— 293 —

кого, потому что медвѣжатники давно стояли въ сторонѣ, по красненькій господинѣ такъ разторячился, что ничего, казалось, не видѣлъ и не соображалъ: онъ топалъ ногами и размахивалъ руками, какъ будто тарантасъ скатывался въ бездонную пропасть, и предстояла неминуемая гибель сидѣвшимъ въ немъ дамамъ.

— Ахъ, Нилъ Герасимычъ! намъ, право, совѣстно... васъ дождь вымочить, притомъ вы такъ безпокоитесь... проговорила Анна Васильевна.

— Помилуйте, сударыня, это моя обязанность... на то мы мужчины! возразилъ красненькій господинѣ, выламывая спину и съ живостью обращаясь къ дамѣ.

— Ахъ, какъ глупа эта попадья — не правда ли?.. Боже, какъ глупа... Хи-хи-хи... Слышали, mesdames, какъ говорила она: „удостойте подойти къ пирогу!..“ хи-хи-хи...

— Хи-хи-хи... засмѣялись въ одинъ голосъ розовыя шляпки.

Нилъ Герасимовичъ находился въ нерѣшимости, смѣяться ли ему, или привестать на козлы и снова крикнуть на медвѣжатниковъ; но послѣдніе находились уже въ десяти шагахъ за тарантасомъ. Нилъ Герасимовичъ засмѣялся.

— Вшь про пироги какіе-то разговаривали! вымолвилъ нижегородецъ, кивая головою на отѣвъзжающихъ, — и я бы ништó, поѣлъ бы теперь пирожка-то...

Впрочемъ, не надо думать, чтобъ Анна Васильевна и двѣ розовыя шляпки пренебрегли пирогомъ попадьи, надъ которой такъ язвительно посмѣивались: отъ пирога остался только кусочекъ нижней корки, да и то потому, что слишкомъ ужъ крѣпко прилипъ къ блюду; если бъ пошарить въ карманахъ Nicolas, который крѣпко спалъ на колѣняхъ матери, можно бы даже найти тамъ десятка три мятныхъ пряничковъ, которыми, сверхъ пирога и чая, угощала гостей своихъ радушная попадья. Но мы рѣдко заглядываемъ въ карманы помѣщиковъ и еще рѣже въ ридикюли помѣщицъ, и потому оставимъ этотъ предметъ.

Нижегородецъ остался въ кабакѣ ровно на столько, на сколько потребалось, чтобъ продраться сквозь пьяную, кричащую толпу; онъ хотѣлъ сначала купить штофъ, но видъ окружающего веселья разохотилъ его; онъ запрокинулъ назадъ шапку, крикнулъ: „э! была не была!“, купилъ еще штофъ и, присоединившись къ меланхолическому козылянику, продолжалъ путь. Еще на плотинѣ

— 294 —

успышали они пьени, крикъ и пронзительный визгъ бабы,
раздававшіеся въ избѣ мельницы; у воротъ сидѣлъ смуг-
леный дѣтина, съ обѣими, какъ кипень, зубами: онъ сохра-
нялъ невозмутимое равновушіе ко всему, что происходило
внутри мельницы, и, слегка посвистывая, нангрывалъ на
гармоніи. Какъ только узналъ онъ, зачѣмъ пришли мед-
вѣжатники, онъ наотрѣзъ объявилъ, что на это надѣяться
нечего.

— Хозяинъ теперь загулялъ, сказалъ онъ, — какъ загу-
ляетъ такъ-то, лучше не подходи... Онъ вотъ жену бьетъ
теперича, съ самаго утра все бьетъ ее...

— Да какъ же, братецъ ты мон, куда жъ намъ дѣ-
ваться-то? возразилъ нижегородецъ, придерживая локтемъ
штофъ (другой штофъ выглядывалъ изъ-за пазухи), — вишь
время какое... дождь! Совѣмъ размокропогодилось...

Козылятникъ безотраднымъ взглядомъ обвелъ окрест-
ность, дальніе планы которой исчезали за дождемъ, какъ
за сърымъ густымъ крепомъ.

— Я вотъ здѣшній батракъ, а объдать и то нейду.
добре ужъ очень расходился понче хозяинъ-то, добрѣ
лютъ! спокойно сказалъ батракъ, продолжая нангрывать
на гармоніи.—Да что вамъ здѣсь останавливаться? под-
хватилъ онъ.—Ступайте вотъ по этой дорогѣ, прийдете,
такой сарай будетъ, кирпичи сперва обжигали... отсель
не видать, за косогоромъ—тамъ и остановитесь... завсегда
стоять тамъ медвѣжатники, коли у насть бываютъ. Это у
тебя медвѣдь, дядя, или медвѣдница? заключилъ батракъ.

— Медвѣдница... не подходи, не любить! проговорилъ
вожакъ.—Да можетъ это далеко, гдѣ ты говоришь?

— Какой далеко! Вотъ тутъ сейчасъ за косогоромъ.

Цыпь зазвенѣла, медвѣдница поднялась на ноги и по-
шла за своими хозяевами. Минутъ десять спустя, они
увидѣли въ лощинку крышку сарая.

— Э! да тамъ ужъникъ есть кто-то! сказалъ ниж-
городецъ.—Слишь: голоса!

— А Богъ съ ними! мы ихъ не трогаемъ... Мѣста
много, они обижаться нами не стануть, съ невыразимою
грустью произнесъ козылятникъ, тяжело вздохнулъ и снова
повѣсилъ голову.

Постройка, къ которой они прибылились, была попро-
сту длинный-предлинный полустнившій навѣсъ, присло-
енный верхнимъ краемъ къ обрыву, нижнимъ краемъ
управшійся въ столбы, кое-гдѣ обнесенные ветхимъ плет-

— 295 —

немъ; какъ ни ветхи были кровля и плетни, они давали, однакожь, больше темноты, чѣмъ свѣта; нижегородцу и его товарищу нужно было съ минуту хорошенько по осмотрѣться, чтобы разглядѣть лица находившихся тамъ людей.

На самомъ видномъ мѣстѣ сидѣлъ Верстанъ; онъ былъ уже разутъ и только принялся за Бду: нѣсколько корокъ лежало на его толстыхъ колѣняхъ; подлѣ него, съ одной стороны, находился дядя Мизгирь, съ другой—рябой Валдай; первый, по причинамъ, очень хорошо известнымъ Верстану, никогда не разувался: дядя Мизгирь лежалъ врастяжку и дремалъ; Валдай сидѣлъ, поджавъ подъ себя длинныя ноги; онъ не отрывалъ отъ Фуфаева соколинныхъ, быстрыхъ глазъ: стоило Фуфаеву повернуть голову, крякнуть, сдѣлать самое простое движеніе, или скажать самое незначащее слово, чтобъ возбудить въ динномъ, рябомъ Валдай припадокъ истерическаго смѣха. Кромѣ Фуфаева, расположившагося немного поодаль прямо противъ Пети, никто не обращалъ вниманія на мальчика. Петя сидѣлъ, прислонившись спиною къ глиняному обрыву; лицо его, закрытое обѣими ладонями, лежало на колѣняхъ, по которымъ разсыпались его волосы; онъ тихо и пакалъ; подавляемыя рыданія переливались въ груди его и горлѣ; видно было по двишеніямъ головы и худенькаго туловища, какихъ немовѣрныхъ усилий стоило мальчика превозмочь свое горе. Нижегородецъ остался какъ будто очень доволенъ и компаніей, и помѣщеніемъ. Онъ дернулъ цѣпью, поднялъ медвѣдницу на заднія ноги и провозгласилъ торжественно:

— А пу-ка, Матрена Ивановна, поклонись всей честной компаніи, да въ ноги, хорошенько!.. Спроси: не потѣснимъ ли васъ, дескать?.. а потѣснимъ, на томъ, скажи, и дѣлу конецъ!.. дѣваться больше некогда! заключилъ во-жакъ и, безъ дальнѣйшей церемоніи, отправился въ дальній уголъ привязывать Матрену Ивановну; меланхолическій скрипачъ пошелъ туда же съ своей козой и скрипкой.

Валдай осклабилъ зубы и съ какою-то хищною жадностью впился въ Фуфаева, какъ бы выкидая отъ него какой-нибудь выходки. Валдай не ошибся: хотѣлось ли слѣдому разсмѣшить Петю, котораго до сихъ поръ тщетно утѣшалъ онъ словами, или попросту пришла ему охота скоморошничать, онъ сталъ на четвереньки, тяжело поднялся на ноги, дико заревѣлъ и началъ представлять

— 296 —

медвѣдя, что было ему нетрудно: самъ онъ, всей своей фигурой, похожъ былъ на шершаваго медвѣжонка. Балдай закатился нескончаемымъ смѣхомъ. Нижегородецъ, возвращающійся изъ дальняго угла съ своими штофами, остановился передъ Фуфаевымъ и также засмѣялся.

— Ништо, знатный медвѣдь! Маленечко вотъ только поломать бы надо! сказалъ онъ.—А что, хошь я тебя возьму? Годикъ округъ колеса у меня походишь, тамъ ноздри тебя прожжемъ, цѣнѣ пропустимъ, да кажинный день разовъ по пяти палкой по спинѣ—всю науку произойдешь! Калованье платить стану... А пу-тка-сь, ну: „а такъ малые ребятишки горохъ воровали?“... ну...

Фуфаевъ грохнулся на-земь и заревѣлъ во сколько хватило силы. Нижегородецъ съ удивленіемъ глянулъ на рябого Балдая, который чуть не лопался со смѣху. Онъ сълъ недалеко отъ Фуфаева. Къ нему присоединился менанхолическій товарищъ съ котомкой, гдѣ видны были яйца и ломти хлѣба.

— Глянька-сь, Зинзивѣй: въ лѣсъ не ходили, а звѣря нашли! сказалъ нижегородецъ, толкая локтемъ козылятника.—Да звѣрь-то какой, совсемъ почитай обученный... Къ тому и ручной совсемъ; хлопотъ меньше: зубовъ пилить не надыть...

— Да и глазъ-то выжигать не стать! вишь: готово дѣло сдѣлано! воскликнулъ Фуфаевъ, подымаясь на ноги, комически потряхивая головою и вращая бѣлыми своими зрачками.

— Зинзивѣй, смотри: слѣпой! право слѣпой!.. Вотъ поди жъ ты, слѣпъ человѣкъ, а какъ потѣшается!

Зинзивѣй испустилъ вздохъ, какъ бы соболѣзнуя о несчастномъ, послѣ чего разбилъ яйцо на угловатой головѣ своей и смиренно принялся лупцить скорлупу.

— Ай да слѣпой! Ну, брать, впервинку такого вижу! сказалъ вожакъ.—Да ты, видно, шутникъ! Поди ты какія штуки выдѣлываетъ!..

— А ужъ такой-то любопытный! такой-то... Я самъ впервые вижу такого! воскликнулъ, смѣясь, Балдай.

Онъ заговаривалъ теперь съ вожакомъ точно такъ же, какъ заговаривалъ въ Андреевскомъ во время объѣдни съ Верстаномъ. Одно изъ свойствъ его возливой, подленькой природы длиннаго Балдая было подольщаться ко всякому; въ поспѣшности его сближаться проглядывало какъ будто желаніе развѣдать чужія дѣла, обстоятельства, нравы и

— 297 —

мысли; быстрые соколинные газа рябого пищаго подтвер-
ждали, что имъ въ этих случаях управляло не одно
пустое любопытство.

— О чемъ это у васъ мальчикъ-то плачетъ? спросилъ
вдругъ нижегородецъ, оборачиваясь къ Петѣ.

— А въ два смычка на спинѣ поиграли, объ томъ
видно! смыться, сказалъ Валдай.

— Да за что жъ такъ?

— Стало-быть надо было, буркнулъ Верстанъ, пережевывая свои корки.

— Вшить ты: призналъ этта онъ нонче на праздникъ какого-то вшить своего знакомца изъ своей деревни! словоохотливо заговорилъ Валдай.

— Ну такъ что жъ, что призналъ?..

— А вотъ старикъ сказывалъ (Валдай указалъ на Вер-
стана), такой вшить точно случай вышелъ съ однимъ нищимъ:
пришелъ онъ лѣтось также вотъ на праздникъ, съ маль-
чикомъ приходилъ. Возьми мальчикъ-то да и признай
мать, либо тетку, что ли. Сталъ такъ же п.пакаться, гово-
ритъ: „житье, говорить, добрѣ нехорошо!" Она возьми да
къ становому... такъ и такъ, говоритъ... Что бы ты ду-
малъ? вѣдь мальчика-то у нищаго отняли! А онъ, слышь,
той же матери деньги отдалъ за парнишку, х.люпоталъ
надъ нимъ, возрастилъ его—взяли да и отняли: такъ ни
при чемъ и остался!..

— Черезъ то, значитъ, глупый человекъ былъ, черезъ
то больше и отняли! вмѣшался Верстанъ. — Былъ, вотъ,
сказывалъ я имъ, былъ у меня другой знакомый, также
изъ нашей братіи: такъ у того, бывало, ребяты-то, небось,
никого не признавали, безъ опаски вездѣ ходилъ... Какой
ни подвернется ему парнишка... (тутъ Верстанъ обратился
къ Петѣ и умышленно возвысилъ голосъ) какой ни под-
вернется, онъ каждому возьметъ да г.лаза-то и выколетъ...
Съ ними видно и все такъ-то надо делать: дѣло тогда
вѣрнѣе...

Съ тѣхъ поръ, какъ нищіе находились въ кирпичномъ
сараѣ, Верстанъ раза ужъ три намекнулъ на собрата,
который держался обычая осіяплять вожаковъ своихъ;
каждый разъ при этомъ Верстанъ пристально поглядывалъ
на Петю и возвышалъ голосъ. Несмотря на заступничество
Фуфаева, получившаго даже нѣсколько ударовъ, пред-
назначавшихся Петѣ, Верстанъ больно, очень больно по-
билъ мальчика, но Петя согласился бы претерпѣть втрое,

— 298 —

вчетверо больше побоевъ, лишь бы Верстанъ не грозилъ лишь его зрѣнія. При первомъ намекъ, все замерло въ обѣдномъ мальчикѣ; онъ не сомнѣвался, что все тенеры кончено, что пришелъ, видно, смертный часъ: последній намѣкъ стараго нищаго окончательно уѣбилъ его въ намѣреніи Верстана. Какъ ни крѣпился онъ, но на этотъ разъ не могъ одолѣть отчаянья—росился лицомъ на-земь и громко зарыдалъ.

— Эхъ ты, плакуша! съ г.упымъ смѣхомъ крикнулъ Валдай.

— А ну-ка-сь, дай-ка я тебя буркалы-то вырву! небось смѣяться станешь—а? дерзко возразилъ Фуфаевъ.—Полно, насельникъ, не плачь! подхватилъ Фуфаевъ, не сомнѣвавшійся, что история съ нищимъ была разсказана только для острастки мальчику (онъ не могъ прямо разувѣрить Петю, боясь ссоры съ Верстаномъ), — не плачь! плакать не годится: дѣвки будутъ смѣяться!.. Парню слѣдъ быть пригожему, веселливому, привѣтливому, покорливому, гу-ливому — вотъ какъ! „Я, скажи, буду и безъ глазъ живъ; было бы брюхо!" На меня смотри: рази я сокрушаюсь? Эхъ-ма! подбавилъ Фуфаевъ, выкидывая колѣнце, при чемъ всѣ засмѣялись, кромѣ Верстана и меланхолическаго козылятника,—ты новори всегда но-нашему: будь безъ хвоста да не кажись кургузъ — вотъ это значитъ человѣкъ есть! А то убивается, какъ горькая кукушечка... а о чемъ? Полно, насельникъ, дѣвки смѣяться станутъ; полно, говорю...

Нижегородецъ, которому, замѣтно, столько же не нравился Валдай, сколько полюбился Фуфаевъ, подсѣлъ къ нему и расположился закусывать, предложивъ сѣпому два яйца и давъ ему еще одно для мальчика.

— Вотъ мы, братцы; здѣсь сидимъ, а дождичекъ-то все покапываетъ, сказалъ онъ, ломая хлѣбъ и поглядывая на стороны, — вшить кругомъ обложило, какъ есть! Не скоро, знать, перестанешь. Ночевать нечего, хорошо; кавова только завтра будетъ дорога! Вшить какъ наволакиваетъ; время не пуще много, а совсемъ ужъ сумерки.

— О-хо-хо! вздохнулъ Зинзивѣй.

Онъ съѣлъ уже послѣднее яйцо и съ выраженіемъ тоскливаго ожиданья глядѣть на штофы товарища.

— А чтобъ ты думаешь, братецъ, взаправду, можетъ сумерки! сказалъ Фуфаевъ, который силою запихнулъ два яйца Петъ за пазуху и возвратился на прежнее мѣсто,—

— 299 —

на мои глаза все ночь; сужу, примѣрно, по времени; время такое подходить, къ жнитву, примѣрно; скоро первый Спасъ — дни убывать начали. Э! э... заңребезжалъ вдругъ тоненькимъ козлячимъ голоскомъ Фуфаевъ,—да у тебя, землякъ, никакъ винцо?.. Фу, фу, эхъ знатно, духовито какъ попахиваетъ! Нѣтъ, землякъ, такъ въ честной компаніи не водится... Рѣжь да ёшь, ломай да и мнѣ давай—слыхалъ ты это?

— Изволь, землякъ, посмѣиваясь, сказалъ нижегородецъ, — мы съ пашимъ удовольствіемъ; дай только напредки товарищу отпить: надо знать прежде, который которому принадлежить.

— Ладно, ладно... То-то, братъ, землячокъ, я бы ужъ давно поднесъ, да винца-то купить не на что; у меня въ карманѣ-то Иванъ-тощій... право слово, Иванъ-тощій!..

— Разсорилъ, стало-быть?..

— Всѣ деньги, которые были, всѣ рѣшилъ—фю! свистнулъ Фуфаевъ и махнулъ рукою.

Валдай снова закатился. Нижегородецъ подалъ штофъ Зинзивѣю, который началъ такъ пить, какъ будто поднесли ему самаго горькаго лѣкарства; тѣмъ не менѣе штофъ оказался наполовину пустымъ, когда возвратился къ товарищу; послѣ этого Зинзивѣй подмостилъ себя подъ голову тулупчикъ, испустилъ три глубокіе вздоха и завалился спать.

— Ну ужъ, братъ, и меня угости, произнесъ защрывающимъ голосомъ Валдай, когда штофъ перешелъ изъ рукъ вожака къ Фуфаеву.

— А за что тебя угощать? чтò зубы-то скалишь?..

— Нѣтъ, такъ, для компаніи, ухмыляясь, съ какою-то неловкостью сказалъ Валдай.

— Для компаніи мы будемъ пить вотъ съ кѣмъ! вымолвиłъ вожакъ, похлопывая по плечу Фуфаева.

— Ну. Богъ съ тобой... на, пей! отдуваясь, произнесъ слѣпой, подавая Валдаю штофъ, до того осушенный внутри, что, казалось, винъ въ немъ было огнемъ выжжено.

Всѣ засмѣялись, не выключая даже дядя Мизгиря. Вожакъ отказалъ Валдаю потому собственно, что ему хотелось сръзать эту шатту рожу, какъ назвалъ онъ его потомъ. Чтобы доказать, что онъ вина не жалѣетъ, онъ подалъ новый, полный штофъ Валдаю, но промолвилъ:

— Смотри, братъ, знай только честь!

Онъ передалъ штофъ, но ужъ безъ замѣчанія, Верстану,

— 300 —

Лядъ Мизгирю, и наконецъ самъ сталъ потягивать. Дождь, между тѣмъ, продолжалъ идти своимъ чередомъ; стущавшіяся тучи замѣтно ускоряли сумерки; углы сарая давно наполнились мракомъ; теперь ичезъ даже Петя; возакъ могъ только видѣть ноги Верстана и Мизгиря, которые сидѣли противъ; туловища ихъ и головы опутывались сумракомъ; онъ едва уже началъ различать черты Валдая и лицо самого Фуфаева, пристывшаго противъ него на корточкахъ. Но для Фуфаева была всегданяя ночь или вѣчный день, какъ говорилъ онъ: солнце свѣтило тогда лишь, когда хмель попадалъ въ голову — онъ веселѣлъ съ каждымъ новымъ глоткомъ. Получивъ штофъ уже въ третій или четвертый разъ, онъ нѣкно прижалъ его къ груди и сталъ укачивать, какъ ребенка, приговаривая: „У кота-кота колыбель хороша! баю-баюшки, баю, красивуюшку люблю!“ потомъ онъ сказалъ, чтобъ глядѣли, какъ онъ перекинется оборотнемъ, превратится изъ матери въ ребенка, и принялся сосать вино.

— Вотъ вы, ребятушки, потѣшаетесь, сказалъ онъ, отымая штофъ отъ рта и переводя духъ,—ладно; а знаете ли, отколъ это винцо-то взялось, чтò попиваемъ теперича—ась? Небось, не знаете...

— Нѣтъ, не знаемъ; разскажи...

— Ой-ли? Ладно; дай спервà-наперва горло промочить. Онъ хлебнулъ,—это присказка, а сказка впереди... Прозывается она, примѣрно, такой ужъ обычай, прозывается: *горikuха...*

— Слыхали ужъ! произнесъ Верстанъ.

— Слыхали! повторилъ дядя Мизгирь.

— Ну да мало ли что! я не слыхалъ! возразилъ возакъ. — Разсказывай, братъ, разсказывай... примолвилъ онъ, подпирался локтемъ и заранѣе расправляя бороду, чтобъ ничто не мѣшало смѣяться.

— И я послушаю... о-о! зѣвнулъ Балдай, который началъ съ нѣкоторыхъ поръ потягиваться и терять свою прыткость.

Верстанъ пробормоталъ что-то подъ носъ и улегся; Мизгирь постѣдовалъ его примѣру; Балдай прислонился спиною къ плетню; пижегородецъ припалъ плечомъ къ столбу. Фуфаевъ хлебнулъ и началъ.

— 301 —

## IX. Сказка. — Освобожденіе.

— Жилъ, братцы вы мои (заговорилъ Фуфаевъ), жилъ-поживалъ на бѣломъ свѣтѣ сермяжникъ одинъ, мужикъ по-нашему; звали его Тюря—такое прозвище было; имѣлъ онъ капиталъ не то чтобъ малый, капиталъ былъ дюжий: ребятишекъ дюжину да бабу-жену лихую! Мелочи вотъ только никогда у него не вāживалось: значитъ, то-есть, не было хлѣбушка, капустки, рѣпки и всякой тамъ другой потребы, чтo этотъ вотъ кошель набиваютъ (присовокупилъ Фуфаевъ, хлопая себѣ по животу), ничего этого не было. Да ну ихъ, куда бы ни шло! нипочемъ было ему ходить съ пустымъ брюхомъ: привыкъ сызмаленьку! Главная причина, женой пуще обижался: онъ слово—она десять; онъ два слова — она его за волосы, за виски да й-земь!.. Такъ колотила, братцы — ходить, бывало, Тюря весь синій, совсемъ ми синій человѣкъ ходить... въ одинъ синякъ всего избивала, проклятая!.. Ну, хорошо... Вотъ приходить разъ такъ-то время весеннее, подулъ вѣтеръ утреній, запѣли иташки-малиновки... Взялъ Тюря послѣднюю корку хлѣба, которая была, взялъ, сунулъ за пазуху и пошелъ въ поле; время такое къ самой пахотѣ приспѣло. Ладно. Пашетъ онъ часъ, пашетъ другой, поѣсть захотѣлось. „Нѣтъ, говорить—такъ, примѣрно, самъ съ собой разговоръ ведетъ — нѣтъ, обожду, говоритъ; поѣмъ, какъ нуше проголодаюсь!“ Взялъ, положилъ корку на межу и пошелъ опять къ сохѣ ко своей; пошелъ къ сохѣ, а самъ и не видить, чтo на межѣ-то на той творится, гдѣ корку-то оставилъ; отколь ни возьмись, прыснулъ чортъ, облапилъ корку, взялъ да подъ кустъ и схоронился... Любо ему, анаемѣ, поглядѣть, какъ человѣкъ голодать станетъ!.. Ладно. Вотъ приходить Тюря къ межѣ, хвать-похватъ, искать-поискать—нѣтъ корки! индо страхъ взялъ, за кожей подираетъ, въ глазахъ митүситъ, шапчонка какая была на ёмъ, и та набекрень... Ну, сталъ пооперяться. „Чтой-то за диво — самъ съ собою опять разговоръ повелѣ—никого кажись не было, а корку стибрили!.. А ну, говоритъ, на здоровье ему!“ Сотворилъ молитву, перекрестился и похать домой. А чортъ тѣмъ временемъ въ адъ шаркнулъ разсказывать про всѣ дѣла свои; разсказалъ, гдѣ рыскалъ, примѣрно, чтo видѣлъ, не забылъ упомя-

— 302 —

нуть сатанъ объ мужиковой коркѣ, а самъ, анаема, такъ вотъ и заливается, грохочетъ — очень, значитъ, забавляется. Какъ крикнетъ набольшій сатана, даже стеклы въ аду задрожали: „Чего ты, кричитъ, дьявольское отродье, потѣшаешься? молчать, говорить; разсказывай толкомъ: что, говорить, мужикъ сказалъ, какъ ты хлѣбъ-то у него отнялъ?" Такъ и такъ, говорить, сказалъ: „а ну ему, говорить, на здоровье!" — „Ахъ вы пострѣлы! закричалъ опять набольшій чортъ (осерчалъ добрѣ): вотъ всё вы такъ. кричитъ, натворите дѣлъ безъ толку безо всякаго, а я за васъ потомъ отвѣчать должонъ. Лети, кричитъ, лети на землю скорѣй къ мужинку тому и сослужи ему чѣмъ ни на есть!" Отправился малый чортъ на землю, согнулся въ три погибели, прикинулся смирячкомъ такимъ, пришелъ къ Тюрѣ и просится въ батраки. „Гдѣ мнѣ назимать! говорить Тюря: вишь, самъ голодая!" — „Ничего, моливѣ обѣсъ, будемъ голодать вмѣстѣ; платы, говорить, не полагается — не надо; служить я за плату, говорить, а самъ вишь въ заплатахъ; по-моему все одно: есть копейка, нѣть ея—все единственно", говорить. Сталъ жить чортъ у Тюри; пашетъ онъ ниву, дивуется мужикъ: навозу на лопату взять нечего, а онъ унавозилъ все поле; хлѣбъ растетъ словно лѣсъ какой; колосъ пошелъ, почитай, съ самаго корня! Ну, сталъ это маненько словно оправдываться Тюря; хлѣба стало вдосталь, и жена словно присмирѣла... знамо, съ сытаго-то брюха! Вотъ чортъ и говорить разъ Тюрѣ: „слышь, говорить, хлѣба у насъ съ залишкомъ; чѣмъ его такъ держать, даванъ, говорить, засѣемъ болото". Тюря въ надеждѣ былъ, что такой батракъ нанялся, не сталъ перечить. Выѣхали на болото; пашетъ чортъ болото, а оно такъ и сохнетъ подъ сохою; взборонилъ, засѣялъ, а жара не унимается—хлѣбъ растетъ словно на стенной пашнѣ. Сначатія - то больно смѣялись сопѣди: „и то, молъ, и сѣ"; а какъ видятъ, жара не унимается, хлѣбъ на болотѣ выросъ лѣсомъ, стали себѣ попрекать, зачѣмъ, дескать, не придумали прежде... на ту же статью норовили... Убралъ Тюря хлѣбъ, разбогатѣлъ пуще прежняго. Жена не торма вить, стала къ нему ластиться; а онъ ей нонѣ коты, завтра платокъ врозь-концы, постѣ-завтра качалъ: пуще задобриваетъ, чтобъ смирянѣй была. Приходить опять весна, мужики кинулись на болото, а чортъ тащить Тюрю на горы. „Не заман, оставь!" говорить. Тюря опять перечить не сталъ. Погодили недѣльку-другую, подули

["— 303 —", "вътры спверные, полили дожди ливя: на поляхъ лужи,\nна болотахъ потопъ; батракъ, спрѣчь чортъ, зачалъ па-\nхать пески да горы; вспахалъ и застанълъ. Дожди не пе-\nрестаютъ, вътры не унимаются; на поляхъ входят' илохи,\nвъ болотахъ пропало зерно — у Тюри хлѣбъ родился на\nдинковинку, дѣвать некуда! Вотъ и думаетъ чортъ, самъ\nпро себя такъ-то мерекаетъ: „за корку, что стибрилъ тогда\nу Тюри, отслужилъ я ему на-порлдахъ; надо, говорить,\nему всучить бы волчка теперича! Служба службой, обѣсъ\nоб'сомъ“, говорить. Вотъ разъ сидятъ оба на заваленкѣ;\nчортъ и говорить: „придумалъ я, слышь, затѣю: хлѣба у\nтебя въ достатѣ: сваримъ-ка, говорить, пивца!“ —.Падно,\nговорить Тюря (простой такой былъ), служилъ ты върно,\nперечить не хочу: дѣлай, какъ поволится! Принялся\nчортъ за новую работу; затиралъ брагу, подхмеливалъ,\nгналъ, перегонять, умудрился всѣкими об'совскими мане-\nрами; къ утру приноситъ Тюрѣ: „на, говорить, попробуй!“\nа у самого рожа-то такъ на сторону и лѣзетъ, насмѣхается\nнадъ мужкомъ: хлебнулъ Тюря: „у-ва! горько!..“", "Тутъ Фуфаевъ поднесъ штофъ къ собственнымъ губамъ,\nщелкнулъ языкомъ, наклонилъ голову и сталъ прислуши-\nваться къ звонкому храпѣнью Верстана и дяди Мизгиря;\nему показалось, какъ будто храпѣлъ и Валдай.", "— Ребята! да вы никакъ всѣ засунули? вымолвилъ онъ.", "— Они всѣ спятъ, а я ничего... Разсказывай знай, раз-\nсказывай! проговорилъ нижегородецъ, распяливалъ глаза,\nкоторые начали часто ужъ что-то прикуриваться; виро-\nчемъ, въ сараев было такъ темно, что, все-равно, можно\nбыло сидѣть съ закрытыми глазами.", "— Никакъ и мальчикъ-то заснулъ, наслѣдникъ-то мой?..\nЭй, Валдай, скишь? крикнулъ Фуфаевъ, поворачиваясь въ\nту сторону.", "— А?.. Нѣтъ... я... ничего... добрѣ ужъ очень-любо-\nпытно... добрѣ... сонливо проверѣлъ языкомъ рябой Валдай.", "— Разсказывай знай, разсказывай! повторилъ нижегородецъ.", "— Ну, вотъ, братецъ ты мой (началъ снова Фуфаевъ,\nприспѣдая на корточки), какъ попробовалъ Тюря этой горь-\nкухи-то, что чортъ сварилъ, больно она ему не понрави-\nлась, даже плевать началъ. „Ничего, говорить чортъ: и\nниво горько, и соль солена; ней,

— 304 —

хлѣбъ, только пожиже, говоритъ; качай, говоритъ, починъ
дороже денегъ!" Сталъ его такъ-то присударивать; знамо,
чортъ на свое тянетъ, подольщается. Взялъ Тюри посу-
динку, опять хлѣбнулъ: „Ништо, говоритъ, горька-то горька,
а ништо!" — „А хвати-ка еще!" присталъ опять чортъ.
Хватили вмѣстѣ. „Словно какъ и не горька", говорить
Тюря.— „То-то не горька! Оно такъ тебя сперва кака пока-
залось; знатное дѣло, братецъ ты мой, говоритъ чортъ: а
нука-сь еще!" Опять тянули по чаркѣ. „Нѣтъ, не горька,
говорить Тюря, право-слово не горька!" — „И по моему не
горька, молвилъ чортъ: такъ индо горло смазываетъ, по
кивотику расходится да по косточкамъ!" Тутъ ужъ Тюри
самъ тянулъ не дожидаючи. „Слышь, хозяинъ, заговорилъ
опять чортъ: чтo тебя задается? ничего не задается —
ась?" — „Сдается, говоритъ Тюря, еще бы хватить манень-
ко!" — „И то дѣло; качай во здравіе!" Качай да качай,
только и разговору было. „Стой, кричитъ опять чортъ:
слышь, хозяинъ, чтo тебя задается? ничего не задается?“ —
„Сдается, говоритъ Тюря, словно изба кругомъ пошла...
стой, дерки! закружить, завертить, проклятая... да еще
уйдетъ пожалуй... пру... пру... безъ избы останемся на
зиму!..“ — „Не замай, не уйдетъ, говоритъ чортъ, она отъ-
роду никуда не хаживала; побонarse идти по незнакомой
дорогѣ!" Пѣзло имъ обоимъ такимъ манеромъ то тò, то
другое; повалились оба и заснули. Проснулись; сталъ
Тюря на голову жалиться; не подымешь никакъ; чортъ
опять горькухи принесъ. „Нѣтъ, не по могутъ“, говоритъ
Тюря, а самъ даже стонетъ: „не могу“, говоритъ. „Да ты,
братецъ, разомъ только; завсегда такъ водится: клинъ
клиномъ вытонять надыть. Я ужъ выпилъ — отлегло!" По-
слушалъ мужикъ, выпилъ бычкомъ — и то словно отлегло...
„А ну-ка, говоритъ, принеси-ка еще!" Еще выпили — и
пошла у нихъ лей-перелей гулянка! Варятъ горькуху,
пьютъ, словно въ бочку наливаютъ! Жена вступилась-
было — Тюря ее въ ухо; ребятенки пристали — онъ кого-
ò-земь, кого объ уголъ, а самъ кричитъ, горло деретъ:
„вари, кричитъ, вари, батракъ, горькуху на весь міръ
крещеный, на всю деревню; всѣхъ, кричитъ, угощать хочу!"
Позвали сосѣдей. Пришли всѣ. Сначатія никто не пьетъ,
тамъ одинъ попробовавъ, тамъ другой, подъ конецъ всѣ
втравились, запили знатно — и пошелъ разгу. пѣ, такой раз-
гулъ, что не видано отъ-роду. Андрей пѣсенъ не пѣ-
валъ — запѣлъ во всю глотку, схватимшись за оба уха;

— 305 —

Власъ подтыкалъ полы за поясъ, засучилъ рукава: „выходи,
кричить, выходи—только и жилъ!" Никита голоситъ, пла-
чется внуку: „нѣтъ-де у меня ни отца, ни матери!" Се-
лифанъ бьетъ кулакомъ въ печку: „дорогу, говорить, да-
вай!" Михѣшка ходить, у всѣхъ прощенья проситъ... То-
то была потѣха! Плакали, плясали, пѣли, бились, а подъ
конецъ всѣ съ ногъ сгорѣли, повалились и заснули; кто
гдѣ стоялъ, тутъ и повалился! Чортъ былъ при этомъ
при всемъ. Вотъ и ждетъ онъ другого утра. Стала у
всѣхъ голова болѣть; стали всѣ жаловаться: „опоилъ ихъ
Тюри бѣсовскимъ зельемъ!" а чортъ и говоритъ: „ничего,
говорить, ребята, не печалуйся! клинъ клиномъ выгоняй!"
Всѣмъ поднесъ горькухи, и опять всѣ загуляли... Видить
это чортъ, возьми да каждому нà-ухо и разскажи, повѣдай
всѣмъ, какъ ее дѣлаютъ, горькуху-то, и пошла она послѣ
того, окалнная, гулять по свѣту по обѣлому..."

Фуфаевъ остановился.

— Эй, землякъ! крикнулъ онъ.

Отвѣта не было. Въ дальнемъ углу слышалось только
побрякиванье цѣпи, а кругомъ раздавалось храпѣнье, пе-
реливавшееся на пять разныхъ ладовъ.

— Эхва! а я-то тутъ стараюсь! языкомъ быю, цлетни
выплетаю! вымолвилъ слѣпой, потряхивая головою. Онъ
допилъ остающееся вино и ощупью подобрался къ Петѣ,
подлѣ котораго прежде еще выбралъ себѣ мѣсто.

— Ну, и этотъ захрапѣлъ! проворчалъ Фуфаевъ, наги-
баясь къ мальчику, который въ самомъ дѣлѣ началъ хра-
нѣть, — ну да этотъ пущай его спить; нонѣ деньги такой
выпалъ сердягѣ, либо спать, либо плакать! заключилъ
слѣпой, укладываясь на голую землю. Онъ крякнулъ и
повернулся на другой бокъ, крякнулъ опять и снова не-
ревалился, какъ кадушка, на другую сторону; послѣ этого
онъ крякнулъ еще разъ, но ужъ не перевертывался, а
захрапѣлъ еще звончѣе товарищей.

Но Петя не спалъ—не до сна ему было: онъ только
прикидывался спящимъ. Съ той минуты, какъ забыли о
немъ нищіе, до настоящей, въ головѣ его созрѣла мысль,
которую могли только породить одинъ безграничный страхъ,
одно отчаяннье. Онъ рѣшился бѣжать, бѣжать въ эту же
ночь. Но куда бѣжать? къ кому? чтоб съ нимъ будетъ,
когда убѣжить? Ни о чемъ этомъ онъ не думалъ. У него
была одна мысль: уйти отъ Верстана, который, вѣрно,
не далѣе, какъ завтра, улучивъ минуту, приведеть въ

Сочиненія Д. В. Григоровича. Т. VI.

20

— 306 —

исполніненіє свое страшное нам'реніе. Минутъ десять послѣ того, какъ захрапѣлъ Фуфаевъ, Петя продолжалъ, одна-кою, лежать пластомъ и не трогался съ мѣста—такъ великъ былъ его страхъ; сердце такъ въ немъ и замірало. Ночь была сырая, но потъ прохватывалъ его насквозь, выступалъ на лѣу и на лицѣ, закрытомъ ладопями, прижатыми къ землѣ. Наконецъ, задерживая дыханіе, тихо-тихо поднялъ опъ голову. Нищіе и медвѣжатники, исчезавшіе въ пепроницаемомъ мракѣ, храпѣли: кромѣ этихъ звуковъ было такъ тихо, что Петя могъ пересчитать число людей по храпѣнію и дыханью. Онъ снова сталъ прислушиваться. Время отъ времени, въ дальнемъ углу брякнетъ цѣпь—и только; извѣмъ мѣшался мѣрный, однообразный шумъ дождя и хлесканье капель, которые, скатываясь съ кровли, падали въ лужи.

Петя бережно поднялся на руки и попробовалъ перевернуться на другой бокъ. Все храпѣло попрежнему; это ободрило его; онъ очень хорошо помнилъ гдѣ кто расположился: ему легко было пройти къ выходу сарая и не задѣть никого. Но тутъ овладѣвалъ имъ страхъ пуще прежняго; колѣни его стучали другъ о другку: онъ долженъ былъ прижать грудь руками и открыть ротъ, чтобъ перевести дыханіе, которое спиралось въ пересыхавшемъ горлѣ. „Сейчасъ хватится Верстанъ, сейчасъ хватится и крикнетъ!“ думалъ онъ. Петя вспомнилъ вдругъ, что прежде, въ Марьинскомъ, живучи дома, когда случалось ему вскидываться со сна, мать подобѣгала къ нему и начинала крестить его... Онъ торопливо, пѣсколько разъ сряду перекрестился и пустился бѣжать со всѣхъ ногъ. Онъ бѣжалъ почти безсознательно; въ первыя минуты имъ управлялъ одинъ инстинектъ, одно чувство самосохраненія, внушавшія ему удаляться отъ Андреевскаго. Самъ не замѣчая этого, выбрался онъ изъ лощины и очутился посреди пустынныхъ колей, гдѣ шумѣлъ только дождь. Но страхъ, овладѣвавшій имъ, повидимому, все сильнѣе и сильнѣе, по мѣрѣ того, какъ онъ удалялся, привязывалъ крылья къ ногамъ его; онъ ни на минуту не остававливался. Не чувствуя тяжести платья, насквозь пропитаннаго дождемъ, не чувствуя усталости, онъ бѣжалъ впередъ и впередъ, самъ не зная, какъ перескакивалъ межи, дождевыя промоины, какъ перелѣзалъ овраги, перемежавшіе иногда путь. Усталость скоро, однакою, взяла свое; онъ остановился и поспѣшилъ припасть къ

— 307 —

земѣ, хотя въ трехъ шагахъ можно было пройти мино и не замѣтить его. Сердце его было такъ сильно, что, казалось, слышалось ему, какъ стучало оно; но, кромѣ этого звука и шума дождя, онъ ничего не слышалъ. Опъ подумать, что рапо еще останавливаться: слишкомъ близки пищіе; превозмогъ усталость и снова пошелъ впередъ. Такъ шелъ онъ всю ночь, изрѣдка останавливаясь, чтобы перевести духъ.

Утро застало его на возвышенномъ мѣстѣ, посреди неоглядныхъ полей, мѣстами покрытыхъ колосившееся рожью, мѣстами голыхъ или усѣянныхъ кустарникомъ. Дождь пересталъ на минуту; кругомъ открылось неоглядное пространство; кой-гдѣ выблазывали деревушки, бѣлѣла церковь, или темно-синимъ пятномъ раскидывался лѣсъ. Петя не имѣлъ никакого опредѣленнаго плана, кромѣ того развѣ, чтобы, въ случаѣ, если увидить бѣгущихъ за нимъ пищихъ, броситься тотчасъ же въ рѣку. Мысли бѣднаго мальчика были такъ встревокены, что онъ не задавалъ себѣ даже вопроса, чтобѣ лѣлать ему, если въ такомъ случаѣ не пайдется рѣчки подъ рукою. Рѣчка должна быть—вотъ и все тутъ! Онъ побоялся, однакожъ, войти въ одну изъ деревень, попадавшихся кой-гдѣ на дорогѣ; по соображеніямъ его, Верстанѣ былъ еще близко: легко можно было натолкнуться на него въ жиломъ мѣстѣ. Мысль, что въ настоящую минуту Верстанѣ уже пробудился, можетъ даже ищетъ его, застанѣла его заобыть усталость; онъ продолжалъ подвигаться впередъ, снялъ даже лапти для облегченія ходьбы, и самъ подивился, какъ не придумалъ этого прежде: они смерть его измучили. Пройдя шаговъ двадцать, Петя верился назадъ и поспѣшилъ закопать лапти въ землю, чтобы не оставить слѣда за собою.

Къ полудню опять зарядилъ дождь; земля такъ замѣсилась послѣ суточнаго ненастья, что трудно стало двигаться. Послѣ каждогоъ шага приходилось вытаскивать ногу изъ вязкой, глинистой почвы. Петя усталъ страшно; ноги его подламывались сами собою, грудь болѣла, и въ плечахъ ныло невыносимо; сверхъ всего этого, голодъ начиналъ томить его. Онъ вспомнилъ о двухъ яйцахъ, засупутыхъ ему за назуху Фуфасымъ, и, вмѣсто нихъ, вытащилъ какія-то двѣ безобразныя лепешки, перемѣшанныя съ скорлупою. Какъ ни скучно было такое подкѣніе, однакожъ Петя мысленно поблагодарилъ Фу-

25*

— 308 —

фаева и назвалъ его самымъ добрымъ изъ всѣхъ ни-
щихъ, какихъ только встрѣчалъ во время своей бродя-
чей жизни. Неподалеку отъ того мѣста, гдѣ находился
теперь Петя, начиналось поле ржи; онъ рѣшился за-
браться туда поглубже и отдохнуть. Но едва успѣлъ онъ
растянуться на сырой землѣ, какъ почувствовалъ сильный
позимъ ко сну. Онъ старался превозмочь себя, но не
могъ; пока призывалъ онъ на помощь всѣ соображенія,
что безопасѣе было бы дождаться ночи, сонъ овладѣлъ
имъ совершенно.

Когда онъ проснулся, дождь снова пересталъ, но су-
мерки замѣтно начали покрывать дальнюю мѣстность.
Изъ-за поля выглядывалъ уголъ лѣса. Петя рѣшился
пройти лѣсъ и вступить въ первую деревню, которал
попадется: можетъ, найдется тамъ какая-нибудь старушка,
которал скалится надъ нимъ, дастъ ему хлѣбца и позво-
литъ отдохнуть. Оживленный такой надеждой, Петя почти
бодро вошелъ въ лѣсъ. Онъ шелъ ужъ довольно долго, а
лѣсъ все не кончался; все выше и выше подымались де-
ревья, гуще и гуще разрастались кусты, глушившіе мши-
стые стволы деревъ; чаща листьевъ успѣливала мракъ и
безъ того ужъ позднихъ сумерекъ; вскорѣ въ лѣсу совер-
шенно стемнѣло. Петя думалъ уже вернуться назадъ, но
позади такъ же было все темно и глухо; кромѣ этого,
онъ прошелъ много по лѣсу; легко теперь было заблу-
диться. Страхъ снова напалъ на него. Въ Марьинскомъ
 сколько разъ приводилось емуѣ здить въ ночь и про-
водить ночь въ лѣсу; но онъѣ здилъ тогда не одинъ:
ихъ такъ много тогда ребятишекъ собиралось; теперь
онъ былъ одинъ-одинешенекъ, въ лѣсу, да еще въ лѣсу
незнакомомъ! Ему пришли въ голову волки, но онъ сталъ
тотчасъ же ободрять себя: онъ взлѣзетъ на дерево. Ну,
а какъ медвѣдь?.. Петя перекрестился и вдругъ запла-
калъ. Снова послышалось ему, какъ стучало его сердце,
но теперь къ этому звуку примѣшивался не шумъ дождя—
нѣтъ, дождя не было, примѣшивался... (Петя явственно
это слышалъ) примѣшивался трескъ вѣтокъ и шорохъ въ
кустахъ... (вѣтра также не было). Петя началъ снова
креститься и, дрожа отъ страха, замирая душою и серд-
цемъ, припалъ къ стволу стараго дерева. Все какъ будто
на минуту смолкло... И вдругъ онъ еще явственноѣ услы-
шалъ теперь: раздалось неподалеку медленное какое-то
шпѣнье, похожее на тяжелое дыханье приближавшагося

— 309 —

человѣка или звѣря... Прошла еще минута, и вдруг что-то страшно загудѣло въ вершинахъ деревъ; раздался страшный трескъ ломавшихся сотнями вѣтвей, и что-то тяжелое рухнуло вдругъ на землю. Петя не успѣлъ прийти въ себя, какъ нѣсколько человекъ, шагахъ въ пяти отъ него, проскочили мимо.

— Держи, ребята! вотъ они, мошенники! Здѣсь, сюда... тутъ срубили дерево, тутъ повалилось. Хватай ихъ! кричили голоса, которые съ дикими перегулами загрохотали по лесу.

Петя не слыхалъ, что произошло дальше: какъ только люди пронеслись мимо, онъ бросился бѣжать въ другую сторону, и бѣжалъ до тѣхъ поръ, пока земля не обобрвалась подъ ногами и онъ не покатился въ оврагъ. Земля была такъ рыхла и смочена дождемъ, что онъ нимало не ушибся, хотя оврагъ былъ очень губокъ и самъ онъ долго катился. Оправившись отъ испуга, онъ всталъ на ноги и оглянулся вокругъ. Голоса совсемъ пропали; вверху небо было такъ же почти черно, какъ верхушки деревъ, обступавшихъ украины пропасти. На днѣ оврага, въ вязкой глине, кой-гдѣ усѣянной камнями, журчалъ ручей. Петя опустилъ руку въ ручей: въ какую сторону бѣжала вода? Вода все куда-нибудь да приведетъ, говорили ему; а онъ усталъ и проголодался, и ему очень хотелось прийти куда-нибудь поскорѣе. Петя присѣлъ, перевелъ духъ, перекрестился и снова отправился въ путь...

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ.

I.

Бродяга.

Петя боялся провести ночь въ оврагъ: страшно было ему находиться въ этой мрачной глубинѣ, окруженной глухимъ лѣсомъ. Спотыкаясь о камни, завлазя въ тинѣ и поминутно перескакивая ручей, изгнавшійся по дну оврага, онъ спѣшилъ выбираться на просторъ. Тамъ, все равно, была такая же ночь, но чувствовалось ему, что тамъ, на просторѣ, все-таки легче и какъ-то отраднѣе сердцу. Петя шелъ, шелъ, а оврагъ не кончался; онъ тянулся такъ же долго, какъ лѣсъ, куда паканунѣ забрался мальчикъ.

Начинало свѣтать, когда Петя замѣтилъ, что края про-
пасти стали понижаться; вмѣстѣ съ этимъ, рѣдкѣлѣ лѣсъ,
ее обступавшій, и деревья дѣлались мельче. Ноги маль-
чика подламывались отъ усталости; онъ были до крови
изсѣчены камнями. Онъ ускорилъ, однакожѣ, шагъ, ду-
мая теперь о томъ только, какъ бы скорѣе добраться до
какой-нибудь деревушки: голодъ томилъ его. Послѣ трехъ-
четырехъ поворотовъ, неожиданно открылась передъ нимъ
луговина, освѣщепная косымъ лучомъ восходящаго солнца.
Мальчикъ очутился посреди лѣсистой, широкой долины;
слѣва дѣлала она крутой поворотъ и заслонялась скатомъ,
справа убѣгала мелкими извилипами въ неоглядную даль,
паполненню утреннимъ туманомъ и сизыми тѣнями, ко-
торыя бросали облака. Въ небѣ мѣстами проглядывали
свѣтлыя лазоревыя пятна; солнечные лучи весело озаряли
тотъ или другой бокъ долины... Но это продолжалось
мгновенье: набѣгала туча и начиналъ сѣяться мелкій

— 311 —

дождь, между тѣмъ какъ въ другомъ копцѣ долинъ, гдѣ
за минуту стояла сизая тѣнь, все разомъ обнималось солнцемъ
и оживлялось радугой; словомъ, была погода, о которой говорятъ въ простонародѣ мать ссорится съ дочкой: то солнышко проглянетъ, то дождикъ засѣется.

Трава такъ была высока, а Петя такъ былъ малъ ростомъ, что онъ замѣтилъ рѣчку не прежде, какъ когда приблизился къ ея берегу. Опъ бросилъ въ воду сухую вѣтку и пошелъ по теченію. Рѣчка эта привела ему на память другую рѣчку чрезъ которую проходилъ онъ съ нищими въ то утро, когда оставили они больного Мишу. Сколько прошло постѣ того времени! Гдѣ теперь Миша? онъ уже давно-давно лежитъ въ земѣ... „Кому умираютъ хорошія, смирныя дѣти, они превращаются въ аппеловъ и живутъ съ Богомъ, гдѣ имъ и хорошо жить, и весело“, часто говорила Петѣ Катерина.

„Миншѣ лучше, стало-быть, моего теперь; по крайности, онъ не голодаетъ, а минѣ čесть хочется до самой до смерти!“ подумалъ Петя, утирая слезы, которые поминутно заслоняли передъ нимъ дальнюю мѣстность, куда жадно устрямлялись глаза его, въ надеждѣ увидѣть деревушку.

Петя зналъ, очень хорошо зналъ, что не было при немъ куска хлѣба; при всемъ томъ, каждые десять шаговъ онъ останавливался и торопливо обшаривалъ себя кругомъ... нѣтъ, не отыскивалось ни малѣйшей крошечки!

Пѣтушій крикъ, раздавшійся за дальнимъ откосомъ, быстро осушилъ его слезы. Собравъ остатокъ силъ, рванулся онъ въ ту сторону и, безъ сомнѣніи, припустилъ бы даже въ бѣжки, если бъ не мѣшала высокая трава, нутавшаяся между ногами и обдававшая его съ пояса до пятокъ дождевыми каплями. Обогнувъ откосъ, Петя увидѣлъ деревню. Долина въ этомъ мѣстѣ широко расходилась; въ одномъ изъ ся углубленій располагалась деревня; она смотрѣла на долину задами. Прежде всего Петя прошелъ мимо огорода; за огородомъ шла дорога, который вела на улицу мимо крестьянскихъ ригъ и сараевъ.

Миновавъ огородъ, Петя не посмѣлъ идти далѣе: по-
среди самой дороги сидѣли двѣ огромныя собаки съ крас-
ными, высунутыми языками. Икры бѣднаго мальчика с.ши-
комъ хорошо знали, какъ больно кусаются деревенскіе
пы, которыхъ обыкновенно никогда не кормятъ, а такъ
пускаютъ, на авось: живетъ—хорошо, издохла съ голоду—
и того лучше: шкуру можно продать кошатнику; къ тому

— 312 —

же Петя былъ беззащитенъ... Онъ рѣшился подождать, пока не уйдутъ собаки; но собаки не уходили; онъ точно приставлены были сторожить у входа въ деревню. Нако-пецъ, одна изъ нихъ подняла голову, насторожила уши и тявкнула; другая тотчасъ же стрѣлою полетѣла къ ого-роду; первая, распустивъ хвостъ, пустилась за нею. Еще минута — и Петя получилъ бы новое и совершенно лиш-нее доказательство, какъ злы и голодны деревенскія со-баки; но этой минуты довольно было ему, чтобъ скакнуть черезъ дорогу, схватиться руками за плетневую стѣну ближайшаго сарая и проворно вскарабкаться на крышу. Но тутъ послѣдовало съ нимъ другое несчастіе: едва сталъ онъ на крышу, солома быстро ушла подъ его ногами; ухватиться было не за что; онъ провалился во внутрен-ность сарая и чуть не упалъ на голову какому-то мужику, обметавшемуся токъ.

Лицо мужика, съ большими глазами навыкатѣ, какъ у рака, постоянно сохраняло выраженіе тупого удивленія: можно судить, что изобразилось на немъ, когда чуть не на голову свалился ему мальчикъ! Въ первую минуту ему представилось, что это былъ чортъ. Петя действительно хотѣ кому могъ показаться теперь чертенкомъ: лицо его исчезало подъ слоемъ глины и грязи; волосы торчали во всѣ стороны; одежда, руки и ноги были одного цвѣта съ лицомъ; ротъ, раскрывшійся отъ испуга, поднятыя руки и всѣ фигура его, въ высшей степени озадаченная и какъ бы потерянная, сильно напугала мужика, который, бро-сивъ метлу свою, жался въ уголъ и крестился. Яростный лай собакъ и царапанье лапами по илетню навели его, однакожъ, на истину. Опъ метнулся со всѣхъ ногъ и схватилъ метлу.

— Ахъ ты окаяиный!.. я ти дамъ баловать! Экъ ихъ, озорники, повадились! воскликнулъ онъ, подходя къ Петѣ.

— Я невзначай, дядюшка, ей-Богу невзначай! торопливо заговорилъ Петя,—шелъ мимо, собаки бросились... добрѣ ужъ очень испужался... Я, дядя... я почию крышу-то... ей-Богу почию!..

— Э! да это не нашъ! произнесъ мужикъ, остановли-валсь и до того выкатывая глаза, что Петѣ пришла тен-перъ очередь испугаться.

— Нѣтъ, дядюшка, я не здѣшпій... я издалече... второй день иду... проговорилъ мальчикъ.

— Да ты отколѣ?

— 313 —

Такой вопросъ поставилъ Петю въ сильное затрудненіе:
откуда онъ—онъ самъ не зналъ этого.

— Я съ нищими ходилъ, спохватился онъ,— у нищихъ
вожакомъ былъ... да ушелъ отъ нихъ... Они, дядюшка,
хотели мнѣ глаза выжечь...

— О! э!.. да ты бродяга?

— Нѣтъ, дядюшка, право нѣтъ! воскликнулъ мальчикъ,
неоднократно спышавшій, что бродятъ ловятъ и сажаютъ
въ острогъ,— они меня, дядюшка, силой у отца отпяли...
у меня и мать есть, и братья...

— Такъ что жъ ты къ нимъ не шелъ?

— Радъ бы пойти... да куда я пойду? я дороги не
знаю...

— А къ намъ небось нашелъ дорогу-то—а? Ну, нѣтъ,
братъ, ты что-то бабушку-рѣпку путаешь! произнесъ му-
жикъ, какъ бы удивляясь на этотъ разъ своей находчи-
вости.

— Нѣтъ, дядюшка, ей-Богу всю правду сказалъ... вели
какъ хочешь побожиться... дай только вздохнуть малень-
ко... кусочекъ хлѣобца дай... я тебя все разскажу... все,
дядюшка... взмилуйся только... всю ночь шелъ, не лѣтъ
ничего... добрѣ... добрѣ...

Рыданія прервали голосъ его; онъ поднялъ умоляющіе
глаза на хозяина риги и увидѣлъ еще другого мужика,
входившаго въ ворота. Насколько мужикъ съ выскакиваю-
щими глазами былъ преисполненъ тупого удивленія и
безтолковой суетливости, настолько вошедшій казался сон-
ливымъ, вялымъ и апатичнымъ. Владѣтель риги мигомъ
разсказалъ ему обо всемъ случившемся.

— Зnamо, бродіга! произнесъ мужикъ, не взглянувъ,
даже на мальчика.

— Э! молодецъ! да ужъ ты не воровать ли ко мнѣ за-
лѣзь?.. произнесъ удивленный владѣецъ риги.

— Дядюшка, какъ передъ Господомъ Богомъ... сейчасъ
померетъ!.. Я тебя сказывалъ: собакъ испужался! отчаянно
воскликнулъ Петя.

— Да чтò съ нимъ разговаривать-то? сонливо прогово-
рилъ вновь вошедшій, — веди его къ старостѣ. Пожалуй
еще прибѣетъ, коли узнаетъ, скажетъ: зачѣмъ не сло-
вили! ихъ ловить велѣно...

— Ну, пойдемъ...

— Дѣлушка, Христа-ради... помилуй меня! Я уйду...
право уйду... пусти меня; я ничего худого не сдѣлалъ...

— 314 —

я невзначай защелъ... помилуй, дядюшка!.. кричалъ Петя,
бросаясь въ ноги то одному мужику, то другому.

— Ладно, ладно; пойдемъ-ка; тамъ все разскажешь... Вставай... Да чего ты? о чемъ плачешь-то? рази что худое сдѣлалъ? Тебѣ ищего не будетъ, только спросять. Сватъ Стегнѣй, хватай его, мотри крѣпче держи: извернется, уйдетъ!..

— Небось, вшь онъ махочкой какой... одинъ и то справинься, промолвиłъ Стегнѣй, почесывая затылокъ.

Мольбы Пети ни къ чему не послужили. Если бъ мужикъ съ удивленнымъ лицомъ и безтолковою суетливостью дѣйствовалъ изъ страха къ старостѣ, или изъ уваженія къ долгу, онъ, весьма вѣроятно, далъ бы мальчику подзатыльника и отпустиłъ бы его; но онъ былъ любобытенъ: ему вдругъ захотѣлось узнать, что станетъ говорить мальчикъ, когда староста пострашаетъ его, и какъ потомъ староста будетъ производить допросъ? Не взирая на просьбы ребенка, онъ крѣпко взялъ его за руку и повелъ изъ риги по узенькой тропинѣ, проточтанной въ высокомъ коноплянинѣ.

Они вошли въ проулокъ, а оттуда на небольшую, тѣсную улицу. По той сторонѣ улицы, прямо противъ переколка, красовалась рѣшетка съ выглядывавшими надъ нею якаціями и маленькимъ барскимъ домомъ; закрытыя ставни и безпорядокъ садика показывали, что хозяева не жили здѣсь, или находились въ отсутствіи. У воротъ, на скамейкѣ, сидѣлъ бѣлокурый человекъ; онъ былъ босикомъ и съ прорванными локтями; но бритая, недѣли двѣ назадъ, борода и нанковые шаровары сразу обличали въ немъ двороваго; онъ, должно-быть, только-что повѣрѣ рѣдки и луку; на лицѣ его безпрестанно являлось выраженіе горькаго вкуса, и онъ каждый разъ прикладывалъ ладонь ко рту. Мужикъ, державшій Петю, прямо пошелъ къ нему и спросилъ, гдѣ староста. Онъ въ короткихъ словахъ разсказалъ дворовому исторію мальчика и снова поспѣшилъ освѣдомиться о старостѣ. Въ отвѣтъ на это дворовый громко засмѣлся.

— Чего ты, Яковъ Васильичъ?.. спросилъ мужикъ.

— Поди-ка, поди-ка къ старостѣ-то... онъ ти дастъ!..

— А чтоб'?

— А то же, шею накостыляетъ — вотъ что!

И Яковъ Васильевичъ, воображеніе котораго мигомъ

["— 315 —", "нарисовало сцепу, какъ староста костыляетъ мужичью\nшею, снова засмѣялся.", "— Да за чтò жъ? спросилъ мужикъ, распяливая глаза.", "— Зачѣмъ привелъ мальчика-то—а? вымолвилъ Яковъ Васильевичъ, перемѣнял тонъ, — чѣмъ бы прогнать его скорѣй съ нашей земли, а ты обрадовался, взялъ да привѣлъ. Ахъ ты шушера, умная голова!", "— Да какъ же? вдѣлѣ вельѣно...", "— Что вельѣно-то—а? чтò вельѣно? Вельѣно бродягъ ло-\nвить—такъ, проговорилъ Яковъ Васильевичъ, приклады-\nвая ладонь къ губамъ, при чемъ выражение горькаго\nвкуса снова скривило лицо его, — ну, хорошо; поймалъ\nбродягу на своей землѣ, значитъ, вести кадо къ стано-\nвому на фатеру; значитъ, разспросы пойдутъ, допросы;\nзначитъ, расходоваться надо — вотъ чтò ты надѣлалъ те-\nперича. Ну, ступай къ старостѣ, ступай... онъ ти спасибо\nскажетъ, ступай!..", "Мужикъ быстро выпустилъ Петю, который ничего не понималъ изъ того, чтò говорилось. Несмотря на голодъ, онъ думалъ, какъ бы поскорѣе убежать изъ деревни.", "— Ступай, ступай... скорѣй... вотъ я ти! у! у-у!.. вскри-\nчалъ вдругъ мужикъ, вапускаясь на мальчика; но Яковъ\nВасильевичъ остановилъ его.", "Онъ снова приложилъ руку къ губамъ, но, вмѣсто\nобычнаго выражения горечи, лицо его оживилось вдругъ\nнеобыкновенною веселостью.", "— Погоди, сказалъ онъ, — постой! Знаешь, Оедуль, по-\nшлемъ его къ Лыскову...", "Не дожидаясь возраженія, Яковъ Васильевичъ подо-\nзвалъ Петю и, едва сдерживая смѣхъ, сказалъ ему:", "— Слишь, мальчикъ, вишь вонъ крайнюю избу? Сту-\nпай туда; собакъ нѣтъ; небось, не укусять: повернешь за\nуголъ, увидишь направо барскій домъ... крыльцо такое\nбудеть. Баринъ теѣ всего дастъ, знатно накормить.\nСмотри, не сказывай: мы-де послали, скажи: самъ, молъ,\nпришелъ; скажешь: мы послали — мы тогда оба, какъ ты\nпойдешь изъ деревни, то оба такъ-то теѣя выѣсчемъ,\nи-и...)))))))  \n)  \n)  \n)  \n)  \n)  \n)  \n)

— 316 —

— Вотъ! что за важность! пускай серчаетъ! возразилъ Лковъ Васильевичъ, и когда воображеніе парисовало ему, какъ серчаетъ Лысковъ, онъ снова засмѣялся.—Подѣломъ ему, подхватилъ онъ, — помнишь, лѣтось, напалъ онъ на своей землѣ на пьянаго мужика; покажись ему мужикъ-то номеръ; онъ возьми, да на нашу землю скорѣй и снесъ его. „Нате, молъ, вамъ, отдѣлывайтесь, какъ знаете!" Ладно! А мы теперь ему бродягу всучили—пускай возится съ нимъ да везетъ къ становому!.. Экъ, братъ, Федулъ, чтò ты сдуру-то надѣлалъ!.. А вѣдь надо бы, по-настоящему, съ тебя на табакъ... право, надо бъ.

Во время этого разговора Петя успѣлъ повернуть за уголъ. Ему во всякомъ случаѣ нельзя было миновать этой второй улицы, чтобъ выбратьться изъ деревни. Улица та-калъ же была маленькая, какъ первая; разница заключа-лась въ томъ, что посреди ея, ни къ селу, ни къ городу, возвышалось какое-то неуклюжее зданіе—не то сарай, не то кухня, не то простая изба; передъ зданіемъ находился барскій домикъ, о которомъ говорили ему; позади зданія, саженяхъ въ двухъ, красовался другой очень чистенькій барскій домикъ. Деревушка принадлежала тремъ владѣль-цамъ: помѣщику Набакину, помѣщику Лыскову и дѣвицъ Тютюевой. Набакинъ никогда не жилъ въ деревни; Лы-сковъ и дѣвица Тютюева проживали здѣсь безвыѣздно и считались въ околоткѣ непримиримѣйшими врагами. Дѣ-вица Тютюева отличалась сентиментальностью, свойствен-ною ея полу въ извѣстномъ периодѣ жизни: она любила сидѣть вечеркомъ у окна и смотрѣть, какъ возвращаются барашки съ поля; этого было довольно, чтобъ Лысковъ, которому, какъ нарочно, припадлежала земля передъ окнами Тютюевой, поспѣшилъ заслонить ей улицу выше-помянутымъ зданіемъ... Но всего не перескажешь. Вни-маніе Пети приковано было домикомъ, глядѣвшимъ на улицу. На крыльцовѣ сидѣлъ среднихъ лѣтъ господинъ съ черномазой физіономіей, хотіи безъ особеннаго выраженія. Онъ былъ въ халатѣ, пилъ чай и курилъ трубку. За спи-ною егъ стоялъ лакей съ прищуренными глазами и оплыв-шіемъ, жестоко скучающимъ лицомъ.

— Что это за мальчишка? Эй, мальчикъ! мальчикъ! крикнулъ господинъ въ халатѣ (который былъ не кто другой, какъ помѣщикъ Лысковъ),—эй, мальчикъ... Мить-ка! (тутъ обратился онъ къ лакею, стоявшему за спиною),— Митька, что это за мальчикъ? — а? Ноди сюда, маль-

— 317 —

чикъ!.. Митька! (онъ снова обратился къ лакею), — Митька! зови его...

— Эй ты! ступай сюда... неохотно заголосилъ Митька, высовываясь впередъ.

Петя взглянулъ на д.инныя ноги лакея и понялъ, что об'єкство невозможно. Онъ робко подошелъ къ крыльцу. За исключениемъ случая, когда онъ встрѣтилъ на паромѣ Бѣшцыныхъ, ему никогда не приводилось разговаривать съ господами: онъ сильно оторопѣлъ.

— Ты чей? спросилъ Лысковъ, прихлебывая чай,— чтò на меня такъ глаза-то выпучилъ—а?.. Митька, чтò онъ на меня глаза таращитъ—а? Ты, можетъ, на хлѣбъ смо-тришь—а? обратился онъ снова къ мальчику,—тебѣ обѣ-лаго хлѣбца захотѣлось?.. Ну, нà, нà! заключилъ Лысковъ, бросая ломоть.

При этомъ Петя забылъ страхъ; онъ съ жадностью схватилъ ломоть и принялся ѣсть. Лысковъ, котораго, по-видимому, забавляю обжорство мальчишки, бросилъ ему второй ломоть.

— Митька! сказалъ онъ,—трубку!

— Да полно вамъ, сударь, курить-то; вы и то все без-перечь!.. Только встали, а ужъ пятую, никакъ, выкури-ваете...

— А чтò, табакъ весь? съ безпокойствомъ спросилъ Лысковъ.

— Табаку много; я такъ говорю: много очень курите—не годится! проговорилъ Митька.

— Не разговаривай, не терплю! ступай! крикнулъ Лыс-ковъ.

Митька неохотно принялъ чубукъ съ наконечникомъ изъ краснаго сургуча и, бормоча что-то подъ носъ, уда-лился. Помѣщикъ, между тѣмъ, видя, что Петя съѣлъ второй ломоть, подалъ ему третій, за который мальчикъ такъ же охотно принялся, какъ за первый. Полминуты спустя, явился Митька, сильно потягивая изъ чубука и безпечно пуская струи дыма во всѣ стороны.

— Вотъ, сударь, вы тутъ потѣшаетесь, вымолвилъ онъ, подавая Лыскову почти выкуренную трубку,— х.ѣбомъ еще кормите его... вы бы лучше спросили, откуда; мо-жетъ, бродляга какой-нибудь...

— Какъ бродляга?..

— А какіе обыкновенно бываютъ, что безъ пачпорта шляются...

— 318 —

— Ты откуда?.. откуда ты?.. Митька, спроси его, откуда онъ, заговорилъ. Лысковъ, обнаруживая вдругъ суетливость.

— Что жъ ты молчишь? Слышь, баринъ спрашиваетъ, откуда? крикнулъ Митька.

— Я не знаю... проленеталъ испуганный мальчикъ.

— Куда ты идешь — а? куда? крикнулъ, въ свою очередь, Лысковъ.

— Не знаю, сказалъ Петя, думая уже броситься въ поги и просить пощады.

— Вотъ то-то же и есть, сударь! произнесъ Митька съ замѣтнымъ самодовольствіемъ, — а еще хлѣбомъ кормить изволили!.. Вотъ теперіча извольте хлопотать, извольте вести его къ становому: ихъ вѣдь представлять вѣлѣно...

— Ступай! пошелъ скорѣе, пошелъ! пошелъ!.. заговорилъ сильно оторопѣвшій помѣщикъ, — скорѣй пошелъ!.. Митька, гони его!.. Или нѣтъ, стой! подхватилъ онъ, неожиданно оправлялись и даже проявляли на быстромъ лицѣ своемъ призракіе непомѣрнаго удовольствія и веселости,— мальчикъ, поди сюда, скорѣй ступай ко мнѣ... сюда!

— Полноте, сударь; гоните его взашеи!

— Нѣтъ, нѣтъ... Мальчикъ, сюда!... Митька, знаешь что? выкинуть надо штуку Тютюевой... ха, ха, ха!... Опа вчера еще напустила индѣкъ въ мой садъ; третьягодня поймали ея лошадей на моей ржи... подѣломъ сей, пускай наPIAШется...

— Что жъ? это можно! проговорилъ Митька, которому также, видно, улыбнулась мысль выкинуть штуку Тютюевой.

Въ радости своей Лысковъ не дождался, пока подойдетъ мальчикъ. Торопливо запахивая халатъ, онъ сѣжалъ съ крыльца и, оглядываясь на стороны, проговорилъ скороговоркою:

— Ступай, мальчикъ, скорѣй вонъ туда, виншь (Лысковъ указалъ на домъ Тютюевой), обойди кругомъ вотъ эту избу — сейчасъ садъ будетъ, рѣшетка; прийдешь къ калиткѣ... живетъ тутъ помѣщица, добрая такая, она тебя всего дастъ... всего... Да вотъ что (тутъ лицо Лыскова приняло умышленно грозный видъ), — если скажешь, я прислалъ — бѣда будетъ!.. Скажешь или нѣтъ —а?

— Нѣтъ, проговорилъ Петя, едва сдерживая слезы.

— Смотри же: бѣда будетъ! засѣку тебя! Ну, ступай... ступай! заключилъ Лысковъ, поворачивая мальчика на дорогу и быстро направились къ крыльцу, гдѣ ожидалъ его Митька съ новой трубкой.

— 319 —

Петѣ смерть хотѣлось убѣжать скорѣй изъ деревни;
онъ бы, можетъ, и сдѣлать это, но, обернувшись, увидѣлъ,
что помѣщикъ и лакей паблюдали за нимъ: оба махали
руками, давая знать, чтобъ онъ шелъ по указальному пути.

Какъ уже сказано, домикъ Тютюевои почти примыкалъ
переднимъ своимъ фасомъ къ зданію, воздвигнутому Лыс-
ковымъ. Съ тѣхъ поръ, какъ Лысковъ загородилъ люби-
мыя окна помѣщицы, она перенесла свое мѣстопребываніе
на другой фасъ дома, глядѣвшій окнами въ садъ. Петя
миновалъ зданіе Лыскова, миновалъ домъ и очутился про-
тиль рѣшетки, за которой располагался садикъ, разбитый
весь на маленькія клумы; садъ замыкался маленькимъ,
но очень чистенькимъ домикомъ; ставни и родъ галлерейки
со столомками и тремя ступеньками для схода въ садъ
были выкрашены краской. Все это, и домикъ, и галлерей,
и клумы, и ставни, и столобики, отличалось такими ма-
лыми размѣрами, что, казалось, сооружено было для дѣт-
ской потѣхи. Дѣло въ томъ, что сорокалетняя дѣвица,
Ольга Ивановна Тютюева, любила, чтобъ у ней все было
маленькое; она жила совершенно одинокою; сверхъ того,
сама она была такая маленькая, что по субботамъ мылась
въ корытѣ и свободно въ немъ умѣщалась. Немного по-
годя, она вышла на галлерю съ крошечной зеленой лейкой
въ рукѣ. Петя принялъ-было ее сначала за дѣвочку и
только, когда взглянулъ на лицо ея, похожее на печеное
яблоко, понялъ, что это была пожилая уже барыня. На
этомъ чеченомъ яблокѣ умѣщался, и прочемъ, тѣкой избы-
токъ добродушія, котораго стало бы да десять лицъ, ши-
риною въ арбузъ. Петя поклонился. Барыня не замѣтила
его и принялась поливать двѣты. Петя снова поклонился.
Наконецъ она подняла голову.

— Что ты, мой миленькій — а? ласково сказала она,
поглядывая маленькими своими газками на мальчика,—
онять видно за яблочкомъ — а?.. Нѣтъ, яблочки теперь
зелены; Йсть не ходится: брюшко заболить.

Говоря такимъ образомъ, Ольга Ивановна поставила
лейку и подошла къ ребенку, который съ перваго взгляда
поправился ей, потому, можетъ-быть, что самъ былъ малъ
и миніатюрень.

— А, да это не нашъ! произнесла она, оглядывая Петю
съ ногъ до головы.—Экой ты, мальчикъ, чумазый какой,
немытый... Ты развѣ не здѣшній?

Доброе лицо барыни а пунце всего ея ласковое обра-

— 320 —

щеніе и голосъ обнадежили Петю; но надежда эта, вмѣсто того, чтобъ сдѣлать его доорымъ, веселымъ и смѣлымъ, произвела совершенно другое дѣйствіе. Онъ вдругъ горько заплакалъ.

— Ахъ, Боже мой!.. ахъ, что съ тобою? чтò это? о чемъ ты? заговорила Ольга Ивановна, поспѣшно отворяя калитку сада. — Поди сюда, мальчикъ. Не бойся, батюшка, не бойся... что ты? Тебя, вѣрно, прибилъ кто-нибудь?.. Откуда ты? добавила она, вводя мальчика въ садъ.

— Я не здѣшній... проговорилъ Петя, рыдая.

— Откуда же ты? спросила Ольга Ивановна, старалась обласкать его.

— Я былъ у нищихъ, началъ Петя, горько всхлипывая,— силой у отца отняли... больно били меня... хотѣли глаза выколоть... Я убѣжалъ... убѣжалъ, да не знаю, куда идти къ матери... дороги не знаю!..

— Ахъ, Боже мой!.. ахъ, бѣдняжечка! Какъ же это такъ?.. Не плачь, батюшка... перестань; можетъ-быть, мы отыщемъ, и мать, и отца. Ахъ, бѣдненькій!.. Авдотьюшка! Авдотьюшка! закричала вдругъ помѣщица, обращалась къ галлерѣ.

Въ дверяхъ, подъ навѣсомъ галлерен, показалась женщина, повязанная по-бабьему и сильно хромавшая на лѣвую ногу; это не помѣшало ей, однако, скоро сунуться съ лѣсенки и подойти къ барынѣ. Ольга Ивановна передала ей отъ слова до слова все, чтò говорилъ мальчикъ.

— Ножалуйста, Авдотьюшка, примолвила она, между тѣмъ, какъ баба пожимала губами и качала головою,— ножалуйста, веди его скорѣй къ себѣ на кухню и прежде всего обмой хорошенько... Можешь даже взять корыто, въ которомъ я обыкновенно моюсь по субботамъ. Потомъ надо будетъ накормить его, одѣть... видишь, на немъ одни лохмотья... Впрочемъ, за этимъ я ужъ присмотрю; ты поди сначала обмой его... Ступай, голубчикъ, съ нею, не бойся, поди, довершила Ольга Ивановна, поспѣшно направляясь въ домъ, тогда какъ Авдотья повела мальчика въ кухню.

Ольга Ивановѣ не трудно было найти въ одномъ изъ сундуковъ своихъ свертокъ холста (она была вообще запаслива); еще легче было ей скроить для мальчика рубашонку и штанишки; она имѣла къ этому дѣлу большой павыкъ, потому что держалась обыкновенія обшивать съ

— 321 —

головы до ногъ своихъ деревенскихъ крестниковъ, кото-
рыхъ было великое множество, чтò доставляло Лыскову
новый непсчерпаемый источникъ для насмѣшекъ; но дѣ-
вица Тютюева не обращала на это вниманія. Отдавъ
скроенные куски дѣвѣкъ Палашкѣ и приказавъ приняться
за шитье какъ можно скорѣе, Ольга Ивановна подошла
къ кухонной двери; она не посмѣла отворить дверь, боясь
увидѣть мальчика, стоящаго совершенно голымъ въ ко-
рытѣ. Спросивъ, скоро ли кончится маскарадъ и получивъ
утвердительный отвѣтъ, она велѣла хорошенько накор-
мить мальчика и привести его къ себѣ. Послѣ этого
Ольга Ивановна замѣтно успокоилась, возвратилась въ са-
дикъ и снова принялась за поливку цвѣтовъ. Такъ про-
вела она четверть часа. Ольга Ивановна думала уже пойти
въ домъ и спросить о мальчикѣ; съ этимъ намѣреніемъ
поставила она нà-земь крошечную свою лейку, какъ
вдругъ передъ калиткой явилась долговизая плѣшивая
фигура съ крупными губами и сумрачнымъ носомъ, вы-
пачканнымъ табакомъ.

— А! Никитушка!.. чего тебѣ? спросила Ольга Ива-
новна, нѣсколько удивленная появліемъ своего упра-
вителя въ такую пору.

На привѣтствіе госпожи Никитушка фыркнулъ носомъ
и съ видомъ крайне-недовольнымъ и озабоченнымъ вошелъ
въ садикъ.

— Помилуйте, Ольга Ивановна, что это вы, сударыня,
дѣлать изволите? Это, выходить, сударыня, то-есть, ни-
какъ невозможно... никакимъ, то-есть, манеромъ нельзя...

— Что ты, Никитушка? произнесла помѣщница, знавшая
очень хорошо, что нахмуренные брови и воркотня Ни-
китича были такъ же безвредны для крестьянъ ея, какъ
табакъ для его носа.

— А что же, сударыня, подхватилъ управитель, вы-
ставляя впередъ, для лучшаго поясненія, исполненскій
большой палецъ лѣвой руки, на ноготь котораго сыпать
онъ всегда табакъ, прежде чѣмъ поднести его къ носу,—
что же! Былъ я сейчасъ на кухнѣ... кого изволили вы
къ себѣ принять?..

— Мальчикъ... начала-было Тютюева, но Никитичъ
перебилъ ее.

— Мальчикъ ли, дѣвочка ли — все единственно, суда-
рыня; главная статья: изволили пустить къ себѣ бродягу.

— Какъ, Никитушка?..

21

— 322 —

И Ольга Ивановна принялась разсказывать историю
мальчика; но унравитель выставилъ опять палецъ и снова
перебилъ ее:

— Бродяга, сударыня, больше ничего! Сейчас спра-
шивалъ его: путается во всѣхъ отвѣтахъ и ничего не
сказываетъ. А вы изволили къ сель пустить! Что съ нимъ
теперь дѣлать? Одно: къ становому везти надо. Шутка
дѣло: двѣнадцать верстъ, сударыня; лошади всѣ въ полѣ;
время самое рабочее... потомъ на поруки прийдется брать;
своихъ ребятъ дѣвать некуда... Хлопотъ-то какихъ на-
дѣлали... Эхъ, сударыня!..

Во время этого монолога, доброе лицо помѣщцы, и
безъ того уже похожее нѣсколько на печеное яблоко,
какъ будто перепеклось окончательно. Никитичъ не на
шутку перепуталъ ее; она рѣшительно не знала, что дѣ-
лать. Въ эту самую минуту на галлерѣ показалась Авдотья
и Петя. Баба не только вымыла его, но даже и приче-
сала. Миловидное лицо мальчика сначала какъ будто
удивло помѣщцу, потомъ замѣтно, казалось, ее успо-
коило.

— Поти сюда, мой миленькій, сказала она съ обычнымъ
своимъ добродушніемъ, — какъ же ты ничего не сказалъ
мнѣ, откуда ты? Говоришь: есть у тебя отецъ, мать, а
вмѣсто того ты... это не хорошо. Я тебя такъ обласкала...
вѣтѣла обмыть, хотѣла тебя подарить рубашку... Это очень
нехорошо!..

Нети поднялъ глаза на помѣщцу, потомъ на управи-
теля и снова потупилъ ихъ въ землю.

— Вотъ токе и мнѣ, сударыня, ничего путнаго не ска-
зываетъ, сумрачно вымолвилъ Никитичъ. — Начнешь дѣло
спрашивать, посмотритъ, такъ-то потомъ упрется въ землю
и молчитъ... Напрасно, сударыня, изволили только пу-
стить его. Ничего онъ не стонитъ, этихъ вашихъ милостей.
Прогоните его, сударыня; право, прогоните поскорѣе.

— Нѣтъ... всю правду... скажу... вамъ я все скажу!
вскричалъ вдругъ Цетя, снова залившись слезами. — Я
оченно боялся... они сказывать не вѣтѣли... высѣчь... вы-
сѣчь хотятъ!..

— Кто они? спросили въ одинъ голосъ барыня, Ни-
китичъ и Авдотья.

— Тутъ вотъ баринъ такой... онъ посдали меня сюда...
сказывать не вѣтѣлъ, подхватилъ Цетя, указывая рукою
по направлению къ дому .Тыскова.

— 323 —

— Такъ и есть, сударыня! пхъ дѣло: они его подо-
слали! воскликнулъ Никитичъ, оживляясь при этомъ из-
вѣстіи до послѣдняго суставчика.—Постой, брать, гдѣ же
они тебя нашли? подхватилъ онъ, выставляя свой па-
лецъ, который раздѣлялъ, казалось, волненіе самого Ни-
китича и двигался самъ собою, какъ огромная пружина,—
откуда ты къ нимъ-то зашелъ, а? Надо, сударыня... тутъ онъ
обратился къ помѣщцѣ, — надо повести дѣло мимо Лыс-
кова. Шлюьте на нихъ, сударыня! Надо, примѣрно, обоити
ихъ... лучше будетъ.

— Да, лучше если бъ не связываться!.. проговорила
взволнованная Ольга Ивановна.—Скажи мнѣ, мой милый,
не бойся, тебя никто здѣсь не тронетъ — скажи, откуда
ты къ нимъ пришелъ?

— А вотъ оттуда... сказалъ мальчикъ, указывая на ко-
нецъ деревни.

— Земля Бабакина! произнесъ Никитичъ съ нѣкоторою
торжественностью.

— Бабакинская! подтвердила Авдотья.

— Что жъ? тамъ тебя и нашелъ этотъ баринъ-то, а?
спросилъ Никитичъ.

— Нѣтъ, возразилъ нѣсколько успокоенный Петя, — я
собакъ запужался, въ ригу попалъ къ мужку, вонъ
тамъ... съ краю... у огорода первая... Онъ взялъ да при-
велъ меня въ деревню; къ старостѣ вести хотѣлъ... да
другой не пустилъ... они меня къ барину-то послали... а
баринъ сюда.

— Позвольте, сударыня, не извольте ничего... то-есть,
примѣрно, никакихъ, то-есть, сумлѣній. Я сейчасъ все
дѣло развѣдаю, суетливо говорилъ управитель и поспѣшно
заковылялъ вонъ изъ сада.

Полчаса спустя—время, которое употреблено было Оль-
гой Ивановной, чтобъ окончательно обнадежить и успо-
копить мальчика—Авдотья доложила, что Никитичъ ждеть
въ саду съ бабакинскимъ старостой. Ольга Ивановна во-
лѣла Петѣ сѣдовать за собою и поспѣшила выйти. Ни-
китичъ обо всемъ развѣдалъ. Прежде всего онъ бросился
въ ригу, указанную мальчикомъ, и такъ напугалъ мужика,
что тотъ тотчасъ же во всемъ признался; потомъ Ники-
тичъ пустился къ старостѣ. Староста, узнавшій обо всемъ
случившемся черезъ бабу, котораи, въ свою очередь, про-
вѣдала о бродятѣ отъ Якова Васильевича, принялъ сна-
чала Никитича очень грубо и отъ всего отпирался. Ни-

21*

— 324 —

КИТИЧЪ НАЧАЛЪ СЪ ТОГО, ЧТО ВЫСТАВИЛЪ НА ВИДЪ СОЗНАНИЕ
МУЖИКА, А ПОТОМЪ СКАЗАЛЪ, ЧТО ХУЖЕ БУДЕТЪ, ХУЖЕ ЗА-
ТАСКАЮТЪ И СТАРОСТУ, И ВСЕХЪ БАБАКИНСКИХЪ МУЖИКОВЪ,
КОГДА БАРЫНЯ ПОДАСТЬ ПРОШЕНІЕ ВЪ СУДЪ: БАБАКИНСКИМЪ
МУЖИКАМЪ ТОГДА НЕ ОТДѣЛЯТЬСЯ; БАРИНА НѣТЪ; ИХЪ ПРОСТО
ЗАЪДЯТЪ ТОГДА; ОЛЬГА ИВАНОВНА УЛЪ НАЧАЛА ПИСАТЬ ПРО-
ШЕНІЕ; ВСЪ УЛИКИ НАЛИЦО: И МАЛЬЧИКЪ, И МУЖИКЪ, КЪ КО-
ТОРОМУ ЗАШЕЛЪ ОНЪ ВЪ РИГУ. БАБАКИНСКІЙ СТАРОСТА ПОДАЛЕСЯ
НА ЭТИ ПОСЛѣДНІЕ РЕЗОНЫ; ОНЪ ПОЗВАЛЪ УДИВЛЕННАГО ФЕ-
ДУНА, ПОЗВАЛЪ ЯКОВА ВАСИЛЬЕВИЧА И СТАЛЪ ИХЪ ДОПРАШИ-
ВАТЬ; СНАЧАЛА ОБА НАПРЯМИКЪ ВО ВСЕМЪ ОТКЛЕНАЛИСЬ: „И
ЗНАТЬ НЕ ЗНАЕМЪ, И ВѣДАТЬ НЕ ВѣДАЕМЪ!“ ПОТОМЪ ТУТЪ ЖЕ,
ВЪ ОДИНЪ ГОЛОСЪ, СОЗНАЛІСЬ ВО ВСЕМЪ. ДѣЛАТЬ БЫЛО НЕ-
ЧЕГО. БАБАКИНСКІЙ СТАРОСТА ПОШЕЛЪ КЪ ОЛЬГѣ ИВАНОВѣ,
ЧТОБЫ ВЗЯТЬ БРОДЯГУ И ВЕСТИ ЕГО КЪ СТАНОВОМУ. ПРИ
ЭТОМЪ ИЗВѣСТІИ ПЕТЯ ОТЧАЯННО БРОСИЛСЯ ВЪ НОГИ ДОБРЫЙ
БАРЫНѣ.

— Нѣтъ, нѣтъ, сказала Ольга Ивановна, обратившись къ бабакинскому старостѣ, — я его не отпущу съ тобою. Скажи человеку, котораго пошлешь къ становому съ мальчикомъ, чтобъ онъ лучше за нимъ сюда захалъ. Я вамъ обоимъ дамъ за это на калачи. Поди, староста, распорядись такъ, какъ я тебя сказала...

(Староста сказалъ: „слушаясь, сейчасъ велю запрягать“ и удалился. Но Петя продолжалъ обнимать ноги доброй барышни и рыдалъ еще громче прежняго. Онъ умолялъ ее совѣщать его у себя, говорилъ, что баринъ не-премѣнно его высѣчетъ, когда узнаетъ, что онъ разсказалъ обо всемъ; говорилъ, что становой посадить его въ острогъ. Ольга Ивановна придумала все, что могла, чтобъ только вразумить какъ-нибудь обѣдного мальчика; онъ оставался неутѣшенъ. Наконецъ, она обратилась къ Никитичу, который стоялъ въ десяти шагахъ и не переставалъ обнюхивать свой большой палецъ, хотя на немъ давно не было ни зернышка табаку. Она спросила, нельзя ли что-нибудь сдѣлать, чтобъ спасти мальчика отъ судьбы, которая ожидаетъ всѣхъ пойманныхъ на дорогѣ безъ паспорта и непомнящихъ родства или прежняго мѣста жительства.

— Да что сдѣлать, сударыня? возразилъ, снова нахму-
риваясь, Никитичъ, — одно развѣ: взять его на поручи...
Куды намъ его, сударыня? У насъ и своихъ много...

— Ну, это не твое дѣло, Никитичъ! нетерпѣливо про-

— 325 —

говорила помѣщица, выказывая первый разъ такую твердость передъ управителемъ.—Не плачь, мой милый, образилась она къ Петѣ, который сдѣлался внимательнѣе, хотя продолжалъ плакать,—я возьму тебя на поруки; въ острогъ тебя не посадятъ, не бойся. Пойдемъ со мною, заключила она, уводя его въ домъ.

Она такъ сумѣла обнадежить его и обласкать, что, по прошествіи часа, когда пріѣхала телѣга, назначенная къ становому, Петя не обнаружиłъ большого смущенія. Лошадью правилъ знакомый намъ дворовый Яковъ Васильевичъ; ему поручено было везти мальчика. Веселое лицо Якова, а главное слова барыни, которая поручала сказать становому, что беретъ мальчика на поруки, если тотъ хочетъ сажать его въ острогъ, окончательно ободрили Петю. Онъ сѣлъ въ телѣгу, и тогда только, какъ въ посѣдній разъ простился съ доброй барыней, двѣ-три слезы капнули на его рубашонку.

— Ничего, милый, не плачь, лихо покатимъ! произнесь Яковъ, заламывая назадъ картузъ безъ козырья.—Ну ты, Котёнокъ! фю-и-и! добавилъ онъ, стегнувъ лошадь, которая побѣжала крупною рысью!

Попасть на дорогу къ становому можно было не иначе, какъ проѣхавъ мимо дома помѣщика Лыскова. Но Лыскова не было уже на крылечкѣ: тутъ стоялъ одинъ Митька. Какъ только проѣхала телѣга (Яковъ Васильевичъ на этомъ мѣстѣ съ особеннымъ усердіемъ погналъ лошадь), Митька вошелъ въ прихожую, гдѣ Лысковъ ожидалъ его съ замѣтнымъ нетерпѣніемъ.

— Провезли! сказалъ Митька,—только повезъ зачѣмъ-то бабакинскій Яшка; должно быть, наняла Тютюева-то: свои всѣ въ полѣ.

— Подѣломъ ей! воскликнулъ Лысковъ, быстрое лицо котораго прыгало отъ радости,—подѣломъ: вчера индюковъ въ садъ ко мнѣ напустила; третьяго дня ея лошадей на моемъ полѣ поймали—наша взяла!.. Митька, трубку! заключилъ Лысковъ, запахнулъ халатъ, свистнулъ и закатился смѣхомъ, дребезжащимъ отъ радостнаго чувства, наполнявшаго грудь его.

## II.

### Новый хозяинъ.

Дворовый Яковъ Васильевъ не сдержалъ своего обѣщанія лихо прокатить Петю: онъ пересталъ стегать лошадь,

— 326 —

какъ только миновалъ домъ помѣщика Лыскова; а про-
ѣхавъ околицу, Яковъ забылъ даже, повидимому, о суще-
ствованіи маленякаго снутика, припѣнѣлъ вожжи къ пе-
рекладинѣ телѣги, вынулъ изъ кармана цѣлковый и весь
погрузился въ созерцаніе этой монеты, данной ему ста-
ростой съ наставленіемъ: „сунь имъ тамъ облякъ-то: дѣло
вѣрнѣе будетъ; авось ослобонятъ какъ-нибудь“. Наставле-
ніе ли старосты, или видъ цѣлковаго (послѣднее вѣрнѣе)
замѣтно пробуждали въ дворовомъ человѣкѣ пріятныя
мысли и вмѣстѣ съ тѣмъ какое-то нетерпѣливое чувство;
онъ безпрестанно ухмылялся и жадно устремлялъ глаза
впередъ по дорогѣ. Наконецъ показалась кровля, а тамъ
выступила одинокая изба съ елкой надъ дверью. Подъ-
ѣхавъ къ избѣ, Яковъ попросилъ близъ стоявшаго му-
зика поглядѣть за лошадью и мальчикомъ и торопливо
вошелъ въ дверь, освѣненную древесною вѣткой. Минуту
погода, онъ снова явился, дерка въ мадони мелочь, ко-
торая не имѣла уже свойствъ влушать ему пріятныхъ
мыслей: Яковъ поглядѣлъ на нее съ видомъ озабоченнымъ,
и указательнымъ пальцемъ лѣвой рукі сильно чесалъ
переносицу.

— Ты, слышь, малый, коли назадъ пріѣдемъ, не скажывай, что я въ кабакъ ходилъ, произнесъ Яковъ, образившись къ Петѣ,—заходилъ деньги размѣнять: цѣлковый тяжелъ очень, того и гляди карманъ прорветъ... потому больше. (мотри же, не скажывай...

— Хорошо, возразилъ Петя, которому въ голову не
пришло бы посвященіе кабака, сс.шъ об' Яковъ не надо-
умилъ его. Петя, обласканный, обнаруженный доброй ба-
рынц, думалъ о томъ только, какъ бы поскорѣ къ ней
вернуться; онъ такъ ужъ много слышалъ о становыхъ,
что перспектива лично увидѣть станового нимало его не
занимала.

Вино, выпитое Яковомъ, съ тою единственною цѣлью,
чтобъ размѣнять цѣлковый, не вызывало на лицѣ его вы-
раженія горькаго вкуса, какъ это было, когда завтракалъ
онъ лукомъ и рѣдкой — нѣтъ, вино располагало его къ
задумчивымъ улыбкамъ и замѣтно склоняло ко сну. Вскорѣ
мальчикъ, порученный дворовому человѣку, могъ бы убѣ-
жать, не встрѣтивъ малѣйшаго сопротивленія со стороны
надсмотрщика: Яковъ заснулъ, какъ убитый, на днѣ те-
лѣги; но Петя не убѣжалъ: онъ будилъ Якова всякій
разъ, какъ попадалась деревня.

— 327 —

— Оставь... ну!.. не то, бормоталъ Яковъ,— будутъ двѣ
бѣлыя церкви—тамъ! заключилъ онъ, тыкаясь лицомъ въ
сѣно.

Наконецъ, на тѣ горизонтомъ мелькнули двѣ бѣлыя
церкви. Яковъ долго не вѣрилъ этому. Онъ поднялъ го-
лову, раскрылъ глаза и взялъ возжи тогда уже, когда
телѣга подтѣхала къ огромному селу, раскинутому между
красивыми рощами и неоглядными пастбищами. Становой
номѣщался по самой серединѣ села; онъ занималъ родъ
флигеля, весьма похожаго на домы станціонныхъ смотри-
телей въ отдаленныхъ губерніяхъ; сбоку прилѣплено
было крылечко. устланное соломой. Подлѣ крыльца стояла
телѣга съ сидѣвшей въ ней молодой бабой, которая уби-
валась (пакала), иногда принималась даже кричать го-
лосомъ. Ее всѣчески усовѣщевалъ и уговаривалъ высокій,
молодой мужкѣ съ подобнымъ глазомъ.

— Полно, дура, говорилъ онъ, — что ты ревешь?.. Ни-
чего, говорю, не будетъ—ужъ я знаю... Якъ ее... не уймешь
никакъ! Слышь, говорятъ, ничего не будетъ! развѣ впер-
вые... Ужъ я знаю!..

Дворовый Яковъ Васильевъ, привязавшій уже лошадь,
но остановившійся чтобъ послушать, какъ илачетъ баба,
толкнулъ Петю и сказалъ:

— Должно-быть, сѣчь хотятъ... Она и убивается! мужа
жалѣеть... То-то, братъ, ты здѣсь, насмотриться! очень
любопытно. Ну, пойдемъ!..

На нижней ступенькѣ крылечка сидѣлъ, пригорюнясь,
сѣденькій старичокъ лѣтъ восьмидесяти; подъ ногами его
лежалъ коробъ, въ которомъ суздальцы носять обычно-
венно товаръ свой; на коробѣ пестрѣлъ свертокъ лубоч-
ныхъ картинъ, которые на секунду обратили внимание
Нети. Яковъ и мальчикъ вошли въ небольшую бревенча-
тую комнату о двухъ запыленныхъ окнахъ. Тутъ нахо-
дилось человѣкъ пять мужиковъ, пришедшихъ для про-
писки, а можетъ быть, присланныхъ господами и для
другихъ надобностей; всѣ они тѣснились передъ малень-
кой дверью, тщательно запертою изнутри. Почти въ одно
время съ Яковомъ вошелъ и мужикъ съ подобнымъ гла-
зомъ. Немного погодя, изъ двери выставился письмоводи-
тельстанового, человѣкъ уже почтенныхъ лѣтъ, съ лы-
сой головой, похожей на дыню, обращенную завиткомъ
къ публикѣ; завитокъ этотъ былъ его носъ, имѣвшій даже
какой-то зеленоватый оттѣнокъ.

— 328 —

— Антонъ Антонычъ... сдѣлайте милость, нельзя ли!.. заговорили въ одинъ голосъ мужики, стоявшіе у двери.

— Ахъ, отстаньте, пожалуйста! говорятъ, некогда; обождать можно... вымолвилъ Антонъ Антоновичъ нетерпѣливо, но безъ всякой злобы.

На дынномъ лицѣ его изобразилось даже удовольствіе, когда онъ взглянулъ на мужика съ подбітымъ глазомъ; онъ подошелъ къ нему, какъ къ старому, доброму знакомому. Петя, глядѣвшій во всѣ глаза на мужика и думавшій, что его тотчасъ начнутъ сѣчь, увидѣлъ, что Антонъ Антоновичъ, подходя къ нему, сдѣлалъ изъ ладони правой руки своей какое-то подобіе чашечки, а подойдя еще ближе, принялся тыкать этой чашечкой мужика въ ногу; отъ вниманія мальчика не ускользнула большая монета, тотчасъ же упавшая въ чашечку, которая быстро закрылась, какъ листъ не-тронь-меня, когда въ него попадаетъ муха.

— Ужъ сдѣлайте милость, Антонъ Антонычъ, проговорилъ въ то же время мужикъ съ подбітымъ глазомъ, подавая письмоводителю красивенькую записочку, запечатанную голубой облаткой съ готическимъ гензелемъ, — ослобоните, пожалуйста; мы будемъ въ надеждѣ...

— Хорошо, хорошо; все это можно, произнесъ Антонъ Антоновичъ, мигая и чмокая губами, — подожди только... можно!..

Мужикъ съ подбітымъ глазомъ низко поклонился. Антонъ Антоновичъ подошелъ къ Якову.

— Откуда? спросилъ письмоводитель, мгновенно теряя всю свою пріятность.

— Номъщика Бабакина... бродягу на землѣ на нашей поймали, приставить велѣно, сказалъ Яковъ.

Петя такъ смутился, что не замѣтилъ, какъ изъ ладони письмоводителя снова сдѣлалась чашечка, какъ застыкала она Якова въ ногу, и какъ закрылась потомъ, когда попалъ въ нее двугривенный.

— Хорошо, братъ, сказала лысая дыня,—подожди; теперь некогда. Твое дѣло не къ спѣху! заключилъ письмоводитель, направляясь къ двери.

— Антонъ Антонычъ... заговорили опять въ одинъ голосъ пять мухиковъ.

— Отстаньте, говорю, послѣ... Фу, ты! пристали! Слышь, зоветъ!..

Изъ сосѣдней комнаты раздался свѣтлый голосъ, про-

— 329 —

износившій букву р такимъ образомъ, что, казалось, выбивали дробь на барабанѣ.

— Антонъ Антонычъ, куда вы запррропастились... Ступайте скорѣй; дѣлъ множество... не перредѣлаешь.

— Иду-съ! проговорилъ письмоводитель, вырываясь изъ толпы мужиковъ, какъ изъ омута, и быстро исчезая въ дверяхъ комнаты, гдѣ становой чинилъ судъ и расправу.

Станового звали Соломонъ Степановичъ: онъ точно самой судьбою предназначѣпъ былъ къ своей должности.

— Читай, Антонъ Антонычъ, чтò тамъ еще?.. Фу, кая пррропасть! пробарабанилъ Соломонъ Степановичъ.

Письмоводитель глухо кашлянулъ и приступилъ къ чте- пію. Странное дѣло! Антонъ Антоновичъ говорилъ съ му- жиками ясно, такъ что легко было понять каждое его слово; но какъ только принялся онъ читать (правда, по множеству бумагъ, онъ торопился), изо рта его послыша- лись звуки, весьма похожіе на то, когда бутылку, нали- тую водою, опрокидываютъ горлышкомъ книзу; тѣмъ не менѣе, при большой привычке, можно было разобрать слѣдующее:

„Его благородію, почтенному человѣку Соломону Сте- пановичу Цыпкіну отъ города Суздаль мѣщанина Григо- рія Носкова всеслезное прошеніе.

„Ваше благородіе, истинный благодѣтель человѣчества!

„Торгую я разнымъ собраніемъ промысловъ, „Судомъ страшнымъ“, „Долбилой и Гвоздилой“, „Мудростію Соло- моновою“, разукрашенныхъ и золотомъ украшенныхъ, и разными такими, и въ листъ и менѣе листа, для славы и забавы православнаго народа, нужнаго для часа смерт- наго. Пришелъ я въ село Малицы и взятъ былъ въ по- лицію бурмистромъ, который есть самый пропацій чело- вѣкъ, за продажу оныхъ. А за чтò онъ взялъ и по ка- кому праву? Почему всеслезно прошу васъ, истинный бла- годѣтель человѣчества, оное достояніе мнѣ отдать и чтобъ я по малой цѣнѣ продавалъ его, и христіанамъ была отъ того польза. Все сіе писалъ города Суздаль мѣщанинъ Григорій Носковъ руку приложилъ“...

— Ну, чоррртъ съ нимъ! отпусти его! послышался то- лость станового, — да скажи ему, чтобъ деррржалъ ухо востро, то-есть не насчетъ пррродажи картинъ, а насчетъ писанія просьбъ... Навострится, всѣмъ стрррочить ста- нетъ; пожалуй и къ губернатору напишетъ — я этого не люблю! Ну, чтò тамъ еще?..

— 330 —

— Письмо помѣщицы Хрюшкиной, Авдоты Павловны, съ большою ясностью проговорилъ на этотъ разъ Антонъ Антоновичъ.

— Фу ты пррронасть, какъ пахнетъ! точно духами пишешь, а не чернилами! И облатка голубая... Модница, нечего сказать... Читай, Антонъ Антонычъ...

Стоявшимъ въ прихожей снова показалось, какъ будто бутылку съ водою опрокинули горлышкомъ кинзу.

„Милостивый государь, Соломонъ Степанычъ (забормо-талъ письмоводитель), посылаю къ вамъ крестьянинна моего Акиноя съ покорitosшегою просьбою наказать его хоро-шенько. Не описываю вамъ причинъ моего неудовольствія, потому что описаніе это еще больше возволновало бы меня и разстропло мое слабое здоровье. Надѣюсь, милостивый государь, вы, какъ всегда, уважите просьбу дамы, кото-рая иметь честь быть вашей слугою

Авдоты Хрюшкина“.

— Фу, чоррртъ возьми, да что же это она въ самомъ дѣлѣ? прозвучалъ голосъ Соломона Степаныча, — что жъ она думаетъ, намъ только и дѣла-то сѣчь ея мужиковъ! На недѣлѣ разъ пять посылаетъ...

— А пускай ее посылаетъ, Соломонъ Степанычъ, пу-скай посылаетъ; это ничего... съ какою-то мигкостью про-изнесъ письмоводитель и вдругъ, понизивъ голосъ, на-чалъ шептать что-то.

Петя испуганными глазами поглядѣлъ на мужика съ подбитымъ глазомъ; но, къ великому удивленію мальчика, лицо мужика оставалось такъ же весело и беззаботно, какъ и прежде; изрѣдка развѣ тѣнѣ неудовольствія про-бытала по немъ, по это было въ тѣхъ случаяхъ, когда вой бабы у крыльца разпавался звонче обыкновеннаго. А между тѣмъ поютъ продолжался во второй комнатѣ, гдѣ засѣдалъ становой.

— Ну, хорошо, произнесъ наконецъ тономъ примири-тельнымъ Соломонъ Степановичъ,— пускай убирается къ чорррту, пусть его идетъ когда такъ... Хорошо!.. Можетъ домой бхать, скажи ему! да чтобъ языкъ держалъ на привязи.

— Скажу-съ... Ему не впервой-съ, вымолвилъ Антонъ Антоновичъ, и съ этими словами снова лавился въ при-хожую.

— Антонъ Антонычъ, сдѣлайте милость, батюшка... за-

— 331 —

говорили опять, насовываясь другъ на другъ, мужики, стоявшіе у двери.

— Да что вы въ самомъ дѣлѣ? Сказалъ: погоди... Прочь! чуть не крикнулъ дыневидный письмоводитель, принимаясь толкать мужиковъ, изъ чего можно было заключить, что чашечка его тщетно тыкалась въ ихъ ноги.

Мужики повѣсили голову, а Антонъ Антоновичъ поднялъ свою нѣсколько раскраснѣвшую тыкву и прямо пошелъ къ подобитому глазу.

— Ступай съ Богомъ, Акинѣй, произнесъ онъ, понижая голосъ, который опять получилъ ясность и мягкость,— повѣзай, братъ, домой. Смотри только... понимаешь? (тутъ онъ выразительно приложилъ указательный палецъ къ губамъ и быстро потомъ перенесъ его къ спишѣ).

— Помилуйте, Антонъ Антонычъ, нешто мы этого не знаемъ! намъ не въ первой! возразилъ подобный глазъ, какъ бы гордившійся своими визитами въ становую квартиру.

— Ну, то-то же! Ступай съ Богомъ... ступай! кротко сказалъ письмоводитель.

Акинѣй поблагодарилъ, поклонился и вышелъ.

Не прошло минуты, дверь на крыльце снова отворилась и пропустила высокаго, статнаго и очень еще красиваго человека, несмотря на то, что ему было уже подъ пятьдесятъ. Въ правильныхъ чертахъ его и во всей осанкѣ проглядывало какое-то достоинство; уже по одному способствію, съ кабинѣ вошелъ онъ, можно было догадаться, что онъ явился по собственному дѣлу, и притомъ такому дѣлу, которое не имѣло большой важности. Столкнувшись почти носъ къ носу съ письмоводителемъ, онъ не клалился упакованно, а сказалъ попросту: „здравствуйте батюшка!“ и принялся разглаживать окладистую бѣлокурую бороду.

— Зачѣмъ пожаловалъ? спросилъ Антонъ Антоновичъ, любезно выставля впередъ свою дыню.

— А такъ, надобность своя есть; Соломона Степаныча надо видѣть, возразилъ безремонно мужикъ, развилъ обѣими руками бороду на дѣлу равныя половины и отвѣлъ свѣтлые глаза въ сторону. Взглядъ его упалъ случайно на Петю и, казалось, мужичка удивило присутствіе такого мальчугана въ квартирѣстанового.

— Эй, Антонъ Антонычъ! что ты опять застррѣлъ? Кто тамъ еще? крикнулъ становой.

— 332 —

— Никаноръ Пванычъ, подрядчикъ! отозвался письмоводитель, просовывая въ приемную свою дыню.

— А, Никаноръ Пванычъ! добро пожаловать, братецъ... Ступай сюда, весело крикнуть Соломонъ Степановичъ.

Подрядчикъ, нимало не торопясь, потеръ подошвами сапоговъ объ полъ и вошелъ во вторую комнату, гдѣ тотчасъ же раздались громкія восклицанія и быстрая бара-банная дробь станового. Антонъ Антоновичъ хотелъ было войти за подрядчикомъ, но Яковъ Васильевъ остано-вилъ его.

— Сдѣлайте милость, Антонъ Антонычъ! нельзя ли какъ... намъ долго ждать не велѣно... пожалуйста!.. произнесъ онъ, отвѣшивая маховой поклонъ.

— Экой братецъ ты какой! вшь народъ! Сказалъ: обожди; чего жъ тебя еще?.. Со всѣми вдругъ не спра-вишься.

Приведя такой резонъ, Антонъ Антоновичъ прошелъ мимо пятирныхъ мужиковъ, которые было забормотали; Антонъ Антоновичъ быстро повернулъ къ нимъ дынный завитокъ свой, мужики откинулись назадъ, стукаясь го-ловами, и письмоводитель скрылся въ приемной. Подряд-чикъ Никаноръ заставилъ, казалось, станового забыть объ остальныхъ посѣтителяхъ, дожидавшихся въ прихо-жей. По прошествіи десяти минутъ, языкъ Соломона Сте-пановича усталъ, однакоъ, выбивать мелкую дробь, и онъ снова спросилъ:

— Что тамъ еще, Антопъ Антонычъ?

— Помѣщика Бабакина человѣкъ-съ; на ихней землѣ бѣглаго поймали-съ... привели-съ...

— Фу, какъ надо!.. Ну, веди его!..

Увидя входящаго Антона Антоновича, мужики стоявшіе подлѣ дверей, не тронулись уже съ мѣста: они, какъ видно, потеряли теперь всякую надежду.

— Ступай, братъ, сказалъ письмоводитель, оратившись къ Якову Васильеву.

Яковъ Васильевъ взялъ Петю за руку и ввелъ его во вторую комнату.

— А! произнесъ Соломонъ Степановичъ.

Въ этомъ восклицаніи не было ничего особеннаго; тѣмъ не менѣе Петя задрожалъ всѣми своими худенькими чле-нами; все помутилось и завертѣлось въ глазахъ его, ко-торые тотчасъ же наполнились слезами; онъ не смѣлъ поднять ихъ, не смѣлъ пошевелить рѣсницами, боясь вы-

— 333 —

давить накопившіяся слезы и закапать полъ, что было бы дѣйствительно лишнее, потому что въ этомъ мѣстѣ, противъ столастанового, на полъ и безъ того уже падало много слезъ. Но страхъ мальчика происходилъ, надо думать, отъ врожденной трусости; онъ ни на чемъ не основывался: какъ въ голосѣ, такъ и въ наружности Соломона Степановича не было ничего страшнаго. Соломонъ Степановичъ прецѣставлялъ изъ себя человѣка лѣтъ тридцати-пяти, съ полнымъ, румянымъ лицомъ, которое могло даже нравиться женщинамъ: его бѣлые, сверкающіе зубы, черные глаза и черные густые волосы, прохваченные мастерскимъ проборомъ, возбуждали зависть уѣзднаго судьи, стряпчаго и другихъ значительныхъ лицъ уѣзда, у которыхъ, какъ на рочно, были пѣшивыя головы и весьма скверные зубы. Соломонъ Степановичъ съ замѣтнымъ удовольствіемъ запахивался новенькимъ халатомъ изъ термиламы (классическая матерія провинціальныхъ халатовъ), подареннымъ ему, мѣсяцъ назадъ, тещею.

Петѣ не только не слѣдовало дрожать и плакать, но слѣдовало бы радоваться и благодарить судьбу, что его привели къ становому въ настоящее время, а не прежде или послѣ. Весь этотъ мѣсяцъ Соломонъ Степановичъ находился въ веселомъ, снисходительномъ, самомъ мягккомъ и пѣвучемъ расположеніи духа, такъ что весь подвѣдомственный станъ его не могъ достаточно имъ нахвалиться. Такая внезапная перемѣна объясняется сама собою. Видано ли было когда-нибудь, чтобъ человѣкъ, проживающій первый медовый мѣсяцъ супружества, не былъ веселъ и вообще не выказывалъ значительнаго расположенія къ снисхожденію и мягкости? Соломонъ Степановичъ только что женился и былъ до-нельзя счастливъ. Одно то, что жена принесла ему въ приданое восемь душъ крестьянъ и дала ему такимъ образомъ возможность самому сдѣлаться помѣщикомъ, что было всегда любимѣйшею его мечтою; сверхъ того, жена его была молоденькая, хорошенькая и имѣла, какъ оказывалось (съ каждымъ днемъ онъ уѣздался въ этомъ), весьма кроткій, любящій и нѣжный нравъ. Не далѣе, какъ вчера, сидя на колѣняхъ мужа, она назвала его Пипочкой; ласки жены и нѣжныя имена такъ понравились Соломону Степановичу, что молодая дала себѣ слово звать мужа не иначе, какъ уменьшительнымъ именемъ; въ тотъ же вечеръ изъ Соломона сдѣлала она „Салиньку“... становой былъ въ восхищеніи. Но Петя

— 334 —

не подозрѣвалъ всего этого, и потому продолжалъ замитьрать отъ страха и дрожалъ всѣмъ тѣломъ. Самому Якову Васильевичу было какъ будто неловко; онъ безпрестанно мигалъ Антону Антоновичу съ видомъ взаимнаго соучастія, и хотя тотъ не смотрѣлъ на него, но, все равно, миганье съ письмоводителемъ ободрило Якова Васильева.

— Ладно, Никаноръ Иванычъ, мы еще поговоримъ, сказалъ становой, обратясь къ подрядчику. — Садись, брррратецъ.

— Покорно васъ благодарю; я постою, возразить подрядчикъ.

— Садись, садись...

— Помилуйте, зачѣмъ же это?.. мое дѣло такое... я могу постоить. Не извольте безпокоиться, я постою.

— Ну, какъ знаешь, брррратецъ, какъ знаешь, весело произнесъ становой и обратился къ Якову. — Когда поймали? спросилъ онъ, кивая головою на Петю.

— Пынче утромъ-съ... въ риту зашелъ къ крестьянину.

— А! гм! рррраненько, брать, началъ! Что ты, какъ быкъ, въ землю-то смотришь? подыми голову!

Такъ какъ Петя не повиновался, то Яковъ Васильевъ торопливо взялъ его одною рукою за подбородокъ, другою за макушку головы и показалъ становому блѣдное, потерянное лицо мальчика, исполосованное потоками слезъ.

— Гм! раненько, брать, началъ, раненько! повторилъ становой.

— Маль еще, сударь, по глупости, можетъ статьться, сказалъ подрядчикъ, съ замѣтнымъ состраданіемъ поглядывая на мальчика,—можетъ-быть, нарочно угналъ кого-нибудь... Гдѣ еще ему бродяжничать по своей охотѣ?

— Откуда ты? спросилъ становой, пристально взглядывая на бродягу.

— Не... не знаю... пролепеталъ мальчикъ, котораго Яковъ Васильевъ, повинулись знакамъ письмоводителя, все еще держалъ за голову.

— Ты у меня, смотри, не ври, говори всю правду, а то я тебя заставлю говорить по-своему... Говори, гдѣ былъ передъ тѣмъ, что пришелъ въ риту? подхватилъ Соломонъ Степановичъ.

— Я у нищихъ... былъ... произнесъ, рыданъ, мальчикъ,— они хотѣли мнѣ глаза выколоть... я убѣжалъ...

— Когда жъ ты ушелъ отъ нихъ — а?... да смотри, не врать у меня! промолвилъ Соломонъ Степановичъ съ тѣмъ

— 335 —

видомъ, какой былъ у него до женитьбы и до названія
„Салинька“.

— Нѣтъ, всю... всю правду скажу...

— Ну!

— Я... я двѣ ночи обѣжалъ... да еще день обѣжалъ, проговорилъ Петя, который побоялся броситься въ ноги становому и просить у него поцѣады.

— Хорошо; ну, а до нищихъ гдѣ ты находился? Гдѣ они тебя взяли?...

— Я жилъ у матери... съ отцомъ...

— Должно-быть, Соломонъ Степанычъ, вмѣшался опять подрядчикъ, — должно быть, родные нищимъ его отдали на срокъ... это бываетъ...

— Нѣтъ, нѣтъ, перебилъ Петя, горько всхилывая, — нѣтъ! они меня силой у отца отняли... въ лѣсу...

— Ну, это, братъ, что-то хитро! Смотри, не врешь ли ты? смотри! Туть что-то не такъ, Никаноръ, а? какъ ты думаешь — а?

— Все можетъ случиться, Соломонъ Степанычъ, спокойно-разсудительнымъ тономъ проговорилъ подрядчикъ, — можетъ, отецъ въ ту пору нынѣ былъ, мѣсто было глухое... Эти нищіе, доложу вамъ, сударь, часто такія бестін обываютъ, что хуже иного разбойника... Обманывать васъ онъ побоится. Надо думать, такъ ему случилось, какъ онъ разсказываетъ.

— Я всю правду сказалъ, началъ Петя, прерываясь на каждомъ словѣ, — ничего не утаилъ... всю правду сказалъ...

Миловидное, кроткое лицо мальчика, его отчаянье, звукъ его голоса — все подтверждало искренность его показаній. Самъ Соломонъ Степановичъ, казалось, смягчился и превратился снова въ „Салиньку“.

— Ну, а какой ты губерніи?... какого уѣзда? ты этого не помнишь? спросилъ онъ.

— Марьинское... Марьинское прозвается, вымолвилъ Петя, рѣшаясь поднять глаза.

— Гм! Марьинское... пробормоталъ становой, потирия лобъ и какъ был отыскивали въ памяти своей такую губернію или уѣздъ.—Да, можетъ-быть, такъ село прозвается, гдѣ жилъ отецъ твой?

— Да, Марьинское... деревня, гдѣ мать и отецъ; они оттуда вели меня, сказалъ Петя и снова заплакалъ.

— Что жъ мнѣ съ нимъ дѣлать, я, право, не знаю? Гдѣ

— 336 —

ее отыскивать, эту деревню? Антонъ Антонычъ, помѣть деревню „Марьинское“ на всякий случай для отправки съ нимъ въ Земскій Судъ: можетъ, какъ-нибудь тамъ и отыщется, какъ пропечатаютъ объявленіе о помѣкѣ; а до того времени одно остается сдѣлать: записать его въ списокъ „непомнящихъ родства“.

— Якъл, Соломонъ Степанычъ; мальчикъ-то, кажется, смирный... Такъ пропадетъ, ни за что, произнесъ подрядчикъ.

— Да что жъ съ нимъ дѣлать-то, братецъ? дѣлать-то больше нечего...

— Можно на порукки отдать кому-нибудь; коми добро-му человеку попадется — не пропадетъ!

— Да кто жъ его возьметъ? кому онъ нуженъ? Вишь, слабый, маленький, кому онъ нуженъ?

— Пожалуй, я возьму, сказалъ подрядчикъ, поглаживая бороду.

— Возьми, братецъ, возьми; я очень радъ; ты всѣхъ насъ избавишь отъ лишнихъ хлопотъ... Только, знаешь, Никаноръ, надо будетъ, какъ по закону с.гѣдуетъ, остаться расписку въ томъ, что такъ-и-такъ, обязуешься учить его мастерству какому-нибудь, а не держать такъ, зря, какъ собаку...

— Помилуйте, сударь, мы вѣдь также въ церковь ходимъ и въ Бога вѣруемъ! съ достоинствомъ промолвилъ подрядчикъ. — Какъ, примѣрио, сами по плотничной части занимаемся, такъ все равно и его тому же обучать станемъ. Пожалуй, я хоть сейчасъ распишу въ чемъ сказать изволили...

Соломонъ Степановичъ, подумавъ, что подрядчикъ дѣлаетъ это, имѣя въ виду какія-нибудь выгоды, могъ бы привязаться къ случаю и не упустить собственныхъ выгодъ; но, какъ уже сказано, онъ въ этотъ мѣсяцѣ былъ особенный человекъ; къ тому жъ, одною изъ отличительныхъ добродѣтелей станового было чувство благодарности: онъ помнилъ, что, передъ свадьбой, Никаноръ поднесъ ему пару славныхъ гусей, а послѣ свадьбы, для поздравленія, подарилъ двухъ отличныхъ утокъ, изъ которыхъ селезень былъ заводскій хохлатый шипунъ. Соломонъ Степановичъ не сдѣлалъ, с.гѣдовательно, ни малѣйшихъ прижимокъ подрядчику касательно мальчика; онъ велѣлъ дать бумагу и самъ даже продиктовалъ Никанору обязательство, требуемое закономъ.

— 337 —

Во все это время Петя не отрывалъ глазъ отъ подрядчика. Лицо Никанора не пугало его, но онъ все продолжалъ еще плакать. Припоминалъ ли онъ добрую барыню, которая такъ обласкала его, хотѣлось ли ему къ ней возвратиться, или неизвѣстность того, чтò ожидало его у новаго хозяина, стѣсняла его сердце, только слезы сами собой текли по щекамъ его и свободно теперь капали на полъ становой квэртиры, чтò, какъ извѣстно, было ужъ совершенно лишенъ.

— Ступай, братецъ, скажи, что хорошо; мальчика взяли на поруки, проговорилъ становой, обратясь къ Якову Васильеву.

Яковъ Васильевъ взглянулъ на дынное лицо Антона Антоновича; Антонъ Антоновичъ выразительно мигнулъ. Дворовый человекъ поклонился Соломону Степановичу, сдѣлалъ шагъ впередъ и положилъ на край стола полтинникъ.

— Что это? съ улыбкой удивленъя спросилъ становой.

— Отдать велѣно...

— Нѣтъ, братецъ, нѣтъ, возьми назадъ, мнѣ не надо этого, съ благородствомъ во всѣхъ чертахъ проговорилъ Соломонъ Степановичъ. — А вотъ если они хотятъ отблатодарить меня за то, что избавилъ ихъ, скажи... скажи, чтобы лучше прислали возочекъ муки; а это, подхватилъ онъ, отдавая назадъ полтинникъ,—это возьми назадъ...

Яковъ Васильевъ поклонился еще разъ и вышелъ, думая: „Экой, братъ, ловкій какой! Вѣдь мука-то теперь девять съ полтиной... Ловокъ, нечего сказать... ловокъ!“

Дѣло, по которому Никаноръ явился къ становому, задержало его не надолго; спустя немного, онъ вышелъ съ мальчикомъ на улицу. Телѣги съ плачущей бабой ужъ не было; старичокъ, продающій лубочныя картинки, также исчезъ. Яковъ Васильевъ уѣхалъ. Послѣдній побоялся, видно, чтобы полтинникъ не проткнулъ ему кармана въ шароварахъ, снова поспѣшилъ размѣнять его. Петя всцомнилъ добрую барыню, которой онъ даже не послалъ поклона, и опять заплакалъ. Никаноръ Ивановичъ обла скалъ его и помогъ ему усѣсться хорошенько на телѣгу. Послѣ этого онъ самъ сѣлъ подѣлъ мальчика и слегка постегалъ сытую, сѣрую свою кобылку, которая скоро вывезла ихъ вонъ изъ села.

— Ты, паренекъ, не плачь; зачѣмъ плакать? плакать не годится, сказалъ онъ, ласково поглядывая на Петю,—

22

— 338 —

мы ничего худого тебя не сдѣлаемъ: ты, я вику, мальчикъ хорошій, добрый; станешь слушаться, тебя хорошо будетъ. Обижать тебя никто не станетъ; а пуще, надо стараться не лѣниться, къ работѣ привыкать; кто сызма леньку привыкаетъ, тому потомъ все легче да легче пойдетъ. Ты охотникъ ли работать-то—ась? шутливо присоединился онъ.

— Да... буду... я, дядюшка, буду работать... со вздохомъ проговорилъ Петя, переставшій илакать.

— Ну, вотъ и хорошо! подхватилъ тѣмъ же добродушнымъ тономъ Никаноръ Ивановичъ. — Работать хорошо будешь — мы изъ тебя человѣка сдѣлаемъ, не то что, привѣрно, шалоная какого—нѣтъ, настоящаго! А тамъ возрастешь, самъ большой будешь... Тогда, статьися-можетъ, какъ-нибудь, съ Божею милостью, и родныхъ найдешь... То-то имъ весело-то будетъ, какъ увидятъ тебя большого такого, съ пилой за плечами, съ топоромъ за поясомъ. Самъ избѣ тогда имъ поставишь—вотъ какъ!..

Мало-по-малу Петя пересталъ вздыхать, а къ концу дороги довѣрчиво уже смотрѣлъ въ свѣтлые глаза Никанора Ивановича и внимательно слушалъ его добрыя, ласковыя рѣчи.

### III.

## Радость и горе.

Между тѣмъ, какъ Петя переходилъ такимъ образомъ изъ рукъ въ руки и вельъ самую кочевую, неопредѣленную жизнь, семья его обзаводилась домкомъ и обстраивалась на новомъ своемъ мѣстѣ. Нечего сказать, мужичокъ Андрей, изъ Панфиловки, мастеръ былъ строить мазанки. Онъ, правда, не гнался за красотою, не любилъ ни рѣзныхъ, узорчатыхъ подзоровъ, ни нѣтуховъ на макушкѣ кровли, ни ставней, расписанныхъ цѣсточными горшками: все это называлъ онъ пустяшнымъ дѣломъ, нестоящею мелкотою; но зато постройки его отличались плотностью необыкновенной: солнцемъ не пропекало, вѣтромъ не продувало, зимой не промерзало. Образцомъ такой постройки могла служить мазанка Тимофея: плотно и прочно; одно слово сказать, что плотно. Однимъ немножко обижалась Катерина: подтѣ мазанки не только не находилось деверевца, но даже хворостинки; кругомъ разбѣгалась неогидная луговая степь, сливавшаяся съ небосклономъ.

— 339 —

Съ той только стороны, гдѣ находился хуторок Апись
Четровны (до него считалось версты четыре), жнивье
убранных укъ полей обозначалось обѣдно-желтою поло-
сою, которая нѣсколько разнообразила зеленое море травы.
Снятая рожь позволяла теперь върно указать на то мѣсто,
гдѣ располагался хуторъ; онъ отмѣчался темной, неопре-
дѣленной точкой: то была макушка старой ветлы, осѣнив-
шей прудокъ Панфиловки. Нѣсколько лѣве, въ двухъ-
трехъ мѣстахъ, мелькали другіе маленькіе хутора: нако-
нецъ, ближе къ мазанкѣ, тамъ, гдѣ кончилось ужъ жнивье
и начинались луга, выглидывала темнымъ пятномъ усадьба
богатаго гуртовщика Карякина. До постѣдней, ели итти
все прямо, было не болѣе двухъ верстъ. Весь остальной
кругозоръ обозначался волнистыми, постепенно убѣгаю-
щими линіями луговой степени. Такому обилію травы осо-
бенно должна была радоваться рыжая корова, только что
купленный Катериной; корова стоила дорого; но безъ нен
обойтись нельзя при множествѣ ребятишекъ: тѣмъ вѣдь
только и живы, какъ въ накрошенный хлѣбъ, либо въ
кашу, молочка подольешь. Шагахъ въ двадцати отъ ма-
занки находился водопой и колодезь. Андрей и два дру-
ге мужика, два мастака въ дѣлѣ отыскиваній, по при-
мѣтамъ, неглубокихъ подземныхъ источниковъ, бились
надъ нимъ пять дней; они, вѣроятно, бились бы до лѣе,
если бъ не подстрекалъ ихъ и не ободрялъ Лапша. Самъ
онъ, къ сожалѣнію, не могъ подсоблять лопатою: въ эти
пять дней одышка, поперхота и ломъ въ груди не давалъ
ему покоя.

Въ одномъ только случае переселенцы отступили отъ
планы, начертаннаго Серпѣемъ Васильевичемъ Бѣлицы-
нымъ: они не построили огромныхъ навѣсовъ, долженство-
вавшихъ защищать отъ ненастья гурты воловъ, которые
будутъ прогоняться черезъ лугъ: во-первыхъ, лѣсъ такъ
былъ дорогъ, что недостало бы денегъ у Катерины; во-
вторыхъ, изъ словъ мѣстныхъ жителей оказалось, что
гурты ходятъ такими большими партіями, что не закроешь
ихъ никакими навѣсами; какъ скотъ, такъ и гуртовщики,
его сопровождающіе, привыкли ночевать въ лугахъ подъ
открытымъ небомъ и не боятся никакой погоды передъ
ярко-пылающимъ костромъ; ни одинъ изъ нихъ полушки
не дастъ, чтобъ постоять подъ навѣсомъ: они предпочтутъ
отнести деньги въ кабаки, которые разсыщаны въ изоби-
ліи по всѣмъ степнымъ дорогамъ. Въ полуторѣ верстѣ

22*

— 340 —

отъ карякинской усадьбы, по дорогѣ къ Панфиловкѣ, на-
ходился также кабакъ. „Какъ же, пойдутъ къ вамъ гур-
товщики! Или хоть годъ, ни одинъ не заглянетъ!“ утвер-
дительно говорилъ Андрей изъ Панфиловки. Обо всемъ
этомъ подписала Катерина въ Марьинское управителю Ге-
расиму Аванасьевичу. Недалеко было ей ходить за гра-
мотнымъ: у Карякина проживалъ какой-то хромой и гор-
батый человѣчекъ, по имени Егоръ, который за двугри-
венный приходилъ къ кому угодно съ листикомъ сѣрой
бумаги, съ пузырькомъ, замѣнявшимъ чернильницу; онъ
ловко строчилъ письма и просьбы; за послѣднія онъ
братъ, впрочемъ, дороже: „не велично“, говорилъ онъ въ
свое оправданіе. Андрей предупредилъ Катерину, что
этотъ Егорка великій негодяй, но Катеринъ съ нимъ не
дѣтей было крестить: написалъ письмо, деньги взялъ, и
ступай по-добру по-здорову. Въ письмѣ своемъ Катерина
спрашивала о Петѣ и снова просила Герасима Аванасьев-
ича отослать мальчика въ степь по пересылкѣ, въ случаѣ,
если онъ нашелся.

Десатидневное пребываніе въ степени, а еще болѣе бе-
сѣды съ Андреемъ и его женою, окончательно убѣдили
Катерину, что трудно будетъ ей жить на новомъ мѣстѣ.
Хлѣбъ, конечно, втрое дешевле здѣсь, чѣмъ въ Марьин-
скомъ, но все же надо покупать его, тогда какъ въ Марьин-
скомъ онъ добывался съ полі. Корова полютила почти
всѣ деньги, которыми могла располагать Катерина для
себя собственно: о приобрѣтеніи лошади, для обработки
двухъ - трехъ десятинъ луга, нечего было и думать. Къ
тому жъ, какъ только дѣло коснулось пахоты, Лапша
объявилъ наотрѣзъ, что пахать не силахъ. Неизвѣстно,
что разслаiblyло Лапшу: переѣздъ ли съ мѣста на мѣсто,
доставившій ему, впрочемъ, случай спать мѣсяцъ сряду,
перемѣна ли воздуха, тоска ли по родинѣ, или, наконецъ,
расширенная грудь, котораці, въ первое время постѣ па-
денія въ оврагъ, долго не сказывалась и не такъ сильно
мучила Лапшу, какъ теперь, по прошествіи нѣсколькихъ
мѣсяцевъ—дѣло въ томъ, что Лапша замѣтно хирѣлъ. Въ
двадцать лѣтъ замужества Катерина такъ хорошо изучила
мужа, что не могла ужъ поддаваться его охамъ, вздохамъ
и жалобамъ; но она сама теперь замѣтила въ немъ пере-
мѣну; въ кашле Лапши не было теперь ничего притвор-
наго: кашель начинался иногда ночью (въ прежнее время
Лапша кашлялъ только днемъ; ночью спалъ какъ убитый,

— 341 —

особенно когда хорошо ужиналъ); теперь кашлялъ онъ всю ночь напролетъ, вплоть до зари. Въ первый день, какъ ставили мазанку, Іапша хлопоталъ и усердствовалъ больше всѣхъ, но, по прошествіи часа, такъ выбился изъ силъ, такъ умаялся, что отказался отъ обѣда: послѣднее убѣдило Катерину, что силы дѣйствительно оставили мужа.

Хотя мужъ не былъ для Катерины надежнымъ помощникомъ, но хворость его все-таки прибавляла ей лишнюю заботу: у нея и безъ того ужъ было ихъ такъ много! Кромѣ хлѣба, приходилось еще прикупать конопель, пряжу, пшено, соль; мало ли нуждъ въ большой семьѣ, при малыхъ ребятахъ! Чтобы удовлетворить частью всѣмъ этимъ требованіямъ, Катерина рѣшилась согласиться на просьбу Андрея: отпустить къ нимъ Машу въ видѣ работницы. Люди были хорошо, честные, извѣданные: обижать не станутъ. Катерина надѣлась одна справиться съ домашними хлопотами; она нашла, что у нея останется еще много свободнаго времени, и просила Андрея и жену его посылать къ ней окрестныхъ мужиковъ и бабъ, нуждавшихся въ шитьѣ; она мастерица кроить и шить рубахи, поддѣвки, выдѣлывать всякіе узоры на кичкахъ и полотенцахъ; о заплатахъ и говорить нечего: Катерина такъ крѣпко ставила заплаты, что онъ переживали долѣе, чѣмъ сосѣднее, повидимому, даже здравовое мѣсто. Три мальчугана Катерины (мы не упоминаемъ о четвертомъ, который только и дѣлалъ, что спалъ или сосалъ грудь), три мальчугана были такъ еще малы, что пи въ чемъ не могли пособить матери; они рыскали съ утра до вечера по лугамъ, всюду сопровождаемые вѣрнымъ Волчкомъ. Сумасшедшая Дуня также пропадала въ лугахъ по цѣлымъ днямъ; иной разъ она не являлась даже къ обѣду, чтò, съ одной стороны, пробуждало безпокойство Катерины, съ другой—невольное чувство радости: оставалось больше хлѣба на завтра.

Несмотря, однакожъ, на всѣ эти работы, хлопоты и стѣсненія, Катерина чувствовала, что ей здѣсь несравненно нокойнѣе жить, чѣмъ въ Марьинскомъ. Ей недоставало только Пети: тогда она была бы совершенно даже счастлива и охотно провела бы здѣсь остатокъ дней своихъ. Йкитье было точно спокойное, тихое: въ недѣлю раза два-три заглядывали Андрей, его жена и дочь Маша. Кромѣ этихъ лицъ, да еще хромого и горбатаго Егорки, который явился всего два раза, чтобъ писать письмо, ни

— 342 —

одно живое существо не показывалось въ лугахъ, окру-
жавшихъ мазанку. Безмолвіе стени точно такъ же ни-
чѣмъ не нарушалось; только вечеромъ, при солнечномъ
закатѣ, когда весь этотъ просторъ охватывался огнен-
нымъ заревомъ и, постепенно блѣднѣя, убѣгалъ лило-
выми линіями въ неоглядную даль, тогда только все во-
кругъ оживлялось криками дергачей, перепеловъ и шу-
момъ стрепетовъ, которые перелетали съ мѣста на мѣсто;
но все это опять умолкало съ наступленіемъ ночи. Степь
закутывалась въ темпо-синій плащъ и сама какъ будто
засыпала. Послѣднія вснышки заката угасали; во всѣ
стороны величественно раскидывалось небо съ миріадами
сверкающихъ звѣздъ. Наступало мертвое, непробудное
молчаніе самой глухой пустыни. Изрѣдка, далеко-далеко
раздастся ревъ отставшаго быка. До сихъ поръ одни
только эти звуки, весьма рѣдкіе, впрочемъ, папоминали
жителямъ мазанки о существованіи гуртовъ: Катерина,
по крайней мѣрѣ, не видала ни одного быка на своемъ
лугу. Это происходило потому, вѣроятно, что Федоръ
Ивановичъ Карякинъ, согласно общанію обрадовали чѣмъ-
нибудь Анисью Петровну въ ея горѣ, отказался отъ луга
Бѣлицыныхъ, какъ только поселились на немъ мужики
ихъ; но такое обстоятельство не мѣшало, однакожъ, на-
шимъ переселенцамъ проводить благополучно дни и ночи.

Разъ (это случилось недѣли три послѣ окончательнаго
переселенія въ степь) семья Лапши находилась у входа
мазанки. Было часовъ шесть утра. Солнце давно уже
поднялось въ ясномъ, безоблачномъ небѣ и начинало
даже припекать. Семейство переселенцевъ расположилось
у входа мазанки, потому что съ этой стороны падала
длинная, прохладная тѣнь. Катерина сидѣла на травѣ;
она спѣшила приставить дюжины полторы заплатъ къ
коротайкѣ, которую, два дня назадъ, поручилъ ей одинъ
изъ мужичковъ Панфловки. Лохмотья, предназначенные
для заплатъ, и лохмотья самой коротайки лежали на ся
колѣняхъ: въ правой рукѣ ея, на старомъ тулупчикѣ,
 валялся послѣдній ея ребенокъ; слѣва, между моткомъ
 нитокъ и ножницами, виднѣлся ломоть хлѣба, къ кото-
 рому, время отъ времени, прибѣгала она. Подлѣ—три
 мальчугана кричали и прыгали съ ломтемъ хлѣба въ
 рукахъ; Волчокъ переходилъ отъ одного къ другому,
 усаживался на свой крендель, устремлять на каждаго
 страстно-нетерпѣливые глаза и невообразимо быстро дви-

— 343 —

галъ хвостомъ, когда который-нибудь изъ мальчугановъ
подпосилъ хлѣбъ къ губамъ. Лапша помѣстился позади
всѣхъ, на порогѣ мазанки; онъ не принималъ участія ни
въ завтракѣ, ни въ болтливый босѣдѣ между матерью и
ребятенками. У перевъ угловатые локти въ костлявыя ко-
лѣни, положивъ голову между ладонями, онъ глядѣть съ
видомъ тоски и изнеможенія въ степь, которая разстила-
лась передъ его глазами; узенький, сухой лобъ его какъ
будто не въ силахъ уже былъ поддерживать такихъ
огромныхъ черныхъ бровей: брови лежали пластомъ, какъ
двѣ мертвыя піявки. О чемъ думалъ Лапша—этого онъ
вѣрно и самъ не могъ растолковать; но все равно, каковъ
бы ни былъ ходъ его мыслей, онъ поминутно прерыва-
лись тяжкимъ кашлемъ, который душилъ его. Катерина
замѣтила, что кашель мужа не прещивался теперь даже
съ зарею. Для пополненія семейства недоставало Пети,
Маши и безумной Дунн. О Петѣ мы знаемъ только, что
онъ отправился съ подрядчикомъ Никфоромъ, который
взялъ его на поручи; Маша жила въ работницахъ у
Андрея. Что жъ касается Дунн, она ушла до солнечнаго
восхода въ степь съ горбушкой чернаго хлѣба и палкой,
которую не переставала убаюкивать, какъ младенца.

Какъ только ломти хлѣба исчезли изъ рукъ мальчуга-
новъ, Волчокъ сдѣлался тотчасъ же спокойнѣе, но, на-
оборотъ, мальчики обнаружили больше подвижности и
живости. Они сказали, что побѣгутъ въ степь за Дуней,
и стали звать Волчка; но Волчокъ слушать не хотѣлъ:
усѣвшись на свой крендель, какъ на резиновый кружокъ,
который подкадываютъ подъ себя нѣкоторые господа,
онъ не переставалъ облизываться и задумчиво смотрѣлъ
по направленію къ хутору.

— Волчокъ! Волчокъ! крикнули снова мальчики.

Волчокъ не трогался съ мѣста: вниманіе его очевидно
занято было какимъ-то предметомъ. Секунду спустя, онъ
насторожилъ уши, вскочилъ на ноги, отобѣжалъ впередъ
шаговъ на десять, вытянулъ шею и залалъ.

— Мама, никакъ кто-то идетъ!.. крикнулъ Костюшка,
пускаясь за Волчкомъ.

Братишки также побѣжали за нимъ.

— Кому идти? сказала Катерина, подымая глаза и
обращая ихъ къ хутору.—Машѣ не время: они нынче
послѣдній овесѣ подбираютъ. Погляди-ка, Тимоевъ, вза-
правду кто-то пробирается.

— 344 —

Но Тимоей не поднялъ даже головы, не обернулся.

Человѣкъ, котораго издали увидѣлъ Волчокъ, замѣтно приближался; онъ шелъ, повидимому, очень скоро. Немного погодя, мальчики, обжавшіе за Волчкомъ, могли даже разсмотреть черты его. Вдругъ всѣ трое припустили во весь духъ и закричали въ одинъ голосъ: „Ваня! Ваня!..“ Катерина бросила нà-земь лохмотья, встала и, поправляя головной платокъ, пошла навстрѣчу. Не успѣла она сдѣлать десяти шаговъ, какъ ужъ человѣкъ сошелся съ мальчиками и началъ пѣловаться. Тогда Катерину встрѣтили прежде всего широкія губы, которые улыбались отъ праваго уха до лѣваго. Минуту спустя, губы эти чмокали ужъ Катерину въ обѣ щеки.

— Ахъ, Ваня, Ваня! Вотъ не чаяла, не гадала! Какъ же это ты такъ, батюшка? Ну, здравствуй, родной, здравствуй! Когда ты пришелъ?

— Да ноньче, тетушка Катерина, ноньче, возразилъ Иванъ, раздвигая еще шире свою улыбку,—ноньче! Прошелъ на хуторъ, спрашиваю о васъ; говорить: четыре версты... Эвна, думаю, только-то! не пуще устанешь! что ждать-то? думаю. Ужъ очень добрѣ васъ повидать хотѣлось... Струментъ отдалъ мужику на хуторъ, а самъ къ вамъ. Оченно ужъ обрадовался, тетушка Катерина!.. Вѣдь вы мнѣ, какъ родные... знамо, обрадушься!

Во время этого разговора, прерывавшагося радостными криками мальчиковъ и лаемъ Волчка, подскакивавшаго къ самому локтю гостя, Катерина и Иванъ успѣли подойти къ мазанкѣ. Лапша не тронулся съ мѣста; онъ только приподнялъ голову и говорилъ разслабленнымъ голосомъ: „здравствуй, Ваня, здравствуй“. Но Ивану и этого было достаточно; онъ бросился обнимать и цѣловать Лапшу съ такимъ усердіемъ, что, казалось, губы его видимо припухали.

— Что съ тобой, дядюшка Тимоей? вымолвилъ Иванъ, замѣтивъ, наконецъ, съ канюю холодностью Тимоей отец-чалъ ему на всѣ его привѣтствія,—можетъ статься, я въ чемъ помѣшалъ тобъ?

Въ отвѣтъ Лапша замоталъ головою и закашлялся.

— Что-то опять на грудь сталъ все жаловаться, подхватила Катерина,— нездоровится все... Вотъ ужъ двѣ недѣли такъ-то мается...

— О-охъ! простоналъ Лапша,—что ужъ тутъ!.. Пришло, стало, время... умирать надыть, Ваня...

— 345 —

— Вшь, отмѣны никакой въ немъ нѣту-ти, перебила
жена, стараясь улъюбнуться,— все жалуется да пустое го-
родить. Умирать! Рано собрался!.. Съ чего умирать-то?..
Съ нами еще поживешь...

— Нѣтъ... проговорилъ Лапша, опуская безсильно го-
лову,— нѣтъ... чую смерть близко, помереть надо...

— Зnamо, всѣмъ умирать надо; смерти-то никто не
минуетъ, да только говорить-то о ней, впередъ-то зага-
дывать не годится; все это во власти Божіей. Подь, пора-
дуйся лучше дорогому гостю, что пришелъ... Ахъ, Ваня,
Ваня! заключила Катерина, похлопывая его по плечу.

Ваня, поощренный этою новой лаской тетушки Кате-
рины, снова бросился обнимать ее и цѣловать до опу-
холи. Какъ только Катерина пришла въ себя, первый
вопросъ ея былъ, разумѣется, о Петѣ. О мальчикѣ до
сихъ поръ не было ни слуху, ни духу; но Иванъ про-
силъ Катерину не сомнѣваться: Герасимъ Атанасьевичъ
лично сообщилъ ему, что объявленіе о пропажѣ мальчика
давнымъ-давно послано куда слѣдуетъ—мальчикъ непре-
мѣнно отыщется. Но такъ какъ все это мало утѣшало
Катерину, Иванъ поспѣшилъ развлечь ее другими ново-
стями изъ Марьинскаго. Все обстоитъ пока благополучно:
господа уѣхали; кузнецъ Пантелей приказалъ долго жить;
сгорѣлъ — не отъ огня, сгорѣлъ, сказывали, вина много
перепилъ; по воскреснымъ днямъ, какъ и прежде, передъ
амбарнымъ навѣсомъ собирается хороводъ, въ которомъ
больше всѣхъ отличаются востроглазая бабенка да Ма-
трена; скотница Василиса живетъ ни на чтѣ не похоже,
обворовываетъ господъ безъ милости; но управитель не
смѣетъ смѣнить ее: сама барыня приставила ее къ долж-
ности и велѣла даже прибавить ей по два пуда мѣсячины.

Разсказывая обо всѣхъ этихъ новостяхъ, Иванъ точно
черпалъ ихъ изъ дверей мазанки, куда то и дѣло забѣ-
гали маленькіе глаза его. Катерина, подумавъ, что глаза
Вани устремляются съ такою жадностью на коровай, ле-
жавшій на столѣ, и который можно было видѣть въ рас-
крытую дверь, поспѣшила войти въ мазанку; немного по-
года она вынесла гостю добрый сукрой хлѣба и молока;
все это принято было Иваномъ съ великою благодарно-
стью: аппетитъ столяра в.полнъ соотвѣтствовалъ размѣру
его рта; завтракъ исчезалъ съ неимовѣрною быстротою.

— Ну, Ваня, разскажи мнѣ, родной, какъ же ты жить-
то станешь? промолвила Катерина, весело поглядывая на

— 346 —

гости и вмѣстѣ съ тѣмъ покачивая головою съ озабоченнымъ видомъ.—Вотъ мы здѣсь почитай ужъ мѣсяцъ живемъ, а нѣтъ того, чтобъ слышали. надобность есть по рукомеслѣ по твоему... Надо все это обсудить; ты не алаберный человекъ, самъ разсудить можешь: надо жить чѣмъ-нибудь: надо также объ оброкѣ подумать...

Въ настоящую минуту Иванъ думалъ только, казалось, о двери мазанки. Такъ какъ онъ былъ столяръ, то въ этомъ ничего и не могло быть удивительнаго.

— Какъ же, какъ же, тетушка Катерина, я ужъ объ этомъ обо всемъ непремѣнно разсудилъ. Такъ, знамо, нельзя... Оброкъ и все такое... возразилъ Иванъ. — Вотъ маленько осмотрюсь, узнаю, какіе такіе здѣсь помѣщники, и всѣхъ обойду, тетушка Катерина... всѣмъ рамы тамъ, или столы, комоды—все это я могу... А здѣсь работы не будетъ, въ городъ пойду: городъ, сказывали мнѣ на хуторѣ, верстѣ сорокъ...

— То-то же, родной, надо за дѣло приниматься, сказала Катерина, — побудь съ нами денекъ-другой, да съ Богомъ! Ты, я знаю, самъ проклажаться не любишь... Что на мазанку-то на нашу смотришь—ась? аль понравилась? Вишь какъ устроились... хорошо, что ли?

— Да, хорошо, тетушка Катерина... хорошо: крѣпкія должны быть стѣны-то, да и крыша того... да!.. Слышь, тетушка, примолвилъ Иванъ съ меньшего разсѣянностью,— слышь, что жъ это я не вижу... гдѣ жъ у васъ... Дуня-то?..

— А въ лугъ ушла, родной... ушла до солнца... Все попрежнему, такая же смирная; а нѣтъ этого, чтобъ въ разумѣ входила... нѣтъ... такая же...

— Ну, а гдѣ жъ Маша-то? спросилъ Иванъ, сдерживая улыбку, которая, несмотря на старанія, разсѣкала пополамъ добродушное лицо его.

Катерина объяснила, гдѣ была Маша. По поводу дочери, она распространилась объ Андреѣ и женѣ его. Она съ первыхъ же словъ умѣла, видно, возбудить къ нимъ сочувствіе Ивана: онъ выразилъ желаніе познакомиться съ ними и увидаться какъ можно скорѣе. Стоило взглянуть на лицо его, чтобъ убѣдиться, какъ сильно было въ самомъ дѣлѣ это желаніе и какъ хотѣлось ему отправиться на хуторъ: маленькіе глаза Ивана такъ же нетерпѣливо посматривали теперь въ ту сторону. какъ прежде устремлялись на дверь мазанки. Поговоривъ о томъ о семъ, онъ вругъ всталъ и сказалъ, что пора отправляться.

— 347 —

— Куда жъ ты, Ваня? спросила Катерина, — я думала, ты здѣсь отдохнешь да пообѣдаешь...

— Нѣтъ, тетушка, вотъ чтò: я маленечко къ вамъ поропонился, взялъ да струментъ-то свой первому мужику отдалъ на хуторѣ; теперь сумѣнье беретъ: ну, какъ пропадетъ! Безъ струмента я совсемъ мѣ, какъ есть, пронащій человѣкъ.

Катерина побранила его за опрометчивость, но не удерживала болѣе. Иванъ объявилъ, что нынче же вечеромъ или завтра утромъ снова заглянетъ, и простился съ переселенцами. Три мальчугана взялись провожать его до хутора. Сдѣлавъ шаговъ двадцать, Иванъ быстро, однокожъ, вернулся назадъ.

— Слыши, тетушка Катерина! дядя Тимофеев, слышь! сказалъ онъ, становясь между мужемъ и женюю, — я забылъ вамъ сказать, вѣдь я дорогой-то, какъ сюда шелъ, Филиппа встрѣлъ... право, встрѣлъ...

При этомъ извѣстіи порогъ, на которомъ сидѣлъ Тимофеев, точно подломился; Катерина опустила руки и подняла.

— Какъ? гдѣ? когда? спросили въ одно время Катерина и Лапша, который поднялся вдругъ на ноги, хотя ноги слабѣе теперь поддерживали его, чѣмъ полчаса назадъ.

— Да какъ вамъ сказать? торопливо началъ Иванъ, не замѣчая сотой доли того вліянія, которое производили слова его; онъ больше поглядывалъ на хуторъ, чѣмъ на собесѣдниковъ,— какъ сказать?.. верстъ пятьдесятъ отселѣва встрѣлъ. Онъ меня не видалъ, а я его призналъ... сейчасъ призналъ; съ пимъ и мальчикъ его былъ. Степкато... на большой дорогѣ встрѣлись... Иду я по одной сторонѣ, они по другой идутъ... О чемъ это ты, дядя Тимофеев? Ты не сумлѣвайся: они, можетъ, не сюда... примолвилъ Иванъ, видя, что Лапша повалился на траву, застаналъ и заохалъ.

Тутъ Иванъ принялся точно такъ же утѣшать и обнадеживать Катерину; но слова его еще менѣе действовали на нее, чѣмъ на мужа: вѣсть о Филиппѣ сразила ее совершенно; точно туча набѣжала вдругъ и бросила мрачную тѣнь свою на лицо бабы, за минуту еще передъ тѣмъ такой веселой. Судорожно скрестивъ руки на груди, склонивъ къ земѣ блѣдное лицо съ вздрагивающими ноздрями, она слова не слышала изъ того, что говорилъ теперь Иванъ, и только шептала:

— 348 —

— Знать, надоумили, опять наслали погубителя нашего! Господи, Творецъ милостивый! подхватила Катерина, всилескивая руками, — ослобони Ты насъ, Господи, отъ напасти такой, отъ человѣка лихого! Знать, много мы провинились предъ Тобою: за грѣхи за наши посылаешь...

Лапша твердилъ между тѣмъ, что „умирать время“ — вотъ все, что можно было разобрать посреди его стоновъ и оховъ и вздоховъ. Иванъ и самъ ужъ каялся, что повѣдалъ имъ обо всемъ этомъ. Одно то, что тетушка Катерина заставила его повторить со всеми подробностями о встрѣчѣ съ Филиппомъ, что сильно задерживало его, тогда какъ все сильнѣй и сильнѣй влекло его убѣдиться въ цѣлости инструмента; съ другой стороны, ему жаль было видѣть, какъ убивались Лапша и Катерина. Удовлетворивъ желаніе последней и снова присовокупивъ къ этому пѣсколько утѣшительныхъ догадокъ, Иванъ не замедлилъ направиться къ хутору. Мальчуганы снова влязались провожать его. Напрасно Иванъ убѣждалъ ихъ остаться, увѣряя, что дѣло у него самое спѣшное и онъ пойдетъ очень скоро: они не хотѣли отстать. Пробѣжавъ вирипрыгку четверть версты, они сами увидѣли, наконецъ, что не осилить, и вернулись домой.

Если бъ сказали Вапѣ, что въ настоящую минуту къ его инструменту подходить воръ, онъ и тогда, кажется, не могъ бы идти съ большюю поспѣшностью. Чрезъ полчаса онъ вступилъ къ мужку, у которого остановился; но вмѣсто того, чтобъ освѣдомиться о цѣлости инструмента, онъ освѣдомился, гдѣ находилась мазанка Андрей. Ворота мазанки были заперты; на стукъ его никто не откликнулся; онъ постучался въ окно, но и оттуда не посѣдовало отвѣта.

— Кого теѣ, батюшка? спросила баба, вышедшая изъ сосѣднихъ воротъ.

Узнавъ, чего надо, она сказала, что Андрей и вся семья его ушли въ поле убирать последній овестъ. Такъ какъ незнакомцу была самая крайняя надобность видѣть Андрей, то баба разсказала, какъ пройти въ поле.

Отъ зари до настоящей минуты Ваня прошелъ безъ малаго верстъ тридцать; онъ такъ бодро пустился снова въ путь, что, можно было думать, его держали взаперти три мѣсяца сразу; улыбка на лицѣ его и веселѣе взгляды, устремленные во всѣ стороны, краснорѣчиво подтверждали такое предположеніе. Ваня находился уже въ пятистахъ

— 349 —

шагахъ отъ хутора, когда услышалъ за собою дребез-
жанье экипажа и спѣшный топотъ лошадиныхъ копытъ;
вмѣстѣ съ этимъ слухъ его пораженъ былъ щелканьемъ
бича и пѣснею, которую тянули тоненькою, визгливою
фистулою. Обернувшись, онъ увидѣлъ статную сѣрую ло-
шадь, запряженную въ бѣговыя дрожки; лошадью правилъ
красивый молодой человѣкъ въ картузѣ, щегольскомъ ка-
закинѣ и широкихъ казацкихъ шароварахъ.

„Должно быть, здѣшній помѣщикъ“, подумалъ Ваня,
снялъ шапку и отошелъ немного въ сторону, хотя до ло-
шади оставалось еще далеко.

Ваня не понялъ сначала, какъ баринъ, у котораго за-
крытъ ротъ, могъ пѣть такъ громко; секунду спустя, дѣло
объяснилось: за спиною барина сидѣлъ человѣкъ, кото-
раго Ваня принялъ сначала за мальчика. Онъ былъ гор-
бать и спереди, и сзади; бѣлокурые, рыжеватые волосы
его закладывались за уши, какъ у барина, чтò придавало
угловатому лицу горбуна и большому носу его оконча-
тельное сходство съ тонко заостреннымъ клиномъ; на зад-
немъ горбу красовалась гитара, державшаяся помощью
шнурка, перекинутаго черезъ плечо, и качавшаяся изъ
стороны въ сторону при каждомъ скачкѣ дрожекъ. Крѣпко
ухватившись объими руками за нижнія перекладины эки-
пажа, горбунъ выкрикивалъ пѣсню, слова которой ясно
ужъ теперь разбиралъ Иванъ:

„Винзѣ спустяся къ ручечку,
Близѣ зеленаго лужка,
Вижу: баринъ Фдеть съ поля,
Двѣ собаки внереди.
Лишь онъ встрѣтился со мною,
Бросилъ взоромъ на меня.
Здравствуй, милая красотка!
Изъ которого села?
Вашей милости крестьянка,
Отвѣчала ему и..“

Хотя Иванъ посторонимся и лошадь ни въ какомъ
случаѣ не могла зацѣшить его, но господинъ, сидѣв-
шій на дрожкахъ, счелъ необходимымъ прокричать во
все горло:

— Посторонись! прочь съ дороги! раздавлю!..

— Өедоръ Иванычъ, Өедоръ Иванычъ! пискнулъ гор-
бунъ, высовывая изъ-за плеча его свою заостренную мор-
дочку, — по ногамъ его арапникомъ... по ногамъ хоро-
шенько!

— 350 —

Но Өедоръ Ивановичъ ограничился тѣмъ, что цѣлкнулъ
арапникомъ по воздуху, засмѣялся и сказалъ:

-- Ну, Егорка, поп... Пой, увеселей меня—ну!

Егорка снова ухватился за ребра дрожекъ и снова за-
тянулъ фистулою:

„Отвѣчала ему я!..  
Хоть родилась ты крестьянкой,  
Можешь быть и госножей,  
И во всемъ новомъ парадѣ  
Будешь вдвое хороша!..“

Дребезжанье быстро удалявшихся дрожекъ заглушило
слова иѣсни. Впрочемъ, Ваня къ ней и не прислуши-
вался: его такъ сильно занимала дорога, ведущая въ поле
Андрея, что онъ забылъ, казалось, и Егорку, и самого
Өедора Ивановича.

Вскорѣ показалась часовня, о которой говорила баба.
Онъ свернулъ вѣтѣво на поле и пошелъ межою. Немного
погоди, увидѣлъ онъ вдалекъ мужика и бабу, которые на-
кладывали на телѣгу снопы овса. Иванъ догадался, что
тò были, вѣроятно, Андрей и жена его; трое ребятишекъ,
скакавшихъ подлѣ телѣги, убѣждали его даже въ томъ,
что онъ не ошибался; но онъ не пошелъ почему-то къ
нимъ, а продолжалъ держаться межи. Шаговъ черезъ
двадцать попались ему двѣ бабы, которые вязали снопы
и вѣрно наняты были Андреемъ; но онъ опить-таки не
обратилъ на нихъ вниманія. Такъ какъ вниманіе его
исключительно принадлежало небольшой части поля, гдѣ
овесь не былѣ еще скатъ и динными, неправильными
клиньями возвышался надъ жнивьёмъ, то онъ не замед-
лилъ увидѣть тамъ голову лошади, хватавшей справа и
слѣва овсяные гроздья. Сдѣлавъ еще шаговъ десять, Ваня
увидѣлъ Өедора Ивановича, а подлѣ него... Но такъ ли
онъ видѣлъ? Не просмотрѣлъ ли какъ-нибудь? Нѣтъ:
подлѣ Өедора Ивановича стояла Маша, дочь Катерины.
Она не могла замѣтить Вани, потому что стояла къ нему
спиною. Около нея вертѣлся, прихрамывая, горбунъ. Не
было никакой возможности разобрать, что говорилъ Өе-
доръ Ивановичъ и чтоботвѣчала Маша: оба говорили
вполнотося; къ тому же Егорка не переставалъ бряцать
на гитарѣ и, подвертываясь на хромой ногѣ то къ Өе-
дору Ивановичу, то къ дѣвушкѣ, тянулъ во всю фистулу
свою:

„Что ты, Маша, пріуныла,
Воздохнула тяжело?

— 351 —

И въ любезнамо вълюбилась,
На злодѣвъ не гляжу...
Взвѣсна, взвѣсна, сизъ голубикъ,
Прилети сюда, ко ми..."

Ваня не успѣлъ еще хорошенько протереть глаза,
какъ вдругъ Федоръ Пвановичъ подскочилъ къ дѣ-
вушкѣ, обнялъ ее и поцѣловалъ. При этомъ на лицѣ
Ваня появилась такая улыбка, какъ будто онъ собрался
разразиться непстовымъ хохотомъ. Онъ не засмѣялся,
однакожъ...

— Помѣщикъ... помѣщикъ!.. вотъ все, чтò могъ прого-
ворить Ваня.

Онъ свѣснилъ руки, поболталъ ими съ такимъ видомъ,
какъ будто самъ не зналъ, что дѣлалъ, потомъ опустилъ
голову, потомъ повернулся и пошелъ къ хутору еще
скорѣе, чѣмъ шелъ оттуда. Голоса двухъ бабъ, на ко-
торыхъ не обратилъ онъ прежде вниманія, остановили
его на минуту.

— Кажиный день такъ-то, касатка, говорила одна изъ
нихъ,—она въ поле, и онъ въ поле... Стало-быть, полю-
билась! Сказываютъ, вишь, сколько-то денегъ далъ...

— Куда ему деньги-то дѣвать? — милліонщикъ! Знаю,
касатка, всю озолотитъ, и то останется, возразила дру-
гая баба.

Иванъ не дослушалъ дальше и продолжалъ отхваты-
вать къ хутору еще скорѣе прежняго. Войдя къ мужику,
у котораго остался инструментъ, Ваня спросилъ только:
„Гдѣ сѣновалъ?“ и, получивъ отвѣтъ, тотчасъ же туда
отправился. Часовъ пять или шесть спустя постѣ этого
(время уже приближалось къ вечеру), мужикъ, принявший
къ себѣ столяра, видя, что тотъ не возвращается, по-
шелъ провѣдать его на сѣновалѣ. Ваня крѣпко спалъ на
сѣнѣ. Лицо его нѣсколько какъ будто припухло, вѣки
были красны, но улыбка попрежнему разсѣкала лицо его
почти на двѣ равныя части.

„Экой, право, чудной какой!.. право, чудной! произнесъ мужикъ, ухмылились,— и спитъ, кажется, крѣпко спитъ, а все смѣется!..“

IV.

Встрѣча въ лугахъ.

Но не въ послѣдній разъ привелось Ивану такъ крѣпко
спать на сѣновалѣ. Дни проходили за днями—Иванъ все
еще проживалъ на хуторѣ. Каждое утро отправлялся онъ

— 352 —

въ луга провѣдать тетушку Катерину, и каждый разъ на-
ходилъ новое оправданіе въ томъ, что такъ долго зажи-
вался въ Панфиловкѣ: сегодня онъ точитъ инструментъ,
завтра ему приходитъ благая мысль переждать до исхода
сентября: дѣло вѣрнѣе будетъ — послѣ уборки всегда
больше работы и у крестьянъ, и у помѣщиковъ; послѣ-
завтра онъ рѣшительно идетъ въ городъ и явился про-
щаться съ тетушкой Катериной. Но проходилъ назначен-
ный день, Ваня снова навѣдывался къ жителямъ мазанки,
и снова готово было новое оправданіе. Онъ чувствовалъ,
что тетушка Катерина догадывается, въ чемъ дѣло, но
слова не говоритъ ей объ этомъ: и хотѣлось бы сказать,
да какъ-то языкъ не ворочается: все ограничивалось, какъ
всегда, однѣми улыбками.

Житье Вани въ Панфиловкѣ было, однакожъ, слѣд-
ствіемъ тайной рѣшимости. Рѣшимость явилась послѣ сви-
данія съ Машей, которое произошло вечеромъ того дня,
какъ онъ впервые увидѣлъ ее на полѣ вмѣстѣ съ Каря-
кинымъ и Егоромъ. Онъ теперь не сомнѣвался въ Машѣ:
уведѣренъ былъ въ ея расположеніи; но уйти изъ Панфи-
ловки все-таки не было возможности. Начать съ того, что
послѣ каждого разговора съ Машей, возникала самая
крайняя необходимость переговорить еще разъ. Кромѣ
этого, преслѣдованія молодого Карякина смущали, на-
доѣдали и безпокоили Машу. Все это: и надобность бе-
сѣдовать съ дѣвушкой подъ-вечеръ, и ея безпокойство, и
вологитство Карякина, ясно доказывали Ванѣ, какъ важно
присутствіе его въ Панфиловкѣ.

Карякинъ сильно возмущалъ столяра. Иванъ все бы не
такъ, кажется, смотрѣлъ на него, если объ тотъ былъ дво-
рянинъ, или помѣщикъ. „Вѣстимо, сталъ бы тогда больше
оберегать себя—сталъ бы опасаться, крестьянъ своихъ со-
вѣститься, думалъ Иванъ, — а этотъ что? такъ, шушера!
только въ казакинѣ ходить, да на сотенной лошади Єздить!..
Кого ему совѣститься? да и совѣсти-то откуда быть?..
Того и гляди выкинетъ недобрую какую штуку... Отъ
него все становится... Главная причина: денегъ очень
много; начнетъ ими сыпать... всѣхъ переманитъ на свою
сторону. Эхъ!..“ заключалъ всегда Иванъ, нахмуривая
лобъ и какъ бы негодуя на улыбку, которая совершенно
некстати являлась вдругъ на губахъ его. „Знамо, со-
вѣсти нѣтъ! подхватывалъ онъ каждую минуту, — вотъ,
вѣдь, Єздить въ домъ къ помѣщицѣ: племянницу, ска-

— 353 —

зываютъ, сватаетъ — чего еще надо? Нѣтъ, мало, стало быть: къ дѣвкѣ деревенской подольщается, всякими матерами къ себѣ заманиваетъ. Какая послѣ этого сожѣсть... Эхъ!.."

Ивана столько же, впрочемъ, если не больше, возмущалъ горбатый Егоръ, приспѣшникъ и помощникъ Карякина въ дѣлахъ волокитства. Узнавъ отъ Маши въ первый же вечеръ о продѣлкахъ Егора, онъ тогда еще выказалъ неодолимое желаніе пощупать ему оба горба. Егоръ не выходилъ у него изъ головы; даже ночью, когда лежалъ Иванъ на сѣновалѣ, стоило вспомянуть горбуна—кулаки его страшно сжимались и такая улыбка раздвинула губы, какъ будто лежалъ онъ не на сѣнѣ, а на Егорѣ и наколачивалъ ему третій горбъ. Егоръ въ самомъ дѣлѣ не давалъ прохода дѣвушкѣ: онъ заглядывалъ раза по два, по три въ день на хуторъ, ловилъ ее въ полѣ и на дорогѣ, залобривалъ ее всячески, говорилъ льстивыя рѣчи, приносилъ подарки—словомъ, ухищрялся всѣми способами, чтобъ склонить въ пользу Карякина. Преслѣдованія эти были такъ явны, что Андрей и жена его неоднократно усовѣщевали Егора.

Узнавъ о послѣднемъ, Иванъ тотчасъ же явился къ Андрею. Андрей, Прасковья и столяръ такъ много слышали другъ о другъ отъ Маши и Катерины, что знакомство было дѣломъ минуты: они сошлись очень скоро. Къ концу бесѣды Иванъ предложилъ свои услуги и отправился съ ними въ поле. Онъ такъ усердно жалъ, косилъ и вязалъ снопы, что къ солнечному закату уборка овса приведена была къ окончанію. Иванъ трудился столько же для себя, впрочемъ, сколько для Андрея: онъ думалъ отрѣзать Карякину способъ видѣться съ Машей. Теперь Карякинъ могъ встрѣтиться съ нею не наче, какъ на улицѣ хутора, а это далеко не такъ удобно, какъ въ полѣ.

Но Егору некого было опасаться въ Панфиловѣ: онъ ни на комъ не сватался. Егоръ приплелся на другой же день послѣ уборки на хуторъ и, улучивъ минуту, когда Маша вышла за водою, началъ къ ней подвертываться. Откуда ни возьмись, выскочилъ Иванъ и сталъ между ними. Такъ какъ первыя слова столяра встрѣчены были насмѣшкой, то онъ прибѣгнулъ къ угрозамъ и, безъ сомнѣнія, привелъ бы въ дѣйствіе объщаніе свое пощупать горбъ Егора, если объ не удержали его Маша и Прасковья, которая, къ счастію, подоспѣла. Какъ ни хорохорился

Сочиненія Д. В. Грагоровича. Т. VI.

23

— 354 —

Егоръ, однако ж, послѣ этого онъ словно въ воду канулъ: о немъ не было ни слуху, ни духу. По прошествіи четырехъ дней, Маша созналась Ивану, что вчера встрѣтила Егора за окопницей: онъ поджидалъ ее тамъ. Сначала онъ задобривалъ ее и такъ и этакъ, потомъ началъ грозить. Въ чемъ заключались эти угрозы — Егоръ не сказывалъ, но только страшно грозилъ — грозилъ подвести и дѣвушку, и ея заступнику такую механику, что оба жизни не будутъ рады. Иванъ рѣшился сопровождать дѣвушку всюду, куда бы ни пошла она за предѣлы Панфиловки. Случай скоро представился. Прасковья попросила Машу снести въ сосѣдній хуторъ вязку льна, который брала взаймы. Узнавъ объ этомъ наканунѣ, столяръ выбирался ни-свѣтъ-ни-заря изъ сѣновала, миновалъ поле, обступавшее хуторъ, залегъ въ траву и сталъ дожидаться; но прошелъ часъ, другой, третій — Маша не показывалась. Наконецъ, Иванъ, терявшійся уже въ догадкахъ, увидѣлъ дѣвушку: она была не одна; ей сопутствовалъ кто-то; Ивану не трудно было узнать Егорку.

«Онять!..» пробормоталъ парень сквозь стиснутые зубы и сдѣлалъ уже нетерпѣливое деженеі, чтобы вскочить на ноги; но тотчасъ же, однако, пришла ему мысль запасть снова въ траву и дать время горбуну отойти подальше отъ хутора. «Увидить меня — сейчасъ припустить назадъ; натонишь только въ хуторѣ... а тамъ ничего не сдѣлаешь. И безъ того худо говорить стали о дѣвѣ-то», подумалъ Иванъ, съ досадой отслоняя траву, которому мѣшала ему смотрѣть на дорогу. Видно было, что дѣвушка съ жаромъ убѣждала въ чемъ-то горбатаго своего спутника; она замѣтно ускоряла шагъ, чтобы пройти какъ можно поспѣшнѣ пространство, отдѣлявшее ее отъ хутора до хутора. Послѣднее обстоятельство смягчило нѣсколько досаду Ивана; въ улыбѣ его проявилось даже что-то насмѣшливое при видѣ, какъ горбунъ, выбиваясь изъ силъ, чтобы поспѣть за дѣвушкой, закидывая хромой ногой, подвертывался къ ней то съ одного бока, то съ другого. Такъ было до тѣхъ поръ, пока Егоръ не вынулъ изъ кармана краснаго платка и не подалъ его дѣвушкѣ. При этомъ негодованіе овладѣло Иваномъ пуще прежняго. Какъ испуганный чѣнѣсъ, выскочилъ онъ изъ травы и пустился вдогонку за Егоромъ, который въ ту же сèкунду обратился въ бѣгство, крича во всю фистулу свою: «караулъ!» и размахивалъ краснымъ платкомъ, который

— 355 —

забылъ впопыхахъ спрятать въ карманъ. Маша кричала,
между тѣмъ, Ивану, прося его оставить это дѣло; она
хотѣла даже удержать его, но Иванъ быстро вывернулся
и, сказавъ: „ступай своей дорогой, ничего не бойся!" по-
летѣлъ снова вдогонку. Фистула Егора и крики „ка-
раулѣ!" ни къ чему не послужили: ихъ нельзя было
слышать неъ хутора. Какъ ни работала хромая нога его,
какъ ни размахивали руки — все это мало также при-
несло пользы: въ ста шагахъ отъ Маши, которая быстро
удалялась, Иванъ поймалъ Егора за воротъ и съ одного
маха бросилъ нӑ-земь. Упавъ на спину, Егоръ подста-
вилъ тотчасъ же впередъ здоровую ногу; но нога послу-
жила Ивану рычагомъ, чтобъ снова повернуть Егора
спиною кверху. Началась жестокая свалка. Какъ ни былъ
малъ горбунъ, однакожъ, съ нимъ не такъ легко было
справиться: за слабостью рукъ онъ лихо защищался зу-
бами; наконецъ, столяръ все-таки скрутилъ врага и отба-
рабанилъ ему порядочную тревогу по горбу и по шеѣ.

— Теперь ступай, жалуйся! сказалъ Иванъ, поспѣшно
приподымаясь, между тѣмъ, какъ Егоръ продолжалъ ле-
жать на спинѣ въ скорченномъ положеніи съ приподни-
тою ногою, — ты своему хозяину обо всемъ разскажешь,
а я Анисѣ Петровнѣ, барынѣ, обо всемъ разскажу... обо
всѣхъ вашихъ дѣлахъ ей повѣдаю...

Видя, что дѣло пошло на разговоръ, горбунъ опустилъ
ногу и всталъ; блѣдное лицо его покрыто было потомъ
и пылью. Онъ началъ оправляться и чиститься съ такимъ
видомъ, какъ будто съ нимъ не произошло ничего осо-
бennаго; взглянувъ на него, можно было думать, что онъ
попросту споткнулся и упалъ, а Иванъ подбѣжалъ къ нему
и помогъ ему подняться на ноги. Выраженіе побыкновѣ-
шаго лица сильно, однакожъ, противорѣчило тому, чтò
хотѣлъ показать Егоръ; онъ, кажется, такъ бы вотъ и
прыгнулъ и въпился въ столяра, если бъ хватило смѣ-
лости. Злобу Ивана, наоборотъ, какъ рукой сняло.

— Вишь, братъ, произнесъ онъ увѣщевательно, — гово-
рилъ, отстань! говорилъ, не приставай къ ней!... Вотъ
теперича...

— Ну, да ладно, ладно... сквозь зубы проговорилъ
Егоръ, у котораго руки, ноги и голова дрожали, — ладно...
Погоди... мы еще съ тобою раздѣляемся...

— Что жъ ты, опять страшать зачалъ?.. крикнулъ
Иванъ, мгновенно разгорячась.

23

— 356 —

— Нѣтъ... ничего... вымолвил Егоръ, понижая голосъ и бросая на противника ненавистные взгляды,—ничего... я говорю только: погоди!..

Съ этими словами Егоръ пріосанился, заложилъ за уши растрепавшіеся волосы, надѣлъ картузъ, принадлежавшій когда-то Карякину, и, припадая на хромую ногу, не безъ достоинства направился въ обратный путь. Иванъ, у контораго не совсѣмъ еще улеглось сердце, засмѣялся ему вслѣдъ, какъ бы желая дать знать, во что ставилъ его угрозы.

— Эй! крикнулъ онъ,—эй! забылъ платокъ-атъ взять!.. Поди подыми! подхватилъ столяръ, подбрасывая носкомъ сапога платокъ, предназначавшійся Машѣ и забытый Егоромъ на травѣ.

Егоръ далъ Ивану отойти, медленно, какъ бы прогуливаясь, вернулся назадъ, поднялъ платокъ, тряхнулъ имъ по воздуху и положилъ въ карманъ. Послѣ этого онъ продолжалъ путь къ дорогѣ, которая соединяла Панфилово съ усадьбой Карякина. Егоръ рѣшился почесать горбъ и шею не прежде, какъ когда Иванъ не могъ этого видѣть. Побои для него были послѣднимъ дѣломъ: въ веселыя минуты, особенно подъ пьяную руку, онъ сознавался, что ему случалось иногда по цѣлымъ часамъ продолжавать на кулакахъ; но кулаки кулакамъ рознь. Кулаки, попавшіе на горбъ Егора, принадлежали большею частью лицамъ значительнымъ, богатымъ купцамъ или помѣщикамъ, къ которымъ переходилъ онъ изъ рукъ въ руки, въ качествѣ потѣшника, шута и скомороха. Въ огромномъ числѣ кулаковъ, сыпавшихся на Егора, находились, конечно, такие, которые составляли неотъемлемую собственность мѣщанъ, лакеевъ и даже мужиковъ. Но потому ли, что онъ забылъ о нихъ, или потому, наконецъ, что эти лакеи, мѣщане и мужики, несмотря на низость званія, все-таки имѣли больше значенія въ глазахъ Егора, чѣмъ какой-нибудь двадцатилетній мальчишка, никогда еще не чувствовалъ онъ себя столь оскорбленнымъ, какъ въ настоящую минуту.

Мало-по-малу, однакожъ, угловатыя, отвратительныя черты его стали оживляться улыбками: онъ какъ будто что-то придумать, и плутовское, радостное выраженіе лица ясно показывало, что онъ оставался доволенъ своей выдумкой. Какъ ни былъ Егоръ ничтоженъ и презрѣненъ, отъ него можно было ожидать весьма многаго: никто не

— 357 —

подозрѣваљъ, и тѣмъ менѣе помѣщики, щелкавшіе его по носу, сколько пронырства, лукавства и злобы таилось въ маленькомъ горбунѣ. Первыя проявленія этой злобы дорого, впрочемъ, ему стоили. Еще въ младенческомъ возрастѣ онъ такъ больно укусилъ грудь матери, что та не удержала его и выронила нӑземь—онъ сдѣлался горбатымъ; десяти лѣтъ, онъ сталъ въ упоръ какой-то лошади и началъ бить ее палкой по мордѣ; лошадь опрокинула его и провезла колесо черезъ его ногу. Благодаря, вѣроятно, фистулѣ своей, онъ выбранъ былъ бариномъ въ пѣвчіе. Съ первыхъ же дней товарищи возненавидѣли его; онъ не столько выкрикивалъ нотъ на новомъ своемъ помѣщѣ, сколько испускалъ жалобъ подъ лозами и пинками пѣвчихъ. Баринъ умеръ; пѣвчіе получили свободу. Егоръ сталъ переходить изъ одного хора въ другой, но нигдѣ не проживалъ болѣе мѣсяца: его выгоняли или за пьянство, или за какую-нибудь мерзость. Наконецъ, Егоръ бросилъ церковное пѣніе и занялся гражданскимъ: послѣднее больше отвѣчало его наклонностямъ. Вооружившись гитарой, онъ сталъ тогда, какъ мы уже замѣтили, переходить отъ купца къ купцу, отъ помѣщика къ помѣщику. У насъ до сихъ поръ еще много помѣщиковъ, которые жить не могутъ безъ шутовъ и приживальщиковъ. Егорка съ лихвою вознаграждалъ ихъ за хлѣбъ, за водку и за кровъ: онъ пѣлъ пѣсни, плясалъ, брался передавать платки и серьги молодымъ бабамъ; смотря по уговору, сдѣланному заранѣе съ помѣщикомъ, онъ выпивалъ три графина квасу, или пролѣзалъ подъ амфиладу изъ дивановъ и стульевъ, когда проигрывалъ въ дурачки; когда же помѣщикъ оставался въ дуракахъ, чтò происходило очень часто, Егоръ получалъ деньги или водку. Какъ ни забавлялись помѣщики, однакожъ, они никогда не держали его болѣе недѣли. Егорка выкидывалъ какую-нибудь мерзость—и его выгоняли вонъ. Такъ попалъ онъ, наконецъ, къ Карякину. Молодой мѣщанинъ билъ его, можетъ-быть, и чаще, и больнѣе многихъ другихъ, но Егоръ оставался имъ чрезвычайно доволенъ; онъ сразу смекнулъ, что Федоръ Ивановичъ простоватъ, мотоватъ, любитъ пѣсни, любитъ завихриться, любитъ бабенокъ — словомъ, такой малый, какого давно искалъ Егоръ. Благодаря склонности Федора Ивановича къ гульбѣ, благодаря непомѣрной скукѣ, которую терпѣлъ онъ, благодаря его простотѣ и крайнему снисхожденію въ нравственномъ от-

-- 358 --

ношеніи, Егоръ думалъ вѣкъ свѣковать въ усадьбѣ гуртовщика. Одно не нравилось Егору: именно, намѣреніе Карякина жеңиться на племянницѣ Аниси Петровны. Нимало не сомнѣваясь, что тогда прости-прощай привольное житье, онъ не пропускаль ни одной мало-мальски смазливой бабенки, чтобъ не обратить на нее вниманіе Карякина и не отвлечь его этимъ способомъ, хотя вре-менно, отъ племянницы помѣщицы.

Послѣ всего сказаннаго, яснымъ сдѣлается, что Егорѣ не столько были чувствительны колотушки Пвана, сколько появленіе въ стени столяра и вмѣшательство его въ дѣло, которое (такъ, по крайней мѣрѣ, казалось горбуну) начинало итти весьма успѣшно. Никто еще, изъ простыхъ, не нравился такъ Карякину, какъ Маша. Неужто всѣмъ хлюпотамъ Егорки пропадать теперь даромъ? Нѣтъ; онъ придумалъ славную штуку! Какъ ни вертись, а ужъ Маша будетъ въ усадьбѣ гуртовщика! Сама Катерина пошлетъ ее туда — вотъ какъ!.. Чѣмъ больше думалъ горбунъ о придуманной имъ штукѣ, тѣмъ меньше сомнѣвался въ успѣхѣ.

V.

## Хмель.—Старый знакомый.

Соображая свой планъ, Егоръ вышелъ къ мѣсту, гдѣ дорога изъ Панфиловки развѣтвлялась на два пути: одинъ путь велъ на усадьбу гуртовщика, другой къ кабаку; усадьба и кабакъ, находившіеся не въ дальнемъ разстояніи другъ отъ друга, располагаллись на большой дорогѣ, по которой гоняли гуртъ, или товаръ, какъ принято называть быковъ между гуртовщиками. Горбунъ пошелъ прямо къ кабаку; онъ не имѣлъ прежде такого намѣренія, но всему виною былъ платокъ, о которомъ онъ случайно вспомнилъ. Платокъ новенькій и шелковый; сколько стоитъ онъ Карякину — неизвѣстно; цѣловальникъ, вѣрно, однокожъ, знаетъ цѣну; какъ человекъ знакомый, онъ, конечно, ужъ не считаетъ.

Горбунъ заковылялъ съ такою поспѣшностью, что кабакъ видимо почти вырасталъ передъ его глазами. То было длинное, бревенчатое зданіе, одиноко торчавшее посреди степи. Въ одной половинѣ помѣщались цѣловальникъ и его семейство; другая предназначалась для гостей; между тѣмъ и другимъ отдѣленіями находились узенькія,

— 359 —

темныя сьни, загроможденныя пустыми бочками. Посѣт-
телей было мало: всего - на - все сидѣло четыре человѣка,
сесли считать одного мальчика и не считать цѣловальника,
представлявшаго изъ себя жирнаго мужичину, съ широкой
черной бородою, разсыпавшейся въеромъ по красной ру-
бахѣ. Два погонщика, пригнавшіе на зарѣ быковъ въ
усадьбу Карякина, сидѣли рядомъ за особымъ столомъ:
далѣе, черезъ два стола, помѣщался черноволосый, ку-
вый человѣкъ, лѣтъ сорока; онъ былъ оборванъ до крайней
степени, хуже даже слѣпого Фуфаева въ послѣднее время;
подлѣ него, болтая босыми ногами, сидѣлъ мальчикъ, лѣтъ
одиннадцати, съ рыжими, почти красными волосами и
вздернутымъ кверху носомъ.

Мы уже сказали въ началѣ этого разскажа, что есть
лица, въ которыхъ поражаетъ не столько самое выраже-
ніе, сколько какая-нибудь черта или особенность: такія
лица узнаются изъ тысячи.

Такъ и теперь: стоило взглянуть на черноволосаго,
оборваннаго человѣка, стоило обратить вниманіе на его
тонкій носъ съ горбинкой посерединѣ и подвижными,
приподнятіми ноздрями, открывавшими съ обѣхъ сто-
ронъ часть носовой перегородки, чтобъ сразу узнать въ
немъ Филиппа, брата Лапши. Онъ сильно, однакожъ, из-
мѣнился въ эти четыре - пять мѣсяцевъ: щеки осунулись;
болѣзненный цѣнѣ кожіи превратился въ свинцовый; гляза
впали; въ нихъ замѣтно было больше энергіи и отваги,
чѣмъ прежде. Перемѣна въ Степѣ была еще значительнѣе
онъ такъ вытянулся въ этотъ короткій промежутокъ вре-
мени, что казался вдвое выше; если бъ не верхняя губа
его, разсѣченная пополамъ, и не рыкіе волосы, торчащіе
косяками и напоминавшіе артишокъ, нuzьно было долго
всматриваться, чтобъ признать въ немъ мальчугана, до-
саждавшаго черневской знахарѣ, Грачихѣ.

Но Егоръ не обратилъ даже вниманія на Филиппа и
мальчика: ему, главное, хотелось показать себя передъ
погонщиками, которыхъ видѣлъ онъ утромъ на дворѣ
Карякина.

— Здорово, Софронія! писку專ъ Егоръ, бросая партузъ
на сосѣднюю лавку и обми ладонями разглаживая во-
лосы.—Вшій, тебя не забываю, помню! Нутка-сь шкаликъ
пѣннаго, самаго лучшаго, чтобъ первый сортъ былъ...

— Деньгами, что ли, разсогатѣлъ? посмѣтивансь, спро-
силъ цѣловальникъ.

— 360 —

Онъ стоялъ опершись локтемъ на огромную бочку съ пивомъ, которая лежала подлѣ двери; надъ бочкой висѣла на гвоздяхъ дюжина жестяныхъ заржавѣлыхъ кружень; подлѣ лежали еще двѣ бочки съ виномъ; въ углу торчали жестяныя трубки для вытягиванія вина.

— Деньгами разбогатѣлъ? вопросительно пискнулъ горбунъ.—Мы всегда въ аккуратѣ...

— У Карякина выманилъ, а?..

— Выманилъ? У насъ этого пѣтъ, чтобъ выманивать: бери сколько требуется...

— Не много ли? насмѣшливо проговорилъ Софронъ.

— Да вѣдь и денегъ-то у Федора Иваныча много! попѣшилъ перебить Егоръ, молодцуя передъ присутствующими. — Мнѣ всѣ эти дѣла его... всѣ счеты... обо всемъ этомъ сказываетъ потому, какъ онъ есть мнѣ пріятель, все единственно, ни въ чемъ, значитъ, не танцся! заключилъ онъ, гордо поглядывая на погонщиковъ.

Но тѣ какъ будто и не замѣчали его: они молча попивали вино, которое, повидимому, поглощало все ихъ вниманіе: слова горбуна нашли, однакожъ, усерднаго слушателя въ Филиппѣ: плутовскіе глаза его съ любопытствомъ остановились на горбунѣ.

— Теперича, который послѣдній гуртъ въ Москву гоняли, пятнадцать тысячъ получилъ Федоръ Иванычъ! продолжалъ Егоръ.—Пятнадцать тысячъ—вмѣстѣ считали...

— Не всѣ же его; чай, отцу пошлетъ.

— Отцу? Тамъ когда еще пошлетъ! пока у насъ! Вотъ намедни въ городъ йздинъ—то-то гуляли! фа-а! Погляди: вотъ платокъ мнѣ купилъ. Носи, говоритъ, братъ, Егоръ, носи отъ меня на память!.. Такой душа малый! Каждый день дарить: дѣвать некуда! Вотъ теперича хошь бы этотъ платокъ, куда мнѣ его, даромъ шелковый...

— Отдай мнѣ, коли лишній; намъ дѣло подходящее! сказалъ Софронъ.

— Возьми, пожалуй! произнесъ Егоръ, становясь скинуо къ посѣтителямъ и выразительно митая цѣловальнику. — У насъ этого добра-то, тряпокъ-то, сундукъ полный... На, бери...

Софронъ взялъ платокъ и, усмѣхаясь, вышелъ въ сѣни. Егоръ высоко поднялъ голову и сталъ прохаживаться мимо посѣтителей, насвистывая удалую пѣсню. Немного погодя, Софронъ явился и поставилъ на пустой столъ штофъ вина и стаканъ. Егоръ поднесъ вино къ губамъ,

— 361 —

хлебнулъ и поморщился, еще хлебнулъ и еще поморщился.

— Полно ломаться-то, пей! Оченно ужъ разборчивъ! сказалъ Софронъ, снова прислоняясь локтемъ къ пивной бочкѣ.

— Будешь разборчивъ: я вотъ сейчасъ такую рябиновку пилъ, первый сортъ: помѣщица Иванова потчивала...

— Ты развѣ оттуда?

— Да; посылала за мной лошадь, безъ запинки проговорилъ Егоръ, допивая стаканъ,—посовѣтоваться насчетъ, то-есть, какъ просьбу писать.

— Это насчетъ чего?

— О лугѣ тягаться хочетъ... что лугъ отняли, которымъ десять лѣтъ владала.

— Ну, братъ, пиши не пиши, твоя просьба не поможетъ, вымолвилъ Софронъ. — Сказываютъ, господа, чтò крестьянъ-то на лугъ на этотъ поселили, добрè богаты... Гдѣ ей съ ними тягаться! Только деньги разсорить. У нихъ, у тѣхъ господѣ-то, сколько-то тысячъ душъ, сказываютъ.

— Ничего! Мы свое дѣло справимъ съ Өедоромъ Иванычемъ. Өедоръ Иванычъ держитъ ея руку... У тѣхъ господъ дѣши, можетъ, еще дѣши-то голыя: у Өедора Иваныча деньги...

— Ну, нѣтъ, братъ, у твово Карякина руки коротки съ ними мѣриться! Ему и въ дѣло входить не изъ чего... Станетъ онъ, какъ же, станеть сорить деньгами для Ивановой!

— То-то и есть, что станетъ. У меня спроси: все знаю...

— Что спрашивать! я и самъ не нонче пришелъ... А хошь и вступится, все ничего не возьметъ, подхватилъ Софронъ,— у тѣхъ господъ денегъ-то еще больше; ужъ это по тому одному видно, какъ они наградили крестьянина, котораго сюда высилили; сказываютъ: четыре сотни дали...

Извѣстіе это, сверхъ всякаго ожиданія, не произвело ни малѣйшаго дѣйствія на Филиппа; онъ только что успѣлъ побывать у Лапши, вывѣдалъ всѣ дѣла его, и зналъ, что слова Софрона ни на чемъ не основывались. Егоръ подтвердилъ такое мнѣніе: услышавъ о четырехстахъ рубляхъ переселенцевъ, онъ допилъ второй стаканъ и залился звонкимъ смѣхомъ... Онъ объявилъ Софрону, что знаетъ дѣла переселенцевъ такъ же вѣрно, какъ каря-

— 362 —

кинскія дѣла. У переселенцевъ не только четырехсотъ рублей, гроша нѣтъ.

— Вотъ какъ! подхватилъ онъ, подсмѣчиваясь, — раза два письма имъ писалъ, просили очень, такъ даже гривенника не нашли... бились, бились, всего восемь копеекъ сколотили. Мне, знамо, наплевать... я такъ съ нихъ, для смѣха требовалъ. Не токмà денегъ, хлѣбомъ и тѣмъ скучаютъ — вотъ какъ господа наградили! Деньги, точно, были бы у нихъ, да только не черезъ господъ, а черезъ моего Өедора Иваныча, черезъ меня — все единственно...

— Какъ такъ?

— А такъ! Меня послушаютъ, въ небольшомъ разстояніи капиталъ наживутъ... Есть, примѣрно, такая механика... подвести можно!.. мигая, произнесъ Егоръ и напилъ третій стаканъ.

Филиппъ сдѣлался внимательнѣе.

— Вишь ты, братецъ ты мой, началъ Егоръ, у котораго языкъ развязывался съ каждымъ глоткомъ,—есть у этого мужика... у той бабы, Катериной звать, есть у нихъ дочка, живетъ у Андрея въ Панфиловкѣ. Вотъ мы съ Өедоромъ Иванычемъ около ней теперь хлопочемъ: очень, значитъ, ему полюбилась... Нзвѣстно, богачъ! всю можетъ озолотить, коли захочетъ; и мать, и отца, всѣхъ озоротитъ... Да вотъ, поди жъ ты! то-то, значитъ, дура-то деревенская, счастьи своего не видитъ...

— Что? не поддается?..

— Чего? крикнулъ Егоръ, прихлебывал.—Нѣтъ, это, братъ, шутишь! не таковскихъ видали, да и тѣ не отвертывались... Отъ насъ не отвертишься! подхватилъ онъ, мигая и подбочниваясь.—Не то, братецъ, не то. Дѣвка не прочь, да есть тутъ одинъ такой человѣчекъ... онъ причиной... дѣло все портитъ...

— Что жъ это за человѣкъ? спросилъ Софронъ, который потѣшался надъ горбуномъ.

— Такъ, сволочь самая, а туда же! куда мы, туда и онъ! Пришелъ, вишь ты, изъ нхнихъ мѣстъ, откуда дѣвка-то, парень такой, столяръ, сказываетъ... Провѣдай обо всѣхъ этихъ нашихъ дѣлахъ съ Өедоромъ Иванычемъ, возьми да и вступься: а та, дура, руку его дерлить... Да нѣтъ, это онъ вретъ, не удастся ему! Дай срокъ, дѣвка не отвертится, это само собою... А онъ... подвернись только, мы ему покажемъ, всѣ кости пересчитаемъ! подхватилъ горбунъ, разгорячалось болѣе и

— 363 —

болѣе,— мы ему покажемъ, какъ съ кулаками лазить!.. Ужъ погоди! подумолю такую механику, будешь, собака, помнить!..

Смѣхъ Софрона перебилъ его.

— Видно, братъ, ты не изъ-за дѣвки одной на него серчаешь?.. сказалъ цѣловальникъ,—ужъ онъ не поколо- тилъ ли тебя—а?..

— Меня поколотилъ? меня? Нѣтъ, братъ, руки коротки: семь верстъ не доѣхалъ меня колотить-то!..

— Ужъ будто тебя никто и не бивалъ? А Карякинъ-то? Самъ намедни признался...

— Самъ признался... самъ признался! перебилъ гор- бунъ, передразнивая позу и голосъ Софрона, при чемъ Степка закатился во все горло; за нимъ засмѣялись по- гонщики и Софронъ.

Егоръ оглянулъ всѣхъ ихъ шальными глазами, допилъ третій стаканъ и сѣлъ къ порожнему столу между погон- щиками и Филиппомъ, лицо котораго, во все продолже- ніе послѣдняго разговора, то оживлялось, то дѣлалось мрачнымъ. Хмель сильно шумѣлъ въ головѣ Егора; онъ помнилъ, однакожъ, все, что сказано было цѣловальні- комъ. Желая, вѣроятно, оправдаться въ мнѣніи присут- ствующихъ, онъ объявилъ, прежде всего, что Карякинъ бить его не можетъ, потому что они пріятели; они часто борются, такъ, въ шутку, силу пробуютъ: вотъ о чемъ говорилъ намедни Егоръ и что дало поводъ Софрону думать, будто Карякинъ бьетъ его. Затѣмъ горбунъ, языкъ котораго начиналъ путаться, снова перешелъ къ дѣввушкѣ. По его мнѣнію, Маша ничего не стоила; на мѣстѣ Өедора Ивановича, онъ плюнулъ бы на нее послѣ первой неудачной попытки. Надо знать себѣ цѣну: Өе- доръ Ивановичъ красавецъ, молодъ: нравомъ малый-душа, богатъ, какъ чортъ, всю семью ея озолотить можетъ; а она еще ломается! Она того не знаетъ, дура полоротая, не знаетъ она, каковъ есть такой человѣкъ Өедоръ Ива- новичъ! Ужъ если кто понравился ему—надо быть пер- вой въ свѣтѣ долбяжкой, чтобъ его не слушать. Недавно еще одной мѣщанкѣ, такъ изъ себя, даже не очень кра- сивой, понравилась только — отсыпаль цѣлую тысячу; прошлаго года цыганка полюбилась—въ три-четыре мѣ- сяца передалъ ей тысячъ десять, да тысячъ на пять шалей, платковъ, серегъ, колецъ...

Софронъ, не перестававшій смѣяться, выразилъ сомнѣ-

— 364 —

ніе въ цифрахъ, приводимыхъ горбуномъ; онъ зналъ, что
все, разсказанное Егоромъ, была отчасти правда, за исключеніемъ,
впрочемъ, расходовъ, которые тотъ преувеличи-
валъ въ сорокъ разъ. Задѣтый за живое, Егоръ принялся
по пальцамъ высчитывать доходы Өедора Ивановича. По
словамъ его, Өедоръ Пвановичъ никогда не считаетъ де-
негъ: какъ только получитъ сумму, сейчасъ бросить мѣ-
шокъ, или бумажникъ, на столъ, позветъ Егора и гово-
ритъ: „считай, братъ; потомъ скажешь сколько“. Щед-
рость Өедора Ивановича извѣстна цѣлому свѣту. Чтобы
окончательно убѣдить въ этомъ Софрона и присутствую-
щихъ, Егоръ началъ разсказывать о гулянкахъ и попой-
кахъ, которыя они задавали въ уѣздномъ городѣ: тамъ
происходило разливанное море; нужна была Карякину
дружба Егора, чтобы не разориться въ пухъ и прахъ.
Вотъ теперь Карякинъ получилъ за послѣдній гуртъ пят-
надцать тысячъ; ихъ давно бы ужъ не было, всё бы раз-
сорилъ, кабы не Егоръ: онъ удерживаетъ Өедора Ивано-
вича, потому что пятнадцать тысячъ деньги не малыя.

Софронъ, находившій удовольствіе раззадоривать охме-
лѣвшаго горбуна, выразилъ снова сомнѣніе. Егоръ вы-
звался сосчитать передъ нимъ деньги: коли копейкой
выйдетъ меньше пятнадцати тысячъ, онъ позволялъ Со-
фрону переломить ему здоровую ногу. Всѣдствіе этого,
Егоръ приглашалъ Софрона въ усадьбу, когда не будетъ
Карякина, и обѣщался занять цѣловальника на столько,
на сколько требуется времени, чтобы сосчитать сотен-
ными бумажками пятнадцать тысячъ. Войти же во вто-
рую комнату, гдѣ лежала шкатулка, взять ключъ, кото-
рый находился въ ящикѣ письменнаго стола, отворить
шкатулку--все это дѣло одной минуты...

— Ты этакъ, смотри, братъ, не очень разсказывай!
перебилъ цѣловальникъ, смѣясь во все горло.— Теперь
всѣ, сколько насъ здѣсь ни есть, всѣ знаемъ, гдѣ деньги
у Карякина: кому потребуется, пошелъ да и взялъ...
дѣло подходящее! присовокупилъ онъ, какъ бы нечаянно
взглядывая на Филиппа, который поспѣшно отвелъ глаза
къ окну.

Въ отвѣтъ на такое замѣчаніе Егоръ посмотрѣлъ на
присутствующихъ, какъ бы вызывая ихъ въ свидѣтели,
что Софронъ былъ дуракъ неотесанный... Обокрасть Ка-
рякина! А развѣ Егора ни во что ставили? Онъ не отлу-
чается отъ усадьбы. Развѣ ни во что ставили двухъ ба-

— 365 —

траковъ, неотлучно находящихся при домѣ? А самъ Өедоръ Ивановичъ? а два пистолета, висящіе на стѣнѣ? а двѣ собаки, заплаченныя сто рублей каждая?.. Сунься только—костей не соберешь! При этомъ Егоръ, ни съ того, ни съ сего, запѣлъ вдругъ пѣсню, потомъ заговорилъ о Машѣ, потомъ перешелъ къ столяру, разразился страшными проклятіями и угрозами, застучалъ кулаками по столу и вдругъ снова запѣлъ было, но, не дотянувъ первой ноты, прислонился спиною къ стѣнѣ, сталъ жаловаться на головную боль, опустился на лавку и заснулъ, бормоча что-то подъ-носъ. Когда онъ проснулся, погонщики уже ушли; Филиппа и Степки не было; въ кабакѣ оставался одинъ Софронъ, который лежалъ на лавкѣ и хлопалъ сонными глазами. Онъ, какъ видно, потерялъ ужъ расположеніе смѣяться. На просьбу Егора, вынести стаканчикъ для похмелья, Софронъ промычалъ что-то и закрылъ глаза. Егоръ заикнулся о платкѣ, выставляя на видъ, что платокъ шелковый и, слѣдовательно, дороже стоить одного штофа вина; на это Софронъ сказалъ „ладно“ и погрозилъ свести счеты на спинѣ Егора, въ случаѣ, если онъ не отстанетъ. Егоръ, сдѣлавшійся несравненно снисходительнѣе безъ посѣтителей, удалился.

Солнце стояло на самомъ полуднѣ, когда онъ вышелъ изъ кабака. Платокъ, который, по мнѣнію его, попросту украденъ былъ Софрономъ, мигомъ перенесъ его къ встрѣчѣ со столяромъ; при этомъ досада, чувствуемая противъ цѣловальника, выскочила изъ головы Егора, чтобъ уступить мѣсто соображеніямъ о механикѣ, которую придумалъ онъ утромъ послѣ того, какъ Иванъ поколотилъ его. Торопливое ковыляние лѣвой ногой и улыбка ясно показывали, что горбунъ не сомнѣвался въ успѣхѣ своей выдумки. Пройдя шаговъ сто, онъ встрѣтился съ двумя погонщиками, которыхъ видѣлъ въ кабакѣ и которые гнали теперь воловъ, предназначенныхъ для отправки въ Москву. Егоръ подбоченился и гордо освѣдомился, дома ли Өедоръ Ивановичъ.

— Лошадь велѣлъ защрягать... Ёхать собирается, возразилъ одинъ изъ погонщиковъ, между тѣмъ, какъ другой звонко посвистывалъ, подгоняя быковъ.

Егоръ пустился чуть не въ бѣжки. Десять минутъ спустя, онъ приближался уже къ усадьбѣ, которая находилась отъ кабака всего въ полуверстѣ. Она занимала десятину луга; все это мѣсто обнесено было небольшой канав

— 366 —

вой и валомъ; при входѣ въ усадьбу находился небольшой бревенчатый домъ, глядѣвшій переднимъ фасадомъ на дорогу; немного далѣе, по одной линіи, помѣщались: экипажный сарай, конюшня и длинная мазанка, въ которой жили работники Карякина и останавливались погонщики, пригонявшіе скотъ: на противоположномъ концѣ усадьбы возвышалось долговязое бревенчатое зданіе, служившее складочнымъ мѣстомъ для кожѣ, сала, воловихъ роговъ и другихъ предметовъ въ этомъ хѣ родѣ, которыми торговалъ отецъ Карякина. Собаки, о которыхъ упоминалъ Егоръ, помѣщались въ конурѣ, одна—при входѣ въ домъ, другая — подлѣ долговязаго амбара. Онѣ, надо думать, дѣйствительно были очень злы: не задерживай ихъ цѣпь, онѣ бросились бы даже на Егора, хотя онъ считался дозмашнимъ человѣкомъ. Егоръ прошелъ минно лошади, которую запрягалъ батракъ въ бѣговыя дрожки, и вошелъ въ домъ заднимъ крыльцомъ. Оедоръ Ивановичъ совсемѣ уже готовъ былъ, чтобъ бѣхать къ Аписьѣ Петровнѣ; онъ только что напомадилъ волосы и вытиралъ жирные пальцы рукъ о старый халатъ, валявшійся на стулѣ.

— Что ты, каналья, такъ долго шлялся — а? спросилъ Карякинъ, не новорачивался къ горбуну и принимаясь расчесывать свои кудри передъ маленькимъ зеркальцемъ, стоявшимъ на стоѣ.

Такое привѣтствіе со стороны пріятеля и „человѣка-
души“, какъ называлъ его горбунъ, сильно ему не по-
нравилось.

— Ну, Богъ съ вами! когда такъ, пускай все пропа-
даетъ! пропизнесъ онъ, махая рукою.—Для васъ хлопочу,
какъ собака бѣгаю, языкъ высунувъ... Богъ съ вами!..

— Ну тебя! крикнулъ Карякинъ, топнувъ ногой, по-
тому что проборъ не удавался. — Гдѣ платокъ? Отдалъ?
Чтò она сказала: примолвилъ онъ, ласково поглядывал
въ зеркало.

— То-то платокъ..., теперь: платокъ!.. да вы послушайте...

— Ну? (Карякинъ обернулся.)

— Платокъ—фю! вотъ гдѣ платокъ! вымолвилъ Егоръ, дѣлая движеніе, какъ-будто разрываетъ что-то на тысячи кусковъ.

Онъ разсказалъ Карякину о встрѣчѣ своей съ Иваномъ,
разсказалъ, кто былъ Иванъ, когда пришелъ въ Панфи-
ловку, и какой имѣлъ интересъ вступиться за Машу.

— 367 —

— Какъ же онъ смѣлъ платокъ разорвать?..

— Такъ, взялъ да и разорвалъ! „Плевать, говоритъ, мнѣ на васъ!“

Оедоръ Цвановичъ разразился ругательствами; онъ по-
клялся измочалить арапникъ на плечахъ Ивана при пер-
вой съ нимъ встрѣчѣ.

— Ну, Оедоръ Цванычъ, теперь вотъ какая штука!
вымолвиłъ Егоръ, двигая бровями и подмигивая, — чтоб
вы скажете, коли да эта Маша будетъ здѣсь завтра же ве-
черомъ, а, можетъ, и утромъ—а?

— Ахъ ты, каналья! крикнулъ Карякинъ, думая, что
Егоръ надъ нимъ потѣшается.

— Нѣтъ, вы позвольте, Оедоръ Иванычъ... позвольте:
настоящее говорю... завтра будетъ! Такую ужъ механику
подсмолилъ, Оедоръ Иванычъ! примолилъ онъ съ коми-
ческимъ униженіемъ.—Оедоръ Иванычъ, прикажите дать
онохмелиться...

— Ничего не дамъ! сказалъ Карякинъ, который былъ
щедръ въ тѣхъ только случаяхъ, когда хмель шумѣла
въ головѣ его; къ тому же онъ думалъ что горбунъ хва-
стаетъ, вретъ по своему обыкновенію. Высказавъ ему свое
мнѣніе, Оедоръ Иванычъ объявилъ, что водки давать нѣ
за что.

Егоръ клялся, между тѣмъ, что сдержить свое обѣща-
ніе; онъ позволялъ бить себя три мѣсяца сряду, просилъ
выгнать изъ усадьбы, если завтра Маша не прийдетъ къ
Карякину. Онъ просилъ только предоставить ему это дѣло
и не разспрашивать о средствахъ.

— Ну, хорошо! сказалъ Карякинъ,—будетъ по-твоему,
каждый день по трафину водки и десять цѣлковыхъ на-
гражденья.

— Ладно! по рукамъ! крикнулъ Егоръ, протягивая руку,
которую Карякинъ оттолкнулъ.

Онъ повторилъ свое обѣщаніе; но такъ какъ Егоръ
снова присталъ съ водкой, Карякинъ шлепнулъ его по
лѣу ладонью, надѣлѣ картузъ, вышелъ, посвистывая, на
крыльцо, сѣлѣ на дрожки и, хлопая арапникомъ, полетѣлъ
къ Анисѣ Петровнѣ на хуторъ.

— Погоди жъ ты, поганый купчишка! дай срокъ... мы
съ тобою за все сквитаемся! проговорилъ горбунъ, при-
щуриваясь на облако пыли, которое оставляли за собою
карякинскія дрожки.

Онъ заложилъ волосы за уши, плотно надѣлъ картузъ

— 368 —

и направился въ луга, въ ту сторону, гдѣ находилась
мазанка переселенцевъ.

VI.

Выходка Ивана и выдумка Егора.

Какъ только у Ивана отошло сердце (что произошло
прежде еще, чѣмъ прибитый имъ горбунъ успѣлъ скрыться
изъ вида), онъ понялъ, какъ поступилъ глупо и необду-
манно, давъ волю кулакамъ своимъ. Не лучше ли было
бы оставаться въ сторонѣ ииться Машѣ?
Онъ, конечно, проучилъ горбуна: горбунъ не станетъ те-
перь бѣгать за дѣвушкой; но такъ какъ Маша не пота-
кала Егору, не слушала его рѣчей, не принимала подар-
ковъ, онъ мало-по-малу самъ бы отсталъ; за нимъ отсталъ
бы наконецъ и Карякинъ. Оба увидѣли бы, что здѣсь
взятки гладки. Заступничествомъ своимъ Иванъ дастъ
только огласку; о ней теперь пройдетъ худая слава по
всему околотку—ужъ это вѣрно; Егоръ сильно объ этомъ
постарается. Пожалуй, еще слухи дойдутъ до Катерины...
Этотъ Егорка плутъ первой руки, всё говорять: отъ него
все становится... Онъ и безъ того наканунѣ грозилъ чѣмъ-
то дѣвушкѣ: что значили эти угрозы?

Иванъ легъ въ траву и положилъ голову въ ладони.
Но чѣмъ больше соображалъ онъ обо всемъ случившемся,
чѣмъ больше обдумывалъ послѣдствія, тѣмъ яснѣе видѣлъ,
какую сдѣлалъ оплошность. „То-то вотъ, давно слѣдовало
бы послушать Катерину, давно слѣдовало бы опредѣлится
къ работѣ, къ мѣсту: ничего бы этого не было. Одно изъ
двухъ: или довѣрять Машѣ, или нѣтъ; если довѣряешь,
такъ чего же еще тутъ вступаться?.. Эхъ, худо дѣло!
хуже всего то, не знаешь теперь, какъ исправить!" повто-
рялъ Иванъ, которымъ съ каждой минутой сильнѣй и
сильнѣй овладѣвало смущеніе и безпокойство.

Онъ думалъ, думалъ и, наконецъ, придумалъ открыться
во всемъ племянницѣ Анисьи Петровны. Племянница раз-
скажетъ теткѣ о продѣлкахъ Карякина; тетка, вѣрно,
разсердится на Машу и выгонить ее вонъ изъ хутора;
Маша вернется къ матери... Иванъ отправится въ луга,
повинится во всемъ передъ Катериной, уйдетъ въ тотъ же
день въ городъ и начнетъ работать какъ лошадь. Иванъ
не сомнѣвался, что помощь, которую можетъ получить
черезъ него семейство Машши, будетъ гораздо значитель-

— 369 —

нѣе той, которую доставляла Маша, живя батрачкой; семейство не останется, слѣдовательно, въ накладѣ — за это онъ ручался; кромѣ того, сама Катерина скажетъ ему спасибо, когда узнаетъ причину, которая вынудила его прибѣгнуть къ племянницѣ Аисьи Петровны. Этимъ способомъ Карякину и Егору окончательно отрѣзаны будутъ всѣ пути къ заманиванію дѣвушки. Поди-ка попробуй, сунься въ мазанку Катерины! Рѣшившись на такой подвигъ, Иванъ, не медля ни минуты, отправился въ Панфиловку. Дорогой онъ принялся обсуживать, какъ бы удобнѣе привести въ дѣйствіе свое намѣреніе: для того необходимо было проникнуть на барскій дворъ, или въ садъ, выждать тамъ барышню и наединъ переговорить съ нею... Все это тотчасъ же оказалось невозможнымъ: Пьяшка портила все дѣло.

— Ужъ отъ нея не уйдешь!.. ничѣмъ не отдѣлаешься, подумалъ Иванъ.

Надо замѣтить, что въ послѣднее время Пьяшка преслѣдовала столяра съ большею еще настойчивостью, чѣмъ Егоръ преслѣдовалъ Машу. Егоръ ловилъ Машу, Пьяшка ловила Ивана. Стоило Ивану показаться подлѣ дома помѣщицы, Пьяшка вырастала предъ нимъ какъ изъ травы. Преслѣдованія Пьяшки, по всему видно, не были, однако, внушаемы чувствомъ ненависти: черные, маслистые глазки ея ласково устремлялись на молодого столяра; при встрѣчахъ съ нимъ, въ рукахъ ея всегда появлялись обломокъ лепешки, кусокъ пирога, огурецъ, или яйцо; вступая въ разговоръ съ молодымъ парнемъ, она какъ бы нечаянно совала ему въ руку эти припасы. Предчувствіе не обмануло Ивана: едва поровнялся онъ съ маленькимъ флигелькомъ помѣщицы, Пьяшка показалась на порогѣ. Она держала обѣими руками суповую чашку; къ подолу ея цѣплялся семилѣтній оборванный мальчикъ, о которомъ она никогда не упоминала; мальчикъ поражалъ, однако, сходствомъ съ Пьяшкой. Увидѣвъ Ивана, она тотчасъ же остановилась и принялась покручивать головой, украшенной на затылѣ пучкомъ волосъ величиною съ грецкій орѣхъ. Отступить было поздно; Иванъ подошелъ къ ней и поздоровался.

— Здравствуй, Ваня, здравствуй... заговорила Пьяшка, толкая ногой мальчика, который такъ дергалъ ее за полю, что супъ въ мискѣ началъ плескаться, — куда это ты шелъ, Ваня? примолвила она, поглидывая на парня радостными, свѣтящимися глазками.

Сочиненія Д. В. Григоровну. Т. VI.

24

— 370 —

— Такъ... мимо шелъ.

— Что жъ это ты, Ваня, никогда не зайдешь покалять? Объщалъ, а не зайдешь... Приходи нонче вечеромъ, какъ скотину пригонятъ. У насъ никого пѣтъ, одинъ Дрônъ... да тотъ ничего... почитай глухой совсемъмъ.

— Недосугъ... право недосугъ... Есть... есть одно такое дѣло... переминаясь, произнесъ Пванъ.

— А что такое? что такое? какое-такое дѣло? проговорила Пьяшка съ такимъ оживленіемъ, что супъ снова расплескался.

— Пьяшка! Пьяшка!.. раздался въ эту минуту изъ дома гнусливый голосъ Анисьи Петровны.

— Сейчасъ сѣли объѣдать... сказала Пьяшка.—Ты, Ваня, погоди... голубчикъ, погоди!.. постой здѣсь; я мигомъ прійду...

Пьяшка быстро перенесла миску въ лѣвую руку, правой рукой дала три проворные плеска мальчику и, освободившись отъ него такимъ образомъ, поспѣшила въ домъ. Черезъ минуту Пьяшка снова вернулась.

— О чемъ же это хотѣлъ ты сказать, Ваня?.. Скорѣй говори, голубчикъ... Вшить требуютъ то-и-дѣло...

Ваня почувствовалъ въ то же время въ рукѣ прикоспоженіе чего-то холоднаго; онъ посмотрѣлъ и увидѣлъ огурецъ, который какъ будто самъ собою попалъ ему въ ладонь.

— Куды мнѣ его? Мне этого не надо, прогооворилъ онъ.

— Ничего, Ваня, возьми, возьми; намъ это наплевать! Ну, такъ что жъ? говори скорѣй, голубчикъ...

— Да ты сдѣлаешь ли, о чемъ я попрошу?

— Скажи только, произнесла Пьяшка, быстро оглядывались во всѣ стороны безъ всякой видимой причины,— скажи: для тебя я все, Ваня, сдѣлаю... Что скажешь, то и сдѣлаю, примолвила она съ такимъ взглядомъ, который не оставлялъ сомнѣнія въ ея готовности исполнить просьбу молодого парня.

— Ты не скажешь, о чемъ я попрошу тебя? Побожись.

— Отсохни руки и ноги... провалиться мнѣ стамши... попни мои газа...

— Пьяшка! Пьяшка!.. заголосила опять изъ дому Анисьи Петровна.

— Ишь ее, неугомонная какая! Ты, Ваня, погоди... касатикъ, погоди! произнесла Пьяшка почти съ умоляющимъ видомъ,— я сейчасъ... И она стрѣюю понеслась въ домъ.

— 371 —

Ваня повертѣл огурцомъ и подалъ его оборванному
мальчику, который тотчасъ же взялъ, откусилъ половину
и, прикрикивая, побѣжалъ на улицу.

— Фу, батюшки, совсемъ затормошили! фу! проговорила
Пьяшка, подскакивая къ столяру. — Ты, Ваня, не сумѣвайся, сказала: сдѣлаю—стало, сдѣлаю... ну...

— Вотъ чтѣ... Пелагеюшка... проговорилъ Иванъ, зани-
паясь, — какъ бы такъ... сдѣлать?.. надо бы мнѣ съ бар-
рышней повидаться...

Пьяшка, очевидно, не ожидала такой просьбы: малень-
кіе глазки ея расширились; лицо изобразило удивленіе.

— Барышню?.. Зачѣмъ тебя барышню?

— Такъ... дѣло есть одно... до нея касающеся... дѣло
такое.

— Что жъ? что?

— Я тебя все разскажу потомъ... теперь, вишь, не
время!.. все разскажу... ты только вызови ее...

— А барыня-то?

— Знамо, одну барышню надобно. Вызови ее въ садъ...
тамъ, подлѣ пруда, есть мѣсто такое... никто не увидитъ!..

— Зачѣмъ тебя?.. зачѣмъ?..

— Случай такой вышелъ... все разскажу, только не
теперь; вызови ее, Пелагеюшка, сдѣлай милость!..

— Ну, хорошо, проговорила Пьяшка, подирыгивая отъ
нетерпѣнія.—Стой тамъ у пруда, я приведу, какъ пообѣ-
даютъ... Провалъ бы тебя взялъ, право! совсемъ замучили...

Послѣднія слова относились, кажется, къ Анисьѣ Пе-
тровнѣ, голосъ которой снова раздался въ домѣ. На этотъ
разъ Иванъ не дожидался уже возвращенія Пьяшки: онъ
поспѣшилъ пройти стороною мимо двора, миновалъ гумно
и, придерживаясь къ плетню, обогнулъ дальнюю часть
сада; подойдя къ пруду, оглянулся онъ на стороны, улу-
чилъ минуту и перемахнулъ черезъ плетень. Садъ былъ
такъ густъ, что, глядя въ него изъ дома, не было воз-
можности видѣть, чтіо происходило въ десяти шагахъ.
Мѣсто, выбранное Иваномъ, приходилось уже къ концу
сада: оно было совершенно безопасно. Иванъ пританся
въ кусты малины и сталъ дожидаться.

Часъ спустя послѣ того, какъ Пьяшка разсталась съ
Иваномъ, на крылечке барскаго домика показалась На-
таша. Полное, свѣжее лицо ея дышало оживленіемъ; грудь
волновалась; свѣтлые глаза съ любопытствомъ устремля-
лись къ саду. При всемъ томъ, идя по двору, она за-

24*

— 372 —

МЬТНО ЗАДЕРЖИВАЛА ШАГЪ; ГЛЯДЯ НА НЕЕ ИЗЪ ДОМА, МОГЛО КАЗАТЬСЯ, ЧТО ОНА ТАКЪ СЕБЪ ХОДИТЬ ПО ДВОРУ И САМА ЕПЕ НЕ ЗНАЕТЬ, ИДТИ ЕЙ ВЪ САДЪ ИЛИ НА ГУМНО. НО ПЬЯШКА, СОПРОВОЖДАВШАЯ НАТАШУ, СИЛЬНО ЕЕ ВЫДАВАЛА: ПЬЯШКУ СЪ НОГЪ ДО ГОЛОВЫ ПОДЕРГИВАЛО ОТЪ НЕТЕРПѣНЬЯ; ОНА ТО И ДѣЛО ПОДТАЛКИВАЛА БАРЫШНЮ ПОДЪ ЛОКОТЬ И ТАКЪ ВЫРАЗИТЕЛЬНО КИВАЛА ЕЙ НА КАЛИТКУ САДА, ЧТО САМЪ ПОЛУСЛѣНОЙ Дронъ (ЕДИНЕСТВЕННОЕ МУЖСКОЕ ЛИЦО ВЪ ДВОРНѣ ИВАНОВОЙ) МОГЪ БЫ ЗАПОДОЗРІТЬ И БАРЫШНЮ, И ПЬЯШКУ ВЪ КАКОМЪ-НИБУДЬ ЗАГОВОРѣ.

— Пьяшка, я, право, боюсь... Проговорила Наташа.

— Вотъ! Чего бояться? Идите знайте, идите...

— Да ты мнѣ скажи только, кто тамъ? кто дожидается?

— Ничего не скажу... Идите только — сами увидите! ПОСКОРЬЙ теперь завертывайте въ калитку... скорѣй! теперь никто не смотрить.

— Пьяшка! Пьяшка! неожиданно прокричала Анисья Петровна, высовываясь изъ окна.

ВЪ ЭТУ МИНУТУ ПЬЯШКЪ ЛЕГЧЕ БЫ, КАЖЕСТЯ, БЫЛО ПОЛУЧИТЬ УДАРЪ ПАЛКОЙ; СКРЫТЬСЯ, ИЛИ ПОКАЗАТЬ ВИДЪ, ЧТО НЕ СЛЫШИТЬ, НЕ ПРЕДСТОЯЮ Возможности: АНISья Петровна СТОЯЛА ВЪ ОКНѣ; ПЬЯШКА СДѣЛАЛА ОТЧАЛАННЫЙ ЖЕСТЬ И ПОПЛУЛАСЬ КЪ КРЫЛЬЦУ.

Наташа отворила калитку и вошла въ садъ. Она подвигалась еще медленнѣе, хотя тетка не могла теперь ее видѣть. Наташа далеко не была пѣжной, первозной дѣвушкой, способной обмирать отъ впечатлѣній, подобныхъ тому, котораго ожидала; но впечатлѣніе было для нея ново, и ею невольно овладѣвали робость и смущеніе. Она шла опустивъ глаза въ землю; въ походкѣ ся проглядывала умышленная вялость и сонливость: ей, очевидно, показать хотелось, что она ничего не подозрѣваетъ, а идетъ къ пруду, потому что ей такъ вздумалось. Шорохъ въ кустахъ заставилъ ее приподнять голову. Увидавъ Ивана, она раскрыла удивленные глаза и отступила: видно было, она ожидала встрѣтить совсемъмъ не столира; въ первую минуту она даже пѣсколько испугалась, но упѣйка на лицѣ парня ободрила ее.

— Что ты? спросила она.

— Такъ-и-такъ... КЪ ВАШЕЙ МИЛОСТИ, ПРОГОВОРИЛЪ ИВАНЪ, ПОКАШЛИВАЛ ВЪ РУКУ.

Онъ казался еще болѣе смущеннымъ и испуганнымъ, чѣмъ сама барышня.

— 373 —

— Такъ-и-такъ, сударыня... сдѣлайте вашу милость... заступитесь! повторилъ Иванъ, низко кланяясь и ободряя себя новымъ кашлемъ.

— Чего тебе? Если можно, я рада сдѣлать.

— Можете, сударыня! все это въ вашей власти! Затѣмъ собственно васъ и утруждаемъ...

— Ну, чего тебе? произнесла Наташа, выказывая не-
терпѣніе обманутаго чувства.

— Вамъ извѣстно, сударыня, сюда, въ лугъ, крестьянъ недавно переселили.

— Да, знаю...

— Такъ вотъ у той бабы... Катериной звать... дочка паходится... живетъ она въ батрачкахъ у вашего мужичка Андрея...

— Знаю... хорошенькая такая...

— То-есть... гм!.. не то, чтобъ... гм! какъ вамъ, впро-
чемъ, будетъ угодно... Такъ-и-такъ, сударыня, сдѣлайте
вашу милость, заступитесь...

— Да въ чемъ же заступиться? Я, право, не понимаю...

— Очень, то-есть, обижены... сродственники, то-есть, дѣвушки этой... очень обижаются. Я изъ ихнихъ же мѣстъ, такъ они мнѣ все это, примерно, сказывали: очень, говорятъ, обижены Карякинымъ...

— Оедоромъ Иванычемъ? съ живостью спросила Наташа.

— Оедоромъ Иванычемъ, сударыня... Сдѣлайте такую Божескую милость, запретите... вамъ стойтъ сказать ему— онъ все это сейчасъ, то-есть, для васъ оставитъ.

— Да что жъ сказать-то?

— Да чтò, сударыня, проходу не даетъ дѣвки! Обо-
льщаетъ ее всякими манерами... подсылаетъ къ ней этого
Егора горбатаго... то-есть такія дѣла...

— Ажешь! быть не можетъ! Оедоръ Иванычъ не сдѣ-
лаетъ этого! воскликнула дѣвушка.

Она тщетно старалась скрыть свое волненіе; щеки ея
пылали; въ мягкихъ, добрыхъ глазахъ блеснула искра
негодованія; но глаза ея такъ же скоро потухли и пому-
тились, когда Иванъ началъ клясться, что все сказанное
имъ была совершенніал правда.

— Помилуйте, сударыня! Осмѣлился ли бы я говорить вамъ, коли бы не такъ было? подхватилъ онъ, слѣдуя за барышней, быстрыми шагами направлявшейся къ забору, чрезъ который перелѣзъ Иванъ, — сдѣлайте такую Божескую милость, поговорите ему: онъ васъ послушаетъ...

— 374 —

— Хорошо, хорошо; ступай! глухимъ голосомъ прого-
ворила Наташа, останавливаясь у плетня и не поворачи-
вая головы.

Въ это самое время со двора послышалось дребезжанье
экипажа и топотъ лошади. Почти въ ту же минуту изъ
дому раздался голосъ Анисьи Петровны:

— Наташа, гдѣ ты? Наташа! Өедоръ Иванычъ пріѣхалъ.

При этомъ извѣстіи Иванъ бросился въ кусты и побѣ-
жалъ вонъ изъ сада. Наташа припала головою къ плетню
и зарыдала. Такъ прошло минутъ десять. По прошествіи
этого срока, неподалеку отъ мѣста, гдѣ стояла дѣвушка,
показался Өедоръ Ивановичъ.

— Наталья Васильевна, гдѣ вы? Наталья Васильевна!
покрикивалъ онъ, озираясь на стороны.

Наташа поспѣшила отереть слезы; она сдѣлала шагъ,
чтобъ скрыться въ кустахъ, но Карякинъ замѣтилъ ее;
она усѣла только отвернуться.

— Здравствуйте, Наталья Васильевна... вымолвилъ онъ,
ускоряя шагъ и охрашиваясь. — Но, чтобъ это съ вами?
примолвилъ онъ, удивленный такимъ привѣтствіемъ.

Вмѣсто отвѣта, Наташа повернулась спиною и пошла
передъ.

— Позвольте узнать, какая такая причина? говорилъ
онъ, слѣдуя за нею, — мы прежде не такъ встрѣчались...
Сдѣлайте ваше одолженье, скажите, Наталья Васильевна!

Наташа продолжала идти. Карякинъ оглянулся назадъ:
подъ пикого не было; онъ взялъ ее за руку — она съ
сердцемъ отдернула руку и остановилась.

— Оставьте меня! какъ вы смѣете? проговорила она,
не поворачивая головы.

— Что жъ это все значитъ-съ?..

— Значитъ то: отстаньте! я васъ знать не хочу!

— Помилуйте, за чтобъ жъ? промолвилъ онъ, все еще
какъ бы пошучивая.

— Я съ вами говорить даже не хочу—понимаете? про-
изнесла она, на секунду поворачиваясь къ нему и пока-
зывая раскраснѣвшееса, занялаканное лицо, — отстаньте,
убирайтесь—вотъ и все!..

— Какъ я васъ долженъ понимать?

— Понимайте, какъ знаете—мнѣ все равно! возразила
она и снова пошла впередъ ускореннымъ шагомъ.

— Какъ вамъ будетъ угодно-съ! произнесъ Өедоръ Ива-
новичъ обиженнымъ тономъ.

— 375 —

Онъ пересталъ за нею стѣдовать, пощипалъ свои усики
и направился къ дому.

— Когда такъ, такъ и не надо! Мы вѣдь очень го-
няться-то не станемъ... Но чтò за причина? Умирала обо
мнѣ, а теперь... чтò за причина? повторялъ Карякинъ
вплоть до той минуты, какъ вошелъ въ домъ.

Онъ встрѣтился съ теткой въ дверяхъ прихожей. Анисью
Петровну начинала тревожить мысль, что Карякинъ и
племянница находятся наединѣ въ саду. Хотя Наташа
не подавала повода дѣлать о ней дурныхъ предположе-
ній, хотя тетка увѣрена была въ ея нравственности, но
Анисья Петровна, какъ уже сказано, смотрѣла на дѣву-
шекъ своимъ особеннымъ взглядомъ: ее до смерти пугала
полнота и дородство Наташи... Она ужъ послала Пьяшку
отыскивать молодыхъ людей и сама готовилась за нею
стѣдовать, когда показался Карякинъ.

— Ну, а Наташа-то гдѣ? развѣ ты не нашелъ ее?
спросила она.

— Какъ же-съ! нашелъ! Онъ въ саду-съ прогуливаются...
Я пришелъ проститься съ вами, Анисья Петровна, отвѣ-
тилъ онъ съ особеннымъ удареніемъ.

— Какъ проститься? Что это ты, батюшка? только при-
ѣхалъ, да ужъ и прощаться!

— Я всегда съ моимъ великимъ удовольствіемъ, Анисья
Петровна — вы сами знаете... но, воля ваша, оставаться
теперь не могу-съ... никакимъ, то-есть, манеромъ.

— Это почему?

— Не знаю, что такое случилось съ вашей племянни-
цей... она прогнала меня чуть не взашеи... Обошлась
самымъ дерзкимъ манеромъ-съ.

— Ахъ, она дура этакая! воскликнула старуха, мгно-
венно вспѣнивалась. — Ахъ, она... Нѣтъ, погоди, Өедоръ
Иванычъ...

— Нѣтъ, воля ваша, миѣ послѣ этого оставаться ужъ не приходится-съ...

— Да что жъ это она, съ ума, что ли, спятила? за-
плескалась Анисья Петровна и, поправивъ чепчикъ, дѣ-
лавшій ее похожею на сѣдого обстриженнаго солдата,
подбѣжала къ окну и стала звать племянницу.

Карякинъ воспользовался этимъ случаемъ и быстро
исчезъ. Чѣмъ больше кричала Анисья Петровна, тѣмъ
больше, казалось, могучее горло ея прочищалось и голосъ
получалъ силы; но такъ какъ это не помогло, потому что

— 376 —

Наташа все-таки не являлась, тетка спустилась съ кры-
лечка и направилась въ садъ, пыхтя и пѣнясь. На пово-
ротѣ къ малиннику, увидѣла она племянницу: Наташа
стояла у плетня и горѣко плакала. Но въ первую минуту
горячности Анисья Петровна обыкновенно ничего не раз-
бирала, ничего не видѣла: ей надобно было всегда хоро-
шенько выплескаться прежде, чѣмъ прийти въ себя.

— Ахъ, ты дурища ты этакая! Съ ума, что ли, ты со-
шла? закричала она, накидываясь на дѣвушку.—Кого это
ты, мать моя, гонять-то вздумала, изъ чужого-то дома, а?
Да я сама тебя выгодно! Ахъ, ты, осина ты этакая глу-
пая... тварь неблагодарная! Я бьюсь, какъ окаянная ка-
кан-нибудь, за добраго человѣка, все для нея же, а она
гонять его вздумала! Мало, что ли, стойтъ онъ мнѣ?
Одного чаю да сахару чтò пошло! Сѣна да овса лошади
его сколько отпустила!.. Ты, что ли, отдала мнѣ? Все для
нел хлопочу! Отцы вы мои! Думала, вотъ человѣкъ при-
искался, женихъ хорошій...

— Я за него не пойду, тетенька, хоть убейте, не пойду!  
рыдая, перебила Наташа.

Слова племянницы окончательно ошеломили старуху;
она нѣсколько разъ раскрывала ротъ, какъ бы задыхаясь,
и не могла произнести слова.

— Какъ! замужъ не пойдешь?.. Ахъ вы, отцы мои! Да
она и то никакъ рехнулась! Сама съ нимъ амурилась,
меня даже въ страхъ вводила, а теперь „не пойду!“ Нѣтъ,
мать моя, пойдешь! пойдешь! Не вѣкъ мнѣ съ тобой во-
зиться... Какого тебѣ еще надо, а? Да сама-то ты что?
Только въ платѣ-то ходишь, а мать-то была однодвор-
чиха... Ахъ, ты, неразумная ты этакая!.. Ахъ, ты...

Анисья Петровна уставила кулаки въ бока и остано-
вилась.

— О чемъ же ты ревешь, глупая? Ревешь о чемъ? спро-
сила она, какъ бы внезапно смягчаясь.

Наташа слова не могла выговорить: рыданія заглушали
ея голосъ.

— Да, можетъ, онъ что - нибудь сдѣлалъ? пристала
Анисья Петровна.—Ты говори мнѣ, все сказывай!

— Онъ, тетенька... онъ самый дурной человѣкъ... я ни
за что не пойду, лучше въ монастырь запрусь... прогово-
рила, всхлипывая, Наташа.

— Да что жъ онъ сдѣлалъ-то такое, а? Что онъ сдѣ-
лалъ? Я и ему потачки не дамъ! Ъздалъ, Ъздалъ въ домъ,

— 377 —

закружилъ дѣвкѣ голову, а теперь бы такъ взялъ да уѣхалъ? Нѣтъ, это онъ вретъ! Ужъ не думаетъ ли онъ на попятный? произнесла старуха, какъ бы разсуждал сама съ собою. — Ахъ, вы, отцы мои! Да попробуй онъ только! Ахъ, онъ, мошенникъ! подхватила она, закупая снова, но ужъ теперь перенося негодованіе свое на Каракина. — Ахъ, онъ, поганецъ! Нѣтъ, мы еще поглядимъ, какъ онъ вѣздить-то не станетъ!.. Онъ самъ намекалъ, желниться, вишь, хочешь!.. Отцу даже, говорилъ, написалъ объ этомъ! Что жъ онъ думаетъ, суда на него нѣту? Ахъ, онъ, разбойникъ! Ахъ, онъ, поганецъ!... Да я сейчасъ сама къ нему повѣду, сейчасъ... Ахъ, ты, мать моя!..

Наташа бросилась умолять тетку, чтобъ она ничего не дѣлала, просила дать ей нѣсколько успокоиться и обещала ей обо всемъ разсказать. Тетка мало-по-малу простыла, взяла племянницу и повела въ домъ.

Въ то время, какъ садъ Анисьи Петровны, этотъ скромный уголъ, гдѣ, въ продолженіе тридцати лѣтъ, тишина нарушалась только пѣніемъ соловьевъ, криками иволги и пискомъ ссорившихся воробьевъ, дѣлался свидѣテлемъ таинственныхъ переговоровъ, слезъ и волненій, въ ритѣ Андрея, другомъ, не менѣе мирномъ угу Панфиловки, раздавались крики, проклятія, лились горькія слезы и произносились рѣчи, которые вчужѣ тяжко было слушать. Все это, какъ гроза, пронеслось надъ владѣніями Андрея. Когда, послѣ общества изъ сада, Иванъ подошелъ къ ритѣ съ цѣлью выждать Машу и предупредить ее о бесѣдѣ своей съ барышней, тамъ слѣда уже не оставалось отъ всего случившагося. Ворота рити были настежь растворены; Иванъ увидѣлъ Андрея и Прасковью, которые раскладывали на токъ сноны овса и собирались молотить; Иванъ удивлялся, что Маши не было съ ними. Онъ вошелъ и поздоровался.

— Откуда ты, Иванушка? спросили въ одинъ голосъ мужъ и жена.

— Такъ... на лугъ ходилъ, возразилъ Иванъ, переминались.

— Въ какую сторону?

Иванъ неопредѣленно указалъ рукою, но въ тотъ край, однакожъ, гдѣ находилась мазанка.

— Не встрѣчалъ Катерины?

— Нѣтъ; а что?..

— Маленько только не засталъ ея, сказалъ Андрей.—

— 378 —

Оно, можетъ, и лучше, что не засталъ ея, примолвилъ онъ.—Катерина сюда приходила...

— Зачѣмъ?..

— То здѣсь было... не знаешь ужъ, какъ и сказать! произнесъ Андрей, переглядываясь съ женюю.

— Да что жъ такое, дядя Андрей? Скажи... Ты знаешь, я имъ не чужой... какъ сродственникъ имъ — все одинаково; скажи пожалуйста, проговорилъ столяръ, которымъ овладѣло вдругъ сильное безнокойство.

— Знаю, знаю; да дѣло-то такое... не знаемъ, право, какъ въ толкъ взять, началъ Андрей. — Прибѣжала къ намъ Катерина, схватила дочь, давай ее бить, колотить... „до смерти убью!“ кричить.

— Ногоди, Андрей, перебила Прасковья, подходя къ Пвану, который улыбался, но тѣмъ не менѣе чувствовалъ, что ноги его подламываются, а сердце вздрагивало отъ невыносимаго волненія.—Стою я, батюшка, дома, у печки, ничего такого не чаю... вдругъ входитъ ко мнѣ Катерина... смотрю: растерянная такая... лица нѣтъ... „Гдѣ дочь?“ говорить... А сама, такъ инда дрожить вся... „Что ты, моль, говорю, Христосъ съ тобою!“ а она все одно: „Гдѣ дочь? говорить, дочь гдѣ?“ — „Въ ригѣ, говорю, снопы убираетъ“. Она туда какъ кинется... Что, думаю, такое?.. Пошла за нею; слышу, крикъ такой, гляжу, такъ дочь-то и таскаетъ по ригѣ... Я давай скорѣй мужа звать... Прибѣжали, упинаемъ — ничего не слушаетъ! Таскаетъ ее, бьетъ... „Совсѣмъ убью!“ говорить... Никакъ даже не отымешь дочь-то... даже страхъ взялъ.

— Что такое, думаемъ: баба смирная, добрая такая, къ дѣтямъ горлячая... что съ ней?.. перебилъ Андрей. — Пусть всего рѣчамъ ея подивились: гонить ее, слышь, дочь-то, гонить къ Карякину! Сама бьетъ, проклинаетъ, а къ Карякину гонить!.. Мы и такъ и сякъ къ ней приступаемъ—нѣтъ, ничего не сдѣлаешь! Она все свое: „ступай къ Карякину!“ кричить, „не то убью до смерти!“

— Что жъ такое?.. Что жъ такое?.. проговорилъ столяръ, кидая вокругъ растерянные взгляды.

— Что ты будешь дѣлать? Не уймешь никакъ! продолжала Прасковья.—Добрѣ ужъ очень дѣвку-то жаль... такъ, сердечная, по земи-то и катается!.. А мать, какъ бѣшеная, такъ и рветъ ее... такъ и рветъ: кричить свое: „пошла къ Карякину! Ходила къ нему, кричить; была его полюбовницей, опозорила мать и семью свою — ступай къ

— 379 —

пему теперича!" Видимъ, онолоумѣла саба совсѣмъ; на-
сказалъ кто-нибудь!.. Слава Богу, дѣвка живетъ у насъ
шесть недѣль: было время узнать ее... Ничего такого за
ней худого не примѣчали; скромница дѣвка, одно слово
сказать, что скромница... Да и ходить-то ей когда къ Ка-
рякину? Весь день на глазахъ у насъ; пошлешь куда, сами
дивимся, какъ скоро она все это сдѣлаетъ... Мы опять
приступили къ Катеринѣ; давай ее усовѣщевать да уго-
варивать... насили въ толкъ взяла.

— То-то вотъ и есть, произнесъ Андрей, пожимая гу-
бами и покачивая головой, — не надо было пускать къ
себѣ этого мошенника Егора. Я и прежде говорилъ о
немъ Катеринѣ; онъ ко мнѣ николи не ходить... Отъ него
ужъ не жди хорошаго!.. Не знаю только, съ чего онъ все
это надѣлалъ?.. Нотому больше, должно-быть, Маша за-
всегда прочь его гоняла, не слушала его... онъ взялъ да
и сдѣлалъ...

— Что жъ онъ сдѣлалъ такое? спросилъ Иванъ такимъ
голосомъ, какъ будто въ горлѣ его колѣ засѣлъ.

— А то сдѣлалъ, пришелъ нонче въ объѣдъ къ Кате-
ринѣ, да и говоритъ ей... Сама памъ подъ конецъ обо
всемъ этомъ разсказала: „Маша“, говоритъ... такъ, къ
примѣру, зачалъ страшать Катерину, „Маша, слышь ты,
была у Карякина, а теперь заспесивилась, идти больше
не хочетъ... Такъ вотъ, Карякинъ-то добрѣ осерчалъ на
дѣвку; послалъ, слышь ты—это все Егоръ разсказываетъ—
послалъ, слышь, его, Егора, къ Катеринѣ съ такими сло-
вами: „такъ-и-такъ, говоритъ, дочь двой приходила ко
мнѣ; чего жъ она, говоритъ, теперь спесивится? Теперь
ужъ дѣла, говоритъ, не поправишь; такъ пускай ужъ
лучше ко мнѣ ходить... Ты, говоритъ, заставь ее; по-
крайности, дѣло тогда промежъ нами останется, никто
объ этомъ не узнаетъ... А коли не заставишь, говоритъ,
хуже будетъ: я, говоритъ, разславлю, по всей округѣ
разславлю, кто у тебя дочь-то была...“ Та, какъ услы-
хала, сюда бѣжать, да, не разобрамши-то дѣла, и давай
дочь таскать.

— Гдѣ жъ Маша?.. спросилъ Иванъ.

— Увела съ собою.

— Совсѣмъ?

— Нѣтъ, возразила Шрасковы, — на три дня увела...
Дѣвка ужъ добрѣ убивается очень, потому и взяла къ
себѣ.

— 380 —

— Что жъ это такое, родные вы мои? что жъ это?.. Гдѣ жъ правда-то?.. воскликнуть Иванъ, отчаянно махая руками.—Гдѣ жъ это онъ!.. я убью его!..

— Кого убьешь?

— Егора.

Надо думать, лицо Ивана, несмотря на улыбку, которая раскривила его пополамъ отъ праваго уха до лѣваго, показалось Андрею и женѣ его несовѣмъ благонадежнымъ. Оба подскочили къ столяру и схватили его за руки.

— Что ты, глупый? перекрестись лучше... сказалъ Андрей.—Оставить надо все это дѣло.

— Да тобѣ-то что? Братъ ты, что ли, али сродственникъ?.. проговорила Прасковья.

— А хошь бы и братъ былъ — все одно; коли разумъ въ головѣ есть, надо оставить!.. Найдется и безъ тебя кто проучитъ за всѣ лихія дѣла... Что ты? что ты? очнись! Не твое дѣло совѣмъ... лучше молчи, да виду не подавай никакого...

Андрей и жена его долго уговаривали Ивана. Дѣйствіемъ ли разумныхъ рѣчей ихъ, или благодаря собственнымъ размышленіямъ и мягкости нрава, Иванъ мало-помалу угомонился; онъ подъ конецъ далъ даже клятву слова не сказать Егору, если случай приведетъ съ нимъ встрѣтиться. При всемъ томъ Андрей и жена его не пускали Ивана отъ себя во весь вечеръ и пригласили даже остаться у нихъ на ночь.

## VII.

### Филиппъ и Степка.

Въ эту ночь, часамъ къ одиннадцати, долженъ былъ показаться полный мѣсяцъ; но тучи такъ сгустились къ этому времени, что не было возможности замѣтить, какъ взошелъ онъ и какъ, потомъ, закатился. Ночь была очень черна: нельзя было различать даже тѣхъ предметовъ, которые возвышались въ стени надъ линіею горизонта; небо и стень были одинаково черны. Изрѣдка, въ той или другой сторонѣ вспыхивали отдаленные молніи, или, вѣрнѣе, зарницы, потому что за ними не слѣдовало громовыхъ ударовъ. Воздухъ былъ недвижимъ и душенъ. Малѣйшій звукъ слышался на далекомъ разстояніи. Но такъ какъ на десять верстъ кругомъ находились всего три-четыре хуторка и одно небольшое село, то все ограничивалось

— 381 —

лаемъ собакъ и стукомъ въ деревянныя караульныя доски. Разъ, далеко за Панфиловкой, прозвучалъ колоколъ; въ той сторонѣ располагалось село, куда жители окрестныхъ хуторовъ ходили къ обѣднѣ; но звуки колокола скоро замерли, и степь снова погрузилась въ непробудное молчаніе. Не было возможности опредѣлить съ точностью часа; но, принимая въ соображеніе давность заката, можно было думать, что было близко уже къ полуночи.

Около этого времени Филиппъ и Степка подходили къ дорогѣ, которая пролегала отъ знакомаго намъ кабака къ усадьбѣ Карякина. Они шли, впрочемъ, не отъ кабака, а съ противоположной стороны. Имъ оставалось версты полторы отъ усадьбы; дорога представляла самый кратчайшій и вмѣстѣ съ тѣмъ самый вѣрный путь; но они или не торопились, или, по расчетамъ Филиппа, слѣдовало имъ избѣгать дороги: они шли степью; изрѣдка Филиппъ посылалъ Степку къ дорогѣ, чтобъ увѣриться, точно ли идутъ они по одному направленію съ нею. Чѣмъ ближе придвигались они къ усадьбѣ, тѣмъ болѣе голосъ того и другого понижался. Если Степкѣ случалось засмѣяться, или пугнуть ночную птицу, которая близко пролетала, Филиппъ осыпалъ его бранью, или давалъ тумака; послѣднее, впрочемъ, случалось рѣдко: отецъ убѣдился, что тумаки подстрекали только мальчика действовать наперекоръ его приказаніямъ. Такое расположеніе мальчика къ противорѣчію вынудило подъ конецъ отца совсемъмъ прекратить тумаки; планъ, задуманный имъ, требовалъ, казалось, большой осторожности; онъ часто останавливался и прислушивался къ малѣйшему звуку. Разъ они дали огромный крюкъ въ цѣлую версту, чтобъ избѣжать встрѣчи съ гуртомъ, который лежалъ на отдыхѣ подлѣ дороги. Пройдя еще нѣсколько времени, Филиппъ остановился и сталъ прислушиваться долѣе обыкновеннаго, хотя на этотъ разъ ни одинъ звукъ не нарушалъ молчанія степени. Онъ тихо подозвалъ Степку.

— Э! отозвался мальчикъ.

— Тише... дьяволъ! прошепталъ отецъ, оглядываясь вокругъ,—теперь близко... Ты рази не видалъ, какія тамъ собаки-то?.. Можетъ, на ночь-то спущены: какъ разъ сцапаютъ!.. Заверни штаны повыше колѣнъ, а я пока лапти сыму, заключилъ Филиппъ, садясь на траву.

— Аль жаль лаптей-то? спросилъ мальчикъ, стоявшій уже съ засученными выше колѣнъ штанишками.

— 382 —

— Здѣсь бросить надо — вотъ что, возразилъ отецъ, — безъ нихъ легче... ноги не такъ шумятъ.

Степка ощупалъ грудь, которая сильно выпучивалась отъ чего-то засунутаго ему за назуху и чтò громко хрустѣло; послѣ этого онъ бросился на траву, перевернулся на спину и поднялъ кверху объ ноги.

— Тише... сатана! прошепталъ сквозь стиснутые зубы Филиппъ, — говорятъ, собаки услышатъ...

Степка вскочилъ на ноги и подошелъ къ отцу.

— Батя... ну, а какъ я не пойду съ тобою? произнесъ онъ такимъ голосомъ, какъ будто хотелъ поддразнить его.

— Э! глупый... право глупый! возразилъ отецъ задобриваемымъ голосомъ, хотя въ сердцѣ его кипѣло негодованіе и онъ радъ бы былъ, кажется, тутъ же на мѣстѣ уходить своего спутника.

— Ну, а чтò дашь, коли пойду, коли все по-твоему сѣлаю? спросилъ Степка.

— Вѣдь сказалъ, сапоги куплю, рубаху новую — красную, шапку... опричь того, денегъ дамъ — покупай, чтó полюбится!

— Да денегъ-то, можетъ, еще не найдемъ... можетъ, горбунъ-то прихвасталъ.

— Рази я на его слова полагаюсь? Ты, стало, не слышалъ, что цѣловальникъ-то сказывалъ?.. „О себѣ, говорить, много нахвасталъ, а у купца у этого, говоритъ, точно денегъ множество. Недавно гуртъ продамъ — всё деньги дома... и лежать, говоритъ, точно, гдѣ горбунъ указывалъ...“ стало быть такъ...

— Да вѣдь вотъ онъ сказывалъ также, и у дяди Лапши денегъ-то много... намъ бы лучше туда сходить: тамъ не такъ опасливо... Я вѣдь про нихъ не теперича знаю все... подхватилъ Степка, снова какъ бы поддразнivalа отца.

Безцеремонность и безстрашіе, которое замѣтно было въ обращеніи Степки съ Филиппомъ, объяснялось тѣмъ, что мальчикъ посвященъ уже былъ во всѣ тайны отца. Это произошло совершенно случайно. Вскорѣ послѣ переселенія семейства Лапши изъ Марьинскаго, самал отчаянная крайность застигла Филиппа: нужно было или лѣзть въ опасность и подвергнуться быть пойманнымъ, или подавить въ себѣ злобу противъ Грачихи и къ ней отправиться. Онъ избралъ послѣднее. Филиппъ явился очень

— 383 —

кстати; ворожба чернёвской колдуньи какъ-то пріостано-
вилась на это время: Грачиха пустила Филиппа; ей из-
вѣстно было, что никто ловче его не уведетъ лопади, ко-
торую потомъ придутъ къ ней же отыскивать. Начались
переговоры. Степка, какъ и всегда въ подобныхъ слу-
чаяхъ, отправенъ былъ въ сѣни. Но Степка подросъ;
подросло также и его любоытство. Онъ отворилъ дверь
съ такимъ искусствомъ, что ни Филиппъ, ни Грачиха
этого не замѣтили: прокравшись къ перегородкѣ, маль-
чикъ услышалъ весь разговоръ: онъ узналъ прежде всего,
что у него былъ дядя Лапша и тетка Катерина, кото-
рыхъ отецъ обкрадывалъ, стращая ихъ поджогами; узналъ,
что сродственники эти отправлены господами въ степь;
услышалъ, какъ отецъ, узнавъ, что Лапша даны были
деньги на переселеніе, тотчасъ же высказалъ желаніе по-
слѣдовать за ними. Въ продолженіе этой бесѣды, Филиппъ
и Грачиха часто не сходились, ссорились. Благодаря упре-
камъ и угрозамъ, которыми чернёвская колдунья осыпала
тогда Филиппа, Степка узналъ о многихъ продѣлкахъ
отца. Но любоытство дорого стоило Степке: онъ зазѣ-
вался, попался отцу и чуть не поплатился ребрами, а мо-
жетъ, и жизнью; но онъ вышелъ невредимъ изъ-подъ от-
цовскихъ кулаковъ и пинковъ Грачихи...

Степка какъ будто предвидѣлъ, какъ будто предчув-
ствовалъ, какую выгоду принесетъ ему это подслуши-
ванье. Съ того же самаго дня отецъ сѣдался къ нему
гораздо снисходительнѣе. Филиппъ начиналъ даже по-
баиваться сынишку: одна мысль, что этотъ ребенокъ, ко-
торый бродитъ съ нимъ всюду, все знаетъ, все видитъ,
и который однимъ словомъ, однимъ крикомъ, однимъ не-
осторожнымъ поступкомъ или дѣйствіемъ каприза можетъ
выдать его съ руками и ногами, склоняла Филиппа къ
снисхожденію; онъ иногда даже лыстилъ ему и подлажи-
вался всячески: другого способа не было управляться съ
пострѣломъ. Филиппъ начиналъ грозить—и Степка начи-
налъ грозить. Только лаской да потачкой—какъ ни тя-
жело было Филиппу, какъ ни кипѣло его сердце—но
этимъ только можно было купить себѣ безопасность. Мы
видѣли изъ приведенного выше образчика, какъ ловко
пользовался Степка новымъ своимъ положеніемъ.

Снявъ лапти, Филиппъ засучилъ точно такъ же, какъ
Степка, штаны выше колѣнъ.

— Ну, Степка, нойдемъ! ласково вымолвилъ онъ, при-

— 384 —

падая губами къ уху мальчика.—Время!.. смотри... тихо подбирайся!..

Онъ пощупалъ карманъ, туго чѣмъ-то набитый, далъ мальчику руку, и оба вышли на дорогу. Шагахъ въ двадцати чернѣть ужъ домъ Карякина. Притаивъ дыханіе, едва касаясь земли, Филиппъ и мальчикъ прошлись нѣ сколько разъ взадъ и впередъ мимо дома. Но все—и домъ, и дворъ, и принадлежавшія имъ зданія, хранили мертвое молчаніе; можно было подумать, что на странствѣ десяти верстъ кругомъ не находилось живого существа.

— Ложись... теперь ползкомъ; сейчасъ канава будетъ, едва внятно шеннулъ Филиппъ.

Степка растянулся подлѣ отца, и оба поползли черезъ дорогу: немного погодя, руки ихъ нащупали край канавы. Канава была не глубока, но Степка могъ въ ней укрыться съ головою. Какъ ни бережно спускались они, но трескъ сухихъ стеблей на скатахъ и днѣ канавы тотчасъ же разбудилъ собаку. Шагахъ въ пятнадцати за валомъ раздалось непстовое бряцанье цѣни и яростный лай.

— Ничего, привязана! шеннулъ Филиппъ.

Онъ быстро вытащилъ изъ кармана ломоть хлѣба, содралъ мякишъ и, помѣсивъ его между ладонями, сунулъ Степкѣ; потомъ, съ тою же быстротою, вынулъ кусокъ трута и спичку.

— Держи шапку; присядь къ землѣ... Надо скорѣй, пока не проснулись.

Въ сгущенномъ воздухѣ пронесся запахъ горящаго трута. Филиппъ взялъ изъ рукъ Стенки приготовленный имъ мякишъ, положилъ трутъ, сдѣлалъ изъ мякиша подобіе маленькой гранаты съ отверстіемъ, чтобъ не погасалъ въ ней зажженный трутъ, и подалъ этотъ снарядъ Степкѣ.

— Смотри, ловчѣе, не промахнись!

Съ этими словами Филиппъ подсадилъ малаго, такъ что голова его и руки пришлись выше вала.

Собака рвалась какъ бѣшеная; другая собака, у отданного долговязаго амбара, вторила ей дружно. Въ столонѣ, гдѣ-то подъ навѣсомъ, послышался сонливый голосъ:

— Чего развозились!.. цыцъ... вотъ я васъ!..

Филиппъ дернулъ Стенку за ногу. Мальчикъ укреп

— 385 —

пился колѣнями къ землѣ, размахнулся и бросилъ за
валъ снарядъ.

— Взяла, шеннулъ онъ, быстро скатываясь внизъ.

Собака перестала вдругъ лаять; слышалось только бря-
цанье цѣпи; потомъ она раза два взвизгнула и замолкла.
Подруга ея, не слыша больше лая, тотчасъ же уго-
монилась.

— Ладно... одно дѣло справили, шеннулъ Филиппъ,
выходя изъ канавы и вытаскивая Степку.

Онъ ощупалъ грудь мальчика, и убѣдившись, что па-
зуха его была нотно набита, далъ ему руку; оба пусти-
лись впередъ, придерживаясь края канавы. Достигнувъ
мѣста, гдѣ канава дѣлала поворотъ вправо, они по-
спѣшно свернули за уголъ. Тутъ они остановились. Опять
явился мякишъ; опять Степка присѣлъ къ землѣ съ шан-
кой и опять пронесся запахъ горящаго, тѣящаго трута.
Оба проворно прыгнули въ канаву и стали подобраться
къ амбару, черная профиль которого едва примѣтно от-
дѣлялась на темномъ небѣ. Шагахъ въ двадцати отъ
него, услышали они, какъ собака рванулась изъ конуры
и залалла.

— Съ этой легче будетъ справиться; она ближе къ
валу... произнесъ Филиппъ.—Ну! И онъ снова подсадилъ
мальчика.

— Что? спросилъ онъ, слыша, что собака не упинается.

— Добрѣ вертится... промахнешься! возразить Степка.

— Валяй... ничего, ну?..

— Сдапала! радостно отозвался Степка.

Лай дѣйствительно прекратился; его смѣнили чваканье,
потомъ фырканье, потомъ раздалось протяжное жалобное
стенанье, сопровождаемое звукомъ цѣпи, которую какъ
будто судорожно встряхивали на землѣ; наконецъ все
смолкло, и цѣпь, и собака.

Минуты три Филиппъ и его спутникъ не трогались ни
однимъ членомъ и прислушивались; но кругомъ царство-
вала теперь такая же непробудная тишина, какъ въ то
время, когда они подходили къ усадьбѣ. Филиппъ снова
подсадилъ мальчика на валъ, потомъ самъ туда вспараб-
кался, и оба бережно стали подползать къ задней части
амбара.

— Помнишь ли, Степка, какъ я тебя сказывалъ?..
шепнулъ Филиппъ.

— Ну!..

Сочиненіл Д. В. Григоровича. Т. VI.

25

— 386 —

— Какъ только всѣ къ амбару къ этому кинутся, я въ домъ, а ты стой вотъ у этого угла, чтò сюда ближе... тутъ и притаись... Да мотри, не звѣвай: мало-мальски чтò—духомъ ко мнѣ, сейчасъ дай знать!.. Ты ничего не бойся: имъ не до насъ будетъ... Пуще всего не робѣй!..

Но предостереженіе это было, казалось, лишнее; ободряя мальчика, Филиппъ какъ будто себя ободрялъ. Степка вовсе не нуждался въ подкрѣпленіи смѣлости: онъ и въ усъ не ду. лѣ; его, повидимому, сильно даже занимали эти продѣлки; объ одномъ лишь очень сожалѣлъ мальчикъ: темнота ночи не позволяла ему наблюдать, какъ спарядъ отца действовалъ на собакъ, какъ онъ корчились и издыхали.

— Теперь не время объ этомъ разговаривать, молчи только, произнесъ Филиппъ, заглядывая подъ амбаръ, который возвышался на коротенькихъ столбахъ,—полѣзай туда... примолвилъ онъ, наклоня мальчика.

Въ мгновенье ока Степка очутился подъ амбаромъ.

— Смотри, солому-то крѣпче въ уголъ запихивай...

— Не-бось не вывалится!..

— Тсс... пострѣлъ... На спички, бери...

Сничка чикнула; на секунду подоплье амбара освѣтилось и, минуту спустя, дымъ повалилъ оттуда клубами. Но Филиппъ и Степка были уже на другой сторонѣ вала и стремглавъ полетѣли въ обратный путь. Шагахъ въ тридцати отъ входа въ домъ оба они бросились въ канаву и, присѣвъ въ траву, стали дожидаться...

ЧАСТЬ ПЯТАЯ.

I.

Неудавшееся преступленіе.

Если только читатель помнитъ Пьяшку, представитель-
ницу панфиловской дворни, онъ вѣрно не забылъ, что
Пьяшка, въ послѣднемъ объясненіи съ Пваномъ, пригла-
шала его прийти вечеромъ покалякать. Таинственный
разговоръ его съ барышней, неожиданный, скорый отъ-
ѣздъ Карякина, слезы Наташи—все это, какъ каждый
догадается, сильнѣйшимъ образомъ возбуждало любопыт-
ство Пьяшки; тѣмъ нетерпѣливѣе ждала она Ивана, что
тотъ обѣщалъ разсказать ей обо всемъ. Иванъ слова,
однакожъ, не промолвилъ о томъ, что придетъ вечеромъ,
но Пьяшка все равно ожидала его; въ нетерпѣніи сво-
емъ, она считала невозможнымъ, несобычнымъ, чтобъ
Иванъ не вникнулъ въ ея положеніе и не поспѣшилъ ее
успокоить. Но вотъ давно ужъ пригнали стадо, давно
сѣло солнце, давно Анисья Петровна поужинала и легла
спать—Иванъ все не являлся. Пьяшка каждую минуту
выбѣгала на улицу, устремляла глаза во всѣ стороны,
прислушивалась—все было тщетно. Шорохъ приближав-
шихся шаговъ не радовалъ ея слуха. Панфиловка, оку-
танная непроницаемою темнотою ночи, хранила глубокое
молчаніе; но Пьяшка не теряла надежды. Ужъ полночь
наступила, Пьяшка все еще стояла у флигелечка, погли-
дывала на улицу и прислушивалась...

Нѣтъ сомнѣнія, она прождала бы до заряда, если бъ не
произошло стѣдующее обстоятельство: поднявъ глаза къ
небу (вѣроятно, съ тѣмъ, чтобъ прозвать его въ свидѣ-
тели жестокости Ивана), Пьяшка увидѣла красноватое

25*

— 388 —

зарево; не успѣла она присмотрѣться, когда, верстахъ въ двухъ за Панфиловкой, сверкнуло пламя. Пьяшка остолбенѣла; но это продолжалось секунду: каждый ея суставчикъ, каждая жила получили вдругъ прыткость необыкновенную; она выскочила на улицу, потомъ метнулась къ барскому дому, снова вернулась на улицу, прокричала нѣсколько разъ сряду: „пожаръ! батюшки, пожаръ! касатики, пожаръ!“ и снова стрѣлою понеслась къ барскому дому.

Крикъ Пьяшки прежде всего услышалъ Иванъ; многосложныя происшествія дня наполняли его тревогой и недавали заснуть. Съ первымъ возгласомъ о пожарѣ, Иванъ выскочилъ изъ сѣнника Андрея и выбѣжалъ за ворота. Пламя было едва замѣтно; но зарево, которое быстро разгоралось и трепетно вздрагивало, служило несомнѣннымъ знакомъ, что отонь получалъ съ каждою секундою больше силы; съ той стороны слышался уже глухой, безпокойно волнующій сердце шумъ, которымъ сопровождается пожаръ даже въ тихую погоду; съ противоположного конца степи понеслись вдругъ зачащенные удары колокола: то были набатъ въ приходскомъ селѣ. Иванъ кинулся будить Андрея. Въ одну минуту вся Панфиловка была на ногахъ; крикъ „пожаръ!“ раздавались теперь изъ конца въ конецъ улицы и увеличивали суматоху; ворота скрипѣли, калитки хлопали, испуганныя дѣти плакали; какая-то баба ударилась даже выть голосомъ; всѣ бѣжали къ барскому флигелечку, откуда виднѣе было и пламя, и зарево.

— Ахъ, батюшки! ахъ, отцы мои! ахъ! да вѣдь это Оедоръ Иванычъ горитъ! неожиданно прозвучалъ голосъ Анисья Петровны.

Голосъ Пьяшки, которая сопровождала барыню, не переставалъ отчаянно кричать и звать на помощь, какъ будто горѣли ея собственный подолъ и рубашка.

— И то, матушка, Оедоръ Иванычъ горитъ! Онъ, онъ! его усадьба! отозвалось нѣсколько голосовъ изъ толны, стоявшей у флигелечка.

Въ эту самую минуту на улицѣ явилась Анисья Петровна.

Она въ чемъ спала, въ томъ и прибѣжала — надѣла только башмаки; но ночь была черна и никто не могъ видѣть ея костюма.

— Ахъ вы, мошенники! ахъ вы, разбойники! восклик-

— 389 —

нула она, накидываясь съ поднятыми кулаками на мужиковъ и бабъ, глазѣвшихъ на пожаръ, — чтò жъ вы здѣсь стоите-то — а? Ахъ вы, окаянные! Я васъ! Скорѣй садись всѣ на лошадей! всѣ туда... Я васъ! Ахъ вы!..

— Тетенька, проговорила взволнованнымъ голосомъ Наташа, звившался почти въ то же время, — велите взять ведра, багры, топоры...

— Ведра берите... топоры, разбойники!.. багры, мошенники! подхватила, плескалась и пѣнясь, помѣщица, преслѣдовавшая мужиковъ и бабъ, которые спѣшили исполнить ея приказаніе.

Достигнувъ средины улицы, она наткнулась на мужика, который зазвѣвался. Анисья Петровна замахнулась; оторопѣвшій мужикъ вывернулся, отскочилъ, и Пьяшка, вертѣвшаяся подлѣ, получила полновѣсную оплеуху. Но не время было разбирать праваго и виноватаго; помѣщица, сопровождаемая Наташей (Пьяшка отстала теперь и замолкла), пошла далѣе. У какой-то избы она услышала торопливый говоръ и топотъ выводимыхъ изъ воротъ лошадей.

— Кто это? спросила Анисья Петровна, остановливалсь, чтобъ перевести духъ.

— Я, сударыня, Андрей. Со мной еще Иванъ, столяръ. Ну, Ваня, живо садись на лошадь, подхватилъ Андрей,— ведра взялъ? топоръ взялъ?.. все взялъ?..

— Взялъ, дядя Андрей. Держи лошадь-то, авось поспѣемъ! суетливо проговорилъ Иванъ, гремя ведрами.

— Ахъ вы, отцы мои! ахъ, батюшки! воскликнула Анисья Петровна, поглядывая на зарево и всплескивая могучими своими ладонями,—да чтò жъ это вы? скоро ли, пострѣлы? внезапно подхватила она, устремляясь къ другимъ избамъ, — я васъ поразомну!.. Вотъ вѣдь Андрей поспѣлъ: стало, и вамъ можно!.. Ахъ ты, мать мол!.. Наташа, посмотри-ка, какъ разгорается-то! Ужъ не подожгли ли — помилуй Богъ?.. Андрей, Андрей! разспроси, отчего загорѣлось... спроси, отчего все это... заголосила она, снова направляясь къ мазанкѣ.

Но Андрей не могъ слышать порученія барыни: онъ скакалъ во весь духъ съ Иваномъ по направленію къ усадьбѣ Карякина.

Не спускал глазъ съ огня, который вспыхивалъ иногда такъ ярко, что освѣщалъ имъ дорогу, они прямо подскакали къ долговязому амбару. Пламя сосредоточивалось

— 390 —

пока во внутренности зданія и пожирало товаръ, въ немъ заключавшійся: оно начинало, однакожъ, сильно обить изъ оконъ и, бѣгая какъ пороховой стопінъ по конопаткѣ, пробиралось къ кровлѣ. Карякинъ, два работника и Егоръ кричали и суетились безъ толку; послѣдній особенно изъ себя выходилъ: фистула его не переставала выкрикивать ругательства, которые относились къ работникамъ, таскавшимъ ведра съ водою. Егоръ предоставилъ себѣ распорядительную часть; онъ выхватывалъ ведра изъ рукъ работниковъ, подавалъ воду Карякину или самъ плескалъ ею куда ни попало; изрыгая брань и проклятія на лѣнь и медленность помощниковъ, онъ, очевидно, выставлялъ свою собственную дѣятельность. Ясно можно было заключить изъ словъ и дѣйствій Егора, что если объ ведра съ водою являлись безостановочно, онъ затушилъ бы пожаръ въ десять минутъ. Поскакавъ къ амбару, Андрей велѣлъ Ивану вести лошадей на дворъ, а самъ перелѣзъ черезъ канаву и побѣжалъ къ Карякину.

— Сейчасъ еще будетъ народъ; Анисья Петровна послала! Эхъ, Евдоръ Пванычъ, совсемъ не то вы дѣлаете! воду только зря теряете! подхватилъ Андрей, вырывалъ ведра съ водою у Егора и ставя ихъ на земь,— тутъ второй ничего не сдѣлаешь: добре ужъ сильно разгорѣлось! надо растащить амбаръ-то. Эй, ребята!.. Егоръ! закричалъ онъ, обращаясь къ горбуну и работникамъ,— живѣй лѣстницу... да веревокъ... лѣстницу!..

Работники побѣжали; Егоръ пустился за ними; но, сдѣлавъ шаговъ двадцать, онъ остановился, крикнулъ, чтобы несли скорѣе веревки и лѣстницу, и вернулся назадъ. Встрѣтившись съ Иваномъ, который, привязавъ лошадей, направлялся обгомъ къ амбару, горбунъ откинулся въ сторону.

— Съ чего жъ это загорѣлось-то? спрашивалъ между тѣмъ Андрей, осматривая зданіе и выискивая удобное мѣсто для постановки лѣстницы, — здѣсь, кажись, никто не живетъ; съ чего жъ такъ?

— Подожгли, возразилъ нетвердымъ голосомъ Карякинъ,— подожгли—это вѣрно; вотъ и собака отравлена.

— Что вы, батюшка? можетъ ли быть?

— Тамъ еще другая собака, никакъ и та отравлена! подхватилъ Иванъ, остававливалъся подлѣ Андрея, — сейчасъ мимо шелъ, лежить не ворохнется...

Въ эту минуту явились веревки и лѣстница. Андрей

— 391 —

приставилъ ее къ углу пылавшаго зданія, сунулъ за поясъ веревки и быстро полѣзъ къ кровѣ.

— Ваня! крикнулъ онъ, — возьми топоръ, полѣзай скорѣй за мною... прежде всего стропили подрубить надо: легче будетъ бревна растаскивать... А вы (тутъ онъ образились къ остальнымъ), — какъ только кину веревку, тащите бревно ея какую сторону укажу...

Едва Иванъ очутился подлѣ Андрея, Егоръ подверпулся къ Карякину и началъ ему что-то нашептывать: глаза горбуна не переставали кивать на Ивана, который, между тѣмъ, работалъ за четверыхъ и то заслонялся дымомъ, то освѣщался пламенемъ. Вниманіе Карякина скоро, однакожъ, отвлекли новые мужики, прискакавшіе изъ Панфиловки; по стени кое-гдѣ слышался торопливый топотъ коней и приблизавшіеся голоса; набатъ все еще звучалъ въ отделеніи.

— Ребята! пѣтъ ли лома? прокричалъ Андрей.

Но дѣло обошлось безъ лома; стропила, подгорѣвшія въ однихъ углахъ, въ другомъ мѣстѣ подрубленныя Андреемъ и Иваномъ, рухнули съ ужаснымъ трескомъ во внутренность зданія, увлекая съ собою дрань и доски. Черный дымъ и хлопья пепла повалили отовсюду; усадьба погрузилась въ темноту, которая казалась чернѣе самой ночи; но пламя, поджигленное новымъ материаломъ и не встрѣчая теперь препятствія, вскорѣ поднялось высокимъ столбомъ надлѣ амбаромъ и снова ярко озарило усадьбу.

— Нѣтъ, моченьки нѣтъ, больно жарко! крикнулъ Андрей, тщетно старавшійся обвязать веревкой конецъ верхняго бревна, — очень ужъ донимаетъ... ничего не сдѣлаешь!.. Иванъ даже всѣ волосы сжегъ... Надо будетъ ломать съ середины... народу теперь много... Шабашъ, Ваня!..

Съ этими словами Андрей, а за нимъ Пванъ, спустились на-земь. Андрей размѣстилъ полдюжины панфиловскихъ молодцовъ по угламъ зданія и велѣлъ имъ рубить не жалѣя рукъ; остальныхъ послать за водою; самъ онъ и вмѣстѣ съ нимъ Пванъ присоединились къ первымъ и лихо застучали топорами.

— Вотъ что, Оедоръ Иванычъ, заговорилъ Андрей, когда пѣсколько пылавшихъ бревенъ сорвано было наземь, — никакъ вѣтеръ подымается... дуетъ отъ насъ къ дому... видите, куда дымъ-то повалилъ?.. Возьмите-ка съ собой двухъ молодцовъ да проведите ихъ на крышу дома.

— 392 —

Захватите только веревки, братцы! какъ станете на крышу,
бросьте намъ веревки-то, мы вамъ подадимъ ведра съ
водою... Смотри не зѣвать: упадетъ галка, либо огонь
швырнетъ, сейчасъ заливай!.. А вы, братцы, чѣмъ гла-
зѣть, полѣзай на другія крыши; даромъ далеко, а все
вѣрнѣе, коли народъ будетъ стоять съ водою.

Такое распоряженіе было какъ нельзя основательнѣе;
вѣтеръ действительно подувалъ отъ амбара къ жилому
строенію; огненный столбъ, начинавшій уменьшаться, снова
закручивался въ воздухѣ и острыми, длинными жилами
рвался къ дому; пѣсколько горячихъ головешекъ упали
даже на середину двора. Θεοδωρъ Ивановичъ, бѣгавшій
изъ конца въ конецъ и очевидно не знавшій за что взяться,
выбралъ трехъ человѣкъ и направился къ дому. Егоръ
сопровождалъ его; торбунъ то и дѣло забѣгалъ впередъ
и тупилъ ногами попадавшія головешки даже тогда, когда
на нихъ не было огня. Андрей, Иванъ и оставшіеся му-
жики продолжали растаскивать бревна и поливать ихъ
водою.

Минутъ пять спустя послѣ того, какъ исчезъ Карякинъ,
онъ снова явился. Онъ бѣжалъ теперь какъ потерянный;
языкъ его не ворочался, но взамѣнъ руки и ноги его
дрожали; вся фигура его, ярко освѣщенная пламенемъ,
выказывала сильнѣйшее замѣшательство. Мужики, кото-
рыхъ онъ взялъ съ собою, также верпулись; они бросали
испуганные взгляды во всѣ стороны. Егоръ, скрывавшійся
за спиною Карякина, не переставалъ дергать его за ру-
кавъ и торопливо что-то нашептывалъ, не обращая вни-
манія на толчки, которыми отвѣчалъ ему гуртовщикъ.

— Ребята! прикнулъ паконецъ Θεοδωρъ Иванычъ, сильно размахивая руками, — ребята, меня обокрали!.. подожгли и обокрали! Бросьте все это, чортъ съ нимъ, пускай горить!.. Шкатулку съ деньгами вытащили! присовокупилъ онъ, бѣшено отталкивая локтемъ Егора, который снова началъ ему нашептывать, между тѣмъ какъ глаза его отыскивали кого-то въ толпѣ работающихъ.

При этомъ извѣстіи всѣ присутствующіе оставили дѣло
и мигомъ окружили Карякина.

— Обокрали? когда?... Ахъ ты, Господи!... заговорили
всѣ въ одинъ голосъ.

— Θεοδωръ Иванычъ, можетъ, тебѣ такъ... со страха-то...
въ суетѣ почудилось. Кому обокрасть?... Вишь мы всѣ
здѣсь налицо... никто въ домѣ не былъ... вымолвилъ Андрей.