ОТЪ ИЗДАТЕЛЕЙ

Выпуская въ свѣтъ сборникъ «Красный Цвѣтокъ», мы нахо-
димъ необходимымъ сказать по этому поводу нѣсколько словъ.

Черезъ нѣсколько дней послѣ смерти В. М. Гаршина у насъ
возникла мысль почтить его память изданіемъ литературнаго
сборника. Съ этою цѣлью, черезъ посредство газетъ, мы обра-
тились къ собратьямъ-писателямъ и ко всемъ вообще знавшимъ
покойнаго съ просьбой присылать для сборника, какъ беллетристи-
ческія и поэтическія произведенія, такъ и воспоминанія о Гар-
шинѣ, письма его и проч. Призывъ нашъ не остался безъ от-
вѣта: то, чтò заключается въ сборникѣ, составляетъ лишь незна-
чительную часть полученнаго нами матеріала.

Тѣмъ не менѣе мы считаемъ нашу цѣль невполнѣ дости-
гнутою: далеко не всѣ силы русской литературы участвуютъ въ
сборникѣ. Произошло это главнымъ образомъ потому, что яви-
лось изданіе другого сборника—съ рѣшительнымъ намѣреніемъ
его издателей довести это дѣло до конца отдѣльно отъ насъ, въ
строго - замкнутомъ кружкѣ. Такимъ образомъ, случилось то,
чего мы всѣми средствами старались избѣгнуть, чтò является
неизлѣчимой язвой въ литературной семьѣ, — явилась рознь, и
мы остались одни, при своихъ слабыхъ силахъ...

Примирившись волей-неволей съ неполнотой сборника, мы должны были покориться и другой печальной необходимости — болѣе позднему, чѣмъ намъ хотѣлось, выходу изданія въ свѣтъ.

IV

Лицо, добровольно принявшее на себя весь матеріальний рискъ
предпріятія, въ послѣднюю минуту покинуло насъ—и мы вынуж-
дены были бы сложить оружіе, еслибы землякъ Гаршина,
А. Е. Ал'евъ, не явился на помощь и не принялъ на себя не
исполненнаго упомянутымъ лицомъ, по отношенію къ намъ, обя-
тельства.

Въ заключеніе, предоставляя читателямъ судить о достоин-
ствахъ и недостаткахъ «Краснаго Цвѣтка», мы обращаемся ко
всѣмъ нашимъ сотрудникамъ—къ лицамъ, доставившимъ воспоми-
панія о Гаршинѣ, къ собратьямъ-писателямъ, къ художникамъ
И. Е. Рѣпину, П. Е. Никитину и В. В. Маттэ (послѣднему за
безвозмездное воспропизведеніе приложеннаго къ сборникѣ ри-
сунка)—съ выраженіемъ нашей глубокой, сердечной благодарности.

Чистая выручка отъ продажи книги, по напечатаніи отчета
въ газетахъ, будетъ препровождена въ комитетъ общества для
пособія нуждающимся литераторамъ и ученымъ, для пріобщенія
къ капиталу имени В. М. Гаршина.

М. Альбовъ.

К. Баранцевичъ.

В. Лихачовъ.

---

СОДЕРЖАНИЕ

ОТДЪЛЬ І

<table><thead><tr><th></th><th>СТР.</th></tr></thead><tbody><tr><td>24 марта 1888 года</td><td>3</td></tr><tr><td>Всеволодъ Гаршинъ и его пребываніе въ Ефимовкѣ. В. А.</td><td>10</td></tr><tr><td>Дебюты В. М. Гаршина. И. Павловскаго.</td><td>17</td></tr><tr><td>В. М. Гаршинъ на службѣ. А. Васильева.</td><td>24</td></tr><tr><td>Моя единственная встрѣча съ Гаршинымъ. Д. Гарина.</td><td>29</td></tr><tr><td>Смерть В. М. Гаршина. Г. И. Успенскаго</td><td>32</td></tr><tr><td>О Всеволодѣ Гаршинѣ. А. И. Эртеля</td><td>45</td></tr><tr><td>Двѣ встрѣчи. Н. В. Рейнгардта.</td><td>54</td></tr><tr><td>Сообщеніе С. А. Венгерова</td><td>60</td></tr><tr><td>В. М. Гаршинъ какъ писатель. Арсенія Введенскаго</td><td>65</td></tr></tbody></table>

ОТДЪЛЬ II

<table><tbody><tr><td>Стихотвореніе Я. Полонскаго.</td><td>3</td></tr><tr><td>При посылкѣ поэмы «Брингильда» въ Кадыкій въ Малой Азіи. А. Майкова.</td><td>4</td></tr><tr><td>Женихъ. Марка Басаніна</td><td>5</td></tr><tr><td>Зарница. Гр. Голенишева-Кутузова</td><td>40</td></tr><tr><td>Сказки Таволгина. Ник. Михайловскаго.</td><td>41</td></tr><tr><td>Біаррицъ. С. Андреевскаго</td><td>60</td></tr><tr><td>Прологъ романа. Мих. Альбова.</td><td>63</td></tr><tr><td>Легенда. С. Фруга.</td><td>75</td></tr></tbody></table>

VI

<table><thead><tr><th></th><th>стр.</th></tr></thead><tbody><tr><td>Похороны. І. Ясинскаго.</td><td>77</td></tr><tr><td>Пастырь. Анатолія Лемана.</td><td>79</td></tr><tr><td>На Невѣ. К. Фофанова.</td><td>92</td></tr><tr><td>На порогѣ къ славѣ. Ив. Щеглова.</td><td>93</td></tr><tr><td>Стихотвореніе Θ. Червинскаго.</td><td>118</td></tr><tr><td>Два счастья. Дѣдлова.</td><td>119</td></tr><tr><td>Отрывокъ изъ поэмы «Тиверій». В. Буренина.</td><td>133</td></tr><tr><td>Жизнь хороша. Д. Сибиряка.</td><td>135</td></tr><tr><td>Andante. М. Соймонова.</td><td>144</td></tr><tr><td>Червонецъ. А. Эртеля.</td><td>145</td></tr><tr><td>Одинъ изъ побѣжденныхъ. О. Чюминой.</td><td>155</td></tr><tr><td>Элегія. Василія Величко.</td><td>158</td></tr><tr><td>Прахъ. Фантастическая поэма въ прозѣ К. Баранцевича.</td><td>159</td></tr><tr><td>Байровъ. Д. Мережковскаго.</td><td>173</td></tr><tr><td>Нодъ обваломъ. А. Алѣева.</td><td>175</td></tr><tr><td>Пира Орфея. В. С. Лихачова.</td><td>181</td></tr><tr><td>Стихотвореніе Н. Минскаго.</td><td>182</td></tr><tr><td>Въ ночлежномъ домѣ. Н. Лейкинѣ.</td><td>183</td></tr><tr><td>Побѣжденная природа. С. Бердяева.</td><td>188</td></tr><tr><td>Могильные цвѣты. М. Галунковскаго.</td><td>189</td></tr><tr><td>Стихотвореніе. Константина Льдова.</td><td>195</td></tr><tr><td>Стихотвореніе А. Днѣпровскаго.</td><td>196</td></tr></tbody></table>

4

жалъ и, оправившись отъ раны, успешно хлопоталъ объ отставкѣ, которую и получилъ въ концѣ 1878 года. Еще находясь на излеченіи въ Харьковѣ, Гаршинъ нанисалъ свой разсказъ «Четыре дня», который былъ тотчасъ-же помѣщенъ въ октябрьской книжкѣ «Отечественныхъ Записокъ» за 1877 годъ. Этотъ разсказъ доставилъ ему широкую известность и общія симпатіи, но начало его литературной дѣятельности относится ко времени болѣе раннему: въ № 15 еженедѣльной газеты «Молва» за 1876 годъ напечатанъ былъ разсказъ Гаршинъ «Подлинная история энскаго земскаго собранія» за подписью Р. Л., а незадолго до отъѣзда на войну онъ помѣстилъ въ газетѣ «Новости» нѣсколько статей, посвященныхъ обзору художественныхъ выставокъ.

Рѣшившись предаться исключительно литературной дѣятельности, покойный считалъ необходимымъ завершить свое образование и, еще до выхода въ отставку изъ военной службы, поступилъ въ 1878 году вольнослушателемъ на филологическій факультетъ петербургскаго университета; въ то-же время имъ были написаны разсказы: «Происшествіе», «Трусъ», «Встрѣча», «Художники» и «Attalea princeps». Но осенью 1879 года Гаршинъ уже почувствовалъ принадки меланхоліи, которые въ началѣ следующаго года перешли въ острое маніакальное состояние; послѣ четырехмѣсячнаго лѣченья въ психіатрической клиникѣ харьковскаго университета и двухмѣсячнаго въ лѣчебницѣ доктора Фрея въ Петербургѣ, онъ въ концѣ 1880 года возвратился къ сознанию, но долго не могъ освободиться отъ чувства безпредметной тоски и угнетеннаго состоянія, отъ котораго оправился, наконецъ, проживъ полтора года на югѣ, въ имѣніи своего дяди В. С. Акимова, на берегу днѣровско-бугскаго лимана, между Херсономъ и Николаевымъ. Здѣсь была написана имъ маленькая сказка «То, чего не было».

Въ маѣ 1882 года покойный пріѣхалъ въ Петербургъ, чтобы снова возвратиться къ литературнымъ занятіямъ, издалъ первую книжку своихъ разсказовъ, а лѣто провелъ въ имѣніи Н. С. Тургенева (Спасское-Лутовиново), гдѣ написалъ «Записки рядового Пванова». 11 февраля следующаго 1883 года онъ женился на

["5", "Надеждѣ Михайловнѣ Золотиловой, слушательницѣ медицинскихъ курсовъ, окончившей затѣмъ курсъ со званіемъ женщины-врача. Дѣтей у нихъ не было. Одновременно съ женитьбой покойный получилъ мѣсто секретаря общаго съѣзда представителей русскихъ желѣзныхъ дорогъ, которое и занималъ почти пять лѣтъ, оставивъ его лишь мѣсяца за три до своей кончины. Мѣсто это давало ему солидное матеріальное обезпеченіе.", "Съ этого времени Гаршинъ написалъ уже очень немного: въ 1883 году—разсказы «Красный цвѣтокъ» и «Медвѣди», въ 1885 —повѣсть «Надежда Николаевна», въ 1886—«Сказаніе о гордомъ Аггеѣ», въ 1887—разсказъ «Сигналъ» и статью о перелѣдвижной выставкѣ въ «Сѣверномъ Вѣстникѣ». Работать ему мѣшали припадки меланхоліи, изъ весны въ весну, при полномъ содержаніи сознанія, большею частью безъ всякой внешней причины. Съ каждымъ годомъ періодъ такого угнетеннаго состоянія дѣлался длиннѣе, и только позднею осенью Гаршинъ освобождался отъ своего недуга, охотно появляясь въ обществѣ тѣмъ живымъ и милымъ собесѣдникомъ, какого всѣ привыкли въ немъ видѣть. Въ послѣдній разъ болѣзнь особенно затянулась; почувствовавъ облегченіе, покойный рѣшилъ безотлагательноѣ хать на Кавказъ, чтобы в..в.п.п.н. о.п.п. в.п.п. в.п.п. в.п.п. в.п.п. в.

6

ственныхъ цвѣтовъ—отъ литературнаго фонда, отъ товарищей-
писателей, отъ студентовъ горнаго института, университета,
военно-медицинской академіи и технологическаго института, отъ
высшихъ женскихъ курсовъ, отъ учащихся въ Петербургѣ си-
биряковъ, отъ редакціи журнала «Сѣверный Вѣстникъ», отъ
друзей, отъ сослуживцевъ и мн. др. Впродолженіе всего пути
пѣлъ студенческій хоръ.

Къ десяти съ половиною часамъ погребальная процессія при-
была на кладбище, и гробъ былъ поставленъ на катафалкъ, посреди
воскресенской церкви, заранѣе уже переполненной народомъ. На-
бальзимированный трупъ покойнаго почти исчезалъ подъ живыми
розами. Вѣнокъ «отъ товарищей-писателей» изъ алыхъ розъ и
краснаго мака прикрѣпленъ былъ къ изголовью гроба; остальные
лежали у подножія катафалка. Около вырытой могилы, близь ли-
тераторскихъ мостковъ, всѣ памятники, кресты, деревья, заборы
и крыши заняты были непомѣстившимися въ церкви.

Въ два часа гробъ былъ опущенъ въ могилу. Застучали комья мерзлой глины о крышку гроба и раздался неудержимый плачъ. Плакали не только родные и друзья Гаршина,—плакали многіе изъ публики, женщины и мужчины.

Начались рѣчи и стихотворенія, которыя мы и приводимъ
здѣсь полностью, въ послѣдовательномъ порядке.

Рѣчи проф. Серпѣвича.

«Смерть унесла отъ насъ не только любимаго человѣка, но
и поэта; смерть его отозвется въ сердцѣ каждаго, кому дороги
интересы русскаго слова. Мы хоронимъ сегодня наши надежды,
мы хоронимъ надежды русской литературы. Недолго жилъ Все-
володъ Гаршинъ, немного онъ написалъ, но все, чтоб вышло изъ-подъ
его пера, отмѣчено печатью высокаго дарованія. Надежды всѣхъ,
его читавшихъ, были не призракомъ: молодому поэту надо было
только жить, чувствовать и обогащаться жизненнымъ опытомъ,
чтобы продолжать творить художественныя произведенія, съ ко-
торыхъ онъ началъ... Но жизнь-то и не далась Гаршину. Мы
впѣли, какъ онъ тяжело страдалъ отъ гнета, по поводу душев-

7

наго недуга: онъ не могъ побороть внутренней болѣзни, кото-
рая губила его творческія силы; онъ изнемогалъ въ страшной
борьбѣ съ самимъ собой и... пересталъ жить. Только здѣсь, въ
этомъ пріютѣ смерти, найдетъ онъ тотъ покой, въ которомъ от-
казала ему жизнь. Къ нашему горю, этотъ вѣчный покой отвоев-
валъ онъ себѣ слишкомъ преждевременно... Миръ праху твоему,
дорогой страдалецъ!»

Рпль г. Бранцевича.

«Всеволодъ Гаршинъ умеръ. Его тѣло опущено въ могилу; но память о немъ будетъ жить долго: написанное имъ будетъ читаться и волновать, потому-что онъ писалъ правду,—не ту повседневную, обыденную правду, которую мы видимъ вокругъ себя, а ту, о которой Левъ Толстой сказалъ, что «надо писать не то, чтò должно быть, а правду царствія Божія, которое близится, но котораго еще нѣтъ». Гаршинъ былъ послѣднимъ художественнымъ выразителемъ того общественнаго двишенія, которое возникло нѣсколько раньше насъ, его сверстниковъ, и конецъ котораго Гаршинъ достойно воспѣлъ словами своего георя. Всеволодъ Гаршинъ не могъ жить за свой страхъ, онъ не могъ примириться съ узкимъ, улиточнымъ счастьемъ, которымъ довольствуются многіе,—его сердце жаждало общаго счастья. Во время недавней встрѣчи онъ говорилъ: «Тѣломъ я здоровъ, но если бы вы знали, чтò у меня въ душѣ»... Кто могъ знать его страданія? Можетъ-быть онъ, какъ тотъ больной, искалъ «красный цвѣтокъ», чтобы пресѣчь зло міра,—могила не даетъ отвѣта. Тайну мученій Гаршинъ унесъ съ собой—и если съ этой тайной онъ унесъ хотя частицу страданій міра, то да будетъ на многіе годы памятно его имя».

Рпль г. Ясинскаго.

«Товарищи! Мы хоронимъ нашего лучшаго друга и нашу
славу. Уста нѣмѣютъ передъ громадностью утраты. Послѣдній
разъ собрались мы у дорогого праха. Горе намъ!... Пусть тѣнь

9

боту жизни», какъ немногіе. Великодушный, строгій къ себѣ,
списходительный къ другимъ, непоколебимо честный, стойкій
въ убѣжденіяхъ, всегда готовый помочь не словомъ, а дѣломъ,
онъ производилъ впечатлѣніе необыкновенно-свѣтлой, высоко-
нравственной личности. Трудно передать, какъ сильно онъ могъ
вліять на людей, когда хотѣлъ, благодаря именно этимъ рѣд-
кимъ чертамъ своего характера. Часто одно его слово вѣсило
больше, чѣмъ иныя длинныя, краспорѣчивыя увѣренія. Говорятъ:
«мы потеряли даровитаго молодого писателя, который могъ бы
создать новыя выдающіяся произведенія». Не писателя,—благо-
роднаго, честнаго человѣка потеряли мы, человѣка высокой ду-
ховной чистоты, незмѣнявшаго истинѣ, правдѣ,— п вотъ это
дѣйствительно великая потеря. Его нѣтъ. Пусть онъ живетъ съ
нами въ нашей памяти, въ нашихъ сердцахъ! Аминь.»

Стихотвореніе 1. Дрожжина.

Кончилась жизнь молодая и сильная,
Теплою любовью къ народу обильная,—
Плачь же, родимый народъ!
И помолися за душу почившаго,
Вмѣстѣ съ тобою не разъ пережившаго
Жизненный гнетъ!

Рѣшь г. Горбунова (уполномоченнаго издателю Российской фирмы «Посредник»).

«Ты никогда не былъ жрецомъ искусства ради немногихъ избранниковъ. Ты одинъ изъ первыхъ откликинулся на могучій призвывъ нашего пахаря насытить изголодавшуюся народную душу,— и уже теперь толпы крестьянъ просвѣтляются свѣтомъ твоей любви и быть-можетъ проникаются тѣмъ страстнымъ протестомъ противъ торжества братоубійственнаго насилія,—протестомъ, живымъ воплощеніемъ которого была вся твоя творческая личность. Скоро народъ еще болѣе узнаетъ того, «кто былъ себѣ судья неумолимо строгій».

Къ тремъ часамъ надъ могилой Гаршина возвышался уже

10

холмъ сырой земли, на котором водруженъ былъ простой дегреванный крестъ съ надписью: «Всеволодъ Михайловичъ Гаршинъ. Скончался 24 марта 1888 года».

Всеволодъ Гаршинъ и его пребываніе въ Ефимовкѣ
1880—1882 г.

Я познакомился со Всеволодомъ въ маѣ 1857 года. Ему было два года. Это былъ забавный бутузъ, только-что начавшій болтать, — общій баловень въ семьѣ. Когда онъ начиналъ капризничать, нашъ старый лакей, Дмитрій, пугалъ его «Грицькомъ», и этотъ фантастический Грицько приводилъ ребенка въ такой ужасъ, что, при одномъ произнесеніи страшнаго имени, онъ глоталъ слезы и утихалъ. Помню, что онъ любилъ молиться Богу и усердно поминалъ «дѣкаку» и «бакаку» (дѣдушку и бабушку). Часто онъ изображалъ святогорскаго іеродіакона и, надѣвъ на себя простыню въ видѣ мантіи, съ линейкой въ рукѣ, изображавшей свѣчу, прохаживался по комнатамъ, возглашая: «Возстаните!» Позже, въ началѣ 1860 года, онъ пріѣзжалъ съ матерью ко мнѣ въ Одессу, куда я только-что возвратился изъ лондонскаго плаванія на пароходѣ «Веста» (впослѣдствіи знаменитомъ). Это былъ уже пятилетній мальчикъ, очень кроткій, серьезный и симпатичный, носившійся постоянно съ «Міромъ Божьимъ» Разина, который онъ оставлялъ только ради излюбленнаго имъ рисованія. У меня до сихъ поръ сохраняются мои замѣтки о плаваніи, совершенно имъ испорченныя изображеніями на каждой страницѣ «Весты». Затѣмъ я совсемъ потерялъ его изъ вида и о ходѣ его воспитанія и образованія зналъ только по письмамъ его матери, моей сестры.

Въ первый разъ послѣ долгаго промежутка я встрѣтилъ его въ Харьковѣ возвратившимся съ войны раненымъ унтеромъ. Я съ любопытствомъ осматривалъ его, какъ героя и автора «Четы-

11

рехъ дней», сдѣлавшихъ на меня глубокое и грустное впечатлѣ-
ніе. - Мы очень съ нимъ подружились и вели продолжительныя
бесѣды, преимущественно о ботаникѣ, въ которой онъ былъ
очень силенъ; но вообще мнѣ грустно было его видѣть: блуж-
дающіе, какіе-то тревожные глаза, лихорадочная торопливость
разговора, внезапные припадки раздражительности при малѣй-
шемъ противорѣчіи—все это явно показывало, что малый нехо-
рошъ.

Пропускаю тяжелый періодъ пребыванія его на «Сабуровой
дачѣ», гдѣ я навѣщалъ его во время моихъ пріѣздовъ въ Харь-
ковъ. Я не могъ безъ слезъ видѣть его въ этой ужасной обста-
новкѣ, которая, къ счастью, продолжалась недолго.

Зимой 1880 года, возвращаясь изъ Петербурга чрезъ Харь-
ковъ, я нашелъ Всеволода въ ужасномъ положеніи: у него былъ
столбнякъ, прерываемый иногда только безпричинными слезами;
вызвать его на разговоръ, даже мнѣ, которому онъ показывалъ
столько дружбы, не удавалось. Тогда, въ виду особыхъ причинъ,
о которыхъ здѣсь считаю лишнимъ распространяться, у меня ро-
дилась мысль увезти его къ себѣ за 600 верстъ и поставить въ
совершенно другую обстановку и другія условія жизни, устра-
нивъ отъ него все то многое, чтò въ Харьковѣ никакимъ обра-
зомъ не могло способствовать улучшенію его бѣдственнаго поло-
женія. Получивъ согласіе сестры и Евгенія *), я предложилъ Все-
володу погостить у меня въ Ефимовкѣ, пока не надоѣстъ, на чтò
онъ отвѣчалъ: «Вы вѣдь знаете, дядя, что я не имѣю ни воли,
ни желаній; если вы находите нужнымъ взять меня, я поѣду,
если нѣтъ,—мнѣ все равно». Я объяснилъ ему, что нахожу нуж-
нымъ, и увезъ. Мы вдвоемъ занимали цѣлый вагонъ, и я съ
радостью увидѣлъ, что, по мнѣрѣ удаленія отъ Харькова, располож-
еніе духа больного мѣняется; онъ, по моему предложенію, съ
любопытствомъ принялся рыться въ моемъ чемоданѣ, гдѣ находи-
лись разныя механическія игрушки, купленныя мною дѣтямъ, и
не могъ не засмѣяться при видѣ медвѣдя, ходившаго съ ревомъ

*) Брата покойнаго.

Ред.

12

по вагону; особенно же его заняла очень сильная крысоловка, и онъ сталъ выражать капризное раздраженіе по случаю невозможности примѣнить ее сейчасть-же къ дѣлу,—потомъ, придавивъ себѣ весьма сильно палецъ, самъ разсмѣялся надъ своимъ ребячествомъ. Эта крысоловка впослѣдствіи оказала мнѣ важную услугу, такъ какъ она впродолженіе двухъ недѣль занимала его; онъ съ увлеченіемъ принялся пстреблять крысть, которыхъ было множество въ амбарахъ. Заведенъ былъ журналъ, въ которомъ ежедневно отмѣчалось число казненныхъ животныхъ, съ особой графой примѣчаній: «съ крысами тихо», «крысы въ угнетеніи», «твердое настроеніе» и проч. Кончилось тѣмъ, что ловушка безслѣдно исчезла, и мы пришли къ предположенію, что въ нее попался хорекъ, который и утащилъ ее на себѣ въ свою невѣдомую нору.

Не смотря, однако, на видимую рѣзкую перемѣну, почти сразу обнаружившуюся въ моемъ дорогомъ большомъ, первое время его пребыванія у меня было очень тяжелое: иногда, среди живого и веселаго разговора, онъ вдругъ задумывался и обводилъ всѣхъ страннымъ, блуждающимъ взоромъ; не проходило почти ночи, чтобъ онъ не сдѣлалъ тревоги внезапными, громкими рыданіями, которые прекращались очень трудно. Такое положеніе продолжалось недѣли три. Тѣмъ временемъ я понемногу начиналъ вводить его въ систему задуманнаго мною лѣченія, которая заключалась въ слѣдующемъ: полное изолированіе отъ всего заефимовскаго міра, кромѣ матери, братьевъ и В. А. Фауссека, къ которому онъ всегда относился съ самой нѣжной дружбой; постоянное, хоть и молчаливое сообщество кого-нибудь изъ насъ; какъ можно больше движенія и физическаго труда и никакихъ литературныхъ занятій, кромѣ любимаго имъ писанія писемъ на родину моимъ рабочимъ. Впрочемъ, впослѣдствіи я уступилъ его желанію заняться переводомъ на русскій языкъ повѣсти «Colomba», найденной имъ въ библіотекѣ моей, между статьями журнала «La revue des revues» 40-хъ годовъ; этотъ трудъ онъ объяснялъ желаніемъ усовершенствоваться во французскомъ языкѣ, да я и не видѣлъ въ такомъ занятіи ничего

13

противорѣчившаго моему плану, такъ какъ это было чисто меха-
ническое дѣло. Не знаю, чтō сталось съ этой повѣстью — бруль-
оны же я оставилъ себѣ на память.

День у насъ начинался обыкновенно катаньемъ на конькахъ
до 8 часовъ утра, не смотрѣл ни на какую погоду, въ этомъ от-
ношеніи Всеволодъ достигъ огромныхъ успѣховъ: ему нипочемъ
было сбѣгать къ святотронцкому маяку, въ 5 верстахъ, и обратно
въ 40 минутъ. Послѣ чая онъ приходилъ ко мнѣ въ камеру и
наблюдалъ бытовыя сцены, записывая въ то-же время протоколы
свидѣтельскихъ показаній. Передъ обѣдомъ опять катанье на конь-
кахъ, потомъ возня съ дѣтьми, которыхъ онъ очень любилъ, пе-
реводъ, чтеніе газетъ и журналовъ и, наконецъ, вечерняя пар-
тія въ шахматы, къ которой онъ приступалъ съ незимѣннымъ
предложеніемъ: «не хотите ли меня когтить?» (выраженіе Турге-
нева); кромѣ того, одинъ часъ всегда посвящался пикету съ
больной бабушкой. Почта приходила по понедѣльникамъ и пят-
ницамъ и ожидалась съ любопытствомъ; мы получали: «Русскій
Вѣстникъ», «Голосъ», «Старину», «Вѣстникъ Европы», «Ниву»,
«Огонекъ» и одну мѣстную газету; кромѣ того, Всеволоду при-
сылались изъ Харькова «Отечественныя Записки» и изъ Петер-
бурга «Русское Богатство» и «Устои»; впрочемъ, зачитываться
я ему не давалъ, и какъ только онъ кончалъ своихъ излюблен-
ныхъ Щедрина и Г. Н. Успенскаго—я книги пряталъ.

Съ восторгомъ я видѣлъ, какъ мой Всеволодъ возвращался
къ жизни не по днямъ, а по часамъ; къ веснѣ онъ былъ уже не-
узнаваемъ: земляной цвѣтъ лица уступилъ мѣсто прекрасному
здоровому румянцу, апетитъ и сонъ— отличные, внезапная за-
думчивоетъ и рыданія давно исчезли; явился настоящій Всево-
лодъ, съ его чудесной душой, мягкимъ, покладистымъ характе-
ромъ и добродушнымъ юморомъ—словомъ, драгоцѣннѣйшій со-
житель. Теперь онъ самымъ спокойнымъ образомъ и до мель-
чайшихъ подробностей разсказывалъ мнѣ самые тяжелые эпизоды
изъ своей несчастной жизни — Сабурову дачу, лѣчебницу Фрея
и проч.

Наступала весна 1881 года. Въ концѣ февраля я долженъ былъ

14

хать въ Египетъ и оставаться тамъ до конца апреля. Это время было тяжкимъ испытаніемъ для Всеволода; безъ меня насъ постигло горе, семейное—смерть моей матери и народное—смерть Государя. Признаюсь, я, наслаждаясь прелестями береговъ Нила, часто задумывался о моемъ паціентѣ, тѣмъ болѣе, что и изъ писемъ его видно было, что онъ крѣпко скучалъ и томился «одиночнымъ заключеніемъ»; но безконечная доброта этого человѣка и способность приурочиться къ даннымъ условіямъ сдѣлали то, что онъ вполне вошелъ въ интересы семьи, и когда я возвратился, то не нашелъ никакихъ тревожныхъ слѣдовъ его относительнаго одиночества. Как-то разъ, поздней весной, я, ободренный чудеснымъ ходомъ исцѣленія Всеволода, шутя упрекнулъ его въ томъ, что онъ ничего не пишетъ; тутъ онъ сознался мнѣ, что состояніе его души въ настоящее время совершенно неудобно для литературнаго труда, и что почти все, чтò онъ до сихъ поръ написалъ, являлось въ то время, когда на него «находило». Не знаю, дѣлалъ ли онъ кому-нибудь подобное признаніе, но какъ онъ былъ правъ, бѣдный! Полтора года, прожитые въ Ефимовкѣ, я считаю самымъ лучшимъ временемъ его душевнаго состоянія; между тѣмъ, за это время онъ написалъ только слабѣйшій изъ своихъ разсказовъ. Помню я, какъ онъ, конфузясь и затворяя всѣ двери, прочиталъ мнѣ этотъ разсказъ и еще болѣе сконфузился, когда увидѣлъ на моемъ лицѣ незавидное мнѣніе мое объ этомъ произведеніи. Онъ поспѣшилъ увѣрить меня, что разсказъ написанъ исключительно для дѣтей г. Герда, и что онъ никогда не будетъ напечатанъ: при этомъ онъ самъ указывалъ на разныя несообразности разсказа и прежде всего на отсутствіе мысли. «Знаете ли, дядя», говорилъ онъ, «я написалъ этотъ вздоръ только потому, что мнѣ до ребячества нравится это звукоподражаніе: «какой скандалъ!» и выраженіе «хвостяка», хотя это послѣднее и вставлено здѣсь ни къ селу, ни къ городу. «Хвостяка» — слово чисто хохлацкое и выражаетъ собой понятіе о тощей, забитой и запаршившейlyшей мужицкой лошаденкѣ; у меня же приведенъ гнѣдко—правда, очень старый, но статный и сытый конь, и Антонъ Дюльдинъ — настоящій орловскій кацапь, который незнакомъ съ та-

15

кимъ выраженіемъ; но чтò жь дѣлать, когда оно кажется мнѣ
такимъ характернымъ! Вотъ вы мнѣ какъ-то разсказывали, какъ
вамъ разъ случилось на кораблѣ ночью случайно подслушать
тихое мурлыканье матроса, облокотившагося о бортъ; это была
какая-то едва слышная импровизація, изъ которой вы разслы-
шали «отдааай швартооовъ». Вотъ этотъ самый «швартовъ» не
даетъ мнѣ покоя: я на немъ построилъ, въ головѣ, цѣлый романъ;
суровая 25-лѣтняя морская служба, оторванность отъ родной
среды, оставленная молодка - жена и ребенокъ, отправеніе въ
дальнее плаваніе на нѣсколько лѣтъ, неизвѣстность будущаго,
тоска по родинѣ, потомъ, какъ pia desideria, выходъ въ отставку,
тоже своего рода «отдай швартовъ» *), возвращеніе въ семью...
И я чувствую, что эта бездушная команда ляжетъ въ основаніе
моего будущаго разсказа, если мнѣ суждено сдѣлаться когда-ни-
будь совсемъ здоровымъ человѣкомъ». Не суждено было сбыться
надеждѣ бѣднаго малаго!

Осенью 1881 года мы предприняли капитальную работу—по-
стройку длинной пристани на сваяхъ. Мы сдѣлали на шлюпкѣ
самый тщательный промѣръ съ цѣлью найти подходящую глу-
бину и послѣ новаго года приступили къ забивкѣ свай. Я не
переставалъ радоваться при видѣ горячаго участія, съ которымъ
Всеволодъ относился къ этому дѣлу; онъ почти неотлучно нахо-
дился на работѣ и каждый день долженъ былъ давать на водку
рабочимъ, которые въ своей неизмѣнной «дубинушкѣ» импрови-
зировали въ честь его дифирамбы въ родѣ того, что «Всеволодъ
Михалычъ, нашъ милый панычъ, дастъ намъ на могарычъ» и
т. п. Особенную дружбу онъ питалъ къ старику коперщику,
извѣстному подъ названіемъ «дяди», главная обязанность кото-
раго была слѣдить за вертикальнымъ направленіемъ сваи, пока
ее вбиваютъ. Всеволодъ часто прибѣгалъ въ домъ полюбоваться
изъ окна оптической несообразностью, вслѣдствіе которой каза-

*) Швартовомъ называется канатъ, которымъ судно прикрѣпляется съ носа или кормы къ неподвижному предмету. Отдать швартовъ—значитъ освободить судно, и команда: «отдай швартовъ» — прекращаетъ послѣднюю связь судна съ берегомъ.

16

лось, что чугунная баба не вбивает сваю, а колотитъ «дядю» по головѣ.

Вообще, въ эту зиму, наблюдая тщательно за Всеволодомъ, я совершенно убѣдился, что онъ находится на пути къ спасенію. Въ одинъ весенній день 1882 года мы пріѣхали въ Николаевъ по дѣламъ. Послѣ пятичасовой бѣготни по городу, я нашелъ Всеволода уже собравшимся въ обратный путь и очень сконфу-женнымъ. Онъ разсказалъ мнѣ что, за полчаса передъ тѣмъ, онъ тутъ-же въ ресторанѣ пилъ кофе и усѣлся напротивъ стеклян-ной двери, за которой, въ швейцарской, висѣло его пальто, и прежде чѣмъ онъ выпилъ свой кофе, пальто было украдено у него подъ носомъ. Успокоивъ его и посмѣявшись надъ его раз-сѣянностью, я хотѣлъ выйти, чтобы распорядиться о лошадяхъ, какъ вдругъ онъ бросился ко мнѣ на шею и со слезами загово-рилъ: «дядя, дядя, я чувствую, что все это прошло; никакихъ «проклятыхъ вопросовъ» нѣтъ, и вся моя горькая и несчастная жизнь съ реальнаго училища—гдѣ-то потонула». То была куль-минаціонная точка. Увы! скоро послѣ этого порыва, наполнив-шаго мою душу гордой радостью, я началъ замѣчать, что съ каждой почтой, приносившей Всеволоду множество объемистыхъ писемъ, онъ сталъ грустить, задумываться и заговаривать со мной о томъ, что онъ совершенно здоровъ и что невозможно далѣе продолжать dolce-far-niente. Сначала рѣчь шла о возвра-щеніи въ свой старый болховской полкъ, потомъ разныя другія предположенія... Напрасно я представлялъ ему блестящіе резуль-таты полуторагодового «одиночнаго заключенія» и настаивалъ на необходимости продолженія его еще на годъ и прекращенія корреспонденціи—видно, эта корреспонденція была краснорѣчивѣ моихъ доводовъ. Лѣтомъ онъ уѣхалъ въ Петербургъ, и больше я его не видѣлъ.

Такъ неудачно кончилась моя попытка помочь родному и лю-
бимому человѣку, а можетъ-быть и сохранить для общества
крупный талантъ.

В. А.

Апрѣль 1888.

17

Дебюты В. М. Гаршина.

Когда, въ концѣ 1877 г., въ «Отеч. Зап.» появились «Четыре дня», я находился въ Петербургѣ. На кружокъ молодежи, среди которой я вращался тогда, этотъ маленькій разсказъ произвелъ чрезвычайно сильное впечатлѣніе. Въ Гаршинѣ сразу увидѣли писателя съ большимъ будущимъ. Причина такого успѣха лежала, конечно, отчасти въ томъ, что въ «Четырехъ дняхъ» проводилась гуманная идея, которая у насъ всегда подкупаетъ симпатіи читающей публики. Отчасти также успѣху содѣйствовало время, когда этотъ разсказъ появился,—въ самый разгаръ русско-турецкой войны. Но все это только отчасти. Главная доля была въ красотѣ формы и задушевной искренности разсказа. Было ясно, что Гаршивъ не проповѣдникъ, выбирающій беллетристическую форму для проведенія тѣхъ пли другихъ идей, а художественный темпераментъ, чувствующій по-своему и потому пренебрегающій рецептами, по которымъ въ то время писались беллетристическія вещи. Этого рода писанія уже тогда опостылѣли людямъ съ развитымъ литературнымъ вкусомъ.

Вскорѣ послѣ появленія «Четырехъ дней» я познакомился съ нѣкоторыми изъ тогдашнихъ друзей Гаршина. Это были три варища Гаршина по горному институту, двѣ ученицы маріинской повивальной школы: одна — совсемъ молоденькая дѣвушка, другая—замужняя женщина съ Кавказа, и семья инженера К.

К. былъ человѣкъ зажиточный; у него часто и запросто собирались студенты и кое-кто изъ петербургскихъ литераторовъ, большею частью молодыхъ. Среда эта, по тогдашнему времени, была довольно оригинальна, и въ ней прежде всего пріятно поражало полное отсутствіе радикальныхъ фразъ, бывшихъ тогда въ модѣ, и честная терпимость къ чужимъ убѣжденіямъ и вкусамъ. Никто изъ этихъ людей не «ходилъ въ народъ», не мечталъ о переворотахъ и не навязывалъ другимъ своихъ взглядовъ. Новопри-

Отдѣлъ I.

2

18

шедшій сразу чувствовалъ себя здѣсь по себѣ: онъ могъ слушать, разсказывать, спорить, увѣренный, что ему не поставятъ въ вину того, или другого мнѣнія, коль скоро оно искренне. Всѣ здѣсь любили свое дѣло и занимались имъ усердно и въ то-же время сходились на одной общей точкѣ, которая сроднила ихъ: на любви къ литературѣ и къ искусству. Инженеръ, благодушный отецъ семейства, въ которомъ царили миръ и любовь, усердно слѣдилъ за успѣхами инженерной науки, и въ то-же время былъ литераторомъ въ душѣ; онъ даже былъ собственникомъ толстаго литературнаго журнала, который впрочемъ выходилъ разъ въ годъ. Одинъ изъ студентовъ горнаго института—Кв.,绝лично работавшій по предметамъ своей спеціальности, съ упорнымъ увлеченіемъ разрабатывалъ сдѣланное имъ открытіе, что интегралы и дифференціалы можно излагать популярно, безъ формулъ, такъ что ихъ можетъ понять всякій, непрочедшій даже курса элементарной математики. Эта мысль засѣла гвоздемъ въ головѣ молодаго хохла; онъ обучалъ интеграламъ своихъ знакомыхъ барышенъ и даже людей, которыхъ видѣлъ въ первый разъ. Въ то же время онъ занимался физіологіей, писалъ статьи противъ спиритизма и переписывался поэтому съ проф. Менделѣевымъ. И всего курьезнѣе, что спиритизмъ, интегралы, физіологія,—все это составляло въ головѣ Кв. одно стройное цѣлое. Другой товарищъ Кв. съ увлеченіемъ говорилъ о своихъ ученыхъ экскурсіяхъ, о горныхъ заводахъ, которые посѣтилъ и имѣетъ посѣтить, объ удивительныхъ машинахъ, которые свидѣтельствуютъ о геніальности человѣческаго ума и призваны осчастливить родъ людской. И все это всерьезъ, безъ малѣшей фразы. Двѣ барыни — акушерки не могли говорить хладнокровно объ операціяхъ, родпльницахъ и медицинскихъ событияхъ той клиники, гдѣ онѣ учились. Третья дѣвушка, статная блондинка, живая, остроумная и большая хохотунья. страстно любила театръ и съ талантомъ играла на любительскихъ спектакляхъ. Наконецъ, жена инженера занималась только своимъ home и дѣтьми.

И вотъ, несмотря на это разнообразіе въ занятіяхъ, всѣ

II

19

были очень дружны между собою и искренно уважали другъ друга. Не говоря громкихъ словъ объ искусствѣ, всѣ любили его. Въ академіи художествъ были тогда выставлены картины, пред-
назначенныя для отправки въ Парижъ на всемірную выставку. И вся компанія бѣгала туда, разсматривала, восторгалась, обсуждала.

Въ этой то средѣ Гаршинъ былъ центромъ, всеобщимъ лю-
бимцемъ и баловнемъ. Повторяли его мнѣнія, разсказывали под-
робности изъ его жизни, говорили объ его планахъ и работахъ,
интересовались его здоровьемъ. Во всѣхъ этихъ отзывахъ и за-
ботахъ видна была чисто родственная нѣжность и независимость
въ любви. Это было не поклоненіе, а именно уваженіе и любовь.
Въ семьѣ инженера, какъ я сказалъ уже, бывали другіе, даже
очень опытные литераторы; но къ нимъ не было той привязан-
ности, которая замѣчалась по отношенію къ Гаршину. Получа-
лось впечатлѣніе, какъ будто эти извѣстные литераторы не
сдѣлали того, чтò слѣдуетъ, а Гаршинъ-де сдѣлаетъ. А чтò такое
былъ тогда Гаршинъ? 22-лѣтній юноша!

Въ то время Гаршина не было въ Петербургѣ; онъ нахо-
дился, кажется, въ Харьковѣ у своей матери. Однажды утромъ, въ
началѣ февраля 1878 г., въ комнату мою вошелъ, похрамывая, при-
лично одѣтый молодой человѣкъ, въ зимнемъ пальто и въ малень-
кой барашковой шаночекѣ. Больше десяти лѣтъ прошло съ тѣхъ
поръ, а я вижу его передъ собою точно живымъ. Помню, меня
поразила глубокая грусть. разлитая во всѣхъ чертахъ этого тон-
каго, матоваго лица, обрамленнаго легкимъ темнорусымъ пуш-
комъ. Особенно печальны были его большіе глаза, въ которыхъ
читались безконечная доброта и честность. Лѣвая бровь съ лег-
кимъ переломомъ въ серединѣ придавала ему такое выраженіе,
будто онъ давно и постоянно страдаетъ. точно потерялъ люби-
маго человѣка и не можетъ этого забыть.

Голосъ онъ имѣлъ тихій и пріятный. Говорилъ онъ спокойно,
безъ жестовъ, и тѣмъ большее впечатлѣніе производила его пря-
мая, искренняя рѣчь. Чувствовалось, что его слова были вѣр-
нымъ отраженіемъ того, чтò онъ думалъ, безъ преувеличенія, но

*

20

и безъ смягченія. Трудно выразить, какъ это качество привлекало
къ нему, располагало къ довѣрію. Послѣ нѣсколькихъ минутъ
разговора казалось, что вы всегда были съ нимъ знакомы, и
что онъ также знаетъ васъ и всѣ ваши дѣла. Съ Гаршинымъ
можно было говорить сразу всерьезъ, отбросивши въ сторону
банальныя фразы, которыми обыкновенно сопровождается первое
знакомство.

Помню, я це могъ удержаться, чтобы не высказать своего
восторга по поводу «Четырехъ дней». Онъ принялъ эти выра-
женія безъ притворной скромности, за которой у авторовъ
скрывается большое самомнѣніе, — но и безо всякаго интереса.
Это нетрудно понять, когда знаешь, что каждый разъ, когда Гар-
шинъ писалъ новую вещь, онъ переживалъ ее точно болѣзнь,—до
такой степени авторъ сливался въ немъ съ человѣкомъ. Дама-
кушерка, о которой я упомянулъ выше, разсказывала миѣ по
этому поводу слѣдующій эпизодъ, относящійся къ «Происше-
ствію». Гаршинъ пришелъ къ ней однажды, когда она готовилась
къ экзамену. Какъ товарищу, котораго достаточно уважаешь,
чтобы не стѣсняться съ нимъ, она сказала ему, что занята и не
можетъ съ нимъ болтать.—Ничего, работайте, я попишу, отвѣ-
тилъ Гаршинъ. Дама продолжала заниматься, а Гаршинъ, вы-
нувши записную книжку, сталъ что-то записывать. Прошло нѣ-
которое время; г-жа Д., углубленная въ занятіе, была вдругъ
пробуждена рыдашіями. Плакалъ Гаршинъ, описывая страданія
«Надежды Николаевичъ»...

Онъ, какъ видите, пиша, не сочинялъ, не забавлялся, а при-
сутствовалъ при страданіяхъ, которые считалъ реальными. А Гар-
шинъ, при его обнаженныхъ нервахъ, не могъ видѣть чужихъ
страданій, чтобы не страдать самому. Каждый человѣкъ, страдаю-
цій или страдавшій, былъ въ его глазахъ окруженнѣ ореоломъ.
У меня на квартире произошелъ однажды между Гаршинымъ
и однимъ моимъ знакомымъ споръ, который рельефно по-
казываетъ сущность натуры Гаршина. Это былъ единственный
разъ втекеніе моего короткаго знакомства съ нимъ, когда я
видѣлъ его возбужденнымъ и почти раздраженнымъ.

21

Знакомый мой былъ юноша очень радикальныхъ убѣжденій
и, какъ таковой, отчаянный принципоѣдъ. Недостатокъ опыта и не-
посредственнаго чувства заполнялся у него холоднымъ размышле-
ніемъ. Хотя онъ и воображалъ себя «свободнымъ мыслителемъ»,
но жилъ фразой, въ которую вѣрилъ, какъ добрый христіанинъ
въ евангеліе. Поступки свои и чужіе онъ всегда свѣрялъ съ
этой фразой: если выходило согласно, онъ считалъ этотъ посту-
покъ хорошимъ, возвышеннымъ, а нѣтъ—подлымъ.

Въ присутствіи этого-то юноши Гаршинъ, отвѣчая на мой
вопросъ, сказалъ, что собирается вновь на войну.

— Что, гонятъ? спросилъ юноша.

— Нѣтъ, не гонятъ, самъ иду.

— Зачѣмъ?

Гаршинъ былъ удивленъ этимъ неожиданнымъ вопросомъ.

— Какъ, зачѣмъ? Тамъ русскійм ужикъ, о которомъ вы сей-
часъ говорили, борется и страдаетъ. Я хочу идти къ нему на подмогу.

— Ну, это пустяки. Неговоря уже о томъ, что вы про-
тивъ войны, само по себѣ безнравственно помогать одерживать
побѣды, которыми воспользуются, чтобы...

И юноша принялся излагать свои радикальныя воззрѣнія,
бывшія выводомъ изъ фразы, составлявшей его credo.

По мѣрѣ того, какъ онъ говорилъ, Гаршинъ приходилъ все
въ большее и большее негодованіе. Наконецъ, онъ не выдержалъ,
вскочилъ и въ волненіе захромалъ по комнатѣ.

— Нѣтъ, позвольте... позвольте... Вы стало-быть находитe
безнравственнымъ, что я буду жить жизнью русскаго солдата и
помогать ему въ борьбѣ, гдѣ каждый человѣкъ полезенъ? Не-
ужели будетъ болѣе нравственно сидѣть здѣсь, сложа руки, тогда
какъ этотъ солдатъ будетъ умирать за насъ!.. Извините, я этого
не могу допустить...

Споръ этотъ продолжался долго, причемъ юноша разстался
съ Гаршинымъ, считая его человѣкомъ съ отсталыми убѣжде-
ніями. Гаршинъ же ушелъ взволнованный и печальный.

Какъ человѣкъ непосредственнаго и тонкаго чувства, онъ ни-
когда не могъ бы сойтись съ принципоѣдами изъ тогдашней мо-

22

лодежи, никогда не могъ бы ужиться ни съ какой кружковщи-
ной. Гаршинъ былъ прежде всего артистъ, и это видно было во
всемъ. Одѣваясь напр. очень просто, онъ въ то-же время былъ
невольно изященъ. Комнатка его (въ домѣ Яковлева, если не
ошибаюсь) была чиста и уютна; по нѣкоторымъ мелочамъ сразу
видна была его любовь къ красивому. Мнѣ бросился напр. въ
глаза его альбомъ. На листахъ его были наклеены въ порядкѣ
и очень красиво снятыя съ карточекъ фотографіи. Я отмѣчаю
эти мелочи именно потому, что все это отличало Гаршина отъ
тогдашней молодежи. Въ квартирѣ, кромѣ него, жили худож-
ники. Онъ съ ними былъ пріятель, слѣдилъ за ихъ работами,
писалъ о нихъ статьи.

Некрасивое въ искусствѣ и литературѣ положительно раз-
дражало нервы Гаршина. Помню его отзывъ объ одномъ довольно
добродушномъ писателѣ, романъ котораго въ то время читался
молодежью. Писатель этотъ; плодовитый по необходимости, былъ
не безъ таланта, но недостатки, происходившіе отъ спѣшности
его работы, онъ усиливалъ еще очень шаблонной тенденціей.
Разсказывая мнѣ о своемъ знакомствѣ съ этимъ литераторомъ,
Гаршинъ отозвался о немъ очень зло, точно бы это былъ его
личный врагъ, сказавши междупрочимъ:—«Онъ говоритъ такъ-же
тяжело и шаблонно, какъ пишетъ». Въ устахъ безконечно-добраго
Гаршина это звучало нѣсколько жестоко, но въ немъ чувство-
вался протестъ художника противъ пошлыхъ пріемовъ въ лите-
ратурѣ, хотя-бы и съ хорошими намѣреніями.

Любовь къ красивому, къ простотѣ и правдивости составляла
въ жизни Гаршина, какъ въ его стилѣ, основныя особенности его
характера. Живопись и литература интересовали его одинаково
страстно. Помню, отправился онъ однажды на выставку въ ака-
демію художествъ съ нѣкоторыми изъ товарищей по горному
институту, о которыхъ упомянуто выше. Остановились они пе-
редъ картиной Крамского «Христосъ въ пустынѣ», и завязался
между ними горячій споръ: Гаршинъ и другой изъ пріятелей
утверждали, что Христосъ выражаетъ то-то (не помню, чтò
именно), остальные утверждали другое. Какъ рѣшить, кто правъ,

23

кто виноватъ? Рѣшили обратиться къ самому автору. Но такъ какъ никто изъ компаний его не зналъ, лично, то ему отправили письмо съ изложеніемъ спора. Отвѣтъ не замедлилъ явиться. Но, увы! Крамской откровенно сознался, что самъ не знастъ, кто изъ нихъ правъ. Онъ представлялъ себѣ Христа такимъ, какъ онъ изображенъ на его полотнѣ, и только.

Однажды вечеромъ я зашелъ къ одному изъ студентовъ горн. инст., тому самому, которой такъ увлекался горной наукой. Въ комнатѣ былъ полумракъ, небольшая керосиновая лампа бросала изъ-подъ картоннаго абажура желтой свѣтъ на столъ, за которымъ Гаршинъ, въ солдатскомъ мундирѣ, читалъ вслухъ какую-то книжку. При входѣ моемъ студенты (ихъ было трое), лежавшіе на кровати и на диванѣ, встрепенулись. Тутъ я замѣтилъ, что они были заспанны.

-- Что это, вы спали?

— Былъ грѣхъ. Читалъ намъ Всеволодъ «Натана Мудраго», да показалось скучновато, и мы «подъ говоръ словъ его» вздремнули, отвѣтилъ хозяинъ комнаты, добродушно засмѣявшись. И всѣ послѣдовали его примѣру.

Согласитесь однако, что молодежь, собирающаяся зимою 1878 г. для совѣстнаго чтенія «Натана Мудраго», хотя-бы и засыпающая надъ нимъ, нисколько не была похожа на остальную молодежь тогдашняго времени.

Гаршинъ любилъ разсказывать о своихъ военныхъ впечатлѣніяхъ. Иногда ему случалось подсмѣиваться надъ начальствомъ. Но тутъ честная натура его обнаруживалась во всей своей красотѣ. Онъ не опускалъ никогда ни малѣйшей черточки, которая могла представить того или другого военнаго дѣятеля въ выгодномъ свѣтѣ. Въ его правдивыхъ разсказахъ, чуждыхъ малѣйшей тѣни шовинизма, чувствовалась серьезность и торжественность дѣла, за которое русское войско проливало свою кровь. Въ особенности его занималъ русскій солдатъ. Въ одно изъ моихъ первыхъ свиданій съ Гаршинымъ я спросилъ его, надъ чѣмъ онъ работаетъ.—Я пишу мон военные впечатлѣнія. Отвѣтилъ онъ: — мнѣ бы хотелось представить военный походъ съ точки

24

зрѣнія солдатской шкуры. Но это очень трудно, не по моимъ силамъ.

Гаршинъ говорилъ о «Зап. рядового Иванова», которые онъ напечаталъ только года два спустя.

Въ мартѣ 1878 г. мнѣ пришлось уѣхать изъ Петербурга; съ тѣхъ поръ я съ Гаршинымъ не встрѣчался. Въ Парижѣ я имѣлъ о немъ изрѣдка вѣсти отъ И. С. Тургенева. Гаршинъ былъ одинъ изъ немногихъ молодыхъ писателей, которыхъ И. С. искренно любилъ и отъ которыхъ ждалъ многаго.

— Вотъ это писатель, сказалъ онъ однажды, говоря о Гаршинѣ,—не другимъ чета.

— Да, но онъ черезчуръ нервенъ, возразилъ присутствовавшій приэтомъ одинъ молодой человѣкъ.

— А, не говорите! У него слогъ вполне мастерской; а нервность—это пустяки, пройдетъ. Вѣдь онъ совсемъ еще молодой. Если онъ будетъ здоровъ, изъ него выйдетъ большой, очень большой человѣкъ. У него есть главное—онъ поэтъ.

И. Павловскій.

## В. М. Гаршинъ на службѣ.

В. М. Гаршинъ, какъ извѣстно, былъ секретаремъ въ канцеляріи общаго съѣзда представителей русскихъ желѣзныхъ дорогъ, или, върнѣе, секретаремъ завѣдывавшаго дѣлами общаго съѣзда, Ф. В. Фельдмана, съ февраля 1883 года, и во все это время, слишкомъ 4¼ года, я ежедневно почти находился съ нимъ въ сообществѣ по нѣскольку часовъ; я же замѣщалъ его всегда и во время его болѣзни.

Я имѣю сказать о В. М. не какъ о литераторѣ-художнику, какъ его называютъ,—объ этомъ, конечно, скажутъ другие его товарищи-писатели; я скажу о немъ, какъ о человѣкѣ только,

25

какъ о товарищѣ-сослуживцѣ, какихъ мнѣ не случалось встрѣ-
чатъ въ жизни.

В. М. поступилъ къ намъ въ 1883 г., вскорѣ послѣ болѣзни,
слѣды которой долго оставались на его лицѣ, задумчивомъ и
грустномъ. Онъ мало говорилъ, больше казался сосредоточен-
нымъ; но, по мнѣрѣ освобожденія отъ гнетущаго состоянія, онъ
становился сообщительнѣе и оживленнѣе; въ дѣлѣ показалъ себя
работникомъ, не бѣлоручкой. Работая, не разбиралъ онъ дѣла,
часто самъ составлялъ и переписывалъ бумаги, самъ записывалъ
въ журналы и въ разсылную книгу, надписывалъ дѣла, кон-
верты, копировалъ, словомъ, дѣлалъ все, чтò и не входило въ
кругъ его обязанностей.

Своимъ благороднымъ, добродушно-кроткимъ, простымъ и
тихимъ обращеніемъ, В. М. приблизилъ къ себѣ всѣхъ, имѣв-
шихъ съ нимъ дѣло, пріобрѣлъ общія симпатіи служащихъ,
сталъ общимъ всѣхъ любимцемъ. Кротостью и добродушіемъ онъ
доводилъ иногда до изумленія. Въ подтвержденіе послѣдняго я
приведу здѣсь два-три факта.

Разъ посланный за полученіемъ денегъ на почту по одной
повѣстѣ получилъ и сдалъ ему деньги сполна, а по другой от-
далъ только пакетъ съ препроводительной бумагой, извинившись,
что вложенные деньги издержалъ на свои потребности, и В. М.,
по добротѣ своей, не только не донесъ объ этомъ кому слѣдо-
вало, не въ состояніи былъ сдѣлать ему даже легкаго замѣчанія
за это; вложилъ недостававшія деньги изъ своихъ средствъ и
только сожалѣлъ о поступившемъ такъ.

Въ другой разъ пришлось мнѣ быть свидѣテлемъ дерзкаго
оскорбленія его лицомъ почти - что постороннимъ, безъ малѣй-
шаго со стороны В. М. повода, отъ котораго онъ отошелъ без-
ропотно и плакалъ; а на другой день самъ же себя винилъ, что
оскорбился, говоря, что можетъ-быть и самъ онъ виноватъ, что
съ нимъ такъ поступили.

Казалось, что В. М. ничто не интересовало въ жизни, не
припятывало къ себѣ, онъ видимо здѣсь жилъ не для себя. Къ
этому заключенію я прихожу въ виду его-же словъ.

26

По объявленному общимъ съездомъ конкурсу на приспособлениe къ перевозкѣ хлѣба въ ссыпную, В. М., какъ участнику въ одномъ изъ премированныхъ проектовъ, пришлось получить часть преміи рублей въ 800. На замѣчаніе объ этомъ неожиданномъ сюрпризѣ онъ мнѣ сказалъ: «Да, Надежда Михайловна (жена) пожалуй будетъ довольна; что же касается меня, то для меня что 800 рублей, что 800,000 рублей, что 8 рублей—безразлично. Я дѣлю довольныхъ на три категоріи: довольныхъ высокимъ положеніемъ въ свѣтѣ, довольныхъ богатствомъ, роскошью, довольныхъ симпатіею женщинъ. Для меня ничего этого не существуетъ».

Но такъ индифферентно онъ относился только къ самому себѣ. По отношенію же къ другимъ онъ не обнаруживалъ апатіи. Въ общемъ онъ боялѣлъ за всѣхъ. Чужая радость радовала и его, чужое горе — было его горе, хотя онъ и не выражалъ этого вслухъ; особенно въ горѣ общественномъ онъ былъ участникомъ отзывчивымъ, горячимъ.

Я никогда не забуду, какъ однажды, принеся вырѣзку изъ какой-то газеты о воспрещеніи празднованія юбилеевъ, В. М. глубоко былъ оничаленъ, что этимъ распоряженіемъ затемняется намять народа о свѣтломъ днѣ освобожденія его отъ рабства, о его волѣ, дарованной Царемъ-Освободителемъ (передъ которымъ благоговѣлъ покойный),—какъ близко къ сердцу принялъ онъ и извѣстный циркуляръ объ ограниченіи пріема непривилегированныхъ дѣтей въ гимназіи.

Казалось, раньше М. В. былъ человѣкомъ нуждавшимся, хотя онъ никогда не говорилъ объ этомъ. До насъ онъ служилъ у кого-то изъ купцовъ здѣшняго гостинаго двора, кажется Лишгардта, получая по 50 руб. въ мѣсяцъ и занимаясь отъ 9 часовъ утра до 9 часовъ вечера. Только съ поступленіемъ въ канцелярію общаго съѣзда его матеріальное состояніе улучшилось, и то благодаря глубокому вниманію къ его положенію, такого же какъ онъ, великодушнаго и добраго человѣка.

Насколько пріятно было находиться со В. М. въ его здоровомъ состояніи, настолько-же невыносимо тяжело было видѣть

27

его угнетеннымъ болѣзнью, доводившей его до крайняго изнемо-
женія. Обезсиленный потерей анпетита и безсонницей, онъ едва
двигалъ ногами, ходилъ шатаясь изъ стороны въ сторону. Про-
должая бороться съ недугомъ, онъ хотѣлъ заставить себя рабо-
тать, хотѣлъ переломить себя, и напрягалъ къ тому всѣ силы.
Однако, эти усилія были напрасны, онъ ничего не могъ ни сообра-
зить, ни написать,—по цѣлымъ часамъ сидѣлъ за столомъ, обло-
котясь на руки и заливаясь слезами; или же безсознательно
тыкалъ перомъ въ подложку. Его честная натура не могла вы-
носить, чтобъ не работая получать содержаніе, чтобы за него
дѣлали другіе, и поэтому онъ оставался неутѣшнымъ и мрач-
нымъ, несмотря на всѣ старанія разубѣдить его и успокоить.
Случалось, онъ сидѣлъ такъ до тѣхъ поръ, пока всѣ расходились,
и когда я, опасаясь оставлять его одного въ такомъ положеніи,
подходилъ къ нему съ намѣреніемъ сколько-нибудь развлечь, то
онъ рыдая хватался за сердце, клалъ мнѣ на плечи руки и го-
лову, просилъ, умолялъ Богомъ хоть чѣмъ -нибудь помочь ему,
метался по комнатѣ, не зналъ куда дѣваться. Онъ говорилъ: «Если
бы не жена, которую я такъ люблю, то я давно бы порѣшилъ
со собой». И этому легко вѣрилось...

Болѣзненное состояніе повторялось со В. М., во время на-
хожденія его у насъ (съ 1883 г.), періодически изъ года въ годъ,
мѣсяца по четыре, при полномъ сохраненіи сознанія, а въ про-
шломъ 1887 году его душевная болѣзнь началась съ первыхъ
чиселъ іюля (онъ пересталъ заниматься съ 10-го іюля) и не по-
кидала его, какъ извѣстно, до самой смерти. Особенно онъ плохъ
былъ осенью прошлаго года, когда вернулся съ дачи. Мрачное
настроеніе его пугало всѣхъ, кто его зналъ. Онъ говорилъ, что
не спитъ часто по цѣлымъ суткамъ; что во время этой безсон-
ницы его преслѣдуетъ мысль о самоубійствѣ, и что онъ по
нѣскольку разъ въ ночь подходитъ къ стоящему въ квартире—
гдѣ онъ жилъ временно—шкафу съ оружіемъ, намѣреваясь достать
оттуда или кинжалъ или револьверъ, и если не воспользовался
ими, то лишь потому только, что не въ силахъ былъ взломать
запертый шкафъ.

28

Правда, въ зимніе мѣсяцы онъ выглядѣлъ свѣжѣе нѣсколько, но постоянно приэтомъ жаловался на тяжесть въ головѣ и на ослабленіе памяти. О послѣднемъ онъ говорилъ такъ: «Чтò мнѣ прежде давалось съ прочтенія двухъ разъ, то-же самое теперь я не могу запомнить при всемъ усилі». И это было главное изъ всѣхъ его мученій. Не разъ онъ говорилъ мнѣ: «Меня мучить одно, что я такимъ совсемъ останусь, буду калѣкой на всю жизнь на попеченіи жены, которой и безъ того я жизнь испортилъ. Будь я безрукимъ или безногимъ, будь я безъ глаза, но со свѣжей головой! а это развѣ жизнь?» Онъ плакалъ и глубоко вздыхалъ.

Коснувшись душевыхъ страданій В. М., я не могу ни привести эпизода съ нимъ въ психіатрической клиникѣ въ Харьковѣ, рисующаго варварское обращеніе нашей прислуги въ этихъ заведеніяхъ. Я передамъ его приблизительно такъ, какъ разсказалъ мнѣ его самъ В. М. въ 1883 году. «Разъ, въ ожиданіи ванны, которую готовилъ для меня хохолъ-служитель, стоялъ я совсемъмъ раздѣтый у окна. Мнѣ вспомнилось тогда и дѣтство, проведенное среди родныхъ, въ домѣ родителей, подъ наблюденіемъ матушки, которая такъ любитъ насъ; представилось и одиночество въ мрачномъ углу этой больницы, освѣщенномъ однимъ окномъ—съ желѣзною рѣшеткой куда-то въ стѣну, и этотъ геркулесъ-служитель, наблюдающій за краномъ и за мной. Я думалъ... я... представьте себѣ, какимъ я былъ тогда. Вдругъ сильный ударъ въ грудь сбиваетъ меня съ ногъ, и я упалъ на полъ безъ памяти. Это было напоминаніе служителя о ваннѣ. «За что ты меня ударилъ?» говорю, ономнившись, ему, державшему меня подъ мышки: «чтò я тебя сдѣлалъ?..» Еслибы былъ предоставленъ выборъ между больницей и каторгой, то я предочелъ бы скорѣй пойдти года на три на каторгу, чѣмъ на одинъ годъ въ больницу. И теперь иногда чувствую боль въ этомъ мѣстѣ», добавилъ В. М.

Въ послѣдній разъ мы видѣли В. М. дней за девять до катастрофы — 8-го и 9-го марта. Онъ заходилъ поговорить, рѣшившисьѣхать на Кавказъ. Казалось, онъ выглядѣлъ гораздо

30

До моего знакомства со Всеволодомъ Михайловичемъ Гарши-
нымъ я не только ни разу не встрѣчался съ нимъ, но даже ни-
гдѣ не видѣлъ его фотографіи. Пришлось мнѣ съ нимъ познако-
миться въ Пушкинскомъ литературномъ кружкѣ при слѣдующихъ
обстоятельствахъ.

Я сидѣлъ въ уборной, уже одѣтый въ костюмъ Растаковскаго,
и только-что хотѣлъ начать гримироваться, какъ вошелъ неиз-
вѣстный мнѣ господинъ. У меня сидѣлъ тогда тоже членъ Пуш-
кинскаго кружка-М. Н. С—въ, и вошедшій попросилъ его вы-
звать ему изъ залы поэта Минскаго. Такъ какъ въ театрѣ Л—ча
не было тогда постоянныхъ представленій и зданіе не отаплива-
лось, то я предложилъ С—ву пригласить его знакомаго въ мою
уборную, хоть нѣ сколько согрѣтую двумя газовыми рожками.
Вошедшій самъ представлялся:

— Гаршинъ.

Меня всего охватило какое-то странное чувство. Хотѣлось
сказать много, много, а не ограничиться шаблоннымъ «отень
пріятно», но я просто растерялся. Къ моему счастью С. помогъ
мнѣ выбраться изъ затрудненія, прибавивъ:

— Тотъ самый, по которомъ мы всё съ ума сходимъ.

— Кто же изъ читающей публики не знаетъ Всеволода Гар-
шина? заговорилъ я.—Да теперь ужъ и прошло то время, когда
актеровъ считали невѣждами...

— О, помилуйте, я самъ люблю театръ. Да чтò можетъ быть
выше и лучше его! Какъ я имъ увлекался! Вы знали Громова?
Это былъ мой хорошій знакомый...

Голосъ Гаршина произвелъ на меня какое-то чарующее дѣй-
ствіе, точно стройные звуки арфы; голосъ, богатый самыми гиб-
кими и музыкальными переходами. Я не могъ удержаться, чтобы
въ разговорѣ не замѣтить ему:

— Вотъ-бы съ вашимъ органомъ поступить на сцену!

Онъ не далъ мнѣ договорить.

— Голоса мало, нужно дарованіе, нужна любовь, призваніе
и много, много чего нужно! — И мнѣ стало стыдно за многихъ
изъ насъ, такъ легко относящихся къ сценической карьерѣ.

31

Кромѣ обаятельнаго голоса Гаршина, на меня произвели также неотразимое впечатлѣніе его глаза. Кто зналъ его близко, кто его любилъ—а развѣ можно было его не любить?—тотъ со мной согласится. Это были—если можно такъ выразиться—міровые глаза. Они рѣдко встрѣчаются въ жизни; по крайней мѣрѣ я больше ни у кого такихъ глазъ не встрѣчалъ. Они являются спутниками великой, глубокой души. Въ этомъ взорѣ столько любви, столько снисходительности, скромности! Мне они показались какъ-бы подернутыми слезой. Ни время, ни новыя впечатлѣнія не могутъ уничтожить дѣйствія этой искры жизни богатаго душевнаго источника въ памяти каждогоъ знавшаго его.

Мы разговорились о театрѣ. В. М. между прочимъ высказалъ мысль, что неправильно толкуютъ, будто публика требуетъ легкихъ увеселеній. Театръ долженъ давать направленіе вкусу публики. Обязанность театра не приноравливаться ко временнымъ требованіямъ толпы, а развивать въ ней вкусъ эстетическій и идти по строго-намѣченному плану. Дать мѣсто драмѣ, дать мѣсто и комедіи, но изъять совершенно легкій каскадный жанръ.

— Знакомьте публику съ Шекспиромъ. Наша публика читать не любить, не будутъ играть Шекспира — и его будутъ.

Когда я спросилъ его, отчего онъ не напишетъ чего-нибудь для сцены, онъ не сразу отвѣтилъ. Вздохнулъ, лицо его приняло какое-то угнетенное, тоскливое выраженіе; потомъ отрицательно махнулъ рукой и кротко сказалъ:

— Не умѣю!

Позже я узналъ отъ брата покойнаго Гаршина, что у В. М. была написана драма, которая въ чтеніи приводила всѣхъ въ восторгъ. Но онъ уничтожилъ ее, такъ сильно развита была въ цемъ самокритика. А русской сценѣ приходится только жалѣть, что Гаршинъ не подарилъ ее ничѣмъ.

Я не знаю, какое впечатлѣніе производилъ Гаршинъ на людей, знавшихъ его и видавшихъ его часто, но на меня это

32

Иванъ Дмитріевичъ проспалъ два часа. Онъ давно уже не спалъ такимъ хорошимъ, крѣпкимъ и здоровымъ сномъ. Онъ чувствовалъ, что отдохнулъ и былъ бодрѣе обыкновеннаго. Правда, голова все еще была тяжела, немного ныла спина и болѣлъ затылокъ, какъ всегда послѣ припадка, но въ общемъ ему было хорошо. Чувство глубокаго, торжественнаго покоя охватило все его существо. Онъ испытывалъ то ощущеніе, которое бываетъ у выздоровливающихъ послѣ тяжелой болѣзни, когда человѣкъ еще слабъ и безпомощенъ, но силы его прибавляются постепенно и замѣтно, и все наболѣвшее тѣло отдыхаетъ въ сладкой, лѣнивой истомѣ. Иванъ Дмитріевичъ вспомнилъ, что упалъ, собираясь уходить. Куда же онъ шелъ? Онъ забылъ, но онъ знаетъ, что долженъ āхать. Куда же это онъ хотѣлъ āхать? Ну, все равно. Тамъ на лѣстницѣ онъ узнаетъ. Только надо скорѣе. Онъ сошелъ внизъ. Предупредительный швейцаръ почти-тельно, но съ сознаніемъ собственной необходимости, распахнулъ передъ пимъ тяжелую дверь. Иванъ Дмитріевичъ вышелъ на подъездъ и вспомнилъ. Онъ зналъ теперь, куда ему нужно āхать.

— На московскій вокзалъ, сказалъ онъ, садясь на извозчика.

## IX.

Иванъ Дмитріевичъ торопливо расхаживалъ по вокзалу. Выраженіе ожиданія, написанное на всѣхъ окружавшихъ его лицахъ, невольно сообщилось и ему. Время отъ времени онъ нетерпѣливо и тревожно поглядывалъ на дверь: вотъ-вотъ она отворится, и войдетъ кто-то, кого онъ ждетъ. Но дверь отворялась и завторялась, пропуская незнакомыхъ ему людей. Иванъ Дмитріевичъ зналъ, что ждать ему некого и что съ одной стороны даже хорошо, что онъ никого не ждетъ; тѣмъ не менѣе вся фигура его выражала стремительность и нетерпѣливое порыванье впередъ. Замѣтвъ, что многіе уже запаслись билетами, онъ подошелъ къ кассѣ второго класса и протянулъ трехрублевую бумажку.

— Билетъ.

— Куда изволите āхать? сухо освѣдомился кассиръ.

33

Иванъ Дмитріевичъ молчалъ, точно не слыхалъ вопроса.

— Куда йдете? еще суше повторилъ тотъ.

Иванъ Дмитріевичъ съ секунду растерянно глядѣлъ на него. Онъ не помнилъ ни одной станціи по этой желѣзной дорогѣ. Вдругъ хитрая усмѣшка мелькнула у него на губахъ.

— Видите-ли, я провожаю даму, заговорилъ онъ,— и мнѣ все равно, до какой станціи. Не очень далеко, понимаете?

— Такъ возьмите билетъ до Ипатовки.

— До Ипатовки? Отлично.

Онъ взялъ билетъ и повернулся, чтобъ уйти.

— Сдачу забыли, крикнулъ ему вслѣдъ кассиръ.

Иванъ Дмитріевичъ вернулся. Неловко, торопясь и волнуясь, онъ сталъ собирать мелочь, плохо попадая дрожащими пальцами въ отдѣленія кошелька и чувствуя, что на лицѣ его выступаетъ глупая, совсѣмъ ненужная улыбка, а нижняя губа отпадаетъ и вздрагиваетъ, несмотря на его усилія придать лицу твердое и спокойное выраженіе. Кассиръ съ любопытствомъ посматривалъ на него сквозь окошечко.

— Послушайте, вѣдь вамъ придется остаться тамъ на станціи всю ночь, сказалъ онъ:—встрѣчный поѣздъ пойдетъ только въ восемь часовъ утра.

— Это ничего, все равно, отвѣчалъ Иванъ Дмитріевичъ, между тѣмъ какъ на лицѣ его появилось просительное, робкое, почти униженное выраженіе. Онъ вышелъ на платформу. Царствовавшая здѣсь обычная суетня развлекла его.

Артельщики, вносившіе вещи, пассажиры, отыскивавшіе мѣста, кондукторы, опрашивавшіе билеты, шумъ, говоръ, толкотня— все это встряхнуло и ободрило его.

Онъ поправилъ на головѣ бобровую шапку, привычнымъ движеніемъ повелъ правымъ плечомъ къ уху воротникъ шинели и ловко вскочилъ на подножку вагона.

Ивану Дмитріевичу такъ часто приходилось ѣздить по желѣзной дорогѣ, что вагонъ всегда производилъ на него впечатлѣніе чего-то очень знакомаго. Въ вагонѣ онъ чувствовалъ себя дома. И теперь онъ выбралъ себѣ удобное мѣсто въ отдѣленіи

Отдѣлъ II.

3

34

для некурящихъ, постарался получше расположиться и, устроив-
шись, сталъ нетерпѣливо ждать, когда тронется поѣздъ. Послы-
шался третій звонокъ.

— Наконецъ-то, вслухъ проговорилъ Балангинъ.

— Далеко изволите ѣхать?

Тутъ только Иванъ Дмитріевичъ замѣтилъ, что онъ не одинъ.
Въ противоположномъ углу сидѣлъ человѣкъ высокаго роста,
съ сѣдой бородой, въ широкой енотовой шубѣ и высокой шапкѣ,
повидимому купецъ.

— До.... Иванъ Дмитріевичъ вынулъ билетъ и посмотрѣлъ
на него: —до Ипатовки.

— По дѣлу изволите ѣхать, или въ имѣніе?

— Въ имѣніе, не задумываясь, отвѣтилъ Иванъ Дмитріевичъ.

— Такъ-съ.

Купецъ помолчалъ.

— А позвольте спросить, началъ онъ опять,—вамъ сколько
верстъ въ сторону?

— Близко.

— Лошадей своихъ имѣете, или на обывательскихъ?

— Свои.

Разговоръ опять прекратился.

— Скажите, пожалуйста, вдругъ спросилъ Иванъ Дмитриевичъ,—вѣдь, кажется, здѣсь недавно бросился человѣкъ подъ поѣздъ?

— Да вѣдь чтò же, развѣ въ нонѣшнее время рѣдкость,
словоохотливо отвѣчалъ купецъ.—А это что точно случай былъ,
и ежели про то самое изволите говорить, такъ и человѣка того
даже очень хорошо знаю: артельщикъ нашъ, Михайлой звать.

— Съ чего же это онъ?

— Да какъ вамъ сказать? Сомнительный былъ человѣкъ,
однако ни въ чемъ не замѣченъ. Такъ, глупый былъ человѣкъ,
ну, и померъ глупо.

— Почему же глупо?

— Безъ всякаго соображенія Бросился онъ на всемъ ходу,
какъ разъ значить между вагонами, ну, буферами всего въ мел-

35

кій порошокъ и стерло. Чтò мўки одной принялъ человѣкъ.
Однако голова осталась.

— Живая? неожиданно для самого себя спросилъ Иванъ
Дмитріевичъ, смутно чувствуя, что говорить какую-то нелѣпость.

Купецъ, сощурившись, насмѣшливо посмотрѣлъ на него и
залился непріятнымъ, жиденькимъ смѣхомъ.

— Помилуйте, чтò вы это? Какъ можно, чтобъ мертвая го-
лова была живая? Мертвая-съ, какъ есть мертвая. А только что
не такъ эти дѣла дѣлаются.

— А какъ же?

— Съ разсчетомъ. Безъ разсчета никакъ нельзя. Чтобы все,
значитъ, гладко и безъ сумлѣнія.

— Да вѣдь онъ умеръ?

— Это точно-съ. Только мука эта совсемъ лишняя. Ну, и
деньги, чтò съ собой везъ, долженъ былъ хозяину предоставить,
коли ужъ такая его мысль была. Да что, несообразительный
совсѣмъ былъ человѣкъ-съ!

Иванъ Дмитріевичъ отвернулся. Приложивъ горячій лобъ къ
холодному, запотѣвшему стеклу, онъ пристально вглядывался въ
непривѣтную, холодную, темную ночь. Равномѣрное колыханье
вагона тихо убаюкивало его. Въ ушахъ зазвучала знакомая,
давно забытая пѣсня. Чтò это за пѣсня? Мать-ли пѣвала ее ему,
укачивая его на рукахъ своихъ, няня-ли унимала ею его дѣт-
скія слезы? Богъ-вѣсть откуда приходятъ и куда уносятся эти
звуки.

Глаза его закрылись и устремились внутрь его самого. Чтò
это болитъ и бьется, дрожитъ и звенитъ въ самой глубинѣ его
существа? То болитъ и бьется его сердце, то дрожатъ и звенятъ,
накипая, слезы. Онѣ поднимаются къ самому горлу, щекотятъ
и щиплютъ внутри его, и заодно съ ними со дна души его
встаютъ какія-то давно зарытыя, схороненные, могучія силы, и
что-то молодое, свѣжее, жгучее и больное растетъ въ груди и
давитъ ее, и тѣснитъ, и мѣшаетъ дышать. Онъ- ли это сидитъ
въ вагонѣ, или другой какой человѣкъ? Нѣтъ, это не онъ. На-
стоящій онъ остался тамъ, гдѣ-то назади, далеко, далеко, спиль-

*

36

ный, бодрый, здоровый, радостный. Что тамъ вдали свѣтлое,
яркое, ласкающее и нѣжащее, какъ солнечный лучь? чтò оста-
вилъ онъ тамъ назади и отчего съ любовью и грустью огляды-
вается онъ туда?

Молодость, молодость!

И, по необъяснимой, но вѣрной и понятной аналогіи, передъ
нимъ встаетъ далекій зеленокудрый красавецъ - лѣсъ съ приле-
гающими къ нему желтыми полосами волнующейся ржи, съ
изумрудной опушкой пзъ молодыхъ съ тонкими вершинками бе-
резокъ, съ таинственнымъ мракомъ прохладной чащи, съ цѣлыми
потоками горячаго, сверкающего свѣта. Яркое солнце дрожитъ
и смѣется сквозь вѣтви деревьевъ, серебря и золотя тонкія, мо-
лоденькія, отдѣльныя вѣточки съ смолистыми блѣдными листоч-
ками, рисующимися на безоблачномъ фонѣ неба. Вотъ оно про-
рвалось сквозь чащу, горячей, сверкающей волной хлынуло на
притапвшуюся въ глубинѣ лѣса, за высокими, хмурыми соснами
и искривленными живописными березами, полянку и потопило ее
въ цѣломъ морѣ золота. Свѣтъ заструился, замигалъ, заигралъ
въ высокой цвѣтущей травѣ, на высоко-поднятыхъ блѣдно-жел-
тыхъ верхушкахъ сухихъ былинокъ, загорѣлся брилліантами въ
темнозеленыхъ чашечкахъ трилистника, гдѣ еще не успѣла вы-
сохнуть роса, и всему придалъ пъ жизнь, пъ душу, и краски. Хо-
чется лечь въ душистую, мягкую траву, закинуть голову и смот-
рѣть, смотрѣть безъ конца въ голубое, безоблачное, пыльное
отъ зноя небо.

А кругомъ тихо-тихо.

Это волшебная тишина, и ничто не можетъ нарушить ее, но
все дѣлаетъ ее еще болѣе торжественной: и легкій шелестъ
шепчущихъ наверху листьевъ, и стрекотанье и жужжанье на-
сѣкомыхъ въ травѣ, и тяжело-шуршащій полетъ шмеля, и веселое
щебетанье лѣсной птички.

А кругомъ тихо-тихо.

И, благодаря этой тишинѣ, каждый звукъ получаетъ особен-
ное значеніе и долго стоитъ и дрожитъ въ воздухѣ, независимо
отъ другихъ звуковъ и въ то-же время сливаясь съ ними въ

37

одну общую и стройную гармонію. І заодно со всей природой живетъ, і дрожитъ, і бьется его сердце. Онъ прислушивается къ его ударомъ і считаетъ ихъ.

Они становяться все тише, все рѣже. Ахъ, чтò это дѣлается съ его сердцемъ? отчего сжимается оно? Вотъ сейчасъ что-то оборвется въ немъ, и оно въ послѣдній разъ стукнетъ и замретъ въ мучительной, безысходной, непосильной тоскѣ...

X.

— Станція Ппатовка, поѣздъ стоитъ восемь минутъ! прозву-
чалъ заученный, пѣвучій возгласъ кондуктора.

Иванъ Дмитриевичъ встрепенулся. Купецъ, нагруженный
кульками, съ трудомъ пролѣзалъ въ узкую дверь. Иванъ Ми-
тріевичъ поднялся, хотѣлъ-было надѣть шинель, но раздумалъ.
Онъ сложилъ ее мѣхомъ вверхъ, свернулъ комомъ и сунулъ въ
уголъ дивана. Выйдя на тормазъ, онъ оглянулся. Направо была
станція; тусклые фонари насмѣшливо мигали въ темнотѣ, оку-
танные вырывавшимся изъ дверей паромъ. Налѣво безконечно
бѣлѣла, выдѣляясь изъ мрака, снѣжная целена.

Никто не увидитъ его.

Онъ сунулъ голову подъ желѣзный прутъ, заиравшій сходни
вагона, и спрыгнулъ на снѣгъ. Онъ почувствовалъ, что сразу
окунулся въ сырость, холодъ и мракъ. На одну секунду онъ
было остановился въ раздумьи, но вдругъ, какъ-бы почуявъ за
собой погоню, побѣжалъ такъ быстро, какъ только несли его
ноги, скользя, спотыкаясь и увязая въ рыхломъ снѣгу. Онъ
бѣжалъ, пока не усталъ. Тогда онъ остановился и обернулся
назадъ. Саженяхъ въ десяти отъ него, мѣрно и тихо дыша, от-
дыхало чудовище. Онъ замѣтилъ чернѣвшуюся шпалу, съ кото-
рой смело снѣгъ, и опустился на нее на колѣни. Онъ вспомнилъ,
что на головѣ у него шапка. Она показалась ему лишнею. Онъ
снялъ ее и положилъ рядомъ: Внезапный порывъ вѣтра поднялъ
его волосы. Онъ почувствовалъ, какъ вдругъ остыли у него

38

виски, вся кожа стала какъ будто втягиваться внутрь, и кровь
медленно потекла отъ головы къ сердцу, которое дѣлалось все
шире и тяготило болѣзненно-нывшую грудь. Онъ ждалъ. Ему
казалось, что передъ нимъ безконечно долгое время.

«Захочу и сейчасъ встану, и уйду», вдругъ мелькнуло у
него въ головѣ: «двадцать разъ еще успѣю встать и уйти, даже
когда онъ двинется». Эта мысль подѣйствовала на него успокои-
тельно. Онъ все стоялъ на колѣняхъ, закинувъ назадъ голову,
крѣпко ухвативъ руками борты разстегнутаго сюртука и чув-
ствуя, какъ постепенно холодѣетъ. Онъ не сводилъ глазъ съ фона-
рей паровоза, и въ утомленныхъ и расширенныхъ зрачкахъ его
стоялъ непрерывный, яркій, мигающій свѣтъ. Огненнымъ дож-
демъ сыплются сверху, съ боковъ искры.

Чтò это за яркiя точки тамъ вдали? Ихъ двѣ, и онъ не
огненнаго, а нѣжно-золотистаго цвѣта. Ахъ! это ея глаза ласково,
любовно смотрятъ на него. Вотъ они загораются, темнѣютъ, по-
тухаютъ и вновъ вспыхиваютъ тихимъ, лучистымъ, знакомымъ
ему свѣтомъ. Милые, чудные! Онъ оторвалъ отъ груди похоło-
дѣвшія руки и въ порывѣ невыразимой любви, тоски и надежды
съ мольбой протянулъ ихъ навстрѣчу этому свѣту. Но свѣтъ по-
гасъ. Огненныя искры закружились, замигали, заплясали передъ
его глазами и тоже унеслись куда-то. Со станціи донесся звухъ
звонка, потомъ свистокъ кондуктора. Что-то тяжелое, грузное
заскрипѣло, повезлось, охнуло... Безумный, сотрясающій душу
ужасъ овладѣлъ стоявшимъ на колѣняхъ человѣкомъ.

«Встать и бѣжать!» ярко, какъ молнiя, блеснуло у него въ
мозгу. Но онъ не всталъ и не побѣжалъ. Онъ еще ниже опус-
тился на колѣни, еще крѣпче прижалъ къ груди застывшія
руки и весь перегнулся назадъ, какъ-бы подставляя грудь подъ
неотразимый ударъ. Чтò это? молнiя? Широкiя полосы ровнаго,
блѣднаго свѣта одна за другой медленно проносятся передъ его
глазами. Мысли самыя неожиданныя вихремъ закружились въ
его головѣ. Давно забытыя впечатлѣнiя болѣзненно-ярко и
живо встали въ его умѣ. Безчисленные образы, быстро смѣняя
другъ друга, понеслись передъ нимъ, сталкиваясь, мѣшаясь,

39

путаясь, и наконецъ слились въ безформенный, безсмысленный и
утомительный хаосъ.

Чтò онъ? гдѣ онъ? чтò это гремитъ, шумитъ ему навстрѣчу?
У него кружится голова и шибко стучатъ виски. Онъ чув-
ствуетъ, что земля дрожитъ подъ нимъ, и что-то гулко и
страшно отдается кругомъ. Будто онъ съ головокружительной
быстротой скользитъ на колѣняхъ внизъ, прямо навотрѣчу чему-
то страшному, неизбѣжному, неумолимому, какъ судьба.

Онъ сдѣлалъ усилие остановиться и не могъ. Ноги, не слу-
шаясь его, скользили все дальше, все быстрѣе. Онъ уже не
видалъ передъ собой фонарей паровоза и понялъ, что они выше
линіи его глазъ. На одно мгновенье въ головѣ его явилось ужас-
ное сознаніе конца, смерти. Ему показалось, что черепъ его
раздвигается, а мозгъ леденѣетъ п, сжимаясь, превращается въ
яркій, прозрачный шаръ, свѣтъ котораго безпощадно разобла-
чаетъ самые темные уголки его сознанія. И опять свѣтлыя сталь-
ныя полосы понеслись у него передъ глазами. Двѣ яркія точки,
потухая, сіяли вдали. Чье-то горячее дыханіе обдавало его.
Широко раскрывъ отъ ужаса глаза, онъ не мигая глядѣлъ впе-
редъ. Протянутыя руки, безсильныя оттолкнуть надвигавшуюся
опасность, коченѣя, ловили воздухъ. Тяжелый, страшный вздохъ
гиганта-паровоза въ послѣдній разъ потрясъ слухъ человѣка,
окуталъ его собой, заключилъ въ горячія и влажныя объятія и
безвозвратно повлекъ въ темную, бездонную пропасть.

Назади станція тонула во мракѣ. Преодолѣвъ препятствіе,
паровозъ прибавилъ ходу и съ однообразнымъ шумомъ и ляз-
гомъ, ровно и быстро понесся по рельсамъ, тяжело дыша и
содрогаясь всѣмъ своимъ огромнымъ тѣломъ. Страшные глаза-
фонари зловѣще, безучастно глядѣли впередъ, въ нѣмую мглу.

Маркъ Басанинъ.

Москва, 1888.

ЗАРНИЦА

Въ дни дѣтства, помню я, бывало, передъ сномъ,
Встревоженъ отблескомъ далекихъ молній ночи,
Я ложе покидалъ и, стоя предъ окномъ,
Въ мерцающую даль вперялъ съ тревогой очи.
Полна казалась мнѣ грозой ночная тишь;
Но отворялася сосѣдняя свѣтлица,
И няня старая входила... „Чтò не спишь?"
Шептала мнѣ она: „не бойся—тò зарница.
Ни бури, ни грозы не будетъ"... И внималъ
Я съ дѣтской вѣрою словамъ успокоенья.
—Зарница! отходя ко сну, я лепеталъ—
И тихія ко мнѣ слетали свовидѣнья.

Съ тѣхъ поръ прошли года—and много шумныхъ грозъ
Надъ головой моей сбиралося... и много
Невзгодъ и радостей въ душѣ я перенесъ,
Тревожно проходя житейскою дорогой.
Какъ знойный лѣтній день, сверкая и гремя,
Въ убранствѣ облаковъ, клубящихся въ лазури,
Мѣная блескъ и тѣнь, и тишину, и бури,
Крылатымъ праздникомъ промчалась жизнь моя;
И вечеръ наступилъ, и зарево заката
Ужь погружается въ ночной глубину;
Душа безмолвіемъ и сумракомъ объята;
Пора мнѣ отдохнуть, пора идти ко сну...

И вотъ въ холодной тьмѣ надвинувшейся ночи
Я призываю сонъ и отдыхъ—но порой
Бродящія мечты мнѣ вновь сверкаютъ въ очи,
И вспыхиваетъ страсть съ надеждой и тоской.
И вновь, какъ въ дѣтства дни, тревогой тѣхъ мерцаній
Душа испугана, и кто-то въ тишинѣ
Знакомыя слова—слова старухи-няни:
„Не бойся, не томись“—любовно шепчетъ мнѣ.
И меркнутъ призраки, и гаснутъ въ отдаленьи
Ненужныхъ, позднихъ грезъ обманные огни...
—Зарница! говорю я въ тихомъ утомленьи—
А голосъ надо мной твердитъ: „усни, усни!“

Гр. А. Голенищевъ-Кутузовъ.

СКАЗКИ ТАВОЛГИНА

ГЛАВА ИЗЪ РОМАНА «КАРЬЕРА ОЛАДУШКИНА»

Когда редакція «Краснаго цвѣтка» обратилась ко мнѣ, я был въ большомъ затрудненіи. Единственная моя статья о Гаршинѣ была уже предоставлена другому сборнику, посвященному его памяти. Написать что-нибудь новое я не могъ по разнымъ обстоятельствамъ. А между тѣмъ мнѣ хотѣлось исполнить просьбу «Краснаго цвѣтка».

Мои воспоминанія о Гаршинѣ очень скудны, я его мало зналъ. Перебирал въ памяти наши немногочисленныя встрѣчи и бесѣды, я натолкнулся на слѣдующій эпизодъ. Дѣло было года три или четыре тому назадъ. Я тогда писалъ романъ, который конечно никогда не увидитъ свѣта, да и меня уже давно пересталъ занимать. Но тогда я имъ очень увлекался. На бѣду, кромѣ моихъ обыкновенныхъ занятій, имѣющихъ мало общаго съ беллетристикой, меня стали одолѣвать и другія беллетристическія темы, которыея не укладывались въ рамки задуманнаго романа. Между прочимъ меня особенно мучилъ планъ сказки или полувантастическаго разсказа. Мнѣ казалось, да и теперь кажется, что самая тема разсказа заслуживаетъ художественной обработки, но я не питалъ никакихъ иллюзій насчетъ своихъ собственныхъ художественныхъ силъ. Съ романомъ я бы справился, такъ какъ здѣсь меня могъ выручить именно сравнительно большой размѣръ задуманной вещи: слабость той или другой главы, образа, картины могла бы искупиться другими, болѣе удачными частями произведенія. Притомъ же большое произведеніе до-

42

пускаетъ нѣкоторое разнообразіе пріемовъ, и, разъ я не имѣлъ
чрезмѣрныхъ претензій, могло бы выйти недурно. Другое дѣло
маленькій разсказъ. Онъ мнѣ представлялся сжатымъ, сильнымъ,
равномѣрно-художественнымъ отъ первой до послѣдней строчки.
Это превышало мои силы, а между тѣмъ сказка не давала мнѣ
покоя, мѣшала, и надо было съ этимъ кончить. Разсказывая
про эту свою бѣду одному пріятелю, я, не думая объ этомъ
раньше, и только тутъ, въ теченіи разговора наведенный на
эту мысль, сказалъ ему, что изъ всѣхъ нашихъ молодыхъ бел-
летристовъ только Гаршинъ могъ бы какъ слѣдуетъ справиться
съ темой моей сказки; что къ характеру его таланта и къ складу
его мысли она вполне подходитъ, и мнѣ хочется предложить эту
тему ему. Пріятель разсказалъ Гаршину, и тотъ при первой-же
нашей встрѣчѣ (я жилъ тогда не въ Петербургѣ) заговорилъ
объ этомъ. Но меня вдругъ обуяла нелѣно-жадная и ревнивая
любовь къ своему дѣтищу, въ чемъ я тутъ-же откровенно при-
знался покойнику. Сказку я втиснулъ въ свой романъ въ со-
вершенно сыромъ видѣ. Эта «глава изъ романа» была потомъ
напечатана въ «Русскихъ Вѣдомостяхъ». Если читатель взгля-
нетъ на нее независимо отъ моего изложенія, то согласится, я
думаю, что тема сказки дѣйствительно соотвѣтствуетъ характеру
таланта и складу мысли Гаршина и что я имѣю основаніе по-
святить ее памяти такъ безобразно-рано умершаго молодого
писателя. Ее-то я и рѣшился предложить редакціи «Кр. цв.».

1 октября 1888.

Н. М.

ѣдучи на Выборгскую сторону, въ меблированныя комнаты
г-жи Шильдъ, Марья Гавриловна не разъ улыбалась тою осо-
бенною, на посторонній взглядъ какъ будто даже глуповатою
улыбкой, которая невольно играетъ на лицѣ человѣка, съ увѣ-
ренностью разсчитывающаго сейчасъ вотъ, черезъ какія-нибудь
нѣсколько минутъ, получить нѣчто очень пріятное. Марья Гав-
риловна хорошо знала эти меблированныя комнаты. Знала самое
г-жу Шильдъ, необыкновенно суровую на видъ, но мягкую серд-

43

цемъ, высокую, худую шведку, съ жиденькими, сѣдыми волосами подъ бѣлоснѣжнымъ чепчикомъ; знала горничную Мпну, миловидную чухонку съ масляными голубыми глазами, твердо увѣренную, что «минѣ риходить» значитъ «я пойду», и заливавшуюся смѣхомъ, когда кто-нибудь изъ русскихъ любезно ломалъ себѣ языкъ для чухонскаго привѣтствія: «хювя пяйвя» или «хювя юётя». Приглядѣлась Дунина и къ обычнымъ жильцамъ г-жи Шильдъ, да и они къ ней приглядѣлись: высокій п мрачный, чахоточный медицинскій студентъ изъ евреевъ, при встрѣчѣ съ нею въ корридорѣ или на лѣстницѣ, почему-то всегда сердито отворачивался, а молодой шведъ-механикъ, при такихъ-же случайныхъ встрѣчахъ, краснѣлъ до самыхъ корней своихъ красныхъ волосъ. Годовыхъ жильцовъ было впрочемъ у г-жи Шильдъ мало, но многіе или почасту наѣзжали или подолгу проживали подъ ея гостепріимнымъ кровомъ. Въ числѣ ихъ былъ и Таволгинъ, пользовавшійся особеннымъ расположеніемъ какъ суровой г-жи Шильдъ, такъ и игривой Мины. Секретъ благоволенія Мины былъ очень простъ и слагался изъ двухъ моментовъ: во-первыхъ Таволгинъ былъ, какъ говорится, небогатъ да тароватъ, а во-вторыхъ у него часто бывалъ Разстановъ, онъ-же поручикъ Соломірскій или «лютнанти», какъ его величала Мина, а этотъ «лютнанти» могъ, въ числѣ нечаянно съѣденныхъ имъ женскихъ сердецъ, считать и чухонское сердце голубоглазой Мины. Гораздо труднѣе постичь причины пристрастія къ Таволгину со стороны г-жи Шильдъ. Сама она мотивировала его сходствомъ Таволгина съ ея покойнымъ мужемъ, въ удостовѣреніе чего охотно показывала портретъ покойника, висѣвшій въ ея комнатѣ. Но стоило только взглянуть на плотныя, могучія очертанія тѣла г-на Шильдъ, на его цвѣтущую розами и безмятежнымъ выраженіемъ бритую физіономію и потомъ перевести глаза на небольшую, сухую, нервную фигуру Таволгина, на его сѣрое лицо, нѣсколько калмыцкаго склада, съ узкими, блестящими глазами, и сѣрые-же, отъ сильной просѣди, длинные воłосы и бороду, чтобы убѣдиться въ пылкости фантазіи г-жи Шильдъ. «Просто она влюблена въ васъ», говорила бывало Марья

44

Гавриловна Таволгину. Но это было чисто женское и совершенно неосновательное предположение, очевидно клеветавшее на по-чтенныя сѣдины вдова. Иначе она, конечно, не распространяла бы своего благоволенія на ту-же Марью Гавриловну, красавицу, частую и близкую гостью Таволгина. Г-жа Шильдъ знала, что ея любимецъ женатъ, но съ женой не живетъ. Знала она это только изъ паспорта Таволгина и все-таки очень негодовала на «эту женщину», о которой не имѣла никакого понятія. Неиз-вѣстная жена Таволгина была уже тѣмъ виновата въ глазахъ г-жи Шильдъ, что не сумѣла оцѣнить или привязать къ себѣ такое сокровище. Однако и на солнцѣ есть пятна. Госпожа Шильдъ знала за своимъ фаворитомъ одинъ очень-очень важный недо-статокъ, который былъ вмѣстѣ съ тѣмъ и пунктомъ несходства его съ покойнымъ Шильдомъ. А именно: покойникъ пилъ очень много холоднаго шведскаго пунша и «тоди», изрѣдка только, при случаѣ не отказываясь отъ рюмки-другой просто коньяку. Это свидѣтельствовало, по мнѣнію г-жи Шильдъ, о большой дели-катности чувствъ и эстетической тонкости покойника. Пристрастіе же Таволгина къ коньяку, при сравнительномъ равнодушіи къ тоди и шведскому пуншу, неоднократно заставляло ее съ сокру-шеніемъ покачивать сѣдой головой.

Дунина уже съ полгода не видала Таволгина и очень обра-довалась, найдя у себя вчера вечеромъ его записку. Она знала, что будетъ завтракать у него, и представляла сѣбѣ, какъ онъ, проглотивъ рюмку водки, болѣзненно, почти страдальчески и вмѣ-стѣ съ тѣмъ смѣшно сморщится. Она знала, что сѣдыхъ волосъ навѣрное еще прибавилось на его головѣ за полгода, но что въ немъ все-таки неприкосновенно сохранилось нѣчто почти юноше-ское, чтò объяснялось для нея однимъ изъ его любимыхъ изре-ченій: «настоящаго града не имамы, но грядущаго взыскуемъ.» Знала Марья Гавриловна, что онъ встрѣтить ее словами «моя ясная» и затѣмъ будетъ пересыпать разговоръ множествомъ раз-нообразныхъ ласкательныхъ именъ. Знала, что онъ будетъ встав-лять въ разговоръ коротенькіе отрывки изъ разныхъ стиховъ и что въ декламацію свою введетъ то слишкомъ выразительно-

45

страстный, то слишком торжественный оттѣнокъ. сдерживаемый внутреннею насмѣшкой надъ самою этою страстностью и торжественностью. Но, что главное, Дунина знала, что ей будетъ хорошо съ Таволгинымъ и развѣ немножко жутко. Можетъ-быть, впрочемъ, потому именно и хорошо, что немножко жутко...

Все произошло какъ по-писанному. У подъѣзда встрѣтился Марьѣ Гавриловнѣ рыжій шведъ-механикъ и, раскланиваясь, густо покраснѣлъ. Мина весело захохотала, когда Дунина сказала ей «хювя пяйвя», и потомъ серьезно прибавила: «мпнѣ казайть». Это значило, что она пойдетъ сказать Таволгину. Изъ боковой двери выглянуло худое лицо хозяйки, обрамленное бѣлоснѣжнымъ чепчикомъ, и по-возможности привѣтливо улыбнулось и закивало. Таволгинъ встрѣтилъ Дунину радостнымъ восклицаніемъ: «ясная моя!» и сталъ цѣловать ея руки.

— Ну, гдѣ шатались? разсказывайте, безпутный вы человѣкъ, спросила Дунина, удобно усаживаясь на привычномъ мѣстѣ въ углу дивана и весело оглядывая педантически, по-шведски чистенькую комнату съ внесеннымъ въ нее русскимъ «безпутнымъ человѣкомъ» непорядкомъ, и самого этого «безпутнаго человѣка» въ блузѣ, съ зачесанными назадъ длинными, сѣро-сѣдыми воло-сами.

— По Кавказу, mein liebes Kind, шатался все, по Кавказу... «и надъ вершинами Кавказа изгнанникъ рая пролеталъ»... Да постойте, чѣмъ васъ потчивать-то?

— И закусить дайте, и чаю выпью.

— Сексу, значитъ? Превосходно! Это у насъ живо...

Госпожа Шильдъ очень высоко цѣнила національные сканди-навскіе обычаи и очень любила, когда кто-нибудь изъ жильцовъ требовалъ у нея «сексу», то-есть холодныя закуски на сканди-навскій манеръ. Скоро Мина явилась съ подносомъ, уставлен-нымъ маленькими тарелочками, на которыхъ лежала разная ва-реная, соленая и копченая снѣдь: ломтики колбасы, ветчины, оленины, копченая лососина, салакушкина икра, кильки, сыръ, масло. Кромѣ того, госпожа Шильдъ, сверхъ штата и ожиданія, прислала спеціально для «мамзели Маріа», но вѣрнѣе въ озна-

46

то застѣнчивая, то ясная и добродушная, «искренній» звукъ голоса,—я не умѣю подобрать другого выраженія,— что-то необыкновенно простое и милое въ движеніяхъ — все въ немъ прельщало... И за всѣмъ тѣмъ, все, чтò онъ ни говорилъ, все, чтò онъ ни думалъ, не становилось въ противорѣчіе съ его внѣшними особенностями, не вносило диссонанса въ эту удивительно гармоническую натуру. Трудно было найти большую скромность, большую простоту, большую искренность; въ малѣйшихъ оттѣнкахъ мысли, какъ и въ малѣйшемъ жестѣ, можно было замѣтить ту-же присущую ему мягкость и правдивость. Мягкость эта однако-же не была признакомъ безхарактерности или безпринципности. Коренясь въ органическихъ свойствахъ его натуры до такой даже степени, что выражалась въ движеніяхъ, въ манерѣ говорить, въ манерѣ обращаться съ людьми, она затѣмъ получала свое утвержденіе въ томъ особенномъ пониманіи жизни, которое выразилось въ извѣстныхъ словахъ г-жи Сталь: «tout comprendre—tout pardonner». И вотъ такія-то поистинѣ чарующія свойства своего характера и своего ума, такое-то пониманіе жизни Гаршинъ имѣлъ средства широко распространять вокругъ себя, благодаря своему литературному таланту.

Имѣлъ средства распространять, но не имѣлъ времени, чтобы во всей-то глубинѣ воспользоваться этими средствами. Онъ умеръ 33 лѣтъ... Исчезъ характеръ столь высокій, талантъ такъ много объщавшій, и притомъ такъ рано, такъ насильственно и жестоко исчезъ, что тутъ, конечно, самое законное мѣсто горячимъ и сильнымъ сожалѣніямъ...

Я зналъ Гаршина съ 1879 г. Наше знакомство не было очень близкимъ; случалось, что мы не видали другъ-друга по цѣлымъ годамъ. Но, когда встрѣчались, отсутствіе большой близости не мѣшало ему относиться ко мнѣ съ трогательной довѣрчивостью, вести со мною задушевные разговоры, — черта, свойственная, мнѣ кажется, особенно хорошимъ людямъ, которые не нуждаются въ дружбѣ, чтобъ имѣть возможность быть искренними и открывенными, и не пщутъ пріятелей, чтобы было на кого излить потребность любви и доброжелательства. Мы встрѣчались очень

47

часто до весны 1880 года, затѣмъ еще двѣ-три зимы въ Пе-
тербургѣ и, наконецъ, въ іюнѣ 1884 года я говорилъ съ нимъ
послѣдній разъ, простившись, какъ оказалось, навсегда. въ Коз-
ловѣ, до котораго ему случилосьѣхать вмѣстѣ со мною отъ
самой Москвы. Не было между нами и постоянной переписки;
за девять лѣтъ мы обмѣнялись только нѣсколькими письмами.
Тѣмъ не менѣе это была до того открытая, до того прозрачная
natура, если мнѣ будетъ позволено такъ выразиться, что узнать
ее было легко и при отрывочномъ наблюденіи и такъ-же легко
было испытывать ея чарующее вліяніе.

Въ 1879 г. Гаршинъ уже пользовался довольно широкой
литературной известностью. Его читали нарасхватъ; его любили;
на него возлагали большія надежды: въ *Отечественныхъ Запискахъ* уже годъ какъ были напечатаны его «Четыре дня». Отвращеніе къ неистовой «поэзіи войны», смѣю думать, особенно присущее русскому народу и уже засвидѣтельствованное такимъ великимъ мастеромъ, какъ графъ Левъ Толстой, и такимъ крупнымъ художникомъ, какъ В. В. Верещагинъ, нашло новаго и оригинальнаго выразителя въ молодомъ писателѣ. Впослѣдствіи, въ «Воспоминаніяхъ рядового Иванова», онъ еще ярче и еще убѣдительнѣе, чѣмъ въ своемъ первомъ разсказѣ, развѣнчалъ эту по-истинѣ звѣриную «поэзію», во многихъ мѣстахъ указавъ и на то, въ какихъ инстинктахъ и въ какихъ стихійныхъ состояніяхъ души она беретъ свое начало.

Это и не могло быть иначе. Напрасно тутъ нѣкоторые ви-
дятъ подражательность и заимствованіе. Все его существо являло
изъ себя протестъ насилію и той фальшивой красотѣ, которая
такъ часто сопровождаетъ зло. Вмѣстѣ съ тѣмъ это органиче-
ское отрицаніе зла и неправды дѣлало изъ него глубоко несча-
стнаго и страдающаго человѣка. Относясь ко всему поруганному
и обиженному съ чувствомъ страстной и, я рѣшаюсь сказать,
почти болѣзненной жалости, съ жгучей болью воспринимая впе-
чатлѣнія отъ злыхъ и жестокихъ дѣлъ, онъ не могъ успокои-
вать эти впечатлѣнія и эту жалость взрывами злобы и негодо-
ванія, или чувствомъ удовлетворяемой мести, ибо ни на «взрывы»,

48

ни на «чувство мести» не былъ способенъ. Вдумываясь въ при-
чины зла, онъ приходилъ только къ тому, что «месть» не из-
лѣчитъ его, злоба не обезоружитъ, и жестокія впечатлѣнія глу-
боко, незаживающими ранами, залегали въ его душѣ, служа
источниками той непзъяснимой печали, которая неизмѣннымъ
колоритомъ окрашиваетъ его произведенія и которая придавала
его лицу столь характерное и трогательное выраженіе.

Понятно, что при такихъ условіяхъ его талантъ налагалъ на него тяжкое и мучительное бремя. Я не могу безъ трепета даже мысленно прослѣдить тѣ душевныя истязанія, которые онъ не-сомнѣнно долженъ былъ испытывать, когда оживлялъ и пересма-тривалъ свои впечатлѣнія, чтобы написать такія вещи, какъ «Четыре дня», «Воспоминанія рядового Иванова», «Красный цвѣтокъ», «Надежда Николаевна»! Обстоятельства же, какъ на-рочно, слагались такъ, что по преимуществу тѣ, а не пныя впе-чатлѣнія давала ему жизнь. Въ самую цвѣтущую и жизнера-достную пору жизни онъ познакомился съ ужасами самаго ди-каго и безсмысленного дѣла, которое только свойственно людямъ; затѣмъ, до самой смерти, съ незначительными перерывами жилъ въ Петербургѣ. Я не могу, конечно, сказать, что преобладающій тонъ петербургской жизни въ свою очередь напоминаетъ что-либо дикое и безсмысленное... во всякомъ случаѣ это горнило всякихъ новостей, событий, слуховъ,—мало радостныхъ, если при-помнить годы, въ которые жилъ тамъ Гаршинъ,—день ото дня, годъ отъ года, вливало въ него свой ядъ, не давая взамѣнъ по-чити никакого удовлетворенія, никакихъ надеждъ.

Вспоминаю одно изъ такихъ «нерадостныхъ» событий... Это
было въ началѣ 1880 года, въ первые дни назначенія графа
Лорисъ-Меликова. Всеволодъ Михайловичъ все время страшно
волновался по поводу «события», измѣнился до неузнаваемости,
часто плакалъ и, наконецъ, обратился съ умоляющею просьбою
къ лицамъ, еще могущимъ отвратить «событие». Послѣ, когда все
кончилось, когда, къ довершенію ужаса, ему самому, глазами
свопми пришлось увидѣть частичку «события»,—онъ торопливо,
съ какимъ-то трепетнымъ чувствомъ испуга и отчаянія, въ ка-

49

комъ-то нервическомъ и болѣзненномъ безпокойствѣ покинулъ Петербургъ... Хотѣлъ посѣтить Кишиневъ и театръ бывшей войны для предполагаемой большой работы «Люди и война», прожить часть лѣта у своихъ родныхъ въ Харьковской губерніи... Еще отъ 15 апреля 1880 года я получилъ отъ него письмо изъ харькова, подтверждающее эти намѣренія; въ письмѣ рѣшительно не было никакихъ зловѣщихъ признаковъ, а между тѣмъ, кажется, въ концѣ того-же мѣсяца онъ уже окончательно заболѣлъ и переживалъ тотъ характерный и многозначительный процессъ душевнаго разстройства, который впослѣдствіи съ такою силой изобразилъ въ «Красномъ цвѣткѣ».

Не могу не упомянуть здѣсь, что Всеволодъ Михайловичъ, разсказывая мнѣ долго спустя о томъ состояніи, которое предшествовало его болѣзни, о тѣхъ ощущеніяхъ и мысляхъ, съ которыми онъ уѣзжалъ изъ Петербурга, о тѣхъ перемѣнахъ мрака и свѣта, которыми волновалась его измученная и обезпокоенная душа,—съ чувствомъ живѣйшаго умиленія вспоминалъ о томъ, какъ съ дороги изъ Тулы пошелъ онъ пѣшкомъ въ Ясную Пояну къ незнакомому ему въ то время графу Л. Н. Толстому, о разговорѣ съ нимъ, длившемся всю ночь, и о томъ, что считаетъ эту ночь «лучшей и счастливѣйшей» въ своей жизни. Это, я думаю, поясняетъ нѣкоторую черточку въ характерѣ и настроеніи покойнаго писателя.

Потомъ, три года спустя, я его встрѣтилъ въ Петербургѣ опять совершенно здоровымъ и опять съ неизмѣннымъ выражениемъ грусти и задумчивости на лицѣ. Съ внѣшней стороны его положеніе и тогда, и въ особенности послѣ, казалось совсемъ хорошимъ. Онъ женился на дѣвушкѣ, которую давно зналъ и любилъ, имѣлъ достаточный заработокъ и притомъ, помимо литературнаго труда, имѣлъ многочисленныхъ друзей, признанный талантъ, почитателей, однимъ словомъ — все, чтò такъ великолѣпно удовлетворяетъ средняго человѣка. И однако я читаю въ письмѣ его отъ 17-го июля 1884 г.: «Вернулся въ Петербургъ, живу очень благополучно, чтò, какъ сами знаете, рифмуетъ съ словомъ «скучно». — Знавшіе Гаршина отнюдь не скажутъ, что это

Отдѣлъ I.

4

50

только фраза, да онъ и не былъ способенъ говорить, или писать
фразы. Незнавшіе его склонны объяснять такое состояніе души
опять-таки болѣзнью, на которую столь часто ссылаются,— потому-
что если не болѣзнь, разсуждаютъ они, то чего бы еще нужно
человѣку?

Но дѣло-то въ томъ, что такіе люди, какъ Гаршинъ, не жи-
вутъ въ одиночку, не радуются и не страдаютъ одинъ-на-одинъ.
Имъ недостаточно того, чтó составляетъ мечту средняго чело-
вѣка. Подобно тому, какъ герой одного изъ его разсказовъ,
Гаршинъ «не могъ жить за свой собственный страхъ и счетъ;
ему непремѣнно нужно было связать себя съ общей жизнью:
мучиться и радоваться, ненавидѣть и любить не ради своего я,
все пожирающаго и ничего взамѣнъ недающаго, а ради общей
людямъ правды». Онъ и связалъ себя съ этой общей жизнью,
никогда однако не рѣшаясь «ненавидѣть» и постоянно отравляя
«радости» «мученіемъ». Понятно, что такая невыгодная «связь»
не далась ему даромъ... Личнос благополучіе можетъ-быть за-
ставляло его страдать тѣмъ болѣе: ужъ слишкомъ, по его мнѣ-
нію, оно шло въ разрѣзъ съ «неблагополучіемъ», царящимъ въ
мірѣ.

И подобно тому, какъ это шло въ разрѣзъ съ тѣмъ,—раз-
двояли и смущали его душу тѣ настроенія, которыя онъ самъ
съ неподражаемой простотою и правдою изобразилъ въ липѣ
«художниковъ» — Дѣдова и Рябинина. Изъ впечатлѣній личнаго
моего знакомства съ нимъ, изъ его произведеній, изъ многихъ
его вкусовъ и склонностей для меня какъ нельзя болѣе ясно,
что въ немъ самомъ жили эти Дѣдовъ и Рябининъ. Какъ пер-
вый, онъ чувствовалъ прелесть красокъ, красоту солнечнаго за-
ката, красоту горячихъ тоновъ кумача, освѣщеннаго заходящимъ
солнцемъ, мирную и свѣжую поэзію «майскаго утра», когда
«чуть колышется вода въ прудѣ, ивы склонили на него свои
вѣтви; востокъ загорается, мелкія перистыя облачка окрасились
въ розовый цвѣтъ; женская фигурка пдетъ съ крутаго берега
съ ведромъ за водой, спугивая стаю утокъ»... И съ другой сто-
роны, это—Рябининъ, истерзанный видомъ и воспроизведеніемъ