себѣ не имѣла; она опиралась не на журналистику, а на серьезное знакомство съ французской и нѣмецкой литературой. Поселившись въ Воронежѣ, Второвъ и Дольникъ все свое свободное отъ служебныхъ занятій время тотчасъ же посвятили мѣстной археологіи, статистикѣ и этнографіи. Они отыскали древніе акты, начали приводить ихъ въ порядокъ и готовить къ печати; они дѣлали поѣздки по губерніи съ этнографическою цѣлю; они искали знакомства съ людьми, которые если не занима-

*) Объ И. А. Второвѣ см. нашу статью „Отецъ и Сынъ“ въ „Рус. Вѣстникѣ“ 1875 г., кн. IV—IX.

— 24 —

лись, то были способны къ подобнымъ занятіямъ. Въ этомъ послѣднемъ отношеніи, т. е., въ умѣніи ихъ находить людей и возбуждать ихъ къ умственной дѣятельности, они обнаружили рѣдкія способности: только что кончившіе курсъ університетскіе студенты, учители кадетскаго корпуса, гимназіи, семинаріи, священники, даже учители рисованія и фотографы.— все это, всѣ и каждый несъ свою дань изученію мѣстности, чѣмъ кто могъ,— статьями, замѣтками, рисунками и т. п. Воронежскія Губернскія Вѣдомости сдѣлались органомъ этихъ мѣстныхъ тружениковъ. далеко, впрочемъ, не исчерпавшимъ всѣхъ ихъ работъ. Въ квартире Второва всѣ эти люди сходились, собирались за-просто, когда кто хотѣть, безъ особо-назначенныхъ для этого вечеровъ. Здѣсь разсуждали объ этихъ маленькихъ мѣстныхъ интересахъ, составляли планы новыхъ работъ, читали новыя замѣчательныя вещи. Необыкновенное добродушіе и простота въ обращеніи хозяина привлекали къ нему каждаго и ободряли людей самыхъ робкихъ и застѣнчивыхъ. Дольникъ недолго прожилъ въ Воронежѣ: поэтому кружокъ людей, собравшихся около него и Второва, удержалъ названіе только по имени послѣдняго, что совершенно справедливо: Второвъ прожилъ въ Воронежѣ до 1857 г.: отношенія къ нему Никитина перешли въ дружескія уже по отвѣздѣ Дольника, котораго совѣмъ не знали нѣкоторые изъ друзей Никитина. Но, отзываясь такимъ образомъ о Второвѣ, мы были бы несправедливы, если бы умолчали о томъ, что само время и мѣстность тѣдѣ пришлось ему дѣйствовать, представляли самыя благопріятныя условія для дѣятельности пο-добнаго рода. Время конца 40-хъ и первой половины 50-хъ годовъ неоспоримо самое мрачное въ нашей новѣшţей истoріи, и по этому новоду очень много писалось и пишется. Но весьма мало говорится о томъ, что это мрачное десятилетіе. это Николаевское время, рѣзко отличается отъ позднѣйшей. дѣйствительно. святой эпохи императора Александра II-го однимъ великимъ преимуществомъ.— умственною зрѣлостью и культурностью молодежи, выходившей тогда изъ высшихъ учебныхъ заведеній. Степень этой зрѣлости, конечно, не обуслѣливалась ни мракомъ, ни всякаго рода ум-

— 25 —

ственнымъ давленіемъ (какъ ломка тогдашнихъ гимназій и уни-
верситетовъ): но результаты того и другаго обнаружились го-
раздо позже, именно, въ самый разгаръ великихъ преобразо-
ваній покойнаго Государя: потрясенные школы не могли дать
лучшихъ результатовъ. Въ Воронежѣ въ концѣ 40-хъ и въ
началѣ 50-хъ годовъ было уже гораздо больше. Чѣмъ прежде,
молодыхъ людей съ высшимъ образованіемъ. служившихъ боль-
шею частію или при губернаторѣ, или въ его канце яріи: но
это было общимъ яITTеніемъ во всѣхъ губернскихъ городахъ,
послѣ запрещенія молодымъ людямъ. оканчивавшимъ универ-
ситетскіе курсы, начинать государственную службу въ столи-
цахъ. Истиннымъ средствомъ Воронежа передъ другими
губернскими городами былъ кадетскій корпусъ. открывшійся въ
этомъ городѣ въ 1845 году, при условіяхъ чрезвычайно бла-
гопріятныхъ. Первый Директоръ (А. Д. Винтуловъ) и первый
инспекторъ (В. А. Половцевъ) воронежскаго корпуса были лю-
ди весьма умные, образованные, глубоко уважавшіе педагоги-
ческую и научную деятельность; инспекторъ Половцевъ, по
словамъ лицъ, хорошо его знавшихъ. былъ, къ тому же, от-
личнымъ педагогомъ, совершенно въ итmeцкомъ родѣ. У такихъ
руководителей была невозможна никакая спичка, — ни служебный,
ни педагогический: вотъ источникъ, откуда беретъ свое начало
замѣчательный въ своемъ родѣ персональъ воронежскихъ кор-
пусныхъ педагоговъ, замѣчательный именно въ томъ же родѣ
дѣятельности, въ какой захватили себя Второвъ и Дольникъ. От-
сюда понятно большее тяготѣніе последнихъ къ кадетскому кор-
пусу, чѣмъ къ гимназіи; этимъ же объясняется и тотъ востор-
женный шриемъ, съ какимъ были встрѣчены въ корпусѣ пер-
выя стихотворенія Никитина. Одинъ изъ корпусныхъ педагоговъ,
Н. С. Тарачковъ, натуралистъ, ученикъ Руле, Фишера
и Цуровскаго, въ дѣлѣ изученія Воронежской губерніи, съ
естественно-научною цѣностью, даже предупредилъ деятельность
двухъ друзей, начавши свои экскурсіи по губерніи съ 1846 г.
Но это только способствовало къ сближению ихъ съ г. Тарач-
ковымъ, но никому и ничему не мѣшало. У Н. С. Тарач-
кова былъ отчасти свой кружокъ, музыкальный, котораго не
чуждались Второвъ и Дольникъ, какъ не чуждался, а напро-

— 26 —

тивъ все большѣ сближались съ Второвымъ и корпусный нату-
ралистъ. Но Второвскій кружокъ, однако, не имѣлъ въ себе
ничего педагогическаго; онъ не состоялъ изъ людей только пи-
щущихъ, собирающихъ материалы, рисующихъ и т. п.: въ него
былъ свободный доступъ всѣмъ хорошимъ, образованнымъ и
мыслящимъ людямъ, изъ него были изгнаны карты. Словомъ,
все, что было въ Воронежѣ мыслящаго, Второвъ съумѣлъ со-
единить вокругъ себя, съумѣлъ воодушевить и подвинуть на
работу. Онъ не давилъ своимъ авторитетомъ, какъ это нерѣд-
ко бываетъ въ людяхъ подобнаго положенія: при немъ легко
и свободно всѣмъ дышалось. Только такой добродушный и пря-
мой человѣкъ, какъ Второвъ, могъ полюбить Никитина такъ
братски, такъ нѣжно.

Вскорѣ послѣ смерти Никитина, когда возникла мысль объ
изданіи его сочиненій, мы съ Второвымъ условились: мнѣ пи-
сать біографію, а ему набросать свои воспоминанія о Ники-
тинѣ, ў полнівъ ихъ выписками изъ его писемъ (числомъ
120 №). Многосложныя занятія по службѣ, по должности
вице-директора Хозяйственного Департамента въ Министерствѣ
Внутреннихъ Дѣлъ, долго мѣшали Второву исполнить это на-
мѣреніе; впрочемъ, ў спѣшить не было причины, ибо мы,
друзья Никитина, не имѣли возможности издать его сочине-
нія. Но когда въ апрѣлѣ 1865 года первый издатель Ники-
тина обязательно и безкорыстно предложилъ свои услуги. Вто-
ровъ, какъ бы въ предчувствіи близкой смерти, прислалъ ко
мнѣ всѣ письма Никитина и объяснительную къ нимъ записку:
мы говоримъ,—въ предчувствіи, ибо свойственная ему дели-
катность и скромность долгое время не позволяли ему согла-
ситься прислать къ намъ для просмотра письма Никитина.
«Я увѣренъ, пишетъ Второвъ въ своей запискѣ, что внутрен-
нее чувство и тактъ укажутъ вамъ, чтò именно въ этихъ бу-
магахъ можетъ быть обнародовано и о чемъ должно быть умол-
чано. Собственно въ отношеніи меня я желалъ бы, чтобы моя
личность, при выпискахъ изъ нихъ, оставалась совершенно въ
сторонѣ, и въ тѣхъ случаяхъ, когда почему-либо неизangen'о
было бы нужно упомянуть о ней, то ограничиться одними на-
чальными буквами (В. или Н. П. В.), какъ и о всѣхъ еще жи-
выхъ лицахъ». Вотъ вступительныя слова записки Второва:

— 27 —

«Съ первой поры моего знакомства съ Никитинымъ я при-
вязался къ нему всей душею. Я полюбилъ въ немъ просто
человѣка, человѣка съ благороднѣйшею душею, съ тонкимъ,
изящнымъ чувствомъ, какого рѣдко встрѣтить не только въ
той средѣ, въ которой онъ воспитывался, но даже и въ такъ
называемой благовоспитанной.

«Мнѣ всегда казалось, — не смотря на то, что я былъ старше
его лѣтъ на восемь, — что я переживу его и мнѣ прийдется
когда-нибудь, если не быть его біографомъ, то, по крайней
мѣрѣ, отдать отчетъ о личныхъ отношеніяхъ моихъ къ этому,
во всякомъ случаѣ замѣчательному, человѣку, съ которымъ
судьба связала меня такою тѣсною дружбою. Вотъ почему я
тщательно сберегалъ всѣ, даже ничтожныя записки его ко
мнѣ, письма и другія бумаги, которые могли сколько-нубудь
характеризовать его.

«Предчувствіе мое сбылось. Вотъ уже болѣе трехъ съ по-
ловиною лѣтъ *), какъ не стало Никитина. Потеря его до
сихъ поръ съ боюю отзывается въ моемъ сердцѣ.... Умирая,
онъ завѣщаль мнѣ издать его сочиненія, съ тѣмъ, чтобы вы-
рученную отъ продажи ихъ сумму употребить на какое-либо
доброе дѣло **). Теперь, благодаря великодушному предложенію
одного изъ почитателей таланта покойнаго Никитина, пред-
ставляется возможность исполнить его волю».

Но обратимся къ Никитину. Болѣе, чѣмъ не совсемъ рав-
нодушно, ожидалъ онъ рѣшенія своей участи. Что-то будетъ!
думалъ обѣдный молодой человѣкъ; и мы имѣемъ право пред-
полагать, что надежда едва ли улыбалась ему въ эти тревож-
ныя минуты... Но,—о, радость! къ нему является незнакомый
гость и зоветъ его къ Второву, къ тому Второву, котораго
не могъ не знать Никитинъ по слуху, не могъ не знать от-
ношенія его къ Губернскимъ Вѣдомостямъ. Но пусть лучше
говорить самъ Второвъ:

«Не помню, въ тотъ же, или на другой день, какъ Пванъ
Саввичъ прислалъ свое письмо къ редактору Губернскихъ

*) Записка писана 20-го Мая 1865 года.

**) По смерти Второва, эту обязанность принялъ на себя душеприкащикъ Никитина.

— 28 —

Въдомостей г. Средину. Гласный думы Н. Н. Рубцовъ. выз-
вавшийся непремѣнно розыскать автора письма. пріѣхал съ
нимъ ко мнѣ вечеромъ. Я жилъ тогда близъ церкви Воскре-
сенья, въ домѣ Михнева. Изъ оконъ моей квартиры, во 2-мѣ
этажѣ, открывался великолѣпный видъ на зарѣчную сторону,
описанный во вступленіи къ «Кулаку». Кътѣдный, худощавый,
выглядывавший какъ-то изъ подюбья, въ динномъ сюртукѣ,
Пванъ Саввичъ робко слѣдовалъ за Рубцовымъ. и когда по-
слѣдній съ торжествомъ объявилъ, что это тотъ самый Ники-
тинъ. съ которымъ я ждалъ познакомиться,—онъ, словно под-
судимый, призванный къ отвѣту, сталъ извиняться, что по-
зволилъ себѣ такую дерзость (т. е.. написать письмо) и проч.
Насилу могъ я усадить его: но и затѣмъ, какъ то нько начи-
налъ я говорить съ нимъ, онъ тотчасъ же вскакивалъ, и не-
малыхъ усилий стоило мнѣ уговорить его вести разговоръ со
мною сидя. Изъ разговора нашето, который скоро обратился
къ литературѣ, оказалось, что Пванъ Саввичъ много читалъ,
но много также оставалось ему еще неизвѣстнымъ. Онъ съ
радостію принялъ предложеніе мое пользоваться небольшою
моею обилюокою, и на первый же разъ запасся, помнится,
«Давидомъ Конперфильдомъ. Диккенса. Рубцовъ. посидѣвъ
нѣ сколько времени, удерживался; за нимъ хотѣлъ было подняться
и Никитинъ, но я удержалъ его. Между тѣмъ подошелъ вскорѣ
К. О. Александровъ-Юльникъ. Бесѣда наша продолжалась до-
вольно долго, и онъ разстался съ нами не такой букой. ка-
кимъ пришелъ! Тѣмъ не менѣе, въ началѣ, не легко-таки бы-
ло залучать его къ себѣ. У меня и Константина Осиповича,
по одному разу въ недѣлю. собирались короткие наши знако-
мые, не дія карточной (столь обыкновенной въ нашей обще-
ственной жизни) бесѣды, а для простой. Само собою разу-
мѣется, что мы оба тотчасъ же предложили Никитину бывать
у насъ въ эти дни. Какъ ни чужды были всякаго этикета
наши вечеринки, Пванъ Саввичъ все-таки сначала дичился,
и нужно было каждый разъ повторить приглашеніе, чтобы
видѣть его у себя; въ другое время приходить къ намъ за-
просто сталъ онъ уже спустя довольно долго послѣ перваго
знакомства. Хотя вообще мы скоро сбизылись съ Пваномъ

— 29 —

Саввичемъ, со мною въ особенности (такъ какъ Константинъ Осиповичъ еще лѣтомъ 1854 года переселился изъ Воронежа въ Москву) личныя отношенія перешли въ дружескія; но онъ продолжалъ соблюдать нѣкоторыя церемонности.

Никитинъ не замедлилъ, по просьбѣ нашей, познакомить насъ съ своими стихотвореніями. Онъ принесъ намъ сначала небольшую тетрадь, въ которой заключалось десятка два стихотвореній, а потомъ еще нѣсколько другихъ. Вдольшая часть ихъ, въ инословенномъ отчасти видѣ, вошла въ издание гр. Толстато (первыя 42 стихотворенія). Мало-по-малу появлялась у него новыя произведенія, и все написанное онъ сігѣшилъ давать намъ для прочтенія. Едва ли не первое изъ такихъ стихотвореній было написано имъ по стѣдующему случаю. Вскорѣ послѣ напечатанія въ Губернскихъ Вѣдомостяхъ «Руси», не помню, кто-то передалъ мнѣ написанный однимъ гимназистомъ (кажется, знаменитымъ впослѣдствіи В — їемъ С—скимъ) разборъ этого стихотворенія. Статейка была очень глупенькая и даже пошленькая. Никитинъ, которому я показалъ ее, искренно смѣялся надъ нею; но, тѣмъ не менѣе, она задѣла это за живое, и на другой же день онъ принесъ написанное имъ стихотвореніе: «Задумчивый и нѣвецъ въ пустынѣ незвѣстной», впослѣдствіи передѣланное въ издании 1859 года.

«Посѣщая меня и Константина Осиповича, Никитинъ познакомился съ нашимъ кружкомъ, всего же бОтѣе сошелся онъ съ Александромъ Петровичемъ Нордштейномъ, человѣкомъ отличнѣйшей души, скромнымъ, благороднымъ, честнымъ, какихъ трудно встрѣтить на мѣстѣ, которое онъ занималъ тогда (непремѣн. членъ Строительной и Дорожной Комиссіи). Никитинъ началъ бывать у Нордштейна, и только ограничился этими тремя домами,—т. е., моимъ, К. О. Дольника и Нордштейна. Впослѣдствіи, чрезъ Нордштейна Никитинъ познакомился съ это родственниками — Плотниковыми, къ которымъ частоѣважалъ потомъ гостить въ деревню. Чрезъ Плотниковыхъ Пванъ Саввичъ познакомился съ игуменіею Воронежскаго Дѣвичьяго монастыря (Смарагдою *), сестрою быв-

*) Умершего въ 1866 году въ преглонной старости.

— 30 —

шаго Воронежскаго губернатора Д. Н. Бѣгичева *), которая всегда питала къ нему большое уваженіе.

«Между тѣмъ стихотворенія Никитина распространялись по городу въ рукописяхъ и приобрѣтали ему большую и большую извѣстность. Многіе стали искать случая познакомиться съ нимъ. Между прочими выразила желаніе видѣть Никитина супруга тогдашняго губернатора, княгиня Е. Г. Долгорукая, и, по ея просьбѣ, я въ первый разъ привезъ къ ней Ивана Саввича. Она сдѣлалась одною изъ ревностнѣйшихъ почитательницъ его таланта (особенно нравились ей стихотворенія религіознаго содержанія—«Моленіе о Чашѣ», «Сладость молитвы» и пр.), заставила переписывать для себя его стихотворенія, читала ихъ всѣмъ и каждому, и очень любила, когда ихъ читали ей вслухъ. Послѣ перваго посѣщенія Никитина, она неоднократно приглашала его къ себѣ по вечерамъ и вообще оказывала ему много вниманія: такъ, она подарила ему прекрасный эстампъ «Моленіе о чашѣ» (съ картины Бруни) и нѣсколько книгъ. Довольно любезностей показалъ къ Никитину и супругу ея, князь Юрій Алексѣевичъ, также любитель литературы.

«Извѣстность Никитина скоро распространилась и за предѣями Воронежа, хотя онъ и не рѣшался еще посылать куда-либо своихъ произведеній. Нѣкоторые газеты не замедлили перепечатать изъ «Воронежскихъ Губернскихъ Вѣдомостей» помѣщенныя въ нихъ два его стихотворенія («Русь» и «Война за вѣру»). Затѣмъ гр. Д. Н. Толстой, съ которымъ въ то время я былъ въ довольно близкихъ отношеніяхъ и которому, въ частномъ письмѣ, я разсказалъ о появліеніи въ Воронежѣ новаго дарованія, приложивъ для образчика нѣсколько стихотвореній, вздумалъ это письмо мое цѣликомъ напечатать въ «Москвитянинѣ», и тогда же сдѣлалъ Никитину предложеніе издать на свой счетъ собраніе его стихотвореній».

Выше мы говорили о радости Никитина, отправлявшагося съ Рубцовымъ къ Второву; нечего говорить о его восторгѣ

*) Д. Н. Бѣгичевъ—авторъ романа „Семейство Холмскихъ“.

— 31 —

послѣ этого свиданія, послѣ сближенія съ Второвымъ. и шумѣ. который поднялся въ городѣ по поводу его стихотвореній. Но чтò чувствовали родные,—отецъ и двоюродныя сестры Тюрины, жившія въ лачужкѣ насупротивъ домика Никитиныхъ, изъ которыхъ Анна Николаевна (прежняя Аюта) была частой гостьей у брата? Какъ они посмотрѣли на новую жизнь своего Ивана Саввича. попавшаго въ общество Губернатора. Совѣтниковъ и другихъ важныхъ господъ? Родные просто испугались: они боялись. что Ивана Саввича возьмутъ въ Петербургъ! Впрочемъ, отецъ потомъ далеко не былъ равнодушенъ къ извѣстности сына, чтò и высказывалъ по-своему. даже въ самые сильные пароксизмы пьинства: «Эй ты. Васька-Ворокъ (или кто-нибудь въ этомъ родѣ знакомецъ), подлецъ! Развѣ ты не знаешь. какой у меня сынъ-то, Иванъ Саввичъ!» — кричить. бывало. старикъ на весь домъ, прерывая эти возгласы къ отсутствующимъ друзьямъ или непріятелямъ крупною бранью сейчасъ же хвалимаго сына.

Восторгъ, произведенный стихотвореніемъ «Русь», былъ очень великъ; въ Воронежѣ онъ увеличивался, благодаря положенію поэта-дворника. возбудившему теплое сочувствіе къ нему во всѣхъ тогдашнихъ лучшихъ людяхъ. Поцулярность его возросла особенно послѣ написаннаго имъ стихотворенія «Моленіе о чашѣ»; о Никитинѣ заговорили во всѣхъ да-же едва грамотныхъ слояхъ общества; стихотвореніе переписывалось во множествѣ экземпляровъ и распространилось далеко за предѣлы Воронежа и даже губерніи. Всѣ оросились искать знакомства съ Никитинымъ; но поэтъ все еще дичил-ся и не легко шелъ на знакомства. Легко представить себѣ положеніе обѣднаго дворника, вызваннаго къ новой жизни: легко понять его благодарное чувство къ тѣмъ людямъ, которые не дали ему залочнуться въ душной атмосферѣ. Хотя въ этомъ чувствѣ не было ничего несвободнаго, но первое вре-мя своей воронежской извѣстности Никитинъ почти не при-надлежалъ самому себѣ. Благодарность и дружба до такой степени овладѣли его душею, что онъ отдался имъ впол-нѣ. Безъ Второва, не бывши знакомымъ съ Второвымъ, въ первое время невозможно было близко сойтись съ Ни-

— 32 —

никитинымъ, даже рѣдко можно было застать его дома: онъ былъ
или у Второва, или вмѣстѣ съ Второвымъ взялъ куда-нибудь
къ немногимъ его знакомымъ; къ числу послѣднихъ принад-
лежали семейства А. Р. Михайлова и Н. А. Придорогина.
Нѣкоторые изъ желавшихъ познакомиться съ Никитинымъ
объявлялись трудностію добиться его и распространили по го-
роду сплетни, что Никитинъ пишетъ на этихъ вечерахъ по
заказу стихи, что его возить какъ диковинку. И познакомился
съ Никитинымъ въ Инварѣ 1854 года. въ квартире Н. С.
Тарачкова и (С. П. Павлова, преподавателей кадетскаго кор-
пуса, жившихъ тогда вмѣстѣ; Павловъ снималъ съ него въ
это время портретъ, напечатанный потомъ въ «Художествен-
номъ Листкѣ». Тимма. Я, какъ и многіе, былъ изумленъ тѣмъ,
что не нашелъ въ немъ того, чего ожидалъ. Хотѣлось, надо
правду сказать, найти въ немъ нѣчто въ родѣ мужичка или
молодаго парня въ длинномъ сюртукѣ и подстриженаго въ
кружокъ, а оказалось совсемѣ не то. Нѣкоторые изъ моихъ
знакомыхъ, познакомившіеся прежде съ Никитинымъ, не шутя
говорили, что онъ похожъ на Шиллера. Оставая въ сторонѣ
всякое сравненіе, въ Никитинѣ въ самомъ дѣлѣ было что-то,
если не нѣмецкое (чего никогда въ немъ вовсе не было), то
задумчивое, литературное. ('одержатель постоянаго двора вы-
матривалъ рѣшительнымъ литераторомъ, и отчаянный славя-
нофилъ того времени непремѣнно назвалъ бы его и по одежѣ
(онъ былъ уже одѣтъ въ короткій сюртукъ, гладко обстриженъ
и брилъ бороду, какъ, вирочемъ, и прежде), и по способу
выраженія, чистѣйшимъ западникомъ. Я услышалъ отъ него
прежде: чѣмъ прочелъ потомъ въ его книгѣ, такія фразы, какъ
грязная жизнь, грязная дѣйствительность» и т. п., надъ ко-
торыми впослѣдствіи онъ самъ искренно смѣялся. Но прошло
болѣе года, пока это начальное знакомство не обратилось въ
дружественные отношения. И впослѣдствіи времени Ники-
тинъ былъ тутъ на знакомства: сосредоточенность въ харак-
терѣ, нѣкоторая скрытность и недоверчивость къ людямъ,
печальные семейныя обстоятельства,— все это, въ соединеніи,
если можно выразиться, съ мѣщанскою гордостью, были тому
причиной.

— 33 —

И за предѣлами Воронежа Никитинъ нашелъ себѣ горячій привѣтъ. Корифей тогдашней литературной критики и одинъ изъ лучшихъ петербургскихъ педагоговъ, Н. И. Введенскій, написалъ къ нему восторженное письмо. Введенскій пишетъ, что стихотвореніе «Русь» онъ немедленно прочелъ всѣмъ своимъ ученикамъ «и съ величайшимъ восторгомъ привѣтствовалъ васъ, какъ народнаго поэта». Введенскій восхищался стихомъ. Никитина и пророчилъ ему блестящую будущность, если только онъ останется вѣренъ самому себѣ; «но если, говорить онъ, тотъ же Никитинъ промѣняетъ свой постоянный дворъ на искусственный кабинетъ петербургскаго или московскаго литератора, геній его станетъ увядать постепенно, и онъ займетъ мѣсто въ разрядѣ жалкихъ посредственностей, которыми, къ несчастію, такъ богата Русская поэзія». Также привѣтливо и почти въ томъ же смыслѣ о необходимости самобытности и народности въ поэзіи писалъ къ Никитину А. Н. Майковъ, знакомившийся съ нимъ заочно чрезъ посредство А. Н. Нордштейна; къ числу такихъ заочныхъ знакомыхъ, и все чрезъ того же Нордштейна, принадлежалъ нѣкто г. Порѣцкій, постоянный почитатель и посредникъ Никитина съ петербургскими журналистами. Къ числу же литературныхъ знакомствъ, сдѣланныхъ Никитинымъ въ это время, принадлежитъ знакомство его съ Н. В. Кукольникомъ, проживавшимъ зиму 1853—1854 г. въ г. Воронежѣ, въ качествѣ чиновника особыхъ порученій при Военномъ Министерствѣ по заготовкѣ провіанта для дѣйствующей арміи. Счастливъ былъ Никитинъ въ эту пору своей жизни; лучи счастія облили, можно сказать, все существо его, но положеніе его, какъ поэта, было фальшиво. Въ эту эпоху крайнее направленіе западничества изживало свои послѣдніе дни; духота общественной и литературной атмосферы была поразительная. «Здѣсь васъ, писалъ Никитину А. Н. Майковъ, заставятъ разлюбить Россию. Я представляю себѣ, какія у васъ въ глуши иногда, въ настоящее время великой войны, идутъ бесѣды о Россіи, ея силахъ, ея будущемъ! Представляю себѣ, какъ вы страдаете за нашу славу, ревнуете ее и бмѣстѣ съ тѣмъ полны вѣры, что «коренная вынесетъ!».. Надо много характера, чтобы хранить и святить это чув-

Сочиненія И. С. Никитина.

3

— 34 —

ство въ Петербургъ... Знаете ли, что я завидую вамъ? Завидую тому, что васъ воспитала и воскормила сермяжная Русь, слѣдовательно, вы должны ее знать лучше меня». Но громы войны, неудачной, но тѣмъ не менѣе славной, очищали воздухъ. Отовсюду неслись новыя требованія, новые запросы жизни. Поэтъ-дворникъ, поэтъ-мѣщанинъ, сынъ степей и «сермяжной Руси», одноземецъ Кольцова,—есть отъ чего восторгаться! На автора «Руси», написанной свѣжимъ и сильнымъ стихомъ, есть причины понадѣяться! Но, увы! мы видѣли, что Никитинъ почти не выѣзжалъ изъ заставы Воронежа; что мѣщаниномъ онъ былъ только по названію, а дворникомъ по одной профессіи; что его воспитали не «сермяжная Русь», о которой онъ судилъ только по заѣзжавшимъ на его дворъ извощикамъ, не стени, которыя онъ рѣдко видаль, а литература сороковыхъ годовъ, что онъ былъ человѣкъ не съ первобытными, а съ цивилизованными понятіями, только по несчастію затертый въ необразованной средѣ. Конечно, литераторъ-дворникъ далеко не то, что литераторъ-дворянинъ, литераторъ-москвичъ или петербуржецъ: до нѣкоторой степени ему присуще было то, что въ немъ предполагалось, но только до нѣкоторой... Непосредственнаго, напримѣръ, даже Кольцовскаго отношенія къ окружающей его жизни у Никитина не было и быть не могло; для этого онъ былъ слишкомъ развитъ и рефлексивенъ. Онъ, какъ питомецъ литературы 40-хъ годовъ, стремился къ направленію, къ практической пользѣ въ поэзіи, и это стремленіе увеличивалось по мѣрѣ его развитія,—а отъ него требовали непосредственной, объективной народности, вѣры только въ самого себя, въ то время, когда въ самомъ-то себѣ онъ чувствовалъ раздвоеніе, надломт! Не нашли того, на что надѣялись,—и восторгъ смѣнился охлажденіемъ! Все это увеличивало внутреннюю борьбу Никитинъ съ самимъ собою. Изъ воронежскихъ друзей его вліялъ на него, въ смыслѣ Введенскаго и Майкова, А. П. Нордштейнъ, человѣкъ вполнѣ русскій; письма г. Нордштейна, сохранившия въ бумагахъ Никитина, доказываютъ это вліяніе. Почти до самой смерти Никитина у нѣкоторыхъ сохранилось убѣжденіе, что онъ былъ такъ-себѣ.—простой мѣщанинъ,

— 35 —

челловѣкъ безъ всякаго образованія. Такъ, въ 1860 г., рецензентъ «Современника», разбирая 2-ое издание его стихотвореній, выразился слѣдующимъ образомъ: «Г. Никитинъ, вѣроятно, думалъ, что если лоспода такъ пишуть, то почему и мнѣ не писать!»... Такъ и до сихъ поръ еще продолжаютъ проводить ни къ чему не ведущія параллели между Кольцовымъ и Никитинымъ и хотятъ видѣть въ послѣднемъ то, чѣмъ онъ никогда не былѣ. Никитинъ былъ, дѣйствительно, литературною замѣчательностію, но совершенно въ другомъ родѣ, чѣмъ Кольцовъ: это былъ литераторъ съ несомнѣннымъ поэтическимъ дарованіемъ, выработанный провинциею, безъ всякаго участія столицъ и другихъ умственныхъ центровъ, въ провинціи жившій и дѣйствовавшій. Второвъ и его кружокъ только докончили культурное образованіе Никитина, хорошую подготовку къ которому дали ему семинарія и разнообразное чтеніе.

Сочувствіе къ положенію Никитина выразилось и матеріальнымъ образомъ. Проживавшій въ то время въ Воронежѣ купецъ, нѣкто Рукавишниковъ, извѣстный откупщикъ и золотопромышленникъ, уѣзжая въ Иркутскъ, звалъ къ себѣ Никитина и предлагалъ ему очень выгодное мѣсто на прискахъ, на всемъ его содержаніи, съ платою по 1,200 р. въ годъ. Долго шли объ этомъ толки; но, не смотря на чистосердечное желаніе г. Рукавишникова помочь Никитину, въ Сибирь онъ не поѣхалъ: жаль было отца бросить, Второва, жаль было оторваться отъ новой жизни.— «Сибирь!»... пишетъ Никитинъ въ одной изъ записокъ къ Второву:

> Напишешь это слово. —
> И вдругъ свободная мечта
> Меня уносить въ край суровый.
> Природы дикой красота
> Вдали встаетъ передо мною.
> И мчится, вижу я Байкалъ
> Съ его прозрачной глубиною,
> И цѣпи горъ съ громадой скалъ,
> И безконечную равнину
> Вокругъ обѣщующихъ снѣговъ.

3*

— 36 —

И грозныхъ, дѣвственныхъ лѣсовъ
Необозримую вершину...
Но вотъ проходить этотъ бредъ,
И снова видишь предъ собою:
Диванъ съ подушкою худою,
Комодъ, старинный туалетъ,
Семь стульевъ, столъ на жалкихъ ножкахъ,
Навозъ какой-то на полу.
Цвѣты въ какихъ-то глупыхъ плошкахъ
И наконецъ. кота въ углу.
Да вотъ пришелъ старикъ сердитый.
О похоронахъ говорить
И, кажется, меня бранить.

Никитинъ ожилъ, и новая жизнь начала его толкать и за-
дѣвать всячески; вмѣстѣ со счастіемъ начались своего рода
заботы и треволненія. Сильно его озабочивало предстоящее
изданіе его стихотвореній, предпринятое гр. Д. Н. Толстымъ
и А. А. Половцовымъ: надобно было позаботиться о томъ,
какія стихотворенія отобрать для печати, что въ нихъ попра-
вить и т. п. Рукопись стихотвореній была отослана къ графу
въ октябрѣ 1854 года, а книжка вышла въ началѣ 1856 года.

Главнѣйшее затрудненіе заключалось въ неизбѣжности ча-
стой переписки съ издателемъ, въ пересылкѣ къ нему новыхъ
стихотвореній, въ просьбѣ прибавить то, урѣзать другое. Ни-
китинъ тревожился; но незавидно было положеніе и графа
Толстаго, такъ какъ мудрено было удовлетворить желанію ав-
тора, живущаго за тысячу слишкомъ верстъ отъ Петербурга.
«Вы не читали «Сѣверной Почты»? спрашиваетъ Никитинъ
у Второва, по выходѣ уже 1-го изданія: «Ө. Булгаринъ, го-
ворили мнѣ, изволилъ сдѣлать вотъ какой взглядъ на мою
книжонку:—что вотъ-де самородка произведеніе, исправленное
и изданное гр. Д. Н. Толстымъ, на котораго смѣло можно
положиться; что-де въ самомъ дѣлѣ книжка вышла премилая,
что у меня-де есть кипы подобныхъ самородныхъ произве-
деній, да все, знаете, некогда взяться за исправленіе и т.
д.» Вотъ что пѣлъ Булгаринъ, а другие говорили, и, кажется,
печатали, что гр. Толстой не обращалъ никакого вниманія на по-

— 37 —

правки и замѣтки Никитина, а печаталъ, что ему вз düşалось; намъ положительно извѣстно, что и то и другое неправда. Не менѣе доставляла хлопотъ и волненій Никитину отправка новыхъ стихотвореній въ тогдашніе петербургскіе журналы. Хотя Порѣцкій, какъ мы сказали, былъ самымъ усерднымъ его комиссіонеромъ, но въ положеніи Никитина было отъ чего волноваться! Волновали его и толки о немъ, какъ о поэтѣ, и взгляды на его общественное положеніе. Такъ одинъ журналистъ предложилъ за напечатанныя имъ семь довольно большихъ стихотвореній Никитина 25 p. с.; Порѣцкій не взялъ этихъ денегъ, сказавъ: «Я узнаю, согласится ли на это Никитинъ». — «На что ему деньги! восклицаетъ практическій журналистъ: — вѣдь онъ даромъ ихъ прозвѣстъ на своемъ постояломъ дворѣ?» Другой шлетъ ему, вмѣсто денегъ и въ видѣ подарка, какой-нибудь разрозненный хламъ, большею частію своего издѣлія. Здѣсь уже кстати сказать о волненіяхъ и тревогахъ, испытанныхъ Никитинымъ послѣ выхода въ свѣтъ первого изданія его стихотвореній, въ началѣ 1856 г.; особенно опечалила его статья «Русскаго Вѣстника», кажется, принадлежавшая покойному Кудрявцеву, статья дѣльная, но односторонняя, потому что въ Никитинѣ она отыскивала Кольцова и, конечно, не находила. Впрочемъ, всѣ эти тревоги, неизбѣжныя для начинающего литератора, исчезли въ полнотѣ наслажденія поэтическимъ творчествомъ, доселѣ не испытаннаго Никитинымъ. Со всѣмъ жаромъ онъ предался этому наслажденію и писалъ относительно много, замѣчательно быстро совершенствуясь въ стихѣ и композиціи. Въ іюль 1854 года онъ началъ уже «Кулака», лучшее свое производеніе, къ которому часто и подолгу возвращался. — Чтеніе самое разнообразное и серьезное, изученіе французскаго языка, на которомъ Никитинъ впослѣдствіи свободно читалъ и могъ кое-какъ объясняться, составленіе для себя маленькой библиотеки изъ нашихъ лучшихъ писателей, живыя бесѣды съ образованными людьми, въ особенности съ женщинами, все это производило на него самое благотворное, умиротворяющее влияніе. Стоитъ только прочитать крошечныя его записки къ Второву (1854—1856 г.), съ которымъ онъ часто

— 39 —

«Лукнячъ» *) мой просится сегодня
Къ вамъ въ гости. Этакой оселъ!
Какъ зюзя съ ярмарки пришелъ.... **)

Въ Р. Ѕ. въ одной изъ своихъ записокъ, написанной на
розовой бумагѣ, Никитинъ говоритъ: «Конечно вы замѣчаете
своего рода прогрессъ въ моихъ запискахъ? Ничего, ничего...
Молчаніе!» — «Въ эту пору, замѣчаетъ Второвъ, Никитинъ
сдѣлался уже свѣтскимъ человѣкомъ. Онъ бросилъ свой длинно-
полый сюртукъ и сшилъ сей платье по модѣ (только до фрака
никогда не доходило дѣло), сдѣлался очень развязенъ; преж-
ней дикости не было и слѣда». Повторяемъ, едва ли былъ
такъ счастливъ Никитинъ, какъ въ эту первою пору своей
новой жизни, а когда онъ былъ счастливъ, т. е., спокоенъ,
трудно было найти человѣка живѣе и любезнѣе его! Нелю-
димости и утрюмости какъ не бывало; шутки и остроты не
сходили съ устъ; въ такомъ же родѣ писались записки къ
знакомымъ, иногда стихами, какъ слѣдующіе стихи къ Вто-
рову, при посылкѣ къ нему «Живописца», журнала Новикова:

Изъ библіотеки старинной ***)
Вамъ томъ разрозненный дарю;
Я, признаюсь, морали чинной
Въ сатирѣ скучной не люблю.
Желаю вамъ подъ этой пылью
Съпскать побольше добрыхъ лицъ;
Пусть вѣетъ сладостною былью
На васъ отъ сѣренькихъ страницъ.
Да, кстати! Новость сообщаю:
Мой Дмитричъ далеко... увы!
Я самъ извощиковъ встрѣчаю,—
И дворникъ съ ногъ до головы!

Дмитричъ былъ что-то въ родѣ прикащика у Никитина,
прикащика, впрочемъ, не очень расторопнаго; онъ назывался

*) «Лукичъ»—герой «Кулака», рукопись котораго часто читалась и пересылалась Второву.

**) См. главы V и VI поэмы «Кулакъ» Стихи писаны 23 декабря 1856 г.

***) Составленной Саввою Евтѣичемъ.

— 40 —

иначе «ритористомъ», потому что когда-то учился въ Семи-
наріи, гдѣ дошелъ до риторики.

Перерожденіе Никитина, такъ быстро совершившееся, не
оттолкнуло, однако же, его отъ «грязной дѣйствительности»,
отъ постоянно двора. Съ того времени, когда онъ началъ
получать гонораръ за свои стихотворенія, и когда оказалась
довольно порядочная выручка отъ продажи книжки, за
уплатой расходовъ по изданію, самое положеніе постоянно
двора измѣнилось къ лучшему. вмѣстѣ съ положеніемъ его
хозяина; всё постоянно-дворскія потребности удовлетворались
безотлагательно; явилась возможность имѣть прикащика и
завести лошадь; не было надобности самому стряпать и при-
служивать извощикамъ. Правда, было много хлопотъ и возни
съ дворомъ; было много грязи въ этой постоянно-дворской
обстановкѣ,—но что за надобность. когда на нее никто изъ
друзей Никитина не обращалъ вниманія, когда каждый изъ
нихъ спѣшилъ на этотъ обѣдный постоянный дворъ, въ это
убогое мѣщанское жилище, во всякое время дня и ночи, по
зову и безъ зова хозяина! Никитинъ любилъ собирать у се-
бя вечеринки во всякое время. но особенно въ дни большихъ
праздниковъ и на свои имянины, 26-го Сентября. Еще свѣжи
въ нашемъ воспоминаніи эти вечера. и по прошествіи мно-
гихъ лѣтъ еще, какъ живая, рисуется въ нашемъ воображе-
ніи дорогая картина! Вотъ онъ—крошечный домикъ на Ки-
рочной улицѣ, второй отъ угла, налѣво, при поворотѣ съ
Садовой. съ тремя окнами на улицу. Ъдешь, бываю. къ нему
въ темную осеннюю ночь по едва мощенной и ничѣмъ не
освѣщенной улицѣ. Ни звука, ни шороха! Только покачи-
ваешься на извощичьихъ пролеткахъ, ныряющихъ по лужамъ.
Но вотъ обдаютъ тебя лучи свѣта, и сквозь вспотѣвшія три
окна видишь знакомыя листья розовой травки и лилій. «Стой!»
кричишь извощику; сходишь съ пролетокъ, съ трудомъ про-
бираешься по узкому, ветхому крылечку и прямо входишь въ
переднюю, изъ которой ведутъ двѣ двери,—направо и налѣ-
во; направо въ большую комнату, выходящую на улицу тремя
знакомыми намъ окнами. налѣво—въ другую половину домика,
которую занималъ (авва Евтѣичъ. Комната направо была

— 41 —

спальней, кабинетомъ, гостиной и всѣмъ, чѣмъ хотите, для
Ивана Саввича; ее описалъ онъ въ вышеприведенныхъ нами
стихахъ. Здѣсь-то, во время вечеринокъ, шла немолчная бе-
сѣда, отсюда-то ложились лучи свѣта по грязной улицѣ, при-
вѣтно васъ манившіе. Вы входите и садитесь непремѣнно
подлѣ круглаго, желтаго «стола на жалкихъ ножкахъ», на «ди-
ванѣ съ подушкою худою», или на стульяхъ. Шума и крику
довольно; гости вооружены большими стаканами съ чаемъ,
который приготовляется въ комнатѣ, чтò насупротивъ перед-
ней, и чинно разносится двоюроѣными сестрами Никитина,
сосѣдками Тюриными (Анной и Пелагеей Николаевнами), обык-
новенно призываемыми для подобныхъ торжественныхъ слу-
чаевъ; въ случаѣ отсутствія одной изъ нихъ, самъ хозяинъ-
поэтъ занималъ ея мѣсто. Тѣмъ же чиннымъ порядкомъ раз-
носился дессертъ, состоящій изъ разныхъ благодатей мѣстной
Помоны. На имянины непремѣнно приготовлялась легкая за-
куска съ неизбѣжнымъ и всегда плохимъ пирогомъ. Но гос-
тямъ не было дѣла ни до дессерта, ни до закуски. Заводчи-
комъ споровъ, стало быть, душою бесѣды, былъ Придорогинъ
съ его страстію вѣчно ставить вопросы и никогда не затруд-
няться ихъ рѣшеніемъ, какъ бы оно радикально ни было;
истиннымъ Несторомъ бесѣдъ былъ Второвъ, лучше и осно-
вательнѣе другихъ образованный, съ его умною, логически-
послѣдовательною рѣчью. Изрѣдка ввертывалъ свое, иногда
очень мѣткое и оригинальное, слово и Савва Евтѣчъ. бывшій
тутъ же въ длиннополомъ синемъ сюртукѣ. Самъ Иванъ Сав-
вичъ только урывками принималъ участіе въ бесѣдѣ, принуж-
денный хлопотать по хозяйству, или принимать гостей; если
гость былъ въ первый разъ въ домѣ, онъ непремѣнно под-
водилъ его къ отцу, говоря: — «рекомендую вамъ — мой ба-
тенька!» Да, шумѣли много на Никитинскихъ вечеринкахъ;
но нельзя сказать, чтобы «шумѣли—и только!» Начиная съ
1856—57 гг., когда появились «Русскій Вѣстникъ» и Рус-
ская Бесѣда», когда въ воздухѣ запахло освобожденіемъ кресть-
янъ и ароматомъ самыхъ смѣлыхъ надеждъ, когда не однимъ
провинціаламъ пришлось многому доучиваться, приходилось
провѣрять себя, сводить счеты съ своимъ прошлымъ, пере-

— 42 —

воспитываться. — эти скромные вечеринки, на которых не
треблялось только множество чаю и плодовъ. несколько не
походили на Репетиловскія, хотя участвующіе въ нихъ, рас-
ходясь далеко за полночь по домамъ, нерѣдко вспоминали
безсмертные стихи Грибоѣдова. Или вотъ другая картина,
все въ той же комнатѣ, но уже въ лѣтнюю пору, и еще до
захожденія солнца. Пріцѣшь, бывало, одинъ къ Никитину и
застаешь его сидящимъ на диванѣ за столомъ. На столѣ ле-
жать двѣ-три книги, стоитъ чернильница, разбросаны бумаги.
По прошествіи многихъ лѣтъ забылись, конечно, веденныя
рѣчи. но не забылось чтеніе Никитинымъ задушевнѣйшихъ
его произведеній, не забылся его симпатичный голосъ, зве-
нящій чистымъ баритономъ; никогда не забудется выраженіе
строгаго и блѣднаго лица его, его горящихъ глазъ, на вѣкахъ
которыхъ часто дрожали слезы! Трепетъ пробѣгалъ по вашему
тѣлу, когда въ безмолновой комнатѣ, залитой лучами лѣтняго
солнца, мужественно раздавались звуки, напримѣрѣ, вотъ та-
кихъ стиховъ:

Какъ узникъ я рвался на волю,
Упрямо цѣни разбивалъ!
Я свѣта. воздуха желалъ!
Въ моей тюрьмѣ мнѣ было тѣсно!
Ни силъ, ни жизни молодой
Я не жалѣлъ въ борьбѣ съ судьбой!

Да. и вы твердо и свято вѣрили чтецу, что онъ и рвал-
ся и разбивалъ, и желалъ и не жалѣлъ! Одной изъ
такихъ минутъ я обязанъ дружественнымъ сближеніемъ съ
Никитиннымъ.

## ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

Деревья и общество женщинъ. — Болѣзнь Никитина. — Отъѣздъ Второва. — Письмо къ нему Никитина. — Новая жизнь послѣдняго съ весны 1857 г. — «Кулакъ». — Любовь. — Мысль о книжной торговѣ. — Передрята, случившаяся съ Никитинымъ, какъ послѣдствіе распространенія «Колокола» въ воронежской фабрикаціи. — Устройство книжнаго магазина и его открытіе.

Освоившись съ своимъ новымъ положеніемъ, Никитинъ съ удовольствіемъ покидалъ свою берлогу не только для бесѣды съ своими городскими друзьями и знакомыми, но и для деревни, для общества людей, мало ему знакомыхъ. По свидѣтельству Второва, Никитинъ частоѣзжалъ въ деревню Плотниковыхъ, находившуюся недалеко отъ Воронежа, если не ошибаемся, въ Землянскомъ уѣздѣ. Здѣсь открылся передъ нимъ новый міръ—природы и быта. Довольно живописная природа воронежскихъ окрестностей, хорошо знакомая Никитину, еще не давала ему полнаго понятія о всемъ разнообразіи и прелести нашей при-донской природы, отличающейся кроткимъ характеромъ безконечныхъ, но живописныхъ равнинъ. Питомецъ мѣщанскаго быта и постоянаго двора, Никитинъ ожилъ въ деревнѣ, былъ обязанъ ей лучшими минутами своей жизни. Благотворно и поучительно, до нѣкоторой степени, было на него вліяніе и деревенскаго быта. Здѣсь онъ имѣлъ возможность присмотрѣться къ крестьянину въ его домашней, семейной обстановкѣ; здѣсь на него хорошо подѣйствовалъ и помѣщичій бытъ, хотя Никитинъ едва ли сознавалъ послѣднее. Надо правду сказать, всѣ мы доńачала великой крестьянской реформы были враждебно настроены противъ помѣщиковъ. Страстно желая освобожденія кресть-

— 44 —

янъ, мы относились къ помѣщичьему быту съ полнѣйшимъ
отрицаніемъ его историческихъ заслугъ: мы, образованные
люди, забывали, что въ помѣщичьей средѣ хранились исто-
рическія преданія, росла и крѣпла наша гражданственность.
Вокругъ женщины. какъ само собою разумѣется, сосредото-
чивались всѣ свѣтляя стороны. вся поэзія отжившаго помѣщичь-
яго быта. Живой образъ такой женщины литература предста-
вляетъ въ Татьянѣ Пушкина; тысячи такихъ Татьянъ, такихъ
истинно русскихъ женщинъ, образованныхъ, кроткихъ, но
глубокихъ своимъ жизненнымъ содержаніемъ и своимъ вели-
кимъ воспитательнымъ значеніемъ въ семьѣ, были разсы-
паны по нашимъ деревнямъ въ эпоху, предшествующую эман-
ципаціи крестьянъ. Мы не были знакомы съ тою мѣстностію,
гдѣ находилась деревня Плотниковыхъ, но мы знаемъ, что у
нихъ было большое сосвѣдство, между которымъ были такіе
дома, какъ Добровольскіе и Матвѣевы, гдѣ Никитинъ встрѣ-
чалъ самый радушный, самый родственный приемъ, гдѣ онъ
очень любилъ бывать и скорѣть, когда болѣзнь или другія
причины мѣшали его поѣздкѣ. Общество этихъ трехъ помѣщичь-
ихъ домовъ, дружное между собою, въ большинствѣ состояло
изъ женщинъ, преимущественно изъ молодыхъ дѣвушекъ, чутко
понявшихъ тотъ интересъ, который возбудалъ къ себѣ ихъ
новый знакомый, столь не похожій на другихъ, если нѣсколь-
ко и нелюдимый, зато въ сильной степени возбуждавшій
молодое женское любопытство. Въ семействѣ Плотниковыхъ,
было, если не ошибаемся, нѣсколько дѣвицъ. Превосходный
садъ и молодое общество прекраснаго пола самымъ живи-
тельнымъ образомъ подѣйствовали на Никитина, и, если мож-
но такъ выразиться, растворили его душу дія впечатлѣній,
дотолѣ незнакомыхъ ему. Мы имѣли возможность читать пись-
ма Никитина къ Плотниковымъ: въ нихъ нѣтъ ничего, если
хотите, интереснаго; но есть именно то, о чемъ мы гово-
римъ—юношеская полнота жизни, на которую только урыв-
ками былъ способенъ Никитинъ, да и то развѣ только въ
эту пору. Въ числѣ бумагъ Никитина находится стихотворе-
ніе, написанное на память ему одною изъ особъ не нашего
пола. Мы не знаемъ имени этой особы; знаемъ только, что

— 45 —

она не принадлежала къ семейству Плотниковыхъ, и что Иванъ
Саввичъ былъ съ нею только въ добрыхъ отношеніяхъ"). Это
остоятельство давало бы намъ право напечатать все стихо-
твореніе, не совсемъ выдержанное, но очень граціозное, если
бы мы не боялись длинноты его; довольствуемся отрывкомъ,
который приводимъ для доказательства того, что говорилось
выше и вообще, и по отношенію къ Никитину. Дѣло идетъ
о садѣ, или лучше сказать, объ одномъ уголѣ его, «безмоль-
номъ и забытомъ, густою чащею тѣнствыхъ липъ закрытомъ».
Прощаясь съ этимъ «безмольвнымъ пріютомъ», поэтъ-дѣвушка
говорить:

Прощай!.. Промчатся дни, десятки лѣтъ пройдутъ;
Ты будешь зеленѣть, цвѣсти и красоваться,
Но я не приду тобою любоваться!
И нѣтъ въ тебѣ слѣда ни задушевныхъ думъ.
Которыми кипѣлъ и волновался умъ,
Ни даже тѣхъ шаговъ, которыми, бывало,
Твой шелковистый дернѣ задумчиво я мяла!
Кому же скажешь ты о памяти моей?..
Когда-нибудь судьба подъ тѣнь твоихъ вѣтвей,
Быть можетъ, приведетъ того, кто духа силы
Для жизни пробудилъ въ душѣ моей унылой;
Напомни обо мнѣ ему, мой уголокъ!
Навѣй высокихъ думъ и грезъ златыхъ потокъ,
Волненье успокой души его тревожной,
Согрѣй надеждою, что счастіе возможно;
И, убаюканный волнебною мечтой,
Заснетъ въ его груди недугъ сомнѣній злой!

Нечето удивляться, что Никитинъ любилъ бывать въ об-
ществѣ женщинъ, и что женщинамъ онъ нравился. Правда,
былъ онъ неловокъ всегда: дворникъ, если хотите, отчасти
изъ-за него высматривалъ; но женщинамъ нравилась въ немъ
необыкновенная искренность, сила и цѣломудренность мысли.
Если Никитинъ не любилъ ни одной женщины до 1853 года,
то это, помимо его замкнутости, могло происходить и оттого,

*) Этой освобѣ посвящены три стихотворенія Никитина, помѣщенныхъ въ
вастоящемъ издании подъ №: LXXXIV — LXXXVI (см. 1-й томъ, стран.
172—174).

— 46 —

что онъ не зналъ ихъ совсѣмъ, что подойти къ нимъ онъ
боялся, какъ боялся войти въ кругъ равнаго съ нимъ по
образованію общества. Кажется, нечего говорить, что Ники-
тинъ не могъ увлечься непосредственнымъ чувствомъ, и тѣмъ
болѣе, къ существу непосредственному.

Читатель можетъ упрекнуть насъ, что мы идеализируемъ
своего героя, что мы положеніямъ, о которыхъ говоримъ,
придаемъ черезчуръ идиллическій характеръ. Дальнѣйшій раз-
сказъ оправдаетъ насъ отъ упрека въ идеализаціи. Что же
касается до идилліи, то она, какъ гармонія во всѣхъ отправа-
вленіяхъ нашей жизни, въ жизни Никитина только и была
въ эту эпоху, и то какъ рѣдкая гостья. Прощаясь съ нею
навсегда, мы обращаемся опять къ самымъ прозаическимъ и
печальнымъ явленіямъ въ жизни нашего героя.

Къ числу ихъ принадлежитъ болѣзнь Никитина, не просто
временная болѣзнь, не просто хроническій недугъ, а безпре-
рывный рядъ физическихъ страданій, продолжавшихся по полу-
году, страданій, при которыхъ немыслимо было мало-мальски
спокойное существованіе. Въ жизни Никитина съ 1853 года,
въ поэтической его дѣятельности, этою болѣзнію очень мно-
гое объясняется. Въ коротенькой записочкѣ, отъ 14-го Ап-
рѣля 1855 года, вотъ что писалъ Никитинъ къ Второву:
«... я боленъ. Ноги, поясница, желудокъ... бѣда! Впрочемъ,
я живущъ—это не въ первый разъ!»

Къ этой запискѣ Второвъ дѣлаетъ слѣдующее замѣчаніе:

«Когда я познакомился съ Никитинымъ, онъ уже постоян-
но жаловался на разстройство желудка и питался только ку-
ринымъ супомъ съ бѣлымъ хлѣбомъ да какой-нибудь кашицей.
Разстройство желудка, по его разсказамъ, началось у него
съ тѣхъ поръ, какъ онъ, хвалясь своей силой, поднялъ не-
соразмѣрную тяжесть *), причемъ у него какъ бы порвалось
что внутри. Это случилось года за три, или четыре, до зна-
комства со мною. Болѣзнь, о которой говорится въ запискѣ,
онъ схватилъ, благодаря мнѣ; наканунѣ, т:-е., 13-го Апрѣля,
было прелестнѣйшее утро, и я съ нимъ сдѣлалъ дальнюю

*) Сдвинуль съ мѣста чѣмъ-то нагруженный возь.

— 47 —

прогулку пѣшкомъ за городъ (что нерѣдко случалось) къ Архіерейской дачѣ, за Троицкой слободой. Весна была ранняя; все было уже зелено. Бродя по берегу рѣки, мы любовались ея гладкой поверхностью, гдѣ, какъ въ зеркалѣ, отражалась вся противоположная сторона. Я, отчаянный гидропатъ, соблазнился, не выдержалъ и сталъ купаться. Примѣру моему, не смотря на мое предостереженіе, послѣдовалъ и Никитинъ. Послѣдствіемъ этого купанья и была его болѣзнь, продолжавшаяся все лѣто. Сначала съ нимъ сдѣлалась горячка, и дѣло было очень плохо. Пичкалъ его тогда Т.; Никитинъ просилъ, чтобы я привезъ къ нему Кундасова. За горячкою послѣдовало скорбутное состояніе: онъ лишился употребленія ногъ и постоянно лежалъ въ постели. П. П. Савостьяновъ предложилъ ему тогда переселиться на время въ свое имѣніе (Сухіе Ган) въ надеждѣ, что свѣжій деревенскій воздухъ поправить лучше его здоровье, чѣмъ лѣкарства. Никитинъ принялъ это предложеніе, но не выдержалъ, кажется, и десяти дней и снова возвратился въ Воронежъ. «Здѣсь, писалъ онъ ко мнѣ, я одинъ, и это уединеніе убиваетъ меня не менѣе болѣзни. Тоска страшная! Родныхъ нѣтъ никого, не на комъ остановить глазъ. Быть можетъ, эта тоска ребячество,— я не спорю; но выше моихъ силъ съ нею бороться, не видя надежды къ лучшему. Впереди представляется мнѣ картина: виджу самого себя медленно умирающего, съ отнівшими членами, покрытаго язвами, потому что такова моя болѣзнь!» П. И. Савостьяновъ, о которомъ здѣсь говорится, былъ воронежскій помѣщикъ. Имѣніе его, Сухіе Ган, находится въ 50 верстахъ отъ Воронежа. Воспитанникъ Московскаго университета, человѣкъ богатый, Павелъ Пвановичъ свою молодость посвятилъ педагогической служѣ. Онъ былъ послѣдовательно директоромъ гимназій въ Харьковѣ и Воронежѣ и директоромъ Московскаго Земледѣльческаго училища. Директорство Савостьянова въ Воронежѣ относится къ 1838—1840 г. *), когда еще живѣ былъ Кольцовъ, котораго онъ принималъ у себя и знакомилъ со вновь поступавшими въ гимназію учи-

*) См. нашу статью въ „Воронежской Бесѣд“ 1861 г. стр 417.

— 48 —

телями. Воронежскимъ помъщикомъ П. Н. Савостяновъ сталъ
позже, уже по выходѣ въ отставку. Бывая часто въ губерн-
скомъ городѣ, а по зимамъ проживая въ немъ, Савостяновъ
раньше другихъ познакомился съ Никитинымъ, и когда по-
слѣдній разболѣлся, предложилъ ему лучшее средство для из-
лѣченія—пожить въ деревнѣ, на свѣжемъ воздухѣ. Онъ по-
слалъ за нимъ особенный экипажъ, называемый карузец, въ
которомъ и пріѣхалъ въ Гаи Никитинъ лежащимъ въ посте-
ли, въ сопровожденіи нанятаго слуги. Въ большомъ господ-
скомъ домѣ, расположенномъ въ саду, Никитинъ не захотѣлъ
остановиться, а предпочелъ флигель, отдаленный отъ сада. И
хотя, для отдыха больному, была разбита около флигеля по-
лотная палатка, но она, естественно, не могла замѣнить
сада, при томъ же больной былъ такъ слабъ, что не могъ
ходить, и его надобно было переносить на рукахъ даже въ
эту палатку. Должность сидѣлки и носильщика исполнялъ съ
величайшимъ усердіемъ (по разсказамъ хозяина) пріѣхавшій слу-
га, молодой парень, одѣтый и остриженный по-русски, кажется,
одинъ изъ дальнихъ родственниковъ больного. *). При такихъ
условіяхъ, не смотря на любезность хозяина, жизнь въ Га-
яхъ становилась несносной. На бѣду, Павелъ Ивановичъ на-
джилъ своего гостя популярными медицинскими сочиненіями,
которыми послѣдній зачитывался, и которая просто нагнали
на него панику: онъ сталъ считать себя при послѣднихъ ми-
нутахъ жизни, окончательно пораженнымъ скорбутомъ, а по-
тому и пожелалъ скорѣе возвратиться домой. Это было въ
концѣ юня 1855 года. Памятникомъ пребыванія Никитина
въ Сухихъ Гаяхъ осталось слѣдующее стихотвореніе, посвя-
щенное имъ П. Н. Савостянову:

*) Сообщая намъ приведенные подробности, П. Н. Савостяновъ (давно умер-
шій) остававливается на мысли, что замѣчательные люди обладаютъ необычай-
ною способностію не только привлекать къ себѣ, но и порабощать себѣ дру-
гихъ. Мысль эта, по словамъ нашего корреспондента, вполне подтвердилась
для него отношеніями больного Никитина къ своему слугѣ. Болѣзнь сдѣлала
Никитина страшно раздражительнымъ и калризнымъ. Лименный возможности
движенія, онъ не давалъ покоя своему слугѣ, сердился на него, бранилъ его,
верѣдко—оскорблялъ; и послѣдній не только никогда не обваруживалъ ни тѣни
неудовольствія, но продолжалъ служить больному еще съ большимъ удовольстві-
емъ, доходившимъ до увлеченія.

— 49 —

Не спится мнѣ. Окно отворено.
Давно горятъ небесныя свѣтила,
Сияетъ прудъ, въ густомъ саду темно,
Ночь ясная безмолвна какъ могила...

Но тамъ—въ гробахъ навѣрно есть покой:
Здѣсь жизни пиръ; во тьмѣ кипятъ желанья.
Во тьмѣ порокъ пдетъ своей тропой,
Во тьмѣ не спятъ ни страсти, ни страданья.

И больно мнѣ и страшно за людей.
Въ ночной тиши мнѣ чудятся ихъ стоны,
И вижу я, какъ въ пламени страстей
И мечутся, и плачутъ миллионы...

И плачу я... Мнѣ думать тяжело,
Что день и ночь, минута и мгновенье
Родять на свѣтѣ невидимое зло
И новое, тяжелое мученье.

Однакоже, по возвращеніи изъ Сухихъ гаевъ, все лѣто 1855 года Никитинъ проболѣлъ очень сильно, и только къ осени здоровье его стало поправляться. Помотъ ему окончательно новый врачъ, Кундасовъ, къ которому онъ теперь обратился, отказавъ Т—лю, доктору впрочемъ весьма почтенному и искусному. Кундасовъ посовѣтовалъ ему бросить нелѣпую діэту, которой онъ до того времени постоянно держался, и велѣлъ ему употреблять болѣе грубую пищу: ѣсть кислые щи, солонину съ хрѣномъ и уксусомъ, пить квасъ и т. п., чего онъ прежде боялся какъ яду. Совѣтъ этотъ весьма скоро оказалъ свое полезное дѣйствіе, т. е., прибавимъ, вылѣчилъ отъ скорбута, но не отъ болѣзни желудка, не отъ кишочной чахотки, если только мы не ошибаемся въ опредѣленіи болѣзни Никитина. Еще по осени того же года Никитинъ писалъ: «Вчера (12-го Октября) для меня былъ страшный день. Я думалъ, треснетъ мой черепъ,— такъ болѣла голова огъ разстройства желудка!» Это былъ обычный симптомъ болѣзни.

Графъ Д. Н. Толстой, первый издатель сочиненій Никитина и до самой его смерти одинъ изъ искренно расположенныхъ къ нему людей, служилъ въ это время въ Петербургѣ вице-

Соч. Н. С. Никитина.

4

247

нудъ ему въ глаза и крикнулъ: «на колѣни!» Ну, въ симинаріи у
насъ совсемъ не то: розги почти совсемъ устранены, а если и упо-
ребляются въ дѣло, такъ это ужъ за что нибудь особенное. Настав-
ники обращаются на вы, къ чему я долго не могъ привыкнуть. Оно
въ самомъ дѣлѣ странно: профессоръ, магистръ духовной академіи,
человѣкъ, который, Богъ знаетъ, чего не прочелъ и не изучилъ,
обращается, напримѣръ, ко мнѣ или къ моему товарищу, сыну ка-
кого нибудь пономаря или дьячка, и говоритъ: «прочтите лекцію».
Долго я не могъ къ этому привыкнуть. Теперь ничего. И мнѣ ста-
новится уже непріятно, иногда и вовсе обидно, если кто-либо гово-
ритъ мнѣ вы; въ этомъ вы я вижу къ себѣ нѣкоторое пренебре-
женіе. Замѣчу кстати: мнѣ необходимо привыкать къ вѣжливости,
или, какъ говоритъ мой пріятель Яблочкинъ, къ порядочности (Яблоч-
кинъ необыкновенно даровитъ, жаль только, что онъ помѣшался на
чтеніи какого-то Бѣлинскаго и вообще на чтеніи разныхъ свѣтскихъ
книгъ). Батюшка сказалъ, что съ первыхъ чиселъ сентября я буду
жить въ квартирѣ одного изъ нашихъ профессоровъ съ тою цѣлю,
чтобы онъ имѣлъ непосредственное наблюденіе за моимъ поведеніемъ,
слѣдилъ за моими занятіями и, гдѣ нужно, помогалъ мнѣ своими со-
вѣтами. Этотъ надзоръ, мнѣ кажется, рѣшительно во всемъ меня
свяжетъ. Либо ступишь не такъ, либо что скажешь не такъ, вотъ
сейчасъ и сдѣлаютъ тебя замѣчаніе. сначала одно, а тамъ другое,
третье, и такъ далѣе. Впрочемъ, можетъ быть, я и ошибаюсь: ба-
тюшка навѣрно желаетъ мнѣ добра. Стой! вотъ еще новая мысль:
что если этотъ дневникъ, который я намѣренъ продолжать, по ка-
кому нибудь несчастному, непредвидѣнному случаю, попадется въ руки
профессора? Вотъ выйдетъ штука... воображаю!.. Да нѣтъ! Быть
не можетъ! Во-первыхъ, у меня, какъ и прежде, будетъ въ распо-
ряженіи свой сундучекъ съ замкомъ, въ который я могу прятать все,
что мнѣ заблагоразсудится: во-вторыхъ, я стану писать его или въ
отсутствіе профессора, или во время его сна; стало быть, опасенія
мои на этотъ счетъ не имѣютъ никакого основанія. Якаль мнѣ бро-
сить эту работу! Записывая все, что вокругъ меня дѣлается, быть
можетъ, я со временемъ привыкну свободнѣе излагать свои мысле

248

на бумагѣ. Пригомъ самая окружающая меня жизнь здѣсь въ деревнѣ, и тамъ, въ городѣ, въ семинаріи, какъ она ни бѣдна, содержаніемъ, все таки не вовсе лишена интереса. Вчера, напримѣръ, мнѣ слушалось быть у нашего дьячка Кондратьича. Чудакъ онъ, ей-Богу! Лѣтами еще не старъ, лѣтъ этакъ тридцати съ чѣмъ нибудь, выпить любить, а когда выпьетъ, ему никто нипочемъ: и прихожанинъ-му-жикъ, и дьяконъ, и даже мой батюшка. Придирки свои онъ обыкновенно начинаетъ жалобою на свое незавидное положеніе: «что, дескать, я? дьячокъ—вотъ и все! тварь—и больше ничего! Червякъ—и только!..» И зальется горькими слезами, — и вдруг отъ слезъ сдѣлаетъ неожиданный переходъ къ такой рѣчи: «да-съ, я червякъ, во истину червякъ! Ну, а ты, смѣю тебя спросить, ты что за птица?..» Тутъ голосъ его начнетъ возвышаться все болѣе и болѣе. Кондратьичъ засучиваетъ рукава, лѣвую ногу выставляетъ впередъ, правую руку съ сжатымъ кулакомъ бойко замахиваетъ назадъ, словомъ: принимаетъ грозное, наступательное положеніе, и въ эту ми-нуту къ нему не подходи никто, иначе разшибетъ въ дребезги; если кулаковъ его окажется недостаточно, пуститъ въ ходъ свои зубы, ужъ чѣмъ-нибудь да насолитъ своему, какъ онъ выражается, врагу-супостату. Жена Кондратьича робкая, загнанная, забитая женщина, въ добавокъ худенькая, маленькая и подслѣдоватая, вѣчно плачется на своего мужа, жизнь свою называетъ мукою, себя мученицею; мужъ называетъ ее слѣпою Евлампіею. Итакъ, говорю я, вчера вечеромъ случилось мнѣ быть у Кондратьича. Когда я вошелъ въ его избу, онъ ходилъ изъ угла въ уголъ, заложивъ руки за веревочку, которою былъ опоясанъ, и распѣвалъ: «Взбранной воеводѣ побѣдительная, яко избавльшеся отъ злыхъ...» Посреди избы стояла большая, опрокинутая вверхъ дномъ, кадушка. «А, мое вамъ почтеніе, Василій Ивановичъ!» сказалъ: Кондратьичъ, замѣтивъ меня на порогѣ: «мое вамъ всенижайшее почтеніе, господинъ философъ, будущій пастырь словесныхъ овецъ... сдѣлайте одолженіе, садитесь... А это что у васъ за мѣшочекъ въ рукѣ?..» Я совершенно потерялся. Дѣло въ томъ, что батюшка приказалъ мнѣ отнести дьячихъ немногоешена, но такъ, чтобы мужъ ея этого не замѣтилъ,

249

потому что Кондратьичъ, при всей своей нищетѣ, при всемъ своемъ
безобразномъ пьянствѣ, гордъ невыносимо. «Это такъ», отвѣчалъ я,
краснѣя.—«А коли такъ, стало быть и пышки въ макъ». Мы сѣли.
Минуты три прошло въ молчаніи. Вдругъ подъ кадушкою послышалось
всхлипываніе. Я взглянулъ на дьячка. Онъ преспокойно поправилъ
свою тоненькую, завязанную грязнымъ шнуркомъ, косу и отвѣ-
чалъ: «мыши скребутъ». Всхлипываніе усилилось. Я вскочилъ, при-
поднялъ край кадушки и, къ величайшему моему удивленію, оттуда
вышло или, правильнѣе сказать, выползло живое существо,—это
была жена Кондратьича, блѣдная, безъ платка на головѣ, съ рас-
трепанными волосами. «Что это значитъ?» спросилъ я дьячка. «Гм...
что это значитъ... да-съ!» И, не спѣша, вынулъ онъ свою тав-
линку, щелкнулъ по ней указательнымъ перстомъ, потянулъ въ однѣ
ноздрю табаку и съ глубокомыслимымъ видомъ произнесъ: ««жена
моя увидала васъ въ окно и, не желая показать молодому юношѣ
свою красоту, скрылась въ эту подвижную храмину. Смѣю вамъ
доложить, она у меня прецѣломудренная женщина!..» Разумѣется,
Кондратьичъ говорилъ вздоръ. По справкѣ оказалось, что онъ уже
не первый разъ издѣвается такимъ образомъ надъ безотвѣтною ба-
бою. Въ минуту гнѣва и ужъ, конечно, порядочно вышивши, Конд-
ратьичъ опрокидываетъ кадушку тамъ, гдѣ ее находитъ, т. е. на
дворѣ или въ избѣ, и обыкновенно кричитъ женѣ: «слѣдная Евлам-
пія, гради сѣмо!..» Бѣдная женщина, не смѣя ему прекословить,
подползаетъ подъ, такъ называемую, подвижную храмину, а дьячекъ
ходитъ вокругъ и распѣваетъ: «Взбранной воеводѣ побѣдительная...»
Батюшка мой отчасти прощаетъ ему эти мерзости изъ состраданія
къ его женѣ, которая безъ мужа должна будетъ пойти съ сумою,
потому что Кондратьичъ, какъ онъ ни плохъ, все же ее кормитъ,
отчасти просто по добротѣ своего сердца. (ьячокъ, съ своей сто-
роны, умѣетъ заискать кого ему нужно. На дняхъ, когда благочин-
ный входилъ въ нашу церковь, Кондратьичъ забѣжалъ ему впередъ.
«Позвольте, позвольте!...» — «Что ты, братъ?» — А вотъ-съ...»
и, вынувъ изъ своего кармана носовой платокъ, услужливый дья-
чокъ смахнулъ имъ пыль съ саногъ благочиннаго, прежде нежели

250

тотъ успѣлъ ему что-либо возразить. «Каковъ онъ у васъ?» спросилъ послѣ благочинный у моего батюшки. «Пьетъ иногда и характера не совсѣмъ покойнаго». — «Ну, что-жъ дѣлать! Увѣщавай его Словомъ Божіимъ. Поглядишь, исправится. Одинъ Богъ безъ грѣха...» Однако пора объдать. Послѣ объда завалось спать и просплю до вечера, просто—наслажденіе!

## Вечеромъ

Уже смерклось. Съ пастбища возвращается стадо коровъ, покрытое обломкъ пыли. Пастухъ пошелкиваетъ кнутомъ. Гдѣ-то вдалекѣ, вѣроятно, какой-нибудь молодой парень нагрываетъ въ жилейку. На улицѣ слышень скрипъ отворяемыхъ и затворяемыхъ воротъ. Бабы, въ пестрыхъ поневахъ и въ бѣлыхъ рогатыхъ кичкахъ, расходятся въ разныя стороны отъ колодца. Коромысла мѣрно качаются на ихъ плечахъ, въ желѣзныхъ ведрахъ свѣтится холодная ключевая вода. Солнце медленно прячется въ синихъ тучахъ за темнымъ лѣсомъ, и его пурпуровый румянецъ горитъ на листьяхъ деревъ, на соломенныхъ кровляхъ бревенчатыхъ избушекъ, на стеклахъ узенькихъ оконъ и на поверхности свѣтлаго озера, окаймленнаго зеленымъ камышемъ. Славная, право, картина! А ужъ какъ я спалъ послѣ объда!.. мнѣ кажется, ударъ грома не могъ бы меня разбудить... Да какъ и не спать? Пирогъ, ши съ говядиной. подбитыя сметаною, жареная, налитая янцами, курица, творогъ, каша молочная—вотъ что было у насъ за обѣдомъ. Маменька подчивала меня, какъ гостя, и я принужденъ былъ съѣсть нѣсколько лишнихъ кусковъ единственно для того, чтобы доставить ей удовольствіе. Добрая она, право! Говорить, что я похудѣлъ въ продолженіе года отъ усиленныхъ занятій науками и совѣтуетъ мнѣ беречь свое здоровье, въ особенности не читать книгъ по ночамъ, чтобы не испортить зрѣнія. Разумѣется, все это было сказано въ отсутствіе батюшки, которой не любить потакать лѣни, а главное, не терпить, чтобы женщины мѣшались въ дѣло науки. Прямое назначеніе женщинъ, говоритъ онъ, — забсты о семейномъ домашнемъ быту, внѣ котораго онъ никуда негодны. Взглядъ батюшки еще не такъ строгъ; другіе смотрятъ на женщину, какъ на аспида и василиска. Правда.

251

я мало читалъ, но изъ всего мною прочитаннаго выходитъ заключеніе такого именно рода, что женщина — аспидъ и василискъ... Кто пробѣжитъ начало моихъ записокъ, безъ сомнѣнія, скажетъ: «что за наивность! Въ какія странныя разсужденія вдается писавшій эти строки!» — Такъ-то такъ, м. г., сказалъ бы я ему, только вы забываете, что я связанъ по рукамъ и по ногамъ. Если бы я спросилъ о чемъ-либо, не прямо относящемся къ моему дѣлу — къ лекціи кого-либо изъ моихъ товарищей, — болѣе скромный изъ нихъ посмѣялся бы надо мною, болѣе дерзкій послалъ бы меня къ чорту. На всякій, возникающій во мнѣ, вопросъ, на всякое, рождающееся во мнѣ, сомнѣніе я долженъ искать отвѣта только въ самомъ себѣ. За что же лишать меня моей единственной отрады — свободы мысли? Если всюду и передъ всѣми мнѣ приходится скромно потуплять глаза и покорно наклонять свою голову, по крайней мѣрѣ въ тѣ минуты, когда работаетъ моя голова, когда перо мое не успѣвастъ слѣдить за быстротою мысли, пусть я буду независимъ, пусть я буду человѣкомъ, свободно проявляющимъ даръ своего живаго слова. Въ Воронежѣ, говорятъ, проявился недавно прасолъ-поэтъ. Жаръ и холодъ пробѣжалъ по моему дѣлу, когда въ одномъ изъ современныхъ журналовъ я прочиталъ эти животренещущія строки:

Иль у сокола
Крылья связаны?
Иль пути ему
Всѣ заказаны?..

Впрочемъ, изъ нашихъ наставниковъ никто не упомянулъ о немъ какъ о человѣкѣ, подающемъ какія-либо надежды. Говорятъ, былъ знаменитый поэтъ Пушкинъ, но я совсемъ его не читалъ. Въ словесности, какъ образецъ высокаго слога въ поэзіи, я помню слѣдующіе, выученные мною наизусть, стихи Державина:

Се ты — вѣковъ явленье чудно, —
Сбылось пророчество, сбылось!
Мечъ, возсіявшій изъ-подъ спуда,
Герой мой вновь свой лавръ вознесъ...

252

Послѣдняго стиха я никогда не могъ произнести свободно, потому что, при чтеніи его, у меня перехватывало въ горлѣ дыханіе. Вотъ Яблочкинъ, такъ ужъ молодецъ по этой части! сколько онъ знаетъ наизусть стиховъ! Предъ моимъ отъѣздомъ сюда онъ читалъ мнѣ поэму «Демонъ». Стихи необыкновенно музыкальны. Передъ глазами одна за другою рисуются картины, когда ихъ слушаешь; но впечат- лѣніе, производимое цѣлою поэмою, наводитъ на странныя, невыра- зимыя мысли... Что если бы, по окончаніи курса въ семинаріи, удалось мнѣ попасть въ университетъ... да нѣтъ? не съ моими способностями. Яблочкинъ — другое дѣло: онъ хоть сейчасъ выдер- житъ университетскій экзаменъ.— «Пѣшкомъ, говорить, на Христово имя пойду, а ужъ буду въ университетѣ». — Я ему вѣрю: съ его настойчивымъ характеромъ онъ все сдѣлаетъ. А какъ онъ смѣдѣ! Однажды въ классѣ, когда профессоръ говорилъ о мѣстопребываніи души въ человѣческомъ тѣлѣ и рѣшилъ этотъ вопросъ тѣмъ, что душа обитаетъ во всемъ нашемъ тѣлѣ, Яблочкинъ неожиданно под- нялся со скамьи. „Позвольте предложить вамъ возраженіе“, сказалъ онъ профессору.

— Хорошо.

«Такъ какъ въ сумасшедшемъ человѣкѣ душа не можетъ прояв- лять разумно своего существованія, а по существу своему недѣятель- ною она быть не можетъ. то чѣмъ душа эта бываетъ занята въ продолженіе иногда многихъ лѣтъ, до самой смерти сумасшедшаго?»

Профессоръ сталъ въ тупикъ и, послѣ долгаго молчанія, сурово отвѣтилъ: «садитесь на мѣсто и впередъ прошу поменьше разсуждать. а слушать внимательно то, что вамъ скажутъ». — Яблочкинъ сѣлъ читать какой-то журналъ и не обращалъ ни малѣйшаго вниманія на лекцію профессора, который говорилъ о Сенкѣ, о Сократѣ, о Пи- θαγορѣ и, ужъ Богъ знаетъ, о комъ, всѣхъ трудно припомнить... Однако засѣла мнѣ въ голову эта семинарія! О чемъ бы я ни повелъ рѣчь, непремѣнно коснусь семинаріи... Полно! Мне еще нужно подумать о планѣ заданнаго намъ на каникулярное время разсужде- нія на тему: „какимъ образомъ умъ, какъ источникъ идей, можетъ служить средствомъ къ пріобрѣтенію познаній?“ По поводу этой

253

темы Яблочкинъ сказалъ мнѣ: «подивись, братъ, нашимъ способно-
стямъ. На эту мудреную фразу у насъ напишутъ нѣкоторые по три
или по четыре листа самымъ мелкимъ почеркомъ, а простой записки
къ знакомому никто изъ насъ не напишетъ толково; мало этого:
десяти словъ не свяжутъ въ разговорѣ, какъ слѣдуетъ. Замѣть,
братъ, это и намотай себѣ на усъ». — Однако и ты напишешь,
когда прикажутъ, — отвѣчалъ я. «Само собою такъ. Воздадите Ке-
сарево Кесареви».

22.

Цѣлую недѣлю я не брался за перо: не до того было. Наступила
рабочая пора,—уборка хлѣба. Жары стоять нестерпимые. На небѣ
нѣтъ ни облачка. Вѣтеръ горячій. Жницы работаютъ съ разсвѣта
до поздней ночи. На подошвахъ ихъ необутыхъ ногъ, которыми онъ
смѣло ступаютъ по срѣзаннымъ стеблямъ ржанаго колоса, трескается
кожа; на ладоняхъ появляются мозоли, нѣкоторыя величиною въ
орѣхъ; лица у всѣхъ покрыты загаромъ и потомъ; на свѣжіе слѣды
горячаго пота ложится сухая пыль, образуетъ черныя полосы, кото-
рыя въ свою очередь покрываются новою пылью, и такъ далѣе. И
такъ далѣе... Всѣхъ мучитъ невыносимая жажда, а въ полѣ нѣтъ ни
одной капли холодной воды, потому что она на разсвѣтѣ привозится
изъ села въ жбанахъ, или въ боченкахъ и, по прошествіи 3-4-хъ
часовъ, дѣлается теплою, совершенно негодною для питья. Нѣтъ и
отрадной тѣни, куда бы можно было преклонить усталую голову и
вдохнуть въ себя струю прохладнаго воздуха. Грудныя малютки, ко-
торыхъ матери берутъ съ собою въ поле, лежать подъ снопами на
разостланныхъ облыхъ зипунахъ, время отъ времени плачутъ. За-
молкаютъ — и опять плачутъ. Матери торопливо кормятъ ихъ грудью
и снова берутся за серпъ. При дорогѣ сидятъ грачи съ распущен-
ными крыльями и раскрытымъ клювомъ; даже имъ тяжело отъ не-
стерпимаго жара. Батюшка, не смотря на свой санъ, собственно-
ручно накладываетъ на возъ полновѣсные снопы, подмазываетъ дег-
темъ колеса, впрятаетъ лошадь и сохраняетъ при всемъ этомъ не-
возмутимое способствіе: такъ онъ радъ хорошему урожаю! Примѣръ
его и на меня дѣйствуетъ благодѣтельно. Только отъ непривычки

254

къ работѣ къ вечеру у меня страшно ломать плечи и руки. Ночью
сплю какъ убитый, даже и во снѣ ничего не грезится. Сегодня, ча-
совъ этакъ въ 5-ть, когда жаръ нѣ сколько убавился и работа заки-
пѣла дружинѣ, изъ села прискакалъ верхомъ мальчишка безъ шапки,
босоногій, въ оборванной рубашенкѣ, и своимъ дѣ тскимъ языкомъ
насилу могъ растолковать батюшкѣ, что умираетъ его больная мать,
что нужно ея исповѣдать и пріобшить Святыхъ Тайнъ. Батюшка
поморшился. Сердце мое сжалось и, грѣ шный человѣ къ, я осудилъ
его въ душѣ. Очевидно, ему жаль было терять золотое, рабочее
время. Впрочемъ, нерѣ шимость его была минутная: съ моею помо-
щію онъ посбросалъ съ телѣ ги снопы и крупною рысью отправился
въ село. Больная умерла въ сумерки. Вечеромъ, когда мы готови-
лись съесть за ужинъ, вошелъ кузнецъ Өома, старицкъ, бѣ лый, какъ
лунь. •

«Здравствуй, отецъ Иванъ! Богъ я сына хочу женить...»

— Знаю, знаю. Часъ добрый! сказалъ батюшка.

«Покорнѣ йше благодаримъ. Прими-ка вотъ, чѣ мъ богатъ».

Өома поклонился и поставилъ на столъ штофъ водки.

— Спасибо, другъ, спасибо! Только напередъ тебя самому ее на-
добно отвѣдать.

«Почему не такъ, коли будетъ на то твоя милость». Батюшка
налилъ стаканъ.

— Выпей-ка на здоровье.

«Начинай, отецъ Иванъ. За мною дѣ ло не станетъ».

— Я бы не отказался; ты знаешь, я не пью.

«Ну, и просить не стану. Благослови».

— Богъ тебя благословить.

Өома выпилъ, крякнулъ и вытеръ усы рукавомъ своего сѣ грато
халата.

«За вѣ нчанье-то, отецъ Иванъ, ты дорого-ль съ меня положишь?»

— Сойдемся, другъ, сойдемся.

«Вѣ стимо дѣ ло. Все-таки мнѣ надо разсчитать, что и какъ...»

Батюшка скоро съ нимъ условился.

«Ну, вотъ, сказалъ Өома: спасибо, что не прижимаешь; добрый

255

ты, значитъ, человѣкъ, не то, что нашъ дьячекъ, этакая дрянь, и не глядѣлъ бы на него».

— Богъ дастъ, исправится. Ну каково убираетесь съ хлѣбомъ?

«Убираемся помаленьку. Такъ спѣшимъ, что на—поди!» И, послѣ непродолжительнаго разговора объ уборкѣ хлѣба, Өома поклонился и вышелъ.

«Зачѣмъ вы взяли это вино?» спросилъ я у батюшки.

— Затѣмъ, чтобы не обидѣть старика. Таковъ обычай.

«Ну, а зачѣмъ вы его потчвали?

— Опять таковъ обычай. Вотъ погоди, когда будешь попомъ, да придется тебѣ самому плесть плетни, чинить соху, чистить хлѣвъ, да ходить со двора на дворъ съ просьбою, нельзя ли, молъ, вотъ въ томъ мнѣ помочь. да въ этомъ пособить, тогда ко всему при выкнешь. — И батюшка грустно сѣлъ за столъ, какъ будто вопросы мои пробудили въ немъ тяжелыя мысли.

30.

Полевыя работы идутъ горячо попрежнему, и я почти къ нимъ привыкъ: руки и плечи болятъ у меня уже меньше. Въ прошлое во- скресенье мы всѣ порядочно поотдохнули. Времи, проведенное мною въ церкви, при слушаніи Божественной литургіи, показалось мнѣ особенно пріятнымъ. Мужички стояли такъ тихо, такъ благоговѣйно! Ни одинъ человѣкъ не улыбнулся, не смотря на то, что дьячекъ нашъ пѣлъ преотвратительно. При взглядѣ на толпу народа, въ головѣ моей мелькнула нелѣная мысль: что если бы я былъ учени- комъ богословія? Я могъ бы надѣть стихарь, въ виду всѣхъ стать передъ налоемъ и сказать краснорѣчивое, поучительное слово... По выходѣ изъ церкви, на паперти, меня встрѣтили двѣ чернички, одна старая, другая молодая и прехорошенькая. Онѣ занимаются пече- ніемъ просфоръ, посѣщаютъ богатыхъ купцовъ въ городѣ, которые надѣляютъ ихъ разными съъестными припасами, иногда отправляются странствовать по Святымъ мѣстамъ, на счетъ какихъ доходовъ? — положительно сказать не могу. Старую черничку нѣкоторые мужички, въ особенности пожилыя бабы, почитаютъ за святую. Она носить на груди засаленную тетрадку: «Сонъ Пресвятая Богородицы» и

256

читаетъ ее по складамъ набожнымъ бабамъ; тѣ слушаютъ, подпиран
Руками голову, вздыхаютъ, нерѣдко плачутъ и награждаютъ читаль-
щицу кусками холестины. Батюшка смотритъ на нихъ подозрительно,
по онѣ живутъ повидимому такъ безукоризненно и такъ хорошо
съумѣли себя поставить во мнѣніи всѣхъ прихожанъ, что бояться
имъ рѣшительно нечего. Эти чернички съ такою настойчивостію и
вѣжливостію просили меня къ нимъ зайти, удостоить ихъ, какъ вы-
ражались онѣ, моимъ посѣщеніемъ, что мнѣ совѣстно было отка-
заться. Въ горенкѣ у нихъ необыкновенная чистота. Окна вымыты
и вытерты до того чисто, что, при свѣтѣ солнца, кажутся зеркаль-
ными. Гладкій, сосновый полъ тоже вымытъ, высоблень ножемъ,
и на немъ не видно ни соринки. По угламъ нѣтъ ни одного клочка
паутины. Стѣны недавно обѣлены. Столъ накрытъ бѣлою, какъ
снѣгъ, скатертью. Передъ иконою, убранною искусственными розо-
выми цвѣтами и оправленною блестящею фольгою, ярко теплится
лампадка. Рогачи поставлены у порога въ уголкѣ, вѣроятно, съ тою
цѣлю, чтобы не всякому бросались въ глаза. Ихъ деревянныя ру-
кояти такъ вычищены, что подумаешь, онѣ вышли изъ-подъ рукъ
искуснаго столяра. Изъ простыхъ вопросовъ молодой чернички о
томъ, что новаго въ городѣ, каково мнѣ тамъ живется, не скучаю ли
я въ деревнѣ, я замѣтилъ, что она очень неглупа. Старуха достала,
между тѣмъ, изъ маленькаго сундука графинъ краснаго вина и по-
ставила его на столъ, на кругломъ зеленомъ подносѣ вмѣстѣ съ
рюмкою. Не смотря на всѣ мои увѣренія, что я никогда не пилъ и
не пью вина, я не могъ не исполнить желанія гостепріимныхъ хо-
зяекъ, когда онѣ сказали, наконецъ, что я ихъ обжаю, что, слѣ-
довательно, я ими гнушаюсь, если не хочу выпить того, что предла-
гается мнѣ отъ души. Молодая черничка сидѣла напротивъ меня и
такъ близко, что ея горячее дыханіе касалось моего лица. Черное
платѣе, застегнутое ща груди бѣлою перламутровою пуговкой, раз-
стегнулось, и я горѣлъ отъ стыда и еще отъ другаго, доселѣ не-
знакомаго мнѣ чувства. Совѣсть моя говорила мнѣ, что я поступаю
нехорошо, что мнѣ не слѣдовало долго оставаться въ этой уютной
горенкѣ, между тѣмъ непонятная сила удерживала меня на мѣстѣ,

257

случайно занятомъ, мною противъ молодой чернички. Приблизилась пора обѣда. Я опомнился, схватилъ фуражку и поблагодарилъ хозяекъ за ихъ радушный приемъ. Онъ пригласили меня передъ вечеромъ пить чай. Скажу чистосердечно. Я былъ радъ этому приглашенію, хотя и отказывался отъ него изъ приличія.

31 утромъ.

Нѣтъ, я не былъ вчера у черничекъ. Вся эта ночь проведена мною безъ сна, въ страшной, мучительной тоскѣ. Полураздѣтый, я ворочался съ боку на бокъ въ своей постели, творилъ молитвы,— и все напрасно: сонъ убѣгалъ отъ моихъ глазъ. Голова моя горѣла, какъ въ огнѣ. Подушка жгла мои щеки, простыня обдавала меня жаромъ. Около полуночи я вышелъ изъ терпѣнія и сѣлъ къ открытому огну, думая, что ночная прохлада освѣжитъ мое пылающее лицо и приведетъ въ порядокъ мои мысли. Все было напрасно... Тускло сіяли звѣзды на синемъ небѣ. Въ саду лежалъ непроницаемый мракъ. Порою слышался шопотъ сонныхъ лястьевъ, тревожимыхъ перелетнымъ вѣтромъ. Въ этомъ шопотѣ мнѣ чудились звуки ласковой женской рѣчи. Въ темнотѣ ночи передъ моими глазами носился образъ красивой, молодой женщины. Она глядѣла на меня такъ привѣтливо, съ такою любовію машила меня къ себѣ своею обѣлою рукою. Я боялся, что сойду съ ума, вышелъ на крыльце и началъ лить себѣ на голову воду изъ висѣвшаго тамъ на веревочкѣ глинянаго рукомойника. Эти строки я пишу при блѣдномъ свѣтѣ только-что занимающагося утра. На востокѣ загорается красная полоса. Ключи алыхъ, прозрачныхъ облаковъ быстро пролетаютъ въ голубой высотѣ. Въ росистомъ саду изрѣдка слышится шорохъ пробуждающейся птички. Батюшка теперь скоро проснется, и мы всѣ отправимся на работу. Скорѣе-бы нужно въ широкое поле: въ этой тѣсной комнатѣ душно, какъ въ раскаленной печи...

1 августа.

Перевозка сноповъ окончилась вчера рано. Я былъ дома еще за-
свѣтло. При наступлении сумерокъ, умылся. почистилъ свое платье

Сочиненія И. С. Никитина. Т. II.

17

258

и пошелъ побродить по селу. Ужъ не знаю, какъ это случилось,
только мнѣ скоро пришлось проходить предъ знакомымъ окномъ, у
котораго сидѣла молодая черничка и вязала чулокъ (зовутъ ее, какъ
я послѣ узналъ, Натальею Федоровной). «Зайдите къ намъ на ми-
нутку», сказала она, съ улыбкой, кивая мнѣ головой. Сердце мое
забилось. Я остановился въ нерѣшительности — и зашелъ.

«А я цѣлый день сижу все одна: старуха моя ушла къ знакомой,
больной бабѣ, вѣрно и ночевать тамъ останется. Садитесь, пожа-
луйста».

Разговоръ нашъ шелъ сначала довольно вяло. Но Наталья Федо-
ровна была такъ находчива, что я невольно оживился.

«Ахъ, какая жара!» сказала она, ёсбросивъ съ своей груди темный
платокъ, и сѣла со мною рядомъ. Плечо ея касалось моего плеча.

«Я думаю, руки ваши отъ работы теперь сдѣлались грубѣе, чѣмъ
были прежде. Вы были сегодня въ полѣ?»

Она взяла меня за руку и крѣпко ее сжала.

— «Да, былъ», отвѣчалъ я взволнованнымъ голосомъ и дрожа
всѣмъ тѣломъ.

«Огонь надо зажечь», сказала она и опустила занавѣску.

Въ комнатѣ стало темно.

«Помогите мнѣ сыскать свѣчу... Никакъ ее не найду», говорила
она со смѣхомъ. «Не тутъ ли она стоитъ за вами?...»

И лица моего опять коснулось горячее дыханіе, моего плеча ко-
снулось полуобнаженное, горячее плечо. По всему моему тѣлу про-
бѣжалъ сладостный трепетъ. Дыханіе мое прерывалось. Я крѣпко
обвилъ объими руками ея тонкій станъ и на губахъ моихъ, первый
разъ въ моей жизни, загорѣлся огненный поцѣлуй...

с.

Нѣсколько дней я не брался за перо. Теперь горячка моя поутихла,
и я могу спокойнѣе и глубже заглянуть въ свою душу. Отчего я не
обратилъ вниманія на это тревожное чувство боязни, которое оттал-
кивало меня въ минувшее, памятное мнѣ теперь, воскресенье отъ

259

порога черничекъ? Зачѣмъ я скрылъ отъ своего отца мое первое съ ними знакомство? Ясно, что я умышленно закрывалъ свои глаза, чтобы не видѣть того, что я долженъ былъ видѣть заранѣе. Ясно, что я съ намѣреніемъ не давалъ воли своему разсудку... Ну, любезный Василій Ивановичъ, помни этотъ урокъ! Нѣтъ, братъ, ша- лишь!.. Теперь каждый свой шагъ ты долженъ строго обдумывать. Изъ каждого твоего намѣренія, готоваго перейти въ дѣло, ты напе- редъ обязанъ выводить вѣроятныя послѣдствія. Мнѣ кажется, въ эти дни я постарѣлъ нѣсколькими годами. Я горю со стыда, когда ба- тюшка останавливаетъ на мнѣ свой умный, проницательный взоръ, будто хочетъ сказать: «Ахъ, Вася! нехорошое ты дѣло сдѣлалъ!..»

Какая здѣсь однако скука, Боже милостивый! Ни одной книжонки нѣтъ подъ рукою, не только порядочной, и дрянной нѣтъ. Живутъ же тутъ добрые люди, да мало этого, и на жизнь свою не жалуются. На дняхъ я зашелъ къ нашему сосѣду. Сердце мое сжалось, какъ посмотрѣлъ я на его горемычное житье. Стѣны избушки покрыты копотью; темнота, сырость... Печь растрескалась. Разбитое окно за- ложено ключкомъ старой рогожи. Полъ земляной. На мокрой соломѣ хрюкаетъ свинья; хозяинъ говоритъ, что она заболѣла, такъ вотъ и взялъ онъ ее въ избу. Подлѣ животнаго ползаетъ маленькая дѣ- вочка, босоногая, въ изорванной рубашенкѣ. Другое, грудное дитя, лежитъ въ засаленной людькѣ, повѣшанной на веревкахъ подлѣ печи; во рту у него грязная соска, наполненная жидкою пшеною кашею. Жена сосѣда, желтая и покрытая морщинами, ходитъ точно потерянная. Ротъ постоянно полуоткрытъ; глаза смотрятъ безсмы- сленно. Не то чтобы она была глупа отъ природы, да нужда-то слишкомъ ее заѣла. Еще одинъ мальчуганъ, лѣтъ 10-ти, неумытый и оборванный, раскинулся на печи, безъ подушки и подстилки. И на- игрываетъ въ жилейку, утѣшая себя пронзительными звуками. Есю эту картину освѣшала дымная лучина. «Вотъ, сказалъ я между про- чимъ сосѣду: сынъ-то у тебя болтается безъ дѣла. Не хочешь ли, буду учить его грамотѣ. покамѣсть здѣсь поживу. И скоро его выучу».

17

260

— Э-эхъ, касатикъ! Онъ свиней пасетъ, за это добрые люди хлѣбомъ его кормятъ. а грамота ваша насъ не накормитъ. На что намъ нужна ваша грамота? Богъ съ нею!...»

Противъ этого я не нашелъ возраженій и замолчалъ.

10.

Сегодня съ нашимъ батракомъ Федуломъ, на трехъ телѣгахъ я ёздилъ въ лугъ за сѣномъ. Воза такъ были нагручены, что лошади едва тащили ихъ по песку. Федулъ шелъ со мною рядомъ, покуривая коротенькую трубку. Я никогда не видалъ такихъ крѣпко-сложенныхъ людей, какъ нашъ батракъ. Росту онъ неbigшаго, но въ плечахъ необыкновенно широкъ. Черные курчавые волосы, черная, курчавая борода, и густыя, нахмуренные надъ сѣрыми глазами, брови придаютъ лицу его угрюмое выраженіе. Говорить онъ вообще мало и никогда не смотрятъ на того, съ кѣмъ говорить.

«А что. Василь Ивановичъ», неожиданно спросилъ онъ меня: «скажи ты мнѣ на милость, чему васъ въ городѣ учатъ?»

Вопросъ этотъ меня удивилъ.

— Какъ же я тебя растолкую, чему насъ учатъ? Вѣдь, ты не поймешь.

«Отчего-жъ не понять? Пойму.

— Ну, слушай. У насъ изучаютъ риторику философію, богословіе, физику, геометрию, разные языки...

«И будто вы знаете все это?»

— Кто знаетъ, а кто и не знаетъ.

«Такъ. Ну, а прибыль-то какая-же отъ вашего ученья?»

— Та прибыль, что ученый умнѣе неученаго.

«Вотъ-что? Однако отецъ Иванъ коситъ и пашетъ не лучше его. Опять ты вотъ говоришь, что у васъ разнымъ языкамъ учатъ. Отецъ Иванъ, какъ и ты, имъ учился. Отчего-жъ онъ не говорить на разныхъ языкахъ? Я у васъ 10 лѣтъ живу, пора бы услышать»

— Да съ кѣмъ же онъ станетъ тутъ говорить?

261

„Вѣстимо не съ кѣмъ... Прибыли-то, значитъ, отъ вашего ученья немного. Вотъ, если' бы вашъ братъ ученый пріѣхалъ къ намъ, да разсказалъ толкомъ: это вотъ-такъ надо сдѣлать, это вотъ-какъ, и стало бы нашему брату мужику отъ этого полегче, тогда вышло бы хорошо, а то... Ну, карій! чего жъ ты сталъ?»...

Лошади подымались на гору. Карій рѣшительно отказывался идти.  
Өедулъ забѣжалъ ему вперед. «Ты коли везти, такъ вези, не то я дамъ тебя такого тумака по любу. что искры изъ глазъ посыплятся». Тумака ему однакожъ онъ не далъ, а, упершись своимъ широкимъ плечомъ въ задъ телѣги. крикнулъ: «ну!..». и карій свободно потянулъ свой тяжелый возвъ.

Попадавшіся мнѣ навстрѣчу молодыя бабы и дѣвки смотрѣли на меня съ какою-го странною улыбкой, и мнѣ не разъ приходилось слышать такого рода привѣтъ: «гляди, молодка, гляди! Поповичъ идетъ.. Экон верзила!...» Нравду сказать, наши лихачи парни тоже отзываются обо мнѣ не слишкомъ вѣжливо и безъ особенной застѣнчивости находятъ во мнѣ кровное родство съ извѣстною породою молодыхъ, домашнихъ животныхъ, которые обыкновенно бываютъ и красивы и бойки. покуда еще незнакомы съ упряжью. Мнѣ кажется, я никому и ничѣмъ не подавалъ здѣсь повода къ этимъ насмѣшкамъ и никому не сдѣлалъ зла; откуда же взялось это обидное пренебреженіе къ моей личности? Вѣроятно, оно является, благодаря существованію какого-нибудь Кондратьича и ему подобныхъ. Жаль, что нашему брату отъ этого не легче... Нѣтъ. скверно тутъ жить!..

13.

Скука моя растетъ день отъ дня. Поутру сверху до-низу я перерылъ все въ своемъ сундучкѣ, думая найти въ немъ какую-нибудь забытую книженку, или исписанную тетрадь. Ничего не отыскалъ! Развернешь одно—учебная книга; развернешь другое—знакомыя лекции: логика, психологія, объясненіе разныхъ текстовъ... все это извѣстно и переизвѣстно... Быть по сему. Буду отъ нечего дѣлать опять продолжать свой дневникъ. Но, если бы пришлось мнѣ пожить здѣсь дод-

262

гое время, полагаю навѣрное, я ограничилса бы тѣмъ, что вносилъ
бы въ него слѣдующія, краткія замѣтки: сегодня мы были въ полѣ, или
сегодня было то же, что вчера, или сегодня ничего особеннаго не слу-
чилось. И такъ далѣе. все въ этомъ же родѣ... Что прикажите дѣ-
лать? Чѣмъ богатъ. тѣмъ и радъ... Итакъ—продолжаю.

Въ домъ нашемъ идетъ страшная возня: приготовлене къ храмо-
вому празднику. т. е.. ко дню Успенія Пресвятыя Богородицы. Мо-
ютъ окна. двери. полы и прочее. Өедулъ хлопочетъ на дворѣ: зарѣ-
залъ и нѣсколько куръ, зарѣзалъ трехъ гусеп. зарѣзалъ барана. теперь
приготовляется снимать кожу съ теленка, и по поводу этой рѣзни на-
ходится въ от.личномъ настроеніи духа. сыплетъ шутками и съ ка-
кимъ-то особеннымъ удовольствіемъ возваетъ свои острый ножъ въ
теплое масло животнаго. умирающаго въ судорогахъ передъ его гла-
зами. Матушка безпрестанно сердится на кухарку. кричить, что она
лѣнива и ничего не понимаеть. «Ну, чтожъ, лѣнива, такъ лѣнива!»
отвѣтить кухарка и съ такимъ ожесточеніемъ начнетъ скрести но-
жомъ сосновую дверь, что скрипъ желѣзныхъ петлей становится слы-
шенъ на весь домъ. Или скажетъ: ну, чтожъ, глупа. такъ глупа!»—
и сунетъ съ необыкновенной скоростію въ устье печи горшокъ или
чутунъ. станетъ къ ней задомъ и время отъ времени тяжело взды-
хаетъ: «охъ, хо. хо, житье, житье!...» Батюшка не мѣшается ни
во-что. Молvitтъ иногда матушкѣ: «потише. попадья, потише!» и пой-
детъ къ своему дѣлу. Матушка тотчасъ же притихнетъ. Вообще она
ему во всемъ безусловно покорится. Теперь вопросъ: какъ взять ви-
локъ? окончательно ее добываетъ. У насъ вилокъ одна только пара,
а гостей будетъ много. Для благочиннаго, приглашеннаго совершать
литургію. рѣшено приготовить его любимое блюдо: жарепано поро-
сенка. пачиненнаго гречневою кашею, съ гусиннымъ жиромъ, съ пер-
цемъ. съ лукомъ и еще съ чѣмъ-то, ужъ. право, не знаю. Для гостей
втораго разряда, за неимѣніемъ особой спальни, очищена баня. въ
которой на полу и на полку постлано свѣжее. душистое сѣно. Что
касается меня. никакъ не придумаю, на что бы употребить ниIts сво-
бодное время. По крайней мѣрѣ хоть-бы спалось поболѣе, все было
бы лучше.—такъ нѣтъ: лежишь до полночи съ открытыми глазами,
и, радъ-не-радъ, слушаешь лай или вой голодныхъ собакъ.

263

17 NOV.

Нашъ храмовой праздникъ окончился. Слава Тебѣ, Господи! Гости разъѣхались. Ворота затворены. Въ домъ глубокая тишина. Ну, и было же съ ними хлопотъ! Первый объѣдъ, за которымъ присутствовали благочинный и человѣкъ 15 нашей родни, прибывшей съ разныхъ сторонъ, за нѣсколько десятковъ верстъ, прошелъ безъ особыенныхъ исторій и щума. За объѣдомъ батюшка выбиралъ для благочиннаго самые лучшіе, самые жирные куски мяса, повторяя: «покорнѣйше прошу отвѣдать. Сдѣлайте одолженіе, коли что дурно, не осудите, все, знаете, свое домашнее...» и усердно потчивалъ его ви номъ. «Отвѣдаю, отвѣдаю», говорилъ благочинный: «пожалуста, меня не торопи. Тише йдешь, дальше будешь...» И въ самомъ дѣлѣ онъ не торопился: разсказывалъ разные анекдоты, отиралъ крупный потъ на своемъ лицѣ и медленно опоражнивалъ новое блюдо. Матушка измучилась, упрашивая и кланяясь за каждою рюмкою. Гостьи пили, повидимому, единственно изъ приличія, съ большою неохотою. Но въ половинѣ стола сами начали просить вина разными намеками: гусь-то, молъ, по сухой землѣ рѣдко ходить, или утка-то безъ воды не любить жить... и тому подобное. Всѣ эти свахи, двоюродныя и троюродныя сестры, и сватовы жены вели неумолкаемый, безтолковый разговоръ, и, по окончаніи объѣда, нѣкоторыя изъ нихъ запѣли пѣсни, съ припѣвомъ:

Ай, люли! Ай, люли!
Ай, люшенъки! Ай, люли!

Тогда какъ въ другомъ углу раздавалось хлопанье ладоней подъ веселую пѣсню:

У воротъ гусли вдарили.
Ой, вдарили, вдарили!
Ой, вдарили, вдарили!

264

Батюшка чувствовать сильную усталость, а между тѣмъ не смѣлъ свободно сѣсть или облокотиться на столъ въ присутствіи своего начальника, внимательно слушалъ его разсказы и почтительно соглашался съ его приговорами: „это совершенная истина! или—какъ вамъ этого не знать! Вамъ лучше нашегоъ это извѣстно...“ Одинъ только мѣщанинъ, дальній родственникъ матушки, держалъ себя не Dependently и крѣпко ударялъ объ столъ кулакомъ, приговаривая: „мы знаемъ. у кого гуляемъ! Ну, вотъ и все... и мое почтеніе...! Такъ что ли, отецъ Ивантъ? Вѣрно!...“ По выходѣ пзѣ-за стола, благочинный осматривалъ наше гумно, ригу, огородъ, на которомъ сильные дыни, и прочія домашнія постройки. Батюшка сопровождалъ его съ открытою головою. Что прикажете дѣлать! Благочинный, говорить, самолюбивъ и не задумывается чернить того, кто ему не правится. Лошади его были накормлены овсомъ до послѣдней возможности. Кучеръ едва ворочалъ языкомъ. Лицо его походило на красное сукно. Съ отъездомъ начальника, батюшка повеселѣлъ и сдѣлался разговорчивѣе. Въ сумерки независимый мѣщанинъ такъ насытился, что упалъ середи двора и бормоталъ околесную: „какой безменѣ? на безменѣ не обвѣсишь... а вотъ пенька твоя гнилая. Оттого и не доплачено... вѣрно! ступай къ чорту!...“ Батюшка терпѣть не можетъ, когда упоминается дьявольское имя. Онъ подошелъ къ полусонному гостю и сказалъ: „Эй, любезный! любезный! перекрестись!“

— Проваливать къ чорту! отвѣтилъ мѣщанинъ и перевернулся на другой бокъ. Оедулъ еще съ утра былъ на веселѣ и все приставалъ къ батюшкѣ, чтобы онъ далъ ему денегъ.

„Пожалуста, выйди вонъ“, отвѣчалъ ему батюшка: „ты видишь, у меня чужие люди“.

— Это ужъ твое дѣло, говорилъ Оедулъ, растопыривъ руки, какъ крыльи. Я сказать, что хочу выпить, пу—и кончено!...

Батюшка далъ ему четвертакъ. Оедулъ положилъ его на свою широкую ладонь, подбосилъ вверхъ и такъ крѣпко ударилъ по ней другою ладонью, что одна старушка-гостья плюнула и сказала: „ビшь, какъ его. окаяннаго, разбираетъ!...“ Вечеромъ я вышелъ на крыльцо,

265

но, увы!... сойти съ него не могъ. Оедулъ сдвинулъ съ мѣста боль-
шой. самородный камень, служившій ступенью, и катаł его по двору.
«Дуракъ! что ты дѣлаешь?" крикнулъ я на Федула.

— Камень катаю. Человѣка ломать—грѣхъ: не вытерпитъ, а ка-
мень вытерпитъ, вотъ я его и ворочаю, да! Руки чешутся, оттого
и ворочаю.

„Положи его на мѣсто. Съ ума ты сошелъ!“

— Не спѣши. Нокатаю и положу.— Онъ такъ и сдѣлалъ.

На слѣдующіе дни повторилась та-же исторія Ђды и питья съ не-
большими измѣніями. Очищенная для гостей баня оказалась ненуж-
пою: они провели ночь, какъ попало и гдѣ пришлось, т. е., на
мѣстахъ, гдѣ кого убилъ на повалѣ могучій хмель. Новторяю опять:
слава Тебѣ, Господи! Встѣ раззѣхались!

26.

Время однако идетъ, да идетъ своимъ чередомъ. Миѣ уже недолго
остается жить въ деревни, бить, какъ говорится, баклуши. Да и по-
ра отсюда. Вѣчно слышишь разговоры о пашнѣ, о посѣвахъ, заботы
о томъ: упадетъ ли во время дождь, сколько мѣръ даетъ изъ коп-
ны рожь, сколько греча, и прочее, и прочее. У того-то заболѣла овца. Со-
сѣда Кузьму видѣли въ новыхъ сапогахъ. Объ этомъ тоже разгова-
риваютъ, и нѣкоторые смотрятъ на Кузьму съ завистью. Тетка Ма-
трена сушила на печи ленъ и чуть не сожгла избы,— все это пере-
ходитъ изъ устъ въ уста и возбуждаетъ разные толки. Матушка опе-
чалена предстоящей со мною разлукою, приготовляетъ миѣ жирныя
пышки, сдобные сухари и разные кренделл. Отъѣздъ назначенъ за-
втра. Не смотря на скуку, которая на меня напала здѣсь въ послѣд-
ніе дни, я съ грустью обошелъ знакомыя поля, побывалъ и въ лугу,
и въ лѣсу и.—стыдно сказать,— проходя мимо окна черничекъ, оста-
новился въ раздумьи... Окно было занавѣшено. Калитка была за-
перта. А что если бы Наталья Федоровна сидѣла подъ окномъ и по-
звала меня въ свою свѣтлую горелку, ужели бы я отказался съ нею
проститься? Признаюсь, во миѣ все-таки таются задня мысль, что
эти страницы могутъ попасть въ чьи-либо руки. Я не смѣю выска-

266

зать того, что творится теперь и что творилось прежде въ моей ду-
шѣ... Дорого мнѣ стоило сдержать свое честное слово, много я вы-
несъ тоски и борьбы, но—я его сдержалъ: я уже не видалъ болѣе
милой Наташи... Только уѣхать отсюда нужно скорѣе, непремѣнно
скорѣе, иначе силы мои упадутъ. Итакъ—въ городъ. И потяется снова
однообразная семинарская жизнь. И пойдутъ безконечные уроки, замѣ-
чанія, выговоры и... полно заранѣе горевать! До свиданія, родной
мой уголокъ. Спасибо тебе за пріютъ, за тотъ покой, которымъ ты
меня окружалъ. Быть можетъ, по прошествіи года, снова приведетъ
меня Богъ сидѣть у этого, отвореннаго въ садъ, окна, смотрѣть на
эту темную зелень и вдыхать запахъ росистой травы и, быть-можетъ,
снова войдетъ въ мою комнату, какъ входитъ она теперь, наша мол-
чаливая кухарка и молвить, почесывая по привычкѣ спину: «Василій
Иванычъ! самоваръ подали. Идп!...»

1 сентября.

Ну, вотъ мы и въ городѣ. Стоимъ покамѣсть на прежней квар-
тирѣ, въ старомъ домишкѣ сварливой, неопрятной мѣщанки, кото-
рая узнавъ, что я не буду болѣе ея жильцомъ, насчитываетъ на
батюшку лишніе два рубля. „Давай“ говорить, „давай“. Небось, не
обѣдняете! Вы сами дерете съ живаго и съ мертваго...» Батюшка уже
былъ у профессора и условился съ нимъ въ цѣнѣ, но что-то хмурить
брови: вѣрно моя новая квартира обойдется ему не дешево. Яблоч-
кинъ ушелъ отъ меня недавно. Не знаю, потому ли, что я его нѣ-
сколько времени не видалъ, лицо его показалось мнѣ страшно худо
и блѣдно. Но какъ онъ бываетъ хорошъ, когда начинаетъ съ увле-
ченіемъ о чемъ-нибудь говорить! Голубые глаза горятъ, щеки покры-
ваются яркою краскою, обѣлокурые, вьющіеся отъ природы волосы
закидываются назадъ и открываютъ бѣлый широкій лобъ. Сообразно
настроению души, черты лица мѣняются ежеминутно. Во время раз-
говора всѣ члены его приходить въ движение.

„А. Бѣлозерскій!“ воскликнулъ онъ, отворяя дверь въ мою ком-
нату: «пріхалъ? пу, молодецъ! Давай руку. Эхъ, дружище! какъ
тебя въ деревни-то откормили; вотъ что значитъ батюшкинъ да ма-

267

тушкинъ сынокъ, не то что нашъ братъ, сынъ пономаря и круглый сирота. Катъ поживаешь?»

— Попрежнему, отвѣчалъ я.

«Съ одинаковымъ душевнымъ спокойствіемъ? Ну, и прекрасно. Это въ тебя наслѣдственная добродѣтель. Отецъ твой, какъ ты самъ не разъ говорилъ, тоже ничѣмъ не возмущается. Главное, ты умный и добрый малый, за что я отъ души тебя люблю. А знаешь-ли что? На дняхъ я познакомился съ однимъ молодымъ человѣкомъ, окончившимъ курсъ въ Московскомъ Университетѣ; онъ служить здѣсь чиновникомъ. У него прекрасная библиотека. Хочешь, душа моя, читать? какъ сыръ въ маслѣ будешь кататься».

— Еще бы не хотѣть! давай только книгъ получше!

«Охъ, ты! получше... вкусь-то у тебя немножко испорченъ. Ну, да исправится со временемъ, ничего».

— Гдѣ ты провелъ каникулы?

«Въ деревни одного помѣщика. Училъ его ротозька-сынишку пер- вымъ четыремъ правиламъ ариометики. Ну, душа моя, помѣщикъ! Представь себѣ откормлениаго на убой быка, ’съ черными щетинис- тыми усами, съ угреватымъ расплывшимся лицомъ,— вотъ его пор- третъ. Чѣмъ, ты думаешь, онъ занимается? Лежитъ на мягкомъ диванѣ, въ вязаной, красной ермолкѣ, въ шелковомъ халатѣ, въ пестрыхъ туфляхъ и насвистываетъ разные марши. «Гришка! Подай трубку!...» Замѣть: столъ стоитъ у его изголовья, на столѣ табакъ и трубка: чего-бы, кажется, кричать? Этотъ Гришка до того загнанъ и запутанъ, что совсемъ почти потерялъ даръ слова и движется съ потупленною головою и унылымъ лицомъ, какъ живая кукла. Такой проклятый быкъ, ни одного журнала не выписываетъ! Дочка у него тоже замѣчательное въ своемъ родѣ созданіе: раздавить кто-нибудь при ней муху, она чуть не падаетъ въ обморокъ, увидить на своемъ платьѣ козявку, поднимаетъ крикъ. Однажды вечеромъ влетѣлъ въ комнату жукъ. Барышня взвизгнула. Сѣнныя дѣвки, съ вѣниками и съ полотенцами въ рукахъ, начали метаться изъ угла въ уголъ за бѣднымъ насѣкомымъ. Наконецъ побѣда была одержана: жукъ вы- летѣлъ въ окно. Барышня приняла лавровишневыхъ капель и легла

268

въ постель. Въ домъ все пританъ дыханіе; даже быкъ на нѣкоторое время пересталъ насвистывать свои маршни...»

— Ну, что-жъ ты не поссорился съ ними?

«Нѣтъ, выдержалъ. А солоно было! На первыхъ порахъ барину угодно было посылать меня за водой. «Молодой человѣкъ, принесите-ка мнѣ воды!» Я ограничивался тѣмъ, что передавать его приказанія въ переднюю: Григорій! баринъ требуетъ воды. Или: «молодой, человѣкъ, набейте мнѣ трубку!» Я онять отправлялся въ переднюю: Григорій! баринъ требуетъ трубку. И тому подобное. Съ этого времени барская спѣсь перестала разсчитывать на мою холопскую услугливость. «Однажды я читалъ стихотворенія Шенье. Одно изъ нихъ произвело на меня такое впечатлѣніе, что я позабылся и сказалъ вслухъ: «что это за прелесть!» «Чтѣмъ вы восхвашаетесь»? спросила меня слабонервная барышни. Я показалъ ей прочитанныя мною строки. «Въ самомъ дѣлѣ, очень мило» — «Переведи, Наташа, по-русски, промычать быкъ: я послушаю». Наташа попробовала перевести и не смогла. «А ну-ка вы, г. учитель» Я перевелъ. Быкъ взбѣсился. «Какъ, чорть возьми! Какой-нибудь кут... (онъ хотѣлъ сказать: кутейникъ, но поправилъ) какой-нибудь молодой человѣкъ, учившийся на мѣдныя деньги. свободно владѣеть французскимъ языкомъ, а у насъ 5 лѣтъ жила француженка, и ты не можешь перевести стихотворенія,—а?... Послѣ этого пусть дьяволъ возьметъ всѣхъ вашихъ гувернантокъ! Вотъ-что!»... Барышни долго на меня дулась за то, что я будто бы хотѣлъ порисоваться передъ ея папашею... Нѣтъ ли у тебя чего-нибудь покурить?»

— Ничего нѣтъ. Ты знаешь, я почти не курю.

«Скуншься, душа мол... это скверно!»

— Что-жъ дѣлать! Батюшка и безъ того жалуется на больніе расхody. Поздравь меня, Яблочкинъ: я буду жить у нашего профессора К.

«Будто? Ты не шутишь?»

— Нисколько. Такъ угодно моему батюшкѣ.

«Якъ. Вѣрно старикъ твой еще не утратилъ раболѣнаго уваженія къ бурѣ и думаетъ, что всякий профессоръ есть своего рода свѣтно.— vir doctissimus».

269

— Что-жъ ты находишь тутъ дурнаго?

«А то, что въ квартирѣ своего наставника ты займешь должность камердинера, разумѣется, если ему понравишься, а не понравишься, займешь должность лакея».

— Ну, далеко хватилъ! Увидимъ.

«Увидишь, душа моя, увидишь! Во всемъ этомъ я вижу только одну хорошую сторону: квартира твоя какъ разъ противъ моей, стало быть, ты можешь навѣщать меня, когда тебя вздумается. У меня теперь пропасть дѣла. Старушка чиновница, у которой я живу, и съ сыномъ которой приготовляюсь вмѣстѣ поступить въ университетъ, ежедневно мнѣ повторяетъ: «трудитесь, молодой человекъ, трудитесь! Поѣдете. Богъ дастъ. съ монмъ Сашенькою въ Москву, я и тамъ васъ не забуду». Такая добрая!»

— Итакъ, ты навѣрное йдешь въ университетъ?

«Навѣрное. Совѣтую и тебя то же сдѣлать».

— Я бы не прочь. Батюшка не позволить. Онъ не хочетъ, чтобы я выходилъ изъ духовнаго званія.

«Врешь! Доброй воли у тебя не достаетъ — вотъ и все! Проси, мои, плачь... что-жъ дѣлать! Не позволить!.. Я круглый сирота, а видишь, не вѣшаю головы! Горько иногда мнѣ приходится, но когда подумаю, что я пробиваю себѣ дорогу безъ чужой помощи, одинъ, собственными своими силами. что кусокъ хлѣба, который я ймъ. добыть моимъ трудомъ. что перо. которымъ я пишу, куплено на мою трудовую копѣйку. что я никому не обязанъ и ни отъ кого независимымъ, — и на глазахъ моихъ выступаютъ радостныя слезы... Развѣ это не отрадно?... Однако прощай! Мнѣ некогда».

Послѣ этого разговора я долго сидѣлъ въ раздумьи и ничего не могъ придумать. Я знаю, что батюшка меня не послушаетъ. А такой непреклонной воли, такой энергіи, какъ у Яблочкина, у меня нѣтъ. Вѣрно мнѣ придется идти безпрекословно по той дорогѣ, которою идутъ другіе, подобные мнѣ. труженики.

2.

Утромъ, вмѣстѣ съ батюшкою, я былъ у профессора Федора Федоровича К. Признаюсь, сердце сильно забилось въ моей груди отъ

270

какой-то глупой робости, когда въ первый разъ я нереступилъ порогъ его передней. О насъ доложилъ мальчуганъ, одѣтый въ нанковый, съ разодранными локтями, бешметъ. «Пусть войдутъ», послышалось за дверью. Мы вошли. Это былъ кабинетъ профессора. Онъ сидѣлъ за письменнымъ столомъ и курилъ папироску. На колѣняхъ его мурлыкалъ сѣрый котенокъ. Съ жаднымъ любопытствомъ осматривалъ я эту комнату, это недоступное миѣ доселѣ, святилище. Надъ диваномъ висѣли, въ деревянныхъ рамкахъ, за стеклами, засиженными мухами. портреты непозветныхъ мнѣ духовныхъ лицъ. Въ маленькомъ шкафѣ на одной только полкѣ стояло несколько учебныхъ книгъ; двѣ остальные полки были пусты. На столѣ лежали разбросанныя тетрадки и засохшія перья. Занавѣски на окнахъ потемнѣли отъ пыли. Вообще комната не отличалась особенною чистотою. «Садитесь, отецъ Иванъ, безъ церемоніи», сказалъ профессоръ, не трогаясь съ мѣста, не перемѣняя своего положенія, вѣроятно изъ опасенія потревожить дремавшаго котенка. Батюшка, прежде нежели сѣлѣ, указалъ на меня и поклонился въ попасъ профессору. «Отдаю его вамъ подъ ваше покровительство. Учите его добру и наблюдайте за его занятіями. Покориѣйше васъ прошу!» и опять послѣдовалъ низкій поклонъ. — Хорошо, хорошо! Потакать не станемъ. Вирочемъ, онъ изъ лучшихъ учениковъ; слѣдовательно, при моемъ надзорѣ, вы можете быть спокойны насчетъ его дальнѣйшихъ успѣховъ.— «Покориѣйше васъ благодарю!» отвѣталъ батюшка и опять поклонился. Профессоръ всталъ и отворилъ дверь надѣво. «Вотъ комната, которую будетъ занимать вашъ сынъ». Комната оказалась не болѣе 4-хъ квадратныхъ ажинъ, съ тусклымъ окномъ, выходившимъ на задній дворъ. Подлѣ стѣны стояла узенькая кровать, когда-то окрашенная зеленюю краскою. Свосю отдѣлкою она напоминала миѣ кровати нашей семинарской сельницы. Подъ задними ножками были подложены кирпичи, потому что онѣ были ниже переднихъ. Въ углу висѣлъ мѣдный рукомойникъ, подъ которымъ на черной табуреткѣ стоялъ глиняный тазъ, до половины налитый грязною водою. Стѣны были оклеены бумажками, которые во многихъ мѣстахъ отклеились и висѣли клоками. «Приберется, хоре-

271

шая будетъ комната», сказалъ профессоръ: «пусть только занимается дѣломъ. Мѣшать ему здѣсь никто не станетъ...»—Это главное, это главное! повторилъ батюшка: объ удобствѣ не безпокойтесь. Мы люди привычные ко всему.—«И прекрасно! пусть съ Богомъ перебѣзжаетъ».—Когда прикажите?—«Хоть сейчасъ, мнѣ все равно. Скажите вашему сыну, чтобы онъ поприлежнѣе занимался, а голодать за моимъ столомъ онъ не будетъ: я люблю хорошо поѣсть. Что вы дѣлали во время каникулъ?» Послѣднія слова относились ко мнѣ. Я покраснѣлъ. Сказать прямо, что я возилъ снопы, казалось мнѣ какъ-то неловко. «Почти ничего», отвѣчалъ я.—Это дурно! Надо трудиться: безъ труда далеко не уѣдешь.—«И я ему то-же внушаю», сказалъ батюшка.—Такъ и слѣдуетъ. Вы думаете, мнѣ вотъ легко досталось, что я вышелъ въ люди? Нѣтъ, нелегко! 16 лѣтъ я не разгилъмъ спины, сидя за книгами, и никакой твари не обидѣлъ, ни словомъ, ни дѣломъ. У насъ заносчивостію не возьмешь. Это, молодой человѣкъ, вы примите къ свѣдѣнію. Иначе цѣлый вѣкъ будете перезванивать въ колокола и распѣвать на клиросѣ». Во время этой рѣчи профессоръ сидѣлъ и поглаживалъ рукою котенка. Мы почти-тельно стояли у порога. Батюшка тяжело вздыхалъ. «Прошу васъ не оставить его своимъ вниманіемъ».—Хорошо, хорошо!—Затѣмъ мы поклонились и вышли.

На обратномъ пути батюшка внимательно разматривалъ огромныя вывѣски на каменныхъ домахъ, читалъ ихъ и торопліво давалъ дорогу всякому порядочно-одѣтому человѣку. Мнѣ кажется, онъ немножко какъ-бы одичалъ, живя безвыѣздно въ своей деревнѣ. Отдохнувъ нѣ сколько въ горенкѣ нашей старой квартиры, гдѣ, кромѣ насъ, не было ни одной души, онъ сказалъ мнѣ: «Ну, Вася, тебѣ уже 19 лѣтъ; стало быть, ты можешь понимать, что хорошо и что дурно. Учись прилежно. Старшихъ слушай и береги деньги. Я ихъ не жалѣю и помѣщаю тебя къ профессору, желая тебя добра. Смотри же, не обмани моихъ надеждъ!» Мнѣ было что-то очень грустно. «Батюшка», сказалъ я: «Яблочкинъ детъ въ университетъ. Позвольте и мнѣ съ нимъ туда же приготовиться».—Пусть онъ детъ. Часъ ему добрый. А ты пребывай въ томъ званіи, для котораго ты при-

272

званъ, и мечты свои оставь, если не хочешь меня обидеть.—Я утерь украдкою слезу и началъ собираться къ переезду на новую квартиру.

3.

Вотъ я и на новосельи. Батюшка отправился домой ночью, потому что спѣшилъ къ постъву ржи. Сегодня въ первый разъ мнѣ пришлось обѣдать за однимъ столомъ съ профессоромъ. У меня не достаетъ словъ выразить, въ какое затрудненіе поставилъ меня этотъ обѣд! На столѣ стояли два прибора, и каждый былъ накрытъ особою салфеткою. Я рѣшительно не знать, что мнѣ съ нею дѣлать и куда мнѣ ее положить. Спасибо, что профессоръ вывелъ меня изъ замѣшательства своимъ, примѣромъ. Далѣе дошло дѣло до серебряной ложки. похожей на лодочку, тогда какъ я привыкъ обходиться съ деревянною, круглою. Неловко безъ привычки, да и только! Того и смотри, что оболью щами или скатерть, или свой атласный черный жилетъ. Когда мнѣ пришлось взять на свою тарелку кусокъ жаренаго маса и разрѣзывать его, я сдѣлалъ таки глупость: брызнуть на обѣлую скатерть подливкою и окончательно потерялся. Мои длинныя ноги. казалось, стали еще длинѣе. Я не зналъ, куда ихъ дѣвать. Попробовалъ протянуть ихъ свободно подъ столомъ.—по. увы! толкнулъ ножку стола и коснулся ноги профессора. Подумалъ, подумалъ— и съ величайшемъ осторожностію помѣстилъ ихъ подъ свой стулъ. Къ счастію, въ продолженіе обѣда профессоръ почти ничего не говорилъ: иначе какъ бы я могъ сообразить отвѣтъ и въ то же время управляться съ ножемъ и вилкою?.. Прислуживала намъ старая кухарка, одѣтая опрятно и, какъ видно, хорошо знающая свое дѣло. Незъ-за стола я вышелъ голоднымъ. потому что не смѣлъ дать воли своему аппетиту, не желая показаться человѣкомъ, никогда не видавшимъ порядочнаго куска. Проклятая застѣнчивость!..

«Ну, Бѣлозерскій, дай-ка мнѣ напироску; онѣ вонъ на окиѣ лежатъ», сказалъ мнѣ Евентъ Ееворовичъ, выходя изъ-за стола: «да, пожалуйста, будь поразвязанѣе и ужъ пзвини, братъ, что я начинаю съ тобою обращаться на ты. Смѣшно же намъ церемониться: ты проживешь у меня не одинъ день...»

273

Такъ, подумалъ я, вотъ и первое сближеніе ученика съ профессоромъ. Посмотримъ, что будетъ далѣе.

«Позвольте узнать, что вы посовѣтуетесь мнѣ прочитать по части
философіи?»

Онъ рекомендовалъ мнѣ слѣдующее:

Опытъ науки философіи, Надеждина.

Опытъ системы нравственной философіи, Дроздова.

Опытъ философіи природы, Кедрова,

и нѣ сколько разныхъ руководствъ по логикѣ и психилогіи. Все это,
сказалъ онъ, вы можете спросить me въ семинарской библіотекѣ. Ну,
подумалъ я: эта пѣсня потяется надолго. Библіотекарь, занимающий
вмѣстѣ съ тѣмъ и должность профессора, когда попросишь у него
какую-нибудь книгу, или отзывается недосугомъ, или тѣмъ, что
ключъ отъ библіотеки забытъ имъ дома, или, когда бываетъ не въ
духѣ, просто откажетъ такъ: вы просите книги, а навѣрное урока
не знаете... Читатели!... Трепать берете, а не читать... ступайте,
откуда пришли!..

Въ продолженіе этого дня у Өедора Өедоровича не мало перебывало лицъ нашего духовнаго сословія. Онъ принималъ ихъ не одинаково. Однихъ приглашалъ въ гостиную и указывалъ на стулѣ, говоря: «садитесь безъ церемоніи. Ну, что у васъ нового? Каково уродился хлѣбъ?» (Послѣдній вопросъ онъ предлагалъ почти всѣмъ. Желалъ бы я знать, что ему за дѣло до урожая?) Другіе останавливались на порогѣ гостиной и объясняли ему свои нужды въ такихъ робкихъ выраженіяхъ, сопровождая ихъ такими глубокими поклонами, принимали на себя такой уничтоженный, раболѣный видъ, что мнѣ вчужѣ становилось досадно и горько. Өедоръ Өедоровичъ ходилъ по комнатѣ, играя махрами своего шелковаго пояса (вѣроятно, онъ никогда не снимаетъ въ комнатѣ своего халата), нѣ которымъ объщалъ свое покровительство; нѣ которымъ говорилъ: «не могу, не могу! Тутъ не поможетъ мое ходатайство». Остальныхъ выслушивалъ въ передней п, бросивъ быстрый взглядъ на какое-нибудь замасленное, потерое полукафтанье, отрывисто воскликалъ: «некогда! приходи въ другое время!» Наконецъ за однимъ дьячкомъ просто за-

18

274

хлопнул дверь, сердито сказалъ: «надоѣли! всякая дрянь лѣзетъ!.. Заглянувъ случайно въ кабинетъ, я увидѣлъ подъ письменнымъ столомъ нѣсколько бутылокъ рому, голову сахару, а на столѣ два фунта чаю. Кстати о чаѣ. Послѣ вечерни, когда былъ поданъ самоваръ, Өедоръ Өедоровичъ послалъ меня за табакомъ. Вотъ, говоритъ 30 к. сер.; возьми четверку 2 сорта турецкаго, только смотри— среднегоъ, а не крѣпкаго. Табаку я купилъ, но возвратился промокшимъ до костей, потому что дождь поливалъ какъ изъ ведра.

«Ну, что, сказалъ онъ: промокъ?»

— Ничего, отвѣчалъ я.

«Выпей вотъ чашку чаю»

Чай былъ уже холоденъ и такъ жидокъ. что походилъ на мятную воду; однакожъ я не смѣлъ отказаться, выпилъ и опрокинулъ чашку. «Не хочешь ли еще?» Я поблагодарилъ и отказался. Өедоръ Өедоровичъ положилъ въ жестаную сахарницу возвращенный ему мною кусочекъ сахару, замкнулъ ее и приказалъ мальчику прибрать саловарь.

Послѣ ужина, за которымъ я сидѣлъ уже нѣсколько смѣлѣе. Өедоръ Өедоровичъ вышелъ въ переднюю, остановилъ маятникъ стѣнныхъ часовъ, чтобы онъ не безпоконль его ночью своимъ стукомъ, и далъ мнѣ мѣдный подсвѣчникъ и сальную свѣчу. «Если нужно, можешь зажечь!» Тутъ онъ замѣтилъ дремавшаго на стулѣ мальчугана, котораго зоветъ Гришкою, и дернулъ его за вихоръ. «Ношелъ, чертенокъ, въ кухню. Видишь, нашелъ мѣсто, гдѣ спать!» Комната моя, при мѣсячномъ свѣтѣ сквозь тусклыя стекла, показалась мнѣ пустымъ, заброшеннымъ чуланомъ. Я попробовалъ отворить окно: съ задняго двора пахнуло навозомъ, и я съ досадою его закрылъ. Легъ на свою жесткую кровать, но заснуть не могъ: воображеніе мое работало неутомимо. Мнѣ вспомнились наши знакомыя поля, покрытыя желтою рожью, моя свѣтлая, уютная горенка и темный, кудрявый садъ. И вотъ яснѣе и яснѣе возникъ передо мною образу улыбающейся женщины, забѣлѣлось ея открытое плечо, и я почувствовалъ крѣшкое пожатіе нѣжной руки. Что со мною, подумалъ я и приложилъ руку ко лбу; лобъ горѣлъ, какъ въ огонѣ. Неужели я про-

275

студился? Нечего сказать, не весело мое новоселье. И медленно и
тихо поднялся я съ кровати, чтобы не разбудить спавшаго профессора, зажегъ свѣчу и написалъ эти строки.

5.

Теперь снова за трудъ. Все начинаетъ входить въ свою обычно
венную колею. Сегодня поутру [въ нашей семинарской церкви былъ
торжественный молебень, на котором присутствовали профессора и
почти всѣ ученики. Послѣ того, какъ дьяконъ провозгласилъ много-
лѣтіе всѣмъ учащимъ и учащимся, хоръ пѣвчихъ привелъ въ вос-
торгъ большую часть слушателей своимъ чуть не сверхъ-естествен-
нымъ крикомъ, въ особенности отличались басы. Изъ церкви ученик-
разошлись по классамъ. Вслѣдъ за толпою моихъ товарищей, вошелъ
и я въ нашъ философскій классъ, дверь котораго отперъ намъ сѣ-
дой сторожъ, отставной солдатъ съ лицомъ, изрытымъ основою. Эти
каменные, громадной толщины стѣны, покрытыя зеленою краскою,
эти бѣлые, мѣстами растрескавшіеся, своды потолка, эта высокая
печь, никогда незатопляемая въ зимнее время и существующая не-
извѣстно для какой цѣли, эти окна съ желѣзными рѣшетками, эти
черные, изрѣзанные перочинными ножами. столы съ обтертыми скамь-
ями и широкая, черная доска, утвержденная отлого на трехъ нож-
кахъ,—все это показалось мнѣ такъ знакомо, будто я былъ здѣсь
назадъ тому не болѣе двухъ дней. Воздухъ сырой, какъ въ подвалѣ,
и все вокругъ покрыто слоями густой пыли. На доскѣ кому-то взду-
малось вывести пальцемъ: *мертвые великая добродѣтѣе*, и слова
эти вышли чрезвычайно отчетливо. Въ классѣ начались, по обыкно-
венню, толкотня, пересаживанье съ мѣста на мѣсто, прыганье черезъ
 столы, ходьба по нимъ и смутный, безтолковый шумъ. Въ одномъ
концѣ какая-то забубенная голова напѣвала вполголоса: «Я не думала
ни о чемъ въ свѣтѣ тужить»; въ другомъ кто-то выводилъ густымъ
басомъ: «Многая лѣта! много-го-я лѣ-ѣ-та!» Куды ты къ черту лѣзешь?
раздается громкій крикъ: ногу отдавилъ! «А ты не разставляй ихъ»,
отвѣчалъ спирый голосъ. И занялъ свое четвертое мѣсто на скамьѣ
перваго стола. «Слышишь, Краснопольскій!» сказалъ ученикъ, пере-
гнувшись черезъ мою спину. «Ты, братъ, зачѣмъ же увезъ въ де-

18

276

ревню моего Поль-де-Кока?» — Забылъ отдать, ей-Богу, забылъ! отвѣ-
чалъ Краснопольскій, торопливо доѣдая мучную булку. — «Дай-ка,
братъ. мы булки-то немножко. Есть что ли?» — Нà вотъ. — «А
стоишь на прежней квартире?» — Нѣтъ. хозяйка отказала. — Этчего
отказала? — У меня. говорить, теперь дочь на возрастѣ. — Ученики
захохотали. Краснопольскій обратился коя мы: «Ты куда пойдешь
послѣ класса?» — На квартиру. сказалъ я. — «Пойдемъ-ка лучше въ
трактиръ чай нить, вотъ чтò за нашею семинаріею, тамъ мало вы-
ваетъ народу. — «Нѣтъ, не пойду», отвѣчалъ я. — «Ну, какъ хочешь.
Ты гдѣ стоишь?» — У нашего профессора. — Краснопольскій вытыра-
щилъ на меня глаза. «У Федора Федоровича?» — Да. — Товарищъ мой
почесалъ за ухомъ и молчаливо отвернулся въ сторону. Странно!
вотъ что значитъ покровительство наставника. .. Этакъ, пожалуй, и
всѣ станутъ посматривать на меня недовѣрчиво... «Тссс... по мѣс-
тамъ!» сказалъ кто-то. И вдругъ все пришло въ порядокъ. Дверь
отворилась, и Федоръ Федоровичъ вошелъ. Одинъ изъ учениковъ,
среди глубокаго молчанія, прочиталъ «Царю Небесный», послѣ чего
нашъ наставникъ кивнулъ слегка на всѣ стороны гоювою: «сади-
тесь!» Смотря на выраженіе его лица, на его манеры и поступь, я
никакъ не могъ понять, откуда явилась въ немъ эта перемѣна. Фе-
доръ Федоровичъ дома-и здѣсь-это двѣ совершенно противополож-
ныя личности. Тамъ онъ и говоритъ просто, и ходить, какъ мы всѣ
ходимъ, и на лицѣ его нѣтъ чувства собственнаго достоинства, а въ
классѣ и лицо у него другое, и манеры другія, и поступь другая, и
даже голосъ рѣшительно не его голосъ. Сюю минуту видишь, что это
профессоръ, а не простой человѣкъ, Федоръ Федоровичъ. И вотъ,
поднявъ голову и помахивая правою рукою, въ которой держалъ
шляпу, онъ прошелся взадъ и впередъ по классу, взъерошилъ свои
волоса; всѣ тотчасъ смѣтили, что будетъ сказана рѣчь, и встали.
Онъ началъ: «Господа! я не буду говорить вамъ объ отеческой за-
ботливости и неусыпномъ попеченіи вашего начальства, благодаря
которому вы такъ долго отдыхали послѣ учебныхъ занатій. Равнымъ
образомъ я не буду говорить о той важной обязанности, которая
ожидаетъ васъ вперели и къ которой можетъ привести васъ одно

277

только безукоризненное поведение, неразрывно соединенное съ постояннымъ трудомъ. Все это вамъ самимъ должно быть извѣстно. Скажу одно: силы ваши теперь освѣжились. Итакъ—вамъ предстоитъ съ новымъ рвеніемъ взяться за трудъ, ожидающий васъ на широкомъ полѣ науки. Что касается меня, я употреблю всѣ, зависящія отъ меня, средства, чтобы не пропало паромъ времени, которое вы проведете со мною въ этихъ стѣнахъ»... И онъ торжественно указалъ лѣвою рукою на стѣны. «Садитесь!» Мы сѣли. Сѣлъ и Федоръ Федоровичъ къ своему четырехъ угольному столику и вынулъ изъ бокового кармана своего сюртука небольшую тетрадку. Это были его собственныя или, лучше сказать, академическія записки о психологіи, по которымъ когда-то учился онъ самъ и которые передѣлываетъ и сокращаетъ теперь для насъ. Послѣдовало медленное чтеніе. Федоръ Федоровичъ звѣшивалъ каждое слово, какъ иной купецъ звѣшиваетъ на рукѣ червонецъ, пробуя, не попался ли ему фальшивый. «Самонаблюдение, какого требуетъ психологія, повидимому, не представляетъ собою занятія труднаго, потому что предметъ самонаблюдения для каждого человѣка есть онъ самъ. Но то самое обстоятельство, отъ котораго зависитъ, повидимому, легкость психологическихъ изслѣдованный, что каждый человѣкъ есть самъ для себя и предметъ и содержаніе психологическихъ наблюдений, составляетъ одну изъ главнѣйшихъ трудностей въ дѣлѣ самонаблюдений; потому что меньше всего знаетъ то, что онъ есть. Чтобы наша душа могла наблюдать самое себя, для этого ея мысль, ея сознаніе должны быть обращены на нее же саму: между тѣмъ: А) познаніе, приобрѣтаемое нами такимъ образомъ о нашей душѣ, совѣщѣ не такъ ясно, какъ познаніе о вѣншнемъ мірѣ и другихъ предметахъ. Познаніе объ этихъ предметахъ можетъ быть намъ яснымъ оттого, что они противопоставляются нашей душѣ, какъ отличное отъ нея; но наше я не можетъ противопоставить самого себя себѣ. Какъ вѣншній предметъ. Правда, что при самонаблюдении возможно раздвоеніе нѣкоторымъ образомъ и самопротивопоставленіе нашего сознанія, потому что, кромѣ акта наблюдения, должны также продолжаться дѣйствія наблюдаемыя; но, при такомъ раздѣленіи сознанія, обыкновенно ослабляется сила и живость наблюдаемыхъ имъ

278

психологическихъ явленій. Тогда какъ во внѣшнемъ мірѣ пред臏ты
представляются намъ въ раздѣльности. міръ внутренній является
предъ внутреннимъ окомъ въ совершенномъ смѣшеніи...»

Я привожу эдѣсь этотъ отрывокъ изъ лекціи съ тою цѣлію, чтобы
онъ поглубже, такъ сказать, засѣлъ въ мою голову. Объясненіе раз-
двоенія нашего сознанія и самопротивопоставленія нашего я, къ со-
жалѣнію, прервалось громкимъ смѣхомъ одного ученика, который не
съумѣлъ удержаться, слушая какой-то уморительный апекдотъ потѣ-
шавшаго его товарища. Өедоръ Өедоровичъ всталъ, изслѣдовалъ
сущность дѣла до мельчайшихъ подробностей, виновныхъ поставилъ
къ порогу на колѣни и, казалось, все кончено. Напротивъ. Началось
безконечное разсуждение объ обязанностяхъ воспитанниковъ вообще,
воспитанниковъ духовнаго сословія въ особенности. Половина слу-
шателей зѣвала, другая слушала своего наставника по привычкѣ его
слушать. Стоявшіе на колѣнихъ ученики, едва онъ оборачивалъ къ
нимъ свою спину, или показывали ему кулакъ, или дразнили его
языкомъ. Раздался звонокъ,— и у всѣхъ просіяли лица. Өедоръ Өе-
доровичъ указалъ въ тетрадкѣ на мѣсто, до которого нужно было
выучить къ с.ѣдующему дню урокъ, и классъ окончился. Это сво-
бодное и ненужное ни на что время, отъ 10 до 11 часовъ, покуда
явится новый профессоръ,—у насъ въ нѣкоторомъ родѣ антрактъ.
Ученики выходить въ корридоръ, толкаются въ классъ, словомъ,
происходить обычная неурядина. О профессоръ исторіи, классъ ко-
тораго начался въ 11 часовъ, я скажу послѣ. Нельзя же вдругъ:
хорошенькаго понемножку. Въ корридорѣ я встрѣтилъ Яблочкина.
Онъ сердится, что я давно къ нему не захожу.

6.

Квартира Яблочкина не велика, по такая уютная и чистенькая,
что прелесть! Стульи обиты новымъ ситцемъ. Столикъ полирован-
ный. Въ простѣнкѣ зеркало. На окнахъ разставлены цвѣты, кото-
рые, по словамъ Яблочкина, старушка-хозяйка любитъ до страсти.
Когда я вошелъ въ переднюю, крѣпостной человѣкъ этой старушки
снялъ съ меня шинель. Предупредительность его такъ меня смутила,

279

что я покраснѣлъ до ушей. Мне никогда не случалось пользоваться чужими услугами. Яблочкинъ что-то переводилъ изъ Горація. «Здравствуй, Вася!» сказалъ онъ, пожимая мнѣ руку: «насилу обо мнѣ вспомнилъ». И бросилъ въ сторону книгу. Лицо его, что случается рѣдко, было такое веселое и свѣтлое, что я не могъ удержаться и спросилъ, что это значить. «Да, такъ душа моя, ничего нѣтъ особеннаго. День ясный. Кругомъ тихо. Въ комнатѣ пахнетъ цвѣтами. На ногахъ у меня, видишь?» Онъ поднялъ со смѣхомъ одну ногу: «новые сапоги. Задачку я написалъ въ одинъ присѣстъ. Сталъ переводить Горація, переводится безъ труда,— вотъ я и радъ. Такъ-то, пріятель!» Яблочкинъ обнялъ меня и ударилъ ладонью по нлечу. «Ну, каково пожнваешь на новой квартирѣ?»

— Такъ себѣ, сказалъ я: ни хорошо, ни дурно. Дурно то, что нѣкоторые товарищи, благодаря моей новой квартирѣ, посматриваютъ на меня косо.

«А ты этого не предвидѣлъ? Разумѣется, съ этого времени тебя будуть бояться, какъ пересказчика, доносчика и тому подобное. Впрочемъ, это вздоръ!... Что-жъ ты просился у своего отца въ университетъ?»

— Просился. Я впередъ тебя говорилъ, что онъ откажетъ.

«Вотъ, ей-Богу, народъ! Видитъ пробитую дорогу и думаетъ, что лучше этой дороги и нѣтъ, и не должно быть... А все таки у тебя нѣтъ воли; ну, отчего бы не сдѣлать по своему?»

— Это дѣло рѣшеное, отвѣчалъ я... Поговоримъ о другомъ.

«Т. е. о семинари? Изволь. Вчера въ началѣ класса, было обращено къ намъ вступительное слово такого рода: «Теперь мы снова приступаемъ къ занятіямъ. На экзаменѣ передъ каникулами отцуректору угодно было замѣтить, что нѣкоторые изъ насъ отвѣчали ему вяло. На будущее время я требую, чтобы каждый, кого я ни спрошу, читалъ мнѣ лекцію безъ запинки. А кто во время чтенія будетъ посматривать на потолокъ, да выдѣлывать эти: гмъ, гмъ... того, хотя бы онъ стоялъ въ первомъ десяткѣ. я сопхну въ 3-й разрядъ. Вотъ вамъ и все!...» Что ты на это скажешь?»

— Ужъ мы не разъ это слышали. Приказано,— стало быть, нужно исполнять.

280

«Ну, нѣть, душа моя! Зубрить я не стану. И если бы въ самомъ дѣлѣ пришлось мнѣ во время отвѣта взглянуть на потолокъ или въ сторону—преступленіе было бы не важное. Экая бурса! Попала на одну ступень и окаменѣла: ни молодѣетъ, ни старѣется...»

Въ эту минуту, съ журналомъ въ рукѣ, вошелъ въ комнату гим-
назистъ. сынѣ старушки. Яблочкинѣ отрекомендовалъ ему меня, какъ
своего лучшаго товарища. При постороннемъ человѣкѣ мнѣ тотчасъ
сдѣлалось неловко. И я ломалъ свою голову изъ-за пустѣйшаго
вздора: опять ли сѣесть мнѣ на прежнее мѣсто. или приличинѣ бу-
детъ постоять. Гимназистъ обратились къ Яблочкну. «Алексей Сер-
гѣичъ! я прочиталъ вотъ въ этомъ пумерѣ Отечественныхъ Запи-
сокъ одну изъ статей: разборъ сочиненій Пушкина. Что за языкъ!
Что за энергія! Только, знаете ли, я не довѣряю похваламъ, кото-
рыя разсынаются здѣсь его антологическимъ стихотвореніямъ. Они
мнѣ не нравятся. Я люблю бойке всего то, что берется прямо изъ
окружающей насъ жизни».

— Въ васъ мало поэтическаго чутья. Что жъ такое! Вамъ не пра-
вится и «Каменный гость» Пушкина.

Тутъ у нихъ начался споръ о художественномъ воспроизведеніи дѣй-
ствительности въ поэзіи, объ образности, о пластикѣ. Изъ словъ
ихъ я понималъ немногое. не хочу таиться; самолюбіе мое сильно
страдало. Наконецъ старушка зачѣмь-то кликнула своего сына и онъ
ушелъ.

«Этотъ господинъ, вѣрно, хорошо развить», замѣтилъ я Яблочкну.

— Ничего. Онъ отличный малый. Трудится много. читаетъ съ толкомъ. Развитіемъ своимъ обязань. конечно, не гимназіи, отъ когорой пахнетъ мертвечиною, а самому себе.

«Нѣть ли у тебя чего-нибудь почитать? Дай пожалуйста», ска-
залъ я.

— Насилу ты надумался. Бери, душа моя,—книгъ достанетъ.
Вотъ «Мертвыя Души» Гоголя, не читалъ?

«Нѣтъ».

— Ну, возьми.

281

7.

Скоро будеть полночь. На дворѣ шумить дождь. За стѣною хра-
пить Өедоръ Өедоровичъ, и гдѣ-то изрѣдка чирикает сверчокъ. Я
только-что дочиталъ «Мертвые Души» и спѣшу сказать о нихъ нѣ-
сколько словъ подъ вліяніемъ свѣжаго впечатлѣнія. Я взялся за
книгу еще съ утра. Нечего говорить, что я читалъ ее съ увлече-
ніемъ. Время, проведенное мною за объѣдомъ, казалось мнѣ безго-
нечно-длиннымъ, и я вертѣлся вдѣ-стулѣ, придумывая подъ какимъ
бы предлогомъ выйти изъ за-стола, чтобы снова приняться за чтеніе.
«Или ты нездоровъ?» мнѣ сказалъ Өедоръ Өедоровичъ. —Нѣтъ, ни-
чего. —«Чтожъ-ты вертишься?» —Такъ. Ёсть что-то не хочется. —
«Ну, выходи. Кто жъ мышаетъ». И я вышелъ. Такъ вотъ кто этотъ
Гоголь!... И объ этомъ-то Гоголѣ одному изъ нашихъ наставниковъ
угодно было выразиться, что произведения его пахнутъ кухнею и ко-
нююнею, что имъ выведены на сцену какіе-то обжоры и разная сво-
лочь, что все это уродливо и безобразно. Ну, нѣтъ, почтеннѣйшій
наставникъ! Ужъ на этотъ разъ позвольте съ вами не согласиться.
Чичиковъ, Плюшкинъ, Собакевичъ, Ноздревъ... это такія личности,
которыя никогда не выйдутъ изъ моей памяти. Читая книгу, мало
того, что я ихъ вижу,—мнѣ кажется, я ихъ осязаю, мнѣ кажется,
я чувствую ихъ дыханіе. Жизнь ключемъ бьетъ изъ каждой строки!
Господи, да какой же я дуракъ! Прожить 19 лѣтъ и не прочитать
ни одной порядочной книги!... Все живое до того мнѣ чуждо, какъ
будто я существую на другой планетѣ, и нѣтъ у меня ни костей,
ни плоти. Но слава, Богу! этотъ день не пропалъ у меня даромъ.

Яблочкинъ далъ мнѣ еще нѣ сколько книгъ. Но читать почти не-
когда: такъ много времени отнимаютъ классы и затвержаванье наи-
зусть разныхъ уроковъ,—право, досадно! Иногда сидишь, сидишь
въ классѣ и задашь себѣ, ради скуки, вопросъ: «Изъ-за чего я тутъ
сижу?» И никакъ не рѣшишь этого простаго вопроса. Сегодня, напри-
мѣръ, въ 11 часовъ утра, явилась въ классъ высокая, тощая и
блѣдная фигура, одѣтая, по своему ооыкновенію, въ длиннохвостый
фракъ со свѣтлыми пуговицами. Это былъ наставникъ, читающий
намъ геометрію. Послѣ молитвы «Царю Небесный», черный фракъ

282

двигался нѣсколько минутъ изъ угла въ уголъ по классу, затѣмъ послѣдовали старческій кашель, щелчокъ по табакеркѣ, нюханье табаку и вытираніе носа платкомъ. Мы ко всему этому привыкли и ждали: что будетъ далѣе. «Дайте мнѣ мѣлу!» Ученикъ подаль ему кусокъ мѣлу и вытеръ грязною тряпкою черную доску. Такъ какъ тряпка была въ мѣлу и выпачкала ему руки, онъ ударилъ ладонью объ ладонь и при этомъ, разумѣется, счелъ пужнымъ, на потѣхъ товарищей, скорчить рожу. И вотъ на доскѣ появились углы и трегольники. Геометрія не считается у насъ въ числѣ главныхъ предметовъ преподаванія, и потому на черченіе наставника никто не обращалъ ни малѣйшаго вниманія. Онъ останавливалъ время отъ времени свою работу, нюхалъ табакъ, поглядывалъ напись на изображенные имъ круги и трегольники и снова продолжалъ: AB+AC=AD+AC=S и при томъ уголъ ВАС и такъ далѣе. Позади меня два ученика преспокойно пграли въ три листика. Искусно пряча подъ столомъ избитыя, засаленные карты. Вдругъ одинъ изъ нихъ, вѣролтно въ порывѣ восторга, крикнулъ: «флюстъ!» Наставникъ вздрогнулъ и обернулся. «Какой флюстъ? Кто это сказалъ?» Нп, подойдя къ нашему столу, ни съ того, ни съ сего, напалъ на сидящего подлѣ меня товарища. «А. въ карты играть?.. хорошо!.. Нопедемъ къ инспектору». Бѣднякъ струсьлъ и указалъ на виновнаго. «Это вотъ онъ что-то сказалъ».—А. это ты! крикнулъ наставникъ: хорошо!.. Пойдемъ къ инспектору. — «Номилуйте, отвѣчать съ улыбкою ученикъ: я сказалъ. илюсъ а не флюстъ». —Понелъ на середину класса!.. ну, стой тутъ. Гдѣ карты!—«У меня никакихъ нѣтъ картъ». —А, нѣтъ... выворачивай карманъ. Такъ... Выворачивай другой... Гм... нѣтъ... разстегни жилетъ. —Картъ нигдѣ не нашлось: онъ уже давно были переданы въ десятыя руки. «Ну, чортъ васъ разберетъ! Зачѣмъ ты нарушаешь порядокъ?—Виновать! Я увлекся вашею задачею; вы, кажется, хотѣли поставить минусъ, а мнѣ показалось, что нужно плюсъ, я и крикнулъ: илюсъ!—«То-то увекъся... Понелъ на мѣсто!» Динь, динь, динь! Пробыво 12 часовъ. «Уже?» спросилъ наставникъ. Обратился къ журналисту и подписалъ въ журналъ свою фамилию. «Дайте-ка мнѣ геометрію».

283

Книга была подана. «Отъ сихъ до этихъ» сказалъ онъ и провелъ своимъ острымъ ногтемъ на поляхъ страницы двѣ черты.

Я такъ спѣшилъ на квартиру, что рубашка моя взмокла отъ пота: мнѣ страшно хотѣлосьѣсть. Послѣ обѣда опять пришлось тащиться въ семинарію, чтобы перевести полстранички изъ Лактанція. И какой переводъ!.. Тянулъ слово за слово; инаго хоть убей. не знаетъ, въ какомъ времени стоитъ глаголъ и не различить подлежащаго отъ сказуемаго. Только время пропадаетъ даромъ.

15.

Однако мнѣ невозможно вести дневникъ свой, какъ бы хотѣлось. т. е. заносить въ него впечатлѣнія свои ежедневно: и времени свободнаго у меня мало, и боюсь, что Федоръ Федоровичъ нечаянно отворить дверь въ мою комнату и поймаетъ меня на мѣстѣ преступленія, съ поличнымъ въ рукахъ. Жаль! Знаю, что лица, которые я здѣсь вывожу, очерчены блѣдно, что языкъ припахиваетъ бурсою, но все таки эта работа доставляетъ мнѣ удовольствіе. Она нисколько меня не стѣсняетъ, она не походитъ на извѣстное разсуждение изъ заданной темы, где необходимы приступъ, дѣленіе, доказательства. сравненія, примѣры и заключеніе. Пишу то, чтó проходитъ у меня въ головѣ, чтó вижу. чтó затрогиваетъ меня за сердце. Матеріаловъ у меня не слишкомъ много, потому что среда. въ которой я вращаюсь, ужъ черезъ чуръ тѣсна. Не спорю, что она имѣетъ свою физіономію, что на ней лежитъ своя оригинальная печать, по для меня-то нѣтъ въ ней новаго и на волосъ. Какъ бы то ни было, буду писать, когда случится, безъ особенной послѣдовательности и строгой связи. Быть можетъ, кто-нибудь прочтетъ эти строки черезъ 20 или 30 лѣтъ и скажетъ: такъ вотъ при какой обстановкѣ шло воспитаніе нашихъ отцовъ!... Прочтетъ, — и не броситъ въ наст. камня. Нынѣший день была у насть лекція французскаго языка. который, за неимѣпіемъ профессора, читается ученикомъ Богословія, такъ называемымъ лекторомъ. Этотъ богословъ, въ пестрыхъ клѣтчатыхъ штанахъ и въ яркомъ. разноцвѣтномъ жилетѣ, держитъ себя важнѣе, чѣмъ кто-нибудь изъ нашихъ наставниковъ. «Ну-съ», говоритъ онъ подслѣдоватому ученику, голова котораго покрыта золо

284

тушными струпьями, «переводите»... И стоит, покачивая своим вытянутым до невозможности корпусом. Лёван нога его картинно отставлена вперед, "одна рука занята книгою, другая играет бронзовою цѣпочкою. Ученик моргаетъ и посматриваетъ изъ-подлобья надѣво и направо: «подскажите, молъ, анаемы!..» И вотъ слышится шопотъ: человѣкъ, любящій добродѣтель... «Не подсказывать, господа!» замѣчаетъ лекторъ. «Вы, я думаю, и склонять-то не умѣете, а?» Ученикъ молчитъ. «Склоняйте l'homme»

— «Именительный l'homme».

Родительный...»

«Довольно, довольно! Какой тутъ ломъ? Экое произношеніе! Оно и видно, что вамъ приличнѣе держать ломъ въ рукахъ, а не книгу. Въ классѣ раздается сдержанный хохотъ. Лекторъ радъ, что сказалъ острое слово. «Слѣдующій!» — «Я нездоровъ», пробасилъ плечистый верзне. Лѣниво поднимаясь со скамьи съ заспаннымъ лицомъ и закрывая широкою ладонью зѣвающий ротъ. «Я желудокъ, вѣрно, обременили?» Въ классѣ опять раздается хохотъ. И такимъ образомъ проходить время съ пользою для учащихся, съ прытностію для представника.

20.

Вчера Федоръ Федоровичъ праздновалъ день своего рождения. Къ этому событию онъ приготовлялся за недѣлю впередъ. Вотъ, молѣ, и тотъ-то меня посѣтить, и такой-то у меня будетъ, и записывалъ для памяти, что ему нужно купить. Подъ-часъ, сидитъ съ латинскимъ лексикономъ въ рукахъ, приготовляя изъ христо-матіи переводъ страницки къ слѣдующему классу, и вдругъ положить его въ сторону и скажетъ: «ахъ, паюсной икры еще надобно, чуть не забылъ!» И замѣтить на бумагѣ: 1 фунтъ паюсной икры. Икры, повторить онъ и задумается, потупивъ голову: посмотреть на цифры, сдѣлаетъ сложеніе и плюнетъ: «вотъ оно что! Десять руб. сер. не хватитъ, не смотря на то, что чай, сахаръ и ромъ у меня некупленные». Даже со мною онъ заводить объ этомъ рѣчѣ: «вотъ, молѣ, каково теперь содержаніе! на все такая дороговизна, что смерть!» Ужъ не намекаетъ ли онъ, что дешево взялъ съ меня за квартиру?...

285

Григорій, иначе называемый Гришкою, сбился съ ногъ, бѣгая на рынокъ и съ рынка. Покупка разныхъ разностей, по неизвѣстной причинѣ, не сдѣлалась разомъ. Потребовалось луку—и Григорій бѣжитъ; понадобилось горчицы—и Григорій опять бѣжить. Только-что возвратится, облитый горячимъ потомъ, «Гришка!» раздается изъ кабинета: «пошелъ сюда! Ступай, возьми уксусу съ на 10 коп.» И Григорій опять бѣжить, повторяя дорогою: «уксусу на 10 коп., уксусу на 10 коп.» Вечеромъ подъ этотъ. въ нѣкоторомъ родѣ, торжественный день, Өедоръ Өедоровичъ былъ у всенощной и возвратился оттуда съ двумя большими просфорами и тотчасъ же вывелъ крупными буквами на одной: за здравіе, на другой: за упокой. Усталый мальчуганъ дремалъ въ передней. Өедоръ Өедоровичъ вошелъ въ нее и потянулъ въ себя воздухъ. «Вишь, какъ онъ тутъ навопялъ потомъ... Пошелъ, чертенокъ, въ кухню!» и дернулъ' его за вихоръ. Не прошло двухъ минутъ, онъ уже стоялъ въ своемъ кабинетѣ на молитвѣ, съ кіевскими святцами въ рукахъ. Передъ иконою теплилась лампадка. Наступившее утро ознаменовалось тѣмъ, что Өедоръ Өедоровичъ надѣлъ на себя новый сюртукъ. Постороннихъ лицъ съ поздравленіями не было никого. Приходили только три ученика изъ нашего класса, которые принесли ему въ подарокъ серебряную солонку, конечно, купленную ими на складчину. Знаю я этихъ ословъ, извѣстныхъ своимъ тупоуміемъ и проказами на квартирѣ, въ домѣ подозрительнаго поведенія хозяйки... впочемъ, это не мое дѣло. Өедоръ Өедоровичъ ихъ обласкалъ и поблагодарилъ. Едва затворилась за ними дверь, онъ началъ вертѣть въ рукахъ подаренную ему вещь, разсматривалъ ее сверху, снизу, съ боковъ и наконецъ сказалъ въ слухъ: «84 пробы». Въ передней кто-то кашлянулъ. «Кто тамъ?»—Я-съ, отвѣчалъ знакомый Өедору Өедоровичу сапожникъ: — честь имѣю поздравить васъ со днемъ рождения. Вотъ не угодно ли-съ принять кренделекъ!...—Крендель былъ испечепъ въ видѣ какого-то мудренаго вензеля и кругомъ осыпанъ миндалемъ. «Спасибо, братецъ, спасибо! Ну, что-жъ, выпьешь рюмку водки?» — Грѣшный человекъ! пью-съ. — И рюмка была выпита. — А вы, Өедоръ Өедоровичъ, ужъ того-съ... займолвите за меня слово въ вашей семинарии, вы ужъ

286

тамъ знаете кому Насчетъ лаковыхъ саноговъ не извольте сомнѣ-
ваться: я сказалъ, что ихъ сошью—и сошью-съ. Такіе удеру.—мое
почтеніе! — «Хорошо, хорошо—я постараюсь».

Вечеромъ собралось нѣ сколько профессоровъ. Прежде всего ми
бросилась въ глаза та самая черта. которую я замѣтилъ недавно
въ Өедоръ Өедоровичѣ: всѣ они вели себя здѣсь совершенно не такъ.
какъ ведутъ сеяа въ семинаріи. Величія не было ни тѣни. Смѣхъ.
шутки, пересыпанье изъ пустаго въ порожнее—все это сильно меня
изумляло. Отчего-жъ, думалъ я, эти люди на насъ, учащихся, смот-
рятъ съ какой-то недоступной высоты? Отчего ни къ одному изъ
нихъ я не смѣю подойти съ просьбою: будьте такъ добры, потруди-
тесь мнѣ вотъ это растолковать?... Поневолѣ всомнишь слова Яблоч-
кина, который сказалъ мнѣ однажды, что молодости нужно дыханіе
любви, что она не можетъ развиваться подъ холодомъ и грозою, или
развивается медленно и уродливо, что она замираетъ отъ ледяного
прикосновенія непрошенныхъ объятій.

Мнѣ приказано было разносить чай. Мое новое положеніе въ ка-
чествѣ прислуги немножко меня смущало. На подносѣ всѣ чашки
приходили въ движение, когда я проходилъ съ нимъ по компатѣ.
Послѣ раздачи чашекъ я молчаливо остановился у притолки; порою,
по приказанию кого-нибудь изъ гостей, набивалъ трубку, причемъ
не одинъ разъ говорили мнѣ съ какою-то думысленною улыбкою:
«а ваша милость вкушаетъ отъ этого запрещеннаго плода?»—Нѣ тѣ,
отвѣчалъ я. И въ груди моей пробуждалось чувство непонятной до-
сады. Разговоръ оживлялся все болѣе и болѣе. Громче всѣхъ гово-
рилъ профессоръ словесности, человѣкъ почтенныхъ лѣтъ, украшен-
ный сѣдинами и лысиною.

«Что вы не женитесь, Өедоръ Өедоровичъ, а? Ну, что вы не
женитесь?» (У него, видите- ли, дочь-невѣста, такъ нельзя же о ней
не позаботиться: родительское сердце!)

Өедоръ Өедоровичъ пріятно улыбался. «Найдите хорошее мѣсто,
порядочный приходъ; словомъ: вѣрное обеспеченіе въ будущемъ, —
вотъ и женюсь».

«Отчего-жъ бы вамъ не остаться въ свѣтскихъ?»

287

— Это опять зависить отъ простой причины: найду выгоднымъ—
и свѣтскимъ останусь, мнѣ все равно.

«И семинарію, пожалуй, покинете?»

— Почему не такъ. Завиднаго тутъ не много. Что вы успѣли выиграть, преподавая 18 лѣтъ свою реторику?

«Ничего-съ. Былъ сынъ дьякона, теперь надворный совѣтникъ,—
это я вамъ скажу, не маковое зернышко. Потянемъ еще лямку,—
пансіонъ дадутъ,—вотъ и выигрышъ. Ну-съ, а это бездѣлица! Вѣдь,
эдѣсь сто глазъ на васъ смотрить, сто ушей васъ слушаетъ. Вы
имѣете впіяніе на молодые умы, даете имъ направленіе... вотъ вамъ
еще выигрышъ. Да что вы думаете о семинаріи, а? Позвольте васъ
спреснить? Развѣ не изъ семинаріи выходятъ людъ съ крѣпкою грудью,
объ которую разбиваются всѣ житейскія невзгоды? Развѣ не семи-
нарія вырабатываетъ эти желѣзныя натуры, которые терпѣливо вы-
носять всякий долголѣтній, усидчивый трудъ? Развѣ не въ семинаріи
слагаются характеры, которые впослѣдствіи дѣлаются предметомъ
удивленія на всѣхъ поприщахъ общественной и государственной
жизни? Кто былъ митрополитъ Платонъ, украшеніе трехъ царство-
ваній? А митрополитъ Евгеній? А графъ Сперанскій—этотъ великій,
государственный мужъ. это свѣтило умственнаго міра? То-то и есть!
Вотъ вы и замолчали... Правду ли я говорю, Иванъ Ермолаичъ?»

Иванъ Ермолаичъ сидѣлъ за столомъ въ числѣ 4-хъ своихъ то-
варищей по службѣ, игравшихъ по 1¼ коп. въ карты. Онъ выкури-
валъ трубку за трубкою и запивалъ табачный дымъ крѣпкимъ пун-
шемъ. Лицо его носило на себѣ отпечатокъ какой-то внутренней
боли, глаза смотрѣли задумчиво и тоскливо. Этому человеку у насъ
не очень посчастливилось. Вступивъ прямо изъ академіи въ долж-
ность профессора, онъ хотѣлъ было ввести въ своемъ классѣ новый
методъ преподаванія, совѣтывалъ ученикамъ знакомиться съ русскою
литературою и выписывать общими силами журналы. Ученики его
полюбили. Начальство поставило ему на видъ, что онъ читаетъ не
въ свѣтскомъ учебномъ заведеши, и приказало ему впередъ не умни-
чать. Иванъ Ермолаичъ покорился не вдругъ. Ему снова сдѣлали

288

замѣчаніе. Онъ рѣшился оставить семинарію и занять мѣсто граж-
данскаго чиновника: къ сожалѣнію, мѣста не нашлось, и бѣдняга
притихъ, сталъ запивать и заниматься дѣломъ, спустя рукава. Но
бываютъ часы, когда онъ пробуждается отъ сна. И льется свободно
его одушевленное, увлекательное слово: въ классѣ наступаетъ такая
типина, что ухо слышитъ жужжанье бьюшейся о стекло мухи: но
вдругъ онъ приложилъ руку ко лбу, будто припоминаетъ что-то за-
бытое, вздохнетъ и замолчить, какъ порванная струна.

«Такъ, такъ! Вы говорите правду», отвѣчалъ Иванъ Ермоланичъ:
«въ особенности меня утѣшаютъ ваши слова: мы даемъ |направленіе
молодымъ умамъ, что нисколько не мѣшаетъ мнѣ спрятать глаголъ
сплю: я сплю, ты спишь...»

— «Ну, ужъ это извините! При нашемъ отцѣ-ректорѣ на за-
снешь», замѣтилъ сидѣвшій противъ него гость. «Онъ еженедѣльно
посѣшаетъ всѣ классы; примѣрный, можно сказать, начальникъ: на
волосъ не позволитъ отступить отъ положеніаго имъ: однажды на
всегда правила. Вчера сижу я спокойно за своимъ столикомъ,
глядь — онъ идетъ. Я вскочилъ, застегнулъ въ торопахъ на всѣ
пуговицы фракъ и подошелъ къ нему подъ благословенье. «Про-
должайте, сказалъ онъ, продолжайте...» —[Не угодно ли вамъ кого-
нибудь спросить? говорю я. — «Ну что-жъ, пожалуй. Ну, ты...
читай!» Онъ указалъ на одного ученика. Ученикъ-то попался бойкій,
какъ бишь онъ прозвается?... да! Яблочкинъ. Всталъ онъ и началъ
объяснять лекцію своими словами, и ничего, такъ знаете, свободно.
Объяснилъ и стоитъ — улыбается. «Кончилъ?» спросилъ его отецъ-
ректоръ. — Кончилъ. — «Ну что жъ, вотъ и дуракъ... И забудешь
все черезъ полгода». Яблочкинъ поблѣдѣлъ, я тоже немножко по-
терялся. Отецъ-ректоръ обратился ко мнѣ. «У васъ въ классѣ 80 че-
ловѣкъ. Этакъ нельзя, нельзя! Если каждый изъ нихъ будетъ сочи-
нять отвѣты изъ своей головы, вавилонское столпотвореніе выйдетъ,
непремѣнно выйдетъ...» Я хотѣлъ оправдываться. «Нѣтъ, говорить,
этакъ, нельзя. Пусть основательно знають то, что для нихъ напе-
натано, или написано; въ ихъ возрастѣ и этого достаточно, очень

289

достаточно...» Повернулся, — и ушелъ. И и остался, какъ оплеванный, и съ досады такъ пробралъ Яблочкина, что у него брызнули слезы. (Бѣдный Яблочкинъ! подумалъ я: чего ему стопли эти слезы!) Вотъ вамъ и сонъ. Нѣтъ, у насъ, кого хочешь, разбудятъ».

«Такъ, такъ, отвѣчалъ Иванъ Ермолаичъ: вамъ бы слѣдовало показать этого вольнодумца Яблочкина. Ђшь, молъ. вареное, слушай говореное».

— Знаемъ мы эти остроты? знаемъ!... Вотъ вы хотѣли сдѣлать по-своему, а что?... сдѣлали?...

«Обо мнѣ нечего говорить. Все молодость: увлекся — и образумился и пою теперь: «Приидите и поклонимся».

— «Эхъ, ну васъ!» раздалось нѣсколько голосовъ: «изъ-за чего вы бились? Чего вы хотѣли?»

Иванъ Ермолаичъ молчалъ и, облокотясь одною рукою объ столъ, задумчиво смотрѣлъ на свои карты. Болѣзненное выражение его лице ясно говорило, что думаетъ онъ вовсе о другомъ.

Сидѣвшій въ углу экономъ не принималъ почти никакого участія въ разговорѣ и вообще держался въ тѣни. Онъ у насъ ничего не считаетъ, и, слѣдовательно, не имѣетъ никакого значенія, ноочередность его такъ оригинальна. что пріобрѣла себѣ популярность во всей семинаріи. Онъ положительно убѣжденъ. что всѣ мы такъ уже созданы, что не можемъ чего-нибудь не украсть у своего ближняго. не можемъ не вадуть его такъ, или иначе. а потому и говорить онъ объ этомъ—съ дровосѣкомъ. съ водовозомъ, съ поставщикомъ коноплянаго масла. словомъ, съ людьми всѣхъ сословій, лишь бы пришлось ему вступить съ ними въ какія либо сношенія по его экономической части. Голова его постоянно занята работой: кому и какъ сподручно украсть. Благодаря этой работѣ, онъ сдѣлался рѣдкимъ учителемъ воровства. Увидитъ, что водовозъ ёстъ на дворѣ калачь,—поди, говоритъ, сюда. Тотъ подойдетъ. «Ну, что, калачь ёшь?» — Калачь. — «А гдѣ взялъ?» — Купилъ. — «Побожись. Тотъ побожится. «Не вѣрю. братъ, — укралъ» — Да какъ же я его укралъ?— «Извѣстно, какъ воруютъ. За водою рано не здилъ?»— На разсвѣтѣ. — «Ну, вотъ. такъ и есть. Вотъ. значитъ, ты про-

Сочиненія Н. С. Немцкіна. т. II.

19

290

далъ кому-нибудь бочки двѣ воды, а потомъ ужъ привезъ ее и сюда.
Вотъ и ſшь теперь калачъ... А дровъ не воровалъ?» — Какія тамъ
черти дрова! скажетъ разсерженный водовозъ. У воротъ-то день и
ночь стоитъ сторожъ; какъ же я ихъ украду? — «Да, да! Ты не
придумаешь, какъ украсть!... Накладешь въ бочку полѣнцевъ и по-
ѣдешь со двора, ў обмѣняешь ихъ на калачи, или на что другое.
Вотъ и вся хитрость. Ужъ я тебя знаю!» Водовозъ дѣршетъ у себя
затылокъ и пойдетъ прочь: ну, молъ, ладно! И послѣ въ самомъ дѣлѣ
ѣстъ краденные калачи. Подобная исторія повторяется и съ другими.

«Господа! Кто получаетъ вѣдомости? Нѣтъ ли чего нового?» спросилъ кто-то изъ гостей. Съ минуту продолжалось молчаніе.

— Я просмотрѣлъ у отца-ректора одинъ нумеръ. — отвѣчалъ
экономъ: ничего нѣтъ особеннаго. Пишутъ, что умеръ стихотворецъ
Лермонтовъ.—«А, умеръ? ну, царство ему небесное. Мне помнится,
я гдѣ-то читалъ стихи Лермонтова, а гдѣ,—не припомню».

Межу тѣмъ началось приготовленіе къ закускѣ. На столѣ по-
явились бутылки. Кухарка хлопотала въ другой комнатѣ: разрѣзы-
вала холодный, говяжій языкъ, холоднаго поросенка. Жаренаго гуса
и прочее. Въ это время Иванъ Ермолаичъ, никѣмъ незамѣченный,
вышелъ въ переднюю и сталъ отыскивать свои калоши. Я подалъ
ему его шинель. «Вы семинаристъ?» спросилъ онъ меня. — Да,
семинаристъ.—«А къ лакейской должности не чувствуете особеннаго
призванія?» — Нѣтъ, отвѣчалъ я съ улыбкою. — «Ну, слава Богу.
Что жъ вы третесь въ передней? Шли бы лучше въ свою комнату
и на досугѣ читали бы тамъ порядочную книгу... до свиданія» Онъ
надвинулъ на глаза свой картузъ — и ушелъ. Я не оставался безъ
дѣла: помогалъ кухаркѣ перетирать тарелки. Сбѣгалъ однажды за
квасомъ, котораго оказалось мало и за которымъ кухарка отказалась
идти въ погребъ, сказавъ. что по ночамъ она ходить всюду боится
и не привыкла, и ломать своей шеи по скверной лѣстницѣ не на-
мѣрена. Потомъ опять взялся перетирать тарелки и, по неумѣнію съ
ними обходиться, одну разбилъ. Кухарка назвала меня разинею, а
Өедоръ Өедоровичъ крикнулъ «нельзя-ли поосторожнѣе?» Наконецъ
каждому гостю очередно я розыскалъ и подалъ калоши. накинулъ

291

на плечи верхнее платье и, усталый, вошелъ въ свою комнату. Сальная свѣча нагорѣла шапкою и едва освѣщала ея непривѣтныя стѣны. Өедоръ Өедоровичъ заглянулъ ко мнѣ въ дверь. «Вотъ видишь, мы тамъ сидѣли, а тутъ цѣлая свѣча сгорѣла даромъ. Ты, пожалуйста, за этимъ смотри...»

Эхъ-ма! Vanitas vanitatum et omnia vanitas!

Именно: omnia vanitas! На квартирѣ не весело, въ классѣ скучно, скучно не потому, что я невнимателень къ своему дѣлу, а потому, что товарищи мои слишкомъ со мною необщительны, слишкомъ холодны. Вотъ, ей-Богу, чудаги! Неужели они думаютъ, что я въ самомъ дѣлѣ рѣшусь пересказывать Өедору Өедоровичу все, чтоб я вокругъ себя вижу и слышу? Но тогда я презиралъ бы самого себя болѣе, нежели кто-нибудь другой. Келалъ бы я однако знать, въ чемъ заключается наблюдение Өедора Өедоровича за моими занятіями и чтоб разумѣетъ онъ подъ словами: слѣдить за ходомъ моихъ успѣховъ? Ужъ не то ли, что иногда отворить мою дверь и спросить: «чѣмъ занимаешься?» Вотъ тѣмъ-то, отвѣчу я. «Ну и прекрасно. Пожалуйста, не болтайся безъ дѣла». И начнетъ разгуливать по своей комнатѣ, понгрывая махрами шелковаго пояса и напѣвая впоп-голоса свой любимый романсъ:

> Черный цвѣть, мрачный цвѣть,
> Ты мнѣ милъ навсегда.

Или присядетъ на корточки средь пола и тѣшится съ сѣрымъ котенкомъ. «Кисинька, кисинька!... Эхъ-ты!...» И подниметъ его за уши. Котенокъ замячитъ. «Не любишь, шельма, а? не любишь?» Положить его къ себѣ на колѣни, или прижметъ къ груди и ласкаво поглаживаетъ ему спину и даетъ ему разныя нѣжныя названія. Котенокъ мурлычетъ, жмурить глаза и вдругъ запускаетъ въ ласкаю-щія его руки свои острые жогти. «А чтобъ тебя чортъ побралъ!» крикнетъ Өедоръ Өедоровичъ и такъ хватитъ объ полѣ своего любимца, что обѣдное животное осталѣеть, проберется въ какой-нибудь уголъ и, растянувшись на полу, долго испускаетъ жалобное мяу! мяу!

19*

292

Я замѣтилъ, что Өедоръ Өедоровичъ бываетъ въ наилучшемъ рас-
положеніи духъ въ праздничные дни, послѣ сытнаго обѣда, который
окончивается у него объемистой мискою молочной каши, немедленно
запиваемой кружкой густаго, краснаго квасу. Въ прошлое воскре-
сенье, едва кухарка успѣла убрать со стола посуду и подмести ком-
нату, Өедоръ Өедоровичъ легъ на диванъ, подложилъ себѣ подъ ло-
коть пуховую подушку, приказалъ мнѣ подать огня для паниросы и
крикнулъ: «Гришка!»—Ась! отвѣчалъ Григорій изъ передней. — «А,
ну-ка, поди сюда.» Мальчуганъ вошелъ в остановился у притолки.
Посмотрѣлъ я на него,—смѣхъ, да и только: волосы всклокочены,
лицо неумыто, рубашка въ сальныхъ пятнахъ; концы старыхъ са-
погъ, подаренныхъ ему Өедоромъ Өедоровичемъ, загнулись на его
маленькихъ ногахъ въ родѣ бараньихъ роговъ. Но молодецъ онъ,
право: какъ ни дерутъ его за вихоръ, всегда веселъ! «Ну, что-жъ,
ты былъ сегодня у обѣдни?» спрашиваетъ его Өедоръ Өедоровичъ.—
А то будто нѣтъ.— «И Богу молился?» Григорій почесался о при-
толку и ухмыльнулся.—Какъ же не молиться, на то церковь.— «Ну,
гдѣ-жъ ты стоялъ?» Григорій смѣется. «Чему ты смѣешься, stultus?»
Звукъ незнакомаго слова такъ удивилъ мальчугана, что онъ фырк-
нулъ и убѣжалъ въ переднюю. «Ты не бѣгай, рыжая обезьяна! По-
шелъ, сними съ меня сапоги!» Григорій повиновался. Между тѣмъ
Өедоръ Өедоровичъ лѣниво зѣвалъ и юсѣнялъ крестомъ свои уста.
«Ну, рыжій! хочешь взять пятакъ!»—Хочу, отвѣчалъ рыжій и про-
тянулъ за пятакомъ руку. «Э, ты думаешь—даромъ? Представь, какъ
продаютъ черепенники, тогда и дамъ». Мальчуганъ остановился средь
комнаты, прищурилъ глаза и, медленно размахивая правою рукою,
затянулъ тонкимъ голосомъ:

Эхъ, лей кубышка,
Поливай кубышка.
Не жалѣй кубышка
Хозяйскаго добришка;
За хозяйской головою
Поливаемъ, какъ водою.

293

Кто мои черепенники беретъ.

Тотъ здравъ живетъ.

Подходи!...

При послѣднемъ словѣ онъ бойко повернулся на каблукъ и топнулъ ногою объ полъ. Вслѣдъ затѣмъ я получилъ приказаніе остановить маятникъ часовъ, и Өедоръ Өедоровичъ погрузился въ безмятежный сонъ.

Октября 6.

Заходилъ я, ради скуки, къ Яблочкину и засталъ его, какъ и всегда, за книгою. Онъ сидѣлъ передъ окномъ, подперевъ руками свою голову. И такъ былъ углубленъ въ свое занятіе, что не слыхалъ, какъ я вошелъ. «Ты, братъ, все за книгами», сказалъ я, положив руку на его плечо. Онъ вздрогнулъ и быстро поднялся со стула. — Тьфу! какъ ты меня испугалъ! Отчего ты такъ рѣдко у меняываешь? Или боишься своего наставника? — «Что за вздоръ!» отвѣчалъ я: «нашлось свободное время, вотъ я и пришелъ. Нѣтъ ли чего почитать?» — Я тебѣ сказалъ: только бери, книги найдутся. — Яблочкинъ вздохнулъ и прилегъ на кровать. «Грудь, душа моя, болитъ, сказалъ онъ, смотря на меня задумчиво и грустно: вотъ что скверно! Ахъ, если бы у меня было твое здоровье, чего бы я не сдѣлалъ! чего бы я не перечиталъ! Лѣнтаяй ты, Вася! — «Нѣтъ, Яблочкинъ, ты меня не знаешь». отвѣчалъ я нѣсколько горячо: «я такъ зубрю уроки, что другой на моемъ мѣстѣ давно бы слеѣ отъ этого въ могилу, или сдѣладся идиотомъ». Онъ посмотрѣлъ на меня съ удивленіемъ. — Откуда же въ тебѣ эта любовь къ мертвой буквѣ? — «Тутъ нѣтъ никакой любви. Я смотрю на свои занятія, какъ на обязанность, какъ на долгъ. Я знаю, что этотъ трудъ со временемъ дастъ мнѣ возможность принести пользу тѣмъ, въ средѣ которыхъ я буду поставленъ. Знаешь ли, другъ мой, продолжалъ я, воодушевляясь: санъ священника — великое дѣло. Эта мысль приходила мнѣ въ голову въ безсонныя ночи, когда, спрятавъ учебныя книги, усталый, я бросался на свою жесткую постель. Вотъ, думалъ я: наконецъ, послѣ долгаго труда я удостоиваюсь сана священно-служителя. Падаетъ ли какой-нибудь бѣднякъ, убитый нуждою, я поддерживаю

294

его силы словомъ Евангельской истины. Унываетъ ли несчастный, безчестно оскорбленный и задавленный, — я указываю ему на безконечное терпѣніе Божественного Страдальца, Который, прибитый гвоздями на крестѣ, прощалъ своимъ врагамъ. Вырываетъ ли ранняя смерть любимаго человѣка изъ объятій друга,— я говорю послѣднему, что есть другая жизнь, что другъ его теперь болѣе счастливъ, покинувъ землю, гдѣ царствуетъ зло и льются слезы..* И. послѣ этого, быть можетъ, я пріобрѣтаю любовь и уваженіе окружающихъ меня мужичковъ. Устроивą въ своемъ домѣ школу для дѣтей ихъ обоего пола, учу ихъ грамотѣ; читаю и объясняю имъ Святое Евангеліе. Эти дѣти становятся взрослыми людьми, разумными отцами и добрыми матерями... И я, покрытый сѣдинами, съ чистою совѣстью ложусь на кладбище, куда, какъ духовный отецъ, проводилъ уже не одного человѣка, напутствуя каждаго изъ нихъ живымъ словомъ утѣшенія...»

Яблочкинъ пожалъ мнѣ руку. «У тебя прекрасное сердце! Но, Вася, нужно имѣть желѣзную волю; мало этого, нужно имѣть свѣтлую, многосторонне развитую голову, чтобы устоять одиноко на той высотѣ. на которую ты думаешь себя поставить, и гдѣ же? Въ глуши, въ какой-нибудь деревушкѣ, среди грязн, бѣдности и горя, въ совершенномъ разъеденіи со всемиكمъ, умственнымъ движеніемъ. Вспомни, что тебѣ еще придется зарабатывать себѣ насущный кусокъ хлѣба своими руками...»

— На все воля Божія, отвѣчалъ я и молчаливо опустилъ свою голову.

«Отчего это жизнь идетъ не такъ, какъ бы хотелось?» сказалъ Яблочкинъ съ досадою и горечью.

Послѣ долгаго, взапмнаго молчанія, у насъ снова зашелъ разговоръ о семинаріи.

«Я слышалъ, сказалъ я, что тебѣ досталось за объясненіе лекціи. Помнишь?..»

— Еще бы не помнить! — Яблочкинъ вскочилъ съ кровати. — Это не бѣда, это въ порядкѣ вещей, что я былъ оскорбленъ и уничтоженъ своимъ наставникомъ. Ему все простительно. Его уже поздно

295

передълывать. Но эта улыбка, которую я замѣтилъ на лицахъ мо-
ихъ товарищей въ то время, когда у меня брызнули неумѣстныя,
проклятыя слезы,—эта глупая улыбка довела меня до послѣдней
степени стыда и негодованія. Дѣло не въ томъ, что здѣсь постра-
дало мое самолюбіе, а въ томъ, что эта молодежь, которая, каза-
лось бы, должна быть воспріимчивою и впечатлительною, успѣла
уже теперь, въ стѣнахъ учебнаго заведенія, сдѣльаться тупою и без-
чувственною. Вотъ что мнѣ больно! Что же выйдетъ изъ нея послѣ,
въ жизни?—«Охота тебя волноваться», сказалъ я: «а говоришь,
что грудь у тебя болить». — Какъ, Вася, не волноваться? Я опять
попалъ было недавно въ обѣду: на дняхъ, въ присутствіи нѣсколь-
кихъ человѣкъ, я имѣлъ неосторожность высказать свое мнѣніе на
счетъ одной, извѣстной тебя іезуитской личности, поставившей себѣ
главною задачею въ жизни пресмыкаться предъ всѣмъ, что имѣетъ
нѣкоторую силу. И нѣкоторый голосъ, и давить все безсильное и
безотвѣтное... — «Инспектора?» прервалъ я его въ испугѣ. — Ну,
да! Черезъ два часа слова мои были ему переданы, и онъ позвалъ
меня къ себѣ.—«Ты говорилъ вотъ то и то?» спросилъ онъ меня.
Представь себѣ мое положеніе: отвѣтить да,—значило обречь себя
на погибель,—я подумалъ, подумалъ и сказалъ рѣшительно: нетъ!
«А если, продолжалъ онъ, я призову двухъ сторожей и заставлю
тебя сказать правду подъ розгами?» Я молчалъ. Сторожа явились.
«Признавайся», говорилъ онъ, «прощу...» Замѣть; какая невинная
хитрость: проститъ!.. «Не въ чемъ!» отвѣчалъ я, смотря ему прямо
въ глаза и давъ себѣ слово скорѣе умереть на мѣстѣ, чѣмъ лечь
подъ розги. «Позвоните тѣхъ, при комъ я говорилъ. Я чувствовалъ
въ себѣ какую-то неестественную силу. Глаза мои, навѣрное, ме-
тали искры. Инспекторъ отвернулся и крикнулъ: «вытолкните его,
мерзавца, вонъ и отведите въ карцеръ...» И я просидѣлъ до вечера
въ карцерѣ безъ хлѣба, безъ воды, едва дыша отъ нестерпимой
вони... Ну, ты знаешь нашъ карцеръ.» Яблочкинъ снова прилегъ
на свою кровать. Грудь его высоко поднималась. Лице горѣло. Я
понялъ, что мнѣ неловко было упрекать его за неосторожныя слова.
Мало ли мы что болтаемъ! и кто, спрашивается, отъ этого терпить?

296

Ровно никто. Яль, что онъ такъ впечатлителенъ: еще больше жаль, что у него такое слабое здоровье.

14.

Вотъ и рѣшай, кто тутъ правъ и кто виноватъ, и суди, какъ знаешь. Яблочкинъ сказалъ необдуманное слово и чуть не погибъ. а другіе доходятъ до безобразія, и все остается шить и крыто. Пошелъ я сегодня, послѣ вечерни, пошататься по городу: иду по одной улицѣ, вдругъ слышу — стучатъ въ окно: «зайди на минуту: дѣло есть». раздался голосъ знакомаго миѣ философа Мельхиседекова, конторый учится вмѣстѣ со мною и принадлежитъ къ самымъ лучшимъ ученикамъ по своему поведенію и прилежанію. Я зашелъ. Гляжу — кутежъ! Мельхиседековъ стоитъ среди комнаты. молодцовацо подпершись руками въ бока. Трое его товарищей: безъ галстуковъ, въ толстыхъ холестинныхъ рубашкахъ и въ нанковыхъ панталонахъ. сидятъ за столомъ. На столѣ — полштофъ водки, рюмка, груши въ тарелкѣ и какаі-то старая, въ кожаномъ переплетѣ, книжка. Четвертый. уже упитанный, спить на лежанкѣ, лицомъ къ печкѣ. Подъ головою его, вмѣсто подушки, лежатъ творенія Лактанція и лати: скій лексиконъ Кронеберга. «Пей!» сказалъ миѣ. Мельхиседековъ, прежде нежели я успѣлъ осмотрѣться, куда попалъ. «Что у тебя за радость?» спросилъ я — Деньги отъ отца получилъ и кстати име: нинникъ. Посмотри въ святцы и увидишь мученика Протасія. — «Я не пью» — «Стало быть ты ханжа. а не товарищъ. Ну, ступай — донеси. кому слѣдуетъ о всемъ, что здѣсь видѣлъ... Такъ поступаютъ подлецы, а не добрые товарищи. Знаемъ мы, у кого ты живешь!.. Звивни, братъ, что я тебя позвалъ. Я думалъ о тобѣ лучше...» У меня мелькнула мысль. что отказъ мой непремѣнно дастъ поводъ заподозрить меня въ наушничествѣ и поведетъ къ глупымъ росказнямъ; я послушался и выпилъ. Мельхиседековъ меня попѣдовалъ. «Вотъ спасибо! Теперь садись въ рядъ и будемъ говорить въ ладъ» — «Такъ-то такъ, сказалъ я: а если. сохрани Боже, заѣдетъ сюда субъ-писпекторъ...» Мельхиседековъ засмѣился и свистнулъ. «Видали мы эти виды!» — «Видали, братъ. видали!» подхватили со смѣхомъ ученики. сидѣвшие за столомъ: пусть явится. Въ секунду

297

все будетъ въ порядкѣ: возьмемся за тетрадки, за книги и встрѣ-
тимъ его особу глубокими поклонами. Къ этой комедіи намъ не при-
выкать».

«Слышишь, Мельхиседековъ!» сказалъ рябой ученикъ, взъероши-
вая на головѣ рыжіе волосы: «я, братъ, еще выпью. Нельзя не
выпить. Послушай, что вотъ напечатано въ поэмѣ: Елисей.

— Ступай ты съ нею къ чорту! Ты 20 разъ принимался ее чи-
тать, отвѣчалъ Мельхиседековъ: и надоѣлъ, какъ горькая рѣдкѣя.

«Нѣтъ, не могу. Сердись, какъ угодно, а я прочту: мы обязаны
читать все поучительное...» И онъ уткнулъ носъ въ книгу.

Когда печальный мужъ чарченку выпиваетъ.
Съ чарченкой всю свою печаль позабываетъ.
И воинъ, водочку имѣючи съ собой,
Хлебнувши чарочку, смѣлѣе идетъ въ бой.
Но что я говорю о малостяхъ такихъ?
Спросите вы о томъ духовныхъ и мірскихъ,
Спросите у дьяковъ, спросите у подъячихъ,
Спросите у слѣпныхъ, спросите вы у зрячихъ,
Я думаю, что вамъ отвѣтствуютъ одно:
Что лучшій въ свѣтѣ даръ для смертныхъ есть въно.

«Вотъ что, братъ! Слышишь!»

— Такъ, сказалъ Мельхиседековъ: а если дадутъ тебя тему:
пьянство пагубно, я думаю, ты не станешь тогда приводить цитатъ
изъ поэмы: Елисей.

«Кто, я-то? homo sum, ergo... напишу такъ, что иная благоче-
стивая душа прольетъ слезы умиленія. Приступъ: взглядъ на пороки
вообще, на пьянство въ частности. Дѣленіе: 1-е) пьянство низво-
дить человѣка на степень безсловесныхъ животныхъ; 2-е) пьяница
есть мучитель и стыдъ своей семьи; 3-е) вредный членъ общества,
и наконецъ 4-е) пьяница есть самоубійца... Что. братъ. ты дума-
ешь, мы сробьемъ?»

— Молодецъ! а что ты напишешь на тему, которая дана намъ
теперь: можно ли что-нибудь представить въю форму простран-

298

ства и времени, какъ напримѣръ—ничто или вездѣсущеснѣво?
Ну-ка, скажи!

«Вдругъ не напишу, а подумавши, можно. Я, брать, что хочешь напишу, ей-Богу, напишу! вотъ ты и знай!» И рыжій махнулъ рукою и плюнулъ.

Остальные два ученика не обращали ни малѣйшаго вниманія на этотъ разговоръ и продолжали горячій споръ:

„Ты погоди! Ты не тутъ придаешь силу своему голосу... да! Слушай!

Грянулъ внезапно
Громъ надъ Москвою...

Вотъ ты и сосредоточивай всю силу голоса на словѣ: *грянулъ*, а у тебя выходить громче слово: *внезапно*, — значить, ты не понимаешь дѣла. Далѣе:

Выступилъ съ шумомъ
Донъ изъ береговъ...
Ай донцы!
Моложцы!

Послѣднія два слова такъ пой чтобы окна дрожали. У тебя все это не такъ“.

— И не нуже. Я больше не буду пѣть. Все это глупости. Ты, брать, смотри на пѣсню съ нравственной точки зрѣнія. Но такъ какъ тебя эта точка недоступна, слѣдовательно. ты поешь чепуху и празднословишь.

„Я тебя говорю: пой!“

— Не буду я пѣть!

„Ну, твоя воля! Стало быть, ты глупъ...“

„Эй, чижикъ!“ крикнулъ Мельхиседековъ. Изъ темнаго угла вышелъ блѣдный, остриженный подъ гребенку мальчуганъ и несмѣло остановился среди компаты. На плечахъ его былъ полосатый, засаленный халатишко. Руки носили на себѣ признаки, известной между нами, болѣзни, появляющейся вслѣдствіе неопрятности и нечистоплотности. Это былъ ученикъ духовнаго училища. „Вотъ тебя суда; вотъ тебя четвертакъ; ступай туда... знаешь... и возьми ко-

299

сушку». Мальчуганъ повернулся и пошелъ. «Стой, стой!» сказалъ Мельхиседековъ: «знаешь свой урокъ?»—Знаю.—«Посмотримъ. Какъ сыскать общій дѣлитель?» Мальчуганъ подналъ къ потолку свои гла- зенки и началъ однозвучно читать: «Должно раздѣлить знаменателя данной дроби на числителя, когда не будетъ остатка, то сей дѣли- тель будетъ общій дѣлитель...» — «Довольно... Ты скажи, чтобы не обмѣривали; мена, молъ, приказный послалъ... Этотъ чижикъ отданъ мнѣ подъ надзоръ, вотъ я его и пробираю», сказалъ мнѣ Мельхи- седековъ. Едва за мальчуганомъ затворилась дверь, въ комнату вошла хозяйка дома, дородная, краснощекая женщина, и закричала, разма- хивая руками: «перестаньте, безстыдники, горло драть! Что вы покою не даете добрымъ людямъ!» — «Не сердитесь. почтеннѣйшая женщина!» отвѣчалъ Мельхиседековъ: «вамъ это вредно при вашемъ полнокровіи...»—Гуляемъ, Акулина Ивановна! Гуляемъ! сказалъ рыжій, и положилъ на столъ свои ноги. «Вотъ изволите ли видѣть? Свобода царствуетъ!...» — «Ну, ты-то что еще безобразничаяешь? Ахъ, ты, молокососъ, молокососъ! Погоди, — дай только твоему отцу сюда пріѣхать, ужъ я тебя распишу!...» Я воспользовался тѣмъ, что вниманіе всѣхъ обратилось на хозяйку, и незамѣтно ускользнулъ за дверь. Экіе кутилы!

Декабря 10.

Давно я не брался за перо. И слава Богу! Небольшая потеря... Итакъ, слова Яблочкина, что у насъ найдутся средства познакомить- ся со всѣми произведеніями нашихъ лучшихъ писателей, сбылись вполнѣ. Въ продолженіе двухъ съ половиной мѣсяцевъ я перечиталъ столько книгъ, что мнѣ самому кажется теперь непонятнымъ, какимъ образомъ достало у меня на этотъ трудъ и силы, и времени. Я читалъ въ классѣ украдкою отъ наставниковъ. Читалъ въ моей ком- наткѣ украдкою отъ Өедора Өедоровича, который удивлялся, зачѣмъ я пожигаю такую пропасть свѣчъ, но свѣчи, тоже украдкою. Я сталъ покупать на свои деньги, и покамѣстъ все обстоитъ благополучно... Ну, мой мѣлый, безцѣнный Яблочкинъ! Какъ бы ни легли-далеко другъ отъ друга наши дороги, куда бы ни забросила насъ судьба, я никогда не забуду, что ты первый пробудилъ мой спавшій умъ, вывелъ меня на

300

Божій свѣтъ, на чистый воздухъ, познакомилъ меня съ новымъ пре-
краснымъ, доселѣ мнѣ чуждымъ, міромъ... Какая теплая, какая чудная
душа у этого человѣка! Мало того, что онъ давалъ мнѣ всѣ лучшія книги,
онъ дѣлился со мною многим ирукописями, которые доставалъ съ вели-
чайшимъ трудомъ у своихъ знакомыхъ. И освѣтились передо мною
разные темные закоулки нашего грѣшнаго міра, и развѣнчались и
пали нѣкоторыя личности, и загорѣлись передо мною самоцѣтными
камнями доселѣ мнѣ невѣдомыя сокровища нашей народной поэзіи.
Вотъ, напримѣръ, начало одной пѣсни. Не знаю, была ли она напе-
чатана.

Ахъ, ты степь моя, степь широкая,
Поросла ты, степь, ковылемъ-травой,
По тебѣ ли, степь, вихри мечутся,
У тебя-ль орлы на пескахъ живутъ,
А вокругъ тебя, степь родимая,
Синей ставкою небеса стоять!
Ахъ, ты, степь моя, степь широкая,
На тебѣ ли, степь, два бугра стоять,
Безъ крестовъ стоять, безъ примѣтушки,
..Лишь небесный громъ въ бугры стукаетъ!..

Да, вотъ эта пѣсня! Она не походитъ на ту, которую распѣваетъ
такъ часто Федоръ Федоровичъ:

Черный цвѣтъ, мрачный нѣтъ.
Ты мнѣ милъ навсегда...

Въ моихъ понятіяхъ, въ моихъ взглядахъ на вещи, совершается
теперь переворотъ. Давно ли я смотрѣлъ на грязную сцену кутежа
моихъ товарищей спокойными глазами? Въ эту минуту она кажется
мнѣ отвратительною. Воспоминаніе о робкомъ мальчикѣ, котораго по-
сылали за водкою, возмущаетъ мою душу и поселяетъ во мнѣ от-
вращеніе къ жизни, среди которой могутъ возникать подобныя явле-
нія. И все съ большею и большею недовѣрчивостью осматриваюсь

301

я кругомъ, все глубже и глубже замыкаюсь въ самомъ себѣ. Съ этого времени я понимаю постоянное раздраженіе. Яблочкина противъ дикаго мелочнаго педантизма, противъ всякой сухой схоластики и безжизненной морали, противъ всего коснѣющего и мертваго. Не скажу, чтобы я сдѣлался лѣнивымъ оттого, что пристрастился къ чтенію. Уроки выучиваются мною попрежнему. Но все это дѣлается ex officio, а ужъ никакъ не соп Amore. Ни одно слово изъ безчисленнаго множества остающихся въ моей памяти словъ не проникаетъ въ мою душу, ни одно слово не вѣетъ на меня освѣжительнымъ дыханіемъ жизни близкой моему уму или сердцу...

Однако, волею-неволею, мнѣ опять нужно положить перо и взяться за урокъ. А Өедоръ Өедоровичъ спитъ безпробудно... Тяжело мнѣ мое одиночество въ чужомъ домѣ. Не съ кѣмъ мнѣ обмѣняться ни словомъ, ни взглядомъ. Молчаливо смотрятъ на меня невзрачныя стѣны. Тускло горитъ сальная свѣча. На дворѣ завываетъ вьюга. Бѣлые хлопья снѣгу, пролетая мимо окна, загораются огненными искрами и пропадаютъ въ непроницаемомъ мракѣ. Тяжело мнѣ подъ этой чужою кровлею...

14.

Вотъ и экзамены наступили. Нашъ классъ принялъ на нѣкоторое время какъ-бы праздничный видъ. По полу прошла метла, по столамъ тряпка. Печь истопили съ вечера, и дровъ. разумѣется, не пожалѣли. Впрочемъ истопить ее въ годъ два-три раза—расходъ не великъ. Для отца-ректора стояло заранѣе приготовленное покойное кресло. Для профессоровъ были принесены стулья. Казалось, все придумали хорошо, а вышло дурно: промерзшія стѣны отошли, и воздухъ сдѣлался нестерпимо тяжелъ и непріятенъ. На это обратили вниманіе и позвали сторожа съ курилкою. Сторожъ покурилъ,—и воздухъ пропитался запахомъ сосновой смолы. Өедоръ Өедоровичъ, вѣроятно, чувствовалъ себя не совсемъ ловко въ ожиданіи прихода своего начальника. Онъ торопливо ходилъ по классу, потирая руки и, время отъ времени, поправляя на себѣ черный фракъ, хотя, правду сказать, поправлять его было нечего: онъ былъ застегнутъ по формѣ, отъ первой до послѣдней пуговицы. Сидѣвшій у порога

302

на заднем столе ученикъ, съ лицомъ. въ половину обращеннымъ къ двери, съ безпокойнымъ выраженнымъ въ глазахъ, напрягалъ чуткій слухъ, стараясь уловить звуки знакомой ему поступи, чтобы отвортить во время дверь, что удалось ему сдѣлать какъ нельзя лучше. «Гм... гм... У васъ тутъ что-то скверно пахнетъ...» сказалъ отецъ-ректоръ, опираясь на свою камышевую трость и оборачивая голову надѣво и направо. — Да-съ, есть немножко, почтительно отвѣчалъ Федоръ Федоровичъ и тоже, вѣрно по сочувствію, оборотилъ голову надѣво и направо и пододвинулъ къ столу спокойное кресло. Олежда отца-ректора была на лисьемъ мѣху, и на мѣху просторная обувь. Онъ отдалъ одному ученику свою трость, который поставилъ ее въ передній уголъ, и осторожно опустился въ кресло, придерживаясь обѣими руками за его выгнутые бока. «Удобно ли вамъ сидѣть? не прикажите ли поправить столъ?» сказалъ Федоръ Федоровичъ. — Нѣтъ, ничего. Ну, что-жъ, начнемъ теперь, начнемъ. — Въ эту минуту пришли еще два профессора и, послѣ обычныхъ поклоновъ, скромно заняли свои мѣста. Отецъ-ректоръ развернулъ списокъ учебниковъ и положилъ на столъ билеты. Начались вызовы. Мнѣ пришлось отвѣчать третьимъ, именно: о памяти. Отличусь, думалъ, взглянувъ на билетъ. И дѣйствительно отличился: прочиталъ нѣ сколько строкъ такъ бѣгло, что отецъ-ректоръ пришелъ въ изумление. «Погоди. погоди! Я ничего не разберу. Говори раздѣльне». Я повиновался. «Ну, что-жъ, хорошо, весьма хорошо!.. Повтори о достоинствахъ памяти».

— Достоинства памяти рѣдко соединяются между собою въ одинаковой мѣрѣ. особенно легкость съ крѣпостію и вѣрностію, но постojаннымъ упражненіемъ памяти они могутъ быть пріобрѣтаемы до извѣстной степени и часто доводимы до необыкновеннаго совершенства. Въ древнія и повыся времена встрѣчались примѣры...

«Чей ты сынъ?»

— Священника.

«Ну, что-жъ, учись, учись. Хорошо! Вотъ и выйдешь въ люди. Ступай!»

Я повернулся.

303

«Ногоди! Зачѣмъ у тебя волоса такъ длинны? Щегольство на умѣ,
а? Такъ, такъ! Остригись, непремѣнно остригись. Сколько тебя лѣтъ?»
— 19 лѣтъ.

«Такъ, щегольство. Ну, смотри, учись».

Онъ обратился къ Оедору Оедоровичу и спросилъ его въ полго-
лоса: «Каковъ онъ у васъ?»

— Поведенія и прилежанія примѣрнаго. Способностей превосход-
ныхъ,— послѣдовалъ отвѣтъ въ полголоса. Я боялся, что улыбнусь,
и прикусилъ губы. Хвали, подумалъ я: понимаю, въ чемъ тутъ дѣло.
Какъ-бы то ни было, сѣвъ на свое мѣсто, я порадовался, что отдѣ-
лался благополучно.

Въ числѣ другихъ вышелъ ученикъ втораго разряда очень моло-
дой, красивый и застѣнчивый, за что товарищи прозвали его «пре-
лестною Машенькой». Онъ робко читалъ по билету, который ему
выпалъ, и во время чтенія не поднималъ рѣсницъ. «Такъ, такъ»,
говорилъ отецъ-ректоръ: «продолжай!» И затѣмъ онъ обратился съ
улыбкою къ профессорамъ: «Какой онъ хорошенькій, а? не правда
ли? Какъ тебя зовутъ?»

— Александромъ.

«Ну, вотъ, вотъ!.. И имя у тебя хорошее...»

Ученикъ краснѣлъ. Сидѣвший подлѣ него профессоръ предложилъ ему вопросъ. — «Нѣтъ, нѣтъ!» замѣтилъ отецъ-ректоръ: «вы его не сбивайте. Пусть читаетъ. Въ самомъ дѣлѣ, посмотрите, какой онъ хорошенькій!» И экзаменаторъ взглянулъ на списокъ. — «Ты здѣсь невысоко стоишь. невысоко. Вотъ я тебя поставлю повыше... Ты будешь заниматься, а?»

— Буду.

«Ну и хорошо. Ступай!»

Ученики выходили по вызову другъ за другомъ. И вотъ одинъ,
малый, впрочемъ неглупый (относительно), замялся и сталъ въ ту-
никъ.

«Ну, что-жъ. Вотъ и дуракъ! Повтори, что прочиталъ».

— Хотя творчество фантазіи, какъ свободное преобразованіе пред-
ставленій, не стѣсняется необходимостію строго слѣдовать закону

304

истины, однакожъ, показуясь представленіями, взятыми изъ действительности, оно тѣмъ самымъ примыкаетъ уже къ міру действительному. Оно только расширяетъ действительность до правдоподобія и возможности...

«Что ты разумѣешь подъ словомъ: показуясь?»

— Слово: проявлялись.

«Ну, хорошо. Объясни, какъ это расширяется действительность до правдоподобія?»

Ученикъ молчалъ. «Ну, что-жъ молчишь!»

— Забылъ.

Өедоръ Өедоровичъ двигалъ бровями, дѣлалъ ему какие-то непонятные знаки рукой. Ничто не помогало. Не утерпѣлъ онъ — и слова два шепнулъ.

«Нѣтъ, что-жъ, подсказывать не надо».

— Вы напрасно ‘затрудняетесь, сказалъ ученику одинъ изъ профессоровъ. «Юрія Милославскаго» читали?

— Читалъ.

— Что-жъ тамъ — действительность или правдоподобіе?

— Дѣйствительность.

— Почему вы такъ думаете?

— Это исторический романъ.

«Нѣтъ, что-жъ, дуракъ! Положительный дуракъ», сказалъ отецъ-ректоръ и махнулъ рукою.

Исторія въ этомъ родѣ повторялась со многими. Едва доходило дѣло до объясній и примѣровъ, ученики становились въ тупикъ.

Къ концу экзамена отецъ - ректоръ, какъ видно, утомился. Сталъ смыкать свои глаза и пропускать нелѣные отвѣты мимо ушей. Ученики не преминули этимъ воспользоваться, однако одинъ попалъ въ просакъ: заговоривъ объ органахъ чувствъ, онъ припелъ сюда и память, и творчество, и прочее, и прочее, лишь бы не молчать. Вотъ, сколько мнѣ помнится, образчикъ на выдержку: «Органы чувствъ суть: глаза, уши, носъ, языкъ и вся поверхность тѣла. Заучиваніе бываетъ механическое и разумное... однакожъ бываютъ случаи, фантазія можетъ создать крылатую лошадь, не только тогда, когда

305

мы уже имѣемъ представленіе о лошади и крыльяхъ п сверхъ то-
го... и... напрасно строгіе эмпирики отвергаютъ въ насъ дѣйстви-
тельность ума, какъ высшей познавательной способности...»

— Такъ, такъ, говорилъ отецъ-ректоръ, безсознательно кивая головою. Федоръ Федоровичъ не перебивалъ этой галиматьи, чтò было очень понятно.

«Вы просто говорите безобразную чепуху», замѣтилъ сидѣвшій на-
лѣво профессоръ.

— А? что, что? Повтори! и отецъ-ректоръ широко раскрылъ глаза.
Ученикъ сталъ въ тупикъ.

— Ну, что-жъ, дуракъ! Вотъ я тебя и поставлю нуль. Пошелъ!...

Не смотря на эти маленькія непріятности, Федоръ Федоровичъ остался вообще нами доволенъ и, садясь со мною объѣдать. весело потеръ руки и сказалъ: «Ну, слава Богу! экзаменъ нашъ сошелъ превосходно... какъ ты думаешь?»

— Хорошо,—отвѣчалъ я съ улыбкою

«Промахи, конечно, были, но... пододвинь ко мнѣ горчицу». Я пододвинулъ... «Гдѣ-жъ этого не бываетъ?

«И въ самомъ солнцѣ пятна есть...»

17.

Экзамены продолжаются. Въ общихъ чертахъ они похожи одинъ на другой и только отличаются пѣкоторыми оттѣниками, смотря по тому, что экзаменуетъ — отецъ-ректоръ или инспекторъ. Послѣдній не дреметъ за своимъ столомъ. Пѣть!... Лицо его выражаетъ какое-то злое удовольствіе, когда ему удастся сойти кого-нибудь съ толку. Н. Боже сохрани, если онъ не благоволитъ къ наставнику экзаменующихъся! Тогда вся его злоба обращается на учениковъ, которыхъ онъ мѣшаетъ съ грязью, и въ то-же время язвить ихъ на-ставника разными ядовитыми намеками и двусмысленнюю учтвостію. Къ счастію, онъ не экзаменуетъ по главнымъ предметамъ, но по исто-ріи языкамъ и т. д.

«Переводи!» говорить онъ ученику, который стоитъ передъ нами съ потупленною головою и съ Лактанціемъ въ рукахъ «Переводи!

Сочиненія Н. С. Никитина. Т. ІІ.

20

306

что-жъ ты молчишь. какъ стѣна?...» И впивается въ него своими
сѣрыми. сверкающими глазами.

— Душа, буду... будучи обуреваема страстями и... и...

«Далѣе!»

— Страстями... и...

«Что-жъ далѣе?»

— И не находя опо... опоры. — Ученикъ чуть не плачетъ.

«Оселъ! У тебя и голосъ-то ослиный!» И онъ передразниваетъ
ученика: «Обуреваема... Гдѣ ты нашелъ тамъ обуреваема? Лѣнь, тебя,
осла. обуреваетъ, вотъ что! Почему ты цѣлую недѣлю не ходилъ въ
класстъ?»

— Боленъ былъ.

«Видишь, какой у него баснине... боленъ былъ...» Опять пере-
разниванье. «Отчего-жъ ты не явился въ больницу?»

— Я полагалъ... я думалъ, что на квартирѣ мнѣ будетъ по-
койнѣе...

У малаго навертываются слезы.

— Ей Богу, я былъ боленъ лихорадкою. Спросите у моихъ то-
варищей и. если я солгалъ, накажите меня, какъ угодно.

«А! ты покой любишь... хорошо! Вотъ тебя исключать къ ва-
каци. тогда насладишься покоемъ: цѣлый вѣкъ будешь перезвани-
вать въ колокола».

И вслѣдъ за этимъ предлагается вопросъ наставнику:

«Онъ у васъ всегда таковъ, или, можетъ быть, на него періо-
дически находить одурѣніе?»

— Что дѣлать! Особенныхъ способностей онъ не имѣть, но тру-
дится усердно и усцѣваетъ, сколько можетъ. Кажется, онъ сробѣлъ
немного...

«Все это прекрасно, т.-е. вы очень великодушны. но все это
ни къ чему не ведетъ. Мнѣ кажется (по крайней мѣрѣ, я такъ ду-
маю, вы меня пожалуйста извините: можетъ быть, я ошибаюсь), мнѣ
кажется, было бы сообразиѣе съ дѣломъ видѣть его въ началѣ не
2-го разряда, какъ онъ у васъ стоить, а въ концѣ 3-го. Впрочемъ,
вѣроятно вы имѣете на это свое основаніе».

307

Наставникъ проглотилъ позолоченную пилюлю и сталь извиняться, что онъ ошибся, и увѣрялъ, что на будущее время онъ постарается быть болѣе осмотрительнымъ.

Послѣ класса я заходилъ за книгою къ своему товарищу, ко
торый живетъ въ семинаріи на казенномъ содержаніи. Мнѣ случи
лось быть въ первый разъ въ нумерѣ бурсаковъ. Это огромная
высокая комната, по наружности похожая на наши классы, съ тою
разницею, что она, хоть и экономно, но все же ежедневно отап
ливается. Вокругъ обтертыхъ спілнами стѣнъ стоять деревинныя,
тонорной работы кровати. Простынь на нихъ нѣтъ; подушки заса-
лены; старые, сплюснутые матрацы прикрыты изношенными, разо-
дранными одѣями. На полу пыль и соръ. И какой полъ! Доски стерты
каблуками, и только крѣпкіе сукы упорно противятся сапогамъ и
времени и подымаются со всѣхъ сторонъ бугорками. Между досокъ
щели. Въ углу — отверстіе: смѣлыя голодныя крысы не побоялись
прогрызть казенное добро!... Окна запушены снѣгомъ и такъ плотно,
что самому зоркому глазу невозможно видѣть, чті дѣ лается на улицѣ
и даже есть-ли здѣсь улица. Сквозь разбитыя и кое-какъ смазанныя
стекла порядочно подуваетъ холодомъ, но я не слышалъ, чтобы кто-
нибудь жаловался: кажется, здѣсь ко всему привыкли. Нокамѣстъ
мой товарищъ доканчивалъ выписку изъ моей книги, я присѣлъ на
его кровать. Ничего! матрацъ не жестче доски, стало-быть, на немъ
еще можно спать. Ученики сновали взадъ и впередъ по комнатѣ.
Одинъ полураздѣтый, въ толстомъ и грязномъ бѣльѣ, лежалъ на
своей кровати съ глазами, устремленными на тетрадку, и съ види-
мымъ удовольствіемъ доѣдалъ кусокъ чернаго хлѣба. Другому захо-
тѣлось покурить. Курить не велять, поневолѣ поднимешься на хит-
рости. Онъ подставилъ къ печкѣ скамью, открылъ вверху заслонку
и, стоя на скамьѣ, пускалъ дымъ въ трубу. Вотъ я почувствовалъ
что-то непріятное у себя на шеѣ, хвать — клопъ! Этакая мерзость.
Воображаю, какъ было бы покойно провести здѣсь ночь...

«Ты докончилъ выписку?» спросилъ я у своего товарища.

— Докончилъ.

«Каково вы тутъ поживаете?»

20

308

— Ничего. Семья, братъ. большая: 20 человекъ въ одной комнатѣ.

А какъ у васъ распредѣлено время?»

— Утромъ бываетъ общая молитва и всѣ мы поемъ. Потомъ одинъ становится къ налою и прочитываетъ нѣсколько молитвъ. Послѣ класса позволяется немного отдохнуть. Уроки учимъ въ залѣ. Вечеромъ опять общая молитва. Кто хочетъ, и послѣ ужина можетъ заниматься, прочіе ложатся спать. Ты никогда не былъ у насъ въ столовой?

«Никогда. И думаю тамъ почище, чѣмъ здѣсь?»

— Чистота одинакова. А воздухъ тамъ хуже: изъ кухни, вѣрно, чѣмъ пахнетъ. Просто—вонь!

«Какъ же вы тамъ садитесь за столы?»

— Извѣстно какъ. по классамъ; словесники особо, мы особо, богословы тоже особо. Богословы ёдятъ изъ каменныхъ тарелокъ, мы и словесники изъ оловянныхъ; ложки деревянныя, да такія, братъ, прочныя, что въ каждой будетъ полфунта вѣсу. Сторожа разносять щи и кашу. Вотъ тебя и все.

«Кушанье, стало-быть, всѣмъ достается поровну?»

— Ну. нѣтъ. В богослововъ бываетъ побольше говѣдины, у насъ поменьше, у словесниковъ чуть-чуть. Первые ёдятъ кашу съ коровьимъ масломъ; у насъ она только пахнетъ коровьимъ масломъ; у словесниковъ ничѣмъ не пахнетъ. Каша, да и только.

«А въ постные дни что-же подаютъ?»

— Кислую капусту съ квасомъ. Щи изъ кислой капусты. Къ кашѣ выдается конопляное масло въ томъ же родѣ, какъ и коровье.

«А блины на сырной бываютъ?»

— Иногда бываютъ. Крупны ужъ очень пекутъ: однимъ блиномъ сытъ будешь.

«Н съ коровьимъ масломъ?»

— Съ коноплянымъ. Иногда съ коровьимъ—для запаху.

«Это вѣрно не то, что дома...»

— Ничего. Былъ бы хлѣбъ, живъ будешь. У меня и дома-то

309

Фдатъ не больно сладко. Отецъ у меня пономарь: доходы извѣстные: копѣйка да грошъ, да и тотъ не сплошь.

Послѣ этого разговора я шелъ въ раздумьи вплоть до моей квартиры, и комната моя, послѣ нумера, въ котором я былъ, показалась мнѣ уютною и чистою.

21.

У насъ производится теперь раздача билетовъ. безъ которыхъ ученики не имѣютъ права разѣзжаться по домамъ. Мнѣ всегда бываетъ пріятно толкаться въ это время въ корридорѣ, въ толмѣ товарищей, всматриваться въ выражение ихъ лицъ, и угадывать по немъ невидимую работу мысли. Получившие билеты весело сбѣтаютъ по широкой, грязной лѣстницѣ отъ инспектора, который ихъ выдаетъ. Вотъ одинъ останавливается на бѣгу и съ безпокойствомъ ощупываетъ свой боковой карманъ: тутъ ли его дорогая бумага? не обложился ли онъ какъ-нибудь въ торопахъ? И вдругъ оборачивается назадъ и вновь бѣжить наверхъ; вѣрно, еще что-нибудь забыто. Другой спускается съ лѣстницы съ потупленною головою и нахмуренными бровями. «Ну, что?» спрашиваетъ его товарищѣ. «Послѣ велѣлъ придти. Говорить, некогда...» «А за тобою прислали изъ дома?» — То-то и есть, что прислали. Работинку дано на дорогу всего 30 коп., вотъ лошадь и будетъ стоять безъ сѣна, если тутъ задержатъ. — Подлѣ меня разговариваютъ два ученика: «Что жъ ты, пріятель, не дѣдешь домой?» — Зачѣмъ? Пьянства я тамъ не видалъ? Мнѣ и здѣсь хорошо. — «Нашелъ хорошее! Что-жъ ты будешь дѣлать?» — Спать — кромѣ нѣчего. У меня, братъ, на квартирѣ... — Онъ пошепталъ своему пріятелю что-то на-ухо. «Въ самомъ дѣлѣ?» — Честное слово. — «И хорошенькая?» — Ничего, не дурна. — «Вотъ онъ!» сказалъ Мельхиседековъ, показывая свой билетъ. — Часъ добрый, отвѣчалъ я: а что инспекторъ не сердить? — «Ни то ни се: говорить, какъ водится, напутственныя слова. Ты, дескать, лѣнтяй и часто не ходилъ въ классъ; тебя нужно бы не домой отпустить, а посадить для праздника на хлѣбъ и на воду. Ты на прошлой недѣлѣ смѣялся въ классъ. Помни это! я до тебя доберусь». А меня назвалъ умнымъ малымъ. «Ты, говорить, ведешь себя скромно. Это

310

я люблю. Смотри, не заразись дурными примѣрами». Я выслушалъ его съ видомъ глубочайшаго почтенія, отдалъ низкій поклонъ, да и вонъ.

И поѣдутъ они теперь въ разныя стороны, въ разныя деревушки и села. Какъ-то невольно представляются мнѣ знакомыя картины. Широко, широко раскинулось снѣжное, безлюдное поле. По краямъ сѣрое, туманное небо. Въ сторонѣ чернѣется обнаженный лѣсъ. На косогорахъ качаются отъ вѣтра сухія былинки. Надъ оравагами уродливыми откосами навись сугробъ. По лугамъ неправильными рядами поднимаются снѣжныя воли. Вокругъ печальная, безжизненная тишина. Слышенъ только скрипъ полозьевъ п тугонатянутой луги. Среди этой пустыни ёдетъ иной горемыка въ легкомъ и тонкомъ тулупишкѣ. Морозъ пробираетъ его до костей. На бровяхъ и рѣснинахъ наростаетъ иней. Жгучій вѣтеръ колетъ иглами открытое лицо. Сани медленно ныряютъ изъ ухаба въ ухабъ. Тощая кляча съ трудомъ вытаскиваетъ изъ глубокаго снѣга свои косматыя ноги. И вотъ наступаетъ холодналъ, холодная ночь. Синее небо усѣяно звѣздами. По снѣгу, при яркомъ свѣтѣ мѣсяца, перебѣгаютъ голубые и зеленые огоньки и видны свѣжіе слѣды недавно пробѣжавшаго зайца. Безконечная даль пропадаетъ въ туманѣ, и сквозь этотъ туманъ тускло мерцаетъ одинокая красная точка: вѣрно, еще не спятъ въ какой-нибудь дымной и сырой избенкѣ. Тпрр! говорить кучеръ и съ бранью оставляетъ свое мѣсто. «Что тамъ такое?» спрашиваетъ сѣдокъ. «Супонь лопнула...» — Ахъ, Господи! что это за наказаніе!... — Бѣдняга высакиваетъ изъ саней и бѣгаетъ около нихъ. похлопывая окостенѣвшими руками, покамѣстъ исправляется старая, истасканная упряжь.

Я остаюсь здѣсь потому, что ёхать слишкомъ далеко. Книгъ у меня будетъ довольно, а съ ними я не соскучусь. И какъ бы сталъ я коротать въ деревни праздничные дни? Батюшка, по обыкновенію, съ утра до ночи ходить со двора на дворъ съ крестомъ и святою водою и возвращается усталый съ собранными курами и чернымъ, печенымъ хлѣбомъ. Со стороны матушки немедленно слѣдуютъ вопросы: кто какъ его принялъ и чтоб ему далъ. Куры взвѣшиваются

311

на руках и при этомъ, разумѣется, не обходится безъ нѣкоторыхъ замѣчаній. «Вотъ, молъ, смотри: что это за курица? Воробей воро- бьемъ!... Матрена, говоришь, дала?» — Она, она, отвѣчаетъ батюшка, насупивая брови. «Экая выжига! экая выжига!» Христославнаго хлѣба у насть собирается довольно. Часть его обращается на сухари для собственнаго употребленія, часть идетъ на кормъ домашней скотинѣ.

Когда-то и я вмѣстѣ сть батюшкою ходилъ по избамъ мужичковъ въ качествѣ христославца и бойко читалъ наизусть какія-то допо- топныя вирши, Богъ вѣсть, когда и кѣмъ написанный, со всевоз- можными грамматическими ошибками и переходящія изъ рода въ родъ безъ малѣйшаго измѣненія. «Вишь, какъ тачаетъ!» бывало скажетъ иной мужичекъ: «сейчасть видно, что поповѣчті. Нечего дѣлать, надо и ему дать конечку...»

Впрочемъ, къ чему я объ этомъ говорю? Воспоминанія, изволите ли видѣть, воспоминанія... Это, что называется, чѣмъ богаты, тѣмъ и радъ.

29.

Человѣкъ предполагаетъ, а Богъ располагаетъ: я надѣлся про- вести свое праздничное время за книгами, а вышло не такъ. Гри- горій заболѣлъ наканунѣ Рождества простудою и слѣдъ въ постель, которую пришлось ему занять въ сырой угарной кухнѣ, на жесткой сосновой лавкѣ. На больного никто не обращалъ особаго вниманія. Кухарка тотчасъ послѣ обѣда наряжалась въ пестрое, ситцевое илатье, завивала на висках косочки, уходила въ гости къ какому- нибудь, свату или куму, возвращалась уже вечеромъ румяною, весе- лою и разговорчивою. Вставай!> говорила она мальчугану, который съ трудомъ переводилъ свое горячее дыханіе: «что ты все лежишь, какъ колода? Не хочешь ли щей?» Больной отрицательно качалъ го- ловою и оборачивался къ стѣнѣ. «Ну, наплевать! была бы честь приложена, отъ убытку Богъ избавить... И баба запѣвала вполне- лоса не совѣстъ, пристойную пѣсню. Федоръ, Федоровичъ, раза два посылалъ меня къ нему съ чашкою, спятаго, ждѣнкаго чая. Исть, говорить, выньеть. Это здорово. Скажи, что я приказываю. Но ма-

312

лый не слушался и со слезами на глазахъ просилъ у меня холода-
ного квасу. Ключъ отъ погреба постоянно хранился въ кабинетѣ
Недора Недоровича: я сиѣшилъ къ нему съ докладомъ, вотъ, молъ,
такъ и такъ. «Ибтъ, отвѣчалъ миѣ мой наставникъ, скажи ему, что
онъ глупъ. Большому пить квасъ нездорово». И этимъ оканчивалось
все понеченіе о будномъ мальчуганѣ. Такимъ образомъ, волею-не-
волею, миѣ пришлось замѣнить его должность, т. е. состоять на
посылкахъ и исполнять разныя приказанія и прихоти моего настав-
ника. Только-что я возьмусь за книгу, «Василій!» раздается знако-
мый миѣ голодъ: «сходи-ка на рынокъ и купи миѣ орѣховъ, да
смотри, выбирай, какіе посвѣжѣе». Орѣхи принесены, молотокъ,
чтобы разопвать ихъ. поданъ, я опять берусь за книгу и читаю при
громкомъ стукѣ молотка. «Василій! поди-ка собери скорлупу и вы-
неси ее на дворъ». Скорлупа вынесена, — я снова принимаюсь за
книгу. «Василій! поди-ка вычисти миѣ сапоги». И вотъ яозвожу
на старомъ чайномъ ободечкѣ ваксу и чищу сапоги, а наставникъ
мой поконится на диванъ, заложивъ подъ голову свои руки, курить
папироску и смотрить на потолокъ.

Теперь я окончательно убѣжденъ, что онъ строю слѣдитъ за хо-
домъ моего развитія. Сегодня за обѣдомъ у меня съ нижъ былъ
слѣдующій разговоръ:

«Чьмъ ты занимаешься!» спросилъ онъ меня. накладывая себѣ
на тарелку новую порцію жаренаго поросенка.

— Читаю Фонъ-Визина.

«Читалъ бы ты что-нибудь серьезное, если ужъ есть охота къ
чтенію, вотъ и была бы польза. Эти Фонъ-Визины съ братіею отни-
маютъ у тебя время. Что это за сочиненіе? Вымыселъ и больше ни-
чего. Кажется, я говорилъ тебя, какія книги ты долженъ взять изъ
нашей библиотеки».

Да. подумалъ я: просьбою о выдачѣ миѣ этихъ книгъ я надоѣлъ
библиотекарю такъ же. какъ надоѣдаетъ иной займодавецъ своему
должнику объ уплатѣ ему денегъ. Кончилось тѣмъ, что побѣда осталась
на моей сторонѣ. Библиотекарь, выведенный изъ терпѣнія, плюнулъ
и крикнулъ съ досадою: возьми ихъ, возьми! Отвяжись пожалуйста!..

313

— Я читалъ опытъ философіи Надеждина. Сухо немножко, — скажалъ я, стараясь по возможности смягчить вертѣвшійся у меня въ головѣ отвѣтъ: темна вода въ облацѣхъ.

«Смыслишь мало, оттого и выходитъ для тебя сухо. А ты дѣлай такъ: если прочиталъ страницу и ничего не понятъ, опять ее прочитай, опять и опять... вотъ и останется что-нибудь въ памяти и не будетъ сухо. На послѣднемъ словѣ онъ скѣлалъ удареніе. Очевидно, отвѣтъ мой ему не понравился.

«Чтеніе журналовъ», продолжалъ онъ: «тоже напрасная трата времени. Ты видишь, я самъ ихъ не читаю, а развѣ проигрываю отъ этого! Тебѣ, напримѣръ, дается тема: знаніе и вѣдѣніе суть ли тождественны, или: въ чемъ состоитъ простота души, ну, что-же ты почерпнешь изъ журналовъ для своихъ разсужденій на обѣ эти темы? Ровно ничего. Нѣтъ, ты читай что-нибудь дѣльное, а не занимайся пустяками».

Послѣ этого разговора передо мною яснѣ обрисовалась личность моего почтеннаго наставника. Я мысленно поблагодарить себя за то, что пряталъ отъ него почти всякую книгу, и рѣшился, для устрашенія между нами какихъ бы то ни было недоразумѣній, никогда не заводить съ нимъ разговора о томъ, на что онъ пмѣетъ свой особенный взглядъ. Этотъ взглядъ и эта должность прислуги, которую здѣсь несу, до того мнѣ надоѣли, что я писалъ къ своему батюшкѣ, чтобы онъ, подъ какимъ нибудь благовиднымъ предлогомъ, перемѣнилъ мою квартиру, говоря, что я настолько выросъ и настолько понимаю все бѣлое и черное, что могу обойтись безъ посторонней нравственной опеки.

Января 6.

Здоровье Григорья поправилось. Онъ вынесъ тяжелую горячку и всталъ, не смотря на всѣ, такъ сказать, благопріятныя условия къ переселенію въ лучшій міръ, какъ-то: скверное помѣщеніе, дурную пищу и отсугствіе необходимыхъ лѣкарствъ... Отвалялся!» говорить о немъ наша кухарка, и это слово я нахожу очень умѣстнымъ и вѣрнымъ. Однакожъ онъ еще такъ слабъ. Что не можетъ исполнять своей обязанности, и я до сихъ поръ занимаю его мѣсто.

314

Богъ съ нимъ, пусть поправляется! Миг пріятно думать, что мои
хлопоты доставляютъ ему покой.

Передняя и гостиная моего наставника сюда опятьлыи присут-
ствіемъ извѣстныхъ личностей... Не знаю, какъ ихъ точнѣе наз-
вать... просителими, посѣтителями или гостями... — право не знаю.
Иной вовсе ни о чемъ не просить: скажетъ только, что сынъ его
прозвается Максимъ Часовниковъ, а онъ, отецъ его, принесъ вотъ
пару гусей, и это короткое объясненіе закончитъ глубочайшимъ по-
клономъ: «извините, что, по своей скудости, не могу васъ ничтѣмъ
болѣе возблагодарить». Ему отвѣтить: «спасибо». Мѣсто удалив-
шейся личности заступаетъ другая, которая подобострастно склоня-
етъ свою лысую голову и робко и почтительно протягиваетъ мозо-
листую руку, изъ которой выглядываетъ на Божій свѣтъ тщательно
сложенная бумажка. «Осмѣливаюсь васъ безпокоить, благоволите
принять...» — Напрасно трудились. Впрочемъ, я не забуду вашего
вниманія, — равнодушно говорить Федоръ Федоровичъ и въ свою
очередь протягиваетъ руку. Онъ дѣлаетъ это такъ естественно,
какъ будто о бумажкѣ тутъ нѣтъ и помину, а просто пожимается
рука доброму знакомому, при словахъ: мое почтеніе! какъ ваше
здоровье? Мое присутствіе нисколько не стѣсняетъ моего наставника:
и какъ же иначе? Все это дѣло обыкновенное, не притязательное:
хочешь — давай, не хочешь — не давай, по шеѣ тебя никто не
бьетъ. Притомъ мнѣніе ученика (если бы, сверхъ всякаго чаянія
онъ осмѣлился имѣть какое-либо мнѣніе) слишкомъ ничтожно. Иногда
меня забавляетъ недѣпая мысль: что, думаю я, если бы въ одну
прекрасную минуту я предложилъ моему наставнику такой вопросъ:
въ какую силу принимаются имъ всѣ эти приношенія, и указалъ
бы ему на разное яsteie и пите? Миг кажется. Весь, съ ногъ до
головы, онъ превратился бы въ живой истуканъ, изображающий
изумленіе и, увы! потомъ разразились бы надо мною молнія и
громы...

Съ наступленіемъ сумерекъ передняя опустѣла. Я вошелъ въ свою
комнату и взялся за книгу.

«Василій!» крикнулъ Федоръ Федоровичъ.

315

— Что вамъ угодно?

«Прибери эти бутылки подъ столъ... знаешь, тамъ—въ моемъ кабинетѣ, а гусей отнеси въ чуланъ, саги сто и ключъ подай мнѣ».

Я все исполнилъ въ точности и снова взился за свое дѣло, а мой наставникъ. въ ожиданіи ужина, занялся прою съ своимъ сѣрымъ котенкомъ: За ужиномъ, между прочимъ, онъ спросилъ меня: «Что ты теперь читалъ?»

Этотъ часто повторяемый вопросъ. сей-Богу, мнѣ надоѣлъ.

— Слова и рѣчи на разные торжественные случаи,—отвѣчалъ я, удерживая улыбку, потому что безсовѣстно лгалъ; я читалъ, по указанію Яблочкина, переводъ **Венеціянскаго Купца** Шекспира, напечатанный въ Отечественныхъ Запискахъ, а Слова и Рѣчи лежали и лежатъ у меня на столѣ, служа своего рода громоотводомъ.

«Это хорошо. Однако ты любишь чтеніе!»

— Да, люблю.

Онъ обратился къ кухаркѣ: «завтра къ обѣду приготовь къ жаркому гуси. Сало, которое изъ него вытопится, слей въ горшочекъ и принеси сюда. Мы будемъ есть его съ кашею».

Авось хоть теперь Федоръ Федоровичъ успокоится, думалъ я, ложась на свою кровать и продолжая чтеніе **Венеціянскаго Купца**. Но за стѣною еще слышалась мнѣ протяжная зѣвота и полусонныя слова: Господи помилуй! что это на меня напало?.. И вотъ я пробѣгаю эти потрясающія душу строки, когда жидъ Шейлокъ требуетъ во имя правосудія, чтобы вырѣзали изъ груди Антонію фунтѣ мяса. Но тѣлу пробѣгаетъ у меня дрожь, на головѣ поднимаются волосы... «Василій! Василій! Или ты не слышишь?» раздается за стѣною громкій голосъ моего наставника.

— Слышу! — отвѣчалъ я съ тайною досадою: — что вамъ угодно? «Ты куда положилъ гусей?»

— Въ чуланъ.

«Да въ чуланѣ-то куда?»

— На лавку.

«Ну, вотъ, я и угадалъ. Это выходитъ на съѣденіе крысамъ.

316

Возьми ключъ и все, что тамъ есть, гусей и поросять, развѣшай по стѣнамъ. Тамъ увидишь гвозди. Съ огнемъ, смотри. поосторож- пѣе». И положилъ я Шекспира и пошелъ развѣшивать гусей и по- росять. Не правда ли. хорошо переходъ?..

9.

Наша семинарія опять закинѣла жизнью, пали, по рѣзкому выра- женію Яблочкина, шестисотоголовая, одаренная памятью, машина сно- ва пущена въ ходъ. Все это прекрасно, не хорошо только то, что стѣны классовъ, стоявших нѣ сколько времени, промерзли и покрылись ишемъ, а теперь. согрѣтыя горячимъ дыханіемъ мо- лодаго люда, заплакали холодными слизами. Пусть плачутъ! Отъ это не будетъ легче ни ишь. ни тѣмъ учащимися толпамъ, которые приходятъ сюда въ извѣстный срокъ и потомъ также въ извѣстный срокъ, въ послѣдній разъ, уходить и разсыпаются по разнымъ го- родамъ и селамъ...

И вотъ я сѣлъ и sensuaю вокругъ задумчивые взгляды.

Опять всѣ скамьи заняты илотно с五нุтыми массами народа. На столахъ разложены тетрадки и книги; едва отворится дверь,— изъ класса бѣднымъ столомъ вылетаетъ влажный наръ и медленно рѣдкѣетъ подъ сводами корридора. Холодно, чортъ побери! Бѣдныя ноги такъ злобутъ, что сердце щемитъ отъ боли, и послѣ двухча- соваго, неподвижнаго сидѣны, когда выходишь изъ-за стола, опѣ движутся подъ тобою, какъ будто какія-нибудь деревушки.

Я помню, что въ училищѣ мы до нѣ которой степени облегчали свое горькое положеніе въ этомъ случаѣ такимъ образомъ: когда продрогшіе ученики теряли уже послѣднее терпѣніе и замѣчали, что наконецъ и самъ учитель, одѣтый въ теплую енотовую шубу, поти- раетъ свои посинѣвшія руки и пожимаетъ плечами,—изъ отдаленнаго угла раздавался несмѣлый возгласъ: «позвольте погрѣться!..» Поз- волььте погрѣться! вторилъ ему въ другомъ улу, и вдругъ все сли- валось въ одинъ громкій, умоляющий голосъ «позвольте погрѣться!..» И учитель удалился никогда въ корридоръ, а чаще въ комнату своего товарища, который запропалъ казенное помѣщеніе въ нижнемъ этажѣ. Всѣдѣ за ишь сыпались дружные звуки оглушительной дроби. Это-

317

то и было согрѣваніе: ученики, сидя на скамьяхъ, стучали во всю
мочь своими окостенѣлыми ногами объ деревянный, покоробившійся
отъ старости полъ. Между тѣмъ какой-нибудь шалунъ, просунувъ
въ полуотворенную дверь свою голову, зорко осматривалъ корридоръ.
«Гдѣ учитель? Въ корридоръ?» спрашивали его позади. «Нѣтъ. Ушелъ
внизъ». «Валяй, братцы! Валяй!...» И ученики прыгали черезъ столы
на середину класса.

«Ну, ты! мокроглазый! Становись на поединокъ.» воскликаетъ
одна гоюостриженная бойкая голова и размахиваетъ кулаками не-
редъ носомъ своего товарища.

— Становись! — говоритъ мокроглазый. притопывая ногой, —
становись!

Разъ-два! разъ-два! и пошла кулачная работа

Къ нимъ присоединяется новая пара горячихъ бойцовъ, еще и
еще,— и вотъ валитъ уже стѣна на стѣну. Неучаствующіе въ бою
и тѣ, которые успѣли получить подъ свои бока достаточное число
пироговъ, стоять на столахъ и тѣлодвиженіями. и крикомъ одушев-
ляютъ подвизающихся среди класса рыцарей. Избранный часовой
стоитъ у двери и сторожить приходъ учителя. «Тсс... тсс...» го-
воритъ онъ. И ученики бѣгутъ на свои мѣста.

Учителя встрѣчаетъ въ дверяхъ облако густой пыли.

«А!» воскликаетъ онъ: «опять бились на кулачки!» и виниматель-
но смотритъ по сторонамъ и замѣчаетъ у одногоъ подбитый глазъ.

«А какъ ты смѣлъ биться на кулачки? А?»

— Я не былъся, ей— Богу. не былъся! — отвѣчаетъ плаксивый
голосъ.

«Врешь, бестія! Пошелъ къ порогу...

И виновный безъ дальнѣйшихъ объясненій отправляется, куда
ему приказано. распоясывается, разстегиваетъ свой нанковый сюр-
тучишко и такъ далѣе, и ложится на холодный полъ. Сидѣвшій у
порога ученикъ, такъ называемый сккуторъ, съ гибкою лоzenю въ
рукѣ, усердно принимается за свою привычную работу.

«Простите! простите!» разносится на весь классъ жалобный
крикъ.

318

— Прибавь ему, прибавь!

И съкуторъ прибавляетъ.

Операция кончилась, и наказанный, какъ ни въ чемъ не бывало, встаетъ, утираетъ слезы, подпоясывается, отдаетъ по заведенному порядку своему наставнику низкій поклонъ — благодарность за по-ученіе — и отправляется на мѣсто. Замѣчая мимоходомъ одному изъ своихъ товарищей: я говорилъ тебе, такой-сейкой, не бей по лицу: синякъ будетъ... вотъ и выдрали.

Та же самая потѣха повторяется и на слѣдующіе дви съ пред-варительнымъ условіемъ: «смотрите, братцы: по лицу чуръ не бить!» У насъ этого, благодареніе Богу, пѣть.

Но возвращаюсь къ дѣлу.

Что это за милый человекъ нашъ Яковъ Ивановичъ, профессоръ, читающий намъ русскую исторію!

Онъ смотритъ на исполненіе своей обязанности, какъ на что-то священное и въ этомъ отношеніи заслуживаетъ безукоризненную похвалу. Въ классъ онъ приходитъ своевременно, спустя двѣ-три минуты послѣ звонка, при чтеніи молитвы молится усердно и. плот-но запахнувъ свою попошенную шубу, скромно садится за столъ. И вотъ развязываетъ свой кдѣтчатый платокъ, и мы видимъ его незмѣннаго спутника. можно сказать, его вѣрнаго друга. — ста-рую, почтенной толщины книгу, въ прочномъ кожаномъ переплетѣ, съ краснымъ обрѣзомъ. Яковъ Ивановичъ вынимаетъ изъ кармана очки, дышетъ на нихъ, протираетъ платкомъ и осторожно надѣваетъ на свой носъ. Все это дѣлается не спѣша, не какъ-нибудь: сейчасъ видишь, что человекъ приступаетъ къ исполненію трудной обязанности, къ рѣшенію великой задачи. «Гм... гм...» откашливается мужъ, по-сѣдѣвшій въ наукѣ, и развертываетъ книгу именно тамъ, гдѣ пужно. Ошибиться ему нельзя, потому что недочитанная страница каждый разъ закладывается продолговатою, нарочно для этого вырѣзанною, бумажкою, мѣсто же, гдѣ ударомъ звонка было закончено чтеніе, отмѣчается слегка карандашемъ, который вытирается потомъ резиною. Какъ видите, все рассчитано благоразумно и строго. И начинается тихое мѣрное чтеніе. Читаетъ онъ полчаса, читаетъ частъ, порою снова протираетъ очки,

319

вѣроятно, глаза несчастнаго подергиваются туманомъ, и опять безъ
умолку читаетъ. И нѣтъ ему никакого дѣла до окружающей его
жизни, точно такъ-же, какъ никому изъ окружающихъ его нѣтъ до
него ни малѣйшей нужды. Ученики занимаются тѣмъ, что имъ нра-
вится, или что они считаютъ для себя болѣе полезнымъ. Нѣкото-
рые ведутъ разсказы о своихъ взаимныхъ похожденияхъ и проказахъ.
нѣкоторые переписываютъ лекція по главному предмету, а нѣкото-
рые сидятъ за романами. Тутъ вы увидите разные романы, напр. «Шапка
юродиваго», «Таинственный монахъ», «Фра-діаволо». «Япанча — Та-
тарскій наѣздникъ» и т. под., но чаще всего увидите Поль-де-Кока
и Дюма. Они пользуются у насъ особенною извѣстностью. Если чей-
нибудь неосторожный возгласъ или смѣхъ прерветъ мѣрное чтеніе
почти янаго наставника, онъ поднимаетъ свои вооруженные глаза на
окружающую его молодежь и громко скажетъ: «пожалуйста, не мѣ-
шайте мнѣ читать!...» И продолжаетъ: «Ахъ! странно и дивно есть,
ежели шли брать на брата, сынове противо отцовъ, рабы на го-
сподъ, другъ друга ищутъ умертвить и погубить, забывъ законъ
Божій и преступа заповѣди Его, единаго ради властолюбія, иша
брать брата достоянія линшить, не вѣдуще, яко премудрый глаголетъ:
ищай чужаго о своемъ возрыдаетъ! Изшедши же Юрій съ Ярославомъ
и меньшими братіями, сталъ на рѣкѣ Гзѣ» (Рос. Истор. Татищева,
изд. 1774 г., кн. III, стр. 389).

Если шумъ не унимается, наставникъ покраснѣеть и громче
прежняго повторить. «Не шумите! пожалуйста, не шумите! Не то,
честное слово, я пущу кому-нибудь въ голову своюю книгою...»
Эта угроза, конечно, никого не пугаетъ, тѣмъ больѣ, что она ни-
когда не приводится въ исполненіе. Но Яковъ Ивановичъ все-таки
достигаетъ своей цѣли. т. е. въ классѣ наступаетъ непродолжи-
тельная тишина. Его боятся потому, что своимъ смиреніемъ и без-
отвѣтностью онъ успѣлъ себѣ снискать расположеніе нашего ин-
спектора.

20.

Бѣдный Иванъ Ермолаичъ! Онъ совсемъ спился съ круту. Грустно
было смотрѣть, въ какомъ видѣ пришелъ онъ сегодня вечеромъ къ

320

Өедору Өедоровичу. Шинель пестаскана. просто — дрянь! Подкладка порвалась. изъ-подъ изношенного коленкора выглядываютъ ключи грязной ваты. Сапоги на немъ — безъ калошъ. Этого мало: одинъ сапогъ лопнулъ, и оказывается, что онъ въ трескучіе морозы носитъ нитяные чулки. Какъ онъ терпитъ эту нужду. — ей-Богу, не понимаю!

Өедоръ Өедоровичъ принялъ его чрезвычайно холодно и, лучше сказать. грубо: не только не подалъ ему руки, даже не пригласилъ его съесть и ходилъ изъ угла въ уголъ, поигрывая махрами своего пояса и напѣвая сѣбѣ подъ носъ какую-то пѣсню, какъ будто въ комватѣ, комрѣ его, не было ни одной живой души.

«Знаете ли что, Өедоръ Өедоровичъ». сказалъ незваный гость. потирая свои синія, озябшія руки: «дайте мнѣ. пожалуйста. рюмку волки. Я, мочи нѣтъ. озябъ!»

— У меня ни капли нѣтъ водки. Я почти никогда ея не имѣю. — Иванъ Ермоланичъ подошелъ къ печкѣ, прикладывалъ свои руки къ теплымъ кафлямъ и. обернувшись, прислонился къ ней спиною.

«Что же у васъ есть? Дайте хоть одну рюмку. Авось убытку будетъ немного.

— Рому. пожалуй, я дамъ: есть немножко. Вѣдь, вы ужъ гдѣ-то выпили... довольно бы, кажется.

Да пу. — ради Бога. безъ наставлений! Давать. — такъ давай; нѣтъ, — Богъ съ тобой!»

Өедоръ Өедоровичъ пошелъ въ свой кабинетъ и вынесъ оттуда рюмку рому. Иванъ Ермоланичъ ее выпилъ и сѣлъ, облокотившись на столъ. Нѣсколько времени прошло въ молчаніи.

«Глупая исторія». сказалъ Иванъ Ермоланичъ. «Глупаяшая исторія!»
— Что такое? спросилъ Өедоръ Өедоровичъ.

«А вотъ что: на дняхъ я пилъ удовольствіе бесѣдовать съ отомъ-ректоромъ и — остался въ дуракахъ».

— Я думалъ, случилось что-нибудь особенное, отвѣчалъ Өедоръ Өедоровичъ, закуривая напроску и растягиваясь во весь свой ростъ на маткомъ диванѣ.

«Теперь я все спрашивая себя: за какимъ чортомъ я къ нему ходилъ?»

321

— Совершенно справедливо. Онъ уже не разъ намыливалъ вамъ голову, пора бы оставить его въ покоѣ.

«Но помилуйте! что-жъ это такое? Чѣмъ я виновать?» вскричалъ Иванъ Ермолаичъ, поднимаясь со стула и вдругъ воодушевлясь. «Вотъ слушайте: ученики собрали 30 руб. сер. и просили меня, чтобы я составилъ имъ по своему выбору библіотеку, которою они могли бы постоянно пользоваться и, отъ времени до времени, ее увеличивать. Мысль прекрасная, не правда ли? Я пошелъ къ отцуректору и объяснилъ ему, въ чемъ дѣло.

«Вы, сказалъ онъ, спросились бы прежде у того, кто постарше васъ, тогда и собирали бы деньги».

— Деньги, отвѣчалъ я, мнѣ принесли собранными.

«Такъ, такъ. Ну, что-жъ вы хотите купить?»

— Конечно, говорю я, что-нибудь для легкаго чтенія, напр. соч. Пушкина, романы Вальтеръ-Скотта, Купера...

«Ну, вотъ-вотъ! Пушкина... стишки, больше ничего, стишки. Опять вотъ Купера... Кто это такой Куперъ? О чемъ онъ писалъ? Нѣтъ, нѣтъ! романы намъ не годятся».

— Да, вѣдь, у насъ читають Поль-де Кока и т. под. Вѣдь, это помош! Не лучше ли дать ученикамъ что-нибудь порядочное.

«Нѣтъ, что-жъ... Намъ это не годится. Вы ужъ, пожалуйста, не ходите ко мнѣ впередъ съ такими пустяками. А деньги отдайте назадъ. непремѣнно отдайте».

— Помилуйте! возразилъ я, устройство библіотеки...

«Занимайтесь своимъ дѣломъ, вотъ-что! Мне нѣкогда пересыпать съ вами изъ пустаго въ порожнее. До свиданія!...»

«Скажите по совѣсти, что-жъ это такое?» заключилъ Иванъ Ермолаичъ.

— Не мое дѣло, отвѣчалъ Өедоръ Өедоровичъ. Всякій Еремѣй про себя разумѣй.

«И только?»

— Больше ничего.

Гость постоялъ въ раздумьи и сказалъ, какъ-то принужденно улыбаясь: «Честь имѣю кланяться, Өедоръ Өедоровичъ!...»

Сочиненія И. С. Николаева. т. II.

21

322

— Бульте здоровы... — Иванъ Ермолаичъ ушелъ.

«Гришка?» крикнулъ Оедоръ Оедоровичъ.

— Ась, отвѣчалъ мальчуганъ изъ передней.

«Ты видѣлъ вотъ этого барина, что сейчасъ отсюда вышелъ?»

— Видѣлъ.

«Если когда-нибудь онъ опять придетъ, скажи ему, что меня иѣтъ дома. Слышишь?»

— Слышу.

О, мой мудрый наставникъ! Еслибъ ты зналъ, какъ ты уналъ теперь въ моихъ глазахъ!...

25.

Я сейчасъ получилъ отъ батюшки письмо. Вотъ что, между про- чимъ, онъ пишешь: «Ты поменьше предавайся мечтательности. О пе- ремѣнѣ своей квартиры до твоего перевода въ Богословіе, думать не смѣй; ибо наставникъ твой приметъ сю перемѣну за обиду, и тебѣ придется тогда плохо. Ты пишешь, что онъ скupится давать тебѣ свѣчи, посылаю тебѣ денегъ; купи на нихъ свѣчѣ, но по пустому ихъ не трать, пустяковъ не читай и веди себя такъ, чтобы я былъ тобою доволенъ и чтобы худаго о тебѣ ни отъ кого не слышалъ. На счетъ того, что ты ему прислуживаешь, я тебѣ скажу: что это еще не бѣда, ибо старшимъ себя повиноваться ты обязанъ»...

И такъ терпѣніе и терпѣніе. Объ этомъ говорятъ мнѣ не только всѣ окружающіе меня люди, но книги и тетрадки, которые я учу наизусть, и, кажется, самыя стѣны, въ которыхъ я живу. Будемъ терпѣть, если иѣтъ другаго исхода.

Далѣе батюшка пишешь, что дьячокъ нашъ, Кондратьичъ, выхав- шій куда-то со двора, подъ хмельномъ, во время метели,—пропалъ и два дня не было о немъ ни слуху, ни духу. Лошадь его возврати- лась домой съ пустыми санями. На третій день Кондратьича нашли въ полѣ, въ снѣгу. Онъ замерзъ и лежалъ на богу, подогнувъ подъ себя ноги. Спину его занесло снѣгомъ. Изъ-за пазухи его тулупа вынута стеклянка съ виномъ и переданный блинъ. Миръ его праху! говоритъ батюшка и прибавляетъ: впрочемъ, худая трава изъ поля вонъ...

Миръ его праху! и я скажу въ свою очередь. Какъ знать? Можетъ

323

быть, и онъ былъ бы порядочнымъ человѣкомъ, если бы его окру-
жала другая обстановка, другія лица. Умѣлъ же онъ сработать от-
личную телѣгу, выстругать раму, связать красивую, узорчатую клѣт-
ку, никогда не учившись этому ремеслу...

Февраля 1.

И когда этотъ Яблочкинъ отдохнетъ хоть на минуту отъ своего
безпрестаннаго горячаго труда? Онъ изучаетъ теперь нѣмецкій языкъ
и началъ уже переводить Шиллера.

«Что ты, брать, дѣлаешь?», говорю я ему: «пожалѣй хоть немного
свое здоровье...»

— Ничего, отвѣчалъ онъ, медленно поднимаясь со стула. Лицо
его было блядно и грустно. — А грудь, душа моя, у меня все болить
да болить. Боль какая-то глухая. Не понимаю, что это значитъ. —
И онъ прилегъ на свою кровать.

«Давно ли ты сталъ заниматься нѣмецкимъ языкомъ!» спросилъ
я его, перелистывая отъ нечего дѣлать книгу Шиллера, въ которой
не понималъ ни одного слова.

— Мѣсяца три. Выучилъ склоненія и глаголы и прямо взялся за
переводъ. Трудно, Вася. По правдѣ сказать, мы неизбалованы судь-
бою. Потомъ и кровью приходится расплачиваться намъ не только
за каждый шагъ, но и за каждый вершокъ впередъ.

«А какъ идутъ твои занятія по семинарии?

— Можно бы сказать — не дурно, если бы къ нимъ не примѣши-
вались исторіи о тросточкахъ и тому подобное. Какъ ты думаешь?
Ужъ не писать ли мнѣ по этому поводу, конечно, въ видѣ подража-
нія нашимъ темамъ, разсужденіе на тему своего собственнаго изоб-
рѣтенія: «Зависить ли любовь къ занятіямъ отъ рода и обстановки
самыхъ занятій, или можетъ быть возбуждаема исторіями разныхъ
тросточекъ и тому подоб.?..»

«Какая тросточка?» спросилъ я съ удивленіемъ: «что это за
исторія!»

— Исторія очень простая. Одинъ изъ моихъ добрыхъ знакомыхъ
заходилъ ко мнѣ за своею книгою, заговорился и забылъ у меня
свою тросточку. Что ему за охота ходить зимою съ тростью, это

21*

324

ужъ его дѣло. На другой день я пошелъ къ нему за новою книгою и кстати захватилъ съ собой забытую имъ у меня вещь. Какъ видишь, все случилось весьма естественно. Голько иду я по улицц, вдругъ навстрѣчу мнѣ попадается субъ-инспекторъ, въ своемъ немизѣнномъ засаленномъ картузѣ и въ старенькихъ саняхъ. «Стой!» сказалъ онъ, толкнувъ въ спину своего кучера, и подошелъ ко мнѣ величественнымъ шагомъ. «Что это у васъ въ рукѣ?» спросилъ онъ меня, указывая перстомъ на несчастную тросточку. Я улыбнулся и пожалъ плечами. «Это камышевая трость», отвѣчалъ я. «Чему ты смѣешься?» сказалъ онъ, нахмуривая брови и перемѣнялъ множественное число личного мѣстоименія на единственное. «Чему? Развѣ ты не знаешь, что ты не смѣешь съ нею ходить? что это запрещено, а?» Дѣлать нечего: я разсказалъ ему, почему эта трость очутилась въ моей рукѣ. «Отчего-жъ ты не заверилъ ее въ бумагу, чтобы отнести ее просто подъ мышкою? Ясно, что ты врешь». Я низинился, что не догадался это сдѣлать, онъ нѣсколько успокоился, и мы разстались. Что ты на это скажешь? спросилъ меня Яблочкинъ въ заключеніе своего разсказа.

«Что-жъ тутъ такое?» отвѣчалъ я: «случай весьма обыкновенный...»

— Нѣтъ, ты представь себѣ подробности этой сцены! сказалъ Яблочкинъ. вскочивъ съ своей кровати, и на щекахъ его загорѣлись два красныя пятна. — Вѣдь, это происходило на тротуарѣ, но которому шелъ народъ. Во все продолженіе нашего разовора я долженъ былъ стоять съ открытою головой и говорить почти шепотомъ, чтобы не привлечь на себя вниманія зѣвакъ. Неужели все это ничего не значить?

«Довольно, довольно!» сказалъ я съ улыбкою: «перестань горячиться», и незамѣтно склонилъ разговоръ на его будущую, университетскую жизнь. Лицо Яблочкина просіяло. Онъ сталъ говорить мнѣ. съ какою любовію онъ возьмется тогда за новый трудъ; какъ весело и быстро будетъ пролетать его рабочее время; какъ усердно займется онъ уроками, которые обезпечать его существованіе и которыхъ навѣрное найдется у него много; съ какимъ удовольствіемъ, послѣ этихъ уроковъ, сядетъ онъ въ своей маленькой квартирѣ за кипящій самоваръ, съ стаканомъ чая въ одной рукѣ, съ книгою—

325

въ другой. «А когда, продолжал онъ: окончу курсъ и поступлю на службу (куда и чѣмъ, — я самъ еще не знаю, но все равно); когда у меня будутъ хоть какія-нибудь средства для жизни, первое, что я сдѣлаю,— составлю себѣ прекрасную, избранную библіотеку. У меня будутъ свои собственные Пушкинъ и Гоголь, у меня будетъ Гете и Шиллеръ въ подлинникѣ, лучшіе французскіе поэты и прозаики. Если останутся свободныя минуты отъ службы, выучусь по-англійски, и меня будутъ въ подлинникѣ Байронъ и Шекспиръ.. А главное, душа моя, даю тебя мое честное слово, куда бы я ни попалъ. гдѣ бы я ни служилъ, никогда не буду мерзавцемъ. Останусь безъ хлѣба, умру нищимъ, но сдержу это честное слово. Вася! заключилъ онъ, крѣпку стиснувъ меня въ своихъ объятіяхъ: вѣдь, это будетъ рай, а не жизнь! понимаешь ли?...» Онъ говорилъ, глаза его сіяли. на рѣсни-цахъ навертывались слезы. Я подумалъ о своемъ будущемъ,—вспом-нилъ слова Яблочкина: «нужно иметь желѣзную волю, чтобы одинокого устоять на той высотѣ, и прочее...» и стало мнѣ грустно, грустно! И вотъ давно уже ночь, а я все еще не могу сомкнуть своихъ глазъ и не могу взяться за какоенибудь дѣло.

2

Пословица говорить: утро вечера мудренѣе. Такъ или нѣтъ, но въ минувшую ночь я многое перечувствовалъ и многое передумалъ. Отчего-жъ и мнѣ не хать въ университетъ? Неужели отецъ мой не уважитъ моей справедливой. моей горячей мольбы?... Ну, мой милый Яблочкинъ, примѣръ твой на меня подѣйствовалъ. Конечно! будь что будетъ! Благослови меня, Господи, на честный трудъ. За дѣло, Ва-силій Бѣлозерскій, за дѣло! Наверстывай теперь потерянное за зуб-реньемъ время безсонными ночами! А ты, мой безсвязный и пре-рывчатый дневникъ, бѣдная отрада моей скуки, покойся, впредь до усмотрѣнія. „Покойся, милый прахъ, до радостнаго утра...“ Приве-дется ли мнѣ увидѣть въ тебя болѣе веселыя строки?

21 Аирѣя.

Весна, весна! Зимнія рамы вынуты. Въ моей комнатѣ, проходя въ окно и упираясь въ подошву стѣны, горить золотая полоса яр-каго солнца. По стеклу ползетъ и жужжить проспавшая всю зиму

326

муха. На дворѣ громко чирикают воробы... но, увы! изъ окна, съ этого проклятаго задняго двора, все-таки пахнетъ навозомъ. Вблизи нѣтъ ни кусточка зелени. Только у сосѣда, склонивъ надъ досчетымъ заборомъ свои гибкія вѣтви, распускается одинокая старая ива.

Занятія мои подвигаются впередъ. Книгъ я прочиталъ много. Перевожу съ французскаго довольно свободно. Разумѣется, всѣмъ этимъ я обязанъ моему безцѣнному Иблочкину, который безпрестанно помогалъ и помогаетъ мнѣ своими совѣтами. Но, какъ онъ, бѣдный, худъ! у него блѣдное, истомленное лицо!

Къ батюшкѣ я написалъ, что готовлюсь въ университетъ, что уже цостаточно для этого сдѣлалъ. Просилъ у него благословенія на продолженіе начагато мною дѣла, денегъ на покупкуѣ которыхъ учебныхъ руководствъ, и на письмо это уронилъ двѣ крупныхъ слезы. Посмотримъ, что оно скажетъ.

1 Май.

Утромъ ученики ходили къ отцу-ректору просить рекреаціи. Эти рекреаціи существуютъ у насъ съ незапамятныхъ временъ. Въ корридорѣ обыкновенно собираются по одному или по два ученика изъ каждогоъ отдѣленія (классы раздѣляются на два отдѣленія, въ славесности иногда на три) и держать совѣтъ: какъ умиѣе приступить къ дѣлу? Черезъ кого бы узнать,—въ какомъ расположеніи духа находится теперь огецъ-ректоръ? И вотъ какой-нибудь богословъ отправляется развѣдывать, что и какъ, узнаетъ отъ келейника отца-ректора, или отъ другаго близкаго къ нему лица, что все обстоитъ благополучно, что онъ веселъ и кушаетъ теперь чай. Богословъ съ сіяющимъ лицомъ сообщаетъ объ этомъ во всеуслышаніе толпы. И она подвигается впередъ. Богословы, какъ люди, имѣющіе болѣе вѣса, идутъ во главѣ: смиренные словесники образуютъ хвостъ. Отцу-ректору доложили. Онъ вышедъ въ переднюю и съ улыбкою выслушалъ просьбу учениковъ. Ну, что? май мѣсяцъ наступилъ, а? Погулять хочется, а? хорошо, хорошо! Не будетъ ля дождя? все разстроится...» Онъ обертывается къ своему келейнику. «Посмотри-ка въ окно».— Небо ясное, отвѣчаетъ келейникъ: дождя. Кажется, не будетъ.— «Позвольте, отецъ-ректоръ, погулять въ рощь...» говоритъ съ поклономъ курчавый богословъ. «Позвольте...» съ поклономъ повторилъ

327

ряетъ за нимъ нѣсколько голосовъ. «Ну, что-жъ. Хорошо, хорошо! Только вы того... въ рощѣ не шумѣть, пѣсенъ не распѣвать... Вотъ и пріѣду. А мячъ то есть у васъ, а? и лапта есть?»—Есть, есть.—съ улыбкою отвѣчаютъ ученики, «Ну, ступайте съ Богомъ, погуляйте. Май наступилъ, а? Такъ, такъ! Хорошо!»

Мѣстность, на которой у насъ бываетъ рекреація, довольно жิ-
вописна. На горѣ зеленѣетъ старая дубовая роща. Внизу выгнутыми
колѣнами течетъ свѣтлая рѣка. За рѣкою раскидываются луга, блес-
тятъ окаймленныя камышемъ озера, въ которыхъ лозникъ купаетъ
свои зеленыя вѣтви. Далѣе, поднимаясь надъ соломенными кровлями
сѣрыхъ избушекъ, бѣлѣется каменная церковь. Ирко сверкаетъ на
солцѣ ея позволенный крестъ и весело блеститъ обитый бѣлою
жестью шишиль. Это пригородное село. За селомъ широко разверты-
ваются ровныя, покрытыя молодою рожью, поля; волнистою, необ-
ятною скатертью уходятъ они вдаль и сливаются съ синевою без-
облачнаго неба. Подлѣ рощи, со стороны города, мѣстность совер-
шенно открыта. Подъ ногами несокъ или мелкая трава. Въ сторонѣ
тамъ-и-сямъ поднимаются кусты и мшистые пни срубленныхъ деревъ,
но они такъ далеко, что мячъ, посланный самою сильною и ловкою
рукою, никогда до нихъ не долетаетъ и падаетъ на виду. Здѣсь-то
и бываетъ у насъ рекреація.

Словесники являются на мѣсто дѣйствія ранѣе всѣхъ, нѣкоторые тотчасъ послѣ обѣда. Ебѣ 4-мъ часамъ пополудни вы видите уже цѣлую толпу, которая разсыпается по всѣмъ направленіямъ, и въ молчаливой доселѣ рощѣ перекликаются громкіе голоса. «Многая лѣта!» гремитъ протяжно въ одномъ концѣ, и эхо отвѣчаетъ въ далекой, темной чащѣ: «льѣта!» «Ахъ, что-жъ это за раздолье, семинарское житье!...» слышится съ противоположной стороны, и пробужденное эхо снова отвѣчаетъ: «житье!» А небо такое безоблачное, такое си- нее и глубокое. Солнце льется золотомъ на вершины деревъ, по ко- торымъ перелетаютъ испуганныя людскими голосами итички. Старые дубы перешептываются другъ съ другомъ и бросаютъ отъ себя узор- чатую тѣнь. Вотъ одинъ ученикъ становится на избранное мѣсто, лѣ- вою рукою подбрасываетъ слегка мячъ и ударяетъ по немъ со всего размаха увѣсистою лантою. «Лови!» кричитъ онъ своимъ товарищамъ.

328

которые стоять отъ него сажень на сто. И сколько ловцов бросаются на полетъ мяча, который, описавъ въ синемъ небѣ громадную дугу, быстро опускается внизъ. Поймаемъ! отвѣчаетъ голо-остриженная голова. поднимая на бѣгу свои руки. и .. мячъ падаетъ за его спиною.

Эхъ, ты розина!» упрекаютъ его сзади: и тутъ-то не умѣлъ поймать. — Чортъ его знаетъ! Мячъ вѣрно летокъ: его относить въ тромъ. Направо, между кустами, краснется рубаха молодаго парня, который, въ ожиданіи поживы, явился сюда изъ города съ кадкою мороженаго. Его низенькая шляпенка надѣта на бекрень. За поясомъ виситъ мѣдный гребешокъ и бѣлое полотенце. Парня окружаютъ ученики.

А ну-ка, братъ, давай на копѣйку серебромъ. Да ты накладывай верхомъ... скupъ ужъ очень... — Кваску, кваску! и торопливо подошедшій квасникъ бойко снимаетъ съ своей головы наполненную бутылками кадку и утираетъ грязнымъ платкомъ свое разгорѣвшееся, облитое потомъ лицо. Число играющихъ въ мячъ постепенно увеличивается и раздѣляется на сколько кружковъ, каждый съ своемо лаптою и своимъ мячемъ. Но вотъ на дорогѣ сопровождаемый облакомъ сѣрой пыли показался знакомый намѣ экипажъ. Его невклюжій кузовъ, что-то среднее между коляскою и бричкою, неровно качался на высокихъ, грубой работы рессорахъ. Это былъ экипажъ отца-ректора. Илечистый, бородатый кучеръ, крѣпко натанковъ ременныя возжи, едва удерживалъ знирокогрудыхъ воропыхъ, которые, съ пѣною на удилахъ, быстро неслись по отлогой равнинѣ. На запяткахъ, при всякомъ толчкѣ колеса, подирыгивалъ бѣлокурый богословъ, любимецъ отца-ректора. бездарнѣйшее существо. Онъ впрочемъ добрый малый и не хапжа, что въ его положеніи большая рѣдкость. Позади. на трехъ дрожкахъ, ѣхали профессора. Отецъ-ректоръ вышелъ изъ экипажа. опираясь на руку своего любимца, который откинулъ ему подножку, и направился къ ближайшей групѣ учениковъ. Профессора слѣдовали за нимъ въ почтительномъ разстояніи. «Ну, что? играете, а? Играете? Это хорошо. Вотъ и деревья тутъ есть, и травка есть... такъ, такъ. Играете себѣ.—это ничего. Онъ обернулся съ улыбкою къ профессорамъ: «Развѣ нодать имъ примѣръ, а? Примѣръ нодать?» —Удостойте ихъ... это не мѣшаетъ... —отвѣчало и сколько голосовъ. Хорошо, хорошо! Давайте ланту. Кто-то изъ учениковъ

329

бросился за лежавшую въ сторонѣ лаптой и такъ усердно торопились вручить ее своему пачальнику, что, разбѣжавшись, чуть не сбилъ его съ ногъ. „Радъ. вѣрно, а? Ну, ничего, ничего...“ сказалъ начальникъ и взялъ лапту. „Извольте бить. И подброшу мячъ!“ сказалъ одинъ изъ профессоровъ, и мячъ былъ подброшенъ. Послѣдовалъ немловкій ударъ — промахъ! другой—опять промахъ! Въ третій разъ лапта ударила по мячу, по такъ непскусно, что онъ принялъ косое направленіе, полетѣлъ внизъ. сдѣлалъ нѣсколько безтолковыхъ прыжковъ и успокоился на желтомъ пескѣ. „Нѣтъ. нѣтъ! вы мячъ хорошо полдрасываете. нехорошо... А бить и могу, право, могу.“ — Не угодно-ли еще попробовать? отвѣчалъ профессоръ. — „Нѣтъ, что-жъ... пусть молодежь играетъ. Мы лучше походимъ по рощѣ. Играйте. дѣти, играйте...“ и вмѣстѣ съ профессорами онъ скоро скрылся за стволами старыхъ дубовъ. „Многая лѣта!“ грянулъ въ рощѣ чей-то басъ. и опять отвѣчало эхо: „Лѣта!“ „Это непремѣнно. Поповъ оретъ:.. экое горло! Достанется ему за это“, замѣтилъ stoyавшій подаль меня ученикъ: „побѣгу его предупредить...“ || смѣтливый, добрый товарищъ полетѣлъ. какъ стрѣла, въ ту сторону, откуда пронесся звукъ, знакомый его слуху. Кучеръ одного изъ профессоровъ, переваливаясь съ боку на бокъ и загребая песокъ своими пудовыми сапогами, лѣниво шелъ къ опушкѣ рощи. Въ рукахъ онъ держалъ завернутый въ бѣлую скатерть самоваръ и большой кулекъ съ закусками. Ученики продолжали игру въ мячѣ, бѣгали въ запуски, хохотали. спотыкались и падали. стараясь другъ-друга посалить *), и, за неимѣніемъ лучшаго, находили во всемъ этомъ большое удовольствіе. Съ наступленіемъ сумерокъ усталая толпа собрела въ разныя стороны домой. Яблочкина на рекреаціи не было. Въ эти дни онъ особенно жаловался на боль въ своей груди.

Яблочкинъ лежитъ въ больницѣ. Докторъ сказалъ, что жить ему остается недолго. Кажется, немного сказано, но... нѣтъ, я не могу

*) Посалить — ударить. Ударятій лаптой мячъ бѣжить въ сторону, поймавшій его, или просто поднявши съ земли, наноситъ бѣглену ударъ во что-при把手ь, — это и называется посалить. Случается, что подъ этотъ ударъ подвертывается и какой-нибудь профессоръ.

330

продолжать! Наконецъ и моя крѣпкая натура не выдержала. Черною кровью облилось мое бѣдное сердце, и сижу я. поникнувъ головой, и плачу, какъ ребенокъ. Жить ему остается недолго... Зачѣмъ я не могу отогнать отъ себя этой мысли? Нѣтъ, я не долженъ ее отгонять! Я былъ бы не человекъ, если бы позабылъ скоро это нежданное, неисправимое горе. Дитя, начавшее лепетать, дитя, страстно привязанное къ своей матери и брошенное ею въ темномъ лѣсу. не можетъ такъ плакать, какъ я теперь плачу. Оно не можетъ такъ ясно понять свое безномощное положеніе, сознать и представить себѣ весь ужасъ своего одиночества, какъ я теперь все это сознаю и понимаю. Вѣдь, Яблочкинъ — моя нравственная опора! Это — свѣтъ, который сіялъ передо мною во мракѣ, свѣтъ, за которымъ я подвигался впередъ по моей тяжелой и узкой тропѣ. Это — любовь, которая вѣяла на мою душу всѣмъ, что есть на землѣ прекраснаго и благороднаго... Господи! какъ же мнѣ не плакать!

Вотъ что вчера случилось: Яблочкинъ уже давно подалъ прошеніе и на дняхъ долженъ былъ получить увольненіе изъ духовнаго званія. Эта мысль заставила его держать себя несколько независимѣе ко всѣмъ его окружающимъ. Вчера, во время перемѣны классовъ, онъ закурилъ въ корридорѣ папиросу и стоялъ, облокотившись рукою на перила лѣстницы, которая ведетъ въ комнаты инспектора. Меня тамъ не было. Говорить, что инспекторъ его увидалъ и позвалъ къ себѣ. Черезъ четверть часа Яблочкинъ вышелъ отъ него блѣдный, какъ полотно. «Принеси мнѣ, ради Бога, немножко воды»... сказалъ онъ первому попавшему ему на глаза товаришу и прислонился головою къ стѣнѣ, и все кашлялъ, кашлялъ, наконецъ ноги его подкосились, изъ горла показалась кровь. Его взяли подъ руки и отвели въ больницу.

Я узналъ объ этомъ только сегодня, попросилъ у Ведора Ведоровича позволеніе оставить классъ и бросился къ моему другу. Онъ лежалъ на кровати въ обѣной рубашкѣ. Ноги его были прикрыты сѣрымъ суконнымъ одѣяломъ. Глаза смотрѣли печально и тускло. Бѣлокурые волосы въ безпорядкѣ надали на блѣдный лобъ.

«Здравствуй, Вася! Вотъ я и боленъ...» сказалъ онъ, усиливась улыбнуться, и медленно протянулъ ко мнѣ свою ослабѣвшую руку. Голосъ его звучалъ какъ разбитый.

331

— Что-жъ такое! Богъ дастъ, выздоровѣешь, отвѣчалъ я, чувствую, что слезы подступали къ моимъ глазамъ, и сознавая, что говорю глупость. Я давне подозрѣвалъ въ немъ чахотку и рѣшительно не зналъ, что сказать ему въ утѣшеніе. А развлечь его чѣмъ-нибудь я не умѣлъ, и къ чему? Яблочкинъ безконечно умнѣе меня и навѣрное лучше всѣхъ знаетъ свое положеніе. Мы молчали. Въ комнатѣ лежало нѣсколько больныхъ. Одинъ изъ нихъ, съ пластыремъ на ногѣ, читалъ вслухъ «Выходъ Сатаны» и громко смѣялся. На прочихъ и вообще на обстановку больницы я не обратилъ вниманія: не до того мнѣ было.

Яблочкинъ поднялъ на меня свои грустные глаза: «У меня уже три раза шла горломъ кровь», и снова опустилъ свою голову и о чемъ то задумался. Я хотѣлъ было остановить этого дурака, хохотавшаго за книгою, но побоялся, что онъ заведетъ со мною какой-нибудь пошлый, грубый споръ и потревожить этимъ моего больнаго друга, и потому оставилъ свое намѣреніе.

Вошелъ докторъ, добрый и умный старикъ, котораго, за исключеніемъ наставниковъ, уважаетъ и любитъ вся семинарія. Онъ пошупалъ у Яблочкина пульсъ. Больной поднялъ на него вопросительный взглядъ. «Ничего, молодой человѣкъ. Все пройдетъ! бросьте на нѣкоторое время свои занятія, — и будете молодцомъ». Онъ что-то ему прописалъ и отдалъ рецепты фельдшеру. «Что прописано!» спросилъ я у послѣдняго. «Лавро-вишневыя капли». Лѣкарство самое невинное, подумалъ я: видно, нѣтъ никакой надежды. Докторъ сталъ осматривать другихъ больныхъ и, проходя мимо меня, уронилъ свою перчатку. Давъ ему время удалиться въ сторону. Я поднялъ ее и, привблизившись къ нему, едва слышно сказаль, указывая глазами на Яблочкина: «позвольте узнать, каково положеніе вонъ этого больнаго?» — «Ему жить недолго, отвѣчалъ онъ, принимая отъ меня перчатку и слегка кивая мнѣ головой. Организмъ его слишкомъ истощенъ, да кромѣ того, вѣроятно, съ нимъ было какое-то потрясеніе»... — «Что тебя говорилъ докторъ?» спросилъ меня Яблочкинъ, внимательно всматриваясь въ выраженіе моего лица, которое измѣняло моему спокойному голосу. «Говорить, отвѣчалъ я, что болѣзнь твоей неопасна»... — «Солгалъ ты, Вася, да все равно... Зайди, душа моя, на мою квартиру и

332

попроси старушку, чтобы она прислала мнѣ немножко чаю и сахару. Ёсть я ничего не хочу: все пить хочется. А ты будешь меня провѣдывать?

«Буду. буду...» отвѣчал я и спѣшил отвернуться. чтобы скрыть отъ него текущія по щекамъ моимъ слезы.

16.

Болѣзнь Яблочкина развивается быстро. Онъ едва, едва поднимаетъ отъ подушки свою голову. Сегодня я поилъ его чаемъ изъ своихъ рукъ. Бѣдняга шутилъ, называя меня своею нянею. «Только, говорилъ онъ, ты не смотри такъ тоскливо; больные не любить печальныхъ лицъ. Видишь, здѣсь и безъ того не весело». Онъ указалъ мнѣ на грязный полъ, на мрачныя, Богъ вѣсть когда, покрытыя зеленесю краскою стѣны и на тусклыя, засиженныя мухами, окна.

Я получилъ отъ батюшки письмо. «Ты, пишешь онъ, со мною не шути! (Эти слова имъ подчеркнуты). Какъ я ни добръ, по исполнять твоихъ прихотей не стану. И никогда тебѣ не дамъ моего родительскаго благословенія йхать въ университетъ. Какой дуракъ внушилъ тебя эту мысль, и что ты нашелъ въ ней хорошаго? Я тебя сказалъ: ты долженъ пребывать въ томъ званіи»... и такъ далѣе, и такъ далѣе... Батюшка, батюшка! Ты говоришь: призванъ... А если, у меня не достаетъ силъ на исполненіе моего святаго долга? Если, по чему бы то ни было. я утрачу сознаніе своего высокаго назначенія, заглохну и окаменѣю въ окружающей меня горькой средѣ? Чей голосъ тогда мени ободритъ? Чья рука меня подниметъ? На чью голову ляжетъ отвѣтственность за мои преступки?... Я не могу ни за что взяться: голова моя идетъ кругомъ. Между-тѣмъ у насъ начались повторенія къ годовому экзамену. Что со мною будетъ. не знаю.

23.

«Тебя зоветъ Яблочкинъ», сказалъ мнѣ фельдшеръ, вызвавъ меня изъ класса: «иди скорѣе...» Сердце мое дрогнуло, я побѣжалъ въ больницу и осторожно подошелъ къ постели больнаго.

«Ты здѣсь?» сказалъ онъ, открывая свои впалые глаза, подъ которыми образовались синіе круги. «Умираю, Вася... все кончено!» Онъ хотѣлъ протянуть мнѣ свою руку но безсильная рука, какъ плеть. упала на постель. Я сѣлъ подлѣ него на табуретку. Въ комнатѣ была тишина. Пасмурный день слабо освѣшалъ ея мрачныя стѣ-

333

ны. На дворѣ шелъ дождь, и его крупныя капли, заносимыя вѣтромъ.
звонко ударились объ стекла. Яблочкины дышалъ тяжело и нервно.

«Коротка была, сказалъ онъ, моя жизнь, и эта обѣдная жизнь
обрывается съ самую лучшую пору, какъ недопѣтая пѣсня на самомъ
задушевномъ стихѣ. Прощай, университетъ! Прощай, мои молчаливые
друзья, мои дорогія, любимыя книги!.. Ахъ, какъ мнѣ тяжело!.. Дай
мнѣ, Вася, свою руку...»

Я понялъ, что приближается страшная минута.

«Другъ мой», сказалъ я, не удерживая болѣе своихъ слезъ и тихо
пожимая его холодные пальцы: «теперь тебѣ не время думать о зем-
номъ. Видно такъ угодно Богу, что выпадаетъ намъ та или другая
доля. Его безконечная любовь имѣтъ свои цѣли...»

«Помоги мнѣ сѣсть». Я поднялъ его и подложилъ ему сзади по-
душку.

«Хорошо», сказалъ онъ: «спасибо... Вася, Вася! У меня нѣтъ
даже матери, которой я послалъ бы свой прощальный вздохъ. Я
круглый сирота! На что мнѣ они—эти лица, которые меня здѣсь
окружаютъ? Какая у меня съ ними связь?»

— А развѣ я тебя не люблю? развѣ я не буду тебя помнить и
за тебя молиться?

«Я знаю, знаю. У тебя добран душа...» Голова его была свѣшена на
грудь, неопредѣленный взглядъ устремленъ въ сторону. Онъ говорилъ:

Чиста моя вѣра,
Какъ пламя молитвы.
Но, Боже! и вѣръ
Могила темна...

— Алеша! другъ мой! сказалъ я: зачѣмъ это сомнѣніе?

Онъ посмотрѣлъ на меня задумчиво. «Что ты сказалъ?»

— Зачѣмъ это сомнѣніе? повторилъ я.

«Это такъ. Грустно мнѣ, мой милый! Слышишь, какъ шумить
вѣтеръ? Это онъ поетъ мнѣ похоронную пѣсню... Скажи моей доб-
рой старушкѣ, что я ее любилъ и за все ей благодаренъ. То же
скажи ея сыну. Пусть онъ учится. Тебѣ я дарю всѣ мои книги и
тетрадки. Ахъ, какъ мнѣ грустно!.. Дай мнѣ карандашъ и ключекъ

334

бумаги». Меня было въ карманѣ то и другое, и я ему подалъ и положилъ на его колѣни какую-то попавшуюся миѣ подъ руки книгу, чтобы ему удобнѣе было писать. Онъ сталъ неразборчиво и медленно водить карандашемъ. Послѣ пяти или шести написаныхъ имъ строкъ на бумагу упала съ его рѣсницы крупная слеза. Большой отдохнулъ немного и снова взялся за карандашъ.

«Сталъ я... сказалъ онъ, прикладывая ко лбу свою руку. Возьми себя это на память о моихъ послѣднихъ минутахъ. Прочтешь дома».

— Спасибо тебѣ, отвѣчалъ я и положилъ бумагу въ карманъ.

Вдругъ Яблочкинъ вздрогнулъ и остановилъ на миѣ испуганный взглядъ.

«Кто это сюда вошелъ? Выгони его!»

— Здѣсь никого нѣтъ, мой милый. — Я сѣлъ къ нему на кровать и обнялъ его одною рукою. — Здѣсь никого нѣтъ...

«Какъ нѣтъ? Видишь, 'стоитъ весь въ черномъ... выгони его!»
Больной дрожалъ съ головы до ногъ. Я всталъ, прошелся до двери
и снова сѣлъ на свое тѣсто. «Я его вывелъ», сказалъ я.

«Ну, хорошо». Яблочкинъ положилъ ко миѣ на плечо свою голову. Бредъ его усиливался.

«Горитъ!..» вдругъ онъ крикнулъ во весь голосъ и протянулъ впередъ свои исхудалыя руки. «Спасите!..»

— Что ты, что ты? успокойся!.. отвѣчалъ я, прижимая его къ своей груди.

«Стѣны горятъ... Миѣ душино въ этихъ стѣнахъ!.. Спасите!»

— Опомнись, опомнись. говорилъ я, и грудь моя надрывалась отъ рыданій. — Здѣсь все мирно. И чужихъ здѣсь никого нѣтъ. Это я сижу съ тобою, я—Василій Бѣлозерскій, другъ твой. готовый за тебя лечь въ могилу.

Дыханіе Яблочкина егавомилось все тише и тише. Руки холодѣли, но глаза приняли болѣе опредѣленное выраженіе.

«Это ты. Вася?»

— Я, мой милый.

«Ступай въ университетъ, а здѣсь...»

Голова его упала ко миѣ на плечо. Я послушалъ, — не дышетъ!.. И тихо я опустилъ его на подушку, перекрестиłъ, закрылъ ему гла

335

за и склонился на колѣни у изголовія его кровати. И долго, долго текли изъ глазъ моихъ горькія слезы.

Вотъ что онъ написалъ мнѣ на память:

Вырыта заступомъ яма глубокая.
Жизнь невеселая, жизнь одинокаял,
Жизнь безпріютная, жизнь терпѣливая,
Жизнь, какъ осенняя ночь, молчаливая—
Горько она, моя бѣдная, шла
И, какъ степной огонекъ, замерла.

Что-же? Усни, моя доля суровая!
Крѣпко закроется крышка сосновая,
Шлотно сырою землею придавится,
Только однимъ человѣкомъ убавится...
Убыль его никому не больна,
Память о немъ никому не нужна!..

Вотъ она—слышится мнѣсь беззаботная,—
Гостья погоста, пѣвунья залетная,
Въ воздухѣ синемъ на волѣ купается:
Звонкая пѣснь серебромъ разсыпается...
Тише!.. О жизни поконченъ вопросъ,—
Больше не нужно ни пѣсень, ни слезъ!

24 Августа.

Сейчасъ между моями учебными книгами мнѣ попался случайно за-
бытый мною дневникъ. Первою моею мыслію было скечь эти страницы,
напоминавшія мнѣ столько горькаго. Но когда я пробѣжалъ нѣсколько
строкъ, когда подумалъ, что въ нихъ положена часть моей жизни,—
рука моя не поднялась на истребленіе этой бѣдной измятой тетради.
Много протекло времени съ той минуты, когда умеръ мой незабвен-
ный Яблочкинъ. Этотъ человѣкъ имѣлъ на меня непостижимое вліяніе,
Онъ заставлялъ меня жить напряженною, почти поэтическою жизнію.
Умолѣли его огненные рѣчи, положили его въ могилу, и, кажется,
навсегда улетѣла отъ меня поэзія моей внутренней, духовной жизни.
Все пришло въ обыкновенный порядокъ: мечты мои остыли, желанія

336

не переходить за извѣстную черту. Успокоился сказалъ и своему сердцу, — и оно успокоилось. Только на лбу у меня осталась рѣзкая морщина, только голова моя клонится теперь ниже прежняго.

Въ домъ у насъ не весело. Поля выжжены палицимъ зноемъ; всѣ хлыба пропали. Неурожай въ полномъ смыслѣ этого слова. Но улицкѣ не срипать, какъ бывало, съ снопами воза. При вечерней зарѣниusto не поетъ беззаботной нѣсни. Батюшка ходить печальный и угрюмый.

По приѣздѣ моемъ сюда, я заговорилъ съ нимъ о моемъ намѣреніи поступить въ университетъ. «Видишь?» сказалъ онъ, указывая мнѣ на обнаженные поля и на пустое наше гумно. «А до будущаго урожая еще далеко. Пожалуйста, не серди меня пустяками: безъ тебя тошно...”

Переводный экзаменъ въ Богословіе я выдержалъ не совсемъ хорошо. Вдругъ, послѣ смерти Иблочкина, мнѣ трудно было взяться за дѣло. Батюшка остался мною недоволенъ. „Дикилъ ты, говорить, подъ падзоромъ профессора и едва удержался въ первомъ разрядѣ“. Однако я переведенъ. Прощаніе мое съ Федоромъ Федоровичемъ, у котораго жить болѣе я уже не буду, было довольно холодно. Онъ, конечно, ожидалъ отъ меня глубочайшей благодарности за всѣ его защиты о моихъ дальнейшихъ успѣхахъ, но благодарить его, право, не стоило.

Моя будущая судьба теперь окончательно опредѣлилась. Пройдутъ еще два года трудовой однообразной жизни, и я приму на себя званіе духовнаго врача. Видить Богъ, намѣренія мои всегда были чисты. Если я заблуждался, мечтая о другой дорогѣ, заблужденіе мое было безкорыстно, мысль не заходила далеко и...

Я слышу голосъ батюшки, который зоветъ меня заплетать плетень, говоря: „все равно—ты сидишь безъ дѣла“.

Довольно! Дневникъ мой окончень.

— 4 —

3.—Въ «Рус. Бесѣдѣ», 1858 г., № IV, это стихотвореніе, названное «Ночь», имѣетъ такой варіантъ:

Звѣзды сыплются. Ткань облаковъ
Серебрится при лунныхъ лючахъ;
Ночь глядитъ изъ-за старыхъ дубовъ,
Свѣтъ играетъ на сонныхъ листахъ.
Синій. воздухъ волнами плыветъ,
Онъ прохладенъ, и свѣжъ, и душистъ;
Ухо слышетъ, едва упадетъ
Насѣкомымъ подточенный листъ.
Подъ кустомъ въ травѣ искра горитъ,
Чей-то свистъ замираетъ вдали,
Кто-то въ чащѣ весь въ обѣломъ стоить...
Сказки дѣтства на умѣ мнѣ пришли.
Какъ при мѣсяцѣ кротокъ и тихъ
У тебя милый очеркъ лица!
Эту ночь, полный грезъ золотыхъ,
Я-бъ продилъ безъ конца, безъ конца...

4.—Стихотвореніе это имѣетъ большой біографическій интересъ. Оно написано (въ 1858 г.) по поводу обвиненія Никитина въ сочиненіи пасквиля на одно значительное лицо. Случай этотъ подробно разсказанъ въ біографіи поэта, и хотя онъ въ основаніи своемъ имѣлъ комическую подкладку, но не надобно забывать, что тогда Никитинъ былъ еще безправнымъ мѣщаниномъ. Купеческія права онъ пріобрѣлъ только съ открытіемъ книжнаго магазина, въ 1859 году.

5.—Вотъ первоначальная, неизданная редакція этого стихотворенія:

РАДОСТЬ и КРУЧИНА.

Ахъ, у радости быстрыя крылья,
Золотыя да яркія перья!
Навѣститъ она,—ночь просіяетъ,
Полумертвый встаетъ-оживаетъ!

Мудрено съ нею, рѣзвою, ладить:
Косо взглянешь,—она испугалась;
Полетитъ,—и стрѣлой не догонишь,
Призывай-умоляй,—не воротишь.

Тяжела, чернѣй тучи кручина:
Подойдетъ,—бѣлый свѣтъ помутится;
Прогонять,—непослушная злѣтъ,
Съ нею жить—богатырь захирѣетъ.

— 5 —

Нападетъ она,—сердце измучитъ,
Изожжетъ огонькомъ-невидимкой;
Не залить его крупной слезою:
Онъ замретъ подъ доской гробовою...

6.—Это стихотвореніе, читанное 9 апреля 1860 г. на литературномъ вечерѣ, данномъ въ пользу литературнаго фонда, тогда только что открытаго въ Петербургѣ, направлено противъ поэта Некрасова.

7.—По поводу этого стихотворенія вотъ что говоритъ самъ Никитинъ въ письмѣ къ Второву (26 декаб. 1860 г.): «Портной»—это фактъ, случившійся на дняхъ.—Я зналъ его лично; но я, къ сожалѣнію, не зналъ о его страшномъ положеніи. Вотъ что вываетъ на свѣтѣ, а нашъ братъ еще смѣетъ жаловаться!» Портной этотъ — Тюринъ — находился въ сватовѣсѣ съ Никитинымъ и былъ послѣ смерти похороненъ имъ на свой счетъ. Дочь портнаго, Екатерина, по духовному завѣщанію Никитина, получила сороковую часть его имущества, т. е., 191 p. 62 к.

8.—Читано на литературномъ вечерѣ, въ залѣ Дворянскаго собрания, 9-го апреля, 1861 г. Это — послѣднее произведеніе Никитина, напечатанное уже послѣ его смерти.

9.—Надъ поэмою «Кулакъ» Никитинъ трудился почти два года (съ октября 1854 г. по сентябрь 1856 г.). Такая продолжительность работы объясняется, съ одной стороны, самимъ содержаниемъ поэмы—необходимостію изображенія бытовыхъ картинъ и обрисовки характеровъ дѣйствующихъ въ этой пісѣ лицъ; съ другой стороны, и тогдашнее положеніе Никитина, какъ поэта только начинающего, еще не опредѣлившагося, вызывало его на эту продолжительность въ работѣ. Кромѣ того, не надобно забывать, что Никитинъ въ это время былъ еще подъ сильнымъ эстетическимъ вліяніемъ своихъ друзей (изъ кружка Второва), которые вызывали его на частыя передѣлки, наконецъ ему на дѣвшія, какъ это видно изъ письма поэта къ Второву отъ 2 августа 1857 года (См. І томъ, біограф., стр. 54). Что касается до друзей, то, независимо отъ ихъ расположенія къ Никитину и отъ ихъ ревности къ его доброму авторскому имени, суетливость ихъ критики и настойчивость ихъ совѣтовъ очень много зависѣли отъ того вліянія, которое производила тогда въ нашемъ образован-

10

КУЛАКЪ.

И ты, красавица, съ работой
Сидишь, какъ мать, передъ окномъ;
Одной привычною заботой
Вы вѣчно заняты вдвоемъ.
Глядишь на улицу тосвливо...
Румянецъ яркій на щекахъ,
Но спицы движутся сонливо
И дремлетъ варежка въ рукахъ.
О чемъ тоска? Откуда скука?
Глаза—огонь, коса—смола,
Какъ бѣлый воскъ рука бѣла...
Простора нѣтъ? неволя—мука?..
«Постой, старушка говоритъ:
Гдѣ поминанье-то лежитъ,
Не знаешь, Сашенька?»

— Не знаю.—

«Вотъ надо на ногостъ сходить
И панихиду отслужить —
То некогда, то забываю...»
— Задаромъ служатъ-то? —

«Все Богъ!

Я варежки продамъ...»

— Богаты!..

А у меня вездѣ заплаты,
Да башмаки скочили съ ногъ;
Пошла бы въ церковь, ради скуки,—
Сиди!—

«Отъ этого не стать
Родителей не поминать;
Покуда есть глаза да руби,
Нужда—не смертная бѣда...»

И мать умолкла. Тучъ гряда
Въ огнѣ зори понакалилась,

12

КУЛАКЪ.

Отецъ, бывало, закричитъ:
«Уймися, говорю, вострушка,
Не то я больно посѣку!»
Она присядетъ къ уголку
И лобикъ сморщить, какъ старушка,
И все молчитъ... Отецъ съ двора,—
Опять потѣшная игра!
Со стороны глядѣть—отрада...
Да правда, какъ и не скучать:
Ей не съ кѣмъ слова-то сказать...
Куда мы ходимъ? Тутъ, досада,
Сосѣдъ къ намъ сваху засылалъ,
Старикъ зачѣмъ-то отказалъ;
А дѣвка-то была какъ рада!
Женихъ съизмала ей знакомъ...
О-охъ, бѣда мнѣ съ старикомъ!
Однако темно. Надо свѣчку.
И, вставъ, она открыла печку,
Лучину тонкую взяла,
И дуть на уголь начала.
Черезъ минуту заскрипѣло
За дверью шаткое крыльцо.
Вошелъ Кулакъ. Его лицо
Отъ зноя солнца загорѣло.
Угрюмъ и зорокъ смѣлый взглядъ...
Щетиной жесткою торчать
Густыя брови. Лобъ широкой
Изрытъ морщинами глубоко,
И теменъ волосъ, но сѣда
Подстриженная борода.
Ростъ не великъ и не умаленъ,
Упруги жилы крѣпкихъ рукъ,
Картузъ расплющенъ и засаленъ,
До пятокъ нанковый сюртукъ.

14

КУЛАКЪ.

«Дочь-то принуждать!»

— Пересолила! Слышишь, мать?

Ну, да! Въ квасу-то много соли...

«Пошло!.. Вы дайте хоть поѣсть!

Сказала дочь: попрекъ да ссора.

Минуты не пройдетъ безъ спора ..

Вы думаете, вамъ и честь!»

— Молчать! не во время запѣла,

Смотри, языкъ не принкуси...

Поди—вотъ кашу принеси...

Вишь, умница! понаторѣла!—

Оконченъ ужинъ: каши нѣтъ,
За то былъ съ кашею обѣдъ.

Лукичъ привсталъ, перекрестился,

На Сашу крупно побранился—

Зачѣмъ, дескать, досель окно

На улицу отворено,

И легъ. Но, занятый заботой,

Онъ думалъ думу съ полчаса,

Смыкая нехотя глаза,

Полуобъятые дремотой:

Ну, завтра ярмарка. Авось

На хлѣбъ добуду. Плохо стало:

Хлопотъ, что дровъ въ лѣсу,—не мало,

А прибыли отъ нихъ—хоть брось.

Другимъ, къ примѣру, удается:

Казна валится, точно кладъ,

А ты копѣйкѣ былъ-бы радъ,

Такъ нѣтъ—гдѣ тонко, тутъ и рвется;

Порой,—чтó въ домъ и попадаетъ,

Нужда метлою подметаетъ.

Вотъ дочь невѣста... Все забота...

И сватаютъ, да нѣтъ разсчета:

КУЛАКЪ.

15

Сосѣдъ нашъ честенъ, всѣмъ хорошъ,
Да голь большая, вотъ причина!
Чтó честь-то, коли нѣтъ алтына?
Далеко съ нею не уйдешь...
Одно—душѣ да сердцу мука:
Передъ зажиточнымъ плутомъ
И честный спину гнетъ кольцомъ;
Нужда—мудреная наука...
Мнѣ дочь и жаль! Я человѣкъ,
Отецъ, къ примѣру... да не вѣкъ
Мнѣ мыкать горе. Я не молодъ...
«Лукичъ—Кулах!» кричитъ весь городъ.
Кулах!.. Душа-то не сосѣдъ:
Сплутуешь, коли хлѣба нѣтъ.
Будь зять богатый, будь помога,—
Не выйди я изъ-за порога,
На мѣстѣ дай Богъ мнѣ пропасть,
Коли подумаю украсть!
А есть женихъ... навѣрно, знаю
Богатъ, не долженъ никому,
И Саша нравится ему...
Давно я сваху поджидаю...
И тяжело Кулахъ вздохнулъ,
Перевернулся и заснулъ.

ШШ.

Быть можетъ, на другой ступени.
Въ иномъ быту, съ инымъ отцомъ,
Кулахъ не зналъ бы праздной лѣни
И просто—не былъ кулакомъ.
Но много-ль тѣхъ, кто полный силы,
Кацкъ воинъ, правдѣ послужилъ,

16

КУЛАКЪ.

Напрягъ всѣ мускулы и жилы
И зло, какъ змія, раздавилъ?
Кто среди грязи, подъ грозою,
Остался чистъ, какъ серебро,
И крѣпкой каменной горою
Стоялъ за правду и добро?
Великъ добра подвижникъ строгій.
Кто велъ всю жизнь борьбу со зломъ
И не свернулъ съ примой дороги,
Пройдя безстрашно подъ огнемъ!
Но если-бы и этотъ пламень
Ты вынесъ, воинъ правоты,
Остановись, поднявши камень
На жертву зла и нищеты!
Сдержи свое негодованье,
Не будь презрѣннымъ палачемъ:
Твой братъ передъ твоимъ судомъ,
Съ правами на твое вниманье.
Быть можетъ, въ грязной нищетѣ,
Корою грубости закрытый,
Добра зародышъ неразвитый
Горитъ, какъ свѣчка, въ темнотѣ.
Быть можетъ, жертвѣ заблужденья
Доступны рѣдкія мгновенья,
Когда казнитъ она свой вѣкъ
И зло проеклятьемъ поражаетъ,
Какъ человѣкъ, въ душѣ страдаетъ
И думаетъ, какъ человѣкъ.

Еще ребенкомъ, нестѣсненный
Въ привычкахъ жизни обыденной,
Кулакъ бездѣлье полюбилъ.
Отецъ имъ мало занять былъ.
На воспитаніе мальчишки

КУЛАКЪ.

17

Торгашъ имѣлъ особый взглядъ:
«Рости, дескать, рости, сынишка,
Пойдешь по мнѣ, — я буду радъ;
Я и читать вотъ не учился,
Да сытъ живу, одѣтъ, обутъ...»
Но подъ хмелькомъ всегда сердился:
Ты, дескать, баловень, ты плутъ...
И сына за вихоръ поймаетъ,
Такъ, ни за что! ну, вотъ, молъ, знай!
Деретъ, деретъ, до слезъ таскаетъ.
И молвитъ: ну, ступай — играй!
А мать свое хозяйство знала:
Въ печи дрова съ разсчетомъ жгла,
Горшки да чашки берегла
И словъ напрасно не теряла, —
Когда зимой, по цѣлымъ днямъ,
Забросивъ азбуку съ указкой,
Карпушка лазитъ по горамъ,
Таская за собой салазки;
Иль въ бабки, лѣтнею порой,
Былъ занятъ вѣчною игрой.
Въ мальчишкѣ рано проявилась
Наклонность къ сдѣлкамъ, плутовству
И мелочному воровству,
И ностепенно обратилась
Въ привычку По чужимъ садамъ
Онъ лазилъ смѣло. По полямъ
Шатался. Въ розь зайдетъ, бывало:
Отъ жару потъ съ него течетъ...
И солнце въ голову печетъ...
Лежить себѣ — и нужды мало,
И смотритъ весело кругомъ.
Чуть бабочка на голосъ сядетъ,
Онъ къ ней подкрадется ползкомъ,

18

КУЛАКЪ.

Ручонку смуглую протянетъ—
И разомъ схватитъ. Разглядитъ
Всю спинку, усики и глазки,
На крылышках узоръ и краски,
И, улыбаясь, говоритъ:
«Ага! Вотъ я тебя, плутовку!..»
И оторветъ у ней головку.
Или грачей въ гнѣздѣ найдетъ,
На половину острижетъ:
Къ ногамъ веревочки привяжетъ,
И мальчику сосѣду скажетъ;
«Слышь, Ваня, у меня грачи,
Давай мѣнять на калачи!»
И если тотъ пойметъ уловку
И калачи побережетъ,
Карпушка птицъ въ оврагъ швырнетъ
И дастъ сосѣду потасовку,
А послѣ прибѣжитъ домой
И плачетъ. Мать его ласкаетъ:
«О чемъ же ты, голубчикъ мой!»
—Ванюшка, сынъ ей отвѣчаетъ,
Моихъ грачей закинулъ въ ровъ
И надавалъ мнѣ тумаковъ.—

И долго росъ онъ безъ заботы,
Покуда вз düşалось отцу
Отдать наслѣдника къ купцу...
Тутъ мелкихъ плутней обороты
Карпушка тонко изучилъ;
Купецъ помощника хвалилъ:
—Торговецъ ловокъ, не зѣваетъ,
Продасть—руки не замараетъ.—
И малый точно не зѣвалъ:
Карманъ свой плотно набивалъ.

КУЛАКЪ.

19

Межь-тѣмъ отецъ его скончался;
Пошла и мать за старикомъ
Въ сырую землю. Сынъ остался
Одинъ. Поссорился съ купцомъ
И, наконецъ, его оставилъ.
Снялъ лавку, дегтю накупилъ,
Лопатъ и лыкъ понавалилъ,
Женился, дворъ кругомъ оправилъ,
И домикъ заново покрылъ.
Но счастье не далося въ руки:
Легко нажитый капиталъ
Въ три года онъ проторговалъ,
И запилъ съ горя и отъ скуки...
Искать мѣстечка—стыдъ большой!
Искать рѣшился,— отказали...
А ремеслу не обучали.
Подумалъ и махнулъ рукой:
Тьфу, чортъ возьми! Да что за горе!
Авось безъ хлѣба не умру!
Пойду на рынокъ поутру,
Такъ вотъ и деньги. Рынокъ—море,
Тамъ рыба есть, умѣй ловить,
Небось, достанетъ, чѣмъ прожить...
И съ той поры, лѣтъ тридцать сряду,
Онъ всякой дрянью промышлялъ.
И Кулака весь городъ зналъ
По разнымъ плутнямъ, по наряду,
И загорѣлому лицу.
Онъ покупалъ ягнятъ, щетину,
Пеньку и нитки, и холстину,
Коня знакомому купцу,
Овесъ, и все, что попадалось,
И что надѣялся онъ сбыть
Другому съ выгодой. Случалось