174

высочайшаго повелѣнія онъ билета не поднишетъ.—За этимъ
у нась дѣю не станетъ, сказалъ я смѣясь, и вынулъ изъ кар-
мана письмо, Частный приставъ сильно удивленный прочи-
тавъ попросилъ дозволеніе показать оберъ- полицмейстеру и
часа черезъ два прислалъ мнѣ билетъ и мою бумагу.

Надобно сказать что половину разговора мой приставъ велъ
на необыкновенно очищенномъ французскомъ языкѣ. На-
сколько вредно частному приставу и вообще русскому поли-
цейскому знать по французскі, онъ испыталъ очень горько.

За пѣсколько лѣтъ передъ тѣмъ, пріѣхалъ въ Москву съ
Кавказа какой-то путешественникъ, легитимистъ Шевалье
Про. Онъ былъ въ Персіи, въ Грузіи, много видѣлъ и нимѣлъ
пеосторожность сильно критиковать тогдашнія военные дѣй-
ствія на Кавказѣ и особенно администрацію. Боясь, что Про
будетъ тоже говорить въ Петербургѣ, гепераль- губернаторъ
кавказскій благоразумно написалъ военному министру, что
Про преопасный военный агентъ со стороны французскаго
правительства. Про жилъ преспокойно въ Москвѣ и былъ
хорошо принять княземъ Д. В. Голицынымъ, какъ вдругъ
князь получилъ приказъ отправить его съ полицейскимъ
чиновникомъ изъ Москвы за границу. Сдѣлатъ такую глу-
ность и такую грубость надъ знакомымъ всегда труднѣе, и
потому Голицынъ помавшись дни два, пригласилъ къ себѣ
Про и послѣ краснорѣчиваго вступленія, паконецъ сказалъ
ему, что какіе-то доносы, вѣроятно съ Кавказа, дошли до
государя и что онъ приказалъ ему оставить Россию, что впро-
чемъ даже ему дадуть провожатаго...

Про, разсерженный, замѣтилъ князю, что такъ какъ цра-
вительство имѣетъ право высылать, то онъ йхатъ готовъ, но
провожатаго не возметъ, не считая себя преступникомъ, ко-
тораго слѣдуетъ конвоировать.

На другой день когда полицмейстеръ пріѣхалъ къ Иро,
тотъ его встрѣтилъ съ пистолетомъ въ рукѣ, объявляя па от-
рѣзъ, что онъ ни въ комнату, ни въ свою коляску не пустить
полицейскаго, не пославши ему пули въ лобъ, если тотъ захо-
четь употребить силу.

175

Голицынъ былъ вообще очень порядочный человѣкъ и потому затруднень, онъ послалъ за Вейеромъ французскимъ консуломъ, чтобъ посовѣтоваться какъ быть. Вейеръ нашелъ expediant, онъ потребовалъ полицейскаго хорошо говорящаго по французски и объявлялъ его представить Про какъ путешественника, просящаго уступить ему мѣсто въ коляскѣ Про за половину протоновъ.

Съ первыхъ словъ Вейсра Про догадался въ чемъ дѣю.— Я не торгую мѣстами въ моей коляскѣ, сказалъ онъ консул. —Человѣкъ этотъ будетъ въ отчаяніи.

— Хорошо, сказалъ Про, я его беру даромъ, за это онъ пусть возметъ на себя маленькія услуги,—да не капризникъ-ли это какой? я его тогда брошу на дорогѣ.—Самый услужливый въ мірѣ человѣкъ, вы просто распоряжайтесь имъ. Я васъ благодарю за него. — И Вейеръ поскакалъ къ князю Голицыну объявить о своемъ торжествѣ.

Вечеромъ Про и bona fide traveller отправились. Про молчалъ всю дорогу, на первой станціи онъ взошелъ въ компаніу и легъ па диванъ.—Ей! закричалъ онъ товарищу, подите сюда, снимите сапоги. — Что вы, помните, съ какой стати? — Вамъ говорить снимите сапоги, или я васъ брошу на дорогѣ, въдь я не держу васъ. — Снялъ мой полицейскій офицеръ сапоги . . . вытресите ихъ и вычистите. — Это пзъ рукъ вопъ ! — Ну оставайтесь! . . . Вычистилъ офицеръ сапоги.

На слѣдующей станціи также исторія съ платьемъ, и такъ Про тормошилъ его до самой границы. Чтобы утѣшить этою мученіемъ и шніопства, на него было обращено особое монар-шее вниманіе и его паконецъ сдѣлалі частнымъ приставомъ.

На третій день послѣ моего приѣзда въ Петербургъ, дворникъ пришелъ спросить отъ квартальнаго “по какому виду я приѣхалъ въ Петербургъ?” единственный видъ бывшій у меня указъ объ отставкѣ, былъ мною представленъ генералъ-губернатору при просьбѣ о пассѣ. Я далъ дворника билетъ, по дворникъ возвратился съ замѣчаніемъ, что билетъ годенъ для выѣзда изъ Москвы, а не для въѣзда въ Петербургъ. Съ тѣмъ выѣстъ пришелъ полицейскій съ приглашеніемъ въ канцеля-

176

рію оберъ-полицмейстера. Отправился я въ канцелярію Ко-
кошкина (днемъ освѣщенную лампами!), черезъ часть времени
онъ пріѣхалъ. Кокошкинъ лучше другихъ лицъ того-же раз-
бора выражалъ царскаго слугу безъ дальнихъ видовъ, черно-
рабочаго временщика, безъ совѣсти, безъ размышленія; онъ
служилъ и наживался также естественно какъ птицы поютъ.

Перовскій сказалъ Николаю что Кокошкинъ сильно беретъ взятки. "Да, отвѣчалъ Николай, но я сплю спокойно, зная что онъ полицмейстеромъ въ Петербургѣ".

Я посмотрѣлъ на него, пока онъ толковалъ съ другими ...
какое измятое, изжитое, старое и дряхло растленное лице; на
немъ былъ завитой парикъ, который вопіюще противурѣчиł
опустившимся чертамъ и морщинамъ.

Поговоривши съ какими-то Нѣмками по нѣмецки и при-
томъ съ какой-то фамиліарностью, показывавшей, что это
старыя знакомыя, что видно было и изъ того, что Нѣмки
хохотали и шушукались, Кокошкинъ подошелъ ко мнѣ и
смотря внизъ, довольно грубымъ голосомъ спросилъ: Вѣдь
вамъ высочайше запрещепъ вѣздъ въ Петербургъ?

— Да, но я имѣю разрѣшеніе.

— Гдѣ оно?

— У меня.

— Покажите—какъ-же, вы это второй разъ пользуетесь тѣмъ-же разрѣшеніемъ?

— Какъ во второй разъ?

— Я помню что вы пріѣзжали.

— Я не пріѣзжалъ.

— И какія это у васъ дѣла здѣсь?

— У меня есть дѣло къ графу Орлову.

— Что-же вы были у графа?

— Нѣтъ, но былъ въ третьемъ отдѣлѣніи.

— Видѣли Дуббельта?

— Видѣлъ.

— А я вчера видѣлъ самаго Орлова, онъ говорить что ни-
какого разрѣшенія вамъ не посылалъ.

— Оно у васъ въ рукахъ.

177

— Богъ знает когда это писано, и время прошло.

— Впрочемъ странно было бы съ моей стороны пріѣхать безъ позволенія и начать съ визита генералу Дуббельту.

— Коли не хотите хлопотъ, такъ извольте отправляться назадъ и то недальше какъ черезъ двадцать четыре часа.

— Я вовсе не располагался пробыть здѣсь долго, но мнѣ нужно-же подождать отвѣтъ графа Орлова.

— Я вамъ не могу позволить, да и графъ Орловъ очень недоволенъ что вы пріѣхали безъ позволенія.

— Позвольте мнѣ мою бумагу, я сейчасъ поѣду къ графу.

— Она должна остаться у меня.

Да вѣдь это письмо, ко мнѣ, на мое имя, единственный документъ по которому я здѣсь.

— Бумага останется у меня какъ доказательство, что вы были въ Петербургѣ. Я вамъ серьезно совѣтую завтра ѣхать, чтобъ не было хуже.

Онъ кивнулъ головой и вышелъ. Вотъ тутъ и тоткуй съ ними.

У старика генерала Тучкова былъ процессъ съ казной. Староста его взялъ какой-то подрядъ, напутовалъ и попался подъ начетъ. Судъ велѣлъ взыскать деньги съ помѣщика, давшаго довѣренность старостѣ. По довѣренности на этотъ предметъ вовсе не было дано, Тучковъ такъ и отвѣчалъ. Дѣло пошло въ сенатъ, сенатъ снова рѣшилъ: "такъ какъ отставной генералъ-лейтенантъ Тучковъ, далъ довѣренность... то..." На что Тучковъ опять отвѣчалъ "А такъ какъ генералъ лейт. Тучковъ довѣренности на этотъ предметъ не давалъ, то..." Прошелъ годъ, снова полиція объявляетъ съ строжайшимъ подтвержденіемъ "Такъ какъ генералъ лейтенантъ—то..." и опять старикъ пишетъ свой отвѣтъ. Я не знаю чѣмъ это интересное дѣло кончилось, я оставилъ Россію не дождавшись рѣшенія.

Все это вовсе не исключеніе, а совершенно нормально. Кокошкинъ держить въ рукахъ бумагу въ достовѣрности которой не сомнѣвается, на которой стоитъ № и число для легкой справки, въ которой писано что мнѣ разрѣшается

23

178

пріїздъ въ Петербургъ, и говорить: "А такъ какъ вы пріїхали
безъ позволенія, то отправляйтесь назадъ" и бумагу кладешь
въ карманъ,

Чаадаевъ дѣствительно правъ, говоря объ этихъ господахъ;
"Какіе они всѣ шалуны !"

Я поѣхалъ въ III отдѣленіе и разсказалъ Дуббельту что было.
Дуббельтъ расхохотался, "какъ это они вѣчно все перепутаютъ !
Кокошкинъ доложилъ Графу что вы пріїхали безъ позволенія,
Графъ и сказалъ чтобъ васъ выслали, по я потомъ объяснилъ
дѣю; вы можете жить сколько хотите, я сейчасъ вело напи-
сать въ полницію. По теперь объ вашемъ дѣлѣ, Графъ не ду-
маетъ чтобъ полезно было просить вамъ позволеніе ёхать за
гранцу. Государь вамъ два раза отказалъ, послѣдній разъ по
просьбѣ гр. Строгонова; если онъ откажетъ въ третій разъ, то
въ это царствованіе вы ужъ конечно не поѣдите къ водамъ".

— Что-же мнѣ дѣять, спросилъ я съ ужасомъ, такъ мысль
путешествія и воли обжилась въ моей груди.

— Отправляйтесь въ Москву; графъ напишешь генералѣ-
губернатору частное письмо о томъ, что вы желаете для здо-
ровья вашей супруги ёхать за границу и спросить его, замѣ-
тивъ, что знаетъ васъ съ самой лучшей стороны, думаетъ- ли
онъ что можно съ васъ снять надзоръ? На такой вопросъ
нечего отвѣчать, кромѣ "да". Мы представимъ государю о
снятіи надзора, тогда берите себѣ паспортъ какъ всѣ дру-
гіе и съ богомъ къ какимъ хотите водамъ.

Мнѣ казалось все это чрезвычайно сложнымъ и даже про-
сто уловкой чтобъ отдѣлаться отъ меня. Отказать мнѣ они не
могли, это навыкло бы на нихъ гоненіе Ольги Александровны,
у которой я бывалъ всякой день. Однажды уѣхавши изъ Пе-
тербурга я не могъ еще разъ пріїхать; переписываться съ
этими господами дѣю трудное. Долю моихъ сомиѣпій я
сообщилъ Дуббельту; онъ началъ хмуриться, т. е. еще больше
улыбаться ртомъ и щурить глазами. Генералъ, сказалъ я въ
заключеніе, не знаю, а мнѣ даже невѣрится, что до государя
дошло представленіе Строгонова?

Дуббельтъ позвонилъ и велѣлъ подать "дѣю" обо мнѣ и

179

ожидая его, повидимому добродушно сказалъ мнѣ: графъ и я мы предлагаемъ вамъ тотъ путь для получения паспорта, который мы считаемъ вѣрнѣйшимъ; ежели у васъ есть средства болѣе вѣрныя, употребите ихъ, вы можете быть увѣрены что мы вамъ не помѣшаемъ...

—Леоптій Васильевичъ совершенно правъ, замѣтилъ каской-то гробовой голосъ, я обернулся, возлѣ меня стоялъ еще болѣе сѣдой и состарившійся Сахтынскій, который принималъ меня пять лѣтъ тому назадъ въ томъ-же III отдѣленіи. "Я вамъ совѣтую руководствоваться его мнѣніемъ, если хотите хать". Я поблагодарилъ его.

— А вотъ и дѣло, сказалъ Дуббельть, принимая толстую тетрадь изъ рукъ чиновника (чтобы я далъ прочесть ее всю! Въ 1850 г. я видѣлъ въ кабинетѣ Карлье мой "досье" въ Парижѣ, интересно было бы сличить), порывшись въ ней, онъ мнѣ ее подалъ раскрытую, это была докладная записка Бенкендорфа въ слѣдствіе письма Строгонова, просившаго мнѣ разрѣшеніе хать па шесть мѣсяцевъ къ водамъ въ Германію. На полѣ было крупно написано карапдашомъ "рано", по карандашу было проведено лакомъ, внизу написано было перомъ "рукою с. и. в. написано "рано"—Графъ А. Бенкендорфъ".

— Върите теперь? спросилъ Дуббельть.

— Върю, отвѣчалъ я, и такъ върю вашимъ словамъ что завтра-же йду въ Москву.

— Да вы пожалуй погуляйте у насъ, полиция теперь васъ безпокоить не будетъ, а передъ отъѣздомъ заѣзжайте, я вело вамъ показать ппсьмо къ Щербатову. Прощайте, bon voyage, если не увидимся.

— Счастливаго пути, прибавилъ Сахтынскій.

Мы разстались, какъ видите, иріительски.

Приѣхавъ домой я нашелъ принглашеніе отъ частпаго пристава, кажется II Адмиралтейской части. Онъ меня спрашивалъ когда я выѣзжаю.

— Завтра вечеромъ.

— Помилуйте, да кажется, я думать... генералъ говорить сегодняшняго числа. Его превосходительство конечно отсрочитъ, но позвольте быть удостовѣрену?

180

— Можете, можете, кстати данге миїн билеть.

— Я его написшу въ Части и пришлю часа черезъ два.
Въ какомъ заведеніи изволите йхать?

— Въ Серапинскомъ, если найду мѣсто.

— II прекрасно, а въ случаї если мѣста не найдете благо-
волите сообщить.

— Съ удовольствіемъ.

Вечеромъ онять явился квартальный, частный приставъ
великъ миїн сказать, что не можетъ выдать мнѣ билета, а
чтобъ я пришелъ завтра въ восемь часовъ утра къ оберъ-
полицмейстеру.

Что за пропасть такая и что за скука! Въ 8 часовъ я не
пошелъ, а въ продолженіи утра явился въ канцелярію. Ча-
стный приставъ былъ тамъ и сказалъ мнѣ: "Вамъ нельзя
ѣхать, есть бумага изъ ІІІ отдѣленія".—Что случилось?—"Не
знаю, Генералъ не велилъ выдавать билета".—Правитель дѣлъ
знаеть?—"Какъ не знать", и онъ мнѣ указалъ полковника
въ мундирѣ и саблѣ сидѣвшаго за большимъ столомъ въ другой
комнатѣ, я спросилъ его въ чемъ дѣло. "Точно-съ, сказалъ
онъ, была бумага, да вотъ она", онъ прочиталъ ее и подалъ
мнѣ. Дуббельтъ писалъ, что я имѣлъ полное право пріѣхать
въ Петербургъ и могу остаться сколько хочу.

— По этому-то вы меня не пускаете? Извините, я не
могу удержаться отъ смѣха; вчера оберъ-полицмейстеръ гналъ
меня отсюда противъ моей воли, сегодня противъ моей воли
оставляетъ и все это на томъ основаніи, что въ бумагѣ сказано,
что я могу оставаться сколько хочу.

Дѣю было такъ очевидно, что самъ полковникъ-секретарь
расхохотался.

— На что-же я брошу деньги за два мѣста въ дилижансѣ,
велите пожалуста написать билетъ.

— Я не могу, а пойду доложить Генералу. Кокошкинъ
великъь писать билетъ и проходя по канцеляріи съ упрекомъ
сказалъ мнѣ: "На что это похоже, то хотите остаться, то йдите,
вѣдь сказано, что можете остаться".

Я ему ничего не отвѣчалъ.

Когда вечеромъ мы выѣхали изъ-за заставы и я снова уви-

181

дѣлъ безконечную поляну, танувшуюся къ Четыремъ Рукамъ,
я посмотрѣлъ на небо и искренно присягнулъ себя не возвра-
щаться въ этотъ городъ самовластья, голубыхъ, зеленыхъ и
пестрыхъ полицій, канцелярскаго безпорядка, лакейской дер-
зости, жандармской поэзіи, въ которомъ учтивъ одинъ Дуб-
бельть, да и тотъ начальникъ III отделенія.

Щербатовъ неохотно отвѣчалъ Орлову. У него тогда былъ
секретаремъ не полковникъ, а піэтистъ, ненавидившій меня
за мои статьи какъ “аөея и Гегеліанца”. Я самъ  здилъ тол-
ковать съ нимъ. Схіп-секретарь елейпымъ голосомъ и съ хри-
стіанскимъ помазаніемъ говорилъ, что генералъ-губернатору
ничего не извѣстно обо мнѣ, что онъ въ моихъ высокихъ
правственныхъ качествахъ не сомнѣвается, но что слендуетъ
забрать справки у оберъ-полицмейстера. Онъ хотѣлъ затянуть
дѣю; къ тому-же этотъ господинъ не бралъ взятокъ. Въ рус-
ской службѣ всего страшнѣе безкорыстные люди; взятокъ у
насъ наивно не беруть только Нѣмцы, а есіп Русской не бе-
реть деньгами, то беретъ чѣмъ-нибудь другимъ и ужъ такой
злодѣй что не приведи богъ. По счастью оберъ-полицмейстеръ
Лужинъ одобрилъ меня.

Дней черезъ десять, возвращаясь домой я въ дверяхъ столкнулся
съ жандармомъ. Появленіе полицейскаго въ Россіи, равняется
черепицѣ упавшей на голову, и потому не безъ особенно не-
приятнаго чувства ждалъ я что онъ мнѣ скажетъ, онъ подалъ
мнѣ пакетъ. Графъ Орловъ извѣщалъ о высочайшемъ повелѣніи
снять надзоръ. Съ тѣмъ вмѣстѣ я получалъ право назагра-
ничный пассъ.

Ну радуйтесь! Я отпущень!
Я отпущень въ страны чужія!
Да это полно- ли не сопь?
Нѣтъ, завтражь копи почтовые
И я скачу vom Ort zu Ort,
Отдавши деньги за паспортъ.
Поѣду. Что то будетъ тамъ?...
Не зпаю! вѣрю! но темно
Грядущее передъ очами
Богъ вѣсть, что мнѣ сунуть оно!
Стою со страхомъ предъ дверями
Европы. Сердце такъ полно
Надеждой, смутными мечтами,
Но я въ сомнѣніи другъ мой
Качаю грустно головой.
(ЮМОРЪ Ч. II.)

(ЮМОРЪ Ч. Н.)

МЕЖДУ ТРЕТЬЕЙ И ЧЕТВЕРТОЙ ЧАСТЬЮ

I

ПУТЬ.

Граница—Потерянный пассъ—Кенигсбергъ—Собственность чистый
посъ—Прусский дилижансъ—Пріѣхали.

...Утерь-офицер отдалъ мнѣ пассы, небольшой старый
солдатъ въ псуклюжемъ киверѣ покрытомъ клесенкой и съ ру-
жьемъ непмовѣрной величины и тяжести поднялъ шлагбаумъ;
уральскій казакъ съ узенькими глазками и широкими скулами
державшій поводья своей небольшой лошаденки шершавой,
разтрепаной и силошь украшенной ледяными сосульками, по-
дошель ко мнѣ “пожелать счастливаго пути”; грязной, худой
и блѣдный жиденокъ ямщикъ, у котораго шея была обвернута
раза четыре какими-то тряпками, взбирался на козлы.

—Прощайте! Прощайте! Говорилъ во первыхъ нашъ
старый знакомецъ Карлъ Ивановичъ, проводившій насъ до
Таурогена и кормилица Таты, красивая крестьянка, заливав-
шаяся слезами.

Жиденокъ тронулъ коней, возокъ двинулся, я смотрѣлъ
назадъ шлагбаумъ опустился, вѣтеръ мелъ снѣгъ изъ Россіи
на дорогу, поднямая какъ-то вкось хвостъ и гриву казацкой
лошади.

Кормилица въ сарафанѣ и душегрейкѣ все еще смотрѣла
намъ вслѣдъ и плакала; Зоненбергъ, этотъ обращикъ родитель-
скаго дома, эта забавная фигура изъ дѣтскихъ лѣть, махалъ
фуляромъ—кругомъ безконечная степь снѣгу.

Прощай Татьяна! Прощайте Карлъ Ивановичъ!

Вотъ столбъ и на немъ обсыпанный снѣгомъ одноглавый

183

и худой орелъ съ растопыреными крыльями... и то хорошо,
одной гоюовой меньше.

Въ Луцагенѣ прусескіе жандармы просили меня взойти
въ кордегардію. Старый сержантъ взялъ пассы, надѣлъ очкп
и съ чрезвычайной отчетливостью сталъ вслухъ читать, все
что неужно: Auf Befehl s. k. m. Nikolai des Ersten—
Allen und jeden, deren daran gelegen &, &. Unterzeichner,
Peroffski minister des Innern, Kammerherr, Senator und
Ritter des orden St. Wladimir... Jnhaber eines golden
Degens mit der Jnschrift fur Tapferkeit.

Этотъ сержантъ любившій чтепіе, напоминаетъ мнѣ, что
разъ между Террачиной и Несаполемъ, подходить къ дилижансу
карабинеръ и требуетъ, конечно четвертый разъ, наши виды.
Я показалъ ему неаполитанскую визу, ему этого пожарлина
было мало, онъ попссь пассы въ канцелярію и воротился ми-
нуть черезъ двадцать съ требованіемъ, чтобъ я и мой товарищъ
шилъ къ бригадиру. Бригадиръ этотъ былъ старый и пьяный
уптеръ-офицеръ, онъ довольно грубо спросилъ какъ наша фа-
милья, откуда?—"Да это все тутъ паписано".—Нельзя про-
честь. Мы догадались что грамота не была сильною стороной
бригадира.—"По какому закону, сказалъ мой товарищъ, мы
обязаны вамъ читать наши пассы, мы обязаны ихъ имѣть и
показывать, а не диктовать, мало- ли что я самъ продуктую".
Accidenti! пробормоталъ старикъ,— Vaben, vaben! и отдалъ
наши виды не записывая.

Ученый жандармъ въ Луцагенѣ былъ не того разбора,
прочитавъ три раза въ трехъ пассахъ всѣ ордена Перовскаго
до прижмки за безпорочную службу, онъ спросилъ меня: "Вы
то Euer Hochwollgeboren—кто такое?" Я вытаращилъ
глаза, не понимая что онъ хочетъ отъ меня. "Fräulein Maria
E., Fräulein Maria K., Frau L. всѣ женщины тутъ нѣтъ ни
однаго мужескаго вида. Посмотрѣлъ я, дѣйствительно тутъ
были только пассы моей матери и двухъ нашихъ знакомыхъ,
ѣхавшихъ съ нами, у меня морозъ пробѣжалъ по кожѣ!

— Меня безъ вида не пропустили бы въ Таурогенѣ?

— Bereits so, только что дальше-то ѣхать нельзя.

184

— Что-же мнѣ дѣлать?

— Вѣроятно вы забыли въ кордегардіи, я вамъ вељю заложить санки, съѣздите сами, а ваши пока погрѣются у пась—
Heh! Kerl lass er mol den braunen anspane.

Я не могу безъ смѣха вспомнить этотъ глупый случай именно потому что я совершенно смутился отъ него. Потеря этого паспорта, о которому я пѣсколько лѣтъ мечталъ, о которомъ два года хлюпоталъ, въ минуту перебѣзда за границу по разшила мечта. Я былъ увѣренъ что я его положилъ въ карманъ —стало я его выронилъ, гдѣ-же пскать? его занесло снѣгомъ; надобно просить новый, писать въ Ригу, можетъѣ хать самому, а тутъ сдѣлаютъ докладъ, догадаются что я къ минеральнымъ водамъ ѣду въ Январѣ. Словомъ, я уже чувствовалъ себя въ Петербургѣ, образъ Кокошкина и Сахтынскаго, Дуббельта и Николая бродили въ головѣ, вотъ тебя и путешествіе, вотъ и Парижъ, свобода книгопечатанія, камеры и театры! Опять увижу я министерскихъ чиновниковъ, квартальныхъ и всякихъ другихъ надзирателей, городовыхъ въ страшно блестящими двумя пуговицами на спинѣ, которыми они кажется смотрѣть назадъ... и прежде всего увижу опять небольшаго сморщившагося солдата въ тяжеломъ киверѣ, на которомъ написано тайнственное 4., обмерзлую казацкую лошадь... хоть бы кормилицу мнѣ застать еще въ “Таврогѣ”, какъ она говорила.

Между-тѣмъ заложили большую, печальную и угловатую лошадь въ крошечные санки. Я сѣлъ съ почталіономъ въ военной шинели и ботфортахъ, почталіонъ класически хлюнулъ класическимъ бичемъ; какъ вдругъ учепыі сержанть выбѣжалъ въ сѣни въ однихъ панталонахъ и кричалъ Halt, Halt da ist der vermaledete Pass и онъ его держалъ развернутымъ въ рукахъ.

Спазмотическій смѣхъ овладѣлъ мною,—Что-же вы это со мной дѣлаете, гдѣ вы нашли?

— Посмотрите, сказалъ онъ, вашъ русскій сержанть положилъ листъ въ листъ, кто-же его тамъ зналъ, я не догадался повернуть листа...

А вѣдь прочиталъ три раза: Es ergehet deshalb an alle

183

hohe mächte, und an alle und jede welchen Standes und
und welcher Wurde sie auch sein mögen ...

... "Я пріхалъ въ Кенигсбергъ усталый отъ дороги, отъ
заботъ, отъ многаго. Выспавшись въ пуховой пропасти, я на
другой день пошелъ посмотрѣть городъ; на дворѣ былъ те-
плый зимний день" (*); потомъ хозяинъ гостинницы предло-
жилъ црoѣхаться въ саняхъ, лошади были съ бубенчиками и
колокольчиками, съ страусовыми перьями на головѣ; и мы
были веселы, тяжелая плита была снята съ груди, непріятное
чувство страха, щемящее чувство цодозрѣнія, отлетѣли. Въ
окнѣ киинной лавки были выставлены каррикатуры на Ни-
колая, и тотчасъ бросился купить цѣлый запасъ. Вечеромъ и
былъ въ небольшомъ грязномъ и плохомъ театрѣ, но я и от-
туда возвратился взволнованнымъ не актерами, а публикой,
она состояла большей частью изъ работниковъ и молодыхъ
людей; въ антръ-актахъ всѣ говорили громко и свободно, всѣ
надѣвали шляны (чрезвычайно важная вещь, столько - же
сколько право бороду не брить и пр.). Эта связность, этотъ
элементъ болѣе ясный и живой, норажаетъ русскаго при не-
рекъздѣ за границу. Петербургское правительство еще до того
грубо и не обтерлось, до того только деспотизмъ, что любить
наводить страхъ, хочешь чтобъ передъ нимъ все дрожало, сло-
вомъ, хочешь не только высти, но сценическую постановку
ея. Идеаль общественнаго порядка для петербургскихъ
царей — передняя и казармы.

Когда мы поѣхали въ Берлини, я съѣлъ на дилижансь, это
и до сихъ поръ осталось мое любимое мѣсто для путешествіяя;
возлѣ меня усѣлся какой-то закутанный господинъ, дѣю было
вечеромъ, я не могъ его путемъ разглядѣть. Узнавъ что я
Русскій, онъ началъ меня распрашивать о строгости полиціі,
о паспортахъ; я разумѣется разсказалъ ему все что зналь.
Нотомъ зашла рѣчь о Пруссіи, онъ восхвалялъ безкорыстіе
прусскихъ чиновниковъ, превосходство администраціи, хва-
лилѣ короля и въ заключеніе сильно напалъ на познанскихъ
Поляковъ за то, что они не хорошоі Пѣмцы. Меня это удивило,

(*) Письма изъ Франціи и Италии — Письмо І.

24

186

я ему прямо сказалъ, что совсем не дѣю его миѣнія и
потомъ заоцічалъ.

Между-тѣмъ разсвѣдо, тутъ только я замѣтилъ, что мой
сосѣдъ консерваторъ, вовсе не отъ простуды говорилъ въ пость,
а оттото, что у него его же было, по-къ.айпей-мѣрѣ недоставало
самой видной части. Онъ вѣроятно замѣтилъ, что открытіе это
пе принсело мнѣ особеннаго удовольствія, и потому счелъ пу-
жнымъ разсказать мнѣ въ родѣ извѣненія, исторію о потерпі
поса и о его возстановленіи. Первая часть была сбивчива, по
вторая очень подробна, ему самъ Тифенбахъ вырѣзалъ изъ
руки новый пось, рука была привязана шесть недѣль къ лицу;
"Majestät" самъ приѣзжалъ въ большину посмотреть и высо-
чайше удивлялся,

Le roi de Prusse en le voyant
A dit c'est vraiment étonnant.

По видимому, Тифенбахъ былъ тогда занять чѣмъ-нибудь
другимъ, пось онъ ему вырѣзалъ прескверный. Но векорѣ я
открылъ что собственноручный пось, былъ найменьшій изъ
его недостатковъ.

Нерѣздъ нашъ изъ Кенигсберга въ Берлинъ былъ труднѣе
всего путешествія, У насъ взялось откуда-то повѣрье, что
прускія почты хорошо устроены это все вздоръ. Ночтовая
ѣзда только и была хороша во Франціи, въ Швейцаріи, да
въ Англіи. Въ Англіи почтовыя кареты до того хорошо устро-
ены, лошади такъ изящны и кучера такъ необычайно ловки,
что можно ѣздить изъ удовольствія. Самыя длинные станціи,
отъ Рейда до Вентнора на пр, на островѣ Вайптѣ, карета несется
во весь оноръ; горы, съѣзды—все равно. Теперь благодаря
желѣзнымъ дорогамъ вопросъ этотъ становится историческій,
по тогда мы испытали нѣмецкія почты съ ихъ клячами,
которыхъ ничего пѣтъ хуже на свѣтѣ, развѣ одни нѣмецкіе
почталіоны.

-Дорога отъ Кенигсберга до Берлина очень длинна, мы взяли
семь мѣстъ въ дилежансѣ и отправились. На первой станціи
кондукторъ объявилъ чтобы мы брали наши пожитки и са-
дились въ другой дилежансѣ, благоразумно предупреждалъ, что

187

за цѣюсть всѣщей опъ не отвѣчасть. Я ему замѣтил, что въ
Кенигсбергъ я спрашивалъ и миѣ сказали что мѣста останутся,
кондукторъ ссылались на сиѣгъ и па необходимость взять дели-
жанься на положьяхъ, противъ этого нечего было сказать. Мы
начали перегружаться съ дѣтями и съ своими пожитками но-
чью, въ мокромъ сиѣгу. На слѣдующей станціи также исторія
и кондукторъ уже не давалъ сейѣ труда объяснять перемѣну
зкипажа. Такъ мы проѣхали съ голодорогъ, енъ объявилъ намъ
тутъ очень просто, “что намъ дадутъ только пять мѣстъ”.
Такъ пять вотъ мой билетъ.—Мѣстъ больше иѣть.—Я сталъ
спорить; вдругъ въ почтовомъ домѣ отворились съ трескомъ
окно и сѣдя голова съ усами грубо спрашивала о чемъ споръ.
Кондукторъ сказалъ что я требую семь мѣстъ, а у него только
чать; и прибавилъ что у меня билетъ и роскиска въ получечніи
денег за семь мѣстъ. Голова не обращалась ко мнѣ, дерзкимъ
раздавленнымъ въ горѣ голодомъ сказалъ кондуктору: “Ну
не хочешь этъя”. П�ти мѣстъ, такъ бросай пожитки долой,
пусть ждешь когда будутъ семь мустыхъ мѣстъ”. Нослѣ этого
почтенный почтмейстеръ, котораго кондукторъ называлъ Herr
Major, и котораго фамилия была Шверниръ зах. полную окно.
Обсудивъ дѣю, мы какъ русскіе, рѣшались ѣхать. Бенвенуто
Челани, какъ Италияецъ въ подобномъ случае выстрѣили
изъ пистолета и убѣялъ почтмейстера.

Мой сœcidъ исправленный Тичепбахомъ, въ это время былъ
въ трахтирѣ; когда онъ вскарабкался па свое мѣсто и мы по-
ѣхали, я разсказалъ ему исторію. Онъ былъ вынавивши и слѣд-
ственное въ багодукніемъ расположенія онъ припялъ губб-
чайтисе участіе и спросилъ меня дать ему въ Берлине записку.
“Вы почтовый чиновникъ?” спросилъ я, “Пять, отвѣчалъ
онъ еще больше въ посъ но это все равно... я... видите
... какъ это здѣсь пазывается — служу въ центральной
полиціи”!

И такъ первый человекъ съ которымъ я либеральничалъ
въ Европѣ былъ минIONъ, за то, онъ не былъ послѣдній!

Берлини, Кемпъ, Белгія все это быстро иронію передъ

188

глазами, мы смотрели на все полуразсянно, миMOходомъ, мы
торопились доъхать и доѣхали и наконецъ.

Я отворилъ старинное, тяжелое окно въ Hôtel du Rhin
передо мной стояла колона,

... съ куклюю чугунной
Пожљ ныяной съ пасмурнымъ челомъ
Съ руками сжатыми крестомъ.

И такъ я действительно въ Парижѣ, не во спѣ, а на яву;
вѣдь это Вандомская колона и Rue de la Paix.

Въ Парижѣ! — едва-ли въ этомъ словѣ звучало для меня
меньше нежели въ словѣ “Москва”. Объ этой минутѣ я меч-
талъ съ дѣтства. Дайте-же взглянуть на Hôtel de Ville, па
Café Foi въ Paле Ройялѣ, гдѣ Камиль Демулен' сорвалъ зеле-
ный листъ и прикрѣпилъ его къ шляпѣ вмѣсто кокарды съ
крикомъ à la Bastille !

Дома я не могъ остаться, я одѣлся и пошелъ бродить зря..
искать Бакунина—вотъ Rue St.-Honoré, Елисейскія поли—
всѣ эти имена сроднившился съ давнихъ лѣтъ...

Я былъ въ себя отъ радости !

На ней здѣсь я и остановлюсь.

Парижъ еще разъ описывать не стану. Пачальпое знаком-
ство съ европейской жизнію, торжественная прогулка по
Италіи, вспрянувшей ото сна, революція у подножія Везувія,
революція передъ церковью С. Петра и пакопецъ громовая
вѣсть о 24 Февралѣ—все это разказано въ моихъ письмахъ
“Нзъ Франціи и Италіи”. Миѣ не передать теснье съ преж-
ней живостью, впечатлѣнія полустертыя и задвинутыя други-
ми. Они составляютъ необходимую часть моихъ “Записокъ”,
— что-же вообще письма, какъ не “записки” о короткомъ
времни.

## II.
### МЕДОВЫЙ МЪСЯЦЪ РЕСПУБЛИКИ

1848.

АНГЛИЧАНИЯ ВЪ МѣХОВОЙ КУРТКЕ—Герцегъ де Нсаль—Свобда и ся
бюстъ въ Марселѣ—Аббатъ Сибуръ и всемірная республика
въ Авиныопѣ.

..... "Завтра мы ъдимъ въ Парижъ, я оставляю Римъ оживленнымъ, взволнованнымъ. Что то будетъ изъ всего? Прочно - ли все это? Небо не безъ тучь временами вѣть холодный вѣтеръ изъ могильныхъ склеповъ, панося занахъ туупа, запахъ прошедшаго; историческая трамонтана сильна, —по чтобъ ни было, благодарность Риму за пять мѣсяцевъ, которые я въ немъ провелъ. Что прочувствовано, то останется въ душѣ и совершенно всего не скучетъ-же реакція".

Вотъ что я писалъ въ концѣ Апрѣля 1848 г. сидя у окпа на Via del Corso и глядя на "Народную" площадь, на которой я такъ много видѣлъ и такъ много чувствовалъ.

Я ўхалъ изъ Италіи влюбленный въ псе, мнѣ жаль ее было, тамъ встрѣтилъ я не только великія события, но первыхъ симпатическихъ мнѣ людей — а всё-таки ўхалъ. Мнѣ казалось измѣной всѣмъ моимъ убѣжденіямъ не быть въ Парижѣ когда въ немъ республика. Сомиѣнія видны въ приведенныхъ строкахъ, но вѣра брала верхъ и я съ внутреннимъ удовольствіемъ смотрѣлъ въ Чивитѣ на печать консульской визы, на которой были вырѣзаны грозныя слова République Française; —я и не подумалъ, что именно потому Франція и не республика; что надобно визу !

190

Мы Щхали на почтовом пароходѣ. Общество было довольно
бельчесо и, какъ всегда, разнообразно составленное; тутъ были
путешественники изъ Александрии, изъ Смирны, Малыны. Съ
Липерно начиная поднялся страшный весенній вѣтеръ, онъ
гнать пароходъ съ пенмовѣрной быстротою и съ невыносимой
качкой; черезъ два-три часа палуба покрылась больными
дамами, мало по малу слегки и мущины, исключая одного
съдаго старичка Француза, Англичанина въ мѣховой курткѣ
и въ мѣховой шапкѣ изъ Капады, и меня. Каюты были тоже
наполнены больными и одной духоты и жара въ нихъ было
достаточно чтобъ заболѣть; мы трое ночью, сидѣли посерединъ
палубы на чемоданахъ, покрывшись шинелями и рейлверага-
ми, подъ завыванье вѣтра и плисъ волнѣ, заливавшихъ иногда
переднюю часть палубы. Англичанина я зналъ въ прошед-
шемъ году мы пріѣхали съ нимъ на одномъ пароходѣ изъ
Гекупъ въ Чивиту-Веккию. Случилось, что мы обѣдали только
двое; онъ весь обѣдъ ничего неговорилъ, по за десертомъ смяг-
ченный марсалой и вида что и я съ своей стороны не памѣ-
репъ вступать въ рѣчь, онъ подалъ миѣ сигару и сказалъ
"что сигары свои онъ изъ Гаваны самъ призвѣт". Нотомъ
мы разговорились съ нимъ, онъ былъ въ южной Америкѣ, въ
Калифорніи и говорилъ что миего разъ собирался съѣздить въ
Нетербургъ и въ Москву, но не пойдить пока не будь пра-
выльного сообщенія и прямаго, между Лондономъ и Петер-
бургомъ.

— Вы въ Римъ? спросилъ я его, подъезжая къ Чивитѣ.

—Не знаю, отвѣчалъ онъ.

Я замолчалъ, полагая, что онъ приялъ мой вопрос за
ческому, но онъ тотчасъ добавилъ:

—Это зависить отъ того, какъ климатъ миѣ понравился
въ Чивитѣ.

—Вы остаетесь въ Чивитѣ?

—Да; —Пароходъ пойдетъ завтра.

Я тогда очень мало былъ въ сношеніяхъ съ Англичанами и
потому едва могъ скрыть смѣхъ, и совсемъ не могъ, когда на
другой день гуляя передъ отелемъ, встрѣтилъ его въ той - же

191

мѣховой курткѣ, съ портфелью, зрительной трубкой, маленькимъ пессерчикомъ, шествующаго передъ слугой навьюченными чемоданомъ и всякимъ добромъ.

— Я въ Неаполь, сказалъ онъ поровнявшись.

— Что-же климать, не по направился?

— Скверный.

Я забылъ сказать, что въ первый проѣздъ, онъ легъ въ каютъ на койку, которая была пепосредствено надъ мосей; въ продолженіи почти онъ раза три чуть не убылъ меня, то страхомъ, то ногами; въ каютъ была смертная жара, онъ нѣ сколько разъ ходилъ пить коньякъ съ водой и всякий разъ сходя или входя наступалъ на меня и громко кричалъ писугавились, "Oh—beg pardon—j'ai avais soive".—"Pas de mal".

Съ нимъ стало въ этотъ путь мы встрѣтились какъ старые знакомые, онъ съ величайшей похвалой отнесся о томъ, что я не подвержень морской болѣзни—и подагъ свои гаванскія сигары. Чрезвычайно естественно, что черезъ минуту разговоръ зашелъ о февральской революціи. Агитраципт разумѣется смотрѣть на революцію въ Европѣ, какъ на интересное зрѣлище, какъ на источникъ новыхъ и любопытныхъ паблоденій и ощущеній и разсказывалъ о революціи въ новоколумбійской республикѣ.

Французъ принималъ иное участіе въ этихъ дѣлах... съ нимъ черезъ пять минуть у меня завязался споръ, онъ отвѣчалъ уклончиво, умно, не уступая впрочемъ ничего и съ чрезвычайной учтивостью. Я защищалъ республику и революцію. Старикъ не панадая прямо на нес, стоялъ за историческія формы, какъ единоственно прочная, пародныя и способны удовлетворить и справедливому прогрессу и необходимой осѣдлости.

— Вы не можете себѣ представить, сказалъ я ему шута, какое оригинальное паслажденіе вы доставляете мнѣ вашими недомолвками. Я лѣть пятнадцать говорилъ такъ о монархіи, какъ вы говорите о республикѣ. Роли перемѣнились, я защищая республику—консерваторъ, а вы защищая легитимисткую монархію—perturbateur de l'ordre public.

192

Старикъ и Англичанинъ расхохотались. Къ намъ подошелъ еще одинъ тощій высокій господинъ, котораго носъ обезсмертили шаривари Филипп' — графъ д'Аргу. (Шаривари говорилъ, что его дочь потому невыходить замужъ, чтобы не подписываться такан-то neé d'Argout), онъ вступилъ въ разговоръ, съ уважениемъ обращался со старикомъ, по на мисли смотрѣлъ съ нѣкоторымъ удивленіемъ близкимъ къ отвращенію; и замѣтилъ это и сталъ говорить на четыре градуса краснѣе.

— Это презамѣчательная всенъ, сказалъ миѣ сѣдой старикъ, вы не первый Русскій, котораго я встрѣчаю съ такимъ образомъ мыслей, Вы Русскіе или совершеннѣйшіе рабы царские или — passez moi le mot — анархисты. А изъ этого слѣдствіе то, что вы еще долго не будете свободнымъ... Въ этомъ родѣ продолжался нашъ политическій разговоръ.

Когда мы подтѣжили къ Марселю и всѣ стали суетиться о пожиткахъ, я подошелъ къ старику и подавая ему свою карточку, сказалъ, что миѣ пріятно думать, что споръ нашъ подъ морскую качку, не оставилъ непріятныхъ слѣдовъ. Старикъ очень мило простился со мной, поострилъ еще что-то на счетъ республиканцевъ, которыхъ я наконецъ увижу поближе и подалъ миѣ свою карточку — это былъ герцогъ де Ноаль— родственникъ Бурбоновъ, и одинъ изъ главныхъ совѣтниковъ Генриха V.

Случай этотъ, весьма неважный, я разсказалъ для пользы и поученія нашихъ герцоговъ первыхъ-трехъ классовъ. Будь на мѣстѣ Ноаль и какой-нибудь сепаторъ или тайный совѣтникъ, онъ просто принялъ бы мои слова за дерзость по службѣ, онъ послалъ бы за капитаномъ корабля.

Одинъ русскій министръ въ 1850 г. съ своей семьей сидѣлъ въ каретѣ на параходѣ, чтобы не быть въ соприкосновеніи съ насажирами изъ обыкновенныхъ смертныхъ. Можете- ли вы что-нибудь себѣ представить смѣшнѣе, какъ сидѣть въ отлуженой каретѣ... да еще на морѣ, да еще имѣть двойной рость?

Надменность нашихъ саповниковъ происходитъ вовсе не изъ аристократизма, барство выводится; это чувство ливрейныхъ, пуреныхъ услугъ въ большихъ домахъ, чрезвычайпо

193

подлыгъ въ одну сторону, чрезвычайно дерзкихъ въ другую. Аристократъ лицо, а наши—вѣрные слуги престола, вовсе не имѣютъ личности, они похожи на эти павловскіе медали съ надписью “не намъ, не намъ, а имени твоему”; къ этому вдругъ всё воспитаніе; солдатъ думаетъ что его только потому нельзя бить цалками, что у него анненскій кресть, станціонный смотритель ставить между ладонью путешественника и своей щекой офицерское званіе. Обиженный чино-вникъ указываетъ Станислава или Владиміра “не собой, не собой . . . а чиномъ свои!”

Служба сводить у насъ съума и съ сердца!

Выходя изъ парохода въ Марсельѣ, я встрѣтилъ большую процессію національной гвардіи, которая несла въ hôtel de ville бюстъ свободы, т. е. женщину съ огромными кудрями въ фригійской шапкѣ. Съ крикомъ vive la République, шли тысячи вооруженныхъ гражданъ и въ томъ числѣ работникъ въ буззахъ, взошедшіе въ составъ національной гвардіи послѣ 24 Февраля. Разумѣется, что и я пошелъ за ними. Когда процессія пришла къ hôtel de ville, генералъ, мерзі и комис-сарзъ временнаго правительства Оливье Демостенъ вышли въ сѣни. Демостенъ, какъ слѣдовало ожидать по его имени, приготовился произнести рѣчь. Около него сдѣлали большой кругъ, толпа разумѣется двигалась впередъ, національная гвардія ее осаживала назадъ, толпа не слушалась, это оскор-било вооруженныхъ бузниковъ, они опустили ружья и по-вернувшись стали давить прикладами носки людей стоящихъ впереди; граждане сдипой и нераздѣльной республики попя-тились . . . .

Дѣло это тѣмъ больше удивило меня, что я еще весь быхъ подъ вліяніемъ итальянскихъ и въ особенности римскихъ иравовъ, гдѣ гордое чувство личнаго достоинства и тѣлесной неприкосновенности развитіо въ каждомъ человѣкѣ, не только въ факино, въ почтальонѣ, но и въ нищемъ, который протя-гиваетъ руку. Въ Романыи на эту дерзость отвѣчали бы двад-цатью “коллегатами”. Фрянцузы понятились, можетъ у нихъ были мозоли?

25

194

Случай этотъ непріятно подѣйствовалъ на меня, къ тому-же
пришедши въ hôtel я прочелъ въ газетахъ руанскую исторію ;
что-же это значить, неужели герцогъ Нояаль правъ?

Но когда человѣкъ хочетъ вѣрить, его вѣру трудно искоренить и не доѣзжая до Авиньона я забылъ марсельскія приклады и руапскіе штыки.

Въ дилижансѣ съ нами сѣлъ дородный, осанистый аббатъ среднихъ лѣтъ и пріятной наружности. Сначала онъ ради причія принялся за молитвенникъ, по вскорѣ чтобъ не дрематъ, онъ положилъ его въ карманъ и началъ милѣ и умно разговоривать съ класической правильностью языка Пор-ройяля и Сорбоны, съ цитатами и цѣломудренными остротами.

Дѣйствительно одини Французы умѣютъ разговаривать. Пѣмцы признаются въ любви, повѣряютъ тайны, поучаютъ или ругаются. Въ Англии оттого и любить раты, что тутъ не до разговора... толпа, нѣтъ мѣста, всѣ толкутся и толкаются, никто никого не знаетъ; если-же соберется маленькое общество, сейчасъ скверная музыка, фальшивое пѣнье, скучныя маленькія игры, или гости и хозяева съ необычайной тягостью волочать разговоръ, остановиваясь, задыхаясь и напоминая несчастныхъ лошадей, которые выбившись изъ силъ, тянутъ по бичевнику нагруженную барку противъ теченія.

Мнѣ хотелось подразнить аббата республикой и не удалось. Онъ былъ доволенъ свободой безъ излишествъ, главное безъ крови и войны, считалъ Ламартина великимъ человѣкомъ, чѣмъ-то въ родѣ Перикла.

— И Сафо, добавилъ я, не вступая впрочемъ въ споръ, благодарный за то, что онъ не говорилъ ни слова о религіи. Такъ болтая, дѣхали мы до Авиньона часовъ въ 11 вечера.

— Позвольте мнѣ, сказалъ я аббату, находя ему заужиномъ вино, предюжить довольно рѣдкій тостъ: За Республику et pour les hommes de l'église qui sont républicains. Аббатъ всталъ и заключилъ пѣскоько циероновскихъ фразѣ словами: à la République future en Russie. "A la République universelle!" закричалъ кондукторъ дилижанса, и человѣка три, сидѣвшихъ за столомъ.— Мы чокнулись.

195

Католическій попъ, два-три сидѣльца, кондукторъ и Русскіе
—какъ-же не всеобщая Республика !

А вѣдь весело было !

— Буда вы? спросилъ я аббага, усаживаясь снова въ ди-
лижансъ и попросивъ его пастырскаго благославенія на куре-
ніе сигары.

—Въ Парижъ, отвѣчалъ онъ, я избранъ въ Національное
собраніе; я буду очень радъ васъ видѣть у себя — вотъ мой
адресъ. Эго былъ Аббатъ Сибуръ, Doyen чего-то, брать
тениришняго Парижскаго Архіерея,

... Черезъ двѣ недѣли наступало 15 мая, этотъ грозный
ритурнель, за которымъ шли страшные Юньскіе дни. Тутъ
все принадлежитъ не моей біографіи, — а біографіи рода
человѣческаго ...

Объ этихъ дняхъ я много писалъ.

Я могъ бы тутъ кончить какъ тотъ старый капитанъ въ
старой пѣснѣ,

Te souviens-tu—mais ici je m’arrête,
Ici finit tout noble souvenir.

По съ этихъ-то “проклятыхъ” дней и пачинается послѣ-
дняя часть моей жизни.

IV.

КНИГИ.

REUNISSANCE PAR J. MICHELLE...

Наше время чрезвычайно бъдно хорошими книгами; даже Германія, которой единственная дъятельность состояла въ высказываніи теоретическаго сознанія людей умолкла. Один естествоиспытатель говорить въ ней, да и тѣ договорились до предметовъ, до которыхъ объ владычествующія письменціи, духовная и свѣтская, не дозволяютъ касаться (*). Нослѣднее слово Молешотова Kreislauf des Lebens — Соціализмъ; послѣднее слово Фогтовой физіологіі — отрицаніе души.

“Наполеоновская ценсура, сказалъ миѣ разъ Томасъ Каррлейль, пришла ко времени; она только остановила болтовню, Франціи нечего было сказать; если у нея дѣйстительно лежало что-нибудь на душѣ, то она высказалась бы послѣ февраля ской революціи”. Одна изъ Францій кажется выговорилась въ самомъ дѣлѣ, выдохлась и ей нечего сказать; она только риторически развиваетъ старое, но тѣмъ не менѣ Карлейль неправъ. Онъ забылъ, что именно послѣ 1848 г. Прудонъ печаталъ свои громовыя статьи и свои геніальныя книги, въ которыхъ больше и больше обозначается цѣлое соціальное

(*) Свобода преподаванія, теоретическаго обсуждения такъ, какъ она существовала послѣ 1830 года въ Германіи — все это сдѣлалось мибомъ. Довольно сказать, что въ Пруссіи, Баваріи и Гессенѣ въ школахъ запрещено ученикамъ давать Шилера и Гете... Въ то-же время во Франціи запрещаютъ въ учинахъ не только чтеніе Древнихъ писателей и энциклопедистовъ, но Фенелона! Мы думаемъ что до извѣстной стенки мысль можно задержать насіемъ. Развѣ Папство во время реформаціи не въ я згло образованіе въ Италии?

197

міросозерцаніе, начинающее новую революціонную эпоху. Нежели ему нечего сказать? Мы думаемъ очень много; на- силие, просто на просто, отрѣзало ему рѣчь.

Нередъ нами лежитъ новое доказательство какъ мало изся- кла французская мысль и какъ напротивъ она работаетъ со- вершенно въ новомъ смыслѣ. Знаменитый историкъ Мишле, изгнанный Людовикомъ Филиппомъ изъ аудиторіи, потомъ Бонапартомъ изъ Collège de France, противузаконно лишен- ный мѣста и окладовъ, удалился года на два въ Пантъ. Возвра- тившись въ Парижъ, онъ издалъ подъ заглавіемъ “Возрож- деніе” очеркъ исторіи XVII столѣтія, одно изъ самыхъ поэти- ческихъ и глубокомысленныхъ историческихъ сочиненій когда- либо вышедшихъ во Франціи. Это поэма, картина, философія эпохи, простой разсказъ и вмѣстѣ огнененная полемика и страшный ударъ католицизму.

Гонимый, въ борьбѣ съ нуждой, безъ каоведры, съ которой онъ привыкъ потрясать сердца юношей, облегчая свое соб- ственное—старикъ не сломился, а поюнѣлъ, сосредоточился, обновился, его мысль глубже пропикла въ былое нежели прежде, онъ отбросилъ свою национальную точку зрѣнія, что для Француза чрезвычайно важно. Отрава настоящаго насто- рожила его и озюбила, оттого-то его строки такъ страшно горячи, за ними виднѣются молитві гнѣва, гнѣва львинаго, лютеровскаго. Гнѣвъ сильнаго только и бываетъ великъ и изященъ.

Я помню старца Ламене послѣ Іюньскихъ дней, прокли- навшаго въ глаза побѣдителей, на которыхъ еще не оболѣла кровь? Это былъ Даніилъ, Іеремія, тутъ я оцѣнилъ поэзію гнѣва!

По смыслѣ книги Мишле, не только страстный и полеми- ческій; былое для него не одинъ предлогъ чтобъ говорить о настоящемъ, тогда бы его разсказъ не былъ ни такъ пласти- чески вѣренъ, ни такъ богатъ живыми подробностями и от- тѣнками, они только не ускользаютъ отъ глубокаго изученія, отъ изученія полнаго любви къ предмету.

Послѣ удивительныхъ страницъ А. Тьери въ его “Меро-

IV.

КНИГИ.

REISSANCE PAR J. MICHEL...

Наше время чрезвычайно бъдно хорошими книгами; даже Германія, которой единственная дѣятельность состояла въ высказываніп теоретическаго сознанія людей умолкла. Одни естествоиспытатели говорить въ ней, да и тѣ договорились до предметовъ, до которыхъ обѣ владычествующіи инквизиціи, духовная и свѣтская, не дозволяютъ касаться (*). Послѣднее слово Молешотова Kreislauf des Lebens —Соціализмъ; послѣднее слово Фогтовой физіологіі—отрицаніе души.

“Наполеоновская ценсура, сказалъ мнѣ разъ Томасъ Каррлейль, пришла ко времени; она только остановила болтовню, Франціи нечего было сказать; если у нея дѣйстительно лежало что-нибудь на душѣ, то она высказалась бы послѣ февральской революціи”. Одна изъ Францій кажется выговорилась въ самомъ дѣлѣ, выдохлась и ей нечего сказать; она только риторически развиваетъ старое, но тѣмъ не менѣ Карлейль неправъ. Онъ забылъ, что именно послѣ 1848 г. Прудонъ печаталъ свои громовыя статьи и свои геніальныя книги, въ которыхъ больше и больше обозначается цѣлое соціальное

(*) Свобода преподаванія, теоретическаго обсуживанія такъ, какъ она существовала послѣ 1830 года въ Германіи — все это сдѣлалось миетомъ. Довольно сказать, что въ Пруссіи, Баваріи и Гессенѣ въ школахъ запрещено ученикамъ давать Шиллера и Гете... Въ то-же время во Франціи запрещаютъ въ учинахъ не только чтение Древнихъ писателей и энциклопедистовъ, но Фрнелона! Мы думаемъ что до извѣстной стенки мысль можно задержать наспіемъ. Развѣ Папство во время реформаціи не въ жгло образованіе въ Италии?

197

міросозерцаніе, начинающее новую революціонную эпоху. Неужели ему нечего сказать? Мы думаемъ очень много; на- силіе, просто на просто, отрѣзало ему рѣчь.

Нередъ нами лежить новое доказательство какъ мало изся- кла французская мысль и какъ напротивъ она работаетъ со- вершенно въ новомъ смыслѣ. Знаменитый историкъ Мишле, изгнанный Людовикомъ Филиппомъ изъ аудиторіи, потомъ Бонапартомъ изъ Collège de France, противузаконно лишен- ный мѣста и окладовъ, удалился года на два въ Нантъ. Возвра- тивились въ Парижъ, онъ издалъ подъ заглавіемъ “Возрож- деніе” очеркъ исторіи XVII столѣтія, одно изъ самыхъ поэти- ческихъ и глубокомысленныхъ историческихъ сочиненій когда либо вышедшихъ во Франціи. Это поэма, картина, философія эпохи, простой разсказъ и вмѣстѣ огпененная полемика и страшный ударъ католицизму.

Гоцный, въ борьбѣ съ пуждої, безъ каоведры, съ которой онъ привыкъ потрясать сердца юношей, облегчая свое соб- ственное—старикъ не сюлился, а поюнѣлъ, сосредоточился, обновился, его мысль глубже проникла въ былое нежели прежде, онъ отбросилъ свою національную точку зрѣнія, что для Француза чрезвычайно важно. Отрава настоящаго насто- рожила его и озюбила, оттого-то его строки такъ страстно горячи, за ними виднѣются молніи гнѣва, гнѣва львинаго, лютеровскаго. Гнѣвъ сильнаго только и бываетъ великъ и изященъ.

Я помню старца Ламене послѣ Юньскихъ дней, прокли- навшаго въ глаза побѣдителей, на которыхъ еще не обсохла кровь? Это былъ Даніилъ, Іеремія, тутъ я оцѣнилъ поэзію гнѣва!

По смыслъ книги Мишле, не только страстный и полеми- ческій; былое для него не одинъ предлогъ чтобъ говорить о настоящемъ, тогда бы его разсказъ не былъ ни такъ пласти- чески въренъ, ни такъ богатъ живыми подробностями и от- тѣнками, они только не ускользаютъ отъ глубокаго изученія, отъ изученія полнаго любви къ предмету.

198

впигекихъ разегазахъ”, послѣ пѣсекольных картинъ пораз-
тельной художественности въ “Исторіи французской револю-
ціи”. Карленя, намъ не случилось читать ничего подобнаго
“Возрожденію” Мишле. Эта книга далско оставляетъ за собой
все писанное имъ прежде и это оттого, что онъ самъ сдѣлалъ
необычайный шагъ впередъ. Онъ и Кине давно поссорились
съ католицизмомъ, но христіанская борьба противъ Напы и
Іезуитовъ, всегда будетъ не дальше какого-нибудь протестан-
тизма. А съ протестантской точки зрѣнія католицизмъ побѣ-
дить нельзя, логика безумія съ его стороны. Надобно было
выйти не только изъ церкви, по съ церковнаго погоста, на-
добно было разъ на всегда и окончательно разстаться съ хри-
стіанствомъ какъ съ положительной религіей. Вотъ этотъ-то
шагъ и сдѣлалъ Мишле и сдѣлалъ съ той-же силой и послѣдо-
вательностью какъ Фейербахъ, но совершенно инымъ путемъ.
И вотъ причина почему его “введеніе” наносить тажелый
ударъ не только католицизму и церковному христіанству, но
и тому блѣдному порожденію религіи и науки, тому лунному
христіанству, той философской безтѣлесности и романтической
постности, которую пазываютъ идеализмомъ.

Надобно знать робость Французовъ за извѣстными пре-
дѣлами скептицизма и отрицанія, чтобъ оцѣнить нравствен-
ную сторону подвига Мишле. Французы въ этомъ отношеніи
имѣютъ нѣкоторое сходство съ петербургской ценсурой. Гу-
бернскихъ чиновниковъ и вообще чиновниковъ отъ статскаго
совѣтника внизъ она позволяетъ бранить, дѣлать смѣшными,
но до первыхъ трехъ классовъ не касался. Когда я былъ въ
близкихъ спошеніяхъ съ “Voix du Peuple”, Прудопъ разъ
мнѣ писалъ: “Вы не знаете нашей публики, съ вашей verve
barbare и откровенностью выраженій, вы разгоните читателей,
вы ихъ испугаете”. Съ какимъ воплемъ негодованія прини-
мались его собственные статьи и какой гигантской таланть
надобно было имѣть, чтобъ выдержать напоръ со всѣхъ сто-
ронъ. Е. Кирарденъ какъ-то въ Прессѣ коснулся мысли, что
“право имѣетъ только историческія опредѣленія и слѣдственно
мѣняется во времени”. Какъ, закричали со всѣхъ сторонъ

199

право не въчно, право не безусловно? ..., это разбой, это проповѣдь безнравственности и полемика длилась мѣсяцы.

Въ романахъ и повѣстяхъ — точно въ уголовной палатѣ виновнаго наказываютъ, правый торжествуетъ, иначе романъ оскорбляеть моральное чувство. Я. Сандъ, недавно отбросилъ эгу ложную прозаическую привычку примирять судейки. Ея превосходная скаска “Грибуль” окопчивается тѣмъ, что Грибуль гибнетъ въ огнѣ и никто его не спасаетъ для того, чтобъ ему дать медаль “за преданность”.

Посудите-же какое негодованіе должна вызвать книга заслуженаго профессора, однаго изъ зпаменитѣйшихъ историковъ и литераторовъ Франціи, въ которой онъ бросаетъ христіанство за бортъ, чтобъ вольнѣе плыть по океану жизни и вѣдѣнія.

Второй подвигъ Мишле, почти еще труднѣе для Французъ; онъ въ исторіи XVII столѣтія отрѣшается отъ французскі-національной точки зрѣнія, отъ этой добродушной увѣренности въ превосходствѣ Французовъ надъ другими народами. Онъ представилъ встрѣчу Италіи съ Франціей, какъ поэтическій зритель принимающій живое участіе въ обоихъ, какъ зритель французскій по генію, по натурѣ самому свойству своего таланта, но безъ патріотической задней мысли. Это несравненно боьше, пежели слова негодованія противъ Франціи, которые на пр. являются часто въ прекрасной книгѣ Кине объ Италіи, и въ которыхъ просвѣчиваетъ также исключительно національная мысль въ обратномъ положеніи.

Французы и этимъ будутъ недовольны. Они много говорять о круговой порукѣ народовъ, о ихъ братствѣ, но это дѣлается на основаніи списхожденія. Они готовы считать другихъ равными, если только другіе ихъ будутъ считать первыми. Въ томъ родѣ, какъ Англичане готовы допустить чтобъ вы были атеисты, но желаютъ въ такомъ случае чтобъ вы принадлежали къ атеистической церкви.

На сколько эти остановившіяся понятія, эти національные предразсудки мѣшаютъ развитію и революціи, лучше всего показываетъ шовинизмъ Французовъ, на которомъ Наполеонъ I создалъ имперію, а Наполеонъ III поддерживаетъ свой хилой тронъ.

200

Тѣмъ важнѣе заслуга людей освобождающихся отъ путь,
которыя они сами носили. Замѣтимъ мимоходомъ, что эпоха
изгнаній, начавшаяся въ 1848 г. для Французовъ, имѣть
огромное значеніе. Французы малоѣ здили по другимъ стра-
намъ, еще меньше жили въ пихъ и не были почти ни въ ка-
кихъ тѣсныхъ отношеніяхъ съ людьми другихъ странъ. Напо-
лѣопъ разбросалъ живыхъ Французовъ по всему міру, такъ
какъ его дядя усѣялъ мертвыми всѣ поля Европы. Въ обѣныхъ
переулкахъ Лейстеръ Сквера и Соо, въ убогихъ иитейныхъ
домахъ и пѣбшихъ клубахъ въ Лондонѣ, совершается
великая вещь, пезамѣтная какъ все настоящее, но которой
слѣдствіе уже теперь обнаруживается. Бесперывное общеніе
французскихъ изгнанниковъ съ изгнанниками разныхъ странъ
и съ англійскими работниками, сильно отразилось на образѣ
мыслей излѣчимыхъ. Это предметъ до такой степени важный
и полный будущаго, что мы ему посвятимъ особую статью.

—Чтобы ознакомить, нашихъ читателей съ книгой Мишле,
мы постараемся, какъ можно ближе къ слогу писателя передать
нѣсколько отрывковъ.

Своластическая наука, искажая мышленіе и прічая его
къ выводамъ чисто формальнымъ, произвела по мнѣнію Ми-
шле, цѣлый народъ дураковъ, людей которые были глубо-
комысленно глупы, которые ученѣемъ не имѣвшемъ въ себѣ
ничего реальнаго, притупили свои способности, забили пхъ.
Приготовивши такъ людской мозгъ съ одной стороны, и съ
другой трудную и сложную науку безъ содержанія, почтенные
богосювы дали людямъ волю заниматься...

“Запретить философію, разсужденіе, запачило бы ихъ по-
ощрить; гораздо лучше было втѣснить философію въ небольшой
законный кругъ, гдѣ бы она могла, не двигаясь впередъ, вер-
теться по немногу въ вѣчномъ круговоротѣ. Позволить до из-
вѣствой степени разсуждать, разрѣшить отвлеченному разуму
бороться только съ отвлеченнымъ разумомъ; это была прево-
сходная прививная оспа, предохранявшая людей отъ опасной
болѣзни здраваго смысла.

“За утратой действительного мышленія, которое было го-
нимо, оставалось еще созерцаніе, и умъ лишенный права

201

ходить, принялся летать. Пло мистики, которыми Напа пода-
вылѣ Абеларда, въ душевной простотѣ своей пророчили ему
приближеніе царства Духа, новую церковь безъ папы, цер-
ковь любви, свободы, свѣта. Такое направленіе было ке
меньше опасно всякихъ разсужденій, остановить его было
труднѣе. Если церковь не будетъ поддерживать мистицизма,
она подойдеть подъ обыкновенные законы, сдѣлается судомъ,
церковь юридическая и разсуждающая—не церковь, дѣйствіе
безъ причины—ничего.

“Какъ послѣ Абеларда терпѣли людей полу-разсуждающихъ, которымъ позволяли немножко думать, такъ теперь допустили полу-мистиковъ, которымъ дозволили немножко бредить, вос-
торгаться до извѣстной степени, быть безумными, по съ руко-
водствомъ. Это второе сословіе дураковъ.

“Они были удивительны. Первые шли неловко и тяжело,
съ путами на ногахъ, печальныее четвероногіе, они всё-таки
могли кой-какъ двигаться. Благоразумные мистики напротивъ
имѣли небольшія, подвязанныя крылья, хлюали пми, юсши-
вались летѣть, поднимались па аршинъ отъ земли и падали
зря съ завязанными глазами, спокойно принимаясь выслежи-
вать своихъ детенышей па заднемъ дворѣ православія и па
родныхъ навозныхъ кучахъ,

“... Кажется довольно ловко законапачены и засмолены
были всѣ отверстія, черезъ которыя могъ бы пройти свѣтъ.
Вмѣсто слѣпныхъ, которые бы страстно желали видѣть, людей
сдѣлали близорукими, ночными и птицами, которые вовсе не
любятъ смотрѣть и смѣю говорили имъ: “Глядите, вѣдь у васъ
есть глаза”.

“Обѣ мощи были равно подавлены—умъ и безуміе, логика
и пророчество, такъ что мысль человѣческая, которой былъ
запрещенъ ея естественный путь, не имѣла даже возможности
тѣхъ геніальныхъ безумій, которыми она и погда однимъ ска-
чкомъ достигаетъ запрещеннаго. Между упичтоженнымъ хо-
жденіемъ и летаніемъ оставалось ползаніе, его то и поощряли,
предлагая награды улиткамъ и куколкамъ, кто кого обгонить.

“По умъ человѣческій имѣть такую искаженную природу

26

202

и такое несокрушимое начало непокорности, что нанесłебѣ
нуть; не имѣя возможности зпать міръ духовный, умійлятся
въ себя, онъ началъ изподтишка поглядывать на природу.
Нѣтъ больше независимой мысли—положимъ; пѣтѣ больше
поэзіи—хорошо; можно-же по-крайней-мѣрѣ посмотрѣть что
дѣлается вокругъ! Будто такая большая ересь собирать травы
на поляхъ, приготовлять для людей врачеванія, пзвыскать на
пользу человѣку жизнь богомъ данную этимъ простымъ?

“Остерегайся, сынъ мой, остерегайся. Дѣйствительно нѣтъ
ересп опаснѣе этой. За нее то Богъ и проклялъ Евреевъ и
Арабовъ. Они не постигли, что бboldь есть даръ неба, пре-
достереженіе, земное чистилице, уменьшающе казпи буду-
щаго. Въ паказапіе имъ, Богъ пхъ окружилъ всѣмні соблазнами
земными; huerta Валенціи и vega Гренады, настоящій рай
злаго духа, сосредоточилі всѣ богатства трехъ частей свѣта
Европы, Африки и Азіи. Шелкъ, рись, шафранъ, сахарный
тросникъ, бананы, фиги, мирра, имбирь, абрикосы и бумага
... цхъ тираническая торговля насилуетъ климатъ и путаетъ
дары Божіи. Эти варвары открывшіе компасъ, бумагу, порохъ,
дерзновенно осмѣлились поставить башни, чтобъ наблюдать
ближе за звѣздами; лазутчики неба, они дерзновенно спускають
ихъ посредствомъ вогнутыхъ стеколъ, нудятъ ихъ отразить свой
образъ, призпаться во всѣхъ своихъ движеніяхъ; они хотятъ
упизить передъ человѣкомъ эти великолѣпныя свѣтила при-
битыя— по Писанію и по св. отцамъ—къ пеподвижному кри-
сталму небеснаго свода. Они снова впадаютъ въ грѣхъ Адама и
снова рвутъ запрещенные люди отъ древа знанія. Они
ищутъ спасенія не въ чудѣ, а въ природѣ, не въ легендѣ
сына, а въ твореніи Отца . . .

“Поймите-же этотъ міръ, поймите средніе вѣка! Въ про-
долженіи пятнадцати столѣтій Богъ-Отецъ, Богъ-Создатель, не
имѣть ни одного храма, ни одного жертвенника. До двѣнад-
цатаго столѣтія вы не встрѣчаете его образа. Въ ХІІІ, онъ робко
показывается возлѣ сына; но остается подчиненнымъ ему.
Когда кому-нибудь пришло въ голову принесть ему что-ни-
будь въ жертвенный даръ, отслужить ему объдю? Опъ остается

203

одинокимъ, оставленнымъ, забытымъ съ своей длиной
бородой. Толпа не туть. Его терпять только. Здѣсь царятъ
Сынъ и Дѣва, его только что не гонятъ изъ церкви. И это
много. Онъ долженъ радоваться что ему многое простили. Онъ
былъ Жидъ; и почему знать что этотъ Иегова не Аллахъ Мекки.
Арабы и Евреи утверждаютъ, что они вѣрять въ Бога-Отца,
и что за это онъ имъ такъ роскошно даетъ дары своего тво-
ренія.

“Твореніе, созданіе, рожденіе, дѣла божьи, дѣла рукъ чело-
вѣческихъ, всё это слова дурно звучащія и оскорбляющія въ
среднихъ вѣкахъ. Пропводительная сила рождения, простоду-
шно поставленная на алтарь древними религіями, стала сра-
момъ въ новой; при этой бѣдной и увядшей монахинѣ—
сдва смѣють шептать о рождепіи. Если Мать превознесена, то
это какъ Дѣва. Мать—не въ самомъ дѣлѣ мать, сынъ не въ
самомъ дѣлѣ сынъ, “женщина, что миѣ до тебя?” Отецъ тоже
пе отецц, онъ кормилецъ, воспитатель большие ничего.

“Творецъ-Ормуздъ, плодоносный Иегова, героический Юни-
теръ, всё эти боги украшены пышной окладистой бородой,
страстные любовники природы, мощные двигатели человѣче-
ской дѣятельности. По кроткій и задумчивый Богъ среднихъ
вѣковъ безъ бороды и такимъ остается онъ въ первые вѣка хрц-
стіанства. На памятникахъ до грубыхъ феодальныхъ вѣковъ,
почти совсемъ нѣтъ его изображенія съ бородой. Зачѣмъ ему
мужественная, отеческая борода для возвѣщанія міру близкаго
конца? На что порождать на канунѣ смерти? “Всякая дѣятель-
ность должна остановиться, позчезнуть. “Взгляни па лилю,
она не прядеть, а одѣта лучше тебя”, конецъ всякому труду,
работать непужно. “Кесарю кесареви” —отечество теряется въ
имперіи—“ни Грекъ, ни Римлянинъ, пи варваръ”. Имперія
рушится, варвары занимаютъ мѣста. Св. Навелъ едва допу-
саетъ бракъ; семья также кончается самымъ холоднымъ
образомъ, супруги разстаются по доброму согласію; онъ дѣ-
лается инокомъ, она монахиней, совершенно сочвствующіе
въ мысли разлукъ.

“Если Бепедектинцы въ голодѣ слѣдовавшемъ за опустоши-

204

гедьными вопнами пахали землю, это было насильственное отклонение от законной косности и вскорѣ все опять пришлю въ покой...

“... Но черезъ Салерну и Монкелье, черезъ Арабовъ и Евреевъ, черезъ ихъ учениковъ въ Италіи совершалось торжественное воскрешение Бога-Природы. Похоропенный не три дня, а тысячу сливкомъ лѣть, онъ приноднялъ своей головой гробовую доску. Онъ необятный и благій возставалъ побѣдоносно, его руки были полны людовъ и цвѣтовъ, это была утѣшительница міра — любовь. Мавры олкрыли цѣлебныя силы, врачующія пачала, которые земля изъ своей обширной груди посылаетъ своему ребенку-человѣку посредствомъ простыхъ. Иѣжность этого Бога-Матери, котораго не знаешъ какъ назвать, обнаруживалась вездѣ, выступала изъ всѣхъ береговъ въ своей благости и роскоши. Видя человѣка слабымъ, шаткимъ на ногахъ, не могущимъ идти къ ней, она сама великая мать, сострадательная кормилица, бросалась къ нему чтобъ поддержать и подкрѣпить его. Чѣмъ-же заплатить ей человѣкъ? Что опъ можетъ дать?... Великое сердце, непреклонную волю.—Явился Рожеръ Баконъ!”

Я старался какъ можно болѣе удержать своеобразный слогъ этого библейскаго пѣснопѣнья. Послѣ этого удивительнаго мѣста, приведу вамъ объясненіе Колдуньи, ея преображеніе въ разсказахъ поэта историка.

“Добрый пѣмецкій монахъ Спренгеръ, написавшій книгу “Мать колдовства”, знаменитое руководство инквизиціи, сильно затруднялся отъ чего такъ мало колдуновъ и такъ много колдуній; отчего злой духъ легче сближается съ женщинами. На этотъ вопросъ опъ находитъ двадцать премудрыхъ отвѣтовъ —женщина погубила перваго человѣка, она легкомысленна, въ ея груди, (по свидѣтельству Саломона!) бездна чувственности... есть еще и другія причины нѣсколько проще.

“Въ эти странныя времена женщинъ идеально поклонялись и ставили ее вмѣсто Бога на алтарь, но въ дѣйствительности, она была несчастной жертвой, на которую обрушивались всѣ бѣдствія этого міра; она жила въ аду. Боккачіо въ своей

205

“Гризлиндъ” разсказалъ совершенно общую повѣсть о без-
печной жестокости мушки къ бѣдному материнскому сердцу.
Мущина съ благочестивымъ самоотверженіемъ переносящій
страданія женщины, легкомысленно увеличиваетъ число дѣ-
тей, содержимое въ предѣлахъ только одной смертностью ихъ.
Женщина, бѣдная игрушка, вѣчно мать, вѣчно въ траурѣ,
“она зачинаетъ, какъ говорить Спренгеръ, посвящая Діаволу
свой людъ”. Состарившаяся лѣть въ тридцать—сорокъ, перес-
живши своихъ дѣтей, она тянетъ тягостную жизнь, забытая,
оставленная, безъ семьи. Да ей было не лучше и въ семьѣ; за
грубымъ креслѣянцкимъ очагомъ—какое мѣсто старухѣ? По-
слѣдній батра ъ, мальчишка пастухъ, сидятъ выше ея. Куски
которые она ѣс. ч считаютъ, на пее негодуютъ что она жива.
Въ одномъ швейцарскомъ кантопѣ, должны были законопомъ
предписать, что мать имѣетъ мѣсто у очага своего сына.

“Ну вотъ она и удаляется, ворча сквозь зубы и бродить по пустымъ полямъ, бродить въ холодныя ночи, сердце ея полно желѣчи и злобы. Она зоветъ злыхъ духовъ; если ихъ нѣтъ, она ихъ выдумаетъ. Діаволу живущему въ ней не далеко; она его мать, его невѣста, она поклоняется одному ему...

“Что могло удержать эту женщину? — Богъ? Ошь съ ней говорилъ по латынѣ непонятными символами. Діаволъ напротивъ, говорилъ природой, этимъ міромѣ, котораго онъ царь; зло и добро безпрестанно свидѣтельствовали о его власти надъ этимъ міромѣ. Неужели вы думаете, что она отказалась отъ него? Увядшая, оскорбленная, въ лохмотьяхъ, нищая, посмѣшивае дѣтей, она затаила сильную волю и странныя желапія, (гдѣ имъ предѣлъ, когда однажды возможное перейдено и желаніямъ дапа воля воіьная?) — она пріобрѣла власть дѣлать что хочетъ. Это о н а вызвала болѣзнь сосѣда, она сгладзила надменную женщину, смѣявшуюся падъ ней, а та и выкипила. Царство ужаса достается теперь на ея удѣлѣ. Теперь надъ ней не издѣваются, не называютъ старухой, теперь ей кланяются какъ барыspь. Мать пойдетъ къ ней съ полными руками, моля за своихъ дѣтей. Юпоша бѣжить къ ней, предлагаетъ все, чтобъ она только не помѣшала его браку. “Кол-

206

дунья на своемъ чердакѣ показала сожѣдѣкъ пянтнадцать молодцевъ одинъ лучше другаго—въ зеленомъ пятьѣмъ и сказала выбирай они твои”.

“Спренгеръ разсказываетъ съ ужасомъ что опъ видѣлъ разъ зимою, когда всѣ дороги занесло снѣгомъ, песчастныхъ жителяй небольшаго города, пораженныхъ страхомъ и преслѣдуемыхъ песчастіями (очень обыкновенными въ окрестностяхъ маленькихъ пѣмецкихъ городовъ), произведенными заговариваніемъ и колдовствомъ. И никогда — говорить онъ, не шло столько богомольцевъ къ пречистой дѣвѣ пустынниковъ, или ко всѣхъ скорбящей—какъ въ это время, не смотри на ухабы, снѣгъ, мятель, шлю къ колдуньи, прося ее заступиться у діавола. Какою злобной гордостью должно было исполниться сердце старухи, когда весь городъ трепеталъ у ея ногъ и просиль защиты. Какія фантастическія желапія должны были посѣтить ея душу, когда она видѣла себя превознесенной, любимой, мощной, страшной. Она тѣшилась надъ ними, сводя ихъ съ ума. Монахи разсказывали Спренгеру: “Она заколдовала трехъ нашихъ аббатовъ, убила четвертаго и дерзко говорила—да, я это сдѣлала и еще хуже сдѣлаю, и они не выпутаются, оттого что они бѣли” . . . . и она назвала очень мало возбудающее апетить кушанье.

“Колдуньи хвастались своимъ мощью и отъ нихъ самихъ Спренгеръ узпалъ половину нелѣницъ, которые разсказываль”.

Это изъ предисловія. За нимъ с.г. дуетъ поразительный картина встрѣчи Франціи и Италіи; на этотъ разъ мы ограничимся небольшимъ отрывкомъ (*).

“Открытіе Италіи свело нашихъ съ ума; они не могли противостоять ея увлекательнымъ прелестямъ. Товарищи Карла VIII были не меньше удивлены, какъ спутники Христofора Коломба.

“Исключая Провансальцевъ, которыхъ война и торговля

(*) Мы пам'EREны изъ этой книги и изъ второй части ея “Реформаціи”, которая должна выйти на дияхъ, помѣстить въ несколько страницъ въ с.г. дующей кипкѣ.

207

неоднократно водила въ эти страны, Французы не предполагали найти ни этого народа, ни этой красоты, ни этого искусства.

“Противуположность Италіи съ сѣвернымъ варварствомъ была такъ велика, что побѣдители были ослѣнлены, почти испуганы, емущены новостью предметовъ. Они пѣмь и пѣд удивленія передъ этими дивными картинами, мраморными церквами, пышными виноградниками, населенными статуями, передъ этими живыми пзваяніями—прелестными дѣвами юга, увѣнчанными цвѣтами, которыя шли съ нальмами въ рукахъ на срѣтеніе воиновъ и несли ключи города. Они были сначала поражены; потомъ ими овладѣла буйная радость.

“Провансальцы, бывшіе въ неаполитанскихъ походахъ, проплывали на корабляхъ или шли обходомъ черезъ Романью и Абруцы. Прежде Карла VIII ни одно войско не совершило всего священного пути, который начинаясь отъ Генуи или Милана—Луккою, Флоренціей и Сіенной ведетъ путника въ Римъ. Удивительная красота Италіи состоитъ въ ея общей формѣ и въ этомъ crescendo чудесъ отъ Альпъ до Этны. Входя, не безъ потрясеній вратами покрытыми вѣчнымъ снѣгомъ, вы находите первый отдыхъ, полный прекраснаго въ изящномъ величіи ломбардской долны, этой роскошной корзины жнитва п.людовъ и цвѣтовъ. Потомъ Тоскана, прелестно очерченные холмы Флоренціи остававливаютъ глазъ своей окончанной красотой, она смѣняется священнымъ ужасомъ, всемَляемымъ печальной торжественностью Рима... И вы думаете это все? Нѣтъ. Болѣе кроткой рай ожидаетъ васъ въ Неаполь, новыя ощущенія наполняютъ грудь и душа подымается въ уровень Альпамъ, передъ дымящимъ исполномъ Синціип.

“Природа сосредоточивается, выражается всего лучше въ женщинѣ. Черные итальянскіе глаза, больше силенные нежели привѣтливые, печальные и безъ дѣтства, даже въ самомъ раннемъ возрастѣ, прописаны непреодолимыя чары на сѣверныхъ людей. Это была встрѣча двухъ породъ, бросившихся другъ къ другу слѣпо и жадно, принимая другъ друга въ себя,

208

какъ два химических вещества имѣющія сродство, соединяются при первомъ союгосовеніи. Когда начальное оyeнeніе прошло, превосходство Юга обнаружилось; в eдѣ гдe Французы остались иe сколько дольше, они неминуемо попадали подъ иго Италіяпокъ, которые потомъ дѣ лали изъ нихъ что хотѣ лі”.

Мы спрашиваемъ всѣхъ жившихъ въ Италіи, можно- ли изящиeе, вeриeе, рeзче обрисовать весь полуостровъ отъ спѣ- жныхъ Альпъ до растопленнаго кратера Этны, до этихъ глазъ “безъ дѣ тства”— и все на одной страницѣ.

Разумѣется, изъ книги Мишле нельзя научиться исторіи XVII столѣтія, такъ какъ изъ книги Карлейля нельзя научиться исторіи революціи; это не вступленія, а заключенія, завершенія, эпилогіи, послѣднія слова. Передо мной лежить одинъ изъ chef d'œuvre-овъ учебной литературы, the Earth and Man, or Physical Geography in its relation to the history of Mankind, — сокращенные лекціи Арpolyда Гюйо (Guyot) читанныя имъ въ Бостонѣ. Это одинъ изъ тѣхъ рѣ дкихъ вполнѣ достигнувшихъ своей цѣ е трудовъ, въ которыхъ не знаемъ чему больше удивлятся ясности, глубинѣ, простотѣ или сжатости (*). И не смотри на то, географіи нельзя выучиться по ней.

Такого рода книги предполагаютъ школьное знаніе фактовъ. Они являются послѣ предварительнаго, такъ сказать мнемоническаго труда привесть въ порядокъ скученное, объяснить узпанное, дохнуть огнемъ сильной мысли, чтобъ сплавить песчинки въ прозрачный хрусталь.

II. Мишле, мы пзвѣщаемъ объ этомъ съ величайшей радождостью, — одинъ изъ первыхъ объщалъ намъ свое дѣятельное участие въ “Полярной Звѣздѣ”. Какъ глубоко и ясно онъ понимаетъ теперь — послѣ нашей дружеской полемики (**)

(*) Мы чрезвычайно рекомендуемъ нашимъ переводчикамъ эту книгу, цеп- сура се пропустить. Она вышла въ Лондонѣ въ 1852 году.

(**) Въ 1851 году Мишле падалъ свою легенду о Костюшкѣ. Я счелъ долгомъ показать знаменитому историку, что онъ ошпбочно смотрить на Россию и пани- салъ длинное письмо (La Russie et le Socialisme, lettre à M. J. Michelet — 1851, Nice.—2e Ed. 1855, Jersey). Французское правительство не только запре- тило первое издание, но укралиło его на марсельской таможниѣ. Мишле съ величай- шимъ беспристрастіемъ принялъ мои замѣчанія, требовалъ серьезныхъ объяснен- ний, согласился съ ними, и все это съ той искренностью и простотой, которая только припадлежитъ людямъ страстно любящимъ истипу.

209

наше положеніе, всего лучше показываетъ его прекрасное
письмо.

ПИСЬМО Н. МИШЛЕ КЪ ИЗДАТЕЛЮ.

Вы не усомнились въ моемъ искренномъ соцвствін вашему
Ирекрасному предприятію, не смотрі на то, что многіе изъ
монхъ словъ, писанныхъ подъ вліяніемъ ужаса наводимаю
Россіей, могли показаться несправедливыми и жестокими—и
вы были совершенно правы, любезный другъ!

Вы думаете, что я готовъ принять сердечное участіе въ
вашемъ русскомъ и общечеловѣческомъ дѣлѣ? Безъ всякаго
сомнѣнія,

Въ моей теперичной комнатѣ, въ которой я еще не имѣлъ
удовольствія васъ видѣть, виситъ портретъ Русскаго; портретъ
этотъ полонъ трагическаго смысла для меня, онъ мнѣ вдвойнѣ
дорогъ—это черты нашего Бакунина, набросанныя умираю-
щей рукой вашей жены. Часто не могу я оторвать глазъ отъ
него и думаю и думаю, такое множество чувствъ возбуждаетъ
онъ, такое море мыслей.

Тутъ Западъ тутъ, Востокъ, тутъ ихъ Союзъ.

Западъ—твердый мечь, неустрашимый воинъ, проснув-
шійся прежде нежели пробилъ февральскій часъ и написавшій
остремъ стали (на таблицѣ Реформы) вызовъ Николаю.

Востокъ—страдательное противудѣствіе святой Руси — Руси
иноцлеменного правительства, терзающего ее и развиваю-
щаго внутреннее стремленіе сорваться съ пути, по которому
толкаетъ ее лукавая власть и сдѣлаться тѣмъ, чѣмъ природа
назначила быть—мирымъ переводчикомъ между Европой и
Азіей.

И въ тѣхъ-же чертахъ я впаху залогъ будущаго Союза; пре-
данность обнимавшую всѣ страны въ своей любви къ отече-
ству. Иѣмцы тѣснить Россию, помогаютъ правительству—это
знать всякий. И между-тѣмъ какъ только раздамся древній

27

210

германскій кликъ: "Кто хочетъ умереть съ нами, за свободу
Германіи?" явился Русскій, сталъ въ первые ряды и ни одинъ
Нѣмецъ не опередилъ его. Когда Германія будетъ Германіей,
она поставитъ ему памятникъ.

До тѣхъ поръ пусть онъ занимасть мѣсто у очага и въ
сердцѣ Француза, который также какъ вы, Любезный Гер-
ценъ, велъ отчаянную войну противъ царя—за Францію, за
Польшу и еще больше — войну за Россію.

Водружайте смѣло знамя этого боя въ вашемъ обозрѣніи.
Весь міръ будетъ ему рукопѣскать.

Теперь самые простѣйшие люди начинаютъ догадываться, что
освобождение Россіи необходимо для всемірнаго освобождения.

Для людей мыслящихъ становится яснѣе, что многіе во-
просы остающіеся темными, перазрѣшенными на Западѣ,
найдутъ свое объясненіе въ восточномъ переворотѣ. Задача
соціализма можетъ только быть в полнѣ разрѣшена сообща,
семейно, совокупностью освобожденныхъ народовъ и съ уча-
стіемъ младшаго изъ нихъ, который инстинктомъ, въ своемъ
бытѣ, нашелъ естественные сочетанія, оказавшіяся искусствен-
ными попытками вездѣ.

Слава вашего Пестеля состоять въ томъ, что опъ провидѣлъ
въ безконечномъ разнообразіи народныхъ потребностей и
призваній, что ваша революціонный идея не совпадаетъ съ
западной; переворотъ и будущее онъ вызывалъ изъ внутрен-
ностей вѣковой народной жизни. Онъ указалъ на село какъ
на начальную основу, онъ принималъ общіну за животвор-
ную стихію, монаду будущей русской Республики, находя
"республиканскую" форму болѣе естественной для Россіи
"чѣмъ татарскій царизмъ и нѣмецкій цесаризмъ".

Будьте-же увѣрены, любезный другъ, что мы очень знаемъ
сколько новыхъ откровеній принесетъ намъ райо или поздно
русскій переворотъ.

“Звѣзда” восходящая у полюса пусть свѣтить и для насъ,
съ тѣмъ живымъ мерцаніемъ, обыкновеннымъ въ вашихъ по-
лупрозрачныхъ ночахъ сѣвера, которыхъ дѣвственный чистый
свѣтъ больше соющегося походить на свѣтъ мысли.

V.
СМЪСЬ.

I

НОВГОРОДЪ-ВЕЛИКИЙ И ВЛАДИМІР НА КЛЯЗЬМЪ (*).

Недостаточно знать Петербургъ и Москву; для того чтобъ
знать Петербургъ и Москву—надобно еще заглянуть на то что
дѣлается вокругъ нихъ. Около Москвы мирный вѣнокъ шести
или восьми губерній великороссійскихъ до конца ногтей. Москва
среди ихъ покоится какъ старшая въ семействѣ; изъ нея беруть
ея племянницы и сестрицы образованіе, моду, умъ и глупость.
Довольное спокойствіе овладѣло этой полосой и она шаходится
въ полудремотѣ, предпочитая сонъ отцу и матери, какъ гово-
рить пословица. Старые губернаторы любятъ назначеніе въ
эти губерніи. Въ нихъ никогда не бываетъ ни чрезвычайныхъ
преступленій, ни безпримѣрной добродѣтіи, ни волканиче-
скихъ изверженій, ни опасныхъ разливовъ; хлѣбъ всегда ро-
дится довольно плохо, за то рѣдко совсемъи не родится; кре-
стьяне благочестивы, жалуются на Бога за бѣдность, на казен-
ную палату за рекрутскіе наборы, а на помѣщиковъ никогда
не жалуются вслухъ. Каждая изъ этихъ губерній имѣть свой

(*) Въ 1841 году во время моей ссылки въ Новгородъ, сердясь на губернское правление и мерзкую погоду, на глупую ссылку и на глупыхъ чиновниковъ, я написалъ небольшое юмористическое письмо "Москва и Петербургъ", письмо это понравилось многимъ и ходило по рукамъ; этотъ успехъ подѣлѣлъ меня написать другое письмо "О Новгородѣ и Владимирѣ". Рукописи перваго у меня нѣтъ, второе казалось мнѣ будетъ кстати въ той книжѣ "Полярий о Звѣзды" въ которой помѣщенъ разсказъ о моей новгородской жизни.

213

талантъ, стало завидовать другъ другу нечего, и онъ также
мирно и родственно стоять на одномъ мѣстѣ около Москвы.
какъ планеты пи минуты не постоять на одномъ мѣстѣ около
сопина. Калуга производить тѣсто, Владиміръ вишни, Тула
пистолеты и самовары, Тверь извозничаетъ, Ярославль чело-
вѣкъ торговый.

Климатъ Москвы съ ея присными принадлежить къ тѣмъ
вещамъ, которыхъ вся характеристика состоитъ изъ отрица-
тельныхъ качествъ: не холодный, не теплый; кукуруза не ра-
стеть, яблони не мерзнутъ. Послѣ того какъ Петръ I открылъ
возможность жить въ сыромъ болотѣ, прилегающимъ къ Бал-
тійскому морю, нечего и доказывать обитаемость московской
полосы. Я признаюсь откровенно въ мосей ограниченности,
не понимаю какъ можно по доброй волѣ жить въ климатѣ
восьми-девяти мѣсячной зимы. А сколькоъ и Днѣя были едини-
ственные порядочные люди изъ всей норманской сволочи,
пришедшей съ Рюрикомъ, они взяли свои лодки, да и пошли
съ нами пѣшкомъ въ Кіевъ. Игорь, Олегъ и tutti quanti,
жившіе на Югѣ Россіи, были люди со вкусомъ, отъ того едини-
ственный периодъ въ русской истории, который читать не
страшно и не скучно, это кіевскій периодъ.

Но какъ волка ви корми, онъ къ лѣсу глядить; истинные
патр'оты убѣжали опять на Сѣверъ, на Сѣверъ Владиміра на
Клязьмѣ и Москвы. Въ послѣдствіи и эта полоса оказалась
радикаламъ недостаточно сѣверной. Петръ нашелъ Сѣверъ
почище.

Когда ъдпшь изъ Москвы въ Петербургъ, сначала по
дорогѣ, деревни напоминаютъ близость къ сердцу государ-
ства, Тверь дальній кварталъ Москвы и притомъ хорошій
кварталъ. Тверь на Волгѣ и на шоссе, городъ съ будущностью,
съ карьерой. Но въ новгородской губерніи путника обдаетъ
тоской и ужасомъ; это предисловіе къ Петербургу, другая
земля, другая природа, безплодные пажити, болоты съ бо-
лѣзненными испареніями, бѣдныя деревни, бѣдные города,
голоные жители и что шагъ становится страшнѣе, сердце
ежимается; тутъ природа съ величайшимъ усилиемъ, какъ ска-

214

залъ. Грибѣдовъ, пронзодить одни вѣники; чувствуеть что подъѣзжаеть къ той полосѣ земнаго шара, которая только сдѣлана Богомъ для бѣныхъ медвѣдей, да для равновѣсія, чтобъ шаръ не свалился съ орбиты. Деревья какъ-то сгорбившись, болѣзняно стоять на сырой и тощей землѣ, какъ волосы на головѣ у полулѣшиваго. Такъ вы достигаете Повгорода. Отъ Новгорода начинаются стеариновыя свѣчи, гвардейскіе и всѣческіе солдаты, видно что Петербургъ близко. Остальныя 180 верстъ тотъ-же пустырь ужасный, отвратительный, посыпанный кое-гдѣ солдатами. До Ижоръ, до Померанья можете присятнуть, что остается верстъ 1,000 до большаго города. И въ углѣ этой-то неблагодатной полосы земли на трясинѣ между двухъ водъ—Петербургъ, Петербургъ блестящій, удивительный, одинъ изъ самыхъ красивыхъ городовъ въ мірѣ. Петръ I по русской пословицѣ на обухѣ рожъ молотилъ. Лишь бы миѣ уѣхать на Югъ, я всегда буду восхвалять какъ дивную побѣду надъ природой—Петербургъ. Три градусавверхъ начинается здоровый Сѣверъ, три градуса внизъ начинается умѣренно дурная полоса, въ которой Москва; промежуточные шесть градусовъ при пріятномъ сосѣдствѣ моря и всякихъ водъ рѣчныхъ, озерныхъ, болотныхъ, лечебныхъ и ядовитыхъ, при восточности положенія, при близости эпидемія дворца, восьми министерствъ, трехъ полицій, святѣйшаго синода и всей августѣйшей фамилии съ нѣмецкими сродниками, составляютъ полосу вѣчной сырости, правственной и физической изморози, душевнаго и тѣлеснаго тумана. Петербургъ, вбитый сваями не въ русскую а въ финскую землю, паходится между олонецкой и новгородской губерніями. Олонецкая губернія отстала отъ иркутской, иркутская не отстала отъ новгородской. Въ олонецкой губерніи разбросанныя по скалистой землѣ и между лѣсами деревни совершенно разобщены; есть села, къ которымъ никакихъ нѣть дорогъ, кромѣ тропинокъ. Новое изобрѣтеніе колесъ не вездѣ извѣстно въ олонецкой губерніи, и они таскаютъ тяжести волокомъ. Петрозаводскъ мѣсто въ родѣ Берзова, ему дали сибиріе права, чтобъ заманить служащихъ. И все это возлѣ Петербурга. До границы олонецкой

215

губер. оть Петербурга верстъ 200 не больше. Новгородская губернія дальними уѣздами не далеко ушла отъ олонецкой. Объ ней еще нельзя судить по большой дорогѣ. Дикость, бѣдность земли, которая никогда не родить достаточно хлѣба для прокормленія и къ тому еще военныея поселенія.

Въ новгородской губерніи есть деревни разобщенные
лужами и болотами съ цѣлымъ шаромъ земнымъ, къ нимъ
ѣздить только зимой. Этими болотами и этой грязью защища-
лись Новогордцы нѣкогда отъ великокняжескаго и великохан-
скаго ига, теперь защищаются отъ великою личницейскаго. Въ
эти деревни попьѣздить раза три въ годъ, и за цѣлую треть
накрещиваетъ, навѣнчиваетъ, хоронить... При зимней дизю-
каціи солдатъ по уѣздамъ, какая-то рота попалась въ одну изъ
этихъ моченыхъ деревень; пришла весна, нѣтъ роты, да и де-
ревни не могутъ найти—хлопоты, переписка, съемка плановъ
—по счастію лѣто продолжается мѣсяца три, въ октябрскіе
утренники является рота, она была за непребываемыми
точками.

Да, нечего сказать, Петербургъ не разлилъ жизни около
себя; и не могъ наоборотъ почерпнуть жизненныхъ соковъ
изъ сосѣдства; и въ этомъ опять его трагический характеръ.
Петербургъ все скимается, лѣпится, сосредоточивается около
Зимняго Дворца, даже въ самомъ городѣ такъ. Много толко-
вали о томъ, что въ Москвѣ огромный домъ, а возлѣ него
хижина; но надобно вспомнить, что эти домы разбросаны на
сорока верстахъ вездѣ. Не угодно- ли въ Петербургѣ мѣрою
двѣ версты отойти отъ Зимняго Дворца по петербургской
сторонѣ—какая пустота, нечистота. Все дѣйствіе Петербурга
на окружающія мѣста ограничилось тѣмъ, что онъ развратилъ
Новгородъ и начавши собою новую непонятную Русь, при-
давилъ все древнее въ самомъ мѣстѣ зародыша.

Владиміръ относится къ Москвѣ такъ, какъ Новгородъ къ
Петербургѣ. Владиміръ былъ столицей, великъ и славенѣ—
какъ можно было быть великимъ и славнымъ на Руси. Заду-
шенный Татарами, онъ уступилъ Москвѣ, пошелъ къ ней въ
подмастерья, когда она сѣла хозяйской всемиимъ пронырствомъ

216

п искательствомъ; по онъ сохранилъ въ своихъ воспоминіяхъ бынную славу, помпить Андрея Боголюбскаго и древность своей эпархіи. Что-то тихое, кроткое въ его чертахъ, осыпаныхъ вишиями. Москва любила такихъ неслишкомъ удалыхъ сœбей и помощниковъ и между ними завязалась искрепнан, дружеская связь; что было лишней крови Москва высосала и оставной столичный городъ какъ истинный философъ или какъ грузинскій царевичъ, довольный тѣмъ что осталось — хотя и ничего не осталось кромѣ того, чего взять нельзя — ничего не хочетъ, ничего не усовершаетъ, строго держится православія и незаслуживасть брани можетъ потому, что и похвалить не зачто. И Новгородъ былъ столицей и по важнѣе, онъ былъ республикой пасколько можно было быть республикой на Руси. Душить его принялись мастера не Татарамъ-чета; два Ивана Васильевича, да одинъ Алексей Андреевичъ. Татары народъ кочевой, ни въ чемъ нѣтъ выдержки; придуть, сожгутъ, оберутъ, разобидить, научать считать на счетахъ, бить кнутомъ, а потомъ и уйдутъ собы чертъ знасть куда. Нехристи и варвары. Православные Иваны Васильевичи, особенно послѣдній принялись за дѣло основательнѣе. Намять вышибъ своей долбней царь Иванъ Васильевичъ изъ Новогородцевъ, а долбня эта осталась и хранится въ Соборѣ; Вельтманъ писать книгу о “Господинѣ пашемъ Новгородѣ великомъ” и плакалъ отъ умиленія встрѣтившись печальню на улицѣ съ Ярославовой башней. Я не плакалъ о господинѣ слугѣ, а не разъ содрогался. Зданія, пережившія смыслъ свой, наводятъ ужасъ, когда вы спросите объ нихъ Новогородца выросшаго и составившагося здѣсь и онъ вамъ отвѣтить “говорить еще до Петра строено”. Софійскій Соборъ стоить на томъ-же мѣстѣ, а противъ него губернское правленіе съ какой-то подъячески-осунувшейся фасадой. Въ Соборѣ хранится какъ я сказалъ долбня, а въ губернскомъ правленіи въ золотомъ ковчегѣ записка Аракчеева къ губернатору о убійствѣ его либовницы.

Какъ Новгородъ жилъ отъ Ивана Васильевича до Петербурга никто не знаетъ, вѣроятно корни гражданственности были и не глубоки и не живучи, вѣроятно самъ Новгородъ

217

ужаснулся грѣху торговать съ Ганзою и не слушаться указовъ. Грязный, дряхлый и ненужный стоялъ онъ пока Петербургъ подросталъ, обстроился; но въ немъ не осталось ничего ста- риннаго русскаго, и не привилось ни одной капли европей- скаго; нравы Новгорода представляютъ уродливую и отврати- тельную пародію на петербургскіе. Нравы Петербургамѣгутъ быть сноспы только въ этомъ вѣчномъ вихрѣ, шумѣ, стукѣ, трескѣ, при новостяхъ, театрахъ, пароходахъ, кофейныхъ и иныхъ увеселительныхъ заведенійѣ. Бѣдный и лишенный всякихъ удобствъ Новгородъ невыносимо скученъ. Это боль- шая казарма набитая солдатами и маленькая канцелярія на- битая чиновниками. Нѣтъ общественности, подъячіе по пе- тербургски держутъ дверь на ключъ и не сходятся. Немпого смѣшное гостепріимство подмосковенныхъ губерній имѣть всегда какую-то бономію; пиническій эгопизмъ Новгородцевъ поселяетъ отвращеніе. Тутъ въ первый разъ принѣзжающій изъ внутреннихъ губерній можетъ узнать что такое петербургскій чиновникъ, species petropolina, ministerialis, это махровый чиновникъ, далеко оставляющій за собою мелкихъ плютовъ уѣздныхъ и губернскихъ.

Въ Новгородѣ каждое неосторожное слово можетъ навлечь бѣдствія; Петербургъ научилъ ci-devant республику нашими- чать. Въ губерніяхъ подъмосковенныхъ говорите что хотите, разумѣется не поймутъ коли дѣло скажете, но и не допесуть "мы де дворяне".

Иваны Васильевичи долбили собственно городъ; но какъ нашъ вѣкъ желаетъ пріобщить къ муниципальнымъ выгодамъ и земледѣльцевъ, графъ Аракчеевъ рѣшился распространить благодѣянія Ивановъ Васильевичей па всю губернію. Средство имъ избранное было геніально—военные поселенія. Заставить пахать землю по темпамъ, увѣрить мирнаго мужика, что онъ грозный воинъ, разрушить семью и деревню и водворить казармы въ цѣную волость и все это легкимъ и простымъ средствомъ, засѣкая десятаго мужка до смерти, и всѣхъ ос- тальныхъ степенью меньше. Якъ что смерть Анастасіи по-

28

## II.
### АНОНИМНОЕ ПИСЬМО.

Въ началѣ 1854 года я получилъ слѣдующее вѣрноподдан- нческое, но не подписанное письмо.

“Ваша “Крещеная собственность” имѣтъ цѣлью представить намъ, Русскимъ, неестественность и безобразность крѣпостнаго права и впереди развязку этого явленія топоромъ.

Въ исторіи каждого народа есть свои болячки; на долю Россіи досталось крѣпостное состояніе. Но сознаніе зла пробуждается только по мѣрѣ своей зрѣлости, а стремленіе къ уничтоженію его рождается по мѣрѣ развитія сознанія.

Никто болѣе не способствовалъ развитію въ насъ этого со- знанія какъ нашъ Государь, дѣйствія которого вы стараетесь представить въ превратномъ видѣ. Напротивъ, попытки Го- сударя положить прочное основаніе будущему освобожденію крестьянъ, ибо даже тѣ, которые не подозрѣвали неестествен- ности своихъ отношеній къ крестьянамъ, теперь понимаютъ необходимость измѣненія ихъ. На насъ владѣльцахъ, лежить великое дѣло; помочь правительству послѣдовательно, мирно, безъ развязокъ подобныхъ западнымъ, достигнуть переворота. Конечно это будетъ сопряжено съ личными для насъ пожер- твованіями, по пожертвованія эти будутъ добровольныя, со- знательныя, не запечатленныя кровью.

Вы добровольно отказались отъ участія въ великомъ дѣлѣ, вы сочли лучше толковать о злѣ вѣ отечества, пежели принести на пользу ему свои способности, свой трудъ, нежелѣ пожертвовать частію своей собственности; осуждая начало вы однако воспользовались его выгодами, и послѣ всего этаго вы

220

думаете, что слова ваши могут имѣть какое-либо для насъ
значеніе, что между вами и нами есть какая-либо связь?

Нѣть, мы Русскіе привязаны къ своему отечеству, мы счи-
таемъ, что жизнь наша неотдѣлима отъ общей жизни
государства и составляетъ съ нею одно цѣлое. Отрѣченіе
отъ этой жизни, есть великій грѣхъ, гражданское само-
убійство.

Въ насъ возбуждаетъ оно, кромѣ тяжелаго для васъ чувства,
которое тяжело даже выговорить, сожалѣніе Православныхъ о
собвяшении съ пути.

Да простить Вамъ Богъ Ваше преступленіе!”

Парижъ, 13 Марта 1854 года.

ОТВѣТЪ.

Beau Masque,

“Я къ вамъ пишу” — вотъ вамъ доказательство, что я васъ
принимаю за честнаго человѣка. Но видите- ли, одно то, что
въ Россіи могутъ быть честные люди, разсуждающіе такъ
какъ вы, совершенно достаточно чтобъ жить въ другой части
земнаго шара.

Въ вашемъ письмѣ все пропикнуто духомъ полнѣйшаго
гражданскаго и духовнаго рабства, рабства сознательнаго,
обдуманнаго и слѣдственно неизлѣчимаго. Въ каждомъ словѣ
вашемъ просвѣчиваетъ то остутсвіе всякаго чувства личной
независимости, которое сдѣлало изъ Россіи скамейку для цар-
скихъ ногъ, изъ русскаго народа податное состояніе, отданное
не только на разграбленіе, но на сѣчение помѣщикамъ и по-
лиціи.

Вообразивши что “нашъ государь” только о томъ и кручи-
пится чтобъ освободить крестьянъ, (согласитесь, что онъ былъ
воздерженѣе Сципіона, не давши въ продолженіи тридцати
летъ волю своему желанію, что копечно стоило бы меньше

221

его отеческому сердцу нежели перекрещиваніе Уніать и тер-
заніе Польши) вы находите что “крѣпостное состояніе” боля-
чка, доставшаяся на долю Россіи и даете чувствовать, что это
единственная болячка ея.

А тѣлесныя наказанія безъ суда, а вссобщее воровство въ
судѣ, а самовластье дошедшее до безумія, а невозможность
сказать слова — это не болячки? А то что вы написавши ко
мнѣ изъ Парижа въ Лондонъ, не смѣете слово государь писать
обыкновенными буквами—это не болячка?

... Чего вы испугались моей книжки, чего вы удивились что я о злѣ отечества говорю внѣ его, когда внутри его можно только объ немъ молчать? Смѣшивать акть обличенія съ злюсловіемъ, также немѣпо какъ исторію называть сплетнями.

Говорилъ я и прежде, меня языкъ два раза водилъ если не
до Кіева, то до Перми и Вятки. Я семью годами ссылки за-
піатилъ за то, что не умѣлъ развить въ себѣ православнаго
приниженія личности.

Зачѣмъ я остался, какъ я остался, я это объяснилъ гораздо
прежде полученія вашего письма (*); повторять не считаю
нужнымъ. Исполнилъ-ли я въ мѣру моихъ силъ, объщанное
тогда, предоставляю судить другимъ, а вамъ скажу одно.
Еслибъ вы не смѣшивали любви къ рабству, съ любовью къ
пароду, еслибъ вы понимали разницу между географическимъ
мѣстомъ жительства съ внутреннимъ единствомъ, еслибъ у
васъ въ груди осталось мѣсто для какихъ-нибудь другихъ
чувствъ, кромѣ вѣрноподданническихъ, еслибъ вы были и
рабъ, но рабъ пегодующій, рабъ плачущій о несчастіи своего
народа, а не рабъ гордящійся своимъ ошсейникомъ, то вы не
разсердились бы за то что я обидѣлъ ливрею вашего барина,
а иначе поняли бы и мои слова и мою дѣятельность.

Вы не принадлежите къ народу, вы приналежите къ тому
что гнететъ народъ; оттого вы не поняли ни моего удаленія,
ни моихъ словъ. Какое вамъ дѣло до того, что человѣкъ пять
лѣть проповѣдующую во Франціи, Италіи, Германіи, Англіп

(*) См. Предпословіе къ “Съ того берега” писанное въ 1849 г.

222

примиреніе, общеніе съ народомъ русскимъ. Какое вамъ дѣло что Нольша Изгнанниковъ послала черезъ меня слово примиренія народу Русскому. Какое вамъ дѣло, что на вольной британской землѣ я поставилъ первый вольный станокъ для русскаго слова?

Подите... православный защитникъ царя. Нѣмецкія газеты клеветавшія меня, ругавшія меня за мою любовь къ народу русскому, были справедливѣе васъ, византійскій богословъ изъ чухонской передней Зимняго Дворца.

Я кончилъ. Но въ вашемъ письмѣ вы не ограничились общей полемикой, вы хотѣли набросить на меня тѣнь инаго рода. Вы говорите что я воспользовалься крѣпостнымъ правомъ — протесту противъ него? Благодарю васъ, что вы дали случай сказать — не вамъ, потому что по правдѣ мнѣ совершенно все равно что вы думаете обо мнѣ и чего не думаете... а сказать въ печати то, что мнѣ казалось слишкомъ лично и частно.

Я отроду не продалъ, не заложилъ ни одногоъ крестьянина, по еще больше, я не пользовался ни оброкомъ, ни работой крестьянъ; это случай, но онъ тутъ въ мою пользу. Я лишился отца въ Маѣ 1846 года, при его жизни, я не владѣлъ ничѣмъ; въ Япварѣ 1847 г. я былъ ужъ за границей. Единственный актъ сдѣланный мною въ управлѣніи имѣніемъ, состоялъ въ предложеніи крестьянамъ заложить ихъ и отпустить наволю съ землею; пока староста совѣтовался, я уѣхалъ. Черезъ полтора года, не объявляя мнѣ пичего, правительство взяло имѣнье подъ секвестръ. Родственникъ мой, предупреждая меня, хотѣлъ купить имѣнье и предлагалъ мнѣ вдвое больше той суммы, которую я былъ намѣренъ взять съ крестьянъ. Я ставилъ условіемъ, чтобы онъ сдѣлалъ крестьянъ обязанными и на этомъ основаніи дѣлалъ значительную уступку. Родственникъ мой не согласился. Имѣнье было взято. Крестьяне собрали оброкъ за 1847 годъ, правительство его перехватило. Я почти радъ этому — жаль только, что деньги попались въ скверныя руки.

223

Десять разъ я хотѣлъ просить правительство, чтобъ мое
костромское имѣнье было отпущено на волю съ землей, безъ
всякаго возмездія, я хотѣлъ письменно отказаться за дѣтей.
Но не сдѣлалъ этого, боясь дерзкаго отвѣта, что де и безъ того
имѣнье въ рукахъ правительства.

Можетъ вы, прелестная маска, служите гдѣ-нибудь нашему
государю, постарайтесь объ этомъ дѣлѣ, и я найду ваше письмо
ко мнѣ зумнымъ и дѣльнымъ.

Или вы можетъ упрекаете меня въ томъ, что я взялъ свои
деньги изъ Россіи, ну въ этомъ я дѣйствительно виновать ;
мнѣ бы передъ отѣздомъ отдать все состояніе Митрофану
воронежскому на новую раку, или на основаніе капитала для
пансіоновъ вдовамъ и сиротамъ литературныхъ и политичес-
кихъ агентовъ, доносившихъ болѣе двадцати лѣтъ — не дога-
дался.

Въ заключеніе прошу васъ, пожалуйста не молитесь обо мнѣ
я совсемъ не такъ жалокъ какъ вы думаете. Молитесь лучше
о нашемъ добромъ, забитомъ народѣ, можетъ и съ вашихъ
глазъ падетъ повязка, и вы увидите, что имѣя право отпустить
крестьянъ вашихъ на волю, при томъ безкорыстіи, которое
отразилось въ вашемъ упрекѣ мнѣ — очень легко исполнить
это желаніе.

Преданный вамъ,

ГРАЖДАНСКІЙ САМОУБІЙЦА.

20 июля 1855 года.

ШШ

НІТЪ СОЦІАЛИЗМА БЕЗЪ РЕСПУБЛИКИ.

(изъ нисьма къ издателю) (*)

... Мнѣ кажется что внутрепній смыслъ борьбы западной Европы съ восточной, состоить въ ихъ стремленіи къ единству, къ единству—завоеваніемъ и деспотизмомъ, или къ единству —свободой и общимъ пересозданіемъ.

Еслибъ я былъ увѣренъ въ томъ, что западный міръ, не можетъ пересоздаться революціей, что онъ необходимо долженъ погибнуть, такъ какъ древній римскій міръ—я нашелъ бы силы сказать, что желаю отъ души разгрома войной, завоеванья, разрушения. Но я вѣрю, какъ вы вѣрите въ вою человѣческую и не вѣрю въ неизмѣнное предопредѣленіе. Мы имѣемъ возможность избѣгнуть эти ужасы, вступая въ соціальный переворотъ, который увлечетъ съ собой славянскій міръ, имѣющій въ бытѣ своемъ неразвитые зародыши соціализма, какъ вы намъ столько разъ и такъ ясно указывали.

Вотъ на чемъ основаны мои падежы.

Съ каждымъ днемъ положеніе становится рѣзче и страшнѣе; проснуться или умереть, грозная дилемма не терпящая отлагательства передъ нами. Это не драма одной настоящей минуты, это исполненіе судебъ всей исторіи всѣхъ вѣковъ при-

(*) Мы съ намѣреніемъ рядомъ съ письмомъ “милої маски” — помѣщаемъ письмо А. Таландье. Мы не знаемъ какія жертвы принесла она на “общее дѣло”. А. Таландье года два тому назадъ выпущенъ изъ Бель-Ильской тюрьмы, онъ свое участіе въ общемъ дѣлѣ и свою любовь къ Франціи доказалъ. Страшно винѣть, что у насъ патриотизмъ одержимый православіемъ свертывается въ огромченнѣйшій китаизмъ, въ то время какъ здѣ съ соціализмъ ломится въ ширь изъ-за политическихъ предѣловъ и національныхъ опредѣленій.

225

мыкающихъ теперь къ роковому рѣшенію. Съ паденія рим-
ской имперіи ничего подобнаго не было, оттого-то то время и
объясняетъ такъ многое въ нашемъ.

Отсутствіе всякой политической жизни въ народѣ во
время императоровъ необыкновенно способствовало завоева-
нію римской имперіи варварами. И та-же самая причина
внушила Николаю дерзость мѣриться съ Западомъ. Еслибъ
политическая жизнь не изчезла въ Германіи, Венгріи, Италіи
и Франціи, можно-ли было бы серьезно говорить о русскомъ
нашествіи.

Но сходство этимъ не ограничивается. Во времени всѣхъ этихъ
императоровъ, безумныхъ и злодѣевъ, жившихъ въ чаду раз-
врата и пороковъ, внутри общества было сильное развитіе
соціальныхъ идей. Римляне завоевавши боговъ всего міра и
спутавъ ихъ, вѣрили только одному богу боя, богу сплы и
удачи. Ихъ послѣдняя религія была религія успѣха; цезари,
этотъ воплощенный успѣхъ, повѣрили въ свою божественность
и начаги играть роль провидѣнія на землѣ, печься о благѣ
народномъ, доставлять ему хлѣбъ и игры. Языческіе соціа-
листы шли къ той-же цѣли и пользовались расположеніемъ
цезарей, для того чтобъ въ самомъ дѣлѣ совершить разные
соціальные перевороты.

Императорскими эдиктами стали они облегчать судьбу
вольноотпущенныхъ, несовершеннолѣтнихъ, женщинъ и
работъ.

При Тиверіи они именемъ государства устроили поземель-
ный кредитъ.

При Неронѣ безплатное судопроизводство.

При безумномъ Клавдіи жизнь раба была объявлена непри-
косновенной, какъ жизнь свободнаго человѣка.

При Ардіанѣ, Коммодѣ, Александрѣ рабъ былъ защищенъ
отъ насилия, безпомощности и даже отъ оскорбленій.

Подъ тѣмъ-же вліяніемъ Каракалла возмущался противъ
кованья въ цѣпли свободныхъ людей, а Діоклеціанъ объявилъ,
что главное дѣло состоитъ въ наблюденіи выгоды бѣдныхъ
сословій, тѣснимыхъ богатыми.

29

226

“Высшія сословія, говорить Д. Кине, накупались на рабство во время имперії, ожидая возстановленія преимуществъ дворянства и сената, старыхъ аристократическихъ формъ, вмѣсто того, всѣ древнія фамиліи должны были погибнуть отъ императорства. Они бросаются къ ногамъ государя, обѣщающаго имъ мирное обладаніе прошедшимъ, а онъ ихъ отсылаетъ на казнь.

“Всѣ планы преписываемые Катилиппъ—сожженіе Рима, ссылка богатыхъ, убійство дворянъ, уничтоженіе общественныхъ различій—исполняются тѣмъ и ли другимъ императоромъ. Заговоръ противъ стараго порядка вещей, скрывавшійся подъ орлами Марія, приводится въ исполненіе цезаярми, вѣтхое общество гибнетъ отъ рукъ, которые казалось должны были спасти его”.

Нѣтъ сомнѣнія, что съ своей стороны христіанство натолкнуло императоровъ и ихъ великихъ юрисконсультовъ Гаія, Упіана, Попіана на нѣкоторые соціальныя устуки—такъ какъ теперь тяготѣніе соціалпзма заставляетъ правительства принимать реформы, неимѣющія въ себѣ политическаго характера. Исторія настоящаго времени, объяснилѣ намъ очень хорошо что было тогда. Но пришло наконецъ время когда императоры сдѣлались христіанами.

“Философія и Евангеліе незамѣтно сблизились; еще нѣкоторое время можно прослѣдить разницу въ отѣнкахъ эдиктовъ императоровъ языческихъ и христіанскихъ, но и онѣ изчезаютъ ири Юстиніановскомъ переворотѣ; рѣки шедшія изъ двухъ разныхъ источниковъ смѣшали свои воды, стоицизмъ и христіанство, Діоклеціанъ и Константинъ, Упіанъ и св. Павелъ, гонитель и гонимый теряются въ океанѣ римскаго законодательства”.

И при всемъ этомъ римскій міръ—палъ.

Римъ погибъ, варвары восторжествовали, феодализмъ искали христіанство, оттого, что соціализмъ тѣхъ временъ—сторichtскій и христіанскій не имѣлъ въ себѣ, вмѣстѣ съ соціальными началами, началъ политическихъ. Цезарю отдаютъ цезарево т. е. склоняются передъ нимъ. Являются императоры

227

христіане, такъ какъ могутъ явиться пмператоры-соціалисты; послѣдняя политическая жизнь оставляя массы, сосредоточивается въ лицѣ императора. Имперія готова сдѣлаться добычей варваровъ, давно выжидавшихъ времени покончить ее. Мы знаемъ что ваврары сдѣлали изъ тогдашняго образованія, изъ римскаго права и христіянскаго равенства.

Тоже будетъ если намъ не удастся, съ одной стороны воскресить къ жизни политической западные народы, съ другой если мы не найдемъ иныхъ средствъ объясниться съ востокомъ и понять другъ друга иначе какъ войною.

По счатію, сходство между древнимъ міромъ и нашимъ здѣсь оканчивается. Соціализмъ не только философское ученіе —какъ стоицизмъ, не только религія —какъ христіанство, но съ тѣмъ вмѣстѣ ученіе политическое. Соціализмъ не говорить "царство мое не отъ міра сего", опъ ничего не признаетъ "цезаревымъ": Онъ утверждаетъ что его царствованіе здѣсь и для доказателства беретъ оружіе.

Новый соціализмъ не только имѣть мучениковъ, но и битвы; Юньскіе дни 1848 г., возстаніе деревень въ декабрѣ 1851. Соціализмъ дерется и по этому - то я вѣрю, что политическая жизнь во Франціи и во всемъ Западѣ не изсякла, а пріостановилась.

Еслибъ первые христіане дрались, еслибъ ихъ мученики показали меньше долготерпійнія и больше отпора, можетъ они внесли бы иные элементы своего равенства въ жизнь, и соціальные зародыши, оплодотворенные политическимъ учениемъ, иначе бы развѣлись.

Не впадемъ - же и мы въ пхъ ошибку, не будемъ дѣлить того что природа сочетала, нѣтъ въ ней ни матеріализма, ни спиритуализма, сторону всякой дуализмъ. Нѣтъ соціализма безъ республики; нѣтъ республики безъ соціализма!

Вы согласны со мной, я это знаю, и искренно радъ этому.

Чтая ваши сочиненія, я вижу ясно двѣ цѣи вашей дѣятельности; съ одной стороны, вы хотите уяснить Россіи ея революціонное призваніе, возбудить ея дремлющую мысль съ другой, вы стараетесь чтобъ Западъ и Россія поняли другъ

228

друга на почвѣ революціи, чтобъ будущее единоство пародовъ.
основалось не на самовластіи, а на свободѣ, было бы вольнымъ
братскимъ признаніемъ другъ друга. Я не знаю цѣли въ наще
время, которая была бы выше и благороднѣе ващей.

Для насъ людей Запада, идущихъ по одной дорогѣ, несмотря
на большое число наше, успѣхъ вашихъ усилий можетъ важнѣе
нежели для васъ. Для славянскаго міра современная борьба
не есть вопросъ жизни и смерти, въ то время какъ мы можемъ
погибнуть въ свирѣпыхъ объятіяхъ двухъ бойцевъ. Вамъ не-
чего терять въ этой войнѣ, напротивъ, она даетъ вамъ вѣшпее
противѣйствіе необходимое для развитія юныхъ силъ, для
приведенія ихъ къ сознанію—вы будеетъ жить; дикою- ли силой
врываясь въ Европу, или симпатически соединяясь съ ея на-
родами. Наще положеніе не таково.

Но нашему крику работниковъ—отвѣчаетъ также потребность
правъ и орудія работы, “вольности и земли” русскихъ кре-
стьянъ, и мы революціонныя ведеты обоихъ сторонъ, подаемъ,
черезъ поля облитыя кровью, другъ другу рук и обнимаемся
какъ братья.

Пусть-же свѣтится “Полярная Звѣзда”, чтобъ ожидая зари
разумнаго сознанія, заблудившіеся пароды не разорвали сво-
ими руками новый Союзъ свободы.

А. ТАЛАНДYE.

Лондонъ, 13 июля 1855 года.

КЪ НАШИМЪ

Въ Римѣ, новорожденнаго клали женщины у порога отцов-
скаго атріума и принесшіе его ожидали съ благочестіем пока
отецъ бралъ ребенка на руки, только съ этой минуты онъ
дѣлался сыномъ. Мы кладемъ у порога Россіи первую книжку
“Полярной Звѣзды” и ждемъ съ довѣріемъ и самоотверженіемъ
усыновите-ли вы ее, узпаете-ли вы въ ней хоть слабый от-
блескъ “Полярной Звѣзды” Рылѣева и Бестужева.

Въ бродячей жизни изгpanниковъ, оторванные отъ нашей
почвы, мы не имѣемъ тѣхъ средствъ, которые были у нашихъ
великихъ предшественниковъ ; у насъ нѣть Пушкиныхъ и
Грибоѣдовыхъ въ числѣ сотрудниковъ; все что мы принесимъ
— это добрая, чистая воля, слово свободное какъ воздухъ и
помощь западныхъ друзей.

Вопросъ о томъ, поддержите-ли вы насъ или нѣтъ, чрез-
вычайно важенъ. По отвѣту можно будетъ судить о степени
зрѣлости русской мысли, о силѣ того что сгнетено теперь.

Мы готовы ждать, долго ждать какъ совѣтуетъ почтенный
другъ нашъ Мишле, но наконецъ безъ статей изъ Россіи, безъ
читателей въ Россіи “Полярная Звѣзда” не будетъ имѣть до-
статочной причины существованія.

Ледъ разбитый пушками тронулся, вся земля въ движеніи,
мышцы и нервы натянуты, новое царствование не успѣю
еще окостенѣть какъ прежнее. Если вамъ теперь нечего
сказать, или не хочется говорить, если вамъ достаточно
дѣлать блѣдные намеки, въ вашихъ глухонѣмыхъ журналахъ,
тогда мы съ горестью должны отказаться отъ нашей мысли и

230

вмѣсто русскаго обозрѣнія издавать обозрѣніе о Россіи. Тогда “Полярная Звѣзда” будетъ выходить на французскомъ языкѣ и изъ органа пропаганды дома, сдѣляется органомъ союза и сближенія.

Ваше молчаніе, мы откровенно признаемся, несколько не поколеблетъ нашу вѣру въ народъ русскій и его будущее; мы только усомнимся въ нравственной силѣ и годности нашего поколѣнія.

Издавая наше обозрѣніе на французскомъ языкѣ, мы увѣрены въ успѣхѣ, тутъ намъ спрашивать нечего. Общественное мнѣніе, передъ раздраженіемъ которого мы должны были на время умолкнуть въ началѣ 1854 года, совсемъ не то.

Годъ войны многому научилъ.

Тѣмъ не меньше тяжелъ будетъ дла насъ ударъ вашего молчанія. Неужели мы такъ выродились со временъ Пестеля и Рылѣева, что сдѣлялись болѣе учеными доктринерами и менѣе способными на дѣло, на отвагу? Развѣ мы не той-же крови, какъ севастопольскіе бойцы, или и объ пасъ скажутъ какъ о французахъ: “что мы боимся всего — кромѣ ружейныхъ выстрѣловъ”.

Все васъ зоветъ участвовать въ нашемъ трудѣ. У пась пѣть никакой системы, никакого ученія. Мы равно приглашаемъ нашихъ Европейцевъ и нашихъ Панславистовъ, умѣренныхъ и неумѣренныхъ, осторожныхъ и неосторожныхъ. Мы исключаемъ одно то, что будетъ писано въ смыслѣ самoderежавнаго правительства, съ цѣлью упрочить современный порядокъ дѣлъ въ Россіи, ибо всѣ усилия наши только къ тому и устремлены, чтобъ его замѣнить свободными и народными учрежденіями. Что-же касается до средствъ, мы открываемъ настежь всѣ двери, вызываемъ на всѣ споры. Мы не отвѣчаемъ за мнѣнія, изложенныея не нами; намъ случалось уже печатать вещи прямо противу положныя нашему убѣжденію — но сходныя въ цѣли. Роль ценсора намъ еще противна со временъ русской жизни.

Несогласіе въ прикладныхъ вопросахъ стало не можетъ быть причиной отказа. “Полярная Звѣзда” одинъ существу-

231

ющій въ мірѣ свободный органъ для русскаго слова — не забудьте этого.

Съ другой стороны, взгляните на обстоятельства, середь которыхъ мы начинаемъ нашъ трудъ. Война реветъ. Въ народныхъ толпахъ развили всѣ злыя чувства национальной ненависти и жаднаго патріотизма; въ толпахъ втораго порядка, разбудили чувства болѣе разумныя крестоваго похода за просвѣшеніе и свободу; и тѣ и другие отлучили отъ человѣчества и отъ любви цѣлый народъ.

Середь этого раздраженія, середь грохота пушекъ, пороховаго дыма и дымящейся крови, середь стона раненыхъ и всеобщаго гвалта, поднимается голосъ, просящій, въ Лондонѣ, испытанныхъ воиновъ свободы, помочь ему въ пропагандѣ русскому народу; предлагающій не жечь села и усадьбы съ союзниками, а проповѣдывать ему волю, не унижать его, а поднять; голосъ—утверждающій, что въ Русскомъ народѣ не только есть начало революціонное, но соціальное, которое слѣдуетъ развить . . . это безуміе, но такова была еще на днѣ души нашей вѣра въ западнаго чедовѣка, что мы сдѣлали это безуміе.

Что-же вышло изъ того?

Неутомимые бойцы мысли и дѣла, апостолы независимости и новаго общественнаго порядка, люди, имя которыхъ связано съ остальными благородными воспоминаними послѣднихъ лѣтъ—эти сильные, которые устояли съ немногими, не склоняя головы, не падая отъ утомленья и обидъ, середь повальнаго униженія всей Европы,—Они-то намъ протягиваютъ, по первому призыву, дружескую руку. Они поняли, что ихъ мѣсто съ врагами русскаго самовластья, а не съ врагами русскаго народа.

В. гюго, І. маццини, и. мишле, луи Бланъ, п. прудонъ съ нами!

Николай оканчивалъ свои манифесты, говоря “съ нами Бог”, намъ ненужна помощь царскаго бога, съ нами революція, съ нами соціализмъ!

232

Глубоко тропутые, принимаем мы это рукоположение.

Для насъ привыкнувшихъ долгое время дѣлить съ одними изъ нихъ тяжеть настоящаго, съ другими горькій хлѣбъ изгнанія... участие ихъ кажется до того естественнымъ; особо димымъ, что мы забываем ихъ олагодарить. Но тѣмъ не мешѣ смыслъ этого соединенія глубокъ.

“Полярная Звѣзда” можетъ быть входитъ тоже надъ колыбелью.

Надъ колыбелью новаго нарождающагося союза, новаго карбопарнизма, открытаго, всенароднаго, въ котором соединяются свободные обоихъ сторонъ и который не можетъ быть полонъ безъ русскаго элемента, какъ сказалъ зпаменитый историкъ въ своемъ письмѣ.

Мысли о славянскомъ мірѣ, пробивающіяся тамъ—сямъ, въ распространеніи которыхъ долею мы участвовали сами, казались странными въ 1849 году, преступными въ 1854—кажутся истинными въ 1855 году. Это зарницы, которыми будущее прорывается въ удушливую, тяжелую атмосферу Европы, носящую въ растворѣ гніеніе цѣлаго разлагающагося міра.

Западные друзья наши подали намъ руку, потому что они почуяли что-то живое и обѣщающее внутри молчащаго міра нашего. Такъ встарь бывали рудокопы, которые чувствовали глубоко подъ землею металическія жилы—остановливались... искали—и находили.

Ихъ довѣріе покаместъ даръ—оправдайте его.

Неужели одной кровью невипышъ воиновъ снаиваются народы, неужели руку легче подавать черезъ трупы? Теперь какъ время переселенія народовъ!...

Я вѣрю въ мощь слова, я вѣрю въ мирное соединеніе па одно общее дѣло. Народность—любовь къ своимъ, незначить ненависть къ другимъ. Что сдѣлалось изъ справедливой ненависти Поляковъ къ Русскимъ? При первомъ откровенномъ словѣ любви и примиренія Поляки и Русские указали на общаго врага и обнялись. Вотъ какъ важно высказываться; молчаніе знакъ затаенной мысли, гораздо больше, нежели согласія.

233

Что-же вышло изъ этого сближенія польскихъ изгнанниковъ съ гопимыми Русскими? То, что Поляки желаютъ чтобь мы были свободны, а мы чтобъ Польша была независима.

П желаемъ этого искреннѣе многихъ западныхъ друзей ея. Они хотятъ возстановить Польшу противъ Россіи, хотятъ сдѣлать изъ нея “лагерь а не форумъ”, какъ сказалъ Наполеонъ Нарбону(*), и защититься ея славянской грудью отъ насъ. Мы хотимъ Польшу свободную и самобытную для того, чтобъ не было наконецъ никакой причины раздора съ Европой. Призваніе Польши — этотъ миръ, а не эта война; она не пограничная стража Европы, не заборъ между двуми семьями человѣчества, а посредница ихъ. Она, съ славянской кровью въ жилахъ и съ европейскимъ образованіемъ въ правахъ, назначена судьбой быть великимъ camp du drap d'or—этой встрѣчи. Она, соединить своими мужественными руками руки единоборцевъ, не обливая ихъ спова своею собственностью кровью. Ей не нужно больше жертвъ; ея святая кладбища должны ороситься не ея кровью, а нашими слизами.

Первая панихида Нестелю и его товарищамъ была пѣта въ Варшавѣ. Мы первые скопимъ колѣни передъ могилами защитниковъ польской вольности!

Рѣчь Бакупина, положившая начало дружбы между гони-мыми Русскими и польскими изгнанниками, была прописена въ великую годовщину варшавскаго возстанія, паканупѣ февраляской революціи.

Сегодня наша мрачная годовщина.

Двадцать девять лѣтъ тому назадъ, въ подобный день, на разсвѣтѣ, погибли подъ рукой палача пять русскихъ мучениковъ, гордо и величаво погибли они, не прощая врагамъ, а завѣщая намъ свое дѣло.

Что сдѣлали мы? ...

По былаго не перемѣнишь... осталось нѣсколько дней впереди еще и у насъ. Проснитесь-же къ дѣятельности, дайте волю вашей мысли, вашему плачу, вашему несогласію съ нами—если оно есть.

(*) Mémoires de Villemain, 1855.

30

234

Бѣдную свѣчку затеплили мы для нынѣшняго дня, на чу-
жбинѣ съ чужими, отъ васъ зависитъ поддержать и раздуть ея
п.ламя. И еслибъ когда-нибудь мы могли сказать себѣ, что
мы сколько - нибудь способствовали къ основанію русской
пропаганды за границей и взаимному пониманію вашему
съ революціонной Европой—цѣлая жизнь, пожертвованная
одной мысли была бы заплачена. Здѣсь я прошу позволеніе
сказать пѣсколько словъ отъ своего имени.

Побѣду Николая надъ пятью торжествовали въ Москвѣ мо-
лебствіемъ. Середь Кремля Митрополить Филаретъ благода-
риль Бога за убійства. Вся царскал фамилія молилась, около
нея сенать, министры, а кругомъ на огромномъ пространствѣ
стояли густыя массы гвардіи, колѣнопреклоненные безъ ки-
вера и тоже молились; пушки гремѣли съ высотъ Кремля.

Никогда висѣлицы не имѣли такого торжества; Николай
понялъ важность побѣды!

Мальчикомъ четырпадцати лѣтъ, потеряннымъ въ толпѣ, и
былъ на этомъ молебствіи и тутъ передъ алтаремъ, осквернен-
нымъ кровавой молитвой, я клялся отомстить за казненныхъ, п
обрѣкалъ себя на борьбу съ этимъ трономъ, съ этимъ алтаремъ,
съ этими пушками. Я не отомстилъ; гвардія и тронъ, алтарь
и пушки, все осталось—но черезъ тридцать лѣтъ я стою подъ
тѣмъ-же знаменемъ, котораго не покидалъ ни разу...

Только эта давность и даетъ мнѣ тѣнь права именемъ вели-
кихъ мучениковъ, нынѣшняго дня звать васъ на участіе.

II — РЬ.

Ричмондъ (подъ Лондономъ) 13/25 июля 1855 года.)

Письмо И. Мишле вы читали. Вотъ что пишутъ къ намъ
Ј. Мацини, В. Гюго, П. Прудопъ.

I.

Любезный Герценъ.

Я получилъ ваше письмо и програму “Полярпой Звѣзды”. Мое имя не много зпачитъ, но оно вполне съ вами. Ваша первая книжка выходитъ слишкомъ скоро, у меня пѣтъ теперь свободнаго времени; къ слѣдующей книжкѣ я пепремѣнно пришлю что-нибудь; покамѣстъ пусть эти строки свидѣтельствуютъ о моемъ сердечномъ сочувствіи вашему предпріятію, о живомъ участіи къ нему итальянскихъ республиканцевъ, я смѣло могу говорить отъ ихъ имени и увѣрить васъ, что они съ любовью будутъ слѣдить за успѣхомъ вашего начинанія.

Война русскому самовластью, миръ русскому народу—какъ вы говорите, народу будущаго, который теперь представленья меньшинствомъ, но мепьшинствомъ пазпачепнымъ рости. Съ начала моего вступленія на поприще, въ моемъ первомъ политическомъ сочиненіи, въ 1831 году, имя Пестеля и его товарищей-мучениковъ, явилось невольно въ умѣ моемъ родомъ съ пменемъ Мепотти и нашихъ мучениковъ Италіи.

Мы братья въ борьбѣ которую ведемъ, такъ какъ они были братья въ общемъ отечествѣ людей. Мы вѣримъ въ пародность, но на насъ слпшкомъ много ошибокъ, чтобъ быть исключительно паціональными.

Я полагаю, что теперь самое время для вашего изданія.— Содной стороны хорошо противупоставить безсмысленнымъ крикамъ противъ Россіи, возбужденнымъ современной войной,

["2:36", "голосъ, говорящій что не вся Россія въ царѣ, что тогда-то, въ такой-то день и часъ въ Россіи люди умирали за свою свободу и за свободу другихъ, что и тамъ вѣетъ божественное дуновеніе, оплодотворяющее зародыши иной будущности. Съ другой стороны хорошо, чтобы Русскіе сказали Русскимъ чего отъ нихъ ожидаетъ революціонная Европа, чтобъ протянуть имъ руку; пусть они знаютъ, что въ тотъ день, въ который они скажутъ Польшѣ—будь свободная сестра наша, сознаютъ себя не слѣпымъ орудіемъ въ рукахъ царя и захотятъ изторгнуть изъ когтей Пруссіи и Австріи два ключка славянскаго міра, которымъ онѣ завладѣли — въ тотъ день Европа признаетъ Россію за великій народъ и благостловитъ его.", "Народъ русскій пойметъ этотъ языкъ; онъ даетъ теперь такой примѣръ преданности и твердости, что не можетъ не сознавать яснѣе своей цѣны. Вы справедливо спрашиваете въ вашей программѣ — неужели защитникъ Севастополя снова подставить свою спину палкѣ, и руки цѣпямъ.", "Не знаю чѣмъ кончится эта война, но я не вижу зачѣмъ мою мююююуууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууу

## II

...Въ ожиданіи всемірной Республики, у насъ одно отечество—ссылка, въ ней мы сограждане и я съ большой радостью присоединяюсь къ вашему предпріятію, которое нахожу превосходнымъ. Ваше стремленіе имѣть ту-же цѣль, расторгнуть то, что соединено—царей; соединить то что разсторгнуто—народы. Вы провозглашаете крикъ свободы на родномъ языкомъ и хотите примирить великую славянскую семью народовъ съ другими великими семьями человѣчества. Это дѣло европейское, обще-человѣческое и очень умное. Ваше обозрѣніе—одно изъ благороднѣйшихъ знаменъ идеи, я поздравляю васъ, я благодарю, и рукоплещу вамъ.

Вы можете положиться на всякаго рода содѣйствіе съ моей стороны и на полнѣйшую симпатію. Мое сочувствіе предупредило ваше желаніе знать мое миѣніе.

Сверхъ прочаго, минута избранная вами для того, чтобъ начать рѣчь о соединеніи и любви чрезвычайно удачпа. Тяжело время разгрома, ударовъ и молній, но изъ-за такихъ то тучь и являются кивоты Союза.

Я вамъ братски жму руку,

ВИКТОР ГЮГО.

Маринъ Терасъ, (Жересей) 25 июля 1855 года.

## III

... Я васъ сердечно благодарю что вы не забыли меня при составѣ вашего обозрѣнія. Мнѣнія наши, сколько я знаю, совершенно сходны, круговая порука связуетъ наши цѣли, надежды наши смѣшиваются. Съ однаго конца Европы до

I.

ПРИМѣЧАНИЯ КЪ СТАТЬЕ: ЧТО ТАКОЕ ГОСУДАРСТВО?

1) Почему обыкновенно въ предисловіяхъ читателя предполагаютъ благосклон-
нымъ не только именитые авторы, извѣстные любимцы публики (у нихъ на то
есть основанія), по и люди новые, неизвѣстные въ литературѣ, особенно если
эти люди выступаютъ на поприще съ разсужденіями, съ рефлексіями?...

Вѣдь разсуждение—судъ, разбирательство тяжы, возникшей въ умѣ писателя
между двумя мнѣніями. Одно изъ нихъ есть то, котораго писатель прежде дер-
жался; другое есть возникшее въ пемъ позже, въ противоположность первому.
Когда онъ пзлагаетъ ихъ, онъ приписываетъ старое свое мпѣніе читателю, новое
же представляетъ онъ какъ лично ему припадлежащее. И такъ, съ самаго начала
между писателемъ и читателемъ споръ, полемика, а вовсе по обоюдная благо-
слонность.

Если при издании своего разсуждения авторъ не ошибся насчетъ заниматель-
ности для постороннихъ процесса, происшедшаго въ его собственномъ умѣ; если
онъ не ошибся, полагая, что прежнее его мнѣніе доселѣ еще раздѣлается его
читателями, а недавно въ пемъ возникшее со-мнѣніе ново и для нихъ; то онъ
въ собственныхъ своихъ чувствахъ имѣть данную, по которой можетъ предста-
вить себѣ тѣ, которые его книга возбудить въ читателяхъ. Какъ было у него на
сердѣ въ ту минуту, когда въ пемъ возникло новое мпѣніе, возстало протпѣ
прежнихъ его убѣжденіп, когда пачался споръ между тѣмъ и другими и онъ еще
не усилѣ разобрать его, синтезировать противурѣчія?

Если онъ писатель парадоксовъ, если онъ думаетъ для того, чтобъ пайдти
сказать что бы то ни было новое, оригинальное, и себя тѣмъ выказать, онъ
обраходовался находкѣ. Такъ-же обрахуется ей и читатель охотникъ до повиновкъ,
перелиsvающий книги съ цѣлью выбрать изъ нихъ чѣмъ бы при слуша
пустить пыль въ глаза.

Если авторъ п читатель движимы чистой любознательностію, они встрѣчаютъ
новое мпѣніе безстрастно.

Но оба эти случая рѣдки. Большая часть людей пи дилетанты діалектики,
ни скептики, въ полномъ значеніи этого слова, т. с. пскатели и истины, а особы
дѣловыя, мыслящія изъ практическаго интереса. Думать составляетъ для нихъ
трудъ, которому они подвергаются, чтобъ имѣть илп, точнѣ сказать, чтобъ
вывѣрить планъ своей дѣятельности. Спимаемое на планъ есть міръ, — міръ
доступный чувственнымъ органамъ человѣка. Эти органы и кладутъ первыя
начертанія въ планѣ (: міросозерцаніи :), мышленіе служить лишь дополни-
тельнымъ средствомъ къ чувствамъ. Еще нѣсколько изобрѣтеній подобныхъ
телескопу и микроскопу, сказалъ Фонтенель, п люди увидятъ себя избавленными

31

242

отъ труда мыслить. На сколько счельь бы опъ насъ приблизившимися теперь къ этой цѣли, еслибъ онъ зналъ, что мы покрываемъ нашъ земной шаръ линіями электрическихъ телеграфовъ, уничтожающими ощутительнымъ образомъ для мысли двѣ, по Канту, первыя ея формы: время и пространство!... Умозрѣніе примѣнимо лишь къ тому, что недоступно непосредственно, тое-есть: съ разу, простому зрѣнію, или вообще ощущенію, частью по обширности, частью по мелкости (инфинитезимальности) своей. Ему дѣла нѣтъ до ясно видимаго, до достовѣрнаго, а только до того, что смутно, сбивчиво внимаемо нами въ себя, гдѣ мы не чувствуемъ, а чуемъ, о чемъ у насъ споры, сомнѣнія, противурѣчащія другъ другу предположенія или догадки.

— Но откуда предположенія, разборомъ которыхъ занятъ умъ?

Отъ того отправленія, которое называется фантазіей, воображеніемъ, могло бы, мнѣ кажется, еще выразительнѣе быть называемо соображеніемъ, и которое состоитъ въ сочиненіи въ цѣльныя, общія картины (плапы) образовъ явленій, внимаемыхъ нами въ себя посредствомъ чувствъ постепенно, по частямъ. Лишь когда воображеніе путается въ сложеніи нѣкоторыхъ образовъ, наступаетъ дѣлительность ума-разсудка, аналитики или критики, дающая для построенія геометрическихъ формъ воображенія свои алгебраническія формулы.—Въ образахъ умъ разбираетъ именно неясно-видимыя, загадочные, спорныя ихъ межи, очерки, предъы. Онъ разнимаетъ образы (по гречески называемые идей), оспаривающіе другъ у друга мѣсто, и поэтому называется разумъ (отъ слова: разълѣти); онъ раздѣляетъ между ними мѣста, стараясь дать каждому свое, и поэтому Нѣмцы называютъ его способностью дѣленія (Urtheilskraft); онъ опредѣляетъ какъ какому образу слѣдуетъ быть, чтобъ всѣ могли умѣститься въ одномъ планѣ міра, или, какъ простонародно говорятъ, въ головѣ человѣка.

Тѣ части нашего плана міра, въ которыхъ образы улеглись безъ труда, безъ умственного напряженія, не отмѣчаются у насъ въ памяти яркой краской. Объ нихъ мы отзываемся: "само собою разумѣется". Намъ остаются памятны, замѣ-
чательны, дороги только нѣкоторые пункты въ тѣхъ областяхъ, гдѣ мы долго не могли догадаться, какъ согласовать представившіяся противурѣчія. Эти пункты межевыя ямы вырытыя вслѣдствіе тяжѣбъ, озадачившихъ, поставившихъ было въ тупикъ нашу думу-судъ. Пхъ называемъ мы нашими убѣжденіями; ихъ касаться мы не охотно позволемъ.

Но хотя богатство знаний человѣка состоитъ въ памятованіи лишъ того, какъ рѣшается извѣстное количество затруднительныхъ случаевъ или вопросовъ, встрѣ-
тившихся людямъ при сочиненіи ихъ міросозерцанія (общественного мнѣнія,
sens commun тожъ), тѣмъ не менѣе все міросозерцаніе, весь планѣ міра въ
каждую минуту присущъ человѣку.

Чтобъ быть въ составніи дѣйствовать энергически хоть въ одной малѣйтей
области, ему нужно имѣть увѣренность, что въ цѣломъ его планѣ нѣтъ погрѣ-
шности, что этотъ планъ все обнимаетъ, вполнѣ соотвѣствуетъ дѣйствительности,
словомъ, что нѣтъ ничего непозвѣстнаго человѣку. Такая вѣра, говоря я,
нужна каждому для рѣшительности въ дѣйствіяхъ, еслибъ онъ былъ и величай-
шій спеціалистъ: каждый пзъ насъ болѣе или менѣе ясно сознаетъ, что намъ
надобно знать всѣ части міра, хотя бы уже для того только, чтобъ умѣть опредѣ-
лить которыя изъ нихъ имѣютъ вліяніе, которыя нѣтъ, на нашу спеціальность;

243

кому не все вообще извѣстно, тотъ и ничего частнаго не можетъ знать въ совершенной подробности.—Безъ чего, но нашему мнѣпю, намъ нельзя или очень трудно быть, о томъ мы весьма склоны думать, что оно дѣйствительно есть у насъ; поэтому большинство людей полагаетъ, что оно имѣетъ это необходимое для твердости въ дѣйствіяхъ знаніе.

Дѣловые люди никогда и не ищутъ пензвѣстнаго. Когда такое, что они еще нп разу не видали, является передъ ними, оно предстаетъ предъ ними безъ ихъ спроса, не по ихъ волѣ, случайно. Доселѣ не только

“И ненавидимъ мы и любимъ мы случайно”, но и познаемъ точно такъ-же.

Случайно—значить: вслѣдствіе либо того, что предметы перестановились, измѣнили свое положеніе относительно къ эрителю, что они повсюдулись къ нему, новыми сторонами, очутились его глазамъ въ новомъ свѣтѣ, либо что самъ эритель безнамѣренно перемѣнилъ свое мѣсто, свою точку зрѣнія.

Всномнимъ, что для того, чтобъ человѣкъ взялъ живо во вниманіе являющеся передъ нимъ, оно должно показаться ему сколько-нибудь особеннымъ (sonderbar, vom Uebrigen sich absonderend, abstechend), страннымъ, чуждымъ, противовѣчащимъ всему ему дотолѣ привычному, несовмѣстнымъ со всѣмъ ему дотолѣ знакомымъ.—Къ намъ чуждому мы спачала не благосклонны; уже самое открытие существованія чего-либо намъ бывшаго неизвѣстнымъ обличасть, что до тѣхъ поръ наше воззрѣніе на міръ было ведостаточное. И потому первое естественное наше побужденіе при встрѣчѣ неизвѣстнаго отрицать его, уничтожить; второе, если опровергнуть дѣйствительность нового намъ не удается,—стараться открыть и доказать, что оно ничто пное какъ съ перваго взгляда не узнанный нами одинъ изъ давно уже знакомыхъ намъ предметовъ. Поэтому нашъ первый вопросъ: Что такое? Was ist das? Qu'est-ce que c'est? —Въ этомъ вопросъ первое мѣсто-нѣніе (Что, Was, Qu'est) означаетъ предметы внесенные въ наше мірососзерканіе, вторымъ (Das, Такое, Се que c'est) указываемъ мы на подлежащее вниманію или чувствамъ. Не о самомъ бытіи нензвѣстнаго спрашиваемъ мы; мы озабочены лишь узнать, которое оно изъ извѣстныхъ; мы съ самаго приступа хотимъ опредѣлить нензвѣстное какъ нѣчто извѣстное. А это именно доказываетъ существованіе въ нашемъ умѣ преположенія, что намъ в се извѣстно.

Если намъ удалось либо опровергнуть дѣйствительность нового, либо подвести его подъ имѣющіеся у насъ въ головѣ готовые образы, роды ли понятія (три слова означающія, по мнѣ; одно и то-же), дѣло вниманія вашего кончено, оно отворачивается отъ предмета.—Но если ни то, ни другое не удается, тогда начинается для насъ работа: —Пришельца надо опредѣлить, пристроить къ мѣсту, вселить въ составленный нами себѣ планъ вселенной, для того чтобъ этотъ плаптъ былъ вѣрный спинокъ дѣйствительности, а въ непь всѣ мѣста оказываются занимыми! —Чтобъ очистить повому образу уголокъ, намъ приходится перестановить перестроить прежде приобрѣтенные. Тогда-то мы поднимаемъ старину, и то о чемъ мы думали, что оно само собою разумѣется, и дѣла почтенные нами конченными и какъ таковыя отложенные въ архивъ памяти, мы перебираемъ, тревожимъ этія понятія, требуя отъ каждого изъ нихъ отчетъ, почему оно такъ, а ни уже ни шире, расположилось въ нашей головѣ.

Только по поводу случа я и находимаго нами нового, обращаемъ мы вниманіе

244

на понятія, принятыя нами издавна безъ критики, п на однажды рѣшенные вопросы, и открываемъ, что жива на нихъ, мы жили на педагогу м'ніяхъ, на недоговоркахъ, подъ одними п т'ми-же словами представляли себѣ разное, и на оборотъ, — изъ чего пронсходили раздоры внутри отдѣльныхъ людей и въ обществахъ.

Но вотъ наконецъ намъ удалось умѣстить старыя и новое понятія въ одной общей рамѣ (обобщить), п мы празднуемъ, думая, что вотъ теперь-то накопецъ у пасъ все окончательно въ головѣ улажено, мы догадались какъ что къ чему въ мірѣ относится, наша игра въ grand patience, называемая Система, вышла, остается только приложить ее къ дѣлу, поставить предметы въ ихъ нормальныя взаимныя отношенія... А тутъ, смотришь, снова выказывается какая-нибудь невидаль, требуетъ быть принята въ соображеніе, въ планъ, не находить себѣ въ немъ мѣста свободнаго отъ состоя, и—намъ снова приходится перетасовать карты, приняться за передѣлку Иден...

— И вѣчно будетъ такъ идти?

Мыслить значить опредѣлять; опредѣлять значить отыскивать предѣлы. Поэтому, что метафизики пи говори, ничто безконечное, безпредѣльное не постижимо мысли.—Въ дѣлѣ нашегоъ умственного развитія нельзя не принять, что какъ бы обширенъ ни былъ міръ, подлежащій нашему разпознаванію, онъ однакожъ ограниченъ, потому-что наши ограни, каждый въ своей сферѣ, не безпредѣльно воспринимаютъ. Нельзя и донустить также, что число всевозможныхъ перестановленій предметовъ относительно къ человѣку никогда не будетъ исчерпано, т. е. придетъ-же когда-нибудь время, въ которое они уже не будутъ представляться намъ съ еще невиданныхъ нами сторонъ.—Когда всѣ доступные человѣческому вниманію предметы будутъ внесены въ память во всѣхъ своихъ разныхъ видахъ, когда мы все разомъ обоймемъ, окнимѣ однимъ взоромъ, тогда будетъ и послѣдній суд, послѣднее разсужденіе, окончательное опредѣление, размѣщеніе, устройство (въ мірѣ человѣческомъ, на планетѣ Землѣ).

Но пока мы не убѣждены, что для пасъ подлинно уже ничто не пово подъ луною, мы въ разсужденіяхъ пашихъ похожи на судей, которые не увѣрены, всѣ-ли обстоятельства дѣла имъ раскрыты и которые оттого, по справѣдливости, не могутъ полагать безаппенсіонныхъ приговоровъ. Наши системы, наши классицикаціи доселѣ ничуть не положительныя, а предположительныя; онъ держатся именно на той гипотезѣ, что опытъ впредь не откроетъичего что бы уже ни было извѣстно или противорѣчно доселѣ извѣстному. Онѣ все болѣе и мěнѣе тщательно разработанныя пропедутки (“начальныя основанія”, “элменты” наукъ), но далеко еще не энциклопедіі.

Это слѣдовало бы намъ постоянно держать у себѣ на памяти, чтобъ не занимать наше понятія въ замкнутыя, принудительныя, абсолютныя системы съ тою-же спѣшностію, съ какою мы сами смыкаемся въ безусловные союзы.—Это слѣдовало бы намъ не упускать изъ виду, чтобъ быть въ состояніи пади впередъ —къ цѣли нашей—съ отверзтыми объятіями всему новому, что можетъ встрѣтиться намъ на пути.

Но повынѣ мы совершенно одинаково поступаемъ въ сотечаніи мыслей и въ

245

сочетаніяхъ самихъ себя, въ обобщеніи понятій и въ общеніяхъ или обществахъ людскихъ. И тамъ и тутъ нашъ образъ дѣйствія отzываетe ся юношествомъ. Въ познаніи равно какъ въ практической жизни мы бредемъ на угадъ, встрѣчаемъ новое, и первое наше чувство притомъ обыкновенно — негодованіе, досада, — именно на новое во имя стародавняго, осѣдлаго, пріобрѣтеннаго, которое мы считали за все (pars pro totum). Когда мы не можемъ не признать дѣйствительность нового, то второе наше чувство обыкновенно онять досада, но въ этотъ разъ па старое, за то что оно сперва казалось намъ цѣлостнымъ, а потомъ оказалось нссостоятельнымъ противъ нового. Послѣднему мы тогда не только даемъ мѣсто, но ставимъ его прсвыше всего остального, дѣлаемъ его господствующимъ надъ всѣми прочимн нашими понятіями, представителемъ всѣхъ ихъ (pars pro totum). Такъ мечемся мы изъ спиритуализма въ матеріялизмъ, изъ идаелизма въ эмпиризмъ, и обратно. Въ Библіи разсказывается, что Іаковъ однажды почью встрѣтился съ незнакомцемъ. Они немѣдленно вступили въ борьбу и боролись до разсѣтѣ. Наконецъ Іаковъ увидѣлъ, что ему не одолѣть незнакомца. Этотъ намѣренъ былъ удалиться. Іаковъ задержалъ его и просить, передъ отходомъ дать ему свое благословеніе.—Эти эмблема вссего нашего образа дѣйствія понынѣ. — Не только непросыщенные, но и ученые между нами по большей части не скептички, а безусловно во что-нибудь вѣрующіе, фанатики, и поэтому судятъ то милостиво, то гнѣвно. А между-тѣмъ не патетическій, но именно скептическій взглядъ на свое разсужденіе слѣдуетъ каждому писателю желать отъ читателя. Только съ скептикомъ можно желать вступить въ разсужденіе. Съ людьми-же мнѣній уже завершенныхъ, или какъ Нѣмцы говорять: готовыхъ (fertig), а Французы: остановленныхъ (arrêtées), можно съ самыхъ первыхъ словъ находиться только либо въ полномъ согласіи, либо въ страстной враждѣ; въ обоихъ случаяхъ нечего разсуждать.

... Согласовать скептицизмъ съ прожданною человѣку потребностью дѣятельности, съ неискоренимыми влечениями его сердца, самое важное, но и самое трудное дѣло. Въ другихъ, но большѣ изношенныхъ словахъ, это — согласовать теорію съ практикой, сдѣлать умозрительныя натуры дѣловыми, а практическія не-ослѣпленными фанатиками. Не повторю здѣсь прекрасныя страницы, написанныя объ этомъ предметѣ Жоржъ Зандомъ въ предисловіи къ изданию Исповѣди Руссо, сдѣланному Шарпантье; эти страницы извѣстны и многими по достоинству цѣнны въ Россіи. Скажу только, что, по мнѣ, человѣкъ послѣднее произведеніе Природы, существо чрезъ которое она стремится устроиться въ нормальный порядокъ, естественнымъ образомъ желаетъ все, что бы онъ ни дѣлалъ, сдѣлать хорошо, т. е. окончательно, въ совершенномъ видѣ, полно, цѣлостно, прочно, вѣковѣчно, такъ чтобъ ему не надобилось впредь возвращаться на однажды содѣланное и передѣлывать его. Равнодушіе къ тому, худо-ли, хорошо-ли что дѣлаешь, признакъ животности; человѣку оно не свойственно. Всѣдѣствіе этого равнодушія животныя никогда ничего и не оканчиваютъ, не завершаютъ, не рѣшаютъ, не заключаютъ, а остаются при одномъ и томъ-же образѣ дѣйствія (*). Только человѣкъ покамѣстъ переходить отъ одного быта къ другому,

(*) Эта пеизмѣнность принимаема ма сентиментальными поклонниками Природы за знакъ недогрѣшительности истищкта животныхъ, который они вслѣдстві

A

246

изъ одного ряда дѣйствій (періода) въ другой, прогрессируетъ,—Но отсюда й торопливость, страстность, нетерпимость въ человѣчѣ, не видимая въ животномъ. Человѣку труднѣе терпѣть; терпѣть, страдать для него одно и то-же.

Нетерпимость—это фанатизмъ, терпѣливость—скептицизмъ.

На первый взглядъ тутъ непримиримая противуположность. Но всматриваясь пристальнѣе, видишь, что скептицизмъ требованіе лишь временное, именно нашего вѣка. Скептицизмъ не противится дѣятельности вообще, опъ не только не препятствуетъ дѣлать опыты, но даже вызываетъ къ тому. Чего онъ не допускаетъ, это безусловныхъ постановленій, торопливыхъ заключеній изъ ряда опытовъ, своевольнаго со стороны человѣка завершенія одного какого-либо періода и перехода въ новый. Скептицизмъ требуетъ, чтобъ заключеніе само-собою вытекало изъ фактовъ, невынужденно, даже неожиданно для человѣка, такъ какъ является послѣднее уравненіе (то именно “что требовалось доказать”) въ теоремахъ геометрии доказываемыхъ синтетическимъ путемъ.—Нахожусь-ли я въ эту минуту передъ заключеніемъ одного періода моихъ дѣйствій, монхъ изъ слѣдованный, моей жизни, этого я теперь, въ эту мимуту, не могу знать и узнать лишь тогда, когда увижу себя уже вступившимъ въ новый періодъ.—Старайся устроить все такъ, чтобъ оно могло стоять вѣчно, говорить скептицизмъ, служить постояннымъ и общимъ правяююмъ для всего тѣбѣ извѣстнаго, но помни притомъ, что ты дѣлаешь не болѣе чѣмъ опытъ; и потому, если тѣбѣ откроется что-либо новое, которому тѣсно подъ сводомъ твоего зданія, которое не подходить подъ твое правило, то не гони, не казни это новое, а расширить твое зданіе, обобщи твое правило, чтобъ и новострѣтившемуся было въ немъ мѣсто. Несмотря па трудъ передѣлки, у тебя есть причипа радоваться появленію нового: пусть бы лишь скорѣе все уполномоченное на жизнь въ человѣческомъ мірѣ предъявило свои права человѣку. Тѣмъ скорѣе ему удалось бы установить окончательный порядокъ, который не можетъ быть ни для чего частнаго порознь или исключительно, а можетъ быть только всеобъемлющъ.

2) “Даромъ поличили, даромъ и давайте.” Евангеліе отъ Матея, гл. Х, стр. 8.
—Proudhon, Qu'est ce que la propriété—Premier mémoire, ch. III, § 7.

3) Нѣтъ добросовѣстнаго Русскаго, который сталъ бы утверждать, что его отечество уже теперь дѣйствительно благоустроенное государство. Покамѣсть Россія это только на видъ, и именно со временъ Екатерины II, которая первая указомъ 1765 года о размежеваніи закрѣпила поземельныя владѣнія въ поземельную собственность.

4) Streit der Kritik mit Kirche und Staat.

5) У древнихъ Римлянъ слова proprietas (собственность) и auctoritas (власть,

сего превозносятъ надъ умомъ человѣческимъ. Въ самомъ-же дѣлѣ животныя не лучше, а еще хуже чѣмъ люди, устройли себѣ жизнь. Ссылаюсь на сочиненія К. Фогта: Bilder aus dem Thierleben (стр. 322-3) и Thierstaaten. Уже самое заглавіе послѣдней книги показываетъ, что, по излѣдоваціямъ приводимаго мною ученаго натуралиста, Государственный бытъ не составляетъ исключительную принадлежность человѣческаго рода. Не должно только отсюда заключать, что животныя человѣкоподобны, умны какъ люди, а, на оборотъ, что оставаться вѣковѣчно въ Государственномъ бытѣ подобаетъ животнымъ.

247

Владычество, владѣніе) были однозначительны, говорятъ Вико въ своихъ Principi di Scienza Nuoava.

6) Ср. Ев. Мате. гл. XX, стр. 25—27: "Иисусъ сказалъ: вы знаете, что князья народовъ господствуютъ надъ ними, и вельможки властуютъ ими. Но между вами не должно быть такъ, а кто изъ васъ хочетъ быть большинмъ, тотъ будь вамъ слуга".

7) Ев. Мате. XIX, 16—25.

8) Тамъ-же и Х, 9, 10.

9) Ев. Мате, VI, 12: "Прости (остави) намъ долги наши, какъ мы прощаемъ должникамъ нашимъ".

10) Тайная вечеръ.

11) Ев. Мате. X, 34—35.

12) Тамъ-же XI, 5.

13) Ев. Марка 1, 45; Joanna VII, 1 и др.

14) Ев. Луки IV, 6.

15) Ев. Мате. III, 5.

16) Тамъ-же IV, 2: "И постившись 40 дней и 40 ночей, папослѣдокъ взял-каль. Тогда" и проч.

17) Тамъ-же XXII, 15—22.

18) "Когда-же пришли они въ Капернаумъ, то собратели подаянія на храмъ подошли къ Петру и сказали: Учитель вашъ не дастъ-ли двѣ драхмы? Петръ говоритъ: дастъ. И когда опъ вошелъ въ домъ, предупредилъ его Иисусъ, говоря: Какъ тебе kalquet, Симонъ? — Петръ говоритъ ему; съ чужихъ.—Иисусъ сказалъ ему: И такъ сыпы свободны!... Ночтобы намъ не соблазнить и хъ, поди на море, брось уду, и первую рыбу, которал попадется, возьми; и открывъ у ней ротъ, найдешь статирь (4 драхмы). Взявъ его, отдай имъ за меня и за себя".

19) Къ словамъ: "Христосъ паконецъ былъ казпенъ какъ Государственный преступникъ", прибавляю выраженія изъ Ев. Луки XXII, 37: "И къ злодѣямъ причтенъ", причемъ прошу взглянуть на 6 строку сверху 16 стр. текста статьи.

Точно также какъ въ прошедшемъ столѣтіи много разсуждали о вопросѣ: представляетъ-ли Гомеръ единичное лицо или слѣдуетъ подъ этимъ именемъ язумъѣ совокупность рапсодовъ, воспѣвшихъ осаду Трон; такъ въ нашъ вѣкъ юстовіп. вопросъ: Существоваль-ли дѣйствительно Иисусъ Христосъ или слѣдуетъ отнести все что о немъ гласитъ преданіе къ судьбамъ первой христіанской общины? — Штраусъ, въ знаменитой своей кингъ: Leben Jesu, принимаетъ первое, Бруно Байеръ, въ Kritik der Synoptiker и Kritik Johannis, второе мнѣніе.

20) Дѣятія Апостольскія, VII, 59; VIII, 1, 3; IX, 1.

21) Посланія къ Римлянамъ, XIII, 1—7.

22) къ стр. 29 См, письмо къ Гоголю, наечатанное въ этомъ обозрѣніи, стр. 68.

22 bis) къ стр. 30 См. Les Césars par le etc. F. de Champagny, Paris, 1853.
t. 2-me, pg. 397—8.

23) Ев. Мате. VI, 20.

24) Тамъ-же XXVI, 52.

На аксіомѣ,—сказано въ статьѣ на стр. 31,—что значительное число случай-

248

ностей, вмѣстѣ взлыхъ, выходить изъ подъ зависимости слѣдаго, непредви-
маго Случая... основаны всѣ нынѣшнія частныя общества застрахованія. —
Надобно прибавить: — И не только страховыя общества; отсюда само вмѣшне-
право частной собственности заимствуетъ всю прелесть, которую оно имѣетъ дѣл.
людей. Прелесте эта состоинъ въ чувствѣ обезпеченности начетъ пасущаг
хлѣба. А почему собственникъ обеспеченъ въ этомъ отишеніи? — Потому, что
онъ имѣетъ въ своемъ распоряженіи, подъ рукою (скипетромъ), комѣсвомъ
собственныхъ рабочихъ силъ, рабочія силы еще нѣ сколькихъ людей. Чѣмъ больше
число тѣхъ, жизненными силами которыхъ богачъ въ силахъ помыкать, риско-
вать,— которые должны прежде изнуриться, обапкуруться, пока онъ ощутитъ
недоимку, тѣмъ болѣе его положеніе обеспечено. Разница между помѣщикомъ в
обладателемъ движимыхъ капиталовъ состоять въ томъ, что первому трудно не
зпать кого онъ изнуряетъ, чтобъ жить въ безопасности; второй-же можетъ не
знать кто именно выращаетъ проценты, составляющіе его доходъ. Оттого у
капиталистовъ совѣсть гораздо спокойнѣе чѣмъ у поземельныхъ владѣицсвѣ:
“они не знаютъ что творятъ”; вѣдь можетъ-быть ихъ цыкловики, лежа у банкира,
сами рожаютъ гривенники, изъ которыхъ составляется ихъ годовой доходъ!

Этимъ-то и дурно нынѣшнее общественное устройство, что существованіе
одного человѣка можетъ быть обезпечено тогда лишь, когда онъ въ состояніи
рисковать жизнію и нѣ сколькихъ людей.—И какъ этакая прелестная безопас-
ность достигается ! — Просто тѣмъ, что собственникъ наляжетъ, сотворить налогъ,
на свой капиталъ, на орудіе производства, какъ въ басѣ Крылова собака на
кину сѣна, самъ не ѣстъ, не потребляетъ его, но и другимъ не даетъ, иначе какъ
подъ условіемъ: “да поклониться и послужиться мнѣ”. — Но развѣ въ самомъ-1
дѣлѣ положеніе сторожа ммогимъ чѣмъ завиднѣе положенія затворника? Собакъ
лежащая на сѣва, не смѣстъ отлучиться отъ него, также какъ волѣ не въ силахъ
оторваться отъ него, когда у вола нѣ тѣ въ виду иной пищи. — И какъ люди
привязаны къ вещамъ, не вещи подчинены людямъ, и древній стихъ Горація :

Mihi res, non me rebus

Comittere cœnor —

остается pium desiderium.

Ни узникомъ, ни тюремнымъ сторожемъ не хотѣлъ бы я быть; а желалъ бы
жить въ такомъ обществѣ, въ которомъ мнѣ не нужно было бы не только ничего
не запропать подъ замокъ, но и ничего не носить при себѣ въ карманахъ, имѣя
увѣренность, что коль скоро мнѣ захочется имѣть что-либо для моего собствен-
ного потребленія, мнѣ стоитъ только приняться за работу и что я найду ее себѣ,
если примусь искать; — я желалъ бы жить въ обществѣ, гдѣ бы могъ сказать
беззаботно: omnia mea mecum porto.

25) Заимствовано изъ сочиненія: Russland und die Gegenwart, изданнаго въ 2хъ томахъ (если не ошибаются) въ Лейцинилъ въ 1851 г. и подписываемаго г. Буддеусу.

26) Кн. Нееміи, глава V.

27) Кн. Левить, XXV; — замѣть особенно ст. 23.

28) (къ стр. 35) Заимствовано изъ удивительной брошюры: Le Bilan de la France ou la Misère et le Travail, par Perreymond—Paris, librairie phalanstérienne, 1849. (pg. 43).

249

28 bis) (къ стр. 37) См. въ Guizot, Cours d'Histoire de la Civilisation en France, построчное сравнение описанія правовъ древнихъ Германцевъ Тацита съ описаніемъ нравовъ американскихъ дикарей.

29) Развитіе человѣчества похоже на обращеніе солнца вокругъ земли: Какъ солнце никогда не переступаетъ за Поворотные круги, такъ и человѣчество не идеть дальше извѣстныхъ предѣловъ нравственной высоты. Привидите къ одному знаменателю достоинство отборнѣйшихъ людей—представителей человѣчества, являющихся въ разныхъ періодахъ исторіи, и вы найдете, что они равны между собою, что въ ихъ лицахъ человѣчество каждый разъ достигало одной и той-же высоты.

Но вотъ въ чемъ разница между обращеніемъ солнца и развитіемъ нашего рода: —Солнце обращается все въ однихъ и тѣхъ-же предѣлахъ не только по одному измѣренію, отъ съвернаго тропика къ южному, оно и по другому измѣреною, въ ширину, отъ Овна къ Вѣсамъ, описываетъ постоянно одну и тү-же линію, Эклиптику. Въ человѣчествѣ-же, хотя и не развиваются въ позднѣйшія времена личности высшія чѣмъ являвшіяся въ предшествовавшіе вѣка, по какое личество личностей, достигающихъ извѣстнаго уровня нравственного развитія, увеличивается съ періода на періодъ. Такъ, обр. линія, развитія человѣчества имѣть видъ эллипсиса, только не сомкнутаго, а постепенно расширяющегося въ кругъ (спири). —Гляда на эту линію съ односторонней точки зрѣнія, упуская изъ виду расширеніе человѣчества, поврішить, что движение человѣчества въ самомъ дѣлѣ пичто иное какъ металіе со стороны въ сторону, приливъ и отлиivy, corsi e ricorsi.

Чѣмъ эллипсисъ уже, тѣмъ повороты въ немъ крше, тѣмъ они болѣе перевороты, переломы въ движеніи, тѣмъ больше разъ человѣчество должно начищать снова свой переметный шуть отъ одного поворотнаго круга къ другому.

Лишь когда эллипсисъ превратится въ кругъ, движение человѣчества пойдетъ плавно, мирно.

Перейдти изъ движения эллиптическаго въ круговое, зависитъ отъ передуваго отрида человѣчества, каждый разъ, когда онъ достигаетъ высшей точки своего развитія, точки поворота. Будетъ этотъ авангардъ замыкаться, стараться исключить изъ себя остальныхъ людей, онъ снова круто повернетъ, снова будетъ сжать по бокамъ тѣми, которыхъ онъ отринулъ отъ себя, и слѣдовательно снова опишетъ эллипсоидъ. Но разомкнись онъ, простри опъ свои объятія всему роду, и крутымъ переломамъ въ движеніи человѣчества конецъ.

30) Auguste Comte авторъ системы Положительной философиі и глава de la société positiviste, которой сочиненія издаваемы въ Парижъ à la librairie scientifique-industrielle de L. Mathias, 45, quai Malacquais.

31) Ричардъ Львиное Сердце заложилъ свои регаліи чтобъ достать денегъ на крестовый походъ.

32) См. рядъ статей въ Patrie Января 1853 г. Lorambert'a подъ заглавіемъ: L'industrie française.

33) "Продажей государственныхъ имуществъ (biens nationaux) въ 1789 года 30,000 большихъ помѣстьевъ принадлежавшихъ духовенству, дворянству, коронѣ и общинамъ были раздроблены между 1,220,000 собственниковъ". (См. La Presse du 22 janv. 1852. Du Morcellement de la rente, par Paradis).

32

250

34) См. первые страницы его книги *La Politique universelle*.—
*De toutes les puissances de l'ancien continent, une seule depuis la chûte de
l'empereur Napoléon, une seule empêche la paix de s'affermir et de se trans-
former en régime définitif, au lieu de n'être qu'une trêve dispendieuse ; une
seule inquiète tous les autres peuples dans la conservation de leur indépen-
dance et de leur nationalité : c'est la Russie'.* (Изъ всѣхъ державъ древняго
свѣта одна только, со времени паденія Наполеона, мѣшаетъ миру установиться
и заступить мѣсто дорого стоящаго нынѣшняго перемнія; одна только трево-
жить всѣ прочіе народы, угрожая ихъ независимости : это Россия.)

35) Ср. Шиллера статью: *Etwas ueber die erste Menschengesellschaft nach dem Leitfaden der Mosaischen Urkunde*.

36) Г. Рейфъ, въ своемъ *Этимологическомъ* Лексиконѣ русскаго языка, про-
смотренномъ г. Гремцъ, производить слово Свобода отъ: сѣвой и буду. Это
насоминаетъ производства слова domestique отъ: домъ мести, а кабинетъ отъ:
какъ бы нѣтъ.—Слово-же слобода по этимъ филологамъ ничто иное какъ ис-
каженное (altéré) свобода. На самомъ дѣлѣ свобода происходить отъ слобода.
Самъ г. Рейфъ замѣчаетъ, что слобода значитъ: grand village d'une seule rue
qui joit de quelque franchise; longue rue, faubourg d'une
ville. Всякомп знающему Россию не только по книгамъ и канцелярскимъ бумагамъ
извѣстно, что ни въ какомъ народѣ буква Л пе картавится такъ часто въ Р, какъ
въ русскомъ, передъ гласными: а, о, у. Во всемъ съверо-восточномъ краѣ Россіи
васеленномъ Новгородскимъ племенемъ, не усышишь отъ крестьянъ свобода,
свободны й, а; слобода, слободны й.—Уже потому явно, что свобода
происходитъ отъ: слобода, что наиболье отвлеченные слова являются всегда
наипозже въ каждомъ языкѣ, а свобода представляетъся, надъюсь, понятіе
гораздо болѣе отвлеченное чѣмъ слобода, Freistadt.—Послѣднее, въ свою
очередь, происходить отъ слабъ (соотвѣтствующаго нѣмецкому schlaff,
шведскому slapp). Слова вообще появляются въ языкахъ попарно; выраженіе:
Нѣмецъ явилось, на пр., единовременно съ именемъ: Словенинъ. Такъ и
слабость, слободность, свободность возникли какъ антитезы къ:
крѣпость, крѣпостное (состояніе). — Когда — не говорю ужъ петер-
бургскія академіи, а — яростные русскіе патріоты, Словеновылы, издадуть
изрядный словарь своего языка? — Или такой трудъ можно ожидать только отъ
вольной русской тиноградіи? — Неужели и Лексикологія не можетъ преуспѣвать
подъ царскимъ гнетомъ? .. Видно оно такъ; и замѣчательная книжка: Кар-
манный словарь иностранныхъ словъ въ русскомъ языкѣ
(изданная въ 40-ыхъ годахъ), не болѣе чѣмъ исключеніе подтверждающее
правилю. Вирочемъ не стоитъ большаго уствленаоо учія, чтобъ понять
причину: Лексикологія то-же самое для словесности народа, что анатомія для
медицины. Какъ анатомія такъ и лексикологія (или этимологія) могутъ
преуспѣвать только тогда, когда онъ ведены путемъ сравнительнымъ,
раціональнымъ. А чего-чего не выведешь изъ сравнительной, раціональной
анатоміи языковъ? — Вѣдь номепклатура (нашенованіе) предметовъ первая ихъ
классификація, сортировка. Простымъ нарицаніемъ и укаваніемъ предметовъ
началась рѣчъ человѣческая; тѣмъ-же она и кончится; конецъ будетъ похожъ
на начало. Фразы или предложенія суть только шѣто промежуточное между

251

первобытною поисклатурою предметовъ и окопчательною. Фраза существуетъ лишь всѣдѣствіе того, что человѣкъ находитъ первоначальное наименование предметовъ недостаточнымъ; мнѣ стоитъ поставить рядомъ какое-бы то ни было подлежащее связь и какое бы то ни было сказуемое, чтобъ этимъ самымъ уже выразить порицаніе существующей номенклатуры въ языкѣ, которымъ я говорю. Какой смыслъ можетъ имѣть каждое изъ произносимыхъ мною грамматическихъ предложенийъ, если не слѣдующій: "Мнѣ кажется, что подлежащее (А) должно означать сказуемое †или-В (быть связано съ нимъ), но какъ † В или В само собою неразумѣется подъ словомъ А, то я считаю нужнымъ высказать или выказать (указать, доказать) это, дабы впредь слово А всегда въ умѣ моего слушателя сочеталось съ сказуемымъ или прилагательнымъ (В †или-)".

Но отсюда явно, что всевозможныя фразы, пропозносимыя въ какомъ-либо народъ (языкѣ тожъ), имѣютъ свою причину бытія въ его номенклатурѣ, словарѣ, точнѣе сказать: въ его этимологіи, словопроизводствѣ. Означаются-ли два какихъ-либо предмета на одномъ языкѣ двумя сродственными между собою звуками или, напротивъ, двумя совершенно другъ отъ друга разными, я тотчасъ въ правъ заключить, что первый народъ ставитъ тѣ два предмета въ одну группу счтаптаетъ ихъ за одно, между-тѣмъ какъ другой принимаетъ ихъ какъ двѣ различныя единицы. Так. обр. словарь представляетъ основу, канву всего образа мыслей народа, изглагать который центура дозволетъ лишь подъ извѣстными условіями.

37) Изъ поэмы: Братья Разбойники.

38) Въ дальнѣйшей индивидуализаціи, говорить Гермінпусъ въ Введеніи къ исторіи ХІХ столѣтія.—Аугсбурская газета говорить: "Намъ, напротивъ того, кажется, что по закону развитія цивилизаціи, общества полодно нашимъ уже перешедшія свою апогею, пепреодолимо стремятся еще разъ сплотиться подъ вынапіемъ единодержавія". (Beilage zum Blatt vom 20 Oct. 1853).

39) Вотъ слова Фейсєрбаха: Alles ist ja nur, weil est nothwendig ist, Alles entsteht nur aus Noth, Mangel, Beduerfnisz. Selbst der Luxus verdankt nur dem Beduerfnisz seinen Ursprung.... Das beschränkte, unvollkommene Wesen ist allein produktiv, denn es begehrt die Freiheit und Vollkommenheit, und nur die Begierde ist zeugungskræftig; aber das vollkommene Wesen ist befriedigt in sich, hat also keinen Trieb und Grund zur Schæpfung und Zeugung, wenigstens eines anderen unvollkommenen Wesens". (Sæmmtliche Werke, Bd. V, S 211).

Прудонъ говоритъ въ Philosophie du Progrès: "Il n'y a rien pour un être hors de sa plénitude, qui est sa glorification, pas plus qu'il n'y a de complément à l'univers". (pg 87.)

40) De l'humanité.

41) Cousuelo, La comtesse de Rudolstadt.

42) Max Stirner, Der Einzige und sein Eigenthum.

43) Къ Ниглизму дошли съ двухъ весьма разыкъ точекъ отправленія античный философъ Артуръ Шонпенгаеръ (котораго главное творение: Die Welt als Wille und Vorstellung) и критикъ Бруно Бауэръ.—Русскимъ можетъ-быть будетъ иптересно узнать, что г. Бауэръ ихъ считаетъ орудіями предназначены-

252

ми къ приведенію всего что ни есть къ нулю. Это изложено въ его книгѣ:
Russland und das Germanenthum.

44) Не странно-ли, что Штириецъ, проповѣдникъ эгопзма, и А. Комтъ, пре-
возноситель любви къ ближнему подъ именемъ altruisme'a, сходятся въ утвер-
жденіи, что человѣчество (въ западной Европѣ) теперь переходить изъ возраста
юношескаго въ возмужалость?

II

ПРИМѣЧАНИЕ КЪ СТР. 11

Письмо мое къ Александру II, писанное съ горяча послѣ вѣсти о смерти Ип-
колая—устарѣло. Я можетъ его не напечаталъ бы, но оно подало поводъ къ
недоразумѣніямъ, миѣ совѣтовали оставить его въ сторонѣ, меня просили его не
печатать. Это заставило меня призуматься. Въ совѣтахъ я видѣлъ не одно
непониманье, а можетъ и недовѣріе, тогда я твердо рѣшился его напечатать.

Смыслъ этого письма такъ ясенъ, такъ простъ и такъ безусловно чистъ, что я
смѣю беру на себя всю правственную отвѣтственность за него.

Насъ упрекаютъ въ любви къ кровавымъ средствамъ, въ революціонномъ
дилетантизмѣ, я хотѣлъ показать что это несправедливо, что мы гораздо скром-
нѣе, самоотверженнѣе, что я съ своей стороны готовъ бы былъ умол-
кнуть, еслибъ Александръ Посвободилъ крестьянъ съ землёю и далъ
бы свободу книгопечатанія.

Неужели моя рѣчь важнѣе этихъ двухъ мѣръ? —Слишкомъ много чести.

Да, онъ не можетъ этого сдѣлать—это его дѣло.

Да вообще слѣдетъ-ли, дозволено-ли, можно-ли писать къ “деспотамъ и ти-
ранамъ” или если можно, то не должно-ли сначала поставить кой-какое крѣп-
кое словцо и заключить бранью—въ родъ и родъ, проклиная бабку и прабабку.

Что касается до дозволенія, я его имѣю, оно миѣ дано мой смыѣстью; на счетѣ
топа—это мой естественный тонъ, я думаю сверхъ того, что свободные люди,
уважающие себя, никогда не ругаются и пи съ кѣмъ, особенно когда это безопа-
сно. Я не навижу все грубое, цинизмъ выражений всегда выражаетъ цинически
душу. Наше время слишкомъ серьезно чтобъ довольствоваться пустою бранью. Я
въ императорѣ Александѣ вижу сильнаго представителя противоположнаго намъ
начала, враждебнаго намъ стана, я уважаю въ nemъ на шу борьбу.

Я могъ не обращаться къ нему, хотя письмо мое льнымъ образомъ такъ-же
мало относится къ нему одному, какъ письмо Маццини (1847) къ Пію IX от-
носилось къ одному папѣ; по обратившись я не могъ, я не долженъ былъ гово-
рить иначе.

И—ръ.

Вторая книжка Полярной Звѣзды выходить позже обѣщаннаго. Мы убѣдились теперь, что при тѣхъ условіяхъ, при которыхъ издается наше обозрѣніе, правильной періодичности быть не можетъ. Не останавливаясь на разныхъ вещественныхъ и невещественныхъ препятствіяхъ, мы упомянемъ только объ отсутствіи легкихъ книгопродавческихъ сношеній между Англіей и Материкомъ.

Полярная Звѣзда можетъ только быть сборникомъ, являющимся раза два въ годъ безъ опредѣленнаго времени — въ слѣдствіе чего не будетъ и подписки.

Не желая еще дольше задерживать выходъ второй книжки, мы оставили до слѣдующихъ— всѣ ипостранныя статьи, нѣсколько замѣчательныхъ писемъ и нѣсколько вновь полученныхъ русскихъ стихотвореній, пепропущенныхъ петербургской ценсурой.

(Примѣчаніе сдѣланное въ Первомь издании.)

ВПЕРЕДЬ! ВПЕРЕДЬ!

(31 Марта 1856 года).

Теперь только идите, не стойте на одном мѣстѣ, что будетъ, какъ будетъ, трудно сказать, никто не знаетъ, но толчекъ данъ, ледъ тронулся. Двиньтесь впередъ... вы сами удивитесь какъ потомъ будетъ легко идти.

Сегодня утромъ графъ Орловъ бросилъ последнюю горсть земли въ могилу Николая, торжественно засвидѣтельствовалъ его смерть и съ тѣмъ вмѣстѣ начало новой эпохи для Россіи.

Война вамъ стоила дорого, миръ не принесъ славы, но кровь севастопольскихъ воиновъ лилась не напрасно, если вы воспользуетесь ея грознымъ урокомъ. Дороги усѣянныя трупами, солдаты изнуренные ирежде встрѣчи съ непріятелемъ, недостатокъ путей сообщенія, безпорядокъ интендантства — ясно показали несовмѣстность мертвящаго самодержавія не только съ развитіемъ, съ пароднымъ благосостояніемъ, но даже съ силой, съ вышнимъ порядкомъ, съ тѣмъ механическимъ, благоустройствомъ, которое составляетъ идеалъ дезpotизма. Къ чему послужило угнетеніе мысли, преслѣдованіе слова, вѣчные парады и ученья, къ чему послужилъ полицейскій надзоръ надъ всѣмъ государствомъ съ своими сотнями тысячъ входящихъ и исходящихъ бумагъ?

Къ тому чтобы сорокъ два года спустя послѣ того какъ блестящій, молодой, липберальный полковникъ М. О. Орловъ

2

IV

30 Марта 1814 года, подписалъ капитуляцію Парижа во имя побѣдителей Наполеона,—другой Орловъ, старикъ, шефъ корпуса жандармовъ, его брать, принесъ повинную голову Россіи и принялъ миръ, дарованный ей другимъ Наполеономъ, тоже изъ корпуса жандармовъ.

“Неужели вы въ самомъ дѣлѣ вѣрите въ ту огромную силу царя о которой говорятъ?”—сказалъ я въ 1853 на польскомъ митингѣ въ Лондонѣ и повторяю мои слова, потому что событія ихъ такъ рѣзко подтвердили. “Россія сильна, но им пе- раторская власть, такъ какъ она сложилась теперь, не способна вызвать этой силы; у ней нѣтъ корней въ народности, она не русская и не славянская. Это временная диктатура, осадное положеніе возведенное въ основу правительственнагоначала. Она можетъ исторически была необходима, но перекила себя, она совершила судьбы свои въ то время, когда Александръ 1 взошелъ освободителемъ въ Парижъ, окруженный свитой королей и вѣнценосцевъ, которыхъ онъ удерживалъ отъ грабежа и пасиліи”.

Александръ 1 зналъ это, онъ былъ какъ-то потерянъ послѣ побѣды, онъ чувствовалъ что дальше идти путемъ самовластья было невозможно и печально шелъ, склоная голову на встрѣчу 14 Декабря, не имѣя силы ни овладѣть событиями, ни усту- пить имъ.

Тоже сознаніе съ другой стороны, доказалъ колосальный заговоръ, въ которомъ участвовали передовые люди всѣхъ дѣятельныхъ слоевъ русской жизни. Оставаться долѣе подъ гнетомъ неограниченнаго самовластья, было такъ нестерпимо, что горсть героическихъ людей гордо бросила вызовъ царской влаги “въ самой пасти льва”, какъ сказалъ Миншле. Сила одолѣла мысль. Николай остановилъ своей холодной и тяжелой рукой рвущуюся впередъ молодую жизнь, задержалъ всякое движение и достигъ—чего? Тридцатаго года своего царство-

v

вапія падъ мертвой тишиной задавленнаго молчащаго парода; скованная Нольша едва дышала, русская литература остановилась, 14 Декабря было побѣждено, и опъ — представитель и глава реакціи въ Европѣ, захотѣлъ наконецъ попробывать свои сплы.

И тогда тридцатый годъ сѣhelся для него годомъ страшнаго искупленія. Съ безсиленнымъ гнѣвомъ, съ сожигающимъ стыдомъ Николай увидѣлъ свое войско, такъ хорошо обученное имъ метать ружьемъ, побитое коммисаріатомъ; свои суды, управы, совѣты-наполненные ворами. Окруженый допостичиками, двумя-тремя полиціями, онъ зналъ всякое либеральное четверостишіе писанное какимъ-нибудь студентомъ, вся-кій неосторожный тостъ, произнесенный какимъ — нибудь молодымъ человѣкомъ, по не имѣлъ средства узнать истину, добраться до правды во всемъ остальномъ.

Возлѣ него, рядомъ становилась нагло другая власть, неуловимая, вездѣсущая, кравшая разомъ позолоту съ его трона и желѣзо съ крестьянскаго плуга, передпускавшая одной рукой паекъ до солдата и вырывавшая другой послѣдній кусокъ хлѣба у крестьянина.

За нѣсколько мѣсяцовъ до своей смерти (разсказывали газеты), Николай разсерженный кражею инивалидныхъ суммъ, сказалъ, что онъ знаетъ одного человѣка на службу, который не крадетъ—и этотъ человѣкъ онъ самъ.

Какое сознаніе слабости и какая казнь! Николай умеръ подъ ея тяжестью.

Незужели Александръ и Копстантинъ, въ добросовѣстности которыхъ мы не имѣемъ права сомпѣваться, воображають что они искоренятъ зло, отдавши подъ судъ нѣсколько плутовъ и публикуя циркуляры съ критическими замѣтками.

Зло—боится свѣта, зло — боится гласности, зло—боится свободы; но вѣдь всего этаго боится и самовластье. Вотъ

VI

страшная круговая порука жежку двумя властями. Воровство вовсе не было національно во Франціи, а десяти лѣть первой имперіі было достаточно, чтобъ превратить французских генералов въ грабителей, префектовъ въ взяточники.

Намъ самимъ надобно бороться со зломъ, подвывать голосъ противъ него, найти совѣтъ и средство, зявить волю и силу, если ихъ не въ самомъ дѣлѣ сломить николаевскій гнетъ. Иначе ничего не будеть.

Но онъ не сломилъ ихъ. Тотъ-же годъ, который былъ такъ безпощаденъ для царя, показалъ намъ снова неисчерпанную, здоровую мощь русскаго народа. Какъ все это странно и полно глубокаго значенія! Русь оживала въ то время, какъ онъ отходилъ и отходилъ оттого, что не и мѣлѣ вѣры въ свой народъ. Онъ зналъ Альму и Евпаторію, но крымской Саррагосы, но богатырской защиты Севастополя не предвидѣлѣ.

Воздухъ 1612 и 1812 годовъ повѣялъ въ Россіи при вѣсти о пепріятельскомъ нашествіи и ни одннѣ человѣкъ не повѣрилѣ турецко-крестовому походу за “Просвѣщеніе и Свободу.” Мы не знаемъ чѣмъ бы кончилась война, еслибъ она дѣйствительно перешла въ народное возстаніе, по мы искренно рады миру и тѣмъ болѣе, что онъ приносить, не блескъ, а смиреніе. Изъ желѣза побѣдоносныхъ мечей куются самыя крѣпкія цѣпи.

Напротивъ скромный миръ обязываетъ всѣхъ призадуматься о нашемъ положеніи. Всѣ видять теперь, что прежній путь никуда негоденъ; но мы увѣрены, что ни правительство, ни вы, никто не имѣетъ опредѣленной мысли, плана, программы. А оставлять будущее на произволъ судьбы — дѣло плохое, Какъ событія измѣняютъ мысль о будущемъ—за этолюди не отвѣчаютъ, но желаніе овладѣть ими и воплотить въ нихъ

VII

свой разумъ и свою волю неотъемлемо съ сознательнымъ
человѣческимъ развитіемъ.

Мы мало уяснили себѣ наше настоящее положеніе и оттого
влекомые внѣшней силой, идемъ на историческую работу какъ
на барщену. Причинъ на это много; исключительная націо-
нальность столько-же мѣшаетъ ясно понимать наше самобыт-
ное развитіе, какъ западная цивилизація. Славянизмъ и евро-
пеизмъ подставляютъ негодныя, неприлагаемыя ими чужія
формы для уловленія нашей жизни, они ее мѣрятъ по дру-
гимъ эпохамъ, по пнымъ міросозерцаніямъ; ни загробный
голосъ праотцевъ, ни сосѣдній умъ не помогутъ рязрѣшить
его вполне. (*) Намъ приходится не только оторваться отъ
предразсудковъ общихъ намъ съ нашими врагами, но и отъ
предразсудковъ нашихъ друзей и собственно нашихъ.

Не одна императорская власть въ своей петровской формѣ
дожила свой вѣкъ, но и вся петербургская Россия. То, что она
могла сдѣлать, она сдѣлала. Намъ надобно освободиться отъ
нравственного ига Европы, той Европы, на которую до сихъ
поръ обращены наши глаза.

Западная цивилизація своимъ послѣднимъ словомъ поста-
вила отрѣченіе отъ “современнаго гражданскаго устройства;”
если Европа и осуществить ея завѣщаніе, то это именно не
та, на которую вы смотрите, а Европа чернорабочая, остав-
шаяся какъ Россия внѣ движенія, задавленная нуждой, бѣдная,
обойденная, земледѣльческая и отчасти ремесленная.

Всѣ революціи не удалілись въ Европѣ потому, что онѣ не
касались ни поля, ни мастерской, ни даже семейныхъ отно-
шеній, и были сбиты съ дороги мѣщанствомъ. Намъ нечего

(*) Не думайте, что мы намекаемъ на то, что у насъ программа; мы ее
такъ-же ищемъ какъ вы, хотимъ искать вмѣстѣ и просто на просто пользуемся
нашими положеніемъ, дающимъ намъ право свободной рѣчи.

VIII

займствовать у мѣшанской Европы, опа спова беретъ у насъ
ею привитый деспотизмъ.

Мы не мѣщане, мы мужики.

Мы обѣдны городами и богаты селами. Всѣ усилия создать
у насъ городское мѣшанство въ западномъ смыслѣ приводило
до сихъ поръ къ тощимъ и нелѣпнымъ послѣдствіямъ. Настоя-
щіе горожане наши — одни чиновники; купечество ближе
къ крестьянамъ, нежели къ нимъ. Помѣщики естественно
больше сельскіе жители, нежели городскіе. И такъ городъ у
насъ почти одно правительство, Россія государственная, а село
вся Россія, Россія народная.

Нашу особенность, самобытность составляетъ деревня съ
своей общинной самозаконностью, съ мірскою сходкой, съ вы-
борными, съ отсутствіемъ личной поземельной собственности,
съ раздѣломъ полей по числу тяголъ. Сельская община наша
пережила ту эпоху тяжелаго государственнаго роста, въ кото-
рой обыкновенно общины гибнутъ и уцѣлѣла въ двойныхъ
цѣляхъ, сохранилась подъ ударами помѣщичьей палки и чи-
новичьяго грабежа.

Естественно, что намъ съ самаго начала представляется
вопросъ: Слѣдуетъ- ли образовать нашу общину на осно-
ваніи отвлеченной независимости лица и его самодержавнаго
права собственности, искореняя въ ней ея патріархальный
коммунизмъ и семейную круговую поруку, или напротивъ,
не слѣдуетъ- ли намъ развивать ее на ея народныхъ и со-
ціальныхъ началахъ, стремясь къ сохраненію и сочетанію
личной независимости—безъ которой нѣтъ свободы—съ обще-
ственной тягой, съ круговой порукой, безъ которыхъ свобода
дѣляется однимъ изъ монополей собственника.

Наука Запада и его трагическая судьба даютъ намъ бога-
тыя средства для того, чтобъ приблизиться къ этому, и, можетъ
мы ошибаемся, но этотъ вопросъ намъ кажется важнѣе всѣхъ

1X

хартій, кодексовъ, раздѣла властей, словомъ, всѣхъ бѣлѣнъ и
румянъ, которыми старому монархизму придаютъ видъ мо-
лодой свободы.

Но коснуться до него намъ мѣшаетъ не царь, а страшное
преступленіе крѣпостнаго состоянія. Крѣпостное право, это
нечистая совѣсть Россіи, это ея право на рабство. Рубцы на
спипѣ мучениковъ и страдальцевъ поля и передней, не на
ихъ спинѣ, а на нашемъ лицѣ, на лицѣ Россіи. Помѣщики
связаны по рукамъ и ногамъ своимъ нелѣпымъ правомъ.

И такъ первый врагъ, противъ которого намъ падобно бо-
роться — передъ глазами.

Въ нашемъ неумѣніи разрѣшить этотъ вопросъ есть на
первый взглядъ что-то безумное. Молодое дворянство хотѣло
его пятнадцать лѣть тому назадъ въ Москвѣ, въ Пензѣ, въ
Тамбовѣ, не знаю гдѣ; Александръ I мечталъ объ пемь;
Николай желалъ его. Молодые дворяне сдѣлались теперь по-
жилыми дворянами, мы не имѣемъ никакаго повода сомнѣ-
ваться чтобъ Александръ II противился ему. Кто-же не хочетъ?
Кто тотъ сильный, который останавливаетъ разомъ народъ и
царя, образованную часть дворянства и страждущихъ кре-
стьянъ?

Это опять фантастические boyards russes и вновь изобрѣ-
тенное old moscovite party. Да вѣдь имѣнья этихъ бояръ
точно также заложены и просрочены, да и гдѣ-же ихъ сила,—
конечно не въ ипхъ.

Нѣтъ, будемте откровепны, вопросъ объ освобожденіи кре-
стьянъ оттого не былъ разрѣшенъ, что за него неумѣли при-
няться, а приняться неумѣли долею оттого, что онъ нераз-
рѣшимъ ни съ точки зрѣнія петербургскаго правительства,
развивавшаго зло и воспользовавшагося имъ; ни съ точки
зрѣнія того либерализма, въ основѣ котораго лежить религія
собственности, безусловное и неисторгаемое признаніе ся во
вѣки нерушимой.

X

Потъ мы спова становимся лицемъ къ лину съ высшей
общественной идесей Европы, съ той идесей, отъ которой міръ
обезумѣвшей собственности и оторопѣлаго мѣщанства пра-
чется за штыки, депортаціи, за іезуитовъ, за феодализмъ, за
невѣжество и за деспотизмъ, о которомъ не имѣли понятія
даже во время римскихъ императоровъ.

Но какъ вы приблизитесь къ разрѣшенію такого слож-
наго вопроса? Для этаго необходимо обсудить его, обмѣняться
мыслями, сличить мнѣнія. Ценсура вамъ этаго не позволить
дѣлать въ печати, а полиція не позволить это дѣлать словесно.
Оно и придется снова бѣжать въ безплодные споры между
поклонниками исключительной народности и почитателями
космополитической цивилизаціи... Но не грѣшно-ли расто-
чать свои силы на эти мнимыя пренія, истощать свой умъ на
эту междуусобицу, въ то время какъ сердце и совѣсть просить
не того, въ то время какъ грустный крестянинъ оставлять
незасѣяннымъ свое поле и идетъ на барщену, а дворовый съ
стиснутыми зубами ждеть розогъ.

Хотъ бы мы попросили государя чтобы насъ всѣхъ спова
пріобщить къ тѣлеснымъ наказаніямъ, а то это накожное
покровительство дворянскихъ спинъ, предоставляющее намъ
право быть палачами—изъ рукъ вонъ противно...

...Не ясно- ли что на первый случай вся программа наша
сводится на потребность гласности и всѣ знамена теряются
въ одномъ — въ знамени освобожденія крестьянъ
съ землёю.

Долой дикую ценсуру и дикое помѣщичье право! Долой
барщену и оброкъ! Дворовыхъ на волю!

А съ становыми и квартальными сдѣлаемся потомъ ...

и — ръ.

5

И самовластная порфира
На Галахъ скованныхъ лежить.

Самовластительный злодѣй,
Тебя, твой родъ я ненавижу,
Твою погибель, смерть дѣтей,
Я съ злобной радостію вижу.
Читаю на твоемъ челѣ
Нечать проклятія народы,
Ты ужасъ пеба, срамъ природы,
Упрекъ ты Богу на землѣ.

Когда на мрачную Неву
Звѣзда полуночи сіяетъ,
И беззаботную главу
Спокойный сонъ отягощаетъ,
Глядить задумчиво пѣвецъ
На грозный, спящій средь тумапа,
Пустынный памятникъ тирана,
Забвенью преданный дворецъ.

Онъ слышитъ Кліи мрачный гласъ
Надъ сини страшными стѣнами,
Калигулы послѣдній часъ
Онъ видитъ живо предъ очами;
Онъ видить . . . въ лентахъ и звѣздахъ,
Випомъ пі злобой упоенны,
Идутъ убійцы потаенны,
На лицахъ дерзость, въ сердцѣ страхъ.

Молчить невѣрный часовой,
Опущенні тихо мостъ подъемный,
Врата отверсты въ тьмѣ ночной
Рукой предательства насмой.
О стыдѣ, о ужасъ нашихъ дней!
Какъ звѣри, вторглись янычары,

ДЕРЕВНЯ.

“Привѣтсвую тебя, пустынный уголокъ,
Пріютъ спокойствія, трудовъ и вдохновенья,
Гдѣ льется дней моихъ невидимый потокъ
На лопѣ счастья и забвенья.
Я твой... Я промѣпялъ порочный дворъ царей
Безумные пиры, забавы, заблужденья
На мирный шумъ дубравъ, па тишину полей,
На праздность вольную, подругу размышленья,
Я твой... Люблю сей темный садъ
Съ его прохладой и цвѣтами,
Сей лугъ уставленный душистыми скирдами
Гдѣ чистые ручьи въ кустарникахъ журчать.
Вездѣ передо мной прелестныя картины:
Здѣсь вижу двухъ озеръ лазурныя равнины,
Гдѣ парусъ рыбарсей бѣлѣетъ иногда;
За ними рядъ холмовъ и нивы полосаты,
Вдали разсыпанныя хаты,
На влажныхъ берегахъ бродящія стада,
Овипы дымпыс и мельницы крылаты,
Вездѣ слѣды довольства и труда.
Я здѣсь оть суетныхъ оковъ освобожденный,
Учуся въ истинѣ блаженство паходить,
Свободною душой закопъ боготворить,
Роптанье презирать толпы непросвѣщенной,
Участьемъ отвѣчать застѣнчивой мольбѣ,
И не завидовать судьбѣ
Злодѣя нь глупца въ величіи неправомъ.

8

Оракулы вѣковъ ! здѣсь вопрошаю васъ,
Въ уединеньи величавомъ
Слышнѣе вашъ отважный гласть;
Онъ гонить лѣни сопъ угрюмый,
Къ трудамъ рождаетъ жаръ во мнѣ
И ваши творческія думы
Въ душевной зрѣютъ г.убинѣ(*)”.
Но мысль ужасная здѣсь душу омрачасть,
Среди цвѣтущихъ нивъ и горъ,
Другъ человѣчества печально замѣчаетъ
Вездѣ невѣжества убійственный позоръ.
Не видя слезъ, не внемля стона,
На пагубу людей избранное судьбой,
Здѣсь барство дикое безъ чувства, безъ закона,
Присвоило себѣ насильственной лозой
И трудъ, и собственность, и время земледѣища;
Склонясь на чуждый плугъ, покорствуя бичамъ,
Здѣсь рабство тощее влачится по браздамъ.
Неумолимаго владѣица.
Здѣсь тягостный яремъ до гроба всѣ влекутъ,
Надеждъ и склонностей въ душѣ питать не смѣя,
Здѣсь дѣвы юныя цвѣтутъ
Для прихоти развратнаго злодѣя;
Опора милая старѣющихъ отцовъ,
Младые сыновья, товарищи трудовъ,
Изъ хижины родной идутъ собою множить
Дворовыя толпы измученныхъ рабовъ.
О еслибъ голосъ мой умѣлъ сердца тревожить !
Почто въ душѣ моей горитъ безплодный жаръ
И не данъ мнѣ въ удѣлъ витійства грозный даръ.
Увижу-ль, о друзья, народъ неугнетенный
И рабство падшее по манію царя,
И надъ отечествомъ свободы просвѣщенной
Взойдетъ-ли наконецъ прекрасная заря ! . . .

(*) Начало это было напечатано.

КИНЖАЛЪ.

Лемносскій богъ тебя сковалъ
Для рукъ безсмертной Немезиды,
Свободы тайный стражъ, карающій кинжалъ,
Послѣдній судія позора и обиды!
Гдѣ Зевса громъ молчитъ, гдѣ дремлетъ мечъ закона,
Свершитель ты проклятій и надеждъ;
Ты кроешься вездѣ—подъ сѣнью тропа,
Подъ блескомъ празднчныхъ одеждъ;
Какъ адскій лучь, какъ молнія боговъ—
Нѣмое лезвье злѣю въ очи бещеть
ІІ, озираясь, онъ трепещеть
Среди своихъ лировъ.
Вездѣ его пайдетъ ударъ падежный твой:
На сушѣ, на водахъ, во храмѣ, подъ шатрами,
За потасенными замками,
На ложѣ спа, въ семьѣ родной.
Шумить подъ Кесаремъ завѣтный Рубиконъ
Державный Римъ упалъ, главой поникъ законъ,
По Бруть возсталъ вольнолюбивый...
Кинжалъ, ты кровь излигъ, и мертвѣ объемлетъ онъ
Помпея мраморъ гореливып.
Пздадѣе матежен подъемлетъ злобныя крикъ
Иверзѣнныя, мрачный и кровавый,
Надъ трушной вольности безглавой,
Налачъ уродливый возникъ.
Апостолъ гибели, усталому Анду,
Нерстомъ онъ жертвы напачалъ,
ІІ вышній судь супу послалъ

4

ПОСЛАНИЕ КЪ ЧААДАЕВУ

Любви, надежды, тихой славы
Не долго нѣжилъ насть обманъ,
Изчезли юныя забавы,
Какъ сопъ, какъ утренній туманъ;
Но въ насть горить еще желанье,
Нодъ гнетомъ власти роковой,
Нетерпѣливою душой
Отчизны внемлемъ призыванье.
Мы ждемъ съ томленьемъ упованья
Минуты вольности святой,
Какъ ждеть любовникъ молодой
Минуты вѣрнаго свиданья.
Пока свободою горимъ,
Пока сердца для честнѣ живы,
Мой другъ, отчизнѣ посвятимъ.
Души прекрасные порывы.
Товарищъ вѣръ: взойдеть она,
Заря плѣнительнаго счастья,
Россія вспрянетъ ото сна
И на обломкахъ самовластья
Ианишутъ наши имена!

1818.

МОЯ РОДОСЛОВНАЯ.

Смѣясь жестоко надъ собратомъ,
Писаки русскіе толпой
Меня зовутъ аристократомъ ;
Смотри, пожалуй, вздоръ какой,
Я не лейбъ-кучеръ, не ассесоръ,
Я по кресту не дворянинъ,
Не академикъ, не профессоръ,
Я просто русскій мѣщанинъ.

Понятна мнѣ временъ превратность :
Непрекословлю, право, ей ;
У насъ нова рожденьемъ знатность
И чѣмъ новѣе, тѣмъ знатнѣй.
Родовъ униженныхъ обломокъ,
И, слава Богу, не одинъ—
Бояръ старинныхъ я потомокъ,
Я мѣщанинъ, я мѣщанинъ !

Не торговалъ мой дѣдъ блинами,
Въ князья не прыгалъ изъ хохловъ,
Не пѣлъ на клиросѣ съ дьячками,
Не ваксилъ царскихъ сапоговъ,
И не былъ бѣглымъ онъ солдатомъ
Нѣмецкихъ пудренныхъ дружинъ,—
Кудажъ мнѣ быть аристократомъ ?
Я, славу Богу, мѣщанинъ !

НА КЛАДБИЩЬ.

Когда за городомъ задумчивь я брожу,
И на публичное кладбище захожу,
Рѣшетки, столбики, нарядныя гробницы
Подъ коими гніютъ всё мертвецы столицы
Въ болотѣ кое-какъ стѣсенные кругомъ
Какъ гости жадные за нищенскомъ столомъ,
Кунцовъ, чиновниковъ усопшихъ мавзолеи,
Дешеваго рѣзца пелѣпыя затѣн,
Надъ ними надписи и въ прозѣ и въ стихахъ
О добродѣтеляхъ, о службѣ, о чипахъ,
По старомъ рогачѣ вдовицы плачъ амурный,
Ворами со столбовъ отвинченнныя урны,
Могили склизкія зѣвающія тутъ,
Которыя жильцовъ къ себѣ на утро ждутъ—
Такія смутныя мнѣ мысли все наводить,
Что злое на меня упыніе находить,
Хоть плюнуть, да бѣжать.
По какъ-же любо мнѣ '
Осеннею порой, въ вечерней тишинѣ,
Въ деревѣ посѣщать кладбище родовое,
Гдѣ дремлють мертвые въ торжественномъ покой,
Тамъ неукрашеннымъ могиламъ есть просторъ,
Къ нимъ ночью темною не лезетъ бѣдный воръ.
Близь камцей вѣковыхъ, покрытыхъ желтымъ мохомъ
Проходитъ селянинъ съ молитвой и со вздохомъ;
На мѣсто праздныхъ урпъ, растрепанныхъ харить,
Стоитъ широкій дубъ надъ вѣчными гробами
Колеблясь и шумя...

1836.

24

Опъ мнилъ: “Теперь ужъ у вельможъ
Не стану нянчить ребятишекъ;
Я самъ вельможа буду тожъ,
Въ подвалахъ, благо, есть пэтишекъ;
Теперь мнѣ честность трынь-трава !
Жену обсчитывать не буду
И воровать уже забуду
Казепные дрова !”

Но ты воскресь. Твои друзья
Въ ладоши хлопая ликуются;
Рабы какъ добрая семья
Другъ друга въ радости цалуются,
Бодрится врачъ, поднявъ очки,
Гробовый мастеръ взоры клонить,
А вмѣстѣ съ нимъ прикащикъ гонить
Наслѣдника въ толчки.

Такъ жизнь тебе возвращена
Со всею прелостью своею,
Смотри безцѣнный даръ она,
Умѣй-же пользоваться ею;
Укрась ее, года летять,
Пора! введи въ свои чертоги
Жену красавицу — и боги
Вашъ бракъ благословить.

ГРАЖДАНСКОЕ МУЖЕСТВО.

Кто, кто сей дивный великань,
Одъяпъ свѣтлою бронею,
Чело спокойно, строенъ стапъ
И весь сіяетъ красотою?
Кто сей украшенный вѣнкомъ,
Съ мечомъ, вѣсами и щитомъ,
Презрѣвъ враговъ и горделивость,
Стоить гранитною скалой,
И давить сильною пятой
Коварную несправедливость?

Не ты-ли, мужество граждапъ,
Неколебимыхъ, благородныхъ,
Не ты-ли геній древнихъ странъ,
Не ты-ли сила душъ свободныхъ,
О, доблесть, даръ благихъ небесъ,
Героевъ мать, вина чудесъ,
Не ты-ли прославила Катоновъ,
Отъ Катилины Римъ спасла,
И въ наши дни всегда была
Надежною опорой троновъ.

Одушевленные тобой,
Презрѣвъ вражду, презрѣвъ обиды,
Отъ бѣдъ спасали край родной,
Сіяя славой Аристиды,

30

И стыдъ сраженныхъ имъ враговъ
Въ судѣ ума, въ судѣ вѣковъ.
Почто предъ доблесью граждапской.

Гдѣ славныхъ пе было вождй
Къ вреду законовъ и свободы?
Отъ древнихъ лѣтъ до пашихъ дней
Гордились ими всѣ народы,
Подъ ихъ убійственнымъ мечемъ
Вездѣ лилася кровь ручьемъ.
Аттилъ и Цесарей, и Бренновъ
Зрѣлъ каждый вѣкъ своей чредой,
Они являлися толпой....
Но много-ль было Цицероновъ?....

Лишь Римъ, вселенной властелинъ,
Сей край свободы и законовъ,
Возмогъ произвести одинъ
П Брутовъ двухъ, и двухъ Катоновъ.
Но намъ-ли унывать душой,
Пока еще въ странѣ родной
Одинъ изъ дивныхъ исполиновъ
Екатеринскихъ временъ,
Для блага сѣверныхъ племенъ
Въ совѣтѣ бодрствуетъ Мордвиновъ?

И такъ сограждане не намъ
Въ нашъ вѣкъ роптать на провидѣнье
Благодаренье небесамъ,
За ихъ святое снисхоженье ;
Отъ нихъ, для блага русскихъ страпъ
Мужъ добродѣтельный намъ данъ,
Уже полѣка опъ Россию
Гражданскимъ мужествомъ дивить.
Вотще коварство вкругъ шипить,
Онъ наступилъ ему на выю.

34

Пустое сердце бьется ровно,
Въ рукъ не дрогнулъ нистолетъ.
И что за диво! издалека,
Подобный сотнямъ бѣлецовъ,
На ловлю счастья и чиновъ
Заброшёнъ къ намъ по волѣ рока,
Смѣясь, онъ дерзко презиралъ
Чужой земли языкъ и нравы;
Не могъ щадить онъ нашей славы,
Не могъ понять въ сей мигъ кровавый
На что онъ руку поднималъ!
И онъ погибъ,— и взять могилой,
Какъ тотъ пѣвецъ невѣдомый, по милый,
Добыча ревности нѣмой,
Воспѣтый имъ съ такою чудной силой, (*)
Сраженный какъ и онъ безжалостной рукой.
За чѣмъ отъ мирныхъ нѣгъ п дружбы простодушной
Вступилъ онъ въ этотъ свѣтъ завистливый, и душный
Для сердца вольнаго и пламенныхъ страстей?
За чѣмъ онъ руку далъ клеветникамъ безбожнымъ,
Онъ, съ юныхъ лѣть постигнувшій людей?
И прежній снявъ вѣнокъ, они вѣнокъ терповый,
Увитый лаврами, надѣли на него,
И пглы тайныя сурово
Язвили славное чело...
Отравлены его послѣднямъ мгновенья
Коварнымъ шопотомъ безчувственныхъ невѣждъ,
И умеръ онъ съ глубокой жаждой мщенья,
Съ досадой тайною обманутыхъ надеждъ...
Замолкли звуки дивныхъ пѣсень
Не раздаваться имъ опять,
Пріютъ пѣвца угрюмъ и тѣсень
И на устахъ его печать.
А вы, надменные потомки

(*) Варіантъ “Воспѣтый имъ съ такою страстной силой.”

35

Извѣстной подлостью прославленных отцовъ,
Пятою рабскою поправшіе обломки
Игрою счастія обиженныхъ родовъ,
Вы, жадною толпой стоящіе у трона,
Свободы, генія и славы палачи,
Таитесь вы подъ сѣнію закона
Предъ вами судъ и правда—все молчи;
Но есть и божій судъ, паперстники разврата !
Есть грозный судъ, онъ ждетъ,
Опъ недоступъ звону злата
И мысли и дѣла онъ знаетъ папередъ.
Напрасно вы тогда прибѣгаете къ злословью,
Оно вамъ не поможетъ вновь,
И вы не смоете всей вашей черной кровью
Поэта праведную кровь.

IV.

МОСКВА 1846 МАРТА 1.(*)

Когда колокола торжественно звучать,
Пль ухо чуткое услышить звонъ ихъ дальній,
Невольно думою печальною объять,
Какъ будто пѣсни погребальной
Веселымъ звукамъ ихъ внимаю грустно я,
П тайнымъ ропотомъ полна душа моя.

Преданье-ль темное тайникъ взволнуетъ груди,
Пль точно въ звукахъ тѣхъ таится звукъ иной,
По мнится, колоколъ я слышу вечевой,
Разбитый, можетъ быть, на тысячи орудій,
Властямъ когда-то роковой.

Да, умеръ онъ, давно замолкъ языкъ народа,
Склонившаго главу подъ тяжкій царскій кнуть;
Но встанетъ грозный день, но воззоветъ свобода,
П камни вопли издалутъ
П расточенный прахъ и кости исполина
Совокупить опять духъ божій во едипо.

П звучнымъ голосомъ онъ снова загудить
П въ оный судный день, въ расплаты день кровавый
Въ немъ новгородская душа заговорить
Московской рѣчью величавой . . .
П весело тогда на башняхъ и стѣнахъ
Народной вольности завѣтъ красный стяг . . .

(*) Къ стихотвореніямъ нашихъ великихъ поэтовъ, присовокупляемъ еще
нѣкоторыя, читатели поймутъ почему мы не называемъ сочинителей.

ПЗЪ АПОСТОЛА ЮАННА.

Когда пустынникъ Юанни,
Окрѣпнувъ сердцемъ въ жизни строгой,
Пришелъ крестить на Юрданъ
Во имя инстинаго Бога,
Пародъ толной со всѣхъ старонъ
Бѣжалъ, ища съ Пророкомъ встрѣчи,
Н былъ глубоко пораженъ
Святою жизнію Цердтечи;
Онъ тяжкій поясъ надѣвалъ,
Во власянию облекался,
Подъ изголовье камень клалъ,
Одой акридою питался . . .
И фарисей—для того
Чтобъ потушить восторгъ народный—
Твердили всюду про него
Съ усмѣшкой дерзкой и холодной :
Не вѣрьте! видано-ль во вѣкъ,
Чтобъ кто-нибудь какъ онъ постился ?
Нѣтъ, это живый человѣкъ,
Въ нesъ бѣсъ лукавый посетился ! . . ,
Но вотъ Крестителю во слѣдъ
Явились къ людямъ самъ Мессія,
Обѣтованный много лѣтъ
Черезъ пророчества святыя ;
Сойдя съ небесъ спасти людей.
Къ завѣтной цѣли шелъ онъ прямо,
Во лжн корилъ учителей

8

РУССКИЙ БОГЪ.

Богъ ухабовъ, Богъ мятелей,¹
Богъ проселочныхъ дорогъ,
Богъ ночлеговъ безъ постелей,
Вогъ онъ, вотъ онъ русскій Богъ

Богъ холодныхъ, Богъ голодныхъ,
Нищихъ вдоль и поперегъ,
Богъ имѣній бездоходныхъ,
Вотъ онъ, вотъ онъ русскій Богъ.

Богъ пришельцевъ, ипоземцевъ,
Перешедшихъ нашъ порогъ,
Богъ въ особенности Нѣмцевъ,
Вотъ онъ, вотъ онъ русскій Богъ.

Богъ всѣхъ съ Анною на шеѣ,
Богъ лакесвъ безъ сапогъ,
Баръ служащихъ какъ лакеи,
Вотъ онъ, вотъ онъ русскій Богъ.

Къ глупымъ полонъ благодати,
Къ умнымъ черезъ мѣру строгъ,
Богъ всего что есть не кстати,
Вотъ онъ, вотъ онъ русскій Богъ.