РУССКАЯ КРИТИКА.

Общественно-литературная дѣятельность графа Л. Н. Толстого еще ждетъ себѣ должной оцѣнки. Не то, чтобъ критика наша не рѣшалась судить эту дѣятельность. Напротивъ, съ самаго появленія имени Толстого на литературной аренѣ, каждое изъ его произведеній обсуждалось россійскими Аристархами. Одни изъ этихъ Аристарховъ усматривали въ талантѣ Толстого яркое выраженіе «теоріи свободнаго творчества»; другие видѣли тутъ торжество «принципа утилитарнаго искусства»; третьи похваливали «современность идей», проведенныхъ съ «логической послѣдовательностью».

А. В. Дружининъ пробовалъ довольно удачно опредѣлить значеніе Толстого, какъ нравописателя русскаго быта. «Мысль и поэзія, писалъ этотъ критикъ въ 1856 г., неразлучны съ его очерками, и эта мысль есть мысль человѣка высоконравственнаго, эта поэзія не можетъ назваться театральной поэзіей... Графъ Толстой скупъ на великолѣпныя описанія, ибо хорошо знаетъ, что война кажется великолѣпнымъ дѣломъ только для поверхностныхъ зрителей, диллетантовъ. Подвиги, имъ изображенные, не имѣютъ въ себѣ никакого великолѣпія, кромѣ великолѣпія нравственнаго... Все общее, случай-

1*

- 4 -

ное давно уже отброшено имъ, все типическое, ориги-
нальное, самостоятельное, прямо вытекающее изъ харак-
тера русскаго человѣка, предназначеннаго на военную
джятельность, даетъ пищу Толстому, какъ поэту и раз-
сказчику.»

Семъ лѣтъ спустя, П. В. Анненковъ пытался про-
слѣдить присутствующую въ произведеніяхъ Л. Н. «идею
объ естественности и природѣ, какъ критеріумахъ исти-
ны». Эта идея живетъ со временъ Руссо, имѣетъ свою
довольно длинную литературную исторію, неоднократно
извращалась въ литературѣ и общественномъ пониманіи,
но Толстымъ впервые низведена въ реальный міръ. Въ
великомъ писателѣ она породила сомнѣніе въ искренно-
сти и достоинствахъ «большей части побужденій и чувствъ
такъ-называемаго образованнаго человѣка на Руси».

Принимался за разъясненіе Толстого и Аполлонъ
Григорьевъ. Критикъ этотъ понималъ силу таланта на-
шего писателя, сознавалъ, что его произведенія—что-то
очень большое и очень важное. Но разъясненіе такъ ни
къ чему и не привело. Главная ошибка этого разъяснен-
ія заключалась въ опредѣленіи основнаго міросозерда-
нія Толстого при помощи теоретическаго, условнаго мас-
штаба. Отмѣчая предпочтеніе Толстого къ типамъ без-
ропотной покорности и смиренія, Григорьевъ упустилъ
изъ виду, что тутъ вся суть въ нравственной идей пи-
сателя. Не умѣя, или не желая цѣнить эту идею, какъ
ее разумѣетъ самъ авторъ, такая критика невольно впа-
дала въ пристрастіе и преднамѣренно вычитывала изъ
его произведеній не то, что сказано имъ самимъ, а то,
чего хотѣлось критикѣ. Относительно смиреннаго типа
такъ и случилось. Личный и, стало быть, непремѣнно
узкій критическій масштабъ Григорьева пришелся очень
по вкусу и нѣкоторымъ изъ послѣдующихъ критиковъ.
Изъ нихъ наиболее смѣлые и претендовавшіе на прони-
цательность, повторяя мнѣнія Григорьева и примѣняя

— 5 —

ихъ къ позднѣйшимъ твореніямъ Толстого, называли
предпочтительное вниманіе, оказанное художникомъ къ
типамъ смиренія, кротости и покорности, «философіей
бараньяго смиренія», а «Войну и Миръ», особливо за
типъ Каратаева, объявляли романомъ, проникнутымъ
«растлѣнною моралью».

Послѣ Григорьева пробовалъ свой критическій скаль-
пель надъ Толстымъ и Д. И. Писаревъ. Сначала-было,
со свойственнымъ этому критику скоропалительнымъ
увлеченіемъ, онъ не замѣтилъ въ произведеніяхъ Льва
Толстого ничего, кромѣ чистой художественности, но
вскорѣ затѣмъ, съ неменѣе свойственной Писареву искрен-
ностью, сознался, что такое мнѣніе никуда не годится.
«Дѣтство», «Отрочество», «Юность», «Утро помѣщика»,
«Люцернъ» заставили даровитаго критика призуматься
надъ тѣмъ безнадежнымъ воспитаніемъ, какое формиро-
вало «страшно болѣзненные» характеры личностей, по-
добныхъ Иртеньеву и Нехлюдову.

Во всѣхъ этихъ попыткахъ критики, а еще болѣе въ
послѣдующихъ, разумѣется, не обходилось дѣло безъ
укоровъ по адресу невѣрно понятаго писателя. Тотъ ста-
вилъ ему на видъ «безцѣльность творчества», этотъ не-
годовалъ на «предвзятость идей» его, иной просто-таки
объявлялъ ретроградомъ за отреченіе отъ всякой фальши
цивилизованной жизни и за сочувствіе людямъ, не тро-
нутымъ этой фальшью. Такіе укоры дѣлались чаще и
произносились смѣлѣе по мѣрѣ возрастанія литератур-
ныхъ успѣховъ Льва Толстого. Газетные и журнальные
кудесники видѣли въ «Войнѣ и Мирѣ» проповѣдь «ди-
каго, чисто-восточнаго фатализма». Романъ «Анна Каре-
нина» внушалъ этимъ вершителямъ обвинительнаго при-
говора надъ независимымъ писателемъ «положительное
омерзеніе», ибо въ романѣ усматривалось ими лишь
«безмысленное и безцѣльное созерцаніе красотъ природы
ради одного только слащаваго умиленія передъ ними».

— 6 —

Находились и такие моралисты-критики, что причисляли Толстого къ разряду художниковъ, «способствующихъ пониженію нравственного уровня въ обществѣ», а самый романъ «Анна Каренина» именовали «эпохей барскихъ амуровъ», проникнутой «внутренней безнравственностью».

Да и одни-ли журнальные цѣнители проявляли тутъ свою проницательность? Съ ними оказывались солидарными литературные сверстники Толстого, считающіеся авторитетами по части художественной критики. Тургеневъ находилъ, напримѣръ, что романъ «Война и Миръ» слабъ «исторической стороной» и «психологіей». «Исторія его—фокусъ, битье тонкими мелочами по глазамъ; психология — капризно-однообразная возня въ однихъ и тѣхъ же ощущеніяхъ». Объ «Аннѣ Карениной» отзывъ Тургенева еще рѣзче. Дважды въ «Письмахъ» его находимъ упоминаніе объ этомъ. «Въ «Аннѣ Карениной» онъ (Толстой) a fait fausse route: вліяніе Москвы, славяно-фильскаго дворянства, старыхъ православныхъ дѣвъ, собственнаго уединенія и отсутствіе настоящей, худож-нической свободы. Вторая часть просто скучна и мелка, вотъ что горе!» На 260 стр. тѣхъ же «Писемъ» читаемъ: «Анна Каренина» мнѣ не нравится, хотя попадаются истинно великолѣпныя страницы (скачка, косьба, охота). Но все это кисло, пахнетъ Москвой, ладаномъ, старой дѣвой, славянщиной, дворянщиной и т. д.» Вообще, въ обоихъ великихъ твореніяхъ и генералы литературные, и вторившіе имъ подпоручики, привыкшіе одобрять въ художественныхъ произведеніяхъ лишь политическія тенденціи, не найдя этихъ тенденцій по своему вкусу, сни-сходительно признавали заслуживающей вниманія одну описательную сторону «Войны и Мира» и «Анны Каре-ниной». «Скачка, косьба, охота»—въ послѣднемъ романѣ, «бытовое, описательное, военное»—въ первомъ—вотъ на что допускалось безподобное мастерство Толстого. А то,

— 7 —

что составляет «душу живу» этихъ произведеній, оставалось какъ-бы скрытымъ отъ критиковъ.

Послѣ «Анны Карениной» представился новый поводъ къ суду надъ Толстымъ.

На основаніи личнаго опыта и глубоко человѣчныхъ побужденій своего золотаго сердца, дерзнулъ онъ отнесьсь отрицательно къ современной педагогіи и къ такъ называемой «новой школѣ», проглотившей нѣмецкій аршинъ и копающейся въ нѣмецкой пыли. И тутъ-то поднялась тревога. Гг. педагоги, отъ мала до велика, стали вопить на писателя, вторгшагося въ ихъ «спеціальность», сравнивали его съ «сапожникомъ, пекущимъ пироги», совсѣмъ позабывъ или, точнѣе, не пожелавъ узнать, что этотъ «сапожникъ» въ дѣлѣ воспитанія былъ гораздо болѣе на своемъ мѣстѣ, нежели они, считавшіе себя пирожниками по профессіи, а на повѣрку занимавшіеся тачаньемъ сапоговъ. Раздраженіе или самомнѣніе помѣшало возмутившимся педагогамъ признать, что русскій писатель открылъ цѣлый міръ богатой, внутренней жизни дѣтей, міръ, остававшійся до него невѣдомымъ. По весьма справедливому замѣчанію одного изъ нашихъ критиковъ, вообще несклоннаго раздѣлять мнѣнія Толстого, «ни общество, ни литература наша, конечно, никогда не забудутъ великихъ педагогическихъ заслугъ Толстого». Онъ пропикъ въ самые сокровенные уголки дѣтскаго міра и, вѣроятно, «не одинъ разъ придется всякому учителю и наставнику, понимающему свое призваніе, справляться съ открытіями Толстого для того, чтобъ провѣрить свои планы образованія и уяснить многія загадочные проявленія дѣтской воли и души».

И что-же получилось изъ всей этой кутерьмы пересудовъ писателя? Въ лучшихъ случаяхъ каждый хотѣлъ видѣть въ дѣятельности его торжество собственной теоріи, оправданіе личныхъ своихъ взглядовъ и тенденцій, а тутъ, какъ-будто нарочно, этотъ писатель съ каждымъ

- 8 -

новымъ изъ своихъ созданій разочаровывалъ надежды
всякихъ односторонностей и личныхъ воззрѣній. Его дѣ-
ятельность шла въ разрѣзъ съ теоріями, не отвѣчала
тону ни западниковъ нашихъ, ни славянофиловъ, не
приходилась по мѣркѣ разнымъ классификаціямъ, по ко-
торымъ привыкли дѣлить русскихъ писателей. Для него
какъ-будто не существовало прошлаго. Онъ никому не
подражалъ, не былъ причастенъ, какъ замѣтилъ еще
Дружининъ, ни къ одному изъ грѣшковъ россійской сло-
весности, ни къ ея общественному сантиментализму, ни
къ ея робости передъ новыми путями, ея стремленію къ
отрицательному направленію, и всего менѣе къ отжив-
шему дидактическому педантизму. Къ Толстому въ выс-
шей мѣрѣ примѣнима заповѣдь Пушкина настоящимъ
поэтамъ:

Дорогою свободной
Пди, куда влечетъ тебя свободный умъ.

И Л. Н. Толстой, дѣйствительно, шелъ своей свобод-
ной дорогой въ теченіе всей своей литературной карьеры.
Въ его лицѣ русской критикѣ пришлось вѣдаться съ
небывалой независимостью, съ литературной самостоя-
тельностью, не знающей себѣ предѣловъ, съ свободой
творчества, съ изумительной устойчивостью противъ ли-
тературныхъ традицій, съ необычайной прямотой и искрен-
ностью, съ серьезнымъ взглядомъ на жизнь, съ нрав-
ственной стойкостью. Эти качества человѣка были по-
стоянно одинаковы во всѣ періоды дѣятельности Льва
Толстого и дополнялись качествами великаго художника:
самобытной силой фантазіи, могучимъ анализомъ, эпиче-
скимъ спокойствіемъ въ приемахъ творчества, невѣдымъ
до него художническимъ безстрастіемъ въ отношеніи къ
своимъ типамъ и героямъ, которые писались безъ про-
зрачныхъ диэирамбовъ и предвзятыхъ обобщеній, не для
превознесенія или намѣреннаго приниженія какихъ-либо
принциповъ или тенденцій.

- 9 -

Наша присяжная критика и не пыталась никогда
взвѣшивать въ полной совокупности всѣ перечисленныя
качества такой исполинской личности. Пробовалъ было
г. Страховъ, вскорѣ послѣявленія «Войны и Мира»
указать на «безцѣнныя откровенія души человѣческой»
въ этомъ романѣ, на художественную его высоту, на его
общечеловѣческое значеніе. Но этого критика тогда осмѣ-
яли жестоко. И, несмотря на изученіе Толстого со все-
возможныхъ точекъ зрѣнія, въ итогѣ сущность его ху-
дожественно-литературной и общественной дѣятельности
осталась неразъясненной.

Надо-ли послѣ того удивляться толкамъ, какіе вы-
званы у насъ съ недавняго времени однимъ изъ послѣд-
нихъ произведеній Толстого, извѣстнымъ публикѣ и по ино-
страннымъ переводамъ, и по рукописнымъ экземплярамъ,
и по выдержкамъ, проникавшимъ на столбцы русской
печати? Сколько великодушныхъ сожалѣній, сколько пре-
зрительныхъ насмѣшекъ возбудила «Исповѣдь» Льва Ни-
колаевича. Толстой-де «промѣнялъ положеніе художника
на роль маленькаго іересіарха», сокрушаются беллетри-
сты, по ихъ собственному признанію, видящіе въ иску-
ствѣ и поэзіи источникъ лишь «извѣстныхъ пріятныхъ
впечатлѣній», иначе сказать, — проводникъ мелкаго реа-
лизма, неоживленнаго дѣятельной или хотя-бы дѣльной
мыслю. Толстой-де «усвоилъ ложную точку зрѣнія»,
«дошелъ до геркулесовыхъ столбовъ», онъ «гоняется за
своей собственной тѣнью». Другіе вторятъ этимъ опеча-
леннымъ господамъ, скорбя о «мистицизмѣ» писателя,
о томъ, что для него наступила пора безсилія, творче-
скаго истощенія. Иные даже почему-то оскорблены
«Исповѣдью» и, какъ было въ позапрошломъ году съ
г-жей Кохановской (нынѣ покойной), злобно издѣваются
надъ этимъ произведеніемъ, въ ихъ глазахъ достойнымъ
чуть-ли не анаэемы. Находятся, наконецъ, господа пис-
хіатры, ни мало не обинуясь и не смущаясь, пресерьезно

— 10 —

объявляющіе автора «Исповѣди» съумасшедшимъ. Словомъ,
исканіе геніальнымъ писателемъ успокоенія въ безмятеж-
номъ мирѣ души, подтверждаемое «Исповѣдью», прирав-
нивается къ развалинамъ человѣка, которому не суждено
возродиться, подобно Алексѣю Александровичу Каренину,
нашедшему себѣ успокоеніе въ мистицизмѣ отъ семей-
наго горя.

Насколько правдоподобны всѣ эти поспѣшные приго-
воры, можно судить по значительнымъ выдержкамъ изъ
«Исповѣди», почти перепечаткѣ ея, приведенной въ кни-
гѣ М. С. Громеки «Послѣднія произведенія графа Л. Н.
Толстого».

Громека обнаруживаетъ оригинальное дарованіе и—
что еще важнѣе въ настоящемъ случаѣ — прекрасное серд-
це. Онъ подошелъ къ произведеніямъ Толстого безъ лжи-
ваго благоговѣнія и не въ мундирѣ патентованнаго кри-
тика, пщущаго «обосновывать» свои выводы на теоріяхъ
или авторитетахъ, либо что-нибудь подобное въ этомъ
премудромъ родѣ. Громека изучилъ этого писателя, не
примѣривая къ нему ходячихъ классификацій и тенден-
ціонныхъ возрѣній, горячо полюбилъ его, какъ великаго
наставника и человѣка чудной души, и потому понялъ
его міровозрѣніе, а понявъ это—могъ написать то, что
вылилось изъ души подъ вліяніемъ внимательнаго изученія.

Для Громеки «Анна Каренина» и «Исповѣдь» слу-
жатъ наиболье краснорѣчивыми разъясненіями идей и
задушевыхъ симпатій, а вмѣстѣ съ тѣмъ и сокровенной
истинности его поэзіи. Недаромъ присяжная критика такъ
осудила «Анну Каренину», особенно эпилогъ романа. Эта
поэзія и эти идеи всѣ вышли изъ области непосредствен-
наго чувства, враждебнаго разсудочному міросозерцанію
и непонятнаго людямъ, живущимъ абстракціями или ме-
ханизмомъ общественныхъ отношеній. Такіе судьи могли
только угадать чутьемъ, что въ «Аннѣ Карениной» есть
что-то, превышающее обыденный тонъ, но идеи произве-

— 11 —

денія и, какъ справедливо доказываетъ Громека, весьма крупной идеи, не замѣтили.

Нисколько неудивителенъ и обвинительный приговоръ, произнесенный нашими журнальными Аристархами надъ романомъ въ периодъ его печатанія. Въ ихъ глазахъ въ «Аннѣ Карениной» яко-бы отсутствуетъ общественное содержаніе. Въ подобномъ приговорѣ опять-таки сказался невольный протестъ разсудочнаго міросозерцанія противъ непосредственнаго воззрѣнія на жизнь. Какъ же, поми- луйте, въ «Аннѣ Карениной» великій художникъ дока- залъ, что въ области чувства не можетъ быть безуслов- ной свободы, а есть свои законы, и отъ воли человѣка зависитъ согласоваться съ ними и быть счастливымъ, или преступать ихъ и быть несчастнымъ. «Нѣтъ здѣсь сво- боды близоруко и преждевременно торжествующему въ наше время свою ложную побѣду человѣческому разсуд- ку, думающему, что онъ можетъ измѣнить законы чело- вѣческаго духа, игнорируя ихъ силу, и преобразовать ихъ согласно своимъ отвлеченнымъ концепціямъ. Нельзя разрушить семью, не создавъ ея несчастія, и на этомъ старомъ несчастіи нельзя построить новаго счастія. Не- льзя игнорировать общественное мнѣніе вовсе, потому что, будь оно даже невѣрно, оно все-же есть неустранимое условіе спокойствія и свободы, и открытая съ нимъ война отравитъ, изъязвитъ и охладитъ самое пылкое чувство. Бракъ все-же есть единственная форма любви, въ кото- рой чувство спокойно, естественно и безпрепятственно образуетъ прочныя связи между людьми и обществомъ, сохраняя свободу для дѣятельности, давая силы для нея и побужденія, создавая чистый дѣтскій міръ, создавая почву, источникъ и орудія жизни. Но это чистое семей- ное начало можетъ созидаться лишь на прочномъ осно- ваніи истиннаго чувства. На внѣшнемъ разсчетѣ построено оно быть не можетъ. И позднее управленіе страстью, какъ естественное послѣдствіе старой лжи, разрушивъ ее, не

— 12 —

исправитъ тѣмъ ничего и приведетъ лишь къ оконча-
тельной гибели, потому что... «Мнѣ отмщеніе и Азъ
воздамъ».

Но всего лучше и свѣтлѣе выясняетъ идею романа
исторія Долли, хотя она и стоитъ на второмъ планѣ
«не только для большинства, но, въ нѣкоторыхъ отно-
шеніяхъ, даже для самаго автора». Громека прекрасно
говоритъ о ней: «какъ чистое золото слишкомъ тяжело
и мягкко, чтобы быть прочнымъ и удобнымъ для обра-
щенія, такъ и чистые люди неудобны въ житейскомъ
обиходѣ, несчастны, остаются въ неизвѣстности и заб-
веніи».

Дѣйствительно, ненадѣленная красками, кажущаяся
безцвѣтною, Долли, среди блестающихъ и благоухающихъ
женскихъ образовъ романа, изъ всѣхъ свѣтскихъ его
женщинъ, одна свѣтитъ алмазомъ чистой воды. «Долли,
худенькая и слабенькая, сидящая съ своими порѣдѣв-
шими волосами въ спальнѣ у Анны, въ своей заплатан-
ной кофточкѣ, съ волненіемъ и жалостью слѣдящая за
разсказомъ красавицы Анны; Долли, положившая свою
нѣжную, исхудалую руку на головку провинившейся,
рыдающей слезами расканія Маши; Долли, нѣжно упре-
кающая Левина за его суетное и близорукое самолюбіе,
умоляющая Каренина простить Анну и въ подтвержденіе,
забывая гордость, открывающая ему свое собственное се-
мейное горе; Долли, платящая мужу добромъ за зло,
прощеньемъ и любовью за пренебреженіе и разореніе;
Долли, горюющая всѣми болѣзнями и горестями дѣтей,
счастливая однѣми ихъ утѣхами и радостями; Долли, не-
способная промѣнять этотъ міръ, полный личныхъ не-
счастій, на всѣ блага земли,—эта Долли дѣйствительно
героиня, а ея страницы—однѣ изъ самыхъ возвышенныхъ
во всемъ романѣ. Она знала другое счастіе, другое удо-
влетвореніе — счастье безкорыстной любви, полное удов-
летвореніе собственною внутреннею правотой, непонятныя

— 13 —

для большинства, съ его побужденіями эгоизма и само-
любія, но для нея несомнѣнныя. Къ ней, какъ къ Тать-
янъ Пушкина, Лизѣ Тургенева, матери (въ «Дѣтствѣ»)
и Мари Болконской того-же графа Толстого, могутъ быть
примѣнены слова, которыя такъ любилъ Бѣлинскій:

Я все земное совершила—
Я на землѣ любила и жила.

Но рядомъ съ дилеммой семейнаго счастья Толстой
въ художественномъ образѣ Левина воплотилъ поворотъ
общественнаго духа отъ стараго раціонализма къ непо-
средственному общенію съ природой и Божествомъ. Это
уже давно зародившееся настроеніе, враждебное равно и
эмпиризму, и «трансцендентальному раціонализму», ра-
спространяется съ каждымъ годомъ все шире и шире.
Въ доказательство Громека напоминаетъ о Шопенгауэрѣ,
о Гартманѣ, Владимірѣ Соловьевѣ, даже о «невинномъ
Захеръ Мазохѣ», ссылается на статьи г. Страхова о
Герценѣ («Борьба съ Западомъ въ нашей литературѣ»,
кн. I), подчеркиваетъ и то, что Тургеневъ такъ часто
задумывался о смерти, обращаетъ вниманіе на «Вопросы
о жизни и духѣ» Льюиса. Этотъ рядъ доказательствъ,
въ случаѣ надобности, можно бы значительно увеличить
изъ современной литературы западной и нашей, свидѣ-
тельствующей, что «современное философское сознаніе
направлено именно въ ту сторону, гдѣ лежатъ основанія
левинскихъ мнѣній и вкусовъ». Уже по одному этому
типъ Левина долженъ быть намъ особенно дорогъ.

Но Громека, пользуясь «Исповѣдью» и сопоставляя
высказанное тамъ съ мнѣніями Левина, справедливо по-
лагаетъ, что въ Левинѣ сконцентрированъ общественный
смыслъ всей художественной дѣятельности самого Тол-
стого. Въ Левинѣ представлена исторія душевной эман-
сипаціи рефлектирующаго русскаго человѣка ХІХ-го сто-
лѣтія, который, послѣ долгихъ сомнѣній и мучительныхъ

— 14 —

поисковъ сердца, убѣдился въ ограниченности разума и
неспособности его проникнуть въ глубины жизненной
тайны, и нашелъ въ безпредѣльности познающей силы
непосредственнаго чувства путь къ постиженію того бла-
га, которое живетъ независимо отъ всякихъ временныхъ
и мѣстныхъ формъ, блага христіанской души, христіан-
скаго человѣчества. Такъ и Толстой умомъ говорилъ долго
въ одинъ тонъ съ XIX-мъ вѣкомъ,—разсудочности и ин-
дивидуализма, а сердцемъ своимъ жилъ всегда въ при-
родѣ и съ природой. Онъ всю жизнь прислушивался къ
голосу природы и у нея одной учился понимать вѣчную
душу человѣка, ея благо, ея счастье, ея Бога. Онъ долго
жилъ въ страшномъ противорѣчии, «умомъ живя съ де-
вятнадцатымъ вѣкомъ, а сердцемъ въ будущихъ вѣкахъ».
Произведенія его выражаютъ рядъ фазисовъ исторіи души
пхъ автора. Въ нихъ какъ-бы сказались невольное и еще
затаенное недовольство нашей эпохи ея разсудочнымъ
міросозерцаніемъ и начинающійся поворотъ отъ певѣрія,
отчаянія и убійствъ къ вѣрѣ, надеждѣ, къ прощенію, къ
любви.

Можно сколько угодно не соглашаться съ Громекой,
можно спорить съ нимъ, но никто не возмется отрицать
за этимъ разъясненіемъ смысла дѣятельности Толстого
заслуги первой попытки изучить писателя съ точки
зрѣнія его идей и мнѣній.

Эта попытка заслуживаетъ тѣмъ большаго вниманія:
что здѣсь впервые міровозрѣнія геніального писателя и
«едва-ли не самаго замѣчательнаго человѣка современной
Россіи» разъяснено sine ira et studio. Каждому, кто по-
желаетъ съ пользою для себя прослѣдить, какъ посте-
пенно слагалось это міровоззрѣніе, Громекой указанъ
путь прямой и, стало быть, облегченъ трудъ изученія
исторіи души автора «Исповѣди». Разумѣется, она не
будетъ открытой книгой для тѣхъ, кому трудно разстать-
ся съ блаженной увѣренностью, будто логическими сил-

— 15 —

логизмами можно разрѣшить все на свѣтѣ или будто
Толстой показалъ исканіемъ безмятежнаго мира своей
душѣ только «sa manière de tuer ses puces», какъ замѣ-
чаетъ о немъ Тургеневъ въ одномъ изъ напечатанныхъ
писемъ къ Я. П. Полонскому. Такіе умники съ легкимъ
сердцемъ могутъ зачислить Громеку въ разрядъ «изувѣ-
ровъ» и на томъ успокоиться, гордясь яко-бы несокру-
мостью своей логики. Что имъ за дѣло до конечныхъ
цѣлей жизни, до назначенія человѣка, до существованія
высшаго принципа жизни! Они даже готовы объявить
себя свободными мыслителями за то, что умъ ихъ сво-
боденъ отъ такихъ предразсудочныхъ матерій. Для людей
же, ищущихъ правды не только разсудочностью умоза-
ключеній, но и сердцемъ, для людей знающихъ цѣну
искренности и силы убѣжденія, значеніе этой борьбы за
духовное существованіе, отмѣченной въ «Послѣднихъ
произведеніяхъ Л. Н. Толстого» и завершившейся при-
миреніемъ съ жизнью въ безпредѣльной любви къ чело-
вѣчеству и въ глубокой вѣрѣ въ торжество добра, ста-
новится понятнымъ. Недаромъ еще Шиллеръ,
углублявшійся въ философію, пришелъ къ заключенію,
непріятному, конечно, всѣмъ такъ называемымъ раціона-
листамъ:

Nur der Irrthum ist das Leben
Und das Wissen ist der Tod.

Найдутся, безъ сомнѣнія, и такіе изъ читателей Гро-
меки, которые скажутъ, какъ и говорилось у насъ не-
рѣдко, что не надлежитъ художнику заниматься фило-
софскими вопросами в что, слѣдовательно, попытка Гро-
меки подвести поэтическія произведенія подъ мѣрку фи-
лософскихъ идей писателя по меньшей мѣрѣ излишняя.
Но прежде всего давно бы слѣдовало уничтожить эту
условно признаваемую рознь между поэзіей и философіей.
Между ними существуетъ тѣсная связь. Это вовсе не

— 16 —

два враждебные полюса. Настоящій поэтъ не можетъ не быть мыслителемъ. Творить—не значитъ-ли мыслить конкретно, мыслить образами? Величіе поэта основывается на величіи его мыслей, на оригинальности его міровоззрѣнія. И развѣ поэзія не популяризируетъ самое философію? Съ Кантомъ нѣмцы, напримѣръ, познакомились черезъ Шиллера. А самый пессимизмъ нашихъ дней развѣ почерпался непосредственно изъ сочиненій Шопенгауэра? А «Гамлетъ», а «Фаусъ» развѣ не содержатъ цѣлой стемы философіи, которой не постыдился бы раздѣлять самый патентованный философъ, да и какой изъ современныхъ философовъ способенъ создать подобныя глубоко философскія творенія? Только идеями или философской стороной художественнаго произведенія можно измѣрить его нравственное значеніе.

Наконецъ, въ данномъ случаѣ познать эти идеи особенно важно, ибо въ дѣятельности Толстого есть нѣчто большее и лучшее, нежели величайшее изъ художественныхъ дарованій. Левъ Толстой—человѣкъ, и по замѣчанію Громеки, которое, вѣроятно, никѣмъ не будетъ оспариваться, «человѣкъ въ такихъ предѣлахъ, что немногіе могли и могутъ съ нимъ сравниться». И въ этомъ человѣкѣ Громека старается увидѣть душу въ цѣломъ, не отдирая отъ нея ничего по кусочкамъ, и потому никакъ не можетъ, да и не долженъ, отдѣлять его глубокой мысли отъ его глубочайшаго чувства. Левъ Толстой—художникъ и мыслитель, и то и другое исчезаетъ у него совершенно въ его «человѣкѣ, который такъ необыкновенно далекъ отъ всѣхъ профессиональныхъ названій—и заправскаго поэта безъ мысли, и патентованнаго философа съ ужасно умной и послѣдовательной системой догматической въ двадцати пяти томахъ и безъ одной страницы живаго человѣческаго чувства».

ИНОСТРАННАЯ КРИТИКА.

Всѣ особенности творчества Льва Толстого, отмѣ-
ченныя выше, признаются теперь и критикой иностранной,
которая въ послѣднее время съ небывалымъ усердіемъ
занялась русской литературой. До сихъ поръ изъ новѣй-
шихъ нашихъ писателей только И. С. Тургеневъ удо-
влетворялъ европейскимъ вкусамъ. Всѣ остальные, на-
чиная съ Гоголя, считались какими-то стеняками и не-
помѣрно скучными, а произведенія ихъ, не потрафляющія
зауряднымъ эстетическимъ мѣркамъ, признавались вар-
варскими постройками, напоминающими монотонность рус-
скихъ степей. Но вотъ въ иностранныхъ журналахъ поя-
вляется одинъ, другой критическій этюдъ, востанавли-
вающій права русской литературы на интересъ и вни-
маніе публики, и переводчики засуетились. Въ два-три
года заграницей сдѣлано столько для ознакомленія съ
твореніями этихъ степняковъ, что въ ихъ цивилизующемъ
значеніи никто уже не сомнѣвается въ Европѣ. Льву
Толстому принадлежитъ первое мѣсто въ дѣлѣ упроченія
такого мнѣнія. Раньше другихъ посчастливилось францу-
замъ расчуять достоинства нашегоъ писателя. Правда, и
первые переводы его произведеній напечатаны по-фран-

БУЛГАКОВЪ. ГРАФЬ ТОЛСТОЙ.

2

- 18 -

цузски *); но, кажется, вниманіе къ твореніямъ Толстого возбуждено не столько этими переводами, сколько серьезной критикой, появившейся въ авторитетныхъ изданіяхъ. Такой критикой, по всей справедливости, надо признать этюдъ г. де-Вогюэ «Revue des deux mondes» (1884 г.). Были и раньше этой статьи отзывы объ отдѣльныхъ произведеніяхъ Толстого, но Вогюэ попытался подвести итоги его дѣятельности.

Попытка эта грѣшить развѣ нѣ которой односторонностью, впрочемъ, весьма понятной въ иностранцѣ «съ мозгами лучше дисциплинированными», какъ онъ самъ выражается, привыкшими объяснять все доктринами и

*) Въ 1877 г. вышла въ Петербургѣ книга подъ заглавіемъ: «Macha» Souvenirs et impressions d'une jeune femme. Traduction de la nouvelle de comte Léon Tolstof (Семейное счастье). Въ 1878 г. напечатанъ переводъ «Les Cosaques» («Казаки») и опять «Семейное счастье» подъ заглавіемъ «Sonya». Въ недавнее время появился третій переводъ той же повѣсти, озаглавленный «Katya». Въ 1879 г. явился въ Парижѣ переводъ г-жи Паскевичъ «Войны и Мира». Тогда продано его было всего 300 экземпляровъ. Въ 1881 г. въ «Revue des deux mondes» напечатанъ переводъ де-Вогюэ «Trois morts» (Три смерти). Въ 1883 г. въ «Nouvelle Revue» помѣщенъ переводъ ненапечатаннаго по-русски предисловія къ краткому изложенію Евангелія, съ замѣчаніями г-жи Жюльеты Ланберъ (Эдмовъ Аданъ). Въ 1884 г. вторично пущенъ въ продажу, какъ новый, помянутый переводъ «Войны и Мира», и на этотъ разъ успѣхъ романа былъ необычайный въ Парижѣ. Интересъ въ иностранной публикѣ къ произведеніямъ Льва Толстого возрасталъ съ каждымъ днемъ. Явился переводъ «Исповѣди», подъ заглавіемъ: «Ma religion». Французскія газеты 1885 г. не переставали толковать о Толстомъ. Въ литературномъ приложеніи «Figaro» (11 апреля 1885 г.) напечатанъ впервые переводъ разсказа «Севастополь въ маѣ». Въ сентябрьскихъ №№ «Temps» того же года переведенъ г-жей О. Смирновой разсказъ «De quoi vivent les hommes». Въ нашемъ «Journal de St.Petersbourg» за прошлый годъ явился переводъ «Декабристовъ». Потомъ къ концу года вышелъ въ Парижѣ переводъ г-жи Богомолецъ «Анны Карениной». Въ январскихъ №№ «Revue Bleue» напечатаны «Дѣтство» и «Отрочество» въ переводѣ талантливой журналистки, нишущей подъ всевдонимомъ «Arvède Barine».

На другихъ языкахъ имѣемъ переводы слѣ дующихъ произведеній. Въ 1878 г. въ Нью-Йоркѣ вышелъ англійскій переводъ извѣстнаго Скайлера

- 19 -

тенденциями. О впечатлении, произведенномъ на него чте-
ніемъ Толстого, могутъ судить тѣ, «кому когда-либо дово-
дилось соболѣзновать о тревожномъ недоумѣніи перваго
изъ барановъ въ Панурговомъ стадѣ, когда этому живот-
ному приходилось прыгать въ море раньше своихъ сотова-
рищей». Здѣсь любопытна солидарность впечатлѣній, про-
изведенныхъ на французскаго критика и русскаго поэта,
котораго слова, приведенныя въ эпиграфѣ, написаны при
появленіи «Войны и мира». «Мощь стихійная» безпре-
дѣльнаго моря невольно вспомнилась обоимъ,—до такой
степени неизмѣрима оригинальность Толстого. Онъ пор-
валъ всякую связь съ традиціями прошлаго, съ раболѣп-
нымъ поклоненіемъ иноземному. «Это—новая Россія, вос-
клицаетъ де-Вогюэ,—Россія, бросившаяся на поиски себѣ
путей, не желающая ничего знать о нашихъ вкусахъ и

«Казаковъ»: «The Cossacks» a Tale of the Caucasus in 1852. By count Leo Tolstoy». Въ Америкѣ вызвалъ цѣлую сенсацію въ литературныхъ кружкахъ переводъ «Исповѣди». Кромѣ того, въ Нью-Йоркѣ г-жа Клара Белль съ французскаго изданія «Войны и Мира» нанечатала англійскій переводъ. По-нѣмецки нанечатаны: въ Лейпцитѣ «Geschichte meiner Kindheit» (Дѣтство) v. Ernst Röttger. Ланге переводъ для «Universal-bibiothek» Реклама «Zwei Erzählungen v. Leo Tolstoï» («Люцернъ» и «Семейное счастье»). Повѣсть «Поликушка» переведена подъ заглавіемъ: «Polikuschka-Polikej» въ «Russiche Geschichten» Вильгельмомъ Вольф-сономъ и также повѣсть нанечатана въ рижскомъ «Die Neuzeit» 1885 г. подъ заглавіемъ «Paul». Въ 1884 г. фирмой Dunker und Humblot изданъ переводъ ненапечатанной по-русски «Исповѣди»: «Worin besteht mein Glaube». (Въ чемъ моя вѣра?), а въ Берлинѣ появился въ трехъ томахъ переводъ Граффа «Anna Karenina». Въ 1886 г. также фирма Дейбнера издала «Krieg und Friede» въ переводѣ доктора Эрнста Штренге, бывшаго воспитателемъ дѣтей нашего писателя. Въ прошломъ году изданнѣ: по-ар-мянски «Чѣмъ люди живы», по-нѣмецки «Казаки» въ переводѣ Кейхеля, въ «Gegenwart» (№ 16 и 17) нанечатанъ «Erzählung eines Markörs» («Записки маркера»). Кромѣ того, имя Льва Толстого прогремѣло и въ Даніи. Тамъ въ 1885 г. Ганзенъ переводъ «Дѣтство» и «Отрочество» «Семейное счастье, а Герстенбергъ—«Севастопольские разсказы». Въ Копенгагенѣ же готовится датскій переводъ «Казаковъ» и «Анны Карениной», а Георгъ Брандескі печатаетъ свой переводъ «Войны и Мира» выпусками

2*

— 20 —

зачастую намъ непонятная. Не требуйте отъ нея огра-
ниченій, къ которымъ она наименѣе способна, не тре-
буйте сосредоточенія на одномъ какомъ-нибудь пунктѣ,
не требуйте, чтобы она подчинила свое пониманіе жизни
какой-нибудь доктринѣ». Но французскій авторъ, при-
выкшій къ доктринамъ, не исполняетъ самъ своего со
вѣта. Толстой пожалованъ имъ въ «отцы нигилизма». Въ
этомъ французскій критикъ сошелся отчасти съ Турге-
невымъ, который, прочитавъ «Исповѣдь», назвалъ ее «то-
же своего рода нигилизмомъ». Такая честь пожалованія
въ «отцы нигилизма», однакожь, оказывается незаслу-
женной. На повѣрку выходитъ, что даже самые скользкіе,
самые щекотливые сюжеты развиваются нашимъ писате-
лемъ, какъ въ «нравственномъ руководствѣ».

Но эта предвзятость модной тенденціи «нигилизма»,
къ какой прибѣгаютъ теперь нерѣдко европейскіе кри-
тики при разъясненіи значенія и своихъ писателей, иску-
пается у де-Вогюэ весьма дѣльной оцѣнкой чисто-лите-
ратурныхъ сторонъ произведеній Толстого. Сравненіемъ
всего лучше познаются такія стороны, и критикъ сопо-
ставляетъ реализмъ русскаго писателя съ пресловутымъ
французскимъ. «Въ чемъ сближается Толстой съ писа-
телями той же школы у насъ, въ чемъ удалнется отъ нихъ?»
спрашиваетъ де-Вогюэ и отвѣчаетъ слѣдующее: «Толстой
ничѣмъ не обязанъ имъ, потому что онъ предшествовалъ
имъ», а между тѣмъ у Толстого можно найти много
общаго, если не въ направленіи, какъ полагаетъ критикъ,
то въ пріемахъ. Нашъ писатель—«нaturалистъ», по своей
крайней натуральности, по строгости своего серьезнаго
и точнаго изученія дѣйствительности. Онъ—«импрес-
сіонистъ», потому что самой фразой умѣетъ передать мате-
ріальное ощущеніе отъ зримаго объекта и звука. Но при
этомъ какая разница между французскими носителями
этихъ кличекъ и Толстымъ! Самъ де-Вогюэ сознаетъ ее
очень ясно. «Стендаль, напримѣръ, пишетъ отлично». Но

— 21 —

развѣ это даетъ ему право завладѣвать вашей и моей мыслью? Вѣдь и китайскій ученый можетъ тѣмъ-же кичиться. Флобера считаютъ превеликимъ талантомъ, но изъ этого еще не слѣдуетъ, что судить онъ вѣрнѣ насъ съ вами. Толстой же «свысока третируетъ свои персонажи, и его хладнокровіе очень близко граничитъ съ ироніей, но за его маріонетками, какихъ онъ выдвигаетъ на сцену, замѣчается не жалкая человѣческая рука, а что-то таинственно страшное, тѣнь чего-то безконечнаго предстаетъ передъ читателемъ.» Развица между знаменитыми реалистами французскими и русскимъ видна и въ самомъ стилѣ. Стендаль и Флоберъ все доискиваются эффектовъ. Первый «заостряетъ свои колкости», второй строить свои музыкальные періоды, звучные ритмы словъ. Толстой жертвуетъ всякой искусственностью. Оригинальность и ясность выраженія, граничащая иногда съ отсутствіемъ всякаго стиля,—его существенное достоинство. Это—недостатокъ съ европейской точки зрѣнія, но съ нимъ вмѣстѣ какъ-бы устраняется и послѣдняя условность, могущая помѣшать реалисту точно наблюдать жизнь въ полной натурѣ. Къ тому-же пренебреженіе намѣреннымъ стилемъ въ данномъ случаѣ есть слѣдствіе искренности писателя.

Понятно, что французскій критикъ не находитъ никакой мѣрки, которую можно бы прикинуть къ творчеству Льва Толстого. «Съ нашей привычкой къ симметріи,— говорить де-Вогюэ,— мы измышляемъ классификаціи, чтобы оріентироваться въ свободѣ человѣческаго духа. Но какъ только личность выходитъ изъ рядовъ посредственности, она пренебрегаетъ нашими аршинами и нашими циркулями: она комбинируетъ въ новыхъ пропорціяхъ разные рецепты, какіе мы ей предлагаемъ для собственной потѣхи. Вселенная, съ ея человѣчествомъ, океанами, небесами, является передъ нею словно арфа съ тысячью струнъ, которыя, казалось, всѣ уже испробованы. Но вотъ прохожій извлекаетъ аккордъ изъ стараго инструмента,

- 22 -

по своему истолковывая эту вселенную. По его капризу
эти потертыя струны комбинируются на новый манеръ,
и изъ этого каприза рождается мелодія неслыханная, ко-
торая сразу удивляетъ насъ, которая дѣлаетъ яснѣе
смутный лепетъ человѣческой мысли, расширяеть сокро-
вищницу идей, служащихъ основами нашей жизни.»

Какъ этотъ критикъ, такъ и другіе французскіе цѣ-
нители изъ писавшихъ о Львѣ Толстомъ сознаютъ то,
чего не сознаетъ наша присяжная критика, судившая
автора «Бойны и Мира». Иноземцы сознаютъ именно то,
что сотни историческихъ и этнографическихъ сочиненій
не дадутъ имъ такого полнаго критерія о русскомъ ха-
рактерѣ и темпераментѣ, какъ произведенія Толстого, ко-
торый обладаетъ въ высшей мѣрѣ удивительнымъ даромъ
психической проницательности, чутьемъ къ самымъ сокро-
веннымъ сторонамъ истины, ведущимъ писателя прямо къ
тому, что гуманно и нравственно. Флоберъ, по его соб-
ственному признанію, «вскрикивавшій отъ удивленія при
чтеніи «Бойны и Мира», замѣтилъ еще слѣдующее: «на
конецъ-то видишь живаго человѣка, автора и русскаго,
тогда какъ до сихъ поръ въ литературѣ видѣли только
«Природу» и «Человѣчество».

Вслѣдъ за французами не замедлили заняться изуче-
ніемъ Толстого и нѣмцы. Изъ нихъ прежде и больше
другихъ сдѣлалъ для этого Цабель. Въ весьма короткое
время онъ трижды и въ сущности одно и то-же написалъ
о значеніи Льва Толстого: въ «National Zeitung», въ пре-
дисловіи къ помянутому переводу «Анны Карениной» и
въ книгѣ «Literarische Streifzüge durch Russland» *).

*) Эта книга, кстати сказать, заслуживаетъ полнаго вниманія рус-
скихъ читателей. Въ ней приведенъ рядъ живо написанныхъ и стара-
тельно обработанныхъ характеристикъ: Гоголя, Достоевскаго, Тургенева
Льва Толстого, Чернышевскаго, Гончарова, Некрасова и графа Соллогуба.
Каждый изъ этихъ писателей имѣтьъ свои индивидуальные особенности
и свою особенную судьбу. Цабель съумѣлъ охарактеризовать литератур-

- 23 -

Во всѣхъ этихъ статьяхъ нашъ писатель выставленъ, какъ замѣчательный литературный характеръ. Все что имъ написано, говоритъ Цабель, есть необходимое выраженіе богато одаренной натуры и внутренняго міра художника, который не довольствуется внѣшнимъ виртуозничествомъ живописца, но имѣетъ въ виду высшія нравственные и духовныя цѣли. «У него свой особенный стиль, своеобразная фантазія, своя особенная религія.»

И нѣмецкій критикъ называетъ Толстого «реалистомъ и натуралистомъ», не въ смыслѣ французской школы, а лишь постольку, поскольку нашъ писатель заботится о точности въ компановкѣ и выполненіи своихъ образовъ, не признавая для этой цѣли никакихъ иныхъ средствъ, помимо тѣхъ, какія почерпаются имъ изъ непосредственной жизни. «Онъ проникъ въ глубь жизни и здѣсь нашелъ неисчерпаемое сокровище наблюденій, оставался въ тѣсной связи съ природой и жизнью своего народа». У французскихъ реалистовъ яркость и натуральность изображеній опираются на особый принципъ; у Толстого— та и другая вытекаютъ изъ самой природы вещей. Онъ не напрягаетъ своей фантазіи для какихъ-нибудь широкихъ картинъ, если онѣ сами не возникаютъ передъ нимъ; онъ не фильтруетъ языка, но пишетъ такъ, какъ слово стекаетъ съ пера. Полная глубина внутренняго міра нашего писателя преобладаетъ надъ всѣмъ. Выточенная и отшлифованная форма тутъ не нужна, какъ нѣ-

ную ихъ дѣятельность въ связи съ біографіями. Многосторонняя начи-
танность позволила нѣмецкому автору очертить болѣе или менѣе полно
литературную физіономію каждогоъ изъ писателей. Ясность и фактичность
изложения могутъ поспорить въ «Streifzüge» развѣ съ спокойствіемъ сужде-
ній, хотя эти сужденія и не всегда независимы по отношенію къ произведе-
ніямъ Льва Толстого. Гораздо шире взглянулъ на свою задачу Дююи
въ книгѣ «Les grands maîtres de la litterature russe au XIX-me siècle».
Тутъ идеи нашего писателя, выраженные въ его художественныхъ созда-
ніяхъ, подчеркнуты съ достаточной ясностью для иностранныхъ читателей·

— 24 —

что фальшивое и дѣланное. Наконецъ, у Толстого есть
одна особенность, долженствующая составлять предметъ
зависти для всѣхъ безъ исключенія французскихъ нату-
ралистовъ. Это—свѣтлая непорочность его фантазіи. «Не-
смотря на щепетильную рѣзкость его проблеммъ, онъ пи-
таетъ отвращеніе къ какимъ-бы то ни было средствамъ,
могущимъ подѣйствовать на чувственность. Онъ остается
чистымъ и непорочнымъ, какъ сама природа, и никогда
не забирается въ грязь. Ни одна изъ русскихъ матерей
не задумается дать въ руки своимъ дочерямъ сочиненія
Льва Толстого, потому что личность этого человѣка чрез-
вычайно благородная, высокая и чистая.»

Обаяніе личнаго характера, выработавшагося въ пи-
сателѣ житейской опытностью и размышленіемъ, дѣйстви-
тельно чувствуется каждымъ читателемъ, и въ этомъ от-
ношеніи произведенія Толстого имѣютъ важное образо-
вательное и воспитательное значеніе. То-же признается,
очевидно, и нѣмцами. Цабель замѣчаетъ въ «Streifzüge»:
«во всѣхъ его книгахъ проглядываетъ субъективность,
безустанно работающая надъ собой, чтобъ уяснить себѣ
вопросы нравственные и религіозные и найти миръ душѣ
своей... Элементы, изъ которыхъ сложилась личность пи-
сателя, представляютъ весьма замѣчательную смѣсь, тѣмъ
болѣе, что Толстой—русскій до мозга костей, никогда не
отчуждался отъ сердца своей родины, и тонкаго различія
національныхъ культуръ, какъ выработалось оно въ за-
падныхъ странахъ, либо не признаетъ вовсе, либо не
соблюдаетъ ни въ чемъ. По нашему мнѣнію, не само-
бытности дарованія недостаетъ ему до геніальности,
но того истиннаго свободнаго образованія, какое недо-
стижимо для величайшаго изъ умовъ, если онъ не же-
лаетъ смотрѣть за предѣлы своей сарматской равнины».

Послѣднее мнѣніе заимствовано нѣмецкимъ крити-
комъ изъ «Литературныхъ воспоминаній» И. С. Турге-
нева и выдается за достовѣрное, должно быть, потому,

— 25 —

что другихъ свѣдѣній о Толстомъ критику не откуда было
получить *). Въ действительности же Левъ Толстой — энци-
клопедически-образованный человѣкъ, Онъ — замѣчатель-
ный лингвистъ, изучилъ не только поэзію восточныхъ на-
родовъ, но и науки естественныя, исторію философіи, бо-
гословіе, словомъ — все, что можетъ быть доступно «ве-
личайшему изъ умовъ».

Касательно идеаловъ русскаго писателя нѣмецкій кри-
тикъ говоритъ, конечно, мало новаго для русскихъ чита-
телей. Въ кавказскихъ повѣстяхъ Толстого Цабель ви-
дитъ реальное оправданіе библейскаго «блаженны нищіе
духомъ» и принципа Руссо «retournons à la nature».
Утонченность, проникнутая ложью культуры, должна
уступать нѣсто простотѣ, естественности и правдѣ. «По-
смотрите, мы — дикіе, но мы — лучшіе люди!» вотъ что
какъ-будто говорятъ люди изъ народа въ повѣстяхъ Тол-
стого. Но и заповѣди блаженствъ, и сентенціи Руссо
оказывается недостаточно, чтобъ объяснить нравственный
смыслъ произведеній Толстого. Въ «Трехъ смертяхъ»
Цабель, видимо читавшій вышеприведенную статью де-
Вогюэ, усматриваетъ слѣды «совершеннаго квіэтизма» и
даже «буддизма». Какъ бы то ни было, оригинальная
особенность «морали» Толстого не ускользнула отъ кри-
тика. Эту особенность составляетъ возможность найти
утѣшеніе даже въ самыхъ мучительныхъ скорбяхъ жи-
тейскихъ. Толстой, какъ на утѣшеніе, указываетъ, по
словамъ Цабеля, на различіе между скоропреходящимъ

*) Въ фельетонной рецензіи, написанной въ «National Zeitung», отъ 19 Февраля 1886 г., по поводу Дейбнеровскаго издания перевода «Войны и Мира», Цабель видимо готовъ отрѣшиться отъ такого нѣсколько надменнаго взгляда на творчество Толстого. Критикъ сознается, что «въ Толстомъ мы признаемъ такого оргинальнаго писателя, о которомъ не легко сказать послѣднее слово и романъ которого («Война и Миръ»), принадлежитъ къ книгамъ, наименѣе поддающимся правильной оцѣнкѣ, въ новѣйшей повѣствовательной литературѣ.

— 26 —

и неизмѣнно вѣчнымъ, на скромное довольствованіе кру-
гомъ своихъ обязанностей, на жизнь семейную. Такую
цѣль не упускаютъ изъ виду ни «Война и Миръ», ни
«Анна Каренина», и, въ концѣ концовъ, достигаютъ ея,
несмотря на то, что путь къ достиженію этой цѣли
идетъ безчисленнымъ множествомъ извилинъ и, кажется—
вотъ-вотъ совсѣмъ затеряется.

По приведеннымъ двумъ отрывкамъ — другіе изъ поя-
вившихся въ печати разнятся лишь въ частностяхъ
скорѣе внѣшнихъ, нежели существенныхъ — можно за-
ключить, что иностранная критика въ общемъ итогѣ оцѣ-
нила вѣрно значеніе литературной дѣятельности Льва
Толстого. Нашъ писатель — гордость не только русской
литературы, но и вообще литературы XIX вѣка. Въ немъ
оригинальное творчество сочеталось съ замѣчательной
личностью писателя — художника, который на вопросы, его
занимающіе, находитъ отвѣты въ признаніи высокихъ
нравственныхъ идеаловъ. Каково же ихъ содержаніе, въ
какой послѣдовательности они разъяснены въ сочиненіяхъ
Л. Н. Толстого, мы постараемся показать въ нижеслѣ-
дующемъ краткомъ очеркѣ его жизни и дѣятельности.

БІОГРАФИЧЕСКІЯ СВѣДѣНІЯ.

Всѣ, кому приходилось у насъ писать о Л. Н. Тол-
стомъ, жалуются на недостатокъ біографическихъ по-
дробностей о немъ и на непоправимость этого недостатка.
Самъ Левъ Николаевичъ не соглашается сообщать свѣ-
дѣній о себѣ. Такая скромность писателя инымъ каза-
лась «паче гордости», но эта поспѣшность на приговоры
вовсе не оправдывается ни фактами, какіе проникали въ
печать въ послѣдніе годы о личной жизни Толстого, ни
его произведеніями, въ которыхъ, какъ небеизъизвѣстно
теперь, много автобіографическаго матеріала.

Громкими случайностями и житейскими превратностя-
ми внѣшняго блеска и жгучаго интереса не богата біо-
графія Л. Н. Толстого. «Великій писатель Русской зем-
ли», — какъ назвалъ его Тургеневъ въ одномъ изъ пред-
смертныхъ своихъ писемъ, — великъ и въ непритязатель-
ной простотѣ жизни. Послѣдняя вся была посвящена
двумъ цѣлямъ — быть общественнымъ дѣятелемъ, полез-
нымъ меньшей братіи, и служить русской литературѣ.
Это двойное теченіе жизни его, красной нитью проходя-
щее по всей его литературной дѣятельности, потверж-
дается даже сухими біографическими свѣдѣніями, какія
удалось собрать изъ разнообразныхъ источниковъ доку-
ментальныхъ и отчасти устныхъ.

— 28 —

Л. Н. Толстой родился 28 августа 1828 года въ- сельцѣ «Ясная Поляна» (Тульской губерніи, Крапивен- скаго уѣзда). Мать его — урожденная княжна Марья Ни- колаевна Волконская — умерла, когда Льву Николаевичу не было еще и двухъ лѣтъ. Образъ этой идеальной женщины рельефно выступаетъ въ «Войнѣ и Мирѣ» (Мари Болконская). Первыми наставницами нашего пи- сателя были Т. А. Ергольская, дальная родственница Толстыхъ, и графиня А. И. Остенъ-Сакенъ, тетка по отцу Л. Н. По переѣздѣ семьи въ Москву (1837 года), Левъ Николаевичъ потерялъ отца, Николая Ильича, жи- вую характеристику котораго не будетъ большой смѣ- лостью видѣть въ лицѣ Николая Ростова («Война и Миръ»). Лишившись отца, Левъ Николаевичъ съ братомъ Дми- тріемъ и сестрой Марьей опять переѣхали въ деревню, а братъ его Николай остался при графинѣ А. И. Остенъ- Сакенъ и посѣщалъ московскій университетъ.

Черезъ три года умерла и эта опекунша. Опека пе- решла къ другой родной теткѣ по отцу Л. Н., П. И. Юшковой, жившей въ Казани. И въ 1843 году Левъ Ни- колаевичъ поступилъ въ казанскій университетъ, пробывъ годъ на факультетѣ восточныхъ языковъ и два года на юридическомъ. Потомъ онъ уѣхалъ изъ Казани и посе- лился въ «Ясной Полянѣ». Тутъ, въ тиши сельской жиз- ни, Л. Н. занялся самообразованіемъ и сталъ пригля- дываться поближе къ народной жизни. Въ 1851 году онъ поѣхалъ на Кавказъ къ брату Николаю, и эта поѣздка, какъ объяснится дальше, имѣла рѣшительное вліяніе на судьбу и нравственное міросозерцаніе нашего писателя.

Левъ Николаевичъ въ 1851 году поступилъ на служ- бу юнкеромъ въ 4-ю батарею 20-й артиллерійской бри- гады. Эта батарея стояла на Терекѣ, въ станицѣ Старо- Лидовской. Здѣсь онъ пробывъ четыре года до начала турецкой кампаніи. На Кавказѣ для Л. Н. началась но- вая жизнь, полная сильныхъ и неизвѣданныхъ впечатлѣ-

— 29 —

ній. Грандіозное величіе природы, богатой красотами и поэзіей, своеобразное станичное житье казаковъ, свобода ихъ быта — произвели глубокое дѣйствіе на 23-хъ лѣтняго молодого человѣка своей непосредственностью и естественной простой. Подъ этимъ дѣйствіемъ создались и первыя произведенія Толстого. Прежде всѣхъ имъ написано «Дѣтство». Вторымъ по порядку былъ созданъ «Набѣгъ». Затѣмъ слѣдовали: «Отрочество», «Изъ записокъ маркера», «Утро помѣщика» и «Казаки». Всѣ эти произведенія печатались въ «Современникѣ», за исключеніемъ повѣсти «Казаки», впервые появившейся въ «Русскомъ Вѣстникѣ» (1863 года № 1.)

Въ турецкой кампаніи Л. Н. участвовалъ, находясь при штабѣ князя М. Д. Горчакова при дунайской арміи. Въ 1855 году онъ получилъ командованіе горной бата реей, принималъ дѣятельное участіе при Черной (4 августа), былъ при штурмѣ Севастополя (27 августа), а по окончаніи кампаніи, когда служебная карьера нашего писателя была обезпечена, вышелъ въ отставку. Въ этотъ периодъ времени написаны имъ военные разсказы въ такой послѣдовательности: «Севастополь въ декабрѣ 1854 года», «Севастополь въ маѣ 1855 года», «Рубка лѣса» и «Севастополь въ августѣ 1855 года». Тогда-же создались и шутливыя стихотворныя легенды Севастополя, авторство которыхъ общій голосъ арміи приписывалъ Л. Н. *)

Такъ началась литературная дѣятельность Л. Н. въ лучшій периодъ развитія русской литературы, когда между нашими писателями еще не было нетерпимости, непріязненности и какой-то растерянности во взглядахъ на

*) См. Русская Старина 1875 года, февраль и маргъ. Пѣсня эта начинается такъ:

> Какъ 4-го числа
> Насъ нелегкая несла...

- 30 -

искусство, когда всѣ они, кто, какъ умѣлъ, стремились искренно и горячо къ истинѣ и добру. Успѣхъ «Дѣтства» и первыхъ произведеній, подписанныхъ иниціалами «Л. Н. Т.,» то есть Левъ Николаевичъ Толстой, на первыхъ-же порахъ обезпеченъ былъ въ кругу писателей и любителей литературы. Громкихъ лавровъ не досталось въ самомъ началѣ его дѣятельности Льву Николаевичу, но и холодности не было въ приемѣ, ему сдѣланномъ читающей публикой. Когда-же явились въ печати его кавказскіе очерки и севастопольскіе разсказы, симпатіи къ ихъ автору многихъ читателей изъ военныхъ не заставили себя ждать. Извѣстность его была упрочена и съ тѣхъ поръ шла въ гору crescendo.

Въ 1856 году въ Петербургъ собрались лучшіе представители нашей литературы. Они сблизились тѣнѣе. Сохранилась фотографія группы, снятой г. Левицкимъ, гдѣ эти представители собраны въ дружескомъ кружкѣ: Гончаровъ, Григоровичъ, Дружининъ, Островскій, Толстой и Тургеневъ. Льву Николаевичу было тогда 26 лѣтъ. Въ Петербургѣ его «приняли, какъ своего, льстили мнѣ даже», пишетъ онъ въ своихъ автобіографическихъ воспоминаніяхъ. Но ни эта лесть, ни «сословные писательскіе взгляды на жизнь» не плѣнили его. Л. Н. удалился въ свое имѣніе «Ясная Поляна». Уже тогда въ немъ проявились стремленія къ исканью «душевной освободлости», какъ выражается Тургеневъ въ письмѣ къ Толстому (8-го декабря 1856 года). Въ слѣдующемъ году Л. Н. уѣхалъ заграницу. Въ письмѣ В. П. Боткина къ А. В. Дружинину *) (8 марта 1857 года) находимъ такое извѣстіе: «Письмо Толстого всего занимаетъ только одну страничку, но исполнено свѣжести и бодрости. Германія очень заинтересовала его, и онъ хочетъ потомъ побли

*) См. «Сборникъ», изд. литературнымъ фондомъ.

— 31 —

же узнать ее. Черезъ мѣсяцъ ѣдетъ онъ въ Римъ... Тол-
стой пишетъ о свиданіи своемъ съ Тургеневымъ: оба они
блуждаютъ въ какомъ-то мракѣ, грустятъ, жалуются,
на жизнь, ничего не дѣлаютъ и тяготятся, какъ ка-
жется, каждый своими респективными отношеніями. »
Изъ-за чего установились эти «респективныя отноше-
нія» между Толстымъ и Тургеневымъ, близкими сосѣ-
дями по имѣніямъ, объясняютъ разнымъ образомъ, но
самый фактъ размольви подтверждается и въ «Письмахъ»
Тургенева. Въ 1857 году онъ писалъ: «Съ Толстымъ я
все-таки не могу сблизиться окончательно: с лішкомъ
мы врозь глядимъ».

Л. Н. «глядѣлъ врозь» не только съ Тургеневымъ,
но и со всѣмъ тогдашнимъ теченьемъ, увлекательу.
Всѣ хлопотали о «прогрессѣ», всѣ спѣшили обли-
чать отсталость и застой. Только Толстой сталъ въ сто-
ронѣ отъ этихъ обличеній, ища себѣ положительной
дѣятельности. Въ этотъ периодъ до 1861 г. онъ еще разъ
побывалъ заграницей, и тогда же написаны имъ «Мя-
тель», «Два гусара» и «Юность». Затѣмъ въ одно время
создавались разсказы «Встрѣча въ отрядѣ съ московскимъ
знакомымъ» и «Альбертъ». Слѣдующими по порядку были
«Семейное счастье» и «Три смерти», потомъ — «Люцернъ»
и «Поликушка». Къ тому-же периоду относится и раз-
сказъ «Холстомѣръ» (исторія лошади), впервые напеча-
танный въ новомъ (5-мъ) издании «Сочиненій».

Заграницей онъ успѣлъ познакомиться съ школьнымъ
дѣломъ и по возвращеніи въ «Ясную Поляну» основалъ
свою «свободную школу» на своеобразныхъ началахъ,
чуждыхъ всякой рутины и педагогическихъ кунстштюковъ.
Взгляды свои на дѣло воспитанія и обученія онъ изла-
галъ въ журналѣ «Ясная Поляна». Замѣчательныя своей
оригинальностью статьи его по вопросамъ педагоги-
ческимъ вошли въ составъ 4-го тома Салаевскаго издания
его «Сочиненій».

— 32 —

Въ 1862 г. онъ женился на Софьѣ Андреевнѣ Берсъ,
дочери московскаго доктора, и со времени своей женитьбы
неизмѣнно велъ жизнь простаго мѣстнаго дѣятеля, всею
душою служа народному благосостоянію, обогащая род-
ную литературу и работая надъ разрѣшеніем высшихъ
нравственныхъ вопросовъ.

Въ первые годы женитьбы Толстой задумалъ писать
романъ «Декабристы». Три главы этого романа, созданныя въ то время, напечатаны въ «Сборникѣ общества для пособія нуждающимся литераторамъ и ученымъ» и теперь вошли въ новое изданіе «Сочиненій».

Умѣстно упомянуть здѣсь же о томъ, что извѣстно
по поводу написанія этого романа. Предположивъ изобразить эпоху 1825 года, Л. Н. сталъ собирать необходимый матеріалъ и вмѣстѣ съ тѣмъ написалъ одну изъ глав романа. Въ ней обрисовано чувство, съ какимъ одинъ изъ ссылныхъ декабристовъ, вернувшись на родину, снова видитъ передъ собою блестящее, модное общество, тогда какъ самъ онъ отвыкъ за время изгнанія отъ мишуры свѣта. Далѣе были описаны «Лысыя Горы», имѣніе старика Болконскаго, самъ старикъ, и при этомъ автору пришлось коснуться двѣнадцатаго года. Тутъ Л. Н. собралъ все, что только могъ найти, относившееся до этой эпохи. Матеріалъ оказался настолько обширный, что Л. Н. подробнѣе занялся имъ, пока, наконецъ, совсемъ не остановился на двѣнадцатомъ годѣ. Этому много способовали семейныя преданія, дошедшія до Льва Николаевича въ. разсказахъ; затѣмъ въ его воображеніи давно уже очерчивался характеръ Наполеона. И такъ планъ романа «Декабристы» былъ оставленъ, а вмѣсто него вышло новое великое твореніе—«Война и Миръ», созданное въ концѣ 60-хъ годовъ. Оно начало печататься въ «Русскомъ-Вѣстникѣ» 1865 г.

Послѣ созданія «Войны и Мира», Л. Н. снова
занялся вопросами народнаго образованія. Въ началѣ

— 33 —

1870-хъ годахъ написаны имъ «Азбука» и нѣсколько «Книгъ для чтенія». Ни одна изъ вопіющихъ народныхъ нуждъ не оставалась при этомъ безъ отклика въ сердцѣ нашего писателя. Въ 1873 г. онъ папечаталъ въ «Московскихъ Вѣдомостяхъ» письмо о самарскомъ голодѣ, а въ 1874 г., когда вопросъ о народномъ образованіи вѣдвинулся впередъ съ особенной силой, въ «Отечественныхъ Запискахъ» явилась весьма взволновавшая гг. педагоговъ статья «О народномъ образованіи». Въ томъ же году начато имъ второе капитальное произведеніе—романъ «Анна Каренина». Затѣмъ написаны ўваріанты І-й и ІІ-й главъ романа «Декабристы», также помѣщенные въ помянутомъ «Сборникѣ» литературнаго фонда. Послѣ этихъ варіантовъ Л. Н. занялся критикой богословія и вмѣстѣ съ тѣмъ переводомъ Евангелія. Эти труды показываютъ, что нашъ писатель проникся высшимъ релігіознымъ вдохновеніемъ. Потомъ написаны изданный въ 1881 г. разсказъ «Чѣмъ люди живы» и помѣщенное въ «Современныхъ Извѣстіяхъ» 1883 г. письмо о народной переписи. Далѣе создалась исповѣдь писателя подъ заглавіемъ «Въ чемъ моя вѣра?» Здѣсь слышится страданіе генія, въ своей собственной духовной силѣ познающаго, какъ нѣчто неимовѣрно тягостное, безконечность человѣческаго духа и рядомъ съ этимъ гнетъ узкой ограниченности, подъ которымъ стонетъ человѣчество. Слѣдующее по порядку произведеніе Л. Н. есть объщанная «Русской Мыслью», но ненапечатанная статья «Такъ что же намъ дѣлать?» Хотя статья эта и не появлялась въ журналѣ, но о ней многое извѣстно изъ выдержекъ, приводившихся въ нашихъ газетахъ 1885 г. Тутъ Л. Н. ребромъ ставить вопросъ о развивающей нищетѣ и о безсиліи благотворительности устранить всѣ ужасы этой нищеты. Самъ авторъ на собственномъ опыѣ убѣдился въ безплодности филантропическихъ попытокъ. Онъ думалъ устроить такъ, чтобы бѣдныхъ «не было въ Москвѣ и чтобы богатые со спокой-

БУЛГАКОВЪ. ГРАЗДА ТОЛСТОЙ.

3

— 34 —

ною совѣстью могли пользоваться привычными благами жизни». Но знакомые графа только пообѣщали содѣйствовать, на дѣлѣ-же ни одинъ не предложилъ сейчасъ-же дать, а только молчаливо соглашался на сумму, которую опредѣлилъ Л. Н. Къ личному опыту прибавилась еще критика извѣстнаго сектанта Сютаева, съ которымъ графъ съ 1881 г. поддерживаетъ самыя дружескія отношения. Сютаевъ, узнавъ о филантропическомъ планѣ Толстого, совершенно разрушилъ его своими замѣчаніями. Л. Н. замѣчаетъ по этому поводу: «вникнувъ въ свойства городской обѣдности, которой я не могъ помочь, я увидѣлъ, что причина ея первая та, что я обираю необходимое у деревенскихъ жителей и привожу все это въ городъ. Вторая-же причина та, что здѣсь, въ городѣ, я пользуюсь тѣмъ, что я собралъ въ деревнѣ, и своей безумной роскошью соблазняю и развращаю тѣхъ деревенскихъ жителей, которые приходятъ сюда за мной, чтобы какъ-нибудь вернуть то, что отобрано у нихъ». Эта мысль ярко освѣщена въ статьяхъ «Деревня и городъ», помѣщенныхъ въ «Русскомъ Богатствѣ» 1885 г., журналѣ, удостоившемся получить и нѣсколько картинокъ московской обѣдности, написанныхъ Толстымъ подъ заглавіемъ «Жизнь въ городѣ», и очередь «изъ воспоминаній о нереписи». Но и этой заботливостью о нуждахъ обѣдного лица не ограничивается теперешняя литературная дѣятельность Л. Н. Въ послѣднее время онъ сталъ писать исключительно для народа. Его перу принадлежать рассказы, продающиеся на улицахъ нашей столицы: «Богъ правду видитъ, да не скоро скажетъ», «Упустишь огонь— не потушешь», «Два старика» и «Свѣчка». Это—небольшія поэмы въ прозѣ, способны подготовить и непросвѣщенно читателя къ попиманію образцовъ родной литературы.

Изъ приведенныхъ данныхъ видна двойственность жизненного назначенія таланта Толстого. Изучая действительную жизнь путемъ непосредственныхъ наблюдений и

– 35 –

отвѣчая на ея запросы живой, практической дѣятель-
ностью въ качествѣ то военнаго, лично выносящаго всѣ
тягости службы, то народнаго учителя, непосредственно
стоящаго у дѣла школы, то мироваго посредника (въ
60-хъ гг.), прислушивающагося къ нуждамъ народной
жизни, то, наконецъ, филантропа, — нашъ писатель неу-
тимо и мучительно ищетъ умомъ и сердцемъ вездѣ, въ
окружающей дѣйствительности, высшей правды, какъ луч-
шаго блага въ мірѣ, какъ проникающей жизнь тайны,
какъ руководящей цѣли для своей дѣятельности. Красно-
рѣчивымъ тому свидѣтельствомъ служатъ всѣ безъ иску-
ченія произведенія Л. Н. Толстого. По нимъ можно про-
слѣдить постепенный ростъ могучей, свѣтлой личности
писателя и послѣдовательное развитіе идей его и нрав-
ственныхъ воззрѣній на жизнь.

3*

ПОВѣСТИ, РАЗСКАЗЫ И РОМАНЬ
«СЕМЕЙНОЕ СУАСТЬЕ».

Въ каждомъ персонажѣ Л. Н. Толстого есть частица
души писателя. Тутъ руководить имъ не тщеславная
жажда выставлять себя на показъ или заслонять свою
личностью всѣхъ другихъ. Писатель изучаетъ себя съ
цѣлью определить свое человѣческое назначеніе. Конечно,
себя знаетъ онъ лучше, нежели всякаго другаго, себя
онъ можетъ наблюдать ближе, анализировать искреннѣе.
И, открывая въ своей индивидуальности типическія черты
времени, онъ показываетъ читателю, какъ складывались
эти черты, насколько въ нихъ выражается пониманіе смы-
сла жизни. Уже въ «Дѣтствѣ» и въ «Отрочествѣ» Тол-
стой заявляетъ себя психологомъ и скептикомъ.

Въ этихъ автобіографическихъ разсказахъ, рядомъ съ
изображеніемъ жизненныхъ явленій, параллельно раскры-
вается художественно поэтически, во всей своей глубинѣ,
со всѣхъ сторонъ, душевное развитіе героя разсказовъ
(Иртеньева). Исторія дѣтства со всѣми его мелкими слу-
чайностями, вліявшими на складъ душевнаго настроенія
Иртеньева, изложена незатѣйливо и просто. То, чтó ка-
жется совсѣмъ неуловимымъ въ глазахъ нехудожника,

— 37 —

случайные внѣшніе признаки — возведено здѣсь на степень
правдивыхъ психическихъ свидѣтельствъ.

Первое сильное впечатленіе въ дѣтствѣ Иртеньева было грустное. Глубокій слѣдъ въ душѣ героя оставила смерть матери. «Мысль, что то лицо, которое за нѣ- сколько дней было исполнено красоты и нежности, лицо той, которую я любилъ больше всего на свѣтѣ, могло возбуждать ужасъ, какъ-будто въ первый разъ открыла мнѣ горькую истину и наполнила душу отчаяньемъ».

Это было первое пробужденіе еще не ясной мысли о цѣли жизни и непонятной тайнѣ смерти. Няня Наталья Савишна явилась утѣшительницею въ горѣ ребенка, доставивъ ему облегченіе своими тихими слезами и спокойными нежными рѣчами.

Вторымъ горемъ была смерть этого простодушнаго и любящаго существа, имѣвшаго такое сильное и благое вліяніе на направленіе и развитіе чувствительности въ Иртеньевѣ.

Воспоминанія о матери и о нянѣ невольно пробуждали мысль: «неужели Провидѣніе для того только соединило меня съ этими двумя существами, чтобы вѣчно заставить сожалѣть о нихъ?» Но и эта мысль, и приливъ отчаянія постепенно разсѣялись или, точнѣе, приняли иное, болѣе ясное очертаніе.

На дорогѣ въ Москву, Иртеньеву въ первый разъ пришла въ голову ясная мысль о томъ, что «не мы одни, т. е. не наше семейство, живемъ на свѣтѣ, что не всѣ интересы вертятся около насъ, и что существуетъ друг- ган жизнь людей, ничего не имѣющихъ общаго съ нами, не заботящихся о насъ и даже не имѣющихъ понятія о нашемъ существованіи». И новый периодъ, начавшійся для него съ переселенія въ Москву, периодъ переходнаго возраста, «Отрочества», лишь минутами озарялся истин- нымъ теплымъ чувствомъ, которымъ согрѣвалось начало жизни героя. Отрочество было настоящей пустыней. Оно проходило въ мечтахъ о цѣляхъ жизни и въ проявле-

- 38 -

ніяхъ смутной потребности дѣятельности. Изъ чувства этой потребности Коля Иртеньевъ бранитъ. допекаетъ своихъ воспитателей и товарищей. временами обнаруживаетъ даже преступныя склонности, по крайней мѣрѣ, «въ такія минуты, когда мысль не обсуживаетъ впередъ каждаго опредѣленія воли, а единственными пружинами жизни остаются плотскіе инстинеты».

Когда приходится поразмыслить о такихъ поступкахъ, совершенныхъ безъ малѣйшаго колебанія и страха, даже съ улыбкой любопытства, подъ гнетомъ непреодолимаго внутренняго влеченія, юнаго преступника беретъ отчаяніе. Маленькій Иртеньевъ мучается нравственнымъ самоизслѣдованіемъ, начинаетъ вѣрить въ свой злосчастный рокъ, доходитъ до мысли о самоубійствѣ въ часы понесеннаго наказанія за продерзости относительно воспитателя, къ которому онъ питаетъ ненависть, такую ненависть, «которая внушаетъ вамъ непреодолимое отвращеніе къ человѣку, заслуживающему, однако, ваше уваженіе, дѣлаетъ для васъ противными его волоса, шею, походку, звукъ голоса, всѣ его члены, всѣ его движенія, и, вмѣстѣ съ тѣмъ, какою-то непонятною силою притягиваетъ васъ къ нему и съ безпокойнымъ вниманіемъ заставляетъ слѣдить за малѣйшими его поступками». Преслѣдованія и наказанія героя за проявленія такихъ чувствъ дѣлали его все болѣе и болѣе одинокимъ, и главными его удовольствіями стали уединенные размышленія, а тератромъ наблюленій—дѣвичья.

Влюбившись въ горничную Машу, Коля Иртеньевъ, въ тайнѣ съ самимъ собою, способенъ былъ страдать и радоваться отъ вопроса «зачѣмъ жить?» «Едва-ли мнѣ понѣрятъ, признается онъ, какіе были любимѣйшіе и постояннѣйшіе предметы моихъ размышленій во время моего отрочества—такъ они были несообразны съ моимъ возрастомъ и положеніемъ. Но, по моему мнѣнію, несообразность можду положеніемъ человѣка и его мораль-

— 39 —

ною дѣятельностью, есть върхійшій признакъ истины.»
Мысль о смерти Иртеньевъ гналъ отъ себя увѣреніями,
что нечего думать о будущемъ, что надо жить настоя-
щимъ, если хочешь быть счастливымъ, ибо счастье воз-
можно лишь въ настоящемъ. Тогда онъ бросалъ уроки,
занимался только тѣмъ, что, лежа на постелѣ, наслаж-
дался чтеніемъ какого-нибудь романа и ѣдою пряниковъ
съ кроновскимъ медомъ. Разъ ему пришла мысль, что
«счастье не зависить отъ внѣшнихъ причинъ, а отъ на-
шего отношенія къ нимъ, что человѣкъ, привыкшій пе-
реносить страданіе, не можетъ быть несчастливъ, и, чтобы
пріучить себя къ труду, я, несмотря на страшную боль,
держалъ по пяти минутъ въ вытянутыхъ рукахъ лекси-
коны Татищева, или уходилъ въ чуланъ и въревкой сте-
галъ себя по голой спинѣ такъ больно, что слезы не-
вольно выступали на глазахъ.»

Эта, кстати сказать, Гамлетовская мысль о суще-
ствованіи добра и зла лишь въ нашихъ мысляхъ («but
thinking makes it so») повторяется не разъ и въ послѣ-
дующихъ произведеніяхъ Толстого. Такъ, между прочимъ,
одинъ раненый въ «Севастополѣ» объявляетъ: «оно, пер-
вое дѣло, ваше благородіе, не думать ничего: какъ не
думаешь, оно тебя и ничего. Все больно отъ того, что
думаетъ человѣкъ».

Думы Иртеньева, дѣйствительно, причиняли ему силь-
ную моральную боль. «Склонность моя къ отвлеченнымъ
размышленіямъ до такой степени неестественно развила
во мнѣ сознаніе, что часто, начиная думать о самой
простой вещи, я впадалъ въ безвыходный кругъ анализа
своихъ мыслей; я не думалъ уже о вопросѣ, занимавшемъ
меня, я думалъ о томъ, о чемъ я думалъ. Спрашивая себя:
о чемъ я думаю? Я отвѣчалъ: я думаю, что я думаю, о
чемъ я думаю, и такъ далѣе. Умъ за разумъ заходилъ».
И «умъ человѣка» оказывался «жалкой, ничтожной пру-
жиной моральной дѣятельности». «Слабый умъ мой, при-

— 40 —

знается Иртеньевъ, не могъ проникнуть непроницаемаго,
а еъ непосильнемъ трудѣ терялъ одно за другимъ убѣж-
денія, которыея, для счастья моей жизни, я никогда бы
не долженъ былъ затрогивать. Изъ всего этого тяжелаго
моральнаго труда я не вынесъ ничего, кромѣ изворот-
ливости лма, ослабшей во мнѣ силу воли, и привычки
къ постоянному моральному анализу, уничтожавшей свѣ-
жество чувства и ясность разсудка».

И вотъ героя «Юности» беретъ раскаяніе, онъ отри-
цаетъ все свое прошлое, пытается найти средства, чтобы
сблизить міръ мечты съ міромъ вседневной жизни. Однимъ
изъ такихъ средствъ представляется дружба съ Нехлю-
довымъ, о которомъ еще Писаревъ вѣрно затѣтилъ, что
онъ старается постоянно держать въ порядке свою ду-
шевную бухгалтерію и подводить различные итоги въ
приходорасходной книгѣ грѣховъ и добродѣтелей. Эта
«дружба», выражавшаяся въ бесѣдахъ о будущемъ, о
возможности счастья, да еще въ доставленіи случаевъ къ
самобичеванію, къ писанію «Правилъ жизни», не заглу-
шила въ юношѣ пытливомъ и обладавшемъ отъ природы
глубокимъ чувствомъ, того смысла жизни, какой дается
только полезною дѣятельностью и вѣрностью своимъ иде-
ямъ и убѣжденіямъ.

Съ первыхъ же произведеній ярко обнаружились двѣ
оригинальныя особенности въ талантѣ Толстого. Первая
особенность состоитъ въ мастерскомъ умѣньѣ передавать
внѣшнія впечатлѣнія съ необыкновенною точностью и си-
лою, какія бы ни были эти впечатлѣнія—воспоминанія
изъ пережитаго либо личныя ощущенія. Вторая особен-
ность выразилась въ провѣркѣ себя, слоей совѣсти, въ
безпрестанномъ заглядываніи въ тайники собственной
души съ страстной потребностью отыскать опредѣленную
нравственно-идеальную цѣль своимъ дѣйствіямъ. Въ кно-
сти онъ предается совершенствованію своей личности. Онъ
хочетъ быть лучше другихъ, онъ пробуетъ закалить свою