— 25 —

— А что тебя угодно, г. Пучинелла? отвечает шарманицикъ.

Пучинелла проситъ его сыграть „По улицѣ мостовой“; музыкантъ торгуется: да что съ тебя, мусью? 25 рублей ассигнаціями!

Пучинелла. Да я и отъ роду не видалъ 25 рублей, а помоему полтора рубля шесть гривень.

Музыканть. Ну, хорошо, мусью Пучинелла, мы съ тобою разсчитаемся. Сказавъ это, онъ принимается вертѣть ручкою органа.

Звуки „По улицѣ мостовой“ находятъ теплое сочувствіе въ сердцахъ зрителей: дюгій парень шевелитъ плечами, раздаются прищелкиваніе, притоптываніе.

Но вотъ надъ ширмами является новое лицо: капитанъ-исправникъ; ему нуженъ человѣкъ въ услуженіе; музыкантъ рекомендуетъ мусью Пучинелла.

— Что вамъ угодно, ваше высокоблагородіе? спрашиваетъ Пучинелла.

— Что ты очень хорошій человѣкъ, не желаешь ли идти ко мнѣ въ услуженіе?

Пучинелла торгуется; онъ неизвѣстно почему не доверяетъ ласкамъ капитана-исправника; публика живо входитъ въ его интересы.

Капитанъ-исправникъ. Экой, братецъ, ты со мною торгуетъся! много ли, мало ли, ты станешь обижаться.

Пучинелла. Не то, чтобы обижаться, а всѣми силами стану стараться!

Капитанъ-исправникъ. У меня, братецъ, жалованье очень хорошее, кушанье отличное, пудъ мякины да полъ-четверика гнилой рябины, а если сходишь къ мамзель Катеринѣ и отнесешь ей записку, то получишь 25 рублей награжденія.

Пучинелла. Очень хорошо, ваше благородіе, я не только записку снесу, но и ее приведу сюда.

Публика смѣется довѣрчивому Пучинелла, который побѣжалъ за мамзель Катериною. Вотъ явлется и она сама на сцену, танцуетъ съ капитаномъ-исправникомъ и уходитъ. Толпа слушаетъ разиня ротъ, у нѣкоторыхъ уже потекли слюнки.

Новыя затѣи: Пучинелла хочетъ жениться; музыкантъ предлагаетъ ему невѣсту; въ зрителяхъ совершенный восторгъ отъ девяносто-девяти-пятней Матрены Ивановны, которая живетъ „въ Семеновскомъ полку, на уголку, въ

— 26 —

пятой ротъ, на Козьемъ-Болотѣ". Хотя Пучинелла и от-
казывается отъ такой невѣсты, но все-таки по свойствен-
ному ему любопытству стучитъ у ширмъ и зоветъ наре-
ченную. Вмѣсто Матрены Ивановны, выскакиваетъ собака,
хватаетъ его за носъ и теребитъ что есть мочи.

Публика приходитъ въ неистовый восторгъ: „тащи его,
тащи... такъ, такъ, тащи его, тащи, тащи!..“ раздается
со всѣхъ сторонъ; Пучинелла валится на край ширмъ и
самымъ жалобнымъ голосомъ призываетъ доктора, не за-
бывая, однако, спросить, сколько будетъ стойть визитъ.

Является докторъ, исцѣляетъ Пучинелла и въ благо-
дарность получаетъ отъ него оплеуху.

За такое нарушеніе порядка и общественнаго спокой-
ствія, исполненный справедливаго негодованія капитанъ-
исправникъ отдаетъ Пучинелла въ солдаты.

— Ну-ка, становись, мусью, говоритъ капралъ, воору-
жая его палкою, — послушай! на кра-улъ!

По исполнительной командѣ, Пучинелла начинаетъ ду-
шить своего наставника вправо и вѣльво, къ величайшему
изумленію зрителей. Ясно, что такого рода буянъ, сума-
сбродъ, безбожникъ, не можетъ болѣе существовать на
свѣтѣ; мѣры нѣтъ его наказанію: человѣческая власть не
въ состояніи унять его, и потому самъ адъ изрыгаетъ
чорта, чтобы уничтожить преступника.

Комедія кончается; Петрушка, лицо неразгаданное, ми-
очическое, неумѣстнымъ появленіемъ своимъ не спасаетъ
Пучинелла отъ роковой развязки, и только возбуждаетъ
въ зрителяхъ недоумѣніе. Неунывающій Пучинелла садит-
ся верхомъ на чорта (необыкновенно похожаго на козла),
но чортъ не слушается: всадникъ зоветъ Петрушку на по-
мощь, но уже поздно: приговоръ изреченъ, и Пучинелла
погибаетъ образомъ весьма достойнымъ сожалѣнія, то-
есть исчезаетъ за ширмами.

Раздается финальная арія, представленіе кончилось.
Публика чрезвычайно довольна, но когда шарманщикъ
взялъ бубенъ, завертѣлъ его на мизинцѣ и сталъ обходить
зрителей, толна замѣтно стала рѣдѣть. Первыми дезертё-
рами оказались два солдата и баба съ вѣникомъ подъ
мышкою; ревъ дѣтей, на минуту умолкнувшій, возобно-
вился съ большей силой и заставилъ мамокъ поскорѣе
удалиться; словомъ, изъ толны утекали поминутно. Къ со-
вершенному отчаянію шарманщика, даже и самъ толстый
господинъ въ очкахъ, остановившійся послушать комедію,

— 27 —

посмотрѣлъ на бубенъ, подносимый ему шарманщикомъ, какъ бы не понимая, чего хотѣлось просителю; съ горя, шарманщикъ обратился къ ложамъ, то-есть къ окнамъ, въ которыхъ все еще торчали головы любопытныхъ; на-конецъ, одинъ пятакъ упалъ, звенья и прыгая, на мосто-вую, за нимъ другой, потомъ третій, брошенный собствен-норучно сыномъ Федосея Ермолаевича, которому папенька вручилъ его съ наставленіемъ: „бось ему, душенька, въ бубенъ“.

— Нѣтъ, нѣтъ, то, то, они вотъ, такъ вотъ все игра-ютъ? твердилъ упрямый мальчишка...

Пятакъ какъ-то неловко упалъ между камнями; тутъ чиновникъ въ красной ермолкѣ, не давшій рѣшительно ничего и болѣе другихъ х.люпотавшій о начатіи комедіи, принялъ необыкновенное участіе въ судьбѣ шарманщика.

— Направо, направо, кричалъ онъ, указывая ему паль-цемъ на то мѣсто, куда упалъ пятакъ.— Еще правѣе... эхъ, братецъ! не туда! говорятъ тебя, правѣе.

— Направо, теперь еще немножко назадъ, слышался голосъ изъ другого окошка.

„Эхъ вы“, думалъ шарманщикъ, нагибаясь, чтобы под-нять деньги, „х.люпотать-то ваше дѣло, на то вы мастера, а вотъ какъ самому положить что-нибудь, такъ нѣтъ... эхъ! житье, житье!“

Шарманку сняли, и подъ звуки плачевной музыки она тронулась съ мѣста; толпа расходилась; чѣмъ бы, кажется, и все должно было кончиться, но тутъ случилось обстоя-тельство, котораго пропустить невозможно. Дождь, накра-пывавший еще до окончанія комедіи и непримѣчаемый увлекшеюся публикой, полилъ какъ изъ ведра; чиновникъ въ очкахъ, по благоразумному своему обыкновенію въ та-кихъ случаяхъ, полѣзъ въ карманъ, чтобы вытащить от-туда платокъ и обернуть имъ еще новую шляну, какъ къ совершенному своему изумленію, вмѣсто платка, вытащить чью-то руку, уже прежде нырнувшую туда за платкомъ.

Чиновникъ обернулся, но мальчишка, нашъ старый зна-комый (это былъ онъ), однимъ движеніемъ руки вырвался изъ тисковъ оскорбленнаго чиновника, ринулся впередъ и исчезъ въ то. п. п.

— „Держи! держи!“ закричалъ чиновникъ; „держи! держи!“ раздалось повсюду, „держи!“ закричали масте-ровые.

Дворъ опустѣлъ до единаго; одинъ только мужикъ, вос-

— 28 —

торженно хохотавшій отъ самаго начала до развязки,
остался на прежнемъ мѣстѣ; улыбка удовольствія еще не
покидала лица его; онъ осмотрѣлся кругомъ, взглянулъ на
то мѣсто, гдѣ стояла шарманка, не забылъ посмотрѣть на
окна, которые запирались отъ проливного дождя и, сдѣ-
лавъ недовольную мину, отправился къ воротамъ.

Подъ воротами онъ встрѣтилъ бѣдную собачонку, дро-
жавшую отъ холода и прижимавшуюся къ стѣнкамъ. Мужикъ
остановился, посмотрѣлъ на нее пристально, нагнулся къ
ней какъ можно ближе и произнесъ: „озябла!..“ послѣ чего
тотчасъ же покинулъ дворъ, весьма довольный собою.

VII.

Заключеніе.

Случалось ли вамъ идти когда - нибудь осенью поздно
вечеромъ по отдаленнымъ петербургскимъ улицамъ?

Высокія стѣны домовъ, изрѣдка освѣщенныя тусклымъ
блескомъ фонарей, кажутся еще чернѣе неба; мѣстами,
зданія и сѣрыя тучи сливаются въ одну массу и огоньки
въ окнахъ блестятъ, какъ движущіяся звѣздочки; дождь
съ однообразнымъ шумомъ падаетъ на кровли и мостовую;
холодный вѣтеръ дуетъ съ силою и, забиваясь въ ворота,
стонетъ жалобно; улицы пусты, кое-гдѣ плетется развѣ
запоздалый пѣшеходъ, или тащится извозчикъ-ночникъ,
проклиная ненастье; но скоро все утихаетъ, изрѣдка только
слышатся продолжительный свистъ на каланчѣ, или скрипъ
барки, качаемой порывыми вѣтра, и снова все погружается
въ безмолвіе.

Погода всегда имѣетъ сильное вліяніе на расположеніе
духа, и вамъ какъ-то невольно становится грустно. По-
степенно одна за другою приходятъ на умъ давно забытыя
горести; одно печальное, неотрадное наполняетъ душу и
невыразимая тоска овладѣваетъ всѣмъ существомъ вашимъ...

Вы входитите въ глухой, темный переулокъ; сердце ваше
сжимается еще сильнѣе прежняго. Высокіе заборы исче-
заютъ въ темнотѣ; полуразвалившіяся лачужки безъ при-
знака жизни, все пусто, ни живой души, развѣ пробѣжить
мокрая собачонка, фыркая и чутко обнюхивая, въ тщет-
ной падежѣ напасть на слѣдъ потеряннаго хозяина...
Вдругъ посреди безмолвія и тишины раздается шарманка;
звуки „Ючинушки“ касаются слуха вашего, и фигура
шарманщика ослѣро проходить мимо.

СОСТДКА.

(ПОВЕСТЬ.)

Второго августа 1844 года, въ 12 часовъ пополудни, молодой человѣкъ, весьма недурной наружности, въ сѣромъ пальто и новомодной шляпѣ, вошелъ на дворъ одного изъ самыхъ высокихъ домовъ Щербакова переулка. Онъ служаинно прочелъ на ярлыкѣ, прилѣпленномъ къ воротамъ дома, слѣдующее: „Здѣсь оддается комната сатапленіемъ и прислуною въ 4-мъ этаже, спросить золотильщика Василья Ермилова Габкова“. Осмотрясь на стороны, молодой человѣкъ подошелъ къ низенькой подвальной двери съ надписью „дворникъ“ и постучался. Не получивъ, однако, никакого отвѣта, онъ обратился къ мальчику, возившему по двору башмакъ.

— Послушай, миленькій, сказалъ онъ,—не знаешь ли, гдѣ дворникъ?

Мальчишка остановился, поглядѣлъ на него минуты двѣ молча, потомъ ударилъ себя по икрамъ кнутикомъ и снова пустился вскачь.

— Чортъ бы побралъ проклятыхъ этихъ дворниковъ: никогда не добьешься толку! произнесъ юноша и схватился за звонокъ первой попавшейся на глаза двери.

— Вамъ кого надо? спросила сухощавая, длинная женщина въ чепцѣ и кацавейкѣ.

— Позвольте узнать, не здѣсь ли отдается квартира?

— Что это вы, батюшка! какая тутъ квартира! что приходите стучаться!.. Спросили бы прежде у дворника...

— Не нашелъ его...

— Ну, такъ подождали бы... Такъ дѣлать не приходится.

— 31 —

Сказавъ это, старуха безъ дальнихъ объясненій захлопнула ему подъ носъ дверью. Молодой человѣкъ былъ въ весьма затруднительномъ положеніи, понятномъ развѣ тѣмъ только изъ злополучныхъ обывателей Петербурга, которые сами вынуждены отыскивать себѣ квартиры. Положеніе его было тѣмъ болѣе непріятно, что изъ оконъ начали высовываться головы любопытныхъ. Онъ готовился уже вернуться подъ ворота, съ твердымъ намѣреніемъ отыскать другое жилье, какъ кто-то изъ зрителей крикнулъ ему: „Да вамъ кого надо?“

— Въ этомъ домѣ, кажется, квартира отдается?..

— Такъ давно бы сказали!.. Пожалує сюда... вотъ здѣсь, здѣсь, все прямо по лѣстницѣ, первая дверь направо.

— Слава тебе! Господи! произнесъ молодой человѣкъ, слѣдуя по указанію голоса. „Ну, лѣстница еще не дурна!“ думалъ онъ. „Кажется, и фонарь горить по ночамъ... Нѣ сколько дурной запахъ... вирочемъ, это еще не большая бѣда: на старой квартирѣ было гораздо хуже“.

Онъ постучался у двери. Изъ нея выглянула неуклюжая, непомѣрно толстая кормилица, съ ребенкомъ на рукахъ, который кричалъ во всю мочь.

— Здѣсь живетъ золотильщикъ?

— Какого нашли золотильщика!.. никакого нѣтъ золотильщика...

— Ахъ, Боже мой! мнѣ именно показали внизу, что здѣсь квартируетъ Василій Ермиловъ.

— Такъ вы бы такъ и сказали!.. Здѣсь, батюшка, ступайте налѣво-то...

Молодой человѣкъ поблагодарилъ и постучался налѣво.

— Кого вамъ угодно? произнесъ басомъ мужчина въ очкахъ и въ халатѣ.

— Извините... не здѣсь ли отдается комната?

— Здѣсь, здѣсь! извольте только подождать: я сейчасъ вынесу ключъ... вотъ и дверь квартиры.

— Да это чудо! почти вскрикнулъ юноша. —Отдѣльный входъ! Признаюсь, вотъ была бы находка!.. Боюсь только, дорого запроситъ. Надо еще заплатить за нынѣшній мѣсяцъ сапожнику... Ну, да посмотримъ: можетъ и хватитъ.

— Извольте войти, сказалъ басъ, отворяя двери и вводя молодого человѣка въ небольшую продолговатую комнату о двухъ окнахъ, выходившихъ на улицу. — Вотъ квартира... и жили все хорошіе люди: повивальная бабушка

— 32 —

одна простояла три года сряду... дочку выдала замужъ, такъ съѣхала... чиновникъ также жилъ—годъ что ли-то, да мы сами этому отказали: пилъ больно—мы такихъ не держимъ... у насъ все хорошіе люди живутъ; также мамзель какая-то перехала было и хорошо платила, да тоже держать не стали: шумливая такая! Бывало, всю ночь спать не даетъ—пиръ подыметъ, содомъ...

— Скажите же, сколько они вамъ платили?

— Вотъ видите ли, батюшка, у насъ крайняя цѣна: я вамъ доложу, менѣе 20 рублей комната эта никогда не хаживала; а насчетъ ухода будьте благонадежны, лучше нигдѣ не найдете. Зимою, доложу вамъ, баня, сущая баня! и выйти не захстите... Вотъ, извольте видѣть, и лежаночка есть...

— Да, квартира, дѣйствительно, недурна; но все-таки, послушайте, право, слишкомъ дорого...

— Ужъ вы насчетъ того будьте спокойны: сколько ни жило о сю пору жильцовъ, всѣ, всѣ, сударь, оставались довольны.

— Не можете ли хоть сколько-нибудь уступить?

— Да вамъ, позвольте спросить, какъ — самоварчикъ будетъ свой или хозяйский? и сапоги также чистить надо будетъ?

— Конечно, и сапоги... Вы согласитесь, мнѣ самому... это нѣкоторымъ образомъ...

— Такъ извольте посудить теперь, можно ли взять дешевле: вѣдь у насъ также своя работа идетъ...

— Кто же у васъ прислуживаетъ?

— Я или, если угодно, хозяйка моя... будьте благонадежны, останectесь довольны; полы будемъ мыть каждую недѣлю,— все будетъ въ исправности.

— Хорошо, я оставлю за собою квартиру, только, покажуяста, чтобъ все было, какъ вы говорите.

— Ахъ, сударь! какие вы, право! ужъ будьте благонадежны. Намъ не впервые жильцовъ держать: слава Господу Богу! перебывало много...

— Что жъ, задатокъ вамъ надо?

— Сами извольте знать—порядокъ.

— Вотъ вамъ покуда пять рублей; больше, право, не могу.

— Покорно благодаримъ; а позвольте узнать, сударь, какъ васъ звать по имени и отчеству?

— Петръ Пвановичъ.

— 33 —

— А фамилія какъ? позвольте спросить.

— Ласточкинъ.

— А когда, сударь, переѣзжаете къ намъ?

— Сегодня же; я даже думаю, никакъ не позже шестого часа. Покуда прощайте. Мне нужно еще кое-что приготовить.

— Мое почтеніе! дай вамъ Богъ всякаго благополучія! отвѣчалъ золотильщикъ Василій Ермиловъ, отворяя дверь и выпуская новаго жильца своего на лѣстницу. — Будьте благонадежны, продолжалъ онъ, — останётесь, останётесь довољны!

Часа два спустя послѣ найма квартиры, на тотъ же дворъ въѣхали съ шумомъ длинныя дроги помового извозчика, навьюченныя мебеллю и пожитками Петра Иваныча Ласточкина. Самъ онъ слѣдовалъ за ними на дрожкахъ, тщательно прикрывая фалдами своего пальто чайникъ, два стакана и нѣсколько блюдечекъ. Не должно удивляться быстротѣ, съ какою переселился Петръ Иванычъ изъ одной квартиры на другую: движимаго имущества у него было не Богъ знаетъ сколько; если хотите, можно даже пересчитать его по порядку: диванъ, обвернутый нѣсколько попестрымъ, полнявшимъ ситцемъ съ разводами, комодъ, четыре стула, изъ которыхъ два врядъ ли даже могли носить это названіе: на каждомъ недоставало двухъ ножекъ; письменный небольшой столикъ краснаго дерева, двѣ подушки, завязанныя въ простыню, вольтеровскія кресла, обитыя красною байкою, ощеливавшегося мѣстами рогожу и паклю, два чубука, жестяная сахарница, сапожная щетка и, упомянутые выше, чайникъ, стаканы и блюдечки.

Когда Ласточкинъ въѣхалъ на дворъ, имъ снова овладѣло непріятное чувство. Иль всѣхъ почти оконъ торчали головы и глядѣли на его пожитки. Петру Иванычу было тѣмъ болѣе досадно, что въ числѣ любопытныхъ находилось нѣсколько хорошенькихъ женщинъ. — „Какъ это“ — думалъ онъ, стараясь прикутать чайникъ и блюдечки — „ахъ, какъ это непріятно!.. Чего онъ не видали... и угодрила же меня нелегкая взять съ собою проклятую эту посуду!.. Ну, какъ я теперь встану?..“ Положеніе Петра Иваныча было, дѣйствительно, очень непріятно; онъ желалъ въ эту минуту провалиться сквозь землю.

— Что жъ, баринъ, не слѣзаете? сказалъ извозчикъ. — Вы не рядились, что ждать станете.

Сочиненія Д. В. Григоровича. Т. І.

3

— 34 —

— Сейчасъ, братецъ, погоди... Послушай, дворникъ! — дворникъ!.. Ахъ, Боже мой, его опять нѣтъ!.. Любезный, сказалъ онъ ломовому, — послушай, позови сюда моего хозяина... ступай все прямо по лѣстницѣ, первая дверь нальво.

Число зрителей въ окнахъ увеличивалось. Петръ Пванычъ сидѣлъ какъ на итогахъ. Онъ уже задумывалъ было сунуть какъ-нибудь подъ дрожки чайникъ и стаканы; но, къ счастью, подоспѣлъ Василій Ермиловъ и предупредилъ несчастіе. Петръ Иванычъ осторожно подать ему изъ-подъ фалды посуду, сказавъ шопотомъ: „пожалуйста, чтобъ не видали“, на что Василій Ермиловъ отвѣчалъ ему: „ничего-съ, будьте благопадежны!“ и вслѣдъ затѣмъ, къ общему соблазну, сунулъ чайникъ подъ-мышку. Петръ Иванычъ побагровѣлъ и, чтобы поправиться, поспѣшилъ вынуть изъ кармана довольно красивенькій кошелекъ.

— Вотъ тебя, братецъ! громко произнесъ онъ, подавая извозчику плату. — Ты, правда, хорошо везь — вотъ тебя еще двугривенный... надо, надо прибавить.

Петръ Пванычъ всыпалъ деньги въ кошелекъ и, какъ бы вовсе не замѣчалъ устремленныхъ на него взоровъ обычателей, бросилъ его съ невыразимою безпечностью на дно своей шляпы; послѣ чего обратился онъ къ ломовому:

— Вотъ видишь ли, братецъ, ты привезъ мебель для кухни, теперь поѣдешь за другою. Ступай сюда, любезный, я покажу тебя, куда носить.

Когда ломовой очутился на лѣстницѣ, Петръ Пванычъ продолжалъ: „Снеси-ка все это покуда наверхъ, а за другою мебелью сѣздишь завтра — я пришлю за тобою — теперь уже поздно“. Ласточки вступилъ въ новое свое жилище не безъ особенного удовольствія и немедленно приступилъ къ его устройству. Когда мебель была внесена, онъ расплатился съ извозчикомъ весьма сухо, такъ что тотъ почесалъ за ухомъ и сказалъ: „эхъ, баринъ!“ на что Петръ Пванычъ, конечно, ничего не отвѣтилъ и обратился только къ хозяину съ просьбою не безпокойтаться болье, увѣряя его, что самъ все хорошо уладить и устроить.

— Вы, сударь, извольте постучать въ стѣнку, вотъ въ это самое мѣсто, когда вамъ будетъ чего угодно — водицы или самоварчика — такъ я тотчасъ же и приду къ вамъ.

— Хорошо, хорошо.

— 35 —

Оставшись наединъ, молодой человѣкъ отперъ всѣ ящики и сталъ по очереди выкладывать разные предметы, неразлучные съ житейскими потребностями. Прежде всего явились на свѣтъ пестрый халатъ, который тутъ же замѣнилъ липнюю одежду, обременявшую его владѣльца; за нимъ послѣдовали кофейникъ, нѣсколько ложечек изъ новаго металлическаго состава, шандалы, чернильница, бронзовая собачка и портретъ какого-то господина со звѣздою — должно-быть, начальника Ласточкина, обнесенный въ богатую рамку. Не мѣшаетъ здѣсь замѣтить, что Ласточкинъ потратился на рамку не столько изъ уваженія къ лицу, изображенному на картинѣ, сколько для того, чтобы иметь хорошую, пріятную для взора вещицу. Онъ до страсти любилъ хорошенькія вещицы и часто, имѣя въ виду всего-на-все нѣсколько цѣлковыхъ, изъ которыхъ конейки были расчислены на весь мѣсяцъ, онъ не въ состояніи былъ удержаться, чтобы не купить какой-нибудь фарфоровой вазочки, прессъ-папье, раковины, статуетки, или другой бездѣлцы, заставлявшей его голодать иногда по недѣлямъ—таково вліяніе страсти! Петръ Иванычъ, сверхъ того, былъ заклятой библиоманъ: онъ не могъ глядѣть равнодушно на красивыя, привлекательныя обертки и переплеты французскихъ книгъ, и хотя самъ плохо зналъ этотъ языкъ, но никогда не выдерживалъ характера и накупалъ парижскихъ брошюрокъ во сколько хватало денегъ. Онъ любилъ книгу болѣе какъ пріятное украшеніе на письменномъ своемъ столикѣ, и потому-то самому, мнѣ кажется, такъ рѣдко можно было найти у него русское изданіе. Вскорѣ всѣ эти сокровища явились налицо, но не въ безпорядкѣ, какъ водится обыкновенно у молодежи: нѣтъ! Петръ Иванычъ любилъ порядокъ, аккуратность. Книжки поднялись правильными пирамидами, основаніе которыхъ составляли толстые томы, за ними шли среднія, потомъ самыя маленькія книжонки и, наконецъ, пирамиды завершались непремѣнно какимъ-нибудь прессъ-папье, или раковиною, или даже фигурною трубкою. Ласточкинъ никакъ не допустилъ бы, чтобъ та или другая вещица выступала угромъ: избави Боже! у него все было прилажено, прилизано и приглажено наилучшимъ порядкомъ.

Окончивъ уборку стола, что заняло не мало времени, онъ сталъ готовить постель. Съ видимымъ наслажденіемъ покрылъ онъ диванъ облою, какъ снѣгъ, простынею, укра-

3*

— 36 —

силъ одинъ конецъ его горкою изъ тщательно взбитыхъ подушекъ и съ большимъ еще удовольствіемъ набросилъ на все это пестрое камчатное одѣяло, только что купленное имъ на Щукиномъ дворѣ. Когда все было готово и ничего не оставалось украшать и убирать, Петръ Иванычъ придвинулъ къ столу вольтеровскія кресла, подперъ недостающую ножку толстымъ томомъ „теоріи изящнаго“, стоившей когда-то большихъ пожертвованій, но переплетъ которой сгорѣлъ несчастнымъ случаемъ; потомъ Петръ Иванычъ набилъ трубку, закурилъ ее, опустился въ кресла и, окинувъ самодовольнымъ взоромъ комнату, произнесъ:

— А что? вѣдь, ей-Богу, не дурно! Право, многіе поваждовали бы моей горенкѣ. Кто чтò ни говори, а отъ жильцовъ всегда лучше навимать; по крайней мѣрѣ, самъ себѣ господинъ — знать не хочешь этихъ Филекъ и Фомокъ. Ей-Богу, славно!.. У! какъ расходится Воробевъ, когда увидитъ все это!.. Ахъ, да, я и забылъ: онъ вѣдь обещался сегодня прийти помочь мнѣ переѣхать... сумасшедшая головушка! Вѣрно въ Александринскомъ театрѣ. Радъ, что получилъ вчера жалованье — пошелъ теперь транжирить. Чортъ знаетъ, чтò это за человѣкъ—рѣшительно безъ всякаго характера!.. Мнѣ кажется, однако, продолжалъ онъ. оглядывая письменный столикъ, — мнѣ сдается, если бъ вотъ эту раковину положить на „Донъ-Кихота Ламаншскаго“, оно вышло бы лучше... да, дѣйствительно... а бронзовую собачку поставлю сюда... Наконецъ-то удалось перебраться изъ проклятой этой Коломны! Какая же разница: здѣсь просто раздолье. Невскій подъ бокомъ, стонѣть только пройти Троицкую улицу; наконецъ и та еще выгода, что находился почти въ центрѣ города: Излеръ, Казанскій соборъ, Милютины лавки—рукой подать. Вотъ развѣ насчетъ прекраснаго пола не такъ привольно... Ну, да авось! я уже замѣтилъ кой-кого на дворѣ...

Петръ Иванычъ былъ внезапно прерванъ посреди своихъ размышленій страшнымъ шумомъ, поднявшимся на лѣстницѣ.

— Такъ! такъ! вскрикнулъ онъ, — это непремѣнно Воробевъ. Не можетъ никакъ безъ скандала!.. Чего добраго, подумаютъ еще и Богъ знаетъ кто сюда переѣхалъ... Рѣшительно компрометируетъ!

Петръ Иванычъ бросился къ двери; но не успѣлъ онъ сдѣлать двухъ шаговъ, какъ она съ трескомъ растворив-

— 37 —

лась, и въ комнату в.летълъ Воробевъ. Въ полурастворенныхъ дверяхъ показался Василей Ермиловъ съ недоумѣвающею миною, выражавшею, однако, довольно ясно, что „если-де васъ безпокоять, то будьте благонадежны: можно и выпроводить гостя“.

Шумъ, произведенный Воробевымъ на лѣстницѣ, и особенно появленіе хозяина сильно сконфузили Петра Иваныча.

— Помилуй, братецъ! чтò ты дѣлаешь? на чтò же это похоже? сказалъ онъ, стараясь всѣми силами освободиться изъ объятій Воробева. — Ты меня компрометируешь!.. Это, братъ, просто...

— Душа, душа! кричалъ Воробевъ, продолжая мять Ласточкина. — Прости, братъ! ей-Богу, не зналъ!.. Ахъ! если бъ ты могъ постичь, если бъ ты только въ состояніи былъ постигать... Да, вотъ новая твоя квартира... хорошо, хорошо... и окно на улицу и лежанка... Петя! Петя! нѣтъ... да чтò тутъ! просто невыразимо...

И Воробевъ не переставалъ осыпать Ласточкина поцѣлуями.

— Полно, пусти меня! говорилъ тотъ,—оставь, пошелъ... какъ это несносно!.. сядь, пожалуйста!..

— Квартира чудо! сказалъ Воробевъ, выпуская Ласточкина, — прелесть! и книжечки и все это... а я... ахъ, если бъ ты зналъ!..

— Сними шляпу, поставь ее... нѣтъ, нѣтъ, не сюда... поставь на лежанку: я нарочно назначилъ это мѣсто для шляпъ... Ну, разсказывай, чтò такое?

— Да ты спроси прежде, гдѣ былъ...

— Вѣрно, въ театрѣ?

— Въ Александріи, братъ, въ Александріи!.. Представь себѣ: Отецъ и дочь, Хороша и дурна, Харьковскій женихъ и Суматоха въ Щербаковомъ переулкѣ!.. Ну, какъ тутъ устоять?.. Синюшку отдалъ; но зато сколько наслажденія, сколько, братъ, новыхъ впечатлѣній! Мартыновъ рѣшительно на этотъ разъ превзошелъ самого себя; а Максимовъ... Ахъ, если бъ ты слышалъ, какъ пропѣла романъ Самойлова — съ ума сойти! Скажу тебе и про Гриневу: мила, мила до безкопечности! Съ какимъ чувствомъ спѣла она послѣдній куплетъ: „Но зеркало душѣ не говорилъ!“

Воробевъ сидѣлъ руляду.

— Вѣрю, вѣрю! перебилъ Ласточкинъ. — Но чѣмъ же проживешь, братъ, до перваго числа сентября, а? Опять будешь сидѣть на ячменномъ кофе?..

— 38 —

— Э, полно! чтò ячменный кофе! чтò деньги! для меня они просто — фу! Миѣ, братъ, давай театръ — я жажду театра; а тамъ хоть трава не расти!.. То-есть, если бъ ты только зналъ, чтò со мною было!.. Театръ полнымъ-полнёшенекъ; Василій Андреевичъ Каратыгинъ былъ превосходенъ въ „Отцѣ и дочери“! Когда онъ произнесъ: „И въ хаось разрушеннąю міра гробницу дочери найду!“ весь театръ зарыдалъ; дамы такъ вотъ и заливаются... такъ и заливаются, я теобѣ говорю; стонъ, плачъ, рыданіе, скрежетъ зубовъ,—ну, просто съ ума сойти!

— Да, дѣйствительно, я помню и самъ — не могъ удержаться отъ слезъ; но это было въ „Королѣ Лирѣ“.

— „Отецъ и дочь“ право, также очень хорошо. Знаешь ли, Ласточкинъ, произнесъ Воробевъ, вскакивая со своего стула,—я открою теобѣ все, чтò лежитъ у меня на сердцѣ. Я давно хотѣлѣ это сдѣлать, но все еще какъ-то не рѣшался; а теперь... да, Ласточкинъ, теперь уже это дѣло рѣшенное... Послушай—я махну въ актеры!..

— Что ты, чтò ты! образумься!.. экъ куда метнулѣ!..

— А что жъ? Не лучше ли, по-твоему, корпѣть надъ бумагами да получать нахлобучки?.. Нѣтъ, Ласточкинъ, актеръ вещь великая!.. Сцена, лампы, публика сидитъ, актрисочки хорошенькія, ты съ ними со всѣми на ты... любовь, кулисы, громъ руколесканій, дрожь передъ поднятіемъ занавѣсы, а тутъ смотришь — оххнула увертюра: промъ, промъ, та, та, та... Вышелъ на сцену... „браво! браво!“ махнулъ рукой—„спускайте львовъ!“ и пошла писаться!.. Потомъ кончилъ роль, спустился въ кресла; всѣ взоры устремлены на одного тебя... хорошенькія женщины—ш-ш-ш-ш!.. Посмотрите, Вороѣевъ вонъ—вонъ сидитъ Воробевъ! а ты, усталый, бѣдный, полный еще ми нувшаго волненія, поглядываешь небрежно на сцену, гдѣ какой-нибудь водевилишко откалываютъ... Ахъ, не говори! лучше этого я, братъ, ничего не знаю... Ей-Богу, махну на сцену!

— Ты, просто, съ ума сошелѣ!.. Оно, конечно, не дурно; но чтобъ быть актеромъ, надо имѣть, братъ, таланть. Ты думаешь, вышелъ только, да крикнулъ: „спускайте львовъ!“ такъ теобъ сейчасъ и закидаютъ букетами, какъ какого-нибудь Рубинъ...

— Конечно, безъ таланта ничего быть не можетъ... Ну, что жъ! если не въ драму, такъ въ водевиль пойду— миѣ все равно. Экая штука—спѣть куплетъ! Кто жъ не

— 39 —

споет куплета... я тебя спрашиваю, кто не споет куплета?

— Иванъ, ты увлекаетесь, ей-Богу, увлекаетесь!..

— Не говори мнѣ этого. Ты вѣдь не знаешь, способенъ ли я, или нѣтъ?.. Ну! послушай, однако, Цетя, я голоденъ. Есть у тебя чай?

— Какъ не быть: слава Богу, не конецъ мѣсца. Я нарочно не пилъ: думалъ, что ты придержешь...

— Душка моя! подѣлуй ты меня... Ахъ, Петя! а всегда махну въ актеры!..

За чаемъ разговоръ вертѣлся около того же предмета.

— Послушай, Петя, сказалъ Воробевъ, когда подносъ съ чайникомъ и стаканами былъ вынесенъ Василиемъ Ермиловымъ изъ комнаты,— послушай, ты вѣдь меня любишь?

— Что за вздоръ!..

— Нѣтъ, отвѣчай прямо, любишь или нѣтъ?

— Ну, люблю.

— Въ такомъ случае доставь мнѣ одно удовольствіе... душечка, сдѣлай это для меня!

— Что такое?

— Ты знаешь мотивъ: „Здравствуй кумъ ты мой любезный, здравствуй кумушка моя?“

— Знаю.

— Возьми вотъ эту линейку и дѣлай такъ, какъ будто разыгрываешь ею, а я, между тѣмъ, отваляю куплетецъ.

— Что за пустяки!..

— Ну, если ты меня хоть сколько-нибудь любишь...

И Воробевъ, не дожидаясь отвѣта, усадилъ Петра Иваныча на концѣ комнаты противъ двери.

— Что жъ изъ этого будетъ? твердилъ тотъ,— что изъ этого будетъ?

— Видишь ли, я спрячусь за дверь, а ты, между почимъ, сыграешь ритурнель; но, смотри, какъ только вбѣту въ комнату, тотчасъ же и начинай.

Иванъ Иванычъ Воробевъ надѣлъ шляпу и вышелъ на лѣстницу.

Петръ Иванычъ Ласточкинъ началъ. Въ новой квартире произошла тогда довольно странная сцена.

Воробевъ вбѣжалъ сломя голову въ комнату, растопырилъ руки и запѣлъ синоватымъ голосомъ слова извѣстнаго куплета, между тѣмъ какъ его пріятель подтягивалъ сурдиною, подражая цѣлому оркестру. Куплетъ уже благочолучно близился къ концу, какъ вдругъ за стѣною послы-

— 40 —

шалось также чье-то пѣніе. Пріятели наши остановились. Топельский голосок продолжалъ:

Но листочкамъ онъ шумить,
Но кусточкамъ шелестить.

Петръ Пванычъ и Воробевъ посмотрѣли другъ на друга съ недовольствомъ.

— Что это? сказалъ первый, бросая свою импровизацию, скрипку на полъ, — кажется, женский голосъ!

— Еще бы, и прехорошенький!.. Слушай, Петя, слушай!.. Голосъ продолжалъ:

Ты не бойся, моя радость,
Не грусти, моя краса!
Не найдутъ тебя злодѣи,
Не отыщутъ твой пріюгъ...

— Какъ бы не такъ! воскликнулъ Воробевъ. — Петя, сдѣláемъ, братъ, штуку.

— Что?

— Ногоди, я спою ей.

— Постой! Какъ это можно! Вѣдь я только что перехвалъ: ты не на шутку можешь меня компрометировать.

Но замѣчаніе Петра Пваныча пришło слишкомъ поздно: Воробевъ затянулъ:

Онъ несетъ дѣвицъ вѣсточку
Отъ сердечнаго дружка!

Каково было изумленіе пріятелей, когда за стѣною послышались хохотъ и вслѣдъ затѣмъ новая пѣсня. Воробевъ бросился къ стѣнѣ и постучалъ пальцемъ; ему отвѣтили тѣмъ же.

— Полно, полно! говорилъ Пасточкинъ, удерживая друга, который начиналъ уже горячиться и барабанилъ что есть мочи въ стѣну.

— Сосѣдка! кричалъ Воробевъ, —а, сосѣдка!

— Что? поспышалось за стѣною.

— Вы чудо! вы ангелъ! вы прелесть! кричалъ Воробевъ.

— Перестань, ради Бога! чтò ты дѣлаешь?

— Ничего. Сосѣдка! а, сосѣдка!

— Что вамъ угодно?

— Слышите ли? вы божество, вы неземное, небесное явленіе.

— Перестань, сдѣлай милость, перестань!

— Сосѣдка!

— Бога ради, не кричите, поспышалось за стѣною, — молчите... лучше поспѣш... завтра...

— 41 —

У сосѣдки раздался мужской голосъ.

— Что ты на это скажешь, а? вымолвилъ Воробевъ, складывая накрестъ руки,— каково! и върно какая-нибудь хорошенькая!

— Ну, вотъ ужъ и хорошенькая! Да кто жъ тебя ска- залъ, что она хорошенькая?

— Кто бы тамъ ни говорилъ — пари держу.

— Э, полно! что за пустяки!

Поболтавъ еще нѣ сколько времени, пріятели наши раз- сталлись; за стѣною Василья Ермилова стукнула полночь.

Мысль о хорошенькой сосѣдке встревожила не на шутку нашихъ пріятелей. Едва успѣлъ уйти Воробевъ, какъ уже Ласточкинъ очутился у стѣны и прилѣпилъ къ ней ухо. „Экая досада“, думалъ онъ, „что все это случи- лось именно въ то время, какъ былъ Воробевъ! Я знаю, онъ начнетъ теперь обѣгать, кричать, суетиться и испор- титъ только дѣло... затѣетъ волокитство... Нѣтъ! да что жъ это такое, что я, въ самомъ дѣлѣ, байбакъ, что ли, какой? Она принадлежитъ мнѣ по всей справедливости, и мы посмотримъ...“ Размышляя такимъ образомъ, Петръ Иван- нычъ не отнималъ уха отъ стѣны: онъ надѣялся, что вотъ-вотъ услышитъ голосъ сосѣдки, и задумывалъ уже, какъ бы затѣять съ нею разговоръ. Онъ хотѣлъ, по бла- горазумному обыкновенію своему, сдѣлать все это скромно, потихоньку, такъ, чтобы не запугать сосѣдку и, между тѣмъ, чтобы не слишкомъ компрометировать самого себя; но тщетны были его ожиданія: за стѣною, какъ на зло, царствовало безмолвіе, изрѣдка развѣ прерываемое густымъ смѣхомъ мужчины. Петръ Ивановичъ начиналъ уже чув- ствовать что-то въ родѣ досады: онъ ревновалъ хорошень- кую сосѣдку. Кончилось тѣмъ, что въ третьемъ часу ночи, Ласточкинъ окончательно въ нее влюбился. Воображеніе рисовало ему очаровательную женщину, которая, не да- лѣе, какъ за тоненькою стѣною, покопилась въ великолѣп- номъ аристократическомъ будуарѣ, посреди роскоши и благоуханій (Петръ Иванычъ никакъ не соображалъ въ эту минуту, что сосѣдка жила въ Щербаковомъ переулѣхѣ д, вдобавокъ, въ четвертомъ этажѣ). Временами вообра- женіе уносило мечтательнаго юношу Богъ знаетъ въ ка- кія страны. Онъ видѣлъ себя обладателемъ прелестной сосѣдки; дверь пробита въ стѣнѣ; его комната съ ком- натою сосѣдки составляютъ одну квартиру. Оба они нѣ- сколько стѣснены въ денежныхъ обстоятельствахъ; но лю-

— 42 —

бовь, самая нѣжная, самая страстная любовь вознаграждаетъ ихъ за все. У Петра Иваныча залогъ любви: Петръ Иванычъ отецъ! Возлюбленная его шьетъ для ребенка платье, тогда какъ онъ глядитъ на нее глазами, полными слезъ. Ночь. Петръ Иванычъ возвращается домой продрогшій! и промокшій! онъ звонитъ у дверей скромнаго своего жилища. Ему отворяетъ она. Въ комнатѣ тепло, шинить самоваръ... малотка спитъ сладкимъ сномъ. Но грубый голосъ мужчины, раздававшійся за стѣною сосѣдки, снова возвращалъ его къ горькой действительности. Ласточкинъ проклиналъ тогда глупыя мечты свои, но все-таки не отнималъ уха отъ стѣны. Сонъ побѣдилъ, наконецъ, волненіе и безпокойство Ласточкина. Онъ свернулся на диванѣ и заснулъ, не забывъ напередъ перебрать въ головѣ всѣ возможные планы къ обладанію сосѣдки.

Со своей стороны, Воробевъ безпокойлся не менѣе Ласточкина. Онъ также повертывался съ боку на бокъ, и мысль о хорошенькой сосѣдкѣ Ласточкина точно такъ же не давала ему заснуть. Онъ успѣлъ уже сообразить всѣ возможные способы похищенія и обольщенія. „Досадно только то“, думалъ онъ, „что все это произошло на квартире Ласточкина. Ничего, однако, прибавилъ онъ тутъ же,—ничего... главное, умѣть повести дѣло... прекрасно! чудо! вскрикнулъ онъ, дѣлая salto mortale на кровати!— Напишу письмо, завтра же напишу, снесу его дворнику того дома, суну гривенникъ,— и дѣло въ шляпѣ!.. Именно вотъ такъ и начну: „сударыня!..“ Нѣтъ, лучше: „я васъ люблю давно, люблю страстно, безпредѣльно“... Кажется, это уже слишкомъ... лучше: „я къ вамъ пишу“... я, однако, гдѣ-то читалъ подобное начало... кажется, у Пушкина... Рѣшено!.. Моя дерзость, конечно, удивляетъ васъ, сударыня; но, зная заранѣе ангельскую доброту вашу, я рѣшился выразить все то, что уже давно... да!... все, что уже давно... давно...“ — II Воробевъ заснулъ подъ вліяніемъ счастливаго успѣха будущаго своего предпріятія.

Не мѣшаетъ воспользоваться сномъ обоихъ пріятелей, чтобы нѣсколько короче ознакомить съ ними читателя.

Ласточкинъ и Воробевъ, безспорно, самые добрые речьта изъ всего круга чиновной молодежи; каждому изъ нихъ не болѣе двадцати лѣть. Они не бѣдные, но родители ихъ, добрые провинціалы, опасались соблазна, которому подвергается юноша съ депрégами въ Петербургѣ, по ихъ мнѣнію, отличающемуся отъ Содома и Гомода

— 43 —

только прозвищемъ, опредѣлили имъ ежемѣсячную сумму, достаточную для одной необходимости. Ласточкинъ и Воробевъ поэтому частехонько бывали въ самомъ затруднительномъ положеніи. Первый, какъ уже известно, питалъ въ душѣ непреодолимое влеченіе къ хорошенькимъ ве-цицамъ, второй—къ Александринскому театру. Какъ тотъ, такъ и другой непрочь были сверхъ этого пообѣдать у Излера, прокатиться въ омнибусъ на Крестовскій, навязать на шею новенькій платочекъ отъ Чуркина, блеснуть на Невскомъ въ лактированныхъ сапожкахъ. Неля или по-финтить новыми перчатками Фроманто, и т. д.,—словомъ, любили то, что всѣ любить. Дѣло, однако, въ томъ, что, покутивъ въ первый день полученія депетъ у Излера, на другой день шли они въ ресторанъ Валабина, на третій въ Отель-ду-Норъ, а на четвертый отправлялись рука объ руку на Владимірскую, въ домъ Фридерикса, и закупали каждый по семи фунтовъ ячменнаго кофе, чтобы обезпечить себя на слѣдующіе двадцать пять дней отъ голодной смерти. Какъ пивался у нихъ этотъ ячменный кофе—дѣло известное: онъ замѣнялъ все—и завтракъ, и обѣдъ, и ужинъ. Два стакана утромъ и 10 сухарей въ 8 или 9 часовъ вечера, смотря по благоусмотрѣнію. Но не унывали Ласточкинъ съ Воробевымъ и въ тяжкія времена жизни; то одинъ забѣжить къ другому, то другой; вѣчно какой-нибудь веселый анекдотъ, вѣчно смѣхъ и хохотъ. Пріятели жили когда-то вмѣстѣ, но такъ какъ у Воро-бева находилось несмѣтное количество знакомыхъ, которые то и дѣло являлись пить чай и кофе, то оба они рѣшились разстаться для общей пользы. Дружба ихъ не потеряла, однако, нимало отъ подобнаго разрыва, и, какъ уже говорено было, не проходило дня, гдѣ бы не видались Ласточкинъ и Воробевъ.

На другое утро послѣ описанныхъ нами событий, Воробевъ всталъ раньше обыкновеннаго и тотчасъ же принялся сочинять письмо. Вотъ что написалъ онъ:

„Я не осмѣлился бы писать къ вамъ, сударыня, если бъ не зналъ заранѣе, что ангельская доброта ваша простить мнѣ мою дерзость. Какъ! неужели схоронить навсегда въ сердцѣ всѣ чувства, которые волнуютъ его?.. О! это было бы невыносимо! Нѣть, я не въ состояніи пережить такую муку!.. Узнайте же, сударыня, мою тайну: я васъ люблю!.. да, люблю давно, безпредѣльно! одного слова вашего довольно, чтобы заставить меня рѣшиться на все, даже на

— 44 —

преступленіе... Вы не знаете человѣка, который пишетъ къ вамъ эти строки, быть-можетъ, никогда даже не удостоивали бросить на него презрительнаго взгляда; но онъ!.. онъ давно слѣдитъ за вами, ловитъ каждое ваше движение, каждый взглядъ, усыпаетъ горячими подѣлами стопы божественныхъ ножекъ вашихъ — словомъ, любитъ васъ, какъ только можетъ любить человѣкъ!.. Простите мнѣ, умоляю васъ, сударыня — я несчастливъ! Этого достаточно, чтобы возбудить въ васъ сострадательность и симпатію... я страдаю, голова моя горитъ, все вертится и кружится передо мною... О! повѣрьте, я очень, очень несчастливъ!.. Прощайте...

Р. Ѕ. Надѣюсь, что письмо это останется между нами. Сожгите его".

— Нечего сказать, околесина порядочная! произнесъ Воробевъ, отирая потъ, выступившій на лбу.—Ну, да за-то эффективно! Я почти увѣренъ, что изъ-за него что-нибудь да выйдетъ.

Пванъ Пванычъ одѣлся съ необыкновенною поспѣшностію, хлебнулъ чаю ради третьяго числа и отправился къ дому, гдѣ жилъ Ласточкинъ. Онъ вступилъ подъ ворота и постучался къ дворнику

— Что надо? спросилъ тотъ, потирия ладонью заспаные глаза свои.

— Видишь ли, любезный, отвѣчалъ Воробевъ, трепля его по плечу,— хочется дать тебѣ на водку... возьми, вотъ тебѣ двугривенный... будетъ и больше, смотри только, дѣлай все то, что скажу.

— Слушаю, ваше благородіе, за нами дѣло не станетъ.

— Вотъ видишь ли, любезный: вчера перебѣхалъ сюда чиновникъ.

— Перебѣхалъ.

— Такъ вотъ отдай это письмо... не ему, а сосѣдкѣ его, что живетъ съ нимъ стѣна объ стѣну, по той же лѣстницѣ... понимаешь?

— Какъ не понять!..

— Отдай же ей это письмо, да смотри, братъ, отдай въ руки... Понимаешь?..

— Понимаю, сударь... намъ не впервые приходится.

— Ну, хорошо, а ужъ насчетъ того еще будетъ... я детъ не жалѣю! Ступай...

Воробевъ только что собирался выйти изъ воротъ на

— 45 —

улицу, какъ кто-то ухватилъ его за руку. Онъ оглянулся: это былъ Ласточкинъ...

— Что ты здѣсь дѣлаешь?

— Да вотъ, братъ, думалъ до департамента завернуть къ тебе... А ты куда такъ рано поднялся?

— Надо обдѣлать кой-какія дѣлишки...

— Пойдемъ вмѣстѣ.

— Нѣтъ, Воробевъ, мнѣ надо быть одному; я иду къ знакомому...

— Къ какому знакомому?

— Ахъ, Господи! да такъ, дѣло завязалось. Прощай. Увидимся въ департаментѣ.

— Прощай...

Ласточкинъ повернулъ изъ Троицкой улицы въ Щербаковъ переулокъ и рысцою пустился къ Черпышеву мосту. Ступивъ на мостъ, онъ оглянулся назадъ и, увѣрившись, что Воробевъ за нимъ не слѣдовалъ, направился прямо черезъ площадь къ Аираксину двору.

— Послушай, служивый, сказалъ онъ инвалиду, увѣшанному съ головы до ногъ разными жилетами, брюками, сюртуками и лохмотьями, — гдѣ здѣсь желѣзныя лавки?

— А вотъ, ваше благородіе, какъ пройдете Разгуляй, такъ ступайте все прямо по Тряпичной линіи; тутъ будетъ вамъ другая площадь—Разваляй — прямо такъ вотъ и упретесь въ желѣзные ряды...

— Спасибо, братецъ, спасибо!.. Разваляй, Разгуляй? бормоталъ Петръ Иванычъ, переступая по грязному Разгуляю, —а какъ не достану, вотъ будетъ штука!.. очень можетъ статься, что и не достану.

Ласточкинъ увидѣлъ, наконецъ, желѣзные ряды и, подойдя къ нимъ, принялся шарить въ грудахъ заржавленныхъ скобокъ, ключей, замковъ, гвоздей, поднилокъ и крючковъ.

— Что покупаете? спросилъ купецъ.

— Вотъ видишь ли, любезный, мнѣ бы нуженъ былъ...

— Чего-съ?

— Желѣзный, если бъ можно было, самый большой... я не знаю, какъ это.

— Да вамъ чего угодно?

— Большой, самый большой... буравъ.

Купецъ посмотрѣлъ на него подозрительно.

— А вамъ для какой потребности? сказалъ онъ.

— Я возьму вотъ этотъ, произнесъ Петръ Иванычъ,

— 46 —

вынимая изъ хлама необыковенной толщины и длины
буравъ.—Чтò стоитъ?

— Полтинникъ. Меньше нельзя взять.

— Номилуй, какъ это можно!

— Сами видите, тутъ два фунта желѣза пошло. Если
не върите, можно прикинуть на вѣсы. Меньше не возьмемъ.

— Бери четвертакъ.

— Нельзя-съ.

— Ну, такъ у меня вотъ тутъ есть знакомый купецъ.
Я пойду къ нему: у него всѣ эти вещи несравненно де-
шевле...

— Извольте, извольте... чтò съ вами дѣлать!.. для по-
чину отдаю.

Петръ Иванычъ засунулъ буравъ въ задній карманъ
вилмуппидра и побѣжалъ въ департаментъ.

Первый человекъ, на котором наткнулся. Ласточкинъ
въ департаментѣ, былъ Воробевъ. Недовольное лицо по-
сѣдняго, его вытянутая физиономія сильно поразили
Петра Иваныча.

— Что съ тобою? спросилъ онъ.

— Да что, братецъ, отвѣчалъ тотъ, — хочу выйти въ
отставку.

— Вотъ еще новенькое! Съ тобою, вѣрно, случилась
какая-нибудь непріятность?

— Просто житья нѣтъ! Андрей Андреичъ не даетъ
мнѣ покоя. Вотъ и сегодня, не успѣлъ я явиться въ де-
партаментъ, какъ уже получилъ острастку. Я не знаю,
право, чего онъ отъ меня хочетъ!

— Да ты врешь, Ваня! ужъ вѣрно, онъ недаромъ рас-
пекъ тебя. Я знаю, Андрей Андреичъ шутить не любить,
но безъ причины не станетъ пападать на человѣка. Ты
что-нибудь да сдѣлалъ.

— Что я сдѣлалъ... ровно ничего.

— Ей Богу, врешь!

— Говорю теѣ, ничего особеннаго. Я сидѣлъ вотъ
здѣсь и писалъ; тоска такая... ну, и запѣлъ куплетъ. Въ
эту самую минуту вошелъ Андрей Андреичъ. Что жъ онъ,
въ самомъ дѣлѣ, думаетъ, не могу я развѣ составить себѣ
другой карьеры!

— Вотъ еще вздоръ! Полно! перемелется, все мукъ
будеть.

— Да, перемелется! хорошо теѣ это говорить. Ахъ,
кстати: пу, чтò твоя сосѣдка?

— 47 —

— А, право, не знаю. Я забылъ даже, что она сущестуетъ на свѣтѣ.

— Ну, что, не пѣла послѣ того, какъ я ушелъ вчера?

— Нѣтъ, не пѣла.

— И не стучала въ стѣну?

— Нѣтъ, не стучала.

— Послушай, Петя: я забѣгу къ тебе вечеркомъ.

— Нѣтъ, меня сегодня не будетъ дома: я отправлюсь къ одному... знакомому.

— Откуда у тебя вдругъ явились знакомые?

— Такъ, братъ! нужно. . дѣла...

— Ну, завтра утромъ забѣгу.

— Хорошо.

Время, тянувшееся всегда до нельзя долго въ департаментѣ, показалось на этотъ разъ нашимъ пріятелямъ еще длиннѣе обыкновеннаго. Наконецъ-то пробили столь ожидаемые четыре часа, и чиновники стремглавъ понеслись вонъ изъ присутственнаго мѣста.

Главною цѣлью Петра Иваныча, послѣ того, какъ онъ съѣлъ у Балабина рубленую котлетку, было достичь сør-p-rъe дома. Войдя въ комнату, онъ тотчасъ же заперъ ее впутри, послѣ чего подошелъ къ завѣтной стѣнѣ и приложилъ къ ней ухо. „Странно!" вымолвилъ онъ, „хоть бы признакъ существованія; хоть бы послышались кашель или стукъ, а то ровно ничего... Вирочемъ, все къ лучшему; хорошо даже, если бъ ея вовсе не было въ эту минуту дома: чего дообраго—замѣтитъ, услышитъ... Ну, теперь къ дѣлу, къ дѣлу!“

Петръ Иванычъ разоблачился, взялъ въ руки буравъ, подошелъ къ стѣнѣ и, не безъ особеннаго волненія и біенія сердца, принялся сверлить ее. Работа продолжалась долго, потъ градомъ катился съ лица Ласточкина. Наконецъ труды его увѣнчались успѣхомъ: буравъ пошелъ свободнѣе. Петръ Иванычъ вынулъ его тогда и съ жадностью бросился смотрѣть въ дырочку.

— Боже мой! вскрикнулъ онъ,—что жъ я надѣлалъ!.. не туда попалъ!.. мимо! Экая, право, досада! ничего не видно...

Ласточкинъ былъ въ отчаяніи; онъ долго ходилъ по комнатѣ, перебирая въ головѣ всѣ возможныя средства, какъ бы увидѣть сосѣдку, и, наконецъ, рѣшилъ, что всего лучше просверлить вторую дырочку, только несравненно ниже первой. Онъ снова было вооружился буравомъ, какъ вдругъ у двери его кто-то постучался.

— 48 —

Чetrъ Иванычъ бросилъ инструментъ свой подъ диванъ, прикрылъ отверстіе въ стѣнѣ стуломъ и отперъ дверь.

Въ комнату вошла пожилая женщина, — что-то въ родѣ кухарки.

— Что тебе надо? спросилъ отрывисто Ласточкинъ.

— Меня, батюшка, прислала къ тебе барышня.

— Какая барышня?

— А вотъ, что живетъ съ тобой стѣна-то объ стѣну... Ольга Михайловна.

— Какъ!..

— Ты, батюшка, изволилъ вишь потѣшаться — стѣнку свою долюилъ... да и попалъ ей шильцомъ-то въ самый комодъ... Въ комодъ-то еще ничего... а то вѣдь пропоролъ ей капотъ стеганый, который лежалъ въ комодѣ-то...

— Какъ, душенька, — быть не можетъ!.. это, вѣрно, кто-нибудь другой... Впрочемъ, люди мои вотъ тутъ приколачивали что-то: такъ это, вѣрно, они, бездѣльники... ахъ, Боже мой! Скажи, пожалуйста, Ольѣ Михайловнѣ, что я на колѣняхъ прошу у ней прощенья... что самъ приду извиняться... она очень сердится?..

— Сердится-то она не сердится, а сказала: ступай, говоритьъ, къ чиновнику, да скажи ему, что такъ, молъ, не дѣлаютъ... капотъ-то вѣдь 80 рублевъ стоитъ...

— Послушай, душенька, вотъ тебе... возьми, сказалъ Ласточкинъ, суя ей въ руку гривенникъ, — только уговори Ольгу Михайловну, чтобъ она не сердилась... скажи ей, что я добрый... ты видишь, какъ я живу... скажи ей, что самъ приду просить прощенья...

— Вотъ и Ольга Михайловна наша также такая добрая: иной разъ въ стирѣ къ порвешь юбку — всякъ случается — а она, моя кормилица, ничего... такая, право, добродушная!

— Что она, какъ... живетъ одна?

— Одна, кормилицъ... и никогда словомъ дурнымъ не промолвить.

— Скажи же ей, душенька, все, что я тебе говорилъ... а за мною ужъ худо не будетъ; ты заходи только сюда почаще.

— Спасибо тебе, батюшка!.. Прощайте, кормилицъ!.. Заходите къ намъ...

— Непремѣнно, такъ-таки и скажи своей барышнѣ, что чиновникъ... молодой, въ такомъ горѣ... сейчасъ, говоритьъ, самъ пойду на колѣняхъ просить прощенья... и живетъ, скажи, хорошо, а ужъ за мной худа не будетъ... денежки-то водятся.

— 49 —

„Вотъ случай!" подумалъ Ласточкинъ.—„Ну, признаюсь, я этого не ожидалъ... сама судьба принимаетъ во мнѣ участіе! Сію же минуту отправлюсь туда... учтивость даже этого требуетъ."—Петръ Иванычъ подошелъ къ зеркалу.— „Извините, сударыня!" произнесъ онъ, шаркнувъ ножкой.— „Я... я, право..." Ну, да тамъ найду, что сказать... Непріятно, однакожъ, что я испортилъ ей капотъ... Эхъ, если бъ были деньги!.. Надо, однако, торониться... Что жъ я надѣну? сюртукъ или фракъ?.. Надѣну сюртукъ: Воробевъ, говоритъ, что онъ дивно на мнѣ сидить; косынку повяжу черную съ красными горошинками... выпущу воротнички: они какъ-то лучше обрисовываютъ лицо... Эхъ, жаль, что негдѣ завиться! Женщины любятъ курчавыхъ: это, по ихъ мнѣнію, обличаетъ въ мужчинѣ страстную натуру... Пушкинъ и Байронъ были курчавые..." Принарядясь, какъ можно лучше, Петръ Иванычъ подошелъ еще разъ къ зеркалу и наговорилъ, смотрясь въ него, столько любезностей воображаемой Ольгѣ Михайловнѣ, что даже самъ удивился своему краснорѣчію; онъ приноровился даже, какъ приличнѣе будетъ ему изъясняться въ любви, если представится къ тому случай, и рѣшилъ, что всего лучше броситься на колѣни и попѣловать руки. Съ такими-то мыслями подошелъ онъ къ дверямъ сосѣдки.

Но Ласточкинъ былъ, какъ говорится, молодецъ только на словахъ: при видѣ колокольчика Ольги Михайловны, имъ тотчасъ же овладѣла робость, такъ что онъ не осмѣлился даже къ нему прикоснуться. „А что, если вдругъ разсердится", подумалъ онъ,—„да закричитъ, да велить кухаркѣ позвать дворника... затѣетъ скандалъ? Впрочемъ, что жъ такое? я исполняю долгъ учтиваго человѣка... Несчастный случай, г. квартальный: люди мои попали гвоздемъ въ комодъ этой госпожи... и я... Но что жъ, въ самомъ дѣлѣ, такое?.. ужъ будто изъ этого должно непремѣнно что-нибудь выйти? Она, кажется, изъ всего видно, порядочная женщина... и кухарка даже говорить, что добрая... Э! ничего!.."

Ласточкинъ постучался въ дверь: изъ нея выглянула знакомая кухарка.

— Послушай, душенька, произнесъ нерѣшительнымъ тономъ Петръ Иванычъ,—нѣтъ ли у васъ моего хозяина? Богъ знаетъ, куда это онъ запропастился... никто не можетъ отыскать...

Сочиненія Л. В. Григоровича. Т. І.

4

— 50 —

— Онъ къ намъ не ходитъ, кормилецъ, никогда и не хаживалъ.

— Послушай... ну, что же, Ольга Михайловна все еще не перестала на меня сердиться?

— А она, моя голубушка и забыла давно; ишь себѣ распѣваетъ, словно пташка!

Петръ Иванычъ, въ самомъ дѣлѣ, услышалъ звуки гитары и пѣсню: „Гусаръ, на саблю опираясь, въ глубокой горести стоять“. У него сердце такъ и застучало.

— Нянька! нянька! кто тамъ? послышалось въ комнатѣ.

— Ну, услышала, сказала кухарка,—да вы, батюшка, пожалуйте въ горницу... Чего же вы стоите?.. Ничего-съ, пожалуйте!..

— Нѣтъ, такъ... впрочемъ, отчего же.. я не прочь... И Петръ Иванычъ бочкомъ вошелъ въ комнату сосѣдки, не забывъ напередъ взбить себѣ волосы.

Комната, въ которую вступилъ Ласточкинъ, была довольно мило убрана и нисколько не соответствовала грязному выходу и кухнѣ.

Петръ Иванычъ смутился.

— Извините... сударыня, произнесъ онъ, — я, право, думалъ...

— Ахъ! вскрикнула Ольга Михайловна, вскакивая съ дивана и бросая гитару,—какъ вы меня испугали!..

— Сударыня, я, право... самый несчастный случай... люди у меня такой непріятный народъ... мнѣ сказывали, вы изволите сердиться... вамъ попали гвоздемъ въ комодъ и испортили платье. Вы не повѣрите, какъ мнѣ это не-пріятно, и я готовъ сдѣлать все на свѣтѣ, чтобы только загладить свою вину...

— Помилуйте, это ничего-съ... Скажите, это вы вчера такъ стучали въ стѣну?

— Вчера? спросилъ съ изумленіемъ Ласточкинъ.

— Да, вчера. Полноте, полноте! ужъ будто не знаете... Ахъ, какіе вы притворщики!

— Извините, сударыня... это мои пріятели. Вчера они собрались ко мнѣ на новоселье... знаете, молодежь — выбили шампанскаго... подняли шумъ...

— Ахъ, какія страсти!.. А кто же пѣлъ такъ прекрасно?..

— Это одинъ пѣвецъ изъ театра... Мы также, Ольга Михайловна, имѣли удовольствіе слышать вашъ голосокъ, произнесъ съ улыбкою Петръ Иванычъ, — п, признаюсь,

— 51 —

были въ восторгѣ... всѣ, сколько насъ ни находилось, съ
ума сошли...

— Ахъ, какіе вы насмѣшники! какъ же вамъ не стыдно
послушивать?

— Что жъ такое, Ольга Михайловна: это очень про-
стительно; слышишь за стѣною прекрасный голосъ... Вы,
кажется, пѣли изъ „Аскольдовой Могилы“, именно: „Ужъ
какъ вѣетъ вѣтерокъ“. Вотъ, видите ли, я все помню... все...

— Вы ошибаетесь: это совсѣмъ не я пѣла.

— Нѣтъ, Ольга Михайловна, позвольте вамъ сказать...
что это вы... ужъ я знаю...

— А вотъ ей-Богу же не я.

Петръ Иванычъ не спускалъ глазъ съ сосѣдки, ста-
раясь придать своему лицу самое пріятное выраженіе. Онъ
пускалъ въ ходъ всѣ тѣ маленькія хитрости, къ которымъ
прибѣгаютъ въ его положеніи: то улыбался такъ, чтобы
имѣть случай выказать свои зубы, то встряхивалъ воло-
сами, то, наконецъ, вытягивалъ ногу, обутую въ узкій са-
погъ, то игралъ краешками своего сюртука и пропускалъ
въ петли тонкіе свои пальцы,—словомъ изощрялъ всѣ свои
силы, чтобы плѣнить сосѣдку. Ольга Михайловна, съ своей
стороны, была вполнѣ достойна вниманія Ласточкина. Она
принадлежала къ числу тѣхъ пухленькихъ, свѣженькихъ
женинъ, на которыхъ невольно заглядываешься, когда
встрѣчаешься съ ними на улицѣ, хотя на каждомъ шагу
попадаются лица гораздо правильнѣе и красивѣе.

Вздернутый кверху носикъ—признакъ веселости и бой-
кости, живые черные глаза, не остающіеся ни минуты въ
нокѣ, крупныя, но прелестно сформированныя губки,
слѣтлокаштановые волосы, зачесанные просто, но со вку-
сомъ,—все это шло къ ней, какъ нельзя больше.

— Ай, страсти! сказала Ольга Михайловна. — Что это
вы такъ страшно на меня смотрите?

— Ольга Михайловна! Ольга Михайловна! началъ было
Ласточкинъ, прикладывая руку къ сердцу, но тутъ же
осѣкся и продолжалъ: — вы не повѣрите, какъ напоминаете
мнѣ одну знакомую даму...

— Неужели у васъ есть знакомыя, которые такъ дурны
собою?

— Дурны! вы говорите: дурны!.. о! Ольга Михайловна! она считается одною изъ первыхъ красавицъ въ городѣ!

— Въ такомъ случаѣ, я не могу быть на нее похожа:
я знаю, что я очень дурна собою...

4

— 52 —

— Позвольте вамъ сказать, что вы говорите теперь рѣшительно противъ себя.

— Ахъ! дерзкій мужчина! воскликнула Ольга Михайловна.

Разговоръ оживился. Петръ Иванычъ болѣе и болѣе говорился: онъ начиналъ уже понимать, съ кѣмъ имѣетъ дѣло... Во-первыхъ, Ольга Михайловна сказала ему, что у нея былъ какой-то дяденька; потомъ дяденька этотъ получилъ названіе папаши, потомъ папашеньки, а, наконецъ, всѣ эти родственныя прозвища уступили скромному наименованію Андрея Андреicha.

Какъ ни былъ неопытенъ Ласточкинъ, однакожъ, онъ очень хорошо зналъ, что значать дяденьки и папашеньки, когда дѣло идетъ о дочкахъ и племянницахъ, которые живутъ однѣ-одинешеньки, въ квартирахъ съ комфортомъ, со старою нянькою и шестиструнною гитарою.

Откуда ни возьмись, тотчасъ же появились у нашего героя прыть, бодрость и смѣлость. Онъ разсыпался словно бѣсъ передъ заутреней, разсказывалъ кучу анекдотовъ, острилъ,— словомъ, былъ побезенъ какъ нельзя больше. Ольга Михайловна хохотала и, казалось, была очень, очень довольна сосѣдомъ.

Но когда пробило на стѣнныхъ часахъ семь, она привстала съ дивана и съ видимымъ смущеніемъ сказала новому своему знакомому:

— Ахъ, Боже мой!.. ради Бога, уйдите... вамъ теперь, право, нельзя у меня оставаться!.. Пожалуйста, уйдите по-скорѣе, я васъ прошу!.. приходите лучше завтра... завтра я буду дома; а теперь, право, никакъ нельзя... Ради Бога, уйдите скорѣе!..

Петръ Пванычъ смекнулъ въ чемъ дѣло, и потому заблагоразсудилъ какъ можно скорѣе раскланяться, не забывал при выходѣ сунуть кухаркѣ еще гривенникъ.

На другой день, въ шестомъ часу вечера, Ласточкинъ сидѣлъ уже у сосѣдки.

Въ тотъ же день, почти въ тотъ же часъ, Воробевъ сидѣлъ въ трактирѣ Балабина, Йѣлъ котлетку и слушалъ органъ.

„Каково я выдержалъ характеръ!" думалъ онъ.—„А? терплю со вчерашняго утра!.. Вѣдь очень можетъ-быть, что сосѣдка Ласточкина благосклонно приняла мое письмо и только ожидастъ автора... ей-Богу... что жъ тутъ му-

— 53 —

лренаго?.. Случались же такія продѣлки, да еще и не раззъ. Пойду-ка теперь къ подъѣзду Александринскаго театра: посмотрю, какъ будутъ высаживать актрисъ. Смерть люблю глядѣть на нихъ въ частной ихъ жизни... Досадно только, что капельдинеровъ всегда тьма-тьмущая: и подойти-то близко къ каретѣ нельзя; а то бы этакъ подлетѣлъ—хлопъ! да и высадилъ бы какую-нибудь хористку... о! славно было бы!.. Ну, а какъ смеркнется, такъ отпра- вься къ дворнику Ласточкина... что-то онъ скажетъ?"

Какъ задумано, такъ и сдѣлано: въ семь часовъ Воро- бевъ стоялъ передъ дворникомъ.

— Что, братъ, письмо отдалъ?

— Ну, баринъ, лучше бы вы и не приносили его— бѣда! отвѣчалъ дворникъ, почесывая затылокъ.

— Какъ!.. какая бѣда?.. чтò такое?..

— Ишь барышня-то разсерчала больно... ужъ я и самъ не радъ, что пошелъ...

— Что жъ она сказала?

— А чтò сказала... вѣстимо, чтò сказала... обругала. Хозяину, говоритъ, скажу. Ужъ я и самъ-то не радъ, что васъ, сударь, послушалъ...

— Гм! да ты мнѣ, братецъ, скажи, пожалуйста, что, какъ она... такъ... живетъ одна... или съ кѣмъ-нибудь... ну, понимаешь?

— Живетъ-то она одна... одна живетъ...

— Ну, понимаешь... этакъ гости бываютъ или зпакомые? ты мнѣ все говори... все...

— Ходить какой-то баринъ; а Богъ его знаетъ, какъ онъ ей приходится...

— Старъ?

— Не то, чтобы гораздо старъ... а ходить часто... ча- сто ходить...

— Да, гм! ну, хорошо...

— Вы, баринъ, хошь за хлопоты-то что-нибудь по- жалуйте.

— Какъ же, какъ же! вотъ я завтра зайду...

— Хоть изъ милости на чакъ пожалуйте...

— Говорю, завтра дамъ! что жъ тебя еще?

Воробевъ вышелъ на улицу, дошелъ до Пяти Угловъ и остановился.

„А что въ самомъ дѣлѣ“, подумалъ онъ, „должно быть какая-нибудь швея изъ магазина, петербургская лореточка; а можетъ-быть... э! ничего! попытка не бѣда!.. Пойду-ка

— 54 —

прямо къ ней, позвоню и спрошу, не здѣсь ли живетъ поручикъ... ну, хоть поручикъ Ивановъ, а тамъ, чтò будетъ, то будетъ!"

Спустя нѣсколько минутъ, Воробевъ протягивалъ уже руку, чтобы позвонить у двери сосѣдки.

Между тѣмъ, другой нашъ пріятель, Петръ Иванычъ Ласточкинъ, сидѣлъ спокойно на диванѣ рядышкомъ съ Ольгой Михайловной и цѣловалъ у ней ручку. Въ эту самую минуту въ кухнѣ зазвенѣлъ колокольчикъ.

— Боже мой! кто это? воскликпула Ольга Михайловна, поспѣшно вставая и поправляясь. — Ахъ! спрячьтесь, спрячтесь скорѣе... сюда, сюда!

И, не дожидаясь отвѣта, она втолкнула смущеннаго Петра Иваныча въ сосѣднюю комнату. Въ комнатѣ было совершенно темно.

Ласточкинъ затесался въ самый уголъ. Онъ былъ ни живъ, ни мертвъ. Ольга Михайловна вбѣжала въ кухню. Воробевъ вырвался изъ рукъ кухарки и бросился къ ней.

— Извините, сударыня!.. Не здѣсь ли живетъ поручикъ Ивановъ?.. Ваша кухарка такая...

— Что это вы съ ума сошли? Ступайте отсюда!.. Какой поручикъ... кого вамъ надо?.. Здѣсь нѣтъ никого...

— Послушайте, сударыня, продолжалъ Воробевъ, входя силою въ первую комнату,— я давно скрывался... послушайте... вы получили письмо... это я писалъ... ради Бога, послушайте... я васъ люблю... вы этого, конечно... не замѣчали... но повѣрьте... я вамъ сейчасъ же все разскажу...

Въ эту минуту кухарка, сломя голову, влетѣла въ комнату и произнесла дрожащимъ голосомъ:

— Барышня... барышня... бѣда... охъ! баринъ идетъ...

— Ахъ! я пропала! сказала Ольга Михайловна, отчаянно всплеснувъ руками.—Это Андрей Андреевичъ!.. Что вы надѣлали?.. Вѣгите скорѣй... Нѣтъ, нѣтъ!... спрячьтесь...

— Какой Андрей Андреевичъ?

— Андрей Андреевичъ! могла только отвѣчать сосѣдка, вталкивая Воробева въ комнату къ Ласточкину.

Въ кухнѣ раздался звонокъ.

Ольга Михайловна сѣла въ кресла и взяла гитару.

Минуту спустя вошелъ, или, лучше сказать, ввалился толстый господинъ въ очкахъ и въ шубѣ.

— Здравствуй, Ольга! произнесъ онъ. — Ты меня, душенька, небось не ждала сегодня?.. Я и самъ-то не думалъ тебя видѣть; да жена въ театру уѣхала. Такъ мчѣ одно-

— 55 —

му-то скучненько стало... Давай же скорѣй чаю... ей, Мавра! а Мавра!.. Что это? вымолвилъ толстякъ, указывая на шляпу Ласточкина, которую второпяхъ забыла спрятать Ольга Михайловна.—Чья это шляпа?.. Да у тебя кто-то здѣсь есть? а?..

— Нѣтъ, Андрей Андреевичъ... право, никого нѣту! отвѣчала сквозь слезы трепещущая Ольга Михайловна.

— Какъ никого нѣту?.. А вотъ мы сейчасъ узнаемъ... Гей ты, каналья!.. свѣчку сюда!.. свѣчку!..

Толстякъ, не дождавшись огня, бросился въ комнату, гдѣ сидѣли пріятели.

— Кто здѣсь? крикнулъ онъ, стуча палкою объ полъ,— кто здѣсь?..

Воробевъ опустился на-земь и легъ въ растяжку; Ласточкинъ обмеръ. Оба они узнали знакомый имъ голосъ.

— Кто здѣсь, спрашиваю я? продолжалъ Андрей Андреевичъ, горячась болѣе и болѣе.

У Ласточкина зарябило въ глазахъ. Онъ отшатнулся отъ стѣны, подошелъ на цыпочкахъ къ Андрею Андреичу, наклонился къ нему на ухо и произнесъ едва внятнымъ голосомъ:

— Андрей Андреевичъ... это я... это я-съ, Андрей Андреевичъ!...

Бѣдняжка думалъ смягчить начальника признаніемъ.

Внесли свѣчку.

— А! вымолвилъ Андрей Андреевичъ,— такъ это ты?.. Ну, хорошо... И подъ столомъ еще одинъ... А! такъ это вы, господа?.. Вылѣзайте, Воробевъ... что же вы лежите?..

— Я, право, Андрей Андреевичъ... нечаянно зашелъ, думалъ...

— Ну, хорошо... мы это послѣ разберемъ... послѣ... я съ вами раздѣлаюсь...

Сказавъ это, Андрей Андреевичъ вышелъ изъ комнаты, не удостоивъ даже мимоходомъ бросить взглядъ на Ольгу Михайловну, лежавшую безъ чувствъ на диванѣ; слышно только было на кухнѣ что-то въ родѣ оплеухи и вслѣдъ затѣмъ вопль Мавры.

Эпилогъ.

Сказываютъ, будто Ласточкинъ, вскорѣ послѣ этого происшествія, отыскалъ себѣ новое жилище и долго не пускалъ къ себѣ Воробева; поговариваютъ даже, будто оба они перешли въ другое вѣдомство, гдѣ, вирочемъ, повезло имъ несравненно лучше прежняго.

ЛОТЕРЕЙНЫЙ БАЛЪ.

(РАЗСКАЗЪ).

Въ Петербургъ (не говоря уже о другихъ городахъ
Россіи) съ наступленіемъ 17-го сентября происходитъ
несравненно болѣе движенія, нежели въ остальные обык-
новенные дни. Кареты безпрерывно сталкиваются у входа
магазиновъ; особы разнаго рода, и даже лица, вовсе не
имѣющія въ себѣ ничего особеннаго, выходятъ большею
частью изъ кондитерскихъ, неся подъ мышкою узлы и
корзины; модныя и игрушечныя лавки опустошаются; въ
залахъ Англійскаго магазина и A la Renommée нѣтъ
рѣшительно прохода; въ Милютиныхъ—давка и тѣснота;
не только на улицахъ, но и въ каждомъ почти домѣ
движеніе на этотъ разъ возрастаетъ съ неимовѣрною
силою. Тутъ натираютъ паркетъ; тамъ, противъ обыкно-
венія, привѣшиваютъ гардины; въ другомъ мѣстѣ, также
вопреки установленному порядку, сальныя свѣчи замѣ-
няются стеариновыми; въ третьемъ, къ обычнымъ двумъ
или тремъ ломбернымъ столамъ, разставляемымъ, съ нѣ-
мецкою аккуратностью, каждый вечеръ, присоединяютъ
еще два или три; словомъ, подъ каждою почти кровлею
происходитъ бѣготня, суматоха, преобразованіе...

Вамъ, можетъ-быть, покажется весьма страннымъ, по-
чему именно все это дѣлается 17-го сентября. Поми-
луйте! да какъ же можетъ быть иначе? Сами посудите:
у того жена—Софья, у другого двѣ дочери—Вѣра и Лю-
бовь; у третьяго сестра—Надежда; у четвертаго своя-
ченица — Агаоклея (къ счастью, это случается всего
рѣже), и, наконецъ, пятаго судьба надѣлила всѣмѣ вмѣ-
стѣ—Вѣрою, Любовью, Надеждою, Агаоклеею и Софьею:
какъ же можетъ быть иначе?.. Но вся эта кутерьма, отно-

— 57 —

сительно говоря, ничего не можетъ значить въ сравненіи
съ тою, которая происходила въ этотъ день, прошлаго
года, на Петербургской сторонѣ, въ домѣ коллежскаго
секретаря Өомы Өомича Крутобрюшкова.

Представьте: судьба, это судьба, не обращающая даже
рѣшительно никакого вниманія на чины, а слѣдовательно
и соотвѣтствующее имъ жалованье, надѣлила его женою
и тремя дочерьми.

Предвидя горестное свое положеніе и издержки, кото-
рыя навлекутъ ему ежегодныя празднованія дочернихъ
именинъ (ибо это по сю пору считается у насъ священ-
нѣйшимъ долгомъ), Өома Өомичъ далъ дѣтямъ своимъ
имена святыхъ, празднуемыхъ въ одинъ и тотъ же день.
Впрочемъ, такъ поступаютъ люди и не находившіеся въ
положеніи Крутобрюшкова; я даже увѣренъ, что цѣль
ихъ въ такомъ случае заключаетъ въ себѣ болѣ эконо-
мическую идею, нежели удовольствіе изображать семей-
ство аллегорически, то-есть крестомъ, якоремъ и пылаю-
щимъ сердцемъ. Именины не произвели бы въ домѣ
Өомы Өомича особеннаго переворота, и отпраздновались
бы, по обыкновенію, тихо и скромно, если бъ почтенному
чиновнику не пришло въ голову, мѣсяца за два до опи-
сываемаго нами событий, затѣять лотерею. Разумѣется,
идея эта, равно какъ и всякая другая, родилась въ го-
ловѣ коллежскаго секретаря не слѣдствіемъ мышленія, а
случайно; вотъ какимъ образомъ это было:

Старший братъ его, содержавшій между третьею и
четвертою линіями Васильевскаго острова лавочку, гдѣ
продавались разныя старинныя вещи, какъ-то: мебель,
жесть, картины и книги, умеръ вдругъ скоропостижно,
оставивъ ему по завѣщанію все свое имущество. Өома
Өомичъ имѣлъ столько твердости характера, что, несмо-
трая на грусть, тяготившую его душу, на другой же день
послѣ горестнаго событія приступилъ къ распродажѣ по-
лученнаго наслѣдства. Однако нѣкоторыя вещи были
нощажены; Өома Өомичъ, наслышавшійся отъ добрыхъ
людей о необыкновенныхъ выходахъ дѣлать лотереи, по-
ложилъ ими воспользоваться и испытать счастье. Дѣй-
ствительно, не прошло одного мѣсяца, какъ совѣты прія-
телей оказались основательными и осуществили мечты
его даже сверхъ ожиданія. Билеты разбирались съ неимо-
вѣрною быстротою. Не взирая на то, что большая часть
билетовъ была уже взята, Крутобрюшкою, безъ сомнѣ-

— 58 —

нія, отложилъ бы розыгрышъ до другого раза, продолжая
дѣйствовать такимъ образомъ до безконечности, какъ это
дѣлаютъ весьма многіе, даже весьма почтенные люди,
если бъ одно важное обстоятельство не препятствовало
ему въ этомъ.

Случилось какъ-то Өомѣ Өомичу сѣсть въ департamentѣ подлѣ совѣтника, Александра Петровича Цвиркуляева; совѣтникъ, сохранявшій во всѣхъ случаяхъ жизни необыкновенную важность, неизвѣстно почему, на этотъ разъ не могъ скрыть хорошаго своего расположенія и былъ чрезвычайно въ духѣ.

Движимый какимъ-то необыкновеннымъ чувствомъ умиленія, рождающимся у каждаго, которому удастся сѣсть подлѣ старшаго въ добрый часъ, Крутобрюшковъ не могъ утерпѣть, чтобы не сообщить ему своего намѣренія. Александръ Петровичъ, желая показать себяѣніемъ снисходительнымъ начальникомъ, не только одобилъ предпріятіе подчиненнаго, но даже взялъ два билета, тутъ же обещавъ присутствовать при розыгрышѣ.

Какъ видите, не было возможности отложить лотереи,
и Өома Өомичъ, во избѣжаніе лишнихъ издержекъ, на-
значилъ розыгрышъ въ день именинъ жены и дочекъ. Но
прежде, нежели приступимъ къ описанію приготовленій
для вечера, слѣдуетъ короче познакомить читателя съ
лицами, разыгрывающими на немъ главную роль.

Өома Өомичъ Крутобрюшковъ — человѣкъ небольшого
роста, довольно толстый, съ необыкновенно-краснымъ ли-
цомъ и гладкою лысиною. Въ наружности его нѣтъ ничего
особенно замѣчательнаго, развѣ только то, что онъ совер-
шенно лишенъ бровей, отчего лицо его принимаетъ какос-
то сладко-медовое, временами даже приторное выраженіе.
Онъ чрезвычайно богомоленъ, исправенъ къ службѣ, въ
которой состоитъ уже тринацать лѣтъ, хорошій отецъ
семейства, плохо знаетъ грамотѣ и необыкновенно скло-
ненъ къ спекуляціи. Супруга его (Софья Ивановна)—сред-
ней поллоты женщина, совершенный. pendant мужу, за
исключеніемъ бровей, которые у ней, какъ нарочно,
чрезвычайно густы и черны. Собѣдки увѣряютъ, будто
она большая силетница, но я приписываю это мнѣніе
болѣе зависти, возбужденной тѣмъ, что Софья Ивановна
кума одного гарнизоннаго майора, нежели справедливости.
Г-жа Крутобрюшкова чрезвычайно горячая женщина и
часто употребляетъ во зло дарованныя ей отъ природы

— 59 —

физическія силы (въ этомъ сознается иногда и самъ Фома
Фомичъ). Дочерей держитъ она въ ежовыхъ рукавицахъ,
управляетъ рѣшительно всѣмъ домомъ и стряпаетъ на
кухнѣ, когда къ обѣду назначена кулебяка—блюдо, про-
славившее ее въ околоткѣ. Одна изъ отличительныхъ
чертъ Софья Ивановны—память; въ этомъ отношеніи она
до того счастлива, что помнить наизусть весь календарь;
спросите вы у ней хоть день Мамельфы, Евпихія и Евти-
хія, и она тотчасъ же безошибочно отвѣтить вамъ, въ
какіе именно дни празднуется Мамельфа, Евтихій и Евпис-
хій. Софья Ивановна большая охотница приглашать то-
стей; иную зоветъ на чай, другую на вотрушку, третью
на личницу, хотя обыкновенно, по истечении визита, ру-
гаетъ ихъ наповалъ и увѣрять, что ее обѣдаютъ, по
московской привычкѣ хлѣбосольства. Все это не мѣшаетъ,
однако, г-жѣ Крутобрюшковой быть весьма хорошою хо-
зяйкою и доброю супругою. Что-жѣ касается до дочерей
Фомы Фомича, одно казанское стихотвореніе избавить насъ
отъ описанія ихъ наружности:

Одна изъ нихъ, Вѣра, брюнетка,
Другаи, Любовька, кокетка,
А трегья, Наденька, блондинъ;
Всѣхъ лучше же изъ нихъ блондинъ!

И дѣйствительно, Наденька, младшая дочь почтеннаго
чиновника, отличается отъ сестеръ довольно хорошоень-
кимъ личикомъ, возбуждающимъ зависть Вѣры и Любви.
Любочка, старшая изъ нихъ, перешла уже за предѣлы
невѣсты; ей около двадцати семи лѣтъ; но это обстоя-
тельство еще болѣе возбуждаетъ въ ней желаніе нра-
виться и кокетничать. Съ нею случилось много романи-
ческихъ приключеній, между которыми одно достойно
быть поименовано. Она влюбилась разъ въ какого-то
коллежскаго регистратора, посвящавшаго довольно часто
ихъ домъ; регистраторъ подавалъ большія надежды сдѣ-
латься ея супругомъ; но потомъ оказалось, что онъ дѣ-
лалъ это только такъ, для препровожденія времени, въ
особенности послѣ того, какъ онъ женился на купчихѣ.
Любовь — Фоминична, въ порывѣ отчаянія и ревности,
хотѣла сначала броситься въ Малую Невку, но къ счастью
ограничилась отправленіемъ къ измѣннику письма слѣдую-
щаго содержанія:

„Стыдитесь што вы меня обманули, не только передъ
вами и передъ Богомъ честь моя дорога, Богъ накажитъ

— 60 —

васъ какъ вы могли это сдѣлать... Ахъ несносно, за добро слышать зло, я записку вашу прочитала и въ обморокъ упала легче бы вы испесталета убили меня я не мучилась бы... ахъ, ахъ я страдаю отвасъ съ добростью души Богъ накажить жестоко меня обижать Богъ стабой умираю аттаски ахъ ахъ злодей..."

Изливъ такимъ образомъ свое отчаяніе, Любовь Θομι-
нична, какъ бы въ отмщеніе вѣроломному любовнику,
стала безъ разбора кокетничать со всѣми его пріятелями;
но такъ какъ ни одинъ изъ нихъ не примѣчалъ ея авансовъ,
то по сію еще пору она находится въ дѣвическомъ званіи.

Вѣрочка—совершенная противоположность сестры; она
чрезвычайно застѣнчива и сентиментальна. Чувствитель-
ность у нея также доходитъ до высшей степени. Ъеть ли
на дворѣ пѣтухъ курицу—она плачетъ; не удастся ей про-
дѣть нитку въ иголочную скважинку — опять плачетъ;
случится ли ей уронить тарелку или разорвать фартукъ—
новыя слезы; словомъ, она готова плакать во всякое время
и во всякій часъ. У Вѣрочки подъ головами всегда хра-
нится какой-нибудь мрачный романъ, въ родѣ: „Любовь
негра или черный, какихъ мало бѣлыхъ", или тому по-
добная книга. Любочка находитъ неизъяснимое наслажде-
ніе дразнить Вѣрочку, называя ее „зюзей“. Наденька
совершенный ребенокъ и безпрерывно поетъ: „Вдругъ
взбрунтило фортепьяно,—ууу—летай тоска моя!“ и т. д.

Всѣ три безъ исключенія страстныя охотницы наряз-
жаться и гулять по Гостиному двору.

Чтобы дополнить картину семейнаго счастья коллеж-
скаго секретаря, необходимо познакомить читателя съ
Савишной, состоящю у него (выраженіе чисто департа-
ментское) въ должности кухарки. Савишна, какъ и всѣ
рускія бабы, занимацілся кухмистерскимъ искусствомъ,
не можетъ похвастать лишнею чистоплотностью. Особен-
ною смѣливостью также не обладаетъ, ибо только-что
привезена изъ Калуги, мѣста ея рожденія. Савишна тер-
пѣть не можетъ стирать пыль; она никакъ даже не мо-
жетъ понять, къ чему это дѣлается, и говоритъ, когда
принуждаетъ ее къ тому Софья Ивановна: „Чтобъ тебѣ
лопнуть... право! да ты хоть стирай ее сколько хошь, а
завтра же набѣжить ея, окаянной, вдное больше“. Лю-
бовь, Вѣру и Наденьку называетъ опа молоденькими
барышнями и въ свободное время гадаетъ имъ довольно
удачно въ карты.

— 61 —

17-го сентября семейство колледзкаго секретаря подпялось несравненно ранѣе обыкновеннаго. Послѣ обычныхъ поздравленій, и послѣ того, какъ Савишна поднесла Софья Ивановнѣ двухъ-съ-полтинный крендель, оно расположилось вокругъ кипящаго самовара и принялось пить чай.

— Ну, матушка, вотъ и добрались мы до твоихъ именинъ, сказалъ Θομα Θομιχη, хлебнувъ чаю.—Ну, что, Надя (она была его любимица), я чай, ты рада, что сегодня будутъ гости? Да ужъ, я думаю, и всѣмъ-то вамъ цѣлыя двѣ недѣли только и мерещилось, а?..

— Поговоримъ-ка лучше о дѣлѣ, отвѣчала серьёзнымъ тономъ Софья Ивановна, — вѣдь шутка ли, я думаю, сколько народу наберется... Куда-то мы ихъ помѣстимъ, подумай хорошенько... всего двѣ комнаты...

— Что-жъ дѣлать!.. Кромѣ своихъ должны пріѣхать и тѣ, которые взяли билеты на лотерею... я и самъ думать, что квартырка-то будетъ малешенька, ну, да авось не всѣ будутъ...

— Какъ бы не такъ! Эхъ ты, простофиля, простофиля! Не знаешь развѣ, что они только и ждутъ, какъ бы поѣсть да попить на чужой счетъ.

— Оно все такъ, Софья Ивановна, ну, да, авось, Богъ ластъ, какъ-нибудь... Постой! Надо посмотрѣть, сколько еще остается невзятыхъ билетовъ.

Сказавъ это, Θομα Θομιχη подобѣжалъ къ комоду, открылъ его и вынулъ изъ второго ящика снизу листъ бу-маги, на которомъ были означены выигрыши и нумера. Онъ зналъ списокъ наизусть давнымъ-давно, равно какъ и всѣ члены семейства, но дѣлалъ это потому, что находилъ большое удовольствіе любоваться имъ, во-первыхъ, какъ собственною свою придумочкого, а во-вторыхъ, какъ порукою за изрядное количество цѣлковыхъ.

Вотъ что въ сотый разъ прочелъ колледзкій секретарь:

„Разыгрывается дружеская лотерея, съ баломъ, музыкою, танцами и ужиномъ и разными забавами. Предметы:

„1. Кольцо бриліантовое.

„2. Часы серебряные англицкіе.

„3. Золотая цѣночка съ ключикомъ.

„4. Фортепіаны обоктавахъ.

„5. Большая пенковал трубка въ серебряной оправѣ и большей власиной чубукъ.

„6. Ящикъ изъ Италіи, съ дамскими вещами, какъ-то: ножницы, наперстокъ, игольникъ, продивательная иголка,

— 62 —

двѣ перламутровыя мотовки и зеркаломъ. Цѣна билету одинъ рубль серебромъ“.

Внизу, гдѣ означены были номера, знакомые и прія-
тели Өомы (Оомича расписались каждый противъ избран-
наго имъ билета. Маленькіе крестики, наставленные акку-
ратнымъ хозяиномъ съ лѣвой стороны нѣкоторыхъ билем-
товъ, означали, что они взяты за наличныя деньги, сло-
вомъ, все было какъ следуетъ. Одно только въ спискѣ
могло показаться страннымъ человеку, чуждому мелкаго
чиновничьяго круга,—то, что большая часть чиновниковъ
не выставили на немъ своихъ фамилій, но вмѣсто ихъ
листъ былъ испещренъ разными аллегорическими надпи-
сями; напримѣръ, противъ восьмого номера было напи-
сано: *счастливейшъ; въ другомъ мѣстѣ, вѣролтно какой-
нибудь забавникъ, или такъ-называемый „душа департа-
ментскаго общества“, довольно тщательно вырисовалъ:
адъе монъ шеръ ами; въ третьемъ фамилія была замѣнена,
неизвѣстно по какимъ причинамъ, следующими словами:
мое почтение, и т. д.*

Өома Өомичь, казалось, былъ чрезвычайно доволенъ
такими любезностями и продолжалъ читать: „Конецъ
сихъ билетовъ, коллажскій секретарь Өома Крутобрюш-
ковъ, 1844-го года, августа 17-го“.

— Одинъ только Михайло Михайловичъ Желчный не
взялъ билета, сказалъ онъ, окончивъ чтеніе. — „Нѣть,
говоритъ, знаемъ мы эти лотерен, да и притомъ, сколько
ни бралъ билетовъ, никогда не выигрывалъ, такъ ужъ и
закаялся“. Скряга, знаетъ только таскаться по гостямъ
да научничать.

— Ужъ я его когда-нибудь да отдѣлаю по-своему... Пере-
чи-ка, кто да кто будетъ, вѣдь надо приготовить кое-что...

— Будетъ, во-первыхъ, Александръ Петровичъ Цвир-
кульевъ, совѣтникъ нашъ... онъ взялъ два билета... По-
жалуйста, Люба, не забудь ему первому подавать яблочки,
закуску и все, что ни есть... Да и всѣ-то вы старайтесь
какъ можно болѣе угождать ему... Нотомъ будетъ еще
Вакхъ Опуфріевичъ...

— Ахъ, Өоша, онъ и у насъ напьется, пожалуй, какъ
на крестинахъ у Ивана Ивановича Масляникова.

— Ну, во избѣжаніе этого, распорядись такъ, чтобы
каждому пришлось не болѣе одного пунктика... Еще
пріѣдутъ: Меодій Карпычъ, коллажскій асессоръ, Акула
Герасимовичъ Ершовъ, экзекуторъ, кума Арина Петровна—

— 63 —

ну, да это своя, — Сила Мамонтовичъ съ супругою... Иванъ Ивановичъ Масляниковъ...

— Да самъ ты посуди, Ёома Ёомичъ, ну, чѣмъ мы ихъ накормимъ? Шутка ли, почти весь департаментъ... самъ посуди...

— Нельзя иначе, матушка, вѣдь зато лотерей, не даромъ же ихъ угощаемъ... Будутъ еще: Волосковъ, помощникъ столоначальника, Владиміръ Макаровичъ Семяничкинъ съ супругою... Наталья Кузьминична... Я бишь и позабылъ Ивана Ивановича Елкина... прекрасный молодой человѣкъ, на хорошемъ счету у начальства, жалованье-то такое, что... вотъ женихъ Любочѣ...

— Ну, ужъ, хорошъ вашъ Елкинъ, отвѣчала отрывисто и грубо старшая дочь. Крутобрюшкова,— да я лучше повѣшусь, чѣмъ пойду за такого елистратишку...

— На тебя никакъ не угодишь! И чѣмъ Елкинъ не женихъ тебя, право, не понимаю! Чтобы только не измѣнилъ Аполлонъ Игнатьевичъ; онъ обѣщался непремѣнно пріѣхать побрянчать на фортепьянахъ, да Богъ его знаетъ, неравно, намъ на бѣду, выпьетъ, такъ и поминай какъ звали... Ну, смотрите же, дѣти, продолжалъ Ёома Ёомичъ,— ради Христа будьте обходительнѣе съ гостьми, въ особенности съ нашимъ совѣтникомъ; человѣкъ онъ старший, можетъ, при случаѣ, оказать покровительство.

— Да, есть чѣмъ намъ взять, сказала Любочка, толкнувъ чашку,— хоть бы сшили намъ новыя платья, а то какъ какія-нибудь салопницы...

— Что такое?.. Мать хуже тебя, что ли, а?.. Сказывай, хуже тебя мать, что въ старомъ капотѣ ходить, да переворачиваетъ его каждые два года?.. Хуже тебя сестра-то, что ли, а?.. произнесла вдругъ Софья Ивановна, подступая къ дочери.

— Полно... Сонюшка... оставь ее... И для такого дня... сказалъ Ёома Ёомичъ, удерживая длань супруги, готовившуюся опуститься на дочернія плечи (мы уже говорили, что Софья Ивановна любила прибѣгать къ сильнымъ мѣрамъ).

— Нѣтъ, нѣтъ, хуже тебя мать, что ли?..

— Да чтò вы въ самомъ дѣлѣ раскричались! завопила Любочка.—Пусть онъ себѣ, дуры, слушаются васъ, а я и знать-то не хочу!

— Ги, ги, ги... жалобно запищала Вѣрочка.—Какъ опа смѣетъ называть насъ дурами...

— 64 —

Любовь Өоминична вышла въ другую комнату, сильно хлопнувъ дверью. Вскорѣ послышался ужасный вой, который какъ бы мгновенно водворилъ спокойствіе въ остальныхъ членахъ семейства. Софья Ивановна, привыкнувшая къ подобнымъ сценамъ, налила себѣ новую чашку чаю; Вѣрочка перестала хыкать; Өома Өомичъ развалился на диванѣ.

— Ну, мать моя, сказалъ онъ,—ты ужъ тамъ распорядись, какъ знаешь, насчетъ покупокъ, а я покуда съ дѣтьми приберу все къ мѣсту, нельзя же такъ оставить. Вотъ тебя двѣ красненькія, продолжалъ супругъ, вынимая деньги изъ кожанаго замасленнаго бумажника,— больше, право, не могу...

— Я думаю, будетъ довольно... Да, бишь, не лучше ли записать, что надо купить, неравно позабуду... Встань же, что ты развалился, время ли отлыхать...

Өома Өомичъ всталъ, придвинулъ къ себѣ баночку съ чернилами и началъ писать подъ диктовку:

„Полфунта чаю, бутылку рома, два фунта винныхъ ягодъ и пастилокъ, Надѣ башмаки, пить лимоновъ, стеариновыхъ свѣчъ восемь штукъ...“

— Маменька, купите пожалуйста помады, только розовой,—перебила Наденька.

— Да... ну, запиши: „помады розовой, шнурокъ черный, двѣ желтыя ленты, восемь фунтовъ телятины...“

— Этакъ ты пожалуй весь Петербургъ вздумаешь купить... Помилуй, Софья Ивановна, да и денегъ не хватитъ... на что, примѣрно, телятина, на кой чортъ телятина?..

— Ужъ ты сдѣлай такую милость, не мѣшайся не въ свое дѣло, а знай только пиши...

— Ей-Богу, Софья Ивановна, телятина совершенно лишнее... а вотъ по-моему купи лучше икорки, свѣжей, хорошей икорки... это будетъ лучше да и дешевле...

— Ну, хорошо, хорошо, запиши...

— „Икорки...“ Ну, теперь, кажется, все... съ Богомъ, а мы займемся дѣломъ; пора! скоро уже десять часовъ, а еще ничего не готово.

Софья Ивановна надѣла салопъ, завязала въ платокъ списокъ и ассигнаціи и, сопровождаемая Савишною, вскорѣ отправилась на ванькѣ въ городъ.

Трудъ, предпринятый почтеннымъ отцомъ семейства, былъ тѣмъ болѣе тяжелъ, что самое расположеніе квар-

— 65 —

тиры было весьма неудобно. Во-первыхъ, она имѣла общія недостатокъ всѣхъ петербургскихъ, а именно начиналась кухней; изъ кухни тянулся узенький коридоръ, дѣлавшійся рѣшительно непроходимымъ чрезъ двухспальную постель обоихъ супруговъ, которую не было никакой возможності помѣстить въ другое мѣсто, такъ что попасть въ слѣдующую за коридоромъ комнату можно не иначе, какъ пробравшись бочкомъ или, если кому излишняя дородность не позволяла это сдѣлать, перескочивъ чрезъ нее; впрочемъ, при дородности и этотъ способъ не могъ быть употребляемъ въ дѣятельѣе. За коридоромъ находились двѣ комнаты; первая изъ нихъ служила гостиной и залою, вторая—спальнею Вѣрочки, Наденьки и Любочки.

Өома Өомичъ, не взирая на всѣ затрудненія, не падалъ однако духомъ (таково было его обыкновеніе). Посреди первой комнаты поставилъ онъ фортепьяны, какъ главный предметъ и выигрышъ лотерен; на нихъ весьма красиво лежали остальные выигрыши, между которыми отличались: ящикъ изъ Италіи и баснословной величины пѣнковал трубка, горделиво возвышавшаяся на пестрой тарелкой. Кругомъ были разставлены стулья и два дивана, өбитые хотя старенькой, но красивенькой клеенкой; стѣны сѣро-молочнаго цвѣта пестрѣли картинами, между которыми портретъ директора департамента, гдѣ служилъ Круто-брюшковъ (необходимая принадлежность каждаго ищущаго чиновника), и какой-то ландшафтъ, писанный масляными красками и почернѣвшій до того, что едва можно было различить на немъ небо отъ земли, были болѣе другихъ достойны вниманія. Противъ одного изъ дивановъ Өома Өомичъ поставилъ круглый столикъ, купленный имъ въ старые годы по оказіи. Стѣнные часы осталлись на ста-ромъ мѣстѣ подлѣ окна. Убранство второй комнаты требовало еще бойльшихъ хлопотъ; Любочка рѣшительно отка-зывалась сдвинуться съ мѣста, несмотря на увѣщанія отца и Вѣрочкины слезы. Наконецъ, кое-какъ уговорили ее, и спальня трехъ дѣвушекъ приняла также довольно благо-образный видъ. Она была назначена для играющихъ въ карты.

Өома Өомичъ и дочери его не успѣли еще совершенно устроиться, какъ въ комнату вошла кума Арина Петровна съ изрядной величины кренделемъ (общепринятымъ при-ношеніемъ кухарокъ, кумушекъ, старушекъ, которымъ оказали какое-нибудь пособіе, и ключницъ).

5

— 66 —

— Здравствуй, Өома Өомичь, здравствуйте, дѣвушки, сказала она, ставя свою ношу на столикъ, — поздравляю васъ всѣхъ отъ чистаго сердца, дай вамъ Господь Богъ (туть она перекрестилась) всякаго счастія, благополучія, да хорошихъ женщинъовъ. (Арина Петровна поочередно поцѣловала дѣвушекъ). Ну, а гдѣ же жена-то твоя? сказала она, перемѣнивъ вдругъ интонацію, — я чай, за купками, да за хлопотами; дай ей Богъ дешево отдѣлаться, рыбка вынче стала куда какъ дорога; проклятые купчишки дерутъ безъ всякой совѣсти.

— Да, ужъ нечего говорить, матушка, стоитъ мнѣ на порядкахъ вся эта кутерьма, сказалъ Өома Өомичь, нѣ- сколько недовольный неумѣстнымъ посѣщеніемъ кумы, а главное, извѣстіемъ о дороговизнѣ провизіи. — Благодарю покорно, что не забыли и зашли навѣстить насъ...

— Какое забыть! я вотъ и кренделекъ принесла вамъ; думаю себѣ: авось пригодится, взяла да и купила... чай, много гостей будетъ у васъ вечеромъ?

— Да, матушка Арина Петровна, не мало... не мало... присядьте же, что жъ вы стоите...

— Нѣтъ, благодарствуй, я только такъ на минуточку забѣжала, чтобы поздравить васъ... знаю, и безъ меня много вамъ хлопотъ... а вотъ вечеркомъ такъ приду...

— Непремѣнно... мы васъ ожидаемъ...

Послѣ новыхъ лобязаній, Арина Петровна вышла, со- провождаемая крестницею (Наденькою), и семейство Кру- тобрюшкова снова принялось за работу. Все уже было готово, когда возвратилась Софья Ивановна, увѣшанная узлами и кулечками; окинувъ взоромъ комнаты, она оста- лась весьма довольна ихъ видомъ; одно только смущало се — это двухспальная постель, такъ неумѣстно раздви- нувшаяся поперекъ коридора. Пообѣдавъ наскоро, какъ говорить, чѣмъ Богъ послалъ, семейство коллежскаго секретаря приступило къ собственному своему преобра- зованію.

Въ восьмомъ часу лѣстница Крутобрюшковыхъ освѣти- лась сальными огарками, тщательно сберегаемыми эко- номною хозяйкою дома. Огарки эти были весьма искусно вставлены въ огромныя рѣпы, посреди которыхъ самъ Өома Өомичъ просверлилъ дыры; на подъѣздѣ горѣли двѣ плошки; въ компатахъ на каждомъ почти столѣ воз- вышались на высокихъ подсвѣчникахъ стеариновыя свѣчи; судя по иллюминаціи, балъ объщалъ быть великолѣннымъ.

— 67 —

Өома Өомичъ, въ бѣломъ галетукъ и новомъ видцѣ-мундирѣ, бѣталъ изъ одной комнаты въ другую, безпре-рывно поправляя то какую-нибудь мебель, то свѣчку, плохо повинующуюся дрожащимъ его пальцамъ (Өома Өомичъ былъ въ сильномъ волненіи); то, наконецъ, обра-щался къ дочерямъ, умоляя ихъ окончить какъ можно скорѣе туалетъ.

Софья Ивановна уже давно была на кухни; стараніями заботливой хозяйки воздвигнулись на тарелкахъ груди винныхъ ягодъ, пастилокъ, крымскихъ яблокъ (принад-лежность всякаго рода баловъ, вечеровъ и пикниковъ), разрѣзанныхъ пополамъ; бутерброды также занимали не послѣднее мѣсто. Шеренги стакановъ, покуда пустыхъ, вытягивались на комодѣ кухни, готовые принять въ свою пустоту тотъ благотворный нектаръ, который чиновникъ окрестилъ названіемъ „пунштика". Несмотря на такого рода занятія, Софья Ивановна находила время присма-тривать за Савишной, мѣсившей на сундукѣ кулебяку (столы всѣ до единаго были заняты).

— Ну, смотри же, Савишна, сказала Софья Ивановна,— дѣлай такъ, какъ я тебя сказывала: гостямъ мужескаго пола подавай пунштъ, а женщинамъ чай; да не забудь: не наливать по второму стакану, пока сама не скажу... Эхъ! кулебяку-то не поджаръ...

— Слушаю-съ, Софья Ивановна, не обмолвлюсь...

— То-то же, да нарѣжь ее... Нѣтъ, нѣтъ, я сама это сдѣлаю... ты только знай подавай, когда я прикажу.

— Слушаю-съ, Софья Ивановна... Нешто гостевъ-то много буде?

— Да, да, чортъ бы ихъ взялъ, прости Господи,— не мало...

— Что же это они не йдутъ, Софья Ивановна? произ-несъ Өома Өомичъ, входя на кухню,— скоро девятый часъ...

— Успѣютъ еще... Ну, а что Люба, Надя, готовы? Я чай, время бы примазаться...

— Нѣтъ еще, я не мало говорилъ имъ: вотъ застанутъ васъ гости; а онъ то косыночку, то булавочку... просто бѣда мнѣ съ ними да и только.

— Постой, вотъ я ихъ потороплю!

Сказавъ это, Софья Ивановна направилась въ гостиную, гдѣ именинницы спаряжались къ балу.

— Что, скоро ли вы? Люба! долго ли ты станешь еще жеманиться передъ зеркаломъ?

5*

— 68 —

— Господи! и одѣться-то не дадутъ! салопницами, вы хотите, чтобы мы показались, что ли?.. ужъ безъ того Богъ знаетъ на чтò похожи...

— А вотъ, поговори-ка у меня еще...

Въ эту самую минуту въ кухнѣ послышался шумъ, и Софья Ивановна, не докончивъ рѣчи, опрометью бросилась въ коридоръ. Вѣра, Люба и Надя въ одну секунду спрятали подъ диванъ помаду, зеркальце, гребни, и стали, какъ бы ни въ чемъ не бывало, у дверей. Когда хозяйка дома вошла въ кухню, Оома Оомичъ снималъ уже лисій салопъ съ плечъ Натальи Васильевны Семяничкиной, приѣхавшей съ мужемъ и двумя дочерьми, Анфисою и Ашинькой.

— Здравствуйте, любезнѣйшая Софья Ивановна, сказала Семяничкина, страстная охотница разыгрывать роль свѣтской женщины, — вотъ и мы къ вамъ! Поздравляю съ именинами и именинницами... дѣтокъ своихъ привезла.

— Да-съ, и своихъ дѣтокъ привезли къ вамъ, робко произнесъ Владиміръ Макаровичъ Семяничкинъ.

— Ахъ! сколько, я думаю, вамъ хлопотъ, милая Софья Ивановна! Ужъ я говорила сегодня мужу: надобно быть такой хозяйкой, какъ Софья Ивановна, чтобы успѣть приготовить все для такого множества гостей...

— Да-съ, жена говорила-сь... снова пробормоталъ Семяничкинъ.

— Пожалуйте въ комнату... Наталья Васильевна... Владиміръ Макаровичъ... Анфиса Владиміровна... прошу покорно...

— Владиміръ Макаровичъ, прошу покорно, сказалъ Оома Оомичъ, приглашая гостя рукою.

Семейство Семяничкиныхъ тронулось. Впереди всѣхъ выступала Наталья Васильевна, разодѣтая, какъ говорится, въ пухъ, въ желтыхъ лентахъ и чрезвычайно похожая въ этомъ нарядѣ на индійское божество; позади ея шли объ барышни, весьма недурной наружности; шествіе закрывалъ робкій Семяничкипъ, жиденькій, маленькій, желтенькій, въ мѣшковатомъ, какъ-то неловко сидящемъ видцъ-мундирѣ и съ вѣчно-слезившимся лѣвымъ глазомъ. Миновавъ Оермонильское ущелье (узкое пространство между стѣною и кроватью), Семяничкины благополучно достигли гостиной, гдѣ ожидали ихъ дочери Крутобрюшкова.

Но едва Софья Ивановна успѣла усадить гостей на диванъ и начать съ ними интересный разговоръ о доро-

— 69 —

говизнѣ квартиры и ся теплотѣ, удобствахъ и неудобствахъ, какъ въ кухнѣ послышался снова шумъ, и голосъ Өомы Өомича воззвѣстилъ прибытіе новыхъ гостей. Софья Ивановна почла за необходимое поспѣшить къ нимъ навстрѣчу. На этотъ разъ, взорамъ ея предсталъ бухгалтеръ Сила Мамонтовичъ Бусловъ. Кряхтя и ныхтя, снималь онъ съ себя лѣтнее пальто (Силѣ Мамонтовичу иногда не было холодно, и потому онъ не считалъ нужнымъ посить въ зимнее время другой одежды); толстые пальцы его, чрезвычайно похожіе на моркови, никакъ не повиновались своему хозяину и, казалось, болѣе и болѣе тоньрились. Освободившись, наконецъ, отъ пальто, тучный бухгалтеръ пожалъ сначала руку Өомѣ Өомичу и потомъ уже обратился къ Софьѣ Ивановнѣ:

— Радъ душевно, сударыня, имѣть случай лично поздравить васъ съ именинами, равно какъ почтеннѣйшаго нашегоъ Өому Өомича... вотъ и жену привезъ съ собою и дочь... прошу любить и жаловать...

Съ этими словами, онъ отодвинулся въ сторону и представилъ Софьѣ Ивановнѣ худощавую какъ щепка женщину, съ взбитою прическою и до того накрахмаленнымъмъ платъемъ, что въ случаѣ надобности опо могло служить убѣжищемъ и самому Силѣ Мамонтовичу; съ своей стороны, г-жа Буслова представила дочь, молодую дѣвушку лѣтъ девятнадцати. Послѣ обычныхъ привѣтствій и лобызаній, дамы отправились въ гостиную, гдѣ запахъ вгоздичной сдѣлался еще болѣе ощутителенъ.

— Софья Ивановна, сказала Семяничкина, вставая съ дивана,—я еще не видала выигрышей: что, они всѣ тутъ?

— Всѣ, Наталья Васильевна; посмотрите, какой прекрасный рабочий ящичекъ, просто объяденье, и настоящей французской работы.

— Да, ящичекъ очень хорошенькій... Что бы тебѣ хо-тѣлось выиграть, Анфиса? продолжала Семяничкина, обращаясь къ дочери, когда вышла хозяйка,—ящикъ для рукодѣлья или фортепьяны? небось фортепьяны-то очень хочется?..

— Нѣтъ, маменька, мнѣ нравится болѣе кольцо брильянтовое.

— А я желала бы лучше выиграть золотую цѣнчку съ ключикомъ, сказала Ашинька.

— А я такъ просто думаю, прибавила Наталья Васильевна вполголоса,— что намъ ничего не достанется;

— 70 —

ужъ върно сами хозяева прибрали себѣ лучшіе билеты... вотъ вы увидите... Владиміръ Макаровичъ, куда же ты забился? сидить себѣ въ углу и на выигрыши даже посмотрѣть не хочетъ!

Необходимо здѣсь замѣтить, что г. Семяничкинъ имѣетъ маленькую слабость тотчасъ засыпать, куда бы только его ни посадили; кромѣ этого, переходъ отъ бдѣнія ко сну у него такъ быстрѣ, что не успѣшь повернуться, какъ уже онъ закрылъ глаза и испускаетъ маленькій посовой свистѣ. Онъ все спалъ, такъ что настоящая жизнь грѣзилась ему какъ во спѣ. Голосъ супруги (единственное средство, выводящее Владиміра Макаровича изъ летаргіи) мгновенно пробудилъ его.

— Что-съ... Наталья Васильевна? произнесъ онъ, подходя къ женѣ.

— Ну, а тебяѣ что бы хотелось выиграть? спросила она, — небось часы?

— Часы, Наталья Васильевна...

— Ну, и отъ фортепьянъ бы не отказался?

— Пѣнковая трубочка больно хороша, Наталья Васильевна...

— Ну, ужъ, нашелъ что сказать! пѣнковая... трубка!.. да я и даромъ не возьму ее... а вотъ кабы рабочій ящикъ... ну, это другое дѣло...

— Да, рабочій ящикъ... лучше...

Щепкообразная жена и дочь Силы Мамонтовича не принимали рѣшительно никакого участія въ лотерѣ и какъ вкопанья сидѣли на одномъ мѣстѣ. Вскорѣ, тяжкіе вздохи, раздавшіеся въ коридорѣ, возвѣстили, что толстый бухгалтеръ силится пройти между постелью и стѣною; но, къ общему удивленію, онъ не замедлилъ явиться въ гостиную. Пока почтенный этотъ мужъ, страстный любитель музыки, театровъ и вообще изящнаго, какъ-то: расписныхъ московскихъ табакерокъ, оружія и статуэтокъ, продающихся на улицахъ, распространялся съ дамами объ удовольствіяхъ, доставляемыхъ ему такого рода предметами, квартира Крутобрюшкова нанолилась народомъ.

Одинъ за другимъ появлялись: Вахъ Онуфріевичъ Петерка, извѣстная уже читателю кума Арина Петровна, состоящий въ должности помощника бухгалтера Аристархъ Виссаріоповичъ, у которого глаза были необыкновенно похожи на глаза болотки, которую баловница-барыня кормитъ мясомъ, то-есть тонули въ какомъ-то бруснич-

— 71 —

номъ вареньи. Въ гостиной Өомы Өомича становилось уже
тѣсно, когда явились Иванъ Ивановичъ Масляниковъ съ
малолѣтнимъ сыномъ своимъ Ванюшкою, Михайло Михай-
ловичъ Желчный, чиновникъ въ отставкѣ, и Аполлонъ
Игнатьевичъ, тотъ самый, который долженъ былъ играть
на фортепьянахъ. Особенно появленіе послѣдняго чрез-
вычайно обрадовало и успокоило Өому Өомича.

— Өома Өомичъ! а Өома Өомичъ! что же, братецъ,
скоро ли лотерея? спросилъ Михайло Михайловичъ Желч-
ный, когда общество поусѣлось.

— Ожидаемъ только Александра Петровича... нашего
совѣтника!..

— Какъ! и онъ будетъ... Ба! ба! ба!.. да я этого и не
зналъ, произнесъ Сила Мамонтовичъ, обиранъ потъ, ка-
павшій у него съ носа.—У тебя, какъ я вижу, Өома Өо-
мичъ, балъ не на шутку...

— Даже Александръ Петровичъ самъ два оплета взялъ...

— Какъ! и два оплета взялъ? ну, брать, молодецъ!

— Вѣрно какъ-нибудь да самъ подсунулъ, сказалъ Желчный на ухо Акуль Герасимовичу Ершову, состоящему въ должности экзекутора.

— Акула Герасимовичъ, мое вамъ пижайшее почтеніе,
произнесъ Өома Өомичъ, подходя къ нему, — благодарю
за посѣщеніе...

— Очень радъ... не стоитъ благодарности...

— Здравствуйте, Иванъ Ивановичъ, продожалъ Круго-
бриюшковъ, увиди Масляникова съ Ванюшкою, — сколько
лѣгъ, сколько зимъ... какъ вы въ своемъ здоровьѣ?

— Вашими молитвами, почтеннѣйшій Өома Өомичъ.

— Здравствуй, Ваня... да какой онъ у васъ умница...

— Душенька, поцѣлуй же дяденьку, сказалъ Иванъ
Ивановичъ, гладя по головкѣ сына.

— А который годокъ?

— Да въ день Фрола и Лавра шестой пошелъ.

— Шесгой!.. Зовутъ, Иванъ Ивановичъ... извините...
Өома Өомичъ вышелъ въ коридоръ.

— Тятенька... тятенька... что вотъ это такое? спро-
сиłь Ванюша, показывая на фортепьяно.

— А это музыка, душенька... вотъ что играютъ.

— Музыка... а это что такое, продолжалъ ребенокъ,
вскарабкавшись на фортепьяно и трогая трубку, часы и
ящикъ изъ Италіи.

— 72 —

— Не тронь, не тронь, душенька, неравно раскокаешь...
это трубка.

— Трубка!

— Скажите, пожалуйста, Иванъ Ивановичъ, какъ здо-
ровье вашей супруги? спросила Софья Ивановна.

— Благодарю покорно, вашими молитвами... надѣюсь,
что скоро будетъ всему конецъ.

— Какъ, развѣ она еще не родила?

— Нѣтъ, но на этихъ дняхъ...

— Өома Өомичъ! Софья Ивановна! что же лотерея?
произнесли нѣсколько голосовъ.

— Сю минуту, господа, сюю минуту; повремените не-
много... я думаю, тотчасъ приѣдетъ Александръ Петро-
вичъ; согласитесь, что безъ него нельзя же...

— Да и не устроено у тебя, кажется, еще ничего на-
счетъ билетовъ, сказала кума Арина Петровна.

— Все готово, только не йдетъ Александръ Петро-
вичъ...

— А кто станетъ вынимать билеты?

— Кто-нибудь, все равно.

— Нѣтъ, Өома Өомичъ, надобно, чтобы непремѣнно
вынималъ ихъ ребенокъ... это вездѣ такъ водится... про-
изнесъ Михайло Михайловичъ Егелчный, находившій не-
изъяснимое удовольствіе ставить всѣхъ въ затруднитель-
ное положеніе...

— Да, разумѣется, продолжалъ Сила Мамонтовичъ.—
Разумѣется, долженъ вынимать билеты ребенокъ... это,
такъ сказать, эмблема невинности, ангелъ Божій...

— Въ такомъ случае, Пванъ Пвановичъ одолжитъ намъ
своего Ваничку.

— Очень радъ, очень пріятно... Ваня, Ваня, хочешь
вынимать лотерею?

— Качу... лотерсю...

— Какой миленькій ребенокъ, сказала Наталья Ва-
сильевна, подходя къ Масляникову съ дочерьми Круто-
брюшкова.—А который годокъ?

— Въ день Фрола и Лавра шестой-съ пошелъ...

— Поцѣлуй меня, душенька, продолжала г-жа Семя-
ничкина.

— Поцѣлуй же тётеньку...

Пванъ Пвановичъ былъ чрезвычайно доволенъ, что го-
сти Өомы Өомича принимаютъ такое живое участіе въ его
сшнѣ; онъ посадилъ его къ себѣ на колѣни.

— 73 —

— Ну, что, плютишка, ты кого больше любишь: мамашу
г'ли папашу?

— Ма...ма и папашу.

— Ахъ, какой умница! поцѣлуй меня, душенька! какой
умный мальчикъ! какъ это сейчасъ видно въ ребенкѣ, что
будетъ умницей! произнесли вдругъ въ толпѣ, окружив-
шей Ивана Ивановича.

Масляниковъ былъ впѣ себя отъ радости, и, чтобъ еще
болѣе похвастать передъ гостьми остроуміемъ Ванюши,
спросилъ его:

— Ну, а кого бы ты хотѣлъ, пузырь ты этакой, чтобн
родила маменька: братца или сестрицу?

— Ла... ла, лашадку, бойко отвѣчалъ Ванюша.

Толпа захохотала. Иванъ Ивановичъ, не ожидавшій та-
кого отвѣта, сконфузился такъ, что опустилъ сына на полъ
и началъ безъ всякой причины шарить у себя въ кар-
манѣ. Въ самую эту минуту въ дверяхъ показался совѣт-
никъ Александръ Петровичъ Цвиркуляевъ, а вслѣдъ за
нимъ и хозяинъ дома. Поклонившись довольно важно,
Александръ Петровичъ какимъ-то принужденнымъ тономъ
сказалъ Фомѣ Фомичу:

— Представь же меня твосей женѣ... я хочу съ нею
познакомиться.

— Софья Ивановна... Софь... вотъ я... Александръ Пе-
тровичъ... и Крутобрюшковъ толкалъ впередъ жену и до-
черей.

— Да онъ у тебя, братецъ, еще молоденькія, произ-
несъ совѣтникъ, съ пѣкоторою пѣжностью, тряся На-
деньку, безъ церемоніи, за подбородокъ. — Ну, а что же
лотерей?

— Сю минуту, Александръ Петровичъ, сю минуту..

Все общество окружило фортепьяно; Михайло Михай-
ловичъ Желчный и экзекуторъ старались болѣе другихъ
стать на виду совѣтника. Ванюша, къ совершенному удо-
вольствію отца, былъ посаженъ на фортепьяно, между ра-
бочимъ ящикомъ и пѣнковою трубкой, все еще лежащею
на тарелкѣ, съ назначеніемъ вынимать пустыя бумажки
или выигрыши. Нумера говорила Анфиса Владиміровна,
старшая дочь г-жи Семяничкиной. Лотерея началась.

Два только лица не приняли участія въ розыгрышѣ ло-
терей: чувствительная Вѣра Фомична и Дмитрій Але-
ксѣевичъ Волосковъ, уже съ давнихъ поръ чувствовавшій
къ ней непреодолимое влеченіе. Они отошли въ сторону

— 74 —

и предались молчанію, прерываемому только тяжким вздохами: такъ проявилась у них любовь.

Между тѣмъ, въ другомъ концѣ комнаты, совершенно противоположныя чувства волновали толпу. При каждомъ нумерѣ, вынимаемомъ Анфисою Владиміровою, и въ особенности каждый разъ, какъ маленький Ванюша развертывалъ бумажку съ выигрышемъ или пустую, она сильно напирала на фортепьяно, томамая ожиданіемъ.

— Нумеръ девятый! произнесла Анфиса Владиміровна.

— Лопнулъ! сказалъ, радостно улыбнувшись, Михайло Михайловичъ.

— Нумеръ пятнадцатый!

— Лопнулъ!

— А! чортъ побери! сказалъ Акула Герасимовичъ Ершовъ.—Проигралъ! Впрочемъ, я это зналъ навѣрное; еще сегодня говорилъ Михайлу Александровичу Конлевину, что навѣрное проиграю... ужъ такая звѣзда!

— Я докладывалъ вамъ, шепнулъ ему на ухо Келчный,—что тутъ должна быть фальшь, непремѣнно фальшь... вотъ посмотрите, если совѣтникъ что-нибудь да не выиграетъ.

— Нумеръ двадцать-первый!

— Лопнулъ!

— Девяносто-седьмой!

— Лопнулъ!

— Третій!

— Лопнулъ!

— Первый!

Наталья Васильевна обомѣла. Это былъ ея нумеръ. Иванъ Пвановичъ, неразлучный съ сыномъ, помогъ ему развернуть бумажку и, видя что-то писанное, прочѣлъ: „Нѣнковая трубка, въ серебряной оправѣ, и большой власиной...“

— Ну, такъ и знала!.. чтò бы выиграть рабочій ящикъ... а все Владиміръ Макаровичъ!

Но отвѣта не было; должно быть, г. Семяничкинъ будучи будь да прислонился. Лотерей продолжалась.

— Нумеръ тринадцатый!

— Лопнулъ!

— Пятьдесятъ-шестой!

— Лопнулъ!

— Сотый!

Иванъ Пвановичъ прочѣлъ: „Ящикъ изъ Италіи“.

— 75 —

— Какъ, я выигралъ? спросилъ съ самодовольною умій-
кой совѣтникъ.—Ну, признаюсь, не ожидалъ.

— Честь имѣемъ поздравить, сказали въ одно время
Ершовъ и Кельчный.

— Прикажете, Александръ Петровичъ, принести вамъ
на домъ, или угодно будетъ самимъ взять выигрышъ?

— Нѣтъ, зачѣмъ же, я лучше самъ возьму его, отвѣ-
чалъ совѣтникъ.

— Я говорилъ, что фальшь! шепнулъ Михайло Михай-
ловичъ экзекутору.

— Теперь самъ это очень хорошо вижу.

Вскорѣ лотерей кончилась; фортецяно досталось ка-
кому-то чиновнику, не присутствующему на вечерѣ; осталь-
ныя вещи почти всѣ снова перешли въ руки хозяина дома.
Александръ Петровичъ, несмотря на увлѣданія Софьи Ива-
новны и Фомы Фомича выкушать хоть одну чашечку чая,
уѣхалъ тотчасъ же послѣ розыгрыша со своимъ ящикомъ,
отговариваясь дѣлами. Ванюша тоже разстался съ обще-
ствомъ и былъ улеженъ заботливымъ отцомъ и Наденькою
на двухспальную постель. Остальныя лица разбѣрлись по
комнатамъ, разсуждая о превратности счастія и капризахъ
судьбы.

Послѣ отвѣзда Александра Петровича, Крутобрюшковъ
сѣдался какъ-то развизнѣ; онъ былъ отъ одного прія-
тели къ другому съ картами въ рукахъ, упрашивая ихъ
составить партію.

— Скажите пожалуйста, почтеннѣйшій Акула Гераси-
мовичъ, сказалъ вполголоса Михайло Михайловичъ,—насть
вѣрно пригласили сюда съ тѣмъ, чтобы уморить съ голода...
ну ужъ вечеринка!.. А еще написано: „съ угощеніемъ и
разными забавами!“ Хороши забавы, когда есть не даютъ...

— Да, я самъ что-то прогоюдался...

— Ну, слава Богу, кажется, несутъ пунштикъ...

Дѣйствительно, изъ коридора показалась Савинна, съ
огромнымъ подносомъ въ рукахъ, уставленнымъ стаканами
и чашками; за нею шла Наденька, несл, съ потупленнымъ
взоромъ, корзину съ сухарями и ломтиками благо хлѣба.
Гости окружили подносъ.

— Ну, пунштикъ, продолжалъ Михайло Михайловичъ
на ухо экзекутору,—только слава, что пунштикъ... просто,
какой-то жиденькій чашка... э-хе-хе...

— Я думаю, можно подішить туда немного, знаете, того...
ромашки...

— 76 —

— Послушай, милая, какъ тебя зовутъ?

— Савишна-съ.

— Знаешь ли, Савишна, нельзя ли какъ-нибудь подлить въ наши стаканы ромцу, а?

— Пъть, Софья Пвановна и то заругалась, говорить: много палила...

— Что ты врешь, дурища ты этакая! вскричала Софья Пвановна, лицо которой побагровѣло отъ досады.—Извините-съ, Михайло Михайловичъ, глуная баба, только-что изъ деревни сю минуту... пожалуйте вашъ стаканъ...

— Деревенская простота-съ, замѣтилъ Михайло Михайловичъ, злобно улыбаясь.—Ахъ ты, Савишна, Савишна! вчерашняя-давишня! продолжалъ онъ, глядя на смутившуюся баю.

Наталья Васильевна Семяничкина, ея дочь, кума Арина Петровна, дочери Крутобрюшкова и Пванъ Пвановичъ, расположившися на диванѣ и стульяхъ около круглаго столика, со вниманиемъ слушали Силу Мамонтовича Вуслова, выхвалявшаго не безъ особеннаго краснорѣчія почтамтскихъ и жуковскихъ пѣвчихъ. Онъ увѣрялъ, что посѣдніе поютъ какъ-то „фостонически“, и собственно поэтому предпочиталъ ихъ первымъ.

Во время этого разговора, въ гостиную Крутобрюшковыхъ вошла вдова Нелагея Кузьминична Кувыркова, съ двумя дочками и сыномъ, молодымъ чоловѣкомъ, чрезвычайно вертлявымъ, съ тщательно завитымъ хохолкомъ. Во всѣхъ своихъ движенияхъ обнаруживалъ онъ претензію на ловкаго молодого человека. Онъ былъ въ коричневомъ фракѣ съ сетлѣными путовицами, голубомъ галстукъ, лиловомъ жилетѣ и резинчатыхъ брюкахъ, которыми, казалось, былъ чрезвычайно дополенъ, ибо поминутно гладилъ ихъ ладонью, вытянувъ напередъ ногу. Нелагея Кузьминична подвела дочекъ къ хозяинѣ дома; молодой Кувырковъ поочередно сталъ подходить къ ручкамъ всѣхъ барынь, безъ исключенія.

— Ахъ! какъ жаль, любезная Нелагея Кузьминична, что вы не поспѣли къ лотерѣ.

— Что-жъ дѣлать, милая Софья Пвановна, не было никакой возможности... Но гдѣ же вашъ Оома Өомичъ?..

— Васъ-лъ, по облкновению, съ пріятелями въ карты... Позвольте представить вамъ пріятельницу мою, Наталью Васильевну Семяничкину.

— Очень пріятно... прошу по-побить...

— 77 —

Дамы поцеловались. Въ это время, Петръ Петровичъ (такъ звали молодого Кувыркова) успѣлъ уже наговорить кучу любезностей и пріобрѣлъ общее расположеніе. Онъ стоялъ теперь противъ Любови Компичны, умоляя ее танцевать съ нимъ первую французскую кадриль.

— Нелагея Кузьминична, пожалуйте... чаю, сказала Софья Ивановна, указывая ей на подносъ, носимый Савиншою,—барышни, не угодно ли вамъ?.. Петръ Петровичъ!.. не прикажете ли чаю?..

— Нѣтъ-съ, покорно благодарю, миѣ здѣсь гораздо пріятнѣе всякаго чая... тѣмъ болѣе, что имѣю удовольствіе разговаривать съ вашею дочкою.

— Какой онъ у васъ, право, Нелагея Кузьминична... гдѣ только барышни, такъ вотъ и яльнетъ...

— Да ужъ не говорите, такой феракуръ, что просто бѣда...

— Что-жъ, перебила Наталья Васильевна,— для молодого человека это очень хорошо, это даже необходимо, и я нахожу, что вашъ смысѣ вполнѣ свѣтскій и образованный молодой человекъ.

А полонъ Игнатьевичъ, чиновникъ чрезвычайно великаго роста, худощавый, одѣтый въ винт-муундръ свѣтлозеленаго цвѣта, сѣлѣ за фортепьяно. Звуки: „пу, Карлуша, не робѣи“ возвѣстили начало бала; кавалеры засустились подлѣ своихъ дамъ, остальные лица прижались къ стѣнкамъ. Начались танцы.

Между тѣмъ, во второй комнатѣ игра становилась горячѣе и горячѣе; Вакхъ Онуфриевичъ, который, вопреки приказаніямъ, даннымъ Софьею Ивановной кухаркѣ, подавать гостямъ не болѣе одного стакана пунша, успѣлъ какимъ-то способомъ подхватить пару, горячился не въ примѣръ другимъ.

— Нѣтъ, óратецъ ты мой, какъ хочешь, кричалъ онъ Акуль Герасимовичу, ударяя кулакомъ по столу,— а не смѣй сопасывать третовой дамы; этого, óратъ, ты не смѣй!..

— Во-первыхъ, я не ты, сердито отвѣчалъ ему экзекуторъ,— а во-вторыхъ, не имѣя чести васъ знать лично, я спрашиваю васъ, м. г., по какому праву вы осмѣливаетесь здѣсь кричать?..

— Что? что?..

— Полноте, господа! Вакхъ Онуфриевичъ, какъ тебе не стыдно! сказалъ Өома Өомичъ,— эка бѣда, что Акула

— 78 —

Герасимовичъ сбросилъ трефульку, а тебя бы козырнуть, да козырнуть! и дѣло бы съ концомъ.

Не знаю, чѣмъ бы окончилось все это, если бъ звуки первой французской кадрили, шарканье танцующихъ, и въ особенности ненстовыя притопыванія молодого Кувыркова, не возбудили въ итрокахъ желанія посмотретьѣть, чтo пропусходило въ гостиной. Дѣятельно, было чѣмъ по-любоваться: Петръ Петровичъ, танующій съ Любовію, Оominично, казалось, хотѣлъ на этотъ разъ превзойти самого себя. То съ какимъ-то страстнымъ томленіемъ провожалъ онъ свою даму Глазами; то вдругъ вскидывался въ сторону и сѣменилъ ногами чрезвычайно быстро; когда дамъ его слѣдовало дѣлать балансе, онъ преклонялъ предъ нею одно колѣно, махалъ по воздуху платкомъ и улыбался такъ, что сама Любочка невольно должна была потуплять глаза. Были и другія лица, достойныя вниманія, какъ, напримѣръ, Волосковъ и еще какой-то молодой чиновникъ въ черномъ фракѣ, танцующій съ дочерью Силы "амонтовича, и который употреблять всѣ свои усилия, чтобы обратить на себя вниманіе, но они рѣшительно исчезли передъ удалю Петра Петровича.

— Ну, ужъ признаюсь, сударыня, gaveъ сыпь такъ танцуетъ, сказалъ толстый оухгалтеръ Нелагѣ Кузьминчи-нѣ,—что я и сказать не умѣю... и гдѣ это онъ такъ ловко навострился?..

— Мой Петинька еще по сию пору не покиаетъ уроковъ... каждую субботу аккуратно посѣщаетъ онъ танцъ-классы.

— А должно быть тамъ очень хорошо учать, въ этихъ танцъ-классахъ?

— Онъ говоритъ, что нигдѣ такъ нельзя научиться танцамъ... кромѣ этого, общество, компанія, все это тамъ такъ хорошо, благовоспитанно...

— Конечно, сказала Наталья Васильевна,— дѣля молодого человека съ образованіемъ это много значить, въ особенности, если тамъ, какъ вы говорите, общество, вну-шающее ему блескъ, лоскъ, этакъ, знаете, необходимый... лессе-алле...

Тутъ дама зануталась, или, какъ говорить Гоголь, за-ранортовалась.

— А позвольте узнать, сударыня, сколько тамъ платятъ, пль это такъ, приглашеніе какое-нибудь? продолжалъ раз-сиравивать простодушный оухгалтеръ.

— 79 —

— О, нѣтъ - съ, платятъ такъ же, какъ и въ клубѣ Соединенного Общества, отвѣчала не менѣе простодушная Пелагея Кузьминична. — Только не знаю, сколько... да вотъ... Петинька, Петинька! сколько ты платишь въ танцъ-классъ за урокъ?

— Цылковый! звонко закричалъ молодой Кувырковъ, дѣтая антраша.

— Скажите, пожалуйста, да это просто кладъ.

— Ужъ не говорите...

Кадрили шли одна за другой и прерывались только Софьею Ивановной и Савишной, разносившими гостямъ (какъ бы нарочно во время танцевъ) яблоки, пастилу и винныя ягоды. Одушевленіе танующихъ возрастало съ каждымъ часомъ; даже Дмитрий Алексѣевичъ Волосковъ, танцовавшій во все время бала съ Вѣрочкою и не сказавшій ей ни единаго слова, рѣшился, наконецъ, начать разговоръ.

— Какія вы бѣленькія... сказалъ онъ дрожащимъ голосомъ и потуплялъ взоръ.

— Ахъ, что вы говорите-съ! я совсемъ не бѣленькая.

— Нѣтъ-съ, вы, право, очень бѣленькія...

— Нѣтъ-съ, совсемъ напротивъ того-съ...

Впрочемъ, ихъ разговоръ не былъ продолжителенъ; они въ одно время сконфузились и снова замолчали.

Самъ Иванъ Ивановичъ Масляниковъ не могъ утерпѣть, чтобы не присоединиться къ танующимъ; онъ пригластилъ младшую дочь г-ки Семяничкиной и пустился въ плясь. Скачки и прыжки молодого Кувыркова все болѣе и болѣе приковывали общее внимание; но когда дѣло дошло до мазурки и онъ пустился въ первой парѣ съ Наденькой, не только раздались восклицанія, но даже въ нѣкоторыхъ концахъ залы послышались рукоплесканія.

„Ахъ, Боже мой, какое счастіе иметь такого сына! Какой прекрасный молодой человекъ! Какая ловкость!“ слышалось со всѣхъ сторонъ.

Пелагея Кузьминична была внѣ себя отъ радости и материнской гордости. Толпа болѣе и болѣе окружала танующихъ. Кувырковъ болѣе и болѣе горячился; вдругъ, въ ту самую минуту, какъ онъ сталъ посреди залы, чтобы выкинуть какую-то штуку, панталоны его, которые для большаго эффекта были резинчатые, на этотъ разъ измѣнили ему: штрипка лопнула, и молодой Кувырковъ очутились посреди гостиной съ обнаженною ногой!..

— 80 —

Кто опишетъ дѣйствіе, произведенное этимъ несчаст-
нымъ обстоятельствомъ на гостей Крутобрюшкова? Чья
кисть въ состояніи будетъ изобразить фигуру Петра Пе-
тровича, принужденнаго показать всему обществу нату-
ральную красоту ноги своей? Мазурка остановилась, страш-
ный хохотъ раздался повсюду (Михайло Михайловичъ хо-
хоталъ громче всѣхъ); барышни съ визгомъ закрыли лицо
руками; Нелагая Кузьминична не могла устоять противу
такого кругового переворота судьбы, — съ нею сѣталось
дурно; словомъ, смятеніе было неописанное. Кувырковъ,
прикрывъ кое-какъ ногу платкомъ, поѣхалъ, сломя го-
лову, въ кухню, соплѣ съ ногъ Савишну, которая, въ
свою очередь, опрокинула на полъ подносъ уже съ готовыми
бутербродами, и, не вспирая на послѣдствія поѣга,
направился домой.

Какъ бы то ни было, обстоятельство это сильно подѣй-
ствовало на общее удовольствіе. Нелагая Кузьминична,
несмотря ни на какія увѣщанія, не согласилась оставаться
на вечерѣ постѣ случившагося съ возлюбленнымъ ся сы-
номъ скандала и тотчасъ же уѣхала. Иправшіе въ карты
и прерванные посреди партіи общимъ смятеніемъ, не
изъявили большого желанія продолжать игру, тѣмъ болѣе,
что Вахъ Онуфріевичъ снова бурилѣ, грозя экзекутору
уничтожить его, если онъ осмѣлится еще разъ событіе
никовую осьмерку. А поллонъ Пигнатьевичъ также не изъ-
явилъ особеннаго желанія продолжать играть на форте-
пьяно и отговаривался усталостію,—словомъ, все способ-
ствовало къ прекращенію увеселенія.

Рѣшили, что пора было перекусить. Не станемъ здѣсь
распространяться объ ужинѣ; скажемъ только, что куле-
бяка, въ особенности бутерброды, были найдены чрезвы-
чайно вкусными и заслужили Софіѣ Пвановнѣ лестныя
похвалы отъ всѣхъ, за исключеніемъ Михайла Михайло-
вича Желчнаго, который и тутъ не могъ утерпѣть, чтобы
не сказать на ухо экзекутору, что кулемяка слишкомъ
поджарена, а на бутербродахъ, вмѣсто пармезана, насы-
пана пыль. Икорка также была весьма кстати; но Фома
Фомичъ отчаявался, видя, сколько ошибился въ расчетѣ,
замѣниła ею телатину, нобо, возбуждая жажду, она за-
ставляла гостей безпрерывно прибѣгать къ напиткамъ,
которыхъ не осталось ни единой капельки. Вахъ Ону-
фріевичъ, во время закуски, до того прикладывался къ
разнымъ водкамъ, что, вопреки долга, чести, приличія,

— 81 —

снялъ съ себя вицъ-мундиръ и, не взирая на присутствіе барышень, наговорилъ кучу неблагопристойностей, за что и былъ выведенъ подъ-руки на улицу. Вскорѣ послѣ этого гости стали мало-по-малу приготовляться къ отъезду. Нервными дезерте! а и оказались Семяничкины.

— Ну, прощайте, душенька, Софья Ивановна, благодарствуйте за хлѣбъ за соль, да смотрите же, не позабывайте насъ... Ашинька, ты трубку не позабыла?

— Нѣтъ-съ, маменька, она у меня.

— Ну, хорошо, а гдѣ же Владимиръ Макаровичъ? Владимиръ Макаровичъ!..

Но Владимиръ Макаровичъ не отключался; въ комнатахъ его не было. Стали искать. Перешарили рѣшительно всё комнаты; Семяничкина нѣтъ какъ нѣтъ. Өома Өомичъ бѣгать въздѣ и впередъ изъ гостиной въ кухню, ил' кухни въ гостиную, заглядываль даже подъ столы и диваны: Семяничкинъ все-таки не отыскивался. Все общество принимало живѣйшее участіе въ пропажѣ чиновника. Наталья Васильевна была въ ужасномъ воленіи: Анфиса и Ашинька плакали. Наконецъ, Михайло Михайловичъ Келченый шеннулъ что-то на ухо Өомь Өомичу, а хо-зяинъ дома произнесъ, улыбнувшись:

— А вотъ я сю минуту приведу его, не безпокойтесь...

Вскорѣ явился онъ, держа за руку Владимира Макаровича, у которого были засnPанные глаза и платье въ чрезвычайномъ безпорядкѣ.

— Ахъ, Боже мой! вскричала Наталья Васильевна, краснѣя, — гдѣ же онъ былъ? гдѣ?..

— Владимиръ Макаровичъ... пошелъ... ну, да и за-сунулъ...

— Нѣтъ... я... такъ немножко-съ... я ничего-съ... я нич-чего-съ...

— Какова на дворѣ погодка? спросилъ, улыбаясь, Михайло Михайловичъ у Семяничкина.

Всѣ захохотали.

— Покорно благодарю-съ... холодно... пробормоталъ Владимиръ Макаровичъ, робко озираясь во всѣ стороны и не находя мѣста, куда бы спрятаться.

— Прощайте же, Софья Ивановна, сказала Наталья Васильевна.—Өома Өомичъ, мое почтеніе... Вотъ я тебя задамъ послѣ... дурачина!.. срамить меня здѣсь вздумать... ногоди!.. продолжала она на ухо мужу, въ то время, какъ пробиралась съ нимъ по коридору.

Сочиненіа Д. В. Григоровича Т. І.

6

— 82 —

— Я, ей-Богу... Наталия Васильевна... ничего... такъ...
только...

— Вотъ я тебя ничего... тай только приѣхать... про-
щайте. любезная Софья Ивановна... прощайте...

Оома Өомичъ взялъ въ кухнѣ свѣчку, чтобъ проводить
гостей, потому что, отыскивая въ сѣняхъ Семяничкина,
нашелъ огарки сторѣвшими; вмѣсто нихъ на лѣстницѣ
гдались одинъ только рѣны.

— Мое почтеніе, Наталия Васильевна...

— Прощайте, Өома Өомичъ... не простудитесь.

Владиміръ Макаровичъ ничего не сказалъ, потому что
былъ ни живъ, ни мертвъ, въ ожиданіи грозы, обещан-
ной ему дражайшею его половиною.

Михайло Михайловичъ и Акула Герасимовичъ не за-
медлили проститься съ Крутобрюшковыми, и первый не
нереставалъ ругать наповалъ экзезутору всѣхъ и кажаго
во все продолженіе дороги. Напрасно Өома Өомичъ уго-
варивалъ Силу Мамонтовича оставаться еще на часочечь и
поиграть въ преферансь, но и Сила Мамонтовичъ постѣ-
довалъ общему примѣру и отказался отъ приглашенія.
Пока все общество занято было отъѣздомъ, и хозяева дома
находились въ кухнѣ, Дмитрий Алексѣевичъ Волосковъ
остановилъ Вѣрочку у окна гостиной, твердо рѣшившись
на этотъ разъ сдѣлать ей формальное изъясненіе въ любви.

— Нѣтъ, вы меня теперь позабудете, говорилъ онъ,
переминая въ рукахъ шляпу, — Вѣра Өомична, вы не
захотите даже и вспомнить...

— Ахъ, перестаньте...

— Нѣтъ, я никакъ не могу перестать... я... вы... вы
построили на сердцахъ любящихъ васъ людей... храмъ
вѣчныхъ мученій...

— Нѣтъ, напротивъ того-съ... вы меня обижаете...

— Нѣтъ, Вѣра Өомична... я васъ не могу, я не
смѣю обижать... я всю жизнь желалъ бы оставаться съ
вами... я теперь одинъ... безъ васъ я готовъ умереть...

— Я также одна останусь... и... когда вы уѣдете... ра-
лужныхъ цвѣтовъ будетъ очень мало...

Богъ знастъ, до чего бы дошешь діалогъ влюбленныхъ,
если бъ кума Арина Петровна не явилась въ гостиную
отыскивать Вѣру, съ которойъ непремѣнно хотѣла про-
ститься. Молодой Волосковъ долженъ быть поневолѣ раз-
статься со своей влюбленной. Не прошло четверти часа,
какъ квартира Крутобрюшкова опустѣла: одинъ только

— 83 —

Иванъ Ивановичъ Масляниковъ никакъ не могъ упра-
виться съ Ванюшкою, который какъ-то послѣ сна былъ
вовсе не любезнъ и, не взирая на ласки и увѣщанія
Софья Ивановны, безмилюсердно тузилъ отца въ правую
неку. Всѣ разошлись и разъѣхались съ полными карма-
нами и ридикюлами пересудовъ и весла остроумныхъ за-
жычаній пасчетъ бала и домочащевъ. Оомы Оомича Кру-
тобрюшкова. Что жъ дѣлать! вездѣ такъ водится: на томъ
свѣтѣ стоитъ.

Что жъ касается до Софья Ивановны, то она, прогово-
ривъ послѣднее сладенькое прощанье послѣднему гостю,
за которымъ затворилась дверь, мгновенно перемѣнила ин-
тонацію и пакинулась на проегодушную Савинну.

— Оличилая, родимая; срѣзала ты мою головушку!..
да съ чего ты одурѣла, болванъ, деревенщина ты этака?..

Тутъ Софья Ивановна, начавшал было распекать ку-
харку съ чувствомъ оскорбленнаго достопнества, стала
вдругъ, какъ выражался ея мужъ, ущѣшать ее такими от-
борными словами, что мы не рѣшаемся передать ихъ бу-
матѣ. Савинна задремала, стоя передъ своей барыней, и
прослушавъ наставленіе, чуть не повалилась отъ сна.

Самъ Өома Өомить едва держался на ногахъ; впрочемъ,
онъ еще довольно долго ходилъ по комнатѣ; не совсемъ
обязанныя мысли мелькали въ головѣ его. Оому Өомича
мучить демонъ самолюбія и честолюбія. Онъ совершенно
былъ увѣрентъ, что много эмигралъ своиѣ баломъ. Оно-
то, что отъ пунштика перенялись, чрезвычайно утѣшало
его, какъ хозяина. Онъ завтра же въ департаментѣ, весна
ловко и скромно, въ одушевленномъ мѣстѣ своего разсказа
о вчерашнемъ торжествѣ, могъ вставить Вакха Онуфрие-
вича, человѣка почтеннаго, по совершенному липшавагосл
благоразумнаго управленія своими способностями отъ ра-
душнаго угощенія и х.г.босочества хозяина. Такимъ обра-
зомъ, Өома Өомить за двадцать рублей могъ просить
х.г.босочомъ, да наконецъ и то, что ящикъ изъ Италіи
достался совѣтнику.—Это все кстати, думалъ Крутобриюш-
ковъ,— оно хоть и ничего на дѣлѣ-то; можетъ быть,
ящикъ-то изъ Италіи ему совсемъ и не нуженъ, можетъ
быть, завтра же пожертвуетъ имъ въ пользу Авдоты Сер-
меновны, или другимъ какимъ образомъ распорядится; но
все-таки этимъ ящикомъ я успѣлъ найти въ человѣкѣ,
угодить. Я умѣлъ забѣжать кстати; оно хорошо, оно при-
годится; кстати забѣжать всегда пригодится"... И Өома

63

- 84 -

Омичъ заснулъ съ мыслями о томъ, на чтò пригодится
иногда забѣжать кстати.

Съ своей стороны, Софья Ивановна сначала думала о
пупштикѣ, потомъ мысли ея весьма постепенно перешли
къ лентамъ на ченецъ Натальи Васильевны и восьми фун-
тамъ телятины, замѣненнымъ икрою; потомъ еще посте-
пение перешли они къ Ванюшѣ, тузящему въ правую
щеку своего паненьку, и новымъ башмакамъ Нади; да-
лѣе занялась она дороговизною дровъ и полтинникомъ,
сданнымъ ея когда-то какимъ-то купчикомъ недурной на-
ружности, у которого былъ разодранный рукавъ... она
долго и заботливо думала о кренделѣ кумушки Арины
Петровны и накопецъ съ удовольствіемъ остановилась на
дородствѣ Силы Мамонтовича...

Вѣрочка долго мечтала о Волосковѣ; мысли ея также
переходили въ разныя стороны, но однако все вертѣлись
вокругъ любимаго предмета. Что жъ касается до Любы
и Нади, то онѣ просто заснули. Вообще всѣ три были
очень довольны, что попрыгали.

Но Савинна была недовольна; во-первыхъ, потому, что
Михайло Михайловичъ Гелчный сказалъ ей, что она вче-
рашняя-давиншая, тогда какъ всему свѣту низько,
что она ужъ бой вѣкъ доживала; во-вторыхъ, что сильно
заругалась хозяйка. Низько, на чемъ еще бродили
ея мысли; но достовѣрно низько въ этой совершенно
правдивой истории, что Савинна долго потягивалась,
много зѣвала и пѣсколько разъ приподнималась съ кро-
вати, чтобы прикрикнуть на голодную кошку, съ какимъ-
то остервѣніемъ голодавшую кость:

— Брысь, ты окальпая!..

1874 г.

# ДЕРЕВНЯ.

(РАЗСКАЗЪ).

## I.

Далеко въ глухой сторонушкѣ
Вырастала тонка бѣлая берела,
Что тонка берела, кудревага,
Гдѣ не грѣетъ ее солнышко, ни мѣсяцъ
И не частыя звѣзды усынагоцъ;
Только крупными дождями уливаетъ,
Еще бунтными вѣтрами поддуваєтъ.

*Русская народная пьеска.*

Въ одномъ богатомъ селеніи, весьма значительномъ но
количеству земли и числу душъ, въ грязной, смрадной
избѣ на скотномъ дворѣ, у скотницы родилась дочь. Это
обстоятельство, въ сущности весьма пезначительное, имѣ-
ло, однако, слѣдствіемъ то, что большая и хилла родиль-
ница, не бывъ въ состояніи вынести мученій, а можетъ
быть и просто отъ недостатка бабки (что очень часто
случается въ деревняхъ), испустила послѣдній вздохъ
вскорѣ послѣ перваго крика своей малютки.

Рожденіе дѣвочки было ознаменовано бранью бабъ и
новой скотницы, товарки умершей, дѣлившихъ съ свой-
ственнымъ имѣ безкорыстіемъ обношенные, дырѣвые пожит-
ки ея. Ребенокъ, брошенный на произволъ судьбы (окружа-
ющія были заняты дѣломъ болѣе важнымъ), безъ сомнѣнія,
не замедлилъ бы послѣдовать за своими родителями (и,
конечно, не могъ бы сдѣлать ничего лучшаго), если бъ
одно изъ великолушныхъ существъ, наполнявшихъ избу,

— 86 —

пе приняло въ пемъ участія и не сунуло ему какъ-то слу-
чайно попавшійся подъ руку рожокъ. Услуга пришлась
очень кстати и была, можно сказать, настоящею причи-
пою, опредѣлившею судьбу младенца, которая до того вре-
мени весьма перлнительно колихала его между жизнью
и смертью. Дѣлежъ, совершаемый по всѣмъ законамъ справ-
ведливости между однокашницами бывшей скотницы, не
ускоконѣ, однако, шумнаго ихъ сборища; хотя тѣтка
Оекла и уступила скотницѣ Домиб полосатую понёву по-
койницы за ея изношенные коты (главную причину кри-
ковъ и размиряя); хотя завистливая Домна перестала кри-
чать на Голиндуху, завладѣвшую повязкою и чулками
умершей, по наступившая тинина продолжалась не долго
и была только предвѣстницею новой бури.

Теперь, каждая изъ этихъ достойныхъ женщинъ съ жа-
ромъ принялась защищать права свои въ разсужденіи того,
на чью горькую долю долженъ достаться ребенокъ, какъ
будто на зло имъ родившійся. Но сколько ни спорили
горемычия, ничего не могли рѣшить (чувство справедли-
чости было въ нихъ сильно), и потому положили съ об-
щаго голоса предоставить все судьбѣ и бросить жребій—
способъ, какъ извѣстно, рѣшающий въ деревняхъ всякаго
рода пеоразумѣнія. Жребій, въ благодарность за такое
довѣріе, не замедлилъ, по обыкновенію, показать собою
примѣръ безкоризненнаго безпристрастія и справедливо-
сти: сиротка принялась на долю скотницы, которая, не въ
примѣръ другимъ бабамъ, была надѣлена подлужиною
собственныхъ своихъ чадъ.

Домна (такъ звали новую скотницу), хотя баба новора-
твердаго, или, лучше сказать, ничѣмъ невозмутимаго, не
могла, однако, вынести равнодушно опредѣленія судьбѣ.
и тутъ же, знача нанередъ, сколько безполезно роптаты па
нее, внятно проролосила, что жутко будетъ проклятому
пострѣлу, певѣсть какъ несправедливо навлазшемуся ей
на шею.

Маленькая „Акулина“ (такимъ именемъ скрестили ма-
лютку) сѣдалась на скотномъ дворѣ съ перваго же дня
своего существованія предметомъ всеобщаго нерасною-
женія.

Да и какая въ самомъ дѣлѣ нужда была бабамъ знать,
быть ли младенецъ виной своей докучливости? Довольно
того, что опъ досаждалъ имъ поминутно. „Добро бы свят
была“, говорили опъ: „добро бы родная, а то не вѣть но

— 87 —

какого лѣшаго смотришь за нею; словно отъ бездѣлья."
Но хуже всего приходилось терпѣть сироткѣ отъ самой
скотницы. Нельзя сказать, чтобъ Домна была женщина
злая и жестокая; но день бывалъ у пей перовент: иной
разъ словечка поперекъ не скажетъ, чтобъ бы ни случилось;
въ другое время словно дурь какая найдетъ на нее; ста-
роста ли заругается или подерется, дѣло ли какое не спо-
рится въ домъ — осерчаетъ вдругъ и пойдетъ ѣсть и ко-
лотить сиротку. Соромъ такимъ лается на нее, что хоть
вонъ изъ избы ѣьги; все припоминать, ничего не пропу-
стить; усоншую мать не оставитъ даже въ покойѣ, и, при
каждомъ ударѣ, такого наговорить дочери на покойницу,
чего и вовсе не бывало.

Впрочемъ, необходимо сказать въ оправданіе Домны,
что въ грубомъ обхожденіи и побояхъ, которыми угощала
она свою питомницу, скрывалась иногда весьма уважитель-
ная, добран цѣль. Въ доказательство можно привести соб-
ственныя слова ея. Однажды жена управляющего застала
Домну на гумѣ въ ту самую минуту, когда она безмию-
сердно тузила Акулю. „За что бьешь ты, дурища, дѣ-
чонку?" сиросила жена управляющего.—Да вины-то за нею
нѣту, матушка Ольга Тимофеевна, отвѣтила Домна, — а
такъ, для будущности пригодится.—Если найдутся люди,
которые, по свойственному имъ человѣколюбию или состра-
дательности, не захотятъ видѣть въ этомъ добраго намѣ-
ренія, а принищутъ нападки на сиротку частію жестоко-
сти скотницы, то смѣю увѣрить ихъ, что даже и тогда
нельзя полнѣ обвинять ее.

Страсть къ „битью, подзатыльникамъ, пинкамъ, нахло-
бучникамъ, затрещинамъ“ и вообще всякимъ подобнымъ
способамъ полированія крови не послѣдняя страсть въ
простомъ человѣкѣ. Улѣврожденная ли она, или разви-
лась чрезъ круговую поруку — Богъ ее вѣдаеть; вѣрнѣе,
что чрезъ круговую поруку...

Въ одномъ только можно было упрекнуть Домну,
именно въ излишнемъ пристрастіи, которое уже через-
чуръ ясно обнаружила она къ собственнымъ своимъ дѣ-
тямъ. Можно даже сказать, что сѣная эта любовь часто
заглушала въ ней чувство справедливости и всякаго рода
добрыя намѣренія, оправдывавшія почти всегда пинки и
побои, которыми надѣляла она сиротку. Случалось ли ре-
бятамъ напроказить: разбить горшокъ или выпить втихо-
молку сливки — разгнѣванная Домна накидывалась облк-

— 88 —

новенно на Акульку, видя въ ней если не виновницу, то по крайней мѣрѣ главную зачиницу; забредетъ ли свинья въ барскій палисадникъ, и за свинью отвѣчала бѣдняжка. Когда мужъ скотницы, проживавшій по оброку въ сосѣдней деревни на миткалевой фабрикѣ, возвращался домой въ петрезвомъ видѣ (что приключалось нерѣдко), всегда почти старалась Домна натолкнуть на него сиротку, чтобъ отклонить отъ себя и дѣтей своихъ первые порывы его дурного расположенія—словомъ, все, что только могло случиться непріятнаго въ домашнемъ быту скотнаго двора, — все вызывало побон на безотѣтную Акульку. Внѣ этихъ отношеній съ жителями избы, сиротка проводила дѣтство свое, какъ и всѣ остальные дѣти села, въ совершенномъ забвеніи и пренебреженіи. Слово „авось“ н驰аетъ у насъ, какъ известно, и понимъ весьма важную роль и прикладывается русскимъ мужикомъ не только къ собственному его житью-бытью, но даже къ житью-бытью дѣтей его. Самый нѣжный отецъ, самая заботливая мать съ невыразимою безпечностью предоставляютъ свое дѣти-ще на волю судьбы, нисколько не думая даже о физиче- скомъ развитіи ребенка, которое считается у нихъ глав- нымъ и въ то же время единственнымъ, ибо ни о какомъ другомъ и мысль не заходитъ имъ въ голову. Не успѣетъ еще ребенокъ освободиться отъ пеленъ, какъ уже пору- чаютъ его сестрѣ, дѣвчонкѣ лѣтъ четырехъ или пяти, которая няньчится съ вимъ по-своему, т.-е. мнетъ и те- ребить его во сколько хватаетъ силки, а иногда такъ пристукнетъ, что и черезъ двадцать лѣтъ отозвется.

Мать ли плетется съ коромысломъ на рѣку стрирать бѣлье — и дочка тащится всѣдѣ за нею вмѣстѣ съ дра- гоцѣнною своею пошею; развлеченная какимъ-нибудь ка- мешкомъ или травкою, она вдругъ покидаетъ питомца на крутомъ берегу, или на сколькомъ плотѣ... Бѣгутъ ли подъ вечеръ ребята навстрѣчу несущемуся съ поля ста- лу—нѣжная головка младенца уже непремѣнно мелькаетъ въ рѣзвомъ, шумливой толкѣ; когда наступаетъ сырая, хо- лодная осень, сколько разъ бѣдняжка, брошенный на соб- ственный произволъ, заползаетъ на сере-дину улицы, по- крытой тепкою грязью и лужами, и платится за такое удовольствіе злыми недугами и смертію! А весною, когда отецъ и мать, поднялись съ разевѣтомъ, уходятъ въ да- лекое полю на работу и оставляютъ его одного-одипехонь- каго вмѣстѣ съ хилою и дряхлою старушонкой-баюшкой,

— 89 —

столько же нуждающейся въ присмотрѣ, сколько и трех-
лѣтніе внучата ея,— о! тогда, выскочивъ изъ избы, несется
онъ съ воплемъ и крикомъ вслѣдъ за ними, мчится во
всю прыть маленькихъ своихъ ножекъ по взбороненной
нашнѣ, по жёсткому, колючему валежнику; рубашонка его
разрывается на части о пни и кустарники, а онъ бѣжить,
бѣжить, чтобъ прижаться скорѣ къ матери... и вотъ,
сбивается запыхавшійся, усталый ребенокъ съ дороги; онъ
со страхомъ озирается кругомъ: всюду темень лѣсная, все
глухо, дико; а вотъ уже и ночь скоро застигнетъ его...
онъ мечется во всѣ стороны, и все далѣе и далѣе ухо-
дить въ чащу бора, гдѣ Богъ вѣсть что съ нимъ будетъ...
Поминутно слышишь, что тамъ — то утонулъ ребенокъ въ
ушать, что тутъ-то забодалъ его быкъ, или проѣхала че-
резъ него отцовская телѣа, что сынъ десятскаго отморо-
зилъ себѣ ногу, а трехлѣтняя внучка старостихи разрѣ-
зала серпомъ щеку двухлѣтней сестрѣ своей, и тому по-
добное.

Конечно, крестьянская натура крѣпка, и если ребенокъ
уцѣлѣетъ, то къ зрѣлому возрасту онъ превращается почти
всегда въ дюжаго и плечистаго парня съ желѣзнѣмъ здо-
ровьемъ, или въ свѣжую, красную дѣвку, во стократѣ здо-
ровѣе иной барышни, съ колѣбели воспитанной въ пѣгѣ
и роскоши; но вѣдь не всякому посчастливится уцѣлѣть:
 сколько ихъ и гибнетъ! сколько остается на всю жизнь
уродами! Трудно найти деревню, гдѣ бы не было жертвы
безпечности родителей; калѣки, слѣные, глухіе и всѣкіе
увѣчные и юродивые, служащіе общкповѣно предметомъ
грубыхъ насмѣшекъ и даже общаго прерѣнія,—въ дерев-
няхъ силошь да рядомъ! Притомъ, между крестьянскими
дѣтьми нерѣдко встрѣчаются пѣжныя натуры, которые,
если и выдерживаютъ дѣтство, зато сохраняютъ во всемъ
существѣ своемъ нагубные слѣды его надолго — на всю
жизнь.

Обремененные наслѣдственными недугами, больные и
слабые, они считаются въ родной семѣ за липнюю тя-
гость, и съ первыхъ лѣтъ до того дия, когда оканчива-
ютъ тихое, бездѣственное поприще свое на семѣ въ ка-
комъ-нибудь темномъ углу избы, испытываютъ одно только
горе, принравляемое ропотомъ окружающихъ и горкимъ
сознаніемъ собственной своей безполезности.

Къ счастію, Акулина не принадлежала къ послѣдней
категоріи, и Домна могла употреблять ее съ пользою въ

— 90 —

многочисленныхъ занятіяхъ скотнаго двора. Едва сиротѣ
минулъ седьмой годъ, тотчасъ же приставила она ее смо-
трѣть за барскими гусями и утками.

## II.

Какъ чужіе-то отецъ съ матерью
Безжалостливы уродились:
Безъ огня у нихъ сердце разгорается,
Безъ смолы у нихъ гнѣвъ раскипается;
Насижує-то я у нихъ, бѣдная,
По конецъ стола лубоваго,
Пагляжує-то я, наплачусь.

Русская пьеня.

Осень. На дворѣ холодно; частый дождь превратилъ
улицу въ грязную лужу; густой туманъ затянулъ село, и
едва виднѣются, сквозь мутную сквозину его, ветхія ла-
чуги и обнаженные пивы. Рѣзкій вѣтеръ раскачиваетъ
ворота и мечетъ по полянѣ съ какимъ-то заунывнымъ,
болѣзненно-хватающимъ за сердце воемъ груды пожелѣ-
шихъ листьевъ. Улица пуста, — ни живой души. Сизый
дымокъ, вьющийся изъ пизенькихъ трубъ избушекъ, сви-
дѣтельствуетъ, что никого нѣтъ въ разбродѣ, что всѣ хо-
зява дома и расправляютъ на горячей печкѣ продрогшіе
члены. Все живущее прячется кто куда можетъ, лишь бы
укрыться отъ холода и ненастя. Куры и голуби прюпи-
лись на своихъ жердочкахъ подъ навѣсомъ, завернувъ
голову подъ телѣнькое крыльяшко; воробей забился въ
мяткое гнѣздо свое; даже неугомонныя шафки и жучки
комкомъ свернулись подъ телѣками. Каждому готовъ прі-
ютъ, каждому и хорошо, и тепло...

Изба скотницы, домны жарко-на-жарко натоплена; вся
семья дома; даже теленокъ, котораго откармливаютъ для
барскаго стола, привязанъ заботливою, домною къ печкѣ
и опустился. Ва мокрую свою солому. Двое парнишекъ ея,
вмѣстѣ съ бас. никою и любимою кошкою, давно забрались
на полати. Другіе два шумно возятся подъ лавками. Дождь
стучить въ узкія стекла оконъ, вѣтеръ свищетъ на дворѣ
и улицѣ, и по временамъ все стихаетъ къ избѣ, прислу-
шиваясь къ дребезжащему, протяжному вою. Одной только
Акули что-то не видно: ее послали на рѣку стеречь утокъ.

Возвращается она паконецъ къ обѣду домой. Издали
видится ей почерпѣвшая оть воды лачуга, по сиротка
не спѣлить укрыться оть холода подъ теплую ея кровлю;

— 91 —

опа со страхомъ и смущеніемъ приблизается къ ней.
Дѣло въ томъ, что одного утенка унесло теченіемъ рѣки
въ колесо мельницы.

Между тѣмъ, какъ подходила она къ дому, на скотномъ
дворѣ какъ парочно затѣялся жаркій споръ между Дом-
ною и Голиндухою. Здѣсь дѣло было уже вотъ въ чемъ:
кто-то изъ ребятъ скотницы стянулъ ланоть Голиндухи,
прислоненный къ печкѣ для просушки, и, привязавъ къ
пему бичевку, сталъ возить его по полу. Голиндуха, за-
нимавшаяся въ то время выпариваніемъ квасной кадушки,
неоднократно кричала на ребенка, приказывая ему тот-
часъ же поставить обувь на прежнее мѣсто; ребенокъ не
слушался и, какъ бы на зло, началъ колотить лаптемъ во
сѣсѣ углы избы. Выведенная наконецъ изъ терпѣнія, баба
бросила работу, отвѣсила озаринку добрую затрещину и,
вырвавъ обувь, положила ее на печку.

Домна, все видѣвшая и еще прежде чѣмъ-то раздоса-
дованная, не вынесла выходки Голиндухи.

— Куда ланоть-то поганый свой ставинь? сказала она,
выглянувъ вдругъ изъ-за перегородки,—мѣста ему, небось,
нѣту?.. Эка нашлась какая прыткая... словно барыня,
драться еще вздумала...

— А что, невідомъ что ли какая?.. барскія дѣти-те
твои, что-ль? Вѣстимо бить стану, коли балуются...

— А пу-тка, сунься...

— Тебя, небось, послушалась?..

— Ахъ ты, собака этакая...

— Сама сѣшь...

— Чтобы тебя подавиться лантями-то...

— Эй, Домна, не доводи до грѣха; у тебя уста, у меня
другія.

— Плевать миѣ... А вотъ только тропь еще разъ Вс-
пюшку, такъ посмотришь...

— Да ты въ самомъ-то дѣлѣ, что ты тычѣть миѣ сво-
ими ребятами-то?..

— А ты что?..

— Да...

— Побирушка проклятая!.. и мать-то твоя чужой хлѣбъ
весь вѣкъ Ела, да и тебя - то Христа - ради кормить, да
еще артачится, да туда же безъетъ... Ахъ ты, пестъ без-
домный! путка-сь, сунься, тропь, тропь...

Домна и Голиндуха, съ раскрасѣвшимися лицами, вылу-

— 92 —

нившимися глазами и поднятыми кулаками, подступали уже другъ къ другу, когда въ избу вовѣрала вдругъ Машка, старшая дочь скотницы.

— Мамка! мамка! голосила дѣвочка, — глядь, глядь... Акулька-то одного утенка загнала... одного утенка нѣтути.

— Какъ! вскричала изступленная Домна, мгновенно оброщая свою ярость на только-что вошедшую спротку. — Ахъ, ты проклятая! сталося тебя неслюбно смотрѣть за ними?.. Постой, вотъ я те поразогрѣю...

И она пошла на померетьшую отъ страха дѣвчонку съ готовыми кулаками.

Страхъ, въ которомъ держала скотница свою питомницу, часто даже исчезаль въ ребенкѣ отъ избытка горя. Такъ случалось почти всякий разъ, когда Домна, смягчившись посѣгъ изрыва необузданной ярости, начинала ласкать и нѣжить собственныхъ дѣтей своихъ. Громко раздавались тогда за печуркою рыданія и лесхлишканія одинокой, заброшенной дѣвочки...

Много слезъ и горя стоило также Акулинѣ новое назначеніе, опредѣленное ей скотницею. Выгоняя утромъ гусиное стадо, проходила ли она по улицѣ — всюду встрѣчались веселые ребятишки, беззаботно игравшіе подъ навѣсами и на дорогѣ, всюду слышались ихъ веселыя пѣсни, кривки; одна она должна была проходить мимо, не смѣя присоединиться къ нимъ и раздѣлить общую ратность. А ужъ какъ страшно-то было ей, боязливой дѣвочки, пану-танной разными дивами, проводить цѣлые дни однокэли-пешенькой, далеко отъ села, въ какомъ-нибудь глухомъ болотѣ или темномъ лѣсу! Въ первое время, она часто не могла выпести своего одиночества, и, бросивъ тутъ же гусиное стадо свое, возвращалась одна на скотный дворъ, позабывая и побон скотницы, и все, что могло ожидать съ за такой своевольный поступокъ.

Кромѣ этого, сколько приходилось терпѣть безотвѣтному ребенку въ самомъ домѣ. Вернется, бывало, вмѣстѣ съ стадомъ въ избу — на дворѣ стужа смертная, вся она око-ченѣла отъ холода, — ноги едва движутся; рукошонка за-брызганა сверху до низу грязью и селе держится на посѣнѣвшихъ лечахъ; Тѣть хочется; чѣмъ бы скорѣе по-обѣдать, закутаться, да на печку, а тутъ какъ разъ под-вернется Домна, разгнѣванная какимъ-нибудь побочнымъ обстоятельствомъ, снова ушлетъ ее куда вздумается, или, паконецъ, бросить ей въ сердцахъ кусокъ хлѣба, тогда

— 93 —

какъ другіе всѣ, спустившись съ полатей, располагаются вокругъ стола съ дымящимися щами и кашею.

Забьется Акуля въ любимый уголокъ свой у печки, между лукошками и соромъ, закроетъ личико исхудавшими пальчиками и тихо, тихо плачетъ. Но прошель годъ, другой, и свыклась Акулька со своей тяжкою долею. Какое-то даже радостное чувство наполняло грудь дѣвочки, когда, вставъ вмѣстѣ съ зарею, ранымъ-рано, вооружась хворостиною, выбоняла она за околицу свое стадо. Теперь, уже не ожидая намека, спѣшила она убраться со своими гусями и утками въ поле, лишь бы только скорѣе вырваться изъ избы. Какъ птичка встрѣнется она тогда; все измѣнялось въ ней; движенія дѣлались развязнѣе, станъ выпрямлялся, — словомъ, трудно было узнать въ спроткѣ одну и ту же дѣвочку. Робкій и жалкій видъ, такъ рѣзко отличавшій ее дома отъ прочихъ дѣтей, какъ бы мгновенно исчезалъ. Вывало даже, на Акулю находилъ въ эти минуты вдругъ какой-то припадокъ веселости, рѣзвости.

Она особенно любила загонять свое стадо въ густую осиновую рощу, находящуюся почти на самой граничѣ земель, принадлежащихъ селу. Ей невыразимо легко, ве-село, привольно было просиживать тутъ съ утра до вс-чера. Тутъ только запуганный, забитый ребенокъ чувствова-валъ всѣ яла свободѣ.

Передъukiю широко стлался зеленый лугъ; медленно и плавно; расхаживали по немъ бѣлые какъ снѣгъ гуси; се-лезни и пестрыя утки, подвернувъ голову подъ сное кры-лишко, лежали тамъ и самъ неподвижными группами. Да-лѣе сверкала рѣка со своими обрывистыми берегами, обросшими лопухомъ и кустарниками, изъ которыхъ мѣ-стами выбивались длинные, сухіе стебли дикаго щавели и торчали фюлетовыя верхушки колючаго репенника. За рѣкою виднѣлось черное, взбороненное поле; далѣе, вправо, мѣстность подымалась горою. По главнымъ ея отлогостямъ, изрѣзаннымъ промоинами и проточипами, разрастался по-степенно все выше и выше сосновый лѣсокъ; мѣстами ры-жсе, высохшее дерево, выранное съ корнемъ весеннею водою, перекидывалось черезъ оврагъ внысячимъ мостомъ. Влѣво тянулось пространное болото; камышъ, кочки и черные кустарники покрывали его на всемъ протяженіи; по временамъ дѣлѣя верепицы дикихъ утокъ съ крикомъ поднималлись изъ густой травы и носились надъ водою.

— 94 —

Тамъ и сямъ синьшанъ холмистая даль перемежалась
снова серебристыми бластками рѣки.

Безконечная сѣрѣящая даль, въ которой двигались
почти незамѣтными точками телѣга, или спутанная ло-
шадь, постепенно синьла, синьла, и, наконецъ, все больѣе
и больѣе суживавшіеся планы ея сливались мутнымо ли-
нію со сквозиною голубого пеба.

По природа нимало не пѣшила деревенской дѣвочки;
невѣдомо пріятное чувство, подъ вліяніемъ которого на-
ходилась она, было въ ней совершенно безобчетно. Слу-
чайно ли избрана она себѣ эту точку зрѣшія, лучшую по
всей окрестности, и ш и пистинктивно почувствовала обая-
тельную ея прелестъ—пензѣстно; дѣло въ томъ, что она
постоянно прослеживала тутъ съ разсѣта до заря.

Развѣ выводили ее изъ раздумья однообразное ку-
ванье кукушки, крикъ иволги или коршупа, который,
распластавъ широкія крылья свои, вдругъ, откуда ни
возьмись, кружась и вертясь, появлялся надъ испутан-
нымъ ея стадомъ. Акуля вскакивала тогда, бѣдное ли-
чико ея покрывалось яркимъ румянцемъ: она начинала
ойтать и суетиться, хмурила сердито узенькія свои брови
и, размахивая по сторонамъ длинною хворостиною, каза-
лось, готовилась съ самоотверженіемъ защищать слабыхъ
своихъ питомцевъ.

Наступалъ вечеръ. Поля, лощина, лугъ, обращенные
росою и туманомъ въ безконечныя озера, мало-по-малу
псечели во мглѣ ночи; звѣзды острымъ своимъ бlesкомъ
отражались въ почернѣвшей рѣкѣ, сосновый лѣсъ умол-
калъ, наступала мертвая тинина, и Акуля снова напра-
влялась къ оковидѣ, слѣдя съ какою-то переблѣчскою
грустью за стаями галокъ, несшихся на ночь въ теп-
лыя, родныя гнѣзда.

Съ возрастомъ, по мѣрѣ того, какъ сиротка станови-
лась разумнѣе, постоянное это одночество обратилось не
только въ привычку, по сѣдалось для нея погребностію.
Оно было единственнымъ средствомъ, избавлявшимъ ее
отъ побоевъ скотницы и толчковъ встрѣчнаго и понереч-
наго. Всеболѣе отчужденіе, которое испытывала она со
стороны окружающихъ, какъ круглая сирота, и которое
съ пѣкоторыхъ поръ какъ-то особенно тяготило ее, также
не мало способствовало подобному расположению.

— 95 —

### III.

Въюги змінія,
Въюги шумныі,
Напівали памъ
Пьени чудныі!
Наводили сыны.
Сны волшебные,
Уносили въ край
Заколдованный!

Кольцовъ.

Ностоянное отдаление Акули отъ жителя скотного двора и одинокая жизнь производили на ся дѣтство сильное вліяніе. Прежде еще, когда неотлучно оставалась она при людяхъ, приластится, бывало, къ тому, къ другому, или вымолвить ласковое слово, не взирая на толчки, которыми часто отвѣчали ей на ласки: теперь же, едва успѣетъ вернуться съ поля, какъ тотчасъ зайветъся въ самый темный уголъ, молчить, не шевельнется даже, боясь обратить на себя винтаніе. Каждый разъ, когда достопные всякаго состраданія гуся, продрогнувъ отъ холода, располагали идти во-своей, а стѣдовательно доставляли и сироткѣ случай погрѣтые, она входила въ избу съ какимъ-то страхомъ, смущеніемъ, трепетомъ — чувствами, проявлявшимися прежде не иначе, какъ вслѣдствіе приключавшагося съ нею несчастія.

Ребенокъ одичалъ, паконецъ, до того, что разъ, безъ особенной причины, цѣлыя трое сутокъ криду не возвращались домой со своимъ стадомъ; — голодъ только могъ выпадить его покинуть поля и рощу.

Первое зазимье и морозы возвращали, однако, волею неволею полудочкалую сиротку на скотный дворъ.

Въ это время года, когда всё, отъ мала до велика, не исключая даже домашнихъ животныхъ, стоилиются вмѣстѣ подъ одною и тою же кровлею — она снова сопликалась нѣсколько съ семействомъ скотинцы.

Зимою образъ жизни въ избѣ какъ-то всегда собираетъ разборедшихся поселянъ воедино.

Многочисленность семьи, тѣное, неудобное помѣщеніе, работа, дѣлающаяся въ эту пору болѣе общею, домашней — все это, выпуждая каждого входить тѣнѣе въ отношенія другого, невольно сродняетъ ихъ между собою.

Хотя Акуля дѣйствительно соприatteсь зимою съ жи-

— 96 —

телями скотнаго двора, однако, сближеніе это у ней было
болѣе виѣшнее, нежели нравственное.

Робкій и тихій нравъ дѣвочки, притомъ постоянно гру-
бое обхождепіе, которому она подвергалась — все это
должно было отталкивать ее отъ задушевныхъ съ ними
сношеній.

Одни разсказы и каляканье, на которые годъ тому на-
задъ не обращала она ни малѣйшаго вниманія, и кото-
рые теперь, съ двѣнадцатилѣтнимъ возрастомъ, какъ-то
особенно начали возбуждать любопытство, присоединяли
иногда ее къ общему кругу.

Въ длинные зимніе вечера изба скотницы Домны, какъ
почетной гражданки села, наполнялась сосѣдками и ку-
мушками, заходившими нокалякать о томъ, о семѣ, о дѣ-
лахъ того или другого.

Усядутся, бывало, въ кружокъ, кто на лавкѣ, кто по-
просту—на-земь, каждая съ какимъ-нибудь дѣломъ, прял-
кою, гребнемъ или коклюшками, и пойдутъ, и пойдутъ
точить лысы, да баить про иное бывалое время.

Сначала всѣ сидятъ молча — никто не рѣшается пере-
кинуться словомъ. Въ избѣ стихнетъ. Веретёна гудятъ,
трещитъ лучина, сверчокъ скрипнитъ за подполицею, или
тишина прерывается плачемъ которого-нибудь изъ мало-
лѣтнихъ ребятъ скотницы, проснувшагося внезапно на по-
латяхъ отъ тяжкаго сновидѣнія.

Но потомъ, мало-по-малу, гости оживляются, все въ
избѣ принимаетъ участіе въ розсказяхъ, и каждый въ
свою очередь старается вставить красное словцо. Даже
девяностолѣтняя мать Домны измѣняетъ вѣчно лежачему
своему положенію и, свѣсясь съ нечки, прислушивается
однимъ ухомъ къ диковиннымъ разсказамъ сосѣдокъ.

Чѣмъ далѣе, тѣмъ рѣчи становятся бойчѣе и бойчѣе.
То Кондратьевна, старуха бывалая, слышал по деревни
лѣкаркою и неходившą на вѣку своемъ много—въ Кіевъ
на богомолье и въ разные другіе города,— приковываетъ
вниманіе слушателей; то тетка Арина, баюа также не ме-
нѣе прыткая и которал, какъ говорили ея товарки, „изъ
семи печей хлѣбы єдала“, строчить сказку свою узорча-
тую; то, наконецъ, громкій оглушающій хохотъ раздается
всѣдъ за прибаутками другой, не менѣе торопливой кумы.
Много разныхъ разностей говорилось на засидкахъ у
Домны. Вабій языкъ, какъ известно, и смирно лежитъ, а
ужъ какъ пойдетъ вертѣться, какъ принетъ ему пора, —

— 97 —

такъ чтò твои три топора,— и рубятъ, и колетъ, и лыки
деретъ! Примърно, хоть тетка Арина, ужъ какъ начнетъ
раздобаривать, такъ нагородить такого, что и въкъ рѣчи
ея въ забыть непдуть. Иной разъ такъ настращаетъ, что
всѣ только и знаютъ — крестятся, да исподлобья на сто-
роны потлядываютъ; про дѣвокъ и говорить нечего: мер-
твецы-мертвецами сидятъ — хоть въ гройкади! Куда
мастерица была всякое диво размазать. Да вотъ, разъ
рѣчъ зашла о томъ, что значить въ добрый часть мол-
вить, а что въ худой; такъ она такое припѣла, что
сколько ни слушало народу — такъ вотъ и повскакало съ
лавокъ.

„Вотъ“, говоритъ, „бываютъ такія неразумные бабы изъ
нашего ората, что за пустое корятъ, да халѣтъ дѣтей
своихъ самыми недобрыми словами, „ананема“ скажутъ,
или „провалѣлись ты“, или „возьми тебя, нечистый“. Оно
кажется—ничего, анъ глядь—и во предъ ребенку ложится
„такое зное слово; долго ли накликать обѣду!“

„Такъ-то прилучились у насъ съ Дарьею, снохою Гри-
горья. Пришла она съ поля, сердечная; устамши что ли
была, или другое что, Господь ее вѣдаетъ, только и за-
вались она прямо на полати. Мальчишка-то у ней дома
въ людѣкѣ лежалъ; вотъ, какъ словно на зло, распакался
на ту пору. Зачала Дарья унимать его. Унимала, уни-
мала—нѣтъ, реветъ себя зпай; куда осерчала наша Дарья;
встать вѣстимо не хочется — ползницу millionily
ло,—тутъ недобрый стихъ и найди на нее: „непутный“,
говорить, „возьми тебя нечистая сила“. Парнишка какъ
будто къ слову такому вдругъ и затихъ; Дарья сбрадо-
валась, повернулась на другой бокъ, подкinnула подъ себя
мужнину овчину, да и завалилась спать. И молитвы даже
не сотворила она надъ младенцомъ постъ такого слова—
ужъ такъ, върно, дрема взяла ее, сердечную.

„А слово-то, видно, сказано было не въ добрый часъ.

„Спитъ Дарья. Вдругъ стало ей что-то неладно; такъ
вотъ къ самому сердцу и подступаетъ, иида въ потъ кн-
нуло. Она обернулась отъ стѣны къ людѣкѣ, взглянула
въ полглаза на ребенка, — смотрить... подопища разсту-
пилась на-двое, и отколъ ни возьмись, выходить большу-
щая женщина, вся въ обломъ закутана... вышла, да прямо
къ людѣкѣ, и протягиваетъ руки къ парнишкѣ, норовить
взять его...

„Дарья испугалась, незнать куда и сонъ дѣвался; и

Сочинение Л. В. Григоровича. Т. І.

7

— 98 —

вскрикнуть-то ей хочется, не можетъ, вся словно окоченѣла; а была женщина все ближе да ближе протягиваетъ руки... видитъ Дарья, что достала она парнишку-то, да и взяла къ себе на руки...

„Мьсяцъ въ ту пору вышелъ и свѣтитъ къ ней въ избу — словно днемъ, — виднымъ-виднѣшенько.

„Всемишла Дарья свой великій грѣхъ; такъ въ головѣ все и завозилось у ней; какъ возвитънѣтъ!.. Врагъ его знаетъ, какъ это сталося, — все сгинуло разомъ; Дарья вскочила съ полатей, да прямо къ людкѣ; глядь—а парнишка-то лежитъ себе мертвешенѣкъ; головка просунута въ веревку, на которой виситъ люлька, и ручонками-то ухватились за нее; весь посинѣлъ — знать, ужъ нечистая сила больно вздосадовала на Дарью, да и удавила его. Вздули лучину, — и такъ и сякъ, и туда и сюда, и отецъ-то прибѣжалъ, и всѣ-то въ домѣ, кто былъ, подскочили — нѣтъ, ничѣмъ не помогли. Какъ ни убивалася Дарья, да видно не на шутку стряхнулось на нее горе — пришлось хоронить парнишку!“

Акуля болѣе всего напрягала вниманіе, когда рѣчъ входила о томъ, какимъ образомъ умерла у нихъ въ селѣ Мавра, жена бывшаго пьяницы-понамаря—повѣствованіе, безъ которого не проходила ни одна засидка, и которое тѣмъ болѣе возбуждало любопытство сиротки, что сама она не разъ видѣла понамариху въ полѣ и встрѣчалась прежде съ нею часто на улицѣ. Кончину Мавры объясняли слѣдующимъ образомъ:

Однажды понамариха отправилась было за грибами въ дремучій боръ (котораго, между прочимъ, вовсе и не было въ селѣ или окрестностяхъ). Не успѣла она поднять трехъ рыжиковъ, вдругъ слышится ей, что кто-то перекликается между деревьями. Вотъ она и стала прислушиваться: все словно какъ будто опять стихло, листъ не шелыхался. Мавра снова стала пскать грибы, набрала ихъ безъ малаго до верху котомки, да идетъ на дорогу, чтобъ скорѣе къ дому; анъ не тутъ-то было. Льшій и перекинься ей поперекъ пути... Ходила, ходила понамариха, плутала, плутала: куда ни ступитъ, кустъ да трава, а проселка-то и не видать, словно сгинулъ: а ауканье-то въ лѣсу все спильѣе да спильѣе... Что далѣе было, то невѣдомо; а вотъ на другой день ранымъ-рано, съ разсветомъ, Гаврюшка-конторщикъ, возвращаясь изъ города съ барскими письмами, видить на самой межѣ бѣ-

— 93 —

Л'ется что-то: пень не пень, камень не камень; глядь, анъ Мавра-то и лежитъ навзничь; и руки посинѣли, и тѣло-то все избито, и понёва разодрана... Думалъ, думалъ Гаврюшка, да дѣлать, видно, нечего было; не оставить же такъ тѣла христіанскаго на съѣденіе волкамъ: онъ взвалилъ его на тельгу, да и привезъ въ село прямо къ мужу. Мавра очнулась только къ вечеру, да буто языкъ у нея отнялся, слова не молить. Понамарь былъ въ ту пору буявый, навеселѣ: давай выпытывать по-свойски жену. Ужъ онъ ее колотилъ, колотилъ, былъ, билъ. куда ни попало, въ голову, и въ грудь, и въ спину, лишь бы не мимо; Мавра все ни гу-гу; а на третій-то день глядь и душу отдала—померла, родимая; знать ужъ такъ суждено ей было, сердечной, али сама въ чемъ виновата была. что подпустила къ себе нечистую силу. Вѣстимо, коли душа чиста, такъ и злой духъ тея не тронетъ.

Далѣе, словоохотливая разсказчица распространялась обыкновенно о томъ, какъ вообще мертвецы ненавидятъ живыхъ людей за то, что послѣдніе остаются на землѣ. какъ бы взамѣнъ ихъ и пользуются всѣми мірскими благами и удовольствіями. Она присовокупляла тутъ же въ доказательство справедливости словъ своихъ, что всѣмъ пиздѣстный кузнецъ Дронъ вскорѣ послѣ смерти сталъ являться въ селѣ, путалъ всѣхъ, и что кума Татьяна сама, своими глазами видѣла его разъ за барскимъ овиномъ.

Акулина пританвала дыханіе, и сердце ея стучало сильно, сильно, когда Кондратьевна, старая лѣкарка, подтверждала все это, увѣрия даже, что Дронъ, злобствовавшій на нее еще при жизни, действительно являлся въ селѣ, бывалъ у ней въ избѣ, переходилъ изъ окна въ окно, изъ воротъ въ ворота, шарилъ по всѣмъ угламъ и аккуратно выпивалъ у ней каждую ночь въ погребѣ сливки. Она разсказала, что вскорѣ послѣ того, какъ пали у нея двѣ коровы, рыжонка и бѣлинка, кузнецъ Дронъ пересталъ таскаться по деревням, и объяснила чудо тѣмъ, что братъ тогдашняго старосты, Силантій, раздосадованный, вѣроятно, ночными проказами кузпеца и желая въ конецъ отпадить бѣду, раскопалъ его могилу, положилъ тѣло грѣшника ничкомъ и билъ ему въ спину длинный-предлинный осиновый колъ.

Слушая всѣ эти чудеса, Акуля едва отъ страха переводила духъ; то замирало въ ней сердце, то опѣлось сильно, и не разъ въ вечеръ личико ея покрывалось холоднымъ

7*

— 100 —

пòтомъ. По временамъ, остававшийся свѣтъ лучины вдругъ у гасалъ отъ невниманія присутствующихъ, развлекаемыхъ интересными повѣствованіями и разсказами, и тогда обѣдному ребенку казалось, что вотъ-вотъ выглядываетъ изъ-за печурки домовой, или, какъ называютъ его въ простонародьи, "хозяинъ", или всматривается въ нее огненными глазами какое-то рогатое, безобразное чудовище; все въ избѣ принимало въ глазахъ ея страшные образы, пробуждавшіе въ ней дрожь. Засидки бабъ длились иногда за полночь. Истомленная Акуля, несмотря на возрастающее любопытство и усилія избавиться отъ дремоты, болѣе и болѣе покорялась, однако, ея вліянію; русая головка ея медленно склонялась на плечо, глаза смыкались, и она засыпала, наконецъ крѣпкимъ сномъ. Часто слухъ ея какъ будто прояснялся, между тѣмъ, какъ вся она оставалась въ томъ разслабленномъ состояніи, похожемъ на летаргію, и внятно слышались ей тогда отрывистыя рѣчи гостей скотницы, долго еще за полночь толковавшихъ о дѣяніяхъ одноглазаго тѣшаго, чужого домового, моргуньи-русалки, едѣмы кіевской и сестры ея муромской, бабы-яги костяной ноги и птицы-гаганы...

Всѣ эти диковины, которые съ такимъ любопытствомъ выслушивала Акуля въ продолженіе зимы, сильно распаліи ся воображеніе. По робкій нравъ ребенка, притомъ всегдашній гнетъ, подъ вліяніемъ которого находился онъ, и, вдобавокъ, грубыя насмѣшки, съ которыми встрѣчены первыя его попытки высказать окружающимъ все, чтò лежало на сердцѣ, невольно заставили его хоронить въ сèбѣ самомъ свои впечатлѣнія и не выбрасывать ихъ наружу. Такое сосредоточиваніе въ сèбѣ своихъ мыслей и ощущеній, какого бы они ни были свойства, должно было развить разсудокъ дѣвочки несравненно скорѣе, нежели бы это могло случиться при другихъ обстоятельствахъ. Впрочемъ, въ жизни спротки являлись случан, когда она разомъ высказывала все, чтò по цѣлымъ мѣсяцамъ малопо-малу накопились въ головѣ ея. Это бывало не иначе, однако, какъ когда удавалось ей попасть въ кружокъ людей совершенно стороннихъ, не принадлежащихъ даже къ вотчинѣ.

Калики и нобирушки переходія, заносимыя иногда Богъ знаетъ какимъ вътромъ въ ихъ деревню, чаще всего доставляли Акулѣ подобные случан.

Когда двѣ или три такія старушонки, престѣлуемыя

— 101 —

съ остервенѣпіемъ по всей улицѣ воемъ и лаемъ собакъ, останавливались передъ окнами скотнаго двора, затягивая тощимъ голосомъ обычную свою стихеру:

„Семь, семь кралей
Семь кесарей,
Пошли, пришли поклониться
Христу-Спасиѣлу...
Подайте, отцы родные, милостинку,
Во имя Христово..“

Акулѣ уже не сидѣлось на мѣстѣ, такъ ее и подмывало. Всегда почти находила она случай выбѣжать вонъ изъ избы. Она пряталась сначала въ куриный хлѣвъ, чтобъ отстранить подозрѣнія скотницы, потомъ потихоньку про- ползала въ узкое отверстіе между плетнемъ и землею и вырывалась на свободу. Она пускалась тогда во всю прыть по заднимъ дворамъ, перескакивала гряды капусты и огурцовъ, огнѣала огороды, господскую ригу и, наконецъ, вся впопыхахъ останавливалась за околицѣю. Тутъ Акуля, прислонившись къ старой высокой рѣшій, съ трепетомъ ожидала минуты, когда нищенки выйдутъ изъ села. Осмо- трѣвшись кругомъ и убѣдившись, что никто не сѣдуетъ за нею, рѣшалась она присоединиться къ нимъ. Тогда между каликами и Акулею завязывался разговоръ. Тѣ, какъ водится, начинали съ разговоромъ о томъ, есть ли въ селѣ баринъ, строгъ ли съ мужиками, есть ли барыня и барченки, о томъ, кто староста, старъ ли, молодъ ли онъ; потомъ мало-по-малу обласняли Акулѣ, что вотъ-де онѣ ходятъ изъ села въ село, собираютъ хлѣбецъ да ко- печки во имя Христово, заходятъ въ монастыри, бываютъ далече, въ Кіевъ и Іерусалимѣ, на богомольѣ, и что, на- конецъ, жутко приходится имъ иногда жить на бѣломъ свѣтѣ. Акуля внимательно сѣдила за каждымъ словомъ старушекъ: ей такъ рѣдко удавалось слышать ласковую рѣчь! И вотъ, обрадовавшись случаю, она разспрашивала ихъ и о Іерусалимѣ, и о городахъ, и о томъ, такъ ли живутъ тамъ, какъ въ селѣ, есть ли также церковь и бу- детъ ли она въ вышину равниться съ большимъ вязомъ, разросшимся вонъ тамъ, далече-далече у нихъ на попостѣ и т. д. Разспросамъ не было конца.

Сиротка всномнила наконецъ, что зашла далеко; села не было видно; побон и ругательства тотчасъ же мелькали въ головѣ ея. Скрѣпivity сердце, она прощалась со своими спутницами и сноя пускалась во всю прыть по дорогѣ.

— 152 —

Между тѣмъ, сколько новыхъ впечатлѣній волновали душу
обѣднаго ребенка! Какъ часто останавливалась она въ не-
рѣшимости, сама не зпал, обѣжать ли ей впередъ, къ дому,
или назадъ вернуться и не разлучаться болѣе съ добрыми
каликами-перехожими... Но страхъ бралъ обыкновенно
верхъ, и спротка принималась снова обѣжать къ старой
рябинѣ, осѣнявшей окопицу села.

Трудно сказать, о чемъ могла думать тогда деревен-
ская дѣвочка, но дѣло, однако. въ томъ, что при по-
стоянномъ одиночествѣ и самозабвени, разсудокъ ея не
могъ никоимъ образомъ оставаться въ совершенномъ без-
дѣйствіи...

## IV.

Такъ и рвется душа
Изъ труды молодой!
Хочетъ воли она,
Хочетъ жизни другой!
Кольцовъ.

Мужъ Домны, являвшійся домой только по праздникамъ,
непозвѣстно отчего оставилъ вдругъ миткалѣвую фабрику,
на которой работалъ нѣсколько лѣтъ сряду, и переселился
съ своимъ станомъ къ женѣ на скотный дворъ.

Обстоятельство это сильно озадачило Дому: она пред-
видѣла всѣ хлопоты и заботы, которая упадутъ на нее
съ такою перемѣною.

Карпъ началъ съ того, что потребовавъ сѣе помощ-
ницу; потомъ, воюе-неволею, должны были уступить ему
чуть ли не половину избы, безъ того уже загроможденную
корчагами, лагунами, крынками, кадками и лукошками;
дамѣе, предчувствія Домны также не обманули ее: Карпъ
на слѣдующій же день натянулся сивухи, должно-быть,
припасенной имъ заранѣе, и задалъ таску всѣмъ, кто
только попадался ему на глаза: досталось и самой хозяйкѣ
дома. А отвадить обѣду, избѣжать всѣхъ этихъ непріят-
ностей, не было возможности, ибо, какъ выражалась сама
скотница, Карпъ не терпѣлъ ни въ чемъ супротивности.
„Ладно“, говорила она бабамъ, упрекавшимъ ее въ сла-
бости: „поди-тка, сунься перечить ему, такъ, кажись,
только и жилъ; закажу другу-недругу“. Домна не упала,
однако, духомъ; она какъ можно скорѣе, чтобъ только
усадить мужа за работу, назначила ему помощницу. Такая
завидная доля, разумѣется, могла пасть не иначе, какъ

— 103 —

на Акулину, дѣвку самую безотвѣтную, смирную и при-
томъ болѣе другихъ пріученную къ повиновенію.

Карпъ былъ мужикъ крутой и неговорчивый. Нѣкото-
рые барышни, получаемые имъ сверхъ оброка, и разгу.п.п.
ная фабричная жизнь сдѣлали изъ него, особенно въ по-
следнее время, горькаго пьяницу и еще болѣе распою-
жили, къ буйству. И трезвый-то никому добромъ не про-
молвитъ,—лается, словно собака, а какъ почетъ пить—
такъ лучше бѣги изъ дому вонъ. Самъ сознавался Карпъ,
что бывалъ во хмельо куда неугомоненъ. Ужъ чего ни
дѣлали съ нимъ: и знахаря-то призывали заговорить его
противъ хмеля, и Кондратьевна не разъ изощрила свои
станія въ лѣкарскомъ дѣлѣ, и управляющій сѣкалъ Карпа,
больно сѣкалъ, — нѣтъ, встряхнетъ, бывало, Карпъ забу-
бенною, непутною своей головушкой, когда окончится изъе-
куція, да вымолвитъ: „Покорно благодарю, Андрей Ан-
дреевичъ, что дурака учить изволите", и снова прини-
мается за косушку. Ничто не помогало!

Съ первыхъ же дней, житья отъ него въ домъ не стало;
заходитъ ли кто изъ сосѣдей или сосѣдокъ въ избу—по-
думались брань, ссоры, нерѣшко кончавшіяся даже дра-
кой, такъ что вскорѣ никто и не сталъ заглидывать къ
скотницѣ. Сама она, подверженная безтеррывно буйнымъ
выходкамъ мужа, сдѣлалась какъ-то еще сварлишѣе, за-
носивше, и съ большимъ еще остервѣніемъ взѣлась
на все окружающее.

Трудно выразить отчаяніе горемычной сиротки; новое
назначеніе не только лишало ее свободы, но даже неот-
лучно подчиняло Карпу, къ которому еще сымала чув-
ствовала она особенный страхъ.

Вначалѣ старалась она всѣми силами угождать ему; но
усердіе ея оставалось рѣшительно незамѣченнымъ. Иногда,
безъ всекой причины (и это случалось всего чаще) при-
ходилось терпѣть; нитка ли порвется, защемить ли Карпъ
челнокомъ палецъ, или просто случится повздорить ему
съ женою — колотить ее, благо она подъ рукою! Молча
покорилась, наконецъ, обѣдая дѣвушка горькой своей
участи. Прошло нѣсколько мѣсяцевъ, и Акулина, какъ бы
наканунѣ своего заточенія, не переставала тосковать по
прежней своей беззаботной одинокой жизни. Съ наступле-
ніемъ лѣта, изба и ея жители становились сиротѣ еще
нестерпимѣе. Все оживало вокругъ нея, все какъ будто
радовалось. Едва заблистаютъ первые лучи солнца въ

— 104 —

окнахъ избы, зазолотятся свѣжія, подернутыя росою поля
и раздастся звонкое чиликанье воробьевъ на кровѣ, всѣ,
отъ мала до велика, спѣшили вырваться изъ душной избы.
Вабы шли въ огорожи, ребята и дѣвки цѣлыми ватагами
отправлялись въ толкло что опушившийся лѣсъ за пер-
выми ягодами—одна она не смыла шевельнуться съ мѣста
и должна была сиднемъ спѣть за пряжею и шпулями.
Къ вечеру или обѣду вернутся веселыя толпы на домъ,
патащатъ полную избу вѣнковъ да молодыхъ вѣтвей;
разольется по всей избѣ запахъ свѣжей зелени... Сколько
грусти ложилось тогда на душу сиротки, сколько тайныхъ,
никому неизвѣстныхъ страданій тѣспило ее, обѣдную!..

Иногда удавалось Акулини вырваться подъ какимъ-
нибудь предногомъ на минуту изъ дому; не нарадуется,
бывало, своему счастью, не утерпитъ—выбѣжить за ворота,
и грусть какъ бы исчезнетъ и тоска собьетъ съ сердца.

И вправду, хорошъ и уполнѣленъ Божій день въ ведря-
ное, теплое лѣто; какое ликованіе во всей природѣ, во
всемъ мірѣ! все трепещетъ жизнью, все проникнуто ею;
каждая травка, каждое растеніе издаетъ какой-то ше-
лестъ, сливавшійся въ стройную, нѣжную гармонію; все,
на что устремляются взоры, наполняетъ душу радостнымъ,
непостижимо-прекраснымъ чувствомъ. Съ жадностью вды-
хала Акулина въ расширявшуюся грудь свою пахучія
струи воздуха, приносимыя съ поля; всматривалась она
тогда въ зеленѣющий лугъ, забрызганный пестрыми цвѣ-
тами, въ эту рощу, гдѣ беззаботно, счастливо даже, про-
саживала она когда-то по цѣлымъ днямъ, съ красной
утренией зари до минуты, когда послѣдніе бѣдные лучи
заходящаго солнца исчезали за сельскимъ погостомъ. Но
непродолжительны были такія минуты: какъ разъ грубый
голосъ Карна возвращалъ ее къ горькой дѣйствительности.
Скрѣпя сердце, подходила она къ воротамъ; а между тѣмъ
вдалекѣ, по улицѣ, съ веселыми пѣснями и кликами нес-
лись купаться цѣлые рощ молодыхъ дѣвокъ: всѣ, кто
только былъ молодъ изъ нихъ по деревѣ, спѣшили при-
соединиться къ веселой толпѣ, и одна только Акулина-
сиротика утирала слезу, да спѣшила запереть за собою
дверь тѣсной, душной лачуги...

Бываютъ случай въ жизни человѣка.—къ какому бы ни
припадежалъ онъ классу общества,—которые хотя и ка-
жутся съ перваго взгляда ничтожными, постоящими вни-
манія, но со всемъ тѣмъ они часто рѣшаютъ судьбу его,

— 105 —

или же производить въ немъ сильные перевороты нрав-
ственные. Иногда такъ нечувствительно бываетъ ихъ дѣй-
ствіе, что само лицо, на которое они стряхиваются, не
замѣчаетъ его.

Гразь какъ-то (это было въ самую страдную пору лѣта)
большая часть жителей села Кузьминскаго отправилась
въ соѣднюю деревню праздновать, какъ водится между
сосѣдями, приходскій праздникъ. На всемъ скотномъ дворѣ
осталась одна только Акулина. День былъ невыносимо
зноенъ; душно было ей сидѣть подъ навѣсами, и она вы-
шла за ворота. Деревни словно вымерла, все было тихо,
нитдѣ живой души. Акулина перелѣзла чрезъ околицу и
почти машинально своротила на проселокъ, огибавшій
безконечное поле ржи, только-что золотившейся отъ цвѣта.
Солнце горѣло высоко и знойно. Нотъ градомъ катился
по исхудавшимъ щекамъ сиротки, а между тѣмъ она все
шла да шла впередъ, влекомая какимъ-то страннымъ чув-
ствомъ. Въ полѣ, въ рощѣ, въ воздухѣ царствовало без-
молвіе: ничто не шелыхалось, не отозвалось жизнію; куз-
нечикъ пріутихъ и не трещалъ въ тѣсной травѣ; даже
глѣкіе, длинные стебли дикаго чеснока, съ ихъ тучною
верхушкою, стояли неподвижно на закраинѣ дороги. Гу-
стой паръ подымался отъ земли и растеній, и душно
было въ переливающихся струяхъ воздуха.

Акулина миновала поле и почти незамѣтно очутилась
близъ церкви, на погостѣ. Вырытая свѣжая яма, на ко-
торую она случайно набрела, выvelа ее изъ раздумья.
Дрожь пробѣжала по всемъ членамъ сиротки; ей стало
страшно; безотчетное чувство, котораго, впрочемъ, никакъ,
никогда не могла она побѣдить въ себѣ, обдало ее холо-
домъ. Акулина бросилась бѣжать. Она уже была на са-
момъ почти кондѣ кладбища, и вдругъ какъ вкопанная
остановилась передъ одною заросшею могилкою едва вы-
глядывавшею изъ-за плетня, ограждавшаго церковь. Аку-
лина вспомнила, что давно, много лѣтъ назадъ, на Өо-
миной недѣлѣ, во время поминокъ, кто-то сказалъ ей,
что тутъ погребена ея мать.

Была ли она задолго еще передъ тѣмъ подъ вліяніемъ
грустнаго чувства, тяготило ли ее, болѣе чѣмъ когда-
ниобѣдь, одночество, или была другая какая причина,
но только вся жизнь, всѣ горести, вся судьба ея проявлі-
лись, пробудились и разомъ отозвались въ ея сердцѣ; въ
эту минуту, съ милѣю о матери, какъ бы впервые со-

— 103 —

знала опа всю горечь тяжкой своей доли. Она долго стояла въ какомъ-то одѣпенѣніи; слезы ручьями текли по болѣднымъ щекамъ ея и капали на руки, на грудь, на рубашку... Наконецъ, горе Акулины разразилось и какъ бы сломило ее... болѣзненное рыданіе вырвалось изъ груди; она грохнулась грудью на тощую могилку и, судорожно обхвативъ ее руками, осталась на ней безъ двишенія...

Вечерѣло. Домна, вмѣстѣ съ ребятами и работниками, возвратилась домой послѣ сосѣдней пирушки. Входя въ избу, крайне удивлены были они, не видя Акулины, ибо ни на дворѣ, ни подлѣ амбаровъ, ни даже подъ навѣсами, ее также не встрѣчали. Изба была пуста. Только куры, какъ видно, уже влетѣвшія давно въ растворенныея настежь двери, бѣгали по столамъ и лавкамъ. Скотница и работницы начали шарить по всѣмъ угламъ избы, какъ вдругъ, совершенно неожиданно, услышали за печкою вздохи. Домна взгромоздилась на ушатѣ и чуть не вскрикнула отъ изумленія. Акулина, закутавъ голову овчиннымъ тулупомъ и какъ-то сверхъестественно скомкавшись, лежала навзничь въ тѣсномъ, неуклюжемъ углу между печкою и стѣною. Это обстоятельство тѣмъ болѣе удивило Домну, что никогда не случалось ей видѣть, чтобъ съ сироткою было что-нибудь подобное.

Скотница подошла ближе и стала толкать ее чтобъ есть мочи. Ея старанія оставались, однако, безъ всякаго дѣйствія. Удивленіе присутствующихъ возрастало съ каждою минутой. Домна, выведенная, наконецъ, изъ терпѣнія, вытащила Акулину на середину пола, прислонила ее къ скамьѣ и раскутала ей голову.

— Что буркулы-то выпучила? сказала она, принимаясь снова тормошить дѣвку,— столбнякъ нашелъ, что ли? Ну, чего смотришь, какъ шальная какая?.. встань, говорить тебя... эхъ-ма! ишь какъ реветъ, полоумная... словно махонькая какая... право-ну... Ахъ ты, дура, дура!.. вишь, какъ рубашку вымочила слезами-то своими глупыми... Пощла, просушись... скотина ты этакая... право-ну...

Акулина, очнувшись совершенно, вскочила съ земли, закрыла лицо руками и, какъ угорѣлая, качаясь изъ угла въ уголъ, потащилась вонъ изъ избы.

Несколько дней спустя послѣ этой сцены, обыватели скотнаго двора замѣтили большую перемѣну въ сиротку. „Итіо съ ней? Эка расторонная вдругъ стала!“ говорили они: „отколѣ прыть взялась? словечка не вымолвить, —а

— 107 —

работаетъ, куды противъ прежняго,—словно пріохотилась къ дѣлу". Они единогласно утверждали, что вирокъ пошли дѣвки побон, что наконецъ-то обратили они ее на путь истинный. И дѣйствительно, что-то странное произошло во всемъ существѣ Акулина.

Дѣйствія и движенія ея стали обозначать болѣе сознанія и обдуманности, нежели слuchайности; она какъ бы разомъ обрѣла и силу воли, и твердость характера. Препrehumanства, которыми пользовались передъ нею остальные жители избы и которые прежде, можно сказать, были единственнымъ источникомъ ея огорченій,— перестали возмущать ее. Она, казалось, поняла настоящее свое положеніе.

Акулина замѣтнѣе стала отдѣляться отъ общаго круга зжившихъ съ нею людей, и одна изъ самыхъ главныхъ заботъ ея состояла уже въ томъ, чтобъ безукоризненнымъ, точнымъ исполненіемъ работы и обязанностей отклонять отъ себя всякаго рода отношенія, которые могли бы возникнуть между ними и ею въ противныхъ обстоятельствахъ.

Внутреннее отчуждение, чувствуемое ею еще съ дѣтства къ Доминѣ, проявилось теперь сильнѣе, чѣмъ когда-нибудь: въ этомъ, впрочемъ, она рѣшительно не могла дать себѣ яснаго отчета. Замѣчательны также были старанія Акулина скрывать отъ окружавшихъ впечатлѣнія, производимыя на нее ихъ насмѣшками и оскорбленіями. Когда уже черезчуръ переполнялось сердце горемъ, она старалась всегда почти скрыться изъ вида; затискается куда-нибудь подальше, въ амбаръ, или самую скрытную кѣлѣ, и тамъ уже даетъ полную волю слезамъ своимъ. И въ эти-то горѣкія минуты стала представляться Акулина съ нѣкоторыхъ поръ возможность ной, лучшей жизни; передъ нею являлся съ раздирающейся сердце ясностью родной кровъ, родная семья, и посреди всего этого мать, добрая мать, которую невыразимо сильно любила она... Грустны, грустны казались ей тогда сиротство и одиночество!

Мало-по-малу бѣдная дѣвка рѣшительно перестала принимать нравственно участіе во всемъ томъ, что дѣлалось вокругъ нея; происходило ли то на скотномъ дворѣ, въ селѣ, или состѣдствѣ—ей было все равно.

— 108 —

V.

„Господинъ что плотникъ, — что
захочетъ, то и вырубить".

Русская простонародная пословица.

Прошло три года. Въ жизни деревенской, какъ из-
вѣстно, переворотовъ немного: все та же изба, то же поле
изъ двухъ, много-много изъ трехъ нивъ; тѣ же вѣчно
непознанныя заботы и суеты. На скотномъ дворѣ точно
такъ же не могло произойти никакихъ особенныхъ пере-
мѣнъ. Дни и мѣсяцы протянулись обычнымъ своимъ по-
рядкомъ, не принося ни радостей, ни горя, за исключе-
ніемъ развѣ рѣкихъ, незначительныхъ потасовокъ, кото-
рыми награждалъ Кариъ того или другого, когда нахо-
дила на него дурь рвать лишнюю косушку съ сватомъ
или кумомъ. Акулина просиживала подлѣ хозяина за стан-
комъ съ пряжею и мотками, а бабы попрежнему не не-
реставали дивиться ея грусти и неотвязивому раздумью.
Конечно, этимъ только и ограничивалось ихъ участіе:
каждая готова была раздоваривать вдоволь, между тѣмъ,
какъ ни одна не подошла бы къ сироткѣ, не сказала бы
ей: что съ тобою? о чемъ кручинишься? о чемъ тоскуешь?..
Впрочемъ, такое равнодушіе относится собственно къ ра-
ботницамъ, лицамъ, совершенно стороннимъ; что-жъ ка-
сается Домны — она, невѣдомо почему, съ нѣкоторыхъ
поръ стала принять необыкновенное участіе въ судьбѣ
своей питомицы. Она безпрерывно повторяла сосѣдкамъ,
что Акульку пора бы и замужъ, хоть бы въ другое ка-
кое село отдать, что ли; что Акулька уже давно на воз-
растѣ, давно въ порѣ и только сохнетъ какъ порошишка.

Несмотря, однако, на всю справедливость подобныхъ
замѣчаній, свахи и не думали заглядывать на скотный
дворъ, и если та или другая кумушка, исправлявшая на
деревни такую должность, завертывала въ избу скотницы,
то это случалось не иначе, какъ въ качестве простой
гостьи или соседки. Никому на умъ не приходила си-
ротка-невѣста: ея какъ будто не было, какъ будто вовсе
не существовала опа на свѣтѣ.

И протекла бы молодость Акулины, протекла бы до
конца печальная жизнь ея такъ же тихо, безъ треволнен-
ній и переворотовъ, если объ въ селѣ Кузьминскомъ не
случилось одного обстоятельства, разомъ измѣнившаго всю
судьбу ея.

— 109 —

Пріїхалъ баринъ.

Баринъ этотъ, отлучавшійся лѣтомъ изъ Петербурга не иначе, какъ куда-нибудь на воды, за границу, конечно, и на этотъ разъ предпочелъ бы чужіе края скучной своей деревни, если объ управляющій, собравшись, наконецъ, съ духомъ, не рѣшился доложить ему о плохомъ состоянии финансовъ и вообще о постепенномъ уменьшеніи доходовъ съ имѣній. Извѣстіе это, какъ слѣдуетъ, привело барина въ глубокое огорченіе.

Все обрушилось на управляющего. Считая доклады его чистою ложью, подозрѣвая его въ плютияхъ и мошенничествѣ (такъ водится обыкновенно въ подобныхъ служахъ), рѣшился онъ самъ объѣздить многочисленныя свои помѣстья, чтобы уѣздиться лично въ ихъ разстройствѣ.

Ему уже, правда, давно приходила мыль заглянуть туда хоть разъ, посмотреть, все ли шло тамъ должнымъ порядкомъ, да какъ-то все не удавалось: то, какъ на зло, одолѣютъ ревматизмы, и надо было покориться волѣ врача, предписавшаго непремѣнную поѣздку въ Баденъ или Карлсбадъ, а оттуда въ Парижъ, где, по словамъ врача, только и можно было ожидать окончательнаго выздоровленія; то опять являлись какія - нибудь домашнія обстоятельства: жена родила, или общество, въ которомъ баринъ былъ однимъ изъ любезнѣйшихъ членовъ, переселялось почти на все лѣто въ Петергофъ, или на Каменный Островъ, на дачи; или же просто не случалось вругъ, ни съ того, ни съ сего. денегъ у нашегоъ барина. Съ кѣмъ не бываетъ подобныхъ грѣховъ въ настоящее время?

Твердо рѣшившись на этотъ разъ покертвовать двумя-тремя мѣсяцами весны и лѣта, баринъ поспѣшилъ сообразить свой планъ молодой супругѣ. Та, несмотря на трогательныя филантропическія цѣли, подъ прелогомъ которыхъ супругъ старался расположить ее къ скучной поѣздкѣ, хотя несравненно болѣе симпатизировала дачѣ на Каменномъ Островѣ. Однако, послѣ многихъ толковъ и нѣжныхъ убѣжденій, кончила тѣмъ, что согласилась на предложеніе.

Такъ какъ поѣздка эта все же нѣкоторымъ образомъ была вынужденою со стороны супруговъ, то положено было вознаградить себя, по крайней мѣрѣ, естѣмъ, чтō только могла доставить пріятнаго сельсканъ жизнь. На этомъ основаніи, избрали они для своего мѣстопребыванія

— 110 —

село Кузьминское, какъ самое богатое, привольное, живо-
писное и притомъ заключающее въ себѣ довольно ком-
фортаебельный господскій домъ.

Хотя разсказчикъ этой повѣсти чувствуетъ неизъясни-
мое наслажденіе говорить о просвѣщенныхъ, образован-
ныхъ и принадлежащихъ къ высшему классу людяхъ;
хотя онъ вполнѣ убѣжденъ, что самъ читатель несрав-
ненно болѣе интересуется ими, нежели грубыми, грязными
и идолавокъ еще глупыми мужиками и бабами, одна-
кожъ, онъ перейдетъ скорѣе къ послѣднимъ, какъ ли-
цамъ, составляющимъ, увы! главный предметъ его повѣ-
ствованія.

Онъ, къ глубочайшему своему прискорбію, не имѣетъ
здѣсь достаточно времени и мѣста, чтобъ войти въ по-
дробности касательно пріѣзда помѣщика, первыхъ его
дѣйствій и распоряженій; ни слова не скажетъ о домаш-
немъ его бытѣ, а прямо перескочитъ на то мѣсто, гдѣ
помѣщикъ выступаетъ уже какъ дѣйствующее лицо раз-
сказа.

Прошли цѣлые два длинные-длинные мѣсяца. Баринъ
и барыня давно соскучились и думали только, какъ бы
поскорѣе вырваться изъ Кузьминскаго и уѣхать въ Пе-
тербургъ.

Полные такихъ мыслей, сидѣли они однажды утромъ
на балконѣ, передъ палисадникомъ. День былъ прекрас-
ный; легкій вѣтерокъ колыхалъ полосатую маркизу бал-
кона и навѣвалъ прохладу; палисадникъ, облитый горя-
чими лучами полуденнаго солнца, блисталъ всею своею
красою. ♀

Но помѣщикъ, которому приглядѣлись даже берега
Рейна, Тироль и Италія, не обращалъ рѣшительно ника-
кого вниманія на все это. Онъ машинально глядѣлъ на
скучную, сухую мѣстность, разыпавшуюся за садомъ.

— Посмотри, сказалъ онъ, наконецъ, женѣ, указывая
пальцемъ на пыльную дорогу, — какъ我们也емся мы, ду-
мая, что ужъ русскій простолюдинъ непремѣнно долженѣ
быть дюжій и здоровый: взгляни хоть вонъ на эту дѣвку...
вонъ, вонъ, что идетъ по дорогѣ съ коромысломъ, еле-еле
въ ней душонка держится... какая худая и желтая!

— Запешь ли, Jean, несмотря на то, она довольно ин-
тересна.

— Да, пожалуй, если хочешь... Но воля твоя... elle a
l'air bien bête... Постой, я подзову ее сюда...

— 111 —

— Ну, вотъ еще; Богъ съ ней!

— Ничего; я ужасно люблю говорить съ ними; ты не повѣришь, ша bonne, какъ люди эти бываютъ иногда за-
бавны! Эй, дѣвка! дѣвка! закричалъ баринъ, — подойди
сюда!

Дѣвка до того была занята своими ведрами, что не только не слышала голоса барина, но, казалось, даже со-
всѣмъ позабыла, что шла мимо господскаго дома.

— Эй, дѣвка! дѣвка! продолжалъ кричать помѣщикъ.

Она подняла голову.

Первое движеніе ея ясно обнаруживало намъреніе бро-
сить тутъ же, на мѣстѣ, ведра и коромысло и пуститься
къ бѣгство; но разсудивъ, вѣроятно, что уже было поздно,
ибо всего оставалось нѣсколько шаговъ до балкона, гдѣ
сидѣли господа, она поспѣшила отвѣсить низкій-пренизкій
поклонъ.

— Подойди сюда, милая, не бойся.

Дѣвушка подошла, съ видимымъ страхомъ и смущеніемъ.

— Ты чья? спросилъ баринъ.

— Домнина... едва внятно прошептала она.

— Кто такая Домна?

— Скотница.

— Что же, она тебѣ, мать, что ли?

— Нѣтъ.

— А мать гдѣ?

— Померла.

— Ну, а отецъ-то живъ?

— Померъ.

— Ты, значитъ, круглая спрота?

— Да...

— Не бойся, продолжалъ баринъ, — ну, чего же ты испуталась? А сколько тебѣ лѣтъ?

— Не знаю.

— Капъ тебя звать?

— Акулиной.

— Ну, что же, Акулина, тебѣ, я чай, замужъ пора?
Небось, замужъ-то хочется? а?

Акулина стояла какъ вкопанная и только переминала красными руками своими пестрядинную свою юбку.

— Ну, отвѣчай же, когда спрашиваютъ тебя господа...
Чего боишься? Говори: замужъ хочешь?

Акулина не прерывала молчанія.

— 112 —

— Je vous avais bien dit, qu'elle était stupide, произ-
несь баринъ, обращаясь къ женѣ.

— Mais aussi vous lui faites des questions... Cette pauvre
fille! отвѣчала супруга.

— Ну, ступай, сказалъ онъ, слегка улыбнувшись, — сту-
пай, Акулина; Богъ съ тобою... Знаешь ли, ma bonne
amie, продолжалъ онъ, когда сиротка скрылась изъ вида,—
сдѣлаемъ доброе дѣло: пристроимъ обѣдную эту дѣвку къ
мѣсту, выдадимъ ее замужъ...

— Ахъ! и въ самомъ дѣлѣ! мнѣ давно хочется посмо-
трѣть на деревенскую свадьбу; говорятъ, обрядъ этотъ у
нихъ чрезвычайно оригиналенѣ...

— О, удивительно! И непремѣнно доставлю тебя это
удовольствіе, и завтра же прикажу старость навести
справки...

Но на другой день, какъ на зло, пріѣхало къ нимъ
нѣсколько сœздей, и баринъ, вмѣсто того, чтобъ прика-
зать старость навести справки о деревенскихъ женихахъ,
отправилъ его въ городъ для закупки разныхъ съѣстныхъ
припасовъ, провизіи и шампанскаго.

Нѣсколько дней прошло въ пирахъ и охотѣ.

Сосѣди, наконецъ, разѣхались.

Въ скоромъ времени, самъ владѣтель села Кузьмин-
скаго сталъ приготовляться въ дорогу. За всѣми этими
хлопотами, онъ, конечно, не могъ не забыть сиротки и,
безъ сомнѣнія, вернулся бы въ Петербургъ, не вспомнивъ
даже о намѣреніи пристроить обѣдную сиротку, если объ
одинъ, совершенно неожиданный случай, не навелъ его
опять на прежнюю мысль. Доложили, что мужички пришли
и просять позволенія лично поговорить съ его милостью.
Баринъ отправился въ прихокную, гдѣ крестьяне въ мол-
чаніи ожидали его появленія.

Старый кузнецъ Силантій, его жена, братъ и старший
сынъ, парень превзродный, рыжій, какъ кумачъ, полиняв-
шій на солнцѣ, вооруженные, какъ водится, яйцами, ме-
домъ, короваемъ и пѣтухомъ, повалились на полъ, едва
завидѣли господина.

— Встаньте, встаньте! проговорилъ съ достоинствомъ
помѣщикъ, — вы знаете, я этого не люблю... встаньте, го-
ворятъ вамъ...

Семейство кузнецца, медленно и какъ бы нехотя, при-
поднялось съ пола.

Одна жена Силантія противилась исполнить приказаніе

— 113 —

и съ замѣтнымъ упрямствомъ продолжала валиться по землѣ, такъ что баринъ вынужденъ былъ на нее нако- нецъ вскрикнуть.

— Что вамъ надо? спросилъ помѣщикъ.

— Вотъ, батюшка, началъ Силантій, — не побрезгай, отецъ ты нашъ... Вы, вы отцы наши, мы ваши дѣти, прій- ми хлѣбъ-соль.

— Какіе вы г.упые, право; сколько разъ говорено было не носить ко мнѣ ничего!.. Ну, куда мнѣ все это?

— Ужъ такъ водится у насъ, батюшка Пванъ Гаври- лычъ, не обидь насъ, кормилецъ...

— Ну, ну... отдайте людямъ.

Вручивъ принесенное близъ стоявшимъ лакеямъ, ста- рый кузнецъ снола повалился на земь и, какъ бы почув- ствовавъ себя теперь облегченнымъ отъ огромной тяжести, сказалъ гораздо развязнѣе и бойчѣе прежняго:

— Къ твоей милости пришли, Пванъ Гаврилычъ.

— Что такое?

— Заставь, батюшка, за себя вѣчно Богу молить...

— Ну, ну, ну...

— Да вотъ, отецъ ты нашъ... парню-то моему не то двадцатый годокъ пошелъ, не то болѣе, такъ пришли просить твоей милости, не пожалуешь ли ему невѣсты?...

— Пускай, братецъ, парень твой выберетъ седь какую ему угодно невѣсту... изъ любка любую выбираетъ; я не прочь, отнюдь не прочь.

— Дѣло-то, батюшка, Иванъ Гаврилычъ, такое при- спѣло, что вотъ что хошь дѣлай: нѣтъ на деревнѣ у насъ ни одной дѣвки, да и полно, и не знать куда это подѣ- вались онѣ... мы на тебя и надѣялись, отецъ нашъ... За- ставь вѣчно Бога молить...

— Откуда же мнѣ взять невѣсту, братецъ, когда самъ ты говоришь, что ихъ нѣтъ у насъ?

— Дѣло знамое; оно вѣстимо такъ, батюшка... Да мы- чали, буде твоей милости заугодно буде... вотъ въ сосѣд- пемъ-то сель—Посыпкино... такъ ему кличка,— вотъ есть дѣвка, добрая, куда какая... Лѣтось еще, батюшка, Пванъ Гаврилычъ, смотрѣли мы ее и сваху засылали, да отецъ съ матерью дорого больно просятъ... а дѣвка знатнан, спорал... Вотъ, батюшка, мы на ту пору и понадѣялись на тебя, чали, буде Господь Богъ дастъ, пожалуешь ты къ намъ, да не будетъ ли твоей милости... не заплатишь ли выводного за дѣвку... а ужъ онъ, Пванъ Гаврилычъ,

8

— 114 —

куда парень гораздый, на всяко дѣло такой, что и!.. Батюшка! сдѣлай божеску милость, не откажи намъ...

— Постой, постой! прервалъ баринъ,— какъ же, братецъ, говоришь ты: нѣтъ у насъ невѣстъ... постой... да я знаю одну... Он! кликнуты старосту.

Староста, стоявший въ это время за дверью и по обшкновенію своему, или, лучше сказать, по обшкновенію всѣхъ старостъ, не пропустивший ни единаго слова изъ того, чтo говорилось между мужиками и бариномъ, не замедлилъ ленится въ перекладку.

— Что, Демьянъ, есть у насъ въ Кузьминскомъ невѣста?

— Есть, батюшка, Иванъ Гаврилычъ.

— Гдѣ?.. Въ какой семьѣ?

— Вотъ, сударъ, примѣрно хошь па скотномъ дворѣ у скотницы есть работница...

— Ахъ, да, да! я и забылъ... какъ, бишь, ее зовутъ-то?

— Акулинаю, сударь.

— Да, Акулина, Акулина...

Кузнецъ и жена его замѣтно смутились; баринъ продолжалъ:

— Такъ что же ты врешь, Силантій, а? что-жъ ты приходишь меня безпокоить по пустякамъ!

— Помилуй, отецъ ты нашъ! сказалъ Силантій; голосъ его прожалъ и понизился цѣлою октавою, не то, что вначалѣ, гдѣ онъ думалъ, что баринъ-де не смекаетъ ничего въ крестянскомъ дѣлѣ, и что, салѣдовательно, легко будетъ обмишурить, надуть такого барина.—Помилуй, продолжалъ онъ.—не обижай ты насъ, кормиецъ. Вы... вы вѣдь отцы наши, мы ваши дѣти... батюшка, Иванъ Гаврилычъ; какая же то невѣста?

— Что-жъ?

— Сирота, батюшка, бездомная, и дѣвка-то совѣмъ хворая... Опричъ того, батюшка, позволь слово молить, больно ломлива, куды ломлива! умаешься съ нею... Ни на какую работу негодна... рубахи состѣать не сможешь... А я-то старъ сталъ, да и старуха моя тожъ... пересталились, батюшка... Вѣстимо, мы твои, Иванъ Гаврилычъ, изъ воли твоей выступить не можемъ, а просимъ только твоему мيلости, не прочь ты ее моему парню.

— Ахъ ты, старый дуралей! сказалъ баринъ, сердито тоннувъ ногою, — сели ужъ спрота, такъ по-твоему ей и въ дѣвкахъ оставаться, а для олуха твоего сына скать невѣстъ у сœей... Что ты мнѣ белендрясы-то при-

— 115 —

шелъ плесть?.. а?.. Староста! дѣвка эта дурного поведенія, что ли?

— Кажись, ничего не слыхать про нее на деревни... дѣвка хорошая.

Нѣтъ сомнѣнія, что староста жилъ не въ ладу съ кузнецомъ Силантіемъ.

— Такъ что-жъ ты? а?..

— Не гнѣвсь...

— Молчать!.. Слушай, Силантій! сейчасъ же, сю-жъ минуту сватай Акулину за твоего сына... ссышишь ли?

— Слушаю, батюшка, Иванъ Гавриличъ...

— Отправляйся же на скотный дворъ... Смотри, братъ... да чтобъ свадьбу сыграть у меня въ нынѣшнее же воскресенье... Вотъ еще вздоръ выдумалъ, если спрота, такъ и пренебрегать ею... а?..

Старуха Силантія не выдержала. Съ плачемъ и воплемъ бросилась она обнимать ноги своего господина.

— Батюшка! вопила баба, — отецъ ты нашъ! не губи нарня-то... Дѣвка совсемъ мѣ негодная, кормильцъ; на всей деревни просвѣту намъ съ нею не дадутъ, кажинный чураться насъ станетъ; чѣмъ погрѣшили мы передъ тобою, касатникъ ты нашъ?.. Весь свѣтъ осуду на насъ положить за такую ахаверницу...

— Что ты врешь, гупалъ баба? Встань, встань, говорить тебѣ... Пошла вонъ... А ты, Силантій, понялъ монъ приказъ? Ну, чтобъ все было исполнено, да живо, слышишь ли?

— Слушаю, батюшка, Иванъ Гавриличъ, отвѣчалъ кузнецъ, кланяясь въ поясь.

— Ну, ступай же! продолжалъ баринъ; —ахъ, да! я и забылъ... Силантій!..

Кузнецъ вернулся въ переднюю.

— Тебѣ говорилъ Петръ Ивановъ осмотрѣть коляску? тамъ, кажется, шина лопнула.

— Сказывалъ, Иванъ Гавриличъ.

— Ну, такъ распорядись же какъ можно лучше; я щу во вторникъ на будущей недѣлѣ... ступай!..

Когда дверь передней затворилась за кузнецомъ, Иванъ Гавриловичъ отправился во внутренніе покои. Проходя мимо большой залы, выходившей боковымъ фасомъ на улицу, онъ подошелъ къ окну. Ему пришла вдругъ, совершенно безсознательно, мысль взглянуть на мину, которую сдѣлаетъ Силантій, получивъ отъ него такое неожиданное приказаніе касательно свадьбы сына.

8*

— 117 —

вдоль усадьбы, блистая на солнцѣ, какъ разолоченные
приники и коврижки. Мѣрно и плавно выступали за ними
мужья и парни. Толпы дѣвчонокъ и мальчишекъ неслись,
какъ стан воробьевъ, то сопаясь въ кучку, то снова раз-
биваясь вразсыпную, оглушая всю улицу своимъ визгомъ
и крикомъ. Пестрая ватага изъ женщинъ, мужиковъ и
ребятъ тянулась за околицу движущеюся узорчатою кай-
мою, огибала безконечное поле рѣки, исчезала потомъ за
косогоромъ, пропадала вовсе, и уже спустя не малое вре-
мя появлялась какъ сверкающее пятно на бѣлѣшей вда-
лекъ церковной паперти.

Дорога къ церкви мало-по-малу пустѣла; кое-гдѣ развѣ
проѣзжала телѣга, наполненная приходскими мужиками,
или ковыляла, подпираясь клюкою, дряхлая старушонка,
съ трудомъ поспѣвавшая за рѣзвою внучкою, которой страхъ
хотѣлось послушать вблизи звонкій благовѣстъ.

Въ целѣ уже давно водворился покой. Возъ заѣзжаго
купца-торгаша съ краснымъ товаромъ, запонками, нами-
стьями, варешками, стеклярусомъ, тавлинками со слюдою,
свертками кумача, остановившійся у высокаго колодца,
скидывая одинъ опустѣвшую улицу.

Посреди движенья, произведенного въ Кузьминскомъ
благовѣстомъ, оставались двѣ только избы, которыхъ обы-
ватели, казалось, не хотѣли принимать участія въ общей
суматохѣ. Одинъ изъ такихъ избъ принадлежала кузнецу
Силантію, другая скотницѣ Домнѣ. Судя по нѣкоторымъ
наружнымъ признакамъ, какъ въ той, такъ и въ другой
должно было происходить что-нибудь да особенное.

Не взирая на пору и время, труба въ избѣ Силантія
дымилась сильно. И въ поднятыхъ окнахъ блистала ши-
рокимъ пламенемъ жарко топившаяся печь. Кромѣ того,
на подоконникахъ появлялись безпрестанно доски, уни-
занвыя вотрушками, гибанцами, пирогами, или выставля-
лись горшки и золоченыя липовыя чашки съ киселемъ,
саломатою, холодничкомъ и кашею.

Вторая изба, хотя не представляла ничего подобнаго,
однако тишина (какъ извѣстно, весьма несвойственная
мирному этому крову) могла служить яснымъ доказатель-
ствомъ, что и у Домны дѣло также шло не обычнымъ
порядкомъ.

И дѣйствительно, то, что происходило въ избѣ скотни-
цы, отнюдь не принадлежало къ числу сцен обыденныхъ.

Толпа бабъ, разныхъ кумушекъ, тѣтокъ, золовокъ и

— 118 —

своячепицъ, окружала Акулину. Сиротка сидѣла на лавоч-  
кѣ посереди избы, стъ повязкою на головѣ, въ новой обѣ-  
лой рубашкѣ, въ новыхъ котахъ и разливалась - плакала.  
Собравшіяся вокругъ бабы, казалось, истощили все свое  
краснорѣчіе, чтобъ утѣшить ее.

— Не плачь, говорила какая-то красноцекая старуха,—
ну, о чемъ плакать-то? слезами не поможешь... знать ужъ
Господу Богу такъ угодно... Да и то грѣхъ сказать: Гри-
горій парень ловкій, о чемъ кручиншійся? дѣвка ты доб-
рай, обиждать теоя ему не зачѣмъ, а коли по случай горе
прикатитъ, коли жустрить начѣсть... такъ и тутъ что?..
Богъ видитъ, кто кого обидить...

— Вѣстимо, Богъ до грѣха не допуститъ, перебила
Домна.—Полно тебѣ, Акулька, рюмить-то; приставь голову
къ плечамъ. И вправду Савельевна слово молвила, за что,
за какую надобу мужу есть тея, коли ты по добру съ
нимъ жить станешь?.. Не любъ онъ тебѣ? не по сердцу
пришелся, небось?.. Да вѣдь, гупая, неразумная дѣвка!
вспомни-ка, вѣдь ни отца, ни матери-то нѣтъ у тебя,
вѣдь сирота ты бездомная, и добро еще баринъ вступился
за тебя, а то бы весь вѣкъ свой въ девкахъ промаячилась.
Полно... полно же тебѣ...

— Эхъ, бабы, бабы! подхватила третья, не прерывав-
шая еще ни разу молчанія, — ну, что вы ее словами-то
закидываете?.. нешто она развѣ не знала замужняго житья?
хоть на тебя, небось, Домна, было ей время наглядѣться,
а ты же еще и уговариваешь ее... Эхъ! знамая пѣсня:
чужую обду руками разведу, а къ своем такъ ума не при-
ложу... вѣкъ съ мужемъ - то изжить, не поле перейти...
она, чай, сама это вѣдаетъ...

— А развѣ всѣмъ быть такимъ, какъ твои Бористъ? не-
бось, не за добраго человѣка она идетъ, что ли?.. Григорій
забубенный развѣ какой парень?.. Полно же, Акулька! въ
семью идешь ты богатую... У Силантія-то въ домѣ всякаго
жита по лонатѣ... чего рюмшійся?.. Коли ужъ быть теб
за Григорьемъ, такъ ступан; что вой, что не вой—все одно.

— И то правда, подхватила какая-то близкъ стоявшая
кума,—вѣстимо, полно грустить... Не надсаживай, Акулина,
своего здоровица пекрѣнкаго попустому... брось кручину;
авось Богъ милостивъ...

Но всѣ эти увѣщанія, въ супности способны убѣдить
каждаго здравомыслящаго человѣка, что-то плохо действо-
вали на Акулину.

— 119 —

Она была безутѣшна.

— Эка, право, дѣвка-то чудная кака! думали бабы,— какъ узнала ономнясь, что велѣно замужъ идти, такъ ничего, слезинки не выронила, словно еще обрадовалась; да и всѣ-то остальные дни, Богъ ее вѣдаетъ, нимало не кручинилась. Ужъ на что Домна, кажись, не больно ее жалуетъ, а третя дня, какъ запѣли дѣвки пѣсни, да зачали расплетать ей косу, такъ и та благимъ матомъ завыла, да и всѣхъ-то насъ нешто слеза прошибла, а ей одной нипочемъ—словно, право, каменное сердце у человека тогда было. Ну, думали, обрадовалась больно, сердечная, апъ не тутъ-то было: вотъ теперь, въ самый-то день свадьбы отколь и горе привалило... реветъ и не уймешь еще... что бы за притча примѣрно такая?..

Бабы рѣшительно становились втуникъ; имъ невдомекъ было поведеніе Акулины. Недоумѣніе кумушкѣ возрастало, главное, отъ того, что горе невѣсты послѣ дозвало внезапно послѣ нѣсколькихъ дней, проведенныхъ ею съ самымъ невозмутилымъ равнодушіемъ. Дѣло въ томъ, что ни одна изъ нихъ не замѣчала,—конечно, и не могла замѣтить,—тѣхъ тонкихъ признаковъ душевной скорби, того нѣмого отчаянія (единственныхъ выражений истиннаго горя), которые, между прочимъ, сильно обозначались во все то время въ каждой чертѣ лица, въ каждомъ движении спротки.

Извѣстіе о разговорѣ барина съ мужиками поверило ее въ такое отчалніе, что если объ не надежда перемѣнить дѣло, не выходить замужъ, она кончила бы, безъ сомнѣнія, чѣмъ-нибудь трагическимъ.

Надежда, вкравшись разъ въ душу Акулины, укрѣпила ее. Она ждала только удобнаго случая, чтобъ броситься къ ногамъ барина. Полнал увѣренности въ томъ, что онъ не откажетъ ей своею милостью, она принялась караулить Ивана Гавриловича.

Но странно, необъяснимо странно было, что каждый разъ, какъ показывался баринъ, ее охватывала такая робость, такой страхъ овладѣвалъ всѣмъ существомъ ел, что она не смѣла даже шевельнуться, боясь обратить на себя его вниманіе.

Необходимо здѣсь замѣтить, что чувство это было въ ней совершенно безсознательно, поо Иванъ Гавриловичъ былъ, какъ уже извѣстно, человѣкъ добрый, благонамѣренный, и отнюдь не давалъ своимъ подчиненнымъ по-

— 120 —

вода трепетать въ его присутствии. Приписать опять чувство это врожденной робости Акулины, тому, что она быхала загнана, забита и занугана, или „идеѣ“, которую составляют себѣ о власти вообще всѣ люди, рѣдко находящиеся съ нею въ союциокосновеніи и потому самому присвоивающіе ей какое-то черезчуръ страшное значеніе,— было бы здѣсь неумѣстно, ибо отчаяніе бѣдной дѣвки могло не только побѣдить въ ней пустые эти страхи, но легко даже могло вызвать ее на дѣло несравненно болѣе смѣлое и отважное. А между тѣмъ, гдѣ бы ни встрѣтилась Акулина съ бариномъ, рѣшимость въ ту жъ минуту ее покидала; затаивъ дыханіе, дрожа, какъ осиновый листъ, пропускала она его мимо, давъ себѣ слово въ слѣдующій же разъ безъ обвинковъ броситься въ ноги къ нему и прямо разсказать, въ чемъ дѣло. Но много разъ на день являлись такие случаи и тысячу разъ результатъ выходилъ одинъ и тотъ же; мало того, въ рѣшительную минуту Акулина мирилась даже съ горькою своею долею.

А баринъ тѣмъ временемъ шелъ себѣ спокойно, слегка покуривая сигару, безпечно поглядывая на стороны и не подозрѣвая даже, чтобъ за сосѣднимъ плетнемъ или обвинившеся перегородкою могло происходить что-либо подобное.

Надежда не покидала, однако, Акулину; еще наканунѣ своей свадьбы всю ночь провела она на колѣняхъ, умолял святыхъ угодниковъ защитить ее, укрѣпить ее духомъ. Но какъ на бѣду, въ воскресенье утромъ Цванъ Гавриловичъ ни разу не вышелъ изъ хоромъ, и Акулина, выжидавшая его за сараемъ, могла только видѣть, какъ коласка помчала его вмѣстѣ съ барынею по дорогѣ въ церковь.

Тутъ, въ виду исчезнувшей надежды, гибели неминуемой и неизбѣжной, почувствовала она, что не въ силахъ бороться дотѣе съ своимъ горемъ; сердце ея перестало биться, глаза подернулись темною неленою и, какъ подрубленная молодая береза, покатилась бѣдная на землю.

Случайно натолкнулась на нее баба; ее принесли въ избу, привели въ чувство, и, какъ мы видѣли, не мало заботились успокоить. Мало-по-малу, бабы начали достигать своей цѣли; невѣста уже нѣсколько подавалась на ихъ краснорѣчивыя убѣждения, какъ вдругъ крики: „ѣдутъ! Ęдутъ!“, раздавшися со всѣхъ концовъ избы, снова испортили все дѣло.

— 121 —

Нока Домна (посаженная мать сиротки), сосѣдки и кумушки суетились вокругъ невѣсты, ворота съ надворья скрипнули, и на дворѣ послышался шумъ, говоръ и звукъ бубенчиковъ, свидѣтельствовавшіе о пріѣздѣ жениха.

Вскорѣ Пахомка (старшій сын скотницы и дружка невѣсты) появился на порогѣ; за нимъ, крестаясь и кляньясь, вошли по порядку женихъ, его отецъ, мать, дружка и родственники. Всѣ они казались не слишкомъ-то радостными; одинъ дружка жениха скалилъ зубы, подмигивалъ близъ стоявшимъ бабамъ, да весело встряхивалъ курчавою свою головою.

Послѣ обычныхъ привѣтствій какъ съ той, такъ и съ другой стороны, Григорія и Акулину поставили на колѣни на разостланный дружками на полу зипунъ. Домна взла тогда образъ и подошла къ нимъ; начался обрядъ благословенія.

Акулина какъ бы успокоилась, и только судорожно стиснутыя губы и смертная блѣдность лица свидѣтельствовали, что не все еще стихло въ груди ея; но потомъ, когда дружка невѣсты произнесъ: „Отцы, батюшки, мамки, мамушки и всѣ добрые сосѣдушки, благословите молодого нашегоъ отрока въ путь-дорогу, въ чистое поле, въ зеленые луга, подъ восточную сторону, подъ красное солнце, подъ свѣтлый мѣсяцъ, подъ часты звѣзды, къ Божьему храму, къ колокольному звону“, и особенно послѣ того, какъ присутствующіе отвѣтили: „Богъ благословить!“ все какъ бы разомъ, окончательно въ ней замерло и захолонуло. Она машинально, съ отсутствіемъ всякаго чувства и мысли възшла въ повозку и усѣлась подлѣ жениха своего.

Пожѣздъ тронулся.

Обѣдня только что кончилась, когда свадебныя повозки остановились передъ церковью. Иванъ Гавриловичъ, его супруга и еще кой-какіе помѣщики того же прихода стояли на паперти.

Первые, какъ жители столицы, съ замѣтнымъ любопытствомъ ожидали начала брачной церемоніи добрыхъ мужичковъ.

Такъ какъ невѣста была круглая сирота, то, по принятому обыкновенію въ подобныхъ случаяхъ, ей слѣдовало еще отравиться до вѣнца на кладбище, чтобы помолиться надъ могилою родителей, или, какъ выражаются въ простонародьи, „поплакать голосомъ“.

Едва начался обрядъ вѣнчанья, какъ супруга Ивана

— 122 —

Гавриловича почувствовала уже тоску и сильный позывъ къ зѣвотѣ; крестьянская свадьба, заинтересованъ шал ее дня три тому назадъ, казалась ей весьма скучнымъ удовольствіемъ; невѣста была глупа и выглядывала настоящимъ уродомъ, женихъ и того хуже,—словомъ, она изъявила желаніе какъ можно скорѣе бхать домой. Пванъ Гавриловичъ, раздѣлявшій съ женою однѣ и тѣ же мысли, не замедлилъ сѣсть въ коляску, пригласивъ напередъ къ себе нѣкоторыхъ изъ собыдей.

Вскорѣ всѣ обыватели Кузьминскаго вернулись домой, и улица села спова затремѣла и оживилась.

Мужики Пвана Гавриловича были народъ исправный, молодцы въ работѣ и не лѣницы; по грѣха танять нечего, любили попрововать въ денежекъ Господень. Приволье было на то большое: въ пяти верстахъ находился уѣздный городъ **... да что въ пяти! въ двухъ всего, дядя Кирила такой держалъ кабакъ, что не нужно даже было и уѣзднаго города для ихъ благополучія. Ужъ зато какъ настанется праздникъ, такъ просто любо смотрѣть: крикъ, позтасовки, плясъ, пѣсни, ну, словомъ, такая гульня пойдетъ по всей улицѣ, что безъ малаго верстъ на десять слышно.

Но на этотъ разъ,—конечно, говоря относительно,—во всей деревни не было такого раздолья, какъ въ одной избѣ кузнеца Силантія; немудрено: сыновей женить вѣдь не Богъ знаетъ сколько разъ въ жизни прилучител, а у Силантія, какъ вѣдомо, всего-то былъ одинъ. Несмотря на то, что старику больно не по нраву приходилась нѣвѣста, однако онъ, повидимому, не хотѣлъ изъ-за нея ударить лицомъ въ грязь, и свадьбу рѣшился сыграть на славу.

И то сказать, угощенье затѣлось лихое! чтіо душѣ угодно, всего было вдоволь. Василиса и Дарія — сестры кузнеца, старая дѣви, и старухи его только и дѣлали, что таскали изъ печи на столъ разныя яства; мисы цеп, киселя гороховаго, киселя овсянаго, холодничка и каши, большущія чашки, паполненныя до верху пирогами съ морковью, пирогами съ кашею, вотрушками прѣсными и слобными и всякими другими, поочередно появлялись не-редъ многочисленными гостями. О напиткахъ и говорить печего: штофики съ спухою, настойками, болѣе или менѣе подслащенными медомъ, погуливали изъ рукъ въ рукъ безъ устали; что же касается до сусла и браги, онъ про-

— 123 —

сто стояли въ большихъ ведрахъ изъ каждогоъ стола, гостю стоило только нагнутъся, чтобы черпать. Силантій, казалось, совсемъ расноясался и чествовалъ гостей своихъ не на шутку. Много оставаллись довольны и гости; отовсюду неслись крики и привѣтствія радушному хо-зяину. Мало-по-малу и самъ онъ расходился.

Онъ сидѣлъ, обнявшись, съ кумомъ Иваномъ и сватомъ Гаврилою и безпрестанно подносили имъ то изъ одного штофика, то изъ другого. „Сватъ Гаврило! еще стакан-чикъ, ну, чего отнѣкиваешься?.. ней!“ — Такъ и быть, отвѣчалъ сватъ Гаврило, глаза которого уже казались илавающими въ маслѣ.—Такъ и быть, обижу свою душу, согрѣшну, выпью... „Кумъ, а кумъ! безъ опаски ней, чего бошься?..“ — Спасибо-те на ласковомъ словѣ, Силантій Васильевичъ, много довольны безъ того... много благо-дарствуемъ...—„Молодая!.. что же ты!..“ кричалъ Силан-тій, обращаясь къ Акулинѣ, которая молча и неподвижно сидѣла на мѣстѣ и, несмотря на увѣщанія сосѣдокъ, не выпивала своего стакана. „Онъ! Гришка! что же! оба словно пни сидите... сноха! что не пьешь?.. аль оглохла?.. Экіе дурни!.. да поцѣлуйтесь же... небось при людяхъ-то не любо... Тетка Арина, еще винца... милости просьмь, не побрезгай... дядя Пахомъ! во здравіе молодымъ!.. Кумъ Иванъ... ты... ты... вѣдь братъ мнѣ, родной... ну, и ней!.. Левонъ Трифонычъ! а ты что прикорнулъ? небось, неси въ ворота, гдѣ усъ да борода!.. Кума! Домна Карповна, дай тѣбъ Господь Богъ много лѣтъ здравствовать и дѣт-камъ твоимъ всяческа благополучія отъ Царя небеснаго... Да... Эй! во саду ли въ огородѣ... эй, братцы!.. ну!..“

Гамъ, чваканье, стукъ ложекъ, непстовые крики поды-мались все сильнѣе да сильнѣе; вскорѣ послушались они не только въ сѣняхъ, но даже на дворѣ, подъ корытами и колодами. куда успѣли забраться, неправѣстно какимъ образомъ, нѣкоторые изъ гостей Силантія.

Какъ ни весело было, однако, пирушкѣ долженъ же быть конецъ. Ужъ вечерѣло, когда стали расходиться. Кто, придерживаясь къ пленню, побрелъ къ себѣ домой; кто помощь рукъ и ногъ сосѣдей и своихъ собственныхъ карабкался вонъ, самъ не знал куда; кто присоединился къ общей массѣ народа, толкавшейся съ небсями передъ барскими хоромами.

Силантій, молодые и домашние его последовали примѣру последнихъ. Тутъ веселье было уже совсемъ другого рода.

— 124 —

У самаго палисадника вертѣлись хороводы, словно немазанныя колеса какія, съ ихъ несвязною и нескончаемою пѣснью; въ другомъ мѣстѣ толпа окружала молодого парня, который, по желанію Ивана Гавриловича, выплясывалъ съ бабой трепака. Заломивъ высокую свою шапку въ три деньги, запрокинувъ голову, выдѣлывалъ онъ съ самою серьезною миною свои па, между тѣмъ какъ господскіе люди разносили обступившимъ его подносы съ штофами пѣнника и ломтиками хлѣба; ребятишки и дѣвчонки бѣгали кругомъ балкона и съ визгомъ кидались на-земь каждый разъ, какъ баринъ или барыня бросали въ нихъ пригоршню жемковъ и орѣховъ. Старики и старухи также имѣли свою долю въ общемъ весель: они стояли у рѣшетки и тѣшились, глядя на забаву.

Разгулявшіеся гости Силантія еще болѣе оживили толпу; окружили молодыхъ, втискали ихъ силою въ хороводъ, — и пошла потѣха еще лучше прежней. Иванъ Гавриловичъ и супруга его казались на этотъ разъ очень довольными; они спустились съ балкона и подошли къ хороводу.

— Что же она у тебя не весела, Силантій?.. сказалъ Иванъ Гавриловичъ, указывая ему на Акулину.

— А вотъ вишь ты, отецъ нашъ... она... молодая... а вотъ парень-то мой... Вы вѣдь отцы наши, мы ванни дѣти... батюшка, Иванъ Гаврилычъ... много благодарны... Вотъ-те, ей-ей, много благодарны... не погнѣвьсь ты на насъ... мы вѣдь слуги твои...

— Ну, хорошо, хорошо, прибавилъ баринъ, видя, что Силантій едва держится на ногахъ,— хорошо, ступай...

Долго продолжалось въ этотъ день веселье въ сельѣ Кузьминскомъ. Ужъ давно сѣло солнце, уже давно полночь наступила, на небѣ одинъ лишь звѣздочки межъ собыю переглядывались, да мѣсяцъ, словно красная дѣвка, смотрѣлъ во всѣ глаза, — а все еще не умолкали пѣсни и треньканье балалайки, и долго-долго потомъ, послѣ того, какъ все ужъ стихло и смолило, не переставали еще кое-гдѣ мелькать въ окнахъ огоньки, свидѣтельствовавшіе, что хозяйкамъ не мало стоило труда уложить мужей, вернувшихся со свадебной пирушки кузнеца Силантія.

— 125 —

VII.

Ахъ, раскройся, мать снах земля,
Поглоти меня, несчастную!!..

Русская пьесня.

Еще солнышко вихра не думало выставлять, какъ уже
Григорій, мужъ Акулины, выбрался изъ коморы, куда
наканунѣ положили его съ женою, и ушелъ въ поле.
Само собою разумѣется, что такое усердіе не могло про-
явиться въ немъ безъ особенной причины; онъ навѣрняка
объ эту пору думалъ поймать сосѣдей, взявшихъ съ нѣ-
котораго времени повадку пускать пошадей своихъ на
его гречиху и овесъ. „Добро“, молвилъ онъ, украдкою
приближаясь къ своимъ нивамъ: „добро! вы, чай, мыслите:
бабится Григорій съ женою, да лыка не вяжетъ со вче-
рашняго похмелья? Погодите-тка, дружки! я вамъ покажу
свата Кузьму... Недаромъ съ весны скало зубы-то...
постой..." Но Григорій, должно быть, несъ чистую на-
праслину на сосѣдей своихъ, ибо сколько ни обходилъ
поля, сколько ни высматривалъ его, нигдѣ не было за-
мѣтно ни истоптаннаго мѣста, ни даже слѣда конскаго
или человѣчьяго: овесъ и гречиха были невредимы. Бодро,
словно ратники въ строю, торчали мощные ихъ стебли;
одинъ только вѣтеръ, потянувшій къ разсвѣту, бугрилъ
и колыхалъ злачныя ихъ верхушки. „Ншь, лѣшіе!“ ска-
залъ онъ, оглянувъ еще разъ поле: „какъ баринъ-то
здѣсь, такъ, небось, и дорогу узнали... по чужому, знать,
не шляндаете... не то, что прежде... Ахъ, кабы попался
кто изъ васъ, мошенниковъ... во, какъ бы оттаскалъ!..
да еще и къ барину бы свелъ..." Ободривъ себя такими
мыслями, Григорій повернулся спиною къ полю и отпра-
вился по межѣ къ проселку. Ступивъ на проселокъ, онъ
остановился, поглазѣлъ направо и налѣво, почесалъ за-
тылокъ, потомъ оба бока и спину. „А что?" подумалъ онъ:
„Вѣдь вотъ коли все прямо по дорогѣ идти, такъ вѣстимо
оно будетъ дальше... въ поляхъ-то, чай, еще никого
нѣтъ!.. Э!.."

Григорій махнулъ рукой и безъ дальнíchъ разсужденій
пошелъ отхватывать по сосѣдней ржи. Ужъ начали было
мелькать передъ нимъ верхушки ветлѣ, ограждавшихъ
барскій садъ, мелькнула вдалекѣ и колокольня, какъ
вдругъ рожь въ сторонѣ заколыхалась, и отколѣ ни возь-

— 126 —

мись, выглянула сначала одна шапка, потомъ другая и третья; не успѣлъ Григорій присѣсть на-земь, какъ уже увидѣлъ себя окруженаго тремя мужсками.

— Э-ге-ге!.. такъ это, братъ, ты? вскричалъ самый дюжій изъ нихъ, въ которомъ Григорій узналъ дядю Сысоя.—Такъ вотъ оно какъ! Нѣтъ, знай, не отбояришься... не пущайте его, ребята...

Петруха Бездомный и Өедосъ Простоволосый пододвинылись.

— Что словно черти обступили?.. что надо?..

— Небось, чужое-то не свое—не жаль...

— Да ты чего лѣзешь?.. нешто твое?

— А то чье же?..

— Ну, твое, такъ твое... и чортъ съ тобою!..

— Вотъ мы те покажемъ чорта...

— А что ты мнѣ покажешь?..

— Да... а помнишь, какъ лѣтось батька твой поймалъ на своихъ горохахъ мою кобылу, да слупилъ цѣлковый-рубль?.. этого ты не помнишь?

— А что мнѣ помнить?..

— То-то, воронье путало! теперь и тебѣ не уйти...

— Да чего те надо? лѣшій!

— Э, братъ! ты еще куражился... Хватай его, ребята!..

Мужики бросились на Григорья; тотъ, парень азартный, изворотливый, видя, что дѣло дошло до кулаковъ, мигомъ вывернулся, засучилъ рукавъ, и дядя Сысой не успѣлъ отскочить, какъ уже получилъ затрещину и облился кровью. „А! такъ вяжи-жь его, ребята! вяжи его, разбойника!“ закричали что было мочи мужики, ужъ не на шутку принимаясь комкать Григорья. Тутъ сила перемогла его: дядя Сысой. Өедосъ и Петруха связали его кушаками, не потерял даже на этотъ разъ малѣшаго ущерба, развѣ только, что гречиха перваго была рѣшительно вся вымята во время возни, — а она вѣдь все же чего-нибудь да стоила, ибо у Сысоя, его жены и дѣтей всего-то было застано ею полнивы.

— Тащи его, братцы, прямо къ барину, тащи!.. кричалъ дядя Сысой, размазывая себя какъ бы невзначай скумл кровью и, вмѣроятно, желая тѣмъ произвести большій эффектъ передъ бариномъ, — тамъ те покажутъ, собакъ, какъ драться... тащи... тащи!..

— Что взялъ? говорилъ Петруха Бездомный, — не хо-