— 228 —

станешь посылать-то безъ разбору—такъ, чего добраго,— напляшешься съ ними; повадятся: давай да давай... я вѣдь знаю нашего молодца: вотъ Терентій Өедорычъ пишешь, что онъ опять сталъ ѣздить на игру; какъ напишешь, что проигрался, да къ горлу пристало, тутъ ему и деньги будутъ, а раньше не пошлю, хоть онъ себѣ тамъ тресни въ Петербургѣ-то! Меня не учить, барыня-сударыня; я вѣдь знаю, какъ съ ними справляться, съ господами-то: „нѣтъ у меня денегъ“, написалъ ему, да и баста! „паръ, молѣ, сударь, не запаханъ, овы не засѣяны, греча перепрѣла“, вотъ тѣбѣ и все; покричитъ, покричитъ, да и перестанетъ; развѣ они дѣло разумѣютъ; имъ что гречъ, что овесъ, что пшеница—все одно, а про чечевицу и не спрашивай... имъ вотъ только шуры-муры, рюши да трюши, да знай денежекъ посылай; на это они лакомки... Вотъ съ ними такъ куды мастера справляться; э! матушка, знаю я ихъ, голубчиковъ, не въ первый разъ бести съ ними дѣло... вотъ потому-то и оброку не пошлю... незачѣмъ!..

— Такъ-то ты всегда, проговорила, ворча, хозяйка. — Когда это до нашего добра, такъ ты всегда кобенишься... денегъ небось жаль на корову... оттого и въ городъ не посылаешь...

— Да, жаль, жаль! оттого и не посылаю...

— Жаль, то-то... а отъ кого и въ люди-то пошелъ? отъ кого ихъ добылъ, деньги-то...

— Ну, ну... пошла, барыня... э! смерть не любно!..

Тутъ, безъ сомнѣнія, возникла бы одна изъ тѣхъ маленькихъ домашнихъ сценъ, которые были такъ противны Никитѣ Өедорычу, если бъ въ комнату не вошла знакомая уже намъ Фатимка. Не мѣшаетъ здѣсь замѣтить, при случае, что лицо этой дѣвочки поражало сходствомъ съ лицомъ жены управляющего, и особенно дѣлалось это замѣтнымъ тогда, когда та и другая находилась вмѣстѣ; сходство между ними было такъ же разительно, какъ между одутловатымъ лицомъ самого Никиты Өедорыча и наружностью троскинскаго бурмистра. Тѣ же черты, несмотря на разницу лѣть и всегдашній ф.посъ Анны Андреевны, который сильно вытягивалъ ихъ; разница состояла исключительно въ однихъ лишь глазахъ: у жены управляющего были они сѣры и тусклы, у Фатимки—черны какъ уголья и сыпали искры. Впрочемъ, сходство между ними должно было принисывать одной игрѣ природы, ибо

— 229 —

Фатимка, или, какъ называли ее въ деревнѣ, „Горюшка“, никакимъ образомъ не приходилась сродни Никитѣ Өедорычу.

— Ну, что? спросилъ онъ ее.

— Мельникъ-съ пришелъ... отгѣчала она робко.

— Ахъ, я бишь совсемъмъ забылъ... да, да... скажи, что сю минуту выйду въ контору.

— Что тамъ еще? отозвалась Анна Андреевна.

— Должно-быть, матушка, насчетъ помочи... сказалъ супругъ смягченнымъ голосомъ,—мужиковъ пришелъ про-сить на подмогу...

Никита Өедорычъ хлопотавшіо покрылъ недопитый ста-канъ валявшимся поблизости календаремъ, искоса погля-дѣлъ на жену, хлопотавшую подъ самовара, потомъ, какъ бы черезъ с moment, ворча и потягиваясь, отравился въ контору. Косвенный взглядъ этотъ и суетливости не ускользнули, однако, отъ Анны Андреевны, подозрительно слѣдившей за всѣми его движеніями; только что дверь въ комнату захлопнулась, она проворно подошла къ сыну и, гладя его по головкѣ, сказала ему вкрадчивымъ, нѣж-нымъ голосомъ:

— Ванюша... ты умница?..

— Умница.

— Сахару хочешь... голубчикъ?..

— Кацу.

— Ну, слушай, душенька, я тебе дамъ много, много сахару, ступай, потихоньку,—смотрите же, потихоньку,—къ тятькѣ, посмотри, не дастъ ли ему чего-нибудь мельникъ... ступай, голубчикъ... а мамка много, много дастъ сахарку за то... да смотри только не сказывай тятькѣ, а посмотри, да и приходи скорѣе ко ми... а я укъ тебя сахару при-готовлю...

— Ты обманешь...

— Нѣтъ, душенька, вотъ посмотри... я сюда сахарокъ положу... какъ придетъ, такъ и возьми его...

— Ты мало положила... еще...

— Экой... ну, вотъ еще кусочекъ...

— А еще положи...

— Довольно, душечка: брюшко заболить...

— Нѣтъ, еще... еще, а то не пойду, закричалъ ребе-нокъ, топая ногою.

— Ну, ну... на вотъ тебя еще два куска... отгѣчала мать, боязливо взглянувъ на дверь, — ступай же теперь.

— 230 —

Ванюшка сползъ со стула и потащился изъ комнаты, оборачиваясь безпрестанно къ матери, которая одной рукой указывала ему на порогъ, другою на кучку сахару.

— Здравствуй, братъ, Аксеній, сказалъ управляющій, подходя къ мельнику и глядя ему пристально въ глаза.

— Здравствуйте, батюшка Никита Өедорычъ, отвѣчалъ тотъ, низко кланяясь.

— Что скажешь? а?..

— Да къ вашей милости, батюшка, пришелъ.

— Ну, ну, ну... проговорилъ заботливо управляющій и сѣлъ на лавочку.

— Что, батюшка Никита Өедорычъ, началъ мельникъ, переминаясь, но со всѣмъ тѣмъ бросая плутовскіе взгляды на собесѣдника каждый разъ, какъ тотъ опускалъ голову, моргалъ или поворачивался въ другую сторону, — признаться сказать... вы меня маненько обижаете...

— Какъ такъ?

— Да какъ же, батюшка: прошлаго года, какъ я поступилъ къ вамъ на мельницу, такъ вы тогда, по нашему уговору, изволили сверхъ комплекта получить съ меня 250 рублевъ; это у насъ было по уговору, чтобъ согнать стараго мельника... я про эвти деньги не смѣю прекословить, много благодаренъ вашей милости: а ужъ насчетъ того... сдѣлайте божескую милость, съавьте съ меня за... вино.

— Э! ге, ге, ге... такъ вы вотъ зачѣмъ, батюшка, изволили пожаловать! произнесъ управляющій тономъ человѣка, возмутившагося необлагодарностію другого. — Э! я тебе позволилъ держать вино на мельницѣ, беру съ тебя сотню рублишковъ, а ты и тутъ недоволенъ, и этого много... Да ты знаешь ли, рыкая борода, что за это бѣда! вино не позволено продавать нигдѣ, кромѣ кабаковъ, а ужъ я такъ только, по добротѣ своей, допустилъ это тебѣ, а ты и тутъ корячишься... Еще нынѣшнею весною допустилъ тебя положить съ нашихъ мужиковъ лишній пятакъ съ воза, и это ты, видно, тоже забылъ, а? забылъ, что ли?..

— Нѣтъ, батюшка, Никита Өедорычъ, мы много благодарны вашей милости за твою ласку ко мнѣ... да только извольте разсудить, если бъ, примѣрно, было такое дѣло на другой мельницѣ, въ Ломтевкѣ или на Емельяновкѣ, такъ я бы слова не сказалъ, не пришелъ бы тревожить

— 231 —

изъ-за эвтаго... тамъ, нзволите ли видіть, батюшка, мѣ-
сто-то приточное, по большей части народъ-то бываетъ
вольный, богатый, до вина-то охотій; а вотъ здѣсь, у
насъ, такъ не то: мужики обѣдные, плохоныкіе... винца-то
купить не на что... а мнѣ-то и не приходится, батюшка,
Никита Өедорычѣ...

— Ахъ, ты, бестія, бестія! говорилъ управляющій, качая
головою,— пу, что ты мнѣ пришелъ турусы-то пѣсть? а? Вы-
годъ тебя нѣтъ!.. Ахъ, ты, борода жидовская!.. Да хочешь,
я тебя по пальцамъ насчитаю двадцать человекъ изъ тро-
кинскихъ мужиковъ, которые безъ просыпу пынствуютъ?..

— Что говорить... батюшка, есть пьющіе... да только
супротивъ Емельяновки-то того... а я вашей милости, по-
жалуй, перечить не стану, готовъ заплатить... да только,
право, маненько какъ будто обидно станеть...

— Полно тебя, старая харя, возразилъ смѣясь Никита
Өедорычѣ,—меня, óрать, не проведешь; да ну, принесъ,
что ли, деньги-то?..

— Есть, батюшка, отвѣчалъ тотъ охрашиваясь.

— То-то, выгоды тебя вѣрно нѣтъ; вотъ оно что; вино-
то почему берешь?

— Да по десяти съ полтиной, батюшка-съ.

— А сколько воды-то подливаешь? спросилъ лукаво
управляющій.

Мельникъ улыбнулся, почесалъ голову и поклонился.

— Давай-ка, давай; что томковать... продолжалъ Ни-
кита Өедорычъ, вставая и подходя ближе къ мельнику.

Тотъ вынулъ изъ-за пазухи тряпицу, въ которой были
деньги, и сталъ считать. Въ это время дверь конторы
скрипнула. Никита Өедорычъ дернулъ мельника, нахро-
силъ на деньги его шапку и выбѣжалъ въ сѣни. Вскорѣ
вернулся онъ, однако, совсемъ успокоенный; за дверью
никого не оказалось.

— Вотъ такъ-то лучше, говорилъ онъ, кладя деньги
въ карманъ,—а насчетъ дарового лѣса я ужъ писалъ ба-
рину... сказывалъ, что плотину сшило паводкомъ; онъ не-
премѣнно пришлетъ разрѣшеніе выдать... ну, доволенъ,
что ли, борода?..

— Благодарствуйте, батюшка Никита Өедорычъ, го-
товъ и впредь служить вашей милости, какъ угодно...

— Ну, то-то же, смотри у меня...

— Никита Өедорычъ, произнесъ мельникъ, взявшись
за шапку,— къ вамъ еще просьбица есть...

— 232 —

— Что такое?

— Да вотъ, батюшка, у васъ здѣсь мужичокъ находится, Антономъ звать; прикажите ему отдать мнѣ деньги; съ самой весны почитай мололъ онъ у меня, по сю-пору не отдаетъ; да еще встрѣлся я какъ-то съ нимъ, на ярманку вы его, что ли, посылать изволили, такъ еще грубоянить зачалѣ, какъ я ему напомнилъ... ужъ такой-то мужикъ пропастный... батюшка...

— А!. хорошо, хорошо, вымолвилъ съ разстановкою управляющій,—я этого еще не зналъ... ну, да ужъ заодно, не миновать ему поселеній! поплатится, каналья, поплатится за все... Эй, Фатимка!. произнесъ онъ, отворяя дверь.

Фатимка прибѣжала.

— Ступай сейчасъ въ крайнюю избу, къ Антону, скажи, чтобы шелъ сюда...

— Да онъ еще не возвращался съ ярманки, возразилъ мельникъ,—я уже заходилъ къ нему...

— Какъ! и нынче еще не возвращался! вчера и третьяго дня тоже! ну, да ничего, тѣмъ лучше; ступай, да смогти ты, бѣгомъ у меня, зови сюда жену его; я жъ имъ покажу!

Фатимка побѣжала.

— А ты, Аксентій, ступай пока домой, я съ нимъ раздѣлаюсь.

Въ сѣняхъ Никита Өедорычъ встрѣтилъ Ванюшу, когортый сосалъ пальцы, выпачканные сахаромъ.

— А нуткась, бурмистръ, сказалъ отецъ, подымая сына на руки,—хошь ли быть троскинскимъ управляющимъ?

— Кацу, живо отвѣчалъ мальчишка.

— Ха, ха, ха!.. ну, а что бы ты сталъ тогда дѣлать?..

— А вотъ... вотъ... высѣкъ бы Михешку кузнецова...

— Ха, ха, ха! ай да бурмистръ... ну, а за что бы ты его высѣкъ?

— У него, отвѣчалъ Ваня гнусливо,— у него вишь бабка свинчатка есть... онъ мнѣ се не дастъ...

— Ха, ха, ха... пойдемъ, пойдемъ, разскажи-ка это матери... Анна Андреевна, а, Анна Андреевна! послушай-ка, что говорить нашъ молодчикъ... ха, ха, ха!.. ну-ка, Ваня, скажи же мамкѣ, за что бы ты высѣкъ Михешку-то кузнецова...

Но, къ крайнему удивленію Никиты Өедорыча, жена его не обнаружила на тотъ разъ ни малѣйшаго удивленія

— 233 —

къ необъкновенной остротѣ любимаго чада; она сердито поправила косынку, перевязывавшую больную щеку, и сухо сказала супругу:

— По-лю пустяки-то врать!.. зачѣмъ приходилъ къ тебе нынче мельникъ?

— Эка тебе, барыня-сударыня, приспичило! плотина повредилась—такъ мужчковъ просилъ... вѣдь я тебе уже сказывалъ...

— Ахъ, ты, безсовѣстный! безсовѣстный! закричала она, всплеснувъ яростно руками.—такъ-то ты? обманывать меня хочешь? Ты думашь, что я не узнаю, что онъ тебе дѣнегъ да лѣ?.. ты отъ меня прячешь, подлая душа! Развѣ забылъ ты, черезъ кого въ люди пошелъ... черезъ кого нажился?.. кто тебя человѣкомъ сдѣлалъ!..

— Что ты орешь, вѣдьма! вскричалъ въ свою очередь Никита Өедорычъ, дѣлая нѣсколько шаговъ къ женѣ,— молчи! теперь стараго барина нѣтъ, я тебя властитель, и тебя мужъ! шутить не стану; смотри ты у меня! Да, получилъ деньги, не показалъ тебя, не хотѣлъ говорить, да и не дамъ ни полушки, вотъ тебя и знай... да не кричать!

— Разбойникъ! завопила жалобно Анна Андреевна, ложась на диванъ и ударяясь выть,— ты меня погубить хочешь! зарѣзать, обокрасть... Не жена я тебя, холопу проклятому!

— Варвара пришла-съ... произнесла Фатимка, войдя въ комнату.

Услыша вопли Анны Андревны, она быстро обернулась въ ту сторону; видно было по первому ся двиненію, что она хотѣла къ ней броситься, но взглядъ Никиты Өедорыча тотчасъ же осадилъ ее назадъ; она опустила глаза, въ которыхъ заблистали слезы, и проворно выбѣжала въ сѣни. Управляющій вышелъ изъ комнаты, сильно хлопнувъ дверью. Трепещущая отъ страха, Варвара стояла въ сѣняхъ и, закрывъ лицо разодраннымъ рукавомъ рубахи, тяжело всхлипывала. Услышавъ шаги Никиты Өедорыча, она мгновенно открыла лицо свое, на которомъ изображались слѣды глубокаго отчаянія, простерла руки и съ крикомъ повалилась къ нему въ ноги.

— Батюшка! батюшка!.. не погуби! твердила она, рыдая и орошая грязный полъ и саноги управляющаго потоками слезъ,—не погуби... насъ... сиротъ горемычныхъ...

— Ступай-ка сюда, сюда! произнесъ Никита Өедорычъ, тоннувъ ногою.

— 234 —

Онъ указалъ ей на контору. Оба вошли. Фатимка, притаившись въ темномъ углу сѣней, глядѣла съ какимъ-то страхомъ на всю эту сцену; но только что скрылась Варвара, она, какъ котенокъ, выпрыгнула изъ своей прятки, подобрела къ дверямъ конторы, легла на-земь и приложила глаза къ скважинѣ. Каждый разъ, какъ голосъ Никиты Федорыча раздавался громче, бѣдное личко ревенка судорожно двигалось; на немъ то и дѣло пробѣгали сѣды сильнаго внутренняго волненія; наконецъ, все тѣло ея разомъ вздрогнуло; она отскочила назадъ, изъ глазъ ея брызнули въ три ручья слезы; ухватившись ручонками за грудь, чтобы перевести дыханіе, которое давило ей горло, она еще разъ окинула сѣни съ видомъ отчаянія, опустила руки и со всѣхъ ногъ кинулась на дворъ. Такъ обогнула она флигель, потомъ опять перелезла черезъ заборъ и, очутившись въ крестьянскихъ огородахъ, пустилась все прямо, по задамъ деревни. У крайнихъ избѣ, за ригами, между обвалившимися плетнями стояла толпа дѣвчонокъ и ребятишекъ; завидя ее, всѣ въ одинъ голосъ принялись кричать: „Горюшка идетъ! Горюшка! Горюшка!“ Тутъ Фатимка, какъ бы со справшись съ послѣдними силами, пустилась какъ стрѣла и, размахивая отчаянно ручонками, прокричала задыхающимся голосомъ:

— Бѣда съ Варварой! бьютъ! бьютъ!!

Въ то самое мгновеніе въ толпѣ раздался дѣтскій вошь и слова: „ой мамка! мамка, мамка!“ Въ то же время изъ среды ребятишекъ выбѣжала рыженькая, хромая дѣвочка, уже знакомая читателю, и поскакала навстрѣчу Фатимкѣ, вертясь на одной ножкѣ и пронзительно взвизгивая: „Горюшка! Горюшка!...“

— Полно тебя, Анютка: услышатъ! проговорила та, удерживая ее за руку и торопливо подобгая къ Аксюшкѣ и Ванюшкѣ, племянникамъ Антона, которые ревѣли въ два кулака.—Ну, Ваня,—ну, Аксюшка, продолжала она, обхвативъ ихъ ручонками, — бѣда! бѣда пришла теткѣ Варварѣ... бѣда! „быкъ-отъ“ и дядю вашего хочетъ вишь куды-то отправить... я все, все слышала... все въ щелочку глядѣла... не кричите, неравно услышатъ...

Все это проговорила она съ необыкновеннымъ одушевленіемъ; ея бѣдныя щечки разгорѣлись, она живо при каждомъ словѣ размахивала руками, безпрерывно поправ

— 235 —

вляя длинныя пряди черныхъ своихъ волосъ, которые
то и дѣло падали ей на лицо. Аксюшка положила свой
кулачокъ въ ротъ и, удерживая всхлипыванія, еще пуще
зарыдала.

— Ой, дядя Антонъ, дядя Антонъ, бормоталъ, зали-
ваясь, Ванюшка,—куда ты ушелъ?.. онъ бы не далъ бить
тетку Варвару..

— Вотъ что! сказала вдругъ Фатимка, выпрямляясь и
становясь посередь толпы,—вотъ что! Ваня, Аксюшка, всё,
всѣ... поѣжимте туда... берите всѣ камни, швырнемъ ему
въ окно, я покажу, въ какое... мы его испукаемъ! кто
изъ васъ мѣтокъ?..

— Я! я! я! закричало нѣсколько тоненькихъ голосковъ,
и множество худенькихъ ручонокъ замахали въ воздухѣ.

— Я! я! Горюшка, я! звончѣе всѣхъ визжала хромая
Анютка, принимаясь снова кривляться вокругъ Фатимки.

— Полно тебѣ, дура! эка безстыжая!.. молчи!..

— Я пойду! я мѣтокъ! вскричалъ Ванюшка, торопливо
утирая слезы.—я пойду!..

И онъ бросился уже подымать камень; но камень при-
шелся не по силамъ: Ванюша залился снова слезами.

— Ничего, Ваня, ничего, продолжала съ тѣмъ же вол-
неніемъ Фатимка,— поѣжимте скорѣе... тамъ много кам-
ней у забора... скорѣе, скорѣе, а то будетъ поздно... ло-
житесь всѣ ползкомъ нà-земь, а не то увидитъ; скорѣе,
скорѣе...

Хромая Анютка принялась было опять за свои прыжки,
но на тотъ разъ со всѣхъ сторонъ посыпались на нее
брань и ругательства; она поневолѣ легла нà-земь и поэ-
комъ потащилась за всѣми вдоль плетни на брюхъ... А
между тѣмъ Никита Федорычъ давнымъ-давно отпустилъ
жену Антона. Бабы, глядѣвшія изъ оконъ и видѣвшія,
какъ прошла она мимо деревни, перестали даже толко-
вать объ этомъ предметѣ и перешли уже совсемъ мъ къ дру-
гому.—Никита Федорычъ одинъ-одинёшенекъ расхаживалъ
теперь вдоль и поперекъ по конторѣ, заложивъ руки на-
задъ, опустивъ голову; казалось, онъ погруженъ былъ въ
горькое, тревожное раздумье. Сцена, которую сдѣлала ему
Анна Андреевна, возмущала его кроткую душу. Наконецъ
онъ какъ будто бы принялъ какое-то твердое намѣреніе,
ударилъ себя руками по поламъ архалука, закинулъ го-
лову назадъ и направился къ двери. Въ эту самую минуту
верхнее слуховое окно конторы зазвенѣло, разлетѣлось

— 236 —

вдребезги, и нѣсколько увѣсистых камней упало ему чуть-чуть не на носъ. Никита Өедорычъ обомѣлъ; съ минуту стоялъ онъ какъ вкопанный на одномъ мѣстѣ, потомъ со всѣхъ ногъ кинулся въ сѣни и, метаясь изъ угла въ уголъ какъ угорѣлый, закричалъ, что было мочи:

— Эй! кто здѣсь? Степанъ! Дормидонъ! эй, Фатимка!. эй, черти!..

Никто не отвѣчалъ. Никита Өедорычъ остановился и сталъ прислушиваться... Волненіе его мало-по-малу утихло, когда онъ убѣдился, что кругомъ его никого не было. Онъ осторожно вышелъ изъ сѣней, еще осторожнѣе обогнулъ флигель и не безъ особеннаго смущенія, похожаго отчасти на страхъ, поглядѣлъ черезъ заборъ. Но каково же было его изумленіе, когда онъ увидѣлъ собственное чадо.

— А, такъ это ты, пострѣлъ! закричалъ онъ, грозл сыну.—Погоди! я тебя выучу бить стекла!.. ступай сюда!..

— Нѣтъ, тятенька, нѣтъ, отвѣчалъ троскинскій бурмистръ, подобѣгая къ отцу,—это ребятишки... сейчасъ убѣжали... я ихъ видѣлъ...

— Какіе ребятишки?

— Деревенскіе-съ... я знаю, кто камень-то бросилъ, тятенька... это не я-съ... не я-съ.

— Ну?

— Это, тятенька-съ... какъ бишь его?.. Ванюшка... Антоновъ... не я, тятенька... я самъ видѣлъ...

— А!.. ну, хорошо, э! э! э!.. да это того самаго... э!.. хорошо, я съ нимъ тотчасъ же раздѣлаюсь... пойдемъ, Ванюша, холодно тобъ...

Сказавъ это, Никита Өедорычъ перекинулъ черезъ пленень толстыя свои руки, обхватилъ ими сына, поднялъ его на плечи и съ торжествующимъ видомъ направился къ дому.

## IX.

### Возвращеніе.

...Трое сутокъ Антонъ, разыскивая повсюду свою кляченку: все было напрасно: она не отыскалась. Въ горѣ своемъ не замѣчалъ онъ студенаго дождя, лившаго ему на голову съ того самаго времени, какъ покинулъ онъ городъ, ни усталости, ни холоду, ни голубу... Безъ полушубка, безъ кушака и шапки, потерянныхъ гдѣ-то ночью, метался онъ какъ угорѣлый изъ деревни

— 237 —

въ деревню, разспрашивая у встрѣчного и поперечного о
своей пѣгой кобылѣ. Никто ничего не зналъ; никто даже
не далъ ему разумнаго отвѣта. Кто молча отворачивался
за недосугомъ, кто равнодушно отсылалъ его дальше, а
кто попросту отзывался смѣшкомъ на его оторопѣвшия,
нескладныя рѣчи. Впрочемъ, и то сказать надо, что
если бъ Антону посчастливилось даже отыскать конокрада,
послѣдствія были бы не лучше. У него не было денегъ.
Мужички, провожавшие его за ворота постоялаго двора,
были совершенно правы, рѣшивъ въ одинъ голосъ, "что
не найти-де ему лошади, коли алтынъ нѣтути, попусту
только измается, сердешный..."

Полный пѣмого отчалнія, которое, постепенно возрастая
въ немъ, жгло ему сердце и туманило голову, Антонъ
бросилъ наконецъ свои поиски и направился къ дому.
Когда онъ ступилъ на троскинскія земли, была глухая,
поздняя ночь, одна изъ тѣхъ ненастныхъ осеннихъ ночей,
въ которые и подъ теплымъ кровомъ и близъ родимаго
очага становится почему-то тяжело и грустно. Льдяной
порывистый вѣтеръ рѣзалъ Антону лицо и поминутно по-
сылалъ ему на голову потоки студеной воды, которая
струилась по его изнуреннымъ членамъ; обидякъ то и
дѣло попадалъ въ глубокія котловины, налитыя водою,
или вязнулъ въ глинистой почвѣ полей, размытой лив-
немъ. Густой туманъ усиливалъ мракъ ночи; въ двухъ
шагахъ зги не было видно, такъ что иногда ощупью при-
ходилось отыскивать дорогу. Когда вѣтеръ проносился
мимо и протяжное его завываніе на минуту смолкало,
окрестность наполнялась неровнымъ шумомъ падающаго
дождя и глухимъ журчаніемъ потоковъ, катившихся по
проселкамъ. Казалось, не было уголка на обѣюмъ свѣтѣ,
гдѣ бы въ это время могло свѣтить солнышко и согрѣ-
вать человѣка. Съ каждымъ шагомъ впередъ, все темнѣй
и темнѣй становилось въ душѣ мужика. Вскорѣ почув-
ствовалъ онъ подъ ногами покатость горы, по которой
дней пять тому назадъ подымался на пѣгашкѣ; смутно и
какъ бы сквозь сонъ мелькнуло въ головѣ его это воспо-
минаніе. Откинувъ дрожавшими руками мокрые волосы
отъ лица, вперилъ онъ тогда помутившийся взоръ къ селу
и значительно прибавилъ шагу.

Такимъ образомъ, спустя нѣсколько времени, очутился
онъ посередь улицы. Но здѣсь было такъ же мрачно, какъ
въ полѣ: темнота ночи сливала всѣ предметы въ одну

— 238 —

неопредѣленную, черную массу; слышно только было, какъ шинѣла вода, скатываясь съ соломенныхъ кровель на мокрую землю. Вытянувъ шею впередъ, Антонъ продол- жалъ идти, ускоряя все болѣе и болѣе шагъ... Вдругъ, посреди завыванія непогоды, раздалась рѣзкая, звонкая стукотня въ чугунную доску... Сердце мужика вздрогнуло. Онъ остановился какъ вкопанный и поднялъ голову: пе- редъ нимъ возносился старый флигель, вмѣщавшій кон- тору и квартиру управляющего. Пока онъ силился при- помнить, какимъ случаемъ попалъ сюда, въ сторонѣ по- слышались шаги, и почти въ ту же минуту грубый, сипо- ватый голосъ прокричалъ: „кто тутъ?“ Голосъ показался Антону чей-то знакомый; онъ невольно сдѣлалъ нѣсколько шаговъ впередъ.

— Какого тутъ дьявола еще носить? Кто тутъ?.. про- изнесъ тотъ же голосъ лиже, и Антонъ увидѣлъ передъ собою двухъ человѣкъ съ дубинками.

— Что ты, лѣшій, не отключкаешься? повторилъ громче прежняго одинъ изъ караульщиковъ, стукая дубинкою по грязи.—Аль оглохъ? Слышь, тебя спрашиваютъ!..

Антонъ молчалъ, потирая руками мокрую свою голову.

— Стой! закричали въ одинъ голосъ караульщики и кинулись на него.

Тотъ безъ всякаго сопротивленія дался имъ въ руки.

— Управляющій... дома?.. спросилъ онъ глухо.

Но едва успѣлъ онъ произнести это, какъ одинъ изъ мужниковъ тотчасъ же выпустилъ его и засмѣявшись ска- залъ товарищу:

— Дядя Дорофей... поглядь-ка, да вѣдь это нашъ Антонъ!

— Ой ли?..

— Вотъ-те Христосъ... отсохни руки и ноги...

— Эй, сватъ! крикнулъ Дорофей, также выпуская Ан- тона и принимаясь его ощупывать,—какого лѣшаго тебѣ здѣсь надыть?.. Что съ тойой?.. Аль съ ума спятилъ?.. Безъ шапки, въ такую-то погоду... какого тебѣ управляю- щаго?.. Изъ города, что ли, ты?..

— Изъ города... проговорилъ Антонъ, вздрагивая всѣмъ тѣломъ.

— Эхва!.. такъ ты теперь-то управляющего хватился!.. Ну, братъ, раненько! Ногоди, вотъ тебѣ укотко еще бу- детъ... Экъ его, какъ накатился... Оедька, знать выпимши добре, ишь лыка не вяжетъ... Что те нелегкая дернула,

— 239 —

продолжалъ Дороөей, толкая Антона подъ бокъ,—а тутъ-
то безъ тебя чтò было... и-и-и...

— Что?..

— Да, теперь небось чтò?.. чтò?.. Ишь у тебя языкъ отъ словно полѣно въ грязн вязнетъ... а еще спрашиваясь—что? Поди-тка домой, тамъ те скажутъ—что! Никита-то нынче въ обѣдъ хозяйку твою призывалъ... и-и-и... Ишь, дьяволъ, обрадовался городу, словно голодный Кируха—пудовой краюхъ... приставь голову-то къ плечамъ, старый чортъ! Ступай домой, чтò на дождѣ-то стоишь...

— Эхъ, фаля! вотъ, погоди, погоди; что-то еще завтра будетъ тебя?.. Да что жъ ты ничего не баншь, аль совѣмъ те ошеломило?!.. Антонъ, а Антонъ! свать!..

— А?..

Дороөей и Оедька залились во все горло.

— Слышь, что ли, произнесъ первый, дергая его за
руку,—полно тебя зубъ-то объ зубъ щелкать; ступай до-
мой, пра, ступай домой, слышь, чтò те говорятъ?..

Но Антонъ уже ничего не слышалъ. Съ остервенѣніемъ
оттолкнулъ онъ наконецъ караульщиковъ и кинулся
стремлавъ къ сторонѣ околицы.

— Антонъ! эй, Антонъ! кричали ему вслѣдъ мужики.—
Окой лѣшій! Что съ нимъ, право, попритчилось?..

— А что попритчилось, примолѣлъ Дороөей, — запилъ! вотъ те и все тутъ; экой право чортъ.. должно-быть деньги-то всѣ кончилъ... Поди жъ ты, Оедюха, а кажись прежде за нимъ такого дѣла не важивалось; управляю-щаго, слышь, захотѣлось ему ночь... знать ужъ больно онъ его донимаетъ... ну, да пойдемъ, Оедюха: я ино весь промокъ... такъ-то стыть-погода пошла...

— Пойдемъ, дядя Дороөей... Постучимъ еще въ доску...
да завалимся спать... смерть иззябъ...

Немного погодя, рѣзкіе, звучные удары въ чугунную
доску далеко разнеслись по окрестности, запушая на ми-
нуту завываніе вѣтра и шумъ бури. которая, казалось,
усиливалась часъ отъ часу. Антонъ между тѣмъ продолжалъ объжать, какъ полоумный. Поровнявшись съ первыми избушками, онъ круто своротилъ къ огородамъ и пустился задами деревни. Тутъ шагъ его сѣдался тверже и медленнѣе. Когда онъ приближался къ тому мѣсту, гдѣ нѣскоолько дней тому назадъ поднялъ платокъ, ему вдругъ почудилось, что кто-то мелькнулъ мимо него поперекъ дороги. Онъ остановился и оглянулся въ ту сторону. Въ

— 240 —

эту самую минуту сильный порыв вѣтра раздвоить тучу, и бѣднымъ свѣтомъ озарились та часть поля. Антонъ явственно различилъ тогда въ обѣломъ пятнѣ неба, надъ поверхностью межи профиль старухи. Согнувшись въ три погибели, она ковылила, размахивая сучковатою своею клюкою, которой, казалось, ощупывала дорогу... Антонъ тотчасъ же узналъ Архаровну. Всѣ розсказни и слухи о богатствѣ ея разомъ прихлынули ему въ голову; ему пришло въ голову, что она можетъ пособить ему. Секунду спустя кинулся онъ всѣдѣ за побирушкой, нѣсколькими прыжками нагналъ ее, и крикнулъ задыхающимся го- лосомъ:

— Номоги, коли хочешь спасти душу христіанскую отъ грѣха—дай денегъ!

— Касатикъ! касатикъ! могла только проворчать поби- рушка,— Христосъ съ тобой... ой... да это... ты, родной... Антонъ Прохорычъ... какія у меня деньги!.. Христосъ съ тобой!..

— У тебя есть!.. Всѣ сказываютъ! прибавилъ онъ.

— Что съ тобой дѣлать, завопила старуха,— више ты какой странный... аль руку на себя поднять хочешь, что ли, прости Господи!—деньги... у меня въ березничкѣ... въ кубышкѣ... зарыты...

— Веди туда!.. крикнулъ мужикъ,— веди!.. скорѣе...

Старуха оправилась, поспѣшно подняла клюку: онъ уцѣпился ей за полу, и оба быстрыми шагами пустились по дорогѣ къ рощѣ.

Пока еще тянулся проселокъ, они шли ходко, но какъ только старуха свернула на пашню, Антонъ началъ уже съ трудомъ поспѣвать за ней; ночь стала опять черна, и дождь, ослахѣвши, было на время, полилъ вдругъ съ такой силой, что онъ едва могъ различать черты своей спутницы. Глинистая почва пашни припала къ ихъ ногамъ тяже- лыми комками и еще болѣе затрудняла путь; время отъ времени они остановились перевести духъ. Наконецъ, старуха свела его въ глубокую межу, на днѣ которой обѣ- жалъ, журча и клубясь, дождевой стокъ; съ обѣхъ сто- ронъ поднимались черныя, головастыя дуплы ветель; мѣ- стами тянулись сплошною стѣною высокіе кустарники; кое- гдѣ бѣлый стволъ березы выглядывалъ изъ-за нихъ какъ привидѣніе, протягивая впередъ свои угловатыя худощавыя вѣтви. Дорога часъ отъ часу становилась затруднительнѣе; ноги поминутно встрѣчили камни и скольги въ тинѣ;

— 241 —

иногда цѣлыя груды сучевъ, сломанныхъ вѣтромъ, за-
слоняли межу. Подобно несмѣтному легіону духовъ, вѣ-
теръ проносился съ одного маху по вершинамъ деревъ,
срывая миллионы листьевъ и сучевъ; потомъ вдругъ,
какъ бы встрѣтивъ въ сторонѣ препятствіе, возвращался
съ удвоенною силой назадъ, покрывая землю глыбами смо-
ченныхъ листьевъ. Тогда грохотъ бури смолкалъ на ми-
нуту и снова слышалось журчаніе потоковъ и однообраз-
ный шумъ дождя, который падалъ полосами на деревья
и скатывался на дорогу.

— Ой, погоди, касатикъ, дай вздохнуть... надыть еще
въ оврагъ спущаться, сказала старуха.

Антонъ молча остановился. Немного погода, они, въ
самомъ дѣлѣ, начали спускаться по крутому каменистому
скату въ оврагъ. Очутившись на днѣ, Антонъ поднялъ
глаза къ верху; окраины пропасти вырѣзывались такъ
высоко на небѣ, что едва можно было различить ихъ
очертаніе. Нѣсколько разъ Антону приводилось про-
ползать подъ стволами деревъ, опрокинутыми тамъ и
сямъ поперекъ пропасти, загроможденной повсюду кам-
нями; старуха, повидимому, хорошо знала дорогу; она
ни разу не оступилась, не споткнулась, несмотря на
то, что шла бодрѣе прежняго и уже не упиралась бо-
лѣе своею клюкою. Затесавшись, наконецъ, вмѣстѣ съ
Антономъ въ густую чащу кустарниковъ, изъ которой
выходъ казался невроятнымъ, она неожиданно останови-
лась, рванулась впередъ и закричала хриплымъ своимъ
голосомъ:

— Ребятушки! сюда, родимые!..

Одуматься не успѣлъ Антонъ, какъ уже почувствовалъ
себя въ рукахъ двухъ дюжихъ молодцовъ. Движимый ин-
стинктивнымъ чувствомъ самоохраненія, онъ бросился
было впередъ, но желѣзныя руки, обхватившія его, пред-
упредили это намѣреніе и тотчасъ же осадили назадъ.

— Куда? сказалъ одинъ изъ нихъ, — куда? небось, не
уйдешь, и здѣсь подождешь?..

— Ермолаюшка, касатикъ, заговорила старуха, — по-
годи, незамай его... родимый, вѣдь это братъ твой, Ан-
тонъ; охъ! рожоный, ужъ такой-то, право, колотырный...
пристаетъ вишь, пособи ему, дай ему денегъ.

Услыша это, Ермолай отступилъ назадъ и крикнулъ:
„Антошка, ты ли?..“ Но такъ какъ Антонъ не отвѣчалъ,
онъ быстро подошелъ къ нему, взялъ его обѣими руками

Сочиненія Д. В. Григоровіча. Т. І.

16

— 242 —

за плечи, глянулъ ему въ лицо и потомъ, упершись ку-
лаками въ бока, залился дребезжащимъ смѣхомъ.

— Антошка! чортъ! какимъ-те лѣшимъ принесло сюда?..
Петруха, пусти его, небось, не уйдетъ: онъ съ родни!..

Петруха пристально посмотрѣлъ въ лицо мужику и
тотчасъ же выпустилъ его, промолвивъ, однако, грубо то-
варищу:

— Что-жъ что онъ братъ тебя... коли пришелъ вывѣ-
дать... такъ все одно ему...

— Да что-жъ ты ничего не говоришь, словно пень?
продолжалъ Ермолай, обращаясь къ брату, который не
двигался съ мѣста. — Зачѣмъ пожаловалъ сюда, чего-те
отъ насъ надо?.. да говори же, дьяволъ! аль взаправду
глотку-то заколотили тебя на деревнѣ?..

— Дай ему опомниться, касатикъ ты мой, видно запу-
жался больно, подхватила старуха, нагибаясь и кладя
что-то на земь, — вотъ иду я такъ-то, родной, ихъ ихняго
Троскина...

— Ну, что? спросили въ одно время Петръ и Ермолай.

— Да вотъ, отвѣчала она, понизывъ голосъ,—двѣ ку-
рочки у мужичка сволочила... Ну, вотъ такъ-то, продолж-
жала она громко, — иду я, а онъ, окаянный, какъ ки-
нется ко мнѣ: денегъ, говоритъ, давай!.. такой-то про-
пастный!..

— Э! ге-ге... такъ ты, видно, горемыка! воскликнулъ
Ермолай.—Что, братъ, знать не по вкусу пришли дубо-
вы-то пироги съ березовымъ масломъ?.. Да что-жъ ты
взаправду ничего не говоришь? ай не радъ, что встрѣлся?..

— Радъ не радъ, произнесъ другой, подходя къ му-
жику,—тебѣ отсель не выдти...

— Братцы, началъ вдругъ Антонъ, какъ бы пробудив-
шись отъ сна,— мнѣ денегъ надо, денегъ!.. Позадъ увели
намедни... постѣднюю позадъ... оброку платить нечѣмъ,
прибавить онъ черезъ сну.

— Такъ ли?.. Сыхалъ я про звѣтъ, да...

— Такъ, родной, перебила старуха,—по міру, почитай,
пустилъ его управитель-то...

— Ну, а ребята мои живы? спросилъ Ермолай.

— Запы... да стать нечего, отвѣчалъ мрачно Антонъ,—
пособите, братцы, хошь сколько-нибудь дайте денегъ! про-
молвилъ онъ голосомъ отчаянія.

— Мы вѣдь недавно, всего, кажись, три недѣли сюда
подоспѣли... Вотъ парнюхъ старуху свою хотѣлось про-

— 243 —

вѣдать... да мѣсто вышло податно, такъ и остались зимо-
вать... а то бы я навѣстилъ тебя... на рѣбятокъ погля-
дѣть хотѣлось, мать-то ихъ добре померла... такъ что-жъ
ты, Антонушка?.. Къ намъ, что ли?..

— Послѣднюю лошадь увели, началъ снова Антонъ,—
подушныхъ платить нечѣмъ... денегъ мнѣ надо...

— Эхъ-ма! пособить-то те можно, да вотъ вишь какое
дѣло,—деньги-то у насъ не то что свои, не то что чу-
жія. Онъ у насъ теперь въ карманѣ, такъ стало наши.
А вотъ маленько прежъ сего ихъ держать у себя за па-
зухою купецъ, ѣхавшій съ ярманки; мы къ нему, знашь,
тово: подѣлись, дескать, добрый человекъ! Онъ на настъ
съ крикомъ, мы погрозили порядкомъ, деньги-то съ бу-
мажникомъ онъ намъ и швырнулъ въ лицо, а самъ давай
Богъ ноги... Ну, ты теперь нашъ, все узналъ; помочь-то
тебѣ мы поможемъ, да только ни гу-гу, а то вѣдь обѣда!
Купецъ-то ночью насъ не разглядѣлъ, да и лыжи отсю-
дова навострилъ далеко, такъ никто не узнаетъ, коли ты
не проболтаешься. Мы теперь зайдемъ въ кабакъ вмѣ-
стѣ, недалеко отсюдова, а тамъ дадимъ тебя на разживу,
да разойдемся на разныя стороны. А что ты, Антошка,
бывалъ у Бориски-рыжака, пивалъ у него когда?

— Нѣтъ.

-- Ну, стало, не знаетъ тебя рыжій?

-- Не знаетъ.

— Ну, и ладно, идемъ... А ты, матушка, здѣсь оста-
вайся!

— Вѣстимо, родной... васъ подождать стану... мотри
только, касатикъ, его-то отъ себя не пущайте...

— Небось, не уйдетъ! отвѣчалъ тотъ. — Ну, идемте, ре-
бята... мотри же, Антонушка, опростоволосшься, вотъ-те
Христосъ, поминай какъ звали'..

Бродяги допили штофъ, подняли къ верху дубинки и,
сказавъ еще что-то шопотомъ старухъ, пронусти Ан-
тона впередъ и начали выбираться изъ оврага.

Кабакъ, куда направились они, стоялъ одиноко на рас-
путьи, между столбовой дорогой и глубокимъ, узкимъ про-
селкомъ; сдѣлавъ два или три поворота, проселокъ исче-
залъ посреди черныхъ, кочковатыхъ полей и пустырей,
разстилавшихся во всѣ стороны на неоглядное простран-
ство. Ни одно деревцо не оживляло ихъ; обнаруживше,
глуше этого мѣста трудно было сыскать во всей окрест-
ности.

16*

— 244 —

Зданіе кабака соотвѣтствовало, какъ нельзя лучше, пе-
чальной мѣстности, его окружавшей: оно состояло изъ
старинной двухъ этажной избы съ высокою кровлей, испо-
лосованной по всѣмъ направленіямъ темно-зеленымъ мо-
хомъ и длинными щелями. На верхушкѣ ея торчала от-
косо рыжая, изсохшая сосенка; худощавыя, изсохшія
вѣтви ея, казалось, звали на помощь. Стѣны избы были
черны и мрачны; промежутки между бревнами, сѣро-гряз-
новатаго цвѣта, показывали, что мохъ уже давнымъ-давно
истлѣлъ. Новенькое сосновое крыльчко, прилаженное ко
входу избы, еще болѣе выказывало ея ветхость. Его гла-
денькіе, вылущенные столбики, облѣй, лоснящійся на-
вѣсъ съ вычурами, тоненькія перила такъ рѣзко броса-
лись въ глаза своимъ контрастомъ съ остальною частью
кабака, что невольно напоминали уродливое сочетаніе без-
образнаго старика съ свѣженькой молодой дѣвушкою. Зда-
ніе, подобно многимъ въ этомъ родѣ, было окружено съ
трехъ сторонъ навѣсами, дававшими тотчасъ же знать,
что радушіе хозяина не ограничивалось одною лишь ко-
сушкой: тутъ находился и постоянный дворъ; польза со-
единялась, слѣдовательно, съ пріятнымъ. Такимъ образомъ
проходимцу или извозчину предстояло чрезъ это истинно
благодѣтельное соединеніе выпить вмѣсто одной косушки,
уже необходимой для подкрепленія силъ, еще двѣ лиш-
нія: одну, какъ водится, послѣ ужина, другую при раз-
ставаныи подъ утро.

По мѣрѣ того, какъ темнота ночи разсѣчивалась, чер-
ная профиль высокой кровли кабака и сосны, усѣянной
заночевавшими на ней галками, вырѣзывалась рѣзче и
рѣзче на сѣроватомъ, пасмурномъ пебѣ. Кругомъ тинина
была мертвял. Несмотря, однакожъ, на ранній разсвѣтѣ,
въ одномъ изъ оконъ нижняго этажа, пока еще смутно
мелкавшемъ сквозь полосы тумана, свѣтился огонекъ.
Послѣ нѣкотораго вниманія можно даже было довольно
четко различить длинную тѣнь человѣка, ходившаго взадъ
и впередъ по избѣ. Вскорѣ тѣнь эта скрылась. На кры-
лечкѣ показались тогда высокій мужчина въ длиннополомъ
кафтанѣ на лисьемъ мѣху. Сначала нагнулся онъ на пе-
рила и, приложивъ ладонь ко любѣ въ видѣ зонтика, долго
глядѣлъ на большую дорогу; потомъ, сдѣлавъ нетерпѣли-
вое движение, незнакомецъ сошелъ внизъ. Видно было,
однако, что и здѣсь остался онъ недовольнымъ; простоявъ
еще нѣ сколько времени, махнулъ онъ, паконецъ, съ до-

— 245 —

садою рукой и опять поднялся на крылечко. Находясь, должно быть, подъ впіяніемъ нетерпѣливаго ожиданія и не довѣряя вѣроятно своей зоркости въ первыхъ двухъ попыткахъ, онъ сѣлъ на ступеньки, подперся ладонью и снова принялся глядѣть въ туманную мглу, окутывавшую мѣстность.

Но вотъ уже потянулся туманъ въ вышину, глубокія колен дороги, налитыя водою, отразили восходъ, а онъ все еще не покидалъ своего мѣста и не сводилъ глазъ съ дороги. Пахнетъ ли вѣтерокъ по влажной землѣ, про- несется ли въ воздухъ стая галокъ,— онъ быстро поды- маетъ голову, прислушивается. Терпѣніе его, казалось, наконецъ истощилось: онъ вскочилъ на ноги и проворно вошелъ въ сѣни кабака. Тутъ попрежнему увидѣлъ онъ рыжаго цѣловальника, лежавшаго павзничь между двумя бочеками, устанными рогожей; въ углу, на полу, храпѣли два мужика и мальчикъ лѣтъ 13-ти, батракъ хозяина. Дверь нальѣво въ кабакъ была заперта на замокъ. Чело- вѣкъ въ длинномъ кафтанѣ прошелъ поспѣшно сѣни и вступилъ въ избу направо. Онъ, повидимому, былъ чѣмъ- то сильно встревоженъ. Слабый свѣтъ дорогавшей свѣчки, смѣшиваясь съ бѣлымъ свѣтомъ утра, набрасывалъ сине- вато-тусклый отблескъ на лица нѣсколькихъ мужиковъ, спавшихъ на нарахъ. На лавкѣ, подлѣ стола, покрытаго скудными остатками крестьянскаго ужина, сидѣлъ, опу- стивъ голову на грудь, бородатый человѣкъ, котораго по одежѣ легко можно было принять за купца. Опершись одною рукой на столъ, другою на лавочку, онъ храпѣлъ на всю избу. Незнакомецъ прямо подошелъ къ нему и дернулъ его за руку; потерявъ равновѣсіе, купецъ сва- лился на лавку и захрапѣлъ еще громче.

— Матвѣй Трофимычъ, сказалъ съ досадою незнако- мецъ, принималось будить его,—Матвѣи Трофимычъ! про- снись, эй!.. до сна ли теперь? Да встань же... ну...

— Мм... а что, братъ пріѣхалъ? отозвался купецъ, то- ропливо протирая глаза.

— Какой пріѣхалъ! Слышь, Матвѣй Трофимычъ... мнѣ все думается, не бѣда ли какая случилась съ братомъ...

— Гм! произнесъ Матвѣй Трофимычъ, приподнимаясь,— давно бы надо здѣсь быть... вечоръ еще... сколько бишь, сказывалъ онъ, верстъ отъ города до Марина?

— Да никакъ 20 или 22, говорилъ...

— Эхъ, напрасно, право, мы съ нимъ тогда не по-

— 246 —

Ђхали, получка денег не ботъ знает сколько взяла бы времени!.. Да дълать нечего, подождем еще, авось подъ-Ђдетъ...

— Мне все думается, не прилучилось бы съ ним ЂЂды какой... похалъ онъ съ деньгами... долго ли до грЂха... такъ пидо сердце не на мЂстЕ... Спышалъ ты, мужики вечоръ разсказывали, здЕЬ и вчастую бывает неладно... одинъ изъ Гостова, помнишь, такой дюжий, говорилъ, вишь, изъ постоянаго двора, да еще въ ярманку, вотъ гдБ мы были-то, у мужчика увели лошадь.

— Ой ли?..

— То-то, Матвей Трофимович, ты спалъ, а я спышалъ...

— Авось, Богъ милостивъ... охъ-хе-хе...

Въ то время въ избу вошелъ цБловальникъ: закинувъ коренастыя руки свои назадъ за шею, онъ протяжно звВНУЛЬ и сказалъ, потягиваясь:

— А что, не приъзвкалъ еще вашъ товарищъ?..

— Нѣтъ, братъ, не Ђдетъ да и полно, отвѣчалъ вы-сокий,— я ужъ поджидалъ, поджидалъ, газа высмотрѣлъ... побаиваемся мы, не случилось ли съ нимъ ЂЂды какой... Ђхалъ ночью, при деньгахъ... на грѣхъ мастера нѣтъ...

— Что случится... запоздалъ, должно быть...

— У васъ вотъ, говорятъ, на дорогахъ - то шалять больно... вотъ объ звтомъ-то мы и сумлѣваемся...

— Что говорить, случалось, всяко бываетъ: да ужъ что-то давно не слыхать; намедни вотъ, сказываютъ, баю вишь каку-то обообрали... а то не слыхать... кажись, спирно стало...

— О-охъ, бѣда, да и только... ужъ не съѣздить ли мнѣ въ Марино... далече отсѣлева станетъ?

— Верстъ 17 безъ малаго... да вы не Ђздите... обо-ждите... Господь милостивъ... о!.. о!.. (цѣловальникъ звѣв-нулъ). — Эй, Пахомка! что ты, косой чорть... крикнулъ онъ, выходя въ сѣни и толкнулъ подъ бокъ погою маль-чика, — вставай, пора продрать буркалы-те... гремя кабакъ отпирать... день на дворѣ...

Матвей Трофимович сѣлъ снова на лавочку и задре-малъ; товарищъ его вышелъ на крылько и снова при-нялся глядѣть на дорогу.

Вскорѣ кабакъ ожилъ. Зазвенѣли склянки, зашумѣлъ народъ, все пришло въ дюкеніе. Работница-стряпуха затопила печь, мужики завозились подъ навѣсами, и не-много погодя послышались уже громкія восклицанія и

— 247 —

удалая пѣсня. Человѣкъ въ длиннополомъ кафтанѣ про-
должалъ глядѣть съ тѣмъ же притупленнымъ вниманіемъ
на дорогу. Вдругъ онъ поднялся, взбѣжалъ на крыльце
и вытянулъ впередъ шею, какъ бы силясь приблизиться
къ увидѣному имъ вдалекѣ предмету. Но лицо его, обна-
ружившее радость, мгновенно нахмурилось; обманутый
ожиданіемъ, онъ печально отошелъ назадъ. На дорогѣ
показались три пѣшихъ человѣка.

Когда подошши они ближе, купецъ невольно обратилъ
на нихъ вниманіе. Двое изъ нихъ были покрыты грязными
лохмотьями, лица ихъ были тощи и изнурены; щети-
нистые, взъерошенные брови и бакены придавали имъ
видъ суровый, дикій. Наружность третьяго путника осо-
бенно поразила купца. Это былъ высокій, сгорбленный
мужикъ лѣтъ шестидесяти, покрытый сѣдиною, съ лицомъ
известковаго, болѣзненного цвѣта, онъ какъ будто удру-
ченъ былъ какимъ-то сильнымъ недугомъ. Голова его
нѣсколько висѣла на бокъ; огромныя коренастыя руки
старика какъ-то безжизненно болтались, при каждомъ
шагѣ, вдоль угловатыхъ костлявыхъ ногъ, перепутанныхъ
разодранными онучами, покрытыми грязью. Онъ, казалось,
совершенно безчувственъ былъ къ стужѣ, которая батро-
вила ему грудь и плечи, едва прикрытыя лохмотьями
крестьянской рубашки. Приблизившись къ кабаку, това-
рищи старика оглянулись сначала на всѣ стороны, потомъ
взяли его подъ руки и поспѣшно вошли въ кабакъ, не
взглянувъ даже на сидѣвнаго незнакомца. Купецъ, по-
глядѣвъ еще нѣсколько минутъ на дорогу, тоже вошелъ
въ кабакъ. Въ головѣ его невольно мелькнуло какое-то
подозрѣніе...

Большая часть мужиковъ, заночевавшихъ у цѣловаль-
ника, находилась уже тутъ; нѣкоторые изъ нихъ стояли
посередь избы и о чемъ-то горячо спорили, другіе сидѣли
на лавочкѣ за большимъ столомъ. Въ углу подъ соро-
ковой бочки, уставленной разнокалиберными мѣдными
воронками, за небольшимъ столнкомъ сидѣли по обѣимъ
сторонамъ Антона брать его Ермолай и Петрушка. Пе-
редъ ними стояли штофъ и стаканы. Ермолай, положивъ
локти на столъ и запустивъ ладони въ черные свои
волосы, глядѣлъ безпечно въ окно; но успѣя, съ которыми
расширялъ онъ глаза, безпрерывное движение мускуловъ
на узенькомъ лбу его и легкое наклоненіе головы свидѣ-
тельствовали, что онъ жадно прислушивался къ тому,

— 248 —

чтo говорилось вокругъ. Антонъ и другой его товарищъ сидѣли насупясь и молчали. Немного спустя, цѣловальникъ подошелъ къ купцу.

— Ну, что? сказалъ онъ,—видно, братъ-отъ не йдетъ...

— Нѣтъ, не йдетъ, отвѣчалъ тотъ, бросивъ косвенный взглядъ на уголъ, гдѣ сидѣли бродяги,— я ужъ, право, думаю, обѣда случилась... онъ былъ при деньгахъ... по-Тхалъ ночью...

Движеніе Ермолая и товарища его, который быстро поднялъ голову, не ускользнуло отъ купца; сердце его колотило такъ сильно, что онъ нѣ сколько секундъ не могъ произнести слова; оправившись, онъ продолжалъ, однако, стараясь принять по возможности спокойный видъ:

— Ты же, братъ, разсказывалъ, что у васъ здѣсь какую-то бабу обобрали на дорогѣ... точно, мѣсто глухое... чего добраго, ограбить еще...

Рѣчь замерла у него на устахъ; взглядъ, брошенный Ермолаемъ на дверь и на товарищей, усиливалъ въ немъ подозрѣніе; все говорило ему, что тутъ крылось что-то недоброе. Онъ какъ бы нехотя приподнялся съ своего мѣста и, толкнувъ локтемъ цѣловальника, вышелъ съ нимъ въ сѣни.

— Слушай, братъ хозяинъ, сказалъ онъ торопливо,— мнѣ сдается, обѣда прилучилась... видалъ этихъ трехъ, что сидятъ въ углу подлѣ бочки?..

— Какъ же... а что?..

— Сдѣлай милость, продолжалъ купецъ убѣдительнымъ голосомъ,—ради Господа Бога, не пущай ты ихъ, развѣдаемъ сперва, что они за люди... тебя будетъ не въ обиду... ишь они какими недобрыми людьми выглядятъ... II тотъ, что съ ними, старикъ-атъ... въ одной рубахъ... точно, право, бродяги какіе... не пущай ты ихъ... я пойду разбужу товарища... мнѣ, право, сдается, они...

И купецъ, не докончивъ рѣчи, опрометью кинулся въ избу. Цѣловальникъ, страстный охотникъ до всякихъ свалокъ и разбирательствъ и которому уже не впервые служалось накрывать у себя въ заведеніи мошенниковъ, тотчасъ же принялъ озабоченный видъ, приobодился и, кашлянувъ значительно, вошелъ въ кабакъ. Ермолай и его товарищи усилили опорожнить въ то время штофъ и собрались въ нуть.

— Хозянить, сказалъ онъ, подходя бодро къ цѣловальнику,—чтo съ насть?

— 249 —

— Штофъ, что ли? спросилъ тотъ, окидывая взоромъ столъ и Антона, сидѣвшаго недвигно, какъ и прежде.

— Да, братъ, штофъ, отвѣчалъ Ермолай, надѣвая одною рукою шапку, другою подавая красную ассигнацію.—Эхъ, жаль, время не тернитъ, а то бы знатную у тебя вышивку задали.

— А вамъ нешто къ спѣху... продолжалъ рыжій Борисъ, которому красная бумажка показалась что-то подозрительною въ рукахъ такого оборванца.—Вы отколь?..

— А мы, братъ, сдаече, копальщики, идемъ съ заработокъ... домой, отвѣталь, нимало не смущаясь, Ермолай и въ то же время полалъ знакъ Петру, указавъ на брата.

Но замѣтивъ усилия, съ какими Петръ приподнималъ Антона на ноги, цѣловальникъ спросилъ:

— А что это у васъ товарищъ-атъ... кажись, разнемогся...

— Да... на дорогѣ изъ Тулы... что-то животы подвело... отвѣчалъ Петръ, подбираясь съ Антономъ къ двери.

— Хозяинъ, давай-ка скорѣй сдачу... сказалъ Ермолай нетерпѣливо.

Но купецъ, сопровождаемый нѣсколькими мужиками, загородилъ имъ дорогу. Въ числѣ мужиковъ находился и ростовецъ, тотъ самый, что встрѣтился съ Антономъ на ярмаркѣ. Увидя его, онъ растопшилъ руки и произнесъ радостно:

— А! здорово, братъ, какъ тіе Богъ милуетъ... Вотъ не чалѣкъ встрѣтить! ну чтò, нашелъ лошадь?

Антонъ вздрогнулъ.

— Развѣ ты его знаешь? спросилъ удивленный купецъ.

— Какъ же! отвѣчалъ ростовецъ, подходя ближе къ Антону,—да вѣдь это, братцы, тотъ самый мужчокъ, что сказывалъ я вамъ вечоръ, у кого лошадь-то увели... ну, братъ... ужъ какъ же твой землякъ-то убивалец!..

Нѣсколько мужиковъ встали съ своихъ мѣстъ и подошли съ участіемъ къ Антону.

— Мы на другой день нашли его лошадь... отвѣчалъ оторопѣвъ Петръ,—насилу откупились...

— Ой ли?..

— Да тебѣ-то что?.. сказалъ Ермолай, толкнувъ плечомъ ярославца и спясь пробиться къ двери. Видно было, что ему становилось уже неловко.

— Ты, братъ, мотри не пихайся, не къ тебѣ слово идетъ...

-- 250 --

— Стой, молодецъ! произнесъ вдругъ цѣловальникъ, удерживая бродягу. — Какъ же ты говорилъ мнѣ, вы съ заработокъ шли... а вотъ онъ его видѣлъ (тутъ Борисъ указалъ на ростовца и потомъ на Антона) съ лошадью на ярманкѣ... и сказывалъ, мужикъ пахатный... помнится, еще изъ ближайшей деревни...

— Какъ же, изъ Троскина какого-то, замѣтилъ ростовецъ.

— Что жъ ты бабушку путаешь? воскликнулъ Борисъ, подступая къ Ермолаю. — Какой же онъ копальщикъ?..

— Да чего тобѣ отъ насъ надо? крикнулъ Ермолай, врываясь сиюю въ двери.

— Нѣтъ, погоди... постой... эй, ребята! не пущайте его... сказывай прежде, что вы за люди...

— Разбойники, разбойники!.. завопилъ неожиданно купецъ, выхватывая изъ рукъ Ермолая зелепыя замшевыя рукавицы, которые тотъ не подумалъ второпяхъ спрятать. — Братцы! вяжи ихъ! братнины рукавицы!.. знать они его ограбили... крути ихъ!..

— Эй... держи!.. вяжи!.. держи!.. раздалось со всѣхъ сторонъ въ кабакъ, и толпа мужиковъ обступила бродягъ.

— Чего вы, дьяволы! ну что, кричалъ Ермолай, станешься въ оборонительное положение,—ну, что вамъ надо?..

— Откуда у тебя рукавицы, разбойникъ?.. произнесъ купецъ, хватая его за грудь.

— На дорогѣ нашелъ!..

— Врешь, собачій сынъ!.. сказалъ цѣловальникъ, вытаскивая въ эту самую минуту нѣ-за пазухи Ермолая замшевый бумажникъ. — А это что?..

Не прошло минуты, какъ уже Ермолай лежалъ въ селяхъ, связанный по рукамъ и по ногамъ; Петрушку также выводили изъ кабак; проходя мимо товарища, онъ сказалъ дрожащимъ, прерывающимся голосомъ:

— Братцы... отпустите меня... за что вы меня тащите... это вотъ онъ съ своимъ братомъ... мужикъ тотъ... сѣдой-то... обобрали купца... отпустите!..

— Какъ! усилі! завопилъ купецъ, вѣтая въ сѣни. — Обобрали!.. И онъ кинулся какъ полоумный вопь изъ избы.

— Он, цѣловальникъ! хозяинъ! закричалъ Матвѣй Трофимовичъ рыжему Борису, все еще хлопотавшему подлѣ Ермолая, — посылай скорѣй въ ихъ вотчину... въ накладѣ не будешь... скорѣй парня на лошади посылай въ ихъ деревню за десяткимъ... за управляющимъ... да ну, братъ, проворнѣй!..

— 251 —

Пока прикручивали Цетра, въ дверяхъ кабака послышался страшный шумъ; въ то же время, на порогѣ показалось нѣсколько мужниковъ, державшихъ Антона; ухвативъ старика, кто за что успѣлъ, они тащили его по полу съ такою яростью, что даже не замѣчали, какъ голова несчастнаго, висѣвшая на бокъ, стукалась о-земь. Глаза Антона были закрыты, и только судорожное вздрагиваніе вѣкъ и лоба свидѣтельствовало о его жизни. Сквозь стиснутые зубы и на бѣдныхъ губахъ его проступала кровь. Толстоватый ярославецъ, казалось, болѣе другихъ былъ въ бѣшенствѣ; онъ не переставалъ осыпать его ударами.

— Вяжи его, разбойника... вяжи!.. кричалъ онъ хрип-лымъ голосомъ. — Вшить, надумъ... мошенникъ... надумъ, собака... а я-то, волкъ меня сѣшь, еще плакалъ-было надъ нимъ... тащи его!.. разбойника!.. вяжи его! вяжи!..

— Эй, Степка! бери скорѣй лошадь, валяй въ Троскино село, сказалъ цѣловальникъ вбѣжавшему дворнику,— ступай прямо къ управляющему, зови его сюда... да скажи, чтобъ слалъ народу, разбойниковъ вшить поймали изъ ихъ вотчины...

Тотъ опрометью кинулся подъ навѣс. Немного погодя, Степка мчался чтò есть духу по дорогѣ въ Троскино. Рыжий Борисъ, Матвей Трофимычъ и еще нѣсколько человѣкъ изъ мужниковъ стояли между тѣмъ на крылечкѣ, махали руками и кричали ему вслѣдъ:

— Ступай, не стой... мотри, скорѣй... зови управляю-щаго, зови народъ... погоняй, не стой!..

## Х.

### Заключеніе.

Недѣлю спустя послѣ происшествія въ кабакѣ, на улицѣ села Троскина толкалась почти вся деревня; каждый, и малый и взрослый, хотѣлъ присутствовать при отправленіи разбойниковъ. Пестрая толпа изъ мужниковъ, бабъ, дѣвокъ, ребятъ и даже младенцевъ, которыхъ заботливыя матеріи побаивались оставить однихъ-одинешѣнкихъ въ качкахъ, окружала съ шумомъ и говоромъ двѣ подводы, запряженныя парою тощихъ деревенскихъ клячѣ. Въ телѣкахъ покуда никого еще не было. Прислонившись къ одной изъ нихъ, стояли другъ подлѣ дружки два сѣдняе старика въ рыжеватыхъ коротенькихъ полушубкахъ, туго подтинутыхъ ремнемъ; мѣдныя восьмиугольныя бляхи, при-

- 252 -

шитыя къ правой сторонѣ груди каждаго изъ нихъ, и
обритыя бороды давали знать, что это были не кто иные,
какъ наемные сотскіе изъ стана. Оба друже.любно разго-
варивали съ молодымъ парнемъ, которому, въ качествѣ
хозяина очередной подводы, слѣдовало везти конвойныхъ
до ближняго острога. Поодаль отъ этой группы нахо-
дился служивый этапной команды; опершись на ружье и
повернувшись спиною къ хозяину другой телѣги, малому
лѣтъ 16,— онъ то и дѣло поглаживалъ щетинистый усъ
свой и вслѣдъ затѣмъ лукаво подмигивалъ близъ стояв-
шимъ бабамъ. По другую сторону подводъ сидѣли, при-
слонившись на ось, кузнецъ Вавила и его помощникъ.
Послѣдній расположился на кожаномъ мѣшкѣ, изъ кото-
рато выглядывали желѣзные кольца и молоты; онъ сви-
рѣно почесывалъ затылокъ и, закинувъ голову назадъ,
всматривался почему-то очень пристально въ небо, по-
крытое густыми бѣловатыми тучами. Къ нимъ-то толпа
и напирала сильнѣе всего. Каждый старался просунуть
голову, чтобы только хоть вскользь да поглядѣть на новыя
березовыя колодки, лежавшія грудой у ногъ Вавилы.
Высокій, п.ѣннівый старикъ, стоявшій впереди другихъ,
не утерпѣлѣ даже, чтобы не прикоснуться къ нимъ нѣ-
сколько разъ ногою.

— Эки штуки!.. пропизнесь онъ наконецъ, проворно
отдергивая ногу.

— А чего надо? сказалъ сурово Вавила.—Не видалъ,
что ли?..

— Нѣтъ, не приводилось, отвѣчалъ тотъ съ сожалѣ-
ніемъ,— занятно больно...

— А что, дядя Вавила, я чай, куды тяжелы станутъ?
спросила, въ свою очередь, красная какъ макъ и востро-
нося какъ, птица, баба, вытягивая впередъ длинную
костлявую свою шею.

— Вѣстимо, тяжелы... попробуй... отвѣчалъ кузнецъ.

— Ну, ты что лѣзешь... нешто не видала? Пошла,
вотъ какъ двину!.. вымолвилъ высокій п.ѣннівый ста-
рикъ, выжимая востроносую бабу изъ толпы и снова
устремляя круглые свои глаза на колодки—предметъ
всеобщаго любоытства.

— Гдѣ ты ихъ срубилъ, дядя Вавила, въ осинникѣ,
что ли? вымолвила румяналъ, курносяя дѣвка, повязанная
желтымъ платкомъ, высунувъ голову изъ-за плечъ сгор-
бленной, сморщенной старушонки.

— 253 —

— А тебя на-што?..

— Эхъ, я чай, побредетъ теперь налѣ Антонъ, замѣ-
тилъ кто-то далѣе.— Вотъ привелось, на старости лѣтъ,
надѣть сапожки съ какой оторочкою...

— Подѣломъ ему, мошеннику!.. А разѣ кто велилѣ
ему, на старости лѣтъ, принять такой грѣхъ на душу...
Шуточное дѣло, человѣка обобрать!..

— Да, братцы, не думали, не гадали про него, началъ
опять другой.—Дались мы диву: чтой-то у насъ за воры
повелись: того обобрали, да другого; вотъ намедни у
Стегнья все полотно вытащили... а это знать все они
чудили... Антонъ-отъ видно и подсоблять имъ такія дѣла
править.... Знамо, окромя своего некому провѣдать, у
кого что есть...

— Подѣломъ ему, мошеннику, подѣломъ... Что вы его,
разбойника, жалѣете, братцы...

— Тетка Өедосья, была ты ономнясь на улицѣ, какъ
провели ту побирушку-то, что къ намъ въ деревню
шлялась?

— Нѣтъ, матушка, не привелось видѣть; вѣдь она,
сказываютъ, мать тому бѣдному-то?

— Мать... Трифонъ Борисовъ байлъ, ужъ такая-то,
говоритъ, злыдная, нивѣсть какая злыдная; руку, гово-
ритъ, чуть было не прикусила ему, какъ вязать-то ее
зачали.

— Что ты?

— Провалиться мнѣ на этомъ мѣстѣ, коли не сказы-
валъ... Вотъ, тетка Өедосья, и на умѣ ни разу не было,
чтобы она была таковская... Поглядѣть, бывало, смирная,
смирная... еще и хлѣбушки подашь ей, бывало...

Словомъ, всюду въ толпѣ, окружавшей подводы, разда-
вались толки и пересуды. Но вдругъ толпа зашумѣла
громче, и со всѣхъ сторонъ раздались голоса:—"ведутъ!
ведутъ!"

На противоположномъ концѣ улицы показались тогда
Ермолай, Петръ, Архаровна и Антонъ; впереди ихъ вы-
ступалъ съ озабоченнымъ, но важнымъ видомъ Никита
Өедорычъ, провожаемый сотскими и старостами; по обѣ-
имъ сторонамъ осужденныхъ шли нѣсколко человѣкъ
этапныхъ солдатъ въ полной походной формѣ, съ ружьемъ
и ранцемъ; позади ихъ валила толпа народу. Между нею
и Антономъ, который шелъ позади товарищей, тащилась,
переваливаясь съ ноги на ногу и припадая безпрестанно

— 254 —

на колъни, Варвара, сопровождаемая Ванюшею и его сестрой, ревѣшими на всю деревню. Въ сторонѣ отъ всѣхъ обѣжала, то тискаясь, то разсыпаясь, пискливая ватага двѣчонокъ и ребятишекъ. Рыженькая хромая двѣочка, прыгая на одной ножки и коверкаясь какъ бѣсенокъ, опережала всѣхъ.

— Пощи про! крикнулъ сердито Никита Өедорычъ, расталкивая мужиковъ и бабъ, тѣнчившихся вокругъ телѣгъ.—Чего стали?.. Пощи, говорю. Ну, ты, вставай, да набѣй-ка имъ колодки, мошенникамъ. А вы смотрите, братцы, продолжалъ онъ, обращаясь ласково къ старикамъ, сотскимъ и солдатамъ,—не зѣвайте, держите ухо востро!

Никита Өедорычъ отошелъ нѣ сколько въ сторону.

Вавила приступилъ немедленно къ исполненію приказанія. Въ толпѣ воцарилось глубокое молчаніе, такъ что съ одного конца улицы въ другой можно было ясно разелѣшать удары молотка, которымъ кузнецъ набивалъ колодки.

— Эхъ, братъ, Вавила, произнесъ бойко Ермолай, подставляя ногу,—вотъ гдѣ привелось свидѣться!.. Пощнишь, кумъ, какъ пивали вмѣстѣ? Лихой, братъ, былъ ты парнюха!

— Садись, мошенникъ! сказалъ ему Никита Өедорычъ,—садись! Вотъ погоди-ка, теъѣ покажутъ парнюху.

Ермолай, съ помощью сотскихъ, взгромоздился на телѣгу подлѣ Архаровны и Петра. Когда очередь пришла Антону, и Вавила, усадивъ его на осъ телѣги, ударилъ въ первый разъ по колодкѣ, посреди смолкнувшей толпы раздался вдругъ такой пронзительный крикъ, что всѣ невольно вздрогнули; почти въ то же мгновеніе къ ногамъ Антона бросилась Варвара: мужики впихнули за ней Ваню и Аксюшу. Понява Варвары распѣталась лохмотьями; волосы ея, вышачканные грязью, обсыпали ей спутаннымими лицо и плечи, еле-еле прикрытыя дырявою рубахой. Въ безпамятетѣ своемъ она ухватилась обѣими руками за ноги мужа, спилась сорвать съ нихъ колодки.

— Отецъ ты нашъ... отецъ, батюшка... Ой, родные, спасите... вы меня... не пущайте его, родного спротинунку, на кручину лютую... На кого-то, отецъ, оставишь ты насъ, горемычныхъ!..

Далѣе ничего пельзя было разобрать: протяжное рыда-

--- 255 ---

ніе заглушило ея певсязную рѣчь. Ваня и сестра его стояли неподвижно подлѣ дяди и обливались слезами.

— Эй, братцы! закричалъ снова Ермолай.—Мотрите, по старой дружбѣ, не давайте моихъ ребятъ въ обиду, они непричастны!.. Эп, вы, дѣвки, и юбки-голубки, сорочки-обѣлобочки, присовокупши! онъ, подмигивая глядѣв-шимъ изъ толпы дѣвкамъ, — мотрите, будьте имъ отцами!..

Антонъ, сидѣвшій по сю пору съ видомъ совершеннаго онѣмѣнія, медленно приподнялъ голову, и слезы закапали у него градомъ.

Онъ хотѣлъ что-то сказать, но только махнулъ рукой и обтеръ обшлагомъ сермяги глаза.

— Ну, сажай его! сказалъ Никита Оедорычъ, указывая сотскимъ на Антона. — А вы-то что-жъ стоите?.. Садись, да бери вожжи; что рты-то разинули!.. Эй, вы, старосты, оттащите ее... было ей время напрощаться съ своимъ разбойникомъ... Отведите ее... Ну!..

— Батюшка! вскричала Варвара, судорожно протягивая руки къ мужу. — Ба...тю...шка!.. Охъ, Антонушка!.. Охъ!..

И баба грохнулась со всѣхъ ногъ на-земь.

— Эхма! тетка Варвара, начать опять Ермолай, взно-стясь на перекладину телѣги. — Полно! его не разжало-бишь (онъ указалъ на Никиту (Еедорыча): ишь онъ какъ пузо-то выставить...

— Трогай! закричалъ сердито Никита Оедорычъ, мах-нувъ рукою мужикамъ, усѣвшимся на облучки подводъ.

Они ударили по лошадямъ, присвистнули, и телѣги покатились.

Толпа кипнулась всѣдъ за ними; впереди всѣхъ, подлѣ самыхъ колесъ, скакала, вертлись и коверкаясь на одной ножкѣ, рыжая, хромая Анютка.

— Прощайте, ребята, прощайте! кричалъ Ермолай, раз-махивая въ воздухъ шапкой. — Не поминайте лихомъ! Про-щайте, братцы, прощайте, насъ не забывайте!

Телѣги приближались къ оконцѣ. Въ это время облыя густыя тучи, висѣвшия такъ неподвижно на небѣ, какъ бы разомъ тронулись, и пушистыя хлопья перваго снѣта повалили, кружась и вертлись, на землю. Вмигъ забѣлѣла улица Троскина, кровли избушекъ, старый колодецъ, а наконецъ и поля, разыпавшіяся далеко-далеко вокругъ всей вотчины; холодный вѣтеръ дунулъ сильнѣе, и снѣж-ная сѣть заколыхалась, какъ тяжелое необъятное покры-

— 256 —

вало. Никита Өедорычъ закутался плотпѣе въ свой архалукъ и обернулся къ околицѣ; но ничего уже не увидѣлъ управляющій; даже крайнія избы села едва заMMTно мелькали сквозь пушистыя хлопья валившаго отовсюду снѣга.

— Эки мошенники! произнесъ опъ, отряхиваясь и продолкая путъ.—Вѣдь вотъ говорилъ же я, что вся семья такая... Недаромъ не жалѣлъ я ихъ, разбойниковъ... Ну, слава Богу, насилу-то, наконецъ, отдѣлался!.. Экъ, подумашешь, право, заварили дѣло какое... съ однимъ судомъ педѣлю цѣлую почитай провозились... Ну, да ладно... Теперь, по крайней мѣрѣ, и въ поминѣ ихъ не будетъ!..

Размышляя такимъ образомъ, Никита Өедорычъ не заMMTтилъ, какъ подошелъ къ конторѣ. Голосъ Анны Андреевны мгновенно вывелъ его изъ задумчивости.

— Никита Өедорычъ, а, Никита Өедорычъ, ступай чай пить! прокричала она, высовывая изъ форточки желтое лицо свое, перевязанное обѣлой косынкой.—Ступай чай пить, полно тебе переваливаться-то!..

— Иду, иду, барыня-сударыня, отвѣчалъ супругъ съ достоинствомъ, и вошелъ въ сѣни стараго флигеля, не замѣтивъ Фатимки, которая стояла за дверьми и, закрывъ лицо ручонками, о чемъ-то разливалась-п.лакала.

1847 г.

БОБЫЛЬ.

(РАЗСКАЗЪ.)

Судъ нальдегъ, отвѣчай-ка,
Съ нимъ я вѣкъ не разберусь!..
Пушкинъ.

Темная осенняя ночь давнымъ-давно окутала сельцо
Комково. Ногода стояла сурная, ненастная: мелкій дождь
падалъ пополамъ съ снѣгомъ; холодный вѣтеръ гудѣлъ
протяжно въ отдаленныхъ поляхъ и равнинахъ... Но бури,
слякоть и темнота нимало не вредили приходскому празд-
нику въ сельцѣ Комковѣ, и гулянка, которой годъ цѣлый
ждали обыватели, была въ полномъ своемъ разгарѣ. На
улицѣ толпилась тьма народу. Сб всѣхъ сторонъ слыша-
лись нестройныя пѣсни, восклицанія, говоръ, хохотъ;
правда, время отъ времени ихъ заглушалъ суровый го-
лосъ бури, которая съ ревомъ и свистомъ пробѣгала по
обвалившимся плетнямъ и лачугамъ, но тѣмъ не менѣе
пѣсни и крики раздавались громче и громче, когда вѣ-
теръ проносились мимо и бури на минуту стихала. Почти
въ каждой избушкѣ сѣтились огоньки, и длинаная нить
ихъ, отражавшаяся багровыми полосами въ лужахъ, да-
вала знать, что и внутри домовъ точно такъ же продолж-
жалась пирушка. Словомъ, жители Комкова веселились и
гуляли на славу.

Но тогда какъ веселье такъ единодушно обнаружiva-
лось съ одного конца деревни до другого, въ домъ самой
помѣщицы было что-то особенно спокойно и тихо. Рас-
путица ли помѣшала сосѣдямъ съѣхаться по обыкновенію

Сочиненіе Д. В. Григоровича. Т. І

17

— 258 —

къ Марьѣ Петровнѣ, ненастье ли, или другое что, а только она сидѣла этотъ разъ почти безъ гостей. Общество составляли всего-на-все—бѣдная вдова, поручица Степанида Артемьевна, проживавшая въ домѣ третій годъ въ качествѣ „приживалки“, и еще ближайшая сосѣдка Марыи Петровны, Софья Ивановна, или просто „Иваниха“, какъ называли ее крестьяне. Всѣ три дамы расположились въ небольшой уютной комнатѣ, выходившей на улицу.

Въ углу, подлѣ незавѣшеннаго окна сидѣла особнячкомъ Степанида Артемьевна и вязала чулокъ; противъ нея на столикѣ стояло все нужное для чаю. Огромный неуклюжій самоваръ изъ красной мѣди, занимавшій чуть ли не половину стола, пыхтѣлъ и отдувался, какъ толстякъ, обремененный тяжкою ношей, въ знойное время; изъ него валили, клубясь и журча, густыя струи сѣраго пара, то направляясь на сосѣднее окно и обдавая его крупными каплями, то вдругъ обращаясь косою полосой на сальный огарокъ, находившійся тутъ же, между чайникомъ и чашками.

При такомъ неожиданномъ нападеніи со стороны создаа, огарокъ бросалъ еще болѣе сомнительный свѣтъ на поручицу, женщину съ наружностью жесткой и деревянной, одѣтую, какъ вообще всѣ вдовствующія поручицы приживалки, въ глубокій трауръ. Другія двѣ дамы сидѣли поодаль отъ окна, у лежанки. Красное пламя жарко топившейся печки не только позволяло различать ихъ лица, но даже обозначало на стѣнѣ длинные, угловатые профили собесѣдницъ. Одна изъ нихъ, хозяйка дома, была подслѣповатая, маленькая старушонка, съ лицомъ кроткимъ и добродушнымъ, напоминавшимъ скорѣе однакожъ безотвѣтную простоту, чѣмъ первыя два качества. На ней былъ черный поношенный платокъ, черный синцевый капотъ съ бѣлыми крапинами и жиденькій чепецъ съ темными лентами, находившимися постоянно въ какомъ-то лихорадочномъ состояніи, вопреки неподвижности самой владѣлицы; это происходило оттого, что головка старухи, и безъ того уже слабая, приняла дурную привычку трястись съ тѣхъ поръ, какъ разъ ночью испугали Марью Петровну, объявившъ ей, что въ Комковѣ загорѣлась баня. Наружность Софья Ивановны представляла самую рѣзкую противоположность съ наружностью ея сосѣдки. Ясно, что эти крутыя, багровыя щеки, готовыя лопнуть каждую минуту вмѣстѣ съ сѣрыми гладами на выкатѣ, этотъ узень-

-- 259 --

кій любъ, сплюснутый носъ и черные волосы безъ просѣди, несмотря на пятнидесятый годъ, могли только принадлежать бойкой и энергической женщинѣ. Всѣ три дамы хранили губокое молчаніе. Тишина въ комнатѣ прерывалась лишь трескомъ и щелканьемъ печки, метавшей на полъ пскры, и пискливымъ напѣвомъ самовара, которому вторило иногда недовольное ворчанье собачонки, лежавшей на диванѣ, за спиною помѣщцы. Назвѣ слышался отдаленный гулъ толпы, бродившей по улицѣ; время отъ времени, гулъ этотъ какъ будто приближался и, смѣшавшись внезапно съ свирѣпымъ завываніемъ вѣтра и шумомъ дождя, посылимаго въ окна, производилъ такой грохотъ, что даже канарейка, спѣшшая нахохлившись въ клѣткѣ надъ головою поручицы, вздрагивала, высовывала изъ-подъ крылышка голову и начинала отряхиваться.

— Цыцъ, Розка, говорила тогда Марья Петровна, обращаясь къ собачкѣ, которая принималась неистово лаять,— цыцъ! Господи благослови, продолжала она,—съ ума они сошли, чтò ли? того и смотри, деревню сожгутъ... Степанида Артемьевна, посмотрите, матушка, въ окно, ужъ не случилось ли чего?..

Тутъ Марья Петровна поворачивала съ безпокойствомъ худощавое лицо свое къ окошку и крестилась съ особенной выдержкою.

— Не видно пичего-съ, отвѣчала приживалка, обтирая рукою мутное стекло, — все окно до верху занесло снѣгомъ-съ.

— Эхъ, матушка, Марья Петровна, охота же вамъ, право, допускать такія буйства, произнесла Софья Нвановна грубымъ голосомъ, соотвѣтствовавшимъ какъ нельзя лучше ея дубовой наружности,—смотрите, когда-нибудь наживете себѣ бѣду съ вашею добротой; ужъ когда-нибудь да сожгутъ вамъ ваше Комково ваши же мужики!..

— Пресвятая Богородица, Божья Мать, св. Сергій угодникъ... охъ!.. моя Анюточка покойница (царство ей небесное!) къ нему прикладывалась... простонала жалобно хозяйка, возводя очи къ потолку и принимаясь снова креститься.

— Да, конечно, сожгутъ вамъ деревню, продолжала соOWNДКА, —если станете попускать такія буйства и безчинства; время же стоить почти всякий разъ въ этотъ день, какъ на рочно, вѣтеное; разумѣется, дѣло осеннее, долго ли до бѣды!

17

— 260 —

— Охъ! да что жъ мнѣ дѣлать-то съ ними, Софья Ивановна?..

— Какъ что дѣлать, матушка? вотъ славно! Да кто же здѣсь госпожа? Сказали: не хочу, не смѣть, молѣ, вамъ буйствовать! да и постращать хорошенько, вотъ и будетъ все въ порядки; а то, право, долго ли этакъ до грѣха... слышите сами, какой вѣтеръ?.. слышите?..

Софья Ивановна паклонила на-бокъ голову, Марья Петровна и поручица послѣдовали ея примѣру.

Пронзительный вѣтеръ мото завывалъ вокругъ всего дома, потрясая ставни и выступы; дождь стучалъ неумолимо, то глухо ниспадая на кровлю, то барабаня по окнамъ.

— Охъ, сколько, я думаю, Софья Ивановна, бездомныхъ-то спроточекъ идутъ теперь по міру въ такую-то по-годушку, промолвила послѣ молѣка Марья Петровна, — и пристанища-то у нихъ, бѣдненькихъ, нѣту...

— А вамъ бы ихъ, небось, всѣхъ къ себѣ заманить хотѣлось? Много ихъ, матушка, Марья Петровна,—на всѣхъ богадельни въ вашемъ Комколѣ не построишь, да и капиталу-то недостанетъ. Знаете ли, чѣмъ намъ объ звтомъ сумлѣваться, погадайте-ка лучше опять въ карточки...

Слова эти произвели магическое дѣйствіе на старушку; лицо ея, обыкновенно безжизненное, осмыслилось вдругъ выраженіемъ живѣйшаго участія; даже что-то въ родѣ улыбки показалось на изсохшихъ губахъ ея. Нужно замѣтить, что она слыла во всемъ околоткѣ мастеринцею гадать въ карты, и въ этомъ сосредоточивалась вся дѣятельность, все самолюбіе доброй Марья Петровны. Она съ самодовольною улыбочкой взяла со стола замасленную колоду, стасовала ее и, тряхнувъ быстрѣе обыкновеннаго головкой, сказала поручицѣ:

— Степанида Артемьевна, поставьте-ка, голубушка, къ намъ огарокъ, да присядьте сами сюда.

Приживалка зажгла однакоже другую свѣчку, поставила ее передъ помѣщикею и, не отѣчая ни слова, усѣлась на прежнее свое мѣсто. Профили старухъ еще запачितѣе вытянулись и расширились на стѣнѣ: голова Софья Ивановны приняла видъ исполнійской тыквы; носъ Марья Петровны вытянулся и заострился такъ немилосердно, что дослѣдѣлъ до чайнаго стола, такъ что при малѣшемъ двинѣніи пламени, казалось, опѣ клевалѣ прямо въ сахарницу, а иногда защипѣлѣ даже за чепецъ поручицы, принявшейся снова за свой чулокъ.

— 261 —

— Вамъ, Софья Ивановна, я знаю, вѣрно на червоно-
ную даму... вы всегда на нее загадываете? спросила ста-
рушка, утвердительно кивая головою.

— Ну, хорошо, ставьте хоть на червононую, отвѣчала та, придвигаясь ближе.

— Ужъ какъ хорошо выходить, говорила помѣщца,
между тѣмъ какъ худощавые ея пальцы такъ вотъ и об-
гали по столу, — ужъ какъ хорошо... интересъ, да, отъ
трефоваго короля получите большой интересъ... постойте,
что это? Да, продолгала она, задумчиво потирая лобъ,—
препятствуетъ какая-то облокурая дама, довольно по-
жилая...

— Гм! облокурая! кто же одинакоцъ?.. ну, чтò же еще?

— Письмо получите изъ дальней дороги, вѣстя, вотъ видите ли, дорога?.. постойте... вотъ тутъ какъ будто бо-
лѣзнь, но небольшая, такъ, простуда какая-нибудь ле-
гонькая.. но вообще все очень, очень хорошо; интересъ,
большой интересъ отъ трефоваго короля получите...

— Марья Петровна, Софья Ивановна, перебила сухо
поручица, — не будете больше кушать чаю? я прикажу
снести самоваръ...

— Погодите, Степанцда Артемьевна, можетъ Софьѣ
Ивановѣ угодно будетъ выкушать еще чашечку...

— Нѣтъ, матушка, благодарствуйте, я ужъ и такъ по
горлышко... больше не могу...

Въ эту самую минуту на улицѣ раздался такой неисто-
вый грохотъ, что всѣ три дамы разомъ вздрогнули. Почти
въ то же время, подлѣ окна, гдѣ сидѣ ла приживалка, по-
слышался протяжный вой собаки; онъ начался тихо, по
потомъ, по мѣрѣ возвращавшейся тишины, вой этотъ под-
пялся громче и громче, пока, наконецъ, не замеръ съ по-
сѣднимъ завываніемъ вѣтра. Собачка, лежавшая на ди-
ванѣ, на этотъ разъ не удовольствовалась ворчаньемъ:
она проворно спрыгнула на земь, вскочила на окно и при-
нялась визжать и лаять, цараная стекла какъ обшеная.

— Цыцъ, Розка! цыцъ, Розка! болѣзненно простонала
испуганная Марья Петровна, — охъ! что это въ самомъ
дѣлѣ?.. слышите, душенька, Софья Ивановна, какъ на дворѣ
собака-то воетъ, и вѣдь не въ первый разъ, ужъ не къ
покойнику ли?..

— Ну, вотъ еще, возразила ея собесѣдница, — у васъ
все на умѣ такое... просто воетъ себѣ собака.

— Охъ, начала снова Марья Петровна, крестясь и воз-

— 262 —

водя очи къ потолку, — Божья Матерь, св. Сергій угод-
никъ, моя Анюточка покопница (царство ей небесное!) къ
нему прикладывалась... Степанида Артемьевна, да отго-
ните же Розку, ишь какъ она мечется, того и смотри,
окно прошлѣсть.

Поручица бросила съ сердцемъ чулокъ, крикнула на
собачонку и, бормоча что-то сквозь зубы, вышла вонъ.
Минуту спустя, въ комнатку вошла высокая, рябоватая,
бѣлобрыская дѣвка; она подошла къ самовару и стала уби-
рать чашки.

— Палашка, сказала помѣщица, — какая у васъ тамъ
собака воетъ? весь вечеръокою не даетъ...

— Змѣйка, сударыня, отвѣчала Палашка, глядя испод-
лобья,—у ней щенятъ вечоръ покидали въ рѣку... такъ
должно быть и воетъ... Мы ее отгоняли отъ крыльца, да
пикакъ не сладишь съ проклятой-съ.

— Охъ ужъ мнѣ эта собака! Представьте, какой слу-
чай съ ней былъ нынѣшнимъ лѣтомъ: взбѣсилась да Θε-
тискѣ, кучерову сыну, всю пкру искусала... ужъ какъ же
она меня тогда напугала, сказать вамъ не могу...

— Чѣмъ же вы его выѣчили, Марья Петровна?

— Обыкновенно чѣмъ, всегдашнее мое средство: сна-
чала мышьякомъ присыпала... а потомъ давала ему пить
по три раза въ день подорожникова листочка...

— Напрасно вы это дѣлали, только лишняя потрата
вамъ... Если хотите, я вамъ скажу другое средство... и
гораздо дешевле; мнѣ передала его по секрету одна дама...
да я, ужъ такъ и быть, не утаю отъ васъ, для милаго
дружка и сережка изъ ушка... вы же много больныхъ лѣ-
чите, вамъ оно пригодится.

— Ахъ, матушка, Софья Пвановна, ужъ какъ же вы
меня много обязете... вы не повѣрите, сколько мнѣ стоять
эті лѣкарства; повѣрите ли, вѣдь изъ чужихъ деревень
приходить; разумѣется, больной принесетъ изъ благодар-
ности то яичечь, то рыбки, то медку, да Господь съ ними,
я вѣдь ничего не беру, народъ обѣдный, а денежки-то все
идутъ да идутъ...

— Вотъ то-то и есть, пересѣкла сосѣдка,—слушайте же,
чтò я вамъ скажу. Тутъ она придвинулась еще ближе и
примолвила съ таньственнымъ видомъ:—Какъ у васъ при-
дется еще такой случай: укусить кого-нибудь бѣшенал
собака, вы возьмите просто корку хлѣба, такъ-таки про-
сто-напросто корку хлѣба, напишите на ней чернилами,

— 263 —

или все равно, чёмъ хотите, три слова: „Озія, Азія и Ельзозія“, да и дайте больному-то съесть эту корку-то: все какъ рукой сниметь.

— Неужели правда? воскликнула помъщица, всплеснувъ руками.

— Да вотъ какъ, отвѣчала скороговоркою Софья Ивановна,—та, которая передала мнѣ этотъ секретъ, сказывала, что пятирвѣ сряду вылѣчила этимъ средствомъ.

— Ахъ, матушка, какъ же я вамъ благодарна; сами знаете, мышьякъ дорого стоитъ, да еще и не скоро достанешь его... ужъ такъ-то я вамъ благодарна, такъ благодарна...

— Очень рада, Марья Петровна, очень рада... ну, а такъ какъ долгъ платежомъ красенъ, говорятъ добрые люди, и у меня также найдется къ вамъ просьбица...

— Что такое?..

— Вотъ что: вы картофель нынче съяли?

— Сѣяла, Софья Ивановна, и такой-то крупный уродился, благодареніе Царю небесному...

— Въ такомъ случае попрошу я у васъ безъ зазрѣнія совѣсти, просто безъ зазрѣнія совѣсти, мѣрочку на мою долю; я не сѣяла.

Софья Ивановна проговорила все это съ той пріятной шутливостью, подъ видомъ которой люди, думающіе бить навѣрняка, дѣлаютъ самыя нахальныя просьбы. Помѣщица съ радостію изъявила готовность пособить горю сосѣдки.

— Экая памить, право, у меня, вымолвила она послѣ минуты раздумья, — вотъ вѣдь я ужъ и забыла, что вы мнѣ сказали... чтò бишь писать-то надо такое... зо... за... за... какъ бишь это?..

— Азія-съ, Озія-съ и Ельзозія-съ... отвѣчала сосѣдка наилюбезнѣйшимъ образомъ,—да вамъ бы лучше записать на бумажкѣ...

— Да, да, и то правда... Степанида Артемьевна, сказала она входившей въ это время поручицѣ,—дайте, матушка, чернильницу и календарь...

Исполнивъ просьбу, прижилвалка сердито сняла со свѣчки, пошевелила узенькими своими тубами и сѣла къ окну. Помѣщица записала рецептъ и, какъ бы утомленная такою продолжительною работой, прислонилась къ спинкѣ дивана. Въ маленькой комнатѣ вновь воцарилось глубокое молчаніе, прерываемое попрежнему ворчаньемъ Розки, шумомъ бури, а иногда пѣснями и криками тулявшихъ комковцевъ.

— 264 —

Минутъ двадцать спустя, въ комнату вошла рябая Палашка, сопровождаемая скотницей Оеклой. Послѣ дняя выпустила съ озабоченнымъ видомъ впередъ и, поклонившись барынѣ въ поясъ, возвѣстила, что пришелъ какой-то старикъ на скотный дворъ, пришелъ да и сѣлъ на порогъ, стонетъ да охасть, да госпожу видѣть просить.

— Ужъ такъ плохъ, матушка-барыня, такъ плохъ, присовокупила скотница, качая головою,—лица на немъ, сударыня, нѣ тути; и ничего-то не молвитъ, только-что охаетъ, такъ-то охаетъ, что обѣда-съ; больно хилъ, сударыня; поболилась я оставить его до завтра, народу въ избѣ нѣ тъ, на праздникъ всѣ ушли... я и пришла доложить вашей милости...

— Пресвятая Богородица, заступница наша! произнесла послѣ тяжкаго вздоха помѣщица, —охъ, должно быть больной какой-нибудь, бѣдняжушка! Сейчасъ, Оекла, сейчасъ иду, подожди меня въ „аптекѣ“...

— Что это вы, Марья Петровна, воскликнула Софья Ивановна, удерживая ее за руку,— ужъ не хотите ли идти here, такую пору, въ такое ненастье на скотный дворъ? помилуйте, Христосъ съ вамъ! что это вы дѣлаете?..

— Нѣ тъ, отпустите меня, душенька Софья Ивановна, возразил старушка,— у меня и сердце не на мѣстѣ...

— Такъ вотъ нѣ тѣ же, не отпущу.

— Нѣ тъ, отпустите, душенька, право, сердце не на мѣстѣ; пойду погляжу... можетъ, помощь нужна скорая...

— Ну, вотъ, ужъ и скорая,— да не умретъ, не бойтесь; должно быть у васъ же на деревнѣ унотчивали его, дѣло праздничное, вотъ и все тутъ...

— Нѣ тъ, все равно, душенька Софья Ивановна, а я пойду къ нему, все спокойнѣе на сердцѣ-то будетъ.

Сказавъ это, старушка поспѣшно вступила въ комнату еще мепшаго размѣра, увѣшанную съ потолка до полу пучечками сушившихся травъ. Тутъ также находился старинный, вычурный шкапъ; сквозь стекла его можно было различить легіоны пузырьковъ, баночекъ. скляночекъ и ярлыковъ, — это была „аптека“ помѣщицы. Марья Петровна пемедля натащила на ноги теплые валенки, закуталась въ старый салопъ на залячьемъ мѣху, намотала на шею платокъ и, сопровождаемая Оеклою, державшегося фонарь, отправилась на скотный дворъ.

— Сюда, сюда-съ пожалуйте, матушка-барыня, твердил Оекла, поддерживая одною рукою барыню, другою

— 265 —

освѣщая ей дорогу, — не оступитесь, матушка-барыня,
извольте вотъ сюда пожаловать, ишь лужи какія...

— Св. Сергій угодникъ, твердила жалобно Марья Пе-
тровна, ишепал по грязи,—охъ! чуть было не оступилась...

— Съ нами всѣ святые! присовокупила скотница, удвои-
вая старанія, — долго ли до бѣды... ишь вѣтеръ какой,
такъ съ ногъ вотъ и ломитъ... да и снѣгъ-то глаза за-
лѣпляетъ... пожалуйте сюда-съ... здѣсь будетъ посше...

Вскорѣ своротились онъ за домъ. Скотница направила
фонарь прямо по долони черезъ длинный барскій дворъ,
и обѣ пустились по этому направленію.

Съ улицы все еще слышались крики и пѣсни него-
монныхъ комковцевъ; тамъ и сямъ за заборами сквозь
темноту мерцали огоньки, показывавшіе, что нирушка и
не думала умолкать.

Наконецъ, Оекла подвела свою госпожу къ скотному
двору—мрачной избѣ, обнесенной съ трехъ сторонъ навѣ-
сами. Посовѣтовавъ Марьѣ Петровнѣ не трогаться съ
мѣста, чтобы не быть вымоченной дождемъ, шумно нис-
падавшимъ съ навѣсовъ, баба уставила фонарь въ грязь
и приблизилась къ зданію; тутъ она неожиданно загре-
мѣла щеколдой, отворила узенькую дверцу, снова под-
няла фонарь и осторожно ввела барыню въ большія чер-
ныя сѣни, гдѣ вмѣсто пола служила твердо убитая земля.

— Не оступитесь, матушка-барыня, говорила Оекла,—
онъ тутъ того и смотри гдѣ-нибудь да на полу валяется;
какъ пошла-то я къ вашей милости, лежалъ онъ на по-
рогѣ...

Въ сѣняхъ, однакожъ, никого не было, и помѣщица,
ступая осторожно въ багровомъ кругу свѣта, бросаемаго
фонаремъ, вошла въ избу. Совершенная тишина царство-
вала повсюду; въ избѣ было темно, хоть глазъ выколи;
острый запахъ дыма свидѣтельствовалъ, что лучина не-
задолго угасла. Когда фонарь освѣтилъ жилище Оеклы,
взоры помѣщицы встрѣтили прежде всего одинъ голыя бре-
венчатыя стѣны и уголъ закопченой высокой печки; но
потомъ, когда она обратила глаза назадъ, ей представи-
лась въ тѣни чья-то фигура, полу-лежачая, полу-сидячая
на полу, покрытомъ рѣдкой соломой.

— Посвѣти поближе, Оекла, вымолвила смущеннымъ
голосомъ помѣщица, принимаясь креститься подъ салопомъ.

Оекла вынула изъ фонаря олывшую свѣчку и под-
несла се почти къ самому полу. Марья Петровна явственно

--- 266 ---

увидѣла тогда, при желтоватомъ, трепетномъ свѣтѣ огор-
ка, длинный, костлявый образъ старика лѣтъ восьмиде-
сяти. Продолговатое, правильное лицо его, обрамленное
рѣденькими сѣроватыми волосами, мягкими какъ пухъ,
склонялись на узенькуую сухощавую грудь, еле-еле при-
крытую дыривой рубахой, изъ которой выглядывали также
тщедушные плечи и локти. Рубашка была мокра до по-
слѣдней птички; казалось, всѣ члены старика съежива-
лись подъ пей какъ осенніе листья, прохваченные моро-
зомъ. Чернал тѣнь, спускаясь отъ сухого подбородка прямо
на середину груди, скользила по ней угловатою, глубокою
извилиной и выказывала еще рѣзче ея худобу и впадины;
но, несмотря на нѣкоторую рѣзкость, придаваемую чер-
тамъ этого человѣка его чрезмѣрною худобою и грубыми
пятнами свѣта и тѣни, лицо его сохраняло выраженіе
самое кроткое и тихое; даже запекшіяся, побѣлѣвшія
губы дышали тѣмъ невыразимымъ добродушіемъ, которое
какъ бы просвѣчивалось во всей его наружности. Ста-
рикъ, какъ уже сказано, лежалъ на полу; костлявое ту-
ловище его, слегка приподнятое локтемъ правой руки,
бросало густую тѣнь на стѣну и лавку, въ которую упи-
рались его длинныя ноги, перепутанняя опучами. Лѣвая
рука бѣдняка безжизненно покоилась на жилѣ年第ю хол-
стяной сумѣ въ заплатахъ и поношеннąй шапкой. Послѣд-
ніе два предмета обозначали на полу слѣды воды, кото-
рою были пропитаны.

Страдальческая наружность бѣдняка, возбуждавшая не-
вольное сочувствіе, успокоила мало-по-малу Марью Пе-
тровну. Она нагнулась и сдѣлала шагъ впередъ. Старикъ,
узнавъ въ ней тотчасъ же барыню, хотѣлъ было при-
встать; но успѣлѣ его оказалось безполезнымъ, и онъ снова
опустился на локотъ. Подпѣлъ дрожашую руку на грудь,
онъ устремилъ па нее мутные глаза свои и сказалъ съ
сильною одышкою:

— Простите, матушка... встать-то не смогу никакъ...
не взывайте... сударыня... силой-то больно плохъ сталъ...

— Не надо, не надо, торопиво проговорила Марья
Петровна, — ничего, лежи, старичокъ... лежи: чтò съ то-
бою? чёмъ ты болent?

Старикъ опять попробовать было приподняться, за-
кашлялся и вымолвилъ, останавливаясь почти на каж-
домъ словѣ:

— Грудь одолѣла... ломитъ все... матушка... ходить не

— 267 —

даетъ... Одышка тяготить больно меня... Ужъ пятый мѣ-
сяцъ такъ-то быюсь съ ней... сударыня...

— Что-жъ ты застудилъ ее, что ли?

— Нѣтъ, матушка, продолжать обѣднякъ, опуская въ
изнеможеніи голову,—не застудилъ ее... зашпобъ добре...

— Э, да какъ же это случилось?

— Я кровельщикъ... сударыня; у насъ въ вотчипѣ...
мельнину вѣтряную ставил... Народъ-то все молодой...
меня и послали... кровлю свести вишь понадобилось...
Время-то... ненастное стояло... по веснѣ было, матушка...
Я и скатись съ нея... да вотъ трудью-то и упалъ на
бревна... Охъ!.. Съ той поры такъ-то вотъ все и бысь...
съ ней...

— Э-э-э, старичокъ, перебила Марья Петровна, жа-
лостливо качая головой,—да тебя бы тогда надо было
кровь пустить или сходить тотчасъ же въ городъ къ
лѣкарю...

— Былъ, матушка, отвѣчалъ старикъ ослабѣвшимъ
голосомъ,—да не приняли... Мѣста вишь въ ту пору не
было... О...охъ!..

Усилія, какія употреблялъ обѣднякъ, чтобы говорить съ
помѣщницей, казалось, превышалі его силы; едва произ-
несъ онъ последнее слово, какъ звукъ уже замеръ на
устахъ его, одышка и хрипальный кашель, которому конца
не было, совсемъ одолѣли старика. Внезапно лицо его
искривилось, руки орлякнули о-земь, и онъ покатился
на солому.

— Воды! Оекла, скорѣй воды! завопила Марья Пе-
тровна, мотаясь какъ угорѣлая.—Господи, Боже мой! За-
ступница наша, Пресвятая Богородица... Скорѣй, Оекла,
спрысни ему лицо... Господи, что съ нимъ такое?

— Охъ, матушка-барыня, твердила не менѣе испуган-
ная скотница, поливая безъ милосердія голову старика
студеной водой,—съ нимъ это не впервые... какъ только
пришелъ онъ сюда, тоже вотъ такое попритчилось...
Охъ! чего добраго, помретъ еще пожалуй... Спросить бы
его, барыня, откуда онъ... все бы, как yourself, не такъ опас-
ливо... Эка бѣда какая!..

Въ это время старикъ глубоко вздохнулъ, открылъ
глаза и медленно началъ приподниматься; онъ какъ будто
совѣстился оставаться въ такомъ положеніи при барынѣ.

— Откуда ты, старичокъ? спросила Марья Петровна,
тряся головой сильнѣе обыкновеннаго.

— 268 —

Старикъ тотчасъ же замѣтилъ выраженіе безпокойства
на лицѣ барыни; онъ вѣроятно также понялъ причину
ся опасеній и вмѣстѣ съ тѣмъ все, что ему угрожало въ
такомъ случае. Стараясь по возможности придать лицу
своему бодрое и спокойное выраженіе, онъ произнесъ съ
меньшего, однако, противъ прежняго твердостью:

— Вотъ, матушка... какъ словно теперь полегче стало...
Со мной такъ-то бываетъ... Оно ничего, сударыня... ни-
чего... не откажите только своею милостію... не гоните
меня безъ помощи, какъ другие. (Тутъ онъ устремилъ на
псе умоляющій, влажный взоръ). Оно ничего, матушка,
прошло, ты не бойся... на силы-то больно я понадѣялся...
прошелъ добре много, сударыня...

— Да ты откуда? спросила Марья Петровна.

— Я-то? простоналъ старикъ.

— Да, изъ какихъ ты мѣстъ?

— Издалече... верстъ за девяносто...

— Чьихъ господъ?

— Бакушиной... Анастасіи Семеновны... матушка...

— Э-э-э, перебила Марья Петровна, потряхивая голод-
вой, — экой ты какой, старичокъ, право! да тебе бы
лучше подождать въ городѣ, пока мѣсто въ больницѣ не
очистилось...

— Я и самъ думалъ, сударыня, замѣтилъ старикъ,—
да сказали: долго придется такъ-то ждать... Я и пошелъ
опять въ деревню...

— Оно бы лучше было, хоть въ деревнѣ бы дождался...
въ больницѣ тебя бы навѣрное вылѣчили...

— Не у кого было, сударыня, жить въ деревнѣ-то,
отвѣчалъ со вздохомъ обднякъ, — землицы и избенки
нѣту у меня, матушка... Я по старости съ пашни-то уже
девятый годъ снятъ... затяглымъ считаюсь... семьи нѣтъ,
одинокій...

— У кого же ты жилъ?

— Да у своего же мужичка... на хлѣбахъ... Подсоблялъ
ему кое-что править... пока Господь силъ не отнялъ...
Онъ меня и кормилъ, матушка... Ну, какъ силъ-то не
стало, случилась со мной бѣда-то, расшился, пришелъ
ему въ тяготу... Онъ кормить-то и не сталъ меня... Вѣ-
стимо, въ чужихъ людяхъ даромъ хлѣба не дадутъ...

— Такъ неужто ужъ у тебя никого нѣтъ изъ родни
въ деревнѣ?..

— Есть, матушка... дочка есть... отвѣчалъ онъ, ожи-

— 269 —

влялись, — да только не въ деревни у насъ... За садовни-
комъ она, въ 30 верстахъ отселева живетъ... Къ ней-то
я, сударыня, и пошелъ, и лѣто почитай все у нея про-
жилъ... да также, сударыня, люди они обѣдные, прибавилъ
онъ послѣ вздоха,— въ тягость я имъ пришелся... Они-то
не сказывали, да выку самъ, невмоготу имъ стало кор-
мить меня, старика... я и пошелъ побираться... Вотъ
въ Запольи ономнясь провѣдалъ я про твою милость... и
пришелъ къ тебе... да видно черезъ силу шелъ-то, время
холодное, ненастье такое... мнѣ хуже и стало... Не оставь,
матушка, меня своею милостью... въкъ буду за тебя мо-
лить Бога; мнѣ у тебя здѣсь такъ-то хорошо... изба тен-
ня... совсемъ обогрѣюсь... не оставь... родимая...

— Погоди, погоди, обѣдный старичокъ, погоди, сказала Марья Петровна,—отдохни здѣсь, сейчасъ пришло тебя лѣкарства... Напьешься горяченькаго, и груди легче станетъ... и мази также пришло тебя...

Старикъ не отвѣчалъ ни сюра, но взглядъ, брошен-
ный имъ на барыню, передавалъ его благодарность лучше
всякой рѣчи. Марья Петровна и Оскла, успѣвшая уже въ
это время воткнуть огарокъ въ фонарь, вышли изъ избы.

— Ну, что у васъ тамъ такое случилось? спросила Софья Ивановна, встрѣчая сопѣдку въ аптекѣ.—Что это за старикъ?

— Охъ, душенька, Софья Ивановна, лучше и не спра-
шивайте! могла только проговорить помѣщица. — Охъ!
представьте, продолжала она, разводя руками,—какой-то
старикъ, старый-старый, пришелъ за девяносто верстъ въ
эту погоду, и ужъ чуть-то живехонекъ... Грудь расшибъ,
обѣдненький, съ мельницей упалъ... Охъ! не знаю, право,
чѣмъ бы ему помочь... бузины развѣ съ шалфеемъ сва-
рить... пусть напьется горяченькаго, оно мятчитъ, а по-
томъ велю Палашкѣ натереть ему грудь оподельдокомъ...
какъ вы думаете?

— Смотрите, Марья Петровна, не нажить бы вамъ
обѣдъ съ вашими лѣченьями! Сами же вы говорите, что
старикъ этотъ чуть живехонекъ... Ну, а какъ онъ вдругъ
да отдастъ у васъ Богу душу, умретъ, что вы думаете?
Знаете ли, какое это дѣло? Да тутъ отъ суда не отдѣ-
лаешься. Развѣ не слышали, какихъ х.лопотъ нажилъ
себѣ чрезъ такой же точно случай Егоръ Ивановичъ Рѣ-

— 270 —

дечкинъ третьяго года?.. Христосъ съ вами, Марья Петровна, чтò вы дѣлаете?..

— Охъ, Софья Ивановна, не пугайте меня, душенька, у меня и такъ сердце не на мѣстѣ! воскликнула въ страхѣ старуха. — Палашка! Палашка! поди сюда, дура, взлѣзь поскорѣй на ступѣ, да сними вонъ съ того шестка два пучечка травы... Ну, бѣги теперь въ кухню, спроси мѣдный чайникъ у Прасковьи и неси его въ ту комнату... Что, печка еще топится?

— Топится.

— Ну, хорошо; такъ бѣги же, смотри, скорѣй... Напою его, Софья Ивановна, тепленькой бузиной, авось Господь не попустить такой бѣды...

Минуту спустя, Марья Петровна сидѣла передъ печкой, заставляя рябую Палашку мѣшать цѣлебныя травы и въ то же время твердя молитвы. Софья Ивановна, вмѣстѣ съ поручицей, все еще вязавшей чулокъ, расположилась подѣлъ нея. Первая не переставала повторять сосѣдѣ свои опасенія, подтверждая ихъ каждый разъ случаемъ съ Егоромъ Ивановпчемъ Рѣдечкинымъ.

А между тѣмъ буря попрежнему свирѣствовала на улицѣ, вѣтеръ жалобно завывалъ вокругъ всего дома и дождь безминосердно барабанилъ въ окна; заунывный голосъ Змѣйки также иногда раздавался за окномъ, вторя мрачному напѣву бурной, осенней ночи... Вода въ чайникѣ начинала уже закинать, когда въ комнату неожиданно вбѣжала Оракла; комки мокраго снѣгу, покрывавшие голову и плечи бабы, свидѣтельствовали, что она не подумала даже второпяхъ отряхнуться и обчиститься въ сѣняхъ; лицо ея изображало сильную тревогу. Марья Петровна, увидя ее, раскрыла ротъ, глаза, и осталась какъ окаменѣлая въ этомъ положеніи; Софья Ивановна одна не растерялась.

— Что ты? спросила она, поднимаясь на ноги.—Вѣрно что-нибудь случилось?..

— Бѣда, матушка-барыня! проговорила скотница, размахивая руками и посылая при этомъ случаѣ брызги воды на обѣхъ старухъ.—Старикъ-атъ никакъ совсемъ отходить!..

— Божья Матья, св. Сергій угодникъ... простонала наконецъ помѣщица.

— Ну, Марья Петровна, не говорила ли я вамъ, что это будетъ? произнесла торжественно сосѣдка.

— 271 —

— Охъ, что-жъ мнѣ съ нимъ дѣлать?

— А вотъ что, вымолвила опять Софья Ивановна, энергически махнувъ рукой,—по-моему, просто-напросто, прикажите-ка скорѣй отвезти его на дорогу, да пусть идетъ себѣ умирать куда хочешь!..

— Вѣстимо, матушка-барыня, возразила Фекла, поливая барыню, какъ изъ ленки,— оно чтоо' про то говорить, время ненастное, да все же лучше отослать его до грѣха...

— Видите, Марья Петровна, перебила сосѣдка,— вамъ даже это говоритъ простая мужичка... чтo вы дѣлаете? Помилосердуйте... послушайте меня... я вамъ добра желаю... Посудите сами, время праздничное, подумаютъ еще, какъ слѣдствіе затѣется, что его здѣсь и убьли у васъ; прикажите его, говорю вамъ, отвезти скорѣе. Богъ съ нимъ, своя рубашка ближе...

Марья Петровна минуту цѣлую ничего не могла отвѣчать; глаза ея были устремлены на лампадку, висѣвшую въ углу передъ образомъ, и, казалось, все существо ея переселилось мысленно на кончикъ свѣтильни. Наконецъ, она обратила добродушное лицо свое къ Фекль и сказала болье твердымъ голосомъ:

— Бѣги скорѣе къ старостѣ, скажи ему, чтобы велѣлъ запрять телѣжку, да отвезъ бы старичка куда ему надо... охъ! Да вели ему дать, бѣднемькому, пирожка на дорогу... Ностой, вотъ я волью въ посудинку бузины... пусть прежде напьется хорошоенько горяченькаго... Палашка! Выпь ей также бѣлый хлѣбецъ изъ кладовой... а ты, Фекла, ступай сюда (тутъ она вѣела бабу въ „аптеку“), на тѣбѣ мазь, скажи ему, чтобъ натиралъ грудь утромъ и вечеромъ... Охъ! Съ нами крестная сила!.. Ну, ступай, ступай... Господь съ тобою!..

Получивъ чтоо' слѣдовало, Фекла заблагоразсудила передъ всего забѣжать домой и поглядѣть на старика. Она увидѣла его распростертаго, какъ прежде, на полу, безъ малѣйшаго признака жизни.

Замѣтивъ, однакоъ, послѣ внимательнаго разсмотрѣнія, легкое колебаніе рубашки на груди страдальца, она перекрестилась, поставила фонарь и ношу свою на окно и сломя голову кинулась къ старостѣ.

Изба Демьяна была полна народу, и прежде чѣмъ Фекла достигла „краснаго угла", гдѣ дребезжалъ, какъ струна бойкаго шерстобита, голосъ старостини, она должна была

- 272 -

протискались сквозь густую толпу бабъ, дѣвокъ, ребять, мужиковъ. Хозяйка дома, краснощекая, румяная баба, стояла противъ дюжаго, багроваго мельника, кланялась ему низменно и упрашивала откушать еще пирожка; она не обращала ровно никакого вниманія на то, что столъ передъ мельникомъ былъ покрыть грудами съѣстного; еще менѣе заботилась старостиха о томъ, что кусочки ленешекъ, пироговъ и коровая, за неимѣніемъ другого мѣста, покоились гуськомъ на колѣняхъ именитаго гостя; она только кланялась, да приговаривала:

— Да пожалуйце, да покорить еще прошу, да откушайце...

На что гость отвѣчалъ, отдувалась какъ быкъ:

— Много довольны... не обезсудьте... очень довольны...

— Да пожалуйце, продолжала хозяйка, — да хоть скушайце кусочекъ... вы мало чего получаете... изъ-подъ себя кусочекъ выкушайце...

— Много довольны, отвѣчалъ опять тотъ, — и такъ пе-
редо мной копной-съ наворочено...

Когда Оекла объявила во всеуслышаніе причину своего посѣщенія, въ избѣ поднялся такой страшный шумъ, что съ минуту можно было думать, что она разрушается до основанія; въ сѣняхъ поспышалась давка, визгъ, пискотня... Не успѣла одуматься хозяйка, какъ уже изба ея опустѣла, остался только мельникъ; благодаря радушному приему, одинъ онъ не въ сплахъ былъ послѣдовать общему примѣру.

— Ахти, матушка! вскричала старостиха, вследсунуть руками. — А вдѣлъ мужа-то нѣту дома... знать, загулять гдѣ... постой, я побѣгу за нимъ... поди ты, дѣло-то какое!..

Не дожидаясь приготовленій старостихи, Оекла стрем-
главъ понеслась домой. Она до того была занята своимъ
дѣломъ, что на поворотъ улицы не замѣтила двухъ пья-
ныхъ мужиковъ, лежавшихъ въ лужѣ поперекъ дороги,
и чуть не шепнулась черезъ нихъ со всего размаху;
услыша неожиданно голосъ старосты, она подобѣила къ
одному изъ нихъ и, толкая его, принялась-было переда-
вать ему приказаніе барышні; по тщетны были ея стара-
нія: Демьянъ ничего и слышать не хотѣлѣ. Обнявъ
крѣпко-напрѣпко свата своего Стегнѣя, онъ только ло-
бызалъ его въ бороду, повторяя: ..Сенька, Сенька, запой!
запой!.." вслѣдствіе чего сватъ раскрывалъ ротъ наибез-
образѣннымъ образомъ, непуская синтый, раздирающій
звукъ, — только то и было.

— 273 —

Видя, что толку не доищешься, Оекла поспѣшно подобрала подолѣ и продолжала путь. Народъ, извѣщенный случаемъ, валилъ на скотный дворъ со всѣхъ сторонъ и успѣлъ уже натискаться въ избу вилотъ до самыхъ сѣнечекъ. Никто, однакожъ, изъ толны, окружавшей обѣдняка, не трогался съ мѣста; всѣ глядѣли на него, вылупивъ глаза, съ какимъ - то притупленнымъ любопытствомъ, и только глухой ропотъ пробѣгалъ иногда съ одного конца избы до другого. Старикъ лежалъ попрежнему на соломѣ; ему какъ будто опять отлегло. Ошеломленный шумомъ, смотрѣлъ онъ въ недоумѣніи на толпу, его окружавшую. Казалось, тяжкое предчувствіе того, чтò должно было служиться, начинало уже, мало-по-малу, забираться въ его душу; но когда Оекла, продравшись къ нему, тряхнула его за руку и сказала: „а что, старикъ, тебя, кажись, опять легче стало? Вставай!“ все разомъ прояснилось передъ нимъ. Судорожный трепетъ пробѣжалъ по всѣмъ его жиламъ. Онъ не сказалъ, однакожъ, ни слова. Медленно, съ неимовѣрными усилиями, приподнялся онъ, съ помощью рукъ, на колѣни, и только раздирающий вздохъ отвѣтилъ на шумъ толпы, поднимавшійся все сильнѣй и сильнѣй.

— Постой, дядя, я те помогу привстать-то, вымолвилъ, наконецъ, дюжій мужикъ, выступая впередъ и пропуская коренастую руку подъ плечо больного.—Митроха, примолвылъ онъ, толкнувъ локтемъ молодого парня, — подсоби! Чего стоишь, ротъ-то разинулъ?

Старика поставили кой-какъ на ноги. Кружокъ значительно расширился.

— Вотъ что, старикъ, начала Оекла, заглядывая ему пристально въ лицо, — ступай-ка ты лучше отъ насъ съ Богомъ, мы те проводимъ, а то пришелъ ты, Господь тебя знаетъ, отколѣ... неравно еще бѣда съ тобой случится, всѣмъ намъ хлопотъ наживешь... ступай, до грѣха...

— Вѣстимо, перебила какая-то близъ стоявшая старушка, обращаясь къ бобылю, — погляд-ка, касатикъ, на себя, вѣдь на тебя лица нѣтъ, родимый, того и смотри, Богу душу отдашь.

— И то, замѣтилъ дюжій мужикъ, все еще поддерживавшій старика, — ишь уже ноги-то какъ трясутся... и всего ида дрожь пронимаетъ... ступай-ка лучше отъ насъ до бѣды... ты помрешь, тебя что, а намъ отъ суда-то житья не будетъ, дѣло знамое; ишь у те какъ глаза-то посоловѣли... ступай, дядя, лучше отъ насъ, пра, ступай...

Сочиненіа Д. В. Григоровича. Т. І.

18

— 274 —

— Да что вы съ нимъ больно кобянитесь, послышался
чей-то голосъ,— ведите его, и все тутъ; чего ждете? не-
бось хотите, чтобъ номеръ, да всѣмъ бѣду накликаль!..

— Погодите! закричала Оекла. — Барыня велѣла ему
дать мази на грудь... Старикъ, гдѣ у тебя сума-то? Ста-
рикъ!..

— Ась?

— Мѣшокъ гдѣ?

— А'..

— Здѣсь, здѣсь! закричало нѣсколько голосовъ, и въ
то же время множество рукъ протянулось къ Оеклѣ съ
сумою.

— Погодите, продохла Оекла,— барыня велѣла еще
положить туда хлѣбъ бѣлый, да лѣкарство; ну, дядюшка,
а посудинка гдѣ твоя?.. Эп, тѣтки, крикнула она,— за
вами, кажись, на окнѣ посудинка стоитъ... Да что вы
тискаетесь, черти, словно угорѣлые, чего не видали? Эки
безстыжіе какіе!.. (При этомъ Оекла начала угощать под-
затыльниками дѣвчонокъ и мальчишекъ, карабкавшихся
подъ ея ногами).

— Кажись, все теперь, прибавила она, торопливо на-
дѣвая мѣшокъ на плечи старика и нахлобучивая ему на
глаза шапку.— Ну, теперь Господь съ тобой, дядюш-
ка!.. Ступай отъ насъ!..

Старикъ медленно поднялъ костлявыя сухія руки свои
къ головѣ и стащилъ шапку: послѣ этого правая рука
его еще медленнѣе поднялась кверху, и трепещущая,
невѣрная кисть ея прильнула къ страдальческому челу,
потомъ къ груди, и робко сотворила крестное знаменіе.

Оекла снова помогла ему надѣть шапку; тогда дюжій
мужикъ толкнулъ еще разъ Митроху, и, приподнявъ ста-
рика подъ рукъ, повелѣ его вонъ изъ избы. Опустивъ го-
лову, бѣднякъ безмolvно протащился въ сѣни, преслѣдуе-
мый шумною толпой, которая чуть не ошибала съ ногъ
его вожаковъ, ругавшихся на всѣ бока; но когда его вы-
вели на улицу, когда неумолимый дождь началъ снова
колотить его въ бока и спину, когда студеныя лохмотья
рубашки, раздуваемыя свирѣшнымъ вѣтромъ, начали хле-
стать въ его изнуренную грудь, старикъ поднялъ голову
и помертвѣлые уста его невнятно прошептали о пощадѣ;
но яростное завываніе бури заглушало слова страдальца,
и его повлекли прямо къ околицѣ.

Вскорѣ не стало старика въ сельцѣ Комковѣ, и толпа,

— 275 —

его провожавшая, снова загуляла на славу; и долго по-
томъ громкіе крики веселившагося народа раздавалось на
улицѣ, долго еще слышались во всѣхъ ея концахъ звон-
кія залихватскія пѣсни, говоръ и дружный, безпечный
хохотъ, пока. наконецъ, глубокая полночь не прогнала
хмельныхъ обывателей въ теплыя избы, на полати и печи.
Все понемногу стихло и смолѣло. Одинъ лишь свирѣпый
вѣтеръ, пробѣгая по кровлямъ и заборамъ, подымалъ свой
пронзительный голосъ въ тишинѣ ночи, да изрѣдка вто-
рило ему, съ барскаго двора, протяжное завываніе Змѣйки,
которую не могли никакъ отогнать караульщики...

На другой день утромъ Софья Ивановна собралась
ѣхать домой. Не взирая ни на какія убѣжденія со сто-
роны Марьи Петровны, упрашивавшей Христомъ - Богомъ
сосѣдку погостить еще денечекъ, она осталась непоколе-
бимою въ своемъ намѣреніи. Дѣлать было нечего; велѣно
было рябой Палашкѣ приказать кучеру запрячь каурю
кобылу. Къ полудню старинныя дрожки Марьи Петровны
бойко подкатили къ крыльцу, при чемъ рыкій Степка,
сидѣвшій кучеромъ (отецъ злополучнаго Оетиски нахо-
дился еще въ разслабленномъ состояніи послѣ вчерашн-
няго праздника), поглядѣлъ на дворовыхъ, столпившихся
у застольной, какъ бы похваляясь передъ ними своею
удалью. Когда объщанный кулечекъ съ картофелемъ былъ
привязанъ обѣобрысою Палашкой къ экипажу, Софья Ива-
новна, закутанная съ головы до ногъ, стала усаживаться
на дрожки, поддерживаемая лакеемъ Оедоромъ, у кото-
раго все лицо, отъ стужи ли, или отъ чего другого, было
покрыто синяками. Марья Петровна, стоявшая съ пору-
чицей - приккивалкой на крыльцѣ, готовилась уже спу-
ститься внизъ, чтобы въ послѣдній разъ поцѣювать до-
рогую сосѣдку, какъ въ это самое время, откуда ни возь-
мись, появился передъ нею староста. На лицѣ демьяна
не было и слѣда вчерашней гулянки; оно выражало однѣ
лишь тяжкія заботы.

— Что ты, Демьянъ? спросила помѣщца.

— Да къ вашей милости, матушка Марья Петровна,
отвѣчалъ онъ съ поклономъ, — вечоръ, матушка, прихо-
дилъ сюда хворый мужикъ, такъ вы его отослать при-
казали... Ну, слава Богу, сударыня, что отѣдались мы
отъ него... такую было обѣду заварилъ.

— Что такое? вымолвила съ безпокойствомъ старушка.

18

— 276 —

— Да что, матушка Марья Петровна, сюда пріѣхалъ
на мельницу мужикъ изъ Орѣшкова, сказывалъ, старика-
то вишь нашли у нихъ нынче къ разсвѣту, на межѣ,
мертваго... Пошли, говорить, ихніе ребята за кольями, а
онъ, сударыня, и лежитъ подлѣ самой-то межи, въ ка-
навкѣ, словно, говорить. живой... подлѣ него мѣшокъ,
шапка... сказывалъ мужикъ тотъ: къ нимъ и становой
вишь пріѣхалъ... така-то, говорить, обѣда завязалась...

Софья Цвановна всплеснула руками и подпрыгнула на
дрожкахъ; Марья Петровна прослезилась и подняла очи
къ неу: одна лишь поручица прослушала все это съ
обычнымъ своимъ хладнокровіемъ.

— Божія Матерь, св. Сергій угодникъ... Охъ! просто-
нала, наконецъ, Марья Петровна.

Головка ея тряслась сильнѣе обыкновеннаго, и теплія
благодарственныя слезы текли по изсохшимъ ея щекамъ.

— Вотъ то-то, произнесла ей сосѣдка, размахивая ру-
ками,— теперь, небось, сами, Марья Петровна, благода-
рите Бога, а вчера, помните ли? и слушать меня не хо-
тѣли... ну, не предупреждала ли я васъ, а? а вы еще
хотѣли оставить его у себя... ну, да слава Царю небес-
ному, что это дѣло такъ благополучно для васъ окончи-
лось, очень рада... Прощайте, душенька Марья Петровна,
благодарю за хлѣбъ за соль, да къ намъ въ Закуряево
скорѣй пріѣзжайте погадать въ карточки... Прощайте!..

И дрожки укатились, унося съ собой помѣщницу, добрую
мѣру картофеля и цѣлый коробъ новостей, которые Софья
Цвановна поспѣшить сообщить другой своей благодѣтель-
ницѣ, куда и приказываетъ немедля направить путь ры-
жему Степкѣ.

1847 г.

КАПЕЛЬМЕЙСТЕРЪ СУСЛИКОВЪ.

(ПОВСТВЕ.)

I.

Нѣсколько лет тому назадъ, городъ Б*** находился въ страшномъ волненіи. Одинъ изъ самыхъ богатыхъ обывателей этого города, Алкивіадъ Степанычъ Кулын-динъ, получилъ назвѣстіе, что одно довольно значительное лицо, приходящееся ему нѣсколько сродни, произдомъ остановится у него въ домѣ. Супруга Алкивіада Степа-ныча, Софья Криловна, тотчасъ же приказала заложить карету и поспѣшила сообщить новость пріятельницамъ; тѣ, разумѣется, точно такимъ же порядкомъ передали ее своимъ, а тѣ опять-таки своимъ. Самъ Алкивіадъ Степа-нычъ, не медля ни минуты, далъ знать о событии мѣст-ному начальству, которое, въ свою очередь, передало вѣсть женамъ, тѣ опять другимъ пріятельницамъ, такъ что въ самое короткое время весь городъ узналъ о не-ожиданной новости. Все засуетились. Со всѣхъ сторонъ показались озабоченныя лица; у мужчинъ заботливость эта, неизвѣстно почему, выразилась вдругъ значительнымъ пожиманіемъ бровей и обращеніемъ губъ въ трубу; у дамъ обозначилась она радостными улыбками и той суетли-востью, какая предвѣщаетъ всегда появленіе чего-нибудь необыкновеннаго, торжественнаго. Но не въ томъ дѣло; уже во всѣхъ концахъ города гремѣли коляски, рыдваны, дрожки, тарантасы, разлюли; многочисленные экипажи

- 278 -

направлялись, однакожъ, сколько извѣстно, премушен-
ственно къ двумъ только пунктамъ: тѣ, въ которыхъ
сидѣли мужчины, стремглавъ летѣли къ подъезду Алки-
віада Степаныча; другіе, занятые дамами, направились
къ голубому домику, украшенному надписью: „Госпожа
Трутру изъ Парижа, Modes“, съ прибавленіемъ внизу
русскими буквами: „Нувотé“. Не мѣшаетъ замѣтить, что
Софья Кириловна, въ разговорахъ съ пріятельницами,
намекнула вскользь о балѣ, который думаетъ дать ея
мужъ, въ честь дорогого родственника. Въ то время, когда
каждый занимался своимъ дѣломъ, мѣстное начальство
съѣзжалось къ Кuleshоннымъ, а жены осаждали г-жу
Трутру, городъ Б***, забытый всѣми, рѣшился показать,
что онъ не хуже другихъ и, въ случае надобности, мо-
жетъ точно такъ же пригладить свою будничную наруж-
ность и пощеголять передъ гостемъ: улицы вдругъ очи-
стились, обвалившіеся заборы отнеслись на задворья, до-
мостилась площадь, ворота окрасились свѣжею масляною
краской, и съ такою тщательностью, что даже не было
никакой возможности отогнать отъ нихъ собакъ, привле-
каемыхъ вѣроятно столько же искусствомъ маляра, сколько
необыкновенною свѣжестью колеровъ. Городъ Б***, укра-
сивъ, такимъ образомъ, свои главныя улицы (объ остальныхъ
онъ и не заботился), перещеголѣть даже многихъ обыват-
елей мужескаго пола, которые, несмотря на парадный
видъ, очень походили на вымоченныхъ курицъ. Появленіе
дорогого посвѣтителя возбуждало такое любопытство, что
одинъ толстенький, коротенький обыватель, съ крутымъ
брюшкомъ и круглою головой, помѣстился у самой заставы,
чтобы только преждѣе другихъ посмотреть ему въ лицо;
онъ то и дѣло щурилъ масляные свои гладки по на-
правленію къ большой дорогѣ, подымался на цыпочки и,
приложивъ жирную ладонь ко лобу, въ видѣ зонтика,
удвоивалъ вниманіе, каждый разъ, какъ въ той сторонѣ
показывалась пыль...

Пріѣздъ родственника Кuleshонъ подѣйствовавль,
однакожъ, сильнѣе всего на Николая Шлатоныча Саба-
нѣва. Лицо его отразило почти въ одно и то же время
всѣ разнохарактерныя выраженія, какія только неожи-
данная вѣсть могла разбросать на лица остальныхъ обы-
вателей города. Опъ то улыбался, то сердито хмурилъ
густыя свои бровь, то вдругъ опять самодовольная улыбка
полявлялась на гурахъ его; онъ расхаживалъ съ озабо-

— 279 —

ченнымъ видомъ взадъ и впередъ по кабинету, трепалъ
себя немилосерднѣйшимъ образомъ за высокіе воротнички
(въ то время носили еще высокіе воротнички), взьеро-
шивалъ волосы и радостно потомъ потиралъ руки. Ни-
колай Платонычъ, точно такъ же какъ пріятель его Алки-
віадъ Степанычъ,—обыватель города Б***, обыватель съ
достаткомъ, съ вѣсомъ. Сверхъ того, онъ былъ еще и
содержателемъ театра. Нечего упоминать, что полу-нищіе
антрепренеры, таскающіеся по ярмаркамъ и уѣздамъ съ
оборванною трупкою, такъ же походили на него, какъ
актеръ, представляющій Цезаря на сценѣ, похожъ на
настоящаго Цезаря. Николай Платонычъ не только не
имѣлъ въ виду гнусной корысти, но даже охотно жертво-
валъ каждый годъ изъ своего кармапа на улучшеніе и
содержаніе театра, который въ самомъ дѣлѣ представлялъ
всѣ совершенства, какихъ только можно ожидать въ про-
винціи. Особенно оркестръ обращалъ на себя вниманіе
г. Сабанѣева. Николай Платонычъ былъ самъ музыкантъ,
меломанъ въ душѣ и даже композиторъ по призванію,—
главная причина, заставившая его, какъ утверждали
многіе, взяться за управленіе театромъ. ¹Itò онъ такое
компонентъ, опредѣлить трудно, потому что кромѣ огром-
ной оперы, надъ которой трудился онъ неусыпно десять
лѣтъ сряду въ своемъ кабинетѣ, изъ-подъ пера его вышли
двѣ только пьесы, маршъ и русская пѣсня; но, во вся-
комъ случаѣ, избранное общество города Б*** очень хо-
рошо дѣлало, сохраняя высокое мнѣніе о его талантѣ и
музыкальныхъ познаніяхъ. Уже одна наружность Николая
Платоныча свидѣтельствовала если не совсемъ геніаль-
наго человѣка, то ужъ, конечно, натуру необыкновенную.
Маленькая, подвижная фигурка, какъ будто разбитая
когда-то вдребезги и склеенная потомъ неопытнымъ
мастеромъ, увѣнчивалась огромною головой, казавшеюся
втрое еще больше отъ сѣрыхъ, сухихъ волосъ, встрепан-
ныхъ самымъ неустовымъ образомъ; лицо Николая Пла-
тоныча, свойства желѣнаго, представляло одни только
глубокія впадины и выступы; между послѣдними особенно
отличались энергіческій носъ, загнутый клювомъ, и че-
тырехугольный подбородокъ, рѣдко выбранный; одну изъ
самыхъ рѣзкихъ особенностей композитора составляла
небрежность туалета. Николай Платонычъ находился
вѣчно въ какомъ-то волненіи: гладиншь—сѣлъ; не успѣшь
отвернуться—какъ уже быстро расхаживаетъ по комнатѣ,

— 280 —

покручивая головой, взъерошивая волосы и мурлыча что-то
подъ носъ. Сухощавые, но жилистые и крѣпкіе его члены
подергивались безпрерывно судорожными движеніями; онъ
никогда не оставался въ покой; взглянувъ на него, дѣй-
ствительно можно было повѣрить, что въ немъ, какъ
самъ онъ утверждалъ, сидѣла цѣлая дюжина огнедыша-
щихъ горъ. Николай Платонычъ говорилъ разбитымъ,
надорваннымъ голосомъ; но это потому, что онъ никакъ
не могъ побѣдить въ сѣбѣ горячку и спорить до упаду
съ встрѣчнымъ и поперечнымъ о музыкѣ и своихъ произ-
веденныхъ, несмотря на ежедневную клятву обращаться
съ такимъ предметомъ къ однѣмъ дамамъ. Г. Сабанѣевъ
не бѣтаетъ дамскаго общества; напротивъ того, присутствіе
прекраснаго пола какъ-то вдохновляетъ, воодушевляетъ
композитора; между женщинами и артистами существуетъ
уже издавна сродство: однѣ нѣжныя, мягкія души спо-
собны понимать другъ друга. Не всѣ, однакожъ, согла-
сятся съ этимъ: одна молоденькая дама не раздѣляла
общаго сочувствія къ Николаю Платонычу; она увѣряла
даже, будто русская пѣсня и маршъ знакомы ей еще съ
дѣтства и не принадлежать его генію; но это неспра-
ведливо, и Николай Платонычъ былъ въ правѣ продолж-
жать отзываться о ней дурно, несмотря на то, что уже
прошло много лѣтъ съ тѣхъ поръ, и молоденькая дама
успѣла съ того времени родить сына и опредѣлить его
въ пансіонъ; впрочемъ, дама была музыкантша: это объяс-
няетъ лучше другого ся вражду къ композитору. Пора,
однакожъ, объяснить, какимъ образомъ, при всѣхъ этихъ
обстоятельствахъ, повидимому, совершенно частныхъ, прі-
ѣздъ гостя такъ сильно могъ подѣствовать на директора
театра. Нѣсколько мѣсяцевъ до начала разсказа, въ гости-
ныхъ города Б*** распространился слухъ, что Николай
Платонычъ подводить къ концу свою оперу и рѣшился
паконецъ подарить Б*** общество пѣсколькими выдерж-
ками; но слухи, подтвержденные самимъ авторомъ, по-
чему-то не состоялись: слышно только было, что репе-
тици дѣлались каждый день, и оркестръ, управляемый
старымъ канцелярмейстеромъ Сусьиковымъ, проспекивалъ съ
утра до вечера въ театръ. Такъ продолжалось до тѣхъ
поръ, пока Алкинвіадъ Степанычъ не получилъ вѣсти о
прибытіи въ Б*** своего родственника. Нечего распро-
страняться о томъ, какъ обрадовался Николай Платонычъ
случаю, позволяющему показать постороннему лицу, да

— 281 —

еще значительному, театръ во всемъ его блескѣ; чтò же
въ самомъ дѣлѣ могло быть выгоднѣе для славы провин-
ціального театра выдержекъ изъ совершенно новой, ори-
гинальной оперы, написанной притомъ самимъ директо-
ромъ? Онъ распорядился отлично: изъ выдержекъ соста-
вился дѣлый дивертиссентъ, съ хорами, танцами и пѣ-
ніемъ. Судя по репетиціямъ, дивертиссентъ подавалъ
надежду пройти очень удовлетворительно. Съ этой сто-
роны Николай Платонычъ былъ совершенно спокоенъ.
Съ другой стороны (и что очень естественно), его тер-
зало то тревожное чувство, которое суждено испытывать
каждому артисту, выставляющему на судъ публики свое
произведение, даже и тогда, когда существуетъ твердая
увѣренность въ его успѣхѣ и достоинствѣ.

Въ такомъ-то неопредѣленномъ состояніи духа Николай
Платонычъ сѣлъ въ карету и поѣхалъ на репетицію.

## II.

Репетиція еще не начиналась. На слабо-освѣщенной
сценѣ толпилась уже почти вся труппа. Подлѣ оборван-
ныхъ кулисъ, на лавочке, изображающей лодку, сидѣло
пѣсколько женщинъ, вязавшихъ чулокъ; кое-гдѣ, въ по-
темкахъ, въ глубинѣ театра, между холстяными полосами,
представляющими швейцарскую лолину, слонялись изъ
угла въ уголъ хористы, актеры и статисты. На темномъ
этомъ полѣ четко обозначалась фигурка молоденькой су-
хощавой женщины, освѣщенная сбоку лампою; на ней
было коротенькое танцовальное платье; ухватившись
одною рукой за кулису, она мѣрно размахивала лѣвою
ногой и упражнялась въ батманахъ; неподалеку отъ ней
стоялъ, вывернувъ носки и приложивъ пятку къ пяткѣ,
человѣкѣ лѣтъ тридцати, коренастый, съ завитками на
головѣ, въ облой холстяной курткѣ и такихъ же панта-
лонахъ; онъ плавно разводилъ руками и, сгибая котѣни,
дѣлалъ п.п.е за п.п.е. Между ними, какъ маятникъ, ходилъ
взадъ и впередъ черезъ всю сцену толстый трагикъ труппы,
съ синеватымъ, отекшимъ лицомъ, посреди которого вы-
совывался носъ, похожіи на пузырекъ съ баканомъ; вся
краска съ широкаго лица его постепенно сходила къ этому
носу, который въ самомъ дѣлѣ былъ такъ красень, что,
казалось, какъ будто кровь всего тѣла устремилась туда
и разъ навсегда остановилась въ немъ. Заложивъ обѣ
рукіи за спину, закинувъ назадъ голову, онъ поминутно

— 282 —

останавливались, подымалъ опухшіе глаза свои къ холеста-
нымъ облакамъ, болтавшимся на потолкѣ, издавая разди-
рающія восклицанія, явно относившіяся къ роли, потому
что никто не обращалъ на нихъ вниманія. На переднемъ
иланѣ сцены, подлѣ темнаго оркестра, изъ котораго вы-
глядывали глянцовитыя лыгны и головы музыкантовъ,
ярко освѣщенныя сѣчками, прикрытыми колпаками, си-
дѣла на позлащепномъ картонномъ стулѣ примадонна
въ шлянѣ и бархатномъ бурнусѣ; подлѣ нея увивался
вертляный режиссеръ съ гладко-прилизанными волосами
и такою лоснящęюся физіономіей, какъ будто ее только
что вымазали постнымъ масломъ. Говоръ, шушканье и
хохотъ, слышавшіеся со всѣхъ сторонъ, перебивались
иногда бранью бородатыхъ мужниковъ, тащившихъ съ кри-
комъ и гамомъ лѣсъ или гору; иногда вся сцена, отъ
колосниковъ до присподней, наполнилась яростными, су-
хими раскатами грома, который машинистъ производилъ
въ движеніе ради проблем: съ другой стороны внезапно
раздавались удары молотковъ или слышался пронзитель-
ный свистъ искусственнаго вѣтра; были минуты, гдѣ весь
этотъ шумъ, смѣшиваясь съ говоромъ, пискомъ, визгомъ,
дополняемый звуками инструментовъ, которые настранвали
въ оркестрѣ, производилъ такую кутерьму, что прима-
донна затыкала уши и топала ногою, при чемъ режис-
серъ бѣгалъ по сценѣ, хлопалъ въ ладоши и кричалъ:
„Тише! тише!..“

Въ одну изъ такихъ минутъ послышалось другъ ши-
канье, и кто-то неистово крикнулъ изъ-за кулисъ:

— Николай Платонычъ! Николай Платонычъ!

Все разомъ смолкло.

— Позвать Суеликова! произнесъ почти въ то же время
разбитый, хрипальный голосъ, и содержатель театра, взъеро-
шивая себѣ волосы, торопившіво вошелъ на сцену.

Всѣ присутствующіе, кромѣ примадонны, повскакали
съ своихъ мѣстъ и поклонились.

— Здравствуйте, здравствуйте, говорилъ Николай Пла-
тонычъ, напрашиваясь прямо къ примадоннѣ, — здравствуйте,
Глафира Львовна. Ну, матушка, повости! Всѣ сюда, всѣ!
продолжалъ онъ, становясь спиною къ оркестру и нетер-
піливо махая рукою.— Горковенко, собрать всѣхъ ко мнѣ!

Режиссеръ засуетился; вмѣгъ трупна окружила Саба-
нѣва; даже коренастый господинъ, въ облой курточкѣ,
съ завитками на головѣ, пересталъ упражняться въ „п.піе“

— 283 —

и, помощью выборочныхъ, гусиныхъ ногъ своихъ, сталъ подбираться къ общей группѣ.

— Сегодня спектакля не будетъ, началъ содержатель театра, обращаясь, однакожъ, къ одной примадоннѣ, — завтра идетъ полный дивертиссементъ изъ моей оперы, тотъ самый, который мы репетировали: сначала третій нумеръ, потомъ хоръ Вятчей и Радимичей и русская арія Миловиды. (Тутъ онъ самодовольно покрутилъ головою, и, наклонившись къ Глафирѣ Львовнѣ, пошепталъ ей что-то на ухо). — Горковенко! выставить крупными буквами на завтрашней афишѣ имя Глафиры Львовны, да составить скорѣй афишу; пьесы оставь, какія были назначены; главное — надо успѣть еще разъ прорепетировать дивертиссементъ. Смотрите же, продолжалъ онъ, повертываясь наконецъ лицомъ къ группѣ, — не плошать у меня завтра. особенно ты, смотри! У-у-у!.. (Тутъ онъ съ нѣкоторою строгостью посмотрѣлъ на трагика съ пузыремъ бакана вмѣсто носа, который стоялъ потупя голову и глядѣлъ исподлобья). — А что жъ Сусликовъ? Горковенко, скоро ли?..

Горковенко метнулся за кулисы, но чуть было не шлепнулся со всего размаху, столкнувшись съ Сусликовымъ, который въ страшныхъ попыхахъ обѣжалъ на сцену. Это былъ человѣкъ лѣтъ пятидесятى, средняго росту, сухощавый, жиденький, кисленький, вида самаго кроткаго, смирнаго, отчасти немного даже глуповатаго; крошечное лицо его, усыпанное красными и спиними жилками, скорѣе склонялось книзу, чѣмъ закидывалось кверху; сѣренькие глаза, лишенные рѣсницъ, постоянно слезившіеся, заслонялись большими круглыми очками въ оловянной оправѣ, скрѣпленной кое-гдѣ черными нитками. Широкая лысина, сливающаяся непосредственно съ низенькимъ лбомъ и обнажавшая все темя, вплоть до того мѣста, гдѣ затылокъ упирался въ воротникъ сюртука, обрамлялась съ боковъ жиденькими пучечками сѣдныхъ волосъ, зачесывающихся Сусликовымъ на самую лысину справа налѣво. Одежду его составляли ветхій бумажный галстукъ, полосатый жилетъ, упорно подбравшійся къ подбородку, и классический длиннополый сюртукъ гороховаго цвѣта, сдѣлавшійся уже почему-то незбѣжной принадлежностью всѣхъ старыхъ театральныхъ музыкантовъ. Оправившись немного послѣ сшібки съ Горковенкой, Сусликовъ подбѣжалъ къ Сабанѣву и, сложивъ, по обыкновенію своему, обѣ ладони къ животу, согнулся въ-три-погибели.

— 284 —

— Куда это ты вечно забьешь, что тебя собаками
падо отыскивать? Гдѣ ты былъ до сихъ поръ? спросилъ
Николай Платонычъ, закидывая руки назадъ.

— Я-съ, пасчетъ... все... маленечко... Николай Плато-
нычъ, началъ было Сусликовъ, да замялся и окончилъ
оправдание новымъ поклономъ.

— Ну, ну, хорошо, хорошо, перебилъ содержатель
театра. — Все пьешь! заключилъ онъ, насупивъ брови. —
Завтра идетъ дивертиссементъ; чтобъ все у тебя было
исправно. Смотри, Сусликовъ: я знаю, кто тебя подби-
ваетъ, прибавилъ онъ, грозя пальцемъ трагику, который
тотчасъ же принялъ мрачный видъ, — все ли у тебя въ
оркестрѣ какъ сѣдуетъ, а?..

— Все-съ, возразилъ Сусликовъ, — вотъ только, Николай
Платонычъ, гобойчикъ развѣ...

— Что такое? живо перебилъ содержатель театра.

— Да захворалъ какъ словно маленечко...

— Что жъ ты мнѣ прежде не сказалъ этого? а? а? ну,
что жъ ты стоишь? надо поскорѣй дать знать Алкивіаду
Степанычу и просить, чтобъ онъ одолжилъ своего гобоиста
на завтра. — Куда? куда-а-а? погоди, послѣ, теперь надо
пройти дивертиссементъ... я самъ пошлю потомъ: ступай!
да живо настроить оркестръ!

Николай Платонычъ говорилъ „ты“ всѣмъ артистамъ
безъ различія; но тыканье его отнюдь не было грубо и
оскорбительно; напротивъ того, въ немъ заключалось что-
то нѣжное, отеческое, способное скорѣй размягчать, чѣмъ
оскорблять сердце того, къ кому оно относилось. Черезъ
и сколько минутъ лысина Суликова показалась посрединѣ
оркестра, и началась репетиція. Прежде всего пошла рус-
скал арія Миловиды, главная пьеса дивертиссемента.

— Тише! Сусликовъ, тише! кричала, топая ногами,
Глафира. Ільовна, когда не хватало у ней голоса, чтобы
покрыть весь оркестръ.

— Тише же, тише, вы! повторялъ примирительнымъ
тономъ авторъ, самодовольно проводя ладонью по воло-
самъ. — Тра, та, та, та!..

Тутъ онъ ударилъ въ тактъ ладошами, и, когда оркестръ
начиналъ играть, принимался снова расхаживать по сценѣ,
закинувъ назадъ руки.

— Громче, громче! Что это, я просто пѣть не могу!
Громче, говорить! отчаянно произносила примадонна каж-

— 285 —

дый разъ, какъ обрывалась у ней нота, и она чувствовала, что не дотинетъ ея до конца.

— Ну, громче же, громче! подхватывалъ композиторъ. Наступила очередь танцовщицы.

— Скорѣе! скорѣе! кричала она, опасаясь кончить пируэтъ прежде музыки,—скорѣй! Тише теперь, тише! продолжала она, становясь въ аттитюдъ, въ которомъ выгодно выказывались ея плечи.

Затѣмъ послѣдовала казацкая пляска, исполненная танцовщицей и тѣмъ самымъ господиномъ съ вывернутыми ногами и завитками на головѣ, который упражнялся въ „пліе“; потомъ дѣло дошло до комическаго танцора Розанцева, который долженъ былъ пройти свой знаменитый англійскій комическій на подъ названіемъ „horn pippe“; затѣмъ выступили впередъ хористы, и началась проба еще одной выдержки изъ оперы директора: хоръ Вятичей и Радимичей; но тутъ уже самъ авторъ принужденъ былъ нѣсколько разъ останавливать оркестръ, чтобы мылить капельмейстеру голову. Николай Платонычъ былъ, впрочемъ, очень доволенъ выполненіемъ своихъ выдержекъ, и если задавалъ Сусликову острастки, такъ единственно на томъ же основаніи, какъ одна баба, нѣжная мать, наказывала сына изъ убѣжденія, что побон-то для будущности пригодятся. Едва кончилась репетиція, появился Горковенко съ составленною афишею.

— Хорошо, сказалъ Николай Платонычъ, пробѣгая глазами. — А затѣмъ же въ драмѣ назначенъ Переславскій вмѣсто Мускатицкаго, а? Выставить опять Мускатицкаго, да впередъ не умничать!

— Никакъ нельзя-съ, отвѣчалъ Горковенко.

— Что такое? Какъ пельзя?

— Никакъ не управишься, Николай Платонычъ; Мускатицкій даже на сцену сойти не могъ, мы водой его отливали въ уборной, насилу очнулись-съ...

— Позвать его сюда, притащить, пьяницу! о-о-о!.. твердилъ Николай Платонычъ, быстро расхаживая по сценѣ.

Спустя минуту, привели перваго любовника трупны, Мускатицкаго, высокаго, худощаваго, какъ щенку, человѣка съ неимовѣрно длинными облобысыми волосами, пропитанными водою и прилипавшими къ его лицу и шеѣ; на немъ было жиденькое прорванное твиновое пальто, составлявшее, впрочемъ, всегдашній и вмѣстѣ съ тѣмъ единственный домашній гардеробъ перваго любовника.

— 286 —

Увидя передъ собою содержателя театра, Мускатицкій опустилъ глаза свои, тускlyе какъ у вареной рыбъ, и горько зарыдалъ, повторяя посреди всхлишываній, что его обидѣли.

— Спустить его подъ сцену, сказалъ Николай Плато-
нычъ Горковенкѣ, — да сю жъ минуту снять съ него са-
поги, чтобъ не убѣжалъ, а къ завтрашнему спектаклю
все-таки выставить его на афишѣ... Ступайте!..

Сдѣлавъ такое распоряженіе, Николай Платонычъ снаб-
дилъ еще кой-какими замѣчаніями артистовъ, пожалѣ
руку Глафирѣ Львовнѣ, далъ еще разъ поучительное на-
ставленіе Сусликову, мимоходомъ ногрозилъ трагику и,
взтерошивая себѣ волосы, покинулъ, наконецъ, театръ,
очень довольный своими выдержками. Вскорѣ сцена опу-
стѣла; остались одинъ только первый любовникъ Муска-
тицкій, котораго жалобные вопли глухо раздавались подъ
поломъ, да Сусликовъ, убравшій въ оркестрѣ ноты. На-
конецъ и капельмейстеръ вышелъ на подъѣздѣ. Яркій
солнечный свѣтъ такъ ошеломилъ его послѣ закулисныхъ
потемокъ, что онъ невольно ухватился за лицо руками,
при чемъ толстыя тетради нотъ, находившіяся у него
подъ-мышкою, шленнулись нà-земь. Сусликовъ проворно
раскрылъ глаза и, къ величайшему удивленію, увидѣлъ
въ нѣсколькихъ шагахъ отъ себя Анику Федоровича Гро-
милова, трагика трупны, того самаго, которому такъ часто
грозилъ директоръ. Закинувъ одинъ конецъ шинели за
плечо и драпируясь въ него наподобіе римскихъ трибу-
новъ, онъ мрачно глядѣлъ на афишу, возвѣщавшую о
представліи, только что отмѣненномъ директоромъ.
Шумъ упавшихъ нотъ заставилъ его оглянуться въ ту
сторону. Увидѣвъ капельмейстера, трагикъ подозвалъ его
къ себѣ величественнымъ жестомъ. Сусликовъ поспѣшно
подобралъ ноты и приблизился съ видомъ крайне оторо-
пѣвшаго человѣка.

— Сюда, Семенъ, сюда, ко мнѣ! закричалъ трагикъ, хватая его обними руками за воротникъ сюртука и дергая такъ сильно, что тотъ едва деркался на ногахъ. — Смотри (тутъ онъ указалъ ему на афишу), — видишь, опять она! опять ея имя напечатано выше моего, да еще крупными буквами! Тараторка проклятая! Ты слышалъ, какъ „онъ“ приказалъ Горковенкѣ напечатать ея имя еще повиднѣе... мало ей! Сюда ждутъ, вишь, важнаго человѣка, такъ боятся, чтобъ не пропустилъ ея... Чай, опять раздасть

— 287 —

„онъ“ цвѣтовъ да вѣнковъ своимъ людямъ, да ве.штъ имъ хлопать ей, чтò есть мочи... Глафира Цѣтошникова! Эка диковинка! я небось и постарше ея, всѣ первыя роли играю въ трагедіяхъ, драмахъ, мелодрамахъ, комедіяхъ, да не выставляютъ Громилова крупными буквами, не бро- саютъ вѣнковъ... Пмячко-то Громилова почище ея, Гро- милова всѣ театры видали, всѣ! Да ничего! пусть ее вы- ставляютъ, пусть! Громиловъ себя покажетъ! Громилову только обидно... „Но твердъ, изъ глазъ нѣтъ слезъ, изъ устъ не слышенъ стонъ!..“

Тутъ трагикъ оттолкнулъ далеко капельмейстера, ударилъ себя кулакомъ въ грудь и снова принялъ мрачный видъ.

— Охо-хошиньки, повторялъ Сусликовъ, обтиряя без- прерывно лобъ, лицо и лысину к.лѣтчатымъ дырявымъ платкомъ.

— Семенъ, дай понюшку! отрывисто сказалъ трагикъ.

Сусликовъ пошарилъ въ карманѣ, посріпѣлъ табакер- кою и поспѣшно подалъ ее Громилову.

— Да, будь у меня деньги, продолжалъ Аника Өедо- рычъ,— я бъ имъ показалъ, какъ понукать Громиловымъ, я бъ имъ... Семенъ! прибавилъ онъ, величественно махнувъ рукой, — ступай за мной!..

— Куда жъ это мы такъ пойдемъ-то, Аника Өедо- рычъ? вымолвилъ капельмейстеръ, боязливо оглядываясь на стороны.

— Ступай за мной! торжественно заключилъ трагикъ, направляясь прямо къ трактиру, котораго вывѣска, съ надписью „Trakteur“, блистала въ отдаленіи.

— Аника Өедорычъ, миленькій, постой, Аника Өедо- рычъ, погоди, чтò я скажу тебѣ... повторялъ Сусликовъ, стараясь всѣми силами удержать трагика за полы шинели.

— Ну, что?..

— Аника Өедорычъ... маленечко какъ будто ужъ поздно- ватенько... едва внятно произнесъ капельмейстеръ,—милый человѣкъ, погоди, чтò я тебѣ скажу... домой пора...

— Полно врать, ступай за мной!..

— Охъ... да что жъ она-то, Арина-то Минаевна-то...

— А, такъ ты опять сталъ бояться ея? сказалъ Гро- миловъ, презрительно оглядывая Сусликова съ головы до ногъ. — Гдѣ она? подай мнѣ ее сюда!.. Ахъ ты! что жъ ты, мужъ что ли? али нѣтъ? а? Она тебя бьетъ, а ты ея боишься... Ахъ ты, тряпка ты этакая... Семенъ! за мной... идемъ!..

— 288 —

Идемъ на путь, предназначенный славой!..

Идемъ!.. П кто жъ, Семенъ, велѣлъ тебя жениться на этакомъ уродѣ?.. Нѣтъ!..

Не Гименей тамъ былъ, Мегера тамъ была!..

Ступай за мной!..

Трагикъ держалъ Сусликова за рукавъ; Сусликовъ уже не противился и ковылялъ за нимъ какъ школьникъ, ко- тораго учитель поймалъ въ шалостяхъ и ведетъ сѣчь.

— Я тебя выучу, какъ бояться Арины Минаевны, по- вторилъ трагикъ, сжимая все крѣпче и крѣпче обшлагъ гороховаго сюртука,—ты у меня забудешь Арину Ми- наевну...

— Слабый человѣкъ, слабый человѣкъ, бормоталъ сквозь зубы капельмейстеръ,—охо... хошиньки... хохошиньки...

Наконецъ, они подошли къ трактиру.

— Ступай впередъ! сказалъ трагикъ, втакивая Сусли- кова въ двери, несмотря на всѣ усилия послѣдняго, упи- равшагося руками и ногами.

Четверть часа спустя, пріятели вышли изъ трактира и тутъ же на порогѣ разстались; путь каждаго изъ нихъ лежалъ въ противоположную сторону. Оставшись одинъ, Сусликовъ вздохнулъ свободнѣе и началъ оглядываться во всѣ стороны. Кругомъ все было тихо, нигдѣ живой души, и только глухое дребезжанье дрожекъ обывателей города В***, возвращавшихся, кто отъ Алкиніада Степаныча, кто отъ г-жи Трутру, раздавалось въ отдаленіи на главныхъ улицахъ. Капельмейстеръ приладилъ подъ-мышку ноты, обтеръ лицо и лысну, значительно раскраснѣвшился, по- томъ поскрипѣлъ табакеркою и, окинувъ еще разъ гла- зами площадь, направился неровнымъ, колыхливымъ ша- гомъ къ дому.

### III.

Если Сусликова прозвали тряпкой, и онъ въ самомъ дѣлѣ оправдывалъ такую ключку, изъ этого еще не слѣ- дуетъ, чтобы въ немъ не было природнаго дарованія, точно такъ же, какъ не слѣдуетъ и того, что дарованіе это наслѣдовалъ онъ отъ отца своего Игнатія Сусликова, игравшаго въ свое время на контрѣ-басѣ. Смѣло можно утверждать, что дарованіе, какое бы оно ни было, явленіе совершенно случайное въ родѣ Сусликовыхъ. Трудно сы- скать человѣка, который находился бы въ такихъ вра- ждебныхъ отношеніяхъ съ музыкою, какъ покойный Игна-

— 289 —

тій Сусликовъ, отецъ Семена Сусликова. Прежде чѣмъ сдѣлаться контръ-басистомъ, Игнатій Сусликовъ слылъ въ цѣломъ околоткѣ за самаго страстнаго охотника. Да вдругъ какъ-то его баринъ произнесъ: „въ контръ-басы!“ — и сталъ съ тѣхъ поръ Игнатій Сусликовъ контръ-басистомъ.

Но съ сыномъ Сусликова было совѣтмъ другое; замѣтивъ въ немъ созвала склонность къ музыкѣ (кто замѣтилъ и почему, незвѣстно), ему дали скрипку (почему именно скрипку, также незвѣстно) и принялись не на шутку учить музыкѣ. Отъ шестнадцати до двадцати пяти лѣтъ, его жизнь не обозначалась ровно ничѣмъ замѣчательнымъ, кромѣ развѣ, что изъ Сеньки онъ преобразовался въ Семена, изъ Семена въ Семена Игнатыча, да и то съ такою постепенностью, что право не стоитъ и упоминать объ этомъ. Когда умеръ отецъ его, онъ уже нерадно дѣлалъ piccato, а когда скончался хозяинъ оркестра, Сусликовъ состоялъ первойою скрипкою въ капелѣ. Онъ и еще три музыканта согласились тогда отправиться въ О*** попытать счастіе... Они дали концерть, но счастье ихъ обмануло, и скоро концертисты разсѣлись Богъ вѣсть куда, за исключеніемъ Сусликова, попавшаго въ оркестрѣ къ одному знатному барину. Икзнь Сусликова была бы самая счастливая, если объ онъ только сумѣлъ ею воспользоваться; капельмейстеръ этого оркестра, старикъ лѣтъ 80, по прозванью Матѣй Гусликовъ, припѣлъ его подъ свое покровительство; разумѣется, это досталось ему не даромъ. Не зпало, съ чего вспало на умъ Сусликову сочинить кадриль. Старый капельмейстеръ, узнавъ объ этомъ, взялъ кадриль и при первомъ торкственномъ случае разыгралъ ее передъ бариномъ. „Это что-то опять повенкое?“ сказалъ баринъ капельмейстеру,—„хорошо, хорошо, продолжай!“ Капельмейстеръ всталъ и, выразилъ на лицѣ своемъ добродушную улыбку, почтительно поклонился. Съ тѣхъ поръ, какъ только являлся торкственнымъ случай: именны, объ дѣ, съѣздѣ, старый капельмейстеръ поручалъ Сусликову паписать кадриль, матралуру монимаску, курантъ,—словомъ, все, что требовалось. Сусликовъ писалъ, баринъ хвалилъ, а старый капельмейстеръ кланялся съ обычною добродушною улыбкой. Справедливость трѣобала же, наконецъ, чтобы старый капельмейстеръ получалъ какое-нибудь вознаграждение за покровительство, оказываемое имъ молодому музыканту; смѣшно

Сочиненіа Д. В. Грагоровича. Т. І.

19

— 290 —

было возставать противъ этого; но грубой натурѣ Суликова не доступны были такія тонкія отношенія; онъ не замедлилъ отплатить благодѣтелю самою черною неблагодарностію. Разъ какъ-то Гусликовъ поручилъ Суликову нанимать экосезъ къ балу, пазначенному въ день именинѣ барина. Экосезъ былъ оконченъ съ умысломъ въ день самаго бала. Добродушный старикъ попросилъ Суликова сдѣлать пробу и заранѣе потиралъ себѣ руки. Но когда вечеромъ онъ взялъ смычокъ и оркестръ грянулъ экосезъ, всѣ присутствующіе разразились такимъ ненстовымъ хотомъ, какого вѣрио не слышно было со временъ богатырскихъ. Вмѣсто экосеза Суликовъ нарочно паплецъ такую белиберду, такъ перепуталъ звуки инструментовъ, что самъ, наконецъ, не выдержалъ и покатился со смѣху подъ самымъ носомъ своего благодѣтеля. Но шутка стоила ему дорого. Гусликовъ такъ возненавидѣлъ Суликова, что принялся гнать его безнощадно; музыканты, подчиненные Гусликову, движимые чувствомъ справедливаго негодования къ неблагодарному, начали вторить своему капельмейстеру; Суликова гнали, гнали, и такъ гнали, что опъ долженъ былъ искать себѣ другого мѣста. Но Суликовъ родился подъ счастливою звѣздою. Онъ вскорѣ попалъ въ оркестръ одного довольно значительнаго провинціального театра. Въ этомъ театрѣ, однакожъ, какъ на зло, всѣ капельмейстеры и даже музыканты были композиторы, и уже достаточно было имъ узнать, что новый собрать сочинилъ матрадуру, чтобы не дать ему ходу и сбыть его какъ можно скорѣе съ рукъ. Такъ и случилось. Суликову пришлось плохо, депетъ ни гроша; онъ уже задумывалъ было покончить съ музыкою навсегда, да къ счастію выручилъ содержатель другого театра, пріхавшій вербовать свѣкую трунну. Дѣло сладилось скоро, и Суликовъ отправился съ нимъ въ качествѣ первой скрипки и капельмейстера. Несмотря на непостоянство и шаткость провинціальныхъ театровъ вообще, Суликовъ ухитрился, однакожъ, такъ, что провелъ на своемъ мѣстѣ нѣ сколько лѣтъ сріду съ самымъ невозмутинымъ спокойствіемъ. На сороковомъ году отъ рождения (эпоха, въ которую пачалъ онъ посить очки и завелъ табакерку со скрипомъ) счастье стало сильно измѣнять ему. Это обстоятельство значительно подѣствовало на капельмейстера; привыкнувъ опираться весь свой вѣкъ на фортуну, какъ на костыль, онъ вдругъ ослаѣлъ какъ ребенка, смиреніе, кротость и уступчи-

— 291 —

вость сдѣлались отличительными чертами его характера. Онъ вдался въ чудачество и, что всего хуже, не только не умѣлъ поддержать къ себѣ уваженія товарищей, но даже заслужилъ отъ нихъ названіе „плюгаваго капельмейстера", — кличка, оставшаяся за нимъ вплоть до той минуты, когда бросили послѣднюю горсть земли въ его могилу.

Никто, разумѣется, не понималъ настоящей причины, внесено измѣнившей капельмейстера; всякій объяснялъ ее по-своему. Причина заключалась въ следующемъ: Сусликовъ нанималъ квартиру у одной бездѣтной вдовы одного провинціального трагика; вдова эта, олицетворявшая какъ нельзя лучше всѣмъ извѣстную Бобелину и не уступавшая въ энергіи и силѣ духа сказочной героинѣ, воспользовалась могучими своими качествами, чтобы взять въ руки Сусликова, и дѣлала изъ него по произволу то верхъ, то подкладку. Ослабѣвшій Сусликовъ боялся ея какъ огня и съ каждымъ днемъ поддавался ей сильнѣе и сильнѣе. Такая покорность объясняется только вліяніемъ боа на птицу или животное: боа пользуется общкновенно своимъ вліяніемъ и поглощаетъ свою жертву; энергическая хозяйка Сусликова поступила иначе: она вышла за него замужъ. Какъ рѣшился Сусликовъ на такой отважный поступокъ, объяснить трудно. Со стороны выгодъ какихъ-нибудь не представлялось ему ровно ничего. Онъ жилъ у ней нѣсколько лѣтъ сряду жильцомъ самымъ горемычнымъ,—женившись, остался неизмѣпно въ положеніи того же самаго жильца, въ той же самой комнатѣ, подъ тѣмъ же строгимъ надзоромъ Арины Минаевны; а, впрочемъ, Богъ его знаетъ, разныя бываютъ причины, почему иногда люди женятся; я зналъ, напримѣръ, одного человека, женившагося потому только, что его крайне соблазнилъ парадный объдъ, который долженъ былъ провождать свадьбу; мысль быть распорядителемъ на томъ объдѣ, перешмѣ лицомъ—словомъ, играть роль, заставила его закрыть глаза на пятидесятитѣтнюю певѣсту; другой сочетался бракомъ вслѣдствіе купленной имъ по оказіи за дешевую цѣну двухспільной кровати.

Что жъ касается до Арины Минаевны, цѣль ея очевидна: Семенъ Испатьичъ получалъ четыреста рублей ассигнаціями въ годъ, и хотя она и прежѣе еще, до свадьбы, распоряжалась этими деньгами какъ хотѣла, но все-таки пріятнѣе было ей глядѣть на нихъ какъ на за-

19*

— 292 —

конпую, неотъемлемую собственность. „Ну, а какъ сго-
нять его вонъ — думала предусмотрительная Арина Ми-
наевна, — какъ обанкуртится содержатель театра, опъ
съѣдетъ съ квартиры, поступитъ на другое мѣсто, я-то
что тогда?“ Арина Минаевна имѣла права болѣе, чѣмъ
какая-нибудь другал женщина, искать положительнаго
обезчеченія; покойный трагикъ оставилъ всего - на - все
три цѣлковыхъ долгу въ трактирѣ, которые въ свое время
стоили ей много слезъ и горя. Арина Минаевна проба-
влалась кой-какъ свои трудами: то уладитъ свадебку
честную, то съѣздить къ благодѣтельнымъ помѣщцамъ
уѣзда попросить бѣдной вдовѣ на бѣдность; да вѣдь го-
рекъ такой хлѣбъ; хорошо еще если подадутъ его; слу-
чалось понадать и на жесткое, каменное сердце; пріѣдеть
къ помѣщцѣ и плачетъ-то надъ нею, заливается, и жа-
лѣдеть-то ее всячески, и хвалить-то, да съ тѣмъ и уѣдеть,
всѣ труды пропали... вотъ это-то каково?..

Чтобы окончательно оправдать Арину Минаевну, стоить
только сказаты, что она не обманулась, и предусмотри-
тельность ея вовсе была не лишняя. Не прошло и года
послѣ ея брака, какъ содержатель театра действительно
обанкрутился и Сусликовъ лишился своего мѣста. Арина
Минаевна тотчасъ же запаслась рекомендательными шись-
мами, взвалила домашній скарбъ и мужа на подводу и
поѣхала въ другую губернію. Она бѣгала, хлопотала, пла-
калась, забѣгала и кончила все-таки тѣмъ, что нашла
Семену Игнатичу мѣсто въ другомъ театрѣ. Тутъ только
попятъ Сусликовъ, что Арина Минаевна ему необходима,
и уже съ той минуты окончательно покорился ей во всемъ.
Такимъ образомъ провели они нѣсколько лѣтъ, таскаясь
изъ театра въ театръ, пока, паконецъ, Арина Минаевна
не заѣхала со своею подводою, рухладью и мужемъ въ
городъ В**, гдѣ и опредѣлила послѣдняго къ Николаю
Платонычу. Никогда еще положеніе Сусликова не было
такъ благополучно обставлено. Даже то, что причиняло
обыкновенныя невзгоды канцелярмейстеру, именно способ-
ность сочинить на скорую руку матрадуру или монимаску,
обратилось за дѣсь ему въ пользу. Николай Платонычъ осо-
бенно благоволилъ къ нему. Расположеніе это приняло
вскорѣ такие широкіе размѣры, что композиторъ строжай-
ше запретилъ Сусликову обнаруживать кому бы то ни
было о своей авторской способности, онасаясь вѣролтно,
чтобы подобное известіе не вооружило противъ него дру-

— 293 —

тихъ музыкантовъ города В***, какъ нарочно, людей са-
мыхъ завистливыхъ и самолюбивыхъ. Вотъ именно около
этого-то времени и появились въ свѣтъ выдержки изъ
оперы Николая Платоныча (это приводится здѣсь исключ-
ительно для исторической вѣрности). Впрочемъ, что жъ
скрывать: Николай Платонычъ, пожалуй, если хотите, и
прибѣгалъ иногда къ помощи Сусликова; но нужно опять
припять въ соображеніе, какъ это дѣлалось: „Позвать Сус-
ликова!“ крикнетъ обыкновенно содержатель театра. При-
детъ Сусликовъ. „Ну, братъ,— говорить ему Николай Пла-
тонычъ покровительственнымъ тономъ (замѣтьте, покро-
вительственнымъ, а отнюдь не повелительнымъ),—подойди
сюда, а вотъ я опять написалъ кое-что... а?.. возьми-ка
да перепинши... у меня, ты знаешь, рука перазборчива;
перепинши же, да смотри не дай маху, не ошибись... пу,
понимашь... если встрѣтишь тамъ какой-нибудь промахъ
или пропускъ — такъ поправь; всего не досмотришь: да
смотри, никому не говорить, что, молъ, Николай Плато-
нычъ написалъ новую пьесу: я держу это покуда въ се-
крѣтѣ; ступай!“ Сусликовъ прикладывалъ по обыкновенію
обѣ ладони къ животу, низько кланялся, бралъ ноты и
шелѣ домой, очень довольный ласкою и милостями г. Са-
банѣева. При всемъ томъ, онъ сумѣлъ таки насолить себѣ.
Ни съ того, ни съ сего, связался онъ съ Аникою Федо-
рычемъ Громиловымъ, извѣстнымъ трагикомъ и еще бо-
лѣе извѣстнымъ пьянчужкой. Самъ нечистый, казалось,
завидуя его счастью, патоликнулъ его на этого безшабаш-
наго человѣка. Ужъ одно то, что дурной примѣръ па-
тубо дѣйствовавшій на старика; но, принявъ еще въ рас-
четѣ его робость и слабость, сообщество съ Громиловымъ
легко могло погубить окончательно капельмейстера. Дѣло
шло, однакожъ, до сихъ поръ довольно ладно; Николай
Платонычъ глядѣлъ на проказы капельмейстера сквозь
пальцы, Сусликовъ былъ счастливъ и доволенъ и вѣ-
ролтно прожилъ бы въ такомъ завидномъ состояніи до
глубочайшей старости, если бъ не случилось одного обстоя-
тельства, которое сразу подкосило все его существованіе.

IV.

Приближались къ дому, съренькой лачужкѣ о двухъ ок-
нахъ и крылечкѣ, выглядывающихъ на улицу и пяти-
шихся недоброжелательно другъ отъ друга, Сусликовъ
вытянулъ впередъ шею и, повернувшись несколько боч-

— 294 —

комъ, сталъ прислушиваться; такимъ образомъ добрался онъ до самыхъ оконъ, осторожно заглянулъ въ каждое изъ нихъ и, наконецъ, юркнулъ въ сѣни. Повсюду царствовала мертваи тишина, прерываемая только жужжаниемъ мухъ. Сусликовъ болдо вступилъ въ слѣдующую комнату, но въ ту же минуту отшатнулся въ уголъ и сталъ какъ вкопанный: на постели, заваленной пуховиками и перинами, лежала Арина Минаевна. Огромное ея туловище, закутанное въ черный коленкоровый капотъ, почти исчезало въ перинахъ; одинъ лишь ноги, запрятанныя въ сѣрые шерстяные чулки, дачголова съ черными встрепанными волосами, прикрытыми чернымъ же чепчикомъ, выглядывали наружу. Въ комнатѣ стояла жара нестерпимая: два окна на дворъ были заколочены наглухо, несмотря на знойное лѣто. Арина Минаевна тяжело дышала, и по широкому, красному лицу ея струились ручьи, какъ по самовару, когда утекаетъ кипящая въ немъ лода. Семенъ Игнатьичъ вскорѣ, однако, оправился; подогнувъ колѣни и съежившись въ три погибели, онъ началъ подбираться на цыпочкахъ къ двери, останавливаясь при каждомъ скрипѣ и шорохѣ и не упуская изъ виду несмѣтныхъ полчицѣ мухъ, осаждавшихъ лицо Арины Минаевны такъ же усердно, какъ морскія птицы спинку кита, случайно высунувшуюся изъ воды. Сусликовъ пробрался, наконецъ, въ кухню; но тутъ онъ уже смѣлѣе подошелъ къ сундуку, на которомъ спала кухарка.

— Дарьюшка, Дарьюшка, шепталъ Сусликовъ, толкая ее летонько подъ бокъ, — вставай, голубушка... вставай!..

— Асинька?.. о! о! о!.. а! да это ты, кормилецъ, вымолвила Дарья, сбрасывая босыя ноги на полъ и принималсь тереть глаза, или „кукситься“, какъ выражаются въ простонародьи,—ахъ мой касатикъ, рожоный ты мой, что жъ тебя, чай покушать небось надыть?..

— Да, Дарьюшка... я нынче еще не объдалъ... поѣсть бы маленько чего-нибудь...

— Охъ ты, болѣзный ты мой, умался, чай, на службу-то на своей... что жъ бы тебя таково... Арина-то Минаевна почитай что сама все поѣла... ужъ такъ-то, касатикъ ты мой, осерчала сегодня...

Сусликовъ проворно оглянулся назадъ.

— А мнѣ бы чего-нибудь кисленькаго... вымолвилъ онъ, бросая еще разъ украдкою глаза къ двери.

— Охъ. ты, рожоный ты мой... да кисленькаго-то ка-

— 295 —

жись, у насъ пѣтути... киселику нынче не готовили, а вотъ огурчики соленые да похлебочка осталась... покушай на здоровье.

— Ничего, Дарьюшка, ты только потихонечку; все равно, жай хоть солененькаго... да только потихохоньку, не буди...

— Охъ, ты, рожоный, ненаглядный ты мой, твердила Дарья, роясь въ темномъ шкану, наполненномъ мухами, какъ улей пчелами.— А вотъ и пирожка съ капусткой нашла... сейчасъ соберу на столъ. Ты, чай, здѣсь въ кухонкѣ покушаешь?..

— Здѣсь, все равно, сказалъ Сусликовъ, снимая сюртукъ и усаживалась къ окну противъ березового доцатаго стола.

Нужно замѣтить, что хозяйственная часть въ домѣ Сусликова находилась въ крайнемъ запустѣніи и безпорядкѣ. Арина Минаевна, проживавшая день-деньской у благодѣтельницъ или бѣгавшая по дѣламъ сватовства, не имѣла времени заняться этимъ предметомъ. Все было поручено старой Дарьѣ, простой деревенской бабусѣ, поступившей къ ней въ батрачки за два съ полтиной въ годъ и спавшей рѣшительно съ утра до вечера на своемъ сундукѣ.

— Рожоный ты мой, да ты хошь пирожка-то еще покушай, говорила Дарья, нарѣзывая ломоть за ломтемъ,— чай голоденъ, болѣзный ты мой...

— Нѣтъ, спасибо, а вотъ кабы теперь кваску бы Дарьюшка, произнесъ Сусликовъ, когда все уже исчезло со стола (старикъ любилъ плотно покушать), и онъ уже готовился снять очки, чтобы всхраннуть часочекъ, какъ вдругъ въ сосѣдней комнатѣ поспышался громкій кашель и вслѣдъ за тѣмъ раздались по всему дому шаги Арины Минаевны. Дарья и Сусликовъ заметались какъ угорѣлые; посѣдній кинулся къ двери, но въ ту самую минуту на порогѣ показалась Арина Минаевна, и онъ остался пригожденнымъ къ полу, съ открытымъ ртомъ, въ которомъ виднѣлся еще кусокъ пирогъ.

— Что вы здѣсь дѣлаете, а? прохрипѣла Арина Минаевна, быстро окидывая заспанными глазами кухню.— Гдѣ ты по сю пору шлялся, а? присовокупила она, мгновенно обращаясь къ мужу и сердито хмуря густыя съ просѣдью брови.

— Ей-Богу... а вотъ же ей-Богу... Арина Минаевна, былъ на ренетиціи... отвѣчалъ Сусликовъ съ увѣренностью, разводя руками, но такъ однакожъ, чтобы, въ случаѣ надобности, защитить ими свою лысипу.

— 296 —

— Врешь, врешь, круто перебила жена, — я давно встрѣтаła этого поганца Горковенку... ты опять шлялся, а? прибавила она, дѣлая шагъ впередъ.

— Ужъ я ли, я ли шляюсь, Арина Минаевна, произпесь Суликовъ, забивался въ уголъ и стараясь принять видъ самого ничтожнаго, незначительнаго существа.

— Онять ты у меня по трактирамъ пошелъ! продолжала Арина Минаевна.—Ногоди же, разбойникъ ты этой... вотъ я тебя покажу...

— А вотъ же, ей-Богу, не былъ... ей-Богу, сказалъ супругъ, высовываясь изъ угла,—отсохни руки и поги, коли былъ... Грѣшно тебя, Арина Минаевна, Бога ты не боишься... (Тутъ Суликовъ быстро подогнуłъ колѣни, прикрылъ лысину обими руками и окончательно исчезъ за душегрѣйкою Дарьи, болтавшеся на гвоздикѣ).

— Ужъ попадлись только въ руки этотъ плутъ Громиловъ, окаянный, разбойникъ этакой... я ему покажу, какъ подобывать людей да водить по трактирамъ!..

— Ей-Богу, Арина Минаевна, не былъ, повторялъ Суликовъ, высовывая наять голову,— маковой росинки во рту не было...

Арина Минаевна была въ тотъ день очень не въ-духѣ. Во-первыхъ, купецъ Рыжиковъ, которому она сватала дочь купца Севрюгина, повздорилъ съ отцомъ невѣсты за роспись приданаго, требуя отъ него настoятельно лисьей шубы, означенной въ росписи, и отъ которой Севрюгинъ начиналъ отнѣкиваться,— свадьба разошлась, и складовательно труды свахи пропали задаромъ; во-вторыхъ, Арина Минаевна, забѣжавшая послѣ такой неудачи къ одной молоденькой дамѣ, провела битыхъ три часа, восхищалась ея красотою и платѣемъ, только что принесеннымъ отъ г-жи Трутру для бала, назначеннаго въ честь гостя Кудышечныхъ, не получить за то ровно никакого вознаграждения. Арина Минаевна осталась безъ гроша, и это обстоятельство тѣмъ болѣе возбуждало въ пей желѣчъ, что до получения мужинахъ жаловыя надо было ждать цѣлый мѣсяцъ. Куда дѣвала Арина Минаевна столько денегъ, не извѣстно. Не знаю также, до чего возросло бы неудовольствіе грозной супруги, если бы не раздался въ сѣняхъ стукъ и вслѣдъ за пимъ не послышался голосъ: „Кто здѣсь?.. дома, что ли?...“

Въ дверяхъ показалась долговязая фигура съ сѣрыми глазами, въ сѣрой фуражкѣ и сѣрой линвейной шинели

— 297 —

съ краснымъ стоячимъ воротникомъ и такими же красными
полосами на капюшонѣ.

— Чего вамъ надо? спросила наотрѣзъ Арина Ми-
наевна.

— А надо, что Алкивіадъ Степанычъ Кулыпдинъ тре-
буетъ къ себѣ музыканта, чтò при театрѣ.

— Зачѣмъ?

— Вотъ еще зачѣмъ? а я почему знаю зачѣмъ? тре-
буетъ, приказалъ позвать, то-есть, чтобъ сейчасъ же шелъ,
нужно очень скоро...

— Скажите, батюшка, сю молъ минуту придетъ, отвѣ-
чала Арина Минаевна, бросаясь вношахъ къ мужу, —
сю минуту... Что жъ ты, чушка ты этакая, копаешься?
ворчала она, подталкивая Сусликова, который схватывался
за лысину и подгибать колѣни каждый разъ, какъ только
супруга прибликалась. — Ступай скорѣй! А ты, разни,
чего бурколы-то свои глупые кажешь? потри ему сапоги.
Ну, ну, скорѣй! неравно еще помощь какую оказать хо-
четъ тебя, дураку... а коли за чѣмъ другимъ зоветъ, такъ
самъ проси у него... ну, ступай! ступай!..

Черезъ нѣ сколько минутъ Сусликовъ ковылялъ по улицѣ,
провожаемый глазами Дарьи, которая стояла на крылечкѣ
и, скрестивъ руки на кругую грудь свою, поторяла жа-
лобнымъ голосомъ: „ахъ ты, рожоный, болѣзный ты мой,
и отдохнуть-то тебя, сердешному, не дадутъ... непагляд-
ный соколикъ!“

Вскорѣ Сусликовъ очутился подлѣ дома Алкивіада Сте-
паныча Кулыдина и не замедлилъ войти въ переднюю.
Въ передней толкалось множество лакеевъ; тутъ паходи-
лись вселаго рода люди. Но Сусликовъ не оторопѣлъ,
какъ нужно было ожидать: онъ поспѣшно покринѣлъ та-
бакеркою и учтиво предложилъ каждому изъ нихъ по-
нюшку. Тонкая политичность капельмейстера, разумѣется,
не могла пройти даромъ въ такомъ образованномъ обществѣ;
кто-то изъ нихъ взялся даже доложить о немъ барину.

Когда Сусликовъ вошелъ въ залу, его чуть не сшибли
съ ногъ шутъ и шутовка, и, п, правильнѣ сказать, ду-
ракъ и дура, выпрыгнувшіе неожиданно изъ-за двери и
принявшіеся трепать его за полы сюртука. Капельмей-
стеръ согнулъ уже колѣни и прикрылъ руками лысину,
какъ передъ Ариной Минаевной, но дѣло вскорѣ объяс-
нилось: шутъ и шутовка потребовали табаку. Сусликовъ
поскрипѣлъ табакеркою и поспѣшилъ исполнить ихъ прось-

— 298 —

бу. Тогда дура, наряженная въ бѣлый суконный балахонъ, испещренный красными кругами, треугольниками и фигурками, побѣжала впередъ, какъ бы расчищая дорогу, а дуракъ, приподнявъ свой халатъ изъ цвѣтныхъ лоскутовъ, пустился плисать вокругъ Сусликова, ударяя при каждомъ колѣнцѣ пяткою въ полъ и напѣвая въ тактъ:

Чижицъ, чижицъ, гдѣ ты былъ?

На Фонтанкѣ воду пилъ и т. д.

Сусликовъ вступилъ въ кабинетъ, сопровождаемый ими.

— Василиса пришла! произнесла дура, вытягивалась передъ бариномъ и дѣлая самую серьезною мину, какъ будто докладывало о воедніемъ.

— Пошла, пошла, фефелка, пошла, дура, сказалъ съ добродушною улыбкою Алкивіадъ Степанычъ.—Здравствуй Сусликовъ; подойди сюда, милый мой...

Алкивіадъ Степанычъ, человекъ высокаго роста, худощавый, пріятной наружности, въ золотыхъ очкахъ, съ мягкими рѣдкими черными волосами, но такъ гладко прилизанными, что можно было безъ большого затрудненія пересчитать всѣ выступы и впадины на его черепѣ, чтo, безъ сомнѣнія, доставило бы большое удовольствіе не только Галлю, но и вообще вслѣдому другому френологу. Алкивіадъ Степанычъ изъяснется мягко и плавно; въ его голосѣ есть что-то такое, невольно располагающее въ его пользу.

— А я вотъ зачѣмъ позвалъ тебя, милый мой, началъ опъ.—Я ожидаю съ минуты на минуту своего родственника... завтра у мени балъ... Пошелъ прочь, Эська, пошелъ, дуракъ, присовокупилъ опъ, обращаясь къ шуту, который, просунувъ рыжую, выстриженную въ кружокъ голову, подъ руку Сусликова, показалъ ему языкъ, чтo крайне смутило капельмейстера.—Да, такъ у меня завтра балъ... Можешь ли ты, милый мой, написать мпѣ польскій?

— Какъ же, сударь... только бы Николай Платонычъ... отвѣчалъ переминались капельмейстеръ.

Но тутъ Эська схватилъ Сусликова за плечи и, повертивая имъ какъ волчкомъ, запѣлъ съ приплясомъ:

(Ой котокъ, котокъ, котокъ,

Что ж ты ходишь безъ чулокъ...

— Пошелъ прочь, Эська! экой дуракъ! пошелъ вонъ! Фефела! прогони своего жениха... пошли въ залу... Ну, какъ ты можешь написать мнѣ къ завтраму польскій?

— 299 —

— Какъ же, можно-съ... вотъ только развѣ Николай Платонычъ... повторилъ Сусликовъ.

— Знаю, знаю, перебилъ Алкивіадъ Степанычъ, — да опъ и безъ того очень занятъ, ему некогда... я нарочно не просилъ Николая Платоныча, онъ бы не отказалъ миѣ; да видишь ли, дѣло къ спѣху, а я слышалъ, у тебя къ этому большой навыкъ; главное, чтобъ поспѣло къ завтраму вечеру; такъ можешь ли взять на себя такую работу?

— Можно сударь... если ваша милость...

— И къ завтраму будетъ готово?

— Какъ же, сударь.

— Навѣрное?

— Слушаю-съ; можно даже къ вечеру, если угодно, и репетичку сдѣлать.

— И прекрасно! ну, а ужъ ты мною останешься доволенъ.

Сусликовъ приложилъ руки къ животу, поклонился и повернулся, чтобы выйти.

— Ногоди, милый мой, сказалъ Алкивіадъ Степанычъ, удерживая его за руку, — я позабылъ сказать тебе, что все это должно оставаться въ тайнѣ до завтрашняго вечеря, чтобы пикто не зналъ объ этомъ; это сюрризъ... слышишь?.. Устрой такъ, чтобы даже музыканты до репетиціи не знали.

— Слушаю-съ...

— Ну, хорошо, милый мой, принимайся сейчасъ же за работу, чтобъ не опоздать, — это главное; ступай, милый мой, прощай!

Сусликовъ вышелъ въ залу, но опять-таки попалъ въ руки Фефелы и Эськи, которые, вмѣсто ласкъ, принялись на этотъ разъ преслѣдовать его съ гикомъ и визгомъ вплоть до самой передней. Наконецъ капельмейстеръ выбрался на улицу.

— Ну, что, зачѣмъ тебя призывали? спросила Арина Минаевна, выбѣгая къ нему навстрѣчу.

— А насчетъ музыкантовъ, отвѣчалъ запинаясь Сусликовъ, — завтра, вишь, балъ тамъ, просилъ поуправиться съ оркестромъ.

— Что-жъ онъ тебя далъ?

— Посулилъ, Арина Минаевна; говорить: не забуду, доволенъ останешься.

— А тебя бы, дураку, попросить да поклониться.

— Не смѣлъ, Арина Минаевна.

— 300 —

— Э, дуракъ, дуракъ! пу, что—чай, при тебе небось говорили—что сказывали, а? ждутъ, чай, гостя?..

— Ништо, Арина Минаевна, ждутъ—таки.

— Ну, а въ домъ ничего не видаль? чай, суматоха идетъ, а?

— Два какіе-то, ништо, Арина Минаевна, такъ-то прыскаютъ.

— Какіе два?

— Скоморошенные, какьись, какіе-то...

— Эхъ, ты, дуракъ, дуракъ!

Арина Минаевна поспѣшно набросила на плечи траурный платокъ и побѣжала со двора. Сусликовъ снялъ сюртукъ, приладился къ оку, поставилъ черпильницу, нотную бумагу, и вскорѣ весь домикъ наполнился визжаніемъ скрипки, прерываемымъ иногда скрипомъ пера, которымъ Сусликовъ довольно быстро водилъ по бумагѣ, выставляя крючки и закавычки. Дарья, любившая засыпать подъ шумокъ скрипки своего болѣнаго хозяина, приподымалась однакожъ довольно часто съ своего сундука и, отворивъ осторожно дверь, произносила вполголоса, жалобно качая головою:

— Рожоный ты мой... Охъ, болѣзный, соколикъ ты нашъ, винь, какъ умаялся, касатикъ, и вздохнути-то тѣс' не дадутъ, моему батюшкѣ...

Проговоривъ все это, она снова запирала дверь и отправлялась на сундукъ.

Сусликову тѣмъ болѣе удобно было заниматься, что жена не почевала дома. Арина Минаевна провела ночь у одной вдовы, оплакивавшей мужа, скошавшагося десять лѣтъ тому назадъ, и единственное утѣшение которой составляла старая моська, кормимая пилиолями изъ преснаго тѣста, парочно для нея изготовляемыми.

Весь следующій день прошелъ для Сусликова въ занятияхъ. Онъ не отрывался отъ своего дѣла ни на минуту; онъ не замѣтилъ даже, какъ мимо его окопъ пролетали дрожки и линейки, не обратилъ ни малѣшаго вниманія на общую городскую суматоху, возвѣщавшую о пріѣздѣ ожидаемаго гостя въ городъ Б**. Къ вечеру только, часу въ четвертомъ, капельмейстеръ вышелъ изъ дому, неся подъ полою только что оконченный польскій. Все прошло какъ нельзя лучше; Алкивадъ Степанычъ остался до того доволенъ музыкою Сусликова, что тутъ же вынулъ изъ бумажника двѣ обленкія и подалъ ихъ ка-

— 301 —

пельмейстеру, подтвердивъ ему явиться тотчасъ же по
окончаніи спектакля на балъ для управленія оркестромъ
и польскимъ.

V.

Зала театра была полнешенька. Все, чтo слыло въ го-
родъ лучшимъ, собралось сюда въ тотъ знаменитый во-
черъ. Даже въ мѣстахъ за креслами и въ рапкѣ сидѣли
не бѣдняки. Первые ряды были заняты мѣстнымъ началь-
ствомъ и ремонтерами, тамошними театралами. Нечего
упоминать, что избранная публика съѣхалась не для
какихъ-нибудь драмъ или водевлей, которыхъ всѣ болѣе
или мѣнѣе видѣли нѣсколько разъ; даже самый дивер-
тиссементъ Николая Платоныча служилъ, кажется, однимъ
только предлогомъ. Всеобщее вниманіе исключительно
обращалось къ пріѣзжему, сидѣвшему налѣво, въ ложѣ
бель-этажа, припадлежавшей Аликиваду Степанычу Ку-
лындину,—остоятельство, возбудившее въ разныхъ кон-
цахъ залы нѣсколько ёдкихъ эпиграммъ и замѣчаній со-
стороны самыхъ искреннихъ пріятельницъ Софы Кири-
ловны Кулындиной и ея супруга, который въ самомъ
дѣлѣ принялъ почему-то уже слишкомъ надменную и
оскорбительную полу, хотя и не переставалъ улыбаться.
Взоры всѣхъ все-таки съ жадностью устремлялись на
извѣстную ложу; одна пожилая дама, въ зеленомъ платѣ
съ розовыми бантами, уподоблявшими ее издали тучному
кусту, усѣянному пышными розами, пріѣхавшая въ театр
съ тремя жиденкими дочерями, была такъ очарована
паружностью гостя, что не давала дочкамъ глядѣть на
сцену и, подталкивая поочередно каждую изъ нихъ сзади,
повторяла безпрестанно:

— Инна, держись прямѣе!.. Ринна, куда глядишь!.. Пинна, смотри налѣво!..

При чемъ Пинна, Ринна и Пинна вытягивались въ струнку
и, кокетливо суживая глазки, бросали томные взгляды на
ложу Кулындиныхъ. Тишина въ залѣ не прерывалась; зрители хранили благоговѣйное молчаніе, такъ что, если бъ вниманіе публики было обращено на актеровъ, нито не проронилъ бы слова изъ драмы, котораі разыгрывалась на сценѣ. Признаюсь, въ этомъ случаѣ можно сожалѣть о присутствіи родственника Кулындиныхъ, потому что драма действительно достойна вниманія,—уже одно то,

— 302 —

что главная роль считалась лучше въ репертуарѣ Громилова. Вотъ ея содержание:

Одинъ молодой человѣкъ (Аника Өедорычъ) и одна молодая дѣвушка (Курочкина) страстно любятъ другъ друга; ложный другъ Громилова (Мускатицкій) влюбленъ также въ эту дѣвушку. Онъ похищаетъ ее противъ воли изъ дому родителей и увлекаетъ несчастную на корабль. Громиловъ преслѣдуетъ ихъ на другомъ кораблѣ. Вуря посреди океана. Кораблишибаются, разбиваются вдreeбезги, и часть обоихъ экипажей бросается на плотъ, на- рочно приготовленный для непредвидѣнаго случая. На плоту сталкиваются: ложный другъ Мускатицкій, Громи- ловъ и Курочкина. Страшная сцена, заплушаемая ревомъ бури, свистомъ вѣтра и раскатами грома. Мало-по-малу всѣ умираютъ съ голоду. Громъ поражаетъ злодѣя Муска- тицкаго. Остаются въ живыхъ одни лишь несчастные любовники. Но голодъ томить ихъ; они уже четырнад- цать дней безъ пищи; Громиловъ, въ забытьи и ярости, рѣшается, наконецъ, съѣсть свою возлюбленную, которая, жалобно скрестивъ ослабѣвшія руки на грудь, умоляетъ о пощадѣ, припоминал ему, въ трогательныхъ выраже- ніяхъ, то время, когда они рвали фіалки у берега ручья. Но освирѣшѣвшій Громиловъ уже ничего не слышить, и жертва погибаетъ. Утоливъ голодъ, несчастный любов- никъ (и въ этой-то сценѣ особенно хорошъ Аника Өедо- рычъ) начинаетъ мало-по-малу приходить въ себя: онъ катается по плоту, терзаемый угрызеніями совѣсти, и рѣшается лишь себя жизни, какъ вдругъ показывается шлюнка. Но Громиловъ сошелъ уже съ ума. Пьеса кон- чается тѣмъ, что Громиловъ бродить по лѣсу, отыскивая повсюду гробницу милой; но вдругъ появляется прислуга изъ дома умалишенныхъ, вооруженная факелами. Громи- ловъ хватается за сердце, вновь обрѣтаетъ разсудокъ. Но поздно: силы его слабѣютъ, онъ падаетъ въ изнеможеніи и испускаетъ последній вздохъ посреди живописной группы прислужниковъ, потрясающихъ факелами.

Тишина въ залѣ прерывалась, однакожъ, каждый разъ, когда заѣзжій гость, желая поощрить актера или ока- зать учтивость Николаю Платонычу, съ которымъ его только что познакомили, хлопалъ въ ладони,— потому что тогда вся публика, отъ райка до заднихъ рядовъ, принималась также хлопать, движимая вѣроятно тѣми самыми чувствами, какія воодушевляли гости.

— 303 —

Николай Платонычъ, находившийся въ это время за кулисами, не переставалъ, однако, тренать себя за во- лосы и, казалось, былъ въ сильномъ волненіи. Черезъ полчаса какіе-нибудь долженъ былъ начаться дивертиссе- ментъ. Онъ поминутно посылалъ въ оркестръ за Сусли- ковымъ.

— Все ли у тебя исправно? въ сотый разъ спраши- валъ Николай Платонычъ.—Смотри, не забылъ ли чего- нибудь? Сейчасъ начется дивертиссементъ,— помни, чтò я тебя говорилъ: какъ только Глафира Львовна оборвется или не дотянетъ ноты, fortissimo всемъ оркестромъ! Да и не слишкомъ зачащивай, когда танцовщица начнетъ свой па,— дай ей три такта, три такта... слышалъ? Смо- три же, держать ухо востро; ступай!..

Волненіе Николая Платоныча возрастало съ каждою минутой; временнія оно принимало даже видъ нѣкото- рой досады; это особенно случалось, когда громкія руко- плесканія раздавались въ честь Громилова, Мускатицкаго и дѣвицы Курочкиной.—Наконецъ начался дивертиссе- ментъ. По мѣрѣ того, какъ русская арія Глафиры Львовны приходила къ концу, не нарушивъ ни разу молчанія, досада г. Сабанѣева начинала обнаруживаться сильнѣе и сильнѣе.—«Охрипла! робѣть! твердить Николай Плато- нычъ.—Сорвалась нота,—э! Проклятый Сусликовъ не под- тянулъ: „fortissimo, fortissimo!“ кричалъ онъ въ оркестръ, прикладывая къ губамъ обѣ ладони въ видѣ трубы. „Опять опоздалъ,—э! ну, брр... прр! ну, пошло все къ сатанѣ!. Вотъ чтò надѣлали, негодни!“ присовокупилъ онъ, пожимая плечами и ударяя кулакомъ по котнямъ.— Начался хоръ Радимичей и Вятичей; но хору суждено было претерпѣть ту же неудачу. И въ самомъ дѣлѣ, охота же была Николаю Платонычу исключительно писать ученую музыку, доступную однимъ лишь высокимъ зна- токамъ и цѣнителямъ искусства. Николай Платонычъ ходилъ уже какъ угорѣлый, проклиная артистовъ и не- ловкаго капельмейстера. Какъ на зло, случилось, что при первомъ появленіи танцовщицы и господина съ выверну- тыми ногами рукоплесканія заглушали оркестръ; г. Сабан- бевъ заскрежеталъ зубами; но когда г. Гозанцевъ началъ свой комическій англійскій па подъ названіемъ horn-pippe, и публика, потерявъ всякое воздержаніе, разразилась еди- нодушнымъ восторженнымъ браво, отъ котораго дрогнули самыя стѣны театра, гнѣвъ окончательно обуялъ компо-

— 304 —

зитора; даже режиссеръ Горковенко и еще нѣсколько
человѣкъ, одѣтыхъ испанскими грандами, стоявшіе по-
близости, попратались въ самые темные углы кулиста.—
„Позвать Сусликова! Сусликова сюда!..“ могъ только про-
кричать Николай Платонычъ, подстрекаемый, какъ на-
рочно, крикомъ толпы, вызвавшей Розанцева за комиче-
скій horn-pippe... Должно полагать, однакожъ, что вызо-
вами занимался въ это время раекъ, потому что главная
публика спѣшила уже давнымъ-давно на балъ къ ку-
лындымъ.

Домъ Алкиевіада Степаныча представлялъ самое вели-
колѣнное зрѣлище: плошки, шкалики, фопари спаружи
по карнизамъ и на подпѣздѣ, цѣты и ковры на парад-
ной лѣстницѣ, вездѣ лакеи въ богатыхъ парадныхъ лив-
реяхъ; по комнатамъ, усыпаннымъ сотнями сѣчей, но-
сятся струи самыхъ тонкихъ куреній. Свѣтъ главной
залы, обращенной окнами на парадный дворъ, былъ такъ
ярокъ, что позволялъ даже различать лица горожанокъ и
купчихъ, стекавшихся толпами къ рѣшеткѣ двора, чтобы
ногазѣть на праздникъ. Танцы еще не начинались. Въ
залахъ, наполнявшихся народомъ, слышался покуда отрыв-
чатый глухой говоръ и шелестъ туго накрахмаленныхъ
платьевъ. Дорогой гость, держа подъ руку хозяйку дома,
стоялъ посрединѣ залы, подъ самою лострою: его окру-
жали значительныя лица города; остальныя, менѣе зна-
чительныя лица, бродили взадъ и впередъ, бросая том-
ные, но больѣ завистливые взгляды на эту группу. По-
жилая дама въ зеленомъ платьѣ съ розовыми бантами,
окончательно очарованная наружностью величаваго гостя
и желавшая, вършутно, чтобы дочки раздѣляли ея чув-
ство, не переставала подталкивать Ину, Ринну и Нинну,
приглашая ихъ всматриваться въ него какъ можно при-
стальѣ. Вѣс калались, однакожъ, очень довольными и
веселыми. Мраченъ былъ одинъ только Николай Плато-
нычъ, пріпѣхавший послѣ другихъ. Онъ, пожалуй, также
улыбался, по это были скорѣе тѣні улыбокъ, да и то
появлялись не иначе, какъ когда гость поворачивался
въ его сторону. Въ такомъ многоческомъ собрании
пикто, разумѣтся, не замѣчалъ мрачнаго лица дирек-
тора; да и кому въ эту минуту было до него дѣло, кромѣ
разъ Суликова, который, судя по времени, долженъ уже
быть стоять гдѣ-нибудь въ оркестрѣ.

— Послушай, Николай Платонычъ, я отыскиваю тебя

— 305 —

повсюду, я уже думалъ, что ты не пріѣхалъ, сказалъ хозяинъ дома, неожиданно подлетая къ директору.—У меня къ тебе просьба: позволь твоему капельмейстеру управлять оркестромъ... Представь, онъ умѣлѣлъ тебя и, хоть зарѣжь его, не хочешь; умора! Ну, братъ, нечего сказать, задалъ же ты ему страху, прибавилъ онъ шутливо, трепли его за руку.

— Пожалуй, любезнѣйшій, сколько хочешь... Ты знаешь, я ни въ чемъ тебя не отказываю... пусть управляетъ... пусть управляетъ...

— Нужно тебя сказать, у меня сюрпризъ, — это по твоей части,—новый польскій... чудо!

— Чепъ спросилъ Николай Платонычъ, судорожно ухвативъ себя за воротнички.

— Твоего Сусликова, отвѣчалъ ему на ухо Алкивіадъ Степанычъ.—Ну, братъ, просто талантъ, я нарочно не говорилъ тебя, хотелъ сдѣлать сюрпризъ: ну,: mon cher, и ты таки удивилъ насъ всѣхъ нынче... спектакль твой— charmant, charmant! присовокупилъ хозяинъ дома, повернувшись на каблукъ и пославъ композитору поцѣлуй рукою.

Но композиторъ уже ничего не слышалъ и не видѣлъ; онъ судорожно взъерошилъ себя волосы и въ одинъ мигъ очутился подлѣ оркестра. Горячій потъ прохватилъ его насквозь, когда, по знаку Алкивіада Степаныча, Сусликовъ появился вдругъ на возвышеніи передъ музыкантами, и польскій грянулъ всѣмъ оркестромъ. Все вокругъ засуетилось, и вскорѣ пестрая вереница изъ дамъ и кавалеровъ, предводительствуемая гостемъ и хозяинкою дома, потянулась зигзагами по залѣ.—„Charmant! прекрасно, превосходно! славный польскій!" послышалось внезапно отовсюду. Содержатель театра вздрогнулъ. Если бъ только Сусликовъ взглянулъ въ эту минуту на Николая Платоныча, онъ вѣрно выронилъ бы смычокъ и далъ тягу,— но, къ счастію, этого не случилось. Сусликовъ уже ничего не видѣлъ передъ собою. По мѣрѣ того, какъ польскій приближался къ концу, группы передъ оркестромъ умножались и похвалы раздавались сильнѣе и громче,— лицо старика разгоралось, оживлялось, колѣни его выпрямлялись, тщедушная, согнутая фигурка его какъ будто вырастала и закидывалась назадъ; онъ быстро размахивалъ на всѣ стороны смычкомъ, моталъ головою, топалъ ногою; жиденькіе волосы, прилизанные на лысинѣ, взбились кверху и колыхались, какъ степной ковыль, раздуваемый вѣтромъ...

Сочинение Д. В. Григоровича. Т. І.

20

— 306 —

— Charmant! прекрасно! отличный польскій! ай да Сус-ликовъ! кричали отовсюду.

Воодушевленіе капельмейстера возрастаю... Но вдругъ онъ опустилъ смычокъ, склонилъ лысину на сторону и дрожашею отъ волненія рукою положилъ скрипку: польскій копчился.

— Прекрасный польскій! очень, о-о-очень хорошій, скажалъ въ свою очередь гость, останавливаясь передъ оркестромъ подлѣ самого директора (гость, нужно замѣтить, былъ въ полномъ убѣжденіи, что польскій сочиненъ Николаемъ Платоночемъ, о которомъ наслышался уже какъ о музыкантѣ). — Алкивіадъ Степанычъ! продолжалъ пріятъжій, обращалсь къ хозяину дома, который подошелъ къ нему съ видомъ счастливѣйшаго человека,— скажи, пожалуйста, откуда этотъ польскій? Я никогда его не слыхалъ. Это должно быть что-то новенькое! Очень, о-о-очень хорошо...

— Это сочиненіе капельмейстера изъ оркестра г. Сабанѣева, отвѣчалъ съ сіяющимъ отъ восторга лицомъ г. Кулындинъ, подводя собрателя театра къ своему родственнію.

— Неужели! воскликнулъ тотъ. — Поздравляю васъ, милостивый государь, съ такимъ прекраснымъ приобрѣтениемъ. Это просто находка, присовокупилъ онъ, пожимая руку композитора, съ которого градомъ катилъ потъ, — вы обладаете, какъ я вижу, прекрасными талантами, и я вамъ вполне завидую... Нельзя ли мнѣ какъ-нибудь доставить этотъ польскій?.. Вы бы меня очень обязали... я большой охотникъ до музыки...

— Мне будетъ очень пріятно, пробормоталъ сквозь звёды Николай Платоночъ, не упуская случая кивнуть Сус.инкову, который стоялъ ни живъ, ни мертвъ, за своимъ пульпитромъ.

— У меня тоже свой оркестръ, продолжалъ гость,— но, признаюсь вамъ, далеко отъ такого капельмейстера...

— Вы дѣлаете мнѣ много чести, пробормоталъ, краснѣя до ушей, Николай Платоночъ, и въ то же время подалъ знакъ Сус.инкову, чтобы тотъ сошелъ внизъ.

Николай Платоночъ полавалъ эти знаки такъ искусно, что гость и окружающіе видѣли одинъ только пріятныя улыбки на лицѣ Сабанѣева, тогда какъ Сус.инковъ встрѣчалъ каждый разъ грозно сдвинутыя брови и вздрагивающія губы. Раскланявшись съ гостемъ, Николай Платоночъ бросился въ уголъ подлѣ оркестра, гдѣ ожидалъ его капельмейстеръ. Что говорилъ онъ ему, незвѣсто;

— 307 —

издали, впрочемъ, судя по фигурѣ Сусликова и выраж-
нію его лица, казалось, какъ будто Николай Платонычъ
извѣщалъ его о скоропостижной кончинѣ отца и матери.

Въ то время пріѣзжій, сопровождаемый многочисленною
своюю свитою, успѣлъ уже ототіи на средину залы; мѣсто
Сусликова въ оркестрѣ занялъ домашній клепельмейстеръ
Аликивіада Степаныча; черезъ нѣсколько минутъ заиграли
первую французскую кадриль, и балъ начался.

Но Николаю Платонычу было уже не до праздника;
напрасно предлагали ему сѣсть въ преферансъ или остаться
до ужина: онъ наотрѣзъ отказался. „Чтò съ тобою, Ни-
колай Платонычъ? Не боленъ ли ты? Не случилось ли
чего?“ спрашивали вокругъ пріятели. „Ну, братъ, поздра-
вляемъ тебя! Вотъ не ожидали! Каковъ Сусликовъ, а? Кто
бы могъ думать?.. Талантъ, просто талантъ!“ говорили
другие. Николай Платонычъ ровно ничего не отвѣчалъ,
хмурилъ только брови, дергалъ себѣ за воротнички, взѣе-
рошивалъ волосы и думать, какъ бы скорѣе выбираться
вонъ. Съ своей стороны, Сусликовъ спѣшилъ также домой.
Мысли его были въ страшномъ безпорядкѣ. „Дома ли Арина
Минаевна?“ могъ только произнести канельменстеръ, когда
Дарья вышла на его стукъ съ фонаремъ въ рукахъ.

— Нѣтути ея, рожоный ты мой, не приходила; да чтò
съ тобой, касатникъ? Али что прилучилось недоброе?..

— Охъ-хохощиньки... хохощиньки... бѣда наша, Дарьюш-
ка, отвѣчалъ Сусликовъ, заботиво постирая лысину.—Не
сказывай только Арина Минаевна, прибавилъ онъ умо-
лющимъ голосомъ.

Далѣе Сусликовъ ничего не объяснилъ старой Дарьѣ,
сколько она ни допытывалась. Собравъ черновые листы
польскаго, онъ пустился со всѣхъ ногъ къ Николаю Пла-
тонычу. Вручивъ бумаги камердинеру, онъ такъ же по-
списѣно возвратился домой, спросилъ оять: „дома ли
Арина Минаевна?“ и получивъ отрицательный отвѣтъ,
казалось, нѣсколько успокоился.

На другой день, часу въ девяностатомъ, Николай Пла-
тонычъ льился къ родственнику Кулындиныхъ съ поль-
скимъ, исправленнымъ имъ въ продолженіе почн. Гость
былъ любезенъ до крашности, осыпалъ его похвалами и,
въ довершеніе, объявилъ, что польский уже есть у него,
ибо Аликивіадъ Степанычъ, не далѣе часа тому назадъ,
принесъ ему эту пьесу въ оритиналѣ, оставленномъ вчера
послѣ бала на пульинтрѣ.

— 308 —

Это, повидимому ничтожное, обстоятельство произвело
однакожъ очень важныя послѣдствія. „Позвать Суслико-
ва!“ были первыя слова, произнесенные содержателемъ
театра по возвращеніи его домой. Слова эти были такъ
произнесепы, что лакей, къ которому обращено было при-
казаніе, исполнилъ его на-рысяхъ, и не болѣе какъ черезъ
нять минутъ явился самъ Сусликовъ.

Какого рода совѣщаніе происходило между Николаемъ
Платоночемъ и Семеномъ Игнатьичемъ, опредѣлить въ
точности трудно; должно предполагать однакожъ, что
объясненіе было горячее, потому что первый любовникъ,
Мускатицкій, котораго также приказалъ позвать Саба-
нѣевъ для какихъ-то переговоровъ, услышавъ частичку раз-
говора, никакъ не рѣшился войти въ кабинетъ и стоялъ
за дверью, пронимаемый поперемѣнно ознобомъ и жаромъ,
какъ будто его обдавали то кипяткомъ, то студеной водой.

Свидѣтельство Сусликова ровно ничего не объясняло
изъ того, чтò происходило между нимъ и директоромъ.
Когда разспрашивали его объ этомъ, онъ только прикры-
валъ рукою лысину да подгобалъ поспѣшно колѣни, и
больше ничего.

VI.

Къ вечеру того же дня, въ городѣ узнали, что капель-
мейстеръ Суликовъ отставленъ отъ своей должности, а
на мѣсто его назначенъ кларнетистъ, дальній родствен-
никъ извѣстной примадонны, Глафиры Львовны Цвѣтош-
никовой. По поводу этого родства и поспѣшности, съ ка-
кою исполнялось Николаемъ Платоночемъ все, чего тре-
бовала Глафира. Львовна, было, разумѣется, много толковъ.

Каждый легко вообразить, какое впечатленіе произвело
на Арину Минаевну извѣстіе объ изгнаніи мужа. Распро-
страняться о томъ, что произошло въ ея домѣ, чѣмъ обна-
ружились первыя ея движенія, лишнее; вторымъ ея дѣломъ
было кинуться къ Николаю Платоночу. Но композиторъ
не дослушалъ ся слезной рѣчи, повернулся къ проситель-
ницѣ синною, взьерошилъ волосы, дернулъ себя за во-
ротнички и приказалъ немедленно выйти ей вопъ. Затѣмъ
Арина Минаевна пустилась со всѣхъ ногъ къ Аликивіаду
Степанычу. Аликивіадъ Степанычъ, выслушавъ внимательно
въ чемъ дѣло, попросилъ ее подождать, сѣлъ въ коляску
и полетѣлъ прямо къ Николаю Платоночу. Не прошло и
четверти часа, какъ онъ снова вернулся назадъ; но, вмѣ-

— 309 —

сто утѣшительныхъ извѣстій, г. Кульдинъ объявилъ на-
отрѣзъ Аринѣ Минаевнѣ, что ровно ничего не можетъ
для нея сдѣлать, что Николай Платонычъ грубый чело-
вѣкъ, съ которымъ хочетъ онъ прервать всякаго рода
сношенія, что онъ прежде не зналъ этого, что съ этого
же дня пога его не будетъ въ домѣ Сабанѣевыхъ и, на-
оборотъ, что онъ очень сожалѣетъ о невозможности опре-
дѣлить Сусликова въ свой собственный оркестръ, за не-
имѣніемъ въ немъ на время никакой надобности, и такъ
далѣе; словомъ, повертъ Арину Минаевну въ совершен-
ное отчаяніе. Но кто представить сѣбѣ весь ужасъ зло-
счастной женщины, когда, вернувшись домой, она услы-
шала отъ Дарьи, какъ Сусликовъ пропалъ изъ дому, а съ
нимъ вмѣстѣ и Аника Федорычъ Громиловъ, какъ захва-
тили они съ собою скрипку, ноты, баночку съ канцернью,
и какъ послѣ всего этого рожоный и болѣзный Семенъ
Игнатьичъ сулилъ ей три двугривенныхъ, если только она
согласится поступить къ трагику кухаркой.

Арина Минаевна съ плачемъ и воплемъ бросилась къ
благодѣтельницамъ, прося защиты и помощи, но на этотъ
разъ никто не слушалъ се. Ужъ весь городъ, не выклю-
чая и самихъ благодѣтельницъ, былъ исключительно за-
нятъ ссорою Николая Платоныча и Алкивіада Степа-
ныча. Въ самое короткое время образовались двѣ партіи—
одна за Сабанѣевыхъ, другая за Кульдинныхъ; партіи
эти, предводительствуемыя большею частію благодѣтель-
ницами, объявили вскорѣ войну; пошли споры, толки, не-
ресуды, и Богъ вѣсть чѣмъ бы все это кончилось, если бъ
мужья, наскученные такою дребеденью, не махнули ру-
кой и не разѣхались кому куда пришлось. Тогда только,
посреди возникшей тишины, вспомнили стараго Сусликова
и его супругу; но тутъ толковъ не много было и партій
рѣшительно никакихъ не возникло; всѣ единодушно
утверждали, что Сусликовъ пьетъ заноемъ, а Арина Ми-
наевна—бѣдная женщина, достойная всякаго состраданія
и лучшей участи. Послѣднее заключеніе справедливо, но
первое, къ несчастію, еще справедливѣе.

Въ такомъ-то положеніи находились дѣла, какъ вдругъ
Алкивіадъ Степанычъ получилъ письмо отъ дорогого сво-
его родственника, въ которомъ тотъ убѣдительно просилъ
его переманить какъ-нибудь къ нему въ оркестрѣ капель-
мейстера Сусликова. Хотя Алкивіадъ Степанычъ былъ те-
ловѣкъ извѣстный своюю обходительностію и кротостію.

— 310 —

однакожъ мысль сдѣлать что-нибудь въ пику своему врагу Николаю Платонычу такъ обрадовала его, что онъ тот-часть же приказалъ позвать къ себѣ стараго капельмейстера. Обстоятельства Сусликова, нужно замѣтить, находились въ это время въ самомъ жалкомъ состояніи. Уже дѣь двадцати пяти труб левыя ассигнаціи, пожалованныя ему за польскій, приходили къ концу, а вмѣстѣ съ тѣмъ и самая лружба Аники Федорыча что-то начинала ослабѣвать; уже старикъ приходилъ въ отчаяніе и думалъ прибѣгнуть къ крайней морѣ, обратиться сноя къ Арина Минаевны, когда неожиданно позвали его къ Кульвинду. Увидѣвъ передъ собою капельмейстера, Акивиадъ Степанычъ отступилъ шагъ назадъ, скрестилъ руки на грудь и покачалъ головою.

— Ай, ай, ай! пропнесъ онъ, оглядывая старика съ головы до ногъ,—значитъ, милый мой, мнѣ правду про тебя говорили... тесссе... ай, ай... стыдись, милый мой, стыдись, посмотрі, на кого похожъ теперь...

Сусликовъ действительно много перемѣнился: либо его осунулось, похудѣло, спина согнулась, волосы не были приглажены по обыкновенію на лысine справа налѣво, а торчали туда и сюда, какъ послѣ сна; отъ жилета и го-доховаго сюртука оставались одни лишь лохмотья...

— Тесссе... продолжалъ Акивиадъ Степанычъ,—жаль, скаль, вѣдь ты, милый мой, артистъ, художникъ, тессе... вѣдь тебя только что по-настоящему открывается дорога. Знаешь ли, что: мой родственникъ, тогъ самый, который хвалилъ свое новое сочиненіе, просить опредѣлить тебя къ нему въ оркестръ капельмейстеромъ... а ты талъ дурно ведешь себя, пьешь все... стыдись, милый мой. Знаешь ли, что родственникъ мой показывалъ твой польскій артистамъ и музыкантамъ, лучшимъ музыкантамъ: всѣ утвер-ждаютъ, что у тебя есть талантъ, что ты можешь выйти далеко... а ты еще пьешь, милый мой... тессе... стыдись...

Сусликовъ ничего не отвѣчалъ; онъ стоялъ понуря лы-сую свою голову и только переминалъ дрожащими руками лохмотья бумажнаго платка.

— Ну, милый мой, присовокупилъ Акивиадъ Степа-нычъ,—надѣюсь, что ты исправился... не такъ ли? Пон-думай, вѣдь ты артистъ, милый мой, художникъ, чело-вѣкъ съ дарованіемъ... какъ же это можно пить! тессе... (туть г. Кульвинду опять-таки замотать головою). Нужно тебя сказать, прибавилъ онъ, — что родственникъ мой

— 311 —

даетъ тебя двѣ тысячи рублей въ годъ жалованья, ты будешь жить въ его домѣ, на его глазахъ; подумай объ этомъ; въдь если ты станешь продолжать вести себя такимъ образомъ, ты лишился своего мѣста, а что жъ тогда?.. тессе...

Сообщивъ Сусликову еще кой-какія замѣчанія касательно нового мѣста, снабдивъ его добрыми наставлениеми, Алкиевадъ Степанычъ, тронутый вѣроятно жалкимъ видомъ гороховаго сюртука, сунулъ ему въ руку ассигнацию и приказалъ немедленно готовиться въ дорогу. На радостяхъ Сусликовъ, можетъ-быть, и отправился бы въ ближайшее заведеніе, но, къ счастью, намѣреніе его предупредили. Камердинеръ Алкиевіда Степаныча, согласно отданному заранѣе наставлению, передалъ его изъ рукъ въ руки Аришѣ Минаевнѣ, которая, извѣщенная уже обо всемъ, ожидала буднаго своего супруга въ передней. Находясь въ трезвомъ состояніи и бывъ слѣдовательно слабъ духомъ, Сусликовъ не противился и, прикрывъ лысину, подогнувъ ковѣни, тотчасъ же послѣдовалъ за дражайшею половиной... Нѣсколько дней спустя послѣ того, изъ воротъ сѣренькаго домика съ крылечкомъ, гдѣ жилъ старый канельмейстеръ, выхала телѣга, навьюченная кулемками, перинами, горшками и всемѣмъ ломашримъ скарбомъ и рухлядью. Главное мѣсто подводы занимала Арина Минаевна. Толстая голова ея была укутана чернымъ шерстянымъ платкомъ, по-дорожному. Нодѣ пенъ, ближе къ козламъ, между кулемъ картофеля и футлирку скрипки, робко высовывалась голова Сусликова. Воротникъ гороховаго сюртука, приподнятый кверху, позволялъ, однако, различить лицо старика, изображавшее глубокую тоску. На облучѣ, рядомъ съ извозчикомъ, сидѣла, обернувшись передомъ къ хозяевамъ, Дарья. Телѣга подвигалась молча, никѣмъ почти незамѣченная, посреди пышныхъ улицъ города Б***; на всемъ пути отъ дома до заставы попались два-три лица, выглянувшись изъ окопъ между горшками съ бальзаминомъ, да и тѣ такія заспанныя и недовольныя, что Сусликовъ невольно отвернулся. У заставы подвода остановилась. Дарья медленно слѣзла на земь. Началось прощанье. Все совершалось какъ нельзя способнѣе. Но когда Арина Минаевна отдала приказаніе ѣхать и телѣга тронулась, Дарья, оставшаяся одна-одинешенька, выронила изъ рукъ узелокъ, въ которомъ хранились ея пожитки, присѣла на тумбочку и разразилась.

— 312 —

такимъ воплемъ, что стоявшій поблизости ея таможенный
досмотрщикъ почелъ необходимымъ сказать ей: „чего ты
глотку-то дерешь? отваливай! здѣсь не мѣсто...“

Дѣлать было нечего; Дарья встала, взвалила узелокъ на
плечи и направилась къ городу, не переставая, однакоъ,
оборачиваться поминутно къ дорогѣ, гдѣ клубилось косое
облако пыли, относимое вѣтромъ...

Легко, очень легко, могло статься, что Суликовъ, не-
смотря на то, что ему было скоро шестьдесятъ, и глаза
его начинали с�ипуть, довершить бы свою музыкальную
карьеру чѣмъ-нибудь достопримѣчательнымъ и оправдалъ
бы падежды Алкивіада Степаныча Кулындина, если бы
только счастливая звѣзда его, утомленная, вѣроятно, на-
пнутствовать такого недостойнаго любимца, не закатилася
преждевременно. Суликову должно быть ужъ на роду на-
писано было получать не болѣе 500 рублей жалованья и
проживать смирненько, скромненько, въ глухой неизвѣстно-
сти, подъ любостельнымъ окомъ Арины Минаевны. Дѣло
въ томъ, что Семенъ Игнатьичъ не доѣхалъ до мѣста
назначенія. На третьей или четвертой станціи отъ города
Б***, онъ почувствовалъ сильный жаръ и попросилъ чего-
нибудь кисленкаго, чтобы утолить жажду. Къ несчастью,
въ гостиницѣ нашлось все, что угодно, кромѣ того, чтò
спрашивалъ проѣзжающій. Арина Минаевна уложила мужа
въ подводу и поѣхала далѣе. На пятой станціи стало ему
хуже, на шестой—еще хуже; на седьмой—онъ слегкъ въ по-
стель шурина, станціоннаго смотрителя, полежалъ часъ,
другой, вздохнулъ, попросилъ еще разъ чего-нибудь кис-
ленкаго и отдалъ Богу грѣшную свою душу...

Что жъ касается до Арины Минаевны, она живетъ о-
сю-пору, и какъ еще живетъ! толстѣеть и добрѣеть съ
каждымъ часомъ; да впрочемъ, что ей дѣлается? Она
разѣзжаетъ по узламъ отъ одной помѣщицы къ другой:
гдѣ день погостить, гдѣ два, гдѣ и цѣлую недѣльку. Тутъ
выпросить медку, тамъ крупицы, здѣсь курочку, въ дру-
гомъ мѣстѣ поднесутъ рюмочку, въ третьемъ предложить
очередную подводку да проводника доѣхать до ближай-
шаго сосѣда. И вотъ, Арина Минаевна садится и Ідѣть
себѣ по извилистому, кочковатому проселку, покрякивая
да подталкивалъ своего вожатаго. Подъѣзжаетъ она, голу-
бунка, къ барскому дому, вываливается крахти изъ те-
лѣти, спрашиваетъ повелительно помѣщика или помѣщцу
и прямо вваливается въ комнату.

— 313 —

— Здравствуйте, сударыня или сударь, говорить Арина Минаевна, смягчая по возможности свой спилый, басистый голосъ,—здравствуйте, честь имъю рекомендоваться,— была прежде жена музыканта—капельмейстера, а теперь— просто Арина Минаевна...

— Позвольте узнать, спрашиваютъ обыкновенно хозяева,—что вамъ угодно?

— Всякое даяніе благо... всякое даяніе благо... не можете ли чѣмъ бездѣтной одинокой вдовѣ?.. отвѣчаетъ Арина Минаевна, слегка приподнимаясь съ мѣста и устремляя сѣрые глаза свои на хозяевъ.

Она всѣмъ беретъ, чѣмъ угодно; и удивительное дѣло, какъ проворно исчезаетъ въ ея рукахъ всякое подаяніе! вотъ, кажется, только что взяла цѣлковый, глядишь, глядишь пристально—и уже нѣтъ его, между тѣмъ какъ ея пальцы, толстые и жирные, кажется, вовсе не созданы для фокусовъ. Послѣ подаянія, радушные хозяева предлагають бѣдной вдовѣ откушать съ ними чѣмъ Богъ посЛалъ; но Арина Минаевна имѣетъ обыкновеніе отказываться, увѣряя, что только-что отобѣдала у губернаторши.

— Велите-ка лучше, милостивая государыня, присовокупляетъ вдова,—истопить мнѣ баньку...

Послѣ баньки, которую Арина Минаевна между прочимъ считаетъ первымъ наслажденіемъ, она проситъ, чтобъ ей отрекомендовали кого-нибудь изъ ближайшихъ соседей, и обращается обыкновенно съ этой просьбою къ людямъ.

— Да ты мнѣ, братецъ, не толкуй, говоритъ она съ нѣкоторымъ жаромъ,—не разсказывай про тѣхъ, у кого въ семи дворахъ одинъ топоръ; говори про тѣхъ, которые могутъ мнѣ помощь оказать... понимаешь?..

Разспросивъ подробно, какъ и куда сѣдуетъѣхать, Арина Минаевна какъ бы вдругъ перемѣнило намъреніе и просить у хозяевъ позволенія заночевать. Такимъ образомъ, заночевываетъ она, сердечная, ночь, другую, третью, пока, наконецъ, хозяинъ или хозяина, приведенные въ отчаяніе опустошительною гостьею, не предлагаютъ ей очередную подводу. Тогда Арина Минаевна Сусинкова, нимало не обидясь, прощается съ хозяевами, укладываетъ свои узелки съ подаяніемъ, вваливается, кряхтя и ворча, въ телѣгу и снова отправляется въ путь.

1818 г.

ЧЕТЫРЕ ВРЕМЕНИ ГОДА.

(ПОВЪСТЬ.)

Охъ, весною да безпольице,
Лѣтомъ тяжкія работушки,
Осенью да бездорѣжьице,
Зимой — зимушка студенал.

*Простонародная чѣсся.*

I.

Ну, тащися, сивка,
Пашней, десятиной!
Выбѣлимъ желѣзо
О сырью землю.
Красавица-зорька
Въ небѣ загорѣлась,
Пізъ большого лѣса
Солнышко выхоить!

Кольцовъ.

Заря только что занималась... Тумапныя полосы, въ которыхъ тонули луга и пашни, начинали, однако, алѣть и расходиться; и только холмистыя поля, заслонявшія восходъ, оставались покрыты черною, холодною тѣнью.

Солице далеко не показывалось надъ ними.

А между тѣмъ, на смугломъ хребѣ ихъ, обозначавшемся все рѣзче и рѣзче въ загоравшемся горизонѣ, уже давнымъ-давно трудился пахарь. Угловатая профиль дряхлаго его туловища, согеннаго годами и заботой, четко вырѣзывалась въ чистомъ, прозрачномъ небѣ, вмѣстѣ съ профилью старой клячи, тащившей соху; вытянувъ длинную, кудастую шею свою, усиленно подогнувъ переднія ноги, она также трудилась, взрывая жёсткую, неблаго-

-- 315 --

дарную почву; подлѣ обжалѣ, спотыкались, жеребепокъ „сосунчикъ“, упорно прижимавшійся къ костлявымъ бокамъ ея своими жиленькими членами, покрытыми сѣрымъ пухомъ. За сохою слѣдила, то подымаясь на воздухъ, то припадая къ землѣ, цѣлая стая сизыхъ и облыхъ полевыхъ голубей, искавшихъ завтракъ въ засвѣжо раскрытой бороздѣ, которую проводилъ пахарь.

По мѣрѣ того, какъ горизонтъ становился ярче и ярче, въ поляхъ и особенно въ лощинѣ, лежавшей по ту сторону горы и обращенной къ солнцу, все постепенно оживало и наполнялось звуками. Рожкий голосъ овсянки и пѣночки откликнулся уже гдѣ-то на проталинкѣ; легкій вѣтерокъ пахнулъ сильнѣе, принося жирный запахъ только что вспаханной пивы; тамъ, изъ-за темной кочки, тяжело взмахнулъ крыльями грачъ, первая хлѣбная птица, и высоко поднялся въ сверкающемъ небѣ; лощина, потопленная золотыми лучами восхода, вскорѣ представила самую жизненную картину: по всѣмъ направленіямъ, вдали и вблизи, показались пахари съ ихъ лошадьми, тащившими сохи и бороны, которые подпрыгивали на кочкахъ, влача за собою косматые пучки травъ, захваченныхъ зубцами. Отдаленные крики: „воздѣ, воздѣ!“ или „ближе, ближе!“, которыми пахарь возбуждаетъ рвение лошади, заставляя ее, въ то же время, держаться прямого направленія собѣдней борозды, вятыно раздавались въ чистомъ воздухѣ; слѣва лощина замыкалась длиною березовою рощей, усыпанной только что распускавшимися почками. Миллюны голосовъ подымались оттуда: все вокругъ радовалось и улыбалось теплому весеннему утру...

Но старый пахарь, преданный весь своей работѣ, казалось, ничего не замѣчалъ; онъ выступалъ за сохою тѣмъ же медленнымъ, ровнымъ шагомъ, кладя борозду подлѣ борозды и постепенно спускались въ лощину. Это былъ мужикъ, уже согнутый и покрытый морщинами; лѣта его опредѣлить было, однако, трудно; есть время, гдѣ почти невозможно это сдѣлать; труды и забота рано кладутъ на лица поселянъ печать загруоблости, истомы и старости. Судя, впрочемъ, по широкой лысинѣ и сѣдымъ волосамъ, спускавшимися длинными придями по обѣимъ сторонамъ щекъ, ему можно было дать лѣтъ пятьдесятъ сlichtкомъ; онъ былъ небольшого роста, сухощавъ, костлявъ, но еще здоровъ и плотенъ; худенькое лицо его, покрытое синими и красными жилками, склонялось къ землѣ, его корми-

— 316 —

лицё—особенность, нимало, однакожъ, не отнимавшая у него выражения добродушия и какой-то ясности, которац просвѣчивалась во всех чертахъ; маленькіе сѣрые глазки, окруженные красными, больными вѣками, безпрерывно суживались, что постоянно придавало лицу старика видъ беселый и улыбающийся.

Итакъ, онъ усердно работалъ, не обращал ни на что вниманія; изрѣдка лишь остановится, понюхаетъ табачку изъ берестовой тавлинки, спрятанной за пазухой, или юдугъ повернется спиною къ рощѣ и, приложивъ ладонь къ глазамъ, чтобы защитить ихъ отъ свѣта, пристально поглядить въ безкрайное поле, гдѣ нашетъ сынъ,— и снова за соху.

Солще не на шутку начало уже припекать лысину его, когда онъ остановился, наконецъ, у межи и рѣшительно отеръ поръ. Взглянувъ тогда украдкою на сына, онъ дернулъ вожжами, своротилъ соху и пошелъ къ нему навстрѣчу. Достигнувъ куста орѣшника, на которомъ висѣли двѣ сермяги, старикъ бросилъ вожжи и принялся выжигать сына, успѣвшаго въ это время сдѣлать еще конецъ и возвращавшагося къ кусту.

Сыну было всего лѣтъ восемнадцать; дѣтина былъ рослый, свѣжій, здоровый, съ русыми кудрями, падавшими скобками вдоль полныхъ щекъ, подернутыхъ первымъ пухомъ.

— Ну, чтò, Петрушка, умаялся? спросилъ старикъ, когда тотъ подошелъ къ нему валкимъ шагомъ.

— Ничего, батюшка, отвѣчалъ парень, тряхнувъ во-лосами и въ то же время отирая рукавомъ рубахи лобъ и щеки.

— То-то, продолжалъ, подтрунивая, отецъ,— зналъ только, о сю пору, челночкомъ на фабрикѣ пощелкивать... Э! небось, пашенка не свой брать: какъ разъ упарить! Ладно, выѣхали до заря, хошь росой маленько землицу-то посмочило, а то бы не такъ еще уломался; шшь какъ ее, нашу матушку, присупило... смерть!.. Ну, чего жъ стоишь? Распятай лошадей: пусть ихъ подберутъ травки, пока мы отдохнемъ да пообѣдаемъ... Ухъ, какъ упыхался! Рубаху-то хоть выжми.

Они молча распягли лошадей, пустили ихъ на паръ и снова сошлись къ кусту орѣшника; старикъ вынулъ изъ-подъ него плетеную берестовую котомку, выложилъ поочередно передъ сыномъ полновѣсный сукрой хлѣба,

— 317 —

черпный глиняный горшокъ, заткнутый ветошью, тряпинцу
съ солью, и оба дружно принялись за объдъ.

— Эхъ! кабы да къ эвтому лучку теперь либо огур-
чика! вотъ дѣло было бы ладно, замѣтилъ старицкъ, между
тѣмъ какъ сынъ, несмотря на такія прихоти, усердно вон-
залъ объные какъ кипень зубы въ ломоть чернаго хлѣба.—
Да авось — либо Господь насъ не оставитъ, продолжалъ
отецъ, жадно прихлебывая изъ кувшина,—прошлый годъ,
и то великъ больно разстрой вышелъ, ничѣмъ-ничего не
уродилось... Неужто и нынче не создастъ намъ Господь
хлѣбушка!..

— Съ чего бы, кажись, батюшка, быть нынѣ недороду?
простодушно вымолвилъ парень,—ншь какія стоять вѣдра!
За прошлую вѣсну, помнится, объ эту пору дождику пе-
реводу не было.

— Точно, годъ былъ мочилвый, отвѣчалъ отецъ, за-
ботилво качая головою,— на нашу землицу не угодишь:
песокъ да глина; до пахоты пошелъ дождь: землю смо-
чило, и пахать сподручно; спахалъ, вѣдра надыть для
сѣва, ждать время не приходится; старики говорятъ: „сѣй
въ золу да въ пору!“ И то сказать надо: упустишь сутки
въ весну, въ осень недѣлей не нагонишь... Посвѣлъ—
опять надо просить у Бога дождичка, да и то въ уровень:
пошелъ забойный—забьетъ, того и смотри, гернышко въ
землю! Тамъ, поздній сѣвѣ, овы да гречиха—опять па-
дыть тепло да вѣдра; старики сказываютъ, овесѣ надо
сѣять, когда голая нога не стынетъ на пашнѣ и листъ
какъ есть развернется; тамъ опять подмочить его надо,
какъ заборонишь... никакъ не угодишь! Много дождя—
разступилась наша пашенка словно кисель; мало—пошла
трескаться, камень-камнемъ!.. Вотъ теперь ужъ какъ бы
по-настоящему дождя-то надо, присовокупилъ онъ со вздо-
хомъ,—совсѣмъ одолѣли вѣдра, тепло такое стоитъ, того
и смотри, засушь; ничему нѣтъ росту; вонъ, посмотри,
озинми-то какія голодныя: словно варомъ ихъ поварило
(онъ выразительно протянулъ жилистую свою руку на со-
сѣднюю ниву, покрытую рѣденькими зеленоватыми отпры-
сками),—давно пора бы итицѣ въ нихъ хорониться, а ихъ
отъ земли не видать... Эхъ, кабы на нихъ да нашу ма-
тушку, тучку, онѣ бы сейчасъ какъ есть вздохнули; ро-
сой только и пробавляются... По всему сдается, и нынче
быть сухменному лѣту; утренники студеные стоять, а
день весь солнышко припекаетъ словно лѣтомъ... шутка,

— 318 —

съ самаго Еремѣя - запрягальника почитай дождя - то не было... Шь, какъ парить, слюно въ жнитво, продолжалъ онъ, проводя ладошью по лысикѣ, — ну, Петруха, сытъ, что ли?

— Сытъ, батюшка.

— И слава Господу Богу... Эхма! прибавилъ снъ, ставъ на котѣни и тряхнувъ шутливо сына по плечу,—была бы у насъ мука, нанекли бъ мы съ тобою пироговъ, да горе, что не дается!... Ну, я чап, постѣ работы и издохнуть не грѣхъ...

Сказавъ это, старикъ запряталъ въ котомку остатокъ обѣта, бодро поднялся на ноги, посмотрѣлъ, гдѣ лоша и, перекрестившись на востокъ, развалился подъ кустомъ, подложивъ руку подъ голову и прикрывъ лицо шапкою. Сынъ не замедлилъ постѣдовать его примѣру, и вскорѣ оба саскули сладкимъ снокъ. подъ шумокъ насѣкомыхъ, которые якузкали и кружились надъ ихъ головами...

II.

Задоно съ весной

Пробуждаются

Пхъ завѣтия

Думы мира.

Кольчево.

Солнце далеко перешло половину неба, когда Петръ разстался съ отцомъ и вновь очутился одинъ-одинеше-некъ посреди полей. Несмотря на усердіе и готовность, съ какою принялся онъ за работу, не ли было замѣ-тить, однакоъ, что мыс. и его частенько отрывались отъ сохи и упослились Богъ засѣть куда; борозда шла тогда косѣе, кляча тащила лѣнивѣе, а наконецъ и вовсе оста-навливались; и каждый разъ спохватился нашъ молодякъ, проворно подыметъ голову, дернетъ вожками, а тамъ, смотрѣлъ, опять зазвѣвался, повѣсилъ не въесть зачѣмъ го-лову, и снова пошла косить борозда подъ сошникомъ.

Уже передвошлъ онъ съ грѣхомъ пополамъ половину нивы, когда разъ, поднявъ голову, увидѣлъ вдалекѣ, на дорогѣ, извивавшейся посреди пашенъ, какъ будто что-то бѣлѣлось. Онъ невольно остановилъ лошадь и сталъ вгля-дыватьсл; вскорѣ зоркій глазъ его различилъ бабу, кото-ран несла что-то на спинѣ и, какъ казалось, направля-лась прямо въ его сторону. Живой человѣкъ въ полѣ не диковина! Но какъ бы тамъ ни было, появленіе бабы,

— 319. —

повидимому, сильно занугало парня; щеки его загорѣлись, что кумачъ, онъ поспѣшно поворотилъ соху, такъ чтобы проходившая мимо баба не могла его узнать, и, нагнувъ голову, принялся за работу.

Къ несчастію дорога прилегала прямо къ его нивѣ; трудно было послѣ этого, чтобы проходившій по ней сволкъ и особенно баба, завидя молодого парня, рѣшилась пройти мимо, не перекинувшись словомъ.

Такъ и случилось. Поровнявшись съ нивой, баба осталась, сбросила съ плечъ свертокъ холста и принялась ждать, пока парень вернется къ дорогѣ.

Бабенка была еще моложавая; въ одежду ся замѣтно было болѣе щегольства, чѣмъ у простой крестьянки. Несмотря на будни, изъ-подъ коротенькой попёвы выглядывали узорчатые, строченные коты, надѣты на босую ногу; широкую грудь перехватывалъ темный ситцевый передникъ съ большими желѣтыми разводами; на головѣ перстрѣлъ яркій писанный платокъ, широкіе концы котораго падали на плечи рубашки, вышитыя краснымъ и синимъ гарусомъ. Свѣжее лицо ея было красно и лоснилось на солнѣ какъ сафьянѣ; черные маслястые глазки, увѣнчанные двумя сходившимися дугами черныхъ бровей, бѣгали какъ у мышенка и, вмѣстѣ съ вздернутымъ, раздвоеннымъ на концѣ носомъ, придавали ед физиономіи что-то бойкое, наглое, пгривое,— свойство, особенно послѣднее, имѣющее, какъ извѣстно, силу полонъ сердца мигачей фабричныхъ, служивыхъ и подгородныхъ гуливыхъ мѣщанъ.

— Здравствуй, Петруша, сказала опа заманчиво, когда парень остановилъ передъ ней соху и неловко приподнялъ шапку,— какъ поживаешь?..

— Ничего, ладно... отвѣчалъ Петръ, нагибаясь къ подсошнику, чтобы скрыть свою неловкость.

— Что больно спесивъ сталъ? продолжала бабенка, подбочнивалась и потряхивая головою.

— А что мнѣ спесивиться! А нешто... я ничего... сказалъ Петръ, разглаживая волосы.

— Какъ ничего! Въ одномъ селѣ живемъ, а хоть бы слово сказалъ... и на улицѣ-то не подойдешь... не стать бы, кажись, тебя со мною спесивиться...

— Рази меня на то отецъ вызвалъ на пашню, возрастилъ Петръ запинались, — сама, чай, знаешь, здѣсь не на фабрикѣ работа, да и время-то рабочее.

— 320 —

— Вотъ то-то, теперь работа! перебила она поддраз-
нивая,— ты думаешь, я не знаю...

— Что ты знаешь! подхватилъ онъ, плохо скрывая
смущеніе.

— Ншь какой! ловокъ больно, думаешь люди-то глу-
пѣе тебя...

— Да чтò ты знаешь?

— А вотъ знаю же! знаю! произнесла бабенка съ нѣ-
которой досадой, — совокъ да не ловокъ: прежде и тово,
и сево... а на деревню пришелъ, и глядѣть не хочешь...

— Чего тебя-то отъ меня надо? съ сердцемъ спросилъ
Петръ.

— Чего? проговорила, переминаясь, бабенка,—чего? а!
такъ ты вотъ какъ! заключила она, какъ бы не знал уже,
что отвѣчать.—Ладно же, ладно, не впервые намъ съ то-
бой встрѣчаться!.. я те припомню!

— Ладно, припоминай сколько хочешь: я тебя не боюсь...

— Ой ли?.. Ну, хорошо, бойся и не бойся, припомнишь,
припомнишь! позволила она, взваливая на плечи свертокъ
холста. — Припомнишь! прибавила она, обернувшись еще
разъ и остановиваясь посреди проселка.

— Ладно, ладно, ступай своей дорогой, сказалъ Петръ,
погоняя лошадь.

— И пойду... чтò ты думаешь, не пойду; а вотъ пойду
же, пойду... думаешь, больно миѣ пужно! много васъ шу-
шеры, лохмотниковъ окаянныхъ!..

— Ступай, ступай!..

— Не спрошусь тебя! прокричала она, яростно раз-
махивая руками и снова останавливаясь.

На этотъ разъ Петръ ничего уже не отвѣчалъ, повер-
пулся къ пей спиной и тронулъ возжами.

Встрѣча съ краснощекой бабенкой, казалось, еще силь-
нѣе закручинала молодого пахаря.

И было, впрочемъ, изъ чего.

Въ бытность Петра па фабрикѣ, передъ тѣмъ, какъ
отправиться ему къ отцу, лукавый натолкнулъ его на
солдатку Дому (такъ звали бабенку). Оба, какъ на зло,
были изъ одной деревни. Домна, баба вострая, которой
вчастую приходилось бражничать съ фабричными ре-
бятами, полѣла къ нему и, благо парень въ ту пору
былъ простоватъ, давай вертѣть имъ какъ покромкой.
Только и бѣды-то всей было, что Петръ занять у хозяина
двугривенный, да потрумли надъ нимъ день-другой

— 321 —

парни. Недѣли двѣ спустя послѣ этого, наступила Святая, и Петръ, по уговору, распрощался съ хозяиномъ фабрики и пошелъ на лѣто къ отцу, въ соседнюю деревню, откуда была также и Домна.

Гдѣ ужъ и быть веселью, какъ не на Святой! Знамое дѣло, въ деревнѣ не каждый день праздникъ. Пошли хороводы да пѣсни. Дѣвки понадѣли пестрые платки, парни красныя рубахи съ синими ластовицами, схватились за руки, и началось раздолье. Глядѣлъ такъ-то Петрушка, глядѣлъ на старостину дочка, да мысли къ ней и припали. Полюбить развѣ долго? Разъ взглянулъ, другой взглянулъ, поговорилъ въ третій, въ хороводѣ прошелъ, и дѣлу конецъ; запала зазнобушка, бродятъ по ней мысли день и ночь, что брага молодая, незаквашенная! Забылъ Петрушка и фабрику, и парней фабричныхъ, и Домно-солдатку. И дѣвка-то, кажись, старостина-то дочка, не прочь была отъ парня. Прошла Святая, — стоять оба на заваленкѣ, каждый на своей, да переглядываются про межъ себя, ни дать, ни взять—звѣздочки перекатныя на синемъ небѣ, когда на немъ ни обачка. Проходитъ еще недѣля, и вдругъ, откуда ни возьмись, къ рабочему времени и Домна перебралась въ деревню. Вѣды тутъ большой опять-таки для Петра не было, да парень-то больно былъ новый, тихій: боялся, не наегозила бы чего тараторливая баба. Начнетъ болтать, сплететъ не вѣстъ что, а тамъ, глядь, и Парашка перестанетъ съ нимъ кла няться. Вотъ почему такъ усердно избѣгалъ онъ встрѣчи съ солдаткой и смутился, когда столкнулся съ нею глазъ- на-глазъ въ полѣ.

Раздумье, овладѣвшее имъ, было такъ сильно, что онъ не замѣтилъ даже, какъ подъѣхалъ къ нему отецъ.

— Порѣшилъ, что ли, нивку-то? спросилъ старикъ, пристально оглядывая поле.

— Послѣднюю борозду провожу, батюшка, оторопѣвъ, отвѣчалъ сынъ.

— Эхъ, рѣдко запахалъ вонъ тотъ клинъ! э! э!.. а еще домкомъ собираешься жить; говорилъ: не тормози руки, вымолвилъ старикъ, уперши ладони въ бока и слегка подсмѣиваясь надъ парнемъ, съ котораго валилъ потъ.

— Никакъ не осилишь, батюшка: ишь какая сушь...

— Ладно, ладно... хорошо еще, до свѣту выѣхали: успѣли передвоить... Пойдемъ домой, солнышко садится, старуха-то наша ждетъ, я чай, не дождется...

Сочиненія Л. В. Григоровича. Т. І.

21

— 322 —

Они перекинули на плечи сермяги, перевернули сохи сошникомъ кверху и выбрались на дорогу.

Скаты полей начинали уже покрываться огненнымъ завревомъ заката; сизая, зубчатая тѣнь отъ рощи, куда тянулась дорога, постепенно захватывала окрестность; съ востока небо заволакивалось тучами; въ воздухѣ замѣтно холодѣю.

Вскорѣ наши мужчики достигли опушки рощи и, немногого погодя, скрылись между деревьями, усѣвшими уже окончательно распуститься въ продолженіе дня. Тутъ Петръ оставилъ свою лошадь позади, приблизился къ отцу, и оба пошли рядышкомъ.

Все вокругъ дышало той весенней прохладой и снростью, долго еще не покидающей лѣса, гдѣ, несмотря на засушь равнинъ, часто подъ грудами прошлогонихъ листьевъ, рядомъ съ новой травкой, дотаиваетъ втихомолку пластъ рыхлаго, темнаго снѣгу. Съ обѣхъ сторонъ проселка, врѣзаннаго глубоко въ землю и исполосованнаго корнями, тѣснились кусты вербы, орѣшника, жимолости; ихъ красные и голубоватые прутья, лишенные еще зелени, ярко пестрѣли надъ черною, влажною почвой. Мѣстами на глинистую окранну проселка свѣшивался кругтой бугоръ мху, изъ-подъ котораго сочилась вода, падавшая капля за каплей въ ближнюю колею, заваленную сучьями и покрытую пѣсенью. Кое-гдѣ между обѣгшими стволами березъ прорѣзывалась лужайка, охваченная золотымъ лучомъ солнца; жиденькая ея травка пестрѣла сквозившимися листами ландышей и фіалокъ, которые разливали тонкій запахъ въ сыромъ вечернемъ воздухѣ. По мѣрѣ того какъ Петръ и отецъ его заопраллись дадѣе, кругомъ дѣялось тише и тише, такъ что поступкиваніе бороны, прыгавшей по корнямъ, одно раздалось въ рощѣ.

— Охъ, какъ холодкомъ-то хорошо идти, словно жерновъ съ плечь снялся! началъ старикъ, снимая шапку. — «Чтò это за весна, право, кажись я такой и не запомню... Вѣда, коли долго будетъ такъ-то стоять, куда тяжко будетъ: ничего не уродится!.. придется: ни вонъ, ни въ избу!.. Нашъ оброкъ не то, чтобъ непосильный, что Бога гнѣвить! — а все внести его надо по осень; пятьдесятъ рублевъ деньги большія въ такие годы... Вотъ вѣдь и жевить тебя пора, Цетруха; — что глаза-то на меня устали! вѣстимо пора...

— 323 —

Онъ взглянулъ на сына и невольно усмѣхнулся, видя, какъ тотъ осадилъ тотчасъ же назадъ и замิлилъ.

— Самъ вѣдаешь, продолжалъ отецъ, поглядывая лысину и стараясь принять заботливое выражение, — старталъ я сталь, одинъ работы не осилил, да и старуха наша одна съ домомъ не управится; братишки еще махопькие: чтò въ нихъ!.. Тебъ съ Миколы восемнадцатый годъ пошелъ; я на то тебя изъ фабрики на пашню и вызвалъ... а ты думаешь: чачѣмъ?.. Время старикамъ подсобить... Ума вотъ только не приложу, присовокупить старикъ, нскоса поглядывая на сына, который шелъ, попури голову,— кого бы въ снохи изъять; въ своей деревни одна Карпова Парашка на выданьи... да та не по насъ... отецъ артачится добре много: не отдаетъ даромъ, знай, молъ, старосту!.. Вотъ развѣ изъ чужой какой вотчины засватать...

— Слушай, батюшка, чтò я тебя скажу, вымолвилъ Петръ, запинаясь и обращая къ отцу зардѣвшее лицо свое, — я, кажись, о сю пору ни тебя, ни матери ни въ чемъ не перечилъ и впредь изъ твосй воли не выступлю... только ты, батюшка, не неволь меня въ эвтомъ дѣлѣ...

— А развѣ я тебя неволю? этой дурень! къ слову только пришлось, отвѣчалъ старикъ, поглядывая на сына смѣющимися своими глазками.—Въ семьѣ и каша гуще, пора, молъ, парнюху женить,— вотъ что!.. А и то сказать: батрака, что ли, подрядилъ ты за меня старика, я вотъ про что толкую...

— Я нешто отнѣкивался когда отъ работы? сказалъ Петръ, една скрытая досаду, — нешто пенялъ я на васъ? Дѣлай со мною чтò хочешь, твоя воли; а изъ чужой деревни не возьму за себя дѣвку... лучше смерть принять!..

— А что жъ такъ? спросилъ старикъ, ухмыляясь въ бороду.

— А вотъ что, возразилъ парень съ рѣшимостью, — окромя Карповой Парашки никого за себя не возьму!..

— А что, развѣ полюбилась?.. Шь разгасился какъ! сказалъ отецъ, давъ на этотъ разъ полную волю своему смѣху.—Эхъ, вы! вамъ бы только была взрачная да освободная! А чтò въ нихъ, въ сухопарныхъ-те, ну, хошь бы въ Карповой Паранькъ? Съ лица-то ея не воду памъ пить!.. Ну, ну, чтò голову-то повѣсилъ, полюбилась, такъ

21*

— 324 —

по-пюбилась, я не перечу, коли ты еи любъ; она дѣвка
не гуляща — чтò худое говорить — дѣвка сытая, хорошая
чѣвка; да вѣдь я жъ те говорю, Карцъ даромъ ее не
отдаетъ...

— Такъ что жъ, батюшка, рази у насъ рукъ не сталo?
Годъ только что начался, время много до осени...

— Эхъ! голова-то у те, видно, только для шапки и
сдѣлана... дурень, дурень! Слышь, говорятъ тобѣ: отецъ
восемьдесятъ рублевъ за нее выкуну просить, а у насъ въ
домѣ алтына нѣту; послѣднія деньги, что были, за корову
отдали... малолѣтокъ ты, что ли? Вишь весна какая: завтра
Егорья, а травы отъ земли не видать,—чего ужъ тутъ
ждать по осени...

— Да что ты, батюшка, загадываешь, — время раннее,
можетъ, еще уродить намъ Господь, — самъ говорилъ ты
намедни, ласточки рано прилетѣли... И то сказать, станъ
у меня теперь поставили: все штуку хошь одну миткалю
вытку; вотъ-те и тридцать рублевъ лишку...

— Лшку! Эхва! а оброкъ забылъ?.. Пятьдесятъ руб-
левъ одного оброку...

— Ногоди, батюшка, братишки малы, малы, а все въ
лѣто шпуль намотаютъ рублейъ на тринадцать; да корова
къ осени отелится... я чай, въ городѣ-то все рублевъ де-
сятокъ дадутъ за телка...

— .Надно, ну-ткась, перебилъ отецъ, выставляя лѣвую
руку впередъ и принимаясь загибать правою палецъ за
пальцемъ,—считай: тридцать рублевъ, да тринадцать, да
еще десять,— сколько, по-твоему, выходитъ?..

— Пятьдесятъ три рубля, съ запинкою отвѣчалъ па-
рень.

— То-то же, отдашь оброкъ,— три рублишка и останется
тебѣ на свадьбу...

— Я чай, ржицы-то продашь хоть на сколько-нибудь,
вымолвилъ Петръ нетвердымъ голосомъ.

— На это считать спозаранку нечего: чтo еще Богъ
дастъ.

— А сѣно-то! воскликнулъ парень, какъ бы спохва-
тившись.

— Экон ловкій какой! Ну, а какъ дожди пойдутъ къ
Петрову дню, да подмочить его на покосѣ... тогда чтo?

— Да что ты взаправду, батюшка, все къ худому за-
гадываешь! съ сердцемъ произнесъ Петръ.

— 325 —

— Ну, Петруха, знать, больно полюбилась тобѣ Карпова Парашка, заключилъ отецъ, заливаясь смѣхомъ, крутя головою и ударяя ладонями по поламъ. — Дѣлай, какъ знаешь, присовокупилъ онъ серьезнѣе, — приневолѣвать не стану, а только коли годъ выйдетъ плохой, да денегъ на оброкъ въ обрѣзъ хватитъ — не видать тобѣ ея, какъ ушей своихъ.

Между тѣмъ, какъ они такъ разсуждали, деревья постепенно рѣдѣли, и вдругъ на крутомъ пистобъ проселка оба очутились прямо противъ заходящаго солнца, лучи которого потопляли въ этомъ мѣстѣ расцелину рощи. Вскорѣ передъ ними открылся широкій лугъ, спускавшійся накатомъ къ деревнѣ.

— Погляди, Петруха, радостно воскликнулъ старикъ, указывая на востокъ, окутанный сизою тучей, — никакъ замолаживать начинаетъ!.. Эхъ, кабы Господь дождичка послалъ... Господи! прибавилъ онъ, снимая шапку и крестясь набожно на востокъ, — создай намъ тихую воду и теплую росу!..

Петрушка снялъ шапку и также перекрестился.

— Ну, вотъ, Петруха, плакались мы съ тобой, произнесъ старикъ, лицо которого вмиглѣ повеселѣло, — вотъ, можетъ статься, и благодать небесная!.. Шь какъ небо-то съ той стороны позаволакиваетъ!.. Дай то, Господи!.. пойдетъ дождь — не о чемъ будетъ кручиться, — сватай тогда любую невѣсту; тобѣ Парашка, а намъ, старикамъ, покой да хлѣбъ святой... Нойдемъ скорѣй домой; я чай, на деревнѣ не нарадуются!.. иди дружинѣй...

Въ радости, старикъ не замѣчалъ, какъ сынъ поминутно отставалъ, снималъ шапку, глядѣлъ пристально на приближавшуюся тучу и крестился, произнося шопотомъ: „создай, Господи, тихую воду и теплую росу“...

Лугъ, по которому змѣился теперь проселокъ, ограничивался с.гѣва крестьянскими капустниками, околицей и задами деревни—амбарами, ригами и к.лѣтушками, перехваченными п.летнями, надъ которыми кое-гдѣ высились столѣтнія ветлы, усѣянныя гнѣздами; справа лугъ замыкался песчаными берегами рѣки и холмистыми полями. На одномъ изъ загнебовъ рѣки, далеко-далеко, новалъ, только что выстроенная мельница показывала изъ-за ветлъ свою новую тесовую кровлю, охваченную солнцемъ.

Вскорѣ старикъ и сынъ его остановились у окопицы.

— 326 —

III.

Дождь, дождь!
На бабину рожь,
На дѣдову пшеницу,
На дѣвкинъ ленъ,
Поливай ведромъ!..

Простонародная пьсия.

Улица была уже окутана тѣнью, и только макушки крышъ, обращенные къ закату, горѣли какъ вылитыя изъ золота. Почти у каждой заваленки, загроможденной сожами и боронами, толпился народъ. Рѣятишкѣ посились извануски вокругъ часовни и окружавшихъ ее березокъ; топанье лошадей, пущенныхъ безъ путъ на улицу, скрипѣ воротъ, крикъ дѣтей, пронзительный визгъ бадьи, которую безпрестанно подымали и опускали у водопоя, наполняли деревню веселымъ гамомъ.

Петръ и отецъ подъѣхали къ кривой избенкѣ и остановились передъ воротами; распрягши лошадей, они загремѣли щеколдой и встupили на тонкій, узенькій дворъ, обнесенный кругомъ сплошнымъ соломеннымъ навѣомъ, бросавшимъ густую тѣнь, въ которой мелькали телѣга, сломанное колесо, ободья, корыто, оглобли. Полдесятка куръ отозвались тотчасъ же звонкимъ кудахтаньемъ со своихъ жердочекъ. Изъ самаго темнаго угла двора, загоженного плетнемъ, внезапно раздалось протяжное мычанье, послѣ которого надъ плетнемъ показалась обłая голова коровы.

Старикъ, не останавливаясь ни на минуту, пошелъ къ клѣти, не взглянувъ даже на овецъ и барана, которые, вытуливъ на него глаза свои, казалось, чего-то ждали, и принялся оглядывать корову. Увидя себя предметомъ такого вниманія, животное—съ радости, вѣроятно,— дунуло такъ сильно мокрыми свои позтярами въ корыто, куда нагнулся было хозяинъ, что тутъ же напустило ему въ лицо цѣлое облако отрубей и пыли.

— Эхъ! Христосъ съ тобой! вымолвилъ онъ, протирая глаза и отступая шагъ назадъ.—Знать, соскучилась стоять? Ногоди, погоди, завтра на травку выпустить... Эй, Сеструха! подъ-ка сюда, прибавилъ онъ, обращаясь къ синру, который развѣшивалъ хемуты... Старуха наша хоть и не желить похвалиться, а надо сказать правду, — погляди-ка,—знатная животина попалась намъ; на всемъ сель

— 327 —

другой такой не найдешь, — ей-Богу, правда; ишь утро-
бистая какал! присовокупилъ онъ, трепля ее самодовольно
по ребрамъ.

— Демьянычъ! а, Демьянычъ! что те тамъ надыть!..
чего не видаль! послышался полусердитый, дребезжащій
голосъ на другомъ концѣ навѣса.

Старикъ проворно заслонилъ плетень и, вынырнувъ
изъ-подъ клѣти вмѣстѣ съ сыномъ, очутились въ нѣсколь-
кихъ шагахъ противъ жены, — крошечной старушки со
вдавленными плечами и грудью, которая торопливо про-
биралась по кирпичкамъ и полѣньямъ, разбосаннымъ
для хода по двору, отъ крылечка до навѣса.

Поступъ ея и движенія отмечались необыкновенною
суетливостью и прыткостью; худенькое желтоватое лицо,
сморщенное преждевременно пареньемъ въ плечахъ, ра-
ботой, зноемъ и всемиными другими невзгодами, наполовину
только выглядывало изъ-подъ синяго прорваннаго платка,
небрежно окутывавшаго голову; сразу можно было узнать
въ ней тѣхъ хлопотушекъ-домохозяекъ, охотницъ до ме-
лочного порядка, вѣчно суетящихся, вѣчно обѣающихъ
отъ печурки до каморы, отъ каморы до клѣти, самоуправно
распоряжающихся всѣмъ домомъ и наполняющихъ его
ворчаньемъ, стоящимъ, вирочемъ, лучше иной ласки.

— Ну, что ты, старый дурень, прости Господи, глаза-
то уставилъ! проговорила она скороговоркою, приправляя
каждое слово быстрымъ движеніемъ головы и рукъ и едва
сохраняя равновѣсіе на полѣнѣ, вертѣвшемся подъ но-
гами, — небосъ, извести захотѣлось животину-то?.. Стоитъ
себѣ, старый дурень, да похваливаетъ. Стоитъ да похва-
ливаетъ, продолжала она, горячась болѣе и болѣе и на-
ступая на мужа, который стоялъ, почесывая затылокъ и
ухмыляясь въ бороду, — небось, много у тебя коровъ-то?..
хочется, видно, чтобъ она издохла, какъ у Стегнѣя... тѣфу!..

Тутъ старуха плюнула съ сердцемъ чрезъ правую руку
на-земь, какъ это водится обыкновенно, чтобъ отвести
взліяніе дурного глаза, и тотчасъ же, измѣнивъ недоволь-
ный голосъ, обратилась къ сыну:

— Охъ! касатикъ ты мей... что не веселъ, родной? аль
больно измаялся?.. поди въ избу, больѣзный, поди, кисе-
лику посѣдай... ишь отецъ-то словно чужакъ тебя до-
стался... ступай, кормилицъ... Ну, чего буркули-те уста-
вылѣтъ? стоитъ да глядитъ! прибавила она, гнивно обра-
щаясь къ мужу.

— 263 —

нула. Секунду спустя, ровное дыханіе ребенка извѣстило Андрея, что ласточка заснула еще крѣпче прежняго. Ему стало жаль будить ее. Спустившись на-земь, Андрей прикутался потеплѣе въ кожухъ, снялъ съ шестка старый сипунъ, взѣзь на печь, завернулъ въ него дѣвочку и, уложивъ ее между своею овчинкою и грудью, сошелъ на полъ. Онъ погасилъ лучину и вышелъ на улицу, плотно заперевъ за собой калитку.

Деревушка, къ которой принадлежалъ Андрей, была не что иное, какъ выселки изъ большого села, лежавшаго верстъ за пять. Выселки состояли всего-на-все изъ десятка лачужекъ, брошенныхъ въ кучу, посреди неоглядныхъ полей и болотъ, глухихъ и топкихъ, безъ признака кусточка, или дерева. Слѣва только, по дорогѣ къ селу, подымалась высокая гора, усѣянная рѣдкими стеблями тощаго хвороста и перерѣзанная оврагами. Но гора эта уединяла еще болѣе равнины, тянувшіяся къ Выселкамъ. Мертвыя во вслекое время года, кромѣ развѣ лѣта, когда оживляли ихъ хоры болотныхъ лягушекъ, крики коростелей и дикихъ утокъ, или стѣрыя долговязыя цапли, появлявшіяся кой-гдѣ на кочкахъ, равнины не представляли покуда ни малѣйшаго одушевленія.

Андрею немного нужно было времени, чтобы оставить за собой деревню: изба его стояла второю отъ околицы. Пройдя по шаткой доскѣ, перекинутой въ видѣ моста черезъ канавку, огивавшую гумна, онъ вскорѣ очутился на проселкѣ, извивавшемся по направленію къ горѣ. Ночь была свѣтлая. Мѣсяцъ еще не зарождался, но взамѣтъ его миріады звѣздъ дрожали въ темносинемъ, безоблачномъ небѣ. Хотя, по всѣмъ примѣтамъ, ждали теплой весны, морозъ, однакожъ, былъ порядочный. Овражки и колеи, обращенные во время дня въ веселые, журчащые ручьи, были наполнены ледяными иглами, звонко хрустѣвшиными подъ ногами. Было такъ тихо, что шаги Андрея, ступавшаго по мерзлой дорогѣ, отдавались за цѣлую версту.

## II.

По мѣрѣ того, какъ Андрей приближался къ горѣ, шагъ его замѣтно становился медленнѣе; свѣтлое выражение на лицѣ его смѣнялось грустью—чувствомъ, согласовавшимся какъ нельзя болѣе съ пустынною мѣстностью. Казалось даже, что самые звуки колокола, долгіе и дре-

— 264 —

безжащіе, къ которымъ прислушивался онъ съ такою радостію, потеряли для него свою прелесть. Да, тяжелыя воспоминанія должень былъ проать въ немъ этотъ вечер!

Годъ тому назадъ, не болѣе, шелъ онъ къ той же заутренѣ, по той же дорогѣ, и все улыбалось ему. Онъ, правда, былъ точно такъ же бѣднѣ: бѣднѣй его тогда не было во всемъ околоткѣ; но что до этого! Бѣдность свою перемогалъ онъ терпѣливо и безропотно. Онъ зналъ, что иначе не могло статья, трудно было тянуты въ уровень съ сосѣдями. Въ какомъ домѣ не сныseшь, кромѣ хозяина, хозяйки, да малыхъ ребятъ, подмогу: гдѣ братъ—лишнія руки, гдѣ старикъ со старухой, гдѣ батракъ наемный; у Андрея—ни того, ни другого; онъ да жена на все, про все. Оба они не любили сидѣть сложа руки или обжигаться на печкѣ; Андрей и покойная жена его работали дружно день-деньской, новороя ни въ чемъ не упустить: ни въ полѣ, ни въ хозяйствѣ. Онъ доволенъ былъ малымъ: скирда ражицы, возка два сѣна для лошадки, и слава тебе! Господи! А какъ придетъ съ поля домой, возьметъ на руки трех-пятнюю Ласточку, здоровенькую и крѣпенькую, сядетъ съ нею за столъ супротивъ горячихъ щецъ, которыея приготовить бывало хозяйка,—такъ куда! и веселъ нашъ Андрей, не натѣшится! Смиренъ былъ. Легче ему было потерять лішній клокъ соломы или хвороста, чѣмъ взять то и другое нахраномъ да поднять шумъ на улицу. „Да, Господь съ ними! моимъ добромъ не разживутся!..“ скажетъ бывало, махнетъ рукой, да и поплѣлъ въ избу съ легкимъ сердцемъ. Кроткой душѣ его скорѣе сродни были тяжелыя работы по хозяйству, непокорная соха и кляча, чѣмъ міровыя ссоры да выпивки. Хотя въ крестьянскомъ быту, точно такъ же, какъ во всякомъ другомъ (если еще не болѣе), трудно взять кротостію... какъ разъ прослывешь простосплетеннымъ и сядутъ тѣбѣ на шею, то съ Андреемъ жили, однакожъ, ладно и безобидно. Рѣдкій, впрочемъ, не былъ въ долгу у него: тому подсобилъ ось подвести, другому смастерилъ, всемъ на удивленіе, конька на макушку кровли, и и подвелъ узорочье подъ окно, третємуму клячу на ноги поставилъ. На все былъ гораздъ, и будь сила въ семьѣ, вытянулъ бы не хуже другого.

Итакъ, Андрей былъ счастливо, какъ вдругъ, неожиданно, сросло его страшное горе: онъ овдовѣлъ. Без-

— 265 —

печный и веселый, онъ совсѣмъ упалъ духомъ; съ пото-
рею жены онъ впервые почувствовалъ всю свою бѣдность.
Къ счастію еще, время было такое, что не долго позволяло
горевать: пора стояла лѣтняя, рабочая; что ни сутки—
лишняя копна въ скирѣ, а оплошалъ — ея какъ бы и
вовсе не бывало. (Не топоръ кормитъ мужика—юльская
работа!) Андрей поднялъ на руки дѣвчонку свою, про-
водилъ покойницу на ногостъ, да скорѣй за серпъ и косу;
пекогда было, горькому, кулакомъ слезъ отереть. Клонить
онъ, сердѣта, свою голову, приближаясь вечеркомъ къ
лачужкѣ. Уже не слышится ему знакомый шумъ веретена,
не летить навстрѣчу ласковое слово, или веселая пѣсня,
не вьется надъ горшечкомъ трубы сизой струйкой дымъ...
нѣтъ! уже не согрѣтъ ему душнѣ привѣтливый огонекъ
лучины, когда, возвращаясь позднимъ зимнимъ вечеркомъ,
покрытый снѣгомъ и инеемъ, устремить онъ глаза на
мелькающую вдалекѣ избенку! Одинъ сталъ, сирота
круглый; и пуще еще клонить онъ свою голову, войдя
въ пустынное жилище. Какое житье мужику безъ хо-
зяйки!.. то же, что одна лучина горить въ избѣ—много ли
свѣту въ ней?.. Кто жъ этого не знаетъ: какъ одѣтъ
тепло, да поѣшь хорошо, да лошадка сыта — на душѣ
покойно и сработаешь лишьнее: безъ этого человѣкъ безъ
духа, что вино безъ хмеля; сколько ни надсажайся, ни-
какой спорины въ рукахъ не будетъ.

Минуло лѣто, минула и осень. Не успѣлъ Андрей и
горе свое выплакать, какъ, смотритъ, ужъ и Матрена
зимняя пришла—встала зима на ноги. Подули вѣтры сѣ-
верные, принесли съ собой стужу и вялицу. Лютый вихрь
крутить опавшіе звонкіе листья, шипитъ и воетъ, объявляя
помертѣлыхъ поля и овражки, врываясь въ ворота и по-
трясая до заваленокъ смоченную ливнемъ избушку. Тоска
еще неотступѣе запала въ душу Андрея, когда лачужку
его занесло сутробами снѣга, когда наступила зима съ
своими трескучими морозами.

Въ эту пору всѣ поселяне сбиваются подъ одну кровлю,
въ одно родное гнѣздо, подъ одинъ кожухъ, на одну
печку. И тогда какъ лѣсъ, занесенный снѣгомъ, трещитъ
подъ бременемъ инел, въ поляхъ темно и холодно, въ
теплыхъ избушкахъ каждая семейка — ребята, старики,
отцы и матери — усаживаются вокругъ лучины, начи-
наются длинные розсказни, — Андрей одинъ, какъ воро-
бынко, забился въ темный уголъ на холодной печкѣ и

— 266 —

сидить себя нахохлившись. И тому же, къ тоскѣ начала одолѣвать его не на шутку бѣдность. Рубашонка пообносилась, кафтанишко худенький; Ласточку не во что стало прикутать, да и самому-то совѣстно въ люди показаться И видить Андрей близкую свою гибель, видить, что придется грызть окна, да просить милостыню...

Вышло, правда, въ тѣхъ же Выселках одно доброе существо, которое старалось, и часто не безуспѣшно, отвести душу Андрея. Дарья (такъ звали это существо) была бѣдная дѣвушка, сирота круглая, проживавшая, въ ка-чествѣ батрачки, у одного изъ зажиточныхъ мужиковъ деревушки. Общая почти доля, близкое сосѣдство (избы ихъ отдѣлялись всего-на-все однимъ плетнемъ) какъ-то невольно сблизили ее съ Андреемъ. Оба смирные, рабо-тящіе, они легко пришлись по нраву другъ другу. Хотя до сихъ поръ не было между ними близкаго разговора, Андрей зналъ, однакожъ, что дѣвушка не прочь была выйти за него замужъ, и самъ частенько объ этомъ ду-малъ. Но какъ уладить это дѣло? Онъ ясно видѣлъ всю несбыточность такихъ помысловъ. И въ самомъ дѣлѣ, до свадьбы ли людямъ, которые, какъ говорится, крыты свѣ-томъ да обнесены вѣтромъ, когда обоимъ надо было ду-мать о томъ только, какъ бы прожить день Господень!..

Такъ всегда думалъ Андрей, такъ думалъ онъ и теперь, приближаясь къ горѣ, отдѣлявшей приходское село отъ полей Выселокъ. То забывалось въ прошломъ, то переходя къ настоящему, мысли его остановились, наконецъ, на Дарьѣ; это обстоятельство усилило только тоску пахаря. Преданный весь своимъ думамъ, онъ не замѣтилъ, что началъ уже подыматься въ гору. Холодъ становился, однакожъ, ощутительнѣе; при поворотѣ дороги изъ рыт-вины на ровный скатъ вѣтеръ пахнулъ съ такой силой въ лицо Андрея, что онъ невольно остановился попра-вить шапку. Ощупавъ Ласточку, которая спала крѣпкимъ сномъ, и, увѣрившись, что ей было тепло, онъ окинулъ глазами мѣстность, исполосованную темными колеями и орагами; измѣривъ мысленно то, что оставалось ему пропити въ гору, онъ снова пустился было въ путь, когда до слуха его нежданно коснулись шаги, звонко раздав-шіеся въ тишинѣ ночи. Андрей повернулся назадъ. Нес-много погoda, изъ-за кругового поворота, недавно имъ по-кинутаго, показалось было пятно, которое замѣтно вы-растало на темной дорогѣ. Думая, что это какая-нибудь

— 267 —

баба изъ Выселокъ, запоздавшая къ заутренѣ, Андрей
рѣшился выждать ее. Баба замѣтила, съ своей стороны,
мужика и, обрадованная, вѣроятно, случаю напасть на
проводника въ такую позднюю пору, спѣшила къ нему
навстрѣчу.

### III.

Андрей не мало удивился, когда женщина поровнялась
съ нимъ и онъ узналъ въ ней Дарью. Дѣвушка, съ своей
сторонъ, казалось, также была не мепѣе удивлена неожи-
данной встрѣчей.

— Вотъ не чаялъ, не гадалъ! воскликнулъ Андрей,
невольно обнаруживая радость въ голосѣ и движеніи, съ
какимъ поспѣшилъ онъ приподнять шапку,— гляжу... кто
бы, думаю, такал?... а это ты... Ну, здорово, здорово...

— Здравствуй, Андрей! весело отвѣчала дѣвушка.

Дыханіе, спиравшееся въ груди ея отъ быстрой ходьбѣ
въ гору, заставило ее на минуту остановиться; она при-
ходила довольно полновѣсный узелокъ, висѣвший у нея
за плечами, и бережно поставила его на-земь. Послѣ этого
она взглянула на пахаря и, приложивъ руку къ груди
своей, сказала:

— А я и вовсе не думала съ тобой встрѣтиться; иду:
ужъ какъ-то страшно показалось мнѣ одной-то... подняла
голову, вижу—идетъ человѣкъ: должно-быть изъ нашихъ
стариковъ запоздалъ за дорогой, думаю, гляжу, а это ты...

— Я развѣ молодой, по-твоему?... пробормоталъ, усмѣ-
хаясь, мужикъ.

Онъ надѣлъ шапку, взглянулъ па дѣвушку и прибавилъ:

— Что такъ поздно собралась?

— И сама не рада, да что станешь дѣлать! рапые
нельзя никакъ. Хозяева велѣли нести въ перковъ куличь,
пасху и яйца, велѣли да ушли... Я дождалась, пока куличь
исчечется... послѣ объда только поставили.

— Ну, ладно, пойдемъ вмѣстѣ.. все веселѣ будетъ!

— Пойдемъ!...

Дѣвушка торопливо подняла узелокъ, Андрей поправилъ
шапку, и оба, ставъ рядышкомъ, продолжали взбираться
на гору. Крутизна ли дороги, или тяжесть ноши на груди
Андрея тому способствовали, но только сердце его билось
почему-то сильнѣе; грустныя мысли, бросавшія тѣнь на
лицо его, мигомъ разсѣялись; свѣтлѣй и свѣтлѣй стано-
вилось въ душѣ пахаря.

— 268 —

— Что ты несешь? спросила послѣ минутнаго молчанія Дарья, кинувъ головою на грудь своего спутника, при-
поднятую спавшимъ подлѣ нея ребенкомъ,

Андрей взглянулъ на дѣвушку и засмѣялся.

— Что ты смѣешься?...

— Утадай! произнесъ онъ, прикоснувшись слегка къ полушубку.

Дѣвушка остановилась, сдѣлала шагъ къ мужику и съ любопытствомъ пригнулась къ полушубку: въ эту минуту ребенокъ проснулся, открылъ глаза, протянулъ пожки и, взглянувъ въ лицо Дарья, молча обвилъ ся шею ручон-ками. Андрей поневолѣ долженъ былъ наклониться къ своей спутницѣ.

— А! такъ вотъ это кто!... сказала Дарья, разглаживая одной рукой волосы дѣвочки, тогда какъ другая рука ея старалась, но тщетно, отвести руки ребенка.—Ну, полно, Ласточка, пусти меня... Послушай, Андрей, прибавила она, очутившись на свободѣ,—дай мнѣ, я понесу ее...

Ребенокъ потянулся къ дѣвушкѣ и сказалъ, что хочетъ къ ней на руки.

— А развѣ тебя тетушку Дарью не жаль? сказалъ отецъ убѣдительно,—вишь мы теперь въ какую гору идемъ; и безъ тебя ей тяжело, съ тобою—и совсемъ умается... Нойдемъ подъ гору—ступай къ ней, слова тогда не скажу.

Ласточка свернулась попрежнему клубочкомъ подъ ко-
жухомъ, но такъ, однакожъ, чтобы можно было глядѣть
на дорогу.

Прошло нѣ сколько минутъ молчанія, въ продолженіе
которыхъ Андрей раздумывалъ, что бы такое сказать своей
спутницѣ. Дарья также не говорила ни слова, думая
вѣролтно, о томъ же. Обонь, видно, стало почему-то
неловко.

— Ты что это, Дарья, несешь? спросилъ наконецъ
Андрей не совсемъ увѣреннымъ голосомъ.

— Куличъ, пасху и яйца несу святить, отвѣчала дѣ-
вушка, поднявъ голову.—А гдѣ же твоя пасха? спросила
она, оглядывая Андрея.

— Гдѣ моя пасха?... возразилъ, вздохнувъ, пахарь.

— Что жъ, развѣ нѣ тъ у тебя? Окой ты какой! да ты
бы къ намъ попавѣдался, попросилъ бы мою хозяйку...
Она не стала бы перечить. У насъ много творогу осталось.

— Нѣ тъ, Дарья, тошно ходить по людямъ, я и такъ,
кажись, всѣмъ прискучилъ свою объдностью: нынче попро-

— 269 —

сишь, завтра попросишь, а напослѣдяхъ и языкъ не по-
вернется... Тошно такъ-то канючить, когда самъ, бывало,
ни въ чемъ не нуждался!... Что говорить, своей доли не
переможешь; такъ, знать, Творцу угодно... А давно ли,
кажись, давно ли, вотъ шелъ я, какъ нынче иду съ тобою
къ святой заутренѣ? были у меня и куличъ, и пасха,
хошь и не больно велики, а все же не безъ нихъ шелъ,
было чѣмъ встрѣтить праздникъ Господень! Шла со мной
тогда и хозяйка... Помнишь? добрая была, дай ей Господь
Вогъ царствіе необесное! А теперь все отошло отъ меня,
остался сиротка круглый... Тяжко, что говорить! а все,
кажись, легче, коли кой-какъ самъ собой перемогаешься...
Горекъ чужой хлѣбъ! ты чай и сама это вѣдаешь? при-
бавилъ опъ, взглянувъ на дѣвушку, которая шла подлѣ
него молча, опустивъ голову.—Вотъ, повѣришь ли, до
чего дошелъ, продолжалъ Андрей, придерживая Ласточку,
которая не отрывала темныхъ глазъ отъ блѣднаго лица
пахаря,—до того дошелъ, что нынче не было чѣмъ печь
истопить: хворостина вся вышла, солома также, а кунить
пе на что... Да чего! гроша пѣтъ на свѣчку; какъ вернусь
домой съ заутрени, нечего будетъ поставить передъ
образомъ...

Рука Дарьи быстро опустилась за пазуху и, секунду
спустя, вынула клинушекъ холста, плотно связанный узломъ:
она торопливо развязала зубами узелокъ, въ которомъ
оказались два гроша, и, подавая одинъ изъ нихъ
Андрею, сказала:

— Возьми... у меня два...

— Зачѣмъ?... пробормоталъ Андрей, останавливалъсь въ
педоумѣніи.

— Пригодится на свѣчку, отвѣчала Дарья, положивъ
грошъ въ руку Андрея и принимаясь поправлять узелокъ
на плечахъ.

Андрей хотѣлъ что-то сказать, взглянулъ на сиротку,
замился, махнулъ рукою и, сжавъ грошъ въ ладони, про-
должалъ подыматься.

Минуту спустя, оба они очутились на вершинѣ горы,
откуда открывались необозримыя поля, посреди которыхъ
чернымъ, неопредѣленнымъ пятномъ раскидывалось село.
Избушки, сараи и ветлы, ихъ осѣнявшія, сливались въ
одну темную, непроницаемую массу, и только въ малень-
кихъ окнахъ деревянной церкви, которой остроконечный
гровля четко вырѣзывалась на свѣтломъ небѣ, мелькало

— 270 —

и бѣгало несмѣтное множество огоньковъ. Когда Андрей и Дарья остановились, первый, чтобы передать сиротѣ свою дочку, вторая, чтобы принять ее, звуки колокола, смолкнувшись на время, снова охватили окрестность.

IV.

Вскорѣ достигли они села, обогнули его задами, чтобы избавиться отъ собакъ, и очутились на топкомъ, хворостинномъ мосту. Направо отъ моста, за поворотомъ рѣчки, сверкавшей какъ лезвіе косы, въ крутихъ берегахъ, подымалась мельница, казавшался съ своими ветлами какою-то черною глыбой; налѣво, изъ-за небольшого косогора выглядывали кресты сельскаго погоста; прямо вела дорога на бугоръ съ возвышавшеюся на немъ церковью, мрачною и старинною; ее окружали со всѣхъ сторонъ крытые навѣсы и выступы, изъ-подъ которыхъ ярко свѣтились окна. Дарья передала Андрею Ласточку, взяла свой узелокъ, и, немного погодя, оба поднялись на паперть, а оттуда пропикли въ церковь.

Церковь раздѣлялась пополамъ на два придѣла и вторая половина, въ которой совершалось богослуженіе, запитал ослѣпительнымъ блескомъ свѣчей и паникадилъ, рѣзко отдѣлялась отъ первой, оставшейся въ полумракѣ. Народу собралось такое множество, что нечего было и думать пробраться ко второму придѣлу. Отдѣленный толпою отъ Дарья, Андрей кой-какъ протискался, однакоъ, между рядами прихожанъ, купилъ на грошъ тоненькую, желтую свѣчку, и достигнулъ угла, откуда можно было видѣть часть алтаря и своды, увѣшанные иконами. Не мало стоило также трудовъ Андрею, чтобы угомонить Ласточку; обвивъ ручонками шею отца и устремивъ глаза на ярко блиставшую часть церкви, она не переставала его засыпать вопросами. „Это что?... это что?...“ спрашивала она поминутно, ласково поворачивая за подбородокъ голову отца. Мало-по-малу, однакоъ, головка дѣвочки опустилась на отцовское плечо, и сладкій сонъ оковалъ ея члены. Андрей бережно опустилъ дочку на полъ, при-. сонилъ ее къ углу, зажегъ свѣчку, перекрестился и сталъ вслушиваться въ чтеніе Евангелія.

Тишина, царствовавшая въ первомъ придѣлѣ, распорялась какъ нельзя лучше къ молитвѣ. Изрѣдка лишь прерывала Андрей старушка-сосѣдка, которая, постучавъ ему по плечу свѣчкой, просила его передать ее сосѣду и дю-

271 —

ставить се къ образу. Андрей бралъ свѣчку, стучалъ такимъ же порядкомъ въ плечо сосѣда, передавалъ ему просьбу старухи и снова углублялся въ молитву. О DESTIVШИСЬ НА КОЛѣНИ И УСТРЕМИВЪ ГЛАЗА ВЪ ПрОПАДАВШУЮ ГЛУБИНУ ЦЕРКОВНАГО СВОДА, Андрей, казалось, одно время забылъ все окружающее. Усердно молился бѣдный пахарь. Онъ молилъ Бога укрепить его духомъ, чтобы вынести терпѣливо и безропотно бѣдность и горе, его постигшее, молилъ Его ниснослать ему утѣшеніе и радость въ родномъ дѣтищѣ, молилъ не покидать его, горькаго, въ тоскѣ и кручинѣ сердечной...

Внезапно радостное, торжественное пѣніе послышалось съ клироса; свѣчи въ рукахъ прихожанъ угасли, какъ будто однимъ дуновеніемъ, и дымъ отъ нихъ, смѣшиваясь съ дымомъ ладана, потянулся легкимъ, фіолетовымъ обломъ въ темную даль свода. Народъ задвигался и заволновался. Веселье проглядывало на всѣхъ лицахъ; торжественное пѣніе, смѣшиваясь съ радостными восклицаніями „Христосъ воскрес!“ раздалось во всѣхъ концахъ и огласило всю церковь. Всѣ цѣловались и обнимали другъ друга. Не мало поцѣлуевъ пришлось также на долю Андрея. Едва-едва поспѣвалъ онъ отвѣчать тѣмъ же. Всѣ почему-то тѣснились вокругъ него. Зная его бѣдность, каждый почти навязывалъ ему кусокъ кулича, пасхи или красное яйцо. Было теперь чѣмъ разговѣться бѣдняку!...

Андрей провелъ ладонью по глазамъ своимъ, поднялъ на руки дочку, перекрестиł ее, вышелъ изъ церкви и вскорѣ очутился на дорогѣ. Вездѣ попадались веселыя лица сосѣдей, возвращавшихся семьями по домамъ; ото- всюду раздавались радостныя, привѣтливыя восклицанія брата брату, мужа женѣ, отца или дѣда къ дочери, или сыну... Спускаясь съ горы къ Выселкамъ, Андрей увидѣлъ рлды огоньковъ, блиставшихъ въ избушкахъ; онъ обратилъ глаза къ околицѣ: одна его лачужка глядѣла темнымъ пятномъ...

V.

Когда онъ пришелъ домой, внутренность избушки показалась ему еще непривѣтливѣе ея наружности. Мрачно и холодно! Андрей снялъ съ себя кожухъ, закуталъ въ него спавшую Ласточку и уложилъ ее на лавочку. Уставивъ столь обломками кулича и пасхи, полученными въ церкви, онъ нащупалъ кончикъ желтой восковой свѣчки, тщательно

— 272 —

сбереженной имъ послѣ заутрени, и, подавивъ вздохъ, подошелъ къ печкѣ. Онъ отодвинулъ заслонку и принялся шарить въ загнеткѣ *). Тутъ только вспомпилъ Андрей, что печь его не топилась нѣсколько дней, и что нечѣмъ было ему засвѣтить свѣчки передъ образомъ. Тоска одолѣла имъ. Нѣсколько минутъ стоялъ онъ въ какой-то тяжелой нерѣшимости и наконецъ покинулъ избу.

Улица, исполосованная свѣтомъ, выходившимъ изъ оконъ, ярко выступала изъ мрака; говоръ и восклицанія, раздававшіеся внутри избушекъ, придавали Выселкамъ что-то праздничное. Очутившись на улицѣ, Андрей напра- вился прямо къ собыдней избѣ. Онъ приблизился къ зава- ленкѣ и постучался въ окно.

— Кто тамъ? отозвался хрипливъ, разбитый голосъ.

— Я... Андрей...

— Чего тебя?

— Суди огонькомъ, тетушка Анна, печѣмъ лучины вздуть...

Окно поднялось; изъ него выглянуло сморщенное лицо старушонки.

— Вишь нашелъ время огня просить! нешто не вѣ дасешь, нонѣ день какой?... Самъ, небось, не топилъ печки, да на сторону ходишь!...

— Что жъ, тетушка Анна, не убудетъ у тебя,—полно произнесъ Андрей, качнувъ головой.

— То-то не убудетъ, не убудетъ! подхватила старушка полушутливо, полуворчливо,—а ты, касатикъ. поди къ собыдямъ, что они тебя скажутъ... Словно, право, новый ты человѣкъ, не знаешь...

— Ну, Господь съ тобой, коли такъ, отвѣчалъ Андрей, повернулся и пошелъ на противоположный конецъ улицы— стучаться въ другое окно.

Но изъ этого окна вышелъ тотъ же отвѣтъ. Онъ посту- чался въ третье, въ четвертое—никто не рѣшался испол- нить его просьбу, каждый отсылалъ его къ собыду **).

*) Такъ называютъ лѣвый уголъ въ печки, куда обыкновенно загре- баютъ жаръ.

**) Въ большіе прадинки и особенно наканунѣ Свѣтлаго Христова Воскресенья рѣдкій поселенность рѣшится дать собычу огня, изъ опасенія, чтобы требуемое въ земъ не вывелось изъ дому. То же соблюдается и въ тѣ дни, когда въ полѣ въ первый разъ засѣваютъ. Если у кого-ни- будь изъ съющихъ недостанетъ хотя одного гаршина съмени, будь онъ братъ родной, другой не одолжить ему зерна на полѣ, боясь, чтобы не вывелся у него хлѣбъ и не перешелъ къ другому.

— 273 —

Понурив голову, съ стѣсненным сердцем возвращался Андрей домой; онъ уже подходилъ къ воротамъ, когда, поднявъ голову, остановился и невольно устремилъ глаза за околицу.

Тамъ, далеко-далеко, въ темной, пустынной равнинѣ, дрожалъ огонекъ.

„Должно-быть, чумаки какіе, либо обозники собрались на ночь, подумалъ Андрей. — А что, пойду-ка я къ нимъ, авось не отгонять!“ присовокупилъ онъ, направляясь къ свѣтящей точкѣ, которая между тѣмъ разгоралась и увекичивалась.

Андрей ускорилъ шагъ и вскорѣ очутился подлѣ огня.

Десятка два подводъ, съ пригнутыми кверху оглобами, обступали серпомъ костеръ изъ древесныхъ сучьевъ, надъ которымъ висѣлъ котелъ. Подлѣ подводъ и немного поодаль лежали волы, казавшіеся огромными мѣловыми глыбами посреди глубокой тѣни, наброшенной на нихъ подводами и спинами чумаковъ, заслонившихъ п.амя. Чумаки сидѣли рядышкомъ и, поджавъ подъ себя ноги, тѣсно окружили костеръ. Смугленые, усатые, нокрытые загаромъ и дегтемъ, они не трогали ни однимъ членомъ, не произносили ни одногоъ слова, и только двинулись п.амени, бросая поперемѣнно свѣтъ, или черниль тѣни, оживляло ихъ лица съ мрачно-нависнувшими бровями. Погруженные въ молчаливое раздумье, они, казалось, не замѣчали постоянного лица.

— Здравствуйте, братцы! пропизнесъ Андрей, подходя ближе.

— Здравствуй и ты! отозвались въ одинъ голосъ сидѣвшіе.

— Хлѣбъ да соль, братцы! Христосъ воскресъ! присовокупилъ Андрей, нагибалсь къ первому, сѣдому какъ лунь, старику съ бѣлыми какцъ снѣгъ усамъ.

Старикъ медленно приподнялся съ своего мѣста, сотворилъ крестное знаменіе, произнесъ: — „Воистину воскресъ!“ провелъ ладоюю по усамъ и поцѣловался съ Андреемъ. Такимъ образомъ Андрей обошелъ весь кружокъ и, пересцѣловавшись съ каждымъ, вернулся снова къ старику, который сидѣлъ уже передъ огнемъ.

— А я, братцы, вотъ зачѣмъ, началъ онъ, оглядывая присутствующихъ, которые попрежнему стали недвижны,— я вотъ зачѣмъ: не ссудите ли вы меня огонькомъ?...

— Изволь! отрывисто сказалъ старикъ.

Сочиненія Д. В. Григоровича. Т. Н.

13

— 274 —

Всѣдъ затѣмъ онъ засучилъ по-локоть прорванные
рукава рубахи, запустилъ жилистыя, обнаженные руки въ
самую середину костра, который яростно трещалъ, метая
солотыя искры въ темносинее небо, и набравъ полныя
пригоршни пылающего угля, подалъ ихъ Андрею, про-
молвивъ:

— Держи полу!

„Что-жъ, подумалъ Андрей. — коли Христовъ человѣкъ
своими руками, творившими крестное знаменіе, жаръ загре-
баетъ и не обжитается, бояться знать нечего; и моя
грѣшная пола не прожжется!...“

Онъ подставилъ полу подъ руки старика; старикъ вы-
сыпалъ въ нее пылающий уголь и снова повернулся къ
костру.

— Спасибо вамъ, братцы, за добрo ваше! сказалъ
Андрей, кланяясь.

— Съ Богомъ! отвѣчалъ старикъ.

— Съ Богомъ! повторили въ одинъ го.лосъ остальные
чумаки.

Андрей поклонился еще разъ и бѣгомъ, безъ оглядки,
пустился домой.

VI.

Войдя въ избу, Андрей высыпалъ уголь подлѣ заслонки
и, убѣдившись хорошоенько, что полà его была цѣла,
издулъ лучину. Минуту спустя, кончикъ желтой восковой
свѣчи затеплился въ красномъ углу передъ коной и,
смѣшавшись съ свѣтомъ лучинки, озарилъ избушку яркимъ
блескомъ. Все вокругъ какъ бы улыбнулось и повеселѣло.
Даже у самого Андря отлегло отъ сердца. Вѣрный свя-
тому обряду, онъ разбудилъ Ласточку, усадилъ ее на
лавку противъ обломковъ кулича и пасхи. перекрестиł
ребенка, самъ перекрестился, и оба принялись разго-
вляться. Транеза прибилижалась уже къ концу, когда кто-
то неожиданно постучался въ дверь.

— Кто тамъ? спросилъ Андрей.

— Я, я, касатикъ! отвѣчалъ разоцтый голосъ.

„Дверь скрипнула, и въ избу вошла сгорбленный, смор-
щенный старушонка.

— Это ты, тетушка Алина!.. добрo пожаловать!.. Ну,
тетушка: „Христосъ воскресь!“ несело произнесъ Андрей,
подходя къ сожѣдкѣ и принимаясь обнимать ее.

— „Воистину воскресь!“ касатикъ... воистину. Охъ,
родной ты мон!.. а я чаяла, ты серчать на меня станешь...

— 275 —

— Съ чего жъ серчать: вслакъ властенъ въ добрѣ своемъ, тетушка Анна; ты пожалѣла судить огонькомъ— судили другіе... Видить Богъ, и на тебя не серчаю... Скажи, зачемъ пришла?

— Касатикъ! начала старушка, скрестивъ руки на груди и наклонивъ на-бокъ голову. — Касатикъ, протолкала она запiskивающимъ голосомъ, — одолки кочергу, родной: ревятенки затащили нашу не вѣсть куда; бились, бились, — не найдемъ; х.ѣбѣы поспѣшь, а вынуть нечѣмъ...

— Только-то!.. э!.. есть о чемъ разговаривать!.. бери...

— Охъ, касатикъ ты мой! да гдѣ жъ она у тебя?

— А вонъ, тамъ, у нечи.

Старушка подошла къ нечкѣ и начала шарить. Вдругъ она всплеснула руками, нагнулась къ заслонкѣ, вскрикнула, опять всплеснула руками и заметалась какъ угрѣлая.

— Ватюшки! касатики вы мои!.. Охъ, Андрей! поди сюда; погляди-ка, что это у тебя!.. Охъ, родные вы мои!.. ахъ!.. ахти, Господи!..

— Что ты, тетушка?.. что стъ тобой? произнесъ Андрей, подобѣвая къ сожѣдкѣ.

— Погляди-кась, продолжала она, указывая на то мѣсто, куда Андрей высыпать уголь.

— Ну, что жъ? уголь!.. Что ты?

— Какой уголь!.. Ахъ, ты, простой сыпь!.. погляди-ка, погляди... деньги! Ватюшки, касатушки... ворохъ... цѣпый ворохъ денегъ.

Андрей подошелъ ближе и остановился какъ вкопанный. На мѣсто золы и угла сверкали двѣ добрая пригоршни золота!

— Я, тетушка, не знаю... пробормотать нахарь, крес-
стясь и отступая, — видитъ Богъ, не знаю...

— Какъ не знаешь?.. да отколь же у тебя! слышь ты... охъ! воскликнула старушка, снова всплеснувъ руками.

— Видить Богъ, не знаю, тетушка Анна!.. пошешь я за огнемъ... чумаки стоять у насть въ полѣ... они мнѣ пасыпали... девѣ пригоршни пасыпали...

— Чумаки! батюшки! девѣ пригоршни!.. ахти, Господи!.. касатики вы мои! воскликнула старушка и, не договоривъ остального, бросила кочергу и кинулась со всѣхъ ногъ изъ избы.

Всѣ мысли заходили кругомъ въ головѣ Андрей: нѣ-
сколько минут стоялъ онъ какъ прикованный къ полѣ;

18*

— 276 —

наконецъ, подошелъ къ печкѣ, перекрестился и притроп
нулся къ блистающей горкѣ, которая зазвенѣла подъ ру-
ками его: точно, передъ нимъ лежали цѣлыхъ двѣ при-
горшни золотыхъ червонцевъ, одинъ другого краше и
лучше. Холодный потъ выступить на бѣдномъ лицѣ па-
харя; крикни и шумъ, раздававшіеся на улицѣ, заставили
его, однакоъ, скоро опомниться; полный неопределен-
наго страха, онъ и.лютно заперъ за собою дверь и выбѣ-
жалъ за порота.

На улицѣ проходила какаю-то суматоха и сутолока;
всѣ бѣгали изъ конца въ конецъ какъ шальные; всѣ кри-
чали и суетились. Посреди всеобщаго гама раздавались
прозвічные восклицанія Анны: — „Батюшки, свѣтики
мой! Чумаки въ полѣ у насъ! охъ!.. чумаки деньгами об-
дѣляютъ... Андрею... сама видѣла... двѣ пригоршни на-
сыпали!..“ Только и слышно было: — „Гдѣ? какие чумаки?
ой ли? пойдемъ туда!.. скорѣй!.. тащи рѣшето! тащи
ведро!.. бери горнушку!.. скорѣй, вотъ они!.. туда! туда!..“

Андрей провелъ ладоною по головѣ, потомъ протеръ
глаза и взглянулъ за окопницу. Посреди темной равнины
все еще пыталъ костеръ.

-- Что такое, Андрей? что они? пропынесъ тихій го-
лосъ за спиною пахаря.

Андрей обернулся. Передъ нимъ стоила Дарья.

-- Куда это бѣзить народъ? продолжала сиротка, —чтo
съ ними?.. слышь, слышь, твое имя поминають... вонъ...
ну, всѣ ударили за окопницу!..

-- Чумаки! могъ только проговорить Андрей, указывая
дрожащую рукою на костеръ, пылавшій въ отдаленіи.—
Я пошелъ къ нимъ за огнемъ... они насыпали мнѣ двѣ
пригоршни угля, пришелъ домой, смотрю: деньги!..

-- Что ты, какія деньги?..

-- Деньги... всѣ на подборъ золотыя... Ступай, погляди сама, коли не вѣришь...

Сиротка оглянулась на стороны и, сопровождаемая Ан-
дресемъ, вошла въ избу.

-- И взаиераду!.. вотъ динковина, сколько ихъ! вос-
кликнула дѣвушка.—А гдѣ же Ласточка?.. Ласточка, Ла-
сточка! подъ сюда скорѣй, продолжала она, поднявъ на
рукіи ребенка и подходіи съ нимъ къ печкѣ.—Погляди-ка,
погляди, чтo у тятыки!.. Батюшки, и не пересчитаешь!..
Плакался ты, Андрей, на свою бѣдность: вотъ Богъ и
послалъ тебя... теперь ты богатъ!.. Богаче тебя у насъ

— 277 —

въ Выселкахъ не будетъ! прибавила она, устремляя
ставшіе отъ радости глаза на лицо пахаря.

Сердце сильно застучало въ груди Андрея; онъ взглянулъ на золото, потомъ на дѣвушки, отступилъ шагъ и произнесъ несовѣдѣмъ увѣреннымъ голосомъ:

— А пондешь за меня замужъ, Дарья?..

— Пойду!.. отвѣчала она, опустивъ голову и принимаясь
перебирать съ необыкновенною поспѣшностью окраниу пе-
редника.

Народъ изъ Выселокъ успѣлъ между тѣмъ давно очу-
титься подлѣ костра.

— Ватюшки, родные вы наши, касатики, ненаглядные!
кричали наперерывъ двадцать человѣкъ, тискаясь другъ
на дружку и обступая чумаковъ, которые сидѣли, попреж-
нему, такъ же неподвижно, — не оставьте насть: ссудите
огонькомъ, родные вы наши!..

— Изволь! произнесъ наконецъ старший изъ чумаковъ,
тотъ самый, къ которому обращался Андрей.

— Ватюшки, касатики, родные! закричали въ одинъ
голосъ выселовцы, громоздясь какъ угорѣлые другъ на
дружку и подставляя кто руки, кто рѣшето, кто ведро.

Старикъ засучилъ рукава и, не поворачивая головы къ
обступившему его народу, прибавилъ:

— Много васъ... не хватить помногу, мы думали
одинъ...

— Золотой ты мой, хоть пригоршенку! закричала Анна,
просовывая отчаянно между руками и головами сOMBей
подолъ новой понявы.

— Хошь уголечекъ, касатикъ! крикнула другая, по
ставляя рѣшето.

— Сюда, сюда, дѣбушка!..

— Охъ, миѣ не досталось! пропустите!.. он, касатики,
пропустите!..

— Держи полу! сказалъ старый чумакъ, запуская руки
въ костеръ и выгребая остатокъ горячаго угли въ под-
ставленные эптуны, подолы и шапки.

Такимъ образомъ всѣ были надѣлены.

— Съ Богомъ! произнесъ отрывисто старый чумакъ,
насупивая брови и поворачиваясь къ костру.

— Съ Богомъ! промолвили другие чумаки.

Но выселовцы ничего уже не слышали. Они стремглавъ
бѣжали къ окопицѣ, поддерживая руками полы эптуновъ

— 278 —

и кармановъ. Очутившись на улицѣ, выселовцы поуба-
вили шагъ.

— Онъ, батюшки! воскликнула неожиданно тетка Анна,
останавливаясь посреди теснившихся вокругъ нея сосѣдей.

— Охъ, касатники, внезапно послышалось съ другой
стороны обжавшей толпы.

— Что тамъ?

— Ухъ! пронзительно взвизгнулъ кто-то въ другомъ
концѣ.

— Обманули, разбойники! заголосила вдругъ Анна, вы-
пуская полу, изъ которой валилъ чадъ и сыпался уголь.

— Батюшки, горю! крикнула другая баба.

— Тушите! тушите! понява горить!.. онъ, зипунъ! но-
вый зипунъ! обманули!.. туши! туши! ахъ! заголосили въ
синъ голосъ на улицѣ Выселокъ.

И всё, сколько ни было народу, опустили подолы, по-
сросали шапки и запрыгали другъ подлѣ друга.

Какъ только прошелъ первый страхъ, всё оглянулись
къ окопцѣ. Но костра уже не было. Вдальекъ лишь, по-
среди темной равнины, слышался скрипъ телѣгъ и мѣрный
топотъ воловъ, который постепенно умолкалъ и терялся...

— Держи ихъ! крикнулъ кто-то изъ толпы.

Но никто не послушался этого крика. Ощупывая полы
прожженой одежды и повѣсивъ головы, выселовцы пе-
чально расходились по домамъ.

Можно смѣло утверждать, что одинъ Андрей былъ
счастливъ и веселъ въ этотъ вечеръ. Онъ не сомкнулъ
глазъ во всю ночь, никогда не встречалъ онъ такъ ра-
достно Светлаго праздника! Едва блеснулъ день, Андрей
не выдержалъ и вышелъ за ворота. Утро было чистое и
ясное. Народъ собирался на улицѣ. Длинная плетеница
парней и дѣвушекъ, впереди которыхъ шла Дарья, вы-
ходила за окопницу выкликать весну. Звонкая пѣсня огла-
сила окрестность:

Весна, весна, красная!
Причи, весна, съ радостью!
Весна, красна,
На чемъ пріхала?
На сочечки,
На бороночки!..

И никогда еще ни одна пѣсня по отзывалась такъ ра-
достно въ кроткой душѣ Андрея!

1850 г.

СВИСТУЛЬКИНЪ.

(ПОВЪСТЬ.)

I.

Поверхностныя наблюденія.

Съ нѣкоторыхъ поръ, на Невскомъ проспектѣ сталъ показываться одинъ молодой человѣкъ, совершенно ни-кому неизвѣстный. А такъ какъ нѣтъ возможности показаться на Невскомъ нѣсколько разъ сряду, чтобы не быть замѣченнымъ привычными постѣтителями этой замѣчатель-ной улицы, то, естественнымъ образомъ, и молодой чело-вѣкъ былъ замѣченъ. Въ наружности его и пріемахъ не было ничего, особенно рѣзко бросающагося въ глаза; одно развѣ: онъ поминутно оглядывалъ свои сапоги и перчатки и вообще казался очень довольнымъ своею физиономіею и туалетомъ—очевидно, однакожъ, пріобрѣтеннымъ по слу-чаю и въ разные сроки. Но это ничего не значитъ. Уже довольно было явиться новому лицу, чтобы возбудить вни-маніе. Послѣднее обстоятельство покажется страннымъ и даже, въ нѣкоторой степени, невѣроятнымъ провинціаль-ному жителю; мудренаго нѣтъ: усердно перечитывая пе-тербургскіе фельетоны и по нимъ составляя себѣ понятіе о Петербурѣ, легко оставаться въ заблужденіи касательно этого города.—Какъ! воскликнетъ читатель фельетоновъ,— какъ! и посреди этого „шумно волнующагося моря го-ловъ“, въ этомъ „пестромъ цвѣтникѣ, движущемся отъ Полицейскаго моста до Аничкина!“ — въ этомъ „велико-лѣнномъ каскадѣ, составленномъ изъ нѣсколькихъ тысячъ

— 280 —

ШЛЯПОКЪ, ШАЛЕЙ, БАПТОВЪ, ГАЛЕТУКОВЪ, ХОРОШЕНЬКИХЪ ЛИ-
ЧЕКЪ, ЖИЛЕТОЛЬ И БАКЕНОВЪ?" — И ВЫ ХОТИТЕ, ЧТОБЫ ПО-
СУРДИ ВСЕГО ЭТОГО МОЖНО БЫЛО ЗАМЪТТЬ НОВОЕ ЛИЦО, И
ПРИТОМЪ ЛИЦО, НЕ ИМЮЩЕЕ ВЪ СЕБЪ НИЧЕГО ОСОБЕННАГО!
ДА ЭТО ПРОСТО НЕВОЗМОЖНО—ЭТО ЙАВНАЯ НЕЛЬПИЦА!.. Все эТО
ПРИВОДИТЬ МЕНЯ ТОЛЬКО КЪ ЗАКЛЮЧЕНІЮ, ЧТО ВЫ НЕЗНАКОМЫ
СЪ ПЕТЕРБУРГОМЪ, ИЛИ, ПО КРАПНЕЙ МЪРЬ, ЗНАЕТЕ ЕГО ПО
ОДНИМЪ ФЕЛЬЕТОПАМЪ. И ВОБОБЕ КАКЪ-ТО НЕ СКЛОНЕНЪ КЪ
ФАНТАСТИЧЕСКОМУ И ПОТОМУ НИКАКЪ НЕ МОГУ СРАВНИТЬ ГУ-
ЛЯЮЩИХЪ ПО НЕВСКОМУ СЪ ОКЕАНОМЪ. КЛУБАЩИМЪ СВОИ
АТЛАСНЫЯ, БАРХАТНЫЯ И ШЛЯШНЫЯ ВОЛЫ. НЕ ЗНАЮ, КАКЪ
ЭТО БЪЛГАЕТСЯ, НО МНИ БАЗАЛОСЬ ВСЕГДА, КАКЪ БУДТО ВЕСЬ
ЛЮДЬ, ГУЛЯЮЩИЙ ПО НЕВСКОМУ ПРОСПЕКТУ, СОСТАВЛЕНЪ НЕ-
ИЗМѣННО ИЗЪ ОДНИХЪ И ТЕХЪ ЖЕ ЛИЦЪ—ПРАВО ТАКЪ. СКОЛЬКО
РАЗЪ СЛУЧАЛОСЬ РАЗСТАВАТЕЛЯСЬ СЪ ПЕТЕРБУРГОМЪ, И РАЗСТА-
ВАВЬЕСЯ НАДОЛГО. ПРИЙЗЖАЕШЬ НАЗАДЪ, ВЫХОДИШЬ НА НЕВ-
СКІЙ—И ПОВЪРГИТЕ ЛИ?—ЗАРАНЬЕ ЗНАЕШЬ, КОГО ВСТРЬТИШЬ,
И ДАЖЕ НА КАКОМЪ МѣСТѣ. НЕ ЗНАЮ, КАКЪ СЪ ДРУГИМИ, НО
СО МНОЮ ВОТЪ ЧТО ПОСТОЯННО ПРОНСХОДИТЬ: ЕДВА ПОВЕРТЫ-
ВАЕШЬ ИЗЪ КАРАВАННОЙ, ТОТЧАСЪ ЖЕ И ПАТАЛКИВАЕШЬСЯ НА
ГОСПОДИНА СЪ ЖЕЛЧНОЙ ФИЗИОНОМІЕЙ, ПОРТФЕЛЕМЪ ПОДЪ МЫШ-
КОЙ, И РУКАМИ, ГЛУБОКО ЗАПРИТАННЫМИ ВЪ КАРМАНЫ; НЕ
ЗНАЕШЬ, РАЗУМЕТСЯ, КТО ОНЪ И ОТКУДА, ХОТЯ РАДУЕШЬСЯ
ЕМУ КАКЪ ПРИЯТЕЛЮ—И ОНЪ, КАЖЕСЬ, УЗНАЛЪ ВАСЪ И УЛЫБ-
ПУЛЯСЯ; ДАЛТЬЕ, ПОПАДАЕТСЯ ВЫСОКАЯ СТАТНАЯ ДАМА СЪ ОРЛИ-
НЫМЪ НОСОМЪ, ВЕЛИЧАВОЮ ПОСТУПЬЮ, ДАМА СЪ МОХНАТОЙ
ЖЕЛТОЙ МУФТОЙ И ТАКИМИ БРОВЯМИ, КАКІЯ ВСТРЬЧАЮЕТСЯ НА
ПОРТРЕТАХЪ ПЕРСИДСКИХЪ ШАХОВЪ; СЛѣДОМЬ ЗА НЕЮ ВЫСТУ-
ПАСТЪ КРУГЛЕНЫЙ, ГЛАДКООСТРИЖЕННЫЙ ТОЛСТАКЪ, СЪ
ДОБРОДУМШОЙ УЛЫБКОЙ НА ДОБРОДУМШОМЪ ЛИЦЬ: ФАМИЛЯ
ЕГО И ЗАНЯТІЯ ВАМЪ НЕЗНАКОМЫ, НО ВЫ ДАВНО УЖЕ ПРОЗВАЛИ
ЕГО „ИМЕНИННИКОМЪ“, И ВАМЪ ПРИЯТНО ЕГО ВСТРЬТИТЬ НА
СВОЕМЪ МѣСТѣ.—„БОЖЕ! КАКЪ ПОСЫДѣЛЬ ЭТОТЪ СТАРИЧКОКЪ!“
ДУМАЕТЕ ВЫ, ПОКАЧИВАЯ ГОЛОВОЮ И СЛѣДЯ ГЛАЗАМИ ЗА НО-
ВЫМЪ ЗНАКОМЫМЪ — НЕЗНАКОМЦЕМЪ, КОТОРЫЙ, ПРИПАДАЯ СЪ
НОГИ НА НОГУ И СКЛОНИВЪ КУДРЯВУЮ СѣДУЮ ГОЛОВУ КЪ ПЛЕ-
ЧУ, ПРОШЛЕНЫЕ МИМО.—„УЖЪ НЕ СЛУЧИЛОСЬ ЛИ СЪ НИМЪ НЕ-
СЧАСТІЯ ВЪ МОС ОТЕЧУТСТВІЕ?.. БОЛЬЗНИЙ, МОЖЕТЪ—БЫТЬ?.. ПА-
РАЛИЧЬ?..“ И СНОВА ПОВЫЯ ВСТРЬЧИ, И Т. Д. ДО БЕЗКОНЕЧ-
ПОСТИ, ИЛИ, ВЪРЬЕ, ДО ПОЛИЦЕСКАГО МОСТА. НО ВЫ ЕЩЕ
НЕ ДОСЧИТАЛІСЬ: ВАМЪ КАКЪ СЛОВНО НЕДОСТАЕТЪ КОГО-ТО...
ВЫ ЗАБОТЛИВО НАЧИНАЕТЕ ПЕРЕСОПРЫГА ВЪ ПАМЯТИ ЗНАКОМЫЯ
ЛИЦА... ТОЧНО, НЕДОСТАЕТЪ СТАРИЧКА, ПОСТОЯННО, ЛЬТЪ ДЕ-

— 281 —

СТЬ, прогулывающегося съ двумя пожилыми дочками въ розовыхъ шляпкахъ.—„Неужто онъ умеръ?“ думаете вы, и сердце ваше сжимается. Но опасенія ваши неосновательны: какъ разъ противъ Большой Морской вы сталкиваетесь съ почтеннымъ старцемъ и его пожилыми дочками въ розовыхъ шляпкахъ, и онъ васъ узнали; едва вы прошли дальше, онъ пригнулся другъ къ другу, какъ бы бесѣдуя о долгомъ вашемъ отсутствіи и благополучномъ возвращеніи. Кому знакомъ Невскій проспектъ и его публика, тотъ вѣрно испытывалъ то же самое. Въ этихъ встрѣчахъ, повѣрьте, есть даже что-то трогательное, умилиющее душу и невольно заставляющее вѣрить въ привязанность и память сердца. Что жъ мудренаго, послѣ всего сказаннаго, если появленіе новаго незнакомаго лица заинтересовало привычныхъ посѣтителей тро туара солнечной стороны?

Наружность его, какъ я уже замѣтилъ, ничѣмъ уже не отличалась; она была непривлекательна—вотъ и все. Никто не удивится послѣ этого, если онъ старался придать ей нѣкоторую пріятность; но выходило всегда, что чѣмъ больше стремился онъ къ такой цѣли, тѣмъ меньше достигалъ ея. Ступивъ на тротуаръ Невскаго проспекта, онъ выпрямлялъ спину и голову, проявлялъ на блѣдноватомъ лицѣ улыбку, покачивался раза два корпусомъ, какъ бы для пробы, и паконецъ смѣшивался съ гуляющими. Во все время прогулки онъ не переставалъ показаваться, постоянно держалъ правую руку и крючокъ тросточки въ правомъ карманѣ нальто и кивалъ глазами направо и нальво съ самымъ разсѣяннымъ, безпечнымъ видомъ. Но какъ только издали показывались дамы, онъ замедлялъ шагъ; за десять шаговъ до встрѣчи, тусклоголубовые глаза его, окруженные красными вѣками — онъ, какъ узналъ я впослѣдствіи, мылъ ихъ мыломъ каждый день по нѣсколько разъ, въ томъ убѣжденіи, что отъ этого они пріобрѣтаютъ особенный блескъ и свѣжесть—глаза его начинали постепенно суживаться, а въ минуту самой встрѣчи дѣлались чрезвычайно похожими на глаза умирающего теленка: вся его фигура принимала тогда необычайное сходство съ вертлявой фигуркой англійской левретки, прыгающей на заднихъ лапкахъ. Лицо его, напротивъ, дѣлалось чрезвычайно серьезнымъ и даже строгимъ при встрѣчахъ съ особами мужского пола; выражение строгости смягчалось не иначе, какъ когда встрѣ-

— 282 —

тившійся мужчина припадежалъ къ высшему обществу, носилъ громкое имя или одѣвался съ особенною изысканностью.

Онъ приходилъ на Невскій регулярно каждый день въ два часа и пробывалъ здесь до пяти включительно; иногда являлся даже по вечерамъ; изъ этого я смѣло заключилъ, что онъ не былъ ни приказчикомъ изъ моднаго магазина, ни комедиантомъ, ни парикмахеромъ: не могъ онъ также служить въ конторѣ — словомъ, былъ безъ должности. Мнѣ никогда не приходилось видѣть его съ пріятелемъ, или вступающимъ въ разговоръ съ къмъ бы то ни было; онъ часто, однакожъ, расканивался съ дамами, проѣзжавшими въ каретахъ, хотя дамы эти никогда не отвѣчали ему на поклонъ и казались скорѣе удивленными, чѣмъ обрадованными такимъ изъявленіемъ учтивости; летко было догадаться, что кругъ его знакомства довольно тѣсенъ. Время свое проводилъ онъ очень однообразно: сѣдня одинъ конецъ по Невскому, онъ становился на верхнюю ступень при входѣ въ Пассажъ и, закинувъ правую ногу за лѣвую, стоялъ такимъ образомъ минутъ нять: потомъ дѣлалъ новый конецъ и снова возвращался на ступеньки Пассажа; но, какъ мнѣ казалось, все это происходило въ тѣхъ только случаяхъ, когда у него были новые сапоги и онъ могъ похвастать ими съ высоты пассажныхъ ступеней: въ другихъ случаяхъ онъ не покидаłъ троиара и, сколько могъ я высмотретьъ. видѣ его былъ тогда какъ-то раздражительно-рустенъ.

Жилеты свои мѣнялъ онъ часто, но часовая цѣночка оставалась непизьѣнно одна и та же; самъ не знаю почему, но цѣночка эта, съ нѣкоторыхъ поръ, стала казаться мнѣ подозрительною: разъ я поюшелъ къ нему и попросилъ сказать, который часъ: онъ торопливо отвернулся въ другую сторону и сѣднялъ видъ, какъ обудто ничего не слышинъ; я снова повторилъ вопросъ: „извините... отвѣщалъ онъ съ сожалѣніемъ, сквозь которое проглянуло явное неудовольствіе, — извините, часы мои остановились...“ и быстрыми шагами пошелъ впередъ. Что-жъ мнѣ оставалось дѣлать, посудите сами? что-жъ оставалось дѣлать, если не пожалѣть объ отсутствіи часовъ въ карманѣ моло-дого человѣка? И никогда не видалъ его въ галошахъ и постоянно изумился искусству, съ какимъ переходилъ онъ грязную улицу: онъ вывергывалъ какъ-то особенно ноги и ставилъ ихъ съ пеподра-

— 283 —

таемою ловкостью въ слѣды прошедшихъ прежде него подей; въ крайнихъ случаяхъ, когда грязь или мокрый снѣгъ лежали сплошною массою, онъ отчаянно, со всѣхъ ногъ кидался впередъ, разбивалъ подошвами грязь — и выходилъ всегда на тротуаръ съ чистыми почти сапогами. Трогательно было видѣть, какъ обходился онъ съ своей шляной: онъ никогда не прикасался пальцами къ передней части борта, но всегда приподымалъ ее, взявся за боковые края; публики увеселенія, какъ-то выставки и концерты, гдѣ при входѣ снимаютъ шляпы, которые при выходѣ оказывается превращенными въ ближайшій, рѣдко посвященные молодымъ человѣкомъ. Шляпы эти эпизоды болѣе важны, чѣмъ думаютъ; всѣ части туалета, начиная съ сапогъ, жилетовъ, галстуковъ и кончали завивкой, часто обманываютъ насъ касательно финансового состоянія ихъ владѣńца; шляпа, замѣтте, никогда не обманетъ; шляпа одинственный предметъ мужского туалета, который нельзя взять въ долгъ; онъ покушается не иначе, какъ на чистыя деньги. Внимательность къ шляпъ, естественнымъ образомъ, привела меня къ мысли, что молодой человѣкъ далеко не въ блистящемъ положеніи; вскорѣ явились еще и другія подтвержденія такой мысли.

Я самъ былъ когда-то обедень и съ тѣхъ поръ у меня остался особенный тастъ узнавать обѣдника подъ самой лежительницкой оболочкой: шармеровское пальто, гордая осанка, щегольская карета, изящная небрежность присмотръ меня не озадачиваютъ. Скажу болѣе: на меня слабо действуютъ даже нѣкоторые люди, разъезгающіе на кровныхъ рысакахъ и въ собственныхъ каретахъ; я остаюсь равнодушнымъ къ такимъ эр-шищамъ; но потому, можетъ-быть, что знатавъ владѣителей рысаковъ и каретъ, которые кругомъ были должны своему кучеру и камердинеру. Они, разумѣется, не занимаютъ денегъ — пѣтъ: кто-жъ унизится до того, чтобы просить взаймы у слуги или кучера! Они задерживаютъ только ихъ жалованье, а иногда вовсе даже не отдаютъ его. Самые неуловимые признаки обѣдности, самые тонкіе маневры, пускаемые въ ходъ, чтобы скрыть эти признаки, известны ми въ совершенствѣ; чутьемъ своимъ я вижу рожки жалкой улитки тамъ, гдѣ часто другіе видятъ одну блистательную, переливающуюся всѣми цвѣтами раковину; обѣдность имѣть свои приемы, свои девиенія, свои знаки, которыхъ ничѣмъ

— 284 —

не скроешь, которыхъ пять даже надобности скрывать по-моему; по несъ философія! Для многихъ неудобная сторона обѣдности заключается въ томъ именно, что ее трудно скрыть.

Песмотря на разные приемы нашего молодого человека, несмотря на его новое нальто, жилетъ, часовую щелочку и лаковыя ботинки, я тотчасъ же догадался въ чемъ дѣло. Воображеніе мингомъ перенесло меня въ его квартиру.

Передо мной представила тёсная комната въ пятомъ этажѣ, отдаваемая отъ жильцовъ,—комната, выкрашенная съро-молочной краской, украшенная сосновою кроватью, издающею скрипъ при первомъ прикосновеніи, двумя стульями съ Апраксина двора и окномъ съ формоточной; въ углу комодъ; нѣтъ въ немъ ни простынь, ни наволочекъ, по тщательно уложены три миткалевыя рубашки съ передами, воротничками, нарукавниками—словомъ, всѣми тѣми частями, которые видны—изъ тончайшаго голландскаго полотна; тутъ же въ сосѣднемъ ящикѣ находился пиджакъ: въ одномъ карманѣ пиджака тонкій и чистый носовой платокъ, въ другомъ—пододіе тряпки: послѣдняя служить для стирания пыли съ сапоговъ — украдкою, разумѣется, когда готовишься повернуть на Невскій. Хотя молодой человѣкъ въ моемъ присутствіи обнаруживалъ очевидное отвращеніе къ дыму жуковскаго табаку и курилѣ однѣ благовонныя папиросы, по я отсюда вижу на окнѣ его табачный пепель и коротенькую трубку самаго жалкаго свойства; на столѣ возвышается необычное складное зеркальце—частый свидѣтель, это не подлежитъ сомнѣнію,—отчаянно-свирѣпыхъ выходокъ своего владѣльца въ минуты неудачнаго наверчиванія галстучнаго банта, что составляетъ, какъ извѣстно, камень преткновенія каждогоъ щеголя; тутъ же завивальные щипцы, бронзовое кольцо въ видѣ змѣи—въ то время такія кольца были въ большомъ ходу; банки съ помадой, пудра въ аптекарской коробочкѣ и роговой гребень... Роговой гребень!.. Но что за обѣда! вѣдь гребень не привѣшивается къ петличкѣ пальто во время прогулки, онъ можетъ быть изъ чего угодно—лишь бы хорошо расчесывалъ волосы. Дѣйствіемъ воображенія переношу, наконецъ, и самого молодого человека въ его комнату: вижу, съ какою тревожною заботливостью осматриваетъ онъ воротникъ своего пальто, подошвы и кожу съонхъ боти-

— 285 —

покъ; боязливо оглянувшись кругомъ, онъ вынимаетъ изъ
кармана булку и, отправивъ корку въ ротъ, начинаетъ
чистить макотью церчатки; во время этой операціи, часто
смотритъ онъ въ зеркало, ласково прищуриваетъ глаза, и
съ ужасомъ откидывается назадъ каждый разъ, какъ чу-
дится ему прыщить на носу или патно на лицѣ. Окон-
чивъ дѣло, онъ торопливо выпиваетъ стаканъ холоднаго
чаю, оставленный въ его отсутствіе хозяйкой, жадно
дѣдаетъ булку, и снова одѣвается и снова покидаетъ
комнату, въ которой остается тогда ровно на два гроша
имущества. Все это, какъ оказалось впослѣдствіи, было
совершенно справедливо.

Въ четыре часа пополудни, когда публика на Нев-
скомъ начинаетъ рѣдѣть, нашъ молодой человѣкъ вхо-
дилъ обыкновенно въ кафе Нассажа. Если мало было
посвѣтителей, онъ спрашивалъ всегда порцію макаронъ и
съѣдалъ при этомъ такое множество хлѣба, которое слу-
жило несомнѣннымъ доказательствомъ, что макароны были
лишь предлогомъ и сирашивались съ единственною цѣлью—
съѣсть какъ можно больше хлѣба. Если-жъ много было
посвѣтителей, онъ ограничился двумя пирожками и
съѣдалъ ихъ медленно, какъ бы отъ нечего дѣлать. Въ
пять часовъ являлись онъ въ одномъ изъ лучшихъ кафе-
ресторановъ, располагался въ креслахъ, углублялся въ
чтеніе карты и говорилъ человѣку: „Нѣть... что-то не
хочется есть... подожду немного...“ И въ ожиданіи спра-
шивалъ чашку кофе. Если представлялась возможность
завладѣть хлѣбомъ на сосѣднемъ приборѣ, онъ завладѣ-
валъ имъ; если же нѣтъ, то довольствовался своимъ кофе.
Замѣчено было, однако, что въ послѣднемъ случаѣ онъ
дольше останавливались на ступенькахъ при выходѣ изъ
кафе-ресторана, вынималъ изъ жилетнаго кармана зубо-
чистку и долго чистилъ зубы.

Когда погода была скверная, онъ изъ кафе-ресторана
прямо направлялся въ кафе Нассажа, но уже ничего не
съѣдалъ: въ это время въ кафе мало посвѣтителей и есть
рѣшительно не дли кого. Онъ садился къ окну и при-
нимался читать газеты. Чтеніе это, пужно замѣтить,
было совсем особенного рода: политика, фельетоны, за-
граничныя известія—все это нисколько его не занимало.
Онъ читалъ лишь задія страницы и преимущественно
останавливался на объявленіяхъ о продажѣ домовъ. Ни-
чего, кажется, не было общаго между нимъ и покупкою

— 286 —

дома, а между тѣмъ, могу васъ увѣрить, онъ ни о чемъ другомъ никогда не читывалъ. Отыскавъ объявленіе, онъ вынималъ изъ кармана жиденькій бумажникъ и подробно, цѣликомъ вписывалъ туда прочитанное объявленіе. Послѣ этого онъ возвращался домой, одѣвался со всевозможною тщательностью, осылалъ лино пудрой, даже завивался— и отправился отыскивать продающійся домъ. Осмотрѣвъ его съ лиц, онъ звонилъ обыкновенно въ колокольчикъ или стучалъ въ дверь дворника. Тогда между нимъ и дворникомъ пронесходилъ всегда разговоръ слѣдующаго рода:

— Скажи пожалуйста, __победный, домъ этотъ продается?

— Продается.

— То-то... Я вотъ тутъ гулялъ, такъ ужъ кстати зашелъ посмотрѣть. Домъ порядочный... да; немножко вотъ тутъ какъ-будто... присовокуплялъ онъ, неопредѣленно возводя глаза къ зданію, — но это ничего... Сколько за него просять?

Дворникъ произносилъ довольно полновѣсную сумму, но это обстоятельство встрѣчало всегда страшное равнодушіе со стороны покупщика, и онъ снова завязывалъ разговоръ:

— Отчего же продаютъ его?

— А не могу знать: сказано только: продается.

— Хозяинъ у себя, дома?

— Здѣсь.

— Можно его видѣть?

— Можно.

— Да... А какъ, опшь, его фамилія?

— Пванъ Анреевичъ...

— Нѣтъ, нѣтъ—фамилія какъ?

Если же фамилія была довольно известная, и по дальнѣйшимъ справкамъ оказывалось, что человѣкъ, ее носившій, былъ богатѣе или имѣлъ значительный титулъ, нашъ молодой человѣкъ какъ бы мгновенно откладывалъ намѣреніе вступать съ нимъ въ совѣщаніе; онъ говорилъ дворника:

— Хорошо, братецъ, я еще задуру, — послѣ чего ухудилъ и никогда уже больше не возвращался.

Если фамилія была темнаго происхожденія, онъ продолжалъ бесѣду уже въ слѣдующемъ духѣ:

— Такъ, стало быть, я могу его застать теперь дома?

— 287 —

— Можно.

— Ты мнѣ скажи, братецъ, навѣрное, потому что, что жъ я нойду даромъ... и, наконецъ, я могу побезпоконить... можетъ-быть, хозяинъ человѣкъ женатый, семейный... множество дѣтей...

Если дворникъ говорилъ, что хозяинъ холостякъ, результатъ былъ тотъ же, что и въ первомъ случае: покупатель уходить и никогда уже больше не возвращался. Если же хозяинъ дома былъ человѣкъ семейный и, особенно, если пимѣлъ много дочерей, молодой человѣкъ попѣшно запускалъ пальцы въ карманъ жилета и говорилъ:

— Тебѣ, братецъ, надо, однако, дать на водку... Экая досада! Никакой мелочи!.. ну, видно не твое счастье, присовокуплялъ онъ шутливо, — знать до другого служа... Ну, вотъ видишь ли, и неловко, стало-быть, пойти къ хозяину, не зная, что онъ дѣлаетъ... можетъ-быть, онъ теперь обѣдаетъ... неловко притти, особенно если большія у него дочери... А что, дочери-то ужъ большія?

— Да вотъ одна, Марья Цвановна, невѣста.

— Ну, вотъ видишь ли — и неловко... (Истина, которой мы поклоняемся, заставляетъ насъ сказать, что при такомъ назвѣстіи лицо молодого человѣка проявляло всѣ признаки величайшей радости). — Можетъ-быть и другія дочери также взрослые? присовокуплялъ онъ.

— Никакъ и второй шестнадцатый пошелъ.

— Спасибо, любезный, спасибо... Такъ я попку, переговорю съ хозяиномъ... помни же, дѣтливенный за мною!

Когда хозяинъ помѣщался въ продающемся домѣ, молодой человѣкъ шелѣ прямо туда, или же разсиравалъ его квартиру и направлялся въ ту сторону; но больше частью онъ заходилъ по дорогѣ въ кондитерскую и не прежде рѣшался предать въ качествѣ покупщика, какъ осмотрѣвъ себя внимательно въ зеркальѣ кондитера. Въ дежежное время — этого почти никогда не бывало — онъ нанималъ извозчика и подкатывалъ къ крыльцу хозяина дома на пролетку. Войдя въ квартиру, онъ приказалъ доложить о себѣ какъ о покупщика. Хозяинъ выходилъ навстрѣчу, и естественно радовался найти молодого человѣка: съ молодыми, неопытными людьми всегда какъ-то пріятнѣе вести дѣла. Молодой человѣкъ разсыпался передъ хозяиномъ въ учтивостяхъ; говорилъ, что осматривалъ домъ, что домъ пришелся ему по вкусу во всѣхъ статьяхъ, что о немъ много говорилъ ему одинъ знако-

— 288 —

мын — тутъ онъ придумывать всегда самую звонкую фамилию, — что цѣль его при покупкѣ дома заключается единственно въ томъ, что хочется ему навсегда посемлиться въ Петербургъ и что время, наконецъ, пришло остепениться и зажить хозяйственнымъ образомъ, — прибавлялъ онъ въ видѣ шутки; затѣмъ онъ просилъ хозяина потрудиться и пойти съ нимъ снова осмотрѣть здание. При этомъ осмотрѣ, молодость и неопытность покупатели дѣлались еще очевиднѣе: обстоятельство, которое окончательно еще располагало хозяина дома къ покупщину. Они возвращались въ квартиру; хозяинъ предлагалъ чашку чаю, знакомилъ его съ женą и представилъ дочерямъ. По уходѣ покупщика, и послѣ того какъ дочери удаллись въ свою комнату, передавать другъ другу впечатлѣнія о новомъ знакомцѣ, хозяинъ дома придвигался къ женѣ и держалъ обыкновенно такого рода рѣчь:

— Ну что, душенька, что ты на это скажешь... а? Вотъ если бъ такого жениха нашей Оленькѣ... а? Чего кажется лучше: ужъ когда покупаютъ домъ, и притомъ не торгуются, новѣрь мнѣ, значитъ есть состояние! Молодой человѣкъ такъ еще неопытенъ, что, дѣлая покупку, не умѣетъ даже скрывать своихъ средствъ... Истинная была бы находка, если бъ только домъ продали, и Оленьку выдали бы замужъ... а?

На это жена отвѣчала:

— Ну что жъ, другъ мой, я не прочь, ты знаешь, я всегда желала счастья монмъ дѣтямъ!

А нашъ молодой человѣкъ, возвращаясь назадъ, думаль между тѣмъ сѣдующее:

— Очень мильнькал дѣвушка... празо... и отецъ того... совершеннѣйшій добрякъ... и мать тоже... Что жъ, не худо бы? Средства ихъ мнѣ непозветны, но если продаютъ домъ съ тѣмъ, чтобы выстроить новый вдвое бѣльше, стало-быть средства хорошія... Главное дѣло надо понравиться матери и дочери — въ этомъ вся штука... Нотому что, потомъ, когда дѣло будетъ улажено и насъ обвѣнчаютъ, если и окажется тогда, что я не могу купить дома... потому что... ну, потому что не могу — дѣло ужъ будетъ сдѣлано... изъ-за этихъ пустяковъ не пISHать же дочери, и, какъ кажется, еще любимой дочери, назначенаго приданаго... , да, главное дѣло, надо понравиться ей и матери...

— 289 —

На следующій день, молодой человѣкъ завивался еще
щательнѣе и снова являлся въ знакомое семейство. Про-
никнутый своей цѣлью, онъ мало говорилъ о покупѣ
дома, больше любезничалъ съ дамами. День за день по-
купка дома откладывалась. Всѣ жили пока надеждой—
и молодой человѣкъ, и почтенное семейство. Все шло
изрядно, пока не являлся новый покупщикъ. Тутъ насту-
пала драма. Новый покупщикъ выкладывалъ деньги и
предлагалъ задатокъ. Наступала критическая минута...
Молодой человѣкъ не могъ дать задатка и удалился,
съ тѣмъ, чтобы никогда укъ больше не возвращаться!

Такія прописствія приключались съ нимъ довольно
часто: онъ каждый почти день вписывалъ въ бумажникъ
адресы продающихся домовъ, и часто въ одно и то же
время въсѣ переговоры со многими семенствами, но ре-
зультатъ былъ всегда одинаковъ. Неудачи не ослаблили,
однакожъ, его духа и энергіи, и неустанно продолжалъ
онъ читать газеты, вписывать адресы, бѣсѣдовать съ
дворниками и являться въ дома. Замѣчательнѣе всего то,
однакожъ, что неудачи свои нимало не приписывалъ онъ
появленію настоящаго покупщика или недостачѣ денетъ
въ собственномъ карманѣ; икѣтъ, онъ писалъ въ душѣ
твердую утѣренность, что дѣло рушилось потому лишь,
что не сумѣлъ онъ понравиться—въ томъ было все дѣло.
Такое убѣжденіе, какъ вы можете себѣ представить,
должно было повергать его въ глубокое отчаяніе.

## II.
Эпизоды изъ дѣтства и юности.

Что-жъ такое, если объ и на самомъ дѣлѣ оно было
такъ: если объ онъ хотѣлъ правиться — и приходилъ въ
отчаяніе, когда ему не удавалось? Не всѣ ли мы подвер-
жены той же слабости? Не всѣ ли, болѣе или менѣе, жо-
лемъ правиться? И, по крайней мѣрѣ, не встрѣчалъ
человѣка, который не старался бы, тѣмъ или другимъ
способомъ, развить въ себѣ средства для вѣрнѣйшаго до-
стиженія такой цѣли. Но большая часть изъ насъ, въ
скороныя минуты неучачъ, имѣетъ, по крайней мѣрѣ,
хоть какія-нибудь утѣшенія: Нолинскому представить раз-
влечения большого свѣта; Богучаровъ утѣшается покупкою
славнаго рысака; Тетюшкѣ возращается къ балету и
записывается въ число театраловъ; Бузулкинъ получаетъ

Сочинения Д. И. Григоровича Т. ІІ

19

— 290 —

наследство; уменьшеніе Пейпусова заключается въ справедливомъ сознании красоты своей: онъ увѣренъ, что если она не произвела действія въ настоящемъ случаѣ, то неимѣнно произведетъ въ другомъ, и т. д. Кромѣ того, неудачи Пейпусова, Богучарова, Бузулкина и Тетюшина не должны поперегать ихъ въ отчаяніе, или заставлять ихъ считать себя пораженными въ голову ударомъ булавы; желаніе нравиться не составляетъ еще, сколько мнѣ кажется, главной основы ихъ существованія. Дѣло нашегоъ героя совсемѣ другого рода; желаніе производить приятное впечатленіе составляло главную, и въ то же время единственную потребность его умственной и нравственной природы; это выходило у него совершенно естественно — действіемъ внутренняго неодолимаго побуждения; онъ хотелъ нравиться, какъ только что оперившаяся птица хочетъ летить, котенокъ, открывший глаза, хочетъ ловить мышей, и т. д. Отчего же, скажите на милость, нестерпимо вилялъ онъ корпусомъ и сѣменилъ всѣмъ существомъ своимъ, какъ только замѣчалъ, что смотрѣть на него дамы? Какъ объяснить теперь это безпокойство, это внутреннее сомнѣніе, если можно такъ выразиться, которое испытывалъ онъ даже въ присутствіи мужчины? Какое ему было дѣло до того, что скажутъ или подумаютъ о немъ совершенно посторонніе, вовсе незнакомые люди, попадавшиеся на улицу, въ кафе, въ театрѣ и проч.? Что заставляло его заискивать знакомство, вступать въ разговоръ, предлагать газету, уступать мѣсто на гулянѣ, предостерегать прохожаго касательно лужи или апельсиной корки, украшающей тротуаръ? Что заставляло его, наконецъ, дѣлать глазки въ то время, когда другие сосутъ еще грудь или, по крайней мѣрѣ, пе совсемѣ еще твердо стоять на ногахъ? Отчего же все это?

Надо было видѣть, когда покойная маменька спрашивала его: „Ваня, ты хорошеньких?“ — надо было видѣть, говорю я, съ какою увѣренностью отвѣчалъ онъ: „хорошеньких!“ Это проходило, надо вамъ сказать, на третьемъ году отъ рождения. — „Ваня, кто лучше, я — или ты?“ спрашивала его мать; „я лучше!“ отвѣчалъ всегда Ваня, а между тѣмъ, могу васъ увѣрить, покойная маменька Ваня была очень недурна собой. Мать скоро умерла, и Ваня перешелъ въ домъ дяди, единственного близкаго родственника. Для былъ управителемъ какого-то дома; къ нему Былило много гостей, привозившихъ и дѣтей своихъ.

— 291 —

По Ваня—ему было тогда около восьми лѣтъ—чуждался дѣтей. Онъ пре почиталъ сидѣть въ гостиной, и не было для него лучшаго удовольствія, какъ когда ласкали его женщины. Случалось пріѣзжимъ гостямъ заговориться и забыть о существованіи Вани. Ваня садился тогда въ уго лѣ гостиной, скрещивалъ ножки, свѣшивалъ на бокъ голову и прикидывался снящимъ; картина снящаго ресенка вызывала всегда трогательную улыбку на губахъ дамъ, которые обыкновенно будили его поцѣлуемъ: то были сладчайшія минуты въ дѣствѣ Вани. Первый гривенникъ, полученный имъ отъ дѣли, пошелъ на покупку складного гребешка съ зеркальцемъ, и хотя зеркальце показывало одинъ только глазъ или часть носа, но Ваня былъ въ такомъ восхищеніи, что княлъ гребешокъ даже подъ свою подушку, когда ложился спать.

Тринадцати лѣтъ его отдали въ школу. Для вытвержніванія уроковъ онъ пренумущественно выбиралъ мѣсто у окна, книга бралась за тѣмъ собственно, чтобы прятать лицо отъ учителя; глаза ученика не отрывались отъ оконцъ противоположнаго дома, гдѣ жило многочисленное семейство. Въ свободное отъ занятій время, онъ наводилъ глянецъ на пуговицы своего коротенькаго фрачка, или же чистилъ самое платье маленькой щеточкой, купленной какъ только завелось тридцать копеекъ серебромъ. Любимымъ удовольствіемъ его было попросить маленькаго товарища выбросить на улицу книжку или тетраль въ то время, когда барышни противоположнаго дома глазѣли у своихъ оконцъ; онъ весь тогда какъ-то подбирался, подтятивался: выступая пѣтушкомъ по улицѣ и самодовольно покручивая напомаженной головкой, онъ переходилъ улицу, ловко нагибался, подымалъ брошенную книгу и, дѣлая видъ, какъ будто не замѣчаетъ барышень, возвращался тѣмъ же порядкомъ въ классную комнату. Какая мысль воодушевляла его при этомъ — неизвѣстно; надо полагать, уже тогда безпокоило его желаніе возбуждать вниманіе прекраснаго пола.

Весьма натурально, что съ возрастомъ и безпокойство это шло возрастая; въ восемнадцать лѣтъ онъ былъ зачисленъ тогда въ какую-то контору, откуда скоро вышелъ по негодности: обстоятельство, послѣ которого для со всѣмъ почти отступился отъ илемянника; время проходило въ наблюденияхъ надъ окнами, гдѣ сидѣли дамы, и въ прогулкахъ мимо этихъ оконцъ. Въ Псапіні, можетъ-статься,

19*

— 292 —

что-нибудь и вышло бы изъ этого, но въ холодном Неверхурѣ похождения юноши осталось безъ послѣдствій. Эта эпоха его молодости можетъ назваться вообще—эпохою неудачъ. Есть дни, въ которые ничего не удается, есть также и поди, которымъ ничего не удается. Невозможно перечесть всѣхъ неудачъ нашего героя: ледѣялъ ли онъ, напримѣръ, мысль пріобрѣсти модныя панталоны съ бошими клѣтками — точь-вѣ-точь какія видѣлъ на знаменитомъ львѣ, — выходило всегда, что какъ только мысль его осуществлялась, мота на такія панталоны уступала мѣсто другимъ панталонамъ, а именно — съ полосками или зубчиками. Та же самая история прошлѣнѣ съ жилетами, штрифками, штиблетами, воротничками рубашки и проч., и проч.: онъ всегда опаздывалъ. А между тѣмъ, если объ кто зналъ, сколькихъ пожертвованій стоило ему пріобрѣтеніе этихъ предметовъ!

Разъ, цѣлые три мѣсяца отказывался онъ отъ обѣда, доволѣствуясь въ три часа одною французскою булкой или немецкимъ хлѣбомъ, когда черезчуръ уже надо-ѣдала булка; немногіе, падѣюсь, въ состоянии обнаружить такую твердость характера, особенно если дѣло пойдетъ на составленіе канитала, необходимаго для покупки бре-локовъ къ часовой цѣночкѣ. Но дѣло сдѣлано, брелоки куплены; насталъ день, когда прицѣпилъ онъ ихъ къ часовой цѣночкѣ, замирая отъ внутренняго самодоволь-ствія, и вышелъ на Невскій. Но каково же было изумленіе его, когда въ это утро не увидѣлъ онъ брелоковъ ни на одномъ истинно франтовскомъ жилетѣ! Онъ рѣшился даже разсилить объ этомъ обстоятельствѣ. Увы! ему сообщили, что брелоковъ никто уже не носитъ, кромѣ пап-рикмахеровъ!

Въ другой разъ съ нимъ произошло еще лучше. (Онъ пренебрегалъ тогда заглядываніемъ въ окна глухихъ пе-релоковъ своего квартала; гуляль по Невскому, и зналъ наизусть фамилии всѣхъ почти знаменитыхъ щеголей). Успалъ онъ какъ-то, что въ одномъ аристократическомъ отъсѣ устроился базаръ въ пользу пемушихъ вдовъ и сиротъ. На этомъ базарѣ каждое утро сходился весь цѣлѣ изящной молодежи: самыя хорошенькія женщины лучшаго круга, стоя за прилавками, продавали лимонадъ, мороженое, вадли и проч.; носились слухи, что всѣ эти девевые предметы продавались неслыханно дорого. Пі-вѣстіе это, конечно, не устрашило папкаго юношу: ему

— 293 —

такъ давно хотѣлось побывать въ аристократическомъ домѣ, потолкаться между знаменитыми детьми, и особенно хотѣлось посмотреть волиши на первыхъ красавицъ города. Какъ на рочно, въ ту пору дядя далъ денегъ; капиталъ состоялъ изъ двадцати пяти цѣлковыхъ: не много, конечно, но что значило бросить пять рублей для такого удовольствія! — «Но! была не была!" подумалъ онъ, и, одѣвлись какъ можно изящіе, отправился. Не станемъ описывать его впечатлѣній, скажемъ только, что онъ за трепеталъ отъ восхищенія съ головы до ногъ, когда о Committee почти лицомъ къ лицу съ одною изъ самыхъ хоронѣнныхъ графинь и услышалъ ея мелодическій голосъ, приглашавшій купить пирожокъ. Онъ тотчасъ же подопалъ къ прилагку и, графіозно изогнувъ корпузъ, взялъ пирожокъ. Говорить, въ эту минуту имъ овла цѣло такое волненіе, что онъ рѣшительно не зналъ, чтіо дѣлать съ своимъ пріобрѣтеніемъ: съѣсть его казалось ему крайне неучтивымъ; спрятать въ карманъ, какъ бы на память, онъ не рѣшился; наконецъ, онъ потнѣсъ его ко рту и, взглянувъ не безъ особенія выраженія на прелестную продавщицу, медленно сталъ его тѣть. Въ головѣ его мелькнула между тѣмъ гривая мысль изъить еще пирожокъ; за вторымъ постѣдовалъ третіи, за третьимъ четвертый и, наконецъ, дошло доо. Ему хотѣлось уже теперь, во что бы ни стало, возбудить внимание графини, и точно, графиня обратилась къ нему, улыбнулась и сказала, что онъ долженъ ей двадцать пять цѣлковыхъ. Такимъ-то образомъ лишился онъ въ одно утро всего капитала и, безпечивъ на цѣлый мѣсяцъ убогую вдову, принужденъ былъ безконечное время питаться одинѣми булками. Эти несчастные пирожки были, можно сказать, первымъ основнымъ камнемъ его долговъ въ мелочную лавочку.

Но долгъ въ мелочную лавочку ничего еще не зна-
чилъ сравнительно съ долгомъ портному Шамбахеру.
„Шамбахеръ, портной изъ Дондона", гласила вывѣска,
вызывавшая всегда добродушную умюсу на лицахъ род-
ственниковъ портного, знавшихъ, что Карль Шамбахеръ
уроженецъ изъ Митавы. Этотъ долгъ пуще всего сокру-
малъ молодого человѣка: мало того, что Шамбахеръ от-
казался напрямикъ шить платье до уплаты долга, но не-
милосердно даже преслѣдовалъ своего должника. Герой
нашъ еще не полнѣ усвоплѣ себѣ даръ смягчать кредит-

— 294 —

торовъ, не отдавая имъ денегъ; онъ не имѣлѣ ни надмержащаго дара слова, ни споровки. Шамбахеръ прямехонько врывался въ его компату и подымалъ страшную тревогу, такъ что хозяйка и жильцы ея выбѣгали въ коридоръ съ испуганными лицами.

Мы не ошибаемся, если скажемъ, что такія же точно отношенія существовали между интереснымъ юношей и сапожникомъ Шамбахеромъ, роднымъ братомъ лондонскаго Шамбахера. Въ цвѣтущія времена нашего героя, портной Карлъ Шамбахеръ поспѣшилъ доставить его практику брату своему, Готлибу Шамбахеру. Но обстоятельства перемѣнились, и теперь оба Шамбахера съ остервѣніемъ преслѣдовали прежнюю свою практику. Онъ боялся ихъ пуще огня, и потому-то, я полагаю, такъ рѣдко сидѣлъ въ своей квартирѣ, предпочитая прогулку по Невскому, гдѣ такое множество дверей, воротъ и выходовъ. Тѣмъ не менѣе, однакожъ, онъ страшно тяготился своимъ положеніемъ. Вотъ именно въ одну изъ этихъ скоронныхъ минутъ и пришла ему вдохновенная мысль являться въ качествѣ покупателя домовъ въ сем-йства съ невѣстами. Но мы видѣли, что это ни къ чему не повело.

Разореніе, оборванное пальто, скомканная шляпа съ рыжими краями, лопнувшие сапоги, начинали глядѣть ему прямо въ глаза; отчаяніе стало являться къ его изголовью, и нѣтъ сомѣнія, онъ кончилъ бы трагически и лишилъ бы насъ удовольствія описывать дальнѣйшія его похождения, если объ не умеръ скоропостижно тяда. Наслѣдство оказалось незначительнымъ, хотя дядя и управлялъ домомъ: найдена была всего тысяча рублей серебромъ, которую и препроводили къ законному наслѣднику. Можете представить сельвъ восторгъ молодого человека! Лучше всего было то, что деньги пришли кстате: наступала осень, жители перѣзжали съ лачъ, и Невскій проспектъ наполнялся гуляющими; у нашего героя не было межу тѣмъ теплаго пальто, да и вообще, если правду сказать, остального платья, соответственно сезону.

„Но какъ! неужели снова обратиться къ Шамбахеру изъ Лондона? думалъ онъ.—Шамбахеръ дѣлалъ мнѣ всевозможныя дерзости, отравлялъ, можно сказать, каждый часъ, чтο я говорю!—каждую секунду моего существования,— и за все это я снова дамъ ему свою практику... нѣтъ! ни за что нѣ свѣтъ! Онъ, чего добраво, захочетъ еще отметить мнѣ. Я отъамъ ему тѣ триста рублей, ко-

— 295 —

торые долженъ, онъ возьметъ да и откажется на меня
работать... Нѣтъ, не бывать этому! воскликнулъ опъ съ
ожесточеніемъ.—Пускай же знаетъ онъ, что я не позволю
себѣ безнаказанно говорить дерзости; закажу платье Али-
фреду! Коко, портному изъ Парижа,—вотъ и все тутъ! Всѣ
рѣшительно говорятъ, что Альфредъ Коко шьетъ еще
дучше Шамбахера... Копчено!"

Тутъ разгоряченному его воображению представлена
бигура другого Шамбахера—Готлиба-саножника—и него-
дованіе омладѣло имъ окончательно; онъ рѣшился разомъ
покончить дѣло и прекратить всякия сношенія съ этими
грубыми братьями. Затѣмъ, не медля ни минуты, отпра-
вился онъ къ Альфреду Коко.

Коко взялъ очень дорого, но, надо правду сказать,
одѣлъ его по последней модѣ, и и въ последнемъ стилѣ,
какъ принято говорить: панталоны — fantaisie; жилетъ—
idem; палето-сакъ—à la midschman anglais; все это сидѣло
превосходно; на каждой пуговицѣ было даже выбито: Al-
fred Coco, successeur de ci-devant Dindonet. Затѣмъ, по ре-
комендаціи того же Коко, молодой человѣкъ отправился
къ французскому сапожнику и накупилъ обуви. Затѣмъ,
явилась необходимость зайти въ магазинъ: „au petit
maître", куда приведенъ былъ большой ассортиментъ гале-
туковъ. Французъ, къ которому обратился онъ, взглянулъ
сначала на лицо его, потомъ на жилетъ, далъ замѣтить,
что галстукъ долженъ быть непремѣнно средняго цвѣта
между цвѣтомъ лица и жилета и, сказавъ: „je sais ce
qu'il vous faut", выложилъ передъ нимъ ассортиментъ съ
такою поспѣшностью, какъ будто показывалъ фокусъ. Вы-
браны два галстука—одинъ à la Colin, другои à la Mont-
pensier; французъ предлагалъ еще третій: à la Jean-
Jacques, но молодой человѣкъ былъ настолько благоразу-
менъ, что отказался. Рядомъ съ магазиномъ „au petit
maître“—находилась стеклянная дверь съ золотою над-
писью: „Alménor,—coiffure"; тутъ молодой человѣкъ вспо-
милъ, что, примѣряя часъ тому назадъ платѣ, долженъ
былъ истрепать себѣ волосы, и пошелъ къ куаферу.

— Un petit coup de ciseau; un petit coup de fer,—rien
que pour rafraîchir les pointes... M-r, a-t'il lu les Mystères
de Paris?.. un soupçon de pomade, une idée de bandoline,—
и нашъ молодой человекъ вышелъ изъ рукъ de l'artiste
cd cheveux, въ прichesć à la petite polka!

При выходѣ изъ парикмахерской, глаза его случайно

— 296 —

упали на окна съ изображеніемъ, красками на стеклѣ, перчатокъ всѣхъ возможныхъ цвѣтовъ. Онъ вошелъ, и вскорѣ явился на Невскомъ въ такомъ блескѣ, въ какомъ никогда еще не являлся. Завернувъ въ Пассажъ и оглянувъ себя въ зеркальѣ, онъ пришелъ въ такой восторгъ, что рѣшился тотчасъ же снять съ себя дагеротипъ, и точно уже совсемъ было отправился, но, сдѣлавъ двадцать шаговъ, пожалѣлъ разстаться съ Невскимъ проспектомъ и отложилъ свое намѣреніе до другого раза.

Такъ олисталъ онъ нѣсколько дней сряду, и эти дни, можно сказать съ увѣренностью, были лучшими днями его жизни. Но нѣтъ такого яснаго неба, которое не омрачилось бы тучами. Туча на ясномъ небѣ нашего героя престала въ образѣ Карла Шамбахера. Встрѣтивъ прежнюю свою практику въ совершено новомъ костюмѣ, и основательно заключивъ изъ этого, что практика получила деньгі, но заблагоразсудила обратиться къ новому портному прежде, чѣмъ расплатиться съ прежнимъ, — Шамбахеръ пришелъ въ такую ярость, что чуть-было не погибъ отъ паралича. Но этимъ еще не кончилось; въ тотъ же день герой нашъ встрѣтился съ сапожникомъ Шамбахеромъ, который, какъ только взглянулъ на новые сапоги должника, поднялъ кулаки и закричалъ: Donner Wetter! такимъ громовымъ голосомъ, что нашъ молодой человѣкъ кинулся стремглавъ въ сосѣднія ворота, пробѣжалъ безъ оглядки дворъ, вышелъ въ заднія ворота и обѣжалъ до тѣхъ поръ, пока не уткнулся въ какой-то заборъ.

Съ этого дня, братья Шамбахеры начали преслѣдовать его съ особеннымъ, какимъ-то злобнымъ, неукротимымъ остервенѣніемъ. Нашъ герой готовъ былъ отдать имъ долгъ; онъ подъ конецъ пламенно даже желалъ этого, и денегъ оставалось у него ровно настолько, чтобы удовлетворить Шамбахеровъ, но дѣло въ томъ, что тутъ явилось одно обстоятельство, которое рѣшительно стало по-перекъ его желаній: блестящее положеніе нашего героя было временно, онъ самъ это чувствовалъ, и потому, несколько не увлекалсь улыбкою фортуны, благоразумно продолжалъ читать объявленія о про-дающихся домахъ и по-същалъ семейства съ пѣвѣстами.

Весьма недавно познакомился онъ съ однимъ почternымъ и, повидимому, богатымъ буличникомъ Беккеромъ. Беккеръ продавалъ домъ съ цѣлью кунить другой, сосѣдній домъ. огромный шагомъ размѣра. У Беккера была дочь,

— 297 —

единственная дочь, и какъ человѣкъ, нажившій большее
состояніе въ Россіи, онъ изъ чувства благодарности, вѣ-
роятно, хотѣлъ выдать ее замужъ непремѣнно за рус-
скаго. Нашъ герой явился, познакомился и—сказать ли?—
кажется даже понравился. — Мы говоримъ: кажется, по-
тому что ничего еще не обнаружалось рѣшительно,
кромѣ того развѣ, что госпожа Веккеръ сказала постѣ
перваго визита его:—„очень учитывый молодой человекъ";
отецъ сказалъ: „ja wohl", а дочка примолвила: „ganz
comme il faut!" Но нашъ герой былъ уже опытнѣе; бе-
сѣдуя съ дамами, онъ не пропускалъ случая занимать
отца разговорами о покупкѣ дома. Та же самая житен-
ская опытность воспрещала ему платить до поры до вре-
мени Шамбахерамъ.

„Ну, а какъ явится вдругъ покупатель дома, и Веккеръ спроситъ у меня задатокъ?.. думалъ онъ.—Нѣтъ, пускай ужъ лучше подождутъ Шамбахеры; они все получатъ въ свое время, все, даже проценты... но теперь... теперь главное дѣло понравиться дѣвицѣ, отцу, матери и—покончить скорѣе съ Веккерами!..“

При такихъ мысляхъ и въ такомъ положеніи застали
мы нашегоъ героя гуляющимъ по Невскому въ началѣ
этого правдиваго разсказа.

### III.
Встрѣча за встрѣчей.

Что, если объ вдругъ сдѣлались навѣстными, что та-
кого-то числа, всѣ портные, существующіе въ Цетер-
бурѣ, будутъ прогуливаться, отъ двухъ часовъ пополу-
дни до пяти включительно, по Невскому проспекту?..
Какъ вы думаете, произвело бы такое навѣстіе впечатлѣ-
ніе на Невскомъ проспектѣ, или не произвело бы ника-
кого впечатлѣнія? Что до меня касается, я имѣю осно-
ваніе думать, что было бы произведено нѣкоторое впечат-
тленіе. Можно по крайней мѣрѣ держать сто противъ
одного, что въ означенное утро васъ краине бы озда-
чило отсутствіе многихъ, весьма милыхъ молодыхъ людей,
которыхъ привыкли вы встрѣчать здѣсь каждый день;
говоря откровенно, я сомнѣваюсь даже въ появлении
большей части этихъ молодыхъ милыхъ людей. Но такъ
какъ прогулка портныхъ принадлежить къ разряду са-
мыхъ фантастическихъ, несобыточныхъ предположеній, то

— 298 —

на Невскомъ проспектѣ не было замѣтно никакого измѣнія.

Въ три часа не было такой плитки тротуара, по которой не ступала бы, вкусная, какъ пирожное, пронесмевая ботинка, или узкій лакированный сапогъ; попадались, конечно, и неуклюжая обувь, но мы питаемъ къ последней глубочайшее равнодушіе и — прошу замѣтить — никогда о ней не упоминаемъ. Джентльмены, львы и денди попадались на каждомъ шагу, какъ простые смертные. Они выступали съ тою увѣренностью, съ тѣмъ непринужденіемъ, какъ будто прогуливались по собственнымъ владѣніямъ; лица ихъ выражали безпечность и вмѣстѣ съ тѣмъ дышали какъ бы сознаніемъ, что это было лучшее мѣсто и лучшій часъ для прогулки. Съ послѣднимъ легко согласиться, действительно это был лучшій часъ: въ это время портные — не говоря уже о другихъ мастеровыхъ, которымъ могутъ быть должны денди, — утомленные обутшею по долгамъ, или предаютъ отдыху, или все еще бѣгаютъ, отыскивая должника своихъ; а такъ какъ по множеству визитовъ такого рода, они по большей части будятъ на извозчикахъ — иначе иль бы никакъ не угоняться, то и я нахожу съ своей стороны, что это самый лучшій часъ для прогулки.

Несмотря на страшно холодный вѣтеръ, дувшій прямо съ моря, хорошенькихъ женщинъ было по обыкновенію очень много, и всѣ онѣ старались казаться веселыми. Замѣчательно, однакожъ, что истина веселыя лица при надлежали одной только половинѣ публики, именно той, которая шла отъ Полицейскаго моста къ Аничкину, товѣсть синюю къ вѣтру; лица другой половины, шедшей отъ Анчкина моста къ Полицейскому, принимали только веселый видъ, но въ сущности были синеваты, нахму.reны и напоминали выраженіе на лицахъ актеровъ, которые играютъ веселую роль, мекіу тѣмъ какъ утромъ схоронили близкайшаго родственника. Но это продолжалось недолго; едва лишь достигали они Полицейскаго моста и снова поворачивались къ Аничкину — лица ихъ ожидались неподдѣлѣю веселостью, на губахъ появлялось даже что-то насмешливое, саркастическое при встречѣ съ лицами, шедшими навстрѣчу и, за минуту передъ тѣмъ, казавшимися столь торжествующими. Эта маленькая игра физіономіи, которая споконъ въку существуетъ на Невскомъ проспектѣ и которую можно бы назвать игрою въ

— 299 —

маленькое местительное пересмѣтиванье, составляет одну изъ самыхъ разнообразныхъ сторонъ этой безспорно прекрасной прогулки.

Около этого времени, то-есть въ три часа, на Анич-киномъ мосту показался и нашъ молодой человекъ. Но пора, однакожъ, сказать настоящее его имя: его звали Иваномъ Александровичемъ; что-жъ касается до фами-ліи—я, право, робѣю... фамилія его: Свистулькинъ!.. Тутъ, безъ сомнѣнія, многія особы пожмутъ плечами, отвернутся и скажутъ: фи!.. Но, скажите пожалуйста, отчего не стали бы вы отворачиваться и не сказали бы фи! если бы вамъ пришлось встрѣтить въ разсказъ брюссельскаго издания имя m-r Siffleur или m-r Siflottin! Отчего это? Держу какое угодно пари, что фамилія m-r Siflottin показалась бы вамъ очень забавною—право такъ!

Странное дело: какой-нибудь Оедоръ Сапогъ приво-дить въ содроганье, а m-r Soulié возбуждаетъ принятную улыбку: чѣмъ же сапогъ хуже башмака? Вы отворачи-ваете взоръ отъ Горшкова или Корешкова, и готовы по-дать руку и танцевать мазурку съ m-r Potier или m-r Racine, даже если бъ они не были потомками знаменитыхъ людей, а попросту назвались m-r Potier или m-r Racine? Развѣ m-r Corneil по тотъ же Галочкинѣ? m-r Poiret не тотъ же Горохинъ или Грушкинѣ? Потѣвъ не тотъ же Sue?.. и т. д. Рѣшительно не понимаю такого предубѣжденія и не знаю, право, до чего оно можетъ дойти; впрочемъ, если хотите, оно уже и дошло вотъ до чего: я зналъ одну даму, которая говорила очень свободно: „Pierre, ne salissez pas vorte pantalon", и скорѣе умерла бы, чѣмъ сказала: „Pierre, не марай своихъ панталонъ". Я положительно даже знаю, что она во всю свою жизнь ни разу не произнесла этого неблагозвучнаго слова. Но такъ какъ, несмотря на всѣ возможные разсуждения, большинство будетъ стоять всегда скорѣе за слово: pantalon, чѣмъ за слово пан-талоны, то оставимъ это, и обратимся лучше къ на-шему делу.

Иванъ Александровичъ былъ такъ же изященъ, какъ вчера и третьего дня. Къ сожалѣнію, несмотря на изя-щество, несмотря даже на то, что лицо его сохраняло постоянную улыбку, хотя и было обращено къ ветру. Ивана Александровича менѣе чѣмъ когда-нибудь можно было принять за джентльмена. Не туалетъ былъ тому причиной: благодаря Альфреду Коко, туалетъ сидѣлъ без-

— 300 —

укоризненно; не либо Ивапа Александровича измѣняло
ему—иъть: это выдавала походка! Онъ выступалъ съ
какою-то припужденною торопливостью и поминутно огля-
дывался пазадъ, какъ облѣто боялся чьего-то преслѣдо-
ванія. Походка составляетъ такой важный предметъ въ
общественной жизни, что трохуетъ глубокаго изученія.
Выраженіе походки давнымъ-давно опредѣлено на Нев-
скомъ, гдѣ наблюдательность развита больше, чѣмъ ду-
маютъ; такъ, напримѣръ, если вы шагаете такъ же быстро,
какъ Свистулькинь, но вмѣсто того, чтобы оборачиваться
пазадъ, бросаете разѣянные взгляди направо и нальво,
скажутъ, что вы ии о чемъ не думаете; вы можете впро-
чемъ прослыть тогда за очень милого молодого человѣка;
вы размылилиете о настоящемъ вашемъ положеніи, когда
устремляете взоръ впередъ; о прошедшемъ—когда смо-
трите внизъ. о обущемъ—когда смотрите вверхъ; мед-
ленные, ровные и какъ бы вымѣренные шаги обозна-
чаютъ солидность и нѣкоторую независимость состоянія;
перекачиванье съ ноги на ногу—нервительность и за-
путанняя обстоятельства; походка съ припрыжкою выра-
жаетъ глупое самодовольство и вѣтрепость, и т. д. Но,
Болѣе упаси, если вы, подобно Свистулькину, будете оглѣ-
дываться поминутно назадъ: всякий тотчасъ же закан-
читъ, что васъ преслѣдуетъ кредиторъ.

Ивапъ Александровичъ выдавалъ себя еще тѣмъ, что
слишкомъ ужъ часто улыбался и старался показать видъ,
что ему вовсе не холодно: всѣмъ, между тѣмъ, въ глаза
бросались его синія щеки, красный носъ и слезы на
рѣсницахъ; онъ черезчуръ также распахивалъ пальто и
выставлялъ напоказъ жилетъ; но последнюю продѣлку
я прощаю ему отъ всей души: онъ только чтовелѣлъ
прикрѣпить къ жилету круглой пуговки изъ крашеной
кости, весьма искусно, впрочемъ. поддѣланныя подъ цвѣт-
ной камень, и такъ какъ пуговицы стонѣли три цѣлко-
выхъ, то, весьма натурально, ему хотелось показать ихъ
всему свѣту.

Подвигаясь такъ скоро, онъ, безъ сомнѣнія, дости-
нулъ бы въ четверть часа до адмиралтейства, если об не-
держало его оно обстоятельство; обстоятельство было
благоприятное, одно изъ тѣхъ, на которые мы сами очень
охотно паталкиваемся. Противъ сквера Александрінсаго
театра онъ встрѣтился съ двищюю Веккеръ и оба
меньших.

— 301 —

Хотя Иванъ Александровичъ не шутя начиналъ чувствовать влеченіе къ своей невѣстѣ даже мимо ея приданаго—онъ называлъ ее своею невѣстой, потому что, на другой день послѣ этой встречи, рѣшился объясниться серьезно и просить ея руки,—но въ настоящемъ случае, надо отдать ему справедливость, поступилъ истиннымъ джентльменомъ: онъ не далъ воли своимъ чувствамъ, не бросился ей навстрѣчу, но приостановился и быстрымъ взглядомъ окинулъ туалетъ обѣхъ дамъ. Нельзя же было господину въ новомъ пальто, новой шляпѣ, галстукъ à la Montpensier и новыхъ саногахъ рискнуть идти рядомъ съ дурно одѣными дамами! Въ подобныхъ случаяхъ, будь эти дамы родныя тетки или сестры, Ивану Александровичу надо быть всегда готовымъ броситься въ первый магазинъ или юркнуть подъ соѣднія ворота. Иванъ Александровичъ, конечно, сѣдалѣлъ бы то же самое, но это оказалось лишнимъ; дамы были одѣты очень удовлетворительно; госпожа Беккеръ, мать, обращала даже на себя вниманіе. Улыбка мгновенно застрала на губахъ Ивана Александровича; онъ покрутилъ головкой, провелъ языкомъ по губамъ и пошелъ навстрѣчу, сохраняя на лицѣ выраженіе пріятнаго удивленія.

Госпожа Беккеръ, точно, заслуживала вниманія. Она принадлежала къ разряду такъ-называемыхъ „маменекъ“, то-есть была женщина коротенькая, но значительно распространявшаяся въ шприну; она пыхтѣла какъ самоваръ подъ своимъ бархатнымъ фіолетовымъ бурнусомъ, обшитымъ бахромою и стеклярусомъ въ видѣ гранатъ; шляшка ея, изъ розогато крепа, украшалась изнутри пышными махровыми розанами, снаружи виноградными листьями съ ихъ завитками и такою роскошною виноградною кистью, что, будь она только не поддѣльная, а настоящая, изъ пея легко вышла бы бутылка добраго вина. Но цвѣтъ шляшки значительно бѣднѣлъ передъ пурпуровымъ, жирнымъ лицомъ Вильгельмины Беккеръ; туалетъ ея довершался голубымъ платлемъ съ волнами и таліей, тѣмъ самымъ платлемъ, въ которомъ явилась она, прошлую зиму, постѣдній разъ на вечерѣ шустеръ-клуба; потому что, хотя Вильгельмина Карловна и доживала свою пятидесятую весну—что составляло, въ сущности, уже изрядное начало зимы—она охотно посѣщала общественные увеселенія, больше, вирочемъ, для дочки, для Лотхенъ, какъ она говорила.

— 302 —

Дочка была ощёта несравненно проще: темный бурнусъ, обшитый теслою, темное шелковое платье, обłая шляпка — вотъ и все. Наружность ея опровергала совершенно понятіе, которое составилось почему-то о дочеряхъ буличниковъ. Щеки ел, конечно, представили бы привлекательную смесь крови съ молокомъ и отличались бы округлостью, свойственною вообще буличницамъ, если бъ она находилась въ положеніи этихъ обыкновенныхъ смертныхъ; но отецъ ея разбогатѣлъ и не имѣлъ никакой надобности дережать Лотхенъ въ пекарнѣ, заставлять ее обсыпать сахаромъ плюшки или мѣсить выборгскіе крендели, которые, скажемъ мимоходомъ, называются выборгскими потому лишь, что пекутся въ Петербургѣ. Съ десяти лѣтъ она воспитывалась въ школѣ, откуда вышла только годъ назадъ; она съ успѣхомъ рисовала греческую профиль, свободно могла прочесть „La laitière de Montfermeil", и разыгрывала какую угодно музыкальную пьесу à livre ouvert; съ наклонностью къ музыкѣ, свойственною всѣмъ нѣмцамъ, она судила даже о музыкѣ и воскликала не хуже другихъ барышень: „Oh, Chopin! Oh, Rossini!" когда рѣчь заходила объ этихъ композиторахъ. Все это, какъ можете себѣ представить, приводило въ восторгъ отца ея; одно не нравилось Андрею Андреевичу: Лотхенъ, съ пріобрѣтеніемъ драгоцѣнныхъ талантовъ, утратила свой прежній цвѣтъ лица, свою свѣжесть! Лицо ея было блѣдно-тусклаго цвѣта съ зеленоватымъ отливомъ. Это не мѣшало, однакожъ, лицику Лотхенъ быть очень миловиднымъ: оно сдѣлалось еще миловиднѣе, когда встрѣтилось съ лицомъ Ивана Александровича: улыбка тотчасъ же заиграла на блѣдныхъ губахъ. Лотхенъ.

— Ахъ! Иванъ Александровичъ! Mutterchen, Иванъ Александровичъ! воскликнула она, кивая головою Свистулькину, который приподнялъ шляпу и шаркнулъ, но получивъ сзади толчокъ, торопливо посторонился, бросивъ гордый взглядъ на неучтиваго господина.

Онъ закинулъ руки за спину и пошелъ рядомъ съ дамами.

— Ваше здоровье, Вильгельмина Карловна? спросилъ онъ, выдвигая на ходу правый носокъ и наклоняя впе-редъ голову.

— Мое очень хорошо, слава Богу, благодарю васъ... привѣтливо отвѣчала госпожа Веккеръ съ сильнымъ нѣмецкимъ выговоромъ.

— 303 —

„Ничего, мысленно разсудилъ нашъ герой, — подумаютъ, еще баронесса какая-нибудь...“

— Здоровье Андрея Андреича? примолвилъ онъ громко.

— Не совсемъ хорошо... голова болить! простодушно отвѣчала Вильгельмина Карловна, — сегодня большой объѣдь въ Морской и ужинъ въ Гороховой, заказано сто хлѣбовъ и печенье къ чаю... такъ онъ...

— Ахъ, маменька! съ упрекомъ шепнула Лотхенъ, толкая ее локтемъ.

Иванъ Александровичъ сдѣлалъ видъ, какъ будто идетъ самъ по себѣ, но это продолжалось секунду.

— Ну, что жъ такое?.. Was noch?... простодушно спросила мать.

— О вашемъ здоровѣ я не спрашиваю, Шарлотта Андреевна, посѣшнилъ замять Свистулькинъ, — это было бы совершенно лишнее... но... прибавилъ онъ, поникалъ голосъ, —вы, какъ и всегда... цвѣтущи...

— Совсѣмъ напротивъ... я...

— Отчего же напротивъ?.. поѣьте мнѣ... вирочемъ, я ужъ вамъ передалъ мон мысли... вы... Ахъ! неожиданно заключилъ Иванъ Александровичъ, раскланиваясь съ первой дамой, прошхавшей въ каретѣ.

— Кому вы поклонитесь? спросила Лотхенъ.

— А это... это графиня... Су... Суздальцева...

— Скажите, Иванъ Александровичъ, отчего вы у насъ вчера не были? проговорила мать, — мы васъ ждали, думали придете кофе пить.

— Невозможно было, никакъ невозможно! подхватилъ Свистулькинъ, — вы знаете, Вильгельмина Карловна, если бы это отъ меня зависѣло хоть на волосъ, я, конечно, радъ бы всей душою... но вчера какъ на зло былъ вечеръ...

Тутъ Иванъ Александровичъ спова поклонился прошхавшей каретѣ.

— Кто такая? спросила Лотхенъ.

— Княгиня Бабуева, рѣшительно произнесъ Иванъ Александровичъ, — да, такъ я говорилъ вамъ, что былъ на балѣ... Ахъ, если объ вы только знали, mesdames, чтò это за скука! страшно даже подумать!.. Но что прикажете дѣлать!.. Сами знаете, когда принадлежишь къ обществу, невольно подчиняешься его условиямъ; хочешь-не-хочешь, долженъ подчиняться... Нельзя, никакъ нельзя! А, право, Вильгельмина Карловна, право, радъ бы душою бросить все это и жить спокойно и тихо... надо было все это: пу-

— 304 —

стота, страшная пустота!.. и для души рѣшительно ничего...

— Полноте, полноте, вы совсѣмъ не то думаете... сказала Лотхенъ,—вы всегда съ такимъ удовольствіемъ разсказываете о балахъ и вечерахъ этого общества...

— Я?.. ха-ха-ха! хорошо же вы меня знаете послѣ этого! съ горечью возразилъ Пванъ Александровичъ; — тутъ онъ снова попизилъ голосъ и даже наклонился къ дѣвушкѣ.— Върьте мнѣ или нѣтъ, Шарлотта Андреевна, но вотъ вамъ признаніе тоскующей души моей: все это великолѣпіе свѣта, всѣ эти раззолоченные салоны,— все это отдалъ бы я — и какъ еще охотно отдалъ бы! — за скромный уголокъ и добраго, любящаго друга... Въ этомъ вся цѣль моей жизни! добавилъ онъ съ грустной улыбкой, направленной къ Гостиному двору.

Легкая краска занграла на щекахъ Лотхенъ, и она украдкою взглянула на мать; но та гордо выступала съ своей виноградной лозой на головѣ и ни о чемъ, казалось, не думала.

— Когда же вы къ намъ придете?.. робко спросила Лотхенъ, вѣроятно съ тѣмъ, чтобы перемѣнить разговоръ.

— Завтра, непремѣнно завтра... возразилъ Пванъ Александровичъ,—о! завтра великій день, завтра все должно рѣшиться...

— Зачѣмъ же такъ скоро?.. пролепетала Лотхенъ.

— Скоро?.. вы находитe, что это скоро?.. замѣтилъ герой нашъ тономъ упрека.

— Да... подхватила краснѣя Лотхенъ, голосъ ея слегка даже дрогнулъ. — Вы купите завтра нашъ домъ, и тогда ужъ не будете съ нами знакомы... забудете насъ...

— О, вы все говорите о домъ! Боже, Боже! шепнулъ съ жаромъ Пванъ Александровичъ,—что мнѣ домъ! Домъ—издоръ и ничтожество!.. Я говорю о такой вещи, которая гораздо... въ миллионъ... что я говорю!—въ тысячи, тысячи миллионовъ разъ выше всякаго дома... Можетъ ли домъ что-нибудь для меня значить! подхватилъ онъ съ большею сне горячностью, — то, о чемъ я говорю вамъ, рѣшить судьбу всей моей жизни,— тутъ все... все... слышите ли: все! заключилъ онъ, бросивъ выразительный взглядъ на дѣвушку, которая снова покраснѣла и потупила глаза.

Пванъ Александровичъ вздохнулъ, грустнымъ взглядомъ обватьѣ вокругъ себя, снова вздохнулъ, и наконецъ, образившись къ матери, сказалъ съ принужденною веселостью:

— 305 —

— Славная пынче погода, Вильгельмина Карловна, и
много гуляющихъ!..

— Да, очень много, отвѣчала та съ невозмутимымъ
своимъ добродушіемъ,— да, очень много и такъ всѣ хорошо
выглядятъ... ganz elegant... prächtig-schön!..

Гедя такой пріятный разговоръ, всѣ трое дошли до
Анчкина моста. Тутъ Иванъ Александровичъ, жадно
искавшій случая дѣлать таинственные намеки . lotxhenъ,
готовился уже предложить дамамъ следить новый конецъ
по Невскому, какъ вдругъ, глаза его, смотрѣвшіе примо
и весело, запрыгали во всѣ стороны и, казалось, посоло-
вѣли заодно съ лицомъ.

Точно было отчего; еще одна минута, еще десять ша-
говъ—и онъ бы погибъ, погибъ навсегда вмѣстѣ съ своими
падежами. Дѣло въ томъ, что въ томъ, шеідшей на-
встрѣчу, неожиданно выставилась во всемъ рельефѣ своемъ
толстая фигура Карла Карловича Шамбахера. Къ счастію
еще, Шамбахеръ смотрѣлъ въ другую сторону и не за-
мѣтилъ Ивана Александровича. Герой нашъ судорожно
схватилъ руку. Лотхенъ и, не давъ еи опомниться, исчезл
въ толпѣ. Лотхенъ была до того взволнована пожатіемъ—
это было первое пожатіе — что не оросила даже взгляда
въ ту сторону, куда онъ скрылся.

— А вотъ и брудеръ Карль! неожиданно воскликнула
Вильгельмина Карловна. Воскликаніе это привело въ себя
. lotxhenъ; она подняла глаза и увидѣла передъ собою дадо,
портного Шамбахера, ро рного брата матери.

— Вотъ и я, киндерхенъ! Was macht ihr da?.. Ge, re!
весело произнесъ Шамбахеръ, человѣкъ лѣтъ подъ пять-
десятъ, имѣвшій одну изъ тѣхъ наружностей, которая,
такъ сказать, предвѣщала апоплексический ударъ, на что,
замѣтимъ мимоходомъ, разсчитывая многіе, въ томъ числѣ,
разумѣется, и Свистулькѣнъ; на немъ было гороховое
пальто, худо скрывавшее его кривыя ноги—недостатокъ,
отличающий всѣхъ портныхъ, которые, подобно Шамба-
херу, провели тридцать лѣтъ сидя на турецкій манеръ
съ иглою и пожницами.

— Прекрасная погода, вимоливла по-нѣмецки Виль-
гельмина Карловна,— вышли прогуляться... вотъ нашъ
кавалеръ... по гдѣ же онъ? присовокупила она, озяраясь
во всѣ стороны.

— Его встрѣтилъ какой-то знакомый... проленетала Лот-
хенъ, все еще находившаяся подъ вліяніемъ пожатія руки.

Сочиненіа Д. В. Григоровича. Т. ІІ.

20

— 306 —

— Какой же это кавалеръ? спросилъ Шамбахеръ,—
ужъ не тотъ ли, о комъ вы намедни говорили? прибавилъ
онъ, прищуривая правый глазъ на племянницу.

— Да, да, тотъ самый, подхватила мать,—жаль, Карлъ,
что онъ ушелъ, мы бы тебя познакомили... очень милый
молодой человѣкъ... ganz comme il faut!..

— Да, братъ Андрей говорилъ мнѣ... что жъ: pojaluj;
надо сперва спросить у Лотхенъ, можетъ она не хочетъ...
ve! довершилъ портной изъ Лондона, лукаво подмигивая
племянницѣ.

Лотхенъ потупила глаза и улыбнулась, а дядя разра-
зился веселымъ, добродушнымъ хохотомъ; Шамбахеръ—
дядя и Шамбахеръ портной изъ Лондона, особенно когда
ему не платили долга,— были два существа, далеко не
похожія другъ на друга: первый Шамбахеръ, по всей
справедливости, заслуживалъ названіе шутника, весель-
чака и добраго малаго; во второмъ случае, Шамбахеръ
являлся строгимъ, неумолимымъ и вполне заслуживалъ
названіе звѣря или verfluchter Kerl!

— Ну, что жъ мы стоимъ какъ какія-нибудь вѣшалки?..
Wollen wir noch ein Tour aufs Nefsky!.. заключилъ весель-
чакъ Шамбахеръ и, ставъ между сестрою и племянницей,
пошелъ по направленію къ адмиралтейству.

IV.

Приключеніе въ Пассажѣ.

Герой нашъ, тѣмъ временемъ, давно успѣлъ пройти
Итальянскую, миновалъ площадь, гдѣ возвышалась когда-
то панорама Шалермо, и приближался къ Пассажу.

„Вѣдь надо же, чтобъ это всегда такъ случалось! Шагу
не успѣшешь ступить, ужъ непремѣнно да ввернется какая-
нибудь гадость... и всегда, какъ нарочно, въ такую именно
минуту, когда... э! — разсуждалъ Пванъ Александровичъ,—
право, если объ не страхъ, что къ Беккерамъ того и смотри
явится покупщикъ дома; если объ не надо было беречь
денегъ для задатка — отдалъ бы, такъ ужъ и быти,
отдалъ бы долгъ обоимъ Шамбахерамъ! право, отдалъ бы!..
Но невозможно; никакого средства!.. съ одной стороны—
задатокъ, съ другой... вдругъ получу согласіе: необходимо
тотчасъ же сѣлать подарокъ невѣстѣ: серьги ли, или
браслетку... ужъ это такъ заведено вѣками... скверныя
обстоятельства... Слава Богу, что Шамбахеръ меня не

— 307 —

замѣтилъ... вотъ была бы штука... ухъ!.. прощайся тогда
со всемъ... и какъ подумашь, право, на какомъ волоскѣ
внитъ иногда судьба человѣка... ахъ, ахъ! (при этомъ
Свистулькинъ началъ дышать такъ тяжело, какъ будто
грудь его, и безъ того узенькая и впалая, уменьшилась
едругъ на половину). Что жъ касается до моего исчезно-
венія, прищу отговорку для старухи... проговорилъ онъ,
какъ только дыханіе его пошло ровнѣе.—Потхень скажу:
„я такъ былъ взволнованъ, что не могъ дольше продолжать
разговора съ вами...“ хорошо еще, что я нашелся и
пожалъ ей руку... а то, право, не зналъ бы чѣмъ оправ-
дать свое исчезновеніе... Эхъ-хе! скверно, скверно, все
это скверно?.. Эти два брата Шамбахера просто-таки отра-
зываютъ мое существованіе, рѣшительно — отравляютъ!..“

Ведя самъ съ собою такую бесѣду, Иванъ Александровичъ поднялся на ступеньки Пассажа, оглянулъ съ этой высоты направо и на лѣво и, повторивъ такой маневръ въ третій разъ, вступилъ въ кафе. Былъ четвертый часъ въ началѣ, тотъ часъ, въ который Свистулькинъ привыкъ съѣдать два пирожка или поріло макаренъ, смотря по обстоятельствамъ. На этотъ разъ онъ долженъ былъ довольствоваться пирожками, хоть чувствовалъ нестерпимый голодъ — необходимое снѣдствіе сильныхъ ощущеній. Нельзя сказать, чтобы много было посѣтителей. Въ числѣ ихъ, и это была главная причина, заставившая Ивана Александровича отказаться отъ макаропъ, находился графъ Слапачинскій; Свистулькинъ втайпѣ олагоговѣлъ передъ графомъ; графъ былъ его идеаломъ. Онъ всматривался въ жилеты графа, и если были деньги, не успокоивался до тѣхъ поръ, пока не заказывалъ сѣсѣ такой же; пабпюдалъ за галстучными бантами графа, затверживалъ въ своей памяти его приемы, движенія и даже пѣкоторыя отрывчатыя фразы, схваченные па лету. Нечего говорить, что Иванъ Александровичъ не былъ знакомъ съ Слапачинскимъ, никогда даже не перемолвилъ съ нимъ слова.

Не удостовѣнъ взглядомъ двухъ пѣшевыхъ старичковъ, читавшихъ газеты, Свистулькинъ подошелъ къ конторкѣ, кивнулъ головою приказчику, взялъ пирожокъ и, не сни- мая шляпы, прислонился спиною къ периламъ. Подлѣ пер- рилъ, вмѣстѣ съ графомъ, стояли другие джентльмены; въ числѣ ихъ находились двое, трое, очень молоденькихъ, лѣтъ семнадцати, никакъ не старше, но представлявшихъ

23*

— 308 —

изъ себя людей возмужалыхъ и по этому случаю пив-
шихъ absinthe; несмотря на увядшія ихъ лица, дѣйстви-
тельно свидѣтельствовавшія объ ихъ образѣ жизни, они
секунды не оставались въ покоѣ и болтали безъ умолку;
рѣчи ихъ препмущественно обращались къ итальянцу-
конторщину, котораго называли они: mon cher monsieur
Ulysse. Разговоръ шелъ на французскомъ языке, сопро-
вождался хохотомъ молодыхъ людей и частыми per bacco!
ah-bah! diavolo, fichtre и тому подобными.

— Eh! dites donc, mon cher m-r Ulysse, et l'opéra, per
bacco! —comment q'ça va? bien?..

— Ma je vous zé deza dit, je né sais pas moa! отвѣ-
чалъ Улиссъ съ такою интонаціею, которая ясно показы-
вала, что онъ начиналъ терять терпѣніе.

— Et la Grizi, per bacco, a? Vous l'avez entendu? при-
ставали юноши.

— O! divina, pourquoi moa zé lé antandou zanté...

— Et Tamberlic,—est-ce un bon chanteur?..

— Eh jé sais pas moa, pourquoi, zé né l'ai pas antan-
dou... отвѣчалъ нетерпѣливо Улиссъ, поворачиваясь къ
нимъ спиною и наклачивая макарони.

„И въ самомъ дѣлѣ, на-дняхъ открывается итальян-
ская опера, а я хоть бы зналъ имя одного какого-нибудь
пѣвца или пѣвцы,—не хорошо“, подумалъ Свистулькинъ.
пе спускавший до того времени глазъ съ Слапачинскаго,
который улибался, слушая молодыхъ людей.

Иванъ Александровичъ дѣлѣ пирожокъ, подошелѣ къ
столу, гдѣ лежали афишки, отыскалъ объявленіе объ
оперѣ и углубился было въ чтеніе; но такъ какъ почти
въ ту же минуту Слапачинскій заговорилѣ съ сосѣдомъ,
Иванъ Александровичъ сноя подошелѣ къ конторкѣ;
вскорѣ винтаніе его привлечено было другимъ предметомъ:
графъ вынулѣ изъ кармана папиросы, заключенные
въ простой бумажной пачкѣ, и принялся курить.

„Куда же дѣвалась его кожаная папиросочница? да
еще другая, изъ слоновой кости, съ медальопомъ?.. ска-
залѣ самъ себя Свистулькинъ. — Надо полагать, теперь
уже брошены папиросочницы... Если Слапачинскій ходить
съ пачкой въ карманѣ, такъ ужъ это значитъ... Охъ, до-
садно, что я купилъ папиросочницу... напрасно только
уѣнѣлъ два цѣлковыхъ!..“

— Вамъ не нужна, кажется, афишика? спросилъ градфъ,
неожиданно обращались къ Свистулькину.

— 209 —

— Ахъ, нѣтъ-съ, сдѣлайте одолженіе... торопливо вымолвили Иванъ Александровичъ, подавая ему листъ.

На язлыкѣ его вертѣлась фраза, онъ хотѣлъ уже прибавить: „какая пынче многочисленная трунпа!“ — по оробѣлѣ почему-то, ничего не сказалъ, и чтобы поправиться, взялъ второй пирожокъ. Дочитавъ афишку, Слапачинскій бросилъ ее на столъ, затоптать окурокъ папиросы, расплатился и вышелъ изъ кафе. Иванъ Александровичъ тотчасъ же расплатился и послѣдовальъ за нимъ. Графъ направился въ галлерею Пассажа — и Свистулькинъ пошелъ туда же.

Давнишимъ желаніемъ нашего героя, можетъ даже быть, съ тѣхъ поръ, какъ онъ сталъ посвящать Невскій, гдѣ впервые увидѣлъ Слапачинскаго, было — найти служай заговорить съ графомъ. Отъ разговора одинъ шагъ до знакомства; а тамъ, ничего нѣтъ мудренаго, если ихъ увидятъ гуляющихъ дружелюбно рука объ руку по Невскому проспекту. Пройтись по Невскому съ графомъ Слапачинскимъ!.. Мысль эта не давала заснуть Ивану Александровичу. Но до сихъ поръ не представлялось еще случаанъ завязать знакомство, а можетъ-быть, и представились случаи, но духу не хватало: пальто съ обтертыми швами, саноги съ измѣнчивыми подошвами, шляпа подкрашенная кой-гдѣ чернилами,—хоть у кого отнадумутъ смѣлости! Но теперь обстоятельства перемѣнились; теперь пальто, шляпа, галстукъ Ивана Александровича ничѣмъ не отличались отъ пальто, шляпы и саноговъ Слапачинскаго.

Слапачинскій подошешь къ окну и началъ разсматривать фарфоровыя бездѣлушки, выставленныя за стекломъ. Иванъ Александровичъ приблизился къ тому же окну и дыя начала усмѣхнуться: начало было не дурно, по Слапачинскій, къ сожалѣнію, ничего не замѣтилъ.

— Чего только не выдумаютъ эти французы! проговорилъ, наконецъ, Иванъ Александровичъ, щелкнувъ пальцемъ по стеклу, передъ куклой, изображавшей женщину съ опущенной головкой.

Онъ снова усмѣхнулся и поглядѣлъ на графа. Слапачинскій посмотрѣлъ на него съ удивленіемъ и отодвинулся дальше.

— Графъ, графъ, не станоритесь сюда! заботливо произнесъ Свистулькинъ, — лампы эти не газовыя, спирторыя, и тутъ часто канетъ... посмотрите, какой кругъ на полу...

— 310 —

— Покорно васъ благодарю, возразилъ графъ, и взгля-
пувъ на Свистулькина съ бдшимъ еще удивленіемъ, по-
вернулся синюю и пошелъ дальше.

— Странный, однакожъ, человѣкъ, этотъ Слапачин-
скій... могъ бы, наковецъ, сказать что-нибудь... не стоять,
какъ я вилку... пролепеталъ обиженно-сконфуженнымъ то-
номъ Свистулькинъ.

Но такъ какъ мимо проходили дамы, онъ быстро про-
шелъ языкомъ по губамъ, повернулся на каблукъ и за-
пѣлъ вполголоса что-то похожее на бравурную арію.

Ему пришла даже мысль последовать за дамами. Сла-
пачинскій, точно, не стоять вниманія: къ тому же, онъ
не уйдеть: не въ первый, не въ последній разъ встрѣ-
чаются! Свистулькинъ опередилъ дамъ, потомъ далѣ имъ
пройти впередъ, потомъ снова опередилъ ихъ; онъ готов
ылся уже сдѣлать первый приступъ, и поднялъ уже го-
лову, но въ эту самую минуту глаза его прямехонько
встрѣтились съ глазами другого Шамбахера — Готлиба,
Шамбахера — сапожника. Пванъ Александровичъ имѣлъ
ровно настолько времени, чтобы кинуться на содѣднюю
пѣстницу, ведущую въ верхній этажъ. Но съ Готлибомъ
онъ былъ далеко не такъ счастливъ, какъ съ Карломъ;
Готлибъ замѣтилъ его, и не успѣлъ Пванъ Александро-
вичъ перескочить пятокъ ступеней, какъ услышалъ за
собою торопливые шаги, и знакомый голосъ прокричалъ:

— Господинъ Свистулькинъ!.. Господинъ Свистуль-
кинъ!..

Отвѣчать было, разумѣется, некогда; Пванъ Алексан-
дровичъ отмѣривалъ ступеню за ступеней, иногда даже
по три разомъ. Очутвившись на верху лѣстницы, онъ пу-
стился по второй галлерѣ, потомъ ринулся въ первое
встрѣтившееся углубленіе, взвился въ третій этажъ, про-
бѣжалъ коридоръ и снова спустился во второй этажъ; все
это было дѣломъ двухъ минутъ, затѣмъ, переведя духъ,
перебрался онъ чрезъ мостикъ на другую полюбину га-
лерен, такъ же быстро спустился внизъ и приготовился
соскочить съ последней ступени, какъ снова увидѣлъ Гот-
либа Шамбахера, который тотчасъ же крикнулъ, но только
силиbbe прежняго:

— Господинъ Свистулькинъ!..

Тутъ уже нашимъ героемъ, пуще всего боявшимся
скандала, овладѣло словно какое-то отчалинѣ, и неиз-
вѣстно, наковецъ, куда бы забѣжалъ онъ, если бъ, очу-

— 311 —

тившись въ сѣняхъ, не увидѣлъ дверей кафе-ресторана
Вренфо.

Случись, что въ этихъ самыхъ дверяхъ столкнулся онъ
съ Слапачинскимъ, который, нимало не подозрѣвая его
крайнихъ остоятельствъ, отворилъ дверь съ непостижн-
мою медленностью: все сошлю, однакожъ, благополучно, и
дверь захлопнулась за графомъ и Иваномъ Александро-
вичемъ прежде, чѣмъ подосвѣдѣлъ Шамбахеръ.

— Ну, теперь все равно, теперь не уйдешь! вымол-
вилъ, стискивая зубы, саножникъ. — Объдать не пойму,
весь день просилку здѣсь на одномъ мѣстѣ, а ужъ, Potz-
Tausend, не выпущу тобя отсюда!..

— Ба! Готлибъ! Was machst du da? раздался за нимъ
голость.

Готлибъ обернулся и увидѣлъ полное лицо своего род-
ного брата Карла: это замѣтно облетчило саножника.

— Тее... schweig still!.. сказалъ онъ, указывая на дверь
кафе-ресторана,— я здѣсь поймалъ птицу!

— Какую птицу?.. спросилъ Карлъ, съ удивленіемъ
глазя на Готлиба.

— А ужъ такая птица, что ты самъ будешь благода-
рить, восторженно возразилъ Готлибъ. — Здѣсь сидить:
junger Swistulkin!

— Э! радостно произнесъ Карлъ.

— Право; онъ бѣжалъ отъ меня и скрылся здѣсь, по,
Potz-Tausend! теперь не уйдетъ!..

Карлъ сказалъ, однакожъ, что не лучше ли будетъ прямо
войти въ кафе, и тамъ захватить бѣглена.

— У него есть теперь деньги, знаю павѣрно, сказалъ
онъ.— Онъ въ новомъ пальто и новыхъ панталонахъ...

— И въ новыхъ саногахъ! злобно подхватилъ Готлибъ.

— Накопецъ, хозяйка его говорила мнѣ, что у него
есть деньги, продохнулъ Карлъ.— Онъ долженъ мнѣ триста
рублѣнъ, saperlot!

— А мнѣ семьдесятъ два, Potz-Tausend!

— Я непремѣнно возьму свое, переобилъ Карлъ, — не-
премѣнно! И ужъ распорядился этими тремястами: сей-
часъ только что встрѣтилъ на Невскомъ сестру Виль-
гельмину; кажется, дѣло у нихъ ладится съ женихомъ; я
асспигновалъ эти триста рублейъ на свадебный подарокъ
.Потхенъ... Говорятъ, очень хорошій молодой человѣкъ...
Wunderbar schöne Partie... Право, пойдемъ лучше въ кафе,
Готлибъ; онъ тамъ скорѣе отдастъ деньги... Мы присту-

— 312 —

пимъ къ нему передъ ganzen Publicum,—сейчасъ отдастъ...
я ихъ знаю!..

— Pojaluy, возразилъ Готлибъ, и оба вошли въ первую
комнату кафе-ресторана.

Но тамъ сидѣла за конторкой одна пожилая женщина.
Шамбахеры поклонились и вступили во вторую комнату,
составляющую съ этой стороны Пассажа всю принадлеж-
ность кафе Бренфо. Тутъ находились всего - на - все ста-
рикъ, да еще графъ, куривший сигару.

— Что вамъ угодно, обѣдъ?.. спросилъ, обращаясь къ во-
шeddшшъ, слуга, съ жестянымъ номеромъ на рукавѣ фрака

— Bitte um Verzeihung, пачалъ Карль, раскланиваясь
передъ графомъ съ учтивостью, свойственною однимъ лишь
нортнымъ.—Сюда вошелъ одинъ молодой человѣкъ?..

— Да, но опъ ушелъ, кажется, въ буфетъ... на другую
половину, отвѣчалъ посмѣиваясь графъ, между тѣмъ какъ
Готлибъ всматривался въ комнаты и разъ даже взглянулъ
подъ столѣ.

— Послушай, любезный, проговорилъ Карль, обращаясь
къ другому лакею, неожиданно явившемуся изъ буфета,—
тамъ, на той половинѣ, молодой человѣкъ, который сей-
часъ былъ здѣсь...

— Средняго роста, худощавый, съ хлыстикомъ? спро-
силъ лакей.

— Да, да, да! живо подхватили оба Шамбахера.

— Сейчасъ былъ, да вышелъ, отвѣчалъ лакей.

— Какъ, вышелъ? Куда вышелъ?..

— Въ Пассажъ; тамъ вѣдь у насъ другой выходъ.

При этомъ извѣстіи, оба Шамбахера скорчили такія
рожи, что графъ, за нимъ старикъ, за старикомъ хозяйка,
привлечена изъ буфета, и, наконецъ, лакен, разрази-
лись смѣхомъ.

— Да это, просто, verfluchter Kerl! закричали Шам-
бахеры въ одинъ голюсь.

— Долженъ мнѣ за три пары саноговъ! яростно под-
хватить Готлибъ.

— Мне триста рублей за пальто, жилетъ Napoléon и
панталоны fantaisie! подхватить Карль съ пѣною у рта.

Графъ, старикъ, дама изъ буфета и, за ними, слуги
разразились новымъ хохотомъ.

— Donner Wetter! воскликнули окончательно уже осви-
рыкавшіе Шамбахеры, подняли кулаки, вышли изъ кафе
и вскорѣ покинули Пассажъ.

— 313 —

V.
Какъ обѣдаютъ иные.

Лишнимъ было бы, кажется, распространялись о томъ, какъ Иванъ Александровичъ вступилъ на вторую полюбину кафе Бренфо, какъ прошелся раза два мимо буфета и далъ замѣтить двумъ сидѣвшимъ за конторкою франкуженкамъ, что онъ только что отобѣдалъ въ первой полюбинѣ, какъ поглядѣлъ на названный фонтанъ и бассейнъ, величиной съ соусникъ, — бассейнъ, въ которомъ, съ основанія кафе, лежатъ двѣ устричныя раковины и пилаетъ рыба (я полагаю, не пLLUстсвѣтнaя ли) — и какъ сатѣмъ отворилъ дверь и вышелъ въ Пассажъ. Тутъ, конечно, не обошлось безъ необходимыхъ предосторожностей, и не одинъ взглядъ направленъ былъ къ двери, кверху, впередъ, словомъ, во всѣ стороны. Уѣрившись, что ни-гдѣ не было ничего похожаго на Шамбахеровъ, Иванъ Александровичъ вздохнулъ свободѣ: точно пудовая гиря свалилась съ сердца; тѣмъ не менѣе, принялся онъ отмѣривать шаги, которымъ позавидовать бы любой там-бурмажоръ.

„Ну ужъ денекъ. вотъ такъ денекъ!" — вотъ все, казалось, о чемъ думалъ онъ въ настоящее время: ему приходила, можетъ — статья, мысль и о томъ, какъ иногда благодѣтельны двойные ходы, но мы не можемъ сказать объ этомъ утвердительно.

Шагъ его замедлился не прежде, какъ очутился онъ на Невскомъ, противъ думы. Иванъ Александровичъ зашелъ подъ арки юренбергскихъ лавокъ и справился передъ окномъ часового мастера о ходѣ времени. Стрѣлка показывала половину пятаго; давно, по-настоящему, с.ѣдовало сидѣть въ одномъ изъ лучшихъ кафе-ресторановъ за чашкою кофе. Свистулькинъ самъ подумалъ объ этомъ, но прежде необходимо было кунить папиросы; папиросы были у него, но онъ заключались въ папиросочницѣ, а ему нужна была обертка, въ которой продаютъ папиросы: графъ Сланичинскій носилъ въ карманѣ обертку; мода не была разорительна и (свистулькинъ поспѣшилъ ей по-с.ѣдовать. Изъ табачной лавки онъ направилъ шаги свои въ Большую Морскую и, немного погодя, входилъ въ круглую компату одного изъ многочисленныхъ ресторановъ этой улицы. Посвѣтителей было мало; за однимъ

— 314 —

только столомъ сидѣли тросе мужчинъ, которые, повидимому, сами только что вошли. Иванъ Александровичъ занялъ другой столъ, между окномъ и дверью, опустился въ кресло и спросилъ карту.

— Погоди, братецъ, миѣ что-то еще не хочется ѣсть... я подожду... безпечно сказалъ онъ слугѣ, который ждалъ приказания.—Дай-ка миѣ газеты... а впрочемъ... въ ожидании... принеси, пожалуй, чашку кофе...

Произнося это съ видомъ пресыщеннаго человѣка, онъ выпустилъ напросу, положилъ начку на столѣ, спросилъ огня и, разсѣяно поглядывая на карту, принялся паблодать посѣтителей.

— Вотъ еще повенькое!. да у нихъ, вмѣсто галстуковъ, ленточки, обыкновенные дамскія ленточки!.. Какъ же я не замѣтилъ этого прежде!. стало-быть, только начали носить... досадно: а я только что накупилъ себѣ галстуковъ! мысленно произнесъ Иванъ Александровичъ, внимательно осмотрѣвъ ленточки на шеѣ каждого джентльмена, далъ себѣ слово купить точно такія же, при выходѣ изъ кафе.

— Ікоржъ, сказалъ, обращаясь къ слугѣ Егору, одинъ изъ гостей, господинъ уже не первой молодости, въ черномъ парикѣ, черныхъ, повидимому, крашеныхъ усахъ и такихъ же бакенбардахъ.—Ікоржъ, позвони сюда Фурно!

Минуту спустя, явился хозяинъ ресторана, французъ въ черномъ фракѣ и обюмъ галстукѣ: аппетитная наружность его шла какъ нельзя болѣе къ содержателю трактира; лицо его, пухлое, какъ дутый малиновый пирогъ, и, очевидно, созданное для веселости, приняло однакожъ залумчивое, нахмуренное выражение, какъ только увидѣлъ опъ трехъ собесѣдниковъ. Онъ отěсилъ такой сухой поклонъ, какого не отвѣшивалъ еще ни одинъ смертный.

— Bonjour, mon cher Fourneau! необычайно весело и пріятно воскликнулъ господинъ въ черномъ парикѣ. — Voyons, что дадите вы намъ нынче хорошенькаго?.. quelque chose de fin... hein? Что у васъ есть... Ностойте, дайте-ка карту... Voyons: potage aux quénelles à la Mé néhoult... Что-жъ, не дурно... а? Какъ вы думаете, господа, а? Въдь не дурно?.. Стѣдовательно: potage à la Mé néhoult, идетъ! ça va, hein! Смотрите только, mon cher Fourneau, сами наблюдайте! Послѣдний разъ, какъ будто le fumet... ну, словомъ, вы мень понимаете. Есть ли у васъ добрый кусокъ филе?..

— 3.5 —

— Oui... отвѣчалъ какъ-то принужденно Фурно.

— Хорошо; такъ с тѣлайте же намъ une bonne culotte de bœuf à la duc d'Enghien... а впрочемъ, постойте, можно и à l'estoufade... велите только хорошо обложить селенью... вареной попросту, въ водѣ... Ну, а какую подливку?.. что жъ вы, господа?.. Voyons, un petit effort!.. да, соусъ... ну хоть: aigrelette à la bourgeoise, а впрочемъ, какъ знаете; можно, пожалуй, une petite piquante au grand Conde... Артишоки есть?

— Oui... возразилъ, пахмуривая брови и вздыхая Фурно, лицо которого все сильнѣе и сильнѣе изображало тоскливое безнокойство.

— Такъ entrée сдѣлайте изъ артишокъ, знаете, какъ я люблю—à la bérigoule, съ соусомъ à la Soubise...

„Ахъ, Боже мой, Боже мой! подумалъ краснѣя Свистулькинъ,— хоть бы зналъ я одно изъ этихъ блюдъ! срамъ! просто срамъ!.. придется обѣдать гдѣ-нибудь, начнуть заказывать или говорить о кушаньяхъ... того и смотри станешь втупикъ, какъ оселъ какой-нибудь!..“

— Послѣ артишоковъ, продолжалъ между тѣмъ крашенный господинъ, поглядывая въ карту и задумчиво почерсывая переносницу,— дайте намъ une bonne poularde en timballe... пирожное macédoine aux fruits... къ водкѣ—canapé.

„Хоть бы одно блюдо! хоть бы одно единое блюдо, подумалъ уже съ безнокойствомъ Свистулькинъ,— рѣшительно ничего не знаю, фу, даже въ краску бросило! такъ нельзя однакожъ... невозможно...“ Тутъ онъ торопиливо вынулъ изъ кармана бумажникъ и записалъ на скорую руку нѣкоторыя изъ названныхъ выше блюдъ; но это, новидимому, не удовлетворило его и онъ сказать себѣ:—„Нѣтъ, вздоръ, ни къ чему не поведетъ; печего видно дѣлать, придется соблюдать экономию и, на сбереженныя деньги, спрашивать по картѣ каждый день хоть одно блюдо... по крайней мѣрѣ узнаешь тогда, изъ чего онъ дѣлается... и вкусъ также узнаешь... Удивляюсь, какъ прежде не пришла миѣ такая мысль...“

— Вино, mon cher Fourneau, подхватилъ крашеный господинъ,— дайте намъ с тѣдующее: три бутылки лафиту... знаете, того, что я обыкновенно беру...

— A huit roubles? съ испугомъ произнесъ Фурно.

— Да, безпечно отвѣчалъ крашеный господинъ,— потомъ бутылку хересу... и приготовьте шампанскаго, только frappé! Все занишете на мой счетъ!.. зак.почилъ онъ

— 316 —

какъ бы мимоходомъ, и тотчасъ же обратился къ собеседникамъ.

Мы сказали, что Свистулькинъ расположился подлѣ двери; дверь, по уходѣ Фурно, осталась полурастворенной, и потому, можетъ-быть, что Фурно слишкомъ сильно ею хлопнулъ, Свистулькинъ могъ, сленѣдовательно, видѣть, какъ Фурно, войдя въ буфетъ, упалъ въ кресло подлѣ жены и отчаянно схватилъ себя объими руками за волосы. Ивапъ Александровичъ ничего почти не слышалъ изъ разговора супруговъ; онъ видѣлъ только, какъ жена старалась всѣми мѣрами успокоить мужа и какъ мужъ, въ отвѣтъ на ея ласки, схватывалъ себя за волосы и воскликалъ на чистѣйшемъ парижскомъ нарѣчіи: „Счетъ! вѣчно счетъ! и никогда гроша денегъ!.. они ўштительно хотятъ моего разоренія, sapristi!..“

Наблюдения Свистулькина были прерваны слугою, который поставилъ передъ нимъ кофе.

— Замѣтилъ ли ты, какъ будто Фурно сегодня не въ духѣ! сказалъ одинъ изъ собесѣдниковъ, обращаясь съ улыбкою къ господину въ крашеныхъ бакенахъ.

— Очень натурально, замѣтилъ смѣясь другой собесѣдникъ,— какъ ты хочешь, чтобъ онъ былъ въ духѣ, когда подъ самымъ его носомъ расположился новый ресторанъ! Каждый день Фурно видитъ изъ своихъ оконъ, какъ камбанъ отнимаетъ у него посѣтителей!..

— Отчасти правда, возразилъ джентльменъ съ крашенными бакенами,— но главная причина совѣдомъ не въ томъ: я сегодня завтракалъ здѣсь, и Фурно разсказалъ мнѣ свое горе: его огорчаетъ Нейпусовъ, примолвилъ онъ посмѣиваясь.

— Какимъ образомъ?

— А такимъ образомъ, что Нейпусовъ ходилъ къ Фурно два года сряду, задолжалъ ему двѣ тысячи—вдругъ исчезъ,— и оказалось, что онъ объдаетъ теперь каждый день у Камбопа...

— Можетъ ли быть?.. ха-ха, бѣдный Фурно! ха-ха-ха!.. разразились два собесѣдника.

— Что жъ тутъ удивительнаго?.. спокойно проговорилъ крашеный господинъ, который имѣлъ полное право не удивляться поступку Нейпусова по двумъ причинамъ: во-первыхъ, потому, что истинный джентльменъ ничему не долженъ удивляться, это необходимый законъ du comme il faut; во-вторыхъ, потому, что, сколько извѣстно, кра-

— 317 —

шеный господинъ находился къ Ямбону въ такихъ же
tочно отношеніяхъ, какъ Пейпусовъ къ Фурно.

Какъ бы тамъ ни было, но не прошло четверти часа
послѣ ухода Фурно, и супъ à la Ménéhoult явился пе-
редъ тремя собесѣдниками.

— Человѣкъ, сказа лъ Свистулькинъ, успѣшный въ это
время перечесть пѣсколько разъ карту и замѣтить замы-
словатыя имена пѣкоторыхъ блюдъ, которыми думалъ на-
чать свое гастропомическое воспитаніе. — Человѣкъ, дай
мнѣ... вотъ этотъ номеръ... номеръ шестнадцатый...

— Пломбьеръ-съ? спросилъ удивленный лакей.

— Да, пломбьеръ... отвѣчалъ нервшительно Пванъ Алес-
ксандровичъ, и взглянулъ укредкою на трехъ собесѣдни-
ковъ, но тѣ не обращали на него вниманія.

Лакей вышелъ заказывать пломбьеръ, и Свистулькинъ,
закрывъ лицо картой, принялся еще усердиже набрать
джентльменовъ, съ цѣлью узнать, изъ чего состоитъ супъ
Ménéhoult; въ случаѣ надобности, онъ не станетъ теперь
втупикъ и завтра же сообщить семейству Веккера, что
супъ этотъ принадлежитъ къ числу его любимыхъ. На-
блюдения Пвана Александровича ограничились однимъ
супомъ, потому что, вмѣстѣ со вторымъ блюдомъ, въ ком-
нату явилось новое лицо, которое мгновенно приковало
его любопытство.

Новое это лицо представляло изъ себя непомѣрно дол-
говязаго и тощаго господина, насквозь, казалось, прошип-
гованиаго скукой и анатіей; вытянутыя черты его, острый
засушенный носъ и утомленные глаза упѣли смотрѣли въ
землю, что придавало ему необычайное сходство съ ку-
ликомъ, у которого только что убили самку.

— А! Верендѣевъ, здравствуй, cher! воскликнули три
собесѣдника.

Верендѣевъ флегматически протянулъ имъ руку, зѣв-
пулъ и медленно опустился съ креслою.

— Откуда? спросилъ господинъ съ бакенами.

— Съ Англійской пабережной...

— Много народу?

— Ску-у-ка! зѣвая, какъ бы пехотя, проговорилъ Ве-
рендѣевъ, и вытянулъ дливцы ноги, при чемъ каблукъ
его пришлись прямо въ центръ круглой комнаты.

— Где-то одна и та же пѣсня; да гдѣ жъ, братецъ, во-
село-то?

— Нигдѣ...

— 318 —

— Давно ли изъ деревни! давно ли въ Петербургъ— и уже скучаешь!.. Съ чего бы, кажется?.. общество начнаетъ съѣзжаться, городъ оживляется, каждый день балъ или вечеръ... Время безподобное... Нынче, напри- мѣръ, такое небо, такое солнце, хоть бы въ июль—право!

— Мнѣ солнце надоѣло до смерти! простопалъ Беренд- йевъ и, какъ бы въ подтверждение, зажмурилъ глаза.

— Что жъ тебе не надоѣло?

— Все-о-о! зѣвая отвѣчалъ Берендѣевъ.

Три собесѣдника засмѣялись.

— Тѣмъ не менѣе, однакожъ, сказалъ господинъ въ парикѣ,—надѣюсь, ты будешь на балѣ у княгини З. на будущей недѣль?

— Нѣтъ... о-о! зѣвнулъ Берендѣевъ.

— Но отчего же?

— Скука!

— Да что скука-то? Этакъ, братецъ, жить не стойтъ, право! Я не вижу причины, почему тобѣ не бхать: во- первыхъ, будетъ весь городъ; ты встрѣтишь всѣхъ зна- комыхъ, съ которыми не видался почти два года... хоро- шенькихъ будетъ гнѣель... право поѣзжай!

— Одно то, что надо бхать прежде съ визитомъ, съ усиліемъ проговорилъ Берендѣевъ,— я еще у нея не былъ.

„Ахъ, Господи! вѣдь существуютъ же такие чудаки на свѣтѣ! съ досадою подумалъ Пванъ Александровичъ,— какъ! можетъ бхать на балъ къ княгинѣ З. и не хо- четь... Ахъ, Боже мой, Боже мой!" заключилъ онъ, бро- салъ почти презрительный взглядъ на Берендѣева; но тот- часъ же перенесъ глаза къ плюмьеру, который явился передъ нимъ на столѣ.

„А, такъ вотъ онъ шестидесятый-то номеръ! плюмьеръ! разсуждали Севастулькинъ,— да это, какъ я вижу, попро- сту сливочное мороженое... только фрукты внутри... а я думать не вѣсть что такое... не стояло спрашивать“.

Оставалось узать вкусь; Пванъ Александровичъ, ко- печно, не оставилъ бы на тарелкѣ чѣмъ угостить сороку, если бъ поблизости случился хлѣбъ, потому что былъ адекъ голодень, по хлѣба не нашлось; плюмьеръ безъ хлѣба показался ему до того приторнымъ, особенно на тощій желудокъ, что онъ оставилъ его почти нетрону- тымъ. Во все это время, слухъ его не пропускаль ни слова изъ того, что говорилось подлѣ.

— Никакой пѣтъ надобности дѣлать тобѣ визна, по-

— 319 —

въствовать все тотъ же крашеный господинъ, — если ты только намъренъ бхать на бать, что я тебе совѣтую, забзжай къ княгинѣ въ три часа: ни ея, ни князя въ эту пору не бываетъ дома... Отдай швейцару карточку; онъ занишетъ твой адресъ, а дня за два, за три до бала, какъ это водится, тебе пришлють по адресу приглашеніе; вотъ и все тутъ.

„Я не зналъ этого, сказалъ самъ себя ошеломленный Иванъ Александровичъ, — неужто это такъ просто?.. записавшись у швейцара, можно следовательно...“

По тутъ Берендѣевъ спросилъ адресъ княгини, и Свистулькинъ затапѣлъ дыханіе, чтобы не проронить ни слова, прислушиваясь къ названію дома и улицы; онъ вынулъ бумажникъ, записалъ адресъ княгини, и тутъ же, кстати, приписалъ дія намяти: „Пломбертъ: сливочное мороженое съ плодами внутри, пахнетъ ромомъ“. Положивъ бумажникъ на столъ, чтобы въ случаѣ надобности не лапить за нимъ въ карманъ, онъ закурилъ новую папироску и снова приготовился слушать джентльменовъ, но дверь отворилась и въ комнату вошелъ графъ Слапачинскій. Щеки Свистулькина мгновенно покрылись румянцемъ; по это тотчасъ же прошло, когда, обсудивъ всѣ обстоятельства происшествія съ Шамбахеромъ, онъ пришелъ къ заключенію, что Слапачинскій ничего не могъ подозрѣвать.

Слапачинскій, точно, ничего не подозрѣвать; по едва только Иванъ Александровичъ вышелъ въ буфетъ, — Свистулькинъ всегда лично разсчитывался егъ заведеніяхъ, гдѣ находилась хорошенькая хозяйка или dame de comptoir—графъ Слапачинскій залился хохотомъ. Хохотъ этотъ дошелъ до Свистулькина въ ту самую минуту, какъ онъ выкладывалъ деньги на конторку и оборожительно улыбался m-me Фурно. Иванъ Александровичъ не обратилъ ни малѣйшаго вниманія на веселость графа; онъ сказалъ даже какую-то любезность госпожѣ Фурно и, безъ сомнѣнія, не замедлилъ бы вернуться въ сопѣднюю компату, если бъ вслѣдъ за хохотомъ не услышалъ с.пѣдующаго:

— Ты развѣ его знаешь? спросилъ знакомый голосъ, очевидно припадлежавшій господину съ крашенными бакенами.

— Не имѣю понятія, смѣясь отвѣчалъ графъ, — знаю только, что это господинъ, который не платить своему сапожинку... сегодня утромъ, часа въ три...

Но Свистулькину уже въ совершенствѣ извѣстно было

— 320 —

происшествіе утра; оно такъ даже надоѣло ему, что онъ
тутъ же рѣшился скорѣе избавиться отъ дальнѣйшихъ
свѣдѣній.

— Человѣкъ, сказалъ онъ, запрятывая сдачу въ кар-
манъ и торопливо поворачиваясь къ вошедшему слугѣ,—
пожалуйста, любезный, возьми въ круглой комнатѣ, ря-
домъ, возьми мою шляпу и пальто... дай ихъ сюда... но
скорѣе... я тороплюсь...

Всѣдѣ за тѣмъ, Иванъ Александровичъ запѣлъ незнако-
мую какую-то арію, повернулся на каблукъ передъ кон-
торкой, торопливо надѣлъ пальто и шляпу, поклонился
Фурно и такъ же торопливо отворилъ стеклянную дверь,
уставленную рядами банокъ съ вареньемъ и страсбург-
скими пирогами. На первой ступени подъѣзда, противъ
котораго стояли три кареты со спавшими на козлахъ ку-
черами, Свистулькинъ остановился; къ подъѣзду подхо-
дили двѣ дамы, и это обстоятельство, казалось, мгновенно
привело въ порядокъ его встревоженные мысли.

— Иванъ! крикнулъ онъ, все еще держась на верхней
ступени.

Всѣ три кучера разомъ встрепенуллись и схватили воз-
жи, но, увидя незнакомаго господина, снова улеглись на
козлы.

Иванъ Александровичъ терпѣливо выждалъ минуту,
когда подходившія дамы очутились въ трехъ шагахъ отъ
подъѣзда.

— Иванъ! закричалъ онъ тогда звучнымъ, внятнымъ
голосомъ.— Иванъ! вѣчно запаздываетъ! Эй, кучера, ска-
жите когда пріѣдешь моя карета — кучера зовутъ Ива-
номъ,—чтобъ онъ хвалъ въ Английскій клубъ!

Иванъ Александровичъ бросилъ ласковый взглядъ про-
ходившимъ дамамъ, спустился съ подъѣзда и, закинувъ
руки за спину, съ видомъ разсѣяннымъ и безпечнымъ по-
шелъ по тротуару Морской.

VI.

Бенефисный спектакль.

Иванъ Александровичъ не былъ злопамятень; въ де-
сяти шагахъ отъ кафе-ресторана злополучнаго Фурно, вы
пе нашли бы на лицѣ его признака неудовольствія, онъ
какъ будто забылъ о происшедшей непріятности. У.льюка,
появившаяся на губахъ его при видѣ двухъ дамъ, не по-

— 321 —

кидала лица; на Невскомъ проспектѣ въ чертахъ Ивана Александровича появилось даже что-то восторженное; чѣмъ далѣе подвигался онъ впередъ, тѣмъ менѣе можно было догадаться, чтобы, за три минуты, душа этого юноши подвержена была сильному потрясенію. Прому еще замѣтить, во всемъ этомъ не было тѣні принужденія, и, наконецъ, не для кого было подавлять настоящія свои чувствованія: на Невскомъ встрѣчались лишь рѣдкіе пѣшеходы, да и тѣхъ едва можно было размотрѣть въ густомъ, сѣромъ туманѣ; наступавшія сумерки сырого осенняго вечера усиливали мракъ; фонари только что зажигались.

Мгновенно вспыхнувшій рожокъ газа за зеркальнымъ окномъ, увѣшаннымъ галстуками, невольно привелъ Свистулькину на мысль трехъ пріятелей съ ленточками на шеѣ; за этимъ воспоминаніемъ, послѣдовало бы, безъ совѣнія, другое, менѣе пріятное, если бы онъ не поспѣшилъ войти въ магазинъ; его вовѣрило также отчасти и любопытство; хотелось освѣдомиться, много ли покупаютъ галстуковъ въ видѣ ленточекъ, въ большомъ ли они ходу и какъ ихъ называютъ. Названіе à la papillon, сообщенное французомъ, не удовлетворило любопытства Ивана Александровича; онъ захотѣлъ испробовать на своем собственной шеѣ действіе ленточки, и, пылкій, нетерпѣлый во всѣхъ случаяхъ жизни, приказалъ завернуть пару; расположеніе его духа сѣдалось вдругъ какъ словно еще лучше, и встрѣтъся онъ при выходѣ изъ магазина съ Слапачинскимъ, я увѣренъ, онъ дружески протянулъ бы ему руку.

Скучно, однакожъ, на Невскомъ въ началѣ сумерекъ; куда дѣваться? Въ кафе Пассажа идти пѣтѣ охоты, да и не зачѣмъ! Съ тѣхъ поръ какъ Иванъ Александровичъ познакомился съ Веккерами, объявленія о продающихся домахъ находить въ немъ равнодушнаго читателя. Что же дѣлать?.. Куда дѣваться?.. Этакая скука!.. Размышляя такимъ образомъ, Свистулькинъ машинально перешелъ на другую сторону тротуара, противъ зданія Публичной библиотеки, и такъ же машинально послѣдовалъ за пѣшеходами, направлявшимися къ Александринскому театру.

Окна театра и арки, его окружающія, блистали огнями; подлѣ замѣтно было нѣкоторое движение: кой-гдѣ, въ тусклыхъ лучахъ свѣта, прорѣзывающихъ туманъ и темноту, мелькали пѣшеходы, иногда даже цѣлыя семейства,

Сочиненія Д. В. Грагоровича. Т. II.

21

— 322 —

прикрывающіяся однимъ зонтикомъ; по площади, крахтя
и фыркая, тащились извозчичьи клячи; все это, проходя
или проѣзжая мимо лотковъ съ яблоками, мимо извоз-
чичьихъ дрожекъ, уже доставившихъ публику, направля-
лось къ освѣщеннымъ подъездамъ театра.

„Странно, какъ мало сегодня публики... почти ни од-
ной кареты!" сказалъ самъ себѣ Пванъ Александровичъ.

Отсутствіе каретъ тотчасъ же объяснилось, какъ только
Свисту.пкинъ прочелъ при свѣтѣ фонаря объявленіе о
нѣмецкомъ спектакѣ. Афиша возвѣщала какой-то Abend-
unterhaltung, въ пользу какой-то госпожи; затѣмъ слѣдо-
валъ безконечный рядъ пьесъ, съ названіемъ каждого
акта порознь: ein Trauerspiel, въ пяти актахъ; два Lust-
spiel, каждый въ двухъ дѣйствіяхъ. двѣ Posse и двѣ дра-
матическія Lecture заканчивали Soirée.

(Свисту.кинъ зналъ по-нѣмецки всего нѣсколько словъ;
онъ, весьма натурально, ничего почти не понялъ изъ
афиши, хотя прочелъ ее до конца.

„Все равно, подумалъ онъ,— зайду въ театръ, послушаю
музыку, погляжу на публику... между нѣмками много хо-
рошенькихъ... погляжу на актрисъ... вѣдь въ театръ хо-
дятъ всегда скорѣе глазѣть, чѣмъ слушать: все равно, зна-
чить, на какомъ бы языкѣ ни была пьеса... главное дѣло,
вечеръ пройдетъ все-таки во сто разъ пріятнѣе, чѣмъ
дома... къ Беккерамъ пойду завтра... О, завтра! завтра—
великій день!..”

И въ самомъ дѣлѣ, почему жъ не доставить себѣ не-
виннаго удовольствія, особенно когда оно ничего не стоить.
Ему (такъ говорилъ онъ мнѣ, а я всегда привыкъ ему
слѣпо вѣрить, и нѣтъ, наконецъ, причины поступать ина
че)— ему всѣ знакомы были въ театрѣ, рѣшительно всѣ,
начиная съ кассира и кончая последнимъ сторожемъ; не
помню хорошоенько, кажется онъ сказывалъ мнѣ, что глав-
ный смотритель театра приходился ему сродни... именно
такъ! И точно, войдя въ сѣни, онъ миновалъ кассу, прямо
направился ко входу въ кресла и, отдавъ пальто капель-
динеру, спросилъ только: „Начали?..“

Получивъ утвердительный отвѣтъ и не желая, вѣроятно
изъ чувства деликатности, безнаконить публику, онъ под-
нялся въ буфетъ и началъ прогуливаться изъ угла въ
уголъ: такъ продолжалось до тѣхъ поръ, пока не насту-
пилъ антрактъ и публика не разорелась по коридорамъ.
Онъ снова сошелъ тогда внизъ и сталъ прогуливаться,

— 323 —

стараясь держаться какъ можно ближе ко входу въ кресла. Публика входила и выходила, но Свистулькинъ мало обращалъ на нее вниманія: во-первыхъ, она состояла больше изъ мужчинъ; во-вторыхъ, онъ не зналъ ни одного нѣмца въ Петербургѣ, кромѣ Беккеровъ и Шамбахеровъ.

Наконецъ раздалась увертюра; со всѣхъ сторонъ по-слышалось: man fängt an! начинаютъ! Коридорная публика ринулась къ дверямъ креселъ и повлекла за собою Свистулькина съ такой быстротой, что не успѣлъ онъ опомниться, какъ сидѣлъ уже въ покойныхъ креслахъ, и чуть ли, кажется, не въ третьемъ ряду. Приведя въ порядокъ галстучный бантъ и тряхнувъ головою, Иванъ Александровичъ повернулся спиною къ сценѣ и, граціозно выгнувъ спину на спинкѣ креселъ, окинулъ взоромъ дамъ, сидѣвшихъ въ ложахъ.

— Позвольте, сказалъ ему въ ту же минуту по-нѣмецки какой-то господинъ,— вы заняли мое мѣсто...

— Ахъ, виноватъ, сто разъ виноватъ! проговорилъ Свистулькинъ съ утонченною деликатностью, поспѣшно пересѣлъ на сосѣднее кресло и принялся глядѣть на бельэтажъ.

— Минстивый государь, вы сѣли на мое мѣсто, сказалъ ему другой господинъ, показывая билетъ.

— Ахъ, виноватъ, виноватъ, сто разъ виноватъ... вымолвилъ Иванъ Александровичъ и, наступивъ второпяхъ на три, четыре сосѣднія ноги, расположился далѣе.

Но едва успѣлъ онъ бросить взглядъ на ложи, какъ снова услышалъ:

— Позвольте, это мое мѣсто.

Встрѣтилась уже надобность перейти въ другой рядъ, потому что подлѣ не оказывалось свободныхъ мѣстъ.

Неизвѣстно, сколько мѣстъ перемѣнилъ онъ такимъ образомъ во все продолженіе увертюры и даже въ началѣ Trauerspiel, известно только, что, во время этихъ кочеваній нашего героя, какой-то высокій господинъ, сидѣвшій съ самаго начала спектакля у входа, не спускалъ съ него глазъ; куда бы ни двинулся Иванъ Александровичъ, куда бы ни сѣлъ — пронзительные глаза незнакомца бѣгали за нимъ, какъ кошка за мышью. Наконецъ, какъ только опустился занавѣсъ послѣ действія Trauerspiel, высокій господинъ привсталъ съ мѣста, приблизился къ Ивану Александровичу и расположился подлѣ.

— Удивительно, какъ мало сегодня публики, сказалъ незнакомецъ послѣ минутнаго молчанія.

21*

-- 324 --

— Да... жаль, очень мало! посийшилъ замѣтить Пванъ Александровичъ, съ тою любезностью, какую обнаруживаемъ мы, когда видимъ, что занскиваютъ нашего знакомства.—Впрочемъ, это потому, присовокупилъ онъ,— что сегодня иймецкii спектакль; у нѣмцевъ всегда мало публики, особенно въ бенефисы... въдъ двойная цѣна! зак.почилъ опъ съ насмѣшлѣю улыбкой.

— Вы часто вѣрно бываете въ театрѣ? спросилъ незнакомецъ.

— Всякій день, безпечно отвѣчалъ Свистулькинъ,— скучно, знаете... надо же какъ-нибудь убить время отъ семи часовъ до десяти! Вчера начинаются у насъ такъ ноздно... Впрочемъ, здѣсь, у нѣмцевъ, я бываю довольно рѣдко... скука!.. прибавилъ онъ, случайно припомнивъ одно изъ движеній флегматическаго джентльмена, ви- дѣннаго имъ въ кафе,— я больше бываю въ итальянской оперѣ.

— Шт! шт!.. зашипѣло вокругъ, и пѣсколько раскрас- нѣвшихся лицъ, съ выраженіемъ далеко не ласковымъ, обратились къ разговаривавшімъ.

— Это намъ... шеннулъ незнакомецъ, углубляясь въ кресло.

Свистулькинъ послѣдовалъ его примѣру, и оба молчали до тѣхъ поръ, пока не опустилась занавѣсь.

— Вы говорили, кажется, что предпочитаете нѣмецкому спектаклю итальянскую оперу. началъ незнакомецъ,— о, разумѣется, какое же сравненіе!.. Но знаете, не вся- кому доступно, дорого...

— Смотри по тому, какъ!.. отвѣчалъ Свистулькинъ.— Вотъ мнѣ такъ и опера ничего не стоптъ... и если я плачу иногда, такъ это собственно потому, что совѣстно, нако- нецъ, всегда пользоваться...

— У васъ вѣрно знакомые? сказалъ певиннымъ голо- сомъ незнакомецъ, но устремилъ однакожъ пытливый взглядъ на собесѣдника.

— Да какъ вамъ сказать, всё знакомы! смѣясь под- хватилъ Пванъ Александровичъ.

— Это очень пріятно... очень!.. вѣроятно, и здѣсь также есть знакомые? продолжалъ разспрашивать незнакомецъ.

— Здѣсь, всё — и кассиръ, и остальные... а впрочемъ больше мы здѣсь знакомъ старшій смотритель.

На лицѣ незнакомца изобразилось ущипеніе; но это про- доцѣалось секунду, и онъ снова обратился къ сосѣду:

— 325 —

— Давно вы съ нимъ знакомы? спросилъ онъ, при чемъ лицо его какъ-то особенно исказилось, какъ у человѣка, силящагося удержать смѣхъ.

— Съ дѣтства... мы съ нимъ вмѣстѣ воспитывались... добрый малый... поспѣшилъ сообщить Иванъ Александровичъ.

Тутъ лицо незнакомца неожиданно расширилось, ротъ открылся и удушливый хохотъ вырвался изъ его горла. Иванъ Александровичъ взглянулъ на него съ удивленіемъ. Смѣхъ незнакомца усилился, такъ что многія лица, оставшіяся въ креслахъ, обратились на него вниманіе.

— Покорно васъ благодарю, сказалъ онъ Свистулькину, какъ только прошелъ неожиданный порывъ его веселости.

— За что-съ? спросилъ Иванъ Александровичъ, почувствовавшій вдругъ, ни съ того, ни съ сего, страшную неловкость.

— Да какъ же, сказалъ незнакомецъ, — тутъ онъ наполнился къ уху со и добавилъ понотомъ: — какъ же, вы сдѣлали обо мнѣ такой лестный отзывъ... въдь старший-то смотритель—я!..

— Какъ, помилуйте... это не то... совсемъ не то... пробормоталъ Свистулькинъ съ такимъ замѣшательствомъ, какъ-будто постра сорвалась съ потолка и упала къ его ногамъ.

— Могу васъ увѣрить, спокойно возразилъ смотритель.

— Ахъ, Боже мой... какъ же это... какъ же такъ... бормоталъ Иванъ Александровичъ, у которого вдругъ пересохъ языкъ и горло,— я ничего... право я только такъ, и наконецъ, можетъ-быть... вы здѣсь недавно...

— Какъ вамъ сказать, я уже здѣсь безъ малаго пятнадцать летъ смотрителемъ, возразилъ смотритель,— пойдемте въ коридоръ, вы увидите, что я васъ не обманываю, добавилъ онъ, приглашая къ дверямъ Свистулькина, который торопливо за нимъ послѣдовалъ, не смѣя поднять глазъ.

Вся эта сцена была замѣчена нѣсколькими зрителями, не только къ креслахъ, но даже и къ ложахъ; Ивана Александровича обжигали направленные на него взгляды; сквозь туманъ, застлавшій глаза его, онъ видѣлъ улыбки; пробираясь за смотрителемъ, онъ услышалъ даже, какъ нѣмецъ, которому наступилъ онъ на ногу, смѣясь произнесъ подъ самымъ его носомъ: Mit Skandal und Trompeten!

— 326 —

И точно: едва Иванъ Александровичъ достигнулъ середины залы, грянула увертюра. Еще минута — и нашему герою сдѣлалось бы дурно, но минуты этой было довольно, чтобы очутиться въ коридорѣ.

— Господинъ смотритель... я васъ умоляю... Бога ради!.. торопливо прошепталъ Иванъ Александровичъ, возводя умоляющіе глаза на смотрителя и стараясь схватить его руку, какъ только они очутились въ коридорѣ и пхъ окружили капельдинеры.—Господинъ смотритель... пощадите!.. подхватилъ Свистулькинъ, находившийся въ полной увѣренности, что его тотчасъ же схватить, повлекутъ и предадутъ какому-нибудь постыдному наказанію,—я вѣдь это такъ только... молодость... неопытность... я... я никогда больше не буду... клянусь вамъ!..

Смотритель засмѣялся.

— Ну, теперь прощайте, сказалъ онъ,—а впрочемъ, вы, можетъ-быть, хотите вернуться въ кресла? Въ такомъ случаѣ совѣтую вамъ прежде зайти въ кассу и взять билетъ...

Сказавъ это, смотритель повернулся спиною и пошелъ своемю дорогой.

Иванъ Александровичъ, какъ можете себѣ представить, не долго оставался на одномъ мѣстѣ; полминуты достало ему, чтобы отыскать пальто; еще половина минуты — и онъ удалялся отъ наружныхъ свободъ, окружающихъ зданіе театра. Досада его была на этотъ разъ столько же сильна, сколько продолжительна, и, казалось, даже переходила въ бѣшенство; онъ шелъ съ сжатыми губами и стиснутыми кулаками. Отойдя на нѣкоторое разстояніе отъ извозчиковъ и продавцовъ яблокъ, онъ вдругъ остановился и напесь себѣ такой ударъ въ шею, потомъ въ плечо и потомъ въ ногу, что будь эти удары нанесены чужимъ кулакомъ, а не собственнымъ, они бы непремѣнно свалили съ ногъ нашего героя.—, "Дуракъ! дрянь! лгунишка!.. подѣломъ тебя!.. подѣломъ!.." произнесъ въ то же время Иванъ Александровичъ и, оглянувшись назадъ, принялся снова надѣлять себя пинками. Самый кроткій человѣкъ способенъ прийти въ нѣкоторую степь остервенѣнія, когда, въ забывчивости мгновенно вспыхнувшаго негодования, дойдетъ до того, что начнетъ драться; и нѣтъ сомѣнія, Свистулькинъ кончилъ бы тѣмъ, что прижалъ бы себя въ темный уголъ и разбилъ бы себя вдребезги, если бъ не очутился заблаговременно на

— 327 —

Невскомъ проспектѣ. Невскій сіялъ теперь тысячами огней; народа гуляло множество; поневолѣ надо было укротить внѣшніе порывы гнѣва; негодованіе, останованное такимъ образомъ въ самомъ сильномъ своемъ пароксизмѣ и не находя выхода, должно было, натурально, устремиться въ г. л. бину и безъ того уже взволнованной души нашего героя.

Не могу сказать утвердительно, чтò болѣе всего на него подъѣствовало: блистательное ли освѣщеніе Невскаго проспекта, веселыя ли толпы гуляющихъ, или же, наконецъ, по собственной ему добротѣ сердца, стало жаль ему самого сеѣя, — но только гнѣвъ его началъ постепенно смягчаться, и, вмѣстѣ съ тѣмъ, прояснились и самыя мысли.

„Вѣдь бываютъ же такіе дни, что ничего, рѣшительно ничего не удается! подумалъ онъ съ замѣтнымъ снисхожденіемъ,—одна непріятность за другою! И зачѣмъ дернула меня нелегкая пойти въ этотъ театръ!.. добро бы въ самомъ дѣлѣ было тамъ что-нибудь такое... балетъ какой-нибудь... а то бенефисъ какой-то! — Очень нужно... невидаль какая! и за все это столько неудовольствія... Вотъ день! я ужъ и не знаю, что такое... встрѣча съ Шамбахерами... потомъ этотъ графъ... потомъ здѣсь въ театрѣ...“

— Ахъ, виноватъ, сударыня! — сто тысячъ разъ виноватъ!

Послѣднее восклицаніе, сдѣланное громко, обращалось къ дамѣ, которую нечаленно задѣлъ онъ локтемъ.

— Ничего, не безпокойтесь... промолвила дама, ускоряя шагъ.

— Какъ!.. помилуйте... я васъ толкнулъ... подхватилъ Свистулькинъ, грустныя мысли котораго мгновенно перевернулись вверхъ-дномъ, какъ перевертываются білеты лотереи-аллегри при поворотѣ колеса.

Ему пришло даже на умъ предложить дамѣ свои услуги; онъ намекнулъ что-то о позднемъ времени и неудовѣствѣ прогуливаться въ такую пору, но, къ сожалѣнію, дама исчезла въ первыхъ же воротахъ, и Свистулькинъ снова остался одинъ посреди тротуара. Но все равно, мысли его, благодаря этому толчку, прояснились и приняли далеко уже не такой мрачный характеръ, какимъ отличались при выходѣ изъ театра.

„Впрочемъ, разсуждалъ онъ, поворачивая съ Невскаго

— 328 —

на Владимірскую, — я очень радъ, что зашелъ сегодня къ Фурно... право радъ! Этотъ черноволосый господинъ сообщилъ мнѣ очень хорошую новость... я прежде не зналъ этого... никакъ даже не подозрѣвалъ! Завтра же отправлюсь... Онъ сказалъ, въ три часа... Именно онъ такъ и сказалъ: въ это время князь и княгиня З. не бываютъ дома... Вечеромъ пойду къ Беккерамъ... Страшный, однакожъ, этотъ завтрашній день! завтра! — рѣшительный ударъ... За Мотхенъ можно ручаться... нынѣшнее пожатіе руки мнѣ много доказало... я не сомнѣваюсь... въ матери я также увѣрень... что же касается до отца... а впрочемъ и отецъ ничего... И тогда, тогда... все разомъ перемѣнится! Грустно, однакожъ, какъ подумашеь обо всемъ этомъ... право грустно!.. Итакъ, завтра въ три часа! присовокупилъ онъ послѣ минутнаго раздумья, — въ три часа непремѣнно буду!" заключилъ неожиданно Пванъ Александровичъ.

При этомъ онъ сильно потеръ руками и просвистѣлъ какую-то трель, и уже потомъ, во все время какъ подходилъ къ дому, не переставалъ напѣвать и насвистывать разныя аріи; такъ что, встрѣться кто-нибудь съ Свистулькинымъ на лѣстницѣ его квартиры, всякий остался бы въ полномъ убѣжденіи, что Свистулькинъ провелъ этотъ вечеръ съ незъяснимымъ наслажденіемъ!

## VII.

### Хлопотливое утро.

На другой день, несмотря на отвратительную погоду: вѣтеръ, туманъ, изморось, которая серебрила кровли и тротуары и надѣляла насморкомъ каждого, кто только покушался высунуть носъ на улицу, — несмотря на все это, можно было видѣть Ивана Александровича, прогуливающегося взадъ и впередъ по набережной Фонтанки, въ двадцати шагахъ отъ дома княгини З. Было около двухъ часовъ пополудни. Онъ явился такъ рано не изъ нетерпѣнія или излишней аккуратности: ему хотѣлось лично присутствовать при отѣздѣ князя и княгини. Въ основаніи такого намѣренія лежало больше обуманности, чѣмъ можно полагать съ перваго разу; что было бы хорошаго, если бъ Иванъ Александровичъ, подкативъ ровно въ три часа къ князескому дому и войдя въ швейцарскую, столкнулся бы на лѣстницѣ съ хозяевами, которые гото-

— 329 —

вились ъхать гулять или, вършѣе, отдавать визиты? Могло также случиться, что на вопросъ Свистулькина: „дома ли княгиня“, швейцаръ отвѣчалъ бы: „дома!“ Еще легче могло случиться, что Иванъ Александровичъ, влетѣвъ опрометчиво въ швейцарскую, былъ бы застигнуть хо-зяевами, вернувшимися съ прогулки раньше обыкновен-наго, по случаю скверной погоды. Не лучше ли придти часомъ раньше и избегнуть всѣхъ этихъ столкновеній?

Спора нѣтъ, не весело ходить взадъ и впередъ по скользкой мостовой, придерживать каждую секунду шля-пу и думать, что, при малѣшемъ неосторожномъ движе-ніи, ее унесетъ въ Фонтанку. Не всякій также рѣшится провести болѣе часу подъ изморосью и на холодномъ вѣтрѣ безъ крайне-побудительной причины. Но человѣкъ человѣку рознь; что значило, напримѣръ, для Ивана Але-ксандровича, у которого достало энергіи и характера пи-таться три мѣсяца сухими булками для пріобрѣтенія бре-лоловъ,—что значило, говорю я, для такого человѣка про-стоять часъ на вѣтрѣ и претерпѣть стужу? Послѣдствія одни: насморкъ—это всѣмъ извѣстно; у Ивана Алексан-дровича перебывало уже столько насморковъ, что однимъ больше, однимъ меньше—все равно. И паконецъ, что та-кое насморкъ, когда впереди предстонтъ баль у княги-ни Z.? Если разсудить хорошенько, окажется, что ни одно удовольствіе, какъ бы оно ни казалось съ перваго взгля-да ничтожнымъ, даровымъ или дешевымъ, ни одно удо-вольствіе не обходится безъ жертвы; жертва кроется въ основаніи каждой радости, каждого увеселенія.

Свистулькинъ прошелся, однакожъ, ужъ разъ сто ми-мо дома, а князь и княгиня все еще не выезжали; не было даже признака къ выбзду; дверь, или, лучше ска-зать, подъездъ отсѣя, устроенный въ видѣ готническаго фонаря, былъ глухо запертъ; карета не стояла подлѣ тротуара.

„Ужъ полно, поѣдутъ ли они въ такую погоду?..“ Иванъ Александровичъ пожалѣлъ въ тысячный разъ, что у него не было часовъ,—какъ знать, можетъ быть теперь далеко еще до трехъ часовъ? Извѣстно, ничто такъ не затягива-ваетъ время, какъ ожиданіе.

Несмотря на свою твердость и терпѣніе, Свистулькинъ началъ чувствовать нестерпимый холодъ. Напрасно хо-дилъ онъ ускореннымъ шагомъ; напрасно подымалъ во-ротникъ; напрасно просовывалъ руку между пуговицами

— 330 —

пальто и старался прижать ее какъ можно плотнѣе къ груди—вѣтеръ пробирался всюду. Особенно сильно донимало ему горло, украшенное ленточкой à la papillon, съ красиво откинутыми воротничками рубашки; онъ началъ уже калиться, что не надѣлъ cache-nez, славнаго шерстяного платка, пріобрѣтеннаго въ голландскомъ магазинѣ и выбраннаго по образцу cache-nez графа (Слапачинскаго: тѣ же клемты, тотъ же цвѣтъ, та же матерія. Точно, онъ поступилъ на этотъ разъ необдуманно. Никто, конечно, не станетъ спорить противъ удовольствія гулять съ ленточкой на шеѣ; но для этого нужна хорошая погода, пуженъ Невскій проспектъ, наполненный публикой; теперь же улицы пусты, изрѣдка попадаются синіе и земленые зонтики, изъ-подъ которыхъ выглядываютъ загрязненные саноги и галоши; очевидно, не стоитъ подвергать свою шею простудѣ!

„Нѣтъ, такъ ужъ и быть, все равно! подумать Иванъ Александровичъ, схватываясь за горло, начинавшее щемить не на шутку; — ждалъ цѣлый часъ, подожду заодно ужъ; уйдешь пожалуй, а тутъ какъ разъ дѣло и сдѣлается... все равно, ужъ лучше подождать!..“

Едва заключилъ онъ, какъ изъ-за угла показалась великолѣпная карета, запряженная парою сѣрыхъ коней, которыми правилъ чудовищно-толстый кучеръ съ черною крашеной бородой, доходившего чуть не до пояса.—„Это карета княгини З.“, внутренно сказалъ себѣ Иванъ Александровичъ, отходя немного поодаль и принимая наблюдательную позу. Онъ не ошибся: карета, сдѣлавъ кругъ, подкатила къ готическому подъезду и остановилась.

Въ ту же минуту, на подъезду явился швейцаръ въ гороховомъ сюртухѣ, такихъ же штаблетахъ и темной, обшитой позументомъ портупѣ, которая закрывала его пирокую грудь; за швейцаромъ выступилъ лакей въ боротой ливреѣ. Отворивъ дверцы кареты и откинувъ ступеньки съ поспѣшностью, лакей и швейцаръ, торопливо вернувшись къ подъезду, подхватили подъ руки даму въ лиловой шляпкѣ и посадили ее въ экипажъ; такимъ же порядкомъ подхватили они полнаго господина въ синей бекешѣ и посадили его подъѣ дамы; послѣ этого лакей вскочилъ па козлы, и карета помчалась впередъ, оставивъ швейцара, который принялся отдувать щеки и оглядывать улицу съ самодовольствіемъ человѣка, добросовѣстно исполнившаго свои обязанности.

— 331 —

Иванъ Александровичъ, конечно, не столь былъ глупъ-
чтобы дать себя замѣтить швейцару: онъ понялъ очень
хорошо, что видъ молодого человѣка, прогуливающагося
подъ изморосью, не только произведетъ дурное впечатлѣ-
ніе на швейцара, но легко даже возбудить въ немъ по-
дозрѣніе, повредить репутаціи молодого человѣка. Сви-
стулькину хотѣлось только лично удостовѣриться въ отъ-
ѣздѣ князя и княгини, и едва показались они на подъ-
ѣздѣ, онъ быстрыми шагами удалился. Достигнувъ конца
набережной, Иванъ Александровичъ повернуть за уголъ
и, не теряя времени, направился къ биржѣ, гдѣ стояли
извозчицы экипажи. Несравненно было бы дешевле нанять
пролетку, если ужъ на то пошло; Иванъ Александровичъ
взялъ однакожъ карету: дѣло въ томъ, что швейцаръ
сильно озадачилъ нашего героя, и онъ невольно подумалъ:
„Неловко какъ-то... къ тому же, не Богъ знаетъ какое
разоренье! Все лучше: иначе даже какъ-то смотрятъ, ко-
гда подъѣдешь въ каретѣ... Минуть пять спустя, онъ
подкатывалъ къ подъѣзду, и не безъ волненія, весьма,
впрочемъ, извинительного, вступилъ во внутренность то-
тическаго фонаря; неловкость его, очень натурально, долж-
на была увеличиться, когда онъ увидѣлъ себя окружен-
нымъ тремя дверями и пе зналъ, которая изъ нихъ бы-
ла настоящая: толкнулся въ переднюю дверь—не под-
дается, толкнулся направо—тотъ же резултатить... Что же
это такое?

— Пожалуйте... здѣсь-съ! произнесъ позади его баси-
стый голосъ.

Свистулькинъ обернулся и увидѣлъ швейцара.

-- Дома князь? спросилъ онъ съ непринужденностью,
которой вовсе нельзя было ожидать.

— Только-что изволили уѣхать...

— Какая досада! произнесъ Иванъ Александровичъ.
входя въ переднюю, обшитую дубомъ, и отыскивая гла-
зами зеркало. Ему хотѣлось скорѣй удостовѣриться, не
было ли въ туалетѣ его какого-нибудь разстройства, ко-
торое могло бы непріятно поразить швейцара.—Какая дос-
сада, подхватилъ онъ,— я только-что прихалъ изъ... изъ
Одессы... и очень желалъ бы видѣть...

-- Пожалуйте въ четыре часа, ихъ сіятельство будетъ
дома, сказалъ швейцаръ.

— Никакъ нельзя... я тотчасъ же буду въ Петер-
гофъ.

— 332 —

— Какъ прикажете записать? спросилъ швейцаръ.

— Запиши... проговорилъ Иванъ Александровичъ, у котораго дрогнуло сердце,—запиши... Кабинетская улица... домъ Мурашкина...

— Мурашкина? спросилъ швейцаръ, развертывая книгу и придвинула чернильницу.

— Да... Мурашкина... отвѣтилъ Свистулькинъ, досад- ливо тряхнувъ головою.

— Напиши: Иванъ Александровичъ... мм... м... Свис... тулькинъ...

Послѣднее слово Иванъ Александровичъ пробормоталь скороговоркою и безсвязно.

— Графъ? вопросительно промычалъ швейцаръ.

— Нѣть... графъ это мой двоюродный братъ... напиши просто: Свистулькинъ... Иванъ Александровичъ...

Проговоривъ это, Свистулькинъ падѣлъ шляпу — въ замѣшательствѣ своемъ онъ пмѣлъ неосторожность снять ее, только потомъ уже догадался онъ, какъ поступилъ неосторожно—и снова очутился въ готическомъ фонарѣ.

— Не безпокойся, любезный, я самъ... я всегда самъ, пропезнесъ онъ, опираясь одинакъ очень охотно на руки швейцара, который посадилъ его въ карету.

— Куда прикажете хать? спросилъ извозчикъ.

— Пошелъ на Невскій! крикнулъ Иванъ Александровичъ.

„Глупыйшая фамилія!.. подумалъ онъ съ досадою, — Свистулькинъ!—даже выговорить не хочется! Хотя бы Свистяковъ или Свистуляковъ—что-ли!.. Мало ли фами- ліи... можно, наконецъ, Свистулинской... Свистокинъ... Свистулякинъ! а то Свистулькинъ... глупо, просто глупо! какъ-то даже не благозвучно, право!.. Нечего сказать, хорошъ также и домъ: Мурашкина—какъ словно одно къ одному... напрасно не пересталъ я... впрочемъ, не долго остается жить: еще мѣсяцъ — и заживу, можетъ быть, въ собственномъ!“ заключилъ Иванъ Александровичъ, мыс- ленно переносясь къ Беккерамъ.

Неудовольствіе, отнечатавшіеся въ чертахъ его, стало мало-по-малу проясниться: лицо его поксельѣло и при- няло даже выражение гордости, когда карета выхала на Невскій.

Несмотря на сильный вѣтеръ, дувшій прямо навстрѣчу и немилосердно хватавшій за горло, и безъ того уже сильно цемившее, Иванъ Александровичъ ни разу не от-

— 333 —

кинулся на дно кареты, голова его цѣлкомъ почти вы-
ставлялась изъ каретнаго окна. У Аничкина моста онъ
приказалъ остановиться, выпрыгнулъ на тротуаръ, сдѣ-
лалъ шаговъ двадцать, кивнулъ пальцемъ извозчику, снова
сѣлъ и поѣхалъ далѣе. У Гостинаго двора онъ опять
остановился; не стоило вылѣзать изъ кареты, чтобы прои-
тись подъ арками Гостинаго двора; Иванъ Александро-
вичъ зашелъ въ первую попавшуюся лавку, и, самъ не
зная, какъ и зачѣмъ, купилъ прессъ - папье. Подозвавъ
пальцемъ извозчика, онъ покатилъ далѣе.

Противъ Милютинъхъ лавокъ повторилась та же исто-
рія; онъ выпрыгнулъ на тротуаръ и, чтобы придать цѣль
остановкѣ, вошелъ въ первую попавшуюся дверь. Было
бы, разумѣется, крайне неловко спросить одинъ фунтъ
сыру у купца, высадившаго его изъ кареты. Свистулькинъ
потребовалъ пять фунтовъ, давъ замѣтить при этомъ, что
беретъ единственно для пробы, и беретъ въ этой лавкѣ
потому собственно, что многіе его знакомые хвалили ему
и хозяина, и качество его сыра.

Снова указательный палецъ Свистулькина задвигался
въ воздухѣ и снова поѣхалъ онъ далѣе. На Невскомъ
онъ выходилъ безсчетное число разъ и возвращался въ
карету всегда съ одинаковымъ приемомъ: кивнетъ указ-
ательнымъ пальцемъ, минуты полторы постоитъ на тро-
туарѣ, и какъ только кто-нибудь покажется въ окнѣ или
на улицѣ, отворить дверцы, сядетъ, крикнетъ: „пошелъ“
и йдетъ дальше. Наконецъ, онъ велѣть повернуть на
Екатерининскій каналъ, выбралъ довольно уединенное
мѣсто и приказалъ остановиться.

— Сколько тебя слѣдуетъ? отрывисто спросилъ онъ у
извозчика, какъ будто былъ имъ недоволенъ.

Странно было бы, если объ извозчикъ запросилъ менѣе
трехъ цѣлковыхъ; такъ и случилось, и это обстоятельство
мгновенно возбудило негодование Ивана Александровича.

„Вотъ славно“, подумалъ онъ, стискивая губы, „три
цѣлковыхъ прессъ - папье, два съ половиною цѣлковыхъ
сырѣ... Теперь этому еще три цѣлковыхъ... да это просто
разорѣье — просто мошенничество!" Иванъ Александро-
вичъ началъ бранить извозчика и, нѣтъ сомнѣнія, за-
тѣлѣлъ бы исторію, но въ это время мимо проходила ка-
кая-то нищая баба; Иванъ Александровичъ, не желал,
вързолтно, компрометировать свое достоинство, тотчасъ же
заплатилъ требуемую сумму.

— 334 —

Чтобы попасть в каце—было уже четыре часа и желудокъ Свистулькина настоятельно требовалъ обычныхъ двухъ пирожковъ или порціи макаронъ — ему слѣдовало вернуться на Невскій. Но какъ явиться на этой улицѣ съ двумя полновѣсными пакетами подъ мышкой? Нельзя, очевидно нельзя! Особенно сильно смущалъ Ивана Александровича сырѣ; прессъ-папье все-таки вещь благороднѣл; прессъ-папье ни въ какомъ случаѣ не можетъ компрометировать; но сырѣ! Когда же видано, чтобъ чело- вѣкъ съ модною ленточкой на шеѣ, словомъ, порядочный человекъ, несъ сырѣ въ рукахъ своихъ! Рѣшительный въ крайнихъ случаяхъ, Иванъ Александровичъ не долго колебался: улучивъ минуту, когда никого не было побли- зости, онъ швырнулъ сырѣ подъ ворота — не лучше ли было поступить такимъ образомъ съ прессъ-папье? — и то- ропливо пошелъ своею дорогой.

На Невскомъ лицо его снова просіяло. Одинъ я могу знать, какъ хотѣлося Свистулькину иметь въ это утро обширный кругъ знакомства и какъ было бы ему приятно встрѣтить теперь всѣхъ своихъ знакомыхъ! Каждый, безъ сомнѣнія, встрѣтилъ бы его вопросомъ откуда? и каж- дому бы, безъ сомнѣнія. Иванъ Александровичъ отвѣ- тилъ: „отъ княгини З." Какой глунъ не испытывалъ сла- дости сказать иногда правду. Надоѣстъ, наконецъ, лгать; самые злодѣи, мнѣ кажется, должны чувствовать удоволь- ствіе, произнося фразу, проникнутую съ начала до конца истиной!

Вътеръ подувалъ однакожъ попрежнему, и не было че- ловѣка во всемъ Петербургѣ, который, шествуя теперь по улицѣ, не прикутывалъ бы горла и не морщился. Дома и фонарные столы отражались на скользкомъ тротуарѣ, какъ въ озерѣ. На всемъ Невскомъ не было, казалось, двадцати извозчиковъ; да и то, трое изъ нихъ — одинъ на Полицейскомъ мосту, другой на Казанскомъ, третій на Аничкиномъ — возились съ лошадьми, лежавшими въ рас- тяжку на торцовомъ помостѣ.

„Сквернѣшняя погода — бу... ррр!.. ни на что рѣшительно не похоже!" думалъ Иванъ Александровичъ, запрятывая шею въ воротникъ пальто и придерживая воротникъ ру- кою; „глупо сдѣлалъ я, очень даже глупо, что не взялъ cache-nez... Долго ли простудиться! Вѣдь вотъ и теперь ужъ болить горло... такъ болить, какъ будто проглотилъ зубную щетку или ложку..." подхватилъ онъ, кашляя съ

— 335 —

напряженіемъ, „ужасъ какая боль!.. даже глотать невоз-
можно... Весь нынѣшній день катился какъ по маслу, все
повндимому улыбается... и вдругъ бы все это разстрои-
лись... Надо поспѣшить въ кафе, авось, пройдетъ, какъ
обогрѣюсь... Ухт! какъ вдругъ защемило!.. нестерпимо...
просто ужасъ, какая досада!..“

VIII.
Свинка.

Въ кафе Пассажа, куда отправился Свистулькинъ, было
такъ же пусто, какъ и въ самомъ Пассажѣ. Публику
кафе составлялі два какихъ-то господина; но такъ какъ
наружность ихъ была далеко не привлекательна, Иванъ
Александровичъ не обратилъ на нихъ никакого внима-
нія; онъ подумалъ только, куда дѣвался фешенебельный
Петербургъ и чѣмъ могла заниматься та часть его обита-
телей, которые, подобно ему, проводить день или въ
кафе, или на улицѣ. Въ другое время такая мысль могла
опечалить нашего героя, любившаго общество и вообще
склоннаго къ развлеченіямъ всякаго рода: но въ настоя-
щую минуту онъ даже обрадовался бездѣлью. Онъ былъ
голоденъ и ничто, слѣдовательно, не мѣшало ему теперь
спросить порцію макаронъ; сверхъ того, отсутствіе посѣ-
тителей значительно обогащало конторку кафе ломтиками
хлѣба: обстоятельство, имѣвшее также свою выгодную
сторону.

Увы! радость Ивана Александровича прошла съ пер-
вымъ же глоткомъ; онъ почувствовалъ вдругъ такое ко-
лотье въ горлѣ, что слезы брызнули изъ глазъ его и онъ
принужденъ былъ оставить макароны, которые привлека-
тельно лоснились на блюдечкѣ. Разстроенный до-нельзя,
онъ подошелъ къ окну и бросился на диванъ.

Мы уже сказали въ своемъ мѣстѣ, что съ пѣкоторыхъ
поръ газеты потеряли свое значеніе для Свистулькина.
Въ самомъ дѣлѣ, не къ чему уже было утруждать себя
чтеніемъ. Не далѣе какъ сегодня вечеромъ пойдетъ онъ
къ Беккерамъ и сдѣлаетъ рѣшительный приступъ, въ ре-
зультатѣ которого смѣшно даже сомнѣваться. Беккеры,
всѣмъ извѣстно, только и ждутъ этого приступа: пламен-
ное желаніе Андрея Андреicha заключается въ томъ, чтобъ
выдать дочь за человѣка, который владѣлъ бы своимъ до-
момъ въ Петербургъ -- Иванъ Александровичъ торгуетъ

— 336 —

домъ; Лотхень мечтаетъ выйти за человѣка ganz comme il faut, который посѣщалъ бы хорошее общество и былъ бы молодъ — Иванъ Александровичъ молодъ и не далѣе какъ въ пятницу поѣдетъ на балъ къ княгинѣ З.; любимѣйшая мечта Вильгельмины Карловны выдать дочь скорѣе, чтобы скорѣе няньчить внучатъ и печь имъ каждый день сахарные крендельки — Иванъ Александровичъ предлагаетъ хоть сечасъ же руку и сердце ея дочери. Изъ этого ясно слѣдуетъ, что дѣло Ивана Александровича почти въ шляпѣ и ему не къ чему читать газеты. Отъ нечего дѣлать, онъ курилъ папироску, полулежа на диванѣ, и время отъ времени пощупывалъ горло, которое продолжало нестерпимо колоть.

Два господина, находившиеся въ кафе, успѣли между тѣмъ познакомиться и вели разговоръ; Иванъ Александровичъ, сидѣвшій у противоположнаго окна и занятый исключительно своею болью, не обратилъ никакого вниманія на бесѣду незнакомцевъ; мало-по-малу, однакожъ, онъ сталъ прислушиваться и вскорѣ весь превратился въ слухъ.

— Неужто эта болѣзнь распространяется все сильнѣе и сильнѣе? проговорилъ одинъ изъ собесѣдниковъ, чело- вѣкъ съ волосами, зачесанными за уши, острымъ длин- нымъ носомъ и выдавшеюся впередъ физіономіей, что. вмѣстѣ взятое, придавало его наружности выраженіе глу- паго испуга, смѣшаннаго съ любопытствомъ, — неужто распространяется? это ужасно!

— Ужасно; именно ужасно! энергически подхватилъ другой собесѣдникъ, плотный, съ бойкими глазами на выкатѣ и черными какъ смоль, жирными и курчавыми волосами, — да-съ, скажу вамъ, это ужасно! промолвилъ онъ, производя руками пояснительные жесты самаго отчаяннаго свойства.—Мало того, что болѣзнь эта распространяется, я вамъ скажу, свирѣствуетъ, да, свирѣп- ствуетъ! заключилъ онъ, бросая рѣшительный взглядъ на собесѣдника, больные глаза которого моргали и шурились.

— Ахъ, Боже мой!.. но отчего же это?.. какія же причины?..

— Причины? воздухъ! — очень натурально, возразилъ пучеглазый господинъ, выразительно махнувъ рукою.— Другіе приписываютъ это повѣтрію — вздоръ, чепуха! Воздухъ — воздухъ, и больше ничего! я знаю это изъ вѣрныхъ источниковъ...

— 337 —

— Но скажите, пожалуйста, отчего же прежде воздухъ не производилъ такого дѣйствія?

— Отчего? очень натурально.. изволите ли видѣть: нынѣшнюю осень постоянно дуетъ сѣверо-восточный вѣтеръ... такъ или нѣтъ? хорошо! Вѣтеръ этотъ — я знаю это изъ вѣрныхъ источниковъ—пропитанъ, такъ сказать, зловредными міазмами... очень хорошо; вы понимаете, слѣдовательно — все это дѣйствуетъ на дыхательные органы,— я разумѣю горло; иначе быть не можетъ: раздраженіе верхней оболочки! довершилъ онъ, тыкая себя пальцемъ по галстучному банту.

Нванъ Александровичъ машинально схватилъ себя за горло; лицо его изобразило безпокойное волненіе.

— Вы говорили, кажется, о какомъ то опыте... въ чемъ же онъ состоитъ? спросилъ моргающий собесѣдника.

— Любопытный фактъ! возразилъ тотъ съ горячностью,— изволите видѣть: къ шесту, на высокой горѣ, прикрѣпили кусокъ стекла, прикрытый растворомъ изъ воды и меда; стекло, обращенное къ вѣтрѣ, весьма натурально, не заледжило сдѣлаться тусклымъ; думали—пыль, ничуть не бывало! приставили къ стеклу микроскопъ. Что бы, вы думали, оказалось, а?.. Стекло оказалось усѣяннымъ тысячами, чтò я говорю! миллионами, сотнями тысячъ миллионовъ мелкихъ инфузорій синяго цвѣта и, очевидно, самаго ядовитаго свойства! подхватилъ онъ, скорчивши такую ужасную физіономію, что тощій собесѣдникъ, и безъ того уже напуганный, невольно пошатнулся. — Вы ясно, слѣдовательно, видите, продолжалъ онъ воодушевляясь,— ясно видите, что вслухъ наполненъ, такъ-сказате, этими ядовитыми насѣкомыми. Очень натурально: человекъ, идущій противъ вѣтра съ открытымъ горломъ или ртомъ, что совершенно все равно, вы понимаете— долженъ наглотаться этихъ насѣкомыхъ: тутъ нѣтъ сомнѣнія...

При этомъ Свистулькинъ почувствовалъ страшную горечь во рту и нестерпимое щекотанье въ горлѣ, холодный потъ выступилъ на лбу и щекахъ его.

— Очень натурально; вы понимаете послѣ этого, какого слѣдуетъ ожидать дѣйствія, продолжалъ между тѣмъ пучеглазый господинъ, производя такіе жесты, какъ будто вѣрный источникъ, о которомъ говорилъ онъ, находился въ груди его и онъ принужденъ дѣлать непмовѣрныя усилия, чтобы черпать изъ нея свѣдѣнія.—Инфузоріи эти

Сочіленія Д. В. Григоровича. Т. ІІ.

22

— 338 —

расположаются, какъ вамъ, я полагаю извѣстно, съ басно-
словной быстротою: стоптъ проглотить двухъ, и не прои-
деть часу, какъ ихъ явится уже милліонъ! Въ горлѣ,
весьма натурально, холоднѣе, чѣмъ въ легкихъ; инфузо-
рій летятъ съ востока и, с.ѣдовательно, любятъ тепло... вы
понимаете; они, слѣдовательно, распространяются далѣе...
и наконецъ, это всего ужаснѣе, кидаются въ желудокъ...

Отъ действія ли воображенія, или отъ макаронъ, или
наконецъ отъ излишняго куренія паниросъ, по только
Свистулькинъ почувствовалъ въ эту минуту тошноту и
сильные спазмы; холодный потъ струился уже подъ жи-
летомъ его и обдавалъ Пвана Александровича съ головы
до ногъ; о горлѣ и говорить нечего: оно было во сто
разъ хуже большого зуба.

— Ахъ, Боже мой, Боже мой! воскликнулъ тощій го-
сподинъ, который пересталъ моргать и глядѣлъ на разсказ-
чика притупленными глазами; — что-жъ когда они попа-
дуть въ желудокъ... тогда-то?.. значить ужъ кончено!

— Кончено! съ увѣренностью подтвердилъ пучетлазный
разсказчикъ,—кончено... параллѣцѣ желудка—и смерть!

— Смерть?

— Неминуемо, если только не возьмете вы заблаго-
временно предосторожностей, подхватилъ онъ весьма кста-
ти, потому что Свистулькинъ не шутя началъ уже тѣрять
голову. Послѣдія слова курчаваго господина привели
его въ сознаніе.

— Какія же это средства? торопливо спросилъ моргунъ.

— Очень простыя, проще быть не можетъ, такъ же по-
сепшно отвѣчалъ собесѣдникъ, посматривая на буфетъ;
при чемъ глаза его выкатились еще замѣтнѣе. — Я, кото-
рый говорю вамъ, подхватилъ онъ, — тысячу разъ испы-
тывалъ ихъ на сeb!... Не далѣе какъ вчера и сегодня...
и наконецъ, всякий день чувствую я адескую боль въ
горлѣ... какъ только это случится, падо, не медля ни ми-
нуты, вынить добрый стаканъ портвейну... или другого
крылікаго паникта...

— Человѣкъ! мальчикъ! закричалъ тощій собесѣд-
никъ, — стаканъ портвейну!.. позволите ми также пред-
ложить вамъ стаканъ?

— Очень охотно, это всегдашнее мое средство, отвѣ-
чалъ курчавый господинъ, съ удовольствіемъ потирая
посъ, который не оставлялъ сомнѣнія, что сказанное его
властьемъ проникнуто пистиной.

— 339 —

Топцій собесѣдникъ стремглавъ бросился къ буфету, по
Иванъ Александровичъ усилить уже предупредить его.

Стаканъ портвейну, выпитый заломъ, дѣвѣствительно
принесъ ему облегченѣе; но это продолькалось одну ми-
нуту; онъ почувствовалъ вдругъ, какъ будто весь кафе
съ его шкапами, потомкомъ и даже мальчикомъ за кон-
торкой, запятались и закружились; онъ безсознательно
почти положить сдачу въ карманъ и етва-едва могутъ раз-
слышать, какъ оцинъ изъ собесѣдниковъ предложить но-
вый стаканъ портвейну, и какъ другой охотно принял
предложеніе, повторивъ, что это было всегдашнее его
средство. Какъ Свистулькинъ вышелъ изъ кафе и съѣлъ
на извозчика, какъ довхалъ до дому, какъ расплатился
съ извозчикомъ — расплатился онъ или иять. этого онъ
рѣшительно уже не помнить — и какъ потомъ очутился
въ своей комнатѣ, во всемъ этомъ онъ не могутъ дать ни
себѣ, ни другимъ леснаго отчета: онъ помнить, однако,ъ,
что, войдя въ комнату, снялъ съ себя лучшее платье и
уложилъ его въ комодъ, послѣ чего упалъ на кровать и
длился чувствъ.

Открылъ г.лаза, онъ почувствовалъ необыкновенный
домъ въ головѣ; къ этому присоединился адскій жаръ въ
горѣть, и онъ поспѣшилъ оцупать больное мѣсто. Пред-
ставьте себѣ укасъ Свистулькина, когда рука его, вмѣсто
знакомаго мѣста, встрѣтиła что-то похожее на подушку.
шея его распухла и сравнялась съ подоборомомъ; все
снова помрачилось передъ г.лазами Ивана Александровича;
сердце его омерло, и онъ снова потерялъ сознаніе.

Первый предметъ, который увидѣлъ онъ, пришелми
вторично въ себя, была хозяина квартиры съ огаркомъ
въ рукахъ.

— Доктора!.. Анна Ивановна... поскорѣе! я наглотался,
проглотилъ мильION' наслѣдомъ... скорѣе доктора, умираю!
могъ только простонать Свистулькинъ.

Всѣ возможные роды ожиданія мучительны; но самые
мучительные часы безспорно тѣ, когда скдешь доктора;
много такихъ часовъ провелъ. Иванъ Александровичъ,
потому что, какъ извѣстно, доктора рѣдко отыскиваются
въ минуты крайней неоходимости. Наконецъ явился док-
торъ. Онъ былъ еще въ дворахъ, когда Свистулькинъ
протянулъ ему руку и высунулъ языкъ. Докторъ началъ
съ того, что оказалъ комнату, потомъ медленно и какъ
можно комфортабельнѣе расположился на стулѣ; устроить

22*

— 340 —

себя такимъ образомъ, докторъ взглянулъ при свѣтѣ
огарка на языкъ больного, потомъ обратилъ глаза на
кончики своихъ сапоговъ, потомъ снова на языкъ, потомъ
пощупалъ пульсъ и, снова обратившись къ сапогамъ сво-
имъ, произнесъ сцокойно:

— Ничего... легкая простуда... покажите горло... больно? промолчилъ онъ, тыкая пальцемъ въ больное мѣсто такъ же безцеремонно, какъ если бъ оно было изъ дерева.

Свистулькинъ закричалъ олагимъ-матомъ.

— Зачѣмъ же такъ кричать! сказалъ докторъ голосомъ, который ясно свидѣтельствовалъ, что онъ былъ врагъ шума.—Это ничего... просто простуда... у васъ свинка...

— Нѣтъ... докторъ... нѣтъ! съ ужасомъ прокричалъ Свистулькинъ.

— Свинка и больше ничего! проговорилъ медикъ съ обычною ему невозмутимостью.

— Я проглотилъ насѣкомыхъ... пояснялъ между тѣмъ Свистулькинъ,—ихъ множество въ воздухѣ!.. синія... ядобитаго свойства... весь воздухъ наполненъ ими...

Тутъ докторъ въ первый разъ, можно сказать, обратилъ свое внимание на больного.

— У больного жаръ, бредъ, это часто бываетъ при свинкѣ, проговорилъ онъ, повернувшись къ хозяйкѣ,— обложить его горчичниками!..

Сказавъ это, докторъ всталъ и, не слушая криковъ больного, вышелъ въ свою комнату прописывать рецептъ; минуты три спустя, онъ оставилъ квартиру.

Горчичники произвели свое дѣйствіе: на другой день Ивану Александровичу стало легче. Въ день, конечно, надо разумѣть физическое облегченіе; моральная сторона Ивана Александровича была разстроена выше всякаго описанія. Главная причина разстройства заключалась не столько въ самой болѣзни, которая, какъ самъ опъ догадался, не была опасна, сколько въ ея названіи:—„свинка! свинка!“ думалъ онъ, съ ужасомъ оглядывая въ зеркальцѣ свою шею, значительно, однакожъ, уменьшившуюся,—„отчего же свинка, а не другая болѣзнь? отчего свинка у меня именно! II чѣмъ занимаются эти доктора... о чемъ думають эти факультеты! какъ, наконецъ, не облагородить названія... свинка, вѣдь выдумаютъ же!“

Не мало также смущало Свистулькина и то, что накапнулъ общалъ опъ провести вечеръ у Веккеровъ. Что подумаетъ Лотхенъ? Что скажутъ ея отецъ и мать? Хо-

— 341 —

ропо, если проклатая свинка пройдет скоро, какъ ска-
залъ докторъ; но доктора такие же человѣки, несмотря
на всю ихъ ученость, и не всегда сбываются ихъ пред-
сказанія. Ивана Александровича пуще всего пугала мысль,
что въ его отсутствіе къ Беккеру можетъ явиться покуп-
щикъ дома; стойть только покупщику дать задатокъ, пре-
вышающий тѣ триста рублей, которые Свистулькинъ бе-
режетъ пуще глада и предназначаетъ для той же пѣли—
все прошло тогда! Сообщить Беккерамъ о болѣзни нѣть
никакой возможности! Добрый Андрей Андреichсесчасъ
же явится навѣстить больного; письмо можетъ быть безъ
адреса, но нынче заведены адресные столы и, стойть бу-
лочнику узнать о болѣзни знакомаго, онъ непремѣнно
отыщетъ его. Другое дѣло, если бъ Иванъ Александро-
вичъ занималъ богатую квартиру, обставленную отличной
мебелью, и имѣлъ тѣхъ слугъ, которыми былъ такъ не-
доволенъ и на которыхъ столько разъ жаловался Бекке-
рамъ. Впрочемъ, тогда Иванъ Александровичъ не имѣлъ
бы надобности переписываться ст. Беккеромъ, тогда между
нимъ и булочникомъ не было бы ничего общаго; онъ
врядъ ли даже пустилъ бы тогда какого-нибудь Беккера
на горогъ своей квартиры.

Свистулькина тревожила также мысль о предстоящемъ
балѣ у З. Балѣ назначенъ въ пятницу: нынче понедѣль-
никъ, остается всего четыре дня. Ну, какъ не пройдетъ
опухоль? Будь другая болѣзнь, онъ не сталъ бы сокру-
шаться, отправился бы, несмотря ни на какія послѣдствія.
Но свинка!.. есть ли возможность явиться въ большой
свѣтъ съ признаками болѣзни, у которой такое неблаго-
родное названіе.

При такихъ мысляхъ засталъ его докторъ. Изъ словъ
медика оказалось, что дня черезъ три опухоль пройдетъ
окончательно и больной будетъ совершенно здоровъ.
Иванъ Александровичъ принялся уобѣдительно просить
доктора навѣстить его черезъ два дня для окончатель-
ного приговора. Докторъ прописалъ новыя припарки и
удалілся, объщавъ исполнить просьбу. Опухоль уменьша-
лась съ каждымъ часомъ, прошелъ еще день—и галстукъ
à la papillon свободно уже могъ обхватывать шею Сви-
стулькина; отъ свинки оставалась одна лишь слабая тѣнь.
Вечеромъ Иванъ Александровичъ вынулъ изъ комода всѣ
свои галстуки и, сѣвъ передъ зеркальцемъ, началъ упраж-
няться въ повязываніи бантовъ.

— 342 —

„По послужить ли это къ чему-нибудь? пришлють ли еще приглашеніе?.." подумалъ онъ, послѣ чего оставилъ сеcе занятіе и впалъ въ задумчивость.

Тѣмъ не менѣе, онъ сообщилъ Аннѣ Ивановнѣ, что сели, наче чакнія, придетъ лакей съ запиской, то чтобы не впускали его въ комнату; слѣдовало только взять записку и сказать: „хорошо!"

Предоставляю вамъ сутить о томъ, что долженъ былъ ощутить нашъ герой, когда на другой день, утромъ, хо-зяйка квартиры подала ему тщательно-свернутую записку, запечатанную облаткой. Сердце Ивана Александровича былоось сильно и, бѣдный отъ природы, онъ покрас-нѣлъ какъ елюква, когда глаза его встрѣтили слѣдующія строки, писанныя канцелярскимъ почеркомъ:

„Князь и княгиня З. покорнѣйше просять Ивана Александровича Свистулькина сдѣлать имъ честь, пожаловать къ нимъ въ пятницу на вечеръ..."

Было около четырехъ часовъ пополудни, ровно за два часа до того времени, когда Свистулькинъ просилъ доктора пожаловать. Въ пять часовъ Иванъ Александровичъ торопливо одѣлся и направился къ Беккерамъ...

Помнится мнѣ, докторъ, пользовавший когда-то Ивана Александровича, очень любилъ разсказывать анекдоту о томъ, какую штуку сыгралъ съ нимъ олинъ молодой человѣкъ, орѣжимый свинкой. Докторъ охотно всегда при-совокуплялъ къ анекдоту слѣдующее:

— Свинка, говорилъ онъ, — свинка, конечно, опасна: но не знаю, какъ объяснить это—одоленъ ли я особенно какому-нибудь счастью, или чему другому, но только ру-чаюсь вамъ чѣмъ угодно за свинку! Разъ приглашаютъ меня къ одному весьма значительному человѣку: пред-ставьте себѣ—вотъ! присовокупилъ докторъ, показывая на аршинъ отъ горла, — совсемъ было задавила его... и что жъ! На третій день утромъ онъ гулять по Нев-скому, какъ ни въ чемъ не бывало, а вечеромъ танцо-вать на балѣ—и танцовать, надо замѣтить, до пяти ча-совъ утра!..

## IX.
### У Беккеровъ.

Беккеры жили въ собственномъ домѣ и занимали квартиру надъ булочной. Не думайте, чтобы прежнее ихъ по-

— 545 —

мѣщеніе, находившееся въ нижнемъ этажѣ и служившее
продолженіемъ булочной, оставлено было изъ чувства,
свойственного разбогатѣвшимъ людямъ — вовсе нѣ тъ: Бек-
керамъ пришлось бы тогда переѣхать двадцать лѣ тѣ на-
задъ; а сообразно съ ихъ теперешнимъ состояніемъ, слѣ-
довало бы занимать бѣ ль этажѣ въ двадцать оконъ на
улицу. Перемѣщеніе пропозошло съ весьма недавняго вре-
меніи, а именно, вскорѣ послѣ выхода Лотхенъ изъ пап-
сіона.

Не слѣ дуетъ также заключать, чтобы отдаленіе отъ бу-
лочной совершилось вслѣ дствіе какихъ-нибудь мечтаній
касательно дочери. Вильгельмина Карловна была, можетъ
статься, заражена кой-какими аристократическими мы-
слями, возбужденными тѣ мъ, что одна изъ соученицъ
Лотхенъ была княгиня, а другая графина; но Андрей
Андречъ смотрѣ лѣ на это равнодушно: онъ любилѣ дочь,
вышедшую изъ пансіона и рисовавшую греческую про-
филь, ничуть не менѣе того, какъ любилѣ се, когда она
чистила миндаль для пряниковъ. Переѣздѣ совершился
совсѣ мъ по другимъ причинамъ: Лотхенъ поминутно жа-
ловалась, что звяканье колокольчика, раздававшееся съ
утра до вечера изъ булочной, препятствовало ей зани-
маться музыкой. Андрей Андречъ и его супруга, любив-
шіе въ сумеречный часть послушать вальсъ и поминутно
тревожимые колокольчикомъ, раздѣ лили мѣ ніе дочери:
къ этому присоединилось и то еще, что Лотхенъ, отвык-
нувшая отъ запаха печенаго хлѣба и жженаго миндаля,
начала съ нѣ которыхъ поръ жаловаться на головную
боль. Рѣ шено было переѣхать во второй этажъ, который
какъ нарочно освободился отъ жильцовъ. Новая квар-
тира была отдѣ лана, или, лучше сказать, обостлена съ
пеобычайной простотой, но безъ всякаго вкуса: въ пяти
компанияхъ одинъ рояль заслуживалъ вниманія: остальное
все заслуживало названія хлама, хоть и отличалось чи-
стотою.

„Непостижимое дѣ ло! частенько думалъ Иванъ Але-
ксандровичъ.—И это люди, имѣ щіе тысячъ триста въ
ломбардѣ ! Кто бы повѣ рилъ этому! Надо быть я не знаю
чѣ мъ, чтобы при такомъ состояніи жить хуже всякаго
человѣ ка, получающего двѣ тысячі жалованья, и вдо-
бавокъ еще, продолжать печь булики и крендели!... Эхъ!
эхъ!.. Будь у меня эти деньги, будь половина этихъ де-
негъ... Квартира—великолѣ піе! везде Гамбсъ и Туръ...

— 344 —

бархатъ, ковры, пюстры; на конюшни шесть лошадей въ
сѣрыхъ яблокахъ, такихъ лошадей, чтобы пѣна такъ вотъ
и хлестала подъ удилами!.. карета—просто: фуррр!.. эхъ,
да чтò тутъ толковать, только раздразнить!..” заключилъ
опъ съ досадой.

Но Андрей Андреевичъ былъ нѣмецъ, къ тому же че-
ловѣкъ простой, необразованный, не понимавшій толку
въ кровныхъ лошадяхъ и дорогой мебели; и потому,
весьма естественно, не могъ онъ раздѣлять мыслей людей
образованныхъ.

Кто-то сказалъ, что описывать квартиру скучно, а чи-
тать такія описания—еще скучнѣе; основываясь на этомъ,
перейдемъ къ действующимъ лицамъ.

Начало смеркаться. Лотхенъ только что всталą изъ-
за рояля, на которомъ играла безъ умолку три часа;
пьесы, выбираемыя ею, съ нѣкоторыхъ поръ отличались
необыкновенною меланхоліею; то были по большей части
morceaux на слова:—Oh, mon coeur! mon pauvre coeur!—
Entends-tu les souffrances de mon âme? —Jeune chevalier, и
проч. Весьма натурально, эти morceaux расположили ее
сѣсть къ окну и пробудили въ ней желаніе глядѣть, какъ
мрачныя осеннія сумерки окутывали улицу и какъ небо
постепенно покрывалось злѣщими облаками. Отдавшись
созерцанію облаковъ, она ни разу не взглянула на мать,
которая спѣла на диванѣ въ этой же комнатѣ и вазала
перчатки à jour, съ отверстіемъ для каждого пальца.

— Лотхенъ, сказала Вильгельмина Карловна по-нѣ-
мецки, — о чемъ это ты, мой другъ, задумалась?.. ты бы
лучше сыграла что-нибудь... поди, мой ангелъ, сыграй
ми! „Du lieber Augustin...“ ты знаешь, какъ я это люблю...

— Ахъ, маменька, вы вѣчно съ своими... Лотхенъ не
договорила, и прекрасно сдѣлала; нервическое разра-
женіе, въ которое повергаетъ молодыхъ дѣвицъ игра ме-
ланхолическихъ morceaux, рѣдко внушаетъ пріятныя
мысли, и еще рѣже—пріятные отвѣты.

Списходительная Вильгельмина Карловна замолкла и
снова принялась взять; такъ продолжалось до тѣхъ
поръ, пока кухарка не поставила на столъ свѣчей.

— Не понимаю, отчего это такъ долго не идетъ къ
намъ Пванъ Александровичъ?.. начала снова мать.

Лотхенъ сдѣлала нетерпѣливое деяненіе.

— Вотъ пять дней, какъ опъ у насъ не былъ, продолжала мать. — Помнишь, какъ мы встрѣтили его на Невскомъ,

— 345 —

онъ сказалъ, что придетъ на другой день... и не пришелъ...
ужъ не боленъ ли онъ?..

Лотхенъ положила локти на окно, опустила лицо въ
ладони и прижала головой стеклю съ такою силью, что
еще немножко—и оно бы разлетѣлось вдребезги. Въ
самую эту минуту въ передней раздался звонокъ.

— Ну вотъ... не онъ ли!.. произнесла Вильгельмина
Карловна, оставляя вязанье, между тѣмъ какъ Лотхенъ
оторвалась отъ окна и устремила нетерпѣливые глаза
на дверь.

Голосъ Ивана Александровича послышался въ прихо-
жей: „Дома?“—Дома! — и секунду спустя онъ явился въ
комнатѣ, занимаемой дамами.

— Вильгельмина Карловна, я совершенно счастливъ...
какъ ваше здоровье? произнесъ онъ, ловко расшарки-
вясь — Здравствуйте, Шарлотта Андреевна, подхватилъ онъ
съ особеннымъ ударением, и протянули руку Лотхенъ.
Лотхенъ подала ему руку, стараясь принять тотъ совер-
шенно равнодушный видъ, который, по-настоящему, давно
бы слѣдовало оставить барышнямъ, ошибочно думающимъ,
что равнодушне это кого-нибудь оманываетъ.

— Скажите пожалуйста, Иванъ Александровичъ, что
съ вами было? спросила Вильгельмина Карловна постѣ
того, какъ молодой человекъ настоятельно потребовалъ
свѣдѣнія объ ея здоровьѣ.

— Вѣрно всё эти дни были балы и обѣды и Ивану
Александровичу было некогда, замѣтила Лотхенъ, дѣлая
ударение на постѣднее слово.

— Позвольте васъ поблагодарить за такое мнѣніе обо
мнѣ! произнесъ обjenеннымъ тономъ гостья.—Вы полагаете,
что какой-нибудь объѣд и ли балъ могли... еще разъ по-
благодарю васъ... позвольте, однокожъ, сказать вамъ... вы
ошиблись... я былъ боленъ...

— О?... произнесла мать, качая головою, — видишь ли,
Лотхенъ, я говорила тобъ...

— Да-съ, я былъ боленъ, можно даже сказать, былъ
въ двухъ шагахъ отъ смерти, довершилъ (Свистулькинъ,
выразительно взглядывая на дѣбушку, которая вспыхнула.

— Фуй, фуй!.. какъ это можно... какимъ же это ма-
перомъ? вымолвила мать.

— Я былъ... у меня было... я простудился, жестоко
простудился, подхватилъ гостье, съ ужасомъ помышляя о
свинкѣ.—Доктора—ихъ было четверо, пѣлый консиліумъ—

— 346 —

едиподушно сказали: еще день — и все кончено! Я был
на волосок отъ смерти... да-съ!

— Фуй, фуй, какъ же это такъ, Иванъ Алексан-
дровичъ?..

— Очень просто-съ, отвѣчалъ гость съ веселостью, ко-
торая доказывала, что онъ очень доволенъ былъ впечат-
лѣніемъ, произведеннымъ на молодую дѣвушку.—Въ тотъ
день, какъ пмѣлъ я удовольствіе встрѣтить васъ на Нев-
скомъ, я поѣхалъ вечеромъ на балъ къ княгинѣ... Н.
Жаръ нестерпимый... выхожу, на лѣстницѣ попадается
пріятель... нѣкто Ν. Ν., я попросилъ его довезти меня до-
мой... мы скивемъ другъ подѣл друга... Мы сѣли и такъ
заболтались дорогой, что не замѣтили окна, которое во
все время было отворено... должно быть, мнѣ надуло въ
грудь...

— Какая неосторожность!.. ахъ, Иванъ Александровичъ!
Иванъ Александровичъ!

— Что такое, Вильгельмина Карловна?

— Эти балы и вся эта жизнь, которую вы ведете, не
кончатся добромъ... я и мужъ сколько разъ говорили вамъ
объ этомъ... замѣтила нѣмка съ родственнымъ участіемъ.

— Кому вы это говорите! со вздохомъ вымолвиль
гость.—Кому вы это говорите, почтеннѣйшая Вильгель-
мина Карловна! подхватилъ онъ, устремляя грустный
взглядъ сначала на мать, потомъ на дочь.—Что-жъ мо-
жетъ быть хорошаго въ этихъ ночахъ, проведенныхъ
безъ сна!.. и хорошо если бъ одну, двѣ, три такихъ ночи,
но нѣтъ: каждая ночь проводится въ душныхъ залахъ,
освѣщенныхъ тысячами свѣчей, наполненныхъ народомъ!
Вирочемъ, надо правду сказать, продолжалъ онъ, какъ бы
смогаясь,—балы еще ничего, они не такъ разрушительно
дѣйствуютъ, какъ обѣды... Вотъ, Вильгельмина Карловна,
что губитъ нашегоъ брата! подхватилъ онъ съ ожесточе-
ніемъ.—Всѣ эти тонкія, изысканныя блюда... какой-ни-
будь подадутъ вдругъ супъ à la Ménehoult, или пломбьеръ:
все это яды, да — яды, потому что на этихъ гастроно-
мическихъ обѣдахъ рѣшительно ſшь иногда—ядь! Все
искусство, ни одногоъ кусочка нѣтъ натуральнаго... по-
даютъ ли говядину — требуютъ, чтобъ она непремѣнно
имѣла вкусъ рыбы; подаютъ рыбу—требуютъ вкусъ говя-
динъ... Вотъ это-то именно и губитъ нашегоъ брата!.. По-
звольте закурить папроску! добавилъ онъ неожиданно,
на что тотчасъ же получилъ позволеніе.

— 347 —

— О Gott! о Gott! произнесла госпожа Беккеръ, съ
участіемъ глядя на гостя.

— Скажите, какъ здоровье Андрел Андреicha?.. на-
чалъ Свистулькинъ.—Да вотъ кажется и онъ... сказалъ
онъ, подымались съ дивана.

И точно, въ соцідней комнатѣ послышались тяжелые
лари, и не успѣлъ гость пустить двухъ глубовъ дыма,
какъ хозяинъ позявился на порогѣ и протянулъ ему руку.

Мы никогда не видали и не увидимъ такого громад-
наго булочника, какъ Андрей Андренчъ Беккеръ; ростъ,
гила и здоровье десятерыхъ рослыхъ, сильныхъ и здоро-
выхъ людей соединились въ этомъ человѣкѣ съ короткой,
облой какъ мука шеей, съ круглой головою, покрытой
густыми облокурыми кудрями. На немъ была обłая хол-
стяная куртка, такой же жилетъ и панталоны, изъ-подъ
которыхъ выглядывали монументальныя ступни, обутыя
въ башмаки; все это, вмѣстѣ взятое, дѣлало Андрея
Андреича чрезвычайно похожимъ на знаменитаго обłаго
слона, которымъ такъ справедливо гордился сіамскій ко-
роль. Добродушіе выглядывало изъ каждой черты его ши-
рокаго, румянаго лица; толстыя губы его, постоянно ожи-
вленныя улыбкой, краснорѣчиво подтверждали доброту и
мягкость его нрава; Андрей Андренчъ былъ действительно
юбръ и мягокъ, какъ пеклеванный хлѣбъ, только что вы-
нутый изъ печки.

— Вотъ, почтеннѣйший Андрей Андренчъ, произнесъ
Свистулькинъ, горячо пожавъ руку Беккера и успѣшись
полѣ него на диванѣ,—вотъ ваши дамы, Андрей Андренчъ,
не перестаютъ брать меня... онѣ рѣшительно на меня
чападаютъ...

— О! проговорилъ Беккеръ, выпучивая оловянные глаза
и улыбаясь.

— Да, нападаютъ, подхватилъ любезничая гость,— дѣло
въ томъ, однакожъ, что онѣ справедливо нападаютъ... Со-
гласитесь сами, могу ли я въ настоящемъ своемъ полож-
еніи бросить общество, не на вечера, отказы-
заться отъ обѣдовъ?.. Я уже сколько разъ говорилъ вамъ
объ этомъ: мое положеніе таково; никакъ нельзя! Все за-
виситъ отъ положенія, подхватилъ онъ, неожиданно прим-
яемая спокойно-разсудительный тонъ.—Будь я человекъ
треклонныхъ лѣтъ, или женатый... другое дѣло! Но мо-
юодому человеку невозможно жить иначе... мы зависишь
отъ общества! да, зависимы!.. Да вотъ, чего же еще лучше,

— 348 —

я сейчас могу доказать вамъ, присовокупилъ онъ, вы-
нимал изъ кармана приглашеніе княгини, — вотъ, взгля-
ните сами, если не върите... Я еще боленъ... чувствую,
что далеко еще не поправился, а долженъ Єхать, непре-
мѣнно долгень, и новѣду: зовѣть... Какъ же не Єхать,
какъ не Єхать, когда прежде бывалъ у ней почти каж-
дый день! добавилъ Пванъ Александровичъ и подалъ
записку.

Приглашеніе, переходя изъ рукъ въ руки, прописело
на каждого изъ присутствующихъ различное дѣйствіе:
Вильгельмина Карловна оставила свое вязанье и, потря-
хивая бантами на головѣ, съ гордостью посматривала на
гостя; Андрей Андречч. говорившій вообще очень мало,
неопредѣленно улыбался и потряхивалъ головою; .хотенъ
старалась принять видъ глубокаго равнодушія, но пальцы
сил, досадывая комкавшіе записку, измѣвили еп.

— Да, боленъ, чувствую, что еще боленъ, а долженъ
Ехать, и новѣду! продолжать между тѣмъ Пванъ Але-
ксандровичъ, съ грустью, весьма близкою къ досадѣ,—
новѣду, несмотря на страшную скуку, которая меня тамъ
ожидаетъ... Но что скука? я боленъ, боленъ душевно и
физически, и все-таки новѣду... таковы условия нашего
общества!..

Андрей Андреччѣ необрительно тряхнулъ головою
и пропустилъ сквозь зубы какой-то жалобный звукъ;
взглядь Вильгельмины Карловны, устремившіеся на мо-
лодого человека, выражали участіе: .хотенъ оросила за-
писку на окно, отвернулась и задумчиво наклонила
голову.

Пванъ Александровичъ украдкою обвелъ глазами отца,
мать и дочь, и вдругъ повеселѣлъ. Къ такому благопріят-
ному расположенію не мало подѣйствовавъ чай и превос-
ходная сдѣаная баца съ миндалемъ и коринкой, которую
поставила на столъ кухарка. Во все продолженіе чайной
операціи онъ былъ разговорчивъ и любезенъ. Какъ только
можетъ быть любезенъ человѣкъ, который, чувствуя свое
превосходство надъ людьми, пользуется тѣмъ не менѣе
случасъ прозвести на нихъ самое выгодное впечатленіе.
Старикъ Беккеръ слушать однакожъ разсѣянно разсказы
своего гостя: онъ, конечно, улыбался и обollerительно по-
тряхивалъ головою, но чаще петиралъ любъ, какъ бы об-
думывая что-то.

— Пванъ Александровичъ, сказалъ онъ наконецъ, вы-

— 349 —

бравъ минуту, когда разсказчикъ остановился, — намъ надо поговорить о дѣлѣ...

— Ахъ, съ величайшимъ удовольствіемъ, почтений his
Андрей Андреевичъ, произнесъ Свистулькинъ, посылая ему
отку изъ тѣхъ очаровательныхъ улыбокъ, которые слу-
жатъ всегда прикрытіемъ внутренняго волненія.

— Безъ васъ приходилъ ко мнѣ покупщикъ, сказалъ
булочникъ.

— А! вымолвилъ Свистулькинъ, лицо которого побаг-
ровѣло и омрачились. но онъ поспѣшилъ кашлянуть и
показалъ видъ, что проглотилъ слишкомъ большой ку-
сокъ бабы.

— Да, и я очень радъ, что вы пожаловали сегодня,
продолжалъ Беккеръ, — мнѣ хотелось узнать ваше намѣ-
реніе... покупщикъ желаетъ кончить скорѣе... и даже пред-
лагалъ вчера задатокъ...

— Если только въ этомъ дѣло, торопливо сказалъ Свистулькинъ, — мы сейчасъ же... сю минуту... напрасно вы прежде не сказали мнѣ... Не знаю только, взялъ ли я съ собой столько денегъ...

При этомъ, Пванъ Александровичъ, мысленно благосло-
влявшій тѣ триста рублей, которые удалось ему сберечь
для этого случая и которые находились теперь въ его
карманѣ, вынулъ бумажникъ.

— Все равно, Иванъ Александровичъ, все равно... въ
другое время... мнѣ хотелось только знать ваше намѣре-
ніе... сказалъ Беккеръ.

— Нѣтъ, нѣтъ, почтений his и многоуважаемый Ан-
дрей Андреевичъ, съ живостью перебилъ гость, — не ду-
майте, чтобъ я въ самомъ дѣлѣ былъ такъ вѣтрень и
опрометчивѣ... я знаю, вы такого мнѣнія обо мнѣ, вы и
Вильгельмина Карловна... и... но въ дѣлахъ я аккура-
тенъ... нѣтъ, пожалуйста... прошу васъ... Все равно, рано
или поздно, надо же будетъ отдавать деньги... не знаю
только, сколько у мена здѣсь... мм... м... сто... мм... двѣ-
сти... мм... триста рублей, бездѣлица... и этого нетоста-
точно для задатка...

— О! очень довольно... мнѣ хотелось только узнать
ваше намѣреніе... довольно вашего слова... проговорилъ
булочникъ, складывая деньги и благодаря гостя.

Каждый пойметъ, что это обстоятельство сильно спо-
собствовало къ тому, чтобы всѣ развеселились; каждый

— 350 —

изъ присутствующихъ имѣлъ свои причины радоваться окончанію дѣла; по большѣ всѣхъ, конечно, радовался Иванъ Александровичъ. Онъ разскажалъ множество анекдотовъ и представилъ нѣсколько комическихъ сцентъ, сопершившихся преимущественно на знаменитыхъ балахъ и обѣдахъ большого свѣта, а такъ какъ Иванъ Александровичъ всегда былъ действующимъ лицомъ, то, естественно, анекдоты и спены получали еще больше интереса; въ числе анекдотовъ, разскаженныхъ имъ, особенно понравился тотъ, который имѣлъ предметомъ Пейнусова и Фурно. Иванъ Александровичъ описалъ наружность действующихъ лицъ, ихъ костюмъ, голосъ, выраженія, премы, и стѣ такимъ неподражаемымъ композимомъ описалъ отчанніе Фурно, обманутаго Пейнусовымъ, что добродушный Андрей Андренчѣ чуть не задохнулся отъ смѣха. Затѣмъ Свистулькинъ, любезность которого усиливалась вмѣстѣ съ веселостью, началъ просить Лотхенъ сыграть что-нибудь на роялѣ; Лотхенъ долго отказывалась; она, казалось, все еще не могла простить Ивану Александровичу дружбу его съ княгиней; но отецъ взялъ ее подъ одну руку, мать подъ другую и сплою почти повлекли ее къ роялю.

Съ уточненію услужливостью, свойственною лишь молодымъ людямъ того круга, который посвящался Свистулькинымъ, онъ кинулся со всѣхъ ногъ къ инструменту, открылъ его, поставилъ свѣчки по бокамъ и пододвинулъ табуретъ молодой дѣвушки; посѣтъ этого перешелъ онъ на другой конецъ рояля, опустился на локти, украдкою провѣрить нѣсколько разъ языкомъ по губамъ и винился глахами въ газа. Лотхенъ, которая тотчасъ же отвернулась, по взяла одинаковъ меланхолическій аккордъ. Свистулькинъ мгновенно выпрямился, обернулся къ Беккеру и его супругѣ, извилілся, что сталь къ нимъ сплою, и граціозно выступая на цыпочкахъ подъ такъ музыки, расположился за стюломъ виртуозки и скорчилъ восторженнą физиономію.

Боцарпілось мертвое молчаніе. Лотхенъ взяла еще аккордъ, потомъ еще аккордъ, который былъ несравненно слабѣе перваго; потомъ пальцы ся неопредѣленно какъ-то скользнули по клавишамъ, и въ ту минуту, какъ кавалеръ, стоявшій за ея стюломъ, думать услышать страстный музыкальный намекъ, долженствовавшій выразить чувства ирекрасной виртуозки къ кавалеру, стоявшему за ея сту-

— 351 —

ломъ,— Лотхенъ закрыла вдругъ лицо руками и залилась истерическимъ воцлемъ.

Иванъ Александровичъ сдѣлалъ отчаянный прыжокъ, сопровождавшійся не менѣе отчаяннымъ жестомъ, и вдругъ закричать: „спасите!“ такимъ голосомъ, который рѣдко даже удается слышать на трагическихъ сценахъ: послѣ этого мгновенно вынулъ онъ изъ кармана платокъ и приложилъ его къ глазамъ своимъ. Вильгельмина Карловна и Андрей Андренчъ давно уже были подѣлъ дочери. На крикъ и шумъ прибѣжала кухарка, а следомъ за пей ляился подмастерье изъ буличной, который ловилъ каждую удобную минуту, чтобы спѣть съ кухаркой: рыдающую Лотхенъ подняли на руки и торжественно поесли въ спальню. Андрей Андренчъ закрывалъ шествіе. Но Свистулькинъ, успѣшній въ это время натереть глаза до-красна и встрепать себѣ волосы, остановилъ его въ дверяхъ.

— Андрей Андренчъ, сказалъ онъ, дыша съ особеннымъ напряженіемъ и дико обсуждая глазами,— Андрей Андренчъ, я долженъ съ вами объясниться!..

— Нзвините... Иванъ Александровичъ... вы видите was für ein... o Gott! o Gott... я сейчасъ приду...

— Нѣтъ, Андрей Андренчъ, теперь — и ни никогда! энергически произнесъ Иванъ Александровичъ.—Теперь или никогда! добавилъ онъ съ твердостью, внушенною сознаніемъ, что теперь именно настала рѣшительная ми-пута. — Андрей Андренчъ, успокойтесь, умолю васъ... ваше сердце, я понимаю... успокойтесь, садьте и выслу-шайте меня... Вы можете дунуть и убить человекъа...

Въ этомъ не было сомнѣнія, особенно если человекъ, о которомъ шла рѣчь, былъ такъ же жалко надѣленъ фи-зически, какъ Пванъ Александровичъ. Андрей Андренчъ, недоумѣвающие глаза котораго переходили отъ двери, куда унесли Лотхепъ, къ отчаянному лицу гостя, пови-новался и стѣлъ.

— Андрей Андренчъ, началъ Свистулькинъ, садясь под. и схвативши его руку,— вы, можетъ-быть, ужъ самѣтили, можетъ-быть, даже знаете... и Вильгельмина Карловна также... и всѣ... Андрей Андренч!.. Я люблю, я страстно люблю вашу дочь!.. Я обожаю ее... и имъю, скажу откровенно, имъю причины думать, что она раздѣ-ляетъ мои чувства... Вы были свидѣテлемъ... эти слезы... это... все это вамъ доказываетъ... О! не убивайте!.. не

— 352 —

убивайте!.. подумайте о послѣдствіяхъ... вспомните только, сколько погибло молодыхъ людей... молодыхъ дѣвушекъ. которымъ препятствовали вступить въ брачный союзъ... Все это говорю я не для себя... что я? — что мнѣ?.. Говорю для нея... у ней такая слабенькая грудь... такие нервы, вы знаете...

— О Gott! о Gott! простоналъ Андрей Андреевичъ, едва перевотя духъ.

— Спасите ее и меня... она и я. мы оба можемъ по-
тибнуть... Андrey Андреевичъ! Я прошу у васъ руки вашей
дочери! заключилъ Иванъ Александровичъ, вскакивая съ
дивана и дѣлая лвиженіе человѣка, который готовъ пора-
зить себя смертельнымъ ударомъ въ случаѣ неудачи.

Потрясеніе, испытанное Андреемъ Андреевичемъ въ эти
десять минутъ, было единственнымъ потрясеніемъ въ его
мирной жизни, и потому, весьма натурально, ему потреб
овалось нѣсколько минутъ, чтобы прийти въ себя: на-
копецъ, онъ тяжело поднялся на монументальныя ступни
свои и. потирая лобъ, сказалъ съ замѣтнымъ смущеніемъ:

— Позвольте мнѣ переговорить съ женою...

— Такъ, стало-быть, вы согласны? воскликнулъ Сви-
стуликинъ, приготовляясь броситься въ объятія булочника.

— Надо переговорить съ женою. повторилъ Андрей
Андреевичъ,— вы понимаете. Иванъ Александровичъ, это
такое важное дѣло... надо посовѣтоваться. подуматі...

— Подумать!.. конечно... впрочемъ и безъ того уже не слишкомъ ли мы долго думали! возразилъ Иванъ Александровичъ, выразительно указывая на дверь, куда вЫнесли Лотхенъ.—Андрей Андреевичъ, повторяю вамъ. Я прошу руки вашей дочери!.. Согласны вы—да или нѣтъ... заключилъ онъ, снова принимая трагическую позу.

— Вы понимаете, Иванъ Александровичъ, если объ это отъ меня... я... но мнѣ, право, нельзя сказать... надо по-совѣтоваться... ваше предложеніе дѣлаетъ намъ большую честь... но надо подумать... промолвилъ Беккеръ, переносясь свои мысли къ жениеннымъ братьямъ. Карлу порт-ному и Готлибу сапожнику, свѣтскому опытностью кото-рыхъ онъ всегда дорожилъ.

— Ну, хорошо, проговорилъ Иванъ Александровичъ примирительно,— хорошо; сегодня четвертія, завтра пятница... въ суботу я приду за отвѣтомъ!.. Подумайте о послѣдствіяхъ, почтеннѣйшій Андрей Андреевичъ; одно подуморю: подумайте о ея слабомъ здоровѣ... вы видѣли...

— 333 —

сами видѣли... Но довољно; я васъ не задерживаю... я понимаю какъ нельзя лучше теперешнее ваше положение... а, наконецъ, и самъ—вы понимаете—самъ слишкомъ взволнованъ!.. До свиданія, до субботы!..

Проговорилъ все это торопливо-взволнованнымъ голо-
сомъ, Свистулькинъ взялъ шляну, горячо пожалъ руку
Веккера, все еще стоявшаго на мѣстѣ въ окѣпеньинъ, и
выбѣжалъ изъ квартиры его. Въ томъ состояніи чувствѣ,
въ какомъ находился нашъ герой, свѣжій воздухъ дол-
женъ былъ принести ему значительную пользу; и точно,
сѣва очутился онъ на тротуарѣ, какъ волненіе его мгно-
венно уступило мѣсто самой неукротимой восторженности.

— Дѣло въ шляпѣ! произнесъ онъ почти громко. мах-
нулъ рукою и сдѣлалъ прыжокъ.—А ты, любезный, под-
хватилъ онъ неожиданно, поворачиваясь къ дому и на-
правляя глаза къ золотому кренделю, который висѣлъ
надъ дверями и блисталъ передъ фонаремъ,—тебѣ суще-
ствовать не долго! Ужъ какъ они сѣбѣ тамъ хотѣтъ, а
чтобъ кренделя этого не было! развѣ наймутъ намъ дру-
гую квартиру!..—Извозчикъ! заключилъ Иванъ Александро-
вичъ такимъ громовымъ голосомъ, что пѣшебоды, ше-
шіе въ самыхъ отдаленныхъ частяхъ улицы, вздрогнули
и повернулись въ его сторону.

Свистулькинъ нанялъ извозчика безъ торгу, сѣлъ, скажалъ ему улицу, гдѣ жилъ, и, запрятавъ лицо въ сасѣнез, закрылъ глаза и приказалъ бхать.

Никогда еще воображеніе нашего героя не работало
такъ сильно подъ вѣлианіемъ восторженныхъ ощущеній;
оно, казалось, теперь только волнилъ созрѣло и распустило
крылья. Воображеніе Ивана Александровича, сорвавшіе не-
павистный золотой крендель, воздвѣло на его мѣстѣ
какой-то пестрый герой, который прямо пришелся надъ
чугуннымъ великолѣпнымъ подъездомъ, заступившимъ
мѣсто дверей въ булочную; действіемъ того же вообраз-
женія, булки, сухари и вотрушки, украшавшіе окно ник-
няго этажа, превратились въ тучнаго швейцара съ була-
вою, расхаживающаго по прихожей Z.; Иванъ Александр-
довичъ увидѣлъ сѣбы потомъ въ магазинѣ Тура; потомъ
въ собственномъ домѣ дающимъ великолѣпный обѣдъ го-
сподину въ черныхъ бакенахъ, встрѣченному когда-то у
Фурно, его тремъ собеседникамъ и графу Слапачинскому.
Воображеніе, пущенное такимъ образомъ во весь карьеръ,
не могло, конечно, скоро остановиться: оно понесло Ивана

23

- 354 -

Александровича по Невскому, сначала въ каретѣ, потомъ пѣшкомъ; носило его по амлеямъ Лѣтняго сада и по Елąгину острову, представляло ему залу Большого театра, сотню биноклей, устремленныхъ исключительно на его брилянтовую булавку, величинною съ грецкій орѣхъ, представляло ему Карла и Готлиба Шамбахеровъ, трепетно ожидающихъ въ передней и униженно просящихъ возвратить имъ его практику; онъ наслаждался уже раскальнымъ враговъ своихъ и готовился произнести грозное, безпощадное „вонъ!“—когда извозчикъ остановился и сказалъ, что пріѣхали.

## Х.
### Балъ.

Весь слѣдующій день посвященъ былъ приготовленіямъ къ знаменитому балу. Приготовленія со стороны Свистулькина требовали сильнаго умственнаго напряженія: надлежало привести въ память всѣ впечатленія, собранныя въ парикмахерскихъ—единственномъ мѣстѣ, где приводилось ему встрѣчать великосвѣтскихъ людей, готовящихся отправиться на балъ; зажмуривъ глаза и насупивъ лобъ, Пванъ Александровичъ истощалъ всѣ силы своего воображенія, повѣряя эти впечатленія и представляя себѣ ласно и отчетливо бальный костюмъ. Легко было спутаться въ своихъ воспоминаніяхъ и сдѣлать грубѣйшую, непростительную ошибку; ничего не значило, напримѣръ, сбиться въ покрѣпѣ жилета или принять галстучный бантъ, повязанный такимъ способомъ, за галстучный бантъ, повязанный другимъ способомъ и предназначенный совсемъ для другой цѣли. Но не одинъ туалетъ тревожилъ нашегоъ героя; слѣдовало также обумать приемы.

Всякий, кому случалось являться первый разъ на многоодномъ вечерѣ или случалось итрать безъ привычки на домашнемъ театрѣ, помнить, вѣроятно, въ какое страшно затруднительное положеніе ставить всегда собственныя руки и ноги. Пванъ Александровичъ провелъ бодушную часть утра, дѣлая мимическія упражненія; поставивъ посреди комнаты, въ нѣкоторомъ разстояніи другъ отъ друга, сту. лѣ и столѣ, доткенствовавшіе изображать дверь балъной залы, онъ совершилъ нѣсколько торжественныхъ входовъ и выходовъ, сопровождавшихъся граціозными поклонами; затѣмъ, онъ опускалъ руку на спинку стула,

— 355 —

сакидцвалъ правую ногу назадъ и, слегка покачиваясь корпусомъ, наклонялъ голову, какъ бы разговаривая съ къмъ-то, сидѣвшимъ на стулѣ. Проведя такимъ образомъ минуты двѣ, онъ ловко придвинулся къ стулѣ и садился, соблюдая при этомъ, чтобы лѣвая нога его вытягивалась наискось отъ правой. Поставленный въ нѣкоторое замѣшательство касательно роли, которую должны были играть руки, онъ вооружился шляной и, найдя это весьма удобнымъ, далъ себя слово не разлучаться со шляной во все продолженіе предстоящаго вечера. Рѣшивъ такимъ образомъ трудную задачу бального костюма и велико-свѣтскихъ приемовъ, Иванъ Александровичъ перешел къ разговору и началъ обдумывать изящные фразы. На этотъ разъ, къ великому удивленію своему, онъ сталъ въ совершенный тупикъ и сколько ни былся, ничего не придумалъ удовлетворительнаго.

— Но что жъ я за дуракъ, что жъ я за оселъ, что стану пускаться въ разговоры! воскликнулъ онъ, потерявъ наконецъ терпѣніе. — Меня никто тамъ не знаетъ; я также никого не знаю... наконецъ, пятьсотъ человѣкъ, можетъ быть, больше... гдѣ тутъ замѣтить! какие тутъ разговоры!.. Главная вещь попасть туда и посмотреть... посмотреть, чтобъ и какъ у нихъ тамъ на этихъ балахъ.

Успокоивъ себя такимъ доводомъ, Иванъ Александровичъ началъ одѣваться; было около пяти часовъ пополудни; въ восемь часовъ, то-есть ровно за три часа до начала бала, Свистулькинъ былъ готовъ; оставалось сходить къ куаферу завиться и надѣть перчатки. Бросивъ непытующій взглядъ въ зеркальце, Иванъ Александровичъ высунулъ голову изъ дверей своей комнаты и позвалъ хозяйку: заслышавъ шати Анны Ивановны, онъ торопливо поставилъ свѣчку на столъ, взялъ шляпу въ правую руку и, ставъ въ самомъ выгодномъ мѣстѣ, принялъ позу.

— Ахъ, батюшка! да что жъ это вы всѣ въ черномъ! неужто такъ и поѣдете?.. воскликнула Анна Ивановна.— Хоть бы галстучекъ пестренький повязали... словно на похороны собрались...

— Такъ принято, Анна Ивановна, такъ принято... проговорилъ жилецъ, выставляя правую ногу впередъ и站алась придать каждому слову, каждому движенію, особенную какую-то пріятность. Онъ опустилъ правую руку на спинку стула и покачнулся корпусомъ.

23*

— 356 —

— Вы извините меня, Анна Ивановна, если я васъ побезпокоилъ, подхватилъ Свистулькинъ съ такою любезностью, какъ будто передъ нимъ стояла не Анна Ивановна, а сама княгина З., —извините меня... миѣ хотелось узнать, какая погода... сухо или сыро?..

— (Сухохонько, батюшка... никакъ даже морозъ... да что это съ вами, батюшка?.. прибавила хозяйка, оглядывая съ удивленіем жильца.

— А что? спросилъ Свистулькинъ, граціозно изгнобая корпусъ и пріятно улыбалъся.

— Да вы, Иванъ Александровичъ, и говорите-то совсемъ по-другому: не узнать васъ никакъ... совсемъ другой стали.

— Это вамъ такъ кажется, Анна Иваповна... туалетъ точно измѣняетъ человѣка... я говорю впрочемъ такъ, какъ говорятъ тамъ у насъ всѣ... вы къ этому, конечно, не привыкли и потому васъ это удивляетъ... заключилъ жилецъ, отвѣшивая церемонный поклонъ и прижимая шляпу къ труди.

Послѣ этого онъ сказалъ, что Анна Иваповна ему больше не нужна и можетъ идти.

„Нѣтъ, дѣло, кажется, пойдетъ на ладъ, подумалъ онъ, какъ только вышла хозяйка; — и наконецъ я не ослѣпъ—буду наблюдать: какъ другіе дѣлаютъ, такъ и я буду дѣлать... скверно, однакожъ, что морозно!.. опять бы не застудить горла... надѣть платокъ нѣтъ уже теперь возможности, воротнички сомнешь... авось, сойдеть... Пора однакожъ, пора!“

Надѣвая пальто, Свистулькинъ обнаружиłъ такую осторожность, какъ-будто малѣйшее движение должно было лишить его жизни: не поворачивалъ головы, не трогаясь ни однимъ членомъ, онъ вышелъ изъ комнаты, локтемъ голкинулъ дверь и въ туннѣлъ въ коридоръ. Двѣ, три головы, принадлежавшія остальнымъ жильцамъ Анны Ивановны, высунулись изъ разныхъ дверей; но Иванъ Александровичъ сдѣлалъ видъ, какъ-будто не замѣчаетъ ихъ. и гордо прошелъ мимо. Онъ остановился однакожъ подлѣ комнаты хозяйки и, давъ ей замѣтить, что вернется домон не раньше пятаго часа утра, ищезъ на лѣстницѣ.

Морозъ былъ точно порядочный, но Свистулькинъ припялъ свои мѣры противъ холода; онъ заблаговременно вооружился терпѣніемъ; что жъ касается до звѣздъ, говоря сверкали на небѣ, онъ не взглянулъ на нихъ; и

— 357 —

въ самомъ дѣлѣ, чтò значили эти звѣзды, которыми могъ любоваться каждый извозчикъ, чтò могли значить онъ, передъ звѣздами, которыя надъ himselfa увидѣть Пванъ Александровичъ на балѣ у Z.!

Онъ прямо направился къ парикмахеру; а такъ-какъ въ Петербургѣ столько же парикмахеровъ, сколько въ Москвѣ трактировъ—ему пришлось пскать недолго.

— Monsieur va sans doute au bal?.. Такимъ вопросомъ встрѣтилъ его куаферъ.

— Да... подѣлъ... тутъ на Фонтанкѣ... небрежно отвѣчалъ Свистулькинъ, оглядывая сеoя въ зеркало.—Большой такой домъ съ подъездомъ... вы вѣрно знаете... домъ княгини Z... у ней балъ сегодня...

— Connais pas monsieur... mais ça ne fait rien, tout de même... veuillez prendre place, monsieur... мальшины— шипни! довершилъ куаферъ, подавая стулъ и ловко окутывая постітителя холстянымъ балахономъ.

Французъ загремѣлъ ножницами и, безъ сомнѣнія, сообщилъ бы много интереснаго, касательно Рашели и современной политики, если бъ Свистулькинъ, проникнутый въ этотъ вечеръ чувствомъ собственнаго достоинства, не освѣдомился высокой о томъ, много ли въ Парижъ парикмахеровъ. Вопросъ этотъ озадачилъ куафера; онъ отступилъ шагъ, тряхнулъ напомаженной головой и возразилъ рѣзко:

— Oui, monsieur, il y a beaucoup d'artistes en cheveux!

Послѣ чего артистъ снова приблизился къ постітителю, потребовавъ щинцы и принялся завивать его; но не проронилъ уже слова и во все время обнаруживалъ столько же почти достоинства, сколько самъ Свистулькинъ.

Отъ куафера Пванъ Александровичъ зашелъ къ перчаточницѣ.

— Quelle couleur désire monsieur... blanc? paille? beurre frais?..

— Monsieur va sans doute au bal? спросила француженка, расправляя перчатки.

— Да... подѣлъ... тутъ на Фонтанкѣ... пояснилъ Пванъ Александровичъ... Большой домъ... съ подъездомъ... вы вѣрно знаете... домъ княгини Z... у ней балъ сегодня... вы вѣрно знаете...

— Comment donc... très-bien... la princesse vient tout les jours chez nous... любезничая возразила француженка, хотя не знала навѣрное, о комъ шла рѣчь.

— 358 —

На Думѣ било девять, когда Иванъ Александровичъ вышелъ на улицу. Было еще рано Ăхать; но Свистулькинъ, движимый нетерпѣливымъ безпокойствомъ, которое усиливалось по мѣрѣ приближенія дома, направился къ биржѣ и нанилъ карету. Онъ приказалъ Ăхать къ княгинѣ, но далъ замѣтить извозчику, чтобъ онъ не слишкомъ однако ж торопился. Подъѣхавъ къ дому, онъ увидѣлъ, что тамъ царствовалъ совершенный мракъ; въ одномъ только окивѣ бельэтажа, сквозь кисепныя занавѣси, мелькалъ рядъ огней, которые свидѣтельствовали, что начали зажигать первую люстру. Иванъ Александровичъ успокоился; тѣмъ не менѣе сидѣлъ онъ какъ истуканъ и рѣшительно не зналъ, чтобę ему дѣлать и куда дѣваться до начала бала. Итакъ за угломъ условнаго часа онъ не могъ: онъ и безъ того уже страшно прозябъ и принужденъ даже былъ крѣпко стискивать зубы, чтобы они не щелкали. Нальцы его, обтянутые перчаткой, окоченѣли, горло и грудь ныли отъ холода. Нечего было думать приобщнуть къ какому-нибудь согрѣвающему моцюну: одно неосторожное движение могло смять воротнички рубашки или повредить галстучному банту. Какъ быть? куда дѣваться?.. Свистулькинъ приказалъ вернуться на Невскій и остановился противъ Пассажа. Войдя въ кафе, онъ спросилъ стаканъ чаю и расположился за особымъ столомъ.

— Посмотрите, шепнулъ какой-то лысоголовый господинъ, нагибаясь къ своему сосѣду, сидѣвшему неподалеку отъ Свистулькина.—Посмотрите, подхватилъ онъ, не замѣчая, что каждое его слово доходитъ до слуха Свистулькина,—вотъ этотъ молодой человѣкъ... видите... судя по костюму, онъ Ēдетъ на балъ... похоже ли на то, а: Номните, мы Ēзжали на балъ — вчужѣ радовались, на наслѣдѣ!.. чуть не до потолка скакали отъ радости! настоящіе были молодые люди!.. Нѣтъ, нынче не то; точно право старикъ какіе-то... Ēдетъ на балъ и зѣваетъ...

Иванъ Александровичъ поспѣшилъ зѣвнуть, протянулъ лѣниво ноги и скорчилъ сонливую, недовольную физиомію.

— Ей Богу, зѣвнуть! подхватилъ тотъ-же лысоголовый господинъ.—Вотъ молодежь-то, а?.. просто какіе-то разочарованные, преждевременно отжившіе люди...

При этомъ Иванъ Александровичъ испустилъ глубокій вздохъ, потянулся, окинулъ мрачнымъ взоромъ, позвонилъ мальчика, расилатился и, не зная, чѣмъ довершить ре-

— 359 —

нутацію Чайльдъ-Гарольда, покинулъ кафе, дѣлая видъ, какъ бы съ трудомъ волочить за собою ноги. Онъ ожи-
вился однакожъ, когда вступилъ въ Пассажъ и очутился
носреди туляющихъ; но оживленіе его не было продолж-
ительно; мысль, что воротнички, жилетъ и галстучный
бантъ пострадаютъ въ толпѣ, заставила его скорѣе под-
няться во второй этажъ; тамъ царствовала, какъ и всегда,
смертная скука; взою, пованный ожиданіемъ, Свистулькинъ
то и дѣло смотрѣлъ на часы; онъ рѣшилъ наконецъ, что
пора хатъ, покинулъ Пассажъ, сѣлъ въ карету и напра-
вился къ Фонтанкѣ.

Окна Z. горѣли уже огнями; но не было еще ни одной кареты у подъѣзда.

„Нѣть, видно рапо еще! съ отчаяніемъ подумалъ
Свистулькинъ.—Ахъ, Боже мой! Боже мой!.. куда-жъ дѣ-
ваться?" — Пошелъ къ Симеону! заключилъ онъ, выразкая
досаду свою голосомъ, потому что самъ не смѣлъ поше-
вельнуться.

На этотъ разъ кондитерская Рязанова приняла подъ
гостеприимный кровъ свой простодушнаго Свистулькина.
Онъ провелъ тутъ цѣлыхъ полтора часа, разнообразя
время тѣмъ лишь, что каждыя пять минутъ подходилъ
къ камину и смотрѣлъ на часы. Наконецъ пробило одип-
падцать. „Пора!" промолвилъ Иванъ Александр провичъ, и
вдругъ почувствовалъ, что сердце его какъ будто дроч-
нуло. Онъ поспѣшилъ посмотреть въ себя такую слабость.
Карета его покатила въ третій разъ къ Фонтанкѣ. Про-
шло десять минутъ неловкаго ожиданія, и вдругъ карета
остановилась, задержанная другими каретами, которые
тѣснились у готическаго подъѣзда.

Съ этой минуты вплоть до того времени, когда дошла
до нето очередь, Иванъ Александровичъ сохранилъ при-
сутствіе духа; и если зубы его шелкали немилосердѣ-
нимъ образомъ, по всему тѣлу пробѣтала дрожь и про-
жкали колѣни, такъ это пронесходило единственно отъ
холода. Онъ точно смутился, можно даже сказать, почув-
ствовалъ сильную робость, но это случилось не прежде,
какъ когда онъ вошелъ въ швейцарскую, снялъ пальто и
очутился во фракѣ.

Подобно любленному, который будетъ на свиданье,
обдумывая монологи и страстныя объясненія самаго поб-
дительнаго свойства, и вдругъ становится тупѣ пробки
въ критическую минуту, Иванъ Александровичъ расте-

— 360 —

рался совершенно; куда дѣвались тѣ граціозныя движе-
нія и щегольскіе пріемы, которые такъ восхищали его
утромъ и такъ справедливо изумляли Анну Ивановну!
Ноги его словно приросли къ полу: швейцарская, освѣ-
щенная множествомъ лампъ, обставленная растеніями и
наполненная лакеями въ блестящихъ ливреяхъ, мелькала
передъ нимъ какъ въ туманѣ.

„Ужъ не пойти ли лучше назадъ?" подумалъ Иванъ
Александровичъ, божливо оглядывая широкую и безко-
нечно длинную парадную лѣстницу.

По обѣимъ сторонамъ этой лѣстницы, на каждой почти
ступени стояли лакеи; за спинами ихъ подымался цѣлый
лѣсъ цѣтойъ и зелени, сквозь которую просвѣчивали
блестящіе шары лампъ, повторявшіеся въ зеркалахъ; по
ступенямъ живописными группами входили дамы, ба-
рышни, моюлые люди и почтенныея особы со звѣздами на
груди; страхъ какой-то оковалъ Пвана Александровича,
чему не мало способствовали звуки оркестра, неожиданно
раздавшіеся въ отдаленіи.

„Право не уйти ли ужъ мнѣ назадъ?.. повторилъ онъ,
перенося безъ всякой цѣли шляпу свою изъ одной руки
въ другую.—Нѣтъ же, нѣтъ! чтоб въ самомъ дѣлѣ такое!
промолвилъ онъ, замѣтивъ несколько лакейскихъ взгля-
довъ, устремленныхъ на его особу. — Пойду, все равно...
никто меня не сѣстъ... чтоб за вздоръ, постою тамъ у
дверей, погляжу на танцующихъ... а тамъ, если... ну и
назадъ!..”

Свистулькинъ перенесъ шляпу въ лѣвую руку и на-
чалъ подыматься по лѣстницѣ: онъ старался однакожъ
не смотрѣть на стороны; и даже опускалъ глаза каждый
разъ, какъ проходилъ мимо лакея. Немного погодя, всту-
пиł онъ въ большую облую комнату, украшенную мра-
морнымъ каминомъ и обставленную зеркалами: тутъ тол-
пилось еще больше лакеевъ, чѣмъ на лѣстницѣ и въ швей-
царской, но оставалось свободное мѣсто подлѣ большой
двери въ бальную залу: Свистулькинъ самъ не могъ на-
ливиться смѣлости, съ какою завладѣлъ онъ этимъ мѣ-
стомъ. Прислонившись къ косяку, онъ робкимъ взгля-
домъ окинулъ залу, наполненную танцующими. Почти въ
ту же минуту въ ушахъ его раздался знакомый голосъ;
онъ невольно попятился и поднялъ голову... Но кто опи-
метъ трепетъ Пвана Александровича, когда въ трехъ
шагахъ увидѣлъ онъ графа Слапачинскаго, который огля-

— 361 —

дывалъ его изумленными глазами: по правую руку графа стояла княгиня З., по лѣвую руку—князь. Свистулькинъ мгновенно усилѣлъ ихъ; ужасъ разлились по всѣмъ суставамъ и жилкамъ Ивана Александровича; взгляды князя и княгини слѣдовали одному направленію со взглядами Слапачинскаго. Одной секунды достаточно было, впрочемъ, Свистулькину, чтобы откинуться назадъ и затесаться въ густую толпу лакеевъ; но лакен тотчасъ же посторонились. „Пропалѣ! пропалѣ!“ могъ только подумать Свистулькинѣ, и снова ринулся въ толпу лакеевъ, которые снова посторонились.

— Спросите этого господина, кого ему угодно? произнесъ голосъ у порога залы.

— Кого вамъ угодно? спросилъ басистый голосъ надъ самымъ ухомъ Свистулькина, который комкалъ въ замѣшательствѣ шляпу свою и блуждалъ глазами во всѣ стороны.

— Я... мнѣ... мнѣ хотелось узнать... гдѣ Варвара Петровна?.. спросилъ неожиданно Свистулькинъ.

— Какая Варвара Петровна? спросилъ съ удивленіемъ лакей.

— Варвара Петровна... повторилъ сквозь слезы Иванъ Александровичъ.

— Вы вѣрно ошиблись... здѣсь нѣтъ никакой Варвары Петровны.

— Ахъ, виноватъ... я вѣрно ошибся... это подлѣ... также балъ... я ошибся домомъ...

— Сюда пожалуйте... здѣсь-съ... произнесъ тотъ же лакей, видя, что Свистулькинъ мечется изъ угла въ уголъ, отыскивал выходную дверь.

Иванъ Александровичъ кинулся вонъ и торопливо спустился съ лѣстницы, повторяя на каждой почти ступени, что онъ ошибся. Видъ знакомаго швейцара возвратилъ его къ сознанію. „У меня ужасно разболѣлась голова...“ проTEMBOrалъ онъ въ отвѣтъ на удивленный взглядъ швейцара; послѣ чего онъ надѣлъ пальто и поспѣшно оставилъ домъ князя Z.

— Это ужасно! ужасно! отчаянно повторялъ онъ, удаляясь быстрыми шагами отъ готическаго подъѣзда.— Срамъ! опозоренъ!.. показаться никуда нельзя теперь... А все ты! чего недоставало еще! нѣтъ, лѣзешь, лѣзешь, дрянь ты этакая—лѣзешь! подхватилъ онъ, осыпал себя совершенно неожиданно градомъ ударовъ.—Сколько хлопотъ, сколько приготовленій. Боже мой! продолжалъ онъ

— 362 —

въвозъ слезы, — и все это пошлю прахомъ, все погибло! Проклятый Слапачинский!..

Такъ заключилъ Свистулький, и, странно, нечаянное восклицаніе это какъ будто несколько успокоило его.

Благодаря быстрой ходьбе и особенно кулакамъ, которые успѣшноѣ всякой моціона согрѣвали его тѣло, онъ долго не чувствовалъ холода. Холодъ взялъ однакожъ свое; но мѣрѣ того, какъ остывала внутренняя горячка, побуждавшія Нвана Александровича къ сильнымъ порывамъ и тѣлодвиженіямъ, рѣзкій вѣтеръ и морозъ действовали сильнѣе и сильнѣе. Мысль о простудѣ овладѣла душою Свистулькина съ первымъ же щипаньемъ въ горлѣ и мгновенно вытѣснила всѣ остальные мысли; онъ прибавилъ шагу и, не переставая придерживать рукою шею, не за醫елилъ достигнуть квартиры.

Появленіе его въ такую пору, конечно, удивило Анну Пвановну, ждавшую его не ранѣе пятаго часа утра; все объяснилось, однакожъ, когда онъ объявилъ ей о своей головной боли. Онъ точно чувствовалъ сильное разстройство; но мало-по-малу все прояснилось, какъ въ душѣ его, такъ и въ головѣ; онъ вспомнилъ даже объ извозчикѣ, котораго нанялъ на всю ночь и который вѣрно будетъ ждать его до шести часовъ утра; къ сожалѣнію, онъ вспомнилъ объ этомъ, когда уже лежалъ въ постели. Онъ задулъ свѣчку, закуталъ голову въ одѣяло и закрылъ глаза. Тѣмъ дѣло и кончилось.

## ХІ.

### Черный день.

— При всемъ томъ, надо правду сказать, балъ былъ въ самомъ дѣлѣ очень хорошъ! Я не знаю какъ... но... по крайней мѣрѣ, въ послѣдніе три, четыре года, у насъ не было такого бала... Вамъ, можетъ быть, кажется, что я увлекаюсь, потому что друженъ съ З.? Вовсе нѣтъ... и наконецъ всѣмъ распоряжался князь... а я особенно друженъ только съ княгиней. Я зналъ ее еще въ дѣтствѣ, мы однихъ почти лѣтъ... и когда были дѣтьми, всегда играли въ Итнемъ саду: мы часто вспоминаемъ это время... Нѣтъ, въ самомъ дѣлѣ, я говорю безпристрастно... Не далѣе, какъ вчера, за ужиномъ, одинъ изъ секретарей французскаго посольства сказалъ мнѣ: „Клянусь, говорить, клянусь вамъ честью, что даже въ Париgere не видать