78

рому дому и пруду. Не нужно, думаю, сказывать, что это был
Левкод. Черный тулупъ его былъ растегнутъ; шапку держалъ онъ
въ рукѣ; потъ валилъ съ него градомъ. Величественно и мрачно
чернильъ кленовый лѣсъ, стоявшій лицомъ къ мѣсяцу. Неподвиж-
ный прудъ подумъ свѣжестью на усталаго пѣшехода и заставилъ
его отдохнуть на берегу. Все было тихо; въ глубокой чащѣ лѣса
слышались только раскаты соловья. Непреодолимый сонъ быстро
сталъ смыкать ему зѣницы; усталые члены готовы были забыться
и онѣмѣть; голова клонилась... „Нѣтъ, этакъ я засну еще здѣсь!“
говорилъ онъ, подымаясь на ноги и протирая глаза. Оглянулся:
ночь казалась передъ нимъ еще блистательнѣе. Какое-то стран-
ное, упоительное сіяніе примѣшалось къ блеску мѣсяца. Ни-
когда еще не случалось ему видѣть подобнаго. Серебряный ту-
манъ палъ на окрестность. Запахъ отъ цвѣтущихъ яблонь и ноч-
ныхъ цвѣтовъ лился по всей землѣ. Съ изумленіемъ глядѣлъ онъ
въ неподвижныя воды пруда: старинный господскій домъ, опро-
кинувшись внизъ, видѣнъ былъ въ немъ чистъ и въ какомъ-то
ясномъ величіи. Вмѣсто мрачныхъ ставней глядѣли веселыя стек-
лянныя окна и двери. Сквозь чистыя стекла мелькала позолота.
И вотъ почудилось, будто окно отворилось. Притаивши духъ, не
дрогнувъ и не спуская глазъ съ пруда, онъ, казалось, переселился
въ глубину его и видить: прежде выставился въ окно бѣлый ло-
коть, потомъ выглянула привѣтливая головка съ блестящимъ
очами, тихо свѣтлѣвшими сквозь темнорусыя волны волосъ, и
оперлась на локоть; и видить: она качаетъ слегка головою, она
машетъ, она усмѣхается... Сердце его вдругъ забилось... Вода
задрожала, и окно закрылось снова. Тихо отошелъ онъ отъ пруда
и взглянулъ на домъ: мрачные ставни были открыты; стекла сіяли
при мѣсяцѣ. „Вотъ какъ мало нужно полагаться на людскіе тол-
ки“, подумалъ онъ про себя. „Домъ новехонькій; краски живы,
какъ будто сегодня онъ выкрашенъ. Тутъ живетъ кто-нибудь“.
И молча подошелъ онъ ближе; но въ домъ все было тихо. Сильно
и звучно перекликались блистательныя пѣсни соловьевъ, и когда
онъ, казалось, умирали въ томленіи и нѣгѣ, слышался шелестъ
и трещаніе кузнечиковъ или гудѣніе болотной птицы, ударявшей
сколькимъ носомъ своимъ въ широкое водное зеркало. Какую-то

79

Сладкую тишину и раздолье ощутилъ Левкод въ своемъ сердцѣ.
Настроивъ бандуру, заигралъ онъ и запѣлъ:

Ой, місяцю, місяченьку!
И ты, зоре ясна!
Ой, світіть тамъ по подвір’ю,
Де дівчина красна.

Окно тихо отворилось и та же самая головка, которой отра-
женіе видѣлъ онъ въ прудѣ, выглянула, внимательно прислуши-
ваясь къ пѣснѣ. Длинныя рѣсницы ея были полуопущены на гла-
за. Вся она была блѣдна, какъ полотно, какъ блескъ мѣсяца; но
какъ чудна, какъ прекрасна! Она засмѣялась... Левкод вздрогнулъ.

— Спой мнѣ, молодой козакъ, какую-нибудь пѣсню! тихо
молвила она, наклонивъ свою голову на бокъ и опустивъ совсѣмъ
густыя рѣсницы.

— Какую же тебѣ пѣсню спѣть, моя ясная панночка?

Слезы тихо покатились по блѣдному лицу ея.

— Паробокъ, говорила она, и что-то неизъяснимо-трогатель-
ное слышалось въ ея рѣчи, — паробокъ, найди мнѣ мою мачиху!
Я ничего не пожалѣю для тебя. Я награжу тебя. Я тебя богато
и роскошно награжу! У меня есть зарукавья, шитыя шелкомъ,
кораллы, ожерелья. Я подарю тебѣ поясь, унизанный жемчугомъ.
У меня золото есть... Паробокъ, найди мнѣ мою мачиху! Она
страшная вѣдьма: мнѣ не было отъ нея покою на бѣломъ свѣтѣ.
Она мучила меня: заставляла работать, какъ простую мужичку.
Посмотри на лицо: она вывела румянецъ своими нечистыми ча-
рами со щекъ моихъ. Погляди на бѣлую шею мою: они не смы-
ваются! они не смываются! они ни за что не смдются, эти синія
пятна отъ желѣзныхъ когтей ея! Погляди на бѣлыя ноги мои:
онѣ много ходили, не по коврамъ только, — по песку горячему,
по землѣ сырой, по колючему терновнику онѣ ходили! а на очи
мои, посмотри на очи: они не глядятъ отъ слезъ!... Найди ее, па-
робокъ, найди мнѣ мою мачиху!...

Голосъ ея, который вдругъ было возвысился, остановился.
Ручьи слезъ покатились по блѣдному лицу. Какое-то тяжелое
чувство, полное жалости и грусти, сперлось въ груди паробка.

— Я готовъ на все для тебя, моя панночка! сказалъ онъ въ
сердечномъ волненіи; — но какъ мнѣ, гдѣ ее найти?

80

— Посмотри, посмотрите быстро говорила она: — она здѣсь! она на берегу играетъ въ хороводѣ между моими дѣвушками и грѣется на мѣсяцѣ. Но она лукава и хитра. Она приняла на себя видъ утопленицы, но я знаю, но я слышу, что она здѣсь. Мнѣ тяжело, мнѣ душно отъ нея. Я не могу черезъ нее плавать легко и вольно, какъ рыба. Я тону и падаю на дно, какъ ключъ. Отыщи ее, паробокъ!

Левкò посмотрѣлъ на берегъ: въ тонкомъ серебряномъ туманѣ мелькали дѣвушки, легкія, какъ будто тѣни, въ обѣлыхъ, какъ убранный ландышами лугъ, рубашкахъ; золотыя ожерелья, монисты, дукаты блистали на ихъ шеяхъ; но онъ были облѣдны: тѣло ихъ было какъ будто изваяно изъ прозрачныхъ облаковъ, и будто свѣтилось насквозь при серебряномъ мѣсяцѣ. Хороводъ, играя, придвинулся къ нему ближе. Послышалісь голоса.

— Давайте въ ворона, давайте пграть въ ворона! зашумѣлъ всѣ, будто прирѣчный тростникъ, тронутый, въ тихій часъ сумерекъ, воздушными устами вѣтра.

— Кому же быть ворономъ?

Кинули жребій — и одна дѣвушка вышла изъ толпы. Левкò принялся разглядывать ее. Лицо, платье, все на ней такое же, какъ и на другихъ. Замѣтно только было, что она неохотно играла эту роль. Толпа вытянулась вереницею и быстро перебѣгала отъ нападеній хищнаго врага.

— Нѣтъ, я не хочу быть ворономъ! сказала дѣвушка, изнемогая отъ усталости: — мнѣ жалко отнимать цыплять у обѣдной матери!

„Ты не вѣдма“ подумалъ Левкò. Кто же будетъ ворономъ?

Дѣвушки снова собирались кинуть жребій.

— Я буду ворономъ! вызвалась одна изъ средины.

Левкò сталъ пристально вглядываться въ лицо ей. Скоро и смѣло гналась она за вереницею и кидалась во всѣ стороны, чтобы изловить свою жертву. Тутъ Левкò сталъ замѣчать, что тѣло ея не такъ свѣтилось, какъ у прочихъ: внутри его видѣлось что-то черное. Вдругъ раздался крикъ: воронъ бросился на одну изъ вереницы, схватилъ ее, и Левку почудилось, будто у ней выпустились когти, и на лицѣ сверкнула элобная радость.

81

— Вѣдьма! сказалъ онъ, вдругъ указавъ на нее пальцемъ и оборотившись къ дому.

Панночка засмѣялась, и дѣвушки съ крикомъ увели за собою представлявшую ворона.

— Чѣмъ наградить тебя, паробокъ? Я знаю, тебѣ не золото нужно: ты любишь Ганну; но суровый отецъ мѣшаетъ тебя желниться на ней. Онъ теперь не помѣшаетъ; возьми, отдай ему эту записку...

Бѣлая ручка протянулась, лице ея какъ-то чудно засвѣтилось и засіяло... Съ непостижимымъ трепетомъ и томительнымъ біеніемъ сердца схватилъ записку онъ и... проснулся.

VI.

ПРОБУЖДЕНІЕ.

„Неужели это я спалъ?“ сказалъ про себя Левкò, вставая съ небольшаго пригорка. „Такъ живо, какъ будто на яву!... Чудно, чудно!“ повторилъ онъ, оглядываясь. Мѣсяцъ, остановившійся надъ его головою, показывалъ полночь; вездѣ тишина; отъ пруда вѣялъ холодъ; надъ нимъ печально стоялъ ветхій домъ съ закрытыми ставнями; мохъи дикій бурьянъ показывали, что давно изъ него удалились люди. Тутъ онъ разогнулъ свою руку, которая судорожно была сжата во все время сна, и вскрикнулъ отъ изумленія, почувствовавъ въ ней записку. „Эхъ, если бы я зналъ грамотѣ!" подумалъ онъ, оборачивая ее передъ собою на всѣ сто- роны. Въ это мгновеніе послышался позади его шумъ.

— Не бойтесь, прямо хватайте его! Чего струсили? насъ де- сятокъ. Я держу закладъ, что это человѣкъ, а не чортъ!... Такъ кричалъ голова своимъ сопутникамъ, и Левкò почувствовалъ себя схваченнымъ нѣсколькими руками, изъ которыхъ иныя дрожали отъ страха. — Скидавай-ка, пріятель, свою страшную личину! Полно тебѣ дурачить людей! проговорилъ голова, ухвативъ его за воротъ, и оторопѣлъ, выпучивъ на него глазъ свой. — Левкò! сынъ! вскричалъ онъ, отступая отъ удивленія и опуская руки. — Это ты, собачій сынъ! Вишь, бѣсовское рождение! Я думаю, ка-

Соч. Гоголя, Т. І.

6

82

кая это шельма, какой это вывороченный дьяволъ строитъ штуки?
а это, выходить, все ты, невареный кисель твоему батькѣ въ
горло, изволишь заводить по улицѣ разбои, сочиняешь пѣсни!..
Эге, ге, ге, Левкò! А чтò это? Видно чешется у тебя спина! Вя-
зать его!

— Постой, батько! велѣно тебя отдать эту записочку, про-
говорилъ Левкò.

— Не до записокъ теперь, голубикъ! Вязать его!

— Постой, панъ голова! сказалъ писарь, развернувъ запи-
ску, — коммиссарова рука!

— Коммиссара?

— Коммиссара? повторили машинально десятскіе.

„Коммиссара? чудно! еще непонятнѣе!" подумалъ про себя
Левкò.

— Читай, читай! сказалъ голова: — чтò тамъ пишетъ ком-
миссаръ?

— Послушаемъ, чтò пишетъ коммиссаръ! произнесъ вино-
куръ, держа въ зубахъ люльку и высѣкая огонь.

Писарь откашлялся и началъ читать:

„Приказъ головѣ, Евтуху Макогдненку. Дошло до насъ, что
ты, старый дуракъ, вмѣсто того, чтобы собрать прежнія недоумки
и вести на селѣ порядокъ, одурѣлъ и строишь пакости"...

— Вотъ, ей Богу, прервалъ голова, — ничего не слышу!

Писарь началъ снова:

„Приказъ головѣ, Евтуху Макогдненку. Дошло до насъ, что
ты, старый ду...“

— Стой, стой! не нужно! закричалъ голова: — хоть и не
слышалъ, однакожъ знаю, что главнаго тутъ дѣла еще нѣтъ.
Читай далѣе!

„А вслѣдствіе того, приказываю тебя сей же часъ женить
твоего сына, Левкà Макогдненка, на козачкѣ изъ вашего же села.
Ганкъ Петрычёнковой, а также починить мосты на столбовой
дорогѣ и не давать обывательскихъ лошадей безъ моего вѣдома
судовымъ паничамъ, хотя бы они ёхали прямо изъ казенной па-
латы. Если же, по приѣздѣ моемъ, найду оное приказаніе мое
неприведеннымъ въ исполненіе, то тебя одного потребую къ от-

83

въту. Коммиссаръ, отставной поручикъ Козьма Деркачъ-Дриш-
пановскій".

— Вотъ что! сказалъ голова, разинувши ротъ. — Слышите ли вы, слышите ли: за все съ головы спросятъ, и потому слушаться! безпрекословно слушаться! не то, прошу извинить... А тебя, продолжалъ онъ, оборотясь къ Левкѣ, — вслѣдствіе приказанія комиссара, — хотя чудно мнѣ, какъ это дошло до него, — я женю; только напередъ попробуешь ты нагайки! Знаешь ту, что виситъ у меня на стѣнѣ возвѣ покутя? Я поновлю ее завтра... Гдѣ ты взялъ эту записку?

Левкѣ, несмотря на изумленіе, произошло отъ такого нео-
жиданнаго оборота его дѣла, имѣлъ благоразуміе приготовить
въ умѣ своемъ другой отвѣтѣ и утаить настоящую истину, ка-
кимъ образомъ досталась записка.

— Я отлучался, сказалъ онъ, — вчера ввечеру еще въ го-
родъ и встрѣтилъ комиссара, вылѣзавшаго изъ брички. Узнав-
ши, что я изъ нашего села, далъ онъ мнѣ эту записку и велѣлъ
на словахъ тебя сказать, батько, что заѣдетъ на возвратномъ
пути къ намъ пообѣдать.

— Онъ это говорилъ?

— Говорилъ.

— Слышите ли? сказалъ голова съ важною осанкою, оборо-
тившись къ своимъ спутникамъ: — комиссаръ самъ своею осо-
бою пріѣдетъ къ нашему брату, т. е. ко мнѣ, на объѣдѣ. О!...
Тутъ голова поднялъ палецъ вверхъ и голову привелъ въ такое
положеніе, какъ будто бы она прислушивалась къ чему-нибудь.
Комиссаръ, слышите ли, комиссаръ пріѣдетъ ко мнѣ объѣдать!
Какъ думаешь, панъ писарь, и ты, сватъ, это несовѣтъ пустая
честь, не правда ли?

— Еще, сколько могу припомнить, подхватилъ писарь, — ни одинъ голова не угощалъ комиссара объѣдомъ.

— Не всякій голова головѣ чета! произнесъ съ самодоволь-
нымъ видомъ голова. Ротъ его покривился и что-то въ родѣ тя-
желаго, хриплаго смѣха, похожаго болѣе на гудѣнье отдален-
наго грома, зазвучало въ его устахъ. — Какъ думаешь, панъ-
писарь, нужно бы для именитаго гостя дать приказъ, чтобы съ

6*

84

каждой хаты принесли хоть по цыпленку, ну, полотна, еще кое-
чего... А?...

— Нужно бы, нужно, панъ голова!

— А когда же свадьбу, батько? спросилъ Левкод.

— Свадьбу? Далъ бы я тебѣ свадьбу!... Ну, да для именитаго гостя... завтра васъ попъ и обвѣнчаетъ. Чортъ съ вами! Пусть коммиссаръ увидитъ, чтò значитъ исправность! Ну, ребята, теперь спать! Ступайте по домамъ!... Сегодняшній случай припомнилъ мнѣ то время, когда я... При этихъ словахъ голова цустилъ обыкновенный свой важный и значительный взглядъ изъ подлобья.

— Ну, теперь пойдетъ голова разсказывать, какъ везъ царицу! сказалъ Левкод, и быстрыми шагами и радостно спѣшилъ къ зна-
комой хатѣ, окруженной низенькими вишнями. „Дай тебѣ Богъ
небесное царство, добрая и прекрасная панночка!“ думалъ онъ
про-себя. „Пусть тебѣ на томъ свѣтѣ вѣчно усмѣхается между
ангелами святыми! Никому не разскажу про диво, случившееся
въ эту ночь; тебѣ одной только, Галю, передамъ его: ты одна
только повѣришь мнѣ и вмѣстѣ со мною помолишься за упокой
души несчастной уточнелицы!“ Тутъ онъ приблизился къ хатѣ:
окно было отперто; лучи мѣсяца проходили чрезъ него и падали
на спящую передъ нимъ Ганну; голова ея оперлась на руку: щеки
тихо горѣли; губы шевелились, неясно произнося его имя. „Спи.
моя красавица! Приснись тебѣ все, чтò есть лучшаго на свѣтѣ:
но и то не будетъ лучше нашего пробужденія!“ Перекрестивъ ее,
закрылъ онъ окошко и тихонько удалился. И чрезъ нѣсколько
минутъ, все уже уснуло на селѣ; одинъ только мѣсяцъ такъ же
блистательно и чудно плылъ въ необъятныхъ пустыняхъ роскош-
ного украинскаго неба. Такъ же торжественно дышало въ выши-
нѣ, и ночь, божественная ночь, величественно догорала. Такъ же
прекрасна была земля, въ дивномъ серебряномъ блескѣ; но уже
никто не упивался ими: все погрузнилось въ сонъ. Изрѣдка только
перерывалось молчаніе лаемъ собакъ, и долго еще пьяный Кале-
никъ шатался по уснувшимъ улицамъ, отыскивая свою хату.

ПРОПАВШАЯ ГРАМОТА.

БЫЛЬ,

разсказанная дьячкомъ *** ской церкви.

Такъ вы хотите, чтобъ я вамъ еще разсказалъ про дѣда? —
Пожалуй, почему же не потѣшить прибауткой? Эхъ, старина, ста-
рина! Что за радость, что за разгулье падетъ на сердце, когда
услышилъ про то, чтò давно-давно, и года ему и мѣсяца нѣтъ,
дѣялось на свѣтѣ! А какъ еще впутается какой-нибудь родичь,
дѣдъ или прадѣдъ, — ну, тогда и рукой махни: чтобъ мнѣ по-
перхнулось за акаэистомъ великомучицѣ Варварѣ, если не чу-
дится, что вотъ-вотъ самъ все это дѣлаешь, какъ будто залѣзь въ
прадѣдовскую душу, или прадѣдовская душа шалитъ въ тѣбѣ...
Нѣтъ, мнѣ нуще всего наши дивчата и молодицы: покажись только
на глаза имъ: „Өома Григорьевичъ! Өома Григорьевичъ! а нуте,
яку-нибудь страховинну казочку! а нуте, нуте!....“ тара-та-
та, та-та-та, и пойдутъ и пойдутъ... Разсказать-то, конечно, не
жалъ, да загляните-ка, чтò дѣлается съ ними въ постели. Вѣдь я
знаю, что каждая дрожитъ подъ одѣяломъ, какъ будто бьетъ ее
лихорадка, и рада бы съ головою влѣзть въ тулуń свой. Царапни
горшкомъ крыса, сама какъ-нибудь задѣнь ногою кочергу, и Боже
упаси! и душа въ пяткахъ. А на другой день ничего не бывало;
навязывается съизнова; разскажи ей страшную сказку да и толь-
ко. Что-жъ бы такое разсказать вамъ? Вдругъ не взбредетъ на
умъ... Да, разскажу я вамъ, какъ вѣдьмы играли съ покойнымъ

86

дѣдомъ въ дурни *). Только заранѣе прошу васъ, господа, не соп-
вайте съ толку, а то такой кисель выйдетъ, что совѣстно будетъ
и въ ротъ взять. Покойный дѣдъ, надобно вамъ сказать, былъ не
изъ простыхъ въ свое время козаковъ. Зналъ и твердо-онъ-тò и
словотйтлу поставить. Въ праздникъ отхватаетъ апостола, быва-
ло, такъ, что теперь и поповичъ иной спрячется. Ну, сами зна-
ете, что въ тогдашнія времена, если собрать со всего Батурина
грамотеевъ, то нечего и шапки подставлять, — въ одну горсть
можно было всѣхъ уложить. Стало-быть, и дивиться нечего, ког-
да всякій встрѣчный кланялся дѣду мало не въ поясъ.

Одинъ разъ, задумалось велиможному гетьману послать за
чѣмь-то къ царицѣ грамоту. Тогдашній полковой писарь,— вотъ,
нелегкая его возьми, и прозвища не вспомню... Вискрякъ не Вис-
крякъ, Мотўзочка не Мотўзочка, Голопуцекъ не Голопуцекъ...
знаю только, что какъ-то чуднò начинается мудреное прозвище,—
позвалъ къ себѣ дѣда и сказалъ ему, что, вотъ, нарязаетъ его
самъ гетманъ гонцомъ съ грамотою къ царицѣ. Дѣдъ не люблѣ
долго собираться: грамоту зашилъ въ шапку, вывелъ коня, чмок-
нулъ жену и двухъ своихъ, какъ онъ самъ называлъ, поросен-
ковъ, изъ которыхъ одинъ былъ родной отецъ хоть бы и нашего
брата, и поднялъ такую за собой пыль, какъ будто бы пятнад-
цать хлоццевъ задумали посереди улицы играть въ кашу. На дру-
гой день, еще пѣтухъ не кричалъ въ четвертый разъ, дѣдъ уже
былъ въ Конотопѣ. На ту пору была тамъ ярмарка: народу вы-
сыпало по улицамъ столько, что въ глазахъ рябilo. Но такъ
какъ было рано, то все дремало, протянувшись на землѣ. Возлѣ
коровы лежалъ туляка-паробокъ съ покраснѣвшимъ, какъ сни-
гирь, носомъ; подалѣе храпѣла, сидя, перекупка съ кремнями,
синькою, дробью и бубликами; подъ телѣгою лежалъ цыганъ;
на возу съ рыбой чумакъ; на самой дорогѣ раскинулъ ноги боро-
дачъ москаль съ попасами и рукавицами... ну, всякого сроду,
какъ водится по ярмаркамъ. Дѣдъ пріостановился, чтобы разгля-
дѣть хорошенько. Между-тѣмъ въ яткахъ начало мало-по-малу
шевелиться: жидовки стали побрякивать фляжками, дымъ пова-

*) Т. е. въ дурачки.

87

лилъ то тамъ, то сямъ кольцами, и запахъ горячихъ сластёнъ
понесся по всему табору. Дѣду вспало на умъ, что у него нѣтъ
ни огнива, ни табаку наготовѣ: вотъ и пошелъ таскаться по яр-
маркѣ. Не успѣлъ пройти двадцати шаговъ — на встрѣчу запо-
рожецъ. Гуляка, и по лицу видно! Красные, какъ жаръ, шаро-
вары, синій жупанъ, яркій цвѣтной поясъ, при боку сабля и люль-
ка съ мѣдною цѣпочкою по самыя пяты — запорожецъ да и только!
Эхъ, народецъ! станетъ, вытянется, поведетъ рукою молодецкіе
усы, брякнетъ подковами — и пустится! да вѣдь какъ пустится:
ноги отплясываютъ словно веретено въ бабьихъ рукахъ; что ви-
хоръ, дернетъ рукою по всѣмъ струнамъ бандуры, и тутъ же,
подчерлился въ боки, несется въ присядку; зальется пѣсней —
душа гуляетъ!... Нѣтъ, прошло времечко: не увидать больше запо-
рожцевъ! Да, такъ встрѣтились; слово-за-слово — долго ли до зна-
комства? Пошли калякать, калякать, такъ что дѣдъ совсемѣ уже
было позабылъ про чуть свой. Попойка завелась, какъ на свадь-
бѣ передъ постомъ великимъ. Только, видно, наконецъ приску-
чило бить горшки и швырять въ народъ деньгами, да и ярмаркѣ
не вѣкъ же стоять! Вотъ говорились новые пріятели, чтобы не
разлучаться и чуть держать вмѣстѣ. Было давно подъ вечеръ,
когда выѣхали они въ поле. Солнце убралось на отдыхъ; гдѣ-гдѣ
горѣли вмѣсто его красноватыя полосы; по полю пестрѣли нивы,
что праздничныя плахты чернобровыхъ молодицъ. Нашего запо-
рожца раздобаръ взялъ страшный. Дѣдъ и еще другой, приплет-
шійся къ нимъ гуляка, подумали уже, не бѣсъ ли засѣлъ въ него.
Откуда что набиралось! Исторіи и присказки такія диковинныя,
что дѣдъ нѣсколько разъ хватался за бока и чуть не надсадилъ
своего живота со смѣху. Но въ полѣ становилось чѣмъ далѣе,
тѣмъ сумрачнѣе, и вмѣстѣ съ тѣмъ становилась несвязнѣе и моло-
децкая мольвь. Наконецъ разскащикъ нашъ притихъ совсемѣ и
вздрагивалъ при малѣйшемъ шорохѣ.

— Ге-ге, землякъ, да ты не на шутку принялся считать совъ.
Ужъ думаешь, какъ бы домой, да на печь!

— Передъ вами нечего таиться, сказалъ онъ вдругъ, оборо-
тившись и неподвижно уставивъ на нихъ глаза свои. — Знаете
ли, что душа моя давно продана нечистому?

88

— Экая незидальщина! Кто на вѣку своемъ не знался съ не-
чистыми? Тутъ-то и нужно гулять, какъ говорится, на прахъ.

— Эхъ, хлопцы! гулялъ бы, да въ ночь эту срокъ молодцу!
Эй, братцы! сказалъ онъ, хлопнувъ по рукамъ ихъ, — эй, не вы-
дайте! не посните одной ночи! Вѣкъ не забуду вашей дружбы!

Почему-жъ не пособить человѣку въ такомъ горѣ? Дѣдъ объ-
явилъ напрямникъ, что скорѣе дастъ онъ отрѣзать оселѣдецъ съ
собственной головы, чѣмъ допуститъ чорта понюхать собачьей
мордой своей христіанской души.

Козаки наши ѣхали бы, можетъ, и далѣе, если бы не обво-
локло всего неба ночью, словно чернымъ рядномъ, и въ полѣ не
стало такъ же темно, какъ подъ овчиннымъ тулупомъ. Издали
только мерещился огонекъ, и кони, чуя близкое стойло, торопи-
лись, насторожа уши и вкновавши очи во мракъ. Огонекъ, каза-
лось, неся на встрѣчу, и передъ козаками показался шинокъ,
повалившійся на одну сторону, словно баъа на пути съ веселыхъ
крестинъ. Въ тѣ поры шинки были не то, чтò теперь. Доброму
человѣку не только развернуться, приударить горлицы или гопа-
ка, — прилечь даже негдѣ было, когда въ голову заберется хмѣль,
и ноги начнутъ писать покой-он-по. Дворъ былъ уставленъ весь
чумацкими возами; подъ повѣтками, въ ясляхъ, въ сѣняхъ, иной
свернувшись, другой развернувшись, храпѣли какъ коты. Шин-
карь, одинъ передъ каганцемъ, нарѣзывалъ рубцами на палочкѣ,
сколько квартъ и осьмухъ высушили чумацкія головы. Дѣдъ, спро-
сивши треть ведра на троихъ, отправился въ сарай. Всѣ трое
легли рядомъ. Только не успѣлъ онъ повернуться, какъ видить,
что его земляки снятъ уже мертвецкимъ сномъ. Разбудивши при-
ставшаго къ нимъ третьяго козака, дѣдъ напомнилъ ему про дан-
ное товарищу объщаніе. Тотъ привсталъ, протеръ глаза и снова
уснулъ. Нечего дѣлать, пришлось одному караулить. Чтобы чѣмъ-
нибудь разогнать сонъ, осмотрѣлъ онъ всѣ возвы, провѣдалъ ко-
ней, закурилъ люльку, пришелъ назадъ и сѣлъ опять подлѣ сво-
ихъ. Все было тихо, такъ что, кажись, ни одна муха не проле-
тѣла. Вотъ и чудится ему, что изъ-за сосѣдняго воза что-то сѣрое
выказываетъ роги. Тутъ глаза его начали смыкаться, такъ что
принужденъ онъ былъ ежеминутно протирать ихъ кулакомъ и

89

промывать оставшегося водкой. Но какъ скоро немного прояснялись они, все пропадало. Наконецъ, мало погодя, опять показывается изъ-подъ воза чудовище... Дѣдъ вытаращилъ глаза, сколько могъ; но проклятая дремота все туманила передъ нимъ; руки его окостенѣли, голова скатилась, и крѣпкій сонъ схватилъ его такъ, что онъ повалился, словно убитый. Долго спалъ дѣдъ, и, какъ припекло порядочно уже солнце его выбритую макушку, тогда только схватился онъ на поги. Потянувшись раза два и почесавъ спину, замѣтилъ онъ, что возвъ стояло уже не такъ много, какъ съ вечера. Чумаки, видно, потянулись еще до свѣта. Къ своимъ — козакъ спитъ, а запорожца нѣтъ. Выспрашивать — никто знать не знаетъ; одна только верхняя свитка лежала на томъ мѣстѣ. Страхъ и раздумье взяло дѣда. Пошелъ посмотрѣть коней — ни своего, ни запорожскаго! Что бы это значило! Положимъ, запорожца взяла нечистая сила; кто же коней? Сообразя все, дѣдъ заключилъ, что, вѣрно, чортъ приходилъ пѣшкомъ, а какъ до пекла не близко, то и стянулъ его коня. Больно ему было крѣпко, что не сдержалъ козацкаго слова. „Ну, думаетъ, — нечего дѣлать, пойду пѣшкомъ: авось попадется на дорогѣ какой-нибудь барышникъ, ѣдущій съ ярмарки, какъ-нибудь уже куплю коня“. Только хватился за шапку — и шапки нѣтъ. Всплеснулъ руками покойный дѣдъ какъ вспомнилъ, что вчера еще помѣнялись они на время съ запорожцемъ. Кому больше утащить, какъ не нечистому! Вотъ тебѣ и гетьманскій гостинецъ! Вотъ тебѣ и привезъ грамоту къ царицѣ! Тутъ дѣдъ принялся угощать чорта такими прозвищами, что, думаю, не одинъ разъ чихалось тогда въ пеклѣ. Но бранью мало пособишь; а затылка сколько ни часалъ дѣдъ, никакъ не могъ ничего придумать. Что дѣлать? Кинулся достать чужаго ума: собралъ всѣхъ, бывшихъ тогда въ шинкѣ добрыхъ людей, чумаковъ и просто заѣзжихъ, и разсказалъ, что такъ и такъ, такое-то приключилось горе. Чумаки долго думали, подперши батогами подбородки свои, крутили головами и сказали, что не слышали такого дива на крещеномъ свѣтѣ, чтобы гетьманскую грамоту утащилъ чортъ. Другіе же прибавили, что когда чортъ да москаль украдутъ что-нибудь, то поминай, какъ звали. Одинъ только шинкарь сидѣлъ молча въ углу. Дѣдъ и под-

90

ступилъ къ нему. Ужъ когда молчитъ человѣкъ, то, вѣрно, зашибъ много умомъ. Только шинкарь не такъ-то былъ щедръ на слова, и если бы дѣдъ не полѣзъ въ карманъ за пятью золотыми, то простоялъ бы передъ нимъ даромъ.

— Я научу тебя, какъ найти грамоту, сказалъ онъ, отводя его въ сторону. У дѣда на сердцѣ отлегло. — Я вижу уже по глазамъ, что ты козакъ — не баба. Смотри же! близко шинка будетъ поворотъ на право въ лѣсъ. Только станетъ въ полѣ примерять, чтобы ты былъ уже на готовѣ. Въ лѣсу живутъ цыгане и выходятъ изъ норъ своихъ ковать желѣзо въ такую ночь, въ какую одинѣ вѣдьмы йздятъ на своихъ кочергахъ. Чѣмъ они промышляютъ на самомъ дѣлѣ, знать тебя нечего. Много будетъ стуку по лѣсу, только ты не иди въ тѣ стороны, откуда заслышишь стукъ; а будетъ передъ тобой малая дорожка, мимо обожженного дерева: дорожкою этою иди, иди, иди... Станетъ тебя терновникъ царапать, густой орѣшникъ заслонять дорогу, — ты все иди; и какъ придешь къ небольшой рѣчкѣ, тогда только можешь остановиться. Тамъ и увидишь, кого нужно. Да не позабудь набрать въ карманы того, для чего и карманы сдѣланы... Ты понимаешь, это добро и дьяволы, и люди любятъ. — Сказавши это, шинкарь ушелъ въ свою конуру и не хотѣлъ больше говорить ни слова.

Покойный дѣдъ былъ человѣкъ — не то, чтобы изъ трусливаго десятка: бывало, встрѣтить волка, какъ и хватаетъ прямо за хвостъ; пройдетъ съ кулаками промежъ козаковъ, — всё, какъ груши, повалятся на землю. Однакоъ, что-то подпрало его по кожѣ, когда вступилъ онъ въ такую глухую ночь въ лѣсъ. Хоть бы звѣздочка на небѣ! Темно и глухо, какъ въ винномъ подвалѣ: только слышно было, что далеко-далеко вверху, надъ головою, холодный вѣтеръ гулялъ по верхушкамъ деревъ, и деревья, что охмелѣвшия козацкія головы, разгульно покачивались, шепоча листьями пьяную мольь. Какъ вотъ завѣяло такимъ холодомъ, что дѣдъ вспомнилъ и про овчинный тулупъ свой, и вдругъ словно сто молотовъ застучало по лѣсу такимъ стукомъ, что у него зазвенѣло въ головѣ и, будто зарницею, освѣтило на минуту весь лѣсъ. Дѣдъ тотчасъ увидѣлъ дорожку, пробиравшуюся промежъ

91

медкаго кустарника. Вотъ и обожженное дерево, и кусты терновника! Такъ, все такъ, какъ было ему говорено; нѣтъ, не обманулъ шинкарь. Одинакожъ не совѣтмъ весело было продираться черезъ колючіе кусты; еще отъ роду не видалъ онъ, чтобы проклятые шипы и сучья такъ больно царапались: почти на каждомъ шагу забирало его вскрикнуть. Мало-по-малу, выбрался онъ на противное мѣсто, и, сколько могъ замѣтить, деревья рѣдѣли, и становились, чѣмъ далѣе, такія широкія, какихъ дѣдъ не видывалъ и по ту сторону Польши. Глядь, между деревьями мелькнула и рѣчка, черная, словно вороненая сталь. Долго стоялъ дѣдъ у берега, посматривая на всѣ стороны. На другомъ берегу горитъ огонь и, кажется, вотъ-вотъ готовится погаснуть, и снова отсвѣчивается въ рѣкѣ, вздрагивавшей, какъ польскій шляхтичъ въ козачьихъ лапахъ. Вотъ и мостили! „Ну, тутъ одна только чортовская таратайка развѣ проѣдетъ“. Дѣдъ одинакожъ ступилъ смѣло, и скорѣе, чѣмъ бы иной успѣлъ достать рожокъ, понюхать табаку, былъ уже на другомъ берегу. Теперь только разглядѣлъ онъ, что возлѣ огня сидѣли люди и такія смазливыя рожи, что въ другое время, Богъ знаетъ, чего бы не далъ, лишь бы ускользнуть отъ этого знакомства. Но теперь нечего дѣлать, нужно было завязаться. Вотъ дѣдъ и отвѣсилъ имъ поклонъ, мало не въ поясъ: „Помогай Богъ вамъ, добрые люди!“ Хоть бы одинъ кивнулъ головой: сидятъ да молчатъ, да что-то спылутъ въ огонь. Видя одно мѣсто незанятымъ, дѣдъ безъ всякихъ околичностей сѣлъ и самъ. Долго сидѣли молча. Дѣду уже и прискучило; давай шарить въ карманѣ, вынулъ люльку, посмотрѣлъ вокругъ — ни одинъ не глядитъ на него. „Уже, добродѣйство, будьте ласковы: какъ бы такъ, чтобы, примѣрно сказать, того... (дѣдъ живалъ въ свѣтѣ не мало, зналъ уже, какъ подпускать турусы, и при случаѣ, пожалуй, и передъ царемъ не ударилъ бы лицомъ въ грязь) чтобы, примѣрно сказать, и себя не забыть, да и васъ не обидѣть. Люлька-то у меня есть, да того, чѣмъ бы зажечь ее, чортъ-ма“ (не имѣется). И на эту рѣчь хоть бы слово; только одна рожа сунула горячую головню прямехонько дѣду въ лобъ, такъ что если бы онъ немного не посторонился, то, статься-можетъ, распрощался бы на вѣки съ однимъ глазомъ. Видя наконецъ, что время да-

92

ромъ проходитъ, рѣшился, — будетъ ли слушать нечистое племя
или нѣтъ, — разсказать дѣло. Рожи и уши наставили и лапы про-
тянули. Дѣдъ догадался, забралъ въ горсть всѣ бывшія съ нимъ
деньги и кинулъ, словно собакамъ, имъ въ середину. Какъ толь-
ко кинулъ онъ деньги, все передъ нимъ перемѣшалось, земля за-
рожала и, какъ уже онъ и самъ разсказать не умѣлъ, попалъ
чуть ли не въ самое пекло. „Батюшки мои!“ ахнулъ дѣдъ, разгля-
дѣвши хорошенько. Что за чудища! рожи на рожѣ, какъ говорит-
ся, не видно. Вѣдьмъ такая гибель, какъ случается иногда на Рож-
дество выпадетъ снѣгу: разряжены, размазаны, словно панночки
на ярмаркѣ. И всѣ, сколько ни было ихъ тамъ, какъ хмельныя,
отплясывали какого-то чертовскаго трепака. Пыль подняли, Бо-
же упаси, какую! Дрожь бы проняла крещенаго человѣка при
одномъ видѣ, какъ высоко скакало бѣсовское племя. На дѣда, не-
смотря на весь страхъ, смѣхъ напалъ, когда увидѣлъ, какъ чер-
ти съ собакьими мордами, на нѣмецкихъ ножкахъ, вертя хвоста-
ми, увивались около вѣдьмъ, будто парни около красныхъ дѣву-
шекъ, а музыканты тузили себя въ щеки кулаками, словно въ
бубны, и свистали носами, какъ въ волторны. Только завидѣли
дѣда — и турнули къ нему ордою. Свиныя, собаки, козлиныя,
дрофиныя, лошадиныя рыла — всѣ повытягивались, и вотъ такъ и
лѣзутъ цѣловаться. Плюнулъ дѣдъ, такая мерзость напала! Нако-
нецъ схватили его и посадили за столъ, длиною, можетъ, съ до-
рогу отъ Конотопа до Батурина. „Ну, это еще несовсѣмъ худо",
подумалъ дѣдъ, завидѣвши на столѣ свинину, колбасы, крошенный
съ канустой лукъ и много всякихъ сластей: „видно, дьявольская
сволочь не держитъ постовъ“. Дѣдъ-таки, не мѣшаетъ вамъ знать,
не упускалъ при случаѣ перехватить того-сего на зубы. Ёдалъ,
покойникъ, аппетитно, и потому, не пускались въ разсказы, при-
двинулъ къ себѣ миску съ нарѣзаннымъ саломъ и окорокъ ветчи-
ны, взялъ вилку, мало чѣмъ поменьше тѣхъ вилъ, которыми му-
жикъ беретъ сѣно, захватилъ ею самый увѣсистый кусокъ, под-
ставилъ корку хлѣба — и, глядь, и отправилъ въ чужой ротъ.
Вотъ-вотъ возлѣ самыхъ ушей, и слышно даже, какъ чья-то мор-
да жуетъ и щелкаетъ зубами на весь столъ. Дѣдъ ничего; схва-
тилъ другой кусокъ и вотъ, кажись, и по губамъ защѣпилъ, только

93

опять не въ свое горло. Въ третій разъ — снова мимо. Взбѣл
нился дѣдъ: позабылъ и страхъ, и въ чьихъ лапахъ находится
онъ, прискочилъ къ вѣдьмамъ: „Что вы, Иродово племя, задума-
ли смѣяться, чтò ли, надо мною? Если не отдадите, сей же часть,
моей козацкой шапки, то будь я католикъ, когда не переворочу
свиныхъ рылъ вашихъ на затылокъ!“ Не успѣлъ онъ докончить
послѣднихъ словъ, какъ всѣ чудовища выскалили зубы и под-
няли такой смѣхъ, что у дѣда на душѣ захолонуло.

— Ладно! провизжала одна изъ вѣдьмъ, которую дѣдъ почелъ
за старшую надъ всѣми, потому что личина у нея была чуть ли
не красивѣе всѣхъ: — шапку отдадимъ тебя, только не прежде,
пока сыграешь съ нами три раза въ дурня!

Что прикажешь дѣлать? Козаку сѣсть съ бабами въ дурня!
Дѣдъ отпираться, отпираться, наконецъ сѣлъ. Принесли кар-
ты, замасляныя, какими только у насъ поповны гадаютъ про
жениховъ.

— Слушай же! залаяла вѣдьма въ другой разъ: — если хоть
разъ выиграешь — твоя шапка; когда же всѣ три раза оста-
нешься дурнемъ, то не прогнѣвайся, не только шапки, можетъ, и
свѣта болѣе не увидишь!

— Сдавай, сдавай, хрычовка! что будетъ, то будетъ.

Вотъ и карты розданы. Взялъ дѣдъ свои въ руки — смотрѣть не хочется, такая дрянь: хоть бы на смѣхъ одинъ козырь. Изъ мастей десятка самая старшая, паръ даже нѣтъ; а вѣдьма все подваливаетъ пятериками. Пришлось оставаться дурнемъ! Только что дѣдъ успѣлъ оставаться дурнемъ, какъ со всѣхъ сторонъ заржали, залаяли, захрюкали морды: „дурень, дурень, дурень!“

— Чтобы вы перелопались, дьявольское племя! закричалъ
дѣдъ, затыкая пальцами себѣ уши. „Ну“, думаетъ, „вѣдьма под-
тасовала, теперь я самъ буду сдавать“. Сдалъ; засвѣтилъ ко-
зыря; поглядѣлъ на карты: масть хоть куда, козыри есть. И съ
начало дѣло шло, какъ нельзя лучше; только вѣдьма — пятерикъ
съ королями! У дѣда на рукахъ одни козыри! не думая, не гадая
долго, хвать королей всѣхъ по усамъ козырями!

— Ге-ге! да это не по-козацки! А чѣми ты кроешь, землякъ?

94

— Какъ — чѣмъ? Козырями!

— Можетъ-быть, по-вашему, это и козыри, только по-нашему — нѣтъ!

Глядь — въ самомъ дѣлѣ простая масть. Что за дьявольщина! Пришлось въ другой разъ быть дурнемъ, и чертаньё пошлю снова драть горло: „дурень! дурень!“ такъ что столъ дрожалъ и карты прыгали по столу. Дѣдъ разгорячился; сдалъ въ послѣдній. Опять идетъ ладно. Вѣдьма опять пятерикъ; дѣдъ покрылъ и набралъ изъ колоды полную руку козырей.

— Козырь! вскричалъ онъ, ударивъ по столу картою такъ, что свернуло ее коробомъ; та, ни говоря ни слова, покрыла осьмеркою масти. „А чѣмъ ты, старый дьяволъ, бьешь?“ Вѣдьма подняла карту: подъ нею была простая шестерка. „Вишь, обѣсовское обморочиванье!“ сказалъ дѣдъ и съ досады хватилъ кулакомъ, что силы, по столу. Къ счастію еще, что у вѣдьмы была плохая масть; у дѣда, какъ нарочно, на ту пору пары. Сталъ набирать карты изъ колоды, только мочи нѣтъ; дрянь таякая лѣзетъ, что дѣдъ и руки опустилъ. Въ колодѣ ни одной карты. Пошелъ, уже такъ, не глядя, простою шестеркою; вѣдьма приняла. „Вотъ тебя на! это что? Э, э! вѣрно, что-нибудь да не такъ!“ Вотъ, дѣдъ карты потихоньку подъ столъ и перекрестилъ; глядь — у него на рукахъ тузъ, король, валетъ козырей, а онъ вмѣсто шестерки пустилъ кралю. „Ну, дурень же и я былъ! Король козырей! Что, приняла? А, кошечье отродье, а тузя не хочешь? Тузъ! валетъ!“... Громъ пошелъ по пеклу: на вѣдьму напали корчи, и, откуда ни возьмись, шапка бухъ дѣду прямёхонько въ лицо! „Нѣтъ, этого мало!“ закричалъ дѣдъ, прихватрившись и надѣвъ шапку. „Если сейчасъ не станетъ предо мною молодецкій конь мой, то вотъ, убѣй меня громъ на этомъ самомъ нечистомъ мѣстѣ, когда я не перекрещу святымъ крестомъ всѣхъ васъ!“ и уже было и руку поднялъ, какъ вдругъ загремѣли передъ нимъ конскія кости.

— Вотъ тебя конь твой!

Заплакалъ обѣднята, глядя на нихъ, какъ дитя неразумное. Каль стараго товарища! „Дайте-жъ мнѣ какого-нибудь коня выбраться изъ гнѣзда вашего!“ Чортъ хлопнулъ арапникомъ —

95

конь, какъ огонь, явился подъ нимъ, и дѣдъ, что птица, вы-
несся наверхъ.

Страхъ однакожъ напалъ на него посреди дороги, когда конь,
не слушаясь ни крику, ни поводовъ, скакалъ чрезъ провалы и
болота. Въ какихъ мѣстахъ онъ не былъ, такъ дрожь забирала
при однихъ разсказахъ. Глянулъ какъ-то себѣ подъ ноги — и
пуще перепугался: пропасть! крутизна страшная! А сатанинскому
животному и нужды нѣтъ: прямо чрезъ нее. Дѣдъ держаться:
не тутъ-то было. Черезъ пни, черезъ кочки полетѣлъ стремглавъ
въ провалъ и такъ хватился на днѣ его о землю, что, кажись,
и духъ вышибло. По крайней мѣрѣ, чтобѣ дѣялось съ нимъ въ то
время, ничего не помнилъ, и какъ очнулся немного и осмотрѣлся,
то уже развѣло совсемъмъ, предъ нимъ мелькали знакомыя мѣста,
и онъ лежалъ на крышѣ своей же хаты.

Перекрестился дѣдъ, когда слѣзъ долой. Экая чертовщина!
что за пропасть, какія съ человѣкомъ чудеса дѣлаются! Глядь
на руки — всѣ въ крови; посмотрѣлъ въ стоявшую торчмя боч-
ку съ водою — и лицо также. Обмывшись хорошенько, чтобы
не испугать дѣтей, входитъ онъ потихоньку въ хату, смотритъ:
дѣти пятятся къ нему задомъ и въ испугѣ указываютъ ему паль-
цами, говоря: „Дивись, дивись, мати, мовъ дурна, скаже!“ *)
И въ самомъ дѣлѣ, баба сидитъ, заснувши предъ гребнемъ, дер-
житъ въ рукахъ веретено и сонная подпрыгиваетъ на лавкѣ.
Дѣдъ, взявши за руку потихоньку, разбудилъ ее: „Здравствуй
жена! здорова ли ты?“ Та долго смотрѣла, выпуча глаза, и на-
конецъ уже узнала дѣда и разсказала, какъ ей снилось, что
печь ёздила по хатѣ, выбоняя вонъ лопатою горшки, лоханки
и, чортъ знаетъ, что еще такое. „Ну,“ говорить дѣдъ, „тебѣ во
снѣ, мнѣ на яву. Нужно, вижу, будетъ освятить нашу хату;
мнѣ же теперь мѣшкать нечего“. Сказавши это и отдохнувши
немного, дѣдъ досталъ коня и уже не останавливался ни днемъ,
ни ночью, пока не доѣхалъ до мѣста и не отдалъ грамоты сво-
ей царицѣ. Тамъ наглядѣлся дѣдъ такихъ дивъ, что стало ему
надолго послѣ того разсказывать: какъ повели его въ палаты,

*) Смотри, смотри: мать, какъ сумасшедшая, скажетъ!

96

такія высокія, что если бы хатъ десять поставить одну на другую, и тогда, можетъ быть, не достало бы; какъ взглянулъ онъ въ одну комнату — нѣтъ, въ другую — нѣтъ, въ третью — еще нѣтъ, въ четвертой даже нѣтъ, да въ пятой уже, глядь — сидить сама, въ золотой коронѣ, въ сѣрой новехонькой святкѣ, въ красныхъ сапогахъ, и золотыя галушки ёстъ; какъ велѣла ему насыпать цѣлую шапку синицами; какъ... всего и вспомнить нельзя! Объ вознѣ своей съ чертями дѣдъ и думать позабылъ, и если случалось, что кто-нибудь и напоминалъ объ этомъ, то дѣдъ молчалъ, какъ будто не до него и дѣло шло, и великаго стонло труда упросить его пересказать все, какъ было. И, видно, уже въ наказаніе, что не спохватился тотчасъ послѣ того освятить хату, бабѣ ровно черезъ каждый годъ, и именно въ то самое время, дѣлалось такое диво, что танцуется бывало, да и только. За что ни примется, ноги затѣваютъ свое, и вотъ такъ и дергаетъ пуститься въ присядку.

КОНЕЦЪ ПЕРВОЙ ЧАСТИ.

ПРЕДИСЛОВІЕ.

Вотъ вамъ и другая книжка, а, лучше сказать,
послѣдняя! Не хотѣлось, крѣпко не хотѣлось выда-
вать и этой. Право, пора знать честь. Я вамъ скажу,
что на хуторѣ уже начинаютъ смѣяться надо мною:
„Вотъ, говорятъ, одурѣлъ старый дѣдъ: на старости
лѣтъ тѣшится ребяческими игрушками!“ И точно,
давно пора на покой. Вы, любезные читатели, вѣр-
но, думаете, что я прикидываюсь только старикомъ.
Куда тутъ прикидываться, когда во рту совсѣмъ зу-
бовъ нѣтъ! Теперь, если что мягкое попадется, то
буду какъ-нибудь жевать, а твердое-то ни за что
не откушу. Такъ вотъ вамъ опять книжка! Не бра-
нитесь только! Не хорошо браниться на прощаньи,
особенно съ тѣмъ, съ кѣмъ, Богъ знаетъ, скоро ли
увидитесь. Въ этой книжкѣ услышите разскащи-
ковъ, все почти для васъ незнакомыхъ, выключая
только развѣ Өомы Григорьевича. А того горохо-
ваго панича, что разсказывалъ такимъ вычурнымъ
языкомъ, котораго много остряковъ и изъ москов-
скаго народу не могло понять, уже давно нѣтъ.
Послѣ того, какъ разсорился со всѣми, онъ и не
заглядывалъ къ намъ. Да, я вамъ не разсказывалъ
этого случая? Послушайте, тутъ прекомедія была!
Прошлый годъ, такъ какъ-то около лѣта, да чуть ли

7*

100

не на самый день моего патрона, пріѣхали ко мнѣ
въ гости. (Нужно вамъ сказать, любезные читатели,
что земляки мои, дай Богъ имъ здоровье, не забы-
ваютъ старика. Уже есть пятидесятый годъ, какъ
я зачалъ помнить свои именины; который же точно
мнѣ годъ, этого ни я, ни старуха моя вамъ не ска-
жемъ, — должно-быть, близъ семидесяти. Дикань-
скій-то попъ, отецъ Харлампій, зналъ, когда я ро-
дился; да жаль, что уже пятьдесятъ лѣтъ, какъ его
нѣтъ на свѣтѣ). Вотъ, пріѣхали ко мнѣ гости: За-
харъ Кириловичъ Чухопŭпенко, Степанъ Ивановичъ
Кŭрочка, Тарасъ Ивановичъ Смачнѣнькій, засѣдатель
Харлампій Кириловичъ Хлоста: пріѣхалъ еще... вотъ
позабылъ, право, имя и фамилію... Осипъ... Осипъ...
Боже мой, его знаетъ весь Миргородъ! онъ еще,
когда говоритъ, то всегда щелкнетъ напередъ паль-
цемъ и подопрется въ боки... Ну, Богъ съ нимъ,
въ другое время вспомню. Пріѣхалъ и знакомый вамъ
паничъ изъ Полтавы. Өомы Григорьевича я не счи-
таю: то уже свой человѣкъ. Разговорились всѣ опять
(нужно вамъ замѣтить, что у насъ никогда о пустя-
кахъ не бываетъ разговора: я всегда люблю при-
личные разговоры, чтобы, какъ говорятъ, вмѣстѣ и
услажденіе, и назидательность была), — разговори-
лись объ томъ, какъ нужно солить яблоки. Старуха
моя начала было говорить, что нужно напередъ хо-
рошенько вымыть яблоки. потомъ намочить въ квасу,
а потомъ уже... „Ничего изъ этого не будетъ!" под-
хватилъ полтавецъ, заложивши руку въ гороховый
кафтанъ свой и прошедши важнымъ шагомъ по ком-
натѣ: „ничего не будетъ! Прежде всего нужно пе-
ресыпать кануперомъ, а потомъ уже..." Ну, я на васъ
ссылаюсь, любезные читатели. скажите по совѣсти,
слыхали ли вы когда-нибудь, чтобы яблоки пере-
сыпали кануперомъ? Правда, кладутъ смородинный
листъ, нечуй-витеръ, трилистникъ; но чтобы клали

101

кануперъ... нѣтъ, я не слыхивалъ объ этомъ. Уже,
кажется, лучше моей старухи никто не знаетъ про
эти дѣла. Ну, говорите же вы! Нарочно, какъ доб-
раго человѣка, отвелъ я его потихоньку въ сторону:
„Слушай, Макаръ Назаровичъ, эй, не смѣши народъ!
Ты человѣкъ немаловажный: самъ, какъ говоришь,
обѣдалъ разъ съ губернаторомъ за однимъ столомъ.
Ну, скажешь что-нибудь подобное тамъ, вѣдь тебя же
осмѣютъ всё!" Что-жъ бы, вы думали, онъ сказалъ
на это? — Ничего! п.люнुль на полъ, взялъ шапку
и вышелъ. Хоть бы простился съ кѣмъ, хоть бы
кивнулъ кому головою; только слышали мы, какъ
подвѣхала къ воротамъ телѣжка съ звонкомъ; сѣлъ
и уѣхалъ. И лучше! Не нужно намъ такихъ гостей!
Я вамъ скажу, любезные читатели, что хуже нѣтъ
ничего на свѣтѣ, какъ эта знать. Что его дядя былъ
когда-то коммиссаромъ, такъ и носъ несетъ вверхъ.
Да будто коммиссаръ такой уже чинъ, что выше
нѣтъ его на свѣтѣ! Слава Богу, есть и больше ком-
миссара. Нѣтъ, не люблю я этой знати. Вотъ вамъ
въ примѣръ Оома Григорьевичъ: кажется, и не знат-
ный человѣкъ, а посмотрѣть на него — въ лицѣ ка-
кая-то важность сіяетъ, даже когда станетъ нюхать
обыкновенный табакъ, и тогда чувствуешь неволь-
ное почтеніе. Въ церкви, когда запоетъ на кры-
лосъ — умиленіе неизобразимое! Растаялъ бы, каза-
лось, весь!... А тотъ... ну, Богъ съ нимъ! онъ ду-
маетъ, что безъ его сказокъ и обойтись нельзя.
Вотъ, все же таки набралась книжка.

Я, помнится, обѣщалъ вамъ, что въ этой книжкѣ
будетъ и моя сказка. И точно, хотѣлъ-было это
сдѣлать, но увидѣлъ, что для сказки моей нужно,
по крайней мѣрѣ, три такихъ книжки. Думалъ-было
особо напечатать ее, но передумалъ. Вѣдь я знаю
васъ: станете смѣяться надъ старикомъ. Нѣтъ, не

НОЧЬ ПЕРЕДЪ РОЖДЕСТВОМЪ.

Послѣдній день передъ Рождествомъ прошелъ. Зимняя, ясная
ночь наступила; глянули звѣзды; мѣсяцъ величаво поднялся на
небо посвѣтить добрымъ людямъ и всему міру, чтобы всѣмъ было
весело колядовать и славить Христа *). Морозило сильнѣе, чѣмъ
съ утра; но за то такъ было тихо, что скрипъ мороза подъ са-
погомъ слышался за полверсты. Еще ни одна толпа паробковъ не
показывалась подъ окнами хатъ; мѣсяцъ одинъ только заглядн
валъ въ нихъ украдкою, какъ бы вызывая принаряживавшихся
дѣвушекъ выбѣжать скорѣе на скрипучій снѣгъ. Тутъ черезъ
трѣбу одной хаты клубами повалилъ дымъ и прошелъ тучею по
небу, и, вмѣстѣ съ дымомъ, поднялась вѣдьма верхомъ на метлѣ.

Если бы въ это время проѣзжалъ Сорочинскій засѣдатель на
тройкѣ обывательскихъ лошадей, въ шапкѣ съ барашковымъ око-
лышкомъ, сдѣланной по манеру уланскому, въ синемъ тулупѣ,
подбитомъ черными смушками, съ дьявольски сплетенною плетью,
которою онъ имѣетъ обыкновеніе подгонять своего ямщика, то онъ,
вѣрно бы, примѣтилъ ее, потому что отъ Сорочинскаго засѣда-

*) Колядовать у насъ называется пѣть подъ окнами наканунѣ Рождества пѣсни, которые называются колядками. Тому, кто колядуетъ, всегда кинетъ въ мѣшокъ хозяйка, или хозяинъ, или кто остается дома, колбасу или хлѣбъ, или мѣдный грошъ, чѣмъ кто богатъ. Говорятъ, что былъ когда-то болванъ Коляда, котораго принимали за бога, и что будто оттого пошли колядки. Кто это знаетъ? Не намъ, простымъ людямъ, объ этомъ толковать. Прошлый годъ отецъ Осипъ запретилъ было колядовать по хуторамъ, говоря, что будто этимъ народъ угождаетъ са-танѣ. Однако жъ, если сказать правду, то въ колядкахъ и слова нѣтъ про Ко-ляду. Поютъ часто про Рождество Христа, а при концѣ желаютъ здоровья хо-зяину, хозяйкѣ, дѣтямъ и всему дому.

Замѣчаніе пасичника.

104

теля ни одна вѣдьма на свѣтѣ не ускользнетъ. Онъ знаетъ на-
перечетъ, сколько у каждой бабы свинья мечетъ поросятъ, и сколь-
ко въ сундукѣ лежитъ полотна, и что именно изъ своего платья
и хозяйства заложитъ добрый человѣкъ въ воскресный день въ
шинкѣ. Но Сорочинскій засѣдатель не проѣзжалъ, да и какое ему
дѣло до чужихъ, — у него своя волость! А вѣдьма между тѣмъ
поднялась такъ высоко, что однимъ только чернымъ пятнышкомъ
мелькала вверху. Но гдѣ ни показывалось пятнышко, тамъ звѣз-
ды, одна за другою, пропадали на небѣ. Скоро вѣдьма набрала
ихъ полный рукавъ. Три или четыре еще блестѣли.

Вдругъ, съ противной стороны, показалось другое пятнышко,
величилось, стало растягиваться, и уже было не пятнышко.
Близорукій, хотя бы надѣлъ на носъ, вмѣсто очковъ, колеса
съ коммиссаровой брички, и тогда бы не распозналъ, что это та-
кое. Спереди совершенно Нѣмецъ *); узенькая, безпрестанно вер-
тѣвшаяся и нюхавшая все, что попадалось, мордочка оканчива-
лась, какъ и у нашихъ свиней, кругленькимъ пятачкомъ; ноги
были такъ тонки, что еслибы такія имѣлъ Яресковскій голова,
то онъ переломалъ бы ихъ въ первомъ козачкѣ. Но за то сзади
онъ былъ настоящій губернскій стряпчій въ мундирѣ, потому
что у него висѣлъ хвостъ, такой острый и длинный, какъ тепе-
решнія мундирныя фалды; только развѣ по козиной бородѣ
подъ мордой, по небольшимъ рожкамъ, торчавшимъ на головѣ,
и что весь былъ не бѣлѣе трубочиста, можно было догаться, что
онъ не Нѣмецъ и не губернскій стряпчій, а просто чортъ, кото-
рому послѣдняя ночь осталась шататься по бѣлому свѣтѣ и выучи-
вать грѣхамъ добрыхъ людей. Завтра же, съ первыми колоколами
къ заутренѣ, побѣжить онъ безъ оглядки, поджавши хвостъ, въ
свою берлогу.

Между-тѣмъ чортъ крался потихоньку къ мѣсяцу и уже про-
тянулъ было руку схватить его; но вдругъ отдернулъ ее назадъ,
какъ бы обжегшись, пососалъ пальцы, заболталъ ногою и забѣ-
жалъ съ другой стороны, и снова отскочилъ и отдернулъ руку.

*) Нѣмцемъ называютъ у насъ всякаго, кто только изъ чужой земли, хоть будь онъ Французъ, или Цесарецъ, или Шведъ — все Нѣмецъ.

105

Однакожъ, несмотря на всѣ неудачи, хитрый чортъ не оставилъ своихъ проказъ. Подбѣжавши, вдругъ схватилъ онъ обѣими руками мѣсяцъ, кривляясь и дуя перекидывалъ его изъ одной руки въ другую, какъ мужикъ, доставшій голыми руками огня для своей люаль; наконецъ поспѣшно спряталъ въ карманъ и, какъ будто ни въ чемъ не бывалъ, побѣжалъ далѣе.

Въ Диканькѣ никто не слышалъ, какъ чортъ укралъ мѣсяцъ. Правда, волостной писарь, выходя на четверенькахъ изъ шинка, видѣлъ, что мѣсяцъ, ни съ того, ни съ сего, танцовалъ на небѣ, и увѣрялъ съ божбою въ томъ все село; но міряне качали голо-вами и даже подымали его на смѣхъ. Но какая же была причина рѣшиться чорту на такое беззаконное дѣло? А вотъ какая: онъ зналъ, что богатый козакъ Чубъ приглашенъ дьякомъ на кутью, гдѣ будутъ: голова, пріѣхавшій изъ архіерейской пѣвческой ро-дичѣ дьяка, въ синемъ сюртукѣ, бравшій самаго низкаго баса, казакъ Свербыгузъ и еще кое-кто; гдѣ, кромѣ кутьи, будетъ ва-ренуха, перегонная на шафранъ водка и много всякого съѣстнаго.

А между тѣмъ его дочка, красавица на всемъ селѣ, останется дома, а къ дочкѣ, навѣрное, придетъ кузнецъ, силачъ и дѣтина хоть куда, который чорту былъ противнѣе проповѣдей отца Кондрата. Въ досужее отъ дѣлъ время кузнецъ занимался мале-ваніемъ и слылъ лучшимъ живописцемъ во всемъ околоткѣ. Самъ еще тогда здравствовавшій сотникъ Л....ко вызвалъ его нарочно въ Полтаву выкрасить досчатый заборъ около своего дома. Всѣ миски, изъ которыхъ диканьскіе козаки хлебали борщъ, были размалеваны кузнецомъ. Кузнецъ былъ богобоязливый человѣкъ и писалъ часто образа святыхъ, и теперь еще можно найти въ Т... церкви его евангелиста Луку. Но торжествомъ его искусства была одна картина, намалеванная на стѣнѣ церковной въ правомъ притворѣ, на которой изобразилъ онъ святаго Петра въ день страшнаго суда, съ ключами въ рукахъ, изгонявшаго изъ ада злаго духа: испуганный чортъ метался во всѣ стороны, предчув-ствуя свою погибель, а заключенные прежде грѣшники били и го-няли его кнутами, полѣнами и всѣмъ, чѣмъ ни попало. Въ то время, когда живописецъ трудился надъ этою картиною и писалъ ее на большой деревянной доскѣ, чортъ всѣми силами старался

106

мѣшать ему: толкалъ невидимо подъ руку, подымалъ изъ горнила въ кузницѣ золу и обсыпалъ ею картину; но, несмотря на все, работа была кончена, доска внесена въ церковь и вдѣлана въ стѣну притвора, и съ той поры чортъ поклялся мстить кузнецу.

Одна только ночь оставалась ему шататься на обѣломъ свѣтѣ; но и въ эту ночь онъ выискивалъ чѣмъ-нибудь выместить на кузнецѣ свою злобу. И для этого рѣшился украсть мѣсяцъ, въ той надеждѣ, что старый Чубъ лѣнивъ и не легокъ на подъемъ, къ дьяку же отъ избы не такъ близко: дорога шла по заселамъ, мимо мельницъ, мимо кладбища, огибала оврагъ. Еще при мѣсячной ночи варенуха и водка, настоенная на шафранъ, могла бы заманить Чуба; но въ такую темноту врядъ also by wasp

бы удалось кому стащить его съ печки и вызвать изъ хаты. А кузнецъ, который былъ издавна не въ ладахъ съ нимъ, при немъ ни за что не отваржится идти къ дочѣ, несмотря на свою силу.

Такимъ-то образомъ, какъ только чортъ спряталъ въ карманъ свой мѣсяцъ, вдругъ по всему міру сдѣлалось такъ темно, что не всякій бы нашелъ дорогу къ шинку, не только къ дьяку. Вѣдьма, увидѣвши себя вдругъ въ темнотѣ, вскрикнула. Тутъ чортъ, подъѣхавши мелкимъ обѣсомъ, подхватилъ ее подъ руку и пустился нашептывать на ухо то самое, что обыкновенно нашептываютъ всему женскому роду.

Чудно устроено на нашемъ свѣтѣ! Все, что ни живетъ въ немъ, все силится перенимать и передразнивать одинъ другаго. Прежде бывало въ Миргородѣ одинъ судья, да городничій хаживали зимою въ крытыхъ сукномъ туловищѣ, а все мелкое чиновничество носило просто нагольные: теперь же и засѣдатель, и подкоморій отсмалили себѣ новыя шубы изъ рѣшетиловскихъ емушекъ съ суконною покрышкою. Канцеляристъ и волостной писарь третьяго году взяли синей китайки по шести гривенъ аршинъ. Пономарь сдѣлалъ себѣ нанковыя на лѣто шаровары и жилетъ изъ полосатаго гаруса. Словомъ, все лѣзетъ въ люди! Когда эти люди не будутъ суетны! Можно побиться объ закладѣ, что многимъ покажется удивительно видѣть чорта, пустившагося и себѣ туда же. Досаднѣе всего то, что онъ, вѣрно, воображаетъ себя красавцемъ, между тѣмъ какъ фигура — взглянуть совѣстно.

107

Рожа, какъ говорить Θομα Григорьевичъ, мерзость-мерзостью, однакожъ и онъ строить любовныя куры! Но на небѣ и подъ небомъ такъ сдѣлалось темно, что ничего нельзя уже было видѣть, что происходитило далѣе между ними.

— Такъ ты, кумъ, еще не былъ у дьяка въ новой хатѣ? говорилъ козакъ Чубъ, выходя изъ дверей своей избы, сухощавому, высокому, въ короткомъ тулупѣ мужику съ обросшею бородою, показывавшею, что уже болѣе двухъ недѣль не прикасался къ ней обломокъ косы, которымъ обыкновенно мужики брѣютъ свою бороду, за неимѣніемъ бритвы. — Тамъ теперь будетъ добрая попойка! продолжалъ Чубъ, осклабивъ при этомъ свое лицо. — Какъ бы только намъ не опоздать!

При семъ Чубъ поправилъ свой поясъ, перехватывавшій плотно его тулупъ, нахлобучилъ крѣпче свою шапку и стиснулъ въ рукѣ кнутъ — страхъ и грозу докучливыхъ собакъ; но, взглянувъ вверхъ, остановился... — Что за дьяволъ! Смотри! смотри, Панàсъ!...

— Что? произнесъ кумъ и поднялъ свою голову также вверхъ.

— Какъ, что? — Мѣсяца нѣтъ!

— Что за пропасть! Въ самомъ дѣлѣ, нѣтъ мѣсяца.

— То-то, что нѣтъ! выговорилъ Чубъ съ нѣкоторою досадою на неизмѣнное равнодушіе кума. — Тебѣ, небось, и нужды нѣтъ.

— А чтò мнѣ дѣлать?

— Надобно же было, продолжалъ Чубъ, утирая рукавомъ усы, — какому-то дьяволу, чтобъ ему не довелось, собакѣ, поутру рюмки водки выпить, вмѣшаться!... Право, какъ-будто на смѣхѣ... Нарочно, сидѣвши въ хатѣ, глядѣлъ въ окно: ночь — чудо! Свѣтло, снѣгъ блещетъ при мѣсяцѣ; все было видно, какъ днемъ. Не успѣлъ выйти за дверь, и вотъ, хоть глазъ выколи!“

Чубъ долго еще ворчалъ и бранился, а между тѣмъ, въ то же время, раздумывалъ, на что бы рѣшиться. Ему до смерти хотѣлось покаякать о всякомъ вздорѣ у дьяка, гдѣ, безъ всякого сомнѣнія, сидить уже и голова, и пріѣзжій басъ, и дегтярь Микита, ђдившій черезъ каждя двѣ недѣли въ Полтаву на торги

108

и отпускавшій такія шутки, что всѣ міряне брались за животы
со смѣху. Уже видѣлъ Чубъ мысленно стоявшую на столѣ варенуху.
Все это было заманчиво, правда, но темнота ночи напомнила ему
о той лѣни, которая такъ мила всѣмъ козакамъ. Какъ бы хорошо
теперь лежать, поджавши подъ себя ноги, на лежанкѣ, курить
спокойно люльку и слушать сквозь упоительную дремоту коляд-
ки и пѣсни веселыхъ паробковъ и дѣвушекъ, толпящихся куча-
ми подъ окнами! Онъ бы, безъ всякого сомнѣнія, рѣшился на по-
слѣднее, если бы былъ одинъ; но теперь обоимъ не такъ скучно
и страшно идти темною ночью, да и не хотѣлось-таки показаться
передъ другими лѣнивымъ или трусливымъ. Окончивши побранки,
обратился онъ снова къ куму.

— Такъ нѣтъ, кумъ, мѣсяца?

— Нѣтъ.

— Чудно право! А дай понюхать табаку. У тебя, кумъ, слав-
ный табакъ! Гдѣ ты берешь его?

— Кой чортъ, славный! отвѣчалъ кумъ, закрывая берестовую
тавлинку, исколотую узорами: — старая курица не чихнетъ!

— Я помню, продолжалъ все также Чубъ: — мнѣ покойный
шинкарь Зузуля разъ привезъ табаку изъ Нѣжина. Эхъ, табакъ
былъ! добрый табакъ былъ! Такъ что же, кумъ, какъ намъ быть?
вѣдь темно на дворѣ.

— Такъ, пожалуй, останемся дома, произнесъ кумъ, ухватясь
за ручку двери.

Если бы кумъ не сказалъ этого, то Чубъ вѣрно бы рѣшился
остаться; но теперь его какъ будто что-то дергало идти напере-
коръ. — Нѣтъ, кумъ, пойдемъ! нельзя, нужно идти!

Сказавши это, онъ уже и досадовалъ на себя, что сказалъ.
Ему было очень непріятно тащиться въ такую ночь, но его утѣ-
шало то, что онъ самъ нарочно этого захотѣлъ и сидѣлъ-таки
не такъ, какъ ему совѣтовали.

Кумъ, не выразивъ на лицѣ своемъ ни малѣйшаго движенія
досады, какъ человѣкъ, которому рѣшительно все равно, сидѣть
ли дома или тащиться изъ дому, осмотрѣлся, почесалъ палочкой
батога свои плечи, — и два кума отправились въ дорогу.

109

Теперь посмотримъ, чтō дѣлаетъ, оставшись одна, красавица дочка. Оксанѣ не минуло еще и семнадцати лѣтъ, какъ во всемъ почти свѣтѣ, и по ту сторону Диканьки, только и рѣчей было, что про нее. Паробки гуртōмъ провозгласили, что лучшей дѣвки и не было еще никогда, и не будетъ никогда на селѣ. Оксана знала и слышала все, чтō про нее говорили, и была капризна, какъ красавица. Еслибъ она ходила не въ плахтѣ и запаскѣ, а въ какомъ-нибудь капотѣ, то разогнала бы всѣхъ своихъ дѣвокъ. Паробки гонялись за нею толпами; но, потерявши терпѣніе, оставляли мало-по-малу и обращались къ другимъ, не такъ избалованнымъ. Одинъ только кузнецъ былъ упрямъ и не оставлялъ своего волокитства, несмотря на то, что и съ нимъ поступали ни чуть не лучше, чѣмъ съ другими. По выходѣ отца своего, Оксана долго еще принаряжалась и жеманилась передъ небольшимъ, въ оловянныхъ рамкахъ, зеркаломъ и не могла налюбоваться собою.

— Что людямъ вздумалось разславлять, будто я хороша? говорила она, какъ бы разсѣянно, для того только чтобы о чемъ-нибудь поболтать съ собою. — Лгутъ люди, я совсемъ не хороша!

Но мелькнувшее въ зеркалѣ свѣжее, живое, въ дѣтской юности лицо съ блестящими черными очами и невыразимо пріятной усмѣшкой, прожигавшей душу, вдругъ доказало противное.

— Развѣ черныя брови и очи мои, — продолжала красавица, не выпуская зеркала, — такъ хороши, что уже равныхъ имъ нѣтъ и на свѣтѣ? Что тутъ хорошаго въ этомъ вздернутомъ къ верху носѣ, и въ щекахъ, и въ губахъ? Будто хороши мои черныя косы? Ухъ, ихъ можно испугаться вечеромъ: онѣ, какъ длинныя эзѣи, перевились и обвились вокругъ моей головы. Я вижу теперь, что я совсемъ нехороша! и, отодвигая нѣсколько подалѣе отъ себя зеркало, вскрикнула: — Нѣтъ, хороша я! Ахъ, какъ хороша! Чудо! Какую радость принесу я тому, чьей буду женою! Какъ будетъ любоваться мною мой мужъ! Онъ не вспомнитъ себя. Онъ запѣлуетъ меня на смерть.

— Чудная дѣвка! прошепталъ вошедшій тихо кузнецъ: — и хвастовства у нея мало! Съ часъ стоитъ, глядясь въ зеркало, и не наглядится, и еще хвалитъ себя вслухъ!

110

— Да, паробки! вамъ ли чета я? Вы поглядите на меня, про-
должала хорошенькая кокетка: — какъ я плавно выступаю; у
меня сорочка шита краснымъ шелкомъ. А какія ленты на голо-
вѣ! Вамъ вѣкъ не увидать богаче галуна! Все это накупилъ мнѣ
отецъ мой, для того чтобы на мнѣ женился самый лучшій моло-
децъ на свѣтѣ. И, усмѣхнувшись, поворотилась она въ другую
сторону и увидѣла кузнеца...

Вскрикнула и сурово остановилась предъ нимъ.

Кузнецъ и руки опустилъ.

Трудно разсказать, чтò выражало смугловатое лицо чудной
дѣвушки: и суровость въ немъ была видна, и сквозь суровость
какая-то издѣвка надъ смутившимся кузнецомъ, и едва замѣтная
краска досады тонко разливалась по лицу; и все это такъ смѣ-
шалось и такъ было неизобразимо-хорошо, что расцѣловать ее
милліонъ разъ — вотъ все, что можно было сдѣлать тогда наи-
лучшаго.

— Зачѣмъ ты пришелъ сюда? такъ начала говорить Оксана: —
Развѣ хочется, чтобы выгнала за дверь лопатою? Вы всѣ мастера
подѣвзать къ намъ. Въ мигъ пронюхаете, когда отцовъ нѣтъ
дома. О, я знаю васть! Что, сундукъ мой готовъ?

— Будетъ готовъ, мое серденько, послѣ праздника будетъ го-
товъ. Еслибы ты знала сколько возился около него: двѣ ночи
не выходилъ изъ кузницы; за то ни у одной поповны не будетъ
такого сундука. Желѣзо на оковку положилъ такое, какого не
клалъ въ сотникову таратайку, когда ходилъ на работу въ Пол-
таву. А какъ будетъ расписанъ! Хоть весь околотокъ выходи
своими бѣленькими ножками, не найдешь такого! По всему полю
будутъ раскиданы красные и синіе цвѣты. Горѣть будетъ, какъ
жаръ. Не сердись же на меня! Позволь хоть поговорить, погля-
дѣть на тебя!

— Кто-жъ тебя запрещаетъ, говори и гляди!

Тутъ сѣла она на лавку и снова взглянула въ зеркало и стала поправлять на головѣ свои косы. Взглянула на шею, на новую сорочку, вышитую шелкомъ, и тонкое чувство самодовольствія выразилось на устахъ, на свѣжихъ ланитахъ, и отсвѣтилось въ очахъ.

111

— Позволь и мнѣ сesserь возлѣ тебя! сказалъ кузнецъ.

— Садись, проговорила Оксана, сохраняя въ устахъ и въ до-
вольныхъ очахъ то же самое чувство.

— Чудная, ненаглядная Оксана, позволь поцѣловать тебя!
произнесъ ободренный кузнецъ и прижалъ ее къ себѣ, въ намѣ-
реніи схватить поцѣлуй.

Но Оксана отклонила свои щеки, находившіяся уже на непри-
мѣтномъ разстояніи отъ губъ кузнеца, и оттолкнула его. — Чего
тебѣ еще хочется? Ему, когда медъ, такъ и ложка нужна! Поди
прочь, у тебя руки жестче желѣза. Да и самъ ты пахнешь ды-
момъ. Я думаю, меня всю обмаралъ сажею.“

Тутъ она поднесла зеркало и снова начала передъ нимъ охо-
рашиваться.

„Не любить она меня!“ думалъ про себя, повѣлся голову, куз-
нецъ. „Ей все игрушки; а я стою передъ нею, какъ дуракъ, и
очей не свожу съ нея. И все бы стоялъ передъ нею, и вѣкъ бы
не сводилъ съ нея очей! Чудная дѣвка! Чего бы я не далъ, чтобы
узнать, чтο у нея на сердцѣ, кого она любитъ. Но нѣтъ, ей и
нужды нѣтъ ни до кого. Она любуется сама собою; мучитъ меня
бѣднаго; а я за грустью не вижу свѣта, а я ее такъ люблю, какъ
ни одинъ человѣкъ на свѣтѣ не любилъ и не будетъ никогда лю-
бить.“

— Правда ли, что твоя мать вѣдьма? произнесла Оксана и за-
смѣялась, и кузнецъ почувствовалъ, что внутри его все засмѣя-
лось. Смѣхъ этотъ какъ будто разомъ отозвался въ сердцѣ и въ
тихо встрепенувшихся жилахъ, и совсемъ мѣдъ досада запала
въ его душу, что онъ не во власти разцѣловать такъ пріятно
засмѣявшееся лицо.

— Что мнѣ до матери? ты у меня мать, и отецъ, и все, что
ни есть дорогаго на свѣтѣ. Еслибы меня призвалъ царь и ска-
залъ: „Кузнецъ Вакула, проси у меня всего, что ни есть лучша-
го въ моемъ царствѣ, все отдамъ тебя. Прикажу тебя сдѣлать зо-
лотую кузницу, и станешь ты ковать серебряными молотами.“ —
„Не хочу“, сказалъ бы я царю, „ни каменьевъ дорогихъ, ни зо-
лотой кузницы, ни твоего царства: дай лучше мою Оксану!“

— Видишь, какой ты! Только отецъ мой самъ не промахъ.

112

Увидишь, когда онъ не женится на твоей матери! проговорила, лукаво усмѣхнувшись, Оксана. — Однако! дивчата не приходять... Чтобы это значило? Давно уже пора колядовать, мнѣ становится скучно.

— Богъ съ ними, моя красавица!

— Какъ бы не такъ! съ ними, вѣрно, придутъ паробки. Тутъ-то пойдутъ балы. Воображаю, какихъ наговорятъ смѣшныхъ исторій!

— Такъ тебя весело съ ними?

— Да ужъ веселѣе, чѣмъ съ тобою. А, кто-то стукнулъ; вѣрно, дивчата съ паробками.

„Чего мнѣ больше ждать?“ говорилъ самъ съ собою кузнецъ. „Она издѣвается надо мною. Ей я столько же дорогъ, какъ перержавѣвшая подкова. Но если-жъ такъ, не достанется по крайней мѣрѣ другому посмѣяться надо мною. Пусть только я навѣрное замѣчу, кто ей нравится болѣе меня, я отучу...“

Стукъ въ двери и рѣзко зазвучавшій на морозъ голосъ: „отвори!“ прервалъ его размышленія.

— Постой; я самъ отворю. сказалъ кузнецъ и вышелъ въ сѣни, въ намѣреніи отломать съ досады бока первому попавшемуся человѣку.

Морозъ увеличился, и вверху такъ сѣдалось холодно, что чортъ перепрыгивалъ съ одного кошытца на другое и дулъ сѣбѣ въ кулакъ, желая сколько-нибудь отогрѣть мерзнувшія руки. Не мудрено, однако, и озябнуть тому, кто толкался отъ утра до утра въ аду, гдѣ, какъ извѣстно, не такъ холодно, какъ у насъ зимою, и гдѣ, надѣвши колшакъ и ставши передъ очагомъ, будто въ самомъ дѣлѣ кухтистръ, поджаривалъ онъ грѣшниковъ съ такимъ удовольствіемъ, съ какимъ обыкновенно баба жаритъ на Рождество колбасу.

Вѣдма сама почувствовала, что холодно, несмотря на то, что была тепло одѣта; и потому, поднявши руки къ верху, отставила ногу и, приведши себя въ такое положеніе, какъ человѣкъ, летящій на конькахъ, не сдвинувшись ни однимъ суставомъ,

113

опустилась по воздуху, будто по ледяной покатой горѣ, и прямо въ трубу.

Чортъ такимъ же порядкомъ отправился въ слѣдъ за нею. Но такъ какъ это животное проворнѣе всякого франта въ чулкахъ, то не мудрено, что онъ наѣхалъ при самомъ входѣ въ трубу на шею своей любовницы, и оба очутились въ просторной печкѣ между горшками.

Путешественница отодвинула потихоньку заслонку, поглядѣть, не назвалъ ли сынъ ея Вакула въ хату гостей; но увидѣвши, что никого не было, выключая только мѣшковъ, которые лежали посреди хаты, вылѣзла изъ печки, скинула теплый кожухъ, оправилась, и никто бы не могъ узнать, что она минуту назадъ йздила на метлѣ.

Мать кузнеца Вакулы имѣла отъ роду не больше сорока лѣтъ. Она была ни хороша, ни дурна собою. Трудно и быть хорошею въ такие годы. Однако она такъ умѣла причаровать къ себѣ самыхъ степенныхъ козаковъ (которымъ, не мѣшаетъ между прочимъ замѣтить, мало было нужды до красоты), что къ ней хаживалъ и голова, и дьякъ Осипъ Никифоровичъ (конечно, если дьячихи не было дома), и козакъ Корній Чубъ, и козакъ Касьянъ Свербітузъ. И, къ чести ея сказать, она умѣла искусно обождиться съ ними: ни одному изъ нихъ и въ умъ не приходило, что у него есть соперникъ. Шелъ ли набожный мужикъ, или дворянинъ, какъ называютъ себя козаки, одѣтый въ кобенякъ съ видлогою, въ воскресенье въ церковь, или, если дурная погода, въ шинокъ, — какъ не зайти къ Солохѣ, не пость жирныхъ съ сметаною варениковъ и не поболтать въ теплой избѣ съ говорливой и угодливой хозяйкой? И дворянинъ нарочно для этого давалъ большой крюкъ, прежде чѣмъ достигалъ шинка, и называлъ это — заходить по дорогѣ. А пойдетъ ли бывало Солоха, въ праздникъ, въ церковь, надѣвши яркую плахту съ китайчатою запаскою, а сверхъ ея синюю юбку, на которой сзади нашиты были золотые усы, и станетъ прямо близъ праваго крылоса, то дьякъ уже вѣрно закашливался и прищуривалъ невольно въ ту сторону глаза, голова гладилъ усы, заматывалъ за ухо оселедецъ, и говорилъ стоявшему близъ его сосѣду: „Эхъ, добрая баба! чортъ-баба!“

Соч. Гоголя, Т. І.

8

114

Солоха кланялась каждому, и каждый думалъ, что она кланяется ему одному.

Но охотникъ мѣшаться въ чужія дѣла тотчасъ бы замѣтилъ, что Солоха была привѣтливѣе всего съ козакомъ Чубомъ. Чубъ былъ вдовъ; восемь скирдъ хлѣба всегда стояли передъ его за-тою. Двѣ пары дюжихъ воловъ всякій разъ высовывали свои го-ловы изъ плетенаго сарая на улицу и мычали, когда завидывали шедшую куму — корову, или дядю — толстаго быка. Бородатый козель взбирался на самую крышу и дребезжалъ оттуда рѣзкимъ голосомъ, какъ городничій, дразня выступавшихъ по двору ин-дѣкъ и оборачиваясь задомъ, когда завидывалъ своихъ непрія-телей, мальчишекъ, издѣвавшихся надъ его бородою. Въ сунду-кахъ у Чуба водилось много полотна, жупановъ и старинныхъ кунтушей съ золотыми галунами: покойная жена его была щего-лиха. Въ огородѣ, кромѣ маку, капусты, подсолнечниковъ, за-сѣвалось еще каждый годъ двѣ гряды табаку. Все это Солоха на-ходила нелишнимъ присоединить къ своему хозяйству, заранѣе размышляя о томъ, какой оно приметъ порядокъ, когда перей-детъ въ ея руки, и удвоивала благосклонность къ старому Чубу. А чтобы, какимъ-нибудь образомъ, сынъ ея Вакула не подъѣхать къ его дочери и не успѣлъ прибрать всего себѣ, и тогда бы, навѣрно, не допустилъ мѣшаться ни во что, она прибѣгнула къ обыкновенному средству всѣхъ сорокалѣтнихъ кумушекъ — со-рить какъ можно чаще Чуба съ кузнецомъ. Можетъ-быть, эти самыя хитрости и смѣтливость ея были виною, что кое-гдѣ нача-ли поговаривать старухи, особливо когда выпивали гдѣ-нибудь на веселой сходкѣ лишнее, что Солоха точно вѣдьма, что паро-бокъ Кизяколупенко видѣлъ у нея сзади хвостъ, величиною не болѣе бабьяго веретена, что она еще въ позапрошлый четвергъ черною кошкою перебѣжала дорогу. Что къ попадьѣ разъ при-бѣжала свинья, закричала пѣтухомъ, надѣла на голову шапку отца Кондрата и убѣжала назадъ.

Случилось, что тогда, когда старушки толковали объ этомъ, пришелъ какой-то коровій пастухъ Тымишъ Кордоставый. Онъ не преминулъ разсказать, какъ лѣтомъ, предъ самыми петров-ками, когда онъ лежъ спать въ хлѣву, подмостивши подъ голо-

115

ву солому, видѣлъ собственными глазами, что вѣдьма, съ распу-
щенною косою, въ одной рубашкѣ, начала доить коровъ, а онъ
не могъ пошевельнуться — такъ былъ околдованъ, и помазала
его губы чѣмъ-то такимъ гадкимъ, что онъ плевалъ послѣ того
цѣлый день.

Но все это что-то сомнительно, потому что одинъ только Со-
рочинскій засѣдатель можетъ увидѣть вѣдьму, и отъ того всѣ
именитые козаки махали руками, когда слышали такія рѣчи.
„Брешутъ, сўчи бабы!“ бывалъ обыкновенный отвѣтъ ихъ.

Вылѣзши изъ печки и оправившись, Солоха, какъ добрая
хозяйка, начала убирать и ставить все къ своему мѣсту; но мѣш-
ковъ не тронула: это Вакула принесъ, пусть же самъ и вынесеть.
Чортъ, между тѣмъ, когда еще влеталъ въ трубу, какъ-то неча-
янно оборотившись, увидѣлъ Чуба, объ руку съ кумомъ, уже
далеко отъ избы. Въ мигъ вылетѣлъ онъ изъ печки, перебѣжалъ
имъ дорогу и началъ разрывать со всѣхъ сторонъ кучи замерз-
шаго снѣгу. Поднялась метель. Въ воздухѣ забѣлѣло. Снѣгъ
метался взадъ и впередъ сѣтью, и угрожалъ залѣпить глаза, ротъ
и уши пѣшеходамъ. А чортъ улетѣлъ снова въ трубу, въ твѣр-
дой увѣренности, что Чубъ возвратится вмѣстѣ съ кумомъ назадъ,
застанетъ кузнеца и ототчуетъ его такъ, что онъ долго будетъ
не въ силахъ взять въ руки кисть и малевать обидныя кари-
катуры.

Въ самомъ дѣлѣ, едва только поднялась метель, и вѣтеръ
сталъ рѣзать прямо въ глаза, какъ Чубъ уже изъявилъ раская-
ніе и, нахлобучивая глубже на голову капелюхи, угощалъ по-
бранкими себя, чорта и кума. Впрочемъ, эта досада была при-
творная. Чубъ очень радъ былъ поднявшейся метели. До дьяка
еще оставалось въ восемь разъ больше того разстоянія, которое
они прошли. Путешественники поворотили назадъ. Вѣтеръ дулъ
въ затылокъ, но сквозь метущій снѣгъ ничего не было видно.

— Стой, кумъ! мы, кажется не туда идемъ, сказалъ, немного
отошедши, Чубъ: — я не вижу ни одной хаты. Эхъ, какая метель!
вороти-ка ты, кумъ, немного въ сторону, — не найдешь ли доро-

8*

116

ги, а я тѣмъ временемъ поишшу здѣсь. Дернетъ же нечистая сила таскаться по такой вьюгѣ! Не забудь закричать, когда найдешь дорогу. Экъ, какую кучу снѣга напустилъ въ очи сатана!

Дороги, однакожъ, не было видно. Кумъ, отошедши въ сторону, бродилъ въ длинныхъ сапогахъ взадъ и впередъ и наконецъ набрелъ прямо на шинокъ. Эта находка такъ его обрадовала, что онъ позабылъ все и, стряхнувши съ себя снѣгъ, вошелъ въ сѣни, ни мало не безпокоясь объ оставшемся на улицѣ кумѣ. Чубу показалось между тѣмъ, что онъ нашелъ дорогу. Остановившись, принялся онъ кричать во все горло, но видя, что кумъ не является, рѣшился идти самъ. Немного пройдя, увидѣлъ онъ свою хату. Сугробы снѣгу лежали около ся и на крышѣ. Хлопая озябшими на холодѣ руками, принялся онъ стучать въ дверь и кричать повелительно своей дочери отпереть.

— Чего тебе нужно? сурово закричалъ вышедшій кузнецъ.

Чубъ, узнавши голосъ кузнеца, отступлѣ нѣсколько назадъ. „Э, нѣтъ, это не моя хата“, говоритъ онъ про себя: „въ мою хату не забредетъ кузнецъ. Опять же, если присмотрѣться хорошоко, то и не кузнецова. Чья бы была эта хата? Вотъ на! не распозналъ! это хромаго Левченка, который недавно женился на молодой женѣ. У него одного только хата похожа на мою. То-то мнѣ показалось и сначала немного чудно, что такъ скоро пришелъ домой. Однакожъ Левченко сидитъ теперь у дьяка, это я знаю; зачѣмъ же кузнецъ?... Э, ге, ге! онъ ходитъ къ его молодой женѣ! Вотъ какъ! хорошо... теперь я все понялъ.“

— Кто ты такой и зачѣмъ таскаешься подъ дверями? пропознесъ кузнецъ суровѣе прежняго и подойдя ближе.

„Нѣтъ, не скажу ему, кто я“, подумалъ Чубъ: „чего добраго, еще приколотитъ, проклятый выродокъ!“ и, перемѣнивъ голосъ, отвѣчалъ: — это я, человѣкъ добрый, пришелъ вамъ на забаву поколядовать немного подъ окнами.

— Убирайся къ чорту съ своими колядками! сердито закричалъ Вакула. — Что-жъ ты стоишь? Слышишь, убирайся сей же часъ вонъ!

Чубъ самъ уже имѣлъ это благоразумное намѣшеніе; но ему досадно показалось, что принужденъ слушаться приказаній куз-

117

неца. Казалось, какой-то злой духъ толкалъ его подъ руку и
вынуждалъ сказать что-нибудь наперекоръ. — Чтожъ ты въ
самомъ дѣлѣ такъ раскричался? произнесъ онъ тѣмъ же голодомъ:
— Я хочу колядовать, да и полно!

— Эге! да ты отъ словъ не уймешься!... Въ слѣдъ за сими словами Чубъ почувствовалъ пробольный ударъ въ плечо.

— Да вотъ это ты, какъ я вижу, начинаешь уже драться!
произнесъ онъ, немного отступая.

— Пошелъ, пошелъ! кричалъ кузнецъ, наградивъ Чуба другимъ толчкомъ.

— Что-жъ ты! произнесъ Чубъ такимъ голосомъ, въ которомъ изображалась и боль, и досада, и робость: — ты, вижу, не въ шутку дерешься, и еще больно дерешься.

— Пошелъ, пошелъ! закричалъ кузнецъ и захлопнулъ дверь.

— Смотри, какъ расхрабрился! говорилъ Чубъ, оставшись одинъ на улицѣ. — Попробуй, подойди! вишь какой! вотъ большая цаца. Ты думаешь, я на тебя суда не найду? Нѣтъ, голубчикъ, я пойду, и пойду прямо къ коммиссару. Ты у меня будешь знать! Я не посмотрю, что ты кузнецъ и маляръ. Однакожъ, посмотрѣть на спину и п.лечи: я думаю, синія пятна есть. Должно быть больно поколотилъ, вражій сынъ! Жаль, что холодно и не хочется скидать кожуха! Постой ты, бѣсовскій кузнецъ, чтобы чортъ поколотилъ и тебя, и твою кузницу: ты у меня напляшешься! Вишь, проклятый шибеникъ! Однакожъ, вѣдь теперь его нѣтъ дома. Солоха, думаю, сидить одна. Гм... Оно вѣдь недалеко отсюда — пойти бы. Время теперь такое, что насъ никто не застанетъ. Можетъ и того будетъ можно... Вишь, какъ больно поколотилъ проклятый кузнецъ!

Тутъ Чубъ, почесавъ свою спину, отправился въ другую сторону. Пріятность, ожидавшая его впереди, при свиданіи съ Солохою, умаляла немного боль и дѣлала нечувствительнымъ и самый морозъ, который трещалъ по всѣмъ улицамъ, не заглушаемый свистомъ вьюги. По временамъ на лицѣ его, котораго бороду и усы метель намылила снѣгомъ проворнѣе всякого цырьюльника, тирански хватающего за носъ свою жертву, показывалась полусладкая мина. Но если бы, однакожъ, снѣгъ не кре-

118

стиль взадъ и впередъ всего предъ глазами, то долго еще можно было бы видѣть, какъ Чубъ останавливался, почесывалъ спину. произносилъ: „Больно поколотилъ проклятый кузнецъ!“ и снова отправлялся въ путь.

Въ то время, когда проворный франтъ съ хвостомъ и козли-
ною бородою леталъ изъ трубы и потомъ снова въ трубу, ви-
сѣвшая у него съ боку на перевязи ладунка, въ которую онъ
спряталъ украденный мѣсяцъ, какъ-то нечаянно зацѣпившись
въ печкѣ, растворилась, и мѣсяцъ, пользуясь этимъ случаемъ,
вылетѣлъ чрезъ трубу Солохиной хаты и плавно поднялся по
небу. Все освѣтилось; метели какъ не бывало; снѣгъ загорѣлся
широкимъ серебрянымъ полемъ и весь осыпался хрустальными
звѣздами; морозъ какъ бы потенѣлъ; толны паробковъ и дѣву-
шекъ показались съ мѣшками; пѣсни зазвенѣли, и подъ рѣдкою
хатою не толпились колядующіе.

Чудно блеститъ мѣсяцъ! Трудно разсказать, какъ хорошо по-
толкаться въ такую ночь между кучею хохочущихъ и поющихъ
дѣвушекъ и между паробками, готовыми на всѣ шутки и вы-
думки, какія можетъ только внушить весело смѣшавшаяся ночь.
Подъ плотнымъ кожухомъ тепло; отъ мороза еще живѣе горятъ
щеки, а на шалости самъ лукавый подталкиваетъ сзади.

Кучи дѣвушекъ съ мѣшками вломились въ хату Чуба, окру-
жили Оксану. Крикъ, хохотъ, разсказы, оглушили кузнеца. Всѣ
наперерывъ спѣшили разсказать красавицѣ что-нибудь новое,
выгружали мѣшки и хвастались палянцами, колбасами. варени-
ками, которыхъ успѣли уже набрать довольно за свои колядки.
Оксана, казалось, была въ совершенномъ удовольствіи и радости.
болтала то съ той, то съ другой, и хохотала безъ умолку.

Съ какой-то досадой и завистью глядѣлъ кузнецъ на такую
веселость и на этотъ разъ проклиналъ колядки, хотя самъ вы-
валъ отъ нихъ безъ ума.

— Э, Одарка! сказала веселая красавица, оборотившись къ
одной изъ дѣвушекъ, — у тебя новые деревья. Ахъ, какіе хо-
рошіе! и съ золотомъ! Хорошо тебя, Одарка, у тебя есть такой

119

человѣкъ, который все тѣбѣ покупаетъ, а мнѣ некому достать
такіе славные черевіки.

— Не тужи, моя непаглядная Оксана! подхватилъ кузнецъ: —
я тѣбѣ достану такіе черевики, какіе рѣдкая панночка носить.

— Ты? сказала Оксана, скоро и надменно поглядѣвъ на не-
го: — посмотрю я, гдѣ ты достанешь черевики, которые могла
бы я надѣть на свою ногу! Развѣ принесешь тѣ самые, которые
носить царица.

— Видишь, какихъ захотѣла! закричала со смѣхомъ дѣвчья
толна.

— Да, продолжала гордо красавица: — будьте всѣ вы свидѣ-
тельницы, если кузнецъ Вакула принесеть тѣ самые черевики,
которые носить царица, то вотъ мое слово, что выйду въ тотъ
же часть за него замужъ.

Дѣвушки увели съ собою капризную красавицу.

— Смѣйся, смѣйся! говорилъ кузнецъ, выходя вслѣдъ за ни-
ми. — Я самъ смѣюсь надъ собою! Думаю и не могу вздумать,
куда дѣвался умъ мой? Она меня не любить, — ну, Богъ съ ней,
будто только на всемъ свѣтѣ одна Оксана. Славу Богу, дивчатъ
много хорошихъ и безъ нея на селѣ. Да что Оксана? изъ нея
никогда не будетъ доброй хозяйки: она только мастерица ря-
диться. Нѣтъ, полно, пора перестать дурачиться.

Но въ самое то время, когда кузнецъ готовился быть рѣши-
тельнымъ, какой-то злой духъ проносилъ предъ нимъ смѣющійся
образъ Оксаны, говорившій насмѣшливо: „Достань, кузнецъ,
царицыны черевики, выйду за тебя замужъ!“ Все въ немъ вол-
новалось, и онъ думалъ только объ одной Оксанѣ.

Толпы колядующихъ, паробки особо, дѣвушки особо, спѣшили
изъ одной улицы въ другую. Но кузнецъ шелъ и ничего не ви-
далъ и не участвовалъ въ тѣхъ веселостяхъ, которые когда-то
любилъ болѣе всѣхъ.

Чортъ между тѣмъ не на шутку разнѣжился у Солохи: цѣло-
валъ ся руку съ такими ужимками, какъ засѣдатель у поповны,
брался за сердце, охалъ и сказалъ напрямикъ, что если она не

120

согласится удовлетворить его страсти и, какъ водится, наградить, то онъ готовъ на все: кинется въ воду, а душу отправить прямо въ пекло. Солоха была не такъ жестока; при томъ же чортъ, какъ извѣстно, дѣйствовалъ съ нею за-одно. Она таки любила видѣть волочившуюся за собою толшу и рѣдко бывала безъ компаніем. Этотъ вечеръ, однакоъ, думала провесть одна, потому что всѣ именитые обитатели села званы были на кутью къ дьяку. Но все пошло иначе: чортъ только-что представилъ свое требованіе, какъ вдругъ послышался голосъ дюжаго головы. Солоха побѣжала отворить дверь, а проворный чортъ влѣзъ въ лежавшій мѣшокъ.

Голова, стряхнувъ съ своихъ капелюхъ снѣгъ и выпивши изъ рукъ Солохи чарку водки, разсказалъ, что онъ не пошелъ къ дьяку, потому что поднялась метель; а увидавши свѣтъ въ ея хатѣ, завернулъ къ ней, въ намѣреніи провесть вечеръ съ нею.

Не успѣлъ голова это сказать, какъ въ дверь послышался стукъ и голосъ дьяка. — Спрячь меня куда нпбудь, шепталъ голова: — мнѣ не хочется теперь встрѣтиться съ дьякомъ.

Солоха думала долго, куда спрятать такого шлотнаго гостя; наконецъ, выбрала самый большой мѣшокъ съ углемъ: угодъ высыпала въ кадку, и дюжій голова влѣзъ съ усами, съ головою и капелюхами въ мѣшокъ.

Дьякъ вошелъ, покряхтывая и потирая руки, и разсказалъ, что у него не было никого, и что онъ сердечно радъ этому служаю поучять немного у нея, и не испугался метели. Тутъ онъ подошелъ къ ней ближе, кашлянулъ. усѣхнулся, дотронулся пальцами ея обнаженной, полной руки и произнесъ съ такимъ видомъ, въ которомъ выказывалось и лукавство, и самодовольствіе: — А что это у васъ, великолѣпная Солоха? и, сказавши это, отскочилъ нѣсколько назадъ.

— Какъ что? рука, Осипъ Никифоровичъ, отвѣчала Солоха.

— Гм! рука! Хе-хе-хе! произнесъ сердечно-довольный своимъ началомъ дьякъ и прошелся по комнатѣ.

— А это что у васъ, дражайшая Солоха? произнесъ онъ съ такимъ же видомъ, приступивъ къ ней снова и схвативъ ее слегка рукою за шею и такимъ же порядкомъ стскочивъ назадъ.

121

— Будто не видите, Осипъ Никифоровичъ, отвѣчала Солоха: — шея, а на шеѣ монисто.

— Гм! на шеѣ монисто! Хе-хе-хе! и дьякъ снова прошелся по комнатѣ, потирия руки.

— А это что у васъ, несравненная Солоха?... Неизвѣстно, къ чему бы теперь притронулся дьякъ своими длинными пальцами, какъ вдругъ послышался стукъ въ дверь и голосъ козака Чуба.

— Ахъ, Боже мой, стороннее лицо! закричалъ въ испугѣ дьякъ. — Что теперь, если застанутъ особу моего званія? Дойдетъ до отца Кондрата!...

Но опасенія дьяка были другаго рода: онъ боялся болѣе того, чтобы не узнала его половина, которая и безъ того страшною рукою своею сдѣлала изъ его толстой косы самую узенькую. — Ради Бога, добродѣтельная Солоха! говорилъ онъ, дрожа всѣмъ тѣломъ: — ваша доброта, какъ говоритъ писаніе Луки, глава трина... трин... Стучатся, ей Богу, стучатся! Охъ, спрячьте меня куда-нибудь!

Солоха высыпала уголь въ кадку изъ другаго мѣшка, и неслишкомъ объемистый тѣломъ дьякъ влѣзъ въ него и сѣлъ на самое дно, такъ что сверхъ его можно было насыпать еще съ полмѣшка угля.

— Здравствуй, Солоха! сказалъ, входя въ хату, Чубъ. — Тѣ, можетъ быть, не ожидала меня — а? Правда, не ожидала? Можетъ быть, я помѣшалъ... продолжалъ Чубъ, показавъ на лицѣ своемъ веселую и значительную мину, которая заранѣе давала знать, что неповоротливая голова его трудилась и готовилась отпустить какую-нибудь колкую и затѣйливую шутку. — Можетъ быть, вы тутъ забавлялись съ кѣмъ-нибудь!... Можетъ быть, ты кого-нибудь спрятала уже, а? И восхищенный такимъ замѣчаніемъ своимъ Чубъ засмѣлся, внутренно торжествуя, что онъ одинъ только пользуется благосклонностію Солохи. — Ну, Солоха, дай теперь выпить водки. Я думаю, у меня горло замерзло отъ проклятаго мороза. Послалъ же Богъ такую ночь передъ Рождествомъ! Какъ схватилась, слышишь Солоха, какъ схватилась... экъ окостенѣли руки: не растегну кожуха! какъ схватилась выюга...

122

— Отвори! раздался на улиць голову, сопровождаемый толчком в дверь.

— Стучитъ кто-то! сказалъ остановившийся Чубъ.

— Отвори! закричали сильные прежняго.

— Это кузнецъ! произнесъ, схватясь за капелюхи. Чубъ: — слышишь, Солоха, куда хочешь дѣвай меня; я ни за что на святѣ не захочу показаться этому выродку проклятому, чтобы ему набѣжало, дьявольскому сыну, подъ обоими глазами по пузырю съ концу величиною!

Солоха, непугавшись сама, металась какъ угорѣлая, и. по-
забывшись, дала знакъ Чубу лѣзть въ тотъ самый мѣшокъ, въ
которомъ сидѣлъ уже дьякъ. Бѣдный дьякъ не смѣлъ даже изъ-
явить кашлемъ и кряхтѣньемъ боли, когда сѣлъ ему почти на
голову тяжелый мужикъ и помѣстилъ свои намерзнувшіе на мо-
розѣ сапоги по объимъ сторонамъ его висковъ.

Кузнецъ вошелъ, не говоря ни слова, не снимая шапки, и почти повалился на лавку. Замѣтно, что онъ былъ весьма не въ духѣ.

Въ то самое время, когда Солоха затворила за нимъ дверь
кто-то постучалъ снова. Это былъ казакъ Свербуйгузъ. Этого
уже нельзя было спрятать въ мѣшокъ, потому что и мѣшка та-
кого нельзя было найти. Онъ былъ погрузнѣе тѣломъ самого
головы и повыше ростомъ Чубова кума. И потому Солоха вы-
вела его въ огородъ, чтобы выслушать отъ него все то, что онъ
хотѣлъ ей объявить.

Кузнецъ разсѣянно оглядывалъ углы своей хаты, вслушиваясь
по временамъ въ далеко разносившіяся пѣсни колядующихъ;
наконецъ остановилъ глаза на мѣшкахъ. „Зачѣмъ тутъ лежать
эти мѣшки? ихъ давно бы пора убрать отсюда. Черезъ эту глу-
пую любовь я одурѣлъ совсемъмъ. Завтра праздникъ, а въ хатѣ
до ихъ поръ лежитъ всякая дрянь. Отнести ихъ въ кузницу!"

Тутъ кузнецъ присѣлъ къ огромнымъ мѣшкамъ, перевязалъ
ихъ крѣпче и готовился взвалить себѣ на плечи. Но замѣтно
было, что его мысли гуляли, Богъ знаетъ гдѣ; начше онъ бы
услышалъ, какъ зашипѣлъ Чубъ, когда волоса на головѣ его
прикрутила завязавшая мѣшокъ веревка, и дюжій голова началъ
было икать довольно явственно.

123

„Неужели не выбьется изъ ума мосто эта негодная Оксана?“ говорилъ кузнецъ. „Не хочу думать объ ней; а все думается, и, какъ нарочно, объ ней одной только. Отчего это такъ, что дума противъ воли лѣзетъ въ голову? Кой чортъ, мѣшки стали какъ-будто тяжелѣе прежняго! Тутъ, вѣрно, положено еще что-нибудь, кромѣ угля. Дурень я! я и позабылъ, что теперь миѣ все кажется тяжелѣе. Прежде, бывало, я могъ согнуть и разогнуть въ одной рукѣ мѣдный пятакъ и лопадиную подкову, а теперь мѣшковъ съ углемъ не подниму. Скоро буду отъ вѣтра валиться... Нѣтъ!“ вскричалъ онъ, помолчавъ и ободрившись: „что я за баба! Не дамъ никому смѣяться надъ собою! Хоть десять такихъ мѣшковъ — всѣ подниму“. И бодро взвалилъ себѣ на плеча мѣшки, которыхъ не понесли бы два дюжихъ человѣка. „Взять и этотъ“, продолжалъ онъ, поднимая маленькій мѣшокъ, на днѣ котораго межалъ, спернувшись, чортъ. „Тутъ, кажется, я положилъ струментъ свой“. Сказавъ это, онъ вышелъ вонъ изъ хаты, насвистывая пѣсню:

Мини ст. жійкой не возьтіца.

Шумішѣе и шумішѣе раздавались по улицамъ пѣсни и крики. Толны толкавшагося народа были увеличены еще пришедними изъ сосѣднихъ деревень. Паробки шалили и бѣсились въ волю. Часто, между колядками, слышалась какая-нибудь веселая пѣсня, которую тутъ же успѣлъ сложить кто-нибудь изъ молодыхъ колаковъ. То вдругъ одинъ изъ толны, вмѣсто колядки, отнескалъ щедровку и ревѣлъ во все горло:

Щедрикъ, вѣдрикъ!
Дайте варѣникъ!
Грудочку кашки!
Кільцѣ ковбаски! *)

Хохотъ награждалъ затѣйника. Маленькія окна подымались, и сухощавая рука старухи (которыя одинъ только вмѣстѣ съ сте-

*) Эту пѣсню поютъ наканунѣ Новаго года, когда, вмѣсто колядования, щедрятъ.

(Примѣчаніе къ изданию 1857 г. П. А. Кулиша).

124

пенными отцами оставались въ избахъ) высовывалась изъ окош-  
ка съ колбасою въ рукахъ или кускомъ пирога. Паробки и дѣ-  
вушки наперерывъ подставляли мѣшки и ловили свою добычу.  
Въ одномъ мѣстѣ паробки, зашедши со всѣхъ сторонъ, окружа-  
ли толну дѣвушекъ: шумъ, крикъ; одинъ бросалъ комомъ снѣга,  
другой вырывалъ мѣшокъ со всякой всячиной. Въ другомъ мѣ-  
стѣ дѣвушки ловили паробка, подставляли ему ногу, и онъ ле-  
тѣлѣ вмѣстѣ съ мѣшкомъ стремглавъ на землю. Казалось, всю  
ночь напролетъ готовы были провеселиться. И ночь, какъ на-  
рочно, такъ роскошно теплилась! и еще бѣлѣ казался свѣтъ мѣ-  
сяца отъ блеску снѣга!

Кузнецъ остановился съ своими мѣшками. Ему почутился въ
толпѣ дѣвушекъ голосъ и тоненький смѣхъ Оксаны. Всѣ жили
въ немъ вздрогнули; бросивши на землю мѣшки, такъ-что на-
ходившийся на днѣ дьякъ заохалъ отъ ушибу и голова нкнулѣ
во все горло, побрѣл онъ съ маленькимъ мѣшкомъ на плечахъ
вмѣстѣ съ толпою паробковъ, шедшихъ сѣдомъ за дѣвичьей
толпою, между которой ему посыпались голосъ Оксаны.

„Такъ, это она! Стоитъ, какъ царица, и блеститъ черными оча-
ми! Ей разсказываетъ что-то видный паробокъ; вѣрно забавное,
потому что она смѣется. Но она всегда смѣется“. Какъ будто не-
вольно, самъ не понимая какъ, протерся кузнецъ свозь толпу
и сталъ подлѣ нея.

— А, Вакула, ты тутъ! здравствуй! скажала красавица съ той
же самой усмѣшкой, которая чуть не сводила Вакула съ ума.—
Ну, много наколядовалъ? Э, какой маленькій мѣшокъ! А череви-
ки, которые носитъ царица, досталъ? Достань черевики, выйду
замужъ!... И засмѣявшись, убѣжала съ толпою.

Какъ вкопанный, стоялъ кузнецъ на одномъ мѣстѣ. „Нѣтъ, не
могу; нѣтъ силъ больше“... произнесъ онъ наконецъ. „Но, Боже
ты мой, отчего она такъ чертовски хороша? Ея взглядъ, и рѣчи,
и все, ну вотъ такъ и жжетъ, такъ и жжетъ... Нѣтъ, не въ мочь
уже пересилить себя! Пора положить конецъ всему: пропадай
душа! пойду утоплюсь въ проруби, и поминай какъ звали!“

Тутъ рѣшительнымъ шагомъ пошелъ онъ впередъ, догналъ
толпу, поровнялся съ Оксаною и сказалъ твердымъ голосомъ:—

125

Прощай, Оксана! Ищи себѣ какого хочешь жениха, дурачь кого хочешь, а меня не увидишь уже больше на этомъ свѣтѣ.

Красавица казалась удивленною, хотѣла что-то сказать, но кузнецъ махнулъ рукою и убѣжалъ.

— Куда, Вакула? кричали паробки, видя бѣгущаго кузнеца.

— Прощайте, братцы! кричалъ въ отвѣтъ кузнецъ: — дастъ Богъ, увидимся на томъ свѣтѣ, а на этомъ уже не гулять намъ вмѣстѣ. Прощайте, не поминайте лихомъ! Скажите отцу Кондра-ту, чтобы сотворилъ панихиду по моей грѣшной душѣ. Свѣчей къ иконамъ Чудотворца и Божіей Матери, грѣшенъ, не обмале-валъ за мірскими дѣлами. Все добро, какое найдется въ моей скрынѣ, на церковь! Прощайте!

Проговоривши это, кузнецъ принялся снова бѣжать съ мѣш-комъ на спинѣ.

— Онъ повредился! говорили паробки.

— Пропадшая душа! набожно пробормотала проходившая ми-мо старуха: — пойти разсказать, какъ кузнецъ повѣсился!

Вакула, между тѣмъ, пробѣжавши нѣсколько улицъ, остано-вился перевесть духъ. „Куда я въ самомъ дѣлѣ бѣгу!“ подумалъ онъ. „Какъ-будто уже все пропало! Попробую еще средство: пойду къ запорожцу пузатому, Пацюку. Онъ, говорятъ, знаетъ всѣхъ чертей и все сдѣлаетъ, чтобъ захочетъ. Пойду, вѣдь душѣ все же придется пропадать!“

При этомъ чортъ, который долго лежалъ безъ всякого движе-нія, запрыгалъ въ мѣшкѣ отъ радости; но кузнецъ, подумавъ, что онъ какъ-нибудь зацѣпилъ мѣшокъ рукою и произвелъ самъ это движеніе, ударилъ по мѣшку дюжимъ кулакомъ и, стряхнувъ его на плечахъ, отравился къ пузатому Пацюку.

Этотъ пузатый Пацюкъ былъ точно когда-то запорожцемъ; но выгнали его, или онъ самъ убѣжалъ изъ Запорожья, этого никто не зналъ. Давно уже, лѣтъ десять, а можетъ и пятнадцать, онъ жилъ въ Диканьѣ. Сначала онъ жилъ, какъ настоящій запоро-жецъ: ничего не работалъ, спалъ три четверти дня, ѣлѣ за ше-стерыхъ косарей, и выпивалъ однимъ разомъ почти по цѣлому

126

ведру; впрочемъ, было гдѣ и помѣститься, потому что Пацюкъ, несмотря на небольшой ростъ, въ ширину былъ довольно увѣсистъ. Притомъ шаровары, которые носилль онъ, были такъ широки, что какой бы большой ни сдѣлалль онъ шагъ, ногъ совершенно не было замѣтно, и казалось, винокуренная кадь двигалась по улицѣ. Можетъ-быть, это самое подало поводъ прозвать его пузатымъ. Не прошло нѣсколько недѣль послѣ прибытія его въ село, какъ всѣ уже знали, что онъ знахарь. Бывалъ ли кто боленъ чѣмъ, тотчасъ призывалль Пацюкā, а Пацюку стоило только пошептать нѣсколько словъ, и недугъ какъ будто рукою снимался. Случалось ли, что проголодавшійся дворянинъ подавился рыбьей костью — Пацюкъ умѣлъ такъ искусно ударить кулякомъ въ спину, что кость отправлялась, куда ей слѣдуетъ, не причинивъ никакого вреда дворянскому горлу. Въ послѣднее время его рѣдко видали гдѣ-нибудь. Причина этому была, можетъ-быть, лѣнь, а можетъ и то, что пролѣзать въ двери дѣлалось для него съ каждымъ годомъ труднѣе. Тогда міряне должны были отправляться къ нему сами, если имѣли въ немъ нужду.

Кузнецъ не безъ робости отворилъ дверь и увидѣлъ Пацюка, сидѣвшего на полу, по-турецки, передъ небольшою кадушкою, на которой стояла миска съ галушками. Эта миска стояла, какъ нарочно, наравнѣ съ его ртомъ. Не подвинувшись ни однимъ пальцемъ, онъ наклонилъ слегка голову къ мискѣ и хлебалъ жижу, схватывая по временамъ зубами галушки.

„Нѣтъ, этотъ“, подумалъ Вакула про-себя. „еще лѣнивѣе Чуба: тотъ по крайней мѣрѣ ёстъ ложкою, а этотъ и руки не хочетъ поднять!“

Пацюкъ, вѣрно, крѣпко занятъ былъ галушками, потому что, казалось, совсемъ не замѣтилъ прихода кузнеца, который, едва ступивши на порогъ, отвѣсилъ ему пренизкій поклонъ.

— Я къ твоей милости пришелъ, Пацюкъ! сказалъ Вакула. Кланяясь снова.

Толстый Пацюкъ поднялъ голову и снова началъ хлебать галушки.

— Ты, говорить, не во гнѣвъ будь сказано... сказалъ, собиралъся съ духомъ, кузнецъ, — я веду объ этомъ рѣчь не для того,

127

чтобы тебе нанесть какую обиду, — приходишься немного съ род-
ни чорту.

Проговоря эти слова, Вакула испугался, подумавъ, что выра-
зился все еще напрямикъ и мало смягчилъ крѣпкія слова, и ожи-
дая, что Пацюкъ, схвативши кадушку вмѣстѣ съ мискою, пошлетъ
ему прямо въ голову, отсторонился немного и закрылся рукавомъ,
чтобы горячая жижа съ галушекъ не обрызгала ему лица.

Но Пацюкъ взглянулъ и снова началъ хлебать галушки.

Ободренный кузнецъ рѣшился продолжать: — Къ тебе при-
шелъ, Пацюкъ, дай Боже тебя всего, добра всякого въ доволь-
ствіи, хлѣба въ пронорціи! (Кузнецъ иногда умѣлъ ввернуть мод-
ное слово: въ томъ онъ понаторѣлъ въ бытность еще въ Полтавѣ,
когда размалевывалъ сотнику досчатый заборъ). Пропадать при-
ходится мнѣ, грѣшному! ничто не помогаетъ на свѣтѣ! Что бу-
детъ, то будетъ, приходится просить помощи у самого чорта.
Что-жъ, Пацюкъ, произнесъ кузнецъ, видя неизмѣнное его мол-
чаніе: — какъ мнѣ быть?

— Когда нужно чорта, то и ступай къ чорту! отвѣчалъ Па-
цюкъ, не поднимая на него глазъ и продолжая убирать галушки.

— Для того-то я и пришелъ къ тебя, отвѣчалъ кузнецъ, отвѣ-
шивая поклонъ: — кромѣ тебя, думаю, никто на свѣтѣ не знаетъ
къ нему дороги.

Пацюкъ ни слова, и донѣдалъ остальные галушки. — Сдѣлай
милость, человѣкъ добрый, не откажи! наступалъ кузнецъ. —
Свинины ли, колбась, муки гречневой, ну, полотна, пшена, или
иного прочаго, въ случаѣ потребности... какъ обыкновенно между
добрыми людьми водится... не поскупимся, разскажи хоть, какъ,
примѣрно сказать, попасть къ нему на дорогу?

— Тому не нужно далеко ходить, у кого чортъ за плечами,
произнесъ равнодушно Пацюкъ, не измѣная своего положенія.

Вакула уставилъ въ него глаза, какъ будто бы на лбу его
написано было изъясненіе этихъ словъ. „Что онъ говорить?"
безмолвно спрашивала его мина; а полуотверстый ротъ готовился
проглотить, какъ галушку, первое слово.

Но Пацюкъ молчалъ.

Тутъ замѣтилъ Вакула, что ни галушекъ, ни кадушки передъ

128

нимъ не было; но вмѣсто того на полу стояли двѣ деревянныя
миски: одна была наполнена варениками, другая сметаною. Мы-
сли его и глаза невольно устремились на эти кушанья. „Посмо-
тримъ“, говорилъ онъ самъ себѣ, „какъ будетъ ѣсть Пацюкъ
вареники. Наклоняться онъ, вѣрно, не захочетъ, чтобы хлебать,
какъ галушки, да и нельзя: нужно вареникъ сперва обмокнуть
въ сметану.“

Только-что онъ успѣлъ это подумать, Пацюкъ разинулъ ротъ:
поглядѣлъ на вареники и еще больше разинулъ ротъ. Въ это
время вареникъ выплеснулся изъ миски, шленулся въ сметану.
перевернулся на другую сторону, подскочилъ вверхъ и какъ-разъ
попалъ ему въ ротъ. Пацюкъ сѣлъ и снова разинулъ ротъ, и ва-
реникъ такимъ же порядкомъ отправился снова. На себя только
принималъ онъ трудъ жевать и проглатывать.

„Вишь, какое диво!“ подумалъ кузнецъ, разинувъ отъ уди-
вленія ротъ и тотъ же часъ замѣтилъ, что вареникъ лѣзетъ и
къ нему въ ротъ и уже вымазалъ губы сметаною. Оттолкнувши
вареникъ и вытерши губы, кузнецъ началъ размышлять о томъ,
какія чудеса бываютъ на свѣтѣ и до какихъ мудростей дово-
дитъ человѣка нечистая сила, замѣтя притомъ, что одинъ толь-
ко Пацюкъ можетъ помочь ему.

„Поклонюсь ему еще, пусть растолкуетъ хорошенько... Однако,
что за чорть! вѣдь сегодня голодная кутья *), а онъ ѣстъ ва-
реники, вареники скоромные! Что я, въ самомъ дѣлѣ, за дуракъ:
стою тутъ и грѣха набираюсь! Назадъ!“ и набожный кузнецъ
опрометью выбѣжалъ изъ хаты.

Однакожъ чортъ, сидѣвшій въ мѣшкѣ и заранѣе уже радовав-
шійся, не могъ вытерпѣть, чтобъ ушла изъ рукъ его такая слав-
ная добыча. Какъ только кузнецъ опустилѣ мѣшокъ, онъ выско-
чилѣ изъ него и сѣлѣ верхомъ ему на шею.

Морозъ подралъ по кожѣ кузнеца; испугавшись и поблѣднѣвъ,
не зналъ онъ, чтò дѣлать; уже хотѣлъ перекреститься... Но чортъ,
наклонивъ свое собачье рылце ему на правое ухо, сказалъ: —

*) Голодная кутья празднуется наканунѣ Крещенія; наканунѣ Рождества Хри-
стова богатая, наканунѣ Новаго года — щедрая. (Изд. 1857 г. примѣч. П. К.)

129

Это я, твой другъ; все сдѣлаю для товарища и друга! Денегъ дамъ, сколько хочешь, — пискнулъ онъ ему въ лѣвое ухо. — Оксана будетъ сегодня же наша, — шеннулъ онъ, заворотивши свою морду снова на правое ухо. Кузнецъ стоялъ, размышляя.

— Изволь, сказалъ онъ наконецъ, — за такую цѣну готовъ быть твоимъ!

Чортъ всплеснулъ руками и началъ отъ радости галонировать на шеѣ кузнеца. „Теперь-то попался кузнецъ!“ думалъ онъ про себя, „теперь-то я вымещу на тебѣ, голубчикъ, всѣ твои малеванья и небылицы, взводимыя на чертей! Что теперь скажутъ мои товарищи, когда узнаютъ, что самый набожнѣйшій изъ всего села человѣкъ въ моихъ рукахъ?“

Тутъ чортъ засмѣялся отъ радости, вспомнивши, какъ будетъ дразнить въ адѣ все хвостатое племя, какъ будетъ бѣситься хромой чортъ, считавшійся между ними первымъ на выдумки.

— Ну, Вакула! пропищалъ чортъ, все такъ же, не слѣзая съ шен, какъ бы опасаясь, чтобъ онъ не убѣжалъ: — ты знаешь, что безъ контракта ничего не дѣлаютъ.

— Я готовъ! сказалъ кузнецъ. — У васъ, я слышалъ, росписываются кровью; постой же, я достану въ карманѣ гвоздь!

Тутъ онъ заложилъ назадъ руку — и хвать чорта за хвостъ.

— Вишь, какой шутникъ! закричалъ, смѣясь, чортъ: — ну, полно, довольно уже шалить!

— Постой, голубчикъ! закричалъ кузнецъ, — а вотъ это какъ тебя покажется? При этомъ словѣ онъ сотворилъ крестъ, и чортъ сдѣлался такъ тихъ, какъ ягненокъ. — Постой же, сказалъ онъ, стаскивая его за хвостъ на землю: — будешь ты у меня знать подучивать на грѣхи добрыхъ людей и честныхъ христіянъ.

Тутъ кузнецъ вскочилъ на него верхомъ и поднялъ руку для крестнаго знаменія.

— Помилуй, Вакула! жалобно простоналъ чортъ: — все, что для тебя нужно, все сдѣлаю; отпусти только душу на покаяніе: не клади на меня страшнаго креста!

— А, вотъ какимъ голосомъ запѣлъ, Нѣмецъ проклятый! Теперь я знаю, что дѣлать. Вези меня сей же часъ на себѣ! слышишь, неси, какъ птица!

Соч. Гоголя, Т. І.

9

130

— Куда? произнесь печальный чортъ.

— Въ Петербургъ, прямо къ царицѣ! — И кузнецъ обомлѣлъ отъ страха, чувствуя себя поднимающимся на воздухъ.

Долго стояла Оксана, раздумывая о страшныхъ рѣчахъ кузнецца. Уже внутри ея что-то говорило, что она слишкомъ жестоко поступила съ нимъ. „Чтò, если онъ въ самомъ дѣлѣ рѣшится на что-нибудь страшное? Чего добраго! можетъ-быть, онъ съ горя вздумаетъ влюбиться въ другую, и съ досады станетъ называть ее первою красавицею на селѣ! Но нѣтъ, онъ меня любить. Я такъ хороша! Онъ меня ни за что не промѣняетъ; онъ шалить, прикидывается. Не пройдетъ минутъ десяти, какъ онъ вѣрно придетъ поглядѣть на меня. Я, въ самомъ дѣлѣ, сурова. Нужно ему дать, какъ-будто нè хотя, поцѣловать себя. То-то онъ обращается!“ И вѣтренная красавица уже шутила съ своими подругами.

— Постойте, сказала одна изъ нихъ: — кузнецъ позабылъ мѣшки свои: смотрите, какіе страшные мѣшки! Онъ не по-нашему наколядовалъ; я думаю, сюда по цѣлой четверти барана кидали: а колбасамъ и хлѣбамъ, вѣрно, счету нѣтъ. Роскошь! цѣлые праздники можно объѣдаться.

— Это кузнецовы мѣшки? подхватила Оксана: — утащимъ скорѣе ихъ ко мнѣ въ хату и разглядимъ хорошенько. чтò онъ сюда положилъ.

Всѣ со смѣхомъ одобрили такое предложение.

— Но мы не поднимемъ ихъ! закричала вся толпа вдругъ, сидясь сдвинуть мѣшки.

— Постойте, сказала Оксана: — побѣжимъ скорѣе за санками и отвеземъ на санкахъ!

И толпа побѣжала за санками.

Плѣнникамъ сильно прискучило сидѣть въ мѣшкахъ, несмотря на то, что дьякъ проткнулъ для себя пальцемъ порядочную дыру. Если бы еще не было народу, то, можетъ-быть, онъ нашелъ бы средство вылѣзть; но вылѣзть изъ мѣшка при всѣхъ. показать себя на смѣхъ... это удерживало его, и онъ рѣшился ждать. Слегка только покряхтывая подъ невѣжливыми сапогами Чуба.

131

Чубъ самъ не менѣе желалъ свободы, чувствуя, что подъ нимъ
лежить что-то такое, на чемъ сидѣть страхъ было неловко. Но
какъ скоро услышалъ рѣшеніе своей дочери, то успокоился и не
хотѣлъ уже вылѣзть, разсуждая, что къ хатѣ своей нужно прой-
ти, по крайней мѣрѣ, шаговъ съ сотню, а можетъ-быть и дру-
гую; вылѣзши же, нужно же оправиться, застегнуть кожухъ,
подвязать полясь—сколько работы! да и капелюхи остались у Со-
лохи. Пусть же лучше дивчата довезутъ на санкахъ.

Но случилось совѣтъмъ не такъ, какъ ожидалъ Чубъ: въ то
время, когда дивчата побѣжали за санками, худощавый кумъ
выходилъ изъ шинка разстроенный и не въ духѣ. Шинкарка ни-
какимъ образомъ не рѣшалась ему вѣрить въ долгъ; онъ хотѣлъ
было дожидаться, авось-либо придетъ какой-нибудь набожный
дворянинъ и попотчуетъ его; но какъ нарочно, всѣ дворяне оста-
вались дома и, какъ честные христіане, ъли кутью посреди сво-
ихъ домашнихъ. Размышляя о развращеніи нравовъ и о дере-
винномъ сердцѣ жидовки, продающей вино, кумъ набрелъ на
мѣшки и остановился въ изумленіи. „Вишь, какіе мѣшки кто-то
бросилъ на дорогѣ!“ сказалъ онъ, осматриваясь по сторонамъ:
„должно-быть, тутъ и свинина есть. Полѣзло же кому-то счастіе
наколядовать столько всякой всячины! Экіе страшные мѣшки!
Положимъ, что они набиты гречаниками да коржами, и то добре;
хотя бы были тутъ однѣ паляницы, и то въ шмакъ: жидовка
за каждую наляницу дасть осьмуху водки. Утащить скорѣе,
чтобы кто не увидѣлъ.“

Тутъ взвалилъ онъ себѣ на плеча мѣшокъ съ Чубомъ и дья-
комъ, но почувствовалъ, что онъ слишкомъ тяжелъ. „Нѣтъ, од-
ному будетъ тяжело несть“, проговорилъ онъ, „а вотъ, какъ на-
рочно, идетъ ткачъ Шапувáленко“. — Здравствуй, Останъ!

— Здравствуй, сказалъ, остановившись, ткачъ.

— Куда идешь?

— А такъ, иду, куда ноги идутъ.

— Помоги, человѣкъ добрый, мѣшки снесть! кто-то колядо-
валъ, да и княлъ посереди дороги. Добромъ раздѣлимся по-
поламъ.

— Мѣшки? а съ чѣмъ мѣшки, съ книшами или наляницами?

9*

132

— Да, думаю, всего есть.

Тутъ выдернули они наскоро изъ плетня палки, положили на нихъ мѣшокъ и понесли на плечахъ.

— Куда-жъ мы понесемъ его? въ шинокъ? спросилъ дорогою ткачъ.

— Оно бы и я такъ думалъ, чтобы въ шинокъ, но вѣдь проклятая жидовка не повѣритъ, подумаетъ еще, что гдѣ-нибудь украли; къ тому же я только-что изъ шинка. Мы отнесемъ его въ мою хату. Намъ никто не помѣшаетъ: жинки нѣтъ дома.

— Да точно ли нѣтъ дома? спросилъ осторожный ткачъ.

— Слава Богу, мы не совсемъ мѣе безъ ума, сказалъ кумъ: — чортъ ли бы принесъ меня туда, гдѣ она. Она, думаю, протаскается съ бабами до свѣта.

— Кто тамъ? закричала кумова жена, услышавъ шумъ въ сѣняхъ, произведенный приходомъ двухъ пріятелей съ мѣшкомъ. и отворяя дверь.

Кумъ остолбенѣлъ.

— Вотъ тебя на! произнесъ ткачъ, опустя руки.

Кумова жена была такого рода сокровище, какихъ немало на бѣломъ свѣтѣ. Такъ же какъ и ея мужъ, она почти никогда не сидѣла дома, и почти весь день пресмыкалась у кумушекъ и зажиточныхъ старухъ, хвалила и ѣла съ большимъ аппетитомъ и дралась только по утрамъ съ своимъ мужемъ. потому что въ это только время и видѣла его иногда. Хата пхъ была вдвое старѣе шароваръ волостнаго писаря: крыша въ нѣкоторыхъ мѣстахъ была безъ соломы. Плетня видны были одни остатки, потому что всякий, выходившій изъ дому, никогда не бралъ палки для собакъ, въ надеждѣ, что будетъ проходить мимо кумова огорода и выдернетъ любую изъ его плетня. Печь не топилась дня по три. Все, что ни напрашивала нѣжная супруга у добрыхъ людей, прятала какъ можно подалѣе отъ своего мужа, и часто самоуправно отнимала у него добычу, если онъ не успѣвалъ ее пропить въ шинкѣ. Кумъ, несмотря на всегдашнее хладнокровіе, не любить уступать ей, и отъ того почти всегда уходилъ изъ дому съ фонарями подъ обоими глазами, а дорогая половина, охая, пѣлась

133

разсказывать старушкамъ о безчинствѣ своего мужа и о претерпѣнныхъ ею отъ него побояхъ.

Теперь можно себѣ представить, какъ были озадачены ткачъ и кумъ такимъ неожиданнымъ явленіемъ. Спустивши мѣшокъ, они заступили его собою и закрыли полами; но уже было поздно: кумова жена, хотя и дурно видѣла старыми глазами, однакожъ мѣшокъ замѣтила. — Вотъ это хорошо! сказала она съ такимъ видомъ, въ которомъ замѣтна была радость ястреба: — это хорошо, что наколядовали столько! Вотъ такъ всегда дѣлаютъ добрые люди; только нѣтъ, я думаю, гдѣ-нибудь подцѣпили. Покажите мнѣ сейчасъ, слышите, покажите сей же часъ мѣшокъ вашъ!

— Лысый чортъ тебя покажетъ, а не мы, сказалъ, пріосанясь, кумъ.

— Тебѣ какое дѣло? сказалъ ткачъ: — мы наколядовали, а не ты.

— Нѣтъ, ты мнѣ покажешь, негодный пьяница! вскричала жена, ударивъ высокаго кума кулакомъ въ подбородокъ и продираясь къ мѣшку.

Но ткачъ и кумъ мужественно отстояли мѣшокъ и заставили ее попятиться назадъ. Не успѣли они оправиться, какъ супруга выбѣжала въ сѣни уже съ кочергою въ рукахъ. Проверно хватила кочергою мужа по рукамъ, ткача по спинѣ и уже стояла возлѣ мѣшка.

— Что мы допустили ее? сказалъ ткачъ, очнувшись.

— Э, что мы допустили! А отчего ты допустилъ? сказалъ хладнокровно кумъ.

— У васъ кочерга, видно, желѣзная! сказалъ послѣ небольшаго молчанія ткачъ, почесывая спину. — Моя жинка купила прошлый годъ на ярмаркѣ кочергу, дала пивкошы: та ничего... не больно...

Между тѣмъ торжествующая супруга, поставивъ на полъ каганецъ, развязала мѣшокъ и заглянула въ него.

Но, вѣрно, старые глаза ея, которые такъ хорошо увидѣли мѣшокъ, на этотъ разъ обманулись. — Э, да тутъ лежитъ цѣлый кабанъ! вскрикнула она, всплеснувъ отъ радости въ ладоши.

134

— Кабанъ! слышишь, цѣлый кабанъ! толкалъ ткачъ кума: —
а все ты виноватъ!

— Что-жъ дѣлать! произнесъ, пожимая плечами, кумъ.

— Какъ что? чего мы стоимъ? отнимемъ мѣшокъ! ну, при-
ступай!

— Пошла прочь! пошла! это нашъ кабанъ! кричалъ, выступая, ткачъ.

— Ступай, ступай, чортова баба! это не твое добро! гово-
рилъ, приближаясь, кумъ.

Супруга принялась снова за кочергу, но Чубъ въ это время
вылѣзъ изъ мѣшка и сталъ посреди сѣней, потягиваясь, какъ
человѣкъ, только-что пробудившійся отъ долгаго сна.

Кумова жена вскрикнула, ударивши объ полы руками, и всѣ
невольно разинули рты.

— Что-жъ она, дура, говорить кабанъ! Это не кабанъ! сказалъ кумъ, выпуча глаза.

— Вишь, какого человѣка кинуло въ мѣшокъ! сказалъ ткачъ. пятясь отъ испугу. — Хоть, что хочешь, говори, хоть тресни, а не обошлось безъ нечистой силы. Вѣдь онъ не пролѣаетъ въ окошко!

— Это кумъ! вскрикнулъ, вглядѣвшись, кумъ.

— А ты думалъ кто? сказалъ Чубъ, усмѣхаясь. — Что, слав-
ную я выкинулъ надъ вами штуку? А вы, небось, хотѣли меня
съѣсть вмѣсто свинины? Постойте же, я васъ порадую: въ мѣш-
кѣ лежитъ еще что-то, если не кабанъ, то навѣрно поросенокъ
или иная живность. Подо мною безпрестанно что-то шевелилось.

Ткачъ и кумъ кинулись къ мѣшку, хозяйка дома уцѣпилась съ противной стороны, и драка возобновилась бы снова, если бы дьякъ, увидѣвши теперь, что ему некуда скрыться, не выкараб-кался изъ мѣшка.

Кумова жена, остолѣе-въ, выпустила изъ рубѣ ногу, за ко-
торую начала было тянуть дьяка изъ мѣшка.

— Вотъ и другой еще! вскрикнулъ со страхомъ ткачъ: —
чорть знаетъ, какъ стало на свѣтѣ... голова идетъ кругомъ...
не колбасы и не палянцы, а людей кидаютъ въ мѣшки!

— Это дьякъ! произнесъ, изумившись болѣе всѣхъ, Чубъ: —

135

вотъ тебе на! ай да Солоха! посадить въ мѣшокъ... То-то я гляжу, у ней полная хата мѣшковъ... Теперь я все знаю: у нея въ каждомъ мѣшкѣ сидѣло по два человѣка. А я думалъ, что она только мнѣ одному... вотъ тебе и Солоха!

Дѣвушки немного удивились, не найдя одного мѣшка.

„Нечего дѣлать, будетъ съ насъ и этого“, ленетала Оксана.

Всѣ принялись за мѣшокъ и взвалили его на санки.

Голова рѣшился молчать, разсуждая, что если онъ закричитъ, чтобъ его выпустили и развязали мѣшокъ, — глупыя дивчата разбѣгутся и подумаютъ, что въ мѣшкѣ сидить дьяволъ, и онъ останется на улицѣ, можетъ-быть, до завтра.

Дѣвушки, между тѣмъ, дружно взявшись за руки, полетѣли, какъ вихорь, съ санками по скрыпучему снѣгу. Многія изъ нихъ, шаля, садились на санки; другія взбирались на самого голову. Голова рѣшился сносить все.

Наконецъ пріѣхали, отворили настежь дверь въ сѣняхъ и въ хатѣ, и съ хохотомъ втащили мѣшокъ.

— Посмотримъ, что-то лежить тутъ, закричали всѣ, бросившись развязывать.

Тутъ икотка, которая не переставала мучить голову во все время сидѣнія его въ мѣшкѣ, такъ усилилась, что онъ началъ икать и кашлять во все горло.

— Ахъ, тутъ сидить кто-то! закричали всѣ и въ испугѣ бросидлись вонъ изъ дверей.

— Что за чортъ! куда вы мечетесь, какъ угорѣлыя? сказалъ, входя въ дверь, Чубъ.

— Ай, батько! произнесла Оксана, въ мѣшкѣ сидить кто-то!

— Въ мѣшкѣ! гдѣ вы взяли этотъ мѣшокъ?

— Кузнецъ бросилъ его посереди дороги, сказали всѣ вдругъ.

„Ну, такъ, не говорилъ ли я?“... подумалъ про себя Чубъ. — Чего-жъ вы испугались? посмотримъ: — а ну-ка, человече, прошу не прогнѣваться, что не называемъ по имени и отчеству, вылѣзай изъ мѣшка!

Голова вылѣзъ.

136

— Ау! Вскрикнули дѣвушки.

„И голова влѣзъ туда же“, говорилъ про себя Чубъ въ недоумѣніи, мѣряя его съ головы до ногъ: „ビшь какъ!... Э!...“ бо лѣе онъ ничего не могъ сказать.

Голова самъ былъ не меньше смущенъ и не зналъ, чтіо на чать. — Должно-быть, на дворѣ холодно, сказалъ онъ, обращаясь къ Чубу.

— Морозецъ есть, отвѣчалъ Чубъ: — а позволь спросить те- бя: чѣмъ ты смазываешь свои сапоги, смальцемъ или дегтемъ? Онъ хотѣлъ не то сказать; онъ хотѣлъ спросить: какъ ты, голова, залѣзъ въ этотъ мѣшокъ? но самъ не понималъ, какъ выговорилъ совершенно другое.

— Дегтемъ лучше, сказалъ голова. — Ну, прощай, Чубъ! и, нахлобучивъ капелюхи, вышелъ изъ хаты.

„Для чего спросилъ я съ-дуру, чѣмъ онъ мажетъ сапоги?“ произнесъ Чубъ, поглядывая на двери, въ которые вышелъ голова. „Ай да Солоха! эдакого человѣка засадить въ мѣшокъ!... Вишь, чортова баба! А я дуракъ... да гдѣ же тотъ проклятый мѣшокъ?“

— Я кинула его въ уголъ, тамъ больше ничего нѣтъ, сказала Оксана.

— Знаю я эти штуки, ничего нѣтъ! Подайте его сюда: тамъ еще одинъ сидить! Встряхните его хорошенько... Что, нѣтъ? Вишь, проклятая баба! А поглядѣть на нее — какъ святая, какъ будто и скоромнаго никогда не брала въ ротъ!...

Но оставимъ Чуба изливать на досугѣ свою досаду и возвратимся къ кузнецу, потому что уже на дворѣ, вѣрно, есть часъ девятый.

Сначала страшно показалось Вакуѣ, когда поднялся онъ отъ земли на такую высоту, что ничего уже не могъ видѣть внизу и пролетѣлъ, какъ муха, подъ самымъ мѣсяцемъ, такъ что, если бы не наклонился немного, то зацѣпилъ бы его шапкою. Однако, немного спустя, онъ ободрился и уже сталъ подшучивать надъ чортомъ. Все было свѣтло въ вышинѣ. Воздухъ, въ легкомъ

137

серебряномъ туманѣ, былъ прозраченъ. Все было видно, и даже можно было замѣтить, какъ вихремъ пронесся мимо ихъ, сидя въ горшкѣ, колдунъ; какъ звѣзды, собравшись въ кучу, играли въ жмурки; какъ облакомъ клубился въ сторонѣ цѣлый рой духовъ; какъ плясавшій при мѣсяцѣ чортъ снялъ шапку, увидѣвши кузнецца, скачущаго верхомъ; какъ летѣла возвращавшаяся назадъ метла, на которой, видно, только-что сѣздила, куда нужно, вѣдьма... много еще дряни встрѣчали они. Все, видя кузнецца, на минуту остановивалось поглядѣть на него, и потомъ снова неслось далѣе и продолжало свое; кузнецъ все летѣлъ, и вдругъ заоблестѣлъ передъ нимъ Петербургъ весь въ огнѣ. (Тогда была по какому-то случаю и.п.юминація). Чортъ, перелетѣвъ черезъ шлагбаумъ, оборотился въ коня, и кузнецъ увидѣлъ себя на лихомъ бѣгунѣ середи улицы.

Боже мой! стукъ, громъ, блескъ: по объимъ сторонамъ громоздятся четырехъ-этажныя стѣны; стукъ конскихъ кошытъ и колесъ отзывался громомъ и отдавался съ четырехъ сторонъ; дома росли и будто подымались изъ земли на каждомъ шагу; мосты дрожали; кареты летали; извощики, форейторы кричали; снѣгъ свистѣлъ подъ тысячью летящихъ со всѣхъ сторонъ саней; пѣшеходы жались и тѣснились подъ домами, унизанными плошками, и огромныя тѣни ихъ мелькали по стѣнамъ, досягая головою трубъ и крышъ.

Съ изумленіемъ оглядывался кузнецъ на всѣ стороны. Ему казалось, что всѣ дома устремили на него свои безчисленныя огненные очи и глядѣли. Господъ, въ крытыхъ сукномъ шубахъ, онъ увидѣлъ такъ много, что не зналъ, кому шапку снимать. „Боже ты мой, сколько тутъ панства!“ подумалъ кузнецъ: „я думаю, каждый, кто ни пройдетъ по улицѣ въ шубѣ, то и за сѣдатель, то и засѣдатель! а тѣ, что катаются въ такихъ чудныхъ бричкахъ со стеклами, тѣ, когда не городничіе, то вѣрно коммиссары, а можетъ, еще и больше“. Его словъ прерваны были вопросомъ чорта. „Прямо ли бѣхать къ царицѣ?“ — „Нѣтъ, страшно“, подумалъ кузнецъ; „тутъ, гдѣ-то, не знаю, пристали запорожцы, которые проѣзжали осенью чрезъ Диканьку. Они бѣхали изъ Сѣчи съ бумагами къ царицѣ; все бы таки посовѣтоваться

138

съ ними. Эй, сатана! полѣзай ко мнѣ въ карманъ, да веди къ запорожцамъ!"

Чортъ въ одну минуту похудѣлъ и сдѣлался такимъ малень-кимъ, что безъ труда влѣзъ къ нему въ карманъ. А Вакула не успѣлъ оглянуться, какъ очутился передъ большимъ домомъ, во-шелъ, самъ не зная какъ, на лѣстницу, отворилъ дверь и подал-ся немного назадъ отъ блеска, увидѣвши убраниую комнату; но немного ободрился, узнавши тѣхъ самыхъ запорожцевъ, которые проѣзжали черезъ Диканьку, а теперь сидѣли на шелковыхъ диванахъ, поджавъ подъ себя намазанные дегтемъ сапоги, и ку-рили самый крѣшкій табакъ, называемый обыкновенно корешками.

— Здравствуйте, панове! помогай Богъ вамъ! вотъ гдѣ уви-дѣлись! сказалъ кузнецъ, подошедши ближе и отвѣсивши по-клонъ до земли.

— Что тамъ за человѣкъ? спросилъ сидѣвшій передъ самымъ кузнецомъ другого, сидѣвшего подалѣе.

— А вы не познали? сказалъ кузнецъ: — это я, Вакула. куз-нецъ! Когда проѣзжали осенью черезъ Диканьку, то прогостили, дай Боже вамъ всякого здоровья и долголѣтія, безъ малаго два дня. Я новую шину тогда поставилъ на переднее колесо вашей кибитки!

— А! сказалъ тотъ же запорожецъ: — то тотъ самый кузнецъ, который малюетъ важно. Здорово, землякъ! зачѣмъ тебя Богъ принесъ?

— А такъ, захотѣлось поглядѣть, говорятъ...

— Что-жъ, землякъ, сказалъ, пріосанясь, запорожецъ, и же-лая показать, что онъ можетъ говорить и по-русски: — што, балшой городъ?

Кузнецъ и себя не хотѣлъ осрамить и показаться новичкомъ, притомъ же, какъ имѣли случай видѣть выше сего, онъ зналъ и самъ грамотный языкъ. — Губернія знатная! отвѣчалъ онъ рав-нодушно, — нечего сказать, домы балшіе, картины висятъ скрозь важныя. Многіе домы испаны буквами изъ сусальнаго золота до чрезвычайности. Нечего сказать, чудная пропорція!

Запорожцы, услышавши кузнеца, такъ свободно изъясняюща-гося, вывели заключеніе, очень для него выгодное.

139

— Послѣ потолкуемъ съ тобою, землякъ, побольше: теперь же мы ёдемъ сейчасъ къ царицѣ.

— Къ царицѣ? А будьте ласковы, панове, возьмите и меня съ собою!

— Тебя? произнесъ запорожецъ съ такимъ видомъ, съ какимъ говорить дядька четырехъ-лѣтнему своему воспитаннику, который просить посадить его на настоящую, на больную лошадь. — Что ты тамъ будешь дѣлать? Нѣтъ, не можно. — При этомъ на лицѣ его выразилась значительная мина. — Мы, братъ, будемъ съ царицею толковать про свое.

— Возьмите! настаивалъ кузнецъ. — Проси! шепнулъ онъ тихо чорту, ударивъ кулакомъ по карману.

Не успѣлъ онъ этого сказать, какъ другой запорожецъ говорилъ: — Возьмемъ его, въ самомъ дѣлѣ, братцы!

— Пожалуй, возьмемъ! произнесли другіе.

— Надѣвай же платье такое, какъ мы.

Кузнецъ схватился натянуть на себя зеленый жупанъ, какъ вдругъ дверь отворилась и вошедший съ позументами человѣкъ сказалъ, что пора хвать.

Чудно снова показалось кузнецу, когда онъ понесся въ огромной каретѣ, качаясь на рессорахъ, когда съ обѣихъ сторонъ мимо его обѣжали назадъ четырехъ-этажные дома, и мостовая, гремя, казалось, сама катилась подъ ноги лошадямъ.

„Боже ты мой, какой свѣть!“ думать про себя кузнецъ, „у насъ днемъ не бываетъ такъ свѣтло“.

Кареты остановились передъ дворцомъ. Запорожцы вышли, вступили въ великолѣпнюю сѣни и начали подыматься на блистательно освѣщенную лѣстницу.

„Что за лѣстницу!“ шепталъ про себя кузнецъ: — „жаль ногами топтать. Экія украшенія! Вотъ, говорятъ, лгутъ сказки! кой чортъ лгутъ! Боже ты мой, что за перила! какая работа! тутъ одного желѣза рублейъ на пятьдесятъ пошло!“

Уже взобравшись на лѣстницу, запорожцы прошли первую залу. Робко слѣдовалъ за ними кузнецъ, опасаясь на каждомъ шагу поскользнуться на паркетѣ. Прошли три залы, кузнецъ все еще не переставалъ удивляться. Вступивши въ четвертую,

140

онъ невольно подошелъ къ висѣвшей на стѣнѣ картинѣ. Это
была Пречистая Дѣва съ Младенцемъ на рукахъ.

„Чтo за картина! чтo за чудная живопись!“ разсуждалъ онъ:
„вотъ, кажется, говорить! кажется, живая! А Дитя Святое! и
ручки прижало, и усмѣхается, бѣдное! а краски! Боже ты мой,
какія краски! тутъ вохры, я думаю, и на копѣйку не пошло, все
ярь, да баканъ; а голубая такъ и горить! Важная работа! Долж-
но быть грунть наведенъ былъ блейвасомъ. Сколь однакожъ ни
удивительны сіи малеванія, но эта мѣдная ручка“, продолжалъ
онъ, подходя къ двери и щупая замокъ: „еще большаго достойна
удивленія. Экъ какая чистая выдѣлка! Это всё, я думаю, Нѣ-
мецкіе кузнецы, за самыя дорогія цѣны, дѣлали”...

Можетъ-быть, долго еще бы разсуждалъ кузнецъ, еслибы
лакей съ галунами не толкнулъ его подъ руку и не напомнилъ,
чтобъ онъ не отставалъ отъ другихъ. Запорожцы прошли еще
двѣ залы и остановились. Тутъ велично имъ было дожидаться.
Въ залѣ толпилось нѣсколько генераловъ въ шитыхъ мундирахъ.
Запорожцы поклонились на всѣ стороны и стали въ кучу.

Минуту спустя, вошелъ, въ сопровожденіи цѣлой свиты, ве-
личественнаго роста, довольно плотный человѣкъ въ гетманскомъ
мундирѣ и желтыхъ сапожкахъ. Волосы на немъ были растре-
паны, одинъ глазъ немного кривъ, на лицѣ изображалась какая-то
надменная величавость, во всѣхъ движеніяхъ видна была при-
вычка повелѣвать. Всѣ генералы, которые расхаживали довольно
спѣсиво въ золотыхъ мундирахъ, засуетились и съ низкими по-
клонами, казалось, ловили каждое его слово и даже малѣйшее
движеніе, чтобы сейчасъ летѣть выполнить его. Но гетманъ не
обратилъ даже вниманія на всѣ это, едва кивнулъ головой и
подошелъ къ запорожцамъ.

Запорожцы всѣ отвѣсили поклонъ въ ноги.

— Всѣ ли вы здѣсь? спросилъ онъ протяжно, произнося сло-
ва немного въ нось.

— Та вси, батько? отвѣчали запорожцы, кланяясь снова.

— Не забудьте говорить такъ, какъ я васъ училъ!

— Нѣтъ, батько, не позабудемъ.

— Это царь? спросилъ кузнецъ одного изъ запорожцевъ.

141

— Куда тебе царь! это самъ Потемкинъ, отвѣчалъ тотъ.

Въ другой комнатѣ послышались голоса, и кузнецъ не зналъ, куда дѣть свои глаза отъ множества вошедшихъ дамъ, въ атласныхъ платьяхъ, съ длинными хвостами, и придворныхъ въ шитыхъ золотыхъ кафтанахъ и съ пучками назади. Онъ только видѣлъ одинъ блескъ и больше ничего.

Запорожцы вдругъ всѣ пали на землю и закричали въ одинъ голосъ: „Помилуй, мамо, помилуй!“

Кузнецъ, не видя ничего, растянулся и самъ, со всѣмъ усердіемъ, на полу:

— Встаньте! прозвучалъ надъ ними повелительный и вмѣстѣ пріятный голосъ. Нѣкоторые изъ придворныхъ засуетились и толкали запорожцевъ.

— Не встанемъ, мамо! не встанемъ! умремъ, а не встанемъ! кричали запорожцы.

Потемкинъ кусалъ себѣ губы; наконецъ подошелъ самъ и повелительно шепнулъ одному изъ запорожцевъ. Запорожцы поднялись.

Тутъ осмѣлился и кузнецъ поднять голову и увидѣлъ стоявшую передъ собою небольшого роста женщину, нѣсколько даже дородную, напудренную, съ голубыми глазами и вмѣстѣ съ тѣмъ величественно-улыбающимся видомъ, который такъ умѣлъ покорять себѣ все и могъ только принадлежать одной царствующей женщинѣ.

— Свѣтлѣйшій обѣщалъ меня познакомить сегодня съ моимъ народомъ, котораго я до сихъ поръ еще не видала, говорила дама съ голубыми глазами, разсмотривая съ любопытствомъ запорожцевъ: — хорошо ли васъ здѣсь содержатъ? продолжала она, подходя ближе.

— Та спасиби, мамо! Провіянтъ даютъ хорошій, хотя бараны здѣшніе совсемъмъ не то, чтō у насъ на Запорожьи, — почему-жъ не жить какъ-нибудь?....

Потемкинъ поморщился, видя, что запорожцы говорятъ совершенно не тò, чему онъ ихъ училъ....

Одинъ изъ запорожцевъ, прюсанясь, выступилъ впередъ: — Помилуй, мамо! чѣмъ тебя твой вѣрный народъ прогнѣвалъ?

142

Развѣ держали мы руку поганаго Татарина; развѣ соглашались въ чемъ-либо съ Турчиномъ; развѣ измѣнили тебя дѣломъ или помышленіемъ? За что-жъ немилость? Прежде слышали мы, что приказываешь вездѣ строить крѣпости отъ насъ; послѣ слышали, что хочешь поворотить въ карабинеры; теперь слышимъ новыя напасти. Чѣмъ виновато запорожское войско? Тѣмъ- ли, что перевело твою армію чрезъ Перекопъ и помогло твоимъ енам-раламъ порубать Крымцевъ?...

Потемкинъ молчалъ и небрежно чистилъ небольшою щеточкою свои брилліанты, которыми были унизаны его руки.

— Чего же хотите вы? заботливо спросила Екатерина.

Запорожцы значительно взглянули другъ на друга.

„Теперь пора! царица спрашиваетъ, чего хотите?“ сказалъ самъ себѣ кузнецъ и вдругъ повалился на землю.

— Ваше царское величество, не прикажите казнить, прикажите миловать! Изъ чего, не во гнѣвъ будь сказано вашей царской милости, сдѣланы черевики, чтò на ногахъ вашихъ? Я думаю, ни одинъ швецъ, ни въ одномъ государствѣ на свѣтѣ, не съумѣетъ такъ сдѣлать. Боже ты мой, чтò если бы моя жинка надѣла такие черевики!

Государыня засмѣялась. Придворные засмѣялись тоже. Потемкинъ хмурился и улыбался вмѣстѣ. Запорожцы начали толкать подъ руку кузнецца, думая, не съ ума ли онъ сошелъ.

— Встань! сказала ласково государыня. Если тебя такъ хочется имѣть такие башмаки, то это не трудно сдѣлать. Принесите ему сей же часть башмаки самые дорогие, съ золотомъ! Право, мнѣ очень иравится это простодушіе! Вотъ вамъ, продолжала государыня, устремивъ глаза на стоявшаго подалѣе отъ другихъ господина, съ полнымъ, но нѣсколько блѣднымъ лицомъ, котораго скромный кафтанъ съ большими перламутровыми нуговицами показывалъ, что онъ не принадлежалъ къ числу придворныхъ, — предметъ, достойный остроумнаго пера вашего!

— Вы, ваше императорское величество, слишкомъ милостивы. Тутъ нуженъ, по крайней мѣрѣ, Лафонтенѣ! отвѣчалъ, поклоняясь, господинъ съ перламутровыми нуговицами.

— По чести скажу вамъ: я до сихъ поръ безъ памяти отъ

143

вашего Бригадира. Вы удивительно хорошо читаете! Однако, продолжала государыня, обращаясь снова къ запорожцамъ, — я слышала, что на Сѣчи у васъ никогда не женятся.

— Якъ же, мамо! вѣдь человѣку, сама знаешь, безъ жинки нельзя жить, отвѣчалъ тотъ самый запорожецъ, который разговаривалъ съ кузнецомъ, и кузнецъ удивился, слыша, что этотъ запорожецъ, зная такъ хорошо грамотный языкъ, говоритъ съ царицей, какъ будто нарочно, самымъ грубымъ, обыкновенно называемымъ мужицкимъ нарѣчіемъ.

„Хитрый народъ!“ подумалъ онъ самъ себѣ: „вѣрно, не даромъ онъ это дѣлаетъ“.

— Мы не чернецы, продолжалъ запорожецъ, — а люди грѣшные. Падки, какъ и все честное христіанство, до скоромнаго. Есть у насъ не мало такихъ, которые имѣютъ женъ, только не живутъ съ ними на Сѣчи. Есть такіе, чтò имѣютъ женъ въ Польшѣ; есть такіе, чтò имѣютъ женъ въ Украйнѣ; есть такіе, чтò имѣютъ женъ и въ Турщинѣ.

Въ это время кузнецу принесли башмаки.

— Боже ты мой, чтò за украшеніе! вскрикнулъ онъ радостно, ухвативъ башмаки: — ваше царское величество! что-жъ, когда башмаки такіе на ногахъ, и въ нихъ, чаятельно, ваше благородіе, ходите и на ледъ ковзатъся, какія-жъ должны быть самыя ножки? Думаю, по малой мѣрѣ, изъ чистаго салхару.

Государыня, которая точно имѣла самыя стройныя и прелестныя ножки, не могла не улыбнуться, слыша такой комплиментъ изъ устъ простодушнаго кузнеца, который въ своемъ запорожскомъ платьѣ могъ почесться красавцемъ, несмотря на сиуглое лицо.

Обрадованный такимъ благосклоннымъ вниманіемъ, кузнецъ уже хотѣлъ было разспросить хорошенько царицу обо всемъ: правда ли, что цари ёдятъ одинъ только медъ да сало, и тому подобное; но почувствовавъ, что запорожцы толкаютъ его подъ бока, рѣшился замолчать, и, когда государыня, обратившись къ старикамъ, начала разспрашивать, какъ у нихъ живутъ на Сѣчи, какіе обычаи водятся, онъ, отошедши назадъ, нагнулся къ кар-

144

ману, сказалъ тихо: „Выноси меня отсюда поскорѣе!“ и вдругъ очутился за шлагбаумомъ.

— Утонулъ! ей Богу, утонулъ! вотъ, чтобы я не сошла съ этого мѣста, если не утонулъ! лепстала толстая ткачиха, стоя въ кучѣ Диканьскихъ бабъ, посреди улицы.

— Что-жъ, развѣ я лгунья какая? развѣ я у кого-нибудь корову украла? развѣ я сглазила кого, что ко мнѣ не имѣютъ вѣры? кричала баба въ козацкой свиткѣ съ фіолетовымъ носомъ, размахивая руками; — вотъ, чтобы мнѣ воды не захотѣлось пить. если старая Перепёрчиха не видала собственными глазами, какъ повѣсился кузнецъ!

— Кузнецъ повѣсился? Вотъ тебя на! сказалъ голова, выбодившій отъ Чуба, остановился и протѣнился ближе къ разговаривавшимъ.

— Скажи лучше, чтобы тебя водки не захотѣлось пить, старая пьяница! отвѣчала ткачиха, — нужно быть такой сумасшедшей, какъ ты, чтобы повѣситься! Онъ утонулъ! утонулъ въ проруби. Это я такъ знаю, какъ то, что ты была сейчасъ у шинкарки.

— Срамница! вишь, чѣмъ стала попрекать? гнѣвно возразила баба съ фіолетовымъ носомъ. — Молчала бы, негодница! Развѣ я не знаю, что къ тебя дьякъ ходить каждый вечеръ.

Ткачиха вспыхнула.

— Что дьякъ? къ кому дьякъ? что ты врешь?

— Дьякъ? пропѣла, тѣнсьясь къ ссорившимся, дьячиха, въ тулупѣ изъ заячьяго мѣха, крытомъ синею китайкой; — я дамъ знать дьяка! Кто это говоритъ — дьякъ?

— А вотъ къ кому ходить дьякъ! сказала баба съ фіолетовымъ носомъ, указывая на ткачиху.

— Такъ это ты, сука, сказала дьячиха, подступая къ ткачихѣ, — такъ это ты, вѣдьма, напускаешь на него туманъ и пошь нечистымъ зельемъ, чтобы ходилъ къ тебя?

— Отыжись отъ меня, сатана! говорила, пятясь, ткачиха.

— Вишь, проклятая вѣдьма, чтобы ты не дождалась дѣтей

145

своихъ видѣть, негодная! Тѣфу! тутъ дьячиха плюнула прямо въ глаза ткачихъ.

Ткачиха хотѣла сдѣлать то же, но, вмѣсто того, плюнула въ небритую городу головѣ, который, чтобы лучше все слышать, подобрался къ самымъ спорившимъ.

— А. скверная баба! закричалъ голова, обтирая полою лицо и поднявши кнутъ. Это движеніе заставило всѣхъ разойтись, съ ругательствами, въ разныя стороны. „Экая мерзость!“ повторялъ голова, продолжая обтираться. „Такъ кузнецъ утонулъ! Боже ты мой, а какой важный живописецъ былъ! Какіе ножи крѣпкіе, серпы, плуги умѣлъ выковывать! Что за сила была! Да, продолжалъ онъ, задумавшись, — такихъ людей мало у насъ на селѣ. Тѣ-то я, еще сидя въ проклятомъ мѣшкѣ, замѣчалъ, что обѣдняжка былъ крѣпко не въ духѣ. Вотъ тебѣ и кузнецъ! былъ, а теперь и нѣтъ! А я собирался было подковать свою рябую кобылу!... и, будучи полонъ такихъ христіанскихъ мыслей, голова тихо нобрелъ въ свою хату.

Оксана смутилась, когда до нея дошли такія вѣсти; она мало вѣрила глазамъ Перепёрчихи и толкамъ бабъ: она знала, что кузнецъ довольно набоженъ, чтобы рѣшиться погубить свою душу. Но чтò, если онъ, въ самомъ дѣлѣ, ушелъ съ намѣреніемъ никогда не возвращаться въ село? А врядъ ли и въ другомъ мѣстѣ най-дется такой молодецъ, какъ кузнецъ. Онъ же такъ любилъ ее! Онъ долѣе всѣхъ выносилъ ея капризы! Красавица всю ночь подъ своимъ одѣяломъ поворачивалась съ праваго бока на лѣвый, съ лѣваго на правый, и не могла заснуть. То, разместавшись въ об-ворожительной наготѣ, которую ночной мракъ скрывалъ даже отъ нея самой, она почти вслухъ бранила себя, то, пріутихнувъ, рѣ-шалась ни о чемъ не думать—и все думала, и вся горѣла, и къ утру влюбилась по уши въ кузнеца.

Чубъ не изъявилъ ни радости, ни печали объ участи Вакулы. Его мысли заняты были однимъ: онъ никакъ не могъ позабыть вѣроломства Солохи и, сонный, не переставалъ бранить ее.

Настало утро. Вся церковь еще до свѣта была полна народа. Пожилыя женщины, въ обѣлыхъ намиткахъ, въ обѣлыхъ сукон-ныхъ свиткахъ, набожно крестились у самаго входа церковнаго.

Соч. Гоголя, Т. І.

10

146

Дворянки, въ зеленыхъ и желтыхъ кофтахъ, а иныя даже въ синихъ кунтушахъ съ золотыми назади усами, стояли впереди ихъ. Дивчата, у которыхъ на головахъ намотана была пѣлая лавка лентъ, а на шеѣ монистъ, крестовъ и дукатовъ, старались пробраться еще ближе къ иконостасу. Но впереди всѣхъ стояли дворяне и простые мужики съ усами, съ чубами, съ толстыми шеями и только что выбритыми подбородками, всѣ большею частію въ кобенякахъ, изъ-подъ которыхъ выказывалась бѣлая, а у иныхъ и синяя свитка. На всѣхъ лицахъ, куда ни взглянь, видѣнъ былъ праздникъ. Голова облизывался, воображая, какъ онъ разговѣется колбасою; дивчата помышляли о томъ, какъ онъ будутъ ковзаться съ хлопцями на льду; старухи усерднѣе, нежели когда-либо, шептали молитвы. По всей церкви слышно было, какъ козакъ Свербыгузъ клалъ поклоны.

Одна только Оксана стояла какъ будто не своя: молилась и не молилась. На сердцѣ у нея столпилось столько разныхъ чувствъ, одно другого досаднѣе, одно другого печальнѣе, что лицо ея выражало одно только сильное смущеніе; слезы дрожали на глазахъ. Дивчата не могли понять этому причины и не подозрѣвали, чтобы виною былъ кузнецъ.

Однокожъ, не одна Оксана была занята кузнецомъ. Всѣ міряне замѣтили, что праздникъ — какъ будто не праздникъ; что какъ будто все чего-то недостаетъ. Какъ на бѣду, дьякъ, послѣ путешествія въ мѣшкѣ, охрипъ и дребезжалъ едва слышнымъ голосомъ; правда, пріѣзжій пѣвчій славно бралъ баса, но куда бы лучше, еслибъ и кузнецъ былъ, который всегда, бывало, какъ только пѣли „Отче нашъ“ или „Иже херувимы“, всходилъ на крылосъ и выводилъ оттуда тѣмъ же самымъ напѣвомъ, какимъ поютъ и въ Полтавѣ. Къ тому же онъ одинъ исправлялъ должность церковнаго ктитора. Уже отошла заутреня; позлѣ заутрени отошла обѣдня... куда-жъ это, въ самомъ дѣлѣ, запропастился кузнецъ?

Еще быстрѣе въ остальное время ночи несся чортъ съ кузнецомъ назадъ, и мигомъ очутился Вакула подлѣ своей хаты. Въ это время пропѣлъ пѣтухъ.

147

— Куда? закричалъ кузнецъ, ухватся за хвостъ хотѣвшаго
убѣжать чорта: — постой, пріятель, еще не все: я еще не по-
благодарилъ тебя.

Тутъ, схвативши хворостину, отвѣсилъ онъ ему три удара, и
обѣдный чортъ припустилъ обѣжать, какъ мужикъ, котораго толь-
ко-что выпарилъ засѣдатель. Итакъ, вмѣсто того, чтобы про-
весть, соблазнить и одурачить другихъ, врагъ человѣческаго
рода былъ самъ одураченъ.

Послѣ сего Вакула вошелъ въ сѣни, зарылся въ сѣно и про-
спалъ до обѣда. Проснувшись, онъ испугался, когда увидѣлъ,
что солнце уже высоко: „Я проспалъ заутреню и обѣдню!“

Тутъ благочестивый кузнецъ погрузился въ уныніе, разсуж-
дая, что это, вѣрно, Богъ нарочно, въ наказаніе за грѣшное его
намѣреніе погубить свою душу, наслалъ сонъ, который не далъ
даже ему побывать, въ такой торжественный праздникъ, въ
церкви. Но однакожъ, успокоивъ себя тѣмъ, что въ слѣдующую
недѣлю исповѣдается въ этомъ попу, и съ нынѣшняго же дня
начнетъ бить по пятидесятіи поклоновъ цѣлый годъ, заглянулъ
онъ въ хату; но въ ней не было никого. Видно, Солоха еще не
возвращалась.

Бережно вынулъ онъ изъ-за пазухи башмаки и снова изу-
мился дорогой работѣ и чудному происшествію минувшей ночи;
умылся, одѣлся какъ можно лучше, надѣлъ то самое пять-
которое досталъ отъ запорожцевъ, вынулъ изъ сундука новую
шапку изъ рѣшетиловскихъ смушекъ съ синимъ верхомъ, которой
не надѣвалъ еще ни разу съ того времени, какъ купилъ ее еще въ
бытность въ Полтавѣ; вынулъ также новый всѣхъ цвѣтовъ по-
ясь; положилъ все это вмѣстѣ съ нагайкою въ платокъ и отпра-
вился прямо къ Чубу.

Чубъ выпучилъ глаза, когда вошелъ къ нему кузнецъ, и не
зналъ, чему дивиться: тому ли, что кузнецъ воскресъ, тому ли,
что кузнецъ смѣлъ къ нему придти, или тому, что онъ нарядился
такимъ щеголемъ и запорожцемъ. Но еще больше изумился онъ,
когда Вакула развязалъ платокъ и положилъ предъ нимъ но-
вехонькую шапку и поясъ, какого не видано было на селѣ, а
самъ повалился ему въ ноги и проговорилъ умоляющимъ голо-

10*

148

сомъ: — Помилуй, батько! не гнѣвьсь! вотъ тебя и нагайка: бей,
сколько душа пожелаетъ, отдаюсь самъ, во всемъ каюсь; бей, да
не гнѣвьсь только! Ты-жъ, когда-то, братался съ покойнымъ
батькомъ, вмѣстѣ хлѣбъ-соль ѣли и могорѣчъ пили.

Чубъ не безъ тайнаго удовольствія видѣлъ, какъ кузнецъ, ко-
торый никому на селѣ въ усѣ не дулѣ, сгибалъ въ рукѣ пятаки
и подковы, какъ гречневые блины, тотъ самый кузнецъ лежалъ
у ногъ его. Чтобы еще больше не уронить себя, Чубъ взялъ на-
гайку и ударилъ его три раза по спинѣ. — Ну, будетъ съ тебя,
вставай! старыхъ людей всегда слушай! Забудемъ все, что было
межъ нами! Ну, теперь говори, чего тебя хочется?

— Отдай, батько, за меня Оксану!

Чубъ немного подумалъ, поглядѣлъ на шапку и поясъ: шапка
была чудная, поясъ также не уступалъ ей; всомнилъ о вѣ-
роломной Солохѣ и сказалъ рѣшительно: — Добре! присылай
сватовъ!

— Ай! вскрикнула Оксана, переступивъ черезъ порогъ и уви-
дѣвъ кузнеца, и вперила съ изумленіемъ и радостію въ него очи.

— Погляди, какіе я тебя принесъ черевики! сказалъ Ваку-
ла: — тѣ самые, что носить царица.

— Нѣтъ, нѣтъ! мнѣ не нужно черевиковъ! говорила она, ма-
хая руками и не сводя съ него очей: — я и безъ черевиковъ...
далѣе она не договорила и покраснѣла.

Кузнецъ подошелъ ближе, взялъ ее за руку: красавица и очи
потупила. Еще никогда не была она такъ чудно хороша. Восхи-
щенный кузнецъ тихо поцѣловалъ ее, и лицо ея пуще загорѣ-
лось, и она стала еще лучше.

Проѣзжалъ черезъ Диканьку блаженной намяти архіерей, хва-
лилъ мѣсто, на котором стоитъ село и, проѣзжая по улицѣ,
остановился передъ новою хатою.

— А чья это такая размалеванная хата? спросилъ преосвя-
щенный у стоявшей близъ дверей красивой женщины съ дитятей
на рукахъ.

— Кузнеца Вакулы! сказала ему. кланялась, Оксана, потому
что это именно была она.

149

— Славно! славная работа! сказалъ преосвященный, разгля-
дывая двери и окна. А окна всѣ были обведены кругомъ крас-
ною краскою; на дверяхъ же вездѣ были козаки на лошадяхъ
и съ трубками въ зубахъ.

Но еще больше похвалилъ преосвященный Вакулу, когда уз-
налъ, что онъ выдержалъ церковное покаяніе и выкрасилъ даромъ
весь лѣвый крылосъ зеленою краскою съ красными цвѣтами.

Это, однакожъ, не все: на стѣнѣ сбоку, какъ войдешь въ цер-
ковь, намалевалъ Вакула чорта въ аду, такого гадкаго, что всѣ
щевали, когда проходили мимо; а бабы, какъ только расплаки-
валось у нихъ на рукахъ дитя, подносили его къ картинѣ и го-
ворили: „онъ бачъ, якà кàка намалёвана!“ и дитя, удерживая
слезёнки, косилось на картину и жалось къ груди своей матери.

СТРАШНАЯ МЕСТЬ.

I.

Шумить, гремить конецъ Кіева: осаулъ Горобець празднуетъ
свадьбу своего сына. Наѣхало много людей къ осаулу въ гости.
Въ старину любили хорошенько повѣсть, еще лучше любили попить,
а еще лучше любили повеселиться. Пріѣхалъ на гнѣдомъ конѣ
своемъ и запорожецъ Микита прямо съ разгульной попойки съ
Перешляя поля, гдѣ поилъ онъ семь дней и семь ночей коро-
левскихъ шляхтичей краснымъ виномъ. Пріѣхалъ и названный
братъ Данило Бурульбашъ, съ другого берега Днѣпра, гдѣ,
промежъ двумя горами, былъ его хуторъ, съ молодою женою
Катериною и съ годовымъ сыномъ. Дивилися гости бѣлому лицу
пани Катерины, чернымъ, какъ Нѣмецкій бархатъ, бровямъ, по-
лутабенѣку, сапогамъ съ серебряными подковами; но еще больше
дивились тому, что не пріѣхалъ вмѣстѣ съ нею старый отецъ.
Всего только годъ жилъ онъ на Заднѣпровьи, а двадцать одинъ
пропадалъ безъ вѣсти и воротился къ дочкѣ своей, когда уже
та вышла за-мужъ и родила сына. Онъ, вѣрно, много наразска-
залъ бы дивнаго. Да какъ и не разсказать, бывши такъ долго
въ чужой землѣ! Тамъ все не такъ: и люди не тѣ, и церквей
Христовыхъ нѣтъ... Но онъ не пріѣхалъ.

Гостямъ поднесли варенуху съ изюмомъ и сливами, и на не-
маломъ блюдѣ каравай. Музыканты принялись за исподку его,
исченную вмѣстѣ съ деньгами и, на время притихнувъ, положили возлѣ себя цымбалы, скрыпки и бубны. Между тѣмъ моло-
дицы и дивчата, утершись шитыми платками, выступали снова
изъ рядовъ своихъ; а паробки, схватившись въ боки, гордо ози-

152

раясь на стороны, готовы были понестись имъ на встрѣчу, —
какъ старый осаулъ вынесъ двѣ иконы благословить молодыхъ.
Тѣ иконы достались ему отъ честнаго схимника, старца Варѣоло-
мея. Не богата на нихъ утварь, не горитъ ни серебро, ни золото,
но никакая нечистая сила не посмѣетъ прикоснуться къ тому, у
кого онѣ въ домѣ. Приподнявъ иконы вверхъ, осаулъ готовился
сказать краткую молитву... какъ вдругъ закричали, перенугав-
шись, игравшія на землѣ дѣти, а вслѣдъ за ними попятился
народъ, и всѣ покSHOWАЫВАИ со страхомъ пальцами на стоявшаго
носреди ихъ козака. Кто онъ таковъ — никто не зналъ. Но уже
онъ протанцовалъ на славу козачка и уже успѣлъ насмѣшить
обступившую его толпу. Когда же осаулъ поднялъ иконы, вдругъ
все лицо козака перемѣнилось: носъ выросъ и наклонился на
сторону, вмѣсто карихъ, запрыгали зеленыя очи, губы засинѣли,
подбородокъ задрожалъ и заострился, какъ конье, изо рта вы-
бѣжалъ клыкъ, изъ-за головы поднялся горбъ, и сталъ козакъ—
старикъ.

— Это онъ! это онъ! кричали въ толпѣ, тѣсно прижимаясь
другъ къ другу.

— Колдунъ показался снова! кричали матери, хватая за руки
дѣтей своихъ.

Величаво и сановито выступилъ впередъ осаулъ и сказалъ
громкимъ голосомъ, выставивъ противъ него иконы: — Пропа-
ди, образъ сатаны, тутъ тебя нѣтъ мѣста! и, защипѣвъ и щелк-
нувъ, какъ волкъ, зубами, пропалъ чудный старикъ.

Пошли, пошли и защумѣли, какъ море въ непогоду, толки
и рѣчи между народомъ.

— Что это за колдунъ? спрашивали молодые и небывалые люди.

— Бѣда будетъ! говорили старые, качая головами. — И вездѣ,
по всему широкому подворью осаула, стали собираться въ кучки
и слушать исторіи про чуднаго колдуна. Но всѣ почти говорили
разно, и навѣрно никто не могъ разсказать про него.

На дворъ выкатили бочку меду и не мало поставили ведеръ
грецкаго вина; все повеселѣло снова: музыканты грянули, див-
чата, молодицы, лихое козачество, въ яркихъ жупанахъ, понес-
лись. Девяностолѣтнее и столѣтнее старье, подгулявъ, пусти-

153

лось и сеђѣ приплясывать, поминая не даромъ пропавшіе годы.
Пировали до поздней ночи, и пировали такъ, какъ теперь уже
не пируютъ. Стали гости расходиться, но мало побрело во-сво-
яси: много осталось ночевать у осаула на широкомъ дворѣ; а еще
больше козачества заснуло, непрошенное, подъ лавками, на полу,
возлѣ коня, близъ хлѣва; гдѣ пошатнулась съ хмѣля козацкая
голова, тамъ и лежитъ и храпитъ на весь Кіевъ.

II.

Тихо свѣтитъ по всему міру: то мѣсяцъ показался изъ-за го-
ры. Будто Дамасскою дорогою и бѣлою, какъ снѣгъ, кисеею по-
крылъ онъ гористый берегъ Днѣпра, и тѣнь ушла еще далѣе въ
чащу сосень.

Посреди Днѣпра пылъ дубъ. Сидятъ впереди два хлопца:
черныя козацкія шапки набекрень, и подъ веслами, какъ будто
отъ огнива огонь, летятъ брызги во всѣ стороны.

Отчего не поютъ козаки? Не говорятъ ни о томъ, какъ уже
ходятъ по Украйнѣ ксендзы и перекрещиваютъ козацкій народъ
въ католиковъ; ни о томъ, какъ два дня билась при Соленомъ
озерѣ орда? Какъ имъ пѣть, какъ говорить про лихія дѣла: панъ
ихъ Данило призадумался, и рукавъ его кармазиннаго жупана
онустился изъ дуба и черпаетъ воду; пани ихъ Катерина тихо
коляшетъ дитя и не сводитъ съ него очей, а на незастланную
полотномъ нарядную сѣкню сѣрою пылью валится вода.

Любо глянуть съ середины Днѣпра на высокія горы, на ши-
рокіе луга, на зеленые лѣса! Горы тѣ, не горы: подошвы у нихъ
нѣтъ, внизу ихъ, какъ и вверху, острая вершина, и подъ ними
и надъ ними высокое небо. Тѣ лѣса, чтò стоять на холмахъ, не
лѣса: то волосы, поросшіе на косматой головѣ лѣснаго дѣда.
Подъ нею въ водѣ моется борода, и подъ бородою, и надъ воло-
сами высокое небо. Тѣ луга, не луга: то зеленый появѣсь, препо-
ясавшій по серединѣ круглое небо, и въ верхней половинѣ и въ
нижней половинѣ прогуливается мѣсяцъ.

Не глядитъ панъ Данило по сторонамъ, глядитъ онъ на мо-

154

лодую жену свою. — Что, моя молодая жена, моя золотая Катерина вдалася въ печаль?

— Я не въ печаль вдалася, панъ мой Данило! Меня устрашили чудные разсказы про колдуна. Говорятъ, что онъ родился такимъ страшнымъ... и никто изъ дѣтей съизмала не хотѣлъ играть съ нимъ. Слушай, панъ Данило, какъ страшно говорить: что будто ему все чудилось, что всѣ смѣются надъ нимъ. Встрѣтится ли подъ темный вечеръ съ какимъ-нибудь человѣкомъ, и ему тотчасъ покажется, что онъ открываетъ ротъ и скалить зубы. И на другой день находили мертвымъ того человѣка. Мне чудно, мнѣ страшно было, когда я слушала эти разсказы, говорила Катерина, вынимая платокъ и вытирая имъ лицо спавшаго на рукахъ дитяти. На платѣ были вышиты ею краснымъ шелкомъ листья и ягоды.

Панъ Данило ни слова, и сталъ поглядывать на темную сторону, гдѣ далеко, изъ-за лѣса, чернѣлъ земляной валъ, изъ-за вала подымался старый замокъ. Надъ бровями вдругъ вырѣзались три морщины; лѣвая рука гладила молодежіе усы. — Не такъ еще страшно тò, что колдунъ, говорилъ онъ, — какъ страшно тò, что онъ недобрый гость. Что ему за блажь пришла притащиться сюда? Я слышалъ, что хотятъ Ляхи строить какую-то крѣпость, чтобы перерѣзать намъ дорогу къ запорожцамъ. Пусть это правда... Я разпечу чертовское гнѣздо, если только пронесется слухъ, что у него есть какой-нибудь притонъ. Я сожгу стараго колдуна, такъ что и воронамъ нечего будетъ расклевать. Однокожъ, думаю, онъ не безъ золота и всякого добра. Вотъ гдѣ жинветъ этотъ дьяволъ! Если у него водится золото... Мы сейчасъ будемъ плыть мимо крестовъ — это кладбище! тутъ гніютъ его нечистые дѣды. Говорятъ, они всѣ готовы были себя продать за денежку сатанѣ и съ душою, и съ ободранными жупанами. Если-жъ у него точно есть золото, то мѣшкать нечего теперь: не всегда на войнѣ можно добыть...

— Знаю, что затѣваешь ты: не предвѣщаетъ мнѣ ничего добраго встрѣча съ нимъ. Но ты такъ тяжело дышешь, такъ сурово глядишь, брови твои такъ угрюмо надвинулись на очи!...

— Молчи, баба! съ сердцемъ сказалъ Данило, — съ вами кто

155

свяжется, самъ станетъ бабой. Хлонецъ, дай мнѣ огня въ люль-
ку! Тутъ оборотился онъ къ одному изъ гребцовъ, который, вы-
колотивши изъ своей люльки горячую золу, сталъ перекладывать
ее въ люльку своего пана. — Пугаетъ меня колдуномъ! продолжалъ панъ Данило. — Козакъ, слава Богу, ни чертей, ни ксендзовъ не боится. Много было бы проку, если бы мы стали слушаться женъ; не такъ ли, хлопцы? наша жена — люлька, да острая сабля!

Катерина замолчала, потупивши очи въ сонную воду, а вѣтеръ дергалъ воду рябью, и весь Днѣпръ серебрился, какъ волчья шерсть середи ночи.

Дубъ повернулъ и сталъ держаться лѣсистаго берега. На берегу виднѣлось кладбище: ветхіе кресты толпились въ кучу. Ни калина не растетъ межъ ними, ни трава не зеленѣетъ, только мѣсяцъ грѣетъ ихъ съ небесной вышины.

— Слушите ли, хлопцы, крики? Кто-то зоветъ насъ на по-
мощь! сказалъ панъ Данило, оборотясь къ гребцамъ своимъ.

— Мы слышимъ крики, и, кажется, съ той стороны, разомъ сказали хлопцы, указывая на кладбище.

Но все стихло. Лодка поворотила, и стала огибать выдавшійся берегъ. Вдругъ гребцы опустили весла и недвижимо уставили очи. Остановился и панъ Данило: страхъ й холодъ прорѣзался въ козацкія жилы.

Крестъ на могилѣ зашатался, и тихо поднялся изъ нея высох-
шій мертвецъ. Борода до пояса; на пальцахъ когти длинные,
еще длиннѣе самыхъ пальцевъ. Тихо поднялъ онъ руки вверхъ.
Лицо все задрожало у него и покривилось. Страшную муку, вид-
но, терпѣлъ онъ. „Душно мнѣ! душно!“ простоналъ онъ дикимъ,
нечеловѣчьимъ голосомъ. Голосъ его, будто ножъ, царапалъ
сердце, и мертвецъ вдругъ ушелъ подъ землю.

Зашатался другой крестъ, и опять вышелъ мертвецъ, еще страшнѣе, еще выше прежняго; весь заросъ: борода по колѣни, и еще длиннѣе костяные когти. Еще диче закричалъ онъ: „душно мнѣ!“ и ушелъ подъ землю.

Пошатнулся третій крестъ, поднялся третій мертвецъ. Каза-
лось, однѣ только кости поднялись высоко надъ землею. Борода
по самыя пяты; пальцы съ длинными когтями вонзились въ зем-

156

лю. Страшно протянулъ онъ руки вверхъ, какъ будто хотѣлъ до-
стать мѣсяцъ, и закричалъ такъ, какъ будто кто-нибудь сталъ-
пилить его желтых кости...

Дитя, спавшее на рукахъ Катерины, вскрикнуло и пробуди-
лось; сама пани вскрикнула; гребцы пороняли шапки въ Днѣпръ;
самъ панъ вздрогнулъ.

Все вдругъ пропало, какъ будто не бывало; однакоъ долго
хлошцы не брались за весла. Заботливо поглядѣлъ Бурульбашъ
на молодую жену, которая въ испугѣ качала на рукахъ кричав-
шее дитя, прижалъ ее къ сердцу и поцѣловалъ въ лобъ. — Не
пугайся, Катерина! Гляди: ничего нѣтъ! говорилъ онъ, указывая
по сторонамъ: — это колдунъ хочетъ устрашить людей, чтобы
никто не добрался до нечистаго гнѣзда его. Бабъ только однѣхъ
онъ напугаетъ этимъ! Дай сюда на руки мнѣ сына!

При семъ словѣ поднялъ панъ Данило своего сына вверхъ и
поднесъ къ губамъ: — Что, Иванъ, ты не боишься колдуновъ?
Нѣтъ, говори: — тятя, я козакъ. Полно же, перестань плакать!
домой пріѣдемъ! пріѣдемъ домой — мать покормить кашею; по-
ложить тебя спать въ люльку, запоетъ:

Люлі, люлі, люлі!
Люлі, сынку, люлі!
Да выростай, выростай въ забаву!
Козăчеству на славу,
Ворōженькамъ на роспіаву!

— Слушай, Катерина: мнѣ кажется, что отецъ твой не хочетъ
жить въ ладу съ нами. Пріѣхалъ угрюмый, суровый, какъ-будто
сердится... Ну, недоволенъ, — зачѣмъ и пріѣзжать. Не хотѣлъ
выпить за козацкую волю! не покачалъ на рукахъ дитяти! Сперва
было я ему хотѣлъ повѣрить все, что лежитъ на сердцѣ, да не
берется что-то, и рѣчь заикнулась. Нѣтъ, у него не козацкое
сердце! Козацкія сердца когда встрѣтятся гдѣ, какъ не выбьются
изъ груди на встрѣчу другъ другу! Что, мои любые хлопцы, ско-
ро берегъ? Ну, шапки я дамъ вамъ новыя. Тебѣ, Стецько, дамъ
выложенную бархатомъ съ золотомъ; я ее снялъ вмѣстѣ съ голо-
вою у Татарина; весь его снарядъ достался мнѣ; одну только
его душу я выпустилъ на волю. Ну, причаливай! Вотъ, Иванъ,
мы и пріѣхали, а ты всё плачешь! Возьми его, Катерина!

157

Всѣ вышли. Изъ-за горы показалась соломенная кровля: то дѣдовскія хоромы пана Данила. За ними еще гора, а тамъ уже и поле. а тамъ хоть сто верстъ пройди, не сыщешь ни одного козака.

### III.

Хуторъ пана Данила между двумя горами въ узкой долинѣ, сбѣгающей къ Днѣпру. Невысокія у него хоромы; хата на видъ — какъ и у простыхъ козаковъ, и въ ней одна свѣтлица; но есть гдѣ помѣститься тамъ и ему, и женѣ его, и старой прислужницѣ, и десяти отборнымъ молодцамъ. Вокругъ стѣнѣ вверху идутъ дубовыя полки; густо на нихъ стоятъ миски, горшки для трапезы; есть межъ ними и кубки серебряные, и чарки оправленныя въ золото, дарственныя и добытыя на войнѣ; ниже висятъ дорогіе мушкеты, сабли, пищали, копья; волею и неволею перешли они отъ Татаръ, Турокъ и Ляховъ; немало за то и вызубрены: глядя на нихъ, панъ Данило какъ будто по значкамъ припоминалъ свои схватки; подъ стѣною, внизу, дубовыя, гладко вытесанныя лавки; возвѣ нихъ, передъ лежанкою, виситъ на веревкахъ, продѣтыхъ въ кольцо, привинченное къ потолку, люлька; во всей свѣтлицѣ полъ гладко убитый и смазанный глиною. На лавкахъ спитъ съ женою панъ Данило, на лежанкѣ старая прислужница; въ люлькѣ тѣшится и убаюкивается малое дитя; на полу подкомъ ночуютъ молодцы. Но козаку лучше спать на гладкой землѣ при вольномъ небѣ; ему не пуховикъ и не перина нужна; онъ моститъ себѣ подъ голову свѣжее сѣно и вольно протягивается на травѣ; ему весело взглянуть, проснувшись середи ночи, на высокое, засѣянное звѣздами небо и вздрогнуть отъ-ночнаго холода, принесшаго свѣжесть ковацкимъ косточкамъ; потягиваясь и бормоча сквозь сонъ, закуриваетъ онъ люльку и закутывается въ теплый кожухъ.

Нерано проснулся Бурульбашъ послѣ вчерашняго веселья и, проснувшись, сѣлъ въ углу на лавкѣ, и началъ натачивать новую, вымѣнянную имъ, Турецкую саблю: а пани Катерина пронялась вышивать золотомъ шелковый ручникъ.

158

Вдругъ вошелъ Катерининъ отецъ, разсерженъ, нахмурень, съ заморскою люлькою въ зубахъ, приступилъ къ дочкѣ и сурово сталъ выспрашивать ее: чтò за причина тому, что такъ поздно воротилась она домой.

— Про эти дѣла, тесть, не ее, а меня спрашивать! Не жена, а мужъ отвѣчаетъ. У насъ уже такъ водится, не погнѣвайся! говорилъ Данило, не оставляя своего дѣла; — можетъ, въ иныхъ невѣрныхъ земляхъ этого не бываетъ — я не знаю.

Краска выступила на суровомъ лицѣ тестя, и очи дико блеснули. — Кому-жъ, какъ не отцу, смотрѣть за своею дочкой! бормоталъ онъ про-себя. — Ну, я тебя спрашиваю, гдѣ таскался до поздней ночи?

— А вотъ это дѣло, дорогой тесть! На это я тебѣ скажу, что я давно уже вышелъ изъ тѣхъ, которыхъ бабы пеленаютъ. Знаю, какъ сидѣть на конѣ, умѣю держать и саблю острую, еще кое-что умѣю.... умѣю никому и отвѣта не давать въ томъ, чтò дѣлаю.

— Я вижу, Данило, я знаю, ты желаешь ссоринъ! Кто скрывается, у того, вѣрно, на умѣ недоброе дѣло.

— Думай себѣ, чтò хочешь, сказалъ Данило, — думаю и я себѣ. Слава Богу, ни въ одномъ еще безчестномъ дѣлѣ не былъ; всегда стоялъ за вѣру православную и отчизну, не такъ какъ иные бродяги таскаются, Богъ знаетъ, гдѣ, когда православные бьются на смерть, а послѣ нагрянутъ убрать не ими засѣянное жито; на уніятовъ даже не похожи, не заглянутъ въ Божію церковь. Такихъ бы нужно допросить порядкомъ, гдѣ они таскаются.

— Э, козакъ! знаешь ли ты... я плохо стрѣляю: всего за сто сажень пуля моя пронизываетъ сердце; я и рублюсь незавидно: отъ человѣка остаются куски мелче крупъ, изъ которыхъ варятъ кашу.

— Я готовъ, сказалъ панъ Данило, бойко перекрестивши воздухъ саблею, какъ будто зналъ, на чтò ее выточилъ.

— Данило! закричала громко Катерина, ухвативши его за руку и повиснувъ на ней, — вспомни, безумный, погляди, на кого ты подымаешь руку! Батѣко, твои волосы обѣлы, какъ снѣгъ, а ты разгорѣлся, какъ неразумный хлопецъ!

159

— Жена! крикнул грозно панъ Данило, — ты знаешь, я не люблю этого; вѣдай свое бабье дѣло!

Сабли страшно звукнули; желѣзо рубило желѣзо, и искрами, будто пылью, осыпали себя козаки. Съ плачемъ ушла Катерина въ особую свѣтлицу, кинулась въ постель и закрыла уши, чтобы не слышать сабельныхъ ударовъ. Но не такъ худо бились козаки, чтобы можно было заглушить ихъ удары. Сердце ея хотѣло разорваться на части; по всему тѣлу слышала она, какъ проходили звуки: тукъ, тукъ. „Нѣтъ, не вытерплю, не вытерплю... Можетъ уже алая кровь бьетъ ключемъ изъ бѣлаго тѣла; можетъ, теперь изнемогаетъ мой милый; а я лежу эдѣсь!“ И вся блѣдная, едва переводя духъ, вошла въ хату.

Ровно и страшно бились козаки; ни тотъ, ни другой не одолѣваетъ. Вотъ наступаетъ Катерининъ отецъ — подается панъ Данило; наступаетъ панъ Данило — подается суровый отецъ, и опять наравнѣ. Кипятъ. Размахнулись... ухъ! сабли звенятъ... и, гремя, отлетѣли въ сторону клинки.

— Благодарю тебя, Боже! сказала Катерина и вскрикнула снова, когда увидѣла, что козаки взялись за мушкеты; поправили кремни, взвели курки.

Выстрѣлилъ панъ Данило, — не попалъ. Нацѣлился отецъ... онъ старъ, онъ видитъ не такъ зорко, какъ молодой, однакожъ не дрожитъ его рука. Выстрѣлъ загремѣлъ... Пошатнулся панъ Данило; алая кровь выкрасила лѣвый рукавъ козацкаго жупана.

— Нѣтъ! закричалъ онъ: — я не продамъ такъ дешево себя; не лѣвалъ рука, а правая отаманъ. Виситъ у меня на стѣнѣ Ту-рецкій пистолетъ: еще ни разу во всю жизнь не измѣнялъ онъ мнѣ; слѣзай со стѣны, старый товарищъ! покажи другу услугу! Данило протянулъ руку.

— Данило! закричала въ отчаяніи, схвативши его за руку и бросившись ему въ ноги, Катерина: — не за себя молю, мнѣ одинъ конецъ: та недостойная жена, которая живетъ послѣ своего мужа; Днѣпръ, холодный Днѣпръ будетъ мнѣ могилою... Но погляди на сына, Данило! погляди на сына! Кто пригрѣетъ бѣдное дитя? Кто приголубитъ его? Кто выучитъ его летать на ворономъ конѣ, биться за волю и вѣру, пить и гулять по-козацки? Пропадай,

160

сынъ мой! пропадай! тебя не хочетъ знать отецъ твой! гляди,
какъ онъ отворачиваетъ лицо свое. О, я теперь знаю тебя! ты
звѣрь, а не человѣкъ! у тебя волчье сердце, а дума лукавой га-
дины! Я думала, что у тебя есть капля жалости, что въ твоемъ
каменномъ тѣлѣ человѣчье чувство горитъ. Безумно же яобма-
нулась! Тебѣ это радость принесетъ; твои кости станутъ танцо-
вать въ гробѣ съ веселья, когда услышатъ, какъ нечестивые
звѣри Ляхи кинутъ въ пламя твоего сына, когда сынъ твой будетъ
кричать подъ ножами и окропомъ. О, я знаю тебя! Ты радъ бы
изъ гроба встать и раздувать шапкою огонь, взвихрившійся подъ
нимъ!

— Постой, Катерина! Ступай, мой ненаглядный Иванъ, по-
цѣлую тебя! Нѣтъ, дитя мое, никто не тронетъ волоска твоего:
ты выростешь на славу отчизны; какъ вихорь, будешь ты летать
передъ козаками, съ бархатною шапочкою на головѣ, съ остролю
саблею въ рукѣ. Дай, отецъ, руку! Забудемъ бывшее межъ нами!
Чтò сдѣлалъ передъ тобою неправаго — винюсь. Что же ты не
даешь руки? говорилъ Данило отцу Катерины, который стоялъ
на одномъ мѣстѣ, не выражая на лицѣ своемъ ни гнѣва, ни при-
миренія.

— Отецъ! вскричала Катерина, обнявъ и поцѣловавъ его. —
не будь неумолимъ, прости Данилу: онъ не огорчитъ больше тебя!

— Для тебя только, моя дочь, прощаю! отвѣчалъ онъ, поцѣ-
ловавъ ее и блеснувъ страшно очами.

Катерина немного вздрогнула: чуденъ показался ей и поцѣлуй,
и страшный блескъ очей. Она облокотилась на столъ, на кото-
ромъ перевязывалъ раненую свою руку панъ Данило, переду-
мывая, что худо и не по-козацки сдѣлалъ онъ, прося прошенія,
когда не былъ ни въ чемъ виноватъ.

IV.

Блеснулъ день, но не солнечный: небо хмурилось, и тонкій
дождь сѣялся на поля, на лѣса, на широкій Днѣпръ. Проснулась
пани Катерина, но нерадостна: очи заплаканы, и вся она скутна

161

и не спокойна. — Мужъ мой милый, мужъ дорогой, чудный мнѣ
сонъ снился!

— Какой сонъ, моя любая пани Катерина?

— Снилось мнѣ, чудно, право, и такъ живо, будто наяву,
снилось мнѣ, что отецъ мой есть тотъ самый уродъ, котораго мы
видѣли у осаула. Но прошу тебя, не вѣрь сну: какихъ глупостей
не привидится! Будто я стояла передъ нимъ, дрожала вся, боя-
лась, и отъ каждого слова его стонали мои жилы. Еслибъ ты
слышалъ, чтò онъ говорилъ...

— Что же онъ говорилъ, моя золотая Катерина?

— Говорилъ: „Ты посмотри на меня, Катерина, я хо-
рошъ! Люди напрасно говорятъ, что я дуренъ: я буду тебя
славнымъ мужемъ. Посмотри, какъ я поглядываю очами!“ Тутъ
навелъ онъ на меня огненные очи, я вскрикнула и пробуди-
лась.

— Да, сны много говорятъ правды. Однако, знаешь ли ты,
что за горою не такъ спокойно; чуть ли не Ляхи стали выгля-
дывать снова. Мнѣ Горобецъ прислалъ сказать, чтобъ я не спалъ;
напрасно только онъ заботится: я и безъ того не сплю. Х. лопцы
мои въ эту ночь срубили двѣнадцать засѣковъ. Посполитство
будемъ угощать свинцовыми сливами, а шляхтичи потанцуютъ
и отъ батоговъ.

— А отецъ знаетъ объ этомъ?

— Сидитъ у меня на шеѣ твой отецъ! Я до сихъ поръ разга-
дать его не могу. Много, вѣрно, онъ грѣховъ надѣлалъ въ чу-
жой землѣ. Что-жъ, въ самомъ дѣлѣ, за причина: живетъ около
мѣсяца, и хоть бы разъ развеселился, какъ добрый казакъ! Не
захотѣлъ выпить меду! слышишь, Катерина, не захотѣлъ выпить
меду, который я вытрусилъ у Брестовскихъ Жидовъ. Эй, хлопецъ!
крикнулъ панъ Данило,—бѣги, малый, въ погребъ, да принеси
жидовскаго меду! Горѣлки даже не пьетъ! экая пропасть! Мнѣ
кажется, пани Катерина, что онъ и въ Господа Христа не вѣ-
руетъ. А, какъ тебя кажется?

— Богъ знаетъ, что говоришь ты, панъ Данило!

— Чудно, пани? продолжалъ Данило, принимая глиняную
кружку отъ козака, — поганые католики даже падки до водки;

Соч. Гоголя, Т. І.

11

162

одни только турки не пьютъ. Что, Стецько, много хлебнулъ меду
въ подвалѣ?

— Попробовалъ только, панъ!

— Жешь, собачій, сынь! вишь, какъ мухи напали на усы!
Я по глазамъ вижу, что хватилъ съ полведра. Эхъ, козаки! чтo
за лихой народъ! все отдать готовъ товарищу, а хмельное высу-
шить самъ. Я, пани Катерина, что-то давно уже былъ пьянъ — а?

— Вотъ давно! а въ прошедшій...

— Не бойся, не бойся, больше кружки не выпью! А вотъ и
турецкій игуменъ лѣзетъ въ дверь! проговорилъ онъ сквозь зубы,
увиди тестя, нагнувшагося, чтобъ войти въ дверь.

— А что-жъ это, моя дочь! сказалъ отецъ, снимая съ головы
шапку и поправляя поясъ, на котором висѣла сабля съ чудны-
ми каменьями: — солнце уже высоко, а у тебя обѣдъ не готовъ.

— Готовъ обѣдъ, панъ отецъ, сейчасъ поставимъ! Вынимай
горшокъ съ галушками! сказала пани Катерина старой прислуж-
ницѣ, обтиравшей деревянную посуду. — Постой, лучше я сама
выну, продолжала Катерина, а ты позвoni хлюпцевъ.

Всѣ сѣли на полу въ кружокъ: противъ покута панъ отецъ,
по лѣвую руку панъ Данило, по правую руку пани Катерина
и десять наивѣрнѣйшихъ молодцовъ, въ синихъ и желтыхъ
жупанахъ.

— Не люблю я этихъ галушекъ! сказалъ панъ отецъ, немно-
го повѣвши и положивши ложку: — никакого вкусу нѣтъ!

— Знаю, что тебѣ лучше жидовская лапша, подумалъ про себя
Данило. — Отчего же, тесть, продолжалъ онъ въ слухъ. — ты
говоришь, что вкусу нѣтъ въ галушкахъ? Худо сдѣланы, что ли?
Моя Катерина такъ дѣлаетъ галушки, что и гетману рѣдко до-
стается ѣсть такія; а брезгать ими нечего: это христіанское ку-
шанье! Всѣ святые поди и угодники Божіи ѣдали галушки.

Ни слова отецъ; замолчалъ и панъ Данило.

Подали жаренаго кабана съ капустою и сливами. — Я не люблю
свинины! сказалъ Катерининъ отецъ, выгребая ложкою капусту.

— Для чего не любишь свинины? сказалъ Данило: — одни
Турки и Жиды не ѣдятъ свинины.

Еще суровѣе нахмурился отецъ..

163

Только одну леминку съ молюбкомъ и тѣлѣ старый отецъ и по-
тянуть вмѣсто водки изъ фляжки, бывшей у него за пазухой,
какую-то черную воду.

Пообѣдавши, заснулъ Данило молюбецкимъ сномъ и проснул-
ся только около вечера. Сълѣ и сталъ писать листы въ козацкое
войско; а пани Катерина начала качать ногою люльку, сидя
на лежанкѣ. Сидитъ панъ Данило, глядить лѣвымъ глазомъ на
писаніе, а правымъ въ окошко. А изъ окошка далеко блестятъ
горы и Днѣпиръ; за Днѣпромъ синьютъ лѣса; мелькаетъ сверху
прояснившееся ночное небо; но не далекимъ небомъ и не синимъ
лѣсомъ любуется панъ Данило — глядить онъ на выдавшійся
мысъ, на которомъ чернѣлѣ старый замокъ. Ему ночудилось,
будто блеснуло въ замкѣ огнемъ узенькое окошко. Но все тихо;
это вѣрно показалось ему. Слышно только, какъ глухо шумить
внизу Днѣпиръ, и съ трехъ сторонъ, одинъ за другимъ, отдаются
удары мгновенно пробудившихся волнѣ. Онъ не бунтуетъ; онъ,
какъ старицъ, ворчитъ и ронцетъ; ему все не мило; все перемѣ-
нилось около него; тихо враждуетъ онъ съ прибрежными горами,
лѣсами, лугами и несетъ на нихъ жалобу въ Черное море.

Вотъ по широкому Днѣпру зачернѣла лодка, и въ замкѣ снова
какъ будто блеснуло что-то-то. Потихоньку свиснулъ Данило и вы-
бѣжалъ на свистѣ вѣрный хлопецъ. — Бери, Стецко, съ собою
скорѣе острую саблю да винтовку, да ступай за мною!

— Ты идешь? спросила пани Катерина.

— Иду, жена. Нужно посмотрѣть всѣ мѣста, все ли въ порядкѣ.

— Мне, однако, страшно оставаться одной. Меня сонъ такъ
и клюнить; чтο, если мнѣ приснится то же самое? Я даже не увѣ-
рена, точно ли то сонъ былъ, — такъ это происходило живо.

— Съ тобою старуха останется; а въ сѣняхъ и на дворѣ
снять козаки!

— Старуха спить уже, а козакамъ что-то не вѣрится. Слу-
шай, панъ Данило: замкни меня въ комнатѣ, а ключъ возьми
съ собою. Мне тогда не такъ будетъ страшно; а козаки пусть
лягуть передъ дверями.

— Пусть будетъ такъ! сказалъ Данило, стирая пыль съ вин-
товки и насыпая на полку порохъ.

11*

164

Вѣрный Стецько уже стоялъ одѣтый во всей козацкой сбруѣ.
Данило надѣлъ смушевую шапку, закрылъ окошко, задвинулъ
засовами дверь, замкнулъ и, промежъ спавшими своими козака-
ми, вышелъ потихоньку изъ двора въ горы.

Небо почти все прочистилось. Свѣжій вѣтеръ чуть-чуть на-
вѣвалъ съ Диѣпра. Если бы не слышно было издали стенанія
чайки, то все бы казалось онѣмѣвшимъ. Но вотъ почутился шо-
рохъ... Бурульбашъ съ вѣрнымъ слугою тихо спрятался за тер-
новникъ, прикрывавшій срубленный засѣкъ. Кто-то въ красномъ
жупанѣ, съ двумя пистолетами, съ саблею на боку, спускался
съ горы. — „Это тесть! проговорилъ панъ Данило, разглядывая
его изъ-за куста. — Зачѣмъ и куда ему идти въ эту пору? Стець-
ко, не зѣвай, смотри въ оба глаза, куда возьметъ дорогу панъ
отецъ“... Человѣкъ въ красномъ жупанѣ сошелъ на самый берегъ
и поворотилъ къ выдавшемуся мысу. — А! вотъ куда! сказалъ
панъ Данило. — Что, Стецько, вѣдь онъ какъ разъ потащился
къ колдуну въ дупло?

— Да, вѣрно, не въ другое мѣсто, панъ Данило! иначе мы
видѣли бы его на другой сторонѣ; но онъ пропалъ подлѣ замка.

— Постой же, вылѣземъ, а потомъ и пойдемъ по слѣдамъ.
Тутъ что-нибудь да кроется. Нѣтъ. Катерина, я говорилъ тебя.
что отецъ твой недобрый человѣкъ; не такъ онъ и дѣлалъ все,
какъ православный.

Уже мелькнули панъ Данило и его вѣрный хлопецъ на вы-
давшемся берегу; вотъ уже ихъ и невидно; непробудный лѣсъ.
окружавшій замокъ, спряталъ ихъ. Верхнее окошко тихо засвѣ-
тилось; внизу стоять козаки и думаютъ. какъ бы в.лѣзть имъ: ни
воротъ, ни дверей не видно; со двора, вѣрно, есть ходъ: но какъ
войти туда? Издали слышно, какъ гремятъ цѣши и бѣгаютъ собаки.

— Что я думаю долго! сказалъ панъ Данило, увидя передъ
окномъ высокій дубъ: стой тутъ, малый! я полѣзу на дубъ: съ
него прямо можно глядѣть въ окошко.

Тутъ снять онъ съ себя поясъ, бросилъ внизъ саблю, чтобы
не звенѣла, и, ухватывая за вѣтви, поднялся вверхъ. Окошко все
еще свѣтилось. Присѣви на сукъ, возлѣ самаго окна, уцѣпился
онъ рукою за дерево и глядить.

165

Въ комнатѣ и свѣчи нѣтъ, а свѣтитъ. По стѣнамъ чудные знаки; виситъ оружіе, но все странное: такого не носятъ ни Турки, ни Крымцы, ни Ляхи, ни Христіане, ни славный народъ шведскій. Подъ потолкомъ взадъ и впередъ мелькаютъ нетопыри, и тѣнь отъ нихъ мелькаетъ по стѣнамъ, по дверямъ, по помосту. Вотъ отворилась безъ скрыпа дверь; входитъ кто-то въ красномъ жупанѣ и прямо къ столу, накрытому бѣлою скатертью. — Это онъ, это тесть! Панъ Данило опустился немного ниже и прижался крѣпче къ дереву.

Но тестю некогда глядѣть, смотритъ ли кто въ окошко или нѣтъ. Онъ пришелъ пасмуренъ, не въ духѣ, сдернулъ со стола скатерь — и вдругъ по всей комнатѣ тихо разлился прозрачноголубой свѣтъ; только несмѣшавшіяся волны прежняго блѣднозолотаго переливались, ныряли, словно въ голубомъ морѣ, и тянулись слоями, будто на мраморѣ. Тутъ поставилъ онъ на столъ горшокъ и началъ кидать въ него какія-то травы.

Панъ Данило сталъ вглядываться и не замѣтилъ уже на немъ краснаго жупана; вмѣсто того показались на немъ широкія шаровары, какія носять Турки; за полясомъ пистолеты; на головѣ какая-то чудная шапка, исписанная вся не русскою и не польскою грамотою. Глянулъ въ лицо — и лицо стало перемѣняться; носъ вытянулся и повиснулъ надъ губами, ротъ въ минуту раздался до ушей; зубъ выглянулъ изо рта, нагнулся на сторону, и сталъ передъ нимъ тотъ самый колдунъ, который показался на свадьбѣ у осаула. „Правдивъ сонъ твой, Катерина!“ подумалъ Бурульбашъ.

Колдунъ сталъ прохаживаться вокругъ стола, знаки стали быстрѣе перемѣняться на стѣнѣ, а нетопыри залетали сильнѣе внизъ и вверхъ, взадъ и впередъ. Голубой свѣтъ становился рѣже, рѣже, и совсѣмъ какъ будто потухъ. И свѣтлица освѣтилась уже тонкимъ розовымъ свѣтомъ. Казалось, съ тихимъ звономъ разливался чудный свѣтъ по всѣмъ угламъ и вдругъ пропалъ, и настала тьма. Слышался только шумъ, будто вѣтеръ въ тихій часъ вечера наигрывалъ, кружась по водному зеркалу, нагибая еще ниже въ воду серебряныя ивы. И чудится пану Данилѣ, что въ свѣтлицѣ блеститъ мѣсяцъ, ходятъ звѣзды, неясно мелькаетъ

166

темно-синее небо и холодъ ночнаго воздуха пахнуло даже ему въ лицо. И чудится пану Даниль (тутъ онъ сталъ щупать себя за усы, не спитъ ли), что уже не небо въ свѣтлицѣ, а его собственная опочивальня: висятъ на стѣнѣ его татарскія и турецкія сабли; около стѣнъ полки, на полках домашняя посуда и утварь; на столѣ хлѣбъ и соль: виситъ люлька... но вмѣсто образовъ выглядываютъ страшныя лица; на лежанке... но стустившійся туманъ покрылъ все, и стало опять темно. И опять съ чуднымъ звономъ освѣтилась вся свѣтлица розовымъ свѣтомъ, и опять стоптъ колдунъ неподвижно въ чудной чалмѣ своей. Звуки стали сильнѣе и гуще, тонкій розовый свѣтъ становился ярче, и что-то бѣлое, какъ будто облако, вѣяло посреди хаты, и чудится пану Даниль, что облако тò не облако, что тò стоить женщина; только изъ чего она — изъ воздуха, что ли, выткана? Отчего же она стоитъ и земли не трогаетъ, и не опершись ни на что, и сквозь нее просвѣчиваетъ розовый свѣтъ и мелькаютъ на стѣнѣ знаки? Вотъ она какъ-то пошевелила прозрачною головою своемъ: тихо свѣтятся ея блѣдно-голубыя очи; волосы вьются и падаютъ по плечамъ ея, будто свѣтло-сѣрый туманъ; губы блѣдно алѣютъ, будто сквозь бѣло-прозрачное утреннее небо льется едва примѣтный альый свѣтъ заря; брови слабо темнѣютъ... — Ахъ! это Катерина! Тутъ почувствовалъ Данило, что члены у него оковались; онъ силился говорить, но губы шевелились безъ звука.

Неподвижно стоялъ колдунъ на своемъ мѣстѣ. — Гдѣ ты была? спросилъ онъ, и стоявшая передъ нимъ затрепетала.

— О, зачѣмъ ты меня вызвалъ? тихо простонала она. — Мнѣ было такъ радостно. Я была въ томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ родилась и прожила пятнадцать лѣтъ. О, какъ хорошо тамъ! Какъ зеленъ и душистъ тотъ лугъ, гдѣ я играла въ дѣтствѣ: и полевые цвѣточки тѣ же, и хата наша и огородъ! О, какъ обняла меня добрая моя мать! Какая любовь у нея въ очахъ! Она приголубивала меня, цѣловала въ уста и щеки, расчесывала частымъ гребнемъ мою русую косу... Отецъ! тутъ она вперила въ колдуна блѣдныя очи: — зачѣмъ ты зарѣзалъ мать мою?

Грозно колдунъ погрозилъ пальцемъ. — Развѣ я тебя просилъ

167

говорить про это? и воздушная красавица задрожала. — Гдѣ теперь пани твоя?

— Пани моя, Катерина, теперь заснула, а я и обрадовалась тому, вспорхнула и полетѣла. Мнѣ давно хотѣлось увидѣть мать; мнѣ вдругъ сдѣлалось пятнадцать лѣтъ; я вся стала легка, какъ птица. Зачѣмъ ты меня вызвалъ?

— Ты помнишь все тò, чтò я говорилъ тебя вчера? спросилъ колдунъ такъ тихо, что едва можно было разслушать.

— Помню, помню; но чего бы не дала я, чтобы только забыть это. Бѣдная Катерина! она многаго не знаетъ изъ того, чтò знаетъ душа ея.

„Это Катеринина душа“, подумалъ панъ Данило; но все еще не смѣлъ пошевелиться.

— Покайся, отецъ! не страшно ли, что послѣ каждого убійства твоего мертвецы подымаются изъ могилъ?

— Ты опять за старое! грозно прервалъ колдунъ; — я поставлю на своемъ, я заставлю тебя сдѣлать, что мнѣ хочется. Катерина полюбитъ меня!...

— О, ты чудовище, а не отецъ мой! простонала она; — нѣтъ, не будетъ по твоему! Правда, ты взялъ нечистыми чарами твоими власть вызывать душу и мучить ее; но одинъ только Богъ можетъ заставить ее дѣлать то, чтò ему угодно. Нѣтъ, никогда Катерина, доколѣ я буду держаться въ ея тѣлѣ, не рѣшится на богопротивное дѣло. Отецъ! близокъ страшный судъ! Еслибы ты и не отецъ мой былъ, и тогда бы не заставилъ меня измѣнить моему любому, вѣрному мужу; еслибы мужъ мой и не былъ мнѣ вѣренъ и милъ, и тогда бы не измѣнила ему, потому что Богъ не любитъ клятвопреступныхъ и невѣрныхъ душъ.

Тутъ вперила она блѣдныя очи свои въ окошко, подъ которымъ сидѣлъ панъ Данило, и неподвижно остановилась...

— Куда ты глядишь? Кого ты тамъ видишь? закричалъ колдунъ.

Воздушная Катерина задрожала; но уже панъ Данило былъ давно на землѣ и пробирался съ своимъ вѣрнымъ Стецькомъ въ свои горы. „Страшно, страшно!“ говорилъ онъ про себя, почувствовавъ какую-то робость въ козацкомъ сердцѣ, и скоро про-

168

шелъ дворъ свой, на-которомъ также крѣпко спали козаки, кро-
мѣ одного, сидѣвшаго на сторожѣ и курившаго люльку.

Небо все было засѣяно звѣздами.

V.

— Какъ хорошо ты сдѣлалъ, что разбудилъ меня! говорила
Катерина, протирая очи шитымъ рукавомъ своей сорочки и раз-
глядывая съ ногъ до головы стоявшаго предъ нею мужа: — ка-
кой страшный сонъ мнѣ видѣлся! какъ тяжело дышала грудь
моя! ухъ!... Мнѣ казалось, что я умираю...

— Какой же сонъ? ужъ не этотъ-ли? и сталъ Бурульбашъ разсказывать женѣ своей все, имъ видѣнное.

— Ты какъ это узналъ, мой мужъ? спросила, изумившись, Ка-
терина. — Но нѣтъ, многое мнѣ не извѣстно изъ того, чтò ты
разсказываешь. Нѣтъ, мнѣ не снилось, чтобъ отецъ убилъ мать
мою; ни мертвецовъ, ничего не видѣлось мнѣ; нѣтъ, Данило, ты
не такъ разсказываешь. Ахъ какъ страшенъ отецъ мой!

— И не диво, что тебѣ многое не видѣлось! ты не знаешь и
десятой доли того, чтò знаетъ душа; знаешь ли, что отецъ твой
антихристъ? Еще въ прошломъ году, когда собирался я вмѣстѣ
съ Ляхами на Крымцевъ (тогда еще я держалъ руку этого не-
вѣрнаго народа), мнѣ говорилъ игуменъ Братскаго монастыря
(онъ, жена, святой человѣкъ!), что антихристъ имѣетъ власть
вызывать душу каждого человѣка, а душа гуляетъ по своей во-
лѣ, когда заснетъ онъ, и летаетъ вмѣстѣ съ архангелами около
Божіей свѣтлицы. Мнѣ съ перваго раза не показалось лицо тво-
его отца; еслиъ я зналъ, что у тебя такой отецъ, я бы не же-
нился на тебѣ; я бы кинулъ тебя и не принялъ бы на душу
грѣха, породнившись съ антихристовымъ племенемъ.

— Данило! сказала Катерина, закрывъ лицо руками и ры-
дая: — я ли виновна въ чемъ предъ тобою? я ли измѣнила тебѣ,
мой любый мужъ? чѣмъ же навела на себя гнѣвъ твой? невѣрно
развѣ служила тебѣ? сказала ли противное слово, когда ты во-
рочался навеселѣ съ молодецкой пирушки? тебѣ ли не родила
черноброваго сына?...

169

— Не плачь, Катерина, я тебя теперь знаю и не брошу ни за что! грѣхи всѣ лежатъ на отцѣ твоемъ.

— Нѣтъ, не называй его отцомъ моимъ! Онъ не отецъ мнѣ. Богъ свидѣтель, я отрекаюсь отъ него, отрекаюсь отъ отца! Онъ антихристъ, богоотступникъ! пропадай онъ, тони онъ — не подамъ руки спасти его; сохни онъ отъ тайной травы — не подамъ воды напиться ему. Ты у меня отецъ мой!

VI.

Въ глубокомъ подвалѣ у пана Данила, за тремя замками сидитъ колдунъ, закованный въ желѣзныя цѣпи, а подалѣ надъ Днѣпромъ горитъ его бѣсовскій замокъ, и алыя, какъ кровь, волны хлѣбещутъ и толпятся вокругъ старинныхъ стѣнъ. Не за колдовство и не за богопротивныя дѣла сидитъ въ глубокомъ подвалѣ колдунъ — имъ судія Богъ; сидитъ онъ за тайное предательство, за сговоры съ врагами православной Русской земли — продать католикамъ Українській народъ и выжечь христіанскія церкви. Угрюмъ колдунъ: дума черная, какъ ночь, у него въ головѣ; всего только одинъ день остается жить ему, а завра пора распрощаться съ міромъ: завтра ждетъ его казнь. Не совсемъ легкая казнь его ждетъ: это еще милость, когда сварятъ его живаго въ котлѣ, или сдерутъ съ него грѣшную кожу. Угрюмъ колдунъ, поникнулъ головою; можетъ-быть онъ уже и кается предъ смертнымъ часомъ; только не такие грѣхи его, чтобы Богъ простиłѣ ему. Вверху предъ нимъ узкое окно, переплетенное желѣзными палками. Гремя цѣпями, поднялся онъ къ ону поглядѣть, не пройдетъ ли его дочь. Она кротка, не памятозлобна, какъ голубка, не умилюсердится ли надъ отцомъ... Но никого нѣтъ: внизу бѣжитъ дорога; по ней никто не пройдетъ: пониже ея гуляетъ Днѣпръ; ему ни до кого нѣтъ дѣла: онъ бушуетъ, и унывно слышать колоднику однозвучный шумъ его.

Вотъ кто-то показался по дорогѣ — это козакъ! И тяжею вздохнуłъ узникъ; опять все пусто; вотъ кто-то вдали спускается... развѣвается зеленый кунтушъ... горитъ на головѣ золотой

170

корабликъ... Это она! Еще ближе приникнулъ онъ къ окну. Вотъ уже подходитъ близко...

— Катерина! дочь! умилосердися, подай милостыню!...

Она нѣма, она не хочетъ слушать, она и глазъ не наведетъ на тюрьму, и уже прошла, и уже скрылась. Пусто во всемъ мірѣ; унывно шумитъ Днѣпръ; грусть залегаетъ въ сердцѣ; но вѣдаетъ ли эту грусть колдунь?

День клонится къ вечеру. Уже солнце сѣло; уже и нѣтъ его; уже и вечеръ; свѣжо; гдѣ-то мычитъ волѣ; откуда-то навѣваются звуки; вѣрно гдѣ-нибудь народъ идетъ съ работы и веселится; по Днѣпру мелькаетъ лодка... кому нужда до колодника? Блеснулъ на небѣ серебряный серпѣт; вотъ, кто-то идетъ съ противной стороны по дорогѣ; трудно разглядѣть въ темнотѣ; это возвращается Катерина.

— Дочь, Христа ради! и свирѣпые волченята не станутъ рвать свою мать, — дочь, хотя взгляни на преступнаго отца своего!

Она не слушаетъ и идетъ.

— Дочь, ради несчастной матери!...

Она остановилась.

— Приди принять послѣднее мое слово!

— Зачѣмъ ты зовешь меня, богоотступникъ? Не называй меня дочерью! Между нами нѣтъ никакого родства. Чего ты хочешь отъ меня ради несчастной моей матери?

— Катерина! мнѣ близокъ конецъ: — я знаю, меня твой мужъ хочетъ привязать къ кобыльему хвосту и пустить по полю, а можетъ еще и страшнѣйшую выдумаетъ казнь...

— Да развѣ есть на свѣтѣ казнь равная твоимъ грѣхамъ? Жди ее; никто не станетъ просить за тебя.

— Катерина! меня не казнь страшитъ, но муки на томъ свѣтѣ... Ты невинна, Катерина, душа твоя будетъ летать въ раю около Бога; а душа богоотступнаго отца твоего будетъ горѣть въ огнѣ вѣчномъ, и никогда не угаснетъ тотъ огонь: все сильнѣе и сильнѣе будетъ онъ разгораться: ни капли росы никто не уронитъ, ни вѣтеръ не пахнётъ...

— Этой казни я не властна умолить. сказала Катерина, отвернувшись.

171

— Катерина! постой на одно слово: ты можешь спасти мою душу; ты не знаешь еще, какъ добръ и милосердъ Богъ: слышала ли ты про апостола Павла, какой былъ онъ грѣшный черновѣкъ, но послѣ покаялся — и сталъ святымъ.

— Что я могу сдѣлать, чтобы спасти твою душу? сказала Катерина; — мнѣ ли, слабой женщинѣ, объ этомъ подумать?

— Еслибы мнѣ удалось отсюда выдти, я бы все кинулъ; покаясь: пойду въ пещеры, надѣну на тѣло жесткую власяницу, день и ночь буду молиться Богу; не только скоромнаго, не возьму рыбы въ ротъ! не постелю одежды, когда стану спать! и всё буду молиться, всё молиться! И когда не сниметъ съ меня милосердіе Божіе хоть сотой доли грѣховъ, закопаюсь по шею въ землю, пли замуруюсь въ каменную стѣну; не возьму ни пищи, ни питія, и умру; а все добро свое отдамъ чернецамъ, чтобы сорокъ дней и сорокъ ночей правили по мнѣ панихиду.

Задумалась Катерина. „Хотя я отопру, но мнѣ не расковать твоихъ цѣпей.“

— Я не боюсь цѣпей, началъ онъ: — ты говоришь, что они заковали мои руки и ноги? Нѣтъ; я напустилъ имъ въ глаза туманъ, и вмѣсто руки, протянулъ сухое дерево; вотъ я, гляди: на мнѣ нѣтъ теперь ни одной цѣпи! сказалъ онъ, выходя на середину: — я бы и стѣнъ этихъ не побоялся и прошелъ бы сквозь нихъ, но мужъ твой и не знаетъ, какія это стѣны: ихъ строилъ святой схимникъ, и никакая нечистая сила не можетъ отсюда вывесьть колодника, не отомкнувъ тѣмъ самымъ ключомъ, которымъ замыкалъ святой свою келью. Такую самую келью вырою и я себѣ, неслыханный грѣшникъ, когда выйду на волю.

— Слушай: я выпущу тебя: но если ты меня обманешь? сказала Катерина, остановившись передъ дверью; — и, вмѣсто того, чтобы покаяться, будешь опять братомъ чорта?

— Нѣтъ, Катерина, мнѣ уже недолго остается жить; близокъ и безъ казни мой конецъ. Неужели ты думаешь, что я передамъ себя на вѣчную муку?

Замки загремѣли. — Прощай! храни тебя Богъ милосердый, дитя мое! сказалъ колдунъ, поцѣловавъ ее.

172

— Не прикасайся ко мнѣ, неслыханный грѣшникъ: уходи ско-
рѣе!... говорила Катерина.

Но его уже не было.

„Я выпустила его“, сказала она, испугавшись и дико осматри-
вая стѣны: „что я стану теперь отвѣчать мужу? Я пропала, мнѣ
живой теперь остается зарыться въ могилу!“ и, зарыдавъ, почти
упала она на пень, на котором сидѣлъ колодникъ. „Но спасла
душу“, сказала она тихо, „я сдѣлала богоугодное дѣло; но мужъ
мой... я въ первый разъ обманула его. О, какъ страшно, какъ
трудно будетъ мнѣ передъ нимъ говорить неправду! Кто-то идетъ!
это онъ! мужъ!“ вскрикнула она отчаянно, и безъ чувствъ упала
на землю.

VII.

— Это я, моя родная дочь! Это я, мое серденько! услышала
Катерина, очнувшись, и увидѣла передъ собою старую прислуж-
ницу. Баба, наклонившись, казалось, что-то шептала и, протя-
нувъ надъ нею изсохшую руку свою, опрыскивала ее холодною
водою.

— Гдѣ я? говорила Катерина, подымаясь и оглядываясь: —
передо мною шумитъ Днѣпръ, за мною гора... Куда завела меня
ты, баба?

— Я тебя не завела, а вывела; вынесла на рукахъ моихъ
изъ душнаго подвала: замкнула ключикомъ дверь, чтобы тебя
не досталось чего отъ пана Данила.

— Гдѣ же ключъ? сказала Катерина, поглядывая на свой
поясъ. — Я его не вижу.

— Его отвязалъ мужъ твой, поглядѣть на колдуна, дитя мое.

— Поглядѣть?... Баба, я пропала! вскрикнула Катерина.

— Пусть Богъ милуетъ насъ отъ этого, дитя мое! Молчи толь-
ко, моя панночка, никто ничего не узнаетъ!

— Онъ убѣжалъ, проклятый антихристъ! Ты слышала, Ка-
терина, онъ убѣжалъ? сказалъ панъ Данило, приступая къ женѣ
своей. Очи метали огонь; сабля, звеня, тряслась на боку его.
Помертвѣла жена.

173

— Его выпустил кто-нибудь, мой любой мужъ, проговорила она дрожа.

— Выпустилъ, правда твоя; но выпустилъ чортъ. Погляди, вмѣсто его, бревно заковано въ желѣзо. Сдѣлалъ же Богъ такъ, что чортъ не боится козачьихъ лапъ! Еслибы только думу объ этомъ держалъ въ головѣ хоть одинъ изъ моихъ казаковъ, и я бы узналъ... то бы и казни ему не нашелъ!

— А если бы я?... невольно вымолвила Катерина и, испугавшись, остановилась.

— Еслибы ты вздумала, тогда бы ты не жена мнѣ была. Я бы тебя заставилъ тогда въ мѣшокъ и утопилъ бы на самой срединѣ Днѣпра!...

Духъ занялся у Катерины, и ей чудилось, что волосы стали, отдѣляться на головѣ ея.

VIII.

На пограничной дорогѣ, въ корчмѣ, собрались Ляхи и пируютъ уже два дня. Что-то не мало всей сволочи. Сошлись вѣрно на кайкой-нибудь наъздъ: у иныхъ и мушкеты есть; чокаются шпоры: брякаютъ сабли; паны веселятся и хвастаютъ, говорятъ про небывалыя дѣла свои, насмѣхаются надъ православьемъ, зовутъ народъ украинскій своими холопьями, и важно крутятъ усы, и важно, задравши головы, разваливаются на лавкахъ. Съ ними и ксендзъ вмѣстѣ; только и ксендзъ у нихъ на ихъ же стать; и съ виду даже не похожъ на христіанскаго попа: пьетъ и гуляетъ съ ними и говоритъ нечестивымъ языкомъ своимъ срамныя рѣчи. Ни въ чемъ не уступаетъ имъ и челядь: позакидали назадъ рускава оборванныхъ жупановъ своихъ и ходятъ козыремъ, какъ будто бы чтò путное. Играютъ въ карты, бьютъ картами одинъ другого по носамъ; набрали съ собою чужихъ женъ; крикъ, драка!... Паны бѣснуются и отпускаютъ штуки: хватаютъ за бороду Жида, малюютъ ему на нечестивомъ лбу крестъ; стрѣляютъ въ бабъ холостыми зарядами и танцуютъ краковякъ съ нечестивымъ попомъ своимъ. Не бывало такого соблазна на Русской землѣ

174

и отъ Татаръ: видно уже ей Богъ опредѣлилъ за грѣхи терпѣть такое посрамленіе! Слышно между общимъ содомомъ, что говорятъ про за-Днѣпровскій хуторъ пана Данилы, про красавину жену его... Не на доброе дѣло собралась эта шайка!

## IX.

Сидитъ панъ Данило за столомъ въ своей свѣтлицѣ, подпершись локтемъ, и думаетъ. Сидитъ на лежанкѣ пани Катерина и поетъ пѣсню.

— Что-то грустно мнѣ, жена! сказалъ панъ Данило: — и голова болитъ у меня, и сердце болить; какъ-то тяжко мнѣ! видно гдѣ-то недалеко уже ходить смерть моя.

„О, мой ненаглядный мужъ! приникни ко мнѣ головою своею! Зачѣмъ ты приголубливаешь къ себѣ такія черныя думы“, понумала Катерина, да не посмѣла сказать. Горько ей было, починной головѣ, принимать мужнія ласки.

— Слушай, жена моя! сказалъ Данило: — не оставляй сына, когда меня не будетъ; не будетъ тебя отъ Бога счастія, если ты кинешь его, ни въ томъ, ни въ этомъ свѣтѣ; тяжело будетъ гнить моимъ костямъ въ сырой землѣ; а еще тяжелѣе будетъ душѣ моей!

— Что говоришь ты, мужъ мой? не ты ли издѣвался надъ нами, слабыми женами? а теперь самъ говоришь, какъ слабая жена; тебя еще долго нужно жить.

— Нѣтъ, Катерина, чуетъ душа беззкую смерть. Что-то грустно становится на свѣтѣ; времена лихія приходятъ. Охъ! помню, помню я годы; имъ, вѣрно, не воротиться! Онъ былъ еще живъ, честь и слава нашего войска, старый Конашевичъ! Какъ будто передъ очами моими проходятъ теперь козацкіе полки! Это было золотое время, Катерина! Старый гетманъ сидѣлъ на ворономъ конѣ; блестѣла въ рукѣ булава: вокругъ сердюки: по старонамъ шевелилось красное море запорожцевъ. Началъ говорить гетманъ — и все стало, какъ вкопанное. Заплакалъ старичина, какъ началъ воспоминать намъ прежнія дѣла и сѣчи. Эхъ, если бы ты знала, Катерина, какъ рѣзвались мы тогда съ Турками! На го-

175

ловъ моей видѣнъ и донынѣ рубецъ; четыре пули пролетѣло въ
четырехъ мѣстахъ сквозь меня, и ни одна изъ ранъ не завжила
совсѣмъ. Сколько мы тогда набрали золота! дорогіе каменья шап-
ками черпали козаки; какихъ коней, Катерина, еслибъ ты знала,
какихъ коней мы тогда угнали! Охъ, не воевать уже мнѣ такъ!
Кажется, и не старъ, и тѣломъ бодръ, а мечъ козацкій вывали-
вается изъ рукъ, живу безъ дѣла, и самъ не знаю, для чего живу.
Порядку нѣтъ въ Украйнѣ: полковники и осаулы грызутся, какъ
собаки, между сѣбою; нѣтъ старшей головы надъ всѣми; шля-
хетство наше все перемѣнило на польскій обычай, переняло лу-
кавство... продало душу, принявши унію; жидовство угнетаетъ
обѣдный народъ. О время, время! минувшее время! куда подѣва-
лись вы, лѣта мои? Ступай, малый, въ подвалъ, принеси мнѣ ку-
холь меду! вышью за прежнюю долю и за давнѣе годы!

— Чѣмъ будетъ принимать гостей, панъ? Съ луговой стороны
идутъ Ляхи! сказалъ, вошедши въ хату, Стецько.

— Знаю, зачѣмъ идутъ они, вымолвилъ Данило, подымаясь
съ мѣста. — Сѣдлайте, мои вѣрные слуги, коней! надѣвайте сбрую!
сабли на-голо! не забудьте набрать и свинцоваго толокна: съ
честью нужно встрѣтить гостей!

Но еще не успѣли козаки сѣсть на коней и зарядить мушке-
ты, а уже Ляхи, будто упавшій осенью съ дерева на землю листъ,
усѣяли сѣбою гору.

— Э, да тутъ есть съ кѣмъ перевѣдаться! сказалъ Данило,
поглядывая на толстыхъ пановъ, важно качавшихся впереди
на коняхъ, въ золотой сбруѣ. — Видно, еще разъ доведется намъ
погулять на-славу! Натѣшься же, козацкая душа, въ послѣдній
разъ! Гуляйте, хлопцы, пришелъ нашъ праздникъ!

И пошла по горамъ потѣха, и запировалъ пиръ: гуляютъ мечи,
летаютъ пули, ржутъ и топочутъ кони; отъ крику безумѣетъ го-
лова; отъ дыму слѣпнутъ очи; все перемѣшалось; но козакъ чуетъ,
гдѣ другъ, гдѣ недругъ; прошумить ли пуля — валится лихой
сѣдокъ съ коня; свиснетъ сабля — катится по землѣ голова, бор-
моча языкомъ несвязныя рѣчи.

Но видѣнъ въ толпѣ красный верхъ козацкой шапки пана Да-
нила; мечется въ глаза золотой поясъ на синемъ жупанѣ, вихремъ

176

ьется грива вороного коня; какъ итица мелькаетъ онъ тамъ; покрикиваетъ и машетъ Дамасскою саблей и рубитъ съ праваго, и лѣваго плеча. Руби, козакъ! гуляй, козакъ! тѣшь молодецкое сердце; но не заглядывайся на золотыя сбруи и жупаны: топчи подъ ноги золото и каменья! коли, козакъ! гуляй, козакъ! но оглянись назадъ: нечестивые Ляхи зажигаютъ уже хаты и угоняютъ нащуганный скотъ. И, какъ вихорь, поворотилъ панъ Данило назадъ, и шапка съ краснымъ верхомъ мелькаетъ уже возлѣ хать, и рѣдѣетъ вокругъ его толпа.

Не часъ, не другой бьются Ляхи и козаки; немного становится тѣхъ и другихъ; но не устаетъ панъ Данило: сбиваетъ съ сѣдла длиннымъ копьемъ своимъ, топчетъ лихимъ конемъ пѣшихъ. Уже начали разбѣгаться Ляхи; уже обдираютъ козаки съ убитыхъ золотые жупаны и богатую сбрую; уже панъ Данило сбирается въ погоню, и взглянулъ, чтобы созвать своихъ... и весь закипѣлъ отъ ярости: ему показался Катерининъ отецъ. Вотъ онъ стоитъ на горѣ и цѣлить въ него мушкетомъ. Данило погналъ коня прямо къ нему... Козакъ, на гибель идешь!... Мушкетъ гремитъ — и колдунъ пропалъ за горою. Только вѣрный Стецько видѣлъ, какъ мелькнула красная одежда и чудная шапка. Зашатался козакъ и свалился на землю. Кинулся вѣрный Стецько къ своему пану — лежитъ панъ его, протянувшись на землѣ и закрывши ясныя очи; алая кровь закипѣла на груди. Но, видно, почуялъ вѣрнаго слугу своего; тихо приподнялъ вѣки, блеснулъ очами: — Прощай, Стецько! скажи Катеринѣ, чтобы не покидала сына! не покидайте и вы его, мои вѣрные слуги! и затихъ. Вылетѣла козацкая душа изъ дворянскаго тѣла; посинѣли уста; спить козакъ непробудно.

Зарыдалъ вѣрный слуга и машетъ рукою Катеринѣ: — Ступай пани, ступай: подгулялъ твой панъ; лежитъ онъ пьянехонекъ на сырой землѣ; долго не протрезвиться ему!

Всплеснула руками Катерина и повалилась, какъ снопъ, на мертвое тѣло. — Мужъ мой! ты ли лежишь тутъ, закрывши очи? Встань, мой ненаглядный соколъ, протяни ручку свою! приподымись! погляди хоть разъ на твою Катерину, пошевели устами. вымолви хоть одно словечко!... Но ты молчишь, ты молчишь, мой

177

ясный панъ! ты посинѣлъ какъ Черное море; сердце твое не бьется!
Отчего ты такой холодный, мой панъ? видно, не горючи мои
слезы, не въ мочь имъ согрѣть тебя! видно, не громокъ плачъ мой,
не разбудить ему тебя! Кто же поведетъ теперь полки твои? кто
понесется на твоемъ ворономъ коникѣ? громко загукаетъ и зама-
шетъ саблей предъ козаками? Козаки, козаки, гдѣ честь и слава
ваша? Лежитъ честь и слава ваша, закрывши очи, на сырой землѣ.
Похороните же меня, похороните вмѣстѣ съ нимъ! засыпьте вмѣстѣ
съ нимъ! засыпьте мнѣ очи землею! надавите мнѣ бленовыя доски
на бѣлые груди! Мнѣ не нужна больше красота моя!

Плачетъ и убивается Катерина; а дальше покрывается пылью:
скачетъ старый осаулъ Горобецъ на помощь.

X.

Чуденъ Днѣпръ при тихой погодѣ, когда вольно и плавно
мчитъ сквозь лѣса и горы полныя воды свои. Ни зашелохнетъ,
ни прогремить: глядишь, и не знаешь, идетъ или не идетъ его
величавая ширина, и чудится, будто весь вылитъ онъ изъ стек-
ла, и будто голубая зеркальная дорога, безъ мѣры въ ширину,
безъ конца въ длину, рѣетъ и вьется по зеленому міру. Любо
тогда и жаркому солнцу оглядѣться съ вышины и погрузить лучи
въ холодъ стеклянныхъ водъ, и прибережнымъ лѣсамъ ярко отра-
зиться въ водахъ. Зеленокудрые! они толпятся вмѣстѣ съ поле-
выми цвѣтами къ водамъ и, наклонившись, глядятъ въ нихъ и не
наглядятся, и не налюбуются свѣтлымъ своимъ зракомъ, и усмѣ-
хаются ему, и привѣтствуютъ его, кивая вѣтвями; въ середину же
Днѣпра они не смѣютъ глянуть: никто, кромѣ солнца и голубаго
неба, не глядить въ него; рѣдкая птица долетитъ до середины
Днѣпра. Пышный! ему нѣтъ равной рѣки въ мірѣ. Чуденъ
Днѣпръ и при теплой лѣтней ночи, когда все засыпаетъ — и че-
ловѣкъ, и звѣрь, и птица, а Богъ одинъ величаво озираетъ небо
и землю, и величаво сотрясаетъ ризу. Отъ ризы сыплются звѣзды;
звѣзды горятъ и свѣтятъ надъ міромъ, и всѣ разомъ отдаются
въ Днѣпрѣ. Всѣхъ ихъ держитъ Днѣпръ въ темномъ лонѣ своемъ;

Соч. Гоголя, Т. І.

12

178

ни одна не убѣжитъ отъ него — развѣ погаснетъ на небѣ; чер-
ный лѣсъ, унизанный спящими воронами, п древле разломанныя
горы, свѣсясь, силятся закрыть его хотя длинною тѣнью своею; —
напрасно! нѣтъ ничего въ мірѣ, что бы могло прикрыть Днѣпрѣ.
Синій, синій ходить онъ плавнымъ разливомъ и середь ночи, какъ
середь дня, видѣнъ за столько въ даль, за сколько видѣть можетъ
человѣчье око. Нѣжась и прижимаясь ближе къ берегамъ отъ
ночного холода, даетъ онъ по себѣ серебряную струю, и она вспы-
хиваетъ, будто полоса Дамасской сабли, а онъ, синій, снова зас-
нулъ. Чуденъ и тогда Днѣпрѣ, и нѣтъ рѣки равной ему въ мірѣ!
Когда же пойдутъ горами по небу синія тучи, черный лѣсъ ша-
тается до корня, дубы трещатъ. и молнія, изламываясь между
тучь, разомь освѣщаетъ цѣлый мірѣ, — страшенъ тогда Днѣпрѣ!
Водяные холмы гремятъ, ударяясь о горы, и съ блескомъ и сто-
номъ отбѣгаютъ назадъ, и плачутъ, и заливаются вдали. Такъ
убивается старая мать козака, выпровожая своего сына въ войско:
разгульный и бодрый, ѣдетъ онъ на ворономъ конѣ, подбоченив-
шись и молодецки заломивъ шапку; а она, рыдая, обѣжитъ за нимъ,
хватаетъ его за стремя, ловить удила и ломаетъ надъ нимъ руки
и заливается горючими слезами.

Дико чернѣютъ промежъ ратующими волнами обгорѣлые пни
и камни на выдавшемся берегу. И бьется о берегъ, подымаясь
вверхъ и опускаясь внизъ, пристающая лодка. Кто изъ козаковъ
осмѣлился гулять въ челнѣ, въ то время, когда разсердился ста-
рый Днѣпрѣ? Видно, ему не вѣдомо, что онъ глотаетъ людей,
какъ мухъ.

Лодка причалила, и вышелъ изъ нея колдунъ. Не веселъ онъ,
ему горька тризна, которую свершили козаки надъ убѣтнымъ сво-
имъ паномъ. Не мало поплатились Ляхи: сорокъ четыре пана со
всею собруею и жупанами, да тридцать три холопа изрублены
въ куски; а остальныхъ вмѣстѣ съ конями угнали въ пленъ
продать Татарамъ.

По каменнымъ ступенямъ спустился онъ, между обгорѣлыми
пнями, внизъ, гдѣ, глубоко въ землѣ, вырыта была у него зем-
лянка; тихо вошелъ онъ, не скрыпнувши дверью, поставилъ на
столъ, закрытый скатертью, горшокъ и сталъ бросать длинными

179

руками своими какія-то невѣдомыя травы; взялъ кухоль, выдѣланный изъ какого-то чуднаго дерева, почерпнулъ имъ воды, и сталъ лить, шевеля губами и творя какія-то заклинанія.

Показался розовый свѣтъ въ свѣтлицѣ, и страшно было глядѣть тогда ему въ лицо: оно казалось кровавымъ, глубокія морщины только чернѣли на немъ, а глаза были какъ въ огнѣ. Нечестивый грѣшникъ! уже и борода давно посѣдѣла, и лицо изрыто морщинами, и высохъ весь, а все еще творить богопротивный умыселъ. Посреди хаты стало вѣять бѣлое облако, и что-то похожее на радость сверкнуло въ лицѣ его; но отчего же вдругъ сталъ онъ недвижимъ, съ разинутымъ ртомъ, не смѣя пошевелиться, и отчего волосы щетиною поднялись на его головѣ? Въ облакѣ передъ нимъ свѣтилось чье-то чудное лицо. Непрошенное, незванное, явилось оно къ нему въ гости; чѣмъ далѣе, выяснивалось больше и вперило неподвижныя очи. Черты его, брови, глаза, губы, — все незнакомое ему, никогда во всю жизнь свою онъ его не видывалъ. И страшнаго, кажется, въ немъ мало; а непреодолимый ужасъ напалъ на него. А незнакомая дивная голова сквозь облако также неподвижно глядѣла на него. Облако уже и пропало; а невѣдомыя черты еще рѣзче выказывались и остряя очи не отрывались отъ него. Колдунъ весь побѣлѣлъ, какъ полотно; дикимъ, не своимъ голосомъ вскрикнулъ, опрокинулъ горшокъ.... Все пропало.

XI.

— Успокой себя, моя любая сестра! говорилъ старый осаулъ Горобець: — сны рѣдко говорятъ правду.

— Прилятъ сестрица! говорила молодая его невѣстка: — я позвову старуху, ворожею; противъ нея никакая сила не устоитъ: она выльетъ переполохъ тѣбѣ.

— Ничего не бойся! говорилъ сынъ его, хватаясь за саблю: — никто тебя не обидитъ.

Пасмурно, мутными глазами, глядѣла на всѣхъ Катерина и не находила рѣчи. „Я сама устроила себѣ погибель; я выпустила

12*

180

его. " Наконецъ она сказала: — Мнѣ нѣ тъ отъ него покоя! вотъ уже десять дней я у васъ въ Кіевѣ, а горя ни капли не убавило; думала, буду хоть въ тишинѣ растить на месть сына... страшенъ, страшенъ привидѣлся онъ мнѣ во снѣ! Боже сохрани и вамъ увидѣть его! сердце мое до сихъ поръ бьется. "Я зарублю твое дитя, Катерина! " кричалъ онъ, "если не выйдешь за меня замужъ... " и, зарыдавъ, кинулась она къ колыбели, а испутанное дитя протянуло ручонки и кричало.

Кипѣлъ и сверкалъ сынъ осаула отъ гнѣва, слыша такія рѣчи.

Расходился и самъ осаулъ Горобець: — Пусть попробуетъ онъ, окаянный антихристъ, придти сюда: отвѣдаетъ, бываетъ ли сила въ рукахъ стараго козака. Богъ видитъ, говорилъ онъ, подымая къ верху прозорливыя очи: — не летѣлъ ли я подать руку брату Данилу? Его святая воля! засталъ уже на холодной постели, на которой много, много улеглось козацкаго народа; за то развѣ не пышна была тризна по немъ? выпустили ли хоть одного Ляха живого? Успокойся же, дитя мое! никто не посмѣетъ тебя обидѣть, развѣ ни меня не будетъ, ни моего сына.

Кончивъ слова свои, старый осаулъ пришелъ къ колыбели, и дитя, увидѣвши висѣвшую на ремнѣ у него, въ серебряной оправѣ, красную люльку и гаманъ съ блестящимъ огнивомъ, протянуло къ нему ручонки и засмѣялось. — По отцу пойдетъ! сказалъ старый осаулъ, снимая съ себя люльку и отдавая ему: — еще отъ колыбели не отсталъ, а ужъ думаетъ курить люльку!

Тихо вздохнула Катерина и стала качать колыбель. Сговорились провесть ночь вмѣстѣ и, немного погодя, уснули всѣ; уснула и Катерина.

На дворѣ и въ хатѣ все было тихо: не спали только козаки, стоявшіе на-сторожѣ. Вдругъ Катерина, вскрикнувъ, проснулась, и за нею проснулись всѣ. — Онъ убитъ, онъ зарѣзанъ! кричала она и кинулась къ колыбели...

Всѣ обступили колыбель и окаменѣли отъ страха, увидѣвши, что въ ней лежало неживое дитя. Ни звука не вымолвилъ ни одинъ изъ нихъ, не зная, что думать о неслыханномъ злодѣйствѣ.

181

XII.

Далеко отъ Украинскаго края, проѣхавши Польшу, минуя и
многолюдный городъ Лембергъ, идутъ рядами высоковерхія го-
ры. Гора за горою, будто каменными цѣпями, перекидываютъ
онѣ вправо и влѣво землю и обковываютъ ее каменною толщей,
что-бы не прососало шумное и буйное море. Идуть каменныя
цѣпи въ Валахію и въ Семиградскую область, и громадою стали,
въ видѣ подковы, между Галичскимъ и Венгерскимъ народомъ.
Нѣтъ такихъ горъ въ нашей сторонѣ. Глазъ не смѣетъ оглянуть
ихъ; а на вершину иныхъ не заходила и нога человѣчья. Чуденъ
и видъ ихъ: не задорное ли море выбѣжало въ бурю изъ ши-
рокихъ береговъ, вскинуло вихремъ безобразныя волны, и онѣ,
окаменѣвъ, остались недвижимы въ воздухѣ? Не оборвались ли
съ неба тяжелыя тучи и загромоздили собою землю, ибо и на
нихъ такой же сѣрый цвѣтъ, а бѣлая верхушка блеститъ и
искрится при солнцѣ? Еще до Карнатскихъ горъ услышишь Рус-
скую мольь, и за горами еще, кой-гдѣ, отзовется какъ будто
родное слово; а тамъ уже и вѣра не та, и рѣчь не та. Живетъ
не малолюдный народъ Венгерскій; ёздить на коняхъ, рубится
и пьетъ не хуже козака; а за конную сбрую и дорогіе кафтаны
не скупится вынимать изъ кармана червонцы. Раздольны и ве-
лики есть между горами озера. Какъ стекло, недвижимы они и,
какъ зеркало, отдаютъ въ себѣ голыя вершины горъ и зеленыя
ихъ подошвы.

Но кто среди ночи, блещутъ, или не блещутъ звѣзды, ёдетъ
на огромномъ ворономъ конѣ? Какой богатырь съ нечеловѣчьимъ
ростомъ скучетъ подъ горами, надъ озерами, отсвѣчивается съ
исполинскимъ конемъ въ недвижныхъ водахъ, и безконечная тѣнь
его стрѣшно мелькаетъ по горамъ? Блещутъ чеканенные латы;
на плечѣ пика; гремитъ при сѣдлѣ сабля; шеломъ надвинутъ;
усы чернѣютъ; очи закрыты; рѣсницы опущены — онъ спитъ и,
сонный, держитъ поводѣ; и за нимъ сидитъ на томъ же конѣ
младенецъ пажъ, и также спитъ, и, сонный, держится за бога-
тыря. Кто онъ, куда, зачѣмъ ёдетъ? кто его знаетъ! Не день,
не два уже онъ переѣзжаетъ горы. Блеснетъ день, взойдетъ

286

казали въ духовной иные козаки; да и даяніе было обѣдное, потому что почти все пропили еще при жизни своей. Такъ я веду рѣчь эту не къ тому, чтобы начать войну съ бусурманами: мы обѣщали султану мирѣ, и намъ бы великій былъ грѣхъ, потому что мы клялись по закону нашему.

„Чтò-жъ онъ путаетъ такое?“ сказалъ про-себя Бўльба.

— Да, такъ, видите, панове, что войны не можно начать: рыцарская честь не велить. А, по своему обѣдному разуму, вотъ чтò я думаю: пустить съ челнами однихъ молодыхъ; пусть немного пошарпаютъ берега Натоліи. Какъ думаете, панове?

— Веди, веди всѣхъ! закричала со всѣхъ сторонъ толпа:— за вѣру готовы положить головы.

Кошевой испугался; онъ ни чуть ни хотѣлъ подымать всего Запорожья: разорвать миръ ему казалось въ этомъ случаѣ дѣломъ неправымъ. — Позвольте, панове, еще одну рѣчь держать!

— Довольно! кричали запорожцы: — лучше не скажешь.

— Когда такъ, то пусть будетъ такъ. Я слуга вашей воли. Ужъ дѣло извѣстное, и по Писанью извѣстно, что гласъ народда — гласъ Божій. Ужъ умнѣе того нельзя выдумать, чтò весь народъ выдумалъ. Только вотъ что: вамъ извѣстно, панове, что султанъ не оставитъ безнаказанно то удовольствіе, которымъ потѣшатся молодцы. А мы тѣмъ временемъ были бы на-готовѣ, и силы у насъ были бы свѣжія, и никого-бъ не побоялись. А во время отлучки и Татарвӑ можетъ напасть: они, турецкія собаки, въ глаза не кинутся и къ хозяину нӑ домъ не посмѣютъ придти, а сзади укусять за пятки, да и больно укусять. Да если ужъ пошло на то, чтобы говорить правду, у насъ и челновъ нѣтъ столько въ запасѣ, да и пороха не намолото въ такомъ количествѣ, чтобы можно было всѣмъ отправиться. А я, пожалуй, я радъ: я слуга вашей воли.

Хитрый отàманъ замолчалъ. Кучи начали переговариваться, куренные отàманы совѣщаться; пьяныхъ, къ счастію, было немного, и потому рѣшились послушаться благоразумнаго совѣта.

Въ тотъ же часъ отправилось нѣсколько человекъ на противуположный берегъ Днѣпра, въ войсковую скарбницу, гдѣ, въ неприступныхъ тайникахъ подъ водою и въ камышахъ, скры-

287

валась войсковая казна и часть добытыхъ у непріятеля оружій. Другіе всѣ бросились къ челнамъ осматривать ихъ и снаряжать въ дорогу. Въ мигъ толпою народа наполнился берегъ. Нѣсколько плотниковъ явилось съ топорами въ рукахъ. Старые, загорѣлые, широкоплечіе, дюженогіе запорожцы, съ просѣдью въ усахъ и черноусые, засучивъ шаровары, стояли по колѣни въ водѣ и стятивали челны крѣпкимъ канатомъ съ берега. Другіе таскали готовыя сухія бревна и всякія деревья. Тамъ обшивали досками челнъ; тамъ, переворотивши его вверхъ дномъ, конопатили и смолили; тамъ привязывали къ бокамъ другихъ челновъ, по козацкому обычаю, связки длинныхъ камышей, чтобы не затопило челновъ морскою волною; тамъ дальше по всему прибрежью разложили костры и кипятили въ мѣдныхъ казанахъ смолу на заливанье судовъ. Бывалые и старые поучали молодыхъ. Стукъ и рабочій крикъ подымался по всей окружности; весь колебался и двигался живой берегъ.

Въ это время большой пардомъ началъ причаливать къ берегу. Стоявшія на немъ толпа людей еще издали махала руками. Это были козаки въ оборванныхъ свиткахъ. Безпорядочный нарядъ (у многихъ ничего не было, кромѣ рубашки и коротенькой трубки въ зубахъ) показывалъ, что они или избѣгнули какой-нибудь бѣды, или же до того загулялись, что прогуляли все, чтò ни было на тѣлѣ. Изъ среды ихъ отдѣлился и сталъ впереди приземистый, плечистый козакъ, лѣтъ пятидесятіи. Онъ кричалъ и махалъ рукою сильнѣе всѣхъ; но за стукомъ и крикомъ рабочихъ не было слышно его словъ.

— А съ чѣмъ пріѣхали? спросилъ кошевой, когда пардомъ приворотилъ къ берегу. Всѣ рабочіе, остановивъ свои работы и поднявъ топоры и долота, смотрѣли въ ожиданіи.

— Съ бѣдою! кричалъ съ парома приземистый козакъ.

— Съ какою?

— Позвольте, пановѣ запорожцы, рѣшь держать!

— Говори!

— Или хотите, можетъ-быть, собрать раду?

— Говори, мы всѣ тутъ.

Народъ весь стѣснился въ одну кучу.

288

— А вы развѣ ничего не слыхали о томъ, чтò дѣ лается въ
гетманщинѣ?

— А чтò? спросилъ одинъ изъ куренныхъ отàмановъ.

— Э! чтò? Видно, вамъ Татаринъ заткнулъ клейтухомъ уши,
что вы ничего не слыхали.

— Говори же, чтò тамъ дѣ лается?

— А тò дѣ лается, что и родились, и крестились, еще не ви-
дали такого.

— Да говори намъ, чтò дѣ лается, собачій сынъ! закричалъ
одинъ изъ толпы, какъ видно, потерявъ терпѣніе.

— Такая пора теперь завелась, что ужъ церкви святыя те-
нь не наши.

— Какъ не наши?

— Теперь у Жидовъ онъ на арендѣ. Если Жиду впередъ неза-
платишь, то и объдню нельзя править.

— Что ты толкуешь?

— И если разсобачій Жидъ не положить значка нечистою
свою рукою на святой пасхѣ, то и святить пасхи нельзя.

— Вретъ онъ, паны-браты, не можетъ быть того, чтобы не-
чистый Жидъ клалъ значокъ на святой пасхѣ.

— Слушайте! еще не тò разскажу: и ксендзы ђздятъ теперь
по всей Украйнѣ въ таратайках. Да не тò бъда, что въ тара-
тайках, а то бѣ да, что запрягаютъ уже не коней, а православ-
ныхъ христіанъ. Слушайте! еще не то разскажу: уже, говорятъ,
жидовки шьютъ себѣ юбки изъ поповскихъ ризъ. Вотъ какія дѣ ла
водятся на Украйнѣ, панове! А вы тутъ сидите на Запорођьи,
да гуляете, да, видно, Татаринъ такого задалъ вамъ страха, что
у васъ уже ни глазъ, ни ушей — ничего нѣ тѣ, и вы не слы-
шите, что дѣ лается на свѣ тѣ.

— Стой, стой! прервалъ кошевой, дотолѣ стоявшій. потупивъ
глаза въ землю, какъ и всѣ запорожцы, которые въ важныхъ дѣ-
лахъ никогда не отдавались первому порыву, но молчали, и ме-
жду тѣ мъ въ тишинѣ совокупляли грозную силу негодованія.
— Стой, и я скажу слово. А что-жъ вы, такъ бы и этакъ поколо-
тилъ чортъ вашего батька, чтò-жъ вы дѣ лали сами? Развѣ у васъ
сабель не было, что-ли? Какъ же вы попустили такому беззаконію?

289

— Э, какъ попустили такому беззаконію!.. А попробовали бы
вы, когда пятьдесятъ тысячъ было однихъ Ляховъ, да и, нечего
грѣха таить, были тоже собаки и между нашими — ужъ приняли
ихъ вѣру.

— А гетмӑнъ вашъ, а полковники чтò дѣлали?

— Надѣлали полковники такихъ дѣлъ, что не приведи Богъ никому.

— Какъ?

— А такъ, что ужъ теперь гетманъ, зажаренный въ мѣдномъ
быкѣ, лежитъ въ Варшавѣ, а полковничьи руки и головы раз-
возятъ по ярмаркамъ на показъ всему народу. Вотъ чтò надѣлали
полковники!

Вколебалась вся толпа. Сначала пронеслось по всему берегу
молчаніе подобное тому, какъ бываетъ передъ свирѣпою бурей,
а потомъ вдругъ поднялись рѣчи, и весь заговорилъ берегъ:
„Какъ! чтобы Жиды держали на арендѣ христіанскія церкви!
чтобы ксендзы запрятали въ оглобли православныхъ христіанъ!
Какъ! чтобы попустить такія мученія на Русской землѣ отъ про-
клятыхъ недовѣрковъ! чтобы такъ поступали съ полковниками и
гетмӑномъ! Да не будетъ же сего, не будетъ!“ Такія слова пе-
релетали по всемъ концамъ. Зашумѣли запорожцы, почуяли свои
силы. Тутъ уже не было волненій легкомысленнаго народа: вол-
новались все характеры тяжелые и крѣшкіе, которые не скоро на-
калялись, но, накалившись, упорно и долго хранили въ себѣ
внутренній жаръ. „Перевѣшать всю Жидовў!“ раздалось изъ
толпы: — „пусть же не шьютъ изъ поповскихъ ризъ юбокъ своимъ
Жидовкамъ! пусть же не ставятъ значковъ на святыхъ пасхахъ!
Переронить ихъ всѣхъ, поганцевъ, въ Днѣпрѣ!“ Слова эти, про-
изнесенныя кѣмъ-то изъ толпы, пролетѣли молніей по всѣмъ го-
ловамъ, и толпа ринулась на предмѣстье съ желаніемъ перерѣ-
зать всѣхъ Жидовъ.

Бѣдные сыны Израиля, растерявши все присутсвіе своего и
безъ того мелкаго духа, прятались въ пустыхъ горилочныхъ боч-
кахъ, въ печкахъ и даже запалзывали подъ юбки своихъ Жидо-
вокъ; но козаки вездѣ ихъ находили.

— Ясновельможные паны! кричалъ одинъ высокій и длин-

Соч. Гоголя, Т. 1.

19

290

ный, какъ палка, Жидъ, высунувши изъ кучи своихъ товарищей
жалкую свою рожу, исковерканную страхомъ: — ясновельможные
паны! слово только дайте намъ сказать, одно слово; мы такое
объявимъ вамъ, что еще никогда не слышали, такое важное, что
не можно сказать, какое важное!

— Ну, пусть скажутъ, сказалъ Бўльба, который всегда лю-
билъ выслушать обвиняемаго.

— Ясные паны! произнесъ Жидъ: — Такихъ пановъ еще ни-
когда не видывано, ей Богу, никогда! такихъ добрыхъ, хорошихъ
и храбрыхъ не было еще на свѣтѣ! — Голосъ его замиралъ и дро-
жалъ отъ страха. — Какъ можно, чтобы мы думали про запорож-
цевъ что-нибудь нехорошее! Тѣ совсемъмъ не наши, тѣ, что арен-
даторствуютъ на Украйнѣ, ей Богу, не наши! то совсемъмъ не Жидн:
то чортъ знаетъ что; то такое, что только поплевать на него, да и
бросить! Вотъ и они скажутъ то же. Не правда ли, Шлема, или
ты, Шмуль?

— Ей Богу, правда! отвѣчали изъ толшы Шлема и Шмуль
въ изодранныхъ ермолкахъ, оба блѣдные, какъ глина.

— Мы никогда еще, продолжалъ длинный Жидъ, — не сню-
хивались съ непріятелями, а католиковъ мы и знать не хотимъ:
пусть имъ чортъ приснится! мы съ запорожцами, какъ братья
родные....

— Какъ? чтобы запорожцы были съ вами братья? произнесъ
одинъ изъ толшы: — не дождитесь, проклятые Жиды! Въ Днѣшъ
ихъ, панове, всѣхъ потопить поганцевъ!

Эти слова были сигналомъ. Жидовъ расхватали по рукамъ и
начали швырять въ волны. Жалобный крикъ раздался со всѣхъ
сторонъ, но суровые запорожцы только смѣялись, видя, какъ жи-
довскія ноги въ башмакахъ и чулкахъ болтались на воздухѣ.

Бѣдный ораторъ, накликавшій самъ на свою шею бѣду, вы-
скочилъ изъ кафтана, за который было его ухватили, въ одномъ
пѣгомъ, узкомъ камзолѣ, схватилъ за ноги Бўльбу и жалкимъ
голосомъ молилъ: — Великій господинъ, ясновельможный панъ! я
зналъ и брата вашего, покойнаго Дороша! былъ воинъ на укра-
шенье всему рыцарству. Я ему восемьсотъ цехиновъ далъ, когда
нужно было выкупиться изъ плѣна у Турка...

291

— Ты зналъ брата? спротилъ Тарась.

— Ей Богу, зналъ! великодушный былъ панъ.

— А какъ тебя зовутъ?

— Янкель.

— Хорошо, сказалъ Тарась, и потомъ, подумавъ, обратился къ козакамъ и говорилъ такъ: — Повѣсить Жида будетъ всегда время, когда будетъ нужно: а на сегодня отдайте его мнѣ.

Сказавши это, Тарась повелъ его къ своему обозу, возлѣ котораго стояли козаки его. — Ну, полѣзай подъ телѣгу, лежи тамъ и не шевелись, а вы, братцы, не выпускайте Жида.

Сказавши это, онъ отправился на площадь потому что давно уже собиралась туда вся толпа. Всѣ бросили въ мигъ берегъ и снарядку челновъ, ибо предстоялъ теперь сухопутный, а не морской походъ, и не суда, да козацкія чайки, а понадобились телѣги и кони. Теперь уже всѣ хотѣли въ походъ, и старые, и молодые; всѣ съ совѣта старшинъ куренныхъ, кошевого и съ воли всего запорожскаго войска, положили идти прямо на Польшу, отмстить все зло и посрамленье вѣры и козацкой славы, набрать добычи съ городовъ, зажечь пожаръ по деревнямъ и хлѣбамъ, пустить далеко по степи о себѣ славу. Все тутъ же опоясывалось и вооружалось. Кошевой выросъ на цѣлый аршинъ. Это уже не былъ тотъ робкій исполнитель вѣтренныхъ желаній вольнаго народа: это былъ неограниченный повелитель, это былъ. деспотъ, умѣвшій только повелѣвать. Всѣ своевольные и гулливые рыцари стройно стояли въ рядахъ, почтительно опустивъ головы, не смѣя поднять глазъ, когда кошевой раздавалъ повелѣнія: раздавалъ онъ ихъ тихо, не вскрикивая, не торопясь, но съ разстановкою, какъ старый, глубоко опытный въ дѣлѣ козакъ, приводившій не въ первый разъ въ исполненье разумно задуманныя предпріятія.

— Осмотритесь, всѣ осмотритесь хорошенько, такъ говорилъ онъ. — Исправьте возвы и мазницы, испробуйте оружье. Не забирайте много съ собой одежды: по сорочкѣ и по двое шароваръ на козака, да по горшку саламаты и толченаго проса — больше чтобъ и не было ни у кого! Про запасъ будетъ въ возахъ все, что нужно. По парѣ коней чтобъ было у каждого козака! Да парѣ двѣсти взять воловъ, потому что на переправахъ и топкихъ мѣстахъ

19*

292

нужны будутъ волы. Да порядку держитесь, панове, больше всего.
Я знаю, есть между васъ такіе, что чуть Богъ пошлетъ какую
корысть — пошли тотъ же часъ драть китайку и дорогіе окса-
миты себѣ на онучи. Бросьте такую чортову повадку, прочь ки-
дайте всякія юбки, берите одно только оружье, коли попадется
доброе, да червонцы, или серебро, потому что они емкаго свой-
ства и пригодятся во всякомъ случаѣ. Да вотъ вамъ, панове,
впередъ говорю: если кто въ походѣ напьется, то никакого нѣтъ
на него суда: какъ собаку за шеяку повелю его присмыкнуть до
обозу, кто бы онъ ни былъ, хоть бы наидоблестнѣйшій козакъ
изъ всего войска; какъ собака будетъ онъ застрѣленъ на мѣстѣ
и кинутъ безъ всякого погребенья на поклевъ птицамъ, потому
что пьяница въ походѣ недостоинъ христіанскаго погребенья.
Молодые, слушайте во всемъ старыхъ! Если цапнетъ пуля, или
царапнетъ саблей по головѣ, или по чему-нибудь иному, не да-
вайте большого уваженья такому дѣлу: размѣшайте зарядъ по-
роха въ чаркѣ сивухи, духомъ выпейте и все пройдетъ — не
будетъ и лихорадки; а на рану, если она не слишкомъ велика,
приложите просто земли, замѣсвши ее прежде слюною на ладони.
то и присохнетъ рана. Нуте же за дѣло, за дѣло, хлюпцы, да
не торопясь, хорошенько принимайтесь за дѣло!

Так говорилъ кошевой, и какъ только окончилъ онъ рѣчь
свою, всѣ козаки принялись тотъ же часъ за дѣло. Вся Сѣчь
отрезвилась, и нигдѣ нельзя было сыскать ни одного пьянаго,
какъ будто бы ихъ не было никогда между козаками. Тѣ исправ-
ляли ободья колесъ и перемѣняли оси въ телѣгахъ; тѣ сносили
на возы мѣшки съ провіантомъ, на другіе валили оружье; тѣ
пригоняли коней и воловъ. Со всѣхъ сторонъ раздавались топотъ
коней, пробная стрѣльба изъ ружей, бряканье сабѣль, мычанье
быковъ, скрыпъ поворачиваемыхъ возвъ, говоръ и яркій крикъ
и понуканье, — и скоро далеко, далеко вытянулся козачій та-
боръ по всему полю. И много досталось бы бѣжать тому, кто бы
захотѣлъ пробѣжать отъ головы и до хвоста его. Въ деревянной
небольшой церкви служилъ священникъ молебенъ, окропилъ всѣхъ
святою водою; всѣ цѣловали крестъ. Когда тронулся таборъ и
потянулся изъ Сѣчи, всѣ запорожцы обратили головы назадъ:

293

„Прощай, наша мать!“ сказали они почти въ одно слово: „пусть же тебя хранитъ Богъ отъ всякого несчастья!“

Проѣзжая предмѣстье, Тарасъ Бульба увидѣлъ, что Жидокъ его, Янкель, уже разбилъ какую-то ятку съ навѣсомъ и продавалъ кремни, завертки, порохъ и всякія войсковыя снадобья, нужныя на дорогу, даже калачи и хлѣбы. „Каковъ чортовъ Жидъ!“ подумалъ про-себя Тарасъ и, подъѣхавъ къ нему на конѣ, сказалъ: — Дурень, чтò ты здѣсь сидишь? развѣ хочешь, чтобы тебя застрѣлили, какъ воробья?

Янкель, въ отвѣтъ на это, подошелъ къ нему поближе и, сдѣлавъ знакъ объ-ими руками, какъ будто хотѣлъ объявить что-то таинственное, сказалъ: — Пусть панъ только молчитъ и никому не говорить: между козацкими возами есть одинъ мой воззѣ; я везу всякій нужный запасъ для козаковъ и по дорогѣ буду доставлять всякій провіантъ по такой дешевой цѣнѣ, по какой еще ни одинъ Жидъ не продавалъ; ей Богу такъ, ей Богу такъ.

Пожалъ плечами Тарасъ Бульба, подивившись жидовскойатурѣ, и отвѣхалъ къ табору.

V.

Скоро весь Польскій юго-западъ сдѣлался добычею страха. Всюду пронеслись слухи: „Запорожцы! показались запорожцы!“ Все, чтò могло спасаться, спасалось, все подымалось и разбѣгалось, по обычаю этого нестройнаго, безпечнаго вѣка, когда не воздвигали ни крѣпостей, ни займковъ, а какъ попало, становилъ на время соломенное жилище свое человѣкъ. Онъ думалъ: „не тратить же на избу работу и деньги, когда и безъ того будетъ она снесена татарскимъ набѣгомъ!“ Все всполошилось: кто мѣнялъ воловъ и плугъ на коня и ружье, и отправлялся въ полки; кто прятался, угоняя скотъ и унося, чтò только можно было унестъ. Попадались иногда по дорогѣ и такие, которые вооруженною рукою встрѣчали гостей; но больше было такихъ, которые бѣжали заранѣе. Всѣ знали, что трудно имѣть дѣло съ буйной и бранной толпой, извѣстной подъ именемъ запорожскаго

294

войска, которое въ наружномъ своевольномъ неустройствѣ своемъ заключало устройство, обдуманное для времени битвы. Конные ъхали, не отятчая и не горяча коней, пѣшіе шли трезво за воззами, и весь таборъ подвигался только по ночамъ, отдыхая днемъ и выбирая для того пустыри, не заселенные мѣста и лѣса, которые было тогда еще вдоволь. Засылаемы были впередъ лазутчики и разсыльные узнавать и вывѣдывать, гдѣ менѣе всего могли ожидать ихъ, они полвлялись вдругъ — и все тогда прощалось съ жизнью: пожары обхватывали деревни; скотъ и лошади, которые не угонялись за войскомъ, были избиваемы тутъ же на мѣстѣ. Казалось, больше пировали они, чѣмъ совершали походъ свой. Дыбомъ сталъ бы нынѣ волосъ отъ тѣхъ страшныхъ знаковъ свирѣстна полудинакаго вѣка, которые пронесли вездѣ запорожцы. Избитые младенцы, обрѣзанныя груди у женщинъ, содранная кожа съ ногъ по колѣна у выпущенныхъ на свободу, — словомъ, крупною монетою отплачивали козаки прежніе долги. Прелатъ одного монастыря, услышавъ о приближеніи ихъ, прислалъ отъ себя двухъ монаховъ, чтобы сказать, что они не такъ ведуть себя, какъ слѣдуетъ, что между запорожцами и правительствомъ стойтъ согласіе, что они нарушаютъ свою обязанность къ королю, а съ тѣмъ вмѣстѣ и всякое народное право. „Скажи епископу отъ меня и отъ всѣхъ запорожцевъ“, сказалъ кошевой, „чтобы онъ ничего не боялся: это козаки еще только зажигаютъ и раскуриваютъ трубки.“ И скоро величественное аббатство обхватилось сокрушительнымъ пламенемъ, и колоссальные готическія окна его сурово глядѣли сквозь раздѣлившіяся волны огня. Бѣгущія толпы монаховъ, Жидовъ, женщинъ вдругъ омноголюдили тѣ города, гдѣ какая-нибудь была надежда на гарнизонъ и городовое рушеніе. Высылаемая по временамъ правительствомъ запоздалая помощь, состоявшая изъ небольшихъ полковъ, или не могла найти ихъ, или же робѣла, обращала тылъ при первой вѣрѣчѣ и улетала на лихихъ коняхъ своихъ. Случалось, что многіе военачальники королевскіе, торжествовавшіе дотолѣ въ прежнихъ битвахъ, рѣшались, соединя свои силы, стать грудью противъ запорожцевъ.

295

И тутъ-то болѣе всего пробовали себя наши молодые козаки,
чуждавшіеся грабительства, корысти и безсильнаго непріятеля,
горѣвшіе желаніемъ показать себя передъ старыми, помѣряться
одинъ на одинъ съ бойкимъ и хвастливымъ Ляхомъ, красовав-
шимся на горделивомъ конѣ, съ летавшими по вѣтру откидными
рукавами епанчи. Потѣшна была наука; много уже они до были
себѣ конной сбруи, дорогихъ сабель и ружей. Въ одинъ мѣсяцъ
возмужали и совершенно переродились только-что оперившіеся
птенцы и стали мужами; черты лица ихъ, въ которыхъ до селѣ
видна была какая-то юношеская мягкость, стали теперь грозны
и сильны. А старому Тарасу любо было видѣть, какъ оба сына
его были одни изъ первыхъ. Остапу, казалось, былъ на роду
написанъ битвенный путь и трудное знанье вершить ратныя
дѣла. Ни разу не растерявшись и не смутившись ни отъ какого
случая, съ хладнокровіемъ, почти неестественнымъ для двадцати-
двухъ-лѣтняго, онъ въ одинъ мигъ могъ вымѣрять всю опас-
ность и все положеніе дѣла, тутъ же могъ найти средство, какъ
уклониться отъ нея, но уклониться съ тѣмъ, чтобы потомъ вѣр-
нѣе преодолѣть ее. Уже испытанной увѣренностью стали теперь
означаться его движенія и въ нихъ не могли не быть замѣтны
наклонности будущаго вождя. Крѣпостью дышало его тѣло, и
рыцарскія его качества уже пріобрѣли широкую силу льва. „О,
да этотъ будетъ со временемъ добрый полковникъ!“ говорилъ
старый Тарасъ: „ей, ей, будетъ добрый полковникъ, да еще та-
кой, что и батьку за поясъ заткнетъ.

Андрій весь погрузился въ очаровательную музыку пуль и
мечей. Онъ не зналъ, чтo такое значитъ обдумывать, или раз-
считывать, или измѣрять заранѣе свои и чужія силы. Бѣшенную
нѣгу и упоенье онъ видѣлъ въ битвѣ: что-то пиршественное
зрѣлось ему въ тѣ минуты, когда разгорится у человѣка голова,
въ глазахъ все мелькаетъ и мѣшается, летятъ головы, съ громомъ
падаютъ на землю кони, а онъ несется, какъ пьяный, въ свистѣ
пуль, въ сабельномъ блескѣ, и наносить всѣмъ удары, и не слы-
шить нанесенныхъ. Не разъ дивился отецъ и Андрію, видя,
какъ онъ, понуждаемый однимъ только запальчивымъ увлече-
ніемъ, устремлялся на то, на что бы никогда не отважился хлад-

296

нокровный и разумный, и однимъ обшеннымъ натискомъ своимъ производилъ такія чудеса, которымъ не могли не изумиться старые въ бояхъ. Дивился старый Тарасъ и говорилъ: „и это добрый (врагъ бы не взялъ его) войка! не Остапъ, а добрый, добрый также войка!“

Войско рѣшилось идти прямо на городъ Дубно, гдѣ, носились слухи, было много казны и богатыхъ обывателей. Въ полтора дня походъ былъ сдѣланъ, и запорожцы показались передъ городомъ. Жители рѣшились защищаться до послѣднихъ силъ и крайности, и лучше хотѣли умереть на площадяхъ и улицахъ передъ своими порогами, чѣмъ пустить непріятеля въ домы. Высокій земляной валъ окружалъ городъ; гдѣ валъ былъ ниже, тамъ высовывались каменная стѣна или домъ, служившій батареей, или, наконецъ, дубовый частоколъ. Гарнизонъ былъ силенъ и чувствовалъ важность своего дѣла. Запорожцы жарко полѣзли было на валъ, но были встрѣчены сильною картечью. Мѣщане и городскіе обыватели, какъ видно, тоже не хотѣли быть праздными и стояли кучею на городскомъ валу. Въ глахахъ ихъ можно было читать отчаянное сопротивленіе; женщины тоже рѣшились участвовать, и на головы запорожцамъ полетѣли камни, бочки вару и, наконецъ, мѣшки песку, слѣпившаго имъ очи. Запорожцы не любили имѣть дѣло съ крѣпостями; вести осады была не ихъ часть. Кошевой повелѣлъ отступить и сказалъ: „Ничего, паны братья, мы отступимъ; но будь я поганый Татаринъ, а не христіанинъ, если мы выпустимъ ихъ хоть одного изъ города! Пусть ихъ, собаки, всѣ передохнуть съ голоду!“ Войско, отступивъ, облегло весь городъ и, отъ нечего дѣлать, занялось опустошеньемъ окрестностей, выжигая окружныя деревни, скирды неубраннаго хлѣба, и напуская табуны коней на нивы, еще не тронутыя серпомъ, гдѣ, какъ нарочно, колебались тучные колосья, плодъ необыкновеннаго урожая, наградившаго въ ту пору щедро всѣхъ земледѣльцевъ. Съ ужасомъ видѣли изъ города, какъ истреблялись средства ихъ существованія. А между тѣмъ запорожцы, протянувъ вокругъ всего города въ два ряда свои телѣги, расположились такъ же, какъ и на Сѣчи, куренями, курили свои люльки, мѣнялись добытымъ оружіемъ, играли въ

297

чехарду, въ четъ и нечетъ, и посматривали съ убійственнымъ
хладнокровіемъ на городъ. Ночью зажигались костры; кашевары
варіли. въ каждомъ куренѣ кашу въ огромныхъ мѣдныхъ каза-
нахъ; у горѣвшихъ всю ночь огней стояла безсонная стража. Но
скоро запорожцы начали понемногу скучать бездѣйствіемъ и
продолжительною трезвостью, не сопряженною ни съ какимъ дѣ-
ломъ. Кошевой велѣлъ удвоить даже порцію вина, чтō иногда
водилось въ войскѣ, если не было трудныхъ подвиговъ и дви-
женій. Молодымъ и особенно сынамъ Тараса Бўльбы не нрави-
лась такая жизнь. Андрій замѣтно скучалъ. „Неразумная голо-
ва“, говорилъ ему Тарасъ: „терпі козакъ, отаманъ будешь! Не
тотъ еще добрый воинъ, кто не потерялъ духа въ важномъ дѣлѣ,
а тотъ добрый воинъ, кто и на бездѣльи не соскучитъ, все вы-
терпитъ, и хоть ты ему что хочь, а онъ все-таки поставитъ на
своемъ.“ Но не сойтісь пылкому юношѣ съ старцемъ: другая на-
тура у обоихъ, и другими очами глядятъ они на то же дѣло.

А между тѣмъ подоспѣлъ Тарасовъ полкъ, приведенный Тов-
качемъ; съ нимъ было еще два осаула, писарь и другіе полковые
чины; всѣхъ козаковъ набралось больше четырехъ тысячъ. Было
между ними немало и охочекомонныхъ, которые сами подня-
лись своею волею, безъ всякого призыва, какъ только услышали,
въ чемъ дѣло. Осаулы привезли сыновьямъ Тараса благосло-
венье отъ старухи-матери и каждому по кипарисному образу изъ
Межигорскаго-Кіевскаго монастыря. Надѣли на себя святые об-
раза оба брата и невольно задумались, припомнивъ старую мать.
Чтò-то пророчить имъ и говоритъ это благословенье? Благосло-
венье ли на побѣду надъ врагомъ и потомъ веселый возвратъ въ
отчизну съ добычей и славой на вѣчныя пѣсни бандуристамъ,
или же?... Но не извѣстно будущее, и стоитъ оно предъ чело-
вѣкомъ подобно осеннему туману, поднявшемуся изъ болотъ: бе-
зумно летаютъ въ немъ вверхъ и внизъ, черкая крыльями, птицы,
не распознавая въ очи другъ друга, голубка — не видя ястреба,
ястребъ — не видя голубки, и никто не знаетъ, какъ далеко
летаетъ отъ своей погибели....

Остапъ уже занялся своимъ дѣломъ и давно отошелъ къ ку-
ренямъ; Андрій же, самъ не зная отъ чего, чувствовалъ какую-

298

то духоту на сердцѣ. Уже козаки окончили свою вечерю, вечеръ
давно потухнулъ, юльская чудная ночь обняла воздухъ; но онъ
не отходилъ къ куренямъ, не ложился спать и глядѣлъ неволь-
но на всю бывшую передъ нимъ картину. На небѣ безчисленно
мелькали тонкимъ и острымъ блескомъ звѣзды. Поле далеко было
занято раскиданными по немъ возами съ висячими мазницами,
облитыми дегтемъ, со всемкимъ добромъ и провіянтомъ, набран-
нымъ у врага. Возлѣ телѣгъ, подъ телѣгами и подальше отъ те-
лѣгъ — вездѣ были видны разметавшіеся на травѣ запорожцы.
Всѣ они спали въ картинныхъ положеніяхъ: кто подмостивъ себѣ
подъ голову куль, кто шапку, кто употребивши, просто, бокъ
своего товарища. Сабля, ружье, самопалъ, коротко-чубучная
трубка съ мѣдными бляхами, желѣзными провертками и огнивомъ,
были неотлучно при каждомъ козакѣ. Тяжелые волы лежали, под-
вернувши подъ себя ноги, большими бѣловатыми массами, и ка-
зались издали сѣрыми камнями, раскиданными по отлогостямъ
поля. Со всѣхъ сторонъ изъ травы уже сталъ подниматься густой
храпъ спящаго воинства, на который отзывались съ поля звон-
кими ржаніями жеребцы, негодующіе на свои спутанныя ноги.
А между тѣмъ что-то величественное и грозное примѣшалось къ
красотѣ юльской ночи. Это было зарево вдали догоравшихъ ок-
рестностей. Въ одномъ мѣстѣ пламя спокойно и величественно
стлалось по небу, въ другомъ, встрѣтивъ что-то горючее и вдругъ
вырвавшись вихремъ, оно свистѣло и летѣло вверхъ подъ самыя
звѣзды, и оторванныя охлопья его гаснули подъ самыми дальні-
ними небесами; тамъ обгорѣлый черный монастырь, какъ суровый
картезіанскій монахъ, стоялъ грозно, выказывая при каждомъ
отблескѣ мрачное свое величіе; тамъ горѣлъ монастырскій садъ:
казалось, слышно было, какъ деревья шипѣли, обвиваясь дымомъ,
и когда выскакивалъ огонь, онъ вдругъ освѣщалъ фосфорическій
лиловоогненнымъ свѣтомъ спѣлыя грозди сливъ, или обра-
щалъ въ червонное золото тамъ и тамъ желтѣвшія груши, и тутъ
же среди ихъ чернѣло висѣвшее на стѣнѣ зданія, или на древес-
номъ суку, тѣло бѣднаго Жида или монаха, погибавшее вмѣстѣ
съ строеніемъ въ огнѣ. Надъ огнемъ вились вдали штицы, казав-
шіяся кучею темныхъ мелкихъ крестиковъ на огненномъ полѣ.

299

Обнаженный городъ, казалось, уснулъ; шпицы, и кровли, и ча-
стоколъ, и стѣны его тихо вспыхивали отблесками отдаленныхъ
пожаровъ. Андрій обошелъ козацкіе ряды. Костры, у которыхъ
сидѣли сторожа, готовились ежеминутно погаснуть, и самые сто-
рожа спали, перекусивши саламаты и галушекъ во весь козацкій
аппетитъ. Онъ подивился такой безопасности, подумавши: „Хо-
рошо, что нѣтъ близко никакого сильнаго непріятеля и некого
опасаться.“ Наконецъ и самъ подошелъ онъ къ одному изъ во-
зовъ, влѣзъ на него и легъ на спину, подложивши себѣ подъ го-
лову сложенныея назадъ руки; но не могъ заснуть и долго глядѣлъ
на небо; оно все было открыто передъ нимъ; чисто и прозрачно
было въ воздухѣ; густота звѣздъ, составлявшая млечный путь и
поясомъ переходившая по небу, вся была залита свѣтомъ. Вре-
менами Андрій какъ будто позабывался, и какой-то легкій туманъ
дремоты заслонялъ на мигъ передъ нимъ небо, и потомъ оно опять
очищалось и вновь становилось видно.

Въ это время, показалось ему, мелькнулъ передъ нимъ какой-
то странный образъ человѣческаго лица. Думая, что это было
простое обаяніе сна, которое сей же часъ разсѣется, онъ открылъ
глаза свои и увидѣлъ, что къ нему точно наклонилось какое-то
изможденное, высочшее лицо и смотрѣло прямо ему въ очи. Длин-
ные и черные, какъ уголь, волосы, не прибранные, растрепанные,
лѣзли изъ подъ-темнаго, наброшеннаго на голову, покрывала; и
странный блескъ взгляда, и мертвенная смуглота лица, высту-
павшаго рѣзкими чертами, заставляли скорѣе думать, что это
былъ призракъ. Онъ схватился невольно рукой за пищаль и про-
изнесъ почти судорожно: — Кто ты? коли духъ нечистый, сгинь
съ глазъ; коли живой человѣкъ, не впору завелъ шутку — убью
съ одного прицѣла.

Въ отвѣтъ на это, привидѣніе приложило палецъ къ губамъ
и, казалось, молило о молчаніи. Онъ опустилъ руку и сталъ вгля-
дываться внимательнѣе. По длиннымъ волосамъ, шеѣ и полуоб-
наруженной смуглой груди узналъ онъ женщину. Но она была не
здѣшняя уроженка: все лицо ея было смугло, изнурено недугомъ;
широкія скулы выступали сильно надъ опавшими подъ ними ще-
ками; узкія очи подымались дугообразнымъ разрѣзомъ къ верху.

300

Чѣмъ болѣе онъ всматривался въ черты ея, тѣмь болѣе находилъ въ нихъ что-то знакомое. Наконецъ, онъ не вытерпѣлъ и спросилъ: Скажи, кто ты? Мне кажется, какъ будто я зналъ тебя, или видѣлъ гдѣ-нибудь?

— Два года назадъ тому, въ Кіевѣ.

— Два года назадъ, въ Кіевѣ! повторилъ Андрій, стараясь перебрать все, чтò упѣлѣло въ его памяти отъ прежней бурсацкой жизни. Онъ посмотрѣлъ еще разъ на нее пристально и вдругъ вскрикнулъ во весь голосъ: — Ты Татарка! служанка панночки, воеводиной дочки!...

— Чшшь! произнесла Татарка, сложивъ съ умоляющимъ видомъ руки, дрожа всѣмь тѣломъ и оборотя въ то же время голову назадъ, чтобы видѣть, не проснулся ли кто-нибудь отъ такого сильнаго вскрика, произведеннаго Андріемъ.

— Скажи, скажи, отчего, какъ ты здѣсь? говорилъ Андрій, почти задыхаясь, шепотомъ, прерывавшимся всякую минуту отъ внутренняго волненія. — Гдѣ панночка, жива ли еще она?

— Она теперь въ городѣ.

— Въ городѣ? произнесъ онъ, опять едва не вскрикнувши, и почувствовалъ, что вся кровь вдругъ прихлынула къ сердцу: — отчего-жъ она въ городѣ?

— Оттого, что самъ старый панъ въ городѣ: онъ уже полтора года, какъ сидитъ воеводой въ Дубнѣ.

— Что-жъ, она замужемъ? Да говори же, какая ты странная, чтò она теперь?...

— Она другой день ничего не ﾉla.

— Какъ?

— Ни у кого изъ городскихъ жителей нѣтъ уже давно куска хлѣба, всѣ давно ѣдятъ одну землю.

Андрій осталѣнѣлъ.

— Панночка видѣла тебя съ городскаго валу вмѣстѣ съ за-
порожцами. Она сказала мнѣ: „Ступай, скажи рыцарю: если онъ
помнитъ меня, чтобы пришелъ ко мнѣ, а не помнитъ, чтобы далъ
тебѣ кусокъ хлѣба для старухи, моей матери, потому что я не
хочу видѣть, какъ при мнѣ умретъ мать. Пусть лучше я прежде,

301

а она послѣ меня! Проси и хватай его за колѣни и ноги: у него
также есть старая мать, — чтобъ ради ея далъ хлѣба! "

Много всякихъ чувствъ пробудилось и вспыхнуло въ молодой
груди козака.

— Но какъ же ты здѣсь? какъ ты пришла?

— Подземнымъ ходомъ.

— Развѣ есть подземный ходъ?

— Есть.

— Гдѣ?

— Ты не выдашь, рыцарь?

— Клянусь крестомъ святымъ!

— Спустясь въ яръ и перейдя протокъ, тамъ, гдѣ тростникъ.

— И выходитъ въ самый городъ?

— Прямо къ городскому монастырю.

— Пойдемъ, пойдемъ сейчасъ!

— Но ради Христа и Святой Матери, кусокъ хлѣба!

— Хорошо, будетъ. Стой здѣсь возлѣ воза, или, лучше, ложись
на него: тебя никто не увидитъ, всѣ спятъ, я сейчасъ ворочусь.

И онъ отошелъ къ возамъ, гдѣ хранились запасы, принадле-
жавшіе ихъ куреню. Сердце его билось. Все минувшее, все, чтò
было заглушено нынѣшними козацкими биваками, суровой бран-
ною жизнью, все всплыло разомъ на поверхность, потопивши, въ
свою очередь, настоящее. Опять вынырнула передъ нимъ, какъ
бы изъ темной морской пучины, гордая женщина; вновь сверкнули
въ его памяти прекрасныя руки, очи, смѣющіяся уста, густые,
темноорѣховые волосы, курчаво распавшіеся по грудямъ, и всѣ
упругіе, въ согласномъ сочетаньи созданные члены дѣвическаго
стана. Нѣтъ, они не погасали, не исчезали изъ груди его, они
посторонились только, чтобы дать на время просторъ другимъ
могучимъ движеньямъ; но часто, часто смущался ими глубокій
сонъ молодаго козака, и часто, проснувшись, лежалъ онъ безъ сна
на одрѣ, не умѣя истолковать тому причины.

Онъ шелъ, а біеніе сердца становилось сильнѣе, при одной
мысли, что увидитъ ее опять, и дрожали молодыя его колѣни.
Пришедши къ возамъ, онъ совершенно позабылъ, зачѣмъ при-
шелъ: поднесъ руку ко лбу и долго теръ его, стараясь припомнить,

302

чтo ему нужно дѣлать. Наконецъ, вздрогнулъ и весь исполнился испуга: ему вдругъ пришло на мысль, что она умираетъ съ головда. Онъ бросился къ возму и схватилъ нѣсколько большихъ черныхъ хлѣбовъ подъ руку; но тутъ же подумалъ: „Не будетъ ли эта пища, годная для дюжаго, неприхотливаго запорожца, груба и неприлична ся нѣжному сложенію?“ Тутъ вспомнилъ онъ, что вчера кошевой попрекалъ кашеваровъ за то, что сварили въ одинъ разъ всю гречневую муку на саламату, тогда какъ бы ея стало на добрыхъ три раза. Въ полной увѣренности, что онъ найдетъ вдоволь саламаты въ казанахъ, онъ вытащилъ отцовскій походный казанокъ и съ нимъ отправился къ кашевару ихъ куреня, спавшему у двухъ-десятиведерныхъ казановъ, подъ которыми еще тлѣлась зола. Заглянувши въ нихъ, онъ изумился, увидя, что оба пусты. Нужно было не человѣческихъ силъ, чтобы все это съѣсть, тѣмъ болѣе, что въ ихъ куренѣ считалось меньше людей, чѣмъ въ другихъ. Онъ заглянулъ въ казаны другихъ куреней— нигдѣ ничего. По неволѣ пришла ему въ голову поговорка: „загпōрожцы какъ дѣти: коли мало — съѣдятъ, коли много — тоже ничего не оставятъ.“ Чтo дѣлать? Былъ однакоже гдѣ-то, казется, на возму отцовскаго полка, мѣшокъ съ бѣлымъ хлѣбомъ, который нашли, ограбивши монастырскую пекарню. Онъ прямо подошелъ къ отцовскому возвму, но на возму его не было: Остапъ взялъ его себѣ подъ головы и, растянувшись на землѣ, храпѣлъ на все поле. Андрій схватилъ мѣшокъ одной рукой и дернулъ его вдругъ такъ, что голова Остапа упала на землю, а онъ самъ вскочилъ въ просонкахъ и, сидя съ закрытыми глазами, закричалъ, что было мочи: „Держите, держите чортова. Яха! да ловите коня, коня ловите!“ — „Замолчи, я тебя убью!“ закричалъ въ испугѣ Андрій, замахнувшись на него мѣшкомъ. Но Остапъ и безъ того уже не продолжалъ рѣчи, присмирѣлъ и пустилъ такой храпъ, что отъ дыханія шевелилась трава, на которой онъ лежалъ. Андрій робко оглянулся на всѣ стороны, чтобы узнать, не пробудилъ ли кого-нибудь изъ козаковъ сонный бредъ Остапа. Одна чубатая голова точно приподнялась въ ближнемъ куренѣ и, поведя очами, скоро опустилась опять на землю. Переждавъ ми нуты двѣ, онъ, наконецъ, отправился съ своею ношей. Татарка

303

лежала, едва дыша. „Вставай, идемъ! всѣ спятъ, не бойся! По-
дымешь ли ты хоть одинъ изъ этихъ хлѣбовъ, если мнѣ будетъ
не сподручно захватить всѣ?“ Сказавъ это, онъ взвалилъ себѣ
на спину мѣшки, стащилъ, проходя мимо одного воза, еще одинъ
мѣшокъ съ просомъ, взялъ даже въ руки тѣ хлѣбы, которые хо-
тѣлъ было отдать нести Татаркѣ, и, нѣсколько понагнувшись подъ
тяжестью, шелъ отважно между рядами спавшихъ запорожцевъ.

— Андрій! сказалъ старый Бѣльба въ то время, когда онъ
проходилъ мимо его. Сердце его замерло; онъ остановился и, весь
дрожа, тихо произнесь: — А что?

— Съ тобою баба! Эй, отдеру тебя, вставши, на всѣ бока! Не
доведутъ тебя бабы до добра! Сказавши это, онъ оперся голодо-
вою на локотъ и сталъ пристально разсматривать закутанную въ
покрывало Татарку.

Андрій стоялъ ни живъ, ни мертвъ, не имѣя духу взглянуть
въ лицо отцу. И потомъ, когда поднялъ глаза и посмотрѣлъ на
него, увидѣлъ, что старый Бѣльба уже спалъ, положивъ голову
на ладонь.

Онъ перекрестился. Вдругъ отхлынулъ отъ сердца испугъ еще
скорѣе, чѣмъ прихлынулъ. Когда же поворотился онъ, чтобы
взглянуть на Татарку, она стояла передъ нимъ, подобно темной
гранитной статуѣ, вся закутанная въ покрывало, и отблескъ от-
даленного зарева, вспыхнувъ, озарилъ только одни ея очи, по-
мутившіяся какъ у мертвеца. Онъ дернулъ ее за рукавъ, и оба
пошли вмѣстѣ, безпрестанно оглядываясь назадъ, и наконецъ
опустились отлогостью въ низменную лощину, — почти яръ, на-
зываемый въ нѣкоторыхъ мѣстахъ балками, — по дну которой
лѣниво пресмыкался протокъ, поросшій осокою и усѣянный коч-
ками. Опустясь въ эту лощину, они скрылись совершенно изъ виду
всего поля, занятаго запорожскимъ таборомъ. По крайней мѣрѣ,
когда Андрій оглянулся, то увидѣлъ, что позади его крутою стѣ-
ной, болѣе чѣмъ въ ростѣ человѣка, вознеслась покатость; на
вершинѣ ея покачивалось нѣсколько стебельковъ полеваго былья,
и надъ ними поднималась въ небѣ луна въ видѣ косвенно обра-
щеннаго серпа изъ яркаго червоннаго золота. Сорвавшійся со
степи вѣтерокъ давалъ знать, что уже не много оставалось вре-

304

мени до разсвѣта. Но нигдѣ не слышно было отдаленнаго пѣтушьято крика: ни въ городѣ, ни въ разоренныхъ окрестностяхъ не оставалось давно ни одного пѣтуха. По небольшому бревну перебрались они черезъ протокъ, за которымъ возносился противоположный берегъ, казвшійся выше бывшаго у нихъ назади и выступавшій совершеннымъ обрывомъ. Казалось, въ этомъ мѣстѣ былъ крѣпкій и надежный самъ собою пунктъ городской крѣпости; по крайней мѣрѣ земляной валъ былъ тутъ ниже и не выглядывалъ изъ-за-него гарнизонъ. Но за то подальше подымалась толстая монастырская стѣна. Обрывистый берегъ весь обросъ бурьяномъ, и по небольшой лощинѣ между имъ и потокомъ росъ высокій тростникъ, почти въ вышину человѣка. На вершинѣ обрыва видны были остатки плетня, обличавшіе когда-то бывшій огородъ; передъ нимъ широкіе листы лопуха, изъ-за котораго торчала лебеда, дикій колючій бодакъ и подсолнечникъ, подымавшій выше всѣхъ свою голову. Здѣсь Татарка скинула съ себя черевики и пошла босикомъ, подобравъ осторожно свое платье, потому что мѣсто было топко и наполнено водою. Пробираясь межъ тростникомъ, остановились они передъ наваленнымъ хворостомъ и фашинникомъ. Отклонивъ хворостъ, нашли они родъ землянаго свода — отверстіе мало чѣмъ большее отверстія въ хлѣбной печи. Татарка, наклонивъ голову, вошла первая; вслѣдъ за нею Андрій, нагнувшись, сколько можно ниже, чтобы можно было пробраться съ своими мѣшками, и скоро очутились оба въ совершенной темнотѣ.

VI.

Андрій едва двигался въ темномъ и узкомъ земляномъ корридорѣ, слѣдующая за Татаркою и таща на себѣ мѣшки хлѣба. „Скоро намъ будетъ свѣтло“, сказала проводница: „мы подходимъ къ мѣсту, гдѣ поставила я свѣтильникъ.“ И точно, темныя земляныя стѣны начали понемногу озаряться. Они достигли небольшой площадки, гдѣ, казалось, была часовня; по крайней мѣрѣ, къ стѣнѣ былъ приставленъ узенькій столикъ въ видѣ алтарнаго

305

престола, и надъ нимъ видѣнъ почти совершенно изгладившійся, полинявшій образъ католической Мадонны. Небольшая серебряная лампадка, передъ нимъ висѣвшая, чуть-чуть озаряла его. Татарка наклонилась и подняла съ земли оставленный мѣдный свѣтильникъ, на тонкой, высокой ножкѣ, съ висѣвшими вокругъ ея на цѣночкахъ щипцами, шпилькой для поправленія огня и гасильникомъ. Взявши его, она зажгла огнемъ отъ лампады. Свѣтъ усилился и они, идя вмѣстѣ, то освѣщаясь сильно огнемъ, то набрасываясь темною, какъ уголь, тѣнью, напоминали собою картины Герардо delle notti. Свѣжее, кипящее здоровьемъ и юностію прекрасное лицо рыцаря представляло сильную противоположность съ изнуреннымъ и блѣднымъ лицомъ его спутницы. Проходъ сталъ нѣсколько шире, такъ что Андрію можно было пораспрямиться. Онъ съ любопытствомъ разсматривалъ эти земляныя стѣны. Такъ же, какъ и въ пещерахъ кіевскихъ, тутъ видны были углубленія въ стѣнахъ, и стояли кое-гдѣ гробы; мѣстами даже попадались, просто, человѣческія кости, отъ сырости сдѣлавшіяся мягкими и разсыпавшіяся въ муку. Видно, и здѣсь также были святые люди и укрывались также отъ мірскихъ бурь, горя и обольщеній. Сырость мѣстами была очень сильна; подъ ногами ихъ иногда была совершенная вода. Андрій долженъ былъ часто останавливаться, чтобы дать отдохнуть своей спутницѣ, которой усталость возобновлялась безпрестанно. Небольшой кусокъ хлѣба, проглоченный ею, произвелъ только боль въ желудкѣ, отвыкшемъ отъ пищи, и она оставалась часто безъ движенія по нѣскольку минутъ на одномъ мѣстѣ.

Наконецъ передъ ними показалась маленькая желѣзная дверь. „Ну, слава Богу, мы пришли“, сказала слабымъ голосомъ Татарка, приподняла руку, чтобы постучаться, и не имѣла силъ. Андрій ударилъ вмѣсто ея сильно въ дверь; раздался гулъ, показавшій, что за дверью былъ большой просторъ. Гулъ этотъ измѣнялся, встрѣтвъ, какъ казалось, высокіе своды. Минуты черезъ двѣ загремѣли ключи, и кто-то, казалось, сходилъ по лѣстницѣ. Наконецъ дверь отперлась; ихъ впѣстилъ монахъ, стоявшій на узенькой лѣстницѣ съ ключомъ и свѣчой въ рукахъ. Андрій невольно остановился при видѣ католическаго монаха,

Соч. Гоголя, Т. І.

20

306

возбуждавшаго такое ненавистное презрѣніе въ козакахъ, поступавшихъ съ ними безчеловѣчнѣй, чѣмъ съ Жидами. Монахъ тоже нѣсколько отступилъ назадъ, увидѣвъ запорожскаго козака; но слово, невнятно произведенное Татаркою, его успокоило. Онъ посвѣтилъ имъ, заперъ за ними дверь, ввелъ ихъ по лѣстницѣ вверхъ, и они очутились подъ высокими сводами монастырской церкви. У одного изъ алтарей, уставленнаго высокими подсвѣчниками и свѣчами, стоялъ на колѣняхъ священникъ и тихо молился. Около него съ обѣхъ сторонъ стояли также на колѣняхъ два молодые клирошанина въ лиловыхъ мантіяхъ, съ обѣлыми кружевными шемизетками и съ кадилами въ рукахъ. Онъ молился о ниспосланіи чуда: о спасеніи города, о подкрѣпленіи падающаго духа, о ниспосланіи терпѣнія, объ удаленіи искусителя, нашеитывающаго ропотъ и малодушный, робкій плачъ на земныя несчастія. Нѣсколько женщинъ, похожихъ на привидѣнія, стояло на колѣняхъ, опершись и совершенно положивъ изнеможенныя головы на спинки стоявшихъ передъ ними стульевъ и темныхъ деревянныхъ лавокъ; нѣсколько мужчинъ, прислонясь у колоннъ, на которыхъ возлегали боковые своды, печально стояли тоже на колѣняхъ. Окно съ цвѣтными стеклами, бывшее надъ алтаремъ, озарилось розовымъ румянцемъ утра, и упали отъ него на полъ голубые, желтые и другихъ цвѣтовъ кружки свѣта, освѣтившіе внезапно темную церковь. Весь алтарь въ своемъ да- лекомъ углубленіи показался вдругъ въ сіяніи; кадильный дымъ остановился въ воздухѣ радужно освѣщеннымъ облакомъ. Андрій не безъ изумленія глядѣлъ изъ своего темнаго угла на чудо, про- изведенное свѣтомъ. Въ это время величественный стонъ органа наполнилъ вдругъ всю церковь; онъ становился гуще и гуще, разростался, перешелъ въ тяжелые раскаты грома и потомъ вдругъ, обратившись въ небесную музыку, понесся высоко подъ сводами своими поющими звуками, напоминавшими тонкіе дѣвичьи голоса, и потомъ опять обратился онъ въ густой ревъ и громъ, и затихъ. И долго еще громовые рокоты носились дрожа подъ сводами, и дивился Андрій съ полюоткрытымъ ртомъ величественной музыкѣ.

Въ это время почувствовалъ онъ, что кто-то дернулъ его за полу кафтана. „Пора!“ сказала Татарка. Они перешли черезъ

307

церковь, не замѣченные никакъмъ, и вышли потомъ на площадь,
бывшую передъ нею. Заря уже давно румянилась на небѣ: все
возвѣщало восхожденіе солнца. Площадь, имѣвшая квадратную
фигуру, была совершенно пуста; по срединѣ ея оставались еще
деревянные столики, показывавшіе, что здѣсь былъ еще, можетъ-
быть, только недѣлю назадъ, рынокъ съѣстныхъ припасовъ. Ули-
ца, которыхъ тогда не мостили, была просто засохшая груда
грязи. Площадь обступали кругомъ небольшіе каменные и гли-
няные въ одинъ этажъ дома, съ видными въ стѣнахъ деревянными
сваями и столбами во всю ихъ высоту; косвенно перекрещенные
деревянными же брусьями, какъ вообще строили дома тогдашніе
обыватели, что можно видѣть и понынѣ еще въ нѣкоторыхъ мѣ-
стахъ Литвы и Польши. Всѣ они были покрыты непомѣрно вы-
сокими крышами, со множествомъ слуховыхъ оконъ и отдушинъ.
На одной сторонѣ, почти близъ церкви, выше другихъ, возноси-
лось совершенно отличное отъ прочихъ зданіе, вѣроятно, горо-
довой магистратъ или какое-нибудь правительственное мѣсто.
Оно было въ два этажа и надъ нимъ вверхъ надстроенъ былъ въ
двѣ арки бельведеръ, гдѣ стоялъ часовой; большой циферлатъ
вдѣланъ былъ въ крышу.

Площадь казалась мертвою; но Андрію почудалось какое-то
слабое стенаніе. Разсматривая, онъ замѣтилъ на другой ея сто-
ронѣ грушпу изъ двухъ-трехъ человѣкъ, лежавшихъ почти безъ
всякого движенія на землѣ. Онъ вперилъ глаза внимательнѣй,
чтобы разсмотрѣть, заснувшись ли это были, или умершіе, и въ это
время наткнулся на что-то, лежавшее у ногъ. Это было мертвое
тѣло женщины, повидимому, Жидовки. Казалось, она была еще
молода, хотя въ истакенныхъ, изможденныхъ чертахъ ея нельзя
было того видѣть. На головѣ ея былъ красный шелковый пла-
токъ: жемчуги, или бусы въ два ряда украшали ея наушники;
двѣ-три длинныя, всѣ въ завиткахъ кудри, выпадали изъ-подъ
нихъ на ея высохшую шею съ натянувшимися жилами. Воздѣ нея
лежалъ ребенокъ, судорожно схватывавшій рукою за тощую грудь
ея и скрутившій ее своими пальцами отъ невольной злости, не
зашедъ въ ней молока. Онъ уже не плакалъ и не кричалъ, и
только по тихо опускавшемуся и подымавшемуся животу его мож-

20*

308

но было думать, что онъ еще не умеръ, или по крайней мѣрѣ еще только готовился испустить послѣднее дыханіе. Они поворотили въ улицы и были остановлены вдругъ какимъ-то обѣснующимся, который, увидѣвъ у Андрія драгоцѣнную ношу, кинулся на него, какъ тигръ, вцѣпился въ него, крича: „хлѣба!“ Но силъ не было у него равныхъ обѣшенству: Андрій оттолкнулъ его: онъ по-летѣлъ на землю. Движимый состраданіемъ, онъ швырнулъ ему одинъ хлѣбъ, на который тотъ бросился, подобно обѣшеной со-бакѣ, изгрызъ, искусалъ его и тутъ же, на улицѣ, въ страшныхъ судорахъ испустилъ духъ отъ долгой отвычки принимать пищу. Почти на каждомъ шагу поражали ихъ страшныя жертвы голода. Казалось, какъ-будто, не вынося мученій въ домахъ, многіе нез-рочно выбѣжали на улицу: не ниспошлется ли въ воздухѣ чего-нибудь питающаго силы. У воротъ одного дома сидѣла старуха, и нельзя сказать, заснула ли она. умерла, или просто, позабк-лась; по крайней мѣрѣ она уже не слышала и не видѣла ничего и, опустивъ голову на грудь. сидѣла недвижима на одномъ и томъ же мѣстѣ. Съ крыши другаго дома висѣло внизъ. на веревочной петлѣ, вытянувшееся и изсохшее тѣло. Бѣднякъ не могъ выне-сти до конца страданій голода и захотѣлъ лучше произвольнымъ самоубійствомъ ускорить конецъ свой.

При видѣ такихъ поражающихъ свидѣтельствъ голода, Андрій не вытерпѣлъ не спросить Татарку: — Неужели они однакожъ совсемъ не нашли, чѣмъ пробавить жизнь? Если человѣку при-ходитъ послѣдняя крайность, тогда, дѣлать нечего, онъ долженъ питаться тѣмъ, чѣмъ дотолѣ брезгалъ: онъ можетъ питаться тѣми тварями, которые запрещены закономъ, все можетъ тогда пойти въ снѣдь.

— Все переѣли, сказала Татарка: — всю скотину: ни коня, ни собаки, ни даже мыши не найдешь во всемъ городѣ. У насъ въ городѣ никогда не водилось никакихъ запасовъ: все привозилось изъ деревень.

— Но какъ же вы, умирая такою лютою смертью, все еще думаете оборонить городъ?

— Можетъ-быть, воевода и сдалъ бы, но вчера утромъ пол-ковникъ, который въ Бужанахъ, пустилъ въ городъ ясгреба съ

309

заниской, чтобы не отдавали города: что онъ идетъ на выручку съ полкомъ, да ожидаетъ только другаго полковника, чтобъ идти обоимъ вмѣстѣ. И теперь всякую минуту ждутъ ихъ.... Но вотъ мы пришли къ дому.

Андрій уже издали видѣлъ домъ, непохожій на другіе и, какъ казалось, строенный какимъ-нибудь архитекторомъ итальянскимъ: онъ былъ сложенъ изъ красивыхъ тонкихъ кирпичей въ два этажа. Окна нижняго этажа были заключены въ высоко выдавшіеся гранитные карнизы; верхній этажъ состоялъ весь изъ небольшихъ арокъ, образовавшихъ галерею; между ними были видны рѣшетки съ гербами; на углахъ дома тоже были гербы. Наружная широкая лѣстница изъ крашеныхъ кирпичей выходила на самую площадь. Внизу лѣстницы сидѣло по одному часовому, которые картинно и симетрически держались одной рукой за стоявшія подлѣ нихъ алебарды, а другую подпирали наклоненные свои головы и, казалось, такимъ образомъ болѣе походили на извaulнія, чѣмъ на живыя существа. Они не спали и не дремали, но, казалось, были нечувствительны ко всему; они не обратили даже вниманія на то, кто всходилъ по лѣстницѣ. На верху лѣстницы они нашли богато убраннаго, всего съ ногъ до головы вооруженныя воина, державшаго въ рукѣ молитвенникѣ. Онъ было возвелѣ на нихъ истомленныя очи, но Татарка сказала ему одно слово, и онъ опустилъ ихъ вновь въ открытыя страницы своего молитвенника. Они вступили въ первую комнату, довольно просторную, служившую приемною, или, просто, переднею; она была нанолнена вся сидѣвшими въ разныхъ положеніяхъ у стѣнъ солдатами, слугами, псарями, виночерпіями и прочей дворней, необходимою для показанія сана польскаго вельможи. Слышенъ былъ чадъ погаснувшей свѣчи; двѣ другія еще горѣли въ двухъ огромныхъ, почти въ ростъ человѣка, подсвѣчникахъ, стоявшихъ посрединѣ, несмотря на то, что уже давно въ рѣшетчатое широкое окно глядѣло утро. Андрій уже было хотѣлъ идти прямо въ широкую дубовую дверь, украшенную гербомъ и множествомъ разныхъ украшеній; но Татарка дернула его за рукавъ и указала маженькую дверь въ боковой стѣнѣ. Этою вышли они въ корпораторъ и потомъ въ комнату, которую онъ началъ внимательно

310

разсматривать. Свѣтъ, проходившій сквозь щель ставня, тронулъ
кое-что: малиновый занавѣсъ, позолоченный карнизъ и живопись
на стѣнѣ. Здѣсь Татарка указала Андрію остаться, отворила
дверь въ другую комнату, изъ которой блеснулъ свѣтъ огня. Онъ
услышалъ шепотъ и тихій голосъ, отъ котораго все потряслось у
него. Онъ видѣлъ сквозь растворившуюся дверь, какъ мелькнула
быстро стройная женская фигура съ длинною роскошною косою,
упадавшею на поднятую къ верху руку. Татарка возвратилась и
сказала, чтобъ онъ вошелъ.

Онъ не помнилъ, какъ вошелъ и какъ затворилась за нимъ
дверь. Въ комнатѣ горѣли двѣ свѣчи, лампада теплилась передъ
образомъ; подъ нимъ стоялъ высокій столикъ, по обычаю като-
лическому, со ступеньками для преклоненія колѣней во время
молитвы. Но не того искали глаза его. Онъ повернулся въ дру-
гую сторону и увидѣлъ женщину, казалось, застывшую и окаме-
нѣвшую въ какомъ-то быстромъ движеніи. Казалось, какъ-будто
вся фигура ея хотѣла броситься къ нему и вдругъ остановилась.
И онъ остался также изумленнымъ предъ нею. Не такою воо-
бражалъ онъ ее видѣть: это была не она, не та, которую онъ зналъ
прежде; ничего не было въ ней похожаго на ту, но вдвое пре-
краснѣе и чудеснѣе была она теперь, чѣмъ прежде: тогда было
въ ней что-то неконченное; теперь это было произведеніе, кото-
рому художникъ далъ послѣдній ударъ кисти. Тò была прелест-
ная, вѣтреная дѣвушка; эта была красавица, женщина во всей
развившейся красѣ своей. Полное чувство выражалось въ ея под-
нятыхъ глазахъ, не отрывки, не намеки на чувство, но все чув-
ство. Еще слезы не успѣли въ нихъ высохнуть и облекли ихъ
блистающею влагою, проходившею въ душу; грудь, шея и плечи
заключились въ тѣ прекрасныя границы, которые назначены
вполнѣ развившейся красотѣ; волосы, которые прежде разноси-
лись легкими кудрями по лицу ея, теперь обратились въ густую,
роскошную косу, часть которой была подобрана, а часть разбро-
салась по всей длинѣ руки и тонкими, длинными, прекрасно сог-
нутыми волосами упадала на грудь. Казалось, всѣ до одной из-
мѣнились черты ея. Напрасно силился онъ отыскать въ нихъ
хоть одну изъ тѣхъ, которые носились въ его памяти, —ни одной.

311

Какъ ни велика была ея блаѣдность, но она не помрачала чудес-
ной красоты ея, напротивъ, какъ-будто придала ей что-то стре-
мительное, неотразимо-побѣдоносное. И ощутилъ Андрій въ своей
душѣ благоговѣйную боязнь, и сталъ неподвиженъ передъ нею.
Она, казалось, также была поражена видомъ козака, представ-
шаго во всей красѣ и силѣ юношескаго мужества, который и въ
самой неподвижности своихъ членовъ уже обличалъ развязную
вольность двишеній; ясною твердостью сверкалъ глазъ его, смѣ-
лою дугою выгнулась бархатная бровь, загорѣлыя щеки блистали
всею яркостью дѣвственнаго огня и какъ шелкъ лоснился молодой
черный усъ.

— Нѣтъ, я не въ силахъ ничѣмъ возблагодарить тебя, ве-
ликодушный рыцарь, сказала она, и весь колебался серебрян-
ный звукъ ея голоса. — Одинъ Богъ можетъ вознаградить
тебя, а не мнѣ, слабой женщинѣ... она потупила свои очи; пре-
красными, снѣжными полукружьями надвинулись на нихъ вѣки,
охраненные длинными, какъ стрѣлы, рѣсницами; наклонилось
все чудесное лицо ея, и тонкій румянецъ оттѣнилъ его снизу.
Не зналъ, чтò сказать на это Андрій; онъ хотѣлъ бы выгово-
рить все, чтò ни есть на душѣ, выговорить его такъ же горячо,
какъ оно было на душѣ, — и не могъ. Почувствовалъ онъ что-
то заградившее ему уста; звукъ отнялся у слова: почувствовалъ
онъ, что не ему, воспитанному въ бурсѣ и въ бранной кочевой
жизни, отвѣчать на такія рѣчи, и вознегодовалъ на свою ко-
зацкую натуру.-

Въ это время вошла въ комнату Татарка. Она уже успѣла
нарѣзать ломтями принесенный рыцаремъ хлѣбъ, несла его на
золотомъ блюдѣ и поставила передъ своею панною. Красавица
взглянула на нее, на хлѣбъ, и возвела очи на Андрія, — и много
было въ очахъ тѣхъ. Этотъ умиленный взоръ, выказавшій изне-
моженье и безсилье выразить обнявшія ее чувства, былъ болѣе
доступенъ Андрію, чѣмъ всѣ рѣчи. Его душѣ вдругъ стало легко;
казалось, все развязывалось у него. Душевныя движенья и чув-
ства, которые дотолѣ какъ будто кто-то удерживалъ тяжкою
уздою, теперь почувствовали себя освобожденными, на волѣ, и
уже хотѣли излиться въ неукротимые потоки словъ. Какъ вдругъ

312

красавица, обратясь къ Татаркѣ, безпокойно спросила: — А мать?
ты отнесла ей?

— Она спитъ.

— А отцу?

— Отнесла; онъ сказалъ, что придетъ самъ благодарить
рыцаря.

Она взяла хлѣбъ и поднесла его ко рту. Съ неизъяснимымъ
наслажденіемъ глядѣлъ Андрій, какъ она ломала его блистаю-
щими пальцами своими и ѳла; и вдругъ вспомнилъ о бѣсновав-
шемся отъ голода, который испустилъ духъ въ глазахъ его, про-
глотивши кусокъ хлѣба. Онъ поблѣднѣлъ и, схвативъ ее за руку,
закричалъ: „Довольно, не ѣшь больше! ты такъ долго не ѳла,
тебѣ хлѣбъ будетъ теперь ядовить.“ И она опустила тутъ же
свою руку; положила хлѣбъ на блюдо и, какъ покорный ребенокъ,
смотрѣла ему въ очи. И пусть бы выразило чье-нибудь слово...
но не властны выразить ни рѣзецъ, ни кисть, ни высоко-могучее
слово того, что видится иной разъ во взорахъ дѣвы, ниже того
умиленнаго чувства, которымъ объемлется глядящій въ такие
взоры дѣвы.

— Царица, вскрикнулъ Андрій, полный и сердечныхъ, и ду-
шевыхъ, и всякихъ избытковъ: — что тебѣ нужно, чего ты хо-
чешь? прикажи мнѣ? задай мнѣ службу самую невозможную, ка-
кая только есть на свѣтѣ — я побѣгу исполнить ее! Скажи мнѣ
сдѣлать то, чего не въ силахъ сдѣлать ни одинъ человѣкъ, — я
исполню, погублю себя. Погублю, погублю! и погубить себя для
тебя, клянусь святымъ крестомъ, мнѣ такъ сладко.... но нѣтъ,
нельзя сказать того! У меня три хутора, половина табуновъ
отцовскихъ мои, все, что принесла отцу мать моя, что даже отъ
него скрываетъ она — все мое! Нѣтъ ни у кого теперь изъ коза-
ковъ нашихъ такого оружія, какъ у меня: за одну рукоять моей
сабли даютъ мнѣ лучшій табунъ и три тысячи овецъ. И отъ
всего этого откажусь, кину, брошу, сожгу, затоплю, если только
ты вымолвишь одно слово, или хоть только шевельнешь своею
тонкою, черною бровью! но знаю, что можетъ-быть несу глупыя
рѣчи, и не кстати, и нейдетъ все это сюда. Что не мнѣ, провед-
шему жизнь въ бурсѣ и на Запорожьи, говорить такъ, какъ въ

313

обычає говорить тамъ, гдѣ бываютъ короли, князья и все, что ни есть лучшаго въ велиможномъ рыцарствѣ. Вижу, что ты иное творенье Бога, нежели вѣ мы, и далеки передъ тобою другія боярскія жены и дочери-дѣвы.

Съ возрастающимъ изумленіемъ, вся превратившись въ слухъ, не проронивъ ни одного слова, слушала дѣва открытую, сердечную рѣчь, въ которой, какъ въ зеркалѣ, отражалась молодая, полная силъ душа, и каждое простое слово этой рѣчи, выговаренное голосомъ, летѣвшимъ прямо съ сердечнаго дна, облечено было въ силу. И выдавалось впередъ все прекрасное лицо ея, отбросила она далеко назадъ досадные волосы, открыла уста и долго глядѣла съ открытыми устами; потомъ хотѣла что-то сказать и вдругъ остановилась, и вспомнила, что другимъ назначеньемъ ведется рыцарь, что отецъ, братья и вся отчизна его стоять позади суровыми мэтителями, что страшны облегшіе городъ запорожцы, что лютой смерти обречены всѣ они съ своимъ городомъ... и глаза ея вдругъ наполнились слезами; она схватила платокъ шитый шелками, набросила его себѣ на лицо, и онъ въ минуту сталъ весь влаженъ; и долго сидѣла, забросивъ назадъ свою прекрасную голову, сжавъ бѣлоснѣжными зубами свою прекрасную нижнюю губу, какъ бы внезапно почувствовавъ какое укушеніе ядовитаго гада, и не снимая съ лица платка, чтобы онъ не видѣлъ ея сокрушительной грусти.

— Скажи мнѣ одно слово! сказалъ Андрій и взялъ ее за атласную руку. Сверкающій огонь пробѣжалъ по жиламъ его отъ этого прикосновенья, и жалъ онъ руку, лежавшую безчувственно въ рукѣ его.

Но она молчала и не отнимала платка отъ лица своего и оставалась неподвижна.

— Отчего же ты такъ печальна? скажи мнѣ, отчего ты такъ печальна?

Бросила прочь она отъ себя платокъ, отвернула падающие на очи длинные волосы свои и вся разлилась въ жалостныхъ рѣчахъ, выговаривая ихъ тихимъ голосомъ, подобно тому, какъ вѣтеръ, поднявшись въ прекрасный вечеръ, пробѣжитъ вдругъ по густой чащѣ приводнаго тростника, — зашелестятъ, зазвучать

314

и понесутся вдругъ унывно-тонкіе звуки, и ловитъ ихъ съ не-
понятной грустью остановившійся путникъ, не чуя ни погасаю-
щаго вечера, ни несущихся веселыхъ пѣсенъ народа, бредущаго
отъ полевыхъ работъ и живъ, ни отдаленнаго стука гдѣ-то
проѣзжающей телѣги.

— Не достойна ли я вѣчныхъ сожалѣній! не несчастна ли мать,
родившая меня на свѣтъ! не горькая ли доля пришлась на часть
мнѣ? не лютый ли ты палачъ мой, моя свирѣпая судьба? Всѣхъ
ты привела къ ногамъ моимъ: лучшихъ дворянъ изо всего шля-
хетства, богатѣйшихъ пановъ, графовъ и иноземныхъ бароновъ,
и все, что ни есть цвѣтъ нашего рыцарства. Всѣмъ имъ было
вольно любить меня, и за великое благо всякій изъ нихъ почелъ
бы любовь мою. Стоило мнѣ только махнуть рукой, и любой изъ
нихъ, красивѣйшій, прекраснѣйшій лицомъ и породою, сталъ
бы моимъ супругомъ. И ни къ одному изъ нихъ не причаровала
ты моего сердца, свирѣпая судьба моя; а причаровала мое сердце
мимо лучшихъ витязей земли нашей къ чужому, ко врагу нашему.
За что же ты, Пречистая Божья Матерь, за какіе грѣхи, за какія
тяжкія преступленья такъ неумолимо и безпощадно гонишь меня?
Въ изобиліи и роскошномъ избытѣ всего текли дни мои; лучшія,
дорогія блюда и сладкія вина были мнѣ снѣдью. И на чтò все
это было? къ чему оно все было? къ тому ли, чтобы наконецъ
умереть лютою смертью, какой не умираетъ послѣдній нищій въ
королевствѣ? И мало того, что осуждена я на такую страшную
участь, мало того, что передъ концомъ своимъ должна видѣть,
какъ станутъ умирать въ невыносимыхъ мукахъ отецъ и мать, для
спасенія которыхъ двадцать разъ готова была бы отдать жизнь
свою, мало всего этого: нужно, чтобы передъ концомъ своимъ мнѣ
довелось увидѣть и услышать слова и любовь, какой не видала я.
Нужно, чтобы онъ рѣчами своими разодралъ на части мое сердце,
чтобы горькая моя часть была еще горче. чтобы еще жалче было
мнѣ моей молодой жизни, чтобы страшнѣе казалась мнѣ смерть моя
и чтобы еще больше, умирая, попрекала я тебя, свирѣпая судь-
ба моя, и тебя, прости мое прегрѣшеніе. Святая Божья Матерь!

И когда затихла она, безнадежное, безнадежное чувство отра-
зилось въ лицѣ ея; ноющею грустью заговорила всякая черта

315

его, и все, отъ печально поникшаго яба и опустившихся очей, до
слезъ, застывшихъ и засохнувшихъ по тихо пламенѣвшимъ ще-
камъ ея, все, казалось, говорило: „Нѣтъ счастья на лицѣ этомъ!“

— Не слыхано на свѣтѣ, не можно, не быть тому, говорилъ Андрій, — чтобы красивѣйшая и лучшая изъ женѣ понесла такую горькую часть, когда она рождена на то, чтобы передъ ней, какъ передъ святыней, преклонилось все, чтò ни есть лучшаго на свѣтѣ. Нѣтъ, ты не умрешь, не тебѣ умирать, клянусь моимъ рождениемъ и всѣмъ, что мнѣ мило на свѣтѣ, — ты не умрешь! Если же будетъ уже такъ, и ничѣмъ — ни силой, ни молитвой, ни му- жествомъ нельзя будетъ отклонить горькой судьбы, то мы умремъ вмѣстѣ, и прежде умру я, умру передъ тобой, у твоихъ прекрас- ныхъ колѣнъ, и развѣ уже мертваго меня разлучатъ съ тобою.

— Не обманывай, рыцарь, и себя и меня, говорила она, качая
тихо прекрасной головой своей: — знаю, и, къ великому моему
горю, знаю слишкомъ хорошо, что тебѣ нельзя любить меня;
знаю я, какой долгъ и завѣтъ твой: тебя зовутъ отецъ, товарищи,
отчизна, а мы — враги тебѣ.

— А чтò мнѣ отецъ, товарищи, отчизна? сказалъ Андрій,
встряхнувъ быстро головою и выпрямивъ весь прямой, какъ над-
рѣчная осокорь, станъ свой: — такъ если-жъ такъ, такъ вотъ
чтò: нѣтъ у меня никого! Никого, никого! повторилъ онъ тѣмъ
же голосомъ и съ тѣмъ движеніемъ руки, съ какимъ упругій,
несокрушимый козакъ выражаетъ рѣшимость на дѣло неслыханное
и невозможное для другаго. — Кто сказалъ, что моя отчизна —
Украйна? кто далъ мнѣ ее въ отчизны? Отчизна есть то, чего
ищетъ душа наша, чтò милѣе для нея всего. Отчизна моя — ты!
Вотъ моя отчизна! И понесу я отчизну эту въ сердцѣ моемъ, по-
несу ее, пока станетъ моего вѣка, и посмотрю, пусть кто-нибудь
изъ козаковъ вырветъ ее оттуда! и все, чтò ни есть, продамъ,
отдамъ, погублю за такую отчизну!

На мигъ остолбенѣвъ, какъ прекрасная статуя, смотрѣла она
ему въ очи и вдругъ зарыдала, и съ чудною женскою стреми-
тельностію, на какую бываетъ только способна одна безразсчетно
великодушная женщина, созданная на прекрасное сердечное дви-
женіе, кинулась она къ нему на шею, обхвативъ его снѣгопо-

316

добными, чудными руками, и зарыдала. Въ это время раздались на улицѣ неясные крики, сопровождаемые трубнымъ и литаврнымъ звукомъ; но онъ не слыхалъ ихъ: онъ слышалъ только, какъ чудныя уста обдавали его благовонной теплотой своего дыханія, какъ слезы ея текли ручьми къ нему на лице, и всѣ спустившіеся съ головы, пахучіе ея волосы опутали его всего своимъ темнымъ и блестящимъ шелкомъ.

Въ это время вбѣжала къ нимъ съ радостнымъ крикомъ Татарка: „Спасены, спасены!“ кричала она, не помня себя: „наши вошли въ городъ, привезли хлѣба, пшена, муки и связанныхъ запорожцевъ!“ Но не слышалъ никто изъ нихъ, какіе наши вошли въ городъ, чтò привезли съ собою и какихъ связали запорожцевъ. Полный чувствъ, вкушаемыхъ не на земѣ, Андрій поцѣловалъ въ благовонныя уста, прильнувшись къ щекѣ его, и не безотвѣтны были благовонныя уста. Они отозвались тѣмъ же, и въ этомъ обоюдно сліянномъ поцѣлуѣ ощутилось то, чтò одинъ только разъ въ жизни дается чувствовать человѣку.

И погибъ козакъ! пропалъ для всего козацкаго рыцарства! не видать ему больше ни Запорожья, ни отцовскихъ хуторовъ своихъ, ни церкви Божіей. Украйнѣ не видать тоже храбрѣйшаго изъ своихъ дѣтей, взявшихся защищать ее. Вырветъ старый Тарасъ сѣдой клокъ волосъ изъ своей чуприны, и проклянетъ и день и часъ, въ который породилъ на позоръ себѣ такого сына.

VII.

Шумъ и движеніе происходило въ запорожскомъ таборѣ. Сначала никто не могъ дать вѣрнаго отчета, какъ случилось, что войска прошли въ городъ. Потомъ уже оказалось, что весь Переяславскій курень, расположившийся передъ боковыми городскими воротами, былъ пьянъ мертвецки; стало-быть, дивиться нечего, что половина была перебита, а другая перевязана еще прежде, чѣмъ всѣ могли узнать, въ чемъ дѣло. Покамѣсть ближніе курени, разбуженные шумомъ, успѣли схватиться за оружіе, войско уже уходило въ ворота, и послѣдніе ряды отстрѣливались

317

отъ устремившихся на нихъ въ безпорядкѣ сонныхъ и полупротрезвившихся запорожцевъ.

Кошевой далъ приказъ собраться всѣмъ, и когда всѣ стали въ кругъ и, снявши шапки, затихли, онъ сказалъ: — Такъ вотъ чтò, панове-братове, случилось въ эту ночь; вотъ до чего довелъ хмѣль! Вотъ какое поруганье оказалъ намъ непріятель! У васъ, видно, уже такое заведеніе: коли позволишь удвоить порцію, такъ вы готовы такъ натянуться, что врагъ Христова воинства не только сниметъ съ васъ шаровары, но въ самое лицо вамъ начхаетъ, такъ вы того не услышите.

Козаки всѣ стояли понуривъ головы, зная вину; одинъ незамайковскій куренной отаманъ Кукŭбенко отозвался: — Постой, батько! сказалъ онъ: — хоть оно и не въ законѣ, чтобы сказать какое возраженіе, когда говоритъ кошевой передъ лицомъ всего войска, да дѣло не такъ было, такъ нужно сказать. Ты не совсемъ справедливо попрекнулъ. Козаки были бы повинны и достойны смерти, если бы напились въ походѣ, на войнѣ, на трудной, тяжкой работѣ; но мы сидѣли безъ дѣла, маячились попусту передъ городомъ. Ни поста, ни другаго христіанскаго воздержанья не было; какъ же можетъ статьться, чтобы на бездѣльи не напился человѣкъ? Грѣха тутъ нѣтъ. А мы вотъ лучше покажемъ имъ, чтò такое нападать на безвинныхъ людей. Прежде били добре, а ужъ теперь побываемъ такъ, что и пять не унесутъ домой.

Рѣчь куреннаго отамана понравилась козакамъ. Они приподняли уже совсемъ было понурившіяся головы, и многіе одобительно кивнули головой, примолвивши: „Добре сказалъ Кукŭбенко!“ А Тарасъ Бѣльба, стоявшій не далеко отъ кошевого, сказалъ: — А чтò, кошевой? видно, Кукŭбенко правду сказалъ! чтò ты скажешь на это?

— А чтò скажу? скажу: блаженъ и отецъ, родившій такого сына: еще не большая мудрость сказать укорительное слово, но большая мудрость сказать такое слово, которое, не поругавшись надъ обѣдою человѣка, ободрило бы его, придало бы духу ему, какъ шпоры придаютъ духу коню, освѣженному водопоемъ. Я самъ хотѣлъ вамъ сказать потомъ утѣшительное слово, да Кукŭбенко догадался прежде.

318

— Добре сказалъ и кошевой! отозвалось въ рядахъ запорожцевъ. — Доброе слово! повторили другіе. И самые сѣдные, стоявшіе, какъ сизые голуби, и тѣ кивнули головою и, моргнувши сѣднымъ усомъ, тихо сказали: — Добре сказанное слово!

— Теперь слушайте же, панѣве! продолжалъ кошевой. — Брать крѣпость, карабкаться и подкапываться, какъ дѣлаютъ чужеземные нѣмецкіе мастера — пусть ей врагъ прикинется! — и не прилично, и не козацкое дѣло. А судя потому, что есть, непріятель вошелъ въ городъ не съ большимъ запасомъ; телѣгъ что-то было съ нимъ не много; народъ въ городѣ голодный, сталобыть, все сѣстъ духомъ, да и конямъ тоже сѣна... ужъ я не знаю, развѣ съ неба кинетъ имъ на вилы какой-нибудь ихъ святой... только про это еще Богъ знаетъ; а ксендзы-то ихъ горазды на одни слова. За тѣмъ, или за другимъ, а ужъ они выйдутъ изъ города. Раздѣляйся же на три кучи и становись на три дороги передъ тремя воротами. Передъ главными воротами пять куреней, передъ другими три куреня. Дядыківскій и Корсунскій курень на засаду! Полковникъ Тарасъ съ полкомъ на засаду; Тытаревскій и Тимошевскій курень на запасъ съ праваго боку обоза, Щербійновскій и Стебликійскій верхній — съ лѣваго боку! Да выбирайтесь изъ ряду молодцы, которые позубастѣй на слово, задирать непріятеля! У Ляха пустоголовая натура, брани не вытерпить и, можетъ-быть, сегодня же всѣ они выйдутъ изъ воротъ. Куренные отаманы, всякій перегляди курень свой: у кого недочетъ, пополни его остатками Переяславскаго. Перегляди все снова! Дать на опохмѣль всѣмъ по чаркѣ и по хлѣбу на козака! Только, вѣрно, всякій еще вчерашнимъ сытъ, ибо, некуда дѣть правды, поначадились всѣ такъ, что дивлюсь, какъ ночью никто не лопнулъ. Да вотъ еще одинъ наказъ: если кто-нибудь, щинкарь-Жидъ, продастъ козаку хоть одинъ кухоль сивухи, то я прибью ему на самый лобъ свиное ухо, собакѣ, и повѣшу ногами вверхъ! За работу же, братцы, за работу!

Такъ распоряжался кошевой, и всѣ поклонились ему въ поясъ и, не надѣвая шапокъ, отправились къ своимъ воззамъ и таборамъ, и когда уже совсѣмъ далеко отошли, тогда только надѣли шапки. Всѣ начали снаряжаться: пробовали сабли и палаши,

319

насыпали порохъ изъ мѣшковъ въ пороховницы, откатывали и
становили возы и выбирали коней.

Уходя къ своему полку, Тарасъ думалъ и не могъ придумать,
куда бы дѣвался Андрій; полонили ли его вмѣстѣ съ другими и
связали соннаго; только нѣтъ, не таковъ Андрій, чтобъ отдался
живымъ въ плѣнѣ. Между убитіями козаками тоже не было его
видно. Задумался крѣпко Тарасъ и шелъ передъ полкомъ, не
слыша, что его давно называлъ кто-то по имени. — Кому нужно
меня? сказалъ онъ наконецъ, очнувшись. Передъ нимъ стоялъ
Жидъ Янкель.

— Панъ полковникъ, панъ полковникъ! говорилъ Жидъ по-
спѣшнымъ и прерывистымъ голосомъ, какъ будто бы хотѣлъ
объявить дѣло несовѣмъ пустое: — я былъ въ городѣ, панъ
полковникъ!

Тарасъ посмотрѣлъ на Жида и подивился тому, что онъ уже
успѣлъ побывать въ городѣ. — Какой же врагъ тебя занесъ туда?

— Я тотчасъ разскажу, сказалъ Янкель. — Какъ только ус-
лышалъ я на зарѣшумъ, и козаки стали стрѣлять, я ухватилъ
кафтанъ, и, не надѣвая его, побѣжалъ туда бѣгомъ, дорогою уже
надѣлъ его въ рукава, потому что хотѣлъ поскорѣй узнать, отчего
шумъ, отчего козаки на самой зарѣ стали стрѣлять. Я взялъ и
прибѣжалъ къ самымъ городскимъ воротамъ въ то время, когда
послѣднее войско входило въ городъ. Гляжу — впереди отряда
панъ хорунжій, Галяндѣвичъ. Онъ человѣкъ мнѣ знакомый: еще
съ третьяго года задолжалъ сто червонныхъ. Я за нимъ, будто
бы за тѣмъ, чтобы выправить отъ него долгъ, и вошелъ вмѣстѣ
съ нимъ въ городъ.

— Какъ же ты вошелъ въ городъ, да еще и долгъ хотѣлъ
выправить! сказалъ Бўльба: — и не велѣлъ онъ тебя тутъ же
повѣсить, какъ собаку!

— А ей Богу, хотѣлъ повѣсить, отвѣчалъ Жидъ: — уже было
его слуги совѣмъ схватили меня и закинули веревку на шею, но
я взмолился пану, сказалъ, что подожду долгу, сколько панъ хо-
четъ, и пообѣщалъ еще дать взаймы, какъ только поможетъ мнѣ
собрать долги съ другихъ рыцарей; ибо у пана хорунжаго — я
все скажу пану — нѣтъ ни одного червоннаго въ карманѣ, хоть

320

у него есть и хутора, и усадьбы, и четыре замка, и степовой земли до самаго Шклова, а гройшей у него, такъ какъ у козака, ничего нѣтъ. И теперь, если бы не вооружили его бреславскіе Жиды, не въ чемъ было бы ему на войну выѣхать. Онъ и на сеймѣ отъ того не былъ....

— Что-жъ ты дѣлалъ въ городѣ? видѣлъ нашихъ?

— Какъ же, нашихъ тамъ много: Ицка, Рахумъ, Самуйло, Хайвальхъ, еврей арендаторъ....

— Пропади они, собаки! вскрикнулъ, разсердившись. Тарасъ: — что ты мнѣ тычешь свое жидовское племя? я тебя спрашиваю про нашихъ запорожцевъ.

— Нашихъ запорожцевъ не видалъ, а видѣлъ одного пана Андрія.

— Андрія видѣлъ? вскрикнулъ Бульба — что-жъ онъ? гдѣ видѣлъ его? въ подвалѣ? въ ямѣ? обезчещенѣ? связанъ?

— Кто же бы смѣлъ связать пана Андрія? теперь онъ такой важный рыцарь.... далибугъ, я не узналъ. И наплечники въ золотѣ, и на поясѣ золото, и вездѣ золото, и все золото; такъ, какъ солнце взглянетъ весною, когда въ городѣ всякая пташка пищитъ и поетъ, и всякая травка пахнетъ, такъ и онъ весь сіяетъ въ золотѣ; и коня ему далъ воевода самаго лучшаго подъ верхъ; дваста червонныхъ стодтъ одинъ конь.

Бульба остолбенѣлъ. — Зачѣмъ же онъ надѣлъ чужое одѣянье?

— Потому что лучше, потому и надѣлъ. И самъ разѣѣзжаетъ. И другие разѣѣзжаютъ, и онъ учитъ, и его учать: какъ наибогатѣйшій польскій панъ!

— Кто-жъ его принудилъ?

— Я-жъ не говорю, чтобы его кто принудилъ. Развѣ панъ не знаетъ, что онъ по своей волѣ перешелъ къ нимъ?

— Кто перешелъ?

— А панъ Андрій.

— Куда перешелъ?

— Перешелъ на пхъ сторону; онъ уже теперь совсемъ ихній.

— Врешь, свиное ухо!

— Какъ же можно, чтобы я вралъ? дуракъ я развѣ, чтобы

321

вралъ? на свою бы голову я вралъ? Развѣ я не знаю, что Жида повѣсять, какъ собаку, коли онъ советъ передъ паномъ.

— Такъ это выходитъ, онъ по-твоему, продалъ отчизну и вѣру?

— Я же не говорю этого, чтобы онъ продалъ чтò: я сказалъ только, что онъ перешелъ къ нимъ.

— Врешь, чортовъ Жидъ! такого дѣла не было на христіан-ской землѣ! ты путаешь, собака!

— Пусть трава поростетъ на порогѣ моего дома, если я путаю! Пусть всякій наплюетъ на могилу отца, матери, свекра и отца моего, и отца матери моей, если я путаю. Если панъ хочетъ, я даже скажу, и отчего онъ перешелъ къ нимъ.

— Отчего?

— У воеводы есть дочка красавица, святой Боже! какая красавица! — Здѣсь Жидъ постарался, какъ только могъ, выразить въ лицѣ своемъ красоту, разставивъ руки, прищуривъ глаза и покрививши на бокъ ротъ, какъ будто чего-нибудь отвѣдавши.

— Ну, такъ чтò же изъ того?

— Онъ для нея и сдѣлалъ все, и перешелъ. Коли человѣкъ влюбится, то онъ все равно, что подошва, которую коли размочишь въ водѣ, возьми, согни — она и согнется.

Крѣпко задумался Бўльба. Вспомнилъ онъ, что велика власть слабой женщины, что многихъ сильныхъ погубляла она, что податлива съ этой стороны природа Андрія, и стоялъ онъ долго, какъ вкопанный, на одномъ и томъ же мѣстѣ.

— Слушай, панъ, я все разскажу пану, говорилъ Жидъ: — а какъ только услышалъ я шумъ и увидѣлъ, что проходить въ городскія ворота, я схватилъ на всякій случай съ собой нитку жемчугу, потому что въ городѣ есть красавицы и дворянки; а коли есть красавицы и дворянки, сказалъ я себѣ, то имъ хоть иѣсть нечего, а жемчугъ все-таки купятъ. И какъ только хорунжаго слуги пустили меня, я побѣжалъ на воеводинъ дворъ продавать жемчугъ. Распросилъ все у служанки-Татарки: будетъ свадьба сей часъ, какъ только прогонятъ запорожцевъ. Панъ Андрій объѣщался прогнать запорожцевъ.

— И ты не убилъ тутъ же на мѣстѣ его, чортова сына? вскрикнулъ Бўльба.

Соч. Гоголя, Т. І.

21

322

— За что же убить? онъ перешелъ по доброй волѣ. Чѣмъ че-
ловѣкъ виноватъ? тамъ ему лучше, туда и перешелъ.

— И ты видѣлъ его въ самое лицо?

— Ей Богу въ самое лицо! такой славный вояка! всѣхъ взрач-
нѣе. Дай ему Богъ здоровья, меня тотчасъ узналъ, и когда я по-
дошелъ къ нему, тотчасъ сказалъ....

— Что-жъ онъ сказалъ?

— Онъ сказалъ, — прежде кивнулъ пальцемъ, а потомъ уже сказалъ: „Янкель!“ А я: „панъ Андрій!“ говорю. „Янкель, скажи отцу, скажи брату, скажи козакамъ, скажи запорожцамъ, скажи всѣмъ, что отецъ теперь не отецъ мнѣ, братъ не братъ; товарищъ не товарищъ, и что я съ ними буду биться со всѣми, со всѣми буду биться!“

— Врешь, чортовъ Іуда! закричалъ, вышедъ изъ себя, Тарасъ:
врешь, собака! Ты и Христа распялъ, проклятый Богомъ чело-
вѣкъ! Я тебя убью, сатана! утекай отсюда, не то — тутъ же те-
бѣ и смерть! — И сказавши это; Тарасъ выхватилъ свою саблю.
Испуганный Жидъ припустился тутъ же во всѣ лопатки. какъ
только могли вынести его тонкія, сухія икры. Долго еще бѣжалъ
онъ безъ оглядки между козацкимъ таборомъ и потомъ далеко
по всему чистому полю, хотя Тарасъ вовсе не гнался за нимъ,
размысливъ, что неразумно вымещать запальчивость на первомъ
подвернувшемся.

Теперь припомнилъ онъ, что видѣлъ въ прошлую ночь Андрія,
проходившаго по табору съ какою-то женщиной, и поникъ сѣдою
головой; а все еще не хотѣлъ вѣрить, чтобы могло случиться такое
позорное дѣло и чтобы собственный сынъ его продалъ вѣру и
душу.

Наконецъ повелъ онъ свой полкъ въ засаду и скрылся съ нимъ
за лѣсомъ, который одинъ былъ не выжженъ еще козаками. А
запорожцы, и пѣшіе и конные, выступали на три дороги къ тремъ
воротамъ. Одинъ за другимъ валили курени: Уманскій, Попови-
чевскій, Каневскій, Стебликовскій, Незамайковскій, Гургазивъ,
Титаревскій, Тимошевскій. Одного только Переяславскаго не вы-
ло. Крѣпко курнули козаки его, и прокурили свою долю. Кто
проснулся связаннымъ во вражихъ рукахъ, кто и совсемъ не

323

просыпаясь, сонный, перешелъ въ сырую землю, и самъ отàманъ,
Хлибъ, безъ шароваръ и верхняго убранства, очутился въ ляш-
скомъ станъ.

Въ городъ услышали козацкое движенье. Всѣ высыпали на валъ, и предстала предъ козаковъ живая картина: польскіе ви- тязи, одинъ другого красивѣй, стояли на валу. Мѣдныя шапки сіяли, какъ солнца, оперенные бѣлыми, какъ лебедь, перьями. На другихъ были легкія шапочки, розовыя и голубыя, съ пере- гнутыми набекрень верхами. Кафтаны съ откидными рукавами, шитые золотомъ и просто выложенные шнурками. У тѣхъ сабли и ружья въ дорогихъ оправахъ, за которыя дорого приплачивал- лись паны, и много было всякихъ другихъ убранствъ. Напереди стоялъ спѣсиво, въ красной шапкѣ, убранной золотомъ, буджа- ковскій полковникъ. Грузенъ былъ полковникъ, всѣхъ выше и толще, и широкій, дорогой кафтанъ на-силу облекалъ его. На другой сторонѣ, почти къ боковымъ воротамъ, стоялъ другой пол- ковникъ, небольшой человѣкъ, весь высохшій; но малыя зоркія очи глядѣли живо изъ-подъ густо наросшихъ бровей, и обора- чивался онъ скоро на всѣ стороны, указывая бойко тонкою, сухою рукою своею, раздавая приказанья; видно было, что, несмотря на малое тѣло свое, зналъ онъ хорошо ратную науку. Недалеко отъ него стоялъ хорунжій, длинный, длинный, съ густыми усами, и, казалось, не было у него недостатка въ краскѣ на лицѣ: любилъ панъ крѣпкіе меды и добрую пирушку. И много было видно за ними всякой шляхты, вооружившейся, кто на свои червонцы, кто на королевскую казну, кто на жидовскія деньги, заложивъ все, чтобъ ни нашлось въ дѣдовскихъ замкахъ. Не мало было и всякихъ сенаторскихъ нахлѣбниковъ, которыхъ брали съ собою сенаторы на обѣды для почета, которые крали со стола и изъ бу- фетовъ серебряные кубки и, послѣ сегодняшняго почета, на другой день садились на козлы править конями у какого-нибудь пана. Много всякихъ было тамъ. Иной разъ и выпить было не на что, а на войну все принарядилось.

Козацкіе ряды стояли тихо передъ стѣнами. Не было изъ нихъ ни на комъ золота; только развѣ кое-гдѣ блестѣло оно на са- бельныхъ рукоятяхъ и ружейныхъ оправахъ. Не любили козаки

21*

324

богато наряжаться на битвахъ; простыя были на нихъ кольчуги
и свиты, и далеко чернѣли и червонѣли черныя, червоноверхія
бараньи ихъ шапки.

Два козака выбѣхали вперед изъ запорожскихъ рядовъ. Одинъ
еще совсѣмъ молодой, другой постарѣе, оба зубастые на слова,
на дѣлѣ тоже не плохіе козаки: Охримъ Нашъ и Микита Голо-
копіенско. Слѣдомъ за ними выбѣхалъ и Демидъ Поповичъ, ко-
ренастый козакъ, уже давно маячившій на Сѣчѣ, бывшій подъ
Адріанополемъ и много потерпѣвшій на вѣку своемъ: горѣлѣ въ
огнѣ и прибѣжалъ на Сѣчь съ обсмоленною, почернѣвшею голо-
вою и сгорѣвшими усами. Но раздобрѣлъ вновь Поповичъ, пу-
стилъ за ухо оселедецъ, выростилъ усы густые и черные, какъ
смоль; и крѣпокъ былъ на ѣдкое слово Поповичъ.

— А, красные жупаны на всемъ войскѣ, да хотѣлѣ бы я
знать, красная ли сила у войска?

— Вотъ я васъ! кричалъ сверху дюжій полковникъ: всѣхъ
перевяжу! отдавайте, холопы, ружья и коней. Видѣли, какъ
перевязалъ я вашихъ? Выведите имъ на валъ запорожцевъ!

И вывели на валъ скрученными веревками запорожцевъ. Впе-
реди ихъ былъ куренной отаманъ Хлибъ, безъ шароваръ и верх-
няго убранства, такъ-какъ схватили его хмѣльного. И потупилъ
голову отаманъ, стыдясь наготы своей передъ своими же коза-
ками и того, что попалъ въ плѣнѣ, какъ собака, сонный. Въ одну
ночь посѣдѣла крѣпкая голова его.

— Не печалься, Хлибъ! выручимъ! кричали ему снизу козаки.

— Не печалься, друзья! отозвался куренной отаманъ Бо-
родатый: — въ томъ нѣтъ вины твоей, что схватили тебя нагого:
бѣда можетъ быть со всякимъ человѣкомъ, но стыдно имъ, что
выставили тебя на позоръ, не прикрывши прилично наготы
твоей.

— Вы, видно, на сонныхъ людей храброе войско? говорилъ,
поглядывая на валъ, Голокопіенко.

— Вотъ, погодите, обрѣжемъ мы вамъ чубы! кричали имъ
сверху.

— А хотѣлѣ бы я поглядѣть, какъ они намъ обрѣжутъ чубы!
говорилъ Поповичъ, поворотившись передъ ними на конѣ, и

325

потомъ, поглядѣвши на своихъ, сказалъ: — А что-жъ! можетъ-быть, Ляхи и правду говорятъ: коли выведетъ ихъ вонъ тотъ пузатый, имъ всѣмъ будетъ добрая защита.

— Отчего-жъ, ты думаешь, будетъ имъ добрая защита? сказали козаки, зная, что Поповичъ вѣрно уже готовился что-нибудь отпустить.

— А оттого, что позади его упрячится все войско, и ужъ чорта съ два изъ-за его пуза достанешь котораго-нибудь копьемъ!

Всѣ засмѣялись козаки; и долго многіе изъ нихъ еще показивали головою, говоря: „Ну ужъ Поповичъ! ужъ коли кому закрутитъ слово, такъ только ну....“ — Да ужъ и не сказали козаки, чтò такое *ну*.

— Отступайте, отступайте скорѣй отъ стѣнъ! закричалъ кошевой; ибо Ляхи, казалось, не выдержали ёдкаго слова, и полковникъ махнулъ рукой.

Едва только посторонились козаки, какъ грянули съ вала картечью. На валу засуетились, показался самъ сѣдной воевода на конѣ. Ворота отворились и выступило войско. Впереди выѣхали ровнымъ коннымъ строемъ гусары, за ними кольчужники, потомъ латники съ копьями, потомъ всѣ въ мѣдныхъ шапкахъ, потомъ ёхали особнякомъ лучшіе шляхтячи, каждый одѣтый по своему. Не хотѣли гордые шляхтичи вмѣшаться въ ряды съ другими, и у котораго не было команды, тотъ ёхалъ одинъ съ своими слугами. Потомъ опять ряды, и за ними выбхалъ хорунжій, за нимъ опять ряды, и выбхалъ дюжій полковникъ, а позади всего уже войска выбхалъ послѣднимъ низенькій полковникъ.

— Не давать имъ! не давать имъ строиться и становиться въ ряды! кричалъ кошевой: — разомъ напирайте на нихъ всѣ курени! Оставляйте же прочія ворота! Тітаревскій курень нападай съ боку! Дядьковскій курень нападай съ другого! Напирайте на тылъ, Кукŭбенко и Палйвода! Мѣшайте и розните ихъ!

И ударили со всѣхъ сторонъ козаки, сбили и смѣшали Ляховъ и сами смѣшались. Не дали даже и стрѣльбы произвесть; пошло дѣло на мечи, да на копья. Всѣ сбились въ кучу, и каждому привелъ случай показать себя.

Демидъ Поповичъ трехъ закололъ простыхъ, и двухъ лучшихъ

326

шляхтичей сбилъ съ коней, говоря: „Вотъ добрые кони! такихъ коней я давно хотѣлъ достать.“ И выгналъ коней далеко въ поле, крича стоявшимъ козакамъ перенять ихъ. Потомъ вновь пробился въ кучу, напалъ опять на сбитыхъ шляхтичей, одного убилъ, а другому накинулъ арканъ на шею, привязалъ къ сѣд.лу и поволокъ его по всему полю, снявъ съ него саблю съ дорогою рукояткою и отвязавъ отъ пояса цѣлый черенокъ съ червонцами.

Кобита, добрый козакъ и молодой еще, схватился тоже съ однимъ изъ храбрѣйшихъ въ польскомъ войскѣ, и долго биллись они. Сошлись уже въ рукопашный, одолѣлѣ было уже козакъ и, сломивши, ударилъ острымъ турецкимъ ножемъ въ грудь. Но не уберегся самъ: тутъ же въ високъ хлопнула его горячая пуля. Свалилъ его знатнѣйшій изъ пановъ, красивѣйшій и древняго княжескаго рода рыцарь. Какъ стройный тополь, носился онъ на буланомъ конѣ своемъ. И много уже показалъ боярской боятырской удали: двухъ запорожцевъ разрубилъ на двое, Оедора Коржа, добраго козака, опрокинулъ вмѣстѣ съ конемъ, выстрѣлилъ по коню, а козака досталъ изъ-за коня копьемъ; многимъ отнялъ головы и руки, повалилъ козака Кобиту, вогнавши ему пулю въ високъ.

— Вотъ съ кѣмъ бы я хотѣлъ попробовать сплы! закричалъ Незамайковскій куренной отаманъ, Кукубенко. Припустивъ коня, налетѣлъ прямо ему въ тылъ и сильно вскрикнулъ, такъ-что вздрогнули всѣ близь-стоявшіе отъ нечеловѣческаго крика. Хортѣлъ было поворотить вдругъ своего коня. Яхъ и стать ему въ лице; но не послушался конь: испуганный страшнымъ крикомъ, метнулся на сторону, и досталъ его ружейною пулею. Кукубенко. Вошла въ спинныя лопатки ему горячая пуля и свалился онъ съ коня. Но и тутъ не поддался Яхъ, все еще силился нанести врагу ударъ, но ослабѣла упавшая вмѣстѣ съ саблею рука. А Кукубенко, взявъ въ обѣ руки свой тяжелый палашъ, вогналъ его ему въ самыя поблѣднѣвшія уста. Вышибъ два сахарные зуба палашъ, разсѣкъ надвое языкъ, разбилъ горловой позвонокъ и вошелъ далеко въ землю; такъ и пригвоздилъ онъ его тамъ навѣки къ сырой землѣ. Ключомъ хлынула вверхъ алая, какъ надрѣчная калина, высокая дворянская кровь, и выкрасила весь,

327

обшитый золотомъ, желтый кафтанъ. А Кукубенко уже кинулъ его и пробился съ своими Незамайковцами въ другую кучу.

— Эхъ, оставилъ неприбраннымъ такое дорогое убранство! сказалъ Уманскій куренной Бородатый, отѣзжая отъ своихъ къ мѣсту, гдѣ лежалъ убитый Кукубенкомъ шляхтичъ. — Я семе- рыхъ убилъ шляхтичей своею рукою, а такого убранства еще не видѣлъ ни на комъ. — И польстился корыстью Бородатый, наг- нулся, чтобы снять съ него дорогіе доспѣхи, вынулъ уже турецкій ножъ въ оправѣ изъ самоцвѣтныхъ каменьевъ, отвязалъ оть пояса черенокъ съ червонцами, снялъ съ груди сумку съ тонкимъ бѣльемъ, дорогимъ серебромъ и дѣвическою кудрею, сохранно сберегавшеюся на память. И не услышалъ Бородатый, какъ на- летѣлъ на него сзади красноносный хорунжій, уже разъ сбитый имъ съ сѣдла и получившій добрую зазубрину на память. Раз- махнулся онъ со всего плеча и ударилъ его саблей по нагнув- шейся шеѣ. Не къ добру повела корысть: отскочила могучая голова и упалъ обезглавленный трупъ, далеко оросивши землю. Понеслась къ вышинамъ суровая козацкая душа, хмурясь и не- году, и вмѣстѣ съ тѣмъ дивуясь, что такъ рано вылетѣла изъ такого крѣпкаго тѣла. Не успѣлъ хорунжій ухватить за чубъ отаманскую голову, чтобы привязать ее къ сѣдлу, а ужъ былъ тутъ суровый мститель.

Какъ плавающій въ небѣ ястребъ, давши много круговъ силь- ными крылами, вдругъ останавливается распластанный среди воздуха на одномъ мѣстѣ и бьетъ оттуда стрѣлой на раскричав- шагося у самой дороги самца-перепела: такъ Тарасовъ сынъ, Ос- тапъ, налетѣлъ вдругъ на хорунжаго и съ разу накинулъ ему на шею веревку. Побагровѣло еще сильнѣе красное лицо хорунжаго, когда затянула его горло жестокая петля: схватился онъ было за нистолетъ, но судорожно сведенная рука не могла направить вы- стрѣла, и пуля даромъ полетѣла въ поле. Остапъ тутъ же, у его же сѣдла, отвязалъ шелковый шнуръ, который возвилъ съ со- бою хорунжій для вязанія плѣнныхъ, и его же шнуромъ связалъ его по рукамъ и по ногамъ, прицѣпилъ конецъ веревки къ сѣдлу и поволокъ его черезъ поле, сзывая громко всѣхъ козаковъ Уман- скаго куреня, чтобы шли отдать послѣднюю честь отаману.

328

Какъ услышали Уманцы, что куреннаго ихъ отàмана Боро-
датаго нътъ уже въ живыхъ, бросили поле битвы и прибѣжали
прибирать его тѣло, и тутъ же стали совѣщаться, кого выбрать
въ куренные. Наконецъ сказали: — да на чтò совѣщаться? лучше
не можно поставить въ куренные, какъ Вўльбенка Остапа: онъ,
правда, младшій всѣхъ насъ, но разумъ у него, какъ у стараго
человѣка.

Остапъ, снявъ шапку, всѣхъ поблагодарилъ козаковъ-това-
рищей за честь, не сталъ отговариваться ни молодостью, ни мо-
лодымъ разумомъ, зная, что время военное и не до того теперь,
а тутъ же повелъ ихъ прямо на кучу и ужъ показалъ имъ всѣмъ,
что не даромъ выбрали его въ отàманы. Почувствовали Ляхи,
что уже становилось дѣло слишкомъ жарко, отступили и пере-
бѣжали поле, чтобы собраться на другомъ концѣ его. А низень-
кій полковникъ махнулъ на стоявшія отдѣльно у самыхъ воротъ
четыре свѣжія сотни, и грянули оттуда картечью въ козацкія
кучи; но мало кого достали: пули хватили по быкамъ козацкимъ,
дико глядѣвшимъ на битву. Взревѣли испуганные быки, пово-
ротили на козацкіе таборы, переломали возвы и многихъ пере-
топтали. Но Тарасъ, въ это время вырвавшись изъ засады съ
своимъ полкомъ, съ крикомъ бросился на переймы. Поворотило
назадъ все обѣшеное стадо, испуганное крикомъ, и метнулось на
ляшскіе полки, опрокинуло конницу, всѣхъ смяло и разсыпало.

— О, спасибо вамъ, волы! кричали запорожцы: — служили
все походную службу, а теперь и военную сослужили! — И ударили
съ новыми силами на непріятеля. Много тогда перебпи враговъ.
Многіе показали себя: Метèлица, Шило, оба Писарèнки, Вов-
тўзенко, и не мало было всякихъ. Увидѣли Ляхи, что плохо
наконецъ приходить, выкинули хоругвь и закричали отворять
городскія ворота. Со скрипомъ отворились сбитыя желѣзомъ во-
рота и приняли толпившихся, какъ овецъ въ овчарню, изнурен-
ныхъ и покрытыхъ пылью всадниковъ. Многіе изъ запорожцевъ
погнались было за ними, но Остапъ своихъ Уманцевъ остановилъ,
сказавши: „подальше, подальше, паны братья, отъ стѣнъ! не
годится близко подходить къ нимъ.“ И правду сказалъ, потому
что со стѣнъ трянуло и посыпали всѣмъ, чѣмъ ни попало, и

329

многимъ досталось. Въ это время подъѣхалъ кошевой и похва-
лилъ Остапа, сказавши: „вотъ и новый отàманъ, а ведетъ войско
такъ, какъ бы и старый!“ Оглянулся старый Бўльба поглядъѣт,
какой тамъ новый отàманъ, и увидѣлъ, что впереди всѣхъ Уман-
цевъ сидѣлъ на конъ Остапъ и шапка на бекрень, и отàманская
палица въ рукѣ. „Вишь ты какой!“ сказалъ онъ, глядя на него,
и обрадовался старый и сталъ благодарить всѣхъ Уманцевъ за
честь, оказанную сыну.

Козаки вновь отступили, готовясь идти къ таборамъ, а на городскомъ валу вновь показались Ляхи, уже съ изорванными епанчами. Запеклася кровь на многихъ дорогихъ кафтанахъ и пылью покрылись красивыя мѣдныя шапки.

— Что, перевязали? кричали имъ снизу запорожцы.

— Вотъ я васъ! кричалъ все также сверху толстый полковникъ, показывая веревку; и все еще не переставали грозить за-пыленные, изнуренные воины, и всѣ, бывшіе позадорнѣе, перекинулись съ обѣхъ сторонъ бойкими словами.

Наконецъ разошлись всѣ. Кто расположился отдыхать, уто-
мившись отъ боя; кто присыпалъ землей свои раны и дралъ на
перевязки платки и дорогія одежды, снятыя съ убитаго непрія-
теля. Другіе же, которые были посвѣжѣе, стали прибирать тѣла
и отдавать имъ послѣднюю почесть. Палашами, копьями копали
могилы, шапками, полами выносили землю, сложили честно ко-
зацкія тѣла и засыпали ихъ свѣжею землею, чтобы не досталось
воздорамъ и хищнымъ орламъ выклевать имъ очи. А ляшскія
тѣла, привязавши какъ попало, десятками къ хвостамъ дикихъ
коней, пустили ихъ по всему полю и долго потомъ гнались за
ними и хлестали ихъ по бокамъ. Летѣли бѣшеные кони по бо-
роздамъ, буграмъ, черезъ рвы и протоки, и бились о землю по-
крытые кровью и прахомъ ляшскіе трупы.

Потомъ сѣли кругами всѣ курени вечеромъ и долго говорили
о дѣлахъ и подвигахъ доставшихся въ удѣлъ каждому, на вѣч-
ный разсказъ пришельцамъ и потомству. Долго не ложились они;
а долѣе всѣхъ не ложился старый Тарасъ, все размышляя, что
бы значило, что Андрія не было между вражьихъ воевъ. Посо-
вѣстился ли Іуда выйти противу своихъ, или обманулъ Жидъ

330

и попался онъ, просто, въ неволю. Но тутъ же вспомнилъ онъ,
что не въ мѣру было наклончиво сердце Андрія на женскія рѣчи,
почувствовалъ скорбь и заклялся сильно въ душѣ противъ По-
лячки, причаровавшей его сына. И выполнилъ бы онъ свою
клятву: не поглядѣлъ бы на ея красоту, вытащилъ бы ее за гу-
стую пышную косу, волокъ бы ее за собою по всему полю между
всѣхъ козаковъ. Избились бы о землю, окровавившись и покрыв-
шись пылью, ея чудныя груди и плечи, блескомъ равныя нетаю-
щимъ снѣгамъ, что покрываютъ горныя вершины. Разнесъ бы
по частямъ онъ ея пышное, прекрасное тѣло. Но не вѣдалъ
Бѣльба того, чтò готовить Богъ человѣку завтра, и сталъ поза-
бываться сномъ и наконецъ заснулъ. А козаки все еще говорили
промежъ собой, и всю ночь стояла у огней, приглядываясь при-
стально во всѣ концы, трезвая, не смывавшая очей стража.

VIII.

Еще солнце не дошло до половины неба, какъ всѣ запорожцы
собрались въ кучу. Изъ Сѣчи пришла вѣсть, что Татары, во
время отлучки козаковъ, ограбили въ ней все, вырыли скарбъ,
который втайне держали козаки подъ землей, избили и забрали
въ плѣнѣ всѣхъ, которые оставались. И со всѣми забранными
стадами и табунами направили путь прямо къ Перекопу. Одинъ
только козакъ, Максимъ Голодуха, вырвался дорогою изъ та-
тарскихъ рукъ, закололъ мирзу, отвязалъ у него мѣшокъ съ це-
хинами и на татарскомъ конѣ, въ татарской одежѣ, полтора
дня и двѣ ночи уходилъ отъ погони, загналъ на смерть коня,
пересѣлъ на другого, загналъ и того, и уже на третьемъ пріѣ-
халъ въ запорожскій таборъ, развѣдавъ на дорогѣ, что запо-
рожцы были подъ Дубномъ. Только и усѣлѣ объявить онъ, что
случилось такое зло; но отчего оно случилось, курнули ли остав-
шіеся запорожцы, по козацкому обычаю, и пьяными отдались въ
плѣнѣ, и какъ узнали Татары мѣсто, гдѣ былъ зарытъ войско-
вой скарбъ — этого ничего не сказалъ онъ. Сильно истомился
козакъ, распухъ весь, лицо пожгло и опалило ему вѣтромъ; упалъ
онъ тутъ же и заснулъ крѣпкимъ сномъ.

331

Въ подобныхъ случаяхъ водилось у запорожцевъ гнаться въ ту жъ минуту за похитителями, стараясь настигнуть ихъ на дорогѣ, потому что плѣнные какъ разъ могли очутиться на базарахъ Малой Азіи, въ Смирнѣ, на Критскомъ островѣ, и Богъ знаетъ, въ какихъ мѣстахъ не показались бы чубатыя запорожскія головы. Вотъ отчего собрались запорожцы. Всѣ до единаго стояли они въ шапкахъ, потому что пришли не съ тѣмъ, чтобы слушать по начальству отаманскій приказъ, но совѣщаться, какъ ровные между собою. „Давай совѣтъ прежде старшіе!“ закричили въ толпѣ. „Давай совѣтъ кошевой!“ говорили другіе.

И кошевой, снявъ шапку, уже не такъ какъ начальникъ, а какъ товарищъ, благодарилъ всѣхъ козаковъ за честь и сказаль: — Много между нами есть старшихъ и совѣтомъ умнѣйшихъ, но коли меня почтили, то мой совѣтъ: не терять, товарищи, времени и гнаться за Татариномъ; ибо вы сами знаете, что за человѣкъ Татаринъ: онъ не станетъ съ награбленнымъ добромъ ожидать нашегоъ прихода, а мигомъ размытарить его, такъ что и слѣдовъ не найдешь. Такъ мой совѣтъ: идти. Мы здѣсь уже погуляли. Ляхи знаютъ, чтò такое козаки; за вѣру, сколько было по силамъ, отмстили; корысти же съ голоднаго города немного. И такъ мой совѣтъ: идти.

„Идти!“ раздалось громко въ запорожскихъ куреняхъ. Но Татарасу Бѣльбѣ не пришлись по душѣ такія слова и навѣсилъ онъ еще ниже на очи свои хмурныя, изчерна-бѣлыя брови, подобныя кустамъ, выросшимъ по высокому темени горы, которыхъ верхушки вплоть занесъ иглистый сѣверный иней.

— Нѣтъ, не правъ совѣтъ твой, кошевой! сказалъ онъ: — ты не такъ говоришь: ты позабылъ видно, что въ плѣну остаются наши, захваченные Ляхами? Ты хочешь, видно, чтобы мы не уважили перваго святого закона товарищества, оставили бы собратьевъ своихъ на то, чтобы съ нихъ съ живыхъ содрали кожу, или, исчетвертовавъ на части козацкое ихъ тѣло, развозили бы ихъ по городамъ и селамъ, какъ уже сдѣлали они съ гетманомъ и лучшими русскими витязями на Украйнѣ! Развѣ мало они поругались и безъ того надъ святынею? Что-жъ мы такое? спрашиваю я васъ всѣхъ. Что-жъ за козакъ тотъ, который кинулъ въ бѣдѣ

332

товарища, кинулъ его какъ собаку, пропасть на чужбинѣ? Коли ужъ на то пошло, что всякій ни во что ставитъ козацкую честь, позволивъ себѣ плюнуть въ сѣдные усы свои и попрекать себя обиднымъ словомъ, такъ не укоритъ же никто меня. Одинъ остаюсь!

Поколебались всѣ стоявшіе запорожцы.

— А развѣ ты позабылъ, бравый полковникъ, сказалъ тогда кошевой, — что у Татаръ въ рукахъ тоже наши товарищи, что если мы теперь ихъ не выручимъ, то жизнь ихъ будетъ продана на вѣчное невольничество язычникамъ, чтò хуже всякой лютой смерти? Позабылъ развѣ, что у нихъ теперь вся казна наша, добытая христіанскою кровью?

Задумались всѣ козаки и не знали, чтò сказать. Никому не хотѣлось изъ нихъ заслужить обидную славу. Тогда вышелъ впередъ всѣхъ старѣйшій годами во всемъ запорожскомъ войскѣ, Касьянъ Бовдіогъ. Въ чести былъ онъ у всѣхъ козаковъ; два раза уже былъ избираемъ кошевымъ и на войнахъ тоже былъ сильно добрый козакъ, но уже давно состарѣлся и не бывалъ ни въ какихъ походахъ; не любилъ тоже и совѣтовъ давать никому, а любилъ старый вѣчно лежать на боку у козацкихъ круговъ, слушая разсказы про всякіе бывалые случаи и козацкіе походы. Никогда не вмѣшивался онъ въ ихъ рѣчи, а все только слушалъ, да прижималъ пальцемъ золу въ своей коротенькой трубкѣ, которой не выпускаль изо рта, и долго сидѣл онъ потомъ, прижмуривъ слегка очи, и не знали козаки, спалъ ли онъ, п. ли все еще слушалъ. Всѣ походы оставался онъ дома; на сей разъ разобрало стараго. Махнулъ рукою по-козацки и сказалъ: „А не куды пошла? пойду и я, можетъ, въ чемъ-нибудь буду пригоденъ козачеству!“ Всѣ козаки притихли, когда выступилъ онъ теперь передъ собраніемъ дубо давно не слышали отъ него никакого слова. Всякій хотѣлъ знать, что скажетъ Бовдіогъ.

— Пришла очередь мнѣ сказать слово, паны-братья! такъ онъ началъ. — Послушайте, дѣти, стараго. Мудро сказалъ кошевой, и, какъ голова козацкаго войска, обязанныый приберегать его и пещись о войсковомъ скарбѣ, мудрѣе ничего онъ не могъ сказать. Вотъ что! Это пусть будетъ первая моя рѣчь; а теперь послу-

333

шайте, чтò скажетъ моя другая рѣчь. А вотъ чтò скажетъ моя
другая рѣчь: большую правду сказалъ и Тарасъ полковникъ,
дай Богъ ему побольше вѣку, и чтобъ такихъ полковниковъ было
побольше на Украйнѣ! Первый долгъ и первая честь козака есть
соблюсти товарищество. Сколько ни живу я на вѣку, не слышалъ
я, паны-братья, чтобы козакъ покинулъ гдѣ, или продалъ какъ-
нибудь своего товарища. И тѣ и другіе намъ товарищи — меньше
ихъ, или больше, все равно, все товарищи, всѣ намъ дороги.
Такъ вотъ какая моя рѣчь: тѣ, которымъ milы захваченные
Татарани, пусть отправляются за Татарами, а которымъ milы
полоненные Ляхами и которымъ не хочется оставлять праваго
дѣла, пусть остаются. Кошевой по долгу пойдетъ съ одною по-
ловиною за Татарами, а другая половина выберетъ себѣ наказ-
наго отамана. А наказнымъ отаманомъ, когда хотите послушать
бѣлой головы, не пригоже быть никому другому, какъ только
одному Тарасу Бульбѣ. Нѣтъ изъ насъ никого равнаго ему въ
доблести.

Такъ сказалъ Бовдюгъ и затихъ, и обрадовались всѣ козаки,
что навелъ ихъ такимъ образомъ на умъ старый. Всѣ вскинули
вверхъ шапки и закричали: — Спасибо тебѣ, батько! молчалъ,
молчалъ, долго молчалъ, да вотъ наконецъ и сказалъ: не даромъ
говорилъ, когда собирался въ походъ, что будетъ пригоденъ ка-
зачеству: такъ и сдѣлалось.

— Что? согласны вы на то? спросилъ кошевой.

— Всѣ согласны! закричали козаки.

— Стало-быть, радѣ конецъ?

— Конецъ радѣ! кричали козаки.

— Слушайте-жъ теперь войсковаго приказа, дѣти, сказалъ
кошевой, выступилъ впередъ и надѣлъ шапку, а всѣ запорожцы,
 сколько ихъ ни было, сняли свои шапки и остались съ непокры-
тыми головами, потупивъ очи въ землю, какъ бывало всегда между
козаками, когда собирался чтò говорить старшій. — Тенеть отдѣ-
ляйтесь, паны-братья! кто хочетъ идти, ступай на правую сто-
рону, кто остается, отходи на лѣвую; куда большая часть куреня
переходитъ, туда и остальная; коли меньшая часть переходитъ,
приставай къ другимъ куренямъ.

334

И вотъ стали переходить кто на правую, кто на лѣвую сторону. Котораго куреня большая часть переходила, туда и куренной отаманъ переходилъ, котораго малая часть, то приставалъ къ другимъ куренямъ; и вышло безъ малаго не поровну на всякой сторонѣ. Захотѣли остаться: весь почти Незамайковскій курень, большая половина Поповичевскаго куреня, весь Уманскій курень, весь Каневскій курень, большая половина Стебликивскаго куреня, большая половина Тимошевскаго куреня. Всѣ остальные вызвались идти въ-догонь за Татарами. Много было на обѣихъ сторонахъ дюжихъ и храбрыхъ козаковъ. Между тѣми, которые рѣшились идти вслѣдъ за Татарами, былъ Череватый, добрый старый козакъ Покотіполе, Лемішъ, Прокоповичъ Хома; Демидъ Поповичъ тоже перешелъ туда, потому что былъ сильно завязатаго нрава козакъ, не могъ долго высидѣть на мѣстѣ: съ Ляхами попробовалъ онъ уже дѣла, захотѣлось попробовать еще съ Татарами. Куренные были Ностюгӑнъ, Пōкрышка, Невымзкій, и много еще другихъ славныхъ и храбрыхъ козаковъ захотѣло попробовать меча и могучаго плеча въ схваткѣ съ Татариномъ. Не мало было также сильно и сильно добрыхъ козаковъ между тѣми, которые захотѣли остаться: куренные Демитровичъ, Кукубенко, Вертйхистъ, Балӑнъ, Бўльбенко Остапъ. Потомъ много было еще другихъ именитыхъ и дюжихъ козаковъ: Вовтўзенко, Черевичёнко, Степанъ Гуска, Охримъ Гуска, Микола Густій, Задорожній, Метёлица, Иванъ Закрутігуба, Мосій Шило, Дегтярёнко, Сидорёнко, Писарёнко, потомъ другой Писарёнко, потомъ еще Писаренко, и много было другихъ добрыхъ козаковъ. Всѣ были хожалые, ўзжалые; ходили по анатольскимъ берегамъ, по крымскимъ солончакамъ и степямъ, по всѣмъ рѣчкамъ большимъ и малымъ, которые впадали въ Днѣпръ, по всѣмъ заходамъ и днѣпровскимъ островамъ; бывали въ молдавской, въ волошской, въ турецкой землѣ; изъ ўздили все Черное море двухрульными козацкими челнами; нападали въ пятьдесятъ челновъ въ рядъ на богатѣйшіе и превысокіе корабли; перетопили не мало турецкихъ галеръ и много, много выстрѣляли пороха на своемъ вѣку; не разъ драли на онучи дорогія паволоки и оксамны; не разъ черели у штанныхъ очкуровъ набивали все чистыми цехинами. А сколько

335

всякій изъ нихъ пропилъ и прогулялъ добра, ставшаго бы другому
на всю жизнь, того и счета не было. Все спустили по козацки, уго-
щая весь міръ и нанимая музыку, чтобы все веселилось, что ни есть
на свѣтѣ. Еще и теперь у рѣдкаго изъ нихъ не было закопано
добра: кружекъ, серебряныхъ ковшей и защаятьевъ, подъ камы-
шами на днѣпровскихъ островахъ, чтобы не довелось Татарину
найти его, если бы, въ случаѣ несчастья, удалось ему напасть
врасплохъ на Сѣчь; но трудно было бы Татарину найти, потому
что и самъ хозяинъ уже сталъ забывать, въ которомъ мѣстѣ за-
копалъ его. Такіе-то были козаки, захотѣвшись остаться и отместить
Ляхамъ за вѣрныхъ товарищей и Христову вѣру! Старый козакъ
Бовдіогъ захотѣлъ также остаться съ ними, сказавши: — теперь
не такія мои лѣта, чтобы гоняться за Татарами; а тутъ есть
мѣсто, гдѣ опочить доброю козацкою смертью. Давно уже про-
силъ я Бога, чтобы, если придется кончить жизнь, то чтобы
кончить ее на войнѣ за святое и христіанское дѣло. Такъ оно и
случилось. Славнѣйшей кончины уже не будетъ въ другомъ
мѣстѣ для стараго козака.

Когда отдѣлились всѣ и стали на двѣ стороны въ два ряда
куренлями, кошевой прошелъ промежъ рядовъ и сказалъ:

— А что, панове-братове, довольны одна сторона другою?

— Всѣ довольны, батько! отвѣчали козаки.

— Ну, такъ поцѣлуйтесь же и дайте другъ другу прощанье,
ибо, Богъ знаетъ, приведется ли въ жизни еще увидѣться. Слу-
шайте своего отамана, а исполняйте то, чтò сами знаете; сами
знаете, чтò велитъ козацкая честь.

И всѣ козаки, сколько ихъ ни было, перецѣловались между
собою. Начали первые отаманы, и, поведши рукою сѣдые усы
свои, поцѣловались навкрестъ и потомъ, взявъ за руки и крѣпко
держа руки, хотѣлъ одинъ другого спросить: „Что, пане-брате?
увидимся или не увидимся?“ да и не спросили, замолчали и за-
гадались объ сѣдня головы. А козаки всѣ до одного прощались,
зная, что много будетъ работы тѣмъ и другимъ, но не повершили
однакожъ тотчасъ разлучиться, а повершили дождаться темной
ночной поры, чтобы не дать непріятелю увидѣть убыль въ ко-
зацкомъ войскѣ. Потомъ всѣ отправились по куренямъ объѣдать.

336

Послѣ обѣда всѣ, которымъ предстояла дорога, легли отды-
хать и спали крѣпко и долгимъ сномъ, какъ будто чуя, что, мо-
жетъ, послѣдній сонъ доведется имъ вкусить на такой свободѣ.
Спали до самаго солнечнаго захода; а какъ зашло солнце и не-
много стемнѣло, стали мазать телѣги. Снарядясь, пустили впе-
редъ возы, а сами, пошапковавшись еще разъ съ товарищами,
тихо пошли вслѣдъ за возами, конница чинно, безъ покрика и
посвиста на лошадей, слегка затопотала вслѣдъ за пѣшими, и
вскорѣ стало ихъ не видно въ темнотѣ. Глухо отдавался только
конскій топотъ, да скрыпъ инаго колеса, которое еще не расхо-
дилось, или не было хорошо подмазано за ночною темнотою.

Долго еще оставшіеся товарищи махали имъ издали руками,
хотя не было ничего видно. А когда сошли и воротились по сво-
имъ мѣстамъ, когда увидѣли при высвѣтившихся ясно звѣздахъ,
что половины телѣгъ уже не было на мѣстѣ, что многихъ, мно-
гихъ нѣтъ, невесело стало у всѣкого на сердцѣ, и всѣ задума-
лись противъ воли, потупивъ въ землю гулливыя свои головы.

Тарасъ видѣлъ, какъ смутны стали козацкіе ряды и какъ уны-
ніе, неприличное храбрымъ, стало тихо обнимать козацкія го-
ловы; но молчалъ: онъ хотѣлъ дать время всему, чтобы свыклись
они и съ уныньемъ, наведеннымъ прощаньемъ съ товарищами;
а между тѣмъ въ тишинѣ готовился разомъ и вдругъ разбудить
ихъ всѣхъ, гикнувши по-козацкіи, чтобы вновь и съ большею
силою, чѣмъ прежде, воротилась бодрость каждому въ душу, на
что способна одна только славянская порода, широкая, могучая
порода, передъ другими что море передъ мелководными рѣками.
Коли время бурно, все превращается оно въ ревъ и громъ, бугря
и подымая валы, какъ не поднять ихъ безсильнымъ рѣками.
Коли же безвѣтренно и тихо, яснѣе всѣхъ рѣкъ разстилаетъ оно
свою необъятную стеклянную поверхность, вѣчную нѣгу очей.

И повелѣлъ Тарасъ распаковать своимъ слугамъ одинъ изъ
возвъ, стоявшій особнякомъ. Больше и крѣпче всѣхъ другихъ
онъ былъ въ козацкомъ станѣ; двойною крѣпкою шиною были
обтянуты дебелыя колеса его, грузно былъ онъ навьюченъ, ук-
рытъ попонами, крѣпкими воловьими кожами, и увязанъ туго за-
смоленными веревками. Въ возѣ были все баклаги и боченки

337

стараго добраго вина, которое долго лежало у Тараса въ погребахъ. Взялъ онъ его про-запасъ, на торжественный случай, чтобы если случится великая минута и будетъ всѣмъ предстоять дѣло, достойное на передачу потомкамъ, то чтобы всякому козаку, до единаго, досталось выпить заповѣднаго вина, чтобы въ великую минуту великое чувство овладѣло бы человекомъ. Услышавъ полковничій приказъ, слуги бросились къ воззамъ, палашами перерѣзывали крѣпкія веревки, снимали толстыя воловьи кожи и попоны и стаскивали съ воза баклаги и боченки.

— А берите всѣ, сказалъ Бўльба, — всѣ, сколько ни есть, берите, чтo у кого есть — ковшъ или черпакъ, которымъ поить коня, рукавицу, или шапку, а коли что, то и просто подставляй обѣ горсти.

И козаки всѣ, сколько ни было, брали у кого былъ ковшъ, у кого черпакъ, которымъ поилъ коня, у кого рукавица, у кого шапка, а кто подставлялъ и такъ обѣ горсти. Всѣмъ имъ слуги Тарасовы, расхаживая промежъ рядами, наливали изъ баклагъ и боченковъ. Но не приказалъ Тарасъ пить, пока не дастъ зна-ка, чтобы выпить имъ всѣмъ разомъ. Видно было, что онъ хо-тѣлъ что-то сказать. Зналъ Тарасъ, что какъ ни сильно само по себѣ старое доброе вино и какъ ни способно оно укрѣпить духъ человѣка, но если къ нему да присоединится еще прилич-ное слово, то вдвое крѣпче будетъ сила и вина, и духа.

— Я угощаю васъ, паны-братья! такъ сказалъ Бўльба — не въ честь того, что вы сдѣлали меня своимъ отаманомъ, какъ ни ве-лика подобная честь, не въ честь также прощанья съ нашими товарищами, — нѣтъ, въ другое время прилично то и другое; не такая теперь предъ нами минута. Предъ нами дѣло великаго по-ту, великой козацкой доблести! Итакъ, выпьемъ, товарищи, ра-зомъ, выпьемъ напередъ всего за святую православную вѣру: чтобы пришло наконецъ такое время, чтобы по всему свѣту ра-зошлась и вездѣ была бы одна святая вѣра, и всѣ, сколько ни есть бусурмановъ, всѣ бы сдѣлались христіанами! Да за однимъ уже разомъ выпьемъ и за Сѣчь, чтобы долго она стояла на по-гибель всему бусурманству, чтобы съ каждымъ годомъ выходили изъ нея молодцы, одинъ другого лучше, одинъ другого краше.

Соч. Гоголя, Т. І.

22

338

Да уже вмѣстѣ выпьемъ и за нашу собственную славу, чтобы сказали внуки и сыны тѣхъ внуковъ, что были когда-то такіе, которые не постыдили товарищества и не выдали своихъ. Такъ за вѣру, пане-братове, за вѣру!

— За вѣру! загомонѣли всѣ, стоявшіе въ ближнихъ рядахъ, густыми голосами. — За вѣру! подхватили дальніе — и всѣ, чтобы было, и старое и молодое, выпило за вѣру.

— За Сѣчь! сказалъ Тарасъ и высоко поднялъ надъ головою руку.

— За Сѣчь! отдалося густо въ переднихъ рядахъ. — За Сѣчь! сказали тихо старые, моргнувши сѣдымъ усомъ; и встрепенувшись, какъ молодые соколы, повторили молодые: „за Сѣчь!“ И слышало далече поле, какъ поминали козаки свою Сѣчь.

— Теперь послѣдній глотокъ, товарищи, за славу и всѣхъ христіанъ, какіе живутъ на свѣтѣ!

И всѣ козаки, до послѣдняго, выпили послѣдній глотокъ за славу и всѣхъ христіанъ, какіе ни есть на свѣтѣ. И долго еще повторялось по всѣмъ рядамъ промежъ всѣми куренями: „За всѣхъ христіанъ, какіе ни есть на свѣтѣ!“

Уже пусто было въ ковшахъ, а все еще стояли козаки, поднявши руки; хоть весело глядѣли очи ихъ всѣхъ, просіявшія виномъ, но сильно задумались они. Но не о корысти и военномъ прибыткѣ теперь думали они, не о томъ, кому посчастливится набрать червонцевъ, дорогаго оружья, шитыхъ кафтановъ и черкесскихъ коней; но задумались они, какъ орлы, сѣвшіе на вершинахъ каменистыхъ горъ, обрывистыхъ, высокихъ горъ, съ которыхъ далеко видно разстилающееся безпредѣльное море, усыпанное, какъ мелкими птицами, галерами, кораблями и всякими судами, огражденное по сторонамъ чуть видными тонкими поражьями, съ прибрежными, какъ мошки, городами и склонившись, какъ мелкая травка, лѣсами. Какъ орлы, озирали они вокругъ себя очами все поле и чернѣющую вдали судьбу свою. Будетъ, будетъ все поле съ облогами и дорогами покрыто ихъ бѣлыми торчащими костями, щедро обмывшись козацкою ихъ кровью и покрывшись разбитыми возами, расколотыми саблями и коньями; далече раскинутся чубатыя головы съ перекрученными

339

къ низу усами; будутъ орлы, налетѣвъ, выдирать и выдергивать
изъ нихъ козацкія очи. Но добро великое въ такомъ широко и
вольно разметавшемся смертномъ ночлегѣ! не погибаетъ ни одно
великодушное дѣло и не пропадетъ, какъ малая порошинка съ
ружейнаго дула, козацкая слава. Будетъ, будетъ бандуристъ,
съ сѣдою по грудь бородою, а можетъ-быть, полный зрѣлаго му-
жества, но бѣлоголовый старецъ, вѣщій духомъ и скажетъ онъ
про нихъ свое густое, могучее слово. И пойдетъ дыбомъ по всему
свѣту о нихъ слава, и все, чтò ни народится потомъ, заговоритъ
о нихъ; ибо далеко разносится могучее слово, будучи подобно
гудящей колокольной мѣди, въ которую мастеръ много повергнулъ
дорогаго, чистаго серебра, чтобы далече по городамъ, лачугамъ,
палатамъ и весямъ разносился красный звонъ, сзывая равно всѣхъ
на святую молитву.

IX.

Въ городѣ не узналъ никто, что половина запорожцевъ вы-
ступила въ погоню за Татарами. Съ магистратской башни при-
мѣтили только часовые, что протянулась часть возвъ за лѣсъ;
но подумали, что козаки готовились сдѣлать засаду; то же ду-
малъ и французскій инженеръ; а между-тѣмъ слова кошевого не
прошли даромъ, и въ городѣ оказался недостатокъ въ съѣстныхъ
припасахъ: по обычаю прошедшихъ вѣковъ, войска не разочли,
сколько имъ было нужно. Попробовали сдѣлать вылазку, но по-
ловина смѣльчаковъ была тутъ же перебита козаками, а половина
прогнана въ городъ ни съ чѣмъ. Жиды однакоже воспользовались
вылазкою и пронюхали все: куда и зачѣмъ отправились запо-
рожцы, и съ какими военачальниками, и какіе именно курени,
и сколько ихъ числомъ, и сколько было оставшихся на мѣстѣ,
и чтò они думаютъ дѣлать, — словомъ, чрезъ нѣсколько уже ми-
нутъ въ городѣ все узнали. Полковники ободрились и готови-
лись дать сраженіе. Тарасъ уже видѣлъ тò по движенью и шуму
въ городѣ, и расторопшо хлопоталъ, строилъ, раздавалъ приказы
и наказы, уставилъ въ три табора курени, обнесши ихъ возами

22*

340

въ видѣ крѣпостей, — родъ битвы, въ которой бывали непобѣ-
димы запорожцы; двумъ куренямъ повелѣлъ забраться въ засаду,
убилъ часть поля острыми кольями, изломаннымъ оружіемъ, облом-
ками копьевъ, чтобы при случаѣ загнать туда непріятельскую кон-
ницу. И когда все было сдѣлано, какъ нужно, сказалъ рѣчь ко-
закамъ, не для того, чтобы ободрить и освѣжить ихъ — зналъ,
что и безъ того крѣпки они духомъ — а просто, самому хотѣлось
высказать все, чтò было на сердцѣ.

— Хочется мнѣ вамъ сказать, панове, чтo такое есть наше товарищество. Вы слышали отъ отцовъ и дѣдовъ, въ какой чести у всѣхъ была земля наша: и Грекамъ дала знать себя, и съ Царьграда брала червонцы, и города были пышные, и храмы, и князья, князья русскаго народа, свои князья, а не католическіе недовѣрки. Все взяли бусурманы, все пропало; только остались мы, сирые, да, какъ вдовица послѣ крѣпкаго мужа, сирая, такъ же какъ и мы, земля наша! Вотъ въ какое время подали мы, товарищи, руку на братство! вотъ на чемъ стоитъ наше товарищество! нѣтъ узъ святѣе товарищества. Отецъ любить свое дитя, мать любить свое дитя, дитя любить отца и мать; но это не тò, братцы: любить и звѣрь свое дитя! но породниться родствомъ по душѣ, а не по крови, можетъ одинъ только человѣкъ. Бывали и въ другихъ земляхъ товарищи, но такихъ, какъ въ русской землѣ, не было такихъ товарищей. Вамъ случалось не одному помногу пропадать на чужбинѣ; видишь: и тамъ люди! также Божій человѣкъ, и разговоришься съ нимъ, какъ съ своимъ; а какъ дойдетъ до того, чтобы повѣдать сердечное слово — видишь: нѣтъ! умные люди да не тѣ; такіе же люди, да не тѣ! нѣтъ, братцы, такъ любить, какъ русская душа, любить не то, чтобъ умомъ или чѣмъ другимъ, а всѣмъ, чѣмъ далѣ Богъ, чтο ни есть въ тебѣ — а!.. сказалъ Тарасъ и махнулъ рукой, и потрясь сѣдою головою, и усомъ моргнулъ, и сказалъ: — Нѣтъ, такъ любить никто не можетъ! Знаю, подло завелось теперь въ землѣ нашей: думаютъ только, чтобы при нихъ были хлѣбные стоги, скирды, да конные табуны ихъ, да были бы цѣлы въ погребахъ запечатанные меды ихъ; перенимаютъ, чортъ знаетъ, какіе бусурманские обычаи; гнушаются языкомъ своимъ; свой съ своимъ не хо-

341

четъ говорить; свой своего продаетъ, какъ продаютъ бездушную
тварь на торговомъ рынкѣ. Милость чужаго короля, да и не ко-
роля, а скудную милость польскаго магната, который желтымъ
чоботомъ своимъ бьетъ ихъ въ морду, дороже для нихъ всякого
братства. Но у послѣдняго падлюки, каковъ онъ ни есть, хоть
весь извалялся онъ въ сажѣ и въ поклонничествѣ, есть и у того,
братцы, крупица русскаго чувства; и проснется онъ когда-нибудь,
и ударится онъ, горемычный, объ полы руками; схватить себя
за голову, проклявши громко подлую жизнь свою, готовый му-
ками искупить позорное дѣло. Пусть же знаютъ они всѣ, чтò та-
кое значитъ въ Русской землѣ товарищество! Уже если на тò
пошло, чтобъ умирать, такъ никому-жъ изъ нихъ не доведется
такъ умирать! никому, никому! не хватитъ у нихъ на тò мыши-
ной натуры ихъ!

Такъ говорилъ отаманъ, и когда кончилъ рѣчь, все еще потря-
салъ посеребрившеося въ козацкихъ дѣлахъ головою; всѣхъ, кто
ни стоялъ, разобрала сильно такая рѣчь, дошедъ далеко до са-
маго сердца; самые старѣйшіе въ рядахъ стали неподвижны, по-
тупивъ сѣдня головы въ землю; слеза тихо накатывалась въ ста-
рыхъ очахъ; медленно отирали они ее рукавомъ, и потомъ всѣ,
какъ будто говорившись, махнули въ одно время рукою и по-
трясли бывалыми головами. Знать, видно, много напомнилъ имъ
старый Тарасъ знакомаго и лучшаго, чтò бываетъ на сердцѣ
у человѣка, умудреннаго горемъ, трудомъ, удалю и всякимъ
невзгодьемъ жизни, или хотя и не познавшаго ихъ, но много по-
чуявшаго молодою, жемчужною душою на вѣчную радость стар-
цамъ-родителямъ, родившимъ ихъ.

А изъ города выступало уже непріятельское войско, гремя въ
литавры и трубы, и, подбочевившись, выēзжали паны, окружен-
ные несмѣтными слугами. Толстый полковникъ отдавалъ при-
казы. И стали наступать они быстро на козацкіе таборы, грозя,
нацѣливаясь пищалами, сверкая очами и блестя мѣдными доспě-
хами. Какъ только увидѣли козаки, что подошли они на ружей-
ный выстрѣлъ, всѣ разомъ грянули въ семиядныя пищали и,
не прерывая, все палили изъ пищалей. Далеко понеслось гром-
кое хлопанье по всѣмъ окрестнымъ полямъ и нивамъ, сливаясь

342

въ безпрерывный гулъ; дымомъ затянуло все поле; а запорожцы
все палили, не переводя духу: задніе только заряжали, да пере-
давали переднимъ, наводя изумленіе на непріятеля, не могшаго
понять какъ стрѣляли козаки, не заряжая ружей. Уже не видно
было за великимъ дымомъ, обнявшимъ то и другое воинство, не
видно было, какъ то одного, то другого не ставало въ рядахъ;
но чувствовали Ляхи, что густо летѣли пули и жарко станови-
лось дѣло; и когда попятились назадъ, чтобы посторониться отъ
дыму и оглядѣться, то многихъ не досчитались въ рядахъ сво-
ихъ; а у козаковъ, можетъ-быть, другой-третій былъ убитъ на
всю сотню. И все продолжали палить козаки изъ пищалей, ни
на минуту не давая промежутка. Самъ иноземный инженеръ по-
дивился такой, никогда имъ невиданной, тактичѣ, сказавши
тутъ же при всѣхъ: — Вотъ бравые молодцы, запорожцы! вотъ
какъ нужно биться и другимъ въ другихъ земляхъ! И далъ со-
вѣтъ поворотить тутъ же на таборъ пушки. Тяжело ревнули ши-
рокими горлами чугунныя пушки; дрогнула далеко, загудѣвши,
земля, вдвое больше затянуло дымомъ все поле. Почуяли запахъ
пороха среди площадей и улицъ въ дальнíchъ и ближнихъ горо-
дахъ. Но цѣлившіе взяли слишкомъ высоко, раскаленныя ядра
выгнули слишкомъ высокую дугу; страшно завизжавъ по воздуху,
перелетѣли они черезъ головы всего табора и углубились далеко
въ землю, взорвавъ и взметнувъ высоко на воздухъ черную землю.
Ухватились себя за волосы французскій инженеръ прп видѣ такого
неискусства, и самъ принялся наводить пушки, не глядя на то,
что жарили и сыпали пулями безпрерывно козаки.

Тарась видѣлъ еще издали, что бѣда будетъ всему Незамайков-
скому и Стебликивскому куреню, и вскрикнулъ зычно: — Выби-
райтесь скорѣй изъ-за возовъ и садись всякій на коня! Но не
поспѣли бы сдѣлать то и другое козаки, если бы Останъ не уда-
рилъ въ самую средину, выбралъ фитили у шести пушкирей; у че-
тырехъ только не могъ выбрать: отогнали его назадъ Ляхи. А тѣмъ
временемъ иноземный капитанъ самъ взялъ въ руку фитиль, чтобы
выпалить изъ величайшей пушки, какой никто изъ козаковъ не
видывалъ дотолѣ. Страшно глядѣла она широкою пастью, и ты-
сяча смертей глядѣло оттуда. И какъ грянула она, а за нею слѣ-

343

домъ три другія, четырекратно потрясши глухо-отвѣтную землю,
много нанесли онъ горя! Не по одному козаку взрыдаетъ старая
мать, ударяя себя костистыми руками въ дряхлыя перси; не одна
останется вдова въ Глуховѣ, Немировѣ, Черниговѣ и другихъ
городахъ. Будетъ, сердечная, выбѣгать всякій день на базаръ,
хватаясь за всѣхъ проходящихъ, распознавая каждаго изъ нихъ
въ очи, нѣтъ ли между нихъ одного, милѣйшаго всѣхъ: но много
пройдетъ черезъ городъ всякого войска и вѣчно не будетъ между
ними одного, милѣйшаго всѣхъ.

Такъ какъ будто и не бывало половины Незамайковскаго ку-
реня! какъ градомъ выбираетъ вдругъ всю ниву, гдѣ, что пол-
новѣсный червонецъ, красуется всякій колосъ, такъ ихъ выбило
и положило.

Какъ же вскинулись козаки! какъ схватились всѣ! какъ за-
кипѣлъ куренной отаманъ Кукŭбенко, увидѣвши, что лучшей
половины куреня его нѣтъ! Бился онъ съ остальными своими
незамайковцами въ самую средину. Въ гнѣвѣ изсѣкъ, какъ ка-
пусту перваго попавшагося, многихъ конниковъ сбилъ съ коня,
доставши коньемъ и конника и коня, пробрался къ пушкарямъ
и уже отбилъ одну пушку; а ужъ тамъ, видитъ, хлопочетъ
уманскій куренный отаманъ, и Степанъ Гуска уже отбилъ глав-
ную пушку. Оставилъ онъ тѣхъ козаковъ и поворотилъ съ сво-
ими въ другую непріятельскую гушу: такъ, гдѣ прошли Неза-
майковцы—такъ тамъ и улица! гдѣ поворотили—такъ уже тамъ
и переулокъ! Такъ и видно, какъ рѣдѣли ряды и снопами вали-
лись Ляхи! А у самыхъ возвѣ Вовтузенко, а спереди Черевй-
ченко, а у дальнíchъ возвѣ Дегтярёнко, а за нимъ куренной
отаманъ Вертіхвистъ. Двухъ уже шляхтичей поднялъ на копье
Дегтярёнко, да напалъ наконецъ на нёподатливаго третьяго.
Увертливъ и крѣпокъ былъ Ляхъ, пышной сбруей украшенъ и
пятьдесятъ однихъ слугъ привелъ съ собою. Погнулъ онъ крѣпко
Дегтяренка, сбилъ его на землю и уже, замахнувшись на него
саблей, кричалъ: —Нѣтъ изъ васъ, собакъ, козаковъ ни одного,
кто бы посмѣлъ противустать мнѣ!

— А вотъ есть же! сказалъ и выступилъ впередъ Мосій
Шило. Сильный былъ онъ козакъ, не разъ отаманствовалъ на

344

морѣ и много натерпѣлся всякихъ обѣдъ. Схватили ихъ Турки у
самаго Трапезонта и всѣхъ забрали невольниками на галеры,
взяли ихъ по рукамъ и ногамъ въ желѣзныя цѣпи, не давали по
цѣлымъ недѣлямъ пшена и поили противной морской водою. Все
вынесли и вытерпѣли обѣдные невольники, лишь бы не перемѣ-
нять православной вѣры. Не вытерпѣлъ отаманъ Мосій Шило,
истопталъ ногами святой законъ, скверною чалмой обвилъ грѣш-
ную голову, вошелъ въ довѣренность къ пашѣ, сталъ ключникомъ
на кораблѣ и старшимъ надъ всѣми невольниками. Много опе-
чалились оттого обѣдные невольники, ибо знали, что если свой
продастъ вѣру и пристанеть къ угнетателямъ, то тяжелѣй и гор-
ше быть подъ его рукой: такъ и сбылось. Всѣхъ посадилъ Мосій
Шило въ новыя цѣпи по три въ рядъ, прикрутилъ имъ до са-
мыхъ обѣлыхъ костей жесткія веревки; всѣхъ перебилъ по шеямъ,
угощая подзатыльниками. И когда Турки, обрадовавшись, что
достали себѣ такого слугу, стали пировать и, позабывъ законъ
свой, всѣ перепились, онъ принесъ всѣ шестьдесятъ четыре ключа
и роздалъ невольникамъ, чтобы отмыкали себя, бросали бы цѣпи
и кандалы въ море, а брали бы на мѣсто того сабли, да ру-
били Турокъ. Много тогда набрали козаки добычи и воротились
со славою въ отчизну, и долго бандуристы прославляли Мосія
Шила. Выбрали бы его въ кошевые, да былъ совсѣмъ чудный
козакъ. Иной разъ повершалъ такое дѣло, какого и мудрѣйшему
не придумать, а въ другой, просто, дурь одолѣвала козака.
Пропилъ и прогулялъ все, всѣмъ задолжалъ на Сѣчи и, въ при-
бавку къ тому, прокрался, какъ уличный воръ: ночью утащилъ
изъ чужого куреня всю козацкую сбрую и заложилъ шинкарю.
За такое позорное дѣло привязали его на базарѣ къ столбу и
положили возлѣ дубину, чтобы всякій, по мѣрѣ силъ своихъ,
отвѣсилъ ему по удару; но не нашлось такого изъ всѣхъ запо-
рожцевъ, кто бы поднялъ на него дубину, помня прежнія его
заслуги. Таковъ былъ козакъ Мосій Шило.

— Такъ есть же такие, которые бьютъ васъ, собакъ! сказалъ
онъ, кинувшись на него. И уже такъ-то рубились они! наплеч-
ники и зерцала погнулись у обоихъ отъ ударовъ. Разрубилъ на
немъ вражій Ляхъ желѣзную рубашку, доставъ лезвеемъ самаго

345

тѣла: зачервонѣла козацкая рубашка; но не поглядѣлъ на то Шило, а замахнулся всей жилистой рукою (тяжела была коренастая рука!) и оглушилъ его внезапно по головѣ. Разлетѣлась мѣдная шапка, зашатался и грянулся Ляхъ; а Шило принялся рубить и крестить оглушеннаго. Не добивай, козакъ, врага, а лучше поворотись назадъ! Не поворотился козакъ назадъ, и тутъ же одинъ изъ слугъ убитаго хватилъ его ножомъ въ шею. Поворотился Шило и уже досталъ бы смѣльчака; но онъ пропалъ въ пороховомъ дымѣ. Со всѣхъ сторонъ поднялось хлопанье изъ самопаловъ. Пошатнулся Шило и почуялъ, что рана была смертельна. Упать онъ, наложилъ руку на свою рану и сказалъ, оборотившись къ товарищамъ: — Прощайте, паны-братья-товарищи! пусть же стоитъ на вѣчныя времена православная Русская земля и будетъ ей вѣчная честь! И зажмурилъ ослабшія свои очи, и вынеслась козацкая душа изъ суроваго тѣла. А тамъ уже выѣзжалъ Задорожній съ своими, ломилъ ряды куренной Вертйхвистъ и выступилъ Балабанъ.

— А что, паны? сказалъ Тарасъ, перекликнувшись съ куренными, — есть еще порохъ въ пороховницахъ? не ослабѣла ли козацкая сила! не гнутся ли козаки?

— Есть еще, батько, порохъ въ пороховницахъ: не ослабѣла еще козацкая сила; еще не гнутся козаки!

И наперли сильно козаки: совсѣмъ смѣшали всѣ ряды. Низкорослый полковникъ ударилъ сборъ и велѣлъ выкинуть восемь малеванныхъ знаменъ, чтобы собрать своихъ, разсыпавшихся, далеко по всему полю. Всѣ бѣжали Ляхи къ знаменамъ; но не успѣли они еще выстроиться, какъ уже күренной отаманъ, Кукŭбенко, ударилъ вновь съ своими Незамайковцами въ средину и напалъ прямо на толстопузаго полковника. Не выдержалъ полковникъ и, поворотивъ коня, пустился въ-скачъ; а Кукŭбенко далеко гналъ его черезъ все поле, не давъ ему соединиться съ полкомъ.

Завидѣвъ тò съ боковаго куреня, Степанъ Гуска пустился за нимъ въ погоню, съ арканомъ въ рукѣ, пригнувши голову къ лошадиной шеѣ, и, улучивши время, съ одного раза накинулъ арканъ на шею: весь побагровѣлъ полковникъ, ухватясь за ве-

346

ревку обѣими руками и силясь разорвать ее, но уже дюжій размахъ вогналъ ему въ самый животъ гибельную пику. Тамъ и остался онъ пригожденный къ землѣ. Но не сдобровать и Гускѣ! Не успѣли оглянуться козаки, какъ уже увидѣли Степана Гуску поднятаго на четыре копья! Только и успѣлъ сказать обѣднякъ: — Пусть же пропадутъ всѣ враги и ликуетъ вѣчные вѣки Русская земля!... И тамъ же испустилъ духъ свой.

Оглянулись козаки, а ужъ тамъ съ боку козакъ Метёлица угощаетъ Ляховъ, шеломя того и другого; а уже тамъ съ другого напираетъ съ своими отàманъ Невелйчкiй; а у возвъ ворочаетъ врага и обетъ Закрутйгуба: а у дальнихъ возвъ третій Писаренко отогналъ уже цѣлую ватагу; а ужъ тамъ у другихъ возвъ схватились и обьются на самыхъ возахъ.

— Что, паны? перекликнулся отàманъ Тарасъ, проѣхавши впереди всѣхъ, — есть ли еще порохъ въ пороховницахъ? крѣпка ли еще козацкая сила? не гнутся ли уже козаки?

— Есть еще, батько, порохъ въ пороховницахъ; еще крѣпка козацкая сила; еще не гнутся козаки!

А ужъ упалъ съ воза Бовдюгъ; прямо подъ самое сердце пршлась ему пуля; но собралъ старый весь духъ свой и сказалъ: „Не жаль разстаться съ свѣтомъ! дай Богъ и всякому такой кончины! пусть же славится до конца вѣка Русская земля!“ И понеслась къ вышинамъ Бовдюгова душа разсказать давно отшедшимъ старцамъ, какъ умѣютъ биться на Русской землѣ, и еще лучше того, какъ умѣютъ умирать въ ней за святую вѣру.

Балабанъ, куренной отàманъ, скоро послѣ того грянулся также на землю. Три смертельные раны досталась ему отъ копья, отъ пули и отъ тяжелаго палаша: а былъ одинъ изъ доблестнѣйшихъ козаковъ, много совершлѣ онъ подъ своимъ отàманствомъ морскихъ походовъ; но славнѣе всѣхъ былъ походъ къ Анатольскимъ берегамъ. Много набрали они тогда цехиновъ, дорогой турецкой габы, киндяковъ и всякихъ убранствъ. Но мыкнули горе на обратномъ пути: попались, сердечные, подъ турецкія ядра. Какъ хватило ихъ съ корабля: половина челновъ закружилась и певеревнулась, потопивши не одногоъ въ водѣ; но привязанные къ бокамъ камыши спасли челны отъ потопленія. Балабанъ отылѣлъ

347

на всѣхъ веслахъ, сталъ прямо къ солнцу и чрезъ то сдѣлался невидѣнъ турецкому кораблю. Всю ночь потомъ черпаками и шапками выбирали они воду, чиня пробитыя мѣста; изъ козацкихъ штановъ нарѣзали парусовъ, понеслись и убѣжали отъ быстрѣйшаго турецкаго корабля. И мало того, что прибыли безбѣдно на Сѣчь, привезли еще златошвейную ризу архимандриту Межиторскаго кіевскаго монастыря и на Покровъ, что на Запорожьи, окладъ изъ чистаго серебра. И славили долго потомъ бандуристы удачливость козаковъ. Поникнулъ онъ теперь головою, почуявъ предсмертныя муки, и тихо сказалъ: — Сдается мнѣ, паны братцы, умираю хорошою смертью: семерыхъ изрублѣ, девятерыхъ копьемъ искололѣ, истопталъ конемъ вдоволь, а уже не припомню, сколькихъ досталъ пулею. Пусть же цвѣтеть вѣчно Руцская земля!... И отлетѣла его душа.

Козакп, козаки! не выдавайте лучшаго цвѣта вашего войска! Уже обступили Кукŭбенка, уже семь человѣкъ только осталось изо всего Незамайковскаго куреня, уже и тѣ отбиваются черезъ силу; уже окровавилась на немъ одежда. Самъ Тарасъ, увидя бѣду его, поспѣшилъ на выручку. Но поздно подоспѣли козаки: уже успѣло ему углубиться подъ сердце кошье прежде, чѣмъ были отогнаны обступившіе его враги. Тихо склонился онъ на руки подхватившихъ его козаковъ, и хлынула ручьемъ молодая кровь, подобно дорогому вину, которое несли въ стекляномъ сосудѣ изъ погреба неосторожные слуги и, посколькувшись тутъ же у входа, разбили дорогую сулею; разлилось на землю вино, и схватилъ себя за голову прибѣжавшій хозяинъ, сберегавшій его про лучшій случай жизни, чтобы, если приведетъ Богъ, на старости лѣтъ встрѣтиться съ товарищемъ юности, то чтобы помянуть бы вмѣстѣ съ нимъ прежнее иное время, когда иначе и лучше ве- селился человѣкъ. Повѣлъ Кукŭбенко вокругъ себя очами и проговорилъ: — Благодарю Бога, что довелось мнѣ умереть при глазахъ вашихъ, товарищи! пусть же послѣ насъ живутъ лучше, чѣмъ мы, и красуется вѣчно любимая Христомъ Русская земля!.. И вылетѣла молодая душа. Подняли ее ангелы подъ руки и понесли къ небесамъ; хорошо будетъ ему тамъ. „Садись, Кукŭ- бенко, одесную Меня!“ скажетъ ему Христосъ: „ты не измѣнилъ

348

товариществу, безчестнаго дѣла не сдѣлалъ, не выдалъ въ обѣдах
человѣка, хранилъ и сберегалъ Мою Церковь. " Всѣхъ опеча-
лила смерть Кукушенка. Уже рѣдѣли сильно козацкіе ряды;
многихъ храбрыхъ недосчитывались; но стояли и держались еще
козаки.

— А чтоб, паны! перекликнулся Тарасъ съ оставшимися ку-
ренями, — есть ли еще порохъ въ пороховницахъ? не иступи-
лись ли сабли? не утомилась ли козацкая сила? не погнулись ли
козаки?

— Достанетъ еще батько, пороху; годятся еще сабли; не
утомилась козацкая сила; не гнулись еще козаки!

И рванулись снова козаки такъ, какъ бы и потерь никакихъ
не понесли. Уже три только куренныхъ отамана осталось въ жи-
выхъ; червонѣли уже всюду красные рѣки; высоко гатились
мосты изъ козацкихъ и вражьихъ тѣлѣ. Взглянулъ Тарасъ на
небо, а ужъ по небу потянулась вереница кречетовъ. Ну, будетъ
кому-то пожива! А ужъ тамъ подняли на копье Метèлицу; уже
голова другого Писарèнка, завертѣвшись, захлопала очами; уже
подломился и бухнулся о землю, на-четверо изрубленный, Охримъ
Гуска. — Ну! сказалъ Тарасъ и махнулъ платкомъ. Понялъ
тотъ знакъ Остапъ и ударилъ сильно, вырвавшись изъ засады,
въ конницу. Не выдержали сильнаго напора Ляхи, а онъ ихъ
гналъ и нагналъ прямо на мѣсто, гдѣ были вбиты въ землю
коля и обломки копьевъ. Пошли спотыкаться и падать кони и
летѣть черезъ ихъ головы Ляхи. А въ это время Корсунцы,
стоявшіе послѣдніе за возами, увидѣли, что уже достанетъ ру-
жейная пуля, грянули вдругъ изъ самопаловъ. Всѣ сбились и
растерялись Ляхи, и пріободрились козаки. — Вотъ и наша
побѣда! раздались со всѣхъ сторонъ запорожскіе голоса, затру-
били въ трубы и выкинули побѣдную хоругвь. Вездѣ бѣжали и
крылись разбитые Ляхи. — Ну, нѣтъ, еще не совсемъ побѣда!
сказалъ Тарасъ, глядя на городскія ворота, и сказалъ онъ
правду.

Отворились ворота и вылетѣлъ оттуда гусарскій полкъ, краса
всѣхъ конныхъ полковъ. Подъ всѣми всадниками были всѣ, какъ
одинъ, бурые аргамаки; впереди другихъ понесся витязь всѣхъ

349

бойче, всѣхъ красивѣе; такъ и летѣли черные волосы изъ-подъ
мѣдной его шапки; вился завязанный на рукѣ дорогой шарфъ,
шитый руками первой красавицы. Такъ и оторопѣлъ Тарасъ,
когда увидѣлъ, что это былъ Андрій. А онъ между тѣмъ, объ-
ятый пыломъ и жаромъ битвы, жадный заслужить навязанный
на руку подарокъ, понесяся какъ молодой борзый песъ, краси-
вѣйшій, быстрѣйшій и младшій всѣхъ въ стаѣ. Атукнулъ на
него опытный охотникъ — и онъ понесяся, путивъ прямой чер-
той по воздуху свои ноги, весь покосившись на-бокъ всѣмъ тѣ-
ломъ, взрывая снѣгъ и десять разъ выпереживая самого зайца
въ жару своего бѣга. Остановился старый Тарасъ и глядѣлъ на
то, какъ онъ чистилъ передъ собою дорогу, разгонялъ, рубилъ и
сышалъ удары направо и налѣво. Не вытерпѣлъ Тарасъ и закри-
чалъ: „Какъ? своихъ? своихъ? чортовъ сынъ, своихъ бьешь!“
Но Андрій не различалъ, кто передъ нимъ былъ, свои или дру-
гіе какіе; ничего не видѣлъ онъ. Кудри, кудри онъ видѣлъ,
длинныя кудри и подобную рѣчному лебедю грудь, и снѣжную
шею, и плечи, и все, чтο создано для безумныхъ поцѣлуевъ. ("

— Эй, хлопьята! заманите мнѣ только его къ лѣсу, заманите
мнѣ только его! кричалъ Тарасъ. И вызвалось тотъ же часъ
тридцать быстрѣйшихъ козаковъ заманить его. И, поправивъ
на себѣ высокія шапки, тутъ же пустились на коняхъ, прямо на
перерѣзъ гусарамъ. Ударили съ боку на переднихъ, сбили ихъ,
отдѣлили отъ заднихъ, дали по гостинцу тому и другому, а Го-
локопытенко хватилъ палашомъ по спинѣ Андрія, и въ тотъ
же часъ пустились бѣжать отъ нихъ, сколько достало козацкой
мочи. Какъ вскинулся Андрій! какъ забунтовала по всѣмъ жил-
камъ молодая кровь! Ударивъ острыми шпорами коня, во весь
духъ полетѣлъ онъ за козаками, не глядя назадъ, не видя, что
позади только всего двадцать человѣкъ поспѣвало за нимъ; а
козаки летѣли во всю прыть на коняхъ и прямо поворотили къ
лѣсу. Разогнался на конѣ Андрій и чуть было уже не наститнулъ
Голокопытенка, какъ вдругъ чья-то сильная рука ухватила за
поводъ его коня. Оглянулся Андрій: передъ нимъ Тарасъ! За-
трясся онъ всѣмъ тѣломъ и вдругъ сталъ блѣденъ, какъ школь-
никъ, неосторожно задравшій своего товарища и получившій

350

за то отъ него ударъ линейкою по лбу, вспыхиваетъ, какъ огонь, бѣшенный вскакиваетъ съ лавки и гонится за испуганнымъ товарищемъ своимъ, готовый разорвать его на части, и вдругъ наталкивается на входящаго въ классъ учителя: въ мигъ притихаетъ бѣшеный порывъ, и упадаетъ безильная ярость. Подобно тому, въ одинъ мигъ пропалъ, какъ бы не бывалъ во все, гнѣвъ Андрія. И видѣлъ онъ передъ собою одного только страшнаго отца.

— Ну, что-жъ теперь мы будемъ дѣлать? сказалъ Тарась, смотря прямо ему въ очи. Но ничего не могъ на то сказать Андрій и стоялъ, потупивши въ землю очи.

— Что, сынкү! помогли тебя твои Ляхи?

Андрій былъ безотвѣтенъ.

— Такъ продать? продать вѣру? продать своихъ? Стой же, слѣзай съ коня!

Покорно, какъ ребенокъ, слѣзъ онъ съ коня и остановился ни живъ, ни мертвъ передъ Тарасомъ.

— Стой и не шевелись! Я тебя породилъ, я тебя и убью! сказалъ Тарась и, отступивши шагъ назадъ, снялъ съ плеча ружье. Блѣденъ, какъ полотно, былъ Андрій; видно было, какъ тихо шевелились уста его и какъ онъ произносилъ чье-то пмя; но это не было имя отчизны, имя матери, или братьевъ, — это было имя прекрасной Полячки. Тарась выстрѣлилъ.

Какъ хлѣбный колосъ, подрѣзанный сершомъ, какъ молодой барашекъ, почуявшій подъ сердцемъ смертельное желѣзо, повись онъ головой и повалился на траву, не сказавши ни одного слова.

Остановился сыноубійца и глядѣлъ долго на бездыханный трупъ. Онъ былъ и мертвый прекрасенъ: мужественное лицо его, недавно исполненное силы и непобѣдимаго для женъ очарованья, все еще выражало чудную красоту; черныя брови, какъ траурный бархатъ, оттѣняли его поблѣднѣвшія черты. „Чѣмъ бы не козакъ?“ сказалъ Тарась: „и станомъ высокій, и чернобровый, и лице какъ у дворянина, и рука была крѣпка въ бою! Пропалъ! пропалъ безславно, какъ подлая собака!“

— Батько, чтò ты сдѣлалъ! это ты убилъ его? сказалъ подъ-ѣхавшій въ это время Остань.

351

Тарасъ кивнулъ головою.

Пристально поглядѣлъ мертвому въ очи Остапъ. Жалко ему стало брата, и проговорилъ онъ тутъ же: — Предадимъ же, батько, его честно землѣ, чтобы не наругались надъ нимъ враги и не растаскали бы его тѣла хищныя птицы.

— Погребутъ его и безъ насъ! сказалъ Тарасъ: — будутъ у него плакальщики и утѣшницы!

И минуты двѣ думалъ онъ: кинуть ли его на расхищенье волкамъ-сиромахъ, или пощадить въ немъ рыцарскую доблесть, которую храбрый долженъ уважать въ комъ бы то ни было. Какъ видить, сскачетъ къ нему на конѣ Голокопытенко: — Бѣда, отаманъ, окрѣпли Ляхи, прибыла на подмогу свѣжая сила!... Не успѣлъ сказать Голокопытенко, сскачетъ Вовтѣзенко: — Бѣда, отаманъ, новая валитъ еще сила!... Не успѣлъ сказать Вовтузенко, Писарѣнко бѣжить бѣгомъ уже безъ коня: „Гдѣ ты, батько, ищутъ тебя козаки. Ужъ убитъ куренной отаманъ Невелічкій, Задорожній убитъ, Черевіченко убитъ; но стоять козаки, не хотятъ умирать, не увидѣвъ тебя въ очи: хотятъ, чтобы взглянулъ ты на нихъ передъ смертнымъ часомъ!

— На коня, Остапъ! сказалъ Тарасъ и спѣшилъ, чтобы стать еще козаковъ, чтобы наглядѣться еще на нихъ и чтобы они взглянули передъ смертью на своего отамана. Но не выѣхали они еще изъ лѣсу, а ужъ непріятельская сила окружила со всѣхъ сторонъ лѣсъ, и между деревьями вездѣ показались всадники съ саблями и копьями. — Остапъ, Остапъ! не поддавайся! кричалъ Тарасъ, а самъ, схвативши саблю наголо, началъ честить первыхъ попавшихся на всѣ боки. А на Остапа уже наскочило вдругъ шестеро; но не въ добрый часъ видно наскочило: съ одного-побетѣла голова, другой перевернулся, отступивши; угодило копьемъ въ ребро третьяго; четвертый былъ поотважнѣе, уклонился головой отъ пули, и попала въ конскую грудь горячая пуля — вздѣбилъ бѣшеный конь, грянулся о землю и задавилъ подъ собою всадника. — Добре, сынку! добре, Остапъ! кричалъ Тарасъ. — Вотъ я слѣдомъ за тобою. А самъ все отбивался отъ наступавшихъ. Рубится и бьется Тарасъ, сыплетъ гостинцы тому и другому въ голову, а самъ глядитъ все впередъ на Остапа, и ви-

352

дить, что уже вновь схватилось съ Остапомъ не мало восьмеро разомъ. „Остапъ, Остапъ! не поддавайся!" Но уже одолѣваютъ Остапа; уже одинъ накинулъ ему на шею арканъ, уже вяжутъ, уже берутъ Остапа. „Эхъ, Остапъ, Остапъ!" кричалъ Тарасъ, пробиваясь къ нему, рубя въ капусту встрѣчныхъ и поперечныхъ. „Эхъ, Остапъ, Остапъ!.." Но какъ тяжелымъ камнемъ хватило его самого въ ту же минуту. Все закружилось и повернулось въ глазахъ его. На мигъ смѣшанно сверкнули передъ нимъ головы, копья, дымъ, блескъ огня, сучья съ древесными листьями. И грохнулся онъ, какъ подрубленный дубъ, на землю. И туманъ покрылъ его очи.

X.

— Долго же я спалъ! сказалъ Тарасъ, очнувшись, какъ послѣ труднаго хмѣльнаго сна, и стараясь распознать окружающіе его предметы. Страшная слабость одолѣвала его члены. Едва мешались передъ нимъ стѣны и углы незнакомой свѣтлицы. Наконецъ замѣтилъ онъ, что предъ нимъ сидѣлъ Товкачъ и, казалось, прислушивался ко вскому его дыханью.

„Да“, подумалъ про-себя Товкачъ, „заснулъ бы ты, можетъ быть, и на-вѣки!“,; но, ничего не сказавъ, погрозилъ пальцемъ и далъ знакъ молчать.

— Да скажи же мнѣ, гдѣ я теперь? спросилъ опять Тарасъ, напрягая умъ и стараясь припомнить бывшее.

— Молчи жъ! прикрикнулъ сурово на него товарищъ: — чего тебѣ еще хочется знать! развѣ ты не видишь, что весь изрубленъ? Ужъ двѣ недѣли, какъ мы съ тобою скачемъ, не переводя духу, и какъ ты въ горячкѣ и жару несешь и городишь чепуху. Вотъ въ первый разъ заснулъ спокойно. Молчи жъ. если не хочешь нанести самъ себѣ бѣды.

Но Тарасъ все старался и силился собрать свои мысли и признать бывшее. — Да, вѣдь, меня же схватили и окружили было совсемъмъ Ляхи? мнѣ жъ не было никакой возможности выбиться изъ толпы?

— Молчи жъ, говорятъ тебя, чортова дѣтина! вскричалъ

353

Товкачъ сердито, какъ нянька, выведеная изъ терпѣнья, кричитъ неугомонному повѣсѣ-ребенку. — Что пользовать себя тебе, какъ выбрался? Довольно того, что выбрался. Нашлись люди, которые тебя не выдали, — ну, и будетъ съ тебя! Намъ еще не мало ночей скакать вмѣстѣ! Ты думаешь, что пошелъ за простаго когака? Нѣтъ, твою голову оцѣнили въ двѣ тысячи червонныхъ.

— А Остапъ? вскричалъ вдругъ Тарасъ, понатужился приподняться и вдругъ вспомнилъ, какъ Остапа схватили и связали въ глазахъ его, и что онъ теперь уже въ ляшскихъ рукахъ. И обняло горе старую голову. Сорвалъ и сдернулъ онъ всѣ переводки ранъ своихъ; бросилъ ихъ далеко прочь, хотѣлъ громко что-то сказать — и вмѣсто того понесъ чепуху: жаръ и бредъ вновь овладѣли имъ, и понеслись безъ толку и связи безумныя рѣчи. А между тѣмъ вѣрный товарищъ стоялъ передъ нимъ, брашивясь и разсыпая безъ счету жестокія укорительныя слова и упреки. Наконецъ схватилъ онъ его за ноги и руки, спеленалъ какъ ребенка, поправилъ всѣ перевязки, увернулъ его въ воловью кожу, увязалъ въ лубки и, прикрѣпивши веревками къ сѣдлу, помчался вновь съ нимъ въ дорогу.

„Хотя нежливаго, да довезу тебя! не попущу, чтобы Ляхи по глумились надъ твоей козацкою породой, на куски рвали бы твое тѣло, да бросали бы въ воду. Пусть же, хотя и будетъ орелъ выклевывать изъ твоего лба очи, да пусть же степовой нашъ орелъ, а не ляшскій, не тотъ, что прилетаетъ изъ Польской земли. Хоть неживаго, а довезу тебя до Украйны.“

Такъ говорилъ вѣрный товарищъ, скакалъ безъ отдыха дни и ночи и в привезъ его безчувственнаго въ самую Запорожскую Сѣчь. Тамъ принялся онъ лѣчить его неутомимо травами и смачиваниями; нашелъ какую-то знающую Жидовку, которая мѣсяцъ порила его разными снадобьями, и наконецъ Тарасу стало лучше. Дѣкарство ли, или своя желѣзная сила взяла верхъ, только онъ черезъ полтора мѣсяца сталъ на ноги; раны зажили, и только одии сабельные рубцы давали знать, какъ глубоко когда-то былъ раненъ старый козакъ. Однако же замѣтно сталъ онъ пасмуренъ и печаленъ. Три тяжелыя морщины насунулись на лобъ его и уже больше никогда не сходили съ него. Оглянулся онъ теперь

Соч. Гоголя, Т. І.

23

354

вокругъ себя: все новое на Сѣчи, всѣ перемерли старые товари-
щи. Ни однаго изъ тѣхъ, которые стояли за правое дѣло, за вѣ-
ру и братство. И тѣ, которые отправились съ кошевымъ въ-угонъ
за Татарами, и тѣхъ уже не было давно: всѣ положили головы,
всѣ сгибли: кто положилъ въ самомъ бою честную голову; кто
отъ безводья и безхлѣбья, среди крымскихъ солончаковъ; кто въ
плѣну пропалъ, не вынесши позора; и самого прежняго кошево-
го уже давно не было на свѣтѣ, и никого изъ старыхъ товари-
щей, и уже поросла травою когда-то кипѣвшая козацкая сила.
Слышалъ онъ только, что былъ пиръ сильный, шумный пиръ:
вся перебита въ-дребезги посуда; нитдѣ не осталось вина ни
капли, расхитили гости и слуги всѣ дорогіе кубки и сосуды — и
смутный стоить хозяинъ дœма, думая, лучше бы и не было того
пира. Напрасно старались занять и развеселить Тараса; на-
прасно бородатые, сѣдые бандуристы, проходя по два и по три,
разславляли его козацкіе подвиги, — сурово и равнодушно гля-
дѣлъ онъ на все, и на неподвижномъ лицѣ его выступала неу-
гасимая горесть, и тихо, понуривъ голову, говорилъ онъ: „сынъ
мой, Остапъ мой!“

Запорожцы собирались на морскую экспедицію. Двѣсти чел-
новъ спущены были въ Днѣпръ, и Малая Азія видѣла ихъ, съ
бритыми головами и длинными чубами, предававшими мечъ и ог-
ню цвѣтущіе берега ея; видѣла чалмы своихъ магометанскихъ
обитателей раскиданными, подобно ея безчисленнымъ цвѣтамъ,
на смоченныхъ кровію поляхъ и плававшими у береговъ. Она
видѣла не мало запачканныхъ дѣтемъ запорожскихъ шароваръ,
мускулистыхъ рукъ съ черными нагайками. Запорожцы переѣли
и переломали весь виноградъ; въ мечетяхъ оставили цѣлые ку-
чи навозу; персидскія дорогія шали употребляли вмѣсто очку-
ровъ и опоясывали ими запачканныя свитки. Долго еще послѣ
находили въ тѣхъ мѣстахъ запорожскія коротенькія людькі.
Они весело плыли назадъ; за ними гнался десяти-пушечный ту-
рецкій корабль и залпомъ изъ всѣхъ орудій своихъ разогналъ,
какъ птицъ, утлые ихъ челны. Третьяча часть ихъ потонула въ
морскихъ глубинахъ; но остальные снова собрались вмѣстѣ и при-
были къ устью Днѣпра съ двѣнадцатью боченками, набитыми це-

355

хинами. Но все это уже не занимало Тараса. Онъ уходилъ въ луга и степи, будто бы за охотою, но зарядъ его оставался невыстрѣленнымъ; и, положивъ ружье, полный тоски садился онъ на морской берегъ. Долго сидѣлъ онъ тамъ, понуривъ голову и все говоря: „Остапъ мой, Остапъ мой!“ Передъ нимъ сверкало и разстилалось Черное море; въ дальнемъ тростникѣ кричала чай-ка; бѣлый усъ его серебрился, и слеза капала одна за другою.

И не выдержалъ наконецъ Тарасъ! „Что бы ни было, пойду развѣдать, что онъ: живъ ли онъ? въ могилѣ? или уже и въ саламой могилѣ нѣтъ его? Развѣдаю, во что бы ни стало!“ И черезъ недѣль уже очутился онъ въ городѣ Умани, вооруженный, на конѣ, съ копьемъ, саблей, дорожной баклагой у сѣдла, походнымъ горшкомъ съ саламатой, пороховыми патронами, лошади-ными путами и прочимъ снарядомъ. Онъ прямо поѣхалъ къ не-чистому, запачканному домишку, у котораго небольшія окошки едва были видны, закопченныя неизвѣстно чѣмъ; труба затянута была тряпкою, и дырявая крыша вся была покрыта воробьями, куча всякого сору лежала передъ самыми дверями. Изъ окна выглядывала голова Жидовки въ чепцѣ съ потемнѣвшими жем-чугами.

— Мужъ дома? сказалъ Бѣльба, слѣзая съ коня и привязы-вая поводъ къ желѣзному крючку, бывшему у самыхъ дверей.

— Дома, сказала Жидовка и поспѣшила тотъ же часъ выйти съ пшеницей въ корчикѣ для коня и стопой нива для рыцаря.

— Гдѣ же твой Жидъ?

— Онъ въ другой свѣтлицѣ, молится, проговорила Жидовка, кланаясь и пожелавъ здоровья въ то время, когда Бѣльба под-несъ къ губамъ стопу.

— Оставайся здѣсь, накорми и напой моего коня, а я пойду поговорю съ нимъ одинъ. У меня до него дѣло.

Этотъ Жидъ былъ извѣстный Янкель. Онъ уже очутился тутъ арендаторомъ и корчмаремъ; прибралъ понемногу всѣхъ окруж-ныхъ пановъ и шляхтичей въ свои руки, высосалъ понемногу почти всѣ деньги и сильно означилъ свое жидовское присутствіе въ той сторонѣ. На разстояніи трехъ миль во всѣ стороны не оставалось ни одной избы въ порядкѣ: все валилось и дряхлѣло,

23*

356

все пораспивалось, и осталась объдность, да лохмотья; какъ послѣ пожара или чумы вывѣтрился весь край. И еслибъ десять лѣть еще пожилъ тамъ Янкель, то онъ, вѣроятно, вывѣтрилъ бы и все воеводство.

Тарасъ вошелъ въ свѣтлицу. Жидъ молился, накрывшись своимъ довольно запачканнымъ саваномъ, и оборотился, чтобы въ послѣдній разъ плюнуть, по обычаю своей вѣры, какъ вдругъ глаза его встрѣтили стоявшаго позади Бѣльбу. Такъ и бросились Жиду прежде всего въ глаза двѣ тысячи червонныхъ, которые были объщаны за его голову; но онъ постыдился своей корысти и силился подавить въ себѣ вѣчную мысль о золотѣ, которая, какъ червь, обвиваетъ душу Жида.

— Слушай, Янкель! сказалъ Тарасъ Жиду, который началъ передъ нимъ кланяться и заперъ осторожно дверь, чтобы ихъ не видѣли. — Я спасъ твою жизнь — тебя бы разорвали, какъ собаку, запорожцы — теперь твоя очередь, теперь сдѣлай мнѣ услугу!

Лице Жида нѣсколько поморщилось.

— Какую услугу? если такая услуга, что можно сдѣлать, то для чего не сдѣлать?

— Не говори ничего. Вези меня въ Варшаву!

— Въ Варшаву? Какъ въ Варшаву? сказалъ Янкель; брови и плеча его поднялись вверхъ отъ изумленія.

— Не говори мнѣ ничего. Вези меня въ Варшаву. Что бы ни было, а я хочу еще разъ увидать его, сказать ему хоть одно слово.

— Кому сказать слово?

— Ему, Остапу, сыну моему.

— Развѣ панъ не слышалъ, что уже....

— Знаю, знаю все: за мою голову даютъ двѣ тысячи червонныхъ. Знаютъ же они, дурни, дѣну ей! Я тебѣ пять тысячъ дамъ. Вотъ тебѣ двѣ тысячи сейчасъ (Бѣльба высыпалъ изъ кожанаго гамана двѣ тысячи червонныхъ), а остальные какъ во рчусь.

Жидъ тотчасъ схватилъ полотенце и накрылъ имъ червонцы.
— Ай, славная монета! ай, добрая монета! говорилъ онъ, вертя одинъ червонецъ въ рукахъ и пробуя на зубахъ. — Я думаю, тотъ

357

человѣкъ, у котораго панъ обобралъ такие хорошіе червонцы, и часу не прожилъ на свѣтѣ: пошелъ тотъ же часъ въ рѣку, да и утонулъ тамъ послѣ такихъ славныхъ червонцевъ.

— Я бы не просилъ тебя; я бы самъ, можетъ-быть, нашелъ дорогу въ Варшаву; но меня могутъ какъ-нибудь узнать и захватить проклятые Ляхи; ибо я не гораздъ на выдумки. А вы, Жиды, на тò уже и созданы. Вы хоть чорта проведете; вы знаете всѣ штуки: вотъ для чего я пришелъ къ тебе! Да и въ Варшавѣ я бы самъ-собою ничего не получилъ. Сейчасъ запрягай возь и вези меня!

— А панъ думаетъ, что такъ прямо взялъ кобылу, запрегъ, да и: „Эй ну, пошелъ сивка!“ Думаетъ панъ, что можно такъ, какъ есть, не спрятавши, везти пана?

— Ну, такъ прячь, прячь, какъ знаешь; въ порожнюю бочку, чтò ли?

— Ай, ай! а панъ думаетъ, развѣ можно спрятать его въ бочку? Панъ развѣ не знаетъ, что всякій подумаетъ, что въ бочкѣ горилка?

— Ну, такъ и пусть думаетъ, что горилка.

— Какъ, пусть думаетъ, что горилка? сказалъ Жидъ и схватилъ себя объими руками за пейсики и потомъ поднялъ кверху объ руки.

— Ну, что-жъ ты такъ оторопѣлъ?

— А панъ развѣ не знаетъ, что Богъ на то создалъ горилку, чтобъ ее всякій пробовалъ? Тамъ все лакомки, ласуны: шляхтичъ будетъ бѣжать верстъ пять за бочкой, продолжитъ какъ разѣ дырочку, тотъ-часъ увидитъ, что не течетъ, и скажетъ: „Жидъ не повезетъ порожнюю бочку; вѣрно, тутъ есть что нибудь! Схватить Жида, связать жида, отобрать всѣ деньги у Жида, посадить въ тюрьму Жида!“ Потому что все, чтò ни есть недобраго, все валится на Жида; потому что Жида всякій принимаетъ за собаку; потому что думаютъ, ужъ и не человѣкъ, коли Жидъ!

— Ну, такъ положи меня въ возь съ рыбою!

— Не можно, панъ, ей Богу, не можно: по всей Польшѣ люди голодны теперь, какъ собаки: и рыбу раскрадутъ, и пана нащупаютъ.

358

— Такъ вези меня хоть на чортѣ, только вези!

— Слушай, слушай, панъ! сказалъ Жидъ, подсунувши об-
шлага рукавовъ своихъ и подходя къ нему съ растопыренными
руками. — Вотъ чтò мы сдѣлаемъ. Теперь строять вездѣ крѣ-
пости и замки; изъ Нѣметчины пріѣхали французскіе инженёры,
а потому по дорогамъ везутъ много кирпича и камней. Панъ
пусть ляжетъ на днѣ воза, а верхъ я закладу кирпичомъ. Панъ
здоровый и крѣшкій съ виду, и потому ему ничего, коли будетъ
тяжеленько; а я сдѣлаю въ возу снизу дырочку, чтобы кор-
мить пана.

— Дѣлай какъ хочешь, только вези!

И черезъ часъ возъ съ кирпичомъ выѣхалъ изъ Умани, за-
праженный въ двѣ клячи. На одной изъ нихъ сидѣлъ высокій
Янкель, и длинные, курчавые пейсики его развѣвались изъ-подъ
жидовскаго яломкӑ по мѣрѣ того, какъ онъ подпрыгивалъ на
лошади, длинный, какъ верста, поставленная на дорогѣ.

XI.

Въ то время, когда происходило описываемое событіе, на по-
граничныхъ мѣстахъ не было еще никакихъ таможенныхъ чи-
новниковъ и объѣздчиковъ — этой страшной грозы предпріимчи-
выхъ людей, и потому всякій могъ везти, чтò ему вздалось.
Если же кто и производилъ обыскъ и ревизовку, то дѣлалъ это
большею частію для своего собственнаго удовольствія, особливо
если на возу находились заманчивые для глазъ предметы и если
его собственная рука имѣла порядочный вѣсъ и тяжесть. Но кир-
ничъ не находилъ охотниковъ и въѣхалъ безпрепятственно въ
главныя городскія ворота. Бульба, въ своей тѣсной клѣткѣ, могъ
только слышать шумъ, крики возницъ и больше ничего. Янкель,
подпрыгивая на своемъ короткомъ, запачканномъ пылью рысакѣ,
поворотилъ, сдѣлавши нѣсколько круговъ, въ темную узенькую
улицу, носившую названіе Грязной и вмѣстѣ Жидовской, потому
что здѣсь дѣйствительно находились Жиды со всей Варшавы.
Эта улица чрезвычайно походила на вывороченную внутренность

359

задняго двора. Солнце, казалось, не заходило сюда вовсе. Совер-
шенно почернѣвшіе деревянные дома, со множествомъ протяну-
тыхъ изъ оконъ жердей, увеличивали еще болѣе мракъ. Изрѣдка
краснѣла между ними кирпичная стѣна, но и та уже во многихъ
мѣстахъ превращалась въ совершенно черную. Иногда только
вверху оптукатуренный кусокъ стѣны, обхваченный солнцемъ,
блисталъ нестерпимою для глазъ бѣлизною. Тутъ все состояло
изъ сильныхъ рѣзкостей: трубы, тяпки, шелуха, выброшенные
разбитые чаны. Всякій, чтò только было у него негоднаго, швы-
рялъ на улицу, доставляя прохожимъ возможныя удобства пить
всѣ чувства свои этою дрянью. Сидящій на конѣ всадникъ чуть-
чуть не доставалъ рукою жердей, протянутыхъ черезъ улицу изъ
одного дома въ другой, на которыхъ висѣли жидовскіе чулки,
коротенькіе панталонцы и копченый гусь. Иногда довольно сма-
зливенькое личико еврейки, убранное потемнѣвшими бусами, вы-
глядывало изъ ветхаго окошка. Куча Жиденковъ, запачканныхъ,
оборванныхъ, съ курчавыми волосами, кричала и валялась въ
грязи. Рыжій Жидъ съ веснушками по всему лицу, дѣлавшими
его похожимъ на воробьиное яйцо, выглянулъ изъ окна; онъ тот-
часъ заговорилъ съ Янкелемъ на своемъ тарабарскомъ нарѣчіи,
и Янкель тотчасъ въѣхалъ въ одинъ дворъ. По улицѣ шелъ дру-
гой Жидъ, остановился, вступилъ тоже въ разговоръ, и когда
Бўльба выкарабкался наконецъ изъ-подъ кирпича, онъ увидѣлъ
трехъ Жидовъ, говорившихъ съ большимъ жаромъ.

Янкель обратился къ нему и сказалъ, что все будетъ сдѣ-
лано, что его Остапъ сидитъ въ городской темницѣ, и хотя
трудно уговорить стражей, но однако ж онъ надѣется доставить
ему свиданіе.

Бўльба вошелъ съ тремя Жидами въ комнату.

Жиды начали опять говорить между собою на своемъ непо-
нятномъ языкѣ. Тарасъ поглядывалъ на каждаго изъ нихъ.
Что-то, казалось, сильно потрясло его: на грубомъ и равнодуш-
номъ лицѣ его вспыхнуло какое-то сокрушительное пламя на-
дежды, — надежды той, которая посвящаетъ иногда человѣка въ
послѣднемъ градусѣ отчаянія; старое сердце его начало сильно
биться, какъ будто у юноши.

360

— Слушайте, Жиды! сказалъ онъ, и въ словахъ его было что-то восторженное. — Вы все на свѣтѣ можете сдѣлать, вы-копаете хоть изъ дна морскаго, и пословица давно уже гово-ритъ, что Жидъ самого себя украдетъ, когда только захочетъ украсть. Освободите мнѣ моего ·Остапа! дайте случай убѣжать ему отъ дьявольскихъ рукъ. Вотъ я этому человѣку обѣщалъ двѣнадцать тысячъ червонныхъ, — я прибавляю еще двѣнад-цать: всѣ, какіе у меня есть дорогіе кубки и закопанное въ землѣ золото, хату и послѣднюю одежду продамъ и заключу съ вами контрактъ на всю жизнь, съ тѣмъ, чтобы все, чтò ни добуду на войнѣ, дѣлить съ вами пополамъ.

— О, не можно, любезный панъ, не можно! сказалъ со вздо-хомъ Янкель.

— Нѣтъ, не можно! сказалъ другой Жидъ.

Всѣ три Жида взглянули одинъ на другого.

— А попробовать, сказалъ третій, боязливо поглядывая на двухъ другихъ: —можетъ-быть Богъ дастъ.

Всѣ три Жида заговорили по-нѣмецки. Бульба, какъ ни на-острялъ свой слухъ, ничего не могъ отгадать; онъ слышалъ только часто произносимое слово *Мардохай* и больше ничего.

— Слушай, панъ! сказалъ Янкель: — нужно посовѣтоваться съ такимъ человѣкомъ, какого еще никогда не было на свѣтѣ... у-у-у! то такой мудрый, какъ Соломонъ, и когда онъ ничего не сдѣлаетъ, то уже никто на свѣтѣ не сдѣлаетъ. Сиди тутъ; вотъ ключъ, и не впускай никого. Жиды вышли на улицу.

Тарасъ заперъ дверь и смотрѣлъ въ маленькое окошко на этотъ грязный жидовскій проспектъ. Три Жида остановились по-срединѣ улицы и стали говорить довольно азартно; къ нимъ при-соединился скоро четвертый, наконецъ и пятый. Онъ слышалъ опять повторяемое: *Мардохай, Мардохай*. Жиды безпрестанно посматривали въ одну сторону улицы; наконецъ въ концѣ ея изъ-за одного дряннаго дома показалась нога въ жидовскомъ башмакѣ и замелькали фалды полукафтанья. „А, Мардохай! Мардохай!“ закричали всѣ Жиды въ одинъ голосъ. Тощій Жидъ, нѣсколько короче Янкеля, но гораздо болѣе покрытый морщи-нами, съ преогромною верхнею губою, приблизился къ нетерпѣ-

361

ливой толпѣ, и всѣ Жиды наперерывъ спѣшили разсказывать ему, при чемъ Мардохай нѣсколько разъ поглядывалъ на маленькое окошечко, и Тарасъ догадывался, что рѣчь шла о немъ. Мардохай размахивалъ руками, слушалъ, перебивалъ рѣчь, часто плевалъ на сторону и, подымая фалды полукафтанья, засовывалъ въ карманъ руку и вынималъ какія-то побрякушки, при чемъ показывалъ прескверные свои панталоны. Наконецъ всѣ Жиды подняли такой крикъ, что Жидъ, стоявшій насторожѣ, долженъ былъ давать знаки къ молчанію, и Тарасъ уже началъ опасаться за свою безопасность, но вспомнивши, что Жиды не могутъ иначе разсуждать, какъ на улицѣ, что ихъ языка самъ демонъ не пойметъ, онъ успокоился.

Минуты двѣ спустя, Жиды вмѣстѣ вошли въ его комнату. Мардохай приблизился къ Тарасу, потрепалъ его по плечу и сказалъ: — Когда мы захочемъ сдѣлать, то уже будетъ такъ, какъ нужно.

Тарасъ поглядѣлъ на этого Соломона, какого еще не было на свѣтѣ, и получилъ нѣкоторую надежду. Дѣйствительно, видъ его могъ внушить нѣкоторое довѣріе: верхняя губа у него была просто страшилище; толщина ея, безъ сомнѣнія, увеличилась отъ постороннихъ причинъ. Въ бородѣ у этого Соломона было только пятнадцать волосковъ, и то на лѣвой сторонѣ. На лицѣ у Соломона было столько знаковъ побоевъ, полученныхъ за удалство, что онъ, безъ сомнѣнія, давно потерялъ счетъ имъ и при выкъ ихъ считать за родимыя пятна.

Мардохай ушелъ вмѣстѣ съ товарищами, исполненными удивленія къ его мудрости. Бульба остался одинъ. Онъ былъ въ странномъ, небываломъ положеніи: онъ чувствовалъ въ первый разъ въ жизни безпокойство. Душа его была въ лихорадочномъ состояніи. Онъ не былъ тотъ прежній, непреклонный, непоколебимый, крѣпкій, какъ дубъ; онъ былъ малодушенъ; онъ былъ теперь слабъ. Онъ вздрагивалъ при каждомъ шорохѣ, при каждой новой жидовской фигурѣ, показывавшейся въ концѣ улицы. Въ такомъ состояніи пробылъ онъ наконецъ весь день; не ѣлъ, не пилъ, и глаза его не отрывались ни на часъ отъ небольшаго окошка на улицу. Наконецъ уже ввечеру поздно показались Мар-

362

дохай и Янкель. Сердце Тараса замерло. — Что? удачно? спро-
силъ онъ ихъ съ нетерпѣніемъ дикаго коня.

Но прежде еще, нежели Жиды собрались съ духомъ отвѣчать,
Тарась замѣтилъ, что у Мардохая уже не было послѣдняго ло-
кона, который хотя довольно неопрятно, но все же вился коль-
цами изъ-подъ яломкà его. Замѣтно было, что онъ хотѣлъ что-
то сказать, но наговорилъ такую дрянь, что Тарасъ ничего не
понялъ. Да и самъ Янкель прикладывалъ очень часто руку ко
рту, какъ будто бы страдалъ простудою.

— О, любезный панъ! сказалъ Янкель: — теперь совсемъ не
можно! ей Богу, не можно! Такой нехорошій народъ, что ему на-
до на самую голову наплевать. Вотъ и Мардохай скажетъ. Мар-
дохай дѣлалъ такое, какого еще не дѣлалъ ни одинъ человѣкъ
на свѣтѣ, но Богъ не захотѣлъ, чтобы такъ было. Три тысячи
войска стоятъ, и завтра ихъ всѣхъ будутъ казнить.

Тарасъ взглянулъ въ глаза Жидамъ, но уже безъ нетерпѣ-
нія и гнѣва.

— А если панъ хочетъ видѣться, то завтра нужно рано,
такъ чтобъ еще и солнце не всходило. Часовые соглашаются, и
одинъ левèнтаръ объщался. Только пусть имъ не будетъ на томъ
свѣтѣ счастья, ой вей миръ! чтo эта за корыстный народъ! меж-
ду нами такихъ нѣтъ: пятьдесятъ червонцевъ я далъ каждому,
а левèнтарю...

— Хорошо. Веди меня къ нему! произнесъ Тарасъ рѣшитель-
но, и вся твердость возвратилась въ его душу. Онъ согласился
на предложеніе Янкеля переодѣться иностраннымъ графомъ, при-
ѣхавшимъ изъ нѣмецкой земли, для чего платье уже успѣлъ при-
пасти дальновидный Жидъ. Была уже ночь. Хозяинъ дома,
извѣстный рыжій Жидъ, съ веснушками, вытащилъ тощій тю-
фякъ, накрытый какою-то рогожею. и разостлалъ его на лавкѣ
для Бўльбы. Янкель легъ на полу на такомъ же тюфякѣ. Рыжій
Жидъ выпилъ небольшую чарочку какой то настойки, скинулъ
полукафтанье, и, сдѣлавшись въ своихъ чулкахъ и башмакахъ
нѣсколько похожимъ на цыпленка, отправился съ своею Жидов-
кой во что-то похожее на шкафъ. Двое Жиденковъ, какъ двѣ
домашнія собачки, легли на полу возлѣ шкафа. Но Тарасъ не

363

спалъ; онъ сидѣлъ неподвиженъ и слегка барабанилъ пальцами по столу; онъ держалъ во рту люльку и пускалъ дымъ, отъ котораго Жидъ съ просонья чихалъ и заворачивалъ въ одѣяло свой нось. Едва небо успѣло тронуться блѣднымъ предвѣстіемъ зари, онъ уже толкнулъ ногою Янкеля: — вставай, Жидъ, и давай твою графскую одежду!

Въ минуту одѣлся онъ; вычернилъ усы, брови, надѣлъ на темя маленькую темную папочку — и никто бы изъ самыхъ близкихъ къ нему козаковъ не могъ узнать его. По виду, ему казалось не болѣе тридцати пяти лѣть. Здоровый румянецъ игралъ на его щекахъ, и самые рубцы придавали ему что-то повелительное. Одежда, убранная золотомъ, очень шла къ нему.

Улицы еще спали. Ни одно меркантильное существо еще не показывалось въ городѣ съ коробкою въ рукахъ. Бѣльба и Янкель пришли къ строенію, имѣвшему видъ сидящей цапли. Оно было низкое, широкое, огромное, почернѣвшее, и съ одной стороны его выкидывалась, какъ шея аиста, длинная, узкая башня, наверху которой торчалъ кусокъ крыши. Это строеніе отправляло множество разныхъ должностей: тутъ были и казармы, и тюрьма, и даже уголовный судъ. Наши путники вошли въ ворота и очутились среди пространной залы, или крытаго двора. Около тысячи человѣкъ спали вмѣстѣ. Прямо шла низенькая дверь, передъ которой сидѣвше двое часовыхъ играли въ какую-то игру, состоявшую въ томъ, что одинъ другого билъ двумя пальцами по ладони. Они мало обратили вниманія на пришедшихъ и поворотили головы только тогда, когда Янкель сказалъ: — Это мы, слышите, паны, это мы!

— Ступайте! говорилъ одинъ изъ нихъ, отворяя одною рукой дверь, а другую подставляя своему товарищу для принятія отъ него ударовъ.

Они вступили въ корридоръ узкій и темный, который опять привелъ ихъ въ такую же залу съ маленькими окошками вверху. — Кто идетъ? закричало нѣсколько голосовъ, и Тарасъ увидѣлъ порядочное количество воиновъ въ полнотѣ вооруженіи. — Намъ никого не велѣно пускать.

— Это мы! кричалъ Янкель: — ей Богу мы, ясные паны! Но

364

никто не хотѣлъ слушать. Къ счастію, въ это время подошелъ какой-то толстякъ, который, по всѣмъ примѣтамъ, казался начальникомъ, потому что ругался сильнѣе всѣхъ.

— Панъ, это-жъ мы; вы уже знаете насъ, и панъ графъ еще будетъ благодарить.

— Пропустите, сто дьябловъ чортовой маткѣ! И больше ни кого не пускайте. Да саблей чтобы никто не скидалъ и не соба- чился на полу...

Продолженія краснорѣчиваго приказа уже не слышали наши путники. „Это мы, это я, это свои!“ говорилъ Янкель, встрѣ- чаясь со всемкимъ.

— А что, можно теперь? спросилъ онъ одного изъ стражей, когда они наконецъ подошли къ тому мѣсту, гдѣ корридоръ уже оканчивался.

— Можно, только не знаю, пропустятъ ли васъ въ самую тюрьму. Теперь уже нѣтъ Яна: вмѣсто его стоить другой, отвѣ- чалъ часовой.

— Ай, ай, произнесъ тихо Жидъ: — это скверно, любезный панъ!

— Веди! произнесъ упрямо Тарасъ. Жидъ повиновался.

У дверей подземелья, оканчивавшихся вверху остріемъ, стоялъ гайдукъ, съ усами въ три яруса. Верхній ярусъ усовъ шелъ на- задъ, другой прямо впередъ, третій внизъ, что дѣлало его очень похожимъ на кота.

Жидъ съежился въ три погибели и почти бокомъ подошелъ къ нему. — Ваша ясновельможность! ясновельможный панъ!

— Ты, Жидъ, это мнѣ говоришь?

— Вамъ, ясновельможный панъ.

— Гм.... а я, просто, гайдукъ! сказалъ трехъ-ярусный усачъ съ повеселѣвшими глазами.

— А я, ей Богу, думалъ, что это самъ воевода. Ай, ай, ай... При этомъ Жидъ покрутилъ головою и разставилъ пальцы. — Ай, какой важный видъ! Ей Богу, полковникъ, совѣмъ полковникъ. Вотъ еще бы только на палецъ прибавить, то и полковникъ! Нужно бы пана посадить на жеребца, такого скораго, какъ му- ха, да и пусть муштруетъ полки!

365

Гайдукъ поправилъ нижній ярусъ усовъ своихъ, при чемъ
глаза совершенно развеселились.

— Что за народъ военный! продолжалъ Жидъ: — охъ вей
миръ, что за народъ хорошій! Шнурочки, бляшечки... такъ отъ
нихъ блестить, какъ отъ солнца; а цурки, гдѣ только увидятъ
военныхъ... ай, ай!... Жидъ опять покрутилъ головою.

Гайдукъ завилъ рукою верхніе усы и пропустилъ сквозь зубы
звукъ, нѣсколько похожій на лошадиное ржаніе.

— Прошу пана оказать услугу! произнесъ Жидъ: — вотъ князь
пріѣхалъ изъ чужаго края, хочетъ посмотретьъ на козаковъ. Онъ
еще съ роду не видѣлъ, что это за народъ козаки.

Появленіе иностранныхъ графовъ и бароновъ было въ Поль-
шѣ довольно обыкновенно: они часто были завлекаемы единствен-
но любопытствомъ посмотретьъ этотъ почти полу-азіатскій уголъ
Европы. Московію и Украину они почитали уже находящимися
въ Азіп. И потому гайдукъ, поклонившись довольно низко, по-
челъ приличнымъ прибавить нѣсколько словъ отъ себя:

— Я не знаю, ваша ясновельможность, говорилъ онъ, — за-
чѣмъ вамъ хочется смотрѣть ихъ. Это собаки, а не люди. И вѣра
у нихъ такая, что никто не уважаетъ.

— Врешь ты, чортовъ сыń! сказалъ Бульба: — самъ ты со-
бака! Какъ ты смѣешь говорить, что нашу вѣру не уважаютъ!
Это вашу еретическую вѣру не уважаютъ!

— Эге, ге! сказалъ гайдукъ; я знаю, пріятель, ты кто: ты
самъ изъ тѣхъ, которые уже сидятъ у меня. Постой же, я по-
зову сюда нашихъ.

Тарасъ увидѣлъ свою неосторожность; но упрямство и досада
помѣшали ему подумать о томъ, какъ бы исправить ее. Къ счас-
тію Янкель въ ту же минуту успѣлъ подвернуться.

— Ясновельможный панъ! какъ же можно, чтобы графъ да
былъ козакъ? А если бы онъ былъ козакъ, то гдѣ бы онъ досталъ
такое платье и такой видъ графскій!

— Разсказывай себѣ!... И гайдукъ уже раскрылъ было широкій
ротъ свой, чтобы крикнуть.

— Ваше королевское величество! молчите! молчите, ради Бо-
га! закричалъ Янкель: — молчите! мы уже вамъ за это заплатимъ

366

такъ, какъ еще никогда и не видѣли: мы дадимъ вамъ два зо-
лотыхъ червонца.

— Эге! два червонца! Два червонца мнѣ ни-почемъ; я цн-
рюльнику даю два червонца за тò, чтобы мнѣ только половину
бороды выбрилъ. Сто червонцевъ давай, Жидъ! — Тутъ гайдукъ
закрутилъ верхніе усы. — А какъ не дашь ста червонныхъ, сей-
часъ закричу!

— И на чтò бы такъ много? горестно сказалъ поблѣднѣвшій
Жидъ, развязывая кожаный мѣшокъ свой; но онъ счастливъ
былъ, что въ его кошелькѣ не было болѣе и что гайдукъ далѣе
ста не умѣлъ считать.

— Панъ, панъ! уйдемъ скорѣе! Видите, какой тутъ нехоро-
шій народъ! сказалъ Янкель, замѣтивши, что гайдукъ переби-
ралъ на рукѣ деньги, какъ бы жалѣя о томъ, что не запросилъ
болѣе.

— Что-жъ ты, чортовъ гайдукъ, сказалъ Бўльба, — деньги
взялъ, а показать и не думаешь? Нѣтъ, ты долженъ показать.
Ужъ когда деньги получилъ, то ты не вправѣ теперь отказать.

— Ступайте, ступайте къ дьяволу! а не то сию минуту дамъ
знать, и васъ тутъ.... Уносите скорѣе ноги, говорю я вамъ!

— Панъ! панъ! пойдемъ, ей Богу, пойдемъ. Цуръ имъ! Пусть
имъ приснится такое, чтò плевать нужно! кричалъ обѣдный Янкель.

Бўльба медленно, потупивъ голову, оборотился и шелъ назадъ,
преслѣдуемый укорами Янкеля, котораго ўла грусть при мысли
о даромъ потерянныхъ червонцахъ.

— И на чтò бы трогать? Пусть бы собака бранился? То уже
такой народъ, что не можетъ не браниться! Охъ, вей миръ, ка-
кое счастіе посылаетъ Богъ людямъ! Сто червонцевъ за тò толь-
ко, что прогналъ насъ! А нашъ братъ: ему и пейсики оборвутъ,
и изъ морды сдѣлаютъ такое, что и глядѣть не можно, а никто
не дастъ ста червонныхъ. О Боже мой! Боже милосердый!

Но неудача эта гораздо болѣе имѣла вліянія на Бўльбу; она
выражалась пожирающимъ пламенемъ въ его глазахъ.

— Пойдемъ! сказалъ онъ вдругъ, какъ бы встряхнувшись: —
пойдемъ на площадь. Я хочу посмотрѣть, какъ его будутъ мучить.

— Ой, панъ! зачѣмъ ходить? Вѣдь намъ этимъ не помочь уже.

367

— Пойдемъ! упрямо сказаль Бўльба, и Жидъ, какъ нянька,
вздыхая, побрелъ вслѣдъ за нимъ.

Площадь, на которой долженствовала производиться казнь,
не трудно было отыскать: народъ валилъ туда со всѣхъ сторонъ.
Въ тогдашній грубый вѣкъ это составляло одно изъ замѣчатель-
нѣйшихъ зрѣлищъ не только для черни, но и для высшихъ клас-
совъ. Множество старухъ самыхъ набожныхъ, множество моло-
дыхъ дѣвушекъ и женщинъ самыхъ трусливыхъ, которымъ послѣ
всю ночь грезились окровавленные трупы, которые кричали съ
просонья такъ громко, какъ только можетъ крикнуть пьяный гу-
саръ, не пропускали, однакоже, случая полюбовытствовать. „Ахъ
какое мученье!“ кричали изъ нихъ многія съ истерическою ли-
хорадкою, закрывая глаза и отворачиваясь, однакоже простаи-
вали иногда довольно времени. Иной, и ротъ разинувъ, и руки
вытянувъ впередъ, желалъ бы вскочить всѣмъ на головы, чтобы
оттуда посмотрѣть повиднѣе. Изъ толпы узкихъ, небольшихъ и
обыкновенныхъ головъ высовывалъ свое толстое лицо мясникъ,
наблюдалъ весь процессъ съ видомъ знатока и разговаривалъ
односложными словами съ оружейнымъ мастеромъ, котораго на-
зывалъ кумомъ, потому что въ праздничный день напивался съ
нимъ въ одномъ шинкѣ. Иные разсуждали съ жаромъ, другіе
даже держали пари; но большая часть была такихъ, которые
на весь міръ и на все, чтò ни случается въ свѣтѣ, смотрятъ, ко-
выряя пальцемъ въ своемъ носу. На переднемъ планѣ, возлѣ са-
мыхъ усачей, составлявшихъ городовую гвардію, стоялъ молодой
шляхтичъ, или казвшійся шляхтичемъ, въ военномъ костюмѣ,
который надѣлъ на себя рѣшительно все, чтò у него ни было,
такъ что на его квартирѣ оставалась только изодранная рубашка,
да старые сапоги. Двѣ цѣпочки, одна сверхъ другой, висѣли
у него на шеѣ съ какимъ-то дукатомъ. Онъ стоялъ съ коханкою
своемъ, Юзысю, и безпрестанно оглядывался, чтобы кто-нибудь
не замаралъ ея шелковаго платья. Онъ ей растолковалъ совер-
шенно все, такъ что уже рѣшительно не можно было ничего при-
бавить. „Вотъ это, душечка Юзыся“, говорилъ онъ, „весь на-
родъ, чтò вы видите, пришелъ затѣмъ, чтобы посмотрѣть, какъ
будутъ казнить преступниковъ. А вотъ тотъ, душечка, чтò вы

368

видите, держитъ въ рукахъ сѣкиру и другіе инструменты, то палачъ, и онъ будетъ казнить. И какъ начнетъ колесовать и другія дѣлать муки, то преступникъ еще будетъ живъ; а какъ отрубятъ голову, то онъ, душечка, тотчасъ и умретъ. Прежде будетъ кричать и двигаться, но какъ только отрубятъ голову, тогда ему не можно будетъ ни кричать, ниѣсть, ни пить, оттого, что у него, душечка, уже больше не будетъ головы. " И Юзыся все это слушала со страхомъ и любопытствомъ. Крыши домовъ были усѣяны народомъ. Изъ слуховыхъ оконъ выглядывали престранныя рожи, съ усами и въ чемъ-то похожемъ на чепчики. На балконахъ, подъ балдахинами, сидѣло аристократство. Хорошенькая ручка смѣющейся, блистающей, какъ бѣлый сахаръ, панны держалась за перила. Ясновельможные паны, довольно плотные, глядѣли съ важнымъ видомъ. Холопъ, въ блестящемъ убранствѣ, съ откидными назадъ рукавами, разносилъ тутъ же разные напитки и сѣвѣстное. Часто шалунья съ черными глазами, схвативши свѣтлою ручкою своею пирожное и плоды, кидала въ народъ. Толпа голодныхъ рыцарей подставляла наподхватъ свои шапки, и какой-нибудь высокій шляхтичъ, высунувшійся изъ толпы своею головою, въ полиняломъ красномъ кунтушѣ, съ почернѣвшими золотыми шнурками, хваталъ первый, съ помощью длинныхъ рукъ, цѣловалъ полученную добычу, прижималъ ее къ сердцу и потомъ клалъ въ ротъ. Соколъ, висѣвшій въ золотой клѣткой подъ балкономъ, былъ также зрителемъ: перегнувши на бокъ носъ и поднявши лапу, онъ, съ своей стороны, разсматривалъ также внимательно народъ. Но толпа вдругъ зашумѣла и со всѣхъ сторонъ раздались голоса: „Ведутъ! ведутъ! козаки!“

Они шли съ открытыми головами, съ длинными чубами; бороды у нихъ были отпущены. Они шли ни боязливо, ни угрюмо, но съ какою-то тихою горделивостію; ихъ платья изъ дорогаго сукна износились и болтались на нихъ ветхими лоскѣтьями; они не глядѣли и не кланялись народу. Впереди всѣхъ шелъ Остапъ.

Чтò почувствовалъ старый Тарасъ, когда увидѣлъ своего Остапа? Что было тогда въ его сердцѣ! Онъ глядѣлъ на него изъ толпы и не проронилъ ни одногоъ движенія его. Они приблизились уже къ лобному мѣсту. Остапъ остановился. Ему первому

369

приходилось выпить эту тяжелую чашу. Онъ глянулъ на своихъ, поднялъ руку вверхъ и произнесъ громко: „Дай же Боже, чтобы всѣ, какіе тутъ ни стоять еретики, не услышали, нечестивые, какъ мучится христіанинъ! чтобы ни одинъ изъ насъ не промолвилъ ни одного слова!“ Послѣ этого онъ приблизился къ эшафоту.

— Добре, сынку, добре! сказалъ тихо Бўльба и уставилъ въ землю свою сѣдную голову.

Палачъ сдернулъ съ него ветхія лохмотья; ему увязали руки и ноги въ нарочно сдѣланные станки, и.... Не будемъ смущать читателей картиною адскихъ мукъ, отъ которыхъ дыбомъ поднялись бы ихъ волосы. Онѣ были порожденіе тогдашняго грубаго, свирѣпаго вѣка, когда человѣкъ велѣ еще кровавую жизнь однихъ воинскихъ подвиговъ и закалился въ ней душою, не чуя человѣчества. Напрасно нѣкоторые, немногіе, бывшіе исключеніями изъ вѣка, являлись противниками сихъ ужасныхъ мѣръ. Напрасно король и многіе рыцари, просвѣтленные умомъ и душой, представляли, что подобная жестокость наказаній можетъ только разжечь мщеніе козацкой націи. Но власть короля и умныхъ мнѣній была ничто предъ безпорядкомъ и дерзкой волею государственныхъ магнатовъ, которые своею необдуманностью, непостижимымъ отсутствіемъ всякой дальновидности, дѣтскимъ самолюбіемъ и ничтожною гордостью превратили сеймъ въ сатиру на правленіе. Остапъ выносилъ терзанія и шытки, какъ исполинъ. Ни крика, ни стона не было слышно даже тогда, когда стали перебивать ему на рукахъ и ногахъ кости, когда ужасный хряскъ ихъ послышался среди мертвой толпы отдаленными зрителями, когда панянки отворотили глаза свои, — ничто похожее на стонъ не вырвалось изъ устъ его, не дрогнулось лицо его. Тарась стоялъ въ толпѣ, потупивъ голову, и въ то же время, гордо приподнявъ очи, одобрительно только говорилъ: „Добре, сынку, добре!“

Но когда подвели его къ послѣднимъ смертнымъ мукамъ, казалось, какъ будто стала подаваться его сила. И повелъ онъ очами вокругъ себя. Боже! все невѣдомыя, все чужія лица! Хоть бы кто-нибудь изъ близкихъ присутствовалъ при его смерти! Онъ не хотѣлъ бы слышать рыданій и сокрушенія слабой матери,

Соч. Гоголя, Т. І.

24

370

или безумныхъ воплей супруги, исторгающей волосы и біющей себя въ бѣлыя груди; хотѣлъ бы онъ теперь увидѣть твердаго мужа, который бы разумнымъ словомъ освѣжилъ его и утѣшилъ при кончинѣ. И упалъ онъ силою и воскликулъ въ душевной немощи: „Батько! гдѣ ты? слышишь ли ты все?...“

„Слышу!“ раздалось среди всеобщей тишины, и весь мил-
люнъ народа въ одно время вздрогнулъ. Часть военныхъ всад-
никовъ бросилась заботливо разсматривать толпы народа. Янкель-
поблѣднѣлъ, какъ смерть, и когда всадники немного отдалились-
отъ него, онъ со страхомъ оборотился назадъ, чтобы взглянуть
на Тараса; но Тараса уже возлѣ него не было; его и слѣдъ про-
стылъ.

XII.

Отыскался слѣдъ Тарасовъ. Сто двадцать тысячъ козацкаго войска показалось на границахъ Украйны. Это уже не была каяная-нибудь малая часть, или отрядъ, выступившій на добычу, или на угонъ за Татарами. Нѣтъ, поднялась вся нація, ибо переполнилось терпѣніе народа, — поднялась отомстить за посмѣяніе правъ своихъ, за позорное униженіе своихъ нравовъ, за оскорбленіе вѣры предковъ и святого обычая, за посрамленіе церквей, за безчинства чужеземныхъ пановъ, за угнетенье, за унію, за позорное владычество Жидовства на христіанской землѣ, за все, что копило и сугубило съ давнихъ временъ суровую ненависть коза-ковъ. Молодой, но сильный духомъ, гетманъ Остраница предводилъ всею несмѣтной козацкою силой. Возлѣ былъ видѣнъ престарѣлый, опытный товарищъ его и совѣтникъ Гуня. Восемь полковниковъ вели двѣнадцатитысячные полки. Два генеральные осаула и генеральный бунчужный ъхали вслѣдъ за гетманомъ. Генеральный хорунжій предводилъ главное знамя; много другихъ хоругвей и знаменъ развѣвалось вдали; бунчуковые товарищи несли бунчуки. Много также было другихъ чиновъ полковыхъ, обозныхъ, войсковыхъ товарищей, полковыхъ писарей, и съ ними пѣшихъ и конныхъ отрядовъ; почти столько же, сколько было

371

реестровыхъ козаковъ, набралось охочекомонныхъ и вольныхъ. Отвсюду поднялись козаки: отъ Читирина, отъ Переяслава, отъ Батурина, отъ Глухова, отъ низовой стороны Днѣпровской и отъ всѣхъ его верховій и острововъ. Безъ счету кōни и несмѣтные таборы телѣгъ потянулись по полямъ. И между тѣми-то козаками, между тѣми восьмью полками отборнѣе всѣхъ былъ одинъ полкъ; и полкомъ тѣмъ предводилъ Тарасъ Бўльба. Все давало ему перевѣсъ предъ другими: и преклонныя лѣта, и опытность, и умѣнье двигать своимъ войскомъ, и сильнѣйшая всѣхъ ненависть къ врагамъ. Даже самимъ козакамъ казалось чрезмѣрною его безпощадная свирѣпость и жестокость. Только огонь, да висѣлицу опредѣляла сѣдая голова его, и совѣтъ его въ войсковомъ совѣтѣ дышалъ только истребленіемъ.

Нечего описывать всѣхъ битвъ, гдѣ показали себя козаки, ни всего постепеннаго хода кампаніи: все это внесено въ лѣтописныя страницы. Извѣстно, какова въ Русской землѣ война, поднятая за вѣру: нѣтъ силы сильнѣе вѣры. Непреоборима и грозна она, какъ нерукотворная скала среди бурнаго, вѣчноизмѣнчиваго моря. Изъ самой средины морскаго дна возносить она къ небесамъ непреломныя свои стѣны, вся созданная изъ одного цѣльнаго, сплошного камня. Отвсюду видна она и глядить прямо въ очи мимо бѣгущимъ волнамъ. И горе кораблю, который нанесется на нее! Въ щепы летятъ безсильныя его снасти, тонетъ и ломится въ прахъ все, что ни есть на немъ, и жалкимъ крикомъ погибающихъ огняшается пораженный воздухъ.

Въ лѣтописныхъ страницахъ изображено подробно, какъ бѣжали польскіе гарнизоны изъ освобождаемыхъ городовъ; какъ были перевѣшаны безсовѣстные арендаторы-Жиды; какъ слабъ былъ коронный гетманъ Николай Потоцкій съ многочисленною своею арміей противъ этой неопреодолимой силы; какъ, разбитый, преслѣдуетый, перетопилъ онъ въ небольшой рѣчкѣ лучшую часть своего войска; какъ облегали его въ небольшомъ мѣстечкѣ Полонномъ грозные козацкіе полки, и какъ, приведенный въ крайность, польскій гетманъ клятвенно обѣщалъ полное удовлетвореніе во всемъ со стороны короля и государственныхъ чиновъ и возвращеніе всѣхъ прежнихъ правъ и преимуществъ.

24*

372

Но не такіе были козаки, чтобы поддаться на то: знали они уже,
что такое польская клятва. И Потоцкій не красовался бы больше
на шеститысячномъ аргамакѣ, привлекая взоры знатныхъ паннъ
и зависть дворянства, не шумѣлъ бы на сеймахъ, задавая роскош-
ные пиры сенаторамъ, если бы не спасло его находившееся въ мѣс-
течкѣ русское духовенство. Когда вышли на встрѣчу всѣ попы
въ свѣтлыхъ золотыхъ ризахъ, неся иконы и кресты, и впереди
самъ архіерей съ крестомъ въ рукѣ и въ пастырской митрѣ,
преклонили козаки всѣ свои головы и сняли шапки. Никого не
уважили бы они на ту пору, ниже самого короля; но противъ
своей церкви христіанской не посмѣли, и уважили свое духовен-
ство. Согласился гетманъ вмѣстѣ съ полковниками отпустить По-
тоцкаго, взявши съ него клятвенную присягу оставить на сво-
бодѣ всѣ христіанскія церкви, забыть старую вражду. И не на-
носить никакой обиды козацкому воинству. Одинъ только полков-
никъ не согласился на такой миръ. Тотъ одинъ былъ Тарасъ.
Вырвалъ онъ клокъ волосъ изъ головы своей и вскрикнулъ:

„Эй, гетманъ и полковники! не сдѣлайте такого бабьяго дѣ-
ла! не вѣрьте Ляхамъ: продадутъ псяюхи!“ Когда же полковой
писарь подалъ условіе, и гетманъ приложилъ свою властную ру-
ку, онъ взялъ съ себя чистый булатъ, дорогую турецкую саблю
изъ первѣйшаго желѣза, разломилъ ее на-двое, какъ трость, и
кинулъ далеко въ разныя стороны оба конца, сказавъ: „про-
щайте же! Какъ двумъ концамъ сего налаша не соединиться
въ одно и не составить одной сабли, такъ и намъ, товарищи,
больше не видаться на этомъ свѣтѣ! Помяните же прощальное
мое слово (при семъ словѣ голосъ его вырось, поднялся выше,
принялъ невѣдомую силу — и смутились всѣ отъ пророческихъ
словъ): — передъ смертнымъ часомъ своимъ вы вспомните меня!
Думаете, купили спокойствіе и миръ; думаете, пановать станете?
Будете пановать другимъ панованьемъ: сдерутъ съ твоей головы,
гетманъ, кожу, набьютъ ее гречамою половою, и долго будутъ
видѣть ее по всѣмъ ярмаркамъ! Не удержите и вы, паны, головъ
своихъ! пропадете въ сырыхъ погребахъ, замурованные въ ка-
менныя стѣны, если васъ, какъ барановъ, не сварятъ всѣхъ жи-
выми въ котлахъ!“

373

— А вы, хлопцы! продолжалъ онъ, оборотившись къ сво-
имъ: — кто изъ васъ хочетъ умирать свею смертью? не по за-
печьямъ и бабьимъ лежанкамъ, не пьяными подъ заборомъ у шин-
ка, подобно всякой падали, а честной козацкой смертью, всѣмъ
на одной постели, какъ женихъ съ невѣстою! Или, можетъ быть,
хотите воротиться домой, да оборотиться въ недовѣрковъ, да во-
зить на своихъ спинахъ польскихъ ксендзовъ?

— За тобою, пане полковнику! за тобою! вскрикнули всѣ,
которые были въ Тарасовомъ полку, и къ нимъ перебѣжало не
мало другихъ.

— А коли за мною, такъ за мною же! сказалъ Тарась, на-
двинувъ глубже на голову себѣ шапку, грозно взглянулъ на всѣхъ
оставшихся, оправился на конѣ своемъ и крикнулъ своимъ:
Не попрекнетъ же никто насъ обидной рѣчью! — А ну, гайда,
хлопцы, въ гости къ католикамъ! И вслѣдъ за тѣмъ ударилъ онъ
по коню, и потянулся за нимъ таборъ изъ ста телѣгъ, и съ ними
много было козацкихъ конниковъ и пѣхоты, и, оборотясь, гро-
зилъ взоромъ всѣмъ оставшимся, — и гнѣвенъ былъ взоръ его.
Никто не посмѣлъ остановить ихъ. Въ виду всего воинства ухо-
дилъ полкѣ, и долго еще оборачивался Тарасъ и все грозилъ.

Смутны стояли гетманъ и полковники; задумалися всѣ и мол-
чали долго, какъ будто тѣснимые какимъ-то тяжелымъ предвѣ-
стiemъ. Недаромъ провѣщалъ Тарасъ: такъ все и сбылось, какъ
онъ провѣщалъ. Немного времени спустя, послѣ вѣроломнаго
поступка подъ Каневымъ, вздернута была голова гетмана на колъ
вмѣстѣ со многими изъ первѣйшихъ сановниковъ.

А что же Тарасъ? А Тарасъ гулялъ по всей Польшѣ съ сво-
имъ полкомъ, выжегъ восьмнадцать мѣстечекъ, близъ сорока
костеловъ, и уже доходилъ до Кракова. Много избилъ онъ вся-
кой шляхты, разграбилъ богатѣйшіе и лучшіе займки; расчера-
тали и поразливали по землѣ козаки вѣковые меды и вина, со-
хранно сберегавшіеся въ панскихъ погребахъ; изрубили и пере-
жгли дорогія сукна, одежды и утвари, находимыя въ кладовыхъ.
„Ничего не жалѣйте!“ повторялъ только Тарасъ. Не уважили
козаки чернобровыхъ панянокъ, бѣлогрудыхъ, свѣтлоликихъ дѣ-
вицъ; у самыхъ алтарей не могли спастись онѣ: зажигалъ ихъ

374

Тарасъ вмѣстѣ съ алтарями. Не одинъ бѣлосенѣжныя руки подымались изъ огненнаго пламени къ небесамъ, сопровождаемыя жалкими криками, отъ которыхъ бы подвигнулась сама сырая земля и степная трава поникла бы отъ жалости долу. Но не внимали ничему жестокіе козаки и, поднимая копьями съ улицъ младенцевъ ихъ, кидали къ нимъ же въ пламя. „Это вамъ, вражьи Ляхи, поминки по Остапѣ!“ приговаривалъ только Тарасъ. И такія поминки по Остапѣ отправлялъ онъ въ каждомъ селеніи, пока польское правительство не увидѣло, что поступки Тараса были побольше, чѣмъ обыкновенное разбойничество, и тому же самому Потоцкому поручено было съ пятью полками поймать непремѣнно Тараса.

Шесть дней уходили козаки проселочными дорогами отъ всѣхъ преслѣдованій; едва выносили кони необыкновенное бѣгство и спасали козаковъ. Но Потоцкій на сей разъ былъ достоинъ возложен- наго порученія: неутомимо преслѣдовалъ онъ ихъ и настигъ на бе- регу Днѣстра, гдѣ Бўльба занялъ для роздыха оставленную, развалившуюся крѣпость.

Надъ самой кручей у Днѣстра-рѣки виднѣлась она своимъ оборваннымъ валомъ и своими развалившимися остатками стѣнъ. Щебнемъ, разбитымъ кирпичемъ усѣяна была верхушка утеса, готовая всякую минуту сорваться и слетѣть внизъ. Тутъ-то, съ двухъ сторонъ, прилежащихъ къ полю, обступлѣ его коронный гетманъ Потоцкій. Четыре дня олись и боролись козаки, отбиваясь кирпичами и каменьями. Но истощились запасы и силы; рѣшился Тарасъ пробиться сквозь ряды. И пробились-было уже козаки и, можетъ-быть, еще разъ послужили бы имъ вѣрно стрые кони, какъ вдругъ, среди самаго бѣгу, остановился Тарасъ и вскрикнулъ: „Стой! выпала люлька съ табакомъ; не хочу, чтобы и люлька досталась вражьимъ Ляхамъ!“ И нагнулся старый отаманъ и сталъ отыскивать въ травѣ свою люльку съ табакомъ, неотлучную спутницу на моряхъ и на сушѣ, и въ походахъ, и дома. А тѣмъ временемъ набѣжала вдругъ ватага и схватила его подъ могучія плечи. Двинулся было онъ всѣми членами, но уже не посыпались на землю, какъ бывало прежде, схватившіе его гайдуки. „Эхъ старость, старость!“ сказалъ онъ,

375

и заплакалъ дебельый старый козакъ. Но не старость была виною: сила одолѣла силу. Чуть не тридцать человѣкъ повисло у него по рукамъ и по ногамъ. „Попалась ворона!“ кричали Ляхи. „Теперь нужно только придумать, какую бы ему, собакѣ, лучшую честь воздать.“ И присудили, съ гетманскаго разрѣшенья, сжечь его живаго въ виду всѣхъ. Тутъ же стояло голое дерево, вершину котораго разбило громомъ. Притянули его желѣзными цѣпями къ древесному стволу, гвоздемъ прибивши ему руки и приподнявъ его повыше, чтобы отвсюду былъ видѣнъ козакъ, и принялись тутъ же раскладывать подъ деревомъ костеръ. Но не на костеръ глядѣлъ Тарасъ, не объ огнѣ онъ думалъ, которымъ собирались жечь его: глядѣлъ онъ, сердечный, въ ту сторону, гдѣ отстрѣливались козаки, — ему съ высоты все было видно, какъ на ладони. „Занимайте, хлонцы, занимайте скорѣе“, кричалъ онъ, „горку, чтò за лѣсомъ: туда не подступятъ они!“ Но вѣтеръ не донесъ его словъ. „Вотъ пропадутъ, пропадутъ ни за что!“ говорилъ онъ отчаянно и взглянулъ внизъ, гдѣ сверкалъ Днѣстрѣ. Радость блеснула въ очахъ его. Онъ увидѣлъ выдвинувшіяся изъ-за кустарника четыре кормы, собралъ всю силу голоса и зычно закричалъ: „Къ берегу! къ берегу, хлонцы! спускайтесь подгорной дорожкой, чтò на лѣво. У берега стоять челны, всѣ забирайте, чтобы не было погони.“

На этотъ разъ вѣтеръ дунулъ съ другой стороны, и всѣ слова были услышаны козаками. Но за такой совѣтъ достался ему тутъ же ударъ обухомъ по головѣ, который переворотилъ все въ глазахъ его.

Пустились козаки во всю прыть подгорной дорожкой; а ужъ погоня за плечами. Видятъ: путается и загибается дорожка и много даетъ въ сторону извивовъ. „А, товарищи! не куда пошло!“ сказали всѣ, остановились на мигъ, подняли свои нагайки, свиснули — и татарские ихъ кони, отдѣлившись отъ земли, распластавшись въ воздухѣ, какъ эми, перелетѣли черезъ пропасть и бултыхнули прямо въ Днѣстрѣ. Двое только не попали въ рѣку, грянулись съ вышины объ каменья и пропали тамъ на вѣки съ конями, даже не успѣвши издать крику. А козаки уже плыли съ конями въ рѣкѣ и отвязывали челны. Остановились Ляхи

376

надъ пропастью, дивясь неслыханному козацкому дѣлу и думая:
прыгать ли имъ, или нѣтъ? Одинъ молодой полковникъ, живая,
горячая кровь, родной братъ прекрасной Полячки, обворожившей
бѣднаго Андрія, не подумалъ долго и бросился со всѣхъ силъ
съ конемъ за козаками: перевернулся три раза въ воздухѣ съ
конемъ своимъ и прямо грянулся на острые утесы. Въ куски
изорвали его острые камни, пропавшаго среди пропасти, и мозгъ
его, смѣшавшись съ кровью, обрызгалъ росшіе по неровнымъ стѣ-
намъ провала кусты.

Когда очнулся Тарасъ Бѣльба отъ удара и глянулъ на
Днѣстрѣ, уже козаки были на челнахъ и гребли веслами; пули
сыпались на нихъ сверху, но не доставали. И вспыхнули радост-
ныя очи у стараго отамана.

„Прощайте, товарищи! кричалъ онъ имъ вверху, — вспо-
минайте меня и будущей же весной прибывайте сюда вновь, да
хорошенько погуляйте! Что взяли, чортовы Ляхи? думаете, есть
что-нибудь на свѣтѣ, чего бы побоялся козакъ? Постойте же,
придетъ время, будетъ время, узнаете вы, чтò такое православ-
ная русская вѣра! Уже и теперь чуютъ дальніе и близкіе народы:
подымется изъ Русской земли свой царь, и не будетъ въ мірѣ
силы, которая бы не покорилась ему!...“ А уже огонь подымался
надъ костромъ, захватывалъ его ноги и разостлался пламенемъ
по дереву... Да развѣ найдутся на свѣтѣ такие огни и муки и
сила такая, которая бы пересилила русскую силу!

Не малая рѣка Днѣстрѣ, и много на ней заводьевъ, рѣчныхъ
густыхъ камышей, отмелей и глубокихъ мѣстъ; блеститъ рѣчное
зеркало, оглашенное звонкимъ ячаньемъ лебедей, и гордый го-
толь быстро несется по немъ; и много куинковъ, краснозобыхъ
турухтановъ и всякихъ иныхъ птицъ въ тростникахъ и на при-
брежьяхъ. Козаки быстро плыли на узкихъ двухрульныхъ чел-
нахъ, дружно гребли веслами, осторожно миновали отмелы, вспо-
лашивая подымавшихся птицъ, и говорили про своего отамана.

—•—

ВІЙ *).

Какъ только ударилъ въ Кіевѣ поутру довольно звонкій семи-
нарскій колоколъ, висѣвшій у воротъ Братскаго монастыря, то
уже со всего города спѣшили толпами школьники и бурсаки.
Грамматики, риторы, философы и богословы, съ тетрадями подъ
мышкой, брели въ классы. Грамматики были еще очень малы;
идя, толкали другъ друга и бранились между собою самымъ то-
ненькимъ дискантомъ; они были всѣ почти въ изодранныхъ или
запачканныхъ платьяхъ, и карманы ихъ вѣчно были наполнены
всякою дрянью, какъ-то: бабками, свистѣлками, сдѣланными изъ
перышекъ, недовѣденнымъ пирогомъ, а иногда даже и маленькими
воробышками, изъ которыхъ одинъ, вдругъ чиликнувъ среди
необыкновенной тишины въ классѣ, доставлялъ своему патрону
порядочныя палі въ объ руки, а иногда и вишневыя розги. Ри-
торы шли солиднѣе; платья у нихъ были часто совершенно цѣлы,
но за то на лицѣ всегда почти бывало какое-нибудь украшеніе,
въ видѣ риторическаго тропа: или одинъ глазъ уходилъ подъ
самый лобъ, или, вмѣсто губы, цѣлый пузырь, или какая-нибудь
другая примѣта; эти говорили и божились между собою теноромъ.
Философы цѣлою октавою брали ниже; въ карманахъ ихъ, кромѣ
крѣпкихъ табачныхъ корешковъ, ничего не было: запасовъ они
не дѣлали никакихъ, и все, чтò попадалось, съѣдали тогда же;
отъ нихъ слышалась трубка и горилка, иногда такъ далеко, что

*) Вій — есть колоссальное созданіе простонароднаго воображенія. Такимъ именемъ называется у Малороссіянъ начальникъ гномовъ, у котораго вѣки на глазахъ идутъ до самой земли. Вся эта повѣсть есть народное преданіе. Я не хотѣлъ ни въ чемъ измѣнить его и разсказываю почти въ такой же простотѣ, какъ слышалъ.

380

проходившій мимо ремесленникъ долго, остановившись, нюхалъ,
какъ гончая собака, воздухъ.

Рынокъ, въ это время, обыкновенно только-что начиналъ шеве-
литься, и торговки, съ бубликами, бу. лками, арбузными съмечками
и маковниками, дергали на-подхватъ за полы тѣхъ, у которыхъ
полы были изъ тонкаго сукна и. ли какой-нибудь бумажной матеріи.

— Паничй, паничй! сюды, сюды! говорили онъ со всѣхъ
сторонъ: — ось бўблики, маковникй, вёртички, буханцй хоро-
ши! ей Богу, хороши! на медў! сама пекла!

Другая, поднявъ что-то длинное, скрученное изъ тѣста, кри-
чала: — Ось сосулька! паничй, купите сосульку!

— Не покупайте у этой ничего: смотрите, какая она сквер-
ная и нось нехорошій, и руки нечистыя....

Но философовъ и богослововъ онъ боялись задѣвать, потому
что философы и богословы всегда любили брать только на пробу,
и притомъ цѣлою горстью.

По приходѣ въ семинарію, вся толпа размѣщалась по клас-
самъ, находившимся въ низенькихъ, довольно, однакоже, про-
сторныхъ комнатахъ съ небольшими окнами, съ широкими дверьми
и запачканными скамьями. Классъ наполнялся вдругъ разного-
лосными жужжаніями; авдиторы выслушивали своихъ учениковъ;
звонкій дискантъ грамматика попадалъ какъ разъ въ звонъ стекла,
вставленнаго въ маленькія окна, и стекло отвѣчало почти тѣмъ
же звукомъ; въ углу гудѣлъ риторъ, котораго ротъ и толстыя
губы должны бы принадлежать по крайней мѣрѣ философіи. Онъ
гудѣлъ басомъ, и только слышно было издали бу, бу, бу, бу...
Авдиторы, слушая урокъ, смотрѣли однимъ глазомъ подъ скамью,
гдѣ изъ кармана подчиненнаго бурсака выглядывала булка, или
вареникъ, или сѣмяна изъ тыквъ.

Когда вся эта ученая толпа успѣвала приходить нѣсколько
ранѣе, или когда знали, что профессоры будутъ позвѣ обыкно-
веннаго, тогда, со всеобщаго согласія, замышляли бой, и въ этомъ
бою должны были участвовать всѣ, даже и цензоры, обязанные
смотрѣть за порядкомъ и нравственно-сторонъ всего учащагося сос-
ловія. Два богослова обыкновенно рѣшали, какъ происходить
битвѣ: каждый ли классъ долженъ стоять за себя особенно, или

381

всѣ должны раздѣлиться на двѣ половины: на бурсу и семинарію. Во всякомъ случаѣ, грамматики начинали прежде всѣхъ, и какъ только вмѣшивались риторы, они уже бѣжали прочь и становились на возвышеніяхъ наблюдать битву. Потомъ вступала философія съ черными, длинными усами, а наконецъ и богословія, въ ужасныхъ шароварахъ и съ претолстыми шеями. Обыкновенно оканчивалось тѣмъ, что богословія побивала всѣхъ, и философія, почесывая бока, была тѣснима въ классъ и помѣщалась отдыхать на скамьяхъ. Профессоръ, входившій въ классъ и участвовавшій когда-то самъ въ подобныхъ бояхъ, въ одну минуту, по разгорѣвшимся лицамъ своихъ слушателей, узнавалъ, что бой былъ недуренъ, и въ то время, когда онъ сѣкъ розгами по цальцамъ риторику, въ другомъ классѣ другой профессоръ отдѣлывалъ деревянными лопатками по рукамъ философію. Съ богословами же было поступаемо совершенно другимъ образомъ: имъ, по выраженію профессора богословія, отсыпалось по мѣркѣ крупнаго гороху, что состояло въ коротенькихъ кожаныхъ канчукахъ.

Въ торжественные дни и праздники, семинаристы и бурсаки отправлялись по домамъ съ вертепами, иногда разыгрывали ковmedію, и въ такомъ случаѣ всегда отличался какой-нибудь богословъ, ростомъ мало-чѣмъ пониже кіевской колокольни, представлявшій Иродіаду, или Пентефрію, супругу египетскаго царедворца. Въ награду получали они кусокъ полотна, или мѣшокъ проса, или половину варенаго гуся, и тому подобное. Весь этотъ ученый народъ, какъ семинарія, такъ и бурса, которые питали какую-то наслѣдственную непріязнь между собою, былъ чрезвычайно бѣденъ на средства къ прокормленію, и притомъ необыкновенно прожорливъ, такъ что сосчитать, сколько каждый изъ нихъ уписывалъ за ужиномъ галушекъ, было бы совершенно невозможноное дѣло, и потому доброхотныя пожертвованія зажиточныхъ владѣльцевъ не могли быть достаточны. Тогда сенатъ, состоявшій изъ философовъ и богослововъ, отправлялъ грамматиковъ и риторовъ, подъ предводительствомъ одного философа, а иногда присоединялся и самъ, съ мѣшками на плечахъ, опустошать чужie огородны — и въ бурсѣ появлялась каша изъ тыквъ. Сена-

382

торы столько объѣдались арбузовъ и дынь, что на другой день
авдиторы слышали отъ нихъ, вмѣсто одного, два урока: одинъ
происходилъ изъ устъ, другой ворчалъ въ сенаторскомъ желуд-
кѣ. Бурса и семинарія носили какія-то длинныя подобія сюрту-
ковъ, простиравшихся по сіе время: слово техническое, означав-
шее — далѣе пятокъ.

Самое торжественное для семинаріи событие было — вакансій: время съ юня мѣсяца, когда обыкновенно бурса распускалась по домамъ. Тогда всю большую дорогу усѣявали грамматики, философы и богословы. Кто не имѣлъ своего пріюта, тотъ отправлялся къ кому-нибудь изъ товарищей. Философы и богословы отправлялись на кондиціи, то есть брались учить или приготовлять дѣтей людей зажиточныхъ, и получали за то въ годъ новые сапоги, а иногда и сюртукъ. Вся ватага эта тянулась вмѣстѣ цѣлымъ таборомъ, варила себѣ кашу и ночевала въ полѣ. Каждый тащилъ за собою мѣшокъ, въ которомъ находилась одна рубашка и пара онучъ. Богословы особенно были бережливы и аккуратны: для того, чтобы не износить сапоговъ, они скидали ихъ, вѣшали на палки и несли на плечахъ, особенно когда была грязь. Тогда они, засучивъ шаровары по колѣна, безстрашно разбрызгивали своими ногами лужи. Какъ только завидывали въ сторонѣ хуторъ, тотчасъ сворачивали съ большой дороги и, приблизившись къ хатѣ, выстроенной поопрятнѣе другихъ, становились передъ окнами въ рядъ и во весь ротъ начинали пѣть кантъ. Хозяинъ хаты, какой-нибудь старый козакъ-поселянинъ, долго ихъ слушалъ, подпершись объими руками, потомъ рыдалѣ прегорько и говорилъ, обращаясь къ своей женѣ: „жинко! то, чтò поютъ школяры, должно быть очень разумное; вынеси имъ сала и чего-нибудь такого, чтò у насъ есть.“ И цѣлая миска варениковъ валилась въ мѣшокъ; порядочный кусокъ сала, нѣсколько поляницъ, а иногда и связанная курица помѣщались вмѣстѣ. Подкрѣпившись такимъ запасомъ, грамматики, риторы, философы и богословы опять продолжали путь. Чѣмъ далѣе, однако. шли они, тѣмъ болѣе уменьшалась толпа ихъ. Всѣ почти разбрелись по домамъ и оставались тѣ, которые имѣли родительскія гнѣзда далѣе другихъ.

383

Одинъ разъ, во время подобнаго странствованія, три бурсака
своротили съ большой дороги въ сторону, съ тѣмъ, чтобы въ пер-
вомъ попавшемся хуторѣ запастись провіантомъ, потому что мѣ-
шокъ у нихъ давно уже былъ пустъ. Это были: богословъ Халя-
ва, философъ Хома Брутъ и риторъ Тиберій Горобѣць.

Богословъ былъ рослый, плечистый мущина и имѣлъ чрезвы-
чайно странный нравъ: все, что ни лежало, бывало, возлѣ него, онъ
непремѣнно украдетъ. Въ другомъ случаѣ характеръ его былъ
чрезвычайно мраченъ, и когда напивался онъ пьянъ, то прятался
въ бурьянѣ, и семинаріи стоило большаго труда сыскать его тамъ.

Философъ Хома Брутъ былъ нрава веселаго, любилъ очень ле-
жать и курить люльку; если же пилъ, то непремѣнно нанималъ
музыкантовъ и отплясывалъ трепака. Онъ часто пробовалъ круп-
наго гороху, но совершенно съ философическимъ равнодушіемъ,
говоря, что чему быть, того не миновать.

Риторъ Тиберій Горобѣць еще не имѣлъ права носить усовъ,
нить горилку и курить люльку. Онъ носилъ только оселедецъ,
и потому характеръ его въ то время еще мало развился; но судя
по большимъ шишкамъ на лбу, съ которыми онъ часто являлся
въ классъ, можно было предположить, что изъ него будетъ хо-
рошій воинъ. Богословъ Халява и философъ Хома часто дирали
его за чубъ, въ знакъ своего покровительства, и употребляли въ
качествѣ депутата.

Былъ уже вечеръ, когда они своротили съ большой дороги;
солнце только-что сѣло, и дневная теплота оставалась еще въ воз-
духѣ. Богословъ и философъ шли молча, куря люльки; риторъ
Тиберій Горобѣць сбивалъ палкою головки съ будяковъ, росшихъ
по краямъ дороги. Дорога шла между разбросанными группами
дубовъ и орѣшника, покрывавшими лугъ; отлогости и неболь-
шія горы, зеленыя и круглыя, какъ куполы, иногда перемежали
равнину. Показавшаяся въ двухъ мѣстахъ нива съ вызрѣвав-
шимъ житомъ давала знать, что скоро должна появиться какая-
нибудь деревня. Но уже болѣе часа, какъ они минули хлѣбныя
полосы, а между тѣмъ имъ не попадалось никакого жилья. Су-
мерки уже совсемъ омрачили небо, и только на западѣ блѣднѣлъ
остатокъ алаго сіянія.

384

— Что за чортъ! сказалъ философъ Хома Брутъ; — сдавалось совершенно, какъ будто сейчасъ будетъ хуторъ!

Богословъ помолчалъ, поглядѣлъ по окрестностямъ, потомъ опять взялъ въ ротъ свою люльку, и всѣ продолжали путь.

— Ей Богу! сказалъ опять, остановившись, философъ, — ни чортова кулака не видно!

— А можетъ-быть, далѣе и попадется какой-нибудь хуторъ, сказалъ богословъ, не выпуская люльки.

Но между тѣмъ уже была ночь, ночь довольно темная; небольшія тучи усилили мрачность и, судя по всѣмъ примѣтамъ, нельзя было ожидать ни звѣздь, ни мѣсяца. Бурсаки замѣтили, что они сбились съ пути и давно шли не по дорогѣ.

Философъ, пошаривши ногами во всѣ стороны, сказалъ нако-нецъ отрывисто: — А гдѣ же дорога?

Богословъ замолчалъ и, надумавшись, примолвилъ: — Да, ночь темная.

Риторъ отошелъ въ сторону и старался ползкомъ нащупать дорогу, но руки его попадали только въ лисьи норы. Вездѣ была одна степь, по которой, казалось, никто не йздилъ.

Путешественники еще сдѣлали усилия пройти нѣсколько впередъ, но вездѣ была та же дичь. Философъ попробовалъ перекликнуться, но голосъ его совершенно заглохъ по сторонамъ и не встрѣтилъ никакого отвѣта. Нѣсколько спустя только послышалось слабое стенаніе, похожее на волчій вой.

— Вишь! что тутъ дѣлать! сказалъ философъ.

— А что, оставаться и заночевать въ полѣ! сказалъ богословъ и полѣзъ въ карманъ достать огниво и закурить снова свою люльку. Но философъ не могъ согласиться на это: онъ всегда имѣлъ обыкновеніе упрятать на ночь полупудовую краюху хлѣба и фунта четыре сала, и чувствовалъ на этотъ разъ въ желудкѣ своемъ какое-то несносное одиночество; притомъ, несмотря на веселый нравъ свой, философъ боялся нѣсколько волковъ.

— Нѣтъ, Халява, не можно, сказалъ онъ. — Какъ же, не подкрѣпивъ себя ничѣмъ, растянуться и лечь, какъ собака? Попробуемъ еще; можетъ-быть, набредемъ на какое-нибудь жилье, и хоть чарку горилки удастся выпить на ночь.

385

При словѣ горилка, богословѣ сплюнулъ на сторону и при-
молвилъ: — оно конечно, въ полѣ оставаться нечего.

Бурсаки пошли впередъ и, къ величайшей радости ихъ, въ
отдаленіи почудился лай. Прислушавшись, съ которой стороны,
они отправились бодрѣе и, немного пройдя, увидѣли огонекъ.

— Хуторъ! ей Богу, хуторъ! сказалъ философъ.

Предположенія его из обманули: черезъ нѣсколько времени
они увидѣли точно небольшой хуторокъ, состоявшій изъ двухъ
только хатъ, находившихся въ одномъ и томъ же дворѣ. Въ
окнахъ свѣтился огонь; десятокъ сливныхъ деревъ торчалъ подъ
тыномъ. Взглянувши въ сквозныя досчатыя ворота, бурсаки
увидѣли дворъ, установленный чумацкими возами. Звѣзды кое-
гдѣ глянѣли въ это время на небѣ.

— Смотрите же, братцы, не отставать! во что бы то ни было, а добыть ночлега!

Три ученые мужа дружно ударили въ ворота и закричали:

— Отвори!

Дверь въ одной хатѣ заскрипѣла, и, минуту спустя, бурсаки
увидѣли передъ собою старуху въ нагольномъ тулупѣ.

— Кто тамъ? закричала она, глухо кашляя.

— Пусти, бабуся, переночевать; сбились съ дороги; такъ въ
полѣ скверно, какъ въ голодномъ брюхѣ.

— А чтò вы за народъ?

— Да народъ необидчивый: богословъ Халява, философъ
Брутъ и риторъ Горобёць.

— Не можно, проворчала старуха: — у меня народу полонъ
дворъ и всѣ углы въ хатѣ заняты. Куда я васъ дѣну? да еще все
какой рослый и здоровый народъ! Да у меня и хата развалится,
когда помѣщу такихъ. Я знаю этихъ философовъ и богослововъ:
если такихъ пьяницъ начнешь принимать, то и двора скоро не
будетъ. Пошли, пошли! тутъ вамъ нѣтъ мѣста.

— Умилосердись, бабуся! какъ же можно, чтобы христіанскія
души пронали ни за что, ни про что? Гдѣ хочешь, помѣсти насъ;
и если мы что-нибудь, какъ-нибудь, то, или какое другое чтò
сдѣляемъ, — то пусть намъ и руки отсохнутъ, и такое будетъ,
чтò Богъ одинъ знаетъ — вотъ что!

Соч. Гоголя, Т. І.

25

386

Старуха, казалось, немного смягчилась. — Хорошо, сказала она, какъ бы размышляя, — я впущу васъ, только положу всѣхъ въ разныхъ мѣстахъ: а то у меня не будетъ спокойно на сердцѣ, когда будете лежать вмѣстѣ.

— На то твоя воля; не будемъ прекословить, отвѣчали бурсаки. Ворота заскрипѣли, и они вошли во дворъ.

— А что, бабуся, сказалъ философъ, идя за старухой, — если бы такъ, какъ говорятъ.... ей Богу, въ животѣ какъ будто кто колесами сталъ ёздить! съ самаго утра вотъ хоть бы щепка была во рту.

— Вишь чего захотѣлъ! сказала старуха: — нѣтъ, у меня нѣтъ ничего такого, и печь не топилась сегодня.

— А мы бы уже за все это, продолжалъ философъ, — расплатились бы завтра, какъ слѣдуетъ — чистоганомъ. „Да!“ продолжалъ онъ тихо, „чорта съ два получишь ты что-нибудь.“

— Ступайте, ступайте! и будьте довольны тѣмъ, чтобѣ даютъ вамъ. Вотъ чортъ принесъ какихъ нѣжныхъ паничей!

Философъ Хома пришелъ въ совершенное уныніе отъ такихъ словъ; но вдругъ носъ его почувствовалъ запахъ сушеной рыбы; онъ глянулъ на шаровары богослова, шедшаго съ нимъ рядомъ, и увидѣлъ, что изъ кармана его торчалъ преогромный рыбій хвостъ: богословъ уже успѣлъ подтибрить съ воза цѣлаго карася, и такъ какъ онъ это производилъ не изъ какой-нибудь корысти, но единственно по привычкѣ и, позабывши совершенно о своемъ карасѣ, уже разглядывалъ, чтобѣ бы такое стянуть другое, не имѣя намъ бренія пропустить даже изломаннаго колеса, то философъ Хома занустилъ руку въ его карманъ, какъ въ свой собственный, и вытащилъ карася.

Старуха размѣстила бурсаковъ: ритора положила въ хатѣ, богослова заперла въ пустую комору, философу отвела тоже пустой овечій хлѣвъ.

Философъ, оставшись одинъ, въ одну минуту съѣлъ карася, осмотрѣлъ плетенныя стѣны хлѣва, толкнулъ ногою въ морду просунувшуюся изъ другого хлѣва любопытную свинью и поворотился на правый бокъ, чтобы заснуть мертвецки. Вдругъ низенькая цверь отворилась, и старуха, нагнувшись, вошла въ хлѣвъ.

387

— А чтo, бабуся? чего тебе нужно? сказалъ философъ.

Но старуха шла прямо къ нему съ распространътыми руками.

„Эге, ге!“ подумалъ философъ. „Только нѣтъ, голубушка, устарѣла!“

Онъ отодвинулся немного подальше, но старуха, безъ церемонии, опять подошла къ нему.

— Слушай, бабуся! сказалъ философъ: — теперь постъ; а я такой человѣкъ, что и за тысячу золотыхъ не захочу оскороиться...

Но старуха раздвигала руки и ловила его, не говоря ни слова.

Философу сдѣлалось страшно, особливо, когда онъ замѣтилъ, что глаза ея сверкнули какимъ-то необыкновеннымъ блескомъ. — Бабуся! чтo ты? ступай, ступай себѣ съ Богомъ! закричалъ онъ.

Но старуха не говорила ни слова и схватила его руками.

Онъ вскочилъ на ноги, съ намѣреніемъ бѣжать; но старуха стала въ дверяхъ, вперила въ него сверкающіе глаза и снова начала подходить къ нему.

Философъ хотѣлъ оттолкнуть ее руками, но, къ удивленію, замѣтилъ, что руки его не могутъ приподняться, ноги не двигались, и онъ съ ужасомъ увидѣлъ, что даже голосъ не звучалъ изъ устъ его: слова безъ звука шевелились на губахъ. Онъ слышалъ только, какъ билось его сердце; онъ видѣлъ, какъ старуха подошла къ нему, сложила ему руки, нагнула ему голову, вскочила съ быстротою кошки къ нему на спину, ударила его метлою по боку, и онъ, подпрыгивая, какъ верховой конь, понесъ ее на плечахъ своихъ. Все это случилось такъ быстро, что философъ едва могъ опомниться и схватилъ объѣими руками себя за колѣна, желая удержать ноги; но онъ, къ величайшему изумленію его, подымались противъ воли и производили скачки быстрѣе черкесскаго бѣгуна. Когда уже минули они хуторъ и передъ ними открылась ровная лощина, а въ сторонѣ потянулся черный, какъ уголь, лѣсъ, тогда только сказалъ онъ самъ себѣ: „Эге, да это вѣдьма!“

Обращенный мѣсячный серпъ свѣтлѣлъ на небѣ; робкое полночное сіяніе, какъ сквозное покрывало, ложилось легко и дымилось по землѣ; лѣса, луга, небо, долины — все, казалось, какъ будто спало съ открытами глазами; вѣтеръ хоть бы разъ вспорх-

25*