138

НОСЛЪДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

Гайдамаки построились; по знаку атамановъ, бросились въ дома и лавки. Кое-гдѣ ихъ встрѣтили выстрѣлами.

— Э, вражьи ляхи! такъ вы вотъ какъ! — произнесь Желѣзнякъ: — это сдача? Иване,— обратился онъ къ Гонтѣ: — такъ мы ужъ стали хуже старой подошвы?

— Да, видно, что стали,— отвѣтилъ Гонта.

— Хлопцы, за сабли, мушкеты! — крикнулъ Желѣзнякъ: — да по- больше дыму...

Пожаръ вспыхнулъ въ разныхъ мѣстахъ. Загорѣлся монастырь ба- зильяновъ; загорѣлся соборный костёлъ. Головни перебросило въ зámко- вый садъ, гдѣ вспыхнули теплицы.

Гайдамаки остервенились. Охмелѣвшій Желѣзнякъ, въ крови, бѣшено скакалъ по пылавшимъ улицамъ, добивая саблей и топча конемъ ране- ныхъ дѣтей и женщинъ. Увидавъ большой безводный колодезь у ратуши, казаки закричали: „вамъ пить хотѣлось?“ и стали швырять туда уби- тыхъ и умирающихъ.

Съ крайней башни ранили куренного Швачку. Желѣзнякъ позвалъ Гонту.

— Ну, что? и теперь миловать? — спросилъ онъ.

— Я не согласникъ,— отвѣтилъ Гонта.

Гайдамаки ворвались въ зámокъ. Сто человѣкъ шляхтичей, бросив- шихъ оружіе, легло подъ ударами сабель къ ногамъ озлобленныхъ каза- ковъ. Шафранскій заперся на одной изъ башень. Туда ворвались мили- цionеры и искрошили его саблями.

Витковскій защищался долѣе другихъ. Его проткнулъ копьемъ ку- ренной атаманъ Неживой. Жену, старуху-мать, младшую сестру и стар- шую дочь губернатора привели во дворъ зámка къ Желѣзняку. Побѣди- тель-казакъ сидѣлъ на выступѣ крыльца, въ ксендзовской парчевой ризѣ, съ буквами I. Х. на бокахъ; на головѣ его была пресвитерская шапка. Куря трубку, онъ насмѣшливо взгланулъ на приведенныхъ и велѣлъ ихъ пострѣлять при себѣ изъ мушкетовъ, а ихъ тѣла бросить въ колодезь. — „Собачье мясо!“ презрительно сказалъ онъ, толкнувъ въ „голову соборнаго уніятскаго попа, молившаго его на колѣняхъ за несчастныхъ.

Губернатора и его сестру, Ванду, Неживой свелъ въ подвалѣ и тамъ, въ присутствіи Гонты и Желѣзняка, сталъ имъ жечь руки и ноги, тре- буя указанія, гдѣ спрятаны ихъ деньги и прочее добро.

— Измѣнникъ, предатель! — сказалъ при этомъ Гонта Младановичу, — ты виновникъ этой пролитой крови. Зачѣмъ утаилъ графское письмо? Я его нашелъ въ твоемъ столѣ... Что выигралъ? теперь отвѣчай за всѣхъ...

Въ ту минуту, когда гайдамаки подходили къ костёлу брать губер- наторскую семью, украинка-няни протолкалась къ Вероникѣ, схватила за руки ее и ея меньшаго брата и провела обоихъ въ подвалъ костёла,

ПОСЛЯДНІЕ ЗАПОРОЖЦЬ.

139

потомъ въ замковый садъ. Проходя въ потьмахъ мимо отцовскаго дома, Ве-
роника слышала, какъ отецъ молилъ другого уманскаго сотника, Ярему-
Панькà, спасти его дѣтей.

— Пане Яремо, ратуй насъ! — говорилъ губернаторъ.

— Нехай васъ Богъ ратуетъ, — отвѣчалъ сотникъ Панькó: — я васъ теперь не обороню.

VII.

Расплата.

Надворные флигеля и конюшни охватилъ пожаръ, подбираясь къ
стѣнамъ замка. Побѣдители таскали добычу въ обозь. Желѣзнякъ, съ
Гонтой и съ товарищемъ куренного, Журбой, разбивъ ближній погребъ
бернардиновъ, угощались сантуринскимъ, сидя на богатыхъ коврахъ, на
землѣ. Односумъ, съ братчиками, рвалъ и жегъ на кострѣ вытащенные
изъ ратуши книги и разные документы. Полуобгорѣвшіе ключки поземель-
ныхъ, брачныхъ и другихъ актовъ устилали площадь, уносились по воз-
духу черезъ крыши домовъ.

— Pereat, pereat injuria! — кричалъ Аминадавъ, ища глазами Шпака и не находя его: — давайте сюда всѣ треклятыя, ляшскія бумаги!..

Подъ липами сада, сторонясь отъ дыма и летѣвшихъ головней, кто-то
пробирался съ обознымъ погонщикомъ. Это былъ Акимъ Шпакъ. Оба они
несли въ мѣшкахъ изъ замка добычу Желѣзняка: куски шелковыхъ и
парчевыхъ тканей, серебряные кубки и подносы, шкатулки, канделябры
и одежду убитыхъ дворянъ. У Шпака не выходилъ изъ головы чеи-то
красивый, бѣлокурый ребенокъ, брошенный изъ окна замка на пики гай-
дамаковъ.

Пѣшебодовъ въ саду поджидала какая-то тѣнь: то впередъ уйдетъ межъ деревьями, то сбоку слѣдить. Шпакъ, не останавливаясь, подошелъ къ огороду, за которымъ у рощи виднѣлись обозные костры.

-- Хлопче, смилуйся! одно слово! — произнесъ голосъ изъ чащи деревъ.

Шпакъ обернулся, замедлилъ шаги. Не видно никого. Пропустивъ
погонщика впередъ, онъ пошелъ далѣе. Отблескъ пожара здѣсь едва мер-
цалъ. Шпакъ вышелъ на поляну. Въ просвѣтѣ дороги мелькнула жен-
ская одежда, — знакомая походка, знакомыя, гдѣ-то видѣнныя черты
лица.

— Сердце-хлопче, слушай! — произнесъ голосъ въ тишинѣ: — ты не такой злодѣй, какъ другие. Я видѣла тебя на улицѣ и во дворѣ... Ты не убивалъ, не мучилъ; руки у тебя не въ крови. Спаси неповинную душу!

140

ПОСЛЪДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

— Чего тебѣ? отстань!

— Мы одной вѣры съ тобой...

— Кого спасти? тебя?

— Нѣтъ, не меня; спаси дочку убитаго здѣшняго пана!

— Какого?

— Губернатора Младановича.

— И видно, что баба: ей набрехали, а она вѣритъ. Губернаторъ живъ...

— Убили злодѣи, замучили доброго человѣка... Онъ сдалъ городъ на-слово, а теперь лежитъ, заколотый, на дворѣ.

— Сама видѣла?

— Вотъ крестъ святой,—сама...

Шпакъ молча глядѣлъ въ землю, соображая, гдѣ слышалъ эту рѣчь? Зарево пожара разгоралось. Его лучи начинали ярче освѣщать поляну, гдѣ, заслоненный вербами, стоялъ Акимъ.

— Ихъ вѣра и наша разныя, Богъ у всѣхъ одинъ! — продолжалъ голосъ отъ деревъ:—спаси, хлопче, панночку; я спрятала ее и малень- каго ея брата. Твоя мать за тебя помолится, твой отецъ скажетъ—доб- рая душа!

— Нѣтъ у меня ни отца, ни матери,— произнесъ Шпакъ: — и какъ я скрою твою панночку, когда кругомъ дозоръ? поймаютъ и убьютъ за то, какъ собаку.

— А душа твоя? а отвѣтъ Богу?

„Вотъ чортова баба, ластится!“ — подумалъ Шпакъ, и вдругъ не- вольно вздрогнулъ. Ему вспомнились годы ученья, Кіевъ, колодезь въ огородѣ, маковины, русыя косы, смѣхъ и пѣсни въ вишневомъ саду... Онъ чувствовалъ, какъ краска бросилась въ лицо.

„Нѣтъ, — рѣшилъ онъ съ собой: — какой же я буду запорожецъ, если я послушаю бабу, да еще спасу ляшское дитя?“

Онъ двинулся далѣе въ вербы.

— Слушай... лучше меня убей!—крикнулъ за нимъ голосъ:—отсѣки мнѣ руки, ноги, напейся моей крови, коли не вѣришь въ святой крестъ!

Шпакъ оглянулся на погонщика. Тотъ подходилъ къ обозу.

— Веди, показывай, гдѣ панская дочь, — сказалъ онъ грубо: — выростетъ, нашего-жъ брата станетъ тиранить.

— Тамъ такое кроткое, доброе дитя... Ой, тише-жъ, соколику! ти- ше, не подглядѣлъ бы кто!

Шпакъ прошелъ въ глубину сада. Тамъ, у кучи сушника, провод- ница остановилась.

— Здѣсь, — объявилъ она, указывая на кучу.

Шпакъ высыпалъ изъ мѣшка добычу, опустилъ въ него что-то ху- делькое, дрожавшее отъ страха, взвалилъ ношу на плечи и опять заша- галъ въ темнотѣ.

ПОСЛЯДНИЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

141

— Спаси тебя Боже, — говорила ему вслѣдъ нянька панночки: — тамъ, у лѣса, за тѣмъ вонъ крайнимъ вашимъ костромъ, разглядишь возъ, а при немъ — монаха, въ мужичьей свиткѣ; ему панночку и отдай... А ужъ я какъ-нибудь сама спасу ея малаго брата — въ теплицѣ его спрятала...

Шпакъ молча дошелъ къ вербамъ, перелѣзъ въ огородъ и, не огля-
дываясь, въ обходъ обоза, пустился влѣво.

— Что несешь? — раздался хриплый окрикъ у дороги.

— Атаманово добро.

— Пусть онъ сдохнетъ, — всѣ мы тутъ атаманы. Давай, сякой-та-
кой, на всѣхъ!

Шпакъ опустилъ на траву мѣшокъ, развязалъ его, шеннулъ пан-
ночкѣ: „Бѣги, если осилить!“ и обнажилъ саблю. Его схватили за руки,
навалились ему на плечи, на грудь. Долго онъ боролся съ напавшими,
разбросалъ ихъ, встряхнулся и всталъ.

— Да это Шпаченко! — произнесъ кто-то: — ослѣшли, дурни! да и
въ торбѣ его пусто.

„Ну, спаслась панночка“ — сказалъ себѣ Шпакъ. Въ концѣ ночи онъ возвратился въ садъ. Выброшенная добыча лежала въ цѣлости у сушника. Въ стихшемъ саду не было ни души. Акимъ подобралъ кубки, парчу и дорогія одежды. Начинался блѣдный разсвѣтъ. Съ дальнíchъ улицъ доносились крики буйнаго веселья и пѣсни побѣдившихъ, торже- ствовавшихъ взятіе Умани гайдамаковъ.

— „А, вѣдь, это была она, кіевскал наймичка!“ — твердилъ Шпакъ, возвращаясь къ обозу и раздумывал, какъ бы ее найти. Онъ заснулъ головой на атамановой добычѣ. Его разбудилъ сильный толчокъ. Кто-то, ругаясь, выдернулъ изъ-подъ него мѣшокъ.

— Отдай, собачій сынъ, ресус campi! это мое! — кричалъ надъ нимъ, шатаясь, пьяный, съ подбитымъ глазомъ, Односумъ: — самъ, бабья тряпка, сидѣлъ въ обозѣ, а сколько, добрые люди, награбилъ!

— Не цѣпляй, дурацкое рыло, отойди! — проворчалъ съ просоны Шпакъ.

— А, такъ ты еще ругать добрыхъ людей! — quousque asinus! — продолжалъ, толкнувъ его ногою, Односумъ: — хлоцы, вязать его!..

Шпакъ вскочилъ и съ крикомъ: „Давно пора съ тобой покончить!“ — схватился грудь съ грудью съ обидчикомъ. Сперва они угощали другъ друга въ бока, потомъ выхватили ножи. Часть табора проснулась. Ихъ розняли, свели въ ближній костелѣ, обращенный съ вечера въ корчму, и тамъ, напоивъ обоихъ мертвецки, помирили. До поздней ночи Шпакъ и Односумъ, обнявшись, спали на улицѣ передъ костёломъ.

На другой день, едва очнувшись, Акимъ бросился искать наймич-
ку. Его смутилъ страшный слухъ: панночка, которую онъ вынесъ изъ

142

ПОСЛЪДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

замка, была снова схвачена казаками въ ту же ночь подъ городомъ и
отведена къ Желѣзняку.

Пойманную Веронику, съ младшимъ братомъ и съ тёткой Вандой,
продержавъ въ какомъ-то подвалѣ, вывели вечеромъ на улицу.

— Куда насъ ведутъ? — спросила, еле-двигавшаяся отъ пытокъ, Ванда.

— Креститься въ нашу вѣру, къ святому Николѣ.

— О, Боже, не дай намъ сраму! дай умереть въ правой, отцов-
ской вѣрѣ!

— Такъ ты еще лаяться? — крикнулъ одинъ изъ проводниковъ.

Онъ взмахнулъ прикладомъ: Ванда упала съ разсѣченной головой.
Веронику онъ ударилъ въ плечо, схватилъ за волосы и потащилъ, съ ея
братомъ, къ Свято-Михайловской церкви. Вероника очнулась въ пере-
полненной, душной церкви, среди хоругвей и ярко освѣщенныхъ иконъ.
Ея брать Павелъ былъ на рукахъ у какого-то казака.

— А гдѣ-жъ кумовья? — спросилъ старый священникъ, усиливаясь
сдержать слезы, при видѣ блѣдныхъ отъ страха, въ порванной одежѣ,
губернаторскихъ дѣтей.

— Крестите, крестите, кумовьями панъ Гонта и панъ Желѣзнякъ,
—отвѣчали, со смѣхомъ, провожатые.

Священникъ прочелъ вслухъ молитвы, окропивъ сиротъ святой во-
дой, и ихъ отвели въ городскую тюрьму, куда принесли и полумертвую
отъ раны Ванду. Какой-то шляхтичъ, одѣтый по-казацки, войдя въ
тюрьму, объявилъ Младановичамъ: — всѣ ваши родные побиты; то же
будетъ и вамъ.

Всѣхъ, кто былъ ближе къ наружной двери, выводили поочереди
во дворъ и тамъ убивали. Ихъ мольбы и предсмертные крики раздирали
душу заключенныхъ. Такъ прошла страшная ночь. Тѣмъ, кто ждалъ
роковой очереди, казалось, что никогда не наступитъ день.

Утромъ вошло въ тюрьму нѣсколько гайдамаковъ.

— Панъ Гонта велѣлъ вывести остальную губернаторскую родню,
— сказалъ одинъ изъ нихъ стражѣ.

Мысленно поручивъ себя и брата Богу, Вероника вышла на крылько.
Толпа гайдамаковъ наполняла дворъ. Одни распарывали церковныя
одежды, другие сыпали мѣдную и серебряную монету въ пустые винные
боченки. Впереди ихъ, верхомъ на коняхъ, сидѣли Желѣзнякъ и Гонта,
—первый на буланомъ, второй на рыжемъ. Оба были въ богатыхъ
шляхетскихъ нарядахъ. Они собирались къ „паеванью“, то-есть къ дѣ-
лежу шляхетской и жидовской добычи, въ видѣ огромныхъ стоговъ сва-
ленной среди двора, — а, между прочимъ, очевидно, совѣщались, какой
казни предать послѣднихъ изъ губернаторской родни.

— Милостивые паны, — произнесъ старый украинецъ-хлопъ, выйдя
изъ толпы и цѣлуя ноги гайдамаковъ.

ПОСЛЪДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

143

— Что тебе? — спросил Желѣзнякъ.

— Подаруйте намъ панскихъ дѣтей!

— Ты кто?

— Бондарь, осаддій изъ Оситны.

— На что тебе эти щенята?

— А будьте ласковы! Я въ прочей добычѣ не участникъ.

— Жениться, старый хрычъ, хочетъ на панянкѣ, — сказалъ кто-то.

Толпа захохотала.

— А-ну ихъ... берите объetchъ собакъ къ бѣсу! — объявилъ Гонта, съ нетерпѣніемъ поворачиваясь отъ крыльца.

Желѣзнякъ, насупясь, помахивалъ нагайкой. Онъ велѣлъ подвести къ себѣ губернаторскихъ сиротъ.

— Даруй, пане Максиме, прошу и я, — сказалъ стоявшій возлѣ него Шпакъ: — въ прочей добычѣ и я не участникъ. То-съ, пане Гонто, подаровавъ бондарю тихъ дѣтей; раздѣлите намъ на двухъ...

— Одурѣли хлопцы! Нехай до чорта берутъ! — рѣшилъ Желѣзнякъ: — только стой! эту рыжую кому? — прибавилъ онъ, указывая на Ванду.

— Намъ, намъ... — Бондарь, Шпакъ и еще какой-то парень вывели Веронику съ ея братомъ въ переулокъ, усадили на готовую конскую подводу и пустились вскачь. Скоро подвода скрылась за Грековымъ-Лесомъ. Дѣти Младановича не слышали предсмертныхъ криковъ тѣтки, добитой палками мстящей толпы.

Сдавъ панночку въ Оситнѣ, Шпакъ поспѣшилъ въ тотъ же день обратно въ Умань. Бондарь одѣлъ бѣглыхъ сиротъ въ мужицкое платье, далъ имъ грабли и вывелъ въ поле на работу.

— Богъ съ вами, не бойтесь! — сказалъ онъ имъ: — я здѣшній осаддій, населилъ эту землю, и мы отъ вашего батюшки не были обижены; а ваша нянька, Харитина, — сестра моей невѣстки... Только и она — какъ въ воду канула...

По ночамъ бѣглецовъ прятали въ рѣчной камышѣ. И никогда впослѣдствіи Вероника, дожившая до тридцатаго года нынѣшняго вѣка, не могла забыть этихъ ночей. Восьмидесяти лѣтняя старуха, пережившая брата Павла, впослѣдствіи базильянскаго монаха, описывал внукамъ и правнукамъ страшную уманскую рѣзню, прерывала разсказъ, когда доходила до этихъ ночей. — „Трепетъ всей деревни, трепетъ нашихъ сердецъ, — говорила она: — зарево пожаровъ... то здѣсь набатъ, то тамъ, вѣсті о новыхъ жертвахъ и мученіяхъ... и мертвая тишь высокаго, какъ лѣсъ, камыша... Нѣтъ! это выше моихъ силъ... поговоримъ о другомъ...“

Веронику не утѣшило и то, что случайно, ёдучи вскорѣ мимо Могилева, она увидѣла Гонту подъ стражей въ кандалахъ и лицомъ къ землѣ...

144

ПОСЛЪДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

Овладѣвъ Уманью, Желѣзнякъ, при громѣ пушекъ и колокольномъ звонѣ, объявилъ себя „княземъ смилянскимъ и гетманомъ кіевской Україны“. Гонта принялъ титло „уманскаго губернатора и русскаго воеводы“. Новому, малограмотному губернатору трудно было справиться съ городомъ. Побѣдившая чернь и всѣ власти продолжали пьянствовать и пировать. Было вырѣзвано и повѣшено до восемнадцати тысячъ окрестныхъ поляковъ и евреевъ. Гніеніе разбросанныхъ кучами, незарытыхъ труповъ вызвало болѣзни. Шляхтичи спасались, одѣваясь въ крестьянскія рваныя одежды и, въ видѣ нищихъ, распѣвая по дорогѣ священные украинскіе канты. Евреи переодѣвались монахами, но ихъ узнавали подъ капюшонами бернардиновъ и піаровъ. — Куда, святые отцы, и откуда? — спросилъ такихъ монаховъ Односумъ, наткнувшись на нихъ съ ватагой въ лѣсу, невдали отъ Умани. — „Въ Поцаевъ — молиться Богу“. — Ну, мы вамъ поможемъ скорѣе повидать Бога“ — сказалъ Односумъ и велѣлъ всѣхъ ихъ повѣсить.

Желѣзнякъ оставилъ обгорѣлые и ограбленные улицы и вывелъ войско въ лагерь, въ поле, за городъ. Отсюда онъ сталъ управлять занятой мѣстностью, какъ полководецъ въ завоеванной странѣ: отряжалъ летучія ватаги для взятія Балты и Палѣева-Озера, ставилъ въ городахъ коммисаровъ и выдавалъ купцамъ и странникамъ пропускные билеты, именуя свой отрядъ запорожскимъ войскомъ, посланнымъ, яко-бы, по указу императрицы Екатерины, для наказанія возставшихъ поляковъ. Были взяты и сожжены гайдамаками города: Грановъ, Тульчинъ, Гайсинъ, Басовка, Ладыжинъ и многіе другие.

Вѣсть о разбояхъ новообъявленнаго смилянскаго князя скоро дошла въ Шаргородъ, помѣстье короннаго гетмана, Ксаверія Браницкаго. Графъ Ксаверій въ то время уже оставилъ барскихъ конфедератовъ, перешелъ на сторону короля и угощалъ у себя русскаго генерала Кречетникова и его офицеровъ. Ему удалось уговорить Кречетникова выступить на усмиреніе самозваннаго смилянскаго князя. Русскій генералъ, не дождавшись высланнаго противъ конфедератовъ Суворова, стынулъ изъ Елизаветградской провинціи въ Шаргородъ три эскадрона гусаръ, каргопольскій драгунскій и московскій карабинерный полки, а также знатную команду донскихъ компанейскихъ казаковъ, и немедленно двинулся къ Умани.

Коменданты смежныхъ русскихъ крѣпостей еще въ маѣ дали знать въ Кошъ-на-Подпольной, что множество запорожцевъ, „побросавъ зимо-вники и рыболовные притоны въ низовьяхъ Буга и Днѣпра, бѣжали на грабительство въ Польшу“. Теперь кошевого извѣстили, что вождь гайдамаковъ, запорожецъ Желѣзнякъ, прельщая къ бунту на помѣщиковъ темный украинскій народъ, разглашаетъ, будто онъ дѣйствуетъ по указу императрицы, для чего всѣмъ показываетъ, писанный по-русски, под-

ПОСЛѣДНІЕ ЗАПОРОЖДЫ.

145

ложный манифестъ, съ фальшивою печатью и скрѣпой самого Калны-
шевскаго. Это же подтвердили и бывшіе по торговымъ дѣламъ въ Сѣчи
уманцы Остапъ Поломанный и Остань Бочка.

Перепуганный кошевой, созвавъ раду, выслалъ въ степь и въ низовые
лиманы трехъ опытныхъ старшинъ, съ полками, для безотложной ловли
и привода въ Сѣчь бродившихъ по границамъ гайдамаковъ. Касательно
Желѣзняка, русскимъ властямъ было отвѣчено, что хотя онъ и сынъ
женатаго запорожца и жилъ пѣкоторое время въ тимошевскомъ куренъ,
но что въ послѣдніе годы онъ больше „ходилъ въ пѣхоту“, т.-е. раз-
бойничалъ въ Польшѣ и „шинковалъ“ водкой въ Очаковѣ и у крымскихъ
границъ.

Кречетниковъ, подойдя къ Умани, разбилъ свой лагерь, рядомъ съ
гайдамацкимъ. Произошло его свиданіе и знакомство съ Гонтой и
Желѣзнякомъ.

— Такъ и вы, пане генералъ, противъ ляховъ?

— Да, мы присланы усмирять конфедератовъ.

— Ну, пойдемъ же въ Бердичевъ, — тамъ еще не ставили висѣлицъ.

Кречетниковъ общалъ совмѣстный походъ.

— Я васъ подчивалъ ренскимъ и венгерскимъ, — сказалъ онъ, пируя
въ своемъ лагерѣ съ гайдамаками: — теперь вашъ чередъ; угости. Гонта,
меня и мой штабъ у себя вишнёвкою.

Новый уманскій губернаторъ согласился. Онъ пригласилъ Кре-
четникова, изъ села Бабанки, гдѣ помѣщался гайдамацкій таборъ, къ
себѣ въ ближнюю дачу, Росушки.

Желѣзнякъ былъ догадливѣе. Какъ истый сынъ Дикаго-Поля, едва
увидя русскаго генерала, онъ сразу понялъ своимъ запорожскимъ чуть-
емъ, что его смилянскому княжеству и украинскому гетманству пришелъ
конецъ. Умолчавъ о своемъ подозрѣніи передъ Гонтой, онъ ночью разбу-
дилъ своихъ охранителей и тайно бѣжалъ въ степь къ Очакову. Съ
нимъ скрылись Журба, Шпакъ, Неживой и Односумъ.

— Ой, паны-братцы, наварили мы доброй варénой, да какъ-то она
выльется? — сказалъ Гонта, почесывая чубъ, когда ему сказали о бѣгствѣ
Желѣзняка: — но ужъ коли гулять съ москалями, то закуримъ такъ,
чтобъ и московскому чорту стало тошно!

Гонта на-славу угостилъ вишнёвкой въ Росушкахъ Кречетникова и
его штабъ, но еще болѣе угостился самъ съ своею старшиной. Казаки
такъ сильно пили, что къ ночи не только самъ губернаторъ, его атаманы
и есаулы, но и часовые у губернаторской ставки были мертвецы пьяны.

Кречетниковъ съ вечера получилъ вѣсть, что посланные ему въ
помощь русскіе гусары и карабинеры близятся къ Умани, съ отрядомъ
Браницкаго. Когда въ лагерѣ всѣ уснули, онъ подалъ условный знакъ.
Его драгуны и донцы прежде всего спугнули табунъ гайдамацкихъ

Г. П. ДАНИЛЕВСКИЙ. Т. Н.

10

146

ПОСЛЪДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

лошадей и прогнали его въ поле, а потомъ, мимо спящихъ часовыхъ, вошли съ веревками въ ставку Гонты, связали его, Швачку, и главныхъ ихъ пособниковъ, заковали всѣхъ въ цѣпи, а добычу ихъ забрали.

Не повезло, впрочемъ, и Желѣзняку. Онъ съ полсотней примкнувшихъ къ нему товарищей, въ началѣ юля, былъ выслѣженъ разтѣздами состоявшаго на русской службѣ, командира желтыхъ новороссійскихъ гусаръ, сербскаго полковника Чорбы. Въ стычкѣ съ Чорбой сложили головы тридцать храбрѣйшихъ запорожцевъ, въ томъ числѣ Журба. Остальныхъ съ гетманомъ, смилянскимъ княземъ, также заковали въ цѣни и послали на судъ не въ Сѣчь, а въ Польшу.

Гонта, Шпакъ, Односумъ, Неживой и съ ними болѣе тысячи, при-
ставшихъ къ запорожцамъ, польскихъ подданныхъ, по доставленіи въ
Кіевъ, были оттуда, подъ сильнымъ карауломъ, отосланы къ Могилеву-
на-Лнѣстрѣ. Здѣсь, у села Сербовъ, или Серебріи, стоялъ теперь реги-
ментарь польскихъ войскъ партіи украинской, графъ Браницкій. Съ
наказнымъ или обознымъ региментаремъ, Юсифомъ Стемпковскимъ, онъ
открылъ надъ плѣнными военный судъ. За возмущеніе народа, грабежъ
Канева, Смѣлой, Богуслава и другихъ городовъ и за убійство въ разо-
ренной Умани свыше восемнадцати тысячъ неповинныхъ польскихъ и
еврейскихъ обывателей, въ томъ числѣ до трехъсотъ помѣщиковъ, поссес-
соровъ, экономовъ, служилыхъ и неслужилыхъ шляхтичей,—всѣ схвачен-
ные гайдамаки были присуждены къ смертной казни.

Гонту, какъ главнаго зачинщика, Стемпковскій привелъ въ лагерь подъ Серебріей. Здѣсь, въ присутствіи русскаго полковника Ширкова, въ теченіи трехъ дней, по приговору военного суда, съ живого Гонты сперва сдирали кожу, а потомъ его четвертовали.

— Чѣмъ же мы хуже нашего батька, Хмѣльницкаго? — спросилъ Гонта на допросъ Браницкаго: — одна всего разница: намъ но довелось, а тотъ васъ докональъ.

— Брешешь, пёсъ! — отвѣтилъ вельможный графъ: — вашъ Богданко былъ леопардусъ, отвагой левъ; а вы — злобные шакалы, разрыватели могилъ.

Когда катъ сталъ снимать первые ремни со спины Гонты, послѣдній не вытерпѣлъ.

— Гдѣ Желѣзнякъ? — крикнулъ онъ: — чего не кажетъ имъ того указа и печати...

Помощники ката бросились къ Гонтѣ и забили ему ротъ землей.

Новые Неронъ и Дюклетіанъ, Браницкій и Стемпковскій отрубили головы восьмистамъ гайдамакамъ. Эти головы долго смущали народъ, прибитыя гвоздями къ столбамъ въ дальнихъ деревняхъ. Остальныхъ польскіе мстители повѣсили, жгли имъ руки въ просмоленной паклѣ, или отсѣкали имъ по рукѣ и по ногѣ, и такъ отпускали ихъ обратно

ПОСЛЪДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

147

въ Запорожье. Висѣлицы съ казненными казаками и хлопами стояли отъ Умани, Смѣлы и Лисянки вплоть до Львова въ Галичинѣ. Донынѣ дѣвушки окрестностей Лисянки и Умани держатся особаго обычая — вплетаютъ черныя ленты, вмѣсто алыхъ, въ уборы своихъ косъ...

Желѣзнякъ, къ общему удивленію, не былъ выданъ Браницкому. Его, какъ бобринецкаго обывателя, слѣдовательно, русскаго подданнаго, судили въ Россіи, въ Кіевѣ, продержали болѣ года въ тюрьмѣ и, когда всѣ смути стихли, отослали на поселеніе за Уралъ.

Отецъ Односума, роменскій попъ, узнавъ объ участи, ожидавшей его сына, бросился съ мольбами къ графу Браницкому и отъ него—къ митрополиту въ Кіевѣ, гдѣ его Аминадавъ учился и гдѣ потому, въ страхъ и въ примѣръ бурсѣ и Запорожью, было рѣшено его казнить въ присутствіи особо-командированнаго польскаго отряда карабинеровъ.

Отчаяніе и слезы стараго попа не тронули польскаго магната. Его лицо поблѣднѣло и голосъ задрожалъ, при видѣ ненавистнаго просителя.

— Песья хлопская кровь по-песьи и умышляетъ! — сказалъ гордый графъ Ксаверій, даже не взглянувъ на валявшагося у его ногъ схизма-тика, украинскаго попа: — тѣ самому сто барбаровъ всыпать! Пора вамъ покориться! Пристаньте на едность,—другія будутъ рѣчи.

Кіевскій митрополитъ Арсеній поступилъ иначе. Ему въ это время донесли, что ретивый Стемпковскій, мимо воли графа, окружилъ съ сол-датами мотронинскій монастырь, и будто игуменъ послѣдняго, Мельхи-седекъ Яворскій, съ двумя монахами, несмотря на вынесенный сере-бряный подносъ—съ четырьмя тысячами злотыхъ, были живыми, передъ церковью, посажены на колъ. Владыко послалъ въ Могилевъ къ Браниц-кому келейника, прося графа замѣнить казнь молодого, увлеченнаго зло-дями бурсака, ссылкой на каторгу, черезъ русскія власти, въ Сибирь.

— Тѣмъ паче, говорилъ, низко кланяясь сіятельному графу келей-никъ, самъ роменскій уроженецъ: — что изъ всѣхъ приговоренныхъ къ шйбенницѣ остались безъ казни только двое глупыхъ молодиковъ, Одно-сумъ и Шпакъ...

— Хорошо глупство! — усмѣхнулся графъ, оправляя припомажен-ные, до ушей стрѣлами торчавшіе усы:—такъ ихъ, собакъ, и по головѣ гладить?

— Притомъ же, — продолжалъ, еще ниже кланяясь, келейникъ:— и вашей милости солдатство не совсѣмъ обошлось съ освященнымъ игу-меномъ Мельхиседекомъ. Идетъ эхо, что его тамъ зазорно казнили...

Новообращенный къ королю магнатъ трухнулъ: расправа его помощника, если слухъ былъ въренъ, превзошла данные ему полномочія. При-томъ и уѣхать графу давно хотѣлось, отъ скудной бивачной жизни Серебріи, въ свои помѣстья.

— Ну, мой коханый, — сказалъ графъ келейнику:—такъ и быть;

10*

148

ПОСЛѣДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

вотъ тебе бумага въ Кіевъ, къ присланнымъ туда вашимъ кошевымъ властямъ. Мы здѣсь самолично казнили своихъ бунтовавшихъ хлоповъ. Ваши же запорожцы переданы русскому губернатору Воейкову, въ Кіевъ. Отдаю участь вашихъ бурсаковъ рѣшенію вашей кошевой старшины. И если куренной и довѣшь, по вашимъ свычалмъ и обычаямъ, найдутъ умѣстнымъ ослабить наказаніе этому псу, я прекословить не мүшу. Я былъ лишь главнымъ инстипáторомъ, обвинителемъ; исполнители—ваша старшина...

Перваго августа, на горѣ за Кіевомъ, была назначена казнь Односума. Черезъ два дня была очередь Шпака.

Владычный келейникъ примчался въ Кіевъ за два часа до казни Односума. Не выпригая коней, онъ съ его отцемъ бросился къ куренному Черному. Прочтя цидулку Браницкаго, Черный позвалъ довѣбыша, посовѣтовался съ нимъ и, по запорожскому обычаю, уважая ходатайство польскаго главнокомандующаго, охотно послалъ къ палачу свой перначъ, въ знакъ избавленія осужденнаго отъ казни.

Бодро и весело, ничего не зная о прощеніи, взошелъ Аминадáвъ, или, по бурсацкой кличкѣ, Авва Односумъ, на помостъ. Взглянувъ на войско и толпы народа, онъ вспомнилъ Богуславъ, Звенигородку, Смѣлу, дымящіяся польскія села, кучи добычи, рѣки крови и проткнутаго его копьемъ, наряднаго и красиваго жениха губернаторской дочки...

— А что, брàтику, можно-бъ покурить? — спросилъ онъ, обращая къ палачу блѣдное, изнуренное тюрьмой лицо.

Палачъ далъ ему трубку.

— Прощай, друже, — сказалъ Односумъ стоявшему въ цѣпяхъ у помоста Шпаку.

— Прощай, — отвѣтилъ Акимъ.

— А помнишь бурсу? Qui talia non videt vix popides sortem, mox venit ab mortem... Кланяйся братьямъ-сѣромáхамъ, кланяйся всѣмъ!

Командиръ карабинеровъ махнулъ платкомъ.

Палачъ взялъ у Односума трубку, привязалъ его къ плахѣ, обнялъ ему спину и взялъ изъ-за голенища ножъ.

— Вотъ точно комашки кусаютъ, — сказалъ Аминадáвъ, взглянувъ на кровь, побѣжавшую по его плечамъ: — такъ и дѣдъ мой, царство ему небесное, скончался въ ляшскихъ рукахъ, и прадѣдъ, — славный былъ есаулъ... Такъ и мнѣ хотѣлось сподобиться.

Гонецъ, съ перначемъ куренного, приѣхалъ обратно въ Кіевъ; за нимъ отцу Аввы на телѣгѣ привезли еще теплое, бездыханное тѣло сына.

Наступала очередь Шпака.

ПОСЛЪДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

149

VIII.

Царскосельскій вистъ.

Кіевское, болѣе польское, чѣмъ русское, тогдашнее высшее общество было взволновано участью казненнаго Аввы. Толковали, что карабинерный капитанъ, завидѣвъ скачущаго гонца, нарочно далъ знакъ палачу, и тотъ скорѣе покончилъ съ Односумомъ.

— Предатель, извергъ! — вопили возмущенные шляхтичи и шлях-
тянки, не пропускавшіе, впрочемъ, ни одной казни запорожцевъ: — онъ
пятнаетъ честь арміи! самъ бездушный катъ и людойѣдъ!

Командиръ карабинеровъ былъ такъ преслѣдуемъ общимъ негодо-
ваніемъ, что долженъ былъ взять отпускъ и немедля выѣхать изъ Кіева.

Никто не говорилъ и не вспоминалъ о Шпакѣ. Сирота безъ роду
и племени, онъ зналъ участь, ждавшую пойманныхъ гайдамаковъ, и ни-
откуда не ожидалъ себѣ спасенія.

— Злодѣяка, харцізъ! — рімчали на него тюремные сторожа: — какъ вложишь голову въ петлю, вспомнишь загубленныхъ тобой...

Акиму вспоминалось иное. Онъ спасъ панночку, но гдѣ она? жива
ли сама? и если жива, то знаетъ ли о его казни? Куда знать и забо-
титься панамъ о ничтожномъ запорожцѣ!

Вечеромъ, наканунѣ казни, къ куренному Черному пришелъ какой-то
парень. Онъ положилъ на столъ хлѣбъ и поклонился въ поясъ.

— Что тебя? — спросилъ куренной.

— Къ ваней милости: позвольте прислать сватовъ.

— Какихъ сватовъ?

— У ляховъ въ тюрьмѣ сидить нашъ хлопецъ, Шпакъ.

— Ну, сидить.

— Такъ какъ бы его женить?

— Ты видно одурѣлъ? ему завтра голову нести въ петлю, а онъ—
о свадьбѣ!

— Э, пане куренной! для того-то и нужно бы его просватать. Вашей милости не безъ вѣдома и доволѣ извѣстно, что когда, по нашему закону, не то что гдѣ, а даже у самой шибенницы, какая, положимъ, баба или дѣвка объявить, что хочетъ выдти за осужденнаго, то катъ не смѣетъ его тронуть и отдаетъ его той дѣвки или бабѣ. А притомъ и самъ Младановичъ, чтобъ его на томъ свѣтѣ перевернуло! переженилъ немало нашихъ, осужденныхъ къ смерти, и насилилъ ими у себя хутора.

— Ну, братъ, проваливай! не можу о томъ трактовать... Времена не тѣ и мѣсто не подхожее. Вздумалъ шутить у самого волка въ зубахъ! Гдѣ у чорта найти теперь такую бабу?

150

ПОСЛЪДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

Парень почесалъ за ухомъ, поклонился и обернулся къ двери.

— Постой, хлопче, какъ тебя звать? — спросилъ куренной, что-то всноминая.

— Дорошъ Недоля.

— Такъ это ты, собачій сынъ, тогда сидѣлъ въ нашей пушкарнѣ, и, когда отбили васъ, шелъ на кошевого?

— Съ тобою, пане, съ тобою, — проговорилъ вполголоса, оглядываясь, Недоля.

— Да я не о томъ, — вдругъ смягчился куренной: — тяжкія были вре-
мена. Скажи, гдѣ пропадалъ до этой поры?

— На Бога работалъ.

— Гдѣ?

— Въ браццлавской тюрьмѣ у ляховъ насидѣлся.

— Такъ не увернулся-таки, поймали?

— Въ Випинцѣ. Только я ушелъ и дочѣхалъ сюда съ греками.

Куренной разспросилъ подробнее и, глядя на здоровенные ноги, плечи и грудь Недоли, въ недоумѣніи даже посвисталъ,— какъ его могли поймать? Пораздумавъ, онъ пошелъ съ нимъ къ дѣвбышу, потомъ къ другому куренному, Ногаю.

— Да гдѣ-жъ ты, въ этой окольности, найдешь такую охотницу? — спросилъ Дороша и куренной Ногай: — не знаешь города? не знаешь городскихъ щебетухъ? онъ завтра всѣ повалятъ на гору, какъ на торгъ; притомъ писано только объ Односумѣ; да хоть и самъ владыко о немъ просилъ, а чтобѣ вышло?

— Думай, какъ знаешь, — рѣшилъ Черный: — мы не противъ дѣдов-
скихъ обычаевъ; только врядъ ли выборитъ твое дѣло. Былъ у генералъ-
губернатора Воейкова?

— Былъ.

— Что же онъ? Өедоръ Матѣевичъ добрый человѣкъ...

— Хорошъ добрый человѣкъ! — его гусары выгнали меня въ шею...

Бѣжавшій съ Акимомъ изъ бурсы, Недоля хорошо зналъ Кіевъ. Онъ, чѣмъ свѣтъ, на другой день, побывалъ въ лаврѣ, но не засталъ митро- полита. Владыко съ вечера выѣхалъ куда-то по-епархіи. Тогда Недоля пришелъ на базаръ и три раза прокричалъ среди пробуждающейся площади:

— Люди добрые! сегодня казнятъ запорожца, Акима Шпака... А чи нѣтъ ли между вами дѣвки, или хоть бабы-вдовы, чтобъ вѣнцомъ спасти молодюгу? Красивый, да статный парень...

Жиды и жидовки, ладя свои столы и лавки, мало обращали вниманія на крики Дороша.

— „Пропадетъ! ни за лысаго дѣда пропадетъ бѣдный хлопецъ, да притомъ еще какой“? — разсуждалъ Недоля, видя, что время летитъ, и въ холодѣ ясной, утренней августовской зари, спѣша на гору, куда уже

ПОСЛЪДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

151

по обычаю, валомъ валилъ народъ, ъхали цугомъ городскіе рыдваны и
коляски, и, обгоняя другъ друга, гарцовали нарядные польскіе всад-
ники, вчера еще такъ роптавшіе на отмѣненную казнь Односума.

Говоръ о запорожскомъ обычаѣ, спасавшемъ осужденныхъ на смерть,
отъ жидовскихъ хибарокъ и лавчёнокъ съ базара перешелъ въ толпу
народа, спѣшившаго къ мѣсту казни. Толковала чернь, толковали и го-
рожане-шляхтичи.

— Вотъ, пани Марьяна, вамъ бы выдти за несчастнаго запорожца!
шутилъ краснощекій, затянутый въ рюмочку, гусаръ, галопируя, мимо
рыдвана пани Вентероввой, къ заграничной раззолоченной коляскѣ кра-
савицы-княгини Любомирской.

— Слышали, панна Зося? и вы, мамзель Рошамбб? — перекликались изъ экипажа въ экипажъ другие щеголи: — обвинчаетесь съ бравымъ хлопцемъ, уѣдете съ нимъ въ Дикое-Поле и: "забудете насть.

Толпа бросилась къ дорогѣ. Подъ горой послышалось щелканье
бича, скрипъ колесъ и бряцанье сабель. Въ кругъ, замыкаемый караби-
нерами, подъ конвоемъ тюремной стражи, взбиралась телѣга. На ней
сидѣлъ, закованный въ цѣпи, запорожецъ.

Шпака ссадили на землю, ввели въ кругъ солдатъ и передали па-
лачу. Тотъ снялъ съ него кандалы, завязалъ ему назадъ руки и по-
ставилъ подъ висцѣлицу.

— „Поганая напослѣдокъ смерть! — подумалъ Шпакъ, окидывая
смутнымъ взглядомъ гору, еще тонувшій въ утренней мглѣ Кіевъ и
напиравшій на войско народъ: — я полагалъ — плаха, потомъ взмахъ то-
пора... скверно! И я одинъ остался, одинъ... Некому будетъ и передать
въ Сѣчу, какъ умиралъ, по настоянію ляховъ-злодѣевъ, вѣрный казакъ.

— Добрые люди, слушайте! — раздался вдругъ въ толпѣ обрывавшійся,
торопливый голосъ: — ужели такъ и не найдется между васъ дивчины, а
не то и вдовы, чтобъ спасла бѣднаго человѣка?

Отвѣта не было. Къ говорившему бросились карабинеры. Палачъ
накинулъ на Шпака веревку.

— Ой, пустите, пустите! — закричала, проталкиваясь изъ заднихъ
рядовъ, чуть помнившая себя отъ волненія и спѣха, запыленная украинка-
поселянка: — гдѣ тутъ паны-генералы? постойте!..

Она добѣжала къ офицеру, упала къ ногамъ его лошади и, хватая
его за стремя, сказала:

— Паніченьку мой, генеральчику! не казни этого хлопца, отдай
его за меня! Не злодѣй онъ, Богомъ клянусь, не злодѣй...

Младшій карабинерный офицеръ, помня исторію съ капитаномъ, не
зналъ, чтó дѣлать. Врученный ему приказъ, впрочемъ, былъ ясенъ. Онъ

152

ПОСЛЪДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

далъ шпоры лошади, понукая ее къ висѣлицѣ. Въ окружающей толпѣ раздался ропотъ, посыпались укоры, брань. Настроеніе высшей городской публики также измѣнилось.

— Соглашайтесь, — кричали изъ экипажей офицеру: — это ихъ древній, святой обычай.

— Великодушіе — краса человѣка! — отозвалась вслухъ княгиня Любомирсканъ.

— Невластенъ, мосципаны и вы, сіятельныя пани! — отвѣтилъ, кланяясь въ сторону княгини, офицеръ.

— Онъ дочку Младановича спасъ! — крикнула изъ всѣхъ силъ нянька Вероники, Харитйна, падая безъ чувствъ подъ копыта офицер-скаго коня.

Нѣсколько свѣтскихъ всадниковъ, обнаживъ шпаги, бросились къ висѣлицѣ. Толпа оттѣснила карабинеровъ. Дамы плакали, махали платками и хлопали въ ладоши.

Осенью того же, 1768 года, передъ возвращеніемъ двора въ Петербургъ, въ Царскомъ-Селѣ, во внутреннихъ аппартаментахъ государыни, по обычаю, составился вечерній вистъ.

Это была китайская комната.

По сторонамъ ломбернаго, съ золотой отдѣлкой, стола, за картами сидѣли: императрица Екатерина, противъ нея — бывшій генералъ-куроръ, князь Александръ Алексѣевичъ Вяземскій, справа — недавно назначенный, изъ секундъ-ротмистровъ гвардіи, дѣствительный камергеръ Потемкинъ, а слѣва — на-дняхъ пріѣхавшій изъ Малороссіи, съ бумагами отъ тамошняго генералъ-губернатора и командира южной арміи, графа Румянцева, двадцати-трехъ лѣтній, еще мало извѣстный Петербургу, правитель его канцелріи, Александръ Андреевичъ Безбородко.

За картами бесѣдовали о новостяхъ дня, о новой комедіі государыни и о Малороссіи.

Неуклюжій, не по лѣтамъ плотный, румяный и терявшійся вблизи великой монархини, Безбородко, съ украинскимъ выговоромъ, передавалъ подробности о недавномъ набѣрѣ запорожцевъ на Польшу. Его разсказъ о ловкомъ арестованіи Кречетниковымъ гайдамацкихъ вождей занялъ всѣхъ. Когда онъ перешелъ къ казнямъ Стемпковскаго, государыня оставила карты и, съ видимымъ волненіемъ, слушала нѣсколько медленную, на книжный складъ, рѣчь украинца.

— Прощенный кіевскій арестантъ погибъ, — сказала государыня: — а что же сталось съ его товарищемъ?

— Когда горожане прорвались къ висѣлицѣ, польскій ассистентъ-офицеръ былъ вынужденъ его уступить.

ПОСЛЪДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

153

— И чтò-же? его обвѣнчали съ спасительницей?

— Съ мѣста казни онъ былъ переданъ запорожскимъ властямъ, въ тотъ же день обвѣнчанъ и, подъ стражей, отправленъ въ Сѣчу, — отвѣтилъ Безбородко: — кошевой извѣстилъ графа, что недавно этого запорожца, какъ женатаго, поселили въ зимовникѣ, на границѣ изюм- скаго полка.

— Сущій романъ,— сказалъ Потемкинъ: — все здѣсь есть — случайная встрѣча, спасеніе комендантской дочери и благодарная фея, въ видѣ няни.

— Досужая басня, — брезгливо произнесъ, вертя табакерку, князь Вяземскій: — по всей видимости, враньё досужихъ языковъ.

— Ну, не говорите такъ, князь, о моихъ храбрыхъ запорожцахъ,— возразила Екатерина: — и я бы не прочь узнать дальнѣйшія аванторыш въ судьбѣ героя и героини. Этотъ рыцарскій народъ имѣтъ столько привлекательныхъ достоинствъ, и все его прошлое — поучительная, полная живого интереса, лѣтопись.

— Я болѣе скажу, ваше величество, — прибавилъ Потемкинъ: — если бы судьбѣ не было угодно, чтобъ я имѣлъ счастье быть дѣйстви- тельнымъ камергеромъ при особѣ моей монархини, я просилъ бы доз- воленія... отпустить меня въ эти чудныя южныя стени, въ Сѣчь, о кото- рой я такъ много слышалъ и думалъ, и записался бы въ запорожскіе казаки.

— Да, вѣдь, это разбойники, грубое мужичьё, бунтовщики! — ска- залъ Вяземскій: — съ кѣмъ, батюшка, думаете якшаться!

— Самый дорогой инструментъ — отвѣтилъ, вспыхнувъ, дрогнувшимъ голосомъ, еще несмѣлый среди дворскихъ свѣтилъ, Потемкинъ,— всякая невѣрно-натянутая струна можетъ поздать фальшивый звукъ. Всѣ же, въ должномъ аккордѣ, инструменты представляютъ гармонически-цѣлый и ласкающій ухо концертъ... Все дѣло, смѣю увѣрить васъ, судары, въ капельмейстерѣ...

Императрица привѣтливо улыбнулась. Игра въ карты снова нача- лась.

— „Да какой же ты, поистинѣ, тонкій и забѣсованный дипломатъ! — подумалъ Безбородко, съ завистливымъ вниманіемъ вглядываясь въ красивое и умное лицо Потемкина, о которомъ тогда уже начинали го- ворить: — разомъ польстилъ государынѣ и вогналъ булавку въ князя, противника комисіи, созванной для написанія проекта нового уложения: — денутаты, не безъ того, подъ-часъ хоть и фальшивятъ, а дѣло ведутъ дѣльно и умно...

Осень, зиму и часть весны нового. 1769 года, Шпакъ съ женою, прожилъ въ дальнемъ зимовникѣ орельской паланки, въ Баренковой- Стѣнкѣ.

154

ПОСЛѣДНІЕ ЗАНОРОЖДЫЙ.

Мѣсяца черезъ три по его прибытіи сюда, изъ смежнаго изюмскаго
полка заѣхалъ въ Барвенково какой-то важный, напудренный, въ шляпѣ
съ позументомъ и въ коричневомъ шелковомъ кафтанѣ, панѣ. Говорили,
что это пограничный коммиссаръ. Онъ сталъ узнавать о запорожцѣ,
црисланномъ изъ Кіева, и, когда ему указали жилье Шпака, онъ
подъѣхалъ къ его двору, вызвалъ Акима и его жену, о чемъ-то ихъ
разспрашивалъ и, уѣзжая, оставилъ Шпачихъ подарокъ, будто-бы при-
сланный отъ самой царницы — нитку коралловъ, серебряный шейный
крестъ и на кофту кусокъ алой тафты. Поселяне не вѣрили, чтобы по-
дарокъ былъ изъ Петербурга.

— Панъ наѣзжалъ поглядѣть, какъ мы живемъ, — говорили они: —
тѣ же дурни разболтались, ихъ и отдарили.

Лѣтомъ 1769 года, по объявленіи Россіей войны туркамъ, запорож-
скіе полки двинулись изъ Сѣчи къ Днѣстру, при арміи графа Румян-
цева, куда поспѣшилъ волонтеромъ и Потемкинъ.

Шпакъ не выдержалъ. Долго ходилъ онъ, ни къ чему не касаясь,
думалъ-думалъ и рѣшилъ уйти за товарищами.

— Что ты, Акиме, задумалъ? — молила его, отговаривая, жена: —
ну, чѣмъ тебя тутъ не жить? Посѣяли пшеницы, проса, посадили
бакшу... опять же овцы, пчелы, раздобудемся на воловъ... Жилъ бы, да
жилъ...

— Не можу, сердце, душа болить! такъ и тянетъ къ братчикамъ!
Ночью звонъ кругомъ, крики, будто пальба. Побьемъ турокъ, заразъ
вернусь...

— Не вернешься, голубе сизый! сердце чуетъ...

Шпакъ не послушалъ жены, бросилъ ее и новорожденнаго сына,
Савку и тайно ушелъ за роднымъ титаревскимъ куренемъ.

Прошло лѣто, новая зима и весна. Стали возвращаться изъ Турет-
чины раненые, больные. Въ спасовку 1770 года, Шпачиха прослышала
страшныя вѣсти. Одни говорили, что Акимъ заболѣлъ на Дунаѣ моровой
язвой, весь почернѣлъ и умеръ; разсказчики даже лично видѣли, какъ
его стянули желѣзнымъ крюкомъ въ общую могилу и зарыли. По дру-
гимъ слухамъ, раненый въ стычке подъ Журжей, Шпакъ взять турками въ
плѣнъ и, въ числѣ прочихъ невольниковъ, отосланъ въ цѣпяхъ за море,
на какіе-то острова.

Харитйна служила то панихиды, то молебны, и плакала день и ночь.
Няньча Савку, она причитывала ему нѣжныя прозвища, ласкала и цѣло-
вала его и, вынося его на край Барвénковой, на огромный курганъ, невдали
отъ своей хаты, стояла тамъ неподвижно по часамъ, глядя въ степь и
думая горькія думы.

— И глаза-то отцовскіе, и орлій носъ, и весь-то ты, какъ самъ онъ,
точно вольналъ птица! — говорила себѣ Шпачиха, смигивая слезы и всматри-

ПОСЛЪДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

155

ваясь въ быстроглазаго и носатаго непосѣда-мальчёнку:—но гдѣ самъ онъ, гдѣ? скажи ты мнѣ, малая, глупая дѣтина!

Такъ прошелъ годъ и два, и еще нѣсколько лѣтъ.

Турецкая война, имѣвшая развязкой славный кайнарджийскій миръ, близилась къ концу. Прогремѣло имя Суворова! рядомъ съ нимъ по русскімъ городамъ и селамъ упоминалось и о Потемкинѣ. Но къ этому же времени, въ самой Россіи, начался и разросся грозный пугачевскій бунтъ.

Возвратясь по вызову императрицы въ Петербургъ, Потемкинъ подалъ Екатеринѣ мысль о посылкѣ за Волгу съ Дуная Суворова, и вскорѣ тотъ принялъ пойманнаго Михельсономъ Емельяна Пугачова и повезъ его въ желѣзной клѣткѣ въ Симбирскъ.

Запорожцы, какъ упомянуто о томъ въ грамотахъ, „оказавъ не мало услуги въ тылу русской арміи, у Очакова и Молдавскихъ границъ“, возвратились на Днѣпръ.

Потемкинъ, ближе ознакомясь въ арміи Румянцева съ храбрыми запорожскими казаками, сдержалъ слово, данное за вистомъ въ Царскомъ-Селѣ. Онъ еще въ 1772 году, изъ молдавскаго лагеря на рѣкѣ Яловшицѣ, снесся съ кошевымъ Калнышевскимъ и записался въ войсковые товарищи кущевскаго куреня. Въ подражаніе входившему въ моду Потемкину, въ Сѣчу тогда же записались и другие магнаты, — князь Прозоровскій, графы Петръ Панинъ, Девьеръ и Остерманъ, Кочубей, Стрекаловъ, и... самъ усмиритель гайдамаковъ, графъ Ксаверій Браницкій.

Осенью 1774 года слободскіе, балаклейскіе колёсники, дучи на ярмарку въ Барвенкову-Стѣнку, нашли вечеромъ, у брода на Торцѣ, бездыханнаго, въ нищенскомъ рубищѣ, человѣка. Когда они его подняли, кое-какъ отходили и привезли къ утру въ Барвенково, весь базаръ собѣжался смотрѣть на него.

То былъ ушедшій изъ пятилѣтняго турецкаго плѣна, Акимъ Шпакъ.

Назначенный новороссійскимъ генералъ-губернаторомъ, Потемкинъ не переставалъ любезничать съ сѣчевыми товарищами. Но въ то время, какъ онъ благосклонно-витіевато продолжалъ переписываться съ Кошемъ и осенью 1774 года исхлопоталъ ему разрѣшеніе прислать депутацію ко двору,— надъ Запорожьемъ собиралась грозная, нежданная бѣда...

156

ПОСЛЪДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

## IX.
Депутаты въ Москвѣ.

Въ сентябрѣ 1774 года, запорожская рада избрала и отправила съ челобитной къ императрицѣ депутатовъ,—есауловъ Сидора Бѣлаго и Логина Мощенскаго и новаго войскового писаря, Антона Головатаго.

Какъ нарочито „письменный“ и рано приучившійся къ войсковымъ дѣламъ, Головатый успѣлъ ознакомиться и съ столичными порядками. Шесть лѣтъ назадъ, состоя при боку кошевого въ кущевскомъ куренѣ, онъ съ другими станичниками ўздилъ въ Петербургъ за полученіемъ запорожскаго жалованья, и тамъ пріобрѣлъ знакомство нѣкоторыхъ вели- можъ. Въ 1773 году онъ вторично ўздилъ въ Петербургъ, съ проше- ніемъ Коша, о недопущеніи дальнѣйшаго захвата войсковыхъ земель поселенными на границѣ сербами.

Въ эту вторую поѣздку, Головатый не имѣлъ особаго успѣха. Тогда серые въ Петербургѣ были въ модѣ. Имъ всячески старались угождать. И хотя Головатаго въ столицѣ осыпали ласками, хвалили заслуги и вѣрность храбраго запорожскаго войска, тѣмъ не менѣе, посланцы кошевого возвратились въ Сѣчь ни съ чѣмъ.

Третья депутація выѣхала изъ Коша въ сильную слякоть и стужу, въ началѣ октября 1774 г. Депутаты тронулись въ путь на восьми под- водахъ со свитой, изъ двадцати рядовыхъ казаковъ. Кромѣ подарковъ, они везли съ собой списки съ поземельныхъ актовъ, гетманскихъ универ- саловъ и царскихъ грамотъ. Въ полномочіи Коша депутатамъ поручалось хлопотать объ упраздненіи стѣснительныхъ сербскихъ поселеній и Ново- россійской губерніи, а паче всего о возвратѣ Запорожью—„за его по- слуги“— всѣхъ прежнихъ вольностей, правъ и земель,—„какъ завоеван- ныхъ или занятыхъ войскомъ, по его черкасской обйкности, такъ и жало- ванныхъ и признанныхъ за нимъ прежними гетманами и монархами“.

Депутаты, выдержавъ на украинской линіи въ Царичанкѣ, у Орели, карантинъ, прибыли въ декабрѣ въ Москву, чтобъ отправиться далѣе. Но въ это время пришла вѣсть, что императорскій дворъ, всѣ присут- ствія и генералитетъ выѣхали изъ Петербурга. Запорожцы остались въ Москвѣ, куда вскорѣ прибыла Екатерина.

Государыня поселилась въ новопостроенномъ на этотъ случай дворцѣ, между Всесвятскихъ и Пречистенскихъ воротъ. Запорожцы, по милости знакомаго архимандрита, заняли квартиру въ Новоспасскомъ монастырѣ.

Головатый тотчасъ, прибравшись и одѣвшись въ лучшій нарядъ, пустился нюхать воздухъ. Онъ ожидалъ, что имъ немедленно займутся. Въ древней русской столицѣ вѣяло, однако, инымъ. Москвѣ было не до нихъ. Тамъ въ это время судился пойманный Пугачовъ. Прошла недѣля,

ПОСЛЪДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

157

другая, мѣсяцъ, — о запорожцахъ никто не думалъ, и они не могли не только добиться резолюціи своему дѣлу, но даже и простой передачи „братчику“ Потемкину, или кому иному, составленныхъ ими просительныхъ „пунктовъ“.

Вспоминалъ Головатый недавнее прошлое и недоумѣвалъ. Давно ли Потемкинъ переписывался съ Сѣчью изъ молдавскаго лагеря? Записавшись въ войсковой реестрѣ, онъ тогда титуловалъ кошевого „милостивымъ батькомъ“ и завѣрялъ его вельможность „въ неуклонной и всегдашней своей готовности служить войску“, которое онъ „любитъ по совѣсти“.

Головатому, какъ писарю, была извѣстна цидулка, полгода назадъ пуценная Потемкинымъ уже въ санѣ генералъ-губернатора, на имя Калнышевскаго. Въ ней буквально было написано слѣдующее: „Ясновельможный, мосцѣ-пане, кошевый, любезный мой батьку! Хотъ не имѣю чести знать васъ самолично, но, будучи однокурѣнецъ, а теперь и сосѣдъ по губерніи, и вѣдая о стройномъ правимаго вами Коша содержаніи, за долгъ почѣлъ, въ знакъ всегдашней къ вамъ любви, послать къ вамъ карманные гзягарки (часы) и оксамиту (бархату) на платье. Ни одного случая не оставлю, гдѣ предвижу доставить желаніямъ вашимъ выгоду. Кланайтесь кущевскому куренному атаману, товариству и всѣмъ сѣромахамъ. Будь ласковъ, батько, пришли мнѣ гárнаго (хорошаго) татарскаго коня, чтобъ козаковать годился“. — На это письмо кошевой отвѣчалъ: — „Кланяюсь вельможному пану едною лошадью, на коей всѣ минувшія кумпаніи служилъ, съ сѣдломъ черкасскимъ, усердно желалъ ёздить по благочестивому пути, притяжащимъ отъ всѣхъ удивительное геройство“.

Теперь въ Москвѣ Потемкинъ былъ тотъ и не тотъ.

Головатый и прочіе депутаты ходили в кругъ новороссійскаго генералъ-губернатора такъ и этакъ; та же мягкость и ласковость, и шутки въ обращеніи; тѣ же обращанія, а подъ-часъ смотритъ туча-тучей.

Заѣхалъ однажды Потемкинъ съ прогулки къ запорожцамъ, въ Новоспасскій монастырь. Онъ давно собирался отблагодарить ихъ, отъ имени государыни и своего, за привезенные дары,—мороженную и вяленую рыбу, сушеные плоды, греческое масло, лимонный сокъ, свѣжую икру, а также за коней,—бѣлаго, приведенного царицѣ, и „каштановатаго“—ему.

Стояла страшная стужа. Кремль глядѣлъ, какъ вылитый изъ серебра. Срывался вѣтеръ, порошилъ снѣгъ. Подкативъ въ бѣговыхъ саночкахъ, въ медвѣжей черной шубѣ съ головой и въ рысьихъ котахъ, Потемкинъ увидѣлъ на крыльцовѣ „сѣромаху“—сторожа, курившаго на морозѣ тютю-нѣцѣ. „Это изъ свиты“,—подумалъ онъ, разглядывая сивую шапку и длинные усы сѣчевика.

— Чи дома куренный батько? — крикнулъ съ саней Григорій Александровичъ.

158

ПОСЛЪДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

— А вы кто будете? — спросилъ, не двигаясь и лѣниво его оглядывая, сторожъ.

— Вашъ брать-нетяга, запорожецъ... а ты кто?

— Дbruшъ Недоля.

— Дома начальство?

— Побѣгли до прокурора.

— Ну, кланяйся,— сказалъ Потемкинъ: — передай, что прiѣзжалъ благодарить за подарки, а особенно за коней, какъ за цугового, такъ и верхового.

— Довезутъ, можетъ, до сената наши бумаги,— отвѣтилъ, запахиваясь, Дbruшъ.

Шуба Потемкина заколыхалась; онъ разразился смѣхомъ.

— А на бандурѣ играешь?

— Что-жъ, доброму человѣку можно.

— Такъ передай же куренному, — сказалъ, уѣзжалъ, Григорій Александровичъ: — прiѣзжалъ войсковой товарищъ, Грицко Нечоса... Такъ и скажи.

— Чую,— отвѣтилъ Недоля, глядя вслѣдъ убѣгавшимъ санямъ.

Въ тотъ же день отвѣтъ запорожца сталъ извѣстенъ императрицѣ и всему двору. Екатерина много смѣялась и, подозвавъ Вяземскаго, приказала ему принять и разсмотрѣть челобитную депутатовъ.

— Напрасно медлили,— сказала она:—ихъ прошеніе прiѣхало на такой знатной парѣ.

Готовясь нести челобитную, запорожцы одѣлись въ бѣлые, суконные кунтуши съ откидными рукавами, нацѣпили къ бокамъ отбитые у турокъ сабли и ятаганы, а изъ-подъ сѣрыхъ шапокъ выпустили по гладко-выбритымъ черепамъ длинные чубы. Всѣ во дворцѣ любовались ихъ смуглыми, хмурыми лицами, гордостью лѣнивыхъ движенiй и находчивыми отвѣтами. Они торжественно, въ парадной залѣ, подали генералъ-прокурору челобитную, смѣло прошли по вереницѣ раззолоченныхъ комнатъ и, возвратясь въ монастырь, полагали, что теперь-то выгоритъ ихъ дѣло.

Оказалось наоборотъ. Потянулись скучные дни невѣдѣнія и прежнихъ тревогъ.

Депутаты еженедѣльно посылали по почтѣ одни и тѣ же жалобныя донесенія Кошу. „Подали мы прошенія царскому оку, генералъ-прокурору Вяземскому, тотъ объщалъ доложить царицѣ, но не знаемъ, доложилъ или нѣтъ. Роздали присланныя цидулки и „генералитетамъ“—генералитеты только завѣрили, что границами отъ сербовъ, волоховъ и всякихъ чужаковъ обижены не будемъ и безъ земель не останемся. Вся надежда на великаго пана нашегоъ братчика Грицка“.—Посылали депутаты съ нарочными въ Кошъ и тайныя письма. Въ нихъ они иносказа-

ПОСЛЪДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

159

тельно излагали свое положение: „Бѣда, вельможный батько! Все перерывилось возлѣ милосердной царницы, и намъ къ пей, видно, не дойти. У пана Грицька въ комнатахъ, отъ просителей на насъ, не продути, такъ густо, только отдыхился. Всѣмъ онъ верховодить; и всѣ оттого следять въ потемкахъ; орламъ крылья урѣзаны; Панинъ владѣетъ великою паней и зѣло недолюбливаетъ нашего борщу; на царскомъ окъ мы какъ бѣльмо; а присланный сюда, отъ Гумянцева, въ кабинетные секретари, нашъ землякъ Безбородко, хоть еще и безъ бороды, но уже выростилъ, подъ расшитыми фалдами, длинный лисій хвостъ и вертить имъ, собака его знаетъ, чи на нашу гибель, чи на добро“.

Десятаго января 1775 года въ Московѣ состоялась казнь Нугачова. Древняя столица успокоилась. Вслѣдъ затѣмъ начались празднества въ честь побѣднаго мира съ Турцей. Когда нили тосты за героевъ послѣдней войны, вспомнили и о неоконченномъ дѣлѣ запорожцевъ.

Потемкинъ призвалъ депутатовъ. Онъ вышелъ къ нимъ сумрачный, не въ духѣ.

— Оставьте ваши глупыя, чрезмѣрные домогательства, — сказалъ онъ имъ, покусывая ногти: — пу, куда мѣтите? Сидите спокойно, хозяинчайте въ своихъ зимовникахъ, и не давайте вашимъ сорванцамъ бросать рыбныя ловли и уходить на грабительство въ Польшу. Ваше уманское дѣло вотъ гдѣ у насъ сидить, — прибавилъ Потемкинъ, указывая на свой бѣлый, полный, въ кружевной оторочкѣ, затылокъ: — а хоть бы и ваши дунайцы?.. Что скажете?

— Осмѣлимся доложить, — возразилъ, князь, первый депутатъ, старикъ Сидоръ Бѣлый: — вамъ невѣрно скажано о дунайцахъ...

— Невѣрно? — спросилъ Потемкинъ.

— А именно, пане! — продолжалъ Бѣлый: — какая въ свѣтѣ ложь! Они, бѣдные, по причинѣ судьбы, остались безъ лодокъ; а хотя-бъ и пошли, какъ вамъ доложено, на грабежъ, — чтоб они, пѣшіе, съ собой занесутъ?

— Знаю я ваши ухватки, — перебилъ Потемкинъ: — въ Туретчинѣ наглядѣлся вдоволь. Ишкомъ пойдете, а за поясомъ узда, въ саквахъ еще двѣ, — то будутъ, съ этой сорьей, и кони, и всякая добыча на выюкахъ. Все знаю, все... Читалъ я и выборку изъ вашихъ дѣлъ...

— То-то и горе, вельможный пане, — отвѣтилъ второй депутатъ, Логинъ Мощенскій: — худыя дѣла Сѣчи ваши писаря въ докладъ вписываютъ широко, а добрыя мелко... Ну, и рябитъ въ глазахъ одними худыми.

— А отчего вы не хотѣли говорить о земляхъ съ посланнымъ къ вамъ Чертковымъ?

— Да онъ, сказать вашей милости, — такъ скоро вѣдилъ по межамъ, что мы бы на нашихъ коняхъ и не догнали.

160

ПОСЛЁДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

— Въ чемъ ваши главныя претензіи? — спросилъ, какъ-бы смяг-
чившійся, Потемкинъ: — говорите откровенно.

— Наши боятся, — отвѣтилъ писарь Головатый: — чтобъ не забрали подъ Новую Сербію остальныхъ запорожскихъ, батьковскихъ и дѣдовскихъ земель. И чѣмъ чужакъ-сербы лучше своихъ запорожцевъ? Сегодня пришли къ намъ отъ турка и цесарцевъ, завтра отъ насъ пойдутъ къ нимъ.

— Не даромъ ты, Антонъ, учился въ кіевской бурсѣ Цицерону, — сказалъ Потемкинъ: — и, подобно мнѣ, думалъ даже поступить въ попы. Ты, какъ слышу, женился и держишь жену въ зимовникѣ, а все хитрый, завзятый запорожецъ. О вашихъ претензіяхъ я думаю иное.

— Въ чемъ ваша думка? — спросилъ, приготовясь слушать, Головатый.

— А вотъ въ чемъ... Вы всё, черти, молодцы, и нельзя васъ не любить, только — берегись!.. У всѣхъ васъ одна мысль: ослабили мы турку и ляха, какъ бы теперь и того дурня, москаля, въ шпоры убрать?.. Вѣдь, такъ, такъ?

Денутаты молча и растерянно переглянулись. Потемкинъ зашагалъ по комнатѣ.

— Ну, братчики, москаля вамъ въ шпоры не убрать! — сказалъ онъ, становясь передъ депутатами: — крѣпко брыкается, бѣсовъ кацӑпъ! И лучше его не замайте! Я внимательно разберу ваши бумаги; а вы тѣмъ временемъ заходите ко мнѣ. Ну, положимъ, завтра можете?

— Можемъ.

— Такъ заходите, господа, на стаканъ пунша и на добрую бесѣ-
ду, да позвоните и вашего бандуриста. Покажу васъ кое кому...

Еще вечеромъ, собирался къ Потемкину, депутаты узнали непріят-
ную новость. Въ то утро въ Москву привезли нѣсколько запорожцевъ,
въ томъ числѣ писаря орельской паланки, Вермінку. Обвиняемые въ
разореніи и сожженіи сербскаго хутора, у зимовника Лиховки, они были
посажены подъ караулъ преображенскаго полка. Потемкинъ встрѣтилъ
ихъ укоризнами.

— Охъ, дорвётесь вы до того, — сказалъ онъ: — что станете намъ хуже турка, и тогда я вамъ не защитникъ. И съ чего вы взяли само-
вольничать? Да знаете ли, чтò васъ за это ждетъ?

Вечерній пуншъ становился горше полыни. Но въ передней послы-
шался звонъ бандуры, которую ладилъ Дорошъ Недоля, Потемкинъ
оставилъ укоры. Лобъ его разгладился, глаза повеселѣли и стали ласко-
вы. Онъ повелъ гостей во внутреннія комнаты, гдѣ имъ подали дес-
серть. Явились нѣкоторые изъ придворныхъ; вошли Стрекаловъ, Петръ
Панинъ и Безбородко; за ними показался важный, въ огромномъ пари-
кѣ, Вяземскій. Начались разспросы о запорожскихъ обычаяхъ, преда-
ніяхъ. Былъ позванъ Недоля.

ПОСЛЪДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

161

-- Дóроше, а-ну! — подмигнулъ ему писарь Головатый.

Недоля ударилъ по струнамъ, взмахнулъ откидными рукавами кун-
туша и, наигрывая, пустился въ такую, съ выкрутами и топотомъ, при-
сядку, что степенные депутаты не вытерпѣли и тоже, глядя на него,
постукивали сапогами.

— Молодцы, друзья-казаки! — сказалъ Потемкинъ, когда плясунъ
кончилъ: — только слушайте еще разъ, — живите дружно съ сосѣдями, осо-
бенно съ сербами... Помните, они наши сродники и пришли къ намъ
изъ любви.

— Всѣ богатаго дурня любятъ,—проговорилъ, будто про себя, оти-
равшій бритую лысину, Недоля.

— А! это ты, что на дарёныхъ коняхъ думалъ въ сенатъ скорѣе
доѣхать? — произнесъ съ улыбкой, узнавъ его, Потемкинъ: — такъ не лю-
бите, господа, сербовъ?

— Гдѣ ихъ, пане, любить, — отвѣтилъ куренной Мощенскій: — у насъ
и пѣсни есть о нихъ.

— Ну-ка, спой.

Недоля заигралъ опять бандуру. Головатый дѣлалъ ему знаки.

— Да не бойся, пой, — поддержалъ Безбородко.

Недоля взялъ опять веселую и запѣлъ:

„Чомъ сёрбина не любить.
Чи то-жъ не хорошій?
— Очи сини, якъ у жабы,
Самъ на чорта схожій...“

— А! какова обрисовка? — сказалъ по-франгузски Вяземскій Потем-
кину, который особенно проводилъ мыслъ о заселеніи южныхъ степей
турецкими и австрійскими выходцами.

— Они ссорятся, — отвѣтилъ на томъ же языкъ Потемкинъ: — слѣ-
довательно, намъ безопасны. Ваше же любимое правило: divide et impera...

Депутаты пожелали взглянуть на кабинетъ хозяина. Здѣсь они оста-
новились передъ портретомъ императрицы.

— Мамо! нёнька-жъ ты наша! — произнесъ Сидоръ Бѣлый, вглядываясь въ портретъ: — когда-жъ ты насъ пустишь предъ собственныя ясными очи?

— А это жалованныя мнѣ государыней чернильница и перо,—ска-
залъ Потемкинъ, какъ-бы не разслышавъ словъ Бѣлаго.

— И этимъ перомъ она подписывала указы?

— Да...

Мощенскій вытеръ о кунтушъ руку, бережно взялъ перо, молча его
поцѣловалъ и передалъ для той же цѣли товарищамъ.

Стрекаловъ и Панинъ, перешептываясь на софѣ, смотрѣли на нихъ
съ усмѣшкой, Вяземскій—съ презрѣніемъ.

г. п. ДАНИЕВСКИЙ, Т. Н.

11

162

ПОСЛЪДНІЕ ЗАНОРОЖДЫ.

Денутаты, при выходѣ изъ кабинета, обратили вниманіе на пор-
треты нѣкоторыхъ вельможъ.

— Великіе, великіе господа! — сказалъ Бѣлый, качая головой: — и гдѣ такіе родятся?

— А какъ думаешь, гдѣ? — спросилъ изъ угла комнаты Вяземскій.

Бѣлый смѣшался.

— Въ Петербургѣ да въ Москвѣ, — отвѣтилъ, выручая товарища, Головатый.

— А гдѣ умираютъ? — спросилъ Панинъ.

Денутаты, переглядываясь, не находили отвѣта.

— Въ Сибири, отвѣтилъ стоявшій у порога Недоля.

— Et voilà, messieurs les zaporogues, vos fideles amis et camarades!
— сказалъ генералъ-прокуроръ Вяземскій, уѣзжая съ вечера Потемкина:
— оно любопытно, слова нѣтъ! только, батюшка, Григорій Александро-
вичъ, я вамъ не разъ говорилъ —не доведутъ васъ до добра эти ваши,
съ виду простые, украинскіе друзья.

Х.

Погромъ Сѣчи.

На Недолю напустились товарищи.

— И какъ можно было такъ отвѣтить великому пану? — говорилъ ему писарь Головатый.

— Да что-жъ я сказалъ? — защищался Доброшъ: — они спросили, я и отвѣтилъ, по-правдѣ.

— Оно такъ, разсуждали депутаты: —только, вишь, какъ оно, чоръ бы его побралъ, вышло.

Недолю отправили съ письмами въ Кошъ.

„Новая бѣда, вельможный батько! — писалъ Головатый Калнышев-
скому: — былъ намъ на вечерѣ у Потемкина, за писаря Вермйнку, хо-
рошій пуншъ, а за напоминаніе на утро о нашихъ пунктахъ — такой
пиръ, что донынѣ въ головѣ непросыпный хмель. Мы, неотпадшимъ
духомъ, просили его милость кончить съ нами, хоть до поста. А онъ
отвѣтилъ: „Не кучьте! Развѣ до васъ однихъ дѣло!“ Мы выставляли
резонты, что даромъ проживаемся, не уѣхать ли вспять? — А онъ какъ
крикнетъ: „пошлется грамота въ Сѣчь, чтобъ на отвѣтъ прибылъ самъ
кошевой!“ И про вашу вельможность врагами донесено министеріи, будто
вы обзаводитесь такими модными покоями, какихъ никогда не бывало
въ Сѣчи, — и будто въ недавнее время вы продали въ Крымъ четырнадцать
тысячъ овецъ, по два битыхъ рубля. На наши грамоты отъ турецкихъ

ПОСЛЪДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

163

султановъ, гетмановъ и прежнихъ царей никто и не смотритъ. И теперь мы ходимъ отъ министра къ министру, какъ угорѣлые въ банѣ; всѣ отговариваются,—дѣло-де не наше, и шлютъ къ другимъ. И, какъ видимъ, всѣ наши нужды на волѣ Божьей. А посланецъ, орельской паланки казакъ Недоля, объяснить вамъ, какъ о вечерѣ, такъ и о прочемъ."

Это было послѣднимъ письмомъ депутатовъ изъ Москвы.

Конецъ весны и лѣто 1775 года императрица провела близъ Москвы, въ загородномъ коломенскомъ дворцѣ.

Былъ сѣренкій, съ мелкимъ дождемъ, майскій день. Екатеринѣ нездоровилось. Вечерній вистъ, въ ся отсутствіи, собрался въ помѣщеніи Потемкина.

И опять, какъ семь лѣтъ назадъ—въ Царскомъ-Селѣ, за ломбернымъ столомъ сидѣли тѣ же лица: князь Вяземскій, Безбородко и самъ Потемкинъ; четвертымъ партнеромъ, вмѣсто государыни, былъ недавній покоритель Пугачова, графъ Петръ Панинъ.

Потемкину въ этотъ вечеръ особенно не везло. Онъ то-и-дѣло проигрывалъ.

— Ну-съ, Григорій Александровичъ, какъ ваши друзья-запорожцы? — спросилъ Панинъ, одинъ въ это время позволявшій себѣ еще нѣкоторыя вольности съ хозяиномъ: — вы, простите, вѣчно ищете розы въ морозы. Скоро ли ваши буяны справлять новую уманскую рѣзню?

— Запорожскіе буяны, графъ, мнѣ не друзья,— съ досадой, тасуя карты, отмѣнно, впрочемъ, вѣжливо, отвѣтилъ Потемкинъ: — вы, безъ сумнѣнія, шутить изволите. Но если зашла рѣчь о запорожцахъ, то, скажу прямо, дѣйствительно настала пора принять мѣры...

— Какія? — спросилъ Панинъ.

Знач, что Потемкинъ долго въ тотъ день бесѣдовалъ съ императрицей, всѣ обратили на него глаза.

— Надо постараться, и я приму мѣры, — сказалъ, заторонившись и вспыхнувъ, Потемкинъ: — чтобъ на Днѣпрѣ, чтобъ въ порученномъ мѣ новомъ краѣ и не пахло буйствомъ прошлыхъ временъ.

Партнёры нѣкоторое время молчали.

— Да-съ, — проговорилъ Панинъ: — надо сознаться, долго сносили и терпѣли этотъ постыдный, дикій, противогосударственный союзъ. Запорожцы въ нашъ вѣкъ — тѣ же разбойники, ютландскіе кланы. Они безполезны, ненужны: ихъ время прошло.

— Мало того,— произнесъ Вяземскій: — это противолюдское сонмище безмѣрно вредно. Кто они? — дерзkie, наглые добычники, отвергатели собственности, власти, даже семьи. Въ слѣпомъ упоеніи воли, они при-

11*

164

ПОСЛЪДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

томъ дерзаютъ ставить препоны намѣреніямъ Творца въ размноженіи не
токмо добрыхъ нравовъ, но и самого человѣчества...

— Договаривайте, князь, — прибавилъ, съ гордой усмѣшкой, Панинъ:
— эти забытые въ нашемъ отечествѣ грабители и убійцы, въ невѣжествѣ
и дикости страстей, даже не чувствуютъ позора своихъ дѣяній.

— Я всегда говорилъ, — продолжалъ Вяземскій: — это опаснѣйшіе
сектанты, тѣ же раскольничьи изувѣры и ничуть не лучше масоновъ;
ежедневно служатъ объѣдни, а спаиваютъ своихъ поповъ и ихъ тутъ же
оскорбляютъ.

„Какъ измѣнились времена!“ — подумалъ кабинетный секретарь Безбородко, вспоминая Царское-Село: „тогда одинъ нападалъ на нихъ, теперь—всѣ...“

— Но эти, по-вашему, князь, добычники и чуть не масоны, —
рѣшился возразить Безбородко: — эти разбойники, — не говоря о прошломъ,
— такъ еще недавно помогали нашей арміи... Заслуги Рубана въ низовьяхъ
Днѣстра, храбраго Кулика...

Потемкинъ внимательно взглянулъ на Безбородко.

— Я осмѣюсь еще прибавить, — продолжалъ кабинетный секретарь:
— отчего оригинальнымъ, древнимъ учрежденіямъ не предоставить раз-
витія въ любонытной, по мѣстностямъ, силѣ и красотѣ?..

— О, мой хохликъ, — съ добродушной улыбкой сказалъ Панинъ,
потребавъ Безбородко по плечу: — вамъ простительно это говорить, —
судятъ вашихъ земляковъ; намъ, сударь, этого не простятъ...

— Долгъ гражданина, оберегателя чистыхъ нравовъ, — впереди
всего, — заключилъ онъ: — а запорожцы, — да что и говорить? — бывъ и
подъ турками, и подъ Польшей, дѣлали одно: вѣчно бунтовали противъ
властей... И всѣ мелкія кляузы, дрязги, поземельные споры...

— Ну, батюшка-графъ, извините меня! — возразилъ Потемкинъ: —
упорная защита своего въ каждомъ понятна; а вы, чай, и самые пожоды
на турецкихъ палачей вмѣните имъ въ государственные проступки?

Сказавъ это, Григорій Александровичъ стасовалъ кододу, хотѣлъ
сдавать и остановился.

— Много здѣсь трактовано, — сказалъ онъ: — дѣльныхъ для блага
народа и монархини мыслей; но я не слышалъ одной и самой главной...

Побѣдитель Пугачова, Панинъ, съ боярской сановитостью, вопро-
сительно и нѣсколько насмѣшливо посмотрѣлъ на новое, восходившее
свѣтило двора.

— На Волгѣ, между донскими и яицкими казаками, — продолжалъ,
оживляясь, Потемкинъ: — къ общему горю, были Разинъ и Пугачовъ...
Я, батюшка-графъ, аттестуя в-&mdash;нѣ ваши отмѣнныя, въ искорененіи
послѣдняго бунта, заслуги, отнюдь не предоставлю нашимъ преемникамъ
подобныхъ лавровъ на Днѣпрѣ... Я, какъ всѣмъ вѣдомо, былъ распо-

ПОСЛЪ ДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

165

ложенъ къ запорожцамъ, но не къ ихъ буйству... Отнынѣ же, государи мои, ручаюсь въ томъ—никому на Лнѣпрѣ не пригрезится—ни злодѣй Разинъ, ни Емелька Пугачовъ... Да-съ, ручаюсь въ томъ...

Четвертаго июня 1775 года, на троицкую недѣлю, русскій корпусъ венгерскаго выходца, генералъ-поручика серба Петра Текели, съ валашскими и венгерскими полками другого серба, генералъ-маіора Θεδора Чорбы, двинулся къ Лнѣпровскимъ порогамъ. Въ этомъ корпусѣ было пятьдесятъ полковъ конницы, — пикинеровъ, гусаръ и донцовъ, — и десять тысячъ пѣхоты. Войско раздѣлилось на отряды и безъ огласки, занимая по пути главныя села, съ четырехъ сторонъ подошло къ Сѣчѣ.

Праздняя зеленыя святки, запорожцы увидѣли нежданныхъ гостей, когда они уже стали на возвышенностяхъ вокругъ Коша.

— Что, дѣти, будемъ дѣлать? — спросилъ кошевой Калнышевскій, разглядѣвъ изъ окна передовые пикеты арміи: — то, вѣрно, царское войско пришло, чтобъ звать насъ опять на турокъ?

— Нѣтъ, батько, — отвѣтили вбѣжавшіе съ поля казаки: — русскіе не зовутъ насъ на турокъ! ихъ пушки нацѣлены горлами противъ Коша...

— Что-жъ мы, паны-атаманы, и вы, братья-молодцы, станемъ дѣлать? — сиросилъ Калнышевскій: — ужли такъ и отдадимъ нашу матерь-Сѣчу?

— Ни, тому не быть, пока свѣтъ солнца! — крикнули запорожцы: — кто въ Бога вѣруетъ, за сабли! Чи можно-жъ такъ, за спасибо отдать все славное Запорожье? Бей въ набатъ, собирай войско... Передавимъ москалей, какъ мухъ...

— Э, братцы, — отвѣтилъ, почесывая сѣдой чубъ, Калнышевскій: — тѣ муҳи — охъ! — крылатыя и больно кусаются. Надо прежде обо всемъ, какъ слѣдъ, развѣдать.

Горбоносый, худой и длинный сербъ, Петръ Абрамовичъ Текели, былъ опытный воляка. Офицеръ австрійской службы, онъ перешелъ въ русскую армію, гдѣ получилъ гусарскій полкъ. Съ командиромъ донского отряда, землякомъ Өедоромъ Чорбой, онъ отличился при усмиреніи Пугачова и теперь, пятидесятіи-пяти лѣтъ, былъ генералъ-поручикомъ и кавалеромъ Георгія и Анны первой степени.

Подойдя ночью, Текели разбилъ свою ставку на холмѣ, въ двухъ верстахъ отъ Сѣчи. Едва разсвѣло, онъ отрядилъ полковника Мисюрёва звать къ себѣ кошевое начальство. Въ то же время, орловскій пѣхотный полкъ Языкова и эскадронъ пикинеровъ баронą Розена прошли предмѣстьемъ Гассань-баши и безъ выстрѣла заняли Новосѣченскій ретраншементъ — „Часовые были“, — какъ потомъ доносилъ Текели: „заняты въ упражненіи сна“.

Кошевой, завидя, что артиллерія и суда въ гавани отрѣзаны и что вездѣ на улицахъ появились „пристойные отъ гостей караулы“, взялъ

166

ПОСЛЪДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

съ собой судью Головатаго и писаря Глобу, и пошелъ, съ хлѣбомъ-
солью, въ поле.

— Это ужъ не дурнйца,— сказалъ онъ на прощаньи казакамъ:—
то гости такіе, что, подойдя къ нимъ, врядъ ли и назадъ вернешься...
Быть тому такъ... Воже поможи! чтò будетъ, то будетъ...

Два Петра встрѣтились въ лагерѣ на холмѣ,— сербъ Петръ Абра-
мовичъ Текели и запорожецъ Петръ Ивановичъ Калнышевскій.

Войдя въ генеральскую ставку, кошевой вспомнилъ о третьемъ Петрѣ,
Великомъ.— „Былъ бы ты живъ“, — подумалъ онъ: — „не случилось бы
того, что выжу“.

— Ну, братўшка, здравствуй! — сказалъ Текели: — какъ живутъ твои
запорожники?

— Ничего, пане, живемъ себѣ по-малу.

— А чтоб, господа? — произнесъ съ усмѣшкой сербъ: — это вамъ за
Хорвата, Шевича и Штерича. Хорошъ гостинецъ?

Произнеся это, онъ указалъ изъ ставки на раскинутые по холмамъ
пушки и полки.

— То было, пане, давно, — отвѣтилъ, кланяясь, Калнышевскій: — и
охота вамъ про то вспоминать? Наши казаки поднимали оружіе токмо
противъ незаконно-влазящихъ въ ихъ землю и худобу пришельцевъ.
Скажите на милость: когда-бъ мы пришли въ вашу сербскую палестину
и стали васъ гнать оттуда, какъ съ куросадни курѣ, —ужли бы вы не
раскудахтались?... А теперь, какъ завгодно нашей матери-царицѣ, мы и
всѣ — подъ ея властною рукой.

— То-то, запорожники, бѣсъ васъ пойметъ! — произнесъ Текели: —
идите обратно; разберу самъ ваши дѣла.

Пока запорожское начальство было въ лагерѣ, отрядъ русской пѣ-
хоты спокойно занялъ пороховой и денежный погреба Сѣчи, войсковую
канцелярію и острогъ. Пушки, порохъ и кошевой архивъ были немедленно
вывезены изъ крѣпости въ поле. Запорожцы бродили по базару и пред-
мѣстью, собираясь въ кучи и толкуя, чтоб имъ дѣлать. Начальство воз-
вратилось. Войску объявили указъ императрицы и предложили сложить
оружіе.

Сѣчъ зашумѣла.

— Измѣна, подвѣхъ! — закричали въ волненіи казаки: — насъ предало
начальство, поставилъ подъ пушки Калнышъ.

— Нѣтъ, братцы-молодцы, — отвѣтилъ кошевой и куренные атаманы
по старше: — не продавали мы васъ, — то сами увидите; а лучше покоримся,
безъ пролитія братской крови. Русскіе окружили Сѣчу; а прежде они
заняли всѣ наши слободы, паланки и хутора. Не сдадимся, — пропадутъ
наши пожитки, а у кого есть жены и дѣти, — серобы все предадутъ огню
и мечу.

ПОСЛѣДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

167

Кошевого и атамановъ не послушались. Ропотъ возрасталъ болѣе
и болѣе.

— За сабли, хлѣпцы, за мушкеты! — крикнула толпа, направляясь къ куренямъ.

— Убойтесь Бога,— произнесь, выйдя на площадь, соборный архимандритъ Сокальскій: — вы христіане и поднимаете руку на христіанъ... Вотъ вамъ крестъ — всѣ погибнете, если не сдадитесь... Лучше просите мيلости великой монархини...

Женатые запорожцы одумались первые.

— Ну, панъ-отче, — сказали казаки: — быть тому такъ! Незачѣмъ неповиннымъ класть изъ-за насъ головы.

Войско послушало старшину и выдало оружіе.

— Успокоились? — спросилъ Текели посланныхъ отъ Калнышевскаго: — ну, и дѣло. А теперь ведите насъ въ гости: хочу посмотрѣть на ваше жилье.

Текели и Чорба, со штабомъ, обошли курени, крѣпость, гавань и отобѣдали изъ деревянныхъ мисокъ, деревянными ложками, въ жилищѣ кошевого, кущевскомъ куренѣ.

— Вкусно ъдите, хоть и по простотѣ, — сказалъ долговязый сербъ-генералъ, обращаясь къ Калнышевскому.

— Хотъ съ корыта — да до сыта, а вы, пане, хоть и съ блюда — да до худа! — отвѣтилъ ему куренной атаманъ Строцъ.

На-утро Текели опять потребовалъ въ лагерь кошевого, писаря и судью. Судья не явился по болѣзни. Калнышевскому и Глобѣ Текели приказалъ готовиться, и въ тотъ же день оба они, вопреки заступни-честву болѣе мягкаго Чорба, были отправлены подъ конвоемъ въ Петербургъ. Чорба, какъ говорили, имѣлъ при этомъ такую перепалку съ товарищемъ, что они хватались за сабли и чуть не дошли до кровавой расправы.

Впослѣдствіи стало извѣстно, что Калнышевскій изъявилъ желаніе постричься въ иноки и былъ препровожденъ въ Соловецкій, а Глоба— въ Бѣлозерскій тобольскій монастырь.

Текели сталъ твердою ногой въ атакованной Сѣчѣ и началъ вводить новые порядки. Эти мѣры сильно непонравились запорожцамъ. Особенно имъ претили паспорты. Безъ билета никуда ихъ больше не пускали.

Спустя недѣлю, другую, къ генералу сошлось съ полсотни человѣкъ.

— Что вамъ? — спросилъ Текели.

— Пустите, добрѣдію, на заработки.

— Куда?

— Въ Тилигулъ?

168

ПОСЛЪДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

— А чтò это за Тилигулъ?

— Рыбныя тони на морѣ.

— Зачѣмъ такъ далеко?

— Обносились, пане, въ недолѣ; ни сорочки, ни чоботъ, ни штановъ; надо подушное, да и панамъ удѣлить хоть мало...

— Идите, отвѣтилъ Текели, подумавъ.

— Только вотъ что, пане, эти пачпорты... мы ихъ съ роду не видѣли и не умѣемъ читать... Дайте одинъ билетъ на всѣхъ.

— Сколько васъ?

— Пятьдесятъ человѣкъ.

— Ну, согласенъ, берите.

Получивъ пропускъ, запорожцы сладили въ камышахъ челны и баркасы, собрались ночью въ числѣ тысячи человѣкъ и, нагрузивъ лодки, до зари зашумѣли веслами въ Тилигулъ.

Спустя день-другой явилась новая ватага сѣромахъ, получила такой же билетъ на полсотню, и съ нимъ уплыла вторая тысяча. За этими третья, четвертая и остальные.

Офицеры, державшіе караулы по окрестнымъ холмамъ, вскорѣ замѣтили странную пустоту въ Кошѣ. Послали провѣдать и узнали, что тамъ остались только слѣпые, хромые и старики.

Донесли начальству.

— Куда-жъ дѣлись прочіе? гдѣ ваше войско, старшина? — закричалъ Текели, призвавъ къ себѣ сѣдого, сгорбленнаго дѣда.

— Какъ, пане, гдѣ? — отвѣтилъ дѣдъ: — оружіе и прочее отъ насъ отобрали, не стало и войска. Одни, кто женатъ, разбрелись по зимовникамъ; остальные сироты ушли видно до турка...

Текели рванулъ себя съ досады за усы и разразился сербскими проклятіями.

Изъ тринадцати тысячъ запорожцевъ на Дунай къ туркамъ перешло двѣнадцать тысячъ человѣкъ. Изъ Петербурга явился фельдъегерь. Командованіе завоеванной Сѣчей было, вмѣсто Текели, передано князю Прозоровскому.

Мысль вывести запорожцевъ и разселить въ другихъ мѣстахъ Россіи, о чемъ англійскій резидентъ писалъ въ то время изъ Петербурга въ Лондонъ министру Суффольку, не удалась. Запорожцы выселились сами.

XI.

Барвенкова-стѣнка.

Между тѣмъ, Шпакъ не думалъ спастись изъ турецкаго плѣна. Ему помогъ случай. Турецкая кочерма, на которой онъ состоялъ за матроса, была потоплена греческимъ корсаромъ. Въ числѣ другихъ не-

ПОСЛЪДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

169

вольниковъ, взятыхъ съ кочермы, онъ нѣкоторое время плавалъ съ греками. У Сулинскаго гирла онъ кинулся вилавъ въ камыши, перебрался на лѣвый берегъ Дуная и нѣсколько недѣль былъ за работника у некрасовцевъ. Несмотря на ихъ увѣщанія, оставаться въ благодатныхъ палестинахъ „салтана-царя“, онъ бросилъ некрасовцевъ и тайно ушелъ обратно на Днѣпръ.

Подпольную Шпакъ на этотъ разъ обошелъ.—„Не та стала степь!“ —сказалъ онъ себѣ, приглядываясь кругомъ:—„не узнали бы ее отцы и дѣды“. Сколько напахано земли! Всѣ идутъ въ гречкосѣи... Пойду и я въ зимовникъ; если въ эти годы померла жена, можетъ въ живыхъ остался сынъ. Довольно бурлаковать! поклонюсь землѣ-матери, чтобъ уродила хлѣба и мнѣ“.

Въ степяхъ была тишина. Дикое-Поле не оглашалось болѣе громкими криками: „за вѣру, братцы, за вѣру!“ Тамъ, гдѣ Швачка, Лускогъ и буйный, безпощадный Шелестъ носились на коняхъ, собирая братчиковъ—Христа славить въ Турціи и мѣнять въ Польшѣ кожухи на шелковые жупаны, тамъ мирно зрѣли золотыя нивы и ходили въ ярмѣ круторогіе волы. Не видно было у рѣкъ и овраговъ воинскихъ становъ съ ночными окликами часовыхъ: „Славенъ городъ Полтава! славенъ городъ Ромны!“ Мелкали копья пикинеровъ, желтые и черные гусары, треуголки и шпаги уѣздныхъ коммисаровъ...

Шпакъ вспоминалъ, идучи на родину, недавнее прошлое. Уманская рѣзня встала передъ нимъ, какъ на-яву. Поляки обливали горничей смолой украинскихъ церковниковъ, сыпали имъ за голенища раскаленные уголья, вбивали имъ въ темя гвозди, допытываясь мірской казны. Украинцы разграбили уманскій польскій соборъ, и раненый ксендзъ Костецкій, подбирая съ земли разбросанные святые дары, былъ добить палками и брошенъ въ канаву. Шпакъ вспоминалъ Гонту и Желѣзняка, когда они тощали въ улицахъ конями связанныхъ еврейскихъ дѣтей. Красавица еврейка Брейла не вынесла поруганія и сама бросила въ рѣку свое дитя. Жиды-купцы принесли Гонтѣ богатый выкупъ; казаки взяли деньги и выбросили жидовъ изъ оконъ. Ученый старый еврей, Балъ-Аршолъ, спрятался въ погребѣ съ дочкой; дочь взяли, а отцу на порогѣ погреба отрубили голову. Вспоминалъ Шпакъ послѣдніе часы уманскаго погрома, какъ побѣдители-казаки, снимая loхмотья и рваные лапти, надѣвали желтые и красные, со шпорами, сафьянные сапоги и, сидя въ шелковыхъ мантіяхъ на алтарѣ, нили изъ католическихъ священныхъ сосудовъ водку и наливки. Въ лагерѣ стоялъ гулъ отъ веселыхъ пѣсенъ, плясокъ и карточной игры.

Запустѣли теперь рѣки Тясминъ и Турія. Слѣпой кобзарь Вѣбохъ, сопровождавшій ватаги Желѣзняка, былъ Браницкимъ сожженъ въ Серебріи. „Не будетъ болѣе старая собака“,—сказалъ графъ,—„воспѣвать измѣнника Гонты и его пособниковъ“. Гонта передъ казнью ссылался

170

ПОСЛѣДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

на то, что онъ—нобилитованный шляхтичъ, „дворянинъ“. „Ты аки не-
благодарный пёсъ“,—отвѣтилъ ему графъ—„кусалъ руку благодѣтеля,
своего господина“, и велѣлъ, надѣвъ на бывшаго хлопа вѣрючій листъ,
благословеніе Мельхиседека, снять съ его головы кожу, а потомъ отру-
бить ему руки и ноги. Гонта, по народному сказанію, обернулъ окровав-
ленную голову, страшно взглянулъ съ плахи на польскаго графа обезо-
браженными, угасающими глазами и грозно раздались послѣднія слова
уманскаго мстителя-хлопа: „Отзовутся на тебя, пане-графе, и на твоей
Польшѣ всѣ наши муки, вся пролитая вами, злодѣями-панами, наша
кровь!“

Побираясь милостыней и прячась отъ коммисаровъ и воинскихъ
командѣ, Шпакъ добрелъ до рѣки Торца, очутился въ Барвénковой-
стѣнѣ.

Жена Акима была жива. Савкѣ пошелъ пятый годъ.

Харитина чуть не умерла отъ радости. Шпаки оправили хату, спа-
хали брошенную полосу, посѣяли, и зажили такъ, что вся Барвénкова
на нихъ радовалась.

Прошумѣло „руйноваіе“—разгромъ Сѣчи. Оно отозвалось на Украй-
нѣ, въ Польшѣ и Литвѣ. Съ Днѣпра по Россіі шли вѣсти объ отобраніи
въ Кошѣ оружія, боевыхъ припасовъ и всего войскового добра. Старшин-
ское имущество, ихъ хутора, скотѣ и весь скарбъ были описаны и про-
даны съ торга на казну. Общественныя стада пожалованы поселеннымъ
въ стесяхъ валахамъ, грекамъ и арнаутамъ. Перковная утварь—обла-
ченія, хоругви и книги—отосланы въ новопостроенный Николаевъ. Крѣ-
пости обращены въ села, палѣнки въ уѣзды и въ нихъ назначены воен-
ные командиры изъ сербовъ и донскихъ старшинъ. Вмѣсто Сѣрка, Кал-
ныша, Швачекъ, Бочекъ, Зозуль и Неживыхъ, явились безконечные Ива-
новы и Сидоровы, а съ ними земляки Хорвата и Шевича,—Депрерадо-
вичи, Милорадовичи, Пестичи, Вукотичи и Никорйцы.

Преемникъ Текели, князь Прозоровскій, получилъ въ даръ округъ
въ сто тысячъ десятинъ пустопорожней земли, въ Дикомъ-Полѣ, съ остро-
вами и плавнями на Днѣпѣ, и съ селомъ Половицей, нынѣшнимъ Ега-
теринославомъ; генералъ-прокуроръ Вяземскій—столько же, и въ томъ
числѣ обѣ знаменитыя Сѣчи, на рѣкахъ Хортицѣ и Подпольной у Днѣпра.

Тайный поголовный уходъ въ Турцію почти всѣхъ строевыхъ запо-
рожцевъ сильно взволновалъ Шпака. Заслышавъ, вслѣдъ за прибытіемъ
Текели, что казаки, въ скрытности, въ плавняхъ и камышахъ, готовятъ
лодки и баркасы для побѣга, онъ осѣдаллъ коня и тайно отъ жены по-
ѣхалъ на рѣку Орель, гдѣ на дьячковскомъ хуторѣ проживалъ, также
женившійся тою весной, Недоля.

— А что, Дюроше, скучно тебя?

— Скучно.

ПОСЛЪДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

171

— И Москва не понравилась?

— Куда! тамъ народъ все разсчетливый и норовить надуть. Рѣдко гдѣ и горѣлкой поподчуютъ.

— Такъ не закивать ли и намъ пятками, за товарищами подъ турка?

— А и то правда.

Запорожцы стали совѣщаться, для чего даже вышли изъ хаты и отправились въ хлѣвъ. Но ихъ рѣчи, все-таки, подслушала молодайка Недоли. Поднялись бабьи попреки, слезы, крики. Дѣло сразу разстроилось. Шпакъ возвратился въ Барвénково.

— Оно точно, — разсуждалъ Акимъ: — затѣяно неладно, и было бы совѣстно передъ хозяйкой, что безъ нея рѣшалъ. Надо выждать слуха, какъ живется нашимъ у турка... Охъ, славныя мѣста за Дунаемъ, — и не все-жъ у турокъ цѣпи да бичи...

Лѣто 1776 года было на исходѣ. У Шпака на-диво выколосилась красная пшеница-гйерка, а овесъ и просо выросли по плечи. Въ саду, выхоленномъ Харитиной, уродилось гибель яблоковъ, дуль и сливъ; а за курганомъ на бакшѣ поспѣло столько арбузовъ и дынь, что Акимъ по-ставилъ въ полѣ шалашъ и съ винтовной по ночамъ стерегъ его отъ прохожаго народа.

— Продамъ бакшу на ярмаркѣ, — размышлялъ Шпакъ, — справлю жинкѣ и сыну на зиму по новой кожушинѣ.

Но надъ Шпаками стряслась бѣда.

Однажды, передъ вечеромъ, мимо Акимовой бакши ѳхалъ обозъ важ-
наго пана, назначеннаго командиромъ на Орель. Конвойные бросились
съ дороги на арбузы. Шпакъ пригрозилъ палкой, а далѣе, когда воры
не послушались, выстрѣлилъ холостымъ зарядомъ изъ ружья. Тѣ—на
телѣги и ускакали.

Въ тотъ же вечеръ къ Шпакамъ, въ гости и на помощь по уборкѣ
бакши, объщалъ пріѣхать съ женой, шурьями и сосѣдями Недоля.

— Что это, Акиме, ты тамъ палилъ изъ винтовки? — спросилъ его
пріятель: — по дрохвамъ, чи по гусямъ?

— То такія, братику, дрохвы, — отвѣтилъ Шпакъ: — что совѣтую
всѣмъ вамъ не класть ружей далеко, коли ихъ взяли съ собой.

Хозяева и гости поужинали, потолковали и, загасивъ огонь, легли спать: Акимъ съ семьей на сѣновалѣ, гости въ хатѣ.

Дворъ Шпака стоялъ на отшибѣ, вдали отъ поселка. Сложенный изъ дикаго камня заборъ, примыкая съ одной стороны къ полю, съ другой къ обрыву надъ Торцемъ, окружалъ небольшой покатый дворъ, садъ

172

ПОСЛЪДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

и огородъ. Отъ рѣки садъ отдѣлялся вербами. Ворота, по тогдашнему
смутному времени, были постоянно на запорѣ. Ночь стояла темная, вѣ-
тряная. Было недалеко до разсвѣта. Срывался дождь.

— Отворяй, собака! — раздалось въ потьмахъ.

Шпакъ вскочилъ, перекрестился, разбудилъ жену, оба они вышли
изъ сарая. Въ темнотѣ кто-то стучалъ въ ворота.

— Не поподчивалъ даромъ кавунами, — давай теперь за грōши? —
продолжалъ тотъ же голосъ.

За воротами фыркали лошади, переговаривалось нѣсколько чело-
вѣкъ.

— Братцы, вставайте! — сказалъ Шпакъ, вбѣгая въ хату къ гостямъ:
— недобрые люди ломятся въ дворъ. Берите мушкеты и чтоб у кого есть;
только по-малу, чтобъ сразу не разстрѣлять зарядовъ и насъ не накрыли
бы, какъ малыхъ утятъ.

Запорожцамъ такое нападеніе было не въ диковину. Они мигомъ
попрятали женъ и дѣтей въ погребъ и въ пустую камору, заложили
окна хаты подушками, ворота и двери подперли бревнами и стали
ждать.

— Не отпираешь, чортовъ сынъ? не прогнѣвайся! — крикнулъ кто-то,
перелѣзая черезъ заборъ.

Шпакъ спустилъ курокъ. Въ отблескѣ выстрѣла было видно, какъ
здоровенная, съ дубиной, фигура, взмахнувъ руками, повалилась обратно
за заборъ.

— Такъ вотъ ты какъ? — отозвалось нѣсколько голосовъ: — будешь теперь помнить! живого не выпустимъ. Есть жинка — давай и жинку; есть дитя,— и его заколемъ!..

Нападающие смолкли, будто удалились. Но вскорѣ захрустѣли сучья
у рѣки. Часть грабителей спустилась къ огороду, обходя дворъ Акима
въ тылъ.

— Это какъ мы въ Умани! — невольно вспомнилъ Шпакъ.

— Гляди, гляди! шепталъ Недоля.

Посыпались искры. Кто-то у вербъ махалъ пучкомъ соломы, оче-
видно собираясь поджечь ближнюю овечью закуту.

— А ну! — проговорилъ Шпакъ.

Запорожцы разомъ выпалили изъ трехъ ружей. Отъ воротъ и снизу
отъ рѣки раздались отвѣтные выстрѣлы.

— Бѣда, братцы, конвойные гусары! — сказалъ Шпакъ, разглядѣвъ
нападающихъ: — теперь пуще берегите заряды! То сербы пана Нико-
рицы...

— А чтоб гусятники, хлѣборобы? — кричали нападающие: — выходи,
кто смѣетъ! выпустимъ и намотаемъ на шею кишки...

Раздались новые выстрѣлы. Пуля пробила подушку Харитины, за

ПОСЛЪДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

173

который у окна стоялъ, заряжалъ, сосѣдъ Недоли, Лопатка. Онъ упалъ съ прострѣленной рукой. За нимъ въ сараѣ была ранена въ голову чья-то жена. Даже въ погребѣ шальная пуля положила на смерть чье-то трехлѣтнее, кудрявое и пузатое дитя. Выстрѣлы пронизывали окна, крышу и глиняныя стѣны. Загорѣлась овечья клѣть, за нею стогъ сѣна.

— Свинцу, голубе! хоть пуговокъ! — крикнулъ Недоля, вбѣгая въ сѣни, изъ которыхъ ловко отстрѣливался Шпакъ—убитъ Кушка. Самойло Нещадимъ хрипитъ подъ лавкою.

— Ни свинцу, ни пороху! — отвѣтилъ Шпакъ: —вонъ сабля... Подъ печкой былъ топоръ...

„Кто ожидалъ!“ — думалъ тѣмъ временемъ Акимъ: — развѣ мы о бокъ съ ляхами? и черезъ рѣку Звенигородка и Каневъ, а не Изюмскій уѣздъ...

Сквозь порывы вѣтра отъ села донесся звонъ колокола. Барвénковцы не слышали выстрѣловъ. Но кто-то, проснувшись, увидѣлъ вдали, надъ дворомъ Шпака, зарево, добѣжалъ до колокольни, схватился за веревку и ударилъ въ набатъ.

Нападающіе, заслышавъ погоню, дали послѣдній залпъ по хатѣ Акима, подобрали своихъ раненыхъ и скрылись.

На барвенковскомъ кладбищѣ схоронили двухъ запорожцевъ, ихъ бабу и дитя.

Шпакъ и Недоля, потолковавъ съ женами, рѣшили оставить Торецъ и Орель; уѣздному начальству они объявили, что, по бывшей съ ними „помѣжѣ“ и убыткамъ отъ „незнаемыхъ людей“, они идутъ плотничать въ Николаевъ. Продавъ свою худобу, пріятели взяли по горсти родной степной земли, зашили ее въ ладонки и пошли Дикимъ-Полемъ, знакомымъ сиротскимъ путемъ, къ Черному морю.

Былъ конецъ октября. Погода стояла дивная, теплая, почти ве-
сенняя.

Дорошъ Недоля шелъ одинъ. Его жена, дьячковская дочь, отказ
лась слѣдовать за нимъ.—„Будетъ тебя хорошо, — сказала она:—тогда
зови и меня“. —Шпакъ шелъ съ женою и сыномъ. Самъ онъ несъ торбу,
съ одѣжей и хлѣбомъ, косу на плечѣ и топоръ за поясомъ; жена вела
за руку Савку. Босой, рѣзвый и носатый мальчикъ то-и-дѣло гонялся
за степными птицами, которые, чуя близкую зиму, шумными, крикливыми
стаями собирались въ отлетъ.

— Такъ за Дунай, къ туркамъ? — спросилъ Шпакъ товарища, когда они, миновавъ всякие кордоны, пикеты и дозоры, добрались къ Черному морю и въ Кинбурнѣ добыли себѣ челнѣ: — не я тебя, братику, говорилъ?

Недоля только кивнулъ головой.

174

ПОСЛЪДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

Они сѣли къ весламъ, сняли шапки, перекрестились и оглянулись
на родныя синѣющія степени.

Востроносый, ходкій челнъ запрыгалъ по пѣнистымъ морскимъ гре-
бешкамъ...

Прошло сто лѣтъ.

„Дикое-Поле запорожцевъ населилось новыми деревнями, мѣстечками, городами. Послѣдняя запорожская Сѣча, перемѣнивъ нѣсколько владѣльцевъ, въ недавнее время была въ собственности петербургскаго банкира Штиглица.

Степи пересѣлись желѣзными дорогами — азовскою, одесскою и се-
вастопольскою. Украинскіе бандуристы и кобзари, еще не такъ давно
славившіе запорожцевъ, вымерли. На Днѣпрѣ никто болѣе въ народѣ не
помнитъ ни Калнышевскаго, ни Головатаго, ни ихъ остальныхъ товарищей.

Послѣдній кошевой, Калнышевскій, прожилъ въ Соловецкомъ мона-
стырѣ около тридцати лѣтъ. Освобожденный при воцареніи императора
Павла, онъ не пожелалъ оставить обители и въ 1803 году, въ царст-
вованіе Александра І, умеръ іеромонахомъ. Онъ не разставался съ ча-
сами, подаркомъ Потемкина, и, указывая на нихъ, говорилъ: „были и
мы когда-то въ силѣ, были людьми“.

...„Невысокъ ростомъ, сѣдястый вболосъ обсѣкся“—такъ описывали въ старые годы бывшаго кошевого посѣтители Соловковъ. Девяностолѣтній старикъ Калнышевскій два раза въ годъ, на Рождество и на Пасху, допускался въ общую монастырскую трапезу. Въ долгополомъ синемъ кафтанѣ, съ мелкими пуговками, до пятъ, онъ входилъ съ костылемъ и не садился.

— Кто ныньче царствует? — спрашивалъ онъ монаховъ — хорошо ли живутъ люди и какія льготы на свѣтѣ?

— Иди, старецъ, не смущай óратій, — говорили ему начальники ино-
ковъ: —ты древенъ сталъ, чтó тѣ? — землей пахнешь!

Въ 1828 году императоръ Николай воевалъ съ Турціей. Русскія войска полошли къ Дунаю. Запорожцы, носившіе у турокъ названіе буд-жакскихъ казаковъ, вспомнили родину, изъ которой бѣжали пятьдесятъ лѣтъ назадъ. Весь ихъ задунайскій кошъ, на сорока-двухъ огромныхъ лодкахъ, прошелъ въ море, а оттуда Килійскимъ гирломъ и Дунаемъ— въ Измаилъ. Кошевой, Осипъ Ивановичъ Гладкій, положилъ къ ногамъ императора Николая булаву, саблю и шапку, съ султанскими фирманами на вольность.

— Просимъ ваше величество, — сказалъ онъ, — за себя, за товарищей
и за нашихъ предковъ, простить насъ и забыть наши глупыя дѣла.

ПОСЛЪДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

175

... Вы не подражали некрасовцамъ, — отвѣтилъ государь: — не шли подъ знаменемъ невѣрныхъ и не вносили на родину мстительнаго меча и огня. Родина и я васъ прощаемъ. Добро пожаловать, запорожцы-молодцы!

Императоръ милостиво принялъ обращенныхъ казаковъ и пожаловалъ Гладкаго полковникомъ ихъ отдѣльнаго азовскаго войска. Двадцать-седьмого мая 1775 года Текели выступилъ для уничтоженія Сѣчи; двадцать-седьмого мая 1828 года послѣдовалъ указъ о принятіи запорожцевъ обратно въ Россию.

При переправѣ подъ Сатуновымъ императоръ переѣхалъ за Дунай на простой запорожской лодкѣ. У руля сидѣлъ новопожалованный полковникъ Гладкій, на веслахъ, межъ гребцами, — сѣдой, но еще бодрый буджакскій куренной Савка Шпакъ и двадцатилѣтній внукъ Недоли Ярема. Жена Недоли, дьячкова дочь, одумалась и впослѣдствіи также ушла къ мужу, въ Турцію.

Барвénкова-стѣнка — нынѣче небольшая станція „Барвénково“ — на азовской желѣзной дорогѣ, невдали отъ поворота послѣдней къ станціи Лозовой.

ѣдущіе по азовской дорогѣ тщетно будутъ искать въ Барвénковой чего-либо изъ запорожской старины.

...Недавно, проѣзжая здѣсь между станціями Лозово-Севастопольскою и Барвénковскою, я услышалъ слѣдующій разговоръ двухъ путниковъ.— „Вы куда-ѣдете?“ — спросилъ первый.— „Въ Болгарію.“ — „Что-же вы тамъ?“ — „Губернаторомъ-съ...“ — „Стало быть „освободители“?“ — „Такъ точно-съ...“ — „Эхъ вы, извините, воскресители, наѣхали туда!.. Дома пятнадцать милліоновъ толоконниковъ, а они съ помощью туда, гдѣ торгуютъ розами!“ — „Одно другому не мѣшаетъ. Заповѣдь предковъ...“ — „Предковъ? Ну, ужъ о нихъ лучше бы вы помолчали. Испугались ваши дѣды у заволжскихъ да донскихъ казаковъ-раскольниковъ появленія Рازина и Пугачова, и сохранили это самое войско-донынѣ, а ради случая разгромили вѣрныхъ и православныхъ своихъ охранителей, запорожцевъ, куда ни Разинъ, ни Пугачовъ и носа не показывали...“

...Степной украинскій людъ, нежданно закрѣпоценный при Екатеринѣ и пережившій восемьдесятъ-пять лѣтъ неволи, по-своему излагаетъ конецъ Запорожья.

Призракъ Пугачова, до побѣга за Волгу жившаго здѣсь невдали, въ селѣ Кабаньемъ, у казака Овечки, никогда не смущалъ украинцевъ. Герои донскихъ и заволжскихъ раскольниковъ, Разинъ и самозванецъ Пугачовъ, здѣсь не имѣли послѣдователей.

176

ПОСЛУДНІЕ ЗАПОРОЖЦЫ.

По народной украинской мольѣ, второй изъ сербскихъ генераловъ, Чорба, прия для атаки Сѣчи, сталъ противъ ея окончательнаго разгрома... „Онъ долго спорилъ съ генераломъ Потёмкою, но не осилилъ его и вызвалъ на поединокъ. Они дрались у великой Сауръ-могилы, куда царь Петръ вкопалъ камень, съ надписью: „не трогать запорожцевъ“. Чорба былъ убитъ на повалъ, а Потёмка, раненый и оставляя кровавый слѣдъ, ушелъ на Дунай, гдѣ, истекая кровью, и умеръ безъ покаянія и всякой помощи Божьей и людской...“

1878 г.

ЕКАТЕРИНА ВЕЛИКАЯ

НА ДНЪПРѣ.

(1787 г.).

„Я, матушка, прошу воззрѣть на ядѣш-
нее мѣсто, какъ на такое, гдѣ слава твоя—
оригинальная, и гдѣ ты не дѣлишься ею
съ твоими предшественниками; тутъ ты
не салѣдешь по стезямъ другаго“.

(Письмо Потемкина къ Екатеринѣ).

Императрица Екатерина пожелала увидѣть „свое маленькое хозяйство“—вновь пріобрѣтенную Новороссію. Она выѣхала изъ Петербурга 7 января 1787 г. въ кругу отборныхъ лицъ двора, въ сопровожденіи пословъ французскаго, австрійскаго и англійскаго, поджидая на дорогѣ встрѣтить двухъ вѣнценосныхъ гостей — польскаго короля, Станислава-Августа, и австрійскаго императора, Юсифа Второго. Императрица совершала путь въ раззолоченной каретѣ; четырнадцать другихъ каретъ везли ея свиту и дворъ. Въ экипажи впряталось по восьми лошадей. До шести сотъ лошадей заготовлялось на каждой станціи.

Современникамъ это странствіе Екатерины казалось шествіемъ бо-
жества по землѣ; лица, окружавшія ее, казались геніями, — намѣстники
въ вышитыхъ золотомъ кафтанахъ, — королями. Придворнымъ лакеямъ
кланялись, принимая ихъ за генераловъ. Свѣтлѣйшій Потемкинъ, прозван-
ный запорожцами Грицкомъ Нечосой, ничего не щадилъ, чтобы путеше-
ствіе Екатерины сдѣлать поистинѣ волшебнымъ.

Цѣлые дворцы были построены для ея ночлега. Цѣлые лѣса были
сожжены на освѣщеніе пути для ея каретъ. По сторонамъ дороги горѣ-
ли костры и сотни смоляныхъ бочекъ. Цѣлые рынки всякой живности
уничтожались на перевалахъ для насыщенія желудковъ царственнаго
поѣзда. Встрѣтился ветхій хуторъ, невзрачная деревенька — долой все

г. и. ДАНИЛВЕСКИЙ, Т. II.

12

178

ЕКАТЕРИНА ВЕЛИКАЯ НА ДНЪПРЪ.

старое и ветхое. Подгнившия избушки снесены, и на мѣсто ихъ выстроены
новыя, съ „веселыми перспективами“ и „романическими перистиями“.
Кое-гдѣ возведены тріумфальныя ворота, съ амурами и стихотворными
надписями. На опустѣлыя поля согнаны огромныя стада овецъ и табуны
лошадей. Наступила весна. Пастухи одѣты въ красивые мѣстные наряды
и на свирѣляхъ привѣтствовали свою царицу. Цѣлый городъ Алешки,
на Днѣпрѣ, противъ Херсона, былъ выстроенъ въ теченіи одной зимы.
Гдѣ не было вовсе деревень, были нарисованы ихъ красивыя декораціи,
съ барскими домами, церквами, садами и бесѣдками. Царица остановится
на ночлегѣ, а той порой декораціи соберутъ и перевезутъ далѣе. Какъ
было не плѣниться этими видами въ мѣстахъ, гдѣ еще недавно ры-
скали поляки и носилась дикая татарвӑ. Пріятные маленькие обманы
были во вкусѣ вѣка. О нихъ, быть можетъ, подъ рукою и знали; но они
отрадно щекотали самолюбіе.

Потянулись безлюдныя за-джѣпровскія степи. На нихъ встаетъ клу-
бами пыль, несутся ряды всадниковъ. Стрѣляютъ изъ винтовокъ, вѣютъ зна-
мена, гремятъ барабаны, штыки блестятъ на солнцѣ. Это—новая украин-
ская армія, отряды пикинеровъ и гусаръ, въ „удобныхъ и нарядныхъ мунди-
рахъ“, придуманныхъ самимъ свѣтлѣйшимъ. И тутъ же ближе, глядя на эво-
люціи щегольской конницы, ходятъ хороводами поселяне и поселянки. Кри-
ки виватъ и украинскіе напѣвы несутся съ берега. На сухомъ пути знат-
ное шляхетство, т.-е. дворянство, сановники свѣтскіе и духовные, при-
вѣтствуютъ царицу пышно-льстивыми рѣчами. Въ Мстиславлѣ могилевскій
архіепископъ Георгій Конисскій началъ привѣтственную рѣчь словами:
„Оставимъ астрономамъ доказывать, что земля около солнца обращается;
наше солнце вокругъ насъ ходить“. Первоспущенный въ Херсонѣ для
черноморскаго флота корабль названъ именемъ „Слава Екатерины“. Въ
Каневѣ на Днѣпрѣ императрицу встрѣтилъ король Станиславъ-Августъ,
въ ожиданіи великой гостьи Малороссіи, пожертвовавшій здѣсь, по сло-
вамъ тогдашнихъ французскихъ газетъ, „тремя мѣсяцами времени и
тремя милліонами денегъ, за три часа свиданія съ императрицею русскою!“

Въѣздѣ въ Кіевъ былъ совершенъ зимой, при ста-тридцати-одномъ
выстрѣлѣ изъ пушекъ и сдачѣ ключей комендантомъ крѣпости. Сотни
купчихъ и мѣщанокъ, въ малороссійскихъ одеждахъ, провожали карету
императрицы. Она явилась мѣстному дворянству на городскомъ балѣ,
веселая, милостивая, любезная, въ атласномъ зеленомъ молдаванѣ и въ
шитыхъ золотомъ башмакахъ, проиграла до десяти часовъ въ карты и
удалилась въ свои покойи, повергнувъ всѣхъ въ очарованіе и восторгъ.

Объ этомъ въѣздѣ въ Кіевъ Екатерина такъ писала на-утро къ
генералъ-поручику и сенатору Еропкину въ Москву:

„Петръ Дмитриевичъ! Вчерашній день, въ пять часовъ за полдень,
я сюда благополучно и здорова пріѣхала. Я думала найти въ сихъ по-

ЕКАТЕРИНА ВЕЛИКАЯ НА ДНЪПРЪ.

179

луденныхъ мѣстахъ и подъ сорокъ девятымъ градусомъ воздухъ теплый; а напротивъ того. Мы въѣхали въ сей городъ съ двадцати-градуснымъ морозомъ, который и въ Петербургѣ рѣдкость. Однако, воздухъ здѣсь имѣтъ менѣе суровости; понеже, при величайшемъ людствѣ и встрѣчѣ, непримѣтно было, чтобъ кто отморозилъ уши или носъ, чтобъ бы на сѣве-рѣ, конечно, воспослѣдовало. Здѣсь пріѣзжихъ тьма, но, кромѣ гетмана Браницкаго, прочихъ еще не успѣла узнать. 30 января 1787 года". — И въ другихъ письмахъ къ Еропкину, удивляясь, что въ Малороссіи „на сто-тридцати верстахъ разстоянія дубоваго и сосноваго лѣсу столько, какъ съ роду не случалось видѣть въ одинъ день“—она, между прочимъ, писала о Кіевѣ: „Здѣсь великое множество поляковъ наѣхало и всякий день еще прибываетъ. Прошедшее воскресенье у меня былъ балъ, на которомъ персонъ до пяти-сотъ было обоего пола.—Здѣсь третій день какъ не мерзнетъ, и погода весенняя. Мы всё здоровы въ ожиданіи вскрытія Днѣпра, который въ устьѣ у Херсона и выше пороговъ уже вскрылся, а здѣсь еще продолжить легкими морозами при солнечномъ сіяніи во весь день“.

Два съ половиною мѣсяца, съ января до половины апрѣля, Днѣпръ задержалъ Екатерину въ Кіевѣ. Отъ 23-го марта она писала Еропкину: „Сегодня Днѣпръ тронулся, и уже въ лодкахъ оный переѣзжаютъ; однако, еще холодновато. Я надѣюсь, аще Богъ изволить, въ половинѣ будущаго апрѣля отселѣ на галерахъ пуститься далѣе“. Въ письмѣ къ королевско-великобританскому надворному совѣтнику и лейбъ-медику Циммерману, передъ отѣздомъ изъ Кіева, Екатерина писала: „Завтра отправляюсь въ путь и поѣду внизъ по Днѣпру до Херсона. Кіевъ своимъ положеніемъ есть мѣсто совершенно живописное. Четыре части города весьма обширны, но очень худо застроены. Однакожъ, давно уже сей городъ не имѣлъ столь большой нужды въ хорошихъ квартирахъ, какъ во время трехъ-мѣсячнаго моего въ немъ пребыванія. Число разныхъ пріѣзжихъ народовъ было весьма велико. Трудно отгадать, чтобъ ихъ привлекло въ Кіевъ, ибо нельзя полагать, чтобъ всё они обмануты были нѣкоторыми газетами, которыя изо всей силы повѣщали будущее мое коронованіе въ Тавридѣ, или здѣсь, о чемъ никогда и не думано“.

22-го апрѣля императрица и дворъ со свитою сѣли въ галеры, раз专门ченныя и убранныя флагами. На каждой помѣстился хоръ музыки. Галера „Днѣпръ“ выкинула адмиралейскій флагъ. На ней ѣхала императрица. По сигналу всё сходились обѣдать на галеру „Десну“. Время шло быстро. Черезъ недѣлю прибыли въ Кременчугъ. Это было 30 апрѣля. Императрица вышла рано утромъ на палубу изъ каютъ, гдѣ постоянно еще топился каминъ, и изумилась. Украинская весна была во всемъ блескѣ...

Тогда уже во всей красѣ пышно цвѣли, въ прибрежныхъ садахъ и

12*

180

ЕКАТЕРИНА ВЕЛИКАЯ НА ДНЪПРЪ.

лѣсахъ, черешни, дикія яблони и груши. Берега устилались коймами цвѣтовъ; голубые пррѣлѣски цѣплялись по отвѣсамъ скалъ. Алый воронецъ поднималъ свою голову среди моря первой сочной зелени. Лиловые ирисы и желтые дикіе тюльпаны мелькали по луговинамъ, а кусты и деревья стонали отъ криковъ птицъ. У мутныхъ еще водъ Днѣпра, надъ камышами, перепархивали желтогрудыя волги и краснощекіе дятлы. Съ кормы галеръ нѣкоторые изъ свиты забрасывали удки. Между старыхъ пней по берегамъ порой мелькали золоторогія змѣйки. Рои насѣкомыхъ роились въ вешнихъ лучахъ. Баба-птица едва успѣвала въ исполинскій зобъ пропихивать мелкую, глотаемую у береговъ рыбу. Небо было сине и безъ единой тучки. Близость юга была слышна на каждомъ шагу. По вечерамъ, на зарѣ, гребцы, чубатые и усатые хохлы, затягивали пѣсни, и, подъ мѣрный плескъ веселъ, слышались напѣвы Доли, Журавля, и веселыхъ тогдашнихъ Вербунокъ, подъ которыя набирались изъ слободскихъ и запорожскихъ казаковъ новые полки гусаръ.

Такъ подвигалось шествіе водою до 6-го мая, когда галеры были въ пятидесятіи верстахъ отъ прибрежнаго мѣстечка Новыхъ Кайдакъ.

День открывался туалетомъ императрицы, при разнесеніи кофе. Вскрывались пакеты, доставленные съ гонцами сухимъ путемъ изъ Петербурга, Москвы и чужихъ краевъ. Время до обѣда шло въ разговорахъ. Императрица, въ плавучей залѣ, работала со своими секретарями и письмоводителями. Тутъ же были и аудіенціи высшимъ сановникамъ. Обѣдали за общимъ столомъ. Одушевленныя рѣчи пересыпались французскимъ остроуміемъ. Принцѣ де-Линь, какъ знали нѣкоторые изъ собесѣдниковъ, велъ путевыя записки. Послѣ обѣда читали французскія и нѣмецкія комедіи, писали шуточныя русскія и французскія анаграммы, буримé, загадки, сатирическіе куплеты, играли въ фанты, шахматы и въ карты. Кто-то изъ свиты красками снималъ виды скалъ и береговъ Днѣпра.

Императрица каждое утро, въ пудромантелѣ, чешѣ и въ кофѣ, усаживалась къ столу своей каюты, открывала занавѣску у окна, выходившаго на рѣку, замыкала дверь и на листахъ переплетенной въ зеленый атласъ тетрадки упражнялась писаніемъ стиховъ. Придворные сгорали нетерпѣніемъ услышать новое произведеніе царственного автора. Впослѣдствіи открылось, что это была комическая опера: „Храбрый и смѣлый витязь Архидѣчч“, игранная потомъ въ Петербургѣ.

Въ куплетахъ оперетки отражалось собственное пріятное въ тѣ минуты настроеніе души императрицы. Екатерина писала:

„Днесь шумять потоки, тихи вѣтры вѣютъ,
И ключи изъ горокъ воду бьютъ;
Прешироки рѣки водъ плескать не смѣютъ,
А струи водъ свѣжихъ въ поле льютъ;

ЕКАТЕРИНА ВЕЛИКАЯ НА ДНЪПРЪ.

181

Сладко напояя землю растворенну,
Естество прекрасно обновятъ,
Обольщенны очи, зрящи на вселенну,
Нѣжны чувства тѣмъ увеселянъ"...
„Я куда ни погляжу,
Тамъ утѣхи нахожу;
Тамъ поютъ соловьи,
Множа радости мои"...

Литературныя занятія Екатерины были въ одно утро неожиданно прерваны легкимъ стукомъ въ двери. Она спросила: „Wer ist dort?“— Веселый и звонкій голосокъ дежурной камеристки Пехтеревой торопливо отвѣтилъ: „—„Da ist Jemand von dem Fürst!“ Императрица велѣла ввести пришедшаго. То былъ посланный отъ князя Потемкина, графъ Михаилъ Петровичъ Румянцевъ. Онъ прискакалъ отъ фельдмаршала изъ Кайдакъ съ извѣстіемъ, что императоръ австрійскій Юсифъ II, подъ именемъ графа Фалькенштейна, около 6-го мая пріѣхалъ въ Миргородъ и 8-го въѣхалъ въ Кайдаки, въ сопровожденіи Потемкина, собираясь посѣтить Екатерину на галерахъ. Императрица сейчасъ же приказала кинуть якоря и вышла на берегъ, гдѣ рядомъ съ галерами, по сухому пути, ѣхали ея придворные экипажи. Тамъ она пересѣла въ карету и, въ сопровожденіи Пехтеревой, графа Румянцева и графа Безбородко, поспѣшила отъ Днѣпра на встрѣчу къ графу Фалькенштейну.

— Ну, скорѣе, друзья, скорѣй!—сказала она ямщикамъ изъ мѣстныхъ жителей, усѣвшись въ раззолоченный рыдванъ и жадно впивая въ круглое, съ рѣзьбою, окно душистый свѣжій воздухъ весенняго утра.

Главный ямщикъ бойкаго; поджараго обывательскаго восьмерика повернулся и, скинувъ шапку, причемъ свѣсился за его ухо черный чубъ, отвѣтилъ, указывая на карету:

— Коли-бъ не вотъ эта золотая бричка, мӑтинко, такъ мы-бъ тебя такъ подхватили, что ажъ колеса-бъ горѣли...

Императрица улыбнулась и разговорилась съ графомъ Безбородко.— Карета медленно взобралась на крутой, возвышенный правый берегъ Днѣпра и быстро покатилась по узенькому проселку. Было шесть часовъ утра.

Слѣва мелькали поемные луга, покрытые туманомъ и поросшіе камышами. Справа тянулись холмы, пересѣкаемые зеленѣющими „логами“, сѣнокосы и пахати кайдацкихъ обывателей. Въ одномъ мѣстѣ, въ воздухѣ, надъ головами какъ-бы прозвенѣли трубы. Екатерина выглянула изъ кареты: тремя косяками отъ Крыма за Днѣпръ тянулись по небу стаи журавлей. Форейторы скакали въ пыли и съ криками погоняли лошадей.

— Я зачинаю походить приключеніями моего вѣка на Петра Великаго,—начала Екатерина, глядя на безпрестанно мѣнявшіяся вокругъ

182

ЕКАТЕРИНА ВЕЛИКАЯ НА ДНЪПРЪ.

кареты картины видовъ: —но чтó Богъ ни дастъ, а по примѣру дѣдушки унывать не стану. Принцесса Ангальтъ-Цербстская стала Русскою Императрицею, и два вѣнценосца ей ёдутъ на встрѣчу...

— Однако, ваше величество, — перебилъ ее графъ Безбородко, — чтó будетъ, если императоръ Юисифъ теперь сидитъ гдѣ-нибудь съ обломанною осью и безъ лошадей? По этой дорогѣ не слишкомъ разлетишься...

Въ самомъ дѣлѣ, толчки дороги давно давали себя чувствовать. Карета круто свернула вправо, потомъ опять влѣво и пошла по берегу невзрачной рѣчонки. Густой лѣсъ тянулся по другую ея сторону; боло-тистый берегъ былъ усѣянъ кочками, и лошади между ними едва бѣжали рысью. Вдругъ передовой форейторъ замахалъ шапкою и закричалъ: „кто-то ёдеть!“

И въ то же время, изъ-за угла лѣса, въ полуверстѣ, на встрѣчу каретѣ показалась рессорная дорожная коляска, также запряженная восьмерикомъ. Лошади коляски неслись въ карьеръ. Это былъ Юисифъ, бросившій свою свиту и ёхавшій съ однимъ Потемкинымъ. Встрѣча Екатерины и Фалькенштейна не замедлила совершиться. Экипажи съѣхались среди поля, въ долинѣ, у кучки вербъ, подъ которыми была корчма сосѣдняго казацкаго хутора. Дымясь отъ пара, остановились лошади обоихъ экипажей.

Императоръ выскочилъ первый и подоспѣлъ къ откинутымъ подножкамъ кареты, изъ которой выходила императортица. Они нѣсколько минутъ провели въ обычныхъ привѣтствіяхъ. Завидя бѣлую мазанку корчмы и чтобы дать лошадямъ вздохнуть, Екатерина предложила нѣсколько минутъ переждать. Предложеніе было принято. Екатерина и Юисифъ пошли впередъ, свита немногоъ поодаль. Потемкинъ указывалъ дорогу.

„И что это за корчма? И чортъ бы ее побралъ!“ шепталъ свѣтлѣйшій, между тѣмъ, не зная самъ, куда идетъ и куда ведетъ двухъ вѣнченныхъ странниковъ. „Ну, ожидалъ ли я, что они тутъ встрѣтятся? Строилъ города, рылъ горы, крестиł татаръ, завоевывалъ царства, чтобы прославить Екатерину, совершилъ чудеса, чтобы въ безлюдномъ краѣ она царственно проѣхала и увидѣла многолюдство, короля польскаго заставилъ выѣхать ей на встрѣчу въ Каневъ, дождался, что и австрійскій императоръ выѣхалъ ее встрѣтить... все устроилось отлично и вдругъ они встрѣтятся въ гнилой корчмѣ, гдѣ попадется какой-нибудь жидъ, или хохолъ, или пьяный шляхтичъ. Наговорятъ ей, наврутъ... безпорядокъ!..“

— Ваше величество, пожалуйте! — сказалъ свѣтлѣйшій, отворяя передъ императортицей дверь корчмы, точно давно знакомый и съ этимъ мѣстомъ и съ самой корчмой, между тѣмъ какъ глаза его напряженно и не безъ волненія слѣдили изъ-за спины гостей за внутренностью комнаты, куда они вошли.

ЕКАТЕРИНА ВЕЛИКАЯ НА ДНЪПРЪ.

183

Первыя впечатлёнія свѣтлѣйшаго были пріятны. Чистыя лавки шли вдоль стѣнъ комнаты. Образа въ главномъ углу были утыканы сухими цвѣтами. Лампада теплилась передъ иконою Николая Чудотворца, праздникъ котораго 9-го мая былъ черезъ два дня. Двухлѣтній ребенокъ сидѣлъ у порога комнаты на полу и ложкою каши потчивалъ подслѣпо-ватаго котенка, котораго усілѣлъ поймать и придержать между ногъ. Бѣлая курочка вышла изъ-подъ печки, причемъ на только-что подметенномъ и усыпанномъ пескомъ полу, оставила рядъ крестиковъ отъ своихъ осторожныхъ лапокъ и клевала на лавкѣ изъ миски, покрытой полотенцемъ, какую-то стряпню, припасенную на ужинъ. Не видя хозяевъ, Екатерина обратилась къ Потемкину:

— Вѣроятно, здѣшняя хозяйка ушла въ поле на работу или на базаръ? — и, обращаясь къ Юсифу, прибавила по-французски: — не могу не замѣтить вамъ, графъ, удивительный здѣсь народъ. Простота изумительная. Вотъ тутъ, напримѣръ, весь домъ оставленъ на руки двухъ или трехъ-лѣтняго ребенка!

— Это корчма, — замѣтилъ почтительно Безбородко: — корчма, гдѣ продается вино. Вотъ и бочка. А вѣдь никто и не тронетъ.

— Вѣроятно, потому, ваше величество, — отнесся къ Екатеринѣ графъ Фалькенштейнѣ: — что все здѣшнее народонаселеніе ушло въ надеждѣ увидѣть у Днѣпра свою императрицу...

Императрица ласково протянула руку Юсифу, который ее поцѣловалъ, и съ улыбкою попросила его сѣсть. Потемкинъ, Румянцевъ, Безбородко, Шуваловъ и прочіе изъ свиты Екатерины и Юсифа почтительно стали у дверей.

— Чѣмъ далѣе, ваше величество, — сказалъ Юсифъ: — тѣмъ болѣе я изумляюсь... Я думалъ встрѣтить пустыни, а увидѣлъ населенныея, богатыя мѣста...

— Да, — подхватила весело Екатерина, взглядывая на Потемкина: — я рада, что сама увидѣла эти страны своими глазами. Враги князя все употребляли, чтобы очернить его передо мною и передъ свѣтомъ. Намъ сказали, что насъ встрѣтятъ жары, несносные человѣчеству, а насъ встрѣтилъ воздухъ если не Италіи, то родной вашему величеству Венгрии. Степь, правда, безлѣсная и почиталась безводною, а мы, однако, видѣли повсюду ручьи и рѣки, при которыхъ поселеній уже не въ маломъ числѣ. Пользы государственныхъ заведеній не всегда вначалѣ открыты понятію множества. Такъ санктпетербургская губернія нынѣ даетъ восьмую часть доходовъ всей имперіи; она же существуетъ всего восемьдесятъ четыре года. А сколько было говорено противъ этого города Петра! Посмотримъ, какъ доходны будутъ здѣшніе порты чрезъ короткое время...

— Ваше величество, — возразилъ графъ Фалькенштейнъ: — у князя Потемкина много враговъ, но еще болѣе друзей.

184

ЕКАТЕРИНА ВЕЛИКАЯ НА ДНЪПРЪ.

Екатерина продолжала:

— Кричали и противъ климата, пугали и отсовѣтовали! Обозрѣвъ
самолично, сюда пріѣхавши, ищу причины такого безразсуднаго преду-
бѣжденія — и не нахожу. Съ пріобрѣтеніемъ этихъ благословенныхъ
странъ исчезнетъ страхъ отъ татаръ, которыхъ наши Бахмутъ, Украйны
и Елисаветтрадъ такъ еще живо помнятъ... Да, графъ, я теперь съ
немалымъ утѣшеніемъ ежедневно ложусь спать, видя своими глазами,
что я не причинила вреда, но принесла и принесу величайшую пользу
своей имперіи...

Вслѣдъ затѣмъ разговоръ перешелъ къ иностранной политикѣ и
къ туркамъ. Живое любопытство предмета и обмѣнъ глазъ на глазъ
сокровенныхъ мыслей увлекли обоихъ вѣнценосцевъ. Потемкинъ мигнулъ
придворнымъ; тѣ оставили Екатерину наединѣ съ Юсифомъ. Императрица
вскорѣ позвала Потемкина и стала продолжать свой разговоръ съ Юси-
фомъ втроемъ. Былъ уже часъ пополудни. Императрица не замѣтила,
какъ прошло болѣе двухъ съ половиною часовъ. Желудки путниковъ
начали себя напоминать. Первый нашелся Безбородко. Войдя въ комнату,
онъ шеннулъ два слова Потемкину. Князь смѣшался и закусилъ губу.
Екатерина угадала его мысли.

— Графъ, обратилась она къ Фалькенштейну: — передъ возвраще-
ніемъ къ моимъ галерамъ, не закусить ли намъ чего-нибудь?

— Какъ угодно! Еще Петрарка сказалъ, что можетъ родиться
племя, которому не суждено умирать: „Nasce una gente, a cui morir non
duole“. Это прямо относится къ вамъ и къ вашему безсмертному стран-
ствованію...

— Но есть ли у насъ чтò съ собою? — спросила Екатерина.

Кинулись къ экипажамъ. Оказалось, что впопыхахъ забыли взять
съ собою придворную кухню императрицы. Въ коляскѣ же графа Фаль-
кенштейна, кухня котораго также отстала, нашли только нераскупорен-
ную бутылку стараго венгерскаго, кусокъ сыру да краюшку сухого
крестьянскаго хлѣба, которымъ графъ, охотникъ до лошадей, на станціяхъ
изъ своихъ рукъ кормилъ обывательскихъ скакуновъ.

— А далеко ли до Днѣпра? сколько мы отъѣхали? — спросила Ека-
терина.

— Верстъ тридцать, ваше величество. Кажется, не меньше будетъ, —
отвѣтилъ Потемкинъ: — Йхать тяжело, и лошади устали; но нехудо бы
сейчасъ же и продолжать путь...

Юсифъ молчалъ. Ему очевидно хотѣлось хоть чѣмъ-нибудь переку-
сить и заморить начинавшійся голодъ.

— Да неужели тутъ нѣтъ чего-нибудь, хоть самаго простого? — начала
Екатерина: — Ну, масла, куръ, лицъ, сметаны?..

— Трудно достать, — отвѣтилъ Шуваловъ: — мѣсто глухое, и всѣ

ЕКАТЕРИНА ВЕЛИКАЯ НА ДНЪПРЪ.

185

теперь въ полѣ, на работѣ. Да верстъ на десять тутъ и поселка не найдешь... Вѣдь это, ваше величество, уже почти Запорожье...

Безбородко нашелся.

— А що, ваше сіятельство,—сказалъ онъ по-малороссійски Потемкину:—неужели мы не нагодуемъ царицы и ея гостя?

И, подвязавъ подмышки, въ видѣ фартука, носовой платокъ, онъ открылъ трубу, наложилъ въ печку щепокъ, вздулъ огонь, поставилъ на треногъ сковороду; очень ловко угадалъ, что подъ лавкою, въ чистомъ горшкѣ съ золою, должны быть куриныя яйца, выпустилъ ихъ съ дюжину на сковородку, и яичница вскорѣ зашипѣла. Румянцевъ и Шуваловъ отъ него не отставали: нашли въ сѣняхъ въ подпольѣ крынку масла, съ чердака стащили привѣшенный въ дымникѣ окорокъ, въ темной кладовой отыскали кувшинъ молока и все это уставили на столъ. Этотъ примѣръ увлекъ остальныхъ. Фрейлины чистили и на вертелѣ, импровизированномъ изъ деревянныхъ щепочекъ, поджаривали часть окорока. Юсифъ съ молока снималъ въ стаканъ сливки. Самъ Потемкину, въ душѣ посылая къ чорту всякия неповинныя дорожныя приключенія, въ чулкахъ и въ башмакахъ, закинувъ за спину полы шитаго золотомъ кафтана, не отставалъ отъ этихъ самоучекъ-поваровъ и стряпухъ: онъ засучилъ рукава, запихнулъ подъ нихъ блондовыя маншеты и весьма усердно перемывалъ и перетиралъ для царскаго завтрака глиняныя миски и деревянныя тарелки корчмаря. „Ну, какъ вы себѣ тамъ ни радуйтесь этому“, думалъ онъ: „однакожъ желудокъ всегда игралъ великую роль въ дипломатіи! И какъ бы Юсифъ безъ этой яичницы не прибралъ насъ къ рукамъ въ начинаемъ нашемъ новомъ дѣлѣ, съ турками...“

Между тѣмъ, пока готовился завтракъ, въ открытыхъ дверяхъ корчмы показался старикашка, согнутый, съ краснымъ носомъ и съ жиденькимъ бѣлымъ пухомъ на головѣ, бородѣ и около ушей. Онъ остановился на порогѣ и въ изумленіи сталъ глядѣть по комнатѣ. Завидя его, собесѣдники замолчали и, въ разныхъ положеніяхъ, съ любопытствомъ устрелили на него глаза.

— А что, панове молодціи,—началъ старичокъ, очевидно бывшій навеселѣй:—ходилъ я на царицю подывиться! Да ба! Ничего не видѣлъ... Нѣту уже. Еще вчера проѣхала!

Разбитныя движенія и шамкающій голосъ старичка были поистинѣ забавны.

— Ты хозяинъ?—спросила Екатерина.

— Хозяинъ, пани-мátко, корчмарь. А вы изъ Мирной, чи зъ Кременчука?

— Изъ Кременчуга—улыбнулась Екатерина, втайне радуясь, что ее не узнали.

Глаза свѣтлѣйшаго впились въ красноватые, веселые глазки старика.

186

ЕКАТЕРИНА ВЕЛИКАЯ НА ДНѣПРЪ.

— А что, давно ли ты здѣсь торгуеть? — спросила императрица.

— Да еще какъ Пугача ловили, то я внука на войну снарядилъ, а самъ тутъ сѣлъ. Вотъ съ какого году, считайте сами...

Имя Пугачова нѣсколько смутило слушателей.

Потемкинъ началъ опять кусать то губы, то ногти.

— Сынъ у тебя есть? — продолжала Екатерина.

— Былъ, да ужъ три года какъ умеръ.

— Который же, дѣдушка, тебя годъ?

— Какой годъ? а вотъ какой. Девяносто восьмой годъ, говорятъ. Я еще и шведа не забылъ, какъ подъ Полтавою бился, да и самого царя Петра Алексѣевича видѣлъ...

Имя Петра Великаго оживило присутствующихъ. Всѣ тѣсно сдвинулись къ старику. Потемкинъ подошелъ къ нему и ободрительно-благосклонно потрепалъ его по плечу.

— Говори, говори, старикъ! Какъ тебя звать? — подхватила Екатерина.

Старикъ кашлянулъ, вынулъ изъ-за пазухи клѣтчатый платокъ и утерся.

— Постойте, пани-мátко! что-то утомился! сяду немного. Ходилъ пѣшкомъ до самаго Днѣпра на царицю посмотрѣть, какая тамъ она есть, да, прозѣвалъ... Гайдá—уже проѣхала. А царя Петра такъ я точно видѣлъ и даже говорилъ съ нимъ, какъ шведа погнали до Переволочной и мы панихиду на могилѣ служили. Зовутъ меня Галайда. Стойте, добровіе. Выпить хочется... То нѣтъ ли у васъ, господа, горѣлки? Моя Феська гдѣ-то запропастилась; а ключъ у нея и мнѣ она горѣлки не даетъ, хоть горѣлка и моя,— бо какъ начну съ радости, то упьюсь...

— Кто же это Феська? — спросила Екатерина.

— А моя наймичка,— прошамкалъ старикъ: — она продаетъ горѣлку, да меня доглядаетъ; а я уже не осилю; только кашу ѣмъ, да Богу молюся. Хорошая дѣвка, да шкодлива: отъ москалей не отобѣшься...

Старика усадили.

— Такъ какъ же, какъ,— допрашивала его Екатерина: — ты, дѣдушка, дѣйствительно видѣлъ царя Петра?

Беззубый Галайда выпилъ водки, замѣтилъ, что Шуваловъ изъ-за спины другихъ нюхаетъ табакъ, попросилъ и себѣ табакерку, понюхалъ, крякнулъ и началъ. Графъ Безбородко переводилъ его слова.

— Былъ я, пани-мátко, и вы, панове-молодцы, былъ я, голубоко, краля ты моя, тогда казакомъ и служилъ у Мазепы въ войскѣ, только ему не передавался, чтобъ ему пусто было! и царю не измѣнялъ, хоть и былъ еще совсемъ молодой... Какъ наступалъ на насъ шведъ, а меня поставили съ алебардою и пищаль въ руки дали. Только туда-сюда, глядь, анъ велять уже бить не шведовъ, а москалей, и шведу передаться. Не

ЕКАТЕРИНА ВЕЛИКАЯ НА ДНЪПРЪ.

187

передались мы и пошли гурьбой до лагеря. Тутъ палятъ изъ пушекъ, а мы хлѣба съ солью поѣли да и сами давай палить. Послѣ насъ пере-
вели на гору за Ворсклу, черезъ Лыкощинъ-бродъ. А тутъ вблизи уже царь стоитъ лагеремъ. Какъ стали стрѣлять изъ царскаго отряда, смо-
тримъ, шведы и побѣжали. Вотъ такъ стоялъ царь, да въ трубу смотрѣлъ, а такъ редутъ стоялъ, а тутъ палатки... Ну, и побили же шведовъ да въ Переволочной перетопили. Слышимъ: зоветъ на панихиду. Пришли мы; а трупу навалено-и Боже упаси! Чугунъ, ядра да кони. А тутъ опять и самъ царь стоитъ: такой на немъ зеленый кафтанъ, высокіе сапоги съ раструбами и шпага. Попы поютъ канонъ, крестъ высокій такой на могилѣ ставятъ; а царь поднялъ икону, чтó шведъ-антихристъ на поруганіе расписалъ въ шашечную доску и въ лагерѣ своемъ въ шашки на ней игралъ. Прослезился царь и при всемъ народѣ попѣло-
валъ ту икону, а послѣ ее на освященіе отдалъ. Какъ сошелъ царь съ могилы, генералы окружили его, а онъ къ намъ. Обходитъ ряды. То съ тѣмъ, то съ другимъ изъ насъ поговорить. А мы, казаки, уже такъ и ждемъ, что станутъ насъ перебирать. О Мазепѣ сталъ говорить. Онъ, говоритъ, въ Турецкую землю побѣжалъ; но мы, говоритъ, его оттуда вызволимъ. Сталъ наискосокъ такъ противъ меня, да какъ глянетъ на меня-я обомлѣлѣ. „Ты“, говоритъ, „красавецъ, откуда?“ А я, панове, былъ какъ макъ румяный, да рослый, да сильный. „Изъ Кайдаковъ“, говорю, „ваше царское величество!“ „Убилъ же ты хоть одного шведа?“ спрашиваетъ. „Семерыхъ“, говорю, „убилъ, только упалъ: одинъ скурвинь-
сынъ“, говорю, „безъ сабли былъ, свалилъ меня обманомъ сзади, да пла-
токъ съ хлѣбомъ вынулъ и удралъ опять. Такъ, дрянной народъ! Только бабъ нашихъ забиждаетъ!“ — Усмѣхнулся царь, постоялъ и говоритъ тому генералу, чтó выше да толще другихъ былъ и ближе къ нему сто-
ялъ: „Вотъ этотъ“, говоритъ, „красавецъ, и правду сказалъ, что шведы дрянной народъ. Мы же баталію хорошую одержали“. — А тутъ уже, послѣ панихиды, насъ и распустили по домамъ; кто куда хотѣлъ, туда и шелъ. И долго мы поминали царя...

Этимъ разсказомъ не кончилось. Императрица задала старику не одинъ еще вопросъ о видѣнномъ имъ.

Въ умѣ Потемкина, между тѣмъ, зрѣла счастливая мысль. Онъ не хотѣлъ даромъ пронустить и этой случайной встрѣчи въ степи съ живою скрижальнюю временѣ петровскихъ. Обратясь къ императрицѣ, онъ сказалъ:

— Ваше величество! на обратномъ пути изъ Крыма, въ Полтавѣ, я намѣренъ устроить вамъ зрѣлище, матери отечества и мудрыя царицы достойное: именно маневры воинскіе, гдѣ бы два разные лагеря пред-
ставили на дѣлѣ примѣрно полный бой блаженные памяти императора Петра Великаго съ королемъ Карломъ XII, и, для вящей вѣрности въ расположеніи войскъ и хода боя, возьму въ руководители этого

188

ЕКАТЕРИНА ВЕЛИКАЯ НА ДНЪПРЪ.

старика. Ему совершенно можно повѣрить, и онъ все отлично разскажетъ
по памяти.

Сказано и сдѣлано.

Старику, наконецъ, сказали, кто передъ нимъ былъ. Онъ нѣсколько
мгновеній остался въ совершенномъ столбнякѣ, потомъ упалъ на колѣни
и вскрикнулъ: „мáмо, царица, помилуй!“

Императрица милостиво подняла его, снова обласкала, садясь въ
карету, поручила его графу Безбородко, и видя, какъ онъ занялъ ея
гостей и въ особенности Юсифа II, спросила у старика:

— Ну, дѣдушка, скажи же ты мнѣ, чего ты желаешь? Все, чтó
скажешь, исполню. Говори. Не робѣй...

Старикъ взглянулъ на пышныхъ странниковъ, на придворныхъ,
которые суетились вокругъ кареты, и задумался. Хмель его прошелъ.

— Ваше царское величество! — сказалъ онъ: — коли просить, такъ
вотъ чего я попрошу. Дайте мнѣ денегъ рублей двадцать, коли ваша
милость... Есть у меня племянникъ — полюбилъ одну дѣвку и посватался
за нее, а батько ея не отдаетъ, за тѣмъ, что бѣдный онъ. Ну, онъ и про-
дался въ рекруты, нанялся за одного мѣщанина за двадцать карбованцевъ
—ну, и гуляетъ теперь! Такъ коли бы его спасти отъ солдатчины,
пропитыя деньги мѣщанину воротить, а его женить! Вотъ бы мнѣ под-
мога и была... Да и жаль его: малюетъ, вотъ какъ малюетъ всякия картины,
что поискать! Въ Борисовкѣ учился и совсемъ вышелъ маляръ, и въ
Переяславлѣ въ ученьи, въ бурсѣ былъ! Грамотный и совсемъ хорошій
человѣкъ...

— Гдѣ же твой племянникъ? — спросила Екатерина. — И не поздно
ли? Можетъ быть, ему уже и лобъ забрили?

— Ни, мӑмо — отвѣтилъ Галайда: — срокъ еще до завтра! а онъ
въ Мирномъ! тутъ неподалеку, на ярмаркѣ, гуляетъ со своимъ наемщи-
комъ...

Императрица обратилась снова къ графу Безбородко, поручила ему
устроить судьбу племянника старика, назначила сумму на выкупъ его
изъ рекрутъ и на его свадьбу, и уѣхала снова на Днѣпръ, къ своимъ
галерамъ, съ графомъ Фалькенштейномъ и съ осталью свитой.

Старый Галайда, котораго уже теперь и Потемкинъ не желалъ
упустить изъ виду, очутился въ раззолоченной каретѣ и съ графомъ
Безбородко понесся на ярмарку въ Мирное. Графъ, пользуясь тѣмъ,
что Екатерина должна была переждать нѣсколько въ мѣстечкѣ Кайдакахъ
и потомъ спуститься ниже, для заложенія города Екатеринослава, и,
чтобы угодить императрицѣ, поѣхалъ лично устроить судьбу племянника
Галайды.

Невыразимо было впечатлѣніе ярмарочнаго люда, когда царская
золотая карета въѣхала на торгъ и изъ кареты вышли важный панъ,

ЕКАТЕРИНА ВЕЛИКАЯ НА ДНЁПРЪ.

189

въ шелку и въ бархатѣ, и старый дѣдъ, въ онучахъ и въ свиткѣ. Кинулись искать рекрута. Онъ явился къ каретѣ, какъ былъ, съ музыкантами и съ толпою гулявшаго съ нимъ народа.

Новому рекруту оставалось докучивать еще одинъ день, и онъ кутилъ „во всѣ заставки“. По мѣстному обычаю, сохраненному и донынѣ, Боровиковскій (такъ звали племянника стараго Галайды) еще съ утра обвѣшался лентами и платками, взялъ музыкантовъ, выговоренныхъ у своего нанимателя, и пошелъ на торгъ. Наниматель, толстый мѣщанинъ, въ долгополой свиткѣ, съ трепетомъ слѣдилъ и по уговору исполнялъ малѣйшее желаніе своего рекрута. По уговору было положено: ему, Боровиковскому, казаку и ремесломъ маляру, идти волею въ рекруты за мѣщанина, а мѣщанину за это дать ему двадцать рублей денегъ да горѣлки вдоволь и цѣлую недѣлю быть въ его распоряженіи. И вымещалъ же за это Боровиковскій, и всякій продававшійся въ рекруты, на его мѣстѣ, за потерю свободы! Чего только онъ ни придумывалъ, въ своей простотѣ, въ эту буйную и роковую недѣлю! Напримѣръ, въ первый же день онъ напивался до омертвѣнія, ложился среди улицы, приказывалъ прикатить боченокъ водки и собравшейся толпѣ кричалъ: „пейте! всѣ пейте!“ Всѣ пили, и наниматель не смѣлъ отказать въ этомъ.

Воспользовавшись ярмаркой, Боровиковскій водилъ гурѣбу народа за собой. Подплясывая подъ музыку, онъ хваталъ съ купеческихъ прилавковъ шелковые платки, серъги, ленты и гранаты, кричалъ: „на-те, это вамъ, люди добрые! берите!“ и швырялъ забираемое въ народъ, а мѣщанинъ молча расплачивался. Остановясь передъ бочкой съ дегтемъ, онъ кричалъ мѣщанину: „мажъ всѣмъ!“ Всѣ подставляли ноги. Купецъ мазалъ кому сапоги, кому черевики, и мѣщанинъ снова безмольно за все расплачивался. А попробуй онъ не заплатить! Продающійся въ такомъ случае имѣлъ право тотчасъ отказаться идти за него въ рекруты, и всѣ угощенія и данная сумма терялись безвозвратно. Подойдя къ торгу, Безбородко остановился противъ любопытной гурѣбы съ рекрутомъ.

— Ты наемщикъ въ рекруты? ты Боровиковскій? — спросилъ онъ, вглядываясь въ забудыгу, который уже не могъ какъ слѣдуетъ танцовать, но все еще подъ хоръ музыки переминался на мѣстѣ и подплясыывалъ.

— Я... а вамъ что, пане-добродію?

— Ну, Боровиковскій, готовся же: меня послала сама царица. Бросай своего нанимателя... Вотъ деньги за тебя и за все, что ты растратилъ.

Мѣщанинъ вытаращилъ глаза и, дрожа, лепеталъ:

— За что же, помилуйте, не погубите!

— А за тебя, — сказалъ Безбородко съ улыбкой: — я попрошу государыню, — она, милостивая, проститъ тебя за противный законамъ

190

ЕКАТЕРИНА ВЕЛИКАЯ НА ДНЪПРЪ.

подкупъ. Только, чтобы загладить вину противъ царицы, за нехотѣніе служить, ты долженъ сейчасъ же поступить на службу. Вотъ твои деньги.

Мѣщанинъ взялъ сто рублей и, довольный тѣмъ, что получилъ впятеро болѣе, чѣмъ задолжалъ ему его рекрутъ, на другой же день самъ охотно сдался въ солдаты.

Боровиковскій проспался и не вѣрилъ глазамъ. Онъ уже былъ дома. Дѣдъ Галайда зажегъ свѣчку у образовъ, закурилъ ладонь въ ручной поливяной курильницѣ и молился. Феська, стоя у дверей, плакала. Дѣдъ досталъ изъ сундука завязанныя въ холстѣ деньги. Царица дала на свадьбу Боровиковскому особо сто рублей. Нечего говорить, что это въ тѣ годы была почти баснословная сумма для простолюдина на Украйнѣ, да и вездѣ. Молодой маляръ, еще вчера рекрутъ, не выдержалъ, упалъ на колѣни передъ дѣдомъ и залился слезами, цѣлуя царскія деньги. „Господи Боже! за чтò такая милость! Спаси и помилуй царицу! А тебѣ, дидусю, вотъ какое спасибо!“ И онъ трижды поклонился ему въ землю. Старику и маляру было велѣно немедленно снаряжаться иѣхать на царской подводѣ въ Полтаву.

Въ Бахчисара Екатерина написала стихи Потемкину:

„Лежала я вечѣръ въ бесѣдѣ ханской
„Въ срединѣ бусурманъ и вѣры мусульманской.
„О, божьи чудеса! изъ предковъ кто моихъ
„Спокоенъ почивалъ отъ ордѣ и хановъ ихъ?“

О Крымѣ, гдѣ императрица изъ оконъ дворца въ Инкерманѣ любовалась юнымъ севастопольскимъ флотомъ, Екатерина выразилась: „Прюобрѣтеніе сіе важно; предки дорого заплатили бы за него“.

На возвратномъ пути изъ Крыма, подъ Полтавою, императрица смотрѣла неслыханные и невиданные дотолѣ маневры, гдѣ былъ искусно представленъ примѣрный бой русскихъ и шведовъ. И эти маневры были устроены по указаніямъ стараго Галайды. Конечно, онъ не могъ помнить въ частностяхъ подробнаго расположенія частей войскъ и хода боя. За то съ невыразимою ясностью онъ помнилъ главныя черты побоища и — самое важное — могъ указать, гдѣ стоялъ, въ такое-то время, гдѣ скакалъ и гдѣ распоряжался самъ царь. „Вотъ тутъ онъ глядѣлъ на шведовъ! А тутъ понесся къ пушкамъ! А тамъ и вовсе погналъ врага съ поля! И мы всѣ за ними гналися“...

Боровиковскій отличился на другомъ поприщѣ.

Полтавское дворянство, въ самомъ городѣ, выстроило залу для вѣрѣчи императрицы. Его маршалу кто-то шепнулъ о происшествіи

ЕКАТЕРИНА ВЕЛИКАЯ НА ДНЪПРЪ.

191

близъ Кайдакъ и о любопытной судьбѣ племянника Галайды, руководившаго притготовленіями къ царскимъ маневрамъ. Маршалъ призвалъ маляра.

— Можешь ли ты расписать царскую залу? — спросилъ онъ.

— Могу.

— А какъ брешешь?

— Ни, убей Богъ, не брешу!

— Ну, смотри же! Вотъ тебе краски и кисти, что остались отъ новаго иконостаса въ соборѣ. Малюй, да берегись! Испакостишь дѣло, дамъ тебе двѣсти батоговъ въ спину...

Боровиковскій принялся за работу и изумилъ всѣхъ.

Когда императрица въѣхала въ Полтаву и вошла въ изукрашенную дворянскую залу, четыре картины на четырехъ стѣнахъ представились ея глазамъ.

На одной былъ изображенъ, во весь ростъ, Петръ Великій, въ видѣ плугатаря, пахавшаго тяжелымъ плугомъ пустынную, заросшую терніемъ и бурьянами почву Россіи.

На противоположной стѣнѣ была изображена Екатерина Вторая, въ видѣ сѣятельницы, бросавшей изъ лукошка на плечѣ сѣмяна въ эту разрыхленную уже почву.

На третей стѣнѣ изображалась опять Екатерина, съ перомъ въ рукѣ и со вдохновенно-откинутой головой, за работой надъ знаменитымъ Наказомъ о составленіи проекта новаго уложения.

На четвертой были изображены семь греческихъ мудрецовъ, удивлявшихся и ломавшихъ голову надъ этимъ мудрымъ Наказомъ.

Дальнѣйшая судьба Галайды неизвѣстна, Боровиковскій же получилъ ходъ и впослѣдствіи прославился въ Петербургѣ своими работами по церковной и портретной живописи.

(1858 г.)

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАБ.

(1790-й годъ).

РОМАНЪ.

Сей остальной изъ стаи славной
Екатерининскихъ орловъ...

Пушкинъ.

Въ одномъ изъ городовъ Бессарабіи, въ минувшемъ году, понадобилось занять подъ военный складъ часть каменнаго зданія, заваленнаго дѣлами какой-то, всѣми забытой, интендантской коммисіи. При переноскѣ бумагъ, на чердакѣ архива, среди разнаго хлама, обратили вниманіе на старомодную, безногую шифоньерку. Въ ней оказалась часть разныхъ полупустлѣвшихъ фуражныхъ дѣлъ извѣстнаго, въ походахъ Суворова, фанагорійскаго пѣхотнаго полка, и связка тетрадей, изъ синеватой плотной, мелкоисписанной бумаги съ заголовкомъ: „Памяти россійскаго Агамемнона". —Съ боку одной изъ страницъ приниска: „О моемъ, полномъ треволненій, примѣчательныхъ встрѣчъ и событий, незабвенномъ пребываніи на Дунаѣ, писалъ для своихъ дѣтей и впуковъ Ѱсекундъ-майоръ Савватій Бехтѣевъ“.

Въ текстѣ найденной рукописи замѣнены лишь нѣкоторыя, совсѣмъ устарѣлыя слова,—теперь мало даже понятныя, и разсказъ раздѣленъ на главы.

I.

... Зимой, въ началѣ 1790 года, въ Петербургѣ было особенно много веселостей. Не забуду я той поры до конца жизни.

Выпущенный изъ кадетъ морского корпуса во флотскіе батальоны, состоявшіе лично при особѣ наслѣдника-цесаревича Павла Петровича, я проживалъ въ Гатчинѣ, но нерѣдко отлучался на побывку и въ столицу.

Г. п. ДАНИЕЛЕВСКИЙ. Т. Н.

13

194

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

Моимъ батальоннымъ былъ самъ государь-наслѣдникъ, какъ генералъ-адмиралъ и президентъ морской коллегіи; другими командовали Неплюевъ, Аракчесвъ и Малютинъ.

Моряки особенно любили цесаревича; но его „финанціи“ были народи-
чито необширны, а подъ-часъ и ой-калъ скудны. Мундирчики наши,
на прусскій ладъ, короткіе и темпозеленые, были часто изъ перекрашен-
паго суконца, а потому, побывавъ на солнцѣ, даже притомъ пѣгіе. Но
мы не унывали, кое-какъ, хоть тѣсненько, „обострōжились“ и, въ поно-
шенной аммуниціи, не уступая щеголямъ и петимѣтрамъ, отдавали охотно
дань молодости и свѣту. Ахъ, время, время, неизгладимое въ сердцахъ и въ
памяти тогдашнихъ людей!

То былъ двадцать-восьмой годъ преславнаго государствованія вели-
кой монархини Екатерины Второй. Она старѣлась, но не уставала въ
знаменитыхъ дѣлахъ. Блескомъ былъ окруженъ ея престолъ. Первая
турецкая война — Румянцевская—кончилась; продолжалась вторая, —
Потемкинская. Мы, кадеты, собирались на свободѣ о томъ о сёмъ потолко-
вать, мало говорили о громкихъ внутреннихъ событияхъ претекшихъ
временъ,—о засѣданіяхъ въ зимнемъ дворцѣ именитой коммисіі для
начертанія „Новаго Уложенія“, равно какъ о Пугочовѣ и укрощеніи
его присноцамятнаго бунта. За то на устахъ всѣхъ были имена Потем-
кина и Суворова, особенно послѣдняго. Насъ тянуло на Дунай, туда,
гдѣ казалось такъ близко осуществленіе новой великой Восточной системы,
сирѣчъ безсмертнаго „греческаго прожекта“ свѣтлѣйшаго, изгнаніе турец-
кихъ ордъ изъ Европы и всѣми желанное воцареніе на древнемъ визан-
тийскомъ престолѣ второго внука императрицы, Константина. Такъ наре-
ченный въ честь послѣдняго Палеолога, павшаго при разгромѣ турками
Византіі, одиннадцатилѣтній внукъ Екатерины въ то время былъ наро-
чито окруженъ греками. Его кормилица, слуги и даже товарищи игръ
были природные жители Греціи. Въ Петербургѣ былъ въ тѣхъ же цѣляхъ
устроенъ греческій кадетскій корпусъ. И нѣкоторые жители Эллады
писывали августѣйшему отроку просительныя письма, съ титуломъ: „Крот-
чайшему греческому самодержцу, Константину Третьюмъ“. Государыня въ
январѣ устроила при дворѣ пышную свадьбу дѣвицы Мурузи съ Комнєюемъ
и сама убирала къ вѣнцу невѣсту. Начинали учиться по-гречески...

Золотые, счастливые годы! Всѣ мы тогда жили смѣлыми, возвышен-
ными мечтаніями.

Былъ у меня товарищъ по морскому корпусу, Ловцовъ, малый пыл-
кіи, чувствительный и одаренный прекраснымъ сердцемъ. Съ нимъ въ
особенности мы любили проводить время въ толкаххъ о военныхъ матеріяхъ.
Я былъ рѣзкій, шустрый мальчикъ, склонный къ забавамъ и шалостямъ.
И воспитаніе наше тогдашнее, по Эмилю, было болѣе въ естественныхъ
упражненіяхъ, въ играхъ, бѣганьи на свободѣ, въ танцахъ и другихъ

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

195

физическихъ забавахъ. Война, подвиги смѣлыхъ героевъ наполняли мое воображеніе. Нашъ корпусъ находился въ то время въ Кронштадтѣ. Уединенная на морскомъ берегу липовалая аллея, въ корпусномъ саду, была любимымъ мѣстомъ нашихъ бесѣдъ съ Ловцовымъ. Бывало, забьемся туда, усядемся съ книгами, или гуляемъ вдали отъ другихъ товарищей и отъ начальства. Мы подѣлили въ корпусъ главныхъ героевъ: одни были за смѣлаго въ бояхъ, воителя Суворова, другіе—за блистательнаго въ политическихъ замыслахъ, пышнаго Потемкина.

По выходѣ изъ корпуса, Ловцовъ списался съ отцомъ и тотчасъ от-
правился въ дѣйствующую противъ турокъ дунайскую армію. Кāкъ я
ему завидовалъ и кāкъ рошталъ на свою судьбу, особенно когда мой
другъ, проѣздомъ черезъ Херсонъ, отписалъ мнѣ въ пространной цидулѣ,
что тамъ на городскихъ тріумфальныхъ, въ честь Потемкина, воротахъ
дворянствомъ были начертаны сіи знаменательныя слова: „Нуть въ Визан-
тію“. Византия! изгнаніе новыхъ моавитянъ и возрожденіе, черезъ Россію,
падшей и забытой имперіі Палеологовъ! Горячо былось въ то время любовью
къ родинѣ сердчийшко только-что выпорхнувшаго изъ гнѣзда, легкокры-
лаго птенчика.

Въ Гатчинѣ, въ кругъ цесаревича, было тоже пылкое настроеніе,
хотя самъ впечатлительно-чуткій и рыцарски-возвышеннаго духа госу-
дарь-наслѣдникъ по-невольности сдерживался. На всѣ его просьбы госу-
дарынѣ-матери, отпустить его къ храброму россійскому войску, стоявшему
у Дуная, послѣдовали ясные и безповортные отказы, съ совѣтомъ: зани-
маться своимъ дѣломъ и ждать „когда коснутся сего пункта“.

Въ Петербургѣ, куда я „инова“ наѣзжалъ повеселиться съ товари-
щами, повертѣться въ театрахъ и на гуляньяхъ, былъ замѣтенъ отмѣн-
ный отъ гатчинскаго и во многомъ несходный образъ мыслей. Въ ближ-
нихъ дворскихъ кругахъ старались всѣми силами отвратить помыслы
монархини отъ продленія предпринятой войны, находя то рановременнымъ,
фантазическимъ и аки бы, въ виду французскихъ происшествій, даже
весьма вредительнымъ для спокойствія и мирнаго процвѣтанія самой
россійской имперіі.

Въ тайности же этою критикой подводились злые подкопы подъ
сильнаго вельможу, перваго тогдашняго пособника государыни, Потемкина.
Свѣтлѣйшему нашелся въ тотъ именно годъ нежданный и негаданный
соперникъ, юный будущій князь, тогда еще графъ, Платонъ Зубовъ. Все
начинало раболѣствовать новому всевластному дворскому свѣтилу, а,
всходствіе того, и тайно порочить каждое распоряженіе князя Таври-
ческаго—къ тому же отъ обиженной гордости, въ непостижимомъ бездѣй-
ствіи, мирно жившаго въ то время среди блестящей свиты въ Яссахъ.

Помѣстье моего отца, В***й губерніи, было въ сосѣдствѣ съ имѣніемъ
Зубовыхъ, и мы хорошо знали всю ихъ неказистую роденьку. Ухъ, сильно

13*

196

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

были чванливы и спѣсивы, и ой-какъ жадны къ власти и къ почестямъ,
а ума весьма средненькаго и даже простого. Наши домашнія дѣла помѣ-
шали мнѣ проситься на Дупай. Долги отца, по поручительству за кого-
то изъ сродниковъ, державшаго винный откупъ, грозили намъ немалыми
бѣдами. Но была къ тому и еще одна причина.

Вскорѣ по моемъ выходѣ изъ кадетъ,—на зиму въ Петербургъ цри-
ѣхала мол двоюродная тётка, Ольга Аркадьевна Ажигина.

Помѣстье Ажигиныхъ, Горки, было невдали отъ деревни моей бабуш-
ки и крестной матери, у которой я часто гащивалъ, до поступенія
моего въ корпусъ. И кàкъ я всѣкій разъ радовался, когда бабушка, навѣ-
щая сосѣдокъ, возила и меня въ красивую и преотмѣнную усадьбу Горокъ.
Домъ Ольги Аркадьевны стоялъ у озера, на гребнѣ далеко-виднаго холма, весь
въ зелени стараго, густорослаго сада, сбѣгавшаго по откосамъ и оврагамъ
къ водѣ, съ боскèтами, перекидными мостиками, качелями, гротами и
островками.

По саду рѣзвилась черноволосая, коротко, ёжикомъ оstriженная, въ
бѣломъ передничкѣ, съ карими глазками и съ премилою родинкой на
подбородкѣ, семилѣтняя Пашута, единственная дочь вдовой, хлѣбосольной,
дородной и доброй, хотя нѣсколько сердитой на видъ, Ольги Аркадьевны.
Говорю—сердитой, потому что, бывало, нахмуритъ Ольга Аркадьевна свои
черныя, прегустыя брови,—ну,—Зевсъ громовержецъ, или по край-
ности арабистанскій левъ. А изъ-подъ бровей свѣтятся такие ласковые,
простые и сердечные глаза. Кажется, вотъ положить тебя, шалуна, подъ
горячій часъ, на широкую свою ладонь, другою прихлонетъ, только мо-
кренько станетъ. А она вареньемъ кормитъ, цѣлуетъ да пыхтитъ, куда-
дѣлся и гнѣвъ. Ну, премилая и преавантажная была барыня. О Пашутѣ
нечего и говорить.

Я какъ теперь вижу эту веселую, проворную и шаловливую, какъ
котёнокъ, рѣзвушку. Не посидитъ на мѣстѣ: разбосрается куклы, цвѣтные
лоскутки, прыгаетъ по стульямъ или вертится юлой по паркету, стоя на
одной ногѣ. То присядетъ, охаетъ, перецыганиваетъ старую няню Мер-
кульевну; то ураганомъ налетитъ на комоды и укладки матери, перероетъ
все, нанесетъ вороха отрѣзокъ и всякаго хлама, и сядетъ съ иглой у
столика,—кукламъ платы пить. Но глядишь—опять все бросила, размела,
съ набачкой-болонкой возвится, гремитъ, или вдругъ стихла, пропала, ну,
точно вѣтромъ ее унесло. Ищутъ ее подъ мебелью, въ занавѣскахъ, на
хорахъ, на чердахъ. Ольга Аркадьевна махнетъ рукой—бросьте, молъ,
ее, непутную; знамое дѣло... А потомъ встревожится: ну, какъ выскочила
егоза, посала въ колодезь, или въ сугробъ; собаки опять же такія злыя
во дворѣ. Пыхтитъ, сердится, вызываетъ ее: выходи, Пашутка, отъ дьяко-

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

197

ницы пирожковъ съ макомъ принесли, поймали на проталинкѣ снѣгиря.
Выскочить она изъ какой-нибудь норы, изъ-за печки, изъ шкафа съ
платьемъ, и заливается. Но вотъ ей исполнилось десять, одиннадцать
лѣтъ. Она все та же юла, но стала выравниваться, хорошѣть. Папильотки
носить, на плечикахъ модестій, а съ кошкой спитъ, пеленаетъ ее и водить
въ какомъ-то вязаномъ изъ гаруса уморительномъ колпакѣ.

Я былъ тремя годами старше матушки троюродной сестрицы, Пра-
сковы Львовны, и не скроюсь въ томъ, когда ей исполнилось двѣнадцать
лѣтъ, сталъ очень къ ней неравнодушенъ. Въ деревнѣ чего у насъ не
бывало: умильныя переглядыванья при большихъ, вздохи, поднесенія цвѣ-
товъ, и нечаянныя встрѣчи въ боскѣтахъ, да въ тѣнистыхъ, дремучихъ
аллеяхъ, а разъ гдѣ-то, на мостикѣ, искусно перекинутомъ черезъ шу-
мящій ручей, даже и нежданно-сорванный, весьма перепуганный поцѣ-
луй, — словомъ амурныя мистеріи по всей формѣ. Разстались мы на-время,
какъ-бы на-короткѣ, а случилось весьма надолго, почти на семь лѣтъ.
И какъ я досадовалъ, что, отправясь въ корпусъ, не предвидѣлъ столь
долгосрочной разлуки!

Въ день послѣдняго отѣзда изъ Горокъ—это было осенью—Ажигина
садила разный лѣсной молодникъ въ своемъ саду, и мы съ Пашей на
память тоже посадили въ цвѣточной клумбѣ, передъ домомъ, моло-
денькій въ пол-аршина дубокъ.

Троюродная сестрица Пашута, подъ конецъ деревенской моей жизни
тѣмъ особенно стала меня занимать, что вообразилась мнѣ, по ея впро-
чемъ словамъ, какою-то непризнанною, таинственной жертвой у матери,—
Олъги-то Аркадьевны! — добавлялъ я себѣ впослѣдствіи.— „И не любятъ-
то ее, какъ слѣдуетъ, варенья мало даютъ,— зубы испортишь, — и по-
французски Ломонда все велѣть учить, а онъ такой противный; въ чул-
кахъ и въ передникѣ репейниковъ нанесла съ огорода, всю дымковую
кисейную юпочку искромсала въ поспѣвшемъ крыжовникѣ; бѣгаешь, какъ
мальчикъ-сорванецъ, по сырости, горло застудишь; въ чернилахъ не токма
персты, даже весь носъ, писавши урокъ, перекрасила”. — И какъ, бы-
вало, встрѣтимся гдѣ въ закоулкѣ, шепчетъ Пашута на мамашу, да такъ
въ серкѣзъ, какъ что важное, по тайности, сдвинетъ брови, оглядывается
и грозитъ, чтобъ не проговорился. Тогда я не понималъ причины тѣхъ
шептаній, а послѣ ихъ относилъ къ пересудамъ какой-либо долго-языкой,
некстати лативой приживалки; либо къ раннему чтенію любовныхъ рыцар-
скихъ и всякихъ романовъ, которые Пашута бирала у матери и тайкомъ
читала въ своей горенкѣ. Рыцари спасали героинь изъ-за заперти, изъ
неприступныхъ вышекъ: ну. и Пашута быстрыми, вглядчивыми глазками
искала въ Горкахъ своего рыцаря. Помню послѣднюю нашу встрѣчу въ
деревнѣ. Былъ теплый осенній день. Посадивъ на клумбѣ, среди цвѣтовъ,
дубокъ, мы побѣжали подъ горку, къ гроту. Паша сѣла на качель. Я

198

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

взялся за веревку и сталъ ее покачивать. Какъ теперь ее вижу — въ косахъ, въ голубомъ короткомъ платьицѣ и въ панталончикахъ. Она задумалась. Ленты косъ и передникъ развѣваются.

— О чемъ, Пашута, думаешь?

— Ахъ! сказку о жаръ-птицѣ, о грифахъ вспомнила. Точно сижу на грифѣ и лечу—лечу... земля, прудъ, Горки и ты самъ, точно дымъ, виднѣются изъ облаковъ...

Хлопотливая и шумная корпусная жизнь мелькнула для меня неза-
мѣтно. Пока бабушка была жива, я нерѣдко писывалъ къ ней и повсегда
слалъ поклоны „сосѣдкамъ“—спрашивая о здоровѣ троюродной сестри-
цы, о гротахъ, ея любимой кошкѣ и о посаженномъ дубкѣ. Баловница-
бабушка, сама имѣвшая въ жизни немало, какъ она говорила, амур-
ныхъ „гисторій“, покровительствовала моему настроенію. Черезъ нея я
препровождалъ „матушкѣ-кузинѣ“ собственнаго переписыванія, съ винье-
тами, романсы для пѣнія Беллигрáцкаго, модные марши для фортепьяно
Сárти, а иногда и преловко подобранные, иносказательные, съ акрости-
хами, куплеты. Пугала, бывало, бабушка.

— „Представь, мон bijou! — писывала она: — въ твою-то Лансу серце-
ѣдъ и исповый охотникъ, одинъ штыкъ-юнкеръ, нашъ сосѣдъ влюбился.
Вездѣ-то онъ, мон соeur, мотается, гдѣ только ляжетъ ея слѣдокъ; не
пускаютъ шаматónна къ Горкамъ на пушечный зыкъ; такъ онъ, Dieux la
garde! ночи напролетъ снуетъ, по лунѣ, верхомъ за озеромъ и трубитъ
въ охотничій, большущій рогъ, подаетъ о себѣ голосъ“...

Со смертью бабушки, свѣдѣнія мон объ Ажйгиныхъ прекратились.
Домой о нихъ я не рѣшался писать. Тамъ знали о моемъ дѣтскомъ во-
локитствѣ; я же старался казаться теперь степеннымъ и возмужалымъ.
А гдѣ тамъ степенность! Время, впрочемъ, взяло свое. Классыня заня-
тія, экзамены, выпускъ въ офицеры, обмундировка, новые товарищи и
нешуточная строгая служба въ Гатчинѣ, съ веселыми побывками въ сто-
лицу, все это мало-по-малу незамѣтно изгладило мои деревенскія впечат-
лѣнія,— особенно урывки въ Петербургъ.

Не было сверстника болѣе меня въ тѣ годы падкаго до всякихъ
проказъ и холостыхъ кутежей. Рослый, статный, румяный, голубые глаза
съ поволокой, русалъ коса и букли въ пудрѣ и распомажены, надушенъ,
находчивъ, весельчакъ, танцоръ и хохотунъ. Ахъ, гдѣ вы нынѣ, тѣ прош-
лые, давніе годы? Природная, вѣчная пудра посереебила голову... „Кто
будетъ на концомъ обгу? Бехтѣевъ будетъ? ну, и мы тамъ!“ — бывало
рѣшаютъ товарищи. Театръ, охоты, танцевъ, попойки безъ меня и не
затѣвали. Гдѣ Бехтѣевъ, тамъ и жизнь, смѣхъ, плясъ и всякія веселости.
Попадался я и въ разныхъ превратностяхъ: разъ, побившись объ закладѣ,

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

199

въ женскомъ платьѣ, забрался я къ вечернѣ въ дѣвчій, престрогій пансіонъ; въ другой—проигрался въ карты въ преображенскомъ полку и, спустивъ на отыгрышъ шубу, доѣхалъ обратно въ Гатчину по морозу, зарывшись въ одномъ мундирчикѣ въ чухонскій воззъ съ соломой. Были —впрочемъ, больше для виду—и волокитства за цыганками; но тощій кошелекъ не довелъ ни до чего серьёзнаго.

Пріѣздъ Ажигиныхъ меня переродилъ.

Нечего говорить, какъ я обрадовался, когда въ Гатчину до меня дошла вѣсть изъ дому, что Ольга Аркадьевна рѣшила провести зиму 1790 года въ Петербургѣ. Матушка писала, что причиной тому было желаніе Ажигиной закончить образованіе уже взрослой дочери по музыкѣ, танцамъ и рисованію, а вѣрнѣе, чтобъ дать своему „милу-дружку Пашутѣ“ случай побывать въ столицѣ. Да и какъ было не соблазниться! Здѣсь жила великая монархия и былъ дворъ, и сюда всякъ стремился тогда изъ глуши деревень взглянуть на новый міръ и на модныя столичныя забавы. — „Выдетъ за мужъ, не до того будетъ, — сказала, навѣстивъ матушку, Ольга Аркадьевна: — пойдутъ дѣти, мужъ не повезетъ; теперь сама еще, пока дѣвка, владыка. Надѣюсь, и вашъ Савватій Ильичъ, какъ добрый знакомый и истинный кавалеръ, навѣститъ насъ“.

Урожай хлѣба и травъ былъ въ то лѣто въ нашихъ мѣстахъ во- обще изрядный, цѣны на сельскіе припасы стояли хорошія. Ажигина списалась съ Цінклершей, своей кумой, бывшей въ Петербургѣ за эко- номомъ Смольнаго монастыря, наняла у Николы Морского недорогую, по приличію и по своему рангу, квартиру, чистую да укромную, отпра- вила впередъ нужныя вещи и часть дворни, а сама перехала въ сто- лицу въ началѣ января.

Помню, какъ билось мое сердце, когда, по отпискѣ родительнице, я пріѣхалъ изъ Гатчины и вошелъ въ посеребренный отъ инея палисад- никъ однояруснаго, съ антресолями и верхнимъ балкономъ, деревяннаго дома никольской попадьи.

Старый буфетчикъ Ермилъ, сидя въ преогромныхъ оловянныхъ очкахъ и съ чулочными спицами въ рукахъ, не узналъ меня въ перед- ней. Да и гдѣ было узнать въ „стоярōломъ“, плечистомъ, съ завитою въ букляхъ косой, флотскомъ офицерѣ былого неотесаннаго, деревенскаго барчёнка, камлотовые штиблеты и бумагейные камзолы котораго кроились и шились не руками столичнаго перваго портного Миллера, а сѣдого крѣпостного закройщика Прошки.

Знакомые по Горкамъ столовые, семилóровые, съ звонками и съ му- зыкой „нортоновскіе“ часы тётушки пробили полдень, когда я, оправясь въ передней у зеркала, взялся за ручку зальныхъ дверей. За ними слы- шались мягкіе, нѣжные звуки клавесина, а имъ вторили порывистыя, какъ-бы нетерпѣливыя трели скрипки. Я вошелъ.

200

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

Дородная, нѣ сколько посѣдѣвшая тѣтушка, въ бѣломъ утреннемъ пудроманѣтелъ и въ чепцѣ на неубранныхъ волосахъ, съ недовольствомъ глядя въ ноты, сидѣла за клавесиномъ. А среди комнаты, въ свѣтло-кофейномъ кафтанѣ, на жирныхъ, прудастыхъ, ловко-изогнутыхъ ножкахъ, въ позиціи, готовый на легкокрылый прыжокъ, стоялъ румяный, съ строгой мордочкой старчикъ, танцовальный французъ-учитель. Онъ вправо и влѣво размахивалъ скрипницей, нетерпѣливо топалъ ножкой по полу, удавалъ смычкомъ по струнамъ, и собственными, преуморительными, на женскій манеръ, выгибаніями и присѣданіями, сопровождалъ плавные шассе, пліе и глиссады своей ученицы. Какъ теперь вижу эту картину, хотя тому прошло столько долгихъ, незабвенныхъ лѣтъ.

Чуть взявшись концами пальцевъ за слегка-приподнятый, сѣро-дымчатый, кисейный подолъ и гордо-разсѣянно откинувъ красивую, съ небысокою, à la Titus, прическовой голову, плясунья покачивалась, дѣлая фигуру гавоба, въ тотъ мигъ, какъ я вошелъ.

— Chassez, balancez, jetez... et salut... en troisième! — командовалъ, расшаркиваясь, старикъ. Меня увидали. Крикъ, шумъ, объятія, привѣтствія, разспросы. Танецъ брошенъ. Я остался объдать—и весь вечеръ.

Въ возмужалой, стройной дѣвушкѣ, съ деревенскимъ, здоровымъ загаромъ и съ высокой крѣпкой грудью, я въ-силу спозналъ былую рѣзвушку Пашуту, съ которой когда-то велъ дѣтскую дружбу въ хорошахъ и боскетахъ Горокъ. Большіе каріе глаза смотрѣли прямо и смѣло. Тонкая улыбка не сходила съ подвижнаго лица. Пока мы говорили съ Ольгой Аркадьевной, она разсѣянно взглядывала то на меня, то на покрытыя морозными узорами окошки, за которыми слышались бубенцы и санный гулъ проносившихся, по наѣзженной гололѣдкѣ, городскихъ саней.

— Весело вамъ здѣсь, сестрица? — спросилъ я Пашуту, когда мы остались вдвоемъ.

— Какъ вамъ сказать? — отвѣтила она: — для чего-жъ и пріѣхали? Весёлому жить хочется, помирать не можетесь.

— Вамъ ли думать о смерти?

— Да, такъ весело жить, — улыбнулась она: — смѣхъ тридцать лѣтъ у воротъ стоитъ, и свое возьметъ.

— Любо васъ слушать, не горожанка. А ужъ матушка лелѣетъ васъ и, чай, ласкаетъ? одна вѣдь дочушка у ней...

— Еще бы! она такая славная.

— Выѣзжаете?

— О, да! въ операхъ, балетахъ были.

— А знакомыхъ пріобрѣли?

— Зачѣмъ? намъ и безъ нихъ пріятно.

Вижу, сдержаннѣе тала, не идетъ, какъ прежде, на откровенность.

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

201

— Ну, Савватій Ильичъ, — сказала мнѣ послѣ первыхъ двухъ-трехъ заѣздовъ Ольга Аркадьевна: — ты вѣдь роденька, хоть и не близкая, да по сердцу. Я на чистоту. Стыдно будетъ забывать тѣтку и сетерѣнку. Уважь, почаще навѣдывайся къ деревенщинѣ, провинціалкамѣ. Руководи, указывай Пашѣ, чтò и кàкъ. Замокъ да запоръ дѣвку не удержатъ. Вѣдь тебѣ всѣ эти деликатессы и финессы, какъ на ладони. Хотимъ поучиться да взглянуть на здѣшнія вертопрашества. У васъ тутъ всякия моды, карусели, куртаги, балы...

— Что-жъ, тѣтушка, съ Богомъ! — раскошеливайте горѣцкія походонки. Для кого-жъ и припасали?

— Такъ-то, такъ, голубчикъ. Да ой-какъ здѣсь все дорого. Помоги, племянничекъ! нельзя-ли, понимаешь, уторговать, подешевле добыть тѣхъ и этихъ вашихъ всякихъ диковинокъ. Вотъ хоть бы модные магазейны, — вздохнула и тоже оглянулась Ажигина: — да опять и эти ваши магстерицы... Шельма на шельмѣ! Была я у Лепрè и у Шелепихи на Морской.... Ахъ, душегубки! ахъ, живодерки! — прибавила Ольга Аркадьевна, закачавъ головой и даже зажмурясь.

— Maman, finissez! — перебила ее, полузакрывшись вѣеромъ, Пашута.

— Что finissez? Что ты понимаешь, да мигаешь? правду вѣдь говорю... Опять же онъ не сторонній, а родня и притомъ вѣжливый кавалеръ, ну, и не откажетъ. А дѣвичье терпѣнье — золото ожерелье...

Какъ мнѣ ни было досадно и даже горько, что меня Ажигины почитали за родню, тѣмѣ не менѣе, скрѣпя сердце и охотно я имъ пособилъ, гдѣ могъ. Ўдилъ съ ними къ Шелепихѣ и къ Лепрè, мотался по магазинамъ, по театрамъ и катаньямъ.

„Ожгла меня въ конецъ эта Ажигина“, — говорилъ я себѣ, не на шутку чувствуя, что съ первой же встрѣчи снова сталъ прикованъ къ милому когда-то предмету. Куда дѣлись гонянья съ товарищами, пирушки и сильная въ то время картѣжъ... Настали заботы о костюмѣ,— въ порядкѣ ли онъ,— разодѣнешься, ни пылинки, на ямскую тройку и въ Петербургъ. Сперва по праздникамъ, а тамъ и въ будни, при служаѣ, сталъ я неотмѣнно юдить изъ Гатчины къ Николѣ Морскому. Особленно любилъ я заставать Пашу по домашнему, въ корнѣтѣ, то-есть въ распашномъ капотикѣ. Привозилъ матушкѣ-сестрицѣ новыя французскія книжки и гравюры, гамбургскія и любекскія газеты и модныя ноты. Забьемся въ ея горенку, она съ ногами на софѣ, а я ей разсказываю. Читалъ съ нею, рисовалъ и писалъ ей въ альбомъ, а съ Ольгой Аркадьевной игралъ ради забавы въ фофаны и въ дурачки, и толковалъ о придворныхъ и гатчинскихъ новостяхъ.

— Пріъзжайте, милый Савватій Ильичъ,— бывало шепнетъ Пашута на разставаньи: — въ четвергъ опять концертъ Паззіелло; уговорите мамашу; ахъ, какъ хорошо пѣлъ вчера придворный хоръ...

202

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

Не совсемъ-то приходились мнѣ по-душѣ чрезмѣрные выбѣзды и
увлеченія Пашуты столичными веселостями и обычаями, а она отъ нихъ
была безъ ума.

— Молода, вырвалась изъ деревенской глуши! — оправдывалъ я
сестрицу передъ ворчавшей иногда ея матушкой, а самъ вотъ какъ
ревновалъ ее и къ концертамъ, и къ итальянскимъ операмъ, и ко вся-
кому выбѣду изъ дому.

„Время образумить и обратить ее къ тому, кто не наглядится на нее, не надышется!“ — утѣшалъ я себя, провожая Ажигиныхъ въ экипажѣ въ театръ или пѣшкомъ гуляя съ нарядной кузиной по Аглицкой набережной: — „пусть упивается забавами, пусть щеголяетъ и веселится. Она вспомнить прошлое, оцѣнить мои чувства, и счастью моему быть недалеко“.

## II.

Столичныя веселости были въ полномъ разгарѣ. Публика сходила съ ума отъ новаго балета „Шалости Эдла“. Всѣхъ плѣняли въ этой истинно-волшебной пьесѣ танцовщики Пикъ, Фабіяни и Лѣсогоровъ, особенно-жъ первыя тогдашнія балетчицы Сантини, Канціяни, Настюша Берилева и Неточка Поморева. Нѣсколько разъ мы посѣтили этотъ балетъ, какъ и славныя комедіи „Недоросль“ и „Школу злословія“.

Русская вольная труппа Книппера, игравшая въ театрѣ Локателли, у Невы, на Царицыномъ лугу, поставила въ тотъ годъ комическую и презабавную оперу „Гостинный дворъ“ — слова и музыка Михайлы Матинскаго, крѣпостного пѣвчаго графа Ягужинскаго. Весь городъ перебывалъ въ этой оперѣ, гдѣ роль жениха уморительно до слезъ игралъ московскій актеръ изъ мѣщанъ, Залѣшкинъ. Мы были дважды въ этой оперѣ, послѣдній разъ незадолго до масляной, въ день рожденія Ольги Аркадьевны. Сама она послѣ театра разболѣлась зубами, подвязала къ щекѣ подушечку съ ромашкой и не вышла къ чаю.

Пашута, накинувъ на корнётъ теплую кацавейку, осталась одна со мной въ гостиной. Толковали мы о томъ, о семъ, перебирали игру актеровъ, общество, которое видѣли въ партерѣ и въ ложахъ. А послѣ нѣ сколькихъ раздумій, вздоховъ и наузъ, я, подъ вліяніемъ вечера, проведенного въ такой близости къ песравненной, не могъ болѣе стерпѣть.

— А помните ли, сестрица, Горки, прошлые времена? — спросилъ я, помолчавъ.

„И зачѣмъ я назвалъ ее сестрицей”? — спохватился я тутъ же въ досадѣ.

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

203

— Какъ не помните! — отвѣчала она, откинувшись въ кресло:—
дѣтскія, милья увлеченія.

— Помните! Ломонда?

Она кивнула мнѣ головой.

— Жива Меркульевна? — здравствуетъ кошка? Пѣлъ, живъ дубокъ?

Нѣжная улыбка была мнѣ отвѣтомъ изъ глубины заслоненнаго отъ
ламны кресла.

— Ахъ, несравненное время! — произнесъ я: — тогда ничто не
мѣшало, такъ близко былъ мой рай...

Сказавъ это, я спохватился и не смѣлъ поднять глазъ. Но какъ
было выдержать? Мнѣ вспоминались не разъ сказанныя кузиной похвалы
вечерамъ въ Смольномъ у кумы ея матери, гдѣ Пашута то съ тѣмъ
плясывала, то съ другимъ изъ извѣстныхъ въ городѣ щеголей, превознося
ихъ любезности, ловкость и вѣжливо расточаемые залетной провинціалкѣ
комплименты. Я ждалъ, чтó объявить Паша на мое признаніе?.. Она
молча протянула мнѣ изъ-подъ кацавейки руку и, когда я коснулся ее
поцѣлуемъ, сказала мнѣ: „какой вы славный, добрый, Савватій Ильичъ,
съ вами такъ отрадно... И только...

Черезъ день мы гуляли съ Пашей по набережной вдоль Невы.
Мостовая была скована морозомъ. Лихіе рысачники проносились мимо
насъ, лорнируя мою сопутницу въ преогромные, вошедшіе тогда въ моду
лорнеты.

— Ахъ, голубикъ Савватій Ильичъ! — сказала она, скользя легкой
походкой: — какъ весело! вотъ жизнь! ну, какъ бы я хотѣла быть бо-
гатой...

— И зачѣмъ особое богатство? у васъ ли, съ матушкой, нѣтъ
достатка?

— Нѣтъ, не то, не то...

— Родовая ваша вотчина первая въ уѣздѣ, продолжалъ я: — какъ
устроена, прилажена, и все для васъ...

— Нѣтъ, — скучно въ деревнѣ, глушь, пустота! То ли здѣшніе
люди, — какъ обворожительны. Эта пышность, роскошь, жизнь бьетъ клю-
чомъ... Экипажи какіе, смотрите. Утромъ — свиданья, визиты... ахъ, пре-
лесты!.. чтó ни вечеръ, — танцы, балы. Деревня... да кто же возьметъ
меня, хоть бы съ нашими постылыми Горками?

— Прости, мое божество, — сказалъ я тихо, прижавшись къ Пашутѣ: —
есть одинъ — ужли его не угадаешь? И если не богатъ онъ достаткомъ,
за то искреннимъ, горячимъ чувствомъ. Онъ давно, давно у твоихъ ногъ...

Паша ни слова не отвѣтила, только, склонившись, шибче пошла.
Вечерѣло. Снѣгъ срывался и падалъ въ тишинѣ легкими хлопьями.

— Что-жъ ты отвѣтишь тому человѣку? — спросилъ я, заглядывая
въ лицо моей спутницы.

204

НОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

Она молча прошла улицу, другую. Стала видна ихъ квартира. Вдругъ она остановилась, обернулась ко мнѣ. Грудь ея прерывисто дышала. Во всю щеку заигралъ могучій ажігинскій румянецъ.

— Не обманываетъ тотъ человѣкъ? — спросила она, пристально глядя на мепя.

— Клянусь, онъ говоритъ отъ сердца.

— Ну, такъ не обѣда, — отвѣтила она: — не богатый варитъ пиво, — тароватый; дождикъ вымочитъ, солнце высушитъ. Кто принесетъ тучу, тотъ принесетъ и вѣдро. А ему открой, что отвѣту быть черезъ двѣ недѣли... тогда и пріѣзжай.

— Отчего-жъ не теперь! Паша, Пашута...

Она вырвала руку и легкой козочкой вбѣжала на свое крыльцо.

Я опьянѣлъ, обезумѣлъ отъ восторга. „Вотъ скрытница, плутовка, какъ мучитъ. Да не долго сомнѣваться, ждать. Будетъ и на нашей улицѣ праздникъ“. Я потерялъ спокойствіе, сонъ. Что ни день, съ полковыми оказіями и по почтѣ начались пересылки изъ Гатчины нѣжныхъ, на цвѣтной раздушенной бумагѣ, грамотокъ. Я исписывалъ цѣлыя страницы, справлялся объ ея занятіяхъ, здоровѣ, ревновалъ ее. „Вѣрно, другой счастливецъ нашелся?“ — изливалъ я горе въ письмахъ: „оттого, знать, и медлишь... Много красавцевъ въ Питерѣ. Откройся, скажи, кто тебя плѣнилъ?“ — „Много хорошихъ, да милаго нѣтъ“ — отшучивалась въ отвѣтахъ Пашута: „сватались къ дѣвушкѣ тридцать съ однимъ, а быть ей за однимъ“.

Не утерпѣлъ я, примчался изъ Гатчины черезъ недѣлю. Хотѣлъ осѣпать Пашу укоризнами, а она ко мнѣ съ вопросомъ:

— Получилъ приглашеніе въ Смольный?

— Какое приглашеніе?

— Балъ-маскарадъ у мадамъ Цинклеръ. Вчера тебѣ послано.

— Ни за что не поѣду, — сказалъ я.

— Пустяки, какое дѣтство. Тамъ весело будетъ, натанцуемся, наговоримся.

Я отступилъ шагъ, выпрямился.

— Прасковыя Львовна, — сказалъ я торжественно: — сегодня я прихалъ, чтобъ съ вашего согласія сдѣлать формальное предложеніе Ольгѣ Аркадьевнѣ.

— Ахъ, нѣтъ, нѣтъ, не теперь, — зажала она мнѣ ротъ: — послѣ бала — ну, прошу тебя — послѣ, чтобъ мама не догадалась.

— Но какая причина? развѣ не вѣришь, не любишь мамашу?

— Ахъ, люблю и вѣрю, но лучше молчи теперь, молчи. Тамъ, на вечерѣ, будемъ свободны, ничѣмъ не связаны; понимаешь, воля? — до-сыта нашалимся, набѣсимся. Ты, смотри, какъ я писала, достань латы и шлемъ, съ перьями, — я буду испанской цвѣточницей... Для всѣхъ тайно,

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

205

и вдругъ послѣ... ахъ, какъ весело... мамаша-то удивится... ну, милочка, помолчи теперь. Согласенъ?

Тихий ангелъ пролетѣлъ между нами. „Ребенокъ!“ подумалъ я: „страсть къ тайнѣ, къ секретамъ. Вешнія воды, дѣвичьи сны. Это тѣ же романы, читанные въ сельской тиши“.

— Согласенъ, но съ однимъ уговоромъ, — отвѣтилъ я.

— Съ какимъ?

— Поѣдемъ кататься.

— Охотно.—Мамаша, дайте намъ оѣренькаго, — сказала Пашута входящей матери.

Ольга Аркадьевна была съ утра что-то не въ духѣ; египетскій модный пассъянсъ ей не удавался. Она крикнула Ермила, велѣла запречь намъ санки, и мы помчались.

Никогда не изгладился изъ моихъ воспоминаній эта поѣздка. Мы неслись по Фонтанкѣ.

— Знаете, mon cousin, чей это домъ? — спросила, оглянувшись за Измайловскимъ мостомъ, Пашута.

— Какъ, — говорю, не знать! домъ графа Платона Зубова.

— Тутъ и младшій его братъ, графъ Валерьянъ, проживаетъ — сказала она: — какой красавецъ...

— Щеголишка, пустохватъ! гдѣ, кстати, его ты видѣла?

— Показывали намедни въ оперѣ...

— Пожалуй, — замѣтилъ я съ улыбкой, самъ между тѣмъ вспыхнувъ, — еще можетъ чей-нибудь риваль? ты измѣнишь... онъ твои суперайнтъ...

— Вотъ глупости, совсемѣмъ этотъ Валёрка, сказывакотъ, ребенокъ, ну, ей-Богу, какъ дѣвочка,— и щеки съ пушкомъ, и въ ухѣ брільянтовая серьга... Ха—ха... Я безъ смѣху на него не могла смотрѣть. Видѣлъ ты его?

— Нѣтъ, не видѣлъ — отвѣчаю, а кошки подъ камзоломъ такъ и скребутъ: — да и не жалѣю; первый малберникъ, верхохватъ. Хороши нравы; недавно, слышно, съ гусарской ордой, человѣкъ полсотни, съ пѣсенниками, барабанами, ложками и трещотками, почью подошелъ къ дому одной молоденькой вдовы и такъ ее перепугалъ своей серенадой, что та чуть отъ страху не умерла... Что имъ, лишь бы попойки, обиды женщинъ, кутежи!

Полагаю, что, говоря это, я и блѣденъ сталъ въ тѣ минуты. А Паша смѣется, тормошитъ меня за руку.

— Ну, какой онъ тѣбѣ соперникъ, — ты человѣкъ, а то дѣвочка какая-то, херувимъ изъ леденчика.

Только и сказала; но не разъ вспоминалъ я впослѣдствіи тѣ слова. Миновали мы Аничковъ дворъ, увидѣли Екатерину, съ сѣренькими ливрей-

206

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

ными лакеями, катившую въ возкѣ по Невской перспективѣ, выбѣхали къ
Лѣтнему саду. Петровскіе дубы и лины стояли въ морозныхъ блесткахъ.

— И нашъ дубокъ когда-нибудь выростетъ, будетъ, такимъ же, —
сказала Пашута, кутая въ шубку лицо.

— Великъ ли сталъ? — спросилъ я.

— Да видѣнъ ужъ изъ цвѣтовъ. Туго тянется онъ вначалѣ, за то
переростетъ потомъ всѣ дерева, всю мелочь.

Я обхватилъ Пашу. Бурый конь, фыркая, вынесся на ледъ, поле-
тѣлъ по широкой Невѣ.

Не за горами былъ и условленный срокъ для объясненія съ Ольгой
Аркадьевной. Жаль мнѣ было думать, въ мои заѣзды, что она ничего
не знаетъ. Бывало, сидитъ, мудреный свой пассынсъ раскладываетъ и,
гляда на Пашуту, будто думаетъ: „Золото мое, когда же я тебя пристрою,
и дождусь ли той счастливой поры?“

Наканунѣ указаннаго мнѣ дня, былъ назначенъ тотъ именно балѣ-
маскарадъ у жены эконома Цинклера въ Смольномъ, куда меня такъ
звала Пашута. Подобныя вечеринки въ самомъ зданіи учрежденій, носив-
шихъ смиренный титулъ монастыря, были въ тѣ годы не въ диковинку.
Составлялись онѣ какъ-бы съ доброю цѣлью: дать лучшимъ питомицамъ
старшихъ курсовъ, въ присутствіи классныхъ дамъ, провести время и
повеселиться не токмо съ подругами, но и съ родными, знакомыми
подругъ. Сюда допускались межъ тѣмъ и кадеты выпускного разряда, а
съ ними, по протекціи, пробирались гвардейцы и иныхъ полковъ офицеры.

Цинклерша, познакомивъ Нашуту съ начальницей Смольнаго, гене-
ральшей Лафонъ, добыла разрѣшепіе на свой вечеръ и для меня. Пред-
полагались игры всякаго рода, фанты, пѣніе, потомъ танцы въ харак-
терныхъ костюмахъ съ монастырками. Я, разумѣется, спроворилъ себѣ
желаемый нарядъ въ лучшемъ видѣ, — досталъ его, черезъ товарищей,
изъ балетной гардеробной. Все уладивъ и приспособнѣ, я сталъ съ
замираніемъ сердца ждать субботы, на масляной, когда долженъ былъ
состояться предположенный балъ.

И вдругъ — хлопъ новѣстка, явиться къ ротному. Я нацѣпилъ
шипагу, одѣлся въ полную форму и пошелъ. Встрѣчаетъ съ тревожнымъ
видомъ.

— Слышалъ?

— Нѣтъ, ничего не знаю.

— Шведы-то...

— Что-жъ они?

— Экспедицію флотомъ готовятъ противъ насъ къ веснѣ.

— Ну, не поздоровится имъ, — сказалъ я.

— Я и самъ такъ думаю. А между тѣмъ вотъ ордеръ генералъ-
адмирала. Повелѣвается тебѣ отъ цесаревича, немедленно взять ямскихъ

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

207

и ёхать секретно съ этими бумагами къ начальнику русскаго отряда
Салтыкову, въ Выборгъ.

— Когда ёхать?

— Сейчасъ.

— Вотъ тебя и масляная,— не утерпёлъ я не сказать.

— А что-жъ, попроси въ штабѣ фельдъегерскую, еще успѣешь
захватить конецъ блиновъ.

— Да нельзя ли замѣниться, попросить кого?

— Ну, не совѣтую. Знаешь порядки его высочества, не любить онъ
со службой шутить.

Огорчила меня эта вѣсть. Дѣлать нечего. Справилъ я себѣ фельдъ-
егерскій плакатъ и полетѣлъ, даже Пашу не извѣстилъ,— думаю, успѣю
къ субботѣ. Для того по пути въ Петербургѣ бросилъ на постоянломъ и
припасенный маскарадный костюмъ. А дѣло вышло иначе и совѣтмъ
плохо. Салтыкова въ Выборгѣ я не засталъ: онъ нировалъ на блинахъ у
знакомца изъ окрестныхъ помѣщиковъ. Пока я сѣздилъ туда, вручилъ
ему секретныя бумаги, вернулся съ нимъ въ городъ и выждалъ, когда
тотъ всѣмъ распорядится, напишетъ и вручитъ мнѣ по формѣ отвѣтъ,
безъ коего мнѣ возвращаться не дозволялось,— не только кончилась
масляналъ, но и наступилъ первый день поста. Какъ я сѣлъ опять въ
сани и кāкъ проѣхалъ въ Петербургъ, гдѣ ужъ и остановиться мнѣ было
жутко, того не припомню. Отъ огорченія—стыдно признаться—я не
разъ принимался плакать на пути.

Пріѣзжаю въ Гатчину, отдаю но началству рапортъ о поѣздкѣ и
бумаги, а самъ думаю: „Когда-то еще тѣ шведы вздумаютъ къ намъ въ
гости, а меня лишили вотъ какого удовольствія“. Новертѣлся я на квар-
тирѣ, зашелъ кое-къ-кому изъ товарищей, слышу—странная какая-то
исторіи случилась въ столицѣ. Слухъ прошелъ, что какіе-то повѣсы въ
Петербургѣ, нанявъ ямскую карету, произвели похищеніе нѣкоей, благо-
роднаго и уважаемаго дома, дѣвицы. Молва прибавляла, что ее предва-
рительно опоили какимъ-то зельемъ, отъ коего она чуть не умерла и
что полиція, бросившись искать похитителей и похищенную, наскочила
на такія лица, что поневолѣ прикусила языкъ и тотчасъ должна была
прекратить дальнѣйшіе розыски. Разумѣется, толковали объ этомъ, какъ
всегда по началу, въ неясномъ и сбивчивомъ видѣ, и я сперва не обра-
тилъ на эти розсказни особаго вниманія. Одни изъ разсказчиковъ были
за смѣлыхъ и ловкихъ сорванцовъ, другіе за жертву ихъ обмана.

Но зашелъ я къ нашему батальонному лѣкарю. Это былъ близорукій
и страшно разсѣянный нѣмчикъ изъ Саксоніи, по фамиліи Громайеръ,
общій другъ и повѣренный въ дѣлахъ. Онъ черезъ минуту забывалъ,

208

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

что ему говорили, а потому никто его не боялся, и всѣ съ нимъ были
откровенны. Умъя отмѣнно клеить изъ картона коробочки и укладки,
онъ, кромѣ горчишниковъ, ревеня и какого-то бальзама на водкѣ, почти
не употреблялъ другихъ медикаментовъ. И меня онъ, на гатчинской
скульѣ, не разъ принимался учить искусству клейки. Но мнѣ это пока-
залось тошнѣхонько, и я заходилъ къ нему болѣе почитать „Вольнаго
Гамбургскаго Корреспондента“, который онъ выписывалъ на сбереженія
отъ жалованья. Я засталъ его за чтеніемъ какой-то цидулки.—Грубіяны,
варвары, готтентоты;—ворчалъ онъ, пробѣгалъ нѣмецкія строки петер-
бургскаго коллеги. И когда я спросилъ, въ чемъ дѣло?—онъ, замигавъ
подслѣдоватыми, огорченными глазами, протянулъ мнѣ письмо, средина
котораго начиналась особымъ заглавіемъ: „Новая Кларисса Гарло“.

Съ первыхъ строкъ, въ которыхъ излагалось событіе, занимавшее
городъ, я вздрогнулъ и чуть не лишился чувствъ: передо мной мельк-
нули знакомыя имена. Похитителями оказывались графъ Валерьянъ
Зубовъ и его родичъ и наперсникъ во всѣхъ его похожденіяхъ, Тре-
губовъ, а похищенной—дѣвица Ажігина. Съ трудомъ дочиталъ я мелко
исписанныя страницы, спокойно, по возможности, произнесъ нѣсколько
незначительныхъ словъ и поспѣшилъ уйти отъ лѣкаря. Тогда только я
понялъ замѣшательство и сдержанность нѣкоторыхъ товарищей, бывшихъ
въ послѣдній день масляной въ Петербургѣ, съ которыми мнѣ привелось
перемолвить о новой столичной авантюрѣ. Я затаилъ на днѣ души роко-
вое открытіе и, сгорая нетерпѣніемъ, сталъ молча ожидать поры, чтобъ,
не показывая своего настроенія, подъ благовиднымъ предлогомъ, вырваться
изъ Гатчины въ Петербургъ.

Желанный случай насталъ. На второй недѣлѣ поста надо было
ѣхать съ заказомъ въ интендантствѣ кое-какой батальонной амму-
ниціи.

Донынѣ ясно помню чувство, съ которымъ я подъѣзжалъ къ недавно
еще дорогому и волшебному для меня пріюту, въ домѣ попадьи у
Николы Морского. — „Если я такъ долго не навѣщалъ тѣтушки, —
мыслилъ я, — то и она хороша; хоть бы строкой, въ такихъ обстоятельствахъ,
откликнулась. Значитъ, я не нуженъ, лишній сталъ. Посмотримъ, чѣмъ
оправдаютъ свое приключеніе“.

Я позвонилъ въ завѣтный когда-то двернон колокольчикъ. Ко мнѣ
вышла незнакомая, въ лисьей душегрѣйкѣ, старая женщина. То была,
какъ я потомъ узналъ, хозяйка дома.

— Господа Ажігина дома? — спросилъ я.

— Обѣ выѣхали.

— Куда? давно?

Лицо ли, голосъ ли мой выдали меня, старуха поправила на себѣ
душегрѣйку, и, глянувъ какъ-то въ бокъ, объяснила, что ея бывшія

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

209

постоялки, получивъ нѣкоторые неотложныя письма изъ своей вотчины, снялись и на первой недѣлѣ отбыли во-свояси.

— Такъ и дочь? — спросилъ я почему-то.

— И барышня, — отвѣтила попадья, какъ бы думалъ: „бѣдный ты, бѣдный, проглядѣлъ, а безъ тебя вотъ чтó случилось“.

Я бросился къ знакомымъ, въ полицію, побывалъ въ Смольномъ. На мои разспросы, даже глазъ на глазъ, всѣ отвѣчали нехотя и полунамеками. Въ Зубовскомъ домѣ швейцаръ объявилъ, что графъ Валерьянъ Александровичъ выѣхалъ въ Трегубовское, тверское, помѣстье, на медвѣжью и лосью охоту, и вернется не ближе середины поста.

Въ тотъ же вечеръ я снова завернулъ къ никольской попадьѣ. „Да вы не племянникъ ли Ольги Аркадьевны?“ — спросила она, и когда я назвалъ себя, пригласила зайти къ ней. Что я перечувствовалъ, видя тѣ самыя горницы, хоть и не съ той обстановкой и мебелями, гдѣ еще такъ недавно длились мои блаженные часы, того никогда мнѣ не выразить. Вотъ зала, гдѣ стояли горѣцкія клавесины и гдѣ освѣщенное яркимъ зимнимъ солнцемъ, я увидѣлъ въ памятное утро мое божество. Вотъ гостиная, гдѣ проведенъ вечеръ послѣ опернаго спектакля. Каждый уголокъ напоминалъ столько пережитыхъ впечатлѣній, ожиданій, надеждъ.

Попадья усадила меня, откинула оконную занавѣску, и въ сумеркахъ указала черезъ каналъ на противостоявшій, высокій домъ.

— Отъ тебя, сударь, нечего таить, — сказала она: — ты свой и пожалѣешь бѣдняжку. Тутъ они, шалберники, и устроили свою западню.

— Такъ дѣйствительно былъ обманъ, засада? — спросилъ я, чувствуя, какъ кровь бросилась мнѣ въ лицо.

— Былъ ихъ грѣхъ, да и она не безъ вины.

— Это надо доказать, не вѣрю! — вскричалъ я, вскакивая.

— Что ты, что! — остановила меня за руку попадья: — и себя, государь мой, и меня навѣкъ погубишь. Не знаешь нешто, чтó за люди?

— На нихъ судъ, гнѣвъ государыни. Я добьюсь, не всѣ-жъ станутъ прикрывать.

— Вѣниковъ, батюшка, много, да пару мало. А и въ доброй тяжѣ
на лапти не добьешься.

— Такъ я заставлю ихъ самихъ.

— Слушай лучше. Тётушка твоя, добрая, да извини, не въ пронось молвить слово, высоко несется и баламутка порядочная... Не наше бабье дѣло, а прямо скажу: ейная кума во всемъ первая доводчица и погубителька. Трегубову да графчику Валерьяну она другую изъ монастырьокъ готовила, а вышло вонъ что. Видишь окошко? Въ немъ они, треклятые, и караулку свою въ скрытности устроили. Сняли тамъ горницы, да и ну силки раскидывать. Что за оказія, какъ ни взглянешь, маются все какіе-то

Г. П. ПАНИЛЕВСКИЙ. Т. Н.

14

210

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

молодчики. Мало-ли всякихъ найновъ, и невдомёкъ. Знáками все,— то прямо съ книжкой сядетъ, то бокомъ, будто читаетъ; а вечеромъ свѣчи — двѣ-три на подоконникѣ, было и больше. И все-то, по условію, были разныя обозначенія, потомъ пошли и цидулки...

— Какъ? переписывались? — спросилъ я.

— Ну, что опять вскинулся? точно и твоихъ тамъ не было! Не диво, что дѣвка амурныя грамотки пишетъ; коза во дворѣ, козелъ черезъ тынъ глядитъ. Лишь бы сама пава третье свое берегла.

— Что же вышло и какъ все случилось—спросилъ я.

— Надавали глупъ-человѣку всякихъ обѣщаній, да притомъ и клялись. Она не вѣрила, не подпускала ихъ близко. Только все порѣшилось на той самой маскарадѣ у кумы, куда она ряженая звила плясать. Бѣсомъ началось, бѣсомъ и кончилось. Ждали случая съ смолянкой, одной княгинюшкой; начальница видно догадалась и той не пустила на вечеръ. Они-жъ сыпали приманку не даромъ и подкатили саночки Ажигиной...

— Какъ? стало она,— спросилъ я: — по своей охотѣ?

— Не разберешь. Весь вечеръ скучала, какъ въ воду опущена, ни въ игры, ни въ танцы. Мать измаялась отъ духотъ, уѣхала раньше,— дѣвицы же стали просить, она дочку на куму оставила. А при разѣзда оттерлась Паша какъ-то въ суетѣ, кинулись ее искать—и слѣдъ простылъ. Кучеръ съ Ермиломъ подали карету—нѣтъ барышни. Укатили ее въ другомъ экипажѣ, гдѣ лакей и кучеръ были переодѣтые господа.

— Боже! настрадалась я,— продолжала разсказчица,— вчужѣ глядя на твою тётку, какъ объявилась эта пропажа. Сперва охала она, трепыхāлась все, будто путнаго чего ожидала, а сама глазъ съ иконъ не сводитъ, ночи напролетъ молится. То туда, въ городъ метнётся, то сюда. Ничего не добиться: все заслонилось, точно въ потемкахъ. Кàкъ полагаете,— спрашиваетъ: — гдѣ и когда обвѣнчались? — Да почему, говорю, думаете, что былъ вѣнецъ? — Какъ почему? клялся вѣдь, принцессой божился сдѣлать, всѣхъ озолотить. — Свадьбой, сударыня, не таки, говорю, дѣла кончаются, а вы бы, милая барыня, шкатулочки, да сундучки ея перерыли, не было-ль какой нерезонной въ письмахъ передачи? — Она смолчала, заперлась на замокъ и тутъ-то вдоволь злосчастная напилась полыни.

— Что-жъ въ тѣхъ письмахъ?

— Твои ничего, и она вотъ какъ жалѣла, что ничего о тобѣ прежде не знала. А тѣ сорванцы прямо, какъ дурманомъ, опоили простоту. Родителька-де твоя все дитей тебя считаетъ; взперти, молъ, экую красотку-королевну держитъ, удаляетъ отъ хорошихъ людей. И ужъ не упомню всего... Да! вотъ ещё... Ныньче свѣтъ-де ужъ не тотъ; пренебреги старьёмъ, да ветошью; брось постылый затворъ; ключъ, молъ, тебе

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

211

даденъ отъ желѣзной двери, — ужли его кинешь? Ахъ, душегубы... Будь ироиней, а не монашкой. Вотъ, голубка-то бѣлая и стала ироиней попала въ сѣть...

— Вы сказали, — замѣтилъ я: — что Ажигины вдвоемъ вернулись въ деревню? Какъ же такъ, откуда взялась дочь?

— А ужъ это, сударь, завсегда такъ-то съ нашею сестрой, — заключила попадья: — на то наша мудрость, да вѣра въ мужчинскія слова. И конецъ бываетъ, куда какъ не по клятвамъ и божбѣ. На другой день слышитъ твоя тѣтка, что бѣглана въ скрытности объявилась у кумы. До утра только и была въ отлучкѣ. Пѣшая прибилась рано по холоду къ заставѣ, а дальше подвезли ее охтенскіе дровяники. Какъ повидала ее Ольга Аркадьевна, такъ и съ ногъ пала. Что ни спрашивали Пашу, ничего не открыла; ни слова не сказала. Легла ничкомъ въ подушку, да такъ три дня лежала безъ пищи и сна, только вздыхала глухо, да плечиками отъ слезъ подёргивала. Стѣздила съ ней Ажигина къ Скорбящей, отслужила молебенъ и увезла ее молчкомъ въ деревню...

— Гдѣ-жъ была Прасковья Львовна?

— Никто не знаетъ. Думаютъ, увезли ее на дачу графа, да испу-
галась она, либо опомнилась, и какъ-нибудь урвалась...

„Опомнилась, легко говорить!“ — подумалъ я: „прощай навѣкъ,
Пашута!“ — Ноблагодаривъ разсказчицу, я возвратился въ Гатчину, на
себя не похожъ. Хотѣлъ писать къ Ольгѣ Аркадьевнѣ, къ своимъ, —
рука не бралась за перо. „Измѣнила ты мнѣ, на кого промѣняла мою
приверженность, любовѣ?“ — размышлялъ я внѣ себя; „какой урокъ! Но
тѣ-то изверги, злодѣи? Ужли на нихъ и расправы нѣтъ? Но кто вмѣшается,
чье право? Братъ одного изъ нихъ въ какой силѣ; у другого связи,
богатство... Да и пошла вѣдь она охотой“...

И ударился я разъ ночью, какъ теперь помню, въ слезы; такъ плакалъ, такъ, что самъ спохватился: это что же? Анъ возмездіе и вотъ въ руки...

„Кому-жъ и мстителемъ быть за безопасную дѣвушку“ — сказалъ я себѣ: „какъ не мнѣ, если не по разбитому сердцу, хоть бы по одному родству?“ — Распалился я этими мыслями такъ, что думалъ, думалъ, и рѣшилъ опятьѣ хатать въ Петербургъ. Въ то время и въ голову мнѣ не приходило, чтó изъ того можетъ выдти, въ какія обстоятельства я буду поставленъ и куда занесетъ меня нежданная, негаданная судьба.

Была весна. Наступилъ май. Въ Петербургѣ стало зѣло неспокойно. Шведы объявили намъ войну. Сперва на это мало обращали вниманія. Но вдругъ прошелъ слухъ, что шведскій флотъ вышелъ изъ Штокгольма и пустился на поиски нашего. Гатчинскихъ морскихъ батальоновъ еще не требовали въ походъ. Они неотлучно находились при резиденціи наслѣдника. Донесенія объ эволюціяхъ штокгольмской эскадры межъ тѣмъ

14*

212

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

приходили все тревожнѣе, и, наконецъ, стали тутъ и индѣ тараторить, что ихъ дерзостныя намѣренія могутъ вскорѣ нанести грозу и самой резиденціи великой россійской монархини.

Въ такое-то время, послѣ долгой отлучки, я навернулся въ Петербургъ, куда надо было съѣздить за пріемомъ батальонной аммуниціи.

### III.

Это было двадцать-третьяго мая, 1790 года. Задержанный интендантскими непорядками, я заночевалъ въ Петербургѣ и пробудился на заѣзжемъ дворѣ, на Морской, отъ грома нежданной и весьма внушительной пушечной пальбы. То шведскій флотъ, прорвавшись мимо Свеаборга и Ревеля и открывъ бомбардировку по нашему, съ утра началъ сражение близъ Кронштадта, защищаемаго адмираломъ Крузомъ.

Изумленный городъ высыпалъ на улицы. Лица всѣхъ были блѣдны и встревожены. Всякъ спрашивалъ и никто не зналъ, на чтó надѣяться и чего ожидать. Всѣ робко поглядывали поверхъ крышъ, не летятъ ли чинёныя бомбы.

Я за другими вышелъ на адмиралтейскую площадь. Стекла дворцовыхъ оконъ примѣтно вздрагивали отъ повторительныхъ залповъ, раскатисто и гулко доносившихся отъ взморья по Невѣ. Нѣкій изъ ближней свиты, престарѣлый, но желавшій казаться бодрымъ вельможа, какъ я узналъ впослѣдствіи знаменитый Бецкій, будто ненарокомъ вышелъ, поддерживаемый ливрейнымъ лакеемъ, на крыльце и сталъ, смѣясь, обращаться къ народу. Самъ шутитъ, а глаза все на рѣку, и губы обѣшеньки. Онъ незадолго вовсе ослѣпъ, но скрывалъ это отъ публики; и лакей его держалъ за рукавъ, чтобы дернуть, когда нужно было кланяться знакомцамъ при встрѣчѣ.

— Охота, братцы, безъ дѣла стоять? — сказалъ Бецкій, обращаясь къ народу: — государыню, кормицу нашу, безпокоите... все кончится, вѣрьте, благополучно. Ну, гдѣ имъ, горе-богатырямъ, супротивъ русскихъ? Отъ Петра-то Великаго поговорку, чай, слышали?.. Погибъ, какъ шведъ подъ Полтавой...

— То, ваше сіятельство, Полтава—судачили въ толпѣ: — а эвоси, вонъ насъ куда, къ самому ему на порогъ вдвинули.

Слѣпой старецъ, прикуся языкъ, заковылялъ къ своей каретѣ.

Пальба къ вечеру затихла, а съ нею куда дѣлись и сомнѣнія. Столичный людъ извѣстенъ онъ, каковъ. Охотники до веселостей и всякихъ праздныхъ утѣхъ мигомъ пріободрились. Невская першпектива покрылась гуляющими. Началось гонянье бѣговыхъ, охотницкихъ дрожекъ, колясокъ въ шорной аглицкой упряжи. Понесли хвосты расфуфыренныя,

ПИТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

213

съ ливрейными драбантами, модницы. Зашмыгали, тараторя о шведской
пальбъ, гвардейскіе и статскіе петимётры. Зашелъ я въ военную кол-
легію; тамъ одни писцы; мое дѣло не двинулось. — „Что, — думаю: —
останусь еще день, все равно ёхать съ пустыми руками. А къ вечеру,
авось, что-нибудь объяснится и о шведахъ“. Я же въ тѣ роковые дни
возилъ о нихъ первая секретныя предувѣдомленія.

И захотѣлось мнѣ, при этомъ воспоминаніи, самому повеселиться,
встрѣтить товарищей, съ горя съ ними покутить. Изъ коллегіи я зашелъ
въ книжную лавку Глазунова, узнать, нѣтъ ли тамъ новыхъ о политикѣ
вѣдомостей? Слышу разговоръ двухъ посѣтителей:

— Сегодня, — сказалъ одинъ изъ нихъ: — государыня повелѣла
дать на Царицыномъ въ театрѣ трагедію Рославъ.

— Дмитревскій, il grande, большой таленто! — произнесъ другой,
старый, — очевидно иностранецъ: въ Парижѣ съ Лекеномъ, въ Лондонѣ
съ Гаррикомъ, на одной сценѣ игралъ. Надо бы въ театръ.

Меня какъ-бы что подтолкнуло. Я пообѣдалъ въ Демутовомъ трак-
тирѣ, бросился на Царицынъ лугъ, въ Книпперовъ театръ. Тамъ я
взялъ себѣ наилучшее мѣсто въ партерѣ и до вечера бродилъ по на-
бережной у Лѣтняго сада.

Недавно передѣланный изъ простого балагана, этотъ театръ былъ
новинкой для горожанъ. Ложъ не имѣлось, а кромѣ партера, вдоль
стѣнъ былъ сдѣланъ трехъ-ярусный открытый балконъ, отдѣленія ко-
тораго, безъ промежутковъ, искусно возвышались одно надъ другимъ.
Живопись плафона и стѣнъ хоть и была изрядно пестра, за то общій
видъ зрителей, сидящихъ амфитеатромъ, какъ въ древности, весьма
хорошъ. На занавѣси была изображена Оемида, принимающая поздра-
вленія благодарныхъ россіянъ. Кромѣ параднаго крыльца имѣлось еще
нѣсколько отдѣльныхъ подъѣздовъ, просторныхъ и столь умно устроен-
ныхъ, что давки, особенно во время несчастья, пожара, при выходѣ слу-
читься не могло. Давно то было и много послѣ переиспытано, а я до
мелочей ясно помню, какъ проведенъ мною былъ тотъ вечеръ.

Сѣлъ я, стараясь быть какъ можно спокойнѣе, на свою лавку.

Сбоку у меня старичокъ, тотъ самый иностранецъ, чтò у Глазунова по-
далъ мнѣ мысль объ этомъ спектаклѣ. Мы разговорились. Онъ оказался
итальянцемъ, учителемъ молодого графа Бобринскаго. Вижу, черезъ
рядъ скамеекъ, противъ меня два вертлявыхъ затылка, въ разубранныхъ
первымъ парикмахеромъ косахъ; гвардейскіе аксельбанты и галуны; тон-
чайшими духами отдаетъ отъ платковъ, коими они машутъ при апшло-
дисментѣ актрисамъ.

— Кто это? — спрашиваю итальянца.

— Графъ Валерьянъ Зубовъ... знаете?

— А другой?

214

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

— Его Санчо-Пансо, Трегубовъ.

Я такъ и вскипѣлъ. Но странное дѣло, остался почти спокоенъ и тихъ, точно не слышалъ отвѣта сосѣда. Помню, какъ съ легкимъ сердцемъ и даже весело я прислушивался къ игрѣ актеровъ, а въ междодѣйствіи—къ шуму и къ громкому говору, больше по-французски, съ мѣста на мѣсто переходившихъ театральныхъ пересудчиковъ. Раздавалось и обычное въ тѣ годы щелканье орѣховъ, во время игры, не только въ заднихъ рядахъ партера, но и въ ближайшихъ къ сценѣ отдѣленіяхъ балкона, гдѣ засѣдали первыя столичныя модницы.

Больше всѣхъ вертлись графъ и Трегубовъ. Въ самыхъ патетическихъ мѣстахъ знаменитой Княжинской трагедіи, какъ-бы нарочито тѣмъ оказывая пренебреженіе къ высокому искусству Мельпомены, они съ преглупою угодливостью то подавали знакомымъ дамамъ въ нижнія ложи лорнетки, цвѣты, то подносили имъ сласти, или публикаціи модахъ, причемъ непомѣрно гремѣли шпорами и саблями.

Въ одно изъ междодѣйствій, утомленный духотой, я вышелъ съ итальянцемъ подышать чистымъ воздухомъ, а кстати завернулъ и въ особую при театрѣ караулку, гдѣ, въ видахъ бережности отъ огня, разрѣшалось курить. Я келающіе здѣсь же имѣли обычай распивать принесенные изъ лавокъ прислугой и привезенные изъ дому бутылки венгерскаго и прочихъ винъ. Мы покурили и вышли.

Вижу на площади, у крыльца, стойтъ, въ кругу припѣвалъ, графъ Валерьянъ Зубовъ.

— Что мнѣ декламаторскіе таланты и это вытьё вашего прославленнаго Дмитревскаго! — ужели не постылъ онъ вамъ? Вотъ Неточка. Поморева—это другая статья...

— Такъ рѣшено? — спросилъ его Трегубовъ.

-- У разѣзда, господа,—объявилъ Зубовъ;—сперва апподисментъ, цвѣты,—а тамъ...

Болѣе я не разслышалъ. Взглянулъ на его румяное отъ экстаза, красивое и смѣющееся, женоподобное лицо и вдругъ увидѣлъ, подъ буклей, въ ухѣ брилліантовую серёжку. Тутъ и вспомнилась мнѣ Пашута. Все завертѣлось передо мной: офицеры, площадь, толпа, спѣшившая изъ караулки, экипажи, фонари.

— Вамъ бы, сударь, — сказалъ я, подойдя къ графу: — не за актрисами гоняться.

Зубовъ смѣшался.

— Что вамъ угодно? — спросилъ онъ: — и кто вы такой? Не имѣю чести васъ знать.

— А я васъ доподлинно знаю,—отвѣтилъ я,—не угодно ли на пару словъ?

Онъ отошелъ со мной въ сторону. Я назвалъ себя.

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

215

— Но въ чемъ же ваша надобность ко мгѣ? — спросилъ онъ.

— Часъ и мѣсто, государь мой, если вы памятуете, что есть честь?

— Дуэль? — спросилъ онъ в полголоса, покраснѣвъ.

Всѣ его прихлебатели поотдвинулись при этомъ словѣ, и ни на комъ нѣтъ лица.

— Чтобѣ продолжалъ онъ: — я не прочь отъ сатисфакціи; только не въ такомъ мѣстѣ, господинъ Бехтѣевъ, конверсація; и, притомъ, убѣждены-ль вы доподлинно въ моей токмо провинности? То было недоразумѣніе, карнавальная шалость въ маскахъ, на-парй... и, притомъ не о вашей родственницѣ...

— Ни слова больше! да или нѣтъ? — вскрикнулъ я, задрожавъ и хватаясь за шпагу.

Чувствую, меня схватили сзади, отводятъ дальше отъ публики. Оглядываюсь, — два незнакомыхъ артиллериста, открыто ставшіе за меня. „Давно нора проучить зазнавшихся фаворитовыхъ родичей и ихъ друзей! — говорятъ они, пожимая мнѣ руки: — мы къ вашимъ услугамъ“. Я имъ назвалъ себя и мѣсто моей стоянки. Они подошли къ графу и къ его саттелтіамъ и условились о срокѣ и мѣстѣ поединка. Установили драться вечеромъ слѣдующаго дня на пистолетахъ за Калинкиной деревней.

Утромъ я отправилъ нарочнаго въ Гатчину, извѣщая, что коллегія замедлила съ выдачей порученныхъ мнѣ вещей и что я надѣюсь все окончить черезъ сутки. Пообѣдавъ гдѣ-то въ гостиницѣ, я прокатился почему-то мимо Николы Морского и по Невѣ, и заблаговременно возвратился на постояный. Тутъ я заперся въ нанятой горенкѣ и сталъ писать письма къ родителямъ. Я писалъ съ увемъ, орошая слезами послѣдняго, быть можетъ, строки къ дорогимъ сердцу людямъ, и откровенно, безъ утайки, разсказалъ имъ все, что со мной произошло и къ чему я, по долгу совѣсти, готовился. Отнеся лично письмо въ почтовую контору, я прилегъ отдохнуть.

Было недалеко до вечера. Тревоги предъидущей безсонной ночи утомили взволнованный духъ. Мнѣ мерещилось близкое будущее: роковой, безвременный конецъ, сраженные горемъ отецъ и мать и отношеніе къ моей судьбѣ Пашуты. Тяжелыя, мрачные мысли роились въ душѣ. Вотъ получается въ родномъ домѣ мое письмо, а вотъ и приказъ по флоту: исключается изъ списковъ убитый мичманъ такой-то. Я не могъ вздремнуть, всталъ и присѣлъ писать прощальное обращеніе къ своей измѣнницѣ. Съ этой исповѣдью на груди, я рѣшилъ идти на барьеръ.

Много ли прошло времени, не упомню. Надъ одной строкой я задумался. Пашута, какъ живая, представилась моимъ мысленнымъ вопросомъ. Вотъ она дѣвочкой, быстроглазая, стриженая, рѣзвая, какъ перепелка, встрѣчи въ Горкахъ, въ вешніе цвѣтные дни, бѣготня по паху-

216

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАВ.

чему саду, прятки у гротовъ, катанья въ лодкѣ, качели у пруда. Затѣмъ переписка, бабушкины запугиванья влюбленнымъ, трубящимъ въ рогъ, отставнымъ юнкеромъ, пересылка поклоновъ, стиховъ. А вотъ она въ Петербургѣ, ужъ матушка-сестрица, Прасковья Львовна, хотя для меня все та же Пашута. Урокъ танцевъ, уморительный старчикъ, учитель со скрипочкой, мать въ пудромантелѣ за клавесинами, пѣніе романсовъ, чтеніе Ричардсона, Дидерота, Де-Фо, — прогулки пѣшкомъ и въ саняхъ на буренькомъ, бесѣды вдвоемъ. И такъ близко было счастье. И все улетѣло, какъ сонъ. „Вы меня предали, продали, и кому же? Знаете ли вы, чтó за личность, на искательства которой вы поддались? Вы для него — минутная забава, одна изъ прихотей празднаго, пустого, избавленнаго верхохвата. Отчего вы не сказали мнѣ ранѣе и откровенно? Зачѣмъ безжалостно разбили любящее сердце? Говорятъ о какой-то службайности, роковомъ недоразумѣніи. Нѣтъ, вы не даромъ о немъ говорили, интересовались имъ. Наконецъ... письма... Да, я узналъ, вы ихъ получали, а о нихъ мнѣ ни слова. Но, знайте, никогда и ни въ какихъ обстоятельствахъ“...

Въ дверь постучались.

„Секунданты, — подумалъ я, подписавъ и вложивъ въ готовый пакетъ неконченное письмо къ Пашутѣ: — что-жъ, други честные, сторонніе, идёмте,—готовъ“. Я опустилъ письмо въ карманъ и отперъ дверь.

Вмѣсто бравыхъ, возвышенныхъ духомъ артиллеристовъ, на порогѣ изъ присѣнковъ вынырнулъ невзрачный, коротконогий, одутловатый и рѣшительный видомъ, пожилой полицейскій поручикъ. Крупныя губы, носъ пуговкой и маленькіе, сторожкіе недобрые глаза.

— Не вы ли мичманъ Бехтѣевъ? — спросилъ онъ, придерживая шпа-
жонку и оглядывая внимательно горницу и меня.

— Такъ точно.

— Извольте-жъ, государь мой, за мной въ секунду слѣдовать.

— Куда?

Вмѣсто отвѣта, онъ подалъ мнѣ, съ внушительнымъ видомъ, заче-
чатанный большою печатью пакетъ. Я вскрылъ его, пробѣжалъ бумагу.
Тò было требованіе о „неуклонной и безпродлительной, въ чемъ буду“,
явкѣ моей къ лицу, имя котораго было всѣмъ хорошо вѣдомо.

Меня какъ варомъ обдало, потомъ бросило въ неудержную, внутрен-
нюю дрожь. Я хотѣлъ-было распорядиться, дать знать хозяйкѣ, позвать
слугу; но полицейскій поручикъ ершомъ и стойко воспротивился.

— Что вы, сударь! — сказалъ онъ, скривя ротъ какимъ-то наглымъ,
преподлымъ манеромъ: — какіе тутъ распорядки! въ моментъ, въ терцію-съ
поведѣно... Не на плясъ, не на маскарадную вечеринку зовутъ ваше
благородіе, а къ самому его высокопревосходительству, Степану Ивано-
вичу, господину Шешковскому.

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

217

Я понялъ—возврата и послабленія не было и быть не могло. Я взглянулъ въ окно. На улицѣ насъ ужъ дожидала городовая, извозчичья, крытая коляска. Я защелкнулъ дверь на ключъ, и мы отправились. Въ корридорѣ я встрѣтилъ растеряннаго постояльскаго слугу; съ ключомъ я успѣлъ ему передать для отправки на почту и заготовленное письмо. Мы поѣхали.

Всю дорогу занималъ мои мысли необычный, таинственный человѣкъ, которому такъ нежданно теперь передавала меня судьба. Въ корпусѣ и въ Гатчинѣ много о немъ было шушуканій. Всѣ знали, что, знаменитый и страшный въ то вообще мяткое время, этотъ человѣкъ не съ-разу пріобрѣлъ свою грозную репутацію. Онъ сперва занимался мирными науками и даже былъ нечуждъ обихода съ музами; кропалъ стишонки и учился у какого-то забѣзжаго живописца писать акварельными красками ландшафты и изображенія нѣжныхъ амурныхъ пасторалей.

Въ молодости лѣтъ Шешковскій, какъ сказывали, даже попался въ написаніи нѣкоего вольнодумнаго на одного своего начальника пашквиля и былъ за то въ немалой передрягѣ и встряскѣ. Но годы взяли свое. Бездарный, завистливый рифмослагатель и неудавшійся мазилка соблазнился первою отличкой по рангу. За ней пошли другія. Непризнанный, презираемый товарищами, Неронъ бросилъ измѣнщицу лиру и остался въ длани съ однимъ наказующимъ бичомъ.

Соученикъ и мой другъ, Ловцовъ, въ корпусѣ былъ вхожъ къ одному вельможѣ, стороннику и одномышленнику Потемкина, и мнѣ не разъ сказывалъ о его отношеніяхъ къ Шешковскому.

Возвышенный духомъ и добраго сердца Потемкинъ, радѣя о чести и славѣ обожаемой имъ монархини, рѣшился при одномъ случаѣ не токмо критиковать, но даже и упрекать свою вѣнценосную благодѣтельницу и учительницу: „Ну, матушка-богиня, выдвинула ты на склонѣ своихъ дней изъ россійскаго арсенала таковыя двѣ ржавыя и гнусныя пушки, какъ на Москвѣ князь Прозоровскій, а здѣсь Шешковскій... Прости, великая, но какъ бы тѣ пушки, не въ мѣру усердія стрѣляя, не затемнили твоего имени“. Что касается до личныхъ сношеній, то прямой предъ всѣми Потемкинъ ужъ ничуть не стѣснялся съ тайнымъ совѣтникомъ Шешковскимъ. Встрѣчаясь съ нимъ, онъ обыкновенно шучивалъ: — „Ну, Степанъ Иванычъ, какъ изволишь кнутобойничать?“ — „Помаленьку, ваша свѣтлость“, отвѣчалъ вопрошаемый: „помаленьку исполняемъ возложенные на насъ службишки“...

Къ такому-то человѣку меня везли на аудіенцію. Мы миновали Казанскую церковь, гостиный дворъ и приблизились на уголъ Итальянской и Садовой, гдѣ въ одномъ изъ бывшихъ домовъ Бирона находилось тогдашнее помѣщеніе Шешковскаго.

Меня ввели въ небольшую пріемную. Пріѣхали мы туда засвѣтло;

218

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

но я долгонько дожидался хозяина квартиры, бывшаго въ ту пору гдѣ-то въ гостяхъ. Совсѣмъ стемнѣло, когда, наконецъ, загремѣли внутри двора колеса его экипажа. Онъ вошелъ въ свои апартаменты боковымъ, скрытнымъ отъ постороннихъ, ходомъ. Его прибытие я угадалъ по вытянувшимся лицамъ дежурныхъ и по немалой суетѣ, начавшейся въ комнатахъ филетя. Прошелъ одинъ писецъ, другой, зашмыгали съ бумагами вахтеры, разныхъ вѣдомствъ курьеры. И вотъ затѣньялъ гдѣ-то глухой, дребезжащій колокольчикъ. Ему отвѣтилъ судорожный бой моего сердца.

Меня позвали къ Степану Ивановичу.

IV.

Подъ вліяніемъ общихъ толковъ, я предполагалъ встрѣтить нѣчто съ перваго раза ошеломляющее, нѣчто легендарное, въ родѣ страшнаго дракона, крылатаго, съ огненнымъ взоромъ и съ длиннымъ, змѣинымъ языкомъ.

Каково же было мое удивленіе, когда за столомъ, заваленнымъ грудами бумагъ, между двухъ, какъ теперь помню, восковыхъ свѣчей, я разглядѣлъ прямо сидѣвшую противъ меня, добродушную фигуру невысокаго, сгорбленнаго, полнаго и кротко улыбавшагося старика. Ему было подъ семьдесятъ лѣтъ. Въ такомъ родѣ я встрѣчалъ изображенія нѣкоторыхъ, прославленныхъ тихимъ правленіемъ, римскихъ папъ. Жирный, въ мягкихъ складочкахъ, точно взбитый иззъ сливокъ, подбородокъ былъ тщательно выбритъ, сѣрые глаза смотрѣли вило и сонно; умильныя, полныя губы, смиренно и ласково сложенныя, казалось, готовы были къ однимъ ободряющимъ, привѣтъ и ласку несущимъ словамъ. Бѣлыя, сквозящія жиркомъ руки, въ покорномъ ожиданіи, были сложены на животѣ.

Я вспомнилъ городскіе толки, что Шешковскій тайно сѣкалъ не токмо провинившихся юношей, но и важныхъ, попадавшихся въ „первыхъ пунктахъ“ взрослыхъ мужчинъ и дамъ, а потому, боясь отравы, уже давно, окромя крѣпкаго чаю, печёныхъ въ кругую лицъ, молочнаго и трехъ, ежедневно освящаемыхъ, просфоръ, по нѣскольку дней ничего почти не ѣлъ. Такъ. напоминала о себѣ совѣсть этому, захватившему высокое довѣріе монархини ничтожному проходимцу.

Шешковскій, при моемъ входѣ, съ тою же улыбкой, молча указалъ мнѣ стулъ, опустилъ глаза въ раскрытую передъ нимъ бумагу, и сказавъ: „Такъ-то, молодой человѣкъ, познакомимся!“ спросилъ мое имя, годы, рангъ, а равно мѣсто жительства и состояніе моихъ родителей. Голось его былъ такъ ласковъ и добръ. Мне казалось, что я слышу стараго друга дѣтства, готоваго спросить: „Ну, кӑкъ матушка, батюшка? давно ли получалъ о нихъ вѣсти? жива ли бабушка?“

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

219

„Что же это?“, подумалъ я, разглядывая сидѣвшаго противъ меня доброго рота: „гдѣ же драконъ?“—Вскорѣ, однако, въ его рѣчи послышалась непріятная, посторонняя примѣсь, будто гдѣ-то неподалеку, въ сосѣдней комнатѣ, или за окномъ, начали сердиться и глухо ворчать два сверрные кота.

— Въ кабалѣ, въ атеизмѣ или черной магіи, сударикъ, не упражнялся ли?—спросилъ меня Шешковскій, глядя въ лежавшій передъ нимъ листъ:—и въ какихъ градусахъ сихъ вольнодумныхъ, пагубныхъ наукъ ты обрѣтался и состоялъ?

Я былъ ошеломленъ. Что оставалось отвѣтить? Пересиливъ, насколько возможно, волненіе, я спокойно возразилъ, что ни въ какихъ градусахъ не упражнялся и въ нихъ не состоялъ.

— Отлично... Такъ и слѣдуетъ ожидать отъ истиннаго россіянина. А не злоумышлялъ ли чего, хотя бы малѣйше, къ возмущенію, бунту, или къ какому супротивному расколу,—продолжалъ, всматриваясь въ бу-магу, Степанъ Иванычъ:—каковой клонился бы къ освященному спокой-ствію монархини, или къ нарушенію обманными шептаньями, передачами и инымъ супротивными дѣяніями народной, воинской и статской тишины?

— Не умышлялъ...

— Хвалю... Пстинные отечества слуги таковыми быть повсегда дол-жны... А какъ же ты,—поднялъ вдругъ насмѣшливо-холодный взоръ Шеш-ковскій:—а какъ же ты затѣялъ публичный афронтъ, да еще съ наглыми издѣвками подполковнику, кавалеру Георгія четвертыя степени и фли-гельсьъ-адъютанту, графу Валерьяну Александровичу Зубову?

— На то я былъ вынужденъ его же кровной и сверхъ мѣры не-сносной обидой особѣ, близкой мнѣ.

— Въ чемъ обида?—спросилъ, взглянувъ на меня изъ-за свѣчей и тотчасъ зажмурившись, Шешковскій:—въ чемъ, говори...

— Не отвѣчу.

— Отвѣтишь,—тихо прибавилъ, не раскрывая глазъ, Степанъ Ива-нычъ.

— То дѣло чести и ему быть должно токмо между имъ и мной...

— Заставлю! — еще тише сказалъ, чуть повернувшись въ креслѣ. Шешковскій.

Я безмольствовалъ. Общее наше молчаніе длилось съ минуту.

Я не давалъ отвѣта.

— Такъ какъ же?—спросилъ опять Степанъ Иванычъ: — чтобвзду-малъ! вѣдь пащёнокъ, пёсья твоя голова! самъ не понимаешь, что мо-жешь вызвать! все имѣю, все вѣдь во власти... четвертнымъ полѣномъ, не токмо-что, бить могу и сталъ бы,—да помни, неизреченны милости къ такимъ...

— Я не пёсья голова и не пащёнокъ, — твердо выговорилъ я

220

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

глубоко-обиженный за свое происхожденіе и рангъ:—чай, знаете гатчин-
скіе батальоны; я офицеръ собственнаго экипажа государя-цесаревича.
Притомъ вмѣшательство въ приватныя дѣла...

— Вотъ какъ, гусёкъ! — проговорилъ, нахмурившись, но все-еще
желая казаться добрымъ, Степанъ Иванычъ.

— Не гусёкъ, повторяю вамъ, а царевъ слуга. Въ мудрое-жъ и кроткое, какъ и сами вы говорите, правленіе общей нашей благодѣтельницы не могъ я, сударь, предполагать, чтобъ кого, безъ суда и законной резолюціи, кто смѣлъ четвертнымъ полѣномъ бить.

Шешковскій протянулъ руку къ колокольчику, но остановился и со вздохомъ опять сложилъ руки на животѣ. Не ожидалъ онъ, видно, та- кого отвѣта.

— Изверги, масоны, мутьяны, отечества враги! — сказалъ онъ, качая какъ-бы въ раздумьи головой: — свои законы у васъ! хартіи, право народовъ, натуры! Мирабо, доморослые Лафайэты! слушай ты, глупый офицеришко, да слова не пророни...

Тутъ Шешковскій точно преобразился. Глаза его проснулись. Руки задвигались по столу. И показался онъ мнѣ въ ту минуту моложе, бодрѣй и даже будто выше прежняго.

— Слушай, дерзновенный, — произнесъ онъ громче и съ разстановкой: — посягая на ближнихъ слугъ монарха, на кого святотатски посягаешь? Изволишь ли вѣдать персону его сіятельства графа Платона Александровича?

— Какъ не знать.

— Ну, а вѣдь они тому—братецъ. Кому не воздалъ должнаго реш-
пекта?.. Такъ вотъ тебѣ резолюція, пока на словахъ. Сроку тебѣ двое
сутки. Не токма о поединкѣ, или о новыхъ экспликаціяхъ, но чтобъ
ровно черезъ сорокъ-восемь часовъ, отъ сего момента,—слышишь ли,—
духу твоего не пахло, какъ въ сей резиденціи, такъ равно и въ Гатчинѣ.

— Но я на службу. Дозволите ли передать о томъ по началь-
ству?

Шешковскій улыбнулся, опять какъ-бы въ безсиліи закрылъ глаза и вздохнулъ. Пальцы его сплелись и снова старались смиренно уложиться на камзолѣ.

— Попробуй, — сказалъ онъ: — ну, тákъ, для-ради любознанія попы-
тайся...

Онъ досталъ табакерку, раскрылъ ее и, щурясь съ усмѣшкой на
меня, потянулъ изъ нея носомъ.

— Не постигаю, — проговорилъ я: — гдѣ-жъ правда, законъ?

— Лучше безъ разговоровъ, — перебилъ Степанъ Иванычъ: — либо прочь отсюда тишайше, по доброй волѣ; либо телѣжка, фельдъегерь и... Сибирь.

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

221

Я опустилъ голову, соображая, съ какимъ злорадствомъ бѣгали по мнѣ тѣмъ временемъ торжествующіе взоры Степана Иваныча.

— Итакъ, Бехтѣвъ, вотъ готовый пакетъ,— сказалъ съ прежнею мягкостью Шешковскій: все готово и подписано. Напрасно, милый, было и спорить.

Голова моя кружилась. Я съ трудомъ слѣдилъ за ходомъ своихъ мыслей. Ясно было, что друзья графа успѣли принять всѣ нужныя мѣры. Случай въ театрѣ получилъ огласку и меня рѣшили, тѣмъ или другимъ способомъ, событь съ глазъ столичныхъ говоруновъ.

— Такъ какъ же, въ отпускъ или въ чистую? — спросилъ, послѣ небольшой паузы, Степанъ Иванычъ.

— Лучше, батенька, въ чистую, áбшидъ,— прибавилъ онъ, не дождавшись моего отвѣта: — поищи ходатаевъ, протекціи; авось и государь-цесаревичъ твою службу вспомнитъ и кстати пожалуетъ. Никогда не упускай случая,— сошлись на родителевъ: стары, молѣ, и требуютъ по-мощи, деревнишки сиротѣютъ безъ призору—ну, и отпустятъ. А если нужно,— дай знать, и я, въ чемъ надобѣть, ужъ такъ и быть, помогу...

Я, молча, обернулся и хотѣлъ уйти. Помню, что притомъ даже не поклонился грозному Степану Иванычу. За мной послышался заглушенный, веселый и дружескій смѣхъ старца.

— Ну, куда-жъ ты, вѣтеръ-голова? анъ и не все вѣдь еще кончено.

Я остановился.

— Вотъ чтоб'... Подпиши-ка, на всякъ разъ, такъ, для памяти хотя вотъ эту бумажку.

Онъ протянулъ мнѣ по столу листъ съ заготовленнымъ къ рукоприкладству, клятеннымъ и подъ страхомъ нещадной кары обѣщаніемъ,— выѣхать немедленно изъ столицы и ея окрестностей и молчать обо всемъ, чтоб мною слышано отъ Степана Ивановича, господина Шешковскаго.

Какъ пьяный, какъ сонный, я вышелъ на улицу, возвратился на постоянный, послалъ за почтовыми и къ утру былъ въ Гатчинѣ.

Тамъ я нашелъ два письма. Одно было изъ деревни отъ отца, другое отъ Ловцова, изъ дунайской арміі.

Отецъ писалъ, что дѣла наши по сельской экономіи весьма неаван-тажны, что со дня на день грозитъ продажа съ аукіона, по залогу въ казну, всего нашего имѣнія, и что одно упованіе на Бога и на добрыхъ людей. „Добрыхъ! гдѣ они?“ подумалъ я, дочитавъ эти строки.

Письмо Ловцова было объ иной матеріі. Онъ разсказывалъ о Турціи. Отрядъ Гудовича, при коемъ онъ служилъ, попрежнему стоялъ у ниж-няго Дуная, томясь въ ожиданіи дѣлъ, коими между тѣмъ такъ медлилъ главнокомандующій.

222

НОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

„Свѣтлѣйшій—писалъ Ловцовъ—живетъ въ Яссиъ, погруженный въ полнѣйшее бездѣйствіе и въ столь великую хандру, что приближенные не рѣшаются ему дѣлать намековъ, не токмо о дальнѣйшихъ, всѣми ожидаемыхъ, смѣлыхъ предпріятіяхъ, но и вообще о текущихъ дѣлахъ.

А время уходитъ; турки, переживъ несносныя тягости минувшей зимы, вздохнули, начали стягивать изъ Азіи новыя, дико-свирѣпыя полчища и открыли во всѣхъ мечетяхъ и на базарахъ священную проповѣдь поголовнаго ополченія за вѣру. Они ввели въ Дунай сильную гребную и парусную флотилію, укрѣпили побережныя фортеціи и, по словамъ лазутчиковъ, снабдили огромнымъ гарнизономъ и по соразмѣрности провизіей стоящую на главномъ, исконномъ нашемъ пути къ Стамбулу, крѣпость Измаилѣ”.

Далекій мой другъ описывалъ, при этомъ случаѣ, благословенные страны, гдѣ онъ въ то время находился, въ столь увлекательныхъ, живыхъ краскахъ, а страданія и надежды на русскую помощь единовѣрныхъ намъ греческихъ, болгарскихъ, молдавскихъ и иныхъ народовъ такъ трогательно, что наши школьныя бесѣды и мечтанія о боевыхъ походахъ и побѣдахъ безсмертнаго Миниха и славнаго Румянцева воскресли во мнѣ съ новою, неодолимою силой.

„Ужъ не перстъ ли Божій, не указаніе ли свыше?” подумалъ я. прочтя письмо Ловцова: „въ подобную минуту и такое напоминаніе! Неужели послѣ этого выходить въ отставку,ѣхать въ деревню и навѣкъ закабалить себя и свою молодость въ мирной, но дикой и сердце-гнетущей глушки? Нѣтъ, лучше принести посильную пользу отечеству, пожертвовать неудавшейся жизнью тамъ, на краю свѣта, гдѣ, какъ мы всѣ ждали тогда, загоралась заря воскресенія близкихъ намъ, и гдѣ геніями Суворова и Потемкина—я твердо вѣрилъ въ то—готовились свѣту новые безсмертные подвиги и новые неуваждаемые лавры русскаго оружія”.

Отдавъ ротному отчетъ въ исполненіи порученныхъ мнѣ коммисій, я скорёхонько собрался и обратился къ любимцу, комнатному камердинеру государя-наслѣдника, къ Ивану Кутайсову, съ неотступной просьбой устроить мнѣ въ тотъ же день свиданіе, буде можно, наединѣ съ его высочествомъ.

Пятнадцать лѣтъ назадъ плѣнный мальчишка-турчёнокъ, изъ городка Кутая, крестникъ цесаревича, его истопникъ, цирюльникъ и фельдшеръ, а въ недальнемъ будущемъ, какъ всему свѣту извѣстно, россійскій высокочиновный баронъ и, наконецъ, могучій, украшенный первыми кавалеріями графъ и владѣлецъ десятковъ тысячъ подаренныхъ ему крестьянъ,—Иванъ Павловичъ Кутайсовъ, близко зналъ насъ всѣхъ, тогдашнихъ гатчинскихъ офицеровъ, и къ намъ благоволилъ.

Я засталъ цесаревичева слугу въ гардеробной, за подготовкой для прогулки выѣздной аммунициі великаго князя.

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

223

— Что, сударь, деньгá понадобилась? — спросилъ онъ, скаля зубы
на мою просьбу.

— Нѣтъ, Иванъ Павлычъ, по милости его высочества, еще не нуждаемся въ томъ...

— Такъ отличку какую? а? Ты, ваше благородіе, говори правду, зачѣмъ пришелъ?

Я рѣшилъ пока скрыть принятую мысль и отвѣтилъ, что получилъ письма отъ родителей, что они пожелали видѣть меня, а какъ, въ виду шведскаго вторженія, морскимъ батальонамъ, вѣроятно, повелѣно будетъ находиться въ полномъ сборѣ, то я и рѣшился искать доступа къ его высочеству, для получения отпуска, хотя на краткую отлучку во-своиси.

— Шведское вторженіе! успокоился, бачка,—возразилъ съ улыбкой Кутайсовъ,—они ужъ далече... Что-жъ до авдіенціі, такъ вотъ требъ она... пойдемъ... а совѣтъ мой, сударикъ, коли чтò по службѣ, то побывай у Неплюева, особливо-жъ у Алексѣя Андреича Аракчеева.

Онъ пріотворилъ, дверь, провелъ меня къ кабинету наслѣдника, предупредилъ его о моей просьбѣ и черезъ минуту я былъ передъ особой его высочества.

Государь-наслѣдникъ цесаревичъ Павелъ Петровичъ принялъ меня въ собственномъ маломъ кабинетѣ. Онъ стоялъ полуоборотясь къ окну, и надѣвалъ большія, съ раструбами, лосинныя перчатки, поданныя ему для прогулки. У крыльца, какъ было видно изъ окна, поигрывалъ подвешенный рейтингнехтомъ любимый его, столь извѣстный впослѣдствіи, бѣлый, англизированный верховой конь, по имени Помпônъ. Какъ теперь вижу статную, рыцарски-благородную фигуру Павла Петровича: лиловый бархатный сюпервёстъ, поверх короткаго, бѣлаго колёта, кружевной шейный платокъ и такія же маншеты, высокіе ботфорты со шпорами, третуголъ съ плюмажемъ подъ мышкой и орденская звѣзда на груди.

Не забуду я, пока живъ, благосклоннаго пріема великаго князя, хотя въ началѣ на меня и погнѣвались. Приемъ даже главныхъ сотрудниковъ цесаревича, Аракчеева и Неплюева, былъ также по мѣрѣ объясненій, сперва строгій, потомъ сочувственный. Какъ давно было и какъ между тѣмъ все ясно помню, точно вчера то совершилось.

— Перевода прошу,—осмѣлился я прямо сказать,—вовсе увольненія изъ гатчинскихъ батальоновъ.

Мнѣ были хорошо знакомы быстрыя, неудержимыя вспышки этой безупречно-благородной и по врожденію кроткой души, нетерпѣвшей признака кривотолковъ или лжи.

— Обманулъ? Ивана Павлыча провелъ? добился — вонъ, вонъ, въ чистую! курятники, полотёры, торгаши!

„Курятниками“ и „полотёрами“ въ досадѣ въ то время обыкновенно называли большую часть тогдашняго гвардейскаго офицерства, дѣйстви-

["224", "ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.", "超级无名的无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子无名之子

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

225

здѣсь долго, не рѣшаясь вновь просить Кутайсова и раздумывая то и сѣ о предприятомъ отѣздѣ на Дунай. Солнце сильно припекало. Я очнулся, заслышавъ курцъ-галопъ Помпіона. Бѣлый конь былъ взмыленъ. Его потемнѣлые бока тяжело дышали. Видно было, что цесаревичъ, для разсѣянія пришедшихъ мыслей, сдѣлалъ немалый туръ по окрестнымъ полямъ и лѣсамъ.

Завидѣвъ меня и какъ-бы ожидая моего обращенія, онъ замедлился на ступенѣкахъ крыльца.

Я осмѣлился подойти и спросить, послѣдовало ли разрѣшеніе гosударыни и дозволяетъ ли его высочество сообщить о томъ моему ротному?

Кивкомъ головы онъ отвѣтилъ утвердительно, и съ улыбкою махнулъ мнѣ перчаткой съ крыльца...

Великій князь сдержалъ слово. Онъ испросилъ обо мнѣ разрѣшеніе государыни. Зубовымъ же было все равно, лишь бы съ глазъ меня дoлой. Они поддержали ходатайство цесаревича, былъ подысканъ и благовидный къ тому предлогъ. Меня командировали въ южную армію, съ очередными депешами, отдавъ притомъ на усмотрѣніе и въ распоряженіе свѣтлѣйшаго и обязавъ нигдѣ, не токмо не сворачивать съ пути, но даже и не останавливаться.

Такимъ образомъ, лишенный возможности провѣдать родителей, я откленялся его высочеству, простился съ товарищами и, съ фельдъегерской подорожной и съ сумкой на имя фельдмаршала, уѣхалъ прямо въ Молдавію.

Надо, впрочемъ, сознаться, я свернулъ съ дороги, заѣхалъ въ Горки. Что я хотѣлъ тамъ предпринять, не помню. Когда я приблизился ко двору, было уже поздно вечеромъ. Ажигинскій домъ кое-гдѣ свѣтился; я разглядѣлъ евѣтъ въ гостиной и въ комнатѣ Пашуты.

Остановясь у ограды, я вошелъ въ садъ.—„Нѣтъ! объясненія не пoмогут"—рѣшилъ я, возвращаясь. Въ отблескѣ гостиныхъ оконъ, я разглядѣлъ завѣтный дубокъ, прошелъ къ нему, ухватилъ его за вѣтви, съ силой рванулъ изъ мягкой клумбы, надломилъ, и безъ оглядки уѣхалъ обратно по маршруту.

Чѣмъ болѣе я удалялся отъ родины и приближался къ югу, тѣмъ страннѣй и непостижимѣй казалось мнѣ все проишедшее со мной.—„А ужъ какъ удивится Ловцовъ"—утѣшалъ я себя: „онъ ожидаетъ отвѣта на свое письмо, а вмѣсто отвѣта—и вотъ я самъ"...

Дни становились жарче, небо прозрачнѣй и синѣй. Вотъ украинскія стени, Днѣпръ, запорожскіе хутора и опять степи. Вотъ долгополыя, бѣлыя свиты и широкія войлочныя капелюхи кишиневскихъ царянъ. Вотъ кукурузныя и табачныя нивы, жидовскія корчмы и лавчонки,—арнауты, румыны,—цыганскіе грязные таборы, мамалѣга съ масломъ, перецъ въ кашдомъ кушаньи, овцы съ курдюками, верблюды въ возахъ, сторожевыя

Г. П. ДАНИЕЛЕВСКИЙ. Т. II.

15

226

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

вышки, казацкіе раззѣзды, пѣхотный у какой-то рѣчки лагерь, и цѣль поѣздки—столь ожидаемый городъ Яссы.

V.

Сильно колотилось мое сердце, когда я приблизился къ резиденціи главнокомандующаго и началъ соображать, что въ скорости долженъ буду предстать предъ лицо мужа толикой силы, генія и столь многихъ, всюду гремѣвшихъ противоположностей нрава.

Неподалеку отъ Яссы, у небольшой молдавской корчмы, меня до-
гналъ другой курьеръ. То былъ немолодой и, какъ жукъ, черный отъ
пыли и загара, провіантскій офицеръ. Мы зашли освѣжиться въ корчму,
и какъ, разговорясь, узнали, что намъ путъ къ одной цѣли, то и рѣшили
ѣхать остальные перегоны вмѣстѣ. Онъ возвращался изъ командировки
отъ главной квартиры, а потому возбудилъ во мнѣ живѣйшее любопыт-
ство узнать, куда и зачѣмъ онъ ёздилъ. Онъ, впрочемъ, болѣе отмал-
чивался. Въ числѣ его поклажи были два небольшихъ, упакованныхъ въ
рогожи, боченка, которые онъ особенно бережно хранилъ и, несмотря на
усталость, не спускалъ съ глазъ.

„Вѣрно червонцы“—подумалъ я, но казны безъ конвоя не возятъ.

— Не порохъ ли? — спросилъ я, указывая на багажъ.

— О, нѣтъ,—неохотно отвѣтилъ мой спутникъ:—иначе какъ бы я могъ курить! не порохъ, а взорвать можетъ мою судьбу почище всякой бомбы...

Онъ, между тѣмъ, разговорился со мной о другихъ предметахъ и
сообщилъ мнѣ многое о свѣтлѣйшемъ, о чемъ прежде я зналъ только
слегка. Намъ предстояло вмѣстѣ явиться къ князю. А потому остальной
путъ Потемкинъ не сходилъ у насъ изъ бесѣднѣ: какъ приметъ насъ обо-
ихъ, будетъ ли доволенъ и чтó съ того выйдетъ каждому изъ насъ?

Сынъ небогатаго смоленскаго дворянина, князь Григорій Александро-
вичъ Потемкинъ, въ молодости, какъ всѣмъ вѣдомо, обучался у духов-
ныхъ, а потомъ въ московскомъ университетѣ, изъ коего былъ исключенъ
„за лѣнь и частое нехожденіе въ классы”. Онъ обратилъ на себя вни-
маніе императрицы Екатерины еще при восшествіи ея на престолъ. Попавъ
изъ гвардейскихъ офицеровъ въ оберъ-секретари Синода, а въ скорости
и въ генералъ-адъютанты къ ея величеству, онъ не разъ, видя къ себѣ,
изъ-за придворныхъ интригъ, охлажденіе государыни, рѣшался бросить
свѣтъ и даже подумывалъ о постриженіи въ монахи. А когда ему, вслѣд-
ствіе неосторожнаго приложенія къ большому глазу примочки тогдашняго
всезнайки, фельдшера академіи художествъ „Ерофеича“—пришлось на
одинъ глазъ окривѣть, то это такъ повліяло на его амбицію, что онъ и

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

227

впрямь удалился въ Невскую лавру, отпустилъ бороду, надѣлъ рясу и сталъ готовиться къ постриженію. Прозорливость и доброта сердобольной монархини и тутъ его спасли. Екатерина его навѣстила и уговорила возвратиться къ своему престолу.—„Тебѣ, Григорій, не архіереемъ быть,— сказала она:—ихъ у меня довольно, а Потемкинъ одинъ, и его ждетъ иная въ мірѣ стезя“.

Слова государыни сбылись въ точности.

Покоритель нѣкогда грознаго Крыма, основатель Екатеринослава, Хер-
сона и Николаева, и насадитель на мѣстѣ буйнаго, дикопорожняго Запо-
рожья, тихой и плодоносной Новороссіи, свѣтлѣйшій удостоился, въ по-
мраченіе навѣтовъ враговъ, показать государынѣ, въ ея путешествіе на
югъ, новосозданныя и возрожденныя имъ области имперіі. На мѣстѣ
татарскаго аула Гаджи-бей, онъ основалъ Одессу, а мало извѣстную и
заброшенную крымскую гавань Ахтіаръ обратилъ въ разносящійныѣ громѣ,
по всему Понту Эвксинскому и далѣе, Севастополь. Здѣсь въ 1787 году
императрица увидѣла, аки-бы по мановенію волшебнаго жезла, возникшіе
укрѣпленія, до четырехъ-сотѣ домовъ, склады, верфь и сильную духомъ
моряковъ, юную эскадру. Мысль Великаго Петра о южномъ флотѣ сбывалась.

Послѣ уничтоженія новыхъ мамелюковъ, Запорожской Сѣчи, Потем-
кинъ былъ возведенъ въ графы и вскорѣ сталъ ближайшимъ помощникомъ
царственной своей учительницы, во всѣхъ ея предначертаніяхъ о югѣ.
Смѣлый „Греческій прожектъ“ нашелъ въ немъ горячаго и преданнѣй-
шаго пособника. Потемкинъ сталъ грезить Дунаемъ, гдѣ нѣкогда Свято-
славъ ставилъ города,— Царьградомъ и Босфоромъ, видѣшими когда-то
ладьи и мечи Олега и Ярослава... Петръ стремился на сѣверъ и утвер-
дился тамъ. Потемкинъ разумно обратилъ взоры Россіи на благодатныя
родственныя ей страны юга...

Монархина любила и цѣнила геній свѣтлѣйшаго. Но она видѣла
его слабости и ихъ покрывала, хотя „иновà“ надъ оными и подтрунивала.
Такъ, въ правилахъ эрмитажа, насчетъ его дистракціи и всѣмъ извѣ-
стныхъ привычекъ, былъ ею вставленъ пунктъ: „Всѣмъ быть веселымъ,
но ничего не портить и не грызть“.

Произведенный въ генералъ-фельдмаршалы и награжденный воевод-
ствомъ кричевскимъ, Потемкинъ, по смерти князя Григорія Орлова и
воспитателя цесаревича графа Никиты Панина, сталъ при дворѣ глав-
нымъ и всемогучимъ лицомъ. Еще въ первую турецкую кампанію, Ру-
мянцевскую, онъ прислалъ о театрѣ войны обширныя и дальновидныя
примѣчанія. Когда началась нынѣшняя вторая турецкая война, то онъ
сперва командовалъ екатеринославскою арміей, а потомъ ему подчинили
и украинскую, освободивъ притомъ отъ команды надъ ней Румянцева.
Покоривъ Россіи Тавриду, онъ своимъ геніемъ, безъ сомнѣнія, предугото-
вилъ для потомковъ и освобожденіе Царьграда.

15*.

228

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

Штурмъ и взятіе Очакова прославили Потемкина, какъ полководца; но видъ гибели тысячъ людей, приводя его сердце въ несказанное горе, былъ ему невыносимъ. Во время приступа пущенныхъ въ штыки суворовскихъ егерей, князь Григорій Александровичъ, сидя у батареи на валу, все время крестился, и, закрываясь руками, блѣдный, внѣ себя, со слезами и съ ужасомъ повторялъ: „Господи, помилуй ихъ, помилуй!“

Нравъ свѣтлѣйшаго былъ постоянной загадкой для общества, и не моему слабому перу изобразить, для прославленія въ потомствахъ, его примѣчательныя черты.

То пышный, блестящій и жадный къ веселостямъ и почестямъ, то мрачный меланхоликъ, врагъ раболѣныхъ льстецовъ и мизантропъ, съ раскольниками начётчикъ, съ дамами нѣжный Эндиміонъ, Потемкинъ нонѣ являлся ко двору ликующій, безпечный, счастливый, смѣшивший до слёзъ Екатерину умѣнемъ перецыганивать ея голосъ, манеру, или скакалъ по Невской першективѣ, въ зеленой, бархатной бекешѣ, подбитой на тысячныхъ соболяхъ, въ брилліантахъ и пуанде-шпахахъ. А завтра, на цѣлые дни, недѣли, запирался въ комнату и лежалъ здѣсь на диванѣ, небритый, немытый, растрепанный, сгорбленный, въ заношенномъ халатѣ и въ стоптанныхъ туфляхъ на-босу ногу. Угрюмо и молча хандря, онъ въ такіе часы, надо полагать, въ удаленіи и тайности отъ всѣхъ, обсуждалъ свои высокія пропозиціі. По природѣ лѣнтяй, онъ, принимаясь за исполненіе задуманнаго, трудился безъ-устали днемъ и ночью. Ожидая опасности, тревожился, какъ малое дитя; когда же опасность приходила, онъ встрѣчалъ ее безпечно и весело. Скупой и мотъ, вольнодумецъ и суевѣръ, онъ былъ подобіемъ тогдашней Россіи: дикая необузданность граничила въ немъ съ мягкостью воспринятыхъ европейскихъ обычаевъ.

Видомъ гордый сатрапъ, повадкой утонченный, во вкусѣ старинныхъ французскихъ нравовъ, придворный, величественный, головой выше всѣхъ и красивый, какъ древній Агамемнонъ, Потемкинъ свободное отъ службы время проводилъ, читая, молясь, либо компанствуя за пиршествами и волокитствуя. Считая себя баловнемъ Бога, онъ, какъ изнѣженные грѣшницы, боялся чорта. Ходила молва о свареннойой имъ въ восьми-пудовой серебряной ваннѣ ухъ, цѣною въ полтысячи червонцевъ. Онъ вѣрилъ въ сны, разныя примѣты и, ёдучи на любовное свиданіе, крестился противъ каждой церкви и молельни.

Амурнымъ похожденіямъ свѣтлѣйшаго не было числа. И тутъ ужъ его нравъ не стѣснялся; въ слѣпомъ и ревнивомъ обѣшенствѣ, онъ зачастую срывалъ пышные головные уборы съ возлюбленныхъ и, не стѣсняясь ничѣмъ, гналъ ихъ прочь. Свои веселые дни онъ называлъ „Каной Галилейской“, а мрачные—„сидѣнемъ на рѣкахъ Вавилонскихъ“.

Книги для Потемкина были насущнымъ хлѣбомъ. Онъ ихъ не чинталъ, но жадно проглатывалъ. И въ то время, какъ сонерникъ князя,

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

229

Платонъ Зубовъ, омрачилъ послѣдніе годы правленія мудрой монархини, раздувая ея болѣзненную подозрительность и преслѣдуя такихъ писателей, каковы Новиковъ и Радищевъ, универсально-образованный Потемкинъ дружилъ съ смѣлымъ острякомъ-поэтомъ Костровымъ и съ переводчикомъ Омйра Петровымъ, читалъ въ подлинникѣ Софокла, переводилъ историковъ, въ томъ числѣ Флѣри, любилъ поэзію, самъ втайне писывалъ недурные стихи и покровительствовалъ гонимому сатирику Княжнину.

Юношей-студентомъ свѣтлѣйшій любилъ прислуживать въ церкви, раздувалъ іереямъ кадило и выносили съ дьячкомъ передъ дарами свѣчу. Не забывалъ онъ этихъ наклонностей и на вершинѣ почестей, жалѣя въ шутку, что командуетъ генералами, а не попами, и прибавляя въ страстныхъ эпистолахъ къ предметамъ любви такія изреченія: „Облаченный и въ архіерейство, преподалъ бы я тебя мое благословеніе, —да побѣдиші враги твою красотою твою и добротою твою“.

Врагъ любостяжанія, всякихъ лишнихъ прижимокъ, стѣсненій и малостей, Потемкинъ настоялъ на отмѣнѣ въ арміи, во время походовъ, пудры, буклей и косъ, и на дозволеніи носить, вмѣсто кафтановъ, просторныя куртки. Все отечественное чтя превыше иностраннаго, онъ ненавидѣлъ лесть и работѣство, какъ не выносили медицины и не слушался лѣкарей. Скрывая свои умозрѣнія о государственныхъ дѣлахъ, онъ, какъ всѣ отъ природы лѣнвые и вспыльчивые люди, терпѣть не могъ напоминаній о запущенныхъ или забытыхъ дѣлахъ, какъ никогда же, боясь напоминаній смерти и разсчетовъ съ жизнью, не носилъ съ собой и каманныхъ часовъ.

Тратя изъ дарованныхъ ему средствъ на свою жизнь до трехъ милліоновъ въ годъ, Потемкинъ не умѣлъ подъ-часъ ограничивать себя и въ служебныхъ отношеніяхъ. Разъ обратилась къ нему одна важная приводная барыня: „Пристрой; голубчикъ князинька, да и пристрой мою гувернантку-мамзель къ какому-нибудь дѣлу на казенный счетъ, я разсчитала ее, и она пока безъ мѣста“. —Чтобы отдѣлаться отъ бѣса-бабы, князь и причислилъ ту мамзель, по формѣ, къ гвардіи—на казенный паёкъ. Много объ этой и подобныхъ его шуткахъ толковали въ то время, и сама государыня, освѣдомясь о забавной выходкѣ Потемкина, немало тому смѣялась.

То былъ вѣкъ славной пышности и сказочнаго мотовства. При дворѣ незабвенной монархини, сказывали, угля для подогрѣванія парикмахерскихъ щипцовъ тратилось на пятнадцать тысячъ рублей въ годъ, а на самовары на пятьдесятъ тысячъ,—и сливокъ выпивалось при дворѣ на четверть миллиона въ годъ.

230

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

Со въѣздомъ въ Яссы, какъ я, такъ и мой сопутникъ стали невольно терять спокойствіе и робѣть. Въ приемѣ свѣтлѣйшаго лежала разгадка нашей участи. Мнѣ предстояло либо попасть къ дѣлу—достойному, полезному, либо затеряться на новой аренѣ, какъ бы мелкой песчинкѣ въ морскомъ коловоротѣ, безъ всякаго слѣда.

Провіантскій фельдъегерь, бывшій все время въ спокойномъ и бодромъ духѣ, подъ-конецъ крайне присмирѣлъ. На послѣдней станціи, пока намъ запрягали, онъ куда-то юркнулъ, а когда вскочилъ опять въ телѣжку, я его не узналъ. Онъ успѣлъ умываться, прибраться, и изъ чернаго, вскоченного цыгана сталъ миловиднымъ, съ располагающими чертами лица, блондиномъ.

Разговорясь, гдѣ и какъ намъ остановиться, послѣ приема князя, мы въѣхали въ формптадтъ. Резиденція Потемкина была здѣсь же невдали, на загородной, окруженной садами, дачѣ князя Кантакузена. Свѣтлѣйшій особенно любилъ это мѣсто, такъ какъ здѣсь было удобно давать городу и дамамъ его свиты непрерывныя празднества, до когоъ онъ былъ такой охотникъ. „Вотъ квартира капельмейстера Сарти“, объявилъ мой сопутникъ, указывая отдѣльный флигель, близъ княжескаго дворца. По его словамъ, Сарти содержалъ при князѣ до трехсотъ музыкантовъ и цѣлую трупну балетныхъ танцоровъ и танцовщицъ. Балы смѣнялись театрами, фейерверки и кавалькады концертами свѣтскаго и духовнаго пѣнія. Въ прошлую зиму, — сказалъ мой сопутникъ, — этотъ волшебникъ Сарти исполнилъ у его свѣтлости собственнаго переложенія кантату „Тебе Бога хвалимъ“, причемъ слова „святъ, святъ“ сопровождались придуманною имъ обѣглою пальбой изъ пушекъ“. — Въ числѣ красавицъ, гостившихъ въ то время при главной квартирѣ, мой сопутникъ назвалъ княгиню Гагарину, графиню Самойлову и, въ особенности, жену двоюроднаго брата князя, Прасковью Андреевну Потемкину. Для этихъ дамъ свѣтлѣйшій выписывалъ, съ особыми фельдъегерями, разныя диковинки: икру съ Урала и Каспія, шеклинскихъ въ бадягахъ жирныхъ стерлядей, невскую лососину, калужское тѣсто, трюфли изъ Перигѣ, изъ Милана итальянскія макароны, и варшавскихъ каплуновъ. „А незадолго до моего выѣзда,— добавилъ сопутникъ,— прослышавъ, что нѣкіе два брата кавказскіе офицеры, Кузьмины, лихо пляшутъ по-цыгански, князь, выполняя чей-то дамскій капризъ,— выписалъ и этихъ Кузьминыхъ. Тѣ прискакали съ курьеромъ изъ Екатеринодара, отплясали усердно у его свѣтлости по-цыгански и вновь уѣхали вспять“. — „Что-жъ было съ ними?“ — спросилъ я сопутника. — „Да ничего, все благополучно кончилось,— исполнили по мѣрѣ силъ желаемое, услышали: спасибо, ребята! — и безпрепятственно отретировались“.

Былъ полдень, когда мы подкатили къ оградѣ княжескаго дворца. Солнце страшно пекло. На небѣ ни облачка. Кругомъ ни пѣшихъ, ни

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

231

конныхъ. Только часовые, въ бѣлыхъ курткахъ и шапкахъ, молча прохаживались у воротъ. Мой сопутникъ сходилъ въ какую-то караулку, поговорилъ съ дежурнымъ, и скоро мы предстали передъ любимымъ, ближнимъ секретаремъ Потемкина, генералъ-майоромъ Василіемъ Степанычемъ Поповымъ. Послѣдній, носившій по своей добротѣ у офицеровъ имя Васи и Васиньки, съ важностью оглядѣлъ насъ, опросилъ, взялъ отъ меня письма и провелъ насъ въ садъ, говоря, что его свѣтлость прогуливается, а гдѣ, онъ того не зналъ.

— Станьте здѣсь, — рѣшилъ Поповъ, указавъ намъ мѣсто невдали отъ дворца, у перекрестка двухъ дорожекъ. Самъ же онъ, оправя свой красноворотый мундиръ, съ ужимкой шевальѣ, отошелъ къ сторонѣ, сталъ читать привезенныя мной на его имя столичныя письма и, какъ мнѣ показалось, при чтеніи, раза два на меня взглянулъ. Мой сопутникъ, идя въ садъ, осмѣлился спросить вполголоса Попова: „въ духѣ?“ и получивъ въ отвѣтъ: „такъ и сякъ...“ — еще болѣе оробѣлъ и смѣшался.

Прошло нѣсколько минутъ. Невдали, за зеленью лавровъ и миртовъ, послышался странный голосъ. Кто-то грубымъ и нѣсколько фальшивымъ басомъ мурлыкалъ про себя несвязную и аки-бы ему одному понятную пѣсню. Въ тишинѣ, напоённой ароматомъ сада, стали слышны звуки мѣрныхъ, тяжелыхъ шаговъ. Точно грузный слонъ двитался своими мягкими, медленными ходилами. Я оглянулся: важный секретарь, попрятавъ письма, сталъ тоже на вытяжку. На моемъ же товарищѣ не было лица.

„Свѣтлѣйшій!“ — пронеслось у меня въ мысляхъ, и я съ трепетомъ ждалъ появленія обожаемаго, величественнаго вельможи, котораго никогда не видѣлъ и который всегда мнѣ рисовался въ образѣ сказочнаго, восточнаго сатрана или гомерическаго Агамемнона.

Изъ-за деревъ, на усыпанную пескомъ дорожку, вышелъ матерой, сказочный Илья-Муромецъ. Вышелъ и сталъ смотрѣть на насъ. Широкія плечи, сѣрый поношенный халатъ на распашку, обнаженная, воло-сатая грудь, красная тафтяная рубашка, ненапудренная, въ природныхъ завиткахъ, встрѣпанная, свѣтлорусая безъ шляпы голова и на босу-ногу узконосые, желтые, молдавскіе шлепанцы. Въ рукѣ онъ держалъ свер-токъ нотъ.

Свѣтлѣйшему въ то время было лѣтъ пятьдесятъ, но на видъ онъ казался моложе, хотя не по лѣтамъ сгорбленъ и мѣшковатъ. Я съ умиленіемъ увидѣлъ совершенство тѣлесной, человѣческой красоты: продолжавое, красивое, бѣлое лицо; носъ соразмѣрно-протяженный, брови возвышенныя, глаза голубые, ротъ небольшой и пріятно-улыбающійся, подбородокъ округлый, съ ямочкой. Лѣвый окривѣвѣшій глазъ былъ странно-покоенъ, рядомъ съ свѣтлымъ, зоркимъ и нѣсколько-разсѣяннымъ пра-вымъ глазомъ.

232

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

Поповъ назвалъ насъ. Я подалъ князю адресованные на его имя конверты.

— Одинъ умылся, а этотъ арапъ,—проговорилъ свѣтлѣйшій, вскрывая пакеты.

Я такъ и опѣшилъ. Глаза стали властно запорошены. Ну, отчего я не догадался прибраться? Потемкинъ прочелъ одно письмо, другое, поморщился и, зѣвнувъ, передалъ бумаги Попову. „Послѣ“—сказалъ онъ, двинувшись далѣе, и очевидно вовсе не думая въ ту минуту ни о тѣхъ, кто ему писалъ, ни тѣмъ менѣе о доставителѣ депешѣ. Мы, нешелохнувшись, стояли молча.

— А знаешь, Степанычъ,—замедлясь, обратился Потемкинъ къ Попову:—чтo отвѣтилъ мнѣ съ давешнимъ гонцомъ Александръ Васильичъ?

„Суворовъ“—подумалъ я, замирая отъ счастья услышать рѣчь ве-
ликаго о великомъ.

— Матушкѣ-государынѣ похотѣлось узнать, — продолжалъ князь, —
чтo дѣлаетъ генералъ-аншефъ, графъ Суворовъ? Ну, я ему. какъ ты зна-
ешь, и отписалъ: а онъ въ отвѣтъ: „Я на камушкѣ сижу, на Дунай
рѣку гляжу“.

Я взглянулъ на Потемкина: его лицо усмѣхалось и вмѣстѣ было
печально.

— Все вотъ музыку подбираю на эти слова, — добавилъ князь со вздохомъ: — Сàрти прислалъ, да у него всё итальянщина — а я одну смоленскую пъсню вспомнилъ... Не знаешь-ли? — какъ дѣвки капусту рубили и козла поймали. Вотъ бы въ Питеръ послать.

Поповъ молчалъ.

— Такъ ты отличекъ у насъ захотѣлъ? — вдругъ обернулся ко мнѣ
свѣтлѣйшій: — въ свитскіе, въ штабъ? жокó, да чардáшъ съ валашскими
мамзелями отплясывате? флото-пъхотный боецъ! надоъло питерское вер-
тѣніе въ контратанцахъ? прошу извинить,—нѣтъ у меня для тебя мѣста.

Я стоялъ ни живъ, ни мертвъ.

— И безъ того у насъ вонъ, съ Василіемъ Степанычемъ, легіонъ прихлебателей. И свои, и французы, и нѣмцы, есть даже изъ Америки. Скоро нечѣмъ будетъ кормить. Можешь, сударь, отправляться по добру- здорову обратно въ Гатчину и решпектовать отъ меня пославшимъ тебя отмѣнное мое почтеніе.

„Такъ вотъ онъ, мой идеалъ, герой!“ — помыслилъ я съ горечью: —
„и чѣмъ я виноватъ, что прибылъ не изъ другого мѣста, а изъ Гатчины?“

Потемкинъ запахнулся, принялъ рапортъ отъ моего соцутника и, не
взглянувъ въ бумагу, направился ко дворцу.

— Молю объ одномъ, — рѣшился я выговорить вслѣдъ князю:—
удостойте меня послать въ передовые отряды и въ такое мѣсто, гдѣ бы
я могъ всѣмъ... жизнью пожертвовать для славы отечества и вашей.

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

233

Потемкинъ не слышалъ меня. Уйди онъ въ то время, приговоръ мой былъ бы подписанъ. Я по всей вѣроятности уѣхалъ бы изъ арміи на другой же день. Но вдругъ князь уронилъ взоръ на рапортъ провіант-скаго курьера.

— Какъ? — воскликнулъ онъ: — капуста изъ Серпухова... клюква... и поднorskіе свѣжепросольные огурцы? и ты, пентюхъ, молчишь? гдѣ они: гдѣ?

Офицеръ указалъ на припасенные подъ крыльцомъ боченки.

— Михеича! — крикнулъ свѣтлѣйшій, присѣвъ въ безсиліи на ступени крыльца.

Явился, переваливаясь, толстый, въ парикѣ и въ бѣломъ передникѣ, ближній офиціантъ и старый, домашній слуга князя. Боченки вскрыли. Но когда догадливый посолъ, поднявъ квашенные капустные листья и кочни, вынулъ изъ нихъ что-то бѣлое и головатое и, какъ-бы съ робостью сказалъ: „А ужъ это, ваша свѣтлость, я на свой страхъ... извините, —мясновская рѣдька-съ...“ —изнѣженный, съ притупленнымъ вкусомъ князь растаялъ. У него слюнки потекли.

— Ахъ, ты, скотина! вотъ удружилъ! — даже плюнулъ Свѣтлѣйшій, смотря на гостинцы, какъ на нѣкую святыню, и дивясь генію посланца: — магъ, шельмецъ, магъ! шехеразада, сонъ на яву...

И, обратясь ко мнѣ, онъ прибавилъ не въ шутку:

— Вотъ, сударь, истые слуги отечества; вотъ съ какихъ ироевъ брать примѣръ. А они въ свиту, въ прихлебатели! У васъ вонъ ужъ и Державинъ Зубова въ громкихъ одахъ превозноситъ, а этотъ мнѣ — рѣдьку, да-съ... Кто лучше? этотъ безпримѣрно. Правъ ли я, Василій Степанычъ? Посуди! — обратился князь къ Попову: — главнокомандующій сынъ, доволенъ будетъ довольна и сыта и его армія. Ахъ, они, буфоны, гороховые шуты! Громкихъ дѣлъ имъ нужно, — отчего не беремъ Тульчу, Исакчу?.. Эй, — крикнулъ онъ уходившимъ съ боченками слугамъ: — на ледъ, по маковку, да соломкой сверху... Михеичъ, голубичьи! для-ради такого случая, личницу сегодня глазунью, да съ свинымъ саломъ, зеленаго луку побольше...

И, щелкая шлѣпанцами, легко и бодро двинулся на крыльце матерой Илья-Муромецъ.

Поповъ придержалъ меня за фалду.

— Обожди, запрячьяся тутъ гдѣ-нибудь! — шепнулъ онъ, наспѣвая за княземъ: — придетъ добрый часъ, все авось перемелется... Меня просятъ за тебя; всерабственно готовъ служить его высочеству...

Мысленно благословляя цесаревича, я отправился въ городъ и пріискалъ себѣ, въ отдаленномъ и глухомъ его предмѣстѣѣ, небольшую коморку. Оттуда я навѣдывался къ Попову. Но ждать „добраго часа“ свѣтлѣйшаго мнѣ пришлось долѣе, чѣмъ я могъ думать.

234

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

Послѣ капусты и рѣдьки, князь было ожилъ; вскорѣ однако впалъ въ прежнюю хандру. „Бракъ въ Канѣ Галилейской“ смѣнился вновь для него „сидѣнемъ на рѣкахъ Вавиловскихъ“. Напоминать ему обо мнѣ, значило — въ конецъ испортить дѣло. Такъ прошло болѣе двухъ недѣль.

VI.

Однажды, такъ разсказывалъ мнѣ впослѣдствіи Поповъ, — сидѣлъ свѣтлѣйшій съ ногами на диванѣ и, по обычаю, запустивъ гребнемъ пальцы въ волосы, читалъ вновь привезенные французскія и нѣмецкія газеты. Извѣстія изъ Англіи и Пруссіи, особенно же изъ Франціи, гдѣ тогда болѣе и болѣе разыгрывалась революція, сильно интересовали князя.

— А гдѣ тотъ-то, флото-пѣхотный боецъ? — спросилъ онъ вдругъ Попова, который возлѣ занимался разборкой и отправкой бумагъ.

— Какой, ваша свѣтлость?

— Ну, да помнишь, что въ герои тутъ изъ Питера просился?

— Давно, полагаю, дома,— отвѣтилъ знавшій обычаи князя, Поповъ.

— Жаль,— сказалъ Потемкинъ:—забрался въ такую даль и вдругъ съ носомъ.

Поповъ услышалъ это—и ни слова.

— Согласись, однако, — пробѣжавъ еще два-три газетныхъ листа, произнесъ свѣтлѣйшій! — Зубовы... да и весь ихъ соціететъ!.. вотъ, надо думать, бѣсятся: подслужиться кой-кому хотѣли морякомъ... Какихъ рекомендацій наслали... Анъ и не выгорѣло...

— Не дали бы, ваша свѣтлость, маху,— отозвался Поповъ.

— Какъ маху?

— Да вѣдь Бехтѣевъ не Зубовской руки...

Потемкинъ посмотрѣлъ черезъ газету на Попова.

— Какъ не Зубовской? — спросилъ онъ.

— Помнится, этотъ молодой человѣкъ даже что-то сказалъ о ссорѣ и неудавшемся его поединкѣ съ братомъ Платона Александровича...

Потемкинъ спустилъ ноги съ дивана и бросилъ газеты.

— Что-жъ ты молчалъ?

— Запамятовалъ, ваша свѣтлость.

— Посылай ему тотчасъ курьера, зови.

— Извините, теперь пожалуй и не поѣдетъ.

— Какъ не поѣдетъ? ко мнѣ?!

— Обидѣлся, я-чай... строго ужъ ему отвѣчено.

— Вотъ какъ... Обидчивы ныньче люди... А послушай, чѣмъ бы его расположить?

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

235

Поповъ подумалъ и отвѣтилъ: — Надо прежде освѣдомиться, досподлинно ли Бехтѣевъ уѣхалъ? Онъ что-то сказывалъ — объ ожиданіи отписки отъ отца.

Меня тогда же, разумѣется, нашли, но я былъ снова призванъ къ Потемкину только на слѣдующій день.

А наканунѣ вечеромъ у князя съ Поповымъ былъ примѣчательный разговоръ. Огорченный нападками иностранныхъ газетъ, свѣтлѣйшій для развлечения принялся тонкой пилкой обтачивать и чистить оправу какой-то цѣнной вещицы. Кучки дорогихъ камней и жемчуга лежали передъ нимъ на столѣ, межъ фарфоровыхъ бездѣлушекъ.

— Требуютъ, спрашиваютъ, тормошатъ! — сказалъ онъ Попову: — да возможно-ль то все, и вдобавокъ, какъ видишь, въ моемъ каторжномъ положеніи? Со всѣхъ сторонъ такія вѣсти; а меня тамъ пересуживаютъ, ризы мои дѣятъ, распятію предаютъ, — удалять отъ моего солнца, счастья, жизни...

Князь помолчалъ.

— Я измученъ, Василій Степанычъ, бодрости лишенъ, сна, — продолжалъ онъ, налегая на пилкѣ: — слабѣю подъ-часъ отъ всяческихъ дрязгъ душой и тѣломъ; какъ малое дитя, а имъ подавай тріумфы, побѣды, вѣнки! Если бы все-то знали... Изведуть, отдалять, — произнесъ онъ, глянувъ въ сторону и какъ-бы видя вдали нѣкія таинственныя и другимъ непонятныя откровенія: — ну, чтò, полагаешь, нужно мнѣ, чего еще искать?

Поповъ не нашелся съ отвѣтомъ.

— Чего желать человѣку въ моей судьбѣ? — продолжалъ князь, не поднимая лица: — меня ли соблазнить побѣдами, воинскими тріумфами, когда вижу, насколько напрасны и гибельны они? Солдаты не такъ делешвы, чтобы ими транжирить и швырять ихъ по пустякамъ. Я полководецъ по высшей волѣ, по ордеру, не по природѣ; не могу видѣть крови, ранъ, слышать стоны и вопли истерзанныхъ снарядами людей. Излишній гуманитét несовѣстимъ, братецъ, съ войной... Вотъ графъ Александръ Васильевичъ — тотъ на мѣстѣ, ему и книги въ руки... Отчего-жъ, спросишь, я здѣсь, а не при дворѣ?

Изумили Попова эти рѣчи. Онъ ушамъ своимъ не вѣрилъ и сказалъ — пока живъ, не забыть ему, чтò услышалъ онъ въ тотъ незабвенный часъ. Свѣтлѣйшій всталъ, медленно прошелся по горницѣ, открылъ окно въ стемнѣвшій садъ и опять сѣлъ.

— Неисповѣдимы судьбы Божьи? — сказалъ онъ: — низринулъ Юва, превознесъ Юсифа! Чего я желалъ, къ чему стремился, исполнено, — всѣ помѣслы, прихоти. Нуждался въ чинахъ, орденахъ, — имѣю; любилъ мотать, играть въ карты, — проигрывалъ несмѣтныя, безумныя суммы. Захотѣлъ обзавестись деревнями, — надарено и куплено вдоволь. Любилъ

236

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

задавать праздники, балы, пиры, — давалъ такіе, что до меня и не
снилось. Пожелалъ имѣть по вкусу домá, — настроилъ дворцовъ. Драго-
цѣнностей имѣю столько, что ни одному частному человѣку и во снѣ
не снилось. И всѣ мои страсти, планы, во всемъ приводились въ дѣйство
и выполняются... А, клянусь тебѣ, нѣтъ и не можетъ быть человѣка
несчастнѣе меня!

Поповъ сталъ возражать.

— Не вѣришь? — спросилъ упавшимъ, какъ-бы молящимъ голосомъ
князь: — думаешь, шучу? нѣтъ и нѣтъ! Всѣ вы стремитесь, надѣветесь,
авось грянутъ битвы, — отличіе, всѣмъ слава. Для меня-жъ, дружище,
все въ мірѣ пустоши, тлѣнъ, гробъ повапленный, уготованный чело-
вѣчеству... И не будь звена, не будь ласковыхъ взоровъ оттолѣ, далече,
ея повелѣній, — я бы жизнь свою, незадумавшись, истребилъ, разбилъ
вотъ какъ это...

Тутъ онъ схватилъ со стола дорогую саксонскую вазочку и, разбивъ
ее объ-полъ въ дребезги, удалился въ опочивальню.

Явившись по зову Попова, я былъ принятъ княземъ наединѣ.
На этотъ разъ Потемкинъ былъ тщательно выбритъ, одѣтъ, отмѣнно
вѣжливъ и добръ. Пряди шелковистыхъ, съ замѣтной просѣдью, волосъ
красиво оттѣняли его женственно-нѣжный, высоковскинутый лобъ. Полныя,
какъ у счастливаго ребенка, губы были осѣнены величавою, располагающей
улыбкой.

— Ну, говори откровенно, — произнесъ онъ: — чтѣ за исторія у тебя
вышла со вторымъ Зубовымъ?

Я изложилъ все подробно и безъ утайки. Лицо Потемкина, при моемъ
разсказѣ, не разъ омрачалось и по немъ пробѣгали судороги.

— Желаніе твое будетъ исполнено,— сказалъ онъ, когда я кончилъ,
— куда хочешь причислиться?

Я назвалъ передовой отрядъ графа Ивана Васильча Гудовича, гдѣ
служилъ Ловцовъ.

— Завтра же можешь отправляться. И, если въ чемъ будетъ у тебя
нужда, обращайся ко мнѣ.

Я поклонился. Идолъ мой, сердечный герой вновь туманилъ мою
душу восторгомъ, а глаза слезами.

— Ты молодъ, отъ судьбы не уйдешь, — продолжалъ князь; —
занесла тебя доля, садись на нашу ладью... Греческій прожектъ, путь
въ Константинополь... Вы, юноши, безъ сумнѣнія, плѣнены... Чай, и
твое сердце не разъ замирало въ восхищеніи отъ такихъ чаяній?.. Дай,
Боже, монархинѣ выполнить высокіе священные объѣты. Слава ея и
вѣрныхъ ея слугъ—широковѣтвистое дерево: и подъ его сѣнію когда-

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

237

нибудь отдаленные потомки съ благодарностью вспомнятъ о насъ. У корней того древа ползаютъ и шипятъ змѣи... Но не змѣи ему опасны, а черви... По мелочи, тайкомъ, подъ землей тотчасъ они, зубатْте, жадные... Съ виду тихіе, безстрастные, знаютъ наметку, а больше—какъ угодно-съ... Платокъ на куртагѣ вѣ-время поднялъ съ паркета,—и пошелъ въ гору... Мальчикъ писаный, сущій ребенокъ!.. а глядишь... Ну, да прощай, Господь съ тобой; кланяйся графу Ивану Васильчу...

Я поклонился и, высказавъ, какъ могъ, мою признательность, на-
правился къ двери.

— Стой, — окликнулъ меня князь.

Я обернулся.

— Нужны тебѣ деньги?

— Пока не терплю лишеній.

— Не нужны? Чудакъ ты, человѣкъ. И мнѣ, впрочемъ, ничего не нужно, вотъ онъ знаетъ! — указалъ князь на входившаго Нопова, принимаясь грызть ногти, чтоб, по молвѣ, было признакомъ сильнаго въ немъ душевнаго волненія.

Мой пріѣздъ въ отрядъ Гудовича, какъ и первое мое тамъ пребы-
ваніе, остались особенно памятны для меня. Свиданіе съ Ловцовымъ
было самое радостное, тѣмъ болѣе, что ему и въ мысляхъ не грезилась
наша встрѣча въ Турціи. Ноповъ, обласкавшій меня и почитвій впо-
слѣдствіи даже особымъ довѣріемъ, взялъ съ меня слово молчать о пере-
данной имъ бесѣдѣ съ княземъ, чтоб я, при жизни его свѣтлости, и побуж-
дался свято выполнить. Но теперь, пробѣгая въ памяти цѣпь долгихъ
лѣтъ, не могу, милый сынъ и мои будущіе потомки, не сказать вамъ о
знаменательныхъ событияхъ того времени, для чего, переправя, совреме-
немъ, гдѣ нужно, и можете переписать сіи листы, для припечатанія
даже въ публику...

Мнѣ съ годами стало ясно тогдашнее, многимъ непонятное
настроеніе Потемкина. Его мечты о возстановленіи Византійской имперіі,
о царствѣ Константина поколебались.

Вѣрный союзникъ и товарищъ Екатерины въ войнѣ съ турками,
австрійскій императоръ, больной, угрожаемый сосѣдями и видя предатель-
ства и ферментаціи въ собственныхъ своихъ областяхъ, а наче всего
обманутый въ надеждахъ на своихъ подданныхъ венгерцевъ, близился
къ кончинѣ. Войска его были отозваны изъ Турціи. Онъ умеръ въ тотъ
годъ весной. Его преемникъ, подъ вліяніемъ Голландіи, Пруссіи, особ-
ливо-жъ Англіи, безъ участія и вѣдома Екатерины, завелъ негоціи о
мирѣ съ султаномъ. Недовѣріе Потемкина къ австрійцамъ оправдалось
на дѣлѣ. Ему въ такихъ обстоятельствахъ приходилось думать ужъ не

238

ПОТЕМКИНЪ НА ДУНАЪ.

о завоеваніи Царьграда. Онъ съ горечью увидѣлъ, что турки начинаютъ
негосіровать не о своемъ спасеніи, а спорятъ объ утвержденіи за Рос-
сіей даже тѣхъ земель и правъ, которыми, въ силу прежнихъ завоеваній,
мы обладали нѣсколько лѣтъ. Коснусь сего пункта подробнѣе.

Ослѣпленіе турокъ чуть-было не обратилось въ нашу пользу. Великій
визирь, недождавшись исхода переговоровъ, неожиданно перешелъ Дунай
у Рущука, противъ коего въ Журжѣ стояли австрійцы. Поелику у турокъ
было восемьдесятъ тысячъ войска, австрійскій же полководецъ былъ
вдвое слабѣе, то и запросилъ онъ насъ о помощи. Русскіе встрепенулись.

Отряду Суворова было повелѣно подкрѣпить австрійцевъ. Онъ бросил-
ся къ Журжѣ. Но съ Потемкинымъ вновь начались колебанія. Онъ то
подвигалъ командированный отрядъ, то слалъ гонцовъ и вновь его оста-
навливалъ. Десятаго юля Суворовъ донеся до Киліенъ и прождалъ
здѣсь двѣ недѣли; двинулся къ Гинѣшти и, къ изумленію всѣхъ, стоялъ
здѣсь цѣлый мѣсяцъ. Въ два дня съ пѣхотой прошелъ семьдесятъ верстъ
до Низапѣни и снова тридцать дней бездѣйствовалъ. Наконецъ, ему
присланъ ордеръ—сразиться. Въ три дня форсированнымъ маршемъ съ
пѣхотой онъ прошелъ къ Бухаресту сто-двадцать-пять верстъ, увидѣлся
съ австрійскимъ фельдмаршаломъ, условился обо всемъ, расположилъ
мѣсто битвы. Новая викторія готовилась огласить давно молчавшіе берега
Дуная... Но пришла вѣсть, что заключенъ миръ: Австріи съ Турціей, а
съ ней и приказъ о немедленномъ прекращеніи военныхъ дѣйствій.

— „Для чего драться и терять людей за землю, которую ужъ рѣшено
возвратить врагамъ?” — писалъ Потемкинъ къ Суворову, требуя его на-
задъ. Суворовъ повиновался. Расположась у Галаца, онъ совѣтовалъ
главнокомандующему овладѣть, посредствомъ гребного флота, устьями
Дуная, взять сильно-укрѣпленный Измаилъ и, открывъ доступъ въ До-
бруджу, двигаться далѣе безъ союзниковъ. Отвѣта на вызовъ не послѣ-
довало. Да и чтобыło отвѣчать князю? Изъ Петербурга приходили дур-
ныя вѣсти. Швеція передъ тѣмъ грозила самой столицѣ. Враги не дре-
мали. Вліяніе Зубова росло съ каждымъ днемъ. Потемкинъ терзался
ревностью къ власти, сомнѣніями, въ малодушной боязни,—съ каждымъ
новымъ курьеромъ узнать о своемъ паденіи. Предупреждаю опалу, низвер-
женіе съ высоты почестей и славы, онъ хотѣлъ все бросить и удалиться
въ Смоленскую губернію на покой.

Но повѣяло надеждой къ лучшему. Война съ Швеціей, безъ вѣдома
стерегущей Англіи, кончилась въ августѣ миромъ въ Верелѣ. Дворъ
ожилъ. Сорокъ линейныхъ кораблей, четырежды разбившихъ шведскій
флотъ, ожидали приказа идти противъ Англіи. Даже въ угрозу Пруссіи
готовъ былъ двадцатитысячный корпусъ вторгнуться въ Польшу. Къ
Потемкину понеслись совѣты дѣйствовать смѣлѣй... Гудовичъ, съ фло-
тиліей, гдѣ находился и я, въ половинѣ октября, взялъ, послѣ сильной