30

ство къ дѣйствію, она, съ другой стороны, ослаб-
ляетъ дѣятельность въ немъ органической, живо-
творящей силы. Читатель книгъ перестаетъ быть
самостоятельнымъ, дѣлается ученикомъ, подра-
жателемъ. Надѣясь на грамоту, онъ не радить
о дѣлѣ ума и памяти. Живой примѣръ этому мы
можемъ видѣть въ нашихъ солдатахъ. Грамотный
унтеръ-офицеръ имѣетъ гораздо болѣе способовъ
къ исполненію своего дѣла, нежели безграмотный:
онъ можетъ правильнѣе вести счеты, исправнѣе
предавлять рапортички, можетъ вообще дѣй-
ствовать съ большею увѣренностью. Но какъ
сравнить его съ тѣмъ солдатомъ, который достигъ
унтеръ-офицерскаго званія безъ письменъ! Гдѣ
эта расторопность, эта смѣтливость, это напря-
женіе всѣхъ умственныхъ силъ, чтобъ замѣнить
недостатокъ науки, эта чудесная память, которая
помѣщаетъ въ его головѣ цѣлыя книги! У насъ,
на Руси, со временъ Петра Великаго, образо-
вался особый, оригинальный солдатскій языкъ:
онъ составленъ солдатами безграмотными. Чело-
вѣкъ письменный удовольствовался бы чтеніемъ,
можетъ быть и сочиненіемъ книгъ, на языкѣ уже
готовомъ. Сынъ природы, не опутанный тенетами
полуобразованности, началъ съ того, что создалъ
себѣ слово. Обращики этого оригинальнаго, вы-
разительнаго языка, въ которомъ вы himselfъся вся
луша добраго русскаго солдата, сохранены намъ
однимъ почтеннымъ писателемъ, который самъ
вышелъ изъ рядовъ солдатскихъ, и никогда не
могъ бы постигнуть, ни передать намъ этого языка,

31

если бъ, до поступленія въ службу, получилъ
образованіе ученое или даже грамотное. Тутъ
можно сказать, что не грамота, а сердце сердцу
въсть подаетъ.

->

Какъ произошла грамота? Нѣтъ ни какого со-
меньнія, что началомъ всякой грамоты было изоб-
раженіе тѣхъ предметовъ, о которыхъ хотѣли
передать понятіе другимъ, или сохранить оное
для потомства: рисованіе, простое подражаніе
природѣ, предшествовало письму. Отъ рисованія
перешли къ аллегоріи, къ символамъ, изъ кото-
рыхъ составились іероглифы. Іероглифы были
различные: въ нихъ изображался или весь пред-
метъ или только часть его, для означенія цѣлаго:
человѣкъ выражался изображеніемъ одного изъ
его членовъ, солнце кружкомъ, пожаръ дымомъ;
употреблялась аллегорія: двѣ руки, держащія
щитъ и лукъ, означали войну; око и скипетръ,
царя; солнце съ луною, теченіе времени. Сверхъ
того выражались предметы подобіемъ: вѣчность
эмѣю, которая въ пасти держитъ свой хвостъ,
и такъ далѣе. Отъ этого произошелъ письменный
языкъ іероглифическій, или иносказательный,
употреблявшійся у древнихъ Египтянъ, сохра-
нившійся на ихъ памятникахъ, и разгаданный въ
недавнія времена учеными путешественниками.
До какой степени письмо іероглифическое происхо-
дитъ не отъ произвола и случая, а есть одинъ
изъ самыхъ естественныхъ способовъ къ выраже-

32

нію мысли, явствуетъ изъ того, что оно суще-
ствовало у самаго просвѣщеннаго народа въ Но-
вомъ Свѣтѣ, у Мексиканцевъ. У Перуанцевъ,
какъ извѣстно, были въ употребленіи киппосы,
простые узелки, шерстяные, разпоцвѣтиые, кото-
рыми они изображали свои мысли довольно точно.

Египетскіе іероглифы послужили основаніемъ
составленію письменъ китайскихъ, въ которыхъ
каждое слово имѣетъ свой отдѣльный знакъ, со-
ставленный изъ одной или пѣсколькихъ черто-
чекъ; онъ въ началѣ означали самый предметъ,
а потомъ упростились, и сдѣлались условнымъ
его признакомъ. Но какъ многосложны, какъ
неудобны эти знаки! Всей жизни человѣческой
едва станетъ, чтобъ выучить ихъ основательно,
не смотря на то, что они подведены подъ 214
ключей, или первоначальныхъ знаковъ. Съ этой
азбукою остановились и языкъ и образованіе Ки-
тайцевъ. Языкъ остался дѣтскимъ, односложнымъ,
форменнымъ. Образованіе окаменѣло. Вѣка про-
ходятъ своимъ чередомъ; возвышаются и падаютъ
царства; возникаютъ науки и искусства; отверзают-
ся таинства и сокровища природы; дикіе народы
возносятся на степень просвѣщенныхъ; Христіан-
ская Вѣра распространяетъ благодѣтельные лучи
свои. Китайцы щиплятъ чайные листья, сжимаютъ
ножки своимъ красавицамъ, лакируютъ коробоч-
ки, и малюютъ каракулями шелковистые листы
своихъ книжекъ.

Тотъ былъ истиннымъ благодѣтеремъ человѣ-
чества, кто изобрѣлъ азбуку фонетическую, то есть

33

изображающую не предметъ рѣчей нашихъ, а самую рѣчь, звуки нашего голоса. Міръ безпредѣленъ, и наполненъ несмѣтнымъ числомъ вещей. Органы голоса простираются отъ горла до губъ, и звуковъ, произносимыхъ ими, не болѣе пятидесятіи, во всѣхъ измѣненіяхъ. Означеніемъ этихъ немногихъ звуковъ составилась грамота, употребляемая у большей части народовъ, орудіе и средство ихъ просвѣщенія. Кто былъ первымъ изобрѣтателемъ этой азбуки, намъ неизвѣстно. Г. Клапротъ думаетъ, что въ Старомъ Свѣтѣ азбука изобрѣтена трижды и въ трехъ различныхъ странахъ; онъ полагаетъ въ томъ числѣ и китайскую. Другая азбука (фопетыческая) изобрѣтена древними обитателями Восточной Индіи: она называется санскритскою, состоитъ изъ четырнадцати буквъ гласныхъ и двугласныхъ, и тридцати четырехъ со гласныхъ. У Индѣйцевъ была еще древнѣйшая азбука отличной красоты, которую они называли дева нагари, т. е. письмена боговъ. Многіе ученые выводятъ изъ нея буквы семитическія, но Клапротъ, какъ мы сказали, почитаетъ послѣднія оригинальными и отдѣльно изобрѣтенными. Семитическими письменами называются употреблявшіяся у древнихъ Эөіоплянъ, Халдеевъ, Самаритянъ и Финикіянъ. Отъ нихъ пропошли азбуки арабская и всѣ европейскія. Кадмъ перенесъ письмена финикійскія въ Грецію. Греція передала ихъ Риму, а въ послѣдствіи Россіи и другимъ славянскимъ народамъ, принявшимъ Вѣру Православную. У Рима заимствовали свою азбуку всѣ новые народы

3

34

Европы, принадлежавшіе къ Западной Церкви.
Достойпо замѣчанія, что и фонетическія письмена,
то есть тѣ, которыми изображаются не предметы мыслей,
а звуки нашего голоса, составлены въ подражаніе природѣ вещественной.
Знакомѣ В выражались губы, которыми эта буква произносится;
круглость о означаетъ округленіе рта при произнесеніи этой буквы; кси (ξ) имѣтъ видъ
и звукъ пилы; пси, (ψ) прозошла отъ стрѣлы; θита (θ) означаетъ грудь съ сосцемъ; укъ (ε) рогатую голову вола, подражая его мычанію звукомъ у. Наша буква ш заимствована изъ азбуки Коптовъ, у которыхъ она также называлась ша, что значитъ огородъ.

Мы назвали изобрѣтеніе азбуки важнѣйшимъ
подвигомъ человѣчества, и величайшимъ благо-
дѣяніемъ, оказаннымъ роду человѣческому, но
какъ слабы и недостаточны эти искусственные
зпаки въ сравненіи съ языкомъ звуковъ, который
родился не отъ изобрѣтенія и умствованія смерт-
ныхъ, а по вѣчнымъ законамъ Непсповѣдимаго
Творца земли и человѣка! Всѣ алфавиты, изобрѣ-
ченные во младенчествѣ человѣчества, переходив-
шіе отъ народа къ народу безъ примѣненія ихъ
къ языку каждаго изъ нихъ, недостаточны, не-
полны, бѣды и сбивчивы. Особенно скудны и
безтолковы азбуки языковъ, прошедшихъ отча-
сти отъ латинскаго, языковъ французскаго и ан-
глійскаго. Въ нихъ гораздо болѣе звуковъ, нежели
буквъ; есть буквы, имѣющія по елести разныхъ

35

знаменованій; есть и разныя буквы и совокупления, которыми изображается одинъ и тотъ же звукъ голоса. И въ наукѣ и въ свѣтѣ видимъ близость и сродство излишка со скудостью. Самая богатая и правильная азбука въ Европѣ есть, безъ сомнѣнія, наша, русская; въ этомъ согласны всѣ филологи, и я постараюсь доказать это въ своемъ мѣстѣ и въ свое время. При семъ случаѣ нельзя не вспомнить, что тончайшее кружево, издѣліе рукъ человѣческихъ, разсматриваемое въ микрокопъ, кажется грубымъ, тяжелымъ, въ сравненіи съ крыльями мухи или волокпами ничтожной соломинки, произведенныхъ природою, по волѣ Великаго Строителя вселенной. Эта недостаточность мертвой азбуки въ сравненіи съ органическою жизненностью звуковъ, это земное ея происхожденіе, должно полагать, были главною причиною того, что во всѣ времена книжники и грамотѣи умничали надъ азбукою, коверкали ее по своей причинѣ. Всякъ изъ насъ старается говорить, какъ можно правильнѣе, по общепринятому употреблению господствующаго языка: провинціялы, пріѣзжая къ намъ, усиливаются забыть свое нарѣчіе, и поддѣлаться подъ столичное; мы, уроженцы ингерманландскихъ болотъ и отмелей Варяжскаго Моря, завидуемъ кореннымъ Москвичамъ въ неподражаемой чистотѣ и изяществѣ ихъ изустной рѣчи. Но не то бываетъ съ письмомъ: всякій школьникъ, всякій писарь умничаетъ въ правописании, старается отличиться чѣмъ нибудь новымъ, обыкновенно нелѣшымъ, и съ презрѣніемъ гордаго

36

невъжества смотритъ на того, кто пишетъ, по
словамъ Грибоѣдова, съ чувствомъ, съ толкомъ,
съ разстановкой. Будемъ откровенны: кто изъ
насъ, оставивъ школьныя скамейки, не считалъ
себя великимъ человѣкомъ, призваннымъ преобра-
зовать и исправить все, что было до нашего вре-
мени! Чрезъ пять лѣтъ смотришь на эти мечтанія
и попытки съ досадою; чрезъ двадцать пять лѣтъ
съ улыбкою снисхожденія и даже удовольствія:
они напоминаютъ намъ то блаженное, невозврат-
ное время, въ которое удачный каламбуръ, счаст-
ливый стихъ составляли наслажденіе и гордость
нашу, а какая-нибудь ребяческая выдумка въ
ореографіи ставила насъ, въ собственномъ нашемъ
мнѣніи, на ряду съ Цицерономъ и Квинтилліа-
номъ. Утѣшимся: эти странныя и нелѣпыя ново-
введенія, неведущія ни къ чему, случались все-
гда и вездѣ. Въ Парижѣ, лѣтъ за десятъ предъ
симъ, нѣкто господинъ Маріль, издавалъ Журналъ
Общей и Французской Грамматики. Онъ умни-
чалъ, умничалъ, и доумничался до того, что на-
конецъ сталъ писать по-французски такъ, какъ
говорятъ, то есть такъ, какъ пишутъ кучера и ку-
харки. Но я слишкомъ далеко уклонился въ область
ореографіи. Она будетъ разсмотрѣна въ свое время.
Обратимся къ образованію литературы.

Изобрѣтеніемъ письменъ, какъ мы сказали вы-
ше, установляется языкъ, отдѣляется существен-
ными признаками отъ другихъ языковъ, и при-
нимаетъ постоянный, отличительный характеръ.
Не одни звуки и слова составляютъ принадлеж-

37

ность и особенность языковъ. Каждый изъ нихъ
имѣетъ свою особую логику, свой отличительный
складъ, порядокъ и размѣщеніе словъ, употребле-
ніе той или другой части рѣчи. Восточные язы-
ки, напримѣръ, въ изложеніи мыслей принимаютъ
ходъ превратный, если судить о нихъ по евро-
пейскимъ понятіямъ. — По образованіи языка и
его грамоты, начинается собственная литература,
выраженіе чувствъ, мыслей и наблюденій народа,
изложенное его собственнымъ языкомъ, и сохра-
ненное его письменами. Литература есть свидѣ-
тельство умственнаго бытія народовъ, священное
наслѣдіе, передаваемое ими позднѣйшему потом-
ству, сокровище, святилище всего, что дорого че-
ловѣку въ жизни. Всего, говорю я. Не одна слава
народная, не одни творенія поэтовъ передаются
литературою. Во всякомъ народѣ возникаетъ, въ
началѣ его образованія, особый, возвышенный,
таинственный языкъ, для выраженія его благо-
говѣнія и богопочитанія, и для преданія потом-
ству священныхъ событий и великихъ ученій Вѣ-
ры. — Съ рожденіемъ литературы, эпохи и пе-
ріоды языка считаются по классическимъ писате-
лямъ, какъ эпохи исторіи государствъ монархи-
ческихъ различаются по царствованіямъ. Одинъ
великій человѣкъ даетъ направленіе уму и языку
цѣлой націи, и воздвигаетъ себѣ памятникъ на
все время существованія языка.

Просвѣщеніемъ народовъ вѣрою и наукою, зна-
менуется возвышеніе ихъ на степень народовъ
образованныхъ. Литература есть необходимая спут-

38

ница этой образованности: она для народа то же,
что грамота для отдѣльнаго человѣка. Только гра-
мотпый человѣкъ можетъ передать внукамъ свои
мысли. ощущенія, опыты; только народы, имѣю-
щіе собственную свою литературу, передаютъ су-
щественную часть свою, свою душу, свою славу,
свое бытіе, позднему потомству. Гдѣ грозные
завоеватели, приводившіе въ трепетъ обитате-
лей юнаго міра? Гдѣ слава дикихъ разрушителей
царствъ сѣдой древности? Страшныя о нихъ ска-
занія отзвучали въ устахъ растерзанныхъ ими
народовъ, и только тѣ изъ нихъ перешли имепа-
ми и дѣлами своими въ потомство, которые би-
лись съ врагами грамотными. Побѣжденные отмѣ-
ли своимъ побѣдителямъ безсмертіемъ, и навѣкъ
внесли въ кипигу дѣлъ человѣческихъ протестъ
свой противъ варварства, насилия и безчеловѣчія.
Имена Камбизовъ, Аттилъ, Батыевъ съ ужасомъ
произносятся въ потомствѣ. Творенія Гомера, Вир-
гилія составляютъ наслажденіе всего образованнаго
міра, радуютъ и утѣшаютъ человѣчество въ те-
ченіе тысячелѣтій. Гунны, Авары, Вандалы ис-
чезли съ лица земли. Греки и Римляне живутъ
благороднѣйшею частію своею съ позднѣйшихъ
вѣкахъ, и обѣщаютъ безсмертіе своимъ подражав-
телямъ и ревнителямъ.

Что было первымъ творепіемъ всякой лите-
ратуры? Поэзія, дѣтская пѣснь народа, пер-
вый вопль радости и унынія человѣческаго серд-
ца, безотчетпо выражавшаго свои наслажденія
и горести. Проза родилась гораздо позже, да и

39

та въ началѣ смѣшапа была съ поэзією, и съ трудомъ отъ нее отдѣлялась. Исторія первыхъ временъ всякаго народа есть сказка, смѣсь вымысла съ истиною, дѣйствительности съ чародѣйствомъ и вліяніемъ грозныхъ силъ. За пею идетъ собственное краснорѣчіе, слово ума, выраженное поэтическими формами. Съ водвореніемъ наукъ, возникаетъ проза философическая и дидактическая. Высшая степень прозы есть искусственный книжный языкъ, который образуется у всякаго грамотнаго народа изъ національныхъ стихій, изъ подражанія языкамъ классическимъ, изъ выводовъ, указаній и требованій науки, изъ законовъ вкуса, который можетъ быть названъ собствью ума, и изъ утонченія и облагороженія общественной жизни. Есть еще языкъ легкій, пріятный, игривый, острый, прихотливый, неуловимый — это языкъ бесѣды высшаго общества: это, какъ утверждаютъ, предвѣстникъ паденія языковъ, но онъ до такой степени прельщаетъ и своихъ и чужихъ, такъ счастливо выражаетъ всякую мысль, такъ искусно скрываетъ скудость мысли, такъ мило замѣняетъ ея отсутствіе, что его можно сравнить съ мелодичною пѣснію лебедя предъ его смертію. Ужъ если языку должно умереть, пусть скончается онъ, совершивъ на земли все свое теченіе, оставляя по себѣ нетлѣиные монументы во всѣхъ родахъ и память счастливаго, благодатнаго своего бытія. Пусть дѣти отдаленнаго потомства читаютъ надгробную его надпись, какъ мы разбираемъ письмена сапскрит-

40

скія, свидѣтельствующія о существованіи въ глубочайшей древности народа великаго, умнаго и просвѣщеннаго!

Представивъ въ общихъ очеркахъ происхожденіе, рожденіе, образованіе и паденіе языковъ, являющихся во времени, взглянемъ на нихъ, какъ на даныя, какъ на явленія въ пространствѣ.

Общее и сравнительное языкоученіе существуетъ издавна, но не всегда было основано на здравыхъ философскихъ началахъ. Нерѣдко являлись въ ученой публикѣ самыя странныя выдумки и предположенія лингвистовъ: многіе изъ нихъ хотѣли изъ существующихъ языковъ доискаться языка первоначальнаго; другіе выводили происхожденіе всѣхъ языковъ изъ какого нибудь имъ извѣстнаго: такъ одинъ нидерландскій ученый пропзводилъ всѣ языки отъ голландскаго, а этотъ языкъ самъ образовался, лѣтъ за триста предъ симъ, изъ областнаго германскаго нарѣчія. Безплодные и отчасти безтолковые труды сіи оцѣпены по достопнству ученою критикою, но съ ними не должно смѣшивать сравнительнаго языкоученія, основаннато не на догадкахъ и соображеніяхъ, а на действительныхъ фактахъ и вещественныхъ матеріялахъ, собранныхъ систематически, приведенныхъ въ стройный, сообразный съ цѣлію порядокъ, и очищенныхъ строгою, ученою критикою. Важнѣйшимъ для того матеріяломъ служатъ сравнительные словари всѣхъ языковъ, составленные по Высочайшему повелѣнію Императрицы Екатерины II. Сама Импера-

41

трица участвовала въ ихъ составленіи, и всѣми
средствами старалась ихъ пополнить. На основа-
ніи сихъ словарей выведены позднѣйшими уче-
ными многія, важныя историческія и филологи-
ческія паблюденія. Въ числѣ особъ, трудившихся
по сей части, отличается А. С. Шишковъ.

По новѣйшимъ изысканіямъ, языковъ на Зем-
номъ Шарѣ болѣе трехъ тысячъ. Вообще они
могутъ быть раздѣлены на языки односложные,
каковы: китайскій, тонкинскій и кохинхинскій,
тибетскій, сіамскій и другіе въ Задней Индіи, и
на языки многосложные, къ которымъ принадле-
жатъ всѣ прочіе. Насъ должны преимущественно
занять языки, давшіе начало Языку Русскому,
и имѣвшіе на него вліяніе.

Это система Языковъ Индо-Европейскихъ. Евро-
па есть полуостровъ Азіи, подобно Аравіи, Декка-
ну и Малаккѣ, и изъ этого общаго источника полу-
чила свое населеніе и языки. Въ глубочайшей древ-
ности образовалась въ Средней Азіи система язы-
ковъ, пустившая свои вѣтви во всѣ стороны. Къ ней
припадлежать: А. Оставшіеся въ Азіи: 1. Языкъ
Санскритскій, первоначальный языкъ Индіи, сохра-
нившійся въ священныхъ книгахъ Индѣйцевъ;
ближайшая отрасль его есть языкъ малайскій,
или Кави, распространившійся на югъ отъ Азіи
и на востокъ отъ Мадагаскара, по всему Индѣй-
скому и Тихому Океану до самаго Острова Пасхи.

2. Мидійскіе языки, зендскій, сходный съ сан-
скритскимъ, пелевскій, древній и новый персид-
скій. 3. Семитические языки, къ которымъ при-

42

надлежатъ арабскій и еврейскій. В. Перешедшіе въ Европу: 1. Греческій. 2. Германскіе языки, раздѣляющіеся на съвершые, или скандинавскіе, и собственно пъмецкіе, къ которымъ принадлежатъ англійскій и голландскій. 3. Кельтическіе языки. 4. Латинскій, или римскій языкъ, отъ котораго, въ смѣшеніи съ прежними, происходятъ италіянскій, испанскій, португальскій, романскій, французскій. 5. Славянскіе языки, о которыхъ мы въ послѣдствіи будемъ говорить подробѣть *. Сверхъ того перешли въ Европу изъ Азіи финскіе, или чудскіе языки, венгерскій и татарскій. Оставимъ безъ вписанія прочіе языки Азіи и другихъ частей Свѣта, не имѣющіе отношенія къ излагаемому нами предмету. Скажемъ, что не всѣ изъ упомянутыхъ нами языковъ, и еще менѣе изъ неупомянутыхъ, имѣютъ письмена, а литература находится еще у меньшаго числа. Литература классическая, имѣвшая вліяніе на ходъ образованія рода человѣческаго, и извѣстная дѣйствіемъ свопмъ на прочіе языки, пайдется едва ли у двадцати народовъ.

Мы говорили доселъ о языкахъ народныхъ, о языкахъ, составившихся органически, утвержденныхъ грамотою, и обогащенныхъ литературою. Сверхъ того существуютъ языки условные, вымышленные людьми для употребленія ихъ въ переговорахъ, которые должны быть тайною для дру-

* Ueber den Ursprung und die verschiedenartige Verwandtschaft der europäischen Sprachen, von Chr. H. v. Arndt. Fr. am M. 1828.

43

гихъ. Такой языкъ существуетъ во Франціі между
ворами, и называется argot; въ Германіі опъ
составился также между ворами и разбойниками,
пазывается Rothwelsch, имѣетъ свои словари и пра-
вила. У насъ, въ Россіи, существуетъ такой же
условный искусственный языкъ, не между ворами,
а между торгашами, ходебщиками, суздалами —
то есть людьми, которые у древнихъ Грековъ по-
кланялись Меркурію, наравнѣ съ вышеприведен-
ными классами. Этотъ языкъ, называетъ суздаль-
скимъ, и — очень странно — афинскимъ *.

Всякій языкъ, какъ мы уже сказали выше, но-
ситъ на себѣ отпечатокъ исторіи и характера на-
рода, который его употребляетъ: разныя слова ло-
жатся въ немъ, какъ слои земель въ геологиче-
скихъ формаціяхъ, иногда правильными пластами,
но большею частію смѣшанные и искаженные. Въ
англійскомъ языкѣ, напримѣръ, видимъ слова древ-
няго языка Бриттовъ, потомъ слова латинскіл,
занесенные къ нимъ первыми ихъ покорителями,
Римлянами; слова Ангель-Саксовъ, слова датскія,
слова французскія. Въ немъ есть даже слова чисто
италіянскія. Французскія формы сохранились въ
актахъ парламентскихъ и королевскихъ донынѣ.
Нѣмецкій языкъ гораздо оригинальнѣе и самостоя-
тельнѣе англійскаго, по и въ немъ много латин-
скихъ и славянскихъ стихій, что объясняется его
происхожденіемъ и древнею исторіею. О составѣ

* См. Труды Московскаго Общества любителей Рос-
сійской Словесности. М. 1820. Томъ XX. стр. 237.

44

Языка Русскаго будемъ говорить подробнѣе, когда коснемся его исторіи. Филологія, какъ мы уже замѣтили выше, есть върная спутница исторіи, осо-
бенно народовъ древнихъ. Одно какое-нибудь слово подаетъ нить къ открытіямъ и изысканіямъ въ ла-
биринтъ темныхъ сказаній, въ тѣ времена, когда не было не только исторіи, но и грамоты, и когда народы, проходя по обширнымъ странамъ, оста-
вляли единственными по себѣ памятниками слова свои въ урочищахъ и въ нарѣчіяхъ покоренныхъ ими племенъ. Въ этомъ отношеніи представляются намъ любопытные феномены. Такъ, напримѣръ, посреди народовъ дикаго Кавказа есть плема, ко-
торое говоритъ чисто древнимъ ирландскимъ на-
рѣчіемъ.

Характеръ народа, равно какъ и свойство страны,
равномѣрно проявляется въ свойствахъ языка его.
Въ языкѣ греческомъ, напримѣръ, видимъ раздроб-
леніе народа на многія, отчасти враждебныя пле-
мена; видимъ пылкое, свѣтлое и игривое вообра-
женіе, особенную музыкальность народа, проя-
вившуюся въ обиліи звуковъ языка, по которой
онъ составилъ и стихи свои и прозу; видимъ твор-
ческую его силу и занятіе игрушками младенче-
ствующей жизни. Пцснопѣнія и повѣствованія Го-
мера остались у насъ, какъ колыбельная пѣснь че-
ловѣчества, какъ дѣтская сказка реологическихъ дней
его. Языкъ позднѣйшихъ греческихъ писателей яв-
ляетъ намъ развитіе юношескаго духа человѣчества
во всей его красѣ. — Языкъ Римлянъ есть глаголъ
воинственныхъ, неумолимыхъ побѣдителей, без-

45

смертнаго сената, величавыхъ императоровъ, судей
и ораторовъ. Слова повелительныя короче всѣхъ
прочихъ: Римляне отсѣкли членъ и мѣстоименіе
отъ своихъ именъ и глаголовъ, и то, что въ Спар-
тѣ, подъ именемъ лаконисма, было искусственнымъ
отличіемъ воинственнаго племени, въ Римѣ сдѣ-
лалось характеромъ владыкъ вселенной. Языкъ
Рима сохранился въ употребленіи неумолимаго за-
кона, въ Римскомъ Правѣ, и сдѣлался словомъ
Церкви твердой, исключительной и нетерпящей
совмѣстничества и противорѣчія.

Языкъ французскій — прошу почтенныхъ моихъ
слушателей, изъ некоторыхъ словъ и замѣчаній
моихъ объ элементахъ и качествахъ языка фран-
цузскаго, не заключать, чтобъ я имѣлъ немѣпую
мысль возставать на него: всякій языкъ есть тво-
реніе людей, по непреложнымъ законамъ души
и жизни человѣческой, слѣдственно всякій заслу-
живаетъ наше уваженіе. Скажу болѣе: образова-
ніе прекраснаго французскаго языка изъ началъ
скудныхъ, разнородныхъ и безсвязныхъ, прино-
ситъ великую честь уму, геніяльности и любви
къ отечественному слову прежнихъ и нынѣшнихъ
Французовъ. Въ этомъ случаѣ намъ не худо было
бы взять съ нихъ примѣръ: мы подражаемъ имъ
во многомъ, что не достойно подражанія. Ста-
немъ, подобно имъ, любить отечественный языкъ,
обрабтывать, обогащать его новыми національ-
ными выраженіями и оборотами; будемъ стараться
объ очищеніи его отъ всего неблагороднаго, гру-
баго, варварскаго, чуждаго; будемъ говорить въ

46

Петербургъ и Москвъ по-русски, какъ говорятъ
въ Парижъ и въ Ліонъ по-французски. Перееста-
пемъ болжься граматтики, и отсылать ее въ дѣт-
скую и въ приходское училище. Такое подража-
ніе поведетъ насъ къ оригинальности и самостоя-
тельности. Къ счастію, это желаніе наше испол-
няется въ нынѣшнее время. — Первоначальная ску-
дость французскаго языка отнюдь не подаетъ по-
вода унижать этотъ языкъ; напротивъ, онъ тѣмъ
болѣе достоинъ уваженія, что изъ малыхъ началъ
и способовъ, сдѣлалъ удивительное употребленіе.
Народъ, который не радитъ о прекрасномъ, обиль-
номъ, живомъ отечественномъ языкѣ, есть невѣжда,
скрывающій богатое паслѣдство, чистое золото,
въ сундукахъ, безъ пользы себѣ и другимъ. На-
родъ, который изъ лоскутьевъ, обрывковъ и крохъ
составилъ языкъ выразительный, общепонятный и
всѣми изучаемый, есть Ротшильдъ, который даетъ
жизнь и цѣну ничтожнымъ бумажкамъ, выдѣлан-
нымъ изъ тряпья. Кто же изъ нихъ истинно бо-
гатъ? — Въ которомъ языкъ мысль можетъ быть
выражена такъ вѣрно, чисто, ясно и отчетисто,
какъ во французскомъ? Гдѣ найдемъ столько си-
понимовъ, и такъ вѣрно оттѣненныхъ и постепен-
ныхъ, какъ, напримѣръ, слѣдующіе: bas, abject,
vil, grossier, rustique, rustre, manant, impoli, in-
civil, impertinent, insolent, malhonnête, suffisant,
important, rogue, arrogant, impudent, éhont,
effront, fat, fanfaron, orgueilleux, vain, fier, dé-
daigneux, glorieux, avantageux, présomptueux, am-
bitieux, hautain, superbe. Французскій языкъ но-

47

ситъ на себѣ характеръ народа умиаго, слово-
охотнаго, тщеславнаго и достигшаго высшей сте-
пени образованія. Въ немъ преимущественно кра-
суется упомянутый пами слогъ бесѣды высшаго
общества, предвъставникъ паденія языка. Француз-
скій языкъ съ XVII вѣка слѣлался преимуществен-
но языкомъ дипломатическимъ, какъ по обрабо-
танности и ясности своей, такъ и по удобству
его къ двуличности: слово διπλωμα отъ διπλῆς,
двойной, и значитъ двойственность. Ни на од-
номъ языкѣ въ свѣтѣ нельзя наговорить такъ мног-
го, и не сказать тѣмъ ничего, какъ на француз-
скомъ. Только французскому дипломату, Талей-
рану, можно было сказать, что языкъ данъ чело-
вѣку для сокрытія его мысли. Есть, правда, ма-
стера и на другихъ языкахъ говорить безъ толку
и безъ мыслей, но они вскорѣ выведутъ изъ тер-
пѣнія, а Французъ заставитъ забыть, что въ свѣтѣ
есть терпѣніе. Нашему вралю, послѣ длинной ти-
рады, скажешь: помилуй, братецъ, не понимаю!
А на пустую рѣчь умиаго Француза по невольѣ дашь
отвѣтъ: сущая правда, а чтò вы изволили ска-
зать? — Изъ французскаго языка заимствованы, у
насъ и въ многихъ другихъ языкахъ Европы,
слова, относящіяся къ военному дѣлу (алебарда,
армія, баттарея, бригада, гвардія, дивизія, дра-
гунъ, жандармъ, залпъ, инженеръ, казарма, капралъ,
канонада, кирасъ, мортира, партизанъ, сержантъ,
солдатъ, траншея, эполетъ), къ нарядамъ (кам-
золъ, кокарда, мода, парикъ, помада, пудра, сюр-
тукъ, тафта), къ театру (актеръ, актъ, амплуа.

48

водевиль, пієса, репертуаръ, роль, спектакль), и
къ кухнѣ (буліонъ, бутылка, кастрюля, лимонадъ,
оржать, паштеты, салатъ, сосиська, соусъ, супъ).

Англійскій языкъ представляетъ также достой-
пое примѣчанія явленіе. Британцы, какъ я ска-
залъ выше, составили его изъ разнородныхъ ча-
стей и пачалъ, но придали ему свой оригиналь-
ный характеръ, образовали для него такое произно-
шеніе, которое могло составиться только на островѣ,
у народа, считающаго себя (и во многихъ отпо-
шепіяхъ, не безъ причинъ) выше другихъ. Только
Русскіе могутъ поддѣлаться подъ этотъ британ-
скій выговоръ, и нѣкоторые изъ нашихъ земля-
ковъ удивляютъ Англичанъ своимъ произношеніемъ
ихъ языка. Языкъ Англіи, земін библейскихъ
обществъ, парламентовъ и прейскурантовъ, спо-
собенъ къ выспренней поэзіи, къ сильному, дѣль-
ному витійству, къ отправленію дѣлъ обществен-
ной жизни. Шекспиръ и Мильтонъ, Питтъ и
Каннингъ, Ротшильдъ и Берингъ употребляютъ
его съ равнымъ искусствомъ и успѣхомъ. Грам-
матика англійская есть самая опредѣленная, ло-
гическая. Характеръ народа выразился у Англи-
чанъ и въ правописаніи: кромѣ именъ собствен-
ныхъ, начинается у нихъ прописною буквою, и, ли
лучше сказать составляется этою буквою, одно
слово, и это слово есть I, — я. У насъ заимство-
вало немного словъ англійскихъ: таковы отно-
сящіяся къ морскому дѣлу (бимсы, блоки, болтъ,
бушпритъ, брастъ, виндзейль, декъ, докъ, лагъ, мич-
мань, молѣ, порты, рифѣ, флейтѣ, шлюпѣ, штормѣ,

49

юнга, яхта), и еще нѣкоторые термины, которые означаются предметы, исключительно принадлежащіе Англіи; напримѣръ: леди, денди, комфортъ, пуддингъ, ярдъ.

На противоположномъ краю Европы, на развалахнахъ средоточія исполинской Римской Имперіи, возникло умственное царство изящныхъ искусствъ. Италія, утративъ вещественную власть надъ тремя частями Свѣта, потерявъ торговлю съ Востокомъ, которою цвѣла въ Средніе Вѣки, славится и владычествуетъ донышѣ своими талантами и геніемъ. И языкъ ея, нѣжный, пріятный, мелодическій, отличается отъ прочихъ языковъ тѣмъ, что богатъ поэзіею, и не имѣтъ прозы: она разцвѣла и увяла съ вѣкомъ Медичи и Льва Х. Этимъ сладостнымъ языкомъ только и могли говорить Рафаэль и Микель-Анджело, Канова и Россини. Но, при успѣхахъ и процвѣтаніи въ Италіи всего прекраснаго и выспренняго, видимъ тамъ, въ то же время, человѣчество на пизшей его степени; видимъ чернь, коспѣющую въ невѣжествѣ и во всѣхъ порокахъ, грубую, неопрятную, корыстолюбивую, кровожадную. Вмѣстѣ съ техническими словами искусствъ, sestini и concetti, alfresco и adagio, furore и fiasco, вошли въ общее употребленіе Европы коммерческіе термины: agio, banquiere, ristretto, обломки старинной италіянской торговли, и сверхъ того, для означенія людей близкихъ къ животнымъ, вкралось во всѣ европейскіе языки италіянское слово canaglia.

Къ съверу отъ Италіи, въ самой срединѣ Ев-

4

50

ропы, образовался языкъ нѣмецкій, имѣвшій, особенно въ послѣднее время, важное вліяніе на літературу и самые языки остальпыхъ странъ нашей части Свѣта. Происходя непосредственно отъ общаго источника языковъ индо-европейскихъ, собственно книжный нѣмецкій языкъ образовался съ XVI вѣка. Лютеровымъ переводомъ Библіи, и богатствомъ, гибкостію, способностію принимать всѣ формы и пользоваться сокровищами другихъ языковъ, занялъ одно изъ первыхъ мѣстъ между всѣми языками въ свѣтѣ. Германія есть преимущественно страна умозрѣнія и науки: богословіе, правовѣдѣніе, раціональная медицина и философія процвѣтаютъ въ ней во всей силѣ, и распространяютъ изъ этого средоточія Европы лучи просвѣщенія во всѣ страны. Нѣмцы, основательнымъ изученіемъ всѣхъ иноплеменныхъ языковъ, усвоили себѣ, въ близкихъ, классическихъ переводахъ, літературу всѣхъ прочихъ новыхъ и древнихъ народовъ. Тому, кто основательно знаетъ по-нѣмецки, открытъ входъ въ святилище всякой науки, всякой словесности. Но, по странному сгубу ума человѣческаго, собственный языкъ у Нѣмцевъ долгое время былъ въ презрѣніи. Знаменитый философъ нѣмецкій и европейскій, Лейбницъ, выражалъ мысли и наблюденія свои по-латыни и по-французски. Величайшій изъ протестантскихъ влаждыкъ Германіи, Фридрихъ II, не зналъ літературы своего отечества, даже презиралъ ее — и въ то время, когда въ ней уже славились Клопштокъ, Лессингъ, Гете, Виландъ, осыпалъ ее насмѣш-

51

ками въ французской брошюркѣ. Христіанъ Вольфъ
первый рѣшился говорить о философіи по-нѣмецки,
и распространилъ занятія умозрительными науками
во всемъ своемъ отечествѣ. Но долгое еще время
ученый языкъ нѣмецкій коснѣлъ въ дикости и
варварствѣ. Достойное вниманія явленіе! Поэти-
ческій языкъ Нѣмцевъ выразителенъ, глубокъ, нѣ-
женъ, изобилуетъ задушевными словами, кото-
рыхъ ни на какомъ другомъ передать не возможно
(кто переведетъ: Gemuth, Sehnsucht, Ahnung?);
служилъ орудіемъ къ выраженію созданій вели-
кихъ поэтовъ, и принималъ, по указанію ихъ ге-
нія, всѣ возможные виды и формы, отъ временъ
миннезингеровъ донынѣ, а языкъ умозрѣнія и науки
влачился въ оковахъ педантства. Кантъ писалъ сло-
гомъ тяжелымъ и темнымъ, въ которомъ молніи
его генія блистали какъ въ ночномъ мракѣ. Под-
ражатели и послѣдователи, которые въ своемъ
подлинникѣ перенимаютъ всегда только легкое,
то есть слабое, перещегеляли его въ непостижи-
мости. Выспренность, туманность, непонятность
сдѣлались оболочкою великихъ истинъ и открытій
въ области ума человѣческаго. Многіе ученые по-
ступали такъ отнюдь по необходимости: они щего-
ляли этою непостижимостью, которая, имѣя свое
начало въ выспренности и отвлеченности выра-
жаемыхъ ими идей, въ теченіе времени сдѣлалась
привычкою, отъ которой не могли освободиться и
первые мыслители націи. Эпamenитѣйшій изъ но-
вѣйшихъ философовъ (Гегель), на смертномъ одрѣ
своемъ, сказалъ: «только одинъ ученикъ меня по-

52

нялъ,» и потомъ съ уныніемъ прибавилъ: «нѣтъ!
и онъ меня не понималъ!» Кажется однако, что
мода на этотъ, такъ называемый, философскій об-
разъ изложенія мыслей проходитъ въ самой Гер-
маніи. Недавно читали мы въ одномъ ученомъ
журналѣ дѣльцыя замѣчанія, что пора оставить
этотъ искусственный, высокопарный языкъ; пора
называть каждую вещь ея собственнымъ именемъ.
Нѣкоторые новые писатели Германіи, и въ числѣ
ихъ недавно умершій Вильгельмъ фонъ-Гумбольдтъ,
представили образцы ученаго языка благороднаго,
возвышеннаго, притомъ яснаго и понятнаго. Къ
сожалѣнію, страсть къ отвлеченному выраженію
предметовъ вовсе не отвлеченныхъ, перешла изъ
Германіи въ другія страны, въ другіе языки, и
сдѣлалась тамъ смѣшною и нелѣпою. Въ Германіи
философскій этотъ языкъ образовался маю по малу,
отъ постепеннаго возвышенія мыслей тамошнихъ
мудрецовъ на лѣствицѣ умозрѣнія, и публика въ
теченіе времени къ нему привыкла; тамъ онъ
облекаетъ попятія и мысли возвышенныя и не-
достижимыя простому читателю, а у подражате-
лей нѣмецкимъ философамъ, онъ сдѣлался какою-
то барабанною дробью, въ которой, если и есть
какіе тоы, то они исходятъ изъ пустоты. Эта
комическая проза возносится на высшую свою сте-
пень въ твореніяхъ тѣхъ софистовъ, которые и
по-нѣмецки не знаютъ, а только вторятъ дѣй-
ствіямъ своего доморощенаго тамбуръ-мажора.
Французы заимствовали встарину ученость и сло-
весность у Италіянцевъ и Испанцевъ; потомъ, по

53

рекомендации Вольтера, обратились к Англичанамъ; нынѣ стараются изучать Нѣмцевъ, переводятъ ихъ философовъ, историковъ и поэтовъ, и забавляютъ грамотный міръ своими промахами. Во Франціи это дѣло моды; она пройдетъ скоро, и конечно оставитъ по себѣ и благотворные слѣды: нѣсколько счастливыхъ выражений, нѣсколько новыхъ смѣлыхъ оборотовъ. Гимнастика ума и языка не мѣшаетъ ихъ развитію; только должно знать, гдѣ остановиться. — Достойно любопытства, что мы заимствовали изъ нѣмецкаго языка множество словъ, относящихся къ обыкновенной жизни; напримѣръ: галстухъ, квартира, муфта, нозументъ, почта, слесарь, трауръ, тюрьма, факелъ, фалда, фальшивый; означающихъ предметы ремеслъ, торговли и купеческаго мореходства: балластьъ, биржка, блягирь, бургомистръ, вексель, верфь, гавань, гезель, гильдія, дрлгиль, ефимокъ, кассиръ, маклеръ, процентъ, рашуша, рейдъ, фунтъ, ярмарка; термины военные: абшидъ, арестъ, брустверъ, гауптвахта, егерь, картечь, лагерь, лафетъ, мундиръ, провіантъ, ранецъ, рапира, рскрутъ, ротмистръ, турниръ, фельдтегерь, фурлетъ, шарфъ, шлагбаумъ, штурмъ; горные: бергмейстеръ, гиттенфервальтеръ, горня, шахта, и паконецъ все, что относится къ конюшнѣ: берейтеръ, капцунъ, кучеръ, муштукъ, рейткнехтъ, трензель, форрейтеръ, шпоры, шталмейстеръ.

Обратимся теперь къ Языку Русскому. Хотя полное и совершенно достаточное обозрѣніе его свойствъ и особенностей можетъ быть представлено

54

не прежде изложенія его исторіи и главныхъ на-
чалъ, но мы предваримъ это заключеніе легкимъ
обзоромъ предлежащаго намъ предмета, полагая,
что повтореніе сказаннаго, въ бесѣдахъ нашихъ,
не всегда будетъ неумѣстнымъ.

Языкъ Русскій, происходя непосредственно отъ
древняго славянскаго корня, носить на себѣ пе-
чать отличительной самородности, Устройство его,
въ грамматическомъ и лексикографическомъ отно-
шеніи, удивительно своею правильностію, отчетли-
востію, неуклонностію отъ общихъ началъ, на
которыхъ воздвигнуты условія человѣческаго слова.
Неоднократно случалось мнѣ, при составленіи моей
грамматики, замѣчать, что вопросы, приводящіе
въ затрудненіе глубокомысленнѣйшихъ лингви-
стовъ иностранныхъ, въ русскомъ языкѣ разрѣ-
шаются сами собою. Правила, неполныя въ теоріи
другихъ языковъ, находятъ свое довершеніе въ
русскомъ. Логика его, строгая и отчетливая, сви-
дѣтельствуетъ о необыкновенно правильномъ и
твердомъ умѣ русскаго народа, который самъ, по
влеченію своего здраваго смысла и музыкальнаго
слуха, составилъ этотъ языкъ, какъ соловей из-
ливаетъ свою разнообразную, неподражаемую и
невыразимую мелодію.—Богатствомъ и гибкостію
формъ онъ немногимъ уступаетъ языку греческому,
и можетъ стать наряду съ пѣмецкимъ. У пась
выражается гомерически: и румяноланптная дѣва,
и конподоспѣшные мужи, и лѣпокудрая Гера, и
широкоразливное море. Цесарь, только на русскомъ
языкѣ, могъ бы сказать знаменитое: пришелъ,

55

увидѣлъ, побѣдилъ! Образовавшись отъ двухъ раз-
личныхъ началъ, языка простонароднаго, и дру-
гаго, языка искусственнаго, языка Церкви, онъ
различными способами выражаетъ предметы выс-
пренніе, и вещи обыкновенной жизни; не говоримъ
уже о разныхъ словахъ: ротъ и уста, щеки и
ланиты, лобъ и чело, топоръ и спѣкира; и въ са-
мыхъ формахъ словъ выражается возвышеніе по-
нятія отъ чувственнаго къ умственному; напри-
мѣръ: огораживать заборомъ, и ограждать спо-
койствіемъ; выбѣливать стѣну, и убѣлять спѣди-
ною; отбаживаться отъ вины, и обожать святы-
ню. Конструкція русскаго языка, или совокупле-
ніе и порядокъ словъ его въ предложеніи или
періодѣ, долгое время почитавшаяся произвольною,
основана на ясныхъ и твердыхъ правилахъ, сооб-
разныхъ съ требованіями строгой логики. Въ сти-
хосложеніи своемъ русскій языкъ счастливо под-
ражаетъ гексаметру греческому и латинскому,
передаетъ намъ и шестистопный александрійскій
стихъ Расина, и нятистопные ямбы Шиллера, съ
ри и безъ ри; легокъ и натураленъ въ
комедіяхъ, басняхъ и эпиграммахъ; выразителенъ
и унылъ въ элегіяхъ. Если у насъ нѣкоторые
роды прозы еще не установлены, это единственно
по той причинѣ, что русскіе писатели въ этихъ
родахъ не упражнялись. Гдѣ только рука генія
коснется сихъ громадныхъ гранитовъ, тамъ въ
ту же минуту забьетъ живой ключъ слова рус-
скаго, свѣжаго, неподдѣльнаго, нашего. Въ безу-
спѣшности другихъ дѣлателей виноватъ не языкъ.

56

Одинъ нѣмецкій писатель * сказалъ очень умно и справедливо: «Языкъ есть мечъ, зарытый въ землю; надобно, во-первыхъ, умѣть найти его; во вторыхъ, умѣть употребить. Не мечъ слабъ, а рука слаба.»

Исторія и характеръ Русскаго Народа проявляются въ языкѣ его не одними отдѣльными словами, заимствованными имъ у народовъ, съ которыми онъ имѣлъ сношенія. Разлегшись по прибольной, обширной равнинѣ, не пересѣкаемой горами, раздѣляющими народы на многія нарѣчія, орошаемой широкими и глубокими рѣками, лучшими средствами сообщенія, великороссійскій языкъ почти вовсе не имѣетъ областныхъ нарѣчій. Утвердивъ главное сѣдалище Церкви и власти государственной не на границѣ съ чужими краями, а въ самомъ сердцѣ своемъ, Русскій Народъ сохранилъ въ языкѣ самобытность и оригинальность, и въ тѣхъ случаяхъ, гдѣ другіе народы занимаютъ слова, выраженія у иноплеменныхъ сосѣдей, долженъ былъ черпать изъ собственнаго своего сокровища: такимъ образомъ возникъ этотъ удивительный органисмъ русскаго слова. Охраняясь въ единствѣ Вѣры попеченіемъ Православной Церкви, ограждались благодѣтельною Верховною Властію отъ злоупотребленій дара слова въ письмѣ и печати, онъ, въ характерѣ своемъ, принялъ какое-то цѣломудріе и благородство, чуждающееся дикости, разврата и цинисма въ выраженіяхъ,

* Гердеръ.

57

которыя у других просвішенныхъ народовъ терпимы и позволительны. Но языкъ этотъ не лишился оттого иныхъ свойствъ народныхъ, величины, замысловатости, простодушиной пасмѣшливости — которые проявляются и въ поговоркахъ народныхъ и въ произведеніяхъ литературы, напримѣръ, въ эпиграммахъ, въ баспяхъ Крылова, въ комедіи Грибоѣдова, этихъ оригинальныхъ соzданіяхъ, въ которыхъ видна, по выраженію Карамзина, вся игра ума Русскаго.

Обратимъ бѣглый взглядъ на путь, нами пройденный, и повторимъ главные выводы нынѣшней нашей бесѣды:

> Языкъ, даръ слова, или способность выражать звуками голоса движенія и дѣйствія душевныя, чувствованія и мысли, и сообщаться умомъ съ подобными намъ существами, есть предметъ достойный вниманія, изученія и изслѣдованія всякаго образованнаго, мыслящаго человѣка; родной языкъ драгоцѣнѣнъ, важенъ и любезенъ всякому сыну отечества.

Языкъ есть органическое дѣйствіе, свойственное и врожденное человѣку, любимцу Божества па земли, созданному для жизни общественной, одаренному душею безсмертною.

Языкъ проходитъ въ обществѣ человѣческомъ по законамъ полрности, т. е. взаимнаго содѣйствія двухъ противоположныхъ началъ, мысли и звука. Мысль есть душа его; звукъ есть тѣло, оболочка, проявленіе невидимой души въ видимомъ.

Языкъ составился въ обществѣ людей мало по малу, по мѣрѣ распространенія ихъ нуждъ и понятій точно такъ, какъ составляется языкъ младенца.

58

Подражаніе звукамъ природы было одною изъ стихій
образованія языка, но не единственною и не исклю-
чительною. Мысль о Божествѣ проявилась въ немъ
ранѣе всѣхъ прочихъ.

Разность языковъ произошла отъ постепеннаго раз-
селенія людей по странамъ различныхъ свойствъ, и
отъ столкновенія съ другими народами, но это обра-
зованіе всегда происходило по дѣйствію и указанію
внутренняго, нespостижимаго чувства, во-первыхъ че-
ловѣчества вообще, во-вторыхъ особенной народности.

Изобрѣтеніе грамоты. Прекращеніе органическаго
образованія языка, и начало искусственнаго и ученаго.

Грамота произошла отъ представленія понятій по-
средствомъ ихъ изображенія; потомъ возникли іеро-
глифы; наконецъ ролились письмена, которыми вы-
ражаются не предметы мыслей, а звуки слова.

Грамота есть величайшее изобрѣтеніе человѣчества,
но она слаба и ничтожна въ сравненіи съ органи-
ческимъ образованіемъ языка, дѣломъ Божіимъ.

По изобрѣтеніи грамоты отдѣльнаго человѣка, воз-
никаетъ грамота цѣлаго народа — это литература.

Поэзія была первымъ твореніемъ всякой литературы.
Языкъ высшаго, утонченнаго общества есть послѣд-
пее ея произвѣденіе.

Всеобщее сравнительное языкоученіе представляетъ
намъ языки Земнаго Шара въ общей между ними связи,
но мы, готовясь къ изслѣдованію Русскаго Языка,
должны ограничиться обозрѣніемъ языковъ Азіи, и пзѣ
нихъ заняться тѣми только, которые, прежде ли нашего
языка, въ одно ли съ нимъ время или послѣ, перешли
въ Европу, и имѣли на него существенное влияніе.

Всякій языкъ носитъ въ себя отпечатокъ исторіц
и характера народа, что въ особенности будетъ яв-

59

ствовать при изложеніи происхожденія, образованія и
нынѣшняго состоянія Языка Русскаго, главнаго пред-
мета нашихъ бесѣдъ.

→ · ←

Въ исторіи нашего языка откроется намъ лю-
бопытная и великолѣпная картина. Исторія Рус-
скаго Слова есть исторія Россійскаго Государства
Происходя отъ знаменитаго племени славянскаго,
раскинувшаго вѣтви свои отъ рѣки Эльбы до Ка-
лифорніи, отъ Колы до Адріатики и мыса Ма-
тапана въ Европѣ, и до Аракса въ Азіи, Русскій
Языкъ въ младенчествѣ пріялъ крещеніе и наслѣ-
діе просвѣщенія Восточной Церкви и Имперіі;
росъ и и мужался въ борьбѣ и опытахъ, крѣ-
пился вѣрою и правдою. Сколько нашествій ино-
племенныхъ не претерпѣлъ онъ отъ Батыя до
Биропа включительно! Монголы и Турки, Поляки
съ латынью, Шведы съ реформаціею, напирали
на него съ сѣвера и юга, съ востока и запада.
Всѣ оковы чужеземныя стряхнулъ съ себя нашъ
мошный исполинъ, освободился отъ иноплеменнаго
нарія, но не отвергалъ добраго, когда находилъ
его у сосѣдей и сопостатовъ. — Въ этомъ случаѣ
опять находимъ дѣйствіе полярности: и правители
и народъ, каждый съ своей стороны, стремились
къ созданію нашей національности. Правительство
шло впереди въ просвѣщеніи и образованіи, ука-
зывая путь народу. Народъ не отставалъ, тру-
дился, работалъ, и такъ возникло то великолѣп-
ное и богатое зданіе русскаго слова, которое насъ
восхищаетъ и радуетъ, которое всякому изъ насъ

60

внушаетъ благородное чувство справедливой народной гордости. Было на насъ еще нашествіе французскаго языка со всѣми чарами и прелышеніями образованноети, наукъ и литературы. Далеко ли то время, въ которое у насъ стыдомъ считали говорить по-русски? Давно ли комедіи, сатиры, эпиграммы принуждены бывали вооружаться за родной языкъ? Нынѣ это прошло. И для Языка Русскаго былъ двѣнадцатый годъ; и онъ изгналъ это нашествіе, вѣроятно, послѣднее; и онъ торжествуетъ тризну надъ могилами падшихъ пришельцевъ, но, памятуя признательность Петра Великаго за уроки, данные ему братомъ его, Карломъ, не попоситъ, не унижаетъ бывшихъ враговъ своихъ, а благодарить ихъ за наставление, и объщаетъ имъ воспользоваться.

Какъ древле глаголъ державнаго Рима господствовалъ въ трехъ частяхъ Свѣта, такъ Русскій Языкъ сталъ языкомъ государственнымъ имперіи, превосходящей обширностью всѣ древнія и повыя царства, имперіи, въ которой, действительно можно сказать, солице не заходитъ, но это солице, питающее, освѣщающее, оживляющее Русскую Землю, есть благотворное око нашегоъ Царя, Котораго, за любовь Его къ Россіи, за прославленіе ея имени, за утвержденіе ея счастія, будутъ славить въ мірѣ, доколѣ будутъ говорить по-русски!

ВТОРОЕ ЧТЕНІЕ.

(8-го Декабря.)

Нынешнее чтеніе посвящено будетъ изложенію
Исторіи Русскаго Языка. Въ заключеніи первой
бесѣды упомянулъ я о главныхъ эпохахъ сей исто-
ріи, и теперь предлежитъ мнѣ развить полнѣе то,
о чемъ я тогда говорилъ слегка. Повторяю, что
я намѣренъ представить Исторію собственно Рус-
скаго Языка, а отнюдь не Исторію Русской Ли-
тературы, со всѣми ея отраслями, вѣтвями, ли-
сточками и цвѣточками. Буду говорить только о
тѣхъ писателяхъ и твореніяхъ, которые имѣли
вліяніе на образованіе и усовершеніе языка; стану
касаться и тѣхъ, которые посягали на его пра-
вильность, чистоту и самородность; но вся сре-
дина между отлично хорошимъ и рѣшительно вред-
нымъ останется у насъ въ полусвѣтѣ: мои слу-

62

шатели рѣшатъ сами, который изъ неупомяну-
тыхъ мною писателей болѣе приближается къ той
или къ другой сторонѣ. Постараюсь снабдить
всѣ выводы и мнѣнія мои ссылками и доводами,
предоставляя всякому повѣрить истину сравпе-
ніемъ словъ моихъ съ живыми доказательствами.

Сказано уже мною, что всѣ языки Европы вы-
шли изъ Азіи, но это переселеніе произошло не
въ одно время и не одипаковымъ способомъ, а
въ различныя эпохи и разыми путями. Самыми
древними обитателями нашей страны Свѣта, сколь-
ко можемъ догадываться, были Ские и Кельты,
или Цельты. Первые обитали въ сѣверной и вос-
точной ея части, послѣдніе населяли западъ и
часть юга. Слѣдами существованія Кельтовъ оста-
лись языки бретонскій во французской провинціи
Бретани, басскій, или кантабрскій, въ Горахъ
Пиренейскихъ, каледонскій въ сѣверной Шот-
ландіи, гаэльскій въ Валлисѣ, и арнаутскій въ
горахъ Эпира. Всѣ эти языки сохранились на око-
нечностяхъ земель, въ тѣсныхъ междугорьяхъ,
куда загнали ихъ новые пришельцы. Остатки язы-
ка Скиевъ являются въ языкахъ чудскихъ (фин-
скихъ), которые были оттѣснены къ сѣверу. Въ
тѣхъ и другихъ находимъ монгольскія, тунгусскія
и другія подобныя слова, свидѣтельствующія о
происхожденіи ихъ изъ Средней Азіи. Старинное
сродство языка кельтскаго съ арнаутскимъ видно
изъ того, что въ послѣднемъ остались тѣ же имена

63

числительныя. Албанцы считаютъ, какъ Фран-
цузы: un, deux, trois, quatre, и т. д.

За нѣсколько тысячъ лѣтъ предъ симъ образо-
вались въ Азіи двѣ системы языковъ, упомянутыя
въ первомъ нашемъ Чтеніи: система языковъ
индійскихъ, въ числѣ которыхъ самый обрабо-
танный былъ санскритскій, и языковъ мидій-
скихъ, т. е. зендскаго и персидскихъ, древняго
и новаго. Эти языки, по мѣрѣ распространенія
говорившихъ ими народовъ, заняли значительное
пространство Средней и Южной Азіи, къ востоку
простерлись до языковъ китайскаго и сходныхъ
съ нимъ односложныхъ языковъ Азіи; къ западу
дошли до языковъ семитическихъ, т. е. араб-
скихъ. Многія отрасли этого индійскаго корня
пустились въ Европу, вѣроятно чрезъ Кавказъ,
т. е. между Чернымъ и Каспійскимъ Морями, и
получили оттого, въ новѣшія времена, назва-
нія индо-европейскихъ или индо-кавказскихъ
языковъ. Переходъ въ Европу, сіи языки оставляли
слѣды свои на пути, и эти оставленныя ими от-
расли, смѣшавшись съ языками семитическими и
татарскими, произвели нынѣшнія разнообразныя
нарѣчія племенъ, населяющихъ Кавказъ. Азіят-
ская громада пахлынула въ Европу, повидимому,
въ несмѣтномъ числѣ и съ превосходнымъ по тому
времени оружіемъ. Населявшія ее дотолѣ племена
скиөскія и кельтскія уклонились отъ грозныхъ и
сильныхъ пришельцевъ: первыя, какъ мы сказали,
переселились въ самыя съверныя страны; послѣд-
нія скрылись въ горахъ и неприступныхъ доли-

64

нахъ, на самомъ краю извѣстныхъ тогда земель.
Новоприбывшіе поселенцы разсѣялись во всѣ сто-
роны: первая часть ихъ, которую мы назовемъ
отраслію өракійскою, обогнувъ Черное Море, пере-
шла Дунай, и заняла всѣ страны цынѣшней Евро-
пейской Турціи, населила острова Архипелага, и
смѣшавшись съ прежними тамошними жителями,
Пелазгами, составила прекраснѣйшій изъ языковъ
Европы, не мертвый, а безсмертный языкъ эллин-
скій. Другая отрасль пошла далѣе, проникла до
юга Европы по полуострову Италіи, и составила
языкъ Латиновъ, въ послѣдствіи Римлянъ, кото-
рый былъ въ безпрерывномъ сношеніи съ грече-
скимъ, и получилъ отъ него многія слова и обо-
роты, сверхъ припадлежавшихъ имъ обоимъ, по
общему происхождению. — Третье отдѣленіе этого
переселенія двинулось на западъ, и составило
языки германскі е, въ средней Европѣ, пустившіе
отрасли свои къ сѣверу и западу. — Четвертая
громада отъ Кавказа потянулась къ сѣверу, осно-
валась въ цынѣшней Россіи, двинулась за Вислу
до предъловъ германскихъ: па сѣверѣ притиснула
племена скиөскія къ Балтійскому Морю и Съвер-
ному Океану; на югозападъ простерлась до Адріа-
тики, и тамъ столкнулась съ латинскою отраслію;
къ югу пролилась до окопечности Морен. Это
послѣднее, обширнѣйшее противу всѣхъ поколѣ-
ніе есть славянское. — Вотъ четыре отрасли иидо-
европейскаго древа языковъ: другое древо оста-
лось на старинной почвѣ, въ Индіи и Персіи. Вы
потребуете у меня доказательствъ сказанному,

65

ссылокъ на древнихъ и новыхъ писателей, на книги
и рукописи. Ссылокъ на современныхъ событиямъ
писателей нѣтъ, потому что въ то время, когда со-
вершались эти переселенія, не было еще ни писа-
телей, ни письменъ. Обитатели просвѣщенной по-
томъ Греціи жили въ дремучихъ лѣсахъ и пеще-
рахъ, ходили въ звѣриныхъ шкурахъ, и едва имѣли
образъ человѣческій. Другихъ пародовъ не было и
въ поминѣ. Доказательства же находятся въ язы-
кахъ сихъ народовъ: коренные слова греческія,
латинскія, германскія и славянскія сходны между
собою, и имѣютъ сродныя слова въ языкахъ ин-
дѣйскихъ и персидскихъ. Напримѣръ: слово лать,
греческое μήτης, латинское mater, нѣмецкое Mut-
ter, санскритское матри, персидское мадъ и ма-
деръ; отецъ, греческое πατη, и αἴττα, латинское
pater, нѣмецкое Water, санскритское тата и пи-
три, персидское педеръ; братъ, греческое φεστη,
латинское frater, нѣмецкое Bruder, санскритское
братри, персидское берадеръ; дочь, греческое δυγα-
της, нѣмецкое Sochter, санскритское дуитри, пер-
сидское дохтъ и дохтеръ; сестра, латинское soror,
нѣмецкое Schwester, готское swvistar; вдова, ла-
тинское vidua, нѣмецкое Wittwe, санскритское
видава, отъ ви, безъ, и дава, мужъ, т. е. безмуж-
ница; сердце, греческое καρδία, латинское сог,
въ род. падежъ cordis, нѣмецкое Herz, санскрит-
ское гридъ, персидское хиредъ; вода, греческое
vōdas, латинскія unda и vadum, готское wato,
нѣмецкое Wasser; ночь, греческое νυξ, латинское

5

66

пох; нѣмецкое Nacht; сапскритское ниса; смерть,
латинское мōrs, нѣмецкое Mord; сапскритское
мрита, персидское мертѣ. Также сходны между
собою частицы рѣчи сихъ языковъ: не, безъ, гдѣ,
ли, но, изъ, пре, при, про; окончанія словъ: на,
ище, ичъ, ніе, икъ, окъ, ость, скій, ливъ, и мно-
гія другія.

Пройдите сравнительные словари сихъ языковъ:
вы найдете, что почти всѣ корни словъ въ нихъ
одни и тѣ же; только эти слова или потеряли нѣ-
которые слоги предъидущіе и послѣдующіе, напр.
дочь, Tochter, перемѣнили согласную букву на
сходную съ нею; напр. п, на ф, пляма, flamma;
т на д, vadum, вода, water; исключили или
переставили гласную, mord, мру, и т. д. Мнѣ
кажется еще, что и звуки сапскритскихъ словъ
имѣютъ въ себѣ что-то славянское, родное наше-
му уху. Сдѣлаю одно замѣчаніе. Извѣстно, что у
древнихъ Индйцевъ слонъ посвященъ былъ солн-
цу, и замѣнялъ его изображеніе. Не достойно ли
вниманія, что въ славянскихъ языкахъ слонъ п
солнце, слунце, есть одно и то же слово? — Если
сапскритскій языкъ близокъ къ славянскимъ, то
персидскій сроденъ съ германскими. Въ новомъ
персидскомъ языкѣ нѣсколько тысячъ словъ со-
вершенно нѣмецкихъ. Возражаютъ, что эти сход-
ства могутъ быть случайными, но, отчего ихъ
нѣтъ въ другихъ азіятскихъ языкахъ, напримѣръ
въ арабскомъ? И эти слова еще меѣе измѣни-
лись, нежели слова нарѣчій одного языка, напри-
мѣръ великороссійскаго и малороссійскаго. Если бъ

67

ореографія Англичанъ и Французовъ не сохранила происхождения словъ этихъ языковъ, кто бы могъ по произпошению догадаться, что значительная часть ихъ словъ происходитъ отъ латинскаго и нѣмецкаго?

Славяне вышли изъ Азіи позже поименованныхъ нами племенъ, оракійскаго и германскаго, и задолго до Рождества Христова стали занимать мѣста своего нынѣшняго жительства. Въ пятомъ вѣкѣ по Р. Х., когда пала Западная Римская Имперія, а Восточная колебалась отъ ударовъ азійскихъ пришельцевъ, и Славяне возвѣстили о бытіи своемъ пападеніямі на послѣднюю. Они были народъ дикій, храбрый, воинственный, любили музыку и родную сестру ея, поэзію. Тогдашній языкъ Славянскій намъ вовсе неизвѣстенъ, потому что мы не имѣемъ ни какихъ его памятниковъ до раздѣленія славянскихъ племенъ, и до перевода на этотъ языкъ церковныхъ книгъ съ греческаго. Одинъ умный изыскатель языковъ утверждаетъ, что слѣдовало бы составить сводный словарь и сводную грамматику всѣхъ существующихъ донышѣ славянскихъ нарѣчій, и, по сходству ихъ, по общимъ чертамъ, вывести свойства древняго, кореннаго славянскаго языка. Это предпріятіе, хорошо исполненное, конечно представило бы намъ любопытную картину, и послужило бы къ ближайшему изученію сихъ разныхъ нарѣчій и одноплеменныхъ языковъ, но врядъ ли могло бы дать матеріялы къ составленію языка утраченнаго, первоначальнаго. Положимъ, что языкъ латинскій

68

утратился совершенно. Возможно ли было бы сравненіемъ происшедшихъ отъ него языковъ, итакіянскаго, французскаго, испанскаго, португальскаго, вывести основныя его правила и элементы? Не думаемъ, чтобъ успѣли составить и одно первое склоненіе.

Древніе писатели византійскіе раздѣляютъ извѣстныхъ имъ Славянъ на Антовъ и собственныхъ Славянъ, но это разумѣютъ они о Славянкахъ южныхъ, извѣстныхъ имъ своими набѣгами и опустошеніями. По нашему мнѣнію, изъ всѣхъ письменныхъ и народныхъ памятниковъ того времени явствуетъ, что Славянъ должно раздѣлить совсемъ не такъ. Славянское племя водворилось въ Европѣ, какъ сказано, позже еракійскаго и германскаго: это явствуетъ изъ того, что оно осталось на жительствѣ ближе къ Азіи, между тѣмъ какъ прежнія племена подвинулись далѣе на западъ и на югъ Европы. Но такъ какъ мы не знаемъ народовъ, жившихъ въ этихъ мѣстахъ прежде Славянъ, то и можемъ принять ихъ за первобытныхъ обитателей восточной Европы. Мы полагаемъ средоточіемъ, сердцемъ всѣхъ славянскихъ странъ и языковъ нынѣшнюю Россію, и важнѣйшимъ славянскимъ племенемъ считаемъ жителей сѣверной части нашего отечества. Отъ нихъ отдѣлились, во-первыхъ, Славяне балтійскіе, или Венды; двинулись за рѣку Эльбу, гдѣ столкнулись съ Германцами, и были удержаны отъ дальнѣйшаго вторженія на западъ Карломъ Великимъ. Во-вторыхъ, пошли отъ нихъ на югъ племена Слав-

69

вянъ и Антовъ, которыя воевали, грабили и при-
водили въ трепетъ Восточную Имперію, прорвались
сквозь Термопилы, наводнили Морею, истребили
часть ея жителей, и оставили тамъ слѣдами свое-
го вторженія славянскія названія многихъ уро-
чищъ, самую одежду и вооруженіе, и наконецъ
исчезли въ покоренномъ народѣ. Между сими дву-
мя отдѣлившимися славянскими племенами дви-
нулось на западъ третіе, и образовало народъ
польскій, обитающій понынѣ по обоимъ берегамъ
Вислы, и, подобно балтійскимъ Славянамъ, грани-
чащій съ Нѣмцами. Часть ихъ пошла далѣе, въ
средину Германіи, и составила область чешскую,
или богемскую, отдѣленную высокими горами отъ
народовъ германскихъ. Собственные Славяне, оби-
татели Россіи, оставались на жительствѣ въ древ-
нихъ своихъ областяхъ, имѣли важные города
Новгородъ и Кіевъ; съ одной стороны были въ
сношеніяхъ съ Норманнами и Нѣмцами по рѣкамъ,
впадающимъ въ Балтійское Море, съ другой сооб-
щались по Днѣпру и Черному Морю съ Византіею.
Эти Славяне раздѣлялись на два главныя поколѣ-
нія, съверныхъ и южныхъ, нынѣшнихъ Велико-
россіянъ и Малороссіянъ, отличающихся и поны-
нѣ нравами своими, нарѣчіемъ, одеждою, упра-
жненіями, душевными склонностями и даже чер-
тами лица. Отъ южнаго племени, Русняковъ, про-
изошли племена, водворившіяся на развалинахъ
Восточной Имперіи. Мы не думаемъ, чтобъ Рос-
сія населена была Славянами, пришедшими съ юга,
отъ Чернаго Моря, а утверждаемъ и увѣрены,

70

что отъ Славянъ съверныхъ, обитателей нынѣ-
шней Россіи, отдѣлились всѣ прочія племена, тече-
ніемъ времени стали разниться съ ними въ нра-
вахъ, обычаяхъ, языкѣ, но сохранили главныя
общія черты однонародности. Это мнѣніе о ко-
ренномъ отечествѣ Славянъ почерпнуто нами изъ
сочиненій писателя, на котораго одного, по зако-
намъ скромности, налагаемымъ долголѣтнею друж-
бою, мы сослаться не смѣемъ.

Славяне Русскіе, позвольте предварительно упо-
треблять это названіе для отличія ихъ отъ про-
чихъ, обитая нѣсколько сотъ лѣтъ неизмѣнно на
однихъ и тѣхъ же мѣстахъ, размножались есте-
ственнымъ, а не насильственнымъ образомъ, то
есть не соединяясь съ другими народами; соста-
вили такимъ образомъ свой языкъ самымъ пра-
вильнымъ, органическимъ способомъ изъ самород-
наго своего начала, и несравненно менѣе другихъ
братій своихъ заимствовали чуждаго. Языки от-
шедшихъ племенъ балтійскаго, польскаго и юж-
наго, коспувшись народовъ чуждыхъ, приняли въ
себя множество словъ германскихъ, латинскихъ.
Чего не сдѣлало собыдство съ ино-&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;племенниками,
то довершено введеніемъ Вѣры Католической у
большей ихъ части.

Въ девятомъ вѣкѣ возникло Россійское Госу-
дарство призваніемъ варяжскаго, или норманскаго
Князя Рюрика, съ русскою дружиною, къ Славя-
намъ новгородскимъ. При семъ случаѣ долгомъ
считаю выразить мое мнѣніе о древней Русской
Исторіи. Я принадлежу къ тѣмъ читателямъ ея,

71

которые, относя Кія, Щека и Хорева, царевенъ
Лыбедь и Любушу въ область сагъ, сказокъ или
преданій, вѣрятъ въ дѣйствительное существование
Рюрика, Олега и Игоря, убѣждены въ томъ, что
жизнь и подвиги ихъ описаны преподобнымъ Нес-
сторомъ, и не дерзаютъ пазывать баснями, или
миотами того, что существуетъ въ хартіяхъ и въ
живыхъ урочищахъ. Нынѣ вощло въ моду замѣ-
нять историческія лица идеями, но идея должна
явиться человѣкомъ, чтобъ быть видимою и осл-
заемою; она проникаетъ своимъ единствомъ поко-
лѣнія людей и днистіи царскія, по не уничтожаетъ
ихъ въ исторіе. Въ этомъ отношеніи странныя
мнѣнія историческихъ иконоборцевъ (въ числѣ ко-
торыхъ есть много людей умныхъ и ученыхъ,
какъ и между гомеопатами), представлены въ за-
бавной пародіи, которою утверждали и доказыва-
ли, что Наполеонъ Бонапарте никогда не суше-
ствовалъ, и что повѣсть о жизни и подвигахъ его
есть миотъ, представляющій иносказательно солнце
съ планетами, бывшими маршалами Французской
Имперіи, а его дѣла, слова и самое лице помнитъ
не только вся Европа, но даже истопникъ Петров-
скаго Дворца, въ Москвѣ, который остался было
тамъ при своей должности, и въ разсказахъ сво-
ихъ донышъ называетъ его маленькимъ сердитымъ
бариномъ. Для насъ существуютъ и храбрый Нор-
манъ Рюрикъ, и знаменитый воитель Царяграда
Олегъ, и русскій витязь Святославъ, и дѣписа-
тель ихъ, скромный Несторъ.

При переселеніи норманской дружины въ сь-

72

верную Россію, и прежде того времени, при ча-
стыхъ торговыхъ и другихъ сношеніяхъ иовго-
родскихъ Славянъ съ Финнами, Скандинавами и
обитателями съверной Германіи, Фризами, вошли
въ нашъ языкъ многія слова, заимствованныя у
обитавшихъ тамъ народовъ. Вотъ нѣкоторыя изъ
сихъ словъ: исланскія: röd, рядъ; köstr, ко-
стеръ; ketill, котель; sina, спьно; gardr, градъ;
датскія и шведскія: torg, торгъ; mork, мракъ;
dal, долъ; бösemen, безменъ; финскія: birta,
бердо; populi, бобыль; buratra, буракъ; wirwet,
верь; wartännä, веретено; wirsta, верста; wiekha,
въха; kakar, гагара; kormen, карманъ; talto,
долина; kuli, куль; lapoti, лапоть; laari, ларь;
lahanka, лоханка; manitta, манить; mursi, моржъ;
saani, сани; toraka, тараканъ; harius, харіусъ;
hamutte, хомутъ; фризскія, или съверо-нѣмецкія:
dela, дълить; duer, дверь; lecç, лекарь; liudun,
людъ; melocon, молоко; sterwa, стерво. Впро-
чемъ, можетъ быть и то, что эти слова переш. ип
отъ Русскихъ къ иноплеменникамъ: въ противномъ
случаѣ нѣкоторыя изъ нихъ не встрѣчались бы
въ другихъ языкахъ славянскихъ.

Славяне прибалтійскіе именя и грамоту, имен-
но рунническую, но слѣды и памятники ея совер-
шенно истреблены ревностію служителей Римско-
Католической Церкви. Какъ въ Средніе Вѣки они
уничтожали всѣ древнія греческія и латинскія
рукописи, напоминавшія о поэтахъ и историкахъ
языческихъ, и на смытыхъ странोцахъ Ливія и
Светонія, писали свои легенды, такъ въ послѣд-

73

ствіи истребляли они руническіе камни и древніе сосуды съ письменами языческихъ Славянъ. Нѣ- которыя изъ перемытыхъ рукописей греческихъ и латинскихъ (палимпсестовъ) возстановлены уче- ными антикваріями, но та же ученость уничто- жаетъ памятники славянскіе. Въ Германіи, по странному предубѣжденію, ученые не даютъ вѣ- ры нашей старинной грамотѣ, и отвергаютъ ея существованіе всякими доводами. Вообще, по бѣд- ности и необразованности славянскихъ племенъ, населяющихъ Силезію, Лузацію и Богемію, Гер- манцы смотрятъ на нихъ какъ на людей низшей степени, и не даютъ развиться ихъ просвѣщенію и народности. Съ недавняго только времени, ста- раніями нѣкоторыхъ чешскихъ патріотовъ воз- никаетъ въ Богеміи изученіе древняго славянска- го языка, быта и жизни.

Олегъ двинулъ владычество Руси на югъ, и вступилъ въ воинственныя и мирныя сношенія съ Царемъ-градомъ. Этимъ онъ опредѣлилъ характеръ Русскаго Народа и образовавшагося имъ государ- ства, и проложилъ стезю, которою Россія пошла къ славѣ, величію и просвѣщенію. Истинный основатель Россіи, какъ государства, положившій въ ней начала ея самобытности, твердости, такъ скажать живучести, которая не дала ей погибнуть среди всѣхъ бурь и напастей, былъ Владиміръ Великій, свѣтило Русской Земли, возсіявшее въ ней въ то время, когда весь Западъ Европы покрытъ былъ густымъ мракомъ. Просвѣщеніе Рос- сіи Христіанскою Вѣрою, и именно Православной

74

Восточной Церкви, есть корень, начало и причина
всехъ ея успеховъ прежнихъ, нынѣшнихъ и бу-
дущихъ. Одинъ государственный человекъ, и при-
томъ человекъ умный и ученый, возгласилъ вели-
кую истину, что основаніемъ нравствнаго и
умственнаго существованія Россіи служатъ три
начала: православіе, самодержавіе и народность.
О томъ, что самодержавіе было виною возвели-
ченія, укрѣпленія, прославленія Россіи, нѣтъ спору,
и всякій мыслящій человекъ, читая со вниманіемъ
Исторію Русскую, долженъ согласиться, что все
хорошее и полезное въ Россіи произошло отъ твер-
дой воли благихъ и мудрыхъ ея правителей, не-
стъсняемыхъ въ своихъ дѣйствіяхъ ни какими
феодальными и муниципальными формами варвар-
скихъ Среднихъ Вѣковъ, неизвѣстными и чуж-
дыми Россіи. Карамзинъ прекрасно сказалъ, что
«личное благо людей самыхъ знатнѣйшихъ въ го-
сударствѣ, можетъ быть противно общему; только
одинъ человекъ никогда не бываетъ въ такомъ
опасномъ искушеніи добродѣ tell, и сей человекъ
есть монархъ самодержавный». — Другой эле-
ментъ русскій, православіе, подвергся разнымъ тол-
камъ и опроверженіямъ софистовъ и невѣждъ. Пра-
вославіе, внушая всѣмъ Россіянамъ святыя истины
первородной Церкви Христовой, красуется духомъ
христіанскаго смиренія, кротости и терпимости;

* Въ статьѣ: О московскомъ мятежѣ въ царство-
ваніе Алексія Михайловиіа. Сочіненія Карамзина.
С. П. б. 1835. Томъ VIII, стр. 206.

75

утверждаетъ собственнымъ примѣромъ повиновеніе благой царской власти, и ограждаетъ народность русскую отъ всякаго зловреднаго наитія извѣнѣ; споспѣшествуетъ просвѣщенію и образованію, укрощаетъ и исправляетъ нравы; проливаетъ свѣтъ евангельскій, средствами кроткаго убѣжденія, въ нѣдра языческихъ племенъ, обитающихъ въ пустынныхъ странахъ Азіи и на туманныхъ островахъ Восточнаго Океана, не препятствуя и иновѣрцамъ христіанскимъ, именно британскимъ миссіонерамъ, содѣйствовать ему въ великомъ и благомъ дѣлѣ обращенія сидящихъ во тмѣ. И самые тѣ, которые сомнѣваются въ благихъ дѣйствіяхъ православія, не ему ли обязапы привольною, спокойною жизнію въ Россіи, свободынѣ отправленіемъ обрядовъ своей религіи, ограждаемымъ самимъ правительствомъ нашимъ? То ли видимъ мы въ другихъ странахъ, славящихся издревле просвѣщеніемъ? Не говоримъ уже объ Англіи, гдѣ недавно только дарованы католикамъ права гражданства. Въ республиканской и прოтестантской Женевѣ долгое время не позволяли строить церкви лютеранской. Въ знаменитѣйшемъ католическомъ городѣ Германіи, церкви реформатская и лютеранская помѣщаются въ частныхъ домахъ, и не могутъ имѣть даже входа и подъезда съ улицы. Въ Парижѣ, гдѣ еще на нашемъ вѣку чествовали богиню разума, исповѣдующіе Православную Вѣру, сбираются къ заутрени па Свѣтлое Христово Воскресенье, въ русскую церковь, украдкою, оставляя экипажи въ разныхъ улицахъ, по-

76

тому что тамъ по ночамъ позволено все, кромѣ
богослуженія. — Во Градѣ Святаго Петра, на пер-
венствующей его улицѣ, по правую руку воздвиг-
нутъ одинъ православный соборъ, Казанскія Божія
Матери; по лѣвую возвышаются великолѣпныя
зданія, построенныя при пособіи правительства:
тамъ въ семи храмахъ, на десяти различныхъ
языкахъ, иновѣрцы совершаютъ свое богослуже-
ніе гласно, свободно и подъ защитою православ-
ныхъ властей. — Нѣкоторые полагаютъ что вѣро-
терпимость введена у насъ Петромъ Великимъ.
Нѣтъ! она существовала въ Россіи искони, въ
народѣ и духовенствѣ. Приведемъ въ свидѣтель-
ство изъ Никоновской Лѣтописи, подъ 1228 го-
домъ, что отвѣчали Псковичи Князю Ярославу,
побуждавшему ихъ итти войною на иновѣрную
Ригу... «Князь же Ярославъ Всеволодовичъ, слы-
шавъ, яко за единъ совокупишася Псковичи съ Ри-
жаны, и посла къ нимъ, глаголя: хощемъ итти съ
Новгородцы ратью на Ригу, идите съ нами. Пско-
вичи же отвѣщаша, глаголюще сице: Господине
Княже Ярославе Всеволодиче, ты князь смысленъ,
премудръ еси, и вѣси, яко всп есмя едино Ада-
мово племя, и вси едино братія, и дяди, и срод-
ницы, и сестры, и тетки, и вси родъ единъ есмя,
и вѣрніи и невѣрніи, но убо и съ невѣрными
неудобно есть ни прочто же брань сотворяти, но со
всѣми въ мирѣ быти, точію къ безвѣрію и къ безза-
конію ихъ не приступати, а въ мирѣ съ ними бы-
ти, да и тіи невѣрніи. увѣдѣвше наше житіе и
смиреніе и любовь, приидутъ въ богоразуміе, и

77

обратятся и крестятся, и всѣ спасены будемъ
благодатію Христовою и Пречистыя Его Матери.»
— Мы, въ бесѣдахъ своихъ, должны обратить,
преимущественное вниманіе на тѣ блага, ко-
торыми православіе осыпало Россію, оградивъ,
утвердивъ и возвысивъ ея народность. Взгляните
на иныя племена славянскія, Исповѣданія Запад-
наго: они утратили и чистоту языка и другие
отличительные признаки своего происхожденія. Не
одни Русскіе, и прочіе Славяне православные,
напримѣръ: Сербы и Черногорцы, томившіеся въ
теченіе столѣтій подъ игомъ магометанскимъ, удер-
жали и Вѣру свою и народность. Римскіе миссіо-
неры старались заглушать народность въ странахъ,
обращаемыхъ ими къ Христіанству, вводили по-
всюду языкъ латинскій, и истребляли, какъ выше
сказано, памятники народиаго быта. Духовенство
греческое начало просвѣщеніе Россіи Христіан-
скою Вѣрою, утвердивъ въ ней языкъ славянскій
на прочныхъ, незыблемыхъ началахъ, сообщивъ
ему красоты и характеръ первенствующаго изъ
языковъ Европы, эллинскаго. И въ послѣдствіи
изслѣдованія судебъ Русскаго Языка, увидимъ мы,
что онъ портился и бѣднѣлъ по мѣрѣ удаленія
своего отъ святаго и роднаго источника.

Славянская азбука составлена въ половинѣ ІХ
вѣка. Моравскіе князья, Ростиславъ, Святополкъ
и Коцелъ, просили Греческаго Императора при-
слать къ нимъ христіанскихъ учителей. Онъ от-
правилъ къ нимъ двухъ братьевъ, Меодія и Кон-
стантина (въ монашествѣ Кирилла), уроженцевъ

78

Солуня, жившихъ посреди Славянъ, которые, какъ мы сказали выше, распространились съ VI вѣка въ областяхъ Имперіи. Они не изобрѣли, а составили славянскую азбуку, названную, по имени послѣдняго изъ нихъ, кирилловскою. Главнымъ основаніемъ ея былъ алчавитъ греческій, къ которому они прибавили буквы: Б, Ж, Ц, Ч, Ё изъ армянскаго, Ш и Щ изъ еврейскаго и коптского, Ъ, Ы, Ъ, Ю, Я, и Юсъ. Эта азбука, съ нѣ-которыми перемѣнами, урѣзками и прибавками, о которыхъ скажемъ въ послѣдствіи, существуетъ у насъ поныпѣ. Ей обязаны мы возможностію выражать большую часть звуковъ голоса человѣческаго, которые, въ языкахъ, имѣющихъ азбуку латинскую, изображенны быть не могутъ. Неудобства ея произошли, во-первыхъ, отъ того, что составители ея слишкомъ близко придерживались азбуки греческой, и ввели въ нее многія буквы лишнія, напримѣръ: эъло, і, икъ, ижицу, кси, пси; во-вторыхъ, для насъ есть въ ней нѣкоторые недостатки, происшедшіе отъ того, что она составлена не для русскаго, а для другаго нарѣчія славянскаго, близко подходившаго къ нынѣшнему сербскому. Есть еще одна славянская азбука, глаголитская, или буквица, которой изобрѣтеніе, католика приписываютъ Св. Іерониму, жившему въ IV вѣкѣ, но это та же кирилловская, только безображенная вычурпными украшеніями, которые придуманы Западнымъ Духовенствомъ въ XIII вѣкѣ для Далматовъ: это родъ грамматической уніи.

79

Изобрѣтатели кирилловской азбуки перевели на славянскій языкъ съ греческаго Евангеліе, Апо- столъ, Псалтирь и другія книги, пужныя для бо- гослуженія: они переводили словомъ въ слово, почти буквою въ букву, сохраняя и словосочиненіе, и обороты, и особенности греческаго языка; вве- ли и членъ, несуществующій въ языкахъ славян- скихъ, употребляли и двойственное число, вводили слова, составленныя ими по сходству съ грече- скими, или оставляли греческія слова безъ пере- вода. Эти нововведенія были возможны и легки въ языкѣ свѣжемъ, не грамотномъ, не установив- шемся. Полагаемъ, что языкъ церковныі древ- нимъ Славянамъ, по новости своей, былъ менѣе понятенъ, пежели послѣдовавшимъ. Къ нему при- выкли въ теченіе времени; мало по малу стали понимать и цѣнить его, считая сіе нарѣчіе исклю- чительнымъ языкомъ Церкви и науки.

Священныя книги сіи, а съ ними и славянская грамота, водворились въ Россіи въ исходѣ Х вѣка, съ просвѣщеніемъ ея Христіапскою Вѣрою. Съ то- го времени существовали у насъ два языка: цер- ковныі, собственно пазывавшійся славянскимъ, и языкъ народныі, русскій, которыйъ заимствовалъ изъ перваго многія особенности и красоты, а изъ грецисмовъ принялъ только то, что не противно природному его духу. — Церковный языкъ из- мѣнялся въ теченіе времени, но не значительно. Святители Церкви и прилежные справщики ино- гда дѣлали въ духовныхъ книгахъ нѣкоторыя пере- мѣны, поясняли темныя мѣста, исправляли ошиб-

80

ки; измѣнили нѣкоторыя грамматическія формы, и
упростили правописаніе, но существенныхъ пере-
мѣнъ въ немъ не происходило. Съ употребленіемъ
церковныхъ книгъ вошли и въ простонародный
языкъ многія греческія слова, касавшіяся пред-
метовъ церковныхъ, напримѣръ: монастырь, ико-
на, келлія, клиросъ, іерей, трапеза, налой, вм.
аналогій, паникадило вм. подикάντιο, т. е. много-
свѣшіе; относившіяся къ книжному ученію: гра-
мота, тетрадь. Достойно замѣчанія, что мы заим-
ствовали у Грековъ только одно числительное имя
сорокъ, отъ новогреческаго σαράκοντα и σαράντα.
Вѣроятно, что Греки считали тогда сороками, и
это перешло и въ русскій обычай. — Впрочемъ
мы не можемъ сказать, до какой степени русскій
простонародный языкъ измѣнился отъ греческаго,
потому что не имѣемъ ни какихъ памятниковъ
перваго до введенія Христіанской Вѣры. Древнѣй-
шіе документы не духовные суть договоры Олега
и Игоря съ Греками, 912 и 945 года, но они
переведены съ греческаго, и самое лѣтосчисленіе
въ нихъ византійское.

За владычествомъ Владимира послѣдовало кня-
женіе Ярослава, который довершилъ дарованныя
Россіи Христіанскою Вѣрою блага, введеніемъ въ
ней гражданственности. Онъ даровалъ своему оте-
честву законы, Правду Русскую, въ то время,
когда въ большей части Европы господствовало
одно право сильнаго. Въ этомъ законоположеніи
видно значительное вліяніе норманскихъ и съверо-
германскихъ обычаевъ, введенныхъ въ страну

81

новгородскую сношеніями ея съ южными и за-
падными берегами Варяжскаго Моря. Но эти са-
мые обычан имъли пагубное вліяніе на цѣлость
и силу Россійской Державы, утвердивъ въ ней
законъ, по которому не сынъ умершаго князя, а
старшій въ родѣ наслѣдовалъ власть. Присоеди-
нивъ къ тому раздробленіе на удѣлы, увидимъ
причины паденія великой Державы Владиміра и
Ярослава. А что была бы Россія, если бъ она со-
хранила свое единство, и успѣла отразить наше-
ствіе Монголовъ? Она сдѣлалась бы преемницею
ветіпавшей Имперіи Греческой, была бы не уче-
ницею, а наставницею Европы. Уже занималась
въ ней заря просвѣщенія. Многіе князья ея, Кон-
стантинъ Всеволодовичъ, Владиміръ Всеволодовичъ
Мопомахъ, дочь Князя Полоцкаго, Евфросинія, за-
нимались словесностію духовною и свѣтскою. Воз-
никла отечественная Исторія, въ тихой кельѣ Пе-
черской Обители. Преподобный Несторъ есть самое
замѣчательное лице въ исторіи древняго нашего
просвѣщенія. Ему обязаны мы Русскою Исторіею
до XII вѣка, которой ни какіе софисмы критики, и,
что еще важнѣе, ни какія живыя доказательства
опровергнуть не могутъ. — Здѣсь кстати будетъ
упомянуть, что попеченіемъ Министерства Народ-
наго Просвѣщенія печатается нынѣ сводъ лѣто-
писи Несторовой, его продолжателей, также дру-
гихъ лѣтописцевъ сѣверныхъ и южныхъ, очищен-
ный и извлеченный изъ сравненія шестидесяти спи-
сковъ. — ХІІ-й же вѣкъ оставилъ намъ памят-
никъ тогдашней поэзіи, въ Пѣсни о несчастномъ

6

82

походѣ Сѣверскаго Князя Игоря, изъ которой вѣетъ
на насъ умилительнымъ духомъ русской старины.
Эту единственную пашу народную поэму многіе
новѣшіе писатели переводили и перелагали въ
стихи разной мѣры, съ большимъ или меньшимъ
успѣхомъ, но тѣмѣ не приблизили ея къ нашему
слуху и сердцу. Гораздо пріятнѣе читать ее въ
подлинникѣ. Всѣ эти передѣлки и пародіи стари-
цы похожи на варіаціи русскихъ пѣсень, хотя бъ
сочинителемъ этихъ варіацій былъ самъ Россини.
Въ кудрявыхъ перекатахъ дослушиваешься под-
линной темы, слѣдишь за нею жаднымъ ухомъ, и
радуешься, когда, сквозь блистательныя рулады и
украшенія, опа сверкнетъ своимъ собственнымъ лу-
чемъ, и согрѣетъ родное сердце. И въ Несторѣ, и
въ Поученіи Мопомаха, и въ самой Пѣсни о походѣ
Игоря паходимъ языкъ народный, но сильно отзы-
вающійся вліяніемъ на него слога церковнаго. Какъ
на Западѣ, въ Средніе Вѣки, латинскій языкъ
имѣлъ исключительныя права языка книжпаго, и
языки народные считались неспособными и недо-
стойными выражать что либо кромѣ предметовъ
ежедневной, обыкновенной жизни, такъ у насъ
долгое время писали на одномъ церковномъ языкѣ,
оставляя языкъ народный для изустнаго употребле-
нія. Причиною тому было и то, что до XVIII
вѣка почти всѣ наши писатели были духовные.

Всѣ благіе начатки исчезли, всѣ лучи юнаго
просвѣщенія въ Россіи померкли, когда Прови-
дѣпію угодно стало испытать Вѣру и любовь къ
отечеству Россіянъ, проливъ на нихъ варварское

83

населеніе цѣлой части Свѣта. Обратимся къ бѣд-
ственному перевороту, погрузившему Россію въ
пучину бѣдствій и страданій. Монголы поко-
рили Россію, истребили въ ней всѣ памятники
гражданскаго благоустройства, сожгли города, а
въ нихъ рукописи и хартіи. Символомъ тогда-
шнихъ опустошеній остались украшенныя мозаи-
кою стѣны Кіевскаго Софійскаго Собора. Эти укра-
шенія сбиты съ нихъ на ту высоту, до которой мо-
гло достать копье татарское. Россія превратилась
въ пустыню, въ которой мѣста кровопролитныхъ
побоищъ знаменовались грудами костей, а быв-
шихъ городовъ пожарищами. И въ этой мертвой
пустынѣ, возвышались, какъ зеленые оазисы сре-
ди песчаной Степи Ливійской, православные рус-
скіе монастыри, въ которыхъ укрывалась Вѣра съ
науками и просвѣшеніемъ. Тамъ смиренные пно-
ки продолжали древнія лѣтописи, списывали душе-
спасительныя книги; туда приносили изъ Царя-
града и съ Горы Атонской книги духовныя и
свѣтскія, и если мы, по словамъ Карамзина, въ те-
ченіе двухъ съ половиною вѣковъ рабства не
утратили достоинства христіанъ и Русскихъ, то
обязаны этимъ Православному Духовенству. Пра-
вославіе и народность, Вѣра и языкъ, были един-
ственною, невидимою цѣпью, которою связывались
русскія сердца, и эта цѣнь была тверда и нераз-
рывна. Татары владычествовали въ Россіи въ пра-
вительственномъ и финансовомъ отношеніи: тре-
бовали покорности, униженія и денегъ. Душа рус-
ская оставалась свободною: вѣрила въ Провидѣ-

84

ніе, и ждала дней счастливыхъ. Отъ этого языкъ Монголовъ не имѣлъ значительнаго вліянія на русскій: къ намъ вошли разныя татарскія слова, означающія части одежды и предметы жизни об-щественной; напримѣръ: кафтанъ, кушакъ, ах-тынъ, деньга, булатъ, караулъ, сарай, чердакъ, ша-теръ, ярлыкъ; но эти слова не вытѣснили одно-знаменательныхъ съ ними русскихъ, и не имѣли ни какого действія на языкъ книжный. Въ чи-слѣ ихъ нѣтъ ни одного, которымѣ бы выражался предметъ умственный или отвлеченный. Складъ русской рѣчи, собственное выраженіе мысли оставались прежніе. Русскіе, считая Татаръ погаными, не могли заразиться ихъ духомъ.

Гораздо большая и важнѣйшая опасность угрожала русскому духу и языку съ запада. Великое Княжение Литевское отѣлилось отъ братій, по-рабощенныхъ варварами, склонилось къ Польшѣ, и потомъ вошло въ составъ ея. Древнія отчины Князей Русскихъ, Кіевъ, Смоленскъ, Полоцкъ, отторглись отъ своего корня. Это владычество для Русскихъ были хуже татарскаго: оно старалось истребить и духъ народный, и чистоту языка, и Вѣру Православную. Нѣтъ спору, что западныя провинціи стояли гораздо выше восточныхъ въ просвѣшеніи, по это просвѣшеніе было не наше; для насъ оно было чуждое, напосное, прививное, совершенно противное тому, которое озаряло Рос-сію въ первые вѣки ея Христіанства. Народъ, въ Литвѣ, Бълоруссіи, Волын, Подоліи, Галиціи, устоялъ отъ всѣхъ усилій Католицисма, и для

85

пріобрътенія его хотя вполовину, надлежало вы-
мыслить Упію; но высшєє сословіе прельсти-
лось блескомъ европейскаго просвѣщенія, и за-
было братьевъ, томившихся въ тяжеломъ рабствѣ.
Дворянство перешло въ Католическую Вѣру, часть
луховенства приняла Упію; другая, устоявъ въ
Вѣрѣ, не могла однако уклониться отъ вліянія
наукъ и языковъ Запада. Въ Малороссіи грамотѣи
сбивались на тамошнее нарѣчіе. Въ Литвѣ, гдѣ
пародъ говорить по-руськи, дворяне и духовенство
презирали его языкъ, какъ нарѣчіе черни, ста-
рались говорить и писать по-польски и по-латыни.
Учреждения въ то время духовныя училища основ-
аны были по примѣру іезуитскихъ: не греческій,
а латинскій языкъ сдѣлался въ нихъ господствую-
щимъ; изъ языка простопароднаго, и не русскаго,
а малороссійскаго, съ примѣсью словъ польскихъ
и латинскихъ, произошло то варварское нарѣчіе,
которое господствовало въ нашей свѣтской и ду-
ховной литературѣ до XVIII вѣка. Москва отстояла
Вѣру и Престолъ Русскій отъ пособниковъ Са-
мозванца, и отдохнувъ отъ ужасовъ безначалія
и междуусобія, начала помышлять о водворепіи
у себя образованія. Откуда взять учителей? Раз-
умѣется, изъ прежнихъ областей русскихъ. Та-
кимъ образомъ перешло въ Россію устройство учи-
лищъ польскихъ, основанныхъ Римскимъ Духо-
венствомъ, а съ ними и многія ищыя пововведе-
нія, не во всемъ сообразныя съ русскою націо-
нальностію. Это было совершенно противоположно
тому вліянію, которое имѣли на настѣ Монголы.

86

Мы получили изъ Запада малое только число словъ, и то относившихся только къ школьному ученію; напримѣръ: префектъ, регентъ, студентъ, бурса, ферула; но переняли тамошній складъ въ прозѣ и въ стихахъ, и долго не могли отъ него освободиться. Возьмемъ живой примѣръ изъ нисаній того времени. Во времена Петра Великаго, когда еще жили и дѣйствовали и святители Церкви, и сановники, получившіе образованіе XVII вѣка, особенно отличались дѣлами духовными и краснорѣчіемъ два незабвенные мужа Русской Исторіи, Св. Димитрій, Митрополитъ Ростовскій, и Θεοφанъ Прокоповичъ, Архиепископъ Новгородскій; оба они были родомъ изъ Малороссіи, оба учились въ тамошнихъ школахъ. Димитрій былъ поборникомъ и защитникомъ Церкви Православной, написалъ Житія Святыхъ, Розыскъ, или разсмотрѣніе учения брынскихъ раскольниковъ, сочинялъ поучительныя слова и духовныя пѣсни. Онъ писалъ исключительно языкомъ церковнымъ, чисто, правильно и пріятно.

Θεοφанъ былъ и пастырь Церкви, и человекъ государственный. Получивъ высокое образованіе, онъ совершенно постигалъ цѣль и намѣрія Петра Великаго въ преобразованіи Россіи, усердно ему содѣйствовалъ, и былъ даже обвиняемъ въ излишней приверженности къ нововведениямъ. Въ произнесенныхъ имъ рѣчахъ, привѣтствіяхъ и другихъ сочиненіяхъ его, видимъ умъ глубокій и острый, образованный чтеніемъ и изученіемъ древнихъ, видимъ порывы истиннаго душевнаго краснорѣчія,

87

которыми снъ приводилъ своихъ слушателей въ
восторгъ и умиленіе. Но какимъ языкомъ писалъ
онъ, когда оставлялъ стезю языка церковнаго!
Это была самая странная смѣсь разнородныхъ
словъ, расположенныхъ несвойственнымъ русскому
языку образомъ: это былъ языкъ и не церков-
ный, и не русскій! Возьмемъ въ примѣръ, не ду-
ховное сочиненіе его, а речь, написанную имъ
отъ лица малолѣтныхъ Царевенъ Анны Петровны
и Елисаветы Петровны, которою онъ поздравляли
родителя своего по возвращеніи его изъ Персид-
скаго Похода.

«Не смотри на сіе, Державнѣйшій Родителю, яко
тихимъ и легкимъ шествіемъ исходимъ въ срѣтеніе
твое: творитъ то кротость, возрасту и полу нашему
приличная, а радость хотѣла бы исполинскимъ поско-
комъ ускорити. Аще бо и прочіихъ всѣхъ, то насъ
наипаче ублажаетъ приходъ твої; понеже прочі Царя
своего приемлютъ, мы же и родителя нашегоъ объем-
лемъ. С сладкаго благополучія! И что о немъ до-
стойно изречемъ? Вѣру имѣй намъ, яко тебя возвра-
тившуся, возвращаются сердца наша къ намъ. Луч-
шею самыхъ насъ частію, тамо мы досель были, гдѣ
не был: тѣломъ въ дому, духомъ же въ странствіи
съ тобою пребывали. О которыхъ мѣстахъ твоего пу-
тешествія сказывала намъ вѣдомость, тамъ всегда и
мысли наші. Но не удоволялася любовь умнымъ
онымъ видѣніемъ, невидящи тебе очія тѣлесныма,
и потому непріятно было намъ что либо утѣшенію
служащее видѣти: не свѣтлы палаты, не веселы вер-
тограды, не сладки трапезы: самое сіе новопрестоль-
наго града твоего мѣсто дивное, сугуболичное, вод-

88

нымъ и земнымъ позоромъ очи на себе влекущее,
милося намъ быти не тое, которое было при тебѣ,
и аще бо не имя твое на себѣ имѣло, было бы весь-
ма нелюбое. Елина неложная была утѣха живый об-
разъ твой, прелюбезнѣйшій братъ нашъ Петръ: въ
его лицѣ, аки въ зерцалѣ, самаго тебе видѣн мы,
и нѣчто забывали печали нашея. Обаче его жъ безъ
родителей стуженіе и сію намъ отраду отнивало, и
тако все утѣшеніе наше оставалось во ожиданіи, но
въ колицѣмъ ожиданіи, довольное искуство имѣемъ,
какъ то долгія часы ожидающимъ бываютъ. Кому
бо скорое, а намъ вельми лѣнвое было солнечное
теченіе, и двулѣтнее удаленія твоего время вмѣняемъ
себѣ за многолѣтнее. Но се уже досѣю въ конецъ
свой желаніе наше! Впѣдимъ возвращенное намъ лице
отеческое, и туги преждней забываемъ. Все при тебѣ
лучшій видъ пріемлетъ, и солнце свѣтлѣе веселѣе,
и дни осенніи пріятнѣйшіи намъ паче весеннѣхъ и
лѣтнихъ мимошедшихъ: лучи очечь родительскихъ
вся намъ видимая предивѣ позлащаютъ. Впѣди же
въ побѣдоносный домъ твой, преопочій на престолѣ
твоемъ, здравъ, радостенъ, благополученъ. Мы же
всеусердно толпкаго гостя привѣтствующи, сіе къ Богу
(еже и непрестанное намъ есть) возсылаемъ моленіе:
да сподобитъ насъ видѣти тебе тако царствующа и
побѣжающа въ долгая лѣта.»

Мысли прекрасныя, но какъ онъ выражены!
И все это оттого, что проповѣдникъ былъ не
Великороссіянинъ, что онъ учился въ Литвѣ и въ
Римѣ, напитался чтеціемъ древнихъ и польскихъ
писателей, и лишь только оставлялъ единственную
путеводную нить свою, языкъ церковный, терялся

89

въ лабиринтъ дикаго языка, составившагося во-
преки русскимъ началамъ.

Намъ возразятъ, можетъ быть, что Русскимъ
нечего было терять въ сношеніяхъ съ Польшею
и Римомъ; что они могли только выиграть, ибо
сами не имѣли пичего своего, собственнаго. Иѣтъ!
У насъ былъ встарину языкъ русскій, благород-
ный, чистый, прекрасный, заимствовавшій свои
красоты у богослужебнаго, но проникнутый рус-
скою народностью. За сто десять лѣтъ до сочи-
пенія Преосвященнымъ Оеофаномъ рѣчи, которую
мы привели въ примѣръ, Исидоръ, Митрополитъ
Новгородскій, вѣнчая на царство Князя Василія
Ивановича Шуйскаго, привѣтствовалъ его слѣдую-
щимъ словомъ:

«Всесильнаго и всесодержащаго Бога Отца пзволе-
ніемъ, и благоволеніемъ единороднаго Сына Его Гос-
пода Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, и поспѣ-
шеніемъ Святаго и Животворящаго Духа, Всемогущія
Троицы волею пѣ хотѣніемъ, отъ Святаго Равноано-
стольнаго Самодержца Россійскія Земли, Благовѣрнаго
Великаго Князя Владимира, нареченнаго во святомъ
крещеніи Васпія, и отъ его сролпиковъ, отъ праро-
дителей вашпхъ государственныхъ, Великихъ Государей
Царей Россійскихъ, и доселѣ, отецъ сыновемъ своимъ
по себѣ вручали скифетрѣ пѣ престолѣ царскій и все
Великое Княженіе Россійское: и по преставленіи срод-
ника вашего, блаженныя памяти Великаго Государя
нашего, Богомъ вѣнчаниаго Царя и Великаго Князя
Ивана Васильевича, всея Русіи Самодержца, по его
Государеву благословенію, на Россійскомъ Государствѣ
былъ благородный сынъ его, Великій Государь нашъ

90

Царь и Великій Князь Өедоръ Ивановичъ, всея Русіи Самодержецъ, и вѣнчался тѣмъ же царскимъ вѣнцомъ и діадимою, по древнему обычаю; и Божіимъ праведнымъ судомъ, Богомъ вѣнчанный и благочестивый Великій Государь Царь и Великій Князь Өедоръ Ивановичъ, всея Русіи Самодержецъ, оставль земное царство, отъиде въ небесное блаженство, а по немъ царскаго его корени чадъ не остася, и потомъ Божіимъ изволеніемъ, возста инъ Царь, не отъ царскаго корени, избранъ бысть на царство всея Великія Россіи отъ царскаго сигклита Борисъ Годуновъ, и той, мало лѣтъ пребывъ, ко Господу отъиде; по немъ же возста, Божіимъ попущеніемъ, грѣхъ ради нашихъ, злочестивый и богоотступникъ, и проклятый еретикъ, п Православныя Христіанскія Вѣры гонитель, Гришка Отрепьевъ, самонареченный Царь Андрій, иже ангельскій и иноческій образъ, паче же и святельское на немъ священнодіакопское рукоположеніе разрушивъ, и заповѣди святыхъ и духоносныхъ Отецъ отринувъ, п Святыя Божія Церкви невърными осклерывавъ, и латинскую богомерзкую вѣру вос ріявъ, авторый Ульянь законопреступникъ явпся, иже восховѣвъ до конца искоренити Православную и Благочестивую Вѣру, но Божіимъ праведнымъ судомъ вскорѣ злый злѣ живота лишпся. Нынѣ же тобою, великій, богоизбранный Государь, паки благочестіе обновлется, и Православна наша Христіанская Вѣра просвѣщается, п святыя Божія церкви отъ еретическихъ соблазнъ свободаются, п великій царскій престолъ паки благочестія тобою украшеніе приемлетъ. Тебѣ, Великому Государю, довѣчетъ быти на престолѣ прародителей своихъ и вѣнчатися царскимъ вѣнцемъ по древнему нашему царскому обычаю, и намъ бы,

91

богомольцомъ твоимъ, тебя, о Святъмъ Дусѣ Святыя
Церкви нашего смпренія возлюбленнаго сына, Госу-
даря нашего Царя и Великаго Князя Василья Ива-
новича, всел Русіи Самодержіца, по Божію премудро-
му промыслу, благословити и поставити на царское
величество и на великое княженіе Россійскому Госу-
дарству Богомъ вънчаннаго Самодержца, и нарещи,
и помазати, и вѣнчати царскимъ вѣнцемъ: и отны-
нѣ, о Святъмъ Дусѣ, Государь и возлюбленный сынъ
Святыя Великія Апостольскія Церкви и нашего смире-
нія, Богомъ возлюбленный и Богомъ избранный и
Богомъ почтенный и нареченный, поставляемый отъ
вышняго неизреченаго промысла Божія, по данной
намъ благодати отъ Святаго и Животворящаго Духа,
се нынѣ отъ Бога поставляешися, и помазуслися, и
нарицаешися Богомъ вънчанный Царь и Великій
Князь Василій Ивановичъ, всея Русіи Самодержецъ:
да умножитъ Господь Богъ лѣтъ царству твоему, и
положитъ на главѣ твоей царскіі вѣнецъ отъ каме-
ни честнаго, и даруетъ тѣбѣ долготу дни и въ вѣкъ
вѣка, и въ десницѣ твоей даетъ скифетрѣ царствія,
и посаждаетъ тебя на престолѣ правды, и ограждаетъ
тя нынѣ и въ предъидущая лѣта живота твоего все-
оружествомъ Святаго Духа, и укрепитъ мышцу твою
на вся видимыя и невидимыя враги, и покорить те-
бѣ вся варварскія языки, иже бранемъ хотящал, и да
вселитъ Господь въ сердцѣ твоемъ божественный
страхъ свой и еже къ послушнымъ милостивое и
къ повинующимся милосердое, и соблюдетъ же тя
Господь въ пепорочной пстинной Христіанской Вѣрѣ,
и покажетъ тя опасна хранителя Святыя своея Собор-
ныя Апостольскія Церкви въ повелѣніяхъ, да судиши
люди твоя правдою и нищихъ твоихъ судомъ Божіимъ;

92

да возсіяетъ во днехъ твоихъ правда и множество
мира, да въ тихости твоей тихо и безмолвно житіе
поживемъ во всякомъ благочестіи и чистотѣ; да здѣ
добре и благородне поживеши и наслѣдникъ будеши
небеснаго царствія со всѣми святыми православными
Цари, нынѣ и въ безконечные вѣки, аминь*.*

Вотъ русскій языкъ, вотъ наше народное на-
рѣчіе, облагороженное глаголомъ Православной
Церкви, ненскаженное мудрованіемъ и витійствомъ
латинскихъ школъ!

Петръ Великій, творецъ нынѣшней славпой Ев-
ропейской Россіи, отецъ русскаго воныства и флота,
водворитель паукъ и искусствъ въ отечествѣ, обра-
щалъ свое попечительное внимание и на русскій
языкъ и на русскую грамоту. Онъ самъ составилъ
нынѣшнію нашу гражданскую азбуку, исклю-
чивъ лишнія буквы и ударенія, и тѣмъ ознамено-
валъ начало Гражданской Русской Словесности. —
Къ сожалѣпію, его окружали грамоты бѣлорус-
скіе и малороссійскіе; всякое латинское слово счп-
тали они красотою; русское выраженіе казалось
имъ слишкомъ простымъ и низкимъ. Притомъ
же Петръ Великій смотрѣлъ на дѣла, а не на
слова, и, занимствуя у иностранныхъ полезныя вещи,
не срывалъ съ нихъ ярлыка съ чужимъ именемъ.
Отъ этого вошли въ нашъ языкъ судебный, адми-
нистративный и технический, сотни иностранныхъ
словъ, для которыхъ можно объ было пріискать
слова русскія. Нашъ корабль, напримѣръ, строится

* Акты Архографической Экспедиции, томъ II, стр. 106.

93

по-англійски, а оснащается по-голландски. Выше
упомянуто, что термины военные у насъ пъмец-
кіе и французскіе; предметы, относящіе къ наря-
дамъ, къ театру и къ кухонному дѣлу, француз-
скіе; къ мелочной торговѣ, къ городскому управ-
ленію, къ купеческому мореходству, къ горному
дѣлу и къ кошопшѣ, пъмецкіе. Всѣ выраженія
книгопечатнаго дѣла у насъ италіянскія*. Наиме-
нованія драгоценныхъ камней, впрочемъ вошед-
шія къ намъ гораздо ранѣе (алмазъ, бирюза, изум-
рудъ, лалъ, сапфиръ, топазъ, лахонтъ, яшма), араб-
скія, еврейскія и персидскія. — Отъ вotherженія
иностранныхъ словъ произошла въ тогдашнемъ
слогъ странная и непріятная пестрота. Слова рус-
скія, малороссійскія, польскія, латинскія, пъмец-
кія толпились въ немъ пестрымъ, безпорядочныя
строемъ. Что люди умные дѣлали по необходимо-
сти, то въ рукахъ подражателей и невѣждъ стано-
вилось прихотью, щегольствомъ. Не должно ду-
мать, чтобъ тогдашніе умники видѣли несообраз-
ность и скудость этого языка! Нѣтъ, они въ
немъ щеголяли какъ въ Тришкиномъ кафтѣпѣ,
считая всякую латинскую или пъмецкую заплату
признакомъ поваго просвѣщенія, которымъ падле-
жало отличиться отъ брадатыхъ отцевъ и дѣдовъ.
Такъ точно, въ началѣ цынѣшпяго столѣтія мпи-
мые послѣдователи и подражатели Карамзина кра-
совались своею приторною чувствительностью въ

* Кука, сосса; піянъ, piano; марзаны, margini;
и т. д.

94

коротенькихъ фразахъ. Такъ, въ наши дни, нѣ-
которые писатели, составивъ свои рѣчи изъ заты-
чекъ: тотъ, этотъ, который, какъ, такъ, вооб-
ражаютъ, что говорятъ языкомъ высшаго обще-
ства, а другіе, толкуя, напримѣръ, о субъективной
и объективной рефлексіи внутренней индивидуаль-
ности, проявляющейся нормально въ моментахъ
развитія жизни, богатой обособленіями, увѣряютъ
своихъ читателеи, что передаютъ имъ всю новѣй-
шую Нѣмецкую Философію. Между тѣмъ, какъ
на Русской Землѣ кипѣло броженіе разныхъ сти-
хій, изъ которыхъ готовилось новое наше гра-
жданское образованіе, въ нѣдрахъ ея прозябали
свѣмена, брошенныя рукою благотворнаго ея преоб-
разователя. Самое безкорыстное дѣю есть трудъ
воспитателя юношества. Полководецъ, мужъ го-
сударственный, градоправитель, посвящая жизнь
исполненію своихъ обязанностей, видитъ и вку-
шаетъ награду своихъ подвиговъ. Тотъ же, ко-
торый трудится для воспитанія, рѣдко успѣетъ
дожить до жатвы посѣяннаго имъ, иногда пе до-
жется и цвѣта: онъ дѣйствуетъ для потомства,
и ждетъ хвалы и славы своей за гробомъ, славы
безкорыстной и нетлѣнной. Петръ Великій ви-
дѣлъ при жизни послѣдствія своихъ трудовъ въ
устроеніи флота и арміи, торжествовалъ побѣды
на морѣ и на сушѣ, радовался рождению новыхъ
городозъ благоустроенныхъ, но не видалѣ плюдовъ
своихъ учебныхъ и ученыхъ. предпріятій: плоды
сіи пожаты его преемниками. Россія насладились
ими, уже по утратѣ великаго своего Государя.

95

Въ царствованіе Петра Великаго родились три
человѣка, имѣвшіе вліяніе на Русскую Словесность,
каждыі особеннымъ, свойственнымъ ему обра-
зомъ.

Первый былъ Князь Антіохъ Андріевичъ Кан-
темиръ, родомъ Грекъ, сынъ умнаго и ученаго
Молдавскаго Господаря, вступившаго въ поддан-
ство Петра Великаго. Онъ получилъ образованіе
классическое, отличался умомъ необыкновеннымъ,
былъ человѣкъ свѣтскій и любезный, служилъ
сначала въ гвардіи, и на двадцать третьемъ году
назначенъ былъ посланникомъ при Англійскомъ
Дворѣ, потомъ переведенъ къ Двору Французско-
му, и скончался, въ Парижѣ, на тридцать пятомъ
году отъ рождения. Главныя изъ его сочиненій
суть сатиры философскія и живописныя, въ ко-
торыхъ онъ караетъ людей порочныхъ и невѣ-
жественныхъ. Прекрасныя мысли свои, почерп-
нутыя изъ общежитія, выражаетъ онъ въ нихъ
кратко, живо и рѣзко. Мы не смѣемъ вдаваться
въ содержаніе его стихотвореній. Наше дѣло смо-
трѣть на языкъ, и въ этомъ отношеніи скажемъ,
что Кантемиръ не имѣлъ силы расторгнуть оковы,
въ которыхъ влачилось тогда русское слово. Сти-
хосложеніе его было польское, то есть стихи его
состояли изъ равнаго числа слоговъ, безъ наблю-
денія мѣры и удареній, съ риоюю женскою, или
оканчивавшеюся короткимъ слогомъ, напримѣръ:

Тотъ въ сей жизни лишь блаженъ, кто малымъ до-
воленъ,

Въ тишинѣ зпаетъ прожить, отъ суетныхъ волень

93

Мыслей, что мучатъ другихъ, и топчетъ надежну
Стезю добродѣтели къ концу незабѣжну.

Небольшой домъ, на своемъ построжденный полѣ,
Дастъ нужное моей умъренной волѣ,
Не скудный, не лишній кормъ, и средню забаву,
Гдѣ бъ съ другомъ честнымъ я могъ, по моему
нраву

Выбраннымъ, въ лишни часы прогнать скуки бремя.
Гдѣ бъ отъ шуму отдаленъ, прочсе все время
Провождать межъ мертвыми Греки и Латины,
Изслѣдую всѣхъ вещей дѣйства и причны,
И учась знать образцемъ другихъ, что полезно,
Что вредно въ нравахъ, что въ нихъ гнусно иль
любезно;

То одни желанія мои составляетъ.

И въ этомъ, какъ во многихъ другихъ фактахъ,
является подтвержденіе сказанныго уже намъ, что
языкъ поэзіи предшествуетъ прозанческому: сти-
хи эти не гладки, составлены безъ мѣры, тяже-
лы, по внятны и не противны слуху. Къ нимъ
можемъ привыкнуть; читая ихъ, можемъ наслаж-
даться красотою и втѣностью мыслей, и забывать
скудную ихъ одежду. Но проза Кантемира дале-
ко отставала отъ его стиховъ, и въ прозѣ (достой-
но замѣчанія), свои собственные мысли излагалъ
онъ гораздо яснѣе и правильнѣе, нежели чужія,
когда переводилъ ихъ. Теперь слѣдовало бы при-
вести пьесколько мѣстъ изъ прозанческихъ его
твореній, но я, дѣя сбереженія времени, оставляю
это: къ сожалѣнію, обязаць я буду еще неодно-
кратно занимать моихъ слушателей примѣрами
дурнаго слога; постараюсь наблюдать въ этомъ

97

отношеніи должную мѣру, и чаще приводить хо-
рошее, достойное памяти и подражанія. Для оты-
сканія примѣровъ дурнаго, нѣтъ надобности углу-
бляться въ сѣдую старину.

Въ то время, когда Князь Кантемиръ учился
въ Харьковъ и въ Москвѣ у греческихъ настав-
никовъ, воспитывался въ Астрахани другой моло-
дой человѣкъ, рожденный въ тепломъ климатѣ,
который, по мнѣнію нѣкоторыхъ, способствуетъ
развитію нѣжныхъ органовъ души поэтической.
Не знаемъ, какимъ языкомъ говорилъ онъ во мла-
денчествѣ, посреди тамошняго населенія, соста-
вленнаго изъ выходцевъ и ссыльныхъ Русскихъ,
смѣшанныхъ съ Татарами, Персіянами и Индѣй-
цами, но онъ учился многому, прилежно и не-
утомимо. Окончивъ науки въ Московской Ду-
ховной Академіи, отправленъ былъ въ Парижъ,
и тамъ довершилъ свое образованіе у первыхъ
профессоровъ, въ кругу просвѣщенаго общества.
Занимаясь преимущественно исторіею, онъ часы
досуга посвящалъ поэзіи, и писалъ легкіе фран-
цузскіе стихи. Приведемъ нѣсколько куплетовъ
изъ его стихотворенія Сонъ:

Aimable délire
D'un songe amoureux!
Seul prix du martyre,
De mes tendres feux!
Instant, où ma belle
Me serroit si fort,
Tu fuis avec elle!
Vraiment elle a toit.

7

99

Quand je mouille au port,
Où s'envole-t-elle?
Vraiment elle a tort.

Cette enchanteresse
Change en ce moment
Ma tendre allegresse
En affreux tourment.
Comme une hirondelle
Qui prend son essort
Où s'envole-t-elle!
Vraiment elle a tort.

Кто, вы думаете, этотъ русскій Шолье? Кoneчно, одинъ изъ тѣхъ царедворцевъ, которые блистали въ великолѣпной свитѣ Императрицъ Анны и Елисаветы, и изумляли Европу своею образовавностью, любезностью, вѣтрланностью, счастливо поддѣльываясь подъ тонъ придворныхъ Лудовика XV? Ахъ, нѣтъ! Это Василій Кирилловъ сынъ Тредьяковскій, профессоръ элоквенціи, творецъ Тилемахиды и Дейдаміи, котораго умѣла съ пользою употребить одна Великая Екатерина, застанвивъ читать его русскіе стихи въ наказаніе. Въ противоположность его стихамъ французской рabboty, какъ онъ самъ ихъ называетъ, приведемъ стихи его, россійскаго издѣлія:

СТИХИ ПОХВАЛЬНЫЯ ПАРИЖУ.

Красное мѣсто! драгой берегъ Сенски!
Тебя не лучше поля Елісейски:

100

всѣхъ радостей домъ и сладка покоя,
гдѣ ни зимня нѣтъ, ни лѣтняго зноя.

Надъ тобой солнце по небу катаетъ
смѣясь, а лучше нпгдѣ не блистастъ.
Зефиръ пріятный одѣваетъ цвѣты.
красны и вонны чрезъ многія лѣты.

Чрезъ тебя лумфы текутъ всѣ прохладны,
Нумфы гуляя поютъ пѣсни складны.
Любо играетъ и Аполлонъ съ Музы
въ луры и гусли, также и въ флейдузы.

Примѣръ любопытный и поучительный! Все,
что составляетъ ученаго и полезнаго человѣка, сое-
диналось въ Тредьяковскомъ: умъ, знанія, опыт-
ность, прилежаніе, любовь къ наукамъ и словес-
ности; былъ и случай употребить въ пользу свои
дарованія и ученость. И онъ прозвелъ толь-
ко уродливыя созданія, передавшія его имя по-
томству въ незавидныхъ лучахъ педанта и без-
плоднаго труженика. Отчего это? Оттого, что
онъ родился въ такое время, когда въ Россіи
надлежало создать, творить, изъ самородныхъ ма-
теріяловъ, а не съ готовыхъ образцевъ иностран-
ныхъ. Онъ нашелъ во Франціи примѣры стиховъ,
и сталъ писать такъ какъ другие; въ Россіи не
имѣлъ онъ предшественника, и не могъ самъ
произвести ничего хорошаго. Ему не доставало
врожденнаго чувства русскаго, а что и было въ
немъ, то заглушилось подражаніемъ иностранцамъ.
Ему не доставало того, что творить людей веши-
кихъ, что опережаетъ вѣкъ и воздвигаетъ себѣ мо-

101

нументы въ потомствѣ — не доставало генія. Вѣкъ его въ томъ не виноватъ. — Въ какое бы время онъ ни родился, всегда былъ бы только подрайателемъ и поставщикомъ толстыхъ книгъ.

Въ то время, когда уроженецъ Царяграда, Кантемиръ, готовился выступить на поприще дипломата, а Тредьяковскій, сынъ знойной Астрахани. тяжелымъ трудомъ пріобрѣталъ плоды иностранныго образованія, на льдистомъ берегу Бѣлаго Моря, въ рыбачьей хижинѣ, зрѣлѣ тотъ великій человекъ, которому судьбы нашего отечества нашзначили быть творцемъ Русскаго Языка. Ломоносовъ — имѣю ли надобность прибавлять, что говорю о немъ? — выросъ посреди чистаго русскаго народа, рыбаковъ новгородскаго племени, съ дѣтства читалъ одинъ церковныя книги, утолялъ жажду юношескаго любопытства въ двухъ самородныхъ ключахъ нашего языка, и началъ искусственное, ученое образованіе свое уже тогда, когда природныя его силы и дарованія укрѣплись здоровою русскою пищею. Но въ одно съ нимъ время, на той же русской землѣ, росли тысячи юношей въ тѣхъ же обстоятельствахъ. Отчего же онъ, именно онъ одинъ, успѣлъ воспользоваться мѣстомъ и временемъ своего рождения? Оттого, что Всеблагое Провидѣніе вложило въ него ту искру, которая производитъ великихъ людей, тотъ зародышъ генія, который пробивается наружу и при самыхъ неблагопріятныхъ обстоятельствахъ, а въ удобное для развитія его время, при счастливомъ стеченіи внѣшнихъ случаевъ, дѣлаетъ его

102

свѣтиломъ и благотворителемъ своихъ ближнихъ.
Въ теченіе столѣтій жители Урала рылись въ пе-
скахъ своихъ, не зная ихъ сокровищъ. Геніяльный
человѣкъ, взглянувъ на песокъ, сказалъ: это зо-
лото! Теперь тысячи людей безъ труда пользуют-
ся драгоцѣннымъ даромъ природы, который всегда
оставался бы въ нѣдрахъ земли, если бъ не озарилъ
его лучъ свѣтлаго ума. — Россія можетъ славиться,
что въ одинъ вѣкъ произвела трехъ первостепен-
ныхъ геніевъ: Петра Великаго Суворова и Ломо-
носова. Не думайте, почтеннѣйшіе слушатели,
чтобъ я возвышалъ геній поэта по пристрастію
къ литературѣ! Ломоносовъ былъ великъ во всемъ
до чего ни касался: опъ занимался физикою, и
открылъ законы происхожденія сѣверныхъ сіяній,
которые подтверждены новыми естествоиспытате-
лями; онъ сталъ писать Русскую Исторіи, и удач-
нѣе всѣхъ своихъ предшественниковъ, современ-
никовъ и даже многихъ послѣдователей, указалъ
мѣсто, изъ котораго вышли Норманны, для при-
нятія владычества въ Россіи; онъ обратился къ
искусствамъ, и оставилъ единственные въ своемъ
родѣ памятники мозаническихъ картинъ. Если бъ
опъ родился дворяниномъ и былъ въ военной
службѣ, то, вѣроятно, одержалъ бы верхъ надъ
Фридрихомъ II.

Но мы должны смотрѣть на него только, какъ
на преобразователя Русскаго Языка, и съ него
начнемъ будущую нашу бесѣду.

---

ТРЕТЬЕ ЧТЕНІЕ.

(15-го Декабря.)

Обративъ вниманіе на литераторовъ, рожден-
ныхъ въ царствованіе Петра Великаго, но дѣй-
ствовавшихъ, разумѣется, гораздо позже, мы дол-
жны упомянуть объ успѣхахъ Русскаго Языка въ
обществѣ, со времени кончины великаго Монарха.
Первыя пять лѣтъ прошли въ дѣлахъ распрей и
споровъ олигархіи, которая воспользовалась лич-
ною довѣренностію Императрицы Екатерины I
и несовершеннолѣтіемъ Петра II. Видимъ одни
послѣдствія трудовъ и начинаній Петра Великаго,
открытіе Академіи Наукъ, продолженіе разныхъ
наблюденій и изысканій, но собственно для Рус-
скаго Языка и Словесности не было сдѣлано ни-
чего. Со вступленіемъ на престолъ Императрицы
Анны возникло правленіе благоустроенное, твер-
дое въ своихъ началахъ и дѣйствіяхъ. Минихъ

104

и Остерманъ, найденные и избранные Петромъ Великимъ, прославили Россію дѣлами войны и политики. Во внутреннемъ управленіи произошли многія благодѣтельныя перемѣны; возникли новые, полезные законы; но тогдашніе министры, полководцы, важнѣйшіе сановники государственные были не Русскіе: при всемъ умѣе своемъ, при великихъ дарованіяхъ, даже при ревностномъ желаніи добра, они не могли ни понимать, ни любить новаго своего упрямаго отечества, и тамъ, гдѣ проявлялся истинный духъ русскій, искренняя любовь къ Государынѣ и Россіи, видѣли непокорность и крамолу. Между тѣмъ возникло при Дворѣ невиданное дотолѣ въ Россіи великолѣпіе. Балы, маскарады, нѣмецкія комедіи, италіянскія оперы смѣнялись одни другими. О Русскомъ Языкѣ, о Русской Поэзіи не было и помину. Самымъ назіональнымъ произведеніемъ того времени былъ ледяной домъ на Невѣ. И могли ли просвѣщенные иностранные, и даже Русскіе высшаго круга, уважать и любить литературу, которой первымъ представителемъ былъ Тредьяковскій? Профессоръ элоквенціи, ученый и трудолюбивый, игралъ роль жалкаго шута; его заставляли читать свои стихи въ публичныхъ маскарадахъ, въ гаерскомъ нарядѣ. — Вдругъ, посреди этого общества, ода Ломоносова, на взятіе Хотина, упала какъ бомба на вражеской баттареѣ. Въ самомъ дѣлѣ, послѣ нелѣпыхъ виршей и нескладныхъ силлабническихъ стиховъ того времени, можно ли было читать безъ восторга и изумленія стихи, подобные слѣдующимъ,

105

которые и нынѣ, по прошествіи ста лѣтъ (они
написаны были въ 1739 году), не утратили цѣны
и красотъ своихъ:

Крѣпитъ отечества любовь
Сыновъ россійскихъ духъ и руку;
Желаетъ всякъ пролить всю кровь,
Отъ грознаго бодрится звуку.
Какъ сильный левъ стада волковъ,
Что кажутъ острыхъ рядъ зубовъ,
Очей горящихъ гонитъ страхомъ,
Отъ реву лѣсъ и брегъ дрожитъ,
И хвостъ песокъ и пыль мутатъ
Разитъ извившись сильнымъ махомъ.

Не мѣдь ли въ чревѣ Этны ржетъ
И съ сѣрою кипя клокочетъ?
Не адъ ли тяжки узы рветъ,
И челюсти разинуть хочетъ?
То родъ отверженной рабы,
Въ горахъ огнемъ наполнивъ рвы,
Металлъ и пламень въ долѣ бросаетъ,
Гдѣ въ трудъ избранный нашъ народъ
Среди враговъ, среди болотъ
Чрезъ быстрый токъ на огнь дерзаетъ;

За холмы, гдѣ паляща хлябь
Дымъ, пепелъ, пламень, смерть рыгаетъ,
За Тигръ, Стамбулъ своихъ заграбь,
Что камни съ береговъ сдираетъ:
Но чтобъ орловъ сдержать полетъ,
Такихъ препонъ на свѣтѣ нѣтъ.
Имъ воды, лѣсъ, бугры, стремнины —
Глухія степени — равенъ путь!

106

Гдъ только вътры могутъ дуть —
Проступятъ тамъ полки орлины!

Въ 1741 году вступила на престолъ Импера-
трица Елисавета Петровна, любительница музыки
и другихъ изящныхъ искусствъ, словесности и
поэзіи. Знаменитые вельможи ея времени, Разу-
мовскіе, Воронцовы, Шуваловы, были ревните-
лями и покровителями наукъ и Русскаго Слова.
Съ самаго начала ея царствованія возникла лю-
бовь къ просвѣщенію. Гетманъ Малороссіи и пре-
зидентъ Академіи Наукъ, Графъ Кириллъ Гри-
горьевичъ Разумовскій собственноручнымъ пись-
момъ пригласилъ Эйлера посвятить Россіи свои
таланты, открытія и труды, и тѣмъ положилъ
основаніе водворенію въ Россіи высшихъ матема-
тическихъ наукъ, которые до сихъ поръ нахо-
дятся у насъ въ самомъ цвѣтущемъ положеніи.
Попеченіемъ и ходатайствомъ Ив. Ив. Шувалова
основались Московскій Университетъ, самое важ-
ное и полезное учебное заведеніе Россіи, и про-
цвѣтающая донынь Академія Художествъ.

Единственнымъ образцовымъ писателемъ того
времени оставался Ломоносовъ. Достойно замѣ-
чанія, что изстари вошло въ привычку пазы-
вать, для примѣра, обыкновенно двухъ писате-
лей одіого вѣка, хотя бъ они вовсе не были
похожи другъ на друга или равны талантами;
такъ говорятъ обыкновенно: Горацій и Вирги-
лій, Корниель и Расchinъ, Вольтеръ и Руссо, Ге-
те и Шиплеръ, Липней и Бюффонъ. По этому
обычаю, и у насъ ввелось называть въ одно время

107

Ломоносова съ Сумароковымъ. Но какая между
ими разница! Сумароковъ былъ стихотворецъ своего
времени, слѣно подражалъ и вѣрилъ авторамъ
французскимъ, и писалъ варварскимъ слогомъ. Онъ
оттого только имѣлъ большое вліяніе на совре-
менную публику, что писалъ для раждавшагося
въ то время Русскаго Театра, и дѣйствовалъ вдругъ
и на читателей и на зрителей. И Тредьяковскій,
и Сумароковъ преслѣдовали Ломоносова, пигмеи
бросались на исполина. Тредьяковскій первый взду-
малъ писать русскіе стихи не силлабическіе, по-
добно кантемировскимъ, а составленные по уда-
реніямъ, но, не имѣя, какъ мы сказали, дарованій,
которыя одни даютъ право на законодательство
въ языкѣ, не могъ ввести ихъ въ употребленіе:
онъ опозорилъ и великолѣпный гекзаметръ, кото-
рый потомъ лѣтъ восемьдесятъ былъ у насъ не
въ забвеніи, а въ совершенномъ презрѣніи, и съ
трудомъ, при усиліяхъ ученыхъ, образованныхъ
и геніяльныхъ литераторовъ, получилъ свои права
въ переводахъ съ древнихъ языковъ и въ нѣко-
торыхъ иныхъ твореніяхъ. Ломоносовъ подражалъ
преимущественно поэтамъ нѣмецкимъ, и въ какое
время! Когда въ Германіи первенствовалъ свой
Тредьяковскій, Готшедъ, съ многочисленною дру-
жиною тяжелыхъ и безвкусныхъ педантовъ. Нашъ
юный атлетъ взялъ себѣ за образецъ молодаго
поэта Гюнтера, который обратилъ на себя скоро-
преходящее вниманіе публики въ началѣ XVIII
вѣка, и умеръ въ развратѣ и убожествѣ, оставивъ
въ своихъ твореніяхъ, написанныхъ наскоро, безъ

108

размышленія и критики, ніськолько счастливыхъ
стиховъ. вылившихся изъ пера, вѣроятно безъ
его вѣдома. Ломоносовъ отличилъ этого поэта отъ
прочихъ, въ которыхъ не было ничего хорошаго,
и сталъ подражать ему, но не рабски, а именно
въ томъ, чего недоставало тогда въ Русской Поэ-
зіи: онъ заимствовалъ у него стихосложеніе ли-
рическое, четырехстопныя ямбическія десятистроч-
ныя строфы, и эта форма, примѣромъ Ломоносова,
утвердилась въ нашей лирической поэзіи. У Нѣм-
цевъ же заимствовалъ онъ шестистопные ямбы,
или александрійскіе стихи, для поэмъ эпическихъ
и трагедій. Сравнивая Ломоносова съ его совмѣст-
никами, не должны мы забывать, что эти со-
вмѣстники были записные литераторы, и посвя-
щали свои труды исключительно словесности; Ло-
моносовъ же былъ профессоромъ химіи и метал-
лургіи, и литературою занимался только въ часы
досуга, по влеченію творческаго своего генія и
по страстной любви къ поэзіп. По содержанію
лучшихъ его торжественныхъ одъ на тогдашнія
происшествія, можно еще заключить, что онъ пи-
салъ ихъ на празднества и побѣды, по желанію
своихъ благотворителей, а можетъ быть и самой
Императрицы, урывая время свое отъ должно-
стныхъ занятій. Этого обстоятельства не должны
мы терять изъ виду, если хотимъ вполниć оцѣнить
его дѣятельность и успѣхи. Но стихи не состав-
ляютъ еще собственной литературы, и поэзія не
можетъ быть мѣриломъ и закономъ языка, такъ
какъ обиліе пріятныхъ розъ и лилій не возвѣ-

109

щаетъ объ урожаѣ ржи и пшеницы, питатель-
ныхъ и необходимыхъ. Картины воображенія,
величественныя мысли, удачно выраженные рѣз-
кимъ стихомъ, иногда заглушаютъ недостатки
языка и слога. Ломоносовъ и не удовольствовался
стихами: онъ написалъ прозою два похвальныя
слова, Императрицъ Елисаветъ Петрови и Импе-
ратору Петру Великому, которыя можно назвать
одами, или лирическими поэмами, въ прозѣ: то
же пареніе, то же величіе, то же благородство
чувствъ, мыслей и выраженій. Въ похвальныхъ
словахъ своихъ подражалъ онъ ораторамъ рим-
скимъ, особенно Плинію, и даже займствовалъ у
него нѣсколько прекрасныхъ мѣстъ, но то, о чемъ
мы говоримъ преимущественно, языкъ, есть неотъ-
емлемая его собственность. Ломоносовъ первый у
насъ постигъ и выразилъ разность между словами
языка церковнаго и народнаго, далъ каждому изъ
нихъ мѣсто и силу, и правилами и примѣрами.
Онъ изгналъ изъ нашего языка ту непріятную, ко-
мическую пестроту, которая безобразила всѣ наши
писанія отъ начала XVIII вѣка до его времени. И у
него встрѣчаются нѣкоторыя иностранныя слова, но
только въ сочиненіяхъ дидактическихъ, какъ при-
нятыя выраженія науки. Если же, въ другихъ его
прозаическихъ сочиненіяхъ, останавливаютъ насъ
слова, нынѣ неупотребляемыя или одичавшія, то
не ему ли мы обязаны этимъ исправленіемъ и у-
тонченіемъ нашего вкуса? Языкъ дидактическихъ
его твореній, напримѣръ Слова о пользѣ Химіи,
простъ, ясенъ, приличенъ своему предмету, и до-

110

вольно пріятенъ даже для нашего избалованнаго
слуха. Замѣьте, что я говорю языкъ, а не слогъ.
Слога тогда еще не было, если мы подъ симъ
словомъ разумѣемъ свойственное духу нашего язы-
ка расположеніе словъ, приличныхъ предмету.
Слогъ, или складъ, у Ломоносова въ просторѣчіи,
т. е. въ письмахъ и учебныхъ сочиненіяхъ, былъ
нѣмецкій; въ торжественныхъ рѣчахъ и исторіи,
подражаніе латинскому. Еще не наступило время
вполнѣ соорудить зданіе Русскаго Слова.

Ломоносовъ не удовольствовался тѣмъ, что пред-
ставилъ соотечественникамъ своимъ примѣры язы-
ка: онъ же занялся и выводомъ правилъ — сочи-
нилъ первую Русскую Грамматику, — трудъ, по
тогдашнему времени, необъятный и неоцѣненный.
Дотолѣ существовали у насъ только двѣ Грамма-
тики: Лаврентія Зизанія, напечатанная въ Вильнѣ
въ 1596 году, и Епископа Мелетія Смотрицкаго,
напечатанная тамъ же, въ 1619. Объ онѣ пред-
ставляютъ намъ правила церковно-славянскаго
языка, сильно отзываясь вліяніемъ литовскимъ.
Правила собственно Русскаго Языка изложены бы-
ли, очень скудно, иностранцемъ Генрихомъ Виль-
гельмомъ Лудольфомъ: онъ напечаталъ Русскую
Грамматику, на латинскомъ языкѣ, въ Оксфордѣ
1696 года. — Ломоносовъ пользовался Грамма-
тикою Смотрицкаго, но умѣлъ и тутъ различить
языкъ собственно церковый отъ общеупотреби-
тельнаго русскаго. Достойно вниманія, что онъ,
въ Грамматикѣ своей, равно и въ Риторикѣ, не
говоритъ о собственной русской конструкціи, то

111

есть о порядке и размѣщеніи словъ, свойствен-
номъ Русскому Языку: онъ упоминаетъ только о
тѣхъ фигурахъ словъ, которые свойственны всѣмъ
языкамъ вообще — новое свидѣтельство, на какой
степени находился тогда Русскій Языкъ: были
славянскія и русскія слова; были періоды, со-
ставленные по образцу классическихъ и иностран-
ныхъ, но собственной русской рѣчи на письмѣ
еще не было. Отъ этого опущенія, оправдыв-
аемаго тогдашнимъ состояніемъ теоріи и практики
Русскаго Слова, возникло странное и недѣ-
пое правило позднѣйшихъ грамотѣевъ: ставь слова
какъ хочешь, все равно, и этотъ недостатокъ
дерзали называть преимущественно свойствомъ и
красотою Русскаго Языка. Надлежало бы сказать:
слова въ русскомъ періодѣ, или предложеніи,
могутъ быть располагаемы въ различномъ по-
рядкѣ, по требованію мысли, по законамъ логики
и гармоніи, но это размѣщеніе словъ отнюдь не
есть произвольное или случайное: оно происте-
каетъ отъ условій смысла рѣчи, отъ духа языка
и отъ законовъ слуха. Въ свое время постараюсь
я изложить это въ подробности, и доказать на са-
момъ дѣлѣ.

Въ то время готовилась другая русская грам-
матика, которая могла принести большую пользу
Русскому Языку точнымъ и яснымъ изложеніемъ
его формъ. Въ 1761 году прибылъ въ С. Петер-
бургъ Августъ Лудовикъ Шлеперъ, по пригла-
шенію исторіографа Миллера; прилежно занялся
Русскимъ Языкомъ, и вскорѣ выучился ему до

112

такой степени, что рѣшился сочинить его грам-
матику. Ломоносовъ составилъ свою Грамматику
по образцу извѣстныхъ ему латинскихъ, нѣмец-
кихъ и славянскихъ учебниковъ того времени, и
дополнилъ недостающее основательнымъ знаніемъ
отечественнаго языка, впрочемъ не вдаваясь въ
толкованія о тѣхъ предметахъ, которые русскому
человѣку извѣстны по навыку. Шлецеръ присту-
пилъ къ сочиненію своей книги, вооружась позна-
ніемъ всѣхъ европейскихъ и многихъ восточныхъ
языковъ; составилъ общее обозрѣніе стихій языка,
его происхожденія и сродства съ другими, изло-
жилъ склоненія именъ существительныхъ, и при-
нялся за прилагательныя. Девять листовъ его
Грамматики (на нѣмецкомъ языкѣ) уже были
отпечатаны. Ломоносовъ узналъ объ этомъ, и не
могъ не почувствовать опасенія, видя, что моло-
дой Нѣмецъ дерзаетъ перебивать у него дорогу;
но это дѣло обошлось бы безъ бѣды и шуму,
если бъ Шлецеръ не затронуłъ авторскаго само-
любія, выписавъ, въ примѣръ негладкаго совокуп-
ленія согласныхъ, стихъ Ломоносова:

Пріявъ мечь, скиптрѣ, щитъ!

Почтенные мои слушатели! знаете ли вы, что
значитъ оскорбить самолюбіе автора, обидѣть лю-
бимое его дѣтище, милое и дорогое со всѣми его
недостатками, а можетъ быть, любезное именно
по причинѣ сихъ недостатковъ! Отнимайте у ме-
ня имѣнье, морите меня голодомъ, но не троньте,
не обижайте моихъ стиховъ! Это мои милыя дѣт-
ки, мои птенчики, мои созданія, часть, благород-

113

нѣйшая часть самого меня! — Ломоносовъ, пых-
кій, раздражительный, вышелъ изъ себя. Въ это
время одинъ плохой литераторъ (они всегда и
ведѣ окружаютъ великихъ писателей, кормятъ
ихъ своею лестью, и пптаются крохами ихъ поэ-
тической трапезы) вздумалъ подслужиться Ломо-
носову, досталъ отпечатанные листы Шлецеровой
Грамматики, и изъ этимологическихъ его изыска-
ній вывелъ криминальное дѣло. Шлецеръ, доис-
киваясь корня слова князь, сказалъ, что оно, вѣ-
роятно, произошло отъ стариннаго нѣмецкаго сло-
ва Knecht, которое означало пажа, и удержалось, въ
смыслѣ кавалера, или рыцаря, въ англійскомъ язы-
кѣ, гдѣ оно произносится нейтвъ (knight.) Довольно
для ревнителя стиховъ Ломоносова: онъ вывелъ,
что Шлецеръ производитъ русскихъ князей отъ нѣ-
мецкихъ рабовъ, Knechte, и составилъ о таковомъ
посягательствѣ иноземца самый благопамъренный
донось. Шлецеръ узналъ о томъ, перепугался, и
сжегъ свою Грамматику. — Но тогда царствовала
Екатерина: она отринула гнусные навѣты донощи-
ка, повелѣла увѣрить Шлецера въ своей милости,
и опредѣлить его въ Академію Наукъ. А Грам-
матика пропала. Шлецеръ занялся исключитель-
но Русскою Исторіею, и изъ драгоцѣннаго его со-
чиненія уцѣлѣли только три экземпляра. Я поль-
зовался однимъ изъ нихъ, и ему обязанъ моею
системою склоненій имеćъ существительныхъ.

Упомянувъ объ одной слабости Ломоносова, о
раздражительномъ пристрастіи къ своимъ произве-
деніямъ, которую онъ раздѣляетъ со многими дру-

8

114

гими, если не со всѣми писателями, неизлишнимъ
считаю коснуться здѣсь обвиненія, которымъ кле-
ветники дерзали оскорблять память великаго че-
ловѣка, называя его пьяницею, и утверждая,
что онъ отъ невоздержанія своего рановременно
сошелъ въ могилу. Это неправда. Дѣдъ мой, про-
фессоръ Кадетскаго Корпуса, жившій въ одно вре-
мя съ Ломоносовымъ, былъ его пріятелемъ, и въ
нашемъ семействѣ сохранились о немъ преданія,
какъ о человѣкѣ пламенномъ, пылкомъ, раздра-
жительномъ, но я не слыхалъ, чтобъ онъ былъ
подверженъ гнусному пороку пьянства. Вообще,
обвиняя человѣка въ какой либо слабости, въ ка-
кой либо дурной привычкѣ, должны мы брать въ
разсужденіе время и мѣсто его жизни. Въ тотъ
вѣкѣ, когда жилъ и дѣйствовалъ Ломоносовъ, не-
умѣренность въ употребленіи горячихъ питей, осо-
бенно ненавистнаго для насъ пынѣ пуншу, от-
нюдь не считалась предосудительною. Какъ пынѣ
никого не станутъ называть пьяницею, когда онъ
выпьетъ за столомъ бокала три шампанскаго, такъ
въ тогдашнее время три, четыре стакана пуншу
въ вечеръ считались порціею всякаго здороваго,
особенно дѣловаго человѣка. Водку пили нѣсколь-
ко разъ передъ объдомъ, и никто изъ тѣхъ, ко-
торые слѣдовали этому обычаю, еще сохранивше-
муся въ нѣкоторыхъ провинціяхъ, не считался
пьяницею. Сверстники мои помнятъ еще то не-
давнее время, когда спиртные напитки замѣня-
ли пынѣ употребляемые виноградные. Льтъ за
тридцать предъ симъ, Графъ Д. И. Хвостовъ на-

115

писалъ цѣлую оду на одну бутылку шампанскаго,
поданную за столомъ въ порядочномъ домѣ, въ
день семейнаго праздника. Такъ рѣдко было то-
гда употребленіе слабыхъ винъ! И этотъ обычай
господствовалъ не только у насъ, но и во всей Ев-
ропѣ между особами средняго и даже высшаго
сословія. Въ правленіе Регента, Герцога Орлеан-
скаго, во Франціи, въ тонѣ было являться въ об-
щество въ похмельѣ, и люди трезвые поддѣлыва-
лись подъ невоздержныхъ модниковъ. Въ Германіи
пьянство было общею язвою. Въ Англіи, еще не-
давно, каждый объѣдноканчивался отвратительною
оргіею. И такъ перестанемъ обвинять Ломоносова
въ томъ, что принадлежало его вѣку. — Можетъ
быть, найдутъ, что я, вдаваясь въ эти подробно-
сти, уклонился отъ своего предмета, но я полагаю
долгомъ честнаго человѣка пользоваться всякимъ
случаемъ, чтобъ оправдывать людей великихъ и
достойныхъ нашей хвалы и благодарности, отъ
гнусныхъ навѣтовъ клеветы и несправедливости.
Еще недавно кто-то (къ стыду и огорчевію нашему,
Русскій), дерзнулъ напечатать въ Германіи эту
клевету на нашего великаго писателя. Къ числу
людей, умершихъ у насъ отъ пьянства, присоеди-
нилъ онъ еще одно имя, котораго я произнести
не дерзаю, имя героя, который лишился жизни
отъ простуды, спасая матроса, тонувшаго въ Фин-
скомъ Заливѣ*. — Нѣтъ! Ломоносовъ умеръ, какъ

* Literarische Bilder aus Rußland von H. König, Stuttgart, 1837, стр. 44.

116

жилъ, любя отечеству, славу и науки. — «Уми-
раю, пріятель!» говорилъ онъ профессору Штели-
ну: «па смерть взираю равнодушно: сожалѣю о
томъ, чего не успѣлъ довершить для пользы наукъ,
для славы отечества и академіи нашей. Съ со-
жалѣніемъ вижу, что благія мои намѣрія исчез-
нутъ вмѣстѣ со мною.» Тѣнь великаго мужа утѣ-
шилась, скажемъ съ однимъ изъ его біографовъ:
труды его не потеряны, имя его безсмертно!

Одною изъ послѣднихъ одъ своихъ Ломоно-
совъ воспѣлъ восшествіе на престолъ Екатерины
Второй, которой имя вовѣкъ будетъ дорого и лю-
безно всякому Русскому, незабвенно и священно
ревнителямъ наукъ и отечественной словесности.
Она довершила начатое Петромъ Великимъ, и, въ
умственномъ и нравственномъ отношеніи, была
истинною его преемницею. Здѣсь не мѣсто рас-
пространяться о славныхъ ея дѣлахъ въ войнѣ и
политикѣ, о возвышеніи имени русскаго громкими
побѣдами и безсмертными торжествами, о ея зако-
нахъ и гражданскихъ учреждѣяхъ. Коснемся
только того, что она сдѣлала въ пользу нашего
просвѣщенія, и этого было бы довольно для про-
славенія иныхъ десяти царствований. Образован-
ная уроками, примѣрами и бесѣдою величайшихъ
писателей и ученыхъ своего времени, она охотно
говорила и писала по-французски, но страстно
любила языкъ и литературу Россіи: отыскивала
таланты, ободряла, подкрѣпляла ихъ наградою и
ласковымъ словомъ; въ Сухопутномъ Кадетскомъ
Корпусѣ, который она зваła разсадникомъ ве-

117

ликихъ людей, возбудила во всѣхъ воспитанни-
кахъ страсть къ изящной словесности; въ Смоль-
номъ Монастырѣ готовила Россіи будущихъ мате-
рей русскихъ писателей. При ней процвѣли и воз-
высились Академіи Наукъ и Художествъ; недо-
ступныя до тѣхъ поръ страны необозримой Рос-
сіи были осмотрѣны и описаны учеными людьми,
возникли разныя духовныя, военныя и техническія
училища, и наконецъ народныя школы. Знаме-
нитые пастыри и служители Церкви, въ числѣ
которыхъ преимущественно сіяли Платонъ, Ана-
стасій и Леванда, подали изящные примѣры ду-
ховнаго краснорѣчія и христіанскаго нравоученія.
Сама Императрица записалась Русскою Исторіею,
сравнительнымъ языкознаніемъ, сочиняла повѣсти
и сказки для своихъ внуковъ, національныя комедіи
и оперы для просвѣщаемой ею публики. Наконецъ,
для усовершенія и очищенія Русскаго Языка, учре-
дила она Россійскую Академію, и когда прези-
дентъ этой академіи, Княгиня Дашкова, въ Свѣт-
лое Воскресенье 1789 года, поднесла ей первый
томъ Академическаго Словаря, великая Государы-
ня залилась радостными слезами. — Достойно за-
мѣчанія и то, что при учрежденіи губерній она
вводила во всѣ части управленія русскія выраже-
нія, вмѣсто прежнихъ иностранныхъ: оберштеръ-
кригсъ-коммисаръ, генералъ-провіантмейстеръ-лей-
тенантъ, шоутбенахтъ, оберъ-гиттенфервальтеръ и
прочія иностранныя звація введены у насъ были
со временъ Петра Великаго: при Екатеринѣ во-
шли въ употреблѣе слова русскія: казенная, гра-

118

жданская, уголовная палата, управа благочинія, на-
мъстникъ, предсп.датель, исправникъ, засѣдатель,
и т. п. Въ ея же время два отличные мате-
матика, Суворовъ и Никитинъ, воспитывавшіеся
въ Оксфордъ, и служившіе потомъ преподавателя-
ми въ Морскомъ Корпусѣ, ввели въ языкъ мате-
матики многіе русскіе термины, напримѣръ: окруж-
ность, полупоперечникъ, касательная, и другія,
составленныя по всѣмъ требованіямъ языка и
науки.

Могла ли Россія не соотвѣтствовать ея стараніямъ
и подвигамъ? На благодарной Русской Землѣ жи-
вительное свѣтило вызвало къ бытію прекраснѣй-
шіе цвѣты и плоды: возникъ Державинъ съ своею
великолѣпною лирическою поэзіею; Херасковъ съ
поэмами эпическими, Богдановичъ съ романтиче-
скою, Княжниń съ трагедіями, Петровъ съ гром-
кими одами и переводомъ Энеиды; Хемницеръ пи-
салъ прекрасныя басни; Нелединскій сочинялъ
романсы и пѣсни; фонъ-Визинъ представилъ пер-
вые образцы національной русской комедіи. По-
слѣдній, т. е. фонъ-Визинъ, болѣе всѣхъ про-
чихъ содѣйствовалъ успѣхамъ русской прозы: онъ
зналъ основательно языкъ церковный, п умѣлъ
выражать мысль свою ясно и рѣзко, но, во вре-
мя пребыванія во Франціи, выучили его размѣ-
рять ораторскую прозу особымъ кадансомъ, похо-
жимъ на стихи: отъ этого слышна въ ней ка-
кая-то принужденная гармонія, непріятная для
слуха, особенно нынѣшняго. Языкъ его Брига-
дира и Недоросля достоинъ впimanія тѣмъ, что

119

представляетъ намъ образчики разговорнаго сло-
га тогдашняго русскаго общества. Елагинъ за-
нимался переводами романовъ, которые славились
въ свое время. Кто не слыхалъ о Маркизѣ Гла-
голѣ, увѣковѣ чевиномъ въ комедіи Крылова! Слогъ
этихъ переводовъ тяжелъ до чрезвычайности, и
читая ихъ, мы легко можемъ понять, почему ни
свѣтскіе люди, ни женщины того времени не бра-
ли въ руки русскихъ книгъ.

Во второй половинѣ царствованія Великой Ека-
терины стали показываться плоды учрежденія
Московскаго Университета. Главное достоинство
сего учебнаго заведенія состояло въ томъ, что
оно было русское по превосходству, и хотя мно-
гія науки преподаваемы въ немъ были иностран-
цами, и въ томъ числѣ первоклассными учеными,
но успѣхи національной словесности и языка со-
ставляли его неотъемлемую славу, Уже съ сама-
го его начала, въ 1755 году, профессоръ Нопов-
скій сталъ преподавать въ немъ философію на
русскомъ языкѣ, подвигъ по тогдашнему времени
исполинскій. Другіе профессоры послѣдовали его
примѣру: юристы Десницкій и Третьяковъ; нату-
ралисты Зыбелинъ и Страховъ; математики, фи-
лософы, историки: Брянцевъ, Аничковъ, Чебота-
ревъ, каждый по своей части, трудились въ обо-
гащеніи Русскаго Языка повыми, върными выра-
женіями. Особенно заслужили въ этомъ отношеніи
благодарное воспоминаніе потомства ученикъ Ло-
моносова, Барсовъ, и Сохацкій. Послѣдній, съ Под-
шиваловымъ, значительно содѣйствовалъ къ очи-

120

щепію і исправлію Русскаго Языка, который
дотолѣ влачился въ латинскихъ и славянскихъ
оковахъ, тяжелыхъ и утомительныхъ.

Я былъ бы варваръ, недостойный излагать мы-
сли свои предъ вами, почтеннѣйшіе слушатели,
если бъ дерзнулъ посягнуть на величіе святой
древности, и сталъ унижать ученіе языковъ гре-
ческаго и латинскаго. Въ Древней Словесности,
служившей основапіемъ нынѣшнему просвѣщенію
Европы, находимъ мы конченными и рѣшенными тѣ
вопросы, которые, въ литературахъ современныхъ,
приводятъ насъ еще въ недоумѣніе, и требуютъ
отвѣта. Изслѣдованіемъ сихъ великихъ вопросовъ,
изученіемъ началъ, на которыхъ воздвигнуты вѣ-
ковыя произведенія ума и генія человѣческаго,
мы укрѣпляемъ, расширяемъ свои умственныя сп-
лы, научаемся судить здраво, основательно, не
ослѣпляясь временными мнѣніями и предразсух-
ками. Занимаясь литературою настоящаго времени,
ходимъ по прекрасному саду, гдѣ иногда мел-
кая травка, вьющееся по чужому стволу однолѣт-
нее растеніе заграждаютъ отъ нашихъ взоровъ и
вниманія искусствіе дубы и кедгы. Занятіе ли-
тературою древнею есть взглядъ на тотъ же садъ
въ зимнюю пору: все мелкое, ничтожное, времен-
ное исчезло; остались одни вѣковыя деревья, упр-
рающіяся вершинами своими въ облака. Сколько
разъ случается намъ въ жизни, когда не испол-
няются любезныя сердцу надежды, когда мелоч-
ной свѣтъ, окружающій насъ, стѣсняетъ и томитъ
намъ душу, желать переселенія въ другой міръ,

121

гдѣ не дойдут до насъ, не коснутся нашего чув-
ства и мысли, жалкія нужды и горести настоя-
щей минуты: такой міръ открывается намъ въ
изученіи древности; оттуда вѣетъ на насъ свѣжее
и прохладное дыханіе безсмертія, отрады и успо-
коенія! Огдавая, такимъ образомъ, всю справед-
ливость ученію классическому, я въ то же время
смѣю утверждать, что исключительное занятіе од-
ними языками древности не только не полезно,
но и вредно: человѣкъ, съ мягкаго, воспріимчи-
ваго младенчества, занимающійся единственно чу-
жимъ языкомъ, теряетъ чувство своего собствен-
наго, теряетъ любовь и привязанность къ тому,
что соединяетъ его съ жизнію и отечествомъ. Вы
даете мнѣ въ паставники знаменитаго, ученаго че-
ловѣка, который постигъ всю мудрость людскую,
и объщаетъ познакомить меня съ сокровищами
науки всѣхъ народовъ. Нѣтъ! дайте мнѣ въ на-
ставники моего, отца: онъ не премудрый фило-
софъ, онъ не знаменитый учепый, но онъ нау-
читъ меня любить мое отечество, любить мой языкъ,
жить и умпрать за то, что дорого человѣку, Рус-
скому и Христіанну. Когда утвердятся въ мо-
емъ сердцѣ и умѣ теплыя паставленія родитель-
скія, довершайте мое воспитаніе какъ вамъ угодно.
Иностранные языки, преимущественно древніе,
должны быть довершеніемъ, украшеніемъ наше-
го образованія, но корнемъ и основаніемъ его дол-
женъ быть Языкъ Русскій.

Съ младенчествующими народами бываетъ то
же, что съ дѣтьми: они принимаютъ сложеніе и

122

характеръ отъ ппщи, на которой выросли и воз-
мужали. Латинскій языкъ полезенъ, благотворенъ
и необходимъ тѣмъ языкамъ, которые сами про-
изошли отъ него. Эти языки объды формами
грамматическими, и могутъ быть сравнены съ
безпозвоночными животными, слизняками, кото-
рыя не имѣть скелета, не въ состояніи подняться
безъ чужой помощи. Для такихъ языковъ перво-
родный ихъ языкъ необходимъ. Если бъ Францу-
зы и Италіянцы, напримѣръ, не учились латин-
скому языку, они не знали бы, что есть склоне-
ніе; притомъ всякое ихъ занимствованіе изъ родна-
го источника свойственно и близко ихъ характеру,
обогащаетъ ихъ самымъ естественнымъ образомъ,
какъ у насъ, руководимое вкусомъ и умомъ за-
имствованіе у славянскаго. Но тотъ языкъ, ко-
торый получаетъ воспитаніе у языка чуждаго,
лишается своего собственнаго богатства, своихъ
красотъ, особенностей и самородности. Такая объ-
ственная участь постигла языкъ нѣмецкій: онъ
лишился древнихъ, прекрасныхъ, многообраз-
ныхъ, выразительныхъ формъ своихъ, когда его
положили на Прокустово ложе: объды языки на
этомъ ложѣ растягиваются, а богатые усѣкаются,
и это ложе есть латинская грамматика. Повѣри-
те ли вы, что очень недавно начали въ Германіи
учить нѣмецкому языку! Встарину, т. е. за пять-
десять лѣтъ предъ симъ, учили только латинско-
му и греческому, приговаривая: кто знаетъ по-
латыни и по-гречески, тотъ знаетъ всѣ языки.
Знаменитый Клингеръ, совмѣстникъ и товарищъ

123

Гете, самъ жаловался мнѣ, что не умѣетъ пра-
вильно писать по-нѣмецки, и, при изданіи своихъ
твореній, принужденъ нанимать справщиковъ. Въ
новѣшпе только время начинаютъ въ Германіи
письать хорошою прозою, къ досадѣ зачерствѣлыхъ
педантовъ и враговъ изящнаго. Живое доказатель-
ство сему находимъ въ нашей литературѣ. Ни
одинъ изъ писателей, наиболѣе содѣйствовавшихъ
успѣхамъ языка и словесности, не былъ вели-
кимъ латинистомъ. Державинъ, Карамзинъ, Дми-
тріевъ, Крыловъ, Шишковъ, Озеровъ, Батюш-
ковъ, Жуковскій, Грибоѣдовъ, Пушкинъ воздоены
грудью родной матери, Россіи, а не рожкомъ рим-
ской пяти.

Утверждаю, что и Ломоносовъ никогда не могъ
бы чувствовать красоты славянскихъ и русскихъ
словъ, если бъ съ младенчества учился языку ла-
тинскому или нѣмецкому. Онъ обогатился родны-
ми матеріямами, но употребилъ ихъ къ построе-
нію своего зданія на ипостранный ладъ, потому
что въ славянскихъ источникахъ, которыми онъ
пользовался, были одни слова, а не было слоға,
и этотъ слогъ надлежало созидать по образцамъ
готовымъ. Послѣдователи его остановились на этой
точкѣ, и вертѣлись въ одномъ и томъ же кругу,
заимствуя слова изъ духовныхъ книгъ, а сочине-
ніе ихъ изъ грамматики латинской, иногда изъ
нѣмецкой. Еще недавно изуродовали у насъ симъ
алеутскимъ нарѣчіемъ Плиніево Похвальное Слово
Траяну. — Только поэты разрывали эти узы пе-
дантства; только они, и то не всѣ, умѣли подни-

124

маться надъ туманомъ тогдашняго языка. У Дер-
жавина, въ семидесятыхъ годахъ, находимъ языкъ
свъжій, самородный. Богдановичъ и Хемницеръ
писали по-русски чисто, ясно, просто и пріятно.

У помянутые нами московскіе профессоры, въ
особенности Сохацкій и Подшиваловъ, видѣли ис-
типу, и всѣми силами старались освободить нашъ
прекрасный языкъ изъ пѣпенія вавилонскаго.
Слогъ ихъ, въ журналахъ того времени, въ пере-
водахъ Мейнеровыхъ Повѣстей, Павла и Вирги-
ніи, Ватсовой Могики, Камповой Психологіи, от-
личается чистотою, плавностью, ясностью и про-
стотою, дотолѣ неизвѣстными. Не знаю, долго и
успѣшно ла боролись бы они съ этими препят-
ствіями, если бъ не явился человекъ, призванный
къ созданію Русскаго Слова: это былъ Карамзинъ.

Приступая къ характеристикѣ сего писателя,
являюсь я на новомъ, скользкомъ поприщѣ: съ
одной стороны, изучивъ всѣ его творенія, слѣ-
дивъ за ходомъ его постепеннаго образованія и
усовершенія, зназъ его лично, могу говорить о
немъ съ большимъ свѣдѣніемъ, съ большей увѣ-
ренностью; съ другой, говоря предъ его современ-
никами, могу казаться для одной стороны сиш-
комъ къ нему пристрастнымъ, для другой сиш-
комъ строгимъ. Стану говорить по крайнему моему
разумѣнію, по безпристрастно говорить о немъ
не могу: изображая благороднаго, умнаго, просвѣ-
щеннаго человѣка, истиннаго русскаго граждани-
на, великаго писателя, общаго нашего паставника,
преобразователя нашего языка, не могу оставаться

125

равподушнымъ; увлекаюсь невольнымъ чувствомъ любви, уваженія и призnpательности, и нынѣ, по истечению тринадцати лѣтъ со времени его кончины, едза могу удержаться отъ слезъ: мы лишились его слишкомъ рядо.

Карамзинъ принадлежитъ къ числу тѣхъ людей, которые умѣли родиться во-время. Когда онъ го-товился выступить на поприще литературы, многое уже было сдълано для Русскаго Языка; вет-хое латино-германское зданіе колебалось; жители его подавали сигшалы, что терпятъ обѣдствіе. Онъ шагнулъ, и однимъ шагомъ, опередилъ своихъ со-временниковъ. Карамзинъ, съ младенчества своего, жилъ въ кругу благородномъ, но русскомъ по превосходству; познаніе иностранныхъ языковъ пріобрѣлъ онъ не съ колыбели; учился языкамъ греческому и латинскому уже въ юношескомъ воз-растѣ (какъ мы видимъ изъ переводовъ его въ Московскомъ Журналѣ въ Пантеонѣ Иностранный Словесности), и сохранилъ всю свѣжесть, всю са-мородность истиннаго русскаго склада и духа. Снъ воспитывался въ Москвѣ, въ хорошемъ пан-сіонѣ, пользовался университетскими лекціями, и потомъ служилъ въ гвардіи, такъ какъ тогда слу-жили, т. е. былъ записанъ сержантомъ, и уволенъ капитаномъ. Чувствуя въ себѣ непреодолимое же-ланіе быть писателемъ, онъ тогда же отказался отъ всѣхъ почестей, отъ всѣхъ приманокъ честолю-бія, и старался оградить себя досугомъ и спокой-ствіемъ. «Могу хвалиться тремя вещами въ жиз-ви,» сказалъ онъ мнѣ однажды: «я никогда не

126

имѣлъ начальниковъ, никогда не зналъ что такое
тяжба, и не былъ никому долженъ.»

Для образованія ума своего и распространенія
познавій, предпринялъ онъ путешествіе по Гер-
маніи, Швейцаріи, Франціи и Англіи. Онъ пред-
ставилъ намъ отчеть въ немъ, издавъ Письма
Русскаго Путешественника, которые мы и нынѣ,
по истеченіи пятидесятіи лѣтъ, читаемъ съ истви-
нымъ наслажденіем. Тотъ самый лжеисторикъ
Русской Литературы въ чужихъ краяхъ, который
ославилъ Ломоносова пьяницею, утверждаетъ, въ
своемъ пасквилѣ, что Карамзинъ, въ путешествіи
своемъ, не понималъ тогдашнихъ великихъ вопро-
совъ и движеній времени. Понималъ и очень по-
нималъ! Онъ не подавался на удочку якобинисма;
онъ предвидѣлъ и предсказывалъ бѣдствія фран-
цузской революціи, которая въ то время ослѣпляла
самыхъ умныхъ и опытныхъ людей въ Европѣ, п
тогда уже возглашалъ правила, которые, въ послѣд-
ствіи, оказались самыми благотворными для обше-
ства человѣческаго. Онъ бесѣдовалъ съ великими и
знаменитыми людьми, но судилъ о нихъ съ скром-
ностью двадцати-четырехѣ-лѣтняго человѣка: онъ
не зналъ, до конца своей жизни, той величествен-
ной отваги, съ какою невѣжество и дерзость, нео-
пытность и самонадѣянность толкуютъ объ всемъ,
рѣшать все, и вездѣ выставляютъ образцемъ и преа-
ломъ свою драгоцѣнную и жалкую персону. Возвра-
тившись въ Москву, онъ началъ издавать Москов-
скій Журналъ, помѣщая въ немъ и письма свои и
другія статьи въ прозѣ. Слогъ его изумилъ всѣхъ

127

читателей, подбійствовалъ на нихъ, какъ ударъ
электрическій. Въ первый разъ заговорили у насъ
языкомъ, въ которомъ не одни слова были рус-
скія. Карамзинъ, дбѣствіемъ свѣтлаго своего ума
и нѣжнаго чувства, угадалъ и употребилъ истин-
ное русское словосочиненіе, узналъ, какъ Малербъ,
гдѣ должно ставить каждое слово. Его упрекаютъ
въ галлицисмахъ. Напрасно! Онъ увидѣлъ и до-
казалъ на дѣлѣ, что Русскому Языку, основан-
ному на собственныхъ своихъ, а не на древнихъ
началахъ, свойственна конструкція новыхъ язы-
ковъ, простая, прямая, логическая; что вырази-
тельность его склоненій и сиряженій даетъ ему
право располагать слова по требованіямъ смысла,
а не по словоизвитіямъ Цицерона. Ломоносовъ
создалъ языкъ. Карамзину мы обязаны слогомъ
русскимъ. Его упрекаютъ въ употребленіи ино-
странныхъ словъ, но кто свободенъ отъ этого
упрека? И Кантемиръ, и Ломоносовъ, и фонъ
Визинъ и Елагинъ употребляли иностранныя слова.
Но не одни слова портили языкъ: тогдашніе пи-
сатели, вмѣшивая въ языкъ простопародный слова
славянскія, располагали ихъ по французскому
сиптаксису.

Примѣры лучше всего докажутъ это. Вотъ раз-
сказъ изъ переводовъ Елагина:

«Когда Турки, въ разныхъ мѣстахъ въ Булгаріи раз-
сѣявшіеся, увѣдали, что войско императорское разо-
шлось, то думали свободно дѣлать набѣги въ Сербію,
гдѣ Христіанъ обоего пола ловля, отводили въ тяжкую
работу, а съ нашей стороны, узнавъ о ихъ нахаль-

128

ствѣ, выступили изъ Виддина, Ниссы, Семендріи и
другихъ мѣстъ нѣкоторыя части гарнизона, для про-
гнанія ихъ. Сраженія проесходили весьма часто, и
счастливое для насъ пмѣли всегда окончаніе. Госпо-
динъ Маріенеръ обыкновенно въ нихъ бывалъ, и съ
честію возвращался въ городъ. Между тѣмъ я выздо-
ровѣлъ, и уже въ совершенное состояніе пришелъ
ѣхать въ Вѣну. Мы назначили день къ отѣзду на-
шему, и все нужное къ тому приготовили: уже и
со многими начальниками простились, какъ извѣстіе
пришло, что пятьдесятъ человѣкъ Турокъ напали на
деревню Крастеду, на двѣ мили разстояніемъ отъ го-
рода лежащую. Маріенеръ, услыша сіе, и будто въ
восхлѣщеніи, возопилъ мнѣ: Пойдемъ, мой другъ, сру-
бимъ еще нѣсколько невѣрныхъ головъ; нѣтъ нужды,
хотя день лишній и промѣшкаемъ. Я тотчасъ на его
желаніе согласился. Еще съ нѣкоторыми начальпи-
камп уговорясь, взяли мы сто человѣкъ Селкирскаго
Полку, и напали безъ всякой предосторожности, какъ
будто бы мы уже въ рукахъ побѣду пмѣли, на не-
вѣрныхъ. Но несказанно мы обманулись, поо Турки
для того только толь малое число объявилі, чтобъ
удобнѣе уловить насъ, а пхъ было, кромѣ тѣхъ пя-
тидесяти, на которыхъ мы и напаленіе учпили, еще
болѣе пятисотъ человѣкъ, скрывшихся въ деревнѣ,
которые съ несказанною яростію нечаянно на насъ
напали. Тогда, увида мы погибель нашу, твердо пред-
пріяли дорого жизнь свою продать. Малое наше число
хотя чрезъестественную храбрость притомъ оказало,
но долженствовало наконецъ уступить множеству. Я
видѣлъ несчастнаго Маріепера, упадшаго мертва съ
коня: смерть его такъ меня огорчила, что я забыв-
шись бросился, саблю въ рукѣ имѣя, въ непріятеля,

129

тдѣ онъ былъ многочисленнѣе. Небо, противъ воли моей спасшее мою жизнь, учинило, что то избавило меня отъ смерти, чтобъ необходимо ускорить ее долг-женствовало. Я былъ отъ Турокъ такъ окруженъ, что и руками действовать уже не могъ, чего ради легко имъ было лишить меня сабли. Четырехъ не-върныхъ умертвилъ я свою рукою, не считая тѣхъ, которыхъ я ранулъ. Въ семъ сраженіи погпѣло ихъ болѣ двухъ сотъ человѣкъ, а мои товарищи почти всѣ порублены были. Человѣкъ семь стали плѣпинки со мною, изъ которыхъ два такъ жестоко ранены были, что Турки, не уповая ихъ излечить, предъ глазами моими ихъ изрубили. Я представилъ былъ предводителю сего войска, который изъ платья моего и изъ вилу заключая, что я не подлый, приказалъ меня чистлить свою добычею, а приведшимъ меня отдалъ обрѣтепныя въ карманахъ моихъ деньги и вещи. Одинъ мѣнѣ ничего больше не оставили, какъ только платокъ и иѣсколько книгъ, обыкновенно при мѣнѣ находящихся. Потомъ связали мѣнѣ руки, и по-садили на лопадъ, которую одипъ изъ Турокъ за узду велѣ. Въ такомъ видѣ привезли меня въ Софію, въ домъ Элидъ Ибепа, которому я припадлежалъ, и тамо заперли меня въ темницу."

Вотъ словъ фопъ-Визина, изъ переводовъ его :

«Нощь, навлекающа тѣнѣ и отверзающая тѣмѣ взору нашему великолѣпное зрѣлище вселенныея, царствовала на поверхности земли, и спокойная луна, окруженная плѣняющимъ своимъ величествомъ, къ небесамъ тихо восходила: сынове Яковли наслаждались успокоеніемъ; едипый Юспфъ съ Веніаминомъ сну

* Жизнь Маркиза Г. Т. I. стр. 161.

9

130

еще не предавались. Держа единъ другаго руки, и
искавъ мѣста уединеннаго, шествовали они въ поле,
вкушали по сильномъ восхищеніи тишину пріятную,
и души ихъ, безъ помощи слова, изъяснялись без-
гласнымъ дружества лыкомъ, подобнымъ лыку умовъ
небесныхъ; пощное молчаніе сему чувствованію вспо-
моществовало.

Юсифъ начавъ наконецъ слово свое: «дражайшій
Веніаминъ, рекъ ему, я сталъ уже извѣстенъ о томъ,
что мнѣ всего драгоцѣннѣе; скорѣь не умертвила
Іакова и Селиму; братія мои, поверженные въ жесто-
чайшее раскаяніе, не удалили раба того, коего по-
слалъ я въ домъ родительскій; сей несчастный ко-
нечно погибъ на пути своемъ: но ты, можетъ быть,
не вѣдаешь того, что во время твоего младенчества
происходило, или можетъ быть, слабое токмо воспо-
минаніе объ ономъ сохраняешь. Ты словъ моихъ сплу
разумѣешь: я хощу знати, какъ отецъ мой и Се-
лима свое несчастіе познали; трепещу я, страшась,
не вѣдаетъ ли Іаковъ вину своихъ сыновъ: жестоко-
сердо было бы вопрошати мнѣ о томъ моихъ братій;
въ присутствіи Симеона не хотѣлъ я часто повторяти
и имя моей возлюбленной, но оное неволею изъ устъ
моихъ исходило. Къ тебе обращаюсь: невинно сердце
твое, ты никогда не измѣнилъ бы братскому друже-
ству, и ты можешь вѣщать о преступленіи, не тер-
заясь стыдомъ. Нощь приближается и воцарившаяся
окрестъ насъ тишина ко сну зоветъ смертныхъ; но
сладость ея не толико мнѣ любезна, колико бесѣда о
возлюбленныхъ намъ людяхъ.»

«Я могу твоему удовлетворить желанію, отвѣщаетъ
Веніаминъ: воспоминаніе о спхъ несчастныхъ време-
нахъ начертанно въ моей памяти, а Невфалимъ повѣ-