ВЪ КОНТОРЪ ИЗДАНІЙ А. Ф. МАРКСА

поступили въ продажу слѣдующія изданія:

СОЧИНЕНІЯ

А. ФЕТА.

Оригинальныя:

Вěчернєї огнї. Собраніє незданнихъ стихотвореній (224+IV стр.). Цѣна 2 р., съ перес. 2 р. 25 к.
Вěчернєї огнї. Выпускъ третій незданныхъ стихотвореній (69+II стр.). Цѣна 1 р., съ перес. 1 р. 20 к.
Вěчернєї огнї. Выпускъ четвертый незданныхъ стихотвореній (70+II стр.). Цѣна 1 р., съ перес. 1 руб. 20 коп.

Мой воспоминанія. 1848-1889. Части І (VI+452 стр.) і II (402 стр.). Цѣна за обѣ части 4 р., съ перес. 4 р. 60 к.

Ранніє годы моей жизни. (548+VI стр.). Цѣна 2 р. 50 к., съ перес. 3 р.

Переводныя:

Фаусть. Трагедія Гете. Часть І (318 стр.). Цѣна 1 р., съ перес. 1 р. 15 к. Часть II (LXI+437+CVIII стр.). Цѣна 2 р., съ перес. 2 р. 25 к.

Фаусть. Трагедія Гете, въ двухъ частяхъ. Роскопное издание со множествомъ эстамповъ на мѣди и гравюръ на деревѣ по рисуцкамъ Энгельберта Зейбертца, исполненныхъ эпаменитными граверами Адріаномъ Шлейхомъ, Альлейеромъ, Зилле и др. Цѣна въ роскопномъ шагреневомъ переплетѣ съ золотымъ обрѣзомъ и въ футлярѣ 40 руб., за пересылку салдуетъ прилагать за 33 фунта.

Энеда Вергилия. Части І (XXVIII+201 стр.) и II (196 стр.). Со введеніемъ, объясненіеми и пропѣркою тевста Д. И. Наглецкаго, ордин. проф. Имп. Казанск. унв. Цѣна каждой части 1 р. 50 к., съ перес. 1 р. 70 к.

Публія Овидія Назона XV книгъ превращеній (XXIV-793 стр.). Цѣна 3 р., съ перес. 3 р. 50 к. Скорби Овидія (Tristia). (146 стр.). Ц. 1 р., съ перес. 1 р. 20 к.

К. Горацій Флаккъ. (XVIII+483 стр.). Цѣна 3 р., съ перес. 3 р. 50 к.

Стихотворенія Катулла (XXI+140+IV стр.). Цѣна 1 р. 50 к., съ перес. 1 р. 70 к.

Элегіи Тибулла. (X+90+II стр.). Цѣна 1 р., съ перес. 1 р. 20 к.

М. В. Марціала эпиграммы. Части І и II (XXIII+933 стр.). Цѣна за обѣ части 4 р., съ перес. 5 р.

Тита Макція Плавта. Горшокъ. (Aulularia). (VII+76 стр.). Цѣна 1 р., съ перес. 1 руб. 20 коп.

Элегіи Секста Проперція. (178 стр.) Цѣна 1 р. 50 к., съ перес. 1 р. 70 к.

Сатиры Персія. (45 стр.). Цѣна 1 р., съ перес. 1 р. 15 к.

Артуръ Шопенгаузъ. Міръ, какъ воля и представленіе. (ІХ+504 стр.). Цѣна 3 р., съ перес. 3 р. 50 к.

Артуръ Шопенгаузъ. 1) О четвертомъ корѣ закона достаточнаго основанія и 2) О волѣ въ природѣ. (ІХ+138 стр.). Цѣна 2 р. 50 к., съ перес. 2 р. 80 к.

„ЧЕРЕЗЪ ЧЕРНОЕ МОРЕ НА БОСФОРЪ“

Соч. П. П. ГНЪДИЧА.

Съ 60 рис. М. М. Далькевича, воспропозв. Ангереромъ и Гешлемъ въ Вѣнѣ.

Книга эта—путевыя замѣтки автора, пріобрѣтающія особенный интересъ потому, что его поѣздка въ Константинополь совпала съ тремя случайностями: гибелью парохода „Владиміръ“ на Черномъ морѣ, холерными карантинами на Босфорѣ и землетрясеніемъ въ Стамбулѣ. — 60 рис., прекрасно выполненныхъ извѣстнымъ иллюстр. М. М. Далькевичемъ, воспропозведены по наброскамъ изъ путевыхъ альбомовъ автора и по фотографіямъ съ патуры. Многіе изъ видовъ Босфора появляются въ этой книге впервые. Вообще, несмотря на пебольшой форматъ, наше изданіе можетъ смѣло конкурировать съ лучшими путевыми альбомами, изданными за границею, и представляетъ живой интересъ для лицъ, собравшихся посѣтить столицу Турціи, священную для насъ по воспоминаніямъ о древней Византии и по связямъ, пачавшимися съ нею еще въ эпоху Олега и Владиміра.

Цѣна 2 р., съ перес. 2 р. 20 к.

Съ требованіями обращаться въ контору изданій А. Ф. МАРКСА,
СПб., Малая Морская, 1, 22.

СМЕДОВСКАЯ ДОЛИНА.

(РАЗСКАЗЪ.)

Подъ именемъ „Смєдовской лощинки“ поселяне запад-
ной и гористой части К*** уѣзда разумѣютъ небольшую
долину, соединяющую двѣ старыя водяныя мельницы,
построенныя на самомъ берегу рѣчки Смедвы. Отъ одной
мельницы до другой считается верстъ пять. Но если
оставить проселокъ, который проходить гдѣ-то вєрхомъ,
спуститься въ долину и идти берегомъ, слѣдуя теченію
рѣчки—пройдешь, безъ сомнѣнія, верстъ восемь или де-
вять, прежде чѣмъ достигнешь до второй мельницы.
Смедва, по мѣрѣ приближенія своего къ Окѣ, въ кото-
рую впадаетъ она за второй мельницей, становится ўже
и врѣзывается постепенно глубже и глубже въ свои бе-
рега. Какъ бы сознавая скорую кончину свою и сожалѣя
о ней, она изгибается на всевозможные лады, изламы-
вается подъ самыми острыми углами, стараясь пробѣжать
по возможности большее пространство и налюбоваться
вдосталь на живописные холмы, которые смотрятся въ
ея свѣтлыя воды. И въ самомъ дѣлѣ, побывавъ разъ
между этими веселыми, улыбающимися холмами, чув-
ствуешь къ нимъ непреодолимое влечение. Скаты до-
лины, то крутые и покрытые яркою листвой орѣшника,
изъ которой выбѣгаютъ кое-гдѣ кудрявые, темно-зеленые
дубки, то выступающіе длинными глинистыми языками,
усыпанными камнями и перерѣзанными овражками; то
появляющіеся выемками, въ родѣ амфитеатра, и плотно
затканные мелкимъ голубоватымъ кустарникомъ, — слѣ-
дуютъ на всемъ протяженіи своемъ прихотливой линіи,
которую описываетъ рѣчка. Въ иномъ мѣстѣ долина рас-

— 6 —

ширяется, открывая лугъ, исполосованный серебряной лен-
той; мягкая, сочная и лоснящаяся зелень этихъ луговъ под-
держивается круглый годъ весеннимъ разлитіемъ Смедвы
и стокомъ дождевой воды съ сосѣднихъ холмовъ; кое-гдѣ
высятся сѣрые, остроконечные наметы сѣна, собераемые
для зимы; тутъ же, невдалекѣ, пасутся спутанныя лошади;
нерѣдко увидите вы бѣлую, костлявую клячу, которая
спитъ, положивъ кудлатую голову на красноватыя жерди,
окружающія сѣно, между тѣмъ, какъ жеребенокъ, повер-
нувшись къ ней спиною и вытянувъ узенькую шейку, за-
ливается звонкимъ ржаньемъ, въ полномъ убѣжденіи, что
потерялъ мать. Въ иномъ мѣстѣ бока долины сходятся
такъ близко, такъ тѣсно сжимаютъ рѣчку, что длинныя
вѣтви перекосившихся ветелъ и орѣшниковъ, покрываю-
щихъ берегъ, переплетаются между собою, образуя надъ
водою рѣшетчатые, фантастические своды.

Природа средней полосы Россіи рѣдко представляетъ
совокупленіе мѣстности, которая бы въ общей сложности
могла назваться великолѣпной панорамой; все ограничі-
вается обыкновенно нѣсколькими лощинами, обросшими
лѣсомъ и оживленными ручьемъ, или безконечно гладью
полей и луговъ съ разбосанными кое-гдѣ деревушками.
Вся прелесть этихъ видовъ заключается не столько въ
общемъ ихъ очертаніи, сколько въ деталяхъ и тѣхъ мел-
кихъ эпизодахъ, которые попадаются на каждомъ шагу,
но со всемъ тѣмъ рѣдко группируются въ одну гармо-
ническую картину.

Смедовская долина усѣяна такими эпизодами. Особенно
живописною казалась мнѣ всегда лѣвая сторона ея: она
подымается крутымъ, полукруглымъ хребтомъ, покрытымъ
кудрявою, роскошною зеленью, и высоко планируетъ надъ
лѣвою стороною. Тутъ открываются поминутно свѣтлыя
расщелины, старые овраги, обросшіе нѣжной травкой и
цвѣтами, исполосованные длинными тѣнями осинъ и бе-
резъ, между стволами которыхъ сверкаютъ на солнцѣ
угловатые камни и бѣлый плитнякъ, служившіе когда-то
дномъ потока; попадаются обвалы, обнажающіе пестрые
пласты песку, глины и охры; крупные и мелкіе корни
полуоторванныхъ, висящихъ въ воздухѣ кустовъ спол-
заютъ на эти обрывы косматою бахромою, набрасывая
кое-гдѣ зубчатую, черную тѣнь. Пространство между кра-
эмъ берега и подошвою ската пересѣкается безпрестанно
ключами; то тихо и почти незамѣтно пробираются они

— 7 —

въ длинной, густой травѣ или лознякѣ, изъ котораго наши рыбаки плетутъ верши; то звонко журчатъ между камнями, скатывая ихъ въ видѣ маленькихъ плотинъ, снова разрушая свою работу, и вдругъ исчезаютъ подъ кустомъ или провалившимся, полусгнившимъ мостикомъ; то разливаются они на довольно большое пространство, дѣлятся на безчисленное множество островковъ, покрытыхъ изумрудною тиной, золотыми макушками куриной слѣпоты или сплошною голубою скатертью мелкихъ незабудокъ... Однимъ словомъ, я не знаю ничего живописнѣе этого мѣста.

Узенькая тропинка, изгибающаяся по лѣвой сторонѣ Смедовской долины, составляетъ любимую мою прогулку; часто безъ всякой видимой цѣли я отправляюсь изъ Хлыщевки (такъ величаютъ первую мельницу) и направляюсь къ Емельяновкѣ, второй мельницѣ, гдѣ Смедва впадаетъ уже въ Окку. Въ Емельяновкѣ славное молоко и превосходный черный хлѣбъ, который кажется еще превосходнѣе послѣ восьми верстъ прогулки; истребивъ того и другого въ достаточномъ количествѣ, я располагаюсь обыкновенно на скамьѣ подлѣ плотины, болтаю съ дюжими батраками и не менѣе дюжимъ хозяиномъ мельницы и смотрю, какъ опускается солнце за темные сосновые лѣса по той сторонѣ Оки; смотрю, какъ на рѣку выбѣгаютъ тоненькія лодочки рыбаковъ, какъ зажигаются огоньки въ чуть видныхъ деревушкахъ... Затѣмъ я прикутываюсь теплѣе въ шинель и возвращаюсь въ Хлыщевку противоположною стороною долины. Кругомъ все уже стихло и смолкло, кромѣ ручьевъ, которые катятся въ Смедву; изрѣдка крикнетъ коростель или дикая утка, притаившаяся въ береговой осогѣ; сладко прислушиваюсь я къ чуть внятному лаю собаки, къ мѣрному звяканью въ караульную доску, къ отдаленному шуму запоздалой крестьянской телѣжки, скачущей гдѣ-то по пыльному проселку; гляжу не нагляжусь на темные берега рѣки, обрамленные крутыми скатами долины, посеребренными полнымъ мѣсяцемъ, который медленно плыветъ по темно-синему звѣздному небу.

Разъ какъ-то, въ концѣ юля, часовъ около шести полудни, я шелъ по той самой тронинкѣ, о которой скажалъ выше. Солнце замѣтно уже склонилось къ западу такъ что тропинка, ручьи и весь лѣвый скатъ окутывались тѣнью; со всѣмъ тѣмъ, было, однако, очень жарко;

— 8 —

правая сторона долины, облитая косыми лучами солица, сообщала, казалось, теплоту самым тѣнистым частямъ противоположнаго берега; тонкій запахъ шиповника, кашки, медуницы и другихъ полевыхъ цвѣтовъ, смѣшиваясь съ запахомъ сырой почвы и тонкихъ лужаскъ, окаймляющихъ ручьи, разливался въ воздухъ съ приближеніемъ вечера. Круглые, величественные облака, сверкающіи какъ перламутръ или кованое серебро, медленно бродили по небу, открывая безконечныя перспективы съ синимъ, прозрачнымъ дномъ; съ каждой секундой долина принимала новые оттѣнки; густой, мѣстами темнозеленый, мѣстами темносиній колоритъ тѣнстой стороны отдѣлялъ ее рѣзче и рѣзче отъ пылающего необа и облыхъ облаковъ; лѣвая сторона окрашивалась между тѣмъ пурпуромъ, и не было, казалось, точки, которая не находилась бы въ движеніи; желталъ тѣнь овраговъ быстро обѣжала по откосу, превращалась въ розовую и фіолетовую; смолистые стволы деревъ превращались въ золото и ярко сверкали между листьями, бросавшими коричневыя, сквозныя тѣни. Вѣтеръ не трогалъ ни однимъ листкомъ, или, лучше сказать, его вовсе не было. Картина оживлялась безчисленнымъ множествомъ стрижей—маленькихъ птичекъ въ родѣ ласточекъ; вырываясь изъ своихъ кругленькихъ норокъ, которыми пробуравлены круглые берега Смедвы, они зигзагами рѣзали воздухъ; изрѣдка, въ вышинѣ показывался коршунъ; вытянувъ неподвижно зубчатыя крылья свои и управлялись однимъ хвостомъ, онъ водилъ плавные круги надъ долиной.

Я былъ уже на половинѣ пути, когда слуха моего неожиданно коснулось протяжное мычаніе и хляскъ конпытъ по влажной почвѣ, возвѣщавшіе, что неподалеку, за какимъ-нибудь откосомъ, находилось стадо. И въ самомъ дѣлѣ, сдѣлавъ двадцать или сорокъ шаговъ, я увидѣлъ стадо, расположившееся по обѣимъ сторонамъ шипорокаго ручья, шумно вырывавшагося изъ кремнистаго углубленія, обросшаго высокимъ орѣшникомъ, дикой машиной, душистымъ зорникомъ; хмель и ежевичникъ переплетали ихъ тонкіе прутья; вѣтка хмелью, упавшая однимъ концомъ въ воду, трепетно вздрагивала, сбрасывая свои желтые цвѣточки въ струйки ручья, быстро изгибавшілся между плитнякомъ. Кругой скатъ долины углублялся въ этомъ мѣстѣ на довольно значительный полукругъ и былъ какъ будто приплюснутъ сверху; послѣднее обстоятельство

— 9 —

позволяло двумъ-тремъ лучамъ солнца проникать въ углу-
бленіе, пронизывать сочную листству, превращая иной листъ
въ сплошное золото, тогда какъ другой сквозилъ и при-
нималъ яркій цвѣтъ изумруда; стадо лежало въ тѣни, и
только въ одномъ мѣстѣ лучъ солнца сквозилъ по ребрамъ
пестрой коровы и случайно захватывалъ бѣлую голову ея
сосѣдки, которая, подогнувъ подъ себя ноги и вперивъ
изумленный взоръ на какой-то неизвѣстный предметъ,
молчаливо жевала жвачку.

Пастухъ сидѣлъ неподалеку на камняхъ, прикрытыхъ
коричневыми лохмотьями сермяжнаго полукафтанья; онъ
представлялъ типъ тѣхъ сухопарыхъ, костлявыхъ старич-
ковъ, которымъ нѣтъ никакой возможности опредѣлить съ
точностью лѣта. Черты его исчезали въ безчисленномъ
множествѣ тонкихъ морщинокъ, усыпавшихъ его лицо и
даже шею,—смуглую, шероховатую, какъ древесная кора;
волосы старика, коротко обстриженные на макушкѣ, въ
видѣ шапочки, спускавшіеся длинными неправильными
космами на лобъ и затылокъ, были между тѣмъ черны,
какъ у молодого парня. Въ рѣдкой, чахлой бородкѣ па-
стуха сильно пробивалась сѣдина. По одной сторонѣ его
лежала плетеная берестовая котомка, и рядомъ съ нею
порыжѣвшая шляпа съ темнобурымъ платкомъ и продолж-
говатою тавлинкою изъ березовой коры. По другой сто-
ронѣ виднѣлось нѣсколько связокъ лыкъ, колодка съ на-
чатымъ лаптемъ и воткнутымъ въ него кочадыкомъ. Ста-
рикъ прервалъ свою работу, чтобы приняться за пол-
дникъ, состоявшій изъ огромнаго сукроя чернаго хлѣба,
который онъ пережевывалъ съ большимъ трудомъ, пере-
нося поминутно откушенный кусокъ съ одной щеки въ
другую; онъѣлъ, однакожъ, съ большимъ аппетитомъ;
противъ него, у самыхъ ногъ, сидѣла маленькая шерша-
вая собаконка, съ исполинскими бровями; она не спускала
глазъ съ хозяина, и каждый разъ, какъ тотъ подносиłъ
кусокъ ко рту, свѣшивала голову то въ одну сторону, то
въ другую, немилосердно болтая въ то же время хвостомъ.

Я подошелъ ближе. Заслышавъ шаги, собака быстро
приподнялась съ мѣста и съ видомъ крайней озабочен-
ности побѣжала впередъ; не подозрѣвая встрѣтить меня
за сосѣднимъ кустомъ, она вихремъ откинулась назадъ,
и, метаясь, какъ полоумная, вокругъ пастуха, залилась
неистовымъ лаемъ, при чемъ шерсть ея стала дыбомъ и
заходила во всѣ стороны.

— 10 —

— Сизой! Сизой! закричалъ старикъ, потрясая въ воз-  
духъ рукою, вооруженною хлѣбомъ.—Сизой!.. экой шаль-  
ной какой, право шальной! Цыцъ! говорить! Вотъ я-те,  
погоди!.. Ничего, батюшка, ничего, подхватилъ онъ, обра-  
щая ко мнѣ доброе лицо свое,—ступай, не бойся: не  
тронетъ; она не злющая, не кусается...

Сизой заливался съ возрастающей энергіей. Я подо-  
шелъ къ пастуху и попросилъ кусокъ хлѣба для собаки.

— Э-э-э! батюшка, нѣтъ, отъ чужого не возьметъ, ни  
за что не возьметъ! Хоть ты голодомъ мори ее, не возь-  
меть! Ужъ такая-то нравная собаконка, такой-то жиде-  
нокъ, что и-и-и... Сизой! Сизой! вишь шавель какал!  
Цыцъ, котенокъ! О-о-о, погоди, погоди, постой, вотъ я-те  
порасхожу! заключилъ старикъ, нагибаясь къ землѣ и  
дѣлая видъ, какъ будто схватываетъ палку.

Сизой остановился, поглидѣлъ недовѣрчиво на хозяина,  
медленно перешелъ ручей, принялъ наблюдательную позу  
и, убѣдившись наконецъ, что рука пастуха ощупывала  
только землю, разразился новымъ лаемъ.

— Вотъ поди жъ ты, даромъ что песь, а все смыслитъ!  
сказалъ старикъ, осклабляя беззубья десны свои и лукаво  
прищуриваясь, — вѣдь вотъ знаетъ же, что не трону...  
Такой вороватой собаконки, кажись, я и не видывалъ...  
Привыклива больно; въ стадѣ съ ней и товарища не на-  
дыть: другой разъ въ лугахъ либо на парѣ коровы раз-  
бѣгутся, особливо изъ молодыхъ, небывалыхъ въ стадѣ;  
укажи только: Сизой! глянуть не успѣшь — всѣхъ въ  
кучу согналъ. Такая-то, право, смышленая, даромъ что  
отъ земли не видишь!..

Сказавъ это, старикъ, приложивъ ладонь ко лбу, въ  
видѣ зонтика, оглянулъ стадо, погрозилъ еще разъ Си-  
зому, сѣлъ на камень и спова принялся за полиникъ. Я  
расположился подлѣ него на травѣ, и мы разговорились.  
Изъ словъ старика оказалось, что онъ нанимался пасту-  
хомъ въ деревушкѣ, находившейся верстахъ въ трехъ  
отъ Емельяновской мельницы.

— Самъ-то я не оттолева, примолвилъ онъ,—я изъ  
Крапиловки: вотъ какъ въ городъ-то Ёдешь, вправо видна  
облая церковь... большое село такое на самомъ берегу  
Оки... Да ты, я чай, Крапиловку-то знаешь?

Я отвѣчалъ утвердительно.

— Приволье у насъ большое—не то, что здѣсь, про-  
должалъ словоохотливый старикъ,—лѣсу ли, пашни ли,

— 11 —

всего много; да и землица-то не здѣшней чета... вишь,
одни крутояры да глина, примолвиłъ онъ, указывая на
противоположный скатъ долины, позолоченный солнцемъ.—
А луга-то какіе? У насъ лугомъ-то идешь, идешь... версты
четыре пройдешь, а все конца ему нѣтъ! Супротивъ на-
шей Крапиловки и мѣста такого не найдешь—всѣмъ
взяла. Вотъ развѣ что насчетъ народа... ну, нашъ по-
плоше будетъ здѣшняго...

— Чѣмъ же?..

— Бѣдовый! такой-то народъ, и-и-и, Боже упаси! Вѣ-
стимо, коли нашъ братъ отошелъ отъ пашни да присталъ
къ этимъ фабрикамъ, добра ждать нечего. Безъ малаго
въ двадцать лѣтъ такъ перебаловались всѣ, что житья
не стало. Да вотъ, примѣрно, хошь бы мой парнюха—
одинъ только и есть,—звали его Мишаха—Михайло—не
было бы фабрикъ, не было бы и горя! Баловалъ, бало-
валъ, да и добаловался; самъ, почитай, пропалъ, да и
бабенку свою погубилъ; а все народъ сбилъ съ толку...

— Что жъ съ нимъ такое случилось?

— Что случилось: самъ въ бурлаки пошелъ, вотъ ужъ
второй годъ скоро будетъ, а меня на старости лѣтъ пу-
стилъ чуть не по міру... Кабы не онъ, такъ я разі сталъ
бы такъ-то наниматься въ чужихъ людяхъ? У меня въ
Крапиловкѣ-то свой домъ есть... Да, прибавилъ онъ послѣ
молчка,— было времечко, не чаялъ, не гадалъ, что будетъ
онъ у меня такъ-то стоять пустехонекъ; на все, знать,
воля Божья: сколько ни живи, не знаешь, гдѣ найдешь,
гдѣ потеряешь...

Старикъ покачалъ головою и остановился. Онъ бросилъ
остатокъ хлѣба Сизому, который лежалъ, вытянувъ го-
лову на переднія лапы, уложилъ колодку и лапоть въ
котомку, засунулъ лыки за поясъ, понюхалъ табаку и
сталъ приготовляться въ дорогу. Натянувъ на плечи
полукафтанье, онъ опустился на колѣни у берега ручья,
распахнувъ ладонью руки воду и припалъ къ ней губами;
утоливъ жажду, онъ перекрестился, надѣлъ шляпу и клик-
нулъ собаку:

— Сизой, время домой идти... ась? ну, что, г.упый,
хвостомъ-то размахался? вѣстимо пора; вишь солпышко-то
гдѣ, и не видать отселева... ступай, сдѣлай-ка вотъ тамъ
распорядокъ!.. заключилъ пастухъ, указывая рукою на
двухъ-трехъ коровъ, тулявшихъ въ отдаленіи у рѣки.

Сизой полетѣлъ стрѣлою. Немного погодя, стадо под-

— 12 —

нялось съ мѣста и, разсѣявшись по кустамъ, начало взбираться по кругому скату долины. Настухъ перебросилъ за спину котомку, взялъ палку, и мы пошли с лѣдомъ, по узенькой тропинкѣ, мѣстами заслоненной орѣшникомъ. Съ этой минуты Сизой уже исчезъ изъ виду; до насъ долеталъ лишь голосъ его, раздававшійся то тутъ, то тамъ, смотря по тому, въ какую сторону направлялось стадо.

Вскорѣ мы достигли вершины ската; тропинка сливалась незамѣтно съ широкимъ проселкомъ, изрытымъ глубокими колеями, который тянулся по одному направлению съ долиной; очутившись на немъ, съ трудомъ вѣрилось, однако жъ, чтобы поблизости могли находиться каким-нибудь признаки живописнаго мѣстопребыванія; справа, съ той стороны, откуда мы поднялись, горизонты замыкался кустами; слѣва разстилались неоглядныя глинистыя и худо обработанныя поля; передъ нами клубилось облако пыли, поднятое стадомъ и зарумяненное косыми лучами солнца.

Нѣкоторое время мы шли молча. Я думалъ о томъ, какъ бы завести разговоръ о сынѣ и снохѣ старика. Ногда бываетъ такъ, что ничтожнѣйшій намекъ на какое-нибудь событие возбуждаетъ самый сильный интересъ; въ другое время слушаешь съ невозмутимымъ равнодушіемъ происшествіе, дѣйствительно заслуживающее вниманія; не знаю, происходитъ ли это всѣдествіе болѣе или менѣе хорошаго расположенія духа, или по другимъ причинамъ,— знаю только, что два-три слова, сказанныя старикомъ по поводу его сына, возбудили сильнѣйшимъ образомъ мое любопытство. Я хотѣлъ уже приступить къ разспросамъ, какъ вдругъ, совершенно неожиданно, старикъ предупредилъ меня; болтливый, какъ всѣ старики, долго жившіе въ одиночествѣ, онъ видимо радовался встрѣчѣ съ собесѣдникомъ; быть-можетъ, бѣднякъ по цѣлымъ днямъ никого не видалъ, кромѣ Сизого.

— Такъ ты, говоришь, знаешь крапиловку-то?.. сказалъ онъ, вѣроятно, съ цѣлью возобновить бесѣду.

— Какъ же! не разъ даже приводилось бывать.

— Когда жъ ты тамъ былъ? спросилъ онъ, устремивъ на меня петерпѣливые глаза.

— Нынѣшнею весною...

— Да, въ эту пору у насъ привольное житье! съ живостью перебилъ старикъ,—особливо, коли ты засталъ во-

— 13 —

дополье—и, чай, видѣлъ, какъ наши-то по рѣкѣ погули-
ваютъ; вѣдь вотъ круглый годъ сидятъ за станомъ да чел-
нокомъ постукиваютъ, а какъ разольется моремъ-окіаномъ
наша Ока, верстъ на семь отъ берега до берега, такъ,
небось, работу-то пустую побросаютъ: кто за бредень, кто
за вершу, кто за что гораздъ... Какъ фабрикѣ этихъ у
насъ не было, всѣ мы, отъ мала до велика, этимъ руко-
месломъ промышляли; у каждаго, бывало, своя лодка; а
кто позажиточнѣе, такъ по двѣ, либо по три... И то ска-
зать надо, въ тѣ поры и рыбы-то было какъ-то побольше:
бывало день-деньской все на водѣ да на водѣ; ину пору
ночь-то въ лодкѣ проспишь; житье было знатное, не то,
что здѣсь; ну, чтò тутъ: буераки, крутояры, глина... промол-
вилъ онъ такимъ тономъ, какъ будто Смедовская долина
была степь и отстояла отъ Оки на пѣлую тысячу верстъ.

Старикъ прошелъ молча нѣсколько шаговъ, потомъ обра-
тился ко мнѣ совершенно неожиданно и сказалъ:

— А я такъ вотъ ужъ давно въ Крапиловкѣ-то не вы-
валъ... зимой, объ масленой будетъ два года.

— Что жъ такъ?

— Да такъ, охоты нѣтъ! отвѣчалъ онъ, тряхнувъ голо-
вой съ какимъ-то особеннымъ выраженіемъ.—Иной разъ,
какъ словно и потянетъ тебя: „сходи да сходи“, а при-
дешь—вотъ хошь бы въ прошлую святую—придешь, та-
кая-то тоска припадетъ къ тебѣ,— лучше бы и не хо-
дилъ! Промежъ чужихъ людей живешь, глазъ-то тебѣ ни-
кто не колетъ, а какъ придешь къ своимъ, такъ словно
каждый тебя позорить... Вѣстимо, послѣ того, чтò въ на-
шей семьѣ прилучилось, не только на людей, да и на
домъ-то на свой зазорно смотрѣть... А все нашъ народъ
виною, особливо вотъ эти фабричные ребята... у-у-у, Боже
упаси! Кабы не они, мой бы Мишаха-то жилъ бы о-сю
пору въ дому, жилъ бы ладно и безобидно съ женою...
да и я бы, на старости лѣтъ, на мѣсто того, чтобы
стадо гонять, няньчился бы съ ихними ребятенками, въ
свободное время ловилъ бы рыбу въ Окѣ,— и жили бы
мы, лиха не чая.

— Что жъ такое сдѣлалъ твой Михайло, что тебѣ со-
вѣстно изъ-за него показаться въ Крапиловкѣ? спросилъ я.

— А чтò сдѣлалъ? вѣстимо недоброе дѣло; да онъ что:
только въ бурлаки пошелъ, да годикъ потосковалъ; а вотъ
жальчѣе всего его бабенку: та совсѣмъ пропала, загубилъ
ее, лучше бы ей не рождаться...

— 14 —

Я сталъ упрашивать пастуха разсказать мнѣ во всѣхъ
мелочахъ и подробностяхъ исторію его сына. Старикъ
не долго отнѣкивался; онъ, можетъ статься, самъ былъ
очень радъ высказать то, чтò, въ продолженіе многихъ
лѣтъ, не находило случая высвободиться изъ груди его.

— Этому теперь лѣтъ пятокъ будетъ, началъ онъ, —
жилъ я тогда своемъ домкомъ; хозяйки у меня не было:
померла еще смолоду. Оставила она меня одного съ
Мишуткой. Въ ту пору нашъ народъ сталъ впервые за-
водиться станами, да брать работу на фабрикахъ. Вотъ
и говорятъ мнѣ: „дядя Савелій—говорятъ—чтò ты своего
Мишутку держишь въ домѣ? отпусти его пряжу или шпули
мотать: вѣдь онъ малъ, малъ, а въ годъ-то все добудетъ
тебѣ рублишковъ десять... отпусти его!“ Хоть и нужда,
признаться, была, а такія слова куда пришлись мнѣ не
по-сердцу. Какъ, думаю себѣ — примѣрно вотъ такъ-то
самъ съ собою раздобариваю, — какъ, и дѣды наши, и
отцы наши, и прадѣды наши были рыбаками, фабрич-
нымъ дѣломъ не промышляли, и дѣло-то, думаю, самое
пустое, да и самъ-то я весь свой вѣкъ съ бреднемъ либо
съ вершей возился, а парнюху моего такъ бы и отпустить
на фабрику! Пѣтъ, думаю, погодите молъ: супротивъ на-
шего рыбацкаго рукомесла не найдешь другого; привыкъ
я къ нему сызмаленьку; да и рука у меня счастливая;
нѣтъ, думаю, не пущу Мишутку, ни за что не пущу на
фабрику, пропадай они совсемъ съ ихъ деньгами. Сталъ
я такъ-то думать, а они онять приступали: „отпусти да
отпусти“, ловъ—говорятъ—годъ отъ году илоше да ило-
ше, да и то сказать надо, помощь въ немъ не вѣсть ка-
кая... Время было въ тѣ поры больно тугое, вижу, всѣ
у насъ, не токмо взрослые, — и малые сидять за работой,
что, думаю, должно быть ужъ такія времена пришли; ду-
малъ, думалъ, да и свернулъ на ихнее: отдалъ Мишутку
на фабрику богатому сосѣду—Карпомъ звали. Сталъ онъ
у меня шпули мотать. Что говорить напраслину? на пер-
выхъ порахъ я въ немъ худого нитего не видалъ: пар-
нишка былъ со смысломъ, толковый такой; сталъ онъ у
меня подрастать; живетъ годъ на фабрике, живетъ дру-
гой, посадили его за станъ; еще годика два прошли...
Ну, тутъ ужъ пошло совсемъ не то. Глядишь, мой пар-
нюха-то съ дѣвками забавляется, то въ трубочку покури-
ваетъ, то подерется съ кѣмъ... Знамо, человѣкъ молодой,
что увидалъ, то и самому надо дѣлать! Недаромъ гово-

— 15 —

рятъ: за добромъ идти, что за кладомъ: три версты пройдешь, да умаешься, а худое-то подъ рукой лежить; вокругъ него народъ все избалованный, — и табашники, и пьяницы, и сволочь всякая фабричная... чѣмъ бы къ добрѣу наставить, сами потачку даютъ! Мнѣ опосля говорили: „Чего жъ ты самъ-то смотрѣлъ!" Чего смотрѣлъ, чего смотрѣлъ... Чего мнѣ смотрѣть! Я нешто мало говорилъ? Иной разъ и за вихоръ возьмешь, — да впрокъ не пошло; вѣстимо, дѣтище-то свое — не чужое: одна рука бьетъ, а другая гладитъ; о-охъ, спохватился я, да ужъ поздно: вижу, совсемъ избаловался мой Мишакъ. Вотъ то-то, глупая-то дурость моя... Что ты станешь дѣлать!.. Вотъ, батюшка, какъ я тогда сказалъ тебя, этому будетъ назадъ лѣтъ пять. Мишкѣ моему было годковъ осемнадцать. Сижу я разъ подъ-вечеръ, приходить ко мнѣ Карпѣ Ивановѣ, а Мишка жилъ ужъ не у него, у другого хоererina, — приходить, и давай выговаривать: — „Уйми, говорить, дядя Савелій, парня, ой уйми, говоритъ, — провѣдалъ я, бѣгаетъ онъ за моей дѣвкой; мотри, не было бы худо!“ — „Вѣстимо, молѣ, Карпѣ Ивановичѣ, хорошее ли это дѣло... я, говорю, потачки ему не дамъ!" Потолковали да и разошлись. Въ тотъ же вечеръ разсказалъ я все Мишкѣ: куда тебя! и руками и ногами! отнирается; знать, говоритъ, не знаю, вѣдать, говоритъ, не вѣдаю, бабы, говоритъ, натолковали, да и все тутъ! И такъ, безстыжій, такъ вотъ въ глаза прямо и смотритъ. Я ему вѣру и далъ, и жилъ я, ничего не чаялъ, пока не прилучился грѣхъ... Что ты станешь дѣлать!.. Прибѣжалъ Карпѣ, прибѣжала жена его, подняли крикъ, содомъ такой. „Что, братцы, говорю я имъ,— крикомъ дѣла не поправишь; мы, говорю, съ васъ ничего не просимъ; отдайте намъ дѣвку, отдайте, говорю; по крайности хоть сраму на себя не примете...“ Покричали, покричали, да потомъ и положили. Сыграли свадьбу и перевезли молодую въ мой домишко. Мишутка мой какъ словно притихъ; день-деньской работаетъ, изъ дому не вызовешь; въ одну зиму три основы справилъ. Я, признаться, не ждалъ большого добра отъ нашей молодой, а вышло другое: баба вышла такая, что лучше, кажись, и не надыть: смирная, покорная, и ужъ такъ-то полюбился ей мой парень, такъ полюбился, что только и норовить, какъ бы ему угодить въ чемъ. Ей полюбился мой Мишутка, а она мнѣ добре по нраву пришлась: такая-то была добрая да ласковая

— 16 —

бабенка. Прожилъ я съ пей зинму и такъ привыкъ, что
коли, бывало, уйдетъ куда, ждешь не дождешься: „куда
ушла, молъ, наша Параша“, только и на умѣ. Къ исходу
весны родила она дочку. Хозяйство наше было не велико,
а какъ хозяйка-то слегла на время,— и совѣмъ некому
стало заправлять домомъ. Зазвали мы на ту пору батрачку
править домомъ: была она старая дѣвка и проживала на
фабрикѣ у Карпа... О-охъ, такая была, такая, что и-и...
да кто ее зналъ прежде!. опосля только свѣдали... Вотъ,
батюшка, съ того самаго времени, какъ поступила она,
все пошло у насъ не такъ, какъ было прежде... И чтò за
человѣкъ такой была эта Лукерья, такъ Боже упаси! Му-
титъ, дуритъ, и не уймешь ничѣмъ; скажешь слово—бѣда,
разлютуется, и пошла, пошла, хошь изъ дому вонъ бѣги.
Завладѣла всѣмъ домомъ, а пуще того завладѣла Миш-
кой... И диковинное это дѣло! старая, кривая, а вѣдь
вотъ влѣзла же ему въ душу: обошла она его, либо дру-
гое что, а только души въ ней не чаялъ. Что ни день,
ссоры да крикъ. Чемъ бы за жену вступиться, Мишка во
всемъ потакаетъ Лукерьѣ... Я и давай выживать ее изъ
дому. Какъ выжилъ, пошло еще хуже: встрѣнется съ нею
на улицѣ, либо въ другомъ мѣстѣ, натребеситъ, напле-
тетъ она ему не вѣсть что на жену; придетъ онъ домой—
и давай, и давай... Ужъ я и говорилъ-то ему, и стращалъ-
то всячески—нѣтъ! ничего не беретъ. Вижу, Параша моя
стала сохнуть; ночи не спитъ, не вѣсть что бормочетъ,
днемъ ни съ кѣмъ ни слова не молвитъ... И дожили мы
до горя, до такого горя, что и вспомянуть такъ тяжело!..
Взяла это она разъ ночью (дѣло было лѣтнее), взяла сво-
его ребенка и сбѣжала съ нимъ не вѣсть куда... На дру-
гое утро, хватить-похватить, нѣтъ Параши да и полно! Искали,
искали, думали: утопилась, либо другое что; въ городъ
объявили,—нигдѣ не нашли; такъ и пропала. Прошелъ
годъ—ни слуху, ни духу. Много принялъ я горя въ этотъ
годъ. Кажинный день вспоминалъ я нашу бабенку и
больно жалѣлъ о ней; жалѣлъ также и о внучкѣ; тошнѣй
того было мнѣ смотрѣть на Мишку. Привязался онъ къ
этой Лукерьѣ,— словно околдовала она его, словно зельемъ
какимъ къ себѣ приворожила; хошь бы разъ вспомянулъ
о женѣ! точно ея и не бывало! Ходилъ онъ попрежнему
па фабрику, да только жилѣ-то не попрежнему: сталъ за-
частую хмельнымъ зашибаться; вѣстимо, вино—врагъ че-
ловѣку; что ни выработаетъ, все прошьетъ, либо прокан-

— 17 —

туетъ. Всему научила фабричная жизнь, а пуще того—
Лукерья. Совсѣмъ сгибъ мой Мишаха; я ужъ и рукой
махнулъ: вѣстимо, думается, гдѣ мнѣ, старику, совладать
съ нимъ! Такъ (было до того времени, какъ случай при-
велъ намъ провѣдать про жену его и ребенка. Вотъ какъ
это было. Пріѣзжаетъ къ намъ, въ Крапиловку, подъ
осень, купецъ съ краснымъ товаромъ. Капицъ Ивановъ,
отецъ Параши, приводился ему какъ-то съ родни. Зано-
чевалъ у него купецъ—человѣкъ былъ старый и кредит-
ный—заночевалъ, да и разсказываетъ:—„Грѣхъ, говорить,
на душу не приму, заподлинно не знаю, а сдается мнѣ,
видалъ я вашу Парашу“; говорить гдѣ встрѣтилъ и гдѣ
примѣрно видѣлъ, — и мнѣсто разсказалъ, гдѣ примѣрно
найти ее. Дошла эта вѣсть и до Мишки. Вначалѣ ему
какъ словно и нуждушки нѣтъ, задурилъ еще пуще; по-
тотъ какъ словно притихъ на время. Вотъ я и говорю
ему: „Миша, говорю, дурью позасорилъ ты голову, ху-
дымъ товаромъ ты торгъ повелѣ... рано ли, поздно ли,
говорю, Господь тебя покараетъ“ — говорю да смотрю на
него. Молчить. Опять на день либо на два пропадетъ;
пьянствуетъ безъ просыпу, словно горе какое у него на
душѣ. Другой разъ недѣлю цѣлую изъ дому не выходитъ.
Пить не пьетъ, хлѣба въ ротъ не беретъ; упрется локтями
въ столѣ, сидитъ — съ мнѣста не тронется. Сидитъ онъ
такъ-то разъ, да и говоритъ мнѣ: „Батюшка, говоритъ,
за что я погубилъ ее!“—Кого, говорю, погубилъ?— „На-
рашу погубилъ, говоритъ; каюсь, говоритъ, предъ людьми
и передъ Господомъ!..“ И сталъ онъ тутъ припоминать
свое прежнее житье-бытье: какъ полюбилась ему Параша,
и что она ему въ ту пору говорила,—слова, кажись, еди-
наго не пропустилъ... Да вдругъ, батюшка, какъ ударится
о-земь и давай плакать.—„Нѣтъ, говоритъ, силущи моей
нѣтъ, совѣсть замучила... пойду, говоритъ, я къ ней, пойду
да приведу домой. Жизнь опостылѣла мнѣ, покаюсь, го-
ворить, предъ людьми и передъ Господомъ!!!..“ Я до смерти
обрадовался; слава-те, Господи, думаю; помолились мы
Богу, а на другой день Михайло мой пошелъ въ дорогу.
Шель онъ безъ мамаго недѣлю,—шелъ словно въ потем-
кахъ: вѣстимо, дороги-то хорошо не зналъ, да и въ мошнѣ-
то всего одинъ полтинникъ. Ну, и нашелъ онъ ее... О-охъ!
и вымолвить страшно. Самъ опосля мнѣ все повѣдалъ.
Вотъ, батюшка, какъ дѣло было: убѣжала она отъ насъ
въ другую губернію, и нанялась батрачкой въ домъ у

Сочиненія Д. Е. Григоровича. Т. V.

2

— 18 —

одного богатаго мужичка. Страха, что ли, боялась она, а
только и выдай себя за вдову! Яила такъ-то у нихъ пол-
года и всѣмъ полюбилась, а пуще того хозяюскому сыну.
Чтò ты станешь дѣлать? Какъ сдѣлали это дѣло—не вѣ-
даю; а только взяли да и поженились! Вѣдь вотъ какой
великій грѣхъ вышелъ! Какъ провѣдалъ Мишаха мой обо
всемъ этомъ, „такъ, говоритъ, и грохнулся о-земь. Сколько
пролежалъ, не помню“. Всталъ и давай караулить. Вы-
ждалъ; впѣштъ, идетъ она на рѣчку: онъ къ ней. „И злобы,
говорить, въ ту пору не бѣю у меня никакой; какъ уви-
джѣлъ, словно, говоритъ, отлегло отъ сердца: и она, гово-
рить, словно вздрогнула; стоить, а сама такъ вотъ вся и
трясется...“ Сталъ онъ ей выговаривать: „Знаю, говоритъ,
все про тебя, все, говоритъ, знаю; я твой погубитель, я
стану отѣтъ держать за тебя предъ людьми и предъ Го-
сподомъ, не поминай, говоритъ, что прошло, пойдемъ со
мной!...“ Она не пошла. И говоритъ это она ему: „Губи
меня, говоритъ. Губи, коли хочешь, а я съ тобой не
пойду!“ Пришелъ мой Михайло назадъ въ Крапиловку,—
пришелъ весь ободранный, и лица на немъ нѣ ту. Весь
этотъ день ходилъ какъ шальной, слова не молилъ.
Такъ пробылъ онъ цѣлую кедѣю; потомъ опять запилъ,
загулялъ и, кажлись, конца этому не было. Пьянствовалъ,
пьянствовалъ, да и разскали своимъ товарищамъ-фабрич-
нымъ про жену свою. А тѣ его надоумили: „Подай, го-
ворятъ, на пее бумагу...“ Онъ и подалъ; а какъ провѣ-
далъ, что жену привезли да посадили въ нашъ острогъ,
чуть съ ума не свихнулся; напала на него хвороба-го-
рячка. Въ это время я не разъ въ острогъ навѣдывался
къ Парашѣ. Какъ ни придешь, бывало, плачетъ, либо
молится... И велика грѣшница; великій грѣхъ приняла
на душу, а все жаль. Судили ее, судили и повезли въ
Москву для пересылки. Михайло лежалъ въ больницѣ; я
остался дома одипъ какъ перестъ. Тоска такая на меня
напала. Ноетъ мое сердце да и полно: словно змѣя какая
повилась вокругъ и сосетъ его... Дай, думаю, пойду-ка я
въ Москву; погляжу-ка еще разъ на Парашу, да прощусь
съ ней. Сборы не Богъ вѣсть какіе были: взялъ хлѣбца,
перекрестился, да и пошелъ. Москва, самъ вѣдаешь, не
больно отъ насъ далече. Пришелъ туда я въ самыя святки.
Спрашиваю, какъ мнѣ повидаться съ ней, съ Парашей-
то! „Такое-то, молъ, и такое дѣло примучилось“. — „По-
навѣдайся, говорятъ, въ тюрьму, туда, говоритъ, срод-

— 19 —

ственниковъ-то пущають". Сказали, какъ и куда пройти.
Дорогой купилъ ей на послѣднія крестъ; оставалось всего
три гроша; чтò ихъ жалѣть, думаю, — купилъ ей сайку.
Прихожу, спрашиваю, а ее ужъ сдали на Воробьевы горы,
въ пересыльный замокъ. „Воскресенье утромъ, говорятъ,
отправлять будутъ". Дождался воскресенья—и туда; какъ
теперь помните... самъ иду, а сердце-то у меня такъ
вотъ и ломить, такъ и ломить... Прихожу. Большущіе
дома такие настроены, кругомъ заборы да загороды, стоять
ведѣ часовые. Я къ нимъ. „Маленько, говорятъ, запоз-
далъ, теперь нельзя, молебствіе идетъ, а вотъ обойди, го-
ворятъ, кругомъ, увидишь ворота, тамъ и жди... скоро по-
ведутъ, и поведутъ въ тѣ ворота..." Такіе добрые, при-
вѣтливые... „Спасибо, молъ, братцы, что не отогнали,
добромъ промолвили..." Какъ сказали они, такъ и сдѣ-
лалъ. Ощупалъ пазуху: крестикъ тутъ и сайка тутъ; стою
и жду. Влѣво отъ меня березовая роща, такъ вотъ вся и
шумить... Вѣтеръ былъ добре-великъ. По правую руку
вся Москва видна; мѣсто высокое,— куды противъ здѣш-
няго! Въ тѣ поры плохо было только видно: снѣгъ ва-
ломъ-валилъ, да и время было пасмурное. Вотъ, слышу,
загремѣли ворота! вывели сsemльныхъ; смотрю, и Параша
моя тутъ: бѣлехонька какъ изесть, лица нѣту, стоитъ,
сердечная, словно убитая. Я пододвинулся ближе, а тутъ
священникъ стоитъ; я къ нему: „Батюшка, говорю, вотъ,
говорю, пришелъ проститься... крестикъ, говорю, принесъ...
вонъ та, говорю, бабенка-то, что подлѣ подводы-то... за-
ставь за себя Богу молиться..." Взялъ онъ у меня кре-
стикъ... а саячки не посмѣлъ отдать: такъ и осталась за
пазухой. Подняла Параша голову, увидала меня, да такъ
вотъ, батюшка... такъ... такъ вотъ... такъ и залилась, и
залилась. „Батюшка, говоритъ, батюшка... о-охъ, помолись
за меня, грѣшную..." да дальше-то ужъ и не выговорить
ничего. Надѣлъ священникъ на нее мой крестъ, пере-
крестилъ ее и сталъ уговаривать; потомъ отошелъ, обра-
тился ко всѣмъ да и говоритъ имъ; а они стоять всѣ въ
рядъ, по объимъ сторонамъ солдаты; отошелъ да и го-
воритъ: „Дѣти, говоритъ, помолитесь Богу и проститесь
съ родной землей... проститесь въ послѣдній разъ съ Мо-
сквою..." И чего ужъ, кажись, батюшка, вѣдь вотъ тутъ
не вѣсть какого народу не было; другой и душегубецъ,
либо разбойникъ какой, а какъ сказалъ онъ имъ это слово.
такъ вотъ всѣ навзрыдъ и залились; и меня самого слеза

2*

— 20 —

пробила. Тутъ забили въ барабаны, и пошли они въ даль-
нюю дорогу... Въ тотъ же день пошелъ я домой. Ми-
хайло мой въ это время какъ словно маленько попра-
вился; мало-по-малу совсемъ сталъ на ноги. Да не въ
прокъ пошло ему здоровье. Весну цѣлую ходилъ безъ
дѣла, и лѣто также. „Охоты, говорить, ни къ чему нѣтъ",
да и все тутъ; чтò ты станешь съ нимъ дѣлать! Ходилъ
онъ такъ-то, почитай, все лѣто, по осень опять загулялъ;
курилъ, курилъ, да и закабалился въ бурлаки; будетъ
этому скоро два года. А все вѣдь, батюшка, коли по-
глубже плыть въ этомъ дѣлѣ,— все вѣдь фабричная жизнь
виновата... Эхъ, кабы не послушался я тогда нашего на-
рода, повелѣ бы парня по отцовскому рукомеслу, такъ
вѣстимо не то бы и было: наша рыбацкал жизнь про-
стать,— не то, что ихняя—фабричная!.. Остался я такъ-то
одинъ-одинешенекъ. Добре тоска одолѣла меня. Къ тому
и засорно было какъ-то глядѣть на своихъ-то: оpestыла
мнѣ Крапиловка, да и домъ-то оpestылъ совсемъмъ; землю
свою сдалъ я сосѣду, а самъ пошелъ внаймы къ чу-
жимъ людямъ... Въ Крапиловку почитай что теперь и не
заглядываю; какъ заглянешь туда, самъ спокаешься; хо-
дишь, ходишь потомъ,— словно камень на сердцѣ лежить
у тебя... Лучше и не ходить... Богъ съ ними!..

— А что жъ стало съ Лукерьей? спросилъ я послѣ
минуты молчанія. — Неужто она о сю пору живетъ въ
Крапиловкѣ?

— Нѣтъ, батюшка, давно пропала... номерла прошлую
весну; послали ее, слышь, въ погребъ: оступилась да и
повихни сей ногу... нога болѣла, болѣла, пухла да и
стубила ее... Во всемъ, сказывали ми, спокаялась, во всѣхъ
лихихъ дѣлахъ своихъ!..

Старикъ снова замолкъ и потупилъ голову.

Мы прошли съ четверть версты, не сказавъ другъ другу
ни слова. Во все это время Сизой шелъ подлѣ. Изрѣдка
махалъ онъ хвостомъ и забѣгалъ впередъ, чтобы устре-
мить на хозяина желтые зрачки свои, заслоненные вкривь
и вкось шершавыми бровями. Онъ видимо былъ почему-
то не въ духѣ; но мрачное расположеніе Сизого не было,
однакожъ, продолжительно. Какъ только стадо свернуло
съ дороги влѣво по направленію къ деревнѣ, гдѣ нани-
мался пастухъ, Сизой залился звонкимъ лаемъ и, расну-
шивъ хвостъ, полетѣлъ дѣлать распорядокъ, какъ гово-
рилъ дидя Савелій.—Густое облако ныли, не сквозившее

— 21 —

уже отъ солнечныхъ лучей, которые только-что потухли
на горизонтѣ, скрыло отъ меня и стадо, и Сизого. Вскорѣ
я потерялъ изъ виду и самого дядю Савелья.

Я удвоилъ шагъ, чтобы скорѣе дойти до мельницы. Въ
воздухѣ чувствовалась уже свѣжесть, которая свидѣтель-
ствовала, что Ока не очень далеко; дорога начинала опу-
скаться; бока долины понижались, расходились амфитеат-
ромъ и стлаживались съ дальнейю мѣстностью. Немного
погодя, на отгennомъ, постепенно обѣднѣющемъ небѣ обо-
значилась фіолетовая, слегла зарумяненная линія гори-
зонта: еще нѣ сколько шаговъ впередъ — и я увидѣлъ Оку;
тамъ выступили луга съ послѣднимъ заворотомъ Смедвы;
ближе всего, почти подъ ногами, возносились темныя, не-
правильныя группы ветелъ; кой-гдѣ, сквозь сучья, про-
глядывало багровое небо; тутъ же, между стволами ве-
телъ, чернѣла плотина и на одномъ концѣ ея рисовалась
причудливая профиль мельницы съ прилѣпленнымъ къ
боку амбаромъ, спускомъ для воды и колесами; на боку
лежала опрокинутая лодка. Ветлы съ своими огненными
просвѣтами, плотина съ своими шестами, тварнями, рас-
тянутымъ обреднемъ и самая мельница цѣликомъ переки-
дывались въ широкомъ, сверкающемъ прудѣ; на поверх-
ности его, гладкой какъ розовое зеркало, играла рыба и
появлялись затѣмъ крушки, которые расширялись и за-
зубривали дрожащими, серебряными нитками то мѣсто,
гдѣ отражалась мельница. Окрестность между тѣмъ тем-
нѣла, и въ ясномъ, постепенно синѣющемъ небѣ начи-
нали закинаться звѣзды. До слуха доносились какіе-то
нейсные, замирающіе звуки... Наконецъ все смолкло и
окуталось тѣнью... Въ окнѣ мельницы мелькнулъ огонекъ
и заигралъ въ водѣ вмѣстѣ съ звѣздами...

Минуту спустя, я стоялъ уже на плотинѣ и бросалъ
прощальный взглядъ на Смедовскую долину.

# ЗИМНІЙ ВЕЧЕРЪ.

(ПОВѣСТЬ НА НОВЫЙ ГОДЪ.)

## I.
Сумерки.

Я долженъ начать съ сумеректъ: это нензобѣжно. Другіе, на моемъ мѣстѣ, поступили бы, можетъ быть, иначе; это ихъ дѣло; но я не могу принять на себя такой отвѣтственности и начинаю сумерками. Во-первыхъ, я рѣшительно не постигая, что могло бы быть предосудительного въ такомъ началѣ? Во-вторыхъ, я не встрѣчалъ еще смертнаго, который не чувствовалъ бы особеннаго влечения къ сумеркамъ. Начиная съ людей зрѣлаго возраста, словомъ сказать: людей солидныхъ, степенныхъ, которые сознаются, что нѣть высшаго наслажденія, какъ сидѣть въ сумерки передъ каминомъ, и кончая молодыми людьми, радостно ожидающими четырехъ часовъ вечера, чтобъ ловко пройтись по Невскому проспекту; кончая даже ничтожнымъ, жалкимъ какимъ-нибудь сверчкомъ, который съ явнымъ нетерпѣніемъ сторожить минуту солнечнаго заката, чтобъ затянуть свою пѣсню,—всѣ, рѣшительно всѣ любятъ сумерки!

Но смѣю увѣрить, всѣхъ этихъ причинъ было бы, можетъ статьться, еще не довольно, еслиъ точно не предстояла мѣс самая крайняя надобность начать именно сумерками. Это фактъ, фактъ, противъ котораго станутъ спорить тѣ только, которые не захотятъ вникнуть въ положеніе человѣка, принявшаго на себя обязательство про-

— 23 —

стѣдить за всѣми периодами длиннаго зимняго вечера. Всякий вечеръ — это ужъ несомнѣнно, начинается сумерками, и, стѣдовательно, повѣсть, имѣющая предметомъ изображеніе вечера, неизбѣжно должна начаться съ сумеркъ; самая логика нѣмѣетъ передъ такимъ выводомъ.

И такъ, чтобъ не откладывать дѣла въ долгіе ящики, совѣтую вамъ зажмурить скорѣе глаза, мысленно закутаться въ шинель, или шубу, и представить себѣ, что вы прогуливаетесь въ пятомъ часу вечера по петербургскимъ улицамъ.

Сумерки только что начались. Бгѣдно-зеленый закатъ разливаетъ холодный полусвѣтъ на кровли домовъ: мало-по-малу въ глубинѣ улицъ все начинаетъ сѣрѣть и меркнуть; въ потемнѣвшемъ небѣ зажглась ужъ первая звѣзда—звѣзда любви, какъ называютъ ее обыкновенно въ провинціи, потому, вѣроятно, что тамъ любятъ засматриваться на нее барышни... Но петербургскія барышни мало занимаются астрономіей; въ Петербургѣ думаютъ только о Невскомъ проспектѣ — этой звѣздѣ петербургскихъ улицъ! Но это мимоходомъ. Съ каждой секундой дневной свѣтъ замѣтно уступаетъ шагъ сумеркамъ; пѣшеходы съ трудомъ различаютъ черты другъ друга; только и видишь, что бороды, усы и мѣховые воротники, опущенные инеемъ. Страшно холодно! Такого холоднаго вечера не было еще, кажется, во всю зиму. Закутайтесь плотнѣе въ шубу (этая, право, отличная выдумка эти шубы!), закутайтесь плотнѣе и ускоримъ шагъ. Предметы путаются, мѣшаются съ темнотою; мы перестаемъ различать бороды, усы и воротники, осыпанные снѣжными иглами. При трепетномъ мерцаніи звѣздѣ, которыми осыпалась теперь неизмѣримая глубина необеснаго свода, смутно даже обозначаются верхнія части домовъ съ ихъ кровлями и цѣлымъ миллиономъ трубъ, которые, какъ окаменѣлоe море, безмолвно высятся и пропадаютъ въ пространствѣ... Замѣчаете ли вы, какая птицина овладѣла вдругъ городомъ? Точно снѣбаритъ, певереваривающій свой обѣдъ и заснувшій въ сумерки передъ каминомъ. Вы различаете отдѣльные звуки: колоколъ, визгъ колесъ по снѣжной, насквозь промерзнувшей мостовой, чего никакъ не услышишь въ другое время дня, когда тысячи отдѣльныхъ звуковъ сливаются въ одно общее неопредѣленное журчанье, схожее съ звукомъ, который издаютъ большія морскія раковины, приставленныя къ уху. Городъ, какъ бы утомленный страшною суетою

— 24 —

утра, притихъ на минуту и собирается съ свѣжими си-
лами для препровожденія такого же сустливаго, хлопот-
ливаго вечера. По морозъ никого не разбираетъ, и, по-
вѣрьте, всѣ столичные носы, которымъ вздумается въ
этотъ вечеръ высунуться на воздухъ, всѣ носы безъ ис-
ключенія, начиная съ греческаго носа, которымъ такъ
справедливо гордится франтъ, и кончая крупнымъ носомъ
лавочника — всѣ почувствуютъ въ равной степени холодъ!
Никакъ не менѣе двадцати градусовъ! А говорятъ еще,
что въ Петербургѣ тепѣе, чѣмъ въ другихъ сѣверныхъ
столицахъ! Хорошо и здѣсь: вы чувствуете на лицѣ что-то
похожее на остріе бритвы: такъ и рѣжетъ! оррр!! Къ
этому, впрочемъ, надо сказать, сильнѣйшимъ образомъ
способствуетъ вѣтеръ. Онъ действительно принадлежалъ
къ числу тѣхъ всемогущихъ, свойственныхъ одному только
Петербургу вѣтровъ, который, если стать на перекресткѣ,
хотъ, напримѣръ, у „Пяти Угловъ“, будетъ дуть на васъ
со всевозможныхъ концовъ свѣта въ одно и то же время,
и, что всего замѣчательнѣе, будетъ дуть непремѣнно до
тѣхъ поръ, пока не наградитъ васъ жакой; не говорю о
флюсѣ: это само собою разумѣется. Таково ужъ, видно,
свойство этого вѣтра.

Все идетъ, однакожъ, своимъ обычнымъ порядкомъ.
Сигналомъ городскаго пробужденія были, какъ и всегда,
фонарщики; закутавшись съ головы до ногъ рогожей, при-
держивая одной рукой складную лѣстницу, другой рукой
фонарь, они неожиданно, какъ привидѣнье въ театрѣ, яви-
лись на всѣхъ углахъ и тотчасъ же принялись за свое
дѣло. Сквозь мракъ, огончатěльно сгустѣвшій, мелькнули
сначала рѣдкіе огоньки, потомъ, какъ бы перескакивая
съ мѣста на мѣсто, они разобѣгались по всѣмъ направле-
ніямъ и, наконецъ, стали вытягиваться стройными, свер-
кающими линіями. Если смотрѣть сверху надъ городомъ,
казалось, какъ будто исполнская, невидимая рука торо-
п.шво водила огненнымъ перомъ, сѣшła обозначить планъ
огромнаго города... Нижія части домовъ поминутно вы-
ступали изъ мрака; длинные волюніяся тѣниѣ обѣгали
по освѣщеннымъ стѣнамъ, и, вырастая наравнѣ съ кро-
влями, чуть ли не досягали до краснаго зарева, все шире
й шире распространявшагося надъ столицей. Человѣкъ,
незнакомый съ Петербургомъ и подъѣзжающій къ нему
въ эту минуту, легко мотъ подумать, что городъ въ опас-
ности и выйдетъ со всѣхъ концовъ; зарево виднѣлось въ

— 25 —

десяти верстахъ; то былъ, однакожъ, отблескъ и нѣсколькихъ тысячъ газовыхъ фонарей, которыми каждый вечеръ убирается Петербургъ. Городъ свѣтлѣлъ и оживалъ съ каждою секундой. Толны народа шумно высыпали на тротуары; экипажи съ своими фонарями, похожими на два огненные глаза, стремительно неслись съ Литейной, Морскихъ, Садовой, и проч., и проч. Вскорѣ въ улицахъ стало тѣсно, городской шумъ дѣлался слышнѣе и слышнѣе; можно было думать, что постепенно, одну за другой, отворяли шлюзы исполнинской плотины.

Впрочемъ, въ этотъ вечеръ все необходимо должно было шумѣть и волноваться болѣе обыкновеннаго; вечеръ этотъ былъ, безспорно, самый замѣчательный изъ числа трехсотъ шестнадцяти, потому что имъ оканчивался протекшій годъ. Въ ознаменованіе такого важнаго событія, въ каждомъ почти окнѣ, даже самыхъ верхнихъ этажей, горѣли двѣ свѣчки. Но праздничный видъ обывательскихъ оконъ ничего не значилъ передъ окнами магазиновъ; блескъ ихъ ослѣплялъ глаза. Каждое окно въ этотъ достопамятный вечеръ представлялось чѣмъ-то въ родѣ маленькой выставки; газовое пламя повторялось на серебряныхъ сервизахъ, скользило по фарфору, пронизывало граненый хрусталь, играло на золотыхъ и бронзовыхъ издѣліяхъ, освѣщало дорогія ткани, платья, чепцы, шляпки, ленты, дробилось въ стеклянныхъ вазахъ, наполненныхъ драже и конфетами, и ярко выставляло напоказъ безчисленныя бонбоньерки самыхъ затѣнливыхъ формъ и, ужъ конечно, самыхъ недоступныхъ цѣнъ. При видѣ такихъ сокровищъ, деньги сами собою приходили въ движение и перевертывались въ карманъ то копьемъ, то рѣшеткой. Праздничный видъ улицъ привлекалъ на тротуаръ почти все народонаселеніе; мелкіе торгашки, пользясь освѣщеніемъ изъ оконъ, привлекали, въ свою очередь, народъ, выставляя напоказъ лотки съ яблоками, орѣхами и другими лакомствами. Толпа видимо прибывала. Илица, не имѣвшія ровно никакой надобности выходить за ворота, даже тѣ, которые по разсѣянности забыли припасти къ зимѣ теплую одежду, и тѣ покидали свои жилища. Толпы мальчиковъ въ пестрядинныхъ халатахъ заграждали дорогу; равнодушные къ холоду (было, однакожъ, какъ я вамъ сказывалъ, двадцать градусовъ мороза), равнодушные къ холоду, они столи какъ околдованные передъ магазинными окнами. Улицы прерощались въ великолѣиное гуляние,

- 26 -

чему не мало содѣйствовали экипажи, летѣвшіе по всѣмь
направленіямъ и поминутно подкатывавшіе къ тротуарамъ.
Изъ экипажей ловко выпрыгивали дамы въ чернобурыхъ
лисцахъ и господа въ бобрахъ и собольхъ шубахъ; нѣ-
сколько секундъ пробирались они между рядами пальто,
халатовъ, шинелей, шляпокъ и лицъ сомнительной свѣ-
жести, потомъ входили въ магазины и присоединялись къ
другимъ господамъ въ бобрахъ и соболяхъ. Въ толпѣ, гу-
лявшей на тротуарѣ, обнаруживалось тогда еще больше
девиженія; все жалось и тискалось другъ на другу, ста-
раясь разсмотрѣть, какъ господа въ бобрахъ и дамы въ
чернобурыхъ мѣхахъ выкладывали на конторки бумаж-
ники, снабжали лакеевъ покупками, выходили изъ мага-
зиновъ и снова улетали въ своихъ экипажахъ, чтобъ дать
мѣсто другимъ каретамъ, другимъ покупателямъ. Радость
и довольство сіяли, однакожъ, на всѣхъ лицахъ, какъ на
тѣхъ, которые багровѣли отъ жара внутри магазиновъ,
такъ и на тѣхъ, у которыхъ бѣлли отъ холода носъ и
щеки. Новый годъ! Черезъ пять-шесть часовъ наступить
новый годъ!.. Хоть новость эта рѣшительно не объясняетъ
причину всеобщей радости, но фактъ тотъ, однакожъ, что
всѣ лица безъ исключенія казались очень довольны.

При всемъ томъ, справедливость требуетъ замѣтить,
что во всей этой толпѣ, гулявшей по Петербургу, самыя
веселыя лица, безъ различія сословій и состояній, при-
падежали все-таки тѣмъ смертнымъ, которые имѣли сча-
стіе называться отцами семействъ, мужьями, крестными
отцами, дѣдушками и влюбленными.

Не мѣшаетъ сказать: въ Петербурѣ, равно какъ и въ
другихъ городахъ Европы, существуютъ двѣ знаменитыя
эпохи въ году, когда наступаетъ рѣшительное торжество
для вышеупомянутыхъ особъ; эпохи этіи: Новый годъ и
Свѣтлое Христово Воскресенье. За недѣлю до этихъ
праздниковъ, Петербургъ перестаетъ ужъ быть Петер-
бургомъ, и вдругъ, какъ бы по мановенію возмѣнаго
жезла, превращается въ Аркадію: жены дѣлаются необы-
чайно любезными и начинаютъ ухаживать за мужьями;
дѣти начинаютъ отлично учиться; дяди, дѣдушки и крест-
ные отцы встрѣчаютъ полные баллы въ школьныхъ ра-
портичкахъ племянниковъ и внучковъ; влюбленные и уха-
живатели всякаго рода, терявшіе падежду на счастіе въ
продолженіе цѣлыхъ шести-семи мѣсяцевъ, теряютъ те-
перь голову отъ избытка надеждъ и радостей; словомъ,

— 27 —

въ эти блаженные дни идетъ непрерывный обмѣнъ улы-
бокъ, привѣтливыхъ рѣчей, обворожительныхъ billets doux,
заманчивыхъ взглядовъ, трогательныхъ пожатій рукъ,
сладко звучащихъ поцѣлуевъ, такъ что вчужѣ беретъ за-
висть! Самые слуги, кучера, кухарки и дворники дѣла-
ются вдругъ учтивыми, обнаруживаютъ просвѣщеніе и
поражаютъ политичностью тончайшаго свойства; просто
золотой вѣкъ! И вотъ всѣ эти отцы, мужья и влюблен-
ные, не зная, чѣмъ бы лучше выразить свою признатель-
ность, бѣгаютъ какъ угорѣлые по всѣмъ магазинамъ, по-
купаютъ платья, шали, дорогую мебель, брильянты, кареты,
шляпки, конфеты, даже дома и орловскихъ рысаковъ.
Большинство человѣческаго общества состоитъ изъ отцовъ,
дѣдовъ, дѣтей, дядей и влюбленныхъ, и вотъ почему,
благодаря яркому освѣщенію, намъ попадаются однѣ
только радостныя физіономіи; казалось, каждый несъ въ
карманѣ вѣрную расписку въ томъ, что новый наступа-
ющій годъ будетъ для него несравненно счастливѣе про-
текшаго. Да, веселье было на всѣхъ лицахъ безъ исключенія! Веселье проникало всюду: оно разгуливало вмѣстѣ
съ вѣтромъ по всѣмъ перекресткамъ и улицамъ, загля-
дывало подъ каждыя ворота, взбиралось по всѣмъ лѣстни-
цамъ, навѣдывалось во всѣ этажи, въ подвалы, на чер-
даки; распространялось по всѣмъ городскимъ частямъ и
кварталамъ, словомъ, всюду, гдѣ только знали о прибли-
женіи новаго года; и гдѣ жъ этого не знали?

Что говорить! Въ многочисленной семьѣ петербургскихъ улицъ (семья, вы знаете, не безъ урода) могли, конечно, существовать (и вѣрно существовали) такіе отдаленные, глухіе переулки, гдѣ трудно сыскать малѣйшій признакъ торжества; могли найти улицы, въ которыхъ приближеніе новаго года ничѣмъ не обозначалось, если не считать плошекъ, выставленныхъ хозяевами мелочныхъ лавочекъ, и тотчасъ же, впрочемъ, погашенныхъ вѣтромъ; но о такихъ захолустяхъ говорить не стоитъ послѣ Невскаго проспекта. Ну, чтò въ самомъ дѣлѣ хорошаго въ этихъ далекихъ переулкахъ, куда шумъ заселенной части столицы едва-едва доходитъ чуть внятнымъ гуломъ; гдѣ едва слышатся радостныя восклицанія гуляющей толпы и трескъ экипажей; гдѣ все безмолвствуетъ, кромѣ вѣтра, который украдкою, какъ воришка, пробирается вдоль заборовъ, раскачиваетъ одинокіе беззащитные фонари и сме-tаетъ мелкій снѣгъ съ кровель низенькихъ деревянныхъ

— 28 —

домиковъ? Что хорошаго въ этихъ закоулкахъ? Куда ни взглянешь—пустырь, да пустырь! Дома то и дѣло прерываются заборами, такъ, что заборовъ больше, чѣмъ домовъ: домъ, потомъ заборъ; опять домъ и опять заборъ; а тамъ, далеко, какъ словно на другомъ концѣ свѣта, мелькаетъ огонекъ будки. Рѣшительно никакого развлеченія ни для ума, ни для глаза! Изрѣдка, развѣ, пробѣжить, поджавъ хвостъ и обнюхивал васъ, жалкая собачонка, потерявшая своего хозяина. Пѣшеходы попадаются рѣдко, а если и попадаются, то все какіе-то несообщительные: запричетъ руки въ карманъ, уйдетъ съ головою въ воротникъ (хорошо еще, если есть воротникъ); пѣтѣ, чтобы сказать вамъ привѣтливое слово; не освѣдомится даже о вашемъ имени и отечествѣ, что, какъ извѣстно, исполняется въ этотъ вечеръ новаго года всѣми людьми мало-мальски знакомыми съ приличіемъ и общежитіемъ. Но даже и такие прохожіе рѣдки.

Позвольте... вотъ снова скрипятъ чьи-то шаги за угломъ, снова кто-то приближается. Перейдемъ на другую сторону тротуара. Вѣрио, опять како-пибудь забулдыга? Точно. Вотъ приближается онъ къ фонару. Онъ не одинъ, одинакъ; съ нимъ мальчикъ. Жалкія фигуры!

Мальчику лѣтъ семь, не больше; продолжатое лицо мальчика миловидно, по въ настоящую минуту безъ всякой пріятности: ни улибки, ни живого веселаго взгляда, свойственнаго дѣтскому возрасту; одѣтъ онъ, правда, плохо; но неужели такое ничтожное обстоятельство въ силѣ улѣ на него дѣйствовать? И то надо сказать, впрочемъ; въ этомъ переулкѣ вѣтеръ, не заслоненный высокими домами и толпою, свирѣпѣть безъ милосердія! Холодно, улѣ какъ холодно! Спутникъ мальчика тоже, кажется, не можетъ похвастать гардеробомъ; но всему видно, онъ въ тонкихъ, какъ говорится. Но это собственно ничего; главная причина неудовольствія, отечатаннаго на лицѣ его, заключается, кажется, въ томъ, что мальчикъ дрожитъ отъ стужи и грозитъ превратиться въ ледяную сосульку. Можетъ такъ, а можетъ и иначе. Во всякомъ случае, человѣкъ въ тонкихъ снялъ съ себя какое-то подобіе шерстяного шарфа, служившее галстукомъ, и плотно обвернулъ имъ шею мальчика, который во все время, какъ продолжалась эта перемонія, перескакивалъ съ ноги на ногу и дулъ въ маленькіе кулаки свои. Освободивъ себя отъ шарфа, спутникъ мальчика остался въ ветхомъ нальто,

— 29 —

такихъ же панталонахъ и картузѣ, изъ-подъ котораго вырывались въ безпорядкѣ длинныя пряди кудрявыхъ, черныхъ, какъ смоль, волосъ.

Тусклый блескъ фонаря даетъ намъ возможность раз-
смотрѣть лицо его; оно отвѣчаетъ, какъ нельзя лучше,
одеждѣ: такъ же изношено и малко, хотя нѣсколько помо-
ложе платья. Повятно, что съ такимъ костюмомъ и на-
ружностью не слѣдовало показываться на Невскомъ про-
спектѣ, не говорю отъ двухъ до четырехъ часовъ, но
даже въ настоящую пору. Если прибавить, что человѣкъ
въ тонкихъ сильнѣйшимъ образомъ хромалъ на одну ногу
и носилъ сапоги, имѣвшіе такой видъ, какъ будто нѣ-
сколько разъ обошіи вокругъ свѣта, всякій согласится,
что поступалъ онъ даже благоразумно, удаляясь отъ Нев-
скаго проспекта.

И въ самомъ дѣлѣ, какая была ему надобность идти
на Невскій? Принимая въ соображеніе жалкій видъ пальто
и сапоговъ, трудно было предположить, чтобъ владѣтель
ихъ имѣлъ возможность зайти въ англійскій магазинъ и
купить японскую вазу, или подняться къ Бале и купить
фунтъ конфетъ à la Montpensier для своего спутника.
Что жъ касается до того, чтобъ раздѣлить всеобщую ра-
дость, потискаться въ толпѣ, поглазѣть на окна магази-
новъ, ему также, кажется, не до того было: онъ оставался
повидимому совершенно равнодушнымъ къ приближающе-
муся новому году. Такъ по крайней мѣрѣ говорило бѣд-
ное лицо его, освѣщенное фонаремъ; оно служило, сверхъ
того, несомнѣннымъ доказательствомъ, что въ душѣ че-
ловѣка въ тонкихъ не находилось даже надежды на то,
что новый приближающийся годъ будетъ для него счаст-
ливѣе протекшаго года.

II.

Яша Жилетникоевъ.

Было время, мой почтенный читатель, этому не очень
давно, когда покрой пальто, фасонъ шляпы, цвѣтъ перча-
токъ и блескъ сапоговъ имѣли для меня огромное зна-
ченіе въ моей публичной жизни. Публичная жизнь моя,
нужно вамъ сказать, заключается въ томъ, что я гуляю
отъ двухъ до четырехъ часовъ пополудни каждый день
но Невскому проспекту. Не правда ли, такое мелочное
чувство недостойно человѣка, имѣющего нѣкоторое при-

— 30 —

тланзаніе на званіе человѣка образованнаго и просвѣщен-
наго? Я совершенно съ вами согласенъ. Мало этого: я до-
шелъ теперь, слава Богу, до того, что мысленно начинаю
презирать людей, которые, увидя на улицѣ пріятеля или
родственника въ порыжѣвшей шляпѣ, кидаются въ ближай-
шій магазинъ, чтобъ избѣжать случая пожать ему руку.
При всемъ томъ чувствую, что далеко еще не исправился.
Такъ, напримѣръ, гуляя по отдаленнымъ переулкамъ Пе-
тербурга, даже по Гороховой, Вознесенской, Садовой и
прочимъ, я еще владѣю собою: мнѣ въ голову
не приходитъ поглядѣть, все ли въ порядкѣ на пле-
чахъ встрѣтившагося пріятеля; но странное дѣло! стобить
только попасть на Невскій, особенно на солнечную, чреше-
небельную сторону, убѣжденія мои исчезаютъ какъ дымъ;
чувство пошлаго, ложнаго стыда овладѣваетъ тотчасъ
же слабымъ существомъ моимъ; я готовъ лучше прова-
литься сквозь землю, чѣмъ пройтись рука объ руку съ
знакомымъ, у котораго на рукахъ перчатки съ зави-
точками на концѣ пальцевъ, горбъ на спинѣ, или другой
какой-нибудь недугъ, рѣзко бросающійся въ глаза. Знаю,
меня нисколько не оправдываетъ множество друзей и
пріятелей, которые раздѣляютъ мою слабость—очень хо-
рошо знаю! Но что жъ прикажете дѣлатіе траннымъ, не-
постижимо-страннымъ движеньямъ подверженна душа чело-
вѣческая! Но странная также, неизвѣданная пока еще,
тайна заключается, должно быть, и подъ плитами этого
тротуара солнечной стороны, тротуара, имѣющего свойство
превращать походку человѣка, его лицо, чувства, образъ
мыслей, точку зрѣнія, и даже убѣжденія! Какъ видите,
я далеко еще не исправился; время отъ времени, все еще
нападаютъ самыя непохвальныя, франтовскія какія-то по-
лосы. Такъ, напримѣръ, мнѣ вдругъ, ни съ того, ни съ
сего, дѣбается совѣстно поѣхать на ванькѣ (а между тѣмъ
у меня никогда не было кареты; нечего даже и надѣяться;
никогда и не будетъ); лицо мое вдругъ принимаетъ тогда
выраженіе какой-то комической важности; самодовольство
проглядываетъ въ каждомъ моемъ движении; сердце, это
доброе, впечатіительное сердце, неожиданно охладѣваетъ
къ лучшимъ друзьямъ, не имѣющимъ собственнаго эки-
пажа; я измѣняю даже тогда старинному портному своему,
скрывающемуся подъ скромной фирмой: Au pauvre diable,
и мысленно даю себѣ слово заказывать платѣе у столь
прославленнаго Шармера, и проч., и проч. Въ такие не-

— 31 —

счастные дни я за себя не ручаюсь; я чувствую, что откажусь отъ лучшаго друга, даже въ глухомъ переулкѣ. За доказательствами идти недалеко: мнѣ хотелось разсказать вамъ исторію одного стариннаго моего пріятеля (съ этой цѣлью принялся собственно нынче за перо), и что жъ? Одна мысль, что знакомый мой принадлежитъ къ сословію оборванцевъ, носить партузъ и не только не носить голландскаго бѣлья, по даже не имѣть маншики, смутила меня совершенно; я запнулся, замิлился на первомъ же словѣ. Вмѣсто того, чтобъ прямо, откровенно приступить къ дѣлу, я началъ чуть ли не съ заката солнца, ни дать, ни взять, какъ одинъ мужчокъ расиновской комедіи: Les Irideurs, который начинаетъ съ сотворенія міра, разсказывая о пропажѣ пѣтуха; я водилъ васъ по петербургскимъ улицамъ, пришелъ, ни къ селу, ни къ городу, сумерки, показалъ вамъ героя моего сначала подъ фонаремъ, словомъ: изловчался всѣми возможными способами, и все это для того только, чтобъ не сказать вамъ чистосердечно, что въ числѣ моихъ пріятелей находится одинъ оборванный!

Но раскаиваться, говорятъ, никогда не поздно. Основываясь на этомъ, скажу вамъ безъ обиняковъ, что человекъ въ тонки вѣрѣтившійся намъ въ переулкѣ, пожизуется давнишіи моей дружбой; я не остановлюсь на такой хорошей дорогѣ и тутъ же объявлю, что онъ никто иной какъ гаеръ Яша Ябилетниковъ!

Но, можетъ быть, не совсемъ хорошо известно прямое значеніе слова гаеръ. Въ провинціи, напримѣръ, о гаеряхъ знаютъ только по наслышкѣ.

Подъ именемъ гаера, изволите ли видѣть, разумѣютъ смертныхъ соiturea, которые, по мѣткому простонародному выраженію, ломаются въ балаганахъ на святой и на масленой; а въ остальное время года добываютъ насущный хлѣбъ, посѣщая дворы большихъ домовъ, и, при содѣйствіи бубенъ и шарманки, кувыркаются черезъ стулья, ходить вверхъ ногами, прыгаютъ лягушкой, пригубаютъ затылокъ къ пяткамъ, и прочее, и прочее.

Гаеры, надо правду сказать, народъ вообще незаживоточный; капиталистовъ насчитываютъ между ними весьма мало. Несомнѣнно, однако,ъ, что изъ большого числа злополучныхъ смертныхъ, принадлежащихъ къ гаерскому сословію, самый злополучный былъ пріятель мой Яша Ябилетниковъ.

— 32 —

Жилетниковъ, прошу замѣтить, не фамилія; фамилія Яши затеривается въ мракѣ неизвѣстности; я сомнѣваюсь даже, была ли у него когда-нибудь фамилія. Жилетниковъ — прозвище. Подобно большей части своихъ собратьтовъ, Яша начать свое поприще не на подмосткахъ балагана, хотя имѣть бы на то полное право, но на подмосткахъ, или на нарахъ портняжнаго заведенія, где, нѣсколько лѣтъ сряду, сидѣлъ поджавъ подъ себя ноги, на турецкій манеръ, а такъ какъ курсъ его ученья начался и ограничился шитьемъ однихъ жилетовъ, дальше онъ не пошелъ, его и прозвали Жилетниковымъ.

Я не принадлежу къ тѣмъ людямъ, которые страстно любятъ пускаться въ ученья изслѣдованія и рѣшаютъ труднѣйшія задачи, хотя сами не твердо увѣрены въ разницѣ между магнетизеромъ и импровизаторомъ, часто смѣшиваютъ слово псевдонимъ съ анахронизмомъ, придаютъ ученое значеніе слову Шехеразада, и если въ продолженіе вечера разъ произнесутъ слова эксцентризмъ или субъектъ, то думаютъ, что сказали Богъ вѣсть какую мудрость; нѣтъ, я не принадлежу къ такимъ мудрецамъ, и потому не берусь рѣшить причины, заставившей meшу Жилетникова промѣнять блестящую карьеру портного на шаткое гаерское поприще.

Разумѣется, если смотрѣть съ философской точки зрения, послѣднее ремесло ничуть не хуже церваго; съ этой точки гаерство можетъ даже казаться выгоднымъ: давно уже, вѣдь, доказано, что гибкость—великое дѣло! Я увѣрень, однакожъ, что Яша былъ далекъ отъ подобнаго воззрѣнія; практическая, чисто матеріальная сторона гаерскаго ремесла тоже не занимала его мысли; съ этой точки ремесло гаера ровно никуда не годится!

Хорошо, когда природа, всегда центръ въ дарахъ своихъ, снабдить геркулесовской силой, крѣпкими ногами, которые не знаютъ усталости, толстою кожей, которая не чувствуетъ холода подъ трико тѣлесно-кирпичнаго цвѣта, и такими здоровыми костями, что если случится шлепнуться со всего маху на мостовую послѣ неудачнаго salto-mortale, то стойтъ только крякнуть, да отряхнуться, чтобъ избавиться отъ контузіи. Но что, если природа отыметъ физическіе дары свои? что, если снабдить узенькою чахоточной грудью, тощими членами? Тогда что?.. И тогда, впрочемъ, ничего не произойдетъ особеннаго; точно такъ же пойдетъ все свои чередомъ; надо же

— 33 —

какъ-нибудь существовать и съ тощей грудью! Живой
примѣръ этого видимъ въ Яшѣ Жилетниковѣ.

При всемъ томъ, Яша никогда не ропталъ на судьбу
свою; мало того,—хотя иногда не подъ силу было держать
на носу стулъ съ сидѣвшимъ на немъ мальчикомъ (тѣмъ
самымъ, котораго видѣли мы въ переулкѣ); болѣзненно
напрягались тощіе мускулы и дрожали локти, когда при-
водилось ходить на рукахъ, но нублика встрѣчала всегда
улыбку на лицѣ Яши Жилетникова. Яша гордился этой
улыбкой. Съ однимъ только не могъ онъ никакъ спра-
виться; не будь этого, онъ жилъ бы поживалъ припѣ-
ваючи: Яша страшно былъ зябокъ отъ природы; холодъ
сокрушалъ его совершенно; стоило появиться десятигра-
дусному морозу, добродушная улыбка мгновенно исчезала
съ лица Яши; самое лицо его какъ будто пиздѣнялось
тогда: скорчивалось, синѣло, зубы начинали щелкать, слю-
вомъ: онъ не походилъ на самого себя.

Такая слабость, простительная всякому другому, вовсе
не шла, одинакожъ, къ человѣку, прямая обязанность ко-
тораго заставляла, такъ сказать, красоваться въ трико
во всякое время года. Говоря откровенно, тутъ все-таки
не могло бы еще быть большой бѣды: мало ли на свѣтѣ
благодѣтельныхъ средствъ, для предохраненія себя отъ
стужи: коньякъ, напримѣръ, согрѣваетъ очень хорошо
внутренность; другие пьютъ ромъ или водку; третий пред-
почитаютъ всему пѣнное; но горе въ томъ, что Яша не
бралъ въ ротъ ни того, ни другого, ни третьяго; вообще
говоря, Яша былъ человѣкъ трезвый, кроткій, смирный.
Онъ былъ даже, я вамъ скажу, честный человѣкъ; меня
не увлекаетъ пріязнь, я говорю сущую правду. За годъ
до настоящаго времени, онъ нашелъ, идучи разъ переул-
комъ, бумажникъ; въ бумажникѣ находились деньги, и
что жъ? Яша представилъ все въ цѣлости въ полицію, о
чемъ было даже своевременно напечатано въ газетахъ.
Но о дѣлахъ зрѣлаго возраста послѣ; возвратимся къ
джѣтству.

Семи лѣтъ отъ роду, Яша остался круглымъ сиротою;
родства большого не было; была одна только мать, да и та
торговала яблоками да гнилыми апельсинами на Возне-
сенскомъ мосту. Наслѣдство, какъ можете себѣ предста-
вить, осталось небольшое: всего, калется, одна пара за-
тасканныхъ башмаковъ, головной платокъ въ каблуткахъ и
дырахъ, пластье, пережившее ужъ нѣсколькихъ вѣладѣлицъ

Сочиненія Д. В. Григоровича. Т. V.

3

— 34 —

и купленное первой владѣлицей на Толкучемъ рынкѣ; еще остался лотокъ съ ночатой дюкиной гнилыхъ апельсиновъ. Трудно рѣшить, чтò стало бы съ обѣднымъ мальчикомъ послѣ того, какъ съѣдены были апельсины, если бъ не явился вдругъ благодѣтель- дворникъ сосѣдняго дома. Петербургскіе дворники пользуются вообще обширнымъ кругомъ знакомства; многие пользуются даже кредитомъ въ мелочныхъ лавкахъ.

Дворникъ взялъ спроту подъ свое покровительство; и не прошло недѣли послѣ похоронъ яблочной торговки, какъ ужъ Яша грѣлъ утюги у портного мастера; то-то было ему тепло тогда! — Но—увы! его вскорѣ оторвали отъ печки и засадили за работу. Портиjakое ремесло не далось Яшѣ: онъ былъ къ нему какъ-то, видно, не сроденъ; дойдя до жилета, Яша сталъ втупникъ, какъ становятся втупникъ нѣкоторые воспитанники, когда дѣло доходитъ до дифференціального вычленія. Фракъ, пальто, панта-лоны—все это было такъ же недоступно иголкѣ маленькаго Яши, какъ недоступна квалратура круга уму математиковъ. Яша не увлекался, однакожъ, примѣромъ то-варищей; прогулки по Крестовскому, куреніе табаку, кедровые орехи, кутежъ— все это для него не существовало; тогда ужъ начиналъ мерещиться ему балаганъ, камзолы шитые блестками, перья на головахъ дамъ, выѣзжающихъ на балконы балагановъ, люди,е на рукахъ и пляшущіе на канатѣ подъ тактъ турецкаго барабана, и прочее. Самъ онъ говорилъ мнѣ не разъ: „Какъ услышу, говорить, шарманку на дворѣ, такъ даже, повѣрите ли, инда поджилки задрожать!“ При видѣ гаера, выдѣлывающего штуки на коврѣ, сердце Яши Жилетникова билось какъ птица, посаженная въ клѣтку. Наконецъ, онъ не выдержалъ: бросилъ жилеты и поступилъ въ трупну какого-то канатнаго плясуна и вмѣстѣ съ тѣмъ акробата. Что прикажете дѣлать съ призваніемъ!

Не стану утруждать васъ описаніемъ, какъ провелъ Яша первые годы пресыванія своего на новомъ мѣстѣ. То была жизнь, преисполненная самыхъ горькихъ испытаній; пересчитать всѣ неудачные скачки Яши, перечесть всѣ случаи, когда онъ могъ сломить шею, такъ же трудно, какъ перечесть число шкаликовъ на петергофской иллюминаціи. Мы прямо перейдемъ къ той эпохѣ, когда онъ твердою ногою стоялъ на канатѣ безъ помощи балансира и бѣгалъ на рукахъ такъ же свободно, какъ

— 35 —

на ногахъ. Этому назадъ лѣтъ шесть. Труппа, въ кото-
рую поступилъ онъ тогда, была весьма многочисленна;
столитъ взглянуть на афишки того времени, чтобы убѣ-
диться въ этомъ; тутъ могли вы видѣть и сирійскія
игры, и египетскія пирамиды, и гимнастико-акробатиче-
скія штуки, и пантомимы, и даже живыя картины. Къ
величайшему несчастью Яши (я говорю теперь отъ себя;
Яша думалъ объ этомъ иначе), въ этихъ живыхъ карти-
нахъ участвовали живыя женщины. Яша былъ также
живой человѣкъ. Ну, разумѣется, сами знаете, сердце не
камень... Яша влюбился. Стоя за кулисами въ одномъ
трико (сколько разъ Яша говорилъ мнѣ объ этомъ), за-
бывалъ онъ стужу, глядя, какъ возлюбленная его, при-
нявъ обворожительную позу, вертѣлась передъ публикою
на деревянномъ помостѣ! Судьба покровительствовала ему
въ этотъ періодъ его жизни; въ какой-то пантомимѣ они
объяснились. Хорошо то, по крайней мѣрѣ, что дѣло
было на чистоту: Яшу никто не завлекалъ, никто не
обманывалъ; благодаря ампула возлюбленной въ живыхъ
картинахъ, благодаря повертыванью на деревянномъ по-
мостѣ, Яшѣ представлялся случай разсмотрѣть, такъ ска-
зать, будущую судьбу свою со всѣхъ возможныхъ сто-
ронъ. Объясненіе произошло въ началѣ пантомимы, а въ
концѣ оба ужъ рѣшились соединиться брачными узами.
Получить согласіе родныхъ было не трудно: отецъ не-
вѣсты находился тутъ же въ балаганѣ; онъ игралъ въ
оркестрѣ на кларнетѣ.

Меня беретъ иногда раздумье при мысли, зачѣмъ же-
нятся нѣкоторые люди? Я встрѣчалъ въ жизни непости-
жимые случаи. Такъ, напримѣръ, зналъ я одного чело-
вѣка, который отзывался всегда съ негодованіемъ о се-
мейной жизни. Случилось ему разъ купить на аукціонѣ
двухспальную кровать за очень дешевую цѣну, и что жъ
бы вы думали? Съ этого самаго дня, какъ по волшебству
какому-то, перевернулся вверхъ дномъ весь его образъ
мыслей: онъ сталъ даже заговариваться, томляя о по-
другѣ жизни, дѣткахъ и семейныхъ радостяхъ. Недѣлю
спустя, я былъ шаферомъ на его свадьбѣ; въ нетерпѣніи
своемъ онъ не позаботился даже о выборѣ: женился на
дочери сосѣдняго булочника! Зналъ я другого человѣка;
то былъ попросту дворовый человекъ средней руки. При-
ходитъ онъ разъ къ своему господину и просить позво-
ленія жениться. Господинъ совѣтуетъ ему бросить такую

3*

— 36 —

мусль, представляетъ всѣ резоны, молодость лѣтъ и про-
чее. Хорошо. Недѣлю спустя, дворовый человекъ снова
прибѣгаетъ съ тою же просьбою. Баринъ снова усо-
вѣщеваетъ.

Еще проходить недѣля, начинается та же история; на
этотъ разъ, однакожъ, видъ дворового человека какъ-то
особенно встревоженъ.

— На комъ же ты хочешь скениться? спрашиваетъ
баринъ.

— Такъ и такъ, говоритъ, власть милости вашей: наша,
говорить, поломойка Матрена...

— Какъ же тебя не стыдно, возражаетъ удивленный
баринъ,— сколько мнѣ извѣстно, и ты самъ это знаешь,
Матрена не стодить твоего мизинца...

Тутъ господинъ развиваетъ ему свой образъ мыслей
касательно поломойки. Дворовый человекъ совершенно
соглашается; мало того, онъ присовокупляетъ еще къ
свѣдѣніямъ барина свои собственные, не дѣлающія чести
невѣстѣ; но это не мѣшаетъ ему, однакожъ, настаивать
на своемъ.

— Такъ и такъ, говоритъ, такая ужъ, знать, судьба моя!

Баринъ настоятельно требуетъ тогда разъясненія такого
отчаяннаго уведенія.

— Знаю, сударь, все знаю, говоритъ дворовый чело-
вѣкъ, рыдали навзрыдъ,— все знаю, говоритъ: знаю, и
такая она, и сякая, но какъ же быть-то? Вѣдь я, су-
дарь, о прошлой святой ей подарилъ ситцевое платье въ
восемь съ полтиной; такъ какъ же? неужто ему такъ и
пропадать?

Дѣлать было нечего, парень обвѣнчался и до сихъ
поръ еще не наплачется. Нечего сказать, солоно-таки
обошлось ему ситцевое платье! Но это такъ только, къ
слову пришлось.

Яша женился столько же по любви, сколько по раз-
судку, и, слѣдовательно, его дѣло совѣмъ другого рода.
Онъ былъ совершенно счастливъ; лучшимъ доказатель-
ствомъ служить то, что не проходило года безъ того,
чтобы жена не дарила ему наслѣдника: въ одинъ годъ
явилось даже двое разомъ. Не успѣетъ Маша (такъ звали
жену гаера), не успѣетъ выкормить одного ребенка, смо-
тришь—ужъ и другой въ началѣ! Иси, что, при такихъ
обстоятельствахъ, явились ей нѣкоторые затрудненія уча-
ствовать въ живыхъ картинахъ; не шло какъ-то, знаете.

— 37 —

Яша, съ своей стороны, не желая разлучаться съ женою,
придумалъ следующее: купилъ шарманку, купилъ на
Апраксинъ дворъ старый коверъ и началъ обходить
дворы, въ сопровожденіи жены и тестя; Маша играла
на шарманкѣ, тесть вторилъ на кларнетѣ, Яша, между
тѣмъ, кувыркался на коврѣ—и все шло какъ нельзя
лучше; дѣлишки, право, шли очень не дурно. Когда
подросли дѣти (ихъ было ужъ тогда четверо), они также
приняли участие въ представленіяхъ: четырехлѣтняя дочка
плясала въ антрактахъ по-русски, шестилѣтній мальчикъ,
тотъ самый, котораго видѣли мы въ переулкѣ, ловко ужъ
взбѣгалъ на голову отцу и даже удачно держался на ру-
кахъ безъ помощи родителя. Но счастье скоротечно. Одинъ
шагъ, одно неловкое движение, одинъ неудачный пры-
жокъ—и все пошло прахомъ! Въ одно осеннее, пасмур-
ное утро, Яша Жилетниковъ сломилъ себѣ ногу. Это
случилось мѣсяца за три до начала нашего разсказа.
Жена его на ту пору была беременна нѣсколькими мѣ-
сяцами. Вернувшись изъ больницы, Яша засталъ страш-
ную тѣсноту въ семействѣ; семейство сѣло на мель, какъ
говорится. Жена лежала больная въ постели. Все под-
держивалось пока однимъ старикомъ, который добывалъ
кое-что, играя на кларнетѣ подъ окнами. Помощь, мо-
жете себѣ представить, была незначительная. Нельзя
было, никакъ нельзя оставаться въ настоящемъ положе-
ніи. Яшѣ слѣдовало рѣшиться на какое-нибудь предпріян-
тіе, потому что показывать акробатическія штуки съ хро-
мой ногою дѣло положительно невозможное. Случай опять-
таки выручилъ Яшу. Выручка заключалась въ томъ, что
Яша познакомился съ банщикомъ, который въ ту пору
крайне нуждался въ качальщикахъ. Качальщиками назы-
ваются люди, которые накачиваютъ въ баняхъ воду. Край-
ность миновалась, но дѣла шли все-таки худо.

Новорожденный (въ самое это время родила Маша),
новорожденный окончательно спуталъ всѣ обстоятельства;
въ два дня какихъ-нибудь онъ поглотилъ всѣ деньги,
предназначенные за наемъ квартиры. Доведенный до
мата, Яша отправился вмѣстѣ съ старшимъ своимъ маль-
чикомъ къ знакомому банщику просить впередъ денегъ.
Мы застали его въ ту минуту, когда онъ возвращался отъ
банщика.

Зная хорошо обстоятельства Яши Жилетникова, я могу
утвердительно сказать, что въ эту минуту онъ былъ лип-

— 38 —

зокъ къ отчаянію. Банщикъ отказалъ наотрѣзь. Не думайте, чтобъ я сталъ осуждать банщика — совсѣмъ напротивъ. Банщикъ былъ въ своемъ правѣ; скажу болѣе: онъ былъ совершенно правъ, отказалъ Яшѣ въ деньгахъ.

Жилетниковъ забралъ у него впередъ болѣе цѣлковаго; а цѣлковый, сами знаете, много значитъ для оборотливаго человѣка. Здѣсь цѣлковый, тутъ цѣлковый, тамъ цѣлковый—смотришь—три цѣлковыхъ; три да три составляетъ шесть, шесть да шесть—двѣнадцать, этакъ дойдешь, пожалуй, и до тысячи! Нѣтъ, надо соблюдать счетъ. Мѣсяцъ тому назадъ, вышелъ такой же точно служай: банщикъ тоже отказалъ Яшѣ. Яша обратился ко мнѣ съ жалобой. „Нѣтъ, Яковъ Петровичъ“, сказалъ я ему,—„говоришь ты не такъ, какъ слѣдуетъ. Ты сколько получаешь въ мѣсяцѣ?.. Четыре цѣлковыхъ! Хорошо; ну, такъ соблюдай экономію, своди свои счеты—вотъ и все тутъ; банщика винить нечего, пеняй на себя!“ Такъ нѣтъ же, поди, не послушалъ! Попадетъ полтинникъ, чѣмъ бы приберечь его, смотришь, купилъ женѣ платочекъ, либо башмаки, да ребятишкамъ по прянику! То-то молодость! Разсудка своего не имѣетъ, какъ говорилъ одинъ практическій философъ, также изъ моихъ знакомыхъ.

Но прекратимъ всѣ эти размышленія и послѣдуемъ лучше за Яшей и его мальчикомъ.

Не знаю, какъ вамъ, мой читатель, но мнѣ смерть хочется узнать, чѣмъ кончится для Яши Жилетникова вечеръ новаго года. Я теряюсь въ догадкахъ, и не постигаяю, на что онъ рѣшится въ стѣсненныхъ своихъ обстоятельствахъ? Такъ вѣдь нельзя, согласитесь сами, надо же на что-нибудь рѣшиться...

### III.

## Встрѣча.—Таинственный разговоръ.

Зная теперь зябкія свойства Яши Жилетникова, сами можете себѣ представить, какой страшный холодъ долженъ онъ былъ чувствовать, когда, снявъ съ себя шерстяной шарфъ, единственный, можно сказать, грѣющій предметъ гардероба, остался въ одномъ пальто, картузѣ и панталонахъ. Если изъ памяти мальчика изгладится когда-нибудь это обстоятельство, онъ не достоинъ будетъ названія человѣка; мы смѣло назовемъ его тогда неблагодарнымъ животнымъ.

— 39 —

Запрятавъ голую шею въ поднятый воротникъ пальто (Боже, какой воротникъ! безъ признака какой бы то ни было шерстинки), скорчившись подъ олеждой, какъ сухая горошина въ сухомъ стручкѣ, Яша продолжалъ путь. Вѣтеръ завывалъ, какъ собака, озлобленная голодомъ, и какъ собака кусалъ за икры всѣхъ тѣхъ, у кого были такіе же ненадежные сапоги и панталоны, какъ у Яши Килетникова. Подъ конецъ Яша предоставилъ даже ноги на произволъ судьбы и занялся исключительно руками: стѣдовало по крайней мѣрѣ хоть ихъ предохранить отъ горькой участі; онъ прибѣгнулъ къ давно извѣстному способу; засунувъ кисть правой руки глубоко за пазуху и давъ ей согрѣться, онъ вынималъ ее на морозъ и поспѣшно пряталъ на ея мѣсто кисть лѣвой руки; этимъ простымъ способомъ все-таки наблюдалось нѣкоторое равновѣсіе; на долю каждой руки выпадало одинаковое число приятныхъ ощущеній. Мальчикъ, между тѣмъ, бѣжалъ подлѣ вприпрыжку. Съ каждымъ порывомъ вѣтра ребенокъ прижимался къ отцу, сдавливалъ себя локтями и пищалъ, какъ будто въ него впивались итолки.

Яша торопливо вынималъ изъ-за пазухи кисть руки, наслаждавшуюся тепломъ, и принимался тогда ощупывать ребенку носъ и руки.

— Говорилъ, не ходи! произносилъ сквозь зубы отецъ, но безъ всякаго, однаковкъ, сердца или раздраженія,—говорилъ, зазябнешь, такъ нѣтъ же, вотъ, ввязался, пошелъ! „Нѣтъ, тятенька, не боюсь холода!" подхватилъ Яша, передразнивая ребенка и становясь спиною къ вѣтру, съ цѣлью защищать сына,— вотъ тебе и „не боюсь!“ —Эхъ, такъ и жжетъ анаемской, бррр... буу-о! заключилъ Яша, снова запрятывая шею и ускоряя шагъ.

Такимъ порядкомъ добрались они до угла сосѣдняго переулка. Тутъ Яша неожиданно остановился.

— Вотъ-те на!.. какъ скоро! воскликнулъ онъ, откидываясь назадъ и увлекая за собою сынишку.

Переулокъ представлялъ, въ самомъ дѣлѣ, поразительную картину; было чему упиваться. Говоря относительно, тутъ было больше шума, блеска и движенія, чѣмъ даже на Невскомъ проспектѣ. Само собою разумѣется, что переулокъ торжествовалъ, благодаря мелочной лавочкѣ. Не будь лавочки, онъ скрывался бы до сихъ поръ въ незжественномъ мракѣ и новый годъ прошелъ бы для него незамѣтно. Я всегда горою стоялъ за мелочныя лавочки.

— 40 —

Лавочки то же, что маленькія столицы въ большой столицѣ, маленькіе Петербурги въ большомъ Петербургѣ; вліяніе ихъ на глухіе закоулки такъ же важно, какъ вліяніе столицъ на отдаленные губерніи.

За полчаса до появленія Яши, огни ни за что не хотѣли показываться въ переулкѣ, ни дать ни взять, какъ щепетильныя дамы, которые ни подъ какимъ видомъ не являются первыми на балъ. На томъ бы, вѣрно, и стало дѣло, если бъ лавочникъ не поспѣшилъ вывѣсить лампы къ дверямъ лавочки; свѣтъ мгновенно распространился по переулку; но тутъ еще не все: вслѣдъ за лампою лавочникъ вынесъ еще пару плошекъ. Минуту спустя, на тротуарѣ передъ лавочкой появились ужъ гуляющіе. Лавочникъ оставался между тѣмъ у входа, и гордо поглядывалъ на стороны. Онъ имѣлъ полное право гордиться даже въ томъ случаѣ, если бъ не позаботился поддержать честь и славу своего переулка.

Лавочка, освѣщенная снаружи двумя плошками и лампою, представляла зрѣлище, не уступавшее въ великолѣпіи магазинамъ Невскаго проспекта; полагаю даже, вывѣска лавочки давала ей значительный перевѣсъ надъ послѣдними: она изображала двѣ сахарныя головы по бокамъ, золотую греческую чашу съ плодами по серединѣ, банку съ вареной брусникой въ перспективѣ, два лимона и кусочки пастилы, расположенные въ видѣ русской избы. Изъ окна, причудливо разрисованнаго снѣжными узорами, выглядывали яблоки, длинные вкусные хлѣбы, сальныя свѣчи, студень, исполинскія вотрушки, предназначавшіяся преимущественно жившимъ насупротивъ извозчикамъ, пироги съ канустой и морковью, пачки нюхательнаго табаку, извѣстнаго подъ именемъ березинскаго и страстно любимаго будочниками, луковицы, снопы чубуковъ, гитара и проч. Отвореннал дверь позволяла любоваться бочками съ солодомъ, мукою и огурцами, метлой, конторкой, блистающими мѣдными вѣсами и остроконечною головою приказчика, какъ бы сформированной по образцу тѣхъ сахарныхъ головъ, которые возносились стройными рядами на задней стѣнѣ.

Въ ту минуту, какъ Яша Жилетниковъ остановился за угломъ, гулянье принимало обширнѣйшіе размѣры. Нельзя сказать, чтобъ публика была самая отборная, но нельзя опять-таки сказать и того, чтобъ она состояла исключительно изъ оборуданныхъ подмастерьевъ и необразованныхъ

— 41 —

водовозвъ; были по большей части все свои обыватели ближайших домовъ; попадались смазливыя горничныя, отличавшіяся тонкимъ вкусомъ и обращеніемъ; лакеи всѣхъ возможныхъ родовъ, начиная съ надменнаго гайдука, завлеченнаго въ эти страны сердечною страстью, и кончая подсѣпноватымъ, нахмуреннымъ малымъ, возвращающимся изъ сосѣдней булочной съ десяткомъ сухарей; попадались засленовидныя мѣщанки, проживавшія въ свое удовольствіе; ловкіе писаря, отрывавшіеся поминутно отъ своихъ дамъ, чтобъ юркнуть въ лавочку и возвратиться съ леденцами въ оберточной бумагѣ; виднѣлись кухарки, страстныя охотницы до цикорнаго кофе; с.лѣдомъ, ужъ непремѣнно выступалъ кавалеръ съ вышклою грудью, усами и фуражкой; были также и другія личности, достойныя вниманія; но тутъ, какъ и вездѣ, главную часть толпы составляли мальчишки, явившіеся при первомъ намекѣ на иллюминацію. Они молніею проносились по переулку, и, какъ шершавыя ночныя бабочки, кружась и вертясь, тискались подлѣ плошекъ. Во всемъ этомъ было действительно что-то праздничное, тѣшившее душу; какъ въ многоднныхъ кварталахъ города, такъ и въ этомъ глухомъ захолустьѣ всѣ радовались приближенію новаго года. Веселый говоръ, шарканье, пискъ и хохотъ оглушали лавочника, который все еще продолжалъ гордо стоять подлѣ своей двери. Послѣднее это обстоятельство и заставило Яшу стоять такъ долго за угломъ. Благодаря блистательной иллюминаціи, лавочнику ничего не стоило увидѣть Яшу въ толкѣ; ничего также не стоило ему взять его за шиворотъ, и онъ непремѣнно бы исполнилъ это, если бъ Яша, позабывъ совѣты благоразумія, пустился по переулку. Жилетниковъ оставался долженъ лавочнику. Отправляясь къ банщику, онъ имѣлъ неосторожность завернуть къ лавочнику и обнадежить его, что нынче же вечеромъ выплатитъ долгъ. Лавочникъ могъ, слѣдовательно, схватить Яшу за шиворотъ, какъ человѣка, невѣрнаго въ своемъ словѣ.

Страшно критическое положеніе! Съ одной стороны, вѣтеръ, который уничтожалъ Жилетникова; съ другой стороны, лавочникъ, который непремѣнно бы его уничтожилъ. Не приведи Богъ находиться когда-нибудь въ такихъ обстоятельствахъ! Судьба, эта судьба, не оставляющая насъ въ самыхъ крайнихъ случаяхъ жизни, опять таки выручила Яшу. Онъ приходилъ ужъ въ совершен-

— 42 —

ное отчаніе, какъ вдругъ вътеръ сорвался съ кровель, поднялъ съ мостовой миріады снѣжныхъ блестокъ, закру- жилъ ихъ въ воздухъ, повернулъ за уголъ, ворвался, какъ обѣшеный, въ переулокъ и задулъ пюшки, украшавшія входъ лавочки. Въ толпѣ гулявшихъ произошло страш- ное смлтеніе, сопровождавшееся визгомъ мальчишекъ и возгласами дамъ, которымъ вихрь потребожилъ юбки.

Пользуясь случаемъ, Яша подхватилъ замерзавшаго мальчика, и, прихватывая, прискакивая, пустился безъ оглядки мимо лавочки. Минута—онъ былъ укъ на проти- воположномъ углу и входилъ въ другой переулокъ. Оста- валось теперь недалеко до квартиры; но если Яша уско- рялъ шагъ, то дѣлалъ это единственно для ребенка. Не Богъ знаетъ какія радости ожидали его дома. Вечеръ но- ваго года не имѣлъ ничего привлекательнаго для Яши; онъ душевно желалъ, чтобъ его вовсе даже не существо- вало на свѣтѣ. Первое число января считается обыкно- венно крайнимъ срокомъ уплаты долговъ; радуются тѣ только, у кого очищены счеты. Съ стѣсненнымъ сердцемъ, съ обледенѣлыми ногами, Яша приближался къ своему жилищу, когда до слуха его неожиданно долетѣли звуки кларнета, вылетавшіе вмѣстѣ съ вѣтромъ изъ сосѣдней улицы.

— Это дѣ душка! произнесъ мальчикъ останавливаясь.

Не знаю; но вѣ рно то, что звуки лучинушки, сопрово- ждаемые самыми фантастическими переливами, дѣ встви- тельно раздавались по окрестности. Хорошо было, съ одной стороны, что звуки эти напоминали нѣ которымъ образомъ извѣстныя пѣ вучія двери Пульхеріи Ивановны и Атанасія Ивановича; басы выполняли, правда, лучинушку, но тон- кія ноты явственно вторили: „ай, батюшки, зябну!“

— Это дѣ душка! дѣ душка! повторилъ мальчикъ съ та- кимъ радостнымъ выраженнымъ, какъ словно на него пах- нуло тепломъ изъ отдушника.

— Ступай домой; скажи матери: сейчасъ, молъ, приду, произнесъ отецъ, поворачиваясь въ ту сторону, откуда слышалась лучинушка,—ступай же скорѣй... зазябъ вовсе, вишь руки-то какъ окоченѣли?..

— Ничего, нѣ тъ, ничего... торопливо отвѣчалъ маль- чикъ, похлопывая ладонями и припрыгивая, — ничего, право-слово ничего...

— Какой ничего; замерзъ какъ есть...

— Ей-Богу ничего, пойдемъ къ дѣ душкѣ!

— 43 —

Дѣлать нечего, надо было чѣмъ-нибудь вознаградить
ребенка за отсутствіе подарковъ и гостинцевъ, которыми
награждаютъ въ этотъ вечеръ другихъ дѣтей; къ тому же,
на совѣсти отца лежала елка, которую обѣщалъ къ Рожде-
ству и которой также не было. Яша молча взялъ сы-
нишку за руку и пошелъ въ ту сторону, гдѣ заливался
кларнетъ. Немного погодя, увидѣли они, при свѣтѣ фо-
наря, низенькаго старичка, который стоялъ передъ окномъ,
и, переминая ногами, игралъ на кларнетѣ. Окно, задер-
нутое занавѣской, было сильно освѣщено изнутри; надо
полагать, топилась въ комнатѣ печка; перебѣгающее
пламя и человѣческія тѣни на занавѣскѣ поминутно об-
манывали старика; каждый разъ, какъ за окномъ обнару-
живалось больше движенія, старикъ принимался выдѣлы-
вать самые трудные пассажи; онъ не сомнѣвался, что сей-
часъ отворится форточка, и къ ногамъ его упадетъ гри-
венникъ, завернутый въ бумажку; но тѣни скрывались и
снова изъ кларнета слышалось сильнѣе еще прежняго:
„ай, батюшки, зябну!“

— Дѣдушка! здравствуй дѣдушка! неожиданно прокри-
чалъ мальчикъ.

Неоконченная нота пискнула изъ кларнета, и старикъ
обернулся; но не успѣлъ онъ опустить инструментъ, какъ
внучекъ скрылся подъ полами его фризовой шинели.

— Эхъ, озорникъ какой! чуть съ ногъ не ошибъ! ска-
залъ старикъ, принимая наклонное положеніе, чтобъ дать
больше мѣста подъ шинелью.—Э! да и ты здѣсь, Яша?..
промолвилъ онъ, подымая голову.

— Здѣсь, батюшка...

— Ну, что, голубчикъ, какъ?.. благополучно ли? то-
ропливо спросилъ старикъ.

— Ничего, батюшка... какъ есть ничего! глухо отвѣ-
чалъ Яша.

— Что ты?

— Напрасно только ходилъ.

— Эхъ, дѣло-то наше! Эка оказія, право! плохо, Яша,
плохо, голубчикъ! проговорилъ старикъ, отдувая щеки,
что дѣлалъ онъ поминутно, вѣроятно, по привычкѣ дуть
въ кларнетъ,—эхъ, фу, фу-у! дѣло такое! стало, такъ ни-
чего и не досталъ?

— Не даетъ; и того, говоритъ, много очень забрано.

— Эхъ, фу-фу! промолвилъ тесть, запрятывая клар-
нетъ подъ шинель и не замѣчая второпяхъ, что при-

— 44 —

жалъ клапаномъ инструмента носъ внучку,—этакая ока-
зія! подхватилъ онъ.—Ну, и я, того... Ничего то-есть не
добылъ! весь кварталъ почитай исходилъ; играть, играть,
одну лучинку разъ сорокъ никакъ проигралъ,—никакого
толку, фу-фу! только вотъ и досталъ одинъ пятакъ на
свѣчку; въ лавкѣ взялъ, домой спесъ; эхъ-ма! фу, фу, фу!
зарѣзала насъ, Яша, нога твоя! какъ есть, всѣхъ зарѣ-
зала она, варварка! добавилъ онъ, тряхнувъ головою.

Старикъ поправилъ картузъ, прикрывавшій широкую
лысину и нѣсколько пучковъ свѣдыхъ волосъ, и, перева-
ливаясь съ ноги на ногу, чтобъ не задавить бѣжавшаго
подъ шинелью внучка, направился къ дому въ сопро-
вожденіи продрогшаго зятя. Пройдя шаговъ десятокъ,
кларнетистъ пріостановился, выровнялся съ гаеромъ и
пошелъ съ нимъ рядомъ.

— Вотъ теперича, слышь, статья какая: какъ намъ съ
квартирой-то быть? началъ старикъ.

Яша ничего не отвѣчалъ; лицо его ушло въ воротникъ
пальто, одна рука скрылась въ карманѣ; онъ хотѣлъ
словно спрятаться въ эту минуту отъ всего свѣта.

— Вѣдь вотъ теперича, Василій Атанасьевичъ сказалъ:
„коли не будетъ, говорить, денегъ нонеча объ вечерѣ,
завтра, говорить, духу вашего чтобъ не было“... вотъ
она статья-то какая, фу, эка! слышь, для новаго-то года.
А! подхватилъ старикъ,—оно, положимъ, ништо: что жъ?
ну, и съѣхали бы! главная причина, Маша слегла—вотъ
что! перевести-то не слободно, нѣтъ силы-возможности;
застудишь, вишь какіе холода стоять... она-то пуще всего
насъ связала, фу, фу, а!

— Все единственно, безъ денегъ и здоровую не пере-
везешь, отозвался Яша изъ губины пальто.

— Ну, нѣтъ, съ здоровой-то все бы того... повольгот-
нѣе; все какъ бы ни есть перевернулись: пошла бы тогда
съ шарманкой; ребятишекъ съ собой взяли бы.

— Было и это, а лучшаго не видали; что ужъ тутъ!
глухо отозвался Яша.

— Ну, пѣтъ, братъ, нѣтъ, повольготнѣе жили противъ
теперешняго... такой тѣсноты не видали; хоть за квар-
тиру платили; дѣло на виду: ну, что, примѣрно, я одинъ
возьму? Ходишь, ходишь, вотъ хоть бы сегодня, дуешь,
дуешь, инда щеки заболятъ, а придешь ни съ чѣмъ! эта-
кое задалось дѣло! фу, фу!.. Ну, такъ какъ же быть-то,

— 45 —

а? присовокупилъ старикъ. — Неужели-таки съ пустыми руками вернемся? хоть ситничка добыть надо.

При словѣ „ситничекъ“ объ полы шинели слегка распахнулись и пропустили голову мальчика.

— Купи ситничка, дѣдушка! купи ситничка! проговорилъ ребенокъ.

— Спрячься, холодно! спрячься, говорятъ, сказалъ дѣдъ, съ особенною какою-то торопливостью закрывая полами шинели лицо внучка, который снова почувствовалъ на носу своемъ клапанѣ кларнета.—Слышь, Яша, продолжалъ старикъ, понижая голосъ, толкая локтемъ зятя и кивая ему головой на спрятаннаго ребенка,— слышь, вѣдь съ утра маковой росинки въ роту не было, какъ есть!.. Я чай и тамъ-то пищать!.. Эхъ, народили вы на свою голову!.. Теперича вотъ еще статья какая: что намъ съ Васюткой-то дѣлать? груди не беретъ. Ходилъ въ лавочку, просилъ, не даетъ Парфенъ молока въ долгъ, не отпущаетъ... что намъ съ Васюткой-то дѣлать?

— А то же... О чемъ говорили вечоръ... то и сдѣлаемъ! отозвался Яша, и вдругъ высунулъ изъ пальто руки и голову съ рѣшительнымъ видомъ человѣка, который видить наконецъ, что всѣ ухищренія напрасны, что не убѣжишь отъ людскихъ преслѣдованій.

— Полно, Яша, полно... что ужъ это?.. надо найти, примѣрно, другое средствіе... примирительнымъ тономъ началъ было старикъ.

Но Яша перебилъ его:

— Нѣтъ, батюшка, я ужъ на томъ положилъ! сказалъ онъ твердымъ, хотя дрожащимъ голосомъ.

Яша, повидимому, не обращалъ уже вниманія на стужу; онъ шелъ, открывъ руки и голую шею на вѣтерѣ.

— Нѣтъ, Яша, право можно найти окромя другое средствіе, подхватилъ старикъ, сильнѣе еще прежняго отдувая свои щеки,—что ужъ это!.. извернемся лучше какъ-нибудь... вѣдь жаль, Яша, право жаль.

— А мнѣ и подавно... какъ быть!

— Ничего изъ того не будетъ, никакого, то-есть, облегченія... лишнія слезы однѣ—право такъ, фу, фу! Одно возьми въ разсужденье: развѣ другимъ ребятишкамъ легче будетъ черезъ это? Что пятерымъْть нечего, что четверымъ— все одна статья. Эхъ, фу, фу, эхъ, народили вы ихъ на свою голову!

— Точно, легче не будетъ, сказалъ Яша послѣ минуты