II

СТРАН.

<table><tbody><tr><td>Глава</td><td></td><td></td></tr><tr><td>ХХШ.</td><td>Вторая половина 1830 г., отъездъ въ Болдино осенью и цѣлые труды, тамъ возникшіе или оконченные.</td><td>270</td></tr><tr><td>ХХIV.</td><td>Продолженіе того же. Болдино 1830 г. Пересмотрѣ полемическихъ статей журналовъ</td><td>286</td></tr><tr><td>ХХV.</td><td>Продолженіе того же. Болдино 1830 г. Вопросъ объ аристократизмѣ, связанный съ воззрѣніемъ на исторію.</td><td>291</td></tr><tr><td>ХХШІ.</td><td>Продолженіе того же. Болдино 1830 г. Отдѣльная стихотворенія</td><td>298</td></tr><tr><td>ХХVІІ.</td><td>1831 годъ. Женитьба. Царское Село, дѣятельность въ немъ и конецъ года.</td><td>305</td></tr><tr><td>ХХVІІІ.</td><td>1832 годъ. Появленіе послѣдней главы Онѣгина въ печати. Изложеніе способа его созданія.</td><td>314</td></tr><tr><td>ХХІХ.</td><td>Общее обозрѣніе всѣхъ оставшихся стихотворныхъ отрывковъ Пушкина.</td><td>335</td></tr><tr><td>ХХХ.</td><td>Продолженіе 1832 года. Весна и лѣто 1833 года. Плодовтость обоихъ въ литературномъ отношеніи.</td><td>348</td></tr><tr><td>ХХХІ.</td><td>«Исторія Пугачевскаго бунта», «Капитанская дочка», «Русалка», «Дубровскій». Пушкинъ и Гоголь.</td><td>352</td></tr><tr><td>ХХХІІ.</td><td>Осень 1833 г. Поѣздка въ Оренбургъ и Болдино.</td><td>362</td></tr><tr><td>ХХХШ.</td><td>Дѣятельность въ Болдипѣ 1833 г. Окончаніе «Мѣднаго всадника», Родословной моего героя, сказки о Рыбакѣ, Пѣсень Западныхъ славянъ. Новое и послѣднее направленіе музы Пушкина.</td><td>366</td></tr><tr><td>ХХХІV.</td><td>Характеръ жизни въ 1834 и 35 годахъ и нѣкоторые жизненные обстоятельства</td><td>382</td></tr><tr><td>ХХХV.</td><td>1835 г. Исторія созданія «Египетскихъ ночей»</td><td>387</td></tr><tr><td>ХХХШІ.</td><td>1835 г. Дѣятельность общественная и дѣятельность кабинетная, «Матеріалы для исторіи Петра Великаго»</td><td>394</td></tr><tr><td>ХХХVІІ.</td><td>1836 г. «Современникъ» и послѣдніе дни Пушкина.</td><td>405</td></tr><tr><td>ХХХVІІІ.</td><td>Январь 1837 года. Дуель Пушкина п кончина его.</td><td>419</td></tr></tbody></table>

ПРИЛОЖЕНІЯ.

<table><tbody><tr><td>Приложения</td><td>I. Родословная А. С. Пушкина (таблица).</td><td>427</td></tr><tr><td></td><td>II. Сказки Арины Родіоновны, записанныя Пушкинымъ.</td><td>429</td></tr><tr><td></td><td>III. Французскія письма Пушкина по поводу Бориса Годунова.</td><td>434</td></tr></tbody></table>

III

<table><thead><tr><th></th><th></th><th>стр.</th></tr></thead><tbody><tr><td>Приложеніе</td><td>IV. Послѣднія минуты Пушкина, описанныя В. А. Жуковскимъ, въ 1837 г.</td><td>437</td></tr><tr><td></td><td>V. Выписка изъ біографіи А. С. Пушкина, составленная Г. Батышъ-Каменскимъ.</td><td>448</td></tr><tr><td></td><td>VI. Пушкинскій переводъ ХХІІІ пѣсни Ариостова Orlando furioso, октавы 100 — 112</td><td>455</td></tr><tr><td></td><td>VII. Дополнительныя октавы къ повѣсти: «Домикъ въ Коломнѣ».</td><td>459</td></tr><tr><td></td><td>VIII. Продолженіе повѣсти «Рославлевъ», найденное въ бумагахъ Пушкина.</td><td>463</td></tr><tr><td></td><td>IX. Замѣчанія на Пѣснь о полку Игоревѣ.</td><td>467</td></tr></tbody></table>

—2003—

## ГЛАВА I ¹).

ПРЕДКИ И РОДСТВЕННИКИ. Эпоха рождения. 1799—1811 г.: Бояринъ Пушкинъ, Ганнибалы. — Отецъ и мать. — Янъл Арина Родіоновна. — Стихотвореніе: «Подруга дней моихъ суровыхъ». — Захарово, Вяземо. — Стихотвореніе: «Мнѣ видѣтся мое селенье». — Характеръ отца С. Л. Пушкина. — Дядя В. Л. Пушкинъ. — Пьеса: «Путешествіе В. Л. Пушкина» и И. И. Дмитриевъ.

Александръ Сергѣевичъ Пушкинъ родился въ Москвѣ, въ 1799 году, мая 26, въ четвергъ, въ день Вознесенія Господня, на Молчановкѣ.

Мать его, какъ извѣстно, была изъ фамиліи Ганнибаловыхъ. Общія черты родословной Пушкиныхъ и Ганнибаловыхъ переданы были самимъ Александромъ Сергѣевичемъ въ его «Запискахъ». Къ нимъ можно только прибавить нѣсколько замѣтокъ. Изъ всѣхъ своихъ предковъ, Пушкиныхъ, Александръ Сергѣевичъ особенно уважалъ боярина Григорія Гавриловича Пушкина, служившаго при царѣ Алексѣѣ Михайловичѣ посломъ въ Польшѣ, съ титуломъ Нижегородскаго намѣстника, и скончавшагося въ 1656 году. Александръ

¹) Матеріалъ, представляемые теперь публикѣ, преимущественно извлечены изъ бумагъ поэта, а за сообщеніе нѣкоторыхъ подробностей о жизни его, кото- ря вообще такъ трудно добываются у насъ, приносимъ здѣсь искреннюю благо- дарность родственникамъ, друзьямъ и знакомымъ поэта, благоволившимъ передать намъ свои воспоминанія. При самомъ началѣ труда нашегоъ покойный Левъ Сер- гѣевичъ Пушкинъ, Н. И. Павлищевъ и покойный Павелъ Александровичъ Кате- нинъ, составили для настоящаго изданія, и по нашей просьбѣ, три записки: пер- вый о жизни поэта до приѣзда его въ Москву въ 1826 г., второй о дѣтствѣ Пуш- кина (со словъ родной сестры его О. С. Павлищевой), третій вообще о своемъ знакомствѣ съ нимъ. Записки эти, писанныя собственной рукой авторовъ, нахо- дятся у составителя матеріаловъ, и многочисленные отрывки изъ нихъ приведены имъ въ текстѣ. Двѣ изъ этихъ записокъ отчасти уже знакомы читателлмъ: первая была опубликована в полнѣ, а вторая въ отрывкахъ, вѣроятно съ кошій, преда- ставленныхъ авторами лицамъ, сообщившимъ ихъ публикѣ.

МАТЕР. ДЛЯ ВЮГР. ПУШКИНА.

1

2

Сергѣевичъ происходилъ отъ него по прямой линіи и въ честь его
далъ меньшому своему сыну имя Григорія. Изъ предковъ своихъ,
Ганвибаловыхъ, А. С. Пушкинъ часто упоминаетъ о родоначальникѣ
этой фамиліи, негрѣ Абрамѣ Петровичѣ. Мы увидимъ также, что
Пушкинъ посвятилъ нѣсколько превосходныхъ лирическихъ строфъ
памяти его знаменитаго сына, генералъ-поручика Ивана Абрамови-
ча Ганнибала, славнаго основаніемъ Херсона, гдѣ ему воздвигнутъ
и памятникъ, и первою Наваринскою битвою, въ которой онъ былъ
участникомъ и героемъ. Этотъ Ганнибалъ, умершій въ С.-Петербургѣ
въ началѣ нынѣшняго столѣтія, игралъ важную роль въ своемъ се-
мействѣ. Онъ былъ благодѣлемъ бабушки Александра Сергѣевича,
Марья Алексѣевны Ганнибалъ, урожденной Пушкиной, въ ту тяже-
лую и романтическую эпоху ея жизни, когда мужъ ея, Осипъ Абра-
мовичъ Ганнибалъ еще при жизни ея женился на Устинѣ Ермо-
лаевнѣ Т—ой, поддѣлавъ фальшивое свидѣтельство о смерти закон-
ной жены своей ¹). Марья Алексѣевна нашла себѣ защитника въ
братѣ своего мужа, Иванѣ Абрамовичѣ. Его влініемъ расторгнутъ
былъ незаконный бракъ, отдана ей малолѣтняя дочь, Надежда Оси-
повна, мать нашегоъ поэта, и предоставлено во владѣніе одно изъ ро-
довыхъ селъ мужа — Кобрино, ²) въ 60 верстахъ отъ Пегербурга.
То самое село Михайловское, гдѣ и Александръ Сергѣевичъ провелъ
два года уединенной жизни, назначено было постояннымъ мѣстопре-
бываніемъ его дѣду — Осипу Абрамовичу. Онъ умеръ тамъ въ 1806
году. Смерть соединила враждующихъ супруговъ на кладбищѣ Свя-
тогорскаго Успенскаго монастыря, лежащаго не-подалеку отъ Ми-
хайловскаго, гдѣ также похороненъ, какъ извѣстно, и внукъ ихъ.
По близкому сосѣдству съ Петербургомъ, Марья Алексѣевна Ганни-
балъ, вмѣстѣ съ дочерью своему, часто посѣщала столицу. Отецъ
поэта, Сергѣй Львовичъ, служилъ тогда въ Измайловскомъ полку.
Свадьба его и Надежды Осиповны, вѣроятно, прописала въ Пе-
тербургѣ, потому-что прервенецъ ихъ — дочь Ольга Сергѣевна роди-

¹) Показаніе это, взятое изъ Западніи, сообщенной намъ сестрой поэта, черезъ
по-редство супруга ея Н. И. Павлищева, противорѣчитъ со статьей о дѣствѣ
Пушкина, напечатанной въ Журналѣ Московтянинъ 1852, № 24, гдѣ сказано бы-
ло, что Осипъ Абрамовичъ только нашѣревался жениться на Устинѣ Ермолаевнѣ.

²) Оба брата, Осипъ и Иванъ Абрамовичи, были сосѣди по деревнямъ. По-
мѣстье втораго Суйды, находилось только въ 5-ти верстахъ отъ Кобрина, гдѣ
тогда числилось 100 душъ. Третій братъ Петръ Абрамовичъ, пережившій всѣхъ
ихъ и умершій слишкомъ девяноста лѣтъ отъ роду,— уже былъ лично извѣстенъ
Пушкину, какъ увидимъ ниже.

3

лась въ 1798 году, именно въ то время, какъ Сергъй Львовичъ состоялъ еще на службѣ въ Петербургѣ. Благодѣтель семьи и опекунъ Надежды Осиповны, генералъ-поручикъ Иванъ Абрамовичъ Ганнибалъ былъ тогда восприемникомъ младенца. Онъ еще дожилъ до рожденія Александра Сергѣевича (смерть этого зпаменитаго моряка относится къ 1800 году), но уже не видѣлъ его. Въ 1798 Сергъй Львовичъ вышелъ въ отставку; въ слѣдующемъ 1799 Марья Алексѣевна продала село Кобрино, и все семейство Пушкиныхъ перебѣхало въ Москву, гдѣ на деньги, вырученныя отъ продажи имѣнія, Марья Алексѣевна приобрѣла сельцо Захарьино, верстахъ въ сорока отъ Москвы. 26 мая, какъ мы сказали, родился тамъ поэтъ нашъ и восприемникомъ его былъ графъ Артемій Ивановичъ Воронцовъ. При продажѣ Петербургскаго имѣнія, общая няня всѣхъ молодыхъ Пушкиныхъ, знаменитая Арина Родіоновна, записанная по Кобрину, получила отпускную, вмѣстѣ съ двумя сыновьями и двумя дочерьми, но никакъ не хотѣла воспользоваться vольною. При продажѣ Захарьина или Захарова, какъ называлъ его просто самъ Александръ Сергѣевичъ (1811 года), она отклонила предложеніе выкупить семейство одной изъ дочерей своихъ, Марьи, вышедшей за мужъ за крестьянина въ Захаровѣ, сказавъ: «Я сама была крестьянка, на что вольная!» Приставленная сперва къ сестрѣ поэта, потомъ къ нему и, наконецъ, къ брату его, Родіоновна вынянчила все новое поколение этой семьи. Въ какихъ трогательныхъ отношеніяхъ съ нею находился второй изъ ея питомцевъ, прославившій ея имя на Руси,— извѣстно всякому.

Родіоновна принадлежала къ типическимъ и благороднѣйшимъ лицамъ Русскаго міра. Соединеніе добродушія и ворчливости, нѣжнаго расположенія къ молодости съ притворной строгостію,— оставили въ сердцѣ Пушкина неизгладимое воспоминаніе. Онъ любилъ ее родственною, неизмѣнною любовью и, въ годы возмужалости и славы, бесѣдовалъ съ нею по цѣлымъ часамъ. Это объясняется еще и другимъ важнымъ достоинствомъ Арины Родіоновны: весь скажочный русскій міръ былъ ей извѣстенъ какъ нельзя короче, и передавала она его чрезвычайно-оригинально. Поговорки, пословицы, присказки не сходили у ней съ языка. Большую часть народныхъ былинъ и пѣсень, которыхъ Пушкинъ такъ много зналъ, слышалъ онъ отъ Арины Родіоновны. Можно сказать съ увѣренностью, что онъ обязанъ своей няни первымъ знакомствомъ съ источниками народной поэзіи и впечатлѣніями ея, которые, однакожъ, какъ это

6

тешественникъ ¹) видѣлъ тамъ старую липу Пушкина; съ этого пункта можно было наслаждаться прекраснымъ видомъ на прудъ и на противоположный берегъ его, покрытый зеленымъ еловымъ льсомъ. Здѣсь кстати будетъ упомянутъ, что всѣ русскія надписи на деревьяхъ Захарова принадлежатъ старымъ или новымъ гостямъ его, но совсѣмъ не Александру Пушкину, по весьма простой причинѣ: въ ранней молодости онъ писалъ одни французскіе стихи, по примѣру своего родителя и по духу самаго воспитанія.

Отецъ его, Сергѣй Львовичъ Пушкинъ, былъ человѣкъ отъ природы добрый, но вспыльчивый. При малѣйшей жалобѣ гувернеровъ или гувернантокъ онъ сердился, выходилъ изъ себя, но гнѣвъ его проистекалъ отъ врожденнаго отвращенія ко всему, что нарушало его спокойствіе, и скоро проходилъ. Вообще, Сергѣй Львовичъ не любилъ заниматься серьезными дѣлами по дому, воспитанію и хозяйству, предоставивъ все это супругѣ своей Надеждѣ Осиповнѣ; никогда не бывалъ онъ въ дальнíchъ своихъ деревняхъ, какъ напримѣръ въ Болдинѣ (Нижегородской губерніи), предоставивъ имѣніе въ полное распоряженіе управляющему, своему крѣпостному человѣку, и отдавалъ все свое время только удовольствіямъ общества и наслажденіямъ голодской жизни.

Нѣкоторыя черты врожденной его безопасности сохранены въ сетействѣ и переданы намъ Н. И. Павлищевымъ. Записанный съ малолѣтства въ Измайловскій полкъ, Сергѣй Львовичъ былъ переведень потомъ, при государѣ Павлѣ Петровичѣ, въ гвардейскій Егерскій. Сергѣй Львовичъ не могъ отстатить въ службѣ отъ нѣкоторыхъ привычекъ, къ числу которыхъ принадлежала привычка сидѣть у камелька съ пріятелямъ и мѣшать въ немъ огонь,— причемъ, разъ, Сергѣй Львовичъ употребилъ на это собственную свою офицерскую трость и съ ней же явился потомъ къ должности. Начальникъ, замѣтивъ обгорѣлую трость, подошелъ къ нему и сказалъ: «Ужъ вамъ бы, г. поручикъ, лучше явиться съ кочергою на ученье!» Огорченный Сергѣй Львовичъ жаловался потомъ супругѣ своей на тяжесть военной службы. Между прочимъ онъ питалъ какое-то отвращеніе къ перчаткамъ и почти всегда терялъ ихъ пли забывалъ дома; будучи однажды приглашенъ съ другимъ товарищами своими на балъ къ Высочайшему Двору, онъ, по обыкновенію, не позаботился объ этой части своего туалета, и оробѣлъ порядкомъ, когда государь Па-

¹) Г. Макаровъ. См. Москвитянинъ 1851 года № 9 и 10.

7

велъ Петровичъ, подойдя къ нему, изволилъ спросить по-французски:
«отчего вы не танпуете?» — «Я потерялъ перчатки, ваше величество»,
отвѣчалъ въ смущеніи молодой офицеръ. Государь поспѣшно снялъ
перчатки съ своихъ собственныхъ рукъ и, подавая ихъ, сказалъ съ
улыбкою: «Вотъ вамъ мои!» потомъ взялъ его подъ руку съ ободри-
тельнымъ видомъ п, подводя къ дамѣ, прибавилъ: «а вотъ вамъ и
дама!»

Оставивъ военную службу въ 1798 году, Сергъй Львовичъ переселился въ Москву и жилъ долгое время близъ Нѣмецкой слободы, у самой Яузы, не переходя моста. Послѣ Отечественной кампаніи, онъ снова опредѣлился на службу въ 1814 г. начальствовалъ коммиссаріатскою комиссіею Резервной арміи, въ Варшавѣ. Г-нъ Б***, назначенный на его мѣсто, разсказывалъ, что, принимая отъ него сложную должность, онъ засталъ Сергъя Львовича въ присутственномъ мѣстѣ за французскимъ романомъ, вмѣсто счетовъ и бумагъ. Сергъй Львовичъ вышелъ въ отставку съ чиномъ V класса.

Съ другой стороны, Сергъй Львовичъ, какъ и братъ его, поэтъ Василій Львовичъ, были душою общества, неистощимы въ каламбурахъ, остротахъ и тонкихъ шуткахъ. Онъ любилъ многолюдныя собранія, а братъ его даже славился по Москвѣ своимъ поваромъ, Власіемъ, котораго онъ называлъ Blaise, и который въ первую холеру умеръ въ Охотномъ ряду, торговцемъ. Связи Сергъя Львовича были довольно обширны. Черезъ Пушкиныхъ онъ былъ въ родствѣ со всемъ этой фамиліею, а черезъ Ганнибаловыхъ съ Ржевскими и ихъ свойственниками — Бутурлиными, Черкасскими и проч. Онъ даже жилъ домъ-объ домъ съ графомъ Дмитриемъ Петровичемъ Бутурлинымъ и гости послѣдняго были его гостями. Въ числѣ посѣтителей его были: Карамзинъ, Батюшковъ, Дмитриевъ, и молодой Пушкинъ, который всегда внимательно прислушивался къ ихъ сужденіямъ и разговорамъ, — зналъ корпфеевъ нашей словесности не по однимъ произведеніямъ ихъ, но и по живому слову, выражающему характеръ человѣка и западающему часто въ юный умъ невольно и нензгадимо.

Вмѣстѣ со всемъ лучшимъ обществомъ Москвы, домъ Сергъя Львовича, какъ всѣ избранные дома тогдашняго времени, былъ открытъ для французскихъ эмигрантовъ: новое средство развлеченія, котораго всѣ пскали. Между этими эмигрантамъ отличалось лицо графа Ксавье де-Мэстра. Онъ уже напечаталъ тогда свое «Voyage autour de ma chambre, и, въ промежуткахъ между литературными занятіями, любилъ посвящать свои досуги портретной живописи и

8

откровенной бесѣдѣ съ друзьями. Портретъ матери Пушкина, Надежды Осиповны, работы Мэстра, находился долгое время у Льва Сергѣевича Пушкина. Самъ Сергѣй Львовичъ былъ извѣстенъ какъ острякъ и человѣкъ необыкновенно находчивый въ разговорахъ. Властья въ совершенствѣ французскимъ языкомъ, онъ писалъ на немъ стихи такъ легко, какъ французъ, и дорожилъ этою способностію. Много альбомовъ, вѣроятно, сохранили его произведенія; и есть слухи, что въ это время онъ написалъ даже цѣлую книжку, въ которой разсуждалъ по французски — стихами и прозой — о современной ему русской литературѣ. Чрезвычайно любезный въ обществѣ, онъ торжествовалъ особенно въ играхъ (jeux de société), требующихъ бѣглости ума и остроты, и былъ необходимымъ человѣкомъ при устройствѣ праздниковъ, собранный и, особенно, домашнихъ театровъ, на которыхъ, какъ онъ, такъ и братъ, Василій Львовичъ, отличались искусствомъ игры и декламаціи ¹). Въ обществѣ Сергѣя Львовича находились также и двѣ извѣстныя піанистки, блиставшія вмѣстѣ съ тѣмъ и талантомъ остроумной бесѣды: дѣвица Першронъ-де-Муши и г-жа Шимановская. Первая вышла замужъ за Фильда, вторая, впослѣдствіи, сдѣлалась тещей поэта М—ча.

Памятникомъ веселости, оживлявшей этой общество, осталась даже печатная книжка. Извѣстно, что когда дядя нашего поэта, Василій Львовичъ Пушкинъ, собиралсяѣ хать за границу, то И. И. Дмитріевъ предупредилъ, такъ сказать, весь будущій разсказъ путешественника въ стихотворной шуткѣ, подъ названіемъ: «Путешествіе NN въ Парижъ и Лондонъ, писанное за три дня до путешествія». Книжка эта, напечатанная только для друзей, въ нѣсколькихъ экземплярахъ, сдѣлалась теперь библіографическою рѣдкостію.— Шутка И. И. Дмитріева особенно поражаетъ соединеніемъ веселости, мѣткости и вмѣстѣ благородства, что очень рѣдко встрѣчаемъ въ нашихъ печатныхъ произведеніяхъ этого рода. За три дня до отѣзда своего за границу, Василій Львовичъѣ общалъ, на дружескомъ ужинѣ, вѣрно передать свои впечатлѣнія пріятелямъ. И. И. Дмитріевъ воз-

¹) Н. И. Павлищевъ передалъ намъ нѣсколько образчиковъ его находчивости. «Quelle ressemblance ya-t-il entre le soleil et vous M-r Pouchkine?» спросили его разъ. «C'est qu'on ne saurait fixer l'un et l'autre sans faire la grimace», — отвѣчалъ онъ тотчасъ же. Многія изъ его возраженій имѣли большой успехъ въ обществѣ, какъ напр. отвѣтъ дородной польской дамѣ, сирашившей его: «Est-ce vrai, M-r Pouchkine, que vous autres Russes, vous êtes des antropophages: vous mangez de l'ours?» — Non, M-me, отвѣчалъ онъ: nous mangeons de la vache, comme vous» и проч.

9

разилъ, что письма его всегда будутъ драгоцѣнны для нихъ, но что
содержаніе корреспонденціи почти уже извѣстно. Въ подтвержденіе
своихъ словъ, онъ сочинилъ: «Путешествіе», къ которому приложилъ
еще картинку, изображавшую будущаго туриста въ Парижѣ, за
урокомъ декламаціи у Тальмы. Чрезвычайно остроумно и вѣрно
изображенъ тамъ авторъ «Опаснаго сосѣда», съ его жаждой но-
востей, слѣпымъ поклоненіемъ иностраннымъ диковинкамъ, усвоен-
ніемъ всѣхъ возможныхъ модъ и вмѣстѣ неизмѣннымъ добродушіемъ
и прямотою сердца. Вотъ начало этой книжки, которая можетъ дать
понятіе о всемъ ея тонѣ:

Друзья! сестрицы! я въ Парижѣ,
Я началъ жить, а не дышать!
Садитесь вы другъ къ другу ближе
Мой маленькій журналъ члтать.
Я былъ въ Музеѣ, въ Пантеонѣ,
У Бонапарте на поклонѣ,
Стоялъ близехонько къ нему,
Не вѣря счастью своему.
Вчера меня князь Долгоруковъ
Представилъ милой Рекамье,
Я видѣлъ корпусъ Мамелюковъ,
Сіеса, Вестриса, Мерсье ¹), и т. д.

1) Вотъ какъ А. С. Пушкинъ отзывался въ 1834 году объ этомъ мало извѣ-
стномъ произведеніи И. И. Дмитріева. Выписываемъ изъ его тетрадей «Путе-
шествіе etc. Картинка изображаетъ etc. Эта книжка никогда не была въ про-
дажѣ. Нѣсколько экземпляровъ розданы были пріятелямъ автора, отъ котораго
имѣлъ я счастіе получить и свой — чуть ли не послѣдній. Я храню его какъ
памятникъ благосклонности для меня драгоцѣнной.

«Путешествіе etc. есть веселая, пезлобная шутка надъ однимъ изъ пріятелей автора. Покойный В. Л. П. отправился въ Парижъ и его младенческій восторгъ подалъ поводъ къ сочиненію маленькой поэмы, въ которой съ удивительною точностію изображенъ весь В. Л. Это образецъ игривой легкости и живой шутки.

«Искренность драгоцѣнна въ поэтѣ. Намъ пріятно видѣть поэта во всѣхъ
состояніяхъ, измѣненіяхъ его живой и творческой души, и въ печали, и въ
радости, и въ пареніяхъ восторга, и въ отдохновеніи чувствъ, и въ Ювеналь-
скомъ негодованіи, и въ маленькой досадѣ на скучнаго сосѣда.

«Виноватъ: я бы отдалъ все, что было написано у насъ въ подражаніе лорду
Байрону за слѣдующіе задумчивые и невосторженные стихи, въ которыхъ поэтъ
заставляетъ героя своего восклищать къ друзьямъ: ...»

Стихи не были приложены къ отзыву Пушкина.

ПЛАВА II.

Лицей, 1811—1817 г.: Дѣтство и первое воспитаніе. — Страсть къ чтенію. — Домашній театръ и французскіе стихи. — Лицей. — Кошанскій, лицейскіе журна- лы, Дельвигъ. — Разсказы. — Планъ автобіографіі. — Отрывокъ изъ лицейскихъ записокъ. — Куплеты на Шаховскаго: «Вчера въ торжественномъ вѣнчаньи». — Романъ Фатама. — Куплеты на учителей: «Скажите мнѣ шастицы». — Первый опытъ литературнаго характера по позоду Иконникова. — Конецъ записокъ. — Разборъ лицейскихъ стихотвореній. — Подражаніе Батюшкову, первые печатные стихи: «Къ другу стихотворку». — Владиміръ Измайловъ и лицейскіе поэты во- обще. — Журналы, гдѣ помѣщались ихъ произведенія. — Лицейскія стихотворенія Пушкина въ издании 1826 года. — Объ изданияхъ его стихотвореній 1826 и 1829 годовъ. — Стихи Пушкина въ альманахѣ Б. Өедорова. — Стихи Пушкина въ аль- манахѣ М. Бестужева-Рюмина. — Толки и надежды современниковъ: Дмитріевъ, гр. Хвостовъ, В. Пушкинъ. — Легкость въ сочиненіи стиховъ, проблески таланта въ первыхъ опытахъ. — Значеніе лицейскихъ стихотвореній. — Характеръ юно- шескихъ произведеній Пушкина, подражанія, вліяніе Батюшкова. — Значеніе злегій 1816 года и развитіе таланта къ 1817 году. — Неизданные отрывки изъ Онѣгина о лицѣ (двѣ первыя строфы изъ 8-й главы). — Стихотвореніе: «Наперс- ница волшебной старины». — Выпускъ изъ лица. — Физическая организація поэта и его гимнастическія упражненія.

Воспитаніе дѣтей въ семействѣ Пушкиныхъ ни чѣмъ не отличалось отъ общепринятой тогда системы. Какъ во всѣхъ хорошихъ домахъ того времени, имъ наняли гувернантокъ, учителей, и подчи- нили ихъ совершенно этимъ воспитателямъ съ разныхъ концовъ свѣта.

До семплѣтняго возраста Александръ Сергѣевичъ Пушкинъ не пред- вѣщалъ ничего особенного; напротивъ, свсею неповоротливостью, сво- ею тучностью, робостью и отвращеніемъ къ движенію, онъ приво- дилъ въ отчаяніе Надежду Осиповну, женщину умную, прекрасную собой, страстную къ удовольствіямъ и разсѣяніямъ общества, какъ и всѣ окружающіе ее, но имѣвшую въ характерѣ тѣ черты, которые заставляютъ дѣтей повиноваться и вѣрнѣе дѣйствуютъ на нихъ,

11

чѣмъ мгновенный гнѣвъ и вснышки. Впрочемъ, она не могла скрыть предподчтительной любви сперва къ дочери, а потомъ къ меньшому сыну, да и на самое воспитаніе дѣтей, комѣ ея, гуевернеровъ и гувернантокъ, имѣли вліяніе еще и двѣ тетки Александра Сергѣевича—Анна Львовна Пушкина и Елисавета Львовна, по мужѣ Солнцева. Анна Львовна собирала въ дому своемъ часто всѣхъ родныхъ и умѣла вселять искренія привязанности къ себѣ.

Мужъ Елисаветы Львовны, Матвѣй Михайловичъ Солнцевъ, былъ искреннимъ другомъ Сергѣя Львовича, съ которымъ могъ состязаться въ любезности, тонкихъ шуткахъ и французскихъ каламбурахъ. Правильной системы воспитанія тутъ уже не могло быть, и если существовало какое-либо единство, то развѣ въ общемъ недовѣріи къ характеру и способности молодаго Александра Пушкина. Это обстоятельство, однако-жъ, имѣло впослѣдствія благодѣтельное вліяніе на послѣдняго. Не избалованный въ дѣтствѣ пзлишними угожденіями, онъ легко переносилъ лишенія и рано привыкъ къ мысли—искать опоры въ самомъ себѣ. Надежда Осиповна заставляла маленькаго Пушкина бѣгать и играть съ сверстниками, съ трудомъ побѣждая пѣнность его и молчаливость. Разъ на прогулкѣ онъ, незамѣченный ни кѣмъ, отсталъ отъ общества и преспокойно усѣлся посереди улицы. Сидѣлъ онъ такъ до тѣхъ-поръ, пока не замѣтилъ, что изъ одного дома кто-то смотритъ на него и смѣется. «Ну, нечего скалить зубы!»—сказалъ онъ съ досадой, и отправился домой. Когда настойчивыя требованія быть поживѣе превосходили мѣру терпѣнія ренбенка, онъ убѣгалъ къ бабушкѣ, Марьѣ Алексѣевнѣ Ганнибалъ, залѣзалъ въ ея корзинку и долго смотрѣлъ на ея работу. Въ этомъ убѣжищѣ уже никто не тревожилъ его. Марья Алексѣевна была женщина замѣчательная, столько же по приключеніямъ своей жизни, сколько по здравому смыслу и опытности. Она была первой наставницей Пушкина въ русскомъ языке. Баронъ Дельвигъ еще въ лицеѣ приходилъ въ восторгъ отъ ея письменнаго слога, отъ ея сильной, простой русской рѣчи. Къ несчастію, мы не могли отыскать ни малѣйшаго образчика того безъискусственнаго и мужественнаго выраженія, которымъ отличались ея письма и разговоры. Вторымъ русскимъ учителемъ Пушкина, нѣсколько позднѣе, былъ, по странному случаю, нѣкто г. Шиллеръ. Впрочемъ, труды г. Шиллера не могли принести особенныхъ плодовъ въ это время, потому-что маленькій Пушкинъ и сестра его, воспитавшіеся вмѣстѣ, говорили, писали и твердили уроки изъ всѣхъ предметовъ по-французски.

12

Главнымъ руководителемъ дѣтей былъ сперва графъ Монфоръ, образованный эмигрантъ, бывшій въ то же время музыкантомъ и живописцемъ; за нимъ г. Русло, писавшій французскіе стихи; потомъ г. Шедель и другіе. Настоящимъ, дѣльнымъ наставникомъ въ русскомъ языке, ариометикѣ и въ Законѣ Божіемъ былъ у нихъ почтенный священникъ Маріинскаго института, Александръ Ивановичъ Бѣликовъ, извѣстный своими проповѣдями и изданиемъ: «Духа Массилона (1806)». Когда наняли англичанку (Миссъ Бели) для Ольги Сергѣевны, Пушкинъ учился по-англійски, но плохо, а по-нѣмецки и вовсе не учился. Была у нихъ гувернантка нѣмка, да и та почти никогда не говорила на своемъ родномъ языке. Вообще ученье подвигалось медленно.

Возлагая всѣ свои надежды на память, молодой Пушкинъ повторялъ уроки за сестрой, когда ее спрашивали; ничего не зналъ, когда начинали экзаменъ съ него; заливался слезами надъ четырьмя правилами ариометики, которую вообще плохо понималъ. Особенно дѣленіе, говорятъ, стоило ему многихъ слезъ и трудовъ.

Но съ 9-го года начала развиваться у него страсть къ чтенію, которая и не покидала его во всю жизнь. Онъ прочелъ, какъ водителя, сперва Плутарха, потомъ Илліаду и Одиссею, въ переводѣ Битобѣ, потомъ приступилъ къ библіотекѣ своего отца, которая наполнена была французскими классиками XVII вѣка и произведеніями философовъ послѣдующаго столѣтія. Сергѣй Львовичъ поддерживалъ въ дѣтяхъ это расположеніе къ чтенію и вмѣстѣ съ ними читывалъ избранныя сочиненія. Говорятъ, онъ особенно мастерски передавалъ Мольера, котораго зналъ почти наизустъ, но еще и этого было недостаточно для Александра Пушкина. Онъ проводилъ безсонныя ночи, тайкомъ забирался въ кабинетъ отца и безъ разбора пожиралъ всѣ книги, попадавшіяся ему подъ-руку. Вотъ почему замѣчаніе Льва Сергѣевича, что на 11-мъ году, при необычайной памяти своей, Пушкинъ уже зналъ наизустъ — всю французскую литературу, можетъ быть принято съ нѣкоторымъ ограниченіемъ.

Первыя попытки авторства, вообще рано проявляющія у дѣтей, пристрастившихся къ чтенію, обнаружились у Пушкина, разумѣется, на французскомъ языке и отзывались вліяніемъ знаменитаго ком arbitrarii, и, по общему согласію съ сестрой, устроилъ нѣчто въ родѣ театра, гдѣ авторомъ и актеромъ былъ братъ, а публикой — сестра. Разъ какъ-то публика освистала его пьесу *L'Escamoteur*.

13

Авторъ отдѣлался отъ оскорбленія эпиграммой, сохранившейся до-
селѣ въ памяти тогдашняго судьи:

Dis moi, pourquoi l'Escamoteur
Est-il siflé par le parterre?
Hélas—c'est que la pauvre auteur
L'escamota de Molière *).

Стишки гладенькіе и легкіе. Они были предшественниками такихъ
же русскихъ стиховъ, которые Пушкинъ началъ писать уже въ
лицеѣ. Авторство шло параллельно съ его чтеніемъ. Ознакомившись
съ Лафонтеномъ, Пушкинъ сталъ писать басни. Начитавшись Ген-
ріацы, онъ задумалъ поэму въ 6 пѣсняхъ, но здѣсь останавливаетъ
пасъ одна характеристическая особенность. Это была не героическая
поэма, какъ слѣдовало бы ожидать, а шуточная. Содержаніемъ по-
служила война между карлами и карлицами во времена Дагоберта.
Карло послѣдняго, по имени Toly, былъ героемъ ея, почему и вся
поэма называется La Tolyade. Стихотворная шутка начиналась такъ:

«Je chante ce combat, que Toly remporta,
Où maint guerrier périt, où Paul se signala,
Nicolas Maturin et la belle Nitouche,
Dont la main fut le prix d'une horrible escarmouhe ²).

Все это было во вкусѣ того, что слышалъ Пушкинъ вокругъ себя
и чему онъ довольно долго подражалъ, какъ увидимъ послѣ. Гувер-
натка похитила тетрадку поэта и отдала г. Шеделю, жалуясь, что
M-r Alexandre за подобными вздорами забываетъ о своихъ уро-
кахъ. Шедель расхохотался при первыхъ стихахъ. Раздраженный
авторъ тутъ же бросилъ въ печку свое произведеніе.

Г. Макаровъ разсказываетъ стыдъ и замѣшательство молодаго
Пушкина, когда въ домѣ графа Бутурлина, по разнесшейся молвѣ о
поэтическихъ его дарованіяхъ, къ нему приступили всѣ жившія тамъ

¹) «Скажи, за что партеръ освисталъ моего «Похитителя»? Увы! за то, что бѣдный авторъ похитилъ его у Мольера.» За эти драгоцѣнныя подробности мы еще разъ повторяемъ благодарность нашу Ольгѣ Сергѣевнѣ Павлищевой, и особенно теперь, когда указанія ея почти уже всѣ исчерпаны нами. Сдѣляемъ одно замѣчаніе. Нельзя ручаться, чтобы стихи, приводимые здѣсь, не были невольно измѣнены и отчасти исправлены при передачѣ ихъ послѣ столь долгаго времени.

²) «Пою сраженіе, выигранное Толи, гдѣ пало много ратниковъ, гдѣ Павелъ отличился, а съ нимъ Николай Матюринъ и прекрасная Нитушъ, рука которой была наградой за эту страшную схватку».

14

джушки съ альбомами и просьбами написать что-нибудь. Какой-то господинъ прочелъ русское четверостишіе Пушкина и, для большей торжественности, ударялъ на 0'). Мальчикъ только успѣлъ сказать: «Ah, mon Dieu!»—и убѣжалъ безъ памяти въ библіотеку графа, гдѣ долго еще не могъ придти въ себя. Эта сцена повторилась въ жизни Пушкина, но судьей былъ тогда Державинъ, слушателями всѣ наставникъ лицея и публика, собравшаяся на экзаменъ, а читанное пропизведеніе (Воспоминанія въ Царскомъ Сель) носило уже признаки завождающагося таланта.

Между-тѣмъ приблизилось время общественнаго образованія для Пушкина. Глаза всѣхъ родителей обращены были тогда на Езуитскій коллегіумъ, существовавшій въ Петербургѣ и пріобрѣтшій извѣстность въ дѣлѣ воспитанія. Пушкины нрочноѣ здили въ Петербургъ для устройства этого дѣла и переговоровъ съ директорами заведенія, когда положеніе объ открытіи Царскосельскаго лицея совершенно измѣнило планы ихъ. Директоромъ лицея былъ назначеннъ Василій Еедоровичъ Малновскій, съ которымъ, какъ и съ братьями его, Сергѣй Львовичъ находился въ дружескихъ сношеніяхъ. При помощи его, а особенно при содѣйствіи А. И. Тургенева, горячо принявшагося за это дѣло, двѣнадцатилѣтній Пушкинъ былъ принять въ счетъ тѣхъ 30-ти воспитанниковъ, изъ которыхъ, по положенію, долженъ былъ состоять весь лицей. Василій Львовичъ привезъ племянника въ Петербургъ и держалъ его у себя въ домѣ все время, покуда онъ приготовлялся къ экзамену. 12-го августа 1811 года Пушкинъ, вмѣстѣ съ Дельвигомъ, выдержалъ приемный экзаменъ и поступилъ въ лицей. Извѣстно, что мѣсяцъ и число открытія лицея (19-го октября) часто встрѣчаются въ стихотвореніяхъ Пушкина, посвященныхъ воспоминанію о товарищахъ и своемъ пребываніи между нами.

Вскорѣ лицейская семья умножилась. Одинъ изъ профессоровъ (г. Гауеншильдъ) завелъ пансіонъ для приготовленія молодыхъ людей ко вступленію въ лицей, а такихъ было много. Пансіонъ, съ Высочайшаго сопственія, привисленъ къ казеннымъ учебнымъ заведеніямъ подъ именемъ Лицейскаго пансіона и сравненъ въ служебныхъ правахъ съ гимназіями. Въ пансіонѣ, какъ и въ самомъ

1) Это противорѣчитъ другому показанію, что Пушкинъ не писалъ русскихъ стиховъ въ малолѣствѣ, но мы оставляемъ здѣсь слова г. Макарова. При томъ же тутъ совершенной исключительности допустить нельзя. Пушкинъ могъ погрѣшить и русскимъ четверостишіемъ въ это время.

15

лицеѣ, Пушкинъ нашелъ дружескія привязанности, которымъ оставался вѣренъ въ продолженіе цѣлой жизни. Вообще, привязанность воспитанниковъ лицея къ мѣсту первоначального своего образованія составляетъ ихъ общую черту. Дельвигъ тосковалъ о лицеѣ на другой же день послѣ своего выхода. Извѣстно, что онъ писалъ почти тотчасъ по пріѣздѣ въ Петербургъ:

> «Не мило мнѣ на новосельѣ:
> Здѣсь все увяло, тамъ цвѣло;
> Одно и есть мое веселье —
> Увидѣть Царское Село».

Учебная жизнь молодаго Пушкинане была блестяща. При обширной, почти изумительной памяти, ему не доставало продолжительныхъ, ровныхъ усилий вниманія. Къ тому же въ характерѣ его было какое-то нежеланіе выказывать и тѣ познанія, которыя онъ пріобрѣлъ. Вѣроятно по этой причинѣ аттестатъ, выданный Пушкину по окончаніи курса, свидѣтельствовалъ, какъ сообщаетъ Левъ Сергѣевичъ Пушкинъ, о посредственныхъ успѣхахъ даже въ русскомъ языке²).

Не входя здѣсь въ подробности преподаванія, для чего не имѣемъ мы и достаточныхъ матеріаловъ, ограничимся при описаніи лицея тѣмъ, что блажайшимъ образомъ касалось Пушкина. Каждый изъ учениковъ лицея имѣлъ свою отдѣльную комнату подъ надзоромъ общаго гувернера, С. Л. Ч., почтеннаго человѣка, посвятившаго болѣе тридцати лѣтъ жизни исполненію скромной 'своей должности, и дозволялось по праздникамъ посвященіе пзвѣстныхъ лицъ, жившихъ въ Царскомъ Селѣ; для прогулокъ открыты были воспитанникамъ

¹) Въ архивахъ лицея, по свидѣтельству г. Гаевскаго (см. Современникъ 1853 г. № II), сохранены вѣдомости о дарованіяхъ, прилежаніи и успѣхахъ воспитанниковъ лицея: съ 1 ноября 1812 по 1 января 1814 и съ 19 ноября 1812 по 1 февраля 1814 г.

Въ первой, за географію, всеобщую и россійскую исторію, профессоръ Кайдановъ аттестовалъ Пушкина такъ: «при маломъ прилежаніи, оказываетъ очень хорошіе успѣхи и сіе должно приписать однимъ только прекраснымъ его дарованіямъ. Въ поведеніи рѣзвѣ, но менѣе противу прежняго.» Во второй, составленной профессоромъ логики и правственныхъ наукъ А. П. Куницинымъ, Пушкинъ аттестуется: «весьма понятенъ, замысловатъ и остроуменъ, но крайне не прилеженъ. Онъ способенъ только къ такимъ предметамъ, которые требуютъ малаго напряженія, а потому успѣхи его очень не велики, особенно по части логики.»

16

сады дворца, а для занятій свободный входъ въ довольно—богатую
библіотеку лицея.

Замѣчательно, что въ лицеѣ основныя черты характера Пуш-
кина развернулись очень скоро, какъ будто здѣсь предоставленъ имъ
былъ просторъ и сняты были съ нихъ досадныя помѣхи: съ одной
стороны обнаружилось довѣрчивое и любящее сердце, съ другой рас-
положеніе къ насмѣшкѣ и преслѣдованію непріязненныхъ личностей,
доводившее иногда многихъ до дѣтскаго отчаянія. Товарищи назы-
вали его франгузомъ, вѣроятно, за превосходное знаніе франгузскаго
языка, но эпитетъ этотъ скрывалъ также и нерасположеніе ихъ къ
живому и задорному мальчику, и выводилъ иногда самаго Пушкина
изъ терпѣнья. Только немногіе знали—andъ въ томъ числѣ Дельвигъ—
его душу, сильно расположенную къ пріязни и откровенности. Дель-
вигъ былъ идеалистъ въ жизни, если не въ сочиненіяхо. Онъ еще
въ лицеѣ побудилъ Пушкина заниматься нѣмецкой литературой и
читать германскихъ поэтовъ; но Пушкинъ, кажется, оставилъ своего
товарища на первыхъ попыткахъ ознакомиться съ Клопштовомъ.
Смутное предчувствіе жизни, неясная потребность существенности
держали его постоянно въ кругу франгузскихъ поэтовъ, съ кото-
рыми онъ знакомъ былъ хорошо. Тогда еще не только Пушкинъ, но
и почти никто у насъ не видалъ какъ была бѣдна эта поэзія чув-
ствомъ и истиной. Гораздо лучше этого питалъ раннія умственныя
наклонности Пушкина другой предметъ—исторія. Мы находимъ, по
единогласному свидѣтельству самихъ товарищей Пушкина, что, вмѣ-
стѣ съ франгузскою и отечественною словестностью, онъ преимуще-
ственно занимался исторіею, и между этими предметами дѣлилъ все
свое время и всѣ свои чтенія.

Такимъ-образомъ очень естественно, что Пушкинъ продолжалъ писать франгузскіе стихи и въ лицеѣ. У насъ есть цѣлое стихотворение его, писанное на заданную тему: jusqu'au plaisir de nous revoir.
Приводимъ два первые куплета этой пьесы, вызванной соревнованіемъ въ одномъ изъ Царскосельскихъ обществъ, гдѣ въ числѣ занятій были и литературныя состязанія.

Couplets.

Quand un poète en son extase
Vous lit son ode ou son bouquet,
Quand un conteur traine sa phrase,
Quand on écoute un perroquet,—

18

воспитанниковъ; — это были: Лицейскій мудрецъ, Для Удовольствія и Пользы, Неопытное Перо, П.лювы. ...

Вообще, наклонность къ литературѣ составляла характеристицескую черту лицейскаго воспитанія. Между прочимъ, воспитанники выдумали довольно замысловатую игру. Составивъ одинъ общій кружокъ, они обязывали каждого или разсказать повѣсть, или по крайней мѣрѣ начать ее. Въ послѣднемъ случаѣ, слѣдующій за разскащикомъ принималъ ее на томъ мѣстѣ, гдѣ она остановилась, другой развивалъ ее далѣе, третій вводилъ новыя подробности и такъ до окончанія, которое иногда не скоро являлось. Дельвигъ первенствовалъ на этой, такъ сказать, гимнастикѣ воображенія; его никогда нельзя было застать въ расплохъ: интриги, завязки и развязки были у него всегда готовы. Пушкѣнъ уступалъ ему въ способности придумывать на-скоро происшествія и часто прибѣгалъ къ хитрості. Помнятъ, что онъ разъ изложилъ изумленнымъ и восхищеннымъ своимъ слушателямъ исторію 12-ти спящихъ Дѣвъ, умолчавъ объ источникѣ, откуда почерпнулъ ее. Между-тѣмъ, при такомъ же слушаѣ, онъ еще въ грубыхъ чертахъ, разумѣется, передалъ и двѣ повѣсті, имъ самимъ придуманныя: Мятель и Выстрѣль, которые позднѣе явились въ повѣстяхъ Вѣлкина.

Въ бумагахъ Пушкина сохраняется драгоцѣнная записка, при надлежащая къ плану автобіографіи, какую замыслилъ онъ написать уже въ эпоху своей извѣстности и славы. Документъ этотъ, состоящій программу будущаго разсказа о самомъ себѣ, содержитъ и перечень всего сказаннаго нами и нѣсполько новыхъ дополнительныхъ подробностей, изъ которыхъ многія требуютъ поясненій, какихъ мы уже дать не можемъ. Для будущаго біографа Пушкина записка поэта—драгоцѣннѣйшій очеркъ, достойный развітия и тщательнаго изслѣдованія.

«Семья моего отца, его воспитаніе, французы—учителя: Вонт. ..., Mr. Martin. Отецъ и дядя въ гвардіи. Ихъ литературныя знакомства. Бабушка и ея мать—пхъ бѣдность. Иванъ Абрамовичъ. Свадьба отца. Смерть императрицы Екатерины—рожденіе Ольги. Отецъ выходитъ въ отставку и Єдетъ въ Москву. Рожденіе мое.

«Первыя впечатлѣнія. Юсуповъ садъ, землетрясеніе, няня. Отѣздъ матери въ деревню. Первыя непріятности—гувернантии. Рожденіе Льва. Непріятныя воспоминанія. Смерть Николая. Монфоръ, Русло, Кат. П. и Ан. Ив. Нестерпимое состояніе. Охота къ чтенію. Меня везутъ въ Петербургъ. Езупты. Тургеневъ. Лицей.

10

«1811, 1812, 1813.

«Дядя Василій Львовичъ. Дм. Дм., война съ Ан. Ник. Свѣтская жизнь. Лицей, открытіе. Куницынъ. Гр. Аракчеевъ. Начальники нашп. Мое положеніе. Чечневъ, Фроловъ.

«1814.

«Смерть Малиновскаго. Пріѣздъ Карамзина. Пріѣздъ матери, пріѣздъ отца, стихи etc. Мое тщеславіе. 15 лѣтъ.

«1815.

«Извѣстіе о взятіи Парижа. Экзаменъ, Державинъ.»

Никто не усомнится, что подъ рукой Пушкина программа эта могла бы развиться въ удивительную картину нравовъ и въ мастерское изображеніе лицъ и происшествій. Только послѣднюю часть ея—свою встрѣчу съ Державинымъ—разсказалъ намъ поэтъ, унеся все остальное съ собою. Если можно выбирать въ литературномъ дѣлѣ, которое, вѣроятно, было бы равно замѣчательно, то особенно достойно сожалѣнія, что первыя впечатлѣнія молодости нашего по-этя—Юсуповъ садъ, Землетрясеніе, Няня,—потеряны навсегда для читателей ¹).

Вслѣдъ за этимъ прилагаемъ второй документъ, но это уже отры-вокъ изъ подлинныхъ занисокъ Пушкина, веденныхъ имъ во время пребыванія своего въ лицѣ. Онъ принадлежитъ, по всѣ признакамъ, къ 1815 году и писанъ еще юношескимъ почеркомъ Александра

¹) Немногіе помнятъ теперь землетрясеніе, бывшее въ Москвѣ въ 1802 году. Вотъ начало статьи, помѣщенной тогда въ Вѣстникъ Европы, изд. Н. М. Кара-размина (Вѣс. Евр. 1802, часть VI., № 21, стр. 69. Москва). «14 октября, въ исходѣ втораго часа по полудни, мы чувствовали легкое землетрясеніе, которое продолжалось секундъ двадцать и состояло въ двухъ ударахъ или движеніяхъ. Оно шло отъ востока къ западу, и въ нѣкоторыхъ частяхъ города было силь-нѣе, нежели въ другихъ: напримѣръ ( сколько можно судить по разсказамъ) на Трубѣ, Рожественѣ и за Яузою. Оно не сдѣлало ни малѣйшаго вреда и не оста-вило никакихъ слѣдовъ, комрѣ того, что въ стѣнѣ одного погреба (въ городской части) оказались трещины, а въ другомъ отверстіе въ землѣ, на аршинъ въ окружности... Удары были чувствительны въ высокихъ домахъ; почти во всѣхъ качались люстры, въ иныхъ столы и стулья. Многіе люди, не вѣря гла-замъ, вообразили, что у нихъ кружится голова. Работники, бывшіе на Спасской башнѣ, увѣряютъ, что стѣны ея тряслися. Тѣ, которые шли по улицѣ или ѣхали, ничего не чувствовали, и большая часть жителей только на другой день узнала, что въ Москвѣ было землетрясеніе. ...» А. С. Пушкинъ былъ еще очень молодъ въ то время, не болѣе трехъ съ половиною лѣтъ. Со всѣмъ тѣмъ любопытно би-ло бы видѣть Пушкинское изложеніе, вѣроятно, наниныхъ разсказовъ о необыкно-венномъ феноменѣ.

20

Сергѣевича, на синей бумагѣ въ четверку. Около тридцатыхъ го-
довъ, Александръ Сергѣевичъ произвелъ нѣчто въ родѣ ауто-да-фе,
изъ всѣхъ липцейскихъ писемъ и записокъ, какія только могъ найти
подъ рукою. Нашъ отрывокъ упѣлѣлъ, вѣроятно, потому, что зате-
рялся въ его тетрадяхъ. Самый поверхностный разборъ укажетъ.
сколько еще въ немъ заключено любопытныхъ данныхъ, освѣщаю-
щихъ лице поэта въ ту эпоху, которая больше другихъ отошла въ
тѣнь и мракъ прошедшаго.

Лицейскія записки Пушкина открываются второй половиной анек-
дота, который былъ впослѣдствіи разсказанъ Пушкинымъ иначе, но
здѣсь анекдотъ сопровождается еще замѣчательной припиской.

«.... большой грузинскій носъ, а партизанъ почти вовсе былъ
безъ носу. Д* является къ Б—ену: «Князь Б—онъ, говоритъ, при-
слалъ меня доложить вашему высокопревосходительству, что не-
пріятель у насъ на носу...». — «На чьемъ носу, Д. В.? отвѣчаетъ ге-
нералъ, ежели на вашемъ, такъ онъ ужъ близко, если же на носу
князя Б—она, то мы успѣемъ еще отобѣдать».

«Жуковскій даритъ минь свои стихотворенія.»

Такимъ образомъ Жуковскій еще въ 1815 году обратилъ вни-
маніе и поощрительный взглядъ свой на юнаго поэта. Далѣе слѣ-
дуютъ строки:

«8 ноября.

«Ш—овъ и г-жа Б—на увѣнчали недавно кн. Шаховскаго лавро-
вымъ вѣнкомъ. . .»

Отсюда начинается посланіе къ извѣстному драматическому пи-
сателю нашему, которое не приводимъ и за слабостію стиховъ и
за рѣзкость нѣкоторыхъ упрековъ ¹). Поводомъ къ негодованію
Пушкина и многихъ другихъ на кн. Шаховскаго были его комедіи:
«Липецкія воды» и «Новый Стернъ», гдѣ въ первой видѣли пародію
на баллады Жуковскаго, а во второй—на сантиментальность Ка-

1) Вотъ нѣсколько выписокъ:

«Вчера, въ торжественномъ вѣнчаньи
Творца Затѣй,
Мы зрѣли полное собранье
Беспды всей.
Хвала, хвала тебя о Ш—ой!

* *

« Онъ злой Карамзина гонитель,
Гроза Валладъ,

21

рамзина. Эпитетъ «Записнаго гонителя талантовъ» данъ былъ кн.
Шаховскому, какъ за эти пьесы, такъ еще и по неоправданному по-
дозрѣнію въ недоброжелательствѣ къ успѣхамъ Озерова. Теперь не-
сомнѣнно, что все это было дѣломъ увеченія, за которымъ слѣпо
шелъ и Пушкинъ; но надо сказать, что онъ первый и отсталъ отъ
толпы, какъ скоро увидимъ. Молодой сатирикъ обращается, одна-
кожъ, отъ стиховъ къ критическому разбору самихъ произведеній
даровитаго писателя. Это первый примѣръ литературнаго сужденія
въ Пушкинѣ, а потому выписываемъ его:

«Мои мысли о Шаховскомъ.

«Шах—никогда не хотѣлъ учиться своему искусству и сталъ по-
средственный стихотворецъ. Шах—не имѣетъ большаго вкуса: онъ
кудой писатель. Что же онъ такой? Не глупый человѣкъ, который,
замѣчая все смѣшное или замысловатое въ обществахъ, пришедъ
домой, все записываетъ и потомъ, какъ ни попало, велеиваетъ въ
свои комедіи.»

Особенно замѣчательно слѣдующее мѣсто въ запискахъ:

«10 декабря.

«Вчера написалъ я третью главу: Фатама, или разумъ человѣ-
скій, читалъ ее С. С. и вечеромъ съ товарищами тушилъ свѣчки и
лампы въ залѣ. Прекрасное занятіе для философія! Поутру читалъ
жизнь Вольтера.»

«Началъ я комедію—не знаю кончу ли ее. Третьяго дня хотѣлъ
я написать иroческую поэму: Игорь и Ольга.

«Лѣтомъ напишу я Картину Царского Села.

1. Картинна сада.

2. Дворецъ. День въ Ц. С.

3. Утреннее гульнье.

4. Полуденное гулянье.

5. Вечернее гулянье.

6. Жители Царскаго Села.

Въ Бестѣ бодрый усыпитель,
Хлыстову братъ,
И врагъ талантовъ записной
Хвала, хвала тебя о Ш—ой! и проч.

Здѣбъ уже является враждебное отношение молодыхъ писателей тогдашняго времени къ литературному обществу, известному подъ названіемъ: «Бесѣны лю-биţелей русскаго слова», о чемъ будетъ еще сказано въ продолженіи нашего труда подробнѣе.

22

«Вотъ главные предметы вседневныхъ моихъ записокъ, — но это еще будущее.»

Эти главные предметы записокъ обнаруживаютъ постоянное стремленіе къ литературной дѣятельности въ молодомъ ученикѣ. Нѣкоторые изъ его товарищей еще помнятъ содержаніе романа: «Фатама», написаннаго по образцу сказокъ Вольтера. Дѣло въ немъ шло о двухъ старикахъ, молившихъ небо даровать имъ сына, жизнь котораго была бы исполнена всѣхъ возможныхъ благъ. Добрая фея возвѣщаетъ имъ, что у нихъ родится сынъ, которыйъ въ самый день рожденія достигнетъ возмужалости, и вслѣдъ за этимъ, почестей богатства и славы. Старикъ радуются, но фея полагаетъ условіе, говоря, что естественный порядокъ вещей можетъ быть нарушенъ, но не уничтоженъ совершенно: волшебный сынъ пхъ съ годами будетъ терять свои блага и нисходить къ прежнему своему состоянію, переживая вмѣстѣ съ тѣмъ года юношества, отрочества и младенчества до-тѣхъ-поръ, пока снова очутится въ рукахъ ихъ безпомощнымъ ребенкомъ. Моральная сторона сказки состояла въ томъ, что измѣненіе натурального хода вещей никогда не можетъ быть къ лучшему. О комедіи Пушкина, вскорѣ уничтоженной, и о героической поэмѣ почти ничего не могли мы собрать'), но картпна Царскаго Села могла служить продолженіемъ другой пьесы: *Воспоминанія въ Царскомъ Сель*, которая была въ 1815 году прочитана на публичномъ экзаменѣ лицея въ присутствіи Державина, и породила сцену, такъ живо разсказанную впослѣдствіи самимъ Пушкинымъ. Не мѣшаетъ прибавить, что отецъ нашегоъ поэта дополнилъ ее еще одной чертой. Послѣ экзаменена былъ торжественный обѣдъ у г. министра народнаго просвѣщенія, графа А. К. Разумовскаго, на которыйъ вісхѣй Львовичъ получилъ приглашеніе. Державинъ находился тутъ же. За обѣдомъ графъ Алексей Крилловичъ, обращаясь къ Пушкину, замѣтилъ: «Я бы желалъ однакоже образовать сына вашегоъ къ прозѣ». «Оставьте его поэтомъ!» пророчески п съ необыкновеннымъ жаромъ возразилъ Державинъ.

1) Есть положительное названіе, что В. А. Жуковскій, въ то же самое время, намѣревался написать поэму или стихотвореніе: *Ольга*, наподобіе Вальтера-Скоттовой поэмъ: Дѣва Озера. Въ легендѣ объ Ольгѣ также говорится, что она первоначально была перевозящей. Бунтъ Вадима въ Новгородѣ долженъ былъ составлять эпизодъ въ поэмѣ, но В. А. Жуковскій оставилъ намѣреніе безъ исполненія. Не передаль ли онъ плана стихотворенія молодому своему пріятелю, начинавшему обращать тогда его вниманіе на себя? Мы знаемъ, что еще въ 1821 г. Пушкинъ думалъ о сѣверной поэмѣ: *Вадимъ*, и бросилъ ее послѣ нѣ-сколькихъ попытокъ.

24

«Какъ она мила была! какъ черное платье пристало къ милой Б....

«Я былъ щастливъ 5 минутъ!»

Лицейскія элегіи Пушкина: *Мъсяць, Окно, Сну* и проч., оставили намъ еще другое напоминовеніе о всѣхъ волненіяхъ воображаемой страсти, которая была только едва-мерцающей зарей сердечнаго чувства, такъ сильно развитаго впослѣдствіи у Пушкина; но онъ вспомнилъ объ ней позднѣе съ умиленіемъ. Прибавимъ, что онъ совершенно забылъ впечатлѣнія, высказанныя имъ въ стихотвореніяхъ: *Къ Наташѣ, Къ молодой актрисѣ и проч., которые связывались съ домашнимъ театромъ одного изъ жителей Царскаго Села, и сберегъ въ памяти навсегда только одно: впечатлѣніе чистой, дѣтской красоты, случайно встрѣченной имъ въ годину ученической жизни...*

Наконецъ, заключаемъ разборъ лицейскихъ записокъ выпиской цѣлаго портрета. Это первый полный опытъ Пушкина въ созданіи лица, характера—первое чисто литературное его произведеніе. Поягаемъ, что эти качества сообщатъ ему особенную занимательность.

«17.

«Вчера провелъ я вечеръ съ Ик.

«Хотите ли вы видѣть страннаго человѣка, чудака,— посмотрите на на Ик. Поступки его—поступки сумасшедшаго; вы входите въ его комнату: видите высокаго, худаго человѣка, въ черномъ сюртукѣ, съ шеей, окутанной чернымъ, изорваннымъ платкомъ. Лице блѣдное, волосы не острижены, не разчесаны; онъ стоитъ задумавшись, кула-комъ нюхаетъ табакъ изъ коробочки—онъ дико смотритъ на васъ Вы ему близкой знакомый, вы ему родственникъ или другъ—онъ васъ не узнаетъ. Вы подходите, зовете его по имени, говорите свое имя, онъ вскрикиваетъ, кидается на шею, пѣлуетъ, жметъ руку, хо-хочетъ задушевнымъ голосомъ, кланяется, садится, начинаетъ рѣчь, не доканчиваетъ, третъ себѣ лобъ, ерошитъ голову, вздыхаетъ. Ше-редъ нимъ карафинъ воды; онъ наливаетъ стаканъ и пьетъ, нали-ваетъ другой, третій, четвертый—спрашиваетъ еще воды и еще пьетъ, говоритъ о своемъ бѣдномъ положеніи. Онъ не имѣетъ ни де-негъ, ни мѣста, ни покровительства; ходить пѣшкомъ изъ П—га въ Ц. С., чтобы освѣдомиться о какомъ-то мѣстѣ, которое обещалъ ему какой-то шарлатанъ. Онъ бѣденъ, гордъ и дерзокъ; разсыпается въ благодареньяхъ за ничтожную услугу или простую учтивость, небла-годаренъ и даже сердится за благодѣянье, ему оказанное,— легко-мысленъ до чрезвычайности, мнителенъ, чувствителенъ, честолюбивъ.

25

Ик. имѣетъ дарованія, пишетъ изрядно стихи и любить поэзію.—
Вы читаете ему свою пьесу—на-отрѣзъ говоритъ онъ: такое-то мѣ-
сто глупо, безъ смысла, низко;—за то за самые посредственные стихи
кидается вамъ на шею и называетъ васъ геніемъ. Иногда онъ учтивъ
до безконечности, въ другое время грубъ нестерпимо. Его любить
иногда, смѣшить онъ часто, а жалокъ почти всегда.»

Здѣсь кончаются записки Пушкина, и мы теперь же переходимъ
къ подробному разбору такъ называемыхъ лицейскихъ его стихотво-
реній, которые составляютъ довольно многочисленную семью, заслу-
живающую вниманіе по многимъ обстоятельствамъ. Не говоря уже
объ интересѣ, который связывается даже съ незрѣлыми произведе-
ніями истиннаго художника, они способствуютъ еще къ уразумѣнію
нравственной его физіогноміи въ извѣстную эпоху жизни. За неимѣ-
ніемъ ближайшихъ свѣдѣній, погибающихъ вмѣстѣ съ людьми и
даже прежде людей,—эти данные имѣютъ сами по себѣ не мало-
важное достоинство.

Первыми русскими стихотвереніями Пушкина, написанными въ ли-
цеѣ, должны считаться его Посланіе къ сестрѣ, не бывшее въ печа-
ти, и слѣдующія стихотворенія, помѣщенныя въ Вѣстникѣ Европы
1814 года, издававшемся Владиміромъ Васильевичемъ Издайловымъ:
1) Къ другу стихотвору, 2) Кольна, 3) Венеръ отъ Лаисы, при по-
священіи ей зеркала, 4) Опытность и 5) Блаженство. За указаніе
этихъ стихотвореній мы обязаны глубокою благодарностію, вмѣстѣ
съ читателями нашими, барону М. А. Корфу, сообщившему намъ те-
традь стихотвореній, гдѣ собраны лицейскія произведенія его быв-
шихъ товарищей. Безъ нея, можетъ быть, никогда бы и нельзя было
съ надлежащей достовѣрностью разъяснить вопросъ о первыхъ про-
изведеніяхъ Пушкина. Послѣднія два изъ приведенныхъ стихотво-
реній очень любопытны, какъ раннее подражаніе Батюшкову ¹). Къ

¹) Первымъ напечатаннымъ стихотвореніемъ Пушкина было посланіе къ Другу-Стихотворцу, Вѣстникъ Европы 1814, № 13, подпись Александръ Н. К. ш. п. Извѣстный библіографъ нашъ С. Д. Полторацкій соаетъ даже подробности о дни появленія перваго произведения Пушкина въ печати. Вотъ слова, извлеченныя изъ тетрадей его, наполненныхъ любопытными замѣтками и свѣдѣніями.

«Сколько мнѣ извѣстно, говоритъ онъ, это (къ Другу-Стихотворцу) первое напечатанное стихотвореніе Пушкина. Оно появилось въ свѣтѣ въ субботу, 4 июля 1814 года, потому что 13 внижка Вѣстника Европы, въ которой оно напечатано, вышла въ свѣтѣ и раздавалась подписчикамъ въ этотъ день, что видно изъ Московскихъ Вѣдомостей (№ 53, суббота, 4 июля 1814, стр. 1320, столбецъ 2-й). Издайловъ (Владиміръ Васильевичъ), издававшій въ 1814 году Вѣстникъ

26

1814 году принадлежать также стихотворенія: Красавиць, которая нюхала табак; Пируюшіе друзья, пьеса Путетественнику, настоящее заглавіе которой было: Къ Н. Г. Л—ву, романсь: Подъ вечерю осенью ненастной—п можетъ быть Посланіе къ Батюшкову (філо-софъ ръзвый и піитъ).

Ранѣе этихъ первыхъ опытовъ трудно, кажется, сыскать что-либо. По указанію кн. Вяземскаго, стихотвореніе: На смерть Кутузова (Отечество въ слезахъ познало вѣсть ужасну), приписанное однимъ журналомъ Александру Пушкину и помѣщенное въ Вѣстникѣ Европы 1813 года, принадлежить родственнику нашегоъ поэта, Алексѣю Михайловичу Пушкину.

Въ 1815 году дѣятельность молодаго поэта расширяется. Кромѣ двухъ пьесъ: Наполеонъ на Эльбѣ, помѣщенной въ Сынѣ Отечества на 1815 годъ (№ XXV и XXVI), и На возвраценіе императора Александра изъ Парижа, напечатанной въ Трудахъ Общества Юбпителей Россійской Словесности при Императорскомъ Московскомъ Унпверспитетѣ 1817 г. (часть ІХ), уже 18 пьесъ Пушкина является въ «Россійскомъ Музеумѣ илъ Курналѣ Европейскихъ Новостей на 1815 годъ,» изданія того же В. В. Измайлова, который былъ воспріемникомъ первыхъ пропизденій почти всѣхъ лицейскихъ поэтовъ. Дельвигъ помѣстилъ въ обоихъ его журналахъ (1814 и 1815 годовъ) до 15 пьесъ. П.Л.lichевскій 9 п проч. Должно замѣтить, что А. Д. И.lichевскій свои эпиграммами и шутками, передѣланными съ французскаго, пользовался у товарпщей высокимъ уваженіемъ, какъ авторъ, п оспаривалъ у Пушкина честь первенства до тѣхъ поръ, пока Державинъ свои одобреніемъ не рѣшилъ, кому отдать пренімущество.

Изъ 18 пьесъ Пушкина, помѣщенныхъ въ «Россійскомъ Музеумѣ»,

Европы, получіе это стихотвореніе еще въ апрѣлѣ мѣсяцѣ, но не хотѣлъ его печатать, не узнавъ прежде имени сочинителя.

Это видно изъ слѣдующаго объясненія, напечатаннаго въ 8-мъ № Вѣстника Европы 1814, часть 74, стр. 324.

Отъ издателя:

Просимъ сочинителя присланной въ Вѣстникъ Европы пьесы, подъ названіемъ Къ Другу-Стихотворцу, какъ всѣхъ другихъ сочинителей, объявить намъ свое имя, по бо мы поставили себѣ закономъ не печатать тѣхъ сочиненій, которыхъ авторы не сообщили намъ своего имени и адреса. Но смѣемъ увѣрить, что мы не употребимъ во зло право издателя и не откроемъ тайны имени, когда автору угодно скрить его отъ публики.

27

только 9 вошли въ посмертное изданіе его сочиненій (1838—41 г.), а 9 выпущены. Подписаны они были въ журналѣ разными цифрами, буквами и анаграмой, что все указано въ пришчаніяхъ нашихъ къ стихотвореніямъ, нынѣ вполнѣ собраннымъ.

Далѣе, въ «Трудахъ Общества Любителей Россійской Словесности при Им. Моск. Университетѣ» 1818 года, часть Х, помѣщены были двѣ пьесы Пушкина, написанныя имъ одна въ 1815 году, а другая въ 1817: 1) *Везвпріе* (1817), 2) *Гробница Анакреона* (1815), а въ журналѣ П. Корсакова «Сѣверный Наблюдатель 1817 года» 5 слѣдующихъ: 1) *Пъвецъ* (1816), 2) *Къ ней (Эльвина, милый другъ. 1816)*, 3) *Посланіе къ Лидѣ (Тебъ, наперсница Венеры. 1816)*, 4) *Пробужденіе (Мечты, мечты. 1816)*, 5) *Эпиграмма (Покойникъ Клитъ. 1816)*.

Изъ нихъ только *Посланіе къ.Лидѣ* пропущено было посмертнымъ изданіемъ сочиненій Пушкина 1838—41 г.

Къ лицейскимъ же (въ точномъ смыслѣ слова), должна принадлежать и пьеса: *Разлука*, напечатанная въ «Невскопъ Зрителѣ» 1820 года (часть II) подъ заглавіемъ *К—у*, и пять пьесъ, напечатанныхъ въ Альманахѣ: «Памятникъ Отечественныхъ Музъ на 1827», именно: *Романъ* (1814), *Желаніе* (1816), *Фавнъ* и *Пастушка* (1816), *Заздравный Кубокъ* (1816). *Къ Живописцу* (1815), и наконецъ семнадцать, впервые помѣщенныхъ въ изданіи стихотвореній Пушкина 1826, именно: *Друзьямъ* (1816), *Амуръ* и *Гименей* (1816), *Роза* (1816), *Ш—ову* (1816), *Пушкину* (1817), *Дельвигу* (1817), *Къ * (Не спрашивай за чѣмъ унылой думой. 1817)*, *Торжество Вакха* и 9 мелкихъ пьесъ (эпиграммъ и надписей).

Всего же напечатанныхъ при жизни поэта лицейскихъ стихотвореній, если включить сюда и *Посланіе къ Каверину* (Московскій Вѣстникъ 1828. № XVII), считаемъ мы пятдесятъ шесть, между тѣмъ какъ полное число произведеній, обозначаемыхъ «Лицейскими» и собранныхъ въ настоящемъ изданіи, восходитъ до 120, да и то еще нельзя ручаться, чтобъ тутъ не было пропусковъ.

Лицейскія стихотворенія не могутъ быть ограничены іюнемъ мѣсяцемъ 1817 года, т. е. мѣсяцемъ выпуска воспитанниковъ, потому что одинаковый тонъ, сходство стиха и направленія, связываютъ съ нимп неразрывно и произведенія нашегоъ поэта второй половины того же самаго года. Вотъ почему, какъ въ нашемъ изданіи, такъ и при исчисленіи его произведеній, мы отнесли къ «Лицейскимъ» всѣ пьесы до 1818, и только съ этого года начинаемъ другой отдѣлъ. Правда, названіе становится не совѣтѣ точно, но будучи принято, по общему

28

соглашенію, для обозначенія духа извѣстной цѣпи произведеній, оно не теряетъ своей вѣрности и въ настоящемъ случаѣ. Пушкинъ сдѣлался весьма строгъ къ грѣхамъ отрочества, какъ онъ называлъ стихи своей молодости. Изъ всей кипы ихъ (120), онъ выбралъ въ 1826 году, для перваго собранія своихъ стихотвореній, только 14 значительныхъ пьесъ: (Пробужденіе, Друзьямъ, Гробъ Анакреона, Торжество Вакха, Пьвецъ, Амуръ и Гименей, Разлука, Лицинію, П—ну, Ш—ву, Дельвигу, Роза, Старику, Къ *) и 9 эпиграммъ и надписей; всего 23 пьесы. Большая часть ихъ была еще, въ добровокъ, вся пересмотрѣна и исправлена противъ прежнихъ редакцій и рукописей, такъ что врядъ ли можетъ и дать настоящую идею о лицейскихъ произведеніяхъ. Мы имѣли случай видѣть тетрадь, съ которой печаталось это собраніе стихотвореній: тамъ девять пьесъ, уже одобренныя ценсоромъ, зачеркнуты рукою самого автора. Нѣкоторыя изъ нихъ, какъ-то: Наъздникъ, Уныніе, Романсъ, попали въ посмертное изданіе его стихотвореній 1838—41 г., въ отдѣлѣ лицейскихъ произведеній, однако же совсѣмъ въ другомъ впѣдѣ, нежели въ тетради, о которой говоримъ. Причина ясна: изданіе это въ дополнительномъ 9-мъ томѣ своемъ печатало всѣ лицейскія стихотворенія или съ черновыхъ рукописей Пушкина, или съ грубыхъ снимковъ,—что еще хуже. Самъ Пушкинъ печаталъ ихъ уже въ обдѣланномъ видѣ. Причина эта понудила насъ, въ настоящемъ изданіи, подвергнуть всѣ лицейскія стихотворенія тщательной провѣркѣ и показать въ примѣчаніяхъ разницу между испорченнымъ спискомъ и настоящимъ текстомъ, гдѣ это возможно, а гдѣ нѣтъ—то сберечь поправки, сохранившіяся въ черновыхъ рукописяхъ на стихотвореніяхъ Пушкина, который одно время (1817 г.) хотѣлъ привести ихъ въ порядокъ, какъ свидѣтельствуютъ надписи его на многихъ пьесахъ: передълать, не надо, переписать ¹).

¹) Книжка: «Стихотворенія Александра Пушкина. 1826 г. С.-Пб. Типографія Департамента Народнаго Просвѣщенія, страницъ ХІ, и 192* весьма любопытна. Она издана была, когда самъ поэтъ находился въ деревѣ своей, Михайловскомъ, послѣ службы въ Кишеневѣ и Одессѣ, снабжена эпиграфомъ изъ Проперція и небольшимъ вступленіемъ, отъ имени издателей, которое выписываемъ:

«Собранныя здѣсь стихотворенія не составляютъ полнаго изданія всѣхъ сочиненій А. С. Пушкина. Его поэмы помѣщены будутъ современемъ, въ особенной книжкѣ. Мы теперь предлагаемъ только то, что не могло войти въ собраніе собственно-называемыхъ поэмъ.

«Въ короткое время авторъ нашъ успѣлъ соединить голоса читателей въ пользу своихъ поэтическихъ дарованій. Мы считаемъ себя вправѣ ожидать особенаго

29

Та же самая строгость выбора присутствовала и при вторичномъ
изданіи стихотвореній его въ 1829 году въ двухъ томахъ. Въ немъ
повторены только лицейскія стихотворенія изданія 1826 г., и не
прибавлено къ нимъ ни одной новой пьесы изъ этого времени. Все
это показываетъ значительную осторожность Пушкина въ отношеніи
первыхъ своихъ произведеній. Онъ даже отказывался отъ нѣкоторыхъ
изъ нихъ. Такъ въ Альманахъ Б. М. Өедорова: «Памятникъ Отече-
ственныхъ Музъ на 1827» напечатано было, съ согласія самаго автора,
нѣсколько лицейскихъ его опытовъ. Между ними находился Романъ
(Подъ вечеръ осенью ненастной), о которомъ Пушкинъ совершенно
забылъ, хотя и вписалъ его въ тетрадь, пригогвенную для печати
стихотвореній его въ 1826. Въ 1830 году онъ уже не признавалъ
этого стихотворенія своимъ, говоря: «По крайней мѣрѣ не долженъ я
отвѣчать за чужія проказы ¹)». Мы знаемъ также, что онъ глубоко
былъ оскорбленъ, когда, по возвращеніи въ Петербургъ изъ путе-
шествія въ Арзрумъ, въ 1829 году, нашелъ въ Альманахъ: «Сѣверная

вниманія и снисхожденія публики къ нынѣшнему изданію его стихотвореній. Лю-
бопытно, даже поучительно будетъ для занимающихся словесностію, сравнить
четырнадцати-лѣтнаго Пушкина съ авторомъ Руслана и Людмилы и другихъ по-
эмъ. Мы желаемъ, чтобы на собраніе наше смотрѣли, какъ на исторію поэти-
ческихъ его досуговъ въ первое десятилѣтіе авторской жизни.

«Многія изъ сихъ стихотвореній напечатаны были прежде въ періодическихъ
изданіяхъ. Иные, можетъ быть, нами и пропущены. При всемъ томъ, это пер-
вое, въ нѣкоторомъ порядкѣ, собраніе небольшихъ стихотвореній такого автора,
котораго всѣ читаютъ съ удовольствіемъ. Какъ издатели, мы передъ нимъ и пе-
редъ публикою извиняемся особенно въ томъ, что, по недосмотрѣнію корректора,
остались въ нашей книжкѣ значительныя типографическія ошибки.»

Слѣдуя своему правилу, издатели раздѣлили стихотворенія по родамъ, но къ
каждой пьесѣ приложили годъ ея сочиненія, чѣмъ значительно облегчили хро-
нологическое распредѣленіе пьесъ, которое нами принято за основаніе изданія.
Второе изданіе стихотвореній Пушкина (Стихотворенія Александра Пушкина 2
части. 1829 г. С.-Пб., въ типографіи Департамента Народнаго Просвѣщенія, стр.
224, 176. Вмѣсто цензурнаго одобренія, на обѣхъ частяхъ: «съ дозволенія Пра-
вительства») уже совсемъ откинуло методу разбора пьесы по содержанію и слѣ-
довало одному чисто хропологическому порядку, что повторлется и въ настоя-
щемъ, предлагаемомъ публикѣ изданіи. Кстати мы увидимъ позднѣе, что преди-
словіе къ первому изданію 1826, которое приведено выше, было написано по
плану и указанію самаго Пушкина.

¹) Тоже самое повторилось и въ отношеніи пьесы: Фавнъ и Пастушка, напе-
чатанной въ томъ же альманахъ. Мы находимъ въ Сѣверныхъ Цвѣтахъ на 1829
годъ, въ статьѣ: «Обзоръ Россійской Словесности за 1828 г.» слѣдующія слова,
въ видѣ упрека. «Такъ еще зъ Памятникъ Музъ на 1827 годъ напечатаны были
отрывки изъ стихотворенія Пушкина: Фавнъ и Пастушка, стихотворенія, отъ

30

«Вѣзда», г. Миханла Бестужева-Рюмина (а не Марлинскаго, какъ напечатано, по странной ошибкѣ, въ смѣси посмертнаго изданія), 7 своихъ лицейскихъ стихотвореній, напечатанныхъ безъ спроса и дозволенія. Издатель альманаха поставилъ подъ ними буквы Ап. и почелѣ еще за нужное, въ предисловіи, сдѣлать оговорку: «Издатель, благодаря г. Ап., доставившаго къ нему тринадцать пьесъ ¹) (изъ которыхъ нѣсколько помѣщены въ сей книжкѣ), должнымъ находить просить гг. Неизвѣстныхъ объ объявленіи впредь именъ своихъ издателю, ибо если они желаютъ скрыть ихъ отъ публики, то въ семъ отношеніи совершенно могутъ быть увѣрены въ скромности издателя, а сему послѣднему необходимо должны быть извѣстны имена особъ, доставляющихъ къ нему для напечатанія свои пьесы». Подъ буквами Ап. издатель видимо подразумѣвалъ Пушкина, и поэтъ, раздосадованный столько же нарушеніемъ своей собственности, сколько и неблаговиднымъ изъясненіемъ издателя, хотѣлъ даже обратиться къ посредничеству ближайшаго начальства, но огранчился только замѣткой въ своихъ запискахъ 1830 года: «Г. Бестужевъ, въ предисловіи какого-то альманаха, благодаритъ какого-то г. Ап. за доставленіе стихотвореній, объявляя, что не всѣ удостоились печатанія.... Г. Ап. не имѣлъ никакого права располагать моими стихамъ, поправлять ихъ по своему и отсылать ихъ въ альманахъ Г. Б., вмѣстѣ съ собственными произведеніями и проч. Вообще, обнародованіе того, что онъ самъ считалъ недостойнымъ извѣстности, приводило его въ немалый гнѣвъ, какъ увидимъ впослѣдствіи еще нѣсколько примѣцовъ. Теперь же, когда слава его упрочена и первыя упражненія въ поэзіи не могутъ бросить на нее ни малѣйшей тѣни, возможно-полное собраніе лицейскихъ стихотвореній должно служить весьма поучительнымъ вступленіемъ къ исторіи литературной дѣятельности Пушкина вообще и отчасти необходимымъ къ ней поясненіемъ.

Всѣмъ извѣстно, что первые опыты Пушкина возбудили толки и раннія надежды современниковъ. Г. Макаровъ въ статьѣ: «О дѣтахъ Пушкина» (Современникъ 1843, № 3), собралъ весьма любопытныя свидѣтельства о мнѣніяхъ по этому поводу, ходившихъ въ

котораго поэтъ нашъ самъ отказывается и поручилъ намъ засвидѣтельствовать сіе передъ публикой. Обзоръ подписанъ О. Сомовымъ. Но стихотвореніе сбережено тетрадью барона М. А. Корфа, о которой мы говорили, и такимъ образомъ принадлежность его Пушкину несомнѣнна.

¹) Въ Альманахъ было всего 7 пьесъ Пушкина: это тоже уловка издателя альманаха для затемненія дѣла.

31

обществѣ. «Кто не помнитъ тамъ (въ Россійскомъ Музеумѣ), говорить онъ: Воспоминанія въ Царскомъ Сель, Посланіе къ Батюгпкову, Нѣ *** и проч. Тутъ свѣтились дарованія Пушкина ясно и проч.» Тутъ уже знаменитый Дмитріевъ, сравнивая ихъ съ обыкновеннымъ родомъ поэзіи, господствовавшей у насъ, говорилъ: «Классическая такта пъ въ стихахъ и въ прозвѣ лпшаетъ насъ многаго хорошаго; мы какъ-то не смѣемъ не придерживаться къ краткому руководству къ Ораторіи Россійстѣй!» Василій Львовпчъ Пушкинъ, долго не соглашавшийся признать поэтпческій таланть въ племянникѣ, радовался однакожѣ, что «Алескандровы стихи не пахнутъ латынью и не посять на себѣ ни одного пятнышка семинарскаго». Необычайную прозорпвость оказалъ другой пѣвецъ, графъ Д. И. Хвостовъ. Въ раннихъ опытахъ Пушкина онъ почуствовалъ персломъ классицизму. Вострогъ Державина при слушаніи строфъ изъ Воспоминанія въ Царскомъ Сель уже извѣстенъ.

Всѣ похвалы эти пмѣли основаніе. Тѣмъ людямъ, которые застанели Пушкина въ полномъ могуществѣ его творческой дѣятельности, трудно и представить себѣ надежды и степень удовольствія, какія возбуждены были въ публикѣ его первыми опытами; но внимательное чтеніе ихъ и особенно сравненіе съ тѣмъ, что дѣлалось вокругъ, достаточно объясняютъ причину ихъ успѣха. Стихъ Пушкина, уже подготовленный Жуковскимъ и Батюшковымъ, былъ въ то время еще очень неправиленъ, очень небреженъ, но лился изъ-подъ пера автора, повидимому, безъ малѣйшаго труда, хотя, какъ вскорѣ увидимъ, отдѣлка пьесъ стоила ему немалыхъ усилий. Казалось, языкъ поэзіи былъ его природный языкъ, данный ему вмѣстѣ съ жизнію. Самъ Пушкинъ какъ будто вѣрилъ въ эту мысль, и въ превосходномъ стихотвореніи, вновь отысканномъ, могъ по справедливости сказать про свою Музу:

> Ты, дѣтскую качая колыбель,
> Мой юный умъ напѣвами плѣнила
> П межъ пеленъ оставила свирѣль,
> Которую сала заворожила!

Часто посреди простыхъ ученическихъ упражненій, стихотворныхъ нецеремонныхъ бесѣдъ съ друзьями, пъ въ подражаніяхъ Державину, Карамзину и Жуковскому — неожиданно встрѣчаешься у Пушкина съ оригинальными образами, съ приемами, уже предвѣщающими позднѣйшую эпоху его развитія. Такъ въ стихотвореніи

33

Вѣрь мнѣ: узниковъ могилы
Тамъ объемлетъ вѣчный сонъ,
Имъ не милъ ужъ голосъ милый,
Не прискорбенъ скорбіи стонъ.
Не для нихъ весенны розы,
Сладость утра, шумъ пировъ,
Откровенной дружбы слезы
И любоницъ робкій зовъ.

При нѣкоторомъ стараніи, можно было бы увеличить число та-
кихъ примѣровъ, но и этихъ достаточно для оправданія нашей
мысли. Лицейскія стихотворенія полны намековъ, бѣгlichenъ линій,
тѣней, которые впослѣдстіи самимъ Пушкинымъ обращены въ ясные,
полные и живые образы. Очень многія изъ этихъ раннихъ замѣ-
токъ, совершенно преображенныхъ поэтомъ въ эпоху его самобыт-
наго развитія, нашли себѣ мѣсто въ разныхъ его произведеніяхъ.
Лицейскія стихотворенія походять на памятную книжку, гдѣ запи-
сано многое слишкомъ коротко и бѣгло, многое слишкомъ пространно
и слабо. Пушкинъ нерѣдко черпалъ матеріалы изъ своего стараго
запаса, чему нѣсколько примѣровъ собрано нами въ примѣчаніяхъ
къ его лирическимъ пьесамъ.

Основный характер юношеской поэзіи Пушкина составляет ве-
селый взглядъ на жизнь и стремленіе къ беззаботному наслажденію
ею, что и доставило ей успѣхъ въ публикѣ и между товарищами.
Если разобрать стихотворенія трехъ годовъ, съ 1815 по 1818, по от-
дѣлить отъ нихъ подражанія Пушкина всѣмъ предшественникамъ —
Державину, Карамзину и Жуковскому, — остается еще большой от-
дѣлъ легкихъ, игривыхъ посланій, застольныхъ, вакхическихъ пѣ-
сенъ, которые видимо обязаны существованіемъ своимъ вліянію
французскихъ, такъ называемыхъ, анакреонтическихъ писателей. Еще
на скамьяхъ лица, Пушкинъ прочелъ всѣхъ корифеевъ этой по-
эзіи: Шолье, Шапеля, Берни, Грессе, Грекура и Парни — и первые
его опыты связаны съ этими именами и съ тѣмъ родомъ произве-
деній, которымъ занимался отецъ его, Сергѣй Львовичъ. Стихотво-
ренія 15 и 16-ти-лѣтняго Пушкина были только продолженіемъ того
рода домашней поэзіи, съ которымъ онъ познакомился у себя въ
семействѣ. Не нужно пересчитывать многочисленныхъ произведеній
этого отдѣла: они легко узнаются по притязаніямъ на остроуміе,
по небрежности картинъ и самаго хода нихъ. Между ними есть даже
Русская сказка: *Вова*, которая, не смотря на простонародное свое

МАТЕР. ДЛЯ ВЮГР. ПУШКИНА.

3

34

названіе и на подражаніе Карамзину, спильно походитъ, вмѣстѣ съ
тѣмъ, и на сказочку Вуазенона. Правда, нѣкоторыя изъ нихъ уже
выступаютъ изъ ряда холодныхъ, виѣшне-эфектныхъ и остроумныхъ
прописеній французской поэзіи — именно тѣ, гдѣ особенно чув-
ствуется вліяніе Батюшкова, какъ напримѣръ въ пьесахъ: *Гробъ
Анкреона, Мечтатель* (По небу крадется луна) и во всѣхъ эле-
гіяхъ Пушкина. Батюшковъ былъ первымъ учителемъ Пушкина въ
тонкомъ, эстетическомъ вкусѣ, въ искусствѣ облекать самые смѣлые
порывы фантазіи въ граціозные образы и совершенствомъ формы
смягчать рѣзкость представленія. Пушкинъ признавалъ себя учени-
комъ Жуковскаго, но общее впечатлѣніе, производимое его юноше-
скими опытами, заставляетъ перенесть это званіе и эту честь скорѣе
на Батюшкова, чѣмъ на автора Людмиллы. Пушкинъ высоко цѣ-
нилъ даже сходство, какое могутъ представлять нѣкоторые изъ
собственныхъ его стиховъ съ манерой Батюшкова. Разсказываютъ,
что въ 1828 году онъ, по просьбѣ одного литератора въ Москвѣ,
написалъ ему въ альбомъ извѣстное свое стихотвореніе: *Муза* (Въ
младенчествъ моемъ она меня любила). На вопросъ литератора, по-
чему пришло ему на умъ именно это стихотвореніе, Пушкинъ отвѣ-
чалъ: «Я люблю его; — оно отзывается стихамъ Батюшкова».

Мы упомянули объ элегіяхъ Пушкина 1816 года, каковы: *Мь-
сяцъ*, *Осеннее утро*, *Окно*, *Сну* и проч. Нельзя пройти ихъ безъ вни-
манія. Они, по нашему мнѣнію, составляютъ переходъ къ болѣе са-
мостоятельнымъ его произведеніяхъ, которые появились спустя три
года. Напрасно стали бы искать въ нихъ глубокаго чувства позднѣй-
шихъ его произведеній: это были первыя тревоги поэтической души,
первое пробужденіе чувства. Отсюда истекалъ впослѣдствіи тотъ
чудный родникъ лирическихъ пѣсней, который такъ освѣжительно
дѣйствуетъ доселѣ на сердце и воображеніе читателя! Безъ труда
можно видѣть, что въ основаніи его элегической задумчивости, нѣтъ
никакого дѣйствительнаго события, еще менѣе настоящей страсти;
но эти неясныя и неопределенные жалобы, опережающія жизнь,
истинны сами по себѣ. Лице, возбудившее ихъ, упоминается въ
лицейскихъ запискахъ Пушкина, какъ мы видѣли. Къ тому же лицу
относится и стихотворенія: *Къ Живописцу*, которое, будучи поло-
жено на музыку однимъ изъ товарищей Пушкина, часто распѣвалось
въ лицеѣ хоромъ, хотя пьеса эта есть только переводъ извѣстнаго
стихотворенія Парни: Peintre, Qu’Hébé soi ton modèle.*

Къ концу своего пребыванія въ лицеѣ, Пушкинъ уже обратилъ

35

на себя вниманіе н надежды не только сотоварищей и родныхъ свіхъ, подозрительно смотрѣвшихъ до того на его обыкновенныя занятія ¹), —но и представителей Русской литературы: Державина, Карамзина и Жуковскаго. Слава доставалась ему легко, какъ чело- вѣку, предопредѣленному на это, а вмѣстѣ съ тѣмъ и самая жизнь начинала опредѣляться въ тѣхъ самыхъ чертахъ, какія видимъ и впослѣдствіп. Къ концу липцейскаго поприща онъ предается вperlнѣ міру фантазіи, какъ говорить одинъ изъ его соучениковъ, почти без- прерывно задумываясь и сочиняя въ классахъ, въ играхъ, на про- гулкахъ: порывы пылкихъ страстей, которые были въ крови его и такъ сильно ознаменовали его существованіе, становятся виднѣе и чаще. Къ этому надо прибавить, что и воображеніе молодаго Пуш- кина развилось съ необычайной силой въ нѣсколько годовъ пребы- ванія въ лицеѣ. Онъ даже во снѣ видѣлъ стихи и самъ разсказы- валъ, что ему приснилось разъ двоестишіе:

«Пускай Глиперія, красавица младая. . . .

къ которому онъ и придѣлалъ потомъ цѣлое стихотвореніе, Лицинию долго носившее обманчивую ссылку на латинскую словесность, от- куда будто-бы оно почерпнуто.

Съ глубокимъ чувствомъ вспоминалъ поэтъ первыя бесѣды свои со вдохновеніемъ въ стѣнахъ лицея и оставилъ чудное описаніе ихъ въ Онѣгинѣ:

Въ тѣ дни, въ тайнственныхъ долинахъ,
Весной при кликахъ лебединыхъ,
Близъ водъ сіявшихъ въ тишинѣ,
Ялвяться Муза стала мнѣ. . . . и проч.

Въ дополненіе къ этимъ строфамъ, приводимъ неизданный отры- вокъ Онѣгина, гдѣ Пушкинъ еще подробнѣе, и съ такимъ же поэти- ческимъ одушевленіемъ, рисуетъ свое собственное лице въ стѣнахъ лицея. Кромѣ автобіографическаго значенія, отрывокъ нашъ имѣетъ еще и другаго рода занимательность: въ немъ читатели встрѣчаются

1) Примѣчаніе и одобрительный вызовъ на продолженіе поэтическихъ упра- жненій послѣдовалъ, кажется за пьесою: Лициниі. До тѣхъ поръ поэзія моло- даго Пушкина казалась шалостью въ глазахъ близкихъ ему людей и встрѣчала постоянное осужденіе.

37

Наперсница волшебной старины,
Другъ вымысловъ игривыхъ и печальныхъ—
Тебя я зналъ во дни моей весны,
Во дни утѣхъ и сновъ первоначальныхъ!
Я ждалъ тебя. Въ вечерней тишины
Являлась ты веселою старушкой,
П надо мной сидѣла въ шушунѣ,
Въ большихъ очкахъ и съ рѣзвою гремушкой.
Ты, дѣтскую качая колыбель,
Мой юный слухъ напѣвами пѣнила
П межъ пелень оставила свирѣль,
Которую сама заворожила!
Младенчество прошло какъ легкій сонъ;
Ты отрока безпечнаго любила—
Средь важныхъ музъ тебя лишь помнилъ онъ.
П ты его тихонько посѣтила.
Но тетъ ли былъ твой образъ, твой уборъ?
Какъ мило ты, какъ быстро измѣнилась!
Какимъ огнемъ улыбка оживилась!
Какимъ огнемъ блеснулъ привѣтный взоръ!
Покровъ, клубясь волною непослушной,
Чуть осѣнялъ твой станъ полувоздушной.
Вся въ локанахъ, обвитая вѣнкомъ
Прелестная глава благоухала,
Грудь бѣлая подъ желтымъ жемчугомъ
Румянилась и тихо трепетала. . .

Выпускъ воспитанниковъ назначенъ былъ тремя мѣсяцами ранѣе
опредѣленнаго срока и происходилъ 9-го июня 1817 года, вмѣсто
19-го октября. На публичномъ экзаменѣ изъ Русской словесности
Пушкинъ прочелъ свое стихотвореніе: *Безвпрѣе*. Въ журналахъ того
времени осталось трогательное описание торжества выпуска воспи-
танниковъ, описаніе, которое, въ простой своей формѣ, весьма много
говоритъ сердцу читателя (см. Сынъ Отечества 1817, № XXVI).

Государь императоръ удостоилъ торжественный актъ своимъ
присутствіемъ и повелѣлъ представить себѣ всѣхъ выпускаемыхъ
учениковъ. Съ отеческою нѣжностію увѣщевалъ онъ ихъ о испол-
неніи священныхъ обязанностей къ монарху и отечеству и препо-
далъ нѣсколько совѣтовъ, долженствовавшихъ руководить ихъ на
пути жизни. За тѣмъ представлены были ему всѣ профессора и на-
чальники лицея. Осмотрѣвъ съ величайшею подробностью устрой-

38

ство лицея, государь императоръ возвратился къ ожидавшимъ его
воспитанникамъ съ новыми милостями. Онъ наградилъ каждаго изъ
нихъ жалованьемъ, до получения штатнаго мѣста на предстоящей
службѣ, смотря по разряду, къ которому принадлежитъ каждый. Вы-
ходившіе съ чиномъ 9-го класса имѣли право на 800 руб. асс., а
получившіе 10 блассъ на 700 руб. Съ глубокимъ умиленіемъ и бла-
гословеніями проводили профессоры и начальники лицея монарха
своего, и ни одинъ изъ нихъ не былъ забытъ въ наградахъ, щедро
излившихся на нихъ вслѣдъ за спмъ.

Пушкинъ, 19-й воспитанникъ по выпуску, принадлежалъ ко второму разряду, и 13-го iюня 1817 опредѣленъ въ Государственную Коллегію Иностранныхъ Дѣлъ, съ чиномъ коллежскаго секретаря. Напрасно прежде этого добивался онъ у отца позволенія вступить въ военную службу, въ гусарскій полкѣ, гдѣ уже было у него много друзей и почитателей. Начать службу кавалерійскимъ офицеромъ была его ученическая мечта, сохранчившаяся въ нѣкоторыхъ его посланіяхъ изъ лицея. Сергей Львовичъ отговаривался недостаткомъ состоянія и соглашался только на поступленіе сына въ одинъ изъ пѣхотныхъ гвардейскихъ полковъ.

Кстати будетъ сказать здѣсь, что физическая организація моло-
даго Пушкина, крѣпкая, мускулистая и грубая, была чрезвычайно
развѣтна гимнастическими упражненіями. Онъ славился какъ неуто-
мимый ходокъ пѣшкомъ, страстный охотникъ до купанья, зѣды вер-
хомъ, и绝лично дрался на эспадронахъ, считаясь чуть ли не пер-
вымъ ученпкомъ у извѣстнаго фехтовальнаго учителя Вальвпля. Все
это однакожъ не помѣшало Пушкину, нѣсколько поздѣе, предпола-
гать въ себѣ расположеніе къ чахоткѣ и даже чувствовать, по соб-
ственнымъ словамъ его, признаки аневризма въ сердцѣ.

## ГЛАВА III.

Жизнь и литературная деятельность въ с.-петербургъ. 1817-1820 г.
Позвдка въ Михайловское. — Слова утерянного дневника объ этой повздѣк. —
Свѣтская жизнь, болѣзнь 1818 года. — Г-жа Кирхгофъ, бѣлые стихи и пародія:
«Послушай, дѣдушка». — Черновыя тетради. — Внутренній процессъ творчества. —
Поправки и рисунки Пушкина. — Отрывки изъ альбома Онѣгина: «Въ сарьянѣ,
но краямъ окованъ. — Посланіе къ Каверину 1817 года, какъ взглядъ на самаго
себя. — Пушкинъ въ обществѣ литераторовъ. — Анекдотъ съ Карамзинымъ. —
Жуковскій исправляетъ стихи, забытые Пушкинымъ. — Арзамазъ и Бесѣда люби-
телей русскаго слова. — Вопросъ о романтизмѣ, Каченовскій, кн. Ваземскій,
Бахчисарайскій фонтанъ. — Общества словесности и литературные кружки. —
Чтеніе Руслана и Людмили на вечерахъ у Жуковскаго, слово Батюшкова. —
Пушкинъ и Катенинъ. — Катенинъ мирпртъ Пушкина съ Шаховскимъ и Коло-
совой. — Осторожность Пушкина въ сужденіяхъ о людяхъ, причина непомѣщенія
въ Сѣв. Цвѣтахъ 1829 стиховъ Катенина. — Мпиута недоразумѣнія между Пуш-
кинымъ и Катенинымъ и письмо первого по поводу этого недоразумѣнія и ко-
медіи «Сплетни». — Письмо Пушкина къ Катенину (1825 г.) съ приглашеніемъ
заняться романтической трагедіей. — Другое письмо къ Катенину съ изъявлѣ-
ніемъ участія о поступленіи Андромахи послѣдняго на сцену и скромнымъ отзы-
вомъ о своихъ «Цыганахъ». — Третье письмо къ тому же (1826 г.) съ пригла-
шеніемъ издавать журналъ. — Пушкинъ и Дельвигъ. — Важное значеніе 1819
года; стихи «Увы, за чѣмъ она блистаетъ» — Настоящая манера и сознаніе своего
таланта. — Разнообразіе впечатлѣній, производящее безпрестанную дѣятельность
дохновенія. — Появленіе стихотвореній: «Уединеніе», «Домовому», «Художникъ-
варваръ». — Ясные признаки самосознанія.

По выходѣ изъ лица, А. С. Пушкинъ отправился тотчасъ же въ
Михайловское, деревню Псковской губерніи, состоявшую тогда изъ
80 душъ и барскаго дома съ красивымъ и довольно большимъ са-
домъ. Одинъ уцѣлѣвшій ключекъ его записокъ 1824 года, теперь не-
существующихъ, сохранилъ слѣдующія строки: «1824 года ноября
19-го, Михайловское. Вышедъ изъ лица я тотчасъ почти уѣхаль
въ Псковскую деревню моей матери. Помню какъ обрадовался сель-
ской жизни, русской банѣ, клубникѣ и проч., но все это нравилось
недолго. Я любилъ и донынѣ люблю шумъ и толпу». Семейство его
уже покинуло Москву и жило постоянно въ Петербургѣ, уѣзжая на

40

лѣто въ Михайловское. Въ деревнѣ молодой Пушкинъ съ перваго раза очутился въ средѣ многочисленной дальней своей родни—Ганнибаловыхъ, разсѣянныхъ п бѣдныхъ потомковъ знаменитаго негра, Абрама Петровича, награжденнаго Петромъ Велпкимъ общирными помѣстьями въ тѣхъ мѣстахъ. На оборотѣ того же ключка потерянныхъ записокъ, о которыхъ мы упомянули, есть слова: «... попросилъ водки. Подали водку. Наливъ рюмку себѣ, велѣлъ онъ ее и мнѣ поднести; я не поморщился — п тѣмъ казалась чрезвычайно одолжилъ стараго арапа. Черезъ четверть часа онъ опять попросилъ водки и повторилъ это разъ 5 ип 6 до обѣда ...» Старый арапъ, угощавшій молодаго Пушкина, есть, по всѣмъ вѣроятіямъ, Петръ Абрамовичъ Ганнибалъ, послѣдній сынъ родоначальника этой фамилии, пережившій всѣхъ своихъ братьевъ. Много оригнальныхъ и живыхъ лицъ долженъ былъ встрѣтить Пушкинъ тотчасъ же за порогомъ лицея. Каждое лѣто возвращался онъ въ Михайловское. Имя этой деревни, доставшейся Надеждѣ Оспповнѣ Пушкиной послѣ смерти ея отца, уже пзвѣстнаго намъ Осипа Абрамовича Ганнибала, начинало связываться нераздѣльно съ его собственнымъ именемъ. Кругъ знакомства у Пушкина долженъ былъ однакоже охватить всѣ слои русскаго общества. Какъ литераторъ и свѣтскій человѣкъ, будущій авторъ Евгенія Онѣгина, уже поставленъ былъ, съ начала зимы 1817 года, въ благопріятное положеніе, рѣдкое вообще у насъ, видѣть вблизи разные классы общества; но выгода этого положенія еще не могла принести тогда всей своей пользы: порывы молодости затемняли дѣло и мѣшали какому бы то ни было отчетливому сознанію своего преимущества и своей обязанности какъ писателя.

Съ неутомимой жаждой наслажденій бросился молодой Пушкинъ на удовольствія столичной жизни. Съ самыхъ раннихъ поръ замѣтно въ немъ было постоянное усиліе ничѣмъ не отличаться отъ окружающихъ людей и идти рядомъ съ ними. Запасъ страстей, еще не растраченныхъ и не успокоившихся отъ годовъ, долженъ былъ, разумѣется, увлечь его за общимъ потокомъ еще болѣе, чѣмъ какое-либо правило, напередъ составленное для дѣйствій. Господствующій тонъ въ обществѣ тоже совпадалъ съ его наклонностями. Предпремчивое удалство и молодечество, необыкновенная раздражительность, происходившая отъ ложнаго пониманія своего достоинства и бывшая источникомъ многихъ ссоръ; беззаботная растрата ума, времени и жизни на знакомства, похождения и связи всѣхъ родовъ, — вотъ что составляло основный характеръ жизни Пушкина, какъ и

41

многихъ его современниковъ. Онъ былъ въ это время по плечу каж-
дому — вотъ почему до-сихъ-поръ можно еще встрѣтить людей, ко-
торые сами себя называютъ друзьями Пушкина, отыскивая права свои
на это званіе въ общихъ забавахъ и разсѣянностяхъ эпохи. Для шум-
ныхъ похвалъ пхъ писалъ онъ тѣ легкія замѣтки, которымъ оправ-
дывалъ недолгое броженіе юности, и воспѣвалъ вседневные предметы
и образы. Съ людьми, понимавшими достонство искусства, Пушкинъ
молчалъ о нихъ или старался отвратить отъ нихъ вниманіе. Такъ
при первомъ знакомствѣ своемъ съ П. А. Катенинымъ, выпытывая
его мнѣніе о себѣ, онъ упорно отказывался прочесть что-нибудь изъ
своихъ рукописныхъ произведеній, говоря: «показать пхъ знающему
стыдно: они не при немъ писаны». Но жизнь шла своимъ чередомъ
и по заведенному порядку. Водоворотъ ед, постоянно шумный, по-
стоянно державшій его въ раздраженіи, долженъ былъ имѣть вліяніе
столько же на нравственное состояніе его, сколько и на физическую
организацію. Спустя 8 мѣсяцевъ послѣ выхода своего изъ лица,
Пушкинъ лежалъ въ горячкѣ, почти безъ надежды и приговоренный
къ смерти докторами. Это было въ февралѣ 1818 года ¹).

Геній молодаго поэта однакожъ возрасталъ и крѣпъ даже въ этой
сферѣ и въ 1819 году достигъ той степени самостоятельности, когда
уже можно ясно различить чистое творчество и твердые его приемы.
Предшественниками стихотвореній 1819—были только доровитыя
попытки, но и въ нихъ раннія черты бодрости и свѣжести таланта

¹) А не въ февралѣ 1821 года, какъ сказано, по ошибкѣ, въ запискахъ его, приложенныхъ къ послѣднему изданію (1838—41 г.). «1818 годъ весьма четко выставленъ на рукопись, съ которой взятъ отрывокъ, тамъ напечатанный. Кстати напомнить здѣсь одинъ анекдотъ изъ этого времени, заслуживающий вниманія. Пушкинъ отъ природы былъ суевѣренъ и весьма расположенъ къ объясненію частныхъ событий таинственными, невѣдомыми причинами, что, можетъ быть, составляетъ необходимое условіе поэтическихъ, воспріимчивыхъ организацій. Однажды онъ зашелъ къ извѣстной тогда гадальщицѣ на кофе, г-жѣ Киргофъ, которая предсказала ему встрѣчу съ другомъ и весь разговоръ съ нимъ, потомъ неожиданное полученіе денегъ и, наконецъ, преждевременную смерть. Скорое исполненіе двухъ первыхъ предсказаній оставило навсегда въ Пушкинѣ убѣжденіе, что и послѣднее должно сбыться непремѣнно.... Вотъ какъ онъ самъ разсказывалъ объ этомъ въ 1833 году въ Казани г-жѣ А. А. Фуксъ, изъ статьи которой (Казанскія губернскія вѣдомости 1844 г., № 2) заимствуемъ эти строки:

«Вамъ, можетъ быть, покажется удивительнымъ, началъ опять говорить Пушкинъ, что я вѣрю многому невѣроятному и непостижимому; быть такъ суевѣрнымъ заставилъ меня одинъ случай. Разъ пошелъ я съ Н. В. В. ходить по Невскому проспекту, и, изъ проказъ, зашли къ кофейной гадальщицѣ. Мы просили ее намъ погадать, и, не говоря о прошедшемъ, сказать будущее. «Вы, сказала

42

изумляли опытныхъ п зоркихъ людей, слѣдившихъ за его развитіемъ.
Что касается до публики, то авторъ нашъ былъ упоенъ ея похвалами за всѣ свои произведенія безраз.irschно. Онъ усвоилъ себѣ въ это время четырехъ-стопный ямбъ съ рифмами и сообщилъ ему гибкость, множество оттѣнковъ и разнообразіе, которыхъ онъ дотолѣ никогда не имѣлъ. Рѣдко прибѣгалъ опъ къ другому размѣру, а бѣлыхъ стиховъ и вовсе не понималъ, хотя и написалъ ими еще въ лицеѣ двѣ пьесы: Вова и Фіалъ Анакреона. По прочтеніи стпхотворенія В. А. Жуковскаго: «Тлѣнность», начинающагося, какъ извѣстно, стихами:

«Послушай, дѣдушка, мнѣ каждый разъ,
Когда взгляну на этотъ замокъ Ретлеръ,
Приходить въ мысль: что если тожъ случится
И съ нашей хижиной?»

Пушкинъ набросалъ слѣдующую пародію:

«Послушай, дѣдушка, мнѣ каждый разъ,
Когда взгляну на этотъ замокъ Ретлеръ,
Приходить въ мысль: что если это проза,
Да п дурная?»..

В. А. Жуковскій отъ души смѣялся надъ пародіей молодаго чело-
вѣка, но предрекалъ ему время, когда онъ перемѣнитъ мнѣніе свое
о бѣломъ стихѣ.

Мѣриломъ, такъ сказать, всего нравственнаго бытія нашегоъ поэта
остались его тетради: онъ указываютъ намъ почти безостановочно

она мнѣ: на этихъ днехъ встрѣтиться съ вашимъ давнишнимъ знакомымъ, кото-
рый вамъ будетъ предлагать хорошее по службѣ мѣсто; потомъ, въ скоромъ
времени, получите черезъ письмо неожиданныя деньги; а третье, я должна вамъ
сказать, что вы кончите вашу жизнь неестественною смертію».

«Безъ сомьѣнія я забылъ въ тотъ же день и о гаданіи и о гадальщицѣ. Но, спустя недѣли двѣ послѣ этого предсказанія, и опять на Невскомъ проспектѣ, я дѣйствительно встрѣтился съ монмъ давнишнимъ пріятелемъ, который служилъ въ Варшавѣ; онъ мнѣ предлагалъ и совѣтовалъ занять его мѣсто въ Варшавѣ. Вотъ первый разъ послѣ гаданія, когда я вспомнилъ о гадальщицѣ. Черезъ нѣсколько дней послѣ встрѣчи съ знакомымъ, я въ самомъ дѣлѣ получилъ съ почти письмо съ деньгами, и могъ ли я ожидать ихъ? Эти деньги прислалъ мой лицейскій товарищъ, съ которымъ мы, бывши еще учениками, играли въ карты и я его обыгралъ. Онъ, получивъ послѣ умершаго отца наследство, прислалъ мнѣ долгъ, который я не только не ожидалъ, но и забылъ объ немъ. Теперь надобно сбыться третьему предсказанію, и я въ этомъ совершенно увѣренъ...» Такъ передала г-жа Фуксъ слова Пушкина. Братъ поэта, Сергѣй Львовичъ, сообщаетъ подробности анекдота, не совсемъ сходныя съ этимъ разсказомъ,—но сущность его остается одна и та же.

43

состояніе его духа п путь, который онъ избралъ. Этотъ поэтическій
разсказъ начинается, однакожъ, только съ выпѣзда Пушкина изъ
столицы. До появленія его въ Крыму, страницы его тетрадей бѣлъ
и представляютъ мало пищи изыскателю. Съ Крыма открывается
эта длинная повѣсть внутренняго хода его мысли; она, какъ посто-
янный указатель нравственного его развитія, пренумощенно взята
нами въ руководители при настоящемъ нашемъ трудѣ. Друзья Пуш-
кина единогласно свидѣтельствуютъ, что, за исключеніемъ двухъ
первыхъ годовъ его жизни въ свѣтѣ, никто такъ не трудился надъ
дальнѣйшими своими склоненіемъ, какъ Пушкинъ. Онъ самъ, нѣ-
сколько позднѣе, съ упрекомъ говорилъ о современныхъ ему литера-
торахъ: «Мало у насъ писателей, которые бы учились; большая часть
только разъучиваются». Если бы намъ не передали люди, коротко
знавшіе Пушкина, его обычной дѣятельности мысли, его многораз-
лыхъ чтеній и всегданихъ умственныхъ занятій, то черновыя
тетради поэта открыли бы намъ тайну и по-мимо ихъ свидѣтельства.
Исполненныя замѣтокъ, мыслей, выпсокъ изъ иностранныхъ писа-
телей, онъ представляютъ самую вѣрную картину его уединеннаго,
кабинетнаго труда. Рядомъ съ строками для памяти и будущихъ
соображеній, стоять въ нихъ начатыя стпхотворенія, конченныя въ
другомъ мѣстѣ, перерванныя отрывками изъ поэмъ и черновыми
письмами къ друзьямъ. Съ перваго раза останавливаютъ тутъ внима-
ніе сильныя помарки въ стихахъ, даже такихъ, которые, въ оконча-
тельномъ своемъ видѣ, походятъ на живую импровизацію поэта. По-
чтіи на каждой страницѣ ихъ присутствующѣ, такъ сказать, въ сере-
динѣ самаго процесса творчества, и видѣшь, какъ долго, неослабно
держалось поэтпческое вдохновеніе, однажды возбужденное въ душѣ
художника; оно нисколько не охладѣвало, не разсѣявалось и не сла-
бѣло въ частомъ осмотрѣ и поправки произведенія. Прибавьте къ
этому еще рисунки перомъ, которые обыкновенно повторяютъ содер-
жаніе написанной пьесы, воспропзводя ее, такимъ образомъ, вдвойнѣ.
Вообще, тетради Пушкина составляютъ драгоцѣнный матеріалъ для
исторіи происхожденія его поэмъ и стпхотвореній, и мы часто будемъ
обращаться къ нимъ въ продолженіе нашего труда. Поэтъ нашъ самъ
представилъ вѣрную картину ихъ, при описаніи альбома Онѣ гина:

Въ сафьянѣ, по краямъ окованъ,
Замкнутъ серебрянымъ замкомъ,
Онъ былъ исписанъ, изрисованъ
Рукой Онѣ гина кругомъ.

44

Среди безсвязнаго маранья
Мелькали мысли, примѣчанья,
Портреты, буквы, имена,
И думы тайной письмена.

(Изъ нездакныхъ отрывковъ Онѣгина.)

Но до 1820 года мы почти лишены указанія тетрадей Пушкина, и этого одного достаточно для опредѣленія характера всей эпохи. Мы думаемъ, что въ одномъ небольшомъ посланіи Къ К—ну, написанномъ около 1817, выражается лучше и настоящій взглядъ автора на самого себя и вся незатѣйливая философская система, притянутъ имъ въ то время.

Все чередой идетъ опредѣленной,
Всему пора, всему свой мигъ:
Сиѣшонъ и вѣтренный старикъ
Смѣшонъ и юноша смиренный;
Пока живется намъ—живи

И черни презпрай роптанье:
Она не вѣдасть, что дружно можно жить
Съ Киеверой, съ портикомъ, и съ книгой и съ бокаломъ;
Что умъ высокій можно скрыть
Безумной шалости подъ легкимъ покрываломъ.

Съ перваго шага своего въ свѣтъ, Пушкинъ очутился въ обществѣ тогдашнихъ литераторовъ, какъ извѣстный и заслуженный его членъ. Онъ почти совсемъ не былъ въ положеніи начинающаго. Въ дѣтствѣ его, В. А. Жуковскій нарочно ёздилъ въ Царское Село освѣдомляться о занятіяхъ даровитаго питомца лицея и прочитывать ему свои стихотворенія. Пушкинъ обладалъ необычайной памятью: цѣлыя строфы, переданныя ему В. А. Жуковскимъ, онъ удерживалъ надолго въ головѣ и повторялъ ихъ безъ остановки. Жуковскій имѣлъ прывычку исправлять стихъ, забытый Пушкинымъ; каждый такой стихъ считался дурнымъ по одному этому признаку ¹).

¹) Самъ незабвенный Н. М. Карамзинъ, принимавшій Пушкина часто въ каньонѣ своего царскосельскаго дома, прочитывалъ ему страницы своего труда, бесѣдовалъ съ нимъ объ отечественной исторіи и выслушивалъ мнѣнія юноши, съ снисхожденіемъ и свойственнымъ ему добродушіемъ. Такъ какъ записки Пушкина остались только въ отрывкахъ и ключкахъ, разсѣянныхъ по разнымъ тетрадямъ, то мы имѣемъ еще ключекъ о Н. М. Карамзинѣ, полный глубокаго уваженія

45

По первымъ своимъ произведеніямъ, Пушкинъ занесенъ былъ
также въ списокъ Арзамасцебъ. Извѣстно, что литературное общество,
носившее названіе Арзамаса, составилось изъ нѣкотораго противо-
дѣйствія къ торжественности и отчасти къ неподвижности другаго
литературнаго общества, пмѣвшато названіе: Бесѣды Любителей Рос-
сійскаго слова. Важность обстановки, похожей на засѣданіе, чѣмъ
вообще отличалась Бесѣда Любителей, замѣнена была въ Арзамасъ
тономъ дружества и шутки. Нерасположеніе Любителей Россійскаго
слова къ новымъ явленіямъ въ нашей литературѣ подало мысль
Арзамасцамъ назвать свопхъ участниковъ именами и словами, встрѣ-
чающимися въ балладахъ Жуковскаго, которые особенно не нравились
тогда защитникамъ сердѣзной поэзіи и старыхъ формъ стихотворства.
Такимъ образомъ были усвоены имена: Старушки, Громобоя и друг.
многими извѣстными лицами въ обществѣ. В. Л. Пушкинъ получилъ
односложное: Вотъ! въ названіе, а Александру Сергѣевичу Пушкину
дано имя: Сверчокъ. Подъ этимъ пменемъ напечаталъ онъ свою пре-
восходную пьесу: *Мечтаемо* ¹), гдѣ очеркъ пстинной страсти такъ
далеко оставляетъ за собой прежнія легкія, веселыя ея опредѣленія,
Это уже ступень къ мужеству таланта и, какъ большая часть стихо-
твореній Пушкина, пьеса связывается съ дѣйствительнымъ лицемъ и
дѣйствительнымъ событиемъ. Нѣсколько другихъ подробностей объ
Арзамась тѣмъ болѣе необходимы здѣсь, что безъ нихъ трудно понять
какъ дѣятельность нашей полемики между 1815 и 1825 годами, такъ и
многое во взглядѣ, привязанностяхъ и убѣжденіяхъ самого Пушкина.

Всякій, кто изучалъ отечественную литературу, первой четверти
нашего столѣтія, вѣроятно, чувствовалъ, что ему недостаетъ ключа
для пониманія многихъ намековъ тогдашней критики и, особенно,
для уясненія отношеній между литературными партіями. Статьи фи-
лологическаго и эстетическаго содержанія этой эпохи и даже сти-
хотворенія, посланія и эпиграммы покрыты легкой тѣнью, которая
мѣшаетъ видѣть сущность дѣла. Ключъ для разбора недо-

и любви къ исторіографу. Въ немъ Пушкинъ разсказываетъ, какъ однимъ онро-
метчивымъ сужденіемъ, привелъ онъ въ гнѣвъ всегда яснаго, всегда снокойнаго
историка, и какъ въ самой благородной горячности еще выказалась его пре-
красная душа. Вообще В. А. Жуковскій, Н. М. Карамзинъ и А. И. Тургеневъ
всегда стояли къ Пушкину въ тѣхъ постоянно-нѣжныхъ дружескихъ отношеніяхъ,
которыхъ не могъ измѣнить онъ самъ, а тѣмъ менѣе посторонніе люди или об-
стоятельства.

1) Въ Сынѣ Отечества 1818 года, № LІ. Подпись была: Св . . ч к.

46

сказанныхъ словъ и мыслей можетъ подать только пзученіе существовавшихъ у насъ литературныхъ обществъ. Въ 1815 году еще продолжалась борьба, возникшая по поводу нововеденій Карамзина, и противники его направленія сосредоточились въ обществѣ. Бесѣда. Любителей Русскаго слова, къ членамъ которой принадлежали многіе даровитые люди: въ числѣ ихъ былъ и кн. Шаховской. Все молодое, желавшее новыхъ формъ для поэзіи и языка и свѣжихъ источниковъ для искусства вообще, пристроилось къ другому обществу, Арзамасу. Арзамасъ порожденъ былъ шуткой и сохранялъ основной характеръ свой до конца. Одинъ веселый и остроумный разсказъ подъ названіемъ: *Видѣніе во традѣ*—вызвалъ его на свѣтъ. Въ разсказѣ переданъ былъ анекдотъ о нѣкоторыхъ скромныхъ людяхъ, собравшихся разъ на объѣдъ въ бѣдный Арзамасскій трактиръ. Столъ ихъ былъ покрытъ скатертью, бѣлкины не совѣмъ безпорочной, п ни- сколько не былъ отлгченъ изобиліемъ брашенъ. Въ срединѣ бесѣды прислужникъ возвѣстилъ пмѣ, что какой-то проѣзжій остановился въ трактирѣ и, повидимому, находится въ магнетическомъ снѣ. Хотя любоытство и приписывается исключительно прекрасному полу, но друзья Арзамаса доказали противное. Они отправились наблюдать новаго ясновидящаго у дверей и увидѣли высокаго, толстаго чело- вѣка, который ходилъ безпрестанно по комнатѣ, произнося непо- нятныя тирады и афоризмы. Послѣдніе они тутъ же записали, по скрыли всѣ собственныя имена, потому что незлобивость и добро- душіе составляли и составляютъ отличительную черту Арзамаса. Едва разнеслась эта шутка, въ которой не трудно было отгадать всѣ тонкіе намеки ея, какъ авторъ получилъ приглашеніе отъ од- ного изъ своихъ друзей на первый *Арзамасскій вечеръ*. Продолжая шутку, лица Арзамасскаго вечера назвались именами изъ балладъ В. А. Жуковскаго и, наподобіе Французской Академіи, положилъ правпло: вслѣй новоизбранный членъ обязанъ былъ сказать похваль- ное слово не умершему своему предшественнику, потому что такихъ не было, а какому либо члену Бесѣды Любителей Русскаго слова или другому извѣстному литератору. Такъ пропзнесены были по- хвальныя слова г. Захарову, переводчику Авелевой смерти Геснера, Велисарія г-жи Жанлисъ и Странствованій Телемака Фенелова, Г. А. Волкову—автору Арфы стихогласной и мног. др. Секретарь общества, В. А. Жуковскій, вельъ журналъ засѣданій, и протоколы его представляютъ автора Людмилы съ другой стороны, еще не уловленной біографами—со стороны вообще веселаго характера. Это

47

образцы самой забавной и, вмѣстѣ, самой приличной щутки. Намъ нензвѣстно, кому произнесъ похвальное слово Александръ Сергѣевичъ при вступленіи своемъ, но ему дозволено было сказать первую рѣчь свою стихамп. Стихи эти, къ сожалѣнію, тоже утрачены. Не должно забывать, что веселое направленіе Арзамаса не мѣшало ему весьма строго цѣнить пропorneхія въ отношеніи правильности выраженія, вѣрности образовъ и выбора предметовъ. Орудіемъ насмѣшки и остроумія Арзмасъ поражалъ ложныя или неудачно изложенные мысли, и Пушкинъ, въ стихотворной рѣчи своей, не даромъ упоминалъ о лозѣ Арзамаса, которая достигаетъ провинившихся писателей, не смотря на то—зачислены ли они въ списокъ Арзамасцевъ или нѣтъ.

Отношенія Арзамаса къ другимъ обществамъ должны были отразиться на всемъ литературномъ движении; но здѣсь первый поводъ, а съ нимъ и настоящее значеніе явленій были уже потеряны для большинства публики; такъ продолжается и доселѣ. Напримѣръ, повшеніе комедій кн. Шаховскаго: Липецкія воды—сатиры на пропизденія В. А. Жуковскаго и Новый Стернъ—сатиры на пропизванія Н. М. Карамзина—только теперь нѣсколько объясняется въ глазахъ изслѣдователя. Съ нихъ началась жаркая полемика, въ которой особенно отдѣляется отъ всѣхъ бойкостію и мѣткостію своихъ замѣтокъ кн. П. А. Вяземскій, стоявшій, разумѣется, на сторонѣ авторитетовъ, обженныхъ нашимъ комикомъ. Еще въ Сынѣ Отечества 1815 года (№ XVI), является его статья: *Миньне посторонняло*, гдѣ, не принпая попытокъ примпренія, сдѣланныхъ М. Н. Загоскинымъ въ комедіи своей: *Комедія противъ Комедіи*, онъ горячо высчитываетъ рядъ оскорбленій, нанесенныхъ лилипутами словесности лицамъ и именамъ истинныхъ писателей. Самъ В. А. Жуковскій, въ посланіи своемъ къ Вяземскому и Пушкину (Василью), напечатанномъ въ Российскомъ Музеумѣ 1815 года № 6—и не попавшемъ въ послѣднее собраніе его сочиненій 1848 года,—глубоко жалуется на завистниковъ, омрачающихъ благородное поприще литератора, и даетъ совѣты друзьямъ, какъ сберечь свое призваніе и творческія идеп въ шумѣ людей, непонимающихъ ни того, ни другаго. Въ назвѣстномъ отвѣтѣ своемъ на это посланіе (*Къ Жуковскому: Благослови поэтъ*), А. С. Пушкинъ рисуетъ картину враждебныхъ личностей и направленій, уже вызвавшихъ столько жалобъ и возраженій. Наконецъ даже Батюшковъ, въ первой рукописной редакціи своего стихотворенія: «*Видьне на берегахъ Леты*», ходившей