66

принятіе христіанства, радостно замѣчаетъ: «уже бо не нарезутся богомъ стихіа, ни солнце, ни огнь»; другие проповѣдники увѣщевали: «не нарицайте собѣ бога ни въ солнце, ни въ лунѣ; луце же ли поклонатися лучю мрѣкнущему, нежь лучю безсмертному?» ¹) Молитвы и заклятія народъ произноси тѣ, обращаясь на востокъ ²). Въ словацкой пѣснѣ солнцу присвоенъ эпитетъ божье: «то боже снечко по неби си бѣта» ³); въ малорусской пѣснѣ оно прямо называется богомъ: «и къ сонечку промовляе: поможь, боже, чоловику!» ⁴) Польской пословицѣ: «do kogo słońce, do tego i ludzi» (или: «komu słońce swieci, temu i gwiazdy błyszcza») соответствуетъ наша: «за кого Богъ, за того и добрые люди»; польская клятва: «jak słońce na nebie» равносильна русской: «какъ Богъ на небѣ!» Чехи, хорутане и серобы клянутся солнцемъ ⁵), а русскіе простолюдины свѣтомъ божиимъ: «чтобъ мнѣ свѣту божьяго не взвидѣть!» Такая замѣна солнца — богомъ весьма знаменательна. Испечзающее вечеромъ, какъ-бы одолѣваемое рукою смерти, оно постоянно каждое утро снова является во всемъ блескѣ и торжественномъ величіи, чтò и возбудило мысль о солнцѣ, какъ о существѣ неувядаемомъ, безсмертномъ, божественномъ. Какъ свѣтило вѣчно чистое, ослѣпительное въ своемъ сіяніи ⁶), пробуждающее зем-

¹) Москв. 1844, I, 243; Памят. XII в., 19; Ж. М. Н. П. 1846, VII, 38. — ²) Арабскій писатель Х в. Масуди, описывая храмы славянъ (какихъ? — неизвѣстно), замѣчаетъ, что въ одномъ изъ нихъ были сдѣланы въ кровѣ отверстія для наблюдения первыхъ лучей восходящаго солнца—Ч. О. И. и Д., годъ 2-й, III, ст. Срезнев., 45. Германцы, давая присягу, поднимали руку противъ солнца—D. Mytb., 667. — ³) Бодянск. О народн. поэз. слав. племенъ, 73. — ⁴) Метлинск., 57. — ⁵) У чеховъ: ne zlob se na slunce (или: na soha, na swätých), ale na sebe (na čerta); у хорутанъ: sonce mi in Boga! (какъ у насъ: „ей Богу!“); у сербовъ: „тако ми сунца!“ („тако ми небеса!“) — ⁶) «На солнце во всѣ глаза не взглянешь!• говорятъ русскіе поселяне, а по сербской пословицѣ: хотя оно и проходитъ

67

ную жизнь, солнце почиталось божествомъ благимъ, милосер-
дымъ; имя его сдѣлалось синонимомъ счастія. Галицкая по-
говорка: «и въ мое оконце засвѣтить сонце» («колись и на
насъ сонечко гляне»), русская: «взойдетъ солнце и къ намъ на
дворъ» (вар. «прійдетъ солнышко и къ нашимъ окошечкамъ»),
польская: «będzie i przed naszémi wrotami słonce»,
сербская: «dōp' he сунце и пред наша врата», хорутанскія:
«razswětli se sonce i na wratich mojich», «sonce moje schaja»
имѣютъ значеніе: будетъ и на нашей сторонѣ счастье! Наиро-
тивъ: «sonce mi je pomerkné!o» (хорутан.), «pomirklo mu
je sunce» (хорват.) значитъ: померкло, закатилось мое
счастье ¹). Отсюда объясняется миочическая связь солнца съ
Судьбою, въ рукахъ которой людское счастье. Галицкая пого-
ворка: «передъ богомъ сонцемъ судице царице» и чеш-
ская сказка о златовласомъ дѣдѣ-Всевѣдѣ, подъ именемъ
котораго выводится солнце, указываютъ на древнѣйшее пред-
ставленіе его божествомъ судьбы ²). Народъ русской даетъ
ему названіе праведѣннышко ³); на Украйнѣ клянутъ:
«щобъ ти не диждавъ сонечка праведного побачити!» (— на
сонечко праведнее дивитись!) «Щобъ надъ тобою свитъ не
свитавъ и сонце праведне не сходило!» ⁴) Солнце—творецъ
урожаевъ, податель пищи, и потому покровитель всѣхъ бѣд-
ныхъ и сирыхъ; сербскія пословицы: «сунце на исток, а Бог
на помой», «да није сирота, не би ни сунце гријало» ⁵) соот-
вѣтствуютъ нашимъ: «дѣ соньце, тамъ и самъ Господь», «за
сиротою Богъ съ калитою» ⁶). Дѣтское причитанье, обращен-
ное къ солнцу, молитвъ:

грязными мѣстами (т. е. освѣщаетъ своими лучами и грязь и лу-
жи), но само не марается—О. З. 1851, VIII, 71.

¹) Ж. М. Н. П. 1846, VII, 40—45; Послов. Даля, 24; Номис., 95; Срп. н. посл., 69.—²) Эрбенъ, 4—9; Архивъ ист.-юрид. свѣд., II, ст. Бусл., З. — ³) Доп. обл. сл., 209.—⁴) Номис., 73. — ⁵) Срп. н. посл., 53, 296.—⁶) Ж. М. Н. П. 1846, VII, 39.

5*.

68

Сольнушко-вёдрушко!
Выглянь въ окошечко; ¹)
Твои дѣтви плачутъ,
ѣсть-пить просять. ²)

Въ литовской пѣсни солнце говоритъ о себѣ, что оно оберегаетъ дѣтей-сиротъ и грѣтъ бѣдныхъ пастуховъ; ³) почти у всѣхъ славянъ названіе бѣдныхъ напоминаетъ бога: убогой, серб. божья к, хорут. богецъ, малорус. небога. Въ народныхъ сказкахъ къ солнцу, мѣсяцу и звѣздамъ обращаются герои въ трудныхъ случаяхъ жизни, и божество дня, сострадая несчастію, помогаетъ имъ ⁴). Вмѣстѣ съ этимъ солнце является и карателемъ всякаго зла, т. е. по первоначальному воззрѣнію—карателемъ нечистой силы мрака и холода, а потомъ и нравственнаго зла — неправды и нечестія. Съ этой стороны миочическаго представленія сливая мысль о вредоносномъ вліяніи жаровъ, производящихъ засуху, истребляющихъ жатвы и влекущихъ за собою неурожай и моры. Губительное дѣйствіе зноя приписывалось гнѣву раздраженного божества, наказующаго смертныхъ своими огненными стрѣлами—жгучими лучами. Выраженіе: «воспылать гнѣвомъ» указываетъ, что чувство это уподоблялось пламени. Стыя названія солнца, указывающія на понятія огня, горѣнія, порождали въ умѣ мысль о его разрушительныхъ свойствахъ: какъ въ разведенномъ пламени видѣли пожираніе горючихъ

¹) Т. е. просвѣти изъ-за тучъ или ночной темноты. — ²) Номис., 7: «Сонечко-сонечко! виглянь у виконечко; твои дитоньки плачуть, дистоньки хочуть. — ³) Черты литов. нар., 128; Лѣт. рус. лит., к. III, отд. 3, 55: «Солнышко, божья дочь, гдѣ такъ долго замѣшкалась?» — За моремъ, подъ горой оберегала я, обильная дарами, сиротокъ, пригрѣвала пастушковъ. — ⁴) Сказ. Грим., 25, 88; Срп. припов., 10; Zeitsch. für D. M., I, 312. Свѣтла небесныя, являясь въ сказкахъ живыми, дѣйствующими существами, сохраняютъ свои стихійныя свойства: Мѣсяцъ пальцемъ своимъ освѣщаетъ въ щель темную баню; Солнце ставитъ себѣ на голову сковороду и поджариваетъ оладьи—Н. Р. Ск., III, 1; IV, 39.

69

матеріаловъ всеистребляющимъ огнемъ (слова горѣть и
жрать филологически тождественны), такъ нерѣдко и солнце
въ народныхъ преданіяхъ представляется готовымъ пожрать
тѣхъ сказочныхъ странниковъ, которые приходятъ къ нему
съ вопросами. Вотъ почему возникли клятвы, призывающія на
голову виновнаго или супротивника карающую силу солнца: га-
лицкая — «соньце-бъ тя побило!» украин. — «щобъ ти скризь
сонце пройшовъ!» болгар. — «да ма изгори слѣнце-то! (или:
Господь)»; серб. — «тако ми оне жраке небеске!» «тако ми што
сja!» (т. е. солнце); хорв. — «sunce te oswetilo» (чтобъ тебѣ
солнце отомстило!) ¹) Поэтическое заклятіе, обращенное
Ярославною къ солнцу, дышетъ этою древнею вѣрою въ кара-
ющее могущество дневнаго свѣтила: «свѣтлое и тресвѣтлое
Слѣнце! всѣмъ тепло и красно еси; чему, господине, про-
стре горячую свою лучю на ладѣ вои, въ полѣ безводнѣ жаж-
дею имь лучи (луки) съпряже, туюю имъ тули затче?»²) Сход-
ное съ этимъ мѣсто находимъ и въ Краледворской рукописи:

Ai ty Slunce, ai Slunečko!
Ty li si žalostivo,
Čemu ty swiētiš na nį,
Na biědné ludi? 3)

Въ русскомъ простонародьи есть любопытное сказаніе о томъ,
какъ нѣкогда божество наказало за непочтеніе къ солнцу. Это
было давно, у Бога еще не было солнца на небѣ и люди жили
съ потемкахъ. Но вотъ, когда Богъ выпустилъ изъ-за
пазухи солнце, дались всѣ диву; смотрятъ на солнышко и
ума не приложать... А пуще бабы! повынесли онѣ рѣшета, да-
вай набирать свѣта, чтобы внести въ хаты да тамъ посвѣ-
тить; хаты еще безъ оконъ строились. Поднимутъ рѣшето къ
солнцу, оно будто и наберется свѣта полнымъ-полно, черезъ

1) Ж. М. Н. П. 1846, VII, 39, 45; Каравел., 25; Срп. н. посл, 303—7;
Номвес., 72.—2) Рус. Дост., III, 219.—3) Ж. М. Н. П. 1840, XII, 118.

70

край льется, а только что въ хату — и нѣтъ ничего! А божье
солнышко все выше да выше подымается, уже припекать
стало. Вздурѣли бабы, сплью притомились за работой, хоть
свѣта и не добыли, а тутъ еще солнце сжетъ — и вышло та-
кое окаянство: начали на солнце плевать! Богъ прогнѣвался
и превратилъ нечестивыхъ въ камень ¹).

Изъ приведенныхъ свидѣтельствъ старинныхъ памятниковъ,
называющихъ солнце господиномъ и Дажьбогомъ, ясно,
что свѣтило это олицетворялось въ мужскомъ полѣ; но ря-
домъ съ этимъ встрѣчаемъ не менѣе яркія указанія, изъ ко-
торыхъ видно, что оно было олицетвораемо и въ образѣ боги-
ни. Чрезвычайно важенъ для миоологіи вопросъ объ образо-
ваніи мужскаго и женскаго рода въ языкахъ. Ясный и общепо-
нятный въ примѣненіи къ живымъ существамъ, имѣющимъ
тотъ или другой полъ, вопросъ этотъ представляетъ большія
трудности для рѣшенія относительно предметовъ неодушевлен-
ныхъ, безполыхъ. Что мужской или женской родъ извѣстнаго
представленія долженъ былъ оказать несомнѣнное вліяніе на
его миоическое олицетвореніе — объ этомъ не можетъ быть
спора; но какимъ путемъ возникаетъ идея о томъ или другомъ
родѣ въ примѣненіи къ предметамъ неодушевленнымъ — это
далеко еще не разъяснено. Тѣмъ не менѣе въ основаніи тако-
го половаго различенія, выражаемаго грамматическими фор-
мами, необходимо должна была лежать опредѣленная мысль,
вытекавшая изъ самаго воззрѣнія на предметъ; по различію
этого воззрѣнія, одно и тоже понятіе могло принимать и фор-
му мужескаго рода и форму женскаго. Обращаясь къ солнцу,
мы замѣчаемъ колебаніе между тѣмъ и другимъ родомъ. Наше
солнце (отъ санскр. sū — рождать, творить; sūr — блистать,
разбрасывать лучи; sūgya — солнце и богъ дневнаго свѣти-

¹) Русск. Рѣчь 1861, № 41, стр. 600.

71

ла¹) въ первоначальной формѣ своей было женскаго рода; въ Остромировомъ евангеліи оно пишется слѣньце и сълѣньце ²); це есть окончаніе существительныхъ ласкательныхъ и уменьшительныхъ; отбрасывая его, получаемъ первообразныя женскія формы слѣнь и сълѣнь, или по современному выговору слонь и солонь (сличи: долонь, длань), удержавшіяся доселѣ въ выраженіяхъ: посолонь (по солнцу), солоноворотъ (поворотъ солнца) и чешск. слунь ³). Съ этимъ свидѣтельствомъ языка вполне согласно народное преданіе, общее славянамъ съ нѣмцами и литовцами, которое изображаетъ солнце въ видѣ прекрасной богини. Литовск. saule и нѣмецк. die sonne (др.-сѣв. sôl) женскаго рода, но ср.-вер.-нѣм. sunne колеблется между обоими родами; а готская форма sâuil—мужескаго рода, точно также, какъ греч. λιος, лат. sol, франц. soleil ⁴). Соединяя съ понятіемъ солнца плодородящую силу, древній человѣкъ или сливалъ идею творчества съ самымъ актомъ рожденія, и потому давалъ верховному небесному свѣтилу женскій полъ, или смотрѣлъ на него, какъ на божество, которое не само рождаетъ, но воздѣйствиемъ лучей своихъ оплодотворяетъ мать сырую землю, и та уже производитъ изъ своихъ нѣдръ, слѣдов. олицетворялъ солнце въ мужскомъ полѣ. Народная загадка, означающая солнце, представляетъ его красною (т. е. блестящею) дѣвою: «красная дѣвушка въ окошко глядитъ» (= свѣтитъ на зарѣ: окно = утренній восходъ, см. гл. IV ⁵); нѣмцы называютъ его

¹) Ч. О. И. и Д., годъ 1-й, II, ст. Бодянск., 13; Маннгардт. Die Götterwelt, 60: sunu (sohn, сынъ), т. е. произведенный, рожденный. Персид. Митра былъ изображаемъ двуполымъ—Ж. М. Н. П. 1838, ХІ, 342. — ²) Первая форма—церковнославянская, вторая—древнерусская. — ³) Архивъ ист.-юрид. свѣд., І, ст. Бусл, 45—46. ⁴) D. Myth., 667.—⁵) Варіанты: „красна дѣвица по небу ходитъ“; „бариня на дворѣ, а рукава въ избѣ“, т. е. солнце на небѣ, а въ избѣ свѣтъ (руки—лучи, см. ниже)—Послов. Даля, 1061; Этн. Сб., VI, 111.

72

«Frû Sôle» (Frau Sonne) и «heilige Frau» (sancta domina), что въ средніе вѣка повело къ смѣшенію этой древней богини съ пречистою Дѣвою ¹).

Ночныя свѣтила: мѣсяцъ и звѣзды, какъ обитатели небес-
наго свода и представители священной для язычника свѣтонос-
ной стихіи, были почитаемы въ особенныхъ божественныхъ
образахъ. Галицкая пословица выражается: «мѣсяцъ нашъ
божокъ, а кто-жъ намъ буде боговати, якъ его не ста-
не?» ²) Увидѣвшія молодой мѣсяцъ, простолюдины наши до
сихъ поръ крестятся и сопровождаютъ этотъ обрядъ различ-
ными причитаньями на счастье и здоровье ³); у германцевъ
же было въ обычаѣ преклонять колѣна и обнажать головы пе-
редъ новорожденнымъ мѣсяцемъ ⁴). Наравнѣ съ солнцемъ,
въ заговорахъ находимъ частыя обращенія и къ звѣздамъ и
къ мѣсяцу: «мѣсяцъ ты красный! звѣзды вы ясныя! солныш-
ко ты привольное! сойдите и уймите раба божьяго (отъ запоя)»;
«мѣсяцъ, ты мѣсяцъ! сними мою зубную скорбь» и проч. Обо-
готвореніе свѣтилъ и ожиданіе отъ нихъ даровъ плодородія,
низпосылаемаго небомъ, влекли простодушныхъ пахарей и пас-
туховъ древнѣйшей эпохи къ усіленнымъ наблюденіямъ за
ними. По справедливому замѣчанію Якова Гrimма, измѣненія
или фазы мѣсяца уже въ глубочайшей древности должны бы-
ли обратить на себя особенное вниманіе, и такъ какъ по нимъ
гораздо легче, сподручнѣе было считать время, чѣмъ по солн-
цу, то естественно, что первоначальный годъ былъ лунный,
стоящій изъ тринадцати мѣсяцевъ ⁵); недѣли и мѣсяцы
опредѣлялись лунными и фазами, и въ нашемъ языкѣ слово «мѣ-
сяцъ» заключаетъ въ себѣ понятія: и luna, и mensis; самое
слово это (санскр. mâs и mâsa отъ корня mâ— мѣрить) убѣ-

¹) Маннгардт. Die Götterwelt, 105, 313—4; Ск. норв., I, стр. 206.—

2) Архивъ ист.-юрид. свѣд., II, ст. Бусл, 33. — 3) Маякъ 1843, VII. — 4) D. Myth., 667. — 5) Ibidem, 671.

73

дительно доказываетъ, что луна служила издревле для измѣ-
ренія времени, была (по выраженію М. Мюллера) золотой
стрѣлкою на темномъ циферблатѣ неба ¹). Русскіе поселяне
узнаютъ время ночи по теченію звѣздъ, преимущественно по
Большой Медвѣдицѣ, и создали себѣ много разныхъ замѣчаній
о погодѣ и урожаяхъ по сіянію звѣздъ и мѣсяца: яркой свѣтѣ
ихъ сулитъ плодородіе ²). У германцевъ былъ обычай: отхо-
дя вечеромъ ко сну, посылать прощальный привѣтъ звѣздамъ,
съ чѣмъ согласно новогреческое обыкновеніе: исправлять пе-
редъ сномъ молитву не прежде, какъ взойдетъ вечерняя звѣз-
да ³). Сербская пѣсня говоритъ о молитвѣ, обращенной къ
денницѣ; рано вставала дѣвица

И даницу вјерну моли:
«О данице, о сестрице!
Подај мене свјетлост твоју,
Да наресим младост моју.» 4)

Въ одномъ изъ русскихъ заговоровъ читаемъ: «встахомъ
заутра и помолихсе Господу Богу и дьнницѣ.» 5)

И у насъ, и у нѣмцевъ простолюдины, завидѣвъ падающую
звѣзду, творятъ молитву, будучи убѣждены, что всякое желаніе, высказанное въ то короткое время, пока звѣзда катится, непремѣнно исполнится. Кометы причислялись также къ звѣздамъ и назывались хвостатыми звѣздами или зирками съ метлою, у нѣмцевъ schweifstern, haarstern (волосатая звѣзда) и pfauenschwanz (павлиний хвостъ) 6); литов

¹) М. Мюллера: Лекціі о языкѣ, 4—5 — ²) Подобно тому, какъ въ разные дни года выходятъ крестьяне смотрѣть на игру восходящаго солнца, 5-го іюля они наблюдаютъ за игрою мѣсяца, у котораго тогда бываетъ свой праздникъ: то скрыванься за облака, то выходя изъ-за нихъ, онъ мѣняетъ свой цвѣтъ, и это служитъ предвѣстіемъ хорошаго урожая—Сахаров., II, дневн., 43.—³) Моск. Наблюд. 1837, ч. ХІ, 521; D. Myth., 684—5 — ⁴) Срп. н. пцесме, I, 50. — ⁵) Архивъ ист.-юрид. свѣд., II, полов. 2, 50. — ⁶) D. Myth., 685.

74

скія пѣсни упоминаютъ о кометахъ, какъ о старцахъ съ длинными бородами, появленіе которыхъ предвѣщаетъ что-нибудь чрезвычайное ¹). Такимъ образомъ на основаніи различныхъ у подобленій свѣтовой полосы, отбрасываемой ядромъ кометы, языкъ придаетъ ей λαοσъ, метлу или бороду. Рѣдкое явленіе кометъ заставило непривычный къ нимъ народъ соединять съ этими хвостатыми звѣздами мысль о божественномъ предвѣщаніи грядущихъ бѣдъ за людскіе грѣхи и о призывѣ смертныхъ къ покаянію. Любопытенъ отзывъ, сдѣланный патріархомъ Никономъ при отъѣздѣ въ 1664 году въ Воскресенскій монастырь. Садясь ночью въ сани, онъ началъ отрясать прахъ отъ своихъ ногъ, припоминая извѣстныя евангельскія слова: «Идѣ же аще не приемлютъ васъ, исходя изъ града того—и прахъ, прилипшій къ ногамъ вашимъ, отрясите во свидѣтельство на ня.» Стрѣлецкій полковникъ, наряженный провожать Никона, сказалъ: мы этотъ прахъ подметемъ! — Да размететъ Господь Богъ васъ оною божественною метлою, иже является на дни многи! возразилъ ему Никонъ, указывая на горѣвшую на небѣ комету ²). Гумбольдтъ въ своемъ «Космосѣ» ³) указываетъ на тѣ поэтическія представленія, которыея въ древнія времена соединялись съ кометами: въ нихъ видѣли косматыя звѣзды и горящіе мечи.

Солнце и Мѣсяцъ были представляемы въ родственной связи—или какъ сестра и братъ, или какъ супруги ⁴). У Гезіода, Гомера и другихъ писателей Ἡλιος и Σελήνη — братъ и сестра ⁵); итальянская сказка выводитъ Солнце и Луну (Sole и Luna) дѣтьми одной матери ⁶). Въ Эддѣ Sonne и Mond

¹) Черты литов. нар., 69.—²) Соловьев. Истор. Росс., ХІ, 344.—э) Второе издан. русскаго перевода, I, 91, 100. — ³) Воззрѣніе это встрѣчаемъ даже у египтянъ, мексиканцевъ, гренландцевъ и другихъ народовъ—D. Myth., 666.— ⁵) Шварцъ: Sonne, Mond и Sterne, 160—1.— ⁶) Во французской версіи этой сказки, вмѣсто этихъ свѣтилъ, говорится о Днѣ и Аврорѣ, т. е. о богѣ дневнаго свѣта (—солнцѣ) и зарѣ.

75

(Sô и Mâni) — сестра и братъ, дѣти миотическаго Mundilföri; нѣмцы до позднѣйшаго времени употребляли выраженія frau Sonne и herr Mond. Другое германское сказание представляетъ ихъ женою и мужемъ; но Мѣсяцъ былъ холодный любовникъ, чтō раздражало его пылкую супругу; богиня Солнце поบилась однажды объ закладъ съ своимъ мужемъ: кто изъ нихъ раньше проснется, тому достанется право свѣтить днемъ, а лѣнивому должна принадлежать ночь. Рано утромъ Солнце закажло свѣтъ міру и разбудило соннаго мужа. Съ той поры они разлучились и свѣтятъ порознь: Солнце днемъ, а Мѣсяцъ ночью; оба сожалѣютъ о своей разлукѣ и стараются опять соблизиться. Но сходясь во время солнечнаго затмѣнія, они шлютъ другъ другу упреки; ни тотъ, ни другая не соглашаются на уступки и снова разстаются. Преисполненный печали, Мѣсяцъ изсыхаетъ отъ тоски — умаляется въ своемъ объемѣ, до тѣхъ поръ, пока не оживитъ его надежда на будущее примиреніе; тогда онъ начинаетъ выростать, и потомъ съ новымъ припадкомъ тоски опять умаляется. ¹) По литовскому преданію Saule (солнце) — «божья дочка» представляется женою Мѣсяца (Menu); звѣзды — ихъ дѣти. Когда невѣрный супругъ началъ ухаживать за румяной Денницею (Аушрине — утренница, планета Венера), богиня Солнце (по другой варіаціи это сдѣлалъ самъ громоносецъ Перкунъ) выхватила мечь и разсѣкла ликъ Мѣсяца пополамъ. Такъ поетъ объ этомъ литовская пѣсня: «Мѣсяцъ женился на Солнцѣ. Тогда была первая весна— Солнце встало очень рано, а Мѣсяцъ, устыдясь, сокрылся. Онъ влюбился въ Денницу и блуждалъ одинъ по небу; и разгнѣвался Перкунъ, разрубилъ его мечемъ: зачѣмъ ты оставилъ Солнце? зачѣмъ влюбился въ Денницу? зачѣмъ таскаешься одинъ по ночамъ?» ²) Преданіе въ высшей степени поэти-

¹) D. Myth., 666—7; Маннгардт. Die Götterwelt, 104—5. ²) Черты литов. народа, 68, 125, 128; Ж. М. Н. П. — 1844, IV, 13, ст.

76

ческое! Художественная фантазія передала въ немъ поразив-
шія ее естественныя явленія природы: когда восходитъ по
утру солнце — мѣсяцъ исчезаетъ въ его яркомъ свѣтѣ; а ког-
да удаляется оно вечеромъ — мѣсяцъ выступаетъ на небо, и
передъ самымъ утреннимъ разсвѣтомъ онъ дѣйствительно
одинъ блуждаетъ по небу съ прекрасною денницею. Блѣдно-
матовый свѣтъ мѣсяца постоянно возбуждаетъ въ поэтахъ
грустныя ощущенія, и потому съ именемъ луны не разлученъ
эпитетъ печальной («печальная луна»). Форма полумѣсяца
невольно наводила фантазію на думу о разсѣченномъ его ликѣ;
въ нашихъ областныхъ нарѣчіяхъ умаляющійся послѣ полно-
лунія мѣсяцъ называется перекрой (отъ кроить — рѣзать).
Безгрестанныя измѣненія, замѣчаемыя въ объемѣ мѣсяца,
породили мысль объ его измѣнчивомъ характерѣ, о непостоян-
ствѣ и невѣрности въ любви этого обоготворенного свѣтила,
такъ какъ и нарушеніе супружескихъ об выражается
словомъ измѣна. Въ ярко-багряномъ дискѣ восходящаго солн-
ца видѣли пламенѣющий гнѣвомъ ликъ небесной царицы; чисто-
та солнечнаго блеска возбуждала представленіе о дѣвственной
чистотѣ богини, выступающей на небо въ пурпуровой одежѣ
зари и въ сіяющемъ вѣнцѣ лучей, какъ богато-убранная не-
вѣста. Въ славянскихъ преданіяхъ мы находимъ черты, впо-
нѣ соотвѣтствующія литовскому сказанію. Олицетворая солн-
це въ женскомъ образѣ, русское повѣрье говорить, что въ
декабрѣ мѣсяцѣ, при поворотѣ на лѣто, оно нарязжается въ
праздничной сарафанъ и кокошникъ и йдетъ въ теплыя стра-
ны; а на Ивановъ день (24 іюня) Солнце выѣзжаетъ изъ сво-
его чертога на встрѣчу къ своему супругу Мѣсяцу, пляшетъ
и разсыпаетъ по небу огненные лучи: этотъ день полнаго раз-

Боричевск.; Вѣст. Р. Г. О. 1857, IV, 247; Моск. Наблюд. 1837,
XI, 521.

77

витія творческихъ силъ лѣтней природы представляется какъ.
бы днемъ брачнаго союза между Солнцемъ и Мѣсяцемъ. ¹)
Въ польскомъ ягыкѣ мѣсяцъ — хіężус (бѣлорус. ксень-
жичъ—княжичъ); въ малорусскомъ заговорѣ отъ зубной
боли дѣлается такое обращеніе къ нему: «Мѣсяцю, молодый
княже!» ²) Въ черниговской губ. сохранилась пѣсня, наме-
кающая на любовныя отношенія свѣтилъ дня и ночи:

Ой, тамъ за лисомъ-за боромъ,
За синенькимъ езёромъ,
Тамъ Солнычко играло,
Съ Мисяцомъ размовляло:
„Пытаю цебе, Мисяцу!
Чи рано зходишь, чи позно заходишь?
—Ясное мое Солнычко!
А что тоби до тово—
До зыходу мово?
Я зыйду (взойду) свитаючи,
А зайду змеркаючи.

Далѣе слѣдуетъ сравнительный разговоръ парубка съ дивчи-
ной, которая допытывается: есть ли у него кони, и зачѣмъ ея
не навѣщаетъ? По народному повѣрью, Солнце и Мѣсяцъ съ
первыхъ морозныхъ лней (съ началомъ зимы, убивающей зем-
ное плодородіе, и такъ сказать—расторгающей брачный союзъ
солнца) расходятся въ разныя стороны, и съ той поры не
встрѣчаются другъ съ другомъ до самой весны; Солнце не
знаетъ, гдѣ живетъ и что дѣлаетъ Мѣсяцъ, а онъ ничего не
вѣдаетъ про Солнце. Весною же они встрѣчаются и долго раз-
сказываютъ другъ другу о своемъ житьѣ-бытьѣ, гдѣ были,
что видѣли и что дѣлали. При этой встрѣчѣ случается, что у

¹) Сахаров., II, днев., 69; Терещ., V, 75. Хорваты увѣряютъ, что въ этотъ день солнце пируетъ въ небесныхъ чертогахъ и разбрасываетъ свои лучи стрѣлами (—играетъ) — Ж. М. Н. П. 1846, VII, 45. — ²) Малор. и червон. думы, 100; Въст. Р. Г. О. 1853, IV, 9—Бѣлорус. повѣрья.

78

нихъ доходитъ до ссоры, которая всегда оканчивается землетрясеніемъ; наши поселяне называютъ Мѣсяцъ гордымъ, задорнымъ, и обвиняютъ его, какъ зачинщика ссоры. Встрѣчи между Солнцемъ и Мѣсяцемъ бываютъ поэтому и добрыя и худыя: первыя обозначаются ясными, стѣтлыми днями, а послѣднія—туманными и пасмурными ¹). Замѣтимъ, что въ весеннихъ грозахъ, сопровождающихъ возвратъ солнца изъ дальнихъ странствованій въ царствѣ зимы, воображенію древнѣйшихъ народовъ рисовались: съ одной стороны брачное торжество природы, поливаемой сѣменемъ дождя, а съ другой ссоры и битвы враждующихъ боговъ; въ громовыхъ раскатахъ, потрясающихъ землю, слышались то клики свадебнаго веселья, то воинственные призывы и брань. Бракъ солнца и мѣсяца, по указанію литовской пѣсни, совершается первою весною, при ударахъ громовника Перкуна, слѣдов. въ грозовой обстановкѣ. Затмѣніе солнца при встрѣчѣ съ мѣсяцемъ и ихъ взаимной перебранкѣ, о чемъ говоритъ нѣмецкое преданіе, первоначально означало потемнѣніе дневнаго свѣтила грозовою тучею. Любовь Мѣсяца къ Денницѣ также не позабыта въ нашихъ народныхъ сказаніяхъ. Вотъ свидѣтельство бѣлорусской пѣсни:

Переборъ-Мисячекъ, переборъ!
Всѣхъ зирочекъ ²) перебралъ,
Одну себѣ зирочку сподобалъ:
Хочь она и маленька,
Да ясненька,
Межъ всѣхъ зирочекъ значненька ³).

Въ сербской пѣснѣ Мѣсяцъ укоряетъ Денницу: «гдѣ ты была, звѣзда Денница? гдѣ была, гдѣ дни губила?» ⁴)

¹) Сахаров, II, 21–22. ²) Зирка—звѣзда. ³) Нар. бѣлорус. пѣсни Е. П., 57; сличи съ малорусскою пѣснею въ сочиненіи Костомарова. ⁴Объ истор. знач. нар. рус. поззіпъ, стр. 164, въ которой сказано, что мѣсяцъ перебираетъ всѣ звѣзды, а полюбитъ на вѣки одну „зироньку вечирнюю“ (Венеру). — ⁵) Срп. н. пјесме, II, 626.

79

Какъ по литовскому, такъ и по славянскимъ преданіямъ
отъ божественной четы Солнца и Мѣсяца родились звѣзды.
Малорусскія колядки, изображая небесный сводъ великимъ
чертогомъ или храмомъ, называютъ видимыя на немъ свѣ-
тила: мѣсяцъ — домовладыкою, солнце — его женою, а звѣз-
ды—ихъ дѣтками.

Ясне сонце — то господыня,
Ясенъ мисяць — то господаръ.
Ясни зирки — то ёго диткы ¹).

Слѣдующая пѣсня, изображающая тоже родственное отношение звѣздъ къ солнцу, особенно любопытна потому, что окрашиваетъ древнее преданіе христіанскими красками и тѣмъ самымъ указываетъ на существовавшее нѣкогда обожаніе небесныхъ свѣтилъ:

Стоялъ костёлъ новый, незрубленый,
А въ томъ костёли три оконечки:
У першомъ океньцы ясное сонце,
А въ другомъ океньцы ясенъ мисяцъ,
А у третёмъ океньцы ясныя зироньки.
Не есть воно ясное сонце,
Але есть вонъ самъ Господь Богъ;
Не есть вонъ ясный мисяцъ,
Але есть вонъ Сынъ Божій;
Не есть воны ясныя зироньки,
Али есть воны божіе дити ²).

Въ липецкомъ уѣздѣ, тамбовской губ., уцѣлѣла замѣчатель-
ная пѣсня о томъ, какъ дѣвица просила перевощика перепра-
вить ее на другую сторону:

Мјесец кара звијезду Даницу:
„ђe си била, звијезда Данице?
„ђe си била, ђe си дангубила,
Дангубила три бијела дана?“

1) Метлинск, 342—3. — 2) Калѣки Пер., IV, 41; Изв. Ак. Н., I, 165.

80

«Перевощикъ, добрый молодецъ!
Первези меня на свою сторону.»
— Я первезу тебя — за себя возьму.

Въ отвѣтъ ему говорить красная дѣвица:

«Ты сбросилъ бы меня,
Чьего я роду, чьего племени?
Я роду ни большаго, ни малаго:
Мнѣ матушка — красна Солнушка,
А батюшка — свѣтлѣ Мѣсяцъ,
Братцы у меня — часты Звѣздушки,
А сестрицы — бѣлы Зорюшки.»

По одной литовской пѣсни (самая Денница является уже не соперницею Солнца, а его дочерью ¹).

Эти родственные отношенія не были твердо установлены; они мѣнялись вмѣстѣ съ тѣми поэтическими воззрѣніями, подъ вліяніемъ которыхъ возникали въ умѣ человѣка и которые въ эпоху созиданія миочическихъ представленій были такъ богато-разнообразны и легко-подвижны, измѣнчивы. Названія, придаваемыя мѣсяцу и звѣздамъ, также колебаллись между мужескимъ и женскимъ родомъ, какъ и названія солнца. Нашъ мѣсяцъ, санскр. mâs, готск. mea, нѣм. mond, литовск. menu (meneselis)—мужескаго рода, но греч. μήνη (Μελήνη) женскаго, и въ латинскомъ возлѣ мужеской формы lunus стояла женская форма luna, употребительная и въ нашемъ языковѣ, хотя «мѣсяцъ» и осиливаетъ ее въ народной рѣчи. Едва-ли можно утверждать, что слово «луна» занесено къ славянамъ путемъ чисто-литературнымъ; ибо нашъ простолюдинъ и поляки доселѣ соединяютъ съ нимъ общее значеніе свѣта, чтò указываетъ на сочувственное отношение къ его древнѣйшему коренному значенію: польск. Iuna, Гопа—зарево, отражение свѣта; областн. великорус. луниться — свѣтать, обѣлѣть (— lucere); лунь — тусклый свѣтъ, обѣлена («сѣдъ какъ

¹) Черты литов. нар., 125—6.

81

лунь») ¹). Какъ мѣсяцъ представляется мужемъ богини солнца, такъ луна, согласно съ женскою формою этого слова, есть солнцева супруга — жена Дажьбога. «Солнце — князь, луна — княгиня»: такова народная поговорка, усвоящая солнцу тотъ-же эпитетъ князя, который у гасъ употребляется для обозначенія молодаго, новобрачнаго супруга, а въ польскомъ языкѣ перешелъ въ нарицательное имя мѣсяца ²). Еще у скиевовъ луна была почитаема сестрою и супругою бога солнца (Svalius) и называлась тѣмъ-же именемъ, какое придавалось и солнцу, только съ женскимъ окончаніемъ — Vaitashura (vaita — охота, настбище, и shurus — быстрый, то-же чтò народное русское суръ ³); vaitashurus—охотникъ). Этимъ названіемъ скискій богъ солнца роднится съ греческимъ сребролукимъ Аполлономъ, а богиня луны съ его сестрою — Артемидою (Діаною). ⁴)

Солнце постоянно совершаетъ свои обороты: озаряя землю днемъ, оставляетъ ее ночью во мракѣ; согрѣвая весною и лѣ-томъ, покидаетъ ее во власть холоду въ осенніе и зимніе мѣ-сяцы. Гдѣ же бываетъ оно ночью? спрашивалъ себя древній человекъ, куда скрываются его животворные лучи въ зимнюю половину года? Фантазія творитъ для него священное жпи-ще, гдѣ божество это успоконывается послѣ дневныхъ трудовъ и гдѣ скрываетъ свою благодатную силу зимою. По общесла-вianскимъ преданіямъ, сходнымъ съ литовскими и нѣмецкими, благотворное свѣтило дня, красное Солнце, обитаетъ на восто-кѣ — въ странѣ вѣчнаго лѣта и плодородія, откуда разносятся весною сѣмена по всей землѣ; тамъ высится его золотой дво-рецъ, оттуда выѣзжаетъ оно поутру на своей свѣтозарной ко-лесницѣ, запряженной бѣлыми, огнедышащими лошадьми, и

¹) Доп. обл. сл., 104; Толков. слов., І, §73. — ²) Послов. Даля, 300, 1029; Снегир. Рус. въ св. посл., IV, 41. — ³) Кпрша Дан., 271. — ⁴) Лѣт. рус. лит., гн. І, отд. 3, 133–5.

6

82

совершаетъ свой обычный путь по небесному своду. Подобно грекамъ, сербы представляютъ Солнце молодымъ и красивымъ юнакомъ; по ихъ сказаніямъ, царь-Солнце живетъ въ солнечномъ царствѣ, возсѣдаетъ на златотканомъ, пурпуровомъ пре- столѣ, а подлѣ него стоятъ двѣ дѣвы—Зоря Утренняя и Зоря Вечерняя, семь судей (планеты) и семь вѣстниковъ, летаю- щихъ по свѣту въ образѣ «хвостатыхъ звѣздъ»; тутъ-же и лы- сый дядя его — старый Мѣсяцъ. Въ нашихъ сказкахъ царь- Солнце владѣетъ двѣнадцатью царствами (указаніе на двѣнад- цать мѣсяцевъ въ году или на двѣнадцать знаковъ зодіака); самъ онъ живетъ въ солнцѣ, а сыновья его въ звѣздахъ (русск. звѣзда, зэрка, лат. stella, готск. stairnō, др.- сѣв. stiarna—женскаго рода; но современное нѣмец. stern, др.-вер.-нѣм. sterno, англос. steorra, греч. αἰτήρ—муже- скаго) ¹); всѣмъ имъ прислуживаютъ солнцевы дѣвы, умы- ваютъ ихъ, убираютъ и поютъ пмѣ пѣсни ²). Слова- ки говорятъ, что Солнцу, какъ владыкѣ неба и земли, прислу- живаютъ двѣнадцать дѣвъ — вѣчно-юныя и прекрас- ныя ³). Упоминаемыя сербскими пѣснями солнцевы се- стры, конечно, тождественны съ этими дѣвами. О краспыхъ дѣвушкахъ серобы выражаются: «кано да је сунчева сестра» или: «кано да сунцу косе плете, а мјесецу дворе ме- те ⁴). Согласно съ вышеприведенной русскою пѣснею о пе- ревощикѣ и солнцевой лочери, сербская пѣсня разсказываетъ:

> Извирала студена водица,
> На водицу сребрна столица,
> На столицу лијепа ђевојка,
> Жуте су јој ноге до кол(ь)енах.
> А злаћене руке до раменах,
> Коса јој је кита пбришила.

¹) D. Myth., 838. — ²) Пѣсня, напечатанная Сахаровымъ (I, 47—48), которую будто бы поютъ солнцевы дѣвы при бракѣ ог- неннаго змѣя, очевидно поддѣльная. — ³) Ж. М. Н. П. 1846, VII, ст. Срезнев, 38—39, 43, 46. — ⁴) Ibidem, 47; Сри. к. м. пјесме, I, 161.

83

(Пестекала студеная вода, на водѣ серебреной престолъ, на престолѣ красавица-дѣвица — по колѣно ноги въ сіяніи [собственно: желтыя], по локотъ руки въ золотѣ, коса шелками увипа.) Прислалъ паша сватать дѣвицу; отвѣчала она сватамъ:

Фала Богу, чуда великога!
Да ли је се паша помамио?
Кога хоѣне да узме за лѣ) убу,
Да он узме Сунчеву сестрицу,
Мјесечеву првобратучеду,
Даничину Богом посестриму!

(Хвала Богу — чудо великое! или паша съ ума сошелъ? кого хочетъ за любу взять—солнцеву сестрицу, мѣсяцеву племянницу, денницыну посестриму!) Вынула три золотыхъ яблока у подбросила ихъ вверхъ; кинулись сваты ловить яблоки (яблоко у сербовъ служитъ эмблемою брачнаго союза), но ударили съ неба три молніи («три муње од неба пукоше») и поразили жениха и сватовъ ¹). По указанію этой пѣсни Мѣсяцъ—дядя Солнца; по свидѣтельству же другой сербской пѣсни, также миеческаго содержанія, у Бога было чадо — ясное Солнце, а у Солнца братомъ былъ—Мѣсяцъ, сестрою — Звѣзда-преходница, т. е. планета, подвижная звѣзда. Спорила дѣвойка съ Солнцемъ: «яркое Солнце! я красивѣй тебя, и твоего брата яснаго Мѣсяца, и твоей сестрицы Звѣзды-преходницы» ²). Солнце шлетъ жалобу Богу: «Боже! какъ мнѣ быть съ проклятою дѣвицей?» А Богъ отвѣчалъ ему кротко: «яркое Солнце, мое чадо дорогое! ³) будь весело, не сердися; легко

¹) Сри. н. цјесме. І, 157—9.

²) Јарко сунце! лепша сам од тебе,
И од тебе и од брата твога,
Од твог брата, сјајнога Месеца,
Од сестрице Звезде-преоднице.

³) Јарко сунце, моје чедо драго!

6*

84

сдѣлаться съ проклятою дѣвицей: ты засіяй, чтобъ загорѣло
ея лицо, а я дамъ ей худую долю» ¹). Звѣзда-перходница долж-
на быть Венера, потому что въ другихъ пѣсняхъ сестрою
Мѣсяца называется Денница; она устраиваетъ свадьбу своего
брата и испрашиваетъ съ неба молнію:

Радуе се звијезда Даница,
Жени брата сјајного Мјесеца,
Испросила мун(ь)у од облака

Свадьба слѣдоват. совершается при весенней грозѣ, оплодо-
творяющей землю дождевыми ливнями; свадебные чины при
этомъ брачномъ торжествѣ исправляли самъ Господь и свя-
тые угодники, а свадебными дарами были: Богу — небесная
высь, св. Юанну—зимніе холода, св. Николѣ — воды, апосто-
лу Петру — лѣтніе жары, Огненной Маріи — живой огонь,
Ильѣ-пророку — громовые стрѣлы ²). Дѣвойка, вступившая
въ споръ о красотѣ съ самимъ Солнцемъ, конечно, принадле-
житъ къ одному разряду съ златорукою дѣвою, такъ жестого
покаравшею своихъ сватовъ. Съ тѣми-же миепческими дѣва-
ми встрѣчаемся и въ литовскихъ пѣсняхъ: «Подъ кленомъ те-
четъ студенецъ; сюда приходятъ божьи сынки плясать
при лунномъ свѣтѣ съ божьими дочеками. Пришла я
(дѣвица) къ источнику умыться; какъ вымыла лицо бѣлое—
упало мое колечко въ воду. И пришли божьи сынки, и выуди-
ли мое колечко изъ глубины водъ; приѣхалъ добрый мѣлодецъ
на ворономъ конѣ съ золотыми подковами: поди сюда, дѣвица!
поди сюда, молодая! скажемъ другъ другу словечко, подума-
емъ думочку — гдѣ рѣчка поглубже, гдѣ любовь любовнѣе?»
Выраженіе «děwo dukteli» (божьи дочки) имѣть при себѣ
варіантъ: «saules dukryte» (солнцевы дочки). «Куда дѣвались
божьи кони? спрашиваетъ пѣсня, и отвѣчаетъ: божіе сыны на
нихъ поѣхали. Куда поѣхали божіе сыны? Искать дочерей

¹) Срп. н. пјесме, І, 305. — ²) Ibid., 155–6

85

Солнца.» Литовская поговорка такъ выражается объ излишней разборчивости: «ему и солнцева дочь не угодитъ!» ¹) Кто эти солнцевы дѣвы — сестры и дочери? Хотя преданіе и считаетъ звѣзды дѣтьми солнца, тѣмъ не менѣе миоюческая обстановка, въ которой являются солнцевы дѣвы, не позволяетъ считать ихъ за олицетвореніе этихъ свѣтиль; напротивъ все говорить за тождество ихъ съ водными нимфами (эльфами, вилами, русалками), въ образѣ которыхъ языческая древность воплотила быстролетучія грозовыя облака. Онѣ показываются при сту-денцахъ (старинная метафора дождевыхъ тучъ), низводятъ съ неба молнію, поютъ пѣсни, танцуютъ съ божьими сынами и вступаютъ съ ними въ любовныя связи. Замѣтимъ, что въ свистѣ вѣтровъ и воѣ бури простодушному язычнику слышались пѣсни духовъ, а въ прихотливомъ полётѣ облаковъ и въ крутящихся вихряхъ видѣлись ихъ пляски и свадебное ве-селье ²). Солнцевы дѣвы умываютъ солнце и расчесыва-ютъ его золотыя кудри (лучи), т. е. разгоняя тучи и проли-вая дождь, онѣ прочищаютъ ликъ дневнаго свѣтила, даютъ ему ясность. Тотъ-же смыслъ заключается и въ преданіи, что онѣ метутъ дворъ мѣсяца, т. е. разметаютъ вихремъ потем-няющія его облака. Обладая безсмертнымъ напиткомъ (живою водою дождя) солнцевы дѣвы сами представляются вѣчно-пре-красными и никогда-нестарѣющими.

Зоря олицетворялась у славанъ въ образѣ богини и называ-лась сестрою Солнца, какъ это видно изъ пѣсеннаго къ ней обращенія:

Зоря-ль, моя Зоринька,
Зоря, солнцева сестрица!

¹) Черты литов. нар., 128—134, 148; Вѣст. Р. Г. О. 1857, IV, 248 — ²) Въ одной литовской пѣснѣ (Черты лит. н., 125—6) Перкунъ рубитъ зеленый дубъ (= тучу) и кровью его (= дождемъ) мараетъ свадебные уборы солнцевой дочери.

86

Въ заговорахъ, которые обыкновенно произносятся на вос-
токъ — при восходѣ солнца, ее называют красною дѣви-
цей: «Зоря-Зоряница, красная дѣвица, полунощица» (т. е.
рано-пробуждающаяся, предшествующая дневному разсвѣту).
Подобно богинѣ-Солнцу, она возсѣдаетъ на золотомъ стулѣ,
разстилаетъ по небу свою нетлѣнную розовую фату или ри-
зу ¹), и въ заговорахъ доселѣ сохраняются обращенные къ
ней мольбы, чтобъ она покрыла свою фатою отъ волшебныхъ
чаръ и враждебныхъ покушеній (см. г.л. V). Какъ утренніе
солнечные лучи прогоняютъ нечистую силу мрака, ночи; такъ
вѣрпли, что богиня Зоря можетъ прогнать всякое зло, и надѣ-
ляли ее тѣмъ-же побѣдоноснымъ оружіемъ (огненными стрѣ-
лами), съ какимъ выступаетъ на небо свѣтило дня; вмѣстѣ съ
этимъ ей приписывается и та творческая, плодородящая спла,
какая разливается на природу восходящимъ солнцемъ. Кресть-
яне выставляютъ сѣмена (хлѣбъ, назначенный для посѣва) на
три утреннія зори, чтобъ они дали хорошій урожай ²). Соглас-
но съ нагляднымъ, ежедневно-повторяющимся указаніемъ при-
роды, миѣь знаетъ двухъ божественныхъ сестеръ—Зорю Ут-
реннюю и Зорю Вечернюю; одна предшествуетъ восходу солн-
ца, другая провожаетъ его вечеромъ на покой, и обѣ такимъ
образомъ постоянно находятся при свѣтломъ божествѣ дня и
прислуживаютъ ему. Утренняя Зоря выводитъ на небесный
сводъ его бѣлыхъ коней, а Вечерняя принимаетъ ихъ, когда
оно, совершивши свой дневной поѣздъ, скрывается на западѣ.
Въ Каринтіи утреннюю зорю называютъ дѣжницу ³)—сло-
во, тождественное съ именемъ звѣзды денницы или утрен-
ницы и родственное съ древнимъ названіемъ солнца Дажь-
богомъ (отъ dah—горѣть). Въ сербскихъ пѣсняхъ звѣзда

¹) У грековъ Зоря также возсѣдала на золотомъ тронѣ и обле-
калась въ багряную, золотистую одежду (Гомеръ). — ²) Сахаров.,
II, 14. — ³) Ж. М. Н. П. 1846, VII, ст. Срезнев., 52.

87

Денница слыветъ сестрою Солнца, какъ у насъ Зоря; въ об-
ластныхъ нарѣчіяхъ денницѣ даютъ названіе зарница (въ
малорос. зоря означаетъ вообще звѣзду), а у лптовцевъ она
носитъ имя Auszrine (—прилагательное «утренняя», заста-
вляющее предполагать при себѣ существительное «звѣзда»)—
одного происхожденія съ санскр. Ushas (зоря, безсмертная и
блаженная дочь неба), греч. Ἠώς и латин. Aur-orą ¹), отъ
ush—горѣть, свѣтить, блистать ²). Итакъ названія зори
образовались отъ тѣхъ-же корней, отъ которыхъ произошли
слова, означающія день утро. Нѣмцы говорятъ: der Mor-
gen tagt (tagen)—разсвѣтать: сравни санскр. ahan—день и
i ahanâ — заря ³). Соотвѣтственно метафорическому предста-
вленію солнца горящимъ свѣтильникомъ, Аушрине разводила
раннимъ утромъ богинѣ-Солнцу огонь, а Вакарине (вечерняя
звѣзда—другое названіе Венеры) гасила его и стлала для уто-
мленной богини постель: поэтическая картина, совпадающая
по содержанію съ славянскимъ преданіемъ о выводѣ солнце-
выхъ коней Утренней Зорею и уводѣ ихъ Вечернею Зорею.
У эстонцевъ возженіемъ и погашеніемъ солнцева свѣтильни-
ка завѣдываютъ Зори. Верховный богъ-прадѣдъ, по сотвореніи
міра, поручилъ своей дочери принимать заходящее Солнце,
отводить его на покой, и хранить его свѣтильникъ въ продолж-
еніи ночи, а сыну своему—снова возжигать этотъ свѣтиль-
никъ при наступленіи утра и отпускать Солнце въ дневное
его странствованіе. Весною, когда на сѣверѣ дни бываютъ са-
мые долгіе и утро почти сливается съ вечеромъ, сестра, при-

¹) Звукъ г образовался изъ s.—2) Die Götterwelt, 60; Лѣт. рус. лит., кн. III, отд. 3, 56; Пикте, II, 672—3: ush—сжатая форма корня vas, отъ котораго произошло названіе весны.—3) Въ древне-англійскомъ день назывался dawe (—day), а новѣшему англ. dawn—свѣтать еоотвѣтствуетъ англосакс. dagian (=tagen)—М. Мюллеръ, 80—81; Пикте, I, 156—7.

88

нимая свѣтильникъ солнца, должна тотчасъ-же передавать его изъ рукъ въ руки своему брату. При одной изъ этихъ встрѣчь они пристально взглянули другъ другу въ очи, пожали взаимно руки и коснулись устами. «Будьте счастливыми супругами!» сказалъ имъ отецъ; но дѣти просили не нарушать радости стыдливой любви и оставить ихъ вѣчно женихомъ и невѣстою. Съ тѣхъ поръ, когда они встрѣчаются весною и сливаютъ свои уста въ сладкомъ поцѣлуѣ—румянецъ открываетъ щеки невѣсты и отражается по небу розовымъ блескомъ, пока женихъ незажветъ дневного свѣтильника. Время этой встрѣчи празднуетъ вся природа; земля убирается въ зелень и роскошные цвѣты, а рощи оглашаются пѣснями соловьевъ ¹). Птакъ миѣе отождествляетъ зорю съ звѣздой денницею, по сходству издев.ле-при-своенныхъ имъ названій, или правильнѣе — переноситъ на планету Венеру представленія, созданныя поэтическою фанта-зіей о зорѣ.

Въ гимнахъ Ведъ и въ миоцѣпскихъ сказаніяхъ грековъ Зоря изображается то матерью, то сестрою, то супругою или возлюбленною Солнца. Матерью она представлялась потому, что всегда предшествуетъ восходу солнца, выводитъ его вслѣдъ за собою и такимъ образомъ какъ-бы рождаетъ его каждое утро. По излѣдованіямъ Макса Мюллера, простое, естественное явленіе, что при восходѣ солнца зоря гаснетъ, скрывается, —на метафорическомъ языкові аріевъ превращалось въ поэтическое сказаніе: прекрасная дѣва Зоря бѣжитъ отъ восходящаго Солнца и умираетъ отъ лучезарныхъ объятій и жаркаго дыханія этого пламеннаго любовника. Такъ юная Дافна убѣгаетъ отъ влюбленнаго Аполлона и умираетъ въ его объятіяхъ, т. е. лючахъ, ибо въ числѣ другихъ уподобленій лучи солнечные назывались также золотыми руками. Тотъ-же смыслъ за-

¹) Сказ. Грим., I, стр. XXIXI—VII; ж. М.Н.П. 1849, V, 57—58.

89

ключается и въ слѣдующихъ метафорическихъ выраженіяхъ: «солнце опрокинуло колесницу зори», «стыдливая зоря скры- ваетъ свое лице при видѣ обнаженнаго супруга — Солнца». Ярко-сіяющее солнце казалось обнаженнымъ, въ противополож- ность другой метафорѣ, которая о солнцѣ, закрытомъ тем- ными облаками, говорила, какъ о божествѣ, накинувшемъ на себя одежды (облаченіе, покрывало). Покинутое Утрен- ней Зорею, одинокое Солнце совершало свое шествіе по небу, напрасно отыскивая свою подругу, и только приближаясь къ предѣламъ своей дневной жизни, готовое погаснуть (= умереть) на западѣ, оно снова, на краткія мгновенія, обрѣтало Зорю, блиставшую дивной красотою въ вечернемъ сумракѣ ¹).

Приведенныя свидѣтельства наглядно говорятъ, что въ то древнее время, когда надъ всѣмъ строемъ жизни владычество- вали патріархальныя, кровныя связи, человѣкъ находилъ зна- комыя ему отношенія и во всѣхъ естественныхъ явленіяхъ; боги становились добрыми семьянинами, были — отцы, супру- ги, дѣти, родчи. Олицетворяя божественные силы природы въ человѣческихъ образахъ, онъ перенесъ на нихъ и свои бы- товыя формы. Но такія родственные связи боговъ были пло- домъ не сухой, отвлеченной рефлексіи, а живаго, поэтическа- го воззрѣнія на природу, и смотря потому, какъ мѣнялось это воззрѣніе — мѣнялись и взаимныя отношенія обоготворенныхъ свѣтиль и стихій: одно и то же божество могло быть то от- цемъ, то сыномъ другаго, быть рожденнымъ отъ двухъ и бо- лѣе матерей, и т. д. Вотъ почему даже тамъ, гдѣ подъ вліяні- емъ успѣховъ народной культуры вызвана была дѣятельность ума къ соглашенію различныхъ миочѣскихъ представленій (напр. у грековъ), даже тамъ поражаетъ насъ запутанность

¹) М. Мюллеръ, 73–76, 81, 92; Orient und Occid. 1863, в II, 256–8.

90

и противорѣчіе миоовъ. Очевидно, что у народовъ, стоявшихъ
на значительно-низшей ступени развитія, еще явственнѣе долж-
ны выступать черты, указывающія на неопредѣленность и
неустановившееся броженіе мысли. Уже отсутствіе у славян·
скихъ племенъ такіхъ названій для мѣсяца, утренней и вечер·
ней зори и звѣздъ, которыя бы изъ нафпцательныхъ, съ тече-
ніемъ времени, обратились въ собственныя, нелегко-распозна·
ваемыя въ своемъ первоначальномъ коренномъ значеніи, свидѣ-
тельствуетъ, что мы имѣемъ дѣло съ эпохою самыхъ широкихъ
и свободныхъ поэтическихъ представленій, присутствуемъ
такъ сказать при самомъ зарожденіи миопическихъ сказаній.

Таже творческая, плодородящая сила, какую созерцалъ
язычникъ въ яркихъ лучахъ лѣтнаго солнца, видѣлась ему
и въ лѣтнихъ грозахъ, проливающихъ благодатный дождь на
жаждущую землю, освѣжающихъ воздухъ отъ удуш.ливаго
зноя и дающихъ нивамъ урожай. Множество разнообразныхъ
повѣрій, преданій и обрядовъ несомнѣнно свидѣтельствуетъ
одревѣшнѣмъ поклоненіи славянъ небеснымъ громамъ и мол·
ніямъ. Торжественно-могучее явленіе грозы, несущейся въ воз·
душныхъ пространствахъ, олпцетворялось ими въ божествен·
номъ образѣ Перуна-Сварожича, сына прабога Неба; мол·
ніи были его оружіе—мечь и стрѣлы, радуга—его лукъ, ту·
чи—одежда, или борода и кудри, громъ — далекозвучащее
слово, глаголъ божій, раздающійся свыше, вѣтры и бури—
дыханіе, дожди—оплодотворяющее сѣмя. Какъ творецъ не·
беснаго пламени, рождаемаго въ громахъ, Перунъ признается
и богомъ земнаго огня, принесеннаго имъ съ небесъ въ даръ
смертнымъ; какъ владыка дождевыхъ облаковъ, издревле упо·
доблявшихся воднымъ источникамъ, получаетъ названіе бо·
га морей и рѣкъ, а какъ верховный распорядитель вихрей и
бурь, сопровождающихъ грозу, — названіе бога вѣтровъ (см.
ниже). Эти разлѣчныя названія придавались ему первона·

91

чально, какъ его характеристическіе эпитеты, но съ тече-
ніемъ времени обратились въ пмена собственныя; съ затем-
нѣніемъ древнѣйшихъ воззрѣній, они распались въ сознаніи
народномъ на отдѣльныя божескія лица, и единый владыка
грозы раздробился на боговъ грома и молній (Перунъ), огня
(Сварожичъ), воды (Морской царь) и вѣтровъ (Стрибогъ).
Вмѣстѣ съ низведеніемъ мпопическихъ представленій и сказа-
ній о небесномъ пламени молній на земной огонь, о дождевыхъ
потокахъ на земные источники, само собой возникло обожа-
ніе домашняго очага, рѣкъ, озеръ и студенцовъ.

Въ такихъ образахъ поклонялся славянинъ всесознаваю-
щимъ силамъ природы, которые для живаго существа суть
х благо, добро и красота. Человѣку естественно чувствовать
привязанность къ жизни и страхъ къ смерти. Обоготворивъ,
какъ благое, все связанное съ плодородіемъ, развитіемъ,
онъ долженъ былъ инстинктивно, съ тревожною боязню от-
ступить отъ всего, что казалось ему противнымъ творческому
дѣлу жизни. Съ закатомъ дневнаго свѣтила на западѣ какъ-
бы пріостанавливается вѣчная дѣятельность природы, молча-
ливая ночь охватываетъ міръ, облекая его въ свои темныя
покровы, и все погружается въ крѣпкій сонъ — знаменіе на-
всегда-усыпляющей смерти; съ помраченіемъ яркихъ лучей
солнца зимними туманами и облаками начинаются стужи и
морозы, небо перестаетъ блистать молніями и посылать дож-
ди, земная жизнь замираетъ и человѣкъ осуждается на тя-
желые труды: онъ долженъ строить жилище, селиться у до-
машняго очага, заготовлять пищу и теплую одежду. У пер-
вобытныхъ племенъ сложилось убѣжденіе, что мракъ и хо-
лодъ, враждебные божествамъ свѣта и тепла, творятся дру-
гою могучею силою — нечистою, злою и разрушительною.
Такъ возникъ дуализмъ въ религіозныхъ вѣрованіяхъ; въ на-
чалѣ онъ истекалъ не изъ нравственныхъ требованій духа че-

92

ловѣческаго, а изъ чисто-физическихъ условій и ихъ различ-
наго воздѣйствія на живые организмы; человѣкъ не имѣлъ дру-
гой мѣрки, кромѣ самого себя, своихъ собственныхъ выгодъ и не-
выгодъ. Нравственныя основы вырабатываются позднѣе и при-
крѣпляются уже къ готовымъ положеніямъ дуализма, порожден-
наго древнѣйшимъ воззрѣніемъ на природу ¹). Такимъ образомъ
отданные предки наши, кругъ пониманія которыхъ необходимо
ограничивался внѣшнею, материальною стороною, все разнообра-
зіе естественныхъ явленій раздѣлили на двѣ противоположныя
силы. У западныхъ славянъ это двойственное воззрѣніе на міръ
божій выразилось въ поклоненіи Бѣлбогу и Чернобогу,
представителямъ свѣта и тымы, добра и зла. Въ хроникѣ Гель-
мольда читаемъ: « est autem Slavorum mirabilis error, nam in
conviviis et compotationibus suis pateram circumferunt, in quam
conferunt non dicam consecrationes, sed execrationis verba, sub
nomine deorum boni scilicet atque mali, omnem
prosperam fortunam a bono deo, adversam amalodirigi profitentes; ideo etiam malum deum sua lingua diabolische Zcerneboch, id est nigrum deum, appellant.» ²)
Учѣлѣвшія географическія названія и народныя преданія сви-
дѣтельствуютъ, что вѣрованіе въ Бѣлбога и Чернобога было
нѣкогда общимъ у всѣхъ славянскихъ племенъ, въ томъ чи-
слѣ и русскихъ: Belbug—островъ съ монастыремъ на Регѣ

¹) Это между прочимъ доказывается существованіемъ подобныхъ
же вѣрованій у народовъ, стоящихъ на весьма низкой ступени раз-
витія, каковы племена финнскія и татарскія — Казанс. Г. В. 1852
40; Сбоев., 101—2; Вѣст. Р. Г. О. 1859, VII, 100—6; Ж. М. В. Д.
1858, IV, 62; Фуксъ, 139. — ²) Макуш., 88. Переводъ: Удивитель-
но суевѣріе славянъ, ибо они на своихъ празднествахъ и пирахъ
обносятъ круговую чашу, возглашая надъ нею слова — не скажу:
благословенія, но проклятія, во имя боговъ добраго и злаго, такъ
какъ ожидаютъ отъ добраго бога счастливой доля, а отъ злаго—
несчастливой; поэтому злаго бога даже называютъ на своемъ язы-
чѣ дьяволомъ или чернымъ богомъ (Чернебогъ).

93

(въ Помераніи); Бялобоже и Бялобожница—въ Польшѣ; Бѣлые боги—урочище у большой дороги отъ Москвы къ Троицѣ, не доѣзжая туда 15 верстъ; Троицко Бѣлобожскій монастырь—въ костромск. эпархіи; Чернобожье—въ порховскомъ уѣздѣ, Чернобожна—въ Буковинѣ, Чернобожскій городокъ—въ Сербіи; въ землѣ лужичанъ, близь Будишина, есть гора Чернобогъ и недалеко отъ нея другая—Бѣлбогъ, о которыхъ сохранилось преданіе, какъ о мѣстахъ языческаго богослуженія ¹). Въ Бамбергѣ былъ найдень идолъ Чернобога, изображенаго въ видѣ звѣря, съ рунической надписью, начертанной такъ, какъ произносять славяне поморскіе: Царни бу; объ этомъ открытіи написалъ въ свое время ученое изслѣдованіе покойный Шафарикъ ²). Согласно съ показаніемъ Гельмольда, люнебурскіе славяне до позднѣйшей эпохи называли дьявола Чернобогомъ ³). По разсказу Густинской лѣтописи (подъ 1070 годомъ) старинные волхвы были убѣждены, что «два суть бози: единъ небесный, другой во адѣ» ⁴); бессарабскіе переселенцы на вопросъ: исповѣдаютъ ли они христіанскую вѣру? отвѣчали: «мы поклоняемся истинному Господу нашему — бѣлому Богу» ⁵), а на Украйнѣ уцѣлѣла клятва: «щобъ тебе чорній богъ убивъ!» ⁶). О древнемъ Бѣлбогѣ доселѣ сохраняется живая память въ бѣлорусскомъ преданіи о Бѣлунѣ. Бѣлунѣ представляется старцемъ съ длинною бѣлою бородою, въ бѣлой одежѣ

¹) Срезнев., 12—13; Volkslieder der Wenden, II, 265—6; Ж. М. Н. П. 1838, V, ст. Прейса, 231—8; Р. И. Сб., стат. Ходаковск., I, 78—80; VII, 7, 314; Слов. Геогр. Щекатова, VI, 350. — ²) Р. И. Сб., I, 51—81. Шафарикъ поклоненіе Чернобогу приписываетъ венедамъ и грубо-сдѣланное изображеніе его принимаетъ за льва; но справедливѣе полагать, что это волкъ, миочическій представитель ночи, темныхъ тучъ и зимы.—³) Срезнев., 12, Вѣст. Евр. 1826, IV, 259.—⁴) П. С. Р. Л., II, 273.—⁵) Вѣст. Евр. 1827, Х, 153.—⁶) Номис., 73.

94

и съ посохомъ въ рукахъ; онъ является только днемъ, и путниковъ, заблудившихся въ дремучемъ лѣсу, выводитъ на настоящую дорогу; есть поговорка: «цѣмна у лѣсѣ безъ Бѣлуня». Его почитаютъ подателемъ богатства и плодородія. Во время жатвы Бѣлунъ присутствуетъ на нивахъ и помогаетъ жнецамъ въ ихъ работѣ. Чаще всего онъ показывается въ колосистой ржи, съ сумою денегъ на носу, манитъ какого-нибудь бѣдняка рукою и просить утереть себѣ носъ; когда тотъ исполнитъ его просьбу, то изъ сумы посыпляются деньги, а Бѣлунъ исчезаетъ. Поговорка: «мусиць посябрывся (должно быть подружился) з' Бѣлуномъ» употребляется въ смыслѣ: его посѣтило счастье ¹). Это разсыпаніе Бѣлуномъ богатствъ основывается на древнѣйшемъ представленіи солнечнаго свѣта золотомъ.

Филологія превосходно подтверждаетъ такой дуаллистиче-
скій взглядъ славянскихъ племенъ на явленія природы. Сло-
ва, означающія свѣтъ, блескъ и тепло, вмѣстѣ съ тѣмъ послу-
жили и дли выраженія понятій блага, счастія, красоты, здо-
ровья, богатства и плодородія; напротивъ слова, означающія
мракъ и холодъ, объемлютъ собою понятія зла, несчастія, безо-
бразія, болѣзни, нищеты и неурожая: а) прилагательное
бѣлой (Бѣл-богъ) собственно значить: свѣтлый, ясный.
Соблажая слово свѣтъ (svjet, swiat) съ родственными фор-
мами индоевропейскихъ языковъ, мы находимъ въ санскритѣ
svēta=бѣлый, эпитетъ, придаваемый божеству солнца ²).
При возведеніи живопсующаго признака, выразившагося въ

¹) Приб. къ Ж. М. Н. П. 1846, 7—8 Количество денегъ, которыми награждаетъ Бѣлунъ бѣдняка, бываетъ больше и меньше смотри по тому, чѣмъ утрешь ему носъ: если рукою, то золота высыпится изъ сумы столько, сколько можно забрать въ горсть; если платкомъ или полою одежды, то сколько можетъ въ нихъ помѣститься. Объясненіе этого преданія см. ниже въ главѣ о вѣдьмахъ. — ²) М. Мюллеръ, 88: корень svi, svit—album esse.

95

опредѣленныхъ звукахъ, до общаго понятія о предметѣ, первоначальная изобразительность елова дѣлается нечувствительною для слуха и потому подновляется обыкновенно эпитетомъ, который п остается за нимъ, какъ «постоянный». Такой эпитетъ находимъ мы въ выраженіяхъ: бѣлый свѣтъ п бѣлый день; изъ нихъ первое получило смыслъ вселенной, т. е. всего видимаго, озареннаго небеснымъ свѣтомъ; литов. swietas и др.-прус. switai также употребляются въ обо-пхъ смыслахъ — и какъ міръ, и какъ стихія свѣта ¹). Выраженіе, встрѣчаемое въ галицкой пѣснѣ ²): бѣлый мѣсяцъ соответствуетъ обыкновенной эпической формѣ: свѣтѣлъ или ясный мѣсяцъ; въ заговорахъ упоминается бѣлъ-горо-чъ камень алатырь; колесницу Солнца возилі обѣлые кони. Согласно съ этимъ древнимъ значеніемъ, съ корнемъ бѣл=бп.1 соединяется идея плодородія, изо-билія: у Нестора волхвы обвняютъ женъ, «яко сп жито пли обилѣ держатъ.» ³) Опираясь на при-&mdash;ленныя указанія языка, при-&mdash;одимъ къ заключенію, что Бѣлбогъ долженъ быть тождественъ съ Свѣ(я)товитомъ, богомъ лневнаго и весенняго (&mdash; ясного)не-ба; безъ сомнѣнія, первоначально это были только фонети-чески-разлічныя, но существенно-равносильныя прозванія од-ного и того-же божества. Въ дальнѣйшемъ ходѣ развитія за Свѣтовитомъ удержано древнѣйшее представленіе владыки неба, который не только блистаетъ солнечнымъ свѣтомъ, но и творитъ весенніе грозы, сражаясь съ темными тучами; а съ именемъ Бѣлбога, кажется, по преимуществу сочеталось понятіе лневнаго свѣта = солнца. Такое положеніе подкрѣ-пляется извѣстнымъ въ нѣмецкой миологіп, соответствен-нымъ славянскому Бѣлбогу, названіемъ: Bäldäg, Beldeg (сложное изъ бѣл и däg, dag, tag) — богомъ свѣта, бѣлаго

¹) D. Myth., 754. — ²) Ч. О. И. и Д., 1864. I, 20. — ³) П. С. Р. Л, I, 75; Radic. ling. slov., 2.

96

дня, сыномъ Одина. Я. Гриммъ намекаетъ на связь этого
названія съ именемъ Baldr (англос. Bealdor, Baldor; его
небесное жилище исполнено ослѣпительнаго блеска и не тер-
пить ничего нечистаго; ср. литов. baltas, лет. balts — бѣлый
красивый — готск. balps; mare Balticum собственно «бѣлое
море») и указываетъ при этомъ, что у кельтовъ весенній,
майскій праздникъ назывался la bealtine или beiltine, bel-
tein; là день, teine, tine — огонь и Beal (Beil, Beul,
Beli)—имя верховнаго божества свѣта, др.-кельт. Belenus,
Belinus, азіат. Belus, Bel, Bal ¹). Солнце уподоблялось
блестящему вѣнцу, коронѣ на главѣ небеснаго бога (см. гл.
V); оно называлось царемъ, властителемъ свѣта и дня, и
подобно тому какъ впослѣдствіи въ народномъ эпосѣ «красное
солнышко» служило предикатомъ князю Владиміру, такъ въ
договорѣ Олега упоминаются свѣтлые князі ²) и въ
народѣ доселѣ говорится: бѣлый царь, т. е. отъ небесна-
го владыки эпитетъ переносится на земнаго. Точно также
англос. bealdor, baldor получило значеніе князя, короля,
господина ³). Подъ вліяніемъ воззрѣній, заставлявшихъ въ
стихіи свѣта видѣть высочайшее благо и красоту, выраженія:
«мой свѣтъ, свѣтикъ» и «красное солнышко» сталась ласкатель-
ными привѣтствіями.

b) Слова свѣтъ (свѣтить) и святъ (святить) фило-
логически тождественны; по древнѣйшему убѣжденію святой
(серб. свет, илл. svet, чешск. swaty, пол. swięty лит.
szwentas, szwyntas, др.-прус. swints, летт. swehtas,
зенд. ćpenta) есть свѣтлой, обłой ⁴); ибо самая стихія
свѣта есть божество, нетерпящее ничего темнаго, нечистаго,
въ позднѣйшемъ смыслѣ — грѣховнаго. Понятія свѣтлаго, бла-
гаго божества и святости неразлучны, и послѣднее — прямо!

1) D. Myth., 202—8, 579. — 2) Н. С. Р. Л., І, 13—14. — 3) D. Myth., 201. — 4) Изв. Ак. Н, ІІІ. 175; Пикте, Н, 694.

97

ВЫВОДЪ ИзЪ перваго. Такъ отъ санскр. div — свѣтить, бли-
стать, играть лучами образовались греч. Ζευς (родит. Διός),
лат. deus — богъ, divus — божественный, святой, dives —
богатый, dies — день, сибир. дивно — много, изобильно,
богато (сравни: сухмень — засуха, сушь — жаркое время
и сухо—много, несмѣтно), дивны й — чудесный, славный,
красивый; на тоже совпаденіе понятій, какое встрѣчаемъ въ
лат. deus и dives, указываетъ наше богатой, производное
отъ богъ ¹); слова «свѣтъ» и «день» сопровождаются у насъ
эпитетомъ божій, а «искра» называется святою: «свипту
божого не видно», «свята искра» ²).

с) Красный первоначально означало: свѣтлой, яркой,
блестящій, огненный; прилагательное это стоитъ въ родствѣ
съ словами: крѣсъ—огонь, крѣсины — время лѣтняго пово-
рота солнца, крѣсникъ — июнь, мѣсяцъ, когда этотъ пово-
ротъ совершается. Какъ постоянный эпитетъ, подновляющій
коренной смыслъ словъ, принятыхъ за названія небесныхъ
свѣтилъ и солнечнаго сіянія, прилагательное это употреб-
ляется въ слѣдующилѣ эпическихъ выраженіяхъ: красное
солнце, красная зоря, красный день (ясный, солнечный день
называется также украсливымъ, хорошая погода—укра-
сливая), красный мѣсяцъ, красная весна, красное лѣто,
Красная Горка — весенній праздникъ, въ поученіи Мономаха
«красный свѣтъ» ³); свѣтлая, съ большими окнами изба на-
зывается красною (=свѣтлицею) и окно со стеклами,
въ отличіе отъ волоковаго, слыветъ краснымъ. Въ яро-
славск. губ. красить употребляется въ смыслѣ: свѣтить,
сіять: «поглядзі-тко ты въ восточную сторонушку, не краситъ
ли красное солнышко?» Отъ понятія о свѣтѣ слово «красный»
перешло къ означенію яркой краски, точно такъ, какъ при-

1) D. Myh, 176—7; Обл. Сл., 47, 222; Мат. сравн. слов., І, 346. —
2) Номис., 9, 14. — 3) П. С. Р. Л., І, 102.

7

98

лагательное жаркой употребляется въ областномъ языке
въ смыслѣ: оранжевой, а въ пермской губ. ягода клюква,
ради ея краснаго цвѣта, называется жаравихой. Восходящей
солнце, озаряя своими лучами міръ, даетъ возможность со-
зерцать все его великолѣиє; теплые дни, приводимые весен-
нимъ солнцемъ, согрѣваютъ землю и наряжаютъ ее, словно
невѣсту, роскошными цвѣтами и зеленью. Естественно, что
съ представленіями свѣта и солнца должна была сочетаться
идея красоты: пре-красный, красовитый, красови-
тушко — привѣтствіе милому, любимому человѣку; сравни:
сѣ грѣво—тихая, теплая погода и сугрѣвушка — ласка-
тельное названіе, даваемое женщинѣ; о проясняющейся погодѣ
въ архангельской губ. выражаются глаголомъ прохора-
шиваться, и наоборотъ о нарядной дѣвицѣ пѣсня говорить:

Убиралася, наряжалася,
До церкви пишла—якъ зоря зійшла,
У церковь війшла та-й засіяла.

Малорос. гарный—славный, хорошій родственно съ словами
грѣть—горѣть, серб. гријати (свѣтить и согрѣвать). ¹)
Слѣдующія выраженія указываютъ, что съ стихіей свѣта соеди-
нялись и понятія о счастіи и весельи: красоваться — жить
въ довольствѣ, весело, красная жизнь — счастливая, кра-
ситься — играть, гулять ²); «быть накресу» — торже-
ствовать, получить желаемое.

d) Слово чистый однозначительно съ «свѣтлымъ», и так же совмѣщаетъ въ себѣ понятія небеснаго сіянія и свѣтости: небо чистое, небо прочищается. област. чисть — тоже, что ясень (вёдро): «на небѣ такая чисть!» ³) чистое злато и серебро (сравни: красное золото), Пре-чистая Дѣва;

¹) Потебн., 37. — ²) Обл. Сл, 92, 182, 219, 238; Библ. для Чт. 1848, Х, 118; Radic. ling. slov., 38, 41. — ³) Обл. сл., 258.

99

очищеніе было религіознымъ обрядомъ, состоявшимъ въ
прыганіи чрезъ зажженные костры, въ окуриваніп и омовеніи
ключевой водою: огонь — символъ небесной молны, вода —
символъ дождя. Какъ весенняя гроза выводить изъ-за тучъ и
тумановъ яркое солнце, прочищаетъ небо, такъ действіемъ
огня и воды прогоняются отъ человѣка темныя, враждебныя,
демоническая силы; поздѣе обрядъ этотъ получилъ значеніе
нравственного очищенія отъ грѣховъ (чистище, очи-
стительная молитва и присяга, чистота душевная). Съ
отрицаніемъ не—нечистый есть названіе дьявола; нечи-
стая сила — сила мрака, холода и всего враждебнаго чело-
вѣку; подобно тому и слово черный, противоположность ко-
тораго «бѣлому» такъ рѣзко запечатлѣлась въ преданіи о
'тернобогѣ и Бѣлбогѣ, употребляется какъ эпитетъ злыхъ
духовъ. Въ заговорахъ упоминаются «черные духи, нелюди—
мые» и творятся заклятія «отъ черныхъ божіихъ людей» ¹);
а Густинская лѣтопись приводить показанія старинныхъ ку-
десниковъ ²): «наши бози живутъ въ безднахъ, видомъ чер-
ни, крилаты, з'хвостами, летаютъ подъ небо слушающе ва-
шихъ боговъ.» Сербск. поговорка: «ако је црн, ниhe ђаво» ³);
въ словацкой пѣснѣ: «čiernj čerti»; самое слово чортъ (čert,
čart) Колляръ производить отъ «черный»: съ приданіемъ
корню čer формующей буквы t образуется čert (čart
= schwarz), а съ приданіемъ буквы n—čern (Černbog,
чернь). ⁴) Въ духовныхъ сочиненіяхъ дьяволъ име-
нуется «княземъ тьмы»; у нѣмцевъ чортъ называется —
der schwarze, др.-сак. mirki — tenebrosus (сравни съ
нашимъ мракъ; «er was swarz als ein rabe» ⁵).
Народная загадка, означающая дымъ, уподобляетъ его

¹) Сахаров, І, 26, 30. — ²) П. С. Р. Д., ІІ, 273.—³) Срп. н. посл., 5. — ⁴) Nar. zpiewanky, I, 8, 413—4. — ⁵) D. Myth., 945.

7*

100

Чорту: «чортъ голенастъ, выгибаться гораздъ» ¹); во мно-
гихъ преданіяхъ разсказывается, какъ черти, превращаясь въ
тонкой дымъ, мгновенно исчезаютъ: «бѣсъ же изыде аки
тьма изъ сосуда» ²). За темнотою до сихъ поръ удерживает-
ся въ простонародьи представленіе чего-то таинственно-страш-
наго; обычная замѣтка: «не къ ночи будь сказано» есть родъ
заклятія, чтобы неосторожно-сказанное вечеромъ слово не вы-
звало какой бѣды ³); темною комнатой старыя няни пугаютъ
дѣтей; нечистые духи разгуливаютъ по ночамъ и во мракѣ тво-
рятъ людямъ и животнымъ зло, солнечныхъ же лучей они бо-
ятся и тотчасъ разбѣгаются при утреннемъ разсвѣтѣ ⁴). Тем-
ное царство демоновъ (= адъ) представлялось на западѣ —
тамъ, гдѣ заходитъ солнце, гдѣ потухаютъ его свѣтлые лучи
(см. гл. IV). Такъ какъ мракъ скрываетъ все подъ своей не-
проницаемой пеленою, то злому духу приписываются свойства
и названія укрывателя, таителя, хищника.

Съ свѣтлыми, бѣлыми божествами славянинъ чувствовалъ
свое родство, ибо отъ нихъ низпосылаются дары плодородія,
которыми поддерживается существованіе всего живаго на зем-
лѣ; народъ называетъ хлѣбъ—даромъ божіимъ; наше жито—
по польски zboże—одного корня съ словами: животъ (жизнь)
и Жива — богиня весны. Слово о полку говоритъ о славя-
нахъ, какъ о внукахъ солнца—Дажьбога. Представители твор-
чества и жизни, боги свѣта были олицетворяемы фантазіей
въ прекрасныхъ и большею частію въ юныхъ образахъ; съ ни-
ми связывались идей о высшей справедливости и благѣ. На-
противъ съ темною силою природы, съ черными божествами

¹) Этн. Сб., VI, 54. — ²) Пов. и пред., 175; Чети-минеи за
сентябрь. — ³) Ж. М. Н. П. 1842, т. XXIII, 110. Въ пермской
губ. при разсказахъ о покойникѣ, колдунѣ и чортѣ оговариваются:
„будь не къ ночи помянутъ!“ — ⁴) Сказ., Грим, II, стр. 519; см.
ниже о крикѣ пѣтуха.

101

было соединяемо все старое, безобразное, лукавое и злое; они
враждебны жизни и ея нравственнымъ основамъ. Черная
душа означаетъ человѣка безчестнаго, криводушнаго; мрась
—негодяй ¹)); черный день — день бѣдствія, несчастія ²).
Главнымъ олицетвореніемъ нечистой силы была Моз(а) рена
или Моз(а) рана отъ санскр. mṛi—умираю (польск. marrana,
рус. смерть, лат. mors) — богиня смерти, зимы и ночи,
имя, родственное съ словами: мракъ (=морокъ, моръ —
повальная болѣзнь, мōра — тьма, марать, мары—носили
для покойниковъ, мара—призракъ, нечистый духъ, мěрекъ
или мěреть—чортъ, мерещиться—темнѣть, смеркать-
ся, мерковать — ночевать, мěркоть — ночь, потемки, ме-
рекать — мало знать, собственно: не распознавать за темно-
тою; сравни «темный человекъ»; помора — отрава, помор-
щина — большая смертность, смрадъ, смердѣть, малор.
хмара съ постояннымъ эпитетомъ «черная» — туча, великор.
хмара — густой туманъ, хморъ, хмора — туманное, дождли-
вое время, польск. chmura, и рус. смурый — темный,
пасмурный) и морозъ (=мразь, польск. marnać,
чешск. mrznauti) ³). Краледворская рукопись сравниваетъ
Смерть съ ночью и зимою. Здѣсь кроется между прочимъ
основаніе той тѣсной связи, въ какую поставила народная фан-
тазія болѣзни, особенно повальныя, съ нечистою силою, поче-
му она олицетворяетъ ихъ въ безобразныхъ, уродливыхъ фор-
махъ, и почему простолюдины до сихъ поръ почитаютъ неду-
ги испорченностію, насланною при содѣйствіи злыхъ духовъ,
а животныхъ, родившихся съ какимъ-нибудь физическимъ не-
достаткомъ, — порожденіемъ той-же демонической силы. Меж-
ду народными клятвами извѣстны: «побій тебе морока!

¹) Обл. Сл., 117. — ²) Поговорка: „береги денежку на черный день“. — ³) Обл. Сл., 111, 113, 169; Доп. обл. сл., 113; D. Myth, 733, 801; Потебн., 50.

102

«щобъ на тебе пришла чорна (вар. лиха) година!» ¹) Всѣ чары, при совершеніи которыхъ призываются злые духи, и собираніе волшебныхъ зелей, на пагубу людей и животныхъ, совершенаются въ полночь. Пенавистница жизни, исконный врагъ праведныхъ свѣтлыхъ боговъ, нечистая сила, по русскому повѣрью, не знаетъ семейныхъ узъ, этихъ единственныхъ формъ, которые у племенъ патріархальныхъ поддерживали и воспитывали нравственные отношения; она блуждаетъ по свѣту, не имѣя мирнаго пристанища ²). Понятно, почему Чернобогъ, по свидѣтельству Гельмольда, отождествлялся съ дьяволомъ; съ именемъ его народныя вѣрованія славянъ должны были сочетать представленія ночи, зимы и потемняющихъ небо тучъ, съ которыми сражается молшіеносный Перунъ.

Между богами свѣта и тьмы, тепла и холода происходитъ вѣчная, нескончаемая борьба за владычество надъ міромъ. День и Ночь представлялись первобытнымъ народамъ высшими, безсмертными существами; какъ День — первоначально верховное божество свѣта — солнце, съ которымъ слово это тождественно и по названію, такъ Ночь — божество мрака. Въ нашемъ языка уцѣлѣла эпическая форма: «божій день», у нѣмцевъ—der heilige tag, у грековъ ἀερὸν ἀμαρ. Эда повѣствуетъ, что День родился отъ Ночи, что согласно съ древне-греческимъ миотомъ о рожденіи восходящаго Солнца изъ темныхъ нѣдръ Ночи ³) и съ русскимъ преданіемъ, что впервые Солице явилось изъ пазухи божіей: представление, прямо сиятое съ природы ⁴). Показываясь раннимъ ут-

¹) Номис., 73.—²) Сахаров, II, 16, 20. — ³) М. Мюллеръ, 73 —
⁴) Болгарская загадка говоритъ о Ночи. какъ матери Дня: «на
майка-та око-то—и гледа, и не гледа, а на сна-тъ си сякуга види»
т. е. у матери Ночи око — мѣсяцъ глядитъ и не глядитъ, а у сына
Дня глазъ — солнце всякаго видитъ (изъ рукописн. сборн. г. Ка-
равелова).

103

ромъ на краю неба, одѣтаго ночною пеленою, Солнце казалось
какъ-бы рождающимся изъ тымы; наоборотъ заложеніе его
вечеромъ уподобалось смерти: скрываясь на западѣ, оно от-
давалось во власть Морены, богини ночи и смерти. Великанъ
Nörvi, говоритъ Эдда, имѣлъ черную дочь по имени Nôtt (готск.
nachts, др.-вер.-нѣм. naht, англос. niht, лат. nox, греч.
υόξ, лит. nactis, лет. nakts, др.-слав. ношь, санскр. nakta);
у ней было нѣсколько мужей и послѣдній былъ изъ рода свѣт-
лыхъ боговъ (асовъ) и назывался Dellingr, т. е. богъ днев-
наго развѣта, полумрака, предшествующаго дню; отъ этого
брака родился Dagr (tag, день), прекрасный и свѣтлый—въ
отца, а не въ мать. Верховны й владыка вселенной (Allwater)
взялъ къ себѣ Ночь и ея сына, посадилъ ихъ на небесахъ, и
каждому изъ нихъ далъ по коню и колесницѣ, на которыхъ
они обязаны поочередно объѣзжать вокругъ земли. Конь Ночи
называется das thaimähnige ross, ибо съ гривы его пада-
етъ на землю ночная роса; а конь Дня—das glanzmähnige,
такъ какъ блестящая грива его озаряла все небо. По другимъ
сказаніямъ, распространеннымъ почти у всѣхъ арійскихъ на-
родовъ, само Солнце объѣзжаетъ небесный сводъ, мѣняя ло-
шадей: на свѣтлыхъ или бѣлыхъ гуляетъ оно днемъ, на чер-
ныхъ или вороныхъ—ночью. Утренняя и Вечерняя Зори или
День и Ночь запрягаютъ ему тѣхъ и другихъ коней въ колес-
ницу. Я. Гриммъ приводитъ народную загадку, изображающую
годовое время подъ символическимъ образомъ колесницы, ко-
торую возятъ семь коней бѣлыхъ и семь черныхъ (т. е. дни
и ночи недѣли). ¹) У славянъ День и Ночь, согласно мужеско-
му роду одного слова и женскому другаго, олицетворялись
какъ братъ и сестра. Народная загадка, означающая «годъ»,
произносится такъ: «я старъ, отъ меня родилось двѣнадцать
сыновей (мѣсяцы), у каждаго изъ нихъ по тридцати сыно-

¹) D. Myths., 697—9; Die Götterwelt, 28.

104

вей красныхъ, по тридцати дочерей черныхъ (дни и
ночи)»; другая загадка, означающая «ночь и день», выражаетъ
мысль свою въ этой формѣ: «сестракъ брату въ гости
идетъ, а братъ отъ сестры пятится» (или: «въ лѣсъ прячется»). ¹ Въ гимнахъ Ригъ-Веды Ночь сестра Зори ²). Не смог-
трая на родство, въ которое ставитъ фантазія День и Ночь,
они въ преданіяхъ, какъ и въ самой природѣ, другъ другу
враждебны; народная загадка называетъ пхъ раздорниками
(т. е. ссорящимися): «двое стоячихъ (небо и земля), двое хо-
дячихъ (солнце и мѣсяцъ), да два здорника (день и ночь)» ³).
Еще прямѣе выражено это въ слѣдующей загадкѣ, занесенной
въ одну старинную рукопись: «кои два супостата препирают-
ся?—День и Ночь.» ⁴) И по нѣмецкимъ преданіямъ День и
Ночь стоять во взаимной борьбѣ; они постоянно сражаются, и
то одинъ, то другая побѣждаетъ. Вечерняя Звѣзда выступаетъ
въ небѣ, какъ герольдъ Ночи, несущій ея знамя; а Звѣзда
Утренняя почиталась вѣстникомъ Дня. Одолѣвая въ вечернюю
пору своего противника, Ночь налагаетъ на него оковы; День
лежитъ связаннымъ плѣнникомъ, и не прежде можетъ явить-
ся очамъ смертныхъ по утру, какъ разорвавши наложен-
ныя на него узы. Венгерская сказка повѣствуетъ о борьбѣ
Утренней Зори и Ночи, которая не хотѣла дозволить своей
соперницѣ взойдти на необесный сводъ, и упоминаетъ о томъ,

¹) Сахаров., I, 103; Эти Сб., VI, 46, 86. Въ этомъ-же выпускѣ Эти.
Сборника, на стр. 52, приведена загадка, въ которой нарушено уже
правильное отношеніе къ роду олицетворяемыхъ понятій: «двѣ сес-
тры — одна свѣтлая, а другая темная*; слѣчи съ болгарскою: „пма
двѣ сестри: една-та бяла, друга-та черна“ (день и ночь). Смутное
воспоминаніе о Ночи, какъ о живомъ существѣ, сохранилось въ
пѣснѣ, записанной въ бирюченскомъ уѣздѣ: Де ты, Ноченька, сю
ни(о)чь ночувала?—Та ночувала пидъ дубочкомъ, и т. д.—Маякъ,
ХІ, 67. — ²) Orient und Occid. 1863, вып. II, 258. — ³) Сахаров.,
I, 103 — ⁴) Архивъ ист.-юрид свѣд., I, ст. Бусл., 48.

105

какъ сказочный герой связалъ Зорю, чтобы продлить время
ночи. Тотъ-же мотивъ повторяетъ и новогреческая сказка ¹).
Романские языки определяютъ разсвѣтъ дня словами, означаю-
щими — колоть; ткнуть: фран. poindre, исп. puntar, итал.
spuntare; нѣмцы называютъ разсвѣтъ — tagesanbruch (отъ
brechen — переломить, сбивать), слово, заключающее въ се-
бѣ понятіе разрыва, треска; тотъ-же смыслъ и въ латин. cre-
pusculum — разсвѣтъ, отъ сmereare — трещать, лопнуть,
расколоться ²). У насъ областное брезгъ — угренній раз-
свѣтъ, брезжиться — объ огнѣ и свѣтѣ: мерцать, чуть вид-
нѣться, о зорѣ: заниматься, бре(я)зжать — бренчать, тре-
щать, ворчать на кого; брязгъ — стукъ, звонъ, брякотня ³).
Въ самой природѣ разсвѣтъ дня сопровождается свѣжимъ вѣ-
яніемъ утренняго вѣтра, прохладнымъ колебаніемъ воздуха, и
это обыкновенное явленіе принималось поэтически-настроен-
ною фантазіею древняго народа за шумъ при разрывѣ наложен-
ныхъ ночною богиней узъ и за шелестъ шаговъ бога дня, ше-
ствующаго по воздушнымъ пространствамъ. Сбросивъ съ себя
путы, День разрывалъ темный покровъ Ночи и гналъ ее
съ неба. Гриммъ приводить старинныя выраженія, которые
уподобляютъ дневной разсвѣтъ, поборающій ночную тьму, —
хищной птицѣ, терзающей свою добычу, или хищному звѣрю,
гонящему трепетную лань: «sîne kläwen (klauen) durch die
wolken sint geslagen, er stiget ûf mit grôzer kraft; ich sih in
gräwer den tac.» — «Der tac sîne clâ hete geslagen durch die
naht» (т. е. вонзая свои когти въ облака, онъ [разсвѣтъ] стре-
мительно [съ великою силою] восходитъ вверхъ; я вижу въ
мерцаніи День.— День вонзаетъ свои когти въ Ночь). Но позд-
нимъ вечеромъ снова побѣждаетъ Ночь. Судя по нѣкоторымъ
выраженіямъ, она является быстро, низпадаетъ на землю;

¹) Штиръ, стр. 3—5; Ганъ, I. стр. 287.—²) D. Myth., 706—8, 713. — ³) Толков. слов., I, 112.

106

странцузы говорятъ: «la nuit tombe», нѣмцы: «sie bricht ein,
überfällt». Обороты эти стоять въ связи съ короткостью су-
мерокъ; въ южныхъ странахъ ночь действительно является
вдругъ, разомъ, и сумерокъ почти не бываетъ; напротивъ, на
съверѣ они продолжительнѣе, и у насъ большейю частію гово-
рится: ночь настала, низошла на землю. Иѣмецкое выра-
женіе einbrechen — разломить, ворваться, вломиться (ein-
bruch — нападение, покража со взломомъ и наступленіе ноч-
наго времени) указываетъ на представленіе Ночи — враждеб-
ною силою, подобно вору врывающеся въ чужой домъ. Иѣ-
мецкая пословица выражается о ней, какъ о существѣ демо-
ническомъ: «die nacht ist keines menschen freund»; съ нею негаз-
дѣльны понятія печали, горя, какъ съ днемъ — радости: «der
tag bringe wonne, die nacht trauer» ¹). Въ сербскихъ пѣсняхъ
находимъ такія сближенія: «темная ночь! полна ты мрака, а
сердце мое еще полнѣе печали.» Эпитеты таван, црн (тем-
ный, черный), въ примѣненіи къ человѣку, получаютъ смыслъ:
печаленъ, грустенъ; малорос. сумный (печальный) собствен-
но значитъ: темный (сумрный; р выброшено для благозву-
чія ²).

У словаковъ разсказывается такое знаменательное преданіе:
когда Солнце готово выйдти изъ своихъ чертоговъ, чтобы со-
вершить свою дневную прогулку по бѣлому свѣту, то нечпестая
сила собирается и выжидаетъ его появленія, надѣясь захват-
тить божество дня и умертвить его. Но при одномъ приближ-
ніи Солнца она разбѣгается, чувствуя свое безсилие ³). Въ
этой поэтической формѣ разсказано, какъ первые солнечные
лучи, прорѣзавшіе темный горизонтъ, прогоняютъ мракъ но-
чи; будто испуганный, бѣжитъ онъ и прячется въ разщелины

¹) D Myth., 705, 711—3. — ²) Ногей, 50—53. — ³) Въ ж.
М. Н. П. 1846. VII, 43—44, преданіе это разсказано вѣсколько
наче.

107

скалъ, подземныя пещеры и глубокія бездны. Каждый день повторяется борьба, и каждый разъ побѣждаетъ царь-Солнце, почему скандинавскіе поэты даютъ ему эпитеты: «гадость народовъ и страхъ тымъ». По общему германскому и славянскому повѣрью собирать лѣчебныя травы, черпать цѣлебную воду и произносить заклятія противъ чаръ и болѣзней лучше всего на восходѣ яснаго солнца, на ранней утренней зорѣ, ибо съ первыми солнечными лучами ничтожается вліяніе злыхъ духовъ и рушится всякое колдовство; извѣстно, что крикъ пѣтуха, предвозвѣщающій утро, такъ страшенъ нечистой силѣ, что она тотчасъ-же исчезаетъ, какъ только его заслышитъ.

Подобно тому, какъ дневной свѣтъ и жаръ, ночная тьма и прохлада опредѣлялись суточнымъ движеніемъ солнца ¹), такъ лѣтняя ясность и теплота, зимніе туманы, помрачающіе небо, и всё-мертвящіе морозы — годовымъ его движеніемъ. Какъ съ утромъ соединялось представленіе о пробуждающемся солнцѣ, о благотворной росѣ, падающей на нивы, поля и дубравы, о воскресающей повсюду дѣятельности; такъ съ весною связывалась мысль о воскресеніи согрѣвающей силы солнца, о появліи грозовыхъ тучъ, проливающихъ на землю дождь, о возстаніи природы отъ зимняго сна: земля наряжается въ зелень и цвѣты, изъ далекихъ странъ прилетаютъ птицы, міръ насѣкомыхъ наполняетъ воздухъ и животныя, подверженныя спячкѣ, встаютъ изъ своихъ норъ. Съ другой стороны, и во время яснаго лѣтняго дня собирающіяся на небо тучи вдругъ помрачаютъ солнечный свѣтъ и какъ-бы превращаютъ день въ ночь, и пока не будутъ разбиты могучимъ оружіемъ гнѣвнаго Перуна — задерживаютъ въ своихъ затворахъ золотые лучи солнца и драгоцѣнную влагу дождевыхъ

¹) Выражаемся такъ, сѣдня народному убѣжденію, что не земля, а солнце движется.

108

ливней. Эти аналогические признаки, запечатлённые въ языкъ родственными названіями (сличи сумерки, мракъ ночной и морокъ — облако, туманъ, тьма ночная, тёмень — тучи, туманъ и ми. др.), послужили къ солиженію и даже отождествленію въ миопическихъ представленіяхъ всѣхъ означенныхъ явленій. Весеннее просвѣтленіе солнца и явленіе его изъ-за мрачныхъ тучъ стали уподобляться утреннему разсвѣту, весна и богиня лѣтнихъ грозъ—утренней зорѣ или восхoldящей дѣвѣ солнца, а зима и тучи — темной ночи; также борьба, какую созерцалъ человѣкъ въ ежедневной смѣнѣ дня и ночи, видѣлась ему и въ смѣнѣ лѣта и зимы, и въ громозвучныхъ ударахъ Перуна, умолкающихъ нà зиму и снова раздающихся съ приходомъ весны. По чешскому повѣрью, Солнце ведетъ постоянную войну съ злою стригою (вѣдьмою, представительницею ночнаго мрака, темныхъ тучъ и зимы), побѣждаетъ ее, но и само терпѣть отъ ранъ, наносимыхъ ею ¹). «Зимѣ и лѣту союзу нѣту» говоритъ народъ пословицею ²), и въ пластическихъ обрядахъ изображаетъ ихъ взаимную борьбу (см. ниже въ главѣ о народн. празднествахъ). Въ июнѣ-мѣсяцѣ, въ пору самаго полнаго развитія творческой дѣятельности природы, Солнце, слѣдуя непремѣнному закону судебъ, поворачиваетъ на зимній путь, дни постепенно умаляются, а ночи увеличиваются; власть царственного свѣтила мало по малу ослабѣваетъ п устунаетъ Зимѣ. Въ ноябрѣ Зима уже «встаетъ на ноги», нечистая сила выходить изъ пропастей ада, и своимъ появлениемъ производитъ холода, мятели и вьюги: земля застываетъ, воды оковываются льдами, и жизнь замираетъ. Но въ декабрѣ, когда повидимому Зима совсемъ побѣдила, Солнце «поворачиваетъ на лѣто», и съ этого времени сила его снова нарождается, дни начинаютъ прибывать, а ночи умаляться. Какъ-бы чувствуя возра

¹) Ж. М. Н. П. 1846, VII, 43. — ²) Рус. въ св. посл., II, 5

109

стающее могущество врага, Сима истощаетъ всѣ свои губи-
тельныя средства на борьбу съ приближающимся лѣтомъ: на-
стаютъ трескучіе морозы, страшные для садовъ и озимыхъ
посѣвовъ, умножаются простудныя болѣзни и падежи скота.
Вотъ почему наканунѣ Крещенія простолюдины на всѣхъ ок-
нахъ и дверяхъ выжигаютъ огнемъ (или чертать мѣломъ)
кресты, чтобы нечистые духи не имѣли доступа къ ихъ дво-
рамъ; въ нѣкоторыхъ мѣстахъ носятъ при этомъ два пирога,
что, можетъ быть, намекаетъ на древнѣйшее жертвоприноше-
ніе. Передъ Рождествомъ крестьяне до сихъ поръ подчуютъ
Морозъ киселемъ, съ просьбою не касаться ихъ засѣянныхъ
полей ¹). Тщетно Зима напрягаетъ усилія; въ свое время
является весна, воды сбрасываютъ ледяные оковы, воздухъ
наполняется живительной теплотою, согрѣтая солнечными лу-
чами земля получаетъ даръ производительности и возрожден-
ная природа представляетъ въ чудномъ великолѣшіи лѣтнихъ
уборовъ, пока новый поворотъ солнца не отдастъ ее снова во
власть злой Зимы. Возвратъ весны сопровождается грозами;
въ ихъ торжественныхъ знаменіяхъ всего ярче представлялись
фантазіи тѣ небесныя битвы, въ какія вступало божество вес-
ны, дарующее ясные дни, плодородіе и новую жизнь, съ демона-
ми стужи и мрака. Въ черныхъ тучахъ признавали нечистую
силу, затемняющую ясный ликъ солнца и задерживающую
дожди; подобно ночи, туча въ поэтическихъ сказаніяхъ народа
есть эмблема печали, горя и вражды. Въ томской губ., ожи-
дая несчастія, говорятъ: «Господи! пронеси тучу морокомъ»²);
когда-кого-нибудь постигаютъ бѣдствія, бѣлоруссы выража-
ются въ такой эпической формѣ: «собралися тучки въ кучки!»³)
а на Украйнѣ: «якъ хмара на насъ спѣла!» ⁴) Въ раскатахъ гро-

1) Сахаров., II, 65; Маякъ, XV, 22. — 2) Этн. Сб., VI, 51. —
3) Приб. къ Изв. Ак. Н., I, 68. — 4) Номис., 42. Въ думѣ о На-
ливайкѣ военная гроза, собирающаяся надъ Украйною, сравнивается

110

ма слышались древнему человѣку удары, наносимые Перуномъ демонамъ-тучамъ, въ молніяхъ видѣлся блескъ его несокрушимой палицы и летучихъ стрѣлъ, въ шумѣ бури — воинственные клики сражающихся. По русскому повѣрью, черти бьются на кулачки въ полночь, т. е. нечестая сила выступаетъ на борьбу во мракѣ тучѣ, подобныхъ черной ночи ¹). Богъ-громовникъ разитъ ее своими огненными стрѣлами, и торжествуя побѣду, возжигаетъ свѣтильникъ солнца, погашенный лукавыми демонами (туманами и облаками). Оба явленія: сіяніе лѣтнаго солнца и блескъ молній возбуждали такъ много сходныхъ, одинаковыхъ впечатлѣній, что необходимо должны были сливаться въ миочическихъ представленіяхъ. Солнце раститъ нивы, отъ него столько-же зависятъ урожа, какъ и отъ дождей, изливаемыхъ владыкою молній; засуха, истребляющая нивы, столько-же приписывалась жаркимъ лучамъ солнца, какъ и Перуну, скрывающему дождевыя облака; значеніе божества карающаго равно прилагается и къ дневному свѣтилу, которое своими лучами, словно стрѣлами, прогоняетъ ночь и туманы, и къ громовнику, поражающему мрачныя тучи; поэтическія выраженія объ утреннемъ разсвѣтѣ, какъ о трескѣ разрываемыхъ божествомъ дня цѣпей, нашли соответствующее себѣ представленіе — въ звукахъ громовыхъ ударовъ, разбивающихъ зимніе оковы: сличи нѣм. Donag, англос. Thunor, лат. tonus, tonitrus. По древнегерманскому миоу и День и Донаръ произошли отъ Ночи ²); лат. dies, какъ уже указано, одного корня съ именемъ Зевса, а греч. ἤμαρ, ἤμερα сбли-

съ тучею; въ другихъ пѣсняхъ встрѣчаемъ такія сопоставленія: „за тучами громовими сонечко не сходить, за вражими ворогами мій милій не ходить“; „туманно красное солнышко, туманно, чтō краснаго солнышка не видно; кручинна красная дѣвица, печальна, никто ея кручинушки не знаетъ.“—Потебн., 50—52; Малор. и червон. думы, 80 — ¹) Терещ, VII, 183. — ²) Отъ Ночи родилась Iōrd, супруга Одина и мать Тора.

111

жается Я. Гриммомъ съ нѣмец. himins, himil ¹). Въ этихъ
воззрѣніяхъ таится основаніе, во первыхъ, той неопредел-
ности, подъ вліяніемъ которой верховное владычество въ мірѣ
приписывалось язычниками то солнцу, то грому и молніи, а
во вторыхъ той тождественности, какая замѣчается въ культѣ
того и другаго божества; отсюда же объясняется, почему
вражда съ тучами присвоена народными преданіями не только
Перуну, но и солнцу. Такъ въ сербской приповѣдкѣ Солнцева
мать говоритъ сказочной героинѣ: «ето иде Сунце уморно
(усталое), а може бити да су га и облаци нал(ь)утили,
пак ти у л(ь)утини може што учинити, веѣ се притаји, док
се оно не одморп.» ²) Нѣмцы выражаются: «die Sonne bricht
her, or или zertheilt die Wolken (den Nebel)» ³). Тѣсная связь
весенняго солнца съ грозою выразилась въ томъ родствѣ,
въ какое поставилъ его миөв въ отношеніи къ облачнымъ
нимфамъ, извѣстнымъ у литовско-славянскаго племени подъ
именемъ солнцевыхъ дочерей и сестеръ.

Въ противоположность дневному свѣтилу, Мѣсяцъ — пред-
ставитель ночи ⁴), а такъ какъ ночь принималась за мета-
форическое названіе темныхъ, грозовыхъ тучъ, то на него бы-
ли перенесены аттрибуты бога-громовника. При весенней
встрѣчѣ своей съ Солнцемъ онъ бываетъ зачинщикомъ ссоры,
которая потрясаетъ землю. Діану(=Артемиду) представля-
ли съ новолуніемъ на головѣ, вооруженною лукомъ и стрѣла-
ми, и почитали страстною охотницею; несущаяся по небу гро-
за уподоблялась дикой охотѣ (см. главу XIV), и потому
какъ весеннее солнце, такъ и луна являлись воображенію
древнихъ народовъ — съ охотничьимъ характеромъ (см. выше
стр. 81).

¹) D. Myth, 697—8 — ²) Срп припов., 70 — ³) Шварцъ: Sonne, Mond und Sterne, 222. — ⁴) У нѣкоторыхъ народовъ мѣсяцъ называется солнцемъ ночи

112

Солнечныя и лунныя затмёнія были объясняемы тою-же борьбою святлых боговъ съ темными, какъ и небесныя грозы. Эти чрезвычайныя, рѣдкія явленія, къ которымъ не такъ легко могъ привыкнуть человѣкъ, какъ къ ежедневному захождению солнца и къ естественной смѣнѣ годовыхъ временъ, постоянно возбуждали тревожное чувство страха: нечистая сила нападала на божественное свѣтило, захватывала его въ свою пасть и готовилась пожрать предъ очами смущеннаго язычника. «Погибе, съѣдаемо солнце!» вотъ обычное выраженіе, съ которымъ старинные лѣтописцы относились къ солнечному затмѣнію. Въ затмѣніяхъ солнца и луны до самаго позднѣйшаго времени видѣли «недобрыя знаменія».

Такое двойственное воззрѣніе на природу, въ царствѣ которой дѣйствуютъ и добрыя и злыя силы, должно было наложить свою незгладимую печать на всѣ религіозныя представленія. Поклоняясь стихійнымъ божествамъ, человѣкъ одни и тѣже явленія различалъ по мѣрѣ участія ихъ въ созданіи и разрушеніи міровой жизни, по степени ближайшей или отдаленныхѣйшей связи ихъ съ элементами свѣта и тепла. Такъ опу-стошительныя бури и зимнія вьюги почитались порожденіемъ нечистой силы—рышущими по полямъ бѣсами, тогда какъ весенніе вѣтры, пригоняющіе дождевыя облака и очищающіе воздухъ отъ вредныхъ спареній, признавались благодатными спутниками Перуна, его помощниками въ битвахъ съ злыми духами; изъ далекой страны вѣчнаго лѣта они приносили на своихъ крыльяхъ сѣмена плодородія наземлю, навѣвали въ сердца юношей и дѣвъ горячую любовь и своимъ дыханіемъ возстали здоровье болящихъ ¹). У болгаръ сѣверный вѣтръ на-

¹) 28 апреля поселяне выходить съ ладонками на перекрестки и дожидаются теплого вѣтра; такія ладонки, обвиняемыя весеннимъ вѣтромъ, почитаются особенно-цѣлебными отъ разныхъ бользней — Сахаров. II, 26.

113

зывают чорнымъ, а южный — бѣлымъ. ¹) Мартовскому
снѣгу приписывается цѣлебное свойство—только потому, что
онъ выпадаетъ въ первый мѣсяцъ весны. Согрѣтыя лучами лѣт-
няго солнца облака, какъ вмѣстилища плодотворной влаги дож-
дя, представлялись прекрасными, полногрудыми женами, люб-
ви которыхъ такъ страстно ищетъ богъ-громовникъ; но тѣже
облака, какъ омрачители яснаго неба, приносители града и снѣ-
га, рисовались воображенію въ образахъ демоническихъ.

¹) Показалецъ Раковскаго, І, 21.

8

114

ШШ.

НЕБО И ЗЕМЛЯ.

Небо, видимое очами смертнаго, представляется огромнымъ
блестящимъ куполомъ, обнимающимъ собою и воды и сушу,
круглою прозрачною чашею, опрокинутою надъ землею. Пото-
му обыкновенно оно называется а) небеснымъ сводомъ;
въ Беовульфѣ употреблено выражение «шатеръ неба»—himins-
kautr; лат. coelum и фран. ciel, по объясненію М. Мюллера,
указываютъ на сводъ или кровъ земли ¹). Отсюда сама собой
возникала мысль о небѣ, какъ о священномъ храмѣ, гдѣ жи-
вутъ свѣтлые боги и высокая кровля котораго сведена чу-
нес-нымъ куполомъ. Въ старинной апокрифической рукописи сказа-
но: «небо круговидно комарою» ²). Скандинав. heimr—
mundus, domus родственно съ himinn, himil ³); греч.
οἰχοομένη — вселенная происходитъ отъ οἰχος — домъ,
обитель; равнымъ образомъ славян. міръ первоначально озна-
чало миръ семейный, типину домашняго жилища, а въселен-
ная намекаетъ на водворение (=вселеніе) семьи у домаш-
няго очага, подъ роднымъ кровомъ. По народному воззрѣнію,
небо—теремъ божій, а звѣзды—очи взирающихъ оттуда
ангеловъ; эпическая поэзія воспользовалась этими данными и

¹) М. Мюллеръ: Чтенія о языке, 288; Полев. Опытъ сравнит. обозр.
древн. пам. нар. поэзіи, II, 49 — ²) Пам. отреч. лит., II, 350. —
³) D. Myth., 753—4.

115

даетъ прекрасное изображеніе космоса теремомъ, а небесныхъ свѣтиль—обитающею тамъ семьею (см. выше, стр. 79).

Чудо въ теремѣ показалося:
На небѣ солнце—въ теремѣ солнце,
На небѣ мѣсяцъ—въ теремѣ мѣсяцѣ,
На небѣ звѣзды—въ теремѣ звѣзды,
На небѣ зоря — въ теремѣ зоря
И вся красота поднебесная ¹).

Округло-выпуклая форма небеснаго свода послужила осно-
ваніемъ, опираясь на которое—доисторическая старина уподо-
била его съ одной стороны черепу человѣческой голо-
вы, а съ другой—высокой блестящей горѣ:

b) Индѣйскій миетъ утверждаетъ, что небо создано изъ че-
репа Брамы, а по сказанію Эдды оно произошло изъ черепа
великана Имира, съ чѣмъ аналогично греческое преданіе
объ Атласѣ, который на своей головѣ держитъ небесный
сводъ. Подобныя представленія извѣстны и у другихъ наро-
довъ востока. 2) Вмѣстѣ съ этимъ облака и тучи были упо-
доблены мозгу, наполняющему гигантскій черепъ — небо,
или покрывающимъ его волосамъ. Безоблачное, ясное
небо — въ религіозныхъ воззваніяхъ спирьскихъ шама-
новъ удерживаетъ за собою знаменательный эпитетъ лы-
саго; при жертвоприношеніяхъ они обращаются къ небу
съ такою молитвою: «Отецъ лысое Небо! младшій сынъ
плѣшиваго Неба! сдѣлайте, чтобы я (имярекъ) былъ богатъ
скотомъ, счастливъ въ промыслахъ и имѣлъ бы большую
семью.» 3) Припомнимъ наши обиходныя выраженія: «плѣшь
просвѣчиваетъ», «лысина свѣтится» и народную загадку о

¹) Щаповъ, статья 3-я, 89; Кирша Дан., 8. Сравни въ Одиссеѣ, IV, 45—46, и VII, 84—85: „все лучезварно, вакъ на небѣ свѣтлое солнце иль мѣсяцъ, было въ палатахъ царя Менелая (Алкиноя)“. — ²) D. Myth., 535—6. Будда создалъ небо изъ великанскаго черепа. ³) Приб. къ Ж. М. Н. П., 1846, 55—56.

8*

116

Мѣсяцъ: «Лысый жеребецъ черезъ прясла глядитъ», т. е. мѣсяцъ (въ миочическомъ образѣ коня), не затемненный облаками, свѣтить на дворъ. Бѣлое пятно на лбу животныхъ (лошадей и коровъ) называется лысиной или звѣздочкой. ¹) Сербы величаютъ мѣсяцъ старымъ лысымъ дѣдушкою ²), т. е. круглый блестящій дискъ полнолунія уполобляютъ лысой головѣ старика. Какъ обломки древнихъ миочическихъ представленій, въ нашемъ народѣ уцѣлѣли наозванія: «лысый бѣсъ ³, и «лысая гора», на которую слетаются вѣдьмы и нечистые духи творить чары и которая есть не что иное, какъ самое небо. Въ областномъ говорѣ владимірской губ. залысиваться значить: проясняться: «кажись на небѣ залысивается.» ⁴) Дымъ, застилающий небо, въ народной загадкѣ сравнивается съ кудрявыми волосами: «мать — гладуха, дочь — красуха, сын — кучерявый» (печь, огонь и дымъ); а очи, закрытыя рѣсницами и бровями — нахмуренныя, русской языкъ уподобляетъ небеснымъ свѣтиламъ, помраченнымъ тучами; сравни хмуря пхмара. Народная поэзія свободно пользуется этой метафорою, какъ можно видѣть изъ слѣдующей бѣлорусской пѣсни:

Какъ тейѣ, солнійко,
Съ зирками (звѣздами) разойтися,

¹) Толков. слов., 1, 876 — ²) Ж. М. Н. П. 1846, VII, 46. —
³) Г. Булаевъ (Овлине. христ. на сл. яз., 27) производить слово
бвсъ отъ санскр. bhās — свѣтить; но Пикте (II, 639) указываютъ
другой корень bhī-timere, bhīshay—terere, откуда bhīshā
—ужасъ, bhīshana—страшный, bhīshma — злой духъ, литов. be-
sas —⁴) Доп. обл. сл., 58 Существуетъ повѣрье, что во время силь-
ныхъ морозовъ должно начинять какъ можно больше плашливыхъ
и лысыхъ, чтобы «морозъ треснулъ» Нар. сл. раз., 149; Номис.,
5) Въ основномъ этого повѣрья скрывается силъ, что симпіе холода
теряютъ свою силу, какъ скоро озарится небо яркими лучами ве-
сенияго солнца

117

Съ мѣсячкомъ разстрѣтися?
—По залѣсейку пойду,
Хмаркой напущуся,
Дождикомъ обольюся,
Съ зирками разойдуся,
Съ мѣсячкомъ разстрѣнуся!
Какъ тебя, дѣвочка,
Съ батюшкомъ разойтися,
Съ матушкой разстрѣтися?
—По застолейку пойду,
Косками напущуся,
Слёзками обольюся,
Съ батюшкомъ разойдуся,
Съ матушкой разстрѣнуся! ¹)

Распущенные волоса, какъ эмблема дожденносныхъ тучь
(дождь=слезы), сдѣлались символпческимъ знаменіемъ пе-
чали; потому женщины, причитывая похоронныя воззванія,
припадаютъ къ могиламъ съ распущенными косами. ²) Въ ста-
рину опальные бояре отращивали волосы и распускали ихъ по
лицу и плечамъ. ³) Въ Черногоріи матери и сестры умерша-
го отрѣзываютъ свои косы и кладутъ ихъ въ могилу вмѣстѣ
съ дорогимъ покойникомъ, и нѣсколько дней послѣ того ходятъ
съ непокрытыми головами. ⁴) Такъ какъ съ тучами соеди-
нялись идеи плодродія и богатства, то обиліе волосъ прини-
мается за счастливую примѣту: срослись ли у кого брови, или
грудь его обросла густыми волосами— это вѣрный знакъ, что
онъ уродился счастливцемъ. ⁵) На Руси волосы слывутъ «чест-
ными» и «святыми» и теперь еще суевѣры берегутъ свои
остриженныя кудри и кладутъ ихъ съ собою въ гробъ, твердо
вѣруя, что на томъ свѣтѣ Богъ потребуетъ отчета въ каждомъ
волоскѣ. ⁶) При произнесеніи клятвенныхъ обѣщаній у мно-

¹) Нар. бѣлор. пѣсни, собр. Е. П., 79–80.— ²) Сахаров., II, 94.— ³) Успенскаго: Опытъ о древн., I, 53.— ⁴) Терещ, III, 95.— ⁵) Оренбург. Г. В. 1851, 9.— ⁶) Снегир. Рус. въ св. посл., II, 47; Вѣст. Евр. 1810, VII, 225; Москв. 1855, III, 49.

118

гихъ народовъ было въ обычаѣ прикасаться рукою къ волосамъ
на головѣ или къ бородѣ. ¹)

Скандинавскій миёъ, свидѣтельствующій о созданіи неба изъ
черепа Имира, утверждаетъ, что облака и туманы были сотво-
рены изъ мозгу этого великана. Согласно съ этимъ, стихъ
о голубиной книге разсказываетъ, что

Ночи темныя (=помраченное тучами небо) отъ думъ
божіихъ,

Дожді сильные отъ мыслей божіихъ,

и обратно:

Наши помыслы отъ облацъ небесныхъ ²).

Означенное преданіе встрѣчается еще въ латинской припискѣ
къ одной рукописи Х-го вѣка, въ нѣмецкой поэмѣ XII вѣка и
въ древне-славянскихъ апокрпфахъ (сербскихъ и болгарскихъ);
духоборцы донынѣ исповѣдаютъ, что мысли человѣческія созда-
лись отъ вѣтра, а благодать отъ облака. ³) Соотвѣстивен-
но уподобленію черныхъ тучъ—волосамъ, стихъ о голубой
книге, въ другихъ своихъ варіантахъ, говоритъ: ночи тем-
ныя отъ волосъ божіихъ или отъ опашня (сравни обла-
ко—облаченіе) божьяго ⁴). Метафорическое собышеніе
дождевыхъ облаковъ съ мозгомъ отразилось въ самомъ язы-
кѣ: мозгъ—cerebrum и дождливая погода (псковск. и тверск.),
мзга—худая, мокрая погода и плакса, мозглый, мозгли-
вый и мозглявый—дождливый, пасмурный, мозгнуть—
дѣлаться мозглою (о погодѣ), намозгнуть, намозглявѣть
— киснуть, загнивать ⁵). Вмѣсто выраженія: «что ты заду-

¹) D. Rechtsalt., 147. — ²) Ч. О. II. и Д., годъ 3, ІХ, 188; Ка-
льки Пер., ІІ, 355—6. — ³) О вліян. христ. на сл. яз., 77, 84;
Архивъ ист.-юрид. свѣд., І, 21—22; Пам. отреч. лит., ІІ, 433, 444 —
²) Калѣки Пер., ІІ, 307, 330, 355. — ³) Доп. обл. сл., 113—5; Толков.
слов., І, 1030.

119

мался?» доселѣ говорится: «что ты отуманился?» По за-
мѣчанію Я. Гримма: «Denn das hirn bildet den sitz des denkens
und wie wolken über den himmel, lassen wir sie noch heute
durch die gedanken ziehen, umwölkte stirn heisst uns eine
nachdenkliche, schwermütige, tiefsinnende, Grimnismål wird den
wolken das epithet der hartmütigen ertheilt.» ¹) Въ
этой связи мозга и его духовныхъ отправленій съ дождевыми
тучами лежитъ зародышъ того знаменательнаго миова, равно-
принадлежащаго всѣмъ арійскимъ племенамъ, который съ жи-
вою водою дождя (нектаромъ) сочеталъ дары поэтическаго
олушевленія, краснорѣчія и премудрости (см. главу VII).

с) Сравнивая небо съ горою, народная фантазія породила эти
разнородныя понятія и въ языкѣ и въ миовѣ. Слово горѣ (ма-
лорос. вгору, болгар. згоре) значитъ: вверхъ, къ небу; бѣло-
русская пѣсня поетъ: «сонце колесомъ у гору идзетесь» ²);
въ народной загадкѣ, означающей «дымъ», небо называется
горою: «безъ ногъ, безъ рукъ на гору дерется» ³); у бѣло-
руссовѣ есть поговорка: «горе научиць глядзѣць къ-гѣрѣ»
т. е. на небо — горе обращаетъ къ Богу ⁴); у чеховъ гора
называется верхомъ (urch); сравни прилагательныя горный
и горній (небесный): «переселиться въ горная» значитъ—
умереть, отойдти къ Богу. Точно также греч. σοφρανός сближает-
ся съ σοφος, ὀρος (гора). Въ нѣмецкой миологіи извѣстенъ
Himinbiörg (Himmelberg), откуда идетъ мостъ-радуга, по
которому боги съѣзжаютъ съ неба на землю ⁵). Наши поселяне
разсказываютъ, что на концѣ міра, гдѣ небо сходится
съ землею, можно прямо съ земли взобраться на выпуклую по-
верхность небеснаго свода; живущія тамъ бабы затыкаютъ
свои прялки и вальки за облака ⁶). Въ апокрифѣ о св. Макаріи

¹) D. Myth., 533. — ²) Терещ. II, 470. — ³) Сементов., 41. —
⁴) Приб. къ Изв. Ак. Н., I, 59. — ⁵) D. Myth., 213, 312. — ⁶) Тульск.
Г. В. 1852, 26.

120

(рукопись XIV в.) находимъ тоже представленіе: «пошли есмы,
да быхомъ видѣли, гдѣ прилежитъ небо къ земли.» ¹)

У славянъ до сихъ поръ живо старинное преданіе о томъ,
что души умершихъ должны взбираться на какую-то кругтую,
неприступную гору. Въ разныхъ мѣстностяхъ русской земли
крестьяне увѣрляютъ, что обрѣзывая ногти, не должно кидать
ихъ, а напротивъ собирать и прятать эти обрѣзки за пазу-
ху; на томъ свѣтѣ они пригодятся: по смерти каждому прій-
дется взлѣзать на высокую кругтую гору, столь-же
гладкую, какъ яйцо. Съ помощью сбереженныхъ ногтей
это можно будетъ сдѣлать и удобнѣе, и скорѣе. По бѣллорус-
скому повѣрью, кто прячетъ обрѣзанные ногти за пазуху, у то-
го по смерти всѣ эти обрѣзки очутятся на пальцахъ крѣпко-
сросшимися и помогутъ ему взобраться на желѣзную го-
ру, на которой стоитъ рай ²); въ Подоліи разсказываютъ
остекляной горѣ, на которую надо будетъ «драпаться»
на томъ свѣтѣ ³). Въ другихъ мѣстахъ убѣждены, что большіе
ногти всякому необходимы по смерти для того, чтобы лѣзть
на небо или въ царство небесное — на Сіонскую
гору ⁴): очевидно, что гора и небо здѣсь тождественны. Рас-
кольники, между которыми долѣе и живѣе сберегаются старин-
ныя суевѣрія, донынѣ носятъ въ перстняхъ и ладонкахъ об-
рѣзки собственныхъ ногтей и когти филина. ⁵) Древніе
литовцы также вѣрили, что тѣни усопшихъ, отправляясь
на тотъ свѣтѣ, должны карабкаться на неприступно-высокую
и круглую гору (Anafielas), на вершинѣ которой возсѣдаетъ
верховное праведное божество, судитъ души покойниковъ,
и сообразно съ ихъ земною жизнію — опредѣляетъ имъ ту или

¹) Пам. отрч. лит., II, 64; Пам. стар. рус. литер, III, 136. —

²) Нар. сл. раз., 160; Сынъ Отеч. 1839, т. VIII, 84. — ³) Бытъ подолянъ, II, 24. — ⁴) Маякъ XII, 7; Послов. Даля, 1036. —

⁵) Иллюстр. 1846, 262, 332—3.

121

другую участь. Чѣмъ добродѣтельнѣе была жизнь человѣка,
тѣмъ легче душа его возносится на эту гору, и наоборотъ;
отчаянных грѣшниковъ, удрученныхъ тяжестью грѣховъ, пожи-
раетъ драконъ у самой подошвы горы. Кромѣ того, у литовцевъ
есть и другое сказаніе, что верховное божество вызоветъ нѣкогда
изъ могилъ весь родъ человѣческій, соберетъ его на высокую
гору и произнесетъ надъ каждымъ свой неумытный
судъ. На погребальныхъ кострахъ, вмѣстѣ съ трупомъ, литов-
цы сожигали лапы хищныхъ звѣрей, когти разныхъ
птицъ, рысь и медвѣжьи, чтобы покойнику легче было
взбираться на гору вѣчнаго блаженства; съ тою же цѣлью те-
перь сожигаютъ они обрѣзки собственныхъ ногтей, а больные,
ожидающіе смерти, нарочно отращиваютъ у себя ногти, не
касаясь до нихъ ножницами. Думаютъ, что сожженные ногти
улетаютъ вмѣстѣ съ дымомъ къ небу, и что по смерти каж-
дый получитъ ихъ обратно. ¹) Загробная страна блажен-
ныхъ называлась у германцевъ, кромѣ другихъ именъ, еще
saeldenberc=wonnenberg, freudenberg. ²)

Въ одномъ заговорѣ читаемъ слѣдующую заклинательную
формулу: «Бду на гору высокую, далекую, по облакамъ
и водамъ, а на горѣ высокой стоитъ теремъ боярской, а во
теремъ боярскомъ сидитъ красная дѣвица (=Зоря)... За-
крой ты, дѣвица, меня своею фатою отъ силы вражіеї, отъ
пищали, отъ стрѣлъ, отъ борца, отъ кулачнаго бойца.» ³) Эта
высокая гора, на которую надоѣхать по облакамъ и водамъ
(=дождевымъ источникамъ), есть небесный сводъ. Тоже пред-
ставленіе греки соединяли съ Олимпомъ, на вершинахъ кото-
раго безсмертные боги основали свои сбители (Διὸς δῶμα);
Гомеръ называетъ эту гору свѣтлою, блестящею и прямо—

¹) Kronica polska, litewska, etc. Стрійковскаго, изд. 1846 г., I,
144; Ж. М. Н. П. 1844, IV, 36; Иллюстр. 1848, № 26; Семеньск.,
30; Черты литов. нар., 97.—², D. Myth., 780—³) Сахаров., I, 25.

122

великимъ небомъ; о богинѣ Зорѣ поэтъ выражается, что она
восходитъ на Олимпъ, возвѣщая своимъ приходомъ утренній
свѣтъ. ¹) Итакъ небо представлялось горою. Эта мионическая
гора часто упоминается въ сказочныхъ преданіяхъ славянъ и
германцевъ. Соотѣтственно впечатлѣнію, производимому не-
беснымъ сводомъ, она называется стекляною или хру-
стальною (glasberg, spiegelberg); старинный апокрифъ (по
рукописи проф. Григоровича) говорить, что Богъ создалъ «не-
бо хрустальное на столпѣхъ желѣзныхъ.» ²) Разсказы о
стекляной горѣ извѣстны въ Польшѣ, Бѣлоруссіи и Литвѣ;
на ней стоять золотыя палаты, ростетъ дерево съ золоты-
ми яблоками, кожица которыхъ мгновенно заживляетъ раны;
живая вода (—дождь) бьетъ ключами, а золото, серебро и
драгоцѣнныя каменья лежатъ тамъ въ лесмѣтномъ ко-
личествѣ. Въ солнцѣ, мѣсяцѣ и звѣздахъ древній человѣкъ
видѣлъ сіяющія въ небесномъ чертогѣ драгоцѣнные камни и
золотыя или серебреныя украшенія; блескъ неба, озареннаго
яркими лучами солнца, напоминалъ ему блескъ металловъ, и
финнскій эпосъ сообщаетъ преданіе, что небесный сводъ былъ
выкованъ хитрымъ кузнецомъ божественной породы. У Го-
мера небо называется мѣднымъ: въ мионическихъ представле-
ніяхъ блестящая мѣдь и золото имѣютъ тождественное значе-
ніе. ³) Названіе небесной горы — желѣзною указываетъ на

¹) Иліада, І, 497; II, 48—49. — ²) Сравни въ ст. Пыпина — Рус Сл. 1862, II, 53: „буди небо по хрустало на воздушѣ сотворено“ Въ „книгѣ, глаголемой Космографія“ упоминаются „горы стеклянныя подъ востокомъ солнца“ — Времен., XVI, 7. — ³) Въ одной червонорусской сказкѣ повѣствуется о мѣдной горѣ, которая была такъ гладка и крута, какъ стѣна, а высока столько, что шапка валилась съ головы, когда посмотришь на ея вершину—Нар. сл. раз.. 124—130. Въ Ведахъ и Пуранахъ упоминается о золотой горѣ Меру, о которой Магабарата говорить: „Меру—золотая гора, сіяющая подобно солнцу и бездымному огню; по сторонамъ ея чистыя убѣжища, гдѣ живутъ счастливые смертные“—Ж. М. Н. П. 1837, VII. 10.

123

отуманенное, потускнѣлое небо, какимъ оно обыкновенно
ваетъ въ ненастную осень и зимнюю пору: въ современной
рѣчи мы навыкли называть его «свинцовымъ». О зимѣ, запираю-
щей дождевые источники, миетъ выражается, что она налага-
етъ на облака желѣзные оковы (см. гл. ХІ). Никто изъ про-
стыхъ смертныхъ не въ состояніи достигнуть вершины сте-
клой горы даже на сильномъ, остроподкованномъ конѣ;
смѣльчакъ, рѣшившійся подняться на нее, падаетъ при нача-
лѣ пути и платитъ жизнію за безразсудную отвагу. Были од-
нако молодцы, которые взбирались на гору, прикрѣпляя къ
рукамъ и ногамъ когти рыси; взлетали на нее на крыльяхъ
сокола, на волшебномъ конѣ или коврѣ-самолётѣ: все
это (какъ будетъ объяснено въ слѣдующихъ главахъ)—миотче-
скіе образы быстролетныхъ облаковъ, вихрей и грозы. ¹) Въ
лубочной сказкѣ «о золотой горѣ» или «трехъ царствахъ: мѣд-
номъ, серебреномъ и золотомъ» повѣствуется о томъ, какъ
царевичъ, отправляясь въ означенные царства, достигъ до
страшно-высокой и крутой горы и взлѣзъ на нее съ помощью
желѣзныхъ когтей, прикрѣпленныхъ къ ногамъ и ру-
камъ. ²) Олицетворяя грозовыя явленія лищными птицами и
звѣрями, фантазія, сблизившая молніи съ острыми стрѣлами,
начинаетъ видѣть въ этихъ стрѣлахъ—желѣзные когти; толь-
ко вооруженный такими когтями, сказочный герой (=древній
громовникъ) можетъ взойдти на небо и освободить изъ-подъ
власти злыхъ демоновъ чудную красавицу — богиню весны.
Любопытна словацкая сказка объ одномъ бѣднякѣ, который,
желая укрыться отъ зимняго холода, вздумалъ пойдти на
стекляную гору, гдѣ горитъ вѣчный огонь, т. е.
солнце. Издалека завидѣлъ онъ великое пламя, вокругъ кото-

¹) Пов. и пред., 139–144, 184; Н. Р. Ск., VII, 25; VIII, стр. 641; Сказ. Грим., I, стр. 159, 463; II, стр. 52, 233, 301; Ск. Норв., I, 21.

²) Н. Р. Ск., I-II, стр. 128.

124

раго сидѣли двѣнадцать мужей: это были слуги царя годовыхъ времени (царя «nad casem»), т. е. двѣнадцать Мѣсяцевъ. ¹) Другая словацкая сказка сообщаетъ преданіе о гордомъ королѣ, наказанномъ за то, что хотѣлъ приравняться Богу и устроить для себя стекляное небо, украшенное алмазами и золотыми звѣздами ²).

Кромѣ сбереженія ногтей, которые должны были помогать усопшему подняться на высокую гору небесъ, для той-же цѣли, по народному убѣжденію, могли служить и лѣстницы. По свидѣтельству житія князя Константина Муромскаго, вмѣстѣ съ умершими полагались въ могилу сплетенныя изъ ремней лѣстницы: «и по мертвыхъ ременныя плетенія древолазная съ ними въ землю погребающе». ³). Еще донынѣ въ нѣкоторыхъ уѣздахъ родственники умершаго, собираясь въ сороковой день послѣ его кончины творить поминки, ставятъ на столѣ, вмѣстѣ съ блинами и кануномъ, нарочно-сдѣланную изъ тѣста лѣсенку; а выходя за ворота провожать душу покойника, выносять съ собой испеченныея лѣсенки и думаютъ, что по нимъ душа восходитъ на небо—въ рай ⁴). Въ воровежской губ. въ самый день похоронъ приготовленная изъ пшеничнаго тѣста и запеченная лѣстница, величиною въ аршинъ, ставится при выносѣ гроба, чтобы усопшей душѣ легче было взойдти на небо ⁵). Въ курской губ. поминальные пироги съ макомъ и медомъ называются лѣстовки. На праздникъ Вознесенія, въ память возшествія Спасителя на небо, крестьяне пекутъ большіе продолжаватые пироги, верхняя корка которыхъ выкладывается поперёгъ пе-

¹) Slov. pohad, стр. 19—28; сличи Н. Р. Ск., І-ІІ, стр 326—331.—
²) Slov. pohad., сказка: Cesta k sluncu. — ³) Карам. П. Г. Р., І,
примѣч. 226.—⁴) Этн. Сб, І, 226; V, 19, 82 („Бытъ курск. кр.“);
Послов. Дая, 299. До сорока дней, по смерти, душа остается на
землѣ, и по истечении этого срока идетъ на тотъ свѣтъ —⁵) Ворон.
Бесѣда, 210; Ворон Лит. Сб., 389.

125

рекладинами: пироги эти называютъ лѣсенками. Ихъ при-
носятъ въ церковь, и послѣ молебна часть отдаютъ священ-
нику и причту, а другую нищимъ. ¹) Въ нѣкоторыхъ де-
ревняхъ приготовляемыя на Вознесенье лѣсенки имѣютъ семь
ступеней, чтó стоитъ въ связи съ сказаніемъ о седьми не-
бесахъ; послѣ объѣдни, крестьяне входятъ на колокольню и
бросаютъ ихъ оттуда на землю, замѣчая: какъ упадетъ лѣсен-
ка — вдоль или поперегъ къ церкви, останется цѣла, надло-
мится или вовсе разобьется, и поэтому дѣлаютъ свои заклю-
чевія, на какое небо попадутъ они по смерти. Если всѣ семь
ступеней останутся цѣлы — быть въ раю, а разобьется лѣст-
ница въ дребезги — это знакъ великилъ грѣховъ, заграждаю-
щихъ путь въ царство небесное. ²) Мазовецкая легенда раз-
сказываетъ, какъ одинъ паломникъ, отправившись на покло-
неніе гробу господню, заблудился между скалъ и долго не
находилъ выхода; наконецъ увидѣлъ онъ висячую лѣст-
ницу, сдѣланную изъ птичьихъ перьевъ, три мѣся-
ца взбирался по ней и достигъ райскихъ садовъ, въ которыхъ
росли желѣзныя, мѣдныя, серебреныя и золотыя деревья;
на соснахъ иглы были изъ чистаго золота, а шишки изъ
самоцвѣтныхъ камней: но что всего чудеснѣе, деревья эти
знали все прошлое и предвѣщали будущее. ³)

Наконецъ приведемъ любопытное свидѣтельство старин-
наго памятника (ХІІвѣка), полагающаго рай на горѣ. Новго-
родскій архіепископъ Василій, въ посланіи своемъ къ тверско-
му владыкѣ Өедору пишетъ: «слышахъ, брате, что повѣствуе-
ши: рай погыблъ, въ немъ же былъ Адамъ; ино, брате, о
«того есмя погибели не слыхали... А Ефросинъ св. былъ въ
«раю, и три яблока принесъ изъ рая и далъ игумену своему,
«отъ нихъ же изцѣленія многа быша... А то мѣсто

¹) Рязан. Г. В 1846. 16; Саратов. Г. В 1846, 40.—³) Ж. М. Н. П. 1851, Х (Обозр губ вѣд), 8—9 — ³) Пов. и пред, 16—18.

126

«святаго ран находилъ Моиславъ новгородець и сынъ его Яковъ,
«и всѣхъ было ихъ три юмы, и одина огъ нихъ погибла много
«блудивъ, а двѣ ихъ потомъ долго носило море вѣтромъ и при-
«несло ихъ къ высокимъ горамъ, и видѣша на горѣ той
«написанъ дѣисусъ лазоремъ чуднымъ и вельми издивленъ
«паче мѣры, яко не человѣческыма рукама творенъ, но бо-
«жіею благодатію, и свѣтъ бысть въ мѣстѣ томъ самосіяненъ,
«яко не мощи человѣку исповѣдати. И пребыша долго время
«на мѣстѣ томъ, а солнца не видѣша; но свѣтъ бысть много-
«частный, свѣтлуяся паче солнца, а на горахъ тѣхъ ликова-
«нія многа слышахуть и веселіе гласы вѣщающа. И повелѣша ели-
«ному другу своему взитти по шеглѣ на гору ту видѣти свѣтъ
«и ликованія гласы, и бысть, яко взиде на гору ту — и абіе
«всплеснувъ руками, засмѣяся, побѣже отъ друговъ свѣхъ къ
«сущему гласу. Они же велими удивлешеся и другаго послаша,
«запретивъ ему, да обратився скажетъ имъ: что есть бывшее
«на горѣ. И той такоже створи, нимало взвратився къ своимъ,
«но съ великою радостію побѣже отъ нихъ. Они же страха
«наполнишеся и начаша размышляти къ себѣ, глаголюще: аще
«ли и смерть случится, но видѣли бѣхомъ свѣтлость мѣста
«сего—и послаша третіяго на гору, привязавъ ужищемъ за
«ногу его. Такоже и той створити хотѣ, всплескавъ радостью
«и побѣже, въ радости забывъ ужище на нозѣ своей; они же
«сдернуша его ужищемъ, и въ томъ часѣ обрѣтese мертвъ.»¹)

Рядомъ съ сейчасъ-указанными представленіями неба, какъ
блаженной обители боговъ и праведныхъ, оно (какъ уже замѣ-
чено во II-й главѣ) было олицетворяемо и въ живомъ боже-
ственномъ образѣ. Плодотворящая спла солнечныхъ лучей и дож-
девыхъ ливней, низпадающихъ съ небеснаго свода, возбужда-
етъ производительность земли, и она, согрѣтая и увлажная,
роститъ травы, цвѣты, деревья, и даетъ пищу человѣку и

¹) П. С. Р. Л., VI, 87–89.

127

животнымъ. Это естественное и для всѣхъ наглядное явленіе послужило источникомъ древнѣйшаго миова о брачномъ союзѣ Неба и Земли, при чемъ Небу приданъ воздѣйствующій, мужской типъ, а Землѣ — воспринимающій, женской. Лѣтнее Небо обнимаетъ Землю въ своихъ горячихъ объятіяхъ, какъ невѣсту или супругу, разсыпаетъ на нее сокровища своихъ лучей и водъ, и Земля становится чреватою и несетъ плодъ; несогрѣтая весеннимъ тепломъ, ненапоенная дождями, она не въ силахъ ничего произвести. Въ зимнюю пору она каленѣетъ отъ стужи и дѣлается неплодною; съ приходомъ же весны Земля, по народному выраженію, «принимается за свой родъ». «Не земля родитъ, а небо» выражается пахарь пословицею, обозначая тѣмъ, что безъ вліянія благопріятныхъ условій, посылаемыхъ небомъ, земля безсильна дать урожай. ¹) Почти во всѣхъ языкахъ землѣ даются имена женскаго рода. Гимны Ригъ-Веды представляютъ Небо и Землю безсмертною супружескою четою ²) и называютъ ихъ pitâ (patar) Dyâus —отецъ Небо и mâtâ (mâtar) Prithivi —мать Земля. Слово mâtar у древнихъ аріевъ имѣло значеніе «производительницы», отъ корня ma—творить. ³) Dyâus (родит. Divàs) есть богъ блестящаго, свѣтлоголубаго небеснаго свода, отъ div— свѣтлое, сіяющее (т. е. небо). Это было древнѣйшее всеобщее названіе божества у племенъ индоевропейскихъ: санскритско-му dêwa соотвѣтствуютъ лат. deus, гр. θεός (эол θέος), лит. déwas, лет. dews, др.-прус. deiws, ирійс. dia, корн. duy, сканд. tivar (во множ. числѣ—боги); отъ того-же корня образовались лат. dies, литов. diena, слав. день и санскр. dina, divan— собственно: творящій, подающій свѣтъ. У зендскаго племени именемъ девовъ названы существа враждебныя, демоническія (армян. dev и новоперс. div—злой духъ); подобно

¹) Снегир. Рус. въ св. посл., IV, 40.—²) Orient und Occid., годъ 2, вып. II, 235, 247.—³) М. Мюллеръ, 22.

128

тому и у славянъ дивъ означаетъ великана, дракона, т. е. темную тучу (см. гл. ХХ). Такая существенная перемѣна значенья совершилась подъ вліяніемъ взгляда на небесный сводъ, какъ на царство облаковъ и тумановъ; этотъ взглядъ ярко отразился въ самомъ языкѣ: наше небо роднится съ лат. nebula и nubes — туманъ, облако, мгла. Старинные памятники впрочемъ упоминаютъ бога Дыя (Дива) наравнѣ съ Перуномъ и Хорсомъ: «овъ Дыю жьретъ, а другию Дивами»; «требу кладутъ... Дивѣ (жен. форма), Перуну, Хорсу». ¹) Названіе неба — отцемъ и земли — матерью общи всѣмъ арійскимъ народамъ. У грековъ рядомъ съ πατήρ Ζευς стоптъ Нη μήτηρ (Δη—μήτηρ, Деметра); у римлянъ Юпитеръ (Diupiter = Div pater; «sub Jove» самими римлянами, употреблялось въ смыслѣ: подъ небомъ) и Tellus (terra) mater; у германцевъ Tius (сѣв. Týr = Dyûus) и Fulda (сѣв. Fold) —богиня земли. И другія нмена, придаваемыя небу и землѣ, постоянно связываютъ ихъ, какъ супружескую чету. Такъ Ураносъ (небо), по греческому сказанію, облежитъ Гею (землю) въ любовномъ жовделѣніи, и такимъ образомъ оба эти божества являлись одаренными чувствами и половыми принадлежностями человѣческой природы; таже идея воплощена въ супружескомъ союзѣ Кроноса п Rei, а затѣмъ въ лицѣ ихъ дѣтей, смѣнившихъ родителей, и какъ ни много создано было олицетвореній матери земли — всѣ эти богини представлялись въ брачномъ союзѣ съ владыкою неба Зевсомъ; поздѣе, когда начали приводить въ систему разнообразныя поэтическія сказанія, то изъ многихъ богинь одну признали за настоящую его жену, а другихъ за любовницъ, п связь его съ ними стали объяснять невѣрностью бога. По свидѣтельству Геродота, скины

¹) Лѣт. рус. лат., кн. V, отд. 2, 5; т. IV, 99; Библ. листы Кец. пена, 88 (вставка въ древній переводъ слова Грпгорія Богослова ХІ вѣка).

129

(родство которыхъ съ германскими и славянскими племенами, послѣ изслѣдованій Бергманна, почти несомнѣнно) признавали Апію (землю) женою Дива (неба), и первую почтали великою матерью, а послѣдняго отцемъ боговъ и людей. Лонгобарды и другія нѣмецкія племена, по словамъ Тацита, чтили Нерту, какъ мать-землю: «Nerthum, id est Terram matrem colunt». Богиня Iördh (erde, rot. airpa, dr.-вер.-нѣм. ërda, англос. eordhe, др.-сѣв. iörd, греч. Ἐρα; Nerthus, гот. Nair thus, др.-сѣв. Niördhr)—супруга Олина, владыки бурныхъ грозъ. Литовцы называютъ землю mahte, mahmina—мать ¹); нашъ простолюдинъ небо называетъ отцемъ, батюшкою, а землю — матушкою, кормилицею ²); въ эпическомъ языке сказокъ и пѣсень постоянно повторяющееся выражение: мать сыра земля означаетъ—землю увлажнную, оплодотворенную дождемъ, и потому способную стать матерью. Слово природа (natura = рождающа), употребляемое теперь какъ понятіе отвлеченное, собственно указываетъ на землю, материнская утроба которой не устаетъ рождать отъ начала міра и до нашихъ дней. Идея плодородія такъ тѣсно слилась съ представленіемъ о богинѣ Землѣ, что, по литовскому сказанію, она не можетъ оставаться равнодушною при мысли, что у ней есть соперница: изъ зависти къ одной матери, одаренной чудеснымъ свойствомъ рождать дѣтей изо всѣхъ частей тѣла, Земля втянула ее въ трясину—и несчастная женщина превратилась въ вербу.

Небо у древнихъ славянъ олицетворялось въ мужскомъ образѣ Сварога. Названіе это, по значенію своему, равносильно имени Dyûus; оно происходитъ отъ сн. sur—блистать (sura—богъ, т. е. блистающій, свѣтлый = dêwa, deus); черезъ поднятіе звука rвъ аг явилась форма suar = svar—небо (т. е. свѣтлое,

¹) Die Götterwelt, 22, 57–58, 316; D. Myth., 175, 229–233; У. З. 2-го отд. А. Н., VII, в. II, 9. — ²) Послов. Далъя, 1029.

9

130

блестящее), и въ болѣе тѣсномъ смыслѣ: зодіакъ, солнечный путь; въ Mater verborum др.- чешское zuor (svor) объяснено также словомъ: zodiacus. Съ приставкою на концѣ ga (=идущій, движущійся) образовалось слово svarga—coelum Indri, aether, т. е. небо подвижное, ходячее—облачное, въ которомъ властвуетъ громовникъ-Индра; сравни русское эпическое выражение: «ходячія облака» и сейчасъ-указанное сближеніе славян. неба съ латин. словами, означающими: облака и туманы. Скиоскому Диву придавался эпитетъ Pirchunis—слово, въ которомъ изслѣдователи подозрѣваютъ связь съ именемъ Перуна; Зевсъ и Юпитеръ въ миологіи грековъ и римлянъ по преимуществу выступаютъ, какъ боги-громовержцы; ибо въ явленіяхъ небесныхъ ничто такъ сильно не поражало воображенія древняго человѣка, какъ громозвучная, молніеносная гроза. Потому и нашъ Сварогъ въ Ипатьевской лѣтописи сближается съ громовникомъ Гефестомъ: «И бысть по потопѣ и по раздѣленьи языкъ поча царьствовати первое Местромъ (Менесъ) отъ рода Хамова, по немъ Еремія (Гермесъ), по немъ Феоста, пже й Зварога (вар. Соварога) нарекша егуптяне... Тъи же Феоста законъ устави женамъ за едпнъ мужъ посягати... сего ради прозваша й богъ Сварогъ (въ греч. τεκτē
Малалы: τοῦ δὲ αὐτοῦ Ἡφαιστοῦ Θεοῦ εἴδουν.)» Отъ того-же корня sur произошли: греч.: γλυω, лат. sol, готск. sauił, фр. soleil, литов. saule, нашесолонь (солнце), въ которыхъ огκ-ва l по извѣстному грамматическому закону смѣнила звукъ r, остающійся въ сик. sūris, sūryas, греч. σείροις, σειρ, лат. sīrius; иногда обѣ эти буквы опускаются, откуда образовалась другая санскр. форма sūnas, sūnus, готск. sunna, sunno, нѣм. sonne. Въ связи съ этими даннымі слово «svarga» употребилось и въ смыслѣ прозванія Солнца, какъ свѣтлаго, блестящаго бога, шествующаго по небесному своду. ¹)

¹) Ч. О. Н. и Д., годъ 1, І, ст. Шафарика, 33–34: ІІ, ст. Во-

131

Сварогъ, какъ олицетвореніе неба, то озареннаго солнечными
лучами, то покрытаго тучами и блидащащаго молніями, по ука-
занію нашихъ памятниковъ, признавался отцемъ солнца и огня.
Вомракѣ тучъ онъ возжигалъ пламя молній, и такимъ образомъ
являлся творцемъ небеснаго огня; земной же огонь, по древ-
нему преданію, былъ божественный даръ, низведенный на зем-
лю въ видѣ молніи; отсюда понятно, почему слявяниńъ молил-
ся огню, какъ сыну Сварога. Далѣе: разбивая громовыми стрѣ-
лами тучи, Сварогъ выводилъ изъ-за нихъ ясное солнце, или
выражаясь метафорическимъ языкомъ древности: возжигалъ
свѣтильникъ солнца, погашенный демонами тьмы; это картин-
ное, поэтическое представленіе прилагалось и къ утреннему
солнцу, выходящему изъ-за черныхъ покрововъ ночи, такъ какъ
ночной мракъ постоянно отождествлялся съ потемняющими
небо тучами. Съ восходомъ солнца, съ возженіемъ его свѣтиль-
ника, соединялась мысль о его возрожденіи (см. гл. IV,)
и потому Сварогъ есть божество, дающее жизнь Солн-
цу—рождающее Дажьбога.

Теперь мы должны обратить вниманіе на тѣ немногія мѣста
памятниковъ, въ которыхъ ученые наши, подъ вліяніемъ хри-
стіанскихъ воззрѣній, думаютъ видѣть свидѣтельство, что, ря-
домъ съ поклоненіемъ божествамъ стихійнымъ, славяне вѣро-
вали въ единаго верховнаго Бога, и что въ этомъ вѣрованіи
высказывается темное сознаніе о единомъ пстинномъ Творцѣ
вселенной. Мнѣніе это, въ подтвержденіе котораго сылаются
на Прокопія, Гельмольда и договоры первыхъ русскихъ князей
съ греками, не можетъ быть принято наукою. Славяне, конеч-
но, не могли составлять въ данномъ случае страннаго исклю-
ченія изъ общей семьи родственныхъ имъ индоевропейскихъ

янск., 13; О вліян. христ. на сл. яз., 50. Объясненіе имени Сваро-
га, предложенное Эрбеномъ (Рус. Бес. 1857, IV, 108); не имѣтъ
прочной ученой основы.

9*

132

народовъ. Прокопій (VI вѣка) выражается такъ: «Өздөн мүөн
гүр өнөх, төн төгс өгтөртгөн өггціртгөн, атпӑттот хуртот
мөнөө өгтөн воргээштөн өгнөш, т. е. только одного бога, произ-
водителя молніи, почитаютъ они (славяне) единственнымъ
владыкою вселеной. Вѣдѣдъ за этимъ сказано, что они
поклонялись также рѣкамъ, нимфамъ и другимъ божествамъ.
Чтò этотъ бог, творецъ молніи, не былъ Перунъ, доказатель-
ствомъ тому приводятъ извѣстіе Гельмольда, который зналъ
Перуна и между тѣмъ отличаетъ его отъ верховнаго бога бо-
говъ. Между различными божествами (говоритъ онъ), во вла-
сти которыхъ состоятъ поля и лѣса, печали и наслажденія,
славяне не отрицаютъ и единаго бога на небесахъ, пове-
лѣвающаго прочими. Онъ самый могущественный, заботит-
ся только о небесномъ; а прочіе боги, исполняющіе возло-
женные на нихъ обязанности, происходятъ отъ его крови, и
чѣмъ кто знатнѣе, тѣмъ ближе къ этому богу боговъ.»
На тоже различіе указываютъ договоры Игоря и Святослава съ
греками (Х в.): «и елико ихъ (Руси) есть нехрещено, да
не имуть помощи отъ Бога, ни отъ Перуна»—«да будетъ клять
отъ Бога и отъ Перуна»—«да имѣемъ клятву отъ Бога, въ
него-же вѣруемъ, иъ Перуна и въ Волоса» ¹). По всему вѣроятію,
словомъ Богъ переводчикъ, перевагавшіе текстъ договоровъ
съ греческаго подпинника, перевели греческое Θεός, которое,
какъ мы видѣли, означало небо п потомъ вообще бога. Почти
у всѣхъ народовъ сцова, означавшія небо, обратились въ на-
рицательныя названія божества; слѣдоват. наоборотъ, говоря о
богѣ, древніе язычники могли исключительно разумѣть вер-
ховнаго представителя и владыку небеснаго свода. Отсюда са-
мо собой вытекаетъ заключеніе, что «Богъ, упоминаемый до-
говорами Игоря и Святослава, есть греческій Зевсъ, славян-
скій Дивъ или Сварогъ; именно объ этомъ божествѣ говорить

1) П. С. Р. Л., I, 20, 23, 31.

133

Гельмольдъ, приписывая ему владычество надъ небомъ; о немъ
же говоритъ и Прокопій, какъ о правителѣ вселенной и созда-
телѣ молній. Это богъ боговъ, пхъ родопачальникъ, или какъ
донынѣ называютъ его славяне—великій (=старѣйшій ¹),
старый богъ, прабогъ (сравни: пра-дѣдъ, пра-шуръ)=
отецъ Небо, pitâ Dyâus, πατήρ Ζευς, пъмецкій der alte Gott, der
alte Vater ²), въ отношеніи къ которому всѣ другія стихійныя
божества представлялись его дѣтьми, при богами (т. е. млад-
шими, отъ него пропшедшими; сравни: при-городъ ³). Отъ не-
го родились боги солнца, молніи, облаковъ, вѣтровъ, огня и
водъ (первоначально: дождевыхъ потоковъ).

Въ другомъ мѣстѣ своей хроники Гельмольдъ называетъ
богомъ боговъ Святовита: «Zuantewit deus terrae Rugianorum
inter omnia numina Slavorum primatum obtinuit... non solum Wa-
girensis terra, sed et omnes Slavorum provinciae... illum deum
deorum esse profitentes», т. е. Святовитъ, богъ земли руянской,
получилъ первенство между всѣми славянскими божествами;
не одна вагрская страна, но всѣ славянскія области признаютъ
его богомъ боговъ. Въ сравненіи съ нимъ, прибавляетъ Гель-
мольдъ, всѣхъ прочихъ боговъ считаютъ какъ-бы полубога-
ми (quasi semidei). ⁴) Свято-или Свѣто-витъ—пмя, образо-
вавшееся по той-же формѣ, какъ и другія названія языческихъ
боговъ: Поревитъ, Яровитъ, Рујевитъ; послѣдній слогъ соста-
вляетъ суффиксъ (сравни прилагательныя: яро-витый, плодо-
витый, ядо-витый), основа же имени (святъ—свѣтъ) ⁵) указы-

¹) Таково первоначальное значеніе слова: «великій»; въ этомъ
именно смыслъ употребляютъ его лѣтописцы, когда говорятъ: Вла-
диміръ великій, Ярославъ великій; Слово о полку даетъ соотвѣт-
ственныя выраженія: старый Владиміръ, старый Ярославъ.—²) D.
Myth., 19—³) Макуш, 70—76; Срезнев, 2—11; Пзв. Ак Н, III, 283.—
⁴) Макуш., 85—88.—⁵) Ходаковскій собралъ множество географи-
ческихъ названій (Р. И. Сб., VII, 303—6), образовавшихся отъ
этого слова и безъ сомнѣнія состоявшихъ вѣкогда въ связи съ
культомъ Святовита.

134

ваетъ въ Святовитѣ божество, тождественное Диву (div—divinus) и Сварогу: это только различныя прозванія одного и того-же высочайшаго существа. По свидѣтельству Саксона-грамматика въ богатомъ арконскомъ храмѣ стоялъ огромный идолъ Святовита, выше роста человѣческаго, съ четырьмя бородатыми головами на отдѣльныхъ шеяхъ, обращенными въ четыре разныя стороны; въ правой рукѣ держалъ онъ турій рогъ, наполненный виномъ. Тутъ-же висѣли принадлежащіе богу сѣдло, мундштукъ и огромный мечь; сверхъ того, при храмѣ содержался посвященный Святовиту бѣлы й конь, на которомъ онъ выѣзжалъ по ночамъ разить враговъ славянскаго племени. Въ 1851 году сдѣлался извѣстнымъ ученому міру открытый на Збручѣ Святовитовъ пстуканъ, грубой работы, съ четырьмя лицами; все, чтó было посвящено Святовиту арконскому, на этомъ пстукаанъ изображено въ рпсункѣ (чертами): на одной сторонѣ богъ держитъ въ правой рукѣ рогъ; на другой—виситъ у пояса мечъ, а подъ нимъ видно изображеніе коня съ подбрюшникомъ. ¹) Четыре головы Святовита, вѣроятно, обозначали четыре стороны свѣта и поставленныя съ ними въ связи четыре времени года (востокъ и югъ—царство дня, весны, лѣта; западъ и сѣверъ—царство ночи и зимы); борода—эмблема облаковъ, застилающихъ небо, мечь—молнія, поѣзды на конѣ и битвы съ вражьими силами—поэтическая картина бурно-несущейся грозы; какъ владыка небесныхъ громовъ, онъ выѣзжаетъ по ночамъ т. е. во мракѣ ночеподобныхъ тучъ, сражаться съ демонами тьмы, разитъ ихъ молніями (Mater verborum: «Svatovit—Ares, bellum») и проливаетъ на землю дождь. Съ этимъ вмѣстѣ онъ необходимо признается и богомъ плодородія; къ нему возсалались мольбы объ изобиліи плодовъ земныхъ; по его рогу, наполненному ви-

¹) О. З. 1851, VII, смѣсь. 69—71; Зап. арх. общ., V, ст. Срезневск., 163—196.

135

номъ (вино—символъ дождя), гадали о будущемъ урожаѣ. Тамъ образомъ у славянъ, какъ и у прочихъ арійскихъ народовъ, съ верховнымъ божествомъ неба связывались представлениемъ ожесточенной борьбы съ демонами и благодатнаго плодоро дія, разливаемаго имъ по землѣ; вотъ почему время зимняго поворота солнца, предвѣщающее грядущее торжество Святовиты надъ нечистою силою, получило названіе святокъ, а ве- сенній праздникъ пробужденія природы, появленія молніеносныхъ облаковъ и дождевыхъ ливней—названіе святой или свѣтлой недѣли. Тѣ-же самыя представленія соединяла фан- тазія и съ отдѣльнымъ олицетвореніемъ бога-громовника (Пе- руна); такъ какъ именно въ весенней грозѣ видѣлъ древній че- ловѣкъ — источникъ жизни, начало міроваго творчества, то по- нятно, что воинственный громовержецъ долженъ былъ выдви- нуться въ его сознаніи впередъ и занять первостепенное, по- четнѣйшее мѣсто между другими богами. Вмѣстѣ съ главнѣй- шими аттрибутами божества Неба, на него переносится и по- нятіе остарѣній и нѣмъ; опъ является творцемъ и правительемъ вселенной, получаетъ имя дѣда (см. ниже) и предста- вляется въ видѣ бородатаго старца.

Признавая Небо и Землю супружескою четою, первобытныя племена — въ дождѣ, падающемъ съ воздушныхъ высотъ на поля и нивы, должны были увидѣть мужское сѣмя, изливающее небеснымъ богомъ на свою подругу; воспринимая это сѣ- мя, оплодотворяясь имъ, Земля чреватѣетъ, порождаетъ изъ своихъ нѣдръ обильные, роскошные плоды и питаетъ все на ней сущее. Латин. pluo — дождить, малорос. плютка — не- настье, чешск. pluta — потоки дождя, plušt— дождь (отъ кор- ня плю-ти, плу-ти, плы-ти въ значеніи: литься—«свѣча плыветъ»; съ словомъ плыть сродно плевать, плюнуть: народная загадка такъ выражается о коровьихъ соскахъ и по-

136

дойникъ: «чотири панночки въ одну дучку [ямку] плюютъ» ¹) родятся съ прилагател. полонъ, старослав. плъ-нъ—нали-той и существ. плотъ— мужское сѣмя. ²). Мелкой и частой дождь поселяне называютъ сѣвень; народная пѣсня выра-жается о дождѣ, что онъ или ситичкомъ сѣетъ, или ведромъ поливаетъ; слѣдов. дождевыя капли уподобляются хлѣбнымъ зернамъ, бросаемымъ въ мать-сыру землю на будущій урожай. Слово сѣмя означаетъ въ нашемъ языкѣ: и зерно раститель-наго царства, и оплодотворяющіе соки человѣка и животныхъ; съ другой стороны и понатіе зерна распространяется отчасти на царство животное, ибо о рыбахъ говорится, что онѣ «мечутъ зерко»; жидкой икрѣ дается названіе «зернистой». Въ Ведахъ весьма часто высказывается мысль, что въ видѣ дожда небо проливаетъ свое животворное сѣмя; такъ наприм. въ гимнѣ Ригъ-Веды, обращенномъ къ богу-громовнику, находимъ слѣ-дующее любопытное мѣсто: «бушуетъ вѣтръ, блистаетъ мол-нія, распускаются злаки, небо изливается, вся тварь получа-етъ подкрѣпленіе, когда Парьянья (=славянск. Перунъ) оплодо-творяетъ землю своимъ сѣменемъ». ³) Отъ небесныхъ, дожде-выхъ потоковъ религіозное обожаніе перешло и на земные ис-точники и рѣки; воды Нила, ежегодно разлапвающіяся на всю окрестную страну и напояющія ее плодоносною влагою, почи-тались у египтянъ за мужское сѣмя Озприса: когда рѣка эта выступала изъ береговъ—на пзображенія Изиды навѣшпвалось амулеты въ знакъ ея беременности. По народной примѣтѣ, если дождь смочитъ молодую чету въ самый день брака, или случится гроза во время вѣнчальнаго обряда, то это предвѣща-етъ новочарчнымъ чадородіе и богатство. ⁴) При такомъ воз-зрѣніи на дождь, какъ на родительское сѣмя, понятно, что въ

¹) Сементов., 28; сличи: слюна и слякоть.— ²) Потейн., 94 —
³) Orient und Occid., 1861, в. II, ст. Бюлера, 225 — ⁴) Пллюстр.
1846, 332.

137

молніи, разящей тучи и чрезъ то ипзводящей на землю небес-
ныя воды, фантазія первобытныхъ народовъ узнавала мужской
дѣтородный членъ; понятно также, что оплодотворяющая сила
неба почти-исключительно присвоялась божествамъ весеннихъ
грозъ—у германцевъ Водану и Тору, у славянъ—Перуну: къ
нимъ обращались съ молитвами объ урожаѣ, въ честь ихъ
совершались на пашняхъ и жнивахъ религіозные обряды, отъ
ихъ непосредственнаго участія зависѣли успѣхи земледѣлія.
Древнѣйшее чествованіе фалюса ярко засвидѣтельствовано
преданіями и обрядами восточныхъ народовъ, культомъ Дюни-
са (Вакха), Фрейра и Ярила (см. гл. VIII). Вмѣстѣ съ предста-
вленіемъ весеніей грозы въ мужскомъ образѣ бога оплодотво-
рителя, въ ту-же незапамятную старину и подъ тѣмъ-же влія-
ніемъ поэтическихъ сравненій и метафорическаго языка возник-
ло представленіе о богинѣ облачнаго неба, которая носить въ
своей утробѣ (=тучахъ) зародыши юной жззи и съ которой
богъ-громовникъ вступаетъ въ брачный союзъ въ благодатное
время весны; свопмъ молніеноснымъ фалюсомъ онъ лишаетъ
ее дѣвственности. Такой переходъ къ женскому типу — въ
миоологіи классическихъ народовъ выразился въ образѣ Юно-
ны или Діаны (Juno—Jovino—Djovino—Diana, женская
форма имени Зевсъ=Юпитеръ ¹), соответствующемъ славян-
ской богинѣ Дивѣ или Дивіи (см. выше, стр. 128). Рядомъ
съ Торомъ въ германскихъ сказаніяхъ выступаетъ супруга его
Зифа, точно также какъ возлѣ Водана стоптъ Frau Gwode
или Wode, а имени Фрейра отвѣчаетъ Фрея; у славянъ эта
богиня весны называется Прія или Сива. Носясь надъ землею,
она разсыпаетъ на нее обилѣе своихъ даровъ, поитъ ее росой
и дождями и воспитываетъ жатвы. Какъ богиня, творящая
земные урожаи, какъ супруга небеснаго бога, носителя молній
и проливателя дождей, она мало по малу слилась въ народномъ

¹) D. Myth, 177.

138

сознаніи съ плодородящею матерью Землею, супругою Неба.
Яковъ Гриммъ совершенно вѣрно указалъ на лингвистическое
сродство имени Прія съ санскр. mātā Prithivi ¹). Другое
название Сива, созвучное съ словами сѣять, по-сѣвъ, скрѣ-
пило эту связь чарующею силою языка; въ глоссахъ Mat. ver-
bor. Siva объясняется: «dea frumenti, Ceres». Она научила воз-
дѣлывать землю, сѣять, жать и обрабатывать ленъ. Въ этомъ
новомъ отонѣдствленіи золотые волоса богини, первоначально
означавшіе яркой блескъ весенняго солнца (см. г.І. V), сдѣла-
лись метафорою зрѣлыхъ—желѣющихъ колосьевъ на ни-
вахъ земледѣльца; въ золотистыхъ волнахъ жатвъ греки и
римляне видѣли волоса Леметры или Цереры ²); блестящее
ожерелье Фреп, названное Brîsîngamen (сличи: brising—
огонь, возжигаемый на Ивановъ день), переходитъ въ предста-
вленіе наряда, носимаго богинею Землею—Iardhar men: въ
лѣтнюю половину года она красуется въ своемъ роскошномъ
уборѣ, а на зиму снимаетъ его и погружается въ сонъ. ³)
Нѣмецкія саги о бѣлыхъ дѣвахъ (weisse jungfränen), въ кото-
рыхъ олицетворяются весеннія облака, разсказываютъ, что
онъ любятъ расчесывать свои косы п оставшіеся на гребнѣ
волоса дарятъ встрѣчнымъ путникамъ; волоса эти потомъ пре-
вращаются въ золотые колосья. ⁴)

На древнемъ поэтическомъ языкѣ травы, цвѣты, кустарни-
ки и деревья назвывались волосами земли ⁵). Признавая
землю за существо живое, самодѣйствующее (она родить изъ
своей материнской утроы, пьетъ дождевую воду, судорожно
дрожить при землетрясеніяхъ, засыпаетъ зимою и про-
буждается съ возвратомъ весны), первобытныя племена
сравнивали широкія пространства суши съ исполнѣніемъ тѣ-

¹) *Ibid.*, 280. — ²) *Ibid.*, 286, 534 — ³) *Ibid.*, 283, 589, 609; Манн-
гардъ: *Die Götterwelt*, 272. — ⁴) *D. Myth.*, 918.—⁵) *Orient und
Occid.*, годъ 1, в. IV, 594.

139

ломъ, въ твердыхъ скалахъ и камняхъ видѣли ея кости, ¹) въ водахъ — кровь, въ древесныхъ корняхъ — жилы, и нако- нецъ въ травахъ и растеніяхъ — волоса. По преданію индѣй- скихъ брахмановъ, земныя воды создались изъ соковъ Брамы, камни — изъ его костей, и растенія — изъ волосъ. ²) Сканди- навскій миотъ о происхожденіи міра утверждаетъ, что земля сотворена изъ мяса убитаго первозданнаго великана Имира, море — изъ потоковъ его крови, горы, скалы и утесы — изъ костей и зубовъ, лѣса — изъ волосъ. ³) Наоборотъ преданія о происхожденіи человѣка, равно-принадлежащія всѣмъ индо- европейцкимъ народамъ, въ томъ числѣ и славянамъ, говорятъ что тѣло человѣческое взято отъ земли и въ нее-же обращает- ся по смерти, кости — отъ камня, кровь — отъ морской воды, потъ — отъ росы, жилы — отъ корней, волоса — отъ травы. ⁴) Вѣрованіе это такъ высказано въ стихѣ о голубиной книгѣ:

Тѣлеса наши отъ сырой земли,
Кости крѣпкія взяты отъ камени,
Кровь-руда отъ черна моря ⁵).

¹) Кости и камни сближены фантазіей ради ихъ одинаковой крѣ- пости; санск. asthi (ashthi)—кость, косточка плода (перс. âstah, осет. asteg, лат. oss-ossis, албан. ashti) и asthîla — камень (Пикте, I, 515—6); выраженія окаменѣть и окостенѣть употребляются, какъ синонимы. Горы и скалы поэтому представлялись крѣпкими костями, сплачивающими земное тѣло; одно изъ названій горы въ санскритѣ означаетъ: держащая землю — обу-дара (Рус. Вѣстн. 1862, III, 46).—²) Mythologische Forschungen und Sammlung. 1832, 5-6.—³) D. Myth., 526—7; сличи съ этвѣмъ слѣдующее мѣсто „Луцидаріуса“: „Земля сотворена яко человѣкъ; каменіе яко тѣло имать, вмѣсто костей кореніе имать, вмѣсто жилъ древеса и травы, вмѣсто власовъ быліе“ (Лѣт. рус. лит., кн. I, 54). —⁴) D. Myth., 531—3, 536; Пам. отреч. лит. II, 433—4; Пам. стар. рус. литер, III, 12, 169; О вліян. христ. на сл. яз., 84 (духоборцы при- няли означенныея преданія въ свой догматъ). У Даніила заточника читаемъ: „Тѣло основывается жилами и дубъ крѣпится множествомъ коренія“.—⁵) Калѣки Пер., II. 356.

140

Народныя загадки метафорически называютъ волоса—лѣсомъ, а траву—волосами: «ой, на гори гай, пидъ гаемъ мигай, пидъ мигаемъ сопай, пидъ сопаемъ хопай» (голова, волоса, очи, носъ и ротъ); «густый лисъ, чисто поле, два соболи, два стекла, труба и лепетайло» (волоса, лобъ, брови, очи, носъ и языкъ) ¹); «подъ лѣсомъ-лѣсомъ колеса съ повѣсомъ» (подъ спущенными косами висять серыги); «летѣла тень (—дзень, звукъ ударящей косы) на Петровъ день, стала плакать, ажъ волосы вянутъ» (—трава, которую скосили); «красна дѣвица сидитъ въ темницѣ (—морковь или свекла въ землѣ), а коса (—зелень) наружѣ». ²) Подобными сближеніями пользуется и народная пѣсня, особенно если рѣчь пдетъ о превращеніяхъ: такъ утопая въ волнахъ, говорила дѣвица брату: «не коси, братецъ, шелковой травы; шелкова трава — то моя русая коса!» ³) Въ сербской пѣснѣ хвалится дѣвица:

Моја ситна коса — зелена живада,
Моје чарне очи — два бистра кладенца ⁴).

Въ стихѣ о Егоріи Храбромъ сказано, что у его сестёрь «власы, какъ кавыль-трава». Сербы называютъ лѣсъ — шума, потому что въ немъ слышится постоянный шелестъ листьевъ (малорос. пѣсня: «шумъ ходить по дуброви»); а чешск. оšuměti отъ первоначальнаго значенія: лишиться листьевъ, срываемыхъ вѣтромъ, перешло въ понятіе: олыстьѣ. ⁵) Съ указанными метафорами тѣсно связывается повѣрье о зеленыхъ волосахъ русалокъ, водяныхъ и лѣшихъ, и тотъ часто-встрѣчаемый въ народныхъ сказкахъ мотивъ, по которому щетка, кинутая героемъ во время бѣгства отъ враждебныхъ преслѣдователей, превращается въ лѣсъ: изъ каждаго

¹) Вариантъ: „... на маковицѣ-то лѣсъ (волоса). въ лѣсу-то звѣри (вили)“.—²) Сементов., 9; Москв. 1852, XXIII, 100; Эгн Сб., VI, 70, 81, 102.—³) Киев. Г. В 1845, 16; Пасек., І, 109.—⁴) Сри. н. пјесме. І, 171.—⁵) Филолог. Зап., годъ 3, III, 156.

141

волоска выростает дерево ¹). Русалки, какъ водяныя ним-
фы, надѣлены зелеными косами, подобно римскимъ божествамъ
рѣкъ и финнскому царю волнъ (Ahto), которые представлялись
съ травяными и бородами; т. е. зелень, растущая по бере-
гамъ рѣкъ и источниковъ, разсматривалась, какъ волосы во-
даныхъ боговъ и богинь. ²) Малорусская загадка, означаю-
щая «камышъ», изображаетъ это растеніе въ такомъ поэтиче-
скомъ образѣ: «стоить дидъ надъ водою, колыхае бородою» ³).
Отъ санскр. vṛdh — расти происходятъ лат. barba (вмѣсто
bardha), нѣм. bart и славян. брада; слѣдоват. уже самый
языкъ, назвавшій бороду — растущею, наводилъ фантазію на
это метафорическое уподобленіе. ⁴) Доселѣ уцѣлѣлъ обычай
связывать, во время жатвы, пукъ несрѣзанныхъ колосьевъ и
оставлять его на нивѣ въ честь древняго бога плодородія; это
называется: завивать Волòсу бороду.

Богиня земнаго плодородія, вступающая въ бракъ съ богомъ
небесныхъ грозъ въ счастливое время весны, теряетъ своего
супруга въ периодъ холодной зимы и прекращаетъ свои роды;
отсюда создалось у германцевъ прекрасное сказаніе о томъ,
какъ Фрея, въ бѣлой развивающейся одежѣ, плача и жалуясь,
шествуетъ черезъ горы и долы, неустанно ищетъ своего скрыв-
шагося мужа, находитъ его, и потомъ снова теряетъ и припи-
мается за тѣ-же поиски. Миѣь этотъ развитъ во многихъ на-
родныхъ сказкахъ. У грековъ благодатная свадьба Зевса и Ге-
ры праздновалась каждую весну ⁵). Въ зимнюю пору и жар-
кимъ лѣтомъ, во время засухи—бездождія, Земля являлась во-
ображенію древняго человѣка—печальною вдовою; воззрѣніе
это высказано въ народномъ стихѣ, гдѣ Христосъ вѣщаетъ

¹) Пов. и пред., 105.—²) Ж. М. Н. П. 1846, III, ст. Я. Гримма, 184.—³) Сементов., 35. — ⁴) Изв. Ак. Н., IV,:89. — ⁵) Маннгардтъ: Die Götterwelt, 272.

142

смертнымъ: если не послушаете моихъ заповѣдей, то сотворю небо мѣднымъ (—жгучимъ), а землю желѣзною:

Отъ неба мѣднаго росы не воздамъ,
Отъ земли желѣзной плода не дарую,
Поморю васъ гладомъ на землѣ;
Кладязи у васъ пріусохнутъ,
Пѣсточницы пріоскудьютъ,
Нес будетъ на землѣ травы,
Ни на древѣ скоры:
Будетъ земля яко вдова¹)

Изъ всего сказаннаго очевидно, что рядомъ съ поклоненіемъ небу должно было возникнуть и утвердиться религіозное почитаніе земли. Слѣды этого обоготворенія сохранились и у славянъ. Старинный проповѣдникъ возстаетъ противъ нарицанія земли — богомъ ²). Галицкіе русины и малороссы называютъ ее святою; такъ въ эпическомъ привѣтствіи («здравицѣ») говорится: «бувай здорова якъ рыба, гожа якъ вода, весела якъ весна, а богата якъ земля святая!» или въ поговоркѣ: «не годенъ того, же го земля святая на собѣ носить!» Малорусскія клятвы: «щобъ тебе, окоянного, земля не приняла!» «земля-бъ ёго святая не приймала!» и сероская: «тако ми землѣ)а кости не изметала!» согласны съ великорусскимъ повѣрьемъ, что земля не принимаетъ въ свои нѣдра умершихъ еретиковъ, колдуновъ и великихъ грѣшниковъ, и выбрасываетъ наверхъ ихъ трупы или кости. Потому, высказывая доброе пожеланіе покойнику, малоруссы выражаются: «щобъ ёму земля перомъ (лежала!)» Есть и другія клятвы землею: «щобъ тебе сира земля пожерла!» «щобъ пидъ нимъ и надъ нимъ земля горила на косовій сажень!» «о, щобъ надъ тобою земля тряслась!» серб. «тако ми землѣ)е у коју һу!» ³) Апокрифическія

¹) Калѣки Пер., VI, 72. — Москва 1844 [1, 243 — 3] Номпс., 73—74, 89; Архивъ ист.-юрид. свѣд., II. ст. Бусл., 44; Срп. н. посл. 301.

143

сочиненія, запрещая хульныя «матерныя» слова, прибавляют, что этотъ грѣхъ не будетъ прощенъ, ибо такими словами поносится мать-сыра земля ¹). «Не бей земли, говорятъ слова-ки,— не дастъ тебя хлѣба!» ²) Въ XIV столѣтіи новгородскіе стригольники учили каяться въ грѣхахъ не священнику, а землѣ, почему константинопольскій патріархъ, обличая ихъ, писалъ: «еще же и сію ересь прилагаете, стригольници, вели-«те къ земли каятися человѣку, а не къ попу. Не слышите ли «Господа глаголюща: исповѣдайте грѣхы своя, молитесь другъ «за друга, да исцѣлѣете? Яко же бо болный человѣкъ объ-«явить врачю вредъ свой, и врачъ приложить ему зеліе, по «достоянію вреда того, и исцѣлѣетъ: такоже и духовному от-«пу исповѣдаетъ грѣхы своя человѣкъ, и духовный отецъ отъ «грѣха того престати по велить, и противу грѣха того въздасть «ему епитемью понести; того дѣля ему Богъ отдастъ грѣха «того. А кто исповѣдается къ земли, то исповѣданіе нѣсть ему «въ исповѣданіе: земля бо бездушная тварь есть, и не слышитъ «и не умѣетъ отвѣчати». ³) Но для простаго, неразвитаго на-рода, воспитаннаго на старинныхъ эпическихъ преданіяхъ, земля вовсе не была бездушною; онъ надѣлялъ ее чувствами и волею. Богатыри, поражающіе лютыхъ змѣевъ, въ ту мину-ту, когда имъ грозитъ опасность быть затопленными кровью чудовища, обращаются къ землѣ съ просьбою: «ой, ты еси мать-сыра земля! разступися на четыре стороны и пожри кровь змѣ-иную»—и она разступается и поглощаетъ въ себя потоки кро-ви. ⁴) Старовѣрческіе толки: безпоповщина и нѣтовщина до позднѣйшаго времени продолжали слѣдовать стригольникамъ и исповѣдывали свои грѣхи, зря на небо или припадая къ зем-лѣ ⁵). Старообрядцы передъ обѣдомъ и ужиномъ, за неимѣні-

¹) Калѣки Пер., VI, 96.—²) Ганушъ, 29. — ³) Ак. Ист., І, 6.—
²) См. стихи о Георгіи Храбромъ и Өедорѣ Тиронѣ.—⁵) Полн. ист-
извѣстіе о старообряд. Андрея Іоаннова, изд. 3, 12.

144

емъ воды, умываютъ себѣ руки землею, слѣдоват. приписываютъ ей такую-же очистительную силу, какъ и водѣ ¹).

Весною, когда земля вступаетъ въ брачный союзъ съ небомъ, поселяне празднуютъ въ ея честь Духовъ день; они не производятъ тогда никакихъ земляныхъ работъ, не пашутъ, не боронятъ, не роютъ земли и даже не втыкаютъ кольевъ, вслѣдствіе повѣри, что въ этотъ день земля — имянинница и потому надо дать ей отдыхъ. ²) Больные лихорадкою отправляются на то мѣсто, где, по ихъ мнѣнію, пристала къ нимъ болѣзнь, посыпаютъ вокругъ себя ячменной крупою, и кланяясь на всѣ стороны, говорятъ: «прости, сторона-мать сыра земля! вотъ тебя крупицъ на кашу» и увѣрены, что земля протитъ ихъ и избавить отъ лихорадки ³). «Выздоровѣть, исцѣлиться отъ болѣзни» на старинномъ языкѣ выражалось словами: получить отъ Бога прощеніе. Иногда выходить больные на перекрестокъ, падаютъ лицъ и просятъ мать-сыру землю исцѣлить ихъ отъ недуга. Въ нижегородской губ. крестьяне, получившие при паденіи наземь какое-нибудь поврежденіе или ушибъ, ходятъ прощаться на то мѣсто, где упали, т. е. молить наказующую землю о прощеніи. Въ разныхъ сторонахъ Руси жницы, окончивъ работу, катаются по нимѣ, приговаривая: «нинка-нинка! отдай мою сплку, что я тебя жала, силку ропяла». ⁴) Эта обращенная къ землѣ просьба: воротить силу, потраченную на жнитвѣ, напоминаетъ греческое сказание о великахахъ, которые, падая въ пылу бѣтвы, какъ только прикасались къ матери-землѣ, тотчасъ-же возстали съ новою сплою. На вешній Юрьевъ день также въ обычачѣ у нашихъ крестьянъ кататься по нивамъ; ⁵) болгары и сербы, заслышавъ первый громъ весною, валяются по землѣ и трутся спinnами, чтобы кости не болѣли; тоже соблюдается

¹) Вѣст. Евр. 1828, IV, 253. — ²) Совр. 1856, ХІ, смѣсь, 7. — ³) Сахаров., II, 14. — ⁴) Терещ., IV, 134; Цебриковъ, 286. — ⁵) Кіев. Г. и В. 1850, 20.

146

принесеннаго масла. Обращаясь на западъ, продолжаютъ: мать - сыра земля! поглоти ты нечистую силу въ бездны кипучія, въ смолу горючую»; на югъ произносять: «мать-сыра земля! утоли ты всѣ вѣтры полуденные со ненастью, уйми пески сыпучіе со мятелью» и наконецъ на сѣверъ: «мать-сыра земля! уйми ты вѣтры полуночные со тучами, содержи (сдержи) морозы со мятелями.» За каждымъ обращеніемъ льютъ масло, а въ заключеніе бросаютъ и самую посудину, въ которой оно было принесено ¹) У литовцевъ въ эпоху язычества было обыкновеніе приготовлять осенью (послѣ уборки хлѣба) пиво и часть его выливать на землю съ такою мольбою: «Zemenyle ziedekle, pakylek musu ranku darbus!», т. е. цвѣтущая Земля! благослови дѣло рукъ нашихъ ²). Это жертвенное возліяніе масла и вина имѣло символическое значеніе влаги, проливаемой небомъ и дарующей нивамъ урожай; ибо и «масло» и «пиво» были метафорическими названіями дождя. Увлажненная дождемъ земля сулила обиліе, богатство и счастіе; потому, при избраніи кошеваго, если на ту пору случалось быть ненастью, казаки мазали голову избраннаго грязью, почитая это за доброе предзнаменованіе. ³)

По свидѣтельству Дитмара († 1018 г.), славянскіе жрецы, нашептывая какія-то слова, раскапывали пальцами землю, и по встрѣчающимся примѣтамъ гадали о будущемъ ⁴). Народныя русскія сказки упоминаютъ о старинномъ обычаѣ: произнося клятву, ťсть землю, чтобы такимъ дѣйствіемъ еще тверже скрѣпить нерушимость произносимаго обѣта или спра седливость даваемаго показанія. ⁵) По словамъ Вадима Пас века, на Украйнѣ бывали примѣры, когда клятва скрѣплялась

¹) Сахаров., II, 47.—²) D. Myth., 231.—³) Ч. О. П. и Д., годъ 2, VI, 18: „Исторія о казакахъ запорожскихъ» — ⁴) Макуш., 102.

⁵) Н. Р. Ск., IV, стр. 8; Эрленвейнъ, стр. 165.

147

цѣлованіемъ земли, и такая клятва почиталась самою священ-
ною. Онъ приводитъ примѣръ, какъ одинъ украинецъ требо-
валъ отъ своего сильно-обиженнаго противника: «цѣлуй землю
и клянись, что ты не будешь мнѣ местить и что мы останем-
ся друзьями.» Тотъ поцѣловалъ землю и остался вѣренъ сво-
ему обѣщанію. ¹) Хроника Дитмара говоритъ, что славяне
при утвержденіи мирныхъ договоровъ подавали пучокъ сорван-
ной травы или клокъ обрѣзанныхъ волосъ; трава, какъ волосы
матери земли, и волоса, какъ метафора травы, употреблялись
здѣсь за символическія знаменія самой богини — въ удостовѣ-
реніе того, что миръ будетъ соблюденъ свято и границы чу-
жихъ владѣній останутся неприкосновенными. ²) Въ стари-
ну на Руси, вмѣсто обыкновенной присяги, долгое время въ
спорныхъ дѣлахъ о землѣ и межахъ употреблялся юридически-
признанный обрядъ хожденія по межѣ съ глыбою
земли: одинъ изъ тяжущихся клалъ себѣ на голову кусокъ
земли, вырѣзанный вмѣстѣ съ растущею на ней травою на са-
момъ спорномъ полѣ, и шелъ съ нимъ по тому направленію,
гдѣ должна была проходить законная граница; показаніе это
принималось за полное доказательство. Въ древле-славянскомъ
переводѣ слова Григорія Богослова, относящемся къ ХІ вѣку,
сдѣлана весьма важная вставка о языческихъ суевѣріяхъ, о
которыхъ не упоминается въ подлинникѣ; здѣсь между про-
чимъ замѣчено: «овъ же дьрьнъ (дернъ) въ скроущь (отъ
кроить—рѣзать) на главѣ покладая присягъ творить» ³).
Митрополитъ Евгеній указалъ на свидѣтельства XVII вѣка
изъ писцовыхъ книгъ, данныхъ Соль-вычегодскому монасты-
рю на покосы и пожни: «и въ томъ (спорѣ) имъ (тяжущимъ)
данъ судъ, и съ суда имъ учинена вѣра, и отвѣтчикъ Окин-
ованко далъ истцу Олешкѣ на душу. И Олешка, положа

¹) Путев. Записки, 151—2.—²) Макуш., 155.—³) Изв. Ак. Н.,
IV, 310.

10*

148

земли себѣ на голову, отвелъ той пожнѣ межу.—
«II съ суда дана имъ вѣра, и отвѣтчикъ Ерооѣенко въ томъ
далъ на душу старцамъ и слугамъ (служкамъ); и монастыр-
ской служка Пронька Михайловъ, положа земли на голову,
ту спорную землю обшелъ, и межу имъ впередъ учини-
ли, куда шелъ Пронька Михайловъ.» Память объ этомъ обычаѣ
удержалась въ народѣ до позднѣйшаго времени. Покойный
Макаровъ разсказываетъ такой случай: въ рязанской губ.
одинъ простолюдинъ, оспаривая принадлежность луга, вырѣ-
залъ дернину, положилъ ее на голову, и оградясь
крестомъ, клялся, передъ свидѣтелями, что если-право
свое на покосъ онъ утверждаетъ ложно, то пусть сама
мать-родная земля прикроетъ его на вѣки. ¹) Ко-
нечно, тотъ-же смыслъ грядущаго наказанія (=смерти), на-
сыляемаго богинею Землею за ложную клятву, соединялся и
съ описаннымъ обрядомъ хожденія по межѣ. За его религіоз-
ный характеръ прямо говоритъ та замѣна, упоминаемая въ
юридическихъ актахъ XVI вѣка и узаконенная потомъ въ
Уложеніи, слѣдуя которой обходъ спорныхъ полей совершался
съ иконою на головѣ, а не съ землею и дерномъ. Пренму-
щественно носили икону Богородицы, которая въ христіанскую
эпоху смѣнила въ народныхъ вѣрованіяхъ древнюю богиню
земнаго плодородія, и это технически называлось: «отводить
землю по Пречистой» ²). Обычай присягать, держа на головѣ
кусокъ земли, извѣстенъ и у другихъ племенъ. Существова-
ніе его въ Венгріи засвидѣтельствовано документомъ 1360
года, гдѣ опъ такъ описанъ: «Фома и Михань Ханы, разувъ
ноги и распоясавшись, положили себѣ на голову глыбу земли

¹) Вѣст. Евр. 1813, XIII, 28–39; Рѣчь Колмыкова о символиз-
мѣ права—при Крат. отчетѣ о состоянии. Спб. университета за 1837—8
академ. годъ, 81 — 84; Труды и Лѣт. О. И. и Д., IV, 197—8.—
²) Юрид. Ак., 16, 18, 20, 32; Уложеніе, гл. Х, стат. 236—7.

149

и клятвенно подтвердили, что та самая земля, которую они обошли и отвели по означенным межамъ, принадлежитъ къ ихъ владѣнію. Въ Оппельнскомъ земскомъ уставѣ 1562 года сказано: присяга должна быть принимаема на межахъ по древнему обычаю, и затѣмъ постановлено для крестьянъ: «крестьяне должны раздѣться до рубахи, стать на колѣни въ ямѣ, вырытой на одинъ локоть въ глубину, держать на головѣ дернѣ, не иметь при себѣ ни ножа, ни оружія, и такимъ обра зомъ произносить присягу.» Взятая съ поля глыба и дёрнѣ были символами матери-земли, а съ тѣмъ вмѣстѣ и поземель- ной собственности; по всему вѣроятію, какъ было у другихъ народовъ, такъ и у насъ — при уступкѣ и продажѣ полей и пашней кусокъ земли или дёрнѣ передавался изъ рукъ въ ру- ки отъ продавца покупщику, какъ видимый знакъ перехода права владѣнія отъ одного лица къ другому. На это указыва етъ старинное выраженіе: продать въ дернь или одерень, т. е. продать въ полную и вѣчную собственность. У римлянъ, въ случаѣ тяжобы о поземельномъ владѣніи, противники отправлялись на спорное поле, брали изъ него глыбу и приносили къ претору, который долженъ былъ разсудить ихъ; у германцевъ въ подобномъ случае также вырывали глыбу изъ спорной земли, приносили предъ феодала, и вступая въ судебный поединокъ, прикасались къ ней своими мечами. 1) Отъ общаго представленія о Землѣ народъ земледѣльческій переносить свое религіозное почитаніе на отдѣльные родовые участки, подобно тому какъ культъ огня склонился къ обоготворенію домашняго очага; земля, на которой селился родъ, которая воздѣлывалась его руками и которая дѣйствительно была его кормилицей, становилась ему родною. Уходя на чужбину, древніе предки наши брали съ собою горсть родной земли и хранили ее, какъ святыню: обычай, доселѣ соблюдаемый бол-

1) Рѣчь Колмыкова, 76—77, 80, 86—90; D. Rechtsalt., 110—121.

150

гарами. ¹) Къ ней тяготѣли общіе интересы родичей; даруя имъ необходимыя средства жизни, она тѣмъ самымъ привязывала ихъ къ опредѣленной мѣстности, и тѣснѣе скрѣпляла самецый союзъ. Самая торжественная клятва побратимства у сландинавовъ произосилась съ колѣнопреклоненіемъ подъ полосою вырѣзаннаго дерна: чрезъ этотъ обрядъ чужеродцы становились братьями, какъ-бы вскормленные одною матерью. Съ словомъ землякъ до силъ поръ соединяется у насъ что-то родственное, близкое.

¹) Миладин., 525

151

IV.

СТИХІЯ СВѣТА ВЪ ЕЯ ПОЭТИЧЕСКИХЪ ПРЕД-
СТАВЛЕНІЯХЪ.

Солнечный свѣтъ даетъ возможность видѣть и различать предметы окружающего насъ міра, ихъ формы и краски; а тем- нота уничтожаетъ эту возможность. Подобно тому зрѣніе позво- ляетъ человѣку осматривать и распознавать виѣшнюю при- роду, а слѣпота погружаетъ его въ вѣчный мракъ: безъ глазъ также нельзя видѣть, какъ и безъ свѣта. Отъ того стихія свѣ- та и глаза, какъ орудіе зрѣнія, въ древнѣйшемъ языкѣ обозна- чались тождественными названіями: а) зрѣть, взоръ, зор- кой, зônрить—присматриваться, наблюдать, прицѣливаться, зорька—прицѣлъ на ружьѣ, обзариться—промахнуться изъ ружья, зырить—зорко смотрѣть, зйрять—оглядывать- ся, зпркъ—глядь, зирокъ—зрачокъ, зорный—имѣющій хорошее зрѣніе, и зо(а)ря, зирка (малор.)—звѣзда, зирка съ метлою—комета, зо(а)рница (зирныця, зарянка)— утренняя или вечерняя звѣзда, планета Венера; зарница— отдаленная молнія—малор. блискавиця, которой приписы- ваютъ вліяніе на созрѣваніе нивъ и которую потому назы- ваютъ хлѣбозоркою (глаголъ «зрѣть, со-зрѣвать» указыва- етъ на мысль, что поспѣвающіе хлѣба, окрашиваясь въ жел- тый, золотистый цвѣтъ, чрезъ то самое уподобляются сол- нечному блеску; зрѣлой—собственно: свѣтлой, блестящій); зо- рить—о молніи: сверкать и помогать вызрѣванію нивъ; зôn-

152

рить—прочищать, прояснять, наприм. «зорить масло»—дать ему отстояться, очиститься (зазорить—зажечь, засвѣтить свѣчу, зарный (свѣто-зарный)—горячий, страстный, зарево—отраженіе пламени, зорко (вятск.)—ясно; дозоръ—просмотръ и дозоры (перм.)—зарница. Слово зракъ, означающее у насъ глазъ, у сербовъ значить: солнечный лучъ, подобно тому какъ у нѣмцевъ stern—и звѣзда и зрачокъ глаза. Въ Краледворской рукопаси: «zira (свѣтить) jasne slunečko; литов. zerėti—блестѣть, сіять. ¹) b) Видѣть и серб. видјело—свѣтъ; c) малор. бачить—смотрѣть и санскр. bhâs—блистать и видѣть ²); d) другой малор. глаголъ дивитьця—смотрѣть и санскр. корень его div—свѣтить, divan—день. На эту древнѣйшую свѣзь понятій свѣта и зрѣнія въ словѣ «дивитьця» улазываетъ народная загадка о мѣсяцѣ, въ которой почти каждое слово есть метафора: «лысый впіль кризь заборъ дывитця (вар. загляда)» ³), т. е. мѣсяцѣ, въ видѣ быка, смотрить или проще—свѣтить сквозь заборъ. e) Въ слѣдующемъ повѣрьі слово глядѣть употребляется въ значеніп «свѣтить»: если, замѣчаютъ крестьяне, новый мѣсяцъ обглядится до трехъ дней, то во все время до слѣдующаго нарожденія этого свѣтила будетъ стоять ясная погода; а если на новый мѣсяцъ польетъ дождь и тучи помѣшаютъ ему оглядѣться, то въ продолженіи четырехъ недѣль погода будетъ дождливая. Въ заговорахъ находимъ такое обращеніе къ звѣздѣ: «ты заглянь, звѣзда ясная, на дворъ къ рабу божьему». ⁴) f) Бѣльмы—глаза, отъ слова бѣлый—свѣтлый; зѣница (ока—зрачокъ), зѣнки, зѣньки—глаза и зѣнка—стекло ⁵) отъ глаза зѣ (і) ять—блистѣть: здѣсь глазъ сближается со стек-

¹) обл. Сл., II, 66, 70–72, 248; Доп. обл. сл., 56, 68; Вѣст. Р. Г. О. 1852, V, 20; О. З. 1850, Х, крит., 45–46; Нзв. Ак. Н., IV, 413.—²) Мат. сравн. слов., I, 409.—³) Сементов., 5–6.—⁴) Ворон. Бесѣда, 204; Сахаров., II, 14, дневн.—⁵) Обл. Сл., 19, 72.

153

ломъ на томъ-же основаніи, на какомъ ясное небо названо было «стекляною горою». 2) Луна, луниться—свѣтать, бѣлѣть и лунить—хлопать глазами. 1) Постоянный эпитетъ, сопровождающій очи—ясныя, свѣтлыя; малоруссы говорятъ: «свить очима» 2), а въ литературной и разговорной рѣчи обыкновенны выраженія: сверкать глазами, посыпались искры изъ очей, и т. п.

Изъ такого сродства понятій свѣта и зрѣнія, во первыхъ, возникло миочическое представленіе свѣтиль небесныхъ—очами, а во вторыхъ родилось вѣрованіе въ чудесное пропахождение и таинственную силу глазъ. Представленіе свѣтиль очами равно принадлежитъ народамъ и стараго и новаго свѣта. Во многихъ языкахъ восточнаго архипелага названія, даваемыя солнцу, означаютъ: око дня. 3) Скандинавскіе поэты солнце, луну п звѣзды называютъ глазами неба, и наоборотъ глаза человѣка уподобляютъ солнцу и лунѣ, а лобъ (черепъ) его — небесному своду, чтò встрѣчается и въ нашихъ старинныхъ рускописяхъ: «якоганебеси свѣтила солнце и луна, громъ вѣтръ, сице и въ человѣкѣ воглавѣ очи, и гласъ, и дыханіе, и мгновеніе ока, якоголмнія.» 4) Выше мы привели болгарскую загадку, которая о солнѣ и мѣсяцѣ выражается, какъ оглазахъ дня и ночи (см. стр. 102). Это уподобленіе должно было занять подобающее ему мѣсто въ антропоморфическихъ олицетвореніяхъ неба и его явленій. Въ Ведахъ солнце называется глазомъ Варуны (=неба), самое божество дневного свѣта (Savitar) именуется златоглазымъ, а въ нѣ-которыхъ гимнахъ солнце и луна представляются двумя очами неба 5). Верховный богъ германцевъ Одинъ (Вуотанъ)

1) Доп. обл. сл., 104. — 2) Номис., 67. — 3) Тоже у татаръ: кюнь-карагы—солнце, до слова: глазъ дня — Казан. Г. В. 1852, 40. — 4) Щапов, стат. II, 2. — 5) Кунъ, 53; Orient und Occid., годъ 1, перев. Ригъ-Веды, 30, 54, 405, 604.

154

называется одноглазымъ: въ человѣческомъ образѣ его
олицетворено дышащее бурями, грозовое небо, съ высоты
котораго солнце, словно громадное всемірное око, озираетъ
землю. Подобно тому у персовъ оно представлялось глазомъ
Ормузда, у египтянъ — Деміурга, у грековъ Зевса. ¹) Отсюда въ среднія вѣка явилось то обычное изображеніе
божества въ видѣ всевидящаго ока, испускающаго
изъ себя кругомъ солнечные лучи, которое вошло въ церков-
ную символику и удержалось до настоящаго времени; на ико-
нахъ оно донынѣ рисуется среди облаковъ. Эпитетъ «всеви-
дящаго» придавался солнцу еще индусами ²), и эта характери-
стическая черта постоянно соединяется съ нимъ въ народныхъ
сказаніяхъ, на которые укажемъ нѣсколько ниже. Первобыт-
ныя племена обожали въ стихіяхъ гхъ живую творческую си-
лу, и какъ въ самой природѣ различныя явленія неразрывно
связаны между собою и сопутствуютъ другъ другу, такъ и въ
миотическихъ представленіяхъ они нерѣдко сливаются въ одно
цѣлое. Религіозное чувство древняго человѣка по препмуще-
ству обращалось къ весеннему небу, которое являлось его во-
ображенію во всемъ божественномъ могуществѣ: одѣтое грозо-
выми тучами, оно вѣщало въ громахъ, разило въ молніяхъ,
изливало сѣмена плодородія въ дождѣ, и взпрая съ высоты
на дольній міръ яснымъ солнцемъ, пробуждало природу къ но-
вой жизни. Яркіе лучи весеннаго солнца возвращались міру
вмѣстѣ съ дождями и молніями, и вмѣстѣ съ ними похища-
лись на зиму злыми демонами; отъ того и въ народныхъ по-
этическихъ сказаніяхъ миоы солнечные и грозовые взапимно

¹) D. Myth., 534—6, 665; Симрокъ, 6, 336; Йк. М. Н. П. 1839, VI, 200. Греческій миотъ знаетъ еще Зевса трехглаза- го: два глаза составляютъ естественную принадлежность человѣ- ческаго олицетворенія, а третій во лбу есть солнце. —²) Йк. М. Н. П 1845, XII, 136—7.

155

переплетаются и спутываются. Таково греческое сказаніе объ
исполинскихъ одноглазыхъ циклопахъ; въ образѣ великановъ
арійскіе народы представляли темныя тучи, громоздящіяся по
небесному своду; такъ какъ громовые удары уподоблялись
стуку кузнечныхъ молотовъ, а молніи—стрѣламъ, то о ци-
клопахъ разсказывается, что они куютъ Зевсу молніеносныя
стрѣлъ. Въ этой грозовой обстановкѣ солнце представляется
какъ глазъ во лбу великана; самое имя циклоповъ указыва-
етъ на круглый дискъ солнца—ʻхλιος κόκλος ¹). Собствен-
но древнѣйшее представленіе должно было всѣмъ циклопамъ
вмѣстѣ дать одинъ глазъ, какъ едино на необѣ солнце, и воспо-
минаніе объ этомъ сохранила норвежская сказка. Давно ког-
да-то, повѣствуетъ сказка, заплутались двое дѣтей въ лѣсу,
развели огонь и сѣли грѣться. Вдругъ послышался страшный
трескъ и затѣмъ показались три великана, вышиной съ дере-
во; у всѣхъ трехъ былъ одинъ глазъ, и они пользовались имѣ-
по очереди: у каждого великана было во лбу отверстіе, куда
и вставлялся общій всѣмъ глазъ. Ловкія дѣти успѣли одного
изъ великановъ ранить въ ногу, а другихъ напугать, такъ что
тотъ, который держалъ глазъ во лбу, уронилъ его наземь;
мальчикъ тотчасъ-же подхватилъ его. Глазъ былъ такъ великъ
что не уложить и въ котѣлъ, и такъ прозраченъ, что мальчикъ
видѣлъ сквозь него все, будто въ свѣтлый день,
хотя и была темная ночь. ²) Преданіе это совпадаетъ съ
греческимъ сказаніемъ о трехъ сестрахъ—старухахъ Грай-

¹) Кунъ, 68; о представленіи солнца колесомъ смотри въ V-й главѣ. — ²) О. З. 1860, Х, ст. Бусл., 662; въ другой норвежской сказкѣ [I, 24] говорится о старой одноокой бабѣ, у которой сказочный герой дважды похищаетъ глазъ и заставляетъ выкупать его за дорогія диковинки. Смыслъ приведенного преданія тотъ, что малотѣ-молніи, поражая великановъ-тучи, освобождаютъ изъ ихъ власти солнце; подвигъ совершается ночью, т. е въ то время, когда дневной свѣтъ затемненъ облаками.

156

яхъ (γραχαι), названныхъ такъ по ихъ сѣдымъ (т. е. дымчатымъ, облачнымъ) волосамъ; онѣ имѣли только одинъ глазъ—солнце и одинъ зубъ—молярію и также польсовались ими поочередно; Персей отнялъ у нихъ то и другое, и возвратилъ не прежде, какъ выпытавъ отъ нихъ свѣдѣнія, необходимыя для дальнѣйшихъ его подвиговъ ¹). Небoundimo однако замѣтить, что поэтическая фантазія перво бытныхъ народовъ относилась къ явленіямъ природы съ несравненно-большею свободою, нежели какую въ правѣ себѣ дозволить современный поэтъ. Если съ одной стороны она отождествляла совершенно-отдѣльныя явленія, по сходству нѣкоторыхъ ихъ признановъ, за то съ другой—единое явленіе дробила на разные образы, по различію производимыхъ имъ впечатлѣній. Какъ въ периодическихъ фазахъ луны древній человѣкъ усматривалъ погибель стараго мѣсяца и нарожденіе новаго, такъ въ закатѣ солнца видѣлъ его смерть, а при утреннемъ восходѣ привѣтствовалъ рождение новаго бога; въ естественной смѣнѣ годовыхъ временъ представлялась ему смѣна одного солнца другимъ: зимнее солнце уступало весеннему, весеннее—лѣтнему, майское—июньскому, и т. дал. Въ этихъ воззрѣніяхъ, по мнѣнію Шварца, нашла себѣ опору и басня о многихъ циклонахъ, изъ которыхъ каждый пмѣетъ свой глазъ во лбу ²). Преданія объ одноглазыхъ великанахъ составляютъ общее достояніе всѣхъ инъевропейскихъ народовъ, а потому не чужды и славянамъ. ³)

Итакъ дневное, озаренное солнцемъ небо олицетворялось въ образѣ божества, во лбу котораго горитъ единственный глазъ; напротивъ ночное небо, усѣянное безчисленными звѣздами (Οὐρανός ἀστερβεις), греки представляли многогла-

¹) Ursprung der Myth., 192—4. — ²) Sonne, Mond und Sterne, 155. — ³) Н. Р. Ск., III, 14 и стр. 134—9; VIII, стр. 256—262.

157

зымъ Аргусомъ. Убитый Гермесомъ, онъ былъ превращенъ Герою въ павлина: миоъ, возникшій изъ поэтическаго уподобленія звѣзднаго неба великолѣпному, блистающему яргими звѣздочками хвосту павлина. ¹) По древне-германскому сказанію, когда свѣтлые асы убили великана Thiassi, Одинъ взялъ его глаза и забросилъ на небо, откуда кажутся они двумя звѣздами; если допустить догадку Я. Гримма, то эти глаза сіяютъ въ созвѣздіи Близнецовъ. ²) Но еще чаще звѣзды принимались за очи небесныхъ карликовъ, въ образѣ которыхъ древній миоъ воплотилъ обитающія въ облакахъ молніи. Такъ какъ ночной мракъ сравнивался съ темными тучами, а звѣзды — съ блестящими въ нихъ молніями, то отсюда початенъ переходъ къ представленію звѣздъ очами карликовъ. Въ среднія вѣка мѣсто этихъ послѣднихъ заступили ангелы; въ ночные часы они кротко взпраютъ на землю изъ своихъ небесныхъ чертоговъ и охраняютъ мирныі сонъ человѣка; въ Германіи запрещаютъ дѣтямъ указывать пальцемъ на звѣзды, чтобы не уколотъ очей своему ангелу-хранителю. ³) Изъ глазъ убитаго мальчика миопческій кузнецъ Voländr выковалъ драгоцѣнные камни, что стоитъ въ связи съ уподобленіемъ звѣздъ самоцвѣтнымъ каменямъ, разсыпаннымъ по небесному своду ⁴); разгоняя облака и туманы, богъ-громовникъ какъ-бы куетъ эти богатыя украшенія и прикрѣпляетъ ихъ своимъ молотомъ къ высокому небу. Селенѣ (тунѣ) греки давали эпитетъ свѣтлоокой—γλαυχώπις.

Стихъ о голубиной книгѣ повѣдаетъ, что зори утреннія и вечернія, свѣтѣлѣ мѣсяцъ и частыя звѣзды зачались отъ очей божіихъ, или по другому варианту—что свѣтъ у насъ свѣтится отъ господнихъ очей ⁵); съ этимъ согласно любопытное краинское сказаніе: «Iz početka ne biaše ništa nego Bog, i Bog

¹) Sonne, Mond u. Sterne, 279. — ²) D. Myth., 686. — ³) Sonne, Mond u. Sterne, 145. — ⁴) D. Myth., 1168. — ⁵) Калѣки Пер., II, 287,331—6, 355; сличи Пам. стар. рус.лит., II, 307: «Бесѣда Іерусалимская».

158

spavaše i snivaše. Vieke vjekova mu taj san trajaše. Nu sudjeno
bi, da se probudi. Prenuv se iza sna oziraše se i svaki
pogled mu se promieni u zviezdu».¹) По индъйскому пре-
данію солнце создано изъ глазъ Брамы. ²) Утренняя зоря пред-
шествуетъ восходящему солнцу, точно такъ, какъ вечерняя
провожаетъ его при закатѣ; она есть только отблескъ отъ сія-
нія его божественнаго ока. Потому сербы «восходъ солнца»
называютъ прозоромъ божіемъ; въ народной пѣснѣ поется,
что Богъ заповѣдалъ тремъ ангеламъ сойдти на землю

од божиєг' прозора,
од сунчевог' истока ³).

Слово прозор (болг. прозорецъ, прозорче) имѣетъ одинъ
корень съ словами зоря, зракъ, про-зрѣть, позначаетъ: окно.
Въ нашемъ языкѣ окно (уменьш. окошко, оконце), какъ от-
верстіе, пропускающее свѣтъ въ избу, лингвистически тожде-
ственно съ словомъ око (снк. aksha совмѣщаетъ оба-значенія⁴);
окно слѣдоват. есть глазъ избы. Въ южной Сибири словомъ
очко называютъ маленькое окошечко въ питейныхъ домахъ,
черезъ которое подаютъ водку. Народная загадка, означающая
«глазъ», говоритъ: «стоитъ палата, кругомъ мохната, одно ок-
но, и то мокро» ⁵). Съ восходомъ солнца небо, до той мину-

¹) Эрбенъ, 257. Переводъ: Изначала не было ничего, кромѣ Бога, и Богъ покоился и спалъ. Вѣка вѣковъ продолжался тотъ совѣ. Но суждено было ему пробудиться. Очнувшись отъ сна, онъ сталъ озираться, и всякой взглядъ его превращался въ звѣзду.— ²) Myth. Forsch. und. Sammlun. 1832,5—6.—³) Сри. н. пјесме, I, 128—9.— ⁴) Пикте, II, 254; Rad. ling. slov.,59. — ⁵) Манкъ, т. VI, 49 и дал.; Сарат. Г. В. 1844, 6: «для празднованія Семика выбираютъ лучшій домъ въ селѣ, ставни оконъ (котораго) выкрашены зеленою краскою, и по широтѣ ставней намалевано черною краскою подобіе- лица: это изображеніе солнца... Замысловатая русская символика: въ этомъ изображеніи видите отношеніе ока къ солнечному свѣту, входящему въ домъ черезъ окно». Малорусская загадка обозна- чаетъ окно, дверь и печь въ слѣдующихъ выраженіяхъ: одно просить: свита й Боже! друге просить: смеркай Боже! трете мовить: мени все одно, якъ въ день, такъ въ ночи!« (Сахаров., II, 107).

159

ты погруженное въ ночной мракъ, прозрѣваетъ; на востокѣ
всныхиваетъ красная зоря и вслѣдъ за нею показывается са-
мое свѣтило. Появляясь на краю горизонта, оно какъ будто
выглядываетъ въ небесное окно, открытое ему богинею
Зорею. Болгарская загадка о ночномъ времени выражается:
«у Господа единъ прозорецъ, а презъ него той не гледа»¹);
а русская о восходящемъ солнцѣ: «красная дѣвушка въ окош-
ко глядитъ». По словамъ чешской сказки, Солнце къ вече-
ру ворочается домой западнымъ окномъ, а поутру выхо-
дитъ странствовать по свѣту восточнымъ окномъ²).
Германцы вѣрили, что богъ Вуотанъ озираетъ землю изъ
окна своего небеснаго чертога ³), и потому знаетъ все, что
творится между людьми. У Гомера сказано, что Геліосъ все
видитъ и все вѣдаетъ ⁴). Солнце, Мѣсяцъ и Звѣзды — зор-
kie небесные стражи, отъ глазъ которыхъ ничто не укроет-
ся; къ нимъ обращаются герои народныхъ сказокъ съ рас-
просами во всѣхъ трудныхъ случаяхъ жизни: «вы, говорятъ
они, свѣтите во всѣ щели, вамъ все вѣдомо!» Въ одной нѣ-
мецкой сказкѣ добрый молодецъ отправляется искать поте-
ранную сестру и приходитъ къ красавицѣ-Солнцу («eine schö-
ue Frau—das war die Sonne»). Она принимаетъ его дружелюб-
но и даетъ обѣщаніе посмотреть на другой день попристаль-
нѣе — «und am andern tage hat die Sonne geschienen so hell
und so heiss, dass die blätter und das gras verdorrt sind» ⁵). У

¹) Изъ рукописн. сборн. Каравелова. — ²) Въ числѣ другихъ именъ, присвоенныхъ солнцу въ санскритѣ, оно называется также „окномъ небесныхъ пировъ“—О. З. 1852, ХІ, ст. Бусл., 38. — ³) Лонгобардская сага разсказываетъ, что вандалы молили Гводана о побѣдѣ надъ винилами; богъ отвѣчалъ, что даруетъ ее тѣмъ, кото- рыхъ прежде увидитъ при своемъ пробужденіи. Покровительствуя виниламъ, Фрея научила ихъ, чтобы рано поутру обратились они на востокъ къ окну, изъ котораго обыкновенно смотритъ Гводанъ— Die Götterwelt, 133.—⁴) Одиссея, ХІ, 109.—⁵) Zeitsch. für D. M., I, 312.

160

всехъ народовъ существуетъ убѣжденіе, что небесные боги
взираютъ съ высоты на землю, наблюдаютъ за поступками
смертныхъ, судятъ и наказуютъ грѣшниковъ ¹). Изъ этихъ
данныхъ объясняются сказочныя преданія: а) очудесномъ двор-
цѣ, изъ оконъ котораго видна вся вселенная, а вла-
дѣетъ тѣмъ дворцомъ прекрасная царевна (=Солнце), отъ взо-
ровъ которой нельзя спрятаться ни въ облакахъ, ни на сушѣ,
ни подъ водами; б) о волшебномъ зеркальцѣ, которое откры-
ваетъ глазамъ все—и близкое и далекое, и явное и сокровен-
ное. Тамъ, гдѣ въ русской сказкѣ зависливая мачпха допра-
шиваетъ волшебное зеркальцо, въ подобной-же албанской сказ-
кѣ она обращается прямо къ Солнцу ²). Народныя загадки
уподобляютъ глаза человѣческіе зеркаламъ п стекламъ: «сто-
ятъ вилки (ноги), на вилахъ коробъ (туловище), на коробѣ
гора (голова), на горѣ два стекла (или зеркала = глаза)»³);
сличи: глядільцо—зрачокъ глаза и глядѣлка, глядѣль-
це—зеркало ⁴); тоже сродство означенныхъ понятій обнару-
живается и словомъ зеркало (=зерцало, со-зерцать).
Въ древности зеркалӑ были металлическія; а потому мпопче-
ское представленіе солнца зеркаломъ, извѣстное еще грече-
скимъ философамъ, совпадало съ уподобленіемъ его золотому
щиту ⁵), о чемъ будетъ сказано въ слѣдующей главѣ. Рас-
кольники увѣрляютъ, что въ зеркало по ночамъ смотрится
нечистая сила ⁶), т. е. во время ночи блестящій щитъ солнца
закрывается демонами мрака. Вѣроятно, п примѣта, что раз-
битое зеркало предвѣщаетъ несчастіе или смерть, указы-

¹) D. Myth, 124—5; Н. Р. Лег., стр. 183—9. Въ средневѣковомъ
сказаніи объ Александрѣ Максонскомъ приведены слова Дейдамія:
„Богъ все вѣдаетъ, предъ нимъ ничто не утаено; солнце, мѣсяцъ и
звѣзды суть очи его“—Моск. Телегр. 1832, XXIV, 561—²) Н. Р.
Ск., VII, 41; VIII. стр. 655—9 п 565—6; Ганъ, I, 51; II, стр. 138.—
³) Сличи Сементов., 9.—⁴) Обл. Сл., 38. — ⁵) Sonne, Mond u.
Sterne, 13.—⁶) Воронеж. Г. В. 1850, 21.

161

ваетъ на солнечное затмѣніе, когда, по народному воззрѣнію, нечистая сила нападаетъ на это свѣтило и стремится уничтожить его ¹).

Не только съ солнцемъ, но и съ мѣсяцемъ и звѣздами соединалась мысль о небесныхъ окнахъ. Небо, по народному выражению, — теремъ божій, а звѣзды — окна, изъ которыхъ смотрятъ ангелы ²). Связывая это представленіе съ вѣрою въ зависимость судьбы человѣческой отъ звѣздъ, поселяне наши утверждаютъ: какъ только народится человѣкъ, то Господь тотчасъ-же велитъ прорубить въ небѣ окошечко и посадитъ къ нему ангела наблюдать за дѣлами и поступками новорожденнаго, въ продолженіе всей его жизни; ангелъ смотритъ и записываетъ въ книгу, а людямъ кажется, что тò звѣзда свѣтится. А когда человѣкъ умретъ—окно запирается и звѣзда пчезаетъ — падаетъ съ неба ³). Малорусскія колядки изображаютъ свѣтила дня и ночи—окнами въ небесномъ храмѣ:

> Церкву ставлять, викна будують:
> Одно виконце—ясне сонце,
> Друге виконце—ясный мисцъ,
> Трете виконце—ясны зирки ⁴).

Въ первый день Свѣтлой недѣли, встрѣчая весну, крестьяне выходятъ въ поле смотрѣть съ пригорковъ на игру лучей вослодящаго солнца, и какъ скоро оно покажется на краю горизонта, начинаютъ причптывать:

> Солнышко-вёдрышко,
> Выгляни въ окошечко!

Причитанье это обращаютъ къ солнцу и тогда, когда темныя тучи заволокутъ небо и настанетъ ненастье; на Украйнѣ говорятъ: «Сонечко, Сонечко! одчини, боже, виконечко» ⁵).

¹) Пузин., 164.—²) Послов. Даля, 300, 1029.—³) Смолен. Г. В. 1853, 7.—⁴) Киев. Г. В. 1851, 17; см. во II главѣ, стр. 79.—⁵) Номис., 7; Вѣст. Евр. 1821, III, 199.

11

162

Въ народной сказкѣ, замѣчательной по свѣжести древне-ми-
өнческихъ представленій, Иванъ-царевичъ, будучи преслѣду-
емъ злою вѣдьмою смететъ къ теремамъ Солнцевой сестры
(=Зори) и проситъ укрыть его: «Солнце, Солнце! отвори окон-
це» ¹) Приготовляя съ вечера опару для поминальныхъ блиновъ,
крестьянки становятся противъ мѣсяца и шлютъ къ нему та-
кое воззваніе: «Мѣсяцъ, ты Мѣсяцъ, золотые твои рожки! вы-
глянь въ окошко, подуй на опару». ²) По преданію русскаго
народа, самъ Богъ научилъ человѣка дѣлать окна. Долго люди
не знали, какъ-бы предохранить себя отъ непогоды и стужи;
наконецъ чортъ ухитрился и выстроилъ для нихъ избу: всѣмъ
бы хороша—и тепло, и уютно, да темно хоть глазъ выколи!
Сколько не возился лукавой, а этому горю не помогъ. Но явил
ся Господь и прорубилъ окно; съ тѣхъ поръ люди стали стро-
ить избы съ окнами ³). Это одинъ изъ древнѣйшихъ миовъ,
примѣненный позднѣе, при забвеніи метафорическаго языка,
къ жилью человѣка. Въ грядахъ зимнихъ облаковъ нечистая
сила созидала свои постройки, помрачающія свѣтлое небо (см.
гл. XXI); новесною являлся богъ-громовникъ, рубилъ молніями
тучи и давалъ міру свѣтѣ, или, выражаясь метафорически, про-
рубалъ окно въ небесномъ чертогѣ.

Называя солнце глазомъ, народъ невольно долженъ былъ
соединить съ его закатомъ мысль о снѣ, смежающемъ очи, а
съ восходомъ—мысль о пробужденіп. У пндѣйцевъ съверной
Америки встрѣчаемъ слѣдующее любопытное повѣрье: когда
богъ Солнце закрываетъ свои очи, тогда наступа-
етъ темная ночь ⁴), подобно тому, какъ человѣкъ, зажму-
рившій глаза, лишается свѣта и возможности видѣть, раз-
личать предметы. У насъ это представленіе выразилось въ

¹) Н. Р. Ск., VI, 57 – ²) Сахаров., II, 72. – ³) Н. Р. Лег, стр. 153; Лът. рус. лит., гн II, 101; Основа 1861, VII, 60. – ⁴) Сказ. Грим., I, стр. XXXI.

163

пословицѣ: «чѣмъ чортъ не шутитъ, когда богъ спитъ»,
т. е. ночью, когда перестаетъ свѣтить солнце и всѣмъ овла-
дѣваетъ нечистая сила мрака ¹). Малоруссы о солнцѣ, скрыв-
шемся на западѣ, говорятъ: «сонце спочило» ²); по посло-
вицѣ «солнце днемъ работаетъ, а ночь отдыхъ беретъ» ³).
Сербы убѣждены, что не слѣдуетъ говорить: солнце зашло
или сѣло, а «смирило се (легло на покой) сунце» ⁴). «Съ
Успеньева дня (15 авг.), говорятъ великорусскіе крестьяне,
солнце засыпается» ⁵), т. е. ночь удлиняется, а день
становится меньше. Выраженіе: «солнце садится», употреби-
тельное и въ другихъ языкахъ, указываетъ на стулъ, сѣда-
лище, на которомъ отдыхаетъ божество отъ дневныхъ заботъ;
закатъ солнца въ др.-вер.-нѣмецкомъ — sedalkanc, англос.
satelgong; на ряду съ словомъ sedal Гриммъ ставитъ вы-
раженія kadam, ср. вер.-нѣм. gaden — cubiculum. Утомлен-
ное Солнце жаждало къ вечеру успокоенія и не только сади-
лось, но и возлегало на постель и предавалось сну: «muss doch
zu rüste (слово это означало: и покой, п захожденіе солнца)
gehen, so oft es abend wird, der schöne himmelsschild»; простой
народъ въ Германіи боялся въ старину говорить о солнцѣ, что
оно заходитъ, а выражался: «sie gieng zu röst und gnaden».
По литовскому сказанію, Вечерняя Звѣзда, заступающая мѣ-
сто Зори, приготовляла богу дневнаго свѣта мягкое ложе. По-
утру Солнце пробуждается — erwacht, и греческая Эосъ
(утренняя зоря) встаетъ съ постели (ἐκ λεχέων) Тиθона,
своего безсмертнаго супруга ⁶). Наоборотъ мѣсяцъ и звѣзды
бодрствуютъ ночью и удаляются на покой съ началомъ дня;
болгары, завидя передъ утреннимъ разсвѣтомъ падающія звѣз-
ды, думаютъ, что онѣ отправляются спать ⁷).

¹) Послов. Даля, 944. — ²) Старосв. Банд., 206. — ³) Архивъ ист.-юрид. свѣд., Н, ст. Бусл., 3. — ⁴) Срп. р.ечник, 695. — ⁵) Послов. Даля, 993 — ⁶) D. Myth., 700—2, 710. — ⁷) Кара-вел., 240.

11*

164

Какъ свѣтъ у подоблялся зрѣнію, такъ въ свою очередь
зрѣніе нерѣдко получало значеніе свѣта. Изъ древне-языче-
скихъ преданій о созданіи человѣка видно, что сродство этихъ
понятій послужило основою весьма знаменательнаго миова о
происхожденіи человѣческихъ глазъ. По свидѣтельству ста-
ринныхъ славянскихъ и нѣмецкихъ памятниковъ, восходящихъ
до XII столѣтія, очи человѣческія создались отъ солнца; вѣрованіе это извѣстно было и древнимъ индусамъ. ¹) Въ средневѣковыхъ сказаніяхъ находимъ басню, что когда
орелъ состарится и потеряетъ зрѣніе, онъ возлетаетъ пре-
выше облаковъ — къ самому солнцу и тѣмъ самымъ исцѣ-
ляетъ свою слѣпоту ²). Если рукописныя свидѣтельства
говорятъ о происхожденіи глазъ отъ солнца, то слѣдующія
слова одного изъ записанныхъ мною заговоровъ приписываютъ
это творческое дѣло звѣздамъ: «Господи Боже, благослови
(принять) отъ синя моря — синя, отъ сырой земли — рѣзвоты,
отъ частыхъ звѣздъ — зрѣнія, отъ буйна вѣтра — храбро-
сти.» У разныхъ народовъ уцѣлѣли любопытныя преданія о
томъ, что глазъ человѣческій не только видитъ, но свѣтитъ
и жжетъ. Народная загадка выражается о «глазахъ»: «два
вузлика все поле освятить». Интересенъ варіантъ этой за-
гадки: «двомя узликами все поле засію» ³); очи засѣваютъ
своимъ свѣтомъ («=зрѣніемъ») поле, т. е. сразу обнимаютъ все
видимое пространство. ⁴) Стремительность свѣта, скорый по-
летъ птицы и мгновенная передача предметовъ глазомъ порож-
дали одно общее понятіе о быстротѣ, и потому какъ солн·

¹) D. Myth, 532—3; Архивъ ист. юрид. свѣд., І, 21—22: О вліян
христ. на сл. из., 77—78; Пам. отреч. лит., ІІ, 433, 444: апокрифъ о
сотвореніи Адама: «понде Господь Богъ очи мати отъ солнца» —
Пам. стар. рус. лит., ІІІ, 12, —²) О. З. 1861, ст. Булаева о лу-
бочи. картин., 40 —³) Сементов., 9. 39.—⁴) „Что всего удалѣй на
свѣтѣ? — Очи; куда ни взглянешь, все въ мигъ увидишь“ — Н. Р.
Ск., VIII, стр. 458.

165

це олицетворялось въ видѣ птицы, такъ и «глаза» народная
загадка изображаетъ въ такой метафорѣ: «сидитъ птица, безъ
крыльевъ, безъ хвоста; куда ни взглянетъ—правду ска-
жетъ.»¹) Одна пряха, разсказываетъ нѣменская сага, повстрѣча-
ла разъ богиню Перхту (Perchta), и глядя на ея свиту, начала
громко смѣяться; раздраженная богиня быстро приблизилась,
дунула ей въ очи—и насмѣшнила въ ту-же минуту ослѣпла.
Цѣлой годъ оставалась она въ этомъ печальномъ состояніи и
кормилась милостыней. По истечении годового срока явилась
къ ней Перхта и кротко сказала: «voriges jahr blies ich hier
ein paar lichtlein aus, so will ich heuer sie wieder
anblasen»; съ этими словами она дунула ей въ лицо и слѣ-
пая прозрѣла ²). Въ смѣлой поэтической картинѣ живопис-
суетъ русская сказка ночь, блестящую звѣздными очами: злая
мачиха посылаетъ падчерицу за огнемъ къ бабѣ ягѣ. Позд-
нимъ вечеромъ приходитъ она къ избушкѣ вѣдьмы; вокругъ
избы—заборъ, на заборѣ торчатъ человѣческие черепа, а въ
тѣхъ черепахъ блестятъ глаза и озаряютъ поляну; къ утру
глаза потухаютъ, а съ вечера снова зажигаются и свѣтятъ
во всю ночь. Дѣвушка сняла одинъ черепъ съ горящими очами,
вздѣла его на палку, и освѣщая передъ собою дорогу пусти-
лась назадъ. Воротившись домой, она вошла въ горницу; а
глаза изъ черепа такъ и глядятъ на мачиху и ея родныхъ
дочерей, такъ и жгутъ огнемъ: куда ни прятались бѣдныя, гла-
за вездѣ находили, и къ утру превратили ихъ въ черный
уголь. ³) Разсказъ этотъ живо напоминаетъ намъ прекрасный
образъ трубадура Бертрама дальн-Борніо въ Дантовомъ Адѣ:
онъ несетъ за волосы свою собственную голову, отдѣленную
отъ туловища, и освѣщаетъ ею путь, какъ фонаремъ. ⁴) Самое

1) Сахаров., І, 99; сличи у Сементов загадку подъ № 41. —
2) D. Myth., 254. — 3) Н. Р. Ск, IV, 44.—4) Дант. Адъ въ пе-
реводѣ Мина, пѣснь XXVIII

166

происхожденіе огня старинный апокрифъ возводить къ очамъ божіимъ: «вопросъ: како огнь зачася? отвѣтъ: архангелъ Ми-хаилъ за (3) же огнь отъ звница господня и снѣсе на землю» ¹), т. е. земной огонь произошелъ отъ божествен- наго глаза — солнца,

Такое сближеніе понятій свѣта и зрѣнія проведено въ на- родной рѣчи до мельчайшихъ подробностей. Такъ криваго че- ловѣка, лишившагося одного глаза, называютъ полусвѣье; ибо понятіе полнаго свѣта соединяется съ двумя глазами. Паоборотъ о солнцѣ, когда оно начинаетъ опускаться къ за- паду, говорятъ, что оно косится. Кромѣ того умаленіе днев- наго свѣта, когда заходитъ солнце, или тучи заволакиваютъ небо, уподобляется нахмуреннымъ, полузакрытымъ очамъ: а) сумерки (су-мракъ)—время солнечнаго заката, тоже чтò сутѣмки, сутемєнки (отъ тьма, по-тёмки); мòрокъ (обморокъ) — мгла, туманъ, облака, паморокъ (памо- рока, паморка)—пасмурная погода съ мелкимъ дождемъ, мórочный и паморочный—пасмурный, туманный, замо- рочило—небо покрылось тучами или туманами, и в) мórо- комъ— незамѣтно, невидимо, сумєриться—нахмуриваться, надвигать брови на глаза, сумєрять—кто смотритъ нахмурясь, сердито; подобно тому невыглядъ — угрюмый человѣкъ ²). Слово мерещиться значить: и темнѣть, и плохо, слабо видѣть: «тебѣ видно такъ померещилось!» Мизйкать—изда- вать слабый свѣтъ, а мизюкать (мизюрить)—худо ви- дѣть, смотрѣть полуоткрытыми глазами ³). Не менѣе знаменательно свидѣтельство слѣдующихъ рѣченій: а) хмо- ра — туманъ съ мелкимъ дождемъ, хмара и хмура — туча, облако, густой туманъ, хмарно — туманно, пасмурно, хмаритъ — дѣлается ненастье, собираются тучи, нахмарило

¹) Нам. отреч. лит., II, 455. — ²) Обл. Сл., 65, 126, 152, 220— 2.—³) Ibid., 113—4.

267

кари, чортъ перекидаетця чимъ зможе и ховаетця пидъ чоло-
вика, бо знае, шо Богъ чоловика любить; да Богъ и чоловика
не пожалуе—въе, аби й чорта згубити. Кого з' людей громъ
убъе, то счасливій у Бога чоловикъ, бо ёму вси грихи про-
щаюця» ¹). Въ Литвѣ всякой предметъ, въ который ударила
молнія, почитается священнымъ, а человѣкъ, убитый громомъ,
признается за святаго ²). Гроза называется въ народѣ божь-
ей милостью и божьимъ милосердіемъ: «загорѣлось
отъ божьей милости», «его убило божьей милостію», «поставь-
те свѣчу къ образамъ да молитесь, дѣтушки! божья милость
заходитъ» ³). Заслыша громъ, крестьянинъ спѣшитъ пере-
креститься ⁴). Въ нѣкоторыхъ мѣстностяхъ гасить пожары,
происшедшіе отъ грозы, считается за грѣхъ: въ этомъ видятъ
сопротивленіе волѣ божіей ⁵). Отводить грозу заклинаніями,
по мнѣнію финновъ, есть величайшее беззаконіе ⁶). Звуки
грома и блескъ молиі удаляютъ злыхъ демоновъ и мѣшаютъ
ихъ чарамъ, и потому принимались греками и другими наро-
дами за счастливое предвѣщаніе успѣха ⁷). Болѣзни, издревле
признаваемыя за дѣйствіе нечистой сплы, прогоняются «гро-
мовыми стрѣлками»; вода, въ которую брошена «громовая стрѣл-
ка», получаетъ животворящее свойство весенняго дождя, и
употребляется въ деревняхъ для опрыскиванья и обливанья
недужныхъ. Такъ называемая прострѣлъ-трава, стебель
которой, по народному суевѣрію, пронзила небесная молнія,

¹) Изъ неизданныхъ матеріаловъ журнала „Основы“. — ²) Черты литов. нар., 9. — ³) Обл. Сл., 12; Доп. обл. сл., 10. По древне-еврейскому вѣрованію, убитые громомъ Бога узрятъ — Der heut. Volksglaube, 107. — ⁴) Пословицы: „громъ не грянетъ, мужикъ не перекрестится“; „чимъ дуще громъ гряне, тымъ пуще хреститься всякъ стане“. — ⁵) Этн. Сб., V, 85 („Быть курс. кр.“); Вѣст. Р. Г. О 1853, III, 6. — ⁶) У. З. А. Н. 1852, IV, 519. — ⁷) D. Myth., 165; Одиссея, XX, 100–5.

268

служитъ для заживленія ранъ ¹). Въ Германіи больнымъ при-
вязываютъ на шею бумажку, съ начертаннымъ на ней знакомъ
молота, а хворую скотину цѣлебнымъ снадобьемъ не
иначе, какъ въ четвергъ ²). Въ нижегородской губ. во вре-
мя заразы, когда несутъ хоронить умершаго, одна изъ жен-
щинъ беретъ косырь и нѣсколько разъ ударяетъ имъ по до-
рогъ, чтобы пересѣчь путь, ведущій на кладбище, и пре-
кратить дальнѣйшее развитіе мора ³). Въ Литвѣ каменные мо-
лоты и клины кладутся у порога избъ, чтобы предохранить
строеніе отъ ударовъ грозы; хозяйки опускаютъ ихъ въ кваш-
ню, думая, что отъ этого лучше испекутся хлѣбы ⁴).

Демоны, съ которыми сражается богъ-громовникъ, олице-
творялись въ чудовищныхъ образахъ великановъ и драконовъ
(змѣевъ); какъ представители грозовыхъ тучъ, они съ одной
стороны боятся Торова молота, а съ другой сами состязаются
тѣмъ-же оружіемъ. По нѣмецкимъ сагамъ великаны кидаютъ
въ своихъ противниковъ steinhämmer и änte, а змѣи нашего
сказочнаго эпоса—огромныя палицы ⁵).

Преданія народныя часто вспоминають о чудесномъ по-
бѣдоносномъ оружіи, и почти у всѣхъ племенъ языче-
скіе боги представляются вооруженными войнами, при-
нимающими участіе въ геройскихъ битвахъ. Такими Шліада
изображаетъ боговъ греческихъ, а Эдда — скандинавскихъ.
Одинъ, верховный властитель весеннихъ бурь и грозъ, назы-
вается отцемъ поѣдъ— Sigfödhr (Siegvater); битва на языкѣ
скальдовъ—Odhins spiel, Odhins wetter, а мечь—Odhins wun-
denfeuer; сѣверный миоъ даетъ ему блестящее копье Gúngnir,
стель-же страшное, какъ копье, потрясаемое Палладою; бу-

¹) Терещ., VI, 50; Иллюстр 1845, 41; Записки Авдѣев., 138; Абев., 161—2; D. Myth., 164. — ²) Die Götterwelt, 198. — ³) Этн. Сб., I, 51. — ⁴) Тышкевича: Курганы въ Литвѣ и Зап. Руси, 91. — ⁵) D. Myth., 510

269

дучи ринуто, оно наноситъ гибельный ударъ и тотчасъ-же
возвращается назадъ въ руки бога-воителя. Одинъ снабжаетъ
этимъ копьемъ своихъ любимыхъ героевъ, и тогда побѣда ихъ
несомнѣнна: враги, на которыхъ направлено остріе божествен-
наго оружія, не избѣгнутъ смерти. Въ золотомъ шлемѣ и сія-
ющихъ латахъ, на осьминогомъ конѣ, несется онъ въ пылъ
сраженій и возбуждаетъ въ ратникахъ дикія страсти и суро-
вое упорство. Всѣ падшіе въ битвахъ, по свидѣтельству Эдды,
принадлежатъ: благородные—Одину, а подвластные—Тору; по
другому сказанію, Одинъ дѣлитъ падшихъ въ бою съ воин-
ственной Фреею. Соименный этой богинѣ Фрейръ обладалъ
знаменитымъ мечемъ, который самъ собою поражалъ груди
великановъ (reifriesen) ¹). Въ поэтическихъ сагахъ герман-
цевъ гроза, движущая тучами, изображается неистовымъ, бѣ-
шеннымъ войскомъ (wütendes heer), несущимся въ воздуш-
ныхъ пространствахъ, во главѣ котораго смететъ Одинъ или
Фрея; въ раскатахъ грома слышится стукъ небеснаго оружія,
въ воѣ бури — звуки военныхъ роговъ, а въ блескѣ мол-
ній свѣтятся искры отъ ударовъ мечей ²). Бурная гроза
постоянно сближается съ битвою («der himmel führt kriegs»),
и наоборотъ: въ Нибелунгахъ и Кудрунъ sturm употребляет-
ся въ значеніи битвы, въ Беовульфѣ gûdhe-raes—буря бит-
вы, чешск. глаголъ búriti, говоря о войскѣ, значитъ: устре-
миться, преслѣдовать ³); у насъ допускается выражение: воз-
жечь пламя войны. Слово о полку сравниваетъ приближе-
ніе враждебныхъ ратей съ несущимися тучами: «черныя тучя
съ моря идутъ, хотятъ прикрытие четырѣ солнца (=князей
русскихъ), а въ нихъ трепещуть синіи млѣніи; быти грому
великому, итти дождю стрѣлами съ Дону великаго: ту ся

¹) *Ibid.*, 121—2, 134, 153, 171, 196; *Die Götterwelt, 162—3*; Сим-
рогъ, 28.—²) *D. Myth.*, 871.—³) *Полев. Опытъ сравн. обоз. памятн.
нар. поэз.*, II, 51.

270

копіемъ приламати, ту ся саблямъ потручяти о шеломы положекъыя» ¹). Въ «Словѣ о в. кн. Димитриі Ивановичѣ» такъ обрисована куликовская битва: «на томъ полѣ сильны и тучи ступишася, и изъ нихъ часто сіяли молыньи и загремѣли громы велицы: то ти ступишася русскіе удальцы съ погаными татарами за свою великую обиду» ²). Греч. Аресъ, рим. Марсъ, нѣм. Zio, заправлявшіе прежде небесными битвами, стали впослѣдствіи исключительно завѣдывать людскими бранями, изъ боговъ стихійныхъ переродились въ олицетворенія отвлеченныхъ понятій войны и ея кровавыхъ ужасовъ. Тѣже миоцческія представленія встрѣчаемъ и у славянъ Боги весеннихъ грозъ, тучъ и вихрей, каковы: Святовитъ, Радигастъ, Сварожичъ и Яровитъ (=Ирило, Руевитъ?), отличаются воинственнымъ характеромъ. Г. Срезневскій въ статьѣ своей: «Объ обожаніи солнца у древнихъ славянъ» ³) считаетъ всѣ эти имена за различныя прозванія божества солнца, удержанныя отдѣльными славянскими племенами. Справедливо, что по различію признаковъ одно и тоже божественное олицетвореніе обозначалось на древнійшемъ языкѣ разомъ нѣсколькими названіями; справедливо и то, что такія названія первоначально употреблялись, какъ описательные эпитеты, а потомъ уже обращались въ имена собственныя, и что на этомъ основаніи едное божество не только могло называться различными именами, но съ теченіемъ времени, при забвении стародавныхъ преданій, дробилось даже на особые самостоятельные, хотя въ сущности и совершенно-тождественные образы. Такой процессъ необходимо долженъ былъ происходить тамъ, где однородное племя, распадаясь на вѣтви, расходилось въ разныя стороны, и каждая вѣтвь удерживала въ памяти какое-нибудь

¹) Рус. Дост., III, 58–60. — ²) Времен., XIV, 5. — ³) Ж. М. Н. П. 1846, VII.

271

одно название. Тѣмъ не менѣе предположеніе г. Срезневскаго о тождествѣ вышеприведенныхъ именѣ съ Дажьбогомъ не имѣтъ за себя прочныхъ положительныхъ доказательствъ. Онъ ограничился указаніемъ только иѣкоторыхъ признаковъ, общихъ означеннымъ богамъ съ солнцемъ, забывая, что, подъ вліяніемъ живыхъ впечатлѣній природы, миетъ живописуетъ одинаковыми красками и яркіе лучи дневнаго свѣтила п блестящія молніи громовника. Наши изselѣдованія привели къ другимъ заключеніямъ: Святовитъ, какъ объяснено выше (стр. 133) тождественъ съ Зевсомъ, представителемъ облачнаго неба; Яровитъ олицетворялъ собою оплодотворяющую силу весенняго Перуна, Сварожичъ — тоже, чтò веданческій Агни: первоначально небесное пламя, возжигаемое громовникомъ, потомъ земной огонь; тоже значеніе, кажется, соединялось и съ Радигастомъ (см. гл. XV'). Дитмаръ называетъ богомъ войны и побѣдъ — Сварожича, Адамъ Бременскій — Радигаста, Гельмольдъ, Саксонъ грамматикъ, Вацерадъ — Святовита, жизнеописаніе св. Оттона — Яровита. Арконскій идолъ Святовита имѣлъ при себѣ огромный мечь; ночью (—во мракѣ тучѣ) богъ этотъ садился на коня и поражалъ мечемъ непріятелей славянскаго племени. Въ честь его содержали въ Арконѣ 300 вооруженныхъ всадниковъ, которые безпрестанно дѣлали набѣги на сосѣдей и награбленную добычу посвящали грозному богу. Въ капищѣ Святовита хранилось большое цвѣтное знамя, которое выносили при открытіи войны, и это служило знакомъ, что раздраженное божество разрѣшаетъ опустошать въ непріятельской землѣ города, разорять олтари и предавать все мечу и огню. Идолъ Руевита былъ вооруженъ семью мечами, привязанными съ богу въ ножнахъ, а восьмой мечь держалъ въ правой рукѣ наголо. У Яровита былъ большой щитъ, покрытый золотомъ, почитаемый за святыню; были у него и свои знамена; съ этимъ щитомъ и знаменами выступали въ воен-

272

ные походы. Радигастъ держалъ сѣкиру о двухъ остреехъ;
другіе славянскіе боги изображались въ шлемахъ и латахъ.
Пѣсни Краледворской рукописи воспѣваютъ, какъ боги помог-
ли Воймиру и Честмиру въ бѣтвѣ противъ Власлава, а Забою
противъ Людека. При религіозныхъ гаданіяхъ употреблялись
копья. Саксонъ грамматикъ говорить о третьей части воен-
ной добычи, а Сефридъ о десятой ея долѣ, поступавшей въ
собственность храма ¹).

О русскихъ кумирахъ дошли до насъ такія скудныя извѣ-
стія, что объ оружіи ихъ, исключая Перуновой палицы, ни-
чего нельзя сказать положительнаго; за то лѣтописецъ упоми-
наетъ о клятвахъ оружіемъ передъ кумирами: «а
Ольга водиша и мужій его на роту; по русскому закону
кляшася оружьемъ своимъ и Перуномъ... и Волосомъ»; «а
некрещенная Русь пологають щиты своя и мечѣ
своѣ наги (обнаженные), обручѣ своѣ и прочая оружья,
да кленутся о всемъ»; «заутра призва Пгорь слы, и приде
на холмъ, кдѣ стояше Перунъ, покладоша оружье свое и
щиты и золото, и ходи Пгорь ротѣ и люди его, елико по-
ганыхъ Руси.» На нарушителей клятвы призывалось мщеніе
громовника: да будутъ они кляты отъ бога и отъ Перуна и да
погибнутъ отъ собственныхъ своихъ мечей ²). Въ народныхъ
заговорахъ выраженія «помоюсь» и «покорюсь» — синонимы ³);
эта покорность волѣ боговъ заявлялась не только преклоне-
ніемъ обнаженной головы («бить челомъ») и паденіемъ на ко-
лѣна, но и сложеніемъ передъ ними, какъ передъ владыками
побѣдъ, — оружія и добычи. «Боги даровали намъ побѣду! гово-
ритъ Забой въ пѣсни Краледворской рукописи; надо принести

¹) Срезнев., 11, 48—56; Костомар. С. М., 5—6.—²) П. С. Р. Л.,
І, 13, 22—23.—³) „Пойду на востокъ, и помолюся, и покорюся“;
—прихожу къ тебе съ покорищемъ“ (вмѣсто: съ мольбою)—Архивъ
ист.-юрид. свѣд., II, смѣсь, 53; Сахаров., I, 26.

273

имъ яства, возгласить къ нимъ ласковыя слова «і іім oružie po-
bitých wrahów» ¹). Профессоръ Рейцъ разсказываетъ о томъ
удивленіи, въ какое онъ былъ приведенъ, когда при рѣшеніи
одного спорнаго дѣла между двумя русскими крестьянами—
одинъ изъ нихъ предложилъ присягнуть на евангеліи или на
оружіи ²). Клятвы оружіемъ донынѣ живутъ въ устахъ сер-
бовъ, чеховъ и словаковъ: «да Бог да ми рука с пушком
(ружьемъ) усахла!» «тако ме пушка не убила, да не речем ни
јаох!» «тако ме стријела не удрила!» «тако ме турска сабл(ь)а не
поразила!» «тако ми ова пушка срце не понијела!» «at' sobe
sam utne ruku!» «bodejž to ma na k'ru (на шеѣ), со ma w ruce,
pro pet ran do hlavy»; sekerou hazeti (бросать сѣкиру) зна-
читъ: клясться ³). У болгаръ клятва утверждается цѣлова-
ніемъ сѣкиры (топора); берутъ сѣкиру, хлѣбъ-соль и уголь, и
цѣлуютъ первую съ слѣдующими словами: кто не устоитъ въ
правдѣ, «да не сѣ слеитъ како желѣзо-то, да оцѣрнитъ како
вѣглен-отъ, и лѣб-отъ (хлѣбъ) да ѣ фатитъ очи-те!» ⁴) Гер-
манцы, клянясь оружіемъ, прикасались къ нему рукою ⁵).

Отсутствіе лѣтописныхъ свидѣтельствъ объ оружіи, какимъ
надѣляли русскіе славяне своихъ стихійныхъ боговъ, можно
отчасти восполнить изъ народныхъ сказаній. Богиня Зоря вы-
водитъ поутру солнце и его яркими, стрѣловидными лучами
поражаетъ мракъ и туманы ночи; она же выводитъ его весною
изъ-за темныхъ облачныхъ покрововъ зимы, дѣйствуя за одно
съ богомъ-громовникомъ (стр. 226); потому въ народныхъ заго-
ворахъ она является воинственною, сильно-вооруженною дѣвою.
Обращаясь къ ней съ мольбою о защитѣ, произносять такое
заклинаніе: «вынь ты, дѣвица, отеческій мечь-кладе·

¹) Ж. М. Н. П. 1840, XII 133.—²) Калмыкова: О символизмѣ права,
86.—³) Изв. Ак. Н, III, 293; Срп. рјечник, 274; Срп. н. посл.
299—300, 302.—⁴) Миладин., 522.—⁵) D. Myth., 184—5; D. Rechts-
alt., 896, 899.

18

274

нецъ, достань панцырь дѣдовскій, шлемъ богатырскій, отопри коня ворона; выйди ты въ чистое поле, а во чистомъ полѣ стоитъ рать могучая, а въ рати оружій нѣтъ смѣты. Закрой ты, дѣвица, меня своею фатой отъ силы вражьей, отъ пищали, отъ стрѣлъ, отъ борца, отъ кулачнаго бойца, отъ дерева русскаго и заморскаго... отъ кости, отъ желѣза, отъ уклада, отъ стали и мѣди.» По свидѣтельству заговоровъ, Зоря держитъ въ рукахъ булатные ножички и иглу, которыми очищаетъ и зашиваетъ кровавыя раны; се молятъ забить непріятельскія ружья наглухо и избавить отъ смерти въ бою. Основной смыслъ преданія тотъ: одолѣвая демоническія рати, Зоря растилаетъ по небу свою свѣтлую фату—очищаетъ его острыми лучами весенняго солнца, и тѣмъ самымъ прекращаетъ грозовую битву, запираетъ громы и останавливаетъ дождевые потоки. ¹) Герои народнаго эпоса — могучіе богатыри совершаютъ свои славные сверхъестественные подвиги силою чудеснаго оружія. Сказанія объ этихъ герояхъ суть болѣе или менѣе однообразныя варіаціи древнѣйшаго мова о Перунѣ, побѣждающемъ демоновъ зимы и тучъ и освобождающемъ красавицу Весну—лѣтнее солнце; самое слово богатырь (отъ слова богъ чрезъ прилагательное богатъ; сравни лат. deus, dives, divus) указываетъ на существо, надѣленное высшими, божескими свойствами. Русскія сказки говорятъ о топорѣ-саморубѣ и дпковинной палицѣ (дубинка-самобой, кій-бій), которые, по приказу своего обладателя, устремляются на враждебные полки, побпваютъ несмѣтныя силы, и покончивъ дѣло, — подобно Торову молоту, возвращаются назадъ въ его руки: ²) въ нихъ нетрудно угадать поэтическое изображеніе молніи. Мѣсто дубинки и топора

¹) Сахаров., І, 18, 23, 26—27.—²) Н. Р Ск., І—ІІ, стр. 323—4, 332—3: VII, 4.

275

занимаетъ иногда мечь-самосѣкъ или кладенецъ, одинимъ
взмахомъ поражающій цѣлое войско, помело (—вихрь, don-
nerbesen, см. гл. ХІ) и клюка: гдѣ махнетъ помело — тамъ
въ непріятельской рати улица, чтō ни захватитъ клюка — то
и въ плѣнъ волочетъ ¹). Мечь-кладенецъ обыкновенно выка-
пывается богатыремъ изъ-подъ высокой горы (=тучи), гдѣ онъ
лежитъ скрытый отъ людскихъ взоровъ, какъ драгоцѣнный
кладъ; въ этой-же горѣ таятся и золотые клады миоическихъ
великановъ, змѣевъ и карликовъ. По словамъ одного заговора
богатырская збруя сберегается огненнымъ змѣемъ; добыть ее
весьма трудно: нужны чрезвычайныя усилія и чародѣйская
помощь; но за то счастливецъ, которому удастся овладѣть бо-
гатырскою збруею, становится непобѣдимымъ—его не тронутъ
ни пищаль, ни стрѣлы. При дальнѣйшей работе фантазіи эти
простые первоначальные образы сливаются съ другими миои-
ческими представліями, и подъ вліяніемъ той или другой
обстановки обыденной жизни человѣка порождаютъ болѣе-ис-
кусственны и сложныя сказанія. Чудесная дубинка уже не
прямо сама поражаетъ враговъ, а получаетъ волшебное свой-
ство вызывать противъ нихъ такія-же или еще бѣльшія пол-
чища своихъ ратниковъ. Стойтъ только махнуть или ударить
ею, какъ тотчасъ словно изъ земли выростаетъ цѣлое воин-
ство ²). Точно также и стукъ молота выставляетъ несмѣт-
ные полки воиновъ. Въ одной русской сказкѣ выведены миои-
ческіе кузнецы, напоминающіе циклоповъ, занимавшихся ков-

¹) Ibid, VII, 22, 42, 43; Сборн. рус. дух. стиховъ Варенцова, 99;
Пыпинъ, 225 (сказanie о воролевичѣ Брунцвикѣ чешскія земли);
Westsl. Märch., 1; Пов. и пред., 149. Народная пѣсня (Рыбник,
ІІІ, 221) говоритъ о пораженіи вражьей рати: «какъ метлой пах-
нули (вымели) силу поганую». Пока въ домѣ есть покойникъ,
крестьянѣ не метутъ избы, чтобы не вымести и другихъ жильцовъ
(Этн. Сб., II, 91).—²) Н. Р. Ск., VI, 56.

18*

276

кою Зевсовыхъ стрѣлъ. Къ знецы эти калятьъ желѣзо и бьютъ
его молотами: что ни ударъ, то и солдатъ готовъ — съ ружь-
емъ, съ саблею, хоть сейчасъ въ биву! ¹) Любопытное пре-
даніе, доселѣ живущее въ Заонежьи, разсказываетъ: когда Гос-
подь (=Перунъ) создалъ землю, то нечистый духъ изрылъ ее
непроходимыми пронастями и высокими горами. Господь
ударилъ молоткомъ въ камень и создалъ свое воин-
ство, и началась между ними великая война. ²) Здѣсь кроет-
ся объясненіе греческаго миова о Язонѣ. Герой этотъ вспахалъ
поле мѣдными быками, сдѣланными Вулканомъ, извергавшими
изъ ноздрей и ртовъ пламя, и посѣялъ драконовы зубы, изъ
которыхъ выросли желѣзные люди въ шлемахъ, съ копьями и
мечами; они устремились на битву, и поражая другъ друга,
всѣ до единаго погибли ³). Если принять во вниманіе, что гро-
мовыя тучи, подревнѣйшимъ представленіямъ арійцевъ, уподоб-
лялись быкамъ и коровамъ, а молніи—острымъ зубамъ дракона
(см. гл. XIII и XIV⁴), то смыслъ преданія будетъ совершенно-
ясенъ. Другой греческій миовъ представляетъ воинственную
Аөину рождающеся изъ головы Зевса, т. е изъ грозовой
тучи ⁵), въ полномъ бранномъ всеоружіи; Гефестъ или Про-
метей разрубилъ ему голову топоромъ (по другой версіи рас-
колото было облако, а не голова Зевса), и богиня явилась на
свѣтъ съ молніеноснымъ копьемъ въ рукѣ. ⁵) Несчетныя вой-
ска создаются также стукомъ въ волшебный боченокъ,

¹) *Ibid.*, VII, 7. Худяк., в. III, стр. 31. — ²) *Деньъ 1862. № 52*, стр 13. — ³) *О Кадмѣ разсказывали*, что онъ сѣялъ драконовы зубы, по совѣту Аөины. — ⁴) Представленіе тучи — головою встрѣчаемъ въ мидахъ о головѣ Горгоны и головѣ Мимира и въ русскомъ преданіи о золотой или огненной головѣ, дарующей ило-дородіе (см. гл. XVI); представленіе это равносильно уподобленію грозовыхъ тучъ — катающимися шарамъ или клубкамъ — ⁵) *Der Ursprung der Myth.*, 87. *Гриммъ* (*D. Myth*, 362) указываетъ на сходное и пъмецкое преданіе о Моднѣ, рожденномъ въ шлемѣ и съ мечемъ.

277

игрою въ рогъ и вызовомъ изъ сумы (торбы, ранца): стукъ
и звуки рога—метафора грома и завывающихъ вѣтровъ, боче-
нокъ и сума (=мѣшокъ)—метафора облака (см. ниже). Внутри
тучи, этого дождеваго мѣшка или дождевой бочки, лежитъ
спрятанная громовая палица и вызывается оттуда только сту-
комъ грозы и напѣвами бурри; послушная такому зову, она тот-
часъ вылетаетъ изъ своего убѣжища и начинаетъ разить не-
пріятельскія рати, или вмѣсто того, въ болѣе сложномъ пред-
ставленіи, выскакиваетъ изъ сумы (боченка) нѣсколько мо-
лодцевъ, вооруженныхъ всесокрушающими дубинками ¹) Въ
нѣмецкихъ сказкахъ извѣстна также метафора — «knüppel aus
dem sack». Топоръ-саморубъ строитъ корабли и города: тяпъ
да ляпъ— и готовъ корабль! ударь лезомъ по землѣ— станетъ
дворецъ или городъ, ударь обухомъ—нѣтъ ничего! И корабль,
и городъ означаютъ здѣсь тучу, облако (см. гл. ХІ и XVIII);
потому понятно внезапное появленіе и быстрое исчезаніе тѣхъ
сказочныхъ городовъ и кораблей, постройка которыхъ припи-
сывается чудеснымъ свойствамъ топора-саморуба. Венгерскія
сказки ²) говорятъ о молотѣ, которыей самъ собою разбиваетъ
стѣны и башни замковъ. Отсюда легко объясняется, почему въ
одной русской сказкѣ топоръ-саморубъ и дубинка-самобой яв-
ляются вслѣдъ за ударомъ огнива о кремень, т. е. тѣмѣ-же
путемъ, какимъ богъ-громовникъ творитъ молніи. ³) Диковин-
ки эти добываются сказочными героями отъ лицъ миопическихъ,
олицетворяющихъ собою грозовыя явленія природы: велика-
новъ, лѣшихъ, чертей и вилрей.

Преданіе о Перуновой палицѣ, въ примѣненіи къ новѣйшимъ
военнымъ снарядамъ, породило народные разсказы о чудесномъ
ружѣ, стрѣляющемъ безъ промаха; такое ружье, по малорус-

¹) Н. Р. Ск., II, 18, 19; VIII, 26; Эрленьейн., стр. 81; Штиръ,
стр. 71. — ²) Штиръ, стр. 181—2. — ³) Н. Р. Ск., VI, 68, d; VII,
24; VIII, 25, b.

278

скому повѣрью, можно достать отъ чорта ¹). Съ другой сто-
роны вѣрятъ, что чорта можно убить наповалъ только сеереб-
реною или золотою пулею ²), т. е. молніей ³).

Обаятельная сила старинныхъ преданій долгое время властво-
вала надъ умами нашихъ предковъ; въ атмосферныхъ явле-
ніяхъ она рисовала воображенію ихъ картины ожесточенной
борьбы и заставляла видѣть въ нихъ пророческія знаменія гря-
дущихъ войнъ, побѣдъ и пораженій. Въ сказаніи о Мамаевомъ
побопщѣ повѣствуется, что одинъ изъ ратниковъ, поставлен-
ныхъ вел. княземъ на стражѣ, видѣлъ «на высокѣ облакѣ из-
рядно идяше отъ востока, изъ него-же изыдОша два юноши
свѣтлы, имуще въ обоихъ рукахъ мечи остры».— «Се же слы-
шахомъ отъ вѣрнаго самовидца, глаголюще: во шестую годину
сего дни видѣвъ надъ ними небо отверсто, изъ него-же изы-
де облакъ, яко ранняя зоря, и надъ ними низко держащися, и
той-же облакъ исполненъ рукъ человѣческихъ: кояждо рука
держащіи оружіе, и отпустишася отъ облака того на главы хри-
стіански» ⁴). Валахи если замѣтятъ предъ восходомъ солнца—
тамъ, гдѣ оно должно показаться, или послѣ заката — тамъ,
гдѣ оно сѣло, розовое облачко въ видѣ серпа, то ожидаютъ
войны. ⁵) Свѣтлые столбы, видимые во время сильныхъ мо-
розовъ около солнца, принимаются крестьянами за предвѣстіе
войны. Кровавый цвѣтъ зари и преломленныхъ въ облакахъ и
туманахъ лучей солнца наводилъ на мысль о проливаемыхъ
потокахъ крови (см. стр. 224). Подъ вліяніемъ указанныхъ
сближеній воздушныхъ грозъ съ обыкновенными бптвами, боги
стали нисходить съ высокаго неба на землю, приномать учас-

¹) О. З. 1840, II, смѣсь, 46—49; Westl March., 124—7 —
²) Пов. и пред., 82, 176 — ³) Въ нѣмецкой сказкѣ (собрн. Грим.,
III) обладатель волнѣебнаго ружья выведенъ победителемъ велика-
новъ. — ⁴) Р. И. Сб., III, 48, 57; сравни примѣч. 79 къ V г. И Г.
Р. Карам. — ⁵) Ж. М. Н. П. 1846, VII, ст. Срезнев., 42—43.

279

тіе въ людскихъ распрахъ и собственнымъ оружіемъ помогать
своимъ поклонникамъ противъ чуждыхъ имъ иновѣрцевъ, отъ
которыхъ нельзя ждать ни жертвъ, ни моленій. Въ христіан-
скую эпоху это содѣйствіе древнихъ боговъ успѣхамъ войны
было перенесено на ангеловъ и святыхъ угодниковъ (Георгія
Побѣдоносца, Бориса и Глѣба, Александра Невскаго и др.).

Тѣсная связь въ какую древнійшія вѣрованія, общія всѣмъ
индоевропейскимъ народамъ, поставили стпхійныхъ боговъ въ
отношеніи къ металламъ и кованному оружію, заставляетъ
предполагать, что арійское племя, еще до распаденія своего на
отдѣльныя вѣтви, уѣшло розыскивать руду и знало искус-
ство ковать. Свидѣтельства языка обращаютъ это предполо-
женіе въ твердо-доказанный фактъ. Въ названіяхъ мѣдп (брон-
зы), серебра и золота сходится большинство индоевропейскихъ
языковъ, и слѣдовательно знакомство съ этими металлами долж-
но отнести къ эпохѣ, предшествовавшей раздѣленію праро-
дительскаго племени. Замѣчательно, что и термины ковки,
литья, кузнечнаго дѣла одинаковы у самыхъ отдаленныхъ на-
родовъ арійскаго происхожденія, какъ очевидно изъ изслѣдова-
ній Пикте. Но желѣзо было узнано позднѣе, такъ какъ руда
желѣзная не находится въ безпримѣсномъ состояніи, требуетъ
особенныхъ розысковъ, и процессъ выдѣленія изъ нея чистаго
металла довольно труденъ; въ названіяхъ, данныхъ желѣзу,
каждое племя заявило свое частное воззрѣніе, отпечатало
свое національное клеймо ¹). Называя тучи горами, небесныя
свѣтила—серебромъ и золотомъ, разящую молнію — палицей
и молотомъ, древній человѣкъ невольно пришелъ къ созданію
поэтическихъ сказаній, по смыслу которыхъ богъ-громовникъ
и грозовые дули (великаны и карлики) суть рудокопы и

¹) Древности, труды моск. архол. общ., ст. Котляревскаго, стр. 59—62.

280

к узнецы. Своими острыми палицами они роютъ облачные
горы и извлекаютъ изъ нихъ небесныя сокровища; своими молотами они бьютъ по камнямъ- или скаламъ-тучамъ, какъ по твердымъ наковальнямъ ¹), и приготовляютъ для боговъ золотыя и серебреныя украшенія и блестящее оружіе. По свидѣтельству Ведъ золотую палицу, стрѣлы и громовый молотъ ковали могучему Индрѣ Tvashtar (=искусный художникъ) и духи молній (Ribhus). ²) У грековъ такимъ художникомъ былъ богъ-кузнецъ Гефестъ (римск. Вулканъ), сынъ Зевса, его представляли съ молотомъ въ одной рукѣ и съ клещами въ другой; въ темныхъ пещерахъ горъ онъ раздувалъ мѣхами (=вихрями) пламя и, вмѣстѣ съ буйными циклонами, ковалъ для Зевса молніеносныя стрѣлы, и чудесное оружіе для другихъ боговъ и героевъ ³). Гефесту приписывали изобрѣтеніе кузнечного мастерства, каковое преданіе занесено и въ Ипать евскую лѣтопись: «царствующу сему Феостѣ... спадоша клещѣ съ небесѣ, нача ковати оружье». ⁴) Эдда разсказываетъ, что свѣтлые боги (асы), построивъ свою высокую обитель, поставили горнила и стали ковать изъ руды клещи и другія орудія. ⁵) Въ нѣмецкихъ сагахъ добываніе металловъ и ковка оружія присвояется хитрымъ карликамъ; молотъ Тора былъ произведеніемъ ихъ искусства; относительно-жъ великановъ существуютъ у нѣмцевъ весьма немногія преданія подобнаго рода: такъ одинъ великанъ заставлялъ своего сына учиться у карликовъ ковальному ремеслу, а другой самъ приходилъ къ асамъ, называясь кузнецомъ ⁶). Финнскій эпосъ знакомитъ насъ съ славнымъ кузнецомъ Пльмариненомъ

¹) Первыми наковальнями у арійскаго народа были камни (Пикте, II, 145). — ²) Кунъ, 123; Die Götterwelt, 64 — ³) Иліада, XVIII; Одиссе, ІХ. — ⁴) П. С. Р. Л., II, 5. — ⁵) Симрокъ, 4. — ⁶) D. Myth., 514.

281

(отъ ilma- воздухъ), богомъ вѣтровъ и молній ¹): тяжелымъ молотомъ онъ выковалъ небесный сводъ, при чемъ вихри раздували ему огонь; изъ серебра и золота сдѣлалъ луну и солнце, и подобно Гефесту изготовлялъ разныя драгоцѣнности изъ металловъ ²). Тѣже поэтическія сказанія встрѣчаемъ и у народовъ индоевропейскихъ: греки называли свѣтлый, озаренный солнечными лучами сводъ неба мѣднымъ (πολύ/αλαχός), слѣдовательно считали его выкованнымъ изъ блестящаго металла; литовцы вѣрили, что луна и солнце слиты изъ серебра и золота. Скрытыя, затемненныя тучами, небесныя свѣтила являются послѣ грозы какъ-бы заново сдѣланыя богомъ-громовникомъ: при содѣйствіи бурныхъ вѣтровъ, раздувающихъ пламя грозы, небесный ковачь куетъ щитъ-солнце, серпѣ-мѣсяцъ, золотые свѣтильники дня и ночи, мечь-молнію и лукъ-радугу. Греко-римское представленіе звѣздъ блестящими головками гвоздей, вбитыхъ въ кристальный сводъ неба, доселъ существуетъ въ Швабіи; оно подтверждается и нашими сказками, которые въ числѣ диковинокъ, помогающихъ странствующей героинѣ обрѣсти своего супруга(=миеъ о Фреѣ, ищущей при началѣ весны бога-громовника), упоминаютъ золотой молотокъ и брилліантовые гвозди. ³) Весною Гефестъ разводитъ кузнечные горны и своимъ молотомъ прибиваетъ на небѣ ясныя свѣтила. Согласно съ уподобленіемъ ночи—мраку грозовыхъ тучъ, въ блистающихъ звѣздахъ фантазія признавала то очи кузнецовъ-карликовъ, то искры, летящія изъ горновъ громовника, то наконецъ гвозди, которыми

¹) Братъ его Вейнемейненъ выковалъ себѣ коня (=молнію, см. ниже), легкаго, какъ соломинку, на которомъ можно вѣздить и по водамъ и по сушѣ Близкое сродство этого бога съ громовержцемъ Укко, создателемъ желѣза и носителемъ мѣдныхъ стрѣлъ, доказано Я. Гриммомъ; въ пѣсняхъ они нерѣдко принимаются одинъ за другаго. — ²) Ж. М. Н. П. 1846, III, ст. Грии, 178–181. — ³) Н. Р. Ск., VIII, стр. 563.

282

онъ скрѣпляетъ небесный сводъ. ¹) По глубоко-укорененному
убѣждению древнихъ народовъ, боги научили человѣка ковать
металлы, приготовлять оружіе и другія металлическія подѣл-
ки и пользоваться ими въ домашнемъ и общественномъ быту.
Указанныя преданія не чужды и славянамъ, хотя и сохрани-
лись у нихъ не въ такой свѣжести (см. ниже о святыхъ ко-
вачахъ Борисѣ и Глѣбѣ, Кузьмѣ и Демьянѣ). Народный эпосъ,
изображая грозу—кузнечною работою, заставляетъ сказочныхъ
 героевъ сажать чертей въ суму-облако, и кладя ее на нако-
вальню — бить желѣзнымъ молотомъ; ничего такъ не боятся
черти, какъ этой сумы и этого молота: завидя ихъ, они съ
ужасомъ убѣгаютъ въ пресподнюю и наглухо запираютъ ад-
скія ворота. ²) Моравская легенда старинный подвигъ Перуна
возлагаетъ на ангела, который является въ кузнецу п бьетъ
дьявола кузнечнымъ молотомъ. ³)

Ломанная липія сверкающей молніи упособлялась низи-
вающейся змѣѣ или веревкой: оба представленія родствен-
ны (ужъ, ужище, г-ужъ) ⁴). Отсюда возникли мионче-
скія сказанія о молніи — во первыхъ, какъ о золотомъ рем-
нѣ, на которомъ качается облако (въ финнскомъ эпосѣ), и во
вторыхъ, какъ о бичѣ, сильными ударами котораго богъ-гро-
мовникъ казнитъ демоновъ тучъ; хлопанье этого бича произ-
водитъ оглушающіе раскаты грома. Въ гимнахъ Ригъ Веды
Индра, нагоняя Вритру, бичуетъ его огненною плетью о
тысячѣ остроконечныхъ и узловатыхъ хвостахъ ⁵). Нѣмец-

¹) Sonne. Mond u. Sterne, 85, 103—5.— ²) Н. Р. Лег., стр. 65—66, Н. Р. Ск., VI, 43; Москв. 1843, I, 132—140; D. Myth., 963; Шлейхеръ, 108—115; Ск. норв., I, 21. — ³) Кульда, I, 72 — ⁴) Въ египетскомъ культѣ змѣя символически обозначалась веревкою; въ американской сагѣ разсказывается о создании змѣй изъ веревокъ—Der Ursprung der Myth., 45. — ⁵) Orient und Occid. 1863, в. II, 238—9.

283

кія саги о дикой охотѣ представляютъ Одина несущимся въ
бурѣ на пламенной колесницѣ и огнедышащихъ коняхъ; кони
управляются бичемъ, отъ ударовъ котораго сыплют-
ся искры; этимъ бичемъ, напоминающимъ µάστιξ гомериче-
скаго Зевса, богъ ослѣпляетъ очи любопытнымъ ¹). Прусская
сага видитъ въ грозѣ божество, преслѣдующее чорта синимъ
бичемъ (mit der blauen peitsche verfolgt den teufel). Си-
ній (одного корня съ словомъ сіять) есть древнѣйшій эпи-
тетъ молніи, блескъ которой отождествлялся съ синими огонь-
ками, перебѣгающими по краснымъ угольямъ догорающаго
очага. Въ Словѣ о полку встрѣчаемъ выраженіе: «трепещуть
синіи млѣніи»; сербы говорятъ: «пуче као сини гром» ²). Синее пламя почиталось въ древности по преимуществу-свя-
щеннымъ, и Яковъ Гриммъ приводить указанія, что нѣкогда
имъ клялись ³). Въ церковно-служебныхъ книгахъ слово си-
нѣцъ употребляется въ значеніи бѣса ⁴). На одномъ изъ ста-
ринныхъ амулетовъ, которые носились на Руси для предо-
храненія отъ нечистой силы, изображенъ святой, прогоняю-
щій бичемъ дьявола (см. г.ІІХ). Нѣмецкая сказка даетъ дра-
кону-чорту бичь, удары котораго разсыпаютъ золото,
т. е. рождаютъ искры золотистой молніи ⁵); хлопая чудесной
плетью, сатана потрясаетъ пекельное царство, вызываетъ не-
чистыхъ духовъ на трудныя работы и творитъ безчисленныя
рати ⁶). Воспоминаніе о Перуновой плети удержалось у насъ
въ обрядовомъ причитаніи на Васильевъ день (1-го января).
Встрѣчая новый годъ, дѣти поселянъ ходятъ по домамъ посы-
пать хлѣбными сѣменами и при этомъ причитываютъ:

Ходить Илья (—громовникъ, см. гл. ІХ)
На Василья,

¹) Der heut. Volksglaube, 82.—²) Срп. н. посл., 267.—³) D. Myth, 162.—⁴) Словарь Акад. Рос, V, 452.—⁵) Сказ. Грим., II, стр. 218—9.—⁶) Гальтрихъ, 26.

284

Носить пугу
Житяную;
Дè замахне—
Жито росте.
Роди. Боже!
Жито, пшеницю,
Всяку пашницю,
У полъ ядро,
А въ домъ добро. ¹)

Или: Да була маты весела,
Да родыла сына Васыля
И носила ёго пидъ небеса,
Дала ёму пужку-житянку:
Куды пужка махне —
Туды жито росте,
Куды покивае —
Туды полегае. ²)

Потрясая бичемъ, богъ-громовникъ вступаетъ въ брачный союзъ съ землею, разсыпаетъ по ней сѣмя дождя и даетъ урожаи. Этимъ древнимъ представленіемъ объясняется, почему въ свадебныхъ обрядахъ плеть получила такое важное значение: дружка, обязанный охранять молодую чету отъ нечистой силы, враждебной плодородію, сопровождаетъ свои заклятія хлопаньемъ бича; тотъ-же смыслъ имѣетъ и стрѣльба изъ ружей и пистолетовъ во время свадебнаго поѣзда ³).

Въ такихъ поэтическихъ образахъ рисовались фантазіи сверкающія молніи; теперь мы должны указать на тѣ метафоры, какими обозначались громъ и вихри, обыкновенно сопровождающіе ихъ явленіе. Усматривая въ грозѣ присутствіе гнѣвнаго божества, древній человѣкъ въ громѣ слышалъ его звучащій голосъ, его вѣщіе глаголы, а въ бурахъ и вѣтрахъ при-

¹) Сахаров, II, дневн., 3. — ²) Чернигов Г. В 1853, 13. — ³) Библ. для Чт. 1848, IX, ст. Гуляева, 42—45. Осетины дѣляютъ залпы изъ ружей, чтобы прогнать злаго духа отъ родильницы — Совр. 1853, ХІ, 19.

285

знавалъ его мощное дыханіе; тамъ, гдѣ мы наблюдаемъ есте-
ственные законы природы, онъ видѣлъ свободное дѣло живаго
существа. Въ псалмахъ Давида, полныхъ поэтическаго оду-
шевленія, читаемъ: «и возгремѣ съ небесе Господь, и Вышній
даде гласъ свой.. и явишася источницы водніи и открышася
основанія вселенныя отъ запрещенія твоего, Господи, отъ дох-
новенія духа гнѣва твоего» (XVII, 14, 16); «гласъ грома
твоего въ колеси (въ колесницѣ), освѣтиша молнія твоя все-
ленную» (LXXVI, 19). Космогоническія преданія арійскихъ
народовъ свидѣтельствуютъ за древнѣйшее отождествленіе
грома съ словомъ и вѣтра съ дыханіемъ.

Оттого у насъ въ землѣ вѣтры пошли —
Отъ святаго духа Саваовова,
Отъ здыханія отъ господняго;
Оттого у насъ въ землѣ громы пошли —
Отъ глаголъ пошли отъ господніихъ,

сказано въ стихѣ о голубиной книгѣ. Слова дуть и дышать
одного корня; д ухъ употребляется въ значеніи вѣтра:

Отчего у насъ духи божіе?
Духи божіе отъ устовъ его,
Самаго царя, Христа небеснаго ¹).

«Вѣтеръ — духъ божій» утверждаетъ галицкая поговорка ²),
согласно съ древне-индѣйскимъ представленіемъ вѣтровъ ды-
ханіемъ Варуны (облачнаго неба) ³). Сливая въ одно пред-
ставленіе метафору грома, какъ торжественно-звучащаго сло-
ва господня, съ метафорой молніп, издревле уподобляемой

¹) Калѣки Пер, II, 287, 307, 314. Индѣйское преданіе о проис-
хожденіи міра изъ разрозненныхъ частей Брамы говоритъ, что
воздухъ созданъ отъ носа, какъ органа дыханія (Mythol. Forsch.
und Sammlung. 1832, 5 — 6). — ²) Архивъ ист. юрид. свѣд., II, ст.
Бусл., 44.—³) Die Windgottbeiten bei den indogerman. Völkern, von
Genthe, 3.

286

огненному языку (см. гл. XIV), старинная апокрифическая статья («Свитокъ божественныхъ книгъ») говоритъ: «Богъ сидитъ на востоцѣ въ вель(ей)-лѣпотѣ превыспренней славы своей, и седьмъ небесъ словомъ своимъ сотворилъ Господь... громъ — гласъ господень, въ колесницѣ огненной утвержденъ, а молнія — слово господне, изъ устъ божіихъ исходитъ» ¹). Такъ какъ молнія въ тоже время представлялась пламеннымъ мечемъ, то отсюда объясняется известное въ церковной живописи символическое изображеніе Христа: «гласъ его яко гласъ волѣ многъ, и изъ устъ его мечь обоюдуостръ изостренъ исходяй» (Апок., І, 15—16). Въ гимнахъ Ведъ, Слово (языкъ) возведено на степень божества; къ нему обращались съ молитвами и ему приписывали мощное содѣйствіе богу громовъ (Рудрѣ): въ битвахъ съ демонами, оно натягивало его воинственный лукъ ²). Эстонцы выражаются о громѣ: vanna issa hüab, mürristab — дѣлѣ кличетъ, ворчитъ; натуже мысль указываютъ и эпитеты, даваемые богу Укко въ пѣсняхъ Калевалы: puhki pilvien puhuja, halki ilman haastelia — говорящій изъ облаковъ, вѣщающій чрезъ воздухъ ³). Итакъ громъ есть слово божіе, которымъ Перунъ пробуждаетъ природу отъ зимней смерти — творитъ новый весенній міръ, а вѣтръ — духъ, исходящій изъ его открытыхъ устъ. Старинные граммотники, сравнивая человѣка съ космосомъ, находили между ними полное соответствіе: «въ горней части его (читаемъ въ одномъ рукописномъ сборнике), яко на небеси свѣтила солнце и луна, громъ, вѣтръ, сице и въ человѣкѣ во главѣ очи, и гласъ, и дыханіе, и мгновеніе ока — яко молнія» ⁴). Изъ этихъ миопическихъ основъ

¹) Рус. Сл. 1862, ст. Пыпина; II, 53. — ²) Лекціі о языке М. Мюллера, 58 — ³) У. З. А. Н. 1852, IV, 519. — ⁴) Щаповъ, стат. З.Я, 2.

287

образовались преданія, занесенныя въ старыя рукониси, что дыханіе (=душа) человѣка создано отъ вѣтра, а теплота или плоть (=пламя страсти) отъ огня (=плодотворящей молніи) ¹). Уподобленіе грома слову человѣческому повело къ тому любопытному осложненію миовъ, по которому всѣ баснословные звѣри и птицы, въ какихъ только олицетворялись громовыя тучи, получили характеръ вѣщихъ, т. е. одаренныхъ способностью говорить и мыслить.

Сверхъ того, раскаты грома возбуждали въ умѣ человѣка множество другихъ самыхъ разнообразныхъ сравненій. Все, что только издавало сильный, оглушающій звукъ, служило въ данномъ случаѣ богатымъ источникомъ для метафоры и миочическихъ представленій. Мы уже замѣтили, что стукъ оружія въ битвѣ, звонкой ударъ молота по наковальнѣ и хлопанье бича принимались за метафорическія обозначенія грома; въ слѣдующихъ главахъ, при разборѣ зоомореическихъ олицетвореній грозовыхъ тучъ, увидимъ, что громъ уподоблялся громохоту быстро-ѣдущей колесницы, топоту и ржанію коней, мычанью коровъ и т. дал., а теперь укажемъ на нѣкоторыя другія не менѣе важныя въ области народной поэзіи и древнихъ вѣрованій сближенія.

Одинаковое впечатленіе, производимое на слухъ раската мигрома, стукомъ кузнечныхъ молотовъ, мельничной толчеи и молотильныхъ цѣповъ, и мысль о наносимыхъ ударахъ, соединяемая со всѣми этими различными представленіями, сблизили ихъ между собою и породили цѣлый рядъ баснословныхъ сказаній. Отъ корня mal—раздроблять, толочь, рушить образовались слова: молотъ (млатъ, пол. мlot, лат. malleus, сканд. mjölnir—молнія, области.

¹) Пам. отреч лит., II, 433; Архивъ ист.-юрид. свѣд., I, ст. Бусл, 22

288

молодая) молоть, молотить (др.-слав. мѣти — мѣлю,
млатити), молотить — цѣпъ, мельница — млинъ; срав-
ни санскр. malana — молодые, толченые, перс. mālīdan,
греч. μόλλω, μόλτι, μολων, лат. molo, molā, molina,
гот. malan (maltjan), англос. mylen (mīln, myll), me-
len, сканд. mala, mylna, mel (mīl), др.-вир-нѣм. malan,
muli, mêlo, литов. málti (maltu), malunas, miltai
(plur.) — слова, означающія: молоть, жорновъ, мельница и
мука ¹). Грозовыя тучи уподоблялись не только работающей
кузницѣ, но и молотильному току, и ступѣ, въ которой тол-
кутъ хлѣбныя зерна для превращенія ихъ въ муку. Нѣмецкая
сказка «Der dreschsflegel vom himmel» разсказываетъ объ ан-
гелахъ, которые на небѣ молотятъ овесъ цѣпа-
ми ²); русскіе поселяне видятъ небесный молотильный
цѣпъ въ созвѣздіи Плеядъ или Оріона, какъ свидѣтельствуетъ
придаваемое имъ областное названіе Кичига, означающее:
цѣпъ и валѣкъ ³). И у нѣмцевъ и у славянъ существуетъ
легенда очудесной молотьбѣ огнемъ: странствующіе по
землѣ Спаситель и апостолы задолятъ ночевать къ одному
крестьянину и на другое утро помогаютъ ему въ работѣ; они
укладываютъ токъ необмолоченными снопами и зажигаютъ
ихъ: солома сгораетъ, а зерно остается нетронутымъ и бле-
ститъ въ золотыхъ кучахъ ⁴). Основной смыслъ преданія
тотъ: памя грозы, возженное божествомъ, пожираетъ снопы-
тучи, и на просвѣтленномъ небѣ начинаютъ блистирать ясные
лучи солнца, о мориической связи которыхъ съ золотистыми
колосьями зрѣлыхъ нивъ сказано было выше (стр. 135). Въ
архангельской губ. совершается слѣдующій обрядъ гаданія о

¹) Пивте II, 119—²) Сказ. Гриля., II, стр. 156—³) Обл. Сл. 53:
Сахаров., II, 62—⁴) Н. Р. Лей, 1; Westl. March., 57—⁵) Slov.
pohad., 199—200. Zeitsch. für D. M., I, 41—42, 471—2; II, 13—16;
IV, 50—54.

289

будущемъ урожаѣ: на новый годъ собираются крестьяне на гумно, принося съ собою ножъ и парусъ; всѣ садятся по срединѣ гумна, огражаютъ себя круговою линіей, начертанною ножемъ, и накрываются парусомъ; ножъ тутъ-же втыкается въ землю. Если послышится имъ шумъ бросаемыхъ сноповъ и стукъ молотящихъ цѣповъ, то наступающій годъ будетъ изобильный, и наоборотъ тишина предвѣщаетъ неурожай. Молотятъ въ это время нечистые духи, и если бы кто изъ гадающихъ не досидѣлъ въ круговой чертѣ до окончанія демонской работы—такого смѣльчака они непремѣнно заколятъ ножемъ ¹). Парусъ есть эмблема облачнаго покрова (см. ниже), ножъ — молнія. Замкнутые очарованнымъ кругомъ и покрытые парусомъ, гадальщикъ недоступны и незримы нечистой силѣ, и безопасно присутствуютъ при ея работѣ; но тотъ, кто обнаружитъ себя, подвергается разящему удару молніп.

Въ глубочайшей древности зёрна не мололись, а толклись, для чего служили простой выдолбленный камень—толчея (ступа) и толкачъ или пестъ (санскр. pēshana — ручная мельница отъ pisł — тереть, дробить, pishta — мука, лат. piso — игать, pinso — толочь въ ступѣ и мѣспить квашню, pistor — мельникъ, хлѣбникъ, pistrina — толчея, мельница, pistillum — толкачъ = литов. pesta); ступу замѣнилъ потомъ ручной жорновъ (гот. quairnus, англос. cweorn, cwern, сканд. quörn, quern, др. — вер. — нѣм. quirn, литов. girna, во множ. числѣ girnós — мельница; корень ġīr, ġar — тереть, толочь ²), и въ свою очередь долженъ былъ уступить вѣтрой и водяной мельницѣ. Кернова и мельница обозначаются въ народныхъ загадкахъ тѣми-же самыми метафорами, какими живописуются и грозовыя тучи ³); сближая эти различныя

¹) О. З. 1848. V, смѣсь, 11. — ²) Пикте, II, 119—120. — ³) Такъ стукъ мельничныхъ колесъ и жернововъ уподобляется лаю собакъ,

19

290

понятія, народъ выражается о «громѣ»: «стукотыть, гуркотыть, якъ сто коней бить», а объ мельницѣ: «стукотыть, гуркотыть (или: громотыть), сто коней бить; треба встати, погадати, що имъ �illi datis» ¹). Представленіе грязовой тучи—мельничнымъ снарядомъ ярко засвидѣтельствовано шведскимъ названіемъ облака moln (на островахъ шведскихъ multi, mulle, mölne, датс. mulm—буквально: «мелющее»). Очевидно, что, подъ вліяніемъ этого поэтическаго воззрѣнія, дождь, градъ и снѣгъ, разсыпаемые тучами, должны были казаться тѣми небесными дарами, какіе мелетъ облачный жорновъ. И дѣйствительно въ снѣгѣ, который уже своей бѣлизною и рыхлостью напоминаетъ смолотой хлѣбъ, видѣли падающую съ неба мукý, и на скандинавскомъ напѣчіи снѣгъ назывался mjöll (мукà). До сихъ поръ, говоря о падающемъ снѣгѣ, въ нѣкоторыхъ странахъ Германіи выражаются: «da schlagen sich bäcker und müller» ²). Выраженіе: «den winden brot geben», относимое къ бурной мятели, означаетъ: кормить жадные, голодные Вѣтры, и чрезъ то умѣрять ихъ злобу. Чтобы ослабить разрушительное дѣйствіе

реву медвѣдя, топоту и ржанью коней, мычанью быка: „залаяла
собачка на Мурманскомъ, заревѣлъ медвѣдь на Романовскомъ, за-
топали кони на Кириловомъ полѣ“ (Сахаров., І, 101); „быкъ (или
корова) реветъ, къ верху хвостъ деретъ“; „быкъ бурчитъ, старикъ
стучить; быкъ побѣжить—пѣна повалить“; „въ темной избѣ мед-
вѣдь реветъ“; „стоитъ на берегу кобыла, глядить на рѣгу, ржетъ
и жеребенка къ себѣ зоветъ.“ Крылья вѣтренной мельницы заста-
вили уподобить ее птицѣ, въ образѣ которой олицетворялись и
быстролетныя облака: „птица-Юстрица на девяти ногахъ стоитъ,
на вѣтеръ глядитъ, крыльями машетъ, а улетѣть не можетъ“ (Этн.
Сб., VI, 41, 44, 55—56). Сходныя метафоры употребляются и для
обозначенія молотыбы: „на Гурьевскомъ полѣ затопали кони“; „ле-
тятъ гуськи-дубовы носки“ или: „летѣли птицы, несли въ зубахъ
по спицѣ“—цѣпы (ibid., 80, 122—3).—¹) Сементов, 8, 26.—²) Die
Götterwelt, 94.

291

приближающагося вихря существуетъ у нѣмцевъ обычай вы-
трахать на вѣтеръ мѣшокъ съ мукою (мѣшокъ — старин-
ная метафора облака) ¹). У насъ въ областныхъ говорахъ:
бусъ — мелкій дождь и мучная пыль, бусить — идти дождю
съ снѣгомъ, моросить и пылить мукою ²); мелкій градъ на-
зывается крупою, а мельница для обработки гречихи, проса
и ячменя — крупорушкою. У бѣлоруссовъ сохранилось зна-
менательное повѣрье, что горные духи (гора — туча), под-
чиненные Перуну и вызывающіе своимъ полетомъ вѣтры к
бурю, возятъ на себѣ громовой жорновъ, на кото-
ромъ возсѣдаетъ самъ Перунъ съ огненнымъ лу-
комъ въ рукахъ ³). Баба-яга и вѣдьмы летаютъ на
свои сборища по воздуху въ желѣзной ступѣ, погоняя
пестомъ (толкачемъ, клюкою) и заметая слѣдъ поме-
ломъ. Бѣлоруссы говорятъ, что яга погоняетъ огненною
метлою воздушныя силы, которые приводятъ въ дви-
женіе ея ступу; когда она йдетъ — земля стонетъ, вѣтры
свищутъ, звѣри воютъ, нечистые духи ревутъ ⁴);
самой ступѣ они даютъ названіе огненной ⁵). Баба-яга и
вѣдьмы, какъ облачныя жены (см. гл. XXVI), свободно распо-
ряжаются естественными силами природы; ихъ быстрые поле-
ты, обладаніе волшебными конями и заметаніе слѣда помеломъ
указываютъ на вихри и мятели; ступа и пестъ тождествен-
ны съ тѣмъ миоическимъ жорновомъ, на которомъ разъѣзжалъ
богь-громовникъ, и съ его палицей. Ступа — это грозовое
облако, а пестъ или толкачъ, ударомъ котораго баба-яга точно
также побиваетъ недруговъ, какъ Перунъ своею дубинкою, —

¹) Ж. М. Н. П. 1846, III, ст. Гримма, 188. — ²) Обл. Сл., 18.
Млечный путь, въ которомъ древнія племена угадывали слѣды
пролитаго молока (—дожда), въ нѣкоторыхъ областяхъ Германіи на-
зывается Mehlweg, Mühlenweg (Sonne, Mond u. Sterne, 282).
— ³) Приб. къ Ж. М. Н. П. 1846, 87. — ⁴) Ibid., 19—20; Н. Р. Ск.,
VIII, 6, а.—⁵) Москв. 1853, V, науки, 15.

19*

292

извѣстная памъ метафора молніи. Тотъ-же миеъ развитъ и въ германскомъ преданіи о чудесной мельницѣ короля Фроди. Фроди былъ безмѣрно богатъ, такъ какъ онъ, облачась однажды въ кожу быка, убилъ дракона, который сторожилъ въ пещерахъ блестящее золото: подробность, указывающая въ его личности бога-громовника, поражающаго тучу. Онъ владѣлъ исполинскою мельницею (riesenmühle), которая имѣла чудное свойство молотъ все, что только душѣ желалось; къ ней были приставлены двѣ вѣщія великанки (Fenja и Menja), осужденныя на безпрерывную работу. Мельница называлась Grotti; это былъ ручной жорновъ, состоявшій изъ двухъ мельничныхъ камней, которые вращались на вставленной въ средину ихъ оси и мололи своему хозяину золото, счастіе и покой. Морской царь (Mysingr) унесъ ночь эту мельницу на свой корабль и заставилъ ее молотъ соль; но она работала такъ усердно, что корабль разломился отъ тяжести и чудесный жорновъ погрузился на дно моря: съ той поры море сдѣлалось соленымъ. ¹) Громовый жорновъ, дробя дождевыя облака, гибнетъ наконецъ въ ихъ шумныхъ потокахъ, или тонетъ въ дождевомъ морѣ; забывая настоящій смыслъ предашія, фантазія воспользовалась имъ для объясненія соленаго вкуса морской воды. Пѣмецкія сказки и пѣсни сохраняютъ воспоминаніе о мельнице, которая мелетъ серебро, золото и любовь; наши сказки также знаютъ чудесные жорновки, которые добываются съ неба п мелютъ своему хозяину мукѣ или корматъ его готовыми яствами: что ни поверни ручкою, то и блинъ съ пирогомъ! ²) Въ Моравіи разсказываютъ о черномъ мельнике, который мололъ свѣтлые дукаты. ³) Проливая дожди, богъ-громов

¹) Die Götterwelt, 244—5. Норвежская сказка (II, 20) разсказыватъ о подобной-же мельницѣ, потонувшей въ морскихъ водахъ: добыть стоить она на дивѣ моря и продолжастъ молоть соль.—
²) Н. Р. Лет., 33; Худяков., 66.— ³) Кульда, II, 35

293

никъ даетъ землѣ силу плодородія и выводитъ изъ-за тучъ золотые лучи солнца; поэтому съ его жорновомъ фантазія соединяетъ сверхъестественные свойства молотъ благородные металлы и надѣлять человѣка насущною пищею. Вмѣстѣ съ ясными днями лѣта и общимъ изобиліемъ водворяется на землѣ счастіе, миръ и любовь: эти благодатные дары разсыпаются на смертныхъ тѣмъ-же славнымъ жорновомъ. Уже Я. Гриммъ сближалъ мельницу Grotti съ финнскимъ Сампо, и дѣлалъ это не напрасно. Сампо ¹) было сковано Ильмариненомъ ²); работая надъ нимъ, онъ созвалъ со всѣхъ четырехъ сторонъ вѣтръ и заставилъ раздувать огонь въ горилѣ. Въ тотъ-же самый день, когда оно было сдѣлано, Сампо намололо три короба хлѣба: одинъ коробъ на расходъ, другой на запасъ, третій на продажу. Лоухи, владычица мрачной Похъюлы, прячетъ это дивное изобрѣтеніе въ иѣдра каменной горы, подъ замокъ съ девятью задвижками, и укрѣпляетъ его корни на девяти- саженной глубинѣ: одинъ въ землѣ, другой въ водѣ, третій въ «горѣ родины». Сампо — для всѣхъ желанное сокровище; оно приноситъ съ собой вѣдро, урожай и счастіе. Вейнемейненъ, узнавши, что въ Похъюлѣ живется привольно, что тамъ пашутъ, сѣютъ и собираютъ изобильные урожаи, и что источникомъ такого довольства — Сампо, уговариваетъ брата Ильмаринена во что бы ни стало овладѣть сокровищемъ. Они

¹) Слово это донынѣ остается необъясненнымъ; мнѣніе г. Шифнера (У. З. А. Н. 1862, I, 134—144)—не болѣе, какъ догадка. — ²) Богъ-кузнецъ сковалъ его изъ лебижьяго пера, травы, называемой по финнски villan kylki (по мнѣнію Гримма, это ackerwolle, крестовникъ), ичменнаго зерна и куска веретена; другія пѣсни привабляютъ еще кость ягненка и молоко яловой коровы. Пухъ и перья лебедя—метафора сиѣга, молоко — дождя, ячмень — символъ опьяняющего напитка, древле-приготовляемаго изъ этого зерна (—живая вода); трава, вѣртольно, —donnerruthe (разрывъ-трава), а участіе веретена объясняется изъ представленія облаковъ продевомъ и тканями.

294

успѣшно отворяютъ крѣпкіе запоры, отрываютъ корни и уно-
сять Сампо на свою ладью, и затѣмъ пускается въ обратный
путь. Но Вейнемейненъ слишкомъ рано затягиваетъ побѣдную
пѣсню; Лоухи узнаетъ о похищеніи, бросается въ погоню и
умоляетъ Укко поднять бурю — и тотъ исполняетъ ея жела-
ніе. Сама чародѣйка превращается въ громаднаго орла, однимъ
крыломъ облака зацѣпляетъ, другимъ бороздить воды, и въ
борьбѣ съ похитителями роняетъ Сампо въ море, гдѣ оно раз-
бивается въ дребезги. Одна часть обломковъ потонула въ глу-
бинѣ и наполнила море драгоцѣнностями, а другая выброшена
бурею на берегъ Калевалы; Вейнемейненъ собралъ уцѣлѣвшіе
куски и засѣялъ ими землю: отъ того урожаи и богатство въ
этой странѣ, а въ Похъюлѣ нищета и голодъ. ¹) Смыслъ пре-
данія ясенъ: Сампо — весенняя туча — жорновъ, низводящій на
засѣянныя поля дожди и дарующій смертнымъ ясные дни, пло-
дородіе и довольство. Злая вѣдьма Лоухи — олицетвореніе хо-
лодной зимы; ея мрачное, туманное царство (перенесенное
впослѣдствіи на суровую и безплодную мѣстность Лапландіи)
насылетъ на землю голодъ, болѣзни и разныя бѣдствія. Она
прячетъ громовой жорновъ въ нѣдрахъ облачной скалы, замк-
нутой зимнею стужею; три корня, которыми прикрѣпляется
Сампо, соотвѣтствуютъ корнямъ міровой ясени скандинавскаго
мипа (см. ниже преданія о деревѣ-тучѣ). Но приходить
время, когда наступающая весна вызываетъ на подвигъ боговъ
грома и бурь; подъ ихъ ударами падаютъ зимніе затворы, и
вотъ начинается шумная гроза, въ которой гибнетъ разбитое
на куски Сампо: туча, разрываемая вѣтрами и разимая мол-
ніями, низпадаетъ на землю дождемъ, осѣменяетъ ее и даетъ
урожай. Въ борьбѣ Вейнемейнена и его брата-кузнеца съ враж-
дебной Лоухи изображена картина небесной битвы; пѣсня

¹) Ж. М. Н. П. 1846, III, ст. Грим., 160—2, 171—3; Совр. 1840, III, 65.

295

Вейнемейнена—вой бури, громадный орелъ, въ котораго превращается Лоухи, —общераспространенный миоическій образъ весенней грозы (см. гл. Х).

Именно въ этомъ представленіи тучи — жорновомъ кроется основа преданія о чортовой мельницѣ, доселѣ живущаго между нашими поселянами. Извѣстно, что суевѣріе ставить всѣхъ мельниковъ въ близкую связь съ водянымъ (=<дождящій Перунъ, см. гл. XVI) и нечистою силою; въ малорусскихъ разсказахъ черти представляются въ видѣ мирошниковъ ¹): нерѣдко садятся они на столоахъ разрушенной мельницы или плотины, зазываютъ мужиковъ съ зерновымъ хлѣбомъ, мелютъ скоро и безплатно, но мѣшаютъ съ мукою песокъ ²). Въ народныхъ сказкахъ, въ числѣ трудныхъ подвиговъ, возлагаемыхъ на богатыря, побѣдителя многоглавыхъ змѣевъ (<древняго громовника), упоминается также о посѣщеніи имъ чортовой мельницы, запертой двѣнадцатью желѣзными дверями ³): въ зимнюю пору демоническая сила овладѣваетъ громовою мельницей и налагаетъ на нее свои замкі, которые отпираются только съ приходомъ богатыря, какъ отворяются облачныя скалы отъ удара Перуновой палицы. Въ одной сказкѣ ⁴) о баснословной мельницѣ говорится, что она сама мелетъ, сама вѣтъ и на сто верстъ пыль мечетъ. По нѣмецкимъ преданіямъ, черти строятъ на горахъ мельницы и сами же ихъ разрушаютъ ⁵). Три различныя представленія грозы — молотьбою, кузнечнымъ мастерствомъ и мельничной работою соединены вмѣстѣ въ словацкой сказкѣ о борьбѣ трехъ богатырей съ змѣями: одинъ изъ нихъ Valibuk (<=Вернидубъ), другой Skalimej (отъ скала = Горыня ⁶), третій Żelezomej т. е. кузнецъ. Этотъ послѣдній дѣлаетъ себѣ и своимъ това-

¹) Кулишъ, II. 45—47.—²) Москв. 1846, ХІ—ХІІ, 151.—³) Н. Р. Ск., V, 9; VI, 51, 52.—⁴) Ibid., VI, 68, d.—⁵) D. Myth., 973.—⁶) Объ этихъ богатыряхъ см. въ главѣ о великанахъ.

296

рищамъ громадные желѣзные цѣпы, и всѣ они принимаются
молотить змѣевъ ¹), что соотвѣтствуетъ нашему преданію
о побиваніи миоическаго змѣя кузнечными молотами (см. гл.
ХІ). Любопытна слѣдующая подробность: Skalimej сдавли-
ваетъ жорновъ (mlynský камей) такъ крѣпко, что изъ
него течетъ молоко, т. е. изъ камня-тучи, стиснутой гро-
мовникомъ, проливается дождь, метафорически называемый
молокомъ. Норвежская сказка упоменаетъ, что чудесная мель-
ница молола между прочимъ и молоко; а нѣмецкія преданія,
разсказывающія о мельницѣ, въ которой старые и безобраз-
ные люди перемалываются въ молодыхъ и красныхъ ²), схо-
дятся съ русскою легендою о кузнецѣ-чортѣ. ³) Нанялся
чортъ работникомъ на кузницу, схватилъ клещами старуху за
ноги, бросилъ въ горнъ и сжогъ въ пепелъ — только одинъ ко-
сточки остались; послѣ того наилѣ ушатъ молока и вкинулъ
туда кости; глядь — минуты черезъ три выходитъ изъ молока
красавица, дышащая юностью и свѣжестью силъ. По украин-
скому варіанту ⁴) чортъ, нанявшись въ кузнечные подма-
стерья, куетъ не ломъ и желѣзо, а увѣчье, недуги и калѣче-
ство: приставитъ хромую ногу къ жаровнѣ, ударитъ моло-
томъ, вспрыснетъ водою — и нога цѣла, хоть въ присядку пля-
ши! Много перековалъ онъ стариковъ и старухъ въ молодыхъ,
калѣкъ въ здоровыхъ, уродовъ въ красавцевъ. Въ этихъ раз-
сказахъ чортъ заступаетъ древняго громовника, который какъ
божество, являющееся въ тучахъ, нерѣдко самъ представлял·
ся съ демоническимъ характеромъ. Въ германскихъ сказані-
яхъ мѣсто бога — громовника заступилъ Спаситель ⁵): зайдя
въ кузницу и встрѣтивъ здѣсь хилаго старика, просившаго
милостыню, онъ приказываетъ развести огонь; св. Петръ при-

¹) Slov. pohad., 36–60. — ²) Die Götterwelt, 303.—³) Н. Р. Лег., 31.—⁴) О. З. 1840, II, смѣсь, 50–51; Н. Р. Лег., 20, б.—⁵) Сказ. Грим., 147; Ск. норв., I, 21.

297

нимается за мѣха и раздуваетъ пламя. Когда все было готово,
Господь взялъ нищаго, положилъ въ горнило и раскалилъ до-
красна, потомъ опустилъ въ воду, далъ охладиться горячему
тѣлу и благословилъ — нищій возсталъ здоровъ и крѣпокъ.
Такъ разсказываетъ нѣмецкая легенда; въ норвежской редак-
ціи Спаситель, раскалпши на огнѣ дряхлую старушку, начи-
наетъ ковать ее — и старуха дѣлается молодою и красивою.
Такая животворная сила придана поэтическимъ представлені-
ямъ грозы, проливающей на землю «живую воду» дождя и тво-
рящей изъ устарѣвшей зимней природы — юную весеннюю, когда
поля и лѣса убираются въ зелень и цвѣты: зпма—старость, вес-
на—юность. Въ связи съ означенными преданіями стойтъ суе-
вѣрное уваженіе къ водѣ, брызжущей съ лопатокъ мельничнаго
колеса; сербы называютъ такую воду омаја (отъ оманути—
отскакивать, прыскать), и вечеромъ наканунѣ Юрьева дня пе-
ренимаютъ ее въ сосуды, приносятъ домой и посыпаютъ зеле-
ными травами, а на утро купаются въ ней—«да се од њих сва-
ко зло и невал(ь)алштина отресе и отпадне, као омаја од кола»
(да отрясется и отпадетъ отъ ихъ тѣла все злое и вредное,
какъ отскакиваетъ вода отъ мельничнаго колеса. ¹)

Рядомъ съ поэтическими картинами, изображавшими войну
небесной грозою, Слово о полку допускаетъ сравненія битвы
съ молотьюбою хлѣба и ковкою металловъ: «на Немизѣ снопы
стелютъ головами, молотятъ чепи харалужными, на тоцѣ жи-
вотъ кладутъ, вѣютъ душу отъ тѣла»; «той бо Олегъ мечемъ
крамолу коваше и стрѣлы по землѣ сѣяше». ²)

Громъ, какъ глаголъ божій, назывался метафорически зво-
номъ, ибо громкіе звуки голоса и колокола, у котораго есть
свой языкъ, обозначались на древнемъ языкѣ родственными,

¹) Срп. рјечник, 151; D. Myth., 559. — ²) Рус. Дост., III, 70, 96, 194 Подобныя уподобленія находимъ и въ германскомъ эпосѣ (Опытъ сравн. обозр. др. памятн. нар. поэзіи, II, 41—42).

298

тождественными выраженіями; сравни: звучать, звучный—
зычный (звукъ—зыкъ), звонъ, звать (кликать), зовъ,
лат. sono и sonus (звукъ, звонъ и голосъ); глаголъ (ver-
bum и vox; чешск. hlahol—sonitus), гласъ (голосить—при-
читывать, плакать), голчи(а)ть—говорить, кричать, голка—
крикъ отъ санскр. корня gr, gar, gal—sonum edere, canere,
откуда gala—музыкальный инструментъ, зенд. gērē—пѣть,
garu—пѣвецъ, гр. γῆρος—ъ, голосъ, др.-нѣм. charôn,
challôn, (=gällen—звенѣть, вопить, раздаваться), ирлан.
gairim, goilim—кричать, gaill—слово, galán, galmha—
шумъ. Отъ того-же корня образовались и названія голосистыхъ
птицъ: перс. gâl—крикъ, шумъ и вмѣстѣ съ тѣмъ—пѣтухъ,
лат. gallus, gallina, ирлан. gall, албан. ghièl, ghul, точно
также какъ рус. пѣтухъ (обл. пѣвунъ, пѣтунъ, пѣвень,
пѣтелъ) отъ глагола пѣть и старинное куръ (курица)
отъ санскр. корня kur—sonare; нѣм. nachti-gall—соловей,
see-gall—гагара. ¹) Изъ указаннаго сближенія колокольнаго
звона съ словомъ человѣческимъ возникли слѣдующія интерес-
ныя повѣрья: когда лютъ колоколъ, то нарочно распускаютъ
молвү (какую-нибудь вѣсть), чтобы колоколъ былъ звученъ
и слышался вездѣ, какъ мірская молва ²); когда кто онѣмѣетъ
(«отымется языкъ») то «добываютъ языка на колокольнѣ»: об-
рядъ состоятъ въ томъ, что обливаютъ колокольный языкъ
водою, и собравши ее въ сосудъ, поятъ больнаго ³). На томъ-
же сближеніи звона и рѣчи основана и общая славянскимъ, гер-
манскимъ и романскимъ племенамъ примѣта, что если зве-
нить въ ухѣ—это знакъ, что гдѣ-нибудь говорятъ объ насъ,
осуждаютъ или хвалять наши дѣйствія. Слова трезвонить и
колоколить употребляются въ разговорной рѣчи въ смыслѣ:

¹) Пикте, І, 396—7; Ч. О. И. и Д. 1863, І, ст. Шафарика, 9;
Обл. Сл., 39, 185.—²) Иллюстр. 1846, 345.—³) Послов. Дала, 430.

299

безъ умолку болтать, разносить вѣсти. ¹) Въ народныхъ за-
гадкахъ звонъ колокола обозначается тѣми-же метафорами,
какъ и громовые удары: «стоитъ быкъ на горахъ (на верху
церкви) о семи головахъ (семь колоколовъ?), въ ребра сту-
чатъ, бока говорятъ; «рыкнулъ волъ на семь сѣлъ»;
ржетъ жеребецъ на перегородьѣ, слышно его голосъ въ
Новѣгородѣ»; «заржалъ жеребецъ на сіонской горѣ»; о зво-
нѣ къ заутренѣ: «сидитъ пѣтухъ на воротахъ, голосъ до не-
ба, а хвостъ (веревка отъ колокола) до земли» ²). Загадки,
уподобляющія колокольный звонъ реву быка и ржанью ко-
ня, почти слово въ слово прилагаются и къ грому (сличи ниже).
Пѣтухъ, какъ видно изъ приведенныхъ лингвистическихъ дан-
ныхъ, самымъ именемъ своимъ обязанъ звучному голосу; какъ
птица, предвозвѣщающая восходъ солнца, онъ играетъ весьма
значительную роль въ древнихъ вѣрованіяхъ; крикъ его какъ-бы
прогоняетъ мракъ ночи, и потому сравнивается съ звономъ къ
заутренѣ, раздающимся на разсвѣтѣ. По нѣмецкимъ сагамъ
богиня Hulda, предводительствуя неистовымъ войскомъ, несет-
ся на бѣломъ конѣ, попона и збруя котораго увѣшаны сереб-
реными звонками и бубенчиками, издающими чудные
звуки. ³) Новогреческія сказки говорятъ о драконовомъ по-
крывалѣ съ погремушками и колокольчиками и про
мѣшокъ съ бубенчиками, звономъ которыхъ можно напу-
гать злую вѣдьму (лямію): и покрывало, и мѣшокъ метафоры
грозоваго облака ⁴). Какъ символъ грома, какъ указаніе на
грядущаго бога-громовника, разителя демоновъ, звонъ, по об-
щему повѣрью славянъ, нѣмцевъ и другихъ народовъ, прого-
няетъ нечистую силу. Когда тучи заволокутъ небо, на Украй-

¹) Толков. Слов., 751. — ²) Этн. Сб., VI, 65—66. Слѣдующая
загадка уподобляетъ звонъ волчьему вою: «на каменной горкѣ
воютъ волки». — ³) Germ. Mythen, 262. — ⁴) Ганъ, I, № 3; II, стр.
182—3.

300

нѣ причитываютъ: «бій, дзвоне, бій! хмару разбій! не-
хай хмари на татаре, а сонечко на хрестяне». ¹) Во время
затмѣній солнца и лупы — для отогнанія демоновъ, пожираю-
щихъ эти свѣтила, на праздникъ Коляды — для отстраненія
тѣхъ-же враждебныхъ духовъ отъ новорожденнаго солнца, а
равно весною — при обрядовомъ изгнаніи Мораны (Смерти—
Злмы), крестьяне съ крикомъ и гамомъ бѣгаютъ по селамъ,
ударяя въ бубны, тазы, сковороды и чугунныя доски, брянча
колокольчиками и бубенчиками, хлопая бичами и стрѣляя изъ
ружей. То-же хлопанье бичами, тѣ-же бѣшеныя крики и тотъ-
же звонъ въ тазы и сковороды сопровождаютъ и обрядъ «опа-
хиванія», когда изгоняется пзъ села Моровая Язва—всёпожи-
рающая Смерть. Скоморохи, окрутники и кудесники, на кото-
рыхъ издревле лежала обязанность участвовать въ этихъ сүе-
вѣрныхъ обрядахъ и заправлять ими, нацѣпляли на свои одеж-
ды звонки и бубенчики; съ теченіемъ времени, когда они утра-
тили свое прежнее значеніе и обратились въ народныхъ уве-
селителей, фигляровъ,—звонки и бубенчики сдѣлались необ-
ходимою принадлежностью шутовскаго (дурацкаго) наряда. ²)
Нечистые духи и вѣдьмы боятся колоколовъ, и заслыша ихъ
звонъ, улетаютъ какъ можно дальше; еслі звонъ застигнетъ
ихъ вблизи, то охватываетъ своими звуками, какъ волнами, и
вертитъ въ страшномъ вихрѣ, словно легкую ладью, попавшую
въ стремительный водоворотъ. ³) Потому во многихъ мѣстахъ
Хорутаніи во время грозы звонятъ въ колокола и стрѣляютъ
изъ ружей, чтобы разогнать вѣдьмь, угрожающихъ бурею и
опустошеніемъ ⁴). Въ нижегородской губ., когда покажется
въ окрестностяхъ села холера или другое «повѣтріе», одна изъ

¹) Номис., 7. — ²) D. Myth., 479. Греки, римляне и 'скандинавы считали колокольчики талисманомъ, предохраняющимъ отъ бѣдъ и несчастій (Тышкевича: О курганахъ въ Литвѣ и Зап. Руси, 36).— ³) Нар. сл. раз, 58.—⁴) У. З. 2-го Отд. А. Н., VII, в. 2, 33.

301

дѣвицъ выходить въ полночь, пробирается тайкомъ къ церкви
и ударяетъ въ колоколъ тревогу; жители въ испугѣ выбѣгаютъ
изъ домовъ, а дѣвица между тѣмъ скрываетъся никѣмъ-неза-
мѣченная: это дѣлается, чтобы напугать вѣдьму, насылающую
смертоносную язву, и отвадить ее отъ села. ¹) Отсюда вѣра
въ цѣлебную силу звона: въ воронежской и другихъ губ. пар-
ни и дѣвки ходятъ на Святой недѣлѣ звонить на колокольѣ,
чтобы не болѣли голова и руки. ²) Звонъ, которымъ возвѣ-
щаются жители о случившемся пожарѣ, по мнѣнію простолю-
диновъ, созываетъ божьихъ ангеловъ, которые разширяютъ
вокругъ загорѣвшагося зданія свои крылья и не даютъ вѣт-
рамъ раздувать огонь. ³) Лужпцкіе ludki (грозовые кар-
лики) пропали съ тѣхъ поръ, какъ завелись колокола, звуковъ
которыхъ они не могутъ переносить. ⁴) Народная русская
легенда разсказываетъ о томъ тревожномъ страхѣ, съ какимъ
увидѣли черти, что оставленный въ адскихъ вертепахъ Соло-
монъ вздалалъ построить тамъ колокольню и уставить цер-
ковые звоны. Но если съ одной стороны звонъ, какъ символъ
разящихъ громовъ, прогоняетъ нечистыхъ духовъ, шествую-
щихъ въ бурѣ и вихряхъ; то съ другой стороны, какъ тотъ-же
символъ грозы, всегда сопровождаемой вѣтрами, онъ можетъ
накликать бурю, и потому архангельскіе промышленники, от-
правляясь на ловъ, стараются выйдти въ море въ такое время,
когда не слышно колокольнаго звона.

Выше указана лингвистическая связь нѣм. nachtigall съ
рус. глаголъ; сходно съ этимъ, наше соловей—славій
происходитъ отъ слово—слава, почему «вѣщій» Боянъ (пѣ-
вецъ) называется въ Словѣ о полку «соловьемъ стараго
времени» ⁵); Юакимовская лѣтопись говоритъ о жрецѣ Бого-

¹) Этн. Сб., І, 51—52. — ²) Ворон. Г. В 1851, 12. — ³) Нар. сл. раз., 57. — ⁴) О вліяніи христ. на сл. яз., 36. — ⁵) Ibidem, 75.

302

милѣ, что онъ сладкорѣчія ради нареченъ Соловей ¹),
а народная загадка называетъ «языкъ» — соловейкою:
«за билыми березами (зубами) соловейко свище». ²) Пѣніе со-
ловья обозначается въ старинныхъ памятникахъ словомъ ще-
котъ; пол. szczekać—лаять, злословить, лужиц. ne sćo-
kaj—не брани, великор. областн. щекатить — дерзко бра-
ниться, щекатый—сварливый, бойкій на словахъ, щекоту-
ха — говорливая женщина, щекотка — сорока, болтунья;
сравни корень щек съ санскр. ҫаг — говорить. ³) Въ народ-
ныхъ преданіяхъ соловьиный щекотъ — символъ весеннихъ
глаголовъ бога-громовника, вѣщающего въ грохотѣ грома и
свистѣ бури; какъ соловей, прилетая съ весною ⁴), начина-
етъ свою громозвучную пѣсню, свой далеко-раздающійся свистъ
по ночамъ (почему нѣмцы назвали его ночнымъ глаша-
таемъ), такъ точно и богъ грозы съ началомъ весны заво-
дить свою торжественную пѣсню, звучащую изъ мрака но-
чеподобныхъ тучъ. Воинственная Аюна, помощница Зев-
са въ его творческихъ дѣяніяхъ, принимала на себя образъ,
этой птицы. ⁵) Опираясь на эти данные, мы приступаемъ къ
объясненію стариннаго эпическаго сказанія объ Пльѣ-Муромцѣ
и Соловьѣ-разбойникѣ ⁶).

Имя Ильи Муромца самое популярное въ русскомъ народѣ;
оно встрѣчается весьма часто въ пѣсняхъ и преданіяхъ, при-

¹) Истор. Татищева, І, 39.— ²) Сементов., 10, 40.— ³) Филолог. Зап., годъ 3, ІІІ, 166—7; Доп. обл. сл., 310.— ⁴) Соловей—глашать весны; пѣніе его—счастливая примѣта (Пузнин., 195). Слово о полку въ числѣ бѣдственныхъ предвѣщаній упомпнаетъ: „щекотъ славій успе, говоръ галичь убуди“, и наоборотъ — какъ хорошій знакъ: „галици помлѣкоша, соловіи веселыми пѣсьми свѣтъ повѣдають“ (Рус. Дост., ІІІ, 46, 244—6). — ⁵) Норкъ, Andeutungen eines Systems der Myth, 169. — ⁶) Русск. Сказки Сахар., 65—93; Н. Р. Ск., І, 12; Подсвѣжникъ 1859, І, 92—99; Пѣсни Кирѣевск, І и IV, 1—46; Кирша Дан., 352—9, 418—420; Рыбник., І, 45—65; ІІІ, 13—37.

303

писывающихъ ему различные богатырскіе подвиги. И хотя
Илья Муромецъ извѣстенъ, какъ лицо историческое (онъ жилъ
около 1188 года ¹); но, выступая въ народномъ эпосѣ, онъ
усвояетъ себѣ черты болѣе древнія, принадлежащія къ обла-
сти миочическихъ представленій о богѣ-громовникѣ. Въ этомъ
убѣждаетъ насъ самый характеръ его баснословныхъ подви-
говъ и сравнительное изученіе ихъ, въ связи съ прочими пре-
даніями нашегоъ и другихъ индоевропейскихъ нароловъ. Въ
эпоху христіанскую вѣрованіе въ Перуна, его воинственные
аттрибуты и сказанія о его битвахъ съ демонами были пере-
несены на Илью-пророка (см. главу ІХ); Илья Муромецъ,
сходный съ Ильею-пророкомъ по имени и также славный свя-
тостью своей жизни (а можетъ быть — и военными доблестя-
ми), слился съ нимъ въ народныхъ сказаніяхъ въ одинъ об-
разъ, и тамъ, гдѣ по преданію конь Ильи Муромца выбивалъ
копытомъ источники ключевой воды,—народъ ставилъ часов-
ни во имя Ильи-пророка. Въ московской губ. крестьяне объяс-
няютъ громовые раскаты поѣздкою Ильи Муромца на шести
жеребцахъ по небу. ²) Любоытныя похожденія Ильи Муром-
ца съ богатыремъ Святогоромъ цѣликомъ принадлежать къ
области древнѣйшихъ миововъ о Перунѣ (см. гл. XXI). Тридцать
лѣтъ отъ самаго рожденія сидѣлъ Илья Муромецъ сиднемъ,
не двигаясь съ мѣста, но вотъ «по божьему повелѣньо прихо
«дили два калика перехожіе, становились подъ окошечко ко-
«сящетое и просили милостыни. И говорить имъ Илья: нищіе
«братія! взойдите ко мнѣ во храмину: есть у насъ всего мно-
«го, а подать вамъ некому. И говорятъ ему калики перехожіе:
«встань-ка самъ! — Сижу сиднемъ я тридцать лѣтъ, а вставать
«не встану: нѣтъ у меня ни рукъ, ни ногъ! проговорить имъ
«Илья. И говорятъ калики перехожіе ему во второй разъ:

¹) Описаніе Кіевопечер. лавры, 87. — ²) Матер. для изучен. нар. слов., 5.

304

«встань-ка самъ! Илья сидитъ, силу пробуетъ, а въ отвѣтъ «держитъ рѣчъ: всталъ бы я, и сила есть, да нѣтъ ногъ. И говорятъ ему калики перехожіе въ третій разъ: встань-ка самъ! «Илья сидитъ, силу пробуетъ: тронетъ ногу—нога поднимается, «тронетъ другую — другая поднимается. Встаетъ Илья-поднимается, посердъ пола становится. И говорятъ ему калики «перехожіе: сходи-ка за пивомъ, да напой насъ! И взялъ Илья «братину великую, пошелъ въ подвалы глубокіе, наливалъ «братину пивомъ крѣпкіемъ и подносила каликамъ перехожіемъ. — Выпей-ка самъ! въ отвѣтъ молвятъ калики перехожіе. «Хватилъ Илья братину за разъ — только и видѣли пиво! Говорятъ ему калики перехожіе: сходи-ка за пивомъ, да напой «насъ! И взялъ Илья братину больше прежняго, пошелъ въ «подвалы глубокіе, опускался ниже того, наливалъ братину «пивомъ крѣпкіемъ пуще того и подносили каликамъ перехожіемъ. — Выпей-ка самъ! въ отвѣтъ молвятъ калики перехожіе. Хватилъ Илья братину за разъ — только и видѣли пиво! «И спрошали его Илью калики перехожіе: слышишь ли, Илья, «свою силу? И молвить Плья: слышу! И спрошали его Плью «калики перехожіе: какъ велика твоя сила? И молвить Илья: «кабы былъ столбъ отъ земли до неба, я перевернулъ бы всю «землю! Стали промежъ себя калики говорить: много дано силы Ильѣ, земля не снесетъ; поубавимъ сплы... Еще разъ посылаютъ они Плью за пивомъ, заставляютъ его выпить и спрашиваютъ: слышишь ли, Плья, свою силу? Отвѣчаетъ Плья: «пouбавилось силы кабы на семую часть!» Стали промежъ себя калики говорить: будетъ съ него! Не смотря на легендарный тонъ, приданный этому разсказу (въ одномъ варіантѣ былины, вмѣсто каликъ перехожихъ, являются къ Муромцу, поятъ его и надѣляютъ силой Спаситель и два апостола), здѣсь слишкомъ очевидна мноческая основа. Въ народныхъ сказкахъ богатырь, собирающійся на битву съ змѣемъ — демоническимъ предста-

305

вителемъ зимнихъ облаковъ и тумановъ, долженъ трижды ис-
пить живой (или сильной) воды, и только тогда получа-
етъ сплу поднять мечь-кладенецъ. Пиво, которое пьетъ Илья
Муромецъ,— старинная метафора дождя (см. главу VII). Око-
ванный зимнею стужею, богатырь-громовникъ сидитъ сиднемъ,
безъ движенія (=не заявляя себя въ грозѣ), пока не напьется
живой воды, т. е. пока весенняя теплота не разобьетъ ледя-
ныхъ оковъ и не претворитъ снѣжныя тучи въ дождевыя;
только тогда зарождается въ немъ сила поднять молніеносный
мечь и направить его противъ темныхъ демоновъ. Надѣленный
богатырскою крѣпостью, Илья Муромецъ отправляется на со-
вершеніе трудныхъ подвиговъ. Какъ самое имя Перуна смѣни-
лось историческимъ пменемъ Ильи Муромца, такъ и борьба
его съ демоническими существами — великанами и змѣями
перенесена на битвы, характеризующія первое время государ-
ственной жизни Руси, когда строй общественный еще доста-
точно не окрѣпъ: внутри государства, среди лѣсовъ и пустын-
ныхъ мѣстъ, легко укрывался разбой, а извѣнѣ, изъ широкихъ
степей угрожали безпрерывные набѣги дикихъ кочевниковъ,
съ которыми должны были бороться русскіе витязи. Илья Му-
ромерецъ усмиряетъ разбойничью шайку и освобождаетъ Черни-
говъ-градъ отъ несчетныхъ басурманскихъ полчищѣ; но и въ
этихъ ратныхъ подвигахъ онъ сохраняетъ свое родство съ
древнимъ Перуномъ; онъ дѣйствуетъ его оружіемъ — всесо-
крушающими стрѣлами и выбѣжаетъ на такомъ же чудесномъ
конѣ, какъ и богъ-громовержецъ. Конь его словно соколъ ле-
титъ, съ горы на гору перескакиваетъ, съ холма на холмъпе-
ремахиваетъ, рѣки, озера и темны лѣса промежъ ногъ пуска-
етъ, хвостомъ поля устилаетъ; подобно Зевсову коню Пегасу,
онъ выбиваетъ копытами колодцы. Окруженный станишникам
(разбойникам), Илья Муромецъ вынималъ изъ налушна тугой
лукъ, вынималъ стрѣлу каленую и пускалъ ее по сыру дубу:

20

306

Спѣла тетивка у туга лука —
Станишники съ коней попадали;
Угодила стрѣла въ сыръ-кряковистой дубъ,
Изломала дубъ въ черенья ножевыя.

Сражаясь одинъ противъ несмѣтной рати кочевниковъ, онъ
куда ни бросится — тамъ улица, гдѣ ни поворотится — часты
площади. Всѣдъ за тѣмъ наѣзжаетъ Илья Муромецъ на Со-
ловья-разбойник а, который заложилъ прямоѣзжую дорогу
къ Кіеву ровно на тридцать лѣтъ (время, когда богатырь си-
дѣлъ сиднемъ): никакой человѣкъ по ней не прохаживалъ,
звѣрь не прорыскивалъ, птпца не пролѣтывала. Соловей раз-
бойникъ свилъ себѣ на двѣнадцати (или девяти дубахъ гнѣздо,
и сидя въ немъ, свисталъ такъ сильно и громко, что все низ-
вергалъ своимъ посвистомъ, словно напогомъ стремпельнаго
вихря. За десять верстъ раздался его свистъ — и богатырской
конь подъ Ильею спотыкнулся,

Темны лѣса къ землѣ приклонились,
Мать-рѣка Смородина со пескомъ сомутилася.

Богатырь ошибъ его каленой стрѣлой съ высокихъ дубовъ
и повёзъ съ собой въ Кіевъ; тамъ, во дворѣ князя Владимира,
заставляютъ Соловья-разбойника показать свою удаль —— за-
свистать въ полсвиста. Соловей отзываетесь, что уста его за-
пеклись кровію, и просить испить.

Налили ему чашу зелена вина,
Въсомъ чаша въ полтора ведра;
Принималъ онъ чашу сединой рукой,
Выпивалъ чашу за единый вздохъ (духъ).

Наливали ему другую чашу пива пьянаго и третью меду
сладкаго; выпивалъ чаши Соловей-разбойникъ, и какъ Плья
Муромецъ съ пива — выбрался съ того сплы великой, свист-
нулъ и оглушилъ своимъ свистомъ. могучихъ богатырей,
такъ что они наземь попадали, а простые люди мертвы ста-

307

ли, и потрясъ крѣпкіе своды княжескихъ палатъ: слетѣлъ
съ нихъ крыша и вышки, лопнули связи желѣзныя.

Засвисталъ Соловей по соловьиному,
А въ другой зашипѣлъ разбойникъ по змѣиному,
А въ третью зрявкаетъ онъ по звѣриному (вар. потуриному).

Тѣже выраженія употребляетъ народный эпосъ, говоря о вѣ-
щемъ конѣ сивкѣ-буркѣ, въ образѣ котораго, какъ и въ обра-
захъ змѣя и быка, олицетворялась громоносная туча (см. ни-
же). Раздраженный Илья Муромецъ убиваетъ Соловья-разбой-
ника, кидая его (по свидѣтельству одного варіанта) выше
дерева стоячаго, чуть пониже облака ходячаго. Соловей-раз-
бойникъ гнѣздится на двѣнадцати дубахъ; народная сказка то-
же самое говоритъ о змѣѣ, и подробность эта объясняется ми-
оческимъ значеніемъ дуба — дерева, посвященнаго Перуну:
«загремѣлъ Зилантъ (змѣй), выходя изъ желѣзнаго гнѣзда, а
висѣло оно на двѣнадцати дубахъ, на двѣнадцати цѣпяхъ» ¹);
въ одномъ заклятіи говоръ змѣя сравнивается съ шумомъ вѣ-
тра: «что не дубъ стоитъ — Зміуланъ сидитъ, что не вѣтеръ
шумитъ—Зміуланъ говоритъ.» ²) Согласно съ показаніемъ на-
родной былины о свистѣ Соловья-разбойника, въ одной рукопис-
ной повѣсти XVII вѣха читаемъ: «начаша змій веловкій сви-
стати; отъ зміёва свистанія падоша подъ нимп (послами)
кони.» ³) Въ убранской сказкѣ, напечатанной въ «Запискахъ
о южной Руси» ⁴), по сличеніи ея съ варіантами того-же эпи-
ческаго сказанія, записанными въ другихъ мѣстностяхъ, Со-
ловей-разбойникъ замѣняетъ собою Змѣя Горыныча; въ другой
сказкѣ Илья Муромецъ побиваетъ двѣнадцати-головаго змѣя,
избавляя отъ него красавицу-королевну ⁵). Всѣ эти сближенія
убѣдительно свидѣтельствуютъ, что въ образѣ Соловья-разбой

¹) Н. Р. Ск., І—ІІ, стр. 310. — ²) Библ. для Чт. 1848, ІХ, ст. Гулиева, 57. — ³) Архивъ ист.-юрид. свѣд., ІІ, ст. Бусл., 48 — ⁴) Кулишъ, ІІ, 48 57. — ⁵) Н. Р. Ск., ІІІ, 11.

20*

308

ника народная фантазія олицетворила демона бурной, грозовой тучи. Пма Соловья дано на основаніи древнєйшаго уподобленія свиста бури громозвучному п'нію этой птицы. «Свистъ бури, вихрей, вѣтровъ»—выраженіе общеупотребительное въ нашемъ языкѣ; народная п'сения, описывая об'єгство удалаго добра молодца отъ царскихъ разъѣздовъ, прибавляетъ:

> Что гнались-то, гнались за т'мъ добрымъ молодцемъ
> Вѣтры полевые,

> Что свистятъ-то, свистятъ въ уши разудалому
> Про его разбои. ¹)

У моряковъ до сихъ поръ существуетъ повѣрье, что свистомъ можно накликать бурю, подобно тому, какъ призываетя она звономъ колоколовъ и прѣзкимъ крикомъ хищныхъ птицъ; при стихающемъ попутномъ вѣтрѣ пловцы обыкновенно свистятъ по вѣтеръ. Эсты также убѣждены, что отъ свиста свѣжѣетъ вѣтеръ. ²) О водяномъ разсказываютъ наши крестьяне, что онъ не любитъ, когда безпокоятъ его сонъ свистомъ, и опрокидываетъ за то лодку, а пловца увлекаетъ на дно рѣки ³), т. е. свистъ подымаетъ бурю, которая волнуетъ и бурлитъ сонныя воды и грозитъ пловцу бѣдою. Съ 1-го марта начинаютъ дуть весенніе вѣтры, и потому о св. Евдокіи, память которой празднуется въ этотъ день, крестьяне вырастаются: «пріѣхала свистунья» ⁴). Свистать въ жилой избѣ почитается въ простонародьи дурною примѣтою и грѣхомъ; отъ того, кто это дѣлаетъ, отвращается Богородица. Изба, въ которой свистятъ, скоро опустѣетъ—все вы свиньи! Домовой, какъ охранитель семейнаго благосостоянія и покоя, пугаетъ такихъ неосторожныхъ «свистуновъ» по ночамъ. Не должно свистать во время весеннихъ посвятовъ; начше зерно бу-

¹) Москв. 1854, XV, критика, 131.—²) Die Windgottheiten, von Genthe, 15. — ³) О. З. 1848, V, ст. Харитон., 24. — ⁴) Сахаров., II, 16.

309

детъ вывѣяно съ пашни вѣтрами и не дастъ роста ¹). Одно изъ самыхъ обыкновенныхъ олицетвореній дующихъ вѣтровъ было представленіе ихъ хищными итицами; вотъ почему дѣти Соловья-разбойника оборачиваются, по свидѣтельству былины, воронами съ желѣзными клювами (объ этихъ воронахъ см. гл. Х).

Эпитетъ «разбойника» объясняется разрушительными свойствами бури и тѣмъ стародавнимъ воззрѣніемъ, которое съ олицетвореніями тучъ соединяло разбойничій, воровской характеръ. Закрытіе тучами и зимними туманами небесныхъ свѣтиль называлось на старинномъ поэтическомъ языкѣ похищеніемъ золота: въ подвалахъ Соловья-разбойника лежала несчетная золотая казна; точно также въ лѣтиней засухѣ и въ отсутствіи дождей зимою видѣли похищеніе живой воды и урожаевъ. Демоническія силы грабятъ сокровища солнечныхъ луей, угоняютъ дождевыхъ коровъ и скрываютъ свою добычу въ неприступныхъ скалахъ. Этотъ хищническій характеръ облачныхъ демоновъ повелъ къ тому, что, вмѣсто великановъ и змѣевъ, съ которыми сражаются богатыри въ болѣе сохранившихся варіантахъ эпическаго сказанія, — въ варіантахъ позднѣйшихъ и подновленныхъ выводятся на сцену воры и разбойники. Такимъ образомъ древнѣйшія миочическія преданія, съ теченіемъ времени, сводятся народомъ къ простымъ объясненіямъ, заимствуемымъ изъ его обыденной жизни ²).

Пламя грозы сопровождается порывистыми вѣтрами, и взаимными ихъ усиліями очищается воздухъ отъ туманныхъ испаре-

¹) Ворон. Г. В 1851, 11; Иллюстр. 1846, 171—2; Нар. сл. раз., 159. Примѣты: не свисти въ ключь—иотеряешь память; не свисти тамъ, гдѣ сидитъ на яйцахъ насѣдка—цыплята замрутъ. — ²) Сличи сказки, напечатанныя въ Н. Р. Ск., V, 27, 28; VI, 51—53; Худяк., 10, 84; Эрленвейн., 11; Труды курск. статист. комитета, 420—3, и Сказку объ Иванѣ-богатырѣ, крестьянскомъ сынѣ (М. 1847).

310

ній; эта естественная связь изъ отразилась и въ языке: отъ санскр. кория pû — очищать произошли существительныя равка—огонь и равана — вѣтръ, лат. purus (purgare) греч. πορ и съ переходомъ звука р въ fдр.-вер.-нъм. fur; какъ отъ латин. flo — дую образовалось flamma — пламя, такъ отъ голагола вѣю (санскр. vâ—flare) произошло не только вѣтръ (зенд. vâta, перс. wâd, греч. θγγης, лат. ventus, кельт. bad и gwynt, гот. winds, англос. wind и wedker, сканд. vindr, и vedr, др.-вер.-нъм. wetar, лит. wējas и wētra), но и ватра (серб. и чеш.) — огонь, пламя, черезъ страдательное причастіе ватый, ватъ; въ Ведахъ вѣтръ—vâta. Въ старины ватра имѣло значеніе не просто огня, но огня небеснаго—молніи, какъ видно изъ глоссъ Ванерада ¹). Признаваемые за дыханіе бога-творца небесныхъ грозъ, за дуновеніе его могучихъ устъ, вѣтры и буря вызывали въ человѣкѣ тоже религіозное чувство, съ какимъ обращался онъ къ грому и молніямъ. Въ астраханской губ. пловцы, садясь въ ладью, всегда произносятъ при этомъ: «святой воздухъ! помоги намъ» ²). Стрыйковскій говоритъ, что славяне и лятовцы, заслыша вой бури, преклоняли колѣна, ибо въ шумѣ вѣтра узнавали шаги шествующаго бога ³).

Вѣтры олицетворялись и какъ существа самобытныя; фантазія древняго человѣка представляла ихъ дующими—вынускающими изъ своихъ открытыхъ ртовъ впхри, вьюги и мятели. Средневѣковое искусство воспользовалось этимъ языческимъ представленіемъ и постоянно изображало вѣтры въ видѣ дующей человѣческой головы. ⁴) На нашихъ лубочныхъ картинахъ вѣтръ и «лухъ бурепъ», приносящій градъ и снѣгъ, изображаются въ видѣ окрыленныхъ человѣческихъ головъ,

¹) Ист. очер. рус. слов., І, 9; Пикте, ІІ, 684 Финнес. tuli — огонь и tuuli — вѣтеръ одного происхожденія — ²) Послов, Дала, 11. — ³) Kronica polska, litewska etc., 137. — ⁴) Die Götterwelt, 97.

311

дующихъ изъ облаковъ; такова напримѣръ картина, приложен-
ная къ сказкѣ о мужикѣ, у котораго вѣтеръ разнесъ муку.
Крылья, данные вѣтрамъ, — эмблема ихъ быстраго полета.
По народному повѣрью, зимнія вьюги бываютъ отъ того, что
нечистые духи, бѣгая по полямъ, дуютъ въ кулакъ. Въ
высшей степени интересно украинское преданіе, утверждающее,
что старый Вѣтеръ сидитъ съ закованными устами: «що
теперъ Витри je—то молодь шастаецца; старій же тильки иноди
въ щилинки помижъ губивъ дмуха — и отто бури
бувають. Якъ би ёму губи роскувать и винъ дмухонувъ
на ввесь ротъ — всѣбъ поздувавъ на свити, горы здо-
линами порпивнавъ, кинець свитови бувъ ђи... Оджеколись таки
єму роскуюцца губи!» ¹, Преданіе это примыкаетъ къ мию о
грозномъ владыкѣ демоновъ, который сидитъ окованный цѣпя-
ми и будетъ освобожденъ только при концѣ міра (см. гл. XIV).
Сверхъ того, вѣянѣе вѣтровъ сравнивали съ дѣйствіемъ кузнеч-
ныхъ мѣховъ въ рукахъ бога-громовника и его помощниковъ.
Эти мѣха — метафора грозовыхъ тучъ. Облака, какъ увидимъ ни-
же, уподоблялись шкурамъ различныхъ животныхъ; изъ этихъ-
же шкуръ приготовлялись издревле и мѣшки для храненія во-
ды и опьяняющихъ напитковъ, и раздувательные мѣха; слово
мѣхъ (уменьшительная форма: мѣшокъ) доселѣ служитъ у
насъ и для названія мягкой рухляди. Съ такимъ-же двойствен-
нымъ значеніемъ раздувательнаго мѣха и бурдюка употребля-
ются пол. miech, чешск. mech, илл. mjesiniza, ирл. bolg,
builg и латин. follis; сравни перс. mâsah — кузнечный
мѣхъ, санскр. maçaka — кожаная сума для держанія воды,
литов. mászas, maiszas — большой мѣшокъ, сканд. belgr—
раздувательный мѣхъ, готс. balgs — мѣшокъ. ²) Давая тучѣ
названіе мѣха, въ ней видѣли или вмѣстилище небеснаго нек-

1) Номис., 285. — 2) Пикте, II, 144.

312

тара—дождя, или орудіе для раздуванія грозового пламени. Въ гимнѣ Ригъ-Веды, обращенномъ къ Парьяньѣ (Перуну), читаемъ: «реви, греми, оплодотворяй, пари надъ нами на своей водою наполненной колесницѣ (т. е. на облакѣ); сильно растяни внизъ-нависшій мѣшокъ съ водою!» Въ Apray о солнцѣ, садящемся за облаками, донынѣ выражаются: «d' sunne schlüeft in e sack» (солнце влѣзаетъ въ мѣшокъ)¹). Гомеръ разсказываетъ, что Эолъ, богъ вѣтровъ, далъ Одиссею бычій мѣхъ, туго стянутый серебреной нитью (метафора молнып), въ которомъ были заключены суровые вихри; но когда спутники Одиссея развязали мѣхъ—освобожденные вѣтры подняли страшную бурю и разсѣяли корабли по широкому морю ²). Съ помощью такихъ мѣховъ Гефестъ раздувалъ пламя въ горнахъ своей кузницы. Скандинавскія саги упоминаютъ про мѣхъ (vedhrbelgr=wetterbalg), которымъ когда потрясали, то въ тоже мгновеніе возставала грозная буря ³). Фиянскіе колдуны, по народнымъ разсказамъ, завязывали вѣтры въ кожаные мѣшки и продавали ихъ морякамъ въ запасъ на дорогу.

Русскія сказки, пѣсни и заговоры наполнены обращеніями къ вѣтрамъ съ просьбою о помощи, какъ существамъ живымъ и готовымъ выручить въ бѣдѣ. Подобное обращеніе находимъ и въ словахъ Ярославны: «о вѣтрѣ-вѣтріо! чему, господине, насильно вѣшені? чему мычели хиновьскыя стрѣлки на свою нетрудною крилицю на моея лады вои? Мало ли ти бяшетъ горъ (горѣ?) подъ облакы вѣяти лѣлѣючи корабли на синѣ морѣ? Чему, господине, мое веселіе по ковылію развѣя?» ⁴) Въ простомъ народѣ вѣтеръ доселѣ слыветъ господиномъ ⁵), и объ немъ ходить такой разсказъ: шелъ мужикъ, смотритъ— на встрѣчу ему идутъ мужики: Солнце, Вѣтеръ и Грозъ. Мужикъ мужикамъ поклонился, посередъ дороги ста-

¹) Sunne, Mond u. Sterne, 72.— ²) Одиссе., Х. 19—24.—³) D. Myth., 607.— ⁴) Рус. Дост., III, 214—6.— ⁵) Рус. въ св. посл., IV, 16.

313

новился, а Вѣтру еще поклонъ на особицу. Этотъ лишній по-
клонъ разгнѣвалъ Солнце: «постой, мужикъ! сказало оно, вотъ
я тè сожгу.» А Вѣтеръ молвилъ: «я повѣю холодомъ и умѣрю
жаръ.»—Постой, мужикъ! я тебя заморожу, сказалъ Морозъ;
а Вѣтеръ: «я повѣю тепломъ и не допущу тебя» ¹). Въ сказ-
кѣ о царевнѣ-лягушкѣ ²) эта вѣщая жена рѣжетъ полотно
на мелкіе лоскутки и бросаетъ въ открытое окно, причитывая:
«буйные Вѣтры! разнесите лоскутки и сшейте свекору рубашку.»
Въ другой разъ она изрѣзываетъ шолкъ, сереbro и золото и
выбрасываетъ въ окно съ приговоромъ: «буйные Вѣтры! при-
несите коверъ отъ моего батюшки», т. е. чародѣйка, обраща-
ясь къ вѣтрамъ, заставляетъ ихъ приносить облака, въ кото-
рыхъ поэтническая фантазія видѣла небесныя одежды п ковры-
самолёты (см. гл. Х). Въ другой сказкѣ о смирномъ мужикѣ
и драчливой женѣ ³) вѣтры олицетворены въ человѣческихъ
образахъ, п соотвѣтственно четыремъ сторонамъ свѣта, пред-
ставляются четырьмя братьями: Вѣтры Сѣверный, Южный,
Западный п Восточный; тоже дѣленіе допускала и греческая
миологія: *Ворéας, Νότος, Εūρος и Ζéφύρος*. Нёсъ мужикъ
мукѣ въ чашкѣ, поднялся сильный вѣтеръ и развѣялъ ее пò
полю; бурные, разрушительные вѣтры въ народныхъ предані-
яхъ изображаются существами голодными и прожорливыми.
Когда воротился мужикъ домой, злая жена прибила его и по-
слала къ Вѣтру требовать за мукѣ уплаты. Мужикъ пошелъ въ
дремучій лёсъ, повстрѣчалъ старуху и разсказалъ ей свое го-
ре. «Ступай за мною! сказала старуха; я мать Вѣтрова, но у
меня четыре сына: Вѣтръ Восточный, Полуденный, Запад-
ный и Полнуочный; такъ скажи, который развѣялъ у тебя
мукѣ?» — Полуденной, матушка! Привела его старуха въ из-
бушку, положила на печь и велѣла закутаться: «мой сынъ По-

¹) Сахаров., І, 104; Н. Р. Ск., III, 1; Шоттъ, 28.—²) Н. Р. Ск.,
I—II, стр 349—350.—³) Ibid., 315—9.

314

ЛУПОЧНЫЙ ВЪТЕРЪ ОЧЕНЬ ХОЛОДЕНЪ, ПРИЙДЕТЪ—ЗАЗНОБПТЪ ТЕБЯ!»
Когда братья ВЕРОТОЛИСЬ ДОМОЙ, ГОВОРИТЪ МАТЬ ПОЛУДЕННОМУ
ВЪТРУ: «ПА ТЕБЯ ЕСТЬ ЖАЛОБА; ЗАЧЪМЪ БЪДНЫХЪ ЛЮДЕЙ ОБЛИЖА-
ЕШЬ?» ВЪТЕРЪ ДАЕТЪ МУЖИКУ ВЪ УПЛАТУ КОРОБОЧКУ, У КОТОРЫЙ
ЧТО ПИ ПОПРОСИ: ЯСТЪ ИЛИ НАПИТКОВЪ КАКИХЪ — ВСЕ ДАСТЬ.
НО КОРОБОЧКУ У МУЖИКА ПОХИТИЛИ; ЖЕНА СНОВА ПРИБИЛА ЕГО И
ПОСЛАЛА КЪ ВЪТРУ ЗА МУКДЮ. ВЪТЕРЪ ДАЛЪ ЕМУ БОЧКУ—ТОЛЬКО
СКАЖИ: ПАТЕРО ИЗЪ БОЧКИ! ТОТЧАСЪ ВЫСКОЧАТЪ ИЗЪ НЕЯ МОЛОДЦЫ
СЪ ДУБИНКАМИ И СТАНУТЪ ПОБИВАТЬ ВРАГОВЪ — УДАРЫ ИЛЪ НИ-
ЧЪМЪ НЕ ОТРАЗИМЫ. СЪ ПОМОЩЬЮ ЧУДЕСНОЙ БОЧКИ МУЖИКЪ ВОРО-
ТИЛЪ СВОЮ КОРОБОЧКУ. СКАЗКА ЭТА ИЗВѣСТНА У РАЗНЫХЪ НАРО-
ДОВЪ—ХОТЯ СЪ НЪКОТРЫМИ ОТМѣВАМИ ВЪ ОБОСТАНОВКѣ И ПОДРОБНО-
СТЯХЪ, НО ВЕЗДѣ СЪ СОХРАНЕНИЕМЪ ОДНИХЪ И ТѣХЪ-ЖЕ ОБСТВОЙ ГЛАВ-
НАГО СОДЕРЖАНИЯ: ЗАКЪ, ЧТО ЕЙ ДОЛЖНО ПРИПИСАТЬ ВЕСЬМА ДРЕВ-
НЕЕ ПРОИСHOЖДЕНИЕ ¹). УПОМИНАЕМЫЯ ВЪ НЕЙ ДИКОВИНКИ СУТЬ ПОЭ-
ТИЧЕСКІЯ ПРЕДВАЛЕНІЯ ДОЖДЕВЫХЪ И ГРОЗОВЫХЪ ОБЛАКОВЪ ПРИ-
НОСИМЫХЪ ВЪТРАМИ: КОРОБОЧКА ИЛИ СКАТЕРТЬ-САМОБРАНКА—ДОЖ-
ДЕНОСНАЯ ТУЧА, ДАРУЮЩАЯ ЗЕМЛЬ ЭРОЖАИ, А ДУБИНКА-САМОБОЙ,
ВЫСКАКИВАЮЩАЯ ИЗЪ БОЧКИ ИЛИ МѣШКА (СУМКИ)=МОЛНІЯ, ПОРА-
ЖАЮЩАЯ ИЗЪ ТУЧИ; ВЪ ИТАЛЬЯНСКОЙ РЕДАКЦІИ ОНА, СОГЛАСНО СЪ
УПОДОБЛЕНІЕМЪ ГРОЗЫ МОЛОТЬБѣ, ЗАМѣНЕПА МОЛОТИЛЬНЫМЪ Цѣ-
ПОМЪ ²). ТА-ЖЕ СКАЗКА, ВЪ МАЛОРУССКОМЪ ВАРІАНТѣ, ВМѣСТО

¹) *Ibid.*, II, 18, 19; Ганъ, 43; Ск. норв., I, 7; Сказ. Грим., I, стр. 211; Шлейхеръ, 105—8; Матер. для изучен. нар. слов., 18—20; Нар. сл. раз., 131; Пов. и пред., 117; Эрбенъ, 97—100; Шоттъ, 20; Pentamerone, I, 1; II, 42.— ²) Въ другихъ варіантахъ, вмѣстѣ съ этими диковинками, упоминаются: конь (козелъ или овца), разсыпающійся золотомъ, и неисчерпаемый кошелекъ съ деньгами (эмблемы золотистыхъ молній и солнечныхъ лучей, скрываемыхъ тучами); а доставляются эти чудесные дары или птицами (Худаков., 48, 49; Н. Р. Ск. I-II, стр. 314), въ образъ которыхъ олицетворялись быстролетные вѣтры, или чертами, по свизи демоническихъ представленій съ грозою, или наконецъ святыми угодниками, вслѣдствіе позднѣйшаго христіанскаго вліянія.

315

матери выводить Вѣтрова батьку, къ которому пдетъ мужикъ жаловаться: «твій сыпь выбивъ у мене просо!» ¹) На Украйнѣ есть поговорка: «гоне, якъ витривъ батько!» ²) Лужичане знаютъ вѣтровыхъ молодцевъ (wjetrec hóley): это родичи и слуги Вѣтра, они обитаютъ въ воздушныхъ странствахъ и на землѣ, вздыхаютъ вихри и творятъ и добрыя и злыя дѣла; ударить ли вѣтеръ воротами, вырветъ ли буря дерево—это ихъ проказы; о шумящей бурѣ лужичане говорятъ: «wjetrec hóley pak prawje haruja» ³). Въ русскихъ заговорахъ упоминаются семь братьевъ буйныхъ вѣтровъ, и къ нимъ возсылается мольба навѣять въ сердце дѣвицы любовную тоску, такъ какъ они наносятъ дождевыя облака, участвуютъ въ весеннихъ грозахъ и такимъ образомъ помогаютъ любовному союзу неба съ землею: «Встану я рабъ божій и пойду въ чистое поле подъ восточную сторону. На встрѣчу мнѣ семь братьевъ, семь Вѣтровъ буйныхъ. Откуда вы семь братьевъ, семь Вѣтровъ буйныхъ и идете? куда пошли? Пошли мы въ чистыя поля, въ широкія раздолья сушить травы скошенныя, лѣса порубленые, земли вспаханыя.—Подите вы, семь Вѣтровъ буйныхъ, соберите тоски тоскучія со всего свѣта бѣлаго, понесите къ красной дѣвицѣ (имярекъ) въ ретивое сердце; просѣките булатнымъ топоромъ ретивое ея сердце, посадите въ него тоску тоскучую, сухоту сухотучую.» ⁴) Плодотворящая сила весенней грозы необходимо соединилась и съ сопутствующими ей вѣтрами. Какъ первый весенній громъ пробуждаетъ земную природу (только послѣ его ударовъ земля, по народному убѣжденію, принимается за свои роды и деревья начинаютъ одѣваться зеленью), такъ о весеннемъ вѣтрѣ говорятъ, что онъ приносить сѣмена (т. е. сѣмя дождя)

¹) Костомар. С. М, 111; Молодикъ 1843, II, 129 — ²) Номис., 63.—³) Volkslieder der Wenden, II, 267. — ⁴) Библ. для Чт. 1848, IX, ст. Гуляева, 48.

316

изъ страны вѣчнаго лѣта и разбиваетъ почку деревьевъ ¹). Такія олицетворенія вѣтровъ — отголосокъ отдаленной языческой старины. Въ эпическихъ сказаніяхъ другихъ иноевропейскихъ пародовъ подобныя олицетворенія очень обыкновенные. Въ порвежской сказкѣ: «Soria-Moria-Schloss» ²) герой идетъ искать этотъ таиственный замокъ, куда скрылась его милая царевна; онъ обращается съ просьбою къ мѣсяцу указать ему путь-дорогу, но Мѣсяцъ не зналъ, гдѣ лежить замокъ и не могъ пособить страннику. «Подожди, сказала ему одна старушка; скоро придетъ Западный Вѣтеръ (Westwind), онъ навѣрно знаетъ дорогу въ замокъ, потому что дуетъ въ каждый уголъ.» Пришелъ Западный Вѣтеръ и подулъ такъ, что хижина заскрипѣла. «Западный Вѣтеръ! закричала старушка, знаешь ли дорогу въ Soria-Moria-Schloss? здѣсь есть странникъ, который желалъ бы туда отправиться.» — Да, я знаю дорогу, и теперь же долженъ идти въ ту сторону, отвѣчалъ Вѣтръ; если онъ быстръ нà ногу, то можетъ пуститься со мною въ путь.» Сказочный герой надѣлъ семимильные сапоги, пошелъ вмѣстѣ съ Западнымъ Вѣтромъ черезъ горы и долы, и счастливо добрался до замка. Другая норвежская сказка ³) развиваетъ тоже содержаніе съ болѣе поэтическими подробностями: жена царевича идетъ искать своего милаго, который скрылся въ далекомъ замкѣ, чтo лежитъ на востокъ отъ солнца и на западъ отъ мѣсяца. Она является къ Восточному Вѣтеру и спрашиваетъ его о дорогѣ. «Я не могу указать тѣбѣ этой дороги, сказалъ Восточный Вѣтеръ, я такъ далеко не дую; но хочешь — донесу тебя къ моему брату Западному Вѣтру, онъ будетъ посильнѣе меня. Садись на мою спину!» Но и Западный Вѣтеръ не вѣдалъ дороги въ завѣтную сторону; на своей спинѣ понесъ онъ странницу къ Южному Вѣтру, а этотъ по-

¹) Рус. въ св. посл. IV, 12.—²) Ск. норв. I, 27 — ³) Ibid., II, 11.

317

слѣдній къ Сѣверному, который былъ старшимъ и сильнѣй-
шимъ изъ всѣхъ четырехъ братьевъ: если онъ не укажетъ до-
роги, тогла и искать нечего! Сѣверный Вѣтеръ былъ такъ
дикъ и безпокоен, что издали еще обдалъ приближающихся
холодомъ и снѣгомъ. На вопросъ о зàмкѣ онъ отвѣчалъ: «я
знаю, гдѣ онъ лежитъ; разъ какъ-то донесъ я туда осиновой
листъ, но такъ утомился, что потòмъ не въ силахъ былъ дуть
цѣлый день. Если хочешь, прибавилъ онъ странницѣ, я готовъ
нести тебя, пока буду въ силахъ.» Рано на другое утро про-
снулся Сѣверный Вѣтеръ, подулъ съ необычайною силою п
быстро понесся вперёдъ по воздуху, вмѣстѣ съ женою царе-
вича. Поднялась страшная буря, цѣлыя деревни и лѣса были
исторгнуты, и когда Вѣтеръ достигъ великаго моря, то въ
водныхъ безднахъ потонули корабли. Несясь надъ водою, даль-
ше и дальше, Сѣверный Вѣтръ становился все слабѣе и сла-
бѣе, и наконецъ настолько утомился, что почти не могъ вѣ-
ять, и сталъ опускаться ниже и ниже; уже волны морскія
стали ударяться по его пяткамъ. Но земля была близко; Сѣ-
верный Вѣтръ собралъ послѣднія силы и донесся на берегъ,
прямо къ завѣтному зàмку. Послѣ того онъ такъ ослабѣлъ, что
долженъ былъ нѣсколько дней отдыхать — прежде, чѣмъ от-
правился въ возвратный путь. ¹) На Украйнѣ и въ Бѣлой
Руси ходятъ разсказы о людяхъ, захваченныхъ вихремъ и про-
павшихъ безъ вѣсти ²), и доселѣ слышатся клятвы, призы-
вающія на недруговъ бурные вихри: «щобъ тебе буря виверну-
ла!» «щобъ тебе взяло та понесло поверхъ дерева!» «щобъ тебе
горою (кверху) пидняло!» «щобъ тебе понесло по-за витряка-
ми!» «щобъ тебе вихрами та бурами впнесло!» «о, щобъ ихъ
вихромъ винесло!» ³) «вихорь табе падыми!» ⁴)

¹) Сличи Сказ. Грим., 88; Zeitschr. für D. M., I, 311; Срп. при-
пов., 10. — ²) Пов. и пред., 76, 176. — ³) Номис, 72, 74, 285. —
⁴) Архивъ ист.-юрид. свѣд., II, ст. Бусл., 170.

318

Вѣтры не только дышатъ на землю теплымъ вѣяніемъ вес-
ны, принося съ собой благодатные дожди; они несутъ на сво-
ихъ крыльяхъ и градъ и снѣга, возбуждаютъ и зимнія вьюги
и мятели. По древне-скандинавскому миоу первобытный вели-
канъ (urtriese) Forniotr былъ отцемъ властителя вѣтровъ Kâri
(stridens—свистящій, воющій; Kâri произвелъ Jökul (ледъ),
а отъ этого родился Snaer (снѣгъ). У Кари были братья Hêr
и Logi — вода и огонь: родство, основанное на тѣсной связи
означенныхъ стихій въ небесной грозѣ, дышащей вихрями,
пламенѣющей молніями и сопровождаемой дождями; огню при-
свопвалось поэтическое названіе краснаго вѣтра — der rothe
wind. 1) Въ нашихъ преданіяхъ морозы отождествляются съ
бурными, зимними вѣтрами. Въ нѣкоторыхъ варіантахъ выше-
указанной сказки о Сѣверномъ Вѣтрѣ, надѣляющемъ мужика
чудесными дарами, мѣсто этого Вѣтра и его братьевъ занима-
ютъ Морозы. Посѣялъ мужикъ дигушу (гречу); она взошла,
зазеленѣла. Разъ вышелъ мужикъ въ поле, смотритъ — дику-
ша прибта, примята: «какой-бы это злѣдѣ натворилъ!» Во-
ротился домой, разсказалъ про свое горе женѣ, а она его въ
толчки: «это, говорилъ, Морозъ натворилъ; ступай, найди его
и взыщи убытки!.. Мужикъ пошелъ въ лѣсъ и запутался,
туда-сюда — выбрался кое-какъ на тропинку, и привела его
эта тропинка къ ледяной избушкѣ: стоптъ избушка — вся снѣ-
гомъ усыпана, сосульками уюрана. Постучался въ дверь, вы-
лѣзаетъ къ нему старикъ — весь бѣлой. Это былъ Морозъ;
снѣ дарить мужику скатерть-самобранку п дубинку-самобой,
п дальнѣйшій разсказъ не представляетъ отмѣнъ. 2) Въ нѣкото-
рыхъ сказках, наровнѣ съ богатырями, олпицетворяющими раз-
ныя грозовыя явленія, выводится Морозъ-Трескунъ или
Студенецъ; его дуновеніе производить сильную стужу,

1) D. Muth, 598. — 2) Н. Р. Ск., IV, 42; Повѣсти, сказки и
разск. казака Лутанскаго, III, 448.

319

иней и сосульки представляются его слюнями, а снѣжныя облака—волосами (см. гл. XXI). Морозко, говорятъ крестьяне, — низенькой старичокъ съ длинной сѣдой бородою; зимою бѣгаетъ онъ по полямъ и улицамъ и стучитъ: отъ его стuka начинаются трескучіе морозы и оковываются рѣки льдами; если ударить онъ въ уголъ избы, то неремѣнно бревно треснетъ. ¹) Въ деревняхъ существуетъ обычай, указывающій, что могучія силы природы до сихъ поръ представляются народному воображенію живыми существами. Наканунѣ Рождества и на Великъ день въ каждой семьѣ старикъ беретъ ложку кутьи или киселя, выходитъ на порогъ сѣней, или влѣзаетъ на печь, и просунувъ голову въ волоковое окно, говоритъ: «Морозъ, Морозъ! приходи кисельѣсть; Морозъ, Морозъ! не бей нашъ овёсъ, лѣнъ да конопли въ землю вколоти» или: «Морозе, Морозе! иды до насъ кути јисты, та не поморозь нашой гречкы.» Иногда повторивъ трижды призывъ на кутью и обождавъ немного, прибавляютъ: «не йдешъ? не йди-жъ ни на жито, ни на пшеницю, ни на всяку пашницю!» ²) Намекъ на подобное-же олицетвореніе града встрѣчаемъ въ повѣрь, что 11-го мая, въ день Обновленія Царяграда, не должно работать въ полѣ, чтобы царь градъ не выбралъ хлѣба за непразднованіе будто бы-посвященнаго ему дня ³). Въ древнемъ переводѣ слова Григорія Богослова, въ прибавкѣ о славянскихъ суевѣріяхъ, сказано: «а инъ градъ чьтеть» ⁴) Нижніе лужичане въ клятвахъ своихъ употребляютъ слово grad въ значеніи чорта ⁵).

¹) Этн. Сб., VI, библіогр. указ., 59—60 — ²) Сахаров., I, 54; Морск. Сборн. 1856, IV, ст. Чужбинск., 60; Маякъ, ХІ, 40; Москов. Вѣдом. 1847; 36: черемисы боятся отбивать отъ избъ и воротъ сусульки, вѣря, что за такое дѣло Морозъ будетъ серчать и всѣхъ переморозитъ.—³) Саратов. Г. В. 1851, 29.—⁴) Изв. Ак. Н., IV, 310.—⁵) Volkslieder der Wenden, II, 265.

320

Богъ грозы, какъ небесный владыка, являющийся въ буряхъ
и вихряхъ, получилъ у славяпъ названіе Стрибога, которое
впослѣдствіи, по общему закону развитія миовъ, выдѣлилось
въ особое божество, верховнаго царя вѣтровъ. Слово о полку
говоритъ о Стрибогѣ, какъ о дѣдѣ вѣтровъ: «се вѣтры, Стри-
божи внуци, вѣютъ съ моря стрѣлами.» (—изъ дождевой
тучи молніями ¹). Слово стри означаетъ: воздухъ, повѣтріе ²).
Другія названія, даваемыя славянами богу вѣтровъ, были
Pogoda и Pochwist. ³) Въ областныхъ говорахъ погода
употребляется въ смыслѣ: громовой тучи ⁴), вѣтра, мятели,
бури (полтав. губ.), дождливаго или снѣжнаго времени⁵); по-
годица — вьюга, мятель, погодиться — становиться не-
настью ⁶); пол. pogoda и чешск. pohoda — благоприятное для
нинь время. Похвистъ или Посвистъ (обл. хвистѣть—
свистѣть, хвищъ — свищъ ⁷) — сложное изъ слова свистъ
(—завявленіе бури, см. стр. 308) съ предлогомъ по. ⁸) Въ ма-
лорусской думѣ, напечатанной въ сборникѣ Кулиша, вспоми-
нается богъ Посвыстачъ. Собираясь отплыть въ сине море,
князь и его дружина стали

Свойму богу Посвыстачу молытьця,
Щобъ винъ јпмъ годыну давъ,
Та моря не турбовавъ. ⁹)

¹) Рус. Дост., III, 62.—²) Словарь Юнгманна, IV, 349. Пмя Стрибога упѣлло въ нѣсколькихъ географическихъ названіяхъ: Стрибога ⁴ Стрибоже озеро, Стриби (е)жъ; Ходаковскій приводить еще Стригородъ—Р. П. Сб., I, 68, 78, 80; Ж. М. Н. П. 1838. V, 242. ст. Прейса.—³) Kronica polska, litewska, žmòdska i wszystiej Rusi (1846 г.), 137; П. С. Р. Л., II, 257.—⁴) Вологод. Г. В. 1852, 41.—⁵) Обл. Сл., 162.—⁶) Доп. обл. сл., 186.—⁷) Обл. Сл., 246.—⁸) Сказки выражаются о молучихъ богатыряхъ эпически: «засвисталъ молодецкимъ посвистомъ»; на этотъ свистъ является вѣщій богатырскій конь (туча).—⁹) Кулишъ, I, 176—7; Черниг. Г. В. 1855. 16 Морскія бури подымаются божествомъ вѣтровъ, и потому ему приписывалось вла дычество надъ морецъ; Одина называли Hlefrejg (herr des meeres)—Die Götterwelt, 168.

321

Вѣтры сопутствуютъ и помогаютъ богу-громовнику въ его битвахъ съ демонами и пользуются его боевыми стрѣлами. Индусы давали богу вѣтровъ (Vāyu) эпитетъ Indrasārati, т. е. ратный товарищъ Индры; а Адамъ Бременскій говоритъ о самомъ Торѣ, какъ о владыкѣ вѣтровъ, волнующемъ моря ¹). Въ Ведахъ божественные представители вѣтровъ называются Марутами. Одѣтые въ блестящіе панцыри, съ свѣтлымъ ору- жіемъ въ рукахъ, они являются въ завывающей бурѣ и несут- ся по воздушнымъ пространствамъ въ колесницахъ, запряжен- ныхъ легконогими антилопами. Далеко-метательные луки, ко- торыми они вооружены, усвоили имъ прозваніе «sudhanvanas» (стрѣляющихъ изъ лѣковъ); подобно тому, по выраженію наше- го стариннаго памятника, вѣтры вѣютъ стрѣлами. Маруты то гонятъ передъ собою темныя облака, надвигая ихъ на ясное небо и собирая дождевыя воды въ единую массу, то разсѣева- ютъ тучи, сотрясая на землю плодотворную влагу и очищая воздухъ своимъ бурнымъ дыханіемъ. Быстро мчатся ихъ ко- лесницы, громко хлопаютъ бичи (=молніи), деревья гнутся и падаютъ вырванныя съ корнемъ; куда они идутъ и откуда? никто не вѣдаетъ. Помогая Индрѣ, Маруты, опьяненные медо- вымъ напиткомъ (=дождемъ), бѣшено устремляются въ бой, отпираютъ облачныя горы, доятъ небесныхъ коровъ, даютъ свободный истокъ дождевымъ родникамъ, и славя побѣду надъ Вритрою, поютъ громозвучную хвалебную пѣснь. Эта пѣсня—поэтическая метафора воющей бурѣ и шумящихъ вѣт- ровъ; какъ только раздастся она—содрагаются небо и земля, колеблются горы и распадаются облака ²). Дующіе вѣтры рож- даютъ разнообразные музыкальные тоны въ воздухѣ: бурные порывы ихъ, раздаваясь въ горныхъ мѣстностяхъ и пещерахъ, производя сильные всплески волнъ и шумъ потрясаемыхъ де-

¹) Germ. Mythen, 143. — ²) Die Götterwelt, 49, 51, 66; Orient und Occid. 1863, II, 247—254: переводъ Ригъ-Веды Бенфея.

21

322

ревьевъ, напоминали вой голодныхъ звёрей и дикіе звуки не-
стройной, оглушающей музыки и неистовыхъ пѣсень; кроткое
ввѣяніе легкихъ вѣтерковъ вызываетъ таинственный шопотъ
листьевъ въ лѣсахъ и рощахъ, мелодическій шелестъ зрѣю-
щихъ нивъ и тихое рокотаніе водъ — звуки, обаятельно дѣй-
ствующіе на душу и погружающіе въ сладкую дремоту; вры-
ваивались въ тѣсныя ущелія скалъ, въ скважины и щели домовъ,
вѣтры издаютъ свистъ, напоминающій свирѣль или флейту.
Отъ того встрѣчаемъ тождественныя выраженія для вѣянія и
музыки: отъ глагола дуть произошли духъ — вѣтеръ и дуда,
дѣлка, дудѣть, перс. dudu или tutu — звукъ флейты, тōtak,
курд. dudék, ирл. dudóg, гот. thut-haurn, ср.-нѣм. tüthorn
—рожокъ, англос. theotan, скан. thiota, др.-нѣм. diuzan —
stridere, скан. taut — susurrus, швед. tuta — cornu canere, ср.-
нѣм. dudeln, dudel-sack, литов. duda, dudéle, dudoti);
нѣм. blasen означаетъ: дуть, вѣять и трубить, играть на ду-
ховомъ инструментѣ; сканд. blāsi (bläser) — вѣтръ; гудокъ
и гусли отъ гуду, гудѣть — слово, употребляемое малорос-
сами для обозначенія дующаго вѣтра; сравни: сопѣлка, си-
повка отъ сопати, сопѣть (шипѣть), сиплый, сви-
стѣлка отъ свистать (перс. shufsh, shafsh — дудка,
флейта, shipur, shipūz — труба, shuflīdan, shiplīdan, лат.
sibilo, франц. siffler, sifflet), свирѣль отъ санскр. кор-
ня svr, svar — sonare (svaralasikâ — дудка, флейта, слож-
ное изъ svara — звукъ и las — ludere, artem exercere, перс.
surnâ, гр. σύριγξ [συρίξω, лат. susurro], лит. surma,
surmas, пол. surma — труба, тростниковая дудка) ¹). Звуки
такъ называемой духовой музыки производятся чрезъ вду-
ваніе воздуха въ инструментъ устами играющаго; мы видѣли,
что самые вѣтры принимались за дуновеніе, исходящее изъ

¹) Пикте, II, 474—6; Die Windgottheiten bei den indogerman. Völkern, 10.

323

открытыхъ устъ боговъ. Изображая олицетворенія вихрей,
старинное искусство представляло ихъ дующими въ рога ¹).
Фантазія древняго человѣка, сблизившая вой бури и свистъ
вѣтровъ съ пѣніемъ и музыкой, въ тоже время уподобила
быстрый и прихотливый полетъ облаковъ и крутящихся вих-
рей — бѣшеной пляскѣ, несущейся подъ звуки небесныхъ
хоровъ. Отсюда возникли разнообразныя миочическія сказанія
о пѣсняхъ, игрѣ на музыкальныхъ инструментахъ и пляскѣ
грозовыхъ духовъ, преданіе о воздушной ароѣ (windharfe) и
вѣрованіе въ чародѣйную силу пѣнія и музыки. Въ сообще-
ствѣ Индры выступали Гандарвы (—кентавры), какъ небесные
(облачные) пѣвцы, и Апсарасы, какъ танцовщицы. Съ Мару-
тами родственны Ribhus (—die künstler, die kunstfertigen —
художники); дѣти метателя стрѣлъ (отцу ихъ дается прозва-
ніе Sudhanvan), они сами были искусные кузнецы, приготов-
ляли богу-громовнику молніеносную палицу и летучаго коня;
пробуждаясь отъ зимняго сна, они являлись въ бурахъ, начи-
нали шумныя пѣсни, заставляли течь дождевые источники и
украшали землю роскошными цвѣтами и травою. Имя Ribhu
(Rbhu) въ видоизмѣненной формѣ Arbhu, роднится съ грече-
скимъ Орфеемъ, и въ прекрасномъ сказаніи объ этомъ пѣв-
цѣ, который звуками своей лиры усмирялъ дикихъ звѣрей,
удерживалъ потоки водъ и заставлялъ слѣдовать за собою
скалы и лѣса, нельзя не узнать поэтическаго преданія о могу-
чихъ Ribhus, которые громкою пѣснею своюю увлекали горы
и деревья (=облака) въ быстрый танецъ ²). Другимъ чаро-
дѣемъ-пѣвцомъ, по греческому миоу, былъ Амфіонъ; когда
онъ пѣлъ и игралъ на лирѣ, звуки его заставляли камни спла-
чиваться вмѣстѣ, чтō объясняется изъ древнѣйшаго представ-
ленія наплывающихъ на небо тучъ строющимися городами и

¹) Рус. Архивъ 1864, VII—VIII, ст. гр. Уварова, 685—7.—
²) Die Götterwelt, 49—50; Die Windgottheiten, von H. Genthe, 11.

21*

324

укрѣпленіями (см. гл. XVIII). Напротивъ одна нѣмецкая сказка говоритъ о рожкѣ, при звуках которого распадались всякія укрѣпленія ¹): тѣже вихри, которые, нагоняя тучи, строють облачные города, — и разрушаютъ ихъ, разсѣевая во время грозы. Наши сказки говоратъ о рогѣ, въ который если затрубить—сейчасъ явится столько ратниковъ, что противъ нихъ не устоитъ никакая сила ²): воспоминаніе о побѣдоносномъ Перунѣ, явленіе которого возвѣщается звучною трубою грозовой бури. У германцевъ непстовое войско Омлина, быстро-несущееся по воздуху во время бури, сопровождаетъ своеHOSTVHE завывающими звуками пѣсень, военныхъ трубъ и другихъ инструментовъ и бѣшенными плясками; тоже явленіе грозы, представляемое фантазіей въ поэтической картинѣ дикой охоты, уподобляетъ вой бури непстовымъ кликамъ ловчихъ и звукамъ охотничихъ роговъ ³). По сказанію Эдды Геймдалль, стражъ боговъ, трубить въ громкій рогъ Gjallarhorn, давая асамъ вѣсть объ опасности; рогъ этотъ прячется обыкновенно подъ священное древо Иггразилль (т. е. въ тучу; звуки его слышны во всей вселепной. Какъ божество весенней грозы, Геймдалль владѣетъ златогривымъ конемъ и золотыми зубами (символы громоносной тучи и золотистыхъ, кусающихся—разящихъ молній) и участвуетъ въ творческихъ дѣяніяхъ боговъ; при кончинѣ міра, когда сокрушается старое царство одряхлѣвшей природы (—зимы) и созидается новое, благодатное (—весна), при звуках Геймдаллева рога возгарается Иггразилль ⁴).

Изобрѣтателями музыкальныхъ инструментовъ почитались боги, владыки грозъ, вьюгъ и вѣтровъ; такъ греки изобрѣтение лиры приписывали Гермесу, который и подарилъ ее Аполлону ⁵). Патиструнная кантела (арфа) финновъ изобрѣтена

¹) Сказ Грим., 54.—²) Н. Р. Ск., II, 19; VI, 62; VIII, стр. 536—8.—³) Die Götterwelt, 271.—⁴) Ibid., 214, 259.—⁵) D. Myth., 859, 861.

325

Вейнемейненомъ, богомъ, рожденнымъ дочерью воздуха (дѣвою Ильматръ) и вполнѣ соотвѣтствующимъ скандинавскому Одину. Вмѣстѣ съ братьями онъ плыветъ пò морю; лодка ихъ останавливается на хребтѣ огромной щуки; Вейнемейненъ убилъ чудовищную рыбу и изъ остова ея дѣлаетъ кантелу. Какъ скоро она была готова, всѣ пробуютъ играть на ней, но никому не удается извлечь изъ нея настоящихъ тоновъ. Тогда берется за арфу Вейнемейненъ, садится на прибрежной скалѣ и поетъ чудныя пѣсни. Цѣлыми стаями спѣшать къ нему звѣри лѣсные, птицы воздушныя и рыбы морскія; тысячи зяблицъ и чижиковъ садятся ему на плечи; всѣ вокругъ художника заливаются сладкими слезами, и онъ самъ плачетъ отъ умиленія: крупныя слезы катятся съ лица его на колѣни, съ колѣнъ въ море, и тамъ превращаются въ прекрасныя жемчужины. Звуками этой кантелы Вейнемейненъ усыпилъ потомъ весь народъ мрачной Похъюлы и похитилъ Сампо. Въ борьбѣ за это сокровище была утрачена и славная кантела, потонувшая въ глубокомъ морѣ; въ замѣнѣ ея, Вейнемейненъ создаетъ новую. Слышитъ онъ, какъ сѣтуетъ плакучая береза, и спрашиваетъ: «о чемъ, зеленая, плачешь!» Отвѣчаетъ ему береза: «плачу я, что безпомощна, беззащитна; лѣтомъ люди рубать мои вѣтви, а зимою злая буря срываетъ съ меня одежду, и я зябну отъ мятелей и отъ стужи.» Вейнемейненъ утѣшаетъ ее: «недолго сѣтовать тебя! говоритъ онъ; я обращу твою печаль въ веселье, твою грусть въ радость.» Онъ срубилъ дерево и сдѣлалъ изъ него кантелу, винты и колки приготовилъ изъ чудеснаго дуба, съ вѣтвей котораго струится серебро и золото, а на струны взялъ пять волосъ съ головы прекрасной дѣвы, которая пѣла въ ожиданіи вечера и свиданья съ милымъ. Запралъ Вейнемейненъ на кантелѣ, и раздались чарующіе звуки: заслыша ихъ,

326

Долы всходятъ, выси никнутъ,
Горы твердыя трепещутъ,
Откликаются утесы,
Жнива вьются въ пляскѣ, камни
Разсѣдаются на брегѣ,
Сосны зыблюся въ восторгѣ;
Птицы стаями густыми
Прилетаютъ и тѣснятся
Вкругъ героя-пѣснопѣвца.
Внялъ орелъ въ гнѣздѣ высокомъ,
И птенцовъ позабывая,
Въ незнакомый край несется,
Чтобы кантелу услышать.

## Проходилъ ли Вейнемейненъ лѣсомъ—

Сосны низко преклонялись,
Еди гнулися привѣтно,
Шишки падали на землю,
Вкругъ корней ложились иглы.
По лугамъ ли проходилъ онъ —
У цвѣтовъ вскрывались чаши,
Долу стебли поникали. ¹)

Поэтическія метафоры Калевалы могутъ быть объяснены: богъ бури съ кузнецомъ-громовникомъ плыветъ въ ладьѣ-облакѣ по воздушному морю, разитъ чудовищную щуку (метафора тучи, см. гл XVI) и изъ остова ея дѣлаетъ кантелу, издаущую обаятельные звуки, которымъ внимаетъ вся природа (—пѣснь бури). Какъ громовый жорновъ, разбитый въ грозѣ, тонетъ въ дождевыхъ потокахъ, такъ тонетъ въ нихъ и чудная кантела; съ окончаніемъ бурной грозы замолкаетъ ея пѣсня ²). По другому сказанію кантела приготовляется изъ березы и дуба, чтò уже болѣе приближается къ дѣйствительности; но и здѣсь кроется воспоминаніе о деревѣ-тучѣ, блистающемъ зо-

¹) Ж. М. Н. П. 1846, III, ст. Я. Грим., 171, 176; Соврем. 1840, III, ст. Грота, 79–80, 89–96. — ²) Сравни съ мивомъ о смерти Орфея, разорваннаго неистовыми вакханками.

327

лотыми молніями; струнами служатъ волоса облачной нимфы,
музыка которыхъ потрясаетъ горы и колеблетъ лѣса. Слезы
Вейнемейнена и его спутниковъ—разсыпаемый тучами дождь.
Подобно Вейнемейнену, по греческому преданію Гермесъ взялъ
верхній щитъ черепахи, навязалъ на него струны и изготовилъ
музыкальный инструментъ. У Овидія находимъ разсказъ, какъ
наяда Сиринга, преслѣдуемая Паномъ, прибѣжала къ рѣкѣ
и превратилась въ тростникъ; Панъ срѣзалъ стволъ трост-
ника и сдѣлалъ изъ него свирѣль, названную по имени ная
ды сирингою. Шведскія и шотландскія народныя пѣсни раз-
дказываютъ, какъ одинъ музыкантъ сдѣлалъ арфу изъ груд-
ной кости дѣвы-утопленницы, изъ ея пальцевъ колкій, изъ
золотистыхъ волосъ струны; на Руси и въ Германіи из-
вѣстна сказка о дудкѣ, сдѣланной изъ тростника, выросшаго
на могилѣ, или изъ кости безвинно-убитаго юноши, которая
когда на ней заиграли — повѣдала о совершонномъ преступле-
ніи. Въ основѣ этихъ преданій лежитъ старинный миē о не-
бесной грозовой пѣснѣ, вѣщающей про смерть облачнаго демо-
на или нимфы; золотыя волоса дѣвы суть молніи. Не менѣе
zinъ звуковъ кантелы могущественна и пѣсня Вейнемейнена; ею
онъ творитъ міръ (=весеннюю природу) и совершаетъ волшеб-
ныя чары. Однажды состязался онъ въ мудрости съ пѣвцомъ
Юкохайненомъ. «Я запою, сказалъ неосторожный пѣвецъ, и си-
лою пѣсни превращу тебя въ борова и загоню въ темный уголъ
грязнаго хлѣва!» Не вытерпѣлъ богъ насмѣшки и запѣлъ гроз-
ную пѣсню: всколебалось море, задрожала земля,
затрещали и горы и скалы; сани дерзкаго юноши пре-
вратились въ кустарникъ, конь въ камень, мѣховая шапка въ
тучу, а самъ онъ увязъ по горло въ трясинѣ ¹).

¹) По указанію Кастрена, татары разсказываютъ о семи Куда-
яхъ, которые, сидя на облакахъ, услаждаются пѣніемъ; звѣри,
птицы, рыбы и самыя горы плѣняются ихъ чудными звуками, а

328

Всѣ духи, въ которыхъ фантазія олицетворила грозу, вих-
ри, мятель, непогоду, всѣ эти сатиры, фавны, нимфы, сладко-
гласныя сирены, эльфы, никсы, вилы, русалки и вѣдьмы лю-
бятъ пѣсни, музыку и пляски; музы, въ первоначальномъ сво-
емъ значеніи, были не болѣе, какъ облачныя пѣвицы и танцов-
щицы. Волненіе рѣкъ и моря русское преданіе объясняетъ
пляскою водяныхъ. По мнѣнію украинцевъ, когда запрае тъ
=взбушуется море, изъ его безлѣ выступаютъ морскіе духи
и поютъ пѣсни; а люди приходятъ къ берегамъ, слушаютъ
ихъ, и сами научаются пѣснямъ. Словаки догадываются, что
человѣка нәучили пѣснямъ небесные вихри и шумящія
дубравы:

Зпѣванкы, гдѣ сте са вы взалы?

Чи сте з' неба падлы, чи сте раслы въ гаи? ¹)

Мы указали, что съ грозою издревле связывались представ-
ленія о нечистой силѣ; какъ въ борьбѣ громовника съ тучами
усматривали поражаемыхъ демоновъ, такъ по другому поэти-
ческому возврѣнію въ пляскахъ облаковъ и вихрей и въ пѣс-
няхъ бури давали участіе, вмѣстѣ съ нимфами и вѣдьмами, и
дьяволу. Собираясь на лысой горѣ (=небѣ), вѣдьмы, колдуны
и черти заводятъ непристойныя пляски и пѣсни. Мысль о
брачномъ союзѣ, въ который вступаютъ во время грозы мол-
ніеносные духи съ облачными женами, заставила видѣть въ
этихъ сборищахъ свадебное торжество, нецѣломудренныя игры
и блудныя связи вѣдьмы съ дьяволами. По греческимъ ска-
заніямъ, Аполлонъ и Гермесъ въ любовномъ экстазѣ преслѣ-
дуютъ на охотѣ убѣгающихъ нимфѣ; тоже дѣлаютъ и сла-
дострастные сатиры; Борей похищаетъ Орейтію, какъ не-

элые духи нарочно поднимаются на небо, чтобы послушать пхъ пѣсень—Географ Извѣстія 1848, V, 143.—1) Москв. 1846, ХІ—ХІІ, критика, 154; Бодянск. О нар. поэзіи слав. племенъ, 43.

329

вѣсту; у германцевъ дикой охотникъ (=Одинъ) въ шумѣ
бури гонится за морскою (дождевосною) полногрудою дѣ-
вою, какъ за своей любовницей. Крутящійся вихрь (wirbel-
wind), обыкновенно предшествующій сильной бурѣ, у древне-
нѣмецкихъ поэтовъ IX вѣка назывался Windisprût—Winds-
braut (venti conjux); такимъ образомъ въ немъ угадывали
слѣды убѣгающей нимфы-невѣсты, за которою гонится богъ
грозы и бури. Въ Баваріи доселѣ думаютъ, что Вѣтръ имѣетъ
жену— die Windin; въ Нидерландахъ о вихрѣ выражаются: die
fahrende Frau или mutter. Въ западной Фландрии въ военной
бурѣ узнаютъ потѣдъ несчастной Альвины. По сагѣ, она была
прекрасная королевна; проклятая родителями за своевольное
вступленіе въ бракъ, она съ той самой поры досуждена, не вѣ-
дая успокоенія, носиться по воздуху. Когда шумить сильный
вѣтеръ, то говорятъ: «hör' — Alina weint!» (слушай, Альвина
плачетъ!) Въ Оберфальцѣ сказаніе это получило легендарный
характеръ. Одна женщина такъ возгордилась своей красотою
и миловидностью своего ребенка, что вздумала ровнять себя
съ Богородицею, и за то увлечена на воздухъ и тамъ разлуче-
на съ своимъ ребенкомъ. Теперь оба и мать и дитя носятся
между небомъ и землею. Въ завывающей бурѣ народъ слышитъ
ея отчаянные стоны, которыми она призываетъ свое дитя, и
не находитъ его; а въ жалобныхъ тонахъ вѣтровъ чудятся
плачь и вопли покинутаго ребенка. Эта несчастная мать смѣ-
шивается съ дочерью Ирода, искусная пляска которой была
награждена головою Юанна Предтечи. Танцующая Иродіада
отождествлена въ нѣмецкихъ преданіяхъ съ вѣдьмою крутя-
щагося вихря ¹). По мнію служичанъ въ пыли вихрей лета-
ютъ женскія миочическія существа — полудницы ²). Мазовец-
кое повѣрье признаетъ крутящійся вихрь дьявольскою

¹) Die Götterwelt, 98—99; Der heut. Volksglaube, 24—25.—²) D. Myth., 599.

330

пляскою; празднуя свадьбу вѣдьмы съ чортомъ, нечистая
сила вертится и скачетъ въ бѣшенной пляскѣ, подымая нога-
ми пыль столбомъ. Если бросить въ этотъ столбъ освященный
ножъ (=символъ молніи), то можно пригвоздить имъ бѣса къ
землѣ. Разъ крестьянинъ, видя стремящійся вихрь, бросилъ
въ него ножъ, и тотчасъ-же, вмѣсто столба пыли, явился пе-
редъ нимъ приколотый въ ногу дьяволъ и съ покорностію
сталъ просить о дарованіи ему свободы; въ уплату за осво-
божденіе онъ щедро одарилъ крестьянина золотомъ и всякимъ
добромъ ¹). Въ Малороссіи вертящіеся вихри называются чор-
товой свадьбою (см. главу VIII). Подобное повѣрье есть и
у нѣмцевъ, которые лумаютъ, что въ вихрѣ снідить колдунъ
или вѣдьма; бросая въ него ножъ, шляпу или башмакъ, можно
остановить его полетъ ²). Такимъ образомъ вихри, по связи
ихъ съ грозовыми тучами, получили полубожественный, по-
лудемоническій характеръ. Холодные вьюги, разрушительные
порывы бури и приносимый ими градъ должны были укрѣпить
народное воззрѣніе на вихри, какъ на существа демоническія.
Поселяне наши до сихъ поръ вѣрятъ, что теплые, весенніе
вѣтры происходятъ отъ добрыхъ духовъ, а вьюги и мѣтели
отъ злыхъ ³). Зимою злые дули вылетаютъ на бѣлый свѣтъ,
бѣгаютъ по полямъ и отъ холода дуютъ себѣ въ кулакъ; отъ
такой прогулки бѣсовъ сдавливается снѣгъ морозомъ и тре-
щитъ подъ ногами, а отъ дуновенія въ кулакъ встаютъ бура-
ны, мѣтели и осыпаются деревья инеемъ ⁴). Въ февралѣ-мѣ-
сяцѣ нечистые вылетаютъ изъ ада въ видѣ птицъ, и про-
тивъ нихъ надо принимать разныя предосторожности: птица—
миотическій образъ вѣтра ⁵). Въ нѣкоторыхъ мѣстахъ деревья,

¹) Пов. и пред., 81—82; Семенск., 115—7; Zarysy domove, III,
187; Иллюстр. 1848, № 28.—²) Die Götterwelt, 99. Шляпа и баш-
макъ—символы власти — ³) О. З. 1818, I, 63. — ⁴) Сахаров, I,
54. — ⁵) Ibid., II, 11.

331

сломанныя бурею, не употребляются на постройки, потому что самую бурю приписывают дьяволу ¹). Въ подольскомъ уѣздѣ поселяне считаютъ грѣхомъ упоминать слово вѣтеръ, которымъ тамъ называютъ нечистую силу ²), точно также, какъ слово духъ — собственно: вѣтеръ, перешло въ понятіе миои-ческаго существа и чорта; у новыхъ грековъ ἀνεμος—дьяволъ ³); лужичане употребляютъ слова khort (хортъ — борзой, ловчій песъ, нѣм. windhund=зооморфическое олицетвореніе вѣтра, см. гл. XIV) и grad въ значеніи чорта ⁴). Въ Германіи бурю (sturmwind) приписываютъ нечистой силѣ, и въ нѣ-которыхъ мѣсностяхъ называютъ ее hammer, въ чемъ выра-жается не столько мысль о разрушительномъ ея дѣйствіи, что она дробитъ все встрѣчное словно молотомъ, сколько древнѣй-шее вѣрованіе о происхожденіи бури отъ бога-метателя громо-ваго молота ⁵). Въ русскихъ заговорахъ произносится закля-тіе противъ «чорта страшнаго, вихоря буйнаго, лѣшаго одноглазаго, злаго водянаго, вѣдьмы кіевской и змѣя летучаго, огненнаго» ⁶), а въ одной свадебной пѣснѣ ⁷) поется о же-нихъ:

> Сберегла тебя матушка
> И отъ вѣтра, и отъ вихоря,
> И отъ божьей тебя милости (т. е. грозы).

О св. Оеодосіи повѣдается, что онъ слышалъ «гласъ вопля великаго въ пещерѣ отъ множества бѣсовъ, аки нѣкіимъ на колесницахъ зѣдящымъ, другимъ же въ тимпаны біющимъ, и инымъ въ сопѣли играющимъ, и тако всѣмъ кличущимъ, яко тррастися и пещерѣ». Въ житіи св. Исакія разсказано явленіе къ нему бѣсовъ въ видѣ прекрасныхъ юношей, «ихъ-же лица бяху аки солнце»: «удариша

¹) Терещ., V, 151.— ²) О. З. 1852, ХІ, крит., З. — ³) D. Myth., 951. — ⁴) Volkslieder der Wenden, II, 265. — ⁵) D. Myth., 952. — ⁶) Сахаров., I, 19.—⁷) Библ. для Чт. 1848, ІХ, ст. Гуляева, 30.

332

(бѣсы) въ сопѣли, тимпаны и гусли, Исакіа же поемше,
начаша съ нимъ скакати и плясати на многъ часъ, и
утрудивше его, оставиша еле жива суща, и тако поругавшеся
ему исчезоша» ¹). Въ одномъ старинонмъ рукописномъ сбор-
никѣ читаемъ: «умысли сатапа, како отвратити людей отъ
церкви и собравъ бѣси — преобрази въ человѣки, и идяше въ
сборѣ велицѣ упестренѣ въ градъ и вси біяху въ бубны,
друзін въ козици и въ свирѣли... Мнози же оставивши
церковь и на позоры бѣсомъ течаху». Прозорливые иноки ви-
дѣли, какъ лукавые бѣсы невидимо били христіанъ желѣз-
ными палицами, отгоняя ихъ отъ храма къ играмъ ²).

Могучія дѣйствія, проявляемыя природой въ буряхъ и гро-
зѣ, были приданы и тѣмъ чародѣйнымъ музыкальнымъ ору-
діямъ, которые на поэтическомъ языкѣ древняго эпоса слу-
жили ихъ метафорическимъ представленіемъ. Таковы сказоч-
ные гусли-самогуды, которые сами играютъ, сами пѣсни
поютъ, и которые съ одной стороны, согласно съ миевомъ объ
Орфеѣ, заставляютъ плясать не только звѣрей, но и самые
неодушевленные предметы — и ліса, и горы, а съ другой сто-
роны игрою своею напускаютъ непреодолимый сонъ, подобно
тому, какъ Вейнемейненъ звуками своей кантелы усыпилъ
обитателей враждебной Похѣюлы ³). Смыслъ преданія тотъ,
что пѣсня бурныхъ вѣтровъ, животворя весною своимъ дыха-
ніемъ природу, приводитъ въ дикую пляску дождевыя облака,

¹) Печер. Патер. изд. 1806 г., 51, 110. — ²) Очеркъ домашн.
жизни велик. нар., 141 Въ народѣ живутъ разсказы а) о пляскѣ
нечистыхъ въ аду подъ звуки скрипки, и b) о пустынникѣ, кото-
рый видѣлъ, какъ ходятъ черти за трапезу, приготовляемую безъ
благословенія: „идучи туда, они гайкаютъ, пляшутъ, скачутъ и
пѣсни поютъ“ — Н. Р. Ск., V, 47; Н. Р. Лег., 20. — ³) Н. Р. Ск.,
І—ІІ, стр. 358—360; VII, 14, 22; VIII, 13; Худяков, III, стр. 142;
Матер. для изучен. нар. слов., 122. Также и чародѣйка Лоухи
усыпила воиновъ игрою на гуселяхъ.

333

представляемыя то въ образѣ разныхъ животныхъ, то въ видѣ
небесныхъ горъ и лѣсовъ, волнуетъ моря и рѣки, колеблетъ
деревья и рушитъ скалы, а зимою, дыша холодными вьюгами,
насылаетъ на ту-же природу крѣпкій сонъ, запираетъ дожди
и сковываетъ лѣдами и землю и воды. Гусли-самогуды, по
свидѣтельству сказокъ, хранятся у кощея, волка-самоглота
(демоническія олицетворенія тучъ, см. ниже), или у чорта.
Вмѣсто этихъ гуслей, народный эпосъ упоминаетъ и чародѣй-
ную дудку, получаемую отъ дьявола или козла (животное,
на которомъ ђздить гремящій Торъ ¹), и свистокъ, похища-
емый у бабы-яги ²). Отправляется ли сказочный герой добы-
вать живую воду, моложавыя яблоки, жаръ-птицу, золотогри-
ваго коня и другія диковинки, онъ непримѣно самъ или его
конь, во время совершенія подвига, зацѣпитъ за протянутыя
струны, отъ чего пойдетъ по всему царству сильный звонъ и
грохотъ, пробуждается стража и спѣшитъ въ погоню за похи-
тителемъ³): т. е. живая вода дождя и разнообразныя эмблемы
творческихъ силъ весны не пначе могутъ быть добыты, какъ
при торжественныхъ пѣсняхъ грозы. Музыкальные инстру-
менты, звуки которыхъ обладаютъ такимъ волшебнымъ свой-
ствомъ, что, заслыша ихъ, волей-неволею пляшутъ и люди, и
звѣри, и лѣса, и камни, извѣстны въ преданіяхъ всѣхъ индо-
европейскихъ народовъ⁴). Въ Галлціи и около Днѣстра и Пру-
та существуетъ любопытное повѣрье, что если найдти въ дре-
мучемъ бору зеленую иву, которая не слыхала ни шума
воды, ни крика пѣтуха, и сдѣлать изъ этого дерева дудку,
то выйдетъ дудка не простая: отъ ея звуковъ встанутъ изъ
могилъ покойники и запляшутъ самыя лѣнивыя и

¹) Н. Р. Ск., VII, 14; Худяков., 28.—²) Н. Р. Ск., VIII, 23, а.—
³) См. сказки о живой водѣ, о жаръ-птицѣ и др. — ⁴) Матер. для
изучен. нар. слов., 122; Сказ. 1'рим., 110; Вольфъ, 24 (здѣсь
волшебная флейта упоминается вмѣстѣ съ самострѣломъ—молніей).

334

неповоротливыя ноги ¹). Въ этомъ повѣрьи древнія мета-
форическія выраженія о славной трубѣ бога-громовника при-
мѣнены къ обыкновенной ивовой дудкѣ: когда воцарится зима,
окованная холодомъ туча носится по небу, гдѣ ни слышны бо-
лѣе ни крикъ небеснаго пѣтуха (=
громъ, см. гл. Х), ни шумъ
дождевыхъ потоковъ; съ приходомъ же весны она превращает-
ся въ громогласную трубу, при звукахъ которой пробуждается
отъ зимней смерти Перунъ, и вслѣдъ за его пробужденіемъ
начинается неистовая пляска бурной грозы. Нелегко добы-
ваются подобные инструменты; обладаніе ими отчасти приписы-
ваютъ нечистой силѣ, отчасти видятъ въ нихъ даръ всемогу-
щаго Бога (христіанская подмѣна бога-громовника). На Украй-
нѣ ходить разсказъ о чортѣ, который въ видѣ куцаго нѣм-
чика, во фракѣ и шляпѣ, съ тонкими козлиными ножками,
съ острой бородкой и рогами, верхомъ на козлѣ выēз-
жаетъ на майданѣ ²), наигрываетъ на дудкѣ казачка, а кру-
гомъ его пляшутъ березы и липовые пни ³). Словенцы раз-
сказываютъ о лукавомъ и веселомъ бѣсѣ Курентѣ, который
игрой своей на гусляхъ и дудкѣ исцѣляетъ болѣзни (=
вѣ-
сеннія грозы животворятъ природу, исцѣляютъ ее отъ ранъ,
нанесенныхъ рукою зимы) и заставляетъ всѣхъ плясать безъ
отдыху ⁴). Валахская сказка, извѣстная и на Руси и у дру-
гихъ народовъ ⁵), повѣствуетъ о чудесной волынкѣ: дурень
Бакала сожигаетъ цѣлый мѣшокъ ладону, и въ награду за то
получаетъ отъ Бога волынку (въ русской редакціи: падаетъ
съ неба чудесная дудка). Онъ нанимается къ попу пасти овецъ;
выгоняя ихъ въ поле, пастухъ начинаетъ дудѣть, а овцы, за-

¹) Пов. и пред., 34—38, 173; Срп. припов., 28; Гриммъ указыва-
етъ на подобное же преданіе у Плинія—D. Myth., 1191.—²) Мѣсто,
гдѣ гонятъ деготь.—³) Lud Ukrain., II, 33.—⁴) Рус. Бес. 1857, III,
107.—⁵) Шоттъ, стр. 226—232; Ганъ, 34; Сказ. Грим., 110; Ху-
дяков., 95.

335

слыша музыку, пускаются плясать. Хозяинъ сталъ замѣчать,
что овцы приходятъ домой голодныя, измученныя, и вз düşалъ
посмотрѣть, что бы это значило? Вышелъ въ поле и спрятался
въ кустахъ терновника и дикихъ розъ. Какъ скоро заиграла
волынка — заплясали овцы, заплясалъ и самъ хозяинъ и сильно
пострадалъ отъ колючихъ иглъ. Послѣ того пожелала послу-
шать волынку попадья, и какъ услыхала — такъ и пустилась
выплясывать, и до того истомилась, что тутъ-же померла. Въ
нѣмецкой сказкѣ «Die zweerchpfeife» ¹) видна уже легендарная
обработка стариннаго преданія: солдатъ, у котораго въ карма-
нѣ всего-навсего было шесть крейперовъ, повѣрчался на до-
рогѣ съ двумя убогими странниками, въ видѣ которыхъ обык-
новенно являются въ сказкахъ Христосъ, апостолы и святые
угодники, и раздѣлилъ съ ними свои послѣднія деньги. За та-
кую доброту страны ки обѣщаютъ ему исполнить три желанія.
Солдатъ пожелалъ гренадерскую шапку, сапоги со шпорами
и ружье; все это было исполнено, и сверхъ того въ придачу
онъ получилъ чудесную дудку. Солдатъ приходитъ къ королю
и вызывается переночевать въ заклятомъummk, которымъ
овладѣли нечистые духи. Ночью пришелъ въummokъ чортъ съ
длиннымъ хвостомъ и огромными рогами. Солдатъ вынулъ
дудку и сталъ насвистывать; чортъ (—туча) плясалъ-плясалъ,
уморился и запросилъ пощады, обѣщаясь навсегда покинуть
тотъummokъ. Въ награду за это король женилъ солдата на
своей дочери. Когда пришло время умирать солдату, онъ по-
просилъ положить вмѣстѣ съ нимъ и дудку въ гробъ. Послѣ
смерти является онъ къ небеснымъ вратамъ, но св. Петръ не
пустилъ его: «когда тебѣ было обѣщано, сказалъ онъ, что бу-
дутъ исполнены три твои желанія, въ то время ты зачѣмъ не
пожелалъ царства небеснаго?» Отправляется солдатъ въ адъ

1) Вольфъ, стр. 225—9.

336

и начинаетъ играть на дудкѣ; плохо пришлось нечистымъ, хочешь-не хочешь — пляши! Чтобы избавиться отъ пляски, они вынуждены были признать солцата за своего начальника.

Миопческія представленія, сочетавшіяся съ пѣніемъ, музы-
кой и пляскою, дали имъ священное значеніе и сдѣлали ихъ
необходимою обстановкою языческихъ празднествъ и обрядовъ.
Поклонники стихійныхъ силъ природы, древнія племена ста-
рались въ своихъ религіозныхъ церемоніяхъ символически
выражать тоже, что совершалось на небѣ или что желательно
было усмотрѣть тамъ въ данное время. Іподражая дѣйствіямъ
небесныхъ боговъ, они думали, что творатъ имъ угодное, и
съ дѣтскою напвностію вѣрили, что вызываютъ такимъ обра-
зомъ божественныя силы на ихъ творческіе подвиги. Пспра-
шивая напримѣръ дождя, славяне водили Додолу — дѣву, увѣн-
чанную трӑвами и цѣтами, въ образѣ которой представлялась
жаждущая плодотворнаго сѣмені богиня Весна, и обливали
ее водою; представляя облака рыскающими стаями различныхъ
животныхъ, они сами наряжались въ звѣриныя шкуры и личи-
ны и бѣгали толпами по деревнямъ и полямъ. Точно также не-
бесная музыка и папѣвы грозы, танцы облачныхъ дѣвъ и воз-
душныхъ духовъ представлялись звономъ металлпческихъ со-
судовъ, ударами въ бубны, звуками дудокъ, волынокъ и дру-
гихъ доступныхъ старинѣ инструментовъ, шумными кликами,
пѣснями и диккою, быстро-вертящеюся пляскою; а замѣною дож-
дя, которымъ, какъ небеснымъ медомъ и пиномъ, утоляютъ
жажду грозовые духи, служили въ древнихъ обрядахъ дѣйстви-
тельно-опьяняющіе напптки. Эти разгульныя празднества, со-
провождаемыя переряживањемъ, пьяцтвомъ, пѣснями и пляс-
ками, совершались въ честь благодатнаго возврата весеннихъ
грозъ, прогопающихъ демоновъ зимы и несущихъ землѣ падодо-
родіе (см. ниже о празднествѣ Прилу, славянскому Дюнису),
или съ цѣлю призыва бога-громовника во время бездождія

337

и засухи. Такая обстановка языческихъ празднествъ усвоила
за ними названіе пгрищъ. Въ языкѣ нашемъ употребительны
выраженія: сыграть пѣсню (вмѣсто: про пѣть ¹), играть на
музыкальномъ инструментѣ, выраженія, свидѣтельствую-
щія за древнѣйшую связь народныхъ игрищъ съ этими обыч-
ными заявленіями веселья и радости. Пѣсни донынѣ состав-
ляютъ существенную часть праздничныхъ обрядовъ, совер-
шаемыхъ при солнечныхъ поворотахъ, при встрѣчѣ весны,
завивающіи вѣнковъ, прыганьи черезъ зажженные костры и проч.
Хороводъ (коло), въ которомъ пѣсня сливается съ драмати-
ческимъ представленіемъ, несомнѣнно наслѣдованъ отъ глу-
бокой старины. Хороводы открываются съ весною, когда небо
вступаетъ въ брачное соитіе съ землею и какъ-бы зоветъ къ
тому-же священному союзу и человѣка; именно эта идея люб-
ви и слѣдующаго за нею брака есть главный мотивъ, развів-
ваемый въ хороводныхъ представленіяхъ и пѣсняхъ. Лѣтопи-
сецъ, говоря о нравахъ славянъ-язычниковъ, замѣчаетъ: «схо-
жахуся на игрища, на плясанье, и ту умыкаху же-
ны собѣ, съ нею-же кто съвѣщашеся» ²). Свадебное торже-
ство до сихъ поръ сопровождается въ народѣ многочисленны-
ми обрядовыми пѣснями, и какъ бы ни были онѣ подновлены
или вовсе передѣланы, давность ихъ происхожденія не можетъ
быть отрицаема; она засвидѣтельствована письмомъ Мономаха
къ Олегу ³), и еще болѣе подтверждается сохраненными въ
этихъ пѣсняхъ указаніями на похищеніе и куплю женъ и на
другія черты стародавняго быта. Скопцы и хлысты замѣняютъ
общественное моленіе быстрымъ круженіемъ, силою котораго
вызывается, по ихъ мнѣнію, даръ пророчества ⁴), и хорово-
дами «посолонь». Становясь другъ возлѣ друга, они бѣгаютъ

1) Обл. Сл., 224.—2) П. С. Р. Л., I, 6.—3) Ibid., 105.—4) Тоже религіозное значеніе соединяютъ съ этимъ дѣйствіемъ квакеры, мусульманскіе дервиши и сибирскіе шаманы.

22

338

кругомъ, скачутъ, вертятся и хлопаютъ въ ладоши; во время этой пляски они поютъ свои священныя пѣсни, которые про-никнуты духомъ и содержаніемъ народной поэзіи, сложены на чисто-народномъ языкѣ, съ примѣсью немногихъ церковно-сла-янскихъ выраженій; складъ и размѣръ тотъ-же, что и въ обыкновенныхъ пѣсняхъ. Всѣ ихъ молитвенные возванія и клятвы наполнены обращеніями къ свѣтиламъ и стихіямъ, нѣкогда-обоготвореннымъ язычниками. Припомнимъ, что такъ называемые стихи, представляющіе яркую смѣсь понятій хри-стіанскихъ съ воспоминаніями язычества, во всемъ простона-родьи пользуются уваженіемъ наравнѣ съ церковнослужебны-ми пѣснями'). Сектанты наши вышли изъ низшихъ слоевъ общества, и потому ихъ пониманію болѣе доступны формы, самимъ-же народомъ созданныя и отвѣчающія его поэ-тическому настроенію и дѣтскимъ взглядамъ на природу. — Какъ ни были просты и несовершенны первыя музыкальныя орудія (дудка, свирѣль, волынка, гусли), тѣмъ не менѣе они требовали нѣкотораго упражненія, навыка, ученья, и конечно въ весьма-раннее время образовался особенный классъ музы-кантовъ, пѣвцовъ, поэтовъ, словомъ людей вѣщихъ, кото-рые хранили въ своей памяти эпическія сказанія старины, пѣли ихъ подъ звуки гуслей и другихъ инструментовъ и играли главную роль въ народныхъ празднествахъ. Это был гусяляры или скоморохи; уже Феофилактъ упоминаетъ о трехъ славянскихъ гусялярахъ, явившихся во Фракію въ концѣ VI вѣка; о скоморохахъ упоминаетъ Несторъ, осуждая трубы и гусли. Названіе «скоморохъ» остается пока необъясненнымъ филологами; въ Патерикѣ XV-го вѣка и въ Прологѣ XVI-го этимъ словомъ переведено греческое λογιστικός (tibicen — рожеч-

¹) Изъелѣд. о скопч. ереси Надеждина, 220—3, 239—254, 292, и прилож. 81.

339

никъ, дударь). По свидѣтелству памятниковъ, скоморохи являлись на игрища съ музыкою, наряжались въ маскарадныя платья, пѣли, плясали, кривлялись и творили разные «глумы». Важное значеніе гуслировъ и скомороховъ у славянъ-язычниковъ доказывается и участіемъ ихъ въ религіозныхъ обрядахъ (на праздникахъ, свадьбахъ и поминкахъ), и спільными нападками на нихъ христіанскаго духовенства; въ ХІ вѣкѣ они подняли въ Польшѣ народное возстание противъ христіанъ, подобно тому, какъ у насъ эти возставія дѣлались по наущенію волхвовъ и кудесниковъ ¹).

Понятно, почему съ такою непріязнею и суровостью отнеслось къ музыкѣ, пѣснямъ, пляскамъ и ряженью христіанство первыхъ вѣковъ; оно справедливо видѣло въ нихъ не одну простую забаву, но языческій обрядъ. Съ самаго водворенія христіанства на Руси и вплоть до конца XVII столѣтія раздается громкій протестъ духовенства, направленный противъ народныхъ игрищъ. Несторъ жаловался, что люди, нарицающіеся христіанами, жили въ его время «поганьскы»; дьяволъ, говоритъ онъ, соблазняетъ народъ «всячьскыми лѣстями, превабляя ны отъ Бога трубами и скоморохы, гуслими и русальми. Видимъ бо игрища утолчена и людій множество, яко упихати начнуть другъ друга, позоры дѣюще отъ бѣса замышленаго дѣла, а церкви стоять (пусты) ²). Кирилъ Туровскій въ словѣ о мытарствахъ, въ числѣ разныхъ грѣховъ, указываетъ слѣдующіе: «безстудная словеса и плясаніе, еже въ пиру и на свадбахъ и въ павечерницахъ, и на пятихахъ и на улицахъ... и еже басни бають и въ гусли гудуть» ³). Митрополитъ Юаннъ (ХІІ в.) поучалъ духовенство не посѣшать пировъ или уходить съ нихъ, какъ скоро начнется прапаніе плясаніе и

¹) Времен., ХХ, стат. о скоморохахъ, 70. — ²) П. С. Р. Л, І, 73 — ³) Памят. ХІІ в., 94—95.

22*

340

гуденіе ¹). Въ житіи св. Оеодосія разсказывается о томъ,
какъ онъ выговаривалъ в. кн. Святославу за «мускійскіе гла-
сы»: «во единъ отъ дней прииде къ нему (князю) преподобный,
и яко вниде въ храмъ, идѣже сѣдяше князь, се видѣ многихъ
играющихъ предъ ипмъ: овыхъ гуслныя гласы испущающихъ,
иныхъ органныя писки гласящихъ, иныхъ же иныя мускій-
скія, и тако всѣхъ веселящихся, яко-же обычай есть предъ
княземъ. Преподобный же, подлѣ князя сѣдя, зряще дѣлу по-
никъ; таже мало восклонся, рече къ нему: будетъ ли сице во
оный вѣкъ грядущій? Князь же отъ слова преподобнаго уми-
лився, прослезися мало и повелѣ абіе престати играющимъ, и
оттолѣ аще когда повелѣваше тѣмъ игры творити и услышалъ
бы пришествіе преподобнаго, то всегда повелѣваше ипмъ паки
тихо стати и молчати» ²). Въ сказаніи «о русальяхъ», припи-
санномъ св. Нифонту (рукоп. XIV в.), читаемъ: «якоже труба
гласящи собирать вои, молитва же творима совокуплять ан-
гели божія; а сопѣли, гусли, пѣсни непріязньскы, плясанья,
плесканья собирають около себе студныя обѣсы; держай же со-
пѣлника, въ сласть любляй гусли п пѣнья, плесканья и пля-
санья, чтить темнаго бѣса». Далѣе слѣдуетъ разсказъ о видѣ-
ніи св. Нифонта, какъ нечистые духи радуются при встрѣчѣ
съ сопѣльникомъ, влекутъ вслѣдъ за нимъ топпы народа и
прельщаютъ «овы плясати, а другыя плескати вспѣвающе»;
вмѣстѣ съ ними пляшутъ и обѣсы: «народи же не видяху обѣ-
совъ, токмо блаженный Нифонтъ». Деньги, даваемыя за игру
и пляску, —по словамъ сказанія, есть жертва дьяволу ³). Въ
словѣ христолюбца (паисіевской сборникъ XIV в.) пѣсни, пляс-
ка и музыка отнесены къ одному разряду съ польскою жерт-

¹) Рус. Дост., І, 95. Запрещеніе это повторялось и послѣ; см. Ак. Ист., І, 109: „аще будутъ на брацѣ или въ пиру позоры каковы, отходи прежде видѣніа.“.— ²) Печер. Нат., 55. — ³) Пам. стар. рус. лит., І, 207—9.

341

вою: «не подобаетъ крестьяномъ игръ бѣсовьскихъ играти,
еже есть: плясанье, гуденье, пѣсни мирьскія и жертвы идоль-
скія» ¹). По рукописи новгородской Софійской библіотеки
(конца XV в.) это мѣсто распространено такъ: «не подобаетъ
хрестьяномъ въ пирехъ и на свадьбахъ бѣсовьскыхъ игръ игра-
ти, аще ли то не бракъ наричется, нѣ(о) идолослуженіе, иже
есть: плясба, гудба, пѣсни бѣсовьскыя, сопѣли, бубьни и вся
жертва идольска» ²). Посланіе Елеазарова монастыря игуме-
на Памфила псковскимъ намѣстнику и властямъ 1505 года
говоритъ: «зѣло не престала здѣ еще лесть идолская, кумир-
ное празнованіе, радость и веселіе сотонинское... тому (сата-
нѣ) я(ко)же жертва приносится всяка скверна и безаконное
богомерское празнованіе. Еда бо приходить велій празникъ день
Рождества Предтечева, а тогда во святую ту нощъ мало не
весь градъ взмятется и възбѣсится бубны и сопѣли, и гудѣ-
ніемъ струннымъ, и всякими неподобными играми сотонинскы-
ми, плесканіемъ и плясаніемъ... въстучитъ бо градъ сей и
возгремятъ въ немъ людіе си безаконіемъ и погибелью лютою,
злымъ прелщеніемъ предъ Богомъ, стучать бубны и гласъ со-
пѣлій и гудутъ струны, женамъ же и дѣвамъ плесканіе (уда-
ренье въ ладоши) и плясаніе и главамъ ихъ накиваніе, устамъ
ихъ непріязненъ кличь и вопль, всескверненныя пѣсни, бѣсов-
ская угодія свершахуся, и хребтомъ ихъ вихляніе и ногамъ
ихъ скаканіе и топтаніе» ³). Въ поученіи митрополита Даніи-
ла высказаны такія обличенія: въ божественныхъ писаніяхъ
утѣшается душа христіанина, а не въ скоморолахъ и пляс-
цахъ; «нынѣ же суть нѣцы отъ священныхъ, яже суть сіи

¹) Лът. рус. лит., т. IV, отд. 3, 90; сравни Оп. Румян. Муз.,
229. На древнюю связь жертвенныхъ обрядовъ съ плясками указы-
ваетъ и нѣмецкое слово leich—жертва и языческая пляска (Лът.
рус. лит., кн. V, отд. 2, 8). — ²) Ibid., т. IV, отд. 3, 94, 110—1.
³) Доп къ Ак Ист., І, 22.

342

пресвитери и діакони, и иподіякони, и четци, и пѣвци, глу-
мяся, играют въ гусли, въ домры, въ смыки... и въ пѣснехъ
бѣсовскихъ, и въ безмѣрномъ и премногомъ піянствѣ, и вся-
кое плотское мудрованіе и наслаженіе паче духовныхъ любя-
ще». Приведя затѣмъ соборныя правила, запрещающія на бра-
кахъ «плескати и плясати» и повелѣвающія священникамъ и
причту «преже входа игрецовъ встати и отходити», Даніилъ
продолжаетъ: «св. Ефремъ глаголетъ, яко не подобаетъ играти
и глумитися... яко ходя(й) на игрише со идолослужители имать
часть. И паки той-же рекъ: Христу зовущу пророки и апосто-
лы и евангелисты, и отъ многихъ людій мало приходятъ; егда
же діаволъ позвоветъ гуслими и плясци и пѣсньми непріязнен-
ными, тогда мнози собираются на то... Егда заповѣстся постъ
и бдѣніе, то вси ужаснутся и отпадутъ, и вси яко мертви бу-
дутъ; и аще нарекутся пирове или вечеря, или гусли, или
свирѣли, или пѣсни непріязне нныя, то вси готови будутъ и
убудятся и потекутъ, другъ друга зовый, и стекутся на злый
той путь и борются на злѣмъ томъ собраніи, не якоже хри-
стіаномъ подобаетъ, но якоже поганымъ»¹). «Домострой» попа
Сильвестра называетъ пѣсни, пляски, скаканіе, гуденіе, буб-
ны, трубы и сопѣли — дѣлами богомерзскими ²); а Стоглавъ ³)
вооружается противъ слѣдующихъ явленій: «въ мірсквхъ свад-
бахъ играютъ глумотворцы и арганники и смѣхотворцы и гу-
сельники, и бѣсовскіе пѣсни поютъ; и какъ къ церкви вѣн-
чатися поѣдутъ, священникъ со крестомъ Ёдетъ, а передъ
нимъ со всѣми тѣми играми бѣсовскими рыщутъ, а священ-
ницы имъ о томъ не возбраняютъ.— Въ троицкую субботу по
селомъ и по погостомъ сходятся мужи и жены на жальникахъ
(кладбищахъ) и плачутся по гробомъ съ великимъ кричаньемъ,
и егда начнутъ играти скоморохи, гудцы и орегудницы, они

¹) Нам. стар. рус. лот, IV, 201—3.—²) Времен., 1, 38, 46.—³) Гл.
41, вопр. 16, 23 и 24, гл. 92.

343

же отъ плача преставше начнутъ скакати и плясати и въ доло-
ни бити и пѣсни сотонинскіе пѣти». По этому заявленію, со-
боръ постановилъ въ обязанность священникамъ убѣждать
паству, чтобы «въ кое время родителей своихъ поминаютъ, и
они бы нищихъ поили и кормили по своей силѣ, а скомо-
хомъ, гудцомъ и всякимъ глумцомъ запрещали и возбраняли»
тѣми бѣсовскими играми смущать православныхъ. Точно так-
же высказываеть Стоглавный соборъ и противъ обычая схо-
диться въ навечеріи Рождества и Крещенія и на Ивановъ день
«творить глумы всякими плясаньми и гульми». Приговорною
грамотою Троицко-сергіева монастыря 1555 года было опре-
дѣлено, чтобы монастырскіе крестьяне въ волостяхъ скомо-
роховъ не держали; а «у котораго сотскаго въ его сотной вый-
мутъ скомороха или волхва или бабу-ворожею, и на томъ сот-
скомъ и на его сотной на стѣ человѣкъ взяти пени десять руб-
левъ денегъ, а скомороха или волхва или бабу-ворожею, бивъ
да ограбивъ, выбити изъ волости вонъ; а прохожихъ скоморо-
ховъ въ волость не пущать» ¹). Въ наказахъ монастырскимъ
прикащикамъ XVII вѣка предписывалось наблюдать, чтобы
крестьяне «въ бѣсовскіе игры, въ сопѣли и въ гусли, и въ
гудки и въ домры, и во всякіе игры не играли, и въ домѣхъ
у себя не держали» ²). Въ 1636 году, по указу патріарха
Юасафа, дана была память поповскому старостѣ и тіуну на-
блюдать, чтобы на праздники владычни, богородичны и наро-
читылъ святыхъ не было въ Москвѣ безчиствъ; а то «вмѣсто
духовнаго торжества и веселія воспріимше игры и кощуны
бѣсовскія, повелѣвающе медвѣдчикомъ и скомрахомъ на ули-
цахъ и на торжищахъ и на распутіяхъ сатанинскія игры тво-
рити и въ бубны бити, и въ сурны ревѣти и руками плеска-
ти, и плясати и иная неподобная дѣяти» ³). Противъ тѣхъ-же

¹) Ак. Арх. Экс., І, 244. — ²) Ак. Юрид., 334. — ³) Ак. Арх. Экс, ІІІ, 264.

344

обычаевъ предостерегаетъ и царская окружная грамота 1648 года; она требуетъ, чтобы православные не призывали къ себѣ скомороховъ съ домами, сурпами, волынками и всякими играми, чтобы медвѣдей не водили и никакихъ бѣсовскихъ дивѣ пе творили, и по ночамъ на улицахъ и поляхъ, и во время свадебъ пѣсень не пѣли и не плясали и въ ладони не били, и скоморошья платья и личинъ на себя не пакладывали. Всѣ эти дѣйствія, по словамъ грамоты, указываютъ на забвеніе Бога и православной вѣры; а потому воеводамъ предписывалось отбирать у всѣхъ музыкальные инструменты, ломать и жечь, а тѣхъ, у кого они найдутся, бить батогами и ссылать въ украйныя мѣста ¹). По свидѣтельству Олеарія, еще прежде при Михайлѣ Оедоровичѣ, по распоряженію патріарха, не только у скомороховъ, но и вообще по домамъ были отобраны музыкальные инструменты — пять возвѣс, и публично сожжены, какъ орудіе дьявола. Въ 1657 году ростовскій митрополитъ Юна приказалъ разослать по селамъ и погостамъ памяти къ священнослужителямъ, съ наказомъ надзирать, чтобы скомороховъ и медвѣжьихъ поводчиковъ нигдѣ не было, и въ гусли, домры, сурны, волынки и во всякія игры не играли и пѣсней «сатанинскихъ» не пѣли; скоморохамъ и нарушителямъ этого запрета митрополитъ угрожаетъ «великимъ смиреніемъ» и отлученіемъ отъ церкви ²). Что угроза эта не составляла исключенія изъ общихъ воззрѣній современного духовенства, это подтверждается слѣдующимъ мѣстомъ въ посланіи незвѣстнаго епископа: «да будетъ отлученъ обавникъ, чародѣй, скомрахъ, узольникъ» ³) и статью одного рукописнаго сборника, налагающею проклятие на гусли, домры, сопѣли, бубны, скомороховъ и свирѣльниковъ: «сіи вси волсви плотяные бѣсовѣ

¹) Ак. Ист., IV, 35; Опис. Арх. стар. дѣлъ, 296—9; Сахаров., II, 99—100.—²) Ак. Арх. Экс., IV, 98. — ³) Архивъ ист.-юрид. свѣд., II, ст. Попова, 37—38.

345

и слуги антихристовы, и сіе творяще да будутъ прокляти» ¹). Некоторыя поучительныя слова особенно возстаютъ противъ женской пляски, признавая ее душегубительнымъ грѣхомъ: «о злое проклятое плясаніе! (говоритъ одинъ проповѣдникъ) о лукавыя женѣ многовертимое плясаніе! пляшущи бо жена— любодѣйница діаволя, супруга адова, невѣста сатанина; вси бо любящіи плясаніе безчестіе Юанну Предтечѣ творить — со Иродьею негасимый огнь и неусыпаяй червь осудить!» Даже смотрѣть на пляски — грѣхъ: «не зрите плясанія и иныя бѣсовскихъ всякихъ игоръ злыхъ прелестныхъ, да не прельщены будете, зряще и слушающе игоръ всякихъ бѣсовскихъ; та- ковыя суть нарекутся сатанины любовницы» ²).

Такой строгій взглядъ отчасти поддерживался самымъ ха- рактеромъ стариннаго скоморошества. Вызванное культомъ

¹) Оп. Румян. Муз., 551—2. — ²) Очеркъ домашн. жизни велик. нар., 142—3. Сравни слово объ играхъ и плясанія (по рукоп. XVII стол.), напечатанное мною въ Библ. Запис. 1859 года (237—8): «Многовертимое плясаніе отлучаетъ человѣки отъ Бога и во дно адово влечетъ. Пляшущи убо жена невѣста нарицается сотонина, любодѣйца діаволя, супруга бѣсова; не токлю сама будетъ пляшу- щая сведена во дно адово, но и ти, иже съ любовію позоруютъ и въ сластѣхъ раздвизаются на ню съ похотію... Пляшущія бо жена многимъ мужемъ жена есть; тою діаволъ многихъ прель- ститъ во снѣ и на евѣ (аву). Вси любящіи плясаніе со Иродіею въ негасимый огнь осудятся. Грѣшно бо есть и скверно и скаредно своему мужу совокуплятися съ таковою женою.... Того, братіе и сестры, блюдитесь и не любите беззаконныхъ игоръ бѣсовскихъ, наче же удаляйтесь плясанія, да не злѣ въ муку вѣчную осуждени будете». Указанія на подобные-же протесты западнаго духовенства можно найдти въ книгѣ г. Полеваго: Исторіч. очерки средневѣк. драмы, 23—26, 33, 38. Необходимо впрочемъ замѣтить, что католи- цизмъ, допускающій участіе музыки въ своемъ богослуженіи, дол- женъ былъ отпестись къ народной музыкѣ иѣсколько мягче; у че- ховъ наприм. дуда и кобза употреблялись при церковныхъ служ- бахъ, а у поляковъ кобзы знаменитыхъ „игрецовъ“ вѣшались въ храмахъ подъ иконами (Времен, ХХ, 70).

346

Перуна-оплодотворителя, насилиющего облачныхъ дѣвъ и щед-
ро-разсыпающегося дѣмя дождя, оно не отличалось особенною
скромностію и требовало отъ плясокъ сладострастныхъ жи-
женій. Эти «глумы», при грубости нравовъ стараго времени и
разгульнымъ праздничнымъ похмелья, выражались въ формахъ не-
всегда граціозныхъ и подъ часъ бывали уже слишкомъ откро-
венные (см. главу VIII); но они нравились неразвитой толпѣ, а
потому продолжали держаться и тогда когда давнымъ-давно
была позабыта та миочическая основа, на которой возникли эти
нецт. ломудренныя игрища. Желая указать на «безстудіе»,
лѣтописцы не находили лучшаго, болѣе нагляднаго сравненія,
какъ напоминаніе о скоморохахъ ¹). Лишенные всякаго
покровительства власти, преслѣдукъмые нарѣканіями лухо-
венства и правительственными распоряженіями, скоморохи
въ XVI и XVII столѣтіяхъ нерѣдко подвергались обидамъ и
со стороны частныхъ лицъ и общинѣ; ихъ зазывали въ до-
ма, и вмѣсто платы за трудъ — били и отымали у нихъ то,
что успѣли они собрать, ходя по міру. Въ 1633 году подана
была парю Михайлу Федоровичу такая челобитная: «бьютъ
челомъ и являютъ твоего государева боярина князя Ивана
Ивановича Шуйскаго скоморохи: Павлушка Кондратьевъ сынъ
Зарубинъ, да Вторышка Михайловъ, да Конашка Доментьевъ,
да боярина-жъ князя Дмитрея Михайловича Пожарскаго Федька
Степановъ сынъ Чечотка—твоегожъ государева села Дунило-
ва на приказнаго на Ондрѣя Михайлова сына Крюкова да на
его людей. Въ нынѣшнемъ, государь, году пришли мы въ твое

¹) Лѣтоп. Переясл., 3: „Посемь-жъ латына безстудіе въземше отъ худыхъ римлянъ, начаша къ женамъ къ чуждичѣ на будь мысль дръжати, и предстоати предъ дѣвами и женами службы съдъвающи и знамъ носити ихъ, а своихъ не любити; и начаша пристроати собѣ кошюли, а не страчици, и межиножіе показывати и кротопо- ліе носити, и яки гворъ в ногавици створше образъ килы имуще и не стыдящеся отинудъ, аки скомраси“.

347

дворцовое село Дунилово для своего промыслишку, и съ ходьбы къ нему Ондрѣю явились, и того-жъ, государь, числа онъ Ондрѣй насъ сиротъ зазвалъ къ себѣ на дворъ, и зазвавъ заперъ насъ въ баню, и заперши вымучилъ у насъ сиротъ у Павлушки 7 рублевъ, а у Өедьки 25 рублевъ, да Артюшкиныхъ денегъ 5 рублевъ» ¹). Съ своей стороны скоморохи не оставались въ долгу; вѣчно-праздные, наклонные къ бродячей жизни и вынуждаемые шаткостью своего общественнаго положенія искать поддержку въ самихъ себѣ, они собирались въ артели и ходили по широкой Руси большими ватагами, нападали по дорогамъ на путниковъ и проѣзжихъ и грабили. «Да по дальнимъ странамъ, говоритъ Стоглавъ, ходятъ скоморохи, совокупляся ватагами многими до штидесяти и до семидесяти и до ста человѣкъ, и по деревнямъ у крестьянъ сильно ядятъ и піютъ, и иззъ клѣтей животы грабятъ, а по дорогамъ разбиваютъ» ²). Особенно привлекали скомороховъ сельскія братчины, гдѣ можно было вдоволь попировать и что-нибудь заработать своей игрой, пѣснями и плясками; потому въ жалованныхъ и уставныхъ грамотахъ различнымъ сельскимъ общинамъ встрѣчаемъ положеніе: «а скоморохомъ у нихъ сильно не играти»; запрещается и княжескимъ чиновникамъ давать имъ разрѣшеніе на участіе въ деревенскіхъ пирахъ и братчинахъ: «скоморохомъ у нихъ посельской (или: волостель) играти не освобождаетъ». Въ случаѣ насильнаго прихода скомороховъ, дозволялось выбивать ихъ изъ селъ и съ братчинъ—безнаказанно ³).

Подъ вліяніемъ духовной литературы и старинныхъ церковныхъ поученій въ самомъ народѣ возникаютъ понятія о

¹) Опис. Шуи Борисова, 451—2. — ²) Гл. 41, вопр. 19. — ³) Ак. Арх. Экс., І, 86, 144, 171, 181, 201, 217, 240; Описан. Шуи, 233; сличи съ разсказомъ о моддаванскихъ колачувахъ въ О. З. 1824, № 98, 476—8.

348

грѣховности скоморошества. Особенно рѣзко высказывается
это убѣжденіе въ той массѣ, которая наиболѣе отличалась на-
читанностью и вмѣстѣ съ тѣмъ религіозною нетерпимостью,
именно въ кругу раскольниковъ. Правила Феодосіанъ 1751 го-
да осуждаютъ поющихъ пѣсни, играющихъ въ варганы и дуд-
ки и участвующихъ въ пляскахъ: «творятъ сіи вси 500 по-
клоновъ до земли» ¹). «Пѣсня и пляска отъ сатаны» говорятъ
старовѣры; образовались пословицы: «Богъ далъ (или: создалъ)
попа, чортъ скомороха» ²), «ли Богу свѣча, ни чорту
дуда!» ³) Эти сопоставленія любопытны, какъ свидѣтельство
древне-религіознаго значенія скоморошьихъ игрящъ и музыки.
Въ стихѣ о страшномъ судѣ помѣщено такое обращеніе къ
грѣшникамъ: «вы въ гусли-свирѣли играли, скакали, пляса-
ли—все ради дьявола» ⁴); въ стихѣ о грѣшной душѣ сказано,
что она

Подъ всякія игры много плясывала,
Самаго сатану воспотѣшивала ³).

Лубочныя картины проводятъ тотъ-же взглядъ; такъ въ кар-
тинѣ, изображающей смерть грѣшника и истязаніе его бѣ-
сами, представлена одна сцена, содержаніе которой видно изъ
слѣдующей подписи: «И рече сатана (грѣшніку): любилъ еси
въ мірѣ различныя потѣхи, игры; приведите ему трубачей,
Бѣси же начаша ему во уши трубить въ трубы огнен-
ныя; тогда изъ ушей, изъ очей, изъ ноздрей пронде сквозь
пламень огненный».

Строгость средневѣковыхъ воззрѣній на искусство не могла
удержаться, какъ скоро стали проникать въ общество болѣе
свѣтлыя идеи, какія несло къ намъ западное образованіе. Еще

¹) Полн. извѣстіе о старообр. Андрея Юаннова, изд. 3. 163. —
²) Послов Даля, 14, 915; Историч. п статист. сборникъ Валуева,
205. — ³) Приб къ Изв. Ак. Н, І, 60. — ⁴) Ч. О И. и Д., годъ
3. ІХ, 207.—⁵) Лѣт. рус. лит., кн. ІІ, отд. 2, 156.

349

при Алексѣѣ Михайловичѣ, въ то самое время, когда запрещали народныя игрища, отбирали у скомороховъ и жгли музыкальные инструменты, — на пиру у царя «игралъ въ органы нѣмчинъ, и въ сурну, и въ трубы трубили, и въ суренки играли, и по накрамъ и по литаврамъ билп»; при дворѣ представляются комедіи, въ присутствіи всей царской семьи, при чемъ нѣмцы и люди Матвѣева играютъ на органахъ, фіолахъ, и танцуютъ. Преобразованія Петра Великаго нанесли окончательный ударъ старовѣрческому аскетизму; съ нимъ закончились и протесты духовенства и запретительныя мѣры правительства противъ такъ называемыхъ «бѣсовскихъ дѣйствій» — музыки и плясокъ, которые давно уже утратили для массы свое языческое освященіе и сдѣлались не болѣе, какъ праздничнымъ увеселеніемъ. Осужденія продолжаютъ раздаваться только изъ суевѣрной и фанатической среды раскола.

Блестящая яркими, великолѣпными красками, радуга должна была особенно-сильно поражать поэтически-настроенную фантазію первобытныхъ народовъ. На ряду съ другими небесными явленіями и за нею былъ признанъ священный, божественный характеръ, — и какъ въ природѣ радуга сопровождаетъ лѣтнія грозы и проливные дожди, напояющіе воздухъ влагою, то понятно, что и въ народныхъ сказаніяхъ она поставляется въ тѣсную связь съ богомъ громовникомъ. По различію впечатлѣній, производимыхъ ею на глазъ, поэтическая фантазія древняго человѣка сближала радугу съ разнообразными предметами; но сближенія свои постоянно основывала на дѣйствительномъ сходствѣ формъ и признаковъ.

а) Радуга — лукъ, дуга, арка. По миочическому представлению древнихъ индѣйцевъ, радуга есть боевой лукъ Индры, съ котораго этотъ богъ-громовержецъ пускаетъ свои молніеносныя стрѣлы, поражая демоновъ тьмы (=тучи); отсюда обыкновенный эпитетъ Индры gôpatićāpa т. е. господинъ

350

или владыка, держащій лукъ (gôpatih—пастухъ, господинъ, правитель, слово сложное изъ gô — корова и patih — господинъ; Индрѣ присвоено это названіе не только въ переносномъ значеніи владыки, по и въ первоначальномъ смыслѣ пастуха, потому что онъ хранитъ небесныхъ коровъ — дождевыя тучи, и доитъ ихъ свопми молніями; (ра — лукъ). Когда радуги не видно, думали, что Индра держитъ свой лукъ ненатянутымъ; показывается радуга — значитъ: богъ натягиваетъ свой лукъ, вступая въ битву съ враждебными силами. ¹) Воззрѣніе это составляетъ общее достояніе почти всѣхъ народовъ индо-европейской семьи. Литовцы, между про чими именами, придаваемыми радугѣ, называютъ ее kilpinis dangaus, т. е. небесный лукъ ²). Въ нашихъ древнѣйшихъ памятникахъ она обозначается словомъ джга; такъ называется радуга въ Святославовомъ Изборникѣ 1073 года ³) и въ переводѣ Библіи: «дугу мою полагаю во облацѣ» ⁴). Въ архангельской губ. доселѣ зовутъ ее: божія дуга ⁵), поляки — dega, сербы, болгары и чехи — дуга, кроаты — uk nebeski⁶). Слово дуга указываетъ на согнутую линію; у насъ оно употребляется для обозначенія части круга и упражнаго снаряда, у сербовъ — согнутой для бочки доски; дужка — полукруглая рукоятка, перевесло (у ведра, корзины, посудины) и ключица, соединяющая грудную кость съ плечевою ⁷). Отсюда справедливо будетъ заключить, что слово дуга въ древнѣйшій периодъ языка было спионимическимъ луку (излучина — кривизна, лукоморье — изгибъ морскаго берега, лукавой — криводушный), и въ отношеніи радуги имѣло

¹) Germ. Mythen, 107; Zeitschrift für vergleichende Sprachforsschung 1833, вып. VI, статья Потта, 425—8: У З. 2-го отд. А. Н., VII, вып. 2, 38. — ²) D. Myth., 695.—³) Матеріалы для петорія письменъ, изд. моск. университет., ст. Бусл., 8.—⁴) Мат. сравн. слов, IV, 234.—⁵) Зап. Р. Г. О., IV, 132. — ⁶) Radic. ling. slov, 27. — ⁷) Толк. Слов., 445.

351

тождественное съ нимъ значеніе, подобно тому какъ латин.
arcus означаетъ: и лукъ, съ котораго пускаютъ стрѣлы, и
выведенную дугою перемычку (сводъ), и радугу. У францу-
зовъ радуга называется arc-en-ciel или arc-dieu, а у нѣмцевъ
regen-bogen (послѣдняя часть слова употребляется въ смысл-
лѣ дуги, излучины, свода и лука), т. е. дождевая дуга или
дождевой лукъ. Поттъ сообщаетъ еще названіе: schwibbogen
т. е. висячая въ воздухѣ арка, дуга или лукъ. Наші преданія
даютъ Перуну, вмѣстѣ съ молніеносными стрѣлами, и огнен-
ный лукъ; доселѣ уцѣлѣвшая въ народѣ поговорка: «ахъ, ты,
радуга-дуга! ты убей мужика» ¹) ясно намекаетъ на древнѣй-
шее представленіе радуги — Перуновымъ лукомъ, съ кото-
раго пускались смертоносныя стрѣлы. Болгарская загадка
такъ изображаетъ радугу:

Сѣди мома на небе
Свсъ шарено герданче,
Та си точи мѣдна стрѣла,
Да я пусти въ мишинъ долъ. ²)

Финны также признаютъ радугу лукомъ бога громовъ, молніи
и дождей — taiwanaari (arcus coelestis); Укко мечетъ съ
этого огромнаго, блестящаго (огненнаго) лука свои мѣдныя
или пламенныя стрѣлы. Призывая на голову враговъ погибель,
финны молятъ бога Укко, чтобы онъ взялъ свой лукъ, нало-

¹) Москв. 1841, VII, 258, стат. Борисова. — ²) Изъ рукописн.
собрника г. Каравелова. Въ курской губ. радугу называютъ
градовища (Обл. Сл., 41); сравни санскр. hrād—sonare, латин.
grando, наше градъ (Radic. ling. slov., 19). Громъ, сопровож-
дающий полетъ молніеносныхъ стрѣлъ, былъ сближаемъ съ звукомъ,
издавасымъ тетивою лука. Санскр. тāvaga—тетива, зенд. than-
vaga отъ tan—tendere и sonare отъ того-же корня греч. τόνος—
жила, веревка и звукъ, тонъ, и слав. тетива (литов. temptywa) —
Пикте, II, 216—7. По выраженію народныхъ русскихъ пѣсень те-
тива поетъ.

352

жилъ на него стрѣлу и поразилъ бы на смерть названнаго су-
противника ¹) Таже карательная сила выражается и въ ли-
товскомъ названіи радуги воздушною розгою—ŭroryksz-
te (wetterruthe) и въ повѣрьи эстовъ, которые видятъ въ ней
пожинающій серпъ громовника ²). Въ греческихъ сказані-
яхъ серпъ принимается за орудіе, съ помощью котораго гро-
зовыя существа наносятъ раны своимъ противникамъ (= ту-
чамъ). Такъ Персей поражаетъ горгону серпомъ, получен-
нымъ отъ Гефеста или Гермеса; Кроносъ обрѣзываетъ сер-
помъ дѣтородныя части Урана (= облачнаго неба) и пролива-
етъ его кровь (=сѣмя дождя). Серпъ, данный Деметрѣ Гефес-
томъ, чтобъ она научила титановъ косить и срѣзывать пю-
ды, первоначально—поэтическое представленіе радуги, а впо-
слѣдствіи эмблема земнаго плодородія; какъ производительница
урожаевъ, богиня-громовница слилась въ одинъ образъ съ
матерью-Землею: вмѣстѣ съ этимъ измѣнилось и самое значе-
ніе аттрибута. Въ нѣмецкихъ сагахъ великаны, спасаясь отъ
Торова молота, скатываются съ облачныхъ горъ клубками и
прячутся у косарей или жнецовъ; самъ Одинъ выступа-
етъ иногда, какъ небесный жнецъ (mähder). ³)

Не можетъ быть сомнѣнія, что слово рад-дуга есть слож-
ное, и первая половина его есть только характеристическій эпи-
тетъ, соединяемый съ этой небесною дугою; въ областномъ
говорѣ (тверск. губ.) слово это произносится рай-дуга ⁴).
Протоіерей Павской сближалъ русское названіе радуга съ
англійскимъ rainbon и нѣмецкимъ regenbogen, хотя и не
подкрѣпилъ своего мнѣнія достаточными лингвистическими
соображеніями ⁵). Первая часть слова — ра, по нашему мнѣ-

¹) У. З. А. Н. 1852, IV, 512—3; D. Myth, 696. Лукъ Аполлона и лукъ Артемиды, конечно, имѣютъ тоже самое значеніе. — ²) D. Myth., 695; Черты литов. нар., 70. — ³) Der Ursprung der Myth., 133—6. — ⁴) Обл. Сл., 188. — ⁵) О. З. 1852, IV, критика, 74.

353

нію, стопть въ родствѣ съ санскр. кореннымъ звукомъ г (на-
стоящ. arāmi—ire, procedere), заключающимъ въ себѣ поня-
тіе быстраго движения, равно прилагаемое и къ свѣту, и къ
текущей водѣ, къ бѣгу коня и полету птицы; отсюда ага —
быстрый, ар — вѣстникъ, arvan — конь и эпитетъ солнца,
чешск. оръ — конь, литовск. arelis — орелъ, наше рѣ-
ять — летать и ринуть — стремительно бросить; санскр.
ri и зендск. rudh — течь, санскр. rud — плакать, рыдать,
нѣмецк. rinnen ¹). Отсюда понятно, что Ра, древнѣйшее имя
Волги, означаетъ собственно: текучую воду. рѣку (rivus);
сравни: сибирск. pá-горокъ — холмъ, курганъ на родни-
кѣ, арханг. páда — мокрое мѣсто въ лѣсу ²). Такимъ обра-
зомъ радуга первымъ своимъ слогомъ соотвѣтствуетъ нѣ-
мецкому regen, и означаетъ водоносную, дождевую дугу. Со-
гласно съ лингвистическими данными греческій миөъ пред-
ставляетъ Прису (ípís) — быстролетною, крылатою вѣстни-
цей Зевса. Въ литовскомъ преданіи о потопѣ радуга является
вѣстницею, посланною божествомъ (Прамжинасъ) утѣшить
престарѣлую чету людей, которая спаслась отъ наводненія, и
научить ее, какъ создать себѣ потомство ³); въ греческомъ
сказаніи о Девкаліоновомъ потопѣ роль эта дается вѣстнику
боговъ Гермесу. Древнее представленіе «радуги» небеснымъ лу-
комъ, затемнившееся съ теченіемъ времени въ этомъ общепри-
нятомъ ея названіи, народъ подновляетъ прибавкою къ нему
слова дуга: « ахъ, ты радуга-дуга!» Такое подновленіе очень
обыкновенно въ эпическомъ языкѣ; такъ напр. говоратъ: бѣ-
лый свѣтъ, бѣлая лебедь, хотя «свѣтъ» и «лебедь» и безъ
того знаменуютъ бѣлый цвѣтъ.

Близкая связь радуги съ дождемъ выразилась въ слѣдую-
щемъ миоческомъ сказаніи, какое существовало еще у рим-

1) Изв. Ак. Н. IV, 333—5. — 2) Обл. Сл., 186. — 3) D. Myth., 545.

23

354

лянъ ¹) и какое можно услышать отъ поселянъ повсюду на Руси: радуга беретъ или пьетъ изъ земныхъ озеръ, рѣкъ и колодцевъ воду и потомъ, въ видѣ дождя, посылаетъ ее обратно на землю ²). Малороссы говорятъ: «весёлка воду бере», т. е. показалась радуга ³), или: весёлка-красна пани з' кри-ници воду бере ⁴). Названіе веселка (весёлка, веселуха, висялуха ⁵) означаетъ: висящая (на воздухѣ). Въ харьковской губ. разсказываютъ, что радуга есть труба, однимъ концомъ касающаяся неба, а другимъ опущенная въ какой-нибудь колодецъ, изъ котораго Царица Небесная (Богородица) тянетъ воду. Иные утверждаютъ, что есть три ангела: одинъ подымаетъ обоими концами радуги, которая представляется цустымъ внутри насосомъ, воду изъ рѣкъ; другой ангелъ образуетъ изъ этой воды облака, а третій, разрывая ихъ, творитъ дождь ⁶). Въ рукописи XV столѣтія, извѣстной подъ названіемъ «Матица Златая», читаемъ: «си же оубодуга повелѣніемъ божіимъ събирать воду морьскою акы в мехъ» ⁷). Въ апокрифической бесѣдѣ Еппфанія съ св. Андреемъ (по Соловецкой рукописи) сказано: «дугу мою поставлю, рече Богъ, на облацѣхъ. Да и дуга бо повелѣніемъ божіимъ собираетъ морскую воду, какъ въ мѣхи, и наливаетъ облачной воды (ниже: «наполняя облаки водой, яко же и губу»). Да егда повелитъ Богъ вдати дождь на землю, восходитъ шумъ изъ трубы дужной (радужной), а той духъ есть буренъ велими и смущаяся; да какъ духъ начнетъ раздирати облаки, уготовати путь водѣ и проливати ю въ ширину вданому тому

¹) D. Myth, 695: „bibit arcus, pluet hodie“ — ²) Владім. Г. В. 1844, 52; Полтавск. Г. В. 1845, 24; Этн. Сб., VI, 118. — ³) Малоросс. Словарь Чужбинскаго, 27. — ⁴) У. З. 2-го отд. А. Н., VII, вып. 2, 38. — ⁵) Обл. Сл., 14, 26; виселка—жердочка для платья (Толк. Слов., 183). — ⁶) Статист. описание саратовск. губ., I, 58; О. З. 1842, VI, ст. Мельникова, 51. — ⁷) Историч. Христом. Буслаева, 690.

356

b) Радуга — коромысло. На томъ-же основаніи, на ка-
комъ радуга уподоблялась дугѣ или луку, уподобляли ее и ко-
ромыслу. На метафорическомъ языкѣ загадокъ коромысло
изображается подъ видомъ дуги и изогнутаго моста
(то и другое представленіе усвоивалось и радугѣ): « два мо-
ря на дугѣ висятъ» (два ведра съ водою на коромыслѣ), или:
«промежъ двухъ морей гнутой мостикъ лежитъ» ¹). Ва-
лахи даютъ радугѣ названіе curcuben (отъ латин. curvus —
кривой, изогнутой), которое Поттъ сближаетъ съ русскимъ
коробить (коробъ, корыто). Въ нѣкоторыхъ мѣстахъ
Россіи вѣрятъ, что радуга есть блестящее коромысло, кото-
рымъ Царица Небесная (древняя богиня весны и плодоро-
дія — громовница; воспоминаніе о ней въ позднѣйшую эпоху
двоеvърный народъ слилъ съ именемъ Богородицы, именуемой
сербами Огненной Маріею) почерпаетъ изъ всемірнаго сту-
денца (окіанъ-моря) воду, и потомъ орошаетъ ею поля и ни-
вы ²). Это чудное коромысло хранится на небѣ, и по ночамъ
видится въ блестящемъ созвѣздіи «Большой Медвѣдицы», какъ
объ этомъ можно заключать изъ описательнаго названія, при-
даваемаго означенному созвѣздію въ волынской губерніи: Див-
ка воду несе ³); въ оренбургской губ. оно зовется коро-
мыслѣ ⁴). Можетъ быть, въ связи съ этими данными, надо
искать объясненія и народной примѣты: «не шагай черезъ ко-
ромысло — судороги потянутъ» ⁵).

с) Радуга — змѣй. Въ началѣ одной польской пѣсни, ко-
торая поется при появліи радуги, говорится:

tećzo, tęczo, nie pij wody.
narobisz ty ludziom szkody.

¹) Этн. Сб. VI, 39. — ²) Костомар. С М., 55. — ³) Маякъ 1844, XIV. — ⁴) Обл. Сл., 90; Толков. Слов., 777. Подобное же изображение коромысла съ ведромъ скандинавы видятъ въ пятнахълуны. — ⁵) Архивъ ист.-юрид. свѣд., І, ст. Кавел., 10.

357

Польск. теста (сравни у Линде сорабск. tucžel, tūzza, tūza) = радуга тождественно съ церковно-славянск. тѣча, и даетъ поводъ думать, что то-же самое представленіе пьющаго, вытягиващаго воду насоса, какое соединялось съ радугой, при-II-СВОПАЛОСЬ И ТУПЪ. Свидѣтельства, сохранившіяся въ старинныхъ толковыхъ словаряхъ, подтверждаютъ это до несомнѣнности. Такъ въ «Толкованіи неудобъ-познаваемымъ рѣчамъ» (XIII в.) подъ словомъ смерчь читаемъ такое объясненіе: «піавица, облакъ дъждевенъ, иже водъ отъ морѣ възпмаеть, яко въ гѣбѣ, и паки проливаетъ наземля.» То же толкованіе вошло и въ словари Берынды и Зизанія: «сморщъ — оболокъ, который, съ неба спустившися, воду съ моря смокчетъ.» По замѣчанію г. Лавровскаго, свидѣтельства эти доказываютъ, что подобное «представленіе о радугѣ не есть первоначальное, а перенесено (на нее) отъ древнѣйшаго взгляда на облако, какъ на смерчь, пьющій воду изъ вмѣстилищъ ея на землѣ, чѣмъ, конечно, опредѣляется образованіе облаковъ изъ испареній, подымающихся на высоту съ земной поверхности» ¹). Мы же думаемъ, что первоначальный источникъ преданія кроется въ представленіи молніи — змѣемъ, высасывающимъ дождевую воду изъ небесныхъ морей, озеръ, рѣкъ и колодцевъ (метафоры дождевыхъ тучъ); представленіе это, при забвеніи кореннаго смысла древняго метафорическаго языка, понято было буквально, какъ поглощеніе чудеснымъ змѣемъ земныхъ водъ, и совпало съ идеею крутящагося смерча. Далѣе, такъ какъ съ одной стороны сама дожденоснанъ туча, по древне-арійскому воззрѣнію, уподоблялась змѣю, а съ другой стороны и радуга своею формою наводила на тоже сближеніе ея съ изгибающеюся небесною змѣею, то отсюда возникло представленіе о ней, какъ о

¹) У. З. 2-го отд. А. Н., VII, вып. 2, 38-39.

358

гигантскомъ змѣѣ, пьющемъ моря, рѣки и озера, дугообраз-
ный хвостъ котораго блещетъ великолѣпными красками. Этотъ
поэтическій образъ встрѣчаемъ у албанцевъ, литовцевъ и сла-
вянъ. Первые принимаютъ радугу за змѣю, которая, спуска-
ясь на землю, пьетъ воду, и по яркости ея цвѣтовъ судятъ о
будущемъ урожаѣ винограда, маслинъ и пшеницы ¹). У литов-
цевъ радуга—smakas, въ Бѣлоруссіи смокъ = змѣй, бук-
вально: сосунъ, что вполне соотвѣтствуетъ вышеуказанно-
му народному сравненію радуги съ насосомъ. Бѣлоруссы го-
ворятъ: «смокъ пье воду изъ рѣкъ и озеръ, бо кабы јонъ не
пиў воды, то вода бы насъ затопила» ²). «Линде въ своемъ сло-
варѣ приводитъ винд. названіе радуги—piake. Такое пред-
ставленіе радуги змѣею находится въ связи съ другимъ упо-
добленіемъ ея — поясу (сравни: ужъ и ужище, гужъ—
веревка, опояска).

d) Радуга—кольцо, головная повязка, поясъ. Получ-
круглая форма радуги заставляетъ видѣть въ ней кольцо, об-
нимающее землю. Въ Баваріи называютъ ее himmering, son-
nenring ³); нѣкоторые увѣряютъ даже, что ни въ какомъ слу-
чаѣ не слѣдуетъ обозначать ее настоящимъ именемъ, а чество-
вать прозваніемъ «небеснаго кольца», чтобы не подпасть
власти дьявола ⁴). У цыганъ, по свидѣтельству Потта, она
именуется — божье кольцо (dewléskeri güsterin).

Роскошныя, блестящія краски, которые сіяетъ радуга, за-
ставили уподобить ее драгоцѣнному убору, въ который наря-
жается божество неба. Такъ караньи называютъ ее голов-
ною повязкою изъ разноцвѣтныхъ перьевъ (federkopfputz)
или брилліантовою діадемою, въ Лотарингіи — cour-

¹) Статья Потта въ Zeitschrift für vergleich. Sprachforsch. 1853,
вып. VI.—²) Изв. Ак. Н., III, 366.—³) D. Myth., 695.—⁴) German.
Пфейфера, VII, 387. Блестящее ожерелье Фреи, скованное ей кар-
ликами, Шварцъ принимаетъ за метафору радуги.

359

roie de s. Lienard и couronne de s. Bernard, въ Литвѣ—dangaus josta (небесный поясъ) или Laumès josta (поясъ лаумы) ¹). Лаумы — облачныя дѣвы, властительницы грозъ, бурь и дождевыхъ ливней; по различному вліянію этихъ небесныхъ явленій, то благотворныхъ, то разрушительныхъ, лаумы представляются частію свѣтлыми нимфами несказанной красоты, частію безобразными и демонически-злобными старухами. О лаумѣ, владѣющей радужнымъ поясомъ, литовское народное преланіе говоритъ, что она отличается обольстительной, чарующей красотою и обитаетъ въ облакахъ. Однажды, сидя на небесахъ — на своемъ алмазномъ тронѣ, увидала она на землѣ прекраснаго юношу, полюбила его, развернула свой блестящій поясъ—радугу, и сошла по нѣмъ къ избранніку своего сердца. Плодомъ этого свиданія былъ ребенокъ, рожденный лаумою; три раза въ день сходила она съ неба кормить его грудью, пока не узналъ про это Перкунъ (Окопирнасъ). Недовольный любовью небесной дѣвы къ смертному, Перкунъ схватилъ ребенка за ноги и забросилъ его въ отдаленные высоты неба, гдѣ и остался онъ въ созвѣздіи Sictinas; у самой же лаумы гнѣвный богъ отрѣзалъ груди, изрубилъ ихъ на мелкія части и разсѣялъ по землѣ. По этому белемниты, извѣстные у насъ и нѣмцевъ подъ именемъ громовыхъ стрѣлокъ, въ Литвѣ называются сосцами лаумы Laumès pápas). Въ этомъ преданіи узнаемъ мы общій индо-европейскій миотъ о томъ, какъ въ периодъ весеннихъ грозъ богъ-громовникъ преслѣдуетъ въ любовномъ экстазѣ полногрудыхъ облачныхъ нимфъ, быстро убѣгающихъ отъ его губительныхъ объятій, разитъ ихъ своими молніеносными стрѣлами, и проливая на землю молоко-дождь, разноситъ на части летучія облака-груди ²).

¹) Статья Потта и D Myth., 695–6 — ²) Уподобленіе дожда — молоку и дождевыхъ тучъ — женскимъ грудямъ принадлежитъ къ наибольшее-распространеннымъ поэтическимъ образамъ арійскихъ плементъ (см. ниже).

360

лая пояснить себѣ эту вражду Перкуна къ лаумѣ, народъ, дав-
но позабывшій первоначальный смыслъ сказанія, добавилъ его
сравнительно-позднѣйшего чертою о любви небесной нимфы къ
смертному. Еще доселѣ литвинъ, увидя радугу, говоритъ,
что лаума распустила свой кушакъ и кокетливо прельщаетъ
боговъ и смертныхъ. Издалёка блеститъ она своимъ поясомъ
и какъ-бы манитъ къ себѣ; но какъ скоро захочетъ кто-нибудь
къ ней приблизиться, лаума тотчасъ-же скрываетъ, прячетъ
свой поясъ¹). Ту-же чарующую силу даетъ Гомеръ узорчато-
му поясу Киприды: въ немъ заключались всѣ обаянія любви
и тайныхъ желаний, уповляющихъ разумъ; пользуясь этимъ
поясомъ, Гера обольстила Зевса ²). Донынѣ греки пазываютъ
радугу ἡ ξώνη или τὸ ξωνάριον τῆς παναγκίας ³). Древніе гал-
лы почитали радугу поясомъ бога Гу, побѣдителя великановъ
(тучъ), владыки водъ (дождей) и покровителя земледѣлія, ко-
торый разъѣзжалъ по необу на колесницѣ изъ солнечныхъ лу-
чей. Болгары разсказываютъ о радугѣ, какъ о поясѣ Пресв.
Дѣвы или миочической святой Недѣльки. У нихъ есть слѣ-
дующая загадка о радугѣ: «Не тѣчено, не вапцвано, не ша-
рено, не прѣдено, а пошарено отъ Богородичиннѣ-ятъ
поиссъ» ⁴). По указанію болгарской легенды, пречистая Дѣ-
ва ткала поясъ отъ рождества Христова до свѣтлаго воскре-
сенія (т. е. со дня солнечнаго поворота на лѣто до весення-
го воскресенія природы, когда кончается темное царство де-
моновъ зимы). Когда Христосъ возсталъ изъ мертвыхъ, онъ
сошелъ въ адъ и вывелъ оттуда всѣхъ праведниковъ, начиная
съ ветхаго Адама. Только грѣшные осталлись въ аду; сжали-
лась надъ ними пресв. Богородица, выпросила у Спасителя
позволеніе освободить столько человекъ, сколько укроется

¹) Москв. 1846, XI—XII, 247—8; Черты литов. нар., 88.—²) Наі-
да, XIV, 214—7.—³) Der Ursprung der Myth., 117. — ⁴) Изъ ру-
копис. сбори. г. Каравелова.

361

подъ ея одеждою; развернула свой поясъ, покрыла имъ всѣхъ грѣшниковъ и вывела изъ заточенія. Послѣ воскресенія Хри-
стова, она начала снова ткать поясъ и будетъ продолжать
эту работу до втораго пришествія, и когда Господь пошлетъ
грѣшныя души въ адъ — Пречистая Дѣва покроетъ ихъ своимъ
поясомъ.¹) Русскіе заговоры, обращаясь къ Богородицѣ съ моль-
бою принять заклинателя подъ свой покровъ, выражаются:
«Мати Божія, пресв. Богородице! покрый мя омочоромъ
своимъ» или: «подпояшь златымъ своимъ поясомъ»²).
Представленіе радуги поясомъ не чуждо и нѣкоторымъ дру-
гимъ народамъ. Поттъ указываетъ, что у турокъ и даже въ
Африкѣ радугѣ даются названія, озпачающія: «шарфъ божій»,
«небесный поясъ» ³).

е) Радуга = мостъ. Выше мы указали, что съ радугою
соединялось поэтическая метафора «небесной арки»; тоже воз-
зрѣніе сказалось и въ древне-германскомъ уподобленіи радуги
чудесному мосту, перекинутому легкимъ сводомъ съ неба на
землю. Эдда называетъ радугу Asbrû (Asenbrücke): это луч-
шій изо всѣхъ мостовъ въ свѣтѣ, онъ крѣпко созданъ изъ трехъ
цвѣтовъ, и свѣтлые боги (асы) пересѣзжаютъ по нёмъ на сво-
ихъ коняхъ, подобно тому, какъ и литовской лаумѣ радужный
поясъ ея служитъ мостомъ для низхожденія съ небесныхъ вы-
сотъ на землю. Одинъ конецъ этого моста достигаетъ Himin-
biörg'a (=himmelsberg, т. е. небеснаго свода), жилища бога
Геймдалля (Heimdallr), который приставленъ оберегать мостъ
отъ демоническихъ великановъ тучъ и тумановъ (hrīmthursen
i bergriesen), чтобъ они не вторглись чрезъ него въ свѣтлое

¹) Каравел., 257—8.—²) Щаповъ, 57—58. — ³) Калевала упоми-
наетъ о поясъ, который выпряденъ дочерью солнца и сотканъ
дочерью мѣсяца (Эманъ, 33). У самовѣдовъ радуга—край олаща, въ
который облекается Нумъ, небесный владыка грома, молній, дождя,
снѣга и вихрей—Вѣст. Р. Г. О 1856, V, 66, стат. Кастрена

362

царство боговъ.¹) Но при кончинѣ міра, когда поѣдутъ чрезъ него злобные сыновья Муспелля (Muspell=weltfeuer), мостъ разрушится ²). Болгарское преданіе утверждаетъ, что до всемірнаго потопа не было радуги; когда же земля осушилась и Ной принесъ Богу жертву, то Господь обѣщалъ ему, что потопа не будетъ до втораго Христова пришествія, и во свидѣтельство далъ радугу и изрекъ: «пока сіяетъ на небесахъ радуга — до тѣхъ поръ не бойтесь, а когда не станетъ радуги — это будетъ знаменіемъ, что близится день страшнаго суда.»³) Въ старинныхъ рукописныхъ сборникахъ апокрифическаго содержанія говорится: «дугу же сотвори Богъ по потопѣ» (полуставн. сборникъ 1531 г.) ⁴); «по потопѣ знаменіе положи Богъ на небеси — дугу, еже второму потопу не быти» ⁵).

Преданія эти, очевидно, образовались подъ непосредственнымъ вліяніемъ ветхозавѣтнаго сказанія (Бытія, гл. 1Х), что Господь, установляя союзъ свой съ Ноемъ и его сѣменемъ, далъ радугу «во знаменіе завѣта»; но съ этимъ библейскимъ сказаніемъ суевѣрный народъ слилъ свои старинныя представленія. Суровое время зимы языческій миенъ почиталъ эпохою владычества враждебныхъ и нечистыхъ силъ, весенніе разливы и грозы, сопровождаемыя дождевыми ливнями, изображалъ въ грандіозной картинѣ міроваго потопа, а являющуюся весною вслѣдъ за дождями радугу признавалъ знаменіемъ возрожденія природы, грядущаго лѣта, осушающего поля и нивы, и благодатнаго союза неба съ землею—царства боговъ съ юдолью смертныхъ. Съ приходомъ зимы пропадаетъ рушится небесная дуга и жизнь замираетъ, или, говоря миочическимъ языкомъ, настаетъ кончина міра. ⁶)

¹) Подобно тому, по русскому повѣрью путь въ небесныя владѣ-
нія охраняютъ косари (см. гл. XXIV). — ²) D. Myth., 213, 694. —
³) Каравел., 240.—⁴) Пам. отреч. лит., II, 350. — ⁵) Пам. стар. рус.
литер., III, 173 (Бесѣда трехъ святителей). — ⁶) Сѣверно-нѣмецкая
сага разсказываетъ о морѣ, по которому отъ начала міра плаваетъ

363

Представленіе радуги — мостомъ не чуждо и славянамъ, какъ можно заключать изъ указаній сказочного эпоса. Красавица-царевна, принадлежащая къ разряду облачныхъ нимфъ, влюб-ляется въ прелестника Змѣя Горыныча (демонпческій типъ громовника). Но сойтись имъ трудно: ихъ раздѣляетъ широ-кая огненная рѣка, соотвѣтствующая извѣстному адскому по-току. Царевна ухитряется: она добываетъ волшебное полотен-це, бросила его — п въ туже минуту полотенце раскинулось и повисло черезъ рѣку высокимъ краспымъ мостомъ ¹). Или, по другому разсказу: скчетъ Иванъ-царевичъ отъ бабы-яги, доѣзжаетъ до огненной рѣки, махнулъ три раза платкомъ въ правую сторону — и откуда ни взялся, повись черезъ рѣку дивный мостъ; переѣхалъ на другой берегъ, махнулъ плат-комъ въ лѣвую сторону только два раза — и остался мостъ тоненькой-тоненькой! Бросилась баба-яга по мосту, и какъ до-бралась до средины — мостъ обломился и она утонула въ во-дѣ ²). Тоже волшебное дѣйствіе придается сказками и поло-тенцу: махнешь однимъ концомъ — явится мостъ, а махнешь другимъ — мостъ пропадаетъ. Этотъ сказочный мостъ-полотен-це совершенно тождественъ съ мостомъ-поясомъ лаумы.

f) Радуга — престолъ. Словенцы называютъ радугу bo-shij stol (stolez) — божій престолъ, подобно тому, какъ кель-ты почитали ее сѣдалищемъ богини Церидвены ³); а въ Кале-валѣ упоминается красавица, дочь Лоухи, которая возсѣдаетъ на радугѣ, какъ на скамейкѣ ⁴).

Лебедь, держа въ клювѣ кольцо; когда онъ упуститъ это кольцо, тогда наступитъ конецъ вселенной. Лебедь — олицетвореніе грозы, кольцо — радуга, море — облачное небо (Der Ursprung der Myth., 275).

¹) Н. Р. Ск, V, 28; VI, 52.—²) Н. Р. Ск., VI, 5, а; VIII, 8; сличи Нар. сл. раз., 78—81: разсказъ о трехъ ниточкахъ шолковой, се-ребреной и золотой, слетающихъ съ неба и служащихъ мостомъ черезъ широкую рѣку. — ³) D. Myth., 695. — ⁴) Поттъ указываетъ разныя названія, усвоенные радугѣ вслѣдствіе тѣхъ сближеній,

364

VII.

ЖИВАЯ ВОДА И ВЪЩЕЕ СЛОВО.

Дождевосныя облака издревле представлялись небесными ко-
лодцами и рѣками (см. гл. XVI). Холодная зима, налагая на них
свои оковы (точно также, какъ налагаетъ она лѣды на зем-
ные источники), запирала священные воды — и вмѣстѣ съ
тѣмъ все кругомъ дряхлѣло, замирало, и земля одѣвалась въ
снѣжный саванъ. Весною могучій Перунъ разбивалъ эти крѣп-
кія оковы своимъ молотомъ и отверзалъ свободные пути дож-
девымъ потокамъ; омывая землю, они возвращали ей силу пло-
дородія, убирали ее роскошною зеленью и цвѣтами и какъ-бы
воскрешали отъ зимней смерти къ новой счастливой жизни.
Отсюда, во первыхъ, явилось вѣрованіе, что дождь, особенно
весенній, даруетъ тѣмъ, кто имъ умывается, силы, здоровье,
красоту и чадородіе ¹); больнымъ даютъ пить дождевую во-
ду, какъ лѣкарство, или совѣтуютъ въ ней купаться. ²) От-
сюда же, во вторыхъ, возникъ миёъ, общій всѣмъ индоевро-
пейскимъ народамъ, о живой водѣ (у нѣмцевъ: das wasser

на которые наводили ея блестящіе цвѣта: такъ на островѣ Wange-
rog называютъ ee wédergal=wettergalle (galle—жолѣя), а у якутовъ,
по свидѣтельству Бётлинга, дается ей совѣтмѣ уже не эстетическое
названіе fsassyl igä (=fuchsharn, лисья моча), которое ничѣмъ
наче нельзя объяснить, какъ сближеніемъ радужныхъ цвѣтовъ
съ тѣми желтыми слѣдами, какіа оставляютъ лисицы на снѣгу. —
¹) Тоже вѣрованіе соединяютъ и вообще съ водою, если умыть-
ся ею при ударахъ весенняго грома.—²) Сахаров., II, 26; дождь,
собранный на Ильинъ день, избавляетъ отъ сглаза и вражей силы
(ibid., 45). Выпаденіе дождя при началѣ какого - либо предпріятія
предвѣщаетъ успѣхъ и счастіе (Абев., 189).

365

des lebens), которая исцѣляетъ раны, надѣляетъ крѣпостью,
заставляетъ разрубленное тѣло сростаться и возвращаетъ са-
мую жизнь; народныя русскія сказки называютъ ее также
сильною или богатырскою водою, ибо она напитокъ тѣхъ
могучихъ богатырей, которые въ сказочно мъ эпосѣ заступаютъ
бога-громовника. ¹) По древнему воззрѣнію, Перунъ, какъ богъ,
проливающій дожди и чрезъ то изсушающій тучи, пьетъ изъ
небесныхъ ключей живительную влагу. Въ этой метафорѣ дож-
дя славянскія сказки различаютъ два отдѣльныхъ представле-
нія: онъ говорятъ о мертвой и живой водѣ — различіе, не-
встрѣчаемое въ преданіяхъ другихъ родственныхъ народовъ.
Мертвая вода называется иногда цѣлющю, и этотъ послѣд-
ній эпитетъ понятнѣе и общедоступнѣе выражаетъ соединяе-
мое съ нею значеніе: мертвая или цѣлющая вода заживляетъ
нанесенные раны, срощаетъ вмѣстѣ разсѣченные члены мерт-
ваго тѣла, по еще не воскрешаетъ его; она исцѣляетъ трупъ,
т. е. дѣлаетъ его цѣлымъ, но оставляетъ бездыханнымъ,
мертвымъ, пока окропленіе живою (или живучею) водою
не возвратить ему жизни. ²) Въ сказаніяхъ народнаго эпоса
убитыхъ героевъ сначала окропляютъ мертвою водою, а потомъ
живою,— такъ какъ и въ самой природѣ первые дожди, сгоняя
льды и снѣга, просоченные лучами весенняго солнца, какъ-бы
стягиваютъ разсѣченные члены матери-земли, а слѣдующіе
за ними даютъ ей зелень и пѣты. По свидѣтельству сказокъ,
живую и мертную воду приносятъ олицетворенные силы лѣт-
нихъ грозъ: Вихрь, Громъ и Градъ, или вѣщія птицы, въ
образѣ которыхъ фантазія воплощала тѣже самыя явленія: во-
ронъ, соколъ, орелъ и голубь ³). Кто выпитъ живой или бо-
гатырской воды, у того тотчасъ прибываетъ сила великая:

¹) Н. Р. Ск., І, 6; II, стр 312; Сказ. Грим., II, стр 42, 71, 200 и др. — ²) Н. Р. Ск., ІІ, 28 и стр 383; VII, 5, 11; VIII, 8 и стр. 316—7; Сри. припов., 12; Шоттъ, 27. — ³) Сри. припов., 12.

366

только отвѣдавъ такой чудодѣственной воды, русской бога-
тырь можетъ поднять мечь-кладенецъ (—молнію) и поразить
змѣя, т. е. богъ-громовникъ только тогда побѣждаетъ демона-
тучу, когда упьется дождемъ. Приведемъ соотвѣтственныя
свидѣтельства порвежскихъ сказокъ: королевичъ рѣшился из-
бавить отъ двѣнадцатиглаваго тролля (дракона) похищенныхъ
имъ красавицъ (это или свѣтила, затемненныя тучами, или
облачныя нимфы — см. гл. XX); чтобы совершить этотъ подвигъ,
онъ долженъ былъ поднять ржавой мечь, висѣвшій въ зам-
кѣ тролля; мечь-молнія называется «ржавымъ», потому что во
все время, пока властвовалъ демонъ (т. е. въ зимніе мѣсяцы),
оставался мечь безъ употребленія, скрытый въ жилищѣ драко-
на (—въ тучѣ). Но королевичъ не въ силахъ былъ и повер-
нуть его. «Выпей изъ этой фляги,¹) что виситъ подлѣ, ска-
зала царевна; такъ всегда дѣлаетъ тролль, когда вздумаетъ
поднять мечь.» Королевичъ сдѣлалъ одинъ глотокъ — и опу-
стилъ тяжелый мечь со стѣны; за другимъ глоткомъ могъ
приподнять его, а за третьимъ сталъ имъ свободно размахи-
вать: такъ постепенно за каждымъ новымъ глоткомъ прибыва-
ла въ немъ сила. ²) Живая вода принимается за непремѣнное
условіе освобожденія отъ власти демонской: «тамъ, говорится
въ однойъ сказкѣ, висятъ на стѣнѣ мечь и фляга съ живой во-
дою; когда опрысканный этой водою сухой древесный пень
дасть молодые отпирыски и покроется зелеными листьями —
тогда настанетъ часъ избавленія» ³), т. е. часъ этотъ насту-
паетъ въ благодатную пору весны, когда дождевые ливни одѣ-
ваютъ обнаженные лѣса и рощи свѣжей зеленью. Въ замкѣ
тролля хранится и котѣлъ съ чудесной кипучей водою: стò-

¹) Дожди, по древнему представлению, проливались на землю изъ небесныхъ сосудовъ — см. ниже.—²) Ск. норв., І, 3, 9, 27; ІІ; 1, 5.—³) Nordisches Märchenbuch, von Müldener, стр. 5—6; сравни Н. Р. Ск, V, 35; VIII, 23.

367

итъ только искупаться въ ней — и тотчасъ станешь красивымъ,
бѣлымъ, румянымъ, словно кровь съ молокомъ, и необычайно-
сильнымъ, чтò согласно и съ показаніями нашихъ и другихъ
индоевропейскихъ сказокъ. ¹) Паденіе дождей изъ тучъ, оза-
ряемыхъ пламенемъ грозы, заставило упособить небесные водо-
ёмы огненнымъ рѣкамъ и кипучимъ источникамъ. Сверхъ то-
го живая вода исцѣляетъ слѣпоту, возвращаетъ зрѣніе, т. е.
пролившійся дождь проясняетъ небо и выводитъ изъ-за тем-
ныхъ облаковъ и тумановъ всемірный глазъ — солнце. Изъ этихъ
миотическихъ основъ создался цѣлый рядъ легендарныхъ ска-
заній о томъ, какъ Спаситель и апостолы исцѣляютъ болящихъ,
разсѣкая ихъ на части и потомъ трижды опрыскивая разруб-
ленное тѣло водою: брызгаетъ Господь въ первый разъ — тѣло
сростается, брызгаетъ въ другой — мертвый начинаетъ шеве-
литься, а послѣ третьяго раза встаетъ здравъ и невредимъ ²).
Или, вмѣсто этого, Спаситель и апостолы варятъ разрѣзанные
куски тѣла въ горячей водѣ, и результатомъ бываетъ чудес-
ное исцѣленіе ³). Живая вода — тоже, чтò безсмертной
напитокъ: санск. amrita (amartyā), греч. ἀμβροσία
(=immortalis) или νέκταρ (=necem avertens, напитокъ, от-
вращающій смерть; корень νέκ — νεχρος, νεχυς, лат. пех,
пес-аге). Вкушая амрата (амброзію) и нектаръ, боги дѣлались
безсмертными, вѣчно-юными, непричастными болѣзнямъ; въ
битвахъ свѣтлыхъ духовъ съ демонами (асуровъ съ девами)
тѣ изъ пораженныхъ, которыхъ воодушевляла амрита, возста-
вали съ новыми силами. По древне-греческому вѣрованію, въ
тѣлѣ и жилахъ боговъ, вмѣсто крови, текла эта безсмертная
влага (ихоръ), и наоборотъ дождь метафорически назывался
кровью небесныхъ боговъ и богинь. ⁴)

¹) Ск. норв., І, 14. Сравни ниже съ русскими преданіями о ку-
паньи сказочныхъ героевъ въ кипяткѣ или горячемъ молокѣ. —
²) Н. Р. Лег., 4, 5. — ³) Ibid., стр. 120; Сказ. Гр., 81; III, стр.
129—131.—⁴) D. Myth., 294, 858; Кунъ, 175.

469

IX.

ИЛЬЯ-ГРОМОВНИКЪ И ОГНЕННАЯ МАРІЯ.

Съ принятіемъ христіанства многія изъ старинныхъ язы-
ческихъ представленій были перенесены на нѣкоторыя лица
ветхо-и новозавѣтныхъ святыхъ. Младенчески-неразвитый на-
родъ не въ силахъ былъ разорвать своиъ связей съ прадѣ-
довской стариною; старина эта проникала весь строй его рѣ-
чи, а съ тѣмъ вмѣстѣ и всѣ его воззрѣнія на жизнь и приро-
ду; каждый день, каждый часъ она напонинала ему о себѣ въ
тысячѣ тѣхъ словъ и оборотовъ, помимо которыхъ онъ не
умѣлъ и не могъ выражать своихъ мыслей. Чтобы всецѣло от-
рѣшиться народу отъ образовъ и вѣрованій, созданныхъ язы-
чествомъ, для этого нужно было отказаться ему отъ роднаго
языка, чтō выходило изъ предѣловъ возможнаго. И народъ
долго не отрѣшался отъ завѣтовъ предковъ, отъ убѣжденій,
подсказываемыхъ ему языкомъ; онъ невольно, безсознательно
вносплѣ ихъ въ область новой христіанской религіи, или луч-
ше сказать — объяснялъ ея догматы въ духѣ собственныхъ
преданій, и пользовался для этого всякою сходною чертою,
всекимъ поводомъ къ сближенію и даже случайнымъ созву-
чіемъ словъ. Такъ на Шлюю-пророка были перенесены всѣ ат-
трибуты и все значеніе древняго Перуна. По языческимъ
представленіямъ, Перунъ владѣлъ громомъ и молніями, разъ-
ѣзжалъ по небу въ колесницѣ, на крылатыхъ, огнѣдышащихъ
коняхъ, разилъ демоновъ огненными стрѣлами, проливалъ
дожди и воспитывалъ жатвы. Тѣ-же черты даетъ народная
фантазія и Ильѣ-пророку. Поселяне наши представляютъ его

471

Въ очахъ его камень-маргаритъ,
Извъ устъ его огонь-пламень горить ¹).

Въ заговорахъ встрѣчаемъ подобныя-же представленія Ильи-
пророка, очевидно-подставленнаго въ этихъ молитвенныхъ за-
клятіяхъ вмѣсто Перуна; такъ въ заговорѣ на охрану противъ
ружейныхъ ранъ читаемъ: « на морѣ-на окіанѣ, на островѣ на
Буанѣ гонить Илья-пророкъ въ колесницѣ громъ
съ великимъ дождемъ. Надъ тучею туча взойдетъ, мол-
нія осіяетъ, дождь пойдетъ — порохъ зальетъ... Какъ отъ
кочета нѣтъ яйца, такъ отъ ружья нѣтъ стрѣлянья.» ²) Такъ
какъ болѣзни почитались нечистою силою, которая язвить
человѣческое тѣло; то съ мольбою объ исцѣленіи обращались къ
богу-громовнику, могучему побѣдителю демоновъ. Въ заговорѣ
отъ сибирской язвы обращеніе это дѣлается къ Ильѣ-пророку:
«встану я рабъ божій, пойду... подъ восточную сторону; къ
окіяну-морю. На томъ окіянѣ-морѣ (= небѣ) стоитъ божій
островъ, на томъ островѣ лежитъ бѣлъ-горючь камень алатръ
(и островъ, и камень — метафоры тучи), а на камени — святый
пророкъ Илія съ небесными ангелами. Молюся тебѣ, святый
пророче божій Илія! пошли тридцать ангеловъ въ златоко-
ваномъ платьѣ, съ луки и стрѣлы, да отбиваютъ и
отстрѣливаютъ отъ раба (имярекъ) уроки и призоры и притки,
щепоты и ломоты и вѣтроносное язво». Или, послѣ воззванія
къ Ильѣ-пророку и ангеламъ, причитываютъ такъ: «спусти-
те мнѣ громъ и моланью, отбивайте и отстрѣливайте отъ
раба божія уроки и призоры, потяготы и позѣвоты...» ³) Мол-
нію народъ считаетъ за стрѣлу, кидаемую Ильей-пророкомъ
въ эмѣя ⁴) или дьявола, который старается укрыться отъ нея
въ разныхъ животныхъ и гадахъ ⁵); но и тамъ находитъ его

¹) Изслед. о скопч. ереси Надеждина, изд. 1845, приложен., 47—
48.—²) Иллюстр. 1845, 250.—³) Библ. для Чт. 1848, ІХ, 52—53.—
⁴) Духъ Христіанина 1861—2, XII, 270 — ⁵) Намекъ на животне-

472

и поражаетъ небесная стрѣла. Во владимірской губ. говорятъ, что онъ побиваетъ нечистыхъ каменными стрѣлами: ¹) повѣрье, согласное съ преданіями о «громовыхъ стрѣлкахъ» и каменномъ молотѣ Тора. Что сказаніе о борьбѣ Ильи-пророка съ змѣемъ (дракономъ = тучею) существовало издавна, это свидѣтельствуется апокрифической бесѣдою Епифанія съ Андреемъ (рукоп. XV в.): «Епифаній рече: по праву ли сіе глаголютъ, яко Ильи-пророкъ есть на колесницѣ зѣда гремитъ, молнія пущаетъ по облакамъ и гонитъ змія? Святый же рече: не буди то, чадо, ему тако быти; велико бо безуміе есть, еже слухомъ пріимати». ²) На этихъ вѣрованіяхъ создалась хорутанская легенда «Lugar sv. Ilji vraga strelil». ³) Однажды вышелъ лѣсникъ на охоту; вдругъ надвинулись тучи, загремѣлъ громъ, засверкала молнія и полилъ дождь. Лѣсникъ не могъ идти дальше, и лѣгъ подъ дерево. Оглядываясь по сторонамъ, онъ увидѣлъ при блескѣ молніи какую-то звѣрскую образину; думая, что то звѣрь, онъ прицѣлился и выстрѣлилъ: «дождусь, думаетъ, дня — и тогда увижу что застрѣлилъ». Въ то самое время подошелъ къ нему старецъ: «знаешь ли (спросилъ онъ), какого ты звѣря застрѣлилъ? ты убилъ чорта, въ котораго семь лѣтъ направлялъ я удары — и не могъ попасть. Я—святой Илья, и надѣлю тебя за это счастьемъ и богатой невѣстою». Подобная-же легенда извѣстна и въ Малороссіи, но вмѣсто Ильи-пророка она выводитъ Бога: шелъ мужикъ съ ружьемъ въ рукахъ; путь лежалъ возлѣ озера, а надъ озеромъ стоялъ большой камень. На ту нору была гроза навебѣ, и какъ только загремитъ громъ — то нечистый и спрячется за камень, а какъ стихнетъ — то снова выскочитъ и «все дразнитъ Бога». Мужикъ прицѣлился и пристрѣлилъ не-

выны олицетворенія тучъ.— ¹) Владимі Г. В. 1844, 52.— ²) Щаповъ, 15.— ³) Сб. Валявца, 234—5.

473

чистаго; идетъ дорогою, а на встрѣчу ему «чоловикъ ни молодій, ни старій; а ружжо у ёго таке гарне, саме золоте та срибне. — Здрастуй, чоловиче добрій! — Здрастуй! — Добре въ тебе ружжо; а добре воно тимъ, що-й берешъ ёго — христишъ, и на килочокъ вишаешъ — христишъ. Поминяемось! — А то бувъ самъ Богъ. У тебе, одказуе чоловикъ, ружжо золоте та срибне, а мое бачъ яке просте; намъ ни сливъ минятись. — Та ни-таки, поминяемось, просить Богъ; я визируму твое, а ти мое: а у годъ и розминяемось на симъ мисти. Твоимъ ружжомъ я переведу оттихъ проклятихъ, що менѣ дразнють». Помѣнялись, и какъ только станетъ бывало мужикъ стрѣлять изъ божьяго ружья — тотчасъ громъ и загремитъ на небѣ. ¹)

Отъ св. Ильи, по народному убѣжденію, зависятъ росы, дожди, градъ и засуха. 20-го юля, въ день, ему посвященный, ожидаютъ грозы и дождя, который непремѣано долженъ пролиться на это число. Бѣлорусская поговорка: «Илья надзѣливъ гнилья» означаетъ, что съ Ильина дня идутъ обыкновенно дожди, отъ которыхъ гніетъ хлѣбъ и сѣно въ полѣ ²). На этотъ день не косатъ и не убираютъ сѣна, потому что въ противномъ случаѣ св. Илья, за непочтеніе назначеннаго ему праздника, убьетъ громомъ или сожжетъ накошенное сѣно молніей ³). Великорусскія поговорки утверждаютъ: «Илья грѣзы держитъ», «Илья пророкъ въ полѣ копны считаетъ», «на Ильинъ день гдѣ-нибудь отъ грозы загорается», «до Ильи попъ дождя не умолитъ, послѣ Ильи баба фартукомъ нагонитъ», «на Ильинъ день олень копыто обмочилъ», т. е. олень-туча

¹) Основа 1862, V, 80–82. — ²) Приб. къ Изв. Ак. Н., I, 47. — ³) Ворон. Г. В. 1851, 11; Терещ., VI, 49–50; въ стихахъ о пятницѣ сказано: шестая пятница противъ Ильина дня, кто станетъ той пятницей поститься—тотъ будетъ избавленъ отъ грома (Эти. Сб., V, смѣсь, 34).

474

(см. гл. ХІІ) проливает дождь. Послѣдней поговорка соответствуетъ малорусская: «Илья въ воду налья»; этимъ просто-людины объясняютъ себѣ то естественное явленіе, что съ 20-го июля вода начинаетъ холодѣть. Ильинскій дождемъ умываются и окачиваются отъ вражьихъ чаръ, очнаго призора и болѣзней; замѣчаютъ еще, что вѣдро на Ильинъ день предвѣщаетъ много пожаровъ, а дождь—наоборотъ ¹). Илья-пророкъ почитается производителемъ урожаевъ; ему лаютъ эпитетъ надѣлящаго, и на Новый годъ, при посыпаніи зерномъ, причитываютъ: ходить Илья, носить пугу (плеть—метафора молній) житяную; гдѣ замахнетъ — тамъ жито рос-тетъ!» 20-го июля начинаютъ зажинать режь, т. е. въжутъ первый снопъ ³), обмолачиваютъ, приготовляютъ изъ зерна хлѣбъ, приносятъ его въ церковь для освященія, и потомъ вкушаютъ отъ новины ⁴), а изъ соломы устраниваютъ новую постель. Если градъ выбираетъ містами хлѣбъ, то поселяне говорятъ: «это Богъ караетъ; онъ пѣVELЬ Ильѣ-пророку: когда ёздишь въ колесницѣ, щади нивы тѣлъ, которые раздаютъ хлѣбъ обѣднымъ полною мѣрою; а которые жадны, обмѣ-риваютъ и не вѣдаютъ милосердія — у тѣхъ истребляй!» 5) Въ курской и воронежской губ., оканчивая житво, оставляютъ на полѣ горсть колосьевъ, завязывая ихъ узломъ, въ честь Ильи-пророка, что называется завязать Ильѣ бороду 5): обрядъ, отождествляя щій этого святаго съ богомъ Велосомъ или Перуномъ. ибо Волосъ только особенное прозваніе громовни-ка, какъ пастыря небесныхъ стадъ (=облаковъ, см. гл. ХІІ).

¹) Послов. Даля, 990—1; Иллюстр. 1846, 246—7; Kiev. Г. В. 1851, 22; Этн. Сб., V, „Бытъ курс. кр“, 104. — ²) Поговорки: „Ильинъ день заживасть“; „Илья лѣто кончаетъ, жито зажинаетъ“. — ³) „Новая нювина на Ильинъ день“. — ⁴) Рус. въ св. посл., IV, 20, 65; Сахаров., I, 274; II, 44–45; Послов. Даля, 572, 989.—⁵) Этн. Сб., V, 83 („Бытъ курс. кр.“); Послов. Даля, 989.

475

Въ нѣксторыхъ мѣстностяхъ уцѣлѣли остатки древнихъ пир-
шествъ и жертвенныхъ приношеній, совершавшихся нѣког-
да Перуну во время жатвъ, какъ подателю земнаго плодоро-
дія. Вся волость собирается на Ильинъ день къ церкви и сго-
няютъ туда рогатый скотъ; послѣ объѣдни выбираютъ одно жи-
вотное, за которое и платятъ міромъ хозяину деньги; потомъ
закалываютъ его, варятъ мясо и раздаютъ по кускамъ за день-
ги; вырученныя деньги идутъ на церковь. Не быть на этомъ
празднествѣ и не получить священного мяса— считается за боль-
шой грѣхъ. Въ пермской губ., по словамъ Лепехина, устраивали
на Ильинъ день объѣддъ—на мірскую съладчину, убивали быка
и теленка и съѣдали ихъ всею общиною; а въ калужской губ.
въ этотъ день приносятъ къ церкви колотыхъ молодыхъ ба-
рашковъ и пюсятъ священника окропить ихъ св. водою ¹).

Указанныя вѣрованія послужили источникомъ, изъ котораго
возникла любопытная народная легенда объ Ильѣ-пророкѣ и
Николѣ-угодникѣ ²). На послѣдняго перенесено было древне-
языческое представленіе морскаго бога (собственно: владыки
дождеваго моря), такъ какъ въ житіи его разсказывается о чу-
десахъ, совершенныхъ имъ нӑ морѣ; молитвами своими онъ
усмирялъ волненія и заставлялъ стихать бури. Сербская и бол-
гарская пѣсни говорятъ, что при дѣлежѣ міра св. Николаю
достались воды и броды. ³) Въ переяславль-залѣсскомъ уѣздѣ
оставляютъ на нивѣ горсть овсяныхъ колосьевъ на бороду св.

¹) Ж. М. Н. П. 1851, Х, обозр. губ. вѣд., 5; Калуж. Г. В. 1845,
1; Сахаров., II, 44–45.—²) Н. Р. Лег., 10.—³) Срп. н. пјесме, I, 156
(„а Николи на води слободу“); II, 3; Мяладин., 27:

Паднало му води и бродови,
Му падна'а геміи по море...
Кои юнакъ вода ке нагази,
Да сѣ помоли на свѣти Никола,
Онъ 16 вреденъ отъ вода да извади.

476

Николѣ; въ нѣмецкихъ преданіяхъ этотъ угодникъ нерѣдко за-
ступаетъ мѣсто Одина ¹), и кое-гдѣ существуетъ обычай
сыпать на Николинъ день (6-го декабря) овесъ для его коня.
Въ Моравіи съ вечера этого дня ожидаютъ св. Николу, кото-
рый спускается тогда съ неба по золотымъ ремнямъ
(= молніямъ); а у чеховъ совершалось драмматическое пред-
ставленіе, какъ св. Николай водитъ на цѣпи чорта. ²) Содер-
жаніе русской легенды, проникнутой несомнѣно-языческими
воззрѣніями, слѣдующее: въ давнія времена жилъ-былъ му-
жикъ, Николинъ день завсегда почиталъ, а въ Пльинъ нѣтъ-
нѣтъ—да и работать станетъ; Николѣ-угоднику и молебенъ
отслужить, и свѣчу поставить, а про Илью-пророка и думать
забылъ. Вотъ разъ какъ-то идетъ Илья-пророкъ съ Николою
полемъ этого самаго мужика, идутъ они да смотрятъ — на нивѣ
зеленя стоять такія славныя, что душа не нарадуется. «Вотъ
будетъ урожай, такъ урожай!» говоритъ Никола.—А вотъ
посмотримъ! отвѣчалъ Илья; какъ спалю я молніей, какъ вы-
бью градомъ все поле, такъ будетъ мужикъ правду знать да
Ильинъ день почитать. Поспорили и разошлись въ разныя сто-
роны. Никола-угодникъ сейчасъ къ мужику: «продай, гово-
ритъ, поскорѣе ильинскому попу весь хлѣбъ на корню; не то
ничего не останется, все градомъ повыбьетъ.» Мужикъ послу-
шался. Прошло ни много-ни мало времени: собралась, понадви-
нулась грозная туча, страшнымъ градомъ, и ливнемъ разрази-
лась она надъ нивою мужика, весь хлѣбъ какъ ножемъ срѣза-
ла. На другой день идутъ мимо Илья съ Николою, и говоритъ
Илья: «посмотри, каково разорилъ я мужиково поле!» Нико-
ла-угодникъ въ отвѣтъ ему замѣтилъ, что хлѣбъ мужикомъ
давно на корню проданъ. «Постой-же, сказалъ Илья, я опять
поправлю ниву, будетъ она вдвое лучше прежняго.» Никола

¹) Die Götterwelt, 186, 231. —²) Ганушъ, 230, 233

477

опять къ мужику и заставилъ его выкупить побитое поле.
Межъ тѣмъ откуда что взялось—стала мужикова нива попра-
вляться; отъ старыхъ корней пошли новые, свѣжіе побѣги.
Дождевыя тучи то и дѣло носятся надъ полемъ и поятъ зем-
лю; чудный уродился хлѣбъ—высокой да густой, сорной
травы совѣмъ не видать, а колосъ налился полный-полный,
такъ и гнется къ землѣ. Пригрѣло солнышко, и созрѣла
рожь—словно золотая стоинъ въ полѣ. Много нажалъ му-
жикъ сноповъ, много наклалъ копенъ, ужь собрался возить да
въ скирды складывать. На ту пору идетъ мимо Илья съ Ни-
колою; узнаетъ Илья, что поле мужкомъ выкуплено и гово-
ритъ: «постой-же, отыму я у хлѣба спорынью: сколько бы
ни наклалъ мужикъ сноповъ, больше четверика заразъ не
вымолотить!» Никола-угодникъ идетъ къ мужику и совѣту-
етъ ему, во время молотьбы, больше какъ по одному снопу
не класть на токъ. Сталъ мужикъ молотить: что ни снопъ,
то и четверикъ зерна; всѣ закрома, всѣ клѣти засыпалъ ро-
жью, и все еще много остается; пришлось строить новые
анбары. ¹)

Такое отождествленіе Ильи-пророка съ Перуномъ, такое
присвоеніе ему власти надъ громомъ, молниями, дождями, гра-
домъ и урожаями имѣть въ основаніи во 1-хъ) тѣ аналогиче-
скія обстоятельства, которые окружаютъ этого святаго въ вет-
хозавѣтныхъ сказаніяхъ. По свидѣтельству библіи, онъ былъ
живой взятъ на небо въ огненной колесницѣ, на огненныхъ
коняхъ, а во время земной своей жизни чудеснымъ образомъ
низводилъ съ неба всепожигающій огнь, творилъ засуху и про-
ливалъ дождь (кн. царствъ III, гл. 18; IV, 1—2.) Въ Апостолѣ,
который читается на Ильинъ день, сказано: «Иліа... молитвою

¹) Сличи въ С.-Петербург. Вѣдом. 1863, 2, и въ Основѣ, VII,
50—54.

478

помолися, да не будетъ дождь — и не одожди по земли лѣта
три и мѣсяцъ шесть; и паки помолися — и небо дождь даде,
и земля прозябе плодъ свой». Церковная пѣснь молитъ его
объ отверстіи неба и низпосланіи дождя, и поселяне ставятъ
иногда на воротахъ чашку съ зерномъ ржи и овса и просять
священника провеличать Илью — на плодородіе хлѣба. Во вре-
мя бездождія возглашается такая молитва: «Илія словомъ
дождь держитъ на земли, и паки словомъ съ небесе низво-
дитъ; тѣмъ же молимъ тя (Бога) того молитвами щедре по-
сли дожди водныя земли(ѣ) съ небеси». Въ рукописный слу-
жебникъ сербской редакціи занесена слѣдующая молитва, въ
которой очевидна примѣсь стариннаго преданія о побіеніи
молніей демона-тучи: «молимотисе, святый Елисею прор(о)де
и святыі Иліа прор(о)це!... помиловати ны, и помогайте ны
вашимьи молитвами святыми, молимо ви се послушайте наш
глас: отженете от нас стоудени градь и соухи вѣтрь, и от на-
ши сельниивь и винограда и врьтограда проженете га, да
придет оу пустіе горьи и оу неверные езыкы и где клѣпа-
ла не клеплют, ни звоня звонесе ¹), ни свѣще горет,
ни өаміаном кадет... Молимо ви, святыі апостолы и святыі
пророци, святы мученици, свержете проклетаго ди-
авола саппающаго и храпающаго и трѣскающаго
мльніами блъстѣщисе». Подъ вліяніемъ этихъ церков-
ныхъ преданій, въ старинныхъ проповѣдяхъ употреблялись обь
Ильѣ-пророкѣ поэтическія выраженія: Илія огненосный,
небопарный орелъ, тученосный облакъ; авъ руко
писные сборники вносились подобныя объясненія грозы: «мол
нія есть сіяніе огня, сущаго вверху на тверди; небесный
же огнь — то ты разумѣй огнь сущій, его же Илія молитвою
сведе на полѣна и на всесожгеніе: сего огна сіяніе есть мол-

¹) Звонъ — метафора грома, котораго такъ боится нечистая сила.

479

нія». ¹ Въ Новгородѣ въ старину были дъѣ церкви: Ильи Мокраго и Ильи Сухаго; въ засуху совершался крестный ходъ къ первой церкви съ мольбами о дождѣ, а съ просьбою о су- хой и ясной погодѣ совершался крестный ходъ къ церкви Ильи Сухаго. ²) Во 2-хъ) самое совпаденіе Ильина дня съ нача- ломъ жатвенной поры необходимо связало съ Ильею-пророкомъ народныя воспоминанія о древнемъ богѣ, покровителѣ земледѣ- лія и дарователѣ урожаявъ. Такъ какъ уборка хлѣба продол- жается нѣсколько недѣль и такъ какъ въ эпоху язычества это была пора религіознаго чествованія Перуна-плододавца, то воспоминанія свои о богѣ-громовникѣ народъ смѣшалъ отчасти и съ именами другихъ святыхъ, память которыхъ празднует- ся въ числа, ближайшія къ Ильину дню. 24-го юля праздну- ютъ св. Борису и Глѣбу-Паликопу, а 27-го юля — св. Пан- телеймону, который также слыветъ въ народѣ Паликопомъ (сложное отъ палить и копа—копна), т. е. сожигателемъ хлѣбныхъ копенъ у тѣхъ, кто не чтитъ его праздника. «Бо- рисъ и Глѣбъ — поспѣлъ хлѣбъ» выражаются поселяне по- говоркою: это созвучіе имени святаго со словомъ, указыва- ющимъ на даръ земнаго плодородія, оказало такое-же несо- мнѣнное вліяніе на убѣжденія пахаря, какъ и созвучіе имени Палѣй (народная форма вмѣсто: Пантелеймонъ) съ словомъ па- лить. «На Глѣба и Бориса за хлѣбъ не берися», т. е. не жни, не работай, не то гроза сожжетъ сложенные снопы; точно так- же кто работаетъ на Палѣя, у того молнія спалитъ домъ или хлѣбъ. ³)

Сербы раздѣляютъ тоже воззрѣніе на Илью-пророка; раска- ты грома они объясняютъ поѣздкою этого святаго по небеснымъ

¹) Поѣзд въ Крилло-бѣлоз. мон., II, 66–67; Терещ., VI, 49–50; Щаповъ, 13–14; У. З 2-го Отд. А Н, VII, в 2, 34–35.—²) О. З. 1826, ч XXVIII, 166; Москв. 1853, ХІ, внутр. изв., 64. — ³) Послов. Даля, 991; Маякъ, ХІ, 27–28

481

Немој ветром, свети Пантелија,
Ни ја огн(ь)ем, Огн(ь)ена Марија;
Јер власима турци не верују,
А пшеница тежатка не чека¹).

Когда ударить громъ — сербы говорятъ, что св. Илья пре-
слѣдуетъ дьявола; по ихъ мнѣнію, не должно тогда крестить-
ся, потому что дьяволъ, убѣгая опасности, спѣшитъ стать
подъ крестъ, въ который (какъ извѣстно) не бьетъ молнія. ²)
По болгарскому повѣрью, громъ происходятъ отъ того, что
св. Илья, возстѣдая на огненной колесницѣ, гонитъ ламью
(змѣю — тучу); молнія — его мѣткое копье. Если ламья скроет-
ся за дерево, онъ тотчасъ-же разобьетъ его своимъ пламен-
нымъ копьемъ; если она спрячется за человѣка, Илья-про-
рокъ не пощадитъ и его. Сверкающая безъ грома зорница
(свѣткавица) принимается за огонь, выдыхаемый изъ нозд-
рей конями пророка, которыхъ только что запрягли въ колес-
ницу, или за блескъ отъ его копья; бѣлыя лѣтнія облака на-
зываются его небесными овцами; ему же приписываютъ и
градъ; онъ заставляетъ умершихъ цыганъ дѣлать градъ
изъ снѣгу и пускаетъ его лѣтомъ на поля грѣшниковъ. Это
любопытное повѣрье объясняется изъ обще-арійскаго миша,
что души усопшихъ суть существа стихійныя, постоянно-при-

1) Переводъ: Хвала Богу, хвала единому! гдѣ влахи въ воскресенье ниву жали, тамъ надъ ними вились три облака: первое облако—громовникъ Илья, другое облако—Огненная Марія, третье облако—св. Пантелеймонъ. Провѣщаетъ св. Пантелеймонъ: „ударь громомъ, громовникъ Илья! ударь огнемъ, Огненная Марія! а я пройду вихремъ“. Отвѣчаетъ Огненная Марія: „не рази громомъ, громовникъ Илья! не рази вихремъ, св. Пантелеймонъ! а я огнемъ не ударю; вѣдь турки не вѣруютъ влахамъ (православнымъ; вынуждаютъ ихъ жать въ праздники), а (зрѣлая) пшеница не ждетъ будней“. — 2) Срп. рјсчник, 102—3; Срп. н. пјесме, І, 156—7, 168—9; II, № 1 и 2.

31

482

нимающія участіе въ воздушныхъ полетахъ бога-громовника (см. гл. XXIV'). Какъ на Руси думаютъ, что земля не иначе принимается за свой родъ, какъ послѣ перваго весенняго грома; такъ болгары убѣждены, что она до тѣхъ поръ не растворяется и не въ силахъ производить плоды, пока Илья-пророкъ не выйдетъ на небо въ своей огненной колесницѣ. Начиная съ 15-го іюля до Ильина дня включительно, болгары празднують горешницę те, въ продолженіи которыхъ они не работаютъ въ полѣ и никому не позволяется ни прясть, ни ткать. Кто станетъ жать въ эти праздники, на того св. Илья пуститъ съ неба огонь и сожжетъ его ниву; кто прядетъ и ткётъ, того работа сгоритъ. Одна баба, разсказываетъ болгарская лененда, пошла на Ильинъ день ниву жать; а въ то давнее время каждый колосъ давалъ полмѣры пшеницы. Св. Илья разгнѣвался, но терпѣлъ. Мало было этого нечестивой женщинѣ; она согрѣшила еще больше: было съ нею дитя въ полѣ и обмаралось, она взяла да хлѣбными колосьями его и подтерла. Тогда Илья-пророкъ наслалъ громъ и молнію и хотѣлъ было отнять у земли весь хлѣбъ и поморить людей голодомъ (сличи выше на стр. 434 подобное-же преданіе о Перунѣ). Но прибѣжала собака, схватила нѣсколько колосьевъ и умоляла оставить ихъ хоть на ея долю; просьба была услышана и оставлена собакъ — собакья доля, а остальной хлѣбъ взять отъ земли. Люди заняли у собаки зёрна и посѣяли, хлѣбъ родился — но уже далеко не такой плодовитый, какъ прежде. Вотъ почему человѣкъ обязанъ кормить собаку. ¹) Сходное съ этимъ преданіе существуетъ и въ Россіи и въ Германіи. ²) Тѣже вѣрованія соединяютъ съ Ильею пророкомъ и другие народы; слѣды подобныхъ представленій въ средневѣковой поэзіи нѣмецкихъ племенъ указаны Я. Гrimмомъ въ его Мийологіи; по

¹) Каравел., 238—241. 246; Миладин., 525. — ²) Терещ., V, 48; Скав. Грим., 194.

483

скандинавской сагѣ Илья-пророкъ пграетъ при кончинѣ міра
роль бога-громовника. Въ нѣкоторыхъ мѣстностяхъ Илью-про-
рока представляютъ въ мантіи огненнаго цвѣта, съ ме-
чемъ, на остріѣ котораго горитъ пламя, и въ крас-
ной шапкѣ на головѣ. Даже кавказскимъ племенамъ не
чуждо почитаніе этого пророка; оссетины признаютъ его во-
площеніемъ огненнаго молніеноснаго змѣя и приносять ему
жертвы; о человѣкѣ, убитомъ грозою, они выражаются: «Илья
взялъ его къ себѣ!» и чествуютъ самый трупъ, пораженный
молніей. ¹)

Какъ Илья-пророкъ смѣнилъ въ народныхъ повѣрьяхъ и
миelicскихъ сказаніяхъ Перуна, такъ точно древнее поклоне-
ніе языческой богинѣ весеннихъ грозъ и земнаго плодородія—
Фреѣ или Ладѣ было перенесено на пречистую Дѣву Марію.
Поэтому сербы называютъ Богородицу — Огненная Марія,
и въ пѣсняхъ говорятъ объ ней, какъ о сестрѣ Ильи Громо-
витаго; при раздѣлѣ вселенной св. Илья взялъ «грома небес-
нога, а Марија му њу и стријелу», а на свадьбѣ Мѣсяца ей
достался живой огонь. Илья «громом бије», а Марія «муюм
пали» ²): такъ возлѣ Грома, олицетвореннаго въ мужскомъ об-
разѣ, является Молнія, олицетворенная въ образѣ женскомъ—
представленія, согласныя съ грамматическимъ родомъ того и
другаго слова. Праздникъ Срѣтенія пресв. Богородицы (2 фе-
враля) извѣстенъ у поляковъ подъ названіемъ дня Н. Р. Ma-
ryi gromnicznej, у чеховъ подъ именемъ Hromnice, у
лужичанъ — svečkovnica Maria, у хорватовъ — svečna
Marije, у карніюльцевъ—svezhnica, у славеновъ—svetlo
Marine, у сербовъ—свјетло; въ виленской губ. прихожане
въ этотъ день стоять въ церквахъ съ зажженными свѣчами,
которыя называются громницами и которые сберегаются

¹) D. Myth, 157—8; Норкъ: Andeutung. eines Systems der Mytholog., 237.—²) Срп. и пјесме, I, 157; II, 5, 206.

31*

484

потомъ въ продолженіи цѣлаго года, чтобы предохранить домà
отъ ударовъ молнии. ИКмудь даетъ Богородицѣ эпитетъ Per-
cunatele или Percunija — женская форма отъ имени Пер-
куна (Panna Maria Percunatele); а финны представляютъ ее
разъѣзжающею по небу на огненной колесницѣ ¹). Къ такому
отождествленію Богородицы съ древней богиней-громницею,
кромѣ указанныхъ выше основаній (стр. 225—6), послужили
поводомъ: во 1-хъ) сближеніе языческаго миша о возженіи Пе-
руномъ солнца, вновь-нарождающагося призимнемъ
поворотѣ, — съ рождествомъ «праведнаго солнца» Христа отъ
пресв. Дѣвы Маріи, съ этимъ священнымъ событиемъ, празд-
нуемымъ 25-го декабря; во 2-хъ) христіанское представленіе
Богородицы «Неопалимою купиною». Въ ветхозавѣтномъ ска-
заніи о неопалимой купинѣ, видѣнной Моисеелъ на горѣ Хо-
рифѣ, церковь видитъ символическое прообразованіе Пречис-
той Дѣвы, и въ честь Богородицы-Неопалимой куппны уста-
новленъ былъ праздникъ 4-го сентября; въ иконной жпво-
пписи она получила особенное изображеніе. Съ этимъ христіан-
скимъ догматомъ непросвѣщенный народъ связалъ свои ста-
ринныя вѣрованія; въ защиту отъ грозы молятся Богороди-
цѣ-Неопалимой купинѣ, а во время пожаровъ выносять
ея икону и обходить съ нею вокругъ загорѣвшагося зданія, съ
полнымъ убѣжденіемъ, что Богъ обратить вѣтеръ въ ту сто-
рону, гдѣ нѣтъ строеній, и пламя погаснетъ ²). Богородицѣ
приписываетъ народъ власть надъ грозою, низпосыланіе дож-
дей и вліяніе на земные урожаи. Наканунѣ Благовѣщенія (25
марта — начало весны, время появленія древней громовнпцы)
сожигаютъ соломенныя постели, скачутъ черезъ огонь и оку-
риваютъ имъ свои одежды, чтобы прогнать отъ себя нечистую
силу разныхъ болѣзней; тогда-же жгутъ бѣлье хворыхъ въ

¹) Ганушъ, 195.—²) Щаповъ, 64; Вѣст. Р. Г. О. 1853, VI, 86.

485

защиту отъ сглаза и чаръ; а въ самое Благовѣщенье не сидятъ вечеромъ съ огнемъ (т. е. не работаютъ), опасаясь, чтобы кого-нибудь изъ семьи не убило молніей въ наступающее лѣто. Въ этотъ праздникъ пекутъ просвиры изъ сборной со всей общины мукй, освящаютъ ихъ за литургіей, и потомъ каждый хозяинъ приноситъ свою просвиру домой и кладетъ въ закромъ овса, гдѣ она и остается до начала посвѣтовъ. От- правляясь сѣять яровой хлѣбъ, хозяинъ вкушаетъ отъ этой просвиры; а въ другихъ мѣстахъ благовѣщенскую просвиру привязываютъ къ сѣялкѣ и выносятъ на ниву во время обсѣ- мененія полей. Существуетъ также обычай ставить въ день Благовѣщенья образъ пресв. Богородицы въ кадку съ зер- номъ, оставленнымъ для посѣва. Все это дѣ лается съ тою цѣ- лію, чтобы яровой хлѣбъ далъ богатый урожай. Мысль о бла- гословенномъ плодѣ чрева Богоматери сливается въ народныхъ воззрѣніяхъ съ мыслію о весеннилѣ рóдахъ матери Земли. На Свѣтлое Христово Воскресеніе становятъ въ избѣ четверикъ овса или кадку пшеницы и ожидаютъ прихода священника съ образами; когда онъ явится, хозяева встрѣчаютъ его съ хлѣ- бомъ-солью. Священникъ ставитъ на приготовленное зерно икону Богородицы, совершаетъ обычное молитвословіе и кро- питъ избѣ св. водою. Овесъ и пшеница, на которыхъ стояла икона, сберегаются для посѣва ¹) Въ Славоніи свѣчи, горѣв- шія въ церкви «на svetlo Marije», кладутся вмѣстѣ съ зерномъ въ мѣшокъ, изъ котораго сѣютъ ²). Во владимірской губ., когда начинаетъ накрапывать дождь, обращаются къ Богоро- дицѣ съ такимъ причитаніемъ: «Мать Божая! подавай дождя на нашъ ячмень, на барской хмель» ³); къ ней по преимуще- ству были обращаемы въ среднія вѣка всѣми европейскими

¹) Сахаров, II, 18–19; Эгн Сб., II, 231; Совр. 1856, ХІ, смѣсь, 7; Владим. Г. В 1852, 25 — ²) Ч. О И. и Д. 1865, II, 5. — ³) Терещ., V, 12–13.

486

народами молитвы о дождѣ ¹), и старинный обычай пить въ честь Фреп, испрашивая у нея плодородія жатвъ и всякаго счастія, былъ замѣненъ въ это время застольною чашею, когортую пили во славу Пречистой Дѣвы ²). 22-го іюля, въ день Маріи Магдалины, крестьяне наши не работаютъ въ полѣ, чтобы не убила за тогроза, точно также, какъ не работаютъ они по той-же самой причинѣ — и на Ільинъ день; смѣшивая Марію Магдалину съ Богородицею, ради тождества ихъ именъ, народъ видитъ въ ней небесную властительницу громовъ и молніи ³). Въ малороссійскихъ и галицкихъ коглядкахъ поютъ о Богородицѣ, что она засѣваетъ землю: самъ Господь водить золотой плугъ, а слѣдомъ за нимъ идетъ пресв. Дѣва, разсыпаетъ зерно и молитъ Всевышняго зародить ярую пшеницу и жито (см. ниже). При собираніи лѣкарственныхъ травъ произносятъ слѣдующій заговоръ, который, по народному убѣжденію, надѣляетъ сорванныя зелья чудесною цѣлебною силою: «святій Адамъ оравъ, Іисусъ Христосъ насиня (сѣмена) дававъ, а Господь сіявъ, а Мати Божа поливала та всимъ православнымъ на помигъ давала» ⁴). Въ одномъ сборникѣ Соловецкой библіотеки разсказывается, какъ въ 1641 году явилась Богородица къ нѣкоей женѣ, именемъ Оеклѣ, и былъ отъ нея гласъ, чтобы христіане «въ праздники господскіе никакой работы не работали и травъ не косили и хлѣба не жали»; буде покоятся и престанутъ отъ такого неуваженія праздниковъ—«и Господь дастъ всякаго изобилія многое множество, болѣе прежняго; а будетъ христіане сему явленію и наказанію моему не повѣрятъ... и за ихъ непослушаніе будетъ на землю каменіе много, испущу съ небесъ молніе огненное... и ледъ и мразъ лютый спущу на страдное время (т. е. въ пору жатвы) на скотъ и на

¹) D. Myth., 159. — ²) Die Götterwelt, 310. — ³) Послов. Дала, 991. — ⁴) Пам. стар. рус. литер., III, 167.

487

хлѣбъ вашъ и на все живущее, и по вся годы хлѣба не будетъ, и каменіе горящее съ небесъ спадетъ, и будетъ молніе огненное, и хлѣбъ и трава озябнетъ, и скоты ваши голодомъ погибнутъ». Съ явлёнными иконами Богородицы соединяли въ старину мысль объ урожаѣ хлѣба и овощей, плодовитости скота и вёдреной погодѣ: «лѣта, коего явися икона пречистыя Богородицы на Оковцѣ, въ лѣсу частомъ, на соснѣ на сучку, говоритъ повѣствователь о ея чудесахъ,— хлѣбъ бысть дешевъ: кадь ржи купили по 4 московки, а лѣто было весьма вёдрено и красно и незасушиво, и всякимъ овощемъ плодовито, и отъ поля тишина была, а людемъ здравіе было и всякому скоту плодъ». Въ повѣсти о выдропускомъ образѣ Богоматери, по случаю чудеснаго перемѣщенія его изъ Мурома въ село Выдропускъ, сказано: «и оттолѣ въ веси той, прочее же и во всей новгородской области, начаша людіе богатѣти духовнымъ богатствомъ, паче же и тѣлесными потребами, вся земля обиліемъ кипя въ семенныхъ приплодѣхъ и въ скотскихъ родѣхъ паче первыхъ лѣтъ: сіе Богъ дарова и пречистая Богородица» ¹).

¹) Щаповъ, 37–40.

488

Х.

БАСНОСЛОВНЫЯ СКАЗАНІЯ О ПТИЦАХЪ.

У всѣхъ индоевропейскихъ народовъ находимъ мы миопче-
скія олицетворенія явленій природы въ образѣ различныхъ
птицъ и звѣрей, возникшія изъ одного, общаго для тѣхъ и дру-
гихъ, понятія о быстротѣ. Стремительное разлитіе сол-
нечнаго свѣта, внезапное появленіе и исчезаніе несущихся
по небу облаковъ, порывистое дуновеніе вѣтра, мгновенно-
мелькающій блескъ молнія, неудержимое теченіе воды,
рѣзвый полетъ птицы, разсѣкающая воздухъ, пущенная съ
лука стрѣла, борзый бѣгъ коня, оленя, гончей собаки и
зайца — всѣ эти столь разнообразныя явленія производили
одно впечатлѣніе чрезвычайной скорости, которое отразилось
и въ языкѣ и въ мпѣ: а) паръ (=жаръ: «паръ костей не
ломить»), пárить и парить — высоко летать, пол. sz-par'ki,
малор. шпаркый — быстрый, парко (арханг.) — сильно,
шибко (см. выше стр. 251); яръ — пылъ, ярый — горячій,
жаркій, яровать — кипѣть, и яро — быстро, спільно, яровый
и яроватый — скорый, быстрый, нетерпѣливый, поспѣшный,
яро-водье — весенній разливъ водъ; серб. журитисе —
торопиться — одного корня съ словами: грѣть, горѣть; отъ
кыпѣти, по догадкѣ Миклошича, происходитъ пол. kwapic'sie — спѣшить, торопиться; съ глаголомъ пылать одного
происхожденія рязанское пылать — бѣгать, пылко — быстро
(костром.) и очень (вологод.); а съ словами варъ, врѣти —
област. варовый — быстрый и общеупотребительное, слож-
ное съ предлогомъ: про-вор-ный. Въ архангельской губ.

489

главное летовое перо въ крыльяхъ птицъ называется: огни-
ва; тѣмъ же именемъ называютъ и кость въ крылѣ. Санскр.
âçuga, сложное изъ âçu—быстрый и ga—идущій, означаетъ:
и вѣтрѣ, и стрѣлу ¹); отъ того-же корня происходитъ наше
ясный, съ которымъ первоначально соединялось понятіе о
стремительной скорости свѣта. Въ лужицкомъ нарѣчіи jesно
значитъ: быстро, jesноć—быстрота. Народныя русскія пѣс-
ни до сихъ поръ величаютъ сокола: свѣтъ-ясѣнъ соколъ,
т. е. птица, быстрая какъ свѣтъ, какъ молнія. Какъ слово
ясный совмѣщаетъ въ себѣ понятія свѣта и скорости, такъ
сербское бпстар (=быстрый) означаетъ: свѣтлый. b) Гла-
голъ течь въ малорусскомъ, польскомъ и чешскомъ имѣть
при себѣ слова съ значеніемъ быстраго бѣга: утикать, исіе-
каć, utikati; при словахъ рѣять—летать и ринуть(ся)—
бросить встрѣчаемъ малор. ринуть—течь, пу(о)ринать—
нырять, вы-ринать — выплывать наверхъ. Старин. славян.
стри — воздухъ, вѣтрѣ должно быть родственно съ словами
стрѣмиться, стрѣмглавъ, стригнуть или стрека-
нуть — быстро уйти, скрыться (старин. стрѣ-кати, «дать
стрѣчка»), къ которымъ близки: наше струя, пол. stru-
mien'—ручей, чеш. stru-men—источникъ, сибир. стрежь
и малор. стрижень—быстрина рѣки. Слово ручей роднит-
ся съ польс. rączy, чешск. гуці—быстрый, которые упо-
требляются какъ эпитетъ коня, подобно тому какъ серб. брзи-
ца (скоро текущая по камнямъ вода) напоминаетъ эпитеты:
бóрзой конь, борзáя собака. Пол. prąd — быстрина въ
рѣкѣ объясняется старослав. прядьнь, пол. prědki, малор.
прудкій (прыткій, скорый); областн. бырь—быстрина рѣ-
ки, быркій—быстрый (говоря о рѣкѣ), быроломъ—лѣсъ,

¹) Сравни въ Мат. сравн. слов., II, 454: atasa — вѣтрѣ, стрѣла и оружіе.

490

выломанный бурею; тóрокъ (арханг.) — вихрь, внезапно-на-
бъжавшій шквалъ, серó. трчати — бъжать, трк—бъгъ ¹).

Поэтическая фантазія, сблизившая утренніе лучи солнца и
быстромелькающія молніи съ «летучими» стрѣлами (см. выше
стр. 245), тоже самое уподобленіе допускала и по отношенію
къ бурнымъ порывамъ вѣтра и шумно-низпадающему дождю,
какъ это видно изъ эпическихъ выражений Слова о полку: «се
вѣтры вѣютъ съ моря стрѣлами»; «быть грому великому,
идти дождю стрѣлами». Если о дождевыхъ канпяхъ можно
было сказать, что онъ падаютъ стрѣлами, то наоборотъ о са-
мыхъ стрѣлахъ, пускаемыхъ съ лука, говорилось: прыскать—
«прыщеші стрѣлами» ²). Стремительность этихъ небес-
ныхъ явленій сроднила ихъ съ несущеюся стрѣлою, и на
томъ-же основаніи и тѣ и другая сближены съ представлені-
емъ летящей птицы. Въ санскритѣ одно изъ названій птицы,
если перевести его буквально, было: «по сквозь-видимому (т. е.
по воздуху) ходящая» ³); очевидно, что названіе это также
удобно могло прилагаться и къ стрѣлѣ, и къ вѣтру, и къ обла-
ку. Стрѣлѣ придается эпитетъ пернатой — не только пото-
му, что верхній конецъ ея оперялся для правильности поле-
та ⁴), но и въ смыслѣ прямо уподобленія птицѣ; Гомеръ
называетъ стрѣлу крылатою, а русская народная загадка
на своемъ метафорическомъ языке изображаетъ ее такъ:

Летитъ птица перната,
Безъ глазъ. безъ крылъ,
Сама свиститъ, сама бьетъ

¹) Потебн., 56—62, 74—76, 82—83; Обл. Сл., 137, 27¼; Доп обл. сд., 256—7, 313; Москв. 1852, XVIII, библиогр., 67; О. З. 1850, Х, крит., 47; Старосов. Банд., 535. — ²) Рус. Дост., III, 58, 62—64. — ³) Ж. М. Н. П. 1842. т. XXXIII, 193: „О свойствахъ санскр. языка“. — ⁴) О стрѣлахъ Дюка. Степановича пѣсня говоритъ: „перены онъ первицемъ сиза орла“.

491

Или: Не крылата, а перната,
Какъ летитъ — такъ свиститъ,
А сидитъ — такъ молчитъ ¹).

По единогласному свидѣтельству преданій, сбереженных у
всѣхъ народовъ арійскаго происхожденія, птица принималась
нѣкогда за общенонятный поэтическій образъ, подъ которымъ
представлялись вѣтры, облака, молніи и солнечный свѣтъ; сти-
хіямъ этимъ были приписаны свойства птицъ, по преимуще-
ству — тѣхъ, которыя поражали наблюдающій умъ человѣка
быстротой своего полета и силою удара, и наоборотъ: съ пти-
цами были соединены миоическія представленія, заимствован-
ныя отъ явленій природы; мало того — фантазія создала сво-
ихъ баснословныхъ птицъ, олицетворяющихъ небесныя грозы
и бури ²). У индѣйцевъ находимъ слѣдующій замѣчательный
разсказъ: король Узинара приносилъ жертву. Голубка, преслѣ-
дукамая ястребомъ, спасаясь отъ своего непріятеля, прилетѣла
къ королю и сѣла на его колѣни. Ястребъ сталъ требовать
голубки; но король не соглашался выдать ее и предлагалъ
взамѣнъ быка, борова, оленя и буйвола. «Дай мнѣ лучше, ска-
залъ ястребъ, столько собственнаго своего мяса, сколько вѣ-
ситъ голубка». Узинара отрѣзалъ кусокъ отъ своего тѣла, но
голубка была тяжелѣе; онъ снова отрѣзалъ, но вѣсъ голубки
увеличился еще болѣе. Король сталъ наконецъ самъ на вѣсы.
Тогда ястребъ сказалъ: «Я — Индра, царь неба, а го-

¹) Сахаров., II, 106; Маякъ, IV, 49.—²) Подобное воззрѣніе при-
надлежитъ и другимъ народамъ; такъ американскія племена упо-
добляютъ облака небеснымъ птицамъ и въ дуновеніи вѣтровъ
слышатъ шумъ ихъ крыльевъ. Согласно съ тождественностью пер-
воначальныхъ впечатлѣній, порождаемыхъ природою, естественная
религія повсюду вызывала одинаковые образы—даже у народовъ
далеко-неродственныхъ, какъ это доказывается сравненіемъ индо-
европейскихъ миововъ съ преданіями, собранными въ книгѣ Мюл-
дера: „Die amerikanischen Urreligionen“

492

ЛУБКА—БОГЪ ОГНЯ; Мы испытали твою добродѣтель, и сла-
ва твоя наполнитъ весь свѣтъ!» ¹) Итакъ Агни превращался
въ голубя, а Индра, владыка громовъ и молній, принималъ
образъ ястреба У насъ существуетъ примѣта, указывающая
на связь ястреба съ огнемъ: когда выметаютъ печь и при
этомъ загорится вѣникъ, то дозволяется залить пламя водою,
а нпкакъ не гасить его ногами; за такое непочтеніе къ огню
ястребъ перетаскаетъ у хозяина всѣхъ пуръ ²).

Любимыми и главнѣйшими воплощеніями бога-громовника
были орелъ и соколъ. Орелъ, пол. orzel, и.лир. oro, oral,
чеш. orel, готс. ага, др.-нѣм. аго, arn, англос. earn, сканд.
ari, arin, ern, литов. eris, erélis, arélis, кимр. eryr,
erydd. корн. er, армор. erer, er, прл. iolar, iolair имѣютъ
корень г, аг, заключающій въ себѣ понятіе движения; въ сан-
скритѣ ага—быстрый, нѣм. arn, earn, arin соотвѣтствуютъ
санскритскому арна, арнаа — безпокойный, буйный, стре-
мительный и названіе демона вѣтровъ и зендскому ērēnava—
рѣзвый бѣгунъ, рысакъ. Отъ того-же корня пропроходитъ ар-
мян. ori—копчикъ. Названіе соколъ, литов. sakalas, прл.
segh, séigh (съ утратою окончанія), родственно съ санскр.
çakuna, çakuni, çakunta—грифъ, огромный орелъ и вооб-
ще птица, бенг. sokun — грифъ, перс. shakrah — соколъ;
корень — çak (valere), отъ котораго производныя означаютъ
силу, рѣзвость, проворство: санскр. çakra (спільный, могучій)
служитъ прозваніемъ Индры. Выше мы указали на связь по-
стояннаго эпитета, придаваемаго въ нашихъ пѣсняхъ соколу
(«свѣтъ-ясёнъ»), съ санскр. корнемъ açu, açva — быстрый
и конь. Корень этотъ, съ измѣненіемъ нёбнаго с въ к ил
ч, является въ латинскихъ словахъ: аси-pedius — быстро-
ногій, aquila — орелъ, aquilo — сѣверный вѣтръ ³). Гре-

¹/ Сказ. Грим., І, стр. LIX. — ²) Цебриков, 264. — ³) Пикте, І,
456—9.

493

ки и римляне почитали орла посланником Зевса, носителем
его молній; до сих поръ на гербахъ изображаютъ орла съ гро-
мовыми стрѣлами въ лапахъ. Подобно тому, какъ въ гимнахъ
Ведъ соколъ добываетъ дождь-сому, которою упивается могу-
чій Индра ¹), или самъ Индра въ видѣ сокола похищаетъ изъ
тучъ этотъ безсмертный напитокъ; такъ по греческимъ ска-
заніямъ орелъ приносилъ Зевсу божественный нектаръ ²), а
Зевсъ въ образѣ орла похитилъ небеснаго кравчаго Ганимеда.
По скандинавскимъ преданіямъ на священномъ деревѣ Иттдра-
зилли (=тучъ) сидѣлъ вѣщій орелъ; когда Одину удалось по-
хитить изъ облачной горы вдохновляющій напитокъ меда — онъ
обратился въ эту быстролетную птицу (см выше на стр. 396),
почему въ нѣкоторыхъ мѣстностяхъ представляли его съ ор-
линою головою и давали ему прозваніе Arnhöfdhi (=Adler-
häuptig ³); иногда онъ являлся и въ видѣ сокола ⁴). Ле-
тучія облака, предвѣшающія грозу, называются въ Исландіи
klösi (klauensekung), ибо тамъ думаютъ, что орелъ произ-
водитъ бурныя грозы взмахомъ и запусканіемъ своихъ ког-
тей ⁵). Чиннская Калевала изображаетъ миочическаго орла
съ огненнымъ клювомъ и сверкающими очами; онъ такъ
громаденъ, что зѣвъ его подобенъ шести водопадамъ; однимъ
крыломъ раздѣляетъ онъ морскія волны, а другимъ небесныя
тучи; въ другой пѣснѣ говорится объ орлѣ, перья котораго
пышутъ пламенемъ ⁶). Согласно съ этими данными, отожде-
ствляющими орла съ богомъ-бросателемъ молній и пролпвате-
лемъ дождей, свидѣтельствуетъ и одинъ изъ нашихъ заговоровъ:

¹) Orient und Occid., годъ 2, II, 238, 259 (переводъ Ригъ-Веды). — ²) Въ новогреческой сказкѣ орелъ добываетъ живую воду (Ганъ, II, стр. 57—58). Я. Граммъ, объясняя названіе *περχυδς*, говорить: „περχυδς ist dunkelfäbig, was zum adler stimmt, an des donnergottes Perkun vogel zu denken, wäre gewagt“ (D. Myth., 309).
—³) Die Götterwelt, 153. — ⁴) D. Myth., 202, 313.—⁵) Ibid., 600.—
⁶) Эманъ, 3, 23, 35.

494

«летѣлъ орелъ изъ-за Хвалынскаго моря (море = небо), раз-
бросалъ кремни и кремницы по крутымъ берегамъ, ки-
нулъ громову стрѣлу во сыру землю, и какъ отро-
дилась отъ кремня и кремницы искра, отъ громо-
вой стрѣлы полымя, и какъ выходила туча и какъ
проливалъ сильный дождь...» ¹) О представленіи гро-
мовой стрѣлы — кремнемъ или камнемъ, изъ котораго высѣ-
кается огонь, сказано было выше (стр. 253—6). Отсюда роди-
лось повѣрье объ орловомъ камнѣ; въ XVII вѣкѣ думали,
что камень этотъ охраняетъ отъ повѣтрія, порчи и всяких,
бѣдъ, и что его можно находить въ гнѣздѣ орла, «а держитѣ
онъ его для обереганья своихъ дѣтей.» ²) Въ нѣмецкой сказкѣ
героиня, попавши къ великану, говоритъ: «здѣсь не знаютъ
объ огнѣ; какъ-же я его достану?» На помощь къ ней приле-
таетъ птица и приноситъ камень, который надобно ударить
объ стѣну, чтобы высѣчь огонь. Въ Калевалѣ дарованіе огня
смертнымъ приписывается Ильмаринену: орлины ми крыль-
ями высѣкаетъ онъ пламя, и оно падаетъ съ облаковъ красны-
ми клубами ³). Огонь, по древнеарійскому миёу, былъ низве-
денъ съ неба на землю въ видѣ падающей съ воздушныхъ вы-
сотъ молніи, и только по особенной благости бога-громовержца
сталъ служить на пользу человѣка; миёу этотъ народная фан-
тазія связала съ различными птицами, въ образѣ которыхъ
олицетворялась летучая молнія. Индусы вѣрили, что искры
небеснаго пламени принесены на землю златокрылымъ
соколомъ ⁴). Нѣмецкія и славянскія племена приписыва-
ютъ низведеніе небеснаго пламени аисту и дятлу. Аистъ,
обыкновенно-появляющійся съ приближеніемъ бури и грозы,
принятъ былъ за символическій образъ этихъ естественныхъ

¹) Сахаров., [1, 23.—²) Рѣчь Бусл. О нар. поэзіи, 28 — ³) Ж. М. Н. П. 1846, III, ст. Грим, 186—7. — ⁴) Die Götterwelt, 62.

495

явленій; красный цвѣтъ его ногъ напоминалъ огонь, точно также, какъ рыжій или красный цвѣтъ шерсти различныхъ животныхъ давалъ поводъ ставить ихъ въ ближайшее соотношеніе съ стихіей огня и солнечнаго свѣта. Въ Германіи вѣрятъ, что домъ, на которомъ аистъ совьетъ свое гнѣздо, безопасенъ отъ громоваго удара; почитая эту птицу — священною, никто не осмѣливается не только убить ее, но и разорить ея гнѣздо; если бы кто это сдѣлалъ, такого нечестивца поразитъ молнія. Разсказываютъ, что одинъ аистъ, у котораго унесли дѣтёнышей, прилетѣлъ съ огнемъ въ клювѣ и бросился его въ свое опустѣвшее гнѣздо, отчего и сгорѣлъ весь домъ до тла ¹). Напротивъ тѣ дома, въ которыхъ никто не безпокоитъ аистовъ, предохранены отъ пожара; если бы гдѣ и загорѣлось — аисты немедленно приносятъ въ свои клювахъ воду (намёкъ на дождь), и носясь въ воздухѣ, льютъ ее и гасятъ показавшееся пламя. На кровляхъ зданий хозяева нарочно кладутъ для ихъ гнѣздъ телѣжныя колеса: обычай, имѣющій миеическое значеніе, такъ какъ живой огонь, эмблема грозоваго пламени, добывался чрезъ треніе колеса (см. гл. XV) ²). Тоже повѣрье извѣстно и на Руси: по мнѣнію поселянъ, на чьей соломенной кровѣ устроитъ аистъ (черногүзъ) свое гнѣздо, тому хозяину будетъ во всемъ удача; не слѣдуетъ только обижать птицы. Но если похитить ея птенцовъ или яйца, или разорить самое гнѣздо, то быть бѣдѣ; раздраженный аистъ улетаетъ, и немного спустя возвращается съ цѣлою стаей другихъ аистовъ: всѣ они приносятъ въ клювахъ жаръ (горячіе уголья) и съ разныхъ сторонъ поджигаютъ избу. ³) Лужичане вѣрятъ: гдѣ въ домѣ или на деверѣ гнѣздится аистъ—туда не ударитъ молнія и не проникнетъ пожаръ ⁴). Въ Нормандіи птица, называемая réblo,

¹) Кунъ, 31, 104–6, 214.—²) Die Götterwelt, 193.—³) Херсонск. Г. В 1852, 12.—⁴) Volkslieder der Wenden, II, 260

496

признается сеяненною за то, что принесла съ неба огонь; кто убьетъ ее, или разорить ея гнѣздо, того постигнетъ несчастье ¹). Римляне знали avis incendiaria и принимали дятла (Picus) за птицу, посвященную Марсу, за низводителя небеснаго пламени; и наши, и нѣмецкія преданія приписываютъ дятлу добываніе чудесной разрывъ-травы (springwurzel), подъ которой разумѣлась разящая молнія (гл. XVIII); въ Норвегіи о дятѣ съ краснымъ хололкомъ (Getrudsvogel) разсказывается легенда, будто Христосъ осудилъ эту птицу не иначе утолять свою жажду, какъ въ то время, когда будетъ идти дождь ²).

Возвращаемся къ орлу, метателю молніеносныхъ стрѣлъ. Въ позднѣйшее время, когда ружейная пуля замѣнила стрѣлу, ударъ молніи сталъ сближаться съ ружейнымъ выстрѣломъ; народная фантазія тотчасъ-же воспользовалась этимъ сближениемъ и стала представлять «ружье» подъ метафорическимъ образомъ орла, какъ это видно изъ слѣдующей загадки: «летитъ орелъ, дышетъ огнемъ ³»; по конецъ хвоста — человѣчья смерть» ⁴). Въ сказкахъ орелъ является съ такими миочическими свойствами: онъ за одинъ разъ пожираетъ по цѣлому быку, выпиваетъ по полному ушату медовой сыты, или въ день съѣдаетъ по три печи хлѣба, по три туши бараньи, по три туши бычачьи, своею могучею грудью разбиваетъ въ мелкія щепы столѣтніе дубы и пожигаетъ огнемъ крѣпкіе города; всѣ эти черты, какъ увидимъ ниже, присвоялись и богу-громовнику ⁵).

Какъ орлы были посланниками Зевса, такъ, по свидѣтельству Эдды, вѣстниками Одина были два вѣщіе ворона. Ут-

¹) Л. М. Н. П. 1846, III, 187.—²) Н. Р. Лег., стр. XI—XII.—³) Варіантъ: несетъ во рту огонь. — ⁴) Вар. кого встрѣлъ — того съѣлъ. Сахаров., І, 98, 103; Этн. Сб., VI, 110.—⁵) Н. Р. Ск., V, 23; VI, 18, с.

497

ромъ посылалъ ихъ Одинъ собирать изъвѣстія о совершивших-
ся въ мірѣ событияхъ; они облетали весь міръ и къ полудню
возвращались назадъ, садились на плеча отца боговъ и повѣ-
дали ему нà-ухо собранныя вѣсти. Вѣроны эти назывались
Huginn (hugr—animus, cogitatio) и Munin (munr—mens),
что совершенно будетъ ясно, если мы припомнимъ о той тѣс-
ной связи, въ какую поставили преданія мозгъ и его умствен-
ныя отправленія съ дождевыми облаками (см. выше стр. 118).
По греческимъ сказаніямъ воронъ былъ вѣстникомъ Аполлона
и приносилъ ему свѣжую, ключевую воду, т. е. дождь
изъ облачныхъ источниковъ ¹). Съ этими данными
согласны русскія повѣрья. Постоянный эпитетъ вѣропа ²)—
вѣщій; это птица — самая мудрая изъ всѣхъ пернатыхъ; пѣс-
ни и сказки надѣляютъ ее даромъ слова и предвѣщаній. Въ
гнѣздѣ вѣропа незримо хранятся золото, серебро и само-
цвѣтные камни, онъ достаетъ и приносить живую и
мертвую воду и золотыя яблоки ³), т. е. переводя ме-
тафорическія выраженія на общедоступный языкъ: воронъ
какъ громоносная птица, гнѣздится въ темныхъ тучахъ, за-
крывающихъ блестящія свѣтила, и проливаетъ изъ нихъ по-
токи всеоживляющаго дождя. Въ полночь на чистый чет-
вергъ, когда по мнѣнію поселянъ наступаетъ благодатная
весна, воронъ со всѣмъ своимъ племенемъ спѣшитъ иску-
паться въ водѣ, надѣляющей въ то время силами и здра-
віемъ ⁴), т. е. весною, съ появліемъ грозовыхъ, темныхъ
какъ ночь, облаковъ, воронъ купается въ живой водѣ дождя;

¹) Симрокъ, 33, 266; D. Myth., 134; Der Ursprung der Myth., 199—200.—²) Вѣронъ, вранъ, ворона, илл. vran, vrana, пол. wrona, литов. warnas, warna, ирл. и кямр. bran; корень въ санскритѣ bran, vran—sonare (Пикте, I, 475).—³) Зам. о Сибири, 71; Н. Р. Ск., VII, стр. 133; Сказ. Грим., I, стр. 109—110; Zeitsch. für D. M., I, 314; Приб. къ Изв. Ак. Н., II, 168; Сказоч. міръ Клетке, 191.—⁴) Зам. о Сибири, 71; Иллюстр. 1846, 333; Сахаров., II, 96.

32

498

четвертъ — день, посвященный Перуну. Такъ какъ пролившийся дождь возвращаетъ помраченному тучами небу свѣтъ — зрѣніе, то народныя сказки заставляютъ ворона повѣдать геороямъ о средствѣ, съ помощью котораго можно исцѣлить слѣпцыя очи ¹); средство это — живая вода (см. выше стр. 168). Подобно тому въ одной старинной рукописи (ХУ вѣка) сохранилось преданіе, указывающее на древнѣйшую связь орла съ живою водою: «орелъ егда състарѣется, отягчаются очи ему и ослѣпнетъ; обрѣт' же источникъ воды чистъ, и възлѣтить высирь на въздухъ солнечный и мракоту очію своею, и спидеть же доловъ и погрузится въ ономъ источнице трикраты» ²). Старость — зима, она отымаетъ у Зевсовой птицы ея молніеносныя очи (о поэтическомъ представленіи молній взорами громовника было сказано на стр. 170), а весенніе ливни снова возвращаютъ ей зрѣніе. Мпоическое значеніе ворона, какъ низводителя дождей, сказалось въ любопытномъ заговорѣ на остановленіе крови: «летитъ воронъ безъ крылъ, безъ ногъ, садится къ рабу (имярекъ) на главу и на плечо. Воронъ сидитъ посиживаетъ, рану потачиваетъ. Ты, воронъ, не клюй — ты, руда, изъ раны не бѣги... ты, воронъ, не каркай — ты, руда, не капни!» ³) Слово «воронъ» употреблено здѣсь, какъ метафора молніи, летящей безъ крылъ, безъ ногъ, и точащей дождевую влагу изъ тучи; фантазія проводитъ паралель между этимъ естественнымъ явленіемъ и раною, изъ которой точится кровь, — паралель, тѣмъ скорѣе возникавшая въ умѣ, что молнія уподоблялась острому оружію, а дождь — льющейся крови. Заговоръ заклинаетъ ворона ни клевать, ни каркать, чтобы кровь остановилась, не текла изъ порѣза — точно также, какъ съ огончаніемъ грозы, вмѣстѣ съ потухшими молніями и замолкнувшимъ громомъ,

¹) D. Myth., 637. — ²) Ист. Христиом. Бусл., 690. — ³) Сахаров., I, 24.

499

перестает идти дождь. Удобляя мелькающія молніи, стре-
мительные вѣтры и несущіяся по небу тучи — быстролетнымъ
птицамъ, предки наши, пока еще не былъ забытъ ими источ-
никъ такихъ представленій, очень хорошо понимали, что это
только метафоры и что означенные птицы летаютъ безъ крылъ
и двигаются безъ ногъ. Народныя загадки о буйномъ вѣтрѣ,
грозовой или снѣжной тучѣ выражаются такимъ образомъ:
«безъ крылъ летитъ, безъ ногъ бѣжитъ!» о бурномъ вих-
рѣ: «безъ рукъ, безъ ногъ воюетъ» или «безъ рукъ,
безъ ногъ подъ окномъ стучитъ, въ избу проспется, на гору
ползетъ» ¹). Въ этихъ краткихъ выраженіяхъ, какъ въ зернѣ,
кроются зачатки живыхъ поэтическихъ образовъ, творимыхъ
фантазіей. Какъ глубоко-вѣрно и художественно отнесся въ
данномъ случаѣ народъ къ явленіямъ природы, это лучше
всего свидѣтельствуется замѣчательнымъ согласіемъ его воз-
зрѣній съ картиннымъ описаніемъ бури у новѣйшаго поэта:

Буря мглою небо кроетъ,
Вихри снѣжные крутя,
То какъ звѣрь она завоетъ,
То заплачетъ какъ дитя,
То по кровѣ обветшалой
Вдругъ соломой зашумитъ,
То какъ путникъ запоздалый
Къ намъ въ окошко застучитъ.

Въ дальнѣйшихъ главахъ настоящаго труда мы встрѣтимся
съ народными сказаніями, удобляющими разрушительный
полетъ бури рыскающему голодному звѣрю, а вой вѣтровъ—
плачущему ребенку; теперь же обращаемъ вниманіе читателя
на два послѣдніе стиха. — Греки называли облака летучими,
окрыленными ²). Старонѣмецкая загадка (ІХ и Х вѣка),
изображая снѣжную тучу — птицею, говорить: es flog ein

¹) Послов. Даля, 1061–4; Сахаров, I, 91.—²) Кунъ, 178.

32*

500

Vogel federlos auf einen Baum blattlos, da kam die Jungfrau
mundlos und asz den Vogel federlos, t. e. прилетѣла безперая
птица — снѣгъ, пала на землю, лишенную зелени (т. е. осенью),
пришла дѣва — Солнце и сѣла ту птицу, не имѣя рта — отъ
жаркихъ лучей солнца снѣгъ растаялъ. Загадка эта ущѣлѣла
ивъ Литвѣи въ Россіи: «летить птиця безъ крилъ, безъ
ногъ, зваривъ кухаръ безъ огню, изѣила пани безъ рота» ¹),
или: «стоитъ дубъ безъ корня, безъ вѣтвей, сидитъ на немъ
птица-вранъ; пришелъ къ нему старикъ безъ ногъ, снялъ
его безъ рукъ, закололъ безъ ножа, сварилъ безъ огня, сѣлѣ
безъ зубовъ» ²). Маннгардтъ приводитъ леттскую загадку:
«птица летитъ — перья сыплются (снѣговое облако) ³). Итакъ
туча уподобляется птицѣ, а падающій изъ нея снѣгъ,
ради его бѣлизны и мягкости, перьямъ и пуху. По свидѣтель-
ству Геродота, скиды считали сѣверныя страны неудобными
для странствований, потому что онѣ покрыты перьями; въ
Англии простой народъ думаетъ, что метель подымается отъ
того, что въ это время на небѣ щиплютъ гусей, а въ Гер-
маніи, что древнія богини (наприм. Holle) или ангелы
вытрясаютъ свои перины ⁴). Туже мысль проводятъ и наши
загадки: «къ божьему мясоѣду гусей щиплютъ» (снѣгъ
идетъ); «бѣлой лебедь на яйцахъ сидитъ» (поля, покры-
тыя снѣгомъ ⁵). «Лебеди на крылахъ снѣгъ понес-
ли», говорятъ про ихъ отлетъ въ теплыя страны ⁶). На
томъ-же основаніи сблизила фантазія снѣгъ и съ заячьимъ
пухомъ: «заюшка бѣленькой! полежи на мнѣ; хоть тебѣ
трудно, да мнѣ хорошо» (снѣгъ на озимомъ хлѣбѣ ⁷).

¹) Zeitschr. für D. M., II, 434; Шлейхеръ, 208; Номис., 292. —
²) Послов. Даля, 1065 Сравни Prostonar. Žeske pisne a rikadla,
стр. 13, и въ журналѣ Bosanski prijateli, связка III, 186: „Ono leti,
neima krilah; sjedi, neima stražnjice; pada, a neubija se— (снѣгъ). —
³) Die Götterwelt, 94. — ⁴) D. Myth., 246, 607; Сказ. Грим., I, стр.
154.—⁵) Послов. Даля, 1064.—⁶) Этн. Сб., VI, 120.—⁷) Ibid., 110—1.

501

Народные памятники ставятъ орла, сокола и вórбона въ
близкія отношенія къ дубу, который издревле былъ призна-
ваемъ за священное древо Перуна; такъ одинъ изъ заговоровъ
упоминаетъ о вѣщемъ воронѣ, свившемъ себѣ гнѣздо на семи
дубахъ; въ старинной пѣснѣ поется:

На дубу сидить тутъ черной воронъ,
А и ноги, носъ—что огонь горятъ. ¹)

Въ сказках орелъ, соколъ и воронъ сидятъ передъ своими
дворцами на высокихъ дубахъ²). Огненный клювъ дается
вōрону, какъ эмблема молніеносной стрѣлы; подъ вліяніемъ
того-же воззрѣнія клювъ его представляется желѣзнымъ
остріемъ, которымъ онъ всякаго поражаетъ на смерть, и
какъ въ вышеприведенной загадкѣ орелъ принятъ за поэтиче-
скій образъ ружейнаго выстрѣла, такъ и воронъ и вообще птица
служитъ въ народныхъ загадках для подобнаго-же обозначе-
нія: «летитъ воронъ-носъ окованъ, гдѣ ткнетъ — ру-
да канетъ»; «летитъ птица — ворту спица, на носу
смерть»³). Нѣмцы ночнаго ворона (nachtrabe; эпитетъ чер-
ный или ночной, приданный ворону ради цвѣта его перьевъ,
въ миотическихъ представленіяхъ послужилъ указаніемъ на
мракъ грозовой тучи) называютъ желѣзною птицею; народ-
ное повѣрье даетъ ему желѣзныя или мѣдныя крылья, ударомъ
которыхъ онъ убиваетъ до смерти. ⁴) Въ заговорахъ призы-
вается на помощь птица съ желѣзнымъ носомъ и мѣд-
ными и когтями ⁵). Въ связи съ этими данными возникло
повѣрье, что если ружейное дуло вымазать кровью вōрона,

¹) Кирша Дан., 201; Пѣсни Кирѣев., III, 107; Рыбник., I, 200; Сахаров., I, 26 (загов.) — ²) Н. Р. Ск., VIII, 8.—³) Этн. Сб., V, смѣсь, 4; VI, 96, 110; „Летитъ птица тонка, перья красны да желты, по конецъ ея человѣчья смерть“ или: „черный кочетъ рявкнуть хо-четь“ (ружье).—⁴) Der heut. Volksglaube, 68.—⁵) Сахаров., I, 22.

502

то ружье станетъ бить безъ промаха ¹), т. е. также мѣтко,
какъ бьетъ молніеносная стрѣла, вылетающая изъ дождевой
тучи. Что въ старину вѣропы пользовались у славянъ религіоз-
нымъ почетомъ — на это находимъ указаніе въ Краледворской
рукописи; жалуясь на притѣсненія чужеземцевъ родной вѣрѣ,
чешская пѣсня говоритъ: «пришли чужеземцы въ нашу роди-
ну, сокрушили боговъ, постѣкли заповѣдныя деревья и всполо-
шили вороновъ изъ священныхъ дубравъ».<sup>2)</sup> Донынѣ русскіе
простолюдины не рѣшаются стрѣлять въ вірона; отъ такого
выстрѣла, по ихъ миѣнію, непремѣнно испортится ружье <sup>3)</sup>.

Сова, какъ птица ночная съ большими свѣтящими-
ся и способными видѣть в отѣмѣ глазами, дала свой
образъ для олицетворенія черной тучи, сверкающей молніями.
Греки и римляне считали ее птицею, посвященною богинѣ-
громовницѣ — воинственной Аопнѣ (Мпнервѣ); сова по гречески
γλαῦξ, а γλαυχῶπις (свѣтлоокая) былъ обычный эпи-
тетъ Аопны <sup>4)</sup>. Народная русская загадка именем совы озна-
чаетъ огонь: «летѣла сова изъ краснаго села, сѣла сова
на четыре кола» (горящія лучины или огонь въ свѣтцѣ
съ четырьмя ушками <sup>5)</sup>). По польскимъ преданіямъ злой
духъ, превращаясь въ сову, сторожитъ драгоцѣнные клады<sup>6)</sup>).

Буря и вихри обыкновенно олицетворялись въ образѣ орла,
на что ясно указываютъ преданія скандинавскія, нѣмецкія и
другихъ народовъ. Норманы вѣрили, что нà небъ сидятъ вели-
каны (=тучи) въ видѣ громадныхъ орловъ и разма-
хомъ свопхъ крыльевъ производятъ вѣтры; ихъ по-
лету сопутствуютъ буря и градъ. Въ средніе вѣка было общее
повѣрье о тайной связи между орломъ и вѣтромъ. Но кромѣ
орла, и всѣ другія хищныя птицы, извѣстныя своей быстро-

¹) Послов Даля, 1049. — ²) Ж. М. Н. П. 1840, XII, 140. — ³) О. З. 1848, V, смѣсь, 20. — ⁴) Der Ursprung der Myth, 213.—⁵) Этн. Сб., VI, 87. — ⁶) Пов. и пред., 63, 174.

503

той и напоминающія своимъ рѣзкимъ крикомъ, жадностью и пожираніемъ падалі — разрушительные порывы бури, какъ настрѣпъ: коршунъ, ястрѣбъ, копчикъ, принимались для символогическаго обозначенія буйныхъ вихрей. На средневѣковыхъ миніатюрѣ вѣтры изображались съ птичьими головами. Между словами aquila и aquilo, vultur (коршунъ) и vulturnus (юговосточный вѣтръ), ἀνεμος и ἀετός (отъ ἀω, ἀγμι) существуетъ очевидное филологическое сродство ¹). Отсюда родилось общее вѣрованіе, что хищныя птицы крикомъ своимъ вызываютъ бурю ²). Славянскія и нѣмецкія племена знаютъ баснословную птицу, съ помощью которой сказочные герои совершаютъ свои воздушные полеты. Въ народныхъ памятникахъ она является подъ различными названіями. Въ сказкѣ «Норка-звѣрь» царевичъ возвращается изъ подземнаго царства (т. е. изъ-за облачнаго неба, см. ниже) на крыльяхъ птицы, которая столь огромна, что подобно тучамъ, заволакивающимъ небо, затемняла собою солнечный свѣтъ ³). Въ другой сказкѣ ⁴) добрый молодецъ отправляется въ далекое тридесятое государство искать свою невѣсту; подходитъ къ синему морю — черезъ море переправы нѣтъ. Рыбаки зашиваютъ его въ брюхо нарочно-зарѣзанной лошади и бросаютъ на берегу; вдругъ подымается буря и подымается она отъ взмаха крыльевъ птицы-львицы или грифъ-птицы, которая величиной будетъ съ гору, а летитъ быстѣй пули изъ ружья. Греки представляли грифа съ головой и крыльями орлиными, съ туловищемъ, ногами и ког-

¹) На Украйнѣ каня означаетъ и тучу и хищную птицу: «че-кае якъ каня дощу»¹ (Номис., 265). — ²) D. Myth, 599—603; Die Windgottheiten von Genthe, 11. — ³) Н. P. Ск., I, 6; V, 41; VII, 5, b; Рыбник., I, 448; Slov. pohad, 58—60; Сб. Валявца, 183—6; Вольф, 206—7, 221; Гальтрихъ, 88—89. — ⁴) Н. Р. Ск., VII, 16.

504

тями льва ¹), — какое представленіе попало і въ русскую сказку. Грифъ-птица хватаетъ мертвечину и вмѣстѣ съ нею пересноситъ молодца черезъ широкое море. Нодобнымъ-же образомъ совершаетъ путешествіе на высокую золотую гору молодой прикащикъ, зашитый въ лошадиное брюхо семисотнымъ купцомъ; его уносять туда черные вроны-носы желѣзные ²), напоминающіе собой тѣхъ прожорливыхъ птицъ съ желѣзными перьями, заостренными какъ стрѣлы, которые обитали въ стимфальскомъ болотѣ и которыхъ разогналъ Геркулесъ Вулкановой трещеткою, т. е. громомъ ³). Преданіе это встрѣчается и въ арабскихъ сказкахъ ⁴) и въ средневѣковой литературѣ. Huon de Bourdeaux совершилъ такую-же поѣздку на грифѣ; въ баснословной повѣсти псевдокаллисоена Александръ предпринималъ воздушное путешествіе на «крылатыхъ звѣрахъ» или грифахъ и управлялъ ими съ помощью копья, на остріѣ котораго былъ настромленъ кусокъ мяса. Чешская повѣсть о королевичѣ Брунсвикѣ (XVI в.) за мѣняетъ грифа страусомъ: когда корабль Брунсвика былъ притянутъ къ магнитной горѣ и всѣ его спутники погибли, дядька зашилъ королевича въ конскую шкуру, обмазалъ сверху кровью и положилъ на горѣ; прилетѣла птица Ногъ (серб. ној—страусъ), унесла его въ далекія страны и бросила въ свое гнѣздо; королевичъ убилъ ея птенцовъ и отправился въ новыя

¹) Грифы стерегли небесное золото. Въ греческой миологіи вихри олицетворялись еще—голодными, жадными гарпіями: это были окрыленныя дѣвы съ перьями коршуна на тѣлѣ и съ желѣзными когтями той-же птицы на рукахъ и ногахъ; собственные имена ихъ: Aello (буря, вихрь), Окypete (скоролетающая), Ke-laino (мрачная); слово гарпія Маннгардтъ переводить: «die Raff-ferin· (Die Götterwelt, 100; Der Ursprung der Myth., 196, 215—6).
—²) Н. Р. Ск., VII, 24. — ³) Der Ursprung der Myth., 196 — ⁴) Тысяча и одна ночь—во второмъ путешествіи мореходца Синдбада.

505

странствованія ¹). Въ сербскихъ приповѣдкахъ, собранныхъ В. Караджичемъ ²), Соломонъ поймалъ два страуса и не кормилъ ихъ нѣсколько дней, чтобъ они хорошенько проголодались; затѣмъ привязалъ имъ за ноги большую корзину, сѣлъ въ нее и поднялъ вверхъ на длинномъ рожнѣ жаренаго ягненка. Птицы, желая схватить мясо, взмахнули крыльями и летѣли все выше и выше — до тѣхъ поръ, пока Соломонъ ни ткнулъ рожномъ въ небесный сводъ; тогда онъ повернулъ рожонъ внизъ, и птицы опустились на землю. Названіе «Ногъ-птица» изъ переводныхъ рукописей перешло въ уста русскаго народа, и въ нашихъ сказкахъ явилась птица Нога ³), съ которой совершенно тождественна Стратимъ или Стравиль-птица стиха о голуниной книгѣ (греч. στροφθος — страусъ). Объ этой послѣдней духовный стихъ выражает ся такъ:

> Стратимъ-птица всѣмъ птицамъ мати ⁴),
> Живетъ Стратимъ-птица на океанѣ-морѣ (—на небѣ)
> И дѣтей производитъ на океанѣ-морѣ,
> По божьему все повѣленію.
> Стратимъ-птица вострепенется —
> Океанъ-море восколыхнется;
> Топитъ она корабли гостинные
> Съ товарами драгоцѣнными ⁵.

Итакъ какъ скоро встрепенется эта птица — отъ удара ея

¹) Пыпинъ, 73, 224—7.—²) Сри. припов., 43.—³) См. сказку объ Игнатіи-царевичѣ и Суворѣ-невидимкѣ. — ⁴) Т. е. старшая, царь-птица — ⁵) Калѣки Пер., II, 369; Ч. О. И и Д., годъ 3, ІХ, 190. Въ старинномъ апокрифѣ, извѣстномъ подъ названіемъ „Иерусалимской бесѣды“, сказано: „а птица птицамъ мать — Таврукъ (вар. Лаврунъ)-птица, невеличка — съ русскую галку, а живетъ она у гремячева кладезя, у теплаго моря“ (Пам. стар. рус. литер., II, 308); гремячіе или громовые колодцы—дождевые источники, теплое море—лѣтнее небо, какъ вмѣстилище дождевыхъ облаковъ.

506

могучихъ крыльевъ рождаются вѣтры и подымается буря:
представленіе, совершенно-сходное съ скандинавскими орлами-
великанами. Поѣклорусскому повѣрью, гарцуки (отъ гар-
цовать—играть, бѣгать въ запуски), духи, подвластные
Перуну, летаютъ въ видѣ разныхъ хищныхъ птицъ,
и разыгравшись въ воздухѣ, крыльями своими производятъ
стремительные вѣтры; чѣмъ быстрѣй и сильнѣе взмахъ ихъ
крыльевъ, тѣмъ суровѣе дуютъ вѣтры и разрушительнѣе дѣй-
ствуетъ буря ¹). Народная фантазія иначе не представляетъ
вѣтры, какъ существами крылатыми; таковы греческіе
Борей, Зефиръ и другіе пхъ братья. До сихъ поръ въ разныхъ
языкахъ, въ томъ числѣ и въ нашемъ, сохраняется эпическое
выраженіе: «прилетѣть на крыльяхъ вѣтра» ²). Въ Хожденіи
Зосимы къ рахманамъ (рукоп. XIV в.) читаемъ: «и възвѣя
буря велика и взятъ мя отъ земля и вземши мя на крило
свое и несе мя... и приде облакъ съ вѣтромъ и взятъ мя на
крилѣ свои» ³). Въ Словѣ о полку Ярославна взываетъ: «о
Вѣтре-вѣтрило! чему, господине, насильно вѣшешь? чему мы-
чеши хиновьскыя стрѣлки на своею нетрудною крыльцю
(на своихъ легкихъ крылушкахъ) на моея лады воп?» ⁴) Вы-
раженія эти нисколько не принадлежатъ къ произвольнымъ
риторическимъ украшеніямъ; въ нихъ сказывается давнишнее
воззрѣніе человѣка на природу, основанное на томъ живомъ
впечатлѣніи, какое она производила на чувства человѣка. Воз-
вращаясь къ огромной, быстролетной птицѣ сказочнаго эпоса,
мы уѣждаемся, что въ ея грандіозномъ образѣ фантазія во-
плотила тотъ неудержимо-несущійся бурный вихрь, который,
нагоняя на небо черныя тучи, потемняетъ солнечный свѣтъ,

¹) Приб. къ М. Н. П. 1841, 87 — 88. — ²) D. Myth., 601: «schwebte auf den flügeln der winde», «volavit super pennas ventorum».—³) Пам. отреч. лит, II, 79—80.—⁴) Рус. Дост., III, 214.

507

волнует моря и съ корнемъ вырываетъ столѣтнія деревья ¹).

На крыльяхъ вѣтровъ приносится животворная влага дождей: отсюда понятно, почему подъ крыльями сказочной птицы хранится богатырская илли живая вода ²), почему стòитъ ей дунуть и плюнуть (дуновеніе—вѣтръ, слюна—дождь) на отрѣзанныя йкры добраго молодца — и онъ тотчасъ-же приростаютъ къ его ногамъ; понятно также, почему замѣняютъ ее иногда змѣемъ или дракономъ ³), въ образѣ которого олицетворялась громоносная туча. Чужеземныя имена страуса и грифа приданы этой птицѣ подъ вліяніемъ средневѣковыхъ бестіаріевъ, которые (какъ извѣстно) составляли въ старину любимое чтеніе грамотнаго люда; нерѣдко впрочемъ птица-вѣтръ или птица-облако, несущая на своихъ крыльяхъ сказочнаго героя, называется орломъ, ворономъ, соколомъ или коршуномъ. Подобно змѣю-тучѣ, Соколъ, Орелъ и Воронъ сватаются въ сказкахъ за прекрасныхъ царевенъ, похищаютъ ихъ и уносятъ въ свои далекія области (объясненіе этого миоа см. въ гл. ХХ); когда онъ являются за красавицами, прилетъ ихъ сопровождается вихрями и грозою; сверхъ того, чтобы помочь брату похищенныхъ царевенъ, Орелъ воздымаетъ бурю, Воронъ приноситъ цѣлующей, а Соколъ живой воды, и такимъ образомъ оживляютъ убитаго царевича ⁴). Весьма знаменательно, что въ другихъ тождественныхъ по содержанію сказкахъ, вмѣсто этихъ чудесныхъ птицъ, выводятся прямо могучія силы лѣтнихъ грозъ, подъ собственными своими названіями; такъ въ сказкѣ о Өедорѣ Тугаринѣ ⁵) сватаются за красавицъ и уносятъ ихъ съ собою Вѣтеръ, Градъ и Громъ. Тѣхъ-же миочическихъ героевъ, только съ замѣною Града— Дождемъ, встрѣчаемъ въ сказкѣ объ Иванѣ Бѣломъ ⁶); жеNIYШЬСЬ НА ТРЕХЪ СЕСТРАХЪ-ЦАРЕВНАХЪ, ОНИ УЧАТЬ БРАТА ИХЪ

¹) Н. Р. Ск, VIII, стр. 430.—²) Ibid., VII., 16.—³) Шлейхеръ, 139.—⁴) Н. Р. Ск., VIII, 1, 8.—⁵) Ibid., I, 14.—⁶) Лѣт. рус. лит., кн. V, 8.—15.

508

паревича великой премудрости: Громъ научаетъ его грохотать
въ! подиебесьи, Дождь — лить потоки и топить города и се-
ла, а Вѣтеръ—дуть, царства раздувать да хаты перевертать.
Вōрона Вōроновича народный эпосъ часто отождествляетъ съ
Вѣтромъ; такъ въ одной сказкѣ, по русской редакціи, Солнце,
Мѣсяцъ и Воронъ жепятся на трехъ родныхъ сестрахъ ¹),
а по редакціи словацкой сестры эти выходятъ замужъ за ца-
ря-Солнце, царя-Мѣсяцъ и царя вѣтровъ, который и уно-
ситъ двицу на своихъ крыльяхъ ²). Въ трудныхъ случаяхъ
жизни сказочные герои обращаются съ вопросами къ Солнцу,
Мѣсяцу и къ Ворону или Вѣтру ³).

Въ своемъ быстромъ полетѣ вѣтры подхватываютъ и разно-
сять всевозможные звуки; признавая ихъ существами боже-
ственными, древній человѣкъ вѣрилъ, что они не остаются
глухи къ его мольбамъ, что они охотно выслушиваютъ его
жалобы, клятвы и желанія и доставляютъ ихъ по назначенію.
Въ народныхъ пѣсняхъ весьма обыкновенны эпическія обра-
щенія къ вѣтрамъ, чтобы они скорѣе донесли вѣсточку къ
милому другу или къ роду-племени ⁴). Но какъ вѣтры оли-
цетворялись въ образѣ птицъ, то понятно, что подобныя-же
обращенія стали возсылаться и къ этимъ легкокрылымъ оби-
тателямъ лѣсовъ и рощей. Потому и въ миенческихъ сказа-
ніяхъ, и въ народной поэзіи птицы являются услужливыми
вѣстниками боговъ и смертныхъ. Приведемъ примѣры:

> «Ой, орле, орле, сивый соколе!
> Чи не бувавъ ты въ моей сторонѣ?
> Чи не чувавъ ты о якой новинѣ?» ⁵)

¹) Н. Р. Ск., IV, 39; сравни сб. Валявца, 1; Штиръ, 13. — ²) Slov. pohad., 414—432.—³) Zeitschr. für D. M., I, 312.—⁴) Ч. О. И. Д. 1863, IV, 259: „Повѣй, вѣтрَе-вѣтроньку, Съ Побережа въ Литвоньку! Занеси вѣсть милому, Шо я тужу по нёму» —⁵) Ibid., 185.

509

Или мать сирашиваетъ орла про своего сына-казака, отъ-
ѣхавшаго на чужбину, и получаетъ отъ него печальное извѣ-
стіе: «твой сынъ, мати, въ полѣ спочивае!» ¹) Въ «Любуши-
номъ судѣ» ласточка прилетаетъ къ окну княжны и объ-
являетъ ей о распѣ двухъ братьевъ Кленовичей; въ пѣсняхъ
поляковъ, чеховъ и словаковъ она переноситъ вѣсти любовни-
ковъ ²). Въ малорусскихъ пѣсняхъ кукушка прилетаетъ къ
матери съ вѣстью о судьѣ ея сына, а черезъ соловья по-
сылаетъ дѣвица поклонъ на далекую родину и развѣдываетъ
про своего милаго:

Соловейко, мала пташечка!
Полети въ мою стороночку,
Понеси батькови поклоночку;
Нехай батько не журится,
А матуся не печалится!

Соловейко маленькій!
Въ тебе голосъ тоненькій,
Скажи—дè мій миленькій?

Къ галкѣ обращаются съ такими-же просьбами:

Ой полети, галко! де мій ридный батько;
Нехай мене одвѣдае, коли мене жалко!

Или: «галочко черненька! ты скажи, дè моя миленька?» ³)
Въ старинной былиń голубь съ голубкою приносять До-
брынѣ вѣсть, что жена его идетъ за другаго замужъ ⁴). По
указанію доселѣ-сохранившейся поговорки, сорока на хво-
сту вѣсти приносить.

Миочическія представленія бури, вѣтровъ и тучъ быстро-
летными птицами послужили источникомъ, изъ котораго воз-
никли примѣты, поставившія въ самое близкое соотношеніе
крикъ и полетъ различныхъ птицъ съ непогодою. Карканье

¹) Украин. нар. пѣсни Максимов., 164.—²) Пов. и пред., 185.—
³) Объ истор. зн. нар. поэз., 68, 74, 80.—⁴) Рыбник., III, 87.

510

воронъ, чириканье воробьевъ, крикъ галокъ, грай вороновъ пророчать ненастье и, смотря по времени года, дождь или снегъ ¹); тоже предвѣщаютъ гагары — если кричать на лету, сороки — если прячутся подъ кровлею, ласточки и голуби — если вьются около человѣка; ласточки, летающія низко надъ водою, заставляютъ ожидать дождя; полетъ птицы — обабы бываетъ передъ вѣтромъ: если полетъ ея плавный — то вѣтеръ будетъ умѣренный, а если она разсѣкаетъ воздухъ рѣзко, со свистомъ — то надо ждать бури ²). Вообще если птицы кружатся въ воздухѣ съ крикомъ, то зимою это знакъ мятели, а лѣтомъ — дождя; если же сидятъ спокойно — то будетъ ясная погода (черн. губ.). Когда гуся хлопаетъ по снѣгу крыльями или поджимаетъ одну ногу подъ себя — это служитъ предвѣстіемъ стужи ³). Такъ какъ въ бурныхъ грозахъ видѣли наши предки небесныя битвы и пожары, ожесточенную борьбу стихій, то хищныя птицы принимаются за предвѣстницъ не только атмосферныхъ явленій, но и грядущихъ войнъ, поѣдѣды или пораженія, смерти и пожаровъ. По свидѣтельству Пліады, Зевсъ посылалъ своихъ орловъ во знаменіе того исхода, какой должна имѣть начнаемая битва. Германникъ во время войны съ херусками, увидя орловъ, напрарляющихъ свой полетъ къ лесу, у котораго стоялъ непріятель, приказалъ войнамъ немедленно слѣдовать за этими птицами, какъ ожествамъ примескихъ легіоновъ (propria legionum numina ⁴).

¹) Нар. сл. раз., 147—8 — ²) Совр. 1852. І, 121. — ³) Нар. сл. раз., 146. Ньуцы по грудной кости гуся судятъ о томъ, какова будетъ зима — холодная или умѣренная (D. Myth., 1068). По известной связи лѣтнихъ грозъ съ земнымъ плодородіемъ, крикъ написано принимать литвины за предвѣстіе урожая (Черты литов. нар., 97). Лужичане по крику перепела заключаютъ о будущей дvestь хлеба (Volkslieder der Wenden, II, 260). — ⁴) Annal. Таціта, II, гл. 17.

511

И у славянъ, и у германцевъ орелъ, парящій надъ походнымъ войскомъ, предвѣщаетъ ему побѣду ¹). И патьевской лѣтонисецъ подъ 1249 г., приступая къ описанію кровопролитной битвы Ростислава съ Даніпломъ Галицкимъ, говоритъ: «бывшу знаменію надъ полкомъ (Даніила) сице: пришедшимъ орломъ и многимъ ворономъ, яко оболоку велику, играющимъ же птицамъ, орломъ же клекъущимъ и плавающимъ криломы своими и воспрометающимъся на воздушѣ, яко-же иногда и николи же не бѣ; и се знаменіе на добро бысть» ²). Воронъ — вѣстникъ Одина, отца побѣдъ, и потому, по указанію Эдды, шумная стая вороновъ, слѣдовавшая за войскомъ, сулила торжество надъ непріятелемъ ³). Другіе памятники соединяютъ съ этой птицею предвѣстія военной неудачи, пораженія; Слово о полку, въ числѣ недобрыхъ знаменій, усмотрѣнныхъ русскимъ воинствомъ, упоминаетъ: «всю нощь съ вечера босуви врани възграляху» ⁴). «Ой у поли черный воронъ кряче, то жъ винъ мою голову баче» говоритъ казакъ въ малорусской думѣ; почти тоже повторяетъ Нечай, захваченный ляхами: «нехай мати плаче, ой надъ сыномъ надъ Нечаемъ воронъ кряче!» ⁵) Въ сербской пѣснѣ два черные ворона повѣдаютъ царицѣ Милицѣ объ истребленіи храбрыхъ полковъ ея мужа ⁶). «Воронъ даромъ не крякнетъ» говоритъ русская пословица ⁷), и сербы замѣняютъ его именемъ самый рокъ: «у всякаго — и у стараго, и у малаго свой элой воронъ!» т. е. у всякаго есть своя несчастливая доля! ⁸) Прилетить ли на дворъ, сядетъ ли на кровлю воронъ, сычъ, сова, филинъ,

¹) Die Götterwelt, 141. По свидѣтельству Саксона грамматика славяне, выходя на войну, брали съ собой знамена и орловъ (вѣрятно, рѣзныхъ) Святовита—Срезнев., 55.—²; П. С. Р. Л., III, 183.—³) Слирокъ, 160; D. Myth., 1066.—⁴) Рус. Дост., III, 120—2.—⁵) Сборн. украин. пѣсень, 143; Объ истор. зн. нар. поэз., 80, 145.—⁶) Срп. н. цјєсме, II, 292—3.—⁷) Посл. и притчи Снегир., 383.—⁸) О. З. 1851, VIII, 70.

512

жолна, дятелъ — это вѣрный знакъ, что дому грозитъ разорение или кто-нибудь изъ годичей умретъ въ скоромъ времени; крикъ ворона, совы и филина на кровѣ дома предвѣщаетъ пожаръ ¹). Зловѣщій характеръ присвоенъ ворону ради чернаго цвѣта его третьевъ, а совѣ, филину и сычу, какъ ночнымъ птицамъ. Эти разнообразныя примѣты, гаданія по полету и крику птицъ (воронограй, курокликъ и пр.), вызвали противъ себя рядъ осужденій со стороны христіанскаго духовенства. Въ старинномъ словѣ (въ сборникѣ XV в.) высказанные такие укоры: «вѣруемъ въ поткы, и въ датля (дятла?), и вѣроны, и въ синици. Коли гдѣ хощемъ поити, которая (птица) переди пограеть, то станемъ послушающе: правая ли, или лѣвая? лидаще ны пограеть по нашей мыслѣ, тъ(о) мы къ сожѣ глаголемъ: добро ны потка си, добро ны кажеть, ркуще окаянніи, чи не Богъ той поткѣ указалъ добро намъ повѣдати. Егда ли что ны на пути зло створиться, то учнемъ дружинѣ своей глаголати: что не вратихомся, а не безлѣпа ны потка не додяше поити, а мы ся не послушахомъ» ²).

Въ индѣйской миологіи извѣстна баснословная птица Гаруда (Garudha), съ прекрасными золотыми крыльями ³); знаютъ ее и преданія другихъ народовъ. На Руси она слыветъ Жаръ-птицею, ученовъ и словаковъ ртák Ohňáκ⁴) — названія, указывающія на связь ее съ небеснымъ пламенемъ и вообще огнемъ: жаръ — каленыя уголья въ печи, жары — знойная пора лѣта. Перья Жаръ-птицы блистаютъ серебромъ и золотомъ (у птака Огнивака перья рыжезлатыя), глаза свѣтятся какъ кристаллъ, а сидитъ она въ зо-

¹) Пузин., 159, 194; Абев., 76; Ворон. Г. В. 1851, 11; Этн. Сб., II, 56; Записки Авдѣев., 140—2; Черты литов. нар., 97; Neues Lausil. Magazin 1843, III-IV, 336; D. Myth., 1087.—²) Москв. 1844, I, 242. Максимъ Грекъ также осуждалъ въру въ птичій полетъ и встрѣчи.—³) D. Myth., 601.—⁴) Slov. pohad., 619; Малый, 46—71.

513

лотой клѣткѣ. Въ глубокую полночь прилетает она въ
садъ и освѣщаетъ его собою такъ ярко, какъ тыся-
чи заженныхъ ногней; одно перо изъ ея хвоста, внесен-
ное въ темную комнату, можетъ замѣнить самое богатое освѣ-
щеніе; такому перу, говоритъ сказка, цѣна ни мало, ни мно-
го — побольше цѣлаго царства, а самой птицѣ и цѣны нѣтъ!
У нѣмцевъ птица эта называется золотою — der goldene
Vogel, чтò основывается на прямой филологической и миоиче-
ской связи золота съ огнемъ и свѣтомъ ¹). Такой поэтическій
образъ издревле присвоивался богу Агни; въ Ведахъ Агни на-
зывается быстрою, златокрылою, чистою и огненною
птицею и сильномогучимъ соколомъ. Агни прежде
всего — божество небеснаго пламени молній, а потомъ уже—
земнаго огня, похищенаго съ неба и переданнаго людямъ ²);
слѣдовательно Жаръ-птица есть такое-же воплощеніе бога
грозы, какъ свѣтъ-ясѣнъ соколъ, которому сказка даетъ цвѣт-
ныя перушки и способность превращаться въ добраго мò-
лодца ³), или орелъ-разноситель перуновъ. Она питается зо-
лотыми яблоками, дающими вѣчную молодость, красоту и
безсмертіе и по значенію своему совершенно-тождественными
съ живою водою (см. гл. XVII⁴); по хорутанскому преданію, вмѣ-
сто золотыхъ яблокъ, она похищаетъ спѣлыя гроздія съ слав-
ной виноградной лозы, которая на всякой часъ давала по ведру
вина (вино—дождь), а желѣть ея (=свѣтъ скрытаго въ ту-
чахъ солнца: см. стр. 216—7) возвращаетъ потерянное
зрѣніе⁵). Когда поетъ Жаръ-птица, изъ ея раскры-

¹) Н. Р. Ск., VII, 11, 12; VIII, стр. 620—6; Сказ. Грим., 57.—
²) Кунъ, 28.—³) Народная загадка такъ живописуетъ тучу и мол-
ніи: «шерсть чорна соболя, очи ясна сокола» (Этн. Сб., VI, 86).—
⁴) Въ греческой сказкѣ (Ганъ, II, стр. 50) золотыя яблоки похи-
щаетъ туча или драконъ, прилетающій въ видѣ тучи.—⁵) Сб. Ва-
лявца, 141—8.

33

514

таго клюва сыплются перлы ¹), т. е. вмѣстѣ съ тор-
жественными звуками грома разсыпаются блестящія искры
молній. Чехи убѣждены, что ея пѣніе исцѣляет болѣзни и
снимаетъ слѣпоту съ очей, т. е. напѣвы весенней грозы про-
свѣтляютъ небо отъ потемняющихъ его тучъ и животворятъ
природу. Выше (см. гл. VI) было объяснено, что раскаты грома
и вой бури уподоблялись говору и пѣнію и что на этомъ осно-
ваніи всѣ олицетворенія грозовыхъ тучъ фантазія надѣлила
словомъ и вѣщимъ даромъ; потому и баснословная птица Пе-
рунова получила названіе птицы-говорунь ²). Изъ того-
же источника возникло сказаніе о Соловьѣ-разбойникѣ,
гнѣздящемся на высокихъ дубахъ, дѣти котораго оборачива-
ются черными вōронами съ желѣзными носами ³). Геродотъ записалъ преданіе о чудесной птицѣ Фениксѣ, съ виду подобной орлу, съ красно-золотыми перьями; въ извѣстное время взлетаетъ она въ святилище Геліоса, запѣваетъ погребальную пѣсню, и сгорая въ солнеч-
номъ пламени — снова возрождается изъ своего пепла. Преда-
ніе это въ одной изъ нашихъ старинныхъ рукописей разска-
зывается такъ: «та убо птица одиногнѣздица есть, не имѣть
ни подружія своего, ни чадъ, но сама токмо въ своемъ гнѣздѣ
пребываетъ... Но егда состарѣется, възлетить на высоту и
възимать огня небеснаго, и тако съходящи зажигаетъ гнѣз-
до свое, и тужъ и сама съгораетъ, но и пакы въ пепелѣ гнѣз-
да своего опять наражаеться» ⁴). Смыслъ тотъ: молніеносная
птица, состарѣвшись (=потерявши свою силу) въ взмию пору,
молодѣетъ съ приходомъ весны; когда яркіе лучи весенняго

¹) Гальтрихъ, 31.—³) Н. Р. Ск., VI, 69; Худяк., 21.—³) Въ нѣкото-
рыхъ сказкахъ (Н. Р. Ск., V, 27, 42; VII, 5, а) Жаръ-птица, по-
добно быстролетной тучѣ или вѣтру, носить на своихъ крыльяхъ
странствующихъ героевъ, а въ одной проглатываетъ мужичка-съ
воготокъ т. е. молнію —³) Истор. Христом. Буел., 689.

515

солнца согрѣютъ облачное небо, птица-туча загорается грозо-
вымъ пламенемъ и гибнетъ въ немъ подъ звуки собственной
пѣсни, т. е. подъ звуки ударяющихъ громовъ и воющихъ вих-
рей. Но умирая въ грозѣ, она снова возрождается изъ паровъ
и тумановъ, подымающихся отъ земли вслѣдъ за низпавшими
дождями ¹).

Не должно однако забывать, что въ миоическихъ представ-
леніяхъ нельзя искать строго-опредѣленнаго отношенія меж-
ду созданнымъ фантазіей образомъ и исключительно-однимъ
какимъ-либо явленіемъ природы; представленія эти родились
изъ метафорическихъ уподобленій, а каждая метафора могла
имѣть разнообразныя примѣненія. Птица-метательница мол-
ніеносныхъ стрѣлъ, являлась въ тоже время и птицею-вихремъ
и птицею-облакомъ; олицетворяя въ себѣ пламя грозы, она
вмѣстѣ съ тѣмъ могла служить эмблемою и восходящаго
солнца. Древній человекъ постоянно проводилъ аналогію меж
ду дневнымъ разсвѣтомъ и весенней грозою и живописалъ
тотъ и другую въ тождественныхъ поэтическихъ картинахъ.
Какъ грозовое плэмя истребляетъ темныя тучи и возжигаетъ
потушенный ими свѣтильникъ солнца, такъ зарево утренней
зори гонитъ мракъ ночи и выводитъ за собой ясное солнце:
подобно златокрылой, блистающей птицѣ, возносится оно на
небесный сводъ, и озаряетъ своими лучами широкую землю.
Чтотѣйствительно солнце представлялось птицею, это засви-
дѣтельствовано Ведами: «я позналъ тебя духомъ, говоритъ
поэтъ восходящему солнцу, когда ты было еще далеко, — те-
бя, птица, возносящаяся изъ облаковъ; я узрѣлъ (твою)
окрыленную голову, текущую путями ровными и чистыми
отъ праха!»²) Пндѣйцы ведаической эпохи олицетворяли солн-

¹) Der Ursprung der Myth., 216 – ²) М Мюллеръ, 76 – 77.

33*

516

це въ образѣ сокола и гусяя фламинго ¹). Слѣды подоб-
ныхъ олицетвореній встрѣчаемъ и у германцевъ, и у славянъ.
Весеннее солнце, омывшись въ дождевыхъ потокахъ грозо-
выхъ тучъ, показывалось очамъ смертныхъ — просвѣтленное,
ярко-блестящее, и было уподобляемо бѣлоснѣжному ле-
бедю, купающемуся въ водахъ, или другимъ водянымъ пти-
цамъ: уткѣ и гусю. Въ нижней Германіи причитываютъ во
время дождя:

Lass den Regen übergehn,
Lass die Sonne wiederkommen!
Sonne komme wieder
Mit deiner Goldfeder,
Mit goldenem Strahl
Beschein uns allzumal...

Имя лебедя, означающее бѣлыи,ς соотвѣтствовало
понятію о бѣломъ божествѣ дневнаго свѣта (см. стр. 95).
Принимая солнце за прекрасную богиню, германцы вѣрили,
что она можетъ превращаться въ лебедя; отсюда создалось
сказаніе о дѣвѣ-лебеди, какъ о дочери и спутницѣ солнца.
Богиня Sunna (солнце) и Dagr (день), по свидѣтельству древ-
няго миоа, родили дочь по имени Svanhvit Gullfjodhr
(Schwanweisz Goldfeder—бѣлая златопёрая лебедь), т. е. ут-
реннюю зорю, а у этой послѣдней былъ сынъ Svanr hinn
raudhi (Schwan den Roten), т. е. золотистые лучи солнца²).
Греки надѣляли богиню Зорю (Эосъ) свѣтлыми крыльями.

¹) Въ одномъ гимнѣ богиня Зоря представлена птицею Vartikà
(слово, соотвѣтствующее греч. órtoō—перепелка)—Die Götterwelt, 61·
Египтяне изображали Озириса съ головою коршуна, клювъ котораго
на ранней утренней зорѣ разсѣкаетъ ночную тьму—точно также какъ,
по другому поэтическому представленію, солнце, олицетворенное
въ образѣ льва, разрываетъ своими когтями темный покровъ ночи—
D. Myth., 705.—²) Die Götterwelt, 29, 314.

517

Отъ утренней зори и восходящаго солнца указанныя поэтическія уподобленія были перенесены на приводимый ини День, который, по свидѣтельству старинныхъ памятниковъ (см. выше стр. 105), какъ хищная птица, вонзаетъ въ ночной мракъ свои острые когти ¹). Воспоминаніе о птицѣ солнцѣ доселѣ сохраняется въ малорусской загадкѣ, которая называетъ дневное свѣтило — вертящеся птицею: «стоитъ дубъ-стародубъ, на томъ дубѣ птиця-вертиниця; нихто юи не достане—ни царь, ни цариця». Птица-солнце возсѣдаетъ на старомъ дубѣ; годовое теченіе времени, опредѣляемое солнечнымъ движениемъ, народная фантазія уподобляла растущему дереву, на которомъ гнѣздится птица-солнце, кладетъ бѣлыя и черныя яйца, и высиживаетъ изъ нихъ дни и ночи ²). Другія загадки еще яснѣ говорятъ о представленіи солнца—птицею: «ясёнь соколъ пришелъ, весь народъ пошелъ», т. е. съ дневнымъ разсвѣтомъ пробуждаются люди ³); сербская: «тица без зуба, а свијет изједе» = солнце топить (съѣдаетъ) бѣлый (подобный свѣту) снѣгъ ⁴).

¹) Sonne, Mond и. Sterne, 106—115.—²) „Стоитъ дубъ о двѣнадцати вѣтвяхъ, на каждой вѣтви по четыре гнѣзда, въ каждомъ гнѣздѣ по 6 простыхъ яицъ, а седьмое—красное“ или: „по семи яицъ бѣленькихъ, по семи черненькихъ“ (годъ, мѣсяцы, недѣли, шесть дней простыхъ и седьмое воскресенье, или: семь дней и семь ночей). „Дубъ-дубъ-довговикъ, на ему 12 гилливъ, на кожній гилли по 4 гнизди. а у кожному гнизди по 7 яецъ и кожному имъя је“ — „Въ саду царскомъ стоитъ дерево райско; на одномъ боку цвѣты разцвѣтаютъ, на другомъ листы опадаютъ, на третьемъ плоды созрѣваютъ, на четвертомъ сучья подсыхаютъ“ (годъ съ 4 временами: весною, осенью, лѣтомъ и зимою). „Полдуба сыраго (лѣто), полдуба сухаго (зима), а маковка золотая (свѣтлая недѣля)“ Одна загадка уподобляетъ дереву самое солнце, какъ главный источникъ причину годовыхъ перемѣнъ: „стоитъ дерево середь села, а въ каждій хатчи по гиляччи“ (солнце на небѣ, а свѣтъ его въ избахъ) — Сементов., 5; Сахаров., I, 100. 103; Номис., 292, Эти. Сб, VI, 40, 99.—³) Эти. Сб, VI, 128.—⁴) Сахаров., II, 112.

518

Особенно-знаменательны повѣрья о пѣтухѣ. Пѣтухъ—птица, привѣтствующая восходъ солнца; своимъ пѣніемъ онъ какъ бы призываетъ это животворящее свѣтило, прогоняетъ нечистую силу мрака и пробуждаетъ къ жизни усыщеннную природу. Малоруссы даютъ ему характеристическое прозваніе: будиміръ¹). По крику пѣтуха простой народъ до сихъ поръ опредѣляетъ ночное время, т. е. какъ долго остается до утренняго разсвѣта. Выраженія: въ кочета, въ перши пѣвни означаютъ: въ полночь; куромъ, въ куры (курь—пѣтъ лъ) въ лѣтописяхъ употребляются для означенія того ранняго времени, когда запѣваютъ пѣтухи ²). Народная загадка именемъ пѣтуха называетъ часы: «пѣтухъ поетъ, перья болтаются» (стѣнные часы бьютъ, а маятникъ качается; новгор. губ.). Начная счетъ времени съ утренней зори, греки первый часъ дня называли «часомъ пѣнія пѣтуховъ» ³). У евреевъ существуетъ повѣрье, что при наступленіи ночи Богъ повелѣваетъ ангеламъ затворить небесныя врата, и тотчасъ послѣ того злые духи получаютъ возможность вредить человѣку; послѣ полуночи возглашается божее повелѣніе, чтобы съ наступлениемъ утра были отворены нѣобѣ врата (для солнечнаго исхода),—что заслышавъ, начинаютъ пѣть пѣтухи, пробуждая людей къ утренней молитвѣ; вмѣстѣ съ тѣмъ злые духи теряютъ свою пагубную силу ⁴). По мнѣнію нашихъ крестьянъ, крикъ пѣтуховъ служить сигналомъ, что на небѣ звонятъ къ заутренѣ; какъ скоро раздастся онъ, черти, мертвецы,

¹) Номис., 294.—²) Рус. въ св. посл., IV, 4; Труды и лѣт. О. И. и Д., III, 312; Обл. Сл., 91; Опытъ словаря др. слав. словъ Петрова, 10; П. С. Р. Л., II, 72 и 220: „якоже бысть убо къ куромъ — и пригна (гонецъ)“, „яко бысть въ куры“. —³) Вѣст. Евр. 1813, III-IV, 241. Эстонцы также счупаютъ время по пѣнію пѣтуховъ; пѣніе это служить у нихъ границею между одними сутками и другими—Ж. М. Н. П. 1849, V, 60.—⁴) Обряды еврейск., 47—48.

519

колдуны и вѣдьмы сишатъ разойтиться по своимъ мѣстамъ¹). Загадка выражается о пѣтухѣ: «два раза родится, ни разу не крестится, а чортъ его боится»; постель и одежду покойника выносятъ на три дня (иногда на шесть недѣль) въ курятникъ, чтобы ту и другую пѣтухи опѣли и такимъ образомъ очистили бы ихъ отъ злаго вліянія Смерти ²); если пѣтухъ поетъ до полŭночи — знакъ, что онъ видитъ дьявола и желаетъ прогнать его ³); та ночь слыветъ въ народѣ веселою, подъ которую пѣтухи поютъ съ вечера⁴). Въ Германіи приписываютъ голосу этой птицы туже могучую силу; на крышахъ домовъ ставятъ тамъ изображенія аиста и пѣтуха, какъ эмблемы, охраняющія жилье отъ дьявольскаго навожденія и всякихъ бѣдствій; обычай стаить на князькѣ кровли деревянныхъ пѣтушковъ соблюдается и въ некоторыхъ русскихъ селахъ ⁵). Какъ провозвѣстникъ дневнаго разсвѣта ⁶), пѣтухъ принимался за метафорическое названіе восхoldящаго солнца; малорусская загадка, означающая солнце, говорить: «сидѣть пивень на верби, спустивъ косы (=лучи) до земли»⁷). Но какъ утреннее пробужденіе солнца въ народныхъ поэтическихъ сказаніяхъ отождествлялось съ просвѣтленіемъ его прекраснаго лика послѣ грозы, а ночной мракъ— съ чељными тучами; то въ образѣ пѣтуха миөъ по преимуществу олицетворяетъ небесную грозу, выводящую солнце изъ-за темныхъ облаковъ. Громовые раскаты, какъ указано выше (стр. 298), уподоблялись звону колокола и крику пѣтуха. Свопмъ громозвучнымъ пѣніемъ (= громомъ) баснословный пѣтухъ вѣщалъ о побѣдѣ надъ демоническими силами, т. е. тучами, о

¹) Терещ, VI, 57; VII, 227; Владим. Г. В. 1844, 50; D. Myth., 683.—²) Этн. Сб., I, 91; Географ. Извѣст 1850, III, 338.—³) Послов. Дая, 1041.—⁴) Доп обл. сл., 20.—⁵) Изв. Археолог. Обш., III, 261; IV, 70.—⁶) Народъ называетъ его пророкомъ: «два раза родился, ни разу не крестился, а первый пророкъ—Этн. Сб., VI, 98.—⁷) Черниг. Г. В. 1854, 29.

520

бѣгствѣ илъ отъ пожигающаго пламени молній и о грядущемъ
появленіи свѣтозарнаго солнца. Точно также и колокольный
звонъ, какъ метафора грома, разгоняетъ, по народному повѣрую,
грозовыя тучи и вселяетъ страхъ въ нечистыхъ духовъ; раз-
лаваясь въ ранніе предразсвѣтные часы (во время заутрени),
онъ, подобно крику пѣтуха, предвѣщаетъ восходъ солнца, и
народная загадка принимаетъ «пѣтушиный голосъ» за метафо-
рическое обозначеніе колокольнаго звона. Отсюда объясняется
повѣрье, что утреннему разсвѣту (собственно выходу солнца
изъ-за темныхъ тучъ) предшествуетъ звонъ на небѣ, т. е.
itzuchte ударie громa. Старинные апокрифы говорятъ о гро-
мадномъ миочическомъ пѣтухѣ, поставляя въ связи съ его пѣ-
ніемъ солнечный восходъ: «солнце течетъ на вѣздухѣ въ день,
а въ нощи по окіяну ниско летитъ не омочась, но токмо триж-
ды омывается въ окіянѣ. Глаголеть писаніе: есть куръ, ему-
же глава до небеси, а море до колѣна; еда-же солнце
омывается въ кіянѣ, тогда же акіянѣ въ сколебает-
ся и начнутъ волны кура бити по перью; онъ же очю-
тивъ волны и речетъ: кокорку! протолкуется: свѣтодавче Гос-
поди! дай же свѣтъ мірови. Еда-же то въ споетъ, и тогда вси
кури воспоютъ въ единъ годъ (часъ) по всей вселеннѣй» ¹).
Стихъ о голубиной книгѣ соединяетъ это сказаніе съ знако-
мою уже намъ Стратимъ-птицею:

Когда Строецъ вострепещется
Во второмъ часу послѣ полуночи,
Тогда запоютъ всѣ пѣтухи по всей земли,
Освѣтится въ тѣ поры вся земля ²).

, Въ другомъ апокрифѣ читаемъ: „егда поимуть ангели солнце
отъ престола господня и понесутъ на въстокъ и удареть херувими
въ крилѣ, того ради на земли всяка птица потрепещеть, тогда пе-
тель міруви проповѣдуеть“—Пам. отреч. лит., II, 349—350, 444.—
²) По одному варианту, птица эта держитъ бѣзлый свѣтъ подъ
правымъ крыломъ—Калѣки Пер., II, 290. 334.

521

Древній миєъ о ночномъ странствованіи солнца въ водахъ
всемірнаго океана (о чемъ см. г.І. XVI) въ приведенномъ мѣстѣ
апокрифа смѣшивается съ поэтическимъ представленіемъ, что
во время грозы солнце купается въ шумномъ облачномъ морѣ
(=въ дождевыхъ тучахъ). Нà зиму замолкаетъ громоносный
пѣтухъ, туманы и снѣжныя облака заволакиваютъ солнце и
лишаютъ его яркихъ и теплыхъ лучей; но съ возвратомъ вес-
ны снова раздается громкій голосъ небесной птицы, вѣщаю-
щій міру о возрожденіі и дневнаго свѣтила. Время весенняго
обновленія солнца въ христіанскую эпоху приурочено къ празд-
нику Воскресенія Христова, и потому возникло повѣрье
что до воскресенія Спасителя пѣтухи не пѣли по ночамъ, и
злымъ духамъ было привольно тогда блуждать по бѣлому свѣ-
ту. Въ Галиціи разсказывается преданіе, извѣстное и у дру-
гихъ славянъ: когда Христосъ воскресъ, увидала его дѣвочка-
жидовка и принесла о томъ вѣсть своему отцу; но старый ев-
рей не повѣрилъ: «тогда онъ воскреснетъ (былъ его отвѣтъ),
когда этотъ жареный пѣтухъ полетитъ и запоетъ!»
И въ ту же минуту жареный пѣтухъ сорвался съ вертела, по-
летѣлъ и прокричалъ обычное кукуреку! ¹) Въ такой леген-
дарной обстановкѣ передается древнее мионическое сказаніе о
птицѣ весеннихъ грозъ, которая, будучи пожигаема пламе-
немъ молній, несется по поднебесью и поетъ громовую пѣсню
(сличи выше съ преданіемъ о Фениксѣ). При встрѣчѣ весны,
крестьянки выходятъ смотрѣть восходящее солнце и причи-
тываютъ:

Солнышко-вёдрышко!
Выглянь въ окошечко,
Твои дѣтки плачутъ,
ѣсть-пить просять.

¹; Ч. О. И. и Д. 1864, I, 6 (галиц. пěсни); Пам. стар. рус
лит., 217–8: Volkslieder der Wenden, I, 287; Каравел., 171.

522

Курица кудахчетъ,
Кочетъ спѣлъ —
И обѣдъ поспѣлъ.

Смыслъ этого любопытнаго причитањя понятенъ: чтобы про-
глянуло веснене солнце и дало землѣ плодородіе, а людямъ
насущный хлѣбъ — надо, чтобы пропѣлъ небесный пѣтухъ,
чтобы тучи были разсѣяны грозою. ¹) Когда пѣтухъ переста-
нетъ пѣть, тогда наступитъ кончина міра; голосъ его уже не
вызоветъ солнца и вселенною овладѣетъ нечистая сила мрака
и холода, на землѣ воцарится вѣчная зима²). Германцы скрѣп-
ляли свои договоры формулой, что установляемыя піава и
обязанности должны оставаться нерушимыми на вѣчныя вре-
мена, «доколѣ вѣтрѣ изъ облаковъ вѣетъ, мѣсяцъ свѣтитъ и
пѣтухъ поетъ» (т. е. пока восходитъ солнце). Согласно съ
тѣмъ, что богъ-громовникъ былъ вмѣстѣ и богомъ земнаго
огня, слово пѣтухъ на языкѣ воселянъ и въ загадках упо-
требляется въ значеніи огня и домашняго очага. «Поса-
дить краснаго кочета на крышу», «подпустить краснаго
пѣтуха» означаетъ: поджечь домъ; подобное выраженіе есть
и у нѣмцевъ. Старинная датская поговорка о пожарѣ — ` крас-
ный пѣтухъ на кровѣ поетъ!» Русскія народныя загадки:
«красный кочетокъ по нашесткѣ (или: по повѣтью) бѣ-
житъ», «красненькій питушокъ по жёрдоци скаче»,
«бѣленькой кочетъ по шестику ходить» означаютъ: огонь
и горящую лучину; «пивень спива поки з' заранья, а да-
ли спытъ, ажъ потіе» — печь только по утру топится ³). Въ
Германіи (отъ Х вѣка) ставили на церковныхъ башняхъ зо-

¹) Гриммъ указываетъ на обычай носить пѣтуха на празднику весны—D. Myth., 724. — ²) Сравни въ Ж. М. Н. П 1842, Х, ст. Эрдмана, 37 — ³) Послов. Даля, 1065; Терещ, V, 163; Этн. Сб, VI, 87; Сементов., 14, 15; Номис, 299; Вѣст. Евр. 1829, XI, 88; Рус. прост. празд, I, 79, 98; Д. Myth., 568, 635—6

523

лотыхъ пѣтуховъ, которые должны были предохранять
зданія эти отъ удара грозы ¹). Въ одной изъ моравскихъ
сказокъ ²) говорится о красномъ пѣтухѣ, который когда
пѣлъ—изъ клюва его падали свѣтлые дукаты—точ-
но также, какъ изъ раскрытаго клюва Жаръ-птицы сыплются
перлы. Западные славяне чтили пѣтуха, какъ птицу Свято-
вита ³); впослѣдствіи, по созвучію имени древняго бога съ
святымъ Витомъ, на этого послѣдняго были перенесены
языческія воспоминанія. Чешская легенда разсказываетъ, что
чортъ обещался одному рыбаку устроить къ извѣстному сроку
мостъ, и въ награду за то долженъ былъ получить его дочь.
Когда работа приходила къ концу, испуганный рыбакъ сталъ
молить св. Вита, чтобы выпустилъ онъ своего пѣтуха; молит-
ва была услышана, раздался крикъ пѣтуха—и чортъ исчезъ,
оставивъ мостъ недодѣланнымъ, т. е. нечистая сила зимы,
устилающая источники и рѣки ледяными мостами, разбѣгается
при первыхъ звукахъ весенней грозы (сличи ниже, въ главѣ о
великанахъ, съ подобнымъ-же сказаніемъ Эдды ⁴). На ста-
ринныхъ иконахъ св. Вита встрѣчаемъ изображеніе пѣтуха, и
до прошедшаго столѣтія въ день, празднуемый этому святому,
соблюдался въ Прагѣ обычай носить пѣтуховъ въ перковь св.
Фейта ⁵). Доселѣ съ этою птицею и съ курами соединяются
примѣты о погодѣ: если пѣтухъ запоетъ ранѣе обыкновеннаго,
то лѣтомъ это предвѣщаетъ ненастье, дождь, а зимою — отте-
пель; куры купаются въ сухой землѣ — къ дождю, а вертятъ
въ зимнее время хвостами — къ мятие ⁶). Какъ съ другими
птицами, провозвѣстницами бурныхъ грозъ, соединялись при-

¹) Der Ursprung der Myth, 210, 215.—²) Кульда, I, 74; Westslaw. Märch., 104—7; сравни у Валявца, 171—4. — ³) У грековъ птица эта считалась посвященною Аресу—Der Urspr. der Myth., 213.—⁴) Ганушъ, 175 —⁵) Nar. zpiewankу, II, 74.—⁶) Этн. Сб., II, 58; VI, библ. указ., 15; Нар. сл. раз., 148—9: Черты литов. нар., 97.

524

МѣТЫ О ВОЙНѣ И СОПРОВОЖДАЮЩИХЪ ЕЕ ОБѣДСТВІЯХЪ, ТАКЪ ТѣЖЕ
примѣТЫ ПРИЛАГАЛІСЯ И КЪ ПѣТУХУ И КУРАМЪ: ЕСЛИ ПѣТУХИ ПО-
ЮТЪ ВЪ НЕОБЫКНОВЕННУЮ ПОРУ, ЕСЛИ КУРИЦА ЗАПОЕТЪ ПѣТУХОМЪ—
ЭТО ПРЕДВѣЩАЕТЪ ПОКОЙНИКА ИЛИ КАКОЕ-НИБУДЬ НЕСЧАСТІЕ ¹);
ЕСЛИ КУРЫ КЛОХЧУТЪ ПО НОЧАМЪ, ТО БЫТЬ ССОРѣ, ВОЙНѣ ИЛИ
РЕКРУТСКОМУ НАБОРУ ²). ГРЕКИ И РИМЛЯНЕ СОДЕРЖАЛИ СВЯЩЕН
НЫХЪ КУРЪ, И СМОТРЯ ПО ТОТМУ, КАКЪ КЛЕВАЛИ ОНѣ ПРЕДЛОЖЕННЫЙ
ПМЪ КОРМЪ, ДЪЛАЛИ СВОИ ЗАКЛЮЧЕНІЯ ОБЪ ИСХОДѣ ВОЕННЫХЪ ПРЕД-
ПРИЯТИЙ. У КАЖДАГО РИМСКАГО ЛЕГІОНА БЫЛЪ СВОЙ PULLARIUS, ОБЯЗАН-
НЫЙ ОБЕРЕГАТЬ И КОРМить ВѣЩИХЪ КУРЪ. ПО СЛОВАМЪ ПЛИНІЯ:
«PULLIS REGITUR imperium ROMANUM, HÆJUBENT ACIES»³). БОЛЬНЫХЪ
ОТЪ ИСПУГА ВЪ АРХАНГЕЛЬСКОЙ ГУБЪ. ОКАЧИВАЮТЪ ВОДОЮ, ВЪ КО-
ТОРОЙ ПЕРЕДЪ ТѣМЪ БЫЛЪ ВЫКУПАНЪ ПѣТУХЪ, ТОГДА КАКЪ
ВЪ ДРУГИХЪ МѣСТАХЪ УПОТРЕБЛЯЮТЪ ДЛЯ ЭТОГО ВОДУ, ВЪ КОТОРУЮ
ОПУЩЕНЫ ГОРАЧІЕ УГОЛЯ; ВОДА ЭТА, ОМЫВШАЮ ПѣТУХА, ПО-
ЛУЧАЕТЪ ЦѣЛЕБНУЮ СИЛУ ВЕСЕННЯГО ДОЖДЯ. ОТЪ ЛИХОРАДКИ И
ЖЕЛТУХИ ОБЛИВАЮТЪ БОЛЬНЫХЪ ПОДЪ НАСѣСТЬЮ—ВЪ ТО ВРЕ-
МЯ, КОГДА УСЯДУТСЯ НА НЕЙ КУРЫ ⁴). ВЪ ВОРОНЕЖСКОЙ ГУБЪ. СУ-
ЩЕСТВУЕТЪ ТАКОЙ ОБЫЧАЙ: ЕСЛИ РЕБЕНОКЪ ДОЛГО КРИЧИТЪ ПО
НОЧАМЪ, ТО МАТЬ КЛАДЕТЪ ЕГО ВЪ ПОДОЛЬ И ОТПРАВЛЯЕТСЯ ВЪ КУ-
РЯТНИКЪ ЛѣЧИТЬ ОТЪ КРИКСЫ⁵); ТАМЪ КУПАЕТЪ ОНА ЕГО ПОДЪ
НАСѣСТЬЮ, ПРИГОВАРИВАЯ: «ЗОРИ-ЗОРИНИЦА, КРАСНАЯ ДѣВИЦА
ВОЗЬМИ СВОЮ КРИКСУ, ОТДАЙ НАМЪ СОНЬ»⁶). ЗОРИ БУДИТЪ ЛЮДЕЙ,
ОТЫМАЕТЪ У НИХЪ СОНЬ, И ПОТОМУ КЪ НЕЙ ОБРАЩАЕТСЯ ЗАКЛЯТІЕ
НЕ НАРУШАТЬ ПОКОЯ РЕБЕНКА. ЧТОБЫ У ДИТЯТІ СЧАСТЛИВО ПРОРѣ-
ЗАЛИСЬ ЗУБЫ, ДОЛЖНО У ЧЕРНАГО ПѣТУХА ПРОКОЛЮТЬ ГРЕБЕНЬ
КОСТЯНОЮ ИЛИ ДЕРЕВЯННОЮ ШПИЛЬКОЮ, И ПОКАЗАВШЕЮСЯ ОТТУДА

¹) Этн. Сб., II, 58, 133; Сарат. Г. В. 1851, 29; Херсон. Г. В.
1852, 12; Абев., 228; Пузин, 159; Черты литов. нар. 97. — ²) За-
писки Авдев., 140—2: Нар. сл. раз., 139. — ³) D. Myth, 1087 —
⁴) Этн. Сб., VI, 130.—⁵) ОТЪ КРИЧАТЬ, КАКЪ ПЛАКСА ОТЪ ПЛА-
КАТЬ.—⁶) Этн. Сб., I, 218

525

кровью помазать дёсны ребенка ¹). Благодатная сила грозъ,
дарующая землѣ урожаи, заставила связать съ пѣтухомъ идею
плодородія и дала ему мѣсто въ свадебномъ обрядѣ и въ на-
родныхъ гаданіяхъ о женихахъ и невѣстахъ (см. стр. 467).
Все это свидѣтельствуетъ о древне религіозномъ значеніи
пѣтуха, и потому повѣрье, что у того, кто воровалъ куръ,
тярасутся руки—вовсе не было шуткой въ устахъ язычника²);
въ вологодской губ. даже считаютъ за грѣхъ рѣзать и ѣсть
пѣтуховъ.

Какъ представитель дневнаго разсвѣта, огня и молній, пѣ-
тухъ въ миоическихъ сказаніяхъ изображается блестящею,
красною птицею. Въ нашихъ сказкахъ извѣстенъ тотъ-же
пѣтушокъ-голотой гребешокъ, который играетъ такую
важную роль въ миоологіи скандинавской. Онъ сидитъ на вы-
сокомъ небѣ и не боится ни воды, ни огня: брошенный въ ко-
лодецъ, онъ выпиваетъ всю воду, а брошенный въ печь — за-
лпываетъ этой водою огонь ³). Эдда говорить о свѣтло-крас-
номъ пѣтухѣ съ золотымъ гребнемъ, который кри-
комъ своимъ будитъ блаженныхъ героевъ, пребывающихъ въ
валгаллѣ, и призываетъ ихъ на битву (битва = гроза). По сви-
дѣтельству одной нѣмецкой сказки, на всемірномъ деревѣ-ту-
чѣ возсѣдаютъ три пѣтуха: мѣдной, серебреной и золо-
той, которые такимъ образомъ заступаютъ мѣсто молніенос-
наго орла (см. гл. XVII). Въ противоположность свѣтлому пѣ-
туху валгаллы, въ подземномъ царствѣ Геллы поетъ другой
пѣтухъ — черный. Арабы и персы также противопоставля-
ютъ пѣтуха чернаго, демоническаго — пѣтуху бѣлому,
возсѣдающему на тронѣ небеснаго бога ⁴). Въ области язы-

¹) Иллюстр. 1846, 332.—²) Архивъ ист.-юрид. свѣд., І. ст. Кавел., 12.—³) Н. Р. Лег., 33; краинцы разсказываютъ о кочетѣ, который спидитъ на небесномъ престолѣ и бережетъ «božje jestvine» (Эрбенъ, 260).—⁴) Симрокъ, 7—8; Andeutungen eines Systems der Myth., 191—2.

526

ческихъ представленій особенно замѣчательно то, что одинъ
и тотъ-же поэтическій образъ часто служитъ для обозначе-
нія какъ силы свѣтлой, благотворной, такъ и противополож-
ной ей — силы темной, губительной; только цвѣтъ, придавае-
мый миочическому олицетворенію, изъ бѣлаго, краснаго,
золотаго измѣняется въ черный, мрачный. Такое во-
площеніе божественныхъ и демоническихъ силъ въ одинако-
выхъ образахъ условливалось древнѣйшими воззрѣніями че-
ловѣка на природу. Тѣма распространяется въ природѣ съ та-
кою-же быстротою, какъ и свѣтъ, и потому если утренняя
зоря уподоблялась взлетающей на небо златокрылої птицѣ, то
низходящая на землю ночь также уподоблялась птицѣ, толь-
ко съ черными и крыльями, которыми она покрываетъ весь
міръ (стр. 544). Туча, какъ уже было указано, олицетвора-
лась въ томъ же образѣ. Съ одной стороны, ради блеска свер-
кающихъ въ ней молній, она могла назваться огненною или
златоперою птицею; но съ другой стороны, ради того мрака,
которымъ она одѣваетъ небо и который заставилъ уподоблять
ее ночи, туча необходимо должна была представляться черною
птицею. Одно и тоже явленіе природы, при разныхъ услові-
яхъ могло быть и благотворно и враждебно для человѣка, и
смотря по этому онъ придавалъ ему тотъ или другой харак-
теръ. Тучи несутъ на своихъ крыльяхъ не только дожди, на-
пояющіе нивы и дающіе урожай; несутъ онѣ и разрушитель-
ныя бури, холодныя вьюги, градъ и снѣга, порождающіе на
землѣ безполодіе, голодъ и смертность. Первобытные народы,
въ большей части своихъ поэтическихъ сказаній, изображали
ихъ существами демоническими; самое представленіе ада, съ
его неугасимымъ огнемъ и въ тоже время — безъисходнымъ
мракомъ, возникло изъ этого древнѣйшаго воззрѣнія на грозо-
выя тучи (см. гл. XXII). Вотъ почему тогда, какъ въ царствѣ
свѣтлыхъ боговъ, творцовъ земнаго плодогодія, поетъ крас-

527

ный пѣту\ъ, — въ царствѣ дышащей смертію Геллы слышит
ся крикъ чернаго пѣтуха. О вѣщемъ въ ронѣ сохранилось пре-
даніе, что онъ созданъ былъ бѣлымъ какъ снѣгъ и крот-
кимъ какъ голубь; выпущенный изъ ковчега, онъ наки-
нулся на падаль и не воротился къ Ною съ вѣстію объ окон-
чаніи потопа: съ той поры онъ сдѣлался чернымъ и кровожад-
нымъ. Хорутанская сказка ¹) сообщаетъ болѣе древнія чер-
ты этого преданія: могучій богатырь убилъ нечистаго духа
(змѣя-тучу), вмѣстѣ съ его любовницею (= облачною женою),
и разсѣченныя на мелкія части тѣлъ ихъ размыкалъ по ши-
рокому полю. Прилетѣли вōронъ и ворōна и стали пожирать
трупы; воронъ зобалъ одного нечистаго, и за то онъ весь чер
ный, а ворōна и бѣла и черна, такъ какъ она зобала и нечис-
таго, и его любовницу. Сербы, разсказывая о какомъ - ни-
будь чрезвычайномъ или сомнительномъ событиі, выражают-
ся такъ: «не случалось этого съ тѣхъ самыхъ поръ, какъ по-
чернѣлъ воронъ!» ²) Въ означенной басни сохраняется вос-
поминаніе, что нѣкогда вōронъ служилъ поэтическимъ олице-
твореніемъ свѣтлаго весенняго облака, которое мало по малу
сгущаясь (= какъ-бы пожирая въ себя подымающіяся отъ
земли испаренія и туманы, эти останки разбитаго грозою де-
мона-змѣя), темнѣетъ и дѣлается изъ бѣлоснѣжнаго, подобна-
го лебяжьему пуху, чернымъ, какъ вōроново крыло.

И въ языкѣ и въ миотическихъ сказаніяхъ ночь и туча при-
нимались за метафорическія названія смерти; быстролетный
вѣтръ, какъ приноситель зловредныхъ испареній, также род-
нится съ понятіемъ мора, заразы, на что прямое указаніе на-

¹ Сб Вѣлявца, 111—6.—²) Объ историч. нар. пѣсняхъ сербовъ, Казань, 1854, 11. Греческая басня говоритъ, что воронъ превращенъ изъ бѣдаго въ чернаго за то, что принесъ Аполлону печальное извѣстіе о невѣрности его подруги.

528

ходимъ въ словѣ повѣтріе. Отсюда понятно, почему народ-
ныя загадки представляютъ Смерть птицею:

На морѣ-на окіанѣ,
На островѣ на Буянѣ.
Сидить птица Юстрица (или: Вертяничка);
Она хвалится-выхваляется,
Что все видала,
Всего много ѳдала —
И царя въ Москвѣ,
Короля въ Литвѣ.
Старца въ кельѣ,
Дитя въ колыбели ¹).

Изъ того-же воздушнаго окіана, откуда низпосылались сѣ-
мена жизни (= плодотворящій дождь), прилетала и грозная
птица смерти. Другая загадка такъ изображаетъ Смерть:
«стоитъ дерево, на деревѣ цвѣты, подъ цвѣтами котелъ (или:
корыто), надъ цвѣтами орелъ — цвѣты срываетъ, въ котелѣ
бросаетъ; цвѣтовъ не убываетъ, въ котлѣ не прибываетъ» ²).
Дерево — міръ, цвѣты — люди, орелъ — Смерть, котелъ или
корыто — гробъ. Въ апокрифическомъ сказаніи, извѣстномъ
подъ именемъ «Сна Богородицы», Христосъ вѣщаетъ грѣшни-
камъ: «пущу на васъ птахи черныя-носы желѣзные, ко-
торыя летаютъ и кричатъ и мелькаютъ, у которыхъ злое
повѣтріе будетъ» ³). Въ нѣкоторыхъ мѣстностяхъ Россіи
простой народъ представляетъ холеру въ образѣ огромной
черной птицы, летающей по ночамъ: надъ чьимъ до-
момъ машетъ она своими крыльями — туда и является
болѣзнь⁴). Также и чуму считаютъ летающую уткою, у
которой хвостъ и голова змѣиные ⁵), т. е. образъ птицы сли-

¹) Сахаров., І, 91; Этн. Сб., VI, 109.—²) Маякъ, VI, 49 и дал.—
³) Калѣки Пер., VI, 213, 227.—⁴) Владим. Г. В. 1844, 53.—⁵) Ил-
люстр. 1846, 332.

529

ваютъ въ одно представленіе съ образомъ мибическаго змѣя.
Въ иодольской губ. вѣрятъ, что не чистый можетъ являть-
ся въ видѣ чернаго ворона; черезъ чей дворъ переле-
титъ каркающій воронъ — тамъ будетъ падежъ ско-
та — примѣта, существующая и на Руси, и въ Германіі ¹);
въ средніе вѣка признавали ворона посланникомъ дьяво-
ла ²). Поляки думаютъ, что чортъ преимущественно яв-
ляется въ видѣ совы; если крестьянинъ заслышитъ голосъ
этой птицы въ лѣсу, то убѣжденный, что надъ нимъ потѣ-
шается нечистый, крестится и спѣшитъ скорѣе убраться до-
мой ³). По русскому повѣрью нечистая сила вылетаетъ изъ
ада въ образѣ птицъ ⁴). Народныя примѣты крикъ и прилетъ
хищныхъ птицъ принимаютъ за печальное предвѣстіе чьей-
либо смерти. Замѣчательно, что буря и повальные болѣзни
равно приписываются въ маху крыльевъ различныхъ птицъ;
Моровая дѣва, по мнѣнію поселянъ, куда захочетъ наслать бо-
лѣзнь — въ ту сторону машетъ платкомъ.

Сравнивая утренній разсвѣтъ — зорю съ блестящею, злато-
крылою птицею, первобытный народъ на своемъ богатомъ мета-
форическомъ языкѣ выразилъ ежедневный восходъ солнца —
баснею о томъ, что эта чудесная птица каждое утро несетъ
по золотому яйцу, блескъ котораго прогоняетъ ночную
тьму, или говоря словами вышеприведенной загадки, каждую
недѣлю кладетъ по семи яйцъ бѣлыхъ, по семи черныхъ,
т. е. зоря утренняя рождаетъ дни, а вечерняя — ночи ⁵). На-
родныя сказки знаютъ златокрылую птицу (утку, гусыню или

¹) Оренб. Г. В. 1851, 9; D. Myth., 302. — ²) Ibid., 1094. — ³) Пов. и пред., 174. — ⁴) Сахаров., II, 11.—⁵) Другія загадки, означающія годъ, говорятъ: «12 орловъ (мѣсяцы), 52 галки (недѣли), 365 скворцовъ (дни) одно яйцо (—солнце) снесли»; „стоитъ дубъ, на дубу цвѣтъ на весь бѣлый свѣтъ“ или „золотая маковка“ (весеннее солнце)—Этн. Сб., VI, 46—90.

34

530

курицу), которая къ разсвѣту каждаго дня несетъ по золотому яйцу или по дорогому самоцвѣтному камню ¹): «in der Nacht, говоритъ нѣмецкая сказка, hatte der Vögel ein Ei gelegt, das war ein Karfunkelstein und alles wurde licht und hell im Zimmer als schien die Sonne». О представленіи солнца золотымъ шаромъ и драгоцѣннымъ камнемъ сказано было выше (стр. 207, 214). Когда желаютъ выразить мысль, что въ настоящее время счастье нелегко дается, обыкновенно говорятъ: «умерла та курица, что несла золотыя яйца!» ²) Яйцо это, внесенное въ темную комнату, освѣщаетъ собою подобно солнечнымъ лучамъ; въ одномъ варіантѣ сказки про утку съ золотыми яйцами читаемъ: «заперъ хозяинъ уточку въ темный сарай; ночью она снесла золотое яичко. Пошелъ туда мужикъ, увидалъ великой свѣтъ, и думая, что сарай горитъ, закричалъ во всю глотку: пожаръ! пожаръ! жена, хватай ведро, бѣги заливать! Отворили сарай—ни дыму, ни пламени, только свѣтится золотое яичко» ³). По древнему поэтическому представленію, восходящее по утру солнце, рождалось изъ темныхъ нѣдръ ночи, а солнце весеннее — изъ нѣдръ грозовыхъ тучъ. Согласно съ этимъ, золотое солнечное яйцо несла черная птица-ночь или птица-молніеносная туча: миөь, по преимуществу соединяемый съ пѣтухомъ, какъ птицею, въ образѣ короторой равно олицетворялись и утренній разсвѣтъ, и пламя грозы ⁴). До какой степени спльно было вліяніе метафориче-

¹) Н. Р. Ск, V, 53; VIII, 26; Пов. и пред., 118; Сри. припов., 26; Сказ. Гриш., 60, 64; Гальтрихъ, 6; Ганъ, 36; ЖК. М. Н. П. 1846, III, 171.—²) Номис., 38; Полн. собр. послов. и погов. 1822 г., 256.

³) Нѣмецкое причитанье (Sonne, Mond u. Sterne, 119) обращается къ золотой курицѣ съ такою просьбою:

Goldhenne, Goldhenne!

Lass die Sonne scheinen, und da!

⁴) Впрочемъ народная загадка называетъ громъ—уткою („кряк-

531

скаго языка, видно изъ того, что фантазія не осмѣлилась от-
ступить отъ его прямоугольнія, и вопреки естественному
закону, заставила пѣтуха нести яйца. Въ Краинѣ сохрани-
лось слѣдующее любопытное преданіе: въ давнія времена зем-
ля была пуста, ничего на ней не было — только камень.
Пожалѣлъ о томъ богъ, и послалъ своего пѣтуха, да опло-
дить онъ землю. Кочетъ сѣлъ въ пещерѣ и снёсъ чудес-
ное яйцо, изъ котораго истекло семь рѣкъ; онѣ наводнили
равнины и вскорѣ все кругомъ зазеленѣло, запестрѣло цвѣта-
ми и преисполнилось всякихъ плодовъ; безъ заботъ, счастли-
во жили въ томъ раю люди. Высоко на небѣ сидѣлъ божій ко-
четъ и каждый день возглашаłъ смертнымъ: когда они долж-
ны пробуждаться отъ сна, когда трудиться и когда присту-
пать къ трапезѣ. Непрестанный крикъ пѣтуха надоѣлъ нако-
нецъ народу; «сами мы знаемъ, когда и что намъ дѣлать!» го-
ворили люди и стали молить бога, чтобы освободилъ ихъ отъ
безпокойной птицы. И вотъ божій кочетъ исчезъ съ неба, и
вмѣстѣ съ тѣмъ нарушился прежній порядокъ жизни, настали
болѣзни и насилія. Безуміе овладѣло людьми, они пошли, къ
чудесному яйцу и стали бросать въ него каменьями: «gromom
se razbilo i toliko wode iz njega udarilo, da naskorom sav covječji
rod pogine. Raj se napuni vodom, te biše jedno veliko jezero» ¹).
Въ этомъ преданіи изображается смѣна годовыхъ временъ:
въ зимнюю пору земля, окованная морозами, превращается въ
твердой камень и лежитъ безплодною пустынею; съ началомъ
весны прилетаетъ молніеносная птица и вьетъ для себя гнѣз-
до въ облачныхъ пещерахъ. Окутанное облаками и туманами,
солнце представляется золотымъ яйцомъ, положеннымъ этою
птицею; жаркими лучами своими, оно согрѣваетъ холодныя

нула утка на весь свѣтъ чутко!» — Курск. Г. В. 1853, 11), кото-
рая вѣроятно съ родни сказочной улицą, несущей золотыя яйца
— ¹) Эрбенъ, 257—8.

34*

532

тучи и заставляетъ ихъ лить дождевые потоки: поля и нивы покрываются цвѣтами и золенью, на землѣ водворяется рай— счастливое царство лѣта. Но лѣто кончается, божій кочетъ— провозвѣстникъ грозъ замолкаетъ и снова наступаетъ суровое время зны, все на землѣ старѣетъ и одряхлѣвшій міръ гибнетъ въ потопѣ дождевыхъ ливней, сопровождающихъ приходъ новой весны. На Руси существуетъ повѣрье: если пѣтухъ старше семи лѣтъ, то его не годится держать въ дождь; иначе онъ снесетъ яйцо, изъ котораго родится огненный змѣй; колдунъ беретъ это яйцо, носитъ у себя за пазухой или закапываетъ въ навозъ; черезъ шесть недѣль вылупится изъ яйца змѣй и станетъ носить ему серебро и золото¹). Тоже повѣрье встрѣчаемъ и у другихъ народовъ: василискъ (— царь-змѣй, взглядъ котораго поражаетъ на смерть какъ молны, а дыханіе заставляетъ вянуть трады и никнуть деревья) рождается изъ яйца, снесенного чернымъ семигодовалымъ пѣтухомъ и зарытаго въ горячій навозъ. Іерный пѣтухъ — мрачная туча; въ весеннюю пору, послѣ семи зимнихъ мѣсяцевъ, называемыхъ въ народныхъ преданіяхъ годами, является изъ нея яйцо-солнце, и въ тоже самое время дѣйствіемъ солнечнаго тепла зарождается грозовый змѣй. Греческій миөь говоритъ о рожденіи Тифона изъ яйца, зарытаго Герою въ землю, т. е. скрытаго въ облачныхъ подземельяхъ. Солнце изображается здѣсь въ обстановкѣ громоносныхъ тучъ, и поэтическая фантазія сравниваетъ его съ яйцомъ, дающимъ жизнь миочическому змѣю; въ другихъ же сказаніяхъ, какъ увидимъ далѣе, она уподобляетъ его драгоцѣнному камню на головѣ царя-змѣя. Происходя отъ пѣ-

¹) Говорятъ еще, что пѣтуху разрѣшено во сто лѣтъ снести одно яйцо, изъ котораго, если проносить его шесть недѣль подъ мышкою, вылупится василискъ — Записки Авдѣев., 149; Пузин., 165; Иллюстр. 1846, 344—5.

533

туха, василискъ и погибаетъ отъ него: какъ скоро заслышитъ онъ крикъ пѣтуха, тотчасъ-же умираетъ, т. е. демоническій змѣй-туча умираетъ въ грозѣ, когда небесный пѣтухъ заводитъ свою громовую пѣсню ¹). Впрочемъ не одно солнце упобялось золотому яйцу; таже метафора прилагалась и къ блестящимъ на небѣ звѣздамъ, и къ горячимъ угольямъ. Созвѣздіе Плеядъ (πελειάς—дикой голубь), извѣстное у народовъ европейскихъ подъ именемъ насѣдки съ цыпл ятами (Kluckhenne, Abendhenne, poussinière ²), у нашихъ крестьянъ называется Птичьимъ или Утинымъ гнѣздомъ: ³) названія, очевидно возникшія изъ того, что въ яркихъ звѣздахъ Плеядъ усматривали золотыя яйца, которые несетъ чудесная курица или утка. О сковородѣ, поставленной на горячія уголья, народная загадка выражается: «сидить царь птица (или: курочка) на золотыхъ яйчкахъ» ⁴). Царь-птица, сѣдящая на золотыхъ яйцахъ, есть собственно пылающий огонь, который донынѣ называется «краснымъ пѣтухомъ». Но какъ земной огонь постоянно отождествлялся съ небеснымъ пламенемъ грозы, и какъ для обозначенія того и другаго служили одинаковые образы; то понятно, что и самая грозовая птица представлялась фантазіи младенческихъ народовъ возстѣдающею на золотыхъ яйцахъ, и въ сверкающихъ молніяхъ они видѣли блескъ этихъ яицъ, катаемыхъ облачными демонами. Отсюда объясняется русское повѣрье, что черти на перекресткахъ яйца катаютъ ⁵). Сербскія пѣсни говорятъ о золотыхъ яблокахъ, подбрасывая которыея облачная дѣва вызываетъ съ неба молніи (см. выше стр. 83). Въ нѣмецкихъ сагахъ мол-

¹) Sonne, Mond u. Sterne, 52, 214.—²) Die Götterwelt, 106. — ³) Обл. Сл., 183; Сахаров., II, 62. — ⁴) Послов. Даль, 661. — ⁵) Ibid., 1041. Кто хочетъ увидѣть дьявола, долженъ имѣть при себѣ куриное яйцо, снесенное въ сочельникъ (кіев. губ.), т. е. въ день рождения солнца.

534

ніеносная палица (donnerkeil) часто представляется, какъ ge-
witterkugel ¹). Въ Тиролѣ сохранилась дѣтская пѣсня, въ
которой Богородицѣ, заступившей мѣсто древней богини-гро-
мовницы, приписывается бросаніе золотыхъ шаровъ:

Es donnert und blitzt;
Im Himmel droben sitzt
Die Mutter des Herrn,
Hat goldene Kern,
Hat goldene Kugeln;
Sie glitzen und blitzten,
Die Engel thun lachen,
Die Kugeln thun fallen,
Die Mutter Gottes thut suchen, etc. ²)

Въ числѣ разнообразныхъ поэтическихъ уподобленій, гро-
мовые раскаты сближались также съ гуломъ, производимымъ
катящимися каменными шарами: игра, состоящая въ бросаніи
шаровъ, принадлежитъ глубокой древности ³), и фантазія вос-
пользовалась знакомою ей картпною этой игры для изображе-
нія лѣтней грозы; такое уподобленіе тѣмъ легче возникало въ
умѣ, что въ самыхъ молніяхъ видѣли камни, бросаемые бо-
гомъ-громовникомъ (см. стр. 247). По нѣмецкимъ сказані-
ямъ, во время грозы ангелы пграютъ на небесахъ въ
кегли и кидаютъ огромные камни, которые своимъ шумнымъ
раскатомъ и ударами производятъ громъ; камни, попадающіе
въ открытыя отверстія, низвергаются на землю (аеролиты ⁴). О грозовыхъ демонахъ (великанахъ и чертяхъ) разсказываютъ, что они, убѣгая отъ преслѣдованій громовника, скатываются съ облачныхъ горъ въ видѣ пламенѣшаго глубка или ша-

¹) Die Götterwelt, 190.—²) Der heut. Volksglaube, 98.—³) Пикте, II, 468.—⁴) Der Ursprung der Myth., 85–86; Germ. Mythen, 202: Perkuno kulka—donnerkugel.

535

ра ¹); по свидѣтельству русскихъ сказокъ, змѣиные города и дворцы (= громовыя тучи) свертываются въ мѣдное, серебреное и золотое яйца или шары, и катятся вслѣдъ за сказочными героями ²).

Яйцо, какъ метафора солнца и молны, принимается въ миологіи за символъ весеннаго возрожденія природы, за источникъ ея творческихъ силъ. Когда холодное дыханіе зимы налагаетъ на небо и землю печать смерти и разрушенія, въ этомъ яйцѣ таится зародышъ будущей жизни, и съ приходомъ весны изъ него созидается новый міръ. Космогоніческіе миы суть собственно сказанія о весеннемъ обновленіи природы, (см. гл. ХІХ). Персы вѣрили, что вначалѣ не было ничего, кромѣ божества; потомъ родилось яйцо, и когда оно созрѣло — изъ него явилась вселенная съ яснымъ солнцемъ и луною ³); они величили яйцо въ своихъ священныхъ пѣсняхъ, и держали въ храмахъ литыя металлическія его изображенія ⁴). Индйіское преданіе о созданіи міра говоритъ о золотомъ яйцѣ, которое плавало въ водахъ, т. е. въ дождевыхъ потокахъ облачнаго неба ⁵). По преданію, записанному Геродотомъ, міръ созданъ изъ яйца, положеннаго баснословной птицею Фениксомъ въ святилище Геліоса. Греческіе и римскіе философы происхожденіе вселенной вели отъ яйца (ab ovo), а въ нашихъ старинныхъ рукописяхъ повторяются византійскія уподобленія міра — яйцу; такъ наприм. въ одной рукописи читаемъ: «о яйцѣ свидѣтельство Ioанна Дамаскина: небо и земля по всему подобны яйцу—скор лупа аки небо,

¹) D. Myth., 512; Die Götterwelt, 203. Греческій великанъ Сизифъ осужденъ былъ подымать на гору камень, который постовянно скатывался внизъ. — ²) Н. Р. Ск., I—II, стр. 129—130; VIIII, 7. — ³) По ассирійско-вавилонскому миёу, огромное небесное яйцо было положено въ рѣку Евфратъ и высижено голубемъ. — ⁴) Щаповъ, статья послѣдн., 4; Терещ., IV, 91—92. — ⁵) Der Ur-sprung der Myth., 28.

536

плева аки облацы, бѣлокъ аки вода, желтокъ аки земля» ¹). Калевала разсказываетъ, что въ началѣ вѣковъ могучій Вейнемейненъ носился по широкому морю (=облачному небу); вдругъ прилетаетъ орелъ, садится къ нему на колѣно, вьетъ гнѣздо и кладетъ яйца. Вейнемейненъ чувствуетъ, что колѣно его согрѣвается, тряхнулъ имъ — и орлиныя яйца падаютъ въ море и разбиваются; изъ разбитыхъ яицъ онъ творитъ солнце, луну и звѣзды, приговаривая эти вѣщія слова: «будь, ианяя скорлупа — землею, а верхняя небомъ! свѣтися, бѣлокъ, на небѣ солнцемъ, а ты, желтокъ, разгоняй ночью темноту луною! а чтò осталось отъ яицъ, пусть пойдетъ на звѣзды!» ²) Уподобляя круглый сводъ неба верхней половинѣ яичной скорлупы, предполагали, что нижняя ея половина спускалась внизъ и замыкала собою подземный міръ. Такимъ образомъ не только солнце, но и вся вселенная представлялась однимъ огромнымъ яйцомъ. Твореніе солнца изъ яичнаго бѣлка, а луны изъ желтка согласуется съ тѣми эпитетами, которыми равно обозначалось и сіяніе небесныхъ свѣтилъ, и блескъ благородныхъ металловъ; какъ солнце и луна уподоблялись золоту и серебру, такъ тоже уподобление допускалось и по отношенію къ составнымъ частямъ яйца. Литовская загадка такъ опредѣляетъ яйцо: «разбилъ я ледъ (= скорлупу) — и нашелъ серебро (= бѣлокъ), разбилъ серебро — и нашелъ золото (= желтокъ ³). Придавая небеснымъ свѣтиламъ человѣческіе образы, венгерская сказка ⁴) говоритъ о двухъ златовласыхъ малюткахъ, которые вылупились изъ золотыхъ яицъ віроны: у одногоъ во лбу солнце, у другаго — звѣзда, чтò напоминаетъ близнецовъ Діоскуровъ (Кастора и Поллукса), рожденныхъ изъ яицъ Леды (отъ Зев-

¹) Щаповъ, 89. — ²) Ж. М. Н. П. 1846, III, ст. Грим., 159; Эманъ, 2—3; Рус. Вѣстн. 1862, III, ст. Буел., 43—44.—³) Шлейхеръ, 196.—⁴) Штиръ, 7.

537

са-лебедя) и блистающихъ нà небъ звѣздами. Въ Персіи до позд-
нѣйшаго времени соблюдался обычай — въ мартѣ мѣсяцѣ, т. е.
при весеннемъ возрожденіи природы, биться красными
яйцами, ставить ихъ на столъ и посылать въ даръ своимъ
друзьямъ ¹). У насъ красныя и желтыя яйца играютъ
важную роль на праздникъ Свѣтло-Христова Воскресе-
нія, совпадающій со временемъ древне-языческаго чествованія
творческимъ силамъ весны, и самый цвѣтъ, въ который они
окрашиваются, знаменателенъ: оба эпитета красный и жел-
тый связываются съ понятіемъ яркаго солнечнаго свѣта. На
Свѣтлую недѣлю простолюдины катаютъ красныя яйца,
бьются и мѣняются ими. Монастырскіе наказы XVII вѣка, на
ряду съ другими суевѣрными обрядами, запрещаютъ крестья-
намъ биться яйцами ²); слѣдовательно въ этомъ обыкно-
веніи видѣли тогда дѣло, противное вѣрѣ. Въ глазахъ народа
яйцо, особенно — красное, пасхальное, получило значеніе
средства, надѣляющаго плодородіемъ и здоровьемъ. На празд-
никъ Пасхи крестьяне ставятъ на столъ кадку съ зернами
пшеницы, зарывая въ ней яйцо, и зёрна эти берегутъ для по-
сѣва; отправляясь сѣять ленъ, кладутъ въ мѣшокъ, наполнен-
ный сѣменами, яйца, а при посѣвѣ конопли разбрасываютъ пò
полю яичную скорлупу съ такимъ приговоромъ: «роды, Боже,
конопли билы, якъ яйца!» ³). Въ день Вознесенія ходятъ
на поля, засѣянныя рожью, и подкидываютъ къ верху красныя
яйца, чтобы рожь также высоко поднялась (вознеслась)
какъ подброшенное яйцо. Первыя три яйца отъ курицы, кото-
рая прежде другихъ начала нестись, употребляются для га-
данья о будущемъ урожаѣ; для этого замѣчаютъ, въ какомъ по-
рядкѣ, по времени, они были снесены, и потомъ взвѣшиваютъ

¹) Времен., XV, 14: «О ходу въ персид. царство Котова»; см.
также Москв. 1855, XXIII—1V, 25 (о гордахъ). — ²) Ак. Юрид,
стр. 357.—³) Полтав. Г. В. 1841, 18; Вѣст. Р. Г. О. 1859, VII, 105.

538

ихъ: если первое яйцо тяжеле—то лучшій урожай будетъ отъ
ранняго посѣва, если тянетъ сильнѣе второе яйцо — то отъ
средняго а если третье — то отъ поздняго (саратов. и перм.,
губ.). Заслышавъ впервые весенній громъ, крестьяне умыва-
ются водою съ краснаго яйца — на красоту, счастіе и здо-
ровье: яйцу слѣдов. придается тоже значеніе, чтò и «громовой
стрѣлкѣ»; для того, чтобы лицо было чисто, чтобы не было на
немъ пятенъ (веснушекъ), гладятъ его первымъ яйцомъ,
снесеннымъ рябенькою курицею ¹). На Юрьевъ день, вы-
гоняя скотъ въ поле, гладятъ лошадей по хребту отъ головы
до хвоста пасхальнымъ яйцомъ и приговариваютъ: «какъ яичко
гладко и кругло, такъ моя лошадушка будь и гладка и сыта!»
Чтобы волки не трогали скотины, надо обнесть кругомъ паст-
бища первое яйцо, снесенное черною курицею, и оставить
его въ полѣ ²): какъ весенняя гроза разгоняетъ рыщущихъ
волками демоновъ зимы, такъ эмблема молніи — яйцо получило
силу отгонять обыкновенныхъ волковъ. При пожарахъ обно-
сять вокругъ загорѣвшагося зданія яйцо, которымъ христосо-
вались на первый день свѣтлаго праздника, и вѣратъ, что огонь
далѣе не распространится; яйцо это, брошенное въ пламя по-
жара, по мнѣнію крестьянъ, тотчасъ-же погашаетъ его; сред-
ства эти почитаются особенно-спасительными въ тѣхъ случа-
яхъ, когда пожаръ произошелъ отъ удара грозы ³). Чехи,
чтобы предохранить избу отъ громоваго удара, бросаютъ че-
резъ нее яйцо, снесенное въ зеленый четвергъ (Don-
nerstag) и освященное на свѣтлый праздникъ. Тѣже повѣрья
соединяются и съ Перуновой вѣткою (donnerruthe) ⁴).

¹) Иллюстр. 1846. 333—²) Москв. 1852, XIX, 99; Сахаров, II, 30; Нар. сл. раз., 161—2; Рус. прост. празд., III, 16. Литовцы, выгоняя весною овецъ въ поле, кладутъ на порогъ нѣсколько яицъ; если овцы разобьютъ ихъ, то стадо въ продолженіи лѣта уменьшится, а нѣтъ — то умножится (Черты литов. нар., 96).—³) Записки Авдѣев., 140; Послов. Даля, 1037.—⁴) Ч. О. И. и Д. 1865, IV 251.

539

Стихійныя силы пригоды— даже тогда, когда были олице-
творяемы въ человѣческихъ образахъ — удерживали за собой
миœйческое родство съ птицами. Богамъ своимъ язычникъ не-
рѣдко придавалъ смѣшанныя формы человѣка и птицы; крылья
и пернатая одежда были для многихъ изъ нихъ самыми суще-
ственными аттрибутами, по быстрота появленія и исчезанія
боговъ, принадлежащая имъ какъ воплощеніямъ стремитель-
ныхъ стихій, обыкновенно уподоблялась полету ¹). Вѣтры и
облака у всѣхъ арійскихъ племенъ представлялись существа-
ми окрыленными; въ среднія вѣка эти древнія олицетворенія
слились въ убѣжденіяхъ народа съ ангелами, о которыхъ вет-
хій завѣтъ говоритъ какъ о крылатыхъ вѣстникахъ Бога и
небесныхъ воителяхъ ²). Въ толкованіи Елифанія Кипрскаго
на книгу Бытія развита мысль, что ангелы приставлены упра-
влять стихіями; сочиненіе это изстари пользовалось у насъ
большимъ уваженіемъ и было переписываемо въ различные
соборники; здѣсь исчисляются: «ангелъ духомъ (—вѣтрамъ)
и бурѣ, ангелъ облакомъ и мглѣ и снігу, ангелъ студени и
зною, и зимѣ и осени, и всѣмъ духомъ» ³). На древнѣйшихъ
христіанскихъ памятникахъ крылатыя изображенія вѣтровъ
смѣшиваются съ ангелами ⁴); на нашихъ лубочныхъ карти-
нахъ священного содержанія вѣтры, ливни, градъ и снѣгъ
изображаются въ видѣ дующихъ и дождящихъ ангеловъ.

¹) D. Myth., 302—4, 635—6; Andeutungen eines Systems der Myth. Hopka, 161, 170—1, 191.—²) „Взыде дымъ гнѣвомъ его (Бога) и огнь отъ лица его воспламенится, угліе возгорѣлся отъ него. И преклони небеса и сниде, и мракъ подъ ногама его. И взыде на херувимы и летѣ на крилу вѣтрению“ (псад. XVII, 9—11). „Пскрываяй водами превыспренная своя, подагаяй облаки на восхожденіе свое, ходяй на крилу вѣтрению. Творяй ангелы своя (свогими посланниками) духи (вѣтры) и слуги своя пламень огнен. ный“ (СIII, 3—4).—³) Щаповъ, 5. — ⁴) Рус. Архивъ 1864, VII—VIII, 684—691, ст. гр. Уварова.

540

Гермесъ, Зевсовъ посланникъ, имѣлъ крылатую обувь (πέδιλα), съ помощью которой легко и скоро, какъ вѣтеръ, носился надъ водою и сушею; Гомеръ даетъ этой обуви эпите-ты золотой и амброзіальной. Въ ней нетрудно узнать наши сказочные сапоги-скороходы или-самоходы, кото-рые могутъ переносить своего владѣльца и черезъ огонь и че-резъ воду, и скорость которыхъ такъ велика, что онъ съ каж-дымъ шагомъ дѣлаетъ по семи миль, почему нѣмцы называ-ютъ ихъ семимильными ¹). Это — поэтическая метафора бурно-несущагося облака, и хотя сапоги-скороходы уже лише-ны крыльевъ, но тѣмъ не менѣе удерживаютъ за собою сверхъ-естественное свойство переноситься съ мѣста на мѣсто съ быс-тротою вихря.

У германцевъ находимъ любопытное сказаніе о пернатой сорочкѣ (federhemd). Такою сорочкою владѣла богиня Фрея; по просьбѣ Тора, она ссужала ею хитраго Локи: этотъ послѣд-ній накинулъ на себя чудесную сорочку и какъ-бы окрылён-ный полетѣлъ черезъ море (=небо) въ жилища велика-новъ ²). Скандинавскіе боги и великаны (=тучи) носили орли-ную и соколиную одежду (adlerkleid, falkenkleid); нѣмец-кія и русскія сказки сохранили преданія о голубиныхъ, ути-ныхъ и лебединыхъ рубашкахъ или крылушкахъ: надѣвая ихъ, вѣщія дѣвы превращаются въ голубокъ, утокъ и лебедей, а снимая—опять становятся дѣвами ³). Изъ выше-приведенного индѣйскаго сказанія мы знаемъ, что Агни при-леталъ къ королю Узинарѣ голубкою; голуби приносили Зевсу амброзію, и начало Додонскаго прорицалища приписывалось прилетѣвшимъ туда двумъ голубямъ. На Украйнѣ, когда же-

¹) Н. Р. Ск, V, 36; Ск. норв., І, 27; Гальтрихъ, стр. 208; Глинск., IV, 87.—²) D. Myth., 303, 635; Фин. Вѣст. 1846, X, 45 («Перв. драмы и нар. пѣсни Даніи»). —³) Н. Р. Ск, VIII, стр. 355—8, 528; Сказ. Грим., І, стр. 285—290.

541

лаютъ, чтобы дождь пересталъ идти, причитываютъ: «не йди,
дощику! дамъ ти борщику, поставлю на дубоньи, приле-
тять три голубоньи, та возвьмуть тя на крилонька,
занесуть тя въ чужиноньюку» ¹). Очевидно, что голубь
издревле принимался за одно изъ воилошеній бога грозы,
дождя и вѣтровъ; когда пало язычество, суевѣрный народъ
смѣшалъ это стародавнее представленіе съ ученіемъ о св.
Духѣ, священнымъ символомъ котораго церковь признаетъ
голубя; слово духъ первоначально означало вѣтрѣ, и стихъ
о голубиной книгѣ утверждаетъ, что вѣтры буйные
произошли отъ св. Духа. Въ скопческой пѣснѣ встрѣчаемъ
такое обращеніе къ св. Духу:

Ужъ ты птица, ты птица,
Птица райская моя!
Ты всегда въ саду живешь,
По ночамъ ты мало спишь,
По зорѣ рано встаешь—
Царски пѣсенки поешь ²).

Въ допетровской Руси голубя не употребляли въ пищу ³);
простой народъ и донынѣ считаетъ за грѣхъ стрѣлять иѣсть
голубей; кто убьетъ эту птицу, у того не станетъ водиться
скотина: за такое нечестіе бываютъ падежи ⁴). Въ которомъ
домѣ водятся голуби, тамъ — во всемъ удача и счастіе, и не
можетъ быть пожара; когда загорится какое-нибудь
строеніе, то чтобы погасить пламя — должно бросить въ
него бѣлаго голубя ⁵); напротивъ, голубь, влетѣвшій въ
окно, предвѣщаетъ пожаръ ⁶). Какъ птица, посвященная

¹) Номис., 7.—²) Изслед. о скопч. ереси, прилож. 110—1 —³) Ж.
М. Н. П. 1839, т. XXIII, 50—51 (свидѣтельство Рейтенфельса).—
⁴) Херсон. Г. В. 1852, 12; Абев., 230; Иллюстр. 1846, 333.—⁵) Записки Авдѣев., 140—2; Нар. сл. раз., 158; Послов. Даля, 1037.— ⁶) Абев., 157.

542

громовнику, голубь приноситъ и пожигающий огнь, и дождевые
потоки, погашающие пламя грозы. Тоже значеніе соединяютъ
преданія и съ лебедемъ; птица эта служила метафорой не
только яснаго солнца, но и грозовой тучи. Зевсъ въ извѣстной
исторіи съ ледою являлся къ ней въ образѣ лебедя ¹): чудная
пѣснь, которую поетъ лебедь передъ смертію, означаетъ тоже,
что и погребальная пѣсня Феникса (стр. 514); стрѣлять въ эту
птицу почитается на Руси грѣхомъ; если убитаго лебедя по-
казать дѣтямъ—они всѣ помрутъ ²). Лѣтнія грозовыя облака
въ поэтическихъ сказаніяхъ индоевропейскихъ народовъ изоб-
ражались дѣвами, которые льютъ изь своихъ кружекъ дожди
и мечутъ съ своихъ луковъ молніеносныя стрѣлы; но какъ
тѣже облака олицетворялись птицами, то означеннымъ дѣ-
вамъ даны голубины. Утиныя и лебединыя сорочки пли
крылья. Взпрая на весеннее солнце, выступающее въ грозовой
обстановкѣ, древніе поэты, согласно съ двойственнымъ значе-
ніемъ лебедя, рисовали это явленіе въ двухъ различныхъ кар-
тинахъ: съ одной стороны они говорили о дѣвѣ-Солнцѣ, кото-
рая въ видѣ бѣлаго лебедя купалась въ водахъ облачнаго мо-
ра; съ другой—самыя облака изображали лебедиными дѣвами,
а солнце ихъ воинственнымъ аттрибутомъ — блестящимъ щи-
томъ: такъ нѣмецкія валькирии (schwanjungfrauen) являлись
на битвы вооруженные щитами ³).

Темныя тучи, облака и туманы казались наблюдающему уму
древняго человѣка покровами или одеждою, въ которые рядится
небо. О такомъ воззрѣніи съ особенною ясностію свидѣтельству-
етъ нашъ языкъ: облако, областн. оболоко, оболокъ — отъ
глагола об-вологить, на-вологло — небо нахмурилось, покры-
лось тучами, на-волога — погода, когда небо омрачается сѣрыми

¹) D. Mýth., 314 — ²) Оренб. Г. В. 1851, 9; Этн. Сб., VI, 124.—
³) Sonne, Mond u. Sterne, 115—7.

543

облаками, оболокаться (облекаться) — одѣваться, раз-
болокаться — раздѣваться, оболочка (оболочка) — одеж-
да, платье, одѣяло, верхній покровъ, облаченіе — риза, нá-
волока — верхняя покрышка на подушкѣ, волокно — нить и
холстъ; когда нà небѣ собираются грозовыя тучи, то крестья-
не говорятъ: «стало натягивать» ¹). Въ заговорахъ нахо-
димъ слѣдующія выраженія: «оболокусь я оболоками (или
темнымъ облакомъ покроюся), подпояшусь красною зо-
рею» ²); «облаками облачуся, небесами покроюся» ³),
т. е. отдаю себя подъ охрану небесныхъ боговъ отъ вражьей
силы; понятія «покрывать» и «охранять» сливаются: покровъ
и покровительство, щитъ и за-щита. Небо разсматри-
валось нашими предками, какъ царство облаковъ, и потому
одни и тѣже названія служили для обозначенія и небеснаго
свода и покрывающихъ его тучъ; такъ латин. nubes, nebula,
греч. νέφος, νεφέλη, др.-вер.-нѣм. nebel — облако, туманъ,
соотвѣтствуютъ санскритскому nabhas и тождественному съ
нимъ славянскому небо ⁴); при словѣ nubes встрѣчаемъ въ
латин. языкъ nubere въ первоначальномъ смыслѣ: покры-
вать; nimbus (вмѣсто numbus) — покрывало, фата, облако и
дождь. Подобное-же сочетаніе указанныхъ понятій замѣчается
и по отношенію къ слову coelum — небо, если сравнимъ его
съ рѣченіями кельтскаго языка: валлійс. celu — покрывать,
прятать, бретон. kel — скрытное мѣсто, газельс. ceileadh —
скрывать, cuil — потаенное мѣсто, cul — покрывало и ceal —
небо ⁵). Греч. Οὐρανός, о которомъ Гезіодъ говоритъ какъ
о названіи ночнаго неба, заключающаго въ своихъ объятіяхъ
землю, есть санскр. Varuna отъ var — покрывать; въ Ведахъ

¹) Обл. Сл., 125; Доп. обл. сл., 126. — ²) О кушакѣ богини Зори см. выше стр. 360. — ³) Библ. для Чт. 1848, IX, ст. Гуляева, 42; Сахаров, I, 19. — ⁴) Датск. skye — облако, воздухъ, англ. sky, skies—небо. — ⁵) У. З. 2-го отд. А. Н., VII, в. II, 12; D. Myth., 309.

544

Varima употребляется для обозначенія небесной тверди въ ночное время, т. е. одѣтой чернымъ покровомъ, и какъ ночное небо — имя это противополагается Митрѣ—божеству дня ¹). Нѣмец. himmel Я. Гриммъ производитъ отъ hima — tego, vestio ²). Всѣпотемняющий мракъ ночи, постоянно сближаемый въ миотическихъ сказаніяхъ съ мракомъ, производимымъ туча-ми, издревле уподоблялся черному покрову, наброенному на небесный сводъ. Гимны Ведъ говорятъ о Ночи, что она ткетъ темную ткань; но прежде, чѣмъ успѣетъ ее окончить, восхо-дящее солнце уничтожаетъ ея работу. Въ нашемъ ллтератур-номъ языкѣ доселѣ употребительно выраженіе: «подъ покро-вомъ ночи», а народная загадка представляетъ ночной мракъ чернымъ сукномъ: «чорне сукно лизе въ викно»; таже самая загадка, съ замѣною эпитета черный — сѣрымъ, означаетъ ранній, предразсвѣтный сумракъ ³); памятники народной поэзіи даютъ утру эпитеты «сѣраго» и «сѣдаго» ⁴). Подобнымъ-же образомъ Воскресенская лѣтопись выражается о затмѣніи луны: «и бысть образъ ея яко сукно черно» ⁵). Ночь, по старинному нѣмецкому выраженію, надѣваетъ шапку-невидимку: «niht helmade» (die Nacht setzte den Helm auf ⁶). По народному поэтическому представленію, ночь слетаетъ быстро, какъ птица, и своимъ чернымъ крыломъ (крыло отъ крыть лингвистически тождественно съ словомъ: покровъ ⁷) застилаетъ и небо и землю: «махнула птица крыломъ и покрыла весь свѣтъ однимъ перомъ» говоритъ загадка, озна-

¹) М. Мюллеръ, 58.—²) D. Myth., 661.—³) Сементов., 7.—⁴) См. Краледв. рукопись.—⁵) П. С. Р. Л., VII, 74.—⁶) D. Myth., 714.—⁷) Въ слѣдующихъ стихахъ пѣсни крыло употреблено въ смыслѣ покрова(Ч. О. И. и Д. 1863, IV, 358):

Суди, Боже, ворогамъ! нехай будуть знати,
Шо я живу подъ крыломъ твоей благодати.

545

чающая ночь ¹). Дымъ также закрываетъ отъ глазъ предметы, какъ и ночная тьма; потому народная загадка называетъ его метафорически сѣрымъ сукнію мъ: «сѣрое сукно тянется въ окно» (дымъ изъ курной избы ²). Тонкая ткань сравнивается съ дымомъ: «рубочокъ якъ дымъ тонесенькій»; дымка — легкій, прозрачный покровъ. Въ томской губ. о туманахъ говорятъ, что они стелятся по горамъ лоскутьями ³); по нѣмецкимъ повѣряямъ облачныя жены (вѣдь мы) прядутъ туманъ и развѣшиваютъ вокругъ горныхъ вершинъ свою пряжу и ткань; когда падаютъ хлопья снѣгу — явленіе это объясняютъ тѣмъ, что Frau Holle выбиваетъ свой бѣлый плащъ (=_снѣговое облако ⁴_). Новогреческія сказки даютъ драконамъ и ламіямъ (=вѣдь мамъ) одѣяло съ колокольчиками, чрезъ посредство котораго день превращается въ ночь, а ночь въ день, т. е. облачный покровъ, съ одной стороны одѣвающій небо мракомъ, а съ другой разгоняющій этотъ мракъ ударами грозы: звонъ — метафора грома ⁵). Изъ этого уподобленія облаковъ и тумановъ — небеснымъ покровамъ и одеждамъ родилось сказаніе о чудесныхъ сорочкахъ, въ которые облекаются воздушныя дѣвы, прилетающія въ образъ лебедей и голубокъ. Народныя сказки упомпнаютъ о волшебной сорочкѣ, надѣляющей того, кто ее носитъ, необычайною богатырскою силою; приобрѣтается она сказочнымъ героемъ (=громовникомъ) отъ змѣя или птицъ, этихъ морпческихъ представителей бурь и грозы, и только облекаясь въ нее, онъ въ состояніи бываетъ владѣть мечемъ-кладенцомъ (=молніей ⁶). Такъ какъ грозовыя тучи

¹) Послов. Даля, 1063. — ²) Этн. Сб, VI, 55. — ³) Ibid., 119.—
⁴) Die Götterwelt, 92, 276.— ⁵) Ганъ, I, стр. 77; II, стр. 182—3.—
⁶) Н. Р. Ск., VII, 26; VIII, стр. 642—4; Вольфъ, 148. Въ другихъ сказкахъ и былинахъ говорится о шубѣ, на золотыхъ пуговицахъ которой вылиты львы, коты заморскіе и разныя птицы, издающіе свои звуки: львы ревутъ, коты мяукаютъ, птицы пѣсни

35

546

пламен'ютъ молніями, то этой волшебной сорочкѣ придается
названіе «огненной». Такъ финны представляютъ громовника
Укко въ огненной рубашкѣ, и на случай войны молятъ
его снабдить своею сорочкою, т. е. защитить своимъ покро-
вомъ тѣло ратника отъ непріятельскихъ ударовъ ¹). Сербы
надѣляютъ огненной одеждою дракона: прилетѣлъ, говорить
пѣсня, змѣй отъ Ястребца въ теремъ къ Миялицѣ,

Те он паде на меке душеке,
Збаци змаје рухо огн(ь)евито,
На с царицом леже на јастуке ²).

Плья-пророкъ, заступившій въ христіанскую эпоху мѣсто
Донара и овладѣвшій его палицей и прочими аттрибутами, въ
нѣкоторыхъ сагахъ изображается въ мантіи огненнаго
цвѣта и въ красной шапкѣ ³). Этимъ представленіемъ
грозовой тучи огненной одеждою объясняется миөь о смерти
Геркулеса. Ядовитая одежда, жгущая ему тѣло, по замѣчанію
Макса Мюллера, есть та самая, которую въ Ведахъ «матери
ткутъ для своего лучезарнаго сына», т. е. облака, об'легающія
солнце. Большинство миөическихъ сказаній Максъ Мюллеръ
старается объяснить изъ древнейшихъ воззрѣній на солнце,
и это составляетъ одну изъ слабыхъ сторонъ его прекрасныхъ
изслѣдованій; въ настоящемъ случаѣ онъ видитъ въ Геркуле-
сѣ поэтническое изображеніе солнечнаго заката; ⁴) вопреки его
мнѣнію, мы думаемъ, что въ подвигахъ Геркулеса греки пе-
редали намъ рядъ поэтническихъ сказаній о богѣ-громовержцѣ.

поютъ (Н. Р. Ск., VI, 60, 61; Рыбник., II, 133; Лът. рус. лит., т. IV, 10)—представленіе, объясняемое изъ метафорическихъ уподобленій грома реву животныхъ и пѣнію птицъ. — ¹) У. З. А. Н. 1852, кн. IV, 512—3, 522. — ²) Сри. н. цјєме, II, 257. Переводъ: Палъ на мягкую постель, сбросилъ съ себя огненную одежду и легъ съ царицю на подушкахъ. — ³) Andeutung. eines Systems der Myth., 237.—⁴) М. Мюллеръ, 79—80.

547

Одѣтый въ облачную одежду, онъ сгораетъ на погребальномъ
кострѣ, или проще: гибнетъ въ пламени грозы, и по смерти
вступаетъ въ брачный союзъ съ Гебою, богинею, дарующею
нектаръ, т. е. вмѣстѣ съ гибелью грозовой тучи проливается
дождь. Изъ того-же источника возникли преданія о коврѣ-
самолётѣ, шапкѣ-невидимкѣ и скатерти-самобран-
кѣ. Эти сказочные диковинки добываются отъ миотическихъ
властителей бурныхъ и грозовыхъ явленій природы — отъ ве-
ликановъ, лѣшихъ, Вихрей и нечистыхъ духовъ ¹). Ковёръ-
самолётъ — поэтическое названіе облака, несущагося по волѣ
вѣтровъ, и въ одной нѣмецкой сказкѣ, вмѣсто этого ковра,
служитъ туча, которая подхватываетъ героя съ великанской
горы и уноситъ его въ далекія страны ²); въ нѣмецкихъ и
валяхскихъ сказкахъ коверъ-самолётъ называется волшеб-
нымъ летучимъ плащемъ — wunschmantel ³). Облака, надви-
гаясь на небо, затемняютъ свѣтила, а туманы, сгущаясь надъ
землею, скрываютъ отъ глазъ всѣ предметы, какъ-бы пря-
чутъ ихъ за своими покровами и дѣлаютъ незримыми. От-
сюда летучій плащъ получилъ названіе плаща-невидим-
ки ⁴) — представленіе, совершенно-тождественное съ шап-
кою-невидимкою ⁵), которая въ свою очередь легко могла
получить названіе быстролётной. Гермесъ, обладавшій крыла-
тою обувью, сверхъ того носилъ на головѣ окрылённую шапку.
У германцевъ шапкѣ-невидимкѣ давалось выразительное имя
nebellkappe (туманная, облачная шапка), а Эдда, въ числѣ
другихъ метафоръ облака, называетъ его huliz-hiālmr, т. е.
verhüllender helm, ибо облака и туманы окутываютъ вершины
горъ, словно шлемъ, покрывающій голову витязя. Слово helm

¹) Н. Р. Ск., II, 23 и стр. 315—326; V, 36; Пов. и пред., 112—6; Глиск., III, IV; 87; Пыпинъ, 187.—²) Сказ. Грим., II, стр. 207.—³) Ibid., 122, 193; Шоттъ, 19.—⁴) Сказ. Грим., II, стр. 45.—⁵) Н. Р. Ск., VI, 56; VIII, 12, 23, 25, b, 26 и стр. 526.

35*

548

(шлемъ) собственно означаетъ: покровъ; сравни др.-нѣм. hē-
lan, готc. hulian (=hüllen) — таить, скрывать, прятать;
др.-нѣм. helian, сканд. hulja — покрывать, др.-пѣм. heli —
покровъ, завѣса, gehilwe — облако ¹). По свидѣтельству
Эдды, драконъ Фаширъ, прикрывая своимъ тѣломъ золотыя
сокровища (=волото солнечныхъ лучей), надѣвалъ Oegishi-
almr—шлемъ, возбуждавшій во всѣхъ чувство ужаса; Oegir—
богъ моря, которое изстари принималось за метафору дожде-
выхъ хлябей, и шлемъ, названный по его имени, означаетъ
дожденосную тучу. Такимъ же шлемомъ-невидимкою обладалъ
греческій Гадесъ, богъ адскихъ подземелій (=облачного цар-
ства). У германцевъ сохранились преданія о шляпѣ, маха я
которою можно вызвать попутный вѣтеръ, чѣмъ объясняется
встрѣчающееся въ Эдѣ выражение vindhiâlmr (vindheim).
Въ поэмѣ о Пнбелунгахъ шапка-невидимка даетъ Энфриду воз-
можность помочь королю Гунтеру въ трудномъ состязаніи его
съ Брунгильдою; шапку эту отнялъ онъ у одного могучаго
карлика (карликъ—духъ грозы). Древніе языческіе боги мог-
ли незримо являться всюду, куда хотѣли; стонло имъ только
облечься въ туманные покровы, одѣться тучею, какъ тотчасъ-
же ихъ свѣтлые образы (небесныя свѣтила, зоря, молнія)
скрывались отъ взоровъ смертнаго; помогая въ битвахъ сво-
имъ любимымъ героямъ, греческіе боги и богини закрывали
ихъ въ минуту опасности густымъ облакомъ (см. Пліаду);
сходно съ этимъ, валькиріи, участвующія въ битвахъ героевъ
и помогающія имъ разить враговъ, могутъ приносить облака
и градъ ²). Такое участіе боговъ въ битвахъ и сокрытіе обла-
ками воюющихъ витязей не было произвольною выдумкою фан-
тазіи; битва, какъ мы знаемъ, была метафорическимъ назва-
ніемъ небесной грозы. По другому воззрѣнію гроза представля-

¹) Deut. Gram. Грим., 29.—²) D. Myth., 217—8, 306—7. 607; Der
Ursprung der Myth., 66.

549

лась бракомъ громовника съ богинею весенняго плодородія — яснымъ Солнцемъ (Зорею); отсюда создались народныя сказки, въ которыхъ герой, сватающійся за прекрасную, всевидящую царевну, долженъ трижды отъ нея прятаться, и если съумѣтъ скрыться такъ, что не будетъ ею найденъ, то дѣлется счастливымъ женихомъ; добрый молодецъ прячется въ облакахъ, уносясь туда на крыльяхъ воропа или орла, и въ глубокомъ морѣ (=въ дождевой тучѣ), спускаясь на его дно съ помощью рыбы, или, подобно мальчику-съ пальчикъ (олицетвороніе молніи), залѣзаетъ въ хвостъ, гриву и подъ копыто своего быстролетнаго коня-тучи. Въ одной странной пѣснѣ, съ острововъ Феройскихъ (färöisches volkslied), вмѣсто мноическихъ птицъ, коня п рыбы, выведены боги Одинъ, Гёниръ и Локи; они прячутъ мальчика отъ пополна — первый на нивѣ, второй — въ воздухѣ, а послѣдній на дѣ морскомъ ¹). Нашъ областной языкъ понятія «прятаться» и «одѣваться» обозначаетъ одинаковыми словами: нарядъ, обрѣда – платье, женскіе уборы, обряжаться — переодѣваться, маскироваться и укрываться, прятаться ²). Закрыться облакомъ значило одѣться въ темную, туманную одежду и слѣдовательно — замаскироваться, сдѣлаться неузнаваемымъ, ненакодимымъ. Сравни слова: морокъ (мракъ) — облако, туманъ, морочать — становиться пасмурнымъ и морочить — обманывать, отводить глаза — заставить видѣть то, чего нѣтъ на самомъ дѣлѣ, морока — призракъ; марить — струпиться парамъ надъ землею въ знойное время, марево — лѣтній туманъ и миражъ въ степяхъ, марё — туманъ, тьма и мара — призракъ ³). Искусство «морочить», «отводить глаза» приписывается повѣрями колдунамъ и вѣдьмамъ, какъ властителямъ

¹) Н. Р. Ск, VII, 4¹; VIII, стр. 655–9; Die Götterwelt. 257–8; Рус. Бес. 1857, IV, 83 — ²) Доп. обл. сл., 135. — ³) Обл. Сл., 111, 116.

550

тучъ и облаковъ. Изъ этихъ данныхъ объясняется имя Хова-
лы; такъ называютъ въ курской губ. духа съ двѣнадцатью
глазами, которые, когда онъ идетъ по деревнѣ, освѣщаютъ
ее подобно зареву пожара ¹). Это знакомое уже намъ олице-
твореніе многоочитой молніи (см. стр. 170), которой дано
имя Ховалы (отъ ховать — прятать, хоронить ²), потому
что она прячется въ темной тучѣ; припомнимъ, что тожде-
ственный этому духу вій носить на своихъ всё-пожигающихъ
очахъ повязку. Когда солнце закрывается тучами, мы гово-
римъ, что оно прячется за ними, а нѣмцы выражаются: die
Sonne versteckt sich или verbirgt sich hinter den Wol-
ken ³). Не менѣе знаменательно и то свидѣтельство языка,
которое идею превращеній связываетъ съ переряживаньемъ;
слово оборачиваться (об-ворачиваться) указываетъ
на покрытіе себя шкурою тѣхъ животныхъ, въ которыхъ обык-
новенно превращаются сказочные герои и въ образѣ которыхъ
миеъ олицетворялъ тучи (см. гл. XIV').

Скатерть-самобранка и п-самовёртка мгновенно раз-
стилается, по желанію своего владѣтеля, и надѣляетъ его вкус-
ными яствами и ппьями ⁴); это метафора весенняго облака,
приносящаго съ собой небесный медъ пли вино, т. е. дождь,
и дарующаго землѣ плодородіе, а людямъ хлѣбъ насущный.
Она соотвѣтствуетъ громовому жорнову, который мелетъ
людское счастіе и богатство (см. стр. 291—3), и рогу изо-
билія, изъ котораго древнія богини разсыпали на смертныхъ
свои благодѣянія (см. г.І. XVI). У нѣмцевъ скатерть-самобран-
ка извѣстна подъ именемъ: tuch deck dich или tischchen
deck dich ⁵). Въ связи съ этими представленіями стоять

¹) Курск. Г. В. 1853, 14. — ²) Обл. Сл., 249. — ³) Sonne, Mond u. Sterne, 112. — ⁴) Н. Р. Ск., II, 19, 21; VIII, стр. 665. — ⁵) Ск. норв., I, 7: Сказ. Грим, I, стр. 211.

552

XI.

ОБЛАКО.

Не случайно нашъ эпическій языкъ удержалъ за легкими,
всегда-подвижными облаками постоянный эпитетъ ходячихъ;
ихъ стремительный полетъ — въ периодъ образованія языка
породилъ много метафорическихъ названій, основанныхъ на
весьма близкихъ и понятныхъ тогдашнему человѣку уподоб-
леніяхъ. Быстро-несущееся облако представлялось и ковромъ-
самолётомъ, и птицею, и окрыленнымъ конемъ, и летучимъ
кораблемъ; народный эпосъ свободно пользовался всѣми эти-
поэтическими образами, такъ что нерѣдко въ одномъ и томъ-
же сказаніи — одинъ варіантъ говорить про коверѣ-самолётъ,
а другой про летучій корабль или чудеснаго коня. Представ-
леніе облака, тучи, кораблемъ возникло одновременно съ пред-
ставленіемъ неба—воздушнымъ океаномъ, и тѣмъ легче было
возникнуть этой метафорѣ, что на основаніи живаго впечатлѣ-
нія, производимаго подвижностью облака, ладьи и паруснаго
судна, эти различныя понятія равно упоминались коню и пти-
цѣ. Приведемъ свидѣтельства народныхъ загадокъ: «била ко-
была попидъ небеса ходила, оглянулась назадъ та-й сиду не
знать» (челнокъ); «между горъ (—береговъ) бѣжить конь
вороной, коврами укрытъ, скобами (или: гвоздями) убить» (ко-
рабль, барка); «дорога ровна, лошадь деревянна, везетъ не
кормя» (водка ¹). Скан. ridha и англос. ridan означаютъ: и
ѣздить верхомъ, и плавать; въ Эддѣ кораблю даются названія:

¹) Номис., 302; Этн. Сб., VII, 35, 68, 75.

553

морской конь (vâgmarar), конь на парусахъ (seglvigg), а въ
поэмѣ о Беовульфѣ—ѣздокъ по волнамъ или пò морю ¹). Рус-
скія пѣсни сравниваютъ лодки съ чайками, а бѣлопарусныя
суда съ лебедями; корабль Соловья Будиміровича назывался
Соколомъ; тоже названіе присвоено былинами и кораблямъ
Ильи Муромца и новгородскаго гостя Садка; на кораблѣ Ильи
Муромца «вѣялъ парусъ, какъ орлиное крыло»; о поѣздѣ
Василья Буслѣева по Ильмень-озеру былина выражается:

Плаваетъ-поплаваетъ сѣръ селзень,
Какъ-бы ярой гоголь поныриваетъ,
А плаваетъ-поплаваетъ червленъ корабль
Какъ-бы молода Василья Буслѣвича ²).

Пидусы называли облака кораблями небеснаго океана — nâvah
samudriyah ³); въ Эддѣ облако — windflot (schiff или floss des
windes), потому что вѣтры плывутъ по воздуху въ тучахъ ⁴).
Нѣменкіе памятники даютъ этому кораблю и другое названіе —
nebelschiff. На облачныхъ корабляхъ носятся по небу гро-
зовые дули, колдуны и вѣдьмы, посылая градъ и ливни;
въ средніе вѣка о нивѣ, выбитой градомъ, народъ говорилъ
«die zauberer verhandeln das getreide dem luftschiffer, der
es wegführt»⁵). Русскія сказки ⁶) разсказываютъ о летучемъ
кораблѣ, который подобно птицѣ ⁷) можетъ носиться по
воздушнымъ пространствамъ съ изумительною скоростію. По
свидѣтельству одной сказки ⁸), онъ находился во власти миои-
ческаго старика, отличительнымъ признакомъ которого были

¹) Опытъ сравни. обозр. др. памятн. нар. поэз., II, 47. — ²) Ки-
рѣвск., I, 22; Кирша Дан., 166.—³) Водная нимфа грековъ №¹⁵,
№¹⁶ (=nâvyâ) первоначально принималась за плывущую богиню
облака — Древности, труды моск. археол. общ., I, ст. Котляр., 87.
—⁴) Die Götterwelt, 54, 90; D. Myth., 308.—⁵, Ibid., 605—6—⁶)
Н. Р. Ск., VI, 27 и стр. 228; VIII, 9.—⁷) По нѣмецкимъ преданіямъ
корабли эти строились изъ первейшъ.—⁸) Н. Р. Ск., VII, 3.

554

чудовищныя брови и рѣсницы, т. е. во власти бога-громовника, которому тучи служатъ бровями, а молніи — очами. Дабы вызвать появленіе этого корабля, герой ударяетъ въ дубъ — дерево, принимаемое издревле за метафору тучи и потому посвященное Перуну, что напоминаетъ разсказъ объ одномъ изъ семи Симеоновъ: взялъ Сimeонъ топоръ, срубилъ громадный дубъ, тяпъ да ляпъ — и едѣлалъ корабль, который могъ плавать и по водѣ и подъ водою ¹). Сказочный эпосъ другихъ народовъ также знаетъ о летучемъ кораблѣ; норвежскія сказки говорятъ о диковинномъ корабликѣ, который такъ малъ, что его можно въ карманъ спрятать, но который тотчасъ-же выростаетъ въ большое судно, какъ скоро поставшь на него ногу, и плавно несется по воздуху черезъ горы и долы; такъ быстро выростаетъ едва-замѣтная на горизонѣ черная точка въ огромную грозовую тучу. Богу Фрейру молніеносные кузнцы-карлики изготовили чудесный корабль (Skidhþiðhmar), который можно было складывать, какъ платъ пли скатерть, и потомъ распределять при добромъ, попутномъ вѣтрѣ; очевидно, что корабль этотъ — тоже самое, что коревъ-самолётъ и скатерть-самовёртка (tuch deck dich) ²). О подобномъ-же воздушномъ кораблѣ повѣствуетъ и греческое сказание о походѣ аргонавтовъ.

Древніе германцы по занятымъ иными землямъ возили корабль въ честь богини, которую Тацитъ отождествляегъ съ Издродою. Греки и римляне, чествуя Изиду, совершали при началѣ весны торжественное шествіе и приносили ей въ даръ корабль: это бывало 5 марта — день, обозначавшійся въ календаряхъ Isidis navigium. Обычай возить корабль удерживался между нѣмецкими племенами долго. По указанію хроники XII вѣка, для этого строили въ лѣсу корабль, утверждали на немъ мачту

¹) Ibid., II, 26, VI, 31.—²) D. Myth., 197

555

съ парусомъ, ставили его на колеса и возили по всей странѣ,
въ сопровожденіи толпы народа; въ городахъ, куда являлся
корабль, отворялись ворота и жители выходили къ нему на
встрѣчу съ радостными кликами, пѣснями и плясками. Вмѣсто
корабля, возили и плугъ, и этотъ послѣдній обычай былъ
распространенъ еще болѣе. Въ XVI-мъ столѣтіи было издано
запрещеніе возить корабль или плугъ, подъ опасеніемъ штрафа.
Въ дни карнавала со всѣхъ сторонъ собиралась молодежь и
тащила плугъ при громкомъ пѣніи, звукахъ музыки и пляскахъ;
взрослыхъ дѣвицъ, несосватанныхъ замужъ, насильно запряга-
ли въ плугъ, и онѣ должны были откупаться деньгами; нѣсколь-
ко человекъ, идя за плугомъ, посыпали (—сѣяли) опил-
ками; въ нѣкоторыхъ мѣстахъ возили огненный плугъ
(ein feürinen pflug mit einem meisterlichen darauff gemachten
feür augezündet) до тѣхъ поръ, пока не разсыпался онъ на мел-
кія части. Замѣчательный обряд поѣзда съ кораблемъ или
плугомъ, по изслѣдованіямъ Якова Гримма, совершался въ
честь богини-громовницы, которой придавались различныя
имена Фреи, Гольды, Ператы, и которая признавалась устано-
вительницею земледѣлія и щедрою подательницею урожаевъ ¹).
Незримая никѣмъ въ зпмній периодъ времени, она какъ-бы по-
кидаетъ землю и удаляется въ дальнія, невѣдомыя страны,
а при началѣ весны возвращается назадъ на воздушномъ ко-
раблѣ-тучѣ, и облетая на немъ поля и нивы, орошаетъ ихъ
животворною влагою дождя и чрезъ то приготовляетъ землю къ
произраценію хлѣбныхъ злаковъ. Этотъ благодатный возвратъ
богини весенняго плодородія праздновался у германцевъ символо-
лическимъ обрядомъ шествія съ кораблемъ. У насъ сохрани-
лись смутныя воспоминанія объ этомъ языческомъ обрядѣ.
Такъ еще недавно въ Сибири, во время масленицы, на нѣ-

¹) D. Myth., 236—7, 241—3, 259, 280, 594.

556

сколькихъ связанныхъ вмѣстѣ саняхъ устроивали корабль со всѣми необходимыми снастями и парусами; въ передніе сани запрягали до двадцати лошадей, на корабль сажели честную Масленину (названіе народнаго праздника замѣнило позабытое имя древней богини) и медвѣдя (зооморфическое воплощеніе бога-громовника), и въ сопровожденіи пѣсейниковъ возлили его по улицамъ ¹). Въ пѣкоторыхъ городахъ донынѣ соблюдается-обычай кататься на масленой недѣлѣ въ большой лодкѣ, поставленной на полозы ²).

Съ плугомъ соединялось тоже миочическое значеніе, что и съ кораблемъ. Оба эти понятія роднились въ воззрѣніяхъ древняго человѣка; какъ первый врѣзывается въ землю и раздираетъ ее, такъ послѣдній рѣжетъ воды и прокладываетъ себѣ путь по этой влажной стихіи, почему самое слово плугъ (литов. plūgas, др.-нѣм. pfluch, ploh=pflug, скан. plogr, англ. plough) пропиздятъ отъ общаго индоевропейскаго корня plu (плути=плыть, т. е. взрывать водную поверхность; греч. πλέω), отъ котораго образовалісь и санскр. plava п греч. πλατον — корабль. Отъ корня ar, соответствующаго санскр. ar-laidere произошли греч. ἀρόω, лат. aro, прл. araim, кимр. aru, армор. ara, готс. arjan, англос. erian, сканд. eria, др.-нѣм. aran, лит. árti, славян. о (а)рати, пол. orae—взрывать землю; греч. ἀροτρον, лат. aratrum, кимр.

¹) Сахаров., II, 73. — ²) Празднунъ заключеніе Нейштадтскаго мира, Петръ Великій устроилъ въ Москвѣ на масленицѣ 1722 года большой маскарадный поѣздъ, для чего было заготовлено множество разнаго вида и величины лодокъ и морскихъ судовъ, и всѣ они поставлены на сани и заприжены разными животными. Всѣмѣдъ за этой фотоліей, съ помощію 16 лошадей двигался трехмачтовый корабль, съ парусами и полнымъ вооруженіемъ, которымъ управлялъ самъ государь—Дневникъ Верхгольца, II, 68—74. Въ Тихвинѣ снаряжаютъ большую лодку на Святки и катаются на ней ряженые — Рус. прост. праздн., II, 33.

557

aradyr, aradr, др.-корн. aradar, армор. arazr, arar, др.-
нъм. erida, сканд. ardr, литов. arklas, др.-слав. орало,
чешск. oradio, пол. radio, рус. рало — соха; но тѣже рѣче-
нія употреблялись и въ смыслѣ паханія моря или гребли: въ язы-
кѣ Ведъ aritra — корабль, руль и весло, сканд. âg и англос.
âre — весло ¹). Слово пахать, кромѣ значенія орать, воздѣ-
лывать землю, употребляется еще въ смыслѣ: а) рѣзать, на-
прим. пахать хлѣбъ или мясо, и b) мести, развѣять: «сѣни
еще не паханы» (не метены ²), пахálка — метёлка, опахало,
пахъ — духъ, чадъ, пахнѣть — дуть, вѣять ³); сравни: мес-
ти и ме (я) тель — вьюга. Оранье земли такимъ образомъ
сближается въ языкѣ съ вихремъ, волнующимъ рѣки и моря,
вырывающимъ деревья и вздымаяющимъ пыль; вихрь также
взрываетъ землю и воды, какъ плугъ — ниву, а корабль — мо-
ре. И съ кораблемъ, и съ плугомъ нераздѣльно представленіе
о роющемъ орудіи; у плуга есть для того желѣзное лезвіе, а
у корабля — носъ, какъ у свиньи, копающей землю носомъ
или рыломъ. Отъ санскр. корня ru—ferire, secare образова-
лись славян. рыти, рвати, руль (пол. rydel, лат. rutrum
— заступъ), обл. роя — лодка, рыло (пол. ryi ⁴). Вотъ поче-
му свинья является въ народныхъ повѣрьяхъ какъ воплоще-
ніе вихря и символъ земледѣлія (см. гл. XIV); въ санскритѣ
плугъ — gôdârana т. е. дерущій землю ⁵), а въ нѣкоторыхъ

1) Чтенія о языкѣ М. Мюллера, 192—4; Пикте, II, 75, 88; У.
З. А. Н. 1865, І, ст. Шлейхера, 43—44. Латин. sulcus—борозда
колея и слѣдъ судна по водѣ, suIcare—проводить борозды и пла-
вать по морю.—2) Рыбник., І, 309: «видно вы помялой пашете пе-
чи»; Послов. Даля, 660: „выпашу чистое поле, нагоню бѣлыхъ го-
лубей“—вымету печь, посажу хлѣбы.—3) Обл. Сл., 153; Доп. обл.
сл., 174.—4) Пикте, II, 86; Эти. Сб., VI, загадки, 66. Народ.
загадка: „ѣду, ъду—слѣду нѣту, рѣжу, рѣжу—крови нѣту“ (пла-
ваніе въ лодкѣ).—5) Въ пензен. губ. вспашка сохою цѣлины назы-
вается дрань; борона (брана, серб. дрл(ь)ача) и боро-зда

558

мѣстахъ Германіи соха называется schweinsnase, англ.
pigsnose; латин. porca — борозда явно совпадаетъ съ por-
cus, porca — боровъ и свинья, подобно тому какъ санскр.
vrika—волкъ (собственно: разрывающій, рѣжущій) въ Ведахъ
употребляется и въ смыслѣ плуга ¹). Подъ вліяніемъ озна-
ченныхъ воззрѣній, первобытный народъ уподобилъ грозовое
облако — плугу. Богъ-громовникъ роетъ вихрями облачное
небо, бороздить его разящими молніями и разбрасываетъ сѣмя
дождя. Если припомнимъ, что изобрѣтеніе ковать металлы
приписывалось божеству грозъ, то конечно имъ же былъ вы-
кованъ и первый плугъ; какъ владыка, творящій земные уро-
жан, онъ научилъ человѣка воздѣлывать нивы, пахать и за-
сѣевать землю. По разсказу Геродота, скизы-земледѣльцы ве-
ли свое происхожденіе отъ младшаго Солнцева сына, по имени
Kola-ksais—князь колесницы (коло — повозка на колесахъ);
въ слѣдующей главѣ мы увидимъ, что богъ-громовникъ, по
народнымъ преданіямъ, разъѣзжаетъ по небу въ колесницѣ и
стукомъ ея колесъ производить громы. Только одинъ Kola-
ksais и умѣлъ владѣть плугомъ, сдѣланнымъ изъ горя-
щаго золота, который вмѣстѣ съ золотымъ ярмомъ
упалъ съ неба, — тогда какъ два старшіе его брата, взяв-
шись за этотъ плугъ, обожгли себѣ руки: какъ воны
(князь-Щитъ и князь-Стрѣла), они не знали тайны земледѣ-
лія. Ради того Kola-ksais сдѣлался царемъ надъ скибами, а
плугъ — символомъ царственной власти. Такое важное значе-
ніе приписывалось плугу у всѣхъ древнѣйшихъ народовъ. Въ
старинномъ французскомъ романѣ король Hugon своеручно па-

(колея, вырытая сохою или плугомъ), по мнѣнію г. Потебни (150—
1), родственны съ глаголомъ брать и усиленною его формою бо-
роть; глаголъ этотъ въ обѣхъ формахъ означаетъ: хватать, рвать;
напр. „брать ленъ“, „жить брати“ (серб.) — жать. — ¹) Ч. О. И.
и Д. 1865, II, 7.

559

шетъ золотымъ плугомъ ¹); какъ римскіе послы, отправлен-
ные звать на диктаторство Цинцината, нашли его воздѣлыва-
ющимъ свое поле, такъ и чешской Премыслъ былъ призванъ
къ княжеской власти отъ сохи. ²) Выше (стр. 276) мы объ-
яснили смыслъ греческаго преданія о Язонѣ, который вспа-
халъ поле ( = небо)ѣдными, огнедышащими быками, т. е.
грозовыми тучами, и засѣялъ драконовыми зубами, т. е. мол-
ніями. На такихъ-же сказочныхъ быкахъ пахалъ и Премыслъ;
послѣ его избранія, быки поднялись на воздухъ и скры-
лись въ разщелинѣ скалъ, которые, принявъ чудныхъ
животныхъ, тотчасъ-же сомкнулись; это—тѣ облачныя скалы,
изъ мрачныхъ пещеръ которыхъ Индра каждою весною выгонялъ
на небесныя поля своихъ дожденосныхъ коровъ (см гл. XIII).
Старинная русская былина разсказываетъ про богатыря Микулу
Селяниновича: пахалъ онъ въ полѣ, и была у него сошка позоло-
ченая, омѣтики булатные; усмотрѣлъ его молодой витязь Воль-
га Сватославичъ и поѣхалъ къ нему съ своею дружиною; ѣхалъ
день, ѣхалъ другой съ утра до вечера — и не могъ нагнать паха-
ря; настигъ его уже на третій день. Надо было сошку изъ земли
повыдернуть, камни и глыбы изъ омѣшиковъ повытряхнуть; вся
могучая дружина пробуетъ свою силу и не можетъ ничего сдѣ-
лать, а самъ пахарь подошелъ да ударилъ по сохѣ — и полетѣла
она высоко подъ облака ³). Сверхъ того, преданія наши говорятъ
о паханіи на змѣяхъ, этихъ демоническихъ представителяхъ
громовыхъ тучъ, съ которыми велѣ вѣчныя, нескончаемыя
битвы молніеносный Перунъ. Таково преданіе о сильномъ бо-
гатырѣ Никитѣ или Кирилѣ-Кожемякѣ ⁴). Когда Никита-

¹) Лвт. рус. лит., кн. І, 127, 134, 140; Ч. О. И. и Д. 1861, IV, 89.
— ²) Вѣщая княжна Любуша отправила пословъ съ наказомъ, гдѣ и какъ найдти ей супруга, и дала имъ своего бѣлаго коня; конь привелъ пословъ къ пахарю Премыслу и своимъ ржаніемъ указалъ на будущаго властителя чеховъ. — ³) Рыбник., І, 17—26. — ⁴) Н. Р. Ск., V, 20; Кулишъ, II, 27—30; Lud Ukrain., I, 278—284.

560

Кожемяка одолѣлъ змѣя въ бою, онъ запрѣгъ его въ соху,
вѣсомъ въ триста пудъ, и проложилъ борозду до самаго моря;
послѣ того вогналъ змѣя въ воду, убилъ его и утопилъ въ
морѣ. Въ «Виленскомъ Атенеѣ» 1842 года сообщено подобное-
же сказаніе: въ незапамятныя времена наслалъ Богъ на каза-
чій народъ чудовищнаго змѣя. Владѣтель страны, желая от-
вратить опустошенія, заключилъ съ змѣемъ договоръ, по ко-
торому обязался давать ему по юношѣ изъ каждой семьи ¹).
Черезъ сто лѣтъ дошла очередь до царскаго сына, и онъ при
общемъ сѣтованіи родныхъ отведенъ на роковое мѣсто. Тамъ
является ему ангелъ, научаетъ молитвѣ «Отче нашъ» и ве-
литъ спасаться отъ змѣя бѣгствомъ, непрестанно повторая
слова выученной молитвы. Три дня и три ночи обѣжалъ юно-
ша отъ змѣя; на четвертый день силы его стали изнемогать.
Уже змѣй былъ близко, и дыханіе изъ его страшной пасти на-
чало опалять несчастнаго, какъ вдругъ онъ увидѣлѣ желѣз-
ную кузницу, въ которой св. Глѣбъ и Борисъ кова-
ли первой плугъ для людей. Царевичъ вскочилъ въ куз-
ницу, и вслѣдъ за нимъ захлопнулись желѣзныя двери. Змѣй
три раза лизнулъ дверь и просадилъ языкъ насквозь. Тогда
Борисъ и Глѣбъ схватили змѣя за языкъ раскаленны-
ми клещами, запрягли въ плугъ и провели по землѣ
борозду, которая и донынѣ слыветъ «Зміевымъ валомъ». Такіе
валы, называемые Зміевыми, до сихъ поръ указываются во
многихъ мѣстахъ Украйны; Шафарикъ находитъ ихъ и въ дру-
гихъ славянскихъ земляхъ, а на западѣ существуютъ преданія
о «чортовомъ валѣ» ²). Народное суевѣріе утверждаетъ, что
св. Борисъ все плуги ковалъ да людямъ давалъ. Борисъ и
Глѣбъ нерѣдко замѣняются св. Кузьмой и Демьяномъ, при

¹) Сказанія о пожираніи змѣемъ объяснены въ главѣ ХХ. — ²) Семеньск., 39—41; Обозр. могилъ, валовъ и городищъ кіевск. губ. Фундуклен, 17, 23, 30—32; Lud Ukrain., I, 250.

561

чемъ эти послѣдніе сливаются народомъ въ одно лицо. Разъ
Кузьма-Демьянъ, божій коваль, дѣлалъ плугъ, какъ вздумалъ
напасть на него великой змѣй и уже пролизалъ языкомъ же-
лѣзную дверь въ кузницу. «Божій коваль» ухватилъ
его клещами за языкъ, запрѣгъ въ плугъ и про-
оралъ землю отъ моря и до моря; проложенныя имъ бороз-
ды лежатъ по объимъ сторонамъ Днѣпра «Змѣевыми валами».
Змѣй все просился испить воды изъ Днѣпра, а Кузьма-Демь-
янъ погонялъ его до самаго Чернаго моря, и тамъ уже отпус-
тилъ напиться. Чудовище выпило половину моря и лоп-
нуло ¹). До сихъ поръ по деревнямъ въ день св. Козьмы
и Демьяна (1-го ноября) кузнецы ничего не куютъ и бабы
не шьютъ, почитая это грѣхомъ ²); а народная загадка ко-
ваную желѣзную цѣпь называетъ Кузьмою: «узловатъ
Кузьма, развязать нельзя». Приведенное преданіе занесено въ
сказку объ Иванѣ Попяловѣ ³), гдѣ Кузьма и Демьянъ уби-
ваютъ молотами (= молніями) гигантскую змѣиху,
которая раззѣваетъ свою пасть отъ земли до неба;
эта змѣиха соотвѣтствуетъ матери змѣя-Вритры, по-
ражаемой громовою палицею Индры. Такимъ-же образомъ въ
другой сказкѣ ⁴) Буря-богатырь, коровій сынъ (Перунъ=
молнія, сынъ коровы-тучи), спасается отъ змѣиной мате-
ри, являющейся въ образѣ громадной свиньи. Это участіе
баснословныхъ змѣй, коровьяго сына и свиньи (= демониче-
скій образъ тучи; связь свиньи съ плугомъ сейчасъ была ука-
зана) ясно свидѣтельствуетъ, что первоначальная, древнѣй-
шая основа разсматриваемыхъ нами сказаній была чисто-ми-
oeческая; мѣсто дѣйствія впослѣдствіи съ неба перенесено на
землю и привязано къ извѣстнымъ урочищамъ, какъ это часто
происходитъ въ исторіи миова; легендарная обстановка при-

¹) Рус. Бес. 1856, III, ст. Максимов., 74. — ²) Цебриков., 286.—
³) Н. Р. Ск., II, 30.—⁴) Ibid., VIII, 2.

36

562

надлежитъ тому позднѣйшему времени, когда подъ вліяніемъ
новаго вѣроученія аттрибуты и подвиги различныхъ героевъ
языческаго эпоса были переданы христіанскимъ угодникамъ.
Таже судьба не могла не постигнуть и миениеческихъ кузне-
цовъ, приготовителей Перуновыхъ стрѣлъ. Память Бориса и
Глѣба празднуется дважды въ году: а) весною 2-го мая, когда
крестьяне принимаются за пашню; по пословицѣ: «Борисъ и
Глѣбъ сѣютъ хлѣбъ»; пмена ихъ народъ объясняетъ себѣ со-
звучными словами: «барышъ» и «хлѣбъ»; святые эти сулятъ уро-
жай и прибыль, и потому всякой старается продать что-нибудь
въ день 2-го мая, чтобы весь годъ торговать съ барышомъ ¹).

b) Потомъ празднують Борису и Глѣбу 24 июля, когда поспѣ-
ваетъ жатва и бываютъ сильныя грозы: «Борисъ и Глѣбъ—
поспѣлъ хлѣбъ». Вмѣстѣ съ Ильею-пророкомъ, они заступли
мѣсто Перуна; какъ Илья-пророкъ пожигаетъ молніей убран-
ный хлѣбъ тѣхъ, которые не чтутъ его праздника (20 июля),
такъ и св. Борисъ съ Глѣбомъ пожигаютъ сжатыя копны у
крестьянъ, работающихъ въ полѣ 24 июля, почему каждому
изъ нихъ дается названіе Паликона или Паликопна ²). При-
свояя Борису и Глѣбу тѣ особенности, какія нѣ когда принад-
лежали богу-громовнику, народныя повѣрья заставили ихъ ко-
вать первый плугъ и пахать на огненномъ, крылатомъ змѣѣ.
Тѣже представленія были перенесены и на св. Кузьму, по
созвучію этого имени съ словами: кузло (ковка) и кузня;
другое основаніе, которымъ руководился при этомъ народъ,
будетъ указано дальше. Съ началомъ весны Перунъ одолѣвалъ
демоническихъ змѣевъ (—зимнія тучи), застрягалъ ихъ въ
громовый плугъ и бороздилъ облачное пебо; вспахавши небес-
ныя ппвы, онъ побивалъ змѣевъ своею молніеносною палицею,
или они сами, утомленные трудною работою, опивались мор-

¹) Посл. Даль, 982. — ²) Ibid., 991.

563

ской водою и лопались, т. е. тучи, переполнившись дождевой влаги, проливали ее съ громомъ и трескомъ на жаждущую землю. Какъ скиы вѣрили, что плугъ и ярмо были брошены имъ съ неба верховнымъ божествомъ, такъ болгарское преданіе говоритъ, что Дѣдо-Господь научилъ людей орать и ткать ¹), а украинскіе поселяне убѣждены, что самъ Богъ далъ Адаму плугъ, а Еввѣ кужелку, когда высылалъ ихъ изъ рая ²). Въ малорусской щедривкѣ ³) Господь представляется воздѣлывающимъ ниву:

Въ поли-поли плужокъ ходить,
За тимъ плужкомъ Господь;
Матерь Божа јисти носить:
„Оры, сыну, довгу ниву,
Будешъ сіять жито-пшеницу,
А колосочки—якъ пирожочки“

Въ другихъ обрядовыхъ пѣсняхъ Христосъ пашетъ ниву золотымъ плугомъ, св. Петръ помогаетъ, а Богородица vzвѣваетъ зерномъ (см. ниже въ главѣ о народныхъ праздникахъ). Въ созвѣздіи Оріона, въ которомъ германцы усматривали Фриггову прялку, наши земледѣльцы еще теперь видятъ не-бесный плугъ ⁴); литовцы созвѣздіе Геди называютъ Пахарь съ быками ⁵), а Большая Медвѣдица, сверхъ другихъ названій, именовалась у римлянъ septentrio (trio — быкъ, на которомъ пашутъ ⁶). Старинныя запрещенія кликать плугу наканунѣ Богоявленія Господня ⁷), вѣроятно, были направлены противъ обрядовыхъ пѣсень, подобныхъ сейчасъ-приве-

¹) Эрбенъ, 205—6.—²) Рус Бес. 1856, III, 74. По римскому преданію, обрабатывать землю, удобрять нивы и впрыгать быковъ въ плугъ научилъ Сатурнъ; рукоятка плуга была аттрибутомъ боговъ Вишну и Озириса (Andeutung eines Systems der Myth. Hopka, 186). —³) Кіев. Г. В. 1831, 17.—⁴) Костомар. С. М., 5.—⁵) Черты лит. нар., 69.—⁶) D. Myth., 688—9, 692.—⁷) Сахаров., II, 99; Ак. Ист., III, 92, Х.

36*

564

денной «щелривкѣ». На Коляду, праздную поворотъ солнца на
лѣто, славяне славятъ по угламъ избы необмолоченные сно-
пы, а на столѣ кладутъ чересло плуга, для того, чтобы мыши
и кроты не портили нивъ; тогда-же дѣти ходятъ по домамъ
засѣвать, т. е. входя въ избу, посыпаютъ хлѣбными зерна-
ми, съ припѣвомъ о плодородіи, обращеннымъ къ Ильѣ-проро-
ку ¹). Въ Червонной Руси вечеромъ наканунѣ Новаго года
ходятъ по хатамъ съ плугомъ, и показывая видъ, что па-
шутъ,— посыпаютъ овсомъ и кукурузою ²). Германцы, какъ
мы видѣли, идею плуга и земледѣлія связывали съ богинею
весеннихъ грозъ; по ихъ сагамъ, Frau Perahta (Perchtha, Berch-
te—свѣтлая, блестящая) при самомъ началѣ весны обходитъ
землю, сопровождаемая толпою умершихъ дѣтей (т. е. кар-
ликами, въ видѣ которыхъ миетъ олицетворялъ съ одной сто-
роны грозовыхъ духовъ, а съ другой—души усопшихъ); эти
малютки должны тащить за нею пѣлѣ и поливать изъ
своихъ сосудовъ поля. Существуютъ разсказы, что Перата
заставляла встрѣчныхъ крестьянъ чинить свой сломанный
плугъ, и въ награду за то отдавала имъ остававшіяся отъ ра-
боты щепки, которые потомъ превращались въ чистое зо-
лото ³).

Вмѣстѣ съ пробужденіемъ бога-громовника отъ зпмняго сна,
вмѣстѣ съ полетомъ его на воздушномъ кораблѣ или шестві-
емъ по небу съ громовымъ плугомъ, земля и вода, окованныя
до того времени морозами, сбрасывали съ себя льды и снѣга,
и первая дѣлалась способною для воздѣлыванія плугомъ, а
вторая — для плаванія на корабляхъ и лодкахъ. Природа ожи-
вала, и побѣженная Зима или Смерть (понятія издревле-тож-

¹) Piesni ludu polskiego w Galicji Жеготы Паули, 2; Сахаров., II, 3.—²) Ч. О. Н. и Д 1865, II, 6.—³) D. Myth., 250, 252—4. Тоже самое разсказываютъ саги о колесницахъ богини: щепки отъ починки этихъ кодесницъ превращаются на другой день въ золото.

565

дественныя) спѣшила скрыться отъ поражающихъ громовъ
Перуна. Торжественная встрѣча Весны у всѣхъ арійскихъ
племенъ сопровождалась обрядомъ изгнанія Смерти (см. ниже
въ главѣ о праздникахъ); поѣздъ съ плугомъ, совершавшійся
въ Германіі въ честь богини весенняго плодородія, у насъ
получилъ исключительное значеніе средства, прогоняющаго
Смерть. Мы говоримъ объ извѣстномъ обрядѣ опахиванія,
къ которому донынѣ приѣгаютъ крестьяне во время повальныхъ
болѣзней (наприм. холеры) и чумы домашняго скота. Какъ
эмблема небесной грозы, побивающей нечистую силу и осво-
бѣжающей изъ-подъ ея власти небесныя стада, опахиванье
должно прогнать Моровую Изву, преградить ей путь страхомъ
Перуновыхъ ударовъ. Обрядъ этотъ совершается съ общаго со-
гласія и по рѣшеннію мірской сходки; въ волынской губ. плугъ
везутъ на парѣ воловъ ¹), но во всѣхъ другихъ мѣстностяхъ
въ такомъ важномъ дѣлѣ не употребляютъ животныхъ. Ста-
руха-повѣщалка, большею частію вдова, выходитъ въ пол-
ночь, въ одной рукахъ, на околицу и съ дикимъ воплемъ
бьетъ въ сковороду; на ея призывъ со всѣхъ сторонъ со-
бираются бабы и дѣвки съ ухватами, кочергами, косами,
серпами, помелами и дубинками. Ворота во всѣхъ домахъ за-
пираются, скотъ загоняется въ хлѣвы, собакъ привязываютъ.
Сбросивъ съ себя рукахъ, повѣщалка клянетъ Смерть;
другія женщины привозятъ soху, надѣваютъ на эту го-
лую бабу хомутъ и запрягаютъ ее въ soху; потомъ
начинается троекратное опахиваніе вокругъ села,
при чемъ сопровождающая толпа держитъ въ рукахъ зажен-
ныя лучины или горящіе пуки соломы, выражающіе
символически пламя весенней грозы—свѣточъ жизни. Шествіе
происходитъ въ такомъ порядке: впереди несутъ иконы Бого-

¹) Волын. Г. В. 1859, 17.

566

родицы, заступившей мѣсто древней богини-громовницы, (иног-
да образъ Спасителя), Власія — если бываетъ чума рогатаго
скота, Флора и Лавра — если бываетъ падежъ на лошадей,
такъ какъ эти святые почитаются патронами означенныхъ
животныхъ; курятъ ладономъ или цѣлебными травами, и даже
въ нѣкоторыхъ мѣстахъ поютъ церковные гимны. Затѣмъ
ѣдетъ старуха на помелѣ въ одной рубашкѣ и съ
распущенными волосами; за нею двигается соха, и за
сохой идетъ дѣвка съ кузовомъ разнаго зерноваго
хлѣба, собраннаго со всѣхъ домовъ, и сѣетъ по пролага-
емой бороздѣ. Иногда, вмѣсто передней старухи, нѣсколько
бабъ и дѣвокъ ѣдутъ на помелахъ и лопатахъ вслѣдъ
за солою, и также въ однѣхъ сорочкахъ и съ растре-
панными волосами. Слѣдующая позади толпа пляшетъ,
вертится, крпвляется, размахиваетъ по воздуху
принесенными орудіями, бьетъ въ тазы, чугуны,
заслонки и косы, свиститъ и хлопаетъ кнутами;
останавливаясь передъ каждымъ дворомъ, бабы и дѣвки стучатъ
въ ворота и бѣшено вопятъ: «бей, сѣки, руби Коровью Смерть
или Холеру! — згинь, пропади Черная Немочь! — запашу, зако-
лю, загребу, засѣку, замету!» Сверхъ этихъ угрозъ, поется
еще заклинательная пѣсня:

На крутой горѣ высокой
Кипятъ котлы кипучіе,
Во тѣхъ котлахъ кипучіихъ
Горитъ огнемъ негасимымъ
Всѣлѣ животъ поднебесной;
Вогругъ котловъ кипучихъ
Стоять старцы старые;
Поютъ старцы старые
Про животъ, про смерть,
Про весь родъ человѣчъ...
Сулять старцы старые
Всему міру животы долгіе,

567

Какъ на ту-ли злую Смерть
Кладутъ старцы старые
Проклятьице великое! ¹)

Въ воронежской губ. женское население выбираетъ изъ себя девять дѣвьицъ, извѣстныхъ своимъ незазорнымъ поведеніемъ, трехъ вдѣовъ, отличающихся толщиною, и одну беременную женщину; въ полночь избранныхъ дѣвокъ впрягаютъ въ соху — онѣ бываютъ въ бѣлыхъ сорочкахъ, съ распущенными косами; ходомъ сохи управляютъ вдовы, а впереди идетъ беременная баба съ образомъ Божьей Матери; все сборище поетъ:

Выйди вонъ, выйди вонъ
Изъ села, изъ села!
Мы идемъ, мы идемъ
Девять дѣвокъ, три вдовы
Со ладономъ, со свѣчами,
Съ Божьей Матерью!

Въ курской губ. въ соху впрягаютъ бабу-неродицу (неплодную), управлять сохою даютъ дѣвки, рѣшившейся не выходить замужъ, а вдовы набираютъ песку и разсѣваютъ его по проведенной бороздѣ. Посвѣдъ песку совершается и въ губерніяхъ воронежской и орловской, при пѣніи слѣдующихъ стиховъ:

Вотъ диво, вотъ чудо!
Дѣвки пашутъ,
Бабы песокъ разсѣваютъ ²);
Когда песокъ взойдетъ,
Тогда в Смерть къ намъ зайдетъ! ³)

¹) Сахаров., II, 13; Терещ., VI, 40—42; Рус. прост. празд., I, 204; III, 156; Вѣстн. Р. Г. О. 1853, III, 7; Моск. Вѣстникъ 1827, VI, 353—4; Москв. 1852, XXII, 87—88; Иллюстр. 1846, 262; Очерки 1863, 32.—²) Или: Гдѣ это видано, гдѣ это слыхано, чтобы вдовушки пахали, молодушки-дѣвушки сѣяли!—³) Ворон. Г. В. 1850, 16; 1851, 12; Этн. Сб., I, 217—8; V, 86 (курск. обычаи).

568

Если попадется тогда на встрѣчу какое-нибудь животное (на-
прим. кошка или собака), то его тотчасъ-же убиваютъ — въ
полномъ убѣжденіи, что это Смерть, поспѣшающая укрыться
въ видѣ оборотня; если кошка вскарабкается на высокое дере-
во, то его вырываютъ съ корнемъ, а кошку убиваютъ. Извѣст-
но повѣрье, что во время грозы и особенно на Ильинъ день
нечистая сила, стараясь избѣжать громовыхъ стрѣлъ, превра-
щается въ собакъ и кошекъ. Во время опахиванья мущины не
выходятъ изъ домовъ «ради бѣды великія», потому что бѣше-
ная толпа бабъ всякаго встрѣчнаго принимаетъ за оборотня.
Обводя село или деревню отовсю ду-замкнутою круговою
чертою, вѣрятъ, что за этотъ опаханный рубежъ Смерть уже
не въ силахъ перейдти. Соха берется обыкновенно объ одномъ
сошникѣ, который прилаживается такъ, чтобы онъ отвалывалъ
землю отъ села въ противоположную сторону ¹). Какъ въ
Германіи заставляли возить плугъ дѣвицъ, не успѣвшихъ до
масленицы выйдти замужъ, такъ у насъ обязанность везти
соху и заправлять ея ходомъ падаетъ на дѣвушекъ незазор-
наго поведенія, вдовъ и бабу-неродицу. Богиня весеняго пло-
дородія, обходящая землю съ своимъ небеснымъ п.лугомъ, была
вмѣстѣ и богинею любви, покровительицею брачныхъ сою-
зовъ и дѣторожденія; принуждая взрослыхъ дѣвицъ тащить
плугъ, германцы придавали этому значеніе кāры, возмездія за
то, что онѣ замедлили вступленіемъ въ брачные узы ²). Но
такое объясненіе, очевидно, возникло въ болѣ-позднее время.
Дѣйствующими лицами въ обрядѣ опахиванія бываютъ бабы и
дѣвки, п притомъ или совершенно-нагія или въ однѣхъ бѣлыхъ

¹) Также опахиваютъ и тотъ дворъ, въ которомъ показалась за-
раза.—²) На Руси существуетъ обыкновеніе, съ окончаніемъ сва-
дебнаго періода (на масленицѣ), набивать колодки на ноги холо-
стыхъ и незамужнихъ въ наказаніе за то, что не успѣли повѣн-
чаться—Маркевич., 2.

569

сорочках и съ распущеными волосами; именно въ такомъ видѣ народное суевѣріе представляетъ вѣдьмъ, доящихъ весеннія тучи и посылающихъ на землю дожди (см. гл. XXVI). Такъ какъ опахиваніе было символическимъ знаменіемъ грозы, то и вся обстановка означеннаго обряда должна была указывать на тѣ миюческіе образы, какіе созерцалъ человѣкъ въ небѣ. Опахивающія поселянки совершаютъ тоже самое въ своемъ околодѣ, чтò облачныя жены и дѣвы творятъ въ небесныхъ странствахъ; ихъ бѣшеныя, истипленныя пляски — эмблема неустаннаго, прихотливаго полёта тучъ, звонъ и стукъ—эмблема громовыхъ раскатовъ, а поѣздъ на помелахъ — бурностремящихся вихрей. Баба-яга и вѣдьмы летаютъ по небу на помелахъ, или несясь въ воздушной ступѣ (=тучѣ, см. выше стр. 291), заметаютъ свой слѣдъ помеломъ. Основаніе такого представленія таится въ языкѣ, который всѣ сходныя впечатлѣнія выражалъ тождественными звуками Вѣтры метутъ облака, сбиваютъ ихъ въ кучу, или разносять (разметаютъ) въ разныя стороны, словно небесная метла въ рукахъ чародѣйныхъ силѣ; зимняя выюга и вихри, подобно помелу, сглаживаютъ всякой слѣдѣ; отъ того слова: ме(я)тель, зáметь и метла происходятъ отъ одного корня: санскр. mi—jacere, projicere, deiere, славян. мести (мету) и метать ¹). Мы до сихъ поръ удерживаемъ выраженія: «вьюга мететъ», «вѣтръ заметаетъ», а народная пѣсня поетъ: «какъ по улицѣ метелица мететъ». Весьма любопытно сказаніе Калевалы, что чародѣйка Лоухи, вмѣсто крыльевъ, подвязывала къ рукамъ своимъ метлы, а вмѣсто хвоста — лопату, и перелетала черезъ шумящее море ²). Крылья были самою употребительною метафорой быстроты вѣтровъ; въ финнской поэмѣ они являются въ видѣ подымаю-

¹) Пивте, II, 101.—²) Совр. 1840, III, ст. Грота, 68.

570

щихъ прахъ мётелъ. Во время града крестьяне наши выбра-
сываютъ на улицу помело, для того, чтобы вѣтры унесли гра-
довую тучу и не дали ей разразиться надъ ихъ нивами ¹).
Такъ какъ злыя вѣдьмы, сметая съ неба дождевыя облака,
производятъ засуху, неурожаи и общую обѣдность; то въ связи
съ этимъ представленіемъ возникли слѣдующія примѣты: не
мети избы многими вѣниками, а то сметешь все богатство—
обѣднѣешь; не мети избы въ то время, когда хлѣбъ въ печи
сидитъ — выметешь спорину ²); сметая въ дому соръ, не
выбрасывай его на дворъ и на улицу: не то—пробросаешь-
ся. Во многихъ деревняхъ домохозяева въ самомъ дѣлѣ не
выкидываютъ сора, а копятъ его въ углу и потомъ сожигаютъ
на родномъ очагѣ ³). Поговорка: «не выноси сору изъ избы»
принималась первоначально въ буквальномъ смыслѣ, и только
подъ вліяніемъ созвучія, игры словъ: соръ и ссора получи-
ла переносное значеніе: не выноси семейныхъ дрязгъ, не за-
води ссоръ. Приведенными даннымъ объясняется суевѣрное
уваженіе къ помелу: не наступай на помело, не шагай черезъ
него — сорокъ грѣховъ наживешь; въ кіевской губ. кусочки
метлы, которою расчищали ледъ на рѣкѣ, при устройствѣ
юрдани, — носять на шеѣ, какъ средство, предохраняющее отъ
лихорадки ⁴).

Съ небесною грозою языкъ тѣсно, нераздѣльно сочеталъ по-
нятіе посѣва. По коренному смыслу глаголъ сѣять значитъ:
бросать, раскидывать (сравни санскр. as, asjāmi), чтo доселѣ
очевидно изъ сложной формы: раз-сѣять, раз-сѣевать; сло-
во это одинаково употреблялось какъ для обозначенія посѣва,
состоящаго въ разбрасываніи сѣмянъ, такъ и для обозначенія
вѣтра, который разсѣеваетъ тучи и туманы, размѣтываетъ

¹) Послов. Дая, 1018. — ²) Архивъ ист.-юрид. свѣд., І, ст. Кавел., 11.—³) Посл. Далл, 441. — ⁴) Архивъ ист.-юрид. свѣд., І, ст. Кавел., 10; Кіев. Г. В. 1850, 18.

571

пыль и снѣжные сугробы, и облаковъ, разсыпающихъ на зем-
лю дождевыя капли. Народная пѣсня выражается о дождѣ:

Ой, на дворѣ дождикъ идетъ—
Не ситечкомъ сѣетъ,
Ведромъ поливаетъ.

Мелкой дождь, про который обыкновенно говорятъ: «какъ изъ
сита сѣетъ», въ областныхъ нарѣчіяхъ называется: сѣвень,
ситовень, сѣтуха, ситяга, ситовникъ ¹). Отсюда сами
собой возникли поэтическія представленія дождевой тучи —
ситомъ (орудіе, служащее для просѣва мукй) и сѣялкой
(въ областныхъ говорахъ: сѣтиво, сѣвко, сѣтево, сѣвал-
ка—корзина, изъ которой засѣваютъ нивы), а дождевыхъ ка-
пель — зерновымъ хлѣбомъ. Болгары убѣждены, что дождь па-
даетъ съ неба сквозь рѣшето ²): вѣрованіе, нечуждое и гре-
камъ; въ Аристофановой комедіи «Облака» Стрепсіадъ о дож-
дящемъ Зевсѣ выражается: διὰ κοσχίνου οὖρεῖν ³). Въ народ-
ныхъ сказкахъ вѣдьма заставляетъ присланную къ ней дѣвуш-
ку носить воду въ рѣшетѣ. ⁴) Принимаемое за эмблему
сѣющаго дождями облака, рѣшето или сито иггаетъ важную
роль въ гаданіяхъ индоевропейскихъ народовъ ⁵). На Руси

¹) Обл. Сл., 203, 224–5; Доп. обл. сл., 242, 263. — ²) Каравел., 240. — ³) Дельбрюкъ: „Die Entstehung des Mythos bei den indogerman. Völkern—въ Zeitschrift für Völkerpsychologie und Sprachwissenschaft, von Lazarus und Steinthal, 1863, III, 291; Der Ursprung der Myth., 7.—⁴) Н. Р. Ск., I, 3, b; Худяк., 14; Эрленвейнъ, стр. 44; Slovenske povesti Шкульт. и Добшинскаго, I, стр 41.—⁵) У вѣмцевъ, славянъ и литовцевъ, чтобы узнать виновнаго, знахарка беретъ рѣшето на два средніе пальца или на щипцы и произноситъ имена зацодозрѣнныхъ; при чьемъ имени рѣшето начинаетъ вертѣться—тотъ виноватъ. Тоже дѣлаютъ, чтобы угадать будущаго мужа. Греки привязывали сито за нитку, и послѣ молитвы, обращенной къ богамъ, произносили имена: при имени виновнаго оно начинало двигаться. У римлянъ былъ обычай класть на дорогъ рѣшето и выросшесю сквозь него травою лѣчить болѣзни.

675

ту она стала коровою. Каждый день мальчикъ выгонялъ свою
превращенную мать на зеленой лугъ и по прежнему сосалъ ее
съ утра до вечера. Раздраженный отецъ положилъ умертвить
и корову и сына. Съ печалью на душѣ пошелъ мальчикъ въ
хлѣвъ и сталъ жаловаться коровѣ; она посадила его промежъ
рогъ и унесла далеко далеко въ дремучій лѣсъ. Тамъ онъ со-
салъ ее еще дважды-семь лѣтъ, сдѣлался всё-сокрушающимъ
силачомъ и принялся за богатырскіе подвиги, совершеніе ко-
торыхъ обыкновенно приписывается богу-громовержцу. Это—
поэтическое представленіе дождевой тучи, которую сосетъ ро-
дившаяся въ ея нѣдрахъ молнія или Перунъ, являющійся въ
нашихъ сказкахъ подъ знаменательными прозваніями богаты-
ря-Соски и Бури-богатыря, коровьина сына (см. гл.
ХХ). Словаки ¹) разсказываютъ о богатырѣ, который, начи-
ная со дня рожденія, дважды-семь лѣтъ сосалъ материнскую
грудь; по исходѣ означеннаго времени, мать привела его въ
лѣсъ и велѣла вырвать сосну съ корнемъ, но мальчикъ не въ
состояніи былъ этого сдѣлать. «Ты еще недовольно спленъ»
сказала мать, и позволила ему сосать свою грудь еще семь
лѣтъ; послѣ того онъ такъ укрѣпился, что привеленный въ
лѣсъ обхватилъ толстый букъ, вырвалъ его съ корнемъ и
взялъ себѣ замѣсто' дубинки. Подобно тому въ нѣмецкой сказ-
кѣ ²) богатырь Дубыня (старинное прозваніе бога-громов-
ника — см. ниже) семь лѣтъ сосалъ материнскую грудь да
столько-же лѣтъ пилъ львиное молоко. Сказочная корова, бу-
дучи убита, не умираетъ окончательно, а только перерождает-
ся въ новые образы: изъ ея внутренностей или пепла вырос-
таетъ ходячая (подвижная, летучая) яблоня съ серебренными
листьями, золотыми плодами и журчащимъ изъ-подъ корней
источникомъ; по другому сказанію, изъ пепла сожженаго бы-
ка рождаются конь, собака и яблоня ³). Такія превращенія

¹) Slov. pohad., 478–496; Westsl. Märch., 144.—²) Вольфъ, 307.— ³)

43*

676

нимало не противорѣчатъ основному смыслу преданія; ибо
быстроногой конь, гоначая собака и дерево, приносящее золо-
тыя яблоки и точащее живую воду, суть древнія поэтическія
метаторы дождевыхъ облаковъ. Поражаемая молнией, корова-
туча сгораетъ въ грозовомъ пламени, а изъ пепла ея, т. е.
изъ паровъ, которые подымаются вслѣдъ за пролившимся дож-
демъ, образуются новыя облака.

Воздѣлываніе земли издревле совершалось волами; таже ра-
бота приписана была и небеснымъ быкамъ, съ помощью кото-
рыхъ Перунъ, какъ могучій пахарь, бороздилъ облачное небо
(см. гл. ХІ). Подъ вліяніемъ этого воззрѣнія, греки создали
миотъ о мѣдноногихъ, мѣдноголовыхъ, огнедышащихъ быкахъ, на
которыхъ пахалъ Язонъ. Чехи разсказываютъ о пахарѣ Премыс-
лѣ: призванный на княженіе, онъ покинулъ плугъ, а два пѣгихъ
быка его поднялись на воздухъ и скрылись въ разще-
линѣ скалы, которая тотчасъ-же сомкнулась (скала—туча,
см. гл. XVIII). На древнее преданіе о небесныхъ быкахъ валах-
ская сказка ¹) наложила легендарный тонъ: у одного обѣдняка
родился сынъ; надо было окрестить его. Отецъ долго не нахо-
дилъ кума — никто не хотѣлъ помочь ему; тогда самъ мило-
сердый Богъ низшелъ на землю и созволилъ быть восприем-
никомъ; младенца окрестили и нарекли Петромъ въ честь апо-
стола-небеснаго привратника. Господь подарилъ своему крест-
нику корову, которая (пока выросъ ребенокъ) наплодила цѣ-
лое стадо, и между прочимъ двухъ славныхъ коровъ бурую и
пеструю. На ту пору было объявлено королемъ: кто съу-
мѣетъ въ одинъ день вспахать двѣ десятны мѣди, за того
выдастъ онъ замужъ прекрасную королевну; а кто возьмется
за дѣло да не исполнить, тотъ отвѣчаетъ своей головою. По
совѣту бурой коровы, Петръ вызвался на подвигъ, сдѣлалъ
себѣ желѣзный плугъ въ двѣ надцать центнеровъ вѣсу, и съ

Н. Р. Ск., V, стр. 136.—1) Шоттъ, 14.

677

ранняго утра принялся за работу. Бурая и пестрая коровы тащили плугъ, и половина работы была окончена къ полудню. Король, не желал породниться съ простымъ крестьяниномъ, прислалъ ему обѣдъ, въ который было примѣшано сонное снадобье. Петръ пообѣдалъ, прилегъ и крѣпко уснулъ. Между тѣмъ солнце склонилось къ западу и стало садиться; напрасно бурая корова толкала своего хозяина — онъ не пробуждался; чтобы прервать обаятельный сонъ, она подняла его на рога и подбросила высоко на воздухъ; отъ сильнаго падения юноша проснулся и сталъ жаловаться на потерю времени. Тогда пестрая корова подошла къ горизонту и подвинула своими рогами солнце назадъ — на полдень, такъ что Петръ успѣлъ покончить работу къ сроку ¹). Въ нѣмецкой сказкѣ «Die Königstochter in der Flammenburg» ²) Господь даритъ своему крестнику чудеснаго быка. Содержаніе ея слѣдующее: у одного бѣдняка было столько дѣтей, сколько дыръ въ рѣшетѣ: когда Богъ послалъ ему еще новаго сына, онъ пошелъ искать кума, встрѣтилъ на дорогѣ старца и пригласилъ его въ кумовья. Тотъ охотно согласился и поларилъ крестницу теленка съ золотой звѣздой во лбу, родившагося въ тотъ же самый день, въ какой и мальчикъ явился на свѣтъ. Теленокъ выросъ и сдѣлался большимъ быкомъ; мальчикъ понгалъ его пасти, и когда поднялись они на гору, быкъ сказалъ своему маленькому хозяину: «оставайся здѣсь и спи, а я тѣмъ временемъ поищу для себя корму». И только что мальчикъ заснулъ, быкъ ринулся съ быстротою молни, прибѣжалъ въ обширные небесные луга и сталъ поѣдать золотыя астры (sternblumen, цвѣты-звѣзды). Передъ самымъ закатомъ солнца, онъ поспѣшилъ назадъ, разбудилъ мальчика, и воротились

¹) Подобное представленіе о коровѣ, носящей на головѣ солнце, встрѣчается и въ финнскихъ преданіяхъ—Sonne, Mond и. Sterne, 133 — ²) Гальтрихъ, 21.

678

вмѣстѣ домой. На другой день быкъ опять удалялся въ небесные луга, и такъ продолжалось до тѣхъ поръ, пока не исполнилось мальчику двадцать лѣтъ. Тогда сказалъ ему быкъ: «сاعدись ко мнѣ промежъ рогъ, я понесу тебя къ королю; попроси у него мечь въ семь локтей и обѣщай освободить его дочь». Король далъ ему желѣзный мечь, но мало расчитывалъ на успѣхъ. Королева была похищена двѣнадцатиглавымъ дракономъ и заключена въ огненномъ городѣ, къ которому никто не смѣлъ приблизиться; на пути къ этому городу стояли высокія, непроходимыя горы и шумѣло бурливое море. Юноша сѣлъ промежъ рогъ быка и въ одно мгновеніе очутился у высокихъ горъ. «Намъ прийдется воротиться! сказалъ онъ, черезъ горы нельзя переѣхать». — Погоди на минуту! отвѣчалъ быкъ, садилъ мòлодца наземь, разбѣжался и цѣлый рядъ горъ сдвинулъ своими могучими рогами въ сторону. Отправились они дальше и вскорѣ прибыли къ морю; быкъ наклонилъ голову, потянулъ въ себя воду, выпилъ цѣлое море и перешелъ на другой берегъ, не замочивши ногъ. Вотъ и огненный городъ виднѣется; на далекое разстояніе пышетъ оттуда такимъ жаромъ, чтò добрый мòлодецъ не въ силахъ вытерпѣть. «Стой! закричалъ онъ быку, ни шагу далѣе, пначе мы совсемъ сгоримъ!» Но быкъ не внялъ его голосу, быстро примчался къ городу и вылилъ изъ себя многоводное, незадолго передъ тѣмъ поглощенное море; пламя угасло и поднялся густой паръ, отъ котораго все небо покрылось облаками. Изъ-за туману явился двѣнадцатиглавой драконъ; добрый мòлодецъ схватилъ обѣими руками тяжелый мечь и однимъ взмахомъ снёсъ ему всѣ двѣнадцать головъ; драконъ ударился о сырую землю съ такой силою, чтò она задрожала. «Служба моя окончена!» сказалъ быкъ и направилъ свой быстрый бѣгъ въ небесные луга; съ тѣхъ поръ онъ не являлся болѣе, а счастливый побѣдитель дракона женился на прекрасной королевнѣ. Смыслъ сказки

679

легко объясняется: красавица-Солнце похищена дракономъ, т. е. затемнѣна туманами и тучами; чтобы освободить ее, надо осилить три преграды: облачныя горы, дождевое море и огненный городъ—жилпще молніеноснаго змѣя. Сказочный герой исполняетъ трудный подвигъ освобожденія съ помощью быка, который самъ не что иное, какъ зооморфическій образъ громовой тучи, а богатырской мечь въ рукахъ добраго молодца —Перунова палица. Въ борьбѣ быка съ дракономъ фанта-зія представила живое, поэтическое изображеніе весенней гро-зы: туча несется на тучу, гремитъ громъ, блестаютъ молны, проливается дождь, п на прояснѣвшемъ небѣ (драконъ гибнетъ, быкъ исчезаетъ) появляется богиня-Солнце. Выводя изъ-за тучъ дневное свѣтило и разсыпая плодотворное сѣмя дождя, Перунъ, по древнему представленію, празднуетъ свой брачный союзъ съ освобожденной имъ небесной красавицей. Это сва-дебное торжество въ нѣмецкой сказкѣ есть результатъ побѣды вадъ злымъ демономъ — дракономъ; а въ валахской, гдѣ при-данъ мноу не воинственный, а мирный, земледѣльческій ха-рактеръ, невѣста добывается пахатнымъ трудомъ. Разница двухъ означенныхъ сказокъ — та, что въ нѣмецкой редакціи весенняя гроза обрисована въ эпической картинѣ битвы, а въ валахской — громоносный Перунъ является пахаремъ, бороз-дящимъ мѣдное поле, т. е. небо, тяжелымъ плугомъ, кото-рый влекутъ облачныя коровы. Чудесный быкъ нѣмецкой сказ-ки сдвигаетъ своими рогами высокія горы (=тучи); тотъ-же поэтическій образъ находимъ въ русскомъ заговорѣ: «въ восточ-ной сторонѣ стоитъ буевой островъ, на томъ буевомъ остро-вѣ стоитъ святое дерево ¹), изъ-подъ того святаго дерева вы-ходитъ булатный быкъ, булатными рогами гору бодетъ, ногами скребетъ; какъ у этого булатнаго быка булатные рога крѣпки, не гнутся и не ломятся и не плющатся,

¹) О Буянѣ-островѣ и небесномъ деревѣ см. гл. XVI—XVII.

680

такъ бы у меня раба божія становая жила не гнулась и не
ломалась, крѣпко бы стояла — колъ коломъ, рогъ рогомъ! ¹)
Золотыя рога миопческихъ животныхъ, какъ тѣ острыя ору-
дія, которыми они наносятъ свои страшные удары, служатъ
метафорическимъ обозначеніемъ разящихъ молній (см. нпже
г.І. XIV, гдѣ указано поэтическое представленіе молніи ос-
трымъ клыкомъ — золотымъ зубомъ). Согласно съ этой мета-
форою и съ поэтическимъ представленіемъ небеснаго пламени
грозы жертвеннымъ костромъ²), возникъ обычай (извѣстный
у грековъ и германцевъ) золотить рога у тѣхъ животныхъ,
которыя предназначались въ жертву ³).

Облака и тучи казались нашимъ предкамъ волнѣстыми,
мохнатыми шкурами, покрывающими небесный сводъ. На
основаніи этого сравненія облако называется въ санскритѣ
vršanam tvaćam — буквально: дождающая кожа, отъ vrš —
идти дождю, vršan — проливающій дожди, эпитетъ Индры, и
tvać — покрывать, tvaća — кожа ⁴). Другое санскр. слово
varṇa — облако и кожа имѣть корень vr, var — tegere;
посредствомъ обыкновеннаго перехода звука v въ и, отъ этого
корня образовались въ санскритѣ: urā (=varā) и ûrṇa (=-
varṇa) — шерсть, волна, откуда объясняется и наше руно;
urapa и uraṇi — баранъ и овца, urabhra (отъ urā и bhr—
носить) — баранъ, козелъ, т. е. носящій шерсть, urnanabha—
ткачъ шерести, паукъ. Существительному uraṇa (=varaṇa)
вполнѣ соотвѣтствуютъ персид. barrūn (муж. р.) и arran
(жен. р.), курд. barāni, рус. баранъ, чеш. beran, литов.


¹) Щаповъ, 60.—²) Издравле богъ-громовникъ почитался верхов-
нымъ жрецомъ (жрецъ — соजигатель); въ греческихъ сказаніяхъ
боги посылаютъ своихъ чудесныхъ быковъ для принесенія ихъ
въ жертву (Der Ursprung der Myth., 185).—³) Ibid., 221.—⁴) По-
добно тому отъ корня sku или ku, заключающего въ себѣ понятіе
покрова, произошли: скътос, cutis и шкура — Чтенія о языке
М. Мюллера, 288.

681

haronas, ир. bruinn. Слово varna сохранилось у другихъ индоевропейскихъ народовъ въ значеніи руна и шерсти, съ тѣми звуковыми пизмѣненіями, какія вызваны особенностями каждого языка: др.-слав. влѣна, рус. волна, пол. wełna, чешск. włna, литов. wilnas, готc. vulla, англос. wull, сканд. ull, др.-нѣм. woll, латин. vellus, villus ¹). Того-же происхожденія слова: волосъ (власъ), употребительное въ областныхъ говорахъ въ смыслѣ руна, волосéнь—длинная овечья шерсть, во (а)лоха—кожа, шкура, валохъ—баранъ, волохатый—косматый, д.линношерстый, волокно — прядево ²). Шкура, шерсть, волоса точно также покрываютъ тѣло, какъ одежда или ткань, приготовляемая пзъ пряжи: эта основная идея покрытія доселѣ нераздѣльна съ глаголомъ облекать (об-волокать), которымъ объясняется наше облако; общій корень для всѣхъ этихъ рѣченій vг, var. Согласно съ указанными лингвистическими данными, облака представлялись небесными одеждами (см. стр. 542), волосами, прядевомъ (см. гл. XXIII) и шкурами различныхъ животныхъ. Народная русская загадка обозначаетъ облако въ слѣдующихъ метафорическихъ выраженіяхъ: «турьи и поссоки, оленьи и поглядки, шерсть чорна соболя» ³). Съ понятіемъ покрывать тѣсно соединяется представленіе объ охраненіи, защитѣ, покровительствѣ: санскр. uranah — защитникъ, varanah — могучій, сильный; отсюда возникло уподобленіе облака коженому вопнскому щиту (сравни: щитъ и за-щита). Громовержецъ Зевсъ, шествуя въ грозовой тучѣ, закрывался ею, какъ нагрудникомъ или щитомъ, и потому назывался *αὐτόγος* — носящій эгиду; эта эгида (буквально: козлиная шкура; *αἴξ, αὐτός*), по свидѣтельству Гомера—бурная, косма-

¹) Звукъ г вездѣ смѣнился въ I Пикте, I, 358; II, 23; У. З. 2-го отд. А. Н., VII, в. 2, 24–26. — ²) Обл. Сл., 20; Доп обл. сл., 17, 25, 317.—³) Этн. Сб., VI, 86.

682

тая, яркоблестящая, была дарована ему хитрымъ художникомъ
Гефестомъ. Потрясая ею, Зевсъ наводилъ ужасъ на смерт-
ныхъ:

Въ оное время Кроніонъ пріялъ свои эгидъ бахромистый,
Пламенкозарный, и тучами черными Иду покрывши,
Страшно блеснулъ, возгремѣлъ и потрясъ громовержецъ эгидомъ,
Вновь посылая побѣду троянамъ и бѣгство данаямъ ¹)

Такъ изобразилъ поэтъ удары грома и блескъ молній. Дочь
Зевса, воинственная Аёина владѣла такою-же эгидою, въ сре-
динѣ которой помѣщалась голова Горгоны, страшная свои
убійственными взорами. Намеки на подобное представленіе
тучи огненнымъ щитомъ встрѣчаются и въ русскихъ сказкахъ
(сравни выше, стр. 216—7) ²).

Такъ какъ древнѣйшій языкъ употреблялъ одинаковыя на-
званія и для звѣрпной шкуры, и для жпятныхъ, покрытыхъ
мохнатою шерстью; то арійское племя не только признавало
въ облакахъ небесное руно, но п сверхъ того олпцетворяло
ихъ бодливыми баранами, рѣзвыми овцами, прыгающими
козлами и козами. ИІ баранъ, и козелъ извѣстны своею по-
хотливостью въ весеннюю пору; это характеристическое свой-
ство ихъ народная фантазія соблазни съ плодотворящею силою
весеннихъ грозовыхъ тучъ, испускающихъ изъ себя сѣмя дож-
да: сравни ярь—весна, ярость—похотъ, Ярило — дождя-
щій Перунъ, ярка, ярочка—овца, серб. јарац—козелъ, ја-
рица—молодая коза, јарина—овечья шерсть ³); подобно
тому санскр. vṛṣaṇ—прозваніе Индры, дождевое облако и ко-
зелъ. Но если въ примѣненіи къ самцамъ, оплодотворителямъ
стадъ, дождь принимался за плотское сѣмя, то въ примѣ-

¹) Иліада, XV, 308—310; XVII, 593—6.—²) Въ сборникѣ монголь-
скихъ сказокъ (Шидди-Куръ, въ Этн. Сб., VI, 42) говорится о
козлиной шкурѣ: если ударить по ней слегка — пойдетъ неболь-
шой дождь, а если сильно — то пролинной. — ³) Срп. рјечник, 247.

683

неніи къ самкамъ въ немъ видѣли молоко, проливаемое не-
бесными овцами и козами. Бѣлыя облака, являющіяся въ жар-
кіе лѣтніе дни на небѣ, до сихъ поръ называются у нѣмцевъ
schäfchen ¹), на Руси—барамками, а у болгаръ овца-
ми Пльп-гророка ²). Объ этихъ облакахъ-барашкахъ въ
Германіи выражаются: «der Herrgott hütet seine Schafe», «der
liebe Gott füttert seine Schäfchen mit Rosenblättern» ³). Народ-
ная русская загадка: «безсмертная черная овечка вся
въ огнѣ горить» означаетъ темную ночь, блестящую
звѣздами ⁴). Первоначально загадка эта, по всему вѣроя-
тію, прилагалась къ черной тучѣ, сверкающей молні-
ями; но, подъ вліяніемъ постояннаго отождествленія ночнаго
мрака съ потемняющею небо тучею, означенный образъ при-
нятъ за метафору звѣздной ночи. Сіяніе молній, обыкновенно
уподобляемое блеску благородныхъ металловъ, заставило со-
единить съ облачнымъ руномъ эпитеты золотаго и сере-
бренаго. Греческій миөъ разсказываетъ о священномъ
златорунномъ баранѣ, который бѣгалъ по воздуху
надъ широкими морами и сушею: баранъ этотъ увёзъ дѣтей
Нефелы (Νεφελή — облако; дѣти, рождаемыя облакомъ, суть
молніи) Геллу и Фрикса: первая, подобно Гефесту. упала въ
море, а послѣдній принесъ барана въ жертву Зевсу, т. е.
предалъ его сожженію въ пламени грозы; золотое же руно
Фриксъ пригвоздилъ къ дубу (въ священной рощѣ Арея), гдѣ
оно висѣло оберегаемое страшнымъ дракономъ и «блпетало,
какъ облако, облитое золотистыми лучами утренней зори» ⁵).
Славянскія сказки также знаютъ барановъ и овецъ съ зо-
лотой и серебреной волною ⁶), какъ знаютъ онѣ и козу-

¹) Die Götterwelt, 18, 276: «schweben die lichtweiszen Lämmer-
wolken am Himmel, so sagt man in der Mark: Frau Holla
treibt ihre Schafe aus». — ²) Каравел., 240. — ³) Die Götterwelt,
89. — ⁴) Послов. Даля, 1063. — ⁵) Der Ursprung der Myth., 220;
Миөы классич. древности, I, 189.—⁶) Нар. сл. раз., 80; Срп. припов., 12.

684

золотые рога, тождественную той быстрой златорогой и
мѣдноногой лани, которую изловилъ Геркулесъ. Польское пре-
даніе упоминаетъ о крылатыхъ овечкахъ, на которыхъ спа-
салась отъ нечистаго духа цаевна, несясь по воздуху. Сверхъ
того, сказочный эпосъ упоминаетъ про чудеснаго козла и
овцу, которые, подобно миенческимъ конямъ, разсыпаются
златомъ и серебромъ ¹). Разя тучи, молнія проливаетъ
изъ нихъ дождевую влагу; такъ какъ съ одной стороны рога
животныхъ издревле употреблялись вмѣсто пиршесвенныхъ
кубоковъ, а съ другой рогъ былъ символомъ молны, то отсю-
да возникло представленіе о рогѣ изобилія, разсыпающемъ
на землю цвѣты и плоды. Греческій миенъ разсказываетъ о
козѣ Амалтеѣ, питавшей младенца-Зевса; въ благодарность за
то — Зевсъ помѣстилъ ее съ двумя козлятами на небо, гдѣ
они и блестятъ яркимъ созвѣздіемъ. Литовцы одной изъ звѣздъ
даютъ названіе «Перкуновой козы»; а русскія сказки говорятъ
о многоочитыхъ козахъ, приставленныхъ нà небѣ
сторожить божьи яства. Сломленный рогъ Амалтен
обладаетъ чуднымъ свойствомъ давать все, что только
душа пожелаетъ. Въ рукахъ наядъ роги замѣняютъ урны,
проливающія на землю благодатный дождь; тоже значеніе имѣ-
ютъ роги въ рукахъ валькирій, обязанныхъ угощать боговъ и
блаженныхъ героевъ безсмертнымъ напиткомъ ²), и рогъ
Святовитовъ, по которому гадали о будущемъ урожаѣ. Преда-
нія индоевропейскихъ народовъ ставятъ барана и козла въ
близкую связь съ богомъ-громовникомъ: въ гимнахъ Ригъ-Ве-
ды Индра называется бараномъ ³); Зевсъ представлялся —
иногда съ головою этого животнаго ⁴), Гермесъ ёздилъ на

¹) Ск. норв., I, 7. Глинск., IV, 113—4, 124; Пов. и пред., 117.—
²) Der Ursprung der Myth., 201—2; Черты литов. нар., 69; Н. Р.
Ск., IV, стр 34—35.—³) Orient uud Occid., годъ 1, I, 17; III,
389. — ⁴) Andeut eines Systems der Myth., 194

685

баранахъ, а на празднествахъ Ванху значительная роль при-
надлежала козлу; по указаніямъ скандинавской миологіи, ба-
ранъ былъ посвященъ Геймдаллю ¹), а въ громовую колесни-
цу Тора запрягались два козла, которые мчались съ нею по
небеснымъ пространствамъ: изъ-подъ ихъ копытъ летѣли мол-
ніеносныя искры, стукъ быстро-вертящихся колесъ произво-
дилъ громы. Духи неистоваго воинства, по свидѣтельству нѣ-
которыхъ сагъ, несутся по воздуху на козлахъ ²). Въ Младшую
Эдду занесено сказаніе: какъ одражды Торъ, въ сообществѣ
съ хитрымъ Локи, отправляясь на полвиги противъ велика-
новъ, остановился ночевать въ домѣ пгостаго крестьянина.
Желая утолить голодъ, небесный гость у би лъ своихъ упряж-
ныхъ козловъ, сварилъ ихъ мясо въ котлѣ, и пригла-
силъ хозяевъ раздѣлить съ нимъ ужинъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ
приказалъ, чтобы они бережно складывали оглоданныя кости
въ козлиныя шкуры. Сыну крестьянина (Тіальфп) вз düşалось
изъ кости отъ задней ноги попробовать мозгу, и онъ раско-
лолъ ее ножемъ. На другое утго Торъ освятилъ козлиныя
шкуры своимъ молотомъ, и оба козла тотчасъ-же воскресли
бодрые и невредимые, только одинъ съ хромою заднею но-
гою ³). Падшіе въ битвахъ герои, наслаждаясь въ валгаллѣ
блаженствомъ, участвуютъ въ трапезѣ боговъ, пьютъ без-
смертный напитокъ (медъ), добываемый изъ сосцовъ всегда-
доящихся козъ, и ёдятъ вкуснаго вепря (о вепрѣ, какъ
олицетвореніі тучи см. гл. XIV), который хотя и подается
на столъ ежедневно, но никогда не умалеется: что обываетъ
съѣдено въ продолженіи дня, то за ночь опять выростаетъ.
Этимъ сказаніямъ соотвѣтствуетъ индѣйское вѣрованіе о ко-
ровѣ-общей матери и кормилицѣ всего сущаго, разсѣчен-

¹) Die Götterwelt, 259.—²) D. Myth., 168, 304; Симрокъ, 256;
Die Götterwelt, 128, 188. —³) Симрокъ, 271; о значеніи хромой но-
ги см, гл. XX II.

686

ное мясо которой подавалось на божественныхъ пирахъ и ко-
торую каждый разъ послѣ того грозовые духи (Ribhus) вновь
создавали изъ ея снятой кожи ¹). Такъ дождевыя тучи, по-
жимаемыя во время грозы богомъ-громовникомъ, снова возста-
ютъ изъ паровъ и тумановъ и заволакиваютъ небо своими
темными, подобными шкурамъ покровами. Миоическія преда-
нія о Торовыхъ стадахъ-тучахъ въ христіанскую эпоху полу-
чили легендарную обстановку и послужили матеріаломъ для
прекрасныхъ поэтическихъ разсказовъ, связанныхъ съ име-
немъ Спасителя. Странствовали нѣ когда Христосъ и св. Петръ,
говоритъ нѣ мецкая легенда, и случилось имъ зайдти на от-
дыхъ къ бѣ дному мужику, у котораго только и было что одна
овца. «Мы пришли издалёка, сказали они, и такъ утомлены,
такъ голодны, что конечно должны умереть, если не подкрѣ-
пимъ себя мясомъ». Бѣ дной почувствовалъ къ нимъ состра-
даніе, убилъ свою овцу, разложилъ огoy и приготовилъ жа-
реное. Послѣ угощенія, Христосъ велѣлъ собрать всѣ кости,
и положить ихъ въ овечью шкуру, и потомъ всѣ легли спать.
Раннимъ утромъ поднялись святые странники, благословили
бѣ дняка и тихо удалились. Когда проснулся крестьянинъ, онъ
увидѣлъ передъ собою большое стадо овецъ и вперели всѣхъ
стояла та самая, которую вчера онъ зарѣзалъ для свопхъ го-
стей ²). Подобный разсказъ позвѣстенъ и въ нашемъ наро-
дѣ ³): добродушный бѣ днякъ рѣжетъ для трехъ тапствен-
ныхъ странниковъ свою единственную телушку; по окон-
чаніи трапезы, одинъ изъ гостей собираетъ оглоданныя ко-
сти, выходить на дворъ и начнаетъ раскидывать ихъ по

¹) Die Götterwelt, 50. 158. Тоже разсказывается о коровѣ, кото-
рою питаются духи неистоваго вопнства (ibid., 117). Наши сказки
(Н. Р. Ск, VII, стр. 188) упоминаютъ про диво дивное, какъ ожи-
ваетъ убитый медвѣдь или заяць (и тотъ, и другой принимающи-
ся за олицетворенія грозы).— ² Гальтрихъ, 67—70. — ³) Эрлен-
вейнъ, 108—9.

687

всѣмъ закутамъ — и вдругъ, откуда что явилось! наполнились закуты славными черкасскими быками.

Долгое время послѣ того, какъ уже было позабыто о поэтическомъ представленіи облака бараномъ и козьей шкурою, и тотъ и другая употреблялись въ религіозныхъ обрядахъ, какъ предметы, таинственнымъ вліяніемъ которыхъ можно вызывать дожди. Въ Беотіи на празникъ Гермеса одинъ избранный юноша носплъ по городу или деревнѣ ягненка; этимъ обрядомъ надѣялись приманить грозу, которая бы дождевыми ливнями освѣжила лѣтній зной, производящій засуху и моровую язву. Изъ того-же источника возникла ежегодная процессія, при началѣ песьхъ дней, на вершину горы Pelion къ святилищу Зевса, при чемъ знатные юноши покрывались шкурою жертвеннаго барана; процессія совершалась съ пѣлю вымолить дождь и умѣрить палящій зной. Въ Германіи вѣрятъ, что пожаръ, происшедшій отъ удара молніи, можетъ быть потушенъ коровьею шкурою ¹). Представленіе грозовыхъ тучъ шкурами быковъ находитъ яркое подтвержденіе въ слѣдующихъ стихахъ Гомера: когда спутники Одиссея убили солнцевыхъ быковъ —

> Кожи ползли, а сырое на вертелахъ мясо, и мясо,
> Снятое съ вертеловъ, жалобно ревъ издавали бычацій. ²)

Основной смыслъ преданія — тотъ: молніи разятъ небесныхъ быковъ и жарятъ ихъ въ своемъ пламени, кожи-облака движутся по волѣ вихрей и издаютъ громовые звуки ³). На Руси

¹) Die Götterwelt, 23. — ²) Одис., XII, 395—6. — ³) Другое скаваніе: сатиръ Марсій, воспользовавшись флейтою, которую бросила Минерва, вздумалъ состазаться въ музыкальномъ искусствѣ съ Аполлономъ; Марсій признанъ былъ побѣжденнымъ, и. Аполлонъ снялъ съ него съ живаго косматую шкуру, т. е. при пѣсняхъ грозы богъ-громовникъ снимаетъ съ своего противника облачную шкуру; кровь и слезы, пролпваемыя сатиромъ, означаютъ дождь — Der Ursprung der Myth., 232—3.

688

существует любопытное повѣрье: если въ лунную ночь на святкахъ пойдти къ проруби, разостлать на льду воловью или коневую кожу, и сидя на ней, смотрѣть въ воду; то нечистая сила подниметъ кожу, понесетъ ее по воздуху и покажетъ все, что должно случиться въ будущемъ ¹). Въ этомъ повѣрьи слышится воспоминаніе о кожѣ-облакѣ, на которомъ, словно на коврѣ-самолетѣ, носятся по поднебесью вѣщіе духи, обладающіе высокимъ даромъ предвидѣнія. Иревнѣйшимъ воззрѣніемъ на облака и тучи, какъ на звѣриныя шкуры, объясняются разнообразныя преданія объ оборотныхъ; не входитъ въ подробности этого вопроса, которые будутъ разобраны въ слѣдующихъ главахъ, мы останованьемся на одномъ сказочномъ мотивѣ. Идутъ (повѣствуетъ народная сказка) двое сиротокъ — братъ Иванушка и сестрица Аленушка. Захотѣлось Иванушко пить: «сестрица, я пить хочу!» — Подожди, братецъ; дойдемъ до колодца. Шли-шли, солнце высоко, колодецъ далеко, жаръ донимаетъ, потъ выступаетъ. Стоитъ коровье копытцо полнѣ во-дицы. «Сестрица! я хлебну изъ копытца». — Не пей, братецъ; теленочкомъ вскинешься! Дальше идутъ — стоитъ ло-шадинное копытцо съ водою, за тѣмъ баранье и нако-нецъ козье. Сестра запрещаетъ брату пить, чтобы не пре-вратиться въ жеребенка, барашка и козлика. Братъ не вытер-пѣлъ, напился изъ козьего копыта и оборотился козленоч-комъ ²). Всѣ эти животные образы: корова, конь, баранъ и коза — представленія метафорическія; вода, наполняющая слѣды ихъ копытъ, указываетъ на тѣ живые ключи, которые бьютъ изъ-подъ ногъ Перуновыхъ коней, или по-просту — на дождь,

¹) Абев., 149; Терещ., VII, 244–6; Зам. о Спбпри, 65. Гришмъ указываетъ на германскій обычай надѣвать на себя шкуру только что — убитаго животнаго, и приходя къ водопаду, угадывать будущее по шуму льющихся водъ — Д. Myth., 1069. — ²) Н. Р. Ск., III, 45.

689

проливаемый тучами. Напиваясь изъ такихъ ключей, сказочный герой самъ облекается (оборачивается) въ облачную одежду и чрезъ то принимаетъ на себя звѣриное подобіе ¹). На Украйнѣ есть сказка о дѣвушкѣ-наймичкѣ, которая ворочаясь съ поля и чувствуя сильную жажду, увидѣла на дорогѣ двѣ ступни, наполненныя водою, и напившись изъ нихъ, тотчасъ забеременѣла: были то ступни божіи (stopy bože), т. е. тамъ, гдѣ шествуетъ Перунъ, льются дождевые потоки, дѣйствіемъ которыхъ чреватѣетъ мать-сыра земля и производитъ плодъ ²).

Съ мѣхами и овечьей шкурою, какъ символами дождевыхъ облаковъ, соединяются счастливыя примѣты. Вывороченный тулупъ, овчина и соболи предохраняютъ жениха и невѣсту отъ дѣйствія нечистой силы и злыхъ чаръ, надѣляютъ ихъ плодородіемъ, счастіемъ и богатствомъ: тѣже самые дары сулитъ и дождь, оросивший юную чету въ день свадьбы. Ебѣ старину сажали жениха и невѣсту на соболяхъ и обмахивали лисьими и куньими хвостами ³); въ деревняхъ до сихъ поръ усаживаютъ илъ на разостланномъ тулупѣ; мать невѣсты встрѣчаетъ новобрачныхъ въ вывороченной шубѣ, при чемъ поется слѣдующая пѣсня:

> Будь, затю, добресенькій,
> Якъ кожухъ теплесенькій;

¹) Нѣмецкая сказка (сборн. Грим., 11) такое превращеніе приписываетъ чарамъ, совершеннымъ вѣдьмою (облачной женою) надъ колодцами и родниками. — ²) Lud Ukrain., I, 305—327. Точно такъ въ валахской сказкѣ о Флоріанѣ и въ русской объ. Пванѣ Водовичѣ оба эти героя зарождаются отъ воды, выпитой ихъ матерями. — ³) Терещ., VII, 238: На Святкахъ дѣвицы ходятъ ночью въ баню, и отворивъ двери, оборачиваются къ нимъ задомъ, съ такимъ приговоромъ: „шени меня куньимъ хвостомъ по голой части!" Если почудится имъ прикословеніе чего-нибудь мохнатаго — это предвѣщаетъ богатую жизнь замужемъ.

44

690

Будь, зятю, богатый,
Якъ кожухъ волохатый. ¹)

Въ нѣкоторыхъ уѣздахъ молодые первую ночь проводятъ въ овчарнѣ или скотной избѣ ²). Идучи на сватовство, встрѣтить корову или свинью — считается за доброе знаменование; при такой встрѣчѣ животнымъ этимъ отвѣшиваютъ поклоны ³). Новорожденнаго ребенка, чтобы онъ оставался живъ и здоровъ, кладутъ на черную овчину ⁴). Если желаешь, чтобы насѣдка вывела здоровыхъ цыплятъ, то клади подъ нее яйца въ то время, когда скотъ ворочается съ поля ⁵); кладя яйца подъ насѣдку, совѣтуютъ брать ихъ изъ чего-нибудь мохнатаго, или вмѣсто того — хозяйка должна прикладывать ихъ напередъ къ своему половыму органу: тогда ни одно яйцо не пропадетъ даромъ ⁶). Въ во-ронежской губ. на Рождество Христово стелютъ на лавку шубу и просятъ священника, пришедшаго со крестомъ, сѣсть на нее; отъ этого, по мнѣнію крестьянъ, насѣдки будутъ охотно садиться на яйца и ни въ одномъ изъ нихъ не замретъ зародышъ ⁷).

Олицетворяя грозовыя тучи быками, коровами, овцами и козами, первобытное племя аріевъ усматривало на небѣ, въ царствѣ безсмертныхъ боговъ, черты своего собственнаго пастушескаго быта: ясное солнце и могучій громовникъ, какъ боги, приводящіе весну съ ея дождевыми облаками, представлялись пастырями мионческихъ стадъ. Въ Ведахъ богиня Зоря (= весеннее солнце) и громовержецъ Индра выгоняютъ на небесныя пастбища свои облачныя стада, напояющія землю молокомъ росы и дождя. По преданію грековъ, свѣтлый Гелі-

¹) Абев., 43—44, 50—51; Въст. Евр. 1829. VII, 248.—²) Учен. записки моск. университет. 1836, XI, 366. — ³) Пермск. Сборн., I, отд. 2, 8. — ⁴) Пассекъ, II, 26. — ⁵) Нар. сл. раз, 159. — ⁶) Абев., 260. — ⁷) Воюн Г. В. 1851, 11.

691

осъ пасъ тучныхъ быковъ и барановъ на злачныхъ равнинахъ Тринакріі, и во время дневнаго своего странствованія любовался на нихъ съ высокаго неба; за умерщвленіе этихъ солнцевыхъ быковъ, какъ за страшное святотатство, спутниковъ Одиссея постигла безвременная гибель въ пучинахъ взволнованнаго моря ¹). Аполлонъ, какъ повѣствуютъ древнія сказанія, двѣнадцать мѣсяцевъ сряду пасъ стада царя Адмета, и его нерѣдко изображали съ овцою на плечахъ. Таже идея пастырства соединялась съ солнцемъ и литовскимъ племенемъ, какъ это видно изъ слѣдующей пѣсни:

Гониглисъ-божокъ!
Паси мою корову,
Паси моего бычка,
Не пускай вора-волка.
Пасу, пасу мои овечки;
Тебя, волкъ, не боюсь:
Богъ съ солнечными кудрями,
Вѣрю, тебя не допустить.
Ладо, Ладо-солнце! ²)

Краледворская рукопись называетъ боговъ пастырями (spa-
sy—отъ глагола пасти). Такое значеніе въ нашихъ предані-
яхъ присвоивается мѣсяцу и богу Волосу или Велесу. Народ-
ная русская загадка о мѣсяцѣ, затемненномъ тучами, гово-
ритъ: «јихавъ чумакъ, тай ставъ; бо воливъ потерявъ»;
другія загадки о мѣсяцѣ и звѣздахъ выражаются такъ:
«есть поле сіянское (отъ глагола сіять, т. е. небо; подъ
вліяніемъ созвучія эпитетъ этотъ часто передѣлывается въ
сіонскій), много въ немъ скота астраханскаго (вар. мо-

¹) Одисс., XII, 127–140, 380–3. — ²) Черты литов. нар., 130. По свидѣтельству Дитмара, у славянъ былъ такой обычай: пастухъ ходилъ по дворамъ съ палкою, рукоятка которой изображала руку, держащую желѣзный шаръ, и кричалъ: Гонило, стереїки! Дѣалось это для охраненія стадъ отъ волковъ—Костомар. С. М., 77.

44*

692

настырскаго), единъ пастухъ — словно ягодка» (или: «а пастухъ вышинскій»); «поле не мѣряно, овцы не счита- ны, пастухъ рогатый». Выше мы указали, что мѣсяцъ олицетворялся быкомъ или коровою; здѣсь же дается ему че- ловѣческій образъ, и вмѣстѣ съ тѣмъ онъ является или чума- комъ, который Ёдетъ на волахъ, или пастухомъ, который па- сетъ небесное стадо. Стадо это — безчисленныя звѣзды; мета- форическій языкъ загадокъ называетъ ихъ овцами и козами: «бѣгли овцы по калинову мосту (вар. катилися каточки по ясному мосточку; мостъ — небо), увидали збѣрю — покидались въ воду» или: «шли козы по мосту, увидѣли збѣрю — попрята- лись въ воду» ¹), т. е. при восходѣ солнца звѣзды исчезаютъ, скрываясь въ воздушномъ окіанѣ. Постоянный эпитетъ: «ярки звѣзды» возбуждалъ въ умѣ представленіе объ овцахъ (ярки, ярочки) и козахъ (јарац, јарица) и наводилъ фантазію на указанное уподобленіе. Чтобы овцы дали обильный при- плодъ, овчары становятся на руно ²) и окликаютъ звѣзды: «какъ по поднебесью звѣздамъ нѣсть числа, такъ бы у раба такого-то уродилось овецъ болѣй того» (см. стр. 193). Сербская пѣсня «Дјевојка и сунце», въ кото- рой дѣвица споритъ окрасотѣ съ солнцемъ, сравниваетъ ясныя звѣзды съ овцами: красота моя, говоритъ гордая дѣва, пре- восходитъ и мѣсяцъ пъ звѣзду-преходницу (Венеру), чтобъ гу- ляетъ по небу, словно пастухъ съ бѣлыми овцами:

> Што преоди преко ведра неба,
> Као пастир пред белим овцама.

Въ другой пѣснѣ говорится о пастухѣ,

> Који шейе пред овцама,
> Кано мессец пред звездама ³)

¹) Сементов., б; Послов. Даля, 1060—1. — ²) Сахаров, II. 13.
—³) Сри. н пјесме, I, 305, 336.

693

Такое воззрение на звезды, как на стадо, насущееся подъ
надзоромъ пастуха-мѣсяца, находимъ и у пѣмецкихъ поэтовъ,
и въ сказаціяхъ античныхъ народовъ ¹).

Пмя Волоса упоминается: а) въ Несторовой лѣтописи: «а
Ольга водиша и мужій его на роту; по рускому закону кля-
шася оружьемъ своимъ, и Перуномъ богомъ своимъ, и Воло-
сомъ-скотьимъ богомъ»; б) въ договорѣ Святослава съ
греками: «да имѣемъ клятву отъ бога, въ его-же вѣруемъ—
въ Перуна и въ Волоса-скотья бога» ²); с) въ житіи
св. Владиміра, сочиненномъ Іаковомъ-мнихомъ (ХІ в.): «а Во-
лоса-идола, его-же именоваху скотья бога, велѣ въ Почай-
ну-рѣку въвреши» ³)—извѣстіе, повторенное потомъ въ Ма-
карьевскихъ чети-минеяхъ и въ торжественникѣ Румянцов-
скаго музея (XVI в. ⁴); д) въ Словѣ о полку: «чили въспѣ-
ти было, вѣщей Бояне, Велесовь внучел» ⁵) е) въ житіи
св. Авраамія Ростовскаго, гдѣ сказано, что онъ, поселившись
близь Ростова, сокрушилъ жезломъ своимъ каменныі идолъ
Велеса, которому покланялся «Чудской конецъ» ⁶); сверхъ
того, имя это встрѣчается f) въ «Хожденіи по мукамъ пресв.
Богородицы» и въ географическихъ названіяхъ нѣкоторыхъ
мѣстностей ⁷). Сабининъ настаивалъ на тождество Воло-
са съ Одиномъ, имя котораго въ народныхъ воззваніяхъ по-
лучаетъ слѣдующія формы: Waul (измѣнное Wōde, Wau-
de), Wōl, Wōld ⁸); кн. Вяземскій сближаетъ слово Велесъ

¹) Sonne, Mond u. Sterne, 268 — ²) П. С. Р. Л, І, 13, 31.
— ³) Христ. Чтен. 1849, ІІ, 332. — ⁴) Сахаров, ІІ, 12; Оп. Румян.
Муз., 697.—⁵) Рус. Дост., III, 28 — ⁶) Исторія рус. церкви Ма-
карія, еписк. винницкаго, І, 7, 203—5; Пам. ста¹. рус. литер., І
221—2.— ⁷)Ibid., III, 119. Въ Босні — гора Велесъ (Ж. М. Н.
П. 1843, т. XL, 28), во псковской губ. — Волосово (ibid., 1838, V,
ст. Прейса, 231), во владимірской губ. — Велесово, въ винниц-
комъ повѣтѣ Волосовъ яръ (Р. И. Сб, VII, 80, 106), въ Нов-
городъ—Волосова улица.— ⁸) Ж. М. Н. П. 1843, Х; Die Götter-
welt, 130.

694

съ греч. βέλιος, αβέλιος = ἀλίος — солнце ¹); но оба эти
производства слишком произвольны, чтобы основывать на
нихъ ученые выводы. Г. Срезневскій ²) признаетъ Волоса
за наименованіе бога солнца и сравниваетъ его съ Аполло-
номъ; доказательства, приводимыя имъ, и отрывочны и шат-
ки. У Нестора, говоритъ онъ, второе мѣсто послѣ Перуна за-
нимаетъ Хорсъ, а въ договорѣ Святослава второе мѣсто за Пе-
руномъ принадлежитъ Волосу; какъ Аполлонъ былъ богомъ
музыки и пѣсень, такъ въ Словѣ о полку Боянъ названъ Ве-
лесовымъ внукомъ; у чеховъ существуетъ поговорка — «zale-
těl' někam za moře k Welesu» — пропасть невѣдомо куда: эту
невѣдомую страну Велесову авторъ отождествляетъ съ замор-
скимъ царствомъ солнца, упоминаемымъ въ сказкахъ; нако-
нецъ на солнечное значеніе Велеса намекаютъ, по его мнѣнію,
слова: хорутан. vletka — дождь, идущій при сіяніи солнца,
польск. włodek — дѣтская стрѣла съ перомъ, и русс. обл.
волотки — праздникъ жатвы. Но даже въ томъ случаѣ, ес-
либъ действительно было доказано сродство сейчасъ-приведен-
ныхъ рѣченій, они столько-же будутъ говорить за связь Во-
лоса съ солнцемъ, какъ и за связь его съ грововыми тучами;
ибо стрѣла — символъ не только солнечныхъ лучей, но и мол-
ніи, а творцемъ урожаевъ по препмуществу признавался дож-
дящій Перунъ. Сказочное царство, лежащее за моремъ, есть
собственно: весеннее небо — блаженная страна свѣтлыхъ бо-
говъ, омываемая водами облачного окіана; царство это сози-
дается мощными усилиями бога-громовника, который прого-
няетъ съ необ демоновъ зимы и свои молніями возжигаетъ
яркой свѣтильникъ лѣтняго солнца. По нашему мнѣнію, обѣ
формы Волосъ и Велесъ легко могутъ быть объяснены
вышеуказаннымъ санскр. корнемъ ו r, var (стр. 680—1) и бу-
квально означаютъ бога-облачителя, который покрываетъ

1) Времен., XVII, 18. — 2) Ж. М. Н. П. 1846, VII, 52 — 54.

695

небо дождевыми тучами, или выражаясь метафорически: за-
волакиваетъ его облачнымъ руномъ, выгоняетъ
на небесныя пастбища облачныя стада. Первоначаль-
но названіе это было не болѣе, какъ одинъ изъ эпитетовъ
тучегонителя Перуна (громоноснаго Тура); впослѣ дствіи же,
при забвеніи его кореннаго значенія, оно обособилось и при-
нято за собственное имя отдѣльнаго божества. Въ качествѣ
«скотьяго бога» Волосъ завѣ дывалъ небесными, миочическими
стадами, былъ ихъ владыкою и пастыремъ; но потомъ, съ
утратою народомъ сознательнаго отношенія къ своимъ ста-
риннымъ представленіямъ, ему приписано было покровитель-
ство и охраненіе обыкновенныхъ, земныхъ стадъ. Въ одной
словацкой колядкѣ ¹) слово велесъ употреблено въ значе-
ніи пастуха:

Пасли овцы велесы

При бетлемскомъ салашѣ.

Вацерадъ сравниваетъ Велеса съ Паномъ: «Veles—Pan, curat
oves oviumque magistros.» Въ рязанской губ. велесъ (ве-
лѣ цъ) означаетъ распорядителя, укащика ²), подобно тому,
какъ санскр. go-ра — сначала: пастухъ, а потомъ: родона-
чальникъ, царь; отъ санскр. корня pâ (pasco, πάομαι,
пасти) происходятъ: Pan — богъ пастуховъ у грековъ и
римлянъ ³), славян. панъ — господинъ и пастырь — не
только пастухъ, но и священникъ, и царь, какъ пастыри
народа. Въ христіанскую эпоху покровительство домашняго
скота присвоено было св. Власію, имя котораго фонетиче-
ски тождественно съ именемъ Волоса (сравни: волосъ —
власъ, голосъ — гласъ; въ грамотѣ Антонія-римлянина
ХІІ в. имени Власій дана полногласная форма Волосъ ⁴).

¹) Сахаров., I, 24 — ²) Обл. Сл., 23; Доп. обл. сл., 19. —
³) Преллеръ: Römisch. Myth., изд. 1858, 366. — ⁴) Ист. Росс.
Іерарх., III, 125.

696

Кромѣ того, къ такому смѣшенію дали поводъ и нѣкоторыя
обстоятельства изъ жизни св. Власія, который (какъ разска-
зывается въ его житіи) былъ пастухомъ и однажды совер-
шилъ чудо — заставилъ волка возвратить полищенаго имъ у
бѣдной вдовы поросенка ¹). Во всей Россіи поселяне молятъ св.
Власія о сбереженіи домашняго скота, и въ день, посвящен-
ный его памяти (11-го февраля ²), пригоняютъ коровъ къ
церкви, служатъ молебенъ, окропляютъ ихъ св. водою и
даютъ имъ ъсть нарочно-приготовленныя пышки съ молоч-
ною кашею, чтобы коровы были съ хорошимъ удоемъ; тогда-
же приносятъ въ храмъ коровье масло и кладутъ въ даръ
передъ образомъ св. Власія: «У Власія и борода въ маслѣ» го-
ворптъ народная поговорка ³). На пконахъ, изображающихъ
этого святаго, рисуются внизу коровы и овцы, подобно тому
какъ на иконахъ Флора и Лавра — лошади. Къ нему обраща-
ются съ такою мольбою: «святой Власій! будь счастливъ на
гладкихъ телушекъ, на толстыхъ бычковъ; чтобъ со двора
шли — играли, а съ поля шли — скакали». Для предохраненія
домашняго скота отъ несчастій, въ коровникахъ и хлѣвахъ
ставятъ образъ Власія; а во время скотскаго падежа, когда
совершается торжественное изгнаніе Коровьей Смерти,
обрядовое шествіе («опахиваніе») почти всегда сопровождает-
ся иконою этого святаго ⁴); въ нѣкоторыхъ деревняхъ причи-
тываютъ при этомъ слѣдующее заклятіе:

Смерть, ты Коровья Смерть!
Выходи изъ нашего села,

¹) Терещ., V, 36—37; Рус. прост. праздн., III, 155.— ²) Съ этимъ днемъ крестьяне соединяютъ мысль о приZRждающейся веснѣ: «св. Власій ошибы рогъ съ зимы!» — Послов. Далъ, 973. — ³) Ibidem. Въ XII в. въ Новгородѣ былъ храмъ св. Власія, чтō на Возосoвѣ (нынѣ Власьевская улица) — Археологич. описан. церковн. древностей въ Новгородѣ, I, 177. — ⁴) Вѣст. Евр. 1819, I, 58; Сахаров, II, 11; Рус. прост. праздн., III, 156—7; Шевырева: По-

697

Изъ закутья, изъ двора.
Въ нашемъ селѣ
Ходитъ Власій святой
Со ладономъ, со свѣчой,
Со горячей золой.
Мы тебя огнемъ сожжемъ,
Кочергой загребемъ,
Помеломъ заметемъ
И пónеломъ забьемъ!
Не ходи въ наше село;
Чуръ нашихъ коровушекъ,
Чуръ нашихъ бурёнушекъ,
Рыжихъ, лысыхъ,
Бѣлоснепхъ, бѣловымьихъ,
Криворогихъ, однорогихъ! ¹)

Ради той зависимости, въ какой находятся земные урожаи отъ небеснаго молока, проливаемаго стадами дожденосныхъ тучъ, Волосу, на ряду съ характеромъ пастушескимъ, придано значеніе бога, помогающаго трудамъ земледѣльца. Когда созрѣетъ хлѣбъ, въ южной Россіи жницы отправляются въ поле съ пѣснями; одна изъ нихъ, захвативъ рукою пучокъ колосьевъ, завиваетъ (закручиваетъ) ихъ на корню и потомъ перегибаетъ или заламываетъ въ какую-нибудь сторону, чтобы всякой могъ видѣть и ни одинъ бы серпъ не коснулся сдѣланнаго «закрута». Это называется: завивать Волосу бороду или оставлять, дарить ему на бороду кустъ золотистыхъ колосьевъ; въ честь этой «бороды» поются обрядовыя пѣсни. Думаютъ, что послѣ такого обряда никакой лиходѣй и колдунъ уже не въ силахъ наслать на хлѣбъ порчу ²). Итакъ передъ началомъ жатвы первые созрѣвшие колосья посвящались Волосу, какъ божеству, воспитывающему нивы; къ оставленному для него кусту ржи чувствуется благ-

ъздка въ Кирилло-бълзер. монастырь, I, 129.—¹) Моск. Вѣдом. 1861, 195.—²) Терещ., VI, 39; Сахаров., II, 12; Ж. М. Н. П. 1843, т. XL, ст. Сабинина, 47—49; Метлинск., 325—7.

698

гоговѣйный страхъ: кто дотронется до закруга, того, по народ-
ному повѣрую, изогнетъ и скорчитъ — подобно завитымъ ко-
лосямъ ¹). Описанный обрядъ совершается и въ другихъ мѣст-
ностяхъ Россіи: въ архангельской губ., когда уже оканчи-
вается уборка хлѣба, послѣдніе несжатые колосья связыва-
ютъ снопомъ на корню, и снопъ этотъ украшаютъ цвѣтами;
выраженіе: хлѣбная борода завить употребляется тамъ
въ смыслѣ: окончить жатву, убрать зерновой хлѣбъ, а выра-
женіе: сѣнная борода завить — въ смыслѣ: собрать ско-
шенное сѣно, сметать въ стога ²). Кустъ несжатаго хлѣба,
нарочно-оставляемый въ полѣ, въ костромской губ. называет-
ся: волотка на бородку (волотъ, волотка — верхняя
часть снопа или охапка сѣна ³). Въ курской и воронежской
губ. во время жнитва оставляютъ на корню связанный уз-
яомъ пучокъ ржи — въ честь плододавца Ильи-пророка: это
называется завязать Пльѣ бороду ⁴); а въ переяславль-
залѣсскомъ уѣздѣ оставляютъ на нивѣ нѣсколько колосьевъ
кудряваго овса на бороду св. Николѣ пли самому Хри-
сту. Такая замѣна имени Волоса весьма знаменательна: она
прямо указываетъ на религіозное значеніе закруга и ярко
свидѣтельствуетъ за тождество древняго Волоса съ боже-
ствомъ небесныхъ грозъ, ибо Шлья-пророкъ и св. Никола
заступили въ христіанскую эпоху дождящаго Перуна (см.
главу ІХ). Въ Германіи существовалъ подобный-же обычай
оставлять на нивѣ часть несжатаго хлѣба для лошади Одина,
этого властителя бурныхъ грозъ и творца земнаго плодоро-
дія, или въ честь Frau Gode (богини-громовницы). Обращаясь
къ Одину съ мольбой о хорошей жатвѣ, жнецы становились
вокругъ посвященного ему участка, закручивали колосистый

¹) Вѣст. Евр. 1828, V—VI, 90. — ²) Обл. Сл., 13; Доп обл. сл., 11. — ³) Сахаров., II, 44; Обл. Сл., 27; Доп. обл. сл., 317. —⁴) Послов. Даля, 989; Этн. Сб.. V, 83 (Быть курск. гр.).

699

хлѣбъ, орошали его пивомъ, и потомъ, скинувъ шляпы и приподнявши вверхъ серпы, трижды возглашали громкимъ голосомъ: «Воденъ! пріими своему коню кормъ» ¹).

Кромѣ св. Власія, крестьяне наши признаютъ покровителемъ стадъ великомученика Георгія или Юрія. Такъ какъ память его празднуется весною — 23 апрѣля, и такъ какъ преданіе, сложившееся еще въ Палестинѣ и Сиріи, приписываетъ ему побѣду надъ дракономъ; то въ народныхъ вѣрованіяхъ онъ заступаетъ мѣсто бога — громовника, творца весеннаго плодородія, побѣдителя демоническаго змѣя и пастыря небесныхъ стадъ. Съ такимъ характеромъ является онъ въ эпическихъ сказаніяхъ и преданіяхъ почти у всѣхъ христіанскихъ народовъ. По свидѣтельству русскаго народнаго стиха, св. Георгію принадлежатъ тѣже чудесныя знаменія, какія даютъ сказки своимъ миочическимъ героямъ, олицетворяющимъ собою могучія силы весенней природы. Породила его матушка —

По колѣна ноги въ чистомъ серебрѣ,
По локоть руки въ красномъ золотѣ;
Голова у Егорія вся жемчужная,
По всемъ Егоріѣ часты звѣзды.
Или: Во лбу-то солнце, въ тылу-то мѣсяцѣ.
По косицамъ звѣзды перехожія.

Содержаніе стиха чрезвычайно интересно; въ немъ ясны ста-
ринныя представленія о борьбѣ Перуна съ помрачающими не-
бо тучами, хотя фантазія, облекая эти миочическія основы
въ легендарную форму, и сочетала ихъ съ апокрифической
повѣстью о Діоклитіанѣ-мучителѣ и страшныхъ истязані-
яхъ, претерпѣнныхъ св. Георгіемъ ²). Царище Діоклитіаніще
или Демьянище (какъ извращено народомъ настоящее имя ца-

¹) D. Myth., 140—1, 231; Die Götterwelt, 129—131, 276. Въ честь Одина лили на пашни молоко и пиво (эмблемы дождя). — ²) Пам. о треч. лит., II, 100—111.

700

ря) подвергаетъ своего неустрашимаго противника различнымъ
мукамъ, и наконецъ

Посадилъ Егорья въ глубокъ (земляной) погребъ,
Закрывалъ доскамп желѣзными,
Забивалъ гвоздями ¹) полужоными,
Запиралъ замками и нѣмецкими,
Засыпалъ песками рудоелтыми;

а самъ приговаривалъ:

«Не видать Егорью свѣта благо,
Не зрѣть солнца краснаго,
Не слыхать звона колокольнаго,
Ни пѣнія церковнаго!"

Сидѣлъ Егорій въ заточеніи ровно тридцать лѣтъ; но при-
шла пора — по божьему изволенію

Обогрѣло солнце красное ²),
Выходила туча гремучая,
Подымались вѣтры буйные,
Разносили пески рудожелтые,
Разломали замки всѣ нѣмецкіе,
Откладали цѣпи полужоны,
Разметали доски желѣзныя;

выходилъ Егорій изъ погреба глубокаго и узрѣлъ свѣту об-
лаго. Злой царь Демьянище пграетъ въ стихѣ роль сказочна-
го эми, почему тѣже самыя эпические выраженія, которыми
характеризуется этотъ послѣдній, прилагаются и къ нему:

Кричитъ онъ по звѣриному,
Визжить онъ по змѣиному ³).

Это — демонъ зимнихъ тучъ, умаляющихъ благотворную си-
лу солнца и дышащихъ тою суровою стужею, которая око-

¹) Вар. Закладалъ цѣпли. — ²) Вар. Явилася пресвятая Богородица (замѣна богини Лады—Фреп), еще солнце красное.—³) Въ одномъ изъ варіантовъ замѣчено: царь-басурманнище „яко эмѣй летитъ“.

701

вываетъ дожденоснаго Перуна. Нӑ зиму умолкаетъ звонъ громоваго колокола, не слышится болѣе грозовой пѣсни: обез-
силенный Перунъ, подобно плѣннику въ мрачной темницѣ, сидитъ въ облачныхъ подземельяхъ, или по другому представ-
ленію — онъ замираетъ нӑ зиму и заключается въ гробѣ-обла-
кѣ, окованномъ желѣзными обручами (см. выше стр. 579):
сравни погребъ (= темница) и погребать — хоронить.
Но приходитъ весна — яркое солнце шлетъ согрѣвающіе лучи,
на небо выступаютъ грозовыя тучи, подымаются буйные вих-
ри, и богъ-громовникъ пробуждается во всемъ своемъ гроз-
номъ величіи, рвётъ наложенные на него цѣпи, ломаетъ за-
поры и отправляется собрать свои великіе подвиги. Осво-
бодившись изъ заточенія, Егорій Храброй одѣвается въ
збрую ратную, беретъ копье вострое булатное,
снимаетъ съ коня богатырскаго двѣнадцать же-
лѣзныхъ цѣпей, садится верхомъ и Єлетъ въ путь-дорогу
трудную. По народному повѣрью, конь у него бѣлой; въ
одномъ записанномъ мною варіантѣ стиха сказано:

Выходилъ Георгій во чисто поле,
Вскрикнулъ Георгій громкимъ голосомъ:
„Ой, ты гой если, бѣлой рѣзвой конь!
Ты бѣги ко мнѣ яснымъ соколомъ» ¹).

На такомъ - же бѣломъ конѣ носится Одинъ въ шумномъ по-
летѣ грозовой бури. Начинаются подвиги: наѣзжаетъ Егорій
на лѣса дремучіе —

Лѣса съ лѣсами совивалися,
Вѣтви по землѣ разстилались.

«Разшатнитесь, говоритъ имъ св. Егорій, и разойдитесь по всей землѣ свѣтло-русской!» Наѣзжаетъ онъ на моря глубокія, на рѣчки широкія, и велитъ имъ протечь по всей

¹) Въ заговорѣ, напечатанномъ въ Кіевск. Г. В. 1850, 20: „ихавъ Юрій на билимъ кони“.

702

землѣ свѣтло-русской; наѣзжаетъ на горы толкучія, и сво-
имъ словомъ останавливаетъ ихъ страшные удары. Затѣмъ

Наѣзжалъ Егорій на стадо воловое ¹);
Пасутъ стадо три дѣвицы, родныя сестрицы:
На нихъ тѣла, яко елован кора,
Власъ на нихъ, какъ кавыль-трава;
А сидятъ онъ по звѣриному,
А сипятъ ²) онъ по змѣиному,
Хотятъ Егорья потребати (потребить = пожрать).

Егорій Храброй посылаетъ ихъ на рѣку Іорданъ: «вы обмой-
теся, облекуйтеся!»

Наѣзжалъ Егорій на стадо звѣриное,
На сѣрыхъ волковъ, на рыскучихъ:
Не пройтить Егорью, не проѣхати!

и даетъ онъ такой наказъ:

„Вы, волки, волки рыскучіе!
Разойдитесь, разбредитесь
По глухимъ степямъ, по темнымъ лѣсамъ;
А ходите вы повременно,
Пейте-ѣшьте поведѣнное,
Отъ свята Егорія благословенія."
Наѣзжалъ еще на стадо на змѣиное,
Вынималъ Егорій саблю острую,
Посѣкъ онъ, порубилъ стадо змѣиное,

и очутился въ крови по бѣлую грудь; втыкаетъ Егорій свое
копье (или «скипетро») въ землю и проситъ, чтобы разступилась
мать-сыра земля на всѣ на четыре стороны и пожрала кровь
змѣиную; какъ просилъ онъ, такъ и сдѣлалось. Нные списки
стиха, вмѣсто цѣлаго стада змѣинаго, выводятъ одного змѣя
лютаго, огненнаго, который изъ ушей пышетъ полымемъ,
изъ глазъ сыплетъ искрами и хочетъ пожрать витязя; но

¹) Вар. На тѣхъ звѣрей на могучіихъ, На тѣхъ звѣрей на ро-
гатыхъ. — ²) Вар. лóпятъ—говорятъ.

703

тотъ разсѣкаетъ его на мелкія части. Наконецъ добирается
Егорій Храбрый до палатъ бѣлокаменныхъ царя Демьянища,
и борьба съ нимъ есть только повтореніе эпизода о битвѣ съ
огненнымъ змѣемъ.

Вынимаетъ (Егорій) мечь саблю вострую,
Онъ ссѣкъ его злодѣйскую голову
По его могучія плечи;
Подымалъ палицу богатырскую,
Разрушилъ палаты бѣлокаменныя.

По другимъ варіантамъ, онъ натягивалъ свой тугой
лукъ, пускалъ стрѣлу въ царя Демьянища и наносилъ
ему смертельную рану;

Потопила Егорья кровь басурманская —
По колѣна во крови стоитъ;
Святой Егорій глаголуетъ:
„Охъ, ты гой еси, матушка-сыра земля!
Пріими въ себя кровь жидовскую,
Кровь жидовскую, басурманскую» ¹).

Весь этотъ послѣдовательный рядъ картинъ, всѣ эти по-
двиги — не болѣе, какъ поэтическія изображенія борьбы весен-
няго Перуна съ темными тучами, гибнущими подъ ударами
его молніеносныхъ стрѣлъ или боевой палицы; фантазія со-
брала и соединила въ одну поэму разнообразныя миотческія
представленія грозовыхъ облаковъ, которые уподоблялись и
дремучимъ лѣсамъ (см. гл. XVII), и небеснымъ источникамъ
(гл. XVI), и толкучимъ горамъ (гл. XVIII), олицетворялись и
быками, и змѣями, и волками (гл. XIV). Миотческія дѣвы,
которыя пасутъ воловое стадо, а по другимъ варіантамъ ста-
до волковъ или змѣй, суть облачныя дѣвы-пастыри небесныхъ
стадѣ; подъ вліяніемъ зимнихъ холодовъ онѣ цѣпенѣютъ,

¹) Кальки Пер., II, 395–402, 418–430, 461, 481, 491; Н. Р. Лег., 9 и стр. 132; Ч. О. И. и Д., годъ 3, ІХ, 148–154; Сахаров., II, 24–25; Сборн. духовъ стиховъ Варенцова, 95.

704

покрываются твердою корою, и только тогда сбрасыва-
ютъ ее съ себя, когда искупаются въ йордань рѣкѣ, т. е. омо-
ются въ живой водѣ дождеваго потока (см. гл. XX). Кровь
змѣиная, которую поглощаетъ мать-сыра земля = метафора
дождя. Въ болгарской пъснѣ Юрій беретъ золотую пали-
цу (= молнію) и отсѣкаетъ змѣю три головы; изъ нанесен-
ныхъ змѣю ранъ протекаютъ три рѣки кровавыя: первая рѣка
пахарямъ — та ли пшеница, другая рѣка пастухамъ — моло-
ко свѣжее, третья рѣка виноградарямъ — вино рьяное ¹),
т. е. дождь, пролившійся изъ тучи, ростпѣ нивы, луга и са-
ды, и тѣмъ самымъ даетъ урожайную жатву, хорошій сборъ
винограда и сочный кормъ (а слѣдовательно и обильное моло-
ко) коровамъ. Во время грозы Георгій Побѣдоносецъ, подоб-
но Пльѣ-пророку, разитъ огненными стрѣлами или молніями
дьявола, который ищетъ спасенія въ обѣгствѣ ²). Во множе-
ствѣ эническихъ сказаній, припадлежащихъ индоевропейскимъ
народамъ, богатырь-громовникъ представляется освободите-
лемъ красавицы ( богини весны) изъ-подъ власти демончче-
скаго змѣя; согласно съ этимъ, Егорій Храбрый въ стихѣ объ
Елизаветѣ Прекрасной и другихъ легендарныхъ повѣстяхъ ³)
спасаетъ отъ смерти дѣвицу, отданную на съѣденіе лютому
змѣю Пещерскому (тоже, чтò Горынычу ⁴). Въ на-
родныхъ заговорахъ къ нему обращаются мольбы охранить
отъ укушенія змѣпнаго ⁵); онъ сноситъ съ неба стрѣлы
златопёрыя и пускаетъ пхъ съ лука златополосаго въ уро-
ки, призоры и болѣсти. ⁶)

По мнѣнію поселянъ, весна начинается съ Юрьева дня; тог-

¹) Калѣки Пер., II, 504. — ²) Терещ., VI, 35. — ³) Калѣки
Пер., II, 504—524; Ч. О. П. и Д., годъ 3, IX, 155—8; Volkshieder
der Wenden, I, 278; II, 147; Лѣт. рус. лит., кн. I, отд. 1, 18—
19. — ⁴) Живопись изображаетъ св. Георгія на бѣломъ конѣ, съ
копьемъ, порлажающимъ дракона. — ⁵) Пассекъ, II, смѣсь, 19.
—⁶) Памят. книжка архангел. губерн. на 1864 годъ, 19.

705

да - же приступают и къ земледѣльческимъ работамъ ¹). Св. Юрій, какъ выражаются о немъ поговорки и обрядовыя причитанья, отмыкаетъ землю, низводитъ росу и даетъ ростъ травамъ (см. ниже гл. XVIII): «Юрій росу спустилъ». Сербская пѣсня говоритъ, что при раздѣлѣ міра св. Юрію достались весенніе цвѣты ²); а чехи славятъ его слѣдующею припѣвкою: св. Юрій «vstavá, zem odmukává, aby tráva rostla, tráva zelená, fiala modrá. Fiala, růže kwisti ne může, až ji Perun (или pán Boh) s nebe pomůže!» ³). По указанію болгарскихъ стиховъ, Юрій обходитъ межи и нивы и осматриваетъ, по добру ли ростетъ хлѣбъ ⁴); на Украйнѣ говорятъ: «святій Юрій пò полю ходить, хлюбъ-жито родить» ⁵), а въ великорусскихъ деревняхъ: «Юрій начинаетъ полевыя работы (23 апрѣля), Юрій и оканчиваетъ (26 ноября — осенній его праздникъ)». На вешній Юрьевъ день по всей Руси служатъ на пашняхъ молебны и окропляютъ ихъ св. водою; въ тульской губ. молебны совершаются у колодцевъ, съ которыми въ глубочайшей древности сравнивались дождевые источники — тучи; рано по утру крестьяне катаются на нивахъ по росѣ, чтобы «быть сильными и здоровыми, какъ Юрьева роса», а на другой день начинаютъ сѣять яровые хлѣба.

¹) 23 апрѣля прилетаютъ ласточки-вѣстницы возвратившейся весны (Послов. Даля, 979); самое имя Юрій, малорос. Юрко, могло наводить на мысль о весеннемъ плодородіи, такъ какъ оно созвучно съ словами: польск. jurnośc — похоть, jurny — похотливый (— ярь, ярость, ярый), jurzyc się — гнѣваться (яриться) и великорус. юрить — спѣшить, торопить, юркой — рѣзвой, бойкой, юрово — скоро, шибко (— яро), юра и юрило — безполойный человѣкъ, юръ — возвышенное мѣсто, открытое дѣйствію вѣтровъ и солнца («стоитъ на юру»; сравни яръ — крутая гора, обрывистый берегъ) — Слов. Акад. Рос., VI, 1015; Обл. Сл., 272. — ²) Срп. н. пјесме, II, 5. — ³) Prostonar. ćeske pisne a ri kadla Эрбена, 58; Ганушъ, 165. — ⁴) Калѣки Пер., VI, 44. — ⁵) Номис., 10.

45

706

У сербовъ принято купаться на зорѣ Юрьева дня ¹). Словенцы, праздную возвратъ весны, назначаютъ изъ своей сречды юношу, который обязанъ представлять Зеленаго Егора, опутываютъ его съ ногъ до головы березовыми вѣтками и купаютъ въ рѣкѣ — во знаменіе дождевыхъ ливней, заставляющихъ зеленѣть поля и рощи ²). Въ нѣкоторыхъ мѣстностяхъ Россіи выбираютъ на Юрьевъ день красиваго парня, одѣваютъ его въ зелень и кладутъ ему на голову большой круглой пирогъ, убранный цвѣтами; съ зажженнымъ факеломъ въ рукѣ, онъ несетъ этотъ пирогъ въ поле, а слѣдующая за нимъ толпа дѣвицъ поетъ въ честь Юрія обрядовыя пѣсни. Такъ обходятъ они трижды вокругъ засѣянныхъ нивъ; послѣ того разводятъ на подобіе круга костеръ, оставляя въ срединѣ его пустое мѣсто, куда кладутъ принесенный пирогъ. Всѣ усаживаются возлѣ огня, пируютъ и дѣлять между собою пирогъ—такъ, чтобы каждому досталось по куску ³). Въ Сербіи дѣвицы молятъ св. Юрія о женихахъ; какъ податель всякаго плодородія, онъ вмѣстѣ съ тѣмъ признается и устроителемъ брачныхъ союзовъ.

Пастырскій характеръ св. Юрія ярко свидѣтельствуется народными поговорками и обрядами: «св. Юрій коровъ запасаетъ», т. е. выпускаетъ ихъ на пастьбище; «Егорій да Власъ всему богатству глазъ». 23 апрѣля поселяне наши впервые, послѣ минувшей земы, выгоняютъ скотъ въ поле, и выгоняютъ его непремѣнно освященнойой вербою. При этомъ окликаютъ Егорія, т. е. обращаются къ нему съ такою мольбою:

¹) Терещ., VI, 26, 29—31; Послов. Далъя, 980. — ²) Рус. Бес. 1857, III, 111. — ³) Маякъ, XVII, 42. Эта связь Юрія съ земледѣльческими работами дала поводъ назвать его именемъ гумно, какъ видно изъ народной загадки: «стоитъ Егорій въ полу-угорьѣ, шатромъ накрылся, копьемъ подперся» (Этн. Сб., VI, 51).

707

Егорій ты нашъ Храбрый!
Ты спаси нашу скотинку,
Въ полѣ и за полемъ,
Въ лѣсу и за лѣсомъ,
Отъ волка хищнаго,
Отъ медвѣдя лютаго,
Отъ звѣря лукаваго.

Обрядъ этотъ имѣетъ символическое значеніе; онъ указываетъ на стада дожденосныхъ коровъ, которыхъ въ весеннюю пору выгоняетъ Перунъ на небесныя луга ударами молніи; въ числѣ различныхъ метафорическихъ представленій молніи, она между прочимъ уподоблялась древесной вѣткѣ (см. главу XVIII). Прутья вербы, освященной въ недѣлю Ваій, приносятъ въ хлѣва и коровники и втыкаютъ въ стѣны, какъ средство, предохраняющее скотину отъ нападенія нечистой силы. Первый выгонъ стадъ въ поле совершается раннимъ утромъ, пока еще не обсохла на травѣ ночная роса: дѣлается это съ цѣлію, чтобы коровы были тучны и удойны; такъ какъ роса признавалась за небесное молоко, то народное повѣрье приписываетъ ей чудесное свойство умножать молоко земныхъ коровъ. Въ сѣверной Германіи существуетъ обычай—при первомъ весеннемъ выгонѣ скотины въ поле, привязывать передней коровѣ на хвостъ вѣтку, чтобы она могла ею сместать утреннюю росу: думаютъ, что отъ этого коровы вываютъ богаты молокомъ. Такая вѣтка называется tauschleife, а корова, несущая ее, — taufeger или tauschleifer¹). Въ Малороссіи прежде, нежели выгонятъ скотъ въ поле, собираютъ его въ одно назначенное мѣсто, и отслуживъ молебенъ, окропляютъ стадо святою водою; а въ нѣкоторыхъ деревняхъ, сверхъ того, окачиваютъ водою пастуха, чтō, по мнѣнію крестьянъ, помогаетъ коровамъ быть мно-

¹) Die Götterwelt, 89.

45*

708

годойными и. Обычай служить на Юрьевъ день молебны у
колодцевъ, окроплять скотину святой водою и выгонять ее въ
поле освященной вербою — извѣстенъ и въ другихъ славян-
скихъ земляхъ: въ Сербіи, Иллиріи и Черногорьѣ. Вешній
Юрьевъ день — праздникъ пастуховъ, которыхъ угощаютъ тог-
да пирогами, яйцами и молокомъ, одѣляютъ холстомъ и день-
гами. Къ этому времени пекутъ бѣлые хлѣбы, называемые
моленниками; часть такого хлѣба отдается пастуху, ос-
тальною же кормятъ скотину — по возвращеніи ея съ поля.
Въ Болгаріи, Сербіи и Герцеговинѣ на Юрьевъ день закалаютъ
и жарятъ ягнятъ; такое закланіе сопровождается молитвен-
ными возношеніями и обрядами, ясно-указывающими на его
жертвенное значеніе: на голову барашка надѣваютъ вѣнокъ
изъ цвѣтовъ и зелени, къ рогамъ прилѣпляютъ зажженныя
восковыя свѣчи и кадятъ вокругъ него ладономъ ¹). Старин-
ная легенда разсказываетъ, какъ св. Юрій наказалъ пастуха
за то, что онъ продалъ овцу одной бѣдной вдовы, назначен-
ную на закланіе этому святому, а потомъ увѣрялъ, будто ее
съѣлъ волкъ ²). Въ заднѣпровской Малороссіи и Бѣлоруссіи,
крестьяне закапываютъ на Юрьевъ день по краямъ нивъ ко-
сти освященныхъ на Пасху ягнятъ и поросятъ, чтобы такимъ
образомъ охранить свои поѣвы отъ граду и бури ³). Въ
пѣсняхъ, которые поютъ болгары въ честь св. Юрія, они про-
славляютъ его за то, что онъ спасаетъ овецъ отъ хищнаго
волка и оберегаетъ жатвы отъ всякаго вреда. Въ русскихъ
заговорахъ къ св. Юрію обращаются мольбы охранить стадо
отъ скорби и недуга, чтобы оно ъло хорошенько, ходило въ
поляхъ смирненько, не разобѣгаясь въ разныя стороны, и что-

¹) Сахаров., II, 23–26; Рус. въ св. посл., IV, 29; Послов. Даля, 979–980; Рус. прост. празд., IV, 196; Терещ., VI, 28–32; Сри. рѣчник, 151; Каравелов., 211–2. — ²) Пам. стар. рус. литер., I, 129. — ³) Lud Ukrain, I, 125.

709

бы красовалось гладкою и мягкою шерстью. Въ одномъ заго
ворѣ противъ скотскаго падежа читаемъ: «встрѣтили нашъ
скоть-милой животъ св. великомученикъ Георгій и св. царь
Константинъ на бѣлыхъ коняхъ, имуще въ рукахъ щиты
огненные, и бьютъ они — побиваютъ всѣхъ колдуновъ и
колдуницъ, воровъ и ворицъ, волковъ и волчицъ!» ¹).

Преданія о миопческихъ, облачныхъ волкахъ, сопутствую-
щихъ бога-громовника во время его грознаго шествія по небу,
заставили признать св. Юрія вождемъ и владыкою волковъ:\ онъ собираетъ ихъ вокругъ себя и каждому опредѣляетъ, гдѣ
и чѣмъ кормиться. Между поселянами существуетъ повѣрье,
что волкъ ни одной твари не задавитъ безъ божьего соизволе-
нія, что на Юрьевъ день Егорій Храбрый разъѣзжаетъ по лѣ-
самъ на бѣломъ конѣ и раздаетъ волкамъ наказы ²); по по-
словицѣ: «чтo у волка въ зубахъ, то Егорій далъ»; «ловить
волкъ роковую овечку», «обреченная скотинка—ужь не
животинка!» ³). Въ народной сказкѣ о Георгіи Храбромъ ⁴),
волкъ обращается къ этому святому съ просьбами о пищѣ;
тоже указаніе встрѣчается и въ другихъ сказках ⁵), только
вмѣсто Георгія Храбраво — волкъ прибѣгаетъ съ своими
просьбами къ Спасителю. Любопытенъ слѣдующій разсказ:
захотѣлось пастулу водицы испить, и пошелъ онъ черезъ лѣсъ
къ колодцу. Шелъ-шелъ и увидѣлъ большой вѣтвистой дубъ,
а подъ нимъ вся трава примята и выбита. «Дай посмотрю,

¹) Библ. для Чт. 1848, ІХ, ст. Гуляева, 55—56. Чети-минеи упоминаютъ о чудѣ, совершонномъ св. Юріемъ: по просьбѣ одного пахаря, онъ оживилъ убившагося быка. Въ житіи Θεοδора Анастасіупольскаго сказано, что онъ, будучи отрокомъ, ходилъ по ночамъ изъ деревни въ городъ, а св. Георгій оберегалъ его отъ волковъ и другихъ звѣрей, въ которыхъ вселились злые духи. — ²) Послов. Даля, 981.—³) Сахаров., II, 23; Архивъ ист.-юрид. свѣд., II, ст. Бусл, 96.—⁴) Повѣсти; сказки и разсказы казака Луган-скаго, II, 459.—⁵) Н. Р. Ск., VIII, стр. 273—4; Н. Р. Лег., стр. 7, 107—8, 201.

710

что тутъ дѣлается!» подумалъ пастухъ и взлѣзъ на самую верхушку дерева. Глядь—ѣдетъ св. Георгій, а вслѣдъ за нимъ бѣжитъ большая стая волковъ. Остановился Георгій у самаго дуба; началъ разсылать волковъ въ разныя стороны и всякому наказываетъ, какъ и чѣмъ ему пропитаться. Всѣхъ разослалъ, собирается ужь въ путьѣхать; на ту пору тащится хромой волкъ и спрашиваетъ: «а мнѣ-то чтожь?»—А тебѣ, говоритъ Егорій, вонъ на дубу сидить! Волкъ день ждалъ, и два ждалъ, чтобы пастухъ сѣлѣзъ съ дерева, такъ и не дождался; отошелъ подальше и схоронился за кустъ. Пастухъ осмотрѣлся, спустился съ дерева—и бѣжать! а волкъ выскочилъ изъ-за куста, схватилъ его и тутъ-же съѣлъ. Нодобный разсказъ есть у хорутанъ ¹), въ которомъ, вмѣсто св. Юрія, выведенъ волчій пастырь (vučji pastir). Этотъ пастырь представляется старымъ дѣдомъ; но какъ распорядитель небесныхъ грозъ, онъ принимаетъ на себя образъ волка, т. е. облекается въ волчью шкуру (=черную тучу) и дѣлается оборотнемъ—вовкулакомъ; въ такомъ звѣриномъ образъ бордитъ онъ со стадомъ волковъ и отдаетъ пмъ приказы: гдѣ добрывать себѣ пищу. Въ Малороссіи волка называютъ—Юрова собака, а про св. Юрія говорятъ, что онъ звиря пасе (т. е. волковъ ²), животное, задушенное волкомъ, не употребляется въ пищу—на томъ основаніи, что оно было присуждено этому хищному звѣрю самимъ Богомъ. Кого назначить св. Юрій на сѣденіе волку, тотъ ни за что не избѣжить злой доли: одинъ изъ такихъ обреченныхъ спрятался на печь, но волкъ перекинулся котомъ, и когда всѣ заснули — прокрался въ избу и разорвалъ несчастіяго. Разсказываютъ еще про одного охотника, которому суждено было св. Юріемъ погибнуть отъ волка; охотникъ рѣшился петрѣлять волковъ, много перебилъ ихъ и снятыя кожи пряталъ на чердакъ, но

¹) Сб. Валявца, 93–94 — ²) Номис., 10.

711

въ роковой день одна изъ кожъ превратилась въ живаго волка и пожрала его, какъ было опредѣлено свыше. По другому повѣрью, уцѣлѣвшему въ Малороссіи, у волковъ есть свой пастырь Полисунъ или Лисовикъ (лѣшій = козлоногій Панъ): словно овечье стадо, гонить онъ голодныхъ волковъ на прокормъ туда, гдѣ враждующіе народы губятъ другъ друга въ ожесточенной войнѣ, и погоняетъ ихъ пуюю (плетью); удары его плети далеко раздаются по окрестнымъ странамъ. Война—метафора грозы, плеть—молніи (см. выше стр. 282). Полисунъ часто показывается вмѣстѣ съ св. Юріемъ: было два брата—богатый и бѣдный. Разъ «злизъ бидный братъ на дуба ночуваты, колы такъ о пивночи бачыть: якыйсь чоловикъ гоныть сылу звиря, а позаду другый чоловикъ јиде на воззи. То булы Лисунъ и св. Юріі. Отъ прыгнавъ Лисунъ звиря, да якъ разъ—пидъ того дуба, дѣ сидивъ чоловикъ; а св. Юрій почавъ раздиляты окрайчи хлиба, що булы на воззи». Раздалъ всѣмъ волкамъ по краюхѣ, одна только и осталась—и ту отдалъ онъ бѣдному: «се тоби, каже, Господь давъ счастя! з' цёго окрайчика ты вже певне, що разживешься». И въ самомъ дѣлѣ бѣдный разжился; «окрайця того ни якъ не можна зъисты; що ни појидять, а назавтра винъ и стане такимъ, якъ бувъ; усе приростае!» Позавидовалъ богатой счастью бѣднаго брата, пошелъ къ дубу и взобрался на верхушку; да на ту пору не достало у св. Юрія одного хлѣба, и онъ назначилъ обдѣленному волку сѣсть завидущаго богача. Пастухи, которые знаются съ лѣшимъ, по народному повѣрью, вовсе не пасутъ скотины, а пасетъ ее услужливый лѣсовикъ. Подъ Юрьевы праздники, и весною, и осенью, въ курской и другихъ губерніяхъ крестьяне ничего не работаютъ изъ шерсти, опасаясь, чтобы волки не поѣли за то овецъ¹);

¹) Послов. Далъ, 981; Черты литов. нар., 94. Сравни слѣдующія повѣрья: замѣчаютъ, въ какой день прійдется Срѣтенье (2-го фев-

712

а въ Литвѣ съ этой-же цѣлю постятся въ день 23-го апрѣ-
ля ¹).

Стихійные боги, издревле представляемые существами че-
ловѣко-подобными, не чуждались и звѣриныхъ образовъ; обле-
каясь въ облачные покровы (= шкуры), они или совершенно
превращались въ животныхъ, или усвоивали себѣ какіе-ни-
будь отдѣльные ихъ признаки. Въ миоологіи индѣйцевъ, гре-
ковъ и другихъ народовъ—въ представленіяхъ боговъ замѣ-
чается смѣшеніе человѣческихъ формъ съ формами быка, ко-
ровы, барана и козла ²), и такія смѣшенныя изображенія
удерживались даже въ самую цвѣтущую пору греческой пла-
стики. Славянскій Радигостъ изображался съ головою буй-
вола на груди ³), а вѣдьмамъ (вѣщимъ облачнымъ женамъ) и на Руси, и въ Германіи придаются коровьи хвосты ⁴). Но если, съ одной стороны, древній человѣкъ въ явленіяхъ природы усматривалъ различныхъ животныхъ и своимъ не-
беснымъ богамъ придавалъ звѣриные типы; то съ другой сто-
роны—отъ этихъ миочическихъ образовъ онъ бралъ чудесныя,
божественныя свойства и надѣлялъ ими обыкновенныхъ, зем-
ныхъ звѣрей. Утрачивая живую связь съ древнѣйшими выра-
женіями языка, онъ мало по малу забывалъ о небѣ и свое ре-
лигіозное чувство обращалъ на міръ окружавшихъ его живот-
ныхъ. Исконное, коренное значеніе слова терялось; мысль о
могучемъ стихійномъ явленіи, для котораго оно служило ме-
тафорою, дѣлалась недоступною сознанію, и затѣмъ оставалась
странная, лишенная смысла миоческая форма. Настоящее

раля), и въ тотъ день въ продолженіи цѣлаго года не снують ос-
новъ, чтобы не встрѣтиться съ волками (Цебриков, 270); бол-
гары, во время зимняго солоноворота, не работаютъ мужскаго платья,
потому что кто выйдетъ въ такомъ платьѣ въ поле, того съѣдятъ
волки (Каравел., 279). — ¹) Ганушъ, 138.—²) D. Myth., 305, 631;
Andeut. eines Systems der Myth, 186—7, 194—5.—³) Карамз. И.
Г. Р., I, 85. — ⁴) Die Götterwelt, 27.

713

божество исчезало; въ старинныхъ сказаніяхъ о немъ, въ мо-
литвенныхъ къ нему обращеніяхъ народъ не узнавалъ болѣе
небеснаго властителя; понимая каждое слово, каждое выраж-
ніе буквально, онъ вмѣсто бога обрѣталъ простаго быка, ба-
рана или козла, и твердо-убѣжденный въ святости прародитель·
скаго преданія — нёсъ имъ свои мольбы и жертвы. Поклоненіе
этимъ животнымъ особенно сильно было распространено на
востокъ ¹); Я. Гриммъ указалъ на слѣды его у германцевъ
²). У славянъ сохранились только нѣкоторыя отрывочныя
указанія, намекающія на этотъ древній культъ. Въ орловской
губ. купленную корову вводятъ на дворъ чрезъ разостланную
въ воротахъ шубу; хозяйка кланяется ей въ ноги и по-
даетъ на заслонкѣ посыпанный солью хлѣбъ, чтобы
корова не скучала по прежнему жилью и не бѣгала съ новаго
двора. Въ калужской губ. въ двѣнадцатый день послѣ того,
какъ отелится корова, ее омаливаютъ. Это дѣлается такъ:
хозяйка варитъ молочную кашу, горшокъ съ приготовленной
кашею ставить въ чашку овса, а чашку эту — въ рѣшето, на-
полненное сѣномъ; помолившись Богу, она вынимаетъ
крестообразно четыре частицы каши, и каждую часть кладетъ

¹) Индѣйцы чтили священныхъ быковъ, и въ Бенаресѣ до позднѣйшаго времени были эти свободно разгуливали по улицамъ города. Египтяне поклонялись Апису (черному быку, съ бѣлымъ пятномъ на дбу), для которого былъ воздвигнутъ въ Мемфисѣ храмѣ. Они вѣрили, что быкъ этотъ зарождается во чревѣ своей матери отъ луча небеснагосвѣта; не убивали коровъ и не вкушали ихъ мяса, чтобы случайно не умертвить матери будущаго Аписа; быковъ же убивали не иначе, какъ послѣ осмотра и съ разрѣшенія жреповъ. Нарушитель означенныхъ постановленій подвергался смертной казни. Евреи не разъ нарушали строгость монотеизма и обнаруживали наклонность воздавать божескія почести быкамъ и коровамъ; по выходѣ изъ Египта, они слили золотаго тельца; впослѣдствіи Іеровоамъ устроилъ два храма для священныхъ тельцовъ въ Ве-еелѣ и Данѣ. — ²) D. Myth., 630—1: „zu Hvītabaer verehrten die leute ein rind, zu Upsal eine kuh“; Москв. 1851, XIV, 143—4.

714

въ соотвѣтственную сторону сѣна; потомъ смѣшиваетъ сѣно
съ овсомъ и кормъ этотъ отдаетъ коровѣ, чтобы она была
здорова и обильна молокомъ; оставшаяся каша сѣдается въ
семьѣ. Въ нѣкоторыхъ деревняхъ коровѣ, которая принесла
первенца, обвязываютъ около роговъ бѣлую тесемочку ¹). На
Троицынъ день бѣлорусскіе поселяне, праздную приходъ вес-
ны, сплетаютъ коровамъ на рога зеленые вѣнки ²)—обычай,
извѣстный и въ Германіи. О торжественномъ поѣздѣ съ бы-
комъ, въ честь плодотворящаго Тура, упомянуто выше. Бара-
новъ и козловъ (особенно послѣднихъ) держатъ у насъ на ко-
нюшняхъ, съ цѣлію предохранить лошадей отъ проказъ домо-
ваго; кто соблюдаетъ это, у того домовой не станетъ трогать ло-
шадей (на которыхъ любить онъ кататься по ночамъ), а будетъ
разъѣзжать на козлѣ или баранѣ ³). Повѣрье — весьма
знаменательное; ибо домовой, представитель очага, по перво-
начальному значенію, есть богъ Агни, тождественный Перу-
ну-громовержцу, и слѣдовательно ему также прилично йздить
на козлахъ, какъ и скандинавскому Тору. Въ Швабіи и Бран-
денбургѣ крестьяне держатъ въ хлѣвахъ козла, чтобы домаш-
ній скотъ не былъ испорченъ нечистыми духами; такъ какъ
богъ-громовникъ выйзжаетъ на небо разить темныхъ демоновъ,
то эти послѣдніе ощущаютъ невольный трепетъ передъ коз-
ломъ, на которомъ появляется Торъ во время грозы ⁴). Для
того, чтобы домовой не гонялъ куръ, ихъ нарочно окурива-
ютъ козьей шерстью ⁵). Козелъ, по мнѣнію нашего про-
стонародья, задабриваетъ гнѣвнаго домоваго, и потому для
усмиренія его зарываютъ передъ жильемъ черепѣ
козла ⁶). У лонгобардовъ, по свидѣтельству римскаго Па-

¹) Шевыр. Поѣздка въ Кирилло-бѣлоз. монастырь, І, 132 — ²) Вѣст. Евр. 1828, V—VI, 83—84.—³) Чернигов. Г. В. 1842, 36. — ⁴) Die Götterwelt, 193. — ⁵) Этн. Сб., Vl, 147.—⁶) Ворон. Лит., Сб., 377; волохи ставятъ на границахъ шесты съ воткнутыми на нихъ

715

терика (кн. III, гл. 28), былъ обычай приносить въ жертву
дьяволу голову козла; жертвоприношеніе это сопровожда-
лось пѣніемъ обрядовыхъ пѣсень и пляскою (скаканіемъ) во-
кругъ требища ¹). Народная сага, приписывая чорту хране-
ніе сокровищъ, разсказываетъ, что нечистый только тому дозво-
ляетъ овладѣть ими, кто принесетъ ему чернаго козлен-
ка ²). Самое созданіе козла нѣмецкое преданіе присвоиваетъ
дьяволу ³); на Руси есть подобное-же повѣрье: когда Богъ
создалъ человѣка, то дьяволу стало завидно, и онъ намѣсилъ
глины и слѣпилъ изъ нея точь въ точь свое подобіе—съ бо-
родой, хвостомъ и рогами; но сколько ни дулъ — не могъ вдох-
нуть въ него жизни. Тогда дунулъ Господь—и тотчасъ-же
вскочилъ козелъ, бросился на чорта и началъ бить
его рогами; пспуганный чортъ обратился въ бѣгство. Съ
той поры онъ ничего такъ не боится, какъ козла ⁴). По другимъ
же разсказамъ, черти, подобно громовнику, бами разѣзжаютъ
верхомъ на козлахъ ⁵), чтō объясняется ихъ древнѣйшею
связью съ темными тучами. Замѣтимъ при этомъ, что въ эпоху
христіанскую «дьяволъ» сдѣлался общимъ нарицательнымъ
названіемъ для всѣхъ облачныхъ и грозовыхъ духовъ, кото-
рыхъ языческая древность изображала козлоногими и рогаты-
ми сатирами, фавнами, лѣшими ⁶). Средневѣковые конопис-
цы воспользовались уже готовыми образами и рисовали лу-
каваго духа съ рогами, хвостомъ и козлиными ногами; подоб-
ныя изображенія чертей и лѣшихъ встрѣчаются и на лубочныхъ
картинахъ. Домовой, по русскому повѣрью, — малорослый
старикъ, весь покрытый теплою, косматою шерстью ⁷).

бараньими головами, обращенными на востокъ, для предохраненія
скотины отъ падежа (Шоттъ, 301) –¹) Die Götterwelt, 128; Фило-
лог. Зап. 1862, II, 77. –²) D Myth., 961. –³) Сказ. Грим, II, стр.
318. –⁴) Духъ Христіанина 1861–2, XII, 273. –⁵) Основа 1862,
VIII, 25–26, въ отдѣлѣ: „з’ народн. усть“. – ⁶) Der Urspr. der
Myth., 220 –⁷) Записки Авдѣев., 144–5; Терещ, VI, 128.

716

На Україні на первой неділько великаго поста водят по улиці козла і поют веселія п'єнси ¹); тот'яе обряді совершался прежде на Коляду, теперь же в дни Рождественских Святок водят ряженых, из которых один представляється козу, а другой пастуха. В'я Швеціі водят на Рождество нариженнаго козлом юношу—julbock, а в'я Германіі носять, вм'єсто того, klapperboek (шест, обтянутый козьей шкурою)—символ той громовой трещотки, которую бог' Гермес' подарил Геркулесу ²).

Когда старинныя сказанія о миочических стадах сьвы-
соты облачных пространств' были низведены на землю, тог-
да возник' ц'ялый ряд' суев'рных прим'ѣтъ и обрядовъ,
основанных' на буквальномъ пониманіи различных метафо-
рическихъ выраженій. Многіе изъ этихъ прим'ѣтъ и обрядовъ
указаны нами выше. Такъ къ богу-громовнику, доителю небес-
наго молока — дождя, стали приб'гать съ мольбами напол-
нить обильнымъ молокомъ сосцы земныхъ коровъ; пожаръ,
произведенный молніей, стали гасить коровью шерстью,
навозомъ или молокомъ ³). Въ томской губ. обжоги
до сихъ поръ л'ѣчатъ овечьимъ пометомъ ⁴). Въ Швей-
царіі втыкаютъ на домахъ бычья головы для предохране-
нія отъ грозы ⁵). Во время засухи въ нѣкоторыхъ русскихъ
деревняхъ крестьяне нарочно оставляютъ свой скотъ въ по-
ляхъ безъ воды, чтобы они ревомъ своимъ понудили Бога
сжалиться и даровать дождь (черниг. губ.): мычанье
стадъ — метафора грома, сопровождающего дождевые ливни.
По мычанью коровъ славяне гадали о будущемъ, точно также,
какъ гадали они по ржанію коней ⁶). Въ Перунѣ, бороздящемъ
небо своими огнедышащими быками, язычникъ признавалъ бо-

¹) Костомар. С. М., 72.—²) Ганушъ, 231 Die; Götterwelt, 142.—
³) Ibid., 194.—⁴) Этн. Сб., VI, 134—⁵) Der Urspr. der Myth., 169.
—⁶) Оп. Румян. Муз., 551—2.

717

га-дарователя всякаго плодородія, устроителя брачныхъ сою-
зовъ и охранителя поземельнаго владѣнія. По этому какъ вер-
женіе молота (эмблема молніи) освящало право на владѣніе
землею, такъ освящалось оно и опахиваніемъ быками.
По разсказу Тита-Ливія, Горацій Коклесъ получилъ въ соб-
ственность столько полей, сколько могъ опахать въ продолж-
женіе одного дня (quantum uno die circumararit); скандинав-
ская сага говоритъ о королѣ Гильфѣ, что онъ пожаловалъ Ге-
фіонѣ такое количество земли, какое вспахали четыре быка
въ теченіи сутокъ. Тоже значеніе придавалось и воловьей
или козлиной шкурѣ. Дидона покупаетъ въ Африкѣ столь-
ко земли, сколько можно обложить одной кожею; послѣ того
разрѣзываетъ кожу на ремни и облагаетъ общирный участокъ,
который и дѣлается ея безспорнымъ пріобрѣтеніемъ. Я. Гриммъ
приводитъ подобныя-же сказанія, принадлежащія нѣмецкимъ
племенамъ ¹). Наканунѣ новаго года на Руси прибѣгаютъ къ
такому гаданію: дѣвушка идетъ въ хлѣвъ и первой попавшейся
въ потьмахъ скотинѣ даетъ блинѣ; послѣ того вносятъ огонь,
и если блинѣ достался быку — то гадальщица скоро выйдетъ
замужъ, а если коровѣ — то не жди жениха; или, приходя въ
хлѣвъ, она схватываетъ какое-нибудь животное: если это ба-
ранъ, то быть ей скоро замужемъ, и наоборотъ — если попа-
лась овца ²). Гаданіе это извѣстно и въ Германіи ³). Литовцы
давали жениху и невѣстѣ зажареныя козлиныя или мед-
вѣжьи и дѣтородныя яйца ⁴): вѣрили, что такая яства надѣ-
ляла ихъ силою многоплодія.

Древнѣйшимъ воззрѣніемъ на грозовыя тучи, какъ на ста-
да различныхъ животныхъ и звѣриныя шкуры, объясняется
обрядъ рѣженья. На праздникъ Коляды, когда народившееся

¹) Сынъ Отеч. и Съвер. Арх. 1831, XXIII, стат. Гримма: „О
поэзіи въ правѣ“, 163—6.—²) Маякъ, ХІ, 38—39.—³) D. Myth.,
1071.—⁴) Рус. Сл. 1860, V, 40.

718

солнце и прибывающій свѣтъ дня возбуждаютъ мысль о гря-
дущемъ оживленіи природы, и въ дни масленицы, великаго
поста и Пасхи, когда начинается весна и природа дѣйстви-
тельно просыпается отъ зимняго сна, было въ обычаѣ — съ
радостными пѣснями и кликами водить по полямъ и селамъ
тѣхъ животныхъ, въ образѣ которыхъ чтились творческія си-
лы весеннихъ грозъ, проливающихъ дожди, просвѣтляющихъ
небо и дающихъ землѣ плодородіе. Это торжественное, обря-
довое шествіе имѣло символическій характеръ и наглядно вы-
ражало возвратъ ясныхъ, теплыхъ дней и дождевыхъ, мол-
ніеносныхъ облаковъ. Тоже значеніе принадлежитъ и обряду,
совершаемому ряжеными или окрутниками Вмѣсто шес-
твія съ дѣйствительными животными, поселяне сами обле-
каются въ звѣрины шкуры и принимаютъ видъ оборот-
ней; они наряжаются быками, баранами, козлами, лисицами, мед-
вѣдями, собаками и волками, наряжаются бабой-ягой (вѣдьмою)
и чертями. Чаще всего употребляется въ дѣло вывороченный
тулупъ и длинная льняная борода. Представляющій чорта на-
тягиваетъ на себя что-нибудь косматое, лицо обмазываетъ
сажею, къ головѣ приставлетъ рога, а въ зубы беретъ горя-
чій уголь. Въ такихъ нарядахъ окрутники бѣгаютъ по ули-
цамъ шумными вереницами, пляшутъ и кривляются, (распѣ-
ваютъ громкія пѣсни и бьютъ въ тазы, заслонки и бубны ¹),—
чѣмъ обозначался тотъ неистовой разгулъ, съ какимъ явля-
лись весною облачные духи; ибо въ полетѣ грозовыхъ тучъ
народъ видѣлъ ихъ буйныя пляски, а въ свистѣ бури и рас-
катахъ грома слышалъ ихъ дикія пѣсни и оглушительный
звонъ (см. гл. VI). Противъ этихъ обрядовъ, несомнѣнно-

¹) Zarysy domove, III, 274; Терещ., VI, 136; VII, 133, 162, 183, 195, 224. 295—6, 309, 336—9, 347; Прост. празд., I, 37—38; II, 31—32; Сахаров., II, 73—74; Очеркъ архангел. губ. Верещагина, 228—9; Москв 1849, IX, ст. Сумарокова, 5—7.

719

принадлежавшихъ къ древнему языческому культу, христі-
анство возставало съ особенною ревностью; вмѣстѣ съ дру-
гими суевѣріями, осуждались и «косматыя сатирскія хари»,
запрещалось накладывать на себя «личины и платье скоморо-
шеское» ¹). Если справедливо толкованіе, даваемое слову:
«москолоудство» ²), то еще въ ХІ вѣкѣ новгородскій епископъ
Лука Жидята возвышалъ свой голосъ противъ ряженья. Ав-
торъ Синопсиса, описывая празднованіе Коляды, говоритъ:
«ины лица своя и всю красоту человѣческую, по образу и по
подобію божію сотворенную, нѣкими лярвами (larva — маска,
личина) или страшилами, на діавольскій образъ пристроенны-
ми, закрываютъ, страшаще или утѣшающе людій, Творца же
и зиждителя своего укоряюще и аки бы не довольствующе
или мерзящеся твореніемъ руку его». Обычай однако былъ
такъ силенъ, что удержался до нашихъ дней, хотя уже давно
утратилъ всякой смыслъ и обратился въ простую забаву.
Подъ вліяніемъ христіанскихъ поученій, у людей набожныхъ
составилось убѣжденіе, что наряжаться на Святки, надѣвать
на себя «харю» (маску) — грѣшнѣ, и что единственное сред-
ство очиститься отъ этого грѣха—окунуться въ крещенскую
прорубь послѣ водосвятія. Такое омовеніе водою, необходимое
для всѣхъ округниковъ, служило нѣкогда символическимъ
знаменіемъ тѣхъ дождевыхъ потоковъ, въ которыхъ купаются
облачные духи.

¹) Ак. Ист., IV, 35; Описан. Архива стар. двѣлъ, 296–7. — ²) Рус. Дост., I, 9, 12; Мысли объ истор. рус. яз., 144. Слово „моско-лоудство“ — сложное: а) маска и б) luda—покровъ, luditi — покрывать (хорват.), luden—newalené sukno (чешск.).

720

XIV.

СОБАКА, ВОЛКЪ И СВИНЬЯ.

Быстрый бѣгъ собаки составляетъ тотъ существенный признакъ, по которому она получила свое названіе: санскр. çvan (çvâna, çuna, çuni—муж. рода, çvânî, çuni—женск. p.), инд. svân, бенг. çvâ—отъ корня çun — ìre, çu (ведаич.)—быстрый, стремительный; въ зендѣ çv переходитъ въ ҫр—ҫpan и ҫpaka (жен. p.)=рус. собака; греч. χόσων, κούνδς образовалось изъ первоначальной формы kvan — точно также, какъ лат. canis есть сокращенное evanis. Другое названіе пёсъ (пол. pies, илл. pas, чешск. pes, армор. püze) имѣетъ въ санскритѣ корень pis (pêsati, pisyati)—ire, и собственно значитъ: бѣгунъ ¹). Сербы говорятъ: «брзкао пас, као тица» (быстръ какъ песъ, какъ птица ²); у насъ эпитетъ борзый придается коню, а съ перестановкою ударенія: борзой — легконогой породѣ охотничьихъ собакъ. Нѣмцы борзую собаку называютъ windhund, англійскую охотничью собаку — windspiel и wind. Вмѣстѣ съ этимъ самый вѣтръ сталъ олицетворяться въ образѣ рыскающаго пса; норвежская загадка: «es steht ein Hund auf dem Glasberg (=блестящій сводъ неба) und bellt ins Meer hinaus» означаетъ: вѣтръ, шумящій въ парусахъ корабля ³). Свистъ вѣтровъ и гулъ бури были уподоблены собакьему лаю и вою; нѣмцы говорятъ: «heult der sturm», подобно тому какъ нашъ языкъ допускаетъ выраженія: вой бури и вихрей, вой собакъ и вол-

¹) Пикте, І, 376, 380 — ²) Сри. н. посл., 29. — ³) Die Götterwelt 96.

721

ковъ. Эдда даетъ вѣтру названіе heuler. Въ церковнославянскомъ словарѣ Алексѣева хоръ — западный вѣтръ. рѣченіе, родственное съ словомъ хоръ — борзой, ловчій песцъ ¹); въ клятвахъ верхнихъ лужичанъ khort употребляется въ значеніи нечистаго духа ²). Финнской эпосъ знаетъ быстроногихъ собакъ, порожденныхъ западнымъ вѣтромъ ³). Гимны Ригъ-Веды упоминаютъ о небесной сукѣ Saramâ (быстрая), которая, по повелѣнію Индры, слѣдить за демонами, похищающими облачныхъ коровъ, и открываетъ мѣсга, куда онъ уведены; въ награду за то, богъ-громовержецъ даетъ ей молока (=дождь), которымъ кормитъ она своихъ щенятъ. Самому Индрѣ и его спутнику Vâyu (богу вѣтровъ) дается эпитетъ cunas ⁴). По греческому сказанію, Геркулесъ прежде, нежели захватилъ славныхъ красношерстныхъ быковъ чудовищнаго царя Геріона, долженъ былъ убить двуглаваго пса Орта; песцъ этотъ былъ порожденіемъ Эхидны и Тифона и обладалъ страшною силою. У великановъ скандинавскаго эпоса были не только черные быки и златорогія коровы (грозовыя облака), но и собаки (вихри), которымъ владыка исполнскаго племени Тримъ вилъ золотыя привязи ⁵). Русское преданіе одноокихъ, прожорливыхъ великановъ представляетъ съ собачьими головами и называетъ ихъ песиголовцами ⁶): въ такомъ смѣшенномъ—полузвѣриномъ, получеловѣческомъ образѣ фантазія олицетворила демоновъ грозовыхъ тучъ, дышащихъ бурями. Въ связи съ этимъ преданіемъ стоять средневѣковой разсказъ объ Александрѣ Македонскомъ и католическая легенда о св. Христофорѣ. Въ числѣ другихъ чудовищъ, которыхъ встрѣтилъ Алек-

¹) Обл. Сл., 250.—²) Volkslieder der Wenden, II, 265.—³) Ж. М. Н. П. 1846, III, ст. Гримма, 187.—⁴) Orient und Occid., годъ 1, IV, 586; German. Myth., 218.—⁵) Симрокъ, 61.—⁶) Номис., 79; Морск. Сборн. 1856, XIV, стат. Чужбинскаго. Сибиряки вѣрять, что есть на свѣтѣ люди съ собачьими головами и конскими копытами —Этн. Сб., VI, 149.

46

722

сандръ Македонскій въ своемъ многотрудномъ походѣ на вос-
токъ, были и кинокефалы — люди съ песьими головами; онъ
загналъ ихъ въ горы (— тучи, см гл. XVIII) и заключилъ
въ подземныхъ пещерахъ ¹). Это баснословное сказаніе зане-
сено въ наши старинныя рукописи изъ чужеземныхъ источ-
никовъ; тѣмъ не менѣе оно важно и для исторіи славянскихъ
преданій, ибо въ основѣ его лежатъ представленія, общія
всѣмъ индоевропейскимъ народамъ. Содержаніе легенды о св.
Христофорѣ ²) исполнено высокой поэзіи: въ давнія времена
жилъ на свѣтѣ славный великанъ, по имени Оферушъ. Это
былъ человекъ столь огромнаго роста, что когда померла его
мать — онъ захотѣлъ насыпать надъ нею могильный курганъ,
набралъ въ свой сапогъ земли, вытрясь на трупъ усопшей, и
вмѣсто кургана вознеслась высокая гора подъ самыя облака;
а тамъ, откуда взялъ онъ землю, стала пропасть — на столь-
ко-же миль глубиною, на сколько новая гора высилась надъ
земною поверхностью. Оферушъ усѣлся надъ пропастью и
горько-горько плакалъ, слезы его струплись въ бездну и об-
разовали море; отъ того-то морская вода горька и солона, какъ
слезы. Въ этихъ подробностяхъ узнаемъ преданіе о великанѣ-
создателѣ облачныхъ горъ и дождевыхъ морей. Задумалъ Офе-
рушъ поискать себѣ господина, сильнѣй котораго не было бы
никого на свѣтѣ; прежде всего служилъ онъ у могучаго коро-
ля, но король боялся нечистаго — и Оферушъ перешелъ на
службу къ чорту; оказалось, что и чортъ не безъ страха, что
онъ боится крестнаго знаменія. Тогда великанъ покинулъ его
и пошелъ искать Христа. Встрѣтившись съ убогимъ пустын-
никомъ, онъ обратился къ нему съ вопросомъ: «гдѣ Хрис-
тосъ?» — Вездѣ! отвѣчалъ старецъ. «Какъ-же мнѣ служить
ему?» — Молися и трудись! Оферушъ не умѣлъ молиться, но

¹) Ист. очер. рус. слов., II, — рисунокъ, приложенный къ стр. 147.—²) Семенск., 27—30.

723

за то готовъ былъ на тяжкіе труды. Пустынникъ привелъ его
къ бурному, стремительному потоку, въ глубинѣ котораго то-
нулъ всякой, кто хотѣлъ переправиться на другую сторону.
«Тебѣ даны исполинское тѣло и необыкновенная крѣпость
силъ, сказалъ пустынникъ; переноси на своихъ плечахъ пи-
лигримовъ черезъ воды потока. Твори это во имя Христа, и
онъ приметъ тебя своимъ слугою?» Съ той поры и днемъ, и
ночью великанъ переносилъ черезъ потокъ странствующихъ
богомольцевъ, опираясь на огромную сосну, которая служила
ему посохомъ. Разъ ночью, утомленный дневнымъ тру-
домъ, онъ крѣпко заснулъ; сквозь сонъ послышался ему го-
лосъ ребенка, трижды назвавшій его по имени. Великанъ всталъ,
посадилъ ребенка на плечо и пошелъ въ воду, которая прежде
едва доходила до его колѣнъ; но теперь волны вздымались все
выше и выше и съ бѣшенствомъ били о крутые берега. Оферушъ
почувствовалъ на себѣ страшную тяжесть, согнулся подъ но-
шею и со страхомъ сказалъ: «о дитя! отчего ты такъ тяжело,
какъ будто бы я поднялъ на свои рамена цѣлый міръ?»—Ты
поднялъ того, кто сотворилъ міръ! отвѣчалъ младенецъ. Хрис-
тосъ. Окрещенный самимъ Спасителемъ во имя Отца и Сы-
на и Св. Духа, великанъ назывался съ того времени Христо-
форомъ, т. е. носителемъ Христа. Подобно другимъ апо-
крифическимъ повѣстямъ сказаніе это создалось на почвѣ древ-
нѣйшихъ миоическихъ представленій, и по мнѣнію ученыхъ—
есть не болѣе, какъ подновленная въ христіанскомъ духѣ са-
га о Торѣ, который изъ страны іотовъ (великановъ) перенесъ
черезъ шумные воды Орвандилла Смѣлаго. Örvandill (=
дѣйствующій стрѣлою; örvandilla, atvanda—дѣлать, про-
изводить) — олицетвореніе малютки-молніи ¹), которую не-

¹) Орвандиллъ — мужъ въщей Grøa (at grøa—рости, зеленѣе, заживлять, исцѣлять), т. е. облачной жены, дарующей полямъ зелень и жизнь.

46*

724

сетъ великанъ-туча или шествующій среди дождевыхъ потоковъ, одѣянный облаками Торъ. Западные народы представляютъ св. Христофора великаномъ съ страшнымъ лицомъ и такими-же красными волосами, какіе были у Тора; отъ этого древняго бога онъ наслѣдовалъ владычество надъ грозою и градомъ. Въ храмъ ёв. Христофора въ Кельнѣ приходили въ старину молиться о прекращеніи непогоды, о защитѣ отъ громовыхъ ударовъ и опустошительнаго граду. Восточныя-же преданія даютъ св. Христофору песью голову, съ которой онъ изображался на древнихъ иконахъ ¹).

Вѣтры, какъ быстроногіе охотничьи псы, гонятъ передъ собою облака, которые (какъ было уже объяснено) олицетворялись въ образѣ различныхъ животныхъ. Отсюда возникло извѣстное у германскихъ племенъ поэтическое сказаніе о дикой охотѣ (wilde jagd), или по другому представленію — о неистовомъ воинствѣ (wütendes Wuotanes heer). Для какого естественнаго явленія миологія даетъ по нѣскольку разнообразныхъ картинъ; иначе и быть не могло, потому что въ глубочайшей древности всякой смотрѣлъ на явленія прорады съ той точки зрения, какая была ему ближе и понятнѣе по образу его жизни и занятій: пастухъ смотрѣлъ на нихъ именно какъ пастухъ, охотникъ—какъ охотникъ, воинъ — какъ воинъ, и всѣ они свои особенныя, отдѣльныя собышенія вносили въ общую сокровищницу народныхъ вѣрованій. Соединенное первоначально съ именемъ Вуотана (имя это родственно съ словомъ «wuth» и означаетъ: бога, грядущаго въ вихряхъ и бурѣ), сказаніе о дикой охотѣ впослѣдствіи было перенесено на нѣкоторыхъ знаменитыхъ героевъ. Когда вѣтеръ шумитъ въ лѣсу, въ Помераніи, Мекленбургѣ и Голштейнѣ обыкновенно говорятъ: «der Wöde jagt!» ²). Часто бываетъ,

¹) Die Götterwelt, 216; Филолог. Зап. 1862, II, 83–84.—²) О несущихъ по небу облакахъ говорится: „jagen die Wolken“.

725

разсказываютъ народныя саги, что въ свѣтлую, тихую ночь
внезапно раздается страшный гулъ, свѣтъ мѣсяца номеркаетъ,
вихри подымаютъ свистъ, деревья ломаются и падаютъ съ трес-
комъ, и въ разрушительной бурѣ несется по воздуху дикой
охотникъ—одинъ, или въ сопровожденіи большаго поѣзда ду-
ховъ, которыхъ называютъ: nachtvolk, nachtgejäge. На
статномъ, бѣломъ какъ молоко конѣ, извергающемъ
изъ ноздрей и рта пламя, скучетъ древній богъ во главѣ
огромной свиты; голова его покрыта шляпою съ широкими по-
лями; плащъ, накинутый на плечи, далеко развѣвается по
вѣтру. Эта одежда составляетъ такой неотъемлемой аттри-
бутъ Вуотана, что ради ея онъ называется въ сагахъ Hakel-
bärend — (Hakol-bërand или Hakelberg), т. е. носитель
мантиi, плаща (др.-вер.-нѣм. hahhul, сканд. hökul, англос.
hacele—одѣяніе, плащъ, броня; bēran — носить). Подновляя
древнее преданіе во вкусѣ средневѣковыхъ христіанскихъ воз-
зрѣній, саги разсказываютъ, что Hakelbärend былъ страстный
охотникъ, которыйъ выѣзжалъ на ловъ даже по воскреснымъ
днямъ, и за такое нечестіе по смерти своей увлеченъ въ воз-
душныя пространства, гдѣ и продолжаетъ охотиться, не вѣдая
ни днемъ, ни ночью покоя. По другой варіаціи наказаніе это
постигло его— потому, что, будучи на смертномъ одрѣ, онъ
не хотѣлъ слышать о небѣ и на увѣщанья пастора возразилъ:
«Господь Богъ можетъ спокойно пребывать на небесахъ, толь-
ко бы оставилъ мнѣ мою охоту!» — Такъ охоться-же ты до
страшнаго суда! сказалъ ему пасторъ. Иногда дикой охотникъ
выѣзжаетъ не верхомъ, а въ огпенной колесницѣ на вы-
дыхающихъ пламя лошадяхъ; колесницей управляетъ
возничій, онъ громко хлопаетъ бичемъ и послѣ каждаго уда-
ра сыплются молніеносныя искры. Свѣту Водана или
вообще дикаго охотника, которыйъ нерѣдко представляется бо-
родатымъ великаномъ или чортомъ, составляютъ между про-

726

чимъ и тѣни умершихъ. Поѣздъ этотъ сопровождается хищ-
ными, пожирающими трупы птицами, и между ними всѣхъ за-
мѣтнѣе стаи вороновъ (воронъ—вѣщая птица Одина). Всѣдь
за шумною толпою мчатся сѣ визгомъ и лаемъ большіе и малые
черные псы, которыхъ Воданъ возбуждаетъ къ гоньбѣ гром-
кимъ охотничьимъ возгласомъ: го-го! Трубятъ рога, и ихъ зву-
камъ вторятъ множество другихъ музыкальныхъ инструмен-
товъ и неистовые клики охотниковъ. Цѣлью охоты бываютъ
звѣроподобныя тучи — быстроногіе кони, олени и боровы, па-
сущіеся на небесныхъ пажитяхъ, или облачная полногрудая
дѣва (windsbraut, waldfrau), за которую гонится Воданъ, какъ
за своею добычею. При нечаянной встрѣчѣ съ этимъ чудес-
нымъ поѣздомъ путникъ долженъ броситься наземь и лежать
до тѣхъ поръ, пока ни пронесется надъ нимъ бѣшеное собори-
ще; въ противномъ случаѣ — бѣда! смѣлый путникъ подымается
вихрями на воздухъ и далеко отъ родины падаетъ низвержен-
ный на землю. Еще опаснѣе смотрѣть на дикую охоту изъ
окна: нескромное любопытство вознаграждается такимъ силь-
нымъ ударомъ, что человѣкъ падаетъ зàмертво и на лицѣ его
остается навсегда огненное пятно, или онъ теряетъ зрѣніе —
страшный бичь выстёгиваетъ ему оба глаза. Впрочемъ иногда
дикой охотникъ бываетъ благосклоннѣе, и тому. кто ответов-
ся на его кликъ такимъ-же возгласомъ, бросаетъ, какъ участ-
нику въ охотѣ, часть своей добычи: обыкновенно онъ бро-
саетъ заднюю ногу оленя или другаго пойманнаго звѣря,
которая потомъ превращается въ серебро и золото. Въ этихъ
преданіяхъ народная фантазія соединила вмѣстѣ многія мета
форическія представлѣнія и создала изъ нихъ исполненную
грандіозной поэзіей картину грозы, уподобляемой охотѣ. Плащъ
Водана, его широкая шляпа и неудержимый конь — все это
знакомыя намъ метафоры несущихся по небу облаковъ (при-
помнимъ: плащъ-самолётъ, шапку-невидимку и крылатыхъ,

727

огнедышащихъ коней — гл. Х и ХІІ); присвоенный ему бѣлый
конь смѣняется нерѣдко чернымъ (такъ какъ понятіе объ-
этомъ цвѣтѣ нераздѣльно съ тучами), грива котораго свер-
каетъ огненными и блёстками. Вой собакъ, шумные клики
охотниковъ, звуки роговъ и нестройная музыка — поэтическіе
образы завывающей бури и громоваго грохота. Бичь, разсы-
пающій искры и ослѣпляющій зрѣніе, есть Перуновъ бичь-
молнія (blitzespeitsche — см. выше стр. 282); тоже значеніе
принадлежитъ и задней ногѣ, бросаемой Воданомъ, ибо keule
равно означаетъ и заднюю ногу (лопатку) и громовую палицу
(donnerkeil— стр. 248, 258 ¹); изъ рукъ воинственнаго Тора
молнія упадаетъ поражающимъ молотомъ или стрѣлою, а изъ
рукъ дикаго охотника она, соотвѣтственно всей остальной об-
становкѣ, низвергается, какъ часть охотничей добычи. Ноч-
ное время охоты указываетъ на мракъ, которымъ одѣваютъ
небо грозовыя тучи. Древнѣйшіе миёы представляютъ вѣтры
и бурю существами голодными и прожорливыми; такой-же ха-
рактеръ приданъ и миоческимъ собакамъ, которые разрыва-
ютъ все, чтó ни встрѣтится имъ на пути: кто желаетъ предо-
хранить себя отъ ихъ свирѣпости, тотъ долженъ бросить имъ
въ даръ мѣшокъ съ мукдю, которую они быстро пожираютъ,
т. е. вѣтеръ разноситъ ее по воздуху. Въ нѣкоторыхъ мѣс-
тахъ Германіи, когда подымется сильный вихрь, старухи вы-
трясаютъ изъ окна мѣшокъ мукъ на улицу, со словами: «ус-
покойся, добрый Вѣтеръ! снеси это твоимъ дѣтямъ» ²). Своимъ
приношеніемъ онѣ думаютъ утолить его голодъ, какъ хищнаго
звѣря ³). Въ Швабіи ставятъ на крышахъ кисель Вѣтру, гово-

¹) Перуновы кони выбираютъ изъ облачныхъ скалъ дождевые источники ударомъ кошпытъ; младенца Вакха (—дождь) Зевсъ выносиłъ въ своей лядвіи.— ²) Или: nimm das lieber Wind, koch ein Musz für dein Kind! — ³) Die Götterwelt, 97, 108, 110 — 3 116, 120–5; D. Myth, 602, 871–5; Der heut. Volksglauhe, 15—16, 19, 24—34. Слѣды представленія грозной бури подъ видомъ дикой

728

ря: «Man müsse die Windhunde (füttern» ¹) На Рождественскіе Святки не развѣшиваютъ на дворѣ бѣлья, опасаясь, чтобы сожалѣе дикаго охотника не разорвали его въ ключи ²).

Такъ какъ въ самой природѣ дуновеніе бурныхъ вихрей не-
раздѣльно съ полетомъ грозовыхъ облаковъ, то и въ мiconче-
скихъ сказаніяхъ собака принималась за воплощеніе не только
вѣтра, но и тучи. О собакахъ дикаго охотника нѣмецкія саги
утверждаютъ, что въ стремительномъ бѣгѣ по воздушнымъ про-
странствамъ онъ сотрясаютъ съ своей шерети дождь,
оскаливаютъ огненные зубы (—молніи, см. ниже) и дви-
гаютъ огненными языками ³). Пламя огня, охватываю-
щее горючій матеріалъ, издревле казалось пожирающею
стихіею (—жрѣть—горѣть и жрать, см. гл. XX), а его пе-
реливающіеся изгнібы представлялись подобіемъ лижущихъ
языковъ. Въ гимнахъ Ригъ—Веды говорится, что Агни лежетъ
возженную жертву огненными языками ⁴). Подобныя выра-
женія, что пламя лежетъ огненными языками п по-
жираетъ свою добычу, существуютъ в у славянъ и у дру-
гихъ индоевропейскихъ народовъ. Въ переводѣ Библіи чита-
емъ: «и спаде огнь отъ Господа съ небесе, и пояде всесожи-
гаемая — и дрова, и воду, и же въ мори, и каменіе, и персть
полиза огнь» ⁵). Нѣмцы говорятъ объ огнѣ: es leckt mit
der zunge, frisst um sich; въ сказкѣ: das Feuer an ihren
Kleidern mit rothen Zungen leckte ⁶). Отсюда объясняет-
ся: а) названіе изъ унъ, даваемое домовому, представителю
домашняго очага, и б) малорусская клятва: «не хай тебе ли-

охоты находимъ и въ мѣстахъ, древле-заселенныхъ кельтами
(во Франціи, Англіи и Шотландіи); французы называютъ эту охо-
ту Farmée furieuse, mesgnie furieuse, chasse de Cain, а дикаго
охотника — chasseur sauvage, grand vendeur. — ¹) Roggenwolf u.
Roggenhund, 4. — ²) Die Götterwelt, 111. — ³) Ibid., 111, 154: Der
heut. Volksgl., 38. — ⁴) Orient und Occid. 1863, II, 252. — ⁵) Третья
кн. царствъ, XVIII, 38. — ⁶) D. Myth, 568; Сказ. Гриш., I, стр. 60.

729

зень злиже!» ¹) Эта живописная метафора была соединяема
и съ грозовымъ пламенемъ, и потому народное преданіе даетъ
небеснымъ псамъ огненные языки. На Руси разсказывается
легенда, что собака создана была голою и что шерсть ей
дана дьяволомъ ²), въ чемъ слышится темный намёкъ на
старинное представленіе облаковъ звѣриными шкурами, кото-
рыми демоны застилаютъ небесный сводъ.

Съ дикою охотою, какъ поэтическимъ изображеніемъ гро-
зы, соединяются всѣ обыкновенные признаки этой послѣдней:
тамъ, гдѣ пронесется дикая охота, хлѣбъ ростетъ выше и гуще.
По тотъ-же Воданъ, который раститъ нивы, можетъ и выби-
вать ихъ градомъ; почему въ нѣкоторыхъ мѣстностяхъ остав-
ляютъ во время жатвы связку спѣлыхъ колосьевъ для его ло-
шади, чтобы онъ былъ милостивъ и не вредилъ хлѣбныхъ по-
сѣвовъ ³). По извѣстному закону перенесенія миочическихъ
представленій съ неба на землю, народныя преданія утвержда-
ютъ, будто дикой охотникъ схватываетъ коровъ, уноситъ съ
собою въ облака и черезъ три дня возвращаетъ назадъ въ доен-
ными, или оставляетъ ихъ навсегда при себѣ; рядомъ съ этимъ
вѣрятъ также, что Воданъ даруетъ коровамъ обиліе молока.
Смыслъ тотъ, что владыка весеннихъ грозъ наполняетъ сосцы
облачныхъ коровъ дождевою влагою, и это небесное молоко
выданваетъ на землю. По окончаніи лова, дикой охотникъ и
его свита скрываются въ колодцахъ, прудахъ и источникахъ,
т. е. исчезаютъ въ дождевыхъ ливняхъ ⁴).

Разсмотрѣнныя нами преданія приписываются и дикой охот-
ницѣ, которая олицетворяетъ собою туже весеннюю грозу,
только въ женскомъ образѣ: это Frau Gaude или Фрея (другія
названія: Holda, Berhta, Fricka), родственные греческой Ар-
темидѣ (Гекатѣ), которая охотилась по ночамъ съ ловчими

¹) Номис., 73.—²) Н. Р. Лег, 14.—³) *Der heut. Volksglaube*, 24.—⁴) *Die Götterwelt*, 118, 128—9.

730

псами въ старыхъ дремучихъ лѣсахъ. Саги разсказываютъ о
Фреѣ, какъ о сопутницѣ Водана и участницѣ въ его воздуш-
ной охотѣ. О Frau Gaude существуетъ такое сказаніе: были
у ней двадцать четыре дочери, и всѣ онѣ, подобно своей ма-
тери, страстно любили охоту; однажды, носясь пò лѣсу, онъ въ
дикомъ упоеніи рѣшили, что охота лучше царства небеснаго—
и въ тоже мгновеніе превратились въ охотничьихъ сукъ: че-
тыре должны возить колесницу, на которой возсѣдаетъ Frau
Gaude, а остальные двадцать слѣдовать за нею и вѣчно про-
должать охоту между небомъ и землею ¹). Къ этому-же раз-
ряду поэтическихъ преданій принадлежитъ и греческій миөъ
объ Оріонѣ, который охотится на томъ свѣтѣ, и по имени ко-
тораго Гомеръ одну изъ блестящихъ звѣздъ называетъ Псомъ
Оріона ²).

Между славянскими племенами сказаніе о «дикой охотѣ»
далеко не получило такого полнаго развитія,—хотя отдѣльныя
метафоры, подъ вліяніемъ которыхъ оно возникло, и не были
имъ чужды. Очень можетъ быть, что самая охота не пользо-
валась у славянъ такимъ широкимъ сочувствіемъ, какъ у на-
родовъ германской отрасли; но если принять во впиваніе, что
вообще поэтическая обработка преданій у славянъ гораздо сла-
бѣе, чѣмъ у германцевъ (что, разумѣется, зависѣло отъ раз-
личія мыстныхъ и историческихъ условій, въ какія были по-
ставлены тѣ и другие), то справедливѣе будетъ объяснять ука-
занный фактъ именно изъ этого главнаго основанія. Лужичане
называютъ дикаго охотника Dyterbernat, и тѣмъ самымъ
обнаруживаютъ, что преданіе это есть не болѣе, какъ запм-
ствованная отъ нѣмцевъ сага о Дитрихѣ фонъ Бернѣ (Dietrich
von Bern). Кромѣ того, они знаютъ юную и прекрасную боги-
ню охоты — по имени Džiwica, которая любитъ охотиться

¹) Ibid., 271, 174–5; D. Myth, 877, 902; Der heut. Volksglaube, 15–16, 24.—²) D. Myth., 901; Griech. Myth. Преллера, I, 351.

731

въ свѣтлыя лунныя ночи; съ оружіемъ въ рукахъ мчится она
на борзомъ конѣ по лѣсамъ, сопровождаемая ловчими псами,
и гонить убѣгающаго звѣря. Знаютъ ее и въ другихъ славан-
скихъ земляхъ; по народнымъ разсказамъ, чудесная дѣва охо-
тится въ дебряхъ Полабіи и на высотахъ Карпатскихъ горъ ¹).
У чеховъ чтилась Děvana (по указанію Вацерада: «Letničina
i Perunova dcī»), у поляковъ — Dzievona (Zievonia),
которую авторы хроникъ сравнивали съ Церерою. ²) И ха-
рактеръ, и самое имя (Дѣва—Дива, см. выше стр. 225)
указываютъ въ ней богиню, тождественную Діанѣ ³). Чтобы
охота была удачная, въ новгородской губ. читаютъ слѣдующее
заклятіе: «пойду я въ чистое поле, въ чистомъ полѣ младъ
мѣсяцъ народился, отъ млада мѣсяца — младъ мòлодецъ: си-
дитъ на ворономъ конѣ, по колѣна ноги въ золотѣ, пò локоть
руки въ сèребрѣ, на буйной головѣ всѣ кудри въ золотѣ. Дер-
житъ мòлодецъ золотую кису, золотой топоръ и булатный ножъ;
въ золотой кисѣ лежитъ мясо, и сѣчетъ мясо мòлодецъ булат-
нымъ ножемъ и бросаетъ на мой волокъ... Возговорилъ добрый
мòлодецъ: гой еси лисицы черноухія, черноусыя, лисицы бу-
рыя, рыси и росомахи, и сѣдые волки! сбѣгайтесь на мой во-
локъ, на мою отраву — днемъ по солнцу, а ночью по мѣсяцу.
Ключь да замокъ!» Миочическій мòлодецъ съ золотыми кудря-
ми и руками — богъ весеннихъ грозъ; онъ скажетъ на воро-
номъ конѣ-тучѣ, держа въ рукѣ золотой топоръ-молнію, и раз-
брасываетъ притраву, чтобы сбѣгались на нее волки, лисицы,
рыси и росомахи. Къ нему, какъ небесному ловчему, обращено
вѣщее слово заговора, силою котораго лѣсной звѣрь долженъ
самъ бѣжать на охотника.

¹) Volkslieder der Wenden, II, 267, 269; Nar. zpiewanky, I, 13. —
²) Ганушъ: „Děva, zlatovlasá bohyné“, 8—9. — ³) Валахи разска-
зываютъ, что въ облакахъ охотится Dina (=Діана) съ большою
свитою фей и колдуней, и что оттуда далеко раздаются звуки ихъ
музыкальныхъ орùдій — Шоттъ, 296.

732

По древнѣйшимъ возврѣніямъ, твердо-запечатлѣннымъ въ языкѣ, губительная зараза приносилась бурнымъ дыханіемъ вихрей (повѣтріе — см. гл. XXII), а души усопшихъ, какъ существа стихійныя, воздушныя (духъ — вѣтръ; см. гл. XXIV'), возносились въ неесеныя страны на крыльяхъ вѣтрова и на летучихъ корабляхъ-тучахъ (см. выше стр. 574). Вотъ почему въ свитѣ дикаго охотника шествуютъ Смерть и покойники; вотъ почему и собакѣ, какъ миоическому олицетворенію вѣтра и грозы, дается участіе въ представленіяхъ о загробной жизни, а знойное время года, порождавшее моровую язву, называлось у римлянъ песьими днями (caniculares dies). По свидѣтельству Ведъ, души усопшихъ сопровождались на тотъ свѣтъ двумя собаками, которые были приставлены оберегать пути въ адъ и въ царство блаженныхъ; персы вѣрили, что умершіе должны были переходить мостъ Шиневадъ (—радугу), ведущій на небо и охраняемый сильною собакою ¹). Въ Персіи и Бактріи было въ обычачѣ бросать мертвецовъ, а также безнадежно-больныхъ и драхлыхъ стариковъ, на съѣдnenіе псамъ, въ чемъ выразилось суевѣрное возврѣніе на собакъ, какъ на путеводителей душъ въ царство блаженныхъ ²). Равнымъ образомъ въ греческой миологіи страшный трехглавой Церберъ, хвостъ которого былъ подобенъ дракону, а грива кипала эзѣями (—молніями), сторожилъ мрачный андъ; по сказанию Эдды, когда Одинъ отправился въ темное жилище Геллы (Niflheimr), чтобы своими пѣснями возввать душу умершей ва-

¹) Zeitschrift für vergleichende Sprachforschung 1852. IV, 311, Ж. М. Н. П. 1858, III, 277.—²) Die Götterwelt. 52. Чуваши убѣждены, что души покойниковъ, во время совершенія поминокъ, входятъ въ собакъ, и что все, пожираемое этими животными, появляется собственно усопшими; кидая за поминальной трапезою разныя яства собакамъ, они обращаются къ нимъ съ этими словами: Фьшь, батюшка! (или матушка, или другой усопшій родичъ) — Боев., 136—8.

733

лы (вѣщей жены) и спросить ее объ участи Бальдура, то у воротъ ада встрѣтилъ его злой пецъ съ разинутой пастью и кровавыми пятнами на груди, и громко лаялъ на владыку боговъ ¹). Въ Вельсьѣ, когда по горамъ воетъ буря, народу слышится лай адскихъ собакъ (cron annwn), которые преследуютъ души умершихъ. ²) У буддистовъ сохраняется вѣрованіе, что въ адскихъ дебряхъ терзаютъ грѣшниковъ псы острыми желѣзными зубами ³). Въ старинномъ апокрифѣ объ адскихъ мукахъ сказано о великой грѣшницѣ: «РУЦѣже ея грызяху два пса великіе» ⁴). Вой собаки принимается за предвѣстіе тяжкой болѣзни и смерти, и потому заслышавъ его, говорятъ: «вой на свою голову!» Если собака роетъ на дворѣ яму, то непремѣнно къ покойнику: вырытая ею яма намекаетъ на скорую необходимость въ могилѣ ⁵).

Простой народъ связываетъ съ собакою различныя примѣты и повѣрья объ атмосферныхъ явленіяхъ: такъ валяется она — лѣтомъ къ дождю и вѣтру, а зимой къ мятели ⁶); черная собака и черная кошка, по мнію однихъ (какъ животныя, посвященныя лревле богу-громовнику), предохраняютъ домъ отъ удара молніи ⁷), а по мнію другихъ (какъ воцлощенія темныхъ тучъ), онѣ служатъ убѣжищемъ для нечистой силы, которая, входя въ нихъ, тѣмъ самымъ привлекаетъ на домъ громовые удары ⁸). Въ житіи Феодосія разсказывается, что нечистый духъ являлся къ нему въ образѣ чернагопса,

¹) Симрокъ, 37–38. ²) Die Götterwelt, 122.—³) Вѣст. Р. Г. О. 1855, VI, 217.—⁴) Нам. стар. рус. литер., I, 105.—⁵) Записки Авдѣев, 140–2, Сл. нар. раз., 165; Ворон. Г. В. 1851, 11; Херсон. Г. В. 1852, 17; Volkslieder der Wenden, II, 260; Neues Lausitz. Magazin 1843, III—IV, 326; Beiträge zur D. Myth. Vольфа, I, 225; Совр. 1854, XI, смѣсь, 3. Сравни: если кротъ роется подъ хату—въ домъ скоро будетъ покойникъ.—¹⁶) Этн. Сб., VI, 119 и въ библ. указат. стр. 15.—⁷) Нар. сл. раз., 164. Встрѣча съ собакою признается счастливою; на кого она потянется—тому будетъ прибыль или обнова (Абев., 283). —⁸) Терещ., VI, 42.

734

и когда святой «восхотѣхъ ударити его — и се невидимъ бысть» ¹). Иndoевропейскіе народы приписывают собакамъ духовидство: онъ чуютъ приближеніе боговъ и демоновъ, незри- мыхъ очамъ смертнаго ²). Такимъ чудеснымъ свойствомъ об ладаютъ по русскимъ повѣрямъ: а) двоеглазка — черно- шерстная собака, имѣющая падъ глазами два бѣлыя пятна, ко- торыми и усматриваетъ она всякую нечистую силу ³), и в) ярчукъ — собака, у которой будто бы во рту волчій зубъ, а подъ шкурю скрыты двѣ змѣи-гадюки (харьк. губ.); она чуетъ чорта и наноситъ вѣдьмамъ непсцѣлимыя ра- ны ⁴). Эти подробности свидѣтельствуютъ, что народъ еще смутно помнитъ о тѣхъ баснословныхъ, одаренныхъ и особен- но-зоркимъ зрѣніемъ и особенно-страшными зубами псахъ, которые преслѣдуютъ въ дикой охотѣ вѣщихъ облачныхъ женъ; очи, видящія демоновъ, и зубы, терзающіе вѣдьмь, суть метафоры сверкающихъ молній. Если собака бросается на гостя — это знакъ, что онъ пришелъ не съ добрымъ намѣ- реніемъ; если она жмется къ хозяину — знакъ, что ему грозитъ несчастіе: въ обоихъ случаяхъ она предвѣдитъ грядущую опасность ⁵). Собачій вой, съ которымъ древніе народы сближали вой разрушительной бури, предзнаменуетъ неурожай, войну и пожары ⁶). Какъ на остатокъ стариннаго уваженія къ собакѣ можно указать на ходячій въ народѣ со- вѣтъ: «не пихаї собаку — не то судороги потянутъ» ⁷).

¹) Патер. Печер. изд. 1806 г, 52. — ²) D. Myth., 632 — ³) О. З. 1848, У, ст. Харитонова, 24. — ⁴) Старосв. Банд., 600; Москв. 1846, ХІ—ХІІ, критика, 150; Ж. М. В. Д. 1818. ХХІІ. Въ нѣкото- рыхъ мѣстахъ увѣряютъ, что собака перваго помета отъ пер- ворожденной суки можетъ видѣть духовъ.—⁵) Нар. сл. раз, 138, 142. —⁶) По указанію Эдды (Симрокъ, 220) вой собакъ предвѣщаетъ „метаніе копій“ — войну. — ⁷) Архивъ пст.-юрид. свѣд., І, ст. Кавел., 11; Этн. Сб., VI, 133 Тотъ-же совѣтъ дается и относительно свиньи. Отъ укушенія бѣшеной собаки прибѣгаютъ къ такому

735

Волкъ, по своему хищному, разбойничьему нраву, получил
въ народныхъ преданіяхъ значеніе враждебнаго демона. Въ
его образѣ фантазія олицетворила нечистую силу ночнаго мра-
ка, потемняющихъ небо тучъ и зимнихъ тумановъ. Такое оли-
цетвореніе стоитъ въ тѣсной связи съ вѣрою въ благодатныя
небесныя стада, дарующія землѣ плодородіе. Какъ обыкновен-
ный, домашній скотъ имѣетъ страшнаго врага въ поѣдучемъ
волкѣ; такъ и небесныя стада, выводимыя богиней Утренней
Зорею и весеннимъ Перуномъ, должны были имѣть своихъ
миотическихъ волковъ, представителей темной ночи и губитель-
наго вліянія зимы. Первобытное, младенческое племя усма-
тривало на небѣ свой пастушескій бытъ, во всей его жи-
тейской обстановкѣ. Народная загадка: «прийшла темнота
пидѣ наши ворота, пытается лепеты: чи дома понура?» озна-
чаетъ волка, собаку и свинью. Слово темнота служитъ здѣсь
метафорическимъ названіемъ волка, какъ наоборотъ въ слѣ-
дующихъ загадкахъ слово волкъ принимается за метафору
ночнаго мрака: «пришелъ волкъ — весь народъ умолкъ,
ясенъ соколъ пришелъ — весь народъ пошелъ», т. е. съ
приходомъ волка-ночи люди предаются покою, а съ прилетомъ
яснаго сокола-дня пробуждаются отъ сна и спѣшатъ на рабо-
ты; «цапъ-цапъ (козелъ) пò полю басуе, з'цапенятами гарцюе;
поты буде гарцювати, поки вовкъ не стане спати», т. е. мѣ-
сяцъ и звѣзды, представляемые козломъ и козлятами, до тѣхъ
поръ будутъ свѣтить, пока не исчезнетъ ночь, или выра-
жаясь метафорическі — пока станетъ бодрствовать
волкъ ¹). Свидѣтельство нашихъ загадокъ подтверждается
индѣйскимъ представленіемъ, по которому Утренняя Зоря сра-
средству: сожигаютъ клокъ ея шерсти, собранную золу мѣша-
ютъ съ виномъ и даютъ пить большому (Пузин., 169): жженіе
шерсти намекаетъ на пламя грозы, охватывающее звѣриную шку-
ру — облако, а вино — метафора дождя. — ¹) Сементов., 7, 28; Этн.
Сб., VI, 128.

736

жается съ волкомъ и вырываетъ изъ его пасти свѣтозарное
солнце, т. е. зоря выводитъ дневное свѣтило изъ нѣдръ ноч-
наго мрака ¹). Эпитеты волчій и вечерній употреблялись
иногда, какъ равносильныя; такъ Вечерницу (Hesperus—
планету Венеру) называютъ Волчею звѣздою; у литов-
цевъ она извѣстна подъ именемъ Zwerinne—отъ zweris
— волкъ, учеховъ Zwiřetnice, Zwerenice, въ одномъ изъ
старинныхъ западнорусскихъ переводовъ Юва — Звѣрянн-
ца; въ областныхъ говорахъ слово звѣрь означаетъ волка ²).

Чтò волкъ служилъ символомъ темной тучи, на это мы имѣ-
емъ прямое указаніе Кормчей книги; это весьма важное сви-
дѣтельство читается такъ: «облакы-гонештеп отъ селянъ
влъкодлаци нарицаются; егда убо погыбнеть лоуна-
или слънце-глаголють: влъкодлаци лоунж из(ъ)ѣ-
доша или слънце; си же вься басни и лъжа суть» ³).

Итакъ тучи, закрывающія солнце и луну, назывались вол-
кодлаками; слово волкодлакъ (вркодлакъ) есть слож-
ное изъ волкъ и длака (шерсть, руно, клокъ волосъ), и
означаетъ волчью шкуру. Выше мы видѣли, что облака
уподоблялись звѣринымъ шкурамъ; здѣсь эта метафора сли-
лась съ представленіемъ волка (см. выше стр. 710 — о вол-
чьей шкурѣ, пожравшей человѣка). Небесныя свѣтила, омра-
ченныя облаками, и бурные, грозовые духи, шествующіе въ
тучахъ, казались одѣтыми или обернувшимися въ волчьи
шкуры, т. е. оборотнями волками. По хорутанскимъ пре-
даніямъ волчій пастырь—тучегонитель Перунъ (см. гл. XIII)
принималъ на себя образъ этого звѣря; также спла превраще-
нія приписывается колдунамъ и вѣдьмамъ, которые носятся

¹) Die Götterwelt, 61 — ²) Архивъ ист.-юрид. свѣд., II, ст. Бусл., 18—20, 45; Обл. Сл., 69; пмя звѣриной звѣзды давали литовцы и другимъ планетамъ: Марсу и Сатурну—Черты литов. нар., 69. — ³) Миклошичъ: Lexicon linguae slovenicae veteris dialecti, 17.

737

по поднебесью, посылаютъ градъ и вьюги и похищаютъ звѣз-
ды и мѣсяцъ. Сахаровъ записалъ любопытный заговоръ, про-
износпимый, по народному повѣрью, оборотнемъ: «на морѣ - на
окіанѣ, на островѣ на Буянѣ, на полой полянѣ, свѣтитъ мѣ-
сяцъ на осиновъ пень — въ зеленой лѣсѣ, въ широкой долѣ.
Около пня ходить волкъ мохнатый, на зубахъ у не-
го весь скотъ рогатый» ¹), т. е. волкодлакъ или, по объ-
ясненію Кормчей, облакогонештій захватываетъ свои зуба-
ми небесныя стада. Низводя это миочическое представленіе на
землю, крестьяне думаютъ, что на Ильинъ день, когда богъ.
громовникъ разѣзжаетъ по небу въ огненной колесницѣ, вол-
ки и змѣи (= тучи и молни) выходятъ изъ своихъ норъ,
бродятъ по полямъ и лѣсамъ, жалять и терзаютъ домашнюю
скотину, и только одинъ громъ въ состояніи разогнать ихъ;
потому-то въ этотъ день не выгоняютъ стадъ въ поле ²). Съ
обоими понятіями: и съ облакомъ, и съ волкомъ равно соеди-
нялась мысль о тайномъ сокрытіи и похищеніи; какъ
тучи, заволакивая небесный сводъ, скрываютъ свѣтила, и
пока не будутъ разбиты Перуномъ — таять въ своихъ за-
творахъ благодатное молоко дождя, такъ волкъ уносить
овецъ и козъ и истребляетъ коровъ. «Страхъ тепло воло-
четъ» выражается народная загадка о волкѣ, увлекающемъ
овцу ³). Хищный характеръ волка возбуждалъ представленія
о грабежѣ, насиліи и рѣзнѣ: отъ санскр. vṛć — laedere, occi-
dere или vrk— capere, sumere образовались vṛka — не толь-
ко волкъ, но и воръ, лит. wilkas, др. — слав. влѣкъ, пол.
wilk, чешск. wlk, илл. vuk, гот. vulfs (vilvan — грабить),
англос. wulf, сканд. ûlfr, нѣм. wolf (муж. p.) и wulpa
(жен. рода; к измѣнилось въ f = p); гр. λόχος Пикте объяс-
няетъ формою Fλοχος (= влѣкъ), а лат. lupus формою

¹) Сахаров., І, 28. – ²) Ibid., II, 45; Иллюстр. 1846, 247. – ³) Этн. Сб., VI, 41.

47

738

vlupus (vulpus = vulfs ¹). Сканд. vargr означаеть волка, разбойника и вора; у насъ употребительно выражение: волкъ зарѣзалъ столько-то овецъ или коровъ, авъ народныхъ пѣсняхъ слово волкъ замѣняется эпическимъ названіемъ: лютый (отъ снк. корня lu — рвать, терзать, грабить) звѣрь; литов. lūtas — хищный звѣрь вообще. Замѣчательно, что прилагательное лютый въ областныхъ говорахъ значить: prioriorный, рѣзвый («онъ лютъ бѣгать», т. е. скоръ нà ногу ²), и слѣдовательно въ отношеніи къ волку эпитетъ этотъ указывалъ не только его жадную свирѣпость, но и быстроту бѣга—признакъ, ради котораго народныя загадки сравниваютъ съ волкомъ скачущую повозку ³). На томъ-же основаніи нѣмцы уподобляютъ ему вѣтеръ; въ верхнемъ Пфальцѣ о вѣтрѣ, prioribѣгающемъ по колосьямъ нивы, говорятъ: der Wolf geht durch das Getreide ⁴). Въ пěсняхъ древнихъ скальдовъ вѣтрѣ называется hund или wolf des waldes, т. е. сокрушитель деревьевъ ⁵). Какъ другимъ миочическимъ животнымъ, олпцетворяющимъ собою летучія облака и вихри, были придаваемы крылья, такъ придавались они и волку-тучѣ. Почти у всѣхъ индоевропейскихъ народовъ извѣстна сказка о сѣромъ волкѣ, который съ быстротою вѣтра носитъ царевича въ отдаленные страны и помогаетъ ему добыть жаръ-птицу, золотогриваго коня и красавицу-невѣсту; въ одномъ изъ русскихъ варіантовъ этой сказки волкъ является крылатымъ: Ђдеть царевичъ на добромъ конѣ и впянтъ — съ западной стороны летить на него крылатый волкъ; сильно ударилъ волкъ своимъ крыломъ царевича, но не выšíшь его изъ сѣдла; царе-

¹) Пикте, I, 431—2, 521.—²) Времен., Х, ст. Бусл., 12, 15—16; Обл. Сл., 108; Вятск. Г. В. 1847, 44.—³) Этн. Сб., VI, 65, 93, 104; Сементов., 23: „два волка бѣгутъ, другъ друга гонятъ, вѣкъ не догонять“ (колёса); „два волка бѣгутъ, оба въ небо глядять“ или: „бигли два псы, позадерали носы“ (сани, положья). —⁴) Die Götterwelt, 96.—⁵) Roggenwolf и. Roggenhund, 3.

739

вичъ тотчасъ оправился и отсѣкъ ему мечемъ - кладенцомъ
(= молніей) правое крыло ¹). Польская сказка изображаетъ
полетъ волка въ такихъ эпическихъ выраженіяхъ: «wilk roz-
biegł się, zamachal ogonem, wzniósł się w powietrze i jak jas-
kułka poleciał wyżej lasów szumiących, niżēj chmur pływają-
cych, po nad góry wysokie, po nad morza głębokie» ²). Въ
этомъ представленіи тучи волкомъ находитъ объясненіе эпи-
тетъ λύχιος, придаваемый Зевсу, отъ λύχος — волкъ, т. е.
Зевсъ, одѣанный темными облаками, гремящій изъ тучъ ³).
Скандинавскій Одинъ имѣлъ чудесныхъ волковъ Geri (голод-
ный, прожорливый) и Freki (яростный), которыхъ поилъ онъ
тѣмъ-же безсмертнымъ напиткомъ (= дождемъ), какимъ уто-
лялъ и свою жажду; по свидѣтельству Младшей Эдды, когда
Одинъ возсѣдалъ на тронъ — у ногъ его помѣщались два вол-
ка, а на плечахъ — два вѣщихъ вōрона; тотъ-же звѣрь и та-
же птица были посвящены и греческому Аполлону ⁴). Вели-
каны и вѣдьмы зѣдятъ, по нѣмецкимъ преданіямъ, на вол-
кахъ, т. е. носятся на бурныхъ, грозовыхъ облакахъ. Такъ
при погребеніи Бальдура боги, чтобы сдвинуть въ море ко-
рабль съ трупомъ усопшаго, послали за помощью къ велика-
намъ, — и вотъ приѣхала великанка Hyrrokin (igne fumata)

¹) „Дѣдушкины прогулки“—собраніе нар. сказокъ; Н. Р. Ск, VII, 11. Въ Словѣ о полку сказано: „и скочи босымъ влѣкомъ“ (Рус. Дост, III, 232); босый, вмѣсто постояннаго эпитета сѣрый (волкъ), вѣроятно фонетически-измѣненная форма слова бусый (сравни: сухой и сохнуть и мн. др.)—сѣрый, дымчатый, сѣдой; бусъ—мелкій дождь и мучная пыль, бусить—идти мелкому дождю и пылить мукой; бусово время (Слово о Полку, стр. 132)= сѣдое, старое время.—²) Глинскій, I, 24.—³) На этрускихъ вазахъ Марсъ изображался съ волчьей головою — Andeut. eines Systems der Myth., 164.—⁴) Die Götterwelt, 159; D. Myth., 134, 295. Вѣлорус. примѣта: кто на пути въ лѣсъ услышитъ крикъ вōрона, тотъ непремѣнно наткнется на волка (Нар. сл. раз., 143); крикъ вōрона, какъ метафора грозовой пѣсни, знаменуетъ приближеніе волковъ-тучъ.

47*

740

на волкѣ, взнузданномъ змѣею (на молніеносной тучѣ; подобная змѣѣ, извивистая молпія здѣсь сравнивается съ уздою или возжами, пакнутыми на облачнаго звѣря), и едва толкнула корабль ногою — какъ онъ сдвинулся съ мѣста и потрялась широкая земля (метафора грома ¹). По средневѣковому германскому повѣрью девятигодовалый волкъ рождаетъ змѣї т. е. туча производитъ молніи ²).

Какъ олицетвореніе ночной тьмы и мрачной тучи, волкъ отождествляется съ дьяволомъ. Старонѣмецкое warg (готск. vargs, исл. vargr) Яковъ Гриммъ удачно сблизилъ съ словомъ врагъ (vrag), которое и въ нашемъ языке, въ областныхъ говорахъ, и у другихъ славянъ означаетъ чорта ³). У отцовъ церкви зѣвъ ада уподобляется раскрытой пасти волка, а чортъ называется похищающимъ души волкомъ. Съ врагомъ или чортомъ, по указанію хорутанской приповѣдки, сражается мальчикъ-съ пальчикъ (= карликъ-молнія) и отсѣкаетъ ему своимъ мечемъ голову ⁴), тогда какъ въ русской редакціи этой сказки оитва происходитъ между богатыремъ (= Перуномъ) и дракономъ, страшнымъ представителемъ демоническихъ силъ ⁵). По глубоко-древнему преданію, упѣлѣвшему въ народныхъ сказкахъ славянскихъ и нѣмецкихъ племенъ, мальчикъ съ пальчикъ, попадая въ утробу волка, причиняетъ ему много великихъ обѣдъ и доводитъ до самой смерти ⁶). Объ этомъ преслѣдованіи волковъ-тучъ молніями нахо димъ любопытное сказаніе у Геродота — сказаніе, которое хотя и пріурочено къ извѣстной мѣстности и связано съ на

¹) D Myth., 509; Симрокъ. 281. — ²) D. Myth, 1049 — ³) D. Myth., 948; Обл. Сл. 29. Нѣмцы употребляютъ feind, какъ названіе волка — ⁴) Сб. Валявца, 116—9. — ⁵) Н. Р. Ск., V. 24 Дракоцъ и чортъ въ народныхъ преданіяхъ постоянно сушьиваются; въ новогреческой сказкѣ (Ганъ, II, 190) вовкулакъ играетъ туже роль, какая въ русскихъ и нѣмецкихъ сказкахъ дается дракону. — ⁶) Н. Р. Ск., VIII, стр. 336—9.

741

родными названіями, тѣмъ не менѣе въ основѣ своей принад-
лежитъ къ области стародавнихъ миовъ. Въ странѣ, лежа-
щей на сѣверо-западѣ отъ истоковъ Днѣстра, жилъ народъ
невры. За сто лѣтъ до похода Дарія противъ скиовъ, они
вынуждены были змѣями, частію расплодившися въ ихъ
краю, частію пришедшими изъ сѣверныхъ пустынь, оставить
свои прежнія жилища и искать пріюта у сосѣдняго и родствен-
наго племени — будиновъ. «Нравы ихъ, замѣчаетъ Геродотъ,
нѣсколько похожи на скиоскіе; людей этихъ почитаютъ чаро-
дѣями, и точно жившіе въ Скиоі разсказываютъ, что каж-
дый изъ невровъ разъ въ году оборачивается на нѣskоль-
ко дней въ волка, и потомъ снова принимаетъ свой обыкно-
венный образъ.» Утративши настоящее значеніе миова о вол-
кахъ-тучахъ, гонимыхъ змѣями-молніями, фантазія сочетала
его съ преданіями о передвиженіи кочевыхъ плементъ; къ та-
кому подновленію стариннаго сказанія она, очевидно, была
увлекаема тѣми народными прозвищамп, которые давали по-
водъ смѣшивать басню съ исторіей: по изслѣдованіямъ Шафа-
рика, могущественный славянскій народъ Лютичи или Волч-
ки (Вълцы, Вълчки, Вильцы) обиталъ именно въ той
самой странѣ, гдѣ находились жилища невровъ в которой по-
тому называлась Вилкоміръ (волчій мірь.). ¹). Чтобы волки
не тронули заблудившейся въ лѣсу скотины, на Украйнѣ кла-
дутъ въ печь кусокъ желѣза, а въ Бѣлоруссіи втыкаютъ
у порога избы острый ножъ, произнося охранительное за-
клятіе ²); желѣзо и ножъ — символы Перунова оружія — мол-
ніи, отъ которой со страхомъ бѣгутъ демоны. Албанская сказ-
ка приписываетъ созданіе волка чорту ³); тоже преданіе со-
храняютъ и эстонцы ⁴). На демоническій характеръ волка —

¹) Слав. Древности, II, кн. 3, 82, 111. — ²) Lud Ukrain., II, 163;
Нар. сл. раз., 155. — ³) Гань, 105. — ⁴) Дополненіе къ I т. Ис-
торіи Росс. Соловьева, 1-го изд., 14; у коряковъ и чукчей волкъ

742

злаго врага, подстерегающаго свою добычу, намекаютъ пого-
ворки: «сказалъ бы словечко, да волкъ недалечко» ¹), «про вов-
ка ричь, а вовкъ на зустриччъ», «про вовка помолка, а вовкъ
у хату (или: у кошари)», польск. «о wilku mowa, a wilk tuż»,
«nie wyzywaj wilka z lasu!» На Украйнѣ старые люди не назы-
ваютъ волка по имени — изъ боязни, чтобы онъ ни явился
неожиданно на ихъ дворъ; по общему мнѣнію лучше называть
его дядькомъ. Повѣрье это извѣстно и въ Литвѣ; замѣча-
тельно, что тамъ никто не рѣшится сказать: «волки воютъ»,
а вмѣсто того говорятъ: «волки поютъ»²). Точно также про-
столюдины боятся произносить слово чортъ и замѣняютъ его
мѣстоименіемъ онъ; въ противномъ случаѣ нечистый тот-
часъ-же явится и натворитъ великихъ бѣдъ. Крестьянки стра-
щаютъ шаловливыхъ дѣтей а ўкой и бирюкомъ (областныя
названія волка ³). Преступниковъ, осквернившихъ святыню,
скандинавы называли волками ⁴).

Губительная хищность волка по отношению къ лошадямъ,
коровамъ и овцамъ представлялась пастушескимъ племенамъ
аналогичною съ тою враждебною противоположностью, въ
какую поставлены природою тьма и свѣтъ, ночь и день, зима
и лѣто. Олицетворяя дождевыя облака дойными коровами, ов-
цами и козами, они вѣрили, что стада эти похищаются
на зиму демономъ Вритрою. Сверхъ того, въ мрачныхъ тучахъ,
туманахъ и затмѣніхъ солнца и луны они впѣли демоновъ,
поѣдающихъ божественныя свѣтила: и эта вѣчная борьба
тымы и свѣта на миопческомъ языкѣ обозначалась нападеніемъ

почитается слугою дьявола; злой духъ поселяется въ этомъ звѣ-
рѣ и понуждаетъ его истреблять стада—Вѣст. Р. Г. О. 1856, І,
смѣсь, 29—30, 37. — ¹) Архивъ ист.-юрид. свѣд, II, ст. Бусл., 18.
— ²) Lud Ukrain., II, 141. Въ Германіи пастухи остерегаются на-
зывать волка на Рождественскіе святыки, чтобы онъ не рѣзалъ
овецъ—Ч. О. П. и Д. 1865, IV, 301.—³) Обл. Сл, 2, 10.—⁴) Опытъ
истор.-филологич. трудовъ студент. педагогич. института, 166.

743

голодныхъ волковъ на небесныя стада. Народная загадка за
крытіе блестящихъ свѣтилъ тучами называетъ потерю во-
ловъ: «јихавъ чумакъ, тай ставъ — бо воливъ потерявъ»
¹); по свидѣтельству вышеприведенного заговора и Кормчей
книги, тучи въ образѣ волковъ терзаютъ своими зубами солн-
це, луну и тѣ безчисленныя стада овецъ и козъ, въ видѣ ко-
торыхъ олицетворялись яркія звѣзды Такъ какъ солнце, лу-
ну и звѣзды фантазія древняго человѣка признавала за небес-
ные огни, то отсюда возникло повѣрье, будто волки пожи-
раютъ огонь (сравни съ подобнымъ - же повѣрьемъ о бога-
тырскихъ коняхъ-тучахъ, см. выше стр. 620); на Рождествен-
скіе Святки (съ 24 декабря по 1 гennaря) болгары не выбра-
сываютъ на дворъ ни пепла, ни угольевъ, а то волки по-
жрутъ выкинутый жаръ и расплодятся еще бо-
лѣ ²). Въ одной малорусской сказкѣ говорится: «дунулъ
чортъ на небо — и яркія звѣзды потухли, а свѣтлый
мѣсяцъ закрылъ шапкою» ³). Выраженіе дунулъ ука-
зываетъ на вѣтеръ, который приноситъ облака, потемняющія
свѣтила; а шапка, которою чортъ закрываетъ мѣсяцъ, есть
шапка-невидимка, шапка-туча (см. выше стр. 547). Здѣсь дья-
волу приписывается то, что другіе памятники отдаютъ волку:
доказательство ихъ взаимной близости. О падающихъ звѣз-
дахъ разсказываютъ на Руси, что звѣзды эти бѣгутъ и пря-
чутся въ дальнихъ областяхъ неба, будучи преслѣдуемы
нечистымъ духомъ ⁴). Когда небо заволокутъ тучи, то
простой народъ обращается къ солнцу съ заклинаніемъ: «вы-
глянь, солнышко! твои дѣтки плачутъ». Этимъ думаютъ осво-
бодить дневное свѣтило изъ власти темныхъ силъ. Ниже при-
ведемъ мы лѣтонисныя свидѣтельства, что при солнечныхъ
затмѣніяхъ въ старину раздавался непритворный плачъ на-

¹) Сементов., 6. — ²) Каравел., 279.—³) О. З. 1840, II, смѣсь, 47.—⁴) Маякъ, VII, 72.

744

селенія, которое опасалось за судьбу солнца, захваченнаго
злымъ демономъ мрака. По преданіямъ западныхъ славянъ,
царь-Солнце борется съ нечистою силою (= Зимою), ко-
торая нападаетъ на него въ видѣ волка. О Перуно-
вомъ цвѣтѣ папоротника, который горитъ пламенемъ и есть
метафора молніи (см. гл. XVIII), у хорутанъ существуетъ
такое повѣрье: папоротникъ расцвѣтаетъ въ то время, когда
Солнце побѣждаетъ чернаго волка (т. е. весною, ког-
да зима теряетъ свое могущество и на небо выступаетъ гро-
моносный Перунъ); потому нечистые духи всячески стара-
ются воспрепятствовать его расцвѣту, но попытки ихъ быва-
ютъ безуспѣшны¹). По русскому повѣрью, папоротникъ распус-
кается въ таинственную купальскую ночь; злые духи не-
усыпно сторожатъ кусты, и какъ только покажется чудесный
цвѣтокъ—сейчасъ захватываютъ его въ свою власть, т. е. мол-
нія цвѣтетъ (= сверкаетъ) во мракѣ ночеподобныхъ тучъ, и
едва успѣетъ блеснуть — какъ въ тоже мгновеніе исчезаетъ
въ ихъ темномъ царствѣ. Кромѣ папоротника, мпенческое
представленіе о Перуновомъ цвѣтѣ было соедняемо и съ дру-
гими земными травами, на что указываютъ ихъ простонарод-
ныя названія: лютікъ (лютякъ), борецъ, преградъ, вол-
кой (aconitum Napellus), нѣм. wolfswurz (aconitum lycoc-
tonum); имя лютікъ придается и травѣ купало или ку-
пальницѣ (ranunculus acris). Травы эти обладаютъ силою
прогонять нечистыхъ духовъ — подобно тому, какъ прогоня-
ютъ ихъ молніеносныя стрѣлы громовника. Колючія сор-
ныя травы, напоминающія своими пигмамі остріе стрѣлы, на-
зываются волчецъ и чертополохъ (т. е. растеніе, спо-
собное всполошить, испугать чертей); замѣтимъ, что и са-
мый папоротникъ слыветъ въ народѣ волчьей травою ²).
Іюнь - мѣсяцъ, когда совершается купальскій праздникъ, есть

¹) Ж. М. Н. П. 1846, VII, 45, 48. — ²) Толков. Слов., І, 206.

745

періодъ полнаго развитія плодотворныхъ силъ природы, вре-
мя побѣды свѣтлыхъ боговъ надъ темными, почему и называ-
ютъ его макушкою лѣта и мѣсяцемъ огня (крѣсни-
комъ). Наоборотъ зима и особенно декабрь мѣсяцъ представ-
лялись періодомъ торжества демоновъ (холода, тумановъ и
снѣговыхъ тучъ) надъ благодатною силою солнечнаго свѣта
и теплоты. Отъ того все продолженіе зимы, отъ ноября до
февраля включительно, извѣстно подъ именемъ волчьяго
времени. Февраль у славянъ назывался лютый (характе-
ристическій эпитетъ волка), а въ языкѣ басковъ — волчій
мѣсяцъ; этимъ послѣднимъ именемъ у славянъ (в郎ченецъ,
волчій мѣсяцъ, сораб. welcze meszactzwo ¹) и ла-
тышей (wilku mehnesis) обозначался декабрь; на старин-
номъ нѣмецкомъ языкѣ ноябрь — wolfmanêt ²). У болгаръ
время отъ Рождества до Крещенія называется «вълчи праз-
ници», въ продолженіе которыхъ женщины не прядутъ, не
ткутъ и не шьютъ одеждъ, ибо, по ихъ повѣрью, кто надѣнетъ
на себя платье, сработанное въ эти дни, того разорвутъ вол-
ки. Въ этомъ повѣрьи слышится намѣкъ на старинное пред-
ставленіе облаковъ и тумановъ — небесною пряжею и тканя-
ми; и на Руси и въ Германіи считается за грѣхъ не только
прясть въ дни Рождественских. Святокъ, но даже оставлять
на прялкѣ начатую кудель. На волчьи праздники болгары при-
готовляютъ кояшары — особенной формы хлѣбы, назначаемые
для раздачи пастухамъ, и заклинаютъ волковъ, чтобы они не
трогали ихъ домашней скотины ³). У сербовъ существуетъ
слѣдующая, чрезвычайно-важная по своему миологическому
значенію поговорка: «питали курjakà: кад єе највєла зима?а

¹) Труды Росс. Акад., III, 41. — ²) Рус. Вѣст. 1862, III, 56. —
³) Показалецъ Раковскаго, 10; Черниг. І. В. 1861, 6: въ статьѣ,
напечатанной въ этихъ Вѣдомостяхъ, волчьи праздники болгары,
отнесены къ ноябрю мѣсяцу (съ 11-го по 21-е число); но это,
кажется, ошибка; вѣрнѣе слѣдовать указанію Раковскаго.

746

он одговорио: кад се сунце рађа»¹) = спрашивали волка: ког-
да наибольшая зима? а онъ отвѣчалъ: когда солнце рождает-
ся, т. е. въ декабрѣ, когда, по русскому народному выраже-
нію, «солнце поворачиваетъ на лѣто, а зима на морозъ» ²):
это и есть время рожденія солнца (см. выше стр. 187). Во-
просъ обращенъ къ волку, какъ миоическому представителю
зимы; сербская пословица говоритъ: «ако зпма устима не
уједе, она репом ошине» ³), слѣдов. изображаетъ зиму
хищнымъ звѣремъ — съ зубатою пастью и хвостомъ. Въ юж-
ной Руси есть повѣрье, что съ 9-го декабря волки начинаютъ
рыскать стаями, и что это продолжается до Крещенія; 6-го
января, при водосвятіи, существуетъ обычай стрѣлять изъ
ружей, и какъ скоро раздастся первый выстрѣлъ — волки
тотчасъ разбѣгаются въ разныя стороны: св. вода — символъ
весенняго дождя, а выстрѣлъ — символъ громоваго удара, ра-
зящаго тучи ⁴). При встрѣчѣ съ волками въ лѣсу поселяне
произносять: «а дè ви тоди були, якъ Нсусъ Христосъ на Іор-
дани христивсь?» и думаютъ, что отъ этихъ словъ волки убѣ-
гаютъ и прячутся въ дебряхъ ⁵). Народныя сказки ⁶) родив-
шееся на Коляду Солнце представляютъ прекраснымъ младен-
цемъ, захваченнымъ злою вѣдьмою-Зимою, которая превраща-
етъ его волченкомъ, и только тогда, какъ будетъ совлече-
на съ него волчья шкура и сожжена на огнѣ (т. е. въ то вре-
мя, когда весенняя теплота растопитъ зпмнія тучп), — оно
принимаетъ свой божественный образъ и является во всемъ
блескѣ несказанной красоты ⁷). Одно изъ прозваній Одина
было Jolnir или Jolfadir, т. е. отецъ зпмняго солоноворо-
та; посвященные ему волки могли означать губительное вла-

¹) Сри. н. посл., 248.—²) Сахаров., II, 68.—³) Сри. н. посл.,
2.—⁴) Киев. Г. В 1850, 18; Черниг. Г. В. 1861, 6.—⁵) Номпс.
5.—⁶) Н. Р. Ск., VIII, стр. 553—560.—⁷) Сличи ниже съ преда-
ніемъ о свиномъ кожухѣ.

747

дычество зимы, съ ея туманами, снѣжными тучами и вьюгами, а вороны-приносители живой воды — животворное вліяніе весны, съ ея дождевыми ливнями. За нарушеніе запрета прясть на Рождественскіе Святки Одинъ выѣзжаетъ на бѣломъ конѣ и начинаетъ дикую охоту; платье, сотканное изъ пряжи, при готовленной въ эти праздничные дни, причиняетъ преждевременную смерть: подобно болгарамъ, нѣмецкіе противолюдины убѣждены, что тотъ, кто надѣнетъ на себя такое платье, будетъ растерзанъ Одиновымъ волкомъ ¹).

Затмѣнія солнца и луны, издревле называвшіяся божьими знаменіями, у всѣхъ языческихъ племенъ объяснялись враждебнымъ нападеніемъ демоновъ тьмы на свѣтлыхъ боговъ, обитающихъ на высокомъ небѣ. Народы различныхъ странъ и вѣковъ равно боялись затмѣній, усматривали въ нихъ дѣйствительный вредъ, наносимый свѣтиламъ, и считали ихъ предвѣстіями общественныхъ бѣдствій; цари запирались въ то время въ своихъ дворцахъ и въ знакъ горести остригали дѣтямъ волосы. По мнѣнію древнихъ, солнечныея затмѣнія происходили отъ того, что силы холода и мрака брали перевѣсъ надъ тепломъ и свѣтомъ и погашали всѣозаряющій свѣтильникъ дня ²). Тоже воззрѣніе находимъ и у славянъ. Пока міровые законы оставались невѣдомой тайною, подобныя явленія и не могли быть объясняемы иначе. Затмѣчено, что при полномъ солнечномъ затмѣніи (когда на омраченномъ небѣ, словно ночь, выступаютъ далекія звѣзды) всѣ животныя приходятъ въ болѣе или менѣе сильную тревогу: птицы, до того спокойно-парившія въ воздухѣ, будучи поражены внезапнымъ отсутствіемъ свѣта, упадаютъ на землю; куры садятся на насѣсть, а при окончаніи затмѣнія пѣтухи начинаютъ свою обычную пѣсню, которою каждое утро встрѣчаютъ восходящее солнце; домашній скотъ обнаруживаетъ видимое безпокойство и радост-

¹) Die Götterwelt, 141.—²) Ж. М. Н. П. 1839, III, 309 и дал.

748

нымъ ревомъ привѣтствуетъ возвратъ дневнаго свѣта ¹). II
человѣкъ испытывалъ пѣкогда тотъ-же смутный страхъ на-
равнѣ съ прочими животными. Въ солнечномъ затмѣніи онъ
видѣлъ дѣло злыхъ духовъ, ненавидящихъ все живое и стре-
мящихся уничтожить верховный источникъ жизни — ясное
солнце. Отъ того старинные памятники упоминаютъ о затмѣ-
ніяхъ солнца и луны, какъ о страшной гибели, грозившей
этимъ свѣтиламъ. Приведемъ лѣтописныя свидѣтельства: 1065
года—«солнце премѣнися и не бысть свѣтло, но яко мѣсяцъ
бысть, его-же невѣгласи глаголють: снѣдаему сущу .
1091 г.—«бысть знаменьевъ солнціи, яко погибнути ему, п
малося его оста, и акы мѣсяцъ бысть». 1113 г.—«бысть
знаменіе въ солнцѣ, такоже погибевъ часъ первый дни; бысть
видѣти всѣмъ: остася его мало, акы мѣсяцъ долу рогома».
1185 г.— морочно бысть велими, яко на часъ и болѣ и звѣзды
видѣти, и человѣкомъ во очію яко зелено бяше, и въ сонці учи-
нися акы мѣсяцъ — изъ рогъ его акы огнь горящій изхожа-
ше». 1187 г.—«солнце погибе и небо погаре облакы огне-
прозрачными». 1360 г.—«погибе солнце, и потомъ мѣсяцъ
(т. е. подобный мѣсяцу, свѣтлый серпъ солнечнаго дпска) обра-
тися въ кровь». 1366 г.— бысть убо тогда солнце, акы триехъ
дней мѣсяцъ; щерб и на убо бѣ ему съ полуденныя страны ..
и пребысть тьма велия». 1399 г. «солнце погибе явися
серпъ на небеси, а потомъ явися солнце, кровавы лучи ис-
пущающіи (е) съ дымомъ». 1415 г. — «въ сонці мракъ зе-
лентѣ; тожъ помалѣ бысть мраки, акы кровь, и другъ друга
человѣки не видѣти, акы въ крови стояху веси». 1475 г. —
«гнѣлосолнце — треть его изгнѣла и бысть яко мѣ-
ся 'въ розѣхъ» ²).

¹) Ibid., т. XXXIV, 17; т. XXXV, 163; т. XXXIX, 71.—²) О 3
1842, VI, ст. Мельникова: „Солнечныя затмѣнія, видѣнныя въ
Россіи до XVI стол."

749

Въ этихъ свидѣтельствахъ ярко высказывается древне-язы-
ческое міросозерцаніе, принимавшее солнечныя и лунныя за-
тмѣнія за ожесточенную борьбу двухъ стихій: благодатнаго
свѣта и демонической тьмы Слова лѣтописи о затмившемся
солицѣ: «снѣдаему сущу» равносильны выраженію: «изъѣдоша,
которое встрѣчается въ вышеприведенномъ показаніи Кормчей
о волкодлакахъ. Невѣглас и (т. е. недовольно-просвѣщенные
христіанскимъ ученіемъ) вѣрили, что злые духи мрака пожи-
рали свѣтило; отъ ихъ острыхъ зубовъ видны были въ лунѣ и
солицѣ изъѣденныя щербины; припомнимъ, что ежемѣсячное
умаленіе луны называется ея умербомъ. Побѣждаемое, гиб-
нущее солнце умалялось, принимало форму серпо-образнаго
мѣсяца, и какъ-бы изъ тяжкихъ, нанесенныхъ ему ранъ про-
ливало драгоцѣнную кровь («кровавы лучи испущающе» — «об-
ратися въ кровь»). Выше мы указали, что красный цвѣтъ зори
подалъ поводъ уподобить ея зарево разлитой по небесному сво-
ду крови; въ настоящемъ случаѣ это уподобленіе багряныхъ
лучей солнца — кровавымъ потокамъ должно было сочетаться
съ мыслію о лютомъ волкѣ, терзающемъ свѣтлое божество дня.
Пндѣцы вѣрили, что во время солнечнаго и луннаго затмѣ-
ній демонъ Рагу или чудовищный змѣй (олицетвореніе тучи
и зимнихъ тумановъ) стремится проглотить захваченное
имъ свѣтило; санскритъ обозначаетъ затмѣніе словами: râhu-
grâha, râhusansparça— нападеніе, бптва Pary, grahaṇa—
взятіе въ полонъ, подъ стражу, aupagrastika — пожираніе;
точно также обозначается оно и въ другихъ языкахъ: перс.
girift — захватъ, ирл. camman— битва борьба, литов. ga-
dinnimas saulės, menesio — разрушеніе солнца и луны;
нѣкоторыя кельтскія и англосаксонскія названія указываютъ
на болѣзнь, изнуряющую свѣтило въ периодъ его затмѣнія ¹);
въ большей части восточныхъ языковъ затмѣніе называется

¹) Пикте, II. 585—6.

750

пожираніємъ солнца і мѣсяца: такъ у китайцевъ солнечное затмѣніе — шіschì (solis devoratio), а лунное — jueschi (lunae devoratio); у эстовъ существуютъ подобныя-же выраженія. Польская сказка сообщаетъ слѣдующее интересное преданіе: отправляется герой къ Солнцу и спрашиваетъ, чтo за причина его бывшаго затмѣнія? «Jakże miałem świecić, отвѣчало Солнце, kiedy smok (змѣй) wielki o dwónastu głowach, w podziemnych ciemnościach wyległy, rzucił się był na mnie, chcąc mnie pozrzeć; musiałem przestać świecić i wystąpiłem do walki» ¹). Литовцы думаютъ, что при солнечномъ затмѣніи демонъ (Tiknis или Tiklis) силится опрокинуть колесницу дневнаго бога, и непритворно опасаются, чтобы не было побѣждено имъ щедрое на дары солнце. Въ Индіи, Китаѣ, въ Африкѣ и сѣверной Америкѣ, у древнихъ грековъ, римлянъ и у другихъ европейскихъ народовъ было въ обычаѣ производить, во время затмѣній, сильный стукъ и звонъ въ мѣдные сосуды, подымать неистовые крики, а въ позднѣйшую эпоху стрѣлять изъ ружей, чтобы этими звуками, напоминающими побѣдные громы Индры, напугать страшнаго звѣря или чернаго дракона, готоваго пожрать небесное свѣтило. Во многихъ странахъ сохраняется повѣрье, что лунное затмѣніе бываетъ тогда, когда на луну нападаетъ волкъ съ разинутой пастью; въ Бургундіи говорятъ: Dieu garde la lune des loups ²), — подобно тому, какъ у насъ уцѣдѣла старинная поговорка: «сѣрый волкъ на небѣ звѣзды ловить», т. е. черная туча закрываетъ звѣзды. При лунномъ затмѣніи болгары стрѣляютъ на воздухъ; этими выстрѣлами они надѣются прогнать нечистую силу, захватившую въ свою власть луну, которая превращается тогда въ корову ³). По свидѣ-

¹) Глинск., IV, 45. — ²) D. Myth., 224—5, 699—670; Zeitschrift für vergleichende Sprachforschung 1853, VI, ст. Потта, 422; Ж. М. Н. П. 1839, III, 313—4; Совр. 1854, XI, смѣсь, 2.—³) ЛК М. Н. П. 1846, XII, 208.

751

тельству Кастрена, финнскія племена ущербъ мѣсяца приписываютъ дьяволу, съѣдающему это круглоликое свѣтило ¹).

Понятно, что въ уменьшеніи свѣта, какъ источника всякой плодородія и жизни, язычники должны были видѣть зло (=-смерть) и предвѣстія грядущихъ бѣдствій. «Сицевая бо знаменія, замѣчаетъ лѣтошнѣе, не на добро бываютъ, но точію къ гладу, или къ мору, или къ кровопролитію и къ плѣненію». Долгое время, послѣ принятія христіанства, славяне «сходяшеся, смотряху, дивляхуся и слезно моляшеся къ Богу и пречистой Богородици, да обратить Господь Богъ знаменіе на добрo». Всякое печальное событие, случившееся вскорѣ послѣ затмѣнія, они связывали съ этимъ послѣднимъ. Такъ подъ 1064 годомъ читаемъ въ лѣтоциси: «солнце безъ лучь съяше — се же проявляше крамолы. недузи, человѣкомъ умертвіе бяше». Солнечное затмѣніе 1091 года сочтено было предвѣстіемъ смерти вел. кн. Всеволода, а затмѣніе 1113 года — знаменованіемъ кончины вел. кн. Святополка. Подъ 1161 годомъ сказано: «сему же (кн. Изяславу Давидовичу) рекоша старіи люди: неблаго есть сяково знаменіе, се прообразуетъ княжю смерть—еже бысть»; подъ 1201 годомъ: «тое-же знымы явися знаменіе въ лунѣ — и на утріи преставися княгини Ярославляя» и т. дал. ²). Главная эпическая основа Слова о полку Игоревѣ заключается въ томъ, что природа и преимущественно солнце шлютъ Игорю печальныя предвѣщанія, которые потомъ и сбываются: «тогда Игорь възрѣ на свѣтлое солнце и видѣ отъ него тьмою вся своя воя прикрыты (затмѣніе 1185 г.), и рече Игорь къ дружинѣ своей: братіе и дружино! луце-жъ бы потяту быти, неже полонену быти» и

¹) Ганъ, II, стр. 299.—²) П. С. Р. Л., I, 71, 117, 127; II, 90; Лѣто. Переясл., 46, 105; О. З. 1842, VI, стат. Мельникова.

752

въ другомъ мѣстѣ: «солнце ему тьмою путь заступа-
ше»¹). Напротивъ, съ увеличеніемъ свѣта связывались идей
счастія, добра, изобилія и богатства. Періодъ возрастанія лу-
ны почитался болѣе благопріятнымъ, нежели время ея убыли;
утро счастливѣе вечера (см. стр. 184, 190—2). Подъ 1143
годомъ лѣтописи находимъ такое замѣчаніе: «бысть знаменіе
въ солнце — огородись въ три дуги и быша другыа
три дуги хребты вмѣсто; и сіа знаменіа добра вел-
ми»²). Поселяне убѣждены, что красные круги около
солнца обѣщаютъ плодородіе³).

До сихъ поръ еще простолюдины видятъ въ затмѣніяхъ не-
добрыя знаменія ⁴); а въ старину невѣгласи даже боялись,
чтобы свѣтило не было окончательно пожрано нечистою силою
и не погибло навсегда. Съ такимъ совершеннымъ унчтожені-
емъ солнца они соединялі вѣрованіе въ кончну міра — «мян-
ше, яко скончаніе міра прииде», и потому горько плакали, смо-
трся на постепенное умаленіе солнечнаго диска, и съ дѣтскимъ
простодушіемъ радовались при его просвѣтленіп. Укажемъ на
лѣтописныя свидѣтельства: 1124 г. — «поча убывати солн-
ца, бывшу ему яко мѣсяцъ малъ, и мало не смерчся, по по-
луднѣ погибе все. О великъ страхъ пѣтьма бысть!...
Паки нача прибывати и наполнися, и ради быша всі по гра-
ду». 1230 г. — «бысть солнце мѣсяцемъ... и бысть на всѣхъ
страхъ и трепетъ велий, и смутишася и ужасо-
шася людіе, и отчаяшася живота, мяше, яко скон-
чаніе міра прииде»; все населеніе плакало и молилось, что-
бы знаменіе это прошло «безъ пакости».⁵) Мысль о погибели
солнца и другихъ свѣтплъ необходимо возбуждала представле-
ніе разрушающейся вселенной: погаснутъ небесные свѣточи—
и вѣчныі мракъ и холодъ обниметъ природу, земля оцѣпенѣ-

¹) Рус. Дост., III, 16, 36.—²) Льтоп. Переасл., 53.—³) Сахаров, II, 18.—⁴) Абев., 197. — ⁵) О З. 1842, VI, ст. Мельник.

753

етъ и все живое на ней истребится; слово гасить въ нѣко-
торыхъ областныхъ говорахъ донынѣ употребляется въ смы-
слѣ истребить, уничтожить. Игорь заключилъ съ греками
вѣчный мирный договоръ, «донеже сіяетъ солнце и весь
міръ стоитъ» ¹) — выраженіе, поставляющее бытіе міра въ
 зависимость отъ сіянія солнца. На Украйнѣ есть поговорка
«якъ буде мисяць чернець (т. е. затмится), то буде й
свиту конецъ»²); а французская народная пѣсня называетъ
кончину вселенной — временемъ, когда зубы волка схва-
тятъ мѣсяцъ («jusqu' à ce que l'on prenne la lune avec les
dents» ³). Подобный взглядъ распространялся и на падающія
звѣзды; подъ 1203 годомъ читаемъ въ лѣтонисе: «бысть въ
едину нащь... потече небо все... видѣша же нѣцыи теченіе
звѣздное на небеси, отрѣгахуть бояся звѣзды на землю,
мнѣти видящимъ яко кончину приспѣвшу» ⁴) По
кельтскому преданію, разрушеніе вселенной послѣдуетъ тотчась
за гибелью двѣнадцати знаковъ зодіака ⁵). Народный русскій
стихъ такъ представляетъ кончину міра:

Протечетъ Сіонъ-рѣка огненная,
Отъ востока рѣка течетъ до запада;
Пожретъ она землю всю и каменье,
Древеса и скотъ, и звѣрьевъ, и птицу пернатую.
Тогда мѣсяцъ и солнушко потемнѣютъ
Отъ великаго страха и ужаса,
И звѣзды спадутъ на землю,
Спадутъ онѣ, яко листья съ древовѣ;
Тогда же земля вся восколыбается... ⁶)

Тоже говоритъ и скопческое пророчество: «приходитъ послѣд-
нее время: земля и небо потрясется, частыя звѣзды на зем-
лю скатятся... не возвидятъ грѣшные свѣту бѣлаго, не взви-

¹) П. С. Р. Л, І, 20.—²) Номс., 9.—³) D. Myth., 224.—⁴) Лѣтон.
Переясл., 106.—⁵) Архивъ ист.-юрид. свѣд., II, ст. Бусл., 54.
—⁶) Ч. О. И. и Д., годъ 3, ІХ, 196, 200; варіантъ:

48

754

дятъ они солнца свѣтлаго» ¹). Любопытно повѣрье, что ради людскихъ грѣховъ солнце нынѣ стало свѣтить тусклѣе прежняго ²), и другое, по смыслу котораго затмѣнія бываютъ потому, что злой духъ скрадываетъ свѣтъ божій и въ-потьмахъ ловить христіанъ въ свои литрыя сѣти ³), т. е. соблазняетъ ихъ на грѣховныя дѣла. Лѣтописцы, сближая солнечное затмѣніе съ какимъ-либо печальнымъ для христіан-скаго міра событиемъ, выражались: «и сего не терпя, солн-це лучи свои скры» ⁴); такимъ образомъ они объясняли затмѣніе гнѣвомъ солнца, раздраженнаго человѣческими по-ступками. Старинное воззрѣніе наэто свѣтило, какъ на живое и доступное чувствамъ существо, продолжало еще тяготѣть надъ умами людей и невольно высказывалось въ ихъ рѣчи. Тоже представленіе было и у грековъ: Геліосъ (вѣрили они) взираетъ съ высоты на землю своимъ проницательнымъ окомъ, и если усмотритъ какое-нибудь безнравственное, оскорбитель-ное дѣйствіе, совершенное людьми, то отвращаетъ свое лицо или покидаетъ небо ⁵). Вѣрованія эти, очевидно, стоять въ связи съ глубоко-укорененнымъ въ народахъ преда-ніемъ о всеобщемъ развращеніи передъ кончиною міра, когда, по выраженію русскаго стиха:

При послѣднемъ будетъ при времени—
Правда будетъ взята Богомъ съ земли на небо,
А кривда пойдетъ по всей землѣ ⁶).

Тогда земля потрясется
И камни всѣ распадутся,
Солнце и мѣсяцъ померкнетъ,
Часты звѣзды на землю спадутъ.

¹) Изсл. о скопч. ереси Надежд., приложенія, 115.—²) Владим. Г. В. 1844, 52.—³) Послов. Даля, 1029. — ⁴) О. З 1842, VI, 55, 67.—⁵) Пропилен, II, отдѣл. 2, 30; Ж. М. Н. П. 1839, III, стат. Летрона, 309–316.—⁶) Въ началѣ XVI вѣка псковичи, теряя древнія вольности, усматривали въ новыхъ московскихъ порядкахъ

755

Весьма недавно, при солнечныхъ затмѣніяхъ, по нашимъ горо-
дамъ и селамъ думали, что солнце не будетъ болѣе освѣщать зем-
лю, что настаётъ страшный судъ, и потому начинали готовиться
къ нему съ плачемъ; въ нѣкоторыхъ мѣстахъ жители обра-
щались къ своимъ священникамъ съ вопросомъ: «а завтра бу-
детъ солнце?» Въ 1840 году полное солнечное затмѣніе, видѣн-
ное въ Черниговѣ, произвело въ народѣ сильную тревогу. Въ
то время была тамъ ярмарка; собравшіеся на торгъ крестьяне,
побросавъ все, одни спѣшили убраться поскорѣе домой, а дру-
гіе съ воплемъ бѣжали, сами не зная куда; явился какой-то
проповѣдникъ и обратился къ толпѣ съ назидательными увѣ-
щаніями покаяться въ сей послѣдній день. Солнце просіяло—
и всѣ успокоились. Въ томъ-же году въ Пензѣ простей народъ,
смотря на потемнѣвше солнце, печально ожидалъ преставле-
нія свѣта; на торговой площади многіе пали на колѣни и усерд-
но молились Богу ¹).

Свидѣтельства нашихъ старинныхъ памятниковъ и народ-
ныхъ стиховъы согласны съ языческими преданіями
скандинавской Эдды; въ ея сказаніяхъ о кончинѣ вселенной,
исполненныхъ мрачнаго поэтическаго колорита, еще нагляднѣе
и полнѣе изображена борьба свѣтлыхъ боговъ съ волками —
представителями темныхъ силъ. За луною и солнцемъ постоян-
но гонятся два волка божественной породы Фенрира и стара-
ются захватить эти свѣтила своими раскрытыми пастями.
Жители Исландіи, когда увидятъ около солнца нѣсколько
круговъ, увѣряютъ, что два жадные волка настигаютъ свѣ-
тило дня, которое ограждается отъ ихъ нападенія блестящими
кругами. Ложныя, побочныя солнца у шведовъ называются
начало антихристова царства, и псковскій лѣтописецъ такъ вы-
разился объ этомъ времени: „правда ихъ—крестное цѣлованіе возле-
тѣша на небо и кривда въ нихъ нача ходити“ (П. С. Р. Л., IV,
282 и дал.). —¹) Ж. М. Н. П., т. XXXIV, 17—18; т. XXXIX, 71;
Маякъ, VIII, 74.

48*

756

solvar g, solulf (sonnenwolf). Фенриръ (Fenrir) — имя волка, рожденнаго лукавымъ Локи, или прямѣе: самъ богъ Локи, олицетворенный въ образъ волка. Миёы представляютъ этого бога властителемъ мрачныхъ, грозовыхъ тучъ, но не иначе, какъ съ присвоеніемъ ему злобнаго, демоническаго характера, чѣмъ онъ собственно и отличается отъ громовника Тора. Отъ любовной связи Локи съ великанкою (Angrebodha) родилось трое дѣтей: волкъ, змѣя (Iörmungandr) и Гелла (=смерть, чума, адъ), которой приписывается такая-же зіяющая пасть, какъ волку; на нашей же лубочной картинѣ, извѣстной подъ названіемъ «Страшнаго суда», адъ изображенъ открытою змѣною пастью, изъ которой исходитъ страшное пламя. Волкъ, змѣя и Гелла — три различныя воплощенія бурной, разруши тельной грозы. Змѣю могучій Одинъ забросилъ въ пространное всесвѣтное море (=небо), и она обвила собою всю землю; Гел-лу низринулъ онъ въ подземное царство ада (Niflheim), не-проницаемая тьма и неугасимый огонь котораго указываютъ на черную тучу, сверкающую молниями (см. гл. XXII). Волкъ былъ вскормленъ богами; но когда была предсказана гибель, которая грозитъ имъ отъ Фенрира, они приковали его къ скалѣ. Фенриръ нѣсколько разъ разрывалъ возлагаемыя на него цѣпи, пока боги не ухитрились приготовить чародѣйную цѣнь, крѣпость которой могла противостать необычайной силѣ волка. Существуетъ также сказаніе, что самъ Локи, въ наказаніе за свою злобу, былъ закованъ въ цѣпи и надъ нимъ повѣшена змѣя, изрыгающая кайли жгучаго яда ¹), подобно тому, какъ персы разсказываютъ объ Ариманѣ, заключенномъ въ оковы на тысячу лѣтъ, а греческая миоологія—о Прометеѣ, прик-oванномъ къ скалѣ за похищеніе небеснаго огня. Изъ этихъ

¹) Sögin'ā собираетъ идъ въ чашу, и когда она наполнится — выливаетъ ее; въ этотъ краткой промежутокъ времени капли яда даютъ на лицо узника, и отъ его судорожныхъ корчей колеблется земля.

757

цѣпей Локи долженъ освободиться при концѣ вселенной, когда настанетъ время торжества демоническихъ силъ надъ свѣтлыми богами, чтò опять соответствуетъ греческому преданію, по смыслу котораго освобожденный Прометей низвергнетъ современемъ Зевса. Судорожныя движенія окованныхъ Прометея и Локи равно потрясаютъ землю. Это миетъ — общій всѣмъ индоевропейскимъ племенамъ; въ среднія вѣка онъ слился съ обще-извѣстными сказаніями о сатанѣ и антихристѣ, который является передъ кончиною міра и все покоряетъ своей власти. Въ Германіи вѣрятъ, что сатана сидитъ окованный въ аду и будетъ сидѣть въ этихъ узахъ до страшнаго суда, а тогда сброситъ цѣпи и вмѣстѣ съ антихристомъ выступитъ на пагубу человѣчества. Въ случае какого-либо несчастія говорятъ: «der teufel ist los», «der teufel ist freigelassen», «Loki er or böndum». Албанская сказка упоминаетъ о чортѣ, который прикованъ на цѣпь къ огромной скалѣ; цѣлый годъ грызетъ онъ тяжелую цѣпь, такъ что наканунѣ Свѣтлаго праздника она еле держится; но по утру является воскресшій Христосъ, налагаетъ на него новую цѣпь, и чрезъ то самое отдаляетъ кончину міра ¹). Почти тоже разсказывается и въ нашемъ народѣ: въ день своего воскресенія Христосъ посадилъ сатану въ подземелье подъ скалою, заковалъ его въ двѣнадцать желѣзныхъ цѣпей и зачеръ двѣнадцатью желѣзными дверями и двѣнадцатью желѣзными замкāми. Сатана, въ продолженіи года, грызетъ двери, замки и цѣпи, но всякой разъ, какъ только остается ему перегрызть послѣднее звѣно цѣпи, раздается радостный кликъ: «Христосъ воскресе!» — и въ то-же мгновеніе двери, замки и цѣпи становятся по-прежнему цѣлыми и крѣпкими. Будетъ однако время, когда онъ успѣетъ разорвать цѣпи — и тогда наступитъ конецъ міра ²). У кавказскихъ горцевъ есть преданіе, что въ глубо-

¹) Ганъ, 106. — ²) Терещ., VI, 104.

758

кой пещерѣ горы Дицъ лежить Дашкалъ, прикованный къ скалѣ семью цѣпями; возлѣ него находится чудесный мечь, ко торый онъ тщетно силится достать рукою, потому чго еще не пришло время его освобожденія. Когда съ досады онъ потрясаетъ цѣпями, то земля колеблется и дрожать горы. Въ послѣдніе дни вселенной Дашкалъ схватитъ мечь, разрубить цѣпи и явится губить родъ человѣческій, и возстановить родичей другъ противъ друга ¹). — Возвращаемся къ сказаніямъ Эдды. Передъ кончиною міра, повѣствуетъ она, будетъ трехѣтнее владычество брани и убійствъ; братъ подымется на брата, отецъ на сына и сынъ на отца; жадность овладѣетъ душами людей, правда исчезнетъ и семейныя связи рушатся. Затѣмъ наступитъ зима, подують суровые вѣты, станутъ нестерпимые холоды, и солнце потеряетъ силу своего благотворнаго вліянія на природу; зима будетъ продолжаться цѣлые три года сряду. Это время (согласно съ вышеприведенными славянскими пменами зимних мѣсяцевъ) называется Эддою волчьимъ (wolfzeit). Ко всеобщему ужасу одинъ изъ волковъ проглотить солнце, а другой (Mânagarmr—lunae canis) схватить мѣсяцъ и нанесетъ ему страшный вредъ; звѣзды сорвутся съ небеснаго свода и падутъ на землю; раздадутся громовые звуки Гейм-даллева рога, загорится всемірная ясень, дрогнутъ горы и земля, деревья повергнутся вырванныя съ корнями, скалы разрушатся, море затопить сушу и всѣ цѣпи и связи расторгнутся ²). Фенриръ будетъ свободенъ: онъ сбросить оковы и разинетъ свою огромную пасть такъ широко, что верх-

¹) Рус. Вѣст. 1864, ХІ, 6—7.—²) Въ пророческой пѣсни валы (вѣщей жены) сказано:

Schwarz wird die Sonne,
Die Erde sinkt ins Meer,
Won Himmel fallen
Die heitern Sterne, und t. дал.

759

няя челюсть коснется неба, а нижняя земли; рази-
нулъ бы еще далѣе, еслибъ доставало пространства; изъ его
глазъ и ноздрей нышетъ пламя. Гигантская эмѣя выплю-
нетъ ядъ, воздухъ и море загорятся и съ трескомъ
рухнетъ высокое небо. Злыя власти ополчаются и вы-
ступаютъ противъ свѣтлыхъ боговъ; ихъ ведетъ владыка огня
— грозный Суртуръ (т. е. черный), вооруженный чудес-
нымъ мечемъ, сверкающимъ свѣтлѣе самаго солнца; передъ
нимъ и за нимъ — горящій пламень. Каждый избираетъ себѣ
противника и начинается ожесточенная битва. Торъ разби-
ваетъ своимъ молотомъ голову змѣи, но самъ то-
нетъ въ отравѣ, которую она извергаетъ изъ себя; Тиръ (Тур)
нападаетъ на собаку Garmir, и оба плаваютъ въ крови; Фен-
риръ проглатываетъ Одина ¹), а Видаръ схватываетъ его са-
мого за верхнюю челюсть, разрываетъ ему пасть — и волкъ
падаетъ мертвымъ; Локи сражается съ Геймдаллемъ и поража-
ютъ одинъ другаго; Суртуръ низлагаетъ Фрейра, бросаетъ на
землю огонь — и вселенная гибнетъ въ великомъ пожарѣ. Но
это всеобщее разрушеніе послужитъ только къ возрождению
міра: изъ волнъ моря выходить обновленная земля, одѣтая
цвѣтами и зеленью; возвращаются счастливые ясные дни, ка-
кіе были въ золотомъ вѣкѣ; убитый въ печальную пору зим-
няго солнцестоянія свѣтлый Бальдуръ (= солнце) воскресаетъ
и асы садятся за золотые столы; прошедшія бѣды — забыты,
пороки — невѣдомы, земля сама, безъ усилий человѣка, произ-
водитъ плоды, словомъ настаетъ царство правды, любви и бла-
женства ²). Въ такой картинѣ, исполненной трагическаго ве-

¹) Въ пѣснѣ Oegisdrecka (пирушка Эгира) Локи грозитъ Тору: „не станешь такъ храбриться, когда надо будетъ противустать волку. который проглотитъ отца побѣдъ!“ (Одина). Въ разговорѣ Одина съ Вафтрудниромъ, на вопросъ: что будетъ съ Одиномъ при концѣ вселенной? — великанъ отвѣчалъ: „волкъ проглотитъ отца боговъ“ — Симрокъ, 26, 59. — ²) Ibid., 9—11, 284—9; D. Myth.

760

личія, скандинавская миологія изображаетъ жизнь и смерть природы въ ея годичныхъ перемѣнахъ. Три осеннихъ мѣсяца, когда темныя тучи заволакиваютъ небо и льютъ безпрестан- ныя дожди, на миопческомъ языкѣ названы тремя годами рас- прей и убійствъ; ибо грозы обыкновенно уподоблялись войнѣ, а съ войною соединялись идеи несогласія, насилія, неправды и распаденія дружественныхъ и родственныхъ связей. За осенью слѣдуютъ три мѣсяца зимы — три волчіе года, когда сгущенные туманы помрачаютъ небесныя свѣтила, и солнце перестаетъ посылать свои согрѣвающие лучи. Въ эти мѣсяцы демонъ громовыхъ тучъ, олицетворяемый въ образѣ хищнаго, огнедышащаго волка, скрывается въ облачныхъ пещерахъ, и будучи окованъ стужею — не въ силахъ заявить той страш- ной злобы, съ какою выступаетъ онъ на битвы въ шумѣ ве- сеннихъ грозъ. Подобно змѣямъ-драконамъ, на которыхъ, по свидѣтельству славяно-терманскаго эпоса, зима налагаетъ же- лѣзные обручи (см. выше стр. 586), волкъ Фенриръ пред- ставляется опутаннымъ цѣпями; но приходитъ время — и онъ разрываетъ тяжелыя цѣпи. Это — начало весны, когда боги громовъ, молній и бурь сражаются съ демоническими суще- ствами — великанами, волками и змѣями, т. е. темными туча- ми; колеблются облака-горы, горитъ священная ясень (=дере- во-туча), небо содрагается и весь міръ объемлется великимъ пожаромъ. Гулъ битвы и трескъ падающаго мірозданія — поэ- тическія метафоры громовыхъ раскатовъ; пламя, окружающее Суртура, и его блестящій мечь, огонь, пизергаемый пастью Фенрира, и всемірный пожаръ — метафоры сверкающихъ мол- ній; змѣиный ядъ, въ которомъ тонетъ Торъ-громовержецъ, и морскія волны, покрывающія землю, суть дождевые ливни и во- ды тающихъ льдинъ и снѣговъ. ¹) Вслѣдъ за этою безпощадною

224— 5, 668—670, 963; Roggenwolf u. Roggenhund, 45 — ¹) При- читанье, сопровождающее дѣтскую игру «Wolf und Schafe»,

761

борьбою наступаетъ кроткая пора ясныхъ майскихъ дней:
прежній ветхій міръ, на который осень и зима наложили пе-
чать одряхлѣнія и смерти, разрушенъ въ бурныхъ грōзахъ,
и намѣсто его возникаетъ иной, полный юности и свѣжести.
Земля обновляется и выходитъ изъ-подъ разливовъ весеннихъ
водъ въ яркой зелени и богатомъ убранствѣ цвѣтовъ; въ ея
нѣлра брошены сѣмена новой жизни; солнце озаряетъ природу
золотыми лучами, и все сулитъ человѣку изобилѣе плодовъ
земныхъ, радость и счастіе. Эти представленія о зимней смер-
ти природы и ея весеннемъ возрожденіи послужили источни-
комъ, изъ котораго фантазія создала картины послѣдняго раз-
рушенія вселенной и грядущаго за тѣмъ царства вѣчной прав-
ды и нескончаемаго блаженства. Изъ хаоса и борьбы стихій
боги созидаютъ новый міръ, и миёы, повѣствующіе о проис-
хожденіи будущаго блаженнаго царства, въ основѣ своей со-
вершенно тождественны съ миёами космогоническими (см. гл.
ХІХ). Вообще слѣдуетъ замѣтить, что народныя преданія о
созданіи и кончинѣ вселенной, о страшномъ днѣ суда, адѣ и
раѣ возникли изъ древнѣйшихъ воззрѣній на природу и ея го-
дичныя превращенія. Неутолимая жажда человѣка вѣдать и
безвѣстное-прошедшее и таинственное-будущее нашла для сво-
ихъ гаданій готовые образы и краски въ поэтическихъ сказа
ніяхъ о природѣ; онъ только придалъ этимъ сказаніямъ бо-
лѣе широкій смыслѣ, нежели какой они имѣли первоначально,
и сдѣлалъ это непроизвольно, а подъ вліяніемъ метафориче-
сизображаетъ волка прикованнымъ между двумя желѣз-
ными шестами въ царствѣ солнца и мѣсяца (— на небѣ); раз-
рывая цѣпи («der sturm bricht los»), волкъ похищаетъ овецъ,
т. е. бурный вихрь разноситъ облака-барашки (cirrocumuli).
При затишьи вѣтры представлялись скованными узниками (см. стр
311), а во время грозы они получали свободу. Въ Германіи гово-
рятъ: «heute schäfchen, morgen wölfe» — сегодня на небѣ облака-
барашки, а завтра соберется гроза (Roggenwolf u. Roggenhund,
33—39).

762

скихъ выраженій роднаго языка По свидѣтельству русскаго
стиха о страшномъ судѣ, вслѣдъ за всеобщимъ развращеніемъ
человѣческаго рода — явится съ неба молніеносный Илья-про-
рокъ, и

Загорится матушна-сыра земля,
Съ востока загорится до запада,
Съ полуденъ загорится да до ночи,
И выгорить горы съ раздольями,
И выгорятъ лѣсы темные.
И сошлетъ Господи потопіе
И вымоетъ матушку-сыру землю,
Аки харатью бѣлую,
Аки скорлупу яичную,
Аки дѣвицу непорочную.
И сойдетъ Михаилъ-архангелъ-батюшко,
Вострубить въ трубоньку здолоту:

пойдутъ гласы по всей землѣ, разбудятъ мертвыхъ и вызо-
вутъ ихъ изъ гробовъ ¹). Замѣчательное согласіе съ Эддою!
всемірный пожаръ оканчивается потопомъ; омытая, обновлен-
ная земля выходитъ изъ водъ чистою, «аки дѣва непорочная»;
золотая труба архангела замѣнила собою болѣе древнее пред-
ставленіе о громозвучномъ рогѣ Геймдалла: это метафора не-
беснаго грома, который пробуждаетъ къ жизни творческія си-
лы природы, оцѣпенныя дыханіемъ зимы (= смерти) и спя-
щія въ гробахъ-тучахъ (см. выше стр. 324).

Народныя преданія соединяютъ съ волкомъ и тотъ охотни-
чій характеръ, какой присвоивался миеческой собакѣ, —
такъ какъ оба эти звѣря послужилъ для олицетворенія одина-
ковыхъ стихійныхъ явленій. У нѣмцевъ есть сказаніе, что
Богъ назначилъ волкамъ быть его ловчими псамъ; осно-
вываясь на этомъ, должно думать, что волки Одина обязаны
были помогать ему въ дикой охотѣ ²). На Украйнѣ и въ Лит-

¹) Ч. О. И. и Д., годъ 3, ІХ, 200—5. — ²) D. Myth, 134, 634;
Сказ. Грим., ІІ, стр. 318.

763

вѣ волки называются хортами св. Юрія (Юровыми со-
баками), и безъ его разрѣшенія они не могутъ тронуть ни
единой скотины ¹). Съ другой стороны демоническая роль
волка возлагалась иногда на собаку. По указанію г. Костома-
рова ²), южноруссы въ созвѣздіи Большой Медвѣдицы видятъ
запряженныхъ коней (Возъ); черная собака каждую ночь
силится перегрызть упряжь и чрезъ то разрушить весь строй
мірозданія, но не успѣваетъ въ своемъ пагубномъ дѣлѣ: пе-
редъ раз вѣтомъ поѣжить она къ студенцу, чтобы утолить
жажду, а тѣмъ временемъ упряжь снова сростается. Разска-
зываютъ и такъ: есть нà небѣ три сестрицы-зоряницы (ве-
черная, полуночная и утренняя), приставленныя сторожить
пса, который прикованъ у Малой Медвѣдицы на желѣз-
ную цѣпь и всячески старается перегрызть ее; когда цѣпь
будетъ порвана — тогда и кончина міра ³). Въ томъ же созвѣздіи
Большой Медвѣдицы болгары усматриваютъ волка, который
грозитъ смертію двумъ воламъ, запряженнымъ въ повозку (см.
выше стр. 609). Повѣрье это извѣстно и между киргизами, ко-
торые двѣ звѣзды Малой Медвѣдицы принимаютъ за пару небес-
ныхъ иноходцевъ, а семь звѣздъ Большой Медвѣдицы — за кара-
ульщиковъ. Дьяволъ, въ образѣ волка, давно подстере-
гаетъ этихъ иноходцевъ, и когда удастся ему пожрать ихъ,
то караульщики разбѣгутся и будетъ преставленіе свѣта. По
другому разсказу, въ созвѣздіи Большой Медвѣдицы видятъ
киргизы не караульщиковъ, а семь разбойниковъ или вол-
ковъ, которые гонятся за иноходцами. Всю ночь кони нахо-
дятся въ большой тревогѣ, но къ утру опасность минуется;
когда волки настигнутъ коней, тогда будетъ конецъ вселен-
ной ⁴). Отождествляя собаку съ демономъ-волкомъ, фантазія

¹) Рус. Бъс 1856, І, ст. Максимов., 80; Н. Р. Лег., стр. 136; Черты литов. нар, 93. — ²) Костомар. С. М, 54. — ³) Сообщено А. А. Котляревскимъ — ⁴) Уральцы, соч. Желѣзнова, II. 281—2; Москв. 1853, XXII, ст. Терещ., 73.

764

даетъ ей эпитетъ черной и заставляетъ ее действовать во
мракѣ ночи; съ утреннимъ разсвѣтомъ она убѣгаетъ. Подоб-
ное значение дается собакѣ и въ преданіяхъ другихъ народовъ,
впрочемъ неприналежащихъ къ индоевропейской семьёю; такъ
нѣкоторыя племена затмѣніе солнца и луны объясняютъ тѣмъ,
что на эти свѣтила напали собаки, а въ красноватыхъ лучахъ,
бросаемыхъ омраченнымъ солнцемъ, узнаютъ слѣды крови
изъ ранъ, нанесенныхъ вражескими зубами ¹).

Волкъ-туча, пожиратель небесныхъ свѣтилъ, въ народныхъ
русскихъ сказкахъ носить характеристическое названіе вол-
ка-самоглота; онъ живетъ на морѣ-на окіанѣ (т. е. на
небѣ), добываетъ сказочному герою гусли-самогуды (метафо-
ра грозовой пѣсни, см. выше стр. 332), пасть у него —
страшная, готовая проглотить всякаго супротивника; подъ
хвостомъ у волка — баня, а въ заду — море: если въ той
банѣ выпариться, а въ томъ морѣ выкупаться, то станешь
молодцемъ и красавцемъ, т. е. волкъ-туча хранитъ въ своей
утробѣ живую воду дождя, съ которойо нераздѣльны понятія
силы, здоровья и красоты. Согласно съ метафорическимъ на-
званіемъ дождя молокомъ, этотъ сказочный волкъ замѣняет
ся иногда молочною рѣкою съ кисельными берегами, ко-
торая всѣхъ питаетъ и всѣмъ даруетъ красоту и силу ²). Тра-
ва молочаї (euphorbia lathyris), названная такъ по обѣлому,
молочному цвѣту своего сока, у нѣмцевъ слыветъ wolfs-
milch, у поляковъ wilzece mleko ³). Богатыри народнаго
эпоса, представители молніеноснаго Перуна, сосутъ въ дѣт-
ствѣ молоко миочитскихъ животныхъ, т. е. дождевыя тучи;

¹) Zeitschrift für vergleichende Sprachforschung 1853, VI, стат. Потта, 422 Минусинскіе татары разсказываютъ осеми собакахъ съ желѣзвными когтями и мѣдными языками; когда онъ сорвется съ цѣпей — въ то время наступитъ конецъ вселенной — Вѣст. Р. Г. О. 1855, VI, 191–8–²) Н. Р. Ск, VI, 351; VII, 199–200 –³) Słownik polsko-ross. Мюллера, III, 145.

765

какъ сербскій Милошъ сосалъ кобылу, а другіе герои — когорову-бурёнушку, такъ по древне-римскому преданію Ромулъ и Ремъ вскормлены волчицею; по нѣмецкимъ сагамъ Сигурдъ сосалъ молоко оленьей самки, а Дитрихъ — волчицу, почему и назывался Woldieterich ¹). По свидѣтельству славянской сказки, побѣдители страшнаго змѣя — богатыри Валлигора и Вырвидубъ (прозванія, издревле — присвоенные богу-громовнику, какъ рушителю облачныхъ горъ и лѣсовъ) были вскормлены звѣрями: одинъ — львицею, а другой — волчихою ²). Замѣчательно, что малорусская сказка замѣняетъ богатыря Вертодуба — волкомъ, который «пилые хвостомъ дуби»³). Чтобы пчелы собирали больше меду, для этого въ калужской губ. совѣтуютъ класть на пчельникѣ волчью губу: суевѣріе, возникшее изъ метафорическихъ названій тучи — волкомъ и дождя — медомъ.

Въ баснословныхъ сказаніяхъ о волкѣ-тучѣ находятъ объясненіе нѣкоторые народные обрялы и примѣты. На зимній праздникъ Коляды въ Галиціи и Польшѣ толпа молодежи ходила въ старину съ чучеломъ волка, останавливаясь передъ избами и возглашая колядскія пѣсни, или бѣгала по селу съ волчей шкурою. Обычай водить волка соблюдался въ Польшѣ еще въ XVІ столѣтіи ⁴). У словаковъ, вмѣсто того, ходятъ на Коляду дѣти съ змѣею (hadem), сдѣланною изъ деревянныхъ дощечекъ, «ktere se roztáhnouti a stáhnouti daji»; пасть у змѣи — красная, а на головѣ — позолоченная корона ⁵). Вой волковъ (метафора завывающей бури) почитался вѣшимъ п. у славянъ, и у нѣмцевъ. Если за войскомъ, вы-

¹) D. Myth, 363.— ²) Пов. и пред., 112 — 6 — ³) Незданный варіантъ сказки о „вѣдьмѣ и Солнцевой сестрѣ“ (Н. Р. Ск., VI, 57)— ⁴) Терещ., VII, 31; Ганушъ, 36. Польская поговорка: „biega by z wilczą skórą po koędzie“.— ⁵) Pieśni ludu polskiego w Galicyi, собралъ Жегота Паули, 3; Nar. zpiewankу. II, 66; У. З. 2-го отд. А. Н., VII, в 2, 37.

766

ступившимъ въ походъ, слѣдовали волки, это, по указанію
Эдды, предвѣщало торжество надъ врагами, такъ какъ появлѣ-
ніе этихъ звѣрей намекало на таинственное присутствіе
«отца побѣдъ» — Одина ¹). По выраженію Слова о полку,
Игорь ведетъ воиновъ къ Дону, а «влѣчи грозу въ срежать
по яругамъ»; у лѣтописца Нестора записанъ следующій раз-
сказъ: «идущема же йма (на битву), сташа ночлѣгу, и яко
бысть полунощи, вставъ Бонякъ, отѣха отъ вой, и поча вы-
ти волчьскы, и волкъ отвыся ему, и начаша волци вы-
ти мнози. Бонякъ же пріѣхавъ, повѣда Давыдови: яко по-
бѣда ны есть на Угры заутра» ²). Въ сказаніи о Ма-
маевомъ побоищѣ замѣчено, что Димитрій Волынецъ «сѣдѣ на
конь свой, поимъ съ собою вел. князя, выѣхавъ на поле Ку-
ликово и ставъ посредѣ обоихъ полковъ, обратився на полки
татарскіе, слышахъ стукъ великъ и крикъ... трубы гласяще.
И бысть же назади татарскихъ полковъ волцы воятъ вель-
ми грозно, по правой же странѣ ихъ вōроны и галицы
безпрестанно кричаше» ³). По народной донынѣ существующей примѣтѣ, вой волковъ предвѣщаетъ морозъ, го-
лодъ, моръ и войну; если волки ходятъ по полямъ стаями
и воятъ — это знакъ будущаго неурожая ⁴). У римлянъ
и германцевъ встрѣча съ волкомъ почиталась предвѣстіемъ
побѣды ⁵); по убѣжденію нашихъ крестьянъ, встрѣча эта су-
литъ успѣхъ и корысть. Бѣлоруссы говорятъ: «воукъ ямӳ
дарогу перебѣгъ», выражая этимъ такую мысль: ему привали-
ло неожиданное счастіе ⁶). Понятія побѣды, торжества надъ
врагами также неразлучны съ смѣлымъ и хищнымъ волкомъ,
какъ наоборотъ понятія пораженія, гибели, неуспѣха — съ

¹) Симрокъ, 160; D. Myth., 1079.—²) Рус. Дост., III, 44; П. С. Р. Л., I, 115. — ³) Сахаров., I, 77. — ⁴) Оп. Румян. Муз., 551; Послов. Даля, 999, 1033; Новгор. Сборникъ 1865, I, 285.—⁵) D. Myth., 617; Титъ Ливій. — ⁶) Приб. къ Изв. Ак. Н, 177; Записки Авдѣев. 1, 42.

767

робкимъ и труеливымъ зайцемъ. Въ бурной грозѣ неслись воинственные боги на битву съ демонами и радовали жадныхъ волковъ и вороновъ, которые слѣдовали за ними на поле сраженія пожирать трупы убитыхъ ¹). Зимнія вьюги и разрушительныя бури «волчьяго времени» порождаютъ неурожаи, голодъ и моръ; тѣже печальныя послѣдствія вызываютъ и человѣческія войны, опустошающія нивы земледѣльца и водворяющія на землѣ владычество смерти: вотъ почему вой волковъ пророчитъ не только военные тревоги, но и обще оскудѣніе и повальныя болѣзни. Такъ какъ звонъ принимался за метафору грома, разбивающаго темныя тучи, то отсюда возникло повѣрье, что волки, заслышавъ звонъ почтоваго колокольчика, со страхомъ разбѣгаются въ разныя стороны; точно также боятся звона колоколовъ и нечистые духи и вѣдьмы (см. выше стр. 300). Для того, чтобы волки не трогали домашней скотины, въ новгородской губ. крестьянě бѣгаютъ вокругъ деревень съ колокольчиками, причитывая: «около двора желѣзный тынъ; чтобы черезъ этотъ тынъ не попалъ ни лютый звѣрь, ни гадъ, ни злой человѣкъ!» ²). Во время свадебныхъ поѣздовъ колдуны, на пагубу молодыхъ, бросаютъ на дорогу высущенное волчье сердце; чара эта, по мнѣнію простонародья, заставлетъ лошадей становиться на дыбы и ломать повозки ³). Волчья шерсть и волчій хвостъ употребляются вѣдьмами въ чарахъ, съ цѣлю произвести непогоду. ⁴)

Не менѣе значительная роль выпала въ преданіяхъ индoeвропейскихъ народовъ на долю свиньи. Какъ животное, которое роетъ землю, она явилась символомъ — во первыхъ

¹) D. Myth., 187.—²) Новорг Сборникъ 1865, I, 287—8.—³) Абев., 68; Иллюстр. 1845, 183. Высущенное волчье сердце носять, какъ амулетъ, предохраняющій отъ разныхъ болѣзней — Москвы 1853, XI, 65—66. — ⁴) Roggenwolf u. Roggenhund, 5.

768

плуга, бороздящаго нивы (см. выше стр. 558), и во вто-
рыхъ вихря, взметающаго прахъ по полямъ и дорогамъ;
а какъ животное необыкновенно - плодучее, свинья (санскр.
sû, su-în, гр. ὅς, лат. sus, др. верх.-нѣм. sū=schwein отъ
санскр. корня su—рождать, производить, откуда и Savitar—
производитель, прозваніе бога Солнца) поставлена въ близкую
связь съ творческими силами весенней природы ¹). Вмѣстѣ
съ тѣмъ, миоы приписали ей тоже вліяніе на земледѣліе и
урожаи, какое принадлежитъ грозовымъ тучамъ, бурное ды-
ханіе которыхъ, подымая пыль и сокрушая деревья, какъ-бы
роетъ землю. Древнѣйшее уподобленіе бурно несущагося об-
лака дикому вепрю запечатлѣно въ Ведахъ словомъ varâha,
означающимъ: и боровъ, и облако. Богъ, Рудра, воздыматель
бурь и носитель громовой палицы, и вѣтры-Маруты были
олицетворяемы въ этомъ звѣриномъ образѣ. Въ гимнахъ Ригъ-
Веды Индра представляется поражающимъ своею громовою па-
лицей борова-Вритру ²), подобно тому, какъ въ дикой охо-
тѣ Одинъ преслѣдуетъ вепря въ широкихъ воздушныхъ про-
странствахъ. Туманы = тѣже облака, и народная русская за-
гадка называетъ ихъ сивыми кабанами: «сиви кабани усе
поле залягли» ³). О крутящемся вихрѣ, въ которомъ поселяне
видятъ нечистаго духа, въ Малороссіи говорятъ, что онъ «мае
свинячу голову и богато рукъ». При видѣ волнуемой вѣт-
ромъ нивы, нѣмцы до сихъ поръ выражаются: «der eber
geht im korn!» ⁴) Въ Швабіи, запрещая дѣтямъ бѣгать по коло-
систому хлѣбу, стращаютъ ихъ: «es ist eine wilde sau darin!»
Тамъ-же вертящійся вихрь (wirbelwind) называютъ windsau;

1) Die Götterwelt, 60.—2) Ibid., 66; Orient und Occid., годъ 1,
IV, 583.—3) Сементов., 8. Народныя загадки даютъ свиньѣ живопис-
ное названіе понура; пон урый—мрачный, скучный, угрюмый —
тоже что хмурый (хмара—туча) — Старосв. Банд., 470 — 4) Въ
Польшъ: ‹wilki chodzi!›.

769

а на сѣверѣ, наоборотъ, миоюческое представленіе свиньи-
вихря дало слѣдующее поэтическое названіе обыкновенному
борову: widrir (wetterer). По мнѣнію германскихъ поселянъ,
боровъ - вихрь прячется въ колосьяхъ засѣяннаго поля и
остается въ послѣднемъ снопѣ, который будетъ сжатъ на
нивѣ. Снопъ этотъ убираютъ вѣнкомъ и цвѣтами, торжествен-
но несутъ въ деревню и ставятъ въ срединѣ обмолоченнаго
хлѣба. Въ Швабіи тому, кто срѣжетъ послѣднія колосья,
жнецы кричатъ: «du hast die roggensaul!» Въ другихъ мѣст-
ностяхъ народное повѣрье замѣняетъ борова волкомъ (rog-
genwolf), собакою (roggenhund) и козломъ, согласно съ
тѣмъ стариннымъ воззрѣніемъ, которое заставило козла по-
святить Тору. Чтобы дѣти не бѣгали по нивамъ, имъ говорятъ:
«geht nicht ins korn, da sitzt der grosze hund!» «im korne sitzt
der wolf und zerreiszt euch!» поляки: «wilk cię tam ukąsi»
«wilk w życie.» Вѣяніе вѣтровъ бываетъ то благодѣтельно,
то вредно: тихіе вѣтры разносятъ цвѣточную пыль и чрезъ то
оплодотворяютъ растенія, суровые и порывистые опустошаютъ
нивы. Когда дуетъ сильный сухой вѣтеръ, въ окрестностяхъ
Кельна выражаются: «der wind frisst das korn», и пахарь,
находя свой участокъ поврежденнымъ, стебли поломанными
и наклонившимися, а колосья пустыми, глубоко вѣритъ, что
это дѣло злобнаго демона. Потому windwolf и windsau явля-
ются съ двойственнымъ характеромъ: они то надѣляютъ нивы
плодородіемъ («je gröszer der wind im korne geht, was man
auch einen wolf nennt, desto körnerreicher erwartet es der
bauer»), то производятъ неурожаи («die wölfe toben im korn und
wollen dasselbe verderben») ¹). У насъ послѣдній сжатый снопъ
убираютъ цвѣтами и приносятъ на хозяйской дворъ съ радост-
ными пѣснями; но тѣхъ указаній, какія сохранялись въ Герма-

1) Die Götterwelt, 97, 100—1; Roggenwolf u. Roggenhund, 1—17.

49

770

ніи въ сейчасъ-приведенныхъ поговоркахъ, на Руси не встрѣ-
чается. Впрочемъ, народныя примѣты ставятъ свинью въ та-
чнственное соотношеніе съ различными атмосферными явле-
ніями: когда стадо свиней бѣжитъ съ поля съ визгомъ и хрю-
каньемъ, когда свинья чешется объ уголъ избы — это счи-
тается предвѣстіемъ дождя и ненастья; если свинья бѣжитъ
съ соломой во рту — это знакъ приближающейся бури ¹);
если свиньи жмутся другъ къ другу, то слѣдуетъ ожидать
мороза (орлов. губ. ²).

Скандинавская миологія знаетъ златощетинистаго
вепря Gullinbursti, который напоминаетъ свинку-зо-
лотующетинку нашихъ сказокъ ³). Между русскими посе-
лянами сохраняется преданіе, что свинья прежде была создана
не такою, что она имѣла щетины золотыя и серебрыя, но
какъ-то упала въ грязь, и съ той поры утратила блескъ своихъ
щетинъ ⁴). Это — поэтическій образъ весенней тучи, озарен-
ной яркими солнечными лучами и сверкающей золотистыми
молніями; тотъ-же смыслъ кроется и въ слѣдующемъ
представленіи народнаго эпоса: «за моремъ стоитъ гора
(море = небо, гора = туча), а на горѣ два борова; боровы
грызутся, а межъ ими сыплется золото да сере-
бро», т. е. тучи сталкиваются, а изъ нихъ сыплются золоти-
стыя молніи ⁵). Молнія, уподобляемая въ миопческихъ сказа-
ніяхъ острію копья и стрѣлы, въ примѣненіи къ тучѣ-борову

¹) Нар. сл. раз., 146, 148; Этн. Сб, VI, библіогр. указ., 15 — ²) Чтобы узнать, оживетъ ли утопленникъ? — должно обнести его вокругъ свинаго хлѣва и положить у двери; если въ это время свиньи захрюкаютъ, то утопленникъ будетъ живъ, и наоборотъ (Ворон. Г. В 1851, 11; Шллюстр. 1846, 648). Хрюканье свиней — метафора воющей грозовой бури, звуки которой пробуждаютъ къ жизни бога-громовника, спящаго въ водахъ дождевой тучп. — ³) Н. Р. Ск., II, 28. — ⁴) Послов. Доля, 1056. — ⁵) Н. Р. Ск., VIII, стр. 561.

771

казалась его сверкающей щетиною или золотымъ, бле-
стящимъ зубомъ (клыкомъ). Народная загадка, означа-
ющая огонь, выражается такъ: «дрожить свинка-золотая
(или острая) щетинка» ¹). Острые зубы борова, крысы,
мыши, бѣлки и крота, по ихъ бѣлизнѣ и крѣпости (у Го-
мера: *àp瑜γῆτες ὀδόντες, àp瑜γῆτες κεραυνοι*), были
сближены съ разящею молніей. Санскритъ даетъ свиньѣ и
крысѣ названіе vajradanta (зубъ громовой палицы); пред-
ставляемые дикими вепрями, несущіеся въ облакахъ Маруты
называются зубастыми; крыса (âkhu — слово, означающее
и мышь и крота) была посвящена Рудрѣ ²). Пламя огня, по-
жирающаго горючій матеріалъ, также уподоблялось золо-
тымъ грызущимъ зубамъ ³), и въ гимнахъ Ригъ-Веды
Агни именуется тысячелазымъ и острозубымъ: пер-
вый эпитетъ возникъ изъ лингвистическаго сродства понятій
свѣта и зрѣнія, а второй — изъ сейчасъ — указаннаго основа-
нія ⁴). У словаковъ уцѣлѣла клятва: «чтобъ тебя Перунъ
показалъ свои зубы!» т. е. да поразитъ тебя молнія ⁵).
По свидѣтельству Дитмара, въ славянскомъ городѣ Ретрѣ
былъ храмъ, посвященный Сварожичу (= Агни); одни изъ
трехъ воротъ этого храма вели къ морю и почитались недо-
ступными для входа простыхъ людей; когда городу угрожало
какое-нибудь несчастіе — изъ водъ шумнаго моря показывал-
ся огромный боровъ, сверкая своими бѣлыми клы-
ками ⁶). Во всѣхъ разнообразныхъ олицетвореніяхъ тучи зу-

¹) Послов. Даля, 1065; Этн. Сб., VI, 63, 87. Сравни загадку: «стоитъ волкъ-опалённый бокъ" (печь и заслонка)—ibid., 21. ²) Кунъ, 202.—³) Die Götterwelt, 67. — ⁴) Orient und Occid. 1863, II, 237—8. — ⁵) Nar. zpiewanky, I, 6. Скандинавскіе поэты употребляютъ выраженіе: мечь или топоръ кусаетъ; глаголъbita—рубить и кусать (Опытъ сравн. обозр. др. памятн. нар. поэз., II, 46); тоже представленіе неразлучно и съ молніей, которая упособлялась и мечу и топору.—⁶) .... e mari praedicto aper magnus et candido dente e spumis lucescente exeat.

49*

772

бы служатъ для обозначенія кусающихъ (=разящихъ) мол-
ній. Въ русскомъ заговорѣ на умилостивленіе судей и началь-
никовъ читаемъ: «помолюсь я (имярекъ) на восточную сторо-
ну; съ восточной стороны текутъ ключи огненные, возсіяли
ключи золотомъ (= изображеніе грозы) — и возрадовались
всѣ орды, и приклонились всѣ языки. Въ тѣхъ ключахъ я
умываюсь и господнею пеленою утираюсь, и показался бы я
всѣмъ судьямъ и начальникамъ краснѣе солнца, свѣтлѣе мѣся-
ца. Кто на меня зло помыслитъ, того человѣка я самъ съѣмъ:
у меня ротъ волчій, зубъ желѣзный!» ¹) Чтобы охранить себя отъ судейскихъ преслѣдованій, заклинатель обра-
щается къ защитѣ бога-громовника, который долженъ при-
крыть его облачной пеленою и омыть очистительною
водою дождя; одѣянный облакомъ, онъ принимаетъ на себя
волчій образъ, получаетъ желѣзный зубъ молнію и становит-
ся страшенъ своимъ недругамъ. Колдуны, обладающіе силою
вызывать бури и грозы и превращаться въ волковъ, сохраня-
ютъ свое чародѣйное могущество до тѣхъ поръ, пока не вы-
падутъ у нихъ зубы ²). По народному повѣрью, вѣщее
слово заговора только тогда достигаетъ цѣли, когда произне-
сено заклинателемъ, у котораго всѣ зубы цѣлы ³). Въ на-
шихъ сказкахъ встрѣчаемъ любопытное преданіе о змѣи-
номъ зубѣ; подобно волку, змѣй — демоническое олицетво-
реніе тучи. Такъ какъ молнія наноситъ смертельные удары,
то змѣиному зубу присвоивается эпитетъ мертваго. Злая
царевна — полюбовница змѣя, желая известі ората — богатыря,
вызвалась поискать у него въ головѣ и запустила ему въ во-
лосы змѣиный зубъ. Богатырь тôtчасъ померъ и былъ за-
рытъ въ могилу; но у него была любопая охота — вѣщіе звѣ-
ри: откопали они царевича и стали думать, какъ-бы возвра-

¹) Саратов. Г. В. 1846, 33. — ²) Абев., 187; Новгор. Сборн. 1865, I, 286.—³) Иллюстр. 1845, 250.

773

тить его къ жизни. Говоритъ лиса медвѣдю: «если ты перепрыгнешь черезъ покойника, а самъ увернешься отъ зуба, то и лозяинъ нашъ, и ты — оба будете живы!» Косолапый Мишка прыгнулъ, да не успѣлъ увернуться — зубъ такъ и впился въ него! Царевичъ ожилъ, а медвѣдь ноги протянулъ. Прыгаетъ черезъ медвѣдя другой звѣрь и тоже не съумѣлъ увернуться: Мишку оживилъ, а самъ упалъ мертвой. И вотъ такъ-то прыгали звѣри другъ за другомъ, и дошла наконецъ очередь до лисицы; она всѣхъ ловчѣй, всѣхъ увертливѣй, какъ прыгнула — зубъ не поспѣлъ за нею и вонзился въ зеленый дубъ: въ туже минуту за сохъ дубъ отъ верху и дò низу ¹). Въ одномъ заговорѣ змѣипый зубъ называется золотым, подобно тому, какъ скандавнавская миоологія знаетъ золотые зубы бога Геймдалля ²). Этотъ любопытный заговоръ производится на исцѣленіе отъ змѣинаго укуса и состоитъ изъ слѣдующаго обращенія къ змѣѣ-змѣицѣ, всѣмъ змѣямъ царицѣ: «собери ты весь свой гадъ и вынимай изъ раба (имя-рекъ) свой златъ зубъ; а не вынешь ты своего злата зуба, то я закляну тебя со всѣми твоими змѣями, а не я тебя закляну— заклянетъ тебя Господь Богъ и Михаилъ — архан-гелъ». Затѣмъ заговоръ упоминаетъ о Божьей Матери, которая изъ болящихъ ранъ змѣные зубы выбираетъ, опухоль умаляетъ ³). Низводя древнія метафорическія выраженія отъ небесныхъ явленій къ земнымъ, народъ въ золотомъ зубѣ-молніи, которымъ поражаетъ змѣя туча, начинаетъ видѣть не болѣе, какъ губительный зубъ обыкновенной змѣи, и заклятіе, направленное собственное противъ громоваго удара, принимаетъ за цѣлебное средство въ тѣхъ случаяхъ, когда кого-нибудь ужалитъ гадюка. Народная русская сказка повѣствуетъ о змѣѣ-вѣдьмѣ, которая хочетъ пожрать малолѣтнаго Иваш-

¹) Н. Р. Ск, стр. 131; VIII, стр. 389—390. — ²) D. Myth., 214.
³) Лѣт. Рус. Лит., т. V, 105.

774

ку; смѣлый мальчикъ ушелъ и засѣлъ на высокой дубъ; вѣдьма принимается грызть дерево, ломаетъ свои зубы, бѣжить къ кузницу и просить: «ковалику, ковалику! скуй мнѣ желѣзные зубы» — и тотъ исполняетъ ея желаніе ¹). Не касаясь основнаго значенія этой сказки, которое объяснено нами ниже (см. гл. XIX), замѣтимъ, что злая вѣдьма точно также грызетъ желѣзными зубами, т. е. молвіями, Перуново дерево (дубъ = облако), какъ, по свидѣтельству скандинавскаго миова, эмѣя Nidhhöggr (= male pungens, caedens) грызетъ корень міровой ясени Иггарзилли ²). Тотъ же миочическій кузнецъ, которому приписывается приготовленіе молніеносныхъ стрѣлъ, куетъ и желѣзные зубы вѣдьмы. Наши знахари лѣчатъ больные зубы прикосновеніемъ пальца, но для того, чтобы получить этотъ чудесный даръ останавливать зубную боль, необходимо поймать крота (пол. kret, ил. kart, чеш. krt, krtek, лит. kertus, kertukkas отъ санскр. крт — scindere ³) и задушить его указательнымъ пальцемъ правой руки ⁴). Въ Германіи существуютъ слѣдующія повѣры: кто йсть хлѣбъ, изгрызенный мышами, у того не будутъ борѣть зубы; чтобы у дитяти легко прорѣзывались зубы, мать должна откусить у мыши голову и привѣсить ее на шею ребенка; когда у дѣтей выпадаютъ молочные зубы, то совѣтуютъ закидывать ихъ въ мышинную норку, приготовляя: «maus, maus! komm heraus, bring mir einen neuen zahn heraus» ⁵). На Руси заставляютъ дѣтей бросать выпавшій зубъ за печку съ такимъ приговоромъ: «мышка, мышка! нà тѣбѣ зубѣ костяной (или: рѣпяной), а мнѣ дай желѣзный (или: костяной ⁶);

¹) Н. Р. Ск., I, 4. — ²) Кунъ, 130. — ³) Пикте, I, 452. — ⁴) Сахаров., I, 54. Въ Литвѣ вѣшаютъ въ конюшняхъ убитаго крота, что также предохраняетъ лошадей отъ нечистыхъ духовъ, какъ и козлиный черепъ (Черты литов. нар., 97).—⁵) Beiträge zur D. Myth. Wольfa, I, 208, 224. — ⁶) Номис., 5; Терещ., VI, 24; VII, 165. Одинъ изъ русскихъ заговоровъ противъ зубной