— 346 —

тельно никакого действія на пріемыша. Первые два дня
действительно ходил онъ мрачный и задумчивый. Онъ
какъ будто сознавалъ вину свою и каллся. Но чувство
это мгновенно уступило мѣсто мелочной досадѣ и злобѣ,
какъ только узналъ онъ отъ жены настоящую причину
изгнанія Захара. Онъ ждалъ только случая посчитаться
съ товарищемъ, который обманулъ его. За неимѣніемъ За-
хара, Гришка вымещалъ досаду, втихомолку, на женѣ.
Но мимолетная, соломенная душа Гришки, какъ мѣтко
назвалъ ее Захаръ, неспособна была долго сосредоточи-
вать въ себѣ одно какое-нибудь чувство. Злоба, дружба,
досада, примиреніе,—все смѣнялось одно другимъ, съ не-
обычайною быстротою. Легкая, пустая душа его вспыхи-
вала такъ же быстро, какъ зажженная солома, но зато
скоро и потухала. Прошли двѣ-три недѣли; въ сердцѣ
Гришки возникло, вмѣстѣ со скучою, сожалѣніе о томъ,
что не было Захара, съ которымъ такъ весело, бывало,
коротаешь однообразные часы послѣобѣденнаго времени.
Сожалѣніе живо смѣнилось радостію, когда случайно про-
вѣдалъ онъ, что Захаръ поселился въ одной изъ кома-
ревскихъ фабрикъ. Съ той минуты онъ только и по-
мышлялъ о томъ, какъ бы встрѣтиться съ прежнимъ то-
варищемъ. Такъ вотъ и подмывало его юркнуть на луго-
вой берегъ. Комарево стало для него тѣмъ же, чѣмъ
было когда-то озеро дѣдушки Кондратія. Случай не за-
медлилъ представиться, не замедлили также осуществиться
мечты пріемыша: онъ встрѣтился съ Захаромъ. Встрѣча
была радостная съ объихъ сторонъ. О старомъ, конечно,
не было и помину.

И снова очертя голову задурилъ Гришка. Снова, когда
темная ночь окутывала площадку, Оку и луга, и когда
старики, утомленные дневными трудами, крѣпко засыпали,
началъ онъ украдкою исчезать изъ клѣтушки,—снова, пол-
ная безпокойства, затаенной грусти и трепетныхъ ожидан-
ній, стала проскливать Дуня цѣлыя ночи на заваленкѣ,
карауля возвращеніе безпутнаго мужа и отрывалось тогда
лишь, когда призывалъ ее слабый крикъ младенца.

## XXII.

### Крѣпкій старикъ.

— Полно, для!.. Ну что, въ самомъ дѣлѣ, уперся, на
одномъ сталъ: „нѣтъ, да нѣтъ, не приходится, — то да сѣ!“
Слушать, выходить, нечего. Полно, говорю, перебирайся-

— 347 —

ка ты взаправду ко мнѣ, — лучше дѣло-то будетъ; по душѣ, примѣрно, говорю, не изъ чего другого; а то: „нѣтъ, да нѣтъ!“ Съ чего жъ нѣтъ-то? съ чего отнѣкиваться-то? говорилъ Глѣбъ, сидючи разъ какъ-то, подъ вечеръ, съ дѣдушкой Кондратіемъ на заваленкѣ, противъ площадки.— Жили мы съ тобой почитай двадцать лѣтъ по-сосѣдски, какъ слѣдуетъ—ладно и безобидно. Вотъ какъ жили: два сапога—одна пара!.. Ты обо мнѣ извѣщенъ; знаю, примѣрно, и я, каковъ ты есть такой человѣкъ. Будь ты мнѣ чужой, неизвѣданный, — ну не сталъ бы разговаривать... Чужie-то люди, неизвѣданные, вотъ гдѣ у меня сидятъ— на самой шеѣ... Ты намъ не чужой: дочка твоя живетъ въ моемъ домѣ — породнились, выходитъ... И добро бы самъ пришелъ ко мнѣ: „возьми, молѣ, меня, Глѣбъ Савинычъ“, — сталъ бы такъ-то, примѣрно, напрашиваться; вѣдь я же заговорилъ сперва-на-перво; и говорю: „ступай, молѣ, дядя, жить ко мнѣ!“ Дѣло выходитъ, полюбовное, незаказное... выходитъ, и сумлѣваться нечего!.. На чемъ же твоя совѣсть?.. Дѣло, какъ есть, на чистоту выходитъ...

— Спасибо, Глѣбъ Савинычъ, на добромъ словѣ твоемъ, ласково возразилъ дѣдушка Кондратій. — Говоришь ты со мною по душѣ: точно, въ рѣчахъ твоихъ нѣтъ помышленія, окромя мнѣ добра желаешь; потому и я долженъ по душѣ говорить: худъ буду я человѣкъ, коли тебя послушаю; — право такъ: неправильно поступлю, согрѣшу противъ совѣсти!..

— Съ чего жъ такъ!.. Эвна! послушай поди, что толкуетъ-то, а?.. не слушали бы уши мои! Все это, выходить, дядя, пустое говоришь только—вотъ что! воскликнулъ Глѣбъ.

— Полно, сосѣдъ, не грѣши; послушай прежде, осуждай потомъ, кротко возразилъ старикъ.— Вотъ ты говоришь: приходи жить ко мнѣ! Хорошо: польщусь я на такое твое доброе слово—приду. Значитъ, стану только даромъ хлѣбъ ѣсть, за спасибо стану объѣдать тебя!.. Положимъ, ты не взыщешь, не взыщешь по доброй по душѣ своей—люди осудятъ: „пристроилъ, скажутъ, дочку, нашелъ ей укромное, теплое гнѣздо у добрыхъ у людей, да и самъ туда же примостился, благо пустили; живетъ, скажутъ, хлѣбъ жуетъ сложа руки,—даромъ, скажутъ, не работамши!“ И скажутъ-то правильно—вотъ что! А пуще того попрекнетъ своя совѣсть... Послушаю я тебя, по-

— 348 —

ступлю по-твоему—неугодное сотворю передъ Господомъ! Пока Господь грѣхамъ терпить, не отымаетъ рукъ, пока глаза видятъ, должонъ всякъ человѣкъ трудиться, должонъ пробавляться самъ собою, какія бы ни были его лѣта... Труды наши — та же молитва передъ Господомъ! Всякая тварь на землѣ: муравей, монка какая-нибудь, — и тѣ трудятся; а человѣкъ должонъ и подавно! Коли трудишься, значитъ — радуешься за жизнь, доволенъ, значитъ, ею... Труды — наша благодарность Господу за Его великія для насъ милости! Коли человѣкъ ропчетъ на земное бытие свое — опостыла его жизнь; бросаетъ онъ тогда всякое о себѣ попеченіе, не мила работа ему, перестанетъ трудиться... Святые отцы, Глѣбъ Савинычѣ, въ трудахъ жили! Апостолы Христовы также трудились... были изъ нихъ такие же, какъ мы, рыбари, — стало, трудъ на себя принимали...

— Знамо, такъ. Да я, примѣрно, не о томъ говорю, рази я говорю: приходи, дядя, ко мнѣ даромъ хлѣбъ ѣсть, — рази я это говорю? перебилъ Глѣбъ, — зову тебя на подмогу: станешь, примѣрно, мнѣ подсоблять... рази это тебя не работа?.. Въ чемъ не осилишь — знамо, лѣта твои уже не молодыя, иной разъ и радъ бы сдѣлать то, другое, да не по моготѣ — ну, и Богъ съ тобою! Знамо, попрекать да понукать не станемъ: не тотъ, примѣрно, ты человѣкъ; довольно тебя знаю: не охотникъ сидѣть сложа руки, проклажаться не любишь, старикъ къ работѣ завистливый, хлопотунъ... Не то, примѣрно, жилъ вотъ у меня, лѣтъ двадцать тому, сватъ... Акимомъ звали... Ты его знаешь... али запамятовалъ?.. Мудренаго нѣтъ: человѣкъ былъ пустой, самый незамѣтный... да вотъ ты никакъ въ тотъ самый годъ, какъ ему помереть, озеро снялъ... ну, что толковать: ну, отецъ Гришки, тотъ самый! Такъ тотъ, бывало... у того вотъ эти только скворечницы на умѣ: скворечницы да дудки для ребятъ — тутъ вся его и работа была!.. А скажешь, бывало: „сватъ, Акимъ, скажешь: ступай сѣти таскать!“ — „Охъ, животъ подвело, моченьки моей нѣтъ!“ Скажи потомъ: „сватъ, молъ, Акимъ, ступай ци хлебать!“ Ну, на это гораздъ былъ; тутъ объ животѣ нѣтъ и помину; день-деньской, бывало, на печи обжигается, нѣтъ-нѣтъ да поохаетъ: однимъ понуканьемъ только и руки-то у него двигались... самый, что ни-на-есть, пустой человѣкъ былъ... Такъ вотъ, дядя, къ примѣру такому говорю, рази ты съ нимъ подъ

— 349 —

одну стать?.. Слава-те, Господи, знаю я тебя не первый день! Въ двадцать-то лѣтъ было время насмотрѣться!.. Говорю—подсоблять станешь; въ большой на тебя надеждѣ: затѣмъ, примѣрно, и говорю. Самъ видишь, лѣто подходить къ концу, скоро листопадъ, осень; пойдеть у насъ пора самая любезная, а рукъ мало,—недостача въ рукахъ! Нѣтъ батраковъ, да и полно! что ты станешь дѣлать!.. Три раза въ Комарево понавѣдывался, три раза сулили прислать,—все нѣтъ, да нѣтъ; затѣмъ-то и говорю теперь: ступай, говорю, жить ко мнѣ! Подъ стать, выходитъ, были бы мнѣ твои хлопотливыя руки! Самъ-то старъ добре становлюсь, хлопотать-то—силы мон ужъ не тѣ: года побороли! одинъ съ Гришкой не управлюсь; кабы ты присосѣдился—ну, и пошло бы у насъ на ладъ: я старикъ, ты другой старикъ, а вмѣстѣ—все одно выходитъ, одинъ молодой парень; другому-то молодяку супротивъ насъ, такихъ стариковъ, пожалуй что и не вытянуть!.. Народъ-то нынче добре клѣвъ сталъ, слабъ... износился, стало-быть, что ли?.. Оно и все такъ-то: вотъ хошь бы теперь одинъ палецъ—ну, что въ немъ! Хлѣба помоть, и тотъ не отрѣжешь! а подведи къ нему другой, да третій, да четвертій—тутъ и вся ладонь... сила выходитъ... что захотѣлъ, то, примѣрно, и сдѣлалъ; такъ-то и мы съ тобою...

— Разумная твоя рѣчь, Глѣбъ Савинычъ: есть что послушать! произнесъ дѣбушка Кондратій съ добродушною улыбкою,—только вотъ добре на меня много понадѣлся... Самъ посуди, какая и въ чемъ можетъ быть тебѣ моя помощь? Въ чемъ могу я подсобить тебѣ?.. Взгляни-ка ты на себя, взгляни на меня потомъ: вѣдь ты передо мной, что дубъ стогодовалый; я же передъ тобой—быліе; всякій вѣтеръ качаетъ, всякій паренёкъ, хошь бы вотъ мой внучекъ, Дунинъ сынишка, и тотъ къ землѣ пригнетъ!.. Какая я тебя помога?.. Лишняя только тягота, лишніе зубы при хлѣбѣ... и зубовъ-то, и тѣхъ ужъ ни одного нѣтъ...

— Опять за свое! Ты что ни говори ему, онъ все свое поетъ! воскликнулъ Глѣбъ, махнувъ рукою,—я-жъ те говорю—никто другой, слышь, я говорю: не твоя, выходитъ, объ этомъ забота; знаю я, каковъ ты есть такой,— мое это дѣло! Коли зову, стало, толкъ въ этомъ вижу!..

— Было время, точно былъ во мнѣ толкъ... ушліи мон года, ушла и сила... Вотъ толкъ-то въ нашемъ братѣ—

— 350 —

сина! Ушла она—куда ты годень?.. Ну, что говорить, поработал и я, потрудился-таки, не мало потрудился на въку своемъ... ну, и перестать пора... Время пришло не о суетѣ мірской помышлять, не о житейскихъ дѣлахъ помышлять надо, Глѣбъ Савинычъ, о другомъ помышлять надо!..

— Все такъ... вѣстно... что говорить... А все, коли Господь не отыметь у человѣка жизни, продлить его дни, все надо какъ-нибудь пробавляться! Живемъ на міру, промежъ людей; должны руками кормиться...

— Тружусь по мѣрѣ силъ своихъ, не гнѣвлю Господа Бога!.. О-сю-пору, Глѣбъ Савинычъ, благодаря милосердію Всевышняго, никто не попрекнулъ чужимъ хлѣбомъ. Окромя своего заработаніяго, другого не Єть... благодарю за то Господа!

— Да, братецъ ты мой, одно ты только въ толкъ возьми: надо взять, примѣрно, въ разсужденье: стоинъ ли хлѣбъ-то, который ты...шь, трудовъ-то твоихъ? Самъ говорилъ не однова: другой разъ день-деньской сидишь на берегу съ удою, день-деньской печешься на солнцѣ, а все ничего! Хошь бы писарь какой, либо колюшка подвернулась!.. Съ чѣмъ пришелъ—пустой былъ кувшинъ— съ тѣмъ и уйдешь!.. Выходить, напрасны только были труды твои... Вотъ о чемъ я толкую! У меня, по крайности, такъ хошь сидѣть-то напрасно не станешь; дѣло, выходить, веселѣе тогда будетъ, занятнѣе! Все сердце-то возрадуется, какъ потянешь уду-то... глядь, анъ окунекъ или лещъ... Какъ толкъ-то въ работѣ есть, видишь, труды не напрасны... Благословилъ Господь, такъ и согрѣшишь меньше... ей-Богу, право! Пну пору вершу-то вынешь изъ воды, насилу на пѣчѣ унесешь, ну, и благодаришь Творца; инда душа-то въ тебя радуется, какъ словно даже человѣкъ другой—лучше прежняго сталъ... Право, дядя!.. А что въ томъ: трудишься, трудишься, все нѣтъ ничего... ну, и согрѣшишь! Самъ потомъ не радъ; ходишь, какъ словно сомкнѣваешься въ чемъ... а согрѣшишь, не утернишь; потому часть не ровень, дядя, вотъ что... Да я бы, кажется, что хошь давай, трехъ бы день не выжилъ на твоемъ озерѣ—ей-Богу, право!.. По мнѣ, писарю эти, да колюшки, мелкота эта, хошь бы ея вовсе не было! Само пустое, нестоющее дѣло!.. И добро бы вволю-то было ихъ; а то, самъ говоришь; день-ото-дня плоше да плоше, нѣтъ ловли никакой... изъ чего жъ

— 351 —

бьешься-то?.. Не говорю о барышахъ — какіе барыши!. Давай Богъ оброкъ комарникамъ за наемъ озера выплать!.. Десять цѣлковыхъ въ годъ деньги не велики, а все взять откуда-нибудь надо!.. Ну, положимъ, сведешь концы съ концами, надо также и о своихъ нуждахъ подумать...

— Мои пужды небольшія, Глѣбъ Савинычъ: хлѣбушка кусочекъ, да свѣчку къ образу было бы изъ чего поставить—вотъ и всѣ мои нужды!

— Мало-мало, а все же надо! А ну, какъ рыба-то, пискари эти да колюшки... ну ихъ совсемъ... какъ совсемъ перестанутъ ловиться?

— Что жъ?.. Его на то святая воля!.. Богъ далъ, Богъ и взялъ; никто окромь Него въ этомъ не властенъ.

— А ну, какъ плевокъ на нее нападетъ, на рыбу-то, тогда что?

— Заслужилъ, значить, тяжкими грѣхами своими; не должонъ и тогда роштать!

— Да вѣдь кормиться-то надо же. Знамо, человѣкъ безъ хлѣба не живетъ!..

— Самую что ни-на-есть мелкую пташку, и ту не оставляетъ Господь безъ призрѣнія, Глѣбъ Савинычъ, и объ той заботится Творецъ милосердый! Много разсыпалъ Онъ по землѣ всякаго жита, много зеренъ на поляхъ и дорогахъ! Не мало также и добрыхъ людей посылаетъ Господь на помощь ближнему-неимущему!.. Тогда... тогда къ тебе приду, Глѣбъ Савинычъ!

— Чѣмъ тогда кланяться, ступай лучше теперь: самъ зову!

— Нѣтъ, кланяться и тогда не стану: земля землѣ не кланяется!.. А такъ, зная твою добрую душу, приду, скажу: „не подъ силу, молъ, не смогу достать хлѣбецъ своими трудами; дай уголокъ помереть покойно“... только и скажу.

— Нѣтъ, тебя видно не уломаешь! Эхъ, дядя! дядя! право, какой!.. норовишь только, какъ бы вотъ меня къ осени безъ рукъ оставить, — ей-Богу, такъ! заключилъ Глѣбъ, не-то шутливо, не-то задумчиво, потряхивая сѣдыми кудрями.

Такого рода объясненія происходили довольно часто между двумя стариками; съ приближеніемъ осени Глѣбъ сталъ еще убѣдительнѣе упрашивать дѣдушку Кондратія. Нельзя сказать, чтобы цѣль, управлявшая въ этомъ

— 352 —

случаё Глѣбомъ, основывалась исключительно на одномъ
расчетѣ; нельзя сказать опять-таки, что расчетъ не
входилъ въ составъ убѣжденій Глѣба. Трудолюбивая,
дѣятельная природа стараго рыбака возмущалась при
видѣ бездѣствія; почти въ равной степени возмущали
ее труды и старанія, направленные безъ цѣли, не при-
носившіе ровно никакой пользы. Въ немъ невольно про-
буждалось тогда какое-то досадливое сожалѣніе, что-то
похожее на чувство, съ какимъ смотритъ добросовѣстный
труженикъ на золото, выброшенное за окно рукою бо-
гача. Въ самомъ честномъ сердцѣ является невольное
желаніе завладѣть этимъ брошеннымъ золотомъ. Глѣбу
хотѣлось точно такъ же воспользоваться руками сосѣда.
„Что это, прости Господи! — ни себѣ, ни людямъ!" ду-
малъ Глѣбъ, который никакъ не могъ взять въ толкъ
причины отказовъ старика; онъ не понималъ ея точно
такъ же, какъ не понималъ, чтобы смерть жены могла
заставить дѣдушку Кондратія наложить на себя обѣща-
ніе вѣчнаго поста. „Живи онъ у меня, по крайности
хошь намъ выйдетъ черезъ него польза: мнѣ подсоблять
станетъ!.. Да и ему лучше: округъ все свои, не чужіе;
при дочери будетъ, при внучкѣ... вѣдь ластится же къ
нему, не наглядится; тогда хоть весь день возись съ
нимъ! Такъ вотъ нѣтъ же, поди: уперся на своемъ, не
уломаешь никакъ!.. Мыташится такъ, попусту, воду тол-
четъ на своемъ озерѣ... провалились оно, пересохни со-
всѣмъ!" Такъ думалъ и говорилъ Глѣбъ; но убѣжденія
его не подвигали впередъ дѣла: дѣдушка Кондратій оста-
вался при своемъ. А между тѣмъ подошла осень. Батраки
изъ Комарева не думали являться; впрочемъ, давно уже
прошло время наймовъ. Въ году всего два срока: отъ
вешняго Николы до Петровокъ; отъ Петровокъ до заго-
вѣнья. Петровки были давно за горами, что жъ касается
до второго срока, надо было думать раньше: всѣ работ-
ники, какіе только были, находились уже по мѣстамъ.
Глѣбъ самъ видѣлъ, какого далъ маху, самъ сознавался
въ этомъ, и потому, чтобы какъ-нибудь извернуться, при-
нялся за промысель съ какимъ-то пугливымъ усердіемъ.
Старикъ не давалъ себѣ отдыха ни днемъ, ни ночью. Онъ
трудился со всемо горячностью, какую сохранила его кровь,
его стариковскія жилы,— трудился съ тою неумѣренностью,
какую прикладываетъ всякій простолюдинъ къ дѣствіямъ,
приносящимъ личную, существенную выгоду.

— 353 —

Не знаю, въ какой степени действуетъ на француз-
скаго мужика или на англійскаго перспектива барыша:
падо полагать, одушевляетъ она и тѣхъ и другихъ въ
равной степени, которая ничѣмъ не уступаетъ степени
одушевленія русскаго мужика. Но разница есть, однакожъ,
въ цѣли и послѣдствіяхъ приобрѣтенія. Прибыль на во-
лосъ не измѣнить матеріального быта русскаго мужика:
съ умноженіемъ средствъ охотно остается опъ въ той же
курной избѣ, въ томъ же полушубкѣ; дѣти бѣгаютъ по-
прежнему босикомъ, жена попрежнему не моетъ горш-
ковъ. Какъ бы ни были велики барышни русскаго простолю-
дина, единственное измѣніе въ его домашнемъ быту бу-
детъ заключаться въ двухъ-трехъ лубочныхъ картинкахъ,
прибитыхъ вкривь и вкось, и на живую нитку, стѣнныхъ
часахъ съ расписнымъ неизмѣримымъ цифероблатомъ и ку-
кушкой, и мѣдномъ, разъ въ вѣкъ луженомъ, никогда
не чищенномъ самоварѣ. Былъ у меня одинъ знакомый
старичокъ—увы! его уже нѣтъ на свѣтѣ! — который, имѣл
тысячъ двѣсти капиталу въ Московскомъ опекунскомъ
совѣтѣ, ходилъ въ поддевкѣ, въ заплатанныхъ сапо-
гахъ. Это, положимъ, куда бы еще ни шло: надо быть
снисходительнымъ къ старости. Но горе въ томъ, что онъ
постоянно отказывался учить грамотѣ дѣтей своихъ: „не
на что“, говорилъ онъ, „нанять учителя!“ Дѣтей своихъ
онъ любилъ, однакожъ: ласкалъ ихъ и няньчилъ съ утра
до вечера. Его усовѣщевали почти каждый день; каждый
день ему говорили: „полноте гнѣвить Бога, перестаньте
жаловаться на недостатокъ: всякій знаетъ, что у васъ
есть деньги въ ломбардѣ“. При этомъ старицѣ выходилъ
изъ себя и возражалъ съ горячностью: „Такъ развѣ то,
что лежить въ ломбардѣ, деньги? развѣ можно ихъ тра-
тить?.. это не деньги, это „капиталь!“ Онъ умеръ съ
искреннимъ убѣжденіемъ, что капиталъ—не деньги! Точка
воззрѣнія нашегоъ простолюдина на барышни, въ супности,
не измѣняется. Въ самомъ дѣлѣ такъ: посмотрите на
житье-бытье нашихъ мѣщанъ, купцовъ средняго сословія,
разбогатѣвшихъ мужиковъ, содержателей постоянныхъ дво-
ровъ: въ ихъ домашнемъ быту не найдете вы ровно ни-
какой переменъны противъ того, какъ жили они безъ ба-
рышей, бѣдняками. А между тѣмъ хлопочутъ они съ утра
до вечера, и рѣдко увидите вы ихъ руки праздными; въ
дѣйствіяхъ видны даже какая-то суета и торопливость,
какъ будто запоздали они съ какимъ-нибудь важнымъ дѣ-

Сочиненіе Д. В. Григорович. Т. V.

23

— 354 —

ломъ и спѣшатъ нагнать потерянное время; замѣтно жё-
ланіе сдѣлать скоро, живѣемъ, на живую нитку; мѣра на
глазѣ, вѣсѣ наугадѣ! какъ словно гонить кто, какъ словно
нужда крайняя постигла, какъ словно не получить се-
годня барыша, такъ завтра пропадать навѣрное! Въ виду
барыша, они не щадятъ себя, рады уничтожиться, забы-
ваютъ, что руки ихъ и кости не желѣзныя. Изъ чего же
вся эта ненасытная жажда къ пріобрѣтенію? изъ чего
хлопочутъ, торопятся, мытащатся? какъ говорить Глѣбъ.
Изъ чего, наконецъ, самъ Глѣбъ бьется какъ рыба объ
ледъ? І добро бы управляла имъ на этотъ разъ его не-
угомонная, дѣятельная природа; но на этотъ разъ и того
даже не было. Глѣбъ трудился противъ силъ; всегда
крѣпкій и здоровый какъ дубъ, онъ не переставалъ жа-
ловаться на поясницу, на ломоту въ плечахъ и ребрахъ,
не переставалъ даже жаловаться на усталость, чего за
нимъ отъ роду не водилось. Но обстоятельство это, вмѣ-
сто того, чтобы ослабить въ немъ духъ, казалось, уси-
ливало только ту принужденную пугливую дѣятельность,
о которой мы говорили выше; не мало также способство-
вало къ тому времени, которое, какъ на зло, сильнѣйшимъ
образомъ благопріятствовало промыслу: рыба ловилась от-
лично. Взглянувъ на него, можно было думать, что отъ
успѣха промысла настоящей осени зависѣла судьба всей
его жизни, всего его семейства. Онъ рѣшительно выби-
вался изъ силъ.

— Полно тебя, Глѣбъ Савинычъ, утруждать себя такъ-
то; вздохни маленько! не тѣ уже лѣта твои! частенько
говорилъ дѣдушка Кондратій, видя, какъ сосѣдъ надры-
вался,— самъ говоришь, одышка добре пуще одолѣла; жа-
луешься, поясница болитъ. Какъ не болѣть, какой трудъ
на себя принимаешь! Лѣта, знать, твои сказываются;
 сколько ни обманывай ихъ, сколько ни крѣпись, они свое
возьмутъ... Смотри, какой трудъ на себя принимаешь: мо-
лодой, и тотъ умается. Полно, послушай меня, Господь
благословилъ тебя достаткомъ: изъ чего хлопочешь?.. Въ
твои года пересилишь, надорвешься, вѣркъ потомъ не
поправишь: наша стариковская кость хрупка!.. Полно
тебѣ надсажаться, вздохни, говорю!..

— Эхъ, толкуешь ты, дѣлалъ восклицалъ обыкновенно
Глѣбъ, посмѣивался (удачливый промыселъ невольно ве-
селилъ душу стараго рыбака).—Что жъ не-твоему, раз-
вѣсить сѣти, разложить верши по берегу, самому сѣсть,

— 355 —

поджамши ноги, да смотрѣть, какъ щука хвостомъ бьетъ?.. Какъ у тебя на твоемъ озерѣ пискари одни да колюшки, мелкота эта настоящая, такъ ты толкуешь!.. Вишь какое у насъ раздолье! вишь она, наша кормилица, рыбка-то, какъ разыгралась... радуется, значитъ, веселится!.. Хорошо говорить такъ-то передъ озеромъ сидючи, передъ лужей! а нутка-сь, усиди-ка здѣсь поди! наскучить глазами-то хлопать; самого небось разберетъ охота!.. вишь, какъ играетъ... вишь эвна! любо дорого смотрѣть-то! примолвилъ Глѣбъ, указывая рукою на круги, которые мѣстами появлялись на гладкой поверхности Оки, расширялись, разбѣгались серебряными обручами и, наконецъ, исчезали, уступая мѣсто другимъ кругамъ, которые такъ же быстро уносило теченіемъ.—А это мнѣ, что жалуюсь вотъ, одышка одолѣла, да поясница болитъ,—это намъ нипочемъ; наша кость не пареная, не нѣженая; слушать ее—вовсе на печку лечь!.. Придетъ зима, лежать-то и то наскучить... Не то время, дня, отдыхать да проклажаться: вишь, какое сотворилъ Господь рожденье! Супротивъ такого времени и не запамятую!.. нечего, стало, тормозить руки. Усталъ! упыхался!.. знамо, упыхался!.. Дастъ Богъ, окончимъ благополучно промыселъ, пройдетъ осень, вздохну за всѣ дни!.. Самъ же говоришь: нашъ вѣкъ не дологъ, лѣта наши сосчитаны; дней, такъ и тѣхъ, я чай, не много начтешь!.. Поэтому надо тормошиться, нече упускать время!.. Можетъ статься, не дожить ужъ намъ съ тобою до такого рождения, до такой осени; можетъ статься, и до первой-то, до той осени не дотащимся... такъ чтò ужъ тутъ жалѣть себя!.. По крайности хотя напослѣдяхъ-то натѣшусь, наловлю рыбки!.. А что, дня Кондратій, безъ меня, какъ не буду—я чай, соскучился рыбка-то? а? Почитай пятьдесятъ годковъ, безъ малаго, вмѣстѣ пожили... верши, и тѣ, я чай, востоскуютъ! какъ есть сиротами тогда останутся... ась? заключилъ Глѣбъ, посмѣиваясь, хотя въ сѣрыхъ глазахъ его, поочередно переходившихъ отъ лодокъ кѣ площадки кѣ Окѣ, не было замѣтно особенной веселости.

И, какъ бы испугавшись, что онъ долго заболтался съ сосѣдомъ, какъ бы опасалась въ самомъ дѣлѣ не дожить до другого удачнаго лова, Глѣбъ принимался еще дѣятельнѣе за промыселъ.

Старикъ не могъ жаловаться на своего помощника. Гришка работалъ исправно. По крайней мѣрѣ онъ нахо-

23

— 356 —

дился постоянно при Глѣбѣ, подсоблялъ ему во всѣхъ
дѣлахъ и, что всего замѣчательнѣе, не обнаруживалъ уже
прежняго своего неудовольствія. Онъ проводилъ, одна-
кожъ, теперь всѣ свои ночи въ Комаревѣ. Зная Глѣба,
трудно предположить, чтобы онъ добровольно закрылъ
глаза на продѣлки своего питомца; кумовство Гришки съ
Захаромъ и послѣдствія этого кумовства возбуждали, на-
противъ того, сильнѣйшимъ образомъ подозрѣнія старика;
онъ смотрѣлъ за нимъ во всѣ глаза. Но Гришка сдѣлался
уже, въ свой чередъ, слишкомъ ловокъ и опытенъ, чтобы
попасться впросакъ, или въ „кошель“, — слово, займ-
ствованное имъ у Захара. Глаза старика находили его
всегда за работой; въ продолженіе цѣлаго дня молодой
парень не давалъ хозяину своему повода быть недоволь-
нымъ. Этимъ способомъ—самымъ вѣрнымъ способомъ, ка-
кимъ только можно было подѣйствовать на Глѣба — при-
емышъ не замедлилъ освободиться отъ лишняго присмотра;
онъ безпрестанно находилъ случай обманывать прозорли-
вость стараго рыбака—прозорливость, которая, какъ мы
уже имѣли случай замѣтить, и безъ того становилась съ
каждымъ днемъ менѣе опасною. Впрочемъ, всѣ эти хит-
рости доказывали только, что молодой парень, несмотря
на свою опытность, шибко все-таки боялся старика, хотя
предосторожности были напрасны: онъ могъ теперь без-
боязненно, безгрозно исчезать по ночамъ. Съ наступе-
ніемъ ночи, Глѣбу было уже не до приемыша: онъ радо-
вался, что привелъ Господь дотащиться до саней, служив-
шихъ ему ложемъ, или до печки. Что жъ касается до
жены и до тетки Анны, Гришка принялъ также свои
мѣры: онъ объявилъ женѣ, что если ночныя продѣлки
его сдѣлаются извѣстными, онъ дня не останется въ домѣ:
возьметъ жену, ребенка, отравится въ Комарево и най-
мется на миткалевой фабрикѣ. Дуня передала обо всемъ
старушѣ. Сноха и теща, нимало не сомнѣваясь, что
Гришка приведетъ въ дѣйствіе свое обѣщаніе, не только
рѣшилась молчать, не только не показывали виду, но вся-
чески даже старались, чтобы продѣлки его оставались
тайною для старика. Обѣ дѣйствовали въ этомъ случаѣ
весьма основательно. Подъ руководствомъ Захара и еще
другихъ такихъ же негодяевъ изъ комаревскихъ фабрикъ,
которые одинъ за другимъ пристали къ Захару и вскорѣ
составили одну компанію, Гришка такъ развертывался, что
въ самомъ дѣлѣ могъ потерять остатокъ страха и совѣ-

— 357 —

сти, въ самомъ дѣлѣ могъ оставить домъ и увести жену,
въ случаѣ, если бъ Глѣбу вз düşалось поднять руку или
голось. Не приводилъ онъ въ исполненіе своихъ угрозъ
потому лишь, что не видѣлъ въ этомъ пока надобности—
жилось такъ, какъ хотелось: въ кабакъ Герасима являлся
онъ однимъ изъ первыхъ, уходилъ чуть ли не послѣднимъ;
такъ не могли располагать собою многіе фабричные ре-
бята, у которыхъ хозяева были построже. Однимъ сло-
вомъ, въ ночное время Гришка былъ чуть ли еще не сво-
боднѣе своихъ товарищей. Съ другой стороны, не видѣлъ
онъ также никакой надобности бросать до поры до вре-
мени работу; онъ привыкъ къ рыбацкому ремеслу, оно ка-
залось ему легче фабричнаго, къ которому надо было при-
учаться да приловчаться. Къ тому же надо было какъ-
нибудь пробавляться; Захаръ и другіе товарищи также,
вѣдь, работали.—не сидѣли же сложа руки! Соображая
все это, пріемышъ началъ понемногу примиряться съ на-
стоящимъ своимъ положеніемъ. Опытъ показалъ ему, что
фабричная жизнь имѣла также свои невыгоды, житье у
Глѣба, при существующихъ обстоятельствахъ, было чуть ли
не лучше. Мрачное, озлобленное настроеніе молодого парня
исчезало съ каждымъ днемъ; расположеніе его духа за-
мѣтно улучшалось. Гришка, какъ мы видѣли, охотно даже
подсоблялъ старику.

Со всѣмъ тѣмъ работа подвигалась все-таки не такъ
успѣшно, какъ бы хотелось Глѣбу. Мудренаго нѣтъ: ко-
личество рыбы, попавшейся въ неводъ и верши, разжи-
гало старика; тутъ нужны были не четыре руки, а де-
сять по крайней мѣрѣ. Вмѣсто четырехъ тоней, съ кото-
рыми старый рыбакъ и Гришка едва-едва успѣвали спра-
виться въ продолженіе дня, можно было бы тогда упра-
виться съ цѣлою дюжиной. Глѣбъ не переставалъ сокру-
шаться, что пропустилъ Петровки и не запасся своевре-
менно работниками. Въ досадѣ своей, нерѣдко обращался
онъ съ укоромъ къ дѣдушкѣ Кондратію.

— Эхъ, дядя, дядя! все ты причиною,—ей Богу, такъ!.. оставилъ меня какъ есть безъ рукъ! говорилъ онъ всякий разъ, когда старикъ являлся на площадкѣ. — Что голодой-то мотаешь?.. вѣстимо, такъ; самъ видишь: бьемся, бьемся съ Гришуткой, а толку все мало: ничего не сдѣлаешь!.. аль подсобить пришелъ?

— Коли помощь моя нужна, изволь! отвѣчалъ обыкно-
венно старикъ.

— 358 —

— Ой-ли?

Дѣдушка Кондратій, безъ малѣйшихъ разговоровъ, сни-
малъ лапти, полушубокъ и присоединялся къ работающимъ.
Помощь была, конечно, слабая; по какъ бы тамъ пи было.
въ капиталѣ рукъ и силъ, необходимыхъ для приведенія
въ дѣйствіе лишней тони, оказывалась все-таки малень-
кая прибыль. Это обстоятельство видимо поощряло усер-
діе Глѣба; онъ радовался точно такъ же, какъ радуется
скупой, которому удалось поднять мелкую монету—бездѣ-
лица, а все лучше, чѣмъ ничего. Принимая въ сообра-
женіе воодушевленіе, съ какимъ старый рыбакъ прини-
мался за промыселѣ, можно было думать, что пособіе дѣ-
душки Кондратія превосходило даже его ожиданія.—"Ай
да дія! спасибо!" не переставалъ воскликать онъ: "нѣтъ,
какъ поглажу, клевѣ нонѣ сталъ молодой-то народъ!
Стары мы съ тобою, а все толкъ есть; борозды не пор-
тимъ! другому молодяку противъ насъ того-глѣди не вы-
тянуть,—ей Богу, право! То-то вотъ: копіи хорошій жер-
новъ, такъ и старъ, а все свое дѣло сдѣластъ!" Старн-
ковскал похвали оправдывалась, впрочемъ, какъ нельзя
лучше на самомъ дѣлѣ: подобно старому вонну, который,
въ пылу жаркаго рукопашнаго боя, не замѣчаетъ нане-
сенныхъ ему ранъ, Глѣбъ забывалъ тогда, казалось, и ло-
моту въ ребрахъ, и боль въ поясницѣ, забывалъ усталость,
поперхоту и преклонные годы свои.

XXIII.

Потеря.

Но какъ бы тамъ пи было, тяжкіе трудовые дни, въ
продолженіе которыхъ старый Глѣбъ, подстрекаемый при-
сутствіемъ дѣдушки Кондратія, надрывался и работалъ
безъ устали, или, какъ самъ онъ говорилъ: „не берегъ
себя, соблюдая промыселъ”, —такіе дни не проходили ему
даромъ. Когда потухала вечерня заря и старикъ возвра-
щался домой, слабость и одышка овладѣвали имъ пуще
прежняго; онъ съ трудомъ взбирался на крылечко, едва-
сдва могъ разогнуть спину. Нерѣдко тетушка Анна и
сноха ся принуждены были соединиться силами, чтобы
подсобить ему подняться на печку. При всемъ томъ, обо-
рони, помилуй Богъ, сказать ему, что причина всѣхъ его
немощей проходить отъ излишняго труда и усилий:
смерть не любилъ этого Глѣбъ. Онъ съ упорствомъ, съ

— 359 —

досадою опровергалъ такіе доводы; старикъ ни за что не хотѣлъ этому вѣрить; онъ какъ будто старался даже обма-
нуть самого себя.

— Что за напасть такая! точно право, крыша солгала — на спину обвалилась, — не разогнешь никакъ; ида духъ захватило... Съ чего бы такъ-то? Кажись, не пуще, чтобы отощалъ; въ хлѣбѣ недостачи не выжу; тѣмъ, примѣрно, въ волю... говорилъ Глѣбъ, покрякивал на своей печкѣ, между тѣмъ какъ тетушка Анна подкладывала ему подъ голову свернутый полушубокъ.

— Батюшка, отецъ ты нашъ, послушай-ка, чтіо я скажу тебе, подхватывала старушка, отодвигаясь, однакожь, въ сторону и опуская руку на закранну печи, чтобы, въ слухачѣ падобности, успѣшнѣ скрыться съ глазъ мужа, — послушай насъ... добро затрудилъ себя!.. шуточно дѣло, съ утра до вечера маешься; что мудренаго... не я одна говорю...

— Вѣстимо, батюшка, ласково подтверждала Дуня, отры-
ваясь отъ люльки и подходя къ печкѣ; — отдохни день-
другой; мы и то——я да матушка—хотѣли намедни сѣть
поднять сухую-то, и то съ мѣста не сѣдинули; а ты, ви-
дѣла я нонче, одинъ съ нею управлялся...

— Врете вы объ! Послушай поди, что мелютъ-то! Сѣть,
вить, всему причиной!.. Эхъ ты, глупая, глупая! Мнѣ
нешто съ ней, съ сѣтью-то, впервой возиться?.. Слава те
Господи, пятьдесятъ лѣтъ таскаю — лиха не чаллъ; и
тутъ бы вотъ потащилъ нонѣ, да съ ногъ емотался!

— Ну, не отъ сѣти, отъ другого чего, смиренно возра-
жала жена. — Ты бы, батюшка — вотъ нонче печь исто-
нили — ты бы попарился: все бы отлегло маленько...

— Ничаво; положу, провалляюсь покъ-то: авось къ утру
и такъ пройдетъ...

— Хорошо, кабы такъ-то...

— Надо полагать, все это пуще оттого, кровь добре
привалила, продолжалъ Г.ѣбѣ, морщась и охая, — кро-
вища-то во мнѣ во всемъ ходить, добре въ жилцахъ запе-
чаталась... оттого, выходитъ, надо было мнѣ по веснѣ
метнуть; а то три года почитай не пущалъ кровь-то...

— Вотъ то-то, отецъ родной, говорила я тебя объ этомъ... все: нѣтъ, да нѣтъ... Что ждать-то, право-ну!.. сходи-ка-сь завтра въ Сосновку, отвори кровь-то; право слово, отпустить... А то ждешь, ждешь; нонче нѣтъ, завтра пѣтъ... пу, что хорошаго? Вѣстимо, нѣтъ тебя отъ нея спокою... Полно кормилецъ... право-ну, сходи!..

— 360 —

— Нѣтъ, теперь недосугъ, отвѣчалъ Глѣбъ, съ трудомъ приподнимаясь на локоть и переваливаясь на другой бокъ,—схожу опосля: работу порѣшить надо. И не то, чтобы ужъ очень прихватило... авось и такъ сойдетъ. Встану завтра, промнусь, легче будетъ...

Проминаніе Глѣба заключалось въ томъ, что онъ проводилъ часа три-четыре въ водѣ по поясъ, прогуливаясь съ неводомъ по мелководнымъ мѣстамъ Оки, дно которой было ему такъ же хорошо извѣстно, какъ его собственная ладонь. Разъ, однакожъ, послѣ такого „проминанья“, онъ вернулся домой задолго передъ закатомъ солнца: никогда прежде съ нимъ этого не случалось.

Несмотря на заманчивое пЛЕСКАНІЕ РЫБЫ, которая съ приближеніемъ вечера начинала играть, покрывал зеркальную поверхность Оки разбѣгающимися кругами, ставрый рыбакъ ни разу не обернулся поглядѣть на рѣку. Молча припелся онъ въ избу, молча легъ на печку. Въ отвѣтъ на замѣчаніе тетушки Анны, который присовѣтовала было ему подкрепить себя лапшею, Глѣбъ произнесъ нетерпѣливо:

— Проваливай! и перевалился на другой бокъ.

Всю ночь сонъ старика былъ тревоженъ. Дуни и тетушка Анна нѣсколько разъ были пробуждены тихими охами и стопами. Со всѣмъ тѣмъ, на слѣдующее утро Глѣбъ всталъ еще раньше обыкновеннаго. День былъ сельский, пепастный,—настолѣй осенній день: мелкій дождь, перемѣшанный съ крупою, косвенно ниспадалъ съ пеба, заткапнаго отъ края до края хребтами сизыхъ тучъ. Сельский вѣтеръ покрывалъ чешуйчатою рябью Оку, которая мрачно сипѣла въ почернѣвшихъ, мокрыхъ берегахъ своихъ. Любо было бы пролежать такой депь на печкѣ въ теплой избѣ. Особенно слѣдовало бы поступить такимъ образомъ старому Глѣбу, у котораго, благодаря, вѣролитпо, наступившей сырости, всю ночь ломило кости; но Глѣбъ разсудилъ иначе. Онъ, не медля ни минуты, отправился къ лодкамъ. Опъ, очевидно, однакожъ, пересиливалъ свою немочь; шагъ его и движенія отличались въ это утро какою-то медленностью; онъ часто останавливался, потягивалъ руки, усиленно выгибалъ спину; каждое изъ этихъ движеній сопровождалось глухимъ стономъ и нетерпѣлимъ, досадливымъ потряхиваніемъ головы. Видно было, что онъ сильно негодовалъ на свою немощь. Онъ добрался, однакожъ, до конца площадки и началъ собирать неводъ.

— 361 —

Косвенное направленіе дождя и крѣпкій восточный вѣ-
теръ плохо способствовали удачливой ловѣ; но Г.ѣбъ
забралъ въ голову ļхать на промыселѣ, и уже ничто въ
мірѣ не въ силахъ было заставить его измѣнить такому
намѣренію. „Отчаливай!“ сурово крикнулѣ онъ Гришкѣ,
который, сидя на носу съ веслами, не переставалъ слѣ-
дить лукавыми глазами свои за движеніями старика.
Лодка выѣхала въ рѣку. Забросили неводъ. Сверхъ вся-
каго ожиданія, въ неводѣ оказалось довольно много рыбы.
При всемъ томъ, сѣдня брови Глѣба оставались попреж-
нему нахмуренными. Мало этого: онъ прекратилъ ловлю
и молча принялся убирать въ лодку неводъ. Кой-какъ
справились, однакожъ, и Глѣбъ приказалъ грести къ бе-
регу. Во все продолженіе перѣзда, онъ сидѣлъ склонивъ
голову на грудь и задумчиво глядѣлъ на воду. „Что
взялъ? небось, и тебя проняло?“ подумалъ приемышѣ,
искоса посматривая на старика. Оджда Глѣба была мокра
до послѣдней ниточки: дождь лилъ теперь какъ изъ ведра.
Но Глѣбъ, какъ бы въ опроверженіе дорадкамъ приемыша,
долго еще оставался на площадкѣ послѣ того, какъ со-
шелъ на берегъ. Онъ въ самомъ дѣлѣ чувствовалъ не-
стерпимый ознобъ во всѣхъ членахъ, —— чувствовалъ, что
холодъ прохватилъ его до самаго мозга. Руки его тряс-
лись, ноги онѣмѣли; но онъ все еще крѣпился. Нахму-
репное выраженіе его лица, досадливыя движения ясно
показывали, что онъ съ трудомъ рѣшался признать себя
побѣжденнымъ старостью и погодою. Онъ упрямился и
крѣпился до послѣдней минуты, наконецъ покинулъ бе-
регу: ему уже не въ мочь было стоять на ногахъ,—но и
тутъ-таки, разъ или два, пересилилъ себя и вернулся къ
лодкамъ; его точно притягивало къ рѣкѣ и лодкамъ
какою-то непонятною силой. Онъ точно предчувствовалъ,
что послѣдній разъ видится съ Окою и лодками. Мрачно,
грустно, задумчиво было лицо старика, когда, взгланувъ
въ послѣдній разъ на рѣку, сталъ онъ подыматься по
площадкѣ; онъ точно несъ на плечахъ своихъ гробъ бли-
жайшаго родственника, котораго много любилъ при жизни.
Войдя въ избу, Глѣбъ, противъ обыкновенія своего, не
подошелъ даже къ людкѣ, даромъ что ребенокъ кричалъ
и протягивалъ къ нему свои розовыя голенькія ручонки.
Ничто уже, повидимому, не радовало теперь старика,—не
радовалъ даже запахъ горячихъ щей, которые дымились
на столѣ; онъ отказался отъ обѣда и молча улегся на

— 362 —

печку. Тетушка Анна и Дуня заключили изъ всего этого, что лучше ужъ не приступать къ нему нынче.

Вечеромъ, въ тотъ же день, пришелся дѣдушка Кондратій.

— Вотъ, дядя, говорилъ ты мнѣ въ тѣ поры, какъ звалъ тебя въ домъ къ себе, говорилъ: „ты передо мной, что дубъ стогодовалый!“ молвилъ ты, стало-быть, не въ добрый часъ. Вотъ тебя и дубъ стогодовалый! всего разломило, руки не смогу поднять... Ты десятью годами меня старѣе... никакъ больше... а переживешь этотъ дубъ-атъ!.. проговорилъ Глѣбъ съ какою-то грустью и горечью, какъ будто упрекалъ въ чемъ-нибудь дѣдушку Кондратія.

— Полно, сосѣдъ... что ты загадываешь! Одинъ Создатель вѣдаетъ, что будетъ впереди... Богъ милостивъ!.. Авось, еще поживешь съ нами...

— Нѣтъ, ужъ я не встану! отрывисто сказалъ Глѣбъ.

— Чемъ такъ-то говорить, помолись-ка лучше Богу: попроси у Него облегченія, продѣлѣ бы дни твои! Теллыя наши молитвы, по милосердію Божію, дойдуть до Господа...

— Болѣзнь во всемъ во мнѣ ходить: гдѣ ужъ тутъ встать! проговорилъ Глѣбъ тѣмѣ же отрывистымъ тономъ.—Надо просить Бога грѣхи отпустить!.. Нѣтъ, ужъ мнѣ не встать! Подрубленнаго дерева къ корню не приставишь. Коли разъ подрубили, свалилось, тутъ, стало, и лежать ему—сохнуть... Весь разнемогся. Какъ есть, всего меня разломило.

— Усталому-то постѣдняя верста тяжелѣ пяти первыхъ кажется... Вздохнешь маленько, Богъ дастъ, по-правишься...

— Пятьдесятъ лѣтъ уставалъ каждый день, лиха не чалѣнъ... не оть того совсемъ! перебилъ Глѣбъ.

— Мало ли что, Глѣбъ Савинцы! года твои не тѣ были. Много на нихъ попадѣлся... Я говорилъ тебя не однова: полно, говорилъ, утруждать себя, вздохни; ты не слушалъ тогда...

— Слушать-то нечего! петерпѣливо перебилъ Глѣбъ.— По-твоему, брось работу, самъ на печку ложись!

— Оборони, помилуй Богъ! не говорилъ я этого; говоришь: всякъ долженъ трудиться, какіе бы ни были года его. Только надо дѣлать дѣло съ разсудкомъ... потому время неровно... вотъ хоть бы теперь: время студеное,

— 363 —

пенастное... самая что ни на есть кислота теперь... а ты
все въ водѣ мочишься... знамо, долго ли до грѣха,—долго
ли застудиться...

— Наша вода мягкая: съ нея ничего не сдѣлается...
не отъ того совсем! упрямо заключилъ Глѣбъ и повернулся
спиною къ собесѣдникну, какъ бы желая показать ему, что
не стоитъ продолжать разговора.

Съ этого дня онъ не вставалъ уже съ печки. Трудно
опредѣлить, въ чемъ именно состояла болѣзнь Глѣба. От-
вергая съ такимъ упрямствомъ догадки домашнихъ, ко-
торые единպушно утверждали, будто немощь его проис-
ходила отъ простуды, онъ былъ, можетъ-статься, болѣе
правъ, чѣмъ казалось. И въ самомъ дѣлѣ, если бъ пребы-
ваніе въ студеной водѣ могло сокрушить Глѣба,—если бъ
пенастье, лютый вѣтеръ, мокрая одежда, просыхавшал
не иначе, какъ на тѣлѣ, въ состояніи были производить
на него какое-нибудь дѣйствіе, Глѣбу давнымъ-давно слѣ-
довало умереть. Его не стало бы съ двадцати-лѣтняго
возраста. Тогда еще началъ онъ заниматься промысломъ.
Каждый годъ, послѣ этого, въ глухую осень, когда Ока
начинала стынуть и покрывалась тонкою корою ледяныхъ
иглъ, онъ проводилъ цѣлые дни въ водѣ по поясъ, и
все-таки ничего ему не дѣалось. Оттого, и доживъ до
семидесяти лѣтъ, онъ не хотѣлъ вѣрить простудѣ. Самый
ледъ могъ уже казаться ему „мягкою водою“. Вообще
говоря, въ простонародьи такъ же рѣдко умираютъ отъ
простуды въ зрѣлыхъ годахъ, какъ часто умираютъ отъ
той же причины въ молодости. Оно понятно: выдержавъ
все то, чтò выдерживаютъ крестьянскіе работники, чело-
вѣкъ смѣю считаетъ себя невредимымъ, какъ бы застра-
хованымъ отъ вліянія всевозможныхъ непогодъ и не-
взгодъ. Слова: „здоровякъ, крѣпышъ, усиликъ“, которыми
величаютъ въ простонародьи крѣпкаго человѣка, по-моему,
еще слабо выразительны. Это просто богатыри со сталью
вмѣсто кожи, каменными мышцами и желѣзными костями.
Простолюдинъ зрѣлыхъ лѣтъ дѣлается по большей части
жертвою удара, ушиба, порванныхъ жилъ, старости и, на-
конецъ, истощенія физическихъ силъ—необходимое слѣд-
ствіе того неумѣреннаго, принужденно-усиленнаго труда,
о которомъ говорили мы въ предшествовавшей главѣ. По
всей вѣролтности, это послѣднее обстоятельство свалило
Глѣба. Онъ уже не чувствовалъ теперь никакой боли,—
чувствовалъ только, какъ силы оставляли его и какъ по-

— 364 —

стоянно слабли его члены. Послушался бы Глѣбъ дѣдушку
Кондратія, поберегъ бы силы свои, ихъ стало бы, можетъ-
статься, надолго. Силы Глѣба были исчерпаны до послѣд-
ней капельки. Едва-едва доставало на то, чтобы поднять
руку для крестнаго знаменія. При всемъ томъ, Глѣбъ
слышать не хотѣлъ о сосновскихъ ворожелахъ и знаха-
ряхъ, которыхъ предлагала ему жена. Такое же невни-
маніе встрѣчала тетушка Анна, когда, терялись въ скорб-
ныхъ догадкахъ, совѣтовала ему „порубить“ спину, попа-
риться въ печкѣ и пустить кровь. Онъ съ упрямствомъ
отказывался отъ всякаго пособія. „Такъ ужъ знать Госпо-
домъ Богомъ положено. Коли жить написано, такъ про-
живу и безъ этого; коли помереть суждено, такъ ужъ тутъ
печего хлопотать. Человѣкъ надъ смертью не властенья!“
Это былъ единственный отвѣтъ Глѣба на всѣ совѣты и
замѣчанія домашнихъ. Въ критическую минуту, слѣпо от-
давалось на волю Провидѣнія, Глѣбъ не унывалъ духомъ.
Вѣра подкрѣпляла его. Онъ не терялъ надежды и, пови-
димому, ждалъ выздоровленія. А между тѣмъ жизнь за-
мѣтно оставляла стараго Глѣба. Тѣло его уже только
поддерживалось душою, которая до послѣдней минуты со-
храняла всю свою энергію. Казалось даже, дѣятельность,
оживлявшая когда-то старика, перешла теперь всѣ въ его
душу. Онъ не переставалъ говорить о промыслѣ, не пере-
ставалъ заботиться о хозяйственныхъ дѣлахъ своихъ,
входилъ въ мельчайшія подробности касательно домаш-
наго управленія, не переставалъ сокрушаться о томъ,
какія произойдутъ упущенія. Тѣло Глѣба безжизненно
почти лежало на печкѣ, но душа его присутствовала
всюду. Двадцать разъ на дню призывалъ онъ жену или
Дуню, посылалъ ихъ въ такое-то мѣсто двора и прика-
зывалъ исправить такой-то предметъ. Иногда все дѣло
состояло въ томъ, что надо было переложить верши изъ
одного угла въ другой, или вынуть такой-то шестъ и по-
ставить на его мѣсто другой. Гришка не выходилъ у него
изъ головы. Онъ поминутно посылалъ за нимъ, заставлялъ
его разсказывать о томъ, какъ идетъ промыселъ, входилъ
во всѣ мелочи, давалъ ему наставленія. Первый вопросъ,
съ какимъ онъ обращался къ дѣдушкѣ Кондратію, когда
тотъ приходилъ навѣстить его, былъ всегда слѣдующій:
„Ну, что, дядя, какъ ловится рыбка?“ Нерѣдко духъ
Глѣба проникался тревогою и сомнѣніемъ. Ему казалось,
что домашніе исполняютъ наперекоръ всѣ его приказанія,

— 365 —

что все идетъ не такъ, какъ бы слѣдовало, что домъ и
все хозяйство гибнутъ отъ ихъ нерадѣнія. Слова старика
показывали, что память не измѣнила ему. Онъ помнилъ
мельчайшія подробности изъ жизни своихъ домашнихъ,
но выбиралъ тѣ именно случаи, которые могли подтвердить
его подозрѣнія. Онъ осыпалъ ихъ упреками, грозилъ
лишить ихъ благословенія. Голосъ старика, прерывавшійся
почти на каждомъ словѣ, звучалъ тогда негодованіемъ.
Страшно было смотрѣть на Глѣба. Оно только появленіе
дѣдушки Кондратія въ силахъ было унять его. Душеспас-
ительныя слова кроткаго, набожнаго старца мгновенно
возвращали спокойствіе встревоженной душѣ Глѣба. Дѣ-
душка началъ ходить каждый день и просиживалъ въ
избѣ рыбака съ утра до вечера.

Разъ Глѣбъ не встрѣтилъ уже его обычнымъ вопросомъ
своимъ о томъ, какъ ловится рыбка.

Глаза стараго рыбака были закрыты; онъ не спалъ,
однакожъ; морщинки, которые то набѣгали, то сглаживал-
лись на высокомъ лбу его, движеніе губъ и бровей, уско-
ренное дыханіе ясно свидѣтельствовали присутствіе мысли;
въ душѣ его должна была происходить сильная борьба.
Мало-по-малу лицо его успокоилось; дыханіе сдѣлалось
ровнѣе; онъ точно заснулъ. По прошествіи вѣкотораго
времени, съ печки снова послышался его голосъ. Глѣбъ
подозвалъ жену и сказалъ, чтобы его перенесли на лавку
къ окну.

Тетушка Анна, Дуня, дѣдушка Кондратій и приемышъ
поспѣшили исполнить его волю.

Пять минутъ спустя, Глѣбъ лежалъ на лавкѣ устлан-
ной соломой.

Голова Глѣба, приподнятая свернутыми полушубками,
была обращена, по его просьбѣ, къ окну.

Взглянувъ на исхудалое, изнеможенное лицо своего
мужа, на его руки — когда-то мощния и крѣпкія руки,
похожія на вѣтвь стараго вяза, но высохшія какъ щепки
и безжизненно сложенные на груди, тетушка Анна вдругъ
зарыдала.

Старушка не могла дать себѣ отчета въ своихъ чув-
ствахъ: она не объяснила бы, почему рыданіе вырвалось
у нея теперь, а не прежде; тутъ только попяла она по-
чему-то, что уже не оставалось малѣйшей падежды; тутъ
только, въ виду смерти, осмыслила она всю силу пятнде-
сятилетней привязанности своей, всю важность потери.

— 366 —

— Полно, старуха, сказалъ Глѣбъ, находившійся, вѣ-
роятно, подъ вліяніем однѣхъ мыслей съ женою,— пере-
стань убиваться; надо же когда-нибудь умереть... всѣ мы
смертны! Пожили пятьдесятъ годковъ вмѣстѣ... ну, пора
и разставаться. Всѣ мы здѣсь проходимцы!.. разстаемся
не надолго... скоро всѣ свидимся... полно!..

Голосъ Глѣба былъ спокойнѣ иѣ овѣчалъ спо-
койному выраженію лица его. Послѣдняя искра надежды
на выздоровленіе погасла уже въ душѣ его: онъ созна-
валъ теперь близкую свою кончину. Въ послѣдніе два дня
старикъ помышлялъ только о спасеніи души своей; онъ
приготовлялся къ смерти; въ эти два дня ни одно жи-
тейское помышленіе не входило въ составъ его мыслей;
вмѣстѣ съ этимъ, какая-то отрадная, невѣдомая до того
тишина воцарялась постепенно въ душѣ его: онъ говорилъ
теперь о смерти такъ же спокойно, какъ о вѣрномъ и
вѣчномъ выздоровленіи.

— Полно вамъ убиваться!.. что обо мнѣ плакать-то!
Мое дѣло рѣшенное. Лучше о себѣ подумайте, продолжалъ
Глѣбъ (жена его, Дуня, приемышъ и дѣдушка Кондратій
окружили лавку), — о себѣ, говорю, подумайте: оставляю
вамъ не много... Ты, жена, не больно изълнься на мои по-
хороны: мертвому не много надо; похорони, какъ хоронили,
примѣрно, свата Акима,— такъ и меня похорони... Положи
только тѣло мое въ Сосновку: хочу лежать подлѣ покой-
ныхъ малыхъ дѣтокъ своихъ и сродственниковъ... тамъ
меня положи. Образъ отпусти со мной тотъ, въ серебря-
ной ризочкѣ, что Ваню-то благословляли... это послѣдня
моя воля... окромя этого образа все вамъ оставляю. Жи-
вите, какъ при мнѣ жили; жилъ я, какъ жили отцы мои
и дѣды, и вы тому слѣдуйте... Не оставлялъ меня Господь,
и васъ тогда не оставитъ!.. Проживете съ мое, и васъ
сподобитъ умереть спокойно. Въ одномъ только отказалъ
мнѣ Творецъ милосердый, подхватилъ со вздохомъ ста-
рикъ, — не привелъ... не далъ въ послѣдній разъ нагля-
дѣться... на... Ваню... Не забывай его, смотри, жена!.. не
забывайте и всѣ его!.. милъ былъ онъ моему сердцу, лю-
билъ я его... супротивъ всѣхъ другихъ любилъ... Приве-
детъ вамъ Господь увидѣть его... передайте ему мое роди-
тельское благословеніе, павѣки нерушимое. Умиралъ ста-
рикъ, скажите,— умиралъ, его, милого дѣтища, поминаю-
чи... такъ и скажите ему!..

Тутъ голосъ Глѣба, до той минуты ровный и спокой-

— 367 —

ный, какъ словно оборвался; онъ закрылъ глаза и замолкъ.

Тетка Анна и Лупя плакали навзрыдъ. Дѣдушка Кондратій давно уже не плакалъ: всѣ слезы давно уже были выплаканы; но тоска, изображавшаяся на кроткомъ лицѣ его, достаточно свидѣтельствовала о скоронныхъ его чувствахъ. Одинъ пріемышъ казался спокойнымъ. Онъ стоялъ склонивъ голову; ни одна черта его не дрогнула во все продолженіе предшествовавшей рѣчи.

— Гриша, сказалъ неожиданно Глѣбъ, — ты, Гриша, заступишь теперь мое мѣсто, будешь жить все одно какъ сынъ родной въ дому... Исполни послѣднюю мою родительскую волю: не оставляй старуху, береги ее, все одно, что мать родную... Мы берегли тебя смолоду, растили, поили, кормили, какъ родного дѣтища — должонъ это понимать. Коли оставишь ты ее, не будетъ тебя моего благословенія!.. Не будетъ также моего благословенія, коли не станешь соблюдать жену свою, не станешь почитать сты... какъ меня слушалъ, такъ и его слушайсл; почитай его, все одно, какъ отца родного... А это, что вотъ пріятели смущать будутъ, этого ты не слушай!.. это значитъ, врагъ путаетъ! Пріятели на одинъ часть, родные — на всю жизнь... ихъ почитай и слушай!.. Ты ужъ не малолѣтній: самъ долженъ видѣть, что хорошо, что худо. Не послушаешь меня, отыму благословеніе!.. Востоскуетъ душа моя, что оставилъ злодѣя въ семьѣ своей. Господь отъ тебя откажется, и не будетъ тебя тогда никакой радости въ жизни!.. Смотри же, Гриша, веди себя крѣпко, живи но закону... Смотри же, не обмани меня! Ты вся моя надежда теперь... окромя тебя и Вани, нѣтъ у меня... окромя васъ, нѣтъ другихъ дѣтей! заключилъ Глѣбъ, причемъ на лицѣ его изобразилась вдругъ тоска.

Онъ, очевидно, хотелъ еще что-то прибавить, но дѣдушка Кондратій, догадавшись, вѣроятно, о чемъ пойдетъ рѣчъ, поспѣшилъ предупредить его.

— Полно, Глѣбъ Савинычѣ, сказалъ онъ, — полно, слободи ты свою душу... Христосъ вѣрѣлъ прощать лютымъ врагамъ своимъ... уйми свое сердце!.. вспомяни и другихъ дѣтей своихъ... вспомяни и благослови Петра и Василія.

Лицо Глѣба мгновенно приняло строгое выраженіе; лобъ покрылся морщинками, сѣдыя брови нахмурились.

— Помилуй ихъ, Глѣбъ Савинычѣ, продолжалъ дѣдушка Кондратій.

— Батюшка, помилуй! рыдал, воскликнула Анна.

— 368 —

— Глѣбъ Савинычъ! подхватилъ отецъ Дуни, — единъ Богъ властенъ въ нашей жизни! сегодня живы — завтра нѣтъ насъ... нашъ путь къ землѣ близокъ; скоро, можетъ, покинешь ты насъ... ослободи душу свою отъ тяжкаго помышленія! Наказалъ ты ихъ довольно при жизни... Спаситель прощалъ въ смертный часъ врагамъ Своимъ... благослови ты ихъ!..

— Прощаю всѣмъ врагамъ моимъ, какіе у меня были... имъ прощаю... прощаю наравнѣ съ другими, сказалъ Глѣбъ.

— Этого мало, Глѣбъ Савинычъ! они дѣти твои: должонъ благословить ихъ!..

— Нѣтъ, они мнѣ не дѣти! никогда ими не были! падорваннымъ голосомъ возразилъ Глѣбъ. — На что имъ мое благословеніе? сами они отъ него отказались. Вѣкъ жили они OCлушниками! отреклись—была на то добрая воля — отреклись отъ отца родного, отъ матери, убѣжали изъ дому моего... посрамили мою голову, посрамили всю семью мою, весь домъ мой... оторвались они отъ моего родительскаго сердца!..

— Все же они дѣти твои, убѣдительно произнесъ дѣдушка Кондратій, — какая ихъ жизнь будетъ безъ твоего благословенія? И теперь, можетъ—статья, изныла вся душа ихъ... не смѣютъ представить на глаза твои... Не дай имъ умереть безъ родительскаго твоего благословенія... Ты видѣлъ ихъ согрѣшающихъ,—не видишь кающихся... Глѣбъ Савинычъ!..

Строгость, изображавшаяся въ чертахъ Глѣба, постепенно смягчалась; по опъ не произнесъ, однакожъ, слова.

Грустно было выраженіе лица его. Жена, Дуня, пріемышъ, Кондратій не были его родныя дѣти; родныя дѣти не окружали его изголовья. Онъ думалъ умереть на рукахъ дѣтей своихъ—умиралъ почти круглымъ, бездѣтнымъ сиротою. Онъ долго, почти все утро, оставался погруженнымъ въ молчаливое, тягостное раздумье; глаза его были закрыты; время отъ времени изъ широкой, но впалой груди вырывался тяжелый, продолжительный вздохъ.

Около полудня опъ снова раскрылъ глаза.

— Подымите меня... сказалъ онъ ослабѣвшимъ голосомъ.

Дуня и тетушка Анна посадили старика на лавку; обѣ держали его подъ руки.

Глаза Глѣба медленно обратились тогда къ окну, изъ котораго виднѣлись: часть площадки, лодки, опрокинуты на берегу, и Ока.

— 369 —

Дальній берегъ и луга застилались мелкимъ, частымъ дождемъ. Былъ сѣрый, ненастный день; вѣтеръ уныло гудѣлъ вокругъ дома; капли дождя обливали и безъ того уже тусклыя стекла маленькаго окошка. Мрачно синѣла Ока, мрачно глядѣлъ темный берегъ и почеркѣвшия, вымоченыя лодки. Нечалый видъ осеннаго дня соответствовалъ, впрочемъ, какъ нельзя лучше тому, что происходило въ самой избѣ.

— Прощай, матушка Ока!.. сказалъ Глѣбъ, безспльно опуская на грудь голову, но не отнимая тусклыхъ глазъ своихъ отъ окна,—прощай, кормилица... Пятьдесятъ лѣтъ кормила ты меня и семью мою... Благословения вода твоя! благословенны берега твои!.. намъ ужъ больше не видаться съ тобою!.. Прощай и вы!.. проговерить онъ, обращаясь къ присутствующимъ,—прощай, жена!..

Старушка зарыдала такъ сильно, что дѣдушка Кондратій поспѣшить занять ея мѣсто и взялъ подъ руку Глѣба.

— Полно печалиться, продолжалъ Глѣбъ,— не молода ты: скоро свидимся!.. Смотри же, помипай меня... не красна была твоя жизнь... ну, что дѣлать!.. а ты все добромъ помяни меня!.. Смотри же, Гриша, береги ее: недолго ей позить съ вами... не красна ея была жизнь! береги ее. И ты, сноха, не оставляй старуху, почитай ее, какъ мать родную... и тебя подъ старость не останąть дѣти твои... Дядя!..

Дѣдушка Кондратій наклонилъ облую свою голову.

— Прощай, дядя!.. проди Господи дни твои! Утѣшалъ ты меня добрыми словами свои... утѣшай и ихъ... не оставляй совѣтомъ. Худому не научишь... Господь вразумилъ тебя.

Глѣбъ долго еще прощался съ домашними; онъ хотѣлъ видѣть каждого передъ глазами свои, поочередно поцѣловать ихъ и перекрестить слабою, едва движущеся рукою. Наконецъ, онъ потребовалъ священника.

Гришка тотчасъ же отправился въ Сосновку.

Вплоть до самаго вечера Глѣбъ находился въ какомъ-то безпокойствѣ: онъ метался на лавкѣ и поминутно сирашивалъ: „скоро ли приѣдетъ священникъ?" душа его боролась уже со смертью; онъ чувствовалъ уже прикоснение ея и боялся умереть безъ покаянія. Жизнь действительно замѣтно оставила его: онъ утасалъ, какъ утасаетъ лампада, когда масло, оживлявшее ее, убѣгаетъ въ невинимое отверстіе.

Сочиненія Д. В. Григоріопольска. Т. V.

21

— 370 —

Поздно вечеромъ пріїхалъ священникъ. Дѣдушка Кондратій и старуха встрѣтили его въ воротахъ и замолвили ему о старшихъ сыновьяхъ—Петрѣ и Васильѣ.

Дуня, ея отецъ, теща и мужъ оставались на крылечке.

По прошествіи нѣкотораго времени, духовникъ уѣхалъ, объявивъ напередъ, что старикъ исполнилъ ихъ желаніе и велѣлъ имъ передать Петру и Василію родительское свое благословеніе.

Когда они вернулись въ избу, Глѣбъ лежалъ безъ языка.

Трепетный блескъ свѣчи подъ образами освѣщалъ без-
жизненное лицо его съ черными впадинами вмѣсто глазъ,
съ заостренною, холодною профилью, которая рѣзко отдѣ-
лялась на совершенно почти темной стѣнѣ. Онъ казался
мертвымъ, и только легкое, едва примѣтное дѣвѣнчіе ру-
башки на груди показывало, что духъ его не покинулъ
еще земли. Тетка Анна и за ней поочередно всѣ при-
сутствующіе прикладывали поминутно уши свои къ губамъ
его, въ падежѣ услышать послѣднее слово, послѣднюю
волну умирающего. Въ простонародьи послѣднее слово по-
койника свято сохраняется домашними: оно переживаетъ
другія воспоминанія, часто упоминается въ семейныхъ
бесѣдахъ, часто даже переходить къ внукамъ.

Но Глѣбъ пичего ужъ не сказалъ.

Дѣдушка Кондратій, который во всю ночь не покидалъ
его изголовья, привлѣлъ на зарѣ послѣдній вздохъ Глѣба
и закрылъ ему глаза.

— Полно, сказалъ онъ, обратились къ старухѣ, которая
рыдала и причитала, обнимая ноги покойника, — не пе-
чалься о томъ, кто отъ грѣха свободень!.. не тревожь
его своими слезами... Душа его еще между нами... дай
сей отлетѣть съ миромъ, безъ печали... Выла, знать, на
то воля Господня... Богу хорошіе люди угодны...

Въ то время, какъ обмывали покойника, дѣдушка Кон-
дратій съѣздилъ на озеро за псалтыремъ. И вскорѣ въ
избѣ, посреди глухихъ, затаенныхъ стоновъ, послышалось
мѣрное, колеблющееся чтеніе, при свѣтѣ желтой восковой
свѣчки, которая освѣщала почтенную, убѣленную чест-
ными сѣдинами голову дѣдушки Кондратія.

Дня черезъ три, въ воскресенье, у воротъ рыбакова
дома и на самомъ дворѣ снова стонли подводы; снова
раздавались въ избѣ говоръ и восклицанія. Можно было
подумать, что тутъ снова происходило какое-нибудь ве-
селье.

— 371 —

Но желтал гробовая крышка, прислоненная къ воро-
тамъ, краснорѣчиво опровергала неумѣстное предполо-
женіе; длинные шесты, перевязанные веревками, ясно уже
показывали, къ чему съѣхались на этотъ разъ сосновскіе
родственники и родственницы.

Немного погодя, со двора послышалось протяжное пѣніе
и, минуту спустя, сѣрый осенній день освѣтилъ погре-
бальное шествіе.

Позади гроба, передъ толпою, шли дѣдушка Кондратій
и Дуня, немного поодаль виднѣлся Гришка. За толпою
ѣхала телѣжка, въ которой лежала рыдавшалъ, осиротѣв-
шая теперь старушка.

Шествіе обогнуло избу и медленно стало подниматься
въ гору. Вскорѣ все исчезло; одинъ только гробъ долго
еще виднѣлся подъ темною линіею высокаго берегового
хребта и, мѣрно покачиваясь на плечахъ родственниковъ,
какъ словно посылалъ прощальные поклоны Окѣ и пло-
щадкѣ...

XXIV.

Первою мыслію Гришки послѣ похоронъ Глѣба было
отправиться какъ можно скорѣе въ Комарево. Волѣзнь
стараго рыбака — если считать съ того дня, когда онъ
въ послѣдній разъ занимался промысломъ, до той минуты,
когда испустилъ послѣдній вздохъ — продолжалась три
недѣли. Во все это время Гришка рѣдко, украдкою, ви-
дѣлся съ Захаромъ и другими комаревскими товарищами.
Не мѣшаетъ замѣтить, онъ терпѣливо сносилъ, однакожъ,
свое положеніе, онъ не показывалъ даже особеннаго не-
удовольствія, когда старицъ, въ припадкѣ тревожной по-
дозрительности, заставлялъ его вставать по ночамъ и по-
сылалъ посмотреть; все ли обстоитъ благополучно на
дворѣ и подлѣ лодокъ.

По всей вѣроятности, Гришка обнадеживалъ уже себя
тѣмъ, что недолго остается терпѣть такимъ образомъ,
что скоро, можетъ статься, заживетъ онъ по своей волѣ,
и что, слѣдовательно, не стойтъ заводить шума. Выть-
можетъ, и это всего вѣроятнѣе, остатокъ совѣсти—чувство,
которое, благодаря молодымъ лѣтамъ, не успѣло совсемъ
еще погаснуть въ сердцѣ приемыша—держало его въ по-
виновеніи у изголовья умирающего благодѣтеля.

Въ послѣдніе пять дней Гришки ни разу не удалось
урваться въ Комарево; на него пали всѣ хлопоты и распо-

24*

— 372 —

ряженія касательно похоронъ; чуть ли не по два раза въ день принужденъ онъ былъ бѣдать въ Сосновку. Опъ не могъ располагать свободной минутой. Захаръ и товарищи ничего, скѣдовательно, не знали еще о кончинѣ Г.ѣба. Извѣстіе это имѣло, вирочемъ, значеніе для одного Захара. Послѣ смерти рыбака онъ долженъ былъ бросить миткальную фабрику и перебраться на житніе и къ пріемышу, который дѣлался полнымъ хозяиномъ въ домѣ усопшаго. Пріятели заранѣе въ этомъ усіовились; условіе было даже скрѣплено, въ свое время, штофомъ вина.

При всемъ томъ, въ настоящую минуту, Гришка мало помышлялъ о Захарѣ. Онъ спѣшилъ въ Комарево, имѣя въ виду одну цѣль: показаться товарищамъ въ новомъ свѣтѣ, хвастнуть передъ ними завидною своей долей. Онъ не зналъ еще хорошенько, какое сдѣлаетъ употребленіе изъ сегодняшняго дня, не зналъ также, къ какому способу прибѣгнетъ, чтобы вѣрнѣ удивить товарищей. Новое положеніе, о которомъ онъ мечталъ столько времени, наконецъ осуществилось. При этой мысли, голова его шла кругомъ, въ ушахъ шумѣло, сердце прыгало отъ нетерпѣнія. Онъ чувствовалъ непобѣдимую, непреклонную потребность расходиться, разгуляться, закрутиться сутокъ на пять по крайней мѣрѣ.

Къ сожалѣнію, Гришка не могъ поспѣть въ Комарево раньше вечера; помѣшали сосновскіе родственники, которые, по заведенному обычаю, пріхали прямо съ погоста поминать покойника. Поминки, начавшіяся далеко за полдень, продолжались вплоть до заката. Волей-неводелей, надо было ждать.

Было уже совершенно темно, когда Гришка очутился у комаревской окопицы.

Въ такую позднюю пору, особенно осенью, пахатныя деревушки давнымъ-давно уже спѣть. Земледѣлецъ, обнаденный скирдою ржи, которою наградилъ его Господь за труды, ложится теперь рано. Въ сумерки вы не увидите огонька, не услышите звука въ пахатной деревушкѣ. Но Комарево, подобно всѣмъ промышленнымъ фабричнымъ селамъ, не утихало раньше полуночи. По вечерамъ, благодаря окрестной тишинѣ и темнотѣ ночи, которая позволяла любоваться сотнями ярко освѣщенныхъ оконъ, дѣятельность Комарева становилась еще замѣтнѣе. Длинны, багровыя полосы, пересѣкавшія главную улицу — центръ фабрикъ и дѣятельности, — огни, повторившіеся въ лужахъ,

— 373 —

дикія звизгиванія и пѣсни, глухо раздававшіяся внутри
домовъ, страшная трескотня, производимая тысячью митка-
левыхъ становъ на всемъ ходу,— все это придавало Кома-
реву какой-то фантастическій видъ, вовсе не свойственный
обыкновеннымъ деревнямъ. На главной улицѣ не было окна,
въ которомъ бы не горѣли огни и не двигались человѣ-
ческія фигуры, сгорбленныя въ три погибели и качав-
шіяся взадъ и впередъ какъ маятники. Въ эту пору въ
Комаревѣ спали одинъ только тучныя, расплывшіяся жены
хозлевѣ фабрикѣ и не менѣе тучныя дѣти ихъ. Остальное
пародонаселеніе, начиналъ съ семилѣтнихъ мальчиковъ и
дѣвочекъ и кончалъ шестидесятилѣтними стариками, не-
утомимо работало: сидѣло перегнувшись надъ станомъ
или разматывало шпули. Разсчетъ и нужда управляли
здѣсь большимъ и малымъ. Самое время имѣло здѣсь свое
особенное расчисленіе. Трудовой день не обусловливался
восходомъ и закатомъ солнца, какъ въ пахатной деревнѣ;
онъ опредѣлался числомъ аршинъ сотканнаго миткалю.
Часы мѣряли аршинами: часъ принослѣ работнику семь
копеекъ; размотанная шпуля приносила копейку. Барышнѣ
или убытокъ каждого ткача, каждого размотчика зависѣли
отъ нихъ самихъ. Всѣ бились изъ-за барышей и работали,
слѣдовательно, безъ устали.

По этому самому, комаревскія улицы были совершенно
почти пусты. Во все время, какъ Гришка пробирался къ
фабрикѣ, гдѣ работалъ Захаръ, онъ не встрѣтилъ души.
Изрѣдка до слуха его доходили торопливое шлепанье по
лужамъ, затаенный возгласъ или шушуканье. Разъ, впро-
чемъ, наткнулся онъ и сшибъ съ ногъ мальчишку, пере-
летавшаго стрѣлою улицу и посланнаго съ нустымъ што-
фомъ къ Герасиму.

Отвѣсивъ мальчику подзатыльникъ за оплошность, при-
емышѣ молодцовато поправилъ шапку и направился къ
двухъ этажному зданію, стѣпы и кровля котораго слива-
лись съ мракомъ, между тѣмъ какъ верхній и нижній
рядъ оконъ горѣли какъ отдушины огромной плавильной
печи. Онъ не вошелъ, однако, на крыльцо: проникнуть
во внутренность фабрики, переговорить съ Захаромъ при
свидѣтеляхъ и вызвать его на улицу—значило накликать
со стороны хозяина или приказчика градъ упрековъ и
брань на голову товарища. Для избѣжанія всего этого,
фабричными ребятами придуманъ былъ слѣдующій порядокъ:
постороннее лицо, нуждавшееся въ комъ-нибудь изъ

— 374 —

нихъ, должно было прежде всего обойти весь пикній рядъ
оконъ, высмотрѣть какое-нибудь знакомое лицо, ближай-
шее къ окну, и затѣмъ слегка постучать пальцемъ въ
стекло. Знакомое лицо дѣлало видъ, какъ будто ничего
не замѣчаетъ, но, минуту спустя, оставляло работу, ловко
шмыгало въ дверь и выбѣгало на улицу. Ему-то поручали
вызвать такого-то или такую-то и за хлопоты приглашали
обыкновенно послѣ окончанія работы въ „Разставанье“
или къ „Ивану Еликину“—названія, подъ которыми равно
извѣстно было заведеніе флегматическаго Герасима. Въ
послѣдніе два мѣсяца Гришка ознакомился уже въ совер-
шенствѣ съ обычаями фабрикъ. Онъ поспѣшно обогнулъ
крыльцо и подошелъ къ первому окну.

Тутъ сидѣлъ одинъ изъ ближайшихъ пріятелей Захара.
Лишенъ говорить, что онъ пользовался точно такъ же друж-
бою пріемыша. То былъ рыжій и косой парень, но лихой
и разбитной гуляка, по прозванію Семіонъ или Сѣвка-
Глазунъ. Этотъ Семіонъ или Сѣвка держался обычал про-
нивать въ воскресенье все то, что зарабатывалъ въ про-
долженіе недѣли, если только не успѣвалъ заблаговре-
менно проигрывать заработки въ три листка. Въ компаніи,
гдѣ Захаръ игралъ роль коновода, Сѣвка былъ чѣмъ-то
въ родѣ есаула.

Но прежде, чѣмъ подать условный знакъ Сѣвка, необ-
ходимо было убѣдиться, точно ли сидитъ онъ на своемъ
мѣстѣ. Съ этой цѣлью Гришка приложилъ лицо свое къ
стеклу. Въ первую минуту онъ ничего не могъ разглядѣть:
свѣтъ ослѣпилъ его совершенно.

Мало-по-малу передъ нимъ открылась нескончаемая пер-
спектива брусцевъ, балокъ, столбовъ и жердей, скрещен-
ныхъ на всѣ возможные лады, точно деревянная паутина.
Весь нижній этажъ, состоявшій изъ четырехъ сквозныхъ
срубовъ, былъ занятъ фабрикою. Во всѣхъ промежуткахъ
этой деревянной паутины виднѣлись быстро вращавшіяся
колеса, которыми управляли мальчики и дѣвочки, покры-
тыя струями пота. Они должны были задыхаться. Мудре-
наго нѣть: самый дюжій работникъ, прожившій годъ въ
этой духотѣ, начиналъ хилѣть и сохнуть. Дерево сохло
и трескалось; потолокъ и стѣны потѣли и лоснились какъ
въ банѣ. Пламя сальныхъ свѣчей горѣло неподвижно,
окруженное желтыми, тусклыми кругами; оно съ трудомъ
проникало сгущенную атмосферу. Со всѣмъ тѣмъ въ ниж-
немъ этажѣ фабрики никогда не находилось свободнаго

— 375 —

утолка. Опустѣвшее мѣсто тотчасъ же замѣщалось. Народъ тѣснился, какъ огурцы въ бочкѣ; рѣшительно не было возможности ткнуть пальцемъ безъ того, чтобы не встрѣтить бруса, протянутой основы или человѣческаго затылка. Головы бабъ, дѣвокъ и ткачей всѣхъ возможныхъ возрастовъ высовывались отовсю: красные и синіе платки, черные, рыжіе затылки и бороды, блѣдныя лица, розовыя и обѣлыя рубашки пестрѣли въ глазахъ, какъ стекла калейдоскопа, который стали бы пертѣть противъ свѣчки. Все это дивалось при свѣтѣ нѣсколькихъ десятковъ сальныхъ огарковъ, вставленныхъ въ жестяные подсвѣчники; подсвѣчники держались на воздухѣ мощью проволокъ, перпендикулярно висѣвшихъ съ потолка. Оглушительная трескотня челноковъ, удары ботановъ, шипѣніе колесъ, говоръ, хохотъ, пѣсни наполнялі все зданіе. Въ настоящую минуту, за неняньіемъ другого, болѣе точнаго сравненія, этотъ нижній этажъ могъ кавзаться чѣмъ-то въ родѣ исполненаго желудка, въ которомъ происходило сильное воспаленіе.

Сѣвка сидѣлъ на обычномъ своемъ мѣстѣ. Пріемышъ постучалъ въ окно. Минуту спустя, на темномъ крыльѣ застучали босыя ноги.

— Кто? произнесъ сиплый голосъ, весьма похожій на звукъ тупой пилы въ мяткомъ, гниломъ деревѣ.

— Я, Гришка... съ того берега...

— А, „Жукъ!“ воскликнулъ Сѣвка, поспѣшно сбѣгал ступеньки крылечка.

Между комаревскими гуляками заведень былъ обычай давать другъ другу прозвища: такъ, Сѣвку, благодаря, вѣроятно, огромнымъ глазамъ на выкатѣ, величали „Глазуномъ“; черные какъ смоль волосы пріемыша, смуглый цвѣтъ лица, нахмуренный видъ заслужили ему названіе „Жука“.

— Гдѣ ты пропадалъ? недѣлю не видали... спросилъ Сѣвка.

— Нельзя, братъ: хлопотали... Вѣдь у меня старицъ-атъ померъ...

— Что ты?..

— Да такъ...

— Стalo, ты теперь хозяинъ! воскликнулъ Сѣвка, нимѣвшій свои причины радоваться перемѣнѣ въ судьбу своего товарища. — Что жъ, Жукъ, а? примолчилъ онъ полу-шутовскимъ, полу-серьезнымъ тономъ,—вѣдь, я чай,

— 376 —

спрыснуть надо... какъ же такъ-то!.. ей-Богу надо спрыс-
нуть!..

— Приходи опосля, какъ фабрику запрутъ, и другихъ
нашихъ робить зови.

— Вотъ такъ-такъ! ладно, будемъ!

— Зови къ Герасиму, подтвердилъ приемышъ, — дойди
только теперь къ Захару, скажи: Гришка, молъ, дожидаетъ,
оченно, скажи, безпремѣино надо видѣть.

— Эвна, да разн ты не знаешь?

— А что?

— Стало, онъ у тебя вечоръ не былъ?

— Нѣтъ.

— Третій ужъ день не живетъ у насъ.

— Полно...

— Право; расчелся.

— Гдѣ же онъ? стало, у Герасима?

— Зnamо, тамъ; гдѣ же больше и быть! Ступай туда:
найдешь.

— Ладно; такъ приходите же, вымолвилъ Гришка, по-
сѣшно удалиться.

— Духомъ будемъ! отозвался Сѣвка, исчезая въ непро-
пинсемой темнотѣ фабричныхъ сѣней.

Кабакъ находился, какъ уже извѣстно, у околицы.
Гришка пришлось, слѣдовательно, повторить свое путе-
шествіе по Комареву. Конецъ былъ порядочный, и про-
гулка, сама по себѣ, не представляла большого удоволь-
ствія, особенно въ ночное время. Грязь и лужи покры-
вали улицы. Хворость, брошенный такъ только, для про-
формы, въ глубокія ямы, наполненные грязною жижей,
обманывалъ ногу. Нужно было имѣть кошачьи глаза и
кошачью легкость, чтобы выйти невредимымъ изъ этой
топи.

Несмотря, однако, на всѣ неудобства дороги, Гришка
подвигался впередъ быстро и весело. Свистъ его былъ
даже причиною пробужденія пѣсколькихъ собакъ, кото-
рыя до того времени спокойно спали подъ телѣтами и
воротами. Онъ находился въ счастливѣйшемъ расположе-
ніи духа и былъ похожъ на лѣниваго школлара, котораго
только-что выпроводили изъ школы, и которому сказали:
„ступай на всѣ четыре стороны!“

По мѣрѣ того, какъ приемышъ приближался къ цѣли
своего путешествія, освѣщенные окна становились рѣже.
Шумъ внутри фабрикѣ отдалялся съ каждою минутой.

— 377 —

Мало-по-малу онъ пропалъ совершенно. Въ ушахъ прі-
емыша раздавался только хляскъ, производимый его ногами,
и шуршуканье вѣтра, который время отъ времени пробѣ-
галъ по соломеннымъ кровлямъ.

Теперь уже тянулись по большей части иззенькія ла-
чужки и полуобвалившіеся плетни, принадлежавшіе обѣ-
нымъ обывателямъ. Густой, непроницаемый мракъ пото-
нилъ эту часть Комарева. Кровли, плетни и зданія сли-
вались въ какія-то черныя массы, мало чѣмъ отнчавшіяся
отъ темнаго неба и еще болѣе темной улицы. Тутъ уже
не встрѣчалось ни одного освѣщенаго окна. Здѣсь жили
одни старики, старухи и больные. Остальные всѣ, отъ мала
до велика, работали на фабрикахъ.

Хриплый, удушливый лай и звяканье желѣзной цѣни
возвѣстили наконецъ близость „Разставанья“. Безъ этихъ
признаковъ, трудно было догадаться, что подходишь къ
обитаемому жилищу. Кабакъ казался еще мрачнѣе, еще
темнѣе лачужекъ, потому, вѣроятно, что занималъ больше
пространства въ темномъ небѣ. Отдѣленный отъ домовъ
огородами, онъ окапчивалъ собою жилье съ этой стороны
Комарева. Большая часть павѣсовъ заведенія и заднія
ворота выходили уже въ луга—обстоятельство большой
важности, если принять въ соображеніе торговыя операціи
Герасима, которыея были такого рода, что должны были
производиться, по возможности, тихомолкомъ. Мертвое
молчаніе окружало зданіе, одиноко возвышавшееся посреди
пустыря. Малили только собаки, да шумѣть вѣтеръ, гуляв-
шій теперь на просторѣ. Но тюремная наружность „Раз-
ставанья“ не произвела, однако, на Гришку непріятнаго
дѣйствія. Напротивъ того, онъ ускорилъ шагъ, какъ че-
ловѣкъ, достигнувшій наконецъ своей цѣли послѣ долгаго
странствованія. Онъ проворно бѣжалъ на крыльцо и
смѣлою, увѣренною рукою отворилъ дверь, обвѣшанную
лохмотьями рогожи.

Герасимъ только что летъ гдя снамью, скрывавшуюся
за прилавокъ, когда Гришка вошелъ въ кабакъ. Сальный
огарокъ, воткнутый въ желѣзный искалѣченный подсвѣч-
никъ, слабо освѣщалъ избу. Ителтое пламя, придавленное
шапкою нагара, выставляло напоказъ дюжины двѣ мел-
кихъ, но неуклюже-толстенькихъ стакановъ, съ зеленымъ
и фіолетовымъ отливомъ, которые тѣнились на сосновой
доскѣ прилавка, такой же жирной, какъ огарокъ, и чер-
ной, какъ полѣ. Свѣтъ съ трудомъ уже досягалъ за пре-

— 378 —

джлы прилавка. Кой-гдж, вирочемъ, мелькали края полокъ, штофы и склянки, украшавшіе заднюю стѣну. Бочка, стоявшая въ дальнемъ углу, едва-едва обозначалась красноватымъ кругомъ. Мѣдный кранъ бочки и жестяныя во-ронки, придѣленныя къ ея боку и тронутыя кой-гдж бlesкомъ свѣчи, казались вныщими въ воздухѣ. Бревен-чатый потолокъ и стѣны передней части избы, предназначавшейся для посвѣтителей, оставались въ совершенной темнотѣ (прилавокъ раздѣлять избу поноламъ). Справа только не доходилъ онъ до стѣны, открывая посвѣтителямъ сообщеніе съ задней дверью.

Кромѣ сверчка, который жалобно трещалъ подъ какимъ-то косякомъ, тутъ не было, казалось, живой души. Но едва только успѣлъ Гришка перекинуть ногу за порогъ, надъ краемъ прилавка показалось продолговатое, мертвенное лицо цѣловальника. Казалось, подъ поломъ кабака скрывался механизмъ, имѣвшій непосредственное сообщение между петлями дверей и туловищемъ Герасима. Дверь отворялась—туловище приподымалось съ лавки; дверь заниралась—туловище опускалось. Замѣчательнѣ всего, что туловище находилось въ совершенномъ повиновеніи у двери и подымалось быстро или медленно, смотря по тому, быстро ли, или медленно отворяли дверь.

— Здорово, дядюшка Герасимъ! молодцовато воскликнулъ пріемышъ, приподымая шапку и подходя къ прилавку.

Цѣловальникъ лѣниво протеръ красные больные глаза свои и еще лѣнивѣе подперся локтемъ. Увидѣвъ молодого парня, лицо и денежныя обстоятельства котораго были ему довольно знакомы, онъ не удостоилъ даже опустить наземь дальныхъ ногъ своихъ.

— Косушку, что ли? произнесъ онъ сопливымъ, неохот-ливымъ голосомъ.

— Возьмемъ и четверть! мало четверти, все ведро возьмемъ,—дай срокъ! сказалъ пріемышъ, очевидно старавшійся произвести выгодное впечаткѣніе на цѣловальника, передъ которымъ игралъ до сихъ поръ самую ничтожную роль.—Сами теперь хозяева, дядюшка Герасимъ!.. подхватилъ онъ подбоченіясь и потряхивая волосами;—живемъ, какъ хотимъ!.. Слышь, дядюшка Герасимъ!.. Сами стали хозяева!

— Твое счастье, промяmlilъ цѣловальникъ, зѣвая и потягиваясь.

— 379 —

Онъ ни чего не зналъ еще о смерти Глѣба. Въ про-
тивномъ случаѣ, Герасимъ обошелся бы съ парнемъ лас-
ковѣе и словоохотливѣе. Ему не разъ уже приводилось
имѣть дѣло съ молодыми наслѣдниками. Онъ зналъ, какъ
сговорчивы они на первыхъ порахъ, умѣлъ пользоваться
случаемъ и обдиралъ ихъ обыкновенно до-чиста. Денегъ
онъ никогда не спрашивалъ, пока въ рукахъ наслѣдника
находился хоть какой-нибудь цѣнный предметъ изъ кре-
стьянскаго хозяйства. Этимъ способомъ онъ навѣрняка
пріобрѣталъ каждую вещь за половину цѣны. О деньгахъ
заботиться было нечего: деньги наслѣдника, само собою
разумѣется, не минуютъ перейти въ его руки. Но цѣло-
вальникъ находился въ неизвѣстности о кончинѣ зажи-
точнаго рыбака и не видѣлъ пока надобности терять
лишнія слова съ приемышемъ. Приписывая удаль и весе-
лость парня какому-нибудь полтиннику, случайно попав-
шему въ карманъ, Герасимъ нетерпѣливо спросилъ, что
ему надо.

— Погоди, дай срокъ: будетъ время покураjkиться;
теперь до Захара есть надобность, торопливо отвѣчалъ
Гришка.

— Такъ бы и сказалъ... Ступай въ харчевню, провор-
чалъ Герасимъ и снова повалился на лавку.

Гришка между тѣмъ прошелъ между стѣною и прилав-
комъ и направлялся къ задней двери.

Дверь открывалась въ сѣни, служившія цѣловальнику
складочнымъ мѣстомъ. Чего только не было въ этихъ
стѣнахъ! Каждый могъ вдоволь любоваться кадками, кор-
чагами, горшками и котлами, которые громоздились въ
свободныхъ углахъ и даже, за неимѣніемъ мѣста, валялись
на полу. Когда дверь, выходившая на дворъ, была затво-
рена, въ сѣняхъ царствовалъ полумракъ, даже среди
обѣлаго дня. Потолка не было, и свѣтъ проходилъ сквозь
щелы соломенной кровли; но ночью, и особенно теперь,
когда небо заслонялось тучами, туть легко было сломить
себѣ шею. При всемъ томъ, Гришкѣ достаточно было
нѣсколько секундъ, чтобы выбраться изъ этого лабиринта
и нащупать рукопитку внутренней двери. Онъ не замед-
лилъ очутиться подъ длиннымъ дощатымъ навѣсомъ,—
родъ крытой галлерей, которая лѣпилась вдоль стѣны
кабака и выходила открытою своею стороною на дворъ,
окруженный сплошною стѣною сараевъ и навѣсовъ. Кромѣ
кабака и харчевни, Герасимъ содержалъ также постояный

— 380 —

дворъ. Двѣ дороги: одна—изъ Зарайска, другая—изъ внутренней части уѣзда, въ Коломну, проходили подлѣ Комарева. Герасимъ не могъ, скѣдовательно, терпѣть убытка. Въ базарные дни, осенью и зимою, въ обозное время, въ посѣтителяхъ не было недостатка. Позади и подводы нанолнили дворъ. Часто даже, за тѣснотою, приходилось помѣщаться у воротъ. Галлерел примыкала правымъ концомъ свомьмъ къ большой избѣ, гдѣ жили цѣловальникъ и жена его, гдѣ ужинали и спали обозники и прохожіе. Лѣвый конецъ ея упирался въ другую избу, составлявшую съ заднею стѣною кабака прямой вогнутый уголь. По-стройки „Разставанья“ представляли, скѣдовательно, со стороны двора подобіе изломанной бугвы Н. Въ этой по-стѣдней избѣ паходилась собственно харчевня. Окна смотрѣли на дворъ и на павѣсы, такъ что съ галмереи не было возможности разсмотретьъ, что пропassoło въ харчевнѣ; по на этотъ разъ огонь, отражавшійся въ лужѣ, достаточно показывалъ присутствіе гостей. Гришка легко даже могъ бы разсилшать голосъ и пѣсню Захара, если бъ не помѣшали звукіи желѣзной цѣни и лай собаки, которая, заслышавъ шаги на галлерѣ, металась и лаяла спѣшнѣ прежняго.

XXV.

Отворить дверь харчевни, приемышь вступилъ въ крошечную темную каморку, стѣны которой, живьемъ сколоченныя изъ досокъ, не доходили до потолка. На полу шипѣлъ самоваръ, распространявшій вокругъ себя огненную, вычурную звѣзду. Труба самовара, наполненная пылающими угольями, освѣщала раздутое лицо батрака Герасима.

Гришка не обратилъ на него ни малѣйшаго вниманія и поспѣшно вошелъ въ просторную избу, уставленную множествомъ столовъ и лавокъ.

Два-три стола заняты были посѣтителями, принадлежавшими по большей части къ сословію комаревскихъ фабричныхъ: между ними виднѣлись и женщины.

Неподалеку, за особымъ столомъ, возсѣдалъ Захаръ. Нередъ нимъ возвышался штофъ, зелѣпѣлъ стаканъ и красовалась гармонія, неизмѣнная его спутница.

— Гришка! онъ самый! воскликнулъ Захаръ, какъ только приемышь показался въ дверяхъ,—ахъ ты, шутъ ты этакой! а я только тебя вспоминалъ! подхватилъ онъ, стремительно

— 381 —

подымаясь и подходя къ товарищу,—ну, садись, братъ, присосѣживайся, вотъ тебя стаканчикъ „жизни“... Качай! заключилъ Захаръ, наливалъ вино.

Гришка оглянулъ присутствующихъ, молодцовато тряхнулъ волосами, выпилъ вино и стукнулъ даже стаканомъ объ столъ.

Приемышъ, какъ вообще всѣ молодые люди, начинающіе разгульное поприще, стремился покуда къ тому только, чтобы прослѣть въ кругу товарищей лихимъ, удалымъ малымъ. Самый вѣрный снособъ сдѣлаться лихимъ и выиграть во мнѣніи такихъ товарищей заключается въ томъ, чтобы выпивать съ ними одинаковое число стакановъ. Новичокъ, перепившій самаго отчаяннаго пьяницу своей комнаніи, занимаетъ уже видное мѣсто. Гришка ни разу еще не удавалось перенить Сѣвку, хотя онъ мало уже въ чемъ уступалъ другимъ комаревскимъ гулякамъ; но самолюбіе его не удовлетворялось такимъ усѣхомъ. Многаго еще недоставало ему, чтобы сравниться съ товарищами. Такъ, напримѣръ, Гришка, шумѣвшій и кричавшій громче всѣхъ на попойкахъ, терялъ всю свою лихость въ присутствіи прекраснаго пола. Имъ овладѣвала тогда страшная неловкость: у него отымался языкъ. Несмотря на стаканы вина, которые выпивалъ онъ залпомъ, чтобы сдѣлаться замѣтнымъ, никто не обращалъ на него вниманія. Въ этомъ отношеніи послѣдній мальчишка въ Комаревѣ былъ ловчѣе его. Быть-можетъ, сознаніе своей зависимости, безденежье, не перестававшее грызть ему сердце, сильнѣе еще возбуждали въ немъ робости: и радъ бы показать себя передъ людьми, да нечѣмъ! Наконецъ, ему попросту недоставало привычки къ женскому обществу. При жизни Глѣба, онъ имѣлъ случай исчезать не наче, какъ ночью, а въ эту пору комаревскія красавицы рѣдко рѣшались посѣщать „Разставанье“. Однимъ словомъ, Гришка не зналъ „приличнаго обращенья“, какъ говорилъ Захаръ.

Но теперь обстоятельства перемѣнились. Гришка могъ отправляться въ Комарево, когда заблагоразсудится, пребывать тамъ, сколько душѣ угодно, пожалуй хоть вовсе туда переселиться. Можно, слѣдовательно, надѣяться, что онъ употребить съ пользою свою свободу. Подъ руководствомъ такого наставника, какъ Захаръ, онъ, безъ сомнѣнія, пойдетъ быстрыми шагами къ просвѣщенію и не замедлить постигнуть тайну „приличнаго обращенья“.

— Гдѣ-жъ ты пропадалъ? началъ Захаръ.

-- 382 --

— Чего, братецъ, разъ ты не слыхалъ?

— А что?

— Да вѣдь у меня... старикъ-атъ... вѣдь померъ!

— Какъ? можетъ ли быть? воскликнулъ Захаръ, отки-
дываясь назадъ и выказывая на мгновенно вспыхнувшемь
лицѣ своемъ всѣ признаки удивленья, но вмѣстѣ съ тѣмъ
и полнѣйшаго восторга.

— Право, отвѣчалъ Гришка, вниманіе которого съ са-
маго начала бесѣды исключительно почти принадлежало
постороннимъ лицамъ, находившимся въ харчевнѣ, —по-
меръ,— третьяго дня померъ.

— Скажи ты на милость! а? Съ чего жъ такъ? Хво-
балъ, что ли? да нѣтъ, когда было хворать! Должно-быть
сила, силища задавила его! Я и въ тѣ поры говорилъ,
оченно былъ силенъ, безпремѣнно, какъ есть, задавитъ
его сила! убеждалъ Захаръ, окончательно уже захмельв-
шій отъ радости.— То-есть вотъ какъ, повѣрите ли, братцы,
подхватилъ онъ, оборачиваясь къ сидѣвшимъ за другими
столами и съ живостію размахивая руками,— то-есть отро-
дясь не видалъ такого старика: плечи—вотъ!.. ростъ... то-
есть четверыхъ, выходитъ, молодцовъ, заткнетъ за поясъ...
страшилище былъ... то-есть ни вообразить нельзя ника-
кимъ манеромъ! Я и тогда говорилъ: тѣмъ и помрѣть—
сила его задавитъ.

— Нонче утромъ хоронили, перебилъ Гришка, который,
очевидно, тяготился домгимъ молчаніемъ.

— Скажи на милость! а? Вотъ она жистѣ-то, подумаешь!
пропзнесъ Захаръ тономъ меланхоліи, между тѣмъ какъ
лстребиные глаза его такъ и прыгали.— Вотъ-те и Гтѣбъ
Савинычъ! жилъ-жить да и фю... фю...

Тутъ Захаръ приподнялъ брови, сжалъ губы и, накло-
нивъ голову, издалъ протяжный, дребезжащій свистъ, но
это продолжалось всего одну секунду. Онъ быстро обра-
тился къ пріемышу и произнесъ отрывисто:

— Стало ты, Гришка, хозяинъ теперіча?

— Какъ же... все мнѣ предоставилъ! отвѣчалъ при-
емышѣ.— „Тебѣ, говорить, предоставляю весь домъ, все мое
добро, говоритьъ; сыновьямъ, говорить, Петру и Василію,
ничего не давай; все твое, говорить...“

— Ахъ, Гтѣбъ Савинычъ, милый ты человѣкъ! восклик-
нулъ Захаръ съ неподдѣльнымъ, но потому-то самому ко-
мически-отвратительнымъ умиленіемъ. — То-то вотъ, на-
прасно мы тогда на него пеняли! и то, и сё,— а онъ вонъ

— 383 —

какую добродѣтель сдѣлалъ... ужъ подлинно наградилъ, можно сказать! отецъ родной, все единственно! Скажи на милость! Такимъ манеромъ, выходить, сталъ ты, Гриша, богачомъ теперича? Вотъ и знайте вы его, каковъ онъ есть! все единственно первый нашъ фабрикантъ; а можетъ, тотъ еще семь верстъ не доѣхалъ до его капитана! подхватилъ Захаръ.—Да, такъ вотъ каковъ онъ есть такой человѣкъ теперича,—старикъ-атъ жилъ въ акуратѣ, лучше быть нельзя: можетъ статься, двадцать лѣтъ копилъ, рубъ на рубъ складывалъ! такимъ манеромъ оставилъ по себѣ не одну сотню... можетъ — статься, выкинемъ какъ есть и всю тысячку! Теперича парни наши—все это, выходить, шить-голь передъ нимъ—вотъ что! Ай да Григорій Акимычъ! знай теперь нашихъ! Да нѣтъ, я его довольно знаю: не зазнается—парень бравый, говорилъ Захаръ, дружески хлопая по плечу приемыша, который старался принять значительный видъ и бодрился.—Слушай, Гриша, заключилъ Захаръ, перемѣнял вдругъ интонацію,— не о себѣ, братѣ, говорю: что мнѣ! ничего мнѣ отъ тебя не надо! А только, воля твоя, надо бы, на радостяхъ-то, повеселить товарищей,—ей Богу! такъ ужъ, братъ, водится. Да вотъ и себя не мѣшаетъ маленечко, того, знаешь, этакъ, покуражить: вѣдь это, какъ есть, братецъ ты мой, по правилу слѣдуетъ... а?

— Только бы шли; за нами дѣло не станетъ, самостоятельно вымолвилъ Гришка,—я и то заходилъ на фабрику.

— Когда?

— Да вотъ передъ тѣмъ, какъ сюда иттить; видѣлъ Глазуна, велѣлъ ему всѣхъ звать, какъ порѣшать за роботой... Отъ него и провѣдалъ, что ты здѣсь... Сказывалъ, тебя хозяинъ расчелъ...

Захаръ толкнулъ его ногою и прищрилъ лѣвый глазъ, давая этимъ знать, чтобъ онъ молчалъ. Ему не хотелось, видно, чтобы причина размолвки съ фабрикантомъ едѣдалась извѣстна постороннимъ лицамъ; а можетъ быть, знаки эти нимѣли цѣлю показать Гришкѣ довѣріе и дружбу Захара.

— Да, какъ же! держи карманъ! пѣтъ, братъ, не онъ меня расчелъ—самъ отошелъ, ловко подхватилъ онъ,— станемъ, какъ же, утождать всякой шушерѣ, то не такъ, это не такъ... Ахъ ты, въ стекляночной-те разбей! чуфара ты этакая купеческая, самоварная! разжилец—поди ты,

— 384 —

какой форсъ взялъ... не угодишь никакъ! Ну, зпачить, и отваливай!

Но, по мѣрѣ того, однакожъ, какъ вино въ штофѣ исчезло, наглая наружность Захара замѣтно теряла свою величество. Онъ не умолкалъ, впрочемъ, ни на минуту, рассказывалъ потѣшные анекдоты, итракъ на гармоніи и дже пѣлѣ пѣсни: но во всемъ этомъ проглядывало какое-то принужденіе. Видно было, что Захаръ о чемъ-то заботился; онъ не переставалъ потирать лобъ, хмурить бровь, чесалъ переносицу своего орлинато поса,—словомъ, былъ, какъ говорится, не въ своей тарелкѣ. Наконецъ онъ всталъ изъ-за стола, вышелъ изъ избы, выслалъ за чѣмъ-то батрака Герасима, который спалъ на полу подлѣ самовара, приложилъ глаза къ скважинѣ перегородки и крикнулъ премыша.

— Гриша, сказалъ онъ озабоченнымъ голосомъ,— подъ-ка, брать, сюды... на два слова.

Секунду спустя, Гришка очутился подлѣ товарища.

— Слушай, есть у те деньги? торопливо шепнулъ Захаръ.

— Нѣтъ, пѣту.

— Эхъ, плохо дѣло! произнесъ Захаръ.—Какъ же это, братецъ мой, а? подхватилъ онъ, досадливо тряхнувъ головою.

— Нотому больше, думалъ, у тебя найдутся...

— Было точно цѣнковыхъ два, какъ расчелся съ хозяиномъ; всё вышли: то да сё. Слушай, Гриша, ты знаешь каковъ я есть такой! подхватилъ вдругъ Захаръ рѣшительнымъ тономъ, — ужъ сослужу службу, — одно говорю, слышь, заслужу! Теперь возьми ты: звалъ ребятъ, придутъ—угостить надо: какъ же безъ денегъ-то? никакимъ манеромъ нельзя. Вѣдь Герасимъ въ долгъ не повѣритъ,— право, жидъ, не повѣритъ; надо какъ-нибудь перевернуться, а ужъ насчетъ себя одно скажу: заслужу тебя!

— Съ тѣмъ и шелъ—думалъ, у тебя будутъ...

— То-то и есть, пѣту. Тогда бы и разговору не было: бери, да и все тутъ; что мое, то твое: это все единственно... Воля твоя, Гриша, надо добыть: придутъ ребятъ—какъ же? не годится, братъ, осмѣютъ, осрамишься... Да что тебя! не искать стать! взялъ да и баста! свое берешь, не чужое! Самъ говоришь, тебя все предоставилъ: такимъ манеромъ это все единственно.

— Да гдѣ взять-то? Поди-жъ ты, въ голову не пришло, какъ былъ дома! произнесъ Гришка, проклиная свою опро-

— 385 —

метчвость,— кабы капередъ зналъ... Куда за ними идти!
время позднее... ночь...

— Вотъ, три-то версты! живо подхватилъ Захаръ.

— Знамо, недалече, да, я чай, дома-то спятъ всѣ; при-
демъ—всѣхъ только переполошимъ.

— Тихо можно обдѣлать, никто даже ни... ни... не во-
рохнется. И то сказать, разн воры какіе пришли? чего
имъ полошиться-то?.. Пришелъ, взялъ, да и баста; свое
добро взялъ, не чужое... ты не воровать пришелъ... Смотри,
братъ, тебя бы не обворовали.

— Небось.

— А гдѣ деньги-то?

— Въ сундучкѣ, въ каморѣ; куда хоронилъ старикъ,
тамъ и лежать...

— Эхъ ты, Өалалей! ахъ! воскликнулъ Захаръ чуть не
во все горло,— что жъ это ты надѣлалъ? Сыми мою го-
лову, не будь я Захаръ, коли найдемъ теперь хоша одну
конейку! рублемъ простъ буду, коли старуха, тѣмъ вре-
менемъ, какъ сюда шелъ, не забрала деньги!

— Небось, не возьметь! съ увѣренностью возразилъ
Гришка,— вѣдь ключъ-то отъ каморы—я его взялъ... пе-
редъ тѣмъ, какъ идти, взять...

— Ой-ли?

— Вотъ онъ.

— Такъ о чемъ же мы толкуемъ? что жъ мы стоимъ?
пойдемъ! восторженно прошепталъ Захаръ, схватывая руку
товарища.—Чего ждать-то? Толкомъ говорятъ: рази мы
воровать идемъ? Твое добро, тобѣ предоставлено: значить,
все единственно, властенъ взять, когда хочешь. Теперь
даже взять податнѣе, черезъ ту, выходитъ, причину: возь-
мешь днемъ — всѣ увидятъ, содомъ подымутъ, шумъ, крикъ,
упрекать станутъ; теперь никто не увидитъ — взялъ, да
и баста! дѣло выйдетъ въ закрывъ, самое любезное: поду-
маютъ еще, ничего послѣ себя не оставилъ; тѣмъ и обой-
дется... Пойдемъ, Гришуха: того и смотри, придутъ ребята.

Пріятели вернулись за перегородку, взяли шапки, рас-
кланялись съ пирующими и вышли изъ харчевни.

— Вотъ что, дружище, сказалъ Захаръ, когда они очу-
тились въ крытой галлерѣ, — ты меня обожди минутку
на улицѣ. Признаться, малость задолжалъ нонче вечеромъ
Гараськѣ: думалъ, Сѣвка выручитъ. Надо слова два пере-
молвить съ Герасимомъ; безъ того, жидъ, не выпуститъ...
Духомъ выйду къ тебе...

Сочиненія Д. В. Григоровича. Т. V.

25

— 386 —

Гришка утвердительно кивнул головою, вступил в сѣнти, потом въ кабакъ. Голова цѣловальника тотчас же показвалась надъ прилавкомъ; но Гришка не обратил на него вниманія и, оставивъ въ кабакѣ Захара, вышелъ на улицу.

Приемышъ не долго дожидался. Минуту спустя, Захаръ явился къ нему, по уже безъ полушуба и шапки. Оба эти предмета остались на время „въ ученьи“ у Герасима, — такъ выразился по крайней мѣрѣ Захаръ.

Несмотря на грязь и лужи, которые замедляли шагъ, пріятели скоро миновали луга и не замедлили очутиться въ кустахъ ивняка, гдѣ скрывался челнокъ приемыша. Немного погоды, они переѣхали Оку и вышли на площадку.

Тьма кромѣшная окутывала избушки. Не было никакой возможности различить ихъ очертаніе посреди темнаго углубленія высокаго берегового хребта, который подымался черною, мрачною стѣною. Италобное журчаніе ручья да изрѣлка шумъ вѣтра, который качалъ воротами, возмущали тинину площадки.

Шагахъ въ двадцати отъ дому, Гришка неожиданно остановился и поспѣшно удержалъ рукою Захара.

— Шт... никакъ... какъ словно кто-то на заваленкѣ? прошепталъ онъ измѣнившимся голосомъ.

Въ самомъ дѣлѣ, сквозь темноту можно было различить на заваленкѣ что-то бѣлѣвшееся: казалось, сидѣлъ кто-то. Смолкнувший на минуту вѣтеръ позволилъ даже разслышать тяжкій вздохъ и затаенное рыданіе.

— Должно-быть, старуха все убивается, шепнулъ Захаръ, — придется идти къ огороду.

Оба затаили дыханіе, припали къ землѣ и бережно стали огибать избы. За угломъ они снова поднялись на ноги и поспѣшили войти въ проулокъ, куда отворялись заднія ворота.

— Все одно, и здѣсь услышать; ворота добре пуще скрипятъ, какъ разъ услышать, произнесъ нерѣшительно приемышъ, потерившій вдругъ почему-то всю свою смѣлость.

— Не годится, когда такъ... потому услышать... можетъ статьися, тамъ еще тесть твой? шепнулъ Захаръ, торопливо оглядываясь назадъ.

— Не знаю... можетъ, и тамъ.

— Какъ же быть-то? придетъ вѣдь лѣзть черезъ

— 387 —

крышу, когда такъ... потому хуже, коли услышать... не
драться же съ ними. Все дѣло спортивнѣ. Надо какъ-ни-
будь такъ, чтобы не догадаться... Подумаютъ, не оста-
вилъ старикъ денегъ,— да и все тутъ. Ну, ной, темъ: на-
чали — кончать, значитъ, надо! проговорилъ Захаръ, обод-
рял товарища.

Они миновали проулокъ и выбрались къ ручью.

Съ этой стороны тянулся силошной навѣсъ, соединяв-
шійся съ избою посредствомъ небольшой бревенчатой по-
стройки. Одна стѣна постройки выходила въ сѣни избы,
другая примыкала къ навѣсу: это была камора; соломен-
нал кровля ел шла въ уровень съ кровлею избы, но зна-
чительно возвышалась надъ кровлею навѣса, такъ что,
взобравшись на навѣсъ, легко было проникнуть на чер-
дакъ; съ чердака вела лѣстница въ сѣни, куда выходили
дверь каморы, дверь избы и дверь на крылечко.

— Ну, что думать-то? полѣзай! шепнулъ Захаръ,— сыми
напередъ сапоги-то—. лучше: неравно застучать.

Онъ долженъ былъ, однако, два раза повторить со-
вѣтъ приемышу. Въ ушахъ Гришки шумѣло; сердце его
сильно билось въ эту минуту, несмотря на то, что онъ вся-
чески ободрялъ себя мыслями, что беретъ свое добро, что
можетъ взять его, когда заблагоразсудится. При всемъ
томъ страхъ невольно прохватывалъ его до самаго сердца;
онъ чувствовалъ, что дрожали его колѣни и пересыхало
въ горлѣ. Онъ, можетъ быть, отказался бы даже отъ
предпріятія, если бъ не боялся прослыть трусомъ въ гла-
захъ Захара, если бъ не боялся насмѣшкъ товарищей,
которымъ, безъ сомнѣнія, обо всемъ разскажетъ Захаръ...
Послѣднее собраніе мгновенно возвратило ему бодрость;
онъ снялъ сапоги, поставилъ ногу въ ладонь Захара, мах-
нулъ на кровлю и черезъ минуту исчезъ въ отверстіи,
которое оставалось между кровлями каморы и навѣса.

Нѣсколько минутъ тягостнаго ожиданія прошли для
Захара; повидимому, онъ также не владѣлъ всею своею
смѣлостью. Прижавшись къ стѣнѣ, Захаръ не переставалъ
оглядываться то въ одну сторону, то въ другую.

Наконецъ доска, закрывавшал изпутри маленькое окошко
каморы, тихо отошла въ сторону, и лицо Гришки выгля-
нуло наружу.

— Всѣ спятъ... Ступай, проговорилъ онъ едва слышно.

Захаръ проворно ухватился руками за верхній вѣнецъ,
нащупалъ правой ногою мѣсто въ какой-то щели и съ по-

25

— ०० —

мощью локтей живо вскарабкался на кровлю. Попасть на чердакъ не стоило ни малѣйшаго труда, стоило только лечь грудью на край навѣса, спустить ноги въ отверстіе кровли — и дѣлу конецъ: несравненно труднѣе было найти въ темнотѣ сходъ въ сѣни. Но Захару сливкомъ хорошо извѣстно было жилище Глѣба, чтобы могъ онъ сбиться съ пути или оступиться; онъ благополучно добрался до лѣстницы и еще благополучнѣе сошелъ внизъ. Прислушавшись минуту и убѣдись хорошенько, что точно никто не пробуждался, онъ вступилъ въ камору, бережно заперевъ за собою дверь.

— Ну, братъ, зѣвать нечего... живо! Гдѣ сундукъ? произнесъ Захаръ, ощупывая въ потемкахъ товарища.

— Подъ нарой... завсегда тамъ былъ, отвѣчалъ Гришка, опускаясь наземь.

— Долконъ, значить, быть и теперича... Тащи... смотри только, не загреми... Что жъ ты? промолвилъ Захаръ послѣ минутнаго напраснаго ожиданія.

— Что глотку-то дерешь! дай прежде сыскать: не найду никакъ, прошепталъ Гришка, ползая подъ нарою.

— Погочи... у меня никакъ вотъ тутъ спички были, торопливо промолвилъ Захаръ, роясь въ кармапѣ шароваръ,— такъ и есть, тутъ.

Захаръ пригнулся къ полу; секунду спустя синій огонь сверкнулъ между его пальцами, разгорѣлся и освѣтилъ узенькіи бревенчатыя стѣны, кое-гдѣ завѣшенныя одеждою, прицѣпленной къ деревяннымъ гвоздямъ; койгдѣ сверкнули хозяйственные орудія, пила, рубанокъ, топоръ, державшіеся на стѣнѣ также помощію деревянныхъ колышковъ; во всю длину стѣны, гдѣ прорублено было окошко, лѣпились дощатыя нары, намощенныя на козла— осеннее ложе покойнаго Глѣба; изъ-подъ нарѣ выглядывали голыя ноги пріемыша.

— Смотри въ оба, не зѣвай, вымолвилъ Захаръ, просвышая руку съ огнемъ подъ нару.

— Вижу... здѣсь, вотъ онъ! шепнулъ Гришка.

— Шт... тащи... Эхъ, погасла, варварка! Ну, да нипто: и безъ огня теперича справимся.

Хрипливъ шорохъ по земляному полу возвѣстилъ, что сундукъ тронулся съ мѣста.

— Какъ же быть-то? вѣдь у сундука замокъ, а ключа-то нѣтъ, сказалъ Гришка, окончательно видвигая сундукъ изъ-подъ нары.

— 389 —

— Ничего: былъ бы топоръ... Заднюю доску у сундука отымемъ: это все единственно, какъ есть все на виду окажется; оно и лучше... Ключъ, вѣрно, у старухи... Запожимъ опосля доску-то, на мѣсто поставимъ—она и не догадается. Кажись, тутъ былъ гдѣ-то топоръ.

— У двери на гвоздѣ... нашелъ?

— Тута; на, бери его, а я пока засвѣчу спичку, сказалъ Захаръ, подавая Гришкѣ топоръ.

Спичка вспыхнула, и Гришка принялся за дѣло. Старый, изветшалый задокъ сундука отошелъ безъ большихъ усилий, но въ ту самую минуту, какъ приемышъ наклонялъ голову къ отверстію сундука, Захаръ, успѣвшій уже разглядѣть кое-что на днѣ, уронилъ спичку.

— Эхъ, измѣнила, окаянная! прошепталъ Захаръ, попѣшно прислоняясь плечомъ къ плечу товарища и стараясь показать, что шарить у себя въ карманѣ.

Въ этомъ положеніи Захаръ могъ чувствовать малѣйшее движение своего пріятеля; суетливыя движения Захара, который продолжалъ дѣлать видъ, какъ будто отыскиваетъ спичку, не могли возбудить подозрѣній Гришки.

— Шутъ ихъ знаетъ! не найдешь, да и полно! повторялъ Захаръ, общаривая между тѣмъ свободною рукою сундукъ,— должно быть, всё... Нѣтъ, погоди, подхватилъ онъ, торопливо вынимая два цѣлковыхъ и запрятыван ихъ съ необычайнымъ проворствомъ, одинъ въ карманѣ шароваръ, другой за пазуху, изъ предосторожности, вѣроятно, чтобы они не звикнули.

Захаръ, безъ сомнѣнія, повторилъ бы свою продѣлку: но движение Гришки дало знать, что рука его также протягивалась къ сундуку.

Спичка мгновенно отыскалась.

— Кошель! сказалъ Гришка.

Соколиные глаза Захара жадно устремились на руки товарища, и горящая спичка задрожала между его пальцами при видѣ раскрытаго кожанаго кошеля, въ котором находилось мелочью и цѣлковыми рублей сто ассигнаціями.

— Должно-быть, еще есть, глухо прошепталъ Захаръ, сдавливая пальцемъ огонь.

Но на этотъ разъ хитрость ни къ чему не послужила: рука приемыша была уже въ сундукѣ, прежде чѣмъ Захаръ успѣлъ протянуть свою собственную.

— 390 —

— Тряпича съ деньгами! вымолвил Гришка голосомъ, задыхающимся отъ волненія.

Въ тряпичѣ, завязанной въ нѣсколько узловъ, нашлись, къ сожалѣнію, одинъ только заржавленныя, старыя скобки, задвижки, пуговицы, петли и гвозди, перемѣшанные, впрочемъ, съ нѣсколькими пятаками. Несмотря па тщательный розыскъ, въ сундукѣ не нашлось больше ни одного гроша; всѣ сокровища Гтѣба заключались въ кожаномъ кошелѣ; то былъ капиталъ, скопленный трудолюбивымъ старикомъ въ продолженіе цѣлаго десятка лѣтъ!

— Ну, ничего! сказалъ Захаръ, — маленько обманулъ насъ старикъ, а все хошь не даромъ сходили: будетъ чѣмъ покуражиться!.. Пойдемъ: пора; я чай, ребята ждутъ! заключилъ онъ и, безъ дальнихъ разговоровъ, быстро вышелъ въ сѣни.

— Погоди: дай унравиться; куда ты? вмѣстѣ пойдемъ, торопимо шелталъ Гришка.

— Одинъ не уйду... Ужъ и струхнулъ... эхъ ты! грубо отозвался Захаръ.

Скрипъ лѣстницы возвѣстилъ, однакожъ, Гришкѣ, что товарищъ его спѣшилъ пробраться на чердакъ каморы.

Торопимость окончательно овладѣла тогда Гришкой. Забывъ всѣ предосторожности, онъ кой-какъ приложилъ оторванную доску къ сундуку, пихнулъ его подъ нару, оставилъ топоръ на полу и, не захлопнувъ даже подвижной доски, которою запиралось окошко, выбѣжалъ въ сѣни. Онъ сообразилъ, однакожъ, всю необходимость запереть дверь каморы; сундукъ, топоръ, окно—все это можно было привести въ порядокъ завтра, но, во что бы то ни стало, надо запереть камору; а ключъ и замокъ никакъ между тѣмъ не отыскивались. Шаги Захара совсемъ умолкли. Гришка былъ одинъ въ сѣняхъ: ну, что, если жена, старуха или дѣдушка Кондратій, пробужденные шумомъ, выбѣгутъ вдругъ изъ избѣ?.. Ему поспѣшалось даже, какъ словно кто-то ходилъ по избѣ. Гришка бросился со всѣхъ ногъ на лѣстницу, ведшую на чердакъ. Но едва только закинулъ онъ ногу на постѣднюю ступеньку, дверь въ саломъ дѣлѣ отворилась.

— Дунюшка? ты, родная? ась? проговорила тетушка Анна.

Затанвъ дыханіе, Гришка висѣлъ неподвижно на верхпей ступенькѣ лѣстницы.

Къ счастію, вѣтеръ, зашумѣвшій въ эту минуту перед-

— 391 —

ними воротами, привлекъ вниманіе старушки: опа про-
шла сѣни, затремѣла засовомъ, который замыкалъ дверь
крыльца, и снустилась на дворъ.

Миновавъ чердакъ и выбравшись затѣмь на кровлю
навѣса, Гришка дохнулъ свободнѣе. Скатывался наземь,
онъ чуть не сѣлъ на шею Захара, который ожидалъ его,
притаясь за плетнемъ.

— Что жъ ты меня оставилль? досадшіво сказалъ при-
емышѣ, — я чуть было не влопался: старуха изъ избы вы-
ходила...

— Кто жъ на заваленкѣ-то сидѣлъ? отрывисто возра-
зилъ Захаръ,— стало, жена... Смотри, йкукъ, она за тобой
присматриваетъ.

Но Гришка думалъ о томъ только, что дверь каморы
настежь отворена. Онъ готовъ былъ въ эту минуту отдать
половину своихъ денегъ, чтобы дверь эта была наглухо
забита, заколочена, чтобы вовсе даже не существовала
она въ сѣняхъ.

— Захаръ, сказалъ онъ,— вѣдь камора-то не заперта...
какъ быть?.. а?.. вѣдь ключь-то я обронилъ...

— Такъ что жъ?.. Ужъ ты, братъ, и оробѣлл?.. Ахъ,
ты, соломенная твоя душа?.. Такъ что жъ, что отворена?
пущай узнаютъ! Разъ ты воровать ходить? Твое добро,
тебѣ предоставлено, и не можетъ тебя запретить въ этомъ
никто: захотѣлъ, взялъ, вотъ-те все!. Эхъ ты, Оалалей,
пра, Оалалеп!. Ну, качай! чего сталъ!..

Ободренный такимъ доводомъ, Гришка падѣлъ сапоги
и пустился догонить Захара. Онъ часто останавливался,
однакожъ, припадалъ къ землѣ и шикалъ Захару, гото-
рый почему-то выступалъ теперь, не принимал никакихъ
предосторожностей, разъ илі два принимался даже по-
свистывать.

Шагахъ въ тридцати отъ дома Гришка оглянулся на-
задъ.

Онъ явственно разслышалъ голосъ жены и старухи; по
сколько ни напрягалъ слухъ, думали услышать крики, звав-
шіе на помощь, ничего не могъ разобрать. Вѣтеръ дулъ
съ Оки и относилъ слова двухъ женщинъ.

Смѣлость возвратилась къ Гришкѣ не прежде, какъ
когда очутился онъ въ челноқъ вмѣстѣ съ Захаромъ. Онъ
началъ даже храбриться. На муговомъ берегу Гришка
нересталъ уже думать о растворенной двери каморы. При-
ближались къ комаревской окопцѣ, онъ думалъ о томъ

— 392 —

только, какъ бы получше выказать себя передъ това-
рищами.

И действительно, не было возможности выказать себя лучше того, какъ сдѣлалъ это Гришка. Даже Сѣвка-Гла-
зунъ и самъ Захаръ наотрѣзъ объявили, что не ждали такой удали отъ Гришки-Кука, давно даже не видали такого разливаннаго моря. Мудренаго нѣтъ: пирушка обо-
шлась чуть ли не въ пятьдесятъ рублей. Гришка „рѣ-
шилъ“ въ одну ночь половину тѣхъ денегъ, которые на-
ходились въ кошелѣ и которые стонли Глѣбу десяти лѣтъ неусыпныхъ, тяжкихъ трудовъ!

## XXVI.
### Вѣсточка.

Само собою разумѣется, что Гришка, истративъ боль-
шую половину своего наслѣдства на угощеніе пріятелей,
щедро, черезчуръ даже щедро,—отблагодарилъ ихъ за
рѣдкіе стаканы вина, которыми угощали они его отъ вре-
мени до времени.

Но пріятели—въ томъ числѣ, конечно, Захаръ и Сѣв-
ка—были другого миѣнія. Убедить пріемыша ничего не
стоило: онъ тотчасъ же подался. Видное мѣсто, которое
занималъ онъ между ними въ качествѣ главнаго распо-
рядителя и виновника празднества, чрезвычайно льстило
его самолюбію.

Роль амфиitrіона, особенно, когда играешь ее въ пер-
вый разъ, способна увлечь и не такихъ легкомысленныхъ
малыхъ, какимъ былъ пріемышъ; скряги, и тѣ въ подоб-
ныхъ случаяхъ забываютъ часто расчетъ. Самолюбіе,
какъ извѣстно, отуманиваетъ голову крѣпче всякаго хмеля.
Все это доставило пріемышу такое удовольствіе, было
такъ ново для него, что онъ готовъ былъ на всевозмож-
ныя жертвы, только бы продлить свое торжество.

Съ того самаго вечера, какъ началась пирушка, Гришка не показывался уже дома. Дуня и тетушка Анна имѣли, однако, возможность видѣть его каждый день. Вотъ какъ это было: избы покойнаго Глѣба находились, если только помнить читатель, на значительной высотѣ надъ поверхностію воды. Съ заваленки легко было обозрѣвать Оку на нѣсколько верстъ въ обѣ стороны. Дуня и ста-
рушка могли, слѣдовательно, видѣть, какъ Гришка и уда-
лая его компанія катались по рѣкѣ въ большой лодкѣ.

— 393 —

Дикія, разгульныя пѣсни, крики и хохотъ пьяной толпы
явственно доносились по вѣтру до избушекъ; иной разъ
лодка подъѣзжала такъ близко, что старушка и сноха ея
ласно различали безъ труда лица гулякъ; Гришка сидѣлъ
обыкновенно рядышкомъ, рука въ руку, или обнявшись,
съ Захаромъ; остальные члены веселой компаніи рабо-
тали вкривь и вкось веслами, пѣли пѣсни, раскачивали
лодку или распивали вино. Разъ даже, въ ненастный,
дождливый день, они причалили къ площадкѣ; лодка
была до того полна народу, что погружалась въ воду до
борта; не мало также воды находилось въ самой лодкѣ.
Тѣ изъ присутствующихъ, которые были не такъ хмельны,
вышли на берегъ и бросились къ челнокамъ, смиренно
лежавшимъ на пескѣ. Во все время, какъ спускали чел-
ноки въ воду, Гришка ни разу не обернулся, не взгля-
нулъ на домъ: ему не до того было: поддерживая рукою
штофъ, онъ распѣвалъ во все горло нескладную пѣсню,
межпу тѣмъ какъ голова его безсильно свѣшивалась то
на одно плечо, то на другое...

Дуня и старушка наблюдали всю эту сцену изъ окошка.
У нихъ никогда не доставало духу оставаться на зава-
ленкѣ, и стоило показаться на Окѣ большой лодкѣ, какъ
объ сpiшшили уйти въ избу. На другой же день послѣ
похоронъ Глѣба узнали онъ продѣлку съ сундукомъ. Пер-
вый предметъ, остановившій вниманіе тетки Анны, когда,
вставъ на зарѣ, вышла она въ сѣни, была отворенная
дверь каморы. Въ продолженіе цѣлыхъ сорока лѣт глаза
старушки привыкли видѣть эту дверь на запорѣ. Отсут-
ствіе огромнаго желѣзнаго замка, служившаго единствен-
нымъ ея украшеніемъ, ошеломило старушку. Ноги ея под-
косились, грудь наполнилась тяжкимъ предчувствіемъ.
Съ ужаснымъ крикомъ бросилась она въ избу и позвала
Дуню.

Отпечатки грязныхъ ногъ лвственно обозначались на
полу сѣней и каморы. Комки мокрой грлзи висѣли еще
на перекладинахъ лѣстницы, ведшей на чердакъ. Спинка
сундука, кой-какъ прислоненная, обвалилась сама собою
во время ночи. Подлѣ лежали топоръ и замокъ. Окно
было отворено!.. Но кто жъ были воры? Старушка и
Дуня долго не рѣшались произнести окончательнаго при-
говора. Отсутствіе Гришки, прогулки въ лодкѣ, бражни-
чество, возобновленная дружба съ Захаромъ обличили
пріемыша. Надо было достать откуда-нибудь денегъ.

— 394 —

— Словно сердце мое чуло! сказала тетушка Анна. Тоскиво качая головою (эти были почти первые слова ея послѣ смерти мужа). — Тому ли учить его старикъ-атъ!.. давно ли, касатка... о-охъ!.. я и тогда говорила: на погибель на свою связался онъ съ этим Захаромъ!.. Добре вотъ кого жаль, заключила она, устремляя тусклые, растухшие шла свои на ребенка, который лежать на рукахъ Дунш.

Дупя не плакала, не отчанвалась; но сердце ей замирало отъ страха, и дрожали колѣни при мысли, что не сегодня—завтра придется встрѣтиться съ мужемъ. Ей страшно стало почему-то оставаться съ нимъ теперь съ-глазу-на-глазъ. Она не чувствовала къ нему ненависти, не желал ему зла, но, вмѣстѣ съ тѣмъ, не желала его возвращенія. Надежда окончательно уgasла въ душѣ ея; она зпала, что кромѣ зла и горя ничего пельзя было ожидать отъ Гришки.

То, чего она такъ боялась, пронзошло скорѣе, чѣмъ можно было ожидать. На пляты сутки Гришка пришелъ домой въ сопровожденіи Захара. Оба были шибко навесѣтъ.

Увидѣвъ пріемыша, тетка Анна забыла на минуту свое горе. Сердце ея задрожало отъ негодованія.

— Разбойникъ! вскричала она, всплеснувъ руками,—то ли супилъ ты покойнику, а? Гдѣ жъ твоя совѣсть, потерянная душа твоя? Гдѣ?

— Полно орать-то... проговорилъ Гришка, съ трудомъ ворочая языкъ.

— Разбойникъ! воръ! подхватила старушка, все болѣе и болѣе разгорячалась.

— Тише, тетенька, слышимъ, не оглохли! промолвилъ Захаръ, напло посматривал на Дуню, которал стояла въ дальнемъ углу, блѣднѣе полотна.

— Ты, окаленный, зачѣмъ здѣсь? ты зачѣмъ пришелъ? Твое это все дѣло! ты погубитель нашъ! ты подучилъ его воровать! отчалино кричала старушка.

— Да что ты въ самомъ дѣлѣ, тетка, размахалась? проговорилъ, паконецъ, Захаръ, мало до сихъ поръ обращавшій на нее вниманія.—Кто здѣсь кого обокралъ? смотри, не ты ли?.. Ему красть нечего... Хоша бы точно, заподалино взялъ онъ деньги, выходитъ, красть ему нечего... свое взялъ—да и шабашъ!.. Нойдемъ, Гришка... что ее слушать, загуменную каргу...

— 395 —

— Знамо... свое... все мое... все мнѣ пре... доставлено!..
песвязно проговорил пріемышъ, слѣдуя за Захаромъ и
напутствуемый бранью тетушки Анны.

Причина появленія двухъ пріятелей обнаружилась вско-
рѣ послѣ ихъ ухода. На дворѣ, подъ навѣсомъ, недалеко
отъ заднихъ воротъ, находилась клѣть, или „лѣтникъ“.
Въ этой клѣти сохранялись обыкновенно до перваго спѣгу
полушубки и вообще вся зимняя одежда. Заглянувъ туда
случайно, тетушка Анна не нашла ни одного полушубка,
даже своего собственнаго: клѣть была пустехонька.

Во весь этотъ день Дуня не сказала единаго слова. Она
какъ словно избѣгала даже встрѣчи съ Анной. Горе дѣ-
лаетъ недовѣрчивымъ: она боялась упрековъ разсержен-
ной старухи. Но какъ только старушка заснула и мрач-
ная ночь окутала избы и площадку, Дуня взяла на руки
дочку, украдкою вышла изъ избы, пробралась въ огородъ
и тамъ уже дала полную волю своему отчаянію. Въ эту
ночь на голову и лицо младенца, который спокойно почи-
валъ на рукахъ ея, упала не одна горькая слеза...

Слезамъ этимъ суждено было не пересыхать многіе и
многіе дни и ночи. Съ того самаго дня горе какъ червь
основалось въ сердѣ молодой жепцины.

Одно изъ самыхъ тяжкихъ испытаній ея было разоре-
ніе старика-отца. Это произошло почти въ то же время,
какъ Гришка кутилъ въ Комаревѣ. Дѣбушкѣ Кондратію не
трудно было разориться; стоило только напасть „илевку“
на пискарей и колошекъ, на всю эту мелкоту, которую
такъ глубоко презиралъ покойный Глѣбъ; такъ и случи-
лось. Волей-неволей, дѣбушка Кондратій долженъ былъ
покинуть маленькое озеро и искать нового средства къ
пронитанію. Тяжко было семнадцяти-восьмилетнему ста-
рику добывать насущный хлѣбъ другимъ, болѣе труд-
нымъ промысломъ. Онъ перенесъ, однакожъ, переворотъ
судьбы съ тою кротостію и смиреніемъ, какія стлічали
его во всѣхъ случаяхъ жизни. Старицъ казался такъ же
спокоенъ, какъ когда, бывало, удилъ рыбу на берегу
своего озера. Онъ всячески старался уговорить и успо-
коить дочь, которая не переставала убиваться о томъ,
что не можетъ подать ему руку помощи. И въ самомъ
дѣлѣ, при существующихъ обстоятельствахъ, она ровно
ничѣмъ не могла пособить преклонному родителю. Сама
она съ своимъ младенцемъ и тетушка Анна ждали уже
минуты, когда останутся безъ куска хлѣба. Обѣ, одна-

— 396 —

кожъ, приступили къ старинку и стали просить его пере-
браться въ домъ, хотя на первое время; но дѣдушка
Кондратій напрямки отказался.

— Ничего изъ этого не будетъ, только обременю васъ,
сказалъ онъ,—надо самому хлопотать какъ-нибудь. Пока
глаза мои видятъ, пока терпить Господь грѣхамъ—силь
не отымаетъ, буду трудиться. Старѣе меня есть на свѣтѣ,
и тѣ трудятся, достаютъ себѣ хлѣбецъ. Должѣнъ и я
самъ собою пробавляться... Можетъ — статься, приведеть
Господь, люди добрые не оставять, вамъ еще пригожусь
на что-нибудь... Полно, дочка, сокрушаться обо мнѣ, ста-
рикѣ: самую что-ни-на-есть мелкую пташку не оставляетъ
Господь безъ призрѣнія—и меня не оставитъ!..

И точно, Господь не оставилъ дѣдушку Кондратія.
Около этого времени въ Сосновіѣ оказалась надобность
въ пастухѣ. Прежній пастухъ, по обстоятельствамъ сво-
имъ, принужденъ былъ оставить стадо. Дѣдушка Кондра-
тій тотчасъ же занялъ его мѣсто и нанялся достеречь
стадо до первого снѣгу. Онъ, можетъ — статься, не при-
нялъ бы на себя такой хлопотливой, тяжкой обязанно-
сти, пріискалъ бы другое мѣсто, болѣе сродное его при-
вычкамъ: нанялся бы плести сѣти, вязать верши или ко-
вырять лаптишки; но дѣло въ томъ, что денегъ, выру-
ченныхъ за челнокъ и лачужку, проданные на дрова ко-
маревскому фабриканту, едва-едва достало на уплату за
наемъ озера. Срокъ платежа подоспѣлъ, какъ на зло, къ
этому самому времени. И то еще: въ Комаревѣ (малень-
кое озеро, равно какъ другія озера лугового берега, при-
надлежали Комареву), — и то многіе въ Комаревѣ поло-
жительно утверждали, что дѣдушка Кондратій дешево
отдѣлался!

Послѣ того, какъ старика не стало на озерѣ, дни по-
тянулись еще печальнѣе, еще грустнѣе для его дочери.

Дни сами уже по себѣ не были веселы: мрачная, суро-
вая осень стояла на дворѣ. Рѣдко проглядывалъ блѣдный
лучъ солнца. Чаще небо заслонялось хребтами сизыхъ,
зловѣщихъ тучъ; лились дожди и дули свирѣные вѣтры.
Дни эти служили какъ бы продолженіемъ тому печально-
пасмурному вечеру, когда Глѣбъ разстался съ жизнью.
Они соответствовали, впрочемъ, какъ нельзя лучше ду-
шевному состоянію двухъ женщинъ, единственныхъ оби-
тательницъ площадки. И Дуня, и тетушка Анна имѣли
одинаковыя причины скорбѣть душою. Горе въ часъ вре-

— 397 —

мени изглаживаетъ изъ памяти цѣлые годы счастія! Объ
онъ жили нѣсколько сутокъ однимъ горемъ; горе сдѣлало
ихъ ровнями. Старуха, казалось, была только слабѣе
духомъ. Она не переставала жаловаться и сѣтовать на
горькую судьбу свою. Имя покойнаго не сходило съ языка
ея; утѣшеніе, которое могла она встрѣтить въ Дунѣ и ея
ребенкѣ, отравлялось или воспоминаніями, или огорченіями,
которыя доставлялъ ей приемышъ—этотъ второй
сынъ, какъ говорила она когда-то.

— Онъ погубитель, лютый злодѣй нашъ! того и норо-
витъ, какъ загубить насъ... Наказалъ насъ Господь! Про-
гнѣвали, знать, Творца, повторяла она.

Остановить Гришку не было никакой возможности. По-
просить объ этомъ сосновскихъ родственниковъ—не по-
можетъ. Пожалуй хуже еще: на зло задурить, какъ про-
вѣдаетъ! Прибѣгнуть къ сосновскимъ властямъ, къ сот-
скому, напримѣръ... Но у сотскаго и безъ того много
своего дѣла. Впрочемъ, мысль о сотскомъ не приходила
даже въ слабую голову старушки.

Въ одинъ изъ тѣхъ сумрачныхъ, ненастныхъ дней,
когда душа тоскуетъ безъ печали, и когда Дунь и те-
тушка Анна, подавленныя горестію, переставали уже
вѣрить въ возможность земныхъ радостей, судьба не-
жданно-негаданно послала имъ утѣшеніе. Одинъ изъ са-
мыхъ дальнихъ сосновскихъ родственниковъ привезъ ста-
рушкѣ письмо отъ Вани. То была первая о немъ вѣ-
сточка. Ваня позаботился, однакожъ, послать письмо болѣе
полугода назадъ; но оно лежало на почтѣ и, безъ сомнѣ-
нія, до
го еще не достигло бы своего назначенія, если бъ
не помогъ случай, этотъ безсмѣнный, по не всегда вѣр-
ный почтальонъ простонародья; отцу родственника встрѣ-
тилась надобность съѣздить на почту для отправки пас-
порта. Письмо Вани, адресованное въ Сосновку, случайно
подвернулось подъ руку почтмейстеру. Податель паспорта
былъ изъ Сосновки. Письмо поступило къ нему за пазуху;
но это ничего еще не значило: письмо могло бы проле-
жать цѣлые годы въ Сосновкѣ, если бъ сыну родствен-
ника не встрѣтилась необходимость побывать въ Комаревѣ
и если бъ домъ Анны не былъ на пути.

Не берусь передать движеніе, съ какимъ старушка ухва-
тилась за вѣсточку отъ возлюбленнаго сына. Лицо ея
приняло выраженіе, какъ будто стояла она у воротъ и
глядѣла на Ваню, который подымался по площадкѣ послѣ

— 398 —

двухлетней разлуки. Но первая мысль еи, когда она пришла в себя, первое воспоминание все-таки припадлежало мужу.

— Маленечко только и не засталъ-то! всего одну недѣльку! все бы порадовался, хоть бы въ рукахъ-то нодержалі касатель! проговорила она, глядя на письмо и обливаясь слезами, — Вапя! сынокъ ты мой любезный... утѣха ты мол... Ванюшка! съ горячностью подхватила она, прижимая грамотку къ тощей, ввалившейся груди своей.

— Полно, матушка! Вишь, какую радость послалъ тебя Господь! Чемъ плакать-то, ступай-ка лучше скорѣе къ батюшкѣ, въ Сосновку: онъ грамотку-то тебя прочитаетъ... Ступай; я пособлю одѣтъся, говорила Дуня, слѣдуя за старушкой, которая суетилась какъ угорѣлая и отыскивала платокъ, между тѣмъ какъ платокъ находился на головѣ ел.

Дуня проводила старушку до самой вершины берегового хребета и вернулась домой не прежде, какъ когда тетушка Анна печезла изъ виду.

Въ облкновенное время, если считать отдыхи, старухѣ потребовалось бы безъ малаго часъ времени, чтобы дойти до Сосновки; но на этотъ разъ она не думала даже отдыхать, а между тѣмъ пришла двое скорѣе. Ноги еи помогли-ли и двигались сами собою. Она не успѣла, кажется, покинуть берегъ, какъ уже очутилась на верстѣ отъ Сосновки и увидѣла стадо, лежавшее подлѣ темной, безлиственной опушки рощи.

Минуту спустя, старуха и дѣдушка Кондратій, который поспѣшилъ опустить наземь кочедыкъ и лапти, сидѣли рядышкомъ.

— То то вотъ горе-то наше: глазами попче уже плохъ сталъ, матушка, произнесъ старицкъ, развертывалъ письмо съ замѣтнымъ удовольствіемъ,— святцы, ништо, пока еще разбираю, вижу, а вотъ ужъ писанную-то грамотку и не знаю какъ... разберу ли. Э-э! да никакъ самъ грамотку-то писалъ! подхватилъ онъ, потряхивая головою—почтенною головою, окруженною прядами облыхъ какъ снѣгъ и магкихъ какъ ленъ волосъ,—точно, его, его рука! ужъ мнѣ ли не знать! самъ вѣдь, матушка, училъ его! Вишь ты, и пригодилось теперь. То-то, вотъ, доброе никогда не продолжаетъ: рано ли, поздно ли, завсегда окажется... Ну-тка! Ну-тка! заключилъ онъ, прищуривая глаза и прикладывалъ къ нимъ, въ видѣ зонтика, дрожавшую ладопь свою.

Письмо начиналось, какъ начинаются обыкновенно всѣ

— 399 —

письма такого рода — изъявленіемъ сыновней любви и покорности и нижайшего просьбою передать заочный поклонъ всѣмъ родственникамъ, „а именно, во-первыхъ“ (тутъ съ точностію обозначены были имена и отечества дражайшей родительницы-матушки, двудушки Кондратія, Дуни, братьевъ, пріемыша, всѣхъ сосновскихъ тетокъ, двоюродныхъ братьевъ съ пхъ дѣтками и сожительницами, упоминутъ даже былъ какой-то Софроніи, Ироновіи, крестникъ тетушки Анны).

— И пикого-то онъ не забылъ, соколикъ мой, Ванюшка, и всѣхъ-то опъ, батюшка, поминтъ! Ужъ на что вотъ Софропа крестника, и о немъ помянулъ, золотой! проговорила старушка, всхлипывая.

— Что говорить! добралъ, ласковая душа его: все оттого, матушка! памятенъ оттого ему всѣкъ человѣкъ, всѣкъ угодлѣ родного мѣста... Да, добрый у тебя сынокъ; наградилъ тебя Господь милосердый: посталъ на старости лѣть утѣшеніе!.. Полно, матушка, Анна Савельевна, о чемъ тужить... послушай-ка лучше... вотъ онъ тутъ еще пишетъ:

„Что же касается до меня (письлѣ дальше Ваня), то я, по милости ко мнѣ всемогущаго Создателя, хранимый всемблагимъ Его Провидѣніемъ, и по настоящее время нахожусь живъ и здоровъ, весьма благополученъ, чего стократно и вамъ, батюшка и матушка, желаю, какъ-то: мирныхъ, благодѣтельныхъ и счастливыхъ дней, хорошихъ успеховъ во всѣхъ вашихъ хозяйственныхъ дѣлахъ и намѣреніяхъ. Продолжалъ дальше сіе письмо, прошу васъ, батюшка, вскорѣ по получения онаго, увѣдомить меня, живы ли вы и въ какомъ положеніи находитесь“...

На этомъ мѣстѣ всхлишываніе старушки превратилось вдругъ въ громкое рыданіе, и дѣдушка Кондратій прервалъ чтеніе, потому что глаза его вдругъ плохо что-то, совсемѣ плохо стали разбирать послѣдня строки; почеркъ оставался, однакожь, все тѣлѣ же четокъ и крученъ. Но „затменіе“ дѣдушки Кондратія, какъ называлъ онъ временное свое ослѣпленіе, продолжалось не долго. Старицкъ протеръ ладонью глаза свои и снова сталъ читать:

„... Въ какомъ положеніи находитесь... да, — и хотя я не могу никакой помощи на дѣлѣ вамъ оказать, по усугублю хоть свои усердныя ко Господу Богу молитвы, кесторыя и не перестаю Ему возсылать утромъ и вечеромъ о вашемъ здравіи и благоденствіи: усугублю и удвою свои молитвы, да сдѣлаетъ васъ долголѣтно счастливыми, а

— 400 —

мнѣ сподобитъ, что я въ счастливый времена поживу
съ вами еще сколько-нибудь на землѣ, побесѣдую съ пре-
старѣлымъ монмъ родителемъ и похороню во время бла-
гопріятное ваши старая косточки"...

— Перестань, матушка Анна Савельевна! Послушай-ка
лучше, что я скажу тебе, произнесъ старичокъ, перевер-
тывая постѣднюю страничку письма, на которой находи-
лись только подпись да названіе полка и губерніи, куда
слѣдовало адресовать отвѣтъ, — мы, пока, слышь, ничего
не скажемъ ему... о нашемъ объ горѣ... Христосъ съ
нимъ! Ему, сердечному, и безъ того скучно жить въ оди-
ночествѣ. Провѣдаетъ, и того, матушка, тошнѣ будетъ,
востоскуетъ отъ того добрая душа его, ослабнетъ духомъ...
въ служебномъ дѣйствіи человѣку это не годится! Пущай
до поры до времени ничего не вѣдаетъ: легче будетъ
отъ того на сердѣ и легче жизнь ему покажется... А на-
нисать — напишемъ. Надо порадовать его вѣсточкою о
сродственникахъ... все какъ скѣдуетъ... Полно, матушка
Анна Савельевна! Божья на то была воли... Богъ ров-
няетъ, матушка, наши скорби и радости... вишь, какую
сотворицъ тебя милость: какого даль сынка въ утѣху
твоей печали и старости... Дасть Господь, доживешь до
радостнаго дня, увидишься: какіе еще твои года! дожи-
вешь, сынка встрѣнешь... Призритъ онъ тебя, успокоитъ...
вмѣстѣ поживете...

— Гдѣ ужъ дожить, отецъ! гдѣ дожить! произнесла ста-
рушка, зажмуривая глаза и покачивая головою. — Какал
наша жисть-то, поглядѣлъ бы ты! горе одно, горе-горькое,
только, батюшка, и видишь! Не токма, что мнѣ, корми-
лецъ: Дуня помоложе меня, и той сотвори Господь пере-
жить жисть-то нашу!.. О-охъ, Ванюшка, Ванюшка! ба-
тюшка ты мой! охъ, нѣтъ, не видать ужъ мнѣ, соколикъ,
свѣтлыхъ глазъ твоихъ! Можетъ-статься, и пожили бы,
касатикъ, подхватила она, утирая слезы и принимаясь
махать руками,— и пожили, можетъ-статься, кабы не онъ,
злодѣй-то наштъ! Поглядѣлъ бы ты теперь... и се-то всее,
дочь-то твою, безъ солнца злодѣй высушилъ!

— Слышать, матушка, знаю, тягостно проговорилъ ста-
рикъ.

Но тетушка Анна не мотла уже остановиться. Стоило
только произнести ей имена Гришки и Захара, она мгно-
венно забывала свое горе и всѣ превращалась въ негодо-
ваніе. Въ эту минуту она забыла даже письмо Вани.

— 401 —

Слезы высохли на глазахъ ея, и только мокрые слѣды на впалыхъ, сморщенныхъ щекахъ показывали, что она за секунду передъ тѣмъ разливалась-плакала. Каждое дви-
женіе доброй старушки преисполнилось необычайною жи-
востью. Произнося имя Гришки, она размахивала руками
и сжимала даже костлявые, безкровные кулаки свои. За-
думчивое молчаніе собесѣдника какъ словно сильнѣе еще
поощряло старушку, которая, можетъ-быть, во всю жизнь
не имѣла еще такого удобнаго случая и вмѣстѣ съ тѣмъ
такихъ побудительныхъ причинъ изливать всѣ свои не-
счастія и жаловаться—слабость, свойственная вообще всѣмь
старухамъ, жизнь которыхъ была стѣснена долгое время.

Но нѣтъ никакой возможности передать всѣхъ жалобъ
тетушки Анны; еще труднѣе было бы слѣдить за при-
хотливыми изгибами ея крайне непослѣдовательной рѣчи.
Рѣчь ея можно только сравнить съ ручьемъ, который бѣ-
жить по неровной мѣстности: то журчитъ между камнями
и дѣлится на безчисленное множество тоненькихъ струекъ,
то вдругъ разливается по лужайкѣ, то низвергается съ
высоты и неожиданно пропадаетъ, чтобы немного дальше
снова зашумѣть между прутьями лозняка... Голосъ ста-
рушки, выраженіе всей фигуры измѣнялись съ непости-
жимою быстротою; все существо ея мгновенно отдавалось
подъ вліяніе словъ и воспоминаній, которые возникали
вереницами въ слабой головѣ ея: они переходили отъ
украденныхъ полушубковъ къ Дунѣ, отъ Дуни къ замку у
двери каморы, отъ замка къ покойному мужу, отъ мужа къ
внучкѣ, отъ внучки къ Захару, отъ Захара къ дѣдушкѣ
Кондратію, котораго всеслезно просила она вступиться за
спротъ и сократить словами безпутнаго, потеряннаго пар-
ня, — отъ Кондратія переходили они къ Ванѣ и только-
что полученному письму, и, вмѣстѣ съ этими скачкѣми,
голосъ ея слабѣлъ или повышался, слезы лились обиль-
ными потоками или вдругъ пересыхали, лицо изображало
отчаяніе или уныніе, руки безсильно опускались или дѣ-
лали угрожающіе жесты.

Наружность дѣдушки Кондратія представляла между
тѣмъ во все это время самую рѣзкую противоположность
съ наружностію собесѣдницы. По мѣрѣ того, какъ она
оживлялась, лицо его склонялось на грудь; время отъ вре-
мени опъ глубоко вздыхалъ, подымалъ шапку и крестился.
Несмотря на глубокую грусть, изобразившуюся въ чер-
тахъ старица съ самаго начала этого объясненія, онъ не

26

— 402 —

пропизнесь ни одной жалобы, ни одного укорительного слова. Слушал разсказь о дѣйствіяхъ зятия и горькой судьбѣ, которал, безъ сомнѣнія, ожидала дочь и внучка, онъ скорѣе молился за нихъ, чѣмъ негодовалъ на виновника ихъ несчастія.

— То-то же вотъ и есть, самъ суди, кормилецъ, какая жизнь-то наша: гдѣ ужъ тутъ дожить, родной! День-день-ской ходишь вотъ такъ-то,— ходишь-убиваешься, слезъ-то однѣхъ выплачешь больше теперь, чѣмъ во всю жисть-то, заключила старушка, неожиданно прекращая свою живую мимику и снова принимаясь всхилыывать. — Ее-то добре жаль, дочку-то твою, да и ребенка-то жаль пуще всего... Безъ солнца злодѣй высушилъ! Тоскуетъ — убивается, касатка, какъ горька-кукушечка... Утонилъ ее, злодѣй, въ слезахъ горькихъ. Что и будетъ съ нею, не вѣдаю... Хошь бы ты, право, батюшка, вступился за нихъ; хошь бы разочекъ поговорилъ ему... А ужъ намъ-то — и не знаемъ, какъ и быть-то! знамо, бабье дѣло. Инда страхъ напалъ, родной! сокрушилъ, злодѣй, совсемъ!.. Понавѣдайся, родной, поговори ему: авось онъ тебя послушаетъ, посовѣстится...

— Гдѣ ужъ тутъ, матушка!.. Я и тогда говорилъ тебя: слова мои не помогутъ, — только грѣха примешь! произнесъ наконецъ старикъ тихимъ, но глубоко огорченнымъ голосомъ.—Ужъ когда твоего старика не послушалъ—опъ ли его не усовѣщевалъ! онъ ли не говорилъ ему! —меня не послушаетъ!.. что ужъ тутъ!.. Я, признаться, и прежде не видѣлъ въ немъ степенства; только и надежда была вся на покойника! имъ только все держалось... Надо Бога просить, матушка — такъ и дочь скажи: Бога просить надобно. Единъ Онъ властенъ надъ каменнымъ сердцемъ!..

Этими словами окончилась бесѣда, потому что наступило время, когда старикъ долженъ былъ возвратиться съ своимъ стадомъ въ Сосновку. Тетушка Анна, бережно уложивъ за пазуху письмо Вани, пошла провожать его до околицы. Но видъ деревни, въ которой старушка родилась и провела свою молодость вплоть до замужества, соблазнилъ ее: она вошла на улицу. Первый человекъ, попавшийся ей навстрѣчу, былъ какой-то родственникъ; мудренаго нѣтъ: всѣ почти сосновскіе жители приводились сродни тетушкѣ Аннѣ. Нельзя же было не подойти и не поздороваться; къ тому же, она вспомнила, что имя родственника находилось въ письмѣ Вани. Но Ваня крѣпко

— 403 —

наказывалъ передать поклонъ всѣмъ сосновскимъ род-
ственникамъ и родственницамъ. Совѣсть взяла старушку:
передать поклонъ одному иичего не сказать другимъ,
значило нанести послѣднимъ горькую, вовсе не заслужен-
ную обиду. Основываясь на этомъ, тетушка Анна поспѣ-
шила завернуть въ первую избу. Отъ поклоновъ перешло
къ тому, другому, третьему, десятому, и наконецъ къ на-
столщему житью-бытью старушки. Предметъ этотъ, какъ
уже извѣстно, производилъ на нее действіе раскаленныхъ
угольевъ, подложенныхъ подъ каструюю съ нагрѣтою уже
водою: она вскипѣла мгновенно; то же самое повторилось
во всѣхъ почти сосновскихъ избахъ, не исключая избы
крестника Софрона Дронова. Однимъ словомъ, тетушка
Анна, какъ говорится, закалякалась, и хватилась, что
пора домой, тогда уже, когда на дворѣ было темнѣе,
чѣмъ въ погребѣ. Дѣлать нечего: пришлось позаночеваты
у крестника.

На другое утро она поднялась, однакожъ, прежде, чѣмъ
дѣдушка Кондратій выгналъ свое стадо и, несмотря на
убѣжденія родственниковъ, приглашавшихъ ее погостить
еще денекъ въ Сосновкѣ, суетливо поплелась домой.

Тетушка Анна приближалась уже къ краю углубленія
берегового хребта, гдѣ начидалась тропинка, ведшая къ
избамъ, когда, взглянувъ на Оку, увидѣла челнокъ, кото-
рый быстро удалялся отъ площадки. Въ челнокѣ, сколько
могла разсмотрѣть она, сидѣли двѣ фигуры: не трудно до-
гадаться, что то были Захаръ и Гришка. Ей показалось
даже, что въ ту минуту, какъ она стала спускаться къ
избамъ, одинъ изъ нихъ началъ махать шапкой, какъ
словно прощался съ нею или здоровался. Старушка плю-
нула и поспѣшила домой: предчувствіе чего-то недобраво
мгновенно овладѣло ея душою. Она застала Дуню въ
страшныхъ слезахъ и отчаяніи. Изъ словъ молодой жен-
щины оказалось, что Захаръ и Гришка забрали неводъ и
сѣти и отправились продавать ихъ въ Комарево. Чувство
радости, пробужденное въ сердцѣ старушки вѣсточкою
любимаго сына, мгновенно исчезло. Такъ глухою, позднею
осенью, блѣдный лучъ солнца, продравшись неожиданно
сквозь мрачно нависнувшія тучи, оживляетъ на минуту
безлиственную чащу маленькой ропчи, которая давнымъ-
давно между тѣмъ ждетъ отдыха подъ мягкимъ покро-
вомъ снѣга.

Но Гришка былъ уже на синшкомъ скользкой дорогѣ,

26*

— 404 —

чтобы остановиться. Вскорѣ поразилъ онъ тетушку Анну
чуть ли не въ самую чувствительную часть ея сердца. Въ
одинъ прекрасный день онъ явился домой и завладѣлъ,
съ помощію неизмѣннаго друга своего Захара, всѣми горш-
ками, кочергами, самыми любимыми лагунчиками ста-
рушки, — словомъ, унесъ всю посуду. Въ отвѣтъ на от-
чаянные крики и вопли старушки, пріятели увѣрили, что
съ наступленіемъ весны, когда начнется промыселъ, воз-
вратятъ ей всѣ горшки и накупятъ еще много новыхъ,
нарочно съѣздятъ за ними въ Коломну, а не то и въ са-
мую Москву.

Въ ожиданіи этого благополучнаго времени, они посте-
пенно уносили изъ дому все, что ни попадалось подъ руку.
За горшками послѣдовалъ остатокъ муки, купленный Глѣ-
бомъ въ дешевую пору, за мукою — кадки, въ которыхъ
солили рыбу, и наконецъ не стало уже видно на берегу
площадки большой подки и вершей.

Всѣ эти предметы перешли, какъ и слѣдовало ожидать,
подъ широкіе, помѣстительные навѣсы Герасима, или въ
извѣстныя уже свѣни „Разставанья“.

Тетушка Анна бѣгала неоднократно къ дѣдушкѣ Кон-
дратію, но безъ малѣйшаго успѣха. И чтò въ самомъ дѣлѣ
могъ сдѣлать дѣдушка Кондратій?

Такъ въ самое непродолжительное время, всего въ мѣ-
сяцъ какой-нибудь, разорился и опустѣлъ домъ, полный
когда-то какъ чаша и возбуждавшій зависть самыхъ зажи-
точныхъ, хозяйственныхъ мужниковъ околотка! такъ пошло
прахомъ и разсѣялось хозяйство, сооруженное, въ продолж-
еніе многихъ десятковъ лѣтъ, неусыпными трудами за-
ботливаго, честнаго рыбака Глѣба Савинова!

Наконецъ, когда во всемъ домѣ не нашлось вещи, ко-
торую можно было бы промѣнять на стаканѣ вина, Захаръ
и Гришка окопчатěльно основались на площадкѣ.

Въ первые дни пребываніе ихъ не ознаменовалось ни-
чѣмъ особенно замѣчательнымъ. Не произнося ни съ кѣмъ
ни слова, лежали они на лавкѣ или бродили врозь по
двору или окрестностямъ площадки. Оба, казалось, избѣ-
гали даже разговора между собою и мрачно, недовѣрчиво
поглядывали другъ на друга. Взглянувъ на нихъ, посто-
ронній человѣкъ, не знающій прошлаго Захара и Гришки,
легко могъ подумать, что то были два человѣка, которые
только-что совершили какое-нибудь недоброе дѣло, совѣ-
стились глядѣть другъ другу въ глаза и каялись въ

— 405 —

своемъ проступкѣ, особенно тотъ, который былъ помо-
ложе. Но Дуня и тетушка Анна думали иначе. Руково-
димыя женскимъ инстинктомъ, который въ иныхъ слу-
чаяхъ открываетъ истину вѣрнѣе, чѣмъ могли бы сдѣлать
это опытъ и разсудокъ, онѣ думали, что мрачное спокой-
ствіе, временно овладѣвшее Захаромъ и Гришкою, не по-
ведетъ къ добру. Душа ихъ невольно наполнилась стра-
хомъ и предчувствіемъ.

Тишина въ жизни буйнаго, необузданнаго человѣка не
предвѣщаетъ ничего добраго. То же самое бываетъ, гово-
рятъ, на морѣ.

Читатель узнаетъ изъ слѣдующей главы, насколько
вѣрно оправдались предчувствія Дуни и старушки.

XXVII.
Ночь на Окѣ.

Страшиная буря свирѣствовала на Окѣ, въ Комаревѣ,
въ Сосновкѣ и, вѣроятно, далеко-далеко во всей окрестно-
сти. Она началась съ разсвѣтомъ. Уже съ самаго утра
юго-западный вѣтеръ перемѣнилъ вдругъ направленіе —
превратился въ „низовой“, то-есть началъ дуть прямо
противъ теченія. Поверхность Оки, на которой во всю
ночь отражался, словно въ зеркалѣ, полный мѣсяцъ и
небо съ бѣгающими по немъ облаками, покрылась на зарѣ
мелкою, чешуйчатою рлябью; каждая изъ этихъ маленькихъ
волнъ, бѣжавшихъ въ упоръ вѣтру, почти видимо выра-
стала. Вскорѣ рѣка, смятая назадъ волнами и вѣтромъ,
задержанная въ своемъ теченіи, начала вздуваться и за-
ливать низменные берега. Тучи, собиравшіяся нѣсколько
сутокъ на горизонтѣ, заволновались заодно съ рѣкою. Разо-
рванныя въ нѣсколькихъ мѣстахъ порывами вѣтра, онѣ
точно обрушились, но остановленныя посреди паденія,
мигомъ превратились въ груды фантастическихъ разва-
линъ, которые продолжали двигаться, мѣная съ каждою
секундой свой цвѣтъ, величину и очертаніе: то падали
онѣ другъ на дружку, смѣшивались, растягивались тяже-
лыми закругленными массами и принимали видъ исполни-
скихъ темно-синихъ чудовищъ, плавающихъ по разъялен-
ному морю; то росли, вздымались, какъ горные хребты,
и медленно потомъ расходились, открывая глубокія до-
лины и пропасти, на днѣ которыхъ проносились ключи
другихъ облаковъ; то снова все это смѣшивалось въ одинъ
неопределенный хлосъ, полный страшнаго движения...

— 406 —

Вѣтеръ крѣпчалъ съ каждымъ часомъ.

Къ полудню, по широкому раздолью Оки, которая сдѣлалась уже какого-то желтовато-бураго цвѣта, шумно гулялъ „бѣлоголовецъ“. За версту теперь слышался глухой гулъ, производимый плескомъ разъяренныхъ волнъ о камни и края берега. Голосъ бури заглушалъ человѣческий голосъ. Стоя на берегу, рыбаки кричали и надрывались безъ всякой пользы. Тѣ, къ кому обращались они, слышали только смѣшанный ревъ воды, или „хлоповень“ — слово, которое употребляютъ рыболовы, когда хотятъ выразить шумъ валовъ.
„Хлоповень пошла!“ говорятъ они.

Часамъ къ двумъ пополудни сверкнула молния и прокатился громъ. Почти въ ту же секунду ударилъ ливень. Каждое облако, каждая тучка превратились, казалось, въ источники огромныхъ рѣкъ и водопадовъ. Все это произошло такъ неожиданно, что рыбаки, стоявшіе на берегу, не успѣли сдѣлать крестнаго знаменія, какъ уже потоки мутной, желтой воды, увлекавшіе въ быстринѣ своей пучки поблеклыхъ травъ, корни и булыжникъ, съ ревомъ показились по уступистымъ скатамъ нагорнаго берега. Земли замѣсилась и не держала ноги. Буря страшно грохотала по окрестности...

Рыболовамъ невольно пришли тогда въ голову бѣдные путешественники, одиноко шествующіе посреди безлюдной, пустынной дороги; они вспомнили также своего брата, рыбака, и помянули морехода, застигнутаго на морѣ. Море было далеко — верстъ за восемьсотъ, или даже за цѣлую тысячу отстояло море, — но буря ревѣла съ такою силой, что не было никакой возможности представить себѣ, чтобы находилось на землѣ хотя одно мѣсто, гдѣ бы свѣтило солнце и раскидывалось голубое, ясное небо. Къ тому же, простолюдникъ и особенно коренной рыбакъ, который живетъ по большей части отдѣленный отъ общества и остается по тому самому при застарѣлыхъ своихъ понятіяхъ, твердо увѣренъ, что если дождь обмываетъ его челнокъ, то, всѣ челноки, существующіе на землѣ, терпятъ ту же участі; что если буря свирѣствуетъ падѣ его домомъ, буря свирѣствуетъ съ одинаковой яростью по всей „землѣ-плянідѣ.“ Но это въ сущности ничего не значитъ: застарѣлыя понятія не мѣшаютъ рыбаку молиться въ такое время и просить Бога послать утѣшеніе и помощь мореходамъ, плавающимъ въ морѣ, и пѣшеходамъ-странникамъ, идущимъ по дорогамъ.

— 407 —

Ливень и мрачное небо ускорили сумерки; въ октябрѣ
и безъ того уже скоро окутываютъ онъ землю. Наступила
ночь. Буря ожесточалась между тѣмъ съ каждымъ часомъ
и выла все яростнѣе и грознѣе. Такъ утверждали по край-
ней мѣрѣ жители селъ и деревень, лежащихъ на откось
берегового хребта, почти надъ самою Окою. Впрочемъ,
ночью все кажется какъ-то страшнѣе. Самая тишина про-
буждаетъ уже страхъ. Буря ночью во сто разъ ужаснѣе
бури днемъ. Каждый звукъ, причину которого легко
объясняешь себѣ при дневномъ свѣтѣ, приводитъ тогда
въ содроганіе. Сердце невольно стѣсняется и бьется уско-
реннымъ тактомъ. Разсудокъ, не успокоенный, не под-
держанный зрѣніемъ, мгновенно наполняется ужасомъ,
блуждаетъ въ смущеніи и потемкахъ, какъ нищій-слѣпецъ,
брошенный на дорогѣ вожакомъ своимъ.

Октябрь былъ въ половинѣ. Полный мѣсяцъ ярко свѣ-
тилъ теперь въ звѣздномъ небѣ. А между тѣмъ надъ по-
верхностію земли висѣли слои тяжелыхъ, зловѣщихъ тучъ,
шелъ ливень, грохотала буря и немолчно раздавались
удары грома, повторявшіеся въ ущельяхъ и долинахъ вы-
сокаго берега.

Изрѣдка, посреди страшнаго смѣшенія крутившихся
тучъ, появлялись какъ словно блѣдно-молочныя пятна:
изрѣдка хребты тучъ, разорванные вѣтромъ, пропускали
край серебрившагося облака, и вслѣдъ за тѣмъ, въ неизмѣ-
римой глубинѣ воздушныхъ пропастей, показывался мѣсяцъ,
глядѣвшій испуганными какими-то глазами. Порывъ вѣтра
мгновенно задувалъ его, но, минуту спустя, серебряный
лучъ снова продирался въ другомъ мѣстѣ и нежданно
озарялъ нагорный берегъ, который поперемѣнно то вы-
ставлялся во всемъ дикомъ величіи своемъ, то вдругъ
пропадалъ посреди ночи. Ока также освѣщалась этими
переходящими лучами и выказывала на мгновеніе свои
пѣвистые буруны, разбивающіеся вдребезги; новый по-
рывъ вѣтра, и снова все застилилось мракомъ. Слухъ на-
полнялся дико-ревущими голосами, шумомъ ливня, раска-
тами грома, который долго еще послѣ того, какъ потухала
молнія, рокоталъ въ отдаленныхъ лощинахъ; слышалось
завываніе вѣтра, свиставшаго въ кустахъ и оврагахъ, и
тысячи другихъ неопредѣленныхъ звуковъ, въ которыхъ
суевѣріе находитъ всегда такую обильную пищу для того
душевнаго волненія и ужаса, которыхъ такъ боится, по
которые, одинакожъ, любить.

— 408 —

При всемъ томъ, подлежить сильному сомнѣнію, чтобы кто-нибудь изъ окрестныхъ рыбарей, начипая отъ Серпухова и кончая Коломной, оставался на берегу. Привыкшіе къ бурямъ и невзгодамъ всякаго рода, они, върно, предполи-читали теперь отдыхъ на лавкахъ, или сидѣли, вмѣстѣ съ женами, дѣтьми и батраками, вокругъ стола, передъ чашкой съ горячей ушицей. Нужны были самыя крайнія побудительныя причины: лодка, оторванная отъ причала и унесенная въ рѣку, верши, соршенныя въ воду вѣтромъ, чтобы заставить кого-нибудь выйти изъ дому.

Надо полагать, что такія причины встрѣтились у Захара и Гришки, потому что, часовъ около восьми вечера, въ то время, какъ буря была во всей своей силѣ, оба они вышли на площадку. Имъ нечего было, однакожь, безпокоиться о большой лодкѣ, она, сколько извѣстно, давнымъ-давно красовалась на заднемъ дворѣ „Разставанья“; верши также спокойно лежали въ защитѣ отъ непогоды подъ всевмѣ-щающими навѣсами комаревскаго цѣловалышка. При всемъ томъ, Захаръ и Гришка спѣшили къ рѣкѣ.

Захаръ, опережавшій нѣсколькими шагами пріемыша, часто останавливался, выжидалъ товарища и принимался дѣлать живые, пояснительные знаки, при чемъ правая рука его каждый разъ протягивалась къ луговому берегу. Сквозь частую сѣтку ливня и темноту, въ той сторонѣ мелькалъ время отъ времени огонь; пламя, заливаемое поперемѣнно дождемъ или поджигаемое сучьями, то потухало совер-шенно, то вспыхивало. Въ послѣднемъ случаѣ легко было замѣтить, что костеръ располагался неподалеку отъ Оки. Причина, побудившая Гришку и Захара выйти изъ дому, очевидно, имѣла прямое, непосредственное отношение къ этому огню. Глаза двухъ пріятелей, не отрывавшіеся отъ костра, достаточно подтверждали такое предположеніе: оба, какъ видно, дома еще переговорили о своемъ предпрія-тіи. Во всю дорогу Захаръ ограничивался одними же-стами.

Достигнувъ берега, они тотчасъ же спустили на воду челнокъ, лежавшій опрокинутымъ на пескѣ.

Принимая въ соображеніе нетерпѣливыя движения Захара и не совсемъ ласковыя наименованія, какими спаб-жалъ онъ Гришку, легко было догадаться, что растороп-чость послѣдняго не удовлетворяла требованіямъ перваго, или не исполнялъ онъ, какъ слѣдовало, условій, въ кото-рыхъ оба согласились заблаговременно. Гришка, точно,

— 409 —

неохотно какъ будто бы рѣшался подвергать дождю и вѣтру свою голову и спину, едва прикрытую лохмотьями рубашки. Не обращая ни малѣйшаго вниманія на брань товарища, онъ вяло взвалилъ на плечи багоръ и весла, и медленно, словно по принужденію, вошелъ въ челнокъ. Одной секунды достаточно было Захару, чтобы прыгнуть на корму, ударить рулевой лопатой въ берегъ и отпихнуть челнокъ, который, подобно шелухѣ, тотчасъ же запрыгаль по разъяреннымъ бурунамъ.

Благодаря силѣ, сноровкѣ молодцовъ, а также хорошему устройству посудинки, имъ не предстояло большой опасности; по все-таки не мѣшало держать ухо востро. Брызги воды и пѣны ослѣпляли ихъ поминутно и часто мѣшали действовать веслами. Но, несмотря на темноту, несмотря на суровые порывы вѣтра, которые кидали челнокъ изъ стороны въ сторону, они не могли сбиться съ пути. Костеръ служилъ имъ надежнымъ маякомъ. Захаръ, сидѣвшій на рулѣ и управлявшій посудиной, не отрывалъ глазъ отъ огня, который замѣтно уже приближался.

— Клади весла—берегъ близко! крикнулъ во всю мочь Захаръ, принимаясь сильнѣе грести рулевой лопатой и силясь повернуть носъ челнока противъ вѣтра и гребня волнъ. — Багоръ, живо багоръ!.. вечоръ гнали плоты... за погодой, должно быть, остановились... они тутъ гдѣ-нибудь!.. Наткнемся какъ разъ... щупай багромъ!..

Опасность мгновенно возвратила Гришки его проворство. Онъ бросилъ весла и, повернувшись лицомъ къ носу челнока, вооружился багромъ. Минуту спустя, раздался сухой ударъ—конецъ багра вонзился въ дерево, и челнокъ ударился о край довольно большой лодки, свободно прыгавшей по волнамъ, но привязанной къ берегу длинной веревкой. Захаръ не ошибся: плоты, которые прогонялись наканунѣ, действительно были въ нѣсколькихъ шагахъ, и не будь багра въ рукахъ Гришки, челнокъ неимѣнно бы налетѣлъ на нихъ; лодка принадлежала прогонщикамъ лѣса. Привязавъ челнокъ къ лодкѣ, Захаръ и Гришка ловко перебрались въ нее; изъ лодки перешли они на плоты и стали пробираться къ берегу, придерживаясь руками за бревна и связи, чтобы не скатиться въ воду, которая съ дикимъ ревомъ набѣгала на плоты, страшно сшибала ихъ другъ о дружку и накренивала ихъ такъ сильно, что часто одна половина бревенъ подымалась на значительную высоту, тогда какъ другая глубоко уходила въ волны.

— 410 —

Грохотъ бури, казалось, усиливался еще оглушительнѣе
по мѣрѣ приближенія къ луговому берегу. Вѣтеръ завы-
валъ и рвался какъ обшеный въ кустахъ ивняка, кото-
рые преграждали ему дорогу. Къ этому примѣшивался
плескъ волнъ, которыя разбивались о плоты и берегъ, за-
бѣгали въ кусты, быстро скатывались назадъ, подтачивая
древесные корни, увлекая за собою глыбы земли, дерну
и цѣлыя ветлы; въ заливахъ и углубленіяхъ, защищен-
ныхъ отъ вѣтра, вода, вспѣненная прибоемъ или наволо-
комъ, обломками камыша, прутьевъ, древесной коры, при-
соединяла ропотъ къ яростному плесканью волнъ. Здѣсь
вода и воздухъ рвались и метались, смѣшиваясь въ одинъ
общій грохотъ, далеко слышный по всей луговой окрест-
ности.

Наши молодцы продолжали карабкаться на четверень-
кахъ, переходя съ одного плота на другой. Достигнувъ,
паконецъ, берега съ большими усилиями, чѣмъ употреб-
лено было, чтобы переѣхать Оку, они остановились и
перевели духъ.

Мѣсяцъ, украдкою глянувшій въ эту минуту, освѣтилъ
блѣдное лицо пріемыша. Въ чертахъ его обозначались
ливные слѣды внутренней тревоги и безпокойства. Не въ
первый разъ, однакожъ, приводилось Гришкѣ переѣзжать
Оку въ такую бурю; онъ давно уже успѣлъ свыкнуться
съ опасностями жизни рыбака. Надо полагать, что сму-
щеніе, овладѣвшее имъ, происходило совершенно отъ дру-
гихъ причинъ. Захаръ догадывался, вѣроятно, въ чемъ
дѣло. Взглянувъ еще разъ по направленію къ костру, ко-
торый заслонился кустами, какъ только ступили они на
берегъ, онъ поспѣшно обратился къ пріемышу и, какъ бы
желая ободрить его, весело воскликнулъ:

— Чего тутъ?.. Вшить, половину ужъ дѣла отмахнули!.. Рази намъ въ первака: говорю, какъ жилъ этта я въ Сер-
пуховѣ, у Григорья Лукьянова — бывало, это у насъ
вчастую такъ-то пошаливали... одно слово: обдѣляемъ —
лучше быть нельзя!.. Смотри, только ты не зѣвай, дѣлай,
какъ, примѣрно, я говорилъ; а ужъ насчетъ то-есть меня
не сумнѣвайся: одно слово—"Захаръ! Смотри же, жди гдѣ
сказано: духомъ буду... Ну, что жъ, на дождѣ-то стоять?..
Качай! заключилъ Захаръ, оправляя мокрые волосы, ко-
торые хлестали его по лицу.

Отслонивъ руками вѣтви ивняка, онъ снова пустился
въ путь. Гришка молча послѣдовалъ за товарищемъ. Нѣ-

— 411 —

сколько времени пробирались очи кустами; миновавъ ихъ,
они снова остановились. Захаръ повторилъ Гришкѣ свои
наставленія, и оба опять разстались. Гришка пошелъ
виправо, Захаръ прямехонько паправился къ костру, кото-
рый показался, какъ только приятели выбрались на опушку
ивняка.

Немного погодя, ноги Захара ступали уже въ тѣни,
которую бросали головы и спины двухъ человѣкъ, сидѣв-
шихъ противъ огня. Огромное стадо воловъ окружало ко-
стеръ со всѣхъ сторонъ на далекое разстояніе. Захаръ
явственно различалъ, при свѣтѣ огня, раздуваемаго вѣт-
ромъ, рогатыя, склоненныя къ землѣ головы животныхъ,
которыя то ярко выставлялись изъ мрака, то совсемѣ
какъ будто пропадали. Со всѣхъ сторонъ раздавалось глу-
хое чавканье и фырканье, которыхъ не могъ даже заглу-
шить шумъ ливня и вѣтра. Тряхнувъ мокрыми волосами,
Захаръ подошелъ увѣренною поступью къ костру.

Заслышавъ шаги, гуртовщики проворно обернулись.

— Степка, ты? спросилъ одинъ изъ нихъ.

— Нѣтъ, братцы, я... Здравствуйте, братцы! Богъ по-
мочь!.. Увидѣлъ огонекъ—завернулъ погрѣться... скорого-
воркою возразилъ Захаръ, приводя въ дѣйствіе слова свои.

Гуртовщики оглядывали его съ головы до ногъ.

Захаръ, потирая руки передъ огнемъ, дѣлалъ также
свои наблюденія; но свѣтѣ и тѣнь переѣгали съ такою
быстротою на лицахъ гуртовщиковъ, что не было рѣши-
тельно возможности составить себѣ вѣрнаго понятія о
ихъ наружности.

Захаръ приступилъ тотчасъ же къ объясненіямъ.

— Ну, укъ, братцы, погодка! сказалъ онъ, покрякивал
и топая ногами.

— Нешто! равподушно отвѣчали гуртовщики, снова уса-
живаясь на корточки передъ костромъ.

Дождь яростно, однакожъ, хлесталъ ихъ по спинѣ; но
они мало объ этомъ заботились, утѣшаясь, вѣроятно, тѣмѣ,
что грудь, руки и ноги оставались въ теплѣ. Мокрая ихъ
одежда, подогрѣваемая спереди огнемъ, испускала отъ
себя паръ, подобный тому, какой подымается вечеромъ
надъ водою.

— Одолжите, братцы, мѣстечко: смерть прозябъ... Сѣсть
пекуда: вишь, кака мокреть!.. А что можно, примѣрно,
согпать вола? спросилъ Захаръ.

— 412 —

— Згони, пожалуй, флегматически сказалъ одинъ изъ
гуртовщиковъ.

— Эй, ты, попъ! попъ! ге! крикнулъ Захаръ, толкая ногою
ближайшаго быка, который лѣниво поднялся на переднія
ноги, потомъ на заднія, и неохотно отошелъ въ сторону.

Намѣреніе занять мѣсто, гдѣ лежало прежде животное,
показывало, что Захаръ дѣйствительно уже не въ пер-
вый разъ имѣлъ дѣло съ гуртовщиками, какъ говорилъ
онъ объ этомъ Гришкѣ. Гуртовщики, приготовляющіеся
къ ночлегу посреди пустыря, устраиваютъ себѣ ложе слѣ-
дующимъ образомъ: они дадутъ сначала быку належаться
на избранномъ мѣстѣ, потомъ отгоняютъ его прочь и по-
спѣшно занимаютъ его мѣсто; ложе оказывается всегда
сухимъ и теплымъ, и сохраняетъ свои качества на всю
ночь. Захаръ усѣлся такъ, однакожъ, что спина его была
обращена къ Окѣ, а лицо—къ Комареву. Ему слѣдовало,
во что бы ни стало, отвлечь на время вниманіе собесѣд-
никовъ отъ той части стада, которая располагалась къ
сторонѣ Комарева.

— Отколь вы, братцы? словоохотливо началъ Захаръ.

— Зъ Воронежа.

— Те-е-къ, понимаю: сдалече, стало-быть. Самъ бы-
вать не бывалъ, а слыхать слыхалъ... А я такъ вотъ изъ
Серпухова иду въ эту сторону... Не знаете ли, братцы,
какое здѣсь такое есть Комарево село. Перевозилъ меня
рыбакъ съ той стороны, говорилъ: „пройдешь, говорить,
луга, тутъ тебя и будетъ“. А гдѣ его пскать-то? лѣшій
его найдетъ теперы!.. Забѣжишь, пожалуй, въ такое мѣ-
сто, гдѣ самъ сатана рѣдки не строгалъ: потому, выхо-
дить, зги не видать; ночь, все единственно; и вѣтеръ къ
тому пуще силенъ: собаки не услышишь... Вотъ даже
шапку сорвалъ, какъ рѣку переѣзжали, чтò ты станешь
хѣлать!.. Вы, я чай, проходили черезъ село-то, потому
знать должны. Иду туда насчетъ, то-есть, примѣрно, порт-
няжескаго дѣла: мы этимъ занимаемся... Комарево, слышь,
Комарево? должно-быть, недалече?..

— Ко-марево? Эй, Александръ! слышь, Комарево? прого-
ворилъ одинъ изъ гуртовщиковъ, вопросительно взглядь-
вая на другого.

— Комарево? нѣтъ, не знаемъ, братъ... ге! Микитка!

— А?

— Не туда ли пошли Степка и другіе товарищи. К-
марево... кажись, слыхалъ такое.

— 413 —

— А рази вы здѣсь не одни, братцы? товарищи есть? спросилъ Захаръ.

— Насъ пять чіловікъ.

„Эхъ, плохо дѣло!" подумалъ Захаръ,—„того и смотри, въ кабакѣ теперь... кабы только еалалей Гришка на них не наткнулся".

— Что жъ они васъ оставили? громко промолвилъ Захаръ, озираясь на стороны и напрягая слухъ, не слышно ли чего со стороны села.

Шумъ вѣтра и ливня одинъ раздавался въ лугахъ; раскаты грома становились, однакожъ, рѣже; буря какъ словно стала утихать.

— Такъ какъ же это они ушли, а васъ оставили? повторилъ Захаръ.

— Придутъ! равнодушно отвѣчали гуртовщики.

— Надобность есть, стало, какая въ Комаревѣ?

— Въ шинокъ пошли.

— Ге-ге! началъ было Захаръ.

— Го-го! подхватили гуртовщики въ одинъ голосъ.

— Вотъ какъ! стало, они до винца-то охотники?

— Дюже пьютъ.

— Ну, а вы-то какъ же, братцы?

— Вси любятъ горілку.

— Небось принести посупили?

— Завтра объ утро придутъ—принесутъ

— Ночуютъ, стало, въ Комаревѣ?

— Ночуютъ.

Полагая, что пустопорожнее каляканье его съ гуртовщиками продолжалось довольно долго, что Гришка, вѣрно, успѣлъ уже въ это время спроворить дѣло и ждалъ его въ условномъ мѣстѣ, Захаръ медленно поднялся на ноги.

— Нѣтъ, братцы, какъ здѣсь ни тепло, въ избѣ, надо полагать, теплѣе, сказалъ онъ, безъ всякой торопливости, зѣвнулъ даже нѣсколько разъ и потянулся, — ей-Богу, право, о-о. Пойду-ка и я тяпну чарочку: вѣрнѣе будетъ— скорѣе согрѣшься... Къ тому и пора: надо къ селу подбираться... О-хе, хе. Авось найду какъ-нибудь село-то — не соломинка. Скажите только, въ какую сторону пошли ваши ребята?

— Туда все шли, отвѣчали гуртовщики, неопредѣленно кивая головою въ луга.

— Должно-быть, недалече. Найду какъ-нибудь! Прощайте, братцы! спасибо за хлѣбъ-соль, за угощенье!.. Эхъ,

— 414 —

шапки-то нѣтъ: поклониться нечѣмъ! подхватилъ Захаръ, посмѣиваясь. — Не взыщите, ребята; человекъ дорожный; ирощайте и такъ.

— Зъ Богомъ! флегматически отвѣчали гуртовщики.

По мѣрѣ удаленія отъ костра, Захаръ прибавлялъ шагу; отдалившись отъ него на значительное разстояніе, онъ пустился въ бѣжки. Время отъ времени онъ остановился, столько же, чтобы перевести духъ, столько же, чтобы прислушаться, и снова продолжалъ путь, стараясь, по возможности, держаться направленія Комарева. Вѣтеръ дулъ съ Оки, подталкивалъ Захара въ спину и облегчалъ ему ходьбу. Сообразивъ, вѣроятно, что жилье уже недалеко, Захаръ остановился, оглянулся направо и наляво и, приложивъ сложенные пальцы къ губамъ, пронзительно свистнулъ.

Минуту спустя, гдѣ-то въ отдаленіи, ему отвѣчали такимъ же свистомъ.

Захаръ посѣшно пошелъ въ ту сторону и, немного погодя, сквозь темноту и частую сѣтку дождя, смѣнившаго ливень, различилъ навѣсы. Тутъ онъ убавилъ шагу, подобрался къ плетню и снова свистнулъ, но уже несравненно тише прежняго.

— Здѣсь! сказалъ кто-то нетерпѣливымъ голосомъ.

— Ай да Гриня! произнесъ Захаръ, быстро подходя къ приемышу. — Ну, что? гдѣ товаръ?

— Тутъ, глухо отозвался приемышъ.

— Ой ли! Вотъ люблю! восторженно воскликнулъ Захаръ, приближаясь къ быку, который, стоя подъ навѣсомъ, въ защитѣ отъ дождя и вѣтра, спокойно помахивалъ хвостомъ. — Молодца; ей Богу, молодца! Ай да Кукъ!.. А ужъ я, братецъ ты мой, послушалъ бы только, какие турусы разводилъ этимъ дурнямъ... то-то потѣха!.. Ну, вотъ, братъ, вишь и сладили! Чего кобенился! Говорю: намъ не впервые, — обработаемъ важнѣющимъ манеромъ. Наши теперь деньги, все единственно; гуляемъ тепереча, только держись!..

Захаръ не счелъ нужнымъ сообщить Гринкѣ о томъ, что товарищи гуртовщиковъ находились, быть-можетъ, шагахъ въ двадцати: дрожащій голосъ ясно обличалъ, что приемышъ и безъ того уже струхнулъ порядкомъ. Не обращая вниманія на непріязненные слова приемыша и кълая видъ, какъ будто не замѣчаетъ его робости, За-

— 415 —

харъ подхватилъ дружескимъ, но торопливо-озабоченнымъ
голосомъ:

— Ну, дружище, теперича подожди меня здѣсь: трезу-
буется напередъ перемолвить съ Герасимомъ. Выходить,
дѣло по-настоящему въ дорогѣ покедова... Безъ него нельзя:
поговорить требуется... то да сё... Товаръ смотри только
не выпусти; это всему дѣлу голова—заглавіе!..

И Захаръ, не дожидалсь отвѣта, мигомъ исчезъ за
угломъ навѣса.

Гришка пробормоталъ глухимъ голосомъ проклятіе и
яростно топнулъ ногою. Секунду спустя, онъ снова вер-
нулся на прежнее свое мѣсто и, затаивъ дыханіе, снова
припалъ къ плетню. Не зачѣмъ было, однакожъ, прини-
мать излишнихъ предосторожностей; одинъ страхъ развѣ
внушалъ ихъ. Гришка могъ пѣть, кричать, свистать
сколько было душѣ угодно, не опасаясь привлечь на себя
вниманіе: буря утихала, но ревѣ ея все еще заглушалъ
человѣческій голосъ. Благодаря темнотѣ, въ трехъ шагахъ
не было даже возможности размчить быка, который, какъ
бы сговорившись заодно съ Гришкой, смиренно, не трогая
ни однимъ членомъ, изрѣдка лишь помахивая хвостомъ,
стоялъ подлѣ навѣса.

XXVIII.

Отсутствіе Захара продолжалось долго, чѣмъ онъ пред-
полагалъ. Такъ по крайней мѣрѣ показалось Гришкѣ, ко-
торый дрожалъ столько же отъ страха, сколько отъ стужи.
Въ каждомъ звукѣ: въ шорохѣ соломы, приподымаемой
порывами вѣтра, въ шумѣ воды, которая, скатываясь съ
кровель, падала въ ближайшія лужи, поминутно слыша-
лись ему погоня и крики, звавшіе на помощь. Онъ скор-
чивался тогда въ три погибели, плотнѣ припадалъ къ
плетню и мысленно проклиналъ Захара,—проклиналъ часъ,
въ который вышелъ изъ дома. Нѣсколько разъ намѣре-
вался онъ пуститься въ бѣгство; но каждый разъ чувство
ложнаго стыда и ложной совѣстливости удерживало его
на мѣстѣ. Къ этому примѣшивалось также другое чув-
ство; онъ боялся этимъ поступкомъ вооружить противъ
себя Захара. Разрывъ съ Захаромъ казался ему теперь
страшнѣе всего на свѣтѣ. Онъ столько же боялся послѣд-
ствій такого разрыва, сколько одиночества.

Голосъ Захара, раздавшійся гдѣ-то неподалеку, мгно-
венно возвратилъ приемышу часть его смѣлости. Онъ вы-

— 416 —

брался изъ-подъ плетня и сталъ на ноги. Шаги прибли-
жались въ его сторону; секунду спустя, тихо скользнулъ
деревянный засовъ, запиравший изнутри заднія ворота
„Разставанья“, подлѣ котораго находился приемышѣ.

— Что тутъ много разговаривать! надо сперва погля-
дѣть, послышался сонливый, гнусливый голосъ, по кото-
рому Гришка тотчасъ же узналъ Герасима.

— Экой ты, братецъ мой, чудной какой, право! чего глядѣть-то? веди, говорю, на дворъ: тамъ, пожалуй, хошь съ фонаремъ смотри. Какъ есть, говорю, первый сортъ: Глѣбъ Савинычъ худого не любилъ, у него, чтобъ было самое настоящее. И то сказать, много ли здѣсь увидишь, веди на дворъ! пересыпалъ Захаръ, точно выбивалъ дробь языкомъ.

— Что вести-то! можетъ, еще не по цѣнѣ, промяmlлъ
цѣловальникъ и, не обращая вниманія на дальнѣйшія
замѣчанія Захара, подошелъ къ Гришкѣ.

— Твоя животина? спросилъ онъ, принимаясь ощупы-
вать бока вола, который очень охотно поддался такому
осмотру.

— Онъ хозяинъ, живо подхватилъ Захаръ, — я такъ,
примѣрно, для компанства.

— Какая же цѣна твоя? спросилъ Герасимъ, обращаясь
къ приемышу.

— Да какая... я что... началъ было Гришка.

Но Захаръ тотчасъ же перебилъ его.

— Десять цѣлковыхъ, одно слово, сказалъ онъ рѣши-
тельнымъ голосомъ.

— Нѣтъ, что тутъ! пожалуй съ вами еще бѣду нажи-
вешь, флегматически произнесъ Герасимъ.

— Какую такую бѣду?

— Никакъ Глѣбъ не держалъ скотины. Кто васъ знаетъ,
гдѣ вы ее взяли! добавилъ цѣловальникъ, отворачиваясь
и дѣлая видъ, какъ будто хочетъ уйти.

— Ну, вотъ, поди жъ ты, толкуй поди съ нимъ! Эхъ,
дядя, дядя! воскликнулъ Захаръ, удерживалъ его. — Вѣдь
я жъ говорю тебя, — слышишь, я говорю, передъ тѣмъ,
какъ помереть ему, купилъ въ Сосновкѣ у родственника:
хотѣлъ бить на солонину.

Тутъ Захаръ украдкою толкнулъ Гришку въ спину.

— Точно... на солонину... это точно... повторилъ Гриш-
ка, которымъ овладѣла вдругъ, ни съ того, ни съ сего,
поперхота.

— 417 —

— Все одно, цѣна несходная, флегматически возразилъ Герасимъ.

— Сколько жъ по-твоему?

— Пять цѣлковыхъ.

— Нѣтъ, милушка, тридцать лѣтъ поживешь, такой цѣны не найдешь! Когда такъ, мы лучше погодимъ до эрмарки: въ томъ же Комаревъ двадцать цѣлковыхъ дадутъ.

— Ваше счастье. Ступайте.

— Мы насчетъ, то-есть, примѣрно, тебя хотѣли сдѣлать въ уваженье.

— Мне не надо.

— Да ты скажи настоящую цѣну?

— Не надо, проговорилъ цѣловальникъ, снова поворачиваясь къ воротамъ.

— Погоди, постой!

Захаръ подбѣжалъ къ Герасиму, пригнулся къ его уху и шепнулъ скороговоркою:

— Ну, чего ты ломаешься? вѣдь деньги-то опять къ тебя придутъ!

— Ты-то изъ чего хлопочешь? громко возразилъ цѣловальникъ. — Сбыть скорѣй съ рукъ хочется. Видно, взаимравду, заморенная какац скотина-то.

— Ахъ! э! поди вотъ толкуй съ нимъ! эхъ, ты! воскликнулъ Захаръ, отчаянно ударяя себя ладонями по поламъ рубахи, съ которой вода текла какъ изъ жолоба.

— Вотъ тутъ у меня гуртовщики стоять: ихъ, что ли, поразспросить, сказалъ Герасимъ, умышленно растягиваям каждое слово. — Я въ этомъ товарѣ толку не знаю. Ихъ пешто привести—поглядѣть.

— Нѣтъ, нѣтъ, не надо! подхватилъ Гришка, поспѣшно подходя къ Герасиму. — Пожалуй, бери за пять цѣлковыхъ... бери...

— Что ты станешь дѣлать! Э! была не была! снова воскликнулъ Захаръ. — Хозяинъ поддался, стало, мнѣ тутъ нечего: веди на дворъ!.. Гришка, гони быка на дворъ! заключилъ онъ, бросаясь отворять ворота.

Минуту спустя, животное стояло подъ навѣсами въ одномъ изъ заднихъ угловъ, неподалеку отъ большой лодки.

— Ну, давай деньги! сказалъ Захаръ, какъ только Герасимъ заперъ ворота.

— Экой прыткій! а подписку-то? флегматически замѣтилъ цѣловальникъ.

— Какую тебя еще подписку?

Сочиненіх. Д. В. Григоровича. Т. V.

27

— 418 —

— Безъ того не возьму; подписку надо отъ хозяина; можетъ, быкъ-атъ у васъ краденый... я почему знаю...

— Экой... ахъ, братецъ ты мой, чудной какой, право! говорить, купилъ въ Сосновкѣ, на солонину... чего жъ тебе еще?

— Я этого не знаю.

— Фу, ты!.. эхъ!.. Гришка, никакъ ты грамотѣ учился; развляжись, братецъ мой, подпиши поди.

— Зналъ, да забылъ... какъ есть забылъ... торопливо отозвался пріемышъ, который во все это время находился позади Захара и цѣловальника.

— Можно и безъ него, лѣниво промолвилъ Герасимъ,— никакъ въ кабакѣ сидѣлъ Ермилъ-конторщикъ: пожалуй онъ подпишетъ... Безъ того не возьму... ведите куда хотите.

— Такъ, стало, пять цѣлковыхъ? по рукамъ, что ли? пять цѣлковыхъ и могарычи!

— Не мое дѣло: кто продавалъ, съ того и могарычи, какъ словно нехотя проговорилъ Герасимъ, подымаясь на крылечко, служившее сообщеніемъ между дворомъ и извѣстною уже галлерсею.

Тутъ цѣловальникъ сказалъ, чтобы спутники его шли въ харчевню, а самъ, повернувшись лицомъ къ избѣ, противоположной этому зданію, закричалъ протяжнымъ голосомъ:

— Матрена... а... Матрена... а... а!

Немного погодя, босыя ноги хозяйки Герасима торопливо застучали по деревянному помосту галлереи, и опа вся впопыхахъ остановилась передъ мужемъ.

— Сбѣгай въ кабакъ, Ермила-конторщика позвон; скажи, хозяинъ, молъ, требуетъ; въ харчевнѣ, скажи... да принеси бумажки лоскутокъ, чернильницу захвати... ступай!..

И, какъ бы утомленный такою длинной рѣчью, Герасимъ медленно, едва передвигая ноги, подошелъ къ двери харчевни. Онъ провелъ тутъ пѣсколько минутъ, но сколько ни напрягалъ слуха, ничего не могъ разслушать изъ разговора пріятелей, кромѣ того развѣ, что Захаръ называлъ товарища соломенной душой, овалѣвемъ, смѣялся и хлопалъ его по плечу, между тѣмъ какъ Гришка ругалъ его на всѣ корки.

Герасимъ, шмыгнувъ раза два по полу котами, вошелъ въ харчевню.

Почти вслѣдъ за нимъ явилась жена со свѣчою, ключкомъ бумаги и пузырькомъ съ чернилами, изъ котораго

— 419 —

выглядывалъ обголодокъ пера; за нею вошелъ Ермилъ-копторщикъ. То былъ низенький, оборванный человѣкъ, въ синеватомъ сюртукѣ, пережившемъ нѣсколько влажѣяцевъ, съ такимъ крутымъ и высокимъ воротникомъ, что лысая голова Ермила выглядывала изъ него какъ изъ кузова кибитки; крупный, рдѣющій носъ опредѣлялъ пьянячужку съ перваго взгляда.

Герасимъ передалъ ему въ короткихъ словахъ сущность дѣла.

— Что жъ, можно, съ нашимъ великимъ удовольствіемъ, только бы вотъ молодцы-то, промолвилъ Ермилъ, прищуривая стеклянные глаза на Гришку и Захара,—было бы, значитъ, изъ чего хлопотать... станете „обмывать кончта“ *), меня позвовите...

— Ладно, катай! сказалъ Захаръ.

— Извольте, извольте, съ нашимъ удовольствіемъ, шутливо вымолвилъ Ермилъ.

Затѣмъ немедленно онъ сѣлъ за столъ и, вынувъ изъ пузырька обголодокъ пера и пригнувъ лысину къ лѣвому плечу, принялся выводить каракули.

Присутствующіе пододвинулись, кромѣ Гришки, который стоялъ на прежнемъ своемъ мѣстѣ и время отъ времени поглядывалъ съ явнымъ безпокойствомъ на дверь.

По мѣрѣ того, какъ слова являлись на бумагѣ, Ермилъ произносилъ ихъ во всеуслышаніе.

„Я нижеподписавшійся симъ свидѣтельствую“, читалъ Ермилъ, владѣвшій, повидимому, большимъ навыкомъ въ такого рода дѣлахъ,—„свидѣтельствую, что продалъ комаревскому цѣловальнику, Герасиму Павлову, быка; быкъ же сей получилъ я по наслѣдію отъ нокойнаго родителя моего, рыбака Глѣба Савинова...“

— Купилъ, слышь, на солонину, неожиданно перебилъ Захаръ.

— Это не наше дѣло, вымолвилъ цѣловальникъ.

— Это онъ точно, замѣтилъ Ермилъ,—это здѣсь несоотвѣтственно. „Деньги же съ него, цѣловальника Герасима Павлова...“ Сколько денегъ-то?

— Пять цѣлковыхъ, сказалъ Герасимъ.

„Деньги сполна полу...“

*) Всевозможныя торговня сдѣлали скрѣпляются въ простонародьи виномъ или чаемъ,—чаще, однакожъ, виномъ. Когда дѣло идетъ о продажѣ скота, слово „могарычъ“ замѣнится выражениемъ: „обмывать кончта“.

27*

— 420 —

— Нѣтъ, погоди, стой! закричалъ Захаръ,—давай напередъ деньги.

— Чего ты орешь-то! отдамъ, промолвилъ Герасимъ.

— Ну, и отдавай, когда такъ: намъ не вѣрилъ, и мы те не вѣримъ! промолвилъ Захаръ.

Цѣловальникъ медленно повернулся и вышелъ изъ харчевни. Захаръ остановилъ его на порогѣ и велѣлъ захватить въ счетъ два штофа.

Минутъ пять снустл, вернулся цѣловальникъ, въ сопровождепіи жены, которая держала два штофа и стаканы. Захаръ поспѣшно завладѣлъ деньгами: сосчитавъ ихъ на ладони, онъ кивнулъ головою Герасиму и подмигнулъ Гришкѣ, который не обратилъ на него вниманія; глаза и слухъ пріемыша казались прикованными къ выходной двери харчевни.

— Теперь пиши, сколько хошь! сказалъ Захаръ, обращаясь къ Ермилу и запрятывая въ кармапъ деньги.

Ермилъ снова помакнулъ перо и продолжалъ:

„Деньги же пять рублей серебромъ сPOLна получилъ, въ чемъ и подписуюсь. За незнаніемъ грамоты руку приложилъ отставной приказный Ермилъ Акишевъ“.

— Погоди, сказалъ цѣловальникъ,—подниши ужъ ты и за свидѣтеля.

— А какъ, примѣрно, насчетъ, то-есть, водочка будетъ, Герасимъ Павлычъ? спросилъ Акишевъ, лукаво прищуривая лѣвый глазъ.

— Будетъ.

— Самое, выходитъ, любезное дѣло, когда такъ, подхватилъ Ермилъ.

П тотчасъ же подмахнулъ:

„При сей продажѣ свидѣтелемъ былъ отставной приказанный Ермилъ Акишевъ, въ чемъ и руку приложилъ...“

— Ну, давайте, братцы, обмывать копыта, я свое дѣло исполнилъ, за вами дѣло, проговорилъ Ермилъ, прихватились къ штофамъ, которые привлекательно искрились передъ огаркомъ.—Что это товарищъ твой не веселъ? нарень молодой—съ чего бы такъ? присовокупилъ онъ, посматривая на Гришку, между тѣмъ какъ Захаръ находалъ стаканы.

— Скучаетъ все по покойникѣ, братецъ ты мой; известно, жале! подхватилъ Захаръ.

Онъ подошелъ къ Гришкѣ и торопливо шепнулъ ему что-то на ухо; тотъ тряхнулъ волосами, приблизился къ

— 421 —

столу, взялъ стаканъ, залпомъ выпилъ вино, сѣлъ на
лавку и положилъ голову въ ладонь.

— Ну... ну, бывайте здоровы! произнесъ Ермилъ, при-
нимая стаканъ изъ рукъ Захара и медленно, какъ бы бо-
ясь пролить каплю, поднесъ вино къ синимъ губамъ своимъ.

— Полно, Гришуха! не воротишь, одно слово — не во-
ротишь! У меня вотъ отца и матери нѣтъ; кабы не ве-
личали Силаичемъ, не зналъ бы какъ и отца-то звали:
сирота круглый, значитъ, все единственно, —а вишь, не
тужу! заговорилъ Захаръ, успѣвшій уже опорожнить шкаль-
чикъ и пододвигая Гришкѣ штофъ. — Ну-ка-сь, тянемъ-ка
по чарочекѣ, съ горя! тянемъ за всѣ хвосты!.. Ну, а
вы-то что-жъ... Дядя Герасимъ! хоша ты подвелъ насть,
обмишулилъ, надулъ, все единственно, — намъ это напле-
вать! мы зла не помнимъ, Ермилъ, пейте же, чего стали!..
Эхъ, нѣтъ у меня гармоніі! подхватилъ Захаръ, вооду-
шевлялись и ударяя кулакомъ по столу,—то-то бы повесе-
лилъ честную компанію... эхъ-ма!..

Захаръ закинулъ при этомъ назадъ голову, кашля-
пулъ и затянулъ тоненькимъ, пронзительнымъ дискан-
томъ своимъ:

Попила-то моя головушка,
Попила-то, погулѣла-а-а!..
И, эхъ, хотятъ-то меня, добра молодца,
Поймати у прилуки, у моей сударышки,
У милушки у Аннушки... и! и!..

— Что жъ вы, ребята, подтягивай!

— Ты потише, братъ, равнодушно сказалъ Герасимъ,
готовившійся уже выйти изъ харчевни.

— А что?

— Да то же, что тише; приходи завтра — понче нельзя,
возразилъ Герасимъ, которымъ снова овладѣли вялость и
сонливость, какъ только окончилась сдѣлка.

— Это еще по какому случаю? спросилъ удивленный
Захаръ.

— Нельзя, да и только, вотъ-те и все тутъ; ступайте
вонъ! вымолвилъ цѣловальникъ, направляясь къ двери.

Захаръ разразился было бранью, но Ермилъ Акишевъ
поспѣшилъ удержать его.

— Малый, удалая голова, не шуми! сказалъ онъ,—не
годится,—по той причинѣ, не годится, слышь: съ утра
судъ ждутъ; того и смотри, наѣдетъ. Михайла Иванычъ
давно здѣсь.

— 422 —

— Какой Михайло Иванычъ?

— А становой!

При этомъ извѣстіи Гришка поднялъ голову, и лицо его поблѣднѣло какъ полотно.

Захаръ опустилъ стаканъ.

— Судъ... зачѣмъ? спросилъ онъ, значительно попиная голосъ, но старался сохранить спокойный видъ.

— Нокража случилась: фабриканта Никапора обокрали, отвѣчалъ Ермилъ, приподымаясь съ мѣста.

Захаръ не разспрашивалъ дальше: на этотъ разъ смущеніе овладѣло имъ столько же, сколько и самимъ Гришкой. Онъ торопливо забралъ штофы и послѣдовалъ за Ермиломъ, пріемышемъ и цѣловальникомъ, которые выходили изъ харчевни.

Заднія ворота „Разставанья“ открывались только въ окстренныхъ случаяхъ. Гришкѣ и Захару предстояло выйти изъ заведенія не иначе, какъ черезъ кабакъ.

Въ кабакѣ было немного народу, но, тѣмъ не менѣе, шелъ довольно живой разговоръ. Обкраденный фабрикантъ служилъ предметомъ бесѣды.

— Такъ какъ же, Кузьма Демьянычъ, какъ, по-твоему, что съ ними теперь будетъ! спрашивалъ одинъ изъ присутствующихъ, обращаясь къ старику, занимавшему середину еружка.

— А что будетъ — извѣстно что: за некошное дѣло будетъ поученьице тошное... знамо, спасибо не скажутъ.

— И будь безъ хвоста, не кажись кургузъ, умѣй концы хоронить! произнесъ кто-то.

— Вотъ такъ ужъ сказалъ! Ты думаешь, концы схорошилъ, такъ и правъ вышелъ? Нѣтъ, братъ, попече не такъ: ночью спутовалъ — день скажетъ; на дпѣ морскомъ, и тамъ не утаишь концовъ-то. Въ пеправдѣ-то Самъ Богъ занинаетъ... вездѣ сыщутъ.

— И слава-те Господи!

— Ненаказанный не уйдеть!

— Подъломъ: не воруй! сказалъ высокій, черноволо-сый человекъ въ синей мѣщанской чуйкѣ.

— Что больно сердить?

— Видно, самого обокрали: онъ и серчаетъ.

— Выло всего, началъ высокій человекъ, — гналъ это я — вотъ все одно, какъ теперь — гналъ гурты: мы больше по этой части; сами изъ Москвы, скупаемъ товаръ въ Воронежъ. Такъ вотъ разъ увели у меня вола.

— 423 —

— Какъ такъ?

— Да такъ, взяли да и увели: дѣло было ночью.

— Эки мошенники!

— Ну, такъ что жъ?

— Вѣстно, не сидѣлъ скламши руки. Стоялъ это я подлѣ села, подъ Рязанью: я къ становому. Ну спасибо ему, заступился: сейчасъ кинулись это въ кабакъ—тутъ и взяли.

— Ну, то-то вотъ и ссть! какъ не пайти! вездѣ нападутъ. На днѣ окіяна-моря, и тамъ сыщутъ.

Морозъ пробѣжалъ по всѣмъ суставчикамъ приемыша, и хмель, начинавшій уже шумѣть въ головѣ его, мгновенно пропалъ. Онъ круто повернулъ къ двери и шмыгнулъ на улицу. Захаръ, больше владѣвшій собою, подошелъ къ Герасиму, успѣвшему уже смѣнить батрака за прилавкомъ, потомъ прошелся раза два по кабаку, какъ бы ни въ чемъ не бывало и, подобравъ штофы подъ мышки, тихо отворилъ дверь кабака. Очутившись на крыльцовѣ, онъ пустился со всѣхъ ногъ догонять товарища.

Бури какъ словно приутихла. Дождь, по крайней мѣрѣ, лилъ уже не съ такою силою, и громовыхъ ударовъ не было слышно. Одинъ только вѣтеръ все еще не унимался. Унылый ревъ его, смѣшиваясь съ отдаленнымъ гуломъ волюнующейся рѣки, не заглушаемый теперь раскатами грома и шумомъ ливня, наполнялъ окрестность.

Гришка дохнулъ вольнѣе не прежде, какъ когда вышелъ изъ Комарева и очутился въ лугахъ. Онъ не убавлялъ, однакожъ, шагу; забывъ, казалось, о существовании Захара, онъ продолжалъ подвигаться къ рѣкѣ, то обѣгомъ, то медленно, то снова пускаясь бѣжать. Въ головѣ его была одна только мысль: онъ думалъ, какъ бы носкорѣе добраться домой. Время отъ времени въ смущенной душѣ его какъ будто просвѣтлилось, и тогда онъ внустрѣно давалъ себѣ крѣпкую клятву—никогда, до скончанія вѣка, не бывать въ Комаревѣ, не выходить даже за предѣлы площадки, жить тихо-тихо, такъ, чтобъ о пемѣ и не вспоминалъ пикто. Но какъ быть съ Захаромъ? куда дѣть его? Онъ все дѣло погубить!.. При этомъ Гришка мысленно возвращался къ Комареву, „Разставанью“, прежней безпорядочной жизни и, наконецъ, къ происшествію настоящей ночи. Встревоженное воображеніе приемыша рисовало тѣ же полныя укаса картины, которые преследуютъ людей, имѣющихъ причины бояться правосудія.

— 424 —

Холодъ проникалъ его насквозь. Ноющая тоска, тяжкое
предчувствіе, овладѣвшее имъ въ то время еще, какъ
онъ выходилъ изъ избы, давили ему грудь и стѣсняли
дыханіе: точно камень привѣшивался къ сердцу и задер-
живалъ его движеніе. Онъ не былъ въ состояніи разъяснить
себѣ своихъ мыслей. Смутно, безсознательно проно-
силось тогда въ душѣ его что-то похоже на раскаленье;
по раскаянье, внушенное въ минуты страха, пенадежно.
Въ душѣ парня снова дѣлалось темно, какъ ночью послѣ
зарницы. Услышавъ за собою голосъ Захара, онъ остано-
вился, столько же изъ опасенія, чтобы кто-нибудь не услышалъ товарища и не пустился слѣдить за пимъ, столько же и потому, что чувство одиночества казалось невыпо-
симымъ. Онъ обрадовался бы теперь обществу маленькаго
ребенка. При всемъ томъ, во все продолженіе путі, онъ
слова не сказалъ Захару. Онъ ограничился тѣмъ только,
что шелъ подлѣ. Обогнувъ на значительное разстояніе
костеръ, который все еще пылалъ у опушки, онъ достигли,
наконецъ, кустовъ ивняка.

Встревоженные чувства пріемыша замѣтно успокоились,
когда онъ продрался вмѣстѣ съ Захаромъ въ кусты. Ку-
сты эти могли служить даже среди блага дня надежднымъ
убѣжищемъ отъ престѣдованій. Забравшись въ самую се-
редину чащи, пріятели остановились, какъ бы по услов-
ному знаку. Захаръ предложилъ выпить для смѣлости.
Гришка молча взялъ штофъ и поспѣшилъ привести въ
дѣйствіе совѣтъ; въ горлѣ его и груди было сухо: послѣ
первыхъ глотковъ онъ почувствовалъ уже облегченіе,—
даже душа его какъ будто окрыла. Захаръ пилъ между
тѣмъ изъ другого штофа, и такимъ образомъ оба значи-
тельно поубавили вина.

Перевѣздъ черезъ Оку совершился благополучно: и люди,
и штофы вышли на берегъ невредимы. Подымалсьо пло-
щадкѣ, Захаръ насвистывалъ уже пѣсню. Гришка, между
тѣмъ, опередившій своего товарища, стучалъ кулаками
въ ворота.

— Что безъ толку шумишь-то? ай кулаки-то паемные?
сказалъ Захаръ, на котораго хмель дѣйствовалъ, по при-
бычкѣ, вѣроятно, не такъ сильно, какъ на пріемыша.

Онъ приблизился къ воротамъ, нащупалъ веревочку,
перекинутую черезъ перекладину, потянулъ се книзу и
приперъ плечомъ ворота, которые тотчасъ же отворились.

— Вотъ тутъ стучи, пожалуй, коли есть охота: запер-

— 425 —

лись изнутри! промолвилъ Захаръ, когда онъ и Гришка поднялись на крыльчко. — Экъ ихъ заспались какъ! все съ горя, должно быть!.. гей! гей! отворяй!..

Но Захаръ ошибся, потому что съ первыми словами его въ сѣняхъ раздались торопливые шаги и дверь отворилась.

— А-а-а! Авдотья Кондратьевна! маленько какъ будто потревожили васъ... прости, милая! какъ быть! съ дѣлами не справились! воскликнулъ Захаръ.

— Что те не докличешься?.. лучину! сурово сказалъ Гришка, входя въ сѣни.

— О-о-о! густымъ басомъ подхватилъ Захаръ, передразпивал приемыша, — сейчасъ видно, хозяинъ пришелъ. Эхъ ты! жёпка-милушка встрѣчаетъ, дверь отворяетъ — чѣмъ бы приласкать: спасибо, молъ, любушка-жёнушка, а онъ... эхъ ты, ланотникъ!.. Ну, пойдемъ, пойдемъ, смѣясь, примолвилъ онъ, пробирались съ Гришкой въ избу.

— Кто тамъ? раздался голосъ съ печки, какъ только переступили они порогъ.

— Хозяинъ пришелъ, касатушка-бабушка! шутливо отозвался Захаръ.

— Мать наша, Пречистая Пресватая Богородица, спаси и помилуй насъ грѣшныхъ! простонала со вздохомъ старушка.

— Ну, скоро, што-ль? огни давай! нетерпѣливо крикнулъ Гришка, топнувъ ногою.

— Полно тебѣ! Ну, чтò ты вправду: о! да о! что орешьто! дай срокъ. Авдотья Кондратьевна, може статься, не найдетъ... съ просонья-то... Ностой, милая, я подсоблю, заключилъ Захаръ, ощупывая стѣны и пробираясь къ Дунѣ.

Но зъ ту же минуту подлѣ печки сверкнулъ синій огонекъ. Блѣдное исхудалое лицо Дуни показалось изъ мрака и вслѣдъ за тѣмъ выставилась вся ея фигура, освѣщенная трепетнымъ блескомъ разгорѣвшейся лучины, которая дрожала въ рукѣ ея. Защемивъ лучину въ свѣтецъ и привинувъ его на середину избы, она тихо отошла къ люлькѣ, въсѣвшей на шестѣ въ дальнемъ углу.

Не обративъ на нее вниманілъ, а также и на тетушку Анну, которая слѣзала съ печи, Гришка подошелъ къ столу, сѣлъ на скамьѣ, подлѣ окна и, уперевъ на столъ локти, опустилъ голову въ ладони.

— Э-эхъ! воскликнулъ, съ притворнымъ вздохомъ и же-

— 426 —

стомъ, Захаръ, который не переставалъ до сихъ поръ цу-
рить соколинные глаза свои на Дуню.

Онъ приблизился къ столу, поставилъ штофы, подсѣлъ
къ приемышу и дружески ударилъ его по синиѣ.

Увидѣвъ штофы, тетка Анна сдѣлала нѣсколько шаговъ
впередъ, всплеснула руками и мгновенно разразилась гра-
домъ упрековъ и жалобъ.

Въ отвѣтъ на это, Захаръ оглянулъ старушку съ головы
до ногъ и залился тоненькимъ смѣхомъ.

Выходка эта окончательно взорвала старуху. Но Захаръ
и Гришка продолжали дѣлать видъ, какъ будто не замѣ-
чаютъ ея. Каждый понивалъ изъ своего штофа, но съ тою
разницею, однакожъ, что приемышъ, по мѣрѣ того, какъ
исчезало вино, дѣлался болѣе и болѣе сумрачнымъ, тогда
какъ Захаръ веселѣлъ съ каждой минутой. Нодъ конецъ
онъ вступилъ даже въ объясненія съ тетушкой Анной.
Отвѣчая на каждое ея слово скоморошной какой-нибудь
выходкой, онъ нерѣдко въ то же время обращался къ
Лунѣ, которая изрѣдка выглядывала изъ-за люльки и
подымала кроткій, дрожащій голосъ, стараясь уговорить
старушку.

— Слышь, тетка, Авдотья Кондратьевна настоящее тѣбѣ
говорятъ: полно надсажатись... Эхъ, пустанъ какал!.. Ну,
за что ты ругаешься? за что?.. Ой ли? да рази мы пын-
ствуемъ! такъ ли пынствуютъ-то?.. Охота горло драть...
къ тому и года твои старые, слышь: покой требуется...
говорилъ, посмѣивалось, захмелѣвшій уже Захаръ, между
тѣмъ какъ старуха надрывалась, осыпая его бранью и
всевозможными проклятіями. — Ой, перестань, право-ну,
перестань! Лучше бы вотъ къ намъ подсѣла: знамо, гор-
лялико промочить; оно же у тебя звонкое такое!.. Авдотья
Кондратьевна! Эхъ, намятна ты, милая! полно серчать-то.
Ну, что! садись, право, садись... А ужъ какую бы я вамъ
пѣсенку спѣлъ! и-ихъ! одно слово: распотѣшу!.. заклю-
чилъ Захаръ.

Ну, уперши кулаками въ бока, тряхнувъ молодцова-
цюлосами, Захаръ запѣлъ, подмигивалъ Лунѣ:

Что ты, Дуня, пріупы-ы-за?
Воздохнула тяжело?
Раздуненька всепомнула
Любезнаго своего...

Дуня выпула изъ люльки спавшаго ребенка, подошла къ
етарухѣ и, взявъ ее за руку, принялась увѣщевать ее.

— 427 —

— Уйдемъ, матушка, перестань... оставь ихъ... пойдемъ лучше посидимъ гдѣ-нибудь... что кричать-то... брось... они лучше безъ насъ уймутся... шептала она, силясь увести старушку, которая хотя и подавалась, но съ каждымъ ша-гомъ, приближавшимъ ее къ двери, оборачивалась назадъ, подымала безкровные кулаки свои и посылала новыя про-клятія на головы двухъ пріятелей.

— Куда вы? крикнулъ было Захаръ, неожиданно прес-ривая свою пѣсню.

Но Дуня захлопнула дверь за собою и старухой.

— А ну васъ, когда такъ! подхватилъ Захаръ, махнулъ рукою и опуская ее потомъ на плечо Гришки, который казался совершенно без чувственнымъ ко всему, чтобъ про-исходило вокругъ.—Пей, душа! али бошься, нечѣмъ будеть завтра опохмелиться?.. небось, деньги еще есть! не горюй!.. что было, то давно сплыло! думай, не думай—не воротишь... да и думать-то не о чемъ... стало, все един-ственно... веселись, значитъ!.. пей!.. ну!.. заключилъ За-харъ, придвигая штофъ къ пріятелю.

Но рѣчъ Захара не произвела никакого дѣйствія на то-варища. Онъ сидѣлъ попрежнему подпершись локтемъ и опустивъ голову. Онъ не замѣтилъ даже, повидимому, от-сутствія жены и старухи.

Захаръ веселѣлъ съ каждымъ новымъ глоткомъ. Про-шелъ какой-нибудь получасъ съ тѣхъ поръ, какъ ушли женщины, но времени этого было достаточно ему, чтобы спѣть нѣсколько дюжинъ самыхъ разнообразнѣйшихъ пѣ-сень. Пѣсни эти, правда, рѣдко кончались и станови-лись нескладнѣе; но зато голосъ пѣвца раздавался все звонче и размашистѣе. Изрѣдка прерывался онъ, когда нужно было вставить въ свѣтецъ новую лучину. Онъ совсемъ уже какъ будто запамятовалъ происшествіе ночи; самыя пріятныя картины рисовались въ его вооб-раженіи...

Пріемышъ не принималъ ни малѣйшаго участія въ во-сельи товарища. Раскинувъ теперь руки по столу и по-ложивъ на нихъ голову свою, съ разсыпавшимися въ без-порядкѣ черными кудрями, онъ казался погруженнымъ въ глубокій сонъ. Разъ, однакожъ, неизвѣстно отчего, вѣ-теръ ли сильнѣе застучалъ воротами, или въ памяти его, отягченной сномъ и хмелемъ, неожиданно возникъ одинъ изъ тѣхъ страшныхъ образовъ, которые преслѣдо-

— 428 —

вали его дорогой, только онъ поднялъ вдругъ голову и
вскочилъ на ноги.

— Гдѣ онъ? гдѣ? проговорилъ онъ, оглядывая избу
шальными, блуждающими глазами.

— Ушли, братъ! смѣясь отвѣчалъ Захаръ.—Ну ихъ совѣтмъ! ломаются—не таковскія!

— Куда? гдѣ? куда ушли? крикнулъ Гришка, сурѣво
отталкивалъ Захара и выходя изъ-за стола.

Хмель совѣтмъ уже успѣлъ омрачить разсудокъ при-
емыша. Происшествіе ночи жило еще представлялось его
памяти. Мысль, что жена и тетка Анна побѣжали въ Со-
сновку, смутно промелькнула въ разгоряченной головѣ
его. Ступая нетвердою ногою по полу, онъ подошёлъ къ
двери и отворилъ ее однимъ ударомъ. Онъ хотѣлъ уже
броситься въ сѣни, но голосъ старухи остановилъ его на
порогѣ и разсѣялъ подозрѣнія. Тѣмъ не менѣе онъ тон-
нулъ ногою и закричалъ во все горло:

— Сюда ступайте! сюда!

— Не ходи, родная, не ходи, ни за что не ходи! вос-
кликнула старушка, удерживая, вѣролтно, Дуню.

— Сюда ступай, коли хочешь быть цѣла! сюда, говорю! бѣшено закричалъ Гришка.

— Не ходи, Дунюшка! не бойся, родная: онъ ничего не посмѣетъ тебя сѣдѣлать... останься со мною... онъ те не тронетъ... чего дрожишь! полно, касатка... плюнь ты на него, раздавался голосъ старушки уже въ сѣняхъ.

Но такъ какъ увѣщеванія эти ни къ чему, видно, не
служили, тетушка Анна бросилась вслѣдъ за Дуней, опе-
редила ее, и не успѣла та войти въ двери, какъ уже
старуха влетѣла въ избу и остановилась передъ Гришкой.

— Чего тебя, разбіникъ, отъ нея надыть? воскликнула
она, заслоняя Дуню, который тщетно старалась войти въ
двери.—Зачѣмъ она тебя? Ногибли ея хочешь, что ли,
злѣдѣй ты такой!

— Молчи! сурово произнесъ Гришка, отталкивая ея
руку.

Голосъ старухи вдругъ оборвался, и она зарыдала; но
это продолжалось одну секунду. Она снова заслонила
Дуню, стоявшую въ дверяхъ, со спавшимъ на груди ся
младенцемъ, и подхватила съ возраставшимъ негодо-
ваніемъ:

— На кого руку-то поднялъ, вспомни! вспомни, кому
грозишь-то! Злѣдѣй ты, злѣдѣй этакой! вѣдь я тебя, зло-

— 429 —

дѣя, на рукахъ на своихъ выпосила! вспомни ты это! Думашешь, (оось я тебя? не дамъ я ее, не дамъ тебя! чего тебя отъ нея надо? чего? аль мало тебя, утопилъ насъ въ слезахъ горькихъ; погибели нашей хочешь, злодѣй ты этакой! Постойте, я найду еще судъ на васъ обоихъ, нехристей окаянныхъ. Свѣтъ не безъ добрыхъ людей! подхватила она, отчаянно махая руками и обращаясь то къ приемышу, то къ Захару, который покачивался подлѣ печки.—Вы думаете, я ничего про васъ не вѣдаю? Погодите, васъ спросять еще, гдѣ вы вино-то взяли: вѣдь дениегъ-то у васъ давно нѣту... Сама довѣдаюсь, сама спрону пойду, душегубцы вы, нехристи! Завтра же схожу въ Когмарево... у всѣхъ стану спрашивать...

При этомъ Гришка, сдѣлавшій уже нѣсколько шаговъ къ столу, бросился со всѣхъ ногъ къ старухѣ и бѣшено замахнулся.

Въ ту же самую минуту на дворѣ раздались голоса.

— Здѣсь! не звѣвай, ребята, здѣсь! закричалъ кто-то въ сѣняхъ.

Гришка не успѣлъ придти въ себя, какъ уже въ дверяхъ показалось нѣсколько человекъ. Первое движение Захара было броситься къ лучипѣ и затушить огонь. Гришка рванулся къ окну, вышибъ раму и выскочилъ на площадку. Захаръ пустился вслѣдъ за нимъ, но едва про-сунулъ онъ голову, какъ почувствовалъ, что въ ноги ему вѣпилось нѣсколько дюжихъ рукъ.

— Гришка! крикнулъ онъ отчаянно.

Но отвѣта не было.

— Ребята, кричалъ одинъ изъ молодцовъ, державшихъ Захара. — Одинъ далъ тягу въ окно, выскочилъ, бѣги за нимъ! живѣй, ребята! другого ужъ сцапали... тащи его, ребята!

Два человѣка стремглавъ пустились изъ избы. Остальные вѣпились еще крѣпче въ Захара и, несмотря на то, что онъ бился, какъ бѣлуга, попавшаяся въ неводъ, втащили его въ избу.

— Батюшки! караулъ! разбойники! вопила тетушка Анна.

— Засвѣти огня, огня! подхватило нѣсколько голосовъ.

— Слышь, огня давай! добрымъ словомъ говорятъ! произнесъ кто-то надъ самымъ ухомъ старухи. — Какихъ еще нашла тутъ разбойниковъ? не разбойники — пришли за разбойниками — вотъ что! Ну, живо поворачивайся... огня, говорятъ!

— 430 —

— Да кто жъ вы, батюшка... о-охъ! какіе такіе? охъ!
Съ нами крестная сила! Дайте хоть ребенка-то положить,
заговорила Анна, перебѣгая отъ люльки къ нечкѣ.

— Ну, живо! живо! вздуешь огня, сама увидишь, какіе такіе... Крѣпче держи его, ребята: извернется — уйдетъ; давай кушакъ... вяжи его.

Послышалась свалка, сопровождаемая ударами и бранью.
Но сила Захара ничего не могла значить передъ силою
нятерыхъ дюжихъ молодцовъ. Когда старушка подошла
съ лучиной, онъ стоялъ уже окрученный по рукамъ.

— Такъ вотъ вы зачѣмъ! Вяжите его, отцы! вяжите
его, разбойника: онъ самый и есть злодѣй! завопила Анна,
нослѣ того, какъ одинъ изъ присутствующихъ взялъ изъ
рукъ ея лучину и защемилъ ее въ свѣтецѣ. — Всѣхъ насъ
погубилъ, отцы вы мои! Слава те Господи! давно бы на-
дѣть! всему онъ причиной; и парня-то погубилъ...

Старушка ударилась въ слезы.

— Не вѣрьте ей, братцы, не вѣрьте! она такъ... зану-
жалась... вретъ... ей-Богу, вретъ! его ловите... обознались...
безсвязно кричалъ между тѣмъ Захаръ, обращая попере-
мѣнно то къ тому, то къ другому лицо свое, обезобра-
женное страхомъ, — вретъ, не вѣрьте... кабы не я... па-
рень-то, что она говоритъ... давно бы въ острогѣ сидѣлъ...
я... опъ, всему голова... Богъ тебя покараетъ, Анна Са-
вельевна, за... за напраслину!

— Отцы вы мои! Отсохни у меня руки, пущай умру
безъ покаянія, коли не онъ погубилъ парня-то! отчаянно
неребила старушка. — Спросите, отцы родные, всякъ знаетъ
его, какой онъ злодѣй такой! Покойникъ мой со двора
согналъ его, къ порогу не велѣлъ подступаться, — знамо,
за недобрыя дѣла!.. Какъ померъ, онъ, разбойникъ, того
и ждалъ — опять къ намъ въ домъ встунилъ.

— Что же это въ самомъ дѣлѣ, братцы! вѣдь это разбой,
все единственно! кричалъ Захаръ, ободряясь. — За что
связали? должны напередъ спросить... Өедотъ Кузьмичъ!
встupисть! подхватилъ онъ ласковѣе. — Вступись, знакомый
человѣкъ! ты меня знаешь... встрѣчались... помнишь? Өе-
дотъ Кузьмичъ.

— Ладно, брать, тамъ разберутъ; виншь нашелъ какого
знакомаго? Өедотъ Кузьмичъ! слышь! смѣясь, отвѣчалъ
Өедотъ Кузьмичъ. — Крѣпче держи его, ребята! Тамъ
разсказывай, какъ придемъ; тамъ васъ разберутъ, кто
куда принадлежитъ.

— 431 —

— Отцы вы мон... охъ! да что жъ такое это они на-
дѣлали? что прилучилось-то? спросила тетушка Анна,
пеожиданно прерывая рыданія.

— Быка увели, обокрали вотъ этого молодца, возразилъ
Өедотъ Кузьмичъ, указывая головою на высокаго, плечи-
стаго мужика въ синей чуйкѣ, державшаго Захара за воротъ.

— Царица Небесная! то-то вотъ! я какъ вино-то уви-
дѣла... охъ, словно сердце мое чуяло... не добромъ достали
вино-то!. Да какъ же это, родной?.. охъ, батюшки!

— А такъ же, что этотъ вотъ мошенникъ калякалъ
съ работниками на лугу, а тотъ быка уводилъ: „я, гово-
ритъ, портной; портной, говоритъ, иду изъ Серпухова!“
смѣлись, отвѣчалъ Өедотъ Кузьмичъ, — и то портной;
должно быть, изъ тѣхъ, что ходятъ вотъ по ночамъ съ
деревянными иглами да людей грабятъ.

— Отсохни руки и ноги, коли не по наговору! меня
чамъ вовсе и не было; спроси хоть въ Комаревѣ, быстро
заговорилъ Захаръ.

— Ладно, тамъ скажешь...

— Пу, пойдемте, братцы! перебилъ гуртовщикъ.

— Нѣтъ, погоди, надо другого дождаться; далеко не
убѣжить: парни ловкіе — догонять!.. Слышь, еще и рас-
писку цѣловальнику дали! подхватилъ словоохтливый Өе-
дотъ Кузьмичъ.— „Такъ и такъ, говорятъ, быкъ достался,
вишь, по наслѣдію отъ отца покойника...“

— Батюшка! да у насъ и въ заводѣ скотины-то не
было! отродясь и не держали! воскликнула Анна.

— Мы ихъ и въ кабакѣ-то нонче видѣли.

— Когда ты меня видѣлъ? въ кое время? меня тамъ
и не было! произнесъ Захаръ.

Не обращая на него вниманія, словоохотливый Өедотъ
Кузьмичъ разсказалъ старухѣ, какъ гуртовщикъ, отпра-
вляясь съ другими работниками на ночлегъ въ избу цѣ-
ловальника, услышалъ подъ навѣсомъ ревъ быка, какъ,
движимый подозрѣніемъ, спустился на дворъ съ работни-
ками, отыскалъ животное, убѣдился, что быкъ точно при-
надлежалъ ему, и какъ затѣмъ побѣжалъ къ становому,
который, къ счастію, находился въ Комаревѣ, по случаю
покражи у фабриканта. Далѣе Өедотъ Кузьмичъ сообщилъ
о томъ, какъ становой, собравъ понятыхъ, вошелъ въ ка-
бакъ, допросилъ цѣловальника, и какъ цѣловальникъ
тотчасъ же выдалъ воровъ, показалъ расписку, пояснилъ,
откуда были ворш, и разсказалъ даже, гдѣ найти ихъ.

— 432 —

— Добро еще, лодка попалась у берега; спасибо про-
гонщикамъ, припасли! а то бы пришлось, пожалуй, бѣжать
на паромъ въ Болотово, заключилъ разсказчикъ.

Во все время этого объясненія Захаръ не давалъ отдыха
языку своему. Онъ опровергалъ съ неописанною наглостью
всѣ обвиненія, требовалъ очной ставки съ Герасимомъ,
называлъ его мошенникомъ, призывалъ въ доказательство
своей невинности расписку, въ которой не былъ даже
поименованъ, складывалъ всю вину на Гришку, говорилъ,
что пріемышъ всему дѣлу голова — заглавіе, поминутно
обращался къ дружбѣ Оедота Кузьмича, и проч. Но Оедотъ
Кузьмичъ только подтрунивалъ, а гуртовщикъ, державшій
Захара за воротъ рубахи, не переставалъ его потряхивать.

— А вотъ никакъ и другого ведутъ! произнесъ одинъ
изъ понятыхъ, прислушиваясь къ шагамъ, раздавшимся
на дворѣ.

При этомъ Дуня сдѣлала движение, какъ будто хотѣла
броситься къ двери; по въ дверяхъ показались только
два человѣка, и она опустилась на лавку.

— Убѣжалъ! сказали въ одинъ голосъ вошедшіе.

Не было, одинакожъ, сомѣнія, что они употребили все-
возможныя старанія, чтобы поймать бѣглеца: поги ихъ
до колѣнъ были покрыты грязью, оба дышали какъ опос-
пныя клячи, проскакавшія десять верстъ безъ отдыху.

— Пѣтъ, не поймали! подхватилъ одинъ изъ нихъ,
съ трудомъ переводя дыханіе.—Совсѣмъ было схватили...
да въ рѣку кинулся... не подосѣли...

— Ладно, далеко не убѣжить! сказалъ Оедотъ Кузь-
мичъ. — Начпорта не успѣлъ захватить. Искать надо въ
Комаревѣ, либо въ Болотовѣ: дальше не пойдетъ, а мо-
жетъ-статься, и весь въ рѣкѣ-Окѣ остался... Завтра все
объявится, на виду будетъ!.. Добро, хошь этого-то молодца
скрутили: придемъ не съ пустыми руками... Веди его,
ребята!

И понятые потапили изъ избы Захара, который не пе-
реставалъ увѣрить, что идетъ своею охотой, что будетъ
жаловаться за безчестіе, что становой ему человѣкъ зна-
комый, что все Комарево за него вступится, потому всякій
знаетъ, какой опѣ есть такой человѣкъ, — увѣрилъ, что
онъ не лапотникъ какой-нибудь, а мѣшанскій сынъ, что
вязать мѣшапина—это все единственно, что вязать купца—
никто не смѣетъ,—что Гришка всему дѣлу голова—за-
главіе, что обвинять его, Захара, въ покражѣ быка—

— 433 —

значить, все единственно, обвинять в этом дѣлѣ Единота
Кузьмича, и проч. Но его не слушали и продолжали
тащить по двору, при чем раздосадованный гуртовщикъ,
не выпускавшій изъ желѣзной пятерни своей ворота ру-
бахи, не переставалъ долбить кулакомъ другой руки мѣ-
щанскую шею Захара.

## XXIX. Наслѣдники.

Бури утихла, хотя тяжеловѣсныя, свинцовыя тучи все
еще бродили по пебу, но онъ не посылали уже дождя.
Вѣтеръ упалъ, перемѣниł направленіе. Тучи быстро
неслись теперь къ западу, укладывались темноносыми
слоями и медленно потомъ опускались къ горизонту, ко-
торый замыкался косыми полосами ливней. Тамъ все еще
сверкали молніи и времы отъ времени грохоталъ громъ;
но удары удалялись и постепенно ослабѣвали. Часто послѣ
молніи ихъ вовсе не было слышно. На востокѣ свѣтлѣло
между тѣмъ съ каждымъ часомъ. Мѣстами начинало уже
открываться прозрачное, зелено-блѣдное дно осеняго
неба. Но лучи солнца, продирающіеся сквозь рѣдѣющія
облака, не веселили окрестности: при солнечномъ блескѣ
рѣзче еще выказывалось опустошительное дѣйствіе бури
и поздняго времени года. Новсюду, куда ни обращался
взоръ, разстилались черныя, безжизненныея поли, изрѣ-
занныя бороздами, наполненными водою. Нагія деревья,
съ вѣтвями, изломанными бурей, печально высились на
окраинѣ дороги. Самыя лужи, засоренные мелкими вѣт-
ками и желтыми листьями, тускло отражали лучи солнца.
Темными полосами тянулись въ стдаленіи пустынные лѣса.
Ни одинъ звукъ не веселилъ слуха. Вся природа ждала,
казалось, отдыха подъ military покровомъ снѣга. Недолго
дождаться: октябрь на половинѣ. Не сегодня, завтра,
того и смотри, посыпятся пушистыя хлопья снѣгу и по-
кроютъ собою продрогнувшую землю...

Этого ждалъ также, заодно съ природой, и дѣдушка
Кондратій. Онъ давно уже съ ногъ смотался, слѣдуя за
своимъ стадомъ по токімъ полимъ и обнаженнымъ ро-
щамъ, которые не защищали его отъ дождя и вѣтра.
Съ первымъ снѣгомъ оканчивалась тяжка настуховскал
должность. Старикъ позаботился уже пріискать къ тому
времени новое мѣсто: онъ нанялся плести сѣти у одного

28

— 434 —

богатаго сосновскаго мужика, торговавшаго рыболовными
снастями. Кромѣ того, что занятіе это соотвѣтствовало
лѣтамъ и склонностямъ дѣдушки Кондратія, оно обезпе-
чивало его вѣрнымъ кускомъ хлѣба на всю зиму. Этимъ
способомъ не будетъ онъ никому въ тягость. Быть-можетъ,
даже, дастъ Богъ, пригодится еще дочери и внучку.

Занятый такими мыслями, старикъ торопливо слѣдовалъ
за стадомъ, которое, не находя корма, бродило ускорен-
нымъ шагомъ по полямъ и оглашало ихъ унылымъ ревомъ.
Переходя съ одной нивы на другую, дѣдушка Кондратій
незамѣтно дотянулъ до полудня. Пора было подумать объ
обѣдѣ и отдыхѣ. Старикъ направился въ небольшую ло-
щину, лежавшую верстахъ въ двухъ отъ Сосновки и слу-
жившую съ незапамятныхъ временъ всѣмъ настухамъ
мѣстомъ отдохновенія. Осенью бока лощины, покрытые
частымъ орѣшникомъ, защищали настуха и зживотныхъ
отъ вѣтра; въ жаркіе лѣтніе дни они служили надежнымъ
убѣжящемъ отъ зной. Лощина представляла еще то удоб-
ство, что на днѣ ея, мѣстами заросшемъ кустами лозняка
и сочной травою, мѣстами усѣянномъ плитнякомъ, обѣжалъ
ручей. Стаду привольно было лежать на отдыхѣ подлѣ
берега.

Въ ожиданіи обѣда, который приносили настуху изъ
Сосновки, дѣдушка Кондратій расположился на камняхъ
подлѣ ручья. Но дѣльный старикъ никогда не сидѣлъ
обезъ дѣла. Отцѣпивъ отъ кушака связку лыкъ, положивъ
на колѣни колодку и взявъ въ руки кочедыкъ, онъ при-
пялся оканчивать начатый ланоть.

Надо полагать, что старикъ обознался временемъ и
было уже больше полудня. Едва успѣлъ онъ раза два
ковырнуть кочедыкомъ, какъ на днѣ лощины показался
сынъ мужика, у которого дѣдушка Кондратій нанималъ
уголѣ. Парень несъ обѣдъ.

То былъ малый лѣтъ шестнадцати, съ широкимъ, ру-
мянымъ, добродушнымъ лицомъ и толстимъ губами. Нельзя
было не замѣтить, однакоъ, что губы его на этотъ разъ
измѣнили своему назначенію: онѣ не смѣялись. И вообще
во всей наружности парни проглядывало выраженіе ка-
кой-то озабоченности, вовсе ему несвойственной; онѣ не
отрывалъ глазъ отъ старика, какъ сюзно ждалъ отъ него
чего-то особеннаго.

— Дѣдушка Кондратій, — слышь! а дѣдушка Кондратій!

["— 435 —", "крикнул онъ шаговъ еще за тридцать.— Слышь! что ты вечоръ-то говорилъ! слышь, все по-твоему вышло!", "— Что я говорилъ? не помню, родной... о чемъ бинш? промолвилъ старикъ, прерывая работу.", "— А какъ же, помнишь, говорилъ, дома-то у васъ, гдѣ дочка-то живетъ... слышь! все какъ есть по-твоему вышло: вѣдь старшие-то сыновья Глѣба Савиныча пришли!", "— Такъ ли? ты, паренекъ, толкомъ говори,— такъ ли? правда ли? произнесъ старикъ, задумчивое лицо котораго вдругъ оживилось.", "Въ послѣднее время онъ только и помышлялъ о возвращеніи Петра и Василія: они, безъ сомнѣнія, не заседлять оставить рыбацкія слободы и вернуться домой, какъ только провѣдаютъ о смерти отца. На нихъ основывались всѣ надежды дѣдушки Кондратія: присутствіе Петра и Василія должно было положить конецъ безпутству Гришки, должно было возвратить дому прежній порядокъ и спасти дочь, внучка и старуху отъ вѣрной погибели. Старикъ не зналъ еще, до какой степени разстройства и разоренія доведенъ былъ въ послѣднее время домъ Глѣба Савиныча.", "— Взаправду пришли, дѣдушка, подхватилъ парень,— пришли нонѣ утромъ.", "— Да кто жъ тебя сказалъ? небось, Анна Савельевна у васъ въ Сосновкѣ?.. она сказала?", "— Нѣтъ, вишь ты, пришли это они съ нашими ребятами... тѣ остались дома, а эти въ Сосновку пришли; они все разсказали...", "— Ну, слава те Господи! вымолвилъ, перекрестившись, старикъ.—Пришли-таки въ домъ свой! все пойдетъ, стало, порядкомъ! люди немалые, степенные... слава те Господи!", "— Да ты, дѣдушка, послушай,— дѣло-то какое! живо подхватилъ парень.— Они, наши, сосновскіе-то ребята, сказывали, твой зять-то... Григорьемъ, что ли звать?.. слышь, убѣжалъ, сказываютъ, нонче ночью... убѣжалъ и не знать куда!.. всѣ, говорить, понятые изъ Комарева искали его—не нашли... А того, слышь, пріятеля-то, работника, Захара, такъ того захватили, сказываютъ. Нонче, вишь,
почью обопралі это они гуртовщика какого-то, вотъ что волы-то прогоняютъ... А въ Комаревѣ судъ, говорить, понахалъ,— сейчасъ и дослѣдились...", "При этомъ дѣдушка Кондратій снова перекрестился,", "28*"]

— 436 —

но уже голова его была опущена и дрожала вмѣстѣ съ
рукою, творившею крестное знаменіе.

— Ты, дѣдушка, не пуще тужи: може-статься, уйдеть еще твой-то—не поймаютъ! добродушно подхватить парень.—А ужъ какъ, говорить, старшій-то сыпь Глѣба Савиновича на его, на Гришку-то, серчаетъ... то-то бы ты послушалъ, какъ наши ребята сказывали: какъ увидалъ, говорить, какъ разорено въ домѣ-то — сказываютъ, все, вишь, пустехонько,—такъ, говорить, и взлютовался! „Понадись, говорить, онъ мнѣ въ рукъ, живымъ не оставлю!“ Такъ взлютовался, слышь, инда на жену его, на дочь твою, накинулся. Оба, и старшій, и младшій, хотятъ, вишь, въ судъ жаловаться, и ей, слышь, дочери-то твоей, гrozятъ... Ужъ какъ же, говорить, она, дочь-то твоя, убивается...

Во все это время старикъ не переставалъ крестить
вналую грудь свою, которая тяжело подымалась.

— Яша, батюшка, голубчикъ, не оставь старика: услужи ты мнѣ! воскликнулъ онъ наконецъ, приподымалось на ноги, стъ быстротою, которой нельзя было ожидать отъ его лѣтъ, — услужи мнѣ! Поколь Господь продлить вѣкъ мой, не забуду тебя!.. А я... я было на нихъ понадѣлялся! заключилъ онъ, обращая тоскливо безпокойное лицо свое къ сторонѣ Оки и проводя ладоюю по глазамъ, въ которыхъ показались двѣ тощія, едва примѣтныя слезинки.

— Что жъ, дѣдушка, я, пожалуй, туда сѣгаю: по-
гляжу, что у нихъ; пожалуй, и дочкѣ твоей скажу, коли
что велишь.

— Нѣтъ, батюшка, не о томъ прошу: гдѣ ужъ тутъ!
самому идти надобность... Кабы ты, родной, на то время
приглядѣлъ за стадомъ, я... что хошь тебя за это...

— Вотъ! да я и безо всего останусь! только бы... ба-
тюшка, смотри, только забранится!.. и то велѣлъ скорѣй
домой идти. Сѣгать развѣ попросить?

— Сѣгай, родимый, сѣгай!.. Сотвори тебя Господь
многія радости!.. Сѣгай, батюшка, скажи отцу: Кондратій,
молъ, просить. Надобность, скажи, великая, безремѣн-
ная... онъ вѣрно не откажешь... сѣгай, родбой, я здѣсь
погожу...

— Ладно, дѣдушка, ладно! только бы отпустилъ, ду-
хомъ вернусь! сказалъ Яша.

И, поставивъ потомку съ обѣдомъ наземь, пустился онъ

— 437 —

изъ лощины, сопровождаемый благословеніями старика.

Лишнее говорить, что дѣбушка Кондратій не прика-
сался къ обѣду, даромъ что давно прошелъ полдень: онъ
забылъ о голодѣ.

Какъ только молодой парень исчезъ за откосомъ лощины,
старикъ снялъ шапку, опустился съ помощью дрожащихъ
рукъ своихъ на колѣни и, склонивъ на грудь обѣлую свою
голову, весь отдался молитвѣ.

Остатки послѣднихъ облаковъ заслоняли солнце. Синяя
тѣнь потокляла дно и скаты лощины. Стадо окружало
старика молчаливыми, неподвижными группами. Благо-
говѣйная тишина, едва-едва прерываемая журчаньемъ
ручья, наполняла окрестность...

Молодому парню достаточно было одного получаса, чтобы
съѣтать въ Сосновку и снова вернуться къ старику. Онъ
засталъ его уже сидящаго на прежнемъ мѣстѣ; старикъ
казался теперь спокойнѣе. Увидѣвъ Яшу, онъ поднялся
на ноги и поспѣшно, однакожъ, пошелъ къ нему на-
встрѣчу.

— Ступай, дѣбушка! ступай! весело кричалъ парень. —
Батюшка говоритъ — можно!.. отпустилъ меня... старикъ,
говоритъ, хорошій; можно, говоритъ, уважить... такъ и
сказалъ... ступай, дѣбушка!

— Спасибо ему!.. и тебя родной, спасибо! Пока Господь
вѣкъ продлитъ, буду молить за васъ Господа! проговорилъ
Кондратій, между тѣмъ какъ Яша оглядывалъ его съ
прежнимъ добродушнымъ любопытствомъ.

— Такъ ты, родной, посиди за меня... я скоро вернусь...

— Ты, дѣбушка, не пуще тормошись. Я вотъ и полу-
шубокъ захватилъ: посижу, пожалуй, хошь до вечера; а
коли не вернешься, стало не управился, такъ я, пожалуй,
что и стадо домой пригоню...

— Господь наградитъ тебя! произнесъ умиленно ста-
рикъ.—Вотъ находитъ это сумѣніе: думаешь, вывелись
добрые люди! Бога только гнѣвимъ такими помыслами...
Есть добрые люди! Благослови тебя Творецъ, благослови
и весь родъ твой!

Старикъ надѣлъ обѣими руками шапку, взялъ посохъ и,
простившись съ Яшей, торопливо вышелъ изъ лощины.

Семь верстъ, отдѣлявшія Сосновку отъ площадки, прой-
дены были старикомъ съ невѣроятною для его лѣтъ ско-
ростью. Въ этотъ промежутокъ времени онъ передумалъ
болѣе, однакожъ, чѣмъ въ послѣдніе годы своей жизни.

— 438 —

Знаменіе креста, которымъ поминутно освящалъ себя старикъ, тяжкіе вздохи и поспѣшность, съ какой старался снѣ достигнуть своей цѣли, ясно показывали, какъ сильно взволнованы были его чувства и какое направленіе сохраняли его мысли.

Ока освѣщалась уже косыми лучами солнца, когда дѣдушка Кондратій достигнулъ тропинки, которал, изгибался по скату берегового углубленія, вела къ огородамъ и избамъ покойнаго Глѣба. Съ этой минуты глаза его ни разу не отрывались отъ кровли избушекъ. До слуха его не доходило ни одного звука, какъ будто тамъ не было живого существа. Старикъ не замедлилъ спуститься къ огороду, перешелъ ручей и обогнулъ уголъ, за которымъ когда-то для Акимъ увидѣлъ тетку Анну, бросавшую на воздухъ печенные изъ хлѣба жаворонки.

Но другого рода картина предстала глазамъ дѣдушки Кондратія; онъ остановился, какъ вкопанный; въ глазахъ его какъ словно помутилось. Онъ слышалъ только рѣданіи дочери, которая сидѣла на завалѣнкѣ и ломала себѣ рукъ,—слышалъ жалобный плачъ ребенка, который лежалъ на колѣняхъ матери,—слышалъ охи и увѣщевательныя слова Анны, сидѣвшей тутъ же.

— Мать Пресвятая Богородица! воскликнула она, увидѣвъ Кондратія,— Самъ Господь тебя посылаетъ!.. Дунюшка, глянька-сь, глянь: отецъ пришелъ.

Дуня откинула волосы, въ безпорядкѣ разсшпавшіеся по лицу ея, быстрымъ движеніемъ передала старухѣ ребенка и, зарыдавъ еще громче, упала отцу въ ноги.

— Батюшка! батюшка! говорила она, хватаясь съ каскимъ-то отчалніемъ за одежду старика и цѣлул ее.—Батюшка, отымили ты жизнь мою! отымили ее!.. не знала бъ я ее, горемычная!.. не знала бъ лучше, не вѣдала!..

— Дунюшка, опомнись! Христосъ съ тобою... не гнѣви Господа... Единъ Онъ властенъ въ жизни... Попно! я тебя не оставлю... пока житъ буду, не оставлю... новорылъ отецъ, понеременно прикладывая ладонь то къ глазамъ своимъ, то къ груди, то ласково опускал ее на голову дочери.

— Батюшка, отецъ ты нашъ! да вѣдь дѣло-то какое, кабы зналъ ты! всхлипывая, говорила тетушка Анна,— вѣдь парень-то, мужъ-то ея, убѣжалъ! убѣжалъ, отецъ! понче ночь убѣжалъ, касатикъ!.. Что затѣяли-то лиходѣи!.. что затѣяли, кабы зналъ ты!.. О-охъ!.. Добро, ба-

— 439 —

тюшки, хоть того-то злодѣя схватили!.. Охъ, какъ не
плакать-ста, кормилецъ!.. А имъ, Петру и Василью, не
мало ужъ я говорила: ни въ чемъ-то, говорю, она не
виновница, за что, говорю, вы ее обпжаете?.. Охъ, род-
ной! нѣтъ, не вижу въ нихъ себѣ утѣхи! Не того ждала
я отъ нихъ, горькая!.. А тотъ такъ и убѣжалъ, злодѣй:
не поймали! покинулъ ее! сироту горькую оставилъ съ
малымъ дитяткомъ... Вася побѣжалъ, не пропѣдаетъ ли
чего на той сторонѣ: можетъ, захватили... Что затѣяли-то!
Стояли, это, гурты, кормилецъ,—гурты стояли; а они...


— Зпаю, матушка, знаю... не слушая ея, проговорилъ
старикъ, старался приподнять дочь, которая продолжала
обнимать его ноги и рыдала, произнося несвязныя при-
читанья.

Тетушка Анна мгновенно оставила свои объяспенія, по-
садила внучка на заваленку, проворно утерла слезы и
бросилась подсоблять старику. Оба приподняли Дуню и
повели ее къ заваленкѣ; но едва успѣли они усадить ее,
въ воротахъ показался Петръ.

Если бъ дѣдушка Кондратій не былъ предувѣдомленъ,
что Петръ и Васілій точно возвратились домой, онъ,
конечно, не узналъ бы въ вошедшемъ старшаго сына по-
койнаго Глѣба. Петръ состарился цѣлыми десятью годами,
хотя всего-на-все четыре года, какъ покинулъ кровъ ро-
дительскій; въ кудрявыхъ волосахъ его, когда-то черныхъ
какъ крыло ворона, серебрилась сѣдина; нахмуренные
бреви, сходившіяся дугою надъ орлинымъ его носомъ,
свѣшивались на глаза, которые глядѣли также испод-
лобья, но значительно углубились и казались теперь по-
тухшими. Цыганское лицо его, дышавшее когда-то энер-
гіей и напоминавшее лицо отца въ минуты гнѣва, теперь
осунулось, опустилось; впалыя щеки, покрытыя морщин-
ками, и синеватыя губы почти пропадали въ кудрявой,
вскосмаченной бородѣ; высокій станъ его сгорѣлся; могу-
чая шея походила на древесную кору. Но не время и
заботы состарили Цетра.

Увидѣвъ Кондратія, Петръ подошелъ къ нему такъ
быстро и такъ близко, что тетка Анна поспѣшила стать
между ними.

— Петруша, касатикъ... выслушай меня! воскликнула
она, между тѣмъ какъ старикъ стоялъ подлѣ дочери съ
поникшею головою и старался придти въ себя,—я ужъ
сказывала тебя,—слышь, я сказывала, мать родна!,—пе

— 440 —

кто другой. Неужто злодѣйка я вамъ досталась! подхва-
тила Анна, — поклепали тебя на него, родной, — злые люди
поклепали: онъ, батюшка, ни въ чемъ не причастенъ — и
дочка его.

— Ни къ чему непричастны! это мы видимъ!.. возра-
зилъ Петръ.—Свѣль свою дочь безпутную съ отцовымъ
приемышемъ, такимъ же мошенникомъ, подольстились къ
отцу, примазались къ нашему дому, а послѣ покойника
обокрали насъ.

— Батюшка! закричала Дуня, которая до того времени
слушала Петра, вздрагивая всѣмъ тѣломъ,— батюшка!
подхватила она, снова бросаясь отцу въ поги,— помилуй
меня! не отступьсь... До какого горя довела я тебя...
посрамила я тебя, родной мой!.. всему я одна винов-
ница... сокрушила я твою старость...

— Дитятко... Дунюшка... встань, дитятко, не убивай
себя попустому, говорилъ старикъ разбитымъ, надорван-
нымъ голосомъ. — Въ чемъ же вина твоя? въ чемъ?..
Очнись ты, утѣха моя, мое дитятко! оставь его, не слу-
шай... Господь видить дѣла наши... Полно, не круши
меня слезами своими... встань, Дунюшка!..

— Петруша, полно! Господь тебя покараетъ за на-
праслину! твердила Анна, между тѣмъ, какъ сынъ ел
мрачно глядѣлъ въ другую сторону.—Полно, не осуждай
ихъ! Не прикасались они—волоскомъ не прикасались къ
нашему добру. Номереть мнѣ безъ покаянія, коли тер-
пѣли мы отъ нихъ лихость какую; окромя добраго слова
да совѣта, ничего не видали... Вы одни, ты да Вася,
виновники всему горю нашему; кабы отца тогда послу-
шали, остались бы дома, при васъ, знамо, не то бы и
было. Не посмѣлъ бы онъ, Гришка-то, волоска тронуть.
Не то бы и было, кабы отца-то послушали!.. А его, ста-
рика, не осуждай, батюшка; отецъ твой почиталъ его,
Петя: грѣхъ будетъ на душѣ твоей!.. Кабы не онъ, не
было бы тебя родительскаго благословенія: онъ вымолилъ
вамъ у отца благословеніе!..

— Дай Богъ давать, не давай Богъ просить, матушка
Анна Савелевна! оставь его! сказалъ дѣдушка Кондратій,
обращаясь къ старухѣ, которая заплакала,— пускай его!
объ чемъ ты его просишь?.. Господь съ нимъ! я на него
не серчаю! и нѣтъ на него сердца моего... За что только,
вотъ, за что онъ ее обидѣлъ! заключилъ онъ, снова на-

— 441 —

клоняя голову, снова принимаясь увѣщевать и уговаривать дочь, которая рыдала на груди его.

Лицо Петра оставалось попрежнему безчувственнымъ.

— Меня не разжалобишь! видали мы это! промолвилъ онъ.—Только бы вотъ Васька поймалъ этого разбойника; тамъ разсудятъ, спросятъ, кто велѣлъ ему чужие дома обирать, спросятъ, подъ чьимъ былъ началомъ, и все такое... Добро самъ пришелъ, не надо бѣтать въ Сосновку, тамъ разсудятъ, на комъ вина... Да вотъ никакъ и опъ! присовокупилъ Петръ, кивая головою къ Окѣ, на поверхности которой показался челнокъ.

Дуня вырвалась изъ объятій отца, отерла слезы и устрелила глаза въ ту сторону; дыханіе сперлось въ груди ея, когда увидѣла она въ приближающемся челнокѣ одного Василія. Она не посмѣла, однакожъ, послѣдовать за Петромъ, который пошелъ навстрѣчу брату. Старикъ и Анна осталлись подлѣ нел, хотя глаза ихъ слѣдили съ замѣтнымъ безпокойствомъ за челнокомъ.

Василій присталъ, паконецъ, къ площадкѣ. Съ того мѣста, гдѣ находилась Дуня, ея отецъ и Анна, нельзя было разслышать, что говорили братья. Надо думать, однакожъ, что въ нѣкоторыхъ случаяхъ мимика выразительна не меньше словъ: съ первымъ же движеніемъ Василія, Дуня испустила раздирающій крикъ и какъ помѣшанная бросилась къ тому мѣсту, гдѣ стояли братья. Старикъ и Анна, у которыхъ при этомъ сердце стѣнилось тягостнымъ предчувствіемъ, поспѣшили за нею. На этотъ разъ стариковскія ноги измѣнили; не успѣли сдѣлать они и двадцати шаговъ, какъ уже Дуня была подлѣ братьевъ. Страшный крикъ снова огласилъ площадку; онъ надрѣзалъ какъ ножомъ сердце старика. Дѣлушка Кондратій не остановился, однакожъ, хотя колѣни его подгигались и дрожали заодно съ сердцемъ. Что-то похожее на млаленческое, но неизобразимо-горькое вырвалось изъ груди его, когда увидѣлъ онъ, какъ Дуня отчаянно заломила руки и ударилась о-земь. Силы измѣняли ему, но онъ все бѣжалъ, все бѣжалъ, всхлипывалъ и не переставая креститься. Тетка Анна слѣдовала за нимъ и также крестилась и шептала молитву.

Подбѣжавъ къ тому мѣсту, гдѣ лежала дочь, старикъ опустился на колѣни и, приложивъ лицо свое къ ея блѣдно-мертвенному лицу, сталъ призывать ее по имени.

— 442 —

— Нехристи! что вы надѣлали! Бога въ васъ и нѣтъ!.. вѣдь вы бабу-то убилі! отчаянно вскричала Анна.

— Ничаво: очnerется! отрывисто возразилъ Петръ, отходя въ сторону и мрачно оглядываясь кругомъ.

— Полно, матушка! братъ настоящее говорить: не о чемъ ей убиваться! сказалъ Василій, представлявшій все тотъ же образецъ веселаго, по пустого, взбалмошнаго мужика. — Взаправлу не о чемъ ей убиваться, сама же ты говорила, топилъ онъ ее въ слезахъ, — теперь ужъ не станетъ.

— Какъ... развѣтъ?..

— Да, потонулъ,— вотъ и все тутъ,— мокрою обѣдою погнобъ: выходитъ— рыбакъ былъ...

Старуха ухватилась руками за голову, сѣла наземь и завопила, какъ воютъ обыкновенно о покойникѣ.

— Полно тебя серчать, Петруха! что ужъ тутъ! говорилъ между тѣмъ Василій,— покойника худымъ словомъ не поминаютъ. На томъ свѣтѣ его лучше насъ осудятъ.

Тутъ Василій тряхнулъ волосами съ самымъ безпечнымъ видомъ, подошелъ къ матери и началъ увѣщевать ее.

— О-охъ! произнесла она, наконецъ, отымая рукъ отъ лица,— какъ же, батюшка... о-охъ! гдѣ же ты провѣдалъ о немъ? али гдѣ видѣлъ?

— Самъ не видалъ, а сказываютъ, болотовскіе рыбаки вытащили его попче на зарѣ. Весь судъ, сказываютъ, туда поѣхалъ: слѣдствіе, что ли, какое вишь требуется...

Тетка Анна снова опустилась было наземь, но глаза ся случайно встрѣтили Дуню и дѣдушку Кондратія. Причитаніе, готовое уже вырваться изъ груди ея, мгновенно замерло; она какъ словно забыла вдругъ свое собственное горе, поспѣшно отерла слезы и бросилась подсоблять старику, который, повидимому, не терялъ надежды возвратить дочь къ жизни. Анна побѣжала къ рѣкѣ, зачерпнула въ ладонь воды и принялась кропить ею лицо Дуни. Глаза старика не отрывались отъ лица дочери. Надежда мало-по-малу возвращалась къ нему: лицо Дуни покрывалось попрежнему мертвенною блѣдностью, глаза были закрыты, губы скаты, но грудь начинала подыматься и ноздри дрожали.

Старикъ прошепталъ молитву, трижды перекрестился и снова устремилъ неподвижный, пристальный взоръ на дочь.

Немного погодя, она открыла глаза и, какъ бы очнувшись послѣ долгаго сна, стала оглядывать присутствую-

— 443 —

щихъ; руки и ноги ея дрожали. Наконецъ опа остано-
вила мутный взоръ на какомъ-то предметѣ, который на-
ходился совершенно въ другой сторонѣ противъ той, гдѣ
стояли люди, ее окружавшіе.

-- Должно-быть, ребенка ищетъ, сердечная, волголоса сказала Анна.

Дуня сдѣлала движеніе, какъ будто хотѣла принодняться и кинуться въ ту сторону, куда глядѣли глаза ея.

— Не сокрушайся о немъ, роднал, ласково подхватила старушка, — я уложила его на заваленкѣ, передъ тѣмѣ, какъ пошли мы за тобою. Спитъ, болѣзнал; не крушись...

— Полно взаправду убиваться, молодка!.. э! мало-ль приняла ты изъ-за него горя-то! сказалъ Василій, которому, въ свою очередь, хотѣлось утѣшить молодую женщину, — стало, такъ ужъ Богу было угодно!.. Кабы не это, можетъ-статься, еще бы хуже было, — знамо такъ!.. Вѣдь вотъ теперь товарища его — слыхалъ я нонъ: въ Комаревѣ говорили — въ Сибирь, сказываютъ, ушлютъ... Тамъ у нихъ въ Комаревѣ какого-то вишь фабриканта обокрали, такъ всю вину на эвтого слагаютъ; онъ, сказываютъ, подучилъ, а тотъ во всемъ ссылается на твого на мужа: онъ, говоритъ, всему голова—затѣйщикъ... То-то же и есть! лучше было помереть ему,— право, такъ.

Обвивъ руками шею старика, приложивъ лицо къ груди его, Дуня рыдала какъ безумнал.

— Дуня, дитятко, полно! Не гнѣви Господа; Его святая воля! говорилъ старикъ, поддерживая ее,—тебѣ Создатель Милосердый оставилъ дитятко, береги себя въ подпору ему... Вотъ и я, я стапу оберегать тебя... Дунюшка, дитятко мое!.. Пока глаза мои смотрятъ, пока руки владѣютъ, не покину тебя, стану беречь тебя и ходить за тобою, стану просить Господа... Онъ насъ не оставить... Полнол..

И долго еще говорилъ дѣдушка Кондратій, выбиваясь изъ силъ и призывая остатокъ ослабѣвающаго духа своего, чтобы утѣшить дочь.

Наконецъ, когда рыданія ея утихли, онъ передалъ ее на руки Анны, поднялся на ноги и, отозвавъ поодаль Василія, разспросилъ его обстоятельно о томъ, какъ отыскали Григорія и гдѣ находилось теперь его тѣло. Старикъ думалъ отправиться туда немедленно и отдать покойнику послѣдній христіанскій долгъ.

Во время объясненія его съ Василіемъ, тетушка Анна

— 444 —

подсобила Дунѣ встать на ноги; поддерживая ее подъ-руку, старушка повела ее къ дому. Петръ послѣдовалъ за ними. Онъ оставилъ, однакожъ, обѣхъ женщинъ у заваленки и, не сказавъ имъ ни слова, вошелъ въ ворота.

Получивъ отъ Василія кой-какія свѣдѣнія касательно покойнаго зятя, дѣдушка Кондратій поднялся по площадкѣ и подошелъ къ дочери и старухѣ. Туть старикъ, призвавъ на помощь все свое благоразуміе и опытъ, началъ бережно уговаривать дочь послѣдовать за собою въ Волотово. Рѣчь его, проникнутая благочестіемъ, укрепила упавшій духъ молодой женщины, и хотя слезы ея лились теперь сильнѣе, можетъ-быть, прежняго, по она не произносила уже безсвязныхъ словъ, не предавалась безумному отчалнію. Тетушка Анна вызвалась на время ихъ отсутствія смотрѣть за ребенкомъ.

— И то, касатушка, я-то... горе, горе, подумаешь... о-охо-хо; а раздумаешь: будь воля Божія!.. заключила старушка, которая такъ же скоро уѣшалась, какъ скоро приходила въ отчалніе.

Одинъ Г.г.бъ постоянно только жилъ въ ея памяти— Г.г.бъ, да еще Вания.

Василій взялся перевезти Дуню и дѣдушку Кондратія на другую сторону.

— А я, я на васъ не серчаю, ей-Богу, не серчаю! сказалъ онъ, когда всѣ трое очутились въ челнокѣ,— брать серчаетъ, а мы что? я и то говорилъ ему, да поди, не столкуешь никакъ! уперся, на одномъ сталъ!.. Вы ни въ какихъ эврихъ худыхъ дѣлахъ его, покойника-то, непричастны: за что серчать-то?.. Коли отецъ—дай Богъ ему царствіе небесное—коли отецъ почиталъ тебя—человѣкъ также былъ съ разсудкомъ, худыхъ дѣловъ также не любилъ—стало, обсудилъ тебя, каковъ ты есть человѣкъ такой,—ну, намъ, стало, и не приходится осуждать тебя: отецъ зналъ лучше... Я на тебя не серчаю!..

— Спасибо тебе за ласковое, доброе твое слово. Ношилъ тебя Создатель благословеніе въ дѣткахъ твоихъ! промолvilъ дѣдушка Кондратій, подымая глаза на Василія, но тотчасъ же переводилъ ихъ на дочь, которая сидѣла прислонясь локтями въ бортъ челнока и, склонивъ лицо къ водѣ, старалась подавить рыданія.

Рыданія измѣняли ей, однакожъ, во все продолженіе пути.

— 445 —

Дорога въ село Болотово проходила черезъ Комарево; постѣднее отстояло отъ перваго верстахъ въ четырехъ. Но дѣдушка Кондратій пошелъ лугами. Этимъ способомъ избѣжалъ онъ вѣстрѣть съ знакомыми и избавился отъ разспросовъ, которыми, конечно, не замедлили бы осадить его, если бъ только направился онъ черезъ Комарево.

Когда они пришли въ Болотово, начинало уже смеркаться. Но сумерки замедлялись огненною, багровою зарею, которая медленно потухала на западѣ. Надо было ждать холодной, лесной ночи. Небо очистилось уже отъ облаковъ: кое-гдѣ начинали мигать звѣзды. На востокѣ, въ туманномъ горизонѣ, чуть-чуть разгоралось другое зарево: то былъ мѣсяцъ, свѣтлый ликъ которого не суждено уже было видѣть Григорію... Но мѣсяцъ еще не показывался.

У дѣдушки Кондратія находился въ Болотовѣ одинъ давнишній знакомый — также рыбакъ по ремеслу. Нельзя было миновать разспросить его о томъ, гдѣ находилось тѣло Григорія, потому что Василій ничего не сказалъ объ этомъ предметѣ; онъ зналъ только, что тѣло утопленника найдено рыбаками и находится въ Болотовѣ. Съ этой цѣлью старикъ отправился къ знакомому рыбаку. Разспросивъ его обо всемъ, Кондратій вернулся къ дочери и вышелъ съ нею изъ Болотова,— но уже въ другую окопицу.

Пройди около четверти версты, они почувствовали подъ ногами несокъ и увидѣли свѣтлую полосу Оки, которал описывала огромную дугу. Мѣсто было уединенное и глядѣло совершеннымъ пустыремъ. Шумъ шаговъ пропадалъ въ сыпучемъ пескѣ, кой-гдѣ покрытомъ широкими листьями лопуха. Кой-гдѣ чернѣли головастые стволы ветель. У самаго берега одиноко подымалась лачужка рыбака, отыскавшаго утопленника. Свѣтѣ мелькалъ въ окнѣ. Полный мѣсяцъ, подымавшійся надъ горизонтомъ, бросалъ длинныя, черныя тѣни. При свѣтѣ его, старикъ и его дочь различили неподалеку отъ лачуги, подлѣ самаго крал берега, двѣ человѣческія фигуры, которые стояли подчершись палками. То были караульщики, приставленные къ тѣлу утопленника; производилось еще стѣдствіе, и трупъ не велично было трогать. Дѣдушка Кондратій и Дуня подошли ближе.

Григорій лежалъ въ томъ положеніи, въ какомъ вытащили его изъ воды: руки его были закинуты за голову,