СМѣСЬ.

635

Въ самомъ дѣлѣ, дочь была уже въ пой порѣ, когда женихи являются не каждый день. Вы скажете: она любила молодаго человѣка... Но вѣдь онъ не спался и — что еще хуже — не могъ посвапаться. Молодой человѣкъ былъ много-много кандидатомъ Дерпіскаго Университета; а чиновникъ былъ кандидатомъ на знамѣсть и богашство. Она не любила чиновника, потому что любила другаго; не уважала его, потому что угадывала его харакшеръ. Но она разсуждала очень благоразумно, что въ свѣтѣ только двѣ существенности: знамѣсть и богашство; а гдѣ знамѣсть и богашство, тамъ и уваженіе. Ея силлогизмъ былъ вѣренъ: чины даюшъ мѣсто, слѣдственно деньги; деньги-же даюшъ вѣсъ въ обществѣ: ибо что не знаешь, что вѣсъ въ обществѣ покупается на вѣсъ золота?
А вѣсъ, мъ: е: уваженіе есть все: это — английская карамеша, это — четверка 'лошадей, швейцаръ, турецкая шаль, бриліянты, ленпа на мужѣ, Ваше Превосходительство, привилегіи 4-го класса, ложа въ бель-этажѣ, понъ покровительства, полпа въ пріемной, столикъ заваленный визитными каршочками, словомъ, все — все, кромѣ любви. Но чтò до этого!

Силлогизмъ былъ вѣренъ и не требовалъ повѣрки. Наша героиня, не думая долго, ошдала руку чиновнику.

И пакъ, — какъ мы сказали,—невѣсту убирали къ вѣнцу. Было много гостей. Старики и старушки чинно сидѣли въ госшиной; молодыя дамы и кавалеры кочевали по другимъ комнатамъ; а подруги невѣсты окрѣжали ее въ уборной, какъ въ цвѣтникѣ скромные цвѣпы окружающіе величавую лилію, которая красуется по срединѣ и съ помностію наклоняется свою бѣлую, задумчивую головку.

636

СМЪСЬ.

Уже все почти было готово къ отъѣзду въ церковь:
корзина съ свѣжими цвѣтами уже привезена шафе-
ромъ жениха; брашъ невѣспы уже надѣлъ ей на пра-
вую ногу башмачекъ; она уже прикалывала къ головѣ
послѣднюю ленту и вилетала въ волосы послѣдній цвѣ-
покъ померанца, — какъ вдругъ....

II.

ЧЕРНЫЙ ЧЕЛОВЕКЪ.

Признаюсь вамъ, я сшрахъ люблю разсказывашь про
колдуновъ, магнешизеровъ, чародѣевъ, людей-приви-
дѣній и пугалищь всякаго рода. Такъ весело возбудить
любопытство чишапеля изъ пусняковъ, безъ даль-
нихъ издержекъ изобрѣшенія, съ помощью темно-сѣ-
раго плаща, фіолетовыхъ очковъ и маинственно-
нахлобученной шляпы! На эшопъ разъ я разскажу вамъ
испорію про Чернаго Человѣка. Хотите?

Прошедшей весною проявился въ Пешербургѣ Черный
Человѣкъ. Черные волосы, черные бакенбарды, черный
фракъ, черный жилешъ и галстухъ, черные черепа-
ховые очки на носу, черная трость въ рукѣ—словомъ,
весь черный, какъ жукъ. Онъ заспавилъ говоришь о
себѣ въ нѣкоморыхъ обществахъ, наѣелъ на многихъ
страхъ, — и между шѣмъ никто не зналъ, откуда
изялся, кто и чтò онъ.... Упалъ будто съ мѣсяца.

СМЪСЬ.

637

Кипо-же, вы думаешь, былъ эпошъ черный человѣкъ?—
Вы сей часъ узнаете.

Иванъ Машвѣевичь Вѣрновскій родился на свѣпъ не
впопадъ. Его машь, бывши на сносяхъ, поѣхала говѣть
въ одну пуспынь. Разъ, когда проходила изъ гостин-
ницы въ церковь, ручной воронъ, который бродилъ
по монастырю, неожиданно взлешѣлъ ей на голову и
закаркалъ ужаснымъ образомъ. Эпошъ случай былъ
причиной того, чipo Иванъ Машвѣевичь родился въ о-
градѣ монастырской не дождавшись срока. Воронъ не
даромъ зловѣщая птица: съ самаго дня рожденія, вся
жизнь Ивана Машвѣевича была сцѣпленіемъ страннос-
пей и неудачь.

Въ дѣтствѣ, его клали лицемъ къ окнамъ. Лежа
между двухъ свѣтовъ, онъ привыкъ однимъ глазомъ
смотрѣть въ одно окно, другимъ въ другое. Опъ эпо-
го, глаза его вѣчно разбѣгались по сторонамъ, и эпо
служило источникомъ разныхъ приключеній.

Естьсь чipo-то роковое, неизбѣжное въ жизни каждаго человѣка; но судьба не всегда строить изъ нея прагедію, — напропивъ, часпо издѣваешься надъ нею, насмѣшливо располагаетъ обстоятельствами и пре sole-дуетъ свою жертву неистощимыми шутками. Есть Эдипы съ комической маской.

Такимъ Эдипомъ былъ нашъ Вѣрновскій. Не льзя
исчислилъ всѣхъ приключеній его дѣства. Впрочемъ,
первое, что сохранилось въ его памяти, было происше-
ствие ужасное. Въ городѣ, где онъ жилъ съ матерью,
напропивъ ихъ дома, ломали спарую каменную коло-
кольню. Въ то время, какъ народъ, прикрѣпивъ шолс-
тый канашь къ шпицу, шянулъ его изо всей мочи,
два — три смѣльчака, съ ломами въ рукахъ, продолж-
жали подрубашь колокольню въ осиованіи. Шпицъ по-

АПРЬЛЬ, КНИЖКА І.

42

633

СМѣСЬ.

качнулся, шѣ не отспавали отъ работы; какъ вдругъ
народъ понашужился, работники не успѣли отско-
чить и каменная колокольня рухнулась на нихъ всюю
своюе тяжестію. Нѣсколько камней попало на крышу
дома, гдѣ жилъ Иванъ Машвѣевичь, и разбило окно,
у котораго стоялъ онъ съ мамкой, глазѣя на улицу.
Это чушь-было не споило ему головы.

Однако, онъ сберегъ ее — къ счаспію своихъ пріяте-
лей и своего историка, которому тогда-бы нечего бы-
ло о немъ разсказывать. Вошъ наконецъ Ванюша под-
росъ, и его отправили въ Москву учиться. Здѣсь поя-
вилась въ немъ страсть, кооторая отзывалась мѣс-
томъ рожденія. Первый годъ своей университетской
жизни, онъ провелъ въ пѣшеходствѣ по монастыямъ;
ими шакъ богаша Москва!... Онъ зналъ наизусть дни
всѣхъ приходскихъ праздниковъ и всю службу церков-
ную, не пропускалъ ни всенощной, ни объдни, какъ
одинъ неожиданный случай, отбилъ въ немъ охоту
отъ благочестивыхъ странствій.

Какъ-по лѣтомъ, часу въ первомъ ночи, возвращал-
ся онъ вдвоемъ изъ Симонова монастыря отъ всенощ-
ной. Пробираясь берегомъ рѣки, онъ и его моварищъ
замѣшили, чнуło кто-то крадется за ними, какъ шѣнь.
Ночь была лунная, и они легко могли разсмотрѣть сво-
его незванаго спушника. Это былъ мужчина лѣшъ со-
рока, высокій, здоровый и плечистый, которому не
вотъ-бы весело попасться въ руки. Онъ то оставалъ
отъ нихъ, то догонялъ, и, казалось, не выпускалъ
ихъ изъ виду. Наконецъ, дошли они до Кремлевскаго
саду,— незнакомецъ за ними; они въ садъ, — незна-
комецъ шакже. Наши герои едва переводили духъ отъ
спраха. Чудакъ насмигалъ ихъ ближе и ближе; бѣг-
сіпво не спасло-бы. Призвавъ послѣднюю бодросшь, они

СМѣСЬ.

639

рѣшились оспановиться и спросить: чипо ему надо.
Тумъ незнакомецъ вмѣсто отвѣта бросился на пова-
рища Ивана Машвѣевича и приперъ его къ дереву.

— Чего хочешь? Денегъ? Возми, только выпуски, — сказалъ несчастный дрожащимъ голосомъ.

— Не денегъ, жизни, — заревѣлъ незнакомецъ.

Между тѣмъ Иванъ Машвѣевичъ былъ уже далеко.
Отъ его крику проснулся даже буточникъ, стоявшій
на часахъ у ближней будки. Иванъ Машвѣевичъ поха-
щилъ его съ собою. Завидѣвъ блюстителя порядка, не-
знакомецъ бросилъ свою жерпву и удалился скорыми
шагами.

— Чпò-жъ ты его не ловишь ? — сказалъ Вѣрнов-
скій буточнику.

— Да чпò его ловить ? Вѣдь это сумасшедшій.

— Какой сумасшедшій?

— Какой! Извѣстно какой. Его весь городъ знаетъ.
А вы, графчики, ступайте-ка на съѣзжую.

На эпошъ разъ Иванъ Машвѣевичъ успѣлъ какъ-то
избавиться отъ непріятнаго ночлега, но съ судьбой
бороться трудно: она на своемъ поставитъ.

Спустя мѣсяца три, въ осеннюю пору, часу въ де-
сятомъ вечера, нашъ молодецъ пробирался къ себѣ на
квартиру. Проходя мимо одного небольшаго дома, онъ
услышалъ звуки форменья. Окна были закрыты
ставнями, но на ставняхъ, вверху прорѣзаны от-
верстія въ видѣ сердца, сквозь которые, вмѣстѣ съ
свѣтомъ, проходили црелесшные, плѣнительные звуки.
Иванъ Машвѣевичъ былъ спрастный охотникъ до му-
зыки; онъ подошелъ ближе. Музыка продолжалась ;
наконецъ, послышался женскій голосъ, чистый, мелоди-

42*

640

СМѣСЬ.

ческій. Къ чувству меломана присоединилось и другое
— любопытство: ему захотѣлось взглянуть на пѣви-
цу. До ошверстія на ставнѣ было высоко; Иванъ Мат-
вѣевичь рѣшился взобраться на завалинку. Не льзя пе-
редать того восторга, въ который пришелъ онъ, уви-
дѣвъ внутренность музыкальнаго храма и его жрицу. Ея
наружность ошвѣчала голосу: чіпо-то идеальное, воздуш-
ное, кӑкъ аккордъ Эоловой арфы. Все окружавшее
юную пѣвицу было въ гармоніи съ нею. Начего излиш-
няго, роскошнаго; все просто, изящно и на мѣстѣ.
Нашъ мечтатель обращился весь въ зрѣніе и слухъ;
онъ утопалъ въ млечномъ морѣ красоты и гармоніи,
не замѣчалъ ни поздней поры, ни сыраго осеняго воз-
духа. Вдругъ посреди усладительной мелодіи, кто-то
дернулъ его сзади и закричалъ грубымъ голосомъ:

— За чѣмъ ты здѣсь?

Иванъ Матвѣевичь оглянулся, — за нимъ стоялъ
кваршальный.

— Я слушаю музыку, — ошвѣчалъ потъ.

— Пустяки, ты выглядываешь; ступай - ка за
мною.

— Помилуйте; да за кого меня принимаете? Ужъ
не за вора-ли?

— Это мы послѣ развѣдаемъ, а теперь слезай.

— Да я студенъ.

— Тѣмъ хуже.

— Вошь прекрасно! запрещаю любить музыку!

— Безъ опговорокъ, сударь; завтра рѣшилъ Рек-
торъ, шакъ - ли надо любить музыку. Слезайте, не
то...

Оспа.льное предоспавляю догадливости чипателя.

СМѣСЬ.

641

Иванъ Матвѣевичъ уже сканчивалъ университешскій курсъ. Однажды, не задолго до экзамена, идешь онъ въ Университешъ. На немъ былъ длинный, широкій плащь, заброшенный на плечо. Онъ шелъ по трошуру съ книгами подъ мышкой, шелъ и задумался. Навстрѣчу ему, около стѣнки, пробирался пьяный мужикъ. Увидѣвъ барина, мужикъ хотѣлъ посторониться, пошатнулся и подшибъ Ивана Матвѣевича. Эпошъ упалъ, мужикъ на него, и они оба, запутавшись въ плащѣ, скапились съ трошура на улицу. На улицѣ было грязно; Ивану Матвѣевичу не хотѣлось купаться. Долго барахтался онъ, сиясь высвободиться изъ плаща и объятій; но напрасно. Побѣда нѣсколько разъ переходила отъ мужика къ барину, отъ барина къ мужику. Наконецъ Иванъ Матвѣевичъ выбился изъ силъ, плащь распахнулся, книги попадали; но къ его счастію, вмѣстѣ съ ними скапился и пьяница — прямо въ лужу. Уложивъ его въ этой поспели, Иванъ Матвѣевичъ отряхнулся, какъ мокрый пудель; легко себѣ представить, въ какомъ онъ былъ видѣ: книги и тешради разлетѣлись, картузъ свалился, плащь подернуло грязной корою, и побѣдитель спалъ чучела чучелой.

Возвращаться домой было-бъ далеко, а Иванъ Матвѣевичъ боялся опоздать на лекцію. Скрѣпя сердце, рѣшился онъ идти въ Университешъ. Когда появился въ дверяхъ, вся Аудиторія вскочила и окружила его.

— Помилуй, откуда? — Да ты мараешь Университешскій мундиръ. — Вѣрно изъ бани? — Нѣшь, онъ изъ терной грязи.

Эти и подобныя имъ шушки сыпались со всѣхъ сторонъ.

Но шѣмъ не кончились похождения Вѣрновскаго. Чтобъ скрыть свой косой взглядъ, онъ рѣшился

642

СМѣСЬ.

надѣшь очки. Мы увидимъ, что и. это не прошло ему даромъ.

Вы вѣрно уже замѣтили, что Иванъ Машвѣевичь былъ чрезвычайно непостояненъ въ своихъ вкусахъ. Онъ безпрестанно переходилъ отъ одной страсти къ другой — отъ набожности къ музыкѣ, отъ музыки къ ученью, наконецъ отъ ученья къ шанцамъ. Иванъ Машвѣевичь сдѣлался шанцоромъ. Каждый вторникъ, первый являлся онъ въ Благородное собраніе и послѣдній ославлялъ его. Однимъ словомъ — и это стаписи-ка его страсти къ лпанцамъ — онъ испопталъ въ теченіе зимы семнадцать паръ башмаковъ ! Но сила не въ томъ.

Въ числѣ дамъ, посѣщавшихъ собраніе, нашъ герой встрѣтилъ и по идеальное, воздушное существо, ко-порымъ когда-то любовался въ отверстіе ставня и которое довело его до будки. А Иванъ Машвѣевичь лю-билъ все идеальное и воздушное. Съ особенной ловко-стію подошелъ онъ къ незнакомкѣ и ангажировалъ ее на французскую кадриль. Та согласилась,

— Вы очень любите музыку? — спросилъ онъ.

— Очень ; а почему вы это знаете?

— Да, такъ....

При этомъ, Иванъ Машвѣевичь прелукаво улыбнулся.

— И поемъ?

— Да, немножко.

— Какая скромность! — думалъ про себя Иванъ Машвѣевичь, который успѣлъ уже влюбиться по уши.

Слово за слово и къ концу вечера они уже были буд-то вѣкъ знакомы. Всякой разъ, когда встрѣчались, Иванъ Машвѣевичь приглашалъ ее на шанцы, и она всякой разъ соглашалась.

СМѣСЬ.

643

Накопецъ, на масляницѣ, въ дневномъ собраніи, Иванъ Машвѣевичь танцуемъ съ нею мазурку. Дневное собраніе ужасно, убійственно для красоты. Дневное собраніе — это страшный судъ для женщины. Иванъ Машвѣевичь посмотрѣлъ однимъ глазомъ на свою любезную... «Не ужели эта самая?...» подумалъ онъ. «Желта, нечего сказатьъ.

— Куда вы такъ спѣшите? — спросилъ онъ, замѣтивъ, что она сбирается ѣхать.

— Пора домой, —отвѣчала желтая дама; — мы живемъ далеко.

— Помилуйте, вѣдь вы живете на бульварѣ?

— Нѣшь, за Москвой рѣкой.

— Но трешьяго году вы жили на бульварѣ?

— Никогда.

— Гм! — подумалъ Иванъ Машвѣевичь; чтожь-бы это значило?... Сдѣлаемъ-ше послѣдній туръ, — сказалъ онъ.

Нашъ герой поднялся со стула и дама за нимъ; но въ это самое мгновеніе какой-то лихой уланъ пронесся мимо ихъ, задѣлъ эполетомъ за очки Вѣрновскаго, и очки, разбитые въ дребезги, упали къ ногамъ желтой дамы.

Теперь шолько замѣтила она, что кавалеръ ея косъ.

— Позвольте узнать, кто вы? — спросила она, едва удерживаясь отъ смѣха.

— Я Вѣрновскій; но вы сами...

— Вообразите, — продолжала дама, — я все принимала васъ за одного моего знакомаго; и если-бы не упали очки...

Иванъ Машвѣевичь сгорѣлъ отъ спыда. Если-бы не упали очки! Да это ужасно... Дѣло въ томъ: что, какъ

644

СМѣС.

вышло на повѣрку, онъ шакже ошибался въ своей да-
мѣ, какъ и она въ немъ: пошь принималъ ее за пѣви-
цу, а она его — ужь Богъ знаешь, за кого принимала.
Тулпъ, объяснясь, они разстались.

— Нѣпъ! — сказалъ Вѣрновскій, возвращаясь домой; —
полно дурачиться въ Москвѣ, пора ѣхать въ Пепер-
бургъ на службу. Я Кандидатъ, 10-го класса, пишу
хорошо, переписываю еще лучше... Время любви прош-
ло; теперь, давайте мнѣ чиновѣ, денегъ, славы... Да,
рѣшено, славы!

Черезъ три дни, славолюбивый юноша сидѣлъ уже
въ дилижансѣ.

ШШ.

КСТАТИ И НЕТЪ.

Разъ какъ-по оспавался я одинъ дома. Это было въ
началѣ великаго поста. Но въ Пепербургѣ это еще
зима. На улицѣ трещалъ морозъ, въ каминѣ трещали
дрова, у меня трещало въ ушахъ. Былъ часъ пятый
по полудни, спало быть уже ночь. Въ комнашѣ тем-
но; и полько что на стѣнѣ, противъ камина, огонь
отражался яркимъ пятномъ, которое трепетало,
росло, сжималось и выпускало изъ себя языки пламе-
ни. Я былъ одинъ въ раздумѣ, въ томъ безъимянномъ
состояніи духа, когда ни одна ясная мысль не прихо-
дипъ въ голову, ни одно опредѣленное чувство не о-
свѣжаетъ сердца. Вокругъ меня трещало, фанапасипи-

СМСЬ.

645

ческіе призраки свѣта мелькали передо мною; я былъ
на какомъ-то Брокенѣ воображенія... Наконецъ, подъ
эту прескучую музыку мороза и камина, подъ фан-
тасмагорію блуждающихъ огней и пѣней, я непримѣш-
но заснулъ, и богъ сновидѣній унесъ меня на легкихъ
своихъ крыльяхъ.

Вдругъ послышался шумъ, — какъ будто скрыпну-
ли дверью. Просыпаюсь, пропираю глаза: вокругъ
темно, каминъ догоралъ, поухшая трубка скатилась
на полъ; прислушиваюсь, всмашриваюсь: все михо,
никого нѣшь, я одинъ по прежнему. Кто-бъ эпо могъ
быть? Кличу слугу; на мой голосъ опѣчаетъ глухое
эхо... вслѣдъ за эпимъ, кто-по выскакиваетъ изъ
за ширмъ и душишъ меня въ своихъ объятіяхъ.

— Это я!

— Это ты?

Это былъ Иванъ Машвѣевичъ Вѣрновскій.

— Какими судьбами?

— Пріхалъ служить.

— Гдѣ?

— Самъ не знаю. Впрочемъ, вотъ рекоменда-
шельныя письма къ одному начальнику опдѣленія; да
ему теперь не до меня: онъ женится послѣ святой.

— Поспарайся черезъ невѣсту. На свѣтѣ все дѣ-
лается черезъ женщинъ.

— Я самъ эпо думаю. Ахъ, кспата! ; вотъ еще
письмо къ Графинѣ Н. Не знаешь-ли, гдѣ она живетъ?

— Она живетъ на Липейной...

Я далъ ему адрессъ Графини.

— Ну, теперь скажи мнѣ, кто у васъ лучшій пор-
піной, и чипо теперь въ модѣ?

646

СМѣСЬ.

Я далъ ему адрессъ поршнаго.

— Въ модѣ шеперь черный цвѣтъ; одѣнься въ черное съ ногъ до головы, и ты прослывешь fasrhionable.

Если-бъ я зналъ, какія слѣдствія будетъ имѣть со- вѣтъ мой!

— И тѣмъ, доброй ночи.

— Куда ты ?

— Къ Графинѣ и къ порпному.

— Прощай.

— Прощай.

Прошло мѣсяца полтора: о Вѣрновскомъ ни слуху, ни духу, пропалъ безъ вѣспи. Гдѣ остановился—я не зналъ, а самъ онъ ко мнѣ не являлся. Наконецъ, на Θομινοи недѣли, всшрѣчаю его на Невскомъ проспектѣ и узнаю слѣдующее:

Въ первый свой выѣздъ къ начальнику отдѣленія, къ Графинѣ и порпному, онъ просудился и прохво- ралъ все время. Вчера, въ первый разъ отправился съ визитами: утро по переднимъ, вечеръ по госшинымъ— какъ слѣдуетъ тому, кто ищетъ себѣ мѣста. Мѣсто было уже ему обѣщано тѣмъ начальни- комъ отдѣленія, къ которому имѣлъ письма. Всѣхъ бо- лѣе хлопотала о томъ Графиня Н.; и Вѣрновскій, по выздоровленіи своемъ, почелѣ первымъ дѣломъ съѣз- дить поблагодарить ее за ходатайство. Мои слова сбылись: Графиня уладила все черезъ невѣсту чиновни- ка, котораго сватьба была послѣднею задержкою ко вступленію Вѣрновскаго въ должность.

И тѣмъ, вчера вечеромъ, мой пріятель отправился на Литейную къ Графинѣ съ благодарственнымъ визи- томъ. Въѣзжая на дворъ, онъ увидѣлъ множество акипажей. Тупъ не было ничего страннаго: Графина часцдаетъ вечера. Вѣшъ всходилъ онъ на лѣспницу, сбрасываетъ съ себя плащъ и прямо въ госшиную. До- ма-ли Графиня? Эта-шъ вопросъ лишній: безъ сомнѣ-

СМЪСЕ.

647

нія дома. Но проходя черезъ залу, гдѣ было много дамъ и мужчинъ, онъ не встрѣпилъ ни одного знакомаго лица. Впрочемъ, и это его не удивило: Графиня жила открыто, и на ея вечерахъ почти всякой разъ новыя лица смѣняли старыхъ. Къ тому же, онъ шакъ недавно въ Петербургѣ! Госпиная была полнехонька. Онъ ищешъ глазами хозяйку дома; но Графиня, вѣрно, вышла въ другую комнату, можешъ быть, въ уборную, что за гостиной, гдѣ собралось много молодыхъ дамъ и дѣвушекъ, кошорыя оправлялись передъ большимъ стоячимъ зеркаломъ. Посрединѣ ихъ сидѣла одна, вся въ бѣломъ и съ бѣлыми цвѣшами на головѣ. Въ ожиданіи хозяйки, Вѣрновскій, чпобъ лучше видѣть проходившихъ, спалъ у двери въ гостиную, спалъ и сложилъ руки на крестъ.

На немъ былъ черный фракъ, черный жилешъ и гал-спухъ, черные черепаховые очки съ темно-синими сте-клами, черная трость... словомъ, Вѣрновскій буквально послѣдовалъ моему совѣшу, и съ ногъ до головы былъ весь въ черномъ. Такъ хотѣла судьба.

Долго стоялъ онъ у двери, не замѣчая, что глаза всѣхъ обращены на него, что мужчины перешепты-ваются между собою, а дамы, будто испуганныя его появленіемъ, прокрадываются одна за другой въ ближ-нія комнаты. Все это ему растолковали послѣ.

Наконецъ, къ Вѣрновскому подходитъ какой-то мужчина и спрашиваемъ, кого ему' надо.

— Я дожидаюсь Графини, чпобъ ей представиться,— отвѣчаетъ Вѣрновскій.

— Графини N? Но она отсюда съѣхала.

Въ эпо времени, одинъ изъ госстей говоришъ другому: «Женихъ давно въ церкви; скажите о помъ невѣстѣ.»

648

СМЪСЬ.

Женихъ... невѣста... Графиня съѣхала... теперь
только догадывается Вѣрновскій, чipo попалъ въ чужой
домъ и чipo въ домѣ сватьба. Онъ извиняется, расклани-
вается, хочешь выйти; но при поворотѣ, его черная,
мрачная, шаинственная фигура внезапно рисуешься съ
ногъ до головы въ большомъ зеркалѣ, передъ которымъ
сидѣла невѣста, окруженная своими подругами.

До этой минуты, невѣста не замѣчала моего чёрнаго
пріятеля, котораго заслоняли бывшія вокругъ нея
дамы. Но когда, случайно, грозная фигура Вѣрновскаго,
не вспрѣтивъ никого между собой и зеркаломъ, вся
отразилась въ немъ, мелькнула и исчезла, какъ шѣнь,
— невѣста, по невольному движенію, обернула голову,
взглянула на страшный призракъ, глаза ея помушились,
дыханіе занялось, и она замертво упала на руки по-
другъ своихъ.

IV.

VANITAS VANITATUM.

Въ Юнѣ мѣсяцѣ мого-же года, двое мужчинъ гуляли
по Невскому проспекту. Одинъ изъ нихъ, лѣшъ прид-
цапи нями, въ мундирномъ фракѣ, съ Анною на шеѣ
и Владиміромъ въ пешицѣ, гордо выступалъ впередъ;
другой, молодой человѣкѣ, лѣшъ двадцати двухъ, весь
въ черномъ, шелъ возлѣ него, но не то, чтобы ря-
домъ, и не то чтобы сзади, а пакъ, въ почищитель-

СМЪСЬ.

619

ной діагоналѣ. Они разговаривали другъ съ другомъ по Кипайски, п: е: односложными словами; одинъ гово- рилъ: увидимъ, хорошо, завтра; — другой: ахъ, поми- луйте, да-съ, нѣпъ-съ.... и тому подобное. Не смотря на эпошъ лаконизмъ, разговоръ, казалось, очень зани- малъ молодаго человѣка въ черномъ платьѣ. На его лицѣ рисовалась надежда; въ его глазахъ.... но на гла- захъ были синіе очки, и потому Богъ знаетъ, чипо въ нихъ рисовалось, думаю, вся длинная перспектива чиновъ и почестей, все, чѣмъ занято воображеніе мо- лодаго человѣка, только чипо пріѣхавшаго въ Пешер- бургъ на службу. Утро было чудесное; весь проспекпѣ покрытѣ гуляющими. — Вдругъ, мимо бульвара, по улицѣ пронеслась двумѣстная Англійская кареша, но- вая, только чипо съ корабля, и въ ней мелькнули два лица: одно женское) свѣжее, молодое, счасшливо-е; другое, изъ за него, выразищелное, умное лицо мужчины. Экипажъ, ливреи, сбруя, все отзывалось чѣмъ-по праздничнымъ, чѣмъ-по особеннымъ, кошо- раго не льзя опредѣлить, но которое рисуешься однимъ словомъ. —

— Молодые, молодые! пробѣжало по бульвару.

Начальникъ и подчиненный, о кошорыхъ я говорилъ, шли въ эпо время на вспрѣчу экипажу. Поровнявшись, они изъ любопытства заглянули въ карету, дама изъ любопытства взглянула на нихъ, и въ поже мгнове- ніе послышалось разомъ:

— Ахъ, эпо она!

— Ахъ, эпо они!

Кто-жь была она, и кто-бы они? Чипашели уже, думаю, давно отгадали. Она — невѣста Начальника отдѣленія, вышедшая за мужъ за того молодаго чело- вѣка, котораго любила прежде и который наконецъ

650

СМЪСЬ.

Рѣшился за нее посвашаться; они но кто не узналъ
въ нихъ бывшаго жениха - чиновника и нашего Ивана
Машвѣевича Вѣрновскаго?

Чтобъ объяснять перемѣну въ судьбѣ дѣвушки, надо
разсказать о случившемся съ нею по уходѣ Вѣрновскаго
въ роковой вечеръ. Когда онъ исчезъ, всѣ спрашивали
другъ у друга: кто-бы это могъ быть? Одни думали,
что это мошенникъ; другіе, что сумасшедшій; третьи,
шалунъ, котораго-бы надо проучить порядкомъ; но
никто не думалъ оспановить его: шакъ поразило
всѣхъ novъвленіе этого незванаго гостя.

Между штѣмъ, невѣста лежала въ обморокѣ. Ея мать,
поченная старушка, была въ отчаяніи. Приготовлѣ-
нія къ сватьбѣ начались подъ самымъ несчаспнымъ
созвѣздіемъ. Наканунѣ, возвращаясь съ дочерью отъ
родныхъ жениха, она встрѣтила похороны: несли на
кладбище молодую дѣвушку. Въ день сватьбы, утромъ,
одна провинціяльная дама, конюрая недавно пошеряла
мужа, пріѣхала къ ней въ мраурѣ, не зная, что дочь
помолвлена. Наконецъ, вечеромъ, за нѣсколько минушъ
до вѣнца, является нежданый, черный, таинспвенный
госпь... « Тушь не бывать добру, » думала мать. Те-
шушки, на мудромъ совѣшѣ; рѣшили може. Паршія,
которая была прошивъ жениха, — а это не рѣдко слу-
чается, потому что не всѣмъ — же шетушкамъ уго-
дить можно, — оппозиціонная паршія воспользовалась
случаемъ и возстала сильнѣе прежняго. Въ довершеніе
всего, невѣста, конюрая, какъ мы видѣли, шла за-
мужъ не совсѣмъ охочно, присоединила свой голосъ
къ общему голосу, и замѣтила очень основательно,
что видно ей не суждено быть за тенерешнимъ жени-
хомъ своимъ; а сверхъ того (это было сказано шономъ
жершвы) она и прежде не имѣла къ нему никакой на-
клонности.

СМЪСЬ.

651

Въ слѣдствіе этого рѣшенія, чиновному жениху было
отказано, а молодому человѣку дано знать стороною,
что если, посвашается, то его предложеніе будетъ
принято.

И все это сдѣлалъ Вѣрновскій! Каковъ!

Когда карета проѣхала, начальникъ ослѣленія спро-
силъ у Ивана Машвѣевича:

— Вы развѣ знаете эту даму ?

Иванъ Машвѣевичъ, не подозрѣвая ничего, проспо-
душно разсказалъ ему о случившемся.

Бывшій женихъ промолчалъ. Они дошли до конца
проспекипа, проспились, и чиновникъ, пожавъ Вѣрнов-
скому руку, сказалъ очень ласково:

— До свиданія.

Иванъ Машвѣевичъ до сихъ поръ еще безъ мѣста.
Если хотите, вы можете его видѣть на сегодняшнемъ
балѣ, въ завтрашнемъ спектакѣ, а всего чаще — на
Невскомъ проспектѣ. Примѣшь его вамъ извѣстны.
Пожалѣйте о бѣдномъ играющемъ судьбы: не онъ искалъ
приключеній, а они его. А Иванъ Машвѣевичъ ей-же ей
предобрый, препоченный и прекраснѣйшій человѣкъ.
Чтò-же прикажете дѣлать? Такъ видно суждено ему
на свѣтѣ: чтò ни шагъ, то промахъ, куда ни толк-
нется, все не впопадъ. Естъ-же, право, несчастные
люди! Бѣдный Иванъ Машвѣевичъ! За чѣмъ я присо-
вѣщовалъ ему сшить черное платье? Эта мода ни-
куда не годится. Если вы йдете въ Петербургъ за
мѣстомъ, не шейте себѣ чернаго платья, Бога ради,
не шейте; не то, прослывете чернымъ человѣкомъ и
въ вѣкъ мѣста не добьешесь. Говорю вамъ по опыцу.

— І —

ЖУРНАЛЬНЫЯ ОТМЕНКИ.

ЖИВОПИСЬ НА ВОСКУ. (Анкостическая). Живописць находишь въ природѣ множество веществъ яркихъ, имѣющихъ способность изображать переливы свѣта. Но масло, которое онъ смѣшиваешь съ этими веществами затемняешь ихъ болѣе или менѣе, а со временемъ еще болѣе чернѣешь. Древніе отвергли его, какъ средство для живописи. Народы восочные не употребляють его и до сего времени. Художники ихъ обыкновенно употребляли воскъ, который оживляя краски, прошивудѣйствуетъ вмѣстѣ и сырости. Таковъ былъ способъ Грековъ, въ продолженіи всей ихъ прекрасной школы. Онъ получилъ названіе анкоститестакаго, потому что краски накладываются и сливаются посредствомъ огня. Эпо слово, независимое отъ веще-ства, не возбуждаешь въ умѣ другой мысли, какъ полько мысль вжиганія; ш. е. какой нибудь степени жара производимаго жаровнею или cauterium. Живопись по воску не имѣешь надобноши въ лакѣ; яркая и прозрачная, она имѣешь силу и упругоссть, свѣжесть и естественность. Краски употребляются холодныя какъ въ обыкновенной живописи, посредствомъ обыкновенной палишы, съ совершенно одинаковыми киспями, наконецъ, практика совершенно сходна съ работою на маслѣ, только она еще легче и обработываніе оной удобнѣе. Художникъ можешь безпрерывно смочрѣть, наблюдать, поправлять; онъ можешь переписывать то или другое, не дѣлая пятна; ничто его не запрудняешь, онъ всегда властенъ удовлетворить своему требованію, своему чувству. Чрезъ cauterium, новая работа сливаешься со

СМЪСЬ.

653

старою. — Соединеніе веществъ, посредствомъ. воска и тепла, полно и совершенно. — Воскъ не боился ни сильнаго холода, ни сильнаго жара; каршина молежепъ быть вычищена и вымыта не подвергаясь никакой порчи, однимъ словомъ, живонись на воску неизмѣнна. Слава этого блисташельваго и прекраснаго открытія принадлежипъ Г. Контаберу; оно уже употребляется съ величайшимъ успѣхомъ при украшеніи замка Королевскаго въ Фонтенебло. Нѣскоолько церквей въ Парижѣ будупъ вскорѣ расписаны подобнымъ же образомъ.

Не нужно доказывать читателю, какъ важно такое открытіе можетъ быть для расписыванія иконостасовъ въ Россійскихъ церквахъ, подверженныхъ великимъ переходамъ тепла и холода.

### НСВЫЯ НАВЛЮДЕНІЯ НАДЪ ПАТАГОНАМИ.
Гиганшскій роспѣ знаменичныхъ Патагановъ, отъ 7 до 8 ф. вышины, описанный древними писателями, не замѣченъ болѣе Г. д'Орбиньи; онъ видѣлъ тамъ людей, безъ сомнѣнія, все еще высокихъ, въ сравненіи съ прочими Американскими народами, но кошорые впрочемъ не имѣютъ ничего удивительнаго даже для насъ; ибо изъ 600 человѣкъ, надъ кошорыми дѣланы были наблюденыія, большее число имѣло только 5 фут. и 11 дюйм. Французскихъ; а средній роспѣ ихъ равняется 5 ф. и 4 д. — Быть можешь, прежняя ошибка происходила отъ образа ихъ одежды, соспоявшей изъ длинныхъ шубъ. — Во всякомъ случаѣ, нѣпъ сомнѣнія, что эпи Патагоны, есть потъ самый народъ, котораго видѣли первые плаватели; ибо жители увѣряли Г. д'Орбиньи, что они ежегодно совершающі пушешествіе къ Южнымъ берегамъ, и, что на оконечности Амери-

АПРЬЛЬ, КНИЖКА І.

43

654

СМѣСЬ.

ки не знаютъ другаго народа, кромѣ жителей Огненной Земли.

« Кто бы подумалъ, говорипъ Авторъ, свидѣтель ихъ религіозныхъ церемоній, чпо я нашелъ у нѣкоторыхъ ордъ самыхъ дикихъ, правда грубыя, но вмѣстѣ весьма сходныя обыкновенія съ поэтическими обрядами древнихъ Грековъ; я видѣлъ, какъ ихъ Пиовія, посреди поляны, окруженная полюю безмолвныхъ Индѣйцевъ, съ воспламененными взорами полковала имъ тайны Галилю (бога зла и добра) и предсказывала имъ побѣды. — Я видѣлъ празднесства суевѣрныхъ очищенній въ каждомъ семействѣ, во время опредѣленное самою природою, въ честь совершеннолѣтія Індіанокъ; я видѣлъ, какъ и у другихъ народовъ, умершьвленіе животныхъ на гробѣ Папагона, ихъ обладателя; я видѣлъ, какъ сожигались одежды всего его семейства; какъ его вдова, окрашенная черною краскою, ждала съ обнаженными дѣпьми, чтобы ея родственники бросили къ ней лоскутья, которыми она могла бы прикрыться.

Вотъ свидѣтельства, которыя со многими другими, не покажутся безъ сомкнія ничтожными для моралистовъ и философовъ, желающихъ собрать на всей поверхности земнаго шара чершы, отличающія человѣчество, подъ какой бы формой оно не являлось.

### НОВЫЯ ОТКРЫТІЯ ВЪ ПОМПЕИ.
Недавно расчитали улицу отъ храма Формуны къ воротамъ Изиды, проходящую почти по срединѣ города. Дошедши до половины ее, откуда нѣсколько улицъ ведутъ къ театрамъ и стѣнамъ, найденъ былъ жерпвенникъ, установленный передъ геніемъ - покровителемъ города, представленнымъ въ видѣ змія. Эпотъ жерпвенникъ

СМѣСЬ.

655

украшенъ живописью, изображающею жрецовъ, дѣла-
ющихъ возліянія и жершвоприношенія. — Въ очищен-
ныхъ двухъ лавкахъ на улицѣ формуны, найдены брон-
зовые вѣсы съ гирями въ видѣ грушъ, большое брон-
зовое блюдо съ ручками, топорикъ и нѣсколько
цилиндрическихъ вещицъ изъ кости. — Эти вещицы
просверлены; они какъ должно думать служили для
какихъ - нибудь женскихъ рукодѣлій или для счешовъ.
Опкрыли позади большаго мозаика домъ, содержащій
въ себѣ переднюю, нѣсколько спальней, проспо убран-
ныхъ, и залъ, украшенный прелесстѣйшими каршинами
на гипсѣ; въ эпомъ домъ найдена была бронзовая ра-
ковина, прелесстѣйшей работы; лампа, ваза съ крас-
ками, деревянный ящикъ, отдѣланный желѣзомъ и
окруженный мѣдными изображеніями.

БУРКГАРДОВО ОПИСАНІЕ МЕКСКОЙ МЕЧЕТИ.

Описаніе мечети и Ка'абы занимаетъ большое про-
странство въ разсказѣ Буркгарда; оно штѣмъ любо-
пытнѣе, что дѣйствительность сего разсказа уничтожа-
ешь то ложное великолѣпіе, которымъ Географы
надѣляють одинъ изъ самыхъ свяшыхъ храмовъ ис-
ламизма, ковсе не такъ прекраснаго, какъ боль-
шая часть прочихъ храмовъ Воспока, и который за-
мѣчаетеленъ молько находящеюся въ немъ Ка'абою.
Если хотятъ имѣть общую идею объ эпой мечети,
то надобно представить себѣ продолгованное мѣсто въ
250 шаговъ длины и 200 ширины, окруженное премя
рядами колоннъ, соединенныхъ между собою осрококо-
нечными сводами — и колоннъ неправильныхъ; онѣ
сдѣланы изъ мрамора, порфира и простыхъ камней въ
20 фуповъ вышины и около 18 дюймовъ въ діаметрѣ;
одинъ изъ нихъ представляютъ на піедесталахъ своихъ

43*

656

СМЪСЬ

отпечатки Греческаго стиля, въ капителяхъ другихъ видѣнъ грубый Срацинскій, а на иныхъ есть. Арабскія и Куфическія надписи. Большая часть этихъ колоннъ, внупреннихъ колоннъ и внупреннихъ спѣнъ расписаны яркими красками, расположенными въ видѣ широкихъ полосъ, на которыхъ непримѣтно нигдѣ цвѣтовъ, приличныхъ подобнаго рода зданіямъ. Здѣсь ничто не можемъ служить историческимъ указателемъ опносительно искусства Музульманъ: зданія эти болѣе, или менѣе, но всѣ новѣйшихъ временъ; храмъ нѣсколько разѣ былъ разоряемъ и поправляемъ вновь. Семь дорогъ ведушъ опъ колоннады до Ка'абы, которая возвышается посреди мечети на основаніи въ нѣсколько футовъ вышиною. Это тяжелое и грубое зданіе въ 18 футовъ длины, 14 ширины и опъ 35 до 40 вышины; а какъ крышка на немъ плоска, то смотря на него въ нѣкоторомъ расстояніи, видъ его предста вляется совершенно кубическимъ. Ка'аба не имѣлъ другаго ошверстія, комрѣ одной двери, которая отворяется только шри раза въ годъ. Снаружи Ка'аба обвѣшена вся черными шелковыми обоями; и когда легкое дуновеніе вѣтра колеблѣшъ обои, што народъ, обемлемый благоговѣніемъ, приписываемъ колебаніе эпо движенію крыльевъ одного изъ семидесяти ангеловъ, хранящихъ свяпилище. Вся внутренность соспоишь изъ одной комнаты, которая освѣщается происходящимъ въ дверь свѣтомъ, а крышка поддерживается двумя колоннами. Пополокъ и спѣны, на 5 футовъ въ вышину опъ помоста, украшены красными шелковыми обоями, на которыхъ богато вышишь серебромъ цвѣты и надписи; полъ же вымощенъ разноцвѣшными мраморными плитами. Множество золотыхъ лампъ, или, можеіъ быть, позолоченныхъ, висипъ между колоннами.

Прежде Магомеша, когда Аравія находилась въ идоло-

СМВСЬ.

657

поклонствѣ, то на мѣстѣ, занимаемомъ шеперѣ Ка'абою,
существовалъ уже знаменишый храмъ, украшенный
360 идолами, въ который сшекались всѣ племена. И
тогда, какъ нынѣ, обойдя семь разъ вокругъ священ-
наго зданія, Арабы съ почленіемъ цѣловали черный
камень.

Эпошъ достославный камень, о котором мы упо-
мянули, вдѣланъ близъ двери; видъ его похожъ на ку-
сокъ лавы, составленной изъ разныхъ отломковъ, со-
единенныхъ цементомъ. Поверхность его вся истерша
и изрыша полѣлуями нѣсколькихъ милліоновъ. Не по-
далеку опъ туда находится колодезь Залеземъ, коно-
рый почитается однимъ изъ чудесъ мечести. Кому не
извѣсшень колодезь Залеземъ и всѣ чудеса его, кто
хать нѣсколько читалъ о религіи Магомета? Тамъ съ
самаго разсвѣта дня и до глубокой ночи полнится на-
родъ, алкая ўмолишь жажду свою чрезвычайно сладкою
и молочнаго цвѣта водою изъ эшаго колодца. Вся Мек-
ка пьешъ ее, и воды э этой не оскверняющъ употребле-
ніемъ на домашнія потребности, но каждый правовѣр-
ный бережешь ее для своихъ омовеній, она находился
при немъ въ часъ молитвы и онъ почитаетъ ее вѣр-
нѣйшимъ лекарствомъ опъ всѣхъ болѣзней. Буркгардъ
видѣлъ пилигримовъ, которые глошали воды этой по-
чпи невѣроятное количество: одинъ изъ нихъ, пали-
мый жаромъ перемежающейся лихорадки, приходилъ
каждый вечеръ къ Залезему и до мѣхъ поръ пилъ изъ
него воду, чпо ему дѣлалось дурно; помоь распро-
стершись лежалъ нѣсколько часовъ на спинѣ; нако-
нець вспавалъ и снова начиналъ глошать воду. Вско-
рѣ не замедлилъ онъ вкусить плоды такой діешы:
съ нимъ случилось може, чпо и съ больными доктора
Санградо. Бѣднякъ находился уже при смерти, но и въ
эпошъ жалкомъ состояніи онъ не раскалвался ни мало въ
своей неумѣренности, а увѣрялъ всѣхъ присупству-

658

СМЪСЬ.

ющихъ, что успѣхи выздоровленія его опѣшого единственно были медлены, что онъ не въ силахъ былъ выпить большаго количества воды. Буркгардъ не говорипъ, умеръ ли эпошъ чудакъ. Другіе пилигримы выливають на себя цѣлыя ведра воды изъ Залезема и думають, что сердце ихъ очисшилось, если шѣло взмокло съ ногъ до головы. Ни одинъ пилигримъ не выходитъ изъ Мекки, не взявъ съ собою воды для своего семейства и для друзей. Часто воду эшу приносятъ въ подарки, но еще чаще продають ее въ мѣстахъ ощдаленныхъ и продають дороже, нежели мы плапимъ за наше вино романе, или Кло-Вужо.

Чувства благоговѣнія и почтенія къ храмамъ Музульманъ, совершенно различны съ чувствами и понятіями нашими. Хриспіанскій храмъ во всякое время есть мѣсто святое, паиншвенное; между шѣмъ какъ мечести посвящаются божеству въ одни молько часы молитвы; когда же въ ней не молятся, тогда она бываешь просто сборнымъ мѣстомъ: одни чипають памъ Коранъ; другіе, лежа на рогожахъ, разговаривають,ѣдятъ, или спятъ; разнощикъ продаетъ пироги, цирюльникъ брѣетъ; порговцы хлопочатъ о своихъ сдѣлкахъ; дѣпи играють на обширномъ дворѣ; спаи дикихъ голубей, неопъемлемая принадлежность мечети, вездѣ порхають и пираются зернами, кошорыя бросають имъ набожные люди. Обернише глаза въ другую сторону и вы увидите распространенныхъ подъ колонадою бѣдныхъ, изнеможенныхъ спрадальцевъ, присушшіе кошорыхъ помрачаетъ живыя сцены, мною изображенныя. Но при захожденіи солнца представляется совсѣмъ другое зрѣлище: Иманъ ставновился подлѣ двери Ка'абы и молитва начинается. Тогда уже не видно никакого движенія, не слышно ни малѣйшаго шума, даже шопопа; одинъ только голосъ Имана раздаешься въ огромной Мечешѣ. Но молитва

СМЪСЬ.

659

кончилась — и празднолюбцы принимаются опянь за свои разговоры; дѣпи пускаются въ игры, хохоть и бѣготню, и мечеть принимаетъ — видъ земной суетности.

ЭЛЕКТРО-ПАТИЧЕСКАЯ МЕДИЦИНА. Въ нашъ вѣкъ корыстный, скеппическій, пріятно остановиться на благородномъ усиліи, встрѣшить энтузіястическое убѣжденіе. Докторъ Башуе (Bachoué) въ Парижѣ, объявляя о новомъ средствѣ леченія по своей, какъ онъ называетъ, Электро-Папической Медицинѣ, предлагаетъ каждому больному леченіе на свой счетъ, безъ всякой платы. Онъ доказываетъ, что всѣ болѣзни мозга, глазъ, ушей, горла, груди, моцеваго пузыря, нервовъ, кожи и другихъ частей, сушь ничто иное, какъ засореніе сосудовъ, сопровождаемое неправильными электро-мокрошными дѣйствіями, и потому ихъ не льзя иначе совершенно вылечить, какъ увеличивая или уменьшая кспатаи свойство естественнаго электричества, находящагося въ нашемъ пѣлѣ. — Если есть Медицина безъ лекарствъ, отъ чего-бы, кажется, не быть и Аппекамъ безъ больныхъ.

СУЖДЕНИЕ ЖАНЕНЯ О ВАЛѣЗАКѣ. — Бальзаку и слава и счастіе. Не успѣшь написать повѣспи, какъ у насъ Библіопека для чпенія передѣлаешь ее въ душеспасительное нравственное повѣствованіе, а Жемъ въ Парижѣ съ компаніею — въ Водевиль. Спарикъ Горіо, по переводу Библіопеки, или дѣдъ—Горіо, какъ называетъ его Телессконъ, перешелъ изъ Revue de Paris въ трехъактный водевиль. Замѣчанія Жаненя объ эпомъ водевилѣ можно принять вообще за критическое мнѣніе его объ са-

660

СМВСЬ.

мой повѣсти. Мы передадимъ его нашимъ читате-
лямъ. Для читавшихъ Горіо, оно можешь быть любо-
пышно, а незнающихъ повѣсти Бальзака познако-
мимъ съ содержаніемъ и достоинствомъ этого сочи-
ненія. Первая часть, говоришь Жанень, умна и занима-
тельна. Это описательная часть этого разсказа. А
кто лучше Бальзака умешь описывать! ни что не
ускользешь ни отъ взора его, ни отъ пера. Онъ вамъ
не только опишешь дворецъ, но самый бѣдный доми-
шко, гдѣ-нибудь къ самой неизвѣспной улицѣ Парижа.
И это буквально такъ. Есть улицы въ Парижѣ, оп-
крытыя Бальзакомъ: улица Соли, напримѣръ. Это ихъ
Америкъ Веспуцій, Хриспофоръ Коломбъ. Но вы хошите
знать, отъ чего жь эпи длинныя описанія Бальзака вась
занимаешь, тогда какъ описанія Г-жи Скюдери надо-
ѣдаешь вамъ: это посому, что Бальзакъ все это самъ
видѣлъ, а Скюдери выдумала. Такимъ точно образомъ
Бальзакъ въ своей повѣсти опкрылъ въ старомъ Ла-
пинскомъ кварталѣ старый мѣщанскій пансіонъ, со-
держимый старою женщиною, и пустился описывать
съ такою вѣрностію, съ такимъ снисхожденіемъ спа-
рую мебель, старую рухлядь, старыя кадки, старыя
стѣны, старую скупость, заплесневѣлый хлѣбъ и про-
кислое вино этого дома, что волосы спановившееся ды-
бомъ. На эпихъ страницахъ, писанныхъ если не съ
жаромъ и палантомъ, то по крайней мѣрѣ съ искус-
ствомъ и подробностями, вы можете по одиначкѣ пе-
речесть всѣ странносши, всѣ пороки, всю нищету
эшого дома. Бальзакъ ничего не забылъ, даже слѣдовъ,
оспавляемыхъ мухами на жеспяномъ кувшинѣ. Это
холодно, это дурно, особенно еще потому, что въ эту
бѣдность Бальзакъ помѣстилъ и общество, достой-
ное дома. Молодые люди и старики, молодыя дѣ-
вицы и старыя дѣвки, спуденпы Медицины и спуден-
пы Правъ и даже бѣглый мошенникъ. Все это за од-

СМѣСЬ.

661

нимъ споломъ говорило, пѣло, кричало, шумѣло, больничало, надѣялось, опчаявалось или молилось Богу. Эта сбистая ушѣха всякаго рода. Мнѣнія, непріязни, благорасположеніе, жалость, опчаяніе, угрозы, ученіе, науки, и вся эта ужасная смѣсь шонула въ общей бѣдности. Что такое домъ, гдѣ берушъ на хлѣбы? Тутъ нѣпѣь вовсе ничего семейнаго. Это не домъ, не сполъ и не ночлегъ, это что-то среднее между богадѣльней и пюрьмою. Тутъ вѣчно идѣпъ разсчетѣ и на голодъ и на холодъ вашъ, на ваше здоровье и на вашу болѣзнь; тутъ разсчитываютъ по крохамъ, какъ нищій, который сбираетъ тряпье на улицахъ. Тряпье это какъ ни ничтожно, а все-таки что-нибудь доставляетъ нещастному, ко whomъ собираетъ его. Бѣдняга, какъ бы онъ ни былъ бѣдняга, а все-таки опъ него чемъ нибудь пользуется хозяинъ, ко whomъ его кормишъ и даетъ ему уголъ. Бальзакъ дѣйствительно нашелъ превосходное введеніе, романъ, ко whomъ могъ бы быть превосходнымъ, но къ несчастію, романъ вышелъ скудный, онъ его не кончилъ.

Сперва старикъ Горіо, герой сцены, есть пустѣйшій человѣкъ. У него двѣ дочери, и каждой въ приданое онъ далъ по милліону. Одна Графиня, другая Баронесса. Эти барыни разъѣзжаютъ по баламъ, и вытолкали опца за вороты. По дѣломъ. Но старикъ Горіо шакъ ихъ любитъ, что каждый день ходишъ сморѣть, въ какую бы то погоду ни было, какъ онѣ зѣдятъ въ карешахъ. У старика Горіо осталось только пожизненнаго дохода шысячу двѣсті франковъ и нѣskолько серебра. Онъ продаетъ ское серебро, продаетъ свой доходъ, чпобы купить платье или ленту своимъ дочерямъ. И онѣ, эти его двѣ дочери, каждая съ милліономъ, раззоряютъ эпаго бѣдняка, безъ страха, безъ жалости, не говоря даже спасибо. И когда онъ умираетъ съ голода, холода и нищеты въ эпомъ домѣ,

662

СМѣСЬ.

гдѣ опказывающі ему даже въ одѣялѣ, ни одна изъ
дочерей не пришла его видѣшь; но эпи же госпожи
ѣдупъ на балъ въ новыхъ плашьяхъ, за кошорыя за-
пластилъ ощецъ ихъ. Словомъ страданіе бѣдняка тя-
неется черезъ двадцать страницъ, и во всѣ эти двад-
цать страницъ вы молько и слышише одни споны,
жалобы, вопли, ужасы.

Омносифельно другой часми романа, происходящей
внѣ мѣщанскаго пансіона, то я жалѣю Бальзака: эпо
мнѣ кажешься совершенными пустяками. Наши тепе-
решеніе повѣствовавели всѣ съ большими прешензіями
на совершенное знаніе того, чipo они называющъ боль-
шой свѣтъ Сенъ-Жерменскаго предмѣстія. Чишайте
ихъ повѣсши, вы пушъ вездѣ найдете Графинь и
Герцогинь; перовъ Франціі не оберешься, виконпы
кишашъ, бароновъ — греби лопатою. Но, къ сожалѣ-
нію, пушъ не такъ, какъ въ мѣщанскомъ пансіонѣ
или въ улицѣ Соли. Эшотъ міръ скользишъ у васъ
изъ подъ-рукъ, когда вы думаете, чpo схваили его.
Онъ понокъ, насмѣшливъ, притворенъ и крѣпко засѣлъ
въ своихъ окопахъ. Если иногда онъ и ошпираешь дверь
повѣствовавелю, то эпо, чpобы позабавишься надъ
нимъ часокъ; онъ слушаетъ его и шихонько смѣется
надъ нимъ; онъ показываетъ видъ опкровенности въ
то время, когда берешь всѣ свои предоспорожности.
Иногда онъ прикидывается такимъ добрąкомъ, сми-
ренничаетъ, и въ то время какъ довѣрчивый писатель
думаетъ ухваташься за гриву, высшій свѣтъ оборачи-
вается къ нему спиною и кусаетъ повѣствовашеля.
Повѣствовашеля пускаютъ въ большой свѣтъ какъ
игрушку, и тогда, когда большой свѣтъ готовъ себя по-
казывать; но когда онъ еще въ неглиже, безъ маски,
когда онъ не хочетъ принять на себя труда спать
на показъ, когда онъ не расположенъ играть комедію,
тогда большой свѣтъ на замокъ дверь свою для раз-

СМЪСЬ.

663

сказчика. И за чѣмъ не такъ? Большой свѣтъ на вѣр-
ное знаешь, чѣто эпошъ разсказчикъ выведешь его на
сцену, разорвешь его по книжкамъ, по повѣстямъ —
и большой свѣтъ всегда на сторожѣ. Вошь почему
тошь, что пакъ удачно описываетъ просшую спо-
ловую, гораздо болѣе затруднился сказать мнѣ, чтоо
дѣлаешь въ госpinой улицы Варень, не пошому чѣто
бы нужно было болѣе паланша описать госпитую,
нежели споловую, но пошому, чѣто пуда входятъ и
особенно тамъ ведущъ себя церемонно. Тушь исторія
всѣхъ почти романовъ Бальзака.

Пока онъ народъ, мѣщанинъ, спуденшь, уличный
наблюдашель, пока онъ Бальзакъ, — онъ превосходенъ,
проспь, забавенъ, добродушенъ, веселъ, наблюдаатель,
и даже иногда хорошо пишешь. Это человекъ для
новѣсті, для правды, для драмы. Но разъ изъ про-
стаго Бальзака сдѣлавшись или передѣлавшись въ Баль-
зака дворянина, разъ сдѣлавшись большимъ бариномъ
или маркизомъ, о, это другой человекъ: тушь онъ
жеспокъ, надушь, по споишъ на одномъ мѣстѣ, то
заходитъ уже далеко. Ему неловко, онъ вершился на
своемъ стулѣ какъ робкій провинціалъ, или развали-
вается какъ провинціалъ наглый, посому что не
знаешь, чпò это за языкъ особенный, чпò это за
выраженія, кошорыя имѣютъ свой смыслъ. Онъ слу-
шаетъ, ничего не понимая ни въ этихъ оборотахъ,
ни въ этихъ намекахъ, ни въ этихъ мѣлочныхъ мы-
сляхъ, кошорыя скрываются подъ словомъ, какъ подъ
маскою самою естественною и самою надежною. Онъ
здѣсь точно такъ, какъ всякій иностранецъ въ чуж-
домъ для него мірѣ, такъ какъ знашный баринъ въ
нашемъ мірѣ литературномъ. Тушь еще большой бѣды
нѣмѣ; но хотѣть говорить языкомъ, кошорый едва
едва знаешь, хотѣть перенести въ книгу мірѣ, ко-
шорый видѣлъ только всколзь, хотѣть заспавшись го-

664

СМѣСЬ.

ворить, думать, действовать—женщинъ, «которыхъ
едва только знаешь по имени: вошь въ чемъ бѣда и
вовѣ рить чѣмъ дѣлаешь изъ впорой части старика Горю
самое странное сочиненіе, какое когда-либо видѣли.

Представьте, напримѣръ, этихъ трехъ женщинъ:
одна баронесса, прекрасная и молодая, покупаетъ мебель
для своего любовника; другая Графина, молодая и пре-
красная, коорая платишъ долги за своего любовника,
и вошь наконецъ Герцогиня прекрасная и молодая,
женщина высокаго пона, коорая даетъ балъ въ день
свадьбы своего любовника, послѣ чего, она уѣзжаетъ
неизвѣстно куда. Чудная женщина! Если она хотѣла
уѣхать, то за чѣмъ давать балъ? Еслиже она даетъ
балъ, за чѣмъ уѣзжапь! Впрочемъ это-па самая го-
спожа Бозеанъ, женщина съ такимъ юонкимъ вку-
сомъ, съ такимъ правильнымъ умомъ, коорой Баль-
закъ осмѣлился продиктовать слѣдующее письмо адрес-
сованное къ дамѣ: *Милостивая Государыня! Мнѣ отень
пріятно будетъ съ вами познакомиться. Такъ-то вы-
ражается надменное предмѣстіе Сенъ-Жермена въ Ро-
манахъ де Бальзака.*

Водевиль, по словамъ Жаненя, удачнѣе Повѣсти.

— Мы жалуемся иногда на пышное, величавое заглавіе
нашихъ нѣкоторыхъ литературныхъ издѣлій, приманку
для раздраженнаго любопытсва чисташелей. Но у насъ
пока-что это дѣлается только съ повѣстями, во Франціи
это идѣтъ иначе. Теперь памъ повѣстіи называются
проспо: Андрей, Иванъ, но въ философскихъ сочине-
ніяхъ заглавія превеликолѣпныя. Каково напримѣръ это:
*L'Humanisation ouadrésse au genre humain, какъ бы
зыразить по-Русски: Очеловѣченіе или Обращеніе къ
Роду Человѣческому о безконечной необходимосши, воз-
можности и легкости Возрожденія общественнаго, со-
мершеннаго, неразрушимаго и безсмертнаго, всего чело-
цѣчества, особно и общественно, равно какъ и всей все-

СМѣСЬ.

665

ленной введеніемъ теоретическимъ и практическимъ безконечной науки, совершенно неизвѣстной и совершенно новой Гуманизаціі. — цѣна 1 рубль.

— Въ новой недавно оппечатанной драмѣ Виньи, Chaterton, особенное внимание, по увѣренію Французскихъ журналистовъ, заслуживаетъ предисловіе, написанное за нѣсколько мѣсяцевъ до представленія пьесы, и принимающееся опять за прежній вопросъ, разобранный въ Стелло о назначеніи поэта въ новѣйшихъ обществахъ.

— Бризё (Briseux) молодой поэтъ извѣстный прекраснымъ своимъ произведеніемъ «MARIE» оканчиваетъ теперь поэму «Les Bretons.»

Леопольдъ-Робертъ, извѣстный Французскій живописецъ, застрѣлился въ Венеціи. Ни жизнь тридцати осми лѣтняя еще, посвященная сладостнымъ занятиямъ, ни очарованіе прелестнаго города, ни память объ опчизнѣ, о прошлыхъ блиsteamныхъ успѣхахъ, и о будущности, объщавшей успѣхи еще блистательнѣйшіе, ни чipo не могло смягчить волю самоубійства, эпошь ужасный эгоизмъ, заложенный новою философією въ сердцѣ нашихъ юныхъ поколѣній. Венеція почпила живописца иноземнаго. Бѣдный городъ! онъ не могъ дать Роберту ни блистательной свипы вельможъ, ни знаменитыхъ артисповъ, ни золота, ни камней драгоцѣнныхъ, какъ бы онъ эпо могъ сдѣлать во дни своего благоденствія. Общавшій и униженный, онъ почпилъ прахъ артиспа искренними слезами горесetti и благоговѣйнымъ уваженіемъ къ памяти художника. Амедей Грасьо, молодой поэтъ, оплакавшій въ прекрасныхъ стихахъ роковую смерть художника, оканчиваетъ свою элегію срихомъ:

> Oh! malheur à ce siècle où l'artiste se tue.

— Книга о Должностяхъ Сильвіо Пеллико переведена на Ново-Греческій языкъ. Да послужишь эпошь пере-

666

СМЪСЪ.

водъ средствомъ усилиить благодѣшельное вліяніе ре-
лигіи, содѣлывающей людей лучшими, болѣе обще-
ственными, лучше управляемыми, болѣе достойны-
ми свободы. Съ эпою цѣлію религіозною и полити-
ческою сдѣланъ и переводъ, заслуживающій благодар-
ность и за благонамѣренное предпріятіе и за прекрас-
ное выполненіе.

— Дюшень старшій издалъ весьма важную для изящ-
ныхъ художествъ книгу: «Voyage d'un Iconophile или
обозрѣніе главнѣйшихъ кабинетовъ Эстамповъ Библіо-
текъ и музеевъ въ Германіи, Голландіи и Англіи. Въ
этомъ путешествіи Авторъ говоришъ объ изображе-
ніяхъ всякаго рода, живописныхъ, скульптурныхъ и
гравированныхъ. Но особенно составляется отличитель-
ное достоинство этого сочиненія указаніе всѣхъ эстам-
повъ древнихъ и новыхъ, любопытнѣйшихъ по рѣдко-
сти и по достоинству во всѣхъ кабинетахъ, обществ-
енныхъ и часпныхъ Германіи, Голландіи и Англіи. Ав-
торъ предполагаетъ дополнить свою книгу описаніемъ
кабинетовъ Италіи —Коллекціи эстамповъ и рисунковъ
принадлежашъ новому времени: онъ начались ста го-
дами позже собраній картинъ. По изысканіямъ Дюшеня,
Георгъ Вазари въ Флоренціи, Павелъ Праунъ въ
Нюрбергѣ и Клавдійѣ Можи въ Парижѣ были первые
извѣстные собирахели въ 16 вѣкѣ. Въ началѣ 17-го,
мы вспřчаемъ уже имена Карла 1-го, Короля Англій-
скаго, Графа Арунделя и Ивана де Лорма перваго ме-
дика Маріи Медицись. Нѣсколько позже—Михаилъ де
Мароль, кошраго кабинетъ въ 1667 году былъ купленъ
для Королевской Французской Библіопеки; пособъ
Соверъ д'Игарзъ, Эпископъ Тарбскій, Эпископъ Ипрскій,
Министръ Фуке, Буль и наконецъ, Израель Силь-
веспръ знаменитый граверъ въ 1661 году, кошраго
кабинетъ сохранился въ его семействѣ до 1810 года.

СМЪСЪ.

667

Дюшень особинно дѣлалъ изысканія въ Минхинѣ,
Вѣнѣ, Прагѣ, Дрезденѣ, Берлинѣ, Амсшердамѣ, Антвер-
пенѣ и въ Англіи, въ Бриганскомъ Лондонскомъ му-
зеѣ и во дворцѣ Опау. Рембрандтъ есть любимѣйшій
артистъ Дюшеня.

Берлинъ.

— Мѣсто покойнаго Профессора при здѣшнемъ Уни-
версипетѣ, Шлеіермахера, занято наконецъ Профессо-
ромъ Твестеномъ изъ Киля. Онъ пріобрѣлъ большую
извѣстность преподованіемъ догматики, но чтобы
могъ замѣнить Шлеіермахера, этому немногіе осмѣли-
ваются вѣрить. Шлеіермахеръ имѣлъ геній слишкомъ
обширный и слишкомъ мочный. Онъ проникалъ въ
глубину науки, и взглядъ его, можно сказать, касал-
ся всѣхъ оцраслей человѣческихъ познаній. И кто при-
мечъ на себя смѣлость указать ученаго, кошорый бы
могъ замѣстить пустошу, оставленную его смертію?
Нашъ Универсипетъ, ударъ за ударомъ, испыталъ
при великія помері, которыя онъ будетъ чувство-
вать очень долго. Рудольфи, Гегель, Шлеіермахеръ,
были каждый равно знаменипы въ своей наукѣ.

— Нынѣшній годъ объщаетъ намъ большую дѣя-
тельность нашихъ поэтиовъ. Леопольдъ Шефереръ,
остроумный Авторъ Laien-Brevier, издаетъ Истори-
ческій Романъ, который произвелъ уже впечатлѣніе.
Онъ имѣетъ заглавіемъ: «Графиня Улефельдъ или
двадцать четыре дихами Короля.» Предметъ взятъ
изъ Дашской Исторіи. —

— Небольшой романъ Ейхендорфъ: «Поэти и его
моварищи» чрезвычайно замѣчаленъ. Это удиви-
тельный очеркъ нашей романтической поэзіи. Ейхен-
дорфъ мало извѣстенъ внѣ Германіи. Многія изъ его

668

СМЪСЪ

сочиненій, его повѣсти, трагедіи и особенно лирическія стихотворенія ставятъ его въ ряду лучшихъ нашихъ поэтовъ.

— Виливальдъ Алекси, любимый романиспъ публики, Авторъ Каваниса и Вѣнскихъ картинъ, оканчиваетъ шеперь новый романъ, который, вѣроятно, будетъ имѣть успѣхъ, если судить по извлеченіямъ, которыя мы читали въ Журналахъ.

— Профессоръ Ед. Гансъ издалъ подъ названіемъ Смѣсь, двѣ книги объ Исторіи, Экономіи політической, Эспетикѣ и пр. Нѣшь книги, которая точнѣе была бы названа Смѣсью: пушь есть спашьи о предмешахъ всякаго рода. Возлѣ Гете и Тегеля — Госпожа Зоншагъ, за Гизо, Раумеромъ, Геннингомъ и идѣтъ ставруха актриса Софья Мюллеръ. Но во вшорѣй часми помѣщены кришки чрезвычайно важныя и занимашельныя о главнѣйшихъ сочиненіяхъ по часми Исторіи и Правовѣднія, вышедшихъ въ послѣднія пятнадцать лѣшъ въ Германіи, Франціи и Англіи. Книга оканчивается нѣсколькими отрывками объ Эспетикѣ. Поразительна особенно спатья о Гамлешѣ по вѣрности идеи и по глубокоспи анализа, съ какимъ онъ раскрываетъ всѣ омпѣнки въ этомъ характерѣ, сравнивая его съ характерами, созданными Есхиломъ и Софокломъ. Біографія, короткая, но полная, Гегеля, также особенно замѣчательна. Гансъ умѣлъ оживить на нѣсколькихъ страницахъ и слогъ одушевленный и ученую проницательность своего учителя.

— Въ числѣ литературныхъ произведеній, заслуживающихъ вниманіе, не должно забыть о новомъ Лейпцигскомъ Журналѣ: Зодіакъ ЛИТЕРАТУРНЫЙ. Миндшь одинъ изъ самыхъ остроумныхъ нашихъ кришиковъ, завѣдываетъ Редакціею. За успѣхъ ручаются дарованія

СМЪСЬ.

669

его сотрудниковъ. Въ немъ участвують: Князь Пюклеръ Мускау, Варнгагенъ, Шеферъ, Г. Штиглипцъ, Г. Леманъ, Гешель и др.

— Недавно найдена въ частной Кенигсберской Библиотекъ подлинная рукопись Богословскаго практапа Спинозы — TRACTATUS THEOLOGIAE.

— Профессоръ Морштадтъ изъ Гейдельберга издаетъ весьма примѣчашельный ежемѣсячный Журналъ подъ названіемъ: Національная экономія. Тупъ помѣщаюця переводы изъ Дестпи-Траси, Сея, Комта и многія весьма важныя стапьи о предметахъ современныхъ.

— Въ одномъ Нѣмецкомъ Журналѣ извѣщають'объ изданіи Esprit des Lois въ переводѣ на Турецкомъ языкѣ.

Галиція.

— Съ нѣкотораго времени у насъ замѣтна необычайная дѣятельность въ Литературѣ, Графъ А Фредро, творецъ Польской комедіи, недавно написалъ новую комедію: «мщеніе», имѣвшую большой успѣхъ. Коржановскій издалъ трагедію, которую давно уже отъ него ожидали. Александръ Коминскій и сестра его Юлия выдали полное собраніе ихъ литературныхъ произведеній, состоящихъ больше частію изъ повѣстей илегендъ.— Вышли лирическія стихотворенія Горцецинскаго. Напечатаны: народная эпическая поэма: Каневскій замокъ; собраніе басенъ и саширъ Зилинскаго, и большой словарь наукъ на Польскомъ языкѣ.

МОСКОВСКІЙ ТЕАТРЪ. Пріѣздъ Карапыгиныхъ снова одушевилъ нашу столицу однимъ чувствомъ, однимъ спремленіемъ. Московскій театръ сдѣ-

АПРЬЛЬ, КНИЖКА І.

44

670

СМЪСЬ.

лался на нѣсколько времени центромъ всей ея жиз-
ни, гостиницей всѣхъ Московскихъ жипелей. Вся
Москва, съ Тверской, изъ за Москворѣчья, изъ подъ
Прѣсни, изъ Кремля, изъ Нѣмецкой слободы, вся она
пѣснился въ ложахъ, партнерѣ и райкѣ шеатра; вся
она тушь сошлась со всѣхъ концовъ своихъ, неумо-
мимо ловишь сценическія наслажденія, великолушно
отдаетъ въ нихъ пальму первенства Невской сполицѣ,
и осыпаетъ рукоплесканіями Пешербургскихъ госпей
на своей сценѣ.

Обрадовавшись такому занимательному случаю сказ-
зать чпо нибудь о нашемъ Московскомъ театрѣ, мы
посшараемся передать впечатлѣнія наши шакъ, какъ
мы ихъ принимали, въ помъ же безпорядкѣ, какъ онъ
слѣдовали одно за другимъ. — На эпошь разъ Пешер-
бургскіе арписты явились къ намъ съ новымъ репер-
туаромъ, соспавленнымъ изъ отечественныхъ пісѣ.
Въ эпой новизнѣ намъ пріяшно видѣть національ-
ное стремленіе, по крайней мѣрѣ въ избраніи сюже-
товъ драмы, если не въ духѣ и формѣ ея....

Г. Карамыгинъ явился въ первый разъ въ роли Ер-
мака и былъ встрѣченъ громомъ рукоплесканій. Ер-
макъ естъ первый порывъ молодаго Поэпа и слѣд. ли-
рика, въ область драмы, на поприще сцены. Поэшь
самъ выходишь сюда со всею нѣгою своихъ вдо-
хновенныхъ мечтаній, со всѣмъ богатствомъ кипя-
щихъ мыслей и чувствованій, со всею роскошью благо-
звучныхъ спиховъ, — и со всею скудоспью живой,
исторической дѣйствительности. ... Съ эпимъ ли-
рическимъ запасомъ онъ хочется насильно создать дра-
му, берешь для нея подвигъ Ермака въ Сибири. ...
Подъ вліянемъ самаго свѣжаго воспоминанія Шиллеро-
выхъ Разбойниковъ наметываемъ планъ своей драмы...
Выводишь сына-разбойника, атамана удалыхъ мовари-

СМЪСЬ.

671

щей, и отца, его проклявшаго, въ параллель Карлу
Моору и отцу его... Нѣкоторыя сцены ложатся у
него точь въ точь какъ сцены Шиллера, напр. выходъ
Ермака къ Казакамъ, свиданіе его съ опцемъ... Вы
подумаете невольно: ужь это не переложеніе ли Шил-
леровыхъ Разбойниковъ на казачьи нравы?... Но эти
Казаки — не Казаки... Это воспоминаніе нѣкото-
рыхъ сценъ Шиллера не нарушаетъ самобытности
шталта и характера Поэта... Его Казаки не иде-
альные спуденты — головорѣзы Шиллера... Даже
Мещерякъ его не Шпигельбергъ, хотя положеніемъ и
похожъ на него... Все это собственныя мечты По-
эта... вездѣ онъ самъ... По всей сцѣ, во всѣхъ
явленіяхъ, монологахъ, въ разныхъ дѣйствующихъ ли-
цахъ... вездѣ вы видите его самого... Онъ не пря-
челся за кулисы... Онъ, на мѣстѣ суфлера, подска-
зываемъ этимъ людямъ, одѣшьмѣ въ казачьи платья,
свои собственныя мечтанія о славѣ, о родинѣ, о любви,
о небѣ, о лунѣ, о поэзіи, обо всемъ прекрасномъ, и
подсказываемъ все это такими чудными, обворожи-
пельными стихами, чипо мы невольно забываемся, и
забываемъ казацкія платья, и не замѣпили бы даже,
еслибы Казаки вмѣсто дурныхъ казакиновъ одѣты
были въ нашихъ фракахъ, но за по срихи чипа-
ли бы немножко получше...

Эти безконечныя мечтанія, не смотря на всю пре-
лесть стиховъ, которые очаровывають слухъ, хотя
и прочпены дурно, эти мечтанія намъ бы надоѣли,
когда бы въ этомъ лирическомъ броженіи чувствъ
Поэта не было, если не полной драмы, то сильнаго
ея зародыша, — когда дабы изъ этого лиризма не выдвига-
лись впередъ три могучія чувства, на которыхъ за-
думанъ колоссальный и фантастический образъ Ермака
и на которыхъ основана вся піеса и лучшія ея сцены,

44

672

СМЪСЬ.

Этими время могучими чувствами спасена драма, спасена самобытность таланта противъ искушеній Германскихъ и спасено народное чувство, безъ котораго нѣшь національной драмы.

Въ Ермакѣ нѣшь никакихъ особенныхъ чертъ Казака, но изъ всей стихіи казачьей осталось одно богатырское чувство, одно сознаніе своей собственной силы. Въ Ермакѣ мы не находимъ ни того удалаго разгулья, ни шой необузданной дерзоспи, какія отличали его племя. Нѣшь, онъ является намъ не Казакомъ, а какимъ-то идеальнымъ героемъ.... Особенно таковъ онъ въ шу минушу, когда говоришъ:

> Я чувствую, со мной была-бь побѣда:

> Ты Польша пала бы; мы пала-бь гордоссть Шведа;

> И, поразивъ коварный Крымъ,

> Я бы поставилъ градъ Царей священій

> На высошы, школѣ древній Римъ

> Гремѣлъ надъ трепешной вселенной.

Здѣсь есть какое-то геройское, образованное сознаніе силы. Эпошь идеальный героизмъ въ лицѣ Ермака можешьъ быть оправданъ туманною оцідаленностью времени и совершенною неизвѣстностью подробносшей объ этомъ чудномъ Казакѣ, подарившемъ Сибирь Россіи.

Емѣстѣ съ эпимъ богатырствомъ, эпимъ сознаніемъ своей силы, соединяется въ Ермакѣ коренное Русское чувство, чувство совершенной покорности и вѣрности Царю. Здѣсь зачинается въ Ермакѣ характеръ исключительно національный — и его омвѣшъ Шаману: я Русской! — не есть шрагическая настяжка, не есть лаконическая фигура, но слово, сказанное over души, и на мѣстѣ, где оно сказано, имѣющее вѣрное и глубокое значение.

Наконецъ третье чувство, чувство покорности сыновней, хотя и есть чувство обще человѣческое, но его можно

СМЪСЬ.

673

назвать здѣсь также національнымъ чувствомъ, пособу что вѣра въ благословеніе опцовское, какъ единственный залогъ счастія на землѣ, и безусловность отеческой власти, гораздо болѣе принадлежашъ патріархальнымъ нравамъ и благочестію нашего отечества, чѣмъ Западу. Карлъ Мооръ отъ того идешъ въ разбойники, что опецъ его проклялъ; Ермакъ хочешь снять съ себя клеймо разбойника, подвигомъ во славу и пользу отечества и Царя, — и этимъ смѣть съ чела своего проклятіе опцовское. — Это чувство преданности родителю могло-бы проистекать въ Ермакѣ изъ источника высшаго, изъ чувства религіознаго; но жаль, чѣто Авторъ не сильнѣе выставилъ это послѣднее чувство, и не послѣдовальъ въ этомъ слухаѣ національнымъ преданіямъ объ своемъ героѣ, конторый въ лѣтописяхъ представляется набожнымъ. Идеальныя Нѣмецкія мечтанія о небѣ и славѣ, лучше бы было замѣнипь религіозными чувствами, набожностію Русскою, — и изъ этого источника еще живѣе объяснипь, почему проклятіе опца такъ тяготѣшь на душѣ его. Сильная черта, которую предлагала Автору Испорія, но которой онъ, къ сожалѣнію, не употребилъ съ пользою!

Этимъ тремъ сильнымъ чувствамъ, составляющимъ основу характера, Авторъ обязанъ тремя лучшими мѣстами, которыми держится вся его драма. На чувствѣ Русской покорносши Царю, приведенной въ сильное искушеніе, въ крайнюю борьбу съ сознаніемъ собственнаго могущества и величія, основано все трешіе дѣйствіе, лучшее во всей трагедіи.—Чувство любви сыновней дало Автору трогательную сцену свиданія сына съ опцемъ. Правда, что она ведена весьма неестественно: странно, какъ съ перваго раза Ермакъ не узнаетъ опца своего. Четыре года разлуки не могли же

674

СМЪСЬ.

до эпого измѣниТЬ черпы старика. Но иные упрекали Автора еще и въ помъ, почему сынъ, узнавъ опца, не прямо бросается къ нему. Мы удивляемся, какъ можно забыть при эпомъ, чѣто на сынѣ лежитъ проклятіе, еще не снятое родителемъ, — и когда старецъ зовѣтъ сына къ благословенію, то нѣжносѣь чувства не должна ли внушить сыну, чѣпобы онъ не вдругъ открылся родителю и внезапнымъ открытиемъ вовсе не уничтожилъ слабѣющихъ силъ его? Здѣсь, если авторъ и подражалъ Шиллеру, то онъ превзошелъ его въ изобрѣшеніи. Карлъ Мооръ внезапнымъ открытиемъ убиваетъ опца; Ермакъ щадитъ родителя, и полько внезапный приходъ Ольги и восклицаніе: Ермакъ! быстро открываюпъ дѣло. Эпо умыселъ, за коморый образованное чувство зрителя должно быть благодарнымъ художнику, и коморый ясно показываетъ, чѣто Авторъ и въ подражаніи умѣлъ быть самостоятеленкъ.

Наконецъ, изъ третьяго чувства, изъ сознанія богатырской силы, вылилась чудная послѣдняя сцена, величаво заключающая эту лирическую трагедію.—Я и пе-пъерь еще вижу эпомъ колоссальный образъ Ермака, на грозной скалѣ, надъ бурными волнами Иртыша.... Богатырь, въ гордомъ сознаніи своей силы, не даетъ врагамъ прикоснуться къ себѣ... и погибаетъ самъ собою. Эпо самоубійство не есть фактическій: — оно бы несогласно было, какъ я думаю, съ религіознымъ характеромъ героя. По Исторіи, Ермакъ бросается не съ тѣмъ, чѣпобы въ Иртышѣ найти гробъ свой, а съ тѣмъ, чѣпобы догнашь лодки своихъ товарищей, и не догнавши утопаетъ.... Но такъ какъ религіозное чувство въ Ермакѣ не высвавлено Авторомъ, то это самолюничтоженіе не находится въ противорѣчіи съ характеромъ героя, а напротивъ истекаетъ изъ этого бо-

СМЪСЬ.

675

гашырскаго сознанія своей силы, кошорая, если ужь по-
гибать, хочешь погибнуть только сама собою.

Г. Каратыгинъ совершенно постигъ созданіе и вы-
сшавилъ намъ идеальную рыцарскую фигуру Ер-
мака въ томъ самомъ свѣшѣ, въ какомъ носилась она
передъ воображеніемъ поэша. Онъ не придалъ ей въ игрѣ
никакихъ народныхъ красокъ, ничего казачьяго, но отлилъ
эту ролю въ идеальныя, классическія формы, въ какихъ
она зачапа. Его богатырскія средства и классическое
воспитаніе на сценѣ помогли ему исполнить эшь въ
совершенствѣ. Вездѣ, гдѣ три могучія чувства, три
основные звука этой лирической прагедіи отзывались,
вездѣ онъ проникалъ ими въ глубину души зрителей
и вырывалъ единодушныя рукоплесканія. Первое сорвалъ
онъ тогда, когда сильно выразилъ Русское чувство,
живо говорящее въ этихъ срихахъ:

Мой другъ! мы будемъ вновь сыны Россіи,
Она въ свои объясня приметь насъ.
У насъ очкизна будемъ, братья будущі,
Законы, Церковь, Царь, побѣды, гордосТЬ, честь!

Театръ задрожалъ при этихъ словахъ. Еще мы по-
мнимъ такой же единодушный залпъ рукоплесканій, ко-
гда Ермакъ пронзающимъ душу голосомъ произнесъ объ
Россіі:

Есь у меня спенанье, горесшь, слезы,
Но нѣтъ меча прошивъ нея.

Все трепье дѣйствіе, вся эпа борьба между вѣнцомъ
и чувствомъ Русскаго, и особенно славный монологъ
Ермака, были исполнены художнически. Я Русскій,
произнесено безъ всякой напыщенности, безъ всякаго
театральнаго усилия, съ чувствомъ скромности и прê-

676

СМѣСЬ.

данноспи, словомъ, съ чувствомъ истины. — Съ какимъ умилищельнымъ благоговѣніемъ, съ какими слезами души палъ Ермакъ въ ноги опцу: здѣсь, казалось, торжесшво искусства; — но никогда не забудется нами эпа идеальная фигура Ермака, на берегу Иртыща! Здѣсь бы, кажешься, художникъ схвашился за кисть! Здѣсь Карашыгинъ былъ идеаленъ, огроменъ, великъ: это была апоеоза и Ермака и художника!

Но сколько игра Г. Карашыгина была испинна и сильна памъ, гдѣ говорили живыя чувства, гдѣ горѣлодѣйствіе, сполько же членіе его въ нѣкошорыхъ лирическихъ мѣстахъ драмы, показалось намъ невѣрно. Въ этихъ мѣстахъ, кошорыми изобилуетъ прагедія, слѣдовало бы, кажется, идеализировать спихъ и въ самомъ членіи: артиспъ, напропивъ, хотѣлъ дать ему какое-то простое и слишкомъ драматическое выражение; но эта простота не согласовалась съ содержаніемъ. Такъ напр. эти прекрасные спих и къ вѣнцу:

> А пы, о даръ нежданный рока,
> Вѣнецъ, главу мою покрой!
> Вокругъ шебя сокровища Воспока
> Блесшашь шаиншвениной игрой....

Есѣ эти спихи были прочтены съ какою-то ужимкою, съ какимъ-то выраженіемъ, котораго умышленная проспота переходила въ манеру и даже иногда въ гримасу, новую въ этомъ артиспѣ. Казалось, Г. Карашыгинъ переносилъ въ ролю Ермака тонъ выраженія изъ другихъ прагедій, имъ играемыхъ,—но идеальный спиль Ермака нисколько не согласуется съ этимъ профессионаломъ произношенія, которое можетъ быть прилично прагедіи низшаго, народнаго стиля.

Изъ этого никакъ не слѣдуешьъ, чтобы мы порицали вообще членіе спиховъ Д. Карашыгина. Мы го-

СМЪСЬ.

677

воримъ только о нѣкоорныхъ лирическихъ эпизодахъ
Ермака, которые требовали бы, по нашему мнѣнію,
другаго пона въ чменіи. — Напропивъ, мы сей часъ
же готовы удивляться этому масшерству артиста
въ ролѣ Князя Пожарскаго, которая, заключая въ себѣ
мало дѣйствія и сосшоя по большей части изъ моно-
логовъ, не столько требуетъ игры, сколько превосход-
наго чменія стиховъ, — и здѣсь Г. Каратыгинъ пока-
залъ всю роскошь этого искусства. Особенно памята
вся вдохновенная пирада: пророчество о избраніи Ми-
хаила, и эти стихи о Петрѣ Великомъ:

... Смотрише: это онъ!
Величіемъ безмѣрнымъ осіянный!
На море сталъ могучею пяшой —
Изъ подъ пяшы ряды ширококрылыхъ,
Огромныхъ кораблей несушься въ море!
Земля дрожитъ отъ шяжески Его,
А небеса Его главу вмѣщають!
Неизмѣримъ сей Русскій полубогъ!

Все это мѣсто, лучшее во всей драмѣ, было цвѣтомъ ис-
кусства Г. Каратыгина, однимъ изъ этихъ мгновеній,
гдѣ художникъ бываетъ на вершинѣ своихъ силъ и
паланта и господствуетъ надъ всѣми чувствами слу-
шателей.

Чтó касается до самой драмы Г. Кукольника, то
она доказала, что всякое произведение искусства, основанное на такихъ сильныхъ патриотическихъ чувствахъ, близкихъ сердцу каждогоъ Русскаго, не сморя
ни на какіе важные недостатки и ошибки въ художественномъ отношеніи, всегда будетъ принято съ
восторгомъ въ древней столицѣ Россіи. Особенно все
пятое дѣйствіе произвело сильный взрывъ рукоплес-
каній — и Москва единодушно привѣтствовала въ ху-

678

СМѣСЬ.

дожникъ паприота, умѣшаго выразить ей на сценѣ
ея собственныя чувства.

Бенефисомъ Г Карашыгина была драма Г. Кукольника: Князь Михаилъ Васильевиче Скопинъ - Шуйскій. Карашыгинъ явился здѣсь въ роли Ляпунова. Представленіе этой піесы убѣдило насъ еще болѣе въ недостаткахъ созданія, которые со сцены выдаются ярче, чѣмъ при членіи. Мы очевидно удостовѣрились въ томъ, что герой піесы естъ не Скопинъ-Шуйскій, а Ляпуновъ, который нескладною массою своего характера или безхарактерносши занялъ всю сцену, на жилистыхъ плечахъ своихъ унесъ слабенькаго героя со сцены — и насильно занялъ самъ его почешное мѣсто. Г. Карашыгинъ сдѣлалъ изъ этой роли все то, что испинный художникъ можешь сдѣлашь; но мнѣ кажется, чѣмъ болѣе упопребишь усилій къ тому, чтобы кѣрнѣе выдать эту ролю, тѣмъ менѣе удовлетворишь требованіямъ искусства. Я скажу рѣшительно: чѣмъ чаще будешь играть подобныя роли, тѣмъ болѣе изнасилиешь, исказишь свое дарованіе. Вина всего этого въ самомъ созданіи. Играешь такую ролю какъ можно лучше, значишь шолько выказывать всѣ памна самаго творенія, выпечашать массивнымъ изданіемъ то, что мы прочли мелкимъ шрифтомъ въ піесѣ. По этому, чѣмъ лучше играешь Ляпунова, тѣмъ впечатлѣніе хуже, ибо недостапокъ созданія ярче. Слѣдующъ причины, которые могушъ служить дополненіемъ къ моему разбору піесы.

Все это массивное лицо Ляпунова, занимающее всю широту сцены и застилающее собою всѣ прочія лица драмы, написано одною сплошною краскою — краскою горячности, коморой самая густая тѣнь переходиші въ безуміе. Ляпуновъ сначала горячился противъ Ржевскаго, поцомъ горячился противъ себя, горячился

СМСС.

679

противъ иноземцевъ, горячился прошивъ Василія Ивановича Шуйскаго, горячится за Скопина, горячится прошивъ Делагарди, горячится въ домѣ Шуйских, горячится противъ Фидлера, наконецъ неистовствуетъ противъ Екашерины!...

Теперь спрашиваешься: какимъ-же образомъ выдержать ролю, въ которой надобно, отъ начала до конца, въ теченіи цѣлыхъ пяти актовъ, горячиться безъ умолку, съ самаго начала раскричаться, придти въ опчаяніе, повязать себѣ веревку на шею и подъ конецъ неистовствовать? — Спрашиваю: есть-ли какая-нибудь возможность сыграшь пакую ролю — и играть ее не значишь-ли поршить свое дарованіе, свыкаться съ эпою сценическою горячностію, эпой первой непріятельницею, которая вспрѣчаешь артиста, и конторую надо ему поборить съ самаго начала, — и наконецъ играть пакую ролю, не значишь-ли опвыкать отъ этого стройнаго и постепеннаго развитія характера, отъ спокойнаго и обдуманнаго созданія роли, которое есть вънецъ усилій истиннаго артиста? Возьмите Опелло, хоя и грѣхъ-бы отъ Ляпунова перейти къ великому созданію Шекспира: здѣсь также горячность — и горячность знойнаго Юга. Но здѣсь вы видите всю исторію страсти, отъ первой капли яда ревности до крайняго перелома, отъ первой зароненной искры до всеобъемлющаго пожара. Вотъ на какихъ созданіяхъ совершенствуется актеръ, идетъ впередъ и развиваетъ дарованіе....

Эта горячность Ляпунова, доходящая до съумасшесhestvíя, есть источникъ всѣхъ его безумныхъ дѣйствій, противорѣчащихъ одно другому. Отъ горячности, не спросясь разсудка, онъ предался Болотникову и Тушинскому самозванцу. Даже прекрасный подвигъ его раскалянія происходитъ въ минуту горячности: въ эпюмъ

680

СМСС.

вы совершенно убѣждаетесь, когда Ляпуновъ, только
чпо принесши покаяніе Царю Василію, опять измѣня-
ешъ ему въ пользу Михаила... Въ припадкѣ эпой го-
рячности, кошорая здѣсь еще непріятно соединяется
со мщеніемъ оскорбленнаго честолюбія, Ляпуновъ вдругъ,
отб илени всей Руси и всѣхъ городовъ ея, Богъ зна-
ешъ, по какому праву, предлагаетъ престолъ Скопину...
Въ припадкѣ горячности уступаетъ народу удоволь-
ствіе казнить Фидлера, кошорый въ рукахъ у него, —
а Екатерину напропивъ избавляетъ отъ народа съ
пѣмъ, чпобы убить самому... Въ припадкѣ горяч-
носці, онъ изъ Хриспіанина дѣлается подъ конецъ
язычникомъ, шребуешъ крови за кровь... Эпо мще-
ніе Ляпунова совершенно пропивно и Христіанскому и
Русскому чувству... Такая ушонченность злобы — из-
бавить женщину отъ народной яросли съ пѣмъ, чпобы
самому убить ее — еще возможна-бѣ была въ какомъ
нибудь жителѣ Юга, въ Италіянцѣ, но въ Русскомъ
она есть крайняя несообразность... Стоило-ли па-
кимъ образомъ подражать прекрасной сценѣ Коварства
и Любви, взяпой масмерски изъ Отелло Шекспирова,
съ пѣмъ, чпобы такъ исказить ее и взвести такую
клевету на историческое лицо и на Русскій харак-
перъ?... Словомъ, чѣмъ болѣе вникаешь во всѣ дѣй-
ствія Ляпунова, пѣмъ болѣе видишь пропиворѣчій,
недоразумѣній и надъ всѣмъ эпимъ господство горяч-
носці и безумія... Вошь герой піесы!...

Національное чувство наше невольно оскорбляется
пѣмъ, чпо такому лицу, какъ Ляпуновъ, не возбуж-
дающему въ насъ никакого нравственнаго участія,
приданы чувства папріотическія, чувства испинно
Русскія. Авторъ какъ будпо имѣлъ въ виду; въ лицѣ
Ляпунова представить типъ Русскій; но личность,
какую онъ придалъ самому Ляпунову, безобразить

СМѣСЬ.

681

этотъ типъ и возмущаетъ ваше національное чувство.
Какому же Русскому пріятно видѣть Русскій типъ въ
лицѣ неисповомъ, хваспливомъ и бѣшеномъ, посяга-
ющемъ на языческое злодѣйство? Вотъ почему ни-
сколько не раздѣляешь съ Ляпуновымъ его нападковъ
на иноземцевъ; не вѣришь въ его божбу и кляпву, ког-
да онъ бьешь себя въ грудь и кричишь:

« Я Русь люблю какъ собственную душу. »...

попому чipo видишь, чтоc все это есть порывъ одной го-
рячности, порывъ, который можетъ завлечь его и въ
другую совершенно пропивоположную крайноссть. Выво-
дить чувства національныя должно всегда осторожно и
деликашно: должно вливать эти святыя чувства въ ма-
кой сосудъ, въ такую душу, копорая ихъ стоишъ и
которая, возбуждая сочувствіе къ своему нравственному
величію, можешь возбудить его и къ эпимъ чувствамъ.
Если же вы на эти чувства накинете тѣнь личнаго
безобразія характера, если вы вложите ихъ въ такое
существо, копорое оввращаетъ насъ отъ себя, — вы
грѣшипе пропивъ этихъ чувствъ, вы насъ соблаз-
няете ихъ недоспойною оправою...

И таcъ, если Г. Карашыгинъ не удовлѣшворилъ
насъ въ ролѣ Ляпунова, то это потому, что удовле-
шворить невозможно... Всюду, гдѣ полько были
поэтическія мѣста, онъ произносилъ ихъ чудно; осо-
бенно намъ помнятся эти прекрасные слихи, выра-
жающіе чувство народнаго могущества:

Да знаешь ли вашъ пресловушый Западъ,
Что если Русь возстанешь на войну,
То вамъ почудится сѣдое море,
Что буря гонишъ на берегъ прошивный!...

Г. Каратыгинъ сдѣлалъ при этомъ движеніе, ко-
торое потрясло весь меашръ.... Роля Екатерины

682

СМЪСЬ.

Шуйской, — другое дѣло, чѣмъ Ляпуновъ. Ее мо-
жнѣ было создать въ цѣлости — и Г-жа Каратыгина
обнаружила въ ней весь блескъ, всю силу своего даро-
ванія и искусства. Холтъ злодѣйство Екатерины при-
ведено въ исполненіе весьма несчастнымъ образомъ;
холтъ смерть ея отъ пой же самой чаши, которою
она оправила Скопина, нарянута; — но игра худож-
ницы воспоржествовала надъ всѣми несообразностями
созданія. Естѣ такія минуты, когда зритель лишаетъ
ся памяти и разсудка, не видитъ никакихъ ошибокъ
Автора, видя чудную игру артиста. Въ эпой сценѣ
отправленія все нескладно, вся группа лишена смысла;
но можно ли забыть эпу блѣдную, ужасную, пласти-
ческую фигуру Екатерияны, скрывающей чашу? За-
бывая все недоразумѣніе сцены и всю ничтожность
прочихъ дѣйствующихъ лицъ, — только и смогришь
пуда, гдѣ творжесhalbѣшъ искусство, смогришь на
лицо Екатеринны! Здѣсь Авторъ не мѣшалъ артиспѣкъ
сдѣлать свое дѣло; но памъ, гдѣ Екатерина подно-
ситъ чашу Скопину и пошомъ вдругъ, какъ-шо нелов-
ко смушившись, говоришъ: нѣтъ, Князь, не пей, тамъ
вина Автора никакою игрою не могла искушиться —
и вѣрно сама художница чувствовала всю неловкость
эпого смущенія.

Блишпельный успѣхъ всего пягаго дѣйствія, изо-
бражающего угрызенія совѣсти и смерть Екатерины,
есть неопѣемая собственность дарованія и искус-
ства Г-жи Каратыгиной.

Здѣсь-то во всей силѣ раскрывается особенность ея
паланжа: эпо умѣнье выводить орѣнки чувства,
при чемъ содѣйсствуешь ей особенно игра физіогноміи,
постігнущая ею въ совершенствѣ. Когда Г-жа Кара-
пыгина читаетъ холодно свою ролю, — голосъ ея
несущественъ, произношеніе усилено; — но тамъ, гдѣ

СМѣСЬ.

683

начинается борьба драматическая, гдѣ искусству ея
проспоръ и возможность спашь выше своихъ средствъ,
тамъ она неподражаема, тамъ моржествуешь она и
надъ голосомъ и надъ произношеніемъ.

Особенно не льзя забыть, съ какою испиною, съ
какою вѣрностью чувства и пона, во время пѣнія,
она прочла эту молитву, лучшее мѣсто во всей драмѣ:

Царю мой, Боже, милосивый Боже!
Будь милосердъ и къ грѣшницѣ несчастной;
Спаси меня отъ яросши народной;
Не выдай на съѣденье самъ гололнымъ;
Минуешъ буря — въ монастырь пойду!
Офтамъ мои богатства въ пользу нищихъ;
Во всѣхъ соборахъ обслужу молебенъ;
Жизнь поведу зашворницей; не поспѣ,
А тяжкій голодъ, жажду наложу
На тѣло грѣшное Екатерины;
Сама себя ужасно исшерзаю;
Но шолько казнь земную ошложи!
Дай мнѣ покаяться, по крайней мѣрѣ,
И бѣшенству народному не выдай!..

Здѣсь было моржество испины; но должно сказать,
что эту пальму Екатерина раздѣлила съ Авторомъ,
поопому что вся эпа молишва вынуша изъ души жен-
ской въ подобную минуту. Я думаю, что высшее пор-
жество акпера всегда сходился съ моржествомъ дра-
машическаго поэма: по крайней мѣрѣ, это мѣсто слу-
жипъ тому доказательствомъ.

Вообще вся сцена угрызеній совѣсти съ хорами пѣ-
сенъ прекрасно угадана поэтомъ для меатральнаго
эффекта и показываемъ развитіе его сценической
опытности. Но кромѣ этого, и самая сцена происте-

684

СМЪСЬ.

каецъ изъ истиннаго чувства, схваченнаго вѣрно: пре-
ступница хочетъ заглушить голосъ народа, бунтую-
щаго въ дверяхъ ея дома, громкими пѣснями, — и
между шѣмъ сама, не будучи въ состояніи слушать
этихъ пѣсенъ, бросается къ молитвѣ, какъ единствен-
ному прибѣжищу души ея. Это — противорѣчіе, если
хошите, противорѣчіе, несообразное съ набожностію
нравовъ пой эпохи, но оно можете объясниться по-
ложеніемъ преступницы: съ одной стороны слышипъ
она голосъ народа, ей грозящаго, и хочетъ заглушить
его; съ другой, голосъ совѣсти призываетъ ее къ
молитвѣ. Не льзя не замѣшипъ однако, чпо при этомъ
Авторъ не показалъ никакого перехода, не уловилъ
элого промежутка, который долженъ же былъ опдѣ-
литѣ одно чувство опъ другаго, желаніе пѣсенъ опъ
желанія молитвы... У него Екатерина не успѣла ска-
зать дѣвушкамъ:

О заглушипе пѣснію громовой,
Веселой, свадебной иль погребальной!
Мнѣ все одно... —Подруженьки, кричише!...

И тошчасъ же послѣ этого начинаешь молиться:

Царю мой, Боже, милославой Боже!

Впрочемъ, можешь быть, шакъ и въ природѣ:
здѣсь начинается уже вопросъ психологическій, вопросъ
утонченный, который рѣшилъ трудно, гдѣ мнѣнія
всегда раздѣлляются и никогда не сходятся. Можно про-
спорить объ этомъ двое супокъ сряду и не согла-
ситься.

Во всякомъ случаѣ, эта черта и особенно эта мо-
лишва есть одна изъ шѣхъ свѣтлыхъ искръ созданія,
есть проблескъ, который служитъ порукою драма-
шическаго паланта въ Авторѣ.

СМѣСЬ

685

Что касается до смерти Екатерины, то она при всей несообразности, съ какою приведена, нравится массѣ зрипелей, поопому что въ массѣ есть всегда какое-то чувство возмездія, какое-то желаніе, приносящее честь нравственной природѣ человѣка, наказать убійцу какимъ-бы то ни было образомъ. Это чувство произвело законы общества; это чувство гонишѣ полпу народа на зрѣлище казни; это чувство присутствуешьъ и въ шеатрѣ. Масса мспишельна и прощаетъ драмапи-ческому Автору всякую несообразность, лишь бы онъ выдалъ ей убійцу, какимъ-бы ни было средствомъ. Такъ на пр. она рукоплескала убійству Фидлера, хотя вся эпа сцена чужда всякаго соображенія; но массѣ зрипелей все равно. Ей нуженъ былъ убійца по смерти Скопина; онъ тупъ явился кспаши; и если бы эпошъ Фидлеръ не только вошелъ въ дверь, но упалъ бы съ пополка, — она бы ему обрадовалась, поопому что рада случаю наказать его. Ей нужды нѣшъ, что Фидлеръ шакъ глупо покраснѣлъ ( какъ будто въ шакихъ слу-чаяхъ краснѣютъ!) и почти признался... Замѣчатель-но, что полпа обыкновенно хохочешь при этихъ шеатральныхъ казняхъ... Ей какъ будто весело эпо возмездіе... Авторъ удовлетворилъ чувству шеатраль-наго правосудія массы, но удовлетворилъ ли онъ пре-бованіямъ художника, успокоилъ ли онъ свою со-вѣсть, которая шакъ коварно выдала злодѣя?... Это другое дѣло, котораго Авторъ не выполнилъ. Замѣ-шимъ полько, что испинному поэту не слѣдуешь увлекашься такими разсчешами и полагаясь на невзы-скательность полпы, забывашь о пребованіяхъ ис-кусства...

Но возвращимся къ нашему репертуару — и отъ Екатерины Шуйской перейдемъ къ этой привлекатель-ной Мирандолинѣ, въ которой явилась намъ Г-жа Ка-ратыгина... (Мы не говоримъ о Валеріи, поопому что

АПРѣЛЬ, КНИЖКА І.

45

686

СМѣСЬ

это наша давкишняя знакомая, копорую, однако, пріятно всегда вспрѣшить, особливо послѣ долгой разлуки)... Мирандолина, милая хозяйка трактора, одно изъ лuchшихъ созданій Голдони, передѣланное (Французами, охотниками до чужаго только въ ихъ нарядѣ, эпа живая Италіянка, нѣсколько нарумяненная Французскими ру-мянами въ передѣланной піесѣ, и теперь еще въ глазахъ нашихъ... Какъ мечетъ она взгляды въ публику и зажигаетъ ими партнеръ... Какъ мило бросаетъ острыя булавки словъ въ нашъ полъ, которому объ-явила войну... Мы никогда не видали ипакого быстраго, такого умнаго, такого проницательнаго разговора съ публикою... Игра Мирандолины была такимъ разгово-ромъ, исполненнымъ граціи... И партнеръ опвѣчалъ ей безпрерывнымъ рукоплесканіемъ.

Есь два непримиримые врага всѣхъ драмашиковъ и актеровъ... Эти враги особенно сильны и страшны у насъ на сѣверѣ; прошивъ нихъ нѣпъ никакого оружія, никакого средыпва, потому что они неистеребимы: они живушъ въ груди каждого зришеля. Каждый зришель приноситъ ихъ въ меапрѣ вмѣстѣ съ своимъ билетомъ... Эти враги: кашель и насморкъ. Случалось ли вамъ сидѣть въ первомъ ряду креселъ и прислушиваться къ тому, какъ они изъ ложъ, изъ райка, изъ партера, сверху, снизу, со всѣхъ сторонъ, осаждающъ авипора и актеровъ, какъ ихъ усиленіе означаетъ ослабленіе вниманія, возрастающую просуду публики? Я не драмашикъ, а понимаю, какъ эпа просуда зришелей должна сильно дѣйствовать на художниковъ Мельпомены и Таліи... Но бывающі же пакія рѣдкія, пакія блаженныя минушы въ меапрѣ, когда эти два врага сценическаго искусства исчезающі передъ волшебною силою арписпа, уступая мѣсто единодушному веселію и смѣху... Мирандолина, въ печеніи цѣлой піесы, поржествовала надъ этими врагами.

СМЪ СЪ.

687

Намъ пріятно было видѣпь, что муза комедіи на
Московскомъ театрѣ имѣшь достойныхъ служипе-
лей, и смочря на Г. Іщепкина, мы радовались за честь
и славу по крайней мѣрѣ нашей комедіи... Чувство
самолюбія Москвы въ насъ было умѣшено его игрою...
И вся піеса была хорошо обставлена... Было въ ней
цѣлое... Все окруженіе отвѣчало паланту Пешербург-
ской аршисшки. Но ужъ за то въ Трагедіи, Невскіе
госши были совершенно преданы произволу своего ис-
кусства... Оно блистало въ пышномъ, блишашель-
номъ и опчаянномъ для насъ одиночествѣ... Честь и
слава паланту артисшовъ, кошорый умѣлъ порже-
ствовать надъ всѣми недостапками своего окруженія...

С. ШЕВЫРЕВЪ.

(Продолженіе будем).

22-го Апрѣля.

МОДЫ.

Парижъ, 15 Апръеля 1835.

Съ сегодняшняго дня начинается у насъ Лоншанское гуляние. Мы видѣли еще нѣкоорый отблескъ зимнихъ нарядовъ въ шеатрѣ, во время бенефиса дѣвицы Таль-они; но уже бриліанты, апласы, серебряное и золотое шитье отбрасывали только кое-гдѣ блестящіе лучи свои. Весеннія моды явились вдругъ толпою; онѣ показались намъ столь легкими, столь воздушными, чipo глаза утомленные шесшимѣсячнымъ сіяніемъ, (а онъ чего они не утомляются?) отдохнули въ сладкой нѣтѣ на вновь разцвѣтшихъ цвѣтахъ. Теперь болѣе всего носятъ соломенныя шляпки (paille de riz); ихъ убираютъ перьями, цвѣшами и газовыми леннами. Подобная шляпка, украшенная зелеными перьями, или зелеными апласными леннами — прелестна; но для большаго еще наряда ихъ убираютъ бѣлыми апласными леннами, съ блондовою подъ шляпкою отдѣлкою. Если шляпка убрана перьями, то подъ поля ея не подкалываютъ уже цвѣповъ. Креповыя шляпки въ большемъ тақже употребленіи; ихъ надѣваютъ чаще всего къ реденготамъ изъ органди на цвѣтной подкладѣ, пошому чipo прозрачность этихъ шляпъ, дѣлаешь ихъ весьма приличными для подобныхъ плашевъ. НовосТЬ, которой, мы увѣрены однакожь, чipo наши щеголихи не послѣдующъ, состоипъ въ огромномъ блондовомъ баншѣ, кошорый вздумали нѣкошорыя модистки

МОДЫ.

689

прикалывать къ самымъ верхушкамъ шляпокъ. Ничего, кажется, не можешь быть безобразнѣе эпой тяжелой моды: она давишь собою шляпку и разширяешь верхъ ея тульи. Первая изобрѣшательница эпой моды, вѣроятно, имѣла у себя обширный запасъ блондъ; причина, впрочемъ, можешь быть, и довольно основашельная: если она, какъ мать семейства, хопѣла, чпобь въ хозяйственной ея экологоміи не пропадало ничего даромъ. Но бережливость ея не должна отягощать нашихъ шляпъ, когда мы приняли уже въ обыкновеніе носить надъ ними маленькіе зонники. Что касаєпіся до насъ, то мы рѣшительно оказываемся опъ подражанія системѣ домашней экологоміи Г-жи Н. . . . С. . . . изъ магазина которой, какъ говорятъ, вышла эша стастливая новоссть.

Не льзя себѣ представить, до какой роскоши здѣсь доведено теперь вышиванье. Большіе воротники, (которые надѣваютъ и въ самый нарядъ) бываютъ превосходной работы. Ихъ вышиваютъ самымъ мелкимъ шитьемъ, близко подходящимъ подъ кружево. Простыя косынки изъ пюля, съ мѣлкою раскидкою, вышилою въ мамбуръ, обшиваютъ широкимъ кружевомъ. Косынки эпи будупъ въ большомъ употребленіи нынѣшнее лѣпо; онѣ замѣнили собою канзу, о копорыхъ теперь говорятъ не иначе, какъ съ презрѣніемъ.

По ушру въ полу-нарядъ надѣваютъ небольшіе гладенькіе воротнички, обшишьте узенькимъ кружевомъ, которые выходятъ изъ за красиваго галстуха. Недавно мы упоминали объ роскоши юбокъ, которыя сдѣлались необходимыми для распашныхъ плашевъ. Теперь на этихъ юбкахъ вышиваютъ одно только переднее полотнище. Пелерины дѣлаются различныя; съ длинными концами, круглыя, а нѣкоморыя съ жокеями (a jokkeys) на плечахъ. Плашья убираютъ сборками, или складками (biais); замѣтно, однакожь, очень много и ничѣмъ не ощѣланныхъ. Рукава все еще шьютъ чрез-

690

МОДЫ.

вычайно въ низу широкіе; но въ избѣжаніе того, чтобы рукава не упадали на кисть руки, то въ различияніи пальца на четыре отъ кисти, дѣлають на нихъ перехватки, что придаетъ прекрасную форму рукѣ. Пластья изъ Индѣйской кисеи гладкія, или вышитыя почишаются за олично нарядныя. Дѣлають пакже очень красивыя плашья — изъ шерстяного фулара, съ мелкими набивными узорами по бѣлому, или цвѣтному фулару; — изъ шерстяной Шотландской кисеи; — изъ ткани Мемфиса (tissu Memphis) — и множество другихъ легкихъ шелковыхъ мастерій, оспоривающихъ одна у другой красоту цвѣта и прелесть узора. В帽ѣ вамъ довольно вѣрная номенклатура узаконенныхъ теперь модъ. На слѣдующей недѣлѣ, вѣроятно, покажутся еще новыя, но мы думаемъ, теперешнія моды укреплены уже для весеннихъ уборовъ. Намъ сказывали объ одномъ Французѣ, Графѣ О...,юторый въ Лондонѣ выдаетъ моды. Какъ, ужели гордые Британскіе деңди, покорились подъ иго тужестранца? Мы думаемъ, что это уничиетѣ національную Британскую тесть; и здѣсь вѣрно бы опмстили за себя, если бы не были всѣ пакъ снисходишельны къ Англичанамъ, комторыхъ лелѣють и по ту и по сю спорону морей.

Печатать позволяетесь. Москва, Ипрѣля 30 дня 1835 года.
Ценсорб Н. Лазаребб.

ВЪ ТИПОГРАФІИ А. СЕМЕНА.

ВЗГЛЯДЪ

НА НАПРАВЛЕНІЕ ИСТОРИИ.

( письмо къ м. θ. ο. )

Одно изъ самыхъ ужасныхъ словъ ума чело-
вѣческаго, можетъ быть самое ужасное, есль
сомнѣніе. Размышляли ли мы хорошенько, чшо
шакое сомнѣніе, и измѣрили ли всю бездну его
значенія? Сомнѣніе колеблешь небо и землю.
Оно есль всемогущество человѣческое, но все-
могущесшво разрушительное, пропивополож-
ное вѣрѣ, ко торая все сохраняемъ. Любовь зи-
ждешъ, вѣра хранимъ, сомнѣніе разрушаемъ; отъ
шого любовь есть жизнь, вѣра—орудіе жизни,
сомнѣніе — орудіе смерти. Гдѣ надобно пасть

АПРЬЛЪ, КНИЖКА II.

46

692

ВЗГЛАДЪ

существующему порядку, шамъ являешся преж-
де всего сомнѣніе; и какъ скоро зараждается
эпю истребительное чудовище, прежній порядокъ начинаешь гибнуть. Нѣшь погибели безъ
сомнѣнія.

Но если сомнѣнє, по существу своему, естъ
пагуба, шо пагуба добру и злу. Оно можешь
быть спасшельнымъ въ помъ смыслѣ, что низ-
провергаетъ ложный порядокъ. Умѣйше сомнѣ-
ваться гдѣ должно, и вы совершише великое
дѣло. Въ чемъ соспоинъ заслуга Декарпіа? въ
номъ, что онъ усомнился; больше ничего онъ
не сдѣлалъ. Но много ли насчитаемъ мы въ
новыя времена пажихъ подвиговъ ума, каковъ
подвигъ Французскаго философа? Вѣкъ, въ ко-
шоромъ жилъ онъ, произвелъ мыслищелей го-
раздо высшаго разряда, чѣмъ Декарпъ. Спино-
за, Бруно показали шакую глубину мысли, ко-
пiorой не имѣлъ онъ, кошорой не доснигли
пошомъ ни Лейбницъ, ни самъ Канпъ, и до ко-
шорой едва доходишъ Шеллингъ; со-всѣмъ-
штѣмъ ихъ положительныя умозрѣнія оснались
бы безсильными предъ схоласшикою, которую
убило шолько отрицательное дѣйствіе сомнѣ-
нія Декаршова.

Сие-то разрушительное начало, сомнѣнє,
свирѣнѣствуешь болѣе нежели когда нибудь въ
наши времена, и пошрясаешь всѣ прежнія вѣро-
ванія. Тамъ особенно, гдѣ эпоха наша выражает-

НА НАПРАВЛЕНІЕ ИСТОРИИ.

695

ся ошиличительнѣйшими своими признаками, вліяніе его дѣйствующій самымъ окрытымъ образомъ. И если науки историческія соснавляющі одинъ изъ главныхъ предметовъ нынѣшней умспівенной дѣятельности, то имъ-же гrozि�лъ и самое большее превращеніе. Почти все пеперь въ Исторіи подверглось сомнѣнію. За сомнѣніемъ слѣдуетъ разрушеніе, какъ дѣйствіе за причиною; а разрушеніе, оканчивая шаурый порядокъ вещей, служилъ началомъ новому; ибо ничто въ мірѣ не уничтожается, а только преобразовывается.

Не однимъ сомнѣніемъ въ показанія прежнихъ вѣковъ отличается нынѣшнее соспояніе Исторіи. Двѣ еще чершы, по видимому, пропивоположныя одна другой, довершающія ея характеристику. Эти чершы: оживленіе опѣ частныхъ событий (философія Исторіи) и жадносшь къ этимъ же самымъ событиямъ (описательная исторія, записки, историтескіе романы, саги и тому под.).

И такъ сомнѣніе, оживленіе и фактоманія (извиниже этимологическую несообразность сего названія за его выразительность) господствующій пеперь въ трудахъ историческихъ. Три сіи направленія нынѣшней дѣятельности ума по часціи Исторіи конечно не случайны, а основываются на стенени развившія духа человѣческаго въ вѣкъ нашъ.

Сомнѣніе есть первая логическая посылка и

46*

494

ВЗГЛЯДЪ

горькій плодъ укрѣпляющагося ума. Дѣйствительно, все показываешь, что умъ человѣческій вспустилъ ужё въ юношескій возрастъ.

Отблегеніе есть слѣдшшіе пого, что люди начали сознавать, хопія и весьма еще смупіно, общее свое единство и нераздѣльноспіь.

Жадность къ фактамъ есть одно изъ явленій нынѣшняго влеченія ума ко всему историческому, влеченію, котораго сущесшвованіе доказывается опытомъ, а необходимосТЬ умозрѣніемъ.

Сомнѣніе подканывается подъ всѣ древнія преданія, служившія основаніемъ Исторіи и произвело ужё въ ней важные перевороты. Оно составляемъ идперь испинную школу, главою кошорой явился Нибуръ. Роля Нибура въ Исторіи одинакова съ ролею Декарпіа въ Философіи.

Но Германецъ выше Француза въ томъ смыслѣ, что Декарпъ пригоповилъ шолько преобразованіе своего предмета, а Нибуръ пригоповилъ и началъ оное. И такъ глубоко впечатлѣніе преобразователя Исторіи на умъ современниковъ, что ему едва не при жизни начали воздвигать спатуи.

Другое направленіе историческаго ума, которое я назвалъ ошвлеченіемъ, шакже образовало свой родъ школы; говорю родъ школы, попому что она не имѣшь учителя, а шолько

НА НАПРАВЛЕНІЕ ИСТОРИИ.

695

предспавипелей. Нынѣшній предшавитель ея
есь Гизо. Отылеченіе въ Испоріи составляепъ
самую блиспаіпельную часіль умозрѣнія, пюр-
жесшво ума, побѣду духа надъ матеріею. Но
оно еще въ младенчествѣ. Хоя явилось оно
въ Исторіи прежде сомнѣнія, но по существу
своему сіе направленіе принадлежитъ собст-
венно позднѣйшимъ временамъ, а не нашему.
До сихъ поръ оно служишъ полько присшу-
номъ къ тому испорическому опивленаію, ко-
торое готовившися въ будущемъ. Наше отвле-
ченіе есть полько предчувствіе. Опивленіе,
возражающаяся религіозность суть заря пред-
послѣдней эпохи человѣчесшва, той эпохи, ко-
торой испинное начало откроется сомнѣніемъ
во все положительное, составляющее цѣль эпо-
хи иперешней.

Факшоманія не имѣтъ школы, и не може тъ
имѣть ея; попому чіло она ессь полько часп-
ное, а не общее явленіе, ессь полько сгибѣ
умовъ, а не ума вообще. Со всѣмъ-пѣмъ это
явленіе весьма важно. Факшы, по обыкновенно-
му понятію, составляюпъ самую Исторію; от-
піого-пю ихъ собираюпъ теперь, по сиремленію
духа къ Исторіи, съ пакою жадносѣю, кошо-
рой примѣра не находимъ въ прежнихъ време-
нахъ, и кошорая производитъ нынѣ особенную
и обширную опрасль литературы. Все случив-
шеся спановішся въ глазахъ нашихъ важнымъ,

696

ЕЗГЛЯДЪ

и мы боимся пошерять самую ничтожную юлу
происшесшій. Особенно любопытны для насъ
собственныя наши события съ конца прошед-
шаго сполѣшія. Здѣсь каждое движеніе, каждое
слово дѣйствующаго человѣка, всѣ малѣйшіе
оштěнки мнѣній, всякой случай или обстоятель-
ство почишаемъ драгоцѣнными для памяти. На-
ходясь какъ-бы въ бреду лихорадочномъ, и чув-
ствуя себя не въ обыкновенномъ соспояніи,
оші його, что возрасть человѣка вспупилъ въ
другое семилѣніе жизни, мы видимъ все не въ
настоящихъ и чудныхъ размѣрахъ; думаемъ,
что назначены совершишь всю будущую участь
человѣка; и, предполагая въ жизни своей малое
великое значеніе, снѣшимъ воспользоваться сво-
имъ временемъ, и передѣлать поскорѣе все,
пока живы. Но мы забываемъ, что всякой клима-
терическій годъ опкрывається естественно ро-
домъ горятки, и что судорожныхъ движеній не
должно считать жизненною дѣятельностью.
Теряя эпо изъ виду, мы дѣлаемъ, между про-
чимъ, ту ошибку, что слишкомъ уже высоко
цѣнимъ дѣла свои. Если къ эшому приспособліо
прибавимъ личное наше, больше или менее пра-
мое, учасніе въ происшесшіяхъ вѣка, и свой-
ственное человѣку любопытство о чужихъ по-
спуикахъ, предпріятіяхъ, проискахъ, удачахъ и
несчастіахъ; што найдемъ досшаточную причину
наводненія нашей лишенія географическими,
некрологическими, политическими, эпоGRAPHИЧЕ-

НА НАПРАВЛЕНІЕ ИСТОРИИ.

697

скими извѣстіями и описаніями, которыми да-
римъ на перерывъ другъ друга, какъ драгоцѣн-
нѣйшими испинами для блага человѣческаго.
Для насъ занимашеленъ особенно домашній
быть исшорическихъ лицъ и народовъ. Его
снараемся мы узнать и пересказать разными
способами, но болѣе записками и романами.
Онъ насъ, или нашего времени, охочно пере-
ходимъ въ Средніе Вѣкѣ, къ своимъ почтеннымъ
предкамъ, въ коморыхъ намъ любопытны и ко-
сніюы, и обычаи, и повѣрья, и языкъ, и все,
поному чѣю все это, хошия оплично ошъ на-
шего, но для насъ не чужое. Чужой бытъ, на-
пр., Римскій, Греческій, Египетскій, не возбу-
ждаемъ ужѣ въ насъ такого любопытства; од-
нако и онъ, какъ бытъ дикарей Африки или
Америки, удоспоивашеся иногда чески служишь
для романа, и слѣдовательно получать дань
историческаго вниманія по модѣ нашего вре-
мени. Когда дождемся мы Мемуаровъ Кира или
Семирамиды?

Впрочемъ не подумайте, чѣмъ я не находилъ
никакой пользы для Исторіи въ нынѣйней фак-
поманіи. — Я этого не говорю; но омдавая
ей надлежащую справедливость со стороны
пользы, утверждаю, чѣю ея дѣйствія, въ ны-
нѣннемъ соспѣяніи, предосудиimmelы по двумъ
опistoшеніямъ: во-первыхъ, она преврашилась у
насъ почôn въ совершенное испорическое бол-

698

ВЗГЛЯДЪ

повспво и пересуды (commerage), и поперяла
доспоинство серьознаго заняшія, сдѣлавшись
предметомъ проспаго и суетнаго развлеченія;
во-вторыхъ, она обременяемъ память множе-
ствомъ мелочныхъ подробношей, незаслужи-
вающихъ никакого вниманія.

Опъ факшоманіи обращимся къ самымъ фак-
шамъ. Не слишкомъ-ли много мы придаемъ имъ
доспоиства въ Испоріи, и не принимаемъ ли
за Иліаду наборъ буквъ Греческой азбуки? По
крайней мѣрѣ фактовъ накопилось, и накоп-
ляется въ наше время пакъ много, что пора
обращинь особенное вниманіе на шо, какъ рас-
порядиться съ эпімъ сокровищемъ.

Въ самомъ дѣлѣ, куда наконецъ мы дѣнемся
опъ фактовъ историческихъ? Если факпы со-
ставляютъ Испорію, то ужё шеперь нѣшь воз-
можноси знать ее. Намъ оссталось шолько:
собрать всѣ историческія книги до одной,
уложишь ихъ въ библіотеку, и безпрестанно
учеличивать эту библіотеку, но не чишашь
ея; пособу что жизни Маоусаловой не до-
сшало-бы для ея прочшенія. Такимъ образомъ
Испорія назначается піеерь, не для мозга че-
ловѣческаго, а для шкаповъ.

« Но, скажете, если шакъ разсуждать, то
придется и всѣ знанія человѣческія назначить
для однихъ шкаповъ; что въ сосшояніи пере-

НА НАПРАВЛЕНІЕ ИСТОРИИ.

699

чипашь, а особенно упомнишь все, чшò написа-
но или напечашано по словесности, по философии,
полишикъ и по чему угодно? Не выводишь же
изъ этого заключенія о неприспупносши ихъ
для ума или вкуса.»

Такъ! Но не сравнивайте двухъ предмешовъ
различныхъ. По словесности, философіи и по
чему угодно можно бросашь изъ шкаповъ въ
огонь многія и премногія книги. Приступите,
напр., сей-часъ же къ этому; начинайте жечь
словесныя, философскія, политическія и прочія,
исключая испорическихъ, сочиненія, и не спѣ-
сняйте себя въ выборѣ; пусьте вашъ auto da fe
опличится небывалою блишайельностью, и
когда костеръ разгорился Троянскимъ пламе-
немъ, подбавьте въ него еще книгъ. Не опа-
сайшесь послѣдствій, вы сожжете бумагу и
нереплеші, а самой словесности или философіи
не уменьшите несколько. Но примитесь теперь
за книги съ факшами историческими; попро-
буйные бросить въ огонь хоть листокъ изъ
нихъ: не дрогнетъ ли у васъ рука? не за кри-
чипъ ли совѣспь, что факты неприкосновенны?

Факты неприкосновенны! Чпòжъ съ ними
дѣлать? Собирать въ шкапы. Для насъ эпю
няжело, каково будетъ для помомковъ нашихъ!
Представимъ, что міръ нашъ еще прошлошь
6000 лѣпъ, и что испорическіе документы бу-
дупъ накопляшься въ шой же прогрессіи, въ

700

ВЗГЛАДЪ

какой шеперь накопляются; не преврашился ли
ногда кора земнаго шара въ книги испори-
ческія, вмѣсто шого чпобъ превращиться ей
въ извесніякъ и кремень, какъ нѣкогда шарался
я вамъ доказывать? Чшь погда дѣлашь людямъ?
То, чшь мы теперь дѣлаемъ, и должны дѣлашь по
необходимосніи: удѣлять для намыпи или со-
ображенія малую часницу ихъ, а прочее остав-
лять безъ упопребленія. Или може пь быть — и
это гораздо вѣрнѣе — они упопребаютъ малую
частицу ихъ, а прочее все испребянъ.

И пора уже взяться за это; пора сокрушить
мершевые кумиры in-folio и in-4-to. Чшь якакое
фактъ? Хочите ли видѣть обыкновенную его
ничтожноспль? Взгляните на существо Исторіи.
Взглянемъ на нее.

Понятіе объ Исторіи измѣнялось, какъ и все,
по эпохамъ. Энциклопедическая исторія Геро-
допова совершенно отлична отъ Энциклопе-
дической исторіи нынѣшняго времени. Римлане
почищали исшоріею Эстепическія произведенія
орашорскаго искусства. У монаховъ Среднихъ
Вѣковъ ее сославляли Хроники; и, чшь при-
мѣчательно, Кипайцы, кажешься, одного по-
нянія объ исшоріи съ лѣпописцами. Въ наше
время, какъ все ново, нова и испорическая идея.
Но изъ опытовъ перемѣнчивосніи этой иден
научимся не довѣрять и нынѣшней. Определѣ-
лимъ Исторію, какъ она должна быть; и если

НА НАПРАВЛЕНИЕ ИСТОРИИ

701

она теперь есть, чёмъ должна быть, шёшь лучше.

Исторія людей, какъ и должно, прекратилась; началась исторія рода человѣческаго. Родъ человѣческій предшавляется однимъ лицемъ, возраснающимъ, или развивающимся постепенно по естественнымъ и непреложнымъ законамъ. Народы почишающихся какъ-бы членами одного пѣла.

Опредѣлишь назначеніе и степень развішія каждого члена въ особенностии и возрасша всего пѣла вообще, сосвавляемъ еще одну молько чась задачи для исторіи. Жизнь человѣческая слагаешь изъ двухъ скихій, изъ собственнаго произвола и Божесвященной необходимосни. Двѣ эти скихіи, кажущіяся несовѣстными одна съ другою, дѣйствующія однако единовременно, безъ всякаго взаимнаго скишенія. Какъ это можешь быть, о томъ я теперь не распроспрашую, чѣнъ не опѣдались слишкомъ омъ наспоящаго предмеша. Здѣсь довольно замѣшить, что мы видимъ, или лучше, безотчетно знаемъ современное дѣйствіе законовъ нашей воли и законовъ Божескихъ. И пакъ исторія должна розыскать, какъ велико было въ жизни человѣческаго рода участие произвола людскаго и Творческой необходимосни. Это другая и важнѣйшая часть задачи исторической.

Слѣдовательно, полная задача исторіи со-

702

ВЗГЛАДЪ

споицъ въ пюмъ, чіпобъ показать, въ данное
время возрастъ жизни целовѣества (вообще, или
но органамъ его особенно); и взаимное въ ней
колгество Судьбы и Произвола людей.

Теперь опредѣленіе факта историческаго ясно.
Фактъ естьь явленіе или человѣчесвеннаго (*)
возраста, или участія Судьбы и Произвола лю-
дей въ человѣчесвенной жизни.

Изъ этого видно, что историческіе факты
двухъ родовъ: одни страдательные, другіе
дѣйствительные.

Страдательные служатъ явленіями возраста.
Ихъ можно по этому назвать органитескими.

Дѣйспівишельные происходятъ отъ судьбы
(роковые) и воли человѣческой (произвольные).

Дѣйствительные факты гораздо выше стра-
дающихъ; посюдомъ что предшавляющі жизнь
въ высшей ея дѣятельности.

Разсмотрите сущность органическихъ фак-
товъ, и вы увидите, что испорія можець (а
если можешь, то и должна) удовольствоваться
самымъ малымъ ихъ количествомъ. Станете-ли
вы наблюдающі за всѣми дѣтскими поступками,
чтобы примѣтиТЬ рѣзвоспѣ эпого возраста?

(*) Человѣественный относится до всего человѣества, человѣческий только до одного человека.

НА НАПРАВЛЕНИЕ ИСТОРИИ

703

Какъ-бы жалокъ былъ шопъ физіологъ, кошорый
почелъ бы нужнымъ весни для эшого подробный
счетъ съ утра до ночи всѣмъ кривляньямъ,
всѣмъ скачкамъ, всѣмъ шѣлодвиженіямъ, кошо-
рыми дѣми надоѣдающъ взрослымъ, безъ видимаго
повода и надобности. Не нелѣпо-ли также было
бы ствараться пересчитать по одиначкѣ всѣ игол-
ки у сосенъ, чтобы увѣриться въ игольчапой
формѣ сосновыхъ лисшевъ? А мы чпіо дѣлаемъ,
накопляя безъ числа органическіе факты Исторіи?
Осшавимъ же шрупъ излишній и недосшойный
ума человѣческаго.

Съ перваго раза покажется, что факты, на-
званные мною дѣйствительными, факты Судьбы
и Произвола человѣческаго шребуюпъ большей
сохранности передъ органическими. Но это
заблужденіе. Представимъ себѣ человѣка въ
эпоху сильной какой-нибудь его спирасши; въ
это время онъ можешь произвести множество
поступковъ, несогласныхъ съ вѣчнымъ порядкомъ
или Судьбою. Что-бы постигнуть степень, такъ
сказашь, затмѣнія Судьбы поступками эшого
человѣка, нужно-ли знать всѣ его поступки отъ
перваго до послѣдняго. Не достаточно-ли для
эшого иногда одного его слова, одного движе-
нія? Кто умѣетъ воспользоваться однимъ фак-
шомъ какъ должно, потому всѣ другіе сдѣлаются
ненужными. Кювье изъ одной допопопной кости,
изъ одного ошломка шакой кости, возстанов-

704

ВЗГЛЯДЪ

лялъ всю форму животнаго древней земной эпохи. Когда сей великій нашуралиспъ узнавалъ цѣлое изъ частицы, нужны - ли ему были всѣ части эпюго цѣлаго? Вошъ урокъ для испорика. Если ужё для физической истины надобно мало факшовъ, то чшо сказапь объ испинѣ испюрической.

Исшорія ужё отряхаетъ съ себя прахъ вещественноши. Вико и Боссюетъ начали первые разрывашь крѣпкія цѣпи, приковывавшія ее къ землѣ. Но примѣръ ихъ оставался долгое время безъ подражанія, даже не смошри на современную славу Боссюеша. Гердеру, опяль Германцу, предоставлено было убѣдить свѣшъ въ важности высшаго ошвлеченія въ исшоріи; и испинное право его на безсмертіе въ наукъ заключается не въ философскихъ его взглядахъ на жизнь рода человѣческаго, а въ пюмъ, чю онъ испюрическое ошвлеченіе сдѣлалъ направленіемъ вѣка. Послѣ Гердера часшныя усилія превратились въ общее стремленіе. Какъ оно шеперь еще ни слабо, но начало его положено, и исторія будецъ болѣе и болѣе совлекались своей чувственноши. Ея мастеріализмъ, выражающійся ныньче фактоманіею, хошя господствуERINGъ въ нашу эпоху, но онъ уже раненъ смертельно. Придешь время, когда исторія, какъ душа человѣческая, вмѣсшится въ ничтожное почти по величинѣ своей тѣло. Эпимъ проявился будущее

НА НАПРАВЛЕНІЕ ИСТОРИИ.

705

ся совершенство, и къ этому она стремилась.
Стѣснявшись therъ и возвышавшій духъ, въ эпюмъ
состоштъ всякое совершенствованіе.

И шакъ историкъ долженъ пеперь обдумывать,
а не ошыскивать факты. Ихъ, можно сказать,
всегда достаточно, и слишкомъ, для способна-
го. Кто хочетъ раскрывать пайны Испоріи
одною только памятью, а не проницатель-
носью, кто хочетъ собирать, а не сочинять
ее, пошь ниже нынешняго вѣка. Самые важные
испорические материалы заключаются въ душѣ
человѣка. Углубляйтесь въ свою душу. Вы най-
дете въ ней все, чего ни пожелаєе, и болѣе
ного. Душа наша — повергнемся передъ нею
на колѣна!

Докторъ Ястребцова.

ЛИТЕРАТУРНОЕ

СОТРУДНИЧЕСТВО.

Слѣдствія революціи 1830 года удивительно сокраили размѣръ Французскаго общества. Благодаря чудесной полишицѣ, изобрѣшенной тріумфашорами 7 Августа, зданіе этого общества сдѣлалось одноэшажнымъ; у насъ подъ словомъ способность, разумѣется только богатство, неспособность, бѣдность. Такое упрощеніе сосстояній представляемъ очень много удобствъ для рѣчи. Вошъ почему драма Г. Альфреда Виньи, Чаттертонъ, произвела множесшво важныхъ споровъ о настоящемъ и исшинномъ значеніи поэта въ обществѣ. Нѣкоморые, хваля чисшосердечно драму, уshверждали, будто съ нашими нравами дѣйствительно несогласно, чтобы поэтъ былъ богатъ. Но боль-

ЛИТЕРАТУРНОЕ СОТРУДНИЧЕСТВО.

707

шинство кришиковъ, разсуждала, конечно безъ пристрастія, и отдавая должную справедливость отличнымъ достоинствамъ сочиненія, обвинило философію его въ ложносши. По словамъ этого большинства, Виньи обманулся въ урокѣ, который хотѣлъ дать вѣку. Поэтъ, утверждаетъ это большинство, бываешъ только тогда бѣдень, когда не хочешь быть богатымъ: на деревьяхъ, коими усѣянъ путь его, висятъ злашые плоды богатства; оно зыблется, разсыпается у него подъ ногами, когда онъ идешь; ему стоишь шолько приподняться или нагнуться, и онъ видишь, осязаетъ богатство, можешь завладѣть имъ: оно его собственность. Если онъ не хочешь взять его, или взявъ не удержишь въ рукахъ, то ни онъ самъ, ни другіе не имѣющіе права жаловаться на это. Когда же поэтъ и силился схватишь его, да оно отъ него убѣгаешь, то это знакъ недоспашка въ геніи, знакъ того, что онъ просто писака безъ дарований, безъ слособности. И шакъ, заключаетъ большинство, общесшво, въ отношеніи къ бѣдному поэту, не можешь укорять себя ни въ чемъ.

Быть можешь, шакое заключеніе содержитъ въ себѣ много логики, но какъ назвашь самую посылку? Нѣшь сомнѣнія, что никто не спанешь удержать, будто поэтъ, родясь бѣднякомъ, имѣль свободу избирать на свою долю богашшво или бѣдносшь. Обвинять въ слабоуміи, презирашь того, кто при всѣхъ усилияхъ досичь богатства, находился въ нищетѣ, есть величайшая жестокость. Безспорно, въ наше время за творенія ума плаштять превосходно: была рѣчь о полномъ собраніи АПРѣЛЬ, КНИЖКА II.

47

708

ЛИТЕРАТУРНОЕ

сочиненій, купленныхъ за 500,000 франковъ, романѣ,
проданномъ за 10,000, сшихахъ, оцѣненныхъ по
франку за строку; но не льзя же заниматься поэзі-
ей всю жизнь, какъ порговлей, не льзя дѣлать
поэмъ на аршинъ, какъ кисею, печь романы на вѣсѣ,
какъ хлѣбъ. Поэшь, предаваясь хлѣшь десяшь этому
лихорадочному, изступленному ремеслу, наконецъ
почувствуетъ нужду въ отдыхѣ, ибо въ эти де-
сять хлѣшъ онъ болѣе исшощится, чѣмъ купецъ въ
сорокъ; его воображеніе устарѣешь, увянешь, не
будешь имѣть красокъ для живописи, лишился силы
пворческой. Чѣмъ тогда будешь онъ жить, если въ
шо время какъ пылающій духъ его изливалъ огнен-
ной рѣкой свои мысли, чувства, движенія, надъ
высокими мечшами этого человѣка не преобладалъ
безпрерывно тотъ же инстинктѣ предусмотри-
тельности и разсчета, коморый побуждаетъ муравья
строить себѣ на зиму хлѣбные магазины? Что съ
нимъ будешь, если онъ, въ шо время, когда на
крылахъ своенравнаго воображенія, носился превы-
ше всего земнаго, не вель постоянно, какъ полипь,
жизни шочной, правильной, не обѣдалъ кой-какъ,
не откладывалъ копѣйки на черный день, подобно
приказному, живущему скуднымъ жалованьемъ? А
если онъ любилъ — эшошь бѣдный поэшь, если же-
нился, какъ женятся всѣ поэшы, безъ выгоды,
безъ разсчета, безъ предусмотрительности, изъ од-
ной потребности любишь, скучая одиночествомъ;
если, въ своей художнической недальновидности,
онъ предался исключительно сладостному счастію
кишь съ женой, сосшавляющей все веселіе его, всю
гордость, женой, которая похвалой своей умѣша-
ла его въ горесши, причиненной несправедливымъ,

СОТРУДНИЧЕСТВО.

709

пристрастнымъ разборомъ, спасала ошь похвалы собственной кришикой, вмѣстѣ съ нимъ предавалась восторгу, плакала, страдала, боролась прошивъ жребія, вмѣстѣ съ нимъ падала и шоржесвѣтвала; если желалъ досшавшій этому ангелу хранѣшلѣ своему возможностьѣ здить иногда въ каретѣ, спать на шелкѣ, подобно женѣ какого нибудь банкира или избирашеля; если простираль самолюбіе до желанія, чѣмъ дѣти его были досташочно хорошо одѣшь и воспитаны, дабы не спыдішься сыновей колпачника, хозяина дома, гдѣ онъ нанимаешь квартиру, тогда горе ему, во дни истощенія, когда поэзія ошлѣшшій ошь него, когда его умъ, измѣнденный трудами, заснешь въ разслабленіи, подъ черепомъ, убѣленнымъ сѣднами преждевременными, тогда поэту останется выбирать одно изъ трехъ: или умирашь съ голоду, или сдѣлашься безчестнымъ человѣкомъ, или рѣшиться на самоубійство.

Положимъ, чѣто самъ онъ и не имѣшь права жаловаться на такой жребій, но пусшь по крайней мѣрѣ позволяшь намъ сожалѣшь о немъ.

Соглашаюсь съ вами, если вамъ угодно, общество не виновато предъ эшимъ человѣкомъ; не оно должно соображашься съ одѣльными лицами, а лица ошѣльныя должны соображашься съ нимъ. Общество машеріально и положительно; оно никого не заставляетъ сочинять поэмъ, и не принимаетъ на себя ошѣшћственности за подобныя творенія. Оно въ высшей степени исполнено эгоизма, у него для каждого· одно правило: живи плодами трудовъ твouxъ, копи, или нищай, когда твой труд нигесго

47*

710

ЛИТЕРАТУРОВ

не приносить тебя. И шакъ поэшь, живи стихами
швоими, копи, или умирай въ нищетѣ, когда не
будешь болѣе въ силах писашь стихи. Припюмъ,
почему общесшво предпочшешь кого либо? Почему
должно оно быть благосклоннѣе къ поэту, чѣмъ
къ музыканшу, живописцу или ваятелю? Развѣ оно
обязано давать пенсіоны артистамъ, или строить
для них госпитали, когда не дѣлаетъ ни того ни
другаго для лекарей.

Къ тому-же, этошь поэть изъявляль, въ свое
время, примязанія на смѣшную независимость.
Гордясь тѣмъ, чмò ему заблагоразсудилось назы-
вашь своимъ назначеніемъ, онъ презришельно взи-
раль на всѣ наши способы обогатиться. За что же
винить насъ въ его злополучіи? Онъ шель путемъ,
кошорый добровольно избралъ для себя; ему долж-
но было знашь, куда приведешь его этошь путь.
Онъ презрѣль всѣ наши пособія, пошому, вѣроят-
но, что зналъ лучшее, и если изъ него не извлекъ
себѣ никакой пользы, шо никто не виновашь въ
этомъ. Развѣ не имѣль онъ средствъ запаслись
копѣйкой на черный день? Онъ видѣль, чшо дирек-
торъ одного журнала возвысился на степень важ-
нѣйшаго сановника въ государствѣ (*), а редак-
торы сдѣлались подъ-префектами, онъ видѣль, чшо
двадцашь негодяевъ, которые, по недосшатку ре-
месла, въ коемъ они осмѣлились бы явно сознаться,
записались въ литераторы, получали пожизненные

(*) Кажется, ишь нужды напоминашь, что здѣсь гово-
рился о Франціи. — Ред.

СОТРУДНИЧЕСТВО

71

доходы, знаки почетнаго легіона, пособія изъ
суммъ, опнесенныхъ въ бюджетѣ на пайнные расхо-
ды, онъ видѣлъ все это, и развѣ не опъ него зависѣло
сжечь нѣсколько фіміаму на жершвенникѣ идола,
кошорому тогда поклонялись? Вмѣсто мого, чѣбъ
написашь саширу, написалъ бы оду, вмѣсто мого,
чѣбъ сказашь сарказмъ, сочинилъ бы дедикацію,
вмѣсто мого, чѣбъ дать оплеуху, поцѣловаль бы
саногъ; однимъ словомъ, подражалъ бы писашелямъ
великаго вѣка, и послѣ этого его-бы не обошли
пенсіей. Если эта ничтожная дань была слишкомъ
противна его совѣстливо-смѣшенному, што онъ могъ сдѣлашь-
ся весельчакомъ, добрымъ малымъ, шушишь,
смѣяться, сроднишься со вкусомъ, симпашіями,
предразсудками вѣка, искусно забавляться ими, но
не предписывашь намъ своей системы, на подобіе
закона, не проповѣдывать правилъ своихъ съ зловѣ-
щимъ видомъ Пуританина. Онъ былъ бы моднымъ
поэтомъ; его бы чищали нацерерывъ.

Нѣшь сомнѣнія, ему бы должно было сдѣлать
все это, но онъ хошѣлъ остаться поэтомъ, што
есть, прорицателемъ, жрецомъ, какъ сказалъ Оте-
критъ. Онъ не хошѣлъ бышь шорговцомъ, ремеслен-
никомъ, поденьщикомъ поэзіи, не хошѣлъ превращашь
ея въ поваръ. Не имѣя плашь, онъ сидѣлъ дома,
не имѣя куска хлѣба, умиралъ горделиво, думая, что
если Богъ оставилъ его, што оставилъ какъ сущест-
во безполезное. Еслибы исторію его жизни вы проч-
ли въ какой-либо древней Греческой или Римской кни-
гѣ, то сказали бы со слезами на глазахъ: « О! какія
возвышенныя чувства имѣлъ этотъ поэты! » Но вы
може чищали нынѣ ушромъ въ Журналѣ, кошорый

712

ЛИТЕРАТУРОВ

выписываеме, и сказали: « Какая глупость ! . . . »
Впрочемъ, да успокоился общество: безумцы этого
рода нынѣ очень рѣдки. Теперь люди, занимающіе-
ся лишературой столько умны, что не подвергнуть
себя подобной участи. Увѣряю честью, они пре-
восходно понимающіе вѣкъ свой. Будучи воспи-
таны въ правилахъ Сея, Мальшюса, и Смиша, каж-
дый изъ нихъ обращилъ умъ свой въ ниву, болѣе
или менѣе плодоносную, въ рудникъ болѣе или менѣе
богашый, и, по мѣрѣ силъ своихъ и искусства,
вспахиваетъ эшу ниву, раскапываетъ рудникъ.
Каждый живешь плодами своей нивы, своего руд-
ника; а когда нива или рудникъ истощится, то
лишераторъ не заплачетъ о такой бездѣлицѣ.
Землепашецъ опытный, рудокопъ неушомимый, онъ
спокойно начнешь шрудишься на чужомъ полѣ, въ
чужомъ рудникѣ. Тогда онъ богашешь, получешь
вѣсъ между литераторами; у него есть карета,
лакеи его носяшь ливрею, онъ избранъ въ члены
Института, награжденъ орденомъ Почетнаго Ле-
гіона; онъ-по наиболѣе вопіялъ прошивъ филосо-
фической идеи Г. Виньи, улыбался съ жалостію,
внимая утвержденію, что наши нравы принуж-
дающіе поэта умирашь въ бѣдносши съ голоду; въ
доказашельство прошивнаго, онъ шолько указаль
на свою карету и брюхо: ибо эпошь человѣкъ ту-
даже почишешь себя поэтомъ.

Почему жъ и не почишашь: онъ пишешь стихи.
Нынѣ слово поэтъ означаетъ просшо: геловѣкъ, пи-
шущій стихи; а онъ не шолько пишешь ихъ самъ,
но и другихъ зашавляешь не шо что писашь,
а цлесшь. О! это великій поэтъ.

СОТРУДНИЧЕСТВО.

713

Да, всѣми уже признано, что теперь литература не имѣшь формы искусства; изъ нея сдѣлали фабричное издѣліе, для производства коего есть и большіе и малые фабриканты; она имѣшь свои мастерскія, своихъ рабочихъ, своихъ капиталистовъ и маклеровъ, издаетъ свой прейсъ-кураншъ; она застанвляешь рабошашь по-мѣсячно, по-денно, по-штучно; она отдается на подрядъ съ перешоржки; она не имѣшь недостапка ни въ чемъ, ниже въ патеншѣ. Эта промышленность захваила два главные литературные рынка, шеапръ и книжныя лавки. Она запустила также лапу во многіе журналы, газеты и другія періодическія изданія. Она за все берется: за драмы, романы, записки, пушешествія, ученыя книги, словари, картины нравовъ, комическія оперы, Исторію, балеты, фельешоны, рѣчи депутатовъ; у ней есть машины для производства слога среднихъ вѣковъ, предисловій, описанія церквей, сосшавленія водевильныхъ куплетовъ; она принимаетъ также на себя переводную часть и fac simile. Наконецъ (замѣшьте, какая догнойная удивленія предосторожносѣть), издѣлія ея мануфактуръ не иначе выпускаются для попотребленія, какъ сопутствуемыя публикаціями и похвалами, въ коихъ изчислены ихъ качества, превосходство, способъ употребленія.

Впрочемъ, все это есть еще только смѣшная спорона литературной промышленности: слѣдуешь спорона позорная. Эта презрѣнная литература имѣшь свою таможенную систему, свои запретительныя мѣры. Главные рынки, о коихъ я сей чась говориль, шеапръ, книжныя лавки и часть періо-

714

ЛИТЕРАТУРНОЕ

дическаго шисненія молько для ней ошворяющіе двевири свои настежь. Произведенія чуждыя ея, испыщвающіе, при вступленіи въ свѣтѣ, столь многочисленныя, столь оскорбительныя затрудненія, что если авторъ не имѣшь воли желѣзной, упорства гигантскаго, то онъ найдешься наконецъ въ необходимости или вовсе оставившіе попытки свои, или заключіть съ ней договоръ: и то и другое равно доеットійно сожалѣнія. Тѣ, которые ошказываются отъ попыткѣ (ихъ мало), обыкновенно убивающі сами себя, или дѣлающіся сшряпчими, лекарями, конпорщиками, и тому подобное. Тѣ, которые вступающі въ переговоры, совершенно ошказываются отъ извѣстно-сти, отъ славы; они продающі идеи свои на какой нибудь фабрикѣ, гдѣ работающі какъ поденщики, снискивающі пропитаніе тяжкими трудами, до шѣхъ поръ, пока пріобрѣшутъ столько опыта-сти, безшыдства и денегъ, что въ свою очередь будутъ въ сосстояніи сами покупать идеи и заславѣять работать. Счастливы шѣ, которые не рѣшающіе ни на то, ни на другое, упорствующі и ждущі. Но не всѣ головы одарены вмѣстѣ и высокимъ и широкимъ лбомъ, огромнымъ шеменемъ; не всѣ организаціи одинаково переносяші стужу и голодъ. Независимосшіе, даръ повелѣвать и геній досшаются въ удѣль весьма рѣдкимъ.

Вошь что чаще всего бываешь. Безпечные или виновные родители не постигли умственныхъ способностей сына своего и дали имъ ложное направленіе. У этого сына лобъ надъ висками расширенъ какъ у Тасса, выдался въ верхней часми какъ у Рафаэля, Микель-Анджело и Гете; его глаза ом-

СОТРУДНИЧЕСТВО.

715

сшоятъ одинъ ошъ другаго болѣе обыкновеннаго,
какъ у Ванъ-Дика; его брови очень круглы и про-
стираються вверхъ къ вискамъ, какъ у Рембрандта,
Рубенса, Тиціана, Сальвашора, Вуэ, Гогарша;
или надъ внѣшней оконечностью бровей у него
есть ошличительный знакъ Бешговеновъ, Генделей,
Моцаршовъ, Россини. Онъ могъ бы быть великимъ
поэтомъ, музыкантомъ, живописцемъ; но онъ сынъ
мѣщанина, его помѣслили къ банкиру, чтобъ учил-
ся вести счетныя книги, знать курсъ иностран-
ныхъ денегъ; онъ сынъ лавочника, его учатъ право-
вѣдѣнію; онъ сынъ лекаря, ему преподаютъ Ме-
дицину. Родишели его не знають, что у ихъ уче-
ника-шорговца нѣшъ на боковой часми головы воз-
вышенія, образующаго страсть приобрѣташь и
способность быть бережливымъ, не знають, что
дуга бровей его не предшавляемъ, при внѣшней
оконечности своей, ни малѣйшаго слѣда способно-
стей, необходимыхъ для порядка и разсчета. Рав-
нымъ образомъ имъ неизвѣстно, чipo эшотъ чаемый
витія юридическаго поприща, никогда не будешь
въ состояніи ни защищать, ни обвинять досшопри-
мѣчательнымъ образомъ: ибо глаза его, вмѣсто
ного, чтобъ отличаться величиною и быть на
выкамъ, прячутся въ глубинѣ орбитъ своихъ; сверхъ
шого онъ не можешь никогда быть хорошимъ адво-
кашомъ при шакомъ развитіи боковыхъ частей те-
мени, всегда будешь плохимъ защищникомъ обще-
ства, имѣя ухо, столь мало выдающееся. Чувство
справедливости простирается у этого молодаго
человѣка до изшупленія; ни за чipo въ свѣшѣ не
рѣшится онъ защищать дѣло, обвиняемое его

716

ЛИТЕРАТУРНОВ

совѣстью; разрушеніе шакъ ужасаетъ его, что онъ никогда не ошважится требовать чьей-либо смерти. Также и лекаремъ будешь онъ худымъ, ибо неосмотришеленъ, и на лбу нѣшь никакихъ философическихъ ашрибутовъ.

Извиняемъ родителей, что они не умѣли про-
честь жребій дишиши своего, на его головѣ. Пока
что, Френологія есть наука, столь еще мало рас-
пространившаяся, шоль мало уважаемая, что не
можешь входить въ соображеніе при первоначаль-
номъ воспитаніи. Гордость, ею унижаемая, вѣро-
ломшво, кошорое она обнаруживаешь, долго еще,
можешь бышь, вѣчно, будушь въ этомъ опношеніи,
непреоборимыми для нея преградами; но что до
эшого нужды: она сама собой протрешется, овладѣ-
ешь міромъ вопреки гоненію, и грядущія поколѣ-
нія привѣтспшвующъ ее царицей своей у подножія
памятниковъ, кошорые будушь воздвигнушы Галлю,
Шпурцгейму и Бруссе. Но за недосшашкомъ сего
чудеснаго языка, развѣ не могутъ родители наблю-
дать за харакшеристическими чертами сына сво-
его, за его рождающимися вкусами, за шѣмъ, что
онъ предпочитаетъ. Не нужно большихъ свѣдѣній,
дабы угадать, что ребенокъ склоненъ къ ученію,
если онъ постоянно предпочитаешь книги всѣмъ
игрушкамъ, какія ему предлагаються; инстинкшь,
побуждающій его вырѣзывать фигуры изъ бумаги,
достопримѣчашельная способность удерживать въ
памяти и вѣрно повторять арію, кошорую онъ
слышалъ на канунѣ: все это очень понятно. Его
нѣмой восшоргъ и шумная радость, когда онъ бы-

СОТРУДНИЧЕСТВО.

717

валъ въ спектаклѣ, страстная игра физіономіи, когда, возвращаясь, разсказывалъ о пьесѣ; все, да-же самая энергія въ любви и ненависти, пламен-ная набожность, сострадашельность къ нищимъ, все говоришъ, что онъ имѣемъ организацію испол-ненную огня и чувствительности, пакую, какая ну-жна, чшобъ быть поэтомъ или артистомъ, вакая вовсе негодится для купца или судьи. Ощецъ и мать видѣли все это, но не поняли; они замѣчали шолько, что сынъ ихъ любезенъ и очень остро-уменъ. При шомъ ощцы семейства всегда имѣютъ опредѣленныя намѣренія. Прежде еще чѣмъ дима родился, родители въ своей непреложной мудрости уже опредѣляющъ ходъ его жизни, гошовятъ ему поприще, расчитывающі будущоссть, ему предна-значенную. Онъ ужъ родится банкиромъ или Коро-левскимъ прокуроромъ. Назначашь, такимъ образомъ, планъ жизни для существа, еще несуществующаго, содержишь въ себѣ столь же мало пресшупнаго, какъ соединяші узами брака два сущесшва, нико-гда другъ другъ невидавшія; пришомъ, развѣ об-щесшво не назначило отца единственнымъ, верхов-нымъ судіей надъ жребіемъ дѣшей его?

Наконецъ, вышедъ изъ мерпѣнія, конторщикъ оставляетъ свою контору, студеншѣ бросаетъ лекціи, не кончивъ курса. Непреодолимое овра-щеніе къ цифрамъ, клиникѣ и институціямъ, вос-поржествовали надъ приличіями и родительской волей. Двадцашь разъ страждущій ребенокъ просилъ милости у ощца своего, двадцашь разъ выводимый изъ мерпѣнія молодой человѣкъ спрашивалъ, за ка-кое пресшупленіе осуждающі его на каторжную

518

ЛИТЕРАТУРОВ

работу. Упреки и угрозы были единственнымъ ему
ошвѣтомъ. Рѣшительное слово родишелей было, что
если онъ прекратить ученіе свое, то въ наказаніе
его освавлять умирашь съ голоду; и дѣйствительно,
ему не стали присылать ни копѣйки, узнавъ о его
неповиновеніи. Это не теорія: мы можемъ доказать
справедливость словъ нашихъ фактами. Что дѣлашь
теперь этому молодому человѣку? Его раздраженное
самолюбіе повелѣваешь ему вступишь въ борьбу: онъ
вступашь въ нее. Послѣдуемъ за нимъ. Сначала,
давъ свободу крылямъ, онъ устремлялся въ этошь
міръ искусства и поэзіи, для коего все освавилъ,
смочришь, созерцаешь, внемлешь, и ощущая себя
на свободѣ, думешь быть счастливымъ. Но на-
сшешь нужда. Онъ сочинилъ прекрасный романъ,
который предаетъ на судь знаменишаго литера-
тора. Будьше увѣрены, что этошь литерарешоръ и
не читаль романа, но онъ ошсылаешь его опяшь
къ автору, съ записочкой, наполненнойъ похвалами,
очень пышными, очень пустыми, и даетъ ему ад-
рессъ издателя. Упоенный молодой человѣкъ, несешь
свой манускрипшь къ книгопродавцу, который,
какъ человѣкъ благовоспитанный, принимешь его
очень ласково, и предлагаетъ ему приста франковъ,
замѣчанъ, что въ условіи будешь сказано 2,000 фран-
ковъ, дабы не оскорбить самолюбія автора. Триста
франковъ за два шома! Такое предложеніе привело
молодаго человѣка въ негодованіе; онъ взялъ ману-
скрипшь свой и ушелъ. Онъ сочинилъ пьесу для
театра, коморую чишали у одной славной актри-
сы, при многочисленномъ собраніи артистовъ, и
она получила полный успехъ. Авторъ пишешь къ
Директору театра, просишь дозволенія прочесть

СОТРУДНИЧЕСТВО.

719

пьесу свою, ио ему отказывають. Онъ долженъ
предварительно представить пьесу въ театральное
Правленіе, которое подвергнетъ ее рѣшительному
сужденію особеннаго чиновника, оштавнаго подъя-
чаго, который обязанъ рѣшапь, достойны ли пьесы
авторовъ, коихъ шворенія еще не являлись на сценѣ,
быть разсмартриваемы въ комишетѣ. Эшотъ чинов-
никъ препоручилъ женѣ своей прочесТЬ сочиненіе
и, въ слѣдшвіе ея благопріятнаго ошзыва, мѣсяца
черезъ два или три, молодаго человѣка пригласили
явиться въ Комишетъ чтенія; это новая мисти-
фикація: Комишетъ сосшоитъ изъ одного только
Директора. Пьесу прочли; Комитетъ нашелъ, что
она хороша и приняль ее съ условіемъ, что какъ
молодой человѣкъ еще вовсе не имѣлѣ навыка къ
театру, то ему должно взять себѣ въ помощники
театральнаго поправщика. Обязанность этого че-
ловѣка сосшоитъ въ томъ, чтобы переправлять
всѣ пьесы, къ нему приносимыя, давать имъ одно-
образный покрой, нѣкомораго рода фамильный видъ.
Каждый поправщикъ имѣлѣ свой особенный мас-
штабъ. Когда пьеса превышаешь масштабъ, то по-
правщикъ обстрачиваетъ ее, когда масштабъ ока-
жешься обширнѣе пьесы, то поправщикъ распяги-
ваетъ, надуваетъ ее, подбавляемъ въ нее воды,
жидишъ ее. Когда операция кончилась, то поправ-
щикъ выдалѣ пьесу за собственное произведеніе.

Это ремесло прекрасное, приносящее много депетъ,
доставляющее большую силу во мнѣніи. Въ каждой
пьесѣ, перешедшей чрезъ горнило поправщика,
авторъ ея имѣлѣ право только на одну треть
содержанія, много - что на половину; остальное
сталаًвится собственное сію ремесленника, коюто-

720

ЛИТЕРАТУРНОЕ

рый сверхъ того, выспавляешь на афишѣ имя свое
прежде имени авшора. Но это обстоятельство
измѣняется, если пьеса упадешь.

Молодой человѣкъ требуешь объяснить ему все
это, и увидя, что Директоръ ожидаетъ изъявленій
благодарности, дерешь рукопись свою и бросаетъ
въ огонь. Онъ возвращается домой, гордясь поступ-
комъ своимъ, сердце его исполнено чести и досто-
иншва, но онъ находишъ нищету у своего пись-
меннаго шола, на своей пошелѣ. Нищета грубымъ
голосомъ вопіешъ противъ него изъ устъ его хозя-
ина, смотрить на него безпокойнымъ взоромъ его
шрактирщика; нищета слѣдуешь за нимъ повсюду
какъ тѣнь его; тщешно вопишь онъ, тщешно ста-
рается убѣжать отъ ней, она вездѣ съ нимъ; она
грызешь, шерзаетъ, жжешь его, внушаешь ему
мысли о кражѣ, о самоубійствѣ. Что дѣлать? у
кого просишь помощи? У родныхъ,—онъ не имѣешь
ихъ болѣе; у друзей—онъ такъ ничшожень, какіе-жъ
могушь быть у него друзья? Бѣдный ребенокъ!
Однакожъ онъ написалъ прекрасную книгу и драму. И
все это пропало безъ пользы! Чшобъ завшра не быть
голоднымъ, онъ не имѣешь даже духа брать въ долгъ;
онъ не обладаетъ опытностью вступашь въ долги,
этой опытностью, которая составляешь единствен-
ное имущество многихъ другихъ, менѣе его достой-
ныхъ сожалѣнія, ибо они не такъ честны и не такъ
робки какъ онъ. Наконецъ онъ вспомнилъ о своемъ
сосѣдѣ, почти шоварищѣ, привилегированномъ лите-
рашорѣ, имѣющемъ право гражданства въ меапрѣ
и на литературной биржѣ: онъ идешь къ нему за
совѣтомъ. Сосѣдъ выслушиваетъ молодаго человѣ-

СОТРУДНИЧЕСТВО.

721

ка, сосстрадаетъ ему, устѣшаетъ его, дѣлаетъ бо-
лѣ: онъ имѣшь для его спасенія одно только
средство, и это средство онъ предлагаешъ ему.
За книгу твою даютъ шебѣ не болѣе ста экю,
мнѣ за мои книги плашятъ шысячу: давай рабо-
шашь вмѣстѣ какъ братья! Молодой человѣкъ, про-
нутый до слезъ, принимаетъ предложеніе, и общи-
ми силами съ сосѣдомъ принимается за трудъ. У
него будетъ кусокъ хлѣба, онъ прославится, онъ
нажилъ друга!

Сосѣдъ хорошо зналъ, что дѣлалъ. У него есть
старая шкань и истертая форма; онъ можетъ рас-
пестрить ихъ свѣжими красками, новымъ шишьемъ.
Правда, къ своему имени приклеиваетъ онъ другое,
чуждое, но собственно его имя всегда будетъ поль-
зоваться старшинствомъ, вездѣ пойдешь впереди.
И шакъ вся выгода остаешься на сторонѣ сосѣда,
пришомъ же онъ сшановится какъ бы кресшнымъ
отцемъ другаго юнаго шаланша, коимъ онъ даритъ
публику: это въ литературномъ мірѣ не вредишь.

Но молодой человѣкъ всю жизнь свою будетъ
проклинать пагубное сотрудничество, въ которое
вступилъ. Не посмому, чтобы двумъ талантамъ
было сколько нибудь низко или безчестно соеди-
нять, шакимъ образомъ, силы свои; при помощи ша-
кого сообщества произведено много достойныхъ
уваженія сочиненій, но кто вступилъ на литера-
турное поприще, держась за другаго, никогда не
будетъ въ сосстояніи идти одинъ, кромѣ того слу-
чая, если на первомъ шагу подвергнется паденію.
Ибо, если онъ увѣнчается сначала успѣхомъ, по
публика, а она худой судья, неминуемо сшанеть

722

ЛИТЕРАТУРОЕ

требовать, чтобы оба автора и отдѣльно имѣли
столько же силы как въ совокупности. И такъ оба
подверглись отвѣтственности за обоюдный ус-
пѣхъ, который каждому изъ нихъ придается оправ-
дывать и сохранять во всемъ, что онъ сманеніе по-
слѣ того писать; ежеминутно долженѣ онъ будешь
отыскивать подпоры для поддержанія этой тяжести,
которая безъ того рухнешь и задавшь его. И
при этой борьбѣ молодой авторъ будешь имѣть
еще передъ товарищемъ своимъ невыгоду въ недо-
сшашкѣ довѣренности отъ книгопродавцевъ и ува-
женія привычныхъ читателей.

Сверхъ того, какой видъ въ будущности основ
вываетъ для автора книга или драма, составленн
двумя лицами? Кому принадлежитъ мысль этой
книги? Кому цѣль драмы? Кому ея форма? Кому
прелесть подробностей? Кому величіе сценическихъ
эффектовъ? никто этого не знаетъ. Сами сочи-
нители съ трудомъ будущъ въ состояніи опредѣ-
лишь это; такъ смѣшали они, исшерли вмѣстѣ,
сбили мысли, слогъ, форму, основу каждаго изъ
нихъ. Неужели вамъ пріятно отвѣчать: я сдѣ-
лалъ половину, трещь или четвертьшого-то. Это
насмѣшка надъ самимъ собою, этого всю жизнь
должно спыдиться. Чтò бы вы подумали о ваяшелѣ,
который сказалъ бы вамъ съ гордостію: государь
мой, я сдѣлалъ въ этой сташуѣ правую ногу, лѣвое
плечо и носъ?—Гдѣ основывается сотрудничество,
шамъ искусство погибаетъ, осшается шонько ре-
месло. Исключаю молько политическія творенія,
ибо ихъ цѣлью оправдываются средства.

И такъ, всшепая въ сотрудничество съ другимъ,

СОТРУДНИЧЕСТВО.

723

молодой человѣкъ погубилъ свою будущность. Совокупный трудъ ихъ увѣнчался блестящимъ, славнымъ успѣхомъ, досшашочнымъ для дарованія безсмертія самому безвѣстному имени. Но это было для юнаго автора величайшимъ несчастіемъ: онъ не смѣешъ шеперь ни на что рѣшиться, онъ трепещешъ передъ своей двуличной знаменишосТЬю. Заранѣе видитъ онъ, при каждой сочиняемой имъ страницѣ, что критика грозно возстаешь' промпь него, указуя съ укоромъ на превосходство компанейскаго дебюта. Онъ колеблется, испышываетъ силы свои, ожидаетъ, а публика, между шѣмъ, идетъ мимо и забываетъ его. Тогда бѣдноссть возвращается къ нему опять. Надобно работать, работашь для шого, чтобъ не умерешь съ голоду, чтобъ удозвлетворить попотребностямъ, явнѣшимся вмѣстѣ съ извѣстностью, работашь, чтобъ разсчесьться съ должниками, которые шѣмъ взыскательнѣе, чѣмъ болѣе имѣло блеску его первое всшупленіе на поприще. Онъ снова опрометью кидается въ сотрудничество, или чтобъ спасти полславы своей, не запятнать своего минимаго достоинства, перестаетъ подписывать подъ собственными сшатьями имя свое; дѣлается анонимомъ, псевдонимомъ, составляешь сборники, обманываетъ, обираешь другихъ. Тогда-то начинаешь онъ ползать по всѣмъ самымъ низкимъ и нечистымъ сطورенямъ литературной промышленности. Если приврашникъ или кухарка вздумающъ пуститься въ писатели, то молодой авторъ ошдаетъ шаланшъ свой на откупъ какому нибудь подрядчику, содержажему фабрику для производства Историтескихъ Записокъ. Нынѣ называется онъ вдовствующей Гер

АПРЕЛЬ, КНИЖКА II.

48

724

ЛИТЕРАТУРОЕ

цогиней Б..., завтра будешь Робеспьеромъ, по-
шомъ дѣлается камердинеромъ Императора ил
фрейлиной Императрицы; онъ будешь и Людови-
комъ XVIII и Видокомъ, Княземъ Талейраномъ и
Лашюдомъ, сидѣлкой Фаншонъ и Г-жею Помпадуръ,
смотря по тому, куда обрапились кухарка и при-
врашникъ, къ осмнадцатому вѣку или имперіи, рес-
публикѣ или возстановленію Бурбоновъ; смотря
пошому, захощашь ли они бишвъ или любви, обще-
ственной или частной исшоріи; смотря потому,
о чемъ они болѣе любятъ говоришь. Несчасшному
поденьщику должно будешь сгибать мысль свою на
всѣ формы, слогъ приноравливашь кō всѣмъ нарѣ-
чіямъ; злополучный рабъ долженъ будешь носить
всѣ ливреи, копашься во всякой нечистотѣ, ны-
рять въ самыя зловонныя лужи; онъ долженъ будешь
сдѣлашься глномъ, безспыдникомъ самымъ ошъяв-
леннымъ, долженъ посредствомъ обмановъ пяшнать
имена самыя чистыя, омывать ошъ позора самыя
безчестныя. Ему будутъ плашить за это по шесши
франковъ въ день, и сверхъ того накормятъ; ибо
подрядчикъ, для того, чшобы его поденьщики ра-
ботали болѣе, засмѣваетъ ихъ обѣдать у себя.

А когда Историгескія Записки истощатся, когда
откроюшь, исказяпъ, изобрѣшутъ все случившее-
ся въ шеченіи двухъ сотъ лѣтъ, то литераторъ,
сбросишь историческую хламиду и надѣншь пе-
редникъ красильщика, то есшь, онъ будешь про-
сѣвашь сквозь грамматическое сито варварскую
шехнологію какого нибудь ученаго, незнакомаго съ
литературой, прикрасишь блестками слога своего
плоскости какого нибудь богатаго и глупаго люби-
бшеля, покроешь красками и лакомъ блѣдные очер-

СОТРУДНИЧЕСТВО.

725

ки какой нибудь знаменимой развратницы ; или
будеть писать проспекты, предисловія, ощчеты,
публикаціі для книгопродавцевъ.

Наконецъ, когда изсякнутъ всѣ пособія, когда
не останется въ городѣ лавки или журнала, до-
сшупныхъ для него, то литераторъ испытаетъ
крайнее слѣдствіе первой ошибки своей. Онъ от-
броситъ послѣдній осипокъ стыда и, предавъ
шорговѣ ля свое, явно и всенародно сдѣлается
половиной, трешью, чешвершью драма-мическаго
автора; займется составленіем акта, каррины,
сцены; будетъ дѣлать починки; спанетъ даже
хвастать передъ вами, говоря: *Монхъ актовъ иг-
рано до ста, а такого-то только семдесать восемь,
не смотря на то, что онъ гораздо прежде меня
сталь заниматься этимъ дѣломъ* (*).

Онъ будетъ составлять книги изо всего и обо
всемъ, для всѣхъ и со всѣми. Будь-ше мошенникомъ,
воромъ, мушаромъ, ему до эшого дѣла нѣшь; еслі
вы имѣете малѣйшее вліяніе въ какомъ нибудь
театрѣ, онъ подаетъ вамъ руку, вы другъ его. Имя
его сдѣлается мало по малу вещію, которую мож-
но продавать и ошдавать на прокашъ: онъ сочинилъ
вашу пьесу и ушепаетъ вамъ всю честь успѣха; вы
сочиняли его пьесу, и онъ одинъ переноситъ весь по-
зоръ упадка ея; вся эта преданность и самооствѣреніе
опредѣляются шолько извѣстнымъ количествомъ many-
нихъ франковъ. Но это одна механическая и хпынче-
ская часть литературной промышленности. Нѣкто
имѣетъ сильныя и оригинальныя драматическія идей,

(*) Историческое.

48*

726

ЛИТЕРАТУРНОЕ

но не умѣешь пустить ихъ въ дѣло, то есть (на ихъ нарѣчии), не имѣешь знанія сцены, а пособу онъ сносился съ плотникомъ (слово може техническое). Плотникъ строить пьесу, и когда она построена, то приводятъ работника для слога, конторый расписываетъ ее и украшаетъ рѣзьбой: вolestiy pьeca, составленная шроеми. Такой-то драматургъ исполненъ энергіи, хорошо соображаетъ и приводишь въ исполненіе ужасныя сцены, поражаетъ превосходно шеатральнымъ эффектомъ, но онъ неловокъ въ любовныхъ сценахъ, грубъ въ выраженіи машеринской нѣжності; онъ зовешь на помощь фабриканта слезъ, соспоящаго рѣшительно изъ однѣхъ нѣжностей и трогашельныхъ ласкъ; сосѣдъ влагаетъ въ пьесу шакъ называемую душу; онъ наполняетъ горестью разговоры, смягчаетъ слогъ: вolestiy v pьeca, составленная двумя лицами, и шакъ далѣе.

Вѣроятно все это покажется вамъ очень низкимъ?
Не правда ли, что авшоръ, досвигшій до такой край-
носши, есть человѣкъ опозоренный? Быть можеътъ;
но онъ богатый человѣкъ, человѣкъ со способно-
стями! Теперь пусты другіе мрутъ съ голоду, по-
сягающъ на самоубійсшво. Онъ нынѣ избиратель,
завѣра будешь депутатомъ, послѣ завѣра мини-
стромъ: это человѣкъ со способностями!

О, если бы голосъ мой могъ быть услышанъ! а
меня нечего подозрѣвать: я произнесъ сей часъ
собственный приговоръ мой; я сказалъ бы всѣмъ
этимъ молодымъ людямъ, имѣющимъ сердце, бога-
шымъ мыслями, я сказалъ бы этимъ людямъ, кошо-
рые только что подошли къ граду литературы и
съ оччаяніемъ познѣряютъ глубину рвовъ его: «Не

СОТРУДНИЧЕСТВО.

727

зовите никого другомъ, никого! хотя бы вамъ
всшрѣпились люди столь же честные, столь же
ошкровенные какъ и мнѣ; отказывайтесь отъ вся-
каго пособія; имѣйше терпѣніе; ждите. Знайте,
что никшо не унесъ съ собою идей своихъ; не
онлакивайте аршиспювъ умершихъ въ юности, ови
кончили всѣ величайшія творенія свои: поэзія есшь
душа; умираютъ только тогда, когда поэзія уле-
пишь. Не вѣрьше, чшобъ какое-либо дерево пало,
не принеся плода; эшь можешь быть одинъ день, и
эти гордыя стѣны падушь, повинуясь гласу ваше-
му, какъ гласу завоевателя; и тогда вы будешь
велики, славны въ эшомъ градѣ, ибо вступише въ
него на колесницѣ побѣды, а съ ея шь только помощью
можешь человѣкѣ пріобрѣсть нѣчто, не умирающее
и за предѣлами гроба имя, славу. Свѣпіь не платишь
никому вдвойнѣ. Лишературная промышленность
хочешь денегъ и получешь ихъ, но только ихъ.
Напрасно восхваляющъ ее въ первыхъ журналахъ,
напрасно увѣнчавается она въ Инсшишушѣ, публи-
ка знаешь настоящую ея цѣну. Но слава, удивле-
ніе, почтеніе принадлежитъ вамъ, высокіе пред-
шавишли искусства, кошорые, одушевляясь вели-
чіемъ своего назначенія, благоговѣйно предаетесь
служенію свяшынѣ, вами чипмой! И самую религію
употребляли во зло Папы, но что знаешь имена
ихъ? и кому незвѣсшны имена свяшыхъ Петра,
Іеронима, Авгусцина? А они умерли въ бѣдности.
Наука есть вещь святая, и Биша всегда будешь
знаменитѣе Дюпюишрена. Много ли золота оста-
билъ семейству своему великій Корнель? мало, очень

728 ЛИТЕРАТУРНОЕ СОТРУДНИЧЕСТВО.

мало; но его памяшникъ стойшь теперь среди вели-
каго града; всѣ жишели эшаго града знаюшь его по-
шомковъ и кланяющся имъ, встрѣтясь съ ними. Най-
деше-ли изъ живыхъ поэповъ такого, кошорый бы
разбогашѣлъ отъ сочиненій своихъ; его нѣшь. За шо,
когда вы умрете, благородные аршисты, не осквер-
нившіе искусства своего, шо объ васъ будушъ вѣч-
но говоришь. Другіе славятся только какъ банки-
ры, или мѣнялы; о славнѣйшемъ изъ нихъ гово-
рятъ какъ о Сегинѣ или Уварѣ и того съ нихъ
довольно.

AUGUSTE LUCHET.

730

СКАЗКА.

И раздольно, и привольно,
И всего подъ ней довольно,
Горы серебра и злаша,
Всякой всячиной богаша;
До нея лишь высоко,
И добрашься нелегко!

« Мы съ шобою дружно жили,
Вмѣстѣ хлѣбъ и соль водили,
И дѣлили на ровнѣ,
Что добыть случалось мнѣ!
А въ осенню мрачну ночь
Гналъ я пѣсней совѣсшь прочь,
Эту вѣщую колдунью,
И ворчунью, и болтунью,
Плаксу, бабу и дитя
Убаюкивалъ шушя!
Ты же, сидя на соснѣ, —
Заунывно вшорилъ мнѣ. —
А въ лѣсу вѣшрѣ завывалъ,
Словно насъ онъ омпѣвалъ.

«Помнишь низкую землянку,
Въ ней Полкана и Цыганку,
И размашистый кистень, —
И булатъ какъ скло, какъ день;

732

СКАЗКА.

Всѣ сусшавчики дрожашь —
Что-то вымолвишь хошяпь.

« Много по свѣту скитался,
Сь шой поры, какъ я разсшался
Сь эшимъ лѣсомъ и сь шобой,
Соповарищъ вѣрный мой ;
За горами, за морями,
За безлюдными сшепями,
Гдѣ морозенъ неба сводъ,
Гдѣ суровъ и дикъ народъ.
Гдѣ мяшель то звѣремъ воешь,
То страдалицей заноешь;
Гдѣ граничишь сь ночью день,
Гдѣ коня смѣнилъ олень,
И природа эшихъ странь,
Будшо спящій великанъ
Въ ледяной своей бронѣ —
Дышешь хладомъ въ вѣчномъ снѣ.

« Въ той странѣ есть міръ иной,
Мрачный, смрадный, подъ землей;
Ни отрадный Божій свѣтъ,
Ни слезинка, ни привѣтъ,
Не проникнешь въ эшоть адъ, —
Только слышно млашь о млашь

734

СКАЗКА.

Воронъ каркнулъ, воронъ взвился,
Въ чащу лѣса полешѣлъ,
Гдѣ мершвецъ еще дымился,
И на шрупъ кровавый сѣлъ.
Изо всей вороньей мочи,
Мозгъ сосешь, меребитъ очи,
Кудри черныя онъ рвешь,
Мясо щиплетъ, и жуешь,
То вопьешься, шо ошскочишь,
Чернымъ клѣвомъ косши шочишь,
И наѣвшись полешѣлъ —
На вершину сосны сѣлъ,
И въ ошѣшь макъ каркнулъ снова,
Что аукнулась дуброва. —

« — Здравствуй старый мой знакомецъ !
Рыжій Гришка, однодомецъ,
Помню: — я съ шобой живалъ,
Мясо ѣлъ, и кровь пивалъ ;
Человѣческой ушробой,
Насыщалась наша злоба !
И поминки мершвецамъ
Мы справляли по ночамъ ;
Я, какъ помнился, тогда —
Сышь бывалъ — шыжъ никогда !

736

СКАЭКА.

Всѣ суставы, и всѣ коски
Полны желчи, полны злости —
И добрался до косы
Умирающей красы.
И щипаль, и шеребилль,
Изъ косы гнѣздо я свилль;
Вѣтръ пахнулъ, гнѣздо разнесъ
Изъ Цыганкиныхъ волосъ,
И услышавъ швой возвратъ
Развѣ лѣшій будетъ радъ !»

День проходитъ, ночь приводитъ,
Лѣшій съ вѣдьмой лѣсъ обходитъ,
То послышился куку,
То вдругъ мѣрное: ау!
То въ ладони придарялъ,
И такой содомъ заварялъ,
Что и мершвыхъ изъ гробовъ
Вызываетъ этоъ зовъ.
Имъ сова и воронъ, вшорялъ,
И въ рѣкахъ русалки вздорялъ, —
Манялъ въ воды жениха,
Защекочулъ; ха, ха, ха!
Звонко съ эхомъ вдаль несется,
Лѣшій съ вѣдьмою смѣется,

738

СКАЗКА.

В кругъ осины шумъ, тревога,
Адскій хохотъ, пляска, свиспъ
И, какъ совѣсть, шепчешь листъ
Кару грѣшнымъ, благоссть Бога.
Шумно празднуешь весь адъ,
Окаяннаго возврашъ;
Съ вѣчной мукой, съ новосельемъ,
Душу грѣшника съ весельемъ
Поздравляешь, и спѣшись,
По заслугамъ угосшипь!

Утро брежешь. Пѣшшиной
Въ деревняхъ раздался крикъ,
Надъ лѣсами, надъ долиной
Солнце выкашило ликъ. —
И опъ солнечнаго взгляда
Разбѣжалась сволочь ада.
Черный воронъ лишь одинъ,
Этихъ дебрей властелинъ,
На вершинѣ, на осинѣ,
Гдѣ удавленникъ висѣлъ,
Сошоварища кончинѣ
Пѣснь прокаркаль — улетѣлъ; —
И повѣрье есть въ народѣ,
И гласишь о томъ молва, —

СУДІЯ СВОЕЙ ЧЕСТИ.

I.

Октября 25 дня 1830 года, берлинъ запрязенный парою дюжихъ Фламандскихъ лошадей, осшановился въ небольшой деревенкѣ близъ Валема, въ нѣсколькихъ миляхъ по пу спорону омъ Мехельна. Эпо было въ тотъ самый день когда Принцъ Оранскій вышелъ съ войскомъ своимъ изъ Анпіверпена. Вооруженные Бельгійскіе волоншеры занимали всю линію; и, расположась спокойно въ крестьянскихъ хижинахъ, курили сигары и пили пиво. Наспупила глубокая ночь; многія двери въ домахъ были уже заперты, и только изрѣдка раздавались кое-гдѣ Брабансонскія пѣсни, напѣваемыя сиплыми голосами.