58

Словесность.

МОСТЬ, И ВЪ САМОМЪ ДѣЛѣ НЕЛЬЗЯ НЕ УДИВЛЯТЬСЯ. Онъ встаетъ
обыкновенно ВЪ ПЯТЬ ЧАСОВЪ И ДѣЛТЬ ОСМАТРИВАТЬ ПОЛЕВЫЯ РА-
БОТЫ, ПОТОМУ ЧТО НИ ЗА ЧТО НЕ ХОЧЕТЪ ДЕРЖАТЬ УПРАВЛЯЮШАГО,
ТОЛЬКО ИЗЪ ОЛНОГО СТРАХА БЫТЬ ОБМАНЫТЫМЪ, ПРИ ЧЕМЪ, КОНЕЧНЮ,
ФАКТИЧЕСКИ БУДЕТЬ ДОКАЗАНО, ЧТО УПРАВЛЯЮЩИЙ СМЫШЛЕНѣЕ БА-
РИНА. ЭТО САМОЕ ОПАСЕНІЕ БЫТЬ ОБМАНЫТЫМЪ И ДѣЛАТЬ, ВѣРОЯТ-
НО, ЧТО ОНЪ СЪ ОТЕЧЕСКОЮ ЗАБОТЛИВОСТЬ ВХОДИТЬ ВЪ МАЛѣЙНЯ
И МЕЛЬЧАЙШІЯ ПОДРОБНОСТИ КРЕСТЬЯНСКАГО БЫТА, И РѣШИТЕЛЬНО
ЗАПРЕТИЛЪ ВЪ СОВЫХЪ ОБЩИНАХЪ УПОТРЕБЛЕНІЕ ЧАЛ, НА ТОМЪ ОС-
НОВАНИИ, ЧТО ЛИШНЯЯ СТРАЗЬ—ЛИШНІЙ ПОВОДЪ КЪ МОШЕННИЧЕ-
СТВУ. Противъ національнаго НАПИТКА ОНЪ ТАКЖЕ ВОССАЕТЪ СЪ
ОЖЕСТОЧЕНІЕМЪ НА ТѣХЪ ЖЕ САМЫХЪ ОСНОВАНІЯХЪ. ТАКЪ КАКЪ ВЪ
НЕМЪ САМОМЪ, КАКЪ ОНЪ ДУМАЕТЪ УБѣЛить ВСЯКАГО, КТО СЪ НИМЪ
СОПРИКАСАЕСЯ ВЪ ЖИЗНИ, НѣТЪ НИКАКИХЪ НЕДОСТАТКОВЪ И НЕСО-
ВЕРШЕНСТВЪ, ТО ОНЪ НЕМИЛОСЕРДО ВОЮЕТЪ ПРОТИВЪ ВСѣХЪ СЛАБО-
СТЕЙ СВОИХЪ ПОДЧИНЕНИХЪ. А ОНЫ, СЪ СВОЕЙ СТОРОНЫ, КАКЪ ЛЮ-
ДИ СЛАБЫЕ, ИЛИ ПРОСТО ЛЮДИ, НАХОДЯТЪ, ЧТО ДОБРОДѣТЕЛЬНЫЙ
ФИЛИППЪ ВЛАСЬЧЬ БОЖЕСКОЕ НАКАЗАНІЕ.

— За грѣхи наши Господь послалъ намъ такого отца, гово-
рятъ они обыкновенно про себя, не понимая высокихъ нобу-
жленій Филиппа Власьича, которому какъ будто непремѣнно хо-
чется, чтобы всѣ его подчиненные были святые.

— Я васъ знаю, говорить обыкновенно Филиппъ Власьичь;
вы всѣ мошенники, и на томъ только стоите, чтобы у барина
что нибудь промежъ пальцевъ стилиснуть. Да не на такого на-
пали, чтобы далъ вамъ себя за носъ водить.

Филиппъ Власьичь былъ старшій сынъ пономаря. Въ этомъ
онъ несколько не виновать. Нельзя его обвинять также въ
томъ, что первую молодость свою онъ провелъ посреди дере-
венскихъ мальчишекъ, и что доходы его отца были такъ огра-
ниченны, что онъ вѣчно бѣгалъ босикомъ и съ самой ранней
молодости привыкъ собственными трудами заработывать себѣ
пропитаніе. Ежели случалось, что дома йсть нечего, а это слу-
чалось не рѣдко, и что пьяный пономарь прибьетъ жену за
такое упущеніе по хозяйству, въ чемъ однакоже виновато бы-
ло одно пристрастіе его къ ерофеичу, семилѣтній Филька по-
тихоньку, чтобы никто не видалъ, пробирался къ двери, иной
разъ мимоходомъ получалъ напутствіе въ видѣ пинка въ какую-
бы то ни было часть тѣла, и выбѣгалъ на улицу свободный
какъ птичка, вольный какъ вѣтеръ. Тутъ начинались его обык-
новенныя и необыкновенныя пролѣлки, и несмотря на то, что
крестьяне той деревни, въ которой онъ жилъ, были очень бѣд-
ны, однакоже онъ бывалъ каждый день сытъ и каждый день

Жизнь и приключенія домашнього учителл.

59

привосилъ домой и пряталъ въ подъизбіцѣ и нѣсколько кошѣктъ, добытыхъ изъ кармана харчевника законнымъ способомъ промѣна кое какихъ крестъянскихъ продуктовъ на звонкую монету. Какимъ образомъ доставались ему эти продукты — никто не могъ бы навѣрное сказать, только всякий разъ, какъ на селѣ провадала какая нибудь бездѣмина, напримѣръ нара лаптей, новое ведро, поярковая шляпа у сына старосты или лента, недавно купленная для косы колоссальной дѣвы съ малиновыми щеками и вздернувшись носомъ, подозрѣніе не падало ни на кого, кромѣ жиденка Фильки. Хоть ему иной разъ крѣпко и больно доставалось за его шутки, однако онъ скоро утѣшался, пересчитывая свой дневной заработокъ, и находилъ, что за четырехто кошѣйки можно и побитымъ быть. Что за бѣда! вѣдь кожу-то не въ починку отдавать.

Между тѣмъ, осьми лѣтъ смышленный Филка читалъ уже любую книгу, и иной разъ исправлялъ кое-какія письменныя дѣла за отца, звонилъ. Десяти лѣтъ Филка посажалъ въ семинарію, и съ самой ранней молодости, чувствуя неопреодолимое стремленіе къ приращенію умственныхъ и физическихъ благъ, былъ всегда первымъ ученикомъ и первымъ повѣсою; и такъ какъ все на свѣтѣ идетъ впередъ по законамъ всеміяного протресса, то и Филка считалъ, что за кошѣйки быть битымъ не стопть, а за рубли — дѣло другое. Такъ какъ онъ вышелъ изъ семинаріи первымъ по наукамъ и послѣднимъ по поведенію, то ему объяснил, что въ духовное званіе онъ вовсе не годится, отъ чего онъ не пришелъ однакоже въ отчаяніе, и уѣхалъ въ Петербургъ, гдѣ умственной его жизни было широкое поприще въ университетѣ, а духу промышленному было гдѣ разверлиться въ столицѣ. Прежде всего онъ рѣшился посвятить себѣ медицинѣ: званіе медика особенно нравилось ему правами на короткость и очень близкія отношенія со многими домами. Того-то и надо было его натурѣ, потому что свойствами онъ былъ нѣсколько похожъ на майскаго жука. Два года онъ учился превосходно, на третій, однакоже, его попросили выйти по тѣмъ же самымъ поводамъ, по которымъ онъ въ деревнѣ заробатывалъ кошѣйки, а въ семинаріи рубли. Но онъ не уывалъ, и рѣшился изучать права, потому что съ нѣкоторыхъ поръ сталъ счятать всѣхъ людей и всѣхъ остальныхъ животныхъ своиими личными врагами, и чувствовалъ необходимость какъ можно сильнѣе противъ нихъ защищаться. Права ему дались, да онъ забылъ перемѣнить свою натуръ, и не прошло двухъ лѣтъ, какъ ему рѣшительно запрещено было продолжать учиться.

60

Словесность.

Основываясь на этихъ данныхъ, онъ разсказывалъ встрѣч-
ному и поперечному, что кончнлъ курсъ по тремъ факульте-
тамъ. Правда, что тутъ ихъ всего два, но онъ могъ считать
и теологическій; правда также, что курсы не кончены, но раз-
вѣ часть не принимается иногда за цѣлое.

Случилось съ нимъ однажды произшествіе, очень странное
для такой натуры, какъ его, и очень обыкновенное при какихъ
уголно другихъ условіяхъ. Когда онъ изучалъ права, вдругъ
показалось ему, что онъ влюбленъ. Никогда не ожидалъ онъ
отъ себя подобной глупости, и сначала старался увѣрить себя,
что это у него обыкновенная фантазія, происходящая отъ из-
лишняго количества крови и плоти. Такая увѣренность нѣ-
сколько успокоила его, но потомъ, при слѣдующей встрѣчѣ
съ нею, онъ почувствовалъ, будто пересталъ быть самимъ
собою, и сдѣлался вдругъ чѣмъ-то другимъ, или даже какъ
будто уничтожился; точно такъ же человѣку, который вѣчно
носялъ вериги, покажется, будто на немъ ничето нѣтъ, ежели
вдругъ онъ надѣнетъ рубашку изъ хорошаго голландскаго по-
лотна. Филиппу Власьчу показалось, какъ будто вмѣсто его
терпкой, закаленной во всевозможныхъ гадостяхъ души, у не-
го ровно ничего нѣтъ; такъ ново, такъ мягко было для него
чувство чистой привязанности къ невинной простодушной жен-
щинѣ; онъ чувствовалъ, что его какъ будто вымыли, вычи-
ствили, причесали и пустли въ общество порядочныхъ людей;
ему было неловко, а между тѣмъ пріятно, и онъ не узнавалъ
себя. Иной разъ, оставаясь наединѣ съ самимъ собою, онъ
разбиралъ состояніе своей души и приходилъ въ передумѣніе.

— Неужели, думалъ онъ, и я разчувствуюсь какъ ребенокъ?
Неужели и меня будутъ занять подобные пустяки? Неужели
и я, какъ семнадцатѣтній мальчикъ, какъ гимназистъ, буду
бредить ея башмачкомъ, буду хранить какъ сокровище сувенир-
чикъ какой-нибудь, который ровно ни копѣйки не стоитъ, не
буду спать ночей, какъ мышь и вздыхатъ, какъ чахоточный?
Неужели?... А пожалуй, чего добраго! Чортъ ее знаетъ какіе
у ней добрые глаза! Я просто и подойти къ ней не смѣю,
пока внутри меня не сдѣлается какой-то лурацкій переворотъ,
и пока я совсемъ не отрекусь отъ самого себя. И ручка у нея
такая добрая! да, да, добрая ручка, потому что душа есть и
въ ручке, и въ каждомъ изъ ея розовыхъ ноготковъ. Чортъ
знаетъ, что со мной сдѣлалось! И говорить съ ней я какъ-то
совсѣмъ не умѣю, а ужъ кажется, куда прытокъ на слова!
Какъ она взглянетъ да какъ скажетъ «да, я люблю цвѣты:»...  
такъ.... нѣтъ... я право не знаю что-же это такое со мной сдѣ-

Жизнь и приключенія домашнію учителя.

61

салось? Какъ она говоритъ: «люблю», такъ право ангелу, ка-
жется, такъ не сказать!... Какъ она любитъ цвѣты, такъ она
будетъ, я думаю, любить и человѣка, такъ мило, нѣжно, бла-
говонно... какъ я ее люблю.... ха, ха, ха! вотъ тебя и разъ!
Не ужели же я всамомъ дѣлѣ ее люблю? Да это еще ничего-бы; я
любилъ Машу, Лизу, Катю, люблю Сашу, только ея никакъ не
льзя поставить рядомъ съ ними. Она выше ихъ, какъ черво-
нецъ выше копѣйки; нѣтъ, съ золотомъ ее сравнить нельзя,
она кредитный билетъ, нѣтъ, она банковый билетъ на огром-
ную сумму, на которую можно купить... меня. Да, кажется
что такъ, я принадлежу ей безвозвратно, и даже безъ про-
центовъ, потому что въ самомъ дѣлѣ что за выгода въ этомъ
глупомъ, безтолковомъ чувствѣ?... Только разнѣжился весь въ
этомъ омутѣ, и тону, уничтожаюсь, изчезаю.... я!... А воз-
можно-ли это? я бывалъ причиною горькихъ слезъ, видѣлъ эти
слезы и не дрожалъ; я вносплѣ страшное горе въ семейства,
и спалѣ спокойно; а теперь неужели дѣвочка въ русыхъ ло-
конахъ съ вѣчно-добродѣтельной улыбкой на губахъ, неуже-
ли она покоритъ меня?.... Нѣтъ, не бывать этому!...... Только
надо признаться, что у нея чортъ знаетъ сколько доброты въ
лицѣ!.... и такой доброты, какой я до сихъ поръ не могъ се-
бѣ представить.

Иногда Филиппу Власьичу казалось, что онъ совсемъ пере-
мѣнился, потому что у него рѣшительно рука не поднималась
на дурное дѣло, и онъ пассивно поддавался непреодолимому влія-
нію женщины. Не долго продолжалось однакоже ея безуслов-
ное господство и скоро обстоятельства разрушили его до основа-
нія. Филиппъ Власьичъ до того запутался въ своихъ дѣлахъ, что
честнымъ образомъ выпутаться изъ нихъ не было возможности.
Дошло до того, что ему пришлось выбирать одно изъ двухъ: или
сбросить съ себя иго ел вліянія и новою низостью спасти свой
небольшой капиталецъ, или потерять все, сохранивъ то, что
было ему внушено благоговѣйною мыслью о ней. Долго онъ бо-
ролся, и наконецъ выбралъ первое, на томъ основаніи, что онъ
не мальчишка же какойнибудь, чтобы день и ночь думать о ро-
зовыхъ пальчикахъ. Къ чести его однакоже надо сказать, что
онъ слѣлалъ такую блестящую спекуляцію, что удвоилъ свой ка-
питалъ, но за то не смѣлъ больше показаться ей на глаза и бла-
гоприобрѣлѣ себѣ теплое мѣстечко въ какомъ-то губернскомъ
городѣ.

Ему не было еще тридцати лѣтъ, какъ онъ поселился въ гу-
бернскомъ городѣ. Зная, что худая слава ходить непрошеная,
онъ торопился какъ можно скорѣе капитально уладить свои дѣ-

62

Словесность.

ла, пока не разчухали еще что онъ такое, и уладилъ очень лов-
ко. Онъ втерся въ домъ одного богатаго человѣка и в свою смыш-
леность употребилъ на то, чтобы вскружить головку его единствен-
ой дочери и наслаѣдницѣ, княгинѣ Анне Ивановѣ. Природнымо
ума у него была палата, дѣвушка вѣчно жила въ глуши, въ дерев-
нѣ, а онъ прожилъ лять лѣтъ въ столицѣ и пріобрѣлъ что-то по-
хожее на манеры, былъ вовсе недуренъ собою, ловко танцо-
валъ, говорилъ смѣлѣ иной книги, и потому не мудрено, что
дѣвушка, которая, какъ говорится, была не очень дальняя, въ са-
момъ дѣлѣ потеряла голову. Но этого еще не довольно было
Филиппу Власьичу. Надо было жениться, а старики ни за что не
отдали бы дочери, чортъ знаетъ за кого, за какаго-то выскочку.
Филиппъ Власьичь не задумался надъ средствами. Филиппъ Влась-
ичь женился на пяти стахъ душахъ, которыея, благодаря его
неутомимому промышленному духу, мало по малу возрасли до
тысячи пяти сотъ.

На этомъ онъ остановился и не хотѣлъ уже ничего, кромѣ
любви, почтенія и уваженія сожѣдей. Но въ немъ оставалась
еще мысль, что цѣлый міръ—его личные враги, и потому онъ
терпѣть не могъ людей вообще и въ особенности тѣхъ, кто ду-
малъ въ чемъ бы то ни было стоять выше его. Обо всѣмъ безъ
исключенія онъ говорилъ съ видомъ знатока, и въ самомъ дѣлѣ
многіе спѣно вѣровали, что онъ величкій математикъ, даже астро-
нимъ, потому что онъ говорилъ о звѣздахъ такъ же положи-
тельно, какъ о своемъ картузе, что онъ физикъ, литера-
торъ, географъ, историкъ, и т. д., потому что обо всѣхъ этихъ
предметахъ онъ говорилъ съ такою отважностю, что усомнить-
ся было невозможно. Однако въ последнее время ему случа-
лось нападать на людей, которые больше его смыслили въ томъ,
о чемъ онъ имѣлъ понятіе иной разъ весьма небольшое; эти
люди по большей части были изъ молодежи, которая, какъ из-
вѣстно, до такой степени стала нынче смѣла, что иногда позво-
лястъ себѣ сомнѣваться въ непогрѣшительности стариковъ, и
еще спорить съ ними. Такіе уроки заставили его быть поосто-
рожнѣе, и онъ созалѣлъ себѣ совѣмъ особенную тактику: ежели
онъ самъ чего нигде положительно не знаетъ, или видить, что
его собесѣдникъ знаетъ положительно предметъ, о которомъ
надеть рѣчь, онъ тотчасъ прикидывается добрякомъ стараго
временіи, и говорить: куда ужъ намъ старикамъ! Мы въ моги-
лу смотримъ, такъ не мудрено, что и забудешь не то, такъ дру-
гое: конь и о четырехъ ногахъ, да спотыкается!

Чтобы заслужить любовь и уваженіе добрыхъ людей (потому
что однимъ удивленіемъ Филиппъ Власьичь не довольствовался),

Жизнь и приключенія домашняю учителл.

63

ему надо было самому если не сдѣлаться, то по крайней мѣрѣ казаться добрымъ человекомъ; и потому онъ часто любилъ падарировать и своими добродѣтелями. При постороннемъ человекѣ, котораго онъ счнаетъ во что нибудь, онъ бывало, не ударить и собаки.

Когда ему рекомендовали Ивана Степаныча, то наговорили о новомъ учителѣ столько хорошаго, что Филиппъ Власьньць за глаза ужъ сталъ бояться его учености. При первомъ свиданіи, онъ былъ человекомъ стараго времени, по своему выпытывалъ много ли знаетъ учитель, убѣдился, что онъ не изъ такихъ, которые только пускаютъ пыль въ глаза, и невольно сталъ его уважать. Чувствуя его превосходство и высокую чистоту его правилъ, онъ не имѣлъ духу выказаться передъ ними въ своемъ обыкновенномъ свѣтѣ, и выставивъ себя однажды добрякомъ, никакъ не умѣлъ войти опять въ свою тарелку. Къ тому же—играть роль было для него дѣломъ такимъ привычнымъ, что ему вовсе и не казалось труднымъ притворяться всего только три мѣсяца, которые Ивану Степанычу приходилось пробыть съ дѣтьми въ деревнѣ. Сначала дворня никакъ не могла помять что это сдѣлалась съ Филиппомъ Власьнемемъ, что на него больше не находить припадки, въ которыхъ онъ похожъ на кошку; но потомъ все объяснилось, и на учителя стали смотрѣть какъ на ангела хранителя. У людей несчастныхъ—удивительное чутье, и не понимая хорошенько въ чемъ лѣло, они тотчасъ слышать съ которой стороны пришла хорошая погода.

Но пока мы толковали, Филиппъ Власьньць успѣлъ прогуляться, размять свою разболѣвшуюся спину и наскажать Ивану Степанычу много чудесъ о своей храбрости, о всезнаніи и о томъ, что онъ всегда былъ первымъ студентомъ въ трехъ факультетахъ. Нотомъ они разстались: хозяинъ пошелъ распорядиться кое чѣмъ по хозяйству, а Иванъ Степанычъ—заниматься съ дѣтьми.

Иванъ Степанычъ занимался своими учениками со всемъ рвеніемъ юноши, и такъ усердно передавалъ пимъ то, что самъ чувствовалъ, что со стороны можно было подумать, будто онъ занимается своими собственными братьями. Жизнь домашняго учителя такъ легка и пріятна, что ее можно сравнить савѣ только съ жизнью дворника; рѣшиться на ту, или на другую можно не наче, какъ по неволѣ, а сжели приходятся выбирать одну изъ двухъ, то лучшие всего—бросить жребій; если къ не любить слѣно повиноваться судьбѣ, то надо смотрѣть, который пзъ двухъ родовъ утомленія человекъ способнѣе перспосить: физическое или правственное. Тотъ кто понимаетъ нравственное

64

Словесность.

утомленіе, навѣрно выберетъ себѣ должность дворника, потому что эта имѣетъ по крайней мѣрѣ свои опредѣленные предѣлы, и дворнику нѣтъ поводовъ страдать душевно, ежели только онъ философически смотритъ на свое тѣло, какъ на временное жи- лище въ этомъ мірѣ печали и слезѣ. Но у всякаго свой вкусъ; а Иванъ Степанычъ принялъ званіе домашняго учителя только на время, какъ переходный моментъ въ стремленіи его къ само- совершенствованію.

Въ такомъ достохвальномъ стремленіи самъ Иванъ Степа- нычъ вовсе не былъ виноватъ: оно было внушено ему матерью, которая, если хотите, также не была виновата въ своемъ на- правленіи. Во всемъ, какъ и вездѣ, было виновато стеченіе об- стоятельствъ, давшихъ ея характеру и правиламъ такое напра- вленіе, которое въ свою очередь отразилось на характерѣ и обра- зѣ мыслей Ивана Степаныча.

Вотъ какъ было дѣло:

Во время послѣдняго екатерининскаго турецкаго похода, въ Мо- сквѣ жилъ молодой бригадиръ Василій Васильчы П, уволен- ный отъ службы для излеченія. Жалко бывало на него смотрѣть, какъ онъ страдалъ. Худой, блѣдный, но очень красивый собою, онъ едва передвигалъ ноги, съ большимъ трудомъ говорилъ, а ежели ему случалось поговорить съ кѣмъ-нибудь часа два сряду, то кашель его усиливался, и пуля, сидѣвшая въ груди, сильно напоминала ему о смерти. Родни у него не было, друзей было немного, потому что въ тотъ великолѣпный вѣкъ люди какъ-то не любили больныхъ, и раздольная, размашистая жизнь требовала прежде всего здоровья. Привычки и образъ жизни Василья Васильча не гармонировали ни съ какими мужскими привычками, а о женщинахъ онъ мало думалъ, потому что очень рѣдко выѣзжалъ, и жилъ уединенно, какъ монахъ, въ своемъ богатомъ, безжизненномъ и скучномъ домѣ.

Ему было всего лѣтъ двадцать пять отъ роду; богатъ, кра- савецъ собої, превосходно образованъ, много путешествовалъ, такъ не мудрено, что скоро нашлась женщина, которая стала душевно сочувствовать его безпомощному, безотрадному положе- нію. Онъ былъ знакомъ съ однимъ старикомъ, другомъ его от- ца; а у этого старика была дочь. Вотъ все, что нужно для ро- мана, и въ самомъ дѣлѣ вскорѣ они разъиграли маленькій хоро- шенькій романъ. Оба были молоды, хорошіи собой; онъ былъ несчастливъ, у нея была чувствительная душа, которая стала горячо сочувствовать несчастію; вышло множество маленькихъ сценъ состраданія, и Ольга Алексѣвна не на шутку привязалась къ молодому бригадиру. Однажды, проведя съ нею и съ ея

Жизнь и приключенія домашніго учителя.

65

отцомъ длинный зимній вечеръ, Василій Васильичь собрался домой и вышелъ въ переднюю. Тамъ не было того, что обыкновенно называется человѣкомъ (а иногда мальчикомъ), и некому было подать гостю шубу. Василій Васильичь взялъ ее самъ одной рукой и старался надѣть. Ольга Алексѣвна примѣтила его. услія, подобѣжала, укутала его, завязала шарфомъ, и потомъ взглянула ему въ глаза, съ такою любовью, что у него стало весело на душѣ и онъ въ первый разъ въ жизни былъ доволенъ тѣмъ, что потерялъ руку.

Однако душевное счастіе его было непродолжительно. «Ну что я такое, думалъ онъ потомъ про себя, дома. Калека, и больше ничего. Она жалѣетъ меня какъ собаку, съ отдавленной лапой, какъ стала-бы жалѣть птичку съ переломленной ножкой; она сострадаетъ моему несчастью, моей болѣзни, а самъ-то я для нея—ничего, ровно ничего! Но я разъясню это проклятое «сомнѣніе во что-бы то ни стало!»

И долго мучился этимъ сомнѣніемъ Василіі Васильичь, и долго вертѣлся на своей одинокой постели, одинъ въ пѣломъ мірѣ. Но ему казалось только, что онъ одинъ; его старый дядька, ключникъ, камердперъ п казвачей спалъ съ нимъ въ одной комнатѣ и никакъ не могъ понять чтò сдѣлалось съ его моло-дымъ бариномъ. Онъ всталъ и потихоньку подошсъ къ его постели... Василій Васильичь спокойно взглянулъ на него своимъ яснымъ, добрымъ взоромъ.

— Что это ты не снишь, Василька? спросилъ сердито усатый, грязный Тимоөей.

— Не спится, отвѣчалъ Василій Васильичь.

— Ммм...! сказалъ Тимоөей, сомнительно качая головой. Нѣтъ, батюшка, какъ хочешь, а я васъ не пущу больше къ Алексѣй Иванычу. Послѣ отвѣчай тутъ за вашего брата.

— Оставь меня, Тимоөей, ты мнѣ ужасно падоѣлъ. Завтра я объщалъ быть у Ольги Алексѣвны, и буду...

— Воля господская, проворчалъ Тимоөей, только я ужъ отвѣчать не стану; умрешь, такъ самъ отвѣчай.

Доказано, что служебный дуракъ опаснѣе врага. На утро, когда молодой баринъ еще спалъ, старый дядька отравился къ Алексѣю Иванычу и торжественно объявилъ, что его высоко-родіе Василій Васильичь опасно занемогъ и сегодня не будетъ.

— Что? отчего? какъ? спрашивалъ въ безпокойствѣ Алексѣй Иванычъ; простудился, или что такое? говори же!

— Нѣтъ, не простудились, а такъ, что очень больно хвораютъ.

Т. 1. — Отд. 1.

5

66

Словесность.

Ольга Алексѣвна до того была поражена извѣстіетъ о болѣзни Василья Васильча, что забыла подвязать чулокъ; а такое важное упущеніе въ туалетѣ не могло сдѣлаться безъ особенно важной причны. Она побѣжала въ кухню, но Тимофея ужъ не было; онъ торопился домой, чтобы сказать молодому барину, что вечеромъ у него будетъ самъ Алексѣй Иванычъ. Васильй Васильичь не зналъ, что онъ рапортованъ больнымъ, и потому никакъ не могъ объяснить себѣ перемѣну намѣреній своего стараго друга.

Само собой разумѣется, что Ольга Алексѣвна также не спала всю предъидущую ночь, а теперь, когда вдругъ узнала, что онъ боленъ, она готова была дать обстричь свои чудные волосы, даже готова была на вѣки отказаться отъ корсета, только чтобы пойти съ отцемъ къ ея воплощенной кротости, къ ея несчастному страдальному, къ душѣ ея души; а ежели женщина, которая къ тому еще любимая и единственная дочь, хочетъ чего нибудь на такихъ безусловныхъ условіяхъ, то она можетъ не только пойти куда ей вздумается, но даже поколебать прямоту какого хотите исправника, или внушить корыстолюбивыя мысли какому угодно: эконому.

Вечеромъ Василью Васильичу показалось, что вмѣсто кусочка правой руки у него цѣлыя пять рукъ, которыми хотѣлось ему обнять дорогаго гостя и вовсе нежданую гостью. Говорятъ, что сходи только въ лѣсъ, такъ тебя все и будетъ тянуть по грибы. Однимъ посѣщеніемъ дѣло не кончилось, и Алексѣй Иванычъ съ дочерью часто бывалъ у своего больнаго друга, который сталъ большимъ домосѣдомъ пі очень полюбилъ хворать.

Въ припродѣ заведенъ такой порядокъ, что человѣкъ живетъ, живетъ, да и умеръ. Умеръ пі Алексѣй Иванычъ, пі на смертномъ одрѣ съ приличной торжественностью поручилъ свою единственную дочь покровительству своего единственного друга.

— Васильй Васильичь, говорилъ онъ, вы человѣкъ высокой души и испытаннаго благородства. Моя Ольга сирота. Возьмите ее, и берегите. Жениться вамъ на ней нельзя; мы ужъ объ этомъ говорили. Вы для нея слишкомъ больны и слишкомъ богаты. Положите ей жалованье. Она за вами будетъ ходить. Это ея желаніе пі моя послѣдняя просьба.

Передъ самою смертью, грѣхъ какой! покойникъ солгалъ: это была не послѣдняя просьба, потому что онъ, попросивъ еще пить, напился, и умеръ.

И Васильй Васильичь считалъ возможнымъ исполнить предположеніе отца, который отъ старости, отъ болѣзни-ли, изъ ума выжилъ. Онъ отдаѣлалъ на другомъ краю своего дома хорошень-

Жизнь и приключенія домашньо учителя.

67

Кій кабинетъ для одной въ черное Ольги Алексівны и всею си-
лою своей души и благородства приготовился свято исполнить
завданіе своего покойнаго друга.

Только что предположенія стали обращаться въ факты, какъ Василій Васильичь примѣтилъ, что его положеніе по меньшей мѣрѣ очень странно. Каждый день за нимъ, какъ за больнымъ, ухаживаетъ молоденькая, и хоть не красавица, но очень свѣженькая дѣвушка, и съ такою любовью и заботливостью, что нагоняетъ на него безсонницу. Тимоѣей давно ужъ и рукой махнулъ, а Василій Васильичь не выдержалъ и рѣшился окончательно объясниться.

Однажды онъ сидѣлъ въ спокойномъ до невозможности крес-
лѣ, а Ольга Алексѣвна читала ему какую-то сатиру Петрова,
да изрѣдка посматривала на его лице, на котором давно примѣ-
чала явственные слѣды страданія. Наконецъ она перестала чи-
тать и спросила:

— Что съ вами, Василій Васильичь? вы сильно страдаете. Не хотите-ли вашего питья?

— Да, я страдаю, сказалъ онъ, въ державинскомъ тонѣ. Да страдаю, но что значитъ тѣлесная боль въ сравненіи съ тѣмъ неисчерпаемымъ страданіемъ, которому душа моя не видитъ конца? Ольга Алексѣвна!... Тутъ онъ такъ задрожалъ, и съ нимъ сдѣлался такой сильный нервный припадокъ, что она перепугалась, едва привела его въ чувство, и со страхомъ опять спрашивала:

— Что такое? что съ вами?

Державинскій тонъ рѣчи пропалъ у Василья Васильнча, и за-
мѣнился простотой, потому что дѣйствительность была сильнѣе
его воли и модной напудренности вѣка, мыслей и выраженій.
Онъ просто на просто сказалъ:

— Ольга Алексѣвна! вы меня любите?

— Люблю, Василій Васильичь.

— Такъ назначьте день нашей свадьбы.

— Нѣтъ, этого никогда не будетъ.

— Почему? ради Бога, почему?

— Вы богаты, а у меня нѣтъ ничего.

— Чтобы за бѣда?

— А злые языки, которыхъ въ Москвѣ такъ много? Вы бо-
гаты, вы больны. Скажутъ, что я польстилась на ваше богат-
ство, и что васъ я не люблю.

— Стоитъ-ли слушать людскіе толки?...

— А вы забываете чтò говорилъ, умиралъ, "мой отецъ! «Же-
ниться на мнѣ вамъ не liability.» Онъ не благословитъ нась.

*

Словесность.

68

— Нѣтъ, вы меня не любите.

— Я?... чудовище Василій!... ты смѣешь это говорить?...

Она бросилась передъ нимъ на колѣни, взяла его руки и съ такой любовью смотрѣла ему въ глаза, что Василій Васильичь не выдержалъ ея взгляда, хотѣлъ поцаловать ее, но вспомнилъ завѣщаніе отца, собралъ всю силу своей воли, закрылъ глаза, и опустился на подушки.

Она медленно встала, взяла обѣпши руками его голову и крѣпко, крѣпко поцаловала его въ лобъ.

Прошелъ годъ, какъ Ольга Алексѣвна помѣнялась жизнью съ младенцемъ Ольгой, а Василіі Васильичь едва не отправился вслѣдъ за матерью, но остался для своей дочери, которая тогда и цвѣтомъ, почти и видомъ, походила на варенаго рака, чтò однакоже не мѣшало отцу находить въ ней чудо красоты и увѣрять стараго Тимофея, что она какъ двѣ капли воды похожа на покойницу мать.

Въ это время на Москвѣ жила знаменитая, цромотавшаяся, толстая вдова Палагея Ивановна. Знаменитѣе ея не было въ Москвѣ вдовы, и не будетъ. Кромѣ всѣхъ ея качествъ и достоинствъ, она была, вадо полагать, колдунья, потому что какъ же это она могла нанимать квартиру въ полторы тысячи, держать пару лошадей, сладко ſсть и одѣваться графиней, получая доходу всего на все тысячу рублей. Но это ничего. А какой былъ храбрый духъ въ ел здоровомъ тѣлѣ, такъ этого духа не найти ни въ какомъ храбромъ вопствѣ; а такого голоса какъ былъ у нея, всякое вопство пожелало бы своему командиру: такой звучный, звонкій голосъ былъ у Палаген Ивановны.

Она была вообще женщина пріятной наружности съ чертами лица очень правильными и естественнымъ здоровымъ румянцемъ; ухватки ея были нѣсколько гренадерскія, но въ случаѣ нужды она умѣла пхъ скрыть подъ манерами, приличными или несчастной, угнетенной вдовѣ, или свѣтской женщинѣ, смотря по надобности. Сначала ей казалось, что Василій Васильичь ни на что не способенъ, но потомъ, когда она провѣдала всѣ подробности смерти Ольги Алексеевны, перемѣнила свое мнѣніе и стала очень уважать неутѣшнаго вдовца. Скоро уваженіе Палагеи Ивановны дошло до того, что возъимѣло необходимость проявить ся, и она нашла случаі познакомиться съ Васильемъ Васильичемъ. Познакомившись съ нимъ, ловкая Палагея Ивановна должна была цѣлый годъ завоевывать раненое сердце Василья Васильича. Никонецъ таки завоевала, и его, и все его имущество, сочетавшись съ нимъ законнымъ бракомъ. Плохо прихо-

Жизнь и приключенія домашняго учителя.

69

дилось младенцу Ольгѣ, которому было всего полтора года. Отецъ чувствовалъ, что ему самому не сдобровать въ объятіяхъ своей дражайшей половины и потому на третій день послѣ свадьбы собралъ всѣ свои налічныя деньги, которыхъ набралось до сорока тысячъ, и отдалъ ихъ, вмѣстѣ съ маленькой Ольгой, своему вѣрному и грязному Тимофею съ наставленіемъ не жалѣть ничего, чтобы какъ можно лучше воспитать и образовать его дочь.

Прошла недѣля, и Васильй Васильичь приказалъ Палагеѣ Ивановѣ долго жить, а на счетъ распоряженій по имѣнію, особыенныхъ приказаній не требовалось, потому что Палагея Ивановна дѣлала обыкновенно то, что хотѣла.

Тимоеей, между тѣмъ, долго няньчился съ своимъ сокровищемъ, увезъ его въ Петербургъ, и наконецъ очень хорошо пристроилъ малютку, деньги положилъ въ хорошее казенное мѣсто и неусыпно наблюдалъ за всѣмъ, что касалось его питомицы.

Прошло пятнадцать лѣтъ.

Ольга Васильевна кончила свое ученье въ лучшемъ пансіонѣ столицы и безъ родныхъ, безъ знакомыхъ, только разъ въ недѣлю вилала стараго, сѣдаго и грязнаго Тимофея, который приносилъ обыкновенно три пирожка изъ кандитерской и два, три наставленія, правда, топорной работы, во изъ превосходнаго матеріала, взятаго въ его простой и благородной душѣ. Ольга Васильевна очень хорошо знала, что у нея нѣтъ на свѣтѣ родни, что отецъ ея давнымъ-давно умеръ, и потому всей душей была при вязана къ грязному Тимофею и къ одной пансіонской подругѣ. Курсъ конченъ, всѣ разъѣзжаются по домамъ, одной Ольгѣ Васильевна некуда приклонить голову. Самъ Тимоеей задумался; однако не схватился за первый встрѣтившийся случай пристроить свою воспитанницу. Ей предложнили мѣсто губернантки въ одномъ знатномъ домѣ, но гордый Тимоеей рѣшительно отсочивалъ.

— Тебя, ваше высокородіе, въ наїмы не пущу, коли хочешь слушать стараго человѣка, вѣрнаго слугу. Я тебя хочу за хорошаго человѣка пристроить, благо еще и денженокъ у тебя десятка полтора тысячъ осталось. Хорошаго человѣка трудно найти. Да вотъ поѣлешь съ подругой въ Москву, такъ тамъ авось подвернется; мы его и приголубимъ.

Дѣло однакоже кончилось вовсе не такъ, какъ предполагалъ честный Тимоеей. Только что они приѣхали въ Москву, подруга уѣхала за пятьсотъ верстъ въ деревню къ больному, почти умирающему отцу, и Ольга Васильевна съ Тимофеемъ остались въ трактирѣ, не зная что дѣлать, за что приняться.

70

Словесность.

Наконецъ нужда заставила ее выдти за мужъ за одного негодяя; тотъ вскорѣ умеръ, оставивъ на этомъ свѣтѣ вдову съ сыномъ, который теперь Иванъ Степанычъ, домашній учитель у седьмаго класса. Самократова, и дочь, которая теперь за табачнымъ торговцемъ въ Москвѣ.

Такъ какъ деньги Ольги Васильевны были въ рукахъ Тимо-
еева, то натерпѣшлись съ мужемъ всякой нужды, она имѣла по
крайней мѣрѣ то утѣшеніе, что послѣ его смерти у нея оста-
вался еще кусокъ хлѣба. Ея первою мыслью было образованіе
дѣтей, потому что поведеніе мужа она объясняла не иначе, какъ
грубостью и необразованностью. Образованность стала ея конь-
комъ и ей хотѣлось учить сына читать тогда уже, когда онъ
только что начиналъ говорить. Такая попытка ей не удалась,
зато все свое вниманіе она обратила на его нравственное и фи-
зическое воспитаніе.

Много на свѣтѣ теорій воспитанія, но ни одна изъ нихъ не
нравилась. Ольга Васильевна. Всѣ онѣ толкуютъ и много, и
очень ученымъ образомъ, но увлекаются мелочнымъ вздоромъ
и ни одна не объясняетъ, что ребенка надо воспитать прежде все-
го любовью, тою просвѣщенною любовью, которая мало по ма-
лу пробуждаетъ въ человѣкѣ всѣ божественные начала его души
и наконецъ дѣлаетъ его существомъ чувствующимъ, безъ чего ни-
когда ему не сдѣлаться существомъ вѣрно мыслящимъ. Случается
видѣть воспитаніе, основанное на слѣной любви животнаго къ сво-
ему плоду, но это ужъ не воспитаніе, а простое откармливанье.
Встрѣчается чисто умственное воспитаніе; но для ребенка, который
только что начинаетъ лепетать, для такого нѣжнаго растенія, ко-
торое требуетъ много питательныхъ соковъ, сродныхъ его приро-
да, оно слишкомъ сухо, и ежели не совсемъ изсушитъ бѣдное
растеніе, то ужъ навѣрно сдѣлаетъ, что оно будетъ безплодно и
приносить будетъ одни пустоцвѣты. Но и такое воспитаніе очень
рѣдко. Чаще всего случается видѣть безтолковую строгость, а
еще обыкновеннѣе—совершенную безопасность, которая по боль-
шей части полезнѣе и безтолковой строгости и слѣбой, нераз-
умной любви. Тогда ребенокъ разовьется по крайней мѣрѣ безъ
людскихъ умничаній, чаще всего попадающихъ невпопадъ, не
прямо въ глазъ, и даже не въ бровь, по пословицѣ, а въ ухо,
какъ дѣлаетъ Филиппъ Власьпчъ, давая собственnorучныя наста-
вленія своему старостѣ. Тогда ребенокъ будетъ въ полной вла-
сти обстоятельствъ, и глупая любовь и глупая строгость, не
вмѣшиваясь въ дѣло воспитанія, не увеличать, по крайней мѣ-
рѣ, количества вредныхъ влѣяній, образующихъ характеръ чело-
вѣка.

Жизнь и приключенія домашнію учителі.

71

Есть добряки, которые жалуются на то, что нынешняя молодежь ужасно стара. Ежели есть вещи, на которые стоит жаловаться, то на это—стоит меньше всего. Вообще жалобы и упреки изъ рукъ вонъ смѣшны, потому что всегда безполезны, а ежелп и приносятъ какую нибудь пользу, то вовсе не ту, какой ожидаетъ упрекающій. На фактъ, на дѣло жаловаться нельзя, потому что оно сдѣлано, прошло, и не воротишь. Можно быть недовольну источникомъ, причиной факта; а гдѣ его источники? Попробуйте разъискивать и лобираться, такъ дойдете ни больше, ни меньше, какъ до сотворенія міра.

Много толкуютъ о томъ, что такое или другое явленіе были слѣдствіем историческаго развитія. Да скажите нампłость, есть ли какая нибудь малѣйшая случайность, которая не была бы необходимымъ, а вовсе не случайнымъ, слѣдствіемъ тысячи предъидущихъ обстоятельствъ, которые, въ свою очередь, не премѣнно въ связи съ сотвореніемъ міра?

Нынешняя старость всѣхъ вообще молодыхъ людей и кадаго порознь — также слѣдствіе историческаго развитія всего общества, и ежелп вамъ хочется, чтобы онп помолодѣли, воротите всю исторію и по-своему передѣлайте весь ея ходъ.

Ольга Васильевна окружила своихъ дѣтей такою неограниченною и вмѣстѣ съ тѣмъ просвѣщенною любовью, что всѣ другія вліявія имѣли къ нимъ доступъ очень трудный. Она жила только съ ними и ними, наблюдала малѣйшія ихъ наклонности, слѣдила за развитіемъ каждой способности и съ улыбкой самой святой радости встрѣчала въ нихъ каждое свѣтлое проявленіе ума. Пониманіе въ дѣтяхъ развивалось быстро и семилетній. Ваня часто надоѣдалъ матерп своею любознательностью.

Ваня не рѣдко озадачивалъ мать страннымъ вопросомъ, такъ что она должна была отдѣлываться обыкновеннымъ отвѣтомъ тѣхъ, кто не умѣетъ чего-нибудь объяснить ребенку:

— Ты еще молодъ, Ваня; а вотъ какъ выростешь большой, такъ я тебя все п разскажу.

Ваня въ самомъ дѣлѣ выросъ большою, но ужъ ни къ кому не обращался съ подобными вопросами, потому что самъ сталъ понимать практическую сторону жизни. Мать передала сыну и дочери все, что знала сама; но потомъ увидала, что этого еще не довольно для мужчины, а особенно для приготовленія къ университету, о которомъ она уже мечтала за сына, хоть ему тогда было всего одиннадцать лѣтъ.

Любовью она успѣла поправить даже и то неудобство, что не знала того, чему надо было учить ся. милаго Ваню. Она

72

Словесность.

стала учиться вмѣстѣ съ нимъ и у нихъ вдвоемъ, какъ у двухъ дружныхъ товарищей, дѣло очень быстро пошло впередъ. Часто общими силами они разрѣшали трудную геометрическую задачу, вмѣстѣ объясняли другъ другу запутанное доказательство какой-нибудь теоремы, потомъ читали исторію, учились латинскому языку, потомъ съ нѣмецкой аккуратностью каждый день гуляли, а по вечерамъ играли въ шахматы. Ольга Васильевна выбрала эту игру потому, что по ея мнѣнію она больше другихъ помогала умственному развитію дѣтей; а этимъ развитіемъ она бредила и во снѣ, и на яву. Часто вставала она раньше обыкновеннаго, чтобы приготовить урокъ математики и такимъ образомъ облегчить своему сыну работу пониманья. Безирестанное ученье вошлю у нихъ наконецъ въ привычку, такъ что они не понимали, какъ можно провести день безъ ученья. Добрая мать съ невыразимымъ счастіемъ видѣла успѣхи дѣтей и желала только одного: дожить до тѣхъ поръ, какъ Ваня кончитъ курсъ въ университетѣ и займетъ въ обществѣ мѣсто, катораго былъ достоинъ по своимъ способностямъ.

Но ея желанію не суждено было исполнитьсл, потому что ей пришлось простудиться, прохворать недѣли двѣ и умереть, когда Ивану Степанычу минуло шестнадцать лѣтъ, а его сестрѣ тринадцать.

Умпрая, она завѣщала сыну всѣми силами души стремиться къ университету и не пропускать ни одного дня безъ пріобрѣтенія какого-нибудь полезнаго знанія.

Съ этихъ поръ начинается исполненная треволненій самостоятельная жизнь Ивана Степаныча. Дня черезъ два послѣ самыхъ скромныхъ похоронъ, онъ съ сестрой сосчиталъ свое богатство и нашелъ, что у нихъ еще четыре тысячи рублей. Гола два они кое-какъ прожили этими деньгами, а потомъ едва избавились отъ голодной смерти при помощи сперва переписки безтолковаго сочиненія, а потомъ кое-какъ помогая себѣ рукодѣльемъ и частными уроками въ разнохарактерныхъ домахъ матушки Москвы. Въ другой части мы разскажемъ тяжелую жизнь Ивана Степаныча, которая покамѣсть остановлась на томъ, что онъ ревностно занимается дѣтьми своего патрона и очень простодушно толкуетъ безтолковому, старшему изъ своихъ учениковъ, что Киръ родился тогда, а не послѣ и что Франкфуртъ на Майпѣ стоптъ на рѣкѣ Майнѣ, а вовсе не на Темзѣ.

Иванъ Степанычъ столько бился съ своими учениками, что

Жизнь и приключенія домашнього учителя.

73

можно было подумать только одно изъ двухъ: или что онъ ни къ чему не способенъ, или что они до чрезвычайности скудно надѣлены умственными способностями.

### III.

Иванъ Степанычъ былъ большой чудакъ, именно тѣмъ, что на все и про все любилъ задавать себѣ вопросы: кчему? зачѣмъ? Иногда въ своемъ образѣ мыслей и правилахъ ему и случалось находить отвѣты, но часто онъ ухаживалъ за своимъ вопросомъ какъ мышь около закрытой мышеловки, или какъ ли свца около куска говядины, и никакъ не могъ понять—кчему?

Однажды Филиппъ Власьичъ былъ особенно ласковъ съ учителемъ, все время за утреннимъ чаемъ говорилъ ему ты, и договорился до того, что сегодня онъ не можетъ заниматься съ дѣтьми, потому что поѣдемъ на охоту. Кчему эта охота, и зачѣмъ терять на нее цѣлый день, тогда какъ онъ надѣлся въ этотъ день окончательно объяснить глубокомысленному Андрюшѣ, что нельзя не учиться, ежели хочешь чтò нибудь знать? Причины охоты были однакоже очень просты, но Иванъ Степанычъ еще не понималъ ихъ, потому что любилъ людей какъ лакомка любитъ пирожное, не понимая какъ оно дѣлается. Причинъ было множество: первая состояла въ томъ, что наканунѣ вечеромъ онъ объигралъ Филиппа Власьича въ шахматы и кромѣ того доказалъ ему, что животныя, по предположению Эренберга, гораздо удобнѣе дѣлятся на мозговыя (medullaria) и безмозговыя или узлонервныя (emedullaria или ganglionerva), чѣмъ на позвоночныя и безпозвоночныя. Филиппъ Власьичъ, какъ водится, сказалъ при этомъ, что куда намъ старикамъ! одной ногой мы ужъ въ гробу стоимъ, такъ не мудрено, что другой-то спотыкаемся. Чтобы вознаградить себя за вчерашнее пораженіе на шахматной доскѣ и на полѣ науки, съ которой онъ во время оно завелъ шапочное знакомство въ университетѣ, онъ рѣшился пощеголять передъ учителемъ своей ловкой стрѣльбой. Вторая причина охоты состояла въ томъ, что когда рано утромъ Филиппъ Власьичъ отправился въ садъ по хозяйству и готовился по-своему, отечески, распечь садовника за какое-то упущеніе, онъ вдругъ примѣтилъ, что въ бесѣдкѣ сидитъ съ книгой въ рукахъ Иванъ Степанычъ и пріобрѣтаетъ свою ежедневную порцію полезныхъ знаний. Въ одно мгновеніе гро-

74

Словесность,

мовой тонъ его превратился въ жалостливый, а поднятая горе десница съ палкою слѣлала жестъ, которымъ обыкновенно выражается: чортъ знаетъ! отъ рукъ отбились!

— Вотъ, батюшка Иванъ Степанычъ, народецъ! сказалъ онъ, обращаясь къ учителю. Просто безмозглыя, животныя ganglioneura! ни на что не похоже! Убирайся пока цѣлъ!

Садовникъ убрался въ самомъ дѣлѣ невредимъ, за то Филиппъ Власьичь рѣшился уничтожить учителя своею ловкостью на охотѣ.

Была еще причина, но менѣе значительная въ глазахъ Филипа Власьича: на другой день въ Ивановскомъ обѣдали гости. Послать на охоту людей, — будутъ продавать, мошенники, да и баловство лишнее; такъ не лучше ли самому распорядиться, чѣмъ покупать, напримѣръ, личь у какихъ нибудь праздношатующихся охотниковъ и тѣмъ поощрять браконьерство, запрещенное законами всѣхъ просвѣщенныхъ государствъ?

Кромѣ того межлу Филиппомъ Васильичемъ и супругою его, урожденной княжной, утромъ пробѣжала сѣрая кошка, вслѣдствіе чего мужъ не хотѣлъ ни говорить съ женой, ни видѣть ее и радъ былъ случаю бѣжать на цѣлый день изъ дому.

Часовъ въ десять они отправились верхами.

— Да, братъ, Иванъ Степанычъ, сказалъ Филиппъ Власьичь, выѣзжая изъ воротъ, и бодрясь на своей лошади съ самоуверенностью перваго бѣздока въ мірѣ, коли чортъ приведетъ тебя жениться, не женись на лурѣ; и самъ пропадешь, да и ее какъ, въ петлю втянешь; добрая жена веселье, а худая злое зелье; такъ лучше не жениться, чѣмъ вѣкъ съ женою грызьться. Не казни Богъ бѣдой, а лихой женой, а пословица говоритъ: при глупой женѣ и разумный мужъ въ дураки пойдетъ.

Иванъ Степанычъ еще не нажилъ себѣ такту общественности и очень простодушно сталъ увѣрять, что Анна Ивановна всегда казалась ему дамой весьма свѣтской и умной, и что потому онъ вовсе не понимаетъ причины словъ Филиппа Власьича; а тотъ, въ свою очередь, не понялъ такаго совершеннаго незнанія приличій, посмотрѣлъ на учителя съ удивленіемъ, сказалъ про себя «дуракъ!» и спросилъ:

— А что, каково-то вы стрѣляете Иванъ Степанычь?

— Прежде, когда мать была жива, я стрѣлялъ каждое вокресенье; но потомъ я продалъ свое ружье, и теперь двуствольное у меня въ рукахъ въ первый разъ въ жизни:

— Такъ что-же вы будете дѣлать на охотѣ? Воздухъ бить?.. И Филиппъ Власьичь расхоgetался съ удивительнымъ добродушіемъ.

75

— Чтож! я постараюсь...

— Ну, братъ, старайся какъ хочешь, а пословица говорить:
хоть вдвое, хоть втрое, непрочно худое!

— Въ цѣль я стрѣлялъ довольно удачно.

— Въ цѣль другое дѣло; а хорошему охотнику сидячую птицу бить стыдно; сидячаго не бьютъ, говорить пословица.

Ежели правда, что въ винѣ истина, то почти на столько же правда, что истина — на охотѣ. Особенно легко понять и узнать въ охотѣ новичка. Тутъ страсти разгораются почти такъ же необузданно, какъ въ винѣ, и разгорячившійся охотникъ такъ же мало владѣетъ собой и проявленіемъ своихъ страстей, какъ человѣкъ въ полнѣяна.

Иванъ Степанычъ съ-молоду привыкъ дѣйствовать всегда по правиламъ, и потому приобрѣлъ надъ собою власть почти сверхъ-естественную. Въ послѣдніе четыре года онъ такъ изучилъ, эксплорировалъ себя и до того настроилъ себя своими правилами, что почти считалъ себя въ правѣ сказать, что онъ никогда не сердится и не увлекается первымъ порывомъ. На охотѣ онъ увлекся только разъ, когда разставшись съ Филиппомъ Власищемъ, п. отдавъ лошадей первому попавшемуся мужику, долго ходилъ одинъ по лѣсу и наконецъ спугнулъ огромнаго глухаря. Въ попыхахъ отъ такого важнаго открытія, онъ выстрѣлилъ по летящей птицѣ и промахнулся. Вдали, за лѣсомъ и пригоркомъ послышался хохотъ и голосъ Филиппа Власича, который всѣми силами своихъ легкихъ перевиралъ ему какую-то пословицу.

Первая неудача не лишила Ивана Степаныча бодрости; онъ только упрекнулъ себя за то, что забылъ на минуту свои правила и твердо рѣшился впередъ быть поосновательнѣе въ своихъ выстрѣлахъ.

— Буду дѣйствовать какъ Нѣмецъ, думалъ Иванъ Степанычъ, и, вѣрно, терпѣніемъ выхожу себя какую-нибудь глупую птицу, которая станетъ меня ждать. Ни за что не позволю себѣ стрѣлять на такомъ разстояніи, что не въ состояніи буду разсмотрѣть моей добычи.

Онъ снова зарядилъ ружье и осторожно пошелъ въ ту сторону, куда полетѣлъ его глухарь. Лѣсъ понемногу сталъ рѣдѣть, стало попадатъся гораздо больше мелкаго кустарника, и черезъ полчаса Иванъ Степанычъ выбрался на огромную поляну, покрытую рѣдкимъ мелкимъ кустарникомъ.

Усталый, истомленный продолжительною ходьбою съ тяжелымъ ружьемъ на плечахъ, Иванъ Степанычъ сатрапомъ разлегся на косогорѣ и досталъ изъ своего яхташа компактное из-

76

Словесность.

даніе Энеиды. Было уже за полдень; тепло, тихо; жаворонокъ забирался подъ облака и во все горло кричалъ о своемъ полетѣ, кузнецкъ чтò-то работалъ въ травѣ; божья коровка съ смиреніемъ принимала у молодыхъ цвѣтовъ кто чтò дастъ; бабочка хлопотливо занималась ботаникой; желтыи червякъ упражнялся въ гимнастикѣ; комаръ кричалъ, что левъ ему ни по чемъ; а майскій жукъ, извѣстный археологъ, раскапывалъ какія-то древности. Бернардень де Сень-Пьеръ увѣряетъ, будто нѣтъ на свѣтѣ звуковъ болѣе торжественныхъ, гармонія болѣе величественной тихаго полуденнаго концерта природы. Можно-бы съ нимъ въ этомъ случаѣ и поспорить; но такъ и быть, до другаго раза; теперь согласимся, чтобы доставить удовольствіе Ивану Степанычу, который даже выронилъ изъ рукъ Виргилія, когда, немного отдохнувъ, погрузился въ безмолвное созерцаніе природы и сталъ вслушиваться въ ея таинственные, неуловимые звуки.

— Замѣчательнѣе всего, сказалъ онъ наконецъ, что иной поэтъ назвалъ бы всю эту великолѣпную картину праздникомъ природы, а эти тысячи неуловимыхъ звуковъ — торжественнымъ гимномъ. Вздоръ. Всѣ эти мозговыя и безмозглыя животныя хлопочутъ только о томъ, чтобы быть сытыми и немилосердо йдятъ одни другихъ. Все это живое — вѣчно на охотѣ, и я туда-же, вмѣстѣ съ ними. Но развѣ есть, развѣ можетъ быть такое животное, которое охотилось-бы безнаказанно, и въ свою очередь не было-бы предметомъ охоты? Нѣтъ, это не въ порядкѣ вещей, и за мною непремѣнно охотятся. Я это давно замѣчалъ, только никакъ не могу понять иной ловушки. Напримѣръ, съ какой цѣлью Филиппъ Власичь увезъ мевя на охоту? Онъ думаетъ, быть можетъ, что я ничего не убью? Что жъ? онъ посмѣется надо мной, и только. Развѣ я виноватъ, что въ его владѣніяхъ мало дпчи? Кромѣ глухаря я ничего и не видалъ. Но... мать говорила: ежели хочешь найти — ищи.... а я сижу....

И не пускаясь въ дальнѣйшія разсужденія, онъ всталъ и пошелъ въ кустарникъ. Игроки говорятъ, что кто въ первый разъ пграетъ, непремѣнно выигрываетъ; охота часто — таже игра. Не прошло часу, какъ съ другаго конца огромной поляны послышался глухо, ружейный выстрѣлъ. Иванъ Степанычъ посмотрѣлъ въ ту сторону, и — о счастье! о восторгъ! — прамо на него летѣла стая утокъ. Въ тотъ-же мигъ онъ прицѣлился, но вспомнилъ обѣщаніе, данное самому себѣ, и остановился. Черезъ минуту стая была почти прямо надъ нимъ, онъ выстрѣлилъ изъ обоихъ стволовъ разомъ, и шесть утокъ прострѣленныхъ круп-

Жизнь и приключенія домашньго учителя.

77

ною дробью упали къ его ногамъ. Тутъ пмъ такая и смерть случилась, говорятъ русскія сказки.

У Ивана Степаныча на радостяхъ кровь кипѣла какъ въ котлѣ. Ему очень хотѣлось подобрать свою добычу, но онъ принялъ равнодушныі видъ и не торопясь сталъ заражать свое ружье. Потомъ онъ съ приличною важностью поднялъ непріятельскіе трупы, положилъ въ яхташѣ, и считал, что на первый разъ шести убійствъ довольно, пошелъ домой, не зная хорошенько, гдѣ домъ.

Еслибы гора какая-нибудь была подъ рукой, такъ можно-бы взобраться и оттуда прамо илти къ ближнему жалью; а тамъ ужъ ни по чемъ, языкъ до Кіева доведетъ. Но спла въ томъ, что ближняя гора оттуда была Валдаї: въ трое сутокъ не дойдешь; и потому Иванъ Степанычъ выбралъ изъ многихъ троинокъ ту, которая была больше протоптана, и пошелъ куда глаза глядятъ. Заплутаться не было никакой опасности, но можно было проплутать цѣлый день и измучиться какъ на барщинѣ. По счастью, всякая тропинка куда-нибудь да ведетъ. Та, по которой шелъ Иванъ Степанычъ, вывела его на небольшой участокъ выжженной земли, гдѣ молча работалъ приземистый мужикъ съ своимъ вѣрнымъ другомъ—тощей, косматой клячей. Еще издали учитель закричалъ ему:

— Богъ помочь, пріятель!

Мужикъ оставилъ soху, грязью, которая была у него на ру- кавѣ, отеръ струпшіяся по лицу капли пота, медленно отъ- яскалъ глазами Ивана Степаныча и отвѣчалъ:

— Спасибо, кормилецъ! Куда-те Богъ несетъ?

— Да вотъ, отвѣчалъ учитель, подходя поближе, дичины на- стрѣлялъ, да домой пробираюсь. Не знаю только, какъ-бы прой- ти къ дому помѣщика Самократова?

— Чаво ты у него не видалъ?

— Ты мнѣ укажи только дорогу, сказалъ Иванъ Степанычъ, садаясь отдохнуть на ближній пень.

— Дорогу? спросилъ мужикъ, пользуясь временемъ разгово- ра, чтобы заняться своимъ туалетомъ, которыйі весь состоялъ въ размашистомъ, но медленномъ чесаньи лѣваго бока и голо- вы. Ужъ не продавать-ля дичину-то тебя пелегкая къ нему не- сетъ? Онъ те сутки не выпуститъ со двора, допрашивать ста- нетъ, не на его-лп земли стрѣлялъ, да и дастъ по гривнѣ за птицу. Ты самъ-то чей?

Иванъ Степанычъ былъ удивленъ недоброжелательнымъ то- номъ мужика и потому не скоро собрался отвѣчать.—Я ищей, сказалъ онъ наконецъ; я учитель у Филиппа Власьича.

78

Словесность.

— Э?

— Да; а что?

— Такъ ты самый и есть учитель-то?

— Ну да; чтожъ тутъ такое?

— Такъ ты самъ....? Кормилецъ ты нашъ! дай руку, кормилецъ! Поцалую руку, а хозяйкѣ скажу, чтобы Богу за тебя молилась. Нагдась Оомка сказывалъ, что, говоритъ, плюгавый такой, маленькій. Куда-те! И хорошъ, и пригожъ, и такой милосливый....

Иванъ Степанычъ зналъ, что въ многоглаголаніи нѣсть спасения, и потому какъ можно скорѣе распросилъ, какъ дойти до дому, и ушелъ. Надо признаться, что на этотъ разъ онъ не счелъ нужнымъ повелѣвать своими чувствами. На прощанье, провожаемый благословеніями мужика, онъ не выдержалъ и обнялъ его, какъ брата. Войдя въ перелѣсокъ, онъ не могъ утерпѣть однакоже, чтобы не вытереть себѣ платкомъ подбородка и правой щеки.

Онъ возвратился домой со стороны англійскаго сада, и опустя ружье, шелъ печальный и задумчивый съ краю широкой дорожки. Филиппъ Власьичь былъ уже дома, и обѣдая на террасѣ въ крайнемъ неглиже, не слушалъ, какъ гувернантка разсказывала ему по-русски пополамъ съ нѣмецкимъ, какъ папагей укusedь ей палецъ.

Филиппъ Власьичь примѣтилъ учителя и его задумчивость еще издалп и закричалъ ему съ своимъ добродушнымъ смѣхомъ:

— Что, батюшка, Иванъ Степанычь? каково поохотились? По походкѣ-то судя, видно, что первый блинъ пришелся комомъ. Вотъ пословица говорится: не хвались, кума, на рать ѣдучи, а хвались, какъ.... воротпшься. Мы таки на старости лѣтъ парочку, другую утокъ угомонили, да славную куропатку.... Что-же это? вы насъ не морочить-ли вздумали, мой почтеннѣйшій? Что это у васъ въ яхташѣ?

— Утки, отвѣчалъ равнодушно Иванъ Степанычь.

— У... ут...! и отъ удивленія у Филиппа Власьича кусокъ попалъ не въ то горло. Но онъ успѣлъ возвратить свое присутствіе духа въ то время, какъ откашливался, и разсмотрѣлъ, что у него въ самомъ дѣлѣ утки.—Ай-да Иванъ Степанычь! ужъ нечего скажать, молодецъ! на всѣ руки. Да вы просто не человекъ, а золото! Вотъ какъ у насъ молодежь-то! Скоро насъ стариковъ такъ за поясомъ носить и будетъ, и носу показать не дастъ!

— Это я убилъ случайно; онъ сами на меня налетѣли,..

— Да, я тоже думаю, что случайно; наче и быть не можетъ; вѣдь вы въ первый разъ сегодня охотились; а птицы народъ хи-

Жизнь и приключенія домашняго учителл.

79

стрый, и стараго воробья проведутъ. Да вы проголодались, я думаю, какъ собака. Садитесь скорѣе, мой дорогой Иванъ Степанычъ! Эй! приборъ, скорѣе!

Обѣдъ кончился благополучно, и куски ужъ не попадали больше въ другое горло. Филиппъ Власьичь и на этотъ разъ, какъ всегда, былъ такъ добролушенъ, такъ прямъ, такъ благороденъ въ своихъ понятіяхъ, что совершенно очаровалъ Ивана Степаныча.

Послѣ обѣда они перешли въ кабинетъ хозяйки, которая приготовилась для свопхъ «милыхъ охотниковъ» сама разливать кофе. Филиппъ Власьичь очень удобно помѣстилъ свое тѣло на мягкомъ диванѣ, учитель сѣлъ противъ Анны Ивановны, и начался кофе, или, лучше сказать, кофейная сіеста.

— Чѣмъ не жить въ деревнѣ, ей Богу! сказалъ Филиппъ Власьичь. Чего хочешь, того проспшь. И заботиться-то ни о чемъ не надо, и все-то есть, и живешь себѣ спустя рукава, ни о чемъ не думая, и въ шахматы поиграешь, и на охоту сѣздишь, и то, и другое, и патое, и десятое; чѣмъ не жить? а, Иванъ Степанычь, правду-ли я говорю?

— Да, это правда, отвѣчалъ Иванъ Степанычъ; вашу жизнь въ деревнѣ я не промѣнялъ-бы ни на какую другую; въ вашихъ рукахъ счастіе полуторы тысячи людей, которые пойдутъ за васъ и въ огонь и въ воду, ежели только вы знаете цѣну пхъ счастія.

— Пойдутъ, пойдутъ пожалуй и въ воду, отвѣчалъ Филиппъ Власьичь, если только пхъ держать въ ежевыхъ рукавицахъ. Да не въ томъ сила; а вы мнѣ вотъ что скажите, Иванъ Степанычь: чѣмъ-же и вамъ-то у меня не жить?

— О, напротивъ, отвѣчалъ Иванъ Степанычь; я не просилъбы у сульбы ничего лучшаго, да и не знаю возможна ли въ моемъ званіи лучшая жизнь.

— Съ нѣкоторыхъ поръ... то есть знаешь ли, Иванъ Степанычь, ты не повѣришь, какъ я тебя полюбилъ! какъ старшаго сына! то есть... то есть....

Филиппъ Власьичь былъ вовсе не прытокъ на слова, когда ему приходилось нѣжничать. А на этотъ разъ понѣжничать ему непремѣнно было нужно.

— Я вамъ чрезвычайно благодаренъ, отвѣчалъ учитель, вовсе не понимая къ чему и почему все это говорится. Филиппъ Власьичь всегда былъ къ нему очень ласковъ, но ни разу ему не удавалось еще слышать, чтобы онъ до такой степени разчувствовался. Къ тому же все это такъ не гармонировало съ тѣмъ, что ему случилось слышать за нѣсколько часовъ до того, въ лѣсу, что онъ не зналъ что ему и дѣлать.

— Вы не повѣрите, Иванъ Степанычь, какъ ваше присут-

80

Словесность.

ствіе въ нашемъ домѣ дорого намъ всѣмъ! сказала своймъ швед-учимъ пискомъ Анна Ивановна.

— Я право не знаю какъ васъ благодарить, сказалъ въ смущеніи учитель, совершенно отказываясь объяснить себѣ въ чемъ дѣло и рѣшаясь терпѣливо ожидать развязки.

— Знагашь ли что, Иванъ Степанычь, сказалъ наконецъ съ выраженіемъ глубокаго чувства Филиппъ Власичь; я вѣдь не пущу тебя въ Москву въ августѣ-то; ужъ тамъ ты себѣ какъ хочешь, а мы съ тобой не разстанемся.

Иванъ Степанычь посмотрѣлъ на него съ удивленіемъ.

— Ну скажи на милость, что ты будешь дѣлать въ Москвѣ-то?...

— Учиться, отвѣчалъ все еще удивленный учитель.

— Экал пенасытность, подумаешь! Мало тебя того, что ты знаешь?

— Конечно мало, отвѣчалъ Иванъ Степанычь. Я хочу поступить въ университетъ.

— А ты развѣ не былъ въ университетѣ?

— Нѣтъ еще, но непремѣнно буду.

— Способности-то, способности какія! Хоть-бы ты съ Андрюшей нашимъ подѣлился! А ты на казенный счетъ поступишь?

— Нѣтъ, я только буду ходить.

— О? Такъ у тебя капиталы есть?

— Нѣтъ, я буду жить частными уроками.

— Ну, брать, зпаю я эти частные уроки! Съ твоимъ характеромъ голодомъ насидшся. Это однѣ пустыя мечты; брось ихъ, да будемъ говорить толкомъ. Съ тобой мон дѣти такъ много успѣли въ эти полтора мѣсяца, что просто, кажется, въ годъ они не узнали бы этого въ своемъ пансіонѣ. Вѣдь я такой, бастюшка, человѣкъ, что люблю говорить правду матку хоть самому губернатору: х.л.ббъ соль ѣшь, а правду рѣжь. Значитъ, говоря по правдѣ, что ты у меня живешь, такъ мнѣ тутъ явная выгода. Черезъ годъ, къ тому августу, ты приготовишь моихъ ребятишекъ; тогда ужъ и поѣдемъ въ Москву задавать имъ экзамены; а ты тамъ себѣ пожалуй хоть и въ университетъ. Опять же и другое. Ты получаешь у меня въ годъ тысячу двѣсти рублей. Такихъ денегъ иной помѣщикъ не получить и со ста душъ; а мало ли чпновниковъ, которые цѣлый свой вѣкъ не доживутъ до такого жалованья? Накопшь деньжонокъ, да и съ Богомъ; будетъ чѣмъ, по крайней мѣрѣ, прожить хоть полгода, покамѣсть на уроки наклонешься.

Жизнь и приключеніл домашняю учителя.

81

— А на зиму, Иванъ Степанычъ, прибавила жена мы васъ пе-
реведемъ изъ флигеля въ домъ; я велю вамъ отдѣлать комнаты
Александра Филипыча, потому что онъ йдетъ къ себѣ въ имѣнье;
мы его отдѣлили. Вы увидите, мы заживемъ припѣваючи.

Долго не сдавался Иванъ Степанычъ на соблазнительныя пред-
ложенія, которыми его аттаковали съ двухъ сторонъ; долго онъ
взвѣшивалъ всѣ про и всѣ contra, и наконецъ постыдная страсть
къ деньгамъ перетянула. Вмѣстѣ съ тѣмъ и всѣ остальныея про
стали гораздо тяжеловѣснѣе прежняго.

— Ежели я уѣду черезъ полтора мѣсяца, думалъ Иванъ Сте-
панычъ, то у меня будетъ всего триста рублей: этого мало;
кромѣ того я могу не выдержать вступительнаго экзамена, тог-
да чтѣ я буду дѣлать цѣлый годъ? Тогда какъ останься я здѣсь,
 сколько пользы в мнѣ, и другимъ! Во-первыхъ, черезъ годъ, у
меня будетъ тысяча двѣсти рублей, съ которыми я начну учить-
ся; во-вторыхъ, я успѣю окончательно приготовиться; въ-
третьихъ я принесу много пользы весчастнымъ дѣтямъ, кото-
рыя вовсе не вноваты въ томъ, что слабо одарены природой
или что способности ихъ рано убиты.

— Ну что тутъ думать, Иванъ Степанычъ? сказалъ съ вы-
раженіемъ доброты Самократовъ, утомленный ожиданіемъ отвѣ-
та. На потолкѣ-то не написано твоего согласія.... Или ты ужъ
вовсе насъ не любишь? Полно! что жъ, согласенъ ли?

— Согласенъ, твердо отвѣчалъ Иванъ Степанычъ.

— Такъ по-рукамъ! вскричалъ, вскакивая съ мѣста, обрадо-
ванный Филиппъ Власьичь, которому согласіе Ивана Степаны-
ча дѣлало почти три тысячи въ годъ экономіп.

— По-рукамъ! сказалъ учитель, пожимая руку своего патро-
на съ самымъ задушевнымъ чувствомъ любви и надежды.

— Вотъ кофе-то у тебя и простылъ замѣтилъ весело Филиппъ
Власьичь. Допивай, а я, покамѣсть, пойду приготовлю шах-
маты.

Онъ ушелъ, а Иванъ Степанычъ остался наединѣ съ Анной
Ивановной.

Она опрокинулась на спинку креселъ, закатила глаза подъ-
лобъ и вздохнула такъ глубоко, что Иванъ Степанычъ побоял-
ся—не случилось бы чего худаго. До сихъ поръ она подвергала
его пыткѣ ужъ всевозможными средствами, а теперь рѣшилась
испытать послѣднее: вникнуть въ подробности его жизни и при-
вязать къ себѣ родственнымъ вниманіемъ.

— Какъ счастлива та мать, у который такой превосходный
сынъ! сказала она наконецъ съ чувствомъ, и опять вздохнула.

Т. 1. — Отд. І.

6

82

Словесность.

Иванъ Степанычъ посмотрѣлъ на нее мрачно: она задѣла за живую струну его сердца, которое все дрожало при звукѣ словамать.

— Мать умерла, сказалъ онъ, вовсе не подозрѣвая, что такимъ образомъ утвердительно отвѣчаетъ на возгласъ, но ему было не до того; онъ подумалъ: да, вѣдь и это — мать! но калап?... Что же это не всѣ матери одинаковы?...

— Давно? спросила она, удивленная мрачнымъ тономъ Ивана Степаныча.

— Четыре года тому назадъ.

— А вашъ батюшка?

— Онъ умеръ, когда мнѣ было три года.

— Но скажите, Иванъ Степанычъ; вы, значитъ; воспитывались у дядюшки или у какого другаго родственника?... Извините, подхватила она скороговоркой, если я закидаю васъ вопросами. "Кромѣ искренняго участія, которое какъ-то наслѣдственно въ нашей фамиліи, ничто не могло бы принудить меня къ такой невѣжливости. Вы такъ молоды, безъ родныхъ на свѣтѣ, безъ друзей, что не отвергнете теплаго сердца, которое готово вамъ сочувствовать. Тутъ она протянула ему свою руку, на которой было уже нѣсколько морщинъ, несмотря на то, что руки старѣютъ позже лица и даже позже шеи.

— Нѣтъ, сударыня, отвѣчалъ Иванъ Степанычъ, занятый только одною, главпою мыслью и не обращая вниманія на протянутую руку, которая одна стопла четырнадцать тысячъ, потому что на ней было множество фамильныхъ брилліантовъ; меня не воспитывалъ никто, кромѣ моей несравненной матери! Каждою мыслью, каждымъ знаніемъ, каждымъ чувствомъ яъ ей одной....

— Несравненной! какой невѣжа! подумала Александра Ивановна, отдернула руку и потомъ спросила: гдѣ служилъ вашъ батюшка?

— Не могу вамъ этого сказать, отвѣчалъ учитель, и покраснѣлъ какъ маковъ цвѣтъ. Онъ всегда боялся подобныхъ вопросовъ.

— То есть какъ? спросила она; не знаете, или не хотите сказать?

— Не знаю, сударыня.

— Какъ странно, Филиппъ Власьичь! сказала она, обращаясь къ мужу, который несъ въ зажатыхъ кулакахъ по пѣшкѣ черныхъ и бѣлыхъ шахматовъ. Очень странно! Иванъ Степанычъ не знаетъ гдѣ служилъ его отецъ.

— Что жъ тутъ мудренаго? сказалъ сердито Филиппъ Власьичь, который и самъ не любилъ подобныхъ разговоровъ.

Иванъ Степанычъ бросилъ на него робкій взглядъ, исполнен-

83

ный благодарности, и надъявся, что тѣмъ дѣло и кончится. Не тутъ-тѣ было. Филиппъ Власьичь рѣшился ободрить его, чтобы окончательно завоевать себѣ его преданность, и спросилъ:

— Вы изъ духовнаго званія? Духовное званіе очень почетное, званіе. Вѣдь изъ духовнаго?

Иванъ Степанычь собраль все свое присутствіе духа, припомнилъ все, что къ этому случаю надо было припомнить, в гордо отвѣчалъ:

— Нѣтъ, я мѣщанинъ.

Жена зажала носъ, чтобы не видать было, какъ у нея презрительно выставилась впередъ нижняя губа. Мужъ съ минуту помолчалъ, вспомнилъ о трехъ тысячахъ экономіи, доставляемой присутствіемъ Ивана Степаныча, и началъ держать длинную рѣчь о важности личныхъ заслугъ, и обо всемъ, что говоритъ въ такомъ случаѣ цивилизованный человѣкъ. Но крикъ на дворѣ не далъ ему кончить панегирика личнымъ заслугамъ.

— Прочь! прочь! кричалъ не своимъ голосомъ пьяный Александръ Филипцычъ, его старшій сынъ. Я и самъ съумѣю выйти изъ коляски! прочь! и ругательства посыпались градомъ.

— Боже мой, какое несчастіе! вскричала Анна Ивановна. Оплять! и это ужъ не кончится!...

Весь домъ засуетился, какъ будто кто скоропостижно умеръ. Съ верху до низу все забѣгало, а между тѣмъ Александръ Филипцычъ вышелъ изъ коляски и медленно, нетвердыми шагами всходилъ на крыльцо, крѣпко держась объѣими руками за перилы. За имъ на цыпочкахъ потихоньку крался староста, чтобы въ случаѣ надобности поддержать молодаго барина. На ту бѣду молодой баринъ примѣтилъ попечительнаго старосту, обернулся и заревѣлъ:

— А тебѣ что надо, борода?

Этотъ эпизодъ кончился однако же нечѣмъ, потому что староста присѣлъ и грозная десница барина поразила одинъ воздухъ, вмѣсто рожи усерднаго мужика.

Шумѣ на дворѣ долетѣлъ, вѣроятно, до слуха Вариньки; она торопливо сбѣжала сверху, выбѣжала на крыльцо и въ страшномъ испугѣ бросилась къ мужу.

— Alexandre! mon ange! qu'as tu?.. что такое случилось?...

— Къ чорррту, баба! взревѣлъ внѣ себя Alexandre, и сильно оттолякнулъ жену. Если бы Ивану Степанычу не удалось поддерживать ее, она непремѣнно упала бы съ лѣстницы, и тогда на смерти Вариньки должна бы была остановиться первая часть нашего романа. Но Иванъ Степанычь поддержалъ ее и сдалъ на руки

*

84

Словесность.

женщинъ, которые уже распорядились по-своему съ безчувственной красавицей.

Учитель убѣжалъ въ свою комнату и бросился на жесткій клеенчатый диванъ, служившій ему постелью.

— Кара Божія тяготѣетъ надъ этимъ несчастнымъ домомъ! думалъ Иванъ Степанычь. Куда ни оглянешься, нигдѣ нѣтъ ни отраднаго взгляда, въ ніscrенней улыбки счастія. Горе, со всѣхъ сторонъ непроходимое горе и зло! Что за человѣкъ этотъ Филиппъ Власьичь? Есть-ли въ немъ въ самомъ дѣлѣ хоть искра добра, или онъ положительно негодяй отъ маковки и до пятокъ? Ежели то, что онъ говорилъ о моемъ состояніи, онъ говорилъ дѣйствительно отъ души, то нѣтъ сомнѣнія, что въ немъ много истиннаго благородства. Но какъ это связать съ тѣмъ, что приходится о немъ слышать?... Недоумѣваю. А несчастная Варинька? Тотъ мужикъ въ лѣсу говорилъ мнѣ, что ея мужъ «распрегорькую тянуль безъ просыпу.» Какъ же смѣлѣ такое гадкое животное приблизиться къ такому прекрасному созданію, которое все дышетъ добродушіемъ, привѣтливостью и невинностью? Это—оскверненіе святыни, это—поруганіе надъ чистотою душевною, насмѣшка надо всѣмъ прекраснымъ, — соединеніе двухъ такихъ противуположныхъ натуръ. Такая дикая аномалія возможна только изо всѣхъ животныхъ въ одномъ человѣкѣ, который одинъ можетъ отступать отъ своей природы, тогда какъ остальные животныя неизмѣнно вѣрны самимъ себѣ. И страшно, и гадко смотрѣть на этотъ вертепъ гадостей, на эту массу несчастія и порока!... Еслиby я былъ въ состояніи и еслибы меня, кромѣ того, не связывало честное слово, я не премѣнно уѣхалъ бы отсюда сегодня же!... Несчастная Варинька! Что ежели ея мужъ въ самомъ дѣлѣ тянетъ распрегорькую? Что за жизнь! что за участь!...

И долго еще бесѣдовалъ съ собой Иванъ Степанычь о такихъ нравственныхъ предметахъ.

Вариньку между тѣмъ привели въ чувство.

Страшно было ея пробужденіе. Изъ простолушнаго, безпечнаго ребенка она стала вдругъ несчастной женой, а въ несчастіи человѣкъ старѣетъ скоро и душевно, и тѣлесно. Она открыла свои прекрасные, большіе черные глазки, и безпокойнымъ взоромъ окинула комнату, отъискивая мужа; но она была въ кабинетѣ свекрови, а мужъ давно ужъ спалъ въ своей комнатѣ, наверху. По знаку Анны Ивановны служанки всѣ ушли.

— Вы здѣсь, maman? спросила слабымъ, дражающимъ голосомъ Варинька.

Жизнь и приключенія домаганняю учителя.

85

— Здѣсь, мой ангелъ, здѣсь; успокойся, отвѣчала, подходя къ ней Анна Ивановна.

— Maman! что такое случилось?

Анна Ивановна стала въ тупикъ, потому что боялась новаго обморока несчастной молодой женщины, ежели только назвать ей по имени ея несчастіе.

— Успокойся, мой ангелъ, приди въ себя; я разскажу тебе все, что случилось.

— Maman, я спокойна; говорите. Я знаю, что случилось несчастіе, только не умѣю назвать его, не могу его уловить, а что-то помню.

— Выслушай, душа моя, но приготовься услышать очень тяжелыя новости. Мы ужъ говорили объ этомъ, и Филиппъ Власиччь приказалъ мнѣ неремѣнно передать тебя все. Онъ говорилъ, что если тебя приготовить, то ты легче перенесешь горе; а то расхвораешься, докторъ далеко, посылать, платить...

— Ради Бога поскорѣе, maman! Я объщацв вамъ, что не расхвораюсь.

— Хорошо, моя душенька. Твой мужъ сегодня былъ въ гостяхъ.

— Да, я это знаю, и знаю даже зачѣмъ онъ уѣхалъ.

— Зачѣмъ? спросила торопливо Анна Ивановна.

— Сегодня утромъ онъ былъ что-то не въ духѣ; находилъ, что я не къ лицу одѣваюсь, что я стала къ нему холодна, и Богъ знаетъ чего еще не приходило ему въ голову. Вотъ онъ и уѣхалъ, чтобы разсѣяться.

— И уѣхалъ къ сосѣду, Иванъ Иванычу Бобчинскому.

— Потомъ?

— Ну, они пообѣдали.

— И?...

— Ну, и пообѣдали очень хорошо.

— Такъ чтоже? Потомъ вѣдь слѣдуетъ несчастіе.

— Да, несчастіе. Твой мужъ выпилъ слишкомъ много вина, выговорила наконецъ Анна Ивановна и съ любопытствомъ надюдала, какое впечатлѣніе это сдѣдаетъ на Вариньку.

— Нѣтъ, отвѣчала она спокойно; онъ никогда не пьетъ вина; тутъ что-нибудь другое.

— Нѣтъ, именно это, мой ангелъ; я тебя увѣряю; онъ пилъ вино.

Варинька задумалась; долго не поднимала взоровъ на Анну Ивановну, и наконецъ сказала:

— Да, это большое несчастіе, но ужъ не такое страшное, какъ мнѣ показалось сначала. Завтра я скажу Александру, что-

86

Словесность.

бы этого впередъ не было. Онъ такъ меня любитъ, что это,
вы увидите, будетъ въ послѣдній разъ.

Анна Ивановаглубоковздохнула и сомнительно покачалаголовой.

— Да, продолжала Варинька; онъ меня любитъ, и я держу
пари, что никогда больше вы не увидите его въ этомъ положе-
ніи!... Фуй, Alexandre! пить вино! фуй, какъ это не хорошо! Ты
меня любишь Alexandre?... Варинька забылась; ей показалось,
что она ужъ говоритъ съ своимъ мылымъ супругомъ.

Анна Ивановна опять сомнительно покачала головой.

— Нѣтъ, мой ангелъ; ты жестоко ошибаешься! и я сама те-
перь вижу, что лучше разсказать тебя все.

Варинька съ испуганнымъ видомъ посмотрѣла на свою манан;
отъ тягостнаго предчувствія сердце ея билось какъ птичка въ
тѣсной клѣткѣ.

— У Александра, продолжала Анна Ивановна съ разстанов-
кою, всматриваясь въ лице Вариньки, у Александра ужъ такая
привычка: ежели онъ разъ начнетъ, такъ уже Богъ знаетъ ко-
гда переставетъ.

— Чтоже это значить?...

Анна Ивановна опять стала въ тупикъ; опять ей страшно
было назвать вещь по имени, и такимъ образомъ накликать на
Варинькну овой обморокъ.

— Я это говорю затѣмъ, милая Варинька, чтобы ты была
спокойна, ежели Александръ и завтра прикажетъ подать себѣ
вина. Это у него пройдетъ недѣли три, много четыре, а тамъ
онъ опять будетъ какъ прежде.

— Три недѣли?... у него такая привычка?... Maman, какая
это страшная шутка!

— Нѣтъ, мой ангелъ; это не шутка; у него такая несчаст-
ная привычка вотъ ужъ года четыре.

Прекрасное, доброе лице Вариньки помрачилось негодованіемъ.
Анна Ивановна не видала еще у нея такого выраженія и смо-
трѣла съ недоумѣніемъ въ ся блестящіе глазки.

— Maman, я вамъ не върю.

Maman молча пожала плечами, не смѣя больше смотрѣть на
несчастную молодую женщину; и трагическое молчаніе продолжалось.

— А, теперь я понимаю, сказала наконецъ Варинька. Мой мужъ пьетъ за... запивомъ... запоемъ... какъ это называется?.. И вы осмѣлились не сказать мнѣ этого, когда я была еще не-
вѣстой?...

— Мой ангелъ, онъ такъ любить тебя, что мы на тебя на-

87

хвялись какъ на нашу спасительницу, мы думали, что ты избавишь его отъ этой несчастной привычки.

— Вы смѣли не сказать этого моему отцу?... Это низко!

Анна Ивановна не говорила ни слова.

— Мой отецъ не позволилъ бы мнѣ выйти за человѣка, который способенъ отказываться отъ человѣческаго достоинства!.. Нѣтъ, нѣтъ, этого не можетъ быть! Мой бѣдный Alexandre! это клевета, и завтра все объяснится.

— Нѣтъ, мой ангелъ, Варинька, ради Бога не говори съ нимъ объ этомъ! Онъ забудется и тогда кто знаетъ, чтобѣ можетъ выйти?....

— А чтобѣ могло-бы выйти по вашему мнѣнію? гордо спросила Варинька. Все, что ни выйдетъ, касается только до меня, я или совершенно успокоюсь, или буду увѣрена, что вы поступили низко, и завтраже отправлю нарочнаго къ папа... Тсъ! ни слова! Вы кругомъ виноваты!..

Анна Ивановна разинула ротъ. Еї очень странно казалось, что Варинька, которая всегда была сущимъ ребенкомъ, гдѣ-то влругъ научилась и повелительному тону, и рѣшительнымъ жестамъ. Молча она проводила ее глазами изъ комнаты.

На другой день утромъ погода была очаровательная; юньское солнце привѣтливо, какъ будто съ ласковой улыбкой свѣтило на роскошный домъ въ Ивановскомъ, но своей привѣтливостью не могло пропнкнуть въ холодныя сердца его обитателей. Въ нихъ было какъ въ старинномъ, заброшенномъ ледникѣ, гдѣ холодно, сыро и водится всякіе гады. Одинъ только сердце бѣдной Вариньки билось еще сладкою надеждою.

На балконѣ, выходившемъ въ садъ, а на полу лежала на мягкомъ диванѣ въ своемъ бѣломъ кисейномъ пеньоарѣ и держала въ рукахъ «Жака» Жоржа Занда. До сихъ поръ она любила читать Жоржа Занда, какъ дѣти любятъ арабскія сказки; ей нравились не глубокіе этюды человѣчьяго сердца, потому что всѣ сердца до сихъ поръ она мѣрила на свой аршинъ, и смотрѣла на міръ сквозь призму своего счастія; ей нравилось не направленіе, не духъ ея романовъ, потому что она не пускалась еще въ разборъ направленія и луха. На дѣйствующихъ лицъ она смотрѣла не какъ на людей, своихъ братьевъ, не видѣла въ нпхъ возможности повторенія самой себя, не подозрѣвала, что эти лица взяты прямо, цѣликомъ изъ жизни; она любовалась толкѣ превосходной картиной ихъ положеній, съ точно такимъ же волненіемъ и страхомъ ждала развязки, какъ ждала-бы конца опасной медвѣжьей охоты, принимая людей въ романахъ за канія-то особенныя существа, которыхъ природа была ей совершен-

Словесность.

88

но чужда, и не на шутку скучала, ежели исторія кончалась не
благополучно. На этот раз й ей попался въ руки Жакъ; съ у-
дивленіемъ примѣтила она, что взглядъ ея нѣ сколько измѣнил-
ся; но ей не было еще времени хорошенько осмотрѣться въ
этой новой сферѣ: она съ нетерпѣніемъ ждала свого Александра.

Наконецъ онъ показался изъ дверей своей комнаты и угрюмо
подошелъ къ Варинькѣ, не смѣя на нее взглянуть. Она испуга-
лась перемѣны, которую замѣтила въ его лицѣ. Вмѣсто прежня-
го, открытаго, благороднаго выраженія, на немъ были слѣды вче-
рашней оргіи, глаза опухли, потускиѣли, губы какъ будто сдѣ
лались толще, и весь онъ походилъ на человѣка «дурнаго». Ес-
либы это былъ не Александръ то Варинька отвернулась-бы отъ
него съ омерзеніемъ. Когда онъ нагнулся, чтобы поцаловать
ее, она положила ему на плеча свои руки и съ умоляющимъ
видомъ сказала:

— Alexandre! mon biénaimé! Утѣшь меня! Если-бъ ты зналъ
какіе ужасы мнѣ наговорили вчера о тѣбѣ.

— Кто?

— Мама.

— Что тѣ сказали?

— Будто ты.... Нѣтъ, я не могу выговорить; это неправда.
Да? вѣдь это неправда?... И она съ такою любовью смотрѣла
ему въ глаза, что угрюмое лице его не могло не улыбнуться.

— Да, Варинька, это неправда, отвѣчалъ онъ, и плюнулъ;
у него было гадко во рту отъ вчерашней попойки.

— Барыня приказали кланяться и приказали узнать о здо-
ровьи, сказалъ слуга, выходя на балконъ съ подносомъ и чаемъ.

— А рому? спросилъ Александръ Филипычъ, взглянувъ на
подносъ.

— Alexandre! сказала съ упрекомъ Варинька.

— Нельзя, мой ангелъ! ты не знаешь, это необходимо, отвѣ-
чалъ онъ сурово, но не вгзлянувъ на жену. Потомъ онъ обра-
тился къ слугѣ и съ какою-то подавленною злостью сказалъ
съ разстановкой: принеси мнѣ рому.

— Alexandre! повторила Варинька жалобнымъ голосомъ и на
длиныхъ ея рѣсницахъ повисло по слезинкѣ.

Александръ молчалъ, посматривая на дверь, изъ которой дол-
женъ былъ явиться ромъ и, въ ожиданіи, еще раза два плю-
нулъ.

— Неужели это правда? сказала Варинька, какъ будто про
себя, и черные глазки ея со страхомъ смотрѣли на мужа.

— Пожалуй и правда, отвѣчалъ Александръ, наливая рому въ
свою колосальную чашку.」

89

— Нѣтъ, не можетъ быть!... Варинька вскочила съ мѣста,
и обѣими руками ухватилась за бутылку.

— Поди, поди прочь, моя милая; я знаю что дѣлаю; это не-
обходимо. И онъ тихо отталкивалъ ее локтемъ.

Варинька опять сѣла на диванъ и съ ужасомъ смотрѣла, какъ
Александръ, наливъ полную чашку, нѣсколько разъ хлебнулъ
прямо изъ бутылки.

— Alexandre! ты хочешь моей смерти! прошептала она чуть
слышно, жалобнымъ голосомъ.

— Молчи! отвѣчалъ онъ отрывисто.

Ея глаза медленно закрылись, губы посинѣли, и она тихо безъ
чувствъ повалилась на диванъ.

А солнце, какъ глупая красавица, все радостно и безсмыслен-
но улыбаясь, освѣщало роскошно убранный балконъ, и плющь,
и цвѣты, и диванъ, и несчастную женщину.

IV.

Въ началѣ августа, когда Варинька только что успѣла по-
правиться послѣ злой горячки и въ первый разъ вышла на свой
балконъ, съ своей хорошенькой обритой головкой, закутанной
въ щегольской чепчикъ, Иванъ Степанычъ рѣшился настоя-
тельно проситься домой, несмотря на то, что обѣщалъ остать-
ся еще на годъ. На это было множество причинъ, которые всѣ
вмѣстѣ дѣлали жизнь его въ домѣ Самократова совершенно не-
сносною. Вотъ что было, однакоже, ближайшимъ поводомъ къ
его рѣшимости:

Съ тѣхъ поръ, какъ ночи стали потемнѣе, на кровлю бар-
скаго дома повадилась летать одна невѣжливая сова и жалоб-
нымъ пискомъ своимъ не давала заснуть хозяевамъ, которые
и безъ того всегда плохо спали. Очень естественно, что голосъ
пробудившейся нечистой совѣсти кажется мучительнымъ пред-
чувствіемъ чего-то страшнаго и не даетъ заснуть 'человѣку,
который знаетъ за собою, что съ молоду бито много, граблено,
какъ говоритъ Буслаевичъ въ русской сказкѣ.

Филиппу Власьчу не спалось, и жена не разъ упрекала его
въ недостаткѣ вниманія къ бѣдной больной, которал только-
что начнаетъ выздоровливать. «Нэдо, надо убить,» отвѣчалъ уже
нѣсколько разъ Филиппъ Власьчы.

— Вы все только говорите, а ничего не дѣлаете, судары да!

Словесность.

90

сами не можете, такъ велите учителю! Не даромъ-же ему жа-
лованье платить!

— Нѣтъ, братъ, извини, я старый воробей, и стрѣлять мнѣ
не учиться стать! А учителю я жалованье плачу не за стрѣльбу,
а за науку, было-бы вамъ извѣстно.

Ночью раздался около самаго дома выстрѣлъ и превосход-
ный лягавый песъ Филиппа Власьича бросился искать убитую
птицу. Въ эту самую минуту въ головѣ у Ивана Степаныча
состроился цѣлый романъ; ему представилось, что разбойники
напали. Онъ схватилъ двуствольное ружье, которое хозяинъ
оставилъ въ его полномъ распоряженіи, и, пылая отвагой, вы-
бѣжалъ на крыльце своего флигеля.

— Шершъ, Цампа! шершъ! Нѣтъ, шельма, улетѣла; а я знаю,
что подстрѣлилъ; ужъ я не помню, чтобы мнѣ когда-нибудь
случалось промахнуться. Бывало билъ въ туза, а теперь, чортъ
ее знаетъ, темнота такая, хоть глазъ коли. А ты думалъ, и
Богъ знаетъ чтο случилось, и ружье взялъ, и глаза такіе боль-
шіе слѣлалъ. Хе, хе, хе! это я по совѣ выстрѣлилъ, да вотъ
поди, ищи ее!

Это говорилъ Филиппъ Власьичь учителю, который не могъ
еще опомниться отъ удивленія, что созданный имъ романъ раз-
вязался такъ просто. При яркомъ свѣтѣ луны Самократовъ съ
свой собакой искалъ убитой птицы, и, ходя по травѣ, размахи-
валъ ногой вправо и влѣво, хоть самъ видѣлъ, что сова сле-
тѣла.

— Нѣтъ, улетѣла, проклятая! Ну, голову дамъ на отсѣченіе,
что попалъ, только.... тѣмѣ такая!... зги Божіей не видать!...

— Что вы сами-то безпокоитесь, Филиппъ Власьичь? ска-
залъ учитель, которому очень хотелось попробовать своего
умѣнья, а больше всего избавить Вариньку отъ докучливой ити-
цы. Позвольте мнѣ подстеречь ее, и завтра она будетъ у ва-
шихъ ногъ.

— Нѣтъ, братъ, извините! и прошу покорно не жечь по на-
прасну пороху, и не будить людей. Нынѣшнюю ночь она ужѣ
ни за что не прилетитъ, коли только теперь унесла ноги. А
завтра я съ ней самъ покончу.

Двѣ ночи сряду эта сцена повторялась почти слово въ слово,
но упрямая сова все прилетала, смѣясь надъ мѣткими выстрѣ-
лами, которыми ее только стращали. Апна Ивановна все не спала и
все мучилась разными предчувствіями; Филиппъ Власьичь выхо-
дилъ изъ себя, называлъ себя старымъ воробьемъ и давалъ
голову на отсѣченіе, что ужъ въ эту ночь не увернуться ей

Жизнь и приключенія домашньго учитель.

91

отъ дроби четвертаго номера; у Вариньки болѣло сердце, а Александръ Филипычь не просыпался.

На третью ночь луна встала свѣтлѣе прежняго, и когда все въ домѣ улеглось, Иванъ Степанычь тщательно снова зарядилъ свое двуствольное ружье и приготовился какъ будто къ кровавому бою. Только что сова успѣла раза два пискнуть своимъ зловѣщимъ голосомъ, какъ онъ вышелъ уже на дворъ и, скрываясь въ тѣни дома, осторожно пробирался къ тому мѣсту, откуда, по его соображенію, можно было ее увидать. Въ это же самое время и Филиппъ Власьичь вышелъ изъ своихъ дверей и молча, дѣлал ртомъ очень рѣзкія движения, грозилъ учителю пальцемъ, какъ будто предупреждая его не стрѣлать. Тотъ остановился, боясь, что въ жару молчаливаго говора Самократовъ какъ нибудь свихнетъ себѣ нижнюю челюсть. Тутъ Иванъ Степанычь увидалъ сову и «щелкнулъ въ первый разъ курокъ.» Филиппъ Власьичь сдѣлалъ отчаянное движение ртомъ, сталъ опять грозить обѣими руками и поднялъ даже одну ногу; очевидно было, что ему до-смерти хочется самому застрѣлить сову, но что онъ боится говорить, чтобы не спугнуть ее. Учитель молча пожалъ плечами и опустилъ ружье. Эта странная сцена продолжалась еще нѣсколько минутъ; наконецъ Самократовъ выстрѣлѣлъ. Съ быстротою молнии сова кувырнулась съ ковька крышки и на секунду снова показалась изъ за дома, по обыкновенію ретпруясь къ англійскому саду. Иванъ Степанычъ разсудилъ, что ежели теперь онъ выстрѣлить, то не обидить своего патрона и кромѣ того окажетъ большую услугу всѣмъ, потому что избавитъ отъ новой безсонной ночи; обarmełł onь это гораздо скорѣе, нежели можно было разсказать, спустиłъ курокъ, и убитая сова, тяжело зашелестивъ въ листьяхъ дуба, грянулась на твердо укатанную дорожку. Тутъ ей и смерть приключилась.

Внѣ себя отъ злости, Филиппъ Власьичь что-то глухо проревѣлъ и бросился къ учителю, замахнувшись на него хлыстомъ. Кровь прилила Ивану Степанычу въ голову, руки его задрожали и почти самъ не зная что дѣлаетъ, онъ прицѣлился въ Самократова остальнымъ изъ своихъ зарядовъ.

— Мѣщанинъ проклятый! кричалъ Самократовъ, размахивая хлыстомъ, но учитель стоялъ неподвижно.

Въ трехъ шагахъ отъ него Филиппъ Власьичь остановился передъ мѣтко направленнымъ ему въ голову дуломъ, заскрежеталъ стиснутыми зубами и сказалъ:

— Упрямая...

92

Словесность.

Ему очень хотѣлось сказать «скотина», но онъ вспомнил
мѣткость учителя, промолчалъ, плюнулъ и, отвернувшись, по-
шелъ къ дому.

Въ это время Цампа притащила къ нему за крыло убитую
сову и, весело размахивая хвостомъ, просила награды за свое
усердіе. Самократовъ съ плеча стегнулъ ее хлыстомъ; вѣрный
песъ бросилъ свою добычу и завизжалъ благимъ матомъ.

Варинька видѣла все это изъ окна, выходившаго на ея ши-
рокій роскошно убранный балконъ. Учитель еще нѣсколько вре-
мени простоялъ на одномъ мѣстѣ и потомъ ушелъ въ свою ком-
нату готовиться къ отѣзду.

На утро бѣшеная злость Филиппа Власьича прошла; онъ вспом-
нилъ какъ выгодно ему ирисутствіе Ивана Степаныча и отно-
сительно успѣховъ дѣтей, и относительно трехъ тысячъ эконо-
міи, и встрѣтилъ учителя съ ласковой улыбкой, протягивая
ему руку.

— Ну, полноте, Иванъ Степанычъ! Кто старое помянетъ,
тому глазъ вонъ, пословица говорится. Ужъ какъ хотите, а я
васъ ни за что не отпущу (Съ тѣхъ поръ, какъ Самократовъ
узналъ, что его учитель мѣщанинъ, онъ всегда говорилъ ему
вы, и прежней фамиліарности какъ не бывало). Я такъ васъ
полюбилъ, что не знаю какъ и вообразить себѣ, что мы раз-
станемся; да вы же и честное слово дали еще на годъ остать-
ся. Камердинеръ доложилъ мнѣ, что вы уложили свои книги...
Ну какъ вамъ не грѣшно сердиться на меня, старика! Полно-
те! Ну, дайте же руку!

Самократовъ такъ полюбилъ Ивана Степаныча, что не хо-
тѣлъ слушать никакихъ доводовъ и возраженій. Повѣся носъ,
ушелъ учитель опять въ свою комнату и принялся развязы-
вать чемоданъ съ книгами и очень небольшамъ количествомъ
бѣлья.

— Годъ! еще цѣлый годъ пробыть въ этомъ аду!... А какимъ
простымъ добрякомъ показался мнѣ сначала этотъ Филиппъ
Власьичь, и какъ глупо я сначала полюбилъ эту несчастную
семью, на которой именно тяготѣетъ кара Божія за какое-ни-
будь ужасное злодѣйство отца!... Только одно несчастное со-
зданіе терпѣтъ здѣсь пытку, такъ же мало заслуженную, какъ
моя; но она страдаетъ еще гораздо больше, потому что вату-
ра ея гораздо чище моей, и нѣжнѣе. Я не могу себѣ предста-
вить, что-бы я сдѣлалъ, если бы моя Марья досталась такому
мужу!... Убить его? Нельзя, противузаконно!...

И долго еще Иванъ Степанычъ думалъ о томъ, что онъ

93

сталъ-бы дѣлать, если бы его сестра была въ положеніи Вариньки.

Надо признаться, что ему казалось только, будто онъ думаетъ о своей сестрѣ, а на дѣлѣ онъ думалъ объ одной Варинькѣ. Утромъ, когда онъ шелъ изъ своего флигеля въ домъ на окончательное объясненіе съ Самократовымъ, въ твердой рѣшительности уѣхать въ тотъ-же день въ Москву, на балконѣ онъ увидалъ блѣдную, исхудалую Вариньку, которая въ первый разъ послѣ болѣзни вышла подышать чистымъ воздухомъ. Теперь онъ припоминалъ какъ привѣтливо она на него взглянула, какъ ласково улыбнулась, и какъ потомъ на его почтительный поклонѣ она отвѣчала дружескимъ наклоненіемъ своей хорошенькой головки и знакомъ руки.

Прошелъ мѣсяцъ. Въ началѣ сентября празновался въ Ивановскомъ тотъ велпкій день, когда Филиппу Власьчу угодно было родиться на свѣтъ. Гостей съѣхалось множество, и на большомъ барскомъ дворѣ экипажи всѣхъ половъ и возрастовъ спокойно отдыхали отъ своего путешествія по грязнымъ проселкамъ. Юный тарантасъ, откинувшись назадъ своей покрышкой, размашисто зѣвалъ, протягивая вверхъ оглобли; срежныхъ лѣтъ коляска, на высокихъ рессорахъ, съ откидной лѣстницей въ четырнадцать ступеней, смиренно согнувшись, лукаво посматривала на огромный дормезъ, который какъ будто приглашалъ желающихъ въ свои шрокія объятія. Еще одинъ ветхій тарантасъ такъ жестоко пострадалъ отъ путешествія, что лежалъ безъ задняго колеса, какъ разслабленный и какъ будто говорилъ: все кончено! ни слезы, ни раскаяніе не помогутъ!... И такъ далѣе; много хорошаго было на дворѣ, но въ покояхъ и въ саду было гораздо лучше, особенно вечеромъ. Филиппъ Власьчырѣ рѣшился задать пирѣ на весь міръ, и потому приготовилъ невиданную доселѣ въ тамошнемъ уѣздѣ иллюминацію главныхъ дорожекъ своего сада и великолѣпный фейерверкъ, на который употреблено было шестьдесятъ пять четвертей хлѣба и пара гнѣдыхъ лошадей. Гости хоромъ ахали и единодушно соглашались, что, ай да Филиппъ Власьчырѣ! — я вамъ скажу!

Погода была такъ хороша, что пили чай и въ карты играли — все на террасѣ или въ саду; только танцовалы въ домѣ. Хозяйка играла въ преферансъ (это повѣтріе тогда только что начивалось) по маленькой, съ старой сосѣдкой, генеральней, съ отставнымъ капитаномъ безъ глаза, потеряннаго гдѣ-то на полѣ брани, и съ исправникомъ, которому она дѣлала этимъ великую честь. Ей не везло; оставшись въ червяхъ безъ

94

Словесность.

трехъ, она не въ шутку разсердилась на своего Андрюшу,
который не былъ виноватъ ни душей ни тѣломъ, что въ это
самое время залѣзалъ на яблоню по своей частной надобности.
Въ страшномъ безпокойствѣ за шею своего неоцѣнниаго лѣ-
тища, она поставила 15 ремизу такъ, что-бы его въ послѣд-
ствін можно было принять за 13, бросила мѣлокъ и закри-
чала:

— Ахъ ты, мерзкій малчишка! долго-ли шею сломить? Иванъ Степанычъ, да что это вы не смотрите за дѣтьми, а гуляете тамъ по темнымъ дорожкамъ?... Ступайте спаты двѣнадцатый часъ!... Возьмите ихъ, Иванъ Степанычъ!

Учитель молча помогъ Андрюшѣ не сломить шеи, когда тотъ слѣзалъ съ яблони, и отправился отъискивать остальныхъ ятей. Одинъ занимался тѣмъ, что дергалъ Амалію Христофоровну за платые, и только, что она оглядывалось чтобы дать ему краткое, но лесное наставленіс правой рукой, онъ отпрыгивалъ и, показывая языкъ, кричалъ:

— Не знаете русскаго языка? вотъ онъ какой! ууу!....

Черезъ часъ послѣ этого, когда дѣти заснули, Иванъ Степанычъ вышелъ въ садъ и медленно пошелъ по узкой темной дорожкѣ. Вдали виднѣлся ему свѣтъ догаравшейся иллюминаціи, смутно слышался говоръ гостей, которые съ большимъ жаромъ толковали о ремизахъ и о прочей суетѣ міра сего. Разумѣется, учителю не оставалось больше иначего, какъ пуститься въ размышленія о суетахъ вообще.

— Вотъ вѣдь люди! собрались, пляшутъ, играютъ, ёдятъ, пьютъ, разговариваютъ; потомъ уѣдутъ и — чтоже изъ этого? Зачѣмъ они собирались? — Одинъ увезетъ домой страшную устalость, испорченный желудокъ и нѣсколько рублей изъ кармана ближняго; другой возвратится нѣсколькими рублями бѣднѣе, нежели пріѣхалъ, за то обогатится замѣчаніемъ, что его ближній плутуетъ, подсматриваетъ и приписываетъ; третья пріюбрѣтеть только болѣе положительныя свѣденія о томъ, что у такой-то коса—точно крысій хвостикъ, а такая-то черезъ-чуръ важничаетъ своимъ чиномъ штабсъ-капитанши; иная, пооборотливѣе другихъ, пріюбрѣтетъ свѣденія гораздо богаче и завтра разскажетъ всѣмъ и каждому, сколько стоитъ наколка у помѣщицы А, и почему куплены шляпки ея дочерей, какъ Оедосья Ивановна коситъ правымъ глазомъ, какъ у Александра Филипыча скосились оба глаза, когда онъ выпилъ шестой стаканъ пуншу, и еще множество такого рода по лезныхъ замѣчаній. Но чтоже изъ этого? Мое положеніе, ужасно, жалко, и способно возбудить развѣ только обидное

Жизнь и приключенія домашньго учителл.

95

сожалѣніе; а положеніе бѣдной, доброй Вариньки?... Вотъ несчастіе-то въ высшей мѣрѣ, истинно безпомощное несчастьіе! Отецъ умеръ въ то самое время, когда онъ былъ ей нужнѣе всего для защиты отъ мужа не человѣка. И она, такое доброе, милое, нѣжное созданіе, одна-одинехонька осталась въ рукахъ этого злодѣя!... Марья, развѣ, да и у той глаза не выражаютъ той сердечной теплоты, той сверхъ естественной покорности судьбѣ, которая тихо блеститъ въ глазахъ Вариньки. Теперь она, несчатная, сидитъ около пьянаго мужа, который горячится за картами, и видно, что если-бы не гости, то слезы ручьемъ брызнули-бы изъ ея очаровательныхъ глазокъ!...

Тутъ мысли учителя стали понемногу терять свою осязательность и стали наконецъ до того неуловимо-нѣжны, что передать ихъ невозможно. Есть, въ самомъ дѣлѣ, между задушевными мыслями человѣка такія, которые совершенно ускользаютъ отъ него самого и не поддаются никакому выраженію, такъ онъ чужды всякой формы и такъ богаты таинственнымъ, высокимъ содержаніемъ.

Иванъ Степанычъ брелъ даже не куда глаза глядятъ, а куда идутъ ноги, и забрелъ въ уединенную бесѣдку, гдѣ онъ любилъ по утрамъ, въ хорошую погоду, исполнять завѣщаніе матери насчетъ пріобрѣтенія познаній. Цѣлый день почти онъ былъ на ногахъ, а теперь еще больше усталъ отъ медленной ходьбы. Тихо опустя голову, онъ вошелъ въ бесѣдку и, вовсе не думая объ отдыхѣ, сѣлъ на диванъ потому только, что тамъ былъ диванъ. Ни далекій говоръ праздника, ни изрѣдка долечавшіе до него звуки фортепіано не обратили на себя его внитанія; онъ весь былъ погруженъ въ таинственную музыку, которая раздавалась въ его сердцѣ. Тяжелый вздохъ вырвался у него изъ груди, и онъ медленно опустилъ голову на руки.

— Скучно жить на свѣтѣ, Иванъ Степанычъ, сказалъ вдругъ мелодическій голосъ Вариньки.

И это было вовсе не восклицаніе, и не вопросъ. Варинька повторила только то, что высказывалось всею жизнью учителя въ Ивановскомъ, что выразилось его невольнымъ трагическимъ тѣлодвиженіемъ.

Въ первое время своего выздоровленія, до тѣхъ поръ, пока у нея былъ живъ отецъ, Варинька думала только о своемъ собственномъ горѣ, и ежели мысленно ей случалось доходить до семейныхъ подробностей того дома, въ которомъ она жила тѣломъ и перестала жить душей, то она отталкивала отъ себя эту мысль съ ужасомъ и содроганіемъ. Со смертью отца горе ея

96

Словесность.

прибавилось, но зато оно стало какъ-то разнообразнѣе, потому и не такъ убійственно и ъдко, какъ съ начала. Серлце Вариньки безотрадно болѣло и металось во всѣ стороны не за утѣшеніемъ, а только за какою нибудь новою мыслью, которая могла-бы ее хоть нѣсколько развлечь. Въ началѣ августа, ночью она была разбужена выстрѣлами по совѣ, и сердце ея сильно забилось, когда она увпдала положеніе учителя, которому угрожалъ хлыстъ, и Филиппа Власьича, которому угрожала смерть отъ ру- ки оскорбленнаго молодаго человѣка. Какъ двѣ одинаково на- строенныя струны дрожатъ въ одно время, если даже рука иг- рающаго прикасается только къ одной изъ нихъ, такъ двѣ оди- наково настроенныя горемъ души Ивана Степаныча и Вариньки, сначала и сами того не зная, составили дружный аккордъ по- среди нелѣной дисгармоніи въ домѣ и семействѣ Самократова.

Входя въ темную бесѣдку Иванъ Степанычѣ никакъ не ду- малъ, чтобы такъ близко около него былъ посторонній чело- вѣкъ, однако вовсе не былъ испуганъ неожиданностью словъ Вариньки, потому что внутренно онъ бесѣдовалъ именно съ нею. — Скучно, тяжело жить на свѣтѣ, сказала она глуба- ко вздыхая.

— Тяжело жить на свѣтѣ, отвѣчалъ Иванъ Степанычѣ, садись возлѣ нее. Только бѣдному учителю вовсе не такъ тя- жело, какъ несчастной Варинькѣ! Тутъ онъ вдругъ вскочилъ, вспомнивъ, что ему вовсе не такъ слѣдовало говорить съ Варварой Васильевной. Съ большимъ труломъ онъ различилъ ее въ темнотѣ, потому что на ней было траурное платье, по-ально поклонился и пробормоталъ какое-то безсвязное изви- меніе.

— Я вовсе не сержусь, отвѣчала съ грустнымъ выраженіемъ Варинька; говорите со мной какъ вамъ угодно. Теперь мы го- воримъ въ первый разъ и можетъ быть никогда больше слу- чай не сведетъ насъ. Такъ не все-ли равно?

— О, огромная разница отвѣчалъ учитель; ежели вы позво- лите мнѣ говорить съ вами какъ съ сестрой, то въ такомъ только случаѣ я могу говорить. Иначе мнѣ приличнѣе всего имѣть честь откланяться....

— Скажите мнѣ, Иванъ Степанычѣ, зачѣмъ вы здѣсь жи- вете?

— Что вы хотите этимъ сказать?

— Огчего вы не покинете этого дома, не бросите этихъ не- счастныхъ дѣтей на произволъ судьбы, и не уѣлете въ Москву? Развѣ вы такъ же одиноки, какъ я? развѣ нѣтъ у васъ чело-

Жизнь и приключенія домашняю учителя.

97

вѣка, у котораго сердце билось-бы такъ же горячо и благородно, какъ у васъ?

— Да, у меня есть сестра, добрая, милая сестра.

— Такъ уѣзжайте не теряя ни минуты. Я не хочу думать, что бы васъ удерживала здѣсь корыстная мысль; къ тому же, можетъ быть, васъ и обсчитаютъ.... Или вы] не любите вашей сестры?...

— Нѣтъ, я люблю ее почти столь коже, сколько Вариньку, отвѣчалъ учитель, вовсе не подозрѣвая, что съ языка у него сорвалась такая истина, которую говорить такъ прямо, безъ околичностей и въ первый разговоръ при первой встрѣчѣ — у насъ не принято. Но онъ былъ еще такъ не богатъ опытомъ, такъ мало видѣлъ людей, такъ рѣдко говорилъ съ женщинами, что ему очень естественнымъ казалось напрямикъ сказать Варинь-кѣ, что онъ ее любить.

— А вы любите Вариньку? спросила она, смутившись отъ удивленія: ей показалось, что она говоритъ съ большимъ ребенкомъ. Кромѣ того, горе такъ освящаетъ человѣка и всѣ его помыслы, и даетъ ему положеніе такое исключительное, что составляетъ собою какъ будто всю его сущность, и онъ говоритъ о своемъ горѣ, какъ о самомъ себѣ, а о себѣ какъ о чемъ-то постороннемъ, независимомъ отъ обыкновенныхъ условій его жизни. И потому вопросъ: а вы любите Вариньку? не былъ ни кокетливостью, ни жеманствомъ, ни вопросомъ опытной и по-чтенной дамы, которая такимъ образомъ завлекаетъ иногда на дальнѣйшія подrebности и объясненія неопытнаго юношу.

— Да, отвѣчалъ простолушный учитель; я ее очень люблю, и готовъ-бы былъ пожертвовать жизнью для ея счастія.

Варинька грустно улыбнулась, покачала головкой и задум-чиво сказала:

— Высоко-же вы цѣните чужое счастіе!....

—Ежели цѣна его—только моя жизнь, то это жалкая, ничтожная цѣна. Что такое жизнь? Безнолезная ноша, которую я до тащу до могилы и брошу какъ дрянную вещь, которая никому не принесла пожы!

—Мнѣ больно, что я не могу вамъ сказать ничего утѣшитель-наго....

— Не можете, потому-что нельзя, нечего; но мнѣ грѣшно было-бы роптать на судьбу; сравнительно съ вашимъ, мое положеніе превосходно! Я могу силой вырваться изъ этого ада и бѣжать — можетъ быть, къ новому горю, но все равно, бѣжать! А вы... Позлушайте, я убью вашего мужа...

Варинька опять грустно улыбнулась, и немного погодя, сказала:

Т. І. Отд. — І.

7

98

Словесность.

— Я не могу думать, чтобы у вас это была простая фраза. Нѣтъ, это необдуманное увлечение, которому я вижу гораздо меньше причинъ, нежели тогда, какъ вы прицѣлились къ Филиппа Власьича.

— Причинъ? а спокойствіе, а счастіе Вариньки? Развѣ вы не знаете, что ваше спокойствіе для меня дороже жизни?...

— Полно-те, Иванъ Степанычь; это вздоръ, бредни, которыхъ я не хочу слушать. Вотъ вамъ моя рука. Дайте мнѣ слово, что вы выбросите изъ головы эти пустяки.

Учитель взялъ протянутую руку, но вдругъ почувствовалъ, что въ его рукахъ ручка Вариньки задрожала какъ въ лихорадкѣ и покрылась холоднымъ потомъ.

— Варинька! что съ вами? спросилъ онъ съ испуганнымъ видомъ.

— Слышите? слышите? голосъ мужа! отвѣчала она, и въ изнеможеніи опустилась на спинку дивана, закрывъ лицо платкомъ.

При словѣ «мужъ», кровь Ивана Степаныча взволновалась, и ему представилось, будто теперь настала минута защитить несчастную, угнетенную женщину. Одной рукой онъ обнялъ полубезчувственную Вариньку, а въ другой, съ храбростью и рѣшимостью Донъ Кихота, сильно сжалъ свою суковатую бальзаковскую трость.

Между тѣмъ голосъ Александра Филипыча раздавался все ближе и ближе. Онъ довгралъ пульку, проигралъ съ пьяныхъ глазъ, какъ говорится, кучу денегъ, отправилъ къ лукавому всѣхъ гостей и хотѣлъ-было идти уже къ себѣ на верхъ, какъ примѣтилъ, что около него нѣтъ жены. Въ обшенстѣ онъ вскочилъ, и отъискивая ее, обѣжалъ весь домъ и потомъ бросился въ садъ, крича изо всѣхъ силъ: «Варинька! Варвара!...»

— Вы ребенокъ, сказала Варинька, возвращая себѣ присутствіе духа и нѣжно отталкивая отъ себя Ивана Степаныча. Уйдите.

— Онъ тиранъ! сказалъ учитель, и, сильнѣе прежняго обнявъ талію Вариньки, грозно потрасалъ своей тростью.

— А вы сумасшелшій, отвѣчала Варинька, вырываясь у него изъ рукъ. Уйдите! я вамъ приказываю.

Въ это время голосъ мужа сталъ удаляться, и Иванъ Степанычъ вздохнулъ свободнѣе. Печально стоялъ онъ посреди бесѣдки и грустно смотрѣлъ на Вариньку. Она смотрѣла на него съ сожалѣніемъ, потому что гнѣвъ ея прошелъ. «Ребенокъ! думала она; но благородный, добрый ребенокъ, котораго высокіе порывы встрѣчаются злѣсь или насмѣшливой улыбкой, или гордымъ взглядомъ, или ничего незначущимъ словомъ. «Мѣща-

Жизнь и приключения домашнего учителя.

99

Винъю, котораго не смѣютъ одинакоже сказать вслужъ, потому что дорожатъ имъ какъ хорошимъ работникомъ! Бѣдный!...» Варинька протянула ему руку; онъ торопливо схватилъ ее и жарко поцаловалъ, вовсе не такъ, какъ сѣдовало-бы ребенку.

— Ступайте, сказала Варинька, ступайте! Я васъ прошу; скорѣе.

Она крѣпко пожала ему руку, онъ еще разъ торопливо поцаловалъ кончики ея пальцевъ, и убѣжалъ въ сторону, противувольную той, откуда снова приближался голосъ Александра Финашпыча.

— Аауу! весело закричала Варинька, чтобы подать голосъ мужу.

Иванъ Стенанычъ на минуту остановился, но догадавшись, что это кричали не ему, ушелъ въ свою комнату.

Очень понятно, что онъ не скоро могъ заснуть. Ему все чудилась темная бесѣдка, сквозь разноцѣтныя стекла сомнительный свѣтъ луны, далекій говоръ праздника, а въ углу дивана вся одѣтая въ черномъ несчастная и очаровательная Варинька. А когда въ ушахъ его снова звучали слова: «а вы любите Вариньку?» сердце его начинало такъ сильно биться, что ему казалось, будто у него въ груди пожаръ и сердце бьетъ набать. Тогда онъ не зналъ еще, что этимъ набатомъ призывался тушить пожаръ разсудокъ.

На другой день онъ писалъ къ сестрѣ:

«Не жди меня скоро, моя дорогая Марья. Мѣсяцъ тому назадъ, и далъ слово остаться здѣсь еще на годъ, и въ тотъ же вечеръ жестоко раскалявался въ своей опрометчивости. Сначала мое влѣяніе приносило здѣсь кое-какую пользу, а теперь, съ тѣхъ поръ, какъ мы разговорились съ Филиппомъ Власьичемъ о моемъ несчастномъ званіи, меня считаютъ ни во что; теперь я вижу, что благодѣтельное влѣяніе, которое такъ меня радовало, происходило не лично отъ меня, а отъ того, что меня считали чѣмь-то важнымъ и притворялись, передо мною, какъ передъ начальникомъ или чужимъ человекомъ, мнѣніе котораго уважаютъ. Я просилъ, чтобы мнѣ возвратили мое слово, но—наимercю; меня держатъ здѣсь рабомъ моего собственнаго обѣщанія. Однако я не посмотрѣлъ-бы на это, потому что низость человека, которому дано обещаніе, развязываетъ всякое слово. Теперь собственно не слово, а совсемѣмъ другая причина удерживаетъ меня здѣсь, и раньше будущаго августа я отсюда не уѣшу. Положимъ, что я ребенокъ; но это несколько не мнѣшастъ мнѣ чувствовать по человѣчески. Теперь въ универс-

100

Словесность.

тетѣ экзамены. Богъ съ ними; они для счастливцевъ, а не для меня.

«До свиданія, но не скрою; не раньше августа будущаго года. Кланяйся тёскѣ. Прощай.

«Твой Иванъ Л.»

Черезъ недѣлю Иванъ Степанычь вотъ что получилъ въ отвѣтъ:

«Ради Бога, Иванъ, что съ тобой сдѣалось?!... Цѣлый мѣсяцъ мы тебя ждали, приготовили тебя маленькую, но очень удобную комнатку, мечтали уже о томъ счастливомъ времени, когда ты будешь жить вмѣстѣ съ нами, и вдругъ—письмо! Но что за ужасное письмо! Вспомни только что ты написалъ, чудовище Иванъ, и стыдись! Неужели твоя сестра уже не та, что прежде? Неужели я недостойна твоей прежней довѣрчивости? И что могла быть за причина такому холодному, ледяному письму въ полстранички?... Или ты нездоровъ, мой добрый Иванъ, и тогда—тогда я пріѣду къ тебе по первому зову. Но вѣтъ, не можетъ быть, это не то. Или...

«Да, теперь я все очень хорошо понимаю. Но и тутъ — неужели ты думалъ обмануть или скрыть что нибудь отъ женщинны, въ которой, по твоимъ словамъ, столько женственности? Да, сударь, помните это: я женщина, и ежели хотите скрыть отъ меня что нибудь, въ чемъ замѣшано сердце и его жизнь, такъ лучше молчите. Но и тутъ наше чуткое чувство откроетъ истину, а изъ твоего письма... Право, теперь мнѣ смѣшно, какъ подумаю, что я съ самого начала не догадалась, въ чемъ дѣло, а оно ясно и просто, какъ Пиоагорова теорема, на которой я остановилась въ моемъ курсѣ математики. Слушай-же, я разскажу тебя то, что ты хотѣлъ отъ меня скрыть.

«Правда не слово, а совѣтѣмъ «другая причина» удерживаетъ тебя въ Ивановскомъ. Эта причина, о которой тебя уголно было такъ хитро и мило умолчать, ничто иное, какъ женщина. Ежели она назвала тебя ребенкомъ (что, по твоимъ словамъ, не мѣшаетъ тебя чувствовать по человѣчески), то, повѣрь мнѣ, она сказала совершенную истину. До спхъ поръ тебя не случалось еще встрѣчаться съ женщиной, и въ твоей трудолюбивой жизни ты дожилъ до двадцати лѣтъ, перечувствовалъ много, страдалъ и отъ оскорбленнаго честолюбія, и отъ неудачь, особенно въ послѣдніе два года, и отъ физическихъ неудобствъ жизни, словомъ, ты пожилъ головой, а твое доброе сердце чувствовало до сихъ поръ только состраданіе къ несчастнымъ. Въ этомъ отношеніи я гораздо старше тебя и очень живо могу себѣ представить, сколь-

Жизнь и приключеніл домашняю учитвля.

101

ко съ твоимъ прямымъ, благороднымъ характеромъ ты долженъ надѣлать промаховъ при встрѣчѣ съ первой женщиной, которая тебя полюбитъ. А тебя можно полюбить, знай это; и не думай, чтобы я хотѣла тебя польстить!.. ты недуренъ собой, твои русые вьющіеся волосы, твой высокій ростъ, необыкновенная сила и задумчивый взглядъ, могутъ обратить на тебя вниманіе женщины; но все это еще не самое главное, и имѣетъ только относительную важность, смотря по тому, за мужемъ-ли эта женщина или нѣтъ, стара она или нѣтъ...

«Не удивляйся, что изъ подъ моего пера выходятъ такія женщины, которыхъ ты никакъ не ожидалъ-бы отъ твоей Марьи. Вспомни только, что я давно ужъ баба, осьмой мѣсяцъ за мужемъ и скоро буду матерью; значитъ, дѣло мое на землѣ почти все сдѣлано, и для тебя ужъ не должно быть никакой разницы, семнадцать мнѣ лѣтъ, или тридцать пять...

«Но всѣхъ твоихъ наружныхъ качествъ мало для женщины съ возвышенными чувствами. На ту бѣду въ тебя есть именно то, что надо ей; во-первыхъ, твое положеніе интересно и странно само по себѣ, потому что въ нашемъ званіи не часто случается встрѣчать человѣка съ твоими познаніями; во-вторыхъ, твой умъ въ состоянии еще больше заинтересовать женщину, и ты можешь быть увѣренъ въ побѣдѣ.

«Но, мой добрый Иванъ, тебя просить не сестра, а женщина. Въ твоихъ рукахъ побѣда, непріятель готовъ тебя сдаться по первому знаку... и если ужъ такой порядокъ вещей и та-кова человѣческая природа, то—будь добрымъ побѣдителемъ, переложи гнѣвъ на милость и люби твоего непріятеля.

«Ты хвалишься, что открылъ женственность; а какъ-бы рада была каждая женщина, еслибы находила въ своемъ побѣдителѣ мужество истиннаго мужчины, такого, о которомъ мы мечтаемъ иногда отъ нечего дѣлать...

«Но я хочу отплатить тебя тою-же монетою и послать тебя письмо какъ можно короче. Я разскажу тебя чтο думаю о мужественности, только въ такомъ случаѣ, когда ты напишешь мнѣ длинное, подробное письмо о томъ, какъ тебя назвали ребенкомъ. Но кто?... рѣшительно теряюсь въ догадкахъ, и судя по тому, что знаю изъ твоихъ писемъ о лицахъ, посреди которыхъ ты живаешь, боюсь, что это именно та вѣчно счастливая женщина, по-хожая на меня во всемъ, кромѣ женственности... Неужели?....

«Я никакъ но могу думать, чтобы мысль о любви могла зародиться въ твоемъ юномъ сердцѣ, при твоей неопытности и привычке къ серьезнымъ занятіямъ, безъ надежды на взаимность. Но чтобы надѣяться на взаимность, надо какой-нибудь поводъ; а

102

Словесность.

Въ этомъ случаѣ не можетъ быть другаго, чромѣ ея несчастія. Боюсь догадываться, но неужели ты ошибался, и эта милая, кра-
сивая парочка только показалась тебѣ счастливою съ самаго на-
чала? Неужели и къ ней относятся твои слова о томъ, что надъ
домомъ у васъ тяготѣетъ кара Божія?

«Нѣтъ, я чувствую, что тутъ безсильны всякіе совѣты. Мне
хотѣлось-было написать тебѣ, чтобы ты убѣгалъ ее, и чтобы не
навязывалъ ни ей, ни себѣ лишняго раскаянія. Но ты этого не
послушаешь, какъ не послушалъ-бы никто на твоемъ мѣстѣ.
Хотѣлось-бы мнѣ предложить тебѣ, чтобы ты сдѣлался въ пол-
номъ смыслѣ слова гея другомъ, если ужъ положеніе ея такъ не-
-счастно, что ей нужна соломинка, чтобъ ухватиться. Сей-
часъ я готова быкла думать, что съ твоими превосходными прави-
лами и благороднымъ образомъ мыслей ты способенъ. на это; но,
но потомъ я вспомнила, что тебѣ ужъ двадцать лѣтъ, что ты
ужъ не ребенокъ, хотя нѣсколько первыхъ шаговъ и могъ сдѣ-
лать какъ дитя. И потому — будь что булетъ. Во всякомъ случаѣ
я вѣрю въ благородство твоего характера и надѣюсь, что ты не
заставишь ее проливать лишнія слезы. Прощай, до другаго
письма.»

V.

— Я думаю, вы ради, что онъ уѣхалъ? спросилъ Иванъ Сте-
панычь Вариньку, дней черезъ десять послѣ пира въ Иванов-
скомъ. Они встрѣтились послѣ обѣда въ салу, она съ книгой,
онъ съ своими учениками, которые «невинно» рѣзвились за нѣ-
 сколько шаговъ впереди его. Одна разместалъ ногами желтые,
опавшіе листья деревьевъ, другой кидалъ ими въ голову треть-
его, а третій отмахивался отъ нихъ палкой, справедливо пре-
 елѣдуя не слѣдствіе, а причину.

Варинька взглянула на учителя, и взоръ ея выразилъ, что
опа въ самомъ дѣлѣ очень рада. Но потомъ она не тотчасъ же
опустила глаза въ книгу, а золго еще и пристально всматрива-
лась въ благородное лицо учителья, и ее не обижало простолуш-
ное выражение участія; напротивъ, оно пробудило и въ ней со-
страданіе, отъ котораго до любви—рукой подать.

— Послушайте, Иванъ Степаныч, сказала она; что же вы не уѣзжаете? Я думаю, что вы ребенокъ послушный.

— Скажите мнѣ прежде, почему вамъ такъ хочется, чтобы я уѣхалъ?

103

— Мнѣ жаль васъ.... Отчего вы сдѣлали такую смѣшную, кислую гримасу? Вы слишкомъ горды, вы не хотите, чтобы васъ жалѣли?

— Смотря потому, кто? Чтобы жалѣть человекома, надо непремѣнно считать себя богаче его счастіемъ. Ежели я не богаче васъ этимъ добромъ, по крайней мѣрѣ вы гораздо богаче меня горемъ. Вотъ я, такъ пмѣю право васъ жалѣть и сострадать вамъ отъ всего сердца.

Варинька посмотрѣла на него вопросительно. Въ его голосѣ было столько правды, въ его взорѣ столько чувства, что ей нельзя было не убѣдиться, что ему несравненно тяжелѣе ся горе, нежели свое собственное.

— Теперь скажите, почему вы не дѣдете? спросила она.

— Если бы вы были счастливы, конечно мнѣ не оставалось бы ничего болѣе дѣлать, какъ уѣхать отсюда....

— Но чѣмъ же вы поможете моему горю?... Ничѣмъ.

Иванъ Степанычъ въ самомъ дѣлѣ не зналъ чѣмъ онъ можетъ быть полезенъ Варинькѣ, задумался не много и добродушно отвѣчалъ:

— Да, нечѣмъ. Я буду только васъ любить.

— Никто не долженъ меня любить, задумчиво сказала Варинька, и наклонила на одну сторону головку, съ выраженнымъ грусти разсѣянно разсматривая красную ягоду шиповника.

— Неправда, отвѣчалъ Иванъ Степанычъ, который ни шагу не дѣлалъ безъ своихъ правилъ и теоріі; то, что есть, должно быть, потому что не можетъ не быть; я васъ люблю, значитъ такъ должно....

Ежели правда, что всякая дорога ведетъ въ Римъ, то гораздо больше правда, что всякий разговоръ между двумя различныхъ половъ людьми молодыми, здоровыми, и которые, въ добавокъ, нѣсколько одинаково настроены, ведетъ къ щекотанію и противбужденію нѣжныхъ чувствъ, называемыхъ на общеупотребительномъ языкѣ любовью. Ежели кто по этой дорогѣ отправился дальше къ Риму, то неминуемо прибудетъ въ эту столицу, центръ и цѣль всѣхъ пламенныишихъ желаній....

Покамѣсть дѣти невинно рѣзвились, Иванъ Степанычъ успѣлъ невинно поцаловать ручку Вариньки; а когда онѣ развозились до того, что Анмрюша поднялъ такой вой, какъ булто съ него сдирали кожу, и учпелю надо было идти его унимать, онъ пожалъ плечами, она тоже, и оба вмѣстѣ сказали, что имъ хотѣлось бы быть подальше отсюда. Только изъ желанія учителя и Вариньки не вышло ничего, кромѣ маленькаго замедленія, такъ

Словесность.

104

что Андрюша унялся одинъ, безъ помощи Ивана Степаныча.
Зато Варинька цѣлый вечеръ проплакала въ своей комнатѣ.

Прошло съ недѣлью еще, и въ свѣтлую ночь, когда весь домъ
спалъ послѣ неизмѣнно шумнаго дня, Иванъ Степанычѣ вы-
шелъ въ садъ. Варинька была уже на балконѣ.

— Спитъ? спросилъ шепотомъ учитель.

— Спитъ, отвѣчала точно такъ же Варинька.

— Ну?... сказалъ онъ.

— Не могу, сказала она.

— Почему? спросилъ онъ.

— Ключъ у него, сказала она.

— Мне нужно сказать тебе нѣсколько словъ.

— Говори.

— Сойди!

— Не могу.

— Такъ я войду!...

И ловкій учитель, увѣренный въ своей необыкновенной силѣ,
обнялъ колонну и черезъ двѣ минуты протянулъ уже руку
черезъ карнизъ, чтобы ухватиться за желѣзную рѣшетку бал-
кона.

Въ это самое время сторожъ у оранжереи сталъ бить въ чу-
гунную доску; въ отвѣтъ ему у гумна и на скотномъ дворѣ раз-
дался точно такой же бой; но ни одна изъ сторожевыхъ бо-
родокъ не могла колотить такъ сильно и скоро, какъ билось серд-
це Вариньки.

— Говори же, сказала она, когда они ужъ силѣли рядомъ на
ея диванѣ.

— Да, я буду говорить. Мне нужно было сказать тебе, что
я тебя люблю какъ душу, больше! какъ блаженство, какъ....

Но словъ было не довольно для выражения того, что онъ чув-
ствовалъ; надо было выразить жестомъ?...

Они бесѣдовали цѣлый часъ, можетъ быть и больше; нако-
нецъ, когда уже все сказано, поневолѣ приходится молчать. Они
сидѣли не говоря ни слова; онъ разсѣявно или, физіологичес-
ки вѣрнѣе, ни о чемъ не думая, смотрѣлъ на кончикъ ея баш-
мака; она играла его волосами. Вдругъ ей послышался въ ком-
натѣ шумъ; она прижалась къ нему и задрожала какъ пой-
манная птичка.

— Что если онъ проснется и увидитъ...

— Не проснется, отвѣчалъ Иванъ Степанычъ; вчера онъ пилъ
чуть ли не больше обыкновеннаго.

— А если?... У него надъ кроватью висятъ заряженные пи-
столеты.

105

Иванъ Степанычъ посмотрѣлъ на нее гордо и съ любовью.
Угрожаемый большою опасностью человѣкъ не-трусъ становится
какъ то выше себя и считаетъ себя въ правѣ, презирая опас-
ность, презирать съ нею и цѣлый міръ.

— Что жъ? умереть теперь, въ эту минуту — я бы радъ. И къ
чему я стану еще жить?...

— Ахъ, какой неблагодарный! для меня!...

— Варинька, послушай! Чѣмъ же это все кончится? къ чему
поведетъ? Вѣдь намъ нужно будетъ разстаться....

— Ахъ, не говори этого! И Варинька печально опустила го-
лову.

Однако разстаться съ тобой я не хочу.

— А какъ же ты сдѣлаешь?

— Уѣдемъ вмѣстѣ.

Она грустно улыбнулась и сказала: Куда же? какъ? съ
чѣмъ?... Нѣтъ, ты ни о чемъ не думаешь. Нѣтъ! моя встрѣча
съ тобой будетъ только мимолетнымъ подаркомъ неба, солнеч-
нымъ лучемъ, который только долженъ показать мнѣ, что я
еще не умерла. И я не прошу у неба вѣчно быть съ тобой, я
не хочу и думать, чтобы такое счастіе было возможно; этого
было бы слишкомъ много, это была такая щедрость сульбы, ко-
торой я давно привыкла не ждать... Я знаю, мы скоро разста-
немся, и потому каждая секунда, которую я провожу съ тобой,
для меня дороже вѣчности, и я не хочу я не могу думать о раз-
лукѣ.

По настоящему, никогда не слѣдовало бы разсказывать печат
но подобныхъ вещей; они хороши, заманчивы, очаровательны,
только въ дѣйствительности, а на бумагѣ — одному, можетъ быть
только напомнятъ сладкое былое, одной расщекотятъ старинныя
раны, другой приведутъ на память такія вещи, которые хотѣ-
лось бы ей лучше не вспоминать.

— Какъ же ты сойдешь? спросила Варинька послѣ того раз-
говора, котораго мы не приводимъ.

— Соскочу, отвѣчалъ очень равнодушно Иванъ Степанычье.

— Мой добрый другъ! такъ высоко! ты ушибешься! сказала
она съ выраженнымъ безпокойства и нѣжной любви.

— Нѣтъ, мой ангелъ, здѣсь всего четыре аршина; а внизу
куча сухихъ листьевъ....

— Ахъ, слава Богу, что нынче осень! сказала радостно Ва-
ринька.

На другой день онъ проснулся съ небольшимъ кашлемъ, она
съ легонькимъ насморкомъ, что однако же вовсе не мѣшало имъ
повторять свои приемы ежедневныхъ порцій блаженства.

106

С.ловесность.

Но когда стало гораздо холоднѣе, съ балкона убрали цвѣты
и диванъ, и балконъ осиротѣлъ. За то и во флигелѣ стало такъ
холодно спать, что Андрюша ночью стащилъ съ своего брата
одѣяло, за что получилъ отъ него царапину. Оказалось, что дѣ-
тей и учителя надо перевести въ домъ, отдать имъ двѣ комна-
ты, которые носили названія темненькой и голубой; темнень-
кую, разумѣется, учителю, а голубую дѣтямъ.

Иванъ Степанычъ былъ очень радъ такому переселенію, не
потому чтобы ему было холодно спать, или чтобы у него замер.
залп пальцы, когда онъ писалъ; а потому что такимъ образомъ
ему удобнѣе было изрѣдка говорить Варинькѣ, что онъ любить
ее какъ свою душу, и тому подобныя вещи, которыхъ онъ не
могъ выразить словами.

Но.... вотъ опять это несчастное но.... но прошу покорно
обойтись безъ него, когда колесо фортуны мѣняетъ свое поло-
женіе. А можетъ ли оно не мѣнять его?...

Но у Анны Ивановны былъ свой Фуше, который зналъ чья
корова къ кому изъ мужиковъ забрела въ озими, чья курица
нерестала нестись, чей ребенокъ въ деревнѣ упалъ сегодня съ
лавки и разбилъ себѣ носъ.

Однажды, въ концѣ октября, Фуше вдругъ доноситъ своец
новелительницѣ, что между учителемъ и молодой барыней что-
то не ладно.

Сердце добротѣтельной супруги закипѣло негодованіемъ, и она
въ тотъ же мигъ ощутила потребность разразиться своимъ не-
годованіемъ надъ виновной. Она начала прямо безъ околнчностей,
и только что по ея зову Варинька вошла къ ней, сказала:

— Правду это я слышала, Варвара Васильевна, что вы не
равнодушны къ учителю?

Варинька вся вспыхнула. Ей хотелось сказать всю правду,
сказать, что учитель въ тысячу разъ достойнѣе и благороднѣе
несчастнаго ея мужа, и наговорить много грозной и горькой
правды, но она подавила свой гнѣвъ и отвѣчала:

— Мне очень жаль, что вы въ брите всякому слуху....

— Мало мне еще всѣхъ заботъ и хлопотъ, прервала ее Анна
Ивановна; и домъ, и дѣти и хозяйство, и все, а вы мнѣ навя-
зываете еще заботу! Помилуйте, сударыня! вы забываете. чья
вы жена и кто вашъ мужъ! Срррамъ!

Варинька мысленно говорила: «я имъ дышу, и имъ живу,» и
потомъ въ мечтахъ занеслась подъ облака и не слыхала грозной,
исполненной негодованія рѣчи Анны Ивановны до тѣхъ поръ,
пока та не сказала: «я все ему разскажу, я ему открою глаза!...»

Жизнь и приключения домашней учителя.

107

— Если бы у васъ была совѣсть, сказала Варинька съ выра-
женіемъ негодованія и собственнаго достовѣнства, то вы не смѣли-
бы говорить этого! Вы не открыли мнѣ глаза, когда я была невѣ-
стой, потому что вамъ хотелось моего имѣнія; вы хотите ему все
разсказать, а мнѣ не разсказали всѣхъ высокихъ достовѣнствъ мо-
его супруга!.. Ваша низость развязываетъ мнѣ руки, и люблю
я Ивана Степаныча, или итъ, во всякомъ случаѣ я вольна
дѣлать чтобѣ хочу. Вы хотите ему все разсказать? но чтобъ вы раз-
скажете? Вы повторите слова презрѣнной твари, которая нена-
видитъ Ивана Степаныча за то, что онъ ей не кланяется въ
поясъ потому только, что она ваша правая рука? чтожъ? раз-
скажите! но отъ этого я не буду несчастнѣе и мой мужъ не
сдѣлается человѣкомъ изъ жалкаго: животнаго, въ которое онъ
обратился...

Анна Ивановна подняла вось и рѣшилась наконецъ оби-
дѣться:

— Итъ, это ужъ слишкомъ вскричала она; я не привыкла
къ подобному обращенію, и никогда не потерялю, чтобы мнѣ
въ глаза говорили такія дерзости! итъ, итъ, итъ!.. О, я
несчастная! дожила до такого: позора!... Я докажу тебе, голу-
бушка, что со мной нельзя шутить!... Дарья! капотъ! скорѣе!..
Я ему все разскажу!...

Она была такъ безобразна въ своемъ бѣшенствѣ, что Варинь-
ка не могла на нее безъ отвращенія смотрѣть и вышла изъ
кабинета, чтобы наверху быть свидѣтельницей разговора матери
съ сыномъ.

Въ залѣ мимоходомъ она оторвала листокъ отъ какихъ-то
нотъ и торопливо написала карандашемъ.

— «Я тебя приказываю, ради меня, ради нашей любви, ради
блестящей карьеры, которую ты обязанъ сдѣлать для меня,
уѣзжай скорѣе. Чтобы черезъ полчаса тебя здѣсь не было. Я
этого требую и прошу. В...»

Она отворила дверь въ комнату Ивана Степаныча, кинула ему
эту заиниску, и ушла наверхъ. Онъ перепугался, но быстро сообра-
зилъ и разсчиталъ, что лучше всего повиноваться; рѣшился уѣ-
хать по крайней мѣрѣ въ ближній уѣздный городъ и тамъ ждать
развязки чего-то таинственнаго; къ тому же онъ надѣлся еще
встрѣтиться тутъ съ Варинькой, и ежели нельзя будетъ говорить,
то въ глазахъ ея прочесть въ чемъ дѣло. Угрожаетъ ей опасность,
открытіе ихъ тайны, тогда... онъ не зналъ чтобъ будетъ дѣлать,
но предположилъ себѣ поступить рѣзко, рѣшительно, чтобы ужъ
нельзя было сдѣлать ни шагу назадъ. Онъ проверно собралъ
свои книги, и пошелъ къ Филиппу Власьичу во-первыхъ за

108

Словесность.

деньгами, а во-вторыхъ за просьбой, чтобы ему дали пару лошадей—дочать только до уѣзднаго города.

— Что это? куда это такъ скоро и неожиданно? синросилъ Филиппъ Власьичь, отодвигаясь отъ стола и снимая очки.

— Очень нужно, отвѣчалъ учитель. Я сейчасъ получилъ письмо, въ которомъ меня требуютъ въ Москву.

— Что это за письмо?... Хе, хе, хе! нѣтъ, братъ, меня, стараго воробья не проведешь! Почту-то третьяго-дня приносили, а опять принесутъ въ тотъ четвергъ... Что, братъ, взялъ? Надуть-то меня не легко!...

— Все равно, мнѣ очень нужно! сказалъ въ нетерпѣніи Иванъ Степанычь...

— Вздоръ! отвѣчалъ холодно и нетерпоясь Филиппъ Власьичь. Повздорили тутъ съ кѣмъ нибудь, такъ и ѣхать!... Вѣрно это Анна Ивановна напроказила съ своимъ проклятымъ чванствомъ! Вы на бабьи-то глупости не смотрите!...

Отъ нетерпѣнія у Ивана Степаныча такъ сильно билось сердце, что онъ едва не назвалъ Филиппа Власьича мѣшкомъ, и все говорилъ, что ему необходимо уѣхать какъ можно скорѣе. Самократовъ видѣлъ, что съ упрямымъ мальчишкой не говорить, и, чтобы удержать его, употребилъ мѣры, которые, по его мнѣнію были самыя дѣйствительныя. Приступая къ разсчету, онъ сказалъ продолжительное вступленіе о своей честности и безкозырстіи, а потомъ прямо объявилъ Ивану Степанычу, что удерживаетъ изъ его денегъ двѣсти рублей неустойки, потому что другаго учителя выписать будетъ стоить не дешевле; кромѣ того удержалъ цѣну, и еще двойную, нѣskолькихъ ящиковъ синагаръ, которые выкурилъ у него учитель, да сверхъ того вычелъ за мытье бѣлья, такъ, что Ивану Степанычу приходилось всего тридцать одинъ рубль съ копейками.

— Учитель съ презрительною усмѣшкой взялъ свои деньги, а Филиппъ Власьичь, думая что напалъ на совершеннаго дурака, еще сказалъ ему на прощанье:

— Мы любимъ, сударь мой, на чистоту раздѣлываться; вотъ вамъ еще по разсчету восемьдесятъ четыре копейки, а вотъ денижка. Такъ-то. Чисто, пословица говорится, какъ ошпаренный голикъ избу вымелъ.

Только что учитель вышелъ изъ кабинета стараго барина въ сѣни, чтобы пройти въ свою комнату, какъ на лѣстницѣ сверху послышались женскіе шаги. Онъ остановился, въ надежѣ увидать Вариньку. Но то была, красная какъ ракъ и сердитая какъ жаба, старая барыня. Она сердилась на то, что полупьяный сынъ не разбранилъ жену за всѣ дерзости, которые она ей наго-

Жизнь и приключенія домашняго учителі.

109

ворила, и не слишкомъ близко принялъ къ сердцу ея вовсе не
тонкіе намеки на дружбу Вариньки съ учителемъ. Иванъ Степа-
нычъ, увидавъ эту Мегеру, чуть было не перекрестился со
страху, и убѣжалъ къ себѣ.

Одинъ изъ слугъ, который больше другихъ чувствовалъ къ
учителю «симпатическое чувство симпатіи», какъ говоритъ
одинъ юный поэтъ, взвалилъ себѣ на плеча небольшой че-
модамъ съ книгами Ивана Степаныча и приготовился вдти къ
деревнѣ, гдѣ учителю позволено было нанять лошадь до уѣздна-
го города. Но учитель все медлигъ; ему хотѣлось какъ нибудь
дождаться и увилать Вариньку. Чтобы какъ-нибудь протянуть
время, онъ пошелъ прощаться съ хозяйкою, но она его не приняла.

А между тѣмъ слуга съ его чемоданомъ разговорился на крыль-
цѣ съ кучеромъ, сидѣвшимъ на козлахъ легонькой коляски и съ
конюхомъ, который держалъ подъ узды пару горячихъ молодыхъ
коней.

— Кого это опять подмываетъ? спросилъ слуга.

— Кого? извѣстно кого, молодаго барина, отвѣчалъ кучеръ.

— Небось къ Иванъ Иванычу, къ Бобчинскому?

— Надо быть туда, давао не бывали, вотъ третій день.

— А что? полагать надобно... Тутъ слуга по различнымъ при-
чинамъ не могъ выразить словами того, что хотѣлось, и мол-
ча, съ плутовской ужимкой глазомъ и плечомъ, щелкнулъ себя
пальцемъ по воротнику.

— И не говори! отвѣчалъ кучеръ, и махнулъ рукой. Молодые
кони заходили отъ этого движенья на одномъ мѣстѣ.

— А ты куда?

— Да вотъ, учитель уѣзжаетъ.

— Э?

— Да. Вотъ вѣдь не великъ чемоданъ, книги одинъ, а тяжелъ;
видно не легкая штука наука-то.

— Надо быть не легкая, замѣтилъ конюхъ.

— Въ эту минуту на лѣстницѣ опять послышались шаги.
Александръ Филипычъ, плотно застегнутый въ щегольскую вен-
герку, съ плащемъ на плечахъ, сходилъ внизъ, а за нимъ въ
двухъ шагахъ Варинька. Сердце Ивана Степаныча запрыгало
отъ радости: онъ могъ хоть въ двухъ словахъ, пойманныхъ на
лету, понять въ чемъ дѣло.

Александръ Филипычъ былъ «почитай что доволенъ», какъ
говорятъ почтенныя бородки, или «готовъ», какъ говорятъ день-
щики. Покачиваясь, схватился онъ одной рукой за козла, одну
ногу поставилъ уже на подножку коляски, какъ вдругъ, обер-
нувшись, примѣтилъ, что спиной къ нему стоитъ учитель и

Словесность.

110

вопросительно смотреть въ глава Варнинькъ, которая однакоже не понимала взоровъ.

— Что, полный! закричалъ Александъръ Филианычъ; вътъ тебе на прощанье!... И со всего размаху ударалъ учителя араинькомъ по лицу.

Кови вздрогнули, конюхъ едва успѣлъ отскочить, и коляска понеслась.

Съ секунду стоялъ Иванъ Степанычъ, какъ тромомъ пораженный, потомъ затрясся всѣми членами, зарычалъ какъ безумный, и бросился вслѣдъ за коляской. Кровь ело кипѣла, онъ не бѣжалъ, а летѣлъ, и если бы оскорбителю случилось попасться ему въ руки, учитель задушилъ бы его въ одинъ мигъ въ своихъ сильныхъ рукахъ. Но онъ бѣжалъ, бѣжалъ, а коляска все дальше и дальше отъ него удалялась; въ бѣшепствѣ пѣна выступила у него на губахъ, зубы скрежетали, и на конецъ слезы досали и отчаянія брызнули у него изъ глазъ. Онъ запнулся и упалъ, ужъ не развопрая какъ удобнѣе упасть, а прямо грянулся оземь всѣмъ тѣломъ, и не плакалъ, не рыдалъ, а глухо стоналъ, два раза укусилъ землю, и изрѣдка невнятно вырывалось у него слово: «смерть!... смерть!...» Наконецъ онъ лишился чувствъ. Вдали, изъ коляски послышался безсмысленные хохотъ.

— Ишь его розобрало! замѣтилъ, почесывая себя въ затылѣ, конюхъ.

— Экая собака! Надобно полагать до крови пронялъ! сказалъ слуга, вовсе не подозрѣвал, что не физическая боль такъ страшно поразпила несчастнаго. Онъ положилъ чемоданъ Ивана Степаныча, и отправился къ бѣдному учителю, который безъ чувствъ лежалъ шагахъ въ трехъ стахъ отъ дому.

— Эй! Митюха! закричалъ онъ оттуда. Никакъ учителю-то духъ отшибло? Лежить, не дохнетъ, не шевельнется.

Въ это время Варнилька, вся дрожащая отъ страху, едва удерживалась обѣими руками за перила крыльца и, едва перевода дышаніе, не зная на что рѣшиться, смотрѣла на Ивана Степаныча, который лежалъ на замерзшей грязи дороги.

— Скорѣе! ради Бога скорѣе! вскричала она, какъ будто пробужденный голосомъ слуги: бѣгд, зови людей, и принесите его домой! Скорѣе!

Черезъ нѣсколько минутъ онъ лежалъ уже въ своей комнатѣ на жесткомъ клеенчатомъ диванѣ.

Слухъ обо всемъ этомъ необыкновенномъ приключеніи въ туже минуту дошелъ до Филиппа Власынча. Онъ испугался, потому что терпѣть не могъ никакихъ исторій, которыя вѣчно

Жизнь и приключениями в домашнем училищѣ.

111

столетъ и денегъ, и хлопотъ. Онъ поскорѣе велѣлъ привести изъ деревни пару лошадей съ телѣгой, для учителя, завернулъ въ бумагу ассигнацию въ нятьдесятъ рублей, отдалъ ее Андрюшѣ, и велѣлъ передать Ивану Степанычу, только что онъ очется, и деньги, и приказание тотчасъ ѣхать. Самъ-же заперся въ своей комнатѣ, и низачто не хотѣлъ пойти къ учителю, который пожалуй еще, чего добраго, надѣлаетъ какихъ-нибудь дерзостей.

Не долго лежалъ безъ чувствъ Иванъ Степанычъ. Его пробудилъ голосъ Вариньки, стоявшей на колѣнахъ. у его изголовья. Она плакала навзрыдъ и съ отчаяніемъ говорила:

— Мой другъ! мой ангелъ! простись ли ты меня?... Простись, Jean! открой твои добрые глаза и — не проклинай меня!... Я, одна я причной твоего несчастія!... Прости, не проклинай меня!...

Иванъ Степанычъ открылъ глаза и въ ту же минуту они у него судорожно закрылись. Онъ мигомъ всномнилъ все, что случилось, и зубы его глухо засрежетали. Мало по малу однакоже онъ сталъ дышать свободнѣе, потому что слышалъ окөло себя милый голосъ, напомнившій ему столько минутъ блаженства,...

— Боже мой, Боже мой! какая я несчастная!... Онъ на меня и смотрѣть не хочетъ!... Jean! мой другъ! ты не видишь? Я плачу, я у твоихъ ногъ!... Меня глубже нежели тебя самого поразилъ въ самое сердце этотъ ударъ!...

Дрожь пробѣжала по всему тѣлу Ивана Степаныча; онъ быстро приподнялся и сѣлъ, дико воводя глазами во всѣ стороны. Варинька рыдая, припала къ его груди.

Вопросъ объ оскорбленіи личности такъ тѣсно связанъ съ глубоко-эгопистической натурой человѣка, и вещь до такой степени условная, смотря по тому, на какой ступени и на какомъ родѣ образованности стоитъ человѣкъ, что о ней всегда можно насказать кучу вздору и даже нѣсколько правды; и Иванъ Степанычъ могъ бы самъ это слѣлать, если бы такой грѣхъ слѣдался не съ нимъ самимъ. Въ его положеніи еще очень неудобно было разсуждать; только душа его отогрѣвалась отъ слезъ и голоса Вариньки, и онъ начиналъ чувствовать по человѣчески.

Варинька не могла выговорить ни слова, и только, грустно ласкаясь къ нему, смотрѣла въ его глаза, которые начинали наполняться слезами.

112

Словесность.

— Мой добрый, мой благородный друг! сказала она нако-
нецъ; простишь ли ты меня?... Не будешь меня проклинать?...

— За чтò? спросилъ Иванъ Степанычь, пожимая плечами.

— Во всемъ, во всемъ виновата я, мой добрый Jean! Я эгоистка, я не хотѣла чтобы ты отсюда уѣхалъ; мнѣ жаль было тебя отпустить; а я должна была прогнать тебя, противъ твоей воли. Но я такъ люблю тебя!... И она хотѣла его поцаловать.

— Нѣтъ! вскричалъ Иванъ Степанычь, трагически отстра-
няя ее рукой. Здѣсь—клеймо позора!... И онъ въ мрачной за-
думчивости опустилъ голову.

— Неблагодарный! сказала она весело; по крайней мѣрѣ ея выраженіе казалось веселымъ въ сравненіи съ мрачнымъ видомъ ея друга; —и ты смѣешь это говорить мнѣ?.., А развѣ не одно и тоже—я и ты? Развѣ я меньше твоего страдаю?...

И поцалуи и ласки градомъ посыпались на оскорбленнаго юно-
шу, такъ что они оба забылись, не зная чтò было, не думая
чтò будетъ — на цѣлый часъ. Между тѣмъ невинно рѣзвый
Андрюша по привычкѣ послушалъ у дверей и, выслушавъ мно-
го интересныхъ полробностей, слегка постучался.

— Насъ подслушали? сказалъ испуганный учитель.

— Конечно, отвѣчала Варинька съ выраженіемъ глубочайша-
го презрѣнія. Здѣсь ужъ такой благородный обычай!

— Такъ ты рѣшилась уѣхать со мной?... Моя очарователь-
ная Варинька!...

— Нѣтъ. Я останусь, а ты уѣдешь сейчасъ же.

— Нѣтъ, отвѣчалъ съ глубокой усмѣшкой Иванъ Степанычъ; я его дождусь; мнѣ надо съ нимъ поговорить...

— Нѣтъ, нѣтъ, ради Бога! вскричала испуганная Варинька:
этого не будетъ! Ты уѣдешь.

— Не могу.

— Ты безумный! Ну скажи, чтó можетъ изъ этого выйти?...
Кромѣ несчастія—ничего. Нѣтъ, нѣтъ, поѣзжай сейчасъ же.

Вмѣсто отвѣта Иванъ Степанычь молча, съ странно угрю-
мымъ видомъ, указалъ пальцемъ на свою щеку и лобъ.

— Эгоистъ! сказала Варинька дрожащимъ отъ слезъ голо-
сомъ, отирая ему лице платкомъ, и осыпая его поцѣлуями. Ты
думаешь только о себѣ.

— Такъ уѣдемъ вмѣстѣ.

113

— Нѣтъ, я останусь.

— Но онъ тебя будетъ преслѣдовать; онъ такъ низокъ, что готовъ оскорблять тебя каждую минуту.

— Не смѣетъ, отвѣчала спокойно Варинька. Онъ меня любилъ, и любилъ страсто. Но онъ былъ такъ слабъ и бездушенъ, что отдался другой, болѣе сильной, прежней своей страсти; въ этомъ чаду, въ которомъ онъ живетъ и бродитъ какъ угорѣлый, изрѣдка ему слышится еще голосъ привлазанности ко мнѣ, и порой, когда онъ ближе обыкновеннаго къ самосознанію, онъ не смѣетъ на меня взглянуть и видно, что совѣсть его страшно мучитъ. Но я его ужъ не могу любить, потому что люблю тебя и потому что давно перестала уважать въ немъ даже человѣка. Я заставлю его уважать мою любовь къ тебе, и онъ съ отчаяніемъ, быть можетъ, примѣтитъ, какъ много значитъ для женщинъ чистая, благородная, открытая душа въ томъ, кого она любитъ страсто; убійственно скучно будетъ безъ тебя мое положеніе, но я буду терпѣливо ждать освобожденія или по крайней мѣрѣ случая къ освобожденію, и тогда...

— Тогда — ты моя? да?...

— Я и теперь твоя, твоя навсегда; тогда только мы ужъ не будемъ разставаться....

Въ эту минуту Авдриша опять постучался въ дверь, опять весь задрожалъ Иванъ Степанычъ и Варинька пошла отпереть.

— Вотъ-съ, папенька приказали вамъ отдать, п приказали хать.

Учитель взялъ деньги, развернулъ и вдругъ судорожно бросилъ, какъ будто въ руки ему попала самая отвратительная лягушка.

— Подлецъ! сказалъ онъ сквозь зубы, и испуганный Андрюша со всѣхъ ногъ бросился вонъ изъ комнаты.

— Вотъ какъ тебя понимаютъ люди! сказалa грустно Варинька, и опять принцула къ его груди.

Минуты двѣ длилось молчаніе. Наконецъ Иванъ Степанычъ выпрямился во весь ростъ, гордо поднялъ голову и сказалъ:

— Нѣтъ, проклятіе, проклятіе, вѣчное проклятіе на этомъ несчастномъ домѣ! Да будетъ проклятъ тотъ день, когда я сюда вошелъ.... и да будетъ благословенна та минута, когда я тебя увидѣлъ, моя дорогая, безцѣнная Варинька! прибавилъ онъ, взглянувъ на свою милую подругу. Я тебя повинуюсь, мой другъ, ѣду, и буду жить тобой и для тебя. До свиданія.

Т. І. — Отд. І.

8

МОСНОВСКАЯ СВАХА ВЪ 1711 ГОДУ.

ОТРЫВОКЪ ИЗЪ РАЗСКАЗА:

«РУССКИЕ ВЪ НЕМЕЦКИХЪ КАФТАНАХЪ.»

— «Да полно Василій кручиниться! И вчера ты цѣлый день прогоревалъ и сегодня словно въ воду опущенный! Что въ самомъ дѣлѣ — иль про тебя одна только невѣста п была Ольга Дмитріевна Запальскал? Ну конечно она дѣвица хорошая — да Богъ милостивъ — найдешь и почище ея!» — Такъ говорилъ Данила Никифоровичь, утѣшая Симскаго, которому онъ наканунѣ объявилъ о своей неудачной попыткѣ.

— «У насъ въ Москвѣ» — продолжалъ Данила Никифоровичь «чего другаго, а невѣстами-то хоть прудъ пруди! Вотъ покамѣсть ты будешь въ походѣ подъ Туркомъ, мы постараемся, похлопочемъ, да такую пріищемъ тебя невѣсгу, какой ты и во снѣ не впдывалъ — Не правда-ли жена?»

— «Ужъ конечно, батюшка, не чета будетъ этой вертушкѣ Запальской» — отвѣчала Марфа Савишина, стараясь также утѣ-

Словесность.

116

шпать своего племянника — «И что тебѣ, Васинька, понравилось въ этой дѣвочкѣ? — Ну какая она будетъ хозяйка? Ей бы только вырядиться заморской куклою, поплясать, да передъ молодѣжью покобениться...»

— Нѣтъ тетушка! прервалъ Симской, напрасно вы это изволите говорить; Ольга Дмитриевна дѣвица скромная и по своему отличному мериту, зѣло достойна всякаго эстима.»

— «Да ты какъ хочешь ее, по нѣмецкому-то хвали, а все такъ она не много получше своей тетушки. — Да, ужъ Аграфена Петровна — объ ней что и говорить: отмѣтный соболь!.. Ни стыда, ни совѣсти!..»

— «И полно Марфа Савишна! прервалъ Данила Никифоровичь — «Ну за что ты ее такъ позоришь?.. Что она тебѣ сдѣлала?..»

— «Виновата батюшка Данила Никифоровичь — согрѣшила!.. А воля твоя: правду всегда скажу!»

«И вы увѣрены, дядюшка, сказалъ Симской, что Максима Петровича нельзя никакъ умилостивить?

— «Куда умилостивить! Приступу нѣтъ; такъ съ дуба и рветъ!.. «Не бывать этому!.. Да и только!»

— «Ну, вдно ужъ такое мое счастіе!»

— «Полно братъ Василій! Ты еще молодъ; твое счастіе впереди!»

— «Ахъ дядюшка! Кабы вы знали какъ мнѣ грустно:.. Я и самъ не думалъ, что такъ люблю Ольгу Дмитриевну... Нѣтъ!... Нѣтъ! — Уѣду поскорѣй; догоню мой полкъ, стану драться съ Турками... быть можетъ положу голову за святую Русь...»

— «Что ты мой другъ! вскричала Марфа Савишна, Христосъ съ тобой!.. Ну какъ ты, въ самомъ дѣлѣ, себѣ напророчишь...»

— «Такъ чтожъ тетушка? — Я сирота; обо мнѣ плакать некому.»

— «Спасибо, племянникъ, перервалъ Данила Никифоровичъ; а мы-то тебя посторонніе что-ль? — Полно братъ! Выкинь эту дурь изъ головы! — Пойдёмъ-ка лучше позавтракать; — у меня есть завѣтная бутылочка фряжскаго винца; выпьемъ чарки по двѣ, такъ авось у тебя на сердцѣ-то будетъ повеселѣе.»

Московскал сваха.

117

— «Нѣтъ дядюшка! у меня голова и безъ этого горить. Пойду лучше пройдусь пѣшкомъ.»

— «Ну ступай мой другъ! — Да смотри же приходи къ обѣду.»

— «Приду дядюшка.»

Симской накинулъ свой форменный плащь и, сойдя со двора, повернулъ внизъ по Знаменкѣ къ Кремлю. День былъ ясный, погода теплая—разумѣется по замнему. Самый умѣренный морозецъ, безъ вѣтру, не допускалъ только портиться санному пути и придавалъ воздуху какую-то особенную легкость поживительную прохладу. Всѣ жители Москвы справляли масляницу; то есть: веселились, гуляли и катались по улицамъ. На кажомъ шагу встрѣчались съ Симскимъ разъодѣтыя въ пухъ слободскія дѣвки, посадскія бабы, городскіе мѣщане в мужички подъ хмѣлькомъ, которые обнявшись другъ съ другомъ и пошатываясь изъ стороны въ сторону, растабарывали и гуторили межъ собою; тутъ цѣлая гурьба веселыхъ горожанокъ шла посрединѣ улицы и пѣла немного на разладъ, но зато во все горло, плясовую пѣсню, подъ которую разбитной дѣтина, медленно подвигаясь передъ толпою, растилался въ присядку. Подлѣ питейнаго дома, лихіе пѣсенники, окруживъ самоучку музыканта, отпускающаго удивительныя трели на берестовомь рожкѣ — заливались въ удалой бурлацкой пѣснѣ: «внизъ по матушкѣ по Волгѣ.» Тутъ же, въ другомъ уголку, народъ умпралъ со смѣху, глядя на медвѣдя, который плясалъ съ козою — и нѣсколько шаговъ подалѣе толпился вокругъ лубочнаго балагана, въ которомъ заморской знахарь глоталъ огромные камни, дышалъ огнемъ и жупеломъ, ѳлъ хлопчатую бумагу и дѣлалъ разныя другія обѣсовскія штуки. Миньо Симскаго, въ широкихъ пошевняхъ, покрытыхъ коврами, и росписныхъ саняхъ, мелькали, поминутно, московскія барыни, богатыя купчихи и гостьи иноземныя; — то проѣзжалъ рысцею, обитый полинялымъ сукномъ, рыдванъ на полозкахъ, изъ котораго выглядывали набѣленыя старухи въ собольихъ шапочкахъ; то вдругъ, какъ итица, пролѣталъ мимо всѣхъ, разгульный молодецъ, на борзомъ казанскомъ иноходцѣ: однимъ словомъ, всѣ веселились, гуляли, и Симскому отъ этого стало еще грустнѣе. Чтобы не смотрѣть на эти забавы, въ которыхъ онъ и не могъ и не хотѣлъ принимать никакого участія, Симской, пройдя нѣсколько шаговъ по Неглиной, повернулъ Троицкимп Воротами въ Кремль. Въ то самое время какъ онъ, пробираясь къ соборамъ, миновалъ дворецъ

118

Словесность.

Бориса Годунова, съ нимъ повстрѣчались парвыя сань и кто-
то проговорилъ громкимъ голосомъ: «Здравствуй Василій Мп-
хайловичь!» Симской остановился. Изъ саней выскочилъ мо-
лодой гвардейскій офицеръ и бросился къ нему на шею.

— «Мамоновъ!» — вскричалъ Симской, обнимая своего одно-
полчанина—«Вотъ ужъ никакъ не ожидалъ! Я думалъ, что ты
при полку.»

— «Нѣтъ мой другъ! Я здѣсь въ откомандировкѣ. А ты ка-
кими судьбами?...»

— «Меня отпустили на недѣльку повидаться съ роднымп.»

— «Такъ ты не долго здѣсь пробудешь?»

— «Еще денька два или три.»

— «А потомъ?»

— «Отправлюсь догонять полкъ.»

— «Счастливый человекъ!... Да садись-ко, братъ, со мною!—
Поѣдемъ ко мнѣ, я живу близехонько, на Варваркѣ, въ домѣ дя-
ди моего, Степана Ивановича Шеина.»

Симской сѣлъ въ сани къ Мамонову. Черезъ нѣсколько ми-
нутъ они въѣхали на дворъ и остановились у небольшаго кир-
пичнаго домика вовсе не затѣйливой наружности.

— «Вотъ, какъ видишь, Василій Михайловичъ, сказалъ Ма-
моновъ, вылѣзая изъ саней, палаты небольшія, да за то въ
нихъ тепло и я живу одинъ одинехонекъ. Милости просимъ!

Когда они вошли въ сѣни, имъ послышались въ передней
комнатѣ голоса; казалось о чемъ-то спорили—«Да погоди тетка,
сей часъ вернется,» говорилъ кто то басомъ.

— «Чего годить!» раздался въ отвѣтъ пискливый голосъ —
«Что мнѣ до вечеренъ что-ль у васъ дожидаться?»

— «Ну такъ и есть! сказалъ Мамоновъ, входя въ переднюю,
это Игнатьевна! Здравствуй голубушка!»

— «Здравствуй мой соколъ ясной, пропищала, кланяясь въ
поясъ, пожилая женщина въ штофной шубейкѣ и бархатной,
опушенной куницею, шапочкѣ.

— «Ужъ я тебя ждала, ждала!...

— «Такъ подожди еще немножко; мы съ тобою погово-
римъ.»

Московскал сваха.

119

— «Охъ, кормилецъ ты мой, часочки-то у меня счетные!
Мнѣ еще надо побывать у Спаса-на-Чигасахъ, а оттуда къ Ха-
ритонію-въ-Огородникахъ; не задержи меня батюшка!»

— «Небось, Игнатьевна, не задержу.»

Мамоновъ и Симской отдали деньщику свои плащи и, пройда черезъ столовую комнату и небольшую гостиную, вошли въ угольной покой, въ котором стояло нѣсколько стульевъ, большой шкапъ, рѣзной дубовый столъ и кровать съ бѣлымъ пологомъ.

— «Садись любезный» — сказалъ Мамоновъ, снимая съ себя трехцвѣтную шелковую перевязь, которая была у него надѣта по мундиру.

— «Ого! Да ты въ полномъ паралѣ, сказалъ Симской — шарфъ черезъ п.ечо.

— «Какъ же Василій Михайловичъ! я былъ въ Сенатѣ; мнѣ тамъ читали царской указъ.»

— «Указъ? — О чемъ?

— «А вотъ изволищь видѣть: у насъ теперь война съ Туркомъ и велѣно забирать на службу всѣхъ взрослыхъ недорослей изъ дворянъ, неслужащихъ новиковъ и всякихъ разночинцевъ, которые еще молоды и здоровы, а подъ разными предлогами отбываютъ отъ царской службы и проживаютъ въ Москвѣ. — Вотъ какъ пошелъ переборъ, такъ всѣ эти тунеядцы, которымъ бы только на боку лежать да вичего не дѣлать, и бросились вонъ изъ Москвыъ, кто куда попалъ. Меня для этого и прикомандировали къ Сенату, чтобъ я пхъ вездѣ отыскивалъ, хваталъ и представлялъ на службу; — объ этомъ мнѣ и указъ сегодня читали. Эхъ, Симской, счастливъ ты!... Ты будешь драться съ Турками, станешь бить этихъ басурмановъ, въ плѣнѣ брать, а я.... Правда, и я буду брать въ плѣнѣ матушкиныхъ сынковъ, сороколѣтнихъ недорослей и этихъ міроѣдовъ, которые называютъ себя дворянами, а дворянской службы нести не хотятъ. — Да какая мнѣ будетъ отъ этого сатисфакцілъ? Вѣдь ужъ тутъ доброй манирою не кончишь; хлоотъ не оберешься, брань также. Всѣ Московскія барыни, а пуще барышни, закидаютъ меня каменьями.... Ну, нечего сказать, вынулсл мнѣ жеребѣкъ!... Добро бы еще оставили меня въ Санктъ-Петербургѣ, а то живи здѣсь — въ этомъ захолустѣ...

— «Вотъ какъ!... Такъ ты называешь Москву захолустьемъ?»

120

Словесность.

— «А какъ же прикажешь ее назвать? Не ужели такой же резиденціею, какъ нашъ Санктъ-Петербургъ? Нѣтъ любезный, кто привыкъ обходиться съ людьми эдюкованными и понасмотрѣлся иноземныхъ обычаевъ, тому здѣсь какое житье! — Такъ ли веселятся и проводятъ время въ нашей резиденціи!... Конечно, и здѣсь бываютъ асамблеи — да только курамъ на смѣхъ. Вѣдь почитай всѣ московскія дамы, ни дать ни взять, шарманъ — катеринка; заведутъ ихъ, онъ какъ будто живыя танцуютъ; не заведутъ, такъ просто сидятъ какъ разриженыя куклы. А что за кавалеры?... Посмотришь иной, одѣтъ какъ человѣкъ, въ нѣмецкомъ кафтанѣ, въ парикѣ — подыметъ даму какъ слѣдуетъ — а примется танцовать — фу батюшка!... Въ канція позитуры становится — что за ухватки!... Такъ и смотришь: сейчасъ пойдетъ въ присядку!... Заведешь съ нимъ какую ни будь конверсацію, онъ выпучитъ глаза, слушаетъ и не понимаетъ самыхъ обыкновенныхъ рѣчей.... Да что и говорить! въ Москвѣ, не токмо народъ ординарной, но даже люди принципальные только бороды себѣ выбрили, а рожи-то у нихъ все немытыя! — Нѣтъ Василій Михайловичъ! Наша резиденція не то!»

— «Ну конечно, Андрей Степанович, однакожъ и Москва....»

— «Что Москва?... Москва просто русской городъ.»

— «А развѣ нашъ Санктъ-Петербургъ городъ не русской?»

— «Нѣтъ, любезный, извините!... Санктъ-Петербургъ городъ нѣмецкой — знаешь эдакъ.... какъ бы тебя сказать?... Европа!... А здѣсь что? — И люди, и дома, и обхожденье — все на русскую старинную стать! — Здѣсь, братъ, и съ деньгами пропадешь! Ничего нѣтъ порядочнаго. Пива хорошаго не отыщешь — изряднаго голандскаго сыра не спрашивай, а ужъ о добромъ гамбурскомъ кнастерѣ или старомъ францвейнѣ и не запкайся! Деревня, братецъ, деревня!»

— «Хороша деревенька!»

— «Велика!... Да что жъ въ этомъ толку! Знаешь пословицу?...»

— «Полно Мамоновъ! Ты позоришь Москву потому, что тебя скучно, а скучно отъ того, что ты въ ней никогда не живаешь.»

— «И дай Господи никогда не жить! Знаешь ли, Василій Михайловичъ, чѣмъ я отвожу себѣ душу?... Одна только забава и есть!... Ты видѣлъ въ передней старуху?»

Московская сваха.

121

— «Видѣлъ. Кто она такая?»

— «Самая знаменитая московская сваха, Оедосья Игнатьевна, по прозванію Перепекина.»

— «Сваха? Да развѣ ты хочешь жениться!

— «И не думаю. Ну, братъ, видно здѣсь въ Москвѣ залежалъыхъ—то невѣстъ довольно. Недѣли двѣ тому назадъ, Игнатьевна явилась ко мнѣ отъ какой-то вдовушки, которая видѣла меня у Гутфеля—и съ тѣхъ поръ отбою нѣтъ—что день, то новая невѣста.»

— «И это тебя забавляетъ?»

— «А какъ же! во-первыхъ каждый день смотръ, то въ томъ приходѣ, то въ другомъ. Я, разумѣется, всегда невѣсту обракую; Игнатьевна разгнѣвается, я начну ее передраживать, она примется меня ругать — потѣха да и только!... А сверхъ того, если я проживу здѣсь мѣсяца три или четыре, такъ ужъ вѣрно всѣхъ московскихъ невѣстъ по однначкѣ переберу—коли самъ не женюсь, служу приятелю. Да не хочешь ли, Симской? Я тѣ какъ разъ невѣсту найду.»

— «Нѣтъ, мой другъ! — Моя невѣста не здѣсь.»

— «А гдѣ же?»

— «Да Богъ знаетъ. Можетъ быть въ чистомъ полѣ, а можетъ статься и подъ какой нибуль турской фортецей, янычарской саблей; свенцовая пуля, чугунное ялро—вотъ мои невѣсты, Мамоновъ—другихъ суженыхъ у меня не будетъ.»

— «И, полно братецъ! Живой живое и думаетъ. Да что это съ тобой сдѣлалось—ты въ самомъ дѣлѣ грустенъ.... Что ты, любезный, съ похоронъ чтоль?»

— «Такъ—ничего.... пройдетъ!»

— «А вотъ постой: — я тебя развеселю! сказалъ Мамоновъ, отворяя дверь въ гостиную. — «Оедосья Игнатьевна! закричалъ онъ—милости проспмѣ сюда!»

Игнатьевна вошла въ компату, перекрестилась на конку и поклонилась низехонько хозяину и гостю.

— «Сдайся-ка, любезная, къ намъ поближе, продолжалъ Мамоновъ, указывая ей на порожній стулъ.

— «Присяду, батюшка, присяду! молвила Игнатьевна, саясь — не прогнѣвайся! Ъзды-то у меня много, а коней всего

122

Словесность.

одна безсмѣнная пара, да и та ужъ старенька, шестой деся-
токъ служитъ.»

— «Ну чтожъ, Өедосья Игнатьевна, поговоримъ-ка о дѣлѣ!»

— «Да какъ же это кормилецъ? У тебя гость.»

— «Ничего; это мой задушевный другъ — при немъ все мож-
но говорить.»

— «Такъ, батюшка, такъ!... Ну что сударь, ты вчера, какъ обѣдня отошла у Николы-въ-Пыжахъ, изволилъ быть на на-перти?»

— «Какъ же, вѣдь ты меня видѣла.»

— «А видѣлъ ли ты, мой соколъ яспый, барышню, съ кото-
рой я шла рука объ руку?»

— «Чтожъ эта барышня — та самая невѣста, о которой ты мнѣ говорила?

— «Да, батюшка—да!»

— «Видѣлъ.»

— «Что мое красное солнышко: правду ли я тебѣ сказала? — Красавица!»

— «Кто?... Эта барышня? Эхъ Өедосья Игнатьевна—ну не грѣшно ли тебѣ такъ людей морочить?... Что она за красавица?... Набѣлена, нарумянена....

— «Безъ этого нельзя сударь!... Дѣю дѣвичье.... Да она и такъ, Богъ съ нею, такая обѣлолицая, румяная, что и сказать нельзя.»

— «Носъ въ полѣ-аршина!...

— «Ужъ и въ полѣ-аршина!... Что ты кормилецъ! Носъ какъ носъ—поменьше твоего—будетъ.»

— «Я, Игнатьевна, дѣло другое — я мужчина и человекъ рос-
лый, а она дѣвица и собой-то больно невелпчка.

— «А чтожъ тебѣ батюшка — Сухареву Башню чтоль?»

— «Да воля твоя, Игнатьевна! По мнѣ лучше Сухареву Баш-
ню, чѣмъ эдакой недоростокъ. Я жены въ карманѣ носить не хочу.»

— «Въ карманѣ? — Не упрячешь, батюшка!»

Московская сваха.

123

— «Она же, кажется, на лѣвую ножку изволить прихрамливать.»

— «Прихрамливать? Что ты батюшка — перекстись!»

— «И глазки-то у нее... Не прогнѣвайся любезная!...»

— «Что глазки?...»

— «Да такъ! Немножко врозь посматриваютъ....»

— «Что, что?... Такъ она по твоему коса?»

— «Есть грѣшокъ, Игнатьевна.»

— «Коса!... Да что ты сударь, вчера до обѣдни-то не хлѣбнулъ ли?...»

— «Двухъ переднихъ зубковъ, кажется, нѣтъ.»

— «Тфу ты, окаянный эдакой, вскричала старуха, вскочивъ со стула, да чтожъ ты, въ самомъ дѣлѣ, всѣхъ моихъ невѣстъ цыганишь — что я тебя дура чтоль досталась?»

— «Ну полно, Оедосья Игнатьевна, не гнѣвайся, сказалъ Мамоновъ, усаживая ее опять на стулъ. — На-ка вотъ тебя за труды, продолжалъ онъ подавая ей два рублевика. — Чтожъ дѣлать коли мнѣ такъ показалось»

— «Показалось! повторила Игнатьевна, все еще нѣсколько сердитымъ голосомъ: «Вишъ какой зубоскалъ!... Чего тутъ показаться?... Благо ты господинъ-то добрый и тароватый, а то бы я давно перестала къ тебя жаловать!... Вотъ то-то и есть: далп вамъ повадку голубчики!... Бывало въ-старпну, хочешь вѣрь, хочешь не вѣрь, а ужъ невѣсты тебя не покажутъ. Видишь чтò выдумали: изволь товаръ лицемъ продавать!... А кто на васъ угодить?... То не такъ, другое не эдакъ — охъ вы баловники эдакіе.»

— «Да вѣдь такъ-то лучше, Оедосья Игнатьевна, теперь же-нихъ пѣняй на себя — а прежде бывало за все отвѣчаетъ сваха. Что любезная? скажи-ка правду: чай тебя иногда доставалось на орѣхп?»

— «Ну конечно, батюшка, всяко бывало! Ужъ наше лѣло та-ковское. Бывало угодишь, такъ тетушкѣ Оедосьѣ Игнатьевѣмъ челомъ! А не угодишь, такъ старую чертовку Игнатьевну по-зорятъ на чемъ свѣтъ стоить.»

Московскал сваха.

125

— «Какъ сударь незнать!... Я у нее за частую бываю; присношу всякую всячину; то кружева и ленточки, то шелковые платочки — вѣдь я человѣкъ бѣдныій, батюшка, всѣмъ промышляю. Да что ты о ней позволишь спрашивать; развѣ она овдовѣла?

— «Нѣтъ Игнатьевна — съ ней живетъ племянница.»

— «Ольга Дмитріевна?... Вшь ты какой!... Губа-то у тебя не дура, батюшка!»

— «А что?»

— «Какъ что! Да Ольга Дмитріевна не то что всякал другая, это сударь, нещечко!... Собой красавица, богатство большое, родство знатное, ни отца, ни матери.... Нѣтъ, Андрей Степановичъ, тутъ взятки-то гладки!»

— «И полно, Игнатьевна, коли Ольга Дмитріевна невѣста....»

— «Невѣста, сударь, невѣста — да только не твоя.»

— «А почему-ж не моя?»

— «Да потому, батюшка, что она уже просватана.»

Симской поблѣднѣлъ.

— «Просватана?» повторилъ Мамоновъ — «за кого?»

— «Охъ молодецъ! — крѣпко на крѣпко заказано не сказывать... А я все таки скажу!... На зло ему скажу!... Скряга эдакой!... Я батюшка Андрей Степановичъ, часто хаживала къ одному богатому женишку, князю Андрею Юрьевичу Шелешпанскому: его ужъ давно разбираетъ охота жениться, и онъ также куда браковалъ невѣстъ! Да только не такъ какъ ты, кормилецъ. Онъ все добивался богатой невѣсты. Вотъ я, сударь, и прiискала ему одну купеческую дочьку — лѣтъ эдакъ подъ сорокъ; и собою некрасива—рябая, черномазая—да за то вся въ жемчугахъ; — у отца чугунные заводы, рыбныя ловли въ Астрахани и всего только двѣ дочери. Сегодня по утру я зашла объ этомъ поговорить съ княземъ Андреемъ Юрьевичемъ, а онъ мнѣ и слова не далъ вымолвить. «Спасибо, дискать, Игнатьевна, за твою службу и труды, а я ужъ покончилъ: мой двоюродный братецъ, Лаврентій Никитичъ Ракотовъ, высваталъ мнѣ богатую невѣсту. Вчера по рукамъ ударили, а на Фоминой будетъ и

126

Словесность.

сварьба. — Ахъ, батюшка, молвила я, да дай же порадоваться твоей радости—скажи мнѣ пмечко нареченной; можетъ статься и я ее знаю. Князь Андрей Юрьевичъ учалъ отнѣкиваться, а я, всѣ приставала; вотъ онъ помялся, помялся, да и сказалъ мнѣ что Максимъ Петровичъ Прокудинъ выдастъ за него племянницу свою Ольгу Дмитриевну Запальскую—и что ужъ это дѣло совсемъмъ поконченное. Какъ я стала съ нимъ прощаться, такъ говорю ему: Батюшка милостивый князь, я много для тебя потрудилась, не одну пару чаботовъ истоптала, и денно и точно заботилась о томъ, какъ-бы тебя угодить — не забудь-же теперь меня на такой радости! — Пожалуй мнѣ старой сиротинкѣ, хоть что нибудь на хлѣбецъ! Ахъ, батюшка!... Какъ его, сударь, ста-ло коробпѣ!... Индо въ потъ ударило! Началъ онъ ходить по комнатѣ и туда сюда; гляжу: пошелъ къ себѣ въ чуланчикъ... ужъ онъ тамъ шарилъ, шарилъ!.. Вотъ изволить опять идти—такой красной—такъ и пыхтитъ!... Подошелъ да и сунулъ въ руку — чтожъ ты думаешь, кормилецъ?... Полтивникъ да еще проткнутый, видно съ какой нибудь мордовки; на, дискать, Иг-натьевна, у меня его не берутъ, а ты вездѣ шатаешься, у тебя съ рукъ сойдетъ.

— «Неужели ты, Федосья Игнатьевна, взяла?»

— «Что ты батюшка! Я этотъ дырявый полтинникъ по-ложила ему на столъ, низехонько поклонилась да сказала: при-ми, батюшка, Христа ради, сама и вонъ!... Вотъ, сударь, скря-га-то!»

— «Да, хорошъ! И за него выдаютъ Ольгу Дмитриевну?»

— «Чтожъ дѣлать? Андрей Степановичъ богатъ, природный князь—и нечего сказать: собою молодецъ.»

— «Право?»

— «У, батюшки!... Дѣтина такой ражій, дородный... Что вы молодцы: обоихъ-то васъ сложить, такъ его одного не будетъ!»

— «Вотъ какъ!»

— «Да, сударь, да!... Не будь онъ такой скула, такъ нечего сказать, женихъ не дюжинный!... Э! да что толковать объ этомъ шильникѣ; ты мнѣ лучше скажи, батюшка, хочешь чтоль по-смотрѣть воеводскую-то дочьку?«

— «Какъ же, Игнатьевна, хочу!»

Московская сваха.

127

— «Такъ изволь, сударь, знать, что она завтра будетъ, у Трон-
цы-на-Кулишкахъ, послѣ ранней объдни милостинку нищимъ
раздавать — и я съ ней вмѣстѣ буду.»

— «У Тронцы-на-Кулишкахъ? Гдѣжь это?»

— «Ничего батюшка! Я твоему Федоту растолкую, такъ онъ
тебя прямёхонько довезетъ. Ну мое красное солнышко, при-
молвила Игнатьевна вставая—заболталась я съ тобой!... А дѣла-
то у меня, дѣла!... Господи Боже мой!... Прошенья прошу, бат-
тюшка! Смотри же не забудь: завтра послѣ ранней объдни...»

— «Небойсь, Федосья Игнатьевна, не забуду.—Прощай, лю-
безная!... Ну что, продолжалъ Мамоновъ, обращаась къ сво-
ему гостю, какова моя сваха?... Э! Да ты, никакъ, сталъ
еще грустнѣе, что это съ тобой?...

— «Такъ! Что-то не здоровится.»

— «Катайся больше, любезный, такъ все пройдетъ. Знаешь
ли что, Симской—приѣзжай завтра ко мнѣ пораньше, поѣдемъ
вмѣстѣ смотрѣть воеводскую дочку.»

— «Нѣтъ, Мамоновъ! Я сегодня въ ночь, или завтра чѣмъ
свѣтъ уѣду отсюда.»

— «Сегодня?... Да вѣдь ты хотѣлъ пробыть въ Москвѣ
еще дня два или три?»

— «Ни за что на свѣтѣ!

— «Что братъ? — видно я правду говорилъ? видно Москва-то не Санктъ-Петербургъ?»

— «Да мой другъ! — Мнѣ скучно, мнѣ тошно здѣсь! Такъ душа и рвется!... Скорѣй бы туда, гдѣ пусть посвистываютъ и люди валятся какъ сноны. Вотъ какъ Богъ дастъ, догоню нашъ полкъ, да подъ турецкимп ядрами почерину водицы въ Дунаѣ, такъ, авось, тогда на душѣ-то у меня будетъ повеселѣе. Про-щай, Мамоновъ!»

— «Прощай, Симской» сказалъ Мамоновъ, обнимая своего
пріятеля—«Коли Господь по можетъ тебя отличиться, такъ вспом-
ни другъ сердечный и пожалуй обо мнѣ! — Я бы отъ тебя не
отсталъ.»

На другой день, рано поутру, изъ Калужскихъ Воротъ выѣ-
хала на Серпуховскую дорогу лихая ямская тройка. Въ откры-

128

Словесность.

тыхъ пошевняхъ лежалъ закутанный въ медвѣжью шубу Сим-
ской, впереди на облучкѣ сидѣлъ деньщикъ его Деминъ.

— «Ну чтожъ вы стали пооперегъ дороги? закричалъ ям-
щикъ, сдерживая лошалей. Симской присоднялся. Въ пяти ша-
гахъ отъ него, стоялъ большой возокъ; двое слугъ помогали
кучеру перепрягать коренную лошадь.

— «Возми полѣвѣ, сказалъ Симской: ихъ не переждешь».
Когда ямщикъ, своротя въ сторону, поровнялся съ возкомъ,
и Василій Михайловичъ взглянулъ на открытое окно, изъ ко-
тораго выглядывала какая-то барыня, то вся кровь его прили-
ла къ сердцу; эта барыня была Ольга Дмитриевна Запальская;
подлѣ нея сидѣлъ Максимъ Пертровичь Прокудницъ.

— «Ну чтожъ ты? сказалъ Деминъ, ямщику — коли вы-
брался на торную дорогу, такъ ступай!»

— Ей вы соколики! гаркнулъ ямщикъ. Рыспистая коренная
легла въ гужи, отлетныя подхватили и снѣжная пыль вихремъ,
закрутилась изъ подъ копытъ удалыхъ коней.

М. ЗАГОСКИНЪ.

## III.

# МАТЕРІАЛЫ ДЛЯ ИСТОРИИ СТВЕРА.

## ЗАПИСКИ ФЕЛЬДМАРШАЛА

### графа Стединга.

### СТАТЬЯ ПЕРВАЯ.

Въ Шведской Помераніи, недалеко отъ города Анклама, былъ старинный замокъ Пиннау, принадлежавшій пять вѣковъ сряду фамиліи бароновъ Стединговъ. Основателемъ этого замка и родоначальникомъ этой фамиліи былъ рыцарь Стедингъ, родомъ изъ Вестфаліи, обѣжавшій изъ отечества вслѣдствіе одного траугическаго происшествія.

Мémoires posthumes du Feld-maréchal Comte de Stedingk, rédigées sur des lettres, dépêches et autres plèces authentiques laissées à sa famille, par le général Comte de Björnstjerna. 2 vol. in 8. Paris. 1845. (Носмертныя Записки фельдмаршала графа Стединга, составленныя изъ писемъ, депешъ и другихъ подлинныхъ документовъ, оставленныхъ имъ своему семейству, генераломъ графомъ Бёрншерна.) Фельдмаршалъ графъ Стедингъ принималъ дѣятельное участие въ интереснѣйшихъ событияхъ конца осьмнадцатаго и начала нѣшняго вѣка: служилъ полковникомъ во французской арміи и воевалъ за свободу Съверо-американцевъ; потомъ жилъ при французскомъ дворѣ; а во время войны между Россией и Швеціей (1788, 1789 и 1790) командовалъ на Т. 1. — Отд. II.

1

2

Матеріалы для истории Съвера.

Его жена пришла однажды в церковь причащаться. Священникъ, который служилъ обѣдню, былъ сердитъ на рыцаря за то, что онъ пожертвовалъ на церковь всего только одну мелкую серебряную монету. Въ наказаніе за такую скупость, вмѣсто причастія, положилъ онъ въ ротъ его женѣ эту самую монету. Въ испугѣ несчастная женщина упала въ обморокъ. Узнавши въ чемъ дѣло, взбѣшенный рыцарь выхватилъ шпагу и тутъ же на мѣстѣ, воззлѣ самаго алтаря, проткнулъ священника насквозь. Страхъ наказанія заставилъ его бѣжать навсегда изъ отечества; онъ купилъ себѣ землю и поселился въ Помераніи.

Въ началѣ Семилѣтней войны, Пиннау принадлежалъ барону Христофору Адаму Стедингу, отцу того барона Стединга, о которомъ мы будемъ говорить. Онъ былъ жеватъ на дочери знаменитаго Фельмаршала Шверина (*), достойнаго сподвижника Фридриха Великаго, и въ качествѣ его алѣютанта находился въ походѣ 1742 года. Съ тѣхъ поръ онъ поселился въ земляхъ, которыя отецъ уступилъ ему въ Помераніи, и тамъ у него родилось два сына и двѣ дочери. Старший изъ маленькихъ баровонъ родился въ Пиннау 26 октября 1746. Въ то время было въ обычѣ посылать каждому новорожденному мальчику красную нашивку, въ залогъ его вступленія въ прусскую армію; и маленький Стедингъ получилъ свою нашивку. Крестнымъ отцемъ его былъ Фельмаршалъ Шверинъ; по окончаніи церемоніи, поднявъ на руки крестника, старый воинъ сказалъ: «Дай Богъ, чтобы этотъ ребенокъ сдѣлался когда нибудь тѣмъ же, что я, чтобы онъ храбро служилъ отечеству, и со временемъ получилъ фельмаршальскій жезлъ.»

Это желаніе исполнилось: маршалъ Стедингъ со славой пошелъ по слѣдамъ своего дѣда.

съверѣ Финляндіи. Потомъ, во время славныхъ и богатыхъ событиями царствованій Императрицы Екатерины II, Павла и Александра, былъ шведскимъ посломъ при Россійскомъ Дворѣ; въ походахъ 1813 и 1814 годовъ, командовалъ шведскимъ корпусомъ; наконецъ имѣлъ счастіе присутствовать при коронованіи Императора Николая I, и умеръ въ 1837 году. Обо всѣхъ этихъ событияхъ графъ Стедингъ оставилъ множество кодій со своихъ писемъ и дедешъ къ королю, и нѣсколько отвѣтовъ и дедешъ короля къ нему, изданныхъ вмѣстѣ подъ выписанымъ выше заглавіемъ. Собраніе этихъ замѣчательныхъ документовъ такъ интересно, особенно относительно жизни Стединга при французскомъ дворѣ и относительно нашей войны съ Швеціею въ 1788, 1789 и 1790 годахъ, что извлечевіе изъ нихъ навѣрно будетъ пріятно многимъ читателямъ.

(*) Который выигралъ знаменитое Мольвицкое сраженіе (10 апр. 1741 г.) и былъ убитъ въ сраженіи при Постшерницѣ или Прагѣ въ 1757 году.

Записки графа Стединга.

3

Когда въ 1757 году между Швецей и Пруссией возгорѣлась война, его отецъ, какъ шведскій подданный, получилъ приказаніе явиться въ главную квартиру шведской арміи. Это очень не понравилось Фридриху Великому, который писалъ къ нему съ большою поспѣшностью и уговаривалъ вступить въ прусскую службу. «На меня нападаютъ со всѣхъ сторонъ, писалъ Фридрихъ, и я теперь очень нуждаюсь въ старыхъ друзьяхъ.» Стедингъ, отвѣчая, выразилъ свое сожалѣніе и писалъ, что «слѣдовать голосу сердца ему мѣшаетъ только то обстоятельство, что у него четверо дѣтей, о будущности которыхъ онъ долженъ прежде всего заботиться, и что онъ шведскій подданный.» И такъ онъ поступалъ въ шведскую армію, и вмѣстѣ съ нею доходилъ до самаго Берлина; но когда она была разбита, Прусаки заняли Померанію, и Стедингъ долженъ былъ бѣжать въ Штральзундъ. Сыновей его отправили въ Вольгастъ.

Когда Прусаки овладѣли и этимъ городомъ, коммендантъ послалъ за двумя молодыми Стедингами, и сказалъ старшему, которому тогда было всего десять лѣтъ, что «его отецъ заслужилъ страшное наказаніе, какъ измѣнникъ отечеству.» Такая угроза не только не испугала его, но еще вызвала все его ребяческое негодованіе и онъ опровергнулъ обвиненіе со всѣмъ жаромъ сыновней любви.

Во все продолженіе войны Прусаки не переставали грабить Померанію. Каждую зиму они возвращались блокировать Штральзундъ, и Померанцы запирались тогда въ крѣвость. Двѣнадцати лѣтъ баронъ Стедингъ былъ уже прапорщикомъ, хотя едва еще могъ держать знамя. Не разъ, стоя на траншеѣ, онъ слышалъ свистъ непріятельскихъ пуль и такимъ образомъ съ моло-дости свыкался съ опасностями.

Въ 1763 году, когда война была кончена, онъ въ первый разъ поѣхалъ въ Швецію хлопотать о томъ, чтобы его родителямъ дано было какое-нибудь вознагражденіе за имѣніе, жестоко опу-стошенное непріятелемъ. Графъ Спарре, не смотря на всю свою власть и вліяніе при дворѣ, ничего не могъ выхлопотать для молодаго просителя, котораго лѣта, скромность и несчастія внушали всѣмъ участіе. Онъ провелъ въ Стокгольмѣ одну зиму, въ течении которой былъ превосходно принятъ въ первыхъ се-мействахъ столицы, какъ напримѣръ у Ферзена, Спарре, Пи-пера, и другихъ; онъ былъ также введенъ въ общество моло-дыхъ принцевъ, дѣтей Адольфа-Фридриха, и принималъ участіе въ ихъ играхъ и спорахъ. Первыя воспоминанія его о Густавѣ III относятся къ этому времени, когда онъ еще далекъ былъ отъ

4

Матеріалы для исторіі Спвера.

мысли о той замѣтательпей роли, которую долженъ былъ иг-
рать въ царствованіе его и его наслѣдниковъ.

Старшій изъ Стединговъ былъ высокъ ростомъ, худощавъ,
хорошъ собой и безпеченъ; другой—полонъ, крѣпокъ и дѣяте-
ленъ; одинъ говорилъ мало, другой—много. Одинъ любилъ боль-
ше всего садъ; другой уже испыгывалъ себя на ближнихъ вол-
нахъ Фрышгафа.

Система ихъ воспитанія была чисто тогдашняя: дѣтямъ не
позволялось садиться въ присутствіи родителей, даже во время
обѣда. Много латыни, нисколько вина, нисколько кофе и розги
регулярно каждую субботу, ежели въ недѣльномъ журналѣ была
хать малѣйшал лурная отмѣтка. Богъ знаетъ, хороша-ли была
эта система: но Куртъ сдѣлался фельдмаршаломъ, а Викторъ
великимъ адмираломъ.

Мы будемъ говорить здѣсь только о старшемъ братѣ.

Одиннадцати лѣтъ Куртъ былъ сдѣланъ подпоручикомъ
и дрался во многихъ небольшихъ стычкахъ Семилѣтней
войны, въ которую Швеція отстаивала противъ Фридриха
Великаго свою Померанію; тринацати лѣтъ онъ поступилъ
тѣмъ же чиномъ въ пѣхотный полкъ Наслѣднаго Принца (по-
томъ Короля Густава III), и уѣхалъ въ Швецію. Здѣсь оставилъ
онъ на время военную службу, и для усовершенствованія своего
образованія вступилъ въ Упсальскій Университетъ, гдѣ тогда
читаля—Линней, Цельсій и Бергманъ. Двадцати одного года онъ
пріѣхалъ въ Стокгольмъ, и нашелъ сильное покровительство у
сенатора графа Спарре, генералъ-губернатора столицы и ста-
риннаго друга его отца. Въ домѣ у него имѣлъ онъ возможность
разглажѣть всю тогдашнюю политику. Графъ Спарре
былъ одинъ изъ предводителей партіи шляпъ, у которой деви-
зомъ было «Франція и Торговля»; тогда какъ девизомъ против-
ной партіи, шапокъ, было «Земледѣліе и Россія». Первыми ору-
діями обѣихъ были взатки и подкупы. Деньги, присылаемыя
изъ Франціи, раздавались тогда сенаторомъ Спарре. Молодой
Стедингъ часто получалъ отъ него пакеты съ деньгами для пе-
редачи различнымъ членамъ сейма; то была плата за очередной
вопросъ, который рѣшался обыкновенно большимъ или мѣнь-
шимъ вѣсомъ пакетовъ.

Такой порядокъ вещей внушилъ Стедингу такое отвращеніе
отъ Сейма, что онъ не могъ отдѣлаться отъ этого чувства
во всю свою жизнь, хотя вовсе не былъ заклятымъ врагомъ
конституціонныхъ формъ.

Такъ-какъ военная служба представляла тогда въ Швеціи
отень мало возможности къ усовершенствованію и повышеніямъ,

Записки графа Стединга.

5

то Стедингъ выросилъ себѣ нозволеніе вступить во французскую службу. Онъ былъ слѣланъ подиоручикомъ въ Королевскомъ Шведскомъ Полку въ 1766, и въ четыре года дослужился до капитана.

Вскорѣ послѣ этого случилось очень странное и любопытное происшествіе: Тренкъ, известный свои несчастіями, приключеніями и плѣномъ, издавалъ тогда въ городъ Тревѣ журналъ. Въ первыхъ числахъ августа 1772 года журналъ этотъ объявилъ, что король Густавъ III произвелъ переворотъ, при короломъ овладѣлъ неограниченною властью, уничтоживъ власть сената и генеральныхъ штатовъ Швеціи. Офицеры Королевскаго Шведскаго Полка, прочитавъ эту статью, собрались у капитана Стединга, поручили ему составленіе поздравительнаго адреса королю, и за подписами всѣхъ офицеровъ, въ томъ численіи и Стединга, отправили поздравленіе съ курьеромъ. Этотъ адресъ приѣхалъ въ Стокгольмъ 19 августа, въ самый день вселикой народной революціи, въ которой королевская власть такъ блистательно опрокинула остатки феодальной олигархіи. Густаву III давно надоѣли смуты и интриги сената, сейма и тайнаго комитета, которые до того связали королевскую власть и до того вредили государству духомъ партій, не перестававшимъ раздувать въ нихъ раздоры, что король рѣшился на мѣру смѣлую, опасную, но благодѣтельную въ то время. Мало-по-малу приговорилъ онъ свое торжество, умѣя обманывать и сенатъ, и сеймъ, и тайный комитетъ, и 19 августа арестовавъ весь собравшійся сенатъ, при радостныхъ кликахъ народа уничтожилъ конституцію 1720 года, ин анесъ смертельный ударъ объяснить аристократическимъ партіямъ. Вечеромъ въ тотъ же день онъ получилъ поздравленіе въ улачномъ исполненіи своего предпріятія, изъ Страсбурга, отъ офицеровъ, въ числѣ которыхъ былъ и Стедингъ. Какимъ образомъ Тренкъ узналъ тайну, известную одному королю и объявленную ближайшимъ къ нему лицамъ только за пѣсколько дней до ея исполненія — до сихъ сихъ поръ еще не известно.

Въ 1776 году, Стедингъ былъ слѣланъ полковникомъ французской службы; чины его по шведской арміи шли почти въ рядъ съ чинами пофранцузской. Странно, что онъ былъ въ одно и тоже время полковникомъ французскаго пѣхотнаго полка, и полковникомъ кавалерійскаго карельскаго драгунскаго полка въ Финляндіи, чему очень удивлялся Фридрихъ Великій, когда Стедингъ проѣзжая черезъ Берлинъ, въ одно изъ свопхъ путешествій, разсказалъ ему о такой двойной службѣ.

6

Матеріалы для исторіі Съвера.

Стедингъ жилъ поперемѣнно, то въ Швеціи, то во Франціи,
то при дворѣ Густава III, то при дворѣ Людовика XVI.
При этомъ послѣднемъ дворѣ онъ былъ однако же причятъ гораздо
короче, вмѣстѣ съ другимъ Шведомъ, графомъ Ферзеномъ,
тѣмѣ самымъ, котораго тогда прозвали «le beau Fersen», и кото-
рый провожалъ Людовика XVI и королеву Марію Антуанету въ
ихъ бѣстѣ изъ Парижа въ Варень. Ферзенъ и Стедингъ жили
вмѣстѣ и въ Парижѣ, и въ Версали, и оба составляли часть
избраннаго круга самыхъ приближенныхъ людей при француз-
скомъ дворѣ, и особенно при доброй и несчастной Маріи Антуа-
нетѣ.

Вотъ одно изъ его писемъ этого времени къ своему королю:

Парижъ. 11 декабря 1778.

«Государь,

«Князь Монбарэ сказалъ мнѣ, что онъ считаетъ меня еще въ
французской службѣ, что мое имя стоитъ въ спискѣ лицъ
представленныхъ королю для производства въ слѣдующій чинѣ,
и что Его Величество разполагаетъ пропзвести и меня. Я от-
вѣчалъ ему, что хотя, ъхавши во Францію, я и пмѣлъ намѣ-
реніе участвовать въ войнѣ, которая вообще считалась близкою
и неизбѣжною, но что безъ согласія Вашего Величества не могу
принять нового чина, который снова обязетъ меня продолжать
службу. Хотятъ ли мнѣ прибавить жалованья вмѣстѣ съ этімъ
повышеніемъ, я не хотѣлъ спрашивать, чтобы не казалось,
будто я прошу милостей, которые для меня почти ничего не
значатъ, потому что онѣ не отъ Вашего Величества. Что же
касается до моей фортуны—она въ вашихъ рукахъ, и я терпѣли-
во буду ждать времени, когда обстоятельства дадутъ Вашему
Величеству возможность сдѣлать что нибудь для меня. Во вся-
комъ случаѣ я не очень доволенъ, потому что мы потеряли
земли, принадлежавшія болѣе пяти вѣковъ нашей фамиліи, толь-
ко по благородной рѣшимости моего отца — скорѣе подвергнуть-
ся неизбѣжному раззорѣнію, нежели отказать отечеству въ услу-
гахъ, которыхъ оно требовало: этотъ примѣръ будетъ, можетъ
быть, моимъ единственнымъ наслѣдствомъ, и я твердо рѣшил-
ся имъ воспользоваться.

«Я ожидаю приказаній Вашего Величества для рѣшительнаго
отвѣта министру. Ежели то, чего здѣсь боятся, случится; еже-
ли сухопутная война станетъ неизбѣжна, то мое здѣшнее по-
вышеніе могло бы дать мнѣ случай сдѣлаться болѣе полезнымъ

Записки графа Стединга.

7

для службы Вашего Величества; но оно ничего не измѣнитъ въ
чувствахъ, которыя повергаю къ стопамъ Вашего Величества.

«Имѣю честь быть и пр. Куртъ фонъ Стедингъ.»

По этому письму, въ которомъ, кромѣ нѣсколькихъ общепри-
нятыхъ формули отношенія подданнаго къ Государю, осталь-
ное, какъ говорится, написано зацросто, видно въ какихъ ко-
роткихъ, дружескихъ отношеніяхъ Стедингъ былъ съ коро-
лемъ.

Война, о которой писалъ Стедингъ, въ самомъ дѣлѣ разрази-
лась, и Европа съ удивленіемъ увидала, что старинный фран-
цузскій дворъ явно поддерживаетъ республиканскую революцію,
и такимъ образомъ разжигаетъ огонь, который долженъ былъ
со временемъ уничтожить его самого.

Энтузіазмъ французской молодежи былъ такъ великъ, что
сыновья знатнѣйшихъ фамилій какъ особенной милости просили
позволенія записаться простыми волонтерами въ армію, назна-
ченную въ помощь возмутившимся Американцамъ. Тутъ были
герцогъ де-Лозенъ, маркизъ Куаньи, маркизъ Талейранъ-Пери-
горъ, графъ де Ноаль-Волрель, Віомениль, Сегюръ, Диллонъ,
Мельфоръ, Флёри, Вобанъ и многіе другіе.

Этотъ энтузіазмъ сообщился и двумъ Шведамъ, графу Фер-
зену и барону Стелингу; онъ просили себѣ должностей въ амер-
иканской войнѣ, и графъ Ферзенъ поступилъ въ штабъ Ро-
шамбо, часто дрался вмѣстѣ съ генераломъ Лафайетомъ, отли-
чился во многихъ случаяхъ, и получилъ, изъ рукъ самого Ва-
шингтона, орденъ Цинцинната. Стедингъ получилъ пѣхотную
бригаду подъ главнымъ начальствомъ графа д'Этенъ (d'Estaing),
и въ 1779 году отправился въ Америку съ эскадрой, подъ командою того же д'Этенъ, который начальствовалъ въ одно время
и сухопутными и морскими силами.

Флотъ прежде всего направился къ Родъ-Айланду, \* и при-
бытіемъ своимъ къ американскимъ берегамъ принудялъ англій-
скаго генерала, блокировавшаго Нью-Юркъ, снять осаду, чтобы
спѣшить на помощь Родъ-Айланду, и такимъ образомъ оказалъ
огромную услугу американскому дѣлу.

\* Островъ, называемый «американскимъ раемъ» въ бухтѣ Наррагансетъ.
Гл. гор. Ньюпортъ.

8

Матеріалы для исторіі Сьвера.

Тогда графъ д'Этенъ перемѣнилъ свой планъ, и отправился
къ англійскимъ Антильскимъ Островамъ, гдѣ овладѣлъ остро-
вомъ Санъ-Винцентомъ и потомъ высадилъ на островъ Грена-
ду три тысячи человѣкъ. Онъ хотѣлъ лично предводительство-
вать приступомъ къ тамошнимъ укрѣпленіямъ, и раздѣлилъ свой
отрядъ на три колонны: правую поручилъ Ноайлю (Noailles),
лѣвую — Эдуарду Дильону, а среднюю — Стедингу.

Вотъ письмо послѣдняго къ графу Крейцу, шведскому по-
сланнику въ Павлижѣ, объ этомъ блестящемъ подвигѣ:

ГРЕНАДА. 12 июля 1779.

«Мы только что взяли Гренаду. Это взятіе, очень важное
само по себѣ, замѣчательно еще славой, которой покрылись вой-
ска. Никогда, можетъ быть, не было дѣла болѣе живаго и бо-
лѣе блестящаго: Вообразите себѣ высокую, крутую, уединен-
ную гору; она господствуетъ надъ городомъ, рейдомъ и фор-
томъ, в сверху до низу защищена тройнымъ ретраншаментомъ.
Выше была батарея, обведенная стѣнами, и вооруженная пятью
орудіями 36-ти фунтоваго калибра, которые надо было взять
прежде, чѣмъ добраться до вершины. Эта позиція казалась
столь неприступною, что милордъ Макартней перенесъ на вер-
шину горы всѣ свои драгоцѣнность; жители послѣдовали его
примѣру. Аттака производилась тремя колоннами; насъ было
тысяча триста человѣкъ. Я исправлялъ должность адъютанта
въ этой маленькой арміи. Я шелъ съ мосьё Дильономъ впереди
средней колонны, аттаковавшей большую баттарею и ретранша-
менты основанія. Д'Этенъ далъ мнѣ точкой зрѣнія жерло одной
пушки большой баттареи. Въ жизни моей не забуду чести,
какую онъ мнѣ отдалъ въ этомъ случаѣ; но безо вслекаго
предубѣжденія я долженъ сказать, что невозможно оказать бо-
лѣе храбрости и ума, нежели онъ оказалъ въ этомъ случаѣ;
потому его солдаты и обожаютъ. Высадившись 2 числа въ ма-
ленькой бухтѣ внѣ выстрѣловъ, отряды двинулись по тропин-
камъ черезъ скалы и горы къ общему центру аттаки. Бхать
верхомъ было невозможно, и очень часто мы на четверенькахъ
пробирались по грязи и по каменьямъ. 3 числа, на мѣстѣ атта-
ки, мы дали отрядамъ небольшой роздыхъ, и въ три часа вочи
попли на приступъ. Гора вся была въ огнѣ. Фортъ и строе-
нія, бывшія въ портѣ, не переставали въ насъ стрѣлять; бомбы
и гранаты сыпались на насъ градомъ. Мы шли безъ выстрѣла;
палисады были вырваны, ретраншаменты взяты одни за други-

Записки графа Стединга.

9

ми; безпрестанно били тревогу, и раненые и умирающие кричали еще: да здравствуетъ король! Трудно представить себѣ до кой степени душа восторгается въ подобныя минуты, и до койкой степени человѣкъ становится выше самого себя: каждый солдатъ былъ герой. Такъ какъ я шелъ впереди авангарда, то при подошвѣ стѣны баттареи нашелъ, что она такъ высока, что несмотря на всѣ усилия мнѣ невозможно было залѣзть въ абразуру; силы мои были истощены; я просилъ солдата, который за мной слѣдовалъ, чтобы онъ мнѣ помогъ, и предлагалъ ему за это свой кошелекъ. Нѣтъ, отвѣчалъ онъ; я хочу влѣзть первый, а потомъ и вамъ помогу. Онъ былъ въ туже минуту убитъ а тѣло его послужило мнѣ ступенькой. Меньше нежели въ частъ гора была взята; иѣсколько времени солдаты предавались всему бѣшенству ожесточенныхъ побѣдителей; но я имѣлъ счастіе спасти жизнь двумъ англійскимъ офицерамъ въ ту самую минуту, какъ ихъ хотѣли заколоть, и чуть самъ не былъ изуродованъ. Добыча была огромная, и кромѣ того въ портѣ взято шестьдесятъ кораблей. Морская битва также была очень жаркая: Байронъ аттаковалъ насъ на разсвѣтѣ съ двадцать однимъ линейнымъ кораблемъ; вѣтеръ былъ на сгоѣсторонѣ и онъ шелъ на насъ на всѣхъ парусахъ въ превосходномъ порядке, тогда какъ мы стояли подъ вѣтромъ и не успѣли еще построиться. На его сторонѣ было и течение; онъ маневрировалъ превосходно и дрался съ настоящимъ англійскимъ ожесточеніемъ. Баррингтонъ бился геройски; флагъ его былъ три раза сбитъ и три раза поднятъ. Къ концу дѣла у него не осталось ни одной не сбитой пушки; но за неимѣніемъ пушекъ онъ стрѣлялъ съ баку, шканцевъ и юта. Не смотря на все это, англійскій флотъ былъ совершенно разбитъ и ускользнулъ отъ насъ только благоприятствуемый почью и вѣтромъ. Д'Этенъ былъ обязанъ побѣдой единственно превосходству скорости и вѣрности выстрѣловъ и искусству канонеровъ; а это превмощество во всю войну останется на сторонѣ Французовъ.»

Послѣ этого блестящаго подвига, д'Этенъ, съ своимъ флотомъ, перебрался на югъ Соединенныхъ Штатовъ, кула Англичане превенесли войну; при помощи Американцевъ ему удалось высадить войска около Саванны, въ Георгіи. Крѣпость, занятая Англичанами, и сильно укрѣпленный сама по себѣ, была еще не приступнѣе отъ отдѣльныхъ фортовъ и засѣкъ. Тѣмъ не менѣе графъ д'Этенъ рѣшился взять ее приступомъ противъ мнѣнія Стединга, счтавшаго это предпріятіе дерзкимъ въ невозможнымъ.

10

Матеріалы для исторіі Сьвера.

Въ самомъ дѣлѣ, это предпріятіе не удалось; чтò Стедингъ и разсказываетъ въ одномъ изъ своихъ писемъ къ королю.

Со времени возвращенія Стединга во Францію, въ концѣ 1779 года, Людовикъ XVI далъ ему орденъ du mérite (соотвѣтствующій ордену Св. Людовика, только этотъ для католковъ а тотъ для протестантовъ) съ пожизненнымъ пенсіономъ въ 6,000 франковъ, за его подвиги въ американской войнѣ. Стедингъ лишился этого пансіона по случаю французской революціи и былъ такъ деликатенъ, что не просилъ возобновленія его послѣ ревставраціи, какъ дѣлали многіе другие, хотя тогда онъ навѣрное получилъ-бы его снова, потому что былъ въ очень близкихъ отношеніяхъ съ Людовикомъ XVIII, которому имѣлъ даже случай оказать большія услуги во время эмиграціи.

Стедингъ часто съ удовольствіемъ вспоминалъ отвѣты французскихъ солдатъ, бывшихъ подъ его начальствомъ. Одинъ изъ нихъ, гвардеецъ, записавшійся волонтеромъ въ американскую экспедицію, былъ смертельно раненъ при взятіи Саванны. Стедингъ наткнулся на него и остановился, чтобы не наступить; но умирающій, собравъ остатокъ силъ, сказалъ ему: «Проходите, полковникъ: тридцать человѣкъ такихъ какъ я очистятъ вамъ дорогу.» Другой овладѣлъ труднымъ, почти неприступнымъ постомъ, и на вопросъ: какимъ образомъ онъ это сдѣлалъ, отвѣчалъ: «а такъ, потому что тутъ былъ непріятель.»

Въ томъ же году Стедингъ получилъ шведскій орденъ шпаги, за отличіе въ американской войнѣ.

Время его дѣлилось между командованіемъ его двумя полками и удовольствіями Версальскаго Двора. Есть отъ него письмо къ королю, въ которомъ разсказано рождёнія дофина и описанъ восторгъ при этомъ случаѣ Французскаго Двора. Это былъ тотъ самый ребенокъ, который черезъ нѣсколько лѣтъ долженъ былъ жалко умереть у дряннаго чеботаря.

Въ отвѣтѣ короля сказано между прочимъ:

«.... Мадамъ де Буфле (Boufflers) писала мнѣ о васъ; она провила вамъ пенсіи въ 6,000 франковъ, чтобы вы могли еще нѣ сколько времени остаться во Франціи. Вы слишкомъ хорошо знаете наши здѣшніе обычаи, чтобы не знать, что подобную пенсію трудно дать, не возбудивъ жалобъ и ропота всѣхъ тѣхъ, кто каждый день проситъ пенсіи. Спарре, вѣроятно, объявилъ вамъ, годъ тому назадъ, что я занимался вами, и я постарюсь еще увидать, чтò могу для васъ сдѣлать; но я долженъ вамъ

Записки графа Стединга.

11

откровенно признаться, что съ гораздо большимъ удовольствіемъ займусь средствами перевести васъ въ отечество, нежели тѣми, которые помогутъ вамъ оставаться такъ далеко. Вы не должны сердиться на это чувство съ моей стороны; кромѣ того, ежели вы разсулите о прочномъ и о будущности, то найдете что съ меньшими деньгами вы можете жить въ Швеціи лучше нежели съ вашимъ нынѣшнимъ французскимъ жалованьемъ, которое обязываетъ васъ къ издержкамъ превышающимъ его. Я очень хорошо знаю, что прелести парижской жизни, благорасположеніе французской королевы, удовольствія самаго любезнаго общества, все это очень привлекательно; но также, съ другой стороны, такъ какъ вы уже не служите въ Америкѣ, то ваша перспективна во Франціи, ложна быть очень ограничена вашимъ качествомъ иностранца и вашей религіей. Кромѣ того, человѣку въ высокомъ званіи, всегда лучше дома, нежели га чужбинѣ. Подумайте обо всемъ этомъ и сообщите Спарре о вашихъ видахъ относительно отечества; ежели я могу вамъ помочь, то сдѣлаю это охотно, тѣмъ болѣе что вы воевали, раниены, и возвратитесь съ такими заслугами, которые дадутъ мнѣ возможность сильно вамъ покровительствовать.»

Когда между Франціей и Англіей былъ заключенъ мйръ, которымъ признана независимость Соединенныхъ Сѣвероамериканскихъ Штатовъ (1783), то новый президентъ этой республики, знаменитый Вашингтонъ, желая возблагодарить тѣхъ, кто принималъ участіе и отличился въ этой войнѣ, учредилъ орденъ Цинцинната (начало американской аристократія) и сдѣлалъ кавалерами этого ордена графа Ферзена и барона Стединга.

Король Густавъ III, недовольный тѣмъ, что они приняли такой орденъ, какъ знакъ счастливо оконченной республиканской революціи, послалъ своему посланнику въ Парижѣ повелѣніе запретить Стедингу и Ферзену носить Цинцинната.

Вслѣдъ за этимъ вотъ что Стедингъ писалъ королю:

«Парижъ. 2 марта 1784.

«Государь,

«Баронъ фонъ Стаель (Staël) сообщилъ мнѣ повелѣніе Вашего Величества, которымъ графу Ферзену и мнѣ запрещается носить знаки общества Цинцинната, основаннаго президентомъ Вашингтономъ для награждения высшихъ чиновъ, американцевъ и иностранцевъ, имѣвшихъ счастіе отличиться въ послѣднюю войну.

12

Матеріалы для исторіі Сьвера.

«Прежде всего я долженъ признаться Вашему Величеству, что я нобшу уже этотъ орденъ вмѣстѣ съ мдими товарищами по оружію во Франціи. Ежели въ этомъ случаѣ я сдѣлалъ ошибку, ежели я имѣлъ песчастіе сдѣлать поступокъ, который могъ не понравиться Вашему Величеству, я буду въ отчаяніи и всенижайше прошу прощенія; но взываю къ справедливости вашей: была-ли возможность мнѣ бояться или предвидѣть это? Цинциннаты не составляютъ ордена, потому что у нихъ пѣтъ ни гросмейстера, ни посвященія, ни клятвъ, ни даже новаго повыше-нія. Это общество лицъ, которые отпochились въ землѣ, гдѣ конституція основана на равенствѣ; они получили отъ конгресса повзволеніе на наслѣдственность этого отличія въ своихъ семей-ствахъ. Они присоединили къ себѣ своихъ иностранныхъ това-рищей по оружію. Ежели когда нибудь этотъ орденъ будетъ титуломъ дворянства для Американцевъ, то для Шведа или Француза не можетъ быть онъ ничѣмъ, кромѣ знака, что они служили въ Америкѣ съ разрѣшенія своего государя... и т. д.

Густавъ III отвѣчалъ съ своей обычной добротой и любез-ностью:

«Римъ. 26 Марта 1784.

«М. de Stedingk! Сейчасъ я получилъ ваше письмо отъ 2. с. м. Такое откровенное признаніе въ вашей ошибкѣ, именно въ томъ, что безъ мосго позволенія украсили себя орденомъ Цин-цинната, локазываетъ вашу довѣренность ко мнѣ и заслуживаетъ съ моей стороны снисхожденія, которое, впрочемъ было бы воз-буждено и моей дружбой къ вамъ. Я могъ бы вамъ сказать, что, имѣя уже мой орденъ шпаги, и будучи Шведомъ, вы должны были знать, что статутами ордена и законами королевства оди-наково запрещено украшать себя какимъ бы то ни было почет-нымъ знакомъ безъ позволенія гросмейстера и государя. Но на всякой грѣхѣ есть и милость. Мой посланникъ долженъ былъ объ-явить вамъ мои намѣренія, и я увѣренъ, что вы согласовались съ съ ними тотчасть, оставивъ цинциннатовскіе знаки, которыхъ вы должны были никогда не принпмать. Я не ошибся въ названіи: имя не перемѣняетъ вещи—и какое бы оно ни было, общество ли, орденъ ли, вовсе не въ моихъ видахъ позволять моимъ под-данымъ, особенно лицамъ, отличеннымъ мѣстами я моими особенными къ нимъ чувствамъ, носить и считать особенноею честью публичный знакъ успѣха въ возмущеніи, котораго причи-ны и поводы были такъ несправедливы и неосновательны. Я

Записки графа Стединга.

13

очень хорошо знаю, что на Америку нынче смотрят какъ на
свободную и мою союзницу; но успѣхъ который могъ сдѣлать
это предпріятіе законнымъ, не могъ однако его оправдать. Мы
сами еще такъ недавно избавились изъ безпорядковъ, что навѣр-
ное не и стребились остатки нашихъ старинныхъ партій; по-
тому я и обязанъ отклонять малѣшій поводъ къ возбужденію
подобныхъ мыслей. Таковы причины, по которымъ я прика-
залъ запретить вамъ и графу Ферзену носить этотъ орденъ аме-
риканскаго войска и предупредить о моихъ видахъ по этому пред-
мету французскаго короля и кардинала дм Берни. Тогда я не
зналъ, что только вы, двое изъ моихъ подданныхъ, и получили
этотъ орденъ. Иначе я сообщилъ бы вамъ чрезъ моего посланни-
ка эти причины, въ полной увѣренности, что вы не употребите
ихъ во зло; но для всѣхъ такая сткровенность была бы неумѣ-
стна. Теперь вы должны быть спокойны на счетъ впечатлѣнія,
произведнаго на меня вашей опрометчивостью. Увѣряю васъ,
что она вамъ прощается и что я очень жалѣю о маленькой для
васъ непріятности оставить орденъ, который вы уже носили. Но
это никогда ничего не перемѣнить въ чувствахъ дружбы, съ ко-
торыми молю Бога....» и т. д.

Стедингъ уѣхалъ изъ Франціи въ 1787 году и снова уви-
далъ ее не раньше 1814 года, когда пріѣхалъ туда шведскимъ по-
сланникомъ при Людовикѣ XVIII. Во время прощальной аудіен-
ціи, Марія Антуанета сказала ему: «Помните, Стедингъ, что
съ вами ничего не можетъ слушаться», понимая подъ тѣмъ, что
власть ені довольно сильна для покровительства ему во всѣхъ
случаяхъ жизни, тогда какъ черезъ нѣсколько лѣтъ она сама
погибла на эшафотѣ.

Возвратясь въ Швецію, Стедингъ былъ пораженъ господство-
вавшимъ тамъ непріязненнымъ духомъ противъ короля, кото-
раго за нѣсколько лѣтъ онъ оставилъ такъ пламенно любима-
го народомъ. Можетъ быть эта перемѣна въ народномъ духѣ
и принудила короля къ войнѣ, чтобы дать другое направленіе
общественному мнѣнію и разшевелить национальный патріо-
тизмъ.

Были и другія причины, заставлявшія короля искать войны
съ Россией. У насъ была война съ Турціей; безпокойный духъ
Польши заставлялъ еще остерегаться ее; русскія границы съ
Швеціей былі очень бѣдны войскомъ; шведскій флотъ былъ
одинаковой силы съ нашимъ; — все это вмѣстѣ, было весьма важ-
ными, хотя и не совсемъ благородными причинами, по которымъ
Густавъ III желалъ войны съ Россией.

14

Матеріалы для исторіі Съвера.

Къ концу мая 1788, всѣ военныя приготовленія были уже кончены. Войска были сведены, изъ сѣверныхъ провинцій въ Стокгольмъ, а изъ южныхъ, въ Карлскрону; Густавъ хотѣлъ аттаковать Петербургъ сухимъ путемъ и моремъ; были снаряжены разомъ два флота; главный былъ подъ начальствомъ герцога Зюйдерманланскаго, великаго адмирала; другой, составленный изъ мелкихъ судовъ, долженъ былъ поддерживать движенія сухопутнаго войска на финлянскихъ берегахъ. Деньги на вооруженіе были получены большою частію изъ Турціи, чрезъ Францію. Въ Стокгольмъ было привезено 12 милліоновъ марокъ, піастрами, слинками серебра и датскими червонцами.

Приготовленія къ войнѣ держали въ тайпѣ, такъ что россійскій министръ при шведскомъ дворѣ, узналъ о непріязненныхъ дѣйствіяхъ только за нѣсколько дней до отправленія Густава III на корабль. Передъ тѣмъ въ сенатѣ король произнесъ рѣчь, замѣчательную по слѣдующему мѣсту:

> «Я рѣшился умереть, чтобы спасти отечество (хотя на Швецію ни кто не нападалъ). Ежели счастіе будетъ благопріятствовать оружію моего храбраго народа, я не пощажу ни одногоъ изъ памятниковъ русской дерзости и гордости, кромѣ отнакоже статуи Петра Великаго, чтобы обезсмертить имя Густава, начертавъ его на его подножіи.»

Манифестъ Императрицы Екатерины Великой, 30 іюня 1788, о причинахъ войны противу Швеціи (*) лучше всего разсказетъ начало непріязненныхъ дѣйствій:

> «Объявляемъ всѣмъ нашимъ вѣрнымъ подданнымъ. Договоры вѣчнаго мира Россіи со Швеціею, въ Нейштатѣ и въ Абовѣ взаимно утвержденные, ни чѣмъ съ нашей стороны не нарушены. По существу послѣдняго, воцарился въ Швеціи лядя нашъ Адольфъ Фридерикъ Герцогъ Голстинскій; слѣдственно и сывъ его, а Нашъ братъ двоюродный, нынѣ владѣющій Густавъ Третій, воспріялъ свое достояніе отъ того-же повدىга усердствовавшей ихъ дому Россіи.

> «Союзъ крови и признаніе къ солѣянному, укрѣпляли тѣмъ вящше узелъ дружбы и согласнаго сосѣдства, отъ Короны Швед-

(*) Полное Собраніе Законовъ Российской Имперіі Т. XXII ст. 16,679.

Записки графа Стединга.

15

ской къ нашей Имперіі. Среди сихъ обязательствъ естественныхъ и народныхъ, кого не удивятъ коварство, насиліе и вѣроломство, сопровождающія злыя предпріятія противъ Россіи Короля Шведскаго? Скажемъ притомъ въ подтвержденіе миролюбивыхъ нашихъ склонностей: когда онъ въ Швеціи ниспровергнулъ постановленія, мы, по сію пору, не употребили права воспротивиться тому, яко явному нарушенію обѣтовъ означенныхъ въ трактатѣ Нейштатскомъ, подтверждённомъ въ его пространствѣ Абовскимъ, въ чаяніи что сіе произшествіе не поколеблетъ блага Швеціи и не подѣйствуетъ на безпокоеніе сосѣдей. Вскорѣ потомъ познали мы склонность необинуемую сего Короля, возмутить твашу на Сѣверѣ; ибо онъ прибѣгалъ, то къ намъ, то ко Двору Датскому, каждому предлагая въ тайѣ своей союзъ, во умышленіи разторгнуть тѣмъ союзъ между Нашею и сею Державою существующій. Отвергли мы такову попытку, отвѣчая краткимъ словомъ, что на всякій союзъ поступить готовы, который не имѣлъ бы въ виду мутить покой на Сѣверѣ. Неудача сія не остановила однакожъ покушеній Государя, жаждующаго брани.

«Наставшая намъ война съ Турками подвигла далѣе его неправедные виды. Въ помощь Нашему ополченію противъ врага всего христіанства, когда мы готовили отправить Нашъ флотъ въ Средиземное море, и объявили заранѣе о семъ Нашемъ намѣреніи и Стокгольскому и всѣмъ Европейскимъ Дворамъ, тутъ онъ сперва вѣсвоего государства распускалъ тихіе слухи; а въ ономъ тайно же разглашалъ, якобы вооруженіе Наше помышляемъ обратить на Швецію, уловляя начаче такою выдумкою мысли своего народа, при вооруженіи тогда же начатомъ будто въ свою защиту. Всѣ знали истинное Наше намѣреніе въ приготовленіи морскихъ силъ; ни одинъ Дворъ не повѣрилъ сей клеветѣ, съ которою сопрягалася и другая не только на Державы, съ коми пребываемъ Мы въ добромъ согласіи, но даже и на союзника Нашего Давію, якобы и оная вообще съ другими, Королевскимъ предпріятіямъ поборять станетъ.

«Во опроверженіе передъ цѣлымъ свѣтомъ неправедно присвояемыхъ отъ Короля намъ замысловъ, которыхъ Мы ко вреду Его Государства никогда не имѣли, а напротиву коль кратко являли Мы Наше доброе расположеніе ко Швеціи въ нуждахъ ея пропитанія, снабдѣвая ее хлѣбомъ, какъ и пограничный торгъ безпошлинно жизненными запасами ей же на выгоду отъ насъ установленъ, ловлѣетъ то едино, что Мы, противъ воли Нашей обратя оружіе на Турокъ, вѣроломно расторгнувшихъ

16

Материалы для истории Сивера.

мир, отнюдь подобнаго дѣянія не жлали отъ сего Нашего со-
сѣда, и напаче полагаясь на святость договоровъ, Его обязую-
щихъ, ни стражею, ниже другими воинскими запасами такъ
не укрѣпляли Нашихъ къ его сторонѣ границъ, какъ образъ
войны, еслибъ Мы оную предполагали, того требовалъ-бы.

«Тако Намъ, пребывающимъ во благомысліи, Король Швед-
скій ознаменовалъ явную вражду вопервыхъ высылкою своего
флота въ Балтійское море. Въ началѣ сего мѣсяца, когда на-
ши три военныхъ корабля, отдѣленные отъ эскадры, готовив-
шейся къ походу въ Средиземное море, проходили высоту ос-
трова Даго, тутъ отъ флота Шведскаго одинъ фрегатъ подъѣ-
халъ къ кораблю Нашему, на которомъ былъ вице-адмиралъ
фонъ Дезинъ, требовалъ салютаціи, возвѣщая, что на ихъ фло-
тѣ присутствуетъ братъ королевскій, герцогъ Сюдерманланд-
скій. Нашъ Вице-Адмиралъ, ссылаясь на 17 артикулъ Абовска-
го мира, которымъ постановлено флагамъ обѣхъ державъ не
салютовать другъ друга, отказалъ ту почесть, яко не должную
Шведскому флагу; но персонѣ единственно герцога Сюдерман-
ландскаго, яко брату Нашему двоюродному, и Королевскому,
учивилъ 13 выстрѣловъ, и донести о томъ послалъ своего офи-
цера сему Принцу, который въ отвѣтъ на то. сказалъ: что хо-
тя вѣдаетъ онъ условіе, упомянутое между Россіею и Швеціею,
но отъ Короля имѣетъ повелѣніе во всякомъ случаѣ взы-
скивать сего уваженія флагу его флота. * Еще Мы не успѣли
учинить отзывъ о семъ поступкѣ, простирающемся на оскор-
бленіе достоинства Нашего флага, что бы почесть должно за вы-
зовъ на войну, какъ получили другое извѣстіе, что Король
Шведскій велѣлъ Нашему Министру при Его Дворѣ, графу Разу-
мовскому, выѣхать въ Россию, въ ту самую пору, когда сей
Нашъ Министръ приносилъ наисильнѣйшія удостовѣренія Швед-
скому Министерству о Накей непоколебимой склонности пребы-
вать съ Королемъ и его Государствомъ въ согласіи. Онъ далъ
кривой толкъ израженію сіе знаменующему, булто бы оное от-
дѣляло его отъ націи, хотя впрочемъ ни одинъ Государь не
поставилъ бы себѣ въ оскорбленіе, если его подданныхъ разу-
мѣютъ равно съ нимъ благомыслящими. Мы и тутъ могли на-

* Странно, что несмотря на всѣ приготовленія къ войнѣ, Густавъ не хо-
тѣлъ имѣть видъ нападающаго; потому-то вице-адмиралу Дезину и удалось
такъ счастливо выйти изъ положенія, по меньшей мѣрѣ затруднительнаго.

Записки графа Стедина.

17

дѣяться, что король отозвется къ намъ въ слѣдствіе сего хотя необыкновеннаго поступка, и подастъ тѣмъ случай къ объясненію, чтобъ отвратить представшую непріятность. Но вмѣсто того, вслѣдъ за симъ, услышали мы отъ Финляндскихъ границъ Нашихъ, что Шведскія войски вступили въ оныя, схватили нашу безоружную таможенную стражу, застрѣлили офицера и двухъ солдатъ, тѣхавшихъ на суднѣ въ полной безопасности, а 21 сего мѣсца, ворвались въ предмѣстье Нейшлота, замокъ нашошній непріятельски облегли, и артиллеріи своей дѣйствія на оный открыли.

«Таковымъ образомъ, прежде чѣмъ какую либо вину сей войны знаемъ, внесены уже въ предѣлы нашей имперіи дѣйствія оной, образомъ, сроднымъ только хищнымъ варварамъ, а не просвѣщеннымъ Европейскимъ Державамъ, которые не подъемлютъ оружія, не предваривъ о причинахъ къ тому побуждающихъ. По сему указали Мы Нашей здѣшней арміи, подъ предводительствомъ генерала графа Мусина-Пушкина, идтить во встрѣчу нападающаго на нашу область непріятелью, а флоту, подъ начальствомъ Адмирала Грейга, дѣйствовать на морскія Шведскія силы. Всѣ наши вѣрноподданные, которымъ объявляемъ прискорбнымъ духомъ толь наглое вѣроломство, пролейте теплыя молитвы, каковы и Мы возноспмъ ко Всевышнему Боргу, да предъидетъ Его всесильная благодать ополченію Нашему и судъ его правый преклонится къ тому, чтобъ мужество потомковъ въ пораженіи нового врага, нагло возставшаго противу Россіи, ничѣмъ неповинной, достигло той же славы, съ которою предки, защитивъ отечество, торжествовали надъ онымъ».

Другія распоряженія Екатерины Великой относительно приготовленій къ этой войнѣ, были:

Имянной указъ, данный Адмиралтейской Коллегіи, (24 Юня),¹ которымъ повелѣвается «въ разсужденіи настоящаго военного времени, до окончанія оного и до будущаго созволенія нашего, содержать флотъ нашъ по числу сорока восьми кораблей. Что же касается до галернаго флота, оный по прежнему, по числу ста галеръ, безъ выключенія десятыхъ до.іей, оставаться имѣеть.»

Указъ 1 Юля ² объ опредѣленіи въ военную службу по гвардіи желающихъ изъ дворянскихъ фамилій, которые «живутъ цѣлыми селеніями и, по недостатку своему, не имѣя за собою крестьянъ, сами упражняются въ хлѣбопашествѣ,» съ правомъ, по окончаніи войны, возвратиться по домамъ.

Указъ того же числа ³ «о приемѣ по добровольной отъ помѣщиковъ поставкѣ, на случай вынѣшней войны, съ зачетомъ въ будущіе наборы тѣхъ, которые въ продолженіи сей компаніи помрутъ или будутъ убиты.»

¹ Полн. собр. зак. Росс. Пмп. т. XXII, ст. 16.678.

² Полн. собр. зак. Росс. Имп. т. XXII, ст. 16.680.

³ Тамъ же ст. 16.681.

Т. І. — Отд. ІІ.

1/2

18

Материалы съверной истории.

Указъ 3 Юля ¹ «о принятіи мѣщанъ и поселянъ вѣдомства директора экономіи, желающихъ вступить въ военную службу, объ отпускѣ оныхъ по окончаніи войны въ домы и объ освобожденіи ихъ въ воздаяніе усердія ихъ, отъ двадцати рекрутскихъ наборовъ».

Указъ того же числа ² «о платежѣ за почтовыя, также и обывательскія лошади, употребляемыядля доставленія воинскихъ командъ по всей Финляндіи, по 4 копѣйки на версту за каждую лошадь».

Указъ 3 августа, ³ «о сформированіи гусарскаго полка въ С. Петербургѣ изъ людей, добровольно въ службу вступить желающихъ».

Указъ 24 августа ⁴ «о сформированіи егерскаго корпуса изъ четырехъ баталіоновъ, для умноженія войскъ въ здѣшнемѣ краї, производя наборъ его въ губерніяхъ Рижской, Ревельской и Бѣлорусскихъ».

Указъ 28 августа ⁵ «о сдѣланіи маяковъотъ Выборга до Сестребека и на берегу Ингерманладскомъ для предосторожности отъ непріятеля».

Указъ 1 Сентября ⁶ «о приемѣ однодворцевъ въ рекруты въ зачетъ будущихъ наборовъ».

Указъ 10 Сентября ⁷ «о дозволеніи частнымъ людямъ вооружать катеры для поисковъ надъ Шведскими кунеческими кораблями и объ учрежденіи суда для разбора и рѣшенія о призахъ».

Указъ 7 октября ⁸ «о выборѣ 1000 человѣкъ изъ ямщиковъ губерній Московской, Тверской, Новгородской, Псковской, Смоленской, Ярославской, Вологодской и Костромской губерній которыхъ всего тогда считалось 18,122 души) и о составленіи изъ нихъ одного казачьяго полка, по образцу Донскаго.

Всѣ эти чрезвычайныя мѣры показываютъ до какой степени наши границы съ Швеціей были лишены всякой обороны.

17 июля, русскій флотъ, состоявшійся изъ семнадцати линейныхъ кораблей и семи фрегатовъ былъ уже въ виду непріятельскаго флота, въ семи миляхъ отъ острова Гогланда. Герцогъ Зюйдерманландскій и адмиралъ Врангель командовали шведскимъ флотомъ; по ихъ сигналу къ аттакѣ начался жаркій огонь съ обѣихъ сторонъ и жесточайшая битва прекратилась только съ наступленіемъ ночи. На разсвѣтѣ русскій флотъ какъ будто хотѣлъ возобновить аттаку; но неблагопріятный вѣтеръ заставилъ адмирала Грейга возвратиться въ Кронштадъ. Герцогъ Зюйдерманладскій также удалился подъ свеаборгскія пушки.

¹ Тамъ же ст. 16.682. — ² Тамъ же, ст. 16.683. — ³ Тамъ же, ст. 16.695. —

⁴ Тамъ же, ст. 16.702. — ⁵ Тамъ же, ст. 16.704. — ⁶ Тамъ же, ст. 16.707. —

⁷ Тамъ же, ст. 16.708. — ⁸ Тамъ же, ст. 16.718.

=

III.

НРАВООПИСАТЕЛЬ.

НЯНЬКИ БЫЛАГО И НАСТОЯЩАГО
ВРЕМЕНИ.

Нянька, кормилица!... Кажется что такого важного в этих
именахъ, произносимых только в дэтскихъ и дѣвичьихъ, и мо-
гутъ ли онъ быть такъ значительны для человѣка, какъ значительны
для него имена опекуповъ, начальниковъ, благодѣтелей, покрови-
телей и прочихъ лицъ, созданныхъ собственно для жизни и необ-
ходимыхъ въ ней какъ воздухъ и хлѣбъ, какъ золото и присут-
ственныя мѣста. Ихъ значеніе такъ кратковременно, что человѣче-
ство кидаетъ нянекъ тотчасъ же, какъ перестаетъ имѣть надобность
въ опорѣ, чтобы ходить не спотыкаясь, и научается безъ посторон-
ней помощи жевать и кусать; а между тѣмъ, если разсмотрѣть по-
ближе и поосновательнѣе, няньки и кормилицы чуть ли не также
важны въ общественномъ значеніи, какъ важны всѣ лица имѣющія
вліяние на нашу будущность. Начать съ того, что всѣ даже самые
чиновные люди не миновали ихъ рукъ и получали отъ нянекъ, то
пяникъ, то щелчокъ, въ назидавіе для будущаго. Не онъ ли
первыя смыкали для насъ въ лицѣ своемъ весь необходими-
мый составъ общественный? не онъ ли первыя въ ту пору,
когда у насъ нѣтъ еще ничего опредѣленнаго: ни опредѣлен-
наго чувства, ни опредѣленнаго разума, ни опредѣленной радо-
сти, ни опредѣленной злобы, кромѣ инстинктивнаго сознанія голо-
да, холода и жажды, невидимо, неощутительно замѣняли намъ
собою и директоровъ и покровителей и даже любовницъ; не въ
ихъ ли объятіяхъ остались всѣ наши неподдѣльныя чувства: и не-
поддѣльныя слезы и неподдѣльная злоба и неподдѣльный восторгъ,
и то завидное довольство жизнію и людьми, которые пропадаютъ

2

Нравоописатель.

даже тогда уже, когда нянькъ и кормилицъ замѣнять гувернеры и
гувернанки и начинаемъ мы понимать, что на живой лошади гораздо
приличите и значительнѣе скакать чѣмъ на палочкѣ, что шелковое
платье не то, что платье ситцевое, что ваше превосходительство
какъ-то пріятнѣе щекотить слухъ чѣмъ ваше благородіе, что какая
нибудь окладистая, черная борода простаго мужика не такъ иногда
важна и почтенна, какъ иные рѣденькіе бакенбарды, и что иная
измятая бумажка гораздо милѣе и красивѣе самаго блестящаго
червонца. Няньки и кормилицы — это древнія Пандоры, перемѣ-
вившія только названіе, сообразно съ новымъ календаремъ; этѣ Ма-
вры и Архиповны — тѣ же Пандоры, распустившія по широкому
міру Божію въ ощутительныхъ, тѣлесныхъ видахъ, и чуму, и язву,
и достоинство, и трусость, и храбрость — словомъ всѣ тѣ отличія,
которыя хотя и не внесены въ адресъ календарь, а между тѣмъ
рѣзко отличаютъ человѣка. Среди ихъ колыбельныхъ пѣсенъ,
среди ихъ сказокъ, обдающихъ молодую душу то невольнымъ
страхомъ, то невольнымъ восторгомъ и сочувствіемъ, впервые
принимала душа наша свои будущія установленныя, окрѣпляя
формы. Ихъ рукою, какъ будто какая механическая коляска,
принимающая отъ поворота руки первоначальное свое напра-
вленіе и отъ подставленнаго кончика сапога готовая дѣлать
советмъ противоположные обороты, впервые заводилась и пуска-
лась на жизненный полъ наша добрая, славянская натура, лѣнивая
на добро и на зло. Няньки первыя влагаютъ въ насъ чувство хра-
брости, научая изъ периныхъ пушскъ стрѣлать рѣпою; няньки пер-
выя влагаютъ въ насъ понятіе о всеобщемъ сродствѣ, приказывая
всѣхъ мало-мальски почтенныхъ людей называть то тетеньками, то
дядиньками; няньки первыя даютъ намъ понятіе о существованіи
страшныхъ высшихъ силъ, пугая насъ трубочистами. Наконецъ,
не няньки ли учатъ насъ первоначально тѣмъ необходимымъ обще-
ственнымъ достоинствамъ, на которые только возстаютъ одни
поэты — люди, почитаемые умами положительными за существа
не отъ міра сего; именно: подличать, скрытничать, клеветать и тѣс-
нить живыя существа чѣмъ-нибудь мѣшающія, или нашимъ цѣлямъ,
или нашимъ желаніямъ; не онѣ ли первыя научаютъ насъ даже
браниться....

— Поди, поцѣлуй, душенька, у тетиньки ручьку, говоритъ забот-
ливая нянька ребенку, таща его силою къ какой-нибудь, почему
дибо не нравящейся дитяти, женщинѣ...

Няники.

3

— Няня, да она ля!...

— Нужды нѣтъ, а ты все-таки поцѣлуй; она тебѣ, какъ ты вы-
ростешь большой, лошадку купитъ... а ты ей скажи: те-
тинька, какія вы миленькія...

И ребенокъ жертвуетъ своимъ убѣжденіемъ, и въ душѣ его
чувство это уступаетъ первому, неясному чувству разсчета, и изъ
внушенныхъ ему видовъ приучается цѣловать руки, которые онъ
бы, можетъ быть, лучше хотѣлъ искусать...

— Пошелъ, выпроси меня у мамаши въ гости....

— Зачѣмъ въ гости, не надо въ гости: мамаша меня прогонитъ,
отвѣчаетъ ребенокъ.

— Нужды нѣтъ, а ты все-таки поди да попрости; я тебѣ за
это грошъ дамъ... я тебѣ за это зайку сдѣлаю; ступай-ка, ступай:
вѣдь гроша на полу не подымешь, а на грошъ можешь себѣ амку
купить....

И въ ребенкѣ занадаетъ первое понятіе о корысти, и идетъ ре-
бенокъ, покуда только изъ -за гроша да зайки приставать и надо-
ѣдать матери.

— Спи, чертенокъ; чтò-это изъ за тебя мнѣ цѣлую ночь что-ли
возиться...

— Да я не хочу еще спать; я хочу картинки смотрѣть...

— А я тебя отшлёпаю....

— А я мамашѣ скажу, чтѣмъ я виноватъ?....

— А я тебя домовому или трубочисту отдамъ, онъ изъ тебя
калачь испечетъ, только ты у меня еще поумничай, да смѣй гово-
рить, что не виноватъ.....

И ребенокъ, нёхоту уступая чувству недостойнаго страха, и убѣ-
жденный на первой порѣ своей жизни, что въ самомъ дѣлѣ можетъ
быть существуютъ на свѣтѣ такія лица, которые могутъ испечь
изъ него калачь, даже и тогда, когда онъ правъ, склоняетъ въ по-
душки головку свою....

— Няня, няня, я у папаши стаканъ разбилъ.

— Ничего, душенька, на кошку скажемъ.

Однимъ словомъ, если-бы какомунибудь живописцу дано было
представить аллегорическое изображеніе взрослаго человѣка, худаго
или хорошаго, въ которомъ-бы просвѣчивались первыя впечатлѣ-
нія и первыя понятія, заропенныя въ него въ его молодости, мо-
жно было бы посовѣтовать живописцу нарисовать или скворца,
который, между заученными имъ подъ старость трелями, вдругъ

4

Нравоописатель.

запоет синицею, слышанною имъ въ молодости, или попугая,
который, выученный совершенно новымъ словамъ, вдругъ вмѣ-
шаетъ въ нихъ, или «попка дуракъ», или «попка честный человѣкъ»,
слышанныя имъ тогда, когда онъ впервые научился болтать.
По мѣнію нѣкоторыхъ людей, объ улучшеніи породы нянекъ
должно стараться также, какъ стараются объ улучшеніи про-
чихъ нужныхъ для пользовы нашей животныхъ, какъ-то: лошадей,
коровъ, барановъ и свиней, тѣмъ болѣе что нянекъ и кормилицъ
ничтѣе не придумаетъ замѣнить совершенно умъ человѣческій,
замтнившій очень благоразумно: друзей—наемными лакоми, род-
ныхъ—нужными покровителями, а отца и мать... чѣмъ кто най-
детъ выгодіѣе. А между тѣмъ люди, заботящіеся даже о сохране-
ніи устріцѣ въ ихъ настоящемъ видѣ, не позаботились сохранить
въ прежнемъ видѣ нянекъ и кормилицъ давно минувшихъ лѣть.
Ихъ отрадные, утѣшительные типы остались только въ поэмахъ и
сказкахъ, вмѣстѣ съ типами преданныхъ дядекъ Симбальдовъ, пре-
даніемъ о пеликанѣ, питающемъ птенцовъ, своихъ собственною
кровію, и другими утѣшительными миоами. Увы, къ сожалѣнію,
все доброе и прекрасное болѣе и болѣе становится миоомъ,
и скоро кажется самыя слова: безкорыстіе, любовь и предан-
ность, будутъ почитаться такою же басію, какъ пѣсня райской
птицы, которой заслужался стѣдой монахъ.

Впрочемъ, въ перерожденіи нянекъ и кормилицъ виноваты не
люди, а время, и тотъ процессъ, который уничтожаетъ уровень,
лежащій на всемъ неопредѣлennомъ и все подводить подъ нор-
мы и формы. Сперва панки и кормилицы почитались членами
семейства и входили, какъ у древнихъ Римлянъ, въ число домаш-
нихъ пенатовъ. Теперь прошло для нянекъ то блаженное время; те-
нѣрь рѣдко гдѣ увидѣли драхлое любящее существо, которое въ-
продолженіе всей своей жизни не оставляетъ своего питомца, и
для которого какой-нибудь старый, заслуженный бригадиръ ос-
тается все тѣмъ же прежнимъ Ванею или Сашею. Теперь не смо-
тратъ потухшія очи съ святой любовію на стѣды головы тѣхъ,
которыхъ они живо помнятъ еще кудрявыми дѣтскими головка-
ми, радуясь, что привелось имъ увидѣть эти стѣдины. Теперь
не ложатся кости Савиненъ спать послѣднимъ покойнымъ почи-
ваніемъ подъ простымъ деревяннымъ крестомъ рядомъ съ мра-
морынымъ памятникомъ владѣ tella на родовомъ его кладбище,
подъ одинами и тѣми же ивами и плакучими березами, убаюни

Няньки.

5

ваемыя одними и тѣми же вѣчно-шепчущими, поникшими вѣт-
вями.

Прежде няньки были всѣмъ для своихъ питомцевъ: врачами, за-
ступницами, молельщицами, наперсницами самыхъ сокровенныхъ,
задушевныхъ тайнъ. Ихъ грудь, какъ вѣрный дагерротипъ, от-
ражала всѣ впечатлѣнія, всѣ думы дитяти ихъ, остававшаго-
ся въ глазахъ ихъ дитятею даже тогда, когда давно уже свѣт-
лая и чистая природа дѣтства была утрачена средь грязи и
пыли существенной жизни. Самые пороки питомцевъ были въ гла-
захъ няни добродѣтелями, и часто, въ сердечномъ невѣдѣніи, няня
прежнихъ годовъ, какъ переродившался курица-настѣдка, утративъ
свою врожденную тихость и робость, готова была броситься съ из-
ступленіемъ на того, кто-бы осмѣлился сказать дурное слово, показать
косой взглядъ тѣмъ, которымъ онъ дѣлались больше чѣмъ матерями.
Ихъ простому, невѣдавшему никакихъ мучительныхъ волненій серд-
цу, довѣрчиво высказывалось, и всгруссувшее сердце молодой дѣ-
вушки, и разбитая несбывшимися надеждами жизнь человѣка уже
возмужалаго, стыдящагося сбросить половину гнетущаго его
бремени и размыкать его признаніемъ. И чтоже? Мгновенно про-
свѣтленное сочувствующею жалостію и любовію, невѣжествен-
ное въ страстяхъ сердце няни вдругъ начинало, какъ буд-
то какимъ волшебствомъ, понимать и муки любви, и томи-
тельную отраву ревності, и всю тягость того положенія, когда
самыя яркія, роскошныя мечты, золотившія предъ нами бу-
дущность, какъ душистые цвѣточные лепестки внезапно па-
даютъ увѣдшими и пожелтѣлыми къ ногамъ нашимъ . . . . .
Ревность питомцевъ дѣлалась ревностію няни; кипящая стра-
стію кровь ихъ переливалась и кипѣла въ старой крови ня-
ни; обманутыя надежды ихъ становились ея самыми завѣтны-
ми, несбывшимися надеждами, и душа, ея наполнялась ощу-
щеніями небывалыми, дѣлалась эхомъ ей сродной души. Ста-
рыя няни прежнихъ годовъ перераждались въ тѣ минуты, и уста
ихъ, привыкшія только къ чистосердечнымъ, самими ими сложен-
нымъ молитвамъ, уста уже блѣдныя и подернутыя землею,
вдругъ разверзались и находили слова самыя краснорѣчивыя,
самыя цѣлительныя. Въ нихъ въ одно и тоже время какъ буд-
то слышалась и колыбельная пѣснь, убаюнчавшая недугъ ре-
бенка несбыточными, волшебными сказками, и громовое слово
убѣжденія и разсудка, укрѣпляющее насъ на битву съ страданіями.

["6", "Нравоописатель.", "Какъ хорошо и върно накинулъ Пушкинъ типъ пестуньи бѣдной\nробкой Тани своей; какъ сладостно хватаетъ за сердце очеркъ этого\nлюбящаго, безкорыстнаго и преданнаго существа, котораго по-\nдобіе, въ утѣшеніе себѣ, можно сыскать нынче развѣ только между\nкомнатными собаками. . . . . . . . . . .

Няньки.

7

никъ вдругъ къ ней какъ снѣгъ на голову. ... Не утерпѣло,
говоритъ, сердце, такъ пѣтухомъ и пѣло о васъ, мое счастье; поз-
вольте мнѣ васъ у вашего тятеньки подъ вѣнецъ просить; явите
такую Божескую милость... право такъ.

— Нашла меня сказками утѣшать!...

— Сказка, матушка, да вѣдь развѣ сказка отъ дождя родилась;
чего не было, того не выдумаешь; бывали и помудренѣе этого дѣла
на свѣтѣ.

— Оставь меня, ты глупа, нянюшка...

— Глупа, матушка, все что тебя угодно, не плачь только, не
клади меня въ могилу живою.

— Грустно мнѣ...

— Вижу, матушка, да научи ты меня чѣмъ развеселить тебя...
развѣ не намазать ли мнѣ себѣ рожу сажею илли козой нарядиться,
авось тебя смѣхъ проберетъ; подумай, чтò скажутъ обо мнѣ ба-
ринѣ и барыня, когда увидятъ, что ты у меня сохнешь; скажутъ:
ты, подлая, у насъ только даромъ хлѣбъ ѣла, ты видно, скажутъ,
вмѣсто того, чтобы своему ребенку всякое удовольствіе доставить,
себѣ чулки штопала... знаешь, мнѣ послѣ такого упрека стыдно
будетъ на свѣтѣ Божій глядѣть, добрые люди на меня будутъ
пальцами показывать... сука ты, скажутъ, этакая, для одного что-
бы только няньчить, родилась и того не умѣла сдѣлать: за чѣмъ
же послѣ этаго, вѣдьма ты этакая, кощей ты безсмертный этакой,
небо-то до сихъ поръ коптишь?...

— Боже мой!..

— Я за тебя только у него всю жизнь и просила: и нынче цѣ-
лую ночь просить стану угодниковъ: авось они, милосердые, смилу-
ются и скажутъ: быть по твдему... ну чтò, отлегло ли не
много отъ сердца?...

— Видишь?...

— А у меня? развѣ ты не видишь?...

— Будто кто меня давить...

— Будто меня кто пилой пилитъ...

— Поплачемъ няня...

— Поплачемъ голубушка!...

И находились горючія отвѣтныя слезы въ безцвѣтныхъ глазахъ
няни прежняго времени; брызгали, эти слезы обиленно, неизсяIRMаемо
по морщиноватымъ щекамъ, и крупныя, большія, какъ будто какой
жемчугъ, прыгали по стариннымъ тѣлогрѣйкамъ, по линялымъ

8

Нравоописатель.

платьямъ и высыхали на преклоненной горячей груди какой ни-
будь провинціальной Кларисы стараго времени. Безсонныя ночи
проводили няни стараго времени у изголовья своихъ тоскующихъ
питомицъ; у нихъ брались для этого, Богъ въсть откуда, невѣдо-
мыя, юношескія силы; у нихъ находились среди этихъ томитель-
ныхъ ночей самыя пламенныя, самыя одушевленныя, собственныя
молитвы, и чуткое ухо ихъ пріучалось и умѣло разслушивать са-
мый неясный и непонятный лепетъ...

Умъя етрадать сочувствующимъ страданіемъ, эта, нынѣ превра-
тившаяся будто въ ископаемую породу, порода нянекъ, умѣла
также живо сочувствовать и радостямъ своихъ питомцевъ. Въ этомъ
послѣднемъ, какъ и первомъ случаѣ, мѣстоимѣнія я не существовало
для нянекъ прежняго времени. Ихъ грамматика допускала въ свои
правила только мѣстоименіе мы . . . .

— Что это вы, Мавра Власьевна, такой павой нынче похаживае-
те, такъ прытко бѣгаете, что никто вамъ и пятидесятіи лѣтъ не
дасть? . . .

— Праздникъ нынче у насъ великъ; мы нынче женимся. . . .

— Вотъ какъ! развѣ уже лѣта подошли? . . .

— Какже; намъ на той недѣлѣ двадцать минуло . . . да если бы
вы видѣли какую мы кралю поддѣли, просто, ни дать, ни взять, ка-
пидонъ. . . . Какъ закрѣтили мы усы, какъ надѣли мы съ позу-
ментомъ панталоны, у ней сердце такъ и растаяло; не хочу, го-
ворить, ни за кого идти кромѣ васъ Викторъ Филиповичь; а
мы отвѣчаемъ: и вы намъ по душѣ, сдѣлайте в yourself такое одол-
женіе. . .

Нынѣшнія няньки — не что иное, какъ необходимая мебель или
хозяйственная принадлежность, безъ которой не то, чтобы нельзя
было обойтись, но которая, какъ напримѣръ какая двухспальная
кровать, люлька или кухонная посуда, по общепринятымъ понятіямъ,
должны необходимо входить въ составъ семейнаго быта и его об-
становокъ. Запасаясь отдѣльнымъ прочнымъ домомъ, люди семей-
ные хлоцочутъ въ столицахъ о нянькахъ, точно также какъ о най-
мѣ кучеровъ для своихъ лошадей, о покупкѣ себѣ вольтеровскаго
кресла, чтобы имѣть возможность спокойнѣе сидѣть, или объ эко-
номкѣ, чтобы избавить себя отъ скуки самимъ смотрѣть за хо-
зяйствомъ, а потому и ищутъ ихъ или въ объявленіяхъ, или на
рынкѣ, не заботясь худы-ли онѣ или хороши, въ надеждѣ перемѣ-
нить ихъ при первомъ неудовольствіи.

Няньки.

9

Имѣющему нужду въ нянькѣ стоитъ только отправиться на баг-
заръ, гдѣ имѣютъ обыкновеніе собираться всѣ люди, желающіе ока-
зывать свои услуги по разнымъ отраслямъ житейскихъ надобно-
стей, начиная отъ дворника включительно до первоначальныхъ во-
спитанницъ юношества; десятки женскихъ фигуръ въ разнообраз-
ныхъ одеждахъ туже минуту окружатъ посѣтителя такого сборна-
го мѣста; стойтъ только крикнуть:

— Эй няньки, сюда! кормилицы впередъ... и къ услугамъ нуждающагося явятся и няньки, и кормилицы.

— Баринъ, неугодно-ли меня-съ? Вы изволили няньку спрашивать;
я нянька...

— Да ты, голубушка, что-то судомойкой смотришь.

— По бѣдности точно можетъ быть судомойкой, а по дол-
жности всегда только нянькой была; слава Богу успѣла при-
учиться за дѣтьми ходить; это немудреное дѣло, они вѣдь не фар-
форъ какой...

— А у кого ты жила? ...

— У кого я жила? И счетъ позабыла, у кого жила. Мѣстахъ въ двадцати жила; какихъ ребятъ не перенянчила, съ такими ино-гда бѣсенятами справлялась, что и Господи упаси... того и гля-ди, что косу вырвутъ; а какъ поступишь съ ними по правиламъ, такъ и пріутихнутъ... Извольте меня нанять, повѣрьте останectесь довольны. И за фрыштыкомъ будутъ прилично сидѣть, и буксъ научу какъ кому дѣлать, и ручькою; словомъ, какъ слѣдуетъ воспитаю...

— А что возьмешь?

— Это смотря по тому, за сколькими ходить и велики ли они;
вѣдь иногда попадешъ и къ такимъ, что двѣ должности исправляй—
кромѣ няньки дворникомъ будь.

— За тремя...

— Ну это еще сполагоря; а чулки, рубашонки и прочее мнѣ
стирать? ... Мне стирать, такъ подороже нужно будетъ взять;
потомъ—кофе вашъ, по праздникамъ позволеніе въ танцкласъ или
на острова; цѣна плать рублей серебромъ . . . . .

— Три рубля серебромъ . . . .

— Нѣтъ, три рублѣ серебромѣ взять я не могу; три рубля съ васъ развѣ та возметъ, которая вамъ и кухаркой будетъ, и ребен-ка, чтобы онъ не плакалъ, будетъ водкой пичькать, чтобы онъ толь-ко не плакалъ, и Богъ знаетъ какими его бранными словами за

10

Няньки.

глазами будетъ ругать; вотъ возьмите въ няньки эту, она съ васъ эту цѣну возьметъ, потому что въ няньки только отъ нужды нанимается, а прежде этого артельщицей была ...

— Да пять рублей нѣмка возметъ, возражаетъ наниматель ...

— Да развѣ нѣмка-то ему мѣсяцъ въ лобъ вставитъ, отвѣчаютъ няньки толкучаго рынка; нѣмка приучитъ только ребенка русскихъ Ваньками ругать; да и нетолько сама за нимъ не будетъ ходить, а ребенка же собаченкой сдѣлаетъ; станетъ стараться, чтобы онъ ей поноску носилъ ...

И такія няньки, выбранныя, смотря по тому, которая возметъ сходнѣе поступаютъ въ дома и дѣлаются наблюдательницами нравственности дѣтей. Между ними и дѣтьми не существуетъ прежней родственной связи; дѣти не составляютъ для этихъ нянекъ одной исключительной цѣли, которую они назначали себѣ для цѣлой своей жизни, и нынѣшнія няньки не жертвуютъ своимъ питомцамъ ни жизнію, ни спокойствіемъ. Нынѣшнія няньки жертуютъ лишь своимъ питомцамъ развѣ какимъ нибудь недоѣденнымъ кускомъ или какою нибудь нинкуда негодящеюся тряпкой, и то приговаривая:

— Подавись ты имъ, проклятый; заткни ты себѣ этимъ горло, бѣсенокъ.

Впрочемъ такое грубое обхожденіе нынѣшнія няньки употребляютъ только въ домашнемъ обиходѣ; въ обществѣ онъ не позволятъ себѣ съ дѣтьми ни малѣйшей фамильарности; при людяхъ воспитанники не иначе бываютъ для нянекъ, какъ Петрами Сергѣевичами, ангельчиками, душеньками и херувимчиками ... Нанимаясь какъ-средство къ избавленію родителей отъ лишвихъ хлопотъ, няньки не имѣютъ къ дѣтямъ никакой привязанности; покидая ихъ, онъ обыкновенно выражаютъ свое внутреннее чувство сожалѣнія, такою фразою:

— Ну развязала наковецъ нелегкая,— или

— Провалъ васъ совсѣмъ возьми; измучилась совсѣмъ, и диви-бы изъ чего: изъ-за пяти рублей. ...

В. ТОЛБИНЪ.

IV.

ПАУКИ И ХУДОЖЕСТВА.

ОБЪ ИТАЛЬЯНСКОЙ ЖИВОПИСИ
ВЪ СРЕДНИХЪ ВѣКАХЪ.

Статья I.

ДЖИОТТО И ЕГО ПОСЛЯДОВАТЕЛИ.

Чимабуэ, знаменитый живописец XIII столтія, ъхалъ однаж-
ды верхомъ изъ Флоренціи въ одну изъ окрестныхъ виллъ—Ves-
paniano. На дорогъ, проѣзжая мимо стада овецъ, онъ замѣтилъ
что пастухъ, молоденькой мальчикъ, на гладкомъ камнѣ рисо-
валъ овцу ст. натуры. Взглянувъ на рисунокъ, сдѣланный неопыт-
ною рукою пастуха, Чимабуэ былъ пораженъ вѣрностію, съ ко-
торою онъ передавалъ природу. Этотъ мальчикъ сдѣлался потомъ
его ученикомъ и наконецъ великимъ живописцемъ своего времени,
затмившимъ славу учителя и положившимъ начало новому напра-
вленію итальянской живописи или, лучше сказать, создавшимъ са-
мую итальянскую живопись, ибо до-тѣхъ-поръ она была подража-
ніемъ византійской.

Этотъ пастухъ былъ Джіотто, о которомъ его современникъ и
другъ, Данте, сказалъ:

Credette Cimabue nella pittura

Tener lo campo, ed ora ha Giotto il grido,

Sicche la fama di colui oscura *.

* Purgat. XI. 94.

2

Науки и художества.

—котораго такъ высоко ставитъ Боккачіо *, въ своемъ Декамеро-
нѣ, котораго небольшою картинкою Мадонны такъ много доро-
жилъ Петрарка **.

Когда Карлъ Анжуйскій (братъ Лудовика ІХ) проѣзжалъ чрезъ
Флоренцію, Чимабуэ оканчивалъ картину Мадонны для храма
S. Maria Novella, лучшее свое произведеніе, котораго онъ еще
никому не показывалъ. Карлъ пошелъ смотрѣть картину. Флорен-
тинцы воспользовались случаемъ, чтобы взглянуть на произведе-
ніе знаменитаго художника, стеклись со всѣхъ сторонъ въ ту ули-
цу, гдѣ жилъ Чимабуэ. Народу было такъ много и картина при-
вела его въ такой вссторгъ, что съ-тѣхъ-поръ эта часть го рода
прозвалась Borgo allegri. Когда картина была скончена, народъ,
при звукѣ трубъ, торжественно перенесъ ее во храмъ, какъ раз-
сказываетъ Вазари **.

Народною славою пользовался и Чимабуэ. Отъ-чего же Джіот-
то такъ скоро заглушилъ его славу ****, отъ-чего такъ скоро его
забыли послѣдующіе живописцы и такъ мало говорятъ о немъ и
современные ему и позднѣйшіе писатели; между тѣмъ какъ сла-
ва Джіотто inter modernes ingens est, какъ говорить Петрарка?

На этотъ вопросъ достаточнымъ служатъ отвѣтомъ слова Ги-
берти, художника XIV вѣка и перваго историка итальянскаго ис-
кусства, и Ченніно, его современника или даже предшественника.
Гиберти говорить: Джіотто сдѣлался великимъ живописцемъ; онъ
основалъ новое искусство, отбросивъ грубые приемы Грековъ.
Ченніно туже мысль высказалъ еще яснѣе: Джіотто измѣнилъ ис-
кусство живописи изъ Греческаго въ Латинское и тѣмъ создалъ
новое и довелъ его до такого совершенства, до котораго оно не
достигало ****.

Если обратимъ вниманіе на Италію того времени, къ которому
принадлежалъ Джіотто, Италію, Данта, Петрарка, Брунетто Ла-

* Decam. 3 giorn. 5 novella.

** Въ своемъ завѣщаніи, отдавая Падуанскому Герцогу образъ Мадонны, пи-
санный Джіоттомъ, онъ говоритъ: mitto tabulam meam vise historiam beatæ virgi-
nis Mariæ, operis Jocti pictoris egregii, in cujus pulchritudinem ignorantes non
intelligunt, magisti autem artis stupent. Vasari. Vita di Giotto.

*** Vasari. ed florent. 1832-38. Vita di Cimabue, pag. 89-90.

**** Ibid. Giotto oscurò veramente la fama di lui.

***** Kuno hr, Ital. Forschungen. II, 42.

Объ итальянской живописи.

3

тини и другихъ, то замѣтимъ, что борьба разнородныхъ началъ жизни, которой средоточіемъ была вся средневѣковая Италія, въ это время приняла совершенно особенный характеръ и вызвала къ дѣятельности новыя, дотолѣ недѣйствовавшія начала. Эта борьба началась съ 568 года, когда Италія раздѣлилась на двѣ части: Южную или Греческую (Grecia magna) и Ломбардскую или Съверную. Южная, съ восточнымъ прибрежьемъ Адриатическаго Моря, находилась подъ вліяніемъ Византіи, которое ослабло во времена иконоборства. Это время было особенно важно въ отношеніи къ художественному развитію Италіи. До-тѣхъ-поръ Италія въ отношеніи къ искусствамъ не представляла ничего замѣчательнаго, и перевѣсъ постоянно оставался на сторонѣ Греціи. Хотя нѣкоторые писатели въ древнихъ памятникахъ итальянской живописи, сохранившихся въ катакомбахъ, и замѣчаютъ начатки самостоятельнаго итальянскаго искусства, однакоже эти начатки остались безъ дальнѣйшаго развитія. Съ-тѣхъ-поръ какъ живопись изъ катакомбъ вошла въ храмы, со временѣ Константина, въ Италіи живописали большею-частію Греки и живопись итальянская этого времени была простымъ повтореніемъ образцовъ византійской. Италія не принимала самостоятельнаго участія въ развитіи живописи и художественное чувство еще въ ней не высказывалось.

Оно въ первый разъ выказалось, когда Византійскій Императоръ Левъ Исаврянинъ открылъ гоненіе на иконы, грозилъ разбить изображеніе Св. Петра въ Римѣ, и Папу Григорія въ оковахъ привести въ Константинополь, за противоборство его повелѣніямъ. Тогда Римѣ, Венеція и Равенна, съ которыми соединились и Лонгобарды, прямо возстали противъ Императора за иконы и Папу. Это происшествіе было важно въ томъ отношеніи, что оно въ первый разъ выказало стремленіе Италіи къ независимости. Съ того времени какъ Итальянскій Союзъ одержалъ побѣду, нѣсколько городовъ, особенно Равенна, Венеція и Римѣ, получили нѣкотораго рода самостоятельность и вмѣстѣ-съ-тѣмъ въ тоже время начало возникать понятіе объ отдѣльной Латинской Церкви, подъ независимымъ управліемъ Римскаго Патріарха. Такимъ образомъ въ этомъ происшествіи выразились тѣ силы, которые въ-послѣдствіи управляли всею судьбою Италіи: власть иностранныхъ государей въ Лонгобардахъ, власть Папъ и города. Замѣчательно, что всѣ начала самостоятельной исторической жизни Италіи вызваны были происшествіемъ, возникшимъ въ - слѣдствіе художественнаго