— 146 —

тому рѣдкій на свѣтѣ хозяинъ остается вполнѣ доволенъ
батракомъ своимъ, и рѣдкій батракъ остается доволенъ
своимъ хозяиномъ. Впрочемъ, такіи свойства русскаго му-
жичка издали только бросаются въ глаза и кажутся до-
стойными порицанія: на самомъ дѣлѣ они отличаются отъ
свойствъ другихъ людей только формою, которая у про-
столюдина немного погруьѣе—погруьѣе потому, можетъ-
статься, что простодушнѣе...

Но перейдемъ къ Акиму, который сидитъ теперь между
Глѣбомъ и старшиными его сыновьями и конопатить лодку.

Солнце до половины уже обогнуло небо, и работа при-
ближалась къ концу, когда къ работающимъ подошелъ
младшій сынишка Глѣба.

Заплаканное лицо его, встрепанные волосы, а руба-
шонка, прорванная въ двухъ-трехъ мѣстахъ и запачкан-
ная грязью, обратили на него тотчасть же вниманіе при-
сутствующихъ.

— Что ты, Ванюшка? спросили въ одинъ голосъ отецъ
и Василій.

— Должно-быть, съ монмъ Гришуткой... вѣстимо, ребя-
тепочки еще: что съ нихъ взять! обязательно предупре-
дить Акимъ, логадавшійся съ перваго взгляда, что тутъ,
конечно, не обошлось безъ Гришутки.

— Хорошее баловство, нечего сказать! возразилъ Глѣбъ,
оглядывая сынишку, далеко, однакожъ, не строгими гла-
зами,— више, рубаху-то какъ отдѣлалъ! мать не нашьется,
не настирается, а вамъ, пострѣламъ, и нуждушки нѣтъ.
И весь-то ты покуда одной заплаты не стоишь... Ну, на
этотъ разъ сошло, а побалуй такъ-то еще у меня, и ты,
и Гришка, обоимъ не миновать дубовой каши, да и ниро-
говъ съ березовымъ масломъ отвѣдаете... Смотри, помни...
Више, вечоръ впервые только встрѣтились, а сегодня за
потасовку!

— Да я его не трогалъ, сказалъ мальчикъ, утирая ру-
кавомъ слезы, которые текли по его полнымъ, румяннымъ
щекамъ.

— Стало, онъ тебя поколотилъ?.. Ну, полно, не плачъ:
дай намъ придти домой, мы ему шею-то сами намнемъ.

— Онъ меня не колотилъ, поспѣшно сказалъ мальчикъ.

— Какъ же такъ?

Мальчикъ замялся и пробормоталъ несвязно:

— Онъ меня... все... вотъ такъ-то вотъ... все... вотъ...
все бьетъ!

— 147 —

— Должно быть, какъ-нибудь невзначай, поспѣшилъ при-
совокupить дѣя Акимъ.

— Ну, хорошо, возразилъ Г.г.бъ, — онъ тебя поколотилъ;
ну, а ты что?

— Я ничего, отвѣчалъ простодушно Ваня.

— И сдачи не далъ?

— Нѣтъ.

Глѣбъ и за нимъ всѣ присутствующіе засмѣялись.

— За что же онъ прибилъ тебя? спросилъ отецъ, оче-
видно съ тою цѣлью, чтобы позабавиться разсказомъ своего
любимаго дѣтища.

— А я и самъ не знаю, за что, отвѣчалъ, со вздохомъ,
Ваня. — Я на дворѣ игралъ, а онъ стоялъ на крыльцовъ;
ну, я ему говорю: „давай—говорю—играть“; а онъ какъ
пахнетъ меня: „я-те лукну!“ говоритъ: такой серчалый!..
Потомъ онъ опять говоритъ: „ступай — говоритъ — тебя
тятька кличетъ“. Я поглядѣлъ въ ворота: вижу, ты меня
не кличешь, и опять сталъ играть: а онъ опять: „тебя—
говоритъ — тятька кличетъ; ступай!“ Я не пошелъ... что
мнѣніе!.. Ну, а онъ тутъ и зачалъ меня бить... Я и пошелъ...

— Такъ, стало, сдачи-то ты и не далъ?

— Нѣтъ.

— Ну, плохой же ты нарнюха послѣ явтаго! смѣясь,
сказалъ отецъ, — авось развѣ оносля какъ-нибудь посчи-
таетесь, а теперь пока онъ надъ тобой потѣшился... Эхъ,
ты, мозглякъ, мозглякъ, право, мозглякъ!.. ну, что я стану
съ тобой дѣлать? Слышь, сдачи не далъ!.. Ну, гдѣ тебя
быть съ рыбаками! Ступай-ка лучше къ бабамъ... вотъ
онъ... ступай-ка-сь туда... онъ же кстати тебя и умоютъ!
заключить старый рыбакъ, подтрунивалъ надъ сыномъ и
указывая ему рукою на отдаленную груду камней, изъ-за
которой раздавался дружный стукъ вальковъ и время отъ
времени показывались головы Анны и снохи ея.

Мальчикъ стыдливо потупилъ толову и молча поплелся
къ матери.

— А должно быть шустеръ твой мальчишка-то, свать
Акимъ, не тебя чета! пачалъ Г.г.бъ, снова принимаясь
за работу,— вишь, какъ отдѣлалъ моего нарни-то... Да и
лукавъ же, видно, даромъ отъ земли не видокъ: „поди—
говоритъ — тятька зоветъ!“ Смотри, не напроказилъ бы
тамъ чего.

— И-и-и, батюшка, куды! я чай, онъ теперь со страху-
то забился въ уголокъ, либо въ лукошко, и смигнуть бо-

10*

— 148 —

ится. Вѣдь онъ это такъ только... знамо, ребятеночки!.. повздорили за какое слово, да давай таскать... А то и мой смиренъ, куда-те смиренъ! отвѣчалъ дядя Акимъ, стараясь, особенно въ эту минуту, заслужить одобреніе рыбака за свое усердіе, но со всѣмъ тѣмъ не переставая бросать безпокойные взгляды въ ту сторону, гдѣ находился Гришутка.

Ванюша между тѣмъ, обмытый и обласканный матерью, успѣлъ уже забыть свое горе, и вскорѣ звонкій, веселый голосокъ его смѣшался со стукомъ вальковъ, которому, въ свою очередь, съ другого конца площадки, отвѣчало постукиванье четырехъ молотковъ, приводившихъ къ концу законопачиванье лодки.

Солнце приближалось уже къ полудню.

— Шабашъ, ребята! весело сказалъ Глѣбъ, проводя ладошью по краю лодки, — теперь не грѣхъ намъ отдохнуть и пообѣдать. Нутка-сь, пока я закричу бабамъ, чтобъ обѣдъ собирали, пройдите-ка еще разокъ вонъ тотъ бортъ... ну, живо! дружнѣй! Богъ труды любить! заключилъ онъ, новорачиваясь къ женѣ и посылал ее въ избу.—Ну, ребята, что тутъ считаться! подхватилъ рыбакъ, когда его хозяйка, сноха и Ваня пошли къ воротамъ,— давайте-ка, и я вамъ подсоблю... Молодца, сватушка Акимъ! такъ! сажай ее, паклю-то, сажай! Что ее жалѣть!.. еще, еще!

И четыре молотка, какъ бы подстрекаемые веселымъ смѣхомъ стараго рыбака, застучали еще пуще прежняго.

Внезапно съ середины двора раздался пронзительный, отчаянный крикъ. Въ ту же секунду изъ растворенныхъ воротъ выбѣжали Анна, жена Петра и Ваня.

— Пожаръ! пожаръ! горимъ! кричали они, отчаянно размахивая руками.

Молотки выпали изъ рукъ четырехъ работниковъ, пораженныхъ ужасомъ. Глѣбъ быстрѣе юноши поднялся на ноги; онъ былъ блѣднѣй какъ полотно.

— Съ нами крестная сила! пробормоталъ онъ, крестясь дрожащелю рукой, между тѣмъ какъ сыновья его и Акимъ бѣжали къ избѣ.

Секунду спустя онъ бросился за ними.

На дворѣ происходила страшная суматоха. Кена Петра обѣгала, какъ полоумная, изъ угла въ уголъ, безъ всякой видимой цѣли; старуха Анна лежала распростертая по-середь двора и, заломивъ руки на голову, рыдала, приговаривал:

— 149 —

— О-охъ, вы, мои батюшки!.. остались-то мы, горькіе... безъ крова, безъ пристанища... и куда-то мы, сиротинушки, куда приклонимъ головы!..

Нигдѣ, однакожъ, не было замѣтно признака пожара.

— Гдѣ горитъ? закричалъ Петръ, вбѣжавшій прежде всѣхъ на дворъ.

Петръ, казалось, выросъ на цѣлый аршинъ; куда дѣвался сонливый, недовольный видъ его! черные глаза сверкали; каждая черта дышала суровою энергіею.

— Гдѣ горитъ? повторилъ онъ грознымъ жестомъ.

— Въ избѣ!

— Въ избѣ, въ избѣ! подхватилъ Ваня.

— Ватюшка! крикнулъ Петръ, обращаясь къ отцу, который вбѣгалъ въ эту минуту на дворъ, блѣдный и смущенный, — ступай къ завалинѣ и вышобай окна; я съ братомъ въ избу!

Сказавъ это, онъ бросился на крылечко и исчезъ въ дымѣ, который повалилъ клубами изъ сѣничекъ, какъ только отворилась дверь.

Благодаря поспѣшно выбитымъ окнамъ и отворенной двери, дымъ очистился и позволилъ Нетру осмотрѣться вокругъ. Пламени нигдѣ не было видно. Посреди сѣраго, ѣдкаго смрада, наполнявшаго избу, Петръ явственно различилъ густую, обловатую струю дыма, выходившую изъ-подъ лавки, прислоненной къ окнамъ. Онъ бросился къ тому мѣсту, нащупалъ руками лукошко съ тлѣющими щенками и паклею, вытащилъ его на полъ и затопталъ ногами. Въ избѣ сдѣлалось тотчасъ же свѣтлѣе. Осмотрѣвъ затѣмъ мѣсто и убѣдившись, что не предстояло уже никакой опасности, Петръ спокойно, какъ пи въ чемъ не бывало, вернулся на дворъ.

— Полно, матушка, сказалъ онъ, обратившись къ старухѣ, — никакого нѣтъ пожара; полно тебя выть! сама посмотрі.

— Ватюшки! Царица небесная! воскликнула старушка, падая на колѣни, и боязливо, все еще какъ бы глазамъ не вѣря, принялась озираться во всѣ стороны.

— Ступай, сама посмотрі, повторилъ Петръ.

Затѣмъ онъ указалъ ей на крыльцо, мигнулъ женѣ и вышелъ къ отцу, который стоялъ какъ вкопанный подлѣ дяди Акима.

— Ничего, батюшка, вымолвиłъ Петръ,—сошло; а толь-

— 150 —

ко... только насъ подожгли, заключилъ онъ мрачно, насупивъ брови.

Онъ разсказалъ ему обстоятельно причину чуть было не случившагося несчастія.

— Гдѣ Гришка? вскричалъ Глѣбъ, какъ бы озаренный внезанною мыслью.—Гдѣ Гришка? повторилъ онъ, неожиданно обратившись къ дядѣ Акиму и грозно подымая кулаки.

Акимъ раскрылъ ротъ, хотѣлъ что-то сказать, затрясся всѣмъ тѣломъ и безсмысленно развѣлъ руками.

Петръ и Василій бросились отыскивать мальчика.

Минутъ десять спустя, оба вернулись къ отцу.

Гришки нигдѣ не было.

— Такъ и есть: онъ! сказалъ рыбакъ.

— Батюшка! отчаянно вскрикнулъ дядя Акимъ и повалился въ ноги.

— Ну, вотъ еще будешь памъ разсказывать! Онъ, вѣстимо, онъ! ахъ, онъ... Ребята, давай мнѣ его сюда, давай сюда!.. ступай, догоняй; всего одна дорога; да живо... испуганъ звѣрь, далеко бѣжитъ... Ну!

Дядя Акимъ быстро вскочилъ на ноги и кинулся уже впередъ; по рыбакъ удержалъ его, сказалъ:

— Куда тобѣ! стой здѣсь: впередъ Васька попрытѣе твоего сбѣгаетъ.

Какъ ни ошеломленъ былъ Глѣбъ, хотя страхъ его прошелъ вмѣстѣ съ опасностью, онъ тотчасъ же смекнулъ, что Акимъ, запуганный случившимся, легко могъ улизнуть вмѣстѣ съ мальчикомъ; а это, какъ извѣстно, не входило въ составъ его соображеній: мальчику можно задать таску и разъ навсегда отучить его баловать,—выпускать его изъ рукъ все-таки не с.г.дъ. Простой народъ, не только русскій, но вообще всѣ возможные народы, вѣроятно, по недостаточному развитію правственнаго чувства и совершенному отсутствію правственнаго мнѣнія, снисходительно смотрѣть на проступки ближняго, къ кагокому бы роду ни принадлежали эти проступки. Послѣ перваго взрыва, отношенія Глѣба къ Акиму и его мальчику ни на волосъ не измѣнились; мужики, что дѣти: страхъ, ненависть, примиреніе, дружба,— все это переходить необыкновенно быстро и непосредственно слѣдуетъ одно за другимъ.

„Парнишка балуется,—чуть было не набѣдовалъ! надо прожустерить парнишку“ — вотъ все, о чемъ помышлилъ рыбакъ.

— 151 —

Василій, побудляемый частію любопытствомъ, частію перспективой зрѣлища, которое, по всей вѣроятности, доставитъ наказаніе Гришки,—перспективой, доставляющей всегда большое удовольствіе всему простолюдину, даже самому мягкосердечному, полетѣлъ безъ оглядки за обѣглеремъ.

Дядя Акимъ опустился на заваленку, закрылъ лицо руками и безнадежно качалъ головою. Онъ и самъ уже не радъ былъ (куды какая радость!), что приплелся въ домъ рыбака. Въ эту минуту онъ нимало не сокрушался о поступокъ сына: горе все въ томъ, что вотъ сейчасъ, того и смотри, поймаютъ парнишку, приведутъ и наказутъ. Дядя Акимъ, выбившійся изъ силъ, готовый, какъ самъ онъ говорилъ, уходить себя въ гробъ, чтобы только Глѣбъ Савинычъ далъ ему хлѣбъ и пристанище, а мальчику ремесло,—радъ былъ теперь отказаться отъ всего, съ тѣмъ только, чтобы не трогали Гришутку; если бъ у Акима достало смѣлости, онъ вѣрно утекъ бы за мальчикомъ. При малѣшемъ звукѣ, онъ подымалъ голову, и слезливые глазки его съ безпокойствомъ устремились на тропинку, изгибавшуюся къ вершинѣ ската. Впрочемъ, не онъ одинъ убивался. Тетка Анна и сынъ ея Ванюша принимали также не малое участіе въ судьбѣ, ожидавшей Гришку. Старушка, у которой уже совсемъ прошелъ страхъ и отлегло сердце, поминутно отрывалась отъ дѣла и выбѣгала за ворота. Ваня, прикавшись за плетнемъ, дрожа отъ страха и едва сдерживая слезы, не отрывалъ глазъ отъ тропинки.

Наконецъ, на вершинѣ ската показались двѣ точки; немного погодя, можно уже было явственно различить Василія, который съ усиліемъ тащилъ Гришку. Въ то же время на дворѣ раздался грубый голосъ Петра:

— Поймали, батюшка; ведутъ!

Глѣбъ, сопровождаемый совсемъ своимъ семействомъ, кромѣ Ванюши, вышелъ къ заваленкѣ.

Въ чертахъ рыбака не отражалось ни смущенія, ни суровости. Чувство радости быстро смѣняетъ отчаяніе, когда минуетъ горе, и тѣмъ сильнѣе овладѣваетъ оно душою и сердцемъ, чѣмъ сильнѣе была опасность. Глѣбъ Савиновѣ былъ даже веселѣе обыкновеннаго.

Онъ съ усмѣшкою посмотрѣлъ на Акима, повернулся къ горѣ и, приложивъ ладони къ губамъ, въ видѣ трубы, закричалъ:

— 152 —

— Тащи его сюда, Васютка, тащи скорѣй! такъ, такъ! держи крѣпче!.. Ну, ужъ погоди, братъ, я-жъ те дамъ баню! заключилъ онъ, выразительно изгобая густыя свои брови.

— Батюшка, Глѣбъ Савинычъ, помилуй! сказалъ Акимъ растеряннымъ голосомъ.

— Помиловать? Ну, нѣтъ, сватъ; жди, пока ракъ свистнетъ!.. Миловать не приходится. Я потачки не дамъ... Отжустерить-таки надо на порядкахъ. Вналь бы по крайности, что баловать не дѣло дѣлать!

— Отепъ родной... не бей его... не бей, кормилецъ!.. ты только постращай, только... онъ и съ эвтаго перестанетъ...

— Полно, батюшка. Ну, что ты, въ самомъ-то дѣлѣ! Онъ и такъ бояться станетъ, сказала, въ свою очередь, Анна.

— П ты туда же! Ну, видно, и въ твоей головѣ толкъ есть! отозвался Глѣбъ.

— Нѣтъ, матушка, не дѣло говоришь, перебилъ Петръ, лицо котораго, какъ только миновала опасность, сѣлалось попрежнему мрачнымъ и недовольнымъ,—этакъ, покажуй, не вѣсты что въ башку заберетъ! Пущай его страха отвѣдаетъ. Небось, не убьютъ.

Въ эту минуту изъ-за угла избы показался Василій, тащившій Гришку.

На мальчикѣ лица не было. Открытая грудь его тяжело дышала; ноги подламывались; его черные, дико блуждавшіе глаша, всключенные волосы, плотно стиснутые зубы, придавали ему что-то злобное, неукротимо-свирѣпое. Онъ былъ похожъ на дикую кошку, которую только что поймали и посадили въ клѣтку.

— Ага, мошенникъ, попался! Давай-ка его сюда! закричалъ Глѣбъ, у котораго, при видѣ мальчика, невольно почему-то затряслись губы,—пойдемъ-ка, я тебя проучу, какъ щепы подкладывать, да дома поджигать... Врешь, не увернешься... Ребята, подсобите стащить его къ заднимъ воротамъ, заключилъ онъ, хватая мальчика за шиворотъ и приподымая его на воздухъ.

— Батюшка, помилуй! отчаянно закричалъ дядя Акимъ, удерживая рыбака.

— Взмолился, Глѣбъ Савинычъ! завопила Анна.

— Тятька! закричалъ неожиданно Ваня, вырываясь изъ своей засады, бросался къ отцу и повинувъ на рукѣ его,—

— 153 —

тятька, оставь его!.. Пусти! пусти!.. продолжал онъ, обли-
ваясь слезам и стараясь оторвать Гришку.

— Прочь! сурово сказалъ отецъ,—прочь!

И, оттолкнувъ отъ себя жену и сына, вышелъ къ ого-
роду.

Анна, дядя Акимъ и Ванюша бросились къ воротамъ;
но ихъ снаружи придерживали Петръ и Василій.

— Батюшка, Глѣбъ Савинычѣ, побойся Бога! кричала
старушка.

— Батюшка, взмолуйся! кричалъ Акимъ, упавъ на
колѣни.

— Тятька! тятька! голосилъ Ваня.

Но всё эти крики покрылись скоро голосомъ Глѣба и
жалобными визгами Гришки.

Наконецъ, ворота отворились, и Глѣбъ показался съ
сыновьями.

— Полно вамъ, глупые! о чемъ орете? добру учатъ! сказалъ онъ, проводя ладонью по высокому лбу, который снова началъ прояснаваться.—Небось, не умретъ, будетъ только поумнѣе. Кабы на горохъ не морозъ, онъ бы че-резъ тынѣ переросъ!.. Ну, будемъ вамъ; пойдемте обѣдать.

Ядя Акимъ хотѣлъ было юркнуть за ворота, но, встрѣ-
тивъ взглядъ рыбака, не посмѣлъ и поплелся за всѣми
въ избу.

Во все время обѣда Акимъ не промолвилъ слова, хотя
сидѣлъ такъ же неспокойно, какъ будто его самого высѣкли.
Какъ только окончилась трапеза, онъ улучилъ свободную
минуту и побѣжалъ къ огороду. Увидѣвъ Гришку, кото-
рый стоялъ прислонившись къ углу, старикъ боязливо
оглянулся на стороны и подбѣжалъ къ нему, отчаянно
замотавъ головою.

— Безмятежный ты этакой! чтò ты надѣлалъ! ахъ ты,
разбойникъ такой!.. мало тебѣ, окаянному! мало! жалобно
заговорилъ Акимъ, грозно подымая лѣвую руку, между
тѣмъ какъ правая рука его спѣшила вытащить изъ-за
пазухи кусокъ лепешки, захваченный украдкою во время
обѣда.

Но тетка Анна успѣла уже предупредить Акима: въ ру-
кахъ мальчика находилась цѣлая лепешка и вдобавокъ
еще горбушка пирога.

Это обстоятельство мгновенно какъ ножомъ отрѣзало
безпокойство старика. Всю остальную часть дня работалъ
онъ такъ же усердно, какъ утромъ и наканунѣ. О слу-

— 154 —

чившемся не было и помину. Выходка Гришки, какъ уже сказано, нимало не измѣнила намъреній стараго рыбака; и хотя онъ ни словомъ, ни взглядомъ не обнадеживалъ Акима, тѣмъ не менѣе, однакожъ, продолжалъ оставлять его каждое утро у себя въ домѣ.

Недѣли полторы снустя послѣ Благовѣщенія, Петръ отправился въ „рыбацкія слободы“. Всѣ сомнѣнія исчезли
при этомъ въ душѣ Акима, который съ той же минутѣ поздравилъ себя батракомъ рыбака Глѣба Савинова.

Къ сожальнію, недолго попользовался дядя Акимъ новымъ своимъ положеніемъ.

VII.

Мастакъ-работникъ.

Одного мѣсяца не прошло съ тѣхъ поръ, какъ дядя Акимъ поселился у Глѣба, и уже надъ кровлей рыбака воздвиглась скворечница. Мы будемъ говорить безпристрастно и тутъ же скажемъ, что скворечница дяди Акима должна была, по-настоящему, служить образцомъ всѣмъ возможнымъ постройкамъ такого рода. Шутки въ сторону: скворечница была действительно замѣчательна; ея острозверхая крышечка, круглое окошечко, крылечко и даже пучокъ прутьевъ, живописно прикрѣпленный сбоку, неголько привлекали взгляды, показывая вмѣстѣ съ тѣмъ въ стропилѣ величайшаго знатока и мастера своего дѣла. Конечно, обошлось не безъ хлопотъ; потребовались даже два воскресенья. Первый день проведенъ былъ на дворѣ и весь ушелъ на распилку и сколачиванье дощечекъ; второй день исключительно проведенъ былъ Акимомъ на крышѣ. Принявъ въ соображеніе усердіе Акима, можно было подумать, что онъ сохранялъ въ душѣ своей непремѣнную увѣренность превратиться на-дняхъ въ скворца и снаряжалъ скворечницу для себя собственно. Трудъ Акима, какъ и слѣдовало ожидать, не возбуждалъ большого сочувствія; появленіе скворечницъ встрѣчено было грубыми насмѣшками. Глѣбъ и сынъ его Василій не переставали трунить надъ Акимомъ. Но таковъ уже удѣлъ всѣхъ великихъ произведеній при ихъ зародышѣ! Судите сами, если Глѣбъ и его сынъ были правы.

Наступило именно то время бесны, когда съ теплыхъ странъ возвращались птицы; жаворопки неподвижно уже столили въ небѣ и звонко заливались надъ проталинками;

— 155 —

ласточки и бѣлые рыболовы, или „мартышки“, какъ ихъ
преимущественно называютъ на Окѣ, сновали взадъ и
впередъ надъ рѣкою, которая только что вступила въ бе-
рега свои послѣ недѣльнаго розлива: скворцы летали цѣ-
лыми тучами; грачи также показались. Можно ли было
послѣ этого обойтись безъ скворечницы? Къ тому же,
дядя Акимъ ясно, кажется, объяснилъ Г.П.БУ и Василью,
что трудился надъ скворечницей единственно съ тѣмъ,
чтобы потѣшить ребятишекъ; по ему какъ словно не да-
вали вѣры и все-таки продолжали потѣшаться. Къ счастію
еще дядя Акимъ не обращалъ (такъ казалось, по край-
ней мѣрѣ) большого вниманія на такія насмѣшки: гордый
сознаніемъ своихъ силъ, онъ продолжалъ трудиться на
поприщѣ пользы и съ каждымъ днемъ сильнѣе и сильнѣе
обозначалъ свое присутствіе въ домѣ рыбака. Вскорѣ весь
домъ и вся окрестность наполнились звукомъ тѣхъ дудо-
чекъ, которые такъ искусно умѣлъ онъ дѣлать. Нискъ и
трескотня немолчно зазвучали въ ушахъ Глѣба Савинова.
Куда бы еще ни шло, если бъ потѣшались только Гришка
и Ванюшка: легко было отбить у нихъ охоту къ музыкѣ;
къ тому же и сами они умолкали, завидя еще издали
стараго рыбака. Но горе въ томъ, что дѣти Петра были
точно такъ же снабжены дудками, и Глѣбъ, не имѣя
духу отнять у малолѣтнихъ потѣху, поневолѣ долженъ
былъ выслушивать несносный визгъ, наполнявшій избу.
Г.П.БУ не обнаружилъ, однакоъ, своего неудовольствія
Акиму: все ограничилось, по обыкновенію, двумя - тремя
прибаутками и смѣхомъ; то же самое было въ отношеніи
къ другимъ, болѣе или менѣе полезнымъ выдумками ра-
ботника. Съ нѣкоторыхъ поръ, въ одежѣ дяди Акима
стали показываться замѣтныя улучшенія: на шапкѣ его,
не заслуживавшей, впрочемъ, такого имени, потому что ее
составляли двѣ-три заплаты, живьемъ прихваченные бѣ-
лыми нитками, появился вдругъ верхъ изъ синяго сукна;
у Гришки оказалась новалъ рубашка и, что всего стран-
нѣе, у рубашки были ластовицы, очевидно, выкроенные
изъ набивного ситца, купленнаго годъ тому назадъ Глѣ-
бомъ на фартукъ женѣ; кромѣ того, онъ не разъ заста-
валъ мальчика съ кускомъ лепешки въ рукахъ, тогда какъ
въ этотъ день въ домъ о лепешкахъ и помину не было.
Встрѣчалась съ женою, старый рыбакъ посмѣивался только
въ бороду; въ остальномъ онъ и виду не показывалъ.
Тайна такого снисхожденія заключалась въ томъ, что ры-

— 156 —

бакъ убѣждался съ каждымъ днемъ, какъ хорошо сдѣлалъ, взявъ къ себѣ приемыша. Мальчикъ былъ, правда, озорливъ, но обнаруживалъ необыкновенную смѣтливость, силу и проворство, обѣщавшія современемъ дюжаго, ловкаго къ работѣ парня. Что жъ касается до Акима, Глѣбъ Савинычъ и прежде еще не видѣлъ въ немъ проку; время показало, что для Акимъ былъ годенъ только дѣлать однѣ скворечницы. Странно какъ-то выходило всегда, что труды его ровно ни къ чему не служили. Иной разъ цѣлый день хлопочетъ подлѣ какого-нибудь дѣла, суетится до того, что потъ валить съ него градомъ, а какъ приндетъ домой, такъ и скосится и грохнетъ на лавку, ногъ подъ собой не слышитъ; но сколько Глѣбъ или сынъ его Василій ни умудрялись, сколько ни старались высмотреть, надъ чѣмъ бы могъ такъ упорно трудиться работникъ, дѣла все-таки никакого не находили.

— Эхъ ты, сватюшка Акимъ, сватюшка Акимъ, высоко поднялъ, братъ, да опустилъ низко; возжин-то въ рукахъ у тебя,—въ рукахъ возжки, да жаль, возь-то подъ горою!.. Эхъ, пустой выходишь ты человѣкъ, братецъ ты мой! скажетъ Глѣбъ Савиновъ, махнетъ рукой да и отойдетъ прочь.

Со всемъ тѣмъ Акимъ продолжалъ такъ же усердно трудиться, какъ въ первые дни пребыванія своето въ домъ рыбака: прозвище „пустого человѣка“, очевидно, было ему не понутру.

Не знаю, прискучило ли, наконецъ, дядѣ Акиму служать каждый день одно и то же; или ужъ такъ, духомъ упалъ онъ, что ли, но только, мало-по-малу, стали замѣчать въ немъ меньше усердія. Вмѣстѣ съ тѣмъ, и нравъ его какъ-то измѣнялся. Вывало, шутливый такой, грохотетъ съ утра до вечера, съ ребятишками возится, или выйдетъ за ворота скворцомъ позабавиться: „Эхъ, самецъ-то у меня хорошъ—скажетъ—вотъ развѣ самка бы не опровстоволосилась: не сидитъ, шутъ ее знаетъ, на ляпахъ! Нѣтъ, не дождаться, знать, птенцовъ! Такъ, знать, пи во что пошли труды наши!“ и частенько выкинетъ при этомъ такое колѣнцо, что всё держатся только за бока и чуть не мрутъ со смѣху. Ну, а теперь совсемъ не то: ходитъ— на бокъ голову клонить, какъ словно кто обидѣлъ его, или замыселъ какой на душѣ имѣетъ; слова не вызовешь: все опостыло ему,—опостыла даже и самая скворечница. Несмотря на то, что сбылись задушевныя мечты его—

— 157 —

самка не только не опростоволосилась, но вывела даже множество птенцовъ, которые поминутно высовывали изъ окошечка желтые носочки — дядя Акимъ не думалъ радоваться.

— Что ты, мой батюшка? спрашивала иногда тетка Анна, единственное существо изъ всего семейства рыбака, съ которымъ дядя Акимъ сохранялъ прежнія отношенія.— Что не веселъ ходишь? Ужъ не хвороба ли какая, попимлуй Богъ? Недужится, може статься... скажи, родимый!

— Нѣтъ, матушка, отвѣчалъ обыкновенно Акимъ глубоко огорченнымъ тономъ, — Господь терпить пока грѣхамъ—силы не отымаетъ. Однимъ развѣннаказалъ меня, грѣшнаго...

— Да чѣмъ же, батюшка?

— А вотъ чѣмъ, матушка, отвѣчалъ Акимъ съ горькою усмѣшкой и всегда вздыхалъ при этомъ,— вотъ чѣмъ: старость наслалъ, матушка. Оно не то, чтобъ добре старъ сталъ: какіе еще мои года! да такъ ужъ, видно, для людей состарѣлся. И дѣлаешь, кажись, не хуже другого, а все не угодишь, все по-ихнему какъ бы не такъ выходить! То не такъ, это не такъ: не въ угоду, стало, пришелъ. И добро бы, матушка, старые люди такъ-то осуждали: ну, все бы какъ словно не такъ обидно! а вѣдь иной вотъ живетъ безъ году недѣлю, молоко на губахъ не обсохло, а туда же лѣзетъ тебя въ бороду... Вотъ, примѣрно, теперь хошь бы твой Васька... Ну, что я ему дался за скоморохъ такой? чего онъ привязался?.. Нѣтъ, матушка, такъ, видно, завелось нонѣ на свѣтѣ: дожилъ до старости, нѣтъ тебя ни въ чемъ уваженья, никуда ты негодень!.. Я и тогда говорилъ: намъ, старикамъ, житья нонѣ отъ молодыхъ не стало... Добре много развелось ихъ, матушка,— вотъ что!

Въ последнее время дядя Акимъ особенно какъ-то не благоволилъ къ Василью. Нерасположеніе это, начавшееся съ того самаго утра, когда парень догналъ и притащилъ Гришку, дѣлалось съ каждымъ днемъ сильнѣе и сильнѣе. Василь, подстрекаемый примѣромъ отца, подтрунилъ разочка два надъ Акимомъ. Тѣмъ бы, можетъ-статься, дѣло и покончилось, ес. ли бъ Акимъ не показалъ виду; но Акимъ, таившій всегда недоброжелательство къ молодому парню, не выдержалъ: онъ обнаружилъ вдругъ такой азартъ, что всѣ, кто только ни находились при этомъ, даже Ванюша и его собственный Гришутка,— всѣ покати-

— 158 —

лись со смыху. Это, какъ водится всегда въ подобныхъ случаяхъ, пуще еще раззаторило молодого парни. Сначала тяда Акимъ огромъался; наконецъ, стало не подъ симу: онъ замолкъ и уже съ этой минуты сталъ отворачиваться всякий разъ, какъ встрѣчался съ Васильемъ.

Все шло, однакоъ, хорошо до тѣхъ поръ, пока Акимъ прошелъ. Мало-мальски трудились. Глѣбъ молчалъ. Увеки-ривлись разъ навсегда, что отъ свата нельзя было много требовать, онъ паблодать только, чтой свать не ѣлъ даромъ хлѣба. Такъ прошло два мѣсяца. Не знаю, можетъ-статься, Акиму показалось, наконецъ, обиднымъ невниманіе Глѣба или, попросту, прискучило долго жить на одномъ мѣстѣ, или же, наконецъ, такъ ужъ совѣмь упать духомъ, но только къ концу этого срока сталъ онъ обнаруживать еще меньше усердія. Наступѣлъ ли праздникъ, онъ уходить и съѣдъ ни заря изъ дому и цѣлый день на газа не показывается. Несколько разъ случалось даже пропа тать ему денъ на пятокъ и подолѣ. Никто не знать, куда онъ ходить и за какою подобностью. Если спрашивали его объ этомъ, онъ отвѣчалъ обыкновенно, съ явнымъ неудовольствіемъ, что есть у него свои дѣла, что идетъ получать какие-то должники, или провѣдать идетъ такого-то, или же, наконецъ, что тотъ-то строго наказывалъ ему освѣременно навѣстить жену и дѣтей, и проч., и проч. Зная Акима, никто не сомнѣвался, что вся эти объясненія сущія выдумки. Возращался онъ обыкновенно въ домъ рыбака измученный, усталый, съ загрязненными лаптишками и разбитой поясницей, — ложился тотчасъ же на печку, стопалъ, охать и такъ крѣпко жаловался на ломоту въ синѣй. Какъ будто въ томъ мѣстѣ, куда ходилъ получать должники, ему должны были нѣсколько надокъ и покищались съ ишѣ, вычитавъ даже проценты. Такія продѣлки повторялись чаще и чаще: вмѣстѣ съ ишѣ успѣивался домъ въ поясницѣ, сопровождавшійся всегда долгимъ возлѣжаніемъ на печку.

— Послушай-ка, свать, сказалъ Глѣбъ, потеряншій наконецъ терпѣніе, — что жъ ты это, въ самомъ дѣлѣ, а? Номнітся, ты не то сунѣлъ, когда въ домъ ко мнѣ просялся. Гдѣ жъ твои зароки?.. Лезебоковъ и безъ тебя много; кабы всѣхъ ихъ да къ сѣоб въ домъ пущать, скоро и самому придется итти по міру... Ты думашь, дать Господь человѣку ротъ да брюхо, дастъ и хлѣбъ. Нѣтъ, братецъ ты мой любезный, жирно будетъ! На это я тебя

— 159 —

скажу вотъ еще какое слово: когда хочешь жить у меня, работай — дома живу, какъ хочу. а въ людяхъ, какъ ведать; а коли негюбо, убирайся отселева по добру по здорову... вотъ что!

Акимъ пичего не отвѣчалъ; онъ тотчасъ же съѣтъ за дѣло, но весь этотъ день былъ сумраченъ и ни съ кѣмъ слова не промолвилъ.

Вечеромъ, послѣ ужина, онъ встрѣтился съ Анной, въ томъ самомъ проулѣ, гдѣ нѣкогда высыкли Гришку.

Выждавъ минуту, когда хозяйка подойдетъ къ нему (видно было по всему, что для Акимъ никакъ не хотелъ сѣдѣлать перваго приступа), онъ тоскливо качнулъ головой и сказалъ голосомъ, въ которомъ проглядывало явное натвореніе разкалобить старуху:

— Прощай, матушка, Анна Савельевна!

— Что ты, мой батюшка? куда ты? Христосъ съ тобою! воскликнула удивленная старуха.

— Да что, матушка, пришло, знать, время, пора убираться отселева, уныло отвѣчалъ Акимъ. — Самъ нонѣ сказалъ: убирайся, говорить, прочь отселева! Ненадыть, говорить, тебя, стараго дурака: даромъ, говоритъ, хлѣбъ ёшь!.. Ну, матушка, Богъ съ нимъ! Свѣтъ не безъ добрыхъ людей... Пойду: авось-либо въ другомъ мѣстѣ гнушаться не станутъ, авось пригожусь, спасибо скажуть.

— Полно, Акимушка, полно, касатель! брось это! заговорила старуха, которая хотѣл и знала, что родственникъ ея напрасно жаловался на мужа и действительно въ послѣднее время ёлъ даромъ хлѣбъ, но со всемъ тѣмъ искренно жалѣла о немъ и всячески старалась удержать его. — Брось это, говорю; тебя это, родной, такъ только въ голову вкинулось; полно! Въ чужихъ людяхъ хуже еще горя напринимаешься: тамъ тебя даромъ и рубашонки-то никто не вымоетъ. Но крайности хошь я здѣсь: малость, малость, а все приглядку... вѣстимо, свой человѣкъ, не чужакъ какой.

— Спасибо тебя, матушка, на ласковомъ твоемъ словѣ, перебилъ Акимъ. — Я о тебе не говорю: вѣкъ буду помнить добро твое. А только, воли твоя, мнѣ здѣсь жить не приходится; такъ уже, видно, такая судьба моя!.. Самъ сказалъ: ступай, говоритъ... И самъ вижу, лишний я у васъ... то не такъ, это не такъ — ну, и не надыть! Что жъ, матушка, взаправду, въ худого коня кормъ тратить!.. На всѣхъ не угодишь, матушка, Анна Савельевна! Брань, да

— 160 —

попрекъ, да глумленіе всяческое,—только я здѣсь у васъ
и слышалъ; спасибо не сказали! А за что? худыхъ ка-
кихъ дѣловъ за мной не было; супротивнаго слова никто
не слышалъ; не воръ я, не пьяница я, не ахаверникъ
какой: за что жъ такая напраслина? Трудился я не хуже
ихняго: что велять, сѣдаю; куды пошлють, иду; иной
разъ ночь не спить, все думаетел, какъ бы вотъ въ томъ,
либо въ другомъ уходить... Богъ видить мою работу. Я ли
не старался, я ли отнѣкивался отъ работы? ну, да не
угодилъ, матушка, нѣтъ... такая ужъ, видно, судьба моя!
Пойду, погляжу, авось-либо въ другомъ мѣстѣ пригожусь.
А здѣсь, матушка, самъ выку, я здѣсь лишній у васъ.
Вѣдь самъ нонѣ сказалъ: ступай, говорить, тебя мнѣ не
надыть!

Тетка Анна принялась снова увѣщевать его; но дядя
Акимъ остался непоколебимъ въ своемъ намѣреніи: онъ
напрямикъ объявилъ, что ни за что не останется больше
въ домѣ рыбака, и если поживетъ еще, можетъ статься,
нѣсколько дней, такъ для того лишь, чтобъ пріискать
себѣ новое мѣсто.

Случай не замедлилъ представиться.

Около этого времени, одно изъ самыхъ небольшихъ
озеръ на луговой сторонѣ. Они было снято какимъ-то
вольнымъ рыбакомъ, переселившимся изъ другого уѣзда.
Благодаря близкому сосѣдству, Глѣбъ и новый рыбакъ
свели знакомство. Олери находились всего въ двухъ вер-
стахъ отъ площадки, занимаемой Глѣбомъ: стоило только
переѣхать Оку, пройти четверть версты песками, устьян-
ными кустами ивняка, и еще три четверти версты лу-
гами. Новый сосѣдъ имѣлъ мало общаго съ Глѣбомъ Са-
винычемъ. Кондратій (такъ звали озерскаго рыбака) былъ
уже человѣкъ преклонный, самаго тихаго, кроткаго нрава;
въ одномъ разѣ могли они сойтись: оба были одинаково
трудолюбивы и опытны въ своемъ ремеслѣ. Кондратій съ
перваго же разу полюбился Глѣбу, его женѣ и всему
семейству. Особенно полюбилъ его дядя Акимъ. Онъ туть
же рѣшилъ, что лучшаго хозяина не сыскать ему, и ни-
мало не сомнѣвался, что самъ Господь нарочно послалъ
Кондратія ему на выручку. Къ сожалѣнію, дядя Акимъ
не могъ осуществить своихъ намѣреній такъ скоро, какъ
бы ему хотелось. Първ разговоровъ Кондратія оказалось,
что онъ занимается покуда еще стройкой, рыбную ловлю
начнетъ съ осени и до того времени не будетъ, слѣдова-

— 161 —

тельно, нуждаться въ работникѣ. Дѣлать нечего, надо было потерпѣть. Хорошо еще, что терпѣть приводилось недолго: осень была уже на носу, чему яснымъ доказательствомъ служили длинныя, обѣлыя волокнистыя нитки тенетника, носившіяся въ воздухѣ, а также и дикіе гуси, вереницами перелетавшіе каждый день Оку. Близость цѣли подкрѣпляла Акима. Нимало не сомнѣваясь, что при малѣйшей оплошности съ его стороны, Глѣбъ Савинычъ вытуритъ его взашей изъ дому, и тѣмъ самымъ, можетъ статьться, легко даже повредить ему во мнѣніи новаго хозяина, онъ снова принялся за работу. Надо сознаться, однакожъ, что усердіе Акима возбуждалось не столько послѣднимъ этимъ соображеніемъ, сколько страхомъ, который наводилъ на него, особенно въ послѣднее время, Глѣбъ Савинычѣ. Дядя Акимъ харахорился только въ присутствіи Гришутки, Ванюши, да еще тетушки Анны,—ей одной передавалъ свои замыслы; въ присутствіи же стараго рыбака онъ сохранялъ постоянно свой жалкенький, сиротский видъ; одинъ взглядъ Глѣба обдавалъ его потомъ. По поводу этого страха, положеніе дяди Акима дѣлалось день-ото-дня затруднительнѣе. Наступила наконецъ осень; уже полились дожди, уже первый снѣгъ выпалъ, а между тѣмъ дядя Акимъ все еще не могъ придумать средства, какъ бы половченѣе высвободиться изъ когтей Глѣба Савиныча. Такъ, попросту, скажать ему: „не хочу, молъ, у тебя оставаться!“ духу не хватаетъ: осерчаетъ добре, даромъ что самъ гналъ отъ себя. Убѣжать? Глѣбъ Савинычъ не токмо за двѣ версты, и на днѣ окіана-моря сыщетъ. Завалиться безъ просыпу на печку и дожидаться, пока не вытурятъ тебя взашей изъ дому, какъ словно и того страшнѣе... Какъ тутъ быть? Не больно, кажись, мудрое дѣло, анъ — лихъ его! — не дается.

Но недолго помучился такъ-то дядюшка Акимъ: судьба сжалилась, видно, надъ нимъ и сама взялась распутать за него всѣ затрудненія.

Вотъ какъ это случилось.

Былъ одинъ изъ тѣхъ ненастныхъ, студеныхъ дней, какіе часто встрѣчаются къ концу осени, — одинъ изъ тѣхъ дней, когда самый опытный пахарь не скажетъ, зима ли наступила наконецъ, или все еще продолжается осень. Снѣгъ валилъ густыми, липкими хлопьями; гонимые порывистымъ, влажнымъ вѣтромъ, они надали на

Сочиненія Д. В. Григоровича. Т. V.

11

— 162 —

землю, превращаясь мѣстами въ лужи, мѣстами поды-
малось мокрыми сугробами; ключки сѣрыхъ, тяжелыхъ
тучъ быстро бѣжали по небу, обливая окрестность су-
мрачнымъ свѣтомъ; печально смотрѣли обнаженные кусты;
гдѣ-гдѣ дрожалъ одинокий листокъ, свернувшійся въ тру-
бочку; еще печальнѣе вилась снѣжная дорога, пересѣчен-
ная кое-гдѣ широкими пятнами почернѣвшей вязкой
почвы; тамъ синѣла холодною полосою Ока, дальше все
застилалось снѣжными хлопьями, которые волновались
какъ складки савана, готоваго унасть и окутать землю...
Въ такой-то именно день Глѣбу встрѣтилась крайняя
надобность повидаться съ дѣбушкой Кондратіемъ: требо-
валось получить съ сосѣда деньжонки за солому, взятую
имъ на покрышку кровли. Срокъ платежа вышелъ уже
недѣлю тому назадъ, и хотя Глѣбъ нимало не сомнѣ-
вался въ честности озерскаго рыбака, но считалъ, что
все же надежнѣе, когда деньг'а въ карманѣ; недолго
гадая и думая, послалъ онъ туда дядю Акима. Онъ и
самъ бы сходилъ—погода ни въ какомъ случаѣ не могла
быть ему помѣхой,—но пожалѣлъ времени; безъ всякаго
сомнѣнія, плохой его работникъ не могъ провести день
съ тою пользою для дома, какъ самъ хозяинъ. Впрочемъ,
дядя Акимъ самъ охотно вызвался сходить къ Кондратію.

Акимъ поспѣшно нахлобучилъ шапку, прикутался въ
сермягу и вскорѣ исчезъ за снѣгомъ.

Никто не ждалъ отъ него скораго возвращенія: всѣ
знали очень хорошо, что дядя Акимъ воспользуется слу-
чаемъ положать на печи у сосѣда, и пролежить тѣмъ
долѣе и охотнѣе, что дорога больно худа и вѣтеръ пуще
студень. Никто не помышлялъ о немъ вплоть до суме-
рекъ; но вотъ уже и ночь давно наступила, а дядя Акимъ
все еще не возвращался. Погода между тѣмъ становилась
хуже и хуже; снѣгъ, превратившійся въ дождь, ручьями
лилъ съ кровель и яростно хлесталъ въ окна избы; вѣ-
теръ дико завывалъ вокругъ дома, потрясалъ навѣсы и
раскачивая ворота.

— Что же онъ нейдетъ въ самомъ-то дѣлѣ? ужъ, по-
милуй Богъ, не прилучилось ли чего? проговорила Анна,
заботливо поправляя лучину.

— Эхъ ты, матушка ты моя, подсѣчивалось, прибавилъ
Глѣбъ, строгавшій у порога новое весло,—вѣстимо прилу-
чилось: я чай, корчится сердечный,—зазябъ совсемъ, зубъ
съ зубомъ не сведетъ... лежа на печи у сосѣда.

— 163 —

Васильев, дѣтей и жена Петра громко захохотали.

Въ отѣтъ на это, за дверью съней поспѣшалось неожиданно глухое стенаніе.

Глѣбъ стукнулъ кулакомъ въ дверь и отворилъ ее настежь.

— Кто тамъ?

— Я... я... о-о! отозвался дрожащій, едва внятный голосъ, но которому всѣ присутствующіе тотчасъ же узнали дядю Акима.

Хозяйка схватила лучину, выбѣжала въ сѣни и, минуту спустя, ввела своего родственника.

Акимъ, действительно, корочился отъ стужи, но только не на печи Кондратія, а въ собственной сермянѣ, насквозь пропитанной дождемъ; вода лила съ него, какъ изъ жолоба. Онъ дрожалъ всѣмъ тѣломъ и едва стоялъ на ногахъ.

— Ну, у-у, совсемъ, знать, разломило, сказалъ Глѣбъ, подпираясь весломъ и приподымаясь на ноги,—принесь ли по крайности хоть деньги-то?

— У-у-у, отвѣчалъ Акимъ, прикладывая дрожащую руку къ пазухѣ и принимаясь трястись пуше прежняго.

— Ладно, вижу, промолвилъ рыбакъ (взялъ деньги, вынулъ ихъ изъ тряпицы и сосчиталъ).—Ладно, заключилъ онъ,—ступай скорѣй па печку... много трудовъ принялъ нонѣ, сватьюшка!.. Я чай, и завтра не переможешься: отдыхать да грѣться станешь?

Въ этотъ вечеръ много было смѣху, къ совершенному неудовольствію тетки Анны, которая не переставала вздыхать и ухаживать за своимъ родственникомъ. Но веселое расположеніе Глѣба превратилось, однакожъ, въ безпокойство, когда увидѣлъ онъ на другой день, что работникъ его не въ шутку разнемотся.

„Вотъ скучали, хлопотъ не было“,—думалъ рыбакъ,— „вотъ теперь и возись поди! чтò станешь съ нимъ дѣлать, коли онъ такъ-то у меня проваляется зиму? И диковинное это дѣло, право, какой человѣкъ такой: маленько дождемъ помочило—не вѣсть что сдѣлалось, весь распался, весь разнедужился... Эхъ! я и прежде говорить: пустой человѣкъ,—право пустой человѣкъ!“

Предчувствія не обманули Глѣба. Ядюшка Акимъ подавалъ надежду пролежать если не всю зиму, такъ по крайней мѣрѣ долгое время. Онъ лежалъ пластомъ на печи, не принималъ нищи, и лишь когда только мучила жажда, подавалъ голосъ. Такъ прошло пѣсколько дней.

11*

— 164 —

Разъ вечеромъ, когда все семейство рыбака, поужинавъ, собиралось спать, съ печки нежданно послышались раздираваящіе стоны.

— Чего тебя? нетерпѣливо спросилъ Глѣбъ.

— Батюшка, проговорилъ Акимъ прерывающимся голосомъ,—чую... охъ... чую, смерть моя беззко!.. не дайте... отцы... номереть безъ покаянія!..

Глѣбъ кивнулъ головою Василію, вышелъ съ нимъ въ сѣни и вѣлѣлъ сходить какъ можно скорѣе въ Сосновку за священникомъ.

Минуту спустя, посреди свиста вѣтра и шума дождя, раздались шаги удаляющегося парня.

Василій возвратился съ священникомъ позіно въ ночь, на телѣгѣ. Цсповѣдавшись и причатившись, больной какъ будто успокоился, и нѣсколько часовъ не слышно было его голоса. Но въ полдень стоны его раздаллись съ новой силой. Больной сталъ призывать по имени то того, то другого. Семейство рыбака, не выключая Василія, который только-что вернулся изъ Сосновки, окружило Акима, уже перенесенного на лавку подъ образа. Никто не плачалъ, но ни одно лицо не выражало равнодушія. Вѣт молча, задумчиво, смотрѣли на безѣдное, изрытое лицо больного, слегка освѣщенное сѣрымъ осеннимъ днемъ.

— Чего тебя, кормиленъ мой? сиросила Анна, наклоняясь къ нему и едва сдерживая слезы.

— Гри... Гришутку!.. мотъ только произнести умирающий.

Глѣбъ взялъ мальчика и поставилъ напротивъ лавки.

Ядя Акимъ устремилъ на него мутный, угасающий взоръ. До го-долго смотрѣлъ онъ на него, приподнялъ голову, хотѣлъ что-то сказать, но зарыдалъ какъ дитя, и безсильно опустилъ голову, между тѣмъ какъ рука его, очевидно, искала чего-то поблизости.

— Полно, касатикъ! что убиваешься! авось, Богъ милостивъ... Полно! проговорила Анна, закрывая лицо фартукомъ.

Ядя Акимъ покачалъ головою, повернулся лицомъ къ мальчику и снова устремился на него потухающий, безжизненный взоръ.

— Смотри, Гриша, проговорилъ онъ наконецъ, дѣлая усилия, чтобы слова его внятно дошли до слуха присутствующихъ,—вотъ я скоро... Ты теперь одинъ останешься! смотри... слушайся во всемъ... Глѣба Савиныча... почитай его пуще отца... прощай... Гриша!.. Гриша!..

— 165 —

Дядя Акимъ взялъ руку мальчика, положилъ ее къ
себѣ на грудь и, закрывъ глаза, помолчалъ немного.
Слезы между тѣмъ ручьями текли по бѣднымъ, изры-
тымъ щекамъ его.

Въ той сторонѣ, гдѣ стояла Анна, послышались затаен-
ныя рыданія.

— Глѣбъ, началъ снова дядя Акимъ, но уже совсемъ
ослабѣвшимъ, едва внятнымъ голосомъ. — Глѣбъ, продолжалъ онъ, отыскивалъ глазами рыбака, который стоялъ между тѣмъ передъ самымъ лицомъ его,—тетушка Анна... будьте отцами... сирота!.. Тамъ рубашонка... новая осталась... отдайте... сирота!.. и сапожишки... въ каморѣ... все... ему!.. Гриша... о-охъ, Господи.

Дядя Акимъ хотѣлъ еще что-то сказать; но голосъ его
сталъ мѣшаться, и рѣчь его вышла безъ складу. Одни
мутные, потухающие глаза все еще устремлялись на маль-
чика; но наконецъ и тѣ стали смежаться...

Глѣбъ перекрестился, сложилъ руки покойника, снялъ
образъ и положилъ ему на грудь.

Дѣти, бѣдныя и дрожащія отъ страха, побѣжали, съ
плачемъ и воемъ, въ сѣни.

Въ избѣ остались сноха, Глѣбъ, Василій и Анна, кото-
рая стояла уже на колѣняхъ и, обнявъ ноги покойника,
жалобно причитывала.

Глѣбъ приказалъ Василью сходить на озеро за дѣдуш-
кой Кондратиемъ и попросить его почитать псалтирь, а
самъ тотчасъ же отправился заняться приготовленіями къ
похоронамъ.

На крыльцовѣ встрѣтилъ онъ Гришу и Ваню. Оба терли
кулаками глаза и заливались навзрыдъ.

— Полно, Гриша, сказалъ рыбакъ, гладя его по го-
ловѣ, — не плачь, слезами тутъ не пособишь... перестань...
О чемъ плакать! Воля Божья...

— Какъ же не плакать-то, возразилъ Гришка, горько
всхлипывая, — какъ же? вѣдь вотъ онъ одинъ сапогъ-то
сшилъ, а другого не сшилъ... не успѣлъ... такъ одинъ
сапогъ теперь и остался!

— Ну, есть о чемъ крушиться! Эхъ ты... глупый, глу-
пый! Ну, а ты о чемъ? спросилъ онъ, поворачиваясь къ
сыну.

— Какъ же, дядюшка-то? вѣдь, я чай, жаль его! отвѣ-
чалъ Ваня, рыдая на весь дворъ.

Глѣбъ Савиновъ подавилъ вздохъ, провелъ ладонью по

— 166 —

высокому любви и медленно пошел сколачивать гробъ для
дядюшки Акима.

VIII.
ДЪТСТВО.

...Уныло воетъ вѣтеръ въ дождливую, холодную осень.
Прислушайтесь: слышите, съ какимъ суетливымъ безпо-
койствомъ шаритъ онъ вокругъ каждого кусточка и стебля,
какъ будто отыскивая тамъ что-то забытое или утрачен-
ное. Онъ заглядываетъ въ каждое дупло, въ каждую
скважину, подымаетъ каждый поблекшій листокъ, каждую
травку и, какъ путникъ, вернувшись на родину, кото-
рый, вмѣсто уютнаго крова, находитъ всюду одну глухую
пустыню, мчится далѣе къ темному лѣсу, неся на пле-
чахъ своихъ гряды сизыхъ тучъ—нажитое боратство! Но
помертвѣлый лѣсъ, окутанный туманнымъ своимъ сава-
номъ, не встрѣчаетъ уже его ласковой рѣчью, не киваетъ
ему привѣтливо кудрявой головой. Отчаянный ревъ вѣтра
смѣняется тогда тоскливымъ плачемъ и ролотомъ. Сѣрыя
тучи нависли и нахмурились. Поля, лощины и лѣса окро-
пились прощальною слезою. И вотъ снова, какъ бы не-
годуя на свою слабость, вѣтеръ однимъ махомъ подобралъ
сизья тучи, бросился къ опушкѣ и, возметнувшись вих-
ремъ, помчался далѣе, увлекательна пути мокрые, желтые
листья. Этотъ унылый вой, неотвязчиво надрывающій
сердце, ненастье и слякоть, его сопровождающія, приску-
чили даже поселянину, привыкшему ко всякимъ непого-
дамъ. Но вотъ пришла наконецъ и „зимняя Матрена",
поднялась сима на ноги; прилетѣли морозы съ „желѣз-
ныхъ горъ“. Рѣка стала. Рѣзко зазвучали колеса на колкой,
мерзлой дорогѣ, захрустѣли въ колесахъ ледяныя иглы,
весело блеснули на солнѣе длинныя ледяныя сосульки,
облѣнчившія бахромою окна и кровли избушекъ. Выпалъ
первый снѣгъ. Шумною толпой выбѣгаютъ ребятишки на
побѣлѣвшую улицу; въ волоковыя окна выглядываютъ
сморщенные лица бабушекъ; крестясь или радостно по-
хлопывая рукавицами, показываются изъ -за скрипучихъ
воротъ отцы и старые дѣды, такие же почти общые, какъ
самый снѣгъ, который продолжаетъ валить пушистыми
хлоцями. Наступила пора всеобщаго отдыха. Работы рѣ-
шены: ужъ обмолотились. Съ трудомъ вызовешь теперь
мужичка изъ теплой избы, окутанной соломой, припертой

— 167 —

жердями и полузанесенной снѣгомъ. Развѣ приведется съѣздить въ сосѣдній лѣсъ за валежникомъ или нужда велитъ идти съ обозомъ. И снова спѣшитъ онъ въ теплую избу свою. Кютко летятъ его пустыя санишки по буграмъ и раскатамъ, нетерпѣливо взглядываетъ онъ изъ-подъ рогожи въ снѣжную даль... „Прочь съ дороги!“ Тамъ, сквозь сумерки, уже мелькаетъ огонекъ, привѣтливо по-дымается витая струя дима надъ трубнымъ горшечкомъ. Чаще и чаще покрикиваетъ онъ на клячу; но кляча сама уже почуяла стойло и во всю скачь помчалась съ косогора. Сладко вѣдь отдохнуть и порасправить кости послѣ тяжкаго страднаго лѣта и многозаботной осени.

Но въ рыбацкомъ ремеслѣ совсѣмъ иное дѣло. Рыбакъ вольнѣе пахаря, но зато ремесло его позаботливѣе. Онъ не знаетъ зимы. На озерахъ рубить опъ „окна“ (проруби), чтобъ рыба не мерла отъ „придухи“; на рѣкахъ расчинаетъ снѣгъ, высматриваетъ спящую, прижавшуюся ко лѣду щуку, „глушить“ ее обухомъ, взламываетъ ледъ и тащитъ свою добычу. Хлѣбецъ лежитъ себѣ да лежитъ въ закромѣ до красной цѣны, до сходнаго времени,—лежитъ и нечего кромѣ добра отъ него чаять. Рыба живая тварь: штука поймать ее, а сбыть еще мудренѣе. Поди-ка таскайся съ нею по базарамъ, прикидывайся къ цѣ-намъ: сегодня беремъ живьемъ, завтра давай мерзлую, а тронуло мало-мальски тепломъ, пошелъ ни съ чѣмъ. Хлѣбецъ вездѣ и всегда надобенъ; рыба не то: товаръ временной.

И ужъ зато какъ же радовался Глѣбъ, когда, покон-чивъ дѣла свои, померзнувъ день-деньской на стужѣ, воз-вращался къ вечеру въ избу и садился плесть свои сѣти. Въ эти долгіе зимніе вечера заходила иногда рѣчь о покойномъ дѣлѣ Акимѣ. Мало-по-малу, однакожѣ, воспоми-нанія эти, сопровождавшіяся вначалѣ печальными возгла-сами тетки Анны, дѣлались рѣже и рѣже. Изрѣдка лишь, и то при случаѣ, Глѣбъ и Василій разскажутъ какую-нибудь выходку „мастака-работника“ (такъ, смѣясь, называли всегда покойника); но, слушая ихъ, уже рѣдко кто нахмуривалъ брови;—всѣ охотно посмѣивались, не выклю-чая даже добродушной тетки Анны и приемыша, который начиналъ уже привыкать къ новымъ своимъ хозяевамъ.

Солиженіе Гришки съ семействомъ рыбака происходило медленно. Онъ оставался на видѣ все тѣмъ же полуди-кимъ, загрубѣлымъ мальчикомъ, продолжалъ попрежнему

— 168 —

Глядѣть исподлобья и ни слова не произносили, особенно въ присутствіи Глѣба. Трудно предположить, однакожъ, чтобъ мальчикъ его лѣтъ, проживъ пять зимних мѣсяцевъ постоянно, почти съ глазу на глазъ съ одними и тѣми же людьми, не сѣдался сообщительнѣе или, по крайней мѣрѣ, не освободился частію отъ своей одичалости; это дѣло тѣмъ невѣроятнѣе, что каждое движеніе его, даже самые глаза, смотрѣвшіе исподлобья, но тѣмъ не менѣе прыткіе, исполненные зоркости и лукавства, обозначали въ немъ необычайную живость. Оно въ самомъ дѣлѣ такъ и было. Наступившее лѣто показало, что только постоянное присутствіе Глѣба, котораго боялся Гришка пуще огня, заставляло его прикидываться такимъ смирнячкомъ. Живой и буйный нравъ Гришки развернулся вполнѣ, какъ только ему и Ванѣ предоставлена была полная воюшка рыскать по окрестности. Свобода и нѣсколько глотковъ свѣжаго, вольнаго воздуха превратили, казалось, кровь его въ огонь: онъ жилъ какъ волченокъ, выпущенный въ поле. Новая жизнь, раздоле и просторъ самой мѣстности, пришлись ему, очевидно, болѣе по сердцу, чѣмъ скучныя деревушки и дымныя избы, въ которыхъ провелъ онъ съ Акимомъ первые годы своего дѣтства. Тутъ уже самый страхъ, наводимый на него Глѣбомъ, не въ силахъ былъ обуздать его рѣзвости. Кену Петра и Василия онъ въ грошъ не ставилъ. Надъ тетушкой Анной, которая иной разъ бралась увѣщевать его, онъ просто смѣялся. Гришка помыкалъ Ваней, какъ будто самъ былъ любимый хозяйскій сынъ, а тотъ—чужой сирота, Христа ради проживавшій въ домѣ. Онъ билъ и колотилъ его часто даже безъ всякой причины и удержа. Разъ дѣло зашло такъ далеко, что Ваня пожаловался матери; впрочемъ, и безъ этого, синяки Вани не преминули бы уличить Гришку. Тетка Анна погрозила разсказать все отцу. Къ вечеру Глѣбъ натеръ Гришкѣ вихры. На другое же утро у Анны пропали нитки и ножницы. Искали, искали—все напрасно. Наконецъ, послѣ трехъ дней безполезнаго шарканья по всѣмъ возможнымъ закоулкамъ, затерянные предметы были найдены между грядами огорода, куда, очевидно, забросила ихъ чья-нибудь озорная рука, потому что ни тетка Анна, ни домашніе ея не думали даже заходить въ огородъ. Гришка былъ шибко, больно наказанъ. Но на другой же день голосъ его снова загремѣлъ на дворѣ, и снова начались шалости. Въ играхъ и затѣяхъ всякаго рода онъ

— 169 —

постоянно первенствовалъ: онъ иначе не принимался за игру, какъ съ тѣмъ, чтобы возложили на него роль хо-зяина и коновода, и въ этихъ случаяхъ жутко приходи-лось всегда его товарищу; но стоило только Глѣбу напасть на слѣдъ какой-нибудь новой шалости и потребовать за-чинщика на расправу, Гришка тотчасъ же складывалъ съ себя почетное званіе коновода и распорядителя, сваливалъ всю вину на сотрудника и выдавалъ его обыкновенно съ руками и ногами.

Со всѣмъ тѣмъ Ваня все-таки не отставалъ ни на шагъ отъ пріемыша; онъ даже терпѣливо сносиłъ толчки и подзатыльники. Такое необычайное снисхожденіе могло происходить частію отъ того, что Гришка наводилъ страхъ на него, — частію, и это всего вѣроятнѣе, Ваня успѣлъ уже привязаться къ Гришкѣ всею силою своего дѣтскаго, любящаго сердца.

Теперь перейдлѣмъ къ одному обстоятельству въ жизни двухъ мальчиковъ, которое, можно сказать, рѣшило вно-слѣдствіи судьбу ихъ.

Разъ какъ-то, въ прекрасный юльскій день, Гришка и Ваня покачивались въ челнокѣ, который крѣпился къ берегу помощью веревочной петли, заброшенной за старое весло, водруженное въ песокъ. Но, можетъ быть, читатель не знаетъ, что такое рыбацкій челнокъ. Чел-нокъ рыбака совсемъ не то, что челнокъ обыкновен-ный: это — узенькая, колыхливая лодочка съ палубой, посреди которой вырѣзано круглое отверстіе, закры-вающееся люкомъ; подъ этой палубой можетъ помѣ-ститься одинъ только человѣкъ, да и то въ растяжку; въ лѣтнее время у рыбака нѣтъ другого жилища: ночи свои проводить онъ въ челнокѣ. Съ вечера забираетъ онъ „верши“ *), уѣзжаетъ въ рѣку, забрасываетъ ихъ, завязываетъ концы веревокъ къ челноку и бросаетъ маленькій якорь; послѣ этого рыбакъ крестится, растя-гивается на двѣ палубы, подостлавъ напередъ овчину, закрываетъ люкъ; тутъ, слегка покачиваясь изъ стороны

*) Родъ продолговатыхъ корзинъ, сплетенныхъ изъ хвороста; одинъ конецъ верши сведенъ конусомъ, другой открылъ для входа рыбы, ко-торал пе можетъ уже вернуться назадъ, задерживаемая другимъ пле-тенымъ изъ хвороста конусомъ, острие которого обращено внутрь. Сбоку придѣлано окошечко для выниманія рыбы. Къ острому концу верши привязывается камень для погруженія ея въ воду. Верша вы-нимается изъ воды помощью веревки, привязанной къ кольцу изъ хво-роста.

— 170 —

въ сторону въ легкой своей „посудинѣ“, которая уступаетъ самому легкому вътерку и мельчайшей змей, засыпаетъ онъ крѣпчайшимъ сномъ.

Гришка сидѣлъ на кормѣ челнока и, свѣсивъ смуглыя, худыя ноги свои черезъ бортъ, болталъ ими въ водѣ. Ваня сидѣлъ между тѣмъ въ трюмѣ, и наружу выглядывало только свѣжее, румяное личико его. Вѣлокурая голова мальчика, освѣщенная палящими лучами полуденнаго солнца, казалась еще миловиднѣе и пѣжнѣе посреди черныхъ, грубо вымоленныхъ досокъ палубы.

— Знаешь что, Ванюшка? сказалъ Гришка, неожиданно перебрасывая лѣвую ногу черезъ бортъ и садясь верхомъ на корму.

— Ну?

— Перебѣдемъ на ту сторону.

— А тятька? произнесъ Ваня, поворачивая испуганные глаза на собесѣдника.

— Да вѣдь его теперь дома пѣтъ: въ Сосновку ушелъ.

— Ну, а какъ вернется?

— Глупый! да мы къ тому времени давно здѣсь бу-
демъ.

И, не дожидаясь возраженій, онъ быстро скакнулъ
на берегъ; но руки его никакъ не могли перескинуть петлю
черезъ конецъ весла, и опъ припялся раскачивать его
изо-всей мочи.

-- Тронься только съ мѣста, сойди только, такъ вотъ тебя тутъ и пришну! сказалъ онъ, показывая кулакъ Ванюшкѣ, который, испугавшись не на шутку дерзости предпріятія, нарабкался пѣз отверстія.

— Вишь какой! вѣдь, я чай, страшно.

— Чего?

— Ну, а какъ пастъ вонъ туда — въ омутъ понесетъ! Батя и то сказалъ: такъ, говорить, тебя завертить и завертить! какъ разъ на дно пойдешь! произнесъ Ваня, боязливо указывал на противоположный берегъ, гдѣ, между кустами ивняка, чернѣлъ старый пень ветлы.

— А зачѣмъ насъ туда понесетъ? я чай, мы будемъ грести нанскось... Рази ты не видалъ, какъ братъ твой Василь управляется? Вишь: рѣка вонъ туда бѣжить, а мы вонъ туда станемъ гресть,— все нанскось, вонъ-вонъ, къ тому мѣсту—къ дубкамъ, гдѣ озеро.

— Да, ты думаешь рѣка-то узка? не управишься: по-
тонемъ!

— 171 —

— А небось широка по-твоему? эхъ, ты! нетерпѣливо возразилъ Гришка.

Ширина больших рѣкъ, дѣйствительно, обманываетъ глазъ. Такъ бы вотъ, кажется, и нереплыль: а между тѣмъ, стоять только показаться баркѣ на поверхности воды или человѣку на противоположномъ берегу, чтобы понять всю огромность водиного пространства: барка кажется щенкой, голосъ человѣка чуть слышнымъ звукомъ достигаетъ слуха.

Весло, глубоко вбитое въ песокъ, плохо уступало, однако, усилиямъ Гришки. Нетерпѣніе и досада отра- жались на смугломъ, остромъ лицѣ мальчика: обнявъ обѣ- ими руками весло и скрежеща зубами, онъ принялся рас- качивать его во всѣ стороны, между тѣмъ какъ Ваня стоялъ съ нерѣшительнымъ видомъ въ люкѣ и боязливо посматривалъ то на товарища, то на избу.

Наконецъ весло повалилось.

— Полно, Гришка! оставь лучше.

— А вотъ погоди... вотъ! отвѣчалъ приемышкѣ, схватилъ весло, приперъ грудью челнокъ, пустилъ его на воду и однимъ прыжкомъ очутился на палубѣ.

На все это потребовалась одна секунда, и Ваня не успѣлъ опомниться, какъ онъ и его товарищѣ были уже далеко отъ берега. Но сколько Гришка ни размахивалъ весломъ, заставляя своего товарища накренивать челнокъ то на одинъ бокъ, то на другой, ихъ понесло теченіемъ рѣки въ совершенно противоположную сторону отъ дуб- ковъ. Сердце сильно застучало въ груди обоихъ мальчи- ковъ, когда увидѣли они себя такъ далеко отъ дома. Страхъ овладѣлъ ими еще пуще, когда челнокъ, вертясь и повинуясь быстрому теченію, сталъ приближаться къ черному пню старой ветлы. Гришка вскрикнулъ, выпу- стилъ весло и прицѣпился къ краямъ борта. Ваня исчезъ подъ палубой и забился въ уголъ. Оба заплакали. Отчая- ніе ихъ не было, однако, продолжительно.

— Проѣхали! омутъ проѣхали! воскликнулъ неожиданно Гришка.

Ваня высунулъ голову изъ люка и, какъ бы внезапно пробуждаясь отъ сна, съ испугомъ оглянулся.

Старый пень находился уже позади ихъ. Челнокъ быстро несся къ берегу. Сдѣлавъ два-три круга, онъ въѣхалъ наконецъ въ одинъ изъ тѣхъ маленькихъ, мелкихъ зали- вовъ, или „заводьевъ“, которыми, какъ узоромъ, убираются

— 172 —

песчаные берега рѣкъ, и засѣлъ въ густыхъ кустахъ лозняка. Мальчики ухватились за вѣтви, притащили челнокъ въ глубину залива и проворно соскочили наземь. Страхъ ихъ прошелъ мгновенно; они взглянули другъ на друга и засмѣялись.

— Ну, а какъ же мы назадъ-то пойдемъ, безъ весла-то? сказалъ вдругъ Ваня, и личико его снова отуманилось.

— А вотъ что, возразилъ съ живостію Гришка,— мы пойдемъ на озеро, къ дѣдушкѣ Кондратію: онъ насть неревезетъ.

— И то, и то! да куда жъ идти-то? радостно подхвастилъ Ваня.

— Выйдемъ на лугъ: тамъ оглянемся. Отселева, изъ-за кустовъ-то, озера не видно... Пойдемъ.

— А заблудимся?

— Эвось-на! развѣ эти кусты-то не видалъ ты съ нашего берега?.. идутъ недалече! Сейчасъ луга пойдутъ, а тамъ и озеро... Ну, валяй!

И оба побѣжали, перепрыгивая поминутно черезъ сычучіе песчаные овражки, заросшіе широкими сѣро-зеленными листьями лопуха. Темная зелень ежевичника и осоки, смѣшиваясь съ глянцовитою, серебристою листвою ветлы и ивы, обступала стѣною нашихъ мальчиковъ. На песокъ выбѣгали, переплетаясь между собою, черные узловатые корни, кругомъ обмытые весеннее водою. Попавъ разъ въ этотъ тѣнный лабиринтъ, шалуны сами не знали уже, какъ выбраться. Надъ головами ихъ подымались со всѣхъ сторонъ и высоко убѣгали въ синее небо обнаженные вѣтви, покрытыя кое-гдѣ косматыми пучками сухихъ травъ, принесенныхъ на такую высоту весеннее водою, которая затопляетъ луговой берегъ верстъ за семь и болѣе. Вершины ветелъ усѣянны были обезображенными козрягами, засѣвшими также во время водополья. Безчилсенное множество дорожекъ изгибалось по всѣмъ возможнымъ направленіямъ. Изрѣдка, впрочемъ, открывались ровныя, гладкія площадки тонкаго песку, усѣянныя мелкими обычными раковинами и иснечренныя лапками рѣчныхъ куликовъ. Влизость рѣки всюду сказывалась. Въ тѣні чувствовалась свѣжесть. Запахъ сырого песку, смѣшиваясь съ запахомъ лопуха, разливался въ воздухѣ.

Набѣгавшись вдоволь, запыхавшись такъ, что едва переводили духъ, наши мальчики наконецъ остановились.

— 173 —

— Ну, гдѣ жъ луга-то? вишь, нѣ ту! сказалъ Ваня, отирая рукою потъ, струнвшійся по раскраснѣвшемуся лицу его.

Гришка оглядывался во всѣ стороны. Въ смуглыхъ чер-
тахъ его не было ни малѣйшаго признака смущенія.

— Постой! шт! молчи! Я слышу чей-то голосъ! произ-
несъ онъ, неожиданно приподнявъ руку.

Оба стали прислушиваться.

Въ самомъ дѣ лѣ , посреди слабаго шелеста насѣ комыхъ,
раздался вдругъ тоненькій - тоненькій голосокъ. Голосъ,
приближавшійся постепенно, напѣвалъ пѣсню.

— Слышь, Ваня?

— Слышу.

— Пойдемъ туда! Слышь, дѣ вчонка поетъ! сказалъ
Гришка.

— Ну, пойдемъ.

Но не успѣли они сдѣ лать нѣ сколько прыжковъ, какъ уже очутились прямо противъ пѣ вуньи.

То была хорошенькая дѣ вочка лѣ тѣ восьми, съ голу-
быми, какъ васильки, глазами, румяными щечками и крас-
ными, смѣющимися губками; длинныя пряди обѣ локурыхъ
шелковистыхъ волосъ собѣ гали золотистыми изгибами по
обѣ Ымъ сторонамъ ел загорѣ лаго, но чистенькаго, какъ
словно обточеннаго личика. Она собирала валежникъ.
Связка сухихъ вѣ твей лежала на рукѣ дѣ вочки и, свѣ-
сившись немногоъ на бокъ, обнажала полное загорѣ лое
плечико, привлекательно круглившееся на складкахъ обѣ-
лой рубашки, которая прикрывала только до колѣ нѣ ел
тоненькія быстрыя ножки. Застигнутая врасплохъ, пѣ вунья
остановилась какъ вкопанная, пугливо взглянула на маль-
чиковъ и, раскрывъ губки, выпустила валежникъ, кото-
рый, вѣ тка за вѣ ткой, посыпался на песокъ.

— И то дѣ вчонка! Ишь ее какъ распѣ ваетъ! сказалъ
Гришка, осматривая ее съ любопытствомъ.

— Ты чья? спросилъ Ваня.

Дѣ вочка молчала. Валежникъ продолжалъ сыпаться къ
ногамъ ел.

— Что жъ ты не говоришь ничего?

— Запужалась добре: знаетъ, съ разбойниками повстрѣ-
чалась! Вѣ дь мы разбойники! воскликнулъ Гришка, под-
пирались въ бока кулаками и страшно хмури брови.

— Вишь... какъ же... разбойники! проговорила дѣ вочка,
ободренная смѣ хомъ Ванюши.

— 174 —

— Вѣстимо, разбойники!

— Да ты отколѣ? продолжал разспрашивать Ваня.

— А съ озера, чай! отвѣчала дѣвочка.

— Съ какого озера?

— А вамъ зачѣмъ? съ озера...

— Постой, Ванюша: я вотъ ее... Она у меня скажетъ! произнесъ Гришка, дѣлая шагъ къ дѣвочкѣ.

— Тронь только! вскрикнула она, схватывая вѣтку и становясь въ оборонительное положеніе, — у меня тутъ вотъ тятька за кустами: онъ те дастъ!

— А кто твой тятька? спросилъ Гришка, озираясь на стороны.

— А дядя Кондратій, чай, — вотъ кто!

— Эвона! вѣдь мы его знаемъ!

— Да вы отколъ? бойко спросила дѣвочка.

— А мы съ рѣчики: мы рыбаки!

— Ужъ и рыбаки! возразила дѣвочка, сомнительно посматривая на мальчиковъ.

— Не вѣришь?

— Нѣтъ, вы мальчишки: рыбаки - то, я чай, съ бородами.

— А разъ у всѣхъ бороды-то?

— У всѣхъ, лаконически отвѣчала дѣвочка, нагибаясь и принимаясь подбирать валежникъ.

— Ты говоришь, тятька твой близко, произнесъ Ванюша, — что жъ его не сныхать?

— А онъ вотъ тамъ, за кустами.

Дѣйствительно, неподалеку послышался стукъ топора.

— Дуня! проговорилъ вслѣдъ за тѣмъ протяжный, спокойный гоюсь, — съ кѣмъ это ты тамъ калякаешь?

Дѣвочка подняла вѣтви, положила ихъ на плечо и, не взглянувъ даже на мальчиковъ, побѣжала въ ту сторону, откуда раздался гоюсь.

Гришка и Ваня послѣдовали за нею, и вскорѣ всѣ трое очутились у опушки кустовъ, гдѣ начинался уже лугъ, сначала желтый, рѣдкій, перемѣшанный съ пескомъ, по постепенно зеленѣющій и убѣгающій въ необозримую даль, задернутую переливающимися струями раскалоп-наго воздуха.

Тутъ, подъ синеватою тѣнью раскидистыхъ ивъ, сидѣлъ старикъ лѣтъ шестидесяти. Его бѣлые какъ снѣгъ во-люсы, волною ниспадавшіе до плечъ, придавали ему видъ самый почтенный, патріархальный, чему не мало также

— 175 —

способствовало выражение неизъяснимаго спокойствія, кротости и добродушія, разлитое во всѣхъ чертахъ его. Его обнаженный лобъ, виски и щеки усѣяны были тѣми мелкими, тоненькими морщинками, которыя даются только тихою, спокойною жизнію. Испьнь старика отражалась, впрочемъ, еще яснѣе въ спѣтло-голубыхъ глазахъ его, смотрѣвшихъ съ какою-то дѣтскою простотою. Это былъ дѣбушка Кондратій, озерскій рыбакъ и отецъ Дуни. Подлѣ него лежала, съ одной стороны, начатая верша, съ другой—ворохъ красноватыхъ прутьевъ лозняка.

— Э-э! такъ вотъ это ты съ кѣмъ калякала! то-то, слышу я: та, та, та... Отколь вы, молодцы? какъ сюда попали? сказалъ старикъ, потряхивая волосами и съ улыбкою поглядывая на мальчиковъ.

Мальчики, перебивая другъ дружку, разсказали повѣсть первыхъ своихъ неудачъ на мореходномъ поприщѣ; —оба просили дѣбушку перевезти ихъ на ту сторону.

— Перевезти-то я васъ перевезу, а только въ другой разъ, смотрите, ребятенки, одни такъ-то по рѣкѣ не пускайтесь. Скажи на милость, баловники какіе!.. а? Одни безъ спроса по рѣкѣ пѣдать! Ну, долго ли до грѣха? Гдѣ вамъ еще уравниться!.. Слава те Господи, въ омутѣ не попали! что бы сказалъ тогда Гтѣбъ-то Савинычъ? Ну, ступайте на озеро за весломъ... что съ вами станешь дѣлать!.. Дуня, подь-ка, матушка, съ ними, укажи дорогу,— а сама назадъ не приходи. Я только вотъ перевезу ихъ, да и домой... Ну, ребятушки, въ бѣжні! Кто попрытчѣе изъ васъ! Нутка-сь, нутка-сь, я погляжу...

Проводивъ ихъ глазами, старикъ снова усѣлся за свои верши.

Спустя немалое время, Гришка и Ваня возвратились, таща на плечахъ весло и багоръ. Солнце высоко еще стояло въ небѣ, когда оба очутились на берегу. Все sóшло благополучно. Глѣбъ Савинычъ ничего не примѣтилъ. Но переправы черезъ Оку и встрѣчи съ дочкой Кондратія не замедлили вскорѣ возобновиться. Это произошло вотъ по какому случаю: разъ какъ-то, въ разговорѣ съ Глѣбомъ, дѣбушка Кондратій вызвался выучить грамотѣ Гришку и Ваню. Глѣбъ долго смѣялся надъ такимъ предложеніемъ: онъ вообще терпѣть не мотъ всего того, что мало-мальски отклоняетъ работника отъ прямого пути и назначенія. О грамотѣ онъ и слышать не хотѣлъ, называлъ ее самымъ пустяшнымъ и негоднымъ дѣломъ.

— 176 —

— Наша доля неводъ таскать, а не въ книжки читать! говорил онъ. — Видалъ я много этихъ книжниковъ-то, что разумны больно... Вотъ, примѣромъ сказать, зналъ я одного: такъ же, какъ мы съ тобою, рыбакъ былъ,— КОВЫЧКОЙ ЗВАЛИ. ВСЕ КНИЖКИ, КАКІЯ ТОЛЬКО ИСПИСАНЫ, ВЫТВЕРДИЛЪ, —А ТОЛКУ НИКАКОГО: ПУСТОЙ БЫЛЪ САМЫЙ ЧЕЛОВЕКЪ! Сначатія-то, до книгъ, все еще, куда ни шло, разоталъ; ну, а какъ далась ему эта грамота, добрѣ сталъ хмельнымъ дѣломъ зашибаться... Это первое; а хуже всего то, что зачитался: умъ за разумъ зашелъ—вотъ что!.. Нашему брату это не годится. Вывало, заговоришь съ нимъ— и пошелъ писать языкомъ. Иной разъ такое тѣбѣ сбрендитъ, и въ толкъ не возьмешь. Самый пустой былъ человѣкъ! А все отчего? все отъ эвтихъ книгъ, право такъ!

Дѣдушка Кондратій не возражалъ: опъ мерекалъ иначе объ этомъ дѣлѣ. Сверхъ того, онъ зналъ, что настаивать въ этомъ дѣлѣ, значитъ, только заставить Глѣба еще пуще крѣпиться и упираться. Основывались на этомъ, онъ не пропускалъ случая исподволь заманивать къ себѣ ребятишекъ. Гришка и Ваня очень охотно слѣдовали за старикомъ. Дни, проводимые ими на озерѣ, удаляли ихъ отъ дома—остоятельство, имѣющее всегда много привлекательнаго для дѣтскаго возраста. Глѣбу тотчасъ же сменилъ, зачѣмъ Кондратій уводилъ мальчиковъ; по такъ какъ соседъ не перечилъ ему въ его мнѣніяхъ касательно грамоты, онъ смотрѣлъ на эти продѣлки сквозь пальцы. Онъ ограничивался тѣмъ только, что подтрунивалъ надъ ребятишками, называя ихъ „дѣячками“ и „грамотниками“—прозвище, котораго они далеко, впрочемъ, не заслуживали. Грамота шла изъ рукъ вонъ плохо. Дѣдушка Кондратій, въ простотѣ своего сердца, разсчитывалъ на усердіе учениковъ: самъ онъ не могъ удѣлить имъ много времени. Жена его умерла вскорѣ послѣ родовъ дочки. Онъ да наемный работникъ должны были управляться и по ремеслу, и по хозяйству. Доброта его также не мало располагала ребятъ къ лѣни и ничего-недѣланью. Знали хорошо, что дѣдушка только вотъ побранить развѣ, и въ усъ себѣ не дули. Большую часть дня играли они съ Дуней или рыскали по берегамъ озера. Въ три года оба едва-едва разбирали склады.

Къ концу этого срока Вани началъ, однако, чаще сидѣть въ домѣ дѣдушки Кондратія; внимательнѣе сѣдилъ онъ за дрожащимъ, сморщеннымъ пальцемъ старика, когда

— 177 —

тотъ водилъ по ветхимъ страничкамъ букваря. Гришка
между тѣмъ продолжалъ повѣсничать. Онъ готовъ былъ
десятки разъ взлѣзть на макушку самаго высокаго дуба,
чѣмъ посидѣть минутку за букваремъ дѣдушки Кондратія.
Сидячая жизнь не отвѣчала его живому, буйно-не-
укротимому праву. Въ то время, какъ Ваня и Дупя про-
водили вечера неразлучно съ дѣдушкой, Гришка пропа-
далъ на лѣсистыхъ берегахъ озера, снималъ галочьи
гнѣзда, карабкался на крутихъ обрывахъ сосѣднихъ озеръ
и часы цѣлые проводилъ, повиснувъ надъ водою, чтобы
только наловить стрижей (маленькія птички въ родѣ ла-
сточекъ, живущія въ норкахъ, которыми усѣяны глини-
стые, крутие берега рѣкъ и озеръ). Вѣдь, кажется, легче
было бы ему сидѣть со старикомъ, чѣмъ висѣть надъ
обрывомъ и цѣлые часы, не переводя духу, караулить
какого-нибудь стрижа; ознакомь, онъ предпочиталъ по-
слѣднее. По тринадцатому году онъ уже управлялъ вес-
ломъ не хуже Василия, перешлывалъ Оку взадъ и впередъ
безъ одышки, нырялъ какъ рыба. Любимымъ занятіемъ
его было — престѣдовать караваны барокъ, которые пока-
зывались на рѣкѣ, и перебраниваться съ лоцманами и
бурлаками. Стоя на палубѣ вертляваго челночка и упра-
вляясь однимъ весломъ, онъ какъ вьюнъ вилялъ между
узенькими промежутками быстро несущихся расшивъ,
всѣхъ удивляя своею смѣлостью и удалью. Мало-по-малу
Глѣбъ началъ пріучать Гришку и Ваню къ ремеслу. Тутъ
удаль пріемыша нѣсколько поугомонилась; онъ былъ, одна-
кожъ, ловокъ и смѣтливъ, и скоро понялъ дѣло. Впро-
чемъ, и Ваня не отставалъ отъ него. Вся разница заклю-
чалась въ томъ лишь, что сынъ рыбака дѣлалъ дѣло безъ
крику и погрому, не обнаруживая ни удали, ни залихва-
чества; но, тѣмъ не менѣе, дѣло все-таки кипѣло въ его
рукахъ и выходило прочно. Въ воскресные и празднич-
ные дни они отправлялись обыкновенно на озеро. Чуть
только забрезжить заря, они ужъ тамъ. Дочка Кондратія
была единственнымъ товарищемъ, по лѣтамъ, обоихъ пар-
нишекъ. Дѣдушку Кондратія не больно радовали такія
посѣщенія: все, бывало, вверхъ тормашкой поставятъ въ
его лачугѣ, не оставитъ даже въ покоѣ самаго озера,
гладкую поверхность котораго съ утра до вечера рѣжутъ
челнокомъ по всѣмъ направленіямъ. Хуже всего то, что
въ этихъ играхъ, посреди которыхъ слышался всегда
громче другихъ голосъ Гришки, не обходилось безъ по-

12

— 178 —

боищъ. Нерѣдко даже старикъ заставалъ свою Дуньку со
слезами на глазахъ и всключенными волосами; но Дуня
никогда не жаловалась на Гришку; напротивъ того, не-
смотря на всегдашнее заступничество Вани, она присоеди-
нялась къ приемышу, и оба подтрунивали надъ сыномъ
Глѣба; нерѣдко даже соединенными силами нападали они
на него. Такое предпочтеніе приемышу продолжалось,
однако, до известнаго времени: съ возрастомъ, чувства
дѣвочки раздѣлялись, казалось, поровну между товари-
щами дѣства; привязанность ея къ обоимъ была, пови-
димому, одинакова. Быстро мелькаютъ золотые дни без-
печнаго, веселаго дѣства! Ваня и приемышъ незамѣтно
почти превратились въ юношей. Оба они смѣнили уже
Василія. Глѣбъ Савинычъ женилъ его и отпустилъ за
братомъ Петромъ въ рыбаккія слободы—благо сходно было
ему имѣть теперь подъ рукою двухъ молодцовъ-работни-
ковъ. Не нарадуется, бывало, Глѣбъ Савинычъ, глядя на
Гришку.

»Чтой-то за парень! рослый, плечистый, на всѣ руки и
во всякое дѣло парень! Маленечко вотъ только бычкомъ
смотрить, маленечко воровать, озорливъ,—ну, да не безъ
этого! и въ хорошемъ хлѣбѣ мякина есть. И то сказать,
я вѣдь потачки не дамъ: онъ воровать, да и я узловать!
какъ разъ попотчую изъ двухъ полѣнцевъ личницей; а
парень ловкій, нече сказать, на всѣ руки парень!«

Не маю также, если еще не болѣе, радовался старый
рыбакъ, глядя на Ваню, невзирая даже на то, что часто
трунилъ надъ нимъ, называя его „дьячкомъ“ и „грамот-
никомъ“.

Ваня не былъ такъ плечистъ, можетъ-статься, даже не
былъ такъ расторопенъ и боекъ, какъ Гришка, но ужъ
во всякомъ случаѣ не уступалъ ему ни по лицу, ни въ
работѣ. Славный былъ также рыбакъ! Его свѣтлые, умные,
хотя нѣсколько задумчивые глаза, смотрѣли прямо и откро-
венно; румянецъ игралъ во всѣ его полныя щеки, слегка
подернутыя первымъ пушкомъ юности; его бѣлое, чистое
и круглое лицо, окруженное свѣтлорусыми кудрями, отра-
жало простоту души, примизну права и какое-то достоин-
ство. Словомъ, онъ представлялъ тотъ благородный, откро-
венный, чистый типъ славянскаго племени, который такъ
часто встрѣчается въ нашемъ простонародѣ, но который,
къ сожалѣнію, рѣдко достигаетъ полнаго своего развитія.

Да, было чѣмъ порадоваться на старости лѣть Глѣбу

— 179 —

Савинову! Одного вотъ только не могъ онъ взять въ толкъ: зачѣмъ бы обоимъ ребятамъ такъ часто таскаться къ созду Кондратію на озеро? Да мало ли что! не все раскусять старые зубы, не все смекаетъ старая стариковская опытность. Впрочемъ, Глѣбъ, по обыкновенію своему, такъ только прикидывался. Съ чего же всякій разъ, какъ только Гришка и Ваня возвращаются съ озера, щурить онъ глаза свои, подсмѣвается втихомолку и потряхиваетъ головою..

## IX.
### Озеро.

Семейство рыбака Глѣба, отъ мала до велика, находилось въ ужаснѣйшихъ хлопотахъ. Дворъ заваленъ былъ ворохами соломы; навѣсъ, примыкавшій къ правой сторонѣ переднихъ воротъ, лежалъ раскинутый по всей плащадкѣ. На его мѣстѣ воздвигался новенькій, только-что поставленный сосновый срубъ; золотистыя бревна его, покрытыя каплями смолы и освѣщенные солнцемъ, весело глядѣли на всѣ стороны и какъ бы подсмѣвались надъ черными, закошѣлыми стѣнами стараго жилища, печально пѣпившагося по лѣвой сторонѣ воротъ. Глѣбъ давно замышлялъ поставить новую избу; цѣлыя пять лѣтъ легѣялъ онъ эту мысль, но все крѣпился почему-то и не рѣшался привести ее въ исполненіе.

— Батюшка, часто говорила ему жена, — полно тебѣ умомъ-то раскидывать! самъ погляди: крыша на бокъ скосилась совсемъ, потолокъ плохъ сталъ—долго ли до грѣха! того и смотри, загремитъ, всѣхъ подавить. Полно тебѣ, поставь ты новую избу.

— Ничего: долго еще простоить, отвѣчалъ обыкновенно мужъ, съ видомъ величайшаго равнодушія.

Со всемъ тѣмъ Глѣбъ не пропускалъ ни одного изъ тѣхъ плотовъ, которые прогоняютъ по Окѣ костромскіе мужики, чтобы не разспросить о цѣнѣ лѣса; то же самое было въ отношении къ егорьевскимъ плотникамъ, которые толпами проходили иногда по берегу, направляясь изъ Коломны въ Тулу. Онъ заботливо разспрашивалъ ихъ, сколько возьмуть они срубить новую избу, прикидывались къ цѣнѣ моха, уговаривался, повидимому, окончательно,— шелъ уже за задаткомъ, но вдругъ останавливался, снова начиналъ торговаться и снова откладывалъ свое намѣре-

12*

— 180 —

ніе. Такъ продолжалось нѣсколько лѣтъ. Наконецъ, Богъ знаетъ, чтò стало съ Глѣбомъ Савиновымъ: стихъ такой нашелъ на него или другое что, но въ одно утро, не сказавъ никому слова, купилъ вдругъ плотъ, нанялъ плотниковъ и въ три дня поставилъ новую избу. Плотники были уже отпущены; оставалось покрыть только кровлю и вставить рамы. Семейство рыбака дѣятельно хлопотало вокругъ новаго зданія.

Гришка-приемышъ сидѣлъ верхомъ на „князькѣ“, или макушкѣ кровли, съ граблями въ рукахъ. Связки соломы доставлялись ему помощью длиннаго рычага, прикрѣпленнаго, наподобіе колодезныхъ журавлей, къ вилообразной верхушкѣ высокаго столба, возвышавшагося посреди двора. Къ одному концу рычага привязана была тяжесть, для облегченія подъема; на другомъ концѣ, куда привязывалась солома, болталась длинная веревка, которою управлѣлъ Глѣбъ. Неподалеку, обѣ снохи (жена Петра и жена Василія) стояли, съ засученными по локотъ рукавами, подлѣ бочки съ водою, и смачивали солому, назначенную для покрышки. На одномъ изъ подоконниковъ новаго зданія сидѣлъ Ваня: свѣсивъ ноги во внутренность избы, перегнувшись всѣмъ корпусомъ на дворъ, онъ тесалъ притолкки и пригонялъ рамы. Противъ него, на взбудораженномъ ометѣ соломы, возлились дѣти Петра: старшему было уже девять лѣтъ, младшему—тому самому, который показывалъ когда-то кулачонки изъ любви — только-что ми-nuло семь. Они поминутно обращались къ дѣдѣ Ивану и, каждый разъ, какъ топоръ, приподнявшись, сверкамъ на солнцѣ, оба скорчивали испутанныя лица, бросались со всего маху въ солому, кувыркались и наполняли дворъ визгомъ и хохотомъ, которому вторили веселые возгласы Глѣба, понукавшаго къ дѣятельности то того, то другого, пѣсни Гришки на верхушкѣ кровли, плесканье двухъ снохъ и стукъ Иванова топора, изъ-подъ котораго летѣли щепы. Между всѣми этими шутливыми, веселыми группами хо-дила взадъ и впередъ тетушка Анна; она не принимала, новидимому, никакого участія въ стройкѣ. Со всѣмъ тѣмъ лицо ея выражало болѣе суеты и озабоченности, чѣмъ когда-нибудь; она перебѣгала отъ крылечка въ клѣтушку, отъ клѣтушки къ заднимъ воротамъ, отъ заднихъ воротъ снова къ крылечку, и во все время этихъ путешествій присутствовавшіе могли только видѣть одинъ ноги тетушки Анны: верхняя же часть ея туловища исчезала совер-

— 181 —

шенно за горшками, лагунчиками, скрывалась за рѣшетомъ, корчагою или корытомъ, которые каждый разъ понимались горою на груди ея, придерживаемые въ обхватъ руками. Захвативъ иной разъ второпяхъ черезчуръ обременительную ношу, пыхтя и перегибалась назадъ подъ тяжестью огромной корчаги, которая заслоняла ей глаза, она вдругъ останавливалась, почувствовавъ подъ ногами какое-нибудь препятствіе.

— Батюшки, уроню, подсобите! вскрикивала старушка, поворачивая испуганное лицо къ присутствующимъ.

Тутъ всѣ бросали свою работу и бѣжали спасать старушку, которая, не чувствуя уже никакихъ преградъ подъ ногами, торжественно продолжала свое шествіе. Взглянувъ на усердіе и бережливость, съ какими таскала она и ставила горшки свои, можно было подумать, что судьба нашаго жилища единственно зависѣла отъ сохранности этихъ предметовъ.

Время подходило къ вечеру. Тѣнь, бросаемая старой избою и сосѣднимъ навѣсомъ, затопила уже дворъ и досягала до новой кровли, оставляя только яркую полосу свѣта на князькѣ, гдѣ помѣщались пріемышъ, когда Глѣбъ приказалъ снохамъ прекратить работу.

— Ну, бабы, шабашъ! произнесъ онъ, съ самодовольствіемъ осматривая избу.—Соломы нонѣ больше не потребуется. Завтра начнемъ покрывать другую половину кровли. До того времени Гришка выложитъ ее хворостомъ... эй, Гришка!

— Ге... е!.. отозвался пріемышъ на макушкѣ.

— Перелѣзай на ту сторону. Время немного осталось; день на исходѣ... Завтра чѣмъ-свѣтъ станешь крыть соломой... Смотри, не замѣшкай съ хворостомъ-то! крѣпче его привязывай къ переводинамъ... не жалѣй мочалы; завтра къ вечеру, авось, дастъ Богъ, порѣшимъ... Ну, полѣзай... да не тормози руки!.. А я тѣмъ временемъ схожу въ Сосновку, къ печнику понавѣдаюсь... Это его знаетъ: времени, говоритъ, мало!.. Пойду: авось теперь ослобоньлся, заключилъ онъ, направляясь въ сѣни.

Минуту спустя, онъ снова появился на дворѣ, но уже въ шапкѣ и съ палкою въ рукѣ.

— Эй, Ванюшка!

— Я, батюшка, отозвался Ваня, соскакивал съ подоконника и подходя къ отцу.

— Вотъ что... я было совсемъ запамятовалъ... я чай,

— 182 —

на ставни-то потребуется однотесу: въ городъ тогда не купили, такъ ты сходи безъ меня на озеро къ Кондратію и одолжись у него. Онъ сказывалъ, есть у него гвозди-то.

— Сейчасъ, батюшка, торопиливо отвѣчалъ сынъ,— сейчасъ иду.

— Куды затормошился? Эвона! рази я говорю: теперь ступай! успѣешь еще десять разъ собѣать: время терпить. Напередъ всего покончи дѣло съ рамами и притологами, тогда и ступай... немного далече, къ ночи домой поспѣешь...

— Гей, батюшка! крикнулъ Гришка, показывая надъ князькомъ свою черную голову, освѣщенную яркими луками солнца.

— Чего тамъ?

— Давай я схожу.

— Куда?

— Да на озеро. Моя работа не задержитъ, — и то почитай ужъ готово...

— Знай свое дѣло дѣлай, объ моемъ не сумлѣвайся. Знаютъ про то большіе, у кого бороды пошире, что кому дѣлать: кому сказано, тотъ и пойдетъ! ступай-ка, ступай...

Голова Гришки скрылась за князькомъ.

Съ нѣкоторыхъ поръ, не мѣшаетъ замѣтить, Глѣбъ наблюдалъ, чтобы Гришка какъ можно рѣже бывалъ на озерѣ; взамѣнъ этого, онъ норовилъ посылать туда какъ можно чаще своего собственного сына. Все это, конечно, дѣлалось не безъ особенной цѣли. Онъ задумалъ женить Ваню на дочери сопѣда. Знал озорливость приемыша и опасаясь не безъ основанія какого-нибудь грѣха съ его стороны въ томъ случай, если дать ему волю, старый рыбакъ всячески старался отбить у него охоту таскаться на озеро; это было тѣмъ основательнѣе, что времени оставалось много еще до предположенной свадьбы. Глѣбъ, израсходовавшись на новую избу, отложилъ свадьбу Ванны до предбутущаго лета.

— Смотри же, Ванюша, не запамятуй, спроси однотесу... слышь?.. Какъ кончишь притолки, такъ и ступай! повторилъ Глѣбъ, обращался къ сыну, который, послѣ перваго наказа отца, такъ дѣятельно принялся за работу, что только щепки летѣли вокругъ.— Ну, а вы-то что-жъ, касатушки? разнѣкились, облоручки! продолжалъ рыбакъ, новорачиваясь къ снохамъ, стоявшимъ безъ дѣла,— ранинько отдыхать вздумали. Съ соломой покончили, при-

— 183 —

нимайся за другое дѣло. Вамъ сказывай все! самимъ не въ догадку... э-хе! да вотъ хоть бы старухѣ-то подсобили; вишь, съ ногъ смоталась совсемъмъ... вишь, вишь... эхъ ты, сердечная! заключилъ онъ, подсѣвиваясь и направляясь къ воротамъ.

— Дѣдушка, и мы съ тобой! закричали, въ одинъ го- лосьъ, дѣти Петра, кубаремъ скатываясь съ омёта.

— Куда, шутъ васъ возьми совсемъмъ! куда! измаетесь: вѣдь я въ Сосновку... ступай домой!

— Нѣтъ, дѣдушка, пусти насъ; мы вотъ толечко до ручья тебя проводимъ.

— Ну, до ручья можно; пойдемъ!.. Вишь, пострѣлы ка- кіе, а? скажи на милость, провожать просятся... Ну, ну, ступай, ступай.

И, сопровождаемый ребятишками, старый рыбакъ исчезъ за воротами.

— Слава тебе, Господи! замучилъ совсемъмъ! пробормо- тала жена Петра, бросалась со всѣхъ ногъ на солому.

— И то... ухъ, батюшки!.. ногъ подъ собой не слишь, сказала жена Василія, слѣдуя ея примѣру.

— Ну, что вы развалились въ самомъ-то дѣлѣ-то?.. якія безстыжія, право!.. право, безстыжія!.. чего разлеглись? проговорила тетушка Анна, неожиданно появляясь передъ снохами съ лукошкомъ на головѣ, съ горшками подъ мышкой.—Совѣсти въ васъ нѣтъ... хотя бы людей посра- мились... Одна я за все и про все... Ухъ, моченьки нѣтъ!.. Ухъ, Господи!

Снохи тѣниво приподнялись и начали тѣниво подсоблять ей. Но такъ какъ старушка не давала имъ никакого дѣла и сверхъ того подымала ужаснѣйшій крикъ каждый разъ, какъ снохи прикасались только къ какому-нибудь черепку, то онъ заблагоразсудили снова отправиться на солому.

Ваня между тѣмъ продолжать такъ же усердно тру- диться. Онъ, казалось, весь отдался своей работѣ и, не подымая головы, рубилъ справа и слѣва; изрѣдка лишь останавливался онъ и какъ бы приступивался къ тому, что дѣлалось на другой сторонѣ крови. Но Гришка ра- боталъ такъ тихо, что его вовсе не было слышно.

— Гриша! произнесъ, наконецъ, Ваня, заколачивая по- слѣднюю раму.

— Отвѣта не было.

Ваня посадилъ остріе топора въ бревно и проворно обо- шелъ избу.

— 184 —

Гришка нигдѣ не отыскивался.

Румянецъ живо заигралъ тогда на щекахъ парня, и лицо его, за минуту веселое, отразило душевную тревогу. Онъ торопливо вернулся въ избу, одѣлся и, не сказавъ слова домашнимъ, поспѣшно направился къ рѣкѣ, за кОторой немолчно раздавались пѣсни и крики косарей, покрывавшихъ луга. Время подходило къ Петровкамъ, и покосъ былъ въ полномъ разгарѣ.

Достигнувъ того мѣста на концѣ площадки, куда обыкновенно причалились лодки, Ваня увидѣлъ, что челнока не было. Никто не могъ завладѣть имъ, кромѣ Гришки. Глѣбъ пошелъ въ Сосновку, лежавшую, какъ извѣстно, на этой сторонѣ рѣки. На берегу находилась одна только большая четырехвесельная лодка, которою не могъ управлять одинъ человѣкъ. Ваня недолго раздумывалъ. Снять съ себя одежду, привязать ее на голову поясомъ — было дѣломъ секунды; онъ перекрестился и бросился въ воду.

Вечеръ былъ уже на исходѣ. Уже нагорный берегъ дѣлился темно-синею стѣною на чистомъ, ясномъ небѣ; темный, постепенно поникающійся хребетъ берега перерѣзывался еще кой-гдѣ въ отдаленіи свѣтло-лиловыми, золотистыми промежутками; то виднѣлись бока долинъ, затопленныхъ косыми лучами солнца, скрывавшагося за горою. Далѣе все завѣшивалось сквознымъ, розово-перламутровымъ паромъ. Холодная зубчатая тѣнь, бросаемая берегомъ, быстро бѣжала впередъ, захватывая луга и озера, и только рѣка одна, отражавшая круглыя румяныя облака, величественно еще сверкала въ темно-зеленыхъ берегахъ своихъ. Ваня не былъ лихимъ пловцомъ; но на этотъ разъ особенною какою-то силой дышали его мышцы: онъ не замедлилъ очутиться на другомъ берегу Оки. Тутъ только убѣдился онъ окончательно, что предчувствія не обманули его; первый предметъ, бросившійся ему въ глаза, былъ челнокъ, который, очевидно, старались припрятать въ кустахъ, но который, вытягивая малопо-малу веревку, высвободился изъ засады и свободно покачивался на поверхности воды. Ваня миновалъ кусты, поспѣшно выбрался на опушку и пошелъ отхватывать лугами. Сумерки между тѣмъ успѣли уже окутать весь луговой берегъ. Со всѣмъ тѣмъ, здѣсь все еще кипѣло жизнью. Крику и шуму было даже болѣе, чѣмъ въ продолженіе дня. Всѣ спѣшили на отдыхъ: трудовой день

— 185 —

кончился. Восклицанія, пѣсни неслись со всѣхъ концовъ
необъятнаго лугового простора. Влажный вечерній воз-
духъ, проникнутый запахомъ сѣна, былъ недвиженъ; сла-
бѣйшій звукъ не пропалъ для слуха. Несвязный говоръ,
пѣсни, иногда какой-нибудь отрывчатый отдѣльный воз-
гласъ, скрипъ телѣгъ, ржаніе жеребенка, раздававшееся
Богъ вѣсть гдѣ,— все это сливалось въ одинъ общій гулъ,
разливавшійся мяткими волнами по окрестности. Всюду,
между рядами остроконечныхъ стоговъ сѣна, верхушки
которыхъ становились уже мало-по-малу темнѣе неба,
мелькали бѣлыя рубахи косарей: бабы и ребятъшки тя-
нулись длинными кривливыми вереницами по всѣмъ на-
правленіямъ; возы и лошади попадались на каждомъ шагу;
кое-гдѣ артель работниковъ, развалившись на росистой
травѣ вокругъ дымящагося котелка, собиралась укинать;
кое-гдѣ только-что зажигались еще костры.

Ваня ходко шелъ передъ, пи га что ге обращая вни-
манія. Нерѣдко приводилось ему встрѣчаться съ толпами
бабъ и мужиковъ; но опъ новорилъ всякій разъ обходить
ихъ. „Куда идешь, пѣлодецъ?“ раздавалось иногда изъ
толпы бабъ. „За дѣломъ!“ коротко отвѣчалъ парень и,
не замѣчая даже плутовскихъ взглядовъ, бросаемыхъ на
него какою-нибудь криснощекой, игривой бабенкой, про-
должалъ путь. Сквозь густѣющія сумерки онъ ясно раз-
личалъ верхушки ветелъ, орѣшника и ольхи, которые
выступали изъ-за кругового, но покуда еще скрытаго бе-
рега озера. По мѣрѣ приближенія къ цѣли, лягъ его
ускорялся, грудь волновалась силѣнѣ. Вскорѣ очутился
онъ на краю берега, кругомъ, какъ бахромою, покрытаго
листвой. Невозмутимая тишина, прерываемая отдаленными
пѣснями и говоромъ народа, который уходилъ все дальше
и дальше къ Окѣ и располагался укинать, царствовала
на озерѣ. Неподвижно стояла его гладкая какъ зеркало
поверхность, отражавшая звѣздное небо и темныя купы
деревъ, обступавшихъ его окраину. Изрѣдка развѣ про-
носился какъ словно неясный, какой-то замирающій звукъ...
Ваня прислушивался: то плескалась рыба или протрещалъ
чибезъ, спѣшившій въ гнѣздо свое... Наконецъ сквозь вѣтки
открылась лачужка дѣдушки Кондратія; но въ ней, какъ
и на озерѣ, не было замѣтно признака жизни. Что бы
это значило? Дѣдушка Кондратій не ложился такъ рано...
Ваня направился къ жилищу рыбака. Дверь была отво-
рена. Бережно ступая по мокрой травѣ, онъ вошелъ въ

— 186 —

лачукку: тамъ никого не было. „Что-жъ бы это значило,
въ самомъ дѣлѣ? куда-жъ дѣвались хозяева?... Ужъ не
пошелъ ли дѣдушка Кондратій къ косарямъ вмѣстѣ съ
дочкой?... Нѣтъ, ему не зачѣмъ было идти къ косарямъ!..
Куда-жъ дѣвался наконецъ Гришка?.." Задавая себѣ та-
кіе вопросы, Ваня обошелъ нѣсколько разъ лачукку.
Нигдѣ ни души. Онъ остановился и приложилъ уже ла-
дони къ губамъ, чтобы крикнуть: авось не отозвется ли
кто на его голосъ; но въ эту минуту послышался ему не-
подалеку чей-то затаепный говоръ... Бережно ступая по
травѣ, отъ тотчасъ же прокрался въ ту сторону. Дыха-
ніе сперлось въ груди молодого парня, когда узнать онъ
голоса Гришки и Дупни. Но сердце его заоплось еще силь-
нѣе, когда, достигнувъ знакомой ему прогалины между
кустами, увидѣлъ онъ ихъ сидящихъ рядышкомъ на краю
берега; темныя головы молодыхъ людей четко обознача-
лись на свѣтлой поверхности озера, которое сталось подъ
ихъ ногами.

Осадивъ шагъ назадъ и стиснувъ зубы, которые щел-
кали какъ въ лихорадкѣ, Ваня пританся за кустъ и
сталъ вслушиваться.

— Шт! молчи, Гриша: словно кто-то идетъ, произнесла
Дуня, пугливо озираясь на стороны.

— Вотъ! кому теперь идти! Ватька твой, чай, еще и
до Комкрева не донялся: косари сѣли ужинать... Вотъ
разѣзъ Данька; да нѣтъ! небось: не придетъ! Челнокъ со
много на этой сторонѣ; плавать онъ не гораздъ; походитъ-
походитъ по берегу, да съ тѣмъ и уйдетъ!..

— Охъ, боюсь я, Гриша, смерть боюсь...

— Чего?

— Ну, а какъ онъ догадается, что ты здѣсь... такъ
инда сердце все задрожитъ...

— А лѣшій его возьми, пускай его догадывается! намъ
не виernые мѣряться кулаками...

— А какъ онъ да отцу скажетъ?

— А пускай его сказываетъ! я нешто боюсь. Бзилъ
на косарей поглядѣть, да и вся недолго.

— А все какъ словно страшно... Да нѣтъ, нѣтъ, Ваня
не такой парень! Онъ хоть и провѣдаетъ, а все не ска-
жетъ... Ахъ, какъ стыдно! я и сама не знаю: какъ только
повстрѣчаюсь съ нимъ, такъ даже вся душа заноетъ...
такъ бы, кажется, и убѣжала!.. Должно быть, взаправду
я обозналась: никого нѣту, проговорила Дуня, быстро

— 187 —

оглядывался. — Ну, Гриша, такъ что-жъ ты началъ разсказывать? заключила она, снова усаживаясь подлѣ парня.

— А вотъ что: примѣчаю я, старый за мной приглядываетъ.

— Съ чего же?

— А кто его знаетъ съ чего! должно быть...

— Перестань, Гриша... за что ты его не любишь? грѣшно тебе...

— Эвона! что онъ сродни мнѣ, что ли?

— А все грѣшно такъ-то говорить тебя! за что? опи тебя были отцами, возрастили, ходили, словно за роднымъ...

— Ну да, видно, за роднымъ... Я не о томъ рѣчь повелъ: недаромъ, говорю, онъ такъ-то приглядываетъ за мной, — какъ только пошелъ куда, такъ во всѣ глаза на меня и смотритъ, не иду ли къ вамъ на озеро. Когда надобность до дѣбушки Кондратія, посылаетъ кажиной разъ Ванюшку... Сдается мнѣ, дѣлаетъ онъ это не спроста. Думается мнѣ: не на тебя ли старый позарился... знамо, не за себя хлопочешь...

— Нѣтъ, Гриша, не пойду я...

— Вашего брата не спрашиваютъ: велять — пойдешь...

— Нѣтъ, не пойду, не пойду за Ваню! какъ передъ Господомъ Богомъ, не будетъ этого.

— Силой выдадутъ! Ужъ коли старый забралъ что въ голову, вой не вой, а будетъ, какъ ему захочется... Я давно говорю тебя: полно спесивиться, этимъ ничего не возьмешь... Ты мнѣ одно только скажи, нетерпѣливо произнесъ Гришка, — одно скажи: любъ я тебя, или нѣтъ?.. Коли нѣтъ...

— Любъ, Гриша, любъ! о! пуще отца родного! съ жаромъ воскликнула Дуня.

Тутъ колѣни Вани такъ сильно задрожали, что онъ едва удержался на ногахъ. Едный парнюха хотелъ оправиться, сдѣлалъ какое-то крайне-неловкое движеніе, ухватился второпяхъ за сукъ, сукъ треснулъ, и Ваня всею своею тяжестію навалился на кустъ. Въ ту же сè-кунду, поблизости, послишалось паденіе чего-то тяжелаго въ воду, и всѣдъ за тѣмъ кто-то вскрикнулъ.

Ваня быстро вскочилъ на ноги, бросился впередъ и лицомъ къ лицу столкнулся съ Дуней.

— Не бойся: это я, сказалъ онъ совершенно взбудораженнымъ голосомъ, которому тщетно старался придать твердость.

— 188 —

— Ты, Ваня?.. Ахъ, какъ я испужалась! проговорила Дуня съ замѣшательствомъ. — Я вотъ сидѣла тутъ на берегу... думала не вѣсть что... вскочила, такъ инда земля подъ ногами посыпалась... Ты, я чай, слышалъ, такъ и загремѣло? подхватила она скороговоркою, между тѣмъ какъ глаза ея съ безпокойствомъ перебѣгали отъ собесѣдника къ озеру.

— Такъ стало... ты здѣсь одна была? нервительно проговорилъ Ваня. украдкою взглядывая на озеро.

На гладкой поверхности его, слегка зазубренной сereебристыми очертаніями разобѣгающагося круга, виднѣлось черное пятно, которое быстро приближалось къ противоположному берегу.

— Да ты, видно, къ батюшкѣ, Ваня? Батюшка ушелъ въ Комарево, торопливо поспѣшила сообщить дѣвушка.

Въ эту самую минуту слабый трескъ дальнихъ кустовъ возвѣстилъ, что темное пятно, виднѣвшеся на поверхности воды, благополучно достигло берега.

— Что жъ ты здѣсь стоишь, Ваня? сказала вдругъ дѣвушка измѣнившимся и, повидимому, уже совсемъ способкойнымъ голосомъ, — пойдемъ въ избу: можетъ статься, надобности есть какалъ? можетъ статься, тебя отецъ пришелъ? Обожди: батюшка скоро вернется.

— Нѣтъ... я такъ... батюшкѣ... однотесу вишь понадобилось, пробормоталъ Ваня, мѣшаясь и прерываясь на каждомъ словѣ.

— Такъ ты обожди: батюшка скоро вернется... Пойдемъ, что стоять-то! вымолвила Дуня, паправляясь къ лужайкѣ.

Ваня послѣдовалъ за нею, но, сдѣлавъ три шага, остановился.

— Что жъ ты? спросила дѣвушка, поворачивалъ къ нему голову.

— Нѣтъ, я ужъ лучше завтра зайду, произнесъ парень, съ самымъ неловкимъ видомъ.

— Что жъ такъ?

— Да такъ... завтра ужъ оно лучше... теперь пора домой... Прощай, Дуня!..

— Экой чудной какой! да куда ты? обожди!

— Нѣтъ, ужъ не приходится!.. Прощай!

— Прощай, Ваня... Заходи же завтра; я батюшкѣ скажу... Прощай!

Но Ваня ничего не слышалъ: онъ былъ уже далеко.

„Такъ вотъ они какъ! Вотъ что. А мнѣ и невдомекъ

— 189 —

было! Знамо, теперь все пропало, кануло въ воду... Что жъ! я имъ не помѣха, коли такъ... Господь съ ними!" бормоталъ Ваня, дѣлая безотрадные жесты и на каждомъ шагу обтирая ладонью потъ, который катился съ него ручьями. Ночь между тѣмъ была росистая и сырая. Но онъ чувствовалъ какую-то нестерпимую духоту на сердцѣ и въ воздухѣ. Ему стало такъ жарко, что онъ принужденъ даже былъ распахнуть одежду.

Вскорѣ онъ очутился посреди луговъ.

Но на этотъ разъ никто уже не привѣтствовалъ молодого парня. Здѣсь все уже безмолнствовало. Темнымъ, неоглядно-далекимъ пологомъ разстились луга. Торжественно-тихо раскидывалось надъ нимъ синее ровное небо, усѣянное мерцающими звѣздами. Чуть-чуть видными пятнами мелькалъ развалившійся по травѣ народъ. Костры уже погасли. Гдѣ-гдѣ, подѣ груды тѣбѣщихъ, покрытыхъ сѣдымъ пепломъ угольевъ, сидѣла баба и, покачивая люльку, задумчиво склонивъ голову надъ уснувшимъ младенцемъ, тихо напѣвала зауньевную колыбельную пѣспю... Все безмолнствовало. Даже самые шаги молодого парня стали раздаваться слабѣе, слабѣе, и тѣ наконецъ смолкли. Ваня ступалъ уже по песку и приближался къ Окѣ. Онъ прямо пошелъ къ тому мѣсту, гдѣ находился челнокъ. Но челнока уже не было. При этомъ движеніе какого-то невольнаго отчаянія пробудилось вдругъ въ душѣ молодого парня; кровь хлынула къ его сердцу; какъ словно туманомъ какимъ окинулось все передъ глазами. Но это продолжалось недолго. Онъ поднялъ глаза и взглянулъ на ту сторону: черной, мрачной стѣною подымался нагорный берегъ; тамъ, далеко-далеко, въ одномъ только мѣстѣ привѣтливо мигалъ огонекъ... то, быть-можетъ, старуха-мать поправляетъ лучину, выжидая запоздавшаго сына... Вани провелъ рукою по лбу, какъ бы стараясь опомниться, торопливо прошепталъ молитву, перекрестиłся и бросился въ воду, не выпускалъ изъ глазъ огонька, который продолжалъ мигать ему, отражаясь дрожащею, золотистою ниткой на гладкой поверхности Оки, величаво сверкавшей посреди ночи.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

Х.

Обманутое ожиданіе.

Прошло нѣсколько мѣсяцев послѣ происшествія на
озерѣ, — происшествія, которое такъ сильно взволновало
сердце младшаго сына рыбака, Глѣба Савинова.

Въ послѣднихъ числахъ апреля, послѣ обѣда, Глѣбъ,
Ваня и приемышъ работали неподалеку отъ новой избы,
на верхнемъ концѣ площадки. Приближалось водополье.
Старый рыбакъ и молодые помощники его приготовляли
все пужное для начала рыбной ловли, которая считаетъ
разливъ рѣки лучшимъ своимъ временемъ. Они спѣшили
управиться съ саками, баграми, вершами и сѣтями: кое-
гдѣ требовалось вилести новый вѣнецъ изъ ивнику, тамъ
недоставало нѣсколькихъ петель, здѣсь слѣдовало подвя-
зать новый поплавокъ, и проч., и проч. Зима хотя и
длинна, а всего не усмотрить.

Принималъ въ соображеніе шумъ и возгласы, раздавав-
шіеся на дворѣ, можно было утвердительно сказать, что
тетушка Анна и снохи елъ также не оставались праздными.
Тамъ шла своего рода работа. И гдѣ жъ видано, въ са-
момъ дѣлѣ, чтобы добрыя хозяйки сидѣли сложка руки,
когда до свѣтлаго праздника остается всего-на-все одна
недѣля!

Нечего, разумѣется, говорить о тѣхъ заботахъ, которые
связываются съ крашеньемъ липъ, печеніемъ куличей и
приготовленіемъ пасхи: все это было покуда еще впереди.
Но всякій согласится, и думаю, что мытье половъ, чистка
избы, стирка и заготовленіе кой-какихъ обновъ (послѣд-
нее производится обыкновенно втайне, но возбуждаетъ

— 191 —

тѣмъ не менѣе болѣе толковъ, чѣмъ первыя хозяйствен-
ныя х.лопоты) представляютъ также не маловажную статью.
Несмотря, однакожъ, на всѣ эти многосложныя занятія,
наши хозяйки, очевидно, больше причали и шумѣли, чѣмъ
дѣлали дѣло. Работа ихъ подвигалась изъ рукъ вонъ
плохо. И тетушка Анна, и снохи ея поминутно выбѣгали
за ворота. Примѣру пхъ даже слѣдовали дѣти Петра.
Всѣ съ нетерпѣніемъ устремляли тогда глаза на поси-
нѣвшую Ону и дальній луговой берегъ, уже совсѣмъ
почти освободившійся отъ снѣгу.

Дѣло въ томъ, что съ минуты на минуту ждали воз-
вращенія Петра и Василія, которые объщали придти на
побывку за двѣ недѣли до Святой: оставалась между тѣмъ
одна недѣля, а они все еще не являлись. Такое промед-
леніе было тѣмъ болѣе неумѣстно съ ихъ стороны, что
путь черезъ Оку становился день-ото-дня опаснѣе. Уже
поверхность ея затоплялась водою, частію выступавшего
изъ-подъ льда, частію приносимою потоками, которые,
съ ревомъ и грохотомъ, низвергались съ нагорнаго берега.

Былъ именно одинъ изъ тѣхъ сырыхъ, сумрачныхъ
дней, которые ускоряютъ оттепель лучше самаго яркаго
солнца. Густой туманъ покрывалъ землю. Теплый, влаж-
ный южный вѣтеръ — „мокрякъ“, какъ называютъ его
рыбаки,—видимо, казалось, съѣдалъ остатки рыхлаго по-
чернѣвшаго снѣга. Темно-синяя полоса, висѣвшая не-
подвижно, уже нѣсколько сутокъ сряду, надъ горизонтомъ,
предвѣщала, въ совокупности съ такими же вѣрными
признаками, надолго установившееся тепло. Глѣбъ, въ со-
вершенствѣ постигавшій значеніе самыхъ неуловимыхъ
перемѣнъ воздуха, давно еще предсказалъ такую погоду.
Старый рыбакъ никогда не ошибался: закатъ солнца,
бѣльшал или меньшая яркость утренней зари, направле-
ніе вѣтра, отблескъ воды, роса, поздній или ранній отлетъ
журавлей,—все это осуществляло для него книгу, въ ко-
торой онъ читалъ такъ же бойко и съ разумнымъ тол-
комъ, какъ разумный грамотей читаетъ святцы. Рѣку,
со всѣми ся годичными измѣненіями и причудами, зналъ
онъ, какъ свои пять пальцевъ. Многія примѣты, осно-
ванныя на долгомъ опытѣ, говорили ему, что не сегодня,
такъ завтра Ока взломаетъ ледъ и разольется дружною
водою. Соображаясь съ этимъ, онъ за нѣсколько дней
перетащилъ лодки на верхнюю часть площадки. Позднее
вскрытіе рѣки не предвѣщало ничего худого для про-

— 192 —

мысла. Гѣбъ былъ, с.гѣдовательно, доволенъ и спокоенъ:
одного развѣ недоставало для полнаго довольства Ггѣба—
недоставало сыновей, которыхъ такъ долго и такъ на-
прасно всѣ ждали.

— Шутъ ихъ знаетъ, чего они тамъ замѣшкали! гово-
рилъ онъ обыкновенно въ отвѣтъ на скорые возгласы
бабъ, которыея, выбѣжавъ за ворота и не вида Петра и
Василия, обнаруживали всякій разъ силное безпокойство.—
Вѣдь вотъ же, продолжалъ онъ, посматривая вдаль, —
дня нѣтъ, чтобы съ той стороны не было народу... валомъ
валить! Всякому лестно, какъ бы скорѣе домой поспѣть
къ празднику. Нашихъ нѣтъ только... Шутъ ихъ знаетъ,
чего они тамъ застряли!

— Богъ вѣдаетъ, что такое! Я ужъ не знаю, чтò и по-
думать-то... о-охъ! говорила тетушка Анна съ глубокимъ
вздохомъ.

Тутъ старуха дѣлала обыкновенно какой-то танствен-
ный знакъ снохамъ, и всѣ три, робко, шагъ за шагомъ,
подходили къ работающимъ. Тетушка Анна рада была,
что мужъ ея по крайней мѣрѣ хоть разговариваетъ объ
отсутствующихъ: авось, услышитъ она отъ него какую
разумную, толковую рѣчь, которая успокоитъ ея материн-
ское, наболѣвшее сердце.

Подойди къ мужу, она прикладывала ладонь къ правой
щекѣ и, тоскливо покачивая головою, продолжала:

— Нѣтъ, не дождаться, знать, намъ нашихъ дѣтушекъ...
Гдѣ-то они теперь? О-охъ, чуетъ мое сердце...

Дрожащій голосъ ея ясно показывалъ, что она готова
была удариться о-земь и закричать голосомъ.

— Полно тебѣ, дура-голова! Ну, чего ты, чего? Пого-
димъ еще: авось, какой-нибудь разсудокъ да будетъ... Не
махонькіе они: свой толкъ въ головѣ есть. Знаю, кто
себѣ врагъ! на обѣду не помѣзутъ.

— Такъ-то такъ, батюшка, а все словно думается, не
прилучилось бы чего, возражала жена Петра.

— Ничаво! должно-быть, рѣки задержали, неожиданно
сказалъ Гришка.

— Вотъ Гришка не долго думалъ—рѣшилъ! произнесъ
Ггѣбъ, посмѣивансь. — Слышь, за рѣками дѣло стало, а
намъ и невдомекъ! Эхъ ты, разумная голова! У Бога не
долго, а у насъ тотчасъ!.. Рѣки помѣшали! Ну, а на-
родъ-то какъ же приходитъ? Лодки, что ли, подъ мышкой
несетъ, а? Эхъ, ты! Кабы рѣки-то разошлись, они бы, я

— 193 —

чай, давно себя показали: давно бы здѣсь были! подхва-
тилъ онъ, указывая на Оку.—Всѣмъ рѣкамъ одинъ путь—
наша Ока. Давно бы тогда и мы по ней погуливали...
Догадливый парень, нечего сказать! Ну-ка-сь, ты, Васи-
лиса, что скажешь? добавилъ онъ, насмѣшиво взглядывая
на жену Василія.

Но Василиса, обыкновенно говорливая, ничего на этотъ
разъ не отвѣчала. Она была всего только одинъ годъ за-
мужемъ. Въ качествѣ „молодой“, ей зазорно, совѣстно
было, притомъ и не слѣдовало даже выставлять своего
мнѣнія, по которому присутствующіе могли бы заключить
о чувствахъ ея къ мужу. Весьма вѣроятно, она ничего не
думала и не чувствовала, потому что, мѣсяцъ спустя послѣ
замужества, разсталась съ сожителемъ и съ той поры въ
глаза его не видѣла.

— Такъ какъ же, Гришка, а? рѣки помѣшали? продолжалъ разспрашивать развеселившійся Г.ѣбъ.

— Спроси у Ванюшки: онъ лучше моего скажетъ, от-
вѣчалъ пріемышѣ, украдкою взглядывая на хозяйскаго
сына, который, съ видомъ раздумья, чинилъ вершу и
мало обращалъ, повидимому, вниманія на все происхо-
дившее вокругъ.

— Что жъ ты молчишь, Ванюшка? Говори: съ чего
братья, шутъ ихъ возьми, застряли? произнесъ Г.ѣбъ, на-
ходившій всегда большое удовольствіе раззадоривать другъ
противъ дружки молодыхъ парней, чтобы потомъ вдосталь
надъ ними потѣшиться.

— Почему мнѣ знать, батюшка! спокойно и какъ-то
неохотно отвѣчалъ сынъ. — Кабы я съ ними шелъ, такъ,
можетъ-статься, сказалъ бы тебя; Господь ихъ вѣдаетъ,
чего они нейдутъ...

Онъ взглянулъ на мать, которая слегка уже начинала
всхлипывать, и поспѣшилъ прибавить:

— Должно-быть, съ дѣлами не справились. Богъ дастъ,
придутъ.

— Ну, этотъ, по крайности, хошь только сказалъ,—
долго думалъ, да хорошо молвилъ! произнесъ отецъ, само-
довольно поглаживая свою распидистую бороду.—Ну, бабы,
что жъ вы стоите? заключилъ онъ, неожиданно повора-
чиваясь къ снохамъ и хозяйкѣ.—Думаете, станете такъ-то
ждать на берегу съ утра да до вечера, такъ они скорѣе
отъ эваго придутъ... Дѣловѣ нѣтъ у васъ, что ли?

При этомъ тетка Анна и снохи ея бросали новый взглядъ

Сочиненія Л. В. Григоровича. Т. V.

13

— 194 —

на дальнй берегъ и, подавивъ вздохъ, снова возвращались къ своимъ занятіямъ.

Веселость стараго рыбака, не подстрекаемая присутствіемъ бабъ и возгласами молодыхъ ребятъ, которые больше частью работали молча, мало-по-малу проходила и уступала мѣсто сосредоточенному раздумью. Его не много безпоконли отсутствующіе: Петръ и Василій не малые ребята, къ тому же и люди толковые. Слава тебе, Господи! настолько пожили они на свѣтѣ, настолько опытны, чтобы знать, гдѣ слѣдъ и гдѣ неслѣдъ. Ненадежное состояніе дорогъ и рѣкъ имъ слишкомъ извѣстно, чтобы можно было ожидать отъ нихъ какой-нибудь опрометчивости. Вѣроятно, дѣла поважнѣе задерживали ихъ такъ долго. Можетъ-статься, съ хозяиномъ не покончили расчетовъ, а можетъ-статься, и попросту — загуляли. За Петрушкой такое важдалось! Такъ разсуждалъ Глѣбъ, предоставлявший бабамъ своимъ сокрушаться и строить, по поводу отсутствующихъ, отчалиныя, безнадежныя предположенія. Онъ рѣдко даже посматривалъ въ ту сторону, откуда должны были показаться Петръ и Василій. Съ нѣкоторыхъ поръ взгляды Глѣба несравненно чаще обращались къ младшему сыну. Старый рыбакъ давно еще, почти съ самаго начала зны, сталъ замѣчать перемѣпу въ молодомъ парни. Не разъ даже пыталъ онъ достѣдиться причины, не разъ привязывался къ Ванѣ, осаждалъ его вопросами о томъ, съ чего это панала на него худоба, съ чего онъ невеселъ, что обычкомъ смотрить, и проч., и проч. Не разъ даже старикъ выходилъ изъ себя и грозилъ порядкомъ проучить сына въ томъ случаѣ, если со временемъ окажется какая-нибудь причипа такой перемѣны, — по остался все-таки ни при чемъ. Вапя отбояривался обыкновенно какими-то пустыми, незначащими отѣтами; говорилъ, что онъ ничего за собою не замѣчаетъ, что никакой особенной худобы за собою не видить,—словомъ, не давалъ никакого удовлетворительнаго объяснія. Хуже всего было то, по мнѣнію Глѣба, что Ванюшка началъ съ нѣкоторыхъ поръ какъ словно задумываться. Это обстоятельство особенно сильно бродило почему-то въ головѣ стараго рыбака въ тотъ день, о которомъ идетъ теперь рѣчь.

„Въдь вотъ же, ничего такого не бывало съ его братьями, думалъ онъ, поглядывалъ на Ваню изъ-подъ густыхъ нахмуренныхъ бровей,—да вотъ теперь, хошь бы Гришка: ничего такого не примѣтно: парень, какъ парень... озор-

— 195 —

ливъ, него, пый! Ну, а въ другомъ чемъ виду не показываетъ,— пѣсни это играетъ, съ бабами балуетъ; иной разъ даже сократишь его, придержишь... А мой и йсть сталъ что-то не въ охоту, хлѣба лишился, — словно хворобой какой скучаетъ. И не допытаешь никакъ: затаился!.. Надо женить его—вотъ что!.. Онъ хоша, сдается мнѣ, не добре ластится къ дочѣ Кондратія, во всю зиму почитай къ нимъ и не павѣдывался: знать, не по идраву; да смотрѣть на это нечего! женится—слюбится!" продолжалъ Глѣбъ, хранившій покуда еще втайнѣ такое намѣреніе.

Выборъ Глѣба, не мѣшаетъ замѣтить, могъ только объясниться непомѣрнымъ его упорствомъ. Озерской рыбакъ, по словамъ самого Глѣба, былъ не что пное, какъ сосѣдъ, у котораго нечѣмъ было голодную собаку изъ-подъ стола выманить. Дочка его была, слѣдственно, „безприданница“. Разсчетливый Глѣбъ подавно не долженъ былъ бы обращать на нее вниманія. Но такъ укъ задумалъ Глѣбъ,— задумалъ потому, можетъ-статься, что такой выборъ долженъ былъ встрѣтить препятствія со стороны жены и родныхъ. Когда Глѣбъ заберетъ что въ голову, можно почесть дѣло рѣшеннымъ; въ этихъ случаяхъ ничѣмъ уже не возьмешь. Упрямство сильнѣе самаго расчета.

„Женится—слобится (продолжалъ раздумывать старый рыбакъ). Давно бы и дѣло сладили, кабы не стройка, не новая изба... Надо, видно, дѣло теперь порѣшить. На Святой же возьму его да схожу къ Кондратію: просватаемъ, а тамъ и дѣлу конецъ! Авось, будетъ тогда повеселѣе. Черезъ авто, думаю я, болѣе и скучаетъ опъ, что одинъ безъ жены живетъ: такихъ парней видалъ я не разъ! сохнутъ да сохнутъ, а женилъ, такъ и бѣда прошла. А все вотъ такъ-то задумываться не съ чего... Шутъ его знаетъ! худѣетъ, да и полно!.. Ума не приложу...“

На самомъ этомъ мѣстѣ размышленія Глѣба были прерваны пронзительными криками Анны, объихъ снохъ и даже ребятишекъ Петра: всѣ они, какъ сумасшедшіе, стремглавъ летѣли изъ воротъ, тискались другъ на другу и размахивая руками.

— Батюшки! они! касатики! они! они идутъ! они, они! кричала тетушка Анна, объявляя впереди всѣхъ и придерживавшąя правою рукою платокъ на головѣ.—Они! они идутъ! Пресвятая Вогородица! они! подхватывала она, перескакивая черезъ багоръ, наконечникъ которого лежалъ на колѣняхъ мужа.

13*

— 196 —

— Они идутъ, они! какъ передъ Богомъ, они! вопили снохи и дѣти, вихремъ проносясь мимо работающихъ и задѣвая на пути верши, которыя покатились во всѣ стороны.

— Экъ ихъ подняло! полоумныя! инда совсѣмъ огорошили! проговорилъ Глѣбъ, вставая на ноги и оглядывая бѣжавшихъ бабъ съ видомъ крайняго недоумѣнія. — Ребята! примолвилъ онъ, поспѣшно обращаясь къ Гришкѣ и Ванѣ,—ступайте за ними, живо! Вишь ихъ! сдуру-то, чего добраго, въ воду еще побросаются!.. Эй, бабы! гупыя!.. Эй! куда вы? подхватилъ онъ, догоняя Ваню и Гришку, которые бѣжали внизъ по площадкѣ.—Стойте! эй!.. Нѣтъ, дуютъ себѣ, шальныя! Ну, чего вы? чего всполохнулись?.. Эки безшабашныя! заключилъ онъ, настигая бабъ, которыхъ едва сдерживали на берегу Гришка и Ваня.

— Батюшки! они! касатики! они! голосили бабы, и пуще всѣхъ тетушка Анна.

Въ самомъ дѣлѣ, на той сторонѣ Они виднѣлись люди. Хотя они казались иначуть не больше мизинца, однакожъ, по двикенію ихъ, яспо можно было заключить, что они высматривали удобопроходимыя мѣста и готовились спуститься на рѣку.

— Должно-быть, мѣста-то тамъ добре опасливы! вишь какъ выглядываютъ! говорила жена Петра, нетерпѣливо переминаясь на мѣстѣ.

— Батюшка, Нетрушенька ты мой! Вася! касатикъ! рожоной ты нашъ! родимые вы мон! охъ, вы, батюшки вы наши! вопиля тетушка Анна такимъ голосомъ, который могъ показаться издали отчаяннымъ рыданіемъ.

— Татька! татька идетъ! кричали, въ свою очередь, мальчишки.

— Вы что, мелюзга?.. И она туда же!.. цыцъ! сказалъ не совсѣмъ ласково Глѣбъ.—Полно вамъ кричать, бабы!.. Охъ, ты, старая, куда голосиста!.. Погодите, дайте время высмотрѣть. Спозаранку хватились! можетъ статься, и не они совсѣмъ.

— И то не они! воскликнулъ неожиданно Гришка, пристально слѣдя глазами за путешественниками, которые подвигались впередъ, описывая круги по лыду.

— Нѣтъ, не они! подтвердилъ Ваня.

— Ну, вотъ, то-то же и есть! Эхъ вы, сороки! вымолвилъ Глѣбъ сурово, обращаясь къ бабамъ.

Бабы стояли, какъ ошеломленныя. Несмотря на то, что

— 197 —

онъ уже двадцать разъ обманывались такимъ образомъ, имъ какъ будто все еще въ голову не приходило, что на Окѣ, кромѣ Василія и Петра, могутъ показаться другіе люди: опытъ въ этомъ случаѣ ни къ чему не служилъ. Бабы стояли, какъ ошеломленныя. Вскорѣ, однако жъ, руки и ноги ихъ снова обрѣли девяностія; а вмѣстѣ съ ними развязался и самый языкъ. Досадлиное чувство не замедлило уступить мѣсто любопытству. Всѣ три поспѣшили къ Глѣбу, Ванюшкѣ и Гришкѣ, которые стояли на самой окрайнѣ берега и кричали прохожимъ, заставляя ихъ принимать то или другое направленіе и предостерегая ихъ отъ опасныхъ мѣстъ; бабы тотчасъ же присоединились къ старому рыбаку и двумъ молодымъ парнямъ и такъ усердно принялись вторить имъ, какъ будто крикомъ своимъ хотѣли выместить свою неудачу.

На этотъ разъ, впрочемъ, было изъ чего суетиться. Вчужѣ забиралъ страхъ при видѣ живыхъ людей, которые, можно сказать, на ниточкѣ висѣли отъ смерти: мѣстами вода, успѣвѣшал уже затопить, во время дня, половину рѣки, доходила имъ до колѣнъ; мѣстами приводилось имъ обходить проруби или перескакивать черезъ ширирокія трещины, поминутно преграждавшія путь. Дороги нечего было искать: ея вовсе не было видно; слѣдовало идти на-авось: гдѣ ледъ держитъ пока ногу, туда и ступай.

— Гей, братцы, забирайте лѣвѣй, лѣвѣй забирайте! прямо не ходите! кричалъ Глѣбу.

— Прямо не ходите!.. не ходите!.. Ахъ ты, Господи, того и смотри, обломятся! дружно вторили бабы.

Но путешественники, которыхъ числомъ было шесть, хотя и внимательно, казалось, прислушивались къ голо- самъ людей, стоявшихъ на берегу, тѣмъ не менѣе, одна- кожъ, все-таки продолжали идти своей дорогой. Они какъ словно дали крѣпкій зарокъ ставить ноги въ тѣ самыя углубленія, которые производили лаптишки ихъ предво- дителя—коренастаго, пожилого человѣка, съ огромною пи- лою на правомъ плечѣ; а тотъ, въ свою очередь, какъ словно далъ зарокъ не слушать никакихъ совѣтовъ и дѣй- ствовать по внушенію какихъ-то тайныхъ убѣжденій.

— Вишь, смѣлые капіе! того и смотри, обломятся! говорилъ Глѣбу.

— Обломятся! знамо обломится... Ахъ ты, Господи! подхватили съ увѣренностью бабы.

— 198 —

— Эн, ребята! снова крикнул Глѣбъ, когда путники приблизились к мѣсту, где рѣка представляла длинное озеро, — стойте, говорить вамъ, — стойте, не ходите!

При этомъ предводитель съ нилою на плечѣ остановился; за нимъ тотчасъ же остановились и другие.

— Гей? отозвался предводитель, вопросительно обращаясь къ стоявшимъ на берегу.

— Не ходи прямо! развѣ не видишь? закричалъ Глѣбъ.

— А что? отозвался предводитель.

— А то же, что воды отвѣдаешь: потонешь—вотъ что! Обойди кругомъ, говорить!.. Намедни и то сосновский мельникъ тутъ возь увязилъ...

— Насилу вытащили! подхватили бабы въ одинъ голосъ.

Предводитель отступилъ шагъ назадъ и поправилъ шапку. Затѣмъ онъ посмотрѣлъ направо: вода съ этой стороны затопляла рѣку на далекое разстояніе; посмотрѣлъ налѣво: съ этой стороны вода простиралась еще дальше. Предводитель снова поправилъ шапку, тряхнулъ нилою и пошелъ отхватывать прямо, останавливаясь, однакожъ, кое-гдѣ и пошунывая ногами ледъ, скрытый подъ водою. Остальные путники, какъ бараны, послѣдовали тотчасъ же за своимъ товарищемъ.

На берегу между тѣмъ воцарилось глубокое молчаніе; говорили одни только глаза, съ жаднымъ любопытствомъ сливчивіе за каждымъ движениемъ смѣльчаковъ, которые съ минуты на минуту должны были обломиться, юркнуть на дно рѣки и „отвѣдать водицы“, какъ говорилъ Глѣбъ.

## ХІ.
### Прохожіе.

Смѣльчаки, однакожъ, не обламывались. Слѣдуя гуськомъ за своимъ предводителемъ, шмыгавшимъ въ водѣ по колѣни, они продолжали подвигаться впередъ. Немного погодя, благополучно выбрались они на свѣжую полосу, отдѣлявшую ихъ отъ берега шаговъ на сто.

То были пильщики и шерстобиты, или „волнотѣчи“, какъ называютъ ихъ преимущественно по деревнямъ. Послѣднихъ можно было узнать по длиннымъ чернымъ шестамъ, сдѣланнымъ наподобіе контрбасныхъ смычковъ, съ тою разницю, однакожъ, что волосъ замѣнялся здѣсь

— 199 —

толстою струною изъ бычачьей жилы; смычки эти болтались за спиною и торчали изъ-за плечъ, какъ ружья у черкесовъ. Широкія лоснящіяся пилы плавно покачивались на плечахъ другихъ молодцовъ. Кромѣ этихъ ремесленныхъ орудій, за спиною почти каждого виднѣлся холстяной мѣшокъ, который, судя по объему, могъ только вмѣщать рубаху да еще, можетъ статься, заработанныя деньжишки, завязанныя въ тряпицу; тутъ же, подъ мѣшковъ, или на верхнихъ концахъ пилъ и смычковъ качались сапоги, весьма похожіе на сморчки, но которыми владѣльцы дорожили очевидно болѣе, чѣмъ собственными ногами, обутыми въ никуда не годные лаптишки, свободно пронускавшіе воду.

Вскорѣ всѣ шестеро достигли берега. Ища ихъ выражали такую же беззаботливость и спокойствіе, какъ будто они только что прошлись по улицѣ. Все ограничилось тѣмъ только, что предводитель тряхнулъ пилою и сказалъ:

— Ну ужъ дорожка!

— Да таки — ништо! смѣясь возразилъ Гтѣбъ. — Ну, братцы, посмотрѣли мы на васъ: хваты, — нечего сказать!

— Какъ это вы, батюшки, такъ-то... а-и! а-и! проговорили бабы, съ любопытствомъ осматривая пришельцевъ.

Предводитель снялъ низенькую шапку, отороченную loхмотьями бѣлаго барана, опустилъ конецъ пилы наземь и засѣмнилъ ногами мелкую дробь, при чемъ брызги воды полетѣли на присутствующихъ.

Выходка эта особенно пріятно подѣйствовала на одного изъ товарищей предводителя — молодого дѣтину съ глуповатой физіономіей, острымъ, любопытнымъ носомъ и бѣлыми капъ сахаръ зубами.

— Эхъ, Нефедка!.. о-о! шутъ его возьми!.. о-о!.. могъ только проговорить онъ и залился дребезжащимъ смѣхомъ, отъ которого задрожалъ его полныя щеки.

Нефеду, то-есть предводителю, было безъ малаго лѣтъ пятьдесятъ. На головѣ его начал уже вытираться волосы, сквозь которые сильно просвѣчивало красное, приплюснутое, глянцовитое темя; носъ Нефеда, комически вздернутый кверху, краснѣть такъ ярко, что, казалось, отражалъ цвѣтъ свой на остальные части лица; носъ этотъ, въ товариществѣ съ мутными, стеклянистыми глазами, не оставлялъ ни малѣйшаго сомнѣнія, что Нефедъ частенько рвалъ косушку и даже недавно захватилъ куражу. За спиною Нефеда не было ни сапоговъ, ни мѣшка; все иму-

— 200 —

щество его ограничивалось пилою и трубкой, величиною съ наперстокъ; объѣденный чубучокъ этой трубки высочивались изъ бокового кармана далеко не казистаго полушубка, — совсѣмъ даже никуда не годнаго полушубка. Гуляка и пьянчужка выглядывали изъ каждой прорѣхи его одежды. Одинъмъ словомъ, Нефедъ съ перваго взгляда давалъ знать, что принадлежитъ къ тѣмъ общипанцамъ, которыхъ въ простонародъи величаютъ обыкновенно „голудвою кабацкой“.

— Ну, ужъ, братцы, милостивъ къ вамъ Господь! продолжалъ Глѣбъ, значительно подымая густыя свои брови,— не чаялъ я увидѣть васъ на нашемъ берегу; на самомъ томъ мѣстѣ, гдѣ вы черезъ воду-то проходили, вечоръ сосновскій мельникъ возвѣ увязилъ...

— Насину вытащили! замѣтили бабы съ такою живостью, какъ будто несчастіе было передъ ихъ глазами.

— Дивилось я, право, какъ этакъ Богъ помиловалъ, продолжалъ старый рыбакъ, — ледъ-то добре подточило,— почти весь измодѣлъ; плохая опора: какъ разъ солежетъ!..

— Ничаво, вишь: проѣхали! маленько вотъ только носочки подмочили! сиплымъ, надорваннымъ голосомъ продолже Нефедъ, разставляя вымокшія до колѣнъ ноги и осматривая лаптишки.

Всѣ засмѣялись, а молодой парень съ бѣлыми зубами еще всѣхъ; даже шапка его скосилась и колѣни подогнулись.

Во все продолженіе предыдущаго разговора онъ подобострастно слѣдилъ за каждымъ движеніемъ Нефеда,— казалось, съ какою-то даже ненасытною жадностію впивался въ него глазами; какъ только Нефедъ обнаруживалъ желаніе сказать слово или даже поднять руку или повернуть голову, у молодого парня были уже уши на макушке; онъ заранѣе раскрывалъ ротъ, оскаливалъ зубы, быстро окидывалъ глазами присутствующихъ, какъ будто хотѣлъ сказать: „слушайте, слушайте, что скажетъ Нефедъ!“ и тотчасъ же разражался неистовымъ хохотомъ. Всего замѣчательнѣе было то, что хотя въ поступкахъ и словахъ Нефеда не было ничего особенно забавнаго или остраго, почти всѣ слѣдовали примѣру молодого дѣтины.

— Откуда, братцы? началъ Глѣбъ.

— Пзъ Серпухова, отвѣчалъ одинъ изъ шерстобитовъ.

— Гм! понимаю...

— 201 —

— А мы изъ Шушелова! знаешь Шушелово? сказалъ Нефедъ.

Молодой парень замигалъ глазами и заранѣе раскрылъ ротъ.

— Слыхать слыхалъ, а бывать не бывалъ, произнесъ Глѣбъ.—Далече отселева?

— Да, ништо—рукой не достанешь.

Всѣ засмѣялись.

— Онъ оттедова,—всѣ шерстобиты оттедова, подхвастилъ прежній шерстобитъ.

— Куда Богъ несетъ?

— Въ Рязань... не то, чтобы въ самый городъ, а подлѣ, въ деревню. Всѣ идемъ въ одно мѣсто, отвѣчалъ шерстобитъ.

— Та-а-къ, пробормоталъ Глѣбъ.

— Батюшки, заговорила неожиданно тетка Анна,—не встрѣчали ли, касатики, нашихъ ребятъ?

— А то какъ же! вѣстимо, встрѣтили: „кланяйся, говорили, маменькѣ, цѣлуй у ней ручки!“ началъ было Нефедъ, къ неописанному восторгу молодого парня.

Но Глѣбъ перебилъ его.

— Глуная! развѣ не видишь: смѣются! Хошь бы и встрѣтили, они нешто нашихъ ребятъ знаютъ? чай, на лбу не написано!..

— Да я такъ только... батюшка... авось, молѣ, они...

— Ступай-ка, ступай лучше! полно вздоръ-то молоть! перебилъ мужъ, слегка поворачивая жену за плечи.— Ступайте и вы, бабы! что тутъ пустое болтать! пора за работу приниматься.

— А что, примѣрно, любезный, не Глѣбомъ ли васъ звать? спросилъ вдругъ одинъ изъ шерстобитовъ, человѣкъ сухощавый и длинный какъ шестъ, съ плоскими желтыми волосами и блѣдно-голубыми глазами, вялыми и безжизненными.

Онъ выглядывалъ до того времени изъ толпы товарищей, какъ страусъ между индѣйками; говорилъ онъ глухимъ, гробовымъ голосомъ, при каждомъ словѣ глубоко-мысленно закрывалъ глаза, украшенные бѣлыми рѣсницами, и вообще старался сохранить видъ человѣка разсудительнаго, необычайно умнаго и даже, если можно, ученаго.

Глѣбъ далъ утвердительный отвѣтъ.

— Вамъ, любезный человѣкъ, примѣрно, то-есть, по-

— 202 —

КЛОНЪ ПОСЫЛАЮТЪ, СЪ ДОСТОИНСТВОМЪ ПРОГОВОРИЛЪ РАЗСУ-
ДИТЕЛЬНЫЙ ШЕРСТОБИТЪ.

— КТО ЖЪ БЫ ТАКОЙ?

— Станете проходить, говорить, через Оку, по до-
рогъ къ Сосновъ, увидите, говорить, рыбака Глѣба Са-
винова, кланяйтесь, говорить, и нижайше...

— Ну, пошелъ, пучеглазый, размазывать! тянетъ словно
клющами хочуть надѣваетъ! грубо перебилъ Нефедъ.—
Кланялись наказывалъ тебя старичокъ изъ Комарева...
Кондратьемъ звать... вотъ-те и все!

Долговязый шерстобить презрительно отвернулся; не-
смотря на всю свою разсудительность, онъ, какъ видно,
былъ изъ числа самыхъ щепетильныхъ, обидчивыхъ. Чув-
ство тончайшей деликатности, заставлявшее его говорить
всѣмъ бы, было сильно оскорблено грубостю Нефеда.

— А, да! озерской рыбакъ! сказалъ Глѣбъ.—Ну, что,
какъ тамъ его Богъ милуетъ?.. Съ недѣлю, почитай, не
видались; онъ за половодьемъ перебрался съ озера въ Ко-
марево... Скучаетъ, я чай, работой? Старикъ куды-те за-
вистливый къ дѣлу—хлопотунъ!

Шерстобить закрылъ уже глаза и хотелъ что-то про-
молвить, но Нефедъ сноva перебилъ его.

— Объ дѣлахъ не раздобаривалъ: наказывалъ только
кланяться! сказалъ Нефедъ. — Ну, что жъ мы, братцы,
стали? добавилъ онъ, приподнявъ пилу,—пойдемъ къ из-
бамъ! Сватъ Глѣбъ не поскупится соломой: дастъ облю-
жить лаптишкѣ.

— Что жъ? посидите. Можно и соломы дать, прогово-
рилъ Глѣбъ, медленно новорачиваясь спиною къ рѣкѣ и
направляясь къ тому мѣсту, тѣмъ прежде работалъ.

Прохожіе подняли свои мѣшки и пошли за нимъ.

— Ну, а какъ, сватъ Глѣбъ, какъ у тебя насчетъ, при-
мѣрно, винцо есть? неожиданно сказалъ Нефедъ, покря-
кивая и прищуривая лѣвый глазъ.

— Нѣтъ, мы этимъ не занимаемся.

— Пустое самое дѣло! грубокомысленно замѣтилъ раз-
судительный шерстобитъ, но такъ, однакожъ, чтобы не
могъ разслышать этого необразованный Нефедъ.

— Полно, сватъ! э! Ты думаешь, на мѣ кафтанишко-
то рваный, такъ ужъ я... Я вѣдь не даромъ прошу, при-
ставалъ Нефедъ.

— Знамо, что не даромъ, насмѣшливо возразилъ Глѣбъ.—
Не осуди въ лаптяхъ: сапоги въ саняхъ!.. Да съ чего ты

— 203 —

такъ разохотился: стало-быть, денегъ добре много несешь?

— Давай только; за этимъ не постоимъ! крикнулъ Нефедъ, торопливо вынимая трубочку и выворачивая при этомъ пустой карманъ.

Раздался хохотъ.

— Въ карманѣ-то у него, видно, сухотка.

— Всего одна прорѣха и есть!

— Хвать въ карманѣ, анъ дыра въ горстѣ!

— Эхъ ты! вымолвилъ Глѣбъ, усмѣхнувшись.

— Чего зубы-то обмываете! сказалъ Нефедъ. — Съ собой, знамо нѣту: опасливо носить; по пошить домой отослалъ... А вотъ у меня тутъ въ Сосновкѣ тетка есть; какъ пойдемъ, накажу ей отдать тобѣ, свать, за вино... Душа вонъ, коли такъ!

— Какъ ее звать-то? я въ Сосновкѣ всѣхъ знаю.

— Матреной... первая изба съ краю...

— Что какъ ты не сказывалъ намъ про эту тетку-то? замѣтилъ кто-то изъ пильщиковъ.

— А что говорить!.. Душа вонъ, коли тетки нѣту.

— Нѣтъ, брать, долго ждать; можетъ статьься, она у тебя еще въ обѣгахъ, сказалъ, смѣясь, Глѣбъ.

— Э! крикнулъ Нефедъ, махнувъ рукой, и поплелся впередъ, сопровождаемый молодымъ парнемъ, который не переставалъ держаться за бока.

— Должно быть, человѣкъ бездѣтный? спросилъ Глѣбъ, указывая головою на Нефеда.

— Какое! восьмеро ребятъ, малъ-мала-меньше, отвѣчалъ одинъ изъ пильщиковъ,—да такой ужъ человѣкъ безшабашный. Какъ это попадутъ деньги — бѣда! вотъ хотѣ бы теперь: всю дорогу пьянствовалъ. Не знаю, какъ это, съ чѣмъ и домой придетъ.

— Разсудка своего человѣкъ, примѣрно, то-есть, не имѣетъ, проговорилъ длинный шерстобитъ, закрывая глаза, — ему, видно, такъ-то вольготнѣе.

— Вотъ, братцы, посидите, отдохните, вымолвилъ Глѣбъ, когда весь подошли къ лодкамъ,—а вы полно глазѣть-то! за дѣло! прибавилъ онъ, обратившись къ Гришкѣ и Ванѣ, которые до того времени прислушивались къ разговору.

Тутъ старый рыбакъ повернулся къ воротамъ и велѣлъ Василис принести охапку соломы.

— Эй, Василисушка-любушка! заголосилъ Нефедъ, успѣв-

— 204 —

шій уже развалиться между вершами,— захвати-ка кваску—ротъ прополоснуть: смерть горло пересохло!

— Я полагаю, болѣе всего отъ эвтаго отъ табаку оно такъ-то у тебя пересыхаетъ, посмѣваясь, сказалъ рыбакъ,—ты, вшь, и трубочку, видно, покуриваешь... на всѣ руки гораздъ.

Вмѣсто отвѣта, Нефедъ перевалился на бокъ и молод-цновато сунулъ чубукъ въ ротъ.

— Что жъ ты ее не запалишь? али табаку нѣту?

— Вмѣстѣ съ сапогами въ Комаревѣ обронилъ... И не надыть его, табаку-то, я и то всю дорогу курилъ безпечь, инда весь ротъ выжегъ.

— Охъ-о-о... Нефедка... балясникъ... о! закатился снова молодой парень.

— У него табаку-то и въ заводѣ не было: всю дорогу такъ-то одинъ чубукъ голодалъ, промолвилъ одинъ изъ пильщиковъ.

Квасъ и солома не замедлили лѣиться.

Прохожіе сняли мокрые лапти и принялись перекладывать ихъ соломой; между тѣмъ Глѣбъ и молодые попощники его усѣлись за работу. Разговоръ снова завязался. Но въ немъ уже не принималъ участія Нефедъ: сначала онъ прислонился спиною къ лодкѣ и, не выпуская изо рта пустой трубки, сталъ какъ словно слушать; мало-помалу, однакожъ, глаза его закрылись, губы отвисли, голова покачнулась на сторону и увлекла за собою туловище, которое, свѣшиваясь постепенно на бокъ, грохнулось на-конецъ на землю. Но Нефедъ ничего уже не чувствовалъ; онъ не чувствовалъ даже, какъ трубка вывалилась у него изо рта. Черезъ минуту отъ храпа его заволновались даже лохмотья рукава, нечаянно попавшаго, вмѣстѣ съ рукою, подъ голову. Два-три пинка, удачно направленные въ бокъ молодого парня съ бѣлыми зубами, предостерегали его отъ новаго взрыва хохота, и съ этой минуты лицо его какъ словно одеревенѣло. Мало-по-малу, однакожъ, глаза его, все еще не покидавшіе спящаго Нефеда, начали соловѣть и смежаться; немного погодя, зубастый парень растинулся на-земь и, подоживъ подъ голову шапку, предался отдыху; примѣру его послѣдовали двое другихъ товарищей.

Разговоръ, между тѣмъ, шелъ своимъ чередомъ.

— Знамое дѣло, какія теперь дороги! И то еще удивленью подобно, какъ до сихъ поръ рѣка стоить; въ другіе

— 205 —

годы въ это время она давно въ берегахъ... Я полагаю,
дюжи были морозы — ледъ-то добре закрѣпили; оттого
долѣе она и держитъ. А все, по-настоящему, пора бы
разступиться! Вшь, какое тепло: мокрая рука не стынетъ
на вѣтрѣ! Вотъ вороны и жаворонки недѣли три какъ
ужъ прилетѣли! говорилъ Глѣбъ, околачивая молоткомъ
желѣзное остріе багра.

— И то вороны прилетѣли! Я самъ встрѣлъ двухъ на
дорогѣ, сказалъ одинъ изъ бодрствующихъ пильщиковъ,
маленькій человѣкъ, съ остроконечной бородкой, которал,
безъ сомнѣнія, должна была питье какое-нибудь тайное
сообщеніе съ языкомъ своего владѣльца, потому что, какъ
только двигался языкъ, двигалась и бородка.—А что,
братецъ ты мой—Глѣбомъ, что ли, звать? да, подхватилъ
онъ,—правда ли, сказываютъ, будто вороны эти, вотъ въ
эвту самую пору, купаютъ дѣтей своихъ въ прорубяхъ?
Сказываютъ, вшь: они отнущаютъ ихъ въ отѣлъ, на
„особное“ семейное жительство... Да ты, я чай, слыхалъ
объ этомъ?

— Какъ не слыхать! слыхалъ. Самому, правда, не при-
ходилось видѣть, а отъ стариковъ слыхалъ неоднова, от-
вѣчалъ Глѣбъ, шутливое расположеніе котораго, вызванное
на минуту выходками Нефеда, замѣтно проходило.

— Я полагаю, все это то-есть такъ... пустое, примѣр-
но... болтаютъ, разумнымъ тономъ замѣтилъ длинный
шерстобитъ.

— Съ чего жъ пустое? Можетъ статься, оно и такъ,
какъ онъ говорить; на свѣтѣ и не такія диковинки бы-
ваютъ. Вотъ хошь бы теперь: по времени давно бы пора
пахарю радоваться на озими, намъ—неводъ забрасывать;
а на полѣ все еще снѣгъ пластомъ лежить, рѣка льдомъ
покрыта, возразилъ Глѣбъ, обращаясь къ шерстобиту, ко-
торый сидѣлъ съ зажмуренными глазами и, казалось, по-
груженъ былъ въ глубокую думу.—Мудренаго нѣтъ, про-
должалъ рыбакъ,—того и жди „внучка за дѣдомъ при-
детъ“ *): новый еще снѣгъ выпадетъ. Разъ такъ-то,
помнится, ужъ совсемъ весна наступила, ужъ листъ въ
заячье ухо развернулся и цвѣты были на лугахъ, вдругъ,
откотѣ ни возьмись, снѣгъ: въ одну ночь по колѣно на-

*) Такъ говорится о позднемъ весеннемъ снѣгѣ, который, падая на
старый снѣгъ и тотчасъ же превращаясь въ воду, просачиваетъ его
насквозь и уноситъ съ земли.

— 206 —

валилъ; буря такая, сиверка, и Боже упаси! Сдается по всему, и нонче тому же быть!

— Все можетъ быть... все!.. все во власти Божией, вы-
молвилъ шерстобить, задумчиво наклоня голову.

— Съ чего жъ ты думаешь—быть опять снѣту! заго-
ворилъ пильщикъ, двигая бородой.

— Конечно, все въ рукѣ Божией, во всемъ Его святая
воля, подхватить Глѣбъ.—но я говорю такъ-то—по примѣ-
тамъ сужу! Вотъ теперь у тестя мосто старшаго сына—вотъ
что ждемъ то,—у тестя въ Сосновкѣ коровы стоять (дер-
жить болѣ для робить; безъ этого нельзя: не все хлѣбъ да
капуста, пну пору и молочка захоцца похлѣбать, особливо
ребятишками)... ну, такъ вотъ, говорю, коровы у него
стоять теперь смирно, не шелохнутся; смекай, значить,
коли такъ: быть опять снѣту. Ужъ это такъ вѣрно, какъ
вотъ пять пальцевъ на рукѣ. Скотинна весну чувѣ лучше
человѣка: ужъ коли весна устанавливается, идетъ на ко-
ренную, скотину пи за что не удержишь въ хлѣбѣ: овца
ли, корова ли, такъ и реветь; а выпустить изъ хлѣва,
пошла по кустамъ рыскать,—не соберешь никакъ!.. Эта
примѣта ли за что не обманеть!

— Видишь ть, вѣдь вотъ и разума не имѣтьъ, а вѣдь
вотъ чувѣ же, поди ты! произнесъ пильщикъ, потряхивая
бородкой. — Да, промолвилъ онъ, пожимая губами, — а
только попѣ придетъ ли весна ранняя, придетъ ли поздняя,
все одно: скотить нашей плохо,—куды плохо будетъ!

— Съ чего жъ такъ?

— Хвостъ стала что то откидывать! такъ вотъ и дох-
нутъ всё... И Богъ знаетъ чтоʻ такое!

— Ой-ли?

— Метинно такъ, дохнутъ... очень много дохнутъ,
подтердилъ шерстобить,—самому трафилось видѣть.

— Что за притча такая? съ чего бы значить это? на-
пущено, что ли?.. Сказываютъ, хвороба эта — моромъ,
кажись, звать,—не сама приходить: завозить, ее, говорить,
лихой человѣкъ, сказалъ пильщикъ.

При этомъ разсудительный шерстобить сомнительно
улыбнулся, медленно закрылъ глаза и покрутилъ головою.

— Я полагаю, то-есть, примѣрно, такъ только, пустое
болтаютъ, произнесъ онъ, съ чувствомъ достоинства.—
Простой народъ, онъ разсудка своего не имѣть... и бол-
таетъ—выходить, пустое, заключилъ онъ, поглядывая на

— 207 —

стараго рыбака, съ видомъ взаимнаго сочувствія и старались улыбнуться.

Но лицо Глѣба, къ великому удивленію глубокомысленного скептика, осталось совершенно спокойнымъ. Не поднимал высокаго, наморщеннаго лоба, склоненнаго надъ работой, рыбакъ сказалъ серьезнымъ, увѣреннымъ голосомъ:

— Нѣтъ, любезный, не говори этого. Пустой рѣчи не дологъ вѣкъ. Объ томъ, что вотъ онъ говорилъ, и дѣды и прадѣды наши знали; ужъ коли да весь народъ вѣру далъ, стало есть въ томъ какая ни на есть правда. Одинъ человѣкъ солжетъ, пожалуй: всякъ человѣкъ—ложь, говорится,—да только въ одиночку; міръ правду любитъ...

— Вѣстимо такъ, ужъ коли всѣ заодно говорятъ, стало, съ чего-нибудь да берутъ, стало, есть правда, подхватилъ пильщикъ.—Я объ этой коровьей смерти сколько разъ отъ старыхъ стариковъ слышалъ: точно, завозвятъ, говорить, се, а не сама приходитъ. Прилучилось это, вишь, впервые съ какимъ-то мужичкомъ, началъ онъ съ такою живостью, какъ будто вступался за мать родную,—ѣхалъ этотъ мужичокъ съ мельницы, ко двору подбирались. Дѣло было къ вечеру, маленечко примеркать стало. И выѣхалъ онъ на поляну. Отколь ни возьмись, подходить къ нему старуха: „Подвези меня, говорить, дѣдушка!“—„Куда тебя? говорить... то-есть онъ то говорить ей: куда тебя?“ говорить. А она опять: „Подвези, говорить—хошь до своей до деревни: моченьки моей нѣтъ!“ А онъ ей: „Ты какал такая?“ говорить.—„Вотъ, родимый, говорить этто она ему,—вотъ, говорить, я лѣчейка, коровъ лѣчу!“—„Гдѣ-жъ ты, говоритъ, лѣчила?“—„А лѣчила я, говоритъ, у добрыхъ у людей, да не въ пору за мной послали; захватить не успѣла—весь скотъ передохъ!“ Ну, посадилъ онъ это ее къ себѣ въ сани, поѣхалъ. Ёхали, ђхали. Давно пора бы дома быть, анъ лихъ—не дается; куда ни глянетъ, все поляна идетъ; и не знать, что такое! Человѣкъ былъ преклонный; снялъ онъ это шапку и перекрестился: „Господи Боже, говоритъ, помилуй насъ, грѣшныхъ!“ Смотритъ, а ужъ старухи-то и нѣтъ съ нимъ; глядь, подлѣ самыхъ саней бѣжитъ какая-то черная собака... Онъ ничего. Ну, попалъ это онъ на слѣдъ, старикъ-аттъ, приѣхалъ домой, на дворъ въѣзжаетъ, и собака за нимъ. Вотъ это и выходитъ, привезъ онъ съ собою коровью смерть. На другое утро по всей его деревни ни одной коровенки не оста-

— 208 —

лось! заключил пильщикъ, разглаживая бородку, которая во все время разговора работала заодно съ языкомъ.

— Много, можетъ-статься, тутъ и пустого, а правда все-таки должна быть, — не безъ этого! сказалъ рыбакъ. — Полагаю такъ: завезъ эту коровью смерть какой лихой человѣкъ въ нашу русскую землю. Вѣдь вотъ завозятъ же чуму изъ Туречины... не сама же приходить! А тутъ, извѣстно, ужъ и старуху пришлели, и собаку... На пустынѣ рѣчи податливъ человѣкъ! сколько па свѣтѣ головъ, столько и умовъ — всякій по-своему мережасть. На то Господь и разумъ далъ: слушать слушай, а правду распутывай. Не все то перенимай, что по рѣкѣ пилветъ; то-то же оно и есть! Правда-то, иной разъ, что пискарь въ неводѣ: забьется промежъ петель и не видать совсемъ мѣ; ну, а какъ поразберешь складки-то, все окажется... Да полно, ребята, точно ли задалась такая причина? Кажись бы, не съ чего быть скотскому падежу. Осень въ прошломъ году была ранняя, сухая; листъ отпалъ до перваго снѣгу... Не слѣдъ бы быть этому.

— Ну, вотъ поди-жъ ты! а все дохнетъ, братецъ ты мой! подхватилъ пильщикъ. — Не знаемъ, какъ дальше будетъ, а отъ самаго Серпухова до Комарева, сами видѣли, такъ скотина и валится. А въ одной деревнѣ такъ до постѣдней шерстинки все передохло, ни одного копыта не осталось. Какъ биша звать-то эту деревню? какъ биша ее, заключилъ онъ, обращаясь къ длинному шерстобиту,— ну, вотъ еще гдѣ наборъ-то собирали... какъ...

— Какой наборъ? спросилъ Глѣбъ, неожиданно подымая голову.

— Некрутовъ брали... какъ биша ее, эту деревню?.. Еще двѣ церкви... эхъ, запамятовалъ... Яы... Пысыя Мухи, что ли... нѣтъ, не то! бормоталъ пильщикъ.

Но Глѣбъ уже не слушалъ пильщика; безпечное выражение на лицѣ его словно сдуло порывомъ вѣтра; онъ разсѣянно водилъ широкою своею ладонью по багру, какъ бы стараясь собрать мысли; забота изображалась въ какдой чертѣ его строгаго, энергическаго лица. Дѣло вотъ въ чемъ: Глѣбъ давно зналъ, что при первомъ наборѣ очередь станетъ за его семействомъ; приписанный къ сосновскому обществу, онъ уже нѣсколько лѣтъ слѣдимъ за наборами, хотя, по обыкновенію своему, виду не показывалъ домашнимъ. Старый рыбакъ не подозрѣвалъ только, чтобы очередь пришла такъ скоро; неожиданность извѣ-

— 209 —

стія, какъ и слѣдуетъ ожидать, смутила нѣсколько ста-
рика, который, между прочимъ, давно уже обдумалъ всѣ
обстоятельства и сдѣлалъ свои распоряженія. Онъ поспѣ-
шилъ, однако жъ, подавить въ себѣ смущеніе, поспѣшно
схватилъ багоръ и принялся еще усерднѣе работать. Ми-
нуту спустя Глѣбъ снова поднялъ голову.

— Неужто точно наборъ? проговорилъ онъ.

— Точно: сами видѣли; сказываютъ, вишь, война идетъ.

— Истинно такъ, поддакнулъ глубокомысленный шер-
стобитъ.

— Да чему же ты такъ удивляешься? развѣ до тебя
очередь дошла? спросилъ пильщикъ, обращая къ рыбаку
остріе своей бородки.

— Нѣтъ, очереди нѣтъ никакой; я такъ спрашиваю,
проговорилъ Глѣбъ твердымъ, увѣреннымъ голосомъ, между
тѣмъ, какъ глаза его безпокойно окидывали Ваню и Гришу,
которые работали въ десяти шагахъ.

Оба такъ усердно были заняты своимъ дѣломъ, что, ка-
залось, не слушали разговора. Этотъ короткій, но прони-
цательный взглядъ, украдкою брошенный старымъ рыба-
комъ на молодыхъ парней, высказалъ его мысли не-
сравненно краснорѣчивѣе и опредѣленнѣе всякихъ объ-
ясненій; глаза Глѣба Савинова, обратившіеся сначала на
сына, скользнули только по бѣлокурой головѣ Вани: они
тотчасъ же перешли къ приемышу и пристально на немъ
остановились. Морщины Глѣба расправились.

Но это продолжалось всего одну секунду; онъ опустилъ
голову, и лицо его приняло снова строгое, задумчивое вы-
раженіе. Мало-по-малу онъ снова вмѣшался въ разговоръ;
но рѣчь его была отрывиста, принужденна. Бесѣда шла
страшными извилинами, предметъ розсказней измѣнялся
безпрерывно между пильщикомъ и шерстобитомъ, но, со
всѣмъ тѣмъ, строгое, задумчивое лицо Глѣба оставалось
все то же.

Оно ни на волосъ не измѣнилось, даже тогда, когда
громкій хохотъ зубастаго парня, дружно подхваченный
пильщикомъ, возвѣстилъ пробужденіе Нефедки.

— Ну, ребята, пора! вставай! время идти! заговорилъ
пильщикъ, толкая другихъ товарищей, которые также
спали,—ну, новорачивайся, что ли, ребята!

— Господи! Господи! бормотали ребята, зѣваи и потя-
гиваясь.

— Полно вамъ, вставай! вишь, замораживать начи-

14

— 210 —

наетъ; дѣло идетъ къ вечеру. Надо къ ночи поспѣть въ Сосновку... Ну, ну!

— А что, любезный человѣкъ, сколько, примѣрно, есть, считаете вы до Сосновки? спросилъ разсудительный шерстобитъ, обращаясь къ рыбаку.

— Семь верстъ, отвѣчалъ тотъ сухо.

— И все, примѣрно, то-есть, по этой дорогѣ идтить, что за вашими избами по горѣ вьется?

— Да, отвѣчалъ Глѣбъ, кивнулъ головою и отвернулся.

Деликатныя чувства галантерейнаго шерстобита, казалось, вовсе не ожидали такого обхожденья; онъ выпрямился съ чувствомъ достопнства, закрылъ глаза, какъ будто готовился сдѣлать какое-нибудь глубокомысленное замѣчаніе, но измѣнилъ видно свое намѣреніе, поднялъ мѣшокъ, взвалилъ на спину смычокъ и, сухо поклонившись, пошелъ своею дорогой.

— Ну, ребята, идемъ! говорилъ между тѣмъ пильщикъ, подсобляя товарищамъ снаряжаться,—пойдемъ въ Сосновку, поглядимъ на Нефедкину тетку! у ней и ночуемъ!

— О-о! Нефедка!.. вишь... шутъ, балысникъ... о-о! заливался парень съ бѣлыми зубами, глядя на Нефеда, который покрякивалъ и хмурился, разглаживая встрепаншіе волосы.

— Чего ты зубы-то скалишь? Вотъ я тебя ребры-то посчитаю! закричалъ Нефедъ грубымъ, суровымъ головомъ, который ясно уже показывалъ, что хмель, благодари крѣпкому сну, не отуманивалъ его головы.—обстоятельство, всегда повергавшее Нефеда въ мрачное, несообщительное расположеніе духа.

Онъ сунулъ трубку въ карманъ, поднялъ пилу, нахлобучилъ шапку и, не заботясь о товарищахъ, которые прощались съ рыбакомъ, покинулъ площадку; минуту спустя, толпа прохожихъ послѣдовала за своимъ предводителемъ, который, успѣвъ уже нагнать шерстобита, показался на тропинкѣ кругового берега, высоко подымавшагося надъ избами рыбака.

Проводивъ ихъ разсѣяннымъ взглѣдомъ, Глѣбъ нетерпѣливо повернулся къ женѣ и снохамъ, которые снова выбѣжали на площадку и, пе видя Петра и Василія, снова разразились жалобами и вздохами.

— Чего вы опять? чего, въ самомъ дѣлѣ, разбѣгались? закричалъ неожиданно Глѣбъ такимъ страшнымъ голосомъ, что не только бабы, но даже Ванны и Гриша оторопѣли.

— 211 —

Всю остальную часть дня Глѣбъ не былъ ласковѣе со своими домашними. Каждый изъ нихъ судилъ и рядилъ объ этомъ по-своему, хотя никто не могъ дознаться настоящей причины, измѣнившей его расположеніе. Послѣ ужина, когда всѣ полегли спать, старый рыбакъ вышелъ за ворота—поглядѣть, какая будетъ на завтра погода.

Небо было облачно. Тыся кромѣшная окутывала мѣстность; вѣтеръ глухо завывалъ посреди ночи.

Старый рыбакъ сѣлъ на заваленку, положилъ голову между ладонями и нетерпѣливо уткнулъ локти въ колѣни.

„Жаль, что говорить!“ бормоталъ онъ, продолжая, вѣроятно, нить размышленій, не покидавшихъ его во всьмѣхъ; „жаль, попривыкли! да и работникъ, того, дюжій... жаль, ну, да вѣдь не какъ своего! Я еще тогда, признаться, какъ дядя Акимъ привелъ его, смекнулъ эвто дѣло... Жаль Гришку! ну, да какъ быть! Требуется—стало, такъ и слѣдуетъ быть. Разсуждать не наше дѣло; да и разсуждать не о чемъ: дѣло настоящее: царство безъ воинства, человѣкъ безъ руки, конь безъ ногъ—одна стать. И то сказать надо: не въ ссылку идетъ, не за худымъ какимъ дѣломъ. Идетъ парень на службу, на царскую; царю-батюшкѣ служить идетъ... Вѣстимо, на первыхъ-то порахъ только разстаться жаль словно; ну, да авось Господь приведетъ увидаться: не въ ссылку идетъ... Эхъ, попривыкли мы къ нему!“ заключилъ Глѣбъ.

Тутъ онъ снова поднялся на ноги, взглянулъ на небо, вернулся на дворъ и пошелъ медленнымъ шагомъ къ старымъ санямъ, служившимъ ему съ Благовѣщенія вмѣсто ложа.

## XII.

### Возвращеніе.

— Ну, вотъ теперь иное дѣло: теперь они! Дивлюся я только, какъ это прошли! Вишь рѣку-то, почитай, всю ужъ затопило! говорилъ Глѣбъ, спускаясь, на другой день утромъ, по площадкѣ, вмѣстѣ съ Ваней и приемышемъ.

Жена его, объ снохи и внучата бѣжали между тѣмъ впереди, поспѣшая навстрѣчу Петру и Василію, которые подымались уже на берегъ.

Появленіе двухъ рыбаковъ произошло совершенно неожиданно. Если объ не мать, они подошли бы, вѣроятно, къ самымъ избамъ никѣмъ не замѣченные: семейство си-

14*

— 212 —

дѣло за объѣдомъ; тетка Анна, несмотря на весь страхъ, чувствуемый ею въ присутствіи мужа, который со вчерашняго дня ни съ кѣмъ не перемолвилъ слова, упорно молчалъ и сохранялъ на лицѣ своемъ суровое выражение, не пропускала все-таки случая заглядывать украдкою въ окна, выходившія, какъ извѣстно, на Оку; увидѣвъ сыновей, она забыла и самого Глѣба—выпустила изъ рукъ кочергу, закричала пронзительнымъ голосомъ: „Батюшки, идутъ!“ и сломя-голову кинулась на дворъ. Не успѣлъ Глѣбъ поднять головы, какъ объ снохи и внучки повскакали съ мѣстъ и пустились за старушкой. Старый рыбакъ, которому давно прискучила суматоха, попусту подымаемая бабами двадцать разъ на дню, сжалъ уже кулаки и посулилъ задать имъ таску, но тотчасъ же умилостивился, когда Ваня и Гриша, пригнувшись къ окну, подтвердили, что Петръ и Василій точно приближаются къ берегу. Онъ не обнаружилъ, однакожъ, никакой торопливости: медленно привсталъ съ лавки и пошелъ за ворота съ тѣмъ видомъ, съ какимъ шелъ обыкновенно на работу; и только когда собственными глазами увѣрился Глѣбъ, что то были точно сыновья его, шагъ его ускорился и брови расправились.

Петръ и Василій много измѣнились съ того времени, какъ мы застали ихъ бесѣдующими съ дядею Акимомъ. Съ той поры прошло безъ малаго десять лѣтъ! Оба пробразились во взрослыхъ, зрѣлыхъ мужей; лица ихъ возмужали и загрубѣли; время и труды провели глубокія борозды тамъ, гдѣ прежде виднѣлись едва замѣтныя складки. Коротенькая, но тучная кудрявая бородка смѣнила легкій пушокъ на щекахъ Василія. Перемѣна замѣтна была, впрочемъ, только въ наружности двухъ рыбаковъ: взглянувъ на румяное, улыбающееся лицо Василія, можно было тотчасъ же догадаться, что веселый, безпечный нравъ его остался все тотъ же; смуглое, нахмуренное лицо старшаго брата, упособлявшее его цыгану, котораго только-что обманули, его черные глаза, смотрѣвшіе исподлѣь, ясно обличали тотъ же мрачно настроенный, несообщительный нравъ; суровая энергія, отличавшая его еще въ юности, но которая съ лѣтами угомонилась и приняла характеръ болѣе сосредоточенный, сообщала наружности Петра выраженіе какого-то грубаго могущества, смѣшаннаго съ упрямой, непоколебимой волей; съ перваго взгляда становилось понятнымъ то вліяніе, которое про-

— 213 —

изводилъ Петръ на всѣхъ товарищей по ремеслу и осо-
бенно на младшаго брата, которымъ управлялъ онъ по
производству.

Увидѣвъ жену, мать и дѣтей, бѣгущихъ навстрѣчу,
Петръ не показалъ особенной радости или нетерпѣнія;
очутившись между ними, онъ началъ съ того, что сбRO
силъ наземь мѣшокъ, висѣвшій за плечами, положилъ на
него шапку, и потомъ уже началъ здороваться съ женою
и матерью; черты его и при этомъ остались такъ же спо-
койны, какъ будто онъ разстался съ домашними всего на-
канунѣ. Въ отвѣтъ на радостныя восклицанія жены и ма-
тери, которые бросились обнимать его, онъ ограничился
двумя-тремя: „здравово!“ послѣ чего повернулся къ дѣ-
тямъ и, спокойно оглянувъ ихъ съ головы до ногъ, снова
надѣлъ шапку и взвалилъ на плечи мѣшокъ. Возиться съ
бабьемъ и ребятами не было дѣломъ Петра. Онъ пред-
оставилъ брату „х.лебать губы“ съ бабами — такъ выра-
жался Петръ, когда дѣло шло о поцѣлуяхъ. Василій не
терялъ времени: онъ не переставалъ обниматься и чмо-
каться со всѣми, не выключая дѣтей Петра и собствен-
ной жены, съ которой, годъ тому назадъ, едва успѣлъ
познакомиться.

Глѣбъ, Ваня и пріемышъ приближались между тѣмъ
къ группѣ, стоявшей на берегу. Увидя отца, Петръ и
Василій тотчасъ же сняли шапки, покинули бабъ и по-
шли къ нему навстрѣчу.

— Здравствуйте, батюшка! сказали они, останавливаясь
въ трехъ шагахъ отъ отца и отвѣшивая ему низкій по-
клонъ.

— Здравствуйте, ребята! отвѣчалъ Глѣбъ, останавливаясь въ свою очередь и пристально оглядывая двухъ рыбаковъ, которые торопливо здоровались съ Ваней и Гришкой.

Тутъ Анна, ея сноха и дѣти снова обступили было
двухъ рыбаковъ; но на этотъ разъ не только Петръ, но
даже и Василій не обратили уже на нихъ ни малѣйшаго
вниманія. Оба покручивали шапки и не отрывали глазъ
отъ отца.

— Пришли, батюшка, тебя провѣдать, весело началъ Василій, потряхивалъ головою и откидывалъ назадъ волосы.

— Здорово, ребята, здорово! говорилъ Глѣбъ, продолжая оглядывать сыновей и разглаживая ладою морщины, которые противъ воли набѣгали и тѣнились на

["— 214 —", "ысокомъ любу его. — Гдѣ жъ это вы пропадели? Сказывали: за двѣ недѣли до Святой придете, а теперь ужъ Страстная... ась?..", "Василій замялся и покосился на брата.", "— Не управились, батюшка, равнодушно отвѣчалъ Петръ.", "— Что жъ такъ? дѣловъ, что ли, добре много у васъ тамъ?", "— Да, таки есть...", "— Болѣе отъ хозяина, батюшка, подхватилъ Василій, — кабы не онъ, мы бы давно дома были; посылалъ насъ въ Коломну съ рыбой.", "— Ого, о! вотъ какъ! стало, вы у хозяина не токмо рыбаки, да еще и приказчики! произнесъ Глѣбъ, слегка посмѣиваясь.", "Но улыбка только скользнула по лицу его. Секунду спустя, оно попрежнему сдѣлалось серьезно и задумчиво.", "— Какія же цѣны? почему рыба? спросилъ онъ, разглаживая бороду.", "— Ну, вотъ, нашелъ о чемъ спрашивать? нетерпѣливо перебила Анна, забывшая уже, на радостяхъ, сумрачное расположеніе своего мужа. — Дай имъ духъ-то перевести; пу, что, въ самомъ-то дѣлѣ, присталъ съ рыбой!.. Не изъ Сосновки пришли—изъ дальней дороги... Я чай, проголодались, родненькіе, золотые вы мои! Какъ не быть голодну! вѣстимо! Пойдемте, родные, пойдемте въ избу скорѣй: тамъ погрѣветесь; а нонѣча какъ словно ждали васъ: печку топили... Дай мнѣ, Петруша, мѣшочекъ-то свой: дай понесу, касатикъ. Аграфена, возьми у мужа мѣшокъ-то... что стошнь! Подъ, Васенька, подь, ненаглядный...", "Но Петръ и Василій не слушали матери, двигали только плечами и продолжали стоять противъ отца.", "— Ну, пойдемте въ избу. Я чай, взаправду маленько того... проголодались; тамъ переговоримъ! сказалъ Глѣбъ.", "Сыновья тотчасъ же повиновалась, нахлобучили шапки и послѣдовали за нимъ. Достигнувъ мѣста, гдѣ находились лодки, они отстали отъ него на пѣско-пѣско-пѣско-пѣско-пѣ

— 215 —

— И-и, приступу нѣтъ!..

— Съ чего жъ такъ? перебилъ Петръ.

— А Господь его вѣдаетъ! Со вчерашняго дня та-
кой-то сталъ... И сами не знаемъ, что такое. Такъ вотъ
съ дубу и рветъ! Вы, родные, коли есть что на умѣ,
лучше и не говорите ему. Обождите маленько. Авось
отойдетъ у него сердце-то... такой-то бѣдовый, Боже упаси!

Это обстоятельство подѣйствовало, повидимому, самымъ
непріятнымъ образомъ на двухъ рыбаковъ. Петръ бросилъ
значительный взглядъ брату и нахмурилъ брови. Тотъ
утвердительно кивнулъ головою, какъ будто хотѣлъ скажать: „Ладно, не сумнѣвайся: знаемъ, что дѣлать!" Дѣло
въ томъ, что имъ предстояло вести съ отцомъ весьма щекотливую бесѣду. Предметъ разговора былъ такого свойства, что страшно было приступить съ нимъ даже въ
томъ случаѣ, если бъ Глѣбъ находился въ самомъ отличномъ, сговорчивомъ расположеніи духа. Петру столько же прискучило жить въ зависимостиѣ у хозяина, сколько находиться подъ строгимъ надзоромъ отца. Онъ принялъ
твердое намѣреніе освободиться отъ того и другого и попытать счастья — сдѣлаться самому хозяиномъ. Для этой
цѣли онъ обогнулъ, на обратномъ пути изъ „рыбацкой слободы", весь берегъ Оки отъ Серпухова до Коломны,
побывалъ у всѣхъ береговыхъ владѣльцевъ и, наконецъ, нашелъ свободное мѣсто для промысла. Петръ вѣрилъ въ
свои силы. Къ тому же онъ зналъ, что стоило ему только
свистнуть да выставить ведра два вина, въ батракахъ не-
достачи не будетъ. Денегъ у Петра не было, — едва-едва
оставалось на столько, чтобы купить предположенные
ведра вина для задобренія работниковъ; но это не могло
служить препятствіемъ. Мѣсто отдаютъ безъ задатка. Сѣ-
тей по берегамъ въ волю: поставилъ четверть сосьду ры-
баку-гулякъ—вотъ тебя и сѣть. На первыхъ порахъ при-
вередничать нечего: можно жить въ соломенномъ шалашѣ
и ловить рыбу рваными сѣтками; у иного и новыя сѣти,
да ничего не возьметъ; за лодками также не ходить стать:
на Окѣ лодокъ не оберешься. Извѣстно, не дадутъ тебя
здоровую: дадутъ похуже — ничего! на первыхъ порахъ
позвидимъ и въ худой. Мало ли плыветъ по Окѣ всякой
дряни: обломковъ, досокъ, жердей, плывутъ даже цѣлыя
бревна——будетъ чѣмъ заколачивать щели! Не будь сѣтей
и лодокъ, Петръ и тогда не отказались бы отъ своего на-
мѣренія. Такой ужъ былъ человекъ. Въ этомъ случаѣ

— 216 —

весь въ отца уродился: ужъ когда что забралъ въ голову,
живота лишится, а на своемъ поставить! Такъ, напри-
мѣрѣ, рѣшился онъ взять жену и дѣтей, хотя не видѣлъ
въ нихъ ровно никакой надобности. Оставить ихъ у отца,
значило, по его мнѣнію, сдѣлать дѣло на половину. Домъ
родительскій прискучилъ Петру такъ же, какъ житье у
хозяина; ему хотѣлось разъ навсегда освободиться отъ
власти отцовской, съ которой никакъ не могла ужиться
его своевольная, буйно-трубал природа. Нечего, разумѣется,
и говорить, что ему ничего не стоило склонить на свою
сторону брата; онъ не принялъ даже на себя труда уго-
варивать и уламывать его. Петру стоило только обна-
ружить свою мысль, и Василій тотчасъ же согласился
столько же по слабости духа и тому вліянію, какое про-
изводилъ на него буйно-несговорчивый нравъ брата,
 сколько и потому, можетъ статься, что онъ также не
прочь былъ высвободиться изъ-подъ грознаго отцовскаго
начала и подышать на волюшкѣ. Со всемъ тѣмъ, при
видѣ выгнутыхъ, слегка вздрагивающихъ бровей отца,
Петръ, несмотря на всю свою смѣлость, рѣшился выждать
болѣе благопріятной минуты, чтобы передать свои намѣ-
ренія. Времени впереди оставалось, однако, немного.
Основываясь на этомъ, Петръ, при входѣ въ избу, шеп-
нулъ Василію, чтобы тотъ развязалъ языкъ и постарался
разговорить, развеселить какъ-нибудь отца.

Всѣ сѣли за столъ, на который Анна и спохи ея по-
спѣшили поставить все, что было только въ печи. Васи-
лій переглянулся ст братомъ и, не медля ни минуты, при-
нялся сообщать всѣ новости, какія приходили ему на
умъ. Онъ передалъ всѣ слухи, носившіеся въ ихъ сторонѣ,
сообщилъ разныя подробности о житьѣ-бытьѣ своемъ съ
братомъ, при чемъ Петръ заблагоразсудилъ отозваться
весьма дурно о хозяинѣ; но, чтобы предостеречь себя отъ
упрековъ отца, который прежде еще отсовѣтывалъ сы-
новьямъ жить въ наймахъ, прибавилъ, что хозяинъ не-
надеженъ потому только, что пожаръ лишилъ его боль-
шей части имущества. Затѣмъ Василій, продолжая под-
мѣшивать въ свою рѣчь прибаутки, разсказалъ отцу о
коровьей смерти и рекрутскомъ наборѣ.

Всѣ эти разсказы, особенно о послѣднихъ двухъ пред-
метахъ, далеко не произвели на Глѣба ожидаемаго дѣй-
ствія.

Онъ обрадовался возвращенію сыновей, хотя трудно

— 217 —

было сыскать на лицѣ его признакъ такого чувства. Глѣбъ, подобно Петру, не былъ охотникъ „хлебать губы“ и радовался по-своему; но радость, на минуту оживившая его отцовское сердце, прошла, казалось, вмѣстѣ съ безпокойствомъ, которое скрывалъ онъ отъ домашнихъ, но которое, тѣмъ не менѣе, начинало прокрадываться въ его душу при мысли, что сыновья не спроста запоздали цѣлой недѣлей. За исключениемъ двухъ-трехъ вопросовъ, касавшихся рыбного промысла, старый рыбакъ не принялъ даже участія въ бесѣдѣ. Онъ разсѣянно слушалъ разсказы Василія, гладилъ бороду и проводилъ ладонью по лбу— въ отвѣтъ на замѣчанія Петра. Улыбка ни разу не показалась на губахъ его. Трудно предположить, чтобы крѣпкая душа Глѣба такъ легко могла поддаться какому-нибудь горестному чувству. Во все продолженіе шести-десетипятилетней жизни своей, онъ не зналъ чтò такое отчаиваться, убиваться, тосковать и падать духомъ. Лицо стараго рыбака выражало, впрочемъ, какъ нельзя лучше теперешнее состояніе души его. Черты его не вытягивались, какъ у человѣка огорченнаго; напротивъ того, онъ были судорожно сжаты. Онъ попросту казался не въ духѣ, глядѣлъ сердито, досадливо. Но и этого было уже достаточно. Каждый изъ домашнихъ слишкомъ хорошо понималъ значеніе выгнутыхъ оровей Глѣба Савиныча, слишкомъ хорошо зналъ, какъ держать себя, когда Глѣбъ Савинычъ въ-сердцахъ. Тутъ уже не до шутокъ: на во-лоскѣ висишь—того и смотри, оборвешься! Упорное мол-чаніе Глѣба невольнымъ образомъ прідерживало красно-бая. Сердитый видъ главы семейства связывалъ присут-ствующихъ; бабы молчали. Тетка Анна, которая, въ ми-путу перваго порыва радости, заобла и суровое расположеніе мужа, и самого мужа, теперь притихла, и Богъ вѣсть, чтò стало sich: казалось бы, ей нечего было бояться: мужъ никогда не билъ ея.— а между тѣмъ ро-бость овладѣла ею, какъ только она очутилась въ одной избѣ глазъ-на-глазъ съ мужемъ; языкъ не ворочался! Такъ бы вотъ, кажется, бросилась да и повисла на шею Васи: „Васенька! касатикъ, ненаглядный ты мой, годъ съ тобой не видалась, батюшка! Петя! дружокъ! подъ ко мнѣ... Сыны вы мои родные!..“ а между тѣмъ рукъ не подымаются, голосъ зампраетъ въ груди, ноги не дви-гаются. Дѣлать видно нечего: придется помучиться до той поры, пока наступитъ ночь и „старый“ уляжется

— 218 —

въ свои сани подъ навѣсомъ. Старушка вознаградить тогда съ лихвою потерянное время: власть насмотрится на дѣтей своихъ, власть наговорится съ ними и, обнимая ихъ, прольетъ не одну радостную слезу. Въ ожиданіи этого, старушка и жена Петра сѣдовали примѣру Василисы, которая, прислонившись къ печкѣ, сѣдила съ каскимъ-то безпокойно-живымъ любопытствомъ за движениеміи своего мужа.

Послѣ обѣда Глѣбъ всталъ и, не сказавъ никому ни слова, принялся за работу. Часъ спустя, все шло въ домъ самымъ обыденнымъ порядкомъ, какъ будто въ немъ не произошло никакого радостнаго событія; если бъ не ве-
селыя лица бабъ, оживленныя быстрыми нетерпѣливыми взглядами, если бъ не баранки, которыми снабдил Ва-
силій дѣтей брата, можно было подумать, что сыновья
стараго Глѣба не покидали крова родительскаго.

Прошло два дня послѣ возвращенія рыбаковъ. Въ про-
межутокъ этого времени Петръ неоднократно готовился
приступить къ отцу съ объясненіемъ, но, встрѣчая всякій
разъ неблагосклонный взглядъ родителя, откладывалъ
почему-то свое намѣреніе до сѣдующаго дня. Наконецъ,
онъ рѣшился выждать водополья, разсчитывая, не безъ
основанія, что начало рыбной ловли авось-либо расшеве-
литъ отпа и сдѣлаетъ его доступнѣе. То, чего ждалъ
Петръ, не замедлило осуществиться.

На третью сутки послѣ ихъ прихода, въ самую пол-
ночь, послышался неожиданно страшный трескъ, сопро-
вождаемый ударами, какъ будто тысячи исполнскихъ
молотовъ заколотили разомъ въ берега и ледяную поверх-
ность рѣки; трескъ этотъ, весьма похожій на то, какъ
будто разрушилось вдругъ нѣсколько сотенъ избѣ, мгно-
венно смѣнился глухимъ, постепенно возвышающимся гу-
ломъ, который заходилъ посреди ночи, подобно освирѣ-
пѣлому вѣтру, ломающему на пути своемъ столѣтніе дубы,
срывающему кровли. Казалось, буря ударила на окрест-
ность... Старый Глѣбъ встреченулся. Слухъ его былъ
давно насторожѣ; онъ выскочилъ изъ саней, сотворилъ
крестное знаменіе и торопливо вышелъ за ворота.

Сквозь густую темноту ночи, которую усиливаю черныя,
быстро бѣгшія тучи, зоркій взглядъ рыбака различилъ
въ отдаленіи мутно-бѣловатую полосу. То сверкала рѣка,
которая пѣнилась и ревѣла какъ дикій звѣрь, вырвав-
шійся на волю. Дулъ сильный западный вѣтеръ; могучіе

— 219 —

порывы его усиливали быстрину теченія. Плескъ воды
смѣшивался съ трескомъ лѣдинъ, которые поминутно отры-
вались отъ береговъ: грохотъ, стукотня, звонкіе удары
ледяныхъ глыбъ, налетавшихъ другъ на дружку, разда-
вались въ ночномъ воздухѣ, который холодѣлъ съ каждою
минутой. Наступло, наконецъ, такъ давно, такъ нетер-
пѣливо ожидаемое половодье; наступила, наконецъ, ми-
нута, сголько же радостная для рыбака, какъ первый
телый весенній день для пахаря; снѣшить онъ на поле
и, приложивъ руку свою къ глазамъ, чтобы защитить ихъ
отъ золотыхъ лучей восходящаго солнца, осматриваетъ,
съ веселымъ выраженнымъ, тучные, изумрудно-зеленые сте-
бельки озимаго хлѣба, покрывающіе землю... Глѣбъ не
отрывалъ глазъ отъ бѣльшейся полосы, прислушивался
къ звяканью лѣдинъ, какъ будто отыскивалъ въ этихъ
звукахъ признавші удачнаго или неудачнаго промысла, и
задумчиво глядѣлъ бороду; на этотъ разъ его какъ словно
не радовало даже что-то и самое половодье. Въ бывалое
время онъ пе простоялъ бы такъ спокойно на одномъ
мѣстѣ; звучный голосъ его давно бы поставилъ на ноги
жену и дѣтей; все, что есть только въ избѣ — все поше-
веливайся; всѣ, и малый и большой, ступай на берегъ
поглядѣть, какъ рѣку ломаетъ, и поблагодарить Господа
за Его милости. „Эхъ-эхъ, гуляй-знай, погуливай, наша
матушка Ока! гуляй, кормилица наша—апрѣль на дворѣ!.“
крикнетъ, бывало, Глѣбъ зычнымъ голосомъ, расхаживалъ
по берегу, между тѣмъ, какъ глаза его нетерпѣливо не-
ребѣгаютъ отъ воды къ лодкамъ, а руки такъ и зудятъ
схватить неводъ и пуститься съ нимъ попытать счастья!
Теперь не то: стоитъ онъ молча и задумчиво гладить
посѣдѣвшую бороду, какъ словно нѣть и рѣки передъ
нимъ. Глѣбъ постоянъ-постоянѣ на одномъ мѣстѣ и вер-
нулся на дворъ; онъ не разбудилъ даже домашнихъ. При-
кутавшись въ полушубокъ, Глѣбъ снова улегся въ свои
сани. Онъ лежалъ, однакожъ, не смыкая глазъ: сонъ бѣ-
жалъ отъ него; его какъ словно тормошило что-то; незави-
сяцкая отъ него сила ворочала его съ боку на бокъ; время
отъ времени онъ приподымалъ голову и внимательно при-
слушивался къ шуму рѣки, которая, вздуваясь и расши-
ряясь каждую минуту, ревѣла и грохотала съ возрастаю-
щей силой. Рыбакъ вскакивалъ изъ саней, набрасывалъ
въ накидку полушубокъ и выходилъ за ворота; такъ про-
велѣ онъ цѣлую ночь вплоть до развѣта. Наконецъ, онъ

— 220 —

не выдержать. Бойко пошел онъ на дворъ и, поступивая
кулакомъ въ плетеныя дверцы клѣтей и каморокъ, гдѣ
спали жена и дѣти, закричалъ встрепенувшимся, повесе-
лѣвшимъ голосомъ:

— Эй, вы, лежебоки, полно спать! вставай! вставай!
эй, слышишь: рѣка взыгралась. Подымайся! пора!

Минуту спустя, семестро рыбака было на ногахъ; всѣ
спѣшили за ворота.

XIII.
Водополье.

Къ утрѣ рѣка успѣла уже затопить дальній берегъ.
Она видимо почти разливалась все дальше и дальше, по
лугамъ, которые, казалось, убѣгали къ горизонту. Вода
и льдины ходили уже поверхъ кустовъ ивняка, покры-
вающихъ дальній плоскій берегъ; тамъ кое-гдѣ показ-
зывались еще ветлы: верхняя часть дуплистыхъ ство-
ловъ и приподнятые кверху голые сучья принимали
издалі видъ черныхъ безобразныхъ головъ, у которыхъ
отъ страха стали дыбомъ волосы; огромныя глыбы льда,
уносившія иногда на поверхности своей пѣлый уча-
стокъ зимней дороги, стремились съ быстротою щеки,
брошенной въ потокъ: доски, стоги сѣна, зимовавшіе
на рѣкѣ и которыхъ не успѣли перевезти на берегъ,
бревна, столѣтнія деревья, оторванныя отъ почвы и
приподнятыя льдинами такъ, что наружу выглядывали
только косматые корни, появлялись безпрестанно между
икрами *). Все давало знать, что рѣка достигла уже воз-
вышенныхъ точекъ обоихъ береговъ. Иногда льдины за-
мыкали рѣку, спирались, громоздились другъ на дружку,
трескъ, грохотъ наполняли окрестность; и вдругъ все
снова приходило въ движение: рѣка вдругъ очищалась на
цѣлую версту; въ этихъ свѣтлыхъ промежуткахъ показы-
вались шалашъ или расшива, подхваченные съ боковъ
икрами: страшно перекосившись на сторону, они грозили
спихнуть въ воду увлеченную вмѣстѣ съ пими собаку, ко-
торая то металась какъ угорѣла, то садилась на окраину
льдины и, поджавъ хвостъ, опрокинувъ назадъ голову,
заливалась отчаянно-протяжнымъ воемъ. Часто слѣдомъ
за ними стремился одинокій шестъ, торчавшій перпенди-
кулрно изъ воды; на верхнемъ концѣ его сидѣла ворона

*) Льдинами.

— 221 —

и, покачиваясь изъ стороны въ сторону вмѣстѣ съ шестомъ, поглядывая съ любопытствомъ на всѣ стороны, преспокойно совершала свою водяную прогулку. Внезапно картина перемѣнялась: огромное пространство рѣки покрывалось милліонами бѣлыхъ, сверкающихъ обломковъ; какъ несмѣтныя стада испуганныхъ барановъ, они летѣли вразсыпную, забиваясь иной разъ, словно въ замѣшательствѣ, въ кусты высокаго ивняка, верхушки коротыхъ, отягченныя иломъ, трепетно пригибались къ мутнымъ, шумно-говорливымъ струямъ. Окрестность превращалась въ море...

Семейство рыбака провело почти пѣлое утро надъ рѣкою. Послѣ завтрака, три сына Глѣба и приемышъ, предводительствуемые самимъ старикомъ, появились съ баграми на плечахъ; всѣ пятеро разсыпались по берегу—перехватывать плывучій лѣсъ, которымъ такъ щедро награждало ихъ каждый годъ водополье. Къ обѣду всѣ замѣтили перемѣну на лицѣ Глѣба: онъ какъ словно повеселѣлъ. Петръ хотѣлъ было въ тотъ же вечеръ воспользоваться этимъ случаемъ, но Василій совѣтовалъ ему обождать. „Незамай его, братъ!“ сказалъ онъ: „что его, старица, раззадоривать; дай ему напередъ разгуляться; время терпить, итти намъ послѣ Святой — успѣешь еще сказать; бей съ однова; въ тотъ день, какъ итти намъ, тутъ и скажемъ!“ Петръ ничего не отвѣчалъ, однако ж послушался.

Два дня спустя, на разсвѣтѣ, все семейство, отъ мала до велика, находилось въ новой избѣ. Столѣ противъ краснаго угла былъ покрытъ чистымъ рядномъ; посреди стола возвышался пышный ржаной коровай, а на немъ стояла икона, прислоненная къ липовой рѣзной солоникѣ, — икона, доставшаяся Глѣбу отъ покойнаго отца, такого же рыбака, какъ онъ самъ. Глѣбъ, величаво-выразительное лицо котораго было въ эту минуту проникнуто торжественнымъ спокойствіемъ, произнесъ молитву. Жена его, сыновья, снохи и даже дѣти преклонили колѣни. Послѣ молитвы икона была поставлена на свое мѣсто, и передъ нею затеплилась желтая восковая свѣча, которой предназначалось горѣть во все время, какъ будутъ продолжаться первыя попытки промысла. Послѣ этого присутствующіе набожно перекрестились. Глѣбъ вышелъ на берегъ, въ соировожденіи всего своего семейства.

Лодки были уже спущены наканунѣ; неводъ, приподнятый кольями, изгибался чуть не во всю ширину пло-

— 222 —

щадки. Величественно восходило солнце надъ безкрайнымъ водянымъ просторомъ, озолоченнымъ косыми, играющими лучами; чистое, безоблачное небо раскидывалось розовымъ шатромъ надъ головами нашихъ рыбаковъ. Все улыбалось вокругъ и предвѣщало удачу. Не медля ни минуты, рыбаки подобрали неводъ, бросились въ челноки и принялись за промыселъ. Любо было имъ погулять на раздольѣ послѣ пятимѣсячнаго заточенія въ душныхъ, закопѣлыхъ избахъ.

Ока не представляла уже теперь дикаго смѣшенія изъ лѣдинъ, оторванныхъ пней и деревъ, ныряющихъ въ безпорядкѣ между мутными, бурными волнами; она была въ полномъ своемъ разливѣ. Воды ея успокоились и стали прозрачнѣе. Ровною, серебряною скатертью, кой-гдѣ тронутоя лазурью, протянулась рѣка на семь верстъ отъ берега до берега, и поверхность ел, какъ поверхность озера въ тихую погоду, казалась недвижною. Тамъ и сямъ, вдалекѣ, чернѣли лачужки озерскихъ рыбарей, затопленныя до кровли; мѣстами выглышивали изъ воды безлиственныя верхушки дубовъ; перекидываясь цѣликомъ въ гладкомъ зеркалѣ рѣки, онъ принимали видъ маленькихъ островковъ, и только тоненькія, серебристыя полоски, оттѣнявшія эти островки, давали чувствовать быстрину теченія. Едва видными пятнышками мелькали челноки нашихъ рыбаковъ; голоса ихъ терялись въ пространствѣ. Птицы одинѣ оживляли окрестность. Тучи дроздовъ, скворцовъ, дикихъ утокъ, стрижей и галокъ торопливо перелетали рѣку; дикій крикъ бѣлогрудыхъ чаекъ и рыболововъ, Богъ вѣсть откуда вдругъ взявшихся, немолчно носился надъ водою; сизокрылый грачъ также подавалъ свой голосъ; миріады ласточекъ сповали въ свѣжемъ, прозрачномъ воздухѣ и часто, надрѣзавъ крыломъ воду, обозначали кругъ, который тотчасъ же расплывался, уносимый быстротою теченія. Солнце между тѣмъ вХходило все выше и выше, раскидывал снопъ золотыхъ лучей по всему небу; точно рука Божія протягивалась изъ - за безкрайнаго горизонта и благословляла утро.

Нѣсколько сутокъ простояла рѣка въ полномъ своемъ разливѣ. Наконецъ, мало-по-малу, какъ бы утомясь своимъ величіемъ, какъ бы одолѣваемая сладкой дремотой, стала она укладываться въ свои берега. Вскорѣ на лугахъ, покрытыхъ вязкимъ плодотворнымъ иломъ, показались толны народа; народъ валилъ изъ Комарева, Заполья, Баскача и

— 223 —

всѣхъ окрестныхъ деревень, съ саками, ведрами, рѣшетами. Всѣ спѣшили, бабы и дѣти, запастись рыбкой, коротую оставляетъ въ углубленіяхъ луговъ быстро убѣжавшая рѣка. Вскорѣ надъ маленькимъ озеромъ показалась сизан струйка дыма, возвѣстившая нашимъ рыбакамъ, что дѣбушка Кондратій переселился уже съ своей дочкой изь Комарева и также принялся за промыселѣ.

Сумрачное расположеніе Глѣба прошло, повидимому, вмѣстѣ съ половодьемъ; первый „у.ловъ“ былъ такого рода, что нужно было только благодарить Господа за Его милость. Знатно „отрыбились!“

— Богъ сотворилъ рожденее, благословилъ насъ; намъ благодарить Его, — а какъ благодарить? Зnamо, молитвой да трудами. Богъ труды любить! Ну, ребята, что жъ вы стали! Живо! Ночи теперь не зимнія, отъ зари до зари не великъ часъ... пошевеливайся!..

Все это говорилъ Глѣбъ вечеромъ, на другой день постѣ того, какъ рѣка улеглась окончательно въ берега свои. Солнце ужъ давно сѣло. Звѣзды блистали на небѣ. Рыбаки стояли на берегу и окружали отца, который приготовлялся уѣхать съ ними на рѣку „лучить“ рыбу.

— Ладно, такъ!.. Ну, Ванюшка, бѣги теперь въ избу, неси огонь! крикнулъ Глѣбъ, укрѣпивъ на носу большой лодки „козу“ — родъ грубой желѣзной жаровни, и положивъ въ козу и нѣсколько кусковъ смолы. — Неводъ свое дѣло сдѣлалъ: сослужилъ службу! продолжалъ онъ, осматривая конецъ „остроги“— желѣзной заостренной стрѣлы, которою накалываютъ рыбу, подплывающую на огонь. — Надо теперь „съ лучомъ“ поѣздить... что-то онъ пошлетъ? Сдается по всему, плашать не съ чего: ночь тиха—лучше и требовать нельзя!

Ванюшка не замедлилъ явиться, держа подъ полою фонарь съ зажженнымъ огаркомъ; немного ного day, смола затрещала, и коза вспыхнула яркимъ пламенемъ. Напрягая часть площадки, лица рыбаковъ и лодки окрасились вдругъ багровымъ трепетнымъ заревомъ.

— Ну, батька, говори, какъ размѣщаться? произнесь Петръ.

— Вотъ какъ, проворно подхватилъ Глѣбъ, который окончательно уже повеселѣлъ и расходился: —ты, Петрушка, становись со мною на носу съ острогою... ладно! смотри только, не звѣвай... Гришка и Ванюшка садись въ гребно... живо за весла; да грести у меня тогда только, когда

— 224 —

скажу; рыбка спитъ; тревожить ее не зачёмъ до времени...
Крёпко ли привязанъ къ кормѣ челнокъ?

Гришка отвѣчалъ утвердительно.

— Ну, поворачивайся... такъ!.. Ты, Васька, продолжалъ
старикъ, обращаясь ко второму сыну, который держалъ
лодку крючкомъ багра, — ты на корму. Ну, всё мы на
мѣстахъ?

— Всѣ, этозвались рыбаки въ одинъ голосъ.

— Тессе!.. мотри, не горланить: говори тайкомъ,— одними
глазами говори... Отдай!

Василій бросилъ багоръ и проворно прыгнулъ на корму.

— Ну, пущена лодочка на воду, отдана Богу на руки!
весело воскликнулъ Глѣбъ, когда лодка, отчаленная вес-
лами отъ берега, пошла по теченію.

Тетка Анна и снохи ея сидѣли въ это время на зава-
ленкѣ. Онъ не отрывали глазъ отъ „луча“, который ярко
горѣлъ посреди ночи и такъ отчетливо повторился въ
водѣ, окутанной темпотою наравнѣ съ лугами и ближнимъ
берегомъ, что издали казалось, будто два огненные глаза
смотрѣли изъ глубны рѣки. Иногда свѣтъ исчезалъ, и
вмѣстѣ съ нимъ мгновенно пропадали лодка, привязанный
къ ней челнокъ и люди, на ней находившіеся; по это
продолжалось всего одну секунду. Новые куски смолы
попадали въ козу, и красное пламя, раздвоившись мгно-
венно, снова загоралось на рѣкѣ. Тогда передъ глазами
бабъ, сидѣвшихъ на заваленкѣ, снова обозначались дро-
жащія очертанія рыбаковъ и лодки, снова выступали изъ
мрака высокія фигуры Петра и Глѣба Савинова, которые
столи на носу и, приподнявъ надъ головою правую руку,
вооруженную острогою, перегнувшись корпусомъ черезъ
бортъ, казались висѣвшими надъ водою, отражавшею баг-
ровый кругъ свѣта.

Глѣбъ не ошибся: лучъ отличился ничѣмъ не хуже не-
вода. Къ полуночи въ лодкѣ оказалось не мало щукъ,
шерешперовъ и другихъ рыбъ. Мовля приходила уже къ
концу, когда Гришка обратился неожиданно къ Глѣбу.

— Батюшка, сказалъ онъ торопливо,—дай-ка я съѣзжу
въ челнокъ на ту сторону — на верши погляжу: должно
быть, и тамъ много рыбы. Я запримѣтилъ, въ объдъ еще,
веревки такъ вотъ, подъ кустами-то, и дергаетъ. Не унесло
бы наши верши. Ванюшка одинъ справится съ веслами.

Не мѣшаетъ замѣтить, что Гришка, во все время, какъ
продолжалось лученье, поминутно поглядывалъ на луго-

— 225 —

вой берегъ. Присутствующіе, благодаря густой тѣни, короторю набрасывала на приемыша спина Глѣба, не замѣчали этихъ взглядовъ, точно такъ же, какъ не замѣчали плутовского, лукаваго веселья, разлившагося въ чертахъ его. Гришку точно что-то подмывало на мѣстѣ, и Ваня, сидѣвшій подлѣ, не разъ говорилъ ему, чтобъ онъ сидѣть тише. Время отъ времени Гришка затанявъ дыханіе и прислушивался: мертвое молчаніе царствовало на луговомъ берегу. Изрѣдка лишь раздавался слабый звукъ, похожій на отдаленный крикъ совы; но этотъ крикъ пробуждалъ всегда почему-то такую прыткость въ двишеніяхъ приемыша, что Глѣбъ поворачивался къ кормѣ и пригубалъ забранку гребцамъ, которые раскачивали лодку и путали рыбу.

Въ отвѣтъ на замѣчаніе Гришки о вершахъ, Глѣбъ утвердительно кивнулъ головою. Гришка однимъ прыжкомъ очутился въ челнокѣ и нетерпѣливо принялся отвзывать веревку, крѣпившую его къ большой лодкѣ; тогда Глѣбъ остановилъ его. Съ нѣкоторыхъ поръ старый рыбакъ все строже и строже наблюдалъ, чтобы посѣщенія приемыша на луговой берегъ совершались какъ можно рѣже. Онъ слѣдилъ за нимъ во всѣ зоркіе глаза свои, когда дѣло касалось переправы въ ту сторону, гдѣ лежало озеро дѣдушки Кондратія.

— Погоди, произнесъ старый рыбакъ, обратившись неожиданно къ кормѣ,— одному тебе не справиться съ вершами. Ванюшка! ступай съ нимъ. Коли много рыбы, посади ее въ челнокъ, да живѣй домой, а верши опять подъ кусты, на прежнее мѣсто.

— А кто жъ грести-то вамъ станетъ? отозвался Гришка, спѣша отвязать веревку.

— Дѣлай, что велять! объ этомъ не сумлѣвайся... Петръ! садись въ гребло.

— Ну, вотъ, батюшка! я и одинъ справлюсь, возразишь Гришка, пуская челнокъ.

— Не смѣть, ни съ мѣста! крикнулъ Глѣбъ, тошнувъ ногой.

Гришка сердито ударилъ багромъ въ бортъ лодки и снова притянулъ челнокъ. Ваня, не промолвивъ слова, поднялъ весло и помѣстился подлѣ приемыша.

— Да смотри, не запаздывать у меня, живо домой!.. Ну, Петрушка, весла на воду. И намъ пора: давно ужъ, я чай, полночь, произнесъ Глѣбъ, когда челнокъ, сурово отнихнутый Гришкой, исчезъ въ темнотѣ.

Сочиненія Д. В. Григоровіча. Т. V.

15

— 226 —

Ваня и товарищъ его пыли молча. Съ нѣкоторыхъ поръ они рѣдко сталкивались вмѣстѣ: они какъ словно избѣгали даже другъ друга; въ этомъ, впрочемъ, скорѣе можно было упрекнуть приемыша. Со стороны сына рыбака не было замѣтно, чтобы онъ таилъ въ душѣ какія-нибудь непрізненные чувства къ товарищу своего дѣтства. Въ отношеніяхъ его съ приемышемъ замѣтна была только воздержность. Задумчивое, прекрасное лицо молодого рыбака сохраняло такое же спокойствіе, когда онъ говорилъ съ Гришкой, какъ когда оставался наединѣ. Черные, быстрые взгляды приемыша говорили совсемѣ другое, когда обращались на сына рыбака: они горѣли непавистью, и чѣмъ спокойнѣе было лицо Вани, тѣмъ сильнѣе суживались губы Гришки, тѣмъ сильнѣе вздрагивали его тонкія, подвижныя ноздри. Онъ самъ не могъ бы растолковать, за что такъ сильно ненавидѣлъ того, который, пользуясь всеми препнуществами любимаго сына въ семействѣ, былъ тѣмъ не менѣе всегда роднымъ братомъ для приемыша и ни словомъ, ни дѣломъ, ни даже помысломъ, не далъ повода къ любному чувству. Впрочемъ, Гришка и не думалъ отдавать себя отчета въ своихъ ощущеніяхъ, точно такъ же, какъ не утруждался скрывать ихъ отъ товарища.

Ни такъ, они пыли молча. Челнокъ приближался уже къ кустамъ ивняка и находился недалеко отъ высокой ветлы, висѣвшей надъ омутомъ, какъ внезапно, посреди тишины, снова раздался крикъ совы, но на этотъ разъ такъ близко, что оба рыбака подняли голову.

— Никакъ „сычъ“? произнесъ Гришка, быстро окинувъ глазами Ваню; но мракъ покрывалъ лицо Вани, и Гришка не могъ различить черты его. — Вотъ что, примолвилъ вдругъ приемышъ, — высади-ка меня на берегъ: тутъ подъ кустами, недалече отъ омута, привязаны три верши. Ты ступай дальше: погляди тамъ за омутомъ, объ утро туда кинули пятокъ. Я тебя здѣсь подожду.

Ваня ничего не отвѣчалъ и только приподнялъ весло. Приемышъ быстро повернулъ челнокъ и прыгнулъ въ кусты.

— Вотъ какъ-разъ угодили въ самое то мѣсто, сказалъ онъ, потрясая веревками, которые прикрѣпляли верши къ берегу. — Смотри же, я здѣсь жду, примолвилъ онъ и громко засвисталъ.

Но Ваня огнилъ уже водоворотъ и находился шагахъ во ста отъ приемыша. Достигнувъ мѣста, гдѣ закинуты были другія верши, онъ остановился, бережно вынулъ

— 227 —

весло изъ воды и, ухватившись руками за сучья кустарника, притапилъ дыханіе. Такъ провелъ онъ нѣсколько минутъ, какъ прикованный, вмѣстѣ съ челнокомъ своимъ. Кругомъ все было тихо: онъ слышалъ только, какъ коло-тилось его собственное сердце и какъ, въ отдаленіи, шур-шукалъ омутъ, вертѣвший свою воронку подъ старой вет-лою. Наконецъ онъ выпустилъ сучья изъ правой руки, судорожно отеръ ладонью потъ, который, несмотря на хо-лодъ ночи, выступалъ крупными горошинами на лицѣ, и, укрѣпивъ челнокъ, принялся осматривать верши: осмо-трѣлъ одну, взялся за другую — и вдругъ кинулся въ чел-нокъ и полетѣлъ стрѣлою назадъ. Нѣсколько ударовъ весла, прыжокъ — и Ваня очутился на томъ мѣстѣ, гдѣ оставилъ приемыша. Послышался слабый, затаенный воз-гласъ; но это не былъ крикъ совы. Слишкомъ знакомый голосъ прозвучалъ въ ушахъ Вани, и вслѣдъ за тѣмъ что-то бѣлое быстро промелькнуло передъ его глазами. Въ то же время Гришка остановился противъ него и загоро-дилъ ему дорогу. Ваня отодвинулся въ сторону и про-должалъ слѣдить за бѣлымъ пятномъ, которое исчезало въ темнотѣ.

— Чего тебя надыть? удушливымъ голосомъ произнесъ Гришка, становясь снова передъ товарищемъ и такъ близко наклоняясь къ его лицу, что тотъ почувствовалъ теплоту его прерывающагося дыханія.

Ваня слегка отслонилъ его рукою и, не повернувъ даже головы, продолжалъ смотрѣть въ ту сторону, гдѣ скрылось бѣлое пятно.

— Чего тебя надыть? яростно повторилъ Гришка, при-подымая, въ замѣшательствѣ, кулаки и скрежеща зубами.

Ваня повернулъ тогда къ нему лицо свое, отступилъ шагъ назадъ и сказалъ спокойнымъ голосомъ, въ кото-ромъ замѣтно было, однакожъ, легкое колебанье:

— Полно, братъ, чего ты бѣснуешься? я вѣдь давно все знаю; таньться вамъ отъ меня печего. Богъ съ вами, я вамъ не помѣха.

— Какая? въ чемъ помѣха? проговорилъ Гришка, сра-женный, повидимому, спокойствіемъ своего противника.

— Перестань, братецъ! кого ты здѣсь морочишь? про-должалъ Ваня, скрестивъ на груди руки и покачивая го-ловою.—Самъ знаешь, про что говорю. Я для эвтаго болѣе и пришелъ, хотѣлъ сказать вамъ: Господь, молѣ, съ вами; я вамъ не помѣха! А насчетъ то-есть элобы, либо зависти

15*

— 228 —

какой, я ни на нее, ни на тебя никакой злобы не имѣю;
живите только по закону, какъ Богомъ показано...

— Ой-ли? насмѣшливо перебилъ Гришка.

Ваня отступилъ нѣсколько шаговъ и потупилъ голову.

— Господь тебяѣ судья, когда такъ! сказалъ онъ твердымъ, хотя грустнымъ голосомъ.

Затѣмъ онъ медленно повернулся къ рѣкѣ и пошелъ къ челноку.

Немного погодя, берегъ опустѣлъ. Вскорѣ опустѣла и самая рѣка, встревоженная на минуту веслами двухъ удаляющихся рыбаковъ.

## XIV.

### Лачуга дѣдушки Кондратія.

Въ четвергъ на Святой, часа за два до полудня, Глѣбъ остановилъ Ванюшу въ ту минуту, какъ тотъ проходилъ мимо и готовился выйти за ворота.

— Куда ты бредешь? спросилъ отецъ.

— На рѣку, батюшка.

— А что, примѣрно, можно спросить, какая надобность итти тебя на рѣку? продолжалъ шут.ливо отецъ.

— Можно, батюшка; грѣха нѣтъ въ этомъ. Хотѣлось такъ, просто на воду поглядѣть...

— Ой, врешь! подсмѣиваясь перебилъ отецъ.

Въ эту самую минуту, за спиною Глѣба, кто-то засмѣялся. Старый рыбакъ оглянулся и увидѣлъ Гришку, который стоялъ подъ навѣсовъ, скалилъ зубы и глядѣлъ на Ваню такими глазами, какъ будто подтрунивалъ надъ нимъ. Глѣбъ не сказалъ, однакожъ, ни слова приемышу,— ограничился тѣмъ только, что оглянулъ его съ насмѣшливымъ видомъ, поспѣ чего снова обратился къ сыну.

— Ну, вотъ что, грамотникъ, примолвилъ онъ, толкнувъ его слегка по плечу,—на рѣку тебя итти не зачѣмъ: завтра успѣешь на нее насмотрѣться, коли ужъ такая охота припала. Ступай-ка лучше въ избу да шапку возьми: сходимъ-ка на озеро, къ дѣдушкѣ Кондратію. Онъ къ намъ на праздникахъ два раза навѣдывался, а мы у него ни однова не бывали,—не годится. Къ тому же и зваль онъ нонче.

При этомъ Глѣбъ лукаво покосился въ ту сторону, гдѣ находился приемышъ. Гришка стоялъ на томъ же мѣстѣ, но уже не скалилъ зубы. Смутное лицо его измѣнилось и

— 229 —

выражало на этотъ разъ столько досады, что Глѣбъ неменько усмѣхнулся; но старикъ попрежнему не сказалъ ему ни слова и снова обратился къ сыну.

— Ну, что-жъ ты стоишь, Ванюшка? али уши запорошило? Ступай, бери шапку, проговорилъ онъ, поглядывая на сына, который краснѣлъ, какъ жаровня, выставленная на сквозной вѣтеръ, и переминался на одномъ мѣстѣ, съ самымъ неловкимъ видомъ.

— Батюшка, сказалъ наконецъ Ваня, — ты бы одинъ сходилъ, либо вотъ другого кого изъ нашихъ взялъ...

— Это по какимъ причинамъ?

— Да такъ, батюшка, подхватилъ Ваня, стараясь придать своему лицу веселое настроеніе, — такъ, мнѣ что-то не хочется... я бы лучше дома побылъ.

— Сказалъ: „ты“ пойдешь, стало, оно такъ и будетъ! стало, и разговаривать нечего! Долго думать — тому же быть. Ступай, бери шапку.

— Право, батюшка...

— Ну, ну, ну! я вѣдь эвтаго не люблю! ступай! отрывисто сказалъ отецъ.

Глѣбъ не терпѣлъ возраженій. Ужъ когда что сказалъ, слово его какъ свая, крѣпко засѣвшая въ землю — ни за что не спихнешь! Отъ молодого, девятнадцатилѣтняго парня, да еще отъ сына, который въ глазахъ его былъ ни больше, ни меньше, какъ молокососъ, онъ и подавно не вынесъ бы супротивности. Впрочемъ, и сынъ былъ послушенъ — не захотѣлъ бы сердить отца. Ваня тотчасъ же повиновался и поспѣшилъ въ избу.

— Гришка! сказалъ Глѣбъ.

Приемшѣ подошелъ молча.

— Ты у меня нынче ни съ мѣста! Петръ, Василій и снохи, можетъ статься, не вернутся: заночуютъ въ Совенковѣ, у жениной родни; останется одна наша старуха: надо кому-нибудь и дома быть; ты останешься! Слышишь, ни съ мѣста! За вершами съѣздишь, когда я и Ванюшка вернемся съ озера.

Сказавъ это, Глѣбъ повернулся къ нему спиною и пошелъ къ воротамъ. Проводивъ его злобнымъ взглядомъ, Гришка топнулъ ногою о-земь и, сдѣлавъ угрожающій жестъ, нетерпѣливыми шагами вышелъ въ заднія ворота, бормоча что-то сквозь крѣпко стиснутые зубы.

Въ ожиданіи сына, Глѣбъ сѣлъ на заваленку.

„Такъ, стало, оно и есть! То-то давненько еще запри-

— 230 —

мѣтилъ я, какъ словно промежъ ними неладно что-то",
думалъ старый рыбакъ. „Парней—двое, дѣвка—одна: вѣ-
стимо, чтò мудренаго! чего мало, то и въ диковинку; оно
завсегда такъ-то бываетъ! Ну, да какъ быть! на всѣхъ
пе угодишь. Не ломоть дѣвка: пополамъ не разломишь!
ІІ то сказать: коли настоящимъ дѣломъ взять, не зачѣмъ
Гришкѣ и жена теперь; куда она ему! На службѣ не до
пея: только что вотъ лишняя тягота на плечахъ... Эхъ,
жаль, парня-то! очень жаль! знамо, не какъ родного дѣ-
тища, а все песокъ на сердцѣ: много добре привыкли мы
къ нему; жиль, почитай, что съ самаго малолѣства... И
парень-то ловокъ,— что говорить! озоровать, а ловокъ.
Рыбакъ былъ бы знатный: далось ему ремесло... ну, да
что дѣлать! Требуется—стало такъ тому и слѣдуетъ быть!"
продолжалъ Г. йъ, потряхивая головою. „Вотъ одного
только въ толкъ не возьму никакъ: съ чего мой-то арта-
чится?.. Тотъ скучаетъ: знамо, досадно, завидки берутъ,—
положимъ такъ; ну, а этому что? Дѣвка, что ли, не по
сердцу, не по нраву пришла? Какую же ему еще?.. Ужъ
эта ли еще не дѣвка: лицомъ пригожа, хоть бы и не про
насъ. Ну, также вотъ и насчетъ нрава: дѣвка ласковая,
скромница... да и родня хорошая: всего одинъ отецъ ста-
рикъ, да и тотъ изъ лучшихъ хорошій... Такъ нѣтъ,
поди-жъ ты, ломается! И диковинное это дѣло, право, не
доытаешься никакъ: затанѣлся, какъ огонь въ кремнѣ!..
А видно, видно по всему: есть что-то на разумѣ; скучаетъ
чѣмъ-то!.. То-то, давно пора бы, по-настоящему, женить
его. Кабы да не прошлогодняя стройка, не изба новая,
давно бы дѣло-то слажено было... А на это, что онъ не
охотится до невѣсты, смотрѣть нечего: я вѣдь узловать;
маленько что, и таску дамъ... Нонче же переговорю съ
дятей Кондратіемъ и по рукамъ: въ воскресенье спросимъ
дѣвку, а въ предобутщее и повѣнчаемъ!.. Глупый, и самъ
своего счастья не вѣдаетъ! поживетъ, поживетъ мѣсяцъ
другой съ женойю, да и въ ноги отцу; спасібо, молъ, что
приневоливалъ! Да и намъ повеселѣе тогда будетъ: къ
тому времени, того и гляди, повѣстятъ о некрутствѣ,
Гришка уйдетъ; все не такъ скучать станемъ; погляжу
тогда на своихъ молодыхъ; осталась по крайности хоть
утѣха въ дому!.."

Размышленія Г. йба были прерваны на этомъ мѣстѣ
приходомъ сына.

Въ походкѣ и движеніяхъ молодого парня не было за-

— 231 —

МЬТНО НИ МАЛТЫШЕЙ ТОРОПТИВОСТИ. ВСЕ СУЩЕСТВО ЕГО БЫЛО,
КАЗАЛОСЬ, ПРОНИКНУТО ЧУСТВОМЪ ПОКОРНОСТИ И БЕЗПРЕКО-
СЛОВНАГО ПОВИНОВЕНІЯ ВОЛЬ РОДИТЕЛЬСКОЙ. ГЛАЗА, ОПУЩЕН-
НЫЕ ВЪ ЗЕМЛЮ, ТОСКА, ИЗОБРАЖАВШАЕСЯ НА ПОБЛЕДНѣВШЕМЪ
ЛИЦЕ, ЯСНО ПОКАЗЫВАЛИ, ОДНАКОЖЪ, ЧТО ПОВИНОВЕНІЕ ЭТО
СТОИЛО НѣКОТОХЪ УСИЛІЙ МОЛОДОМУ ПАРНЮ. ВСЕ ЭТО НЕ
УСКОЛЬЗУЛО ОТЪ ПРОНИЦАТЕЛЬНАГО ВЗГЛЯДА СТАРАГО РЫБАКА:
ОНЪ ОСТАВАЛОСЬ, ПОВИДИМОМУ, ОЧЕНЬ НЕДОВОЛЕНЪ НАБЛЮДЕ-
НИЯМИ СВОИМИ НАДЪ СЫНОМЪ. ВЪ ДРУГОЕ ВРЕМЯ ОНЪ, КО-
НЕЧНО, НЕ ЗАМЕДЛІЛЬ БЫ ВЫЙТИ ИЗЪ СЕБЯ; ЗАПЫЛИЛЬ БЫ,
ЗАКРИЧАЛЪ, ЗАТОПАЛЬ И ДАЛЪ БЫ КРѣПКІЙ НАПРЯГАЙ СЫНУ,
КОТОРЫЙ НЕ ВѣСТЬ ЧЕГО, ВЪ САМОМЪ ДѣЛѣ, ПРОДОЛЖАЕТЪ ГЛЯ-
ДѣТЬ „КОМОМЪ“ (СОБСТВЕННОЕ ВЫРАЖЕНІЕ ГЛѣБА, ТРЕБОВАВ-
ШАГО ВСЕГДА, ЧТОБЪ МОЛОДЫЕ ЛЮДІ ПГЛЯДѣЛИ „РОЗСЫПЬЮ“),
ПРОДОЛЖАЕТЪ ЛОМАТЬСЯ, ТАЙТЬСЯ И ДАЖЕ ОСМѣЛИВАЕТСЯ ХУ-
ДѣТЬ И ЗАДУМЫВАТЬСЯ; НО НА ЭТОТЪ РАЗЪ ОНЪ НЕ ОБНАРУ-
ЖИЛЬ СВОЕГО НЕУДОВОЛЬСТВІЯ. ПРИЧИНА ТАКОГО НЕОБЫКНО-
ВЕННАГО СНИСХОЖДЕНИЯ ЗАКЛЮЧАЛАСЬ ЕДИНСТВЕННО ВЪ ХОРО-
ШЕМЪ РАСПОЛЕНІИ: УЖЪ КОЛИ НАШЛА СЕРДИТАЯ ПОЛОСА, НА
НЕДѣЛЮ, ЛИБО НА ДВЕ, КЪ НЕМУ ЛУЧШЕ И НЕ ПОДСТУПАЙСЯ:
СЛОВНО ЗАКАЛИЛОСЬ ВЪ СВОЕМЪ ЧУСТВѣ, КАКЪ ВЪ БРОНЬ ЖЕ-
ЛѣЗНОЙ; НАШЛА ВЕСЕЛЯ ПОЛОСА, И ВЪ ВЕСЕЛЬІ БЫЛЬ ТОЧНО
ТАКЪ ЖЕ ПОСТОЙНЕНЪ: СМѣЛО ХОДИ ТОГДА; ИНУ ПОРУ ХОТЯ И
ВЫЙДЕТЬ ЧТО-НИБУДЬ НЕЛАДНО, НЕ ПО ЕГО,— ТОЛЬКО ПОСМѣВЕСЬ
ДА ПОСРАМИТЪ ТЕБЯ НЕОТВЯЗЧИВЫМЪ, СКОМОРОШНЫМЪ ПРЕ-
ЗВИЩЕМЪ.

ТАКЪ БЫЛО И ТЕПЕРЬ.

— Ну, что, дьячокъ, что голову-то повѣсилъ! отряхнись! СКАЗАЛЪ ГЛѣБЪ, КАКЪ ТОЛЬКО ПРОШЛО ПЕРВОЕ ДВИЖЕНІЕ ДО-САДЫ,—АЛИ УЖЪ ТАКЪ КРУЧИНА БОЛЬНО ВЕЛИКА?.. ЭХЪ, ТЫ! РАНЕНЬКО, БРАТЬ, КРУЧИНОЙ ЗАПИРАЕШЬСЯ... ПОГОДИ, БУДЕТЬ ВРЕМЯ, ПРИДЕТЬ И НЕЗВАНАЯ, НЕПРОШЕНАЯ!. ПОЙ, ВЕСЕЛИСЬ — ВОТЪ ПОКА ТВОЯ ВСЯ ЗАБОТА... А ТО НАХОХЛИЛОСЯ; ПОДУМАЕШЬ, ВЗАПРАВДУ, НЕСЧАТНЫЙ КАКОЙ... ЭХЪ, ТЫ, СЛАБЫЙ, ПРА, СЛА-БЫЙ! Ну, что ты за парень? Что за рыбакъ? МАКИНА, ПРАВО СЛОВО, МАКИНА! ЗАКЛЮЧИЛЪ ГЛѣБЪ, ПОСТЕПЕННО СМИГ-ЧАЯСЬ, И СНОВА НАЧАЛЪ УХМЫЛЯТЬСЯ ВЪ БОРОДУ.

ВО ВСЕ ВРЕМЯ, КАКЪ ОНІ ПЕРЕБЗЖАЛИ РѣКУ, СТАРИКЪ НЕ
ПЕРЕСТАВАЛЪ ПОДТРУНИВАТЬ НАДЪ МОЛОДЫМЪ ПАРНЕМЪ. ТОТЪ
ХОТЬ БЫ СЛОВО. НЕ ЗНАЮ, СТАЛО ЛИ ЖАЛЬ ГЛѣБУ СВОЕГО
СЫНА, ИЛИ ТАКЪ, ПОПРОСТУ, ПРИСКУЧИЛО ЕМУ МЕТАТЬ НА-
СМѣШКИ НА БЕЗОТВѣТНАГО СОБЕСѣДНИКА, НО ПОДЪ КОНЕЦЪ И
ОНЪ ЗАМОЛКЪ.

— 232 —

А между тѣмъ все вокругъ должно было бы располагать путниковъ къ веселой бесѣдѣ.

День былъ чудный. На небѣ ни облачка; солнце, обливало мягкою теплотою оттаявшую землю, горѣло какъ-то празднично. Птицы весело щебетали въ тихомъ, едва движущемся воздухѣ. Хоть на деревьяхъ не было еще листвы, только-что начинали завязываться почки, покрытыя клейкимъ, пахучимъ лакомъ; хотя луга, устанные иломъ, представляли еще темноватую, однообразную площадь, со всѣмъ тѣмъ и луга, и деревья, затопленные желтымъ лучезарнымъ свѣтомъ весенняго утра, глядѣли необыкновенно радостно. Уже въ нѣкоторыхъ мѣстахъ, гдѣ солнце сильнѣй припекало въ полдень, пласты ила совсемъ пересохли. Сквозь рыхлую ихъ поверхность, изрѣзанную безчисленнымъ множествомъ мелкихъ трещинъ и приподнятую какъ скорлупа, начинали пробиваться кое-гдѣ желые, розовые и красные, какъ кровь, стебельки цикорія. Легкій вѣтерокъ, срывавшійся иногда съ озеръ, окруженныхъ купами олъхи, орѣшника и ветлы, разливалъ въ воздухѣ запахъ сырой лѣсистой почвы. Тамъ, подъ влажною тѣнью кустовъ, листъ ландыша уже развертывалъ свою трубочку въ сосѣдствѣ съ фіалкой, которая скромно показывала свою блѣдио-голубую головку надъ темными, мшистыми ворохами прошлогодняго валежника. Все возвѣщало весну: и темно-лазоревый цвѣтъ неба, и пѣсни птицъ, и запахъ почекъ, и млягкая, проникающая теплота воздуха, и даже огромныя глыбы льда, которые попадались на пути Глѣба и которыхъ занесло въ луга половодье. Льдины эти, пронизанныя насквозь лучами, лежали уже рыхлыми, изнемогающими массами; поминутно слышалось, какъ верхніе края ихъ обрывались на-земь и разсыпались тотчасъ же въ милліоны звонкихъ, сверкающихъ итогъ; еще два-три такихъ дня, и страшныя икры, повергавшія такъ недавно на пути своемъ столѣтніе дубы, превратятся въ лужицы, по которымъ смѣло и бойко побѣжитъ мелкій куличокъ-свистунчикъ. Глѣбъ и сынъ его не замедлили, однакожъ, различить сквозь сучья деревьевъ, окаймлявшихъ озеро, лачужку дѣдушки Кондратія.

Жилище старичка представляло оригинальную, совершенно типическую физіономію. Это было что-то среднее между ветхою, закоптѣлою избушкой на курьихъ ножкахъ, о которой говорится въ сказкахъ, и живописною, веселою степной хаткой, или „мазанкой“, какъ ихъ называютъ

— 233 —

Обыкновенно на югъ Россіи. Когда дѣдушка Кондратій переселился на озеро (тринадцать лѣтъ тому назадъ), средства не позволяли ему купить цѣлую избу. Силъ хватало только, чтобы приобрѣсти дюжину стропилъ, да и то обгорѣлыхъ, и еще другую дюжину кривыхъ, сѣдыхъ бревенъ. Недостающій матеріалъ пополнялся плетнями, густо оштукатуренными снутри и снаружи смѣсью изъ глины, рѣчного песку и рубленой соломы. Дѣдушка началъ съ того, что срылъ отвѣсно часть небольшого естественнаго бугорка; въ этой выемкѣ помѣщалась избушка; задній „фасъ“ ея плотно примкнулъ къ земляному откосу до самой кровли; бока ея закрылись частію постепенно понижающимся склономъ бугорка, частію плетнями. Лицевая сторона, гдѣ находилась дверь (окна прорѣзаны были съ боковъ), состояла изъ вышеупомянутыхъ бревенъ. Неровности и щели прикрывались заплатами изъ досокъ и глины: издали казалось, передъ вами сидить дряхлый старичокъ, въ рубищѣ, съ бойными, подвязанными глазами. Надобно было также подумать защитить себя отъ дождя. Лѣтомъ куда бы еще ни шло; прольетъ ливень, солнышко скоро высушитъ; но осенью, когда солнышко повернетъ на зиму, а дождь зарядить на два-три мѣсяца, тутъ какъ быть? Для этой цѣли дѣдушка выпустилъ края крыши и какъ можно больше, такъ что самый косой дождь съ трудомъ досягалъ до порога двери; такъ много соломы положено было на крышу, что она утратила свою острокрайнюю форму и представлялась копною или вздутымъ короваемъ. Но дѣдушка не много заботился о красотѣ: главное было бы тепленько, и потому, недѣль назадъ, какъ только перебрался изъ Комарева, прикинулъ еще свѣженькой соломки. Лачужка походила теперь, ни дать ни взять, на старый грибъ съ почернѣлымъ стержнемъ, но сохранишеюся желтой верхушкой, которая лоснилась на солнцѣ. Но какъ бы то ни было, грибъ ли, слѣной ли старикъ съ обвязанными глазами, — лачужка не боялась грознаго водополья; ольха, ветлы, кусты, обступавшіе ее со всѣхъ сторонъ, защищали ее, какъ молодые, нѣжные сыны, отъ льдинъ и охотно принимали на себя весь грузъ ила, которымъ обвѣшивались всякій разъ, какъ трофеемъ. Лѣтомъ жилище рыбака превращалось въ теплое гнѣздо, запрятанное въ густую зелень. Тамъ, сквозь темную листу ольхи, просвѣчивала соломенная, солнцемъ облитая кровля, здѣсь, между блѣдными, серебристыми вѣтвями

— 234 —

пвы, черпѣла раскрытая дверь. Нестрыя loхмотья, развѣ-
шанныя по кустамъ, облыя рубашки, сушившіяся на ве-
ревочкѣ, верши, разбросанныя въ безпорядкѣ, саки, при-
слоненные къ улу, и между ними новенькій сосновый,
лоснящійся какъ золото багоръ, двѣ-три ступеньки, вы-
рытыя въ землѣ для удобнаго схода на озеро, темный,
засмоленный челнокъ, качавшійся въ синей тѣни раски-
дистыхъ ветелъ, висѣвшихъ надъ водою,— все это пред-
ставляю въ общемъ обыкновенно живописную, миловид-
ную картину, которыхъ такъ много на Руси, но которыми
наши пейзажисты, вѣроятно отъ избытка пылкой фанта-
зіи и черезчуръ сильнаго поэтическаго чувства, стремя-
щагося изображать румяныя горы, кипарисм, похожіе на
ворожи салата, и восточныя гробницы, похожія на куски
мыла,— никакъ не хотятъ пользоваться.

Глѣбъ и сынъ его подошли къ избушкѣ; осмотрѣвшись
на стороны, они увидѣли, шарагъ въ пятнадцати, дѣдушку
Кондратія, сидѣвшаго на берегу озера. Свѣсивъ худоща-
выл ноги надъ водою, вытянувъ впередъ облую какъ
лунь голову, освѣщенную солнцемъ, старикъ удилъ рыбу.
Онъ такъ занятъ былъ своймъ дѣломъ, что не замѣтилъ
приближенія гостей; нѣсколько пискарей и колюшекъ, два-
три окуня, пlesкавшіеся въ сѣромъ глиняномъ кувшинѣ,
сильно, повидимому, заохотили старика.

— Здорово, дядя! „клѣвъ на уду!“ *) весело восклик-
пу. п. Глѣбъ.

— А-а, сосѣдушка! добро пожаловать! не менѣе весело
сказалъ старикъ, поворачивая къ гостямъ дѣтски-просто-
душное лицо свое, окруженное облыми какъ снѣгъ воло-
сами, падавшими до плечъ. — Ну, здравствуйте, здрав-
ствуйте! продолжалъ онъ, медленно приподнимаясь на
ноги и прислоняя удочку къ кустамъ.—И Ванюшу взялъ
съ собою; ну, ладно. Спасибо тебе, сосѣдушка! радъ ему!
Здравствуй, молодецъ. Давненько не былъ ты у меня...
ну, да все равно, теперь пришелъ провѣдать; и то хоро-
шо... Спасибо, не запамятовалъ, Глѣбъ Савинычъ! То-то;
вѣдь я ждалъ тебя... Дуня! Дуняша! заключилъ дѣдушка
Кондратій, обращаясь къ лачужкѣ.

При этомъ дверь отворилась, и на порогѣ показалась
дочка старика. Восьмилетняя дѣвочка, которую мы встрѣ-
тили когда-то собирающею валежникъ въ прибрежныхъ
кустахъ, успѣла уже съ того времени превратиться въ

*) Обычное привѣтствіе рыбаковъ, застающихъ собрата за уженьемъ.

— 235 —

красивую, стройную дѣвушку. Въ ней легко было узнать, однакожъ, прежняго ребенка: глаза голубые, какъ ва-
сильки, остались все тѣ же; такъ же привлекательно круг-
лилось ея лицо, хотя на немъ не оставалось уже слѣда бойкаго, живого, ребяческаго выраженія. Пестрый пла-
токъ, накинутый на скорую руку на ея бѣлокурые волосы, бросалъ прозрачную тѣнь на чистый, гладкій лобъ дѣ-
вушки, и слегка оттѣнялъ ея глаза, которые казались по-
этому нѣсколько глубже и задумчивѣе; обѣлая сорочка,
слегка приподнятая между плечами молодою грудью, об-
хватывала станъ Дуни, перехваченный клѣтчатой юбкой,
или „понявой“, исполосованной красными клѣтками по
темному полю. Обыкновенно, понявы эти не бываютъ
длинны; благодаря такому обстоятельству, можно было
вдоволь любоваться тонкими, босыми ногами молодой дѣ-
вушки, которые немного повыше пятики закруглялись, обо-
значая начало свѣжей, розовой икры.

Первое движеніе Дуняши при видѣ гостей было отки-
нуться поспѣшно назадъ; но, разсудивъ въ ту же секунду,
что сколько ни прятаться, съ гостями все-таки приведется
провести большую часть дня, она снова показалась на
дорогѣ. Щеки ея горѣли яркимъ румянцемъ; мудренаго
нѣтъ: она готовила обѣдъ и цѣлое утро провела про-
тивъ пылающей печки; могло статься—весьма даже могло
статься, что краска бросилась въ лицо Дуни при видѣ
Ванюши.

— Дуняша! сказалъ дѣдушка Кондратій мягкимъ, ко-
леблющимся голосомъ,—гости дорогіе пришли! собирай-ка
обѣдъ. А что, сосѣдъ, я чай, взаправду, не пора ли по-
снѣдать? вишь, солнышко-то какъ высоко!..

— Что жъ, давай; доброе дѣло... Э, да постой... Дуня,
Дуня! живо подхвати! Глѣбъ, обращаясь къ дочери со-
сѣда, которая готовилась скрыться за дверь,—погоди, ка-
сатушка. Развѣ такъ дѣлаютъ добрые люди, ась? вѣдь мы
съ тобой на Святой-то не видались: я чай, и похристо-
соваться надыть!.. А нутка, подъ-ка, давай-ка христосо-
ваться!.. Ну, Христосъ воскресе! — такъ! вотъ это такъ,
какъ быть слѣдуетъ... Ну, а что жъ съ моимъ-то парнемъ?
Развѣ вы нехристи?.. Ванюшка, что жъ ты стоишь?.. ахъ,
ты... ну! заключилъ Глѣбъ, посмѣиваясь, между тѣмъ какъ
молодые люди стояли другъ противъ друга съ потуплен-
ными головами.

Одно и то же чувство—чувство неловкости, тягостнаго

— 236 —

принужденія, — быть-можетъ, даже стыда со стороны дѣвушки, проглядывало на лицѣ того и другого. Но нечего было долго думать. Глѣбъ, чего добраго, начнетъ еще подтрунивать. Ваня подошелъ къ дѣвушкѣ и, переминая въ рукахъ шапку, поцѣловалъ ее трижды (Глѣбъ настоялъ па томъ), при чемъ, казалось, вся душа кинулась въ лицо Вани и колѣни его задрожали.

— Ну, а насчетъ красныхъ яичекъ не взыщи, красавица: совсемъ мѣз запамятовали!.. А все онъ, ей-Богу! должно быть, ужъ такъ оторопѣлъ, къ вамъ добре идти заохотился, смѣясь проговорилъ Глѣбъ и подмигнулъ дѣдушкѣ Кондратію, который во все время, съ веселымъ, добровушнымъ видомъ, смотрѣлъ то на сосѣда, то на молодую чету.

Немного погодя, старикъ ввелъ гостей своихъ въ избушку.

## XV.

### Бесѣда.

Дѣдушка Кондратій, придерживаясь, вѣроятно, старой пословицы, которая гласитъ: „отъ хозяина должно пахнуть вѣтромъ, отъ хозяйки—дымомъ“, исключительно занимался наружными стѣнами и кровлей своей лачуги, внутреннее же устройство отдавалъ въ полное распоряжение своей дочери. Между наружностію лачуги и внутреннимъ ея видомъ находилась такая же почти разница, какъ между самимъ старикомъ и молодой дѣвушкой: тутъ все было прибрано, свѣтло, весело и чисто. Красный уголъ былъ выбѣленъ; тутъ помѣщались образа, остальные части стѣнъ, составлявшія продолженіе угла, остались только вымазанными глиной; мѣдныя ризы иконъ, вычищенные мѣломъ къ свѣтлому празднику, сверкали какъ золото; подлѣ нихъ виднѣлся возобновленный пучокъ вербы, засохнувшая просфора, святая вода въ муравленномъ кувшинчикѣ, красные яйца и нѣсколько священныхъ книгъ въ темныхъ кожаныхъ переплетахъ, съ мѣдными застежками,—тѣ самыя, по которымъ Ваня учился когда-то грамотѣ. Въ противоположномъ углу воздвигалась печка, съ перерубочками, для удобнаго влѣзанья: она занимала ровно четвертую часть жилища; надъ ухватомъ, кочергою и „голикомъ“ (вѣникомъ), прислоненнымъ къ печуркѣ, лѣпилась сосновая полка, привѣшенная къ гвоз-

— 237 —

дямъ веревками; на ней—пузатые горшки, прикрытые деревянными кружками; такъ какъ мѣста на полкѣ оставалось еще много, молодая хозяйка помѣстила въ сосѣдствѣ съ горшками самопрялку съ тучнымъ пучкомъ кудели на макушкѣ гребня. Уголъ налѣво, ближайшій къ двери (любимый уголокъ старичка: тутъ онъ плелъ обыкновенно свои папти и чинилъ сѣти), не представлялъ ничего особенно примѣчательнаго, если не считать островерхой клѣтки съ перепеломъ, да еще шапки Кондратія, прицѣпленной къ деревянному гвоздю; верхушка шапки представлялась чѣмъ-то въ родѣ туго набитаго синяго мѣшка; величиною и вѣсомъ своимъ она могла только равняться съ знаменитою шапкой, купленной двадцать лѣтъ тому назадъ покойнымъ Акимомъ Гришкѣ, когда ребенку исполнился годъ. На бечевкѣ, протянутой отъ выступа печи до верхняго косяка двери, висѣла грубая посконная занавѣска, скрывавшая правое окно и постель рыбаковой дочки: узковатость занавѣски позволяла, однакожъ, различить полотенце, висѣвшее въ изголовьяхъ, и крошечное оловянное зеркальце, испещренное зелеными и красными пятнышками, одно изъ тѣхъ зеркальцевъ, которые продаются ходебщиками—„афенями“—и въ коротыхъ можно только разсматривать одинъ глазъ или носъ, или подбородокъ, но ужъ никакъ не все лицо; тутъ же выглядывалъ синій кованный сундучокъ, хранившій, вѣроятно, запонку, шелкъ-сырецъ, наперстокъ, сережки, коты, полотно, двѣ новыя понявы и другія части немногосложнаго приданаго крестьянской дѣвушки.

Кондратій усадилъ Глѣба на почетное мѣсто, къ обращамъ; онъ хотѣлъ посадить туда же и сына, но Ванюша отказался, подъ предлогомъ, что заслонитъ спиною окно, и расположился немного поодаль, въ тѣнь, бросаемую стѣною; самъ хозяинъ помѣстился рядомъ съ сосѣдомъ Глѣбомъ.

Свѣтъ окна сполна удариłѣ тогда въ лицо двухъ стариковъ. Трудно было сыскать двѣ болѣе характеристики, но вмѣстѣ съ тѣмъ двѣ менѣе сходныя головы. Умный, широкій лобъ Глѣба, окруженный черными, пышными, съ просѣдью, кудрями, его орлиный носъ, подвижныя, рѣзко обозначенныя ноздри, смѣлый, бойкій взглядъ, могли бы удачно служить моделью для изображенія древнаго римлянина; каждая черта его, каждая морщина дышали крѣпостію, обозначали въ немъ присутствіе живыхъ,

— 238 —

далеко еще не угаснувших страстей. Бѣлая, патріархальная голова сосѣда, тихое выражение лица его, насквозь проникнутаго добротою и дѣтским простодушіем, приводили на память тѣхъ набожныхъ старничковъ, которые уже давнымъ-давно отказаллись отъ всѣхъ земныхъ, плотскихъ побужденій и обратили всѣ помыслы свои къ Богу. Невозможно было найти два лица, которые бы такъ вѣрно, такъ отчетливо передавали всю жизнь, всю душу своихъ владѣльцевъ.

— Не постуйте, дорогіе гости; чѣмъ угощать васъ, и самъ не вѣдаю! сказалъ Кондратій, когда Дуня поставила на столъ ушицу, приправленную лукомъ и постнымъ масломъ (дѣвушка старалась не смотрѣть на Ваню). — Вы привыкли къ другой пищѣ, вамъ не въ охоту моя постная Ђда...

— Вотъ, нешто у насъ причудливое брюхо! мы сами, почитай, весь годъ постнымъ пробавляемся, возразилъ Глѣбъ, — постная Ђда, знамо, въ пользу идѣтъ, не во вредъ человѣку: пу, что говорить! и мясо не убавить вѣку: постѣ мясца-то человѣкъ какъ словно даже посыпѣе будетъ.

— Такъ-то такъ, посытнѣе, можетъ статься—посытнѣе; да на все есть время: придутъ такие года, вотъ хоть бы мои теперь, не слѣдъ потреблять такой пищи; вотъ я пятнадцать лѣтъ мяса въ ротъ не беру, а слава Тебѣ, Всевышнему Создателю, на сплы не жалуюсь. Только и вся моя Ђда: хлѣбъ, лукъ, да квасу ину пору подольешь...

— Ну, нѣтъ, дядя, напрасно поклепалъ ты свою похлѣбку: похлѣбка знатная! началъ Глѣбъ, приставляя ложку къ губамъ, дѣлая изъ нихъ подобіе трубы и звонко втягивая въ себя ушицу,—знатная Ђда! вѣдь эти вотъ колошки да пискари, даромъ что малы, а сладки! И то сказать надо: мастерица у те хозяйка и уху-то варить!.. повариха славная! прибавилъ онъ, посматривая на Дуню, неловкость которой мало-по-малу проходила, хотя она все еще старалась отводить глаза свои отъ сына рыбака.—Всякий разъ, какъ вотъ я такъ-то приду къ вамъ, погляжу на васъ, на ваше на житье-бытье, инда завидки берутъ,—ей-Богу, право! сказалъ Глѣбъ.

— Да, благословилъ меня Господь—послалъ на старости лѣтъ утѣху, отвѣчалъ Кондратій, подымая, въ свою очередь, глаза на дочку.

Черты старика оживились: какъ будто лучъ солнца, про-

— 239 —

бравшись неожиданно въ окно, скользнулъ по лицу его.

— Вотъ одного развѣ только недостаетъ вамъ, продолжалъ между тѣмъ Глѣбъ,—въ одномъ недостача: кабы какимъ ни есть случаемъ... вотъ хошь бы какъ та баба, помнишь разсказывали въ Каширѣ?—пошла это на рѣку рубахи полоскать, положила ихъ въ дупло,—вынимаетъ пхъ на другой день, анъ, глядь, въ дуплѣ-то кубышка съ деньгами... вотъ кабы такъ-то... эхъ, знатно, я чай, зажили бы вы тогда!

— Зачѣмъ намъ? мы и такъ довольны.

— Ну, полно, дядя, полно! смѣясь перебилъ Глѣбъ,— что толковать! я чай, куда и ты бы возрадовался!

— Нѣтъ, Глѣбъ Савинычъ, не надыть намъ: много денегъ, много и грѣха съ ними! Мы довольствуемся своимъ добромъ; зачѣмъ намъ! Съ деньгами-то заботъ много; мы и безъ нихъ проживемъ. Вотъ я скажу тебя на это какое слово, Глѣбъ Савинычъ: счастливъ тотъ человѣкъ, кому и воскресный прожокъ въ радость!

— Коли за себя говоришь, ладно! о тебе и рѣчь нейдетъ. А вотъ у тебя, примѣрно, дочка молодая, объ ней, примѣрно, и говорится: было бы у ней денегъ много, нашила бы себя наряду всякаго, прикрась всякихъ... вѣстимо, дѣло дѣвичье, молодое; вѣдь вотъ также и о приданомъ думать надо... не то, чтобы, примѣрно, приданое надыть: возьмутъ ее и безъ этого,—а такъ, себя потѣшить; дѣвка-то ужъ на возрастѣ: нѣтъ, нѣтъ, да и замужъ пора выдавать!..

При этомъ дѣдушка Кондратій подавилъ вздохъ, и лицо его стало задумчиво.

— Что, аль не любо? спросилъ Глѣбъ, устремляя на сосѣда пытливый взглядъ,—ну, да какъ быть: сколько веревку не вить, концу быть: на это онѣ, дѣвки-то, и на свѣтъ рождаются. Знамо, невесело разставаться съ роднымъ дѣтищемъ: своя плоть—къ костямъ пришита; а не миновать этого; такъ ужъ Богомъ Самимъ установлено. И то сказать: за мужниной головой не сидѣть ей спротой. Съ чего жъ такъ!.. всегда такъ-то водится: родители берегутъ дочь до вѣнца, мужъ—до конца! Не уродъ она у тебя, не кривая какая, слава те Господи! Красовита— хошь куда!.. ну, какъ же ей послѣ этого... такъ и сидѣть въ дѣвкахъ-то? нѣтъ, дядя, замужъ отдавай— вотъ что!.. Я пожалуй и женишка приищу; у тебя товаръ, у меня купецъ...

— 240 —

Ваня давно смекнулъ, къ чему клонилась отцовская
рѣчь; но какъ ни тяжко было ему находиться при этомъ
разговорѣ, особенно въ присутствіи Дуні, онъ не пока-
залъ своего нетерпѣнія. Прислонившись спиною къ стѣнѣ,
онъ изрѣдка лишь потряхивалъ волосами; вмѣшаться въ
разговоръ и замять какъ-нибудь отцовскую рѣчь онъ не
могъ: во-первыхъ, отецъ не далъ бы ему вымолвить слова,
и, наконецъ, хоть до завтра говори ему, все-таки ника-
кого толку не выйдетъ, все-таки не послушаетъ; хуже
еще упрется; во-вторыхъ, приличіе своего рода запре-
щало Ванѣ вмѣшаться въ бесѣду: онъ зналъ, что сидитъ
тутъ въ качествѣ жениха и, слѣдовательно, волей-нево-
лей долженъ былъ молчать.

Но Глѣбъ не прерывалъ бесѣды и продолжалъ закидывать
состѣда тѣми замысловатыми, двусмысленными рѣ-
чами, которые употребляются обыкновенно въ случаяхъ
сватовства; видно было, однакожъ, что ему не понутру
приходилось добираться до цѣли окольными путями. Глѣбъ
былъ человѣкъ прямой, неутайчивый и вдобавокъ еще
горячій: ему хотелось бы разомъ порѣшить дѣло; от-
звонилъ, да и съ колокольни долой! Вышла даже такая
задача, что старый рыбакъ какъ словно подъ конецъ и
замялся: но это продолжалось всего секунду. Онъ оки-
нулъ бойкимъ взглядомъ присутствующихъ, засмѣялся и,
трепнувъ по плечу дѣдушки Кондратія, сказалъ:

— Эхъ, дядя, погубили вы, ты да твоя дѣвка, моего
парнюху, — ей-Богу, такъ!

— Поди ты, что еще выдумалъ! Оборони Господи,
чтобы мы его когда губить думали, проговорилъ старикъ,
съ добродушной улыбкой поглядывая на Ваню.

Ваня нетерпѣливо тряхнулъ волосами.

— Такъ, право, такъ, продолжать Глѣбъ, — можетъ
статься, оно и само собою какъ-нибудь тамъ вышло, а
только погубили!.. Я полагаю, подхватилъ онъ, лукаво
прищуриваясь, — все это больше отъ вашихъ грамотъ
вышло; ходилъ это онъ, ходилъ къ тебе въ книжки чи-
тать, да и зачитался!.. Какъ знаешь, дядя, ты и твоя
дочка... черезъ васъ, примѣрно, занедужился парень,—
вы, примѣрно, и лѣчите его! заключилъ смѣясь Глѣбъ.

Ваня снова тряхнулъ волосами.

Дуня торопливо поставила на столъ послѣднюю пере-
мѣну, подошла къ печкѣ и принялась убирать горшки
и плошки; но руки ея разсѣянно перебѣгали отъ одного

— 241 —

предмета къ другому: разговоръ Глѣба, его намекні обра-
щали теперь на себя все вниманіе дѣвушки.

— Ахъ ты, шутникъ! шутникъ! сказалъ Кондратій въ
отвѣтъ сосѣду, — поди ты, чего не выдумаешь!.. Нѣтъ,
Глѣбъ Савинычъ, подхватилъ онъ, и лицо его снова изо-
бразило тихую задумчивость,—нѣтъ, черезъ то, что Ва-
нюша грамоткой занимается, худого не будетъ; знамо, что
говорить! бываютъ такія книжки, что грѣшно и въ руки
взять... да такихъ Ванюша твой не считаетъ; учился онъ
доброму,—худое на умъ не пойдетъ!.. Наши книжки, что
я ему даю, человѣка не испортятъ, не научатъ балов-
ству: книжки наши разумныя, душевныя; ихъ отцы свя-
тые писали!

— Вѣстимо... то-есть... ну, что говорить! вѣстимо, отъ
такихъ книгъ худого не бываетъ! я, примѣрно, не то...
воскликнулъ немного озадаченный Глѣбъ.—Ну, не книжки,
такъ другое что! подхватилъ онъ, оправляясь.—Вѣдь не
спроста же сталъ онъ у меня такъ-то задумываться...
Что жъ бы за причта за такая?.. Какъ ты скажешь, дѣдъ,
а?.. Я полагаю, знаешь что... Ужъ не зазноба ли,—э! э!—
э! примолвилъ неожиданно Глѣбъ, моргая на присутствую-
щихъ блиставшимъ отъ удовольствія глазами,—ну, да все
одно: вѣдь и это не годится, неладно! продолжалъ онъ,
заботливо нахмуривая лобъ, между тѣмъ какъ лицо его
смѣялось,—причина не малая; вишь, дядя, парень-то по-
читай что высохъ... весь почитай износился; потѣчить
надо... нѣтъ ли у тебя, примѣрно, средствія какого, ась?..
Я, признаться, затѣмъ болѣе и пришелъ къ тебя... Ну,
что ты на это скажешь? полно тебя раздумывать-то!
 сколько птицъ ни летать по воздуху, а наземь надо когда-
нибудь сѣсть... ну, съ твоего слова, что съ золотого блюда,
говори!..

Такжело было старику произнести слово,—слово, которое должно было разлучить его съ дочерью; но, съ другой стороны, онъ зналъ, что этого не избѣгнешь, что, рано или поздно, все-таки придется разставаться. Опъ давно помышлялъ о Ванѣ: лучшаго жениха не найдешь, да и не требуется; это ли еще не парень! Со всѣмъ тѣмъ старику тяжко было произнести послѣднее слово; но сколько птицъ ни летать по воздуху, какъ выразился Глѣбъ, а наземь надо когда-нибудь сѣсть.

— Что жъ, сказалъ, наконецъ, дѣвушка Кондратій,
ласковымъ, привѣтлисымъ голосомъ (лицо его оставалось,

16

— 242 —

однакожъ, задумчивымъ), —что жъ! мы отъ добрайо дѣла не прочь...

Ваня, начинавшій уже съ трудомъ подавлять волненіе, невольно взглянулъ на Дуню.

Слова отца заставили ее повернуть голову къ разговариваемымъ; она стояла опустивъ раскраснѣвшееся лицо къ полу; въ чертахъ ея не было видно, однакожъ, ни замѣшательства, ни отчаянія; она знала, что стодіть только ей слово сказать отцу, онъ принуждать ее не станетъ. Если чувства молодой дѣвушки были встревожены и на лицѣ ея проглядывало смущеніе, виною всему этому было присутствіе Вани.

— Когда такъ, стало, и разговаривать нечего! продолжалъ между тѣмъ Глѣбъ съ возраставшею веселостію,— спасіло тѣбѣ на ласковомъ словѣ, дядя! Я, признательно, другого отъ тебя и не чаялъ, съ тѣмъ шелѣ, и старухѣ своей сказалъ нонѣ... Стала это она приставать, какъ противѣдала, зачѣмъ иду сюда; не приходится, говорить, идти тебе самому за такимъ дѣломъ, то да се, говорить... Вотъ, говорю, нужда мнѣ большая до вашихъ до бабьихъ разговоровъ! жили мы съ дядей Кондратіемъ почитай тринарцать лѣтъ, жили: два сапога—одна пара! какъ слѣдуетъ, по-сосѣдски жили; знаю я его, и онъ меня знаетъ: оба, примѣрно, обо всемъ уже извѣщены... а тутъ поди еще ломайся да бабъ засылай, и не вѣсть что такое! Нѣтъ, говорю: самъ схожу, самъ обо всемъ переговорю; оно и и лучше! А то поди еще, возись съ ними! зачнутъ требовать да суетиться: наговорить съ три короба, а толку мало; конецъ тотъ же, да только что вотъ растянутъ его пустыми рѣчами своими,—и не дождешься!.. Мнѣ, признательно, коли ужъ на правду пошло, вотъ этого-то и не хочется; по-моему, чѣмъ скорѣе вылѣчимъ мы нашего парня, тѣмъ лучше... И то сказать, дядя: задалось намъ, вишу ты, дѣльцо одно; со дня на день жду, приведется намъ погоревать маненько; вотъ по этому-то самому болѣе и хлопочу, какъ бы скорѣе сладить, парня нашего вылѣчить; все, по крайности, хоть утѣха въ дому останется... Я тѣбѣ объ этомъ нашемъ дѣлѣ слова не промолвилъ... Да, можетъ статься, самъ ты какъ-нибудь на сторонѣ пропѣдаль... а? заключилъ Глѣбъ, веселость коротаго, при послѣднихъ словахъ, замѣтно пропадала.

— Оборони, помилуй Богъ! Я ничего не слыхалъ! произнесъ дядя Кондратій, подымалъ бѣлую свою голову.

— 243 —

— Не говорил я тебя объ этом нашем дѣлѣ по той причинѣ: время, вишь ты, къ тому не приспѣло, продолжалъ Глѣбъ, — нечего было заводить до поры, до времени разговоровъ и дома у меня ничего объ этомъ о-сю-пору не вѣдаютъ; теперь таиться нечего: не сегодня, такъ завтра сами узнаете... Вотъ, дядя, примолвилъ рыбакъ, приподымая густыя свои брови,—рекрутскій наборъ начался! Это, положимъ, куда бы ни шло: дѣло, вѣстимо, нужное, царство безъ воинства не бываетъ; вотъ что неладно маленько, дядя: очередь за мною.

Дѣдушка Кондратій потупилъ глаза къ землѣ и задумчиво покачалъ головою.

— Точно, сказалъ онъ,—точно: слыхалъ я, рекрутовъ собираютъ; и не зналъ, что черезъ за тобою, Глѣбъ Савинычъ. Ну, такъ какъ же ты это... а?.. что жъ ты? примолвилъ онъ, заботливо взглядывая на сосѣда.

— Что дѣлать! произнесъ Глѣбъ, проводя ладонью по сѣдымъ кудрямъ своимъ,—дѣло какъ есть законное, настоящее дѣло; жалѣй, не жалѣй, рѣшить какъ-нибудь надыть. Сердце болитъ,—разумъ слушаться не велитъ... На томъ и положилъ: Гришка пойдетъ!

При самомъ началѣ этого разговора, какъ только Глѣбъ сказалъ, что ожидаетъ со дня на день какого-то гореванья, и особенно послѣ того, какъ объяснилъ онъ свое намѣреніе относительно Гришки, въ чертахъ Вани произошла разительная перемѣна; онъ поднялъ голову и устрелилъ тревожно-безпокойный взглядъ на отца, который во все время бесѣды сидѣлъ къ нему бокомъ. Съ именемъ Гришки, молодой парень вздрогнулъ всѣмъ тѣломъ, до послѣдняго суставчика, судорожнымъ движеніемъ руки отеръ капли холоднаго пота, мгновенно выступившія на лбу, и взглянулъ на дочь рыбака.

Дуня стояла у двери. Лапо ея, покрытое зеленоватою бѣдностію, было недвижно; раскрыть поблѣвшія губы, вытянувъ шею, она смотрѣла сухими глазами, полными замѣшательства, въ уголъ, гдѣ сидѣли старики. Секунду спустя, глаза ея помутлились, какъ словно огонь, наполнявшій ихъ, затушевъ былъ слезами, мгновенно хлынувшими отъ сердца; грудь ея поднялась, губы и ноздри засрожали; все существо ея превратилось, казалось, въ одинъ отчаянный вопль. Дуня заглушила, однакожъ, рыданія, раздирашія ея сердце; она приложила одну руку къ губамъ, другою ухватилась за грудь и быстро скользнула въ дверь.

16*

— 244 —

Все это произошло такъ неожиданно, такъ тихо, что
Эльбъ и дѣдушка Кондратій не замѣтили даже отсутствія
дѣвушки. Старикамъ и въ голову не приходило, чтобы
участі Гришки могла найти такое горячее сочувствіе въ
сердцѣ дѣвушки; къ тому же, оба были слишкомъ заняты
разговоромъ, чтобы удѣлить частицу вниманія молодымъ
людямъ. Не будь этого обстоятельства, оба, конечно, обра-
тинлись бы къ Ванѣ, — такъ очѣдно, такъ встревожено
было въ эту минуту лицо его. Но старикъ ровно ничего
не замѣчали и продолжали вести свою бестѣду, котораі,
мало-по-малу, снова перешла къ главному предмету со-
вѣщанія и не замедлила принять прежній веселый ха-
рактеръ.

На этотъ разъ Ваня мало уже заботился о томъ, что
говорилъ отецъ. Онъ думалъ свою думу, — повидимому,
крѣвкую, горькую думу. Спошенія Дуни съ приемышемъ
давно были ему извѣстны; отчаяніе, обпаруженное ею,
ничего, слѣдовательно, не раскрывало ему новаго: какъ
пи горько было ему отказаться отъ рыбаковой дочки, онъ
успѣлъ, однакожъ, давно свыклись съ своей долей.
Воля отца, рѣшавшая отправить Гришку, вѣсть объ уда-
лѣніи его, со всѣми послѣдствіями для рыбаковой дочки—
можетъ статьися, даже для приемыша—вотъ что возмущало
душу молодого парня. Нѣтъ никакой возможности вѣрно
передать внутреннія движенія человѣка въ минуты силь-
ной тревоги: въ эти минуты человѣкъ, говоря относи-
тельно, перестралаетъ и передумаетъ болѣе, чѣмъ къ цѣ-
лые годы тихаго, невозумимаго существованія. Скорбь
парня постепенно, казалось, сосредоточивалась и уходила
въ его душу. Молодое лицо, встревоженное горемъ, мало-
по-малу дѣалось покойнѣе; по, подобно озеру, утихаю-
щему послѣ осенней бури, лицо Вани освѣщалось печаль-
нымъ, холоднымъ свѣтомъ; молодыя черты его точно за-
калялись подъ вліяніемъ какой-то непреклонной рѣшимо-
сти, которая съ каждой секундой все болѣе и болѣе со-
зрѣвала въ глубинѣ души его. Такъ сильно отдался онъ
подъ конецъ своимъ мыслямъ, что, казалось, не замѣтилъ
даже дочки рыбака, которая успѣла уже вернуться въ
избу, стояла у двери и смотрѣла на него распухнувшими
отъ слезъ глазами.

Онъ очнулся не прежде, какъ когда отецъ и дѣдушка
Кондратій встали съ своихъ мѣстъ.

— Ванька, чего голову-то скосилъ? отряхнись, глупый!

— 245 —

сказалъ Глѣбъ полу-шутливымъ, полу-нетерпѣливымъ телосомъ.—Ну, посмотри, дядя, не глупый ли онъ, а? подхватилъ рыбакъ, обращалсь къ Кондратію и указывая ему головою на сына; — а ты еще хвалишь его. Ну, что въ немъ! ей-Богу, право! Мякина, какъ есть, мякина! Такіе ли молодцы-то бываютъ!.. Ну, да ладно; вотъ вылѣчимъ мы его съ тобою: аось тогда повеселѣ будетъ... Пойдемъ, дядя... что на него смотрѣть! мякина!.. пойдемъ на озеро, переговоримъ еще... а то и домой пора! заключилъ Глѣбъ, проходя съ сосѣдомъ въ дверь и не замѣчая Дуни, которая стояла пританьшись за занавѣской.

Какъ только шаги стариковъ замолкли на берегу озера, Ваня приподнялъ голову, тряхнулъ кудрями, всталъ со скамьи, подошелъ къ тому мѣсту, гдѣ виднѣлось зеркальце, и отдернулъ занавѣску.

Дуня сидѣла на краю постели; она уже не скрывала теперь своего горя передъ молодымъ парнемъ. Закрывъ лицо руками, она рыдала павзрыдъ, и слезы ея ручьями текли между судорожно сжатыми пальцами.

Мицо Вани казалось, напротивъ, совершенно спокойнымъ, и только рука его, все еще державшая, вѣроятно въ забытьи, занавѣску,— только рука измѣняла ему.

— Дуня, сказалъ онъ почти твердымъ голосомъ,— не сокрушайся... полно!.. не будетъ этого!.. я... я говорилъ вамъ (тутъ голосъ его какъ-будто слегка задрожалъ)... я говорилъ вамъ: я вамъ не помѣха!.. Полно, не плачь... я ослобоню его!

Сказавъ это, онъ провелъ пальцами по глазамъ и отвернулъ голову.

Минуту спустя, Ваня выходилъ изъ лачуги.

Когда онъ приблизился къ берегу озера и взглянулъ на стариковъ, Глѣбъ держалъ въ лѣвой рукѣ правую руку дѣбушки Кондратія и, весело похлопывая ему въ ладонь, приговаривалъ:

— Стало, тому и быть! Ладно, заживемъ, когда такъ: два сапога — одна пара!

Немного погодя, Глѣбъ и сыпь его распрощались съ дѣбушкой Кондратіемъ и покинули озеро. Возвращеніе ихъ совершилось такимъ же почти порядкомъ, какъ самый приходъ; отецъ не переставалъ подтрунивать надъ сыномъ, или же, когда упорное молчаніе послѣдняго через-чуръ забирало досаду старица, онъ принимался бранить его, называлъ его мякиной, совѣтовалъ ему отряхнуться,

— 92 —

Верстанъ былъ съ этимъ совершенно согласенъ. Не трудно было смекнуть, что приступить теперь къ дѣлу, которое привело его къ Лапшѣ, значило бы испортить его навѣрное; онъ рѣшился отложить до утра. Нѣсколько словъ, сказанныхъ имъ на своемъ нарѣчии, подѣйствовали на Фуфаева лучшие всякихъ убѣжденій; слѣдой тотчасъ же замолкъ и велѣлъ Мишкѣ вести его къ двери; за нимъ послѣдовали Верстанъ, Мизгирь и Лапша. Послѣдній отстать было отъ нихъ съ очевиднымъ намѣреніемъ сказать что-то женѣ, по яростный лай Волчка, раздавшійся въ сѣняхъ, и крики нищихъ заставили его поспѣшно возвратиться къ гостямъ.

Дурное расположеніе духа не оставляло Катерины во весь остатокъ вечера. Вернувшись въ избу, Лапша слова отъ пея не добился; онъ и самъ, впрочемъ, нехотно пускался въ объясненія и какъ будто хотѣлъ показать женѣ, что сердится не на нее; но такъ какъ неудовольствіе его выражалось подниманіемъ бровей и кашлемъ, то она мало обращала на него вниманія, молча уложила дѣтей, помолилась передъ образами и пошла спать вмѣстѣ съ дочерью въ клѣть, которая отѣдѣилась отъ избомъ сѣними и выходила на дворъ. Происшествія этого дня были такого рода, что, думал о нихъ, Катерина долго не могла сомнуть глазъ. Этому, надо также сказать, не мало способствовалъ Волчокъ. Съ той самой минуты, какъ нищіе ушли въ ригу, онъ не переставалъ волноваться; ему не сидѣлося на мѣстѣ: онъ—то выбѣгалъ къ заднимъ воротамъ, то снова возвращался на свое обычное мѣсто, свертывался кренделемъ подъ телѣгой и снова, безъ всякой причины, летѣлъ на задній дворъ, наполняя стихнувшую окрестность мелкимъ, дребезжащимъ лаемъ. Онъ не угомонился во всю ночь. На зарѣ лай его разбудилъ Катерину.

Первою мыслью ея, когда она раскрыла глаза, были нищіе. Нестовый вой собаки, которая металась какъ бѣшеная, подлѣ риги, далъ ей понять, что гости просились и, върно, готовятся отправиться въ путь. Катерина поспѣшила предупредить ихъ; она боялась за рубашки, вывѣшенныя наканунѣ на плети, мимо котораго должны были проходить гости. „Кто ихъ знаетъ, какіе они! Пройдетъ, хвать, сунуть въ мѣшокъ—а тамъ ищи поди!“ подумала она, торопливо выходя на задній дворъ. Она тотчасъ же успокоилась, однакохъ, увидя бѣлье на

— 93 —

своемъ мѣстѣ; сомнѣнія ея окончательно разсѣлись, когда, подойди ближе къ ритѣ, услышала тамъ голосъ мужа.

— Я бы ништо! говорилъ Лапша своимъ вялымъ, лѣ-
нивымъ, труднымъ голосомъ,— вотъ только съ ней, съ же-
ной-то, развѣ не сговоришь никакъ: коли упрется — ну,
ничего и не сдѣлаешь!.. А я бы ништо; у насъ вѣдь ихъ
пятеро, совсемъ одолѣнъ!.. Какъ одинъ-то уйдетъ, все
меньше тѣсnotы будетъ... Съ ней вотъ только, боюсь, не
говоришь никакъ... Ничего этого въ толкъ не возьметъ...
Шутка ихъ поить, растить да кормить! довершилъ Тимо-
еей такимъ озабоченнымъ голосомъ, какъ будто на немъ
одномъ лежали всѣ эти обязанности.

Катерина торопливо перешла на траву, чтобъ не такъ
были слышны шаги ея; она приблизилась къ ритѣ и при-
таилась за воротами подлѣ плетня.

— Съ чего жъ ей такъ-то артачиться? подхватилъ Вер-
станъ.— Мы парнишку-то не съѣдимъ, цѣлъ будетъ! По-
ходитъ съ нами, опять къ вамъ вернется...

Катерина вошла въ ригу.

— О чемъ это вы тутъ? спросила она, стараясь скрыть
своё негодование.

— Вотъ... все о Петрушкѣ старикъ толкуетъ, сказалъ,
переминаясь, Лапша.

— Ну, такъ что жъ? сказала она, стискивая губы, на-
чинавшія дрожать отъ славленной досады.

— Полюбился добрѣ нашему товарищу твой паренекъ!
воскликнулъ Фуфаевъ,— самъ я не видалъ, хорошъ, ска-
зываютъ... весь въ тебя, касатка...

— Да, мальчикъ знатный! проговорилъ Верстанъ, одо-
брительно кивая головою.

— Тебѣ-то что жъ? Хорошъ! Стало, намъ лучше; при
насъ и останется, быстро возразила Катерина.

— Такъ-то такъ; да что себѣ въ немъ? Покудова малъ
еще, ни въ дѣло, ни въ работу, только хлѣбъ ѣстѣ! на-
чалъ нищій.— Слышь, касатка, отпусти-ка ты его съ нами.
Право-ну!.. всего на годъ на одинъ... Виша, вѣдь другіе
же отпущаютъ! прибавилъ онъ, указывая на блѣднаго,
изнуренного Мишку, который стоялъ, какъ живой укоръ
родителямъ, которые отдали его нищимъ.— Годъ походить
съ нами, не понравится — опять къ себѣ возьмешь... Наша
жизнь, сама видишь, тяготы большой не имѣтъ... Отдашь
на фабрику—хуже измается...

— Жизнь веселая, тетка! перебилъ Фуфаевъ.—Слышь,

— 94 —

Лазаря пѣть выучившіе беззаботное жить: вѣтромъ покачиваетъ, дождемъ помачиваетъ, тепломъ попариваетъ, какъ въ банѣ, право-слово!

— Не даромъ прошу, касатка, подхватить! Верстанъ, сказавъ на своемъ нарѣчіи нѣсколько словъ Фуфаеву, который тотчасъ же тамолкъ, — знамо, не даромъ: сколько вотъ товарищъ за своего вожака даль, столько, примѣрно, и я дамъ. По крайности вамъ хошь польза черезъ него будетъ; одно — деньги возьмете; другое — хлѣба ѣсть не станетъ...

— Слушай же, что скажу тебе, воскликнула Катерина, нзтибая бровь и подходя къ нищему съ стиснутыми ку-лаками,—коли ты за тѣмъ пришелъ — вонъ ступай отселева, вонъ! чтобы духомъ твоимъ здѣсь не пахло, пехристь ты этакой!.. Проваливай заключила она, выпрямляясь и нер-терпѣливо указывая на ворота.

— Да ты послушай прежде, что онъ скажетъ-то... вотъ ты всегда такъ! началъ плачевно Лапша,—выслушай прежде... тринадцать рублевъ су.итъ...

— А хошь бы тысячу, по мнѣ все одно! А ты и образовамся! подхватила она, образовывшись къ мужу съ него-лующимъ, блестящимъ взглядомъ. — Тринацать-то рублевъ дороже, стало, родного дѣтища?.. Долги, говоришь, платить надо, хлѣба нѣту?.. Коли такая ужъ бѣдность одолѣла, что жъ ты самъ нейдешь наниматься? а? Сту-пай съ ними, иди!.. Я пока не жалуюсь: ребята мои не въ тяготу мнѣ, не скучаю ими! Мнѣ этого, что онъ го-ворить, ничего этого не надо! Плюю я на его деньги! Пока сила есть во мнѣ, пока руками владаю, будетъ у насъ и хлѣбъ, и одежда, какая ни на есть—все будетъ!.. Да я за срамъ-то за одинъ, что ты говоришь мнѣ объ этакомъ дѣлу, не возьму съ тебя денегъ! Ахъ ты не-христь, что выдумать! а?.. Словно, право, сердце мое вечеръ чуяло: недобрые люди пришли... Вонъ же, когда такъ! вонъ, окаянные! чтобъ ноги вашей поганой здѣсь не было!..

— О чемъ шумишь-то?.. проговорилъ было Верстанъ; но Катерина разразилась такимъ негодованіемъ, что онъ счел уже лишнимъ продолжать переговоры.

Онъ снова сказалъ нѣсколько словъ на своемъ нарѣчіи; товарищи его перекинули мѣшки за спину и приготов-лись оставить ригу. Но каждый разъ, однако, когда Катерина обращалась къ мужу, Верстанъ пользовался слу-

— 55 —

чаемъ и подавалъ ему нѣсколько знаковъ; онъ кивалъ
Лапшѣ головою за ригу.

— Съ чего это ты такъ, матушка... Господь съ тобою!
Кажись, ничѣмъ тебя не обидѣли... сказалъ онъ, выходя
изъ воротъ, между тѣмъ, какъ товарищи его, повинуясь
его знаку, направились къ лугу, куда выходили сарані.—
Я такъ, примѣрно, сказалъ о мальчикѣ, къ слову при-
шлось... Никто тебя не понуждаетъ... Зnamо, твое дѣтище;
не отдаешь—силой никто не возьметъ...

— Ступай, ступай! одно слово: ступай! крикнула Ка-
терина, нетерпѣливо махнувъ рукою.

Въ ту самую минуту, какъ она обернулась назадъ, Вер-
станъ подалъ Лапшѣ новый знакъ и указалъ ему на лугъ;
тотъ кивнулъ головою и медленно поплелся за женою.

Ступивъ на тропинку, ведущую къ заднимъ воротамъ,
Катерина раза два взглянула на лугъ и покосилась на
мужа: но всякий разъ Лапша принимался кашлять; лицо
его дѣялось такимъ илаксивымъ и жалкимъ, что у нем
всякий разъ расходилось сердце, и остатокъ гнѣва, готовый пасть на его голову, ослабѣвалъ самъ собою. Кашель продолжалъ душить Лапшу до той минуты, пока жена не исчезла за воротами; онъ весь тогда какъ будто даже ожи-
вился. Постоявъ минутъ пять подлѣ воротъ и время отъ
времени посматривалъ въ щели, онъ вдругъ приподнялъ
брови и пустился отхватывать задами по направленію къ
лугу. У самаго последняго сарая, которымъ оканчивалась
деревня, онъ встрѣтился съ нищимъ; они стояли подпер-
шись палками и, какъ видно, ждали его, потому что лица
ихъ были обращены въ его сторону.

— Ну ужъ, братъ, баба у тебя! вотъ такъ ужъ баба!
сказалъ, посмѣиваясь, Фуфаевъ, который узналъ Лапшу по
его шагу,—настоящимъ вѣникомъ выпарила! А я еще же-
питься сбирался, невѣсту припискивалъ; нѣтъ, спасибо; за-
кажу другу-недругу!..

— Я вѣдь вамъ сказывалъ, началъ Лапша,—ничего съ
ней не сдѣлаешь...

— А ты и поддался ей! грубо перебилъ Верстанъ,—
ужъ не говорилъ бы лучше, не срамился!.. Слышь, доб-
рый человѣкъ, полно ты ее слушать-то; отдай парня;
отдай, говорю; ты отецъ—стало, и сынъ твой; дочь у ма-
тери, сынъ у отца подъ началомъ — ужъ это по закону
такъ водится... Что ты ее слушаешь! знамо, баба пусто-
головая, съ вѣтру вретъ, сама своей пользы не вѣдаетъ.

— 96 —

И то сказать: съёмим мы, что ли, парпя-то?.. цѣлъ остан-
нется... Главная причина, деньги возьмешь, долги отдашь...
Потакай ей, опа пуще тебя запутаетъ; укъ мы видимъ,
какая баба: заноза!.. Може-статься, и пропалъ-то все че-
резъ нее... Видано ль дѣло, чтобы баба такое распоряже-
ніе имѣла?.. Плюнь ты на нее, не слушай! Спасибо ска-
жешь, добрый человекъ попался, къ добру наставилъ...
Деньги возьмешь, долги отдашь... Самъ, вѣдь, сказывалъ:
нѣтъ тебя спокою ни днемъ, ни ночью.

Въ короткій промежутокъ свиданія съ нищими сегодня
утромъ и наканунѣ Лапша действительно успѣлъ уже не-
редать имъ почти всѣ свои горести. Онъ, какъ уже ска-
зано, никогда не пропускалъ случая жаловаться на горь-
кую судьбу свою; минуты эти были для него лучшими во
всей его жалкой жизни; онъ какъ будто оправдывалъ
тогда самъ передъ собою свои слабости и, полный чувства
собственной правоты, начиналъ тотчасъ же бодриться. Об-
виняя Катерину, будто она во зло употребляла свою
власть, Верстанъ сильно польстилъ ему; Лапша не под-
тверждалъ обвиненій, не бранилъ жены, но зато каждый
разъ, какъ заходила рѣчь о ней, опускалъ брови, пожи-
малъ плечами, подгибать колѣни и очень охотно прини-
малъ видъ жертвы.

Но все, чтò ни говорилъ Тимофея о горькомъ своемъ
положеніи, уже было извѣстно нищимъ, особенно Вер-
стану. Ясно видно было, что Филиппъ распоясался нака-
нунѣ за попойкой и, передавъ имъ кой-какія подробно-
сти о братѣ, указалъ вмѣстѣ съ тѣмъ, какъ вѣрнѣе на
него действовать. Старый нищій, надо отдать ему спра-
ведливость, ловко пользовался урокомъ: онъ то возбуждалъ
въ немъ бодрость, говорилъ ему, что онъ, глава семьи,
можетъ распоряжаться сыномъ какъ хочешь, совѣтовалъ
забрать жену въ руки; то начиналъ пугать его, прини-
мался высчитывать долги его, напоминалъ ему о приѣздѣ
господъ, сожалѣлъ о немъ, говорилъ, что господа, наску-
чившись жалобами на него, вѣрно сошлютъ его на посе-
леніе. Тринадцать рублей, конечно, деньги небольшія, но
онъ составлялъ почти половину долга; отдавъ ихъ, Лапша,
безъ сомнѣнія, спасалъ себя отъ половины жалобъ—судьба
его тогда значительно облегчалась... Такъ говорилъ Вер-
станъ. Не было сомнѣнія, что старшій нищій хлопоталъ
такъ много совѣтѣ пе потому, что мальчикъ полюбился
ему или пришелся по вкусу: онъ о немъ мало даже ду-

— 97 —

маль; ему было все равно — этотъ ли, третий, десятый; въ нахмуренныхъ, плутоватыхъ глазахъ его очевидно проглядывало какое-то намѣреніе. Мальчикъ самъ по себѣ: но онъ смекнулъ, видно, съ кѣмъ имѣлъ дѣло, и убѣждалъ такъ сильно Тимофея, имѣя, вѣроятно, въ мысляхъ воспользоваться его простотою.

Въ началѣ разговора Фуфаевъ часто ввертывалъ прибаутки, которые для всякаго другого, комѣ Лапши, служили бы предостереженіемъ; но подъ конецъ, движимый чувствомъ товарищества и, вѣроятѣе, опасенія (несмотря на свои шестьдесятъ лѣтъ, Верстанъ владѣлъ страшною силой; величина кулаховъ его была соразмѣрна его исполинскому росту), Фуфаевъ перешелъ на сторону нищаго и сталъ ему поддакивать. Подъ вліяніемъ того же чувства, къ нему раза два присоединялся и дядя Мизгирь.

— Ну, такъ какъ же, добрый человѣкъ, по рукамъ, стало-быть? сказалъ Верстанъ, когда убѣдился, что дѣло почти сдѣлано.

— По мнѣ хоть сейчасъ... возразилъ Тимофей, молод-цовато потряхивал головой и приподнимая брови чуть не до корня волосъ.

— Ладно. Стало, и разговаривать нечего...

— Такъ-то такъ... началъ Лапша и вдругъ снова сплюс-нулся, какъ пузырь, въ которомъ прокололи дырку.

— Что жъ еще?..

— Сумнѣваюсь... насчетъ, примѣрно... какъ я его тенеръ выведу, мальчишку-то... Увидитъ она, ни за что не дастъ... ничего съ ней не сдѣлаешь... Кабы вечеромъ...

— Знамо, не теперь! Знамо, вечеромъ, какъ стемнѣеть... къ ночи дѣло будетъ...

— Ночь матка — все гладко! подсказалъ Фуфаевъ, сдѣлавъ выразительный жестъ.

Онъ ничего не зналъ о намѣреніяхъ товарища касательно Лапши; онъ понялъ только, что Верстанъ назначилъ ночь съ тою цѣлью, чтобы приведенному мальчику труднѣе было найти дорогу, въ случае, если бъ онъ захотѣлъ вернуться назадъ, что, по всѣмъ вѣроятностямъ, и случится.

— Теперь, продолжалъ нищій, — теперь ступай прямо къ вашему управителю; возьми видъ мальчику, примѣрно, отпускъ такой. Скажи, отдаешь, молъ, на жительство, либо въ работу какую... онъ дастъ. Скажи только, къ примѣру этакъ: деньги даютъ за парни, долги хочу упла-

Сочиненія Л. В. Григорюніча. Т Vf.

7

— 98 —

тить... Онъ и то, сказывалъ ты, страшалъ тебя... Отказу,
стало, не будетъ... Возьмешь видъ (намъ безъ этого опас-
ливо: мало ли какого народу на дорогѣ попадается!), дома
мотри ни гу-гу!.. А вечеръ придетъ, смеркнется, возьми
его, скажи: „въ поле иду...“ Мы тебя станемъ дожидаться.
Знаешь лѣсъ... какъ, чай, не знать? Ну, вонъ, чтō мимо-то
старая черневская дорога проходить! Туда и ступай; тамъ
и ждать будемъ... Аукни только — тутъ и есть! сейчасъ
откликнемся.

— Вотъ такъ ужъ расписалъ! Ай-да Верстанъ! Словно
языкъ-то масломъ смазали! замѣтилъ Фуфаевъ.

Верстанъ, для большей вѣрности, снова привелъ на
память Лапшѣ долги его, пострachtъ его приѣздомъ го-
сподъ, выставилъ ему на видъ ссылку на поселеніе, кос-
нулъ съ насмѣшкою Катерины и такъ ловко сумѣлъ
возвысить Лапшу въ особенномъ его мнѣніи, что тотъ,
подъ конецъ, снова началъ молодечествовать. Послѣ этого,
пищій заставилъ его побожиться, что не обманетъ, и уда-
рился съ нимъ по рукамъ.

— Ну, Мишка, радуйся, товарища нашли! провозгла-
сить Фуфаевъ, направляя бѣлые зрачки свои къ вожаку,
который стоялъ во все это время подпершись палкой и
робко поглядывалъ на говорившихъ. — Веселись, Мишка,
пляши! наша, значить, взяла! подхватилъ Фуфаевъ и при-
нялся выдѣлывать какія-то колѣнца, но Верстанъ толкнулъ
его, сказавъ, что время отправляться.

Всѣ трое простились съ Лапшою, повторили ему, что
станутъ ждать его въ лѣсу послѣ заката, и попелись къ
дорогѣ, которая вилась по лугу и пропадала за рощей.
Вскорѣ и сами они пропали изъ виду.

Какъ ни былъ бодръ Лапша, онъ не пошелъ, однакоъ,
домой по улицѣ. Ему нечего было теперь бояться встрѣчи
съ Мореемъ и дѣдей Карпомъ: онъ не сегодня, такъ
завтра могъ отдать одному крупу, другому—деньги; но
Лапша очень основательно разсудилъ, что встрѣча съ ними
будетъ заключать въ себѣ нѣчто даже пріятное, когда въ
рукахъ его будутъ вѣрныя средства зажать имъ ротъ;
возможность зажать имъ ротъ, восторжествовать надъ
ними въ ту минуту, какъ они набросятся на него съ но-
выми угрозами, представлялась воображенію Тимофея бли-
стательной побѣдой, торжествомъ надъ Мореемъ и Кар-
помъ. Настроившись подъ такой ладъ, онъ твердою по-
ступью выступалъ по задамъ Марынскаго. Въ болѣзне-

— 99 —

ныхъ, вялыхъ чертахъ его проглядывало что-то настойчивое, упрямое, чтo даже легко было принять за твердую рѣшимость; но у людей слабыхъ упрямство часто съ успѣхомъ замѣняетъ твердость духа; вооруженные имъ, они дѣлаютъ иногда чудеса, достойны энергическихъ характеровъ.

Какъ бы ни сильна была степень упрямства Лапши, трудно предположить, чтобъ оно не разлетѣлось вдребезги отъ соприкосновенія истинно-твердаго, энергическаго духа Катерины. Встрѣться теперь жена — рѣшительность его вѣрно бы поколебалась; но Катерина не встрѣтилась. Узнавъ, что она ушла на прудъ, Тимоѣей сдѣлался еще молодцоватѣе, еще выше приподнялъ брови. Опасаясь толковъ, пересудовъ и подозрѣній, которые могли возникнуть въ случае, если бъ увидѣли его, входящаго въ контору, онъ разсудилъ, что лучше будетъ попасть туда, обогнувъ барскій садъ и гумно. Такъ онъ и сдѣлалъ: онъ вошелъ въ контору не прежде, какъ внимательно осмотрѣвшись на всѣ стороны.

Нищій угадалъ вѣрно: Герасимъ Аванасьевичъ не сдѣлалъ ни малѣшихъ затрудненій касательно отпуска мальчика. Онъ не освѣдомился даже, куда отдаютъ его, полагая, что отецъ, вѣрно, сыскалъ ему хорошее мѣсто: стараго управителя уже радовало, что деньги, вырученныя за Петю, избавятъ господъ отъ жалобъ, которыми грозили Морей и Карпцъ. Впрочемъ, Герасиму Аванасьевичу въ настоящую минуту было не до разбирательствъ, онъ готовился ѣхать въ городъ для разныхъ хозяйственныхъ закупокъ, и потому находился въ страшной суетѣ.

Пять минутъ спустя, послѣ появленія Лапши въ контору, онъ вышелъ оттуда, снабженный запiskой, въ конторой значилось, что „такого-то уѣзда, такой-то вотчины, отпускается мальчикъ Петръ Тимофеевъ на заработки, срокомъ на годъ отъ нижеписанныго числа...“ Внизу была конторская печать и подпись управителя.

Но осторожность, соблюдаемая Лапшою при выходѣ изъ конторы, оказалась лишнею: едва подошелъ онъ къ лабиринту клѣтушекъ, гдѣ помѣщались дворовые, какъ его окликнули по имени; онъ успѣлъ только засунуть отпускъ за пазуху. Обернувшись въ ту сторону, откуда раздался голосъ, онъ почти насунулся на молодого, бѣлокураго нарня, который тотчасъ же полѣзъ съ нимъ пѣловаться. Суконный жилетъ съ синими, стеклянными пуговицами

7*

— 100 —

синий кафтанъ, сапоги и волосы, зачесанные въ скобку,
обличали въ немъ мастерового; но въ лицѣ его не было
видно ни бойкости, ни самоувѣренности, свойственной
этому классу народа: круглые, какъ бы немножко припух-
шія черты его, полны были кроткаго, добродушнаго вы-
раженія. На толстыхъ губахъ его сіяла такая полная,
такая добрана улыбка, что, взглянувъ разъ на лицо парня,
никакъ нельзя было вообразить его безъ этой улыбки; она
бросалась въ глаза прежде носа, глазъ, и рѣшительно
поглощала остальные черты.

— Здравствуй, дядя Тимоѣей, здравствуй! радостно за-
говорилъ онъ, снова принимаясь чмокать Лапшу. — А я,
признаться, ждаль тебя... я вѣдь видѣлъ, какъ ты въ
контору шелъ... Дай, думаю, погожу.

— Здравствуй, Ваня, произнесъ тотъ, плачевно прищу-
риваясь.—Слышь, не сказывай только объ этомъ... не го-
вори, примѣрно, что видѣлъ меня въ конторѣ; особливо
нашимъ не сказывай, сѣднай милость такую!.. Ходилъ,
просилъ управителя, насчетъ, то-есть, нельзя ли должны
обождать... боюсь, народъ болтать начнетъ... не говори,
касатикъ!

— Вчѣмъ говорить! Сказано: не надо—ну, и нечего,
стало-быть...

— То-то, братецъ! А то народъ-то нашъ очень ужъ
стать завистливъ... и то повѣдомъ съѣли. Такъ обнищали!
такъ-то ужъ нуждаемся... и-и-и!..

— Слышалъ, слышалъ! сказалъ Ваня, тоскиво качая
головой, но не покидая, однакоъ, своей улыбки.—Я какъ
только пришелъ, дядя Тимоѣей, сейчасъ о васъ спросилъ:
какъ, примѣрно, живете, всѣ ли живы-здоровы...

— Ты что жъ это изъ города-то, съ оброкомъ, что ли?
разсѣянно освѣдомился Лапша.

— Да; одна статья—оброкъ; другая статья—хочу про-
сить, чтобы здѣсь оставили: больно по деревнѣ соску-
чился... Хоша и нѣтъ никого сродственниковъ, а все на
своихъ поглядѣть хотѣлъ. Ужъ, кажется, какъ хорошо
было жить! Хозяинъ добрый, работой не отягощаетъ; мы
вѣдь больше по обойной части—дѣло не большой тягости
и жалованье также хорошее получаемъ, а все сюда такъ
тебя и тинетъ. Можетъ-статься, господа приѣдутъ; попро-
шусь—здѣсь оставять, здѣсь поживу...

— Ну, ну, прощай, Ваня; мнѣ недосугъ... есть дѣло
одно... Смотри же не сказывай... особливо, коли нашихъ

— 101 —

увидишь. Къ намъ потомъ заходи, добавилъ принужденно
Лапша.

— Какъ же! ужъ это безпремѣнно! радостно возразилъ
Иванъ, при чемъ улыбка его засіяла еще пуще прежняго.

Во весь остатокъ этого утра Тимоөей тщательно избѣ-
галъ встрѣчи съ женою. Когда время объѣда соединило
ихъ вмѣстѣ, усадило за одинъ узенькій столъ другъ про-
тивъ дружки, Тимоөей и тогда старался не смотрѣть на
жену; онъ не переставалъ кашлять, всячески норовилъ
показать, что ему сильно нездоровится. Безпокойный,
встревоженный видъ его точно легко было принять за
нездоровье. Катерину все это мало трогало; она также,
казалось, избѣгала взглядовъ его и разговоровъ. Но сколько
мрачны и молчаливы были отецъ съ матерью, столько ве-
селы и говорливы были дѣти; особенно отличалась на
этотъ разъ Маша, старшая дочь Катерины. Всегда спо-
койная и тихая, она теперь на себя была не похожа: съ
той самой минуты, какъ отецъ, возвращаясь домой, ска-
залъ ей о приходѣ Ивана въ Марьинское, она вдругъ
повеселѣла. Откуда что взялось у нея: она неумолкаемо
смѣялась съ маленькими братьями, ходила по всему дому,
дѣятельно пособляла матери въ хозяйственныхъ хлопо-
тахъ, прочесала и повязала платкомъ голову безумной
Дуни, которая въ эти два дня совсемъ почти не была до-
ма; даже теперь, во время объѣда, Маша говорила и смѣя-
лась больше другихъ; но отецъ и мать, занятые каждый
своими мыслями, не замѣтили этой внезапной перемѣны.

Тимоөей поднялся съ лавки прежде всѣхъ; онъ вышелъ
въ огородъ, прошелся раза два-три взадъ и впередъ по
тропинкѣ, вошелъ потомъ въ риту и легъ на солому. Но
ему что-то не спалось: сколько ни ворочался онъ съ боку
на бокъ, сколько ни лежалъ съ закрытыми глазами—сонъ
не являлся. Онъ снова вернулся въ избу и взлѣзъ на
печку; но и тамъ ему было какъ-то неловко; то же са-
мое повторилось и на полатяхъ, и на лавкѣ; словомъ,
куда ни переходилъ онъ, куда ни укладывался — нигдѣ
не лежалось. Соскучившись, видно, перекладываться съ
мѣста на мѣсто, взялъ онъ шапку и вышелъ на дворъ;
но ему не стоялось точно такъ же, видно, какъ и не ле-
жалось; со двора перешелъ онъ въ огородъ, изъ огорода
снова перешелъ на дворъ; подойдетъ къ лугу, поглядить-
поглядить, потрясетъ головою и снова идетъ къ дому. Въ
одну изъ этихъ прогулокъ онъ встрѣтился съ Петей.

— 102 —

— Куда ты, батя? спросил мальчикъ, взглянув на шапку отца.

При этомъ вопросъ Лапша понерхнулся и кашель одолѣлъ его до того, что онъ долго потомъ держался обѣими руками за грудь.

— Хотѣлъ вотъ пройти въ лѣсъ... сказалъ онъ, боязливо поглядывая на стороны,— я чай, теперь, послѣ дождя-то, грибовъ много...

— Возьми меня съ собою! весело крикнулъ мальчикъ, какъ бы знал впередъ, что отказа не будетъ.

— Ладно... пойдемъ... возразилъ Лапша, сопровождая каждое слово тяжелымъ покрякиваньемъ и безпокойными взглядами.—Въ избѣ есть кто-нибудь? примолвилъ онъ.

— Нѣтъ, ушіи всѣ. Мама и Маша пошли къ пруду; братья на улицѣ съ ребятами.

— Пойдемъ-ка въ избѣ, сказалъ отецъ, взглядывая мальчика щурившимися глазами,— я чай, одѣться надо... шапку возьми... лапти надѣнь...

— Э! мнѣ ничего!.. вѣдь теперь лѣто; я и такъ пойду... Тепло! крикнулъ мальчикъ, засучивая свои штанишки.

Но Лапша, въ которомъ все болѣе и болѣе замѣтно было смущеніе, сказалъ, что они пойдутъ далеко, что ночь можетъ захватить ихъ на дорогѣ, что росы велики, такія теперь росы, хуже дождя вымочить!

Они вошли въ избѣ. Тимоөей сталъ пособлять ребенку надѣвать лапти.

— Э-э! крякнулъ онъ неожиданно, опустилъ вдругъ руки и тоскливо замоталъ головою.

— Что ты, батя?

— Такъ... что-то все нездоровится... что-то... произнесъ Лапша, но снова какъ будто ободрился и сказалъ:— пойдемъ, бери шапку.

— То-то мамка-то подивится, какъ мы ей грибовъ-то принесемъ! воскликнулъ Петя, радостно выходя на крыльечко,— вотъ какой ворохъ навалимъ ей грибовъ-то! подхватилъ онъ, подымая худенькую руку на аршинъ отъ земли,— слышь, не взять ли намъ кузова?

— Нѣтъ... мы такъ... лучше въ шапку, либо за пазуху...

— Ну, ладно!

И мальчикъ запрыгалъ впередъ по тропинкѣ, сопровождаемый отцомъ, который спѣшилъ миновать огородъ и съ каждымъ шагомъ оглядывался назадъ.

-- 103 --

— Мы, Петя, лучше нашимъ оврагомъ пойдемъ къ лѣсу-то... Тутъ, знамо, ближе.

— Ну, что жъ! пойдемъ!.. Я, батя, съ тобой до смерти
люблю ходить! воскликнулъ Цетя, лицо котораго сіяло
радостью и краснорѣчиво подтверждало слова его. — Ну,
что съ ребятами-то пойдешь? кричатъ только, балуются,
дерутся... Да и далеко-то въ лѣсъ не ходить: все гово-
рятъ: „волкъ! волкъ!“ Я чай, только стращаютъ—а?..

— Знамо, стращаютъ, разсѣянно проговорилъ отецъ. —
Ты, Петя, если увидишь кого... по дорогѣ идетъ, ты,
мотри, скажи... прибавилъ онъ, ускоряя шаги.

Съ этой минуты, веселые, ласковые глаза мальчика на-
чали съ дѣтской заботливостью устремляться во всѣ ча-
сти широкаго луга, который развертывался все шире и
шире, по мѣрѣ того, какъ оба они удалялись отъ деревни;
но никого не замѣтилъ мальчикъ.

— А чтò, батя, гдѣ-то теперь нашъ дѣдушка Василій!
Я чай, далеко теперь?.. неожиданно спросилъ Петя, когда
оба очутились на днѣ глубокаго оврага.

— Кто его знаетъ?.. надо быть далеко...

— То-то добрый старичокъ какой! ужъ такой-то доб-
рый! такой добрый!.. простодушно сказалъ ребенокъ, —
вишь какой образокъ подарилъ! ни у кого нѣтъ такого...
Вечоръ мамка обшила его холстинкой, на шнурокъ при-
вѣсила, „вѣкъ, говорить, носи! память, говорить, отъ доб-
раго человѣка!“ Я и то буду носить... самодовольно до-
вершилъ онъ, запрятывая образокъ за пазуху.

Долго шли они оврагомъ и еще дольше шли полями.
Съ каждымъ шагомъ впередъ, Лапша дѣлался безпокой-
нѣе и молчаливѣе; ребенокъ, напротивъ, не переставалъ
скакать и болтать безъ умолку.

— Гдѣ жъ, батя, лѣсъ-то? спрашивалъ онъ время отъ
времени.

— Не видать еще; скоро будетъ видно...

Они перешли старую черневскую дорогу; мѣстность по-
шла скатомъ, и передъ ними открылся лѣсъ. Косые лучи
солнца, которое клонилось къ горизонту, обливало золо-
тымъ блескомъ безкрайныя поля, слившіяся во всѣ сто-
роны; одинъ только лѣсъ, изгнавшійся острыми углами
и глубокими впадинами, представлялся темнымъ, мрач-
нымъ пятномъ посреди сіявшей окрестности. Тимоей и
маленькій сынъ его не замедлили достигнуть ощушки и
вскорѣ совершенно скрылись изъ виду.

— 104 —

X.

Открытіе. Поиски.

Свѣтная майская ночь смѣнила уже сумерки; небо усѣ-
яно было звѣздами, и окрестность постепенно освѣщалась
серебристымъ блескомъ мѣсяца, который всплывалъ надъ
темнымъ горизонтомъ, когда Лапша снова очутился на
лугу. Первый человекъ, который увидѣлъ его, была та
самая востроглазая, тараторливая бабенка, слывшая въ
Марьинскомъ первой запѣвалкой и хороводницей. Она вы-
обжала на лугъ выкликать телку, которая нигдѣ не оты-
скивалась, и прямехонько налетѣла на Тимоѣея.

-- Охъ! пронзительно вскрикнула она, откидываясь въ
сторону; но испугъ ея прошелъ мгновенно, какъ только
всмотрѣлась она въ черты мужика.

— Фу, какъ ты меня испугалъ! Я думала, и Богъ
знаетъ кто! заговорила она, поглядывая на Тимоѣея, ко-
тораго мѣсяцъ цѣликомъ освѣщалъ съ головы до ногъ,—
батюшки! да ты никакъ хмеленъ? И то хмеленъ!.. Гдѣ
это тебя угораздило? примолвила она со смѣхомъ.

Тимоѣей дѣйствительно качался изъ стороны въ сто-
рону; онъ безсмысленно водилъ шальными глазами; во-
люсы его торчали въ безпорядкѣ; рубашка и ноги были
выпачканы грязью; онъ держался объими руками за грудь,
изъ которой вырывалось глухое хрипѣние.

— Гдѣ жъ ты это былъ-то? а?.. подхватила она, —
словно лѣшій какой выпачкался, право!.. Что ты? про-
молвила она, пристальнѣе вглядываясь въ Тимоѣея, ко-
торый вдругъ страшно застоналъ, — что съ тобой дѣ-
лается? ась?..

— Расшибся... охъ!.. въ вертепъ упалъ, расшибся...
добрѣ... слабымъ, сдавленнымъ голосомъ произнесъ Лапша,
продолжая водить глазами и покачиваться съ ноги на ногу.

Онъ очевидно былъ хмеленъ.

Востроглазая бабенка, надо полагать, совершенно удо-
вольствовалась этимъ объясненіемъ. Она оглянула его еще
разъ и пустилась по лугу, покрикивая пискливымъ го-
лоскомъ: „пусень! пусень“...

Лапша простоялъ минуты двѣ на одномъ мѣстѣ, страш-
но распиливалъ глаза и какъ бы желая припомнить, гдѣ
онъ. Наконецъ, сознаніе будто возвратилось къ нему; онъ
продолжалъ путь: но не столько, казалось, управляла имъ

— 105 —

мысль, сколько тяжесть туловища, головы и рукъ, кото-
рыя сами собою наклонялись къ землѣ и влекли его впе-
редъ. Онъ машинально дообрелъ до своей рити; ворота
были заперты; онъ пытался нѣсколько разъ отворить ихъ,
но не осилилъ и повалился у входа лицомъ къ землѣ.

А между тѣмъ въ домѣ у него еще бодрствовали; спали только маленькія дѣти. Катерина и Маша стояли подъ уличными воротами; онъ очевидно ждали чего-то.

— Диковинное дѣло, право! нейдетъ, да и полно! сказала Катерина, въ сотый разъ выглядывая на улицу.

— Должно быть, съ ребятишками убѣгъ куда-нибудь...
Далеко, можетъ, зашли, замѣтила Маша.

— Куда имъ зайти? Ночь давно... Давно бы прийти пора. Этого никогда не бывало, чтобъ малые ребятенки по ночамъ шлялись, нетерпѣливо возразила мать.

Услыша дѣтское голоса недалеко отъ окопицы, она вышла изъ-подъ воротъ и, сопровождаемая дочерью, пошла по улицѣ.

— Петруша! крикнула она.—Петя!

— Я здѣсь, отозвался голосъ.

Катерина ускорила шагъ.

— Петя, ты? спросила она, приблизаясь къ группѣ
мальчишекъ.

Это точно былъ Петя, но только не ея сынъ, а бѣло-
курый, курносый мальчуганъ.

— Ума не приложу! сказала она, обнаруживая на этотъ разъ очевидное безпокойство.

Она медленно возвратилась къ избѣ своей и сѣла на заваленку. Дѣтские голоса стали умолкать; на улицѣ ста- новилось все тише и тише; кое-гдѣ слышался говоръ му- жиковъ и бабъ, которые сидѣли подлѣ воротъ своихъ. Мѣсяцъ поднялся уже выше крышъ, и дальная часть улицы, которая находилась до спехъ поръ въ тѣни, на- чала озаряться голубоватымъ сѣтомъ. Но Петя все еще не являлся.

— Вотъ такъ-то: сидишь-сидишь, ждешь-ждешь, и не вѣсть, право, чтобъ въ голову приходить! проговорила Катерина съ грустнымъ оттѣнкомъ въ головѣ. — Ужъ не пошелъ ли онъ на мельницу?.. въ воду не упалъ ли?.. Да нѣтъ, пришли бы, сказали... Главная причина потому больше беретъ сумнѣнье: больно мальчикъ-то смиренъ; нѣтъ этого у него, чтобъ онъ баловать сталъ, либо су- нулся зря куда ни попало.

— 106 —

— Слышь, матушка, да вонъ онъ гдѣ! радостно воскликнула Маша, — не пошелъ ли онъ съ ребятами въ ночь, лошадь стеречь?.. Нойдемъ, спросимъ-ка, пока не ушли еще...

Онъ встали и проворно пошли къ окопцѣ. Не дойдя еще до конца улицы, онъ встрѣтили двухъ мальчиковъ, которыхъ звала бабушка, сидевшая у избы.

— Ребята, не видали вы, не пошелъ мой Петрушка съ ребятами въ ночь?

— Нѣтъ.

— Кто же въ ночь-то поѣхалъ?

— Двое: Костюшка Дорофеевъ, да Васька Кузнецовъ, только одни и поѣхали...

— Чай, дядя Степанъ съ ними, съ живостью подхвалилъ одинъ изъ мальчиковъ.

— Знамо, съ ними; да вѣдь она про ребять спрашиваетъ...

— Ахъ ты Господи, Творецъ небесный! да гдѣ жъ онъ? произнесла Катерина взволнованнымъ голосомъ.

— Ты это о чемъ, касатка? спросила, подходя къ ней, старуха, сидевшая на заваленкѣ и призывавшая мальчиковъ.

— Да вотъ, тетушка, париншка пропалъ у меня, начала Катерина, оглядываясь вокругъ и прислушиваясь къ каждому крику, срывавшемуся время отъ времени съ отдаленныхъ полей,—боюсь, не примучилось бы чего, не вѣсть куда дѣлся...

— П-п, касатка, чему случиться! Вѣдь онъ съ отцомъ ушелъ, спокойно возразила старуха.

— Какъ, съ отцомъ? Когда?

— Да нонѣ, вечеромъ... Тетка Арина въ рощу ходила; идетъ оттуда, а они идутъ... Прошли, говорить, лугомъ-то, да въ оврагъ и схоронились...

— Вишь, матушка, а ты сумнѣвалась! сказала Маша,— я говорила: ничего!

— Да развѣ отецъ-то не привелъ его? спросила старуха.

— Онъ самъ не приходилъ, самого дома нѣтъ, сказала Маша.

— Что ты, касатка? онъ давно дома; его давно видѣли! возразила старуха. — Эй, невѣстка, а невѣстка! крикнула она, обернувшись къ избѣ.

— Ась? отозвался дребезжащій голосъ, но которому присутствующія узнаяли востроглазую запѣвалку.

— 107 —

— Ты, никакъ, говорила, Тимоѣя, Катеринина мужа, встрѣла?..

— А чтоб?

— Да вотъ, говорить, дома его нѣтути... Съ нимъ пар-нишка-то его былъ?..

— Нѣтъ, одинъ шелъ... да добрѣ очень ужъ хмеленъ, бормочетъ не вѣсты чтоб... не разберешь ничего... расшиб-ся, говорить, въ вертепъ упалъ... Какой, я чай, должно быть, по дорогамъ валлись. Нѣтъ, парнишки съ нимъ не было...

Съ послѣдними словами Катерина, волненіе которой возрастало съ каждой секундой, повернулась къ дому и пошла быстрѣе прежняго. Маша, слѣдовавшан за нею, нѣсколько разъ забѣгала впередъ и съ удивленіемъ по-глядывала на мать: дыханіе Катерины было такъ тяжело и порывисто, что слышалось въ десяти шагахъ. Она не могла дать себя отчета въ томъ, чтоб чувствовала; ей хотѣлось только, болѣе чѣмъ когда-нибудь, увидѣть своего Петю. Вопреки одобрительнымъ мыслямъ, которыми ста-ралась она подкрѣплять себя, смутное, но тягостное пред-чувствіе чего-то недобраго тѣснило ея сердце и волновало кровь. Шагъ ея постепенно ускорился, и наконецъ, въ нѣ-которомъ разстояніи отъ избы, она бросилась бѣжать. Минута—и она была въ избѣ; еще минуты довольно было ей, чтобъ убѣдиться, что мужа тамъ не было. Она выбѣ-жала на дворъ и безъ оглядки пустилась къ ригѣ.

Тимоѣй лежалъ у воротъ въ томъ же положеніи, какъ мы его оставили. Надо думать, въ первую минуту своего паденія въ вертенъ, онъ не почувствовалъ, какъ сильно расшибся; этому способствовалъ отчасти, можетъ-быть, и хмель; и наконецъ, въ первую минуту ушіла часто не такъ страдаешь, какъ послѣ. Боль въ груши его, вѣроятно, только теперь начинала сказываться; онъ стоналъ, какъ умирающій. Подобѣжавъ къ нему, Катерина оглянулась вокругъ; этотъ взглядъ убѣдилъ ее, что Петруші здѣсь не было. При этомъ, она совершенно какъ будто расте-рялась, бѣшено бросилась на мужа и съ силою, которая дается въ минуты отчаянья, подняла его какъ тряпку.

— Гдѣ Петя?.. крикнула она, прислоняя его къ воро-тамъ,—гдѣ Петя?.. повторила она, вцѣпляясь ему въ ру-башку, которая заходила изъ стороны въ сторону вмѣстѣ съ Лапшою;—гдѣ.. Говори, говори!..

— Матушка... простоналъ Тимоѣей, подгобая колни.

— 108 —

— Гдѣ сынъ? гдѣ Петя?.. снова закричала она, бѣшено встряхивал его.

Маша бросилась было къ матери, думая удержать ее, но та оттолкнула ее и снова приступила къ мужу, требуя отъ него отвѣта.

— Не знаю... ничего не...

— Врешь, разбойникъ! тебя видѣли съ нимъ!.. Говори... говори! задушу!.. кричала Катерина въ какомъ-то бѣшемомъ изступеніи.

Рыданія заглушили вдругъ голосъ Тимофея, и онъ прозвонѣсь едва внятно:

— Они денегъ... денегъ посулили.

— Кто? вымолвила Катерина, у которой пробѣжалъ холодъ въ волосахъ.

— Нищіе...

— Гдѣ жъ Петя?.. пробормотала она, опуская руки, которые какъ будто вдругъ отнялись у нея.

— Они увеличи... силой отняли...

Страшный, раздирающий душу вопль вырвался изъ груди Катерины; она схватила себя за волосы и вдругъ бросилась бѣжать, какъ сумасшедшая, къ улицѣ, не переставая кричать на всю деревню:

— Батюшки! парнишку украли! Спасите, родные! по-mогите! Парнишку увели... силой отняли!.. спасите! увели!..

Крики эти, раздавшіеся еще звонче посреди ночного за-тишья, мгновенно всполошили бабъ и мужиковъ, ост-ававшихся на заваленкахъ; на улицѣ послышались голоса и торопливый шумъ шаговъ.

Выбѣжавъ на улицу, Катерина вторично вырвалась изъ рукъ дочери, которая старалась удержать ее, и прямо кинулась въ контору. Ея вопли и крики переполошили точно такъ же маленькое народонаселеніе, наполнявшее клѣтушки дворовыхъ; въ одинъ мигъ всѣ показались въ дверяхъ; минуту спустя, густая толпа, которую увеличивали прибѣгавшіе съ улицы, обступила плачущую навзрыдъ Машу. Одинъ изъ первыхъ, который подобѣжалъ къ ней, былъ Иванъ обойщикъ. Узнавъ, въ чемъ дѣло, онъ тотчасъ же бросился въ контору.

Онъ засталъ тамъ двухъ писарей и еще старика, которые всячески старались втолковать Катеринѣ, что Герасимъ Аванасьевичъ въ городѣ и пріѣдетъ не ранѣе завтрашняго дня; но она продолжала рыдать и биться; она говорила, что надо послать въ погоню за нищими,

— 109 —

послать сейчасъ же: иначе разбойники уведутъ мальчика на край свѣта; наконецъ, съ помощью Ивана, который больѣ другихъ хлопоталъ около нея, Катерину кое-какъ уговорили и вывели на свѣжій воздухъ. Она казалась теперь совершенно уже безсилѣею. Въ одинъ этотъ часъ истратила она, повидимому, всю энергію и силу, которые поддерживали ее пѣлую жизнь. Если бъ не Иванъ и Маша, она врядъ ли даже могла бы держаться на ногахъ; голова ея, съ разбросанными въ безпорядкѣ волосами, безжизненно свѣшивалась на-бокъ; рыданія рывали грудь, и потоки слезъ струились по щекамъ ея.

Такъ привели они ее къ избѣ. Во все это время толпа, прибывавшая какъ изъ клѣтушекъ дворовыхъ, такъ и съ улицы, сопровождала ихъ; отовсюду слышались слова удивленья и соболѣзнованія. У порога избы, гдѣ все напоминало сына, горе окончательно какъ бы сломило Катерину, отняло у нея послѣднія силы. Это было такъ неожиданно, что Иванъ и Маша не успѣли подхватить ее; она упала навзѣмъ и голосомъ, полнымъ страшнаго отчаянья, стала призывать Петю. Иванъ, Маша и нѣсколько бабъ сноva принялись уговаривать ее—все было напрасно: она колотилась головою взземь и кричала, чтобъ ей отдали Петю. Иванъ шеннулъ тогда нѣсколько словъ Машѣ и пустился стремглавъ къ ригѣ. Немного погодя онъ вернулся назадъ, протискался сквозь толпу и припалъ лицомъ къ лицу Катерины.

— Тетушка, заговорилъ онъ, сились приподнять ее,— полно! встань, очнись! Чѣмъ время-то терять попусту, пойдемъ-ка лучше искать его... Я знаю, гдѣ его оставили... Богъ милостивъ, найдемъ! Встань, говорю... право, найдемъ!.. слезами ничего не возьмешь... Пойдемъ лучше, пока время!..

Она медленно приподняла голову и такъ же медленно начала въ него всматриваться, какъ бы не хорошо еще понимая слова его. Иванъ повторилъ ей свою просьбу; Маша между тѣмъ приводила въ порядокъ ея волосы и также старалась уговорить ее. Въ толпѣ всѣ разомъ говорили и махали руками; обцій смыслъ всего этого былъ тотъ, что точно времени терять нечего, что если пойти теперь, то можно еще легко нанастъ на слѣдъ нищихъ.

Мало-по-малу Катерина очнулась.

— Господи! сказала она, оглядываясь вокругъ и освящая себя крестнымъ знаменіемъ,—Господи, что это такое?..

— 110 —

Господи! Творецъ милосердый! подхватила она, становясь на колѣни, подымая глаза къ ясному, усѣянному зѣздами небу, и съ горячностью начиная снова креститься.—Господи! спаси его, дѣтище мое ненаглядное! Сотвори, Отецъ пебесный, милость мнѣ грѣшной! Не дай, Господи, пронасть ему у злыхъ людей!.. Отыми, Господи, силы мои, отыми хлѣбъ мой, дай только взглянуть на него, моего дитятку!..

Говоря все это, она горько плакала, но ужъ плакала какъ-то тихо, какъ бы боясь оскорбить излишнимъ горемъ и недовѣрчивостью Всевышńго, Котораго молила о возвращеніи сына.

— Ну, пойдемъ же, тетушка Катерина! сказалъ Иванъ, утирая глаза, что дѣлали и многіе другие, находившіеся поблизости,—время терять нечего—пойдемъ!

Катерина перекрестилась еще разъ, покрылась овчинкой, которую принесла Маша и, сказавъ: „Господи благослови!“, быстрыми шагами пошла по улицѣ, преслѣдуемая шумной толпою. Прибliжалъся къ окопцѣ, она пошла такъ скоро, что за нею могли поспѣвать только Иванъ да Маша, единственныя лица изо всей многочисленной толпы, которыхъ оживляло въ этомъ случаѣ истинное, сердечное участіе. Народъ, провожавшій ихъ, началъ мало-по-малу отставать. Каждый, прощаясь съ ними, считать, однакожъ, непремѣнно своею обязанностью высказать имъ свое мнѣніе и снабдить ихъ совѣтомъ. Они давно уже миновали лугъ и, слѣдовательно, ничего не могли слышать, кромѣ звука собственныхъ шаговъ; но совѣты, толки, пересуды и предположенія все еще раздавались на улицѣ; наконецъ, всѣ стали расходиться по домамъ; немного спустя, на улицѣ воцарилась такая же тившина, какъ и въ поляхъ, которые серебрилъ мѣсяцъ, свѣтившій теперь прямо надъ деревней.

Но стоило, впрочемъ, пройти къ огороду Тимофея, чтобъ убѣдиться, что въ Марьинскомъ не все еще успокоилось. Не нужно даже было тонкаго слуха, чтобъ услышать съ этого мѣста охи и глухіе, затаенные вопли. Они выходили изъ риги; ворота на этотъ разъ были настежь отворены; лунный свѣтъ, проходя сквозь многочисленныя щели крови, позволилъ различать тощую фигуру Лапши, лежащую въ дальнемъ углу. Лицо его было уткнуто въ солому, руки раскинуты врозь; иногда онъ подымалъ одну изъ нихъ, сжималъ кулакъ и начиналъ колотить себя въ го-

— 111 —

лову; иногда только глухие стоны выказывали его отчая-
ніе. Время отъ времени онъ замолкалъ волсе и какъ бы
погружался въ горячую думу.

Въ одну изъ этихъ минутъ, когда становилось опять
такъ тихо, что раздавалось даже ржанье жеребенка съ
дальнихъ полей, съ наружной стороны риги, въ густыхъ
кустахъ травы, посыпался какъ будто шорохъ. Немного
погодя, выставилось что-то черное; тѣнь головы неожи-
данно мелькнула на плетнѣ и скрылась въ ригѣ. Нѣ-
сколько времени ничего не было ни видно, ни слышно;
наконецъ, мало-по-малу, подлѣ Тимофея явственно обозна-
чился человекъ въ мохнатой шапкѣ. Секунды три стоялъ
онъ какъ бы въ нервшительности, осматривался, прислу-
шивался и вдругъ пригнулся къ Лапшѣ и началъ толкать
его, нашептывал ему что-то скороговоркою. При первыхъ
звукахъ этого голоса, Лапша дрогнулъ, приподнялъ го-
лову и прижался спиною къ плетню.

— Филиппъ... братъ?.. пробормоталъ онъ, цѣпенья отъ
страха.

— Я! Никого здѣсь нѣтъ? прошепталъ Филиппъ, ози-
раясь на стороны.

— Бога ты не боишься! говорилъ: — не прийешь ни-
когда... денегъ взялъ... началъ Лапша жалобнымъ, дро-
жащимъ голосомъ, между тѣмъ какъ братъ общаривалъ
углы риги и прислушивался въ воротахъ,— погубилъ ты
насъ совсемъ мъ... мало тебя этого!.. Чего еще хочешь?

— Тсс... молчи! грубо возразилъ Филиппъ, возвращаясь
къ брату.

Онъ наклонился къ лицу его, ухватилъ его за плечи
и произнесъ отрывисто:

— Давай деньги!

— Нѣтъ у меня ничего.

— А вотъ поговори у меня! прошепталъ сквозь зубы
Филиппъ,— давай деньги, тринадцать рублёвъ, чтò нищіе
далі...

При словѣ „нищіе“, которое напомнило Лапшѣ все, чтò
произошло въ этотъ вечеръ, онъ горько заплакалъ.

— Молчи! пришібу! сказалъ Филиппъ, быстро озираясь
назадъ,— говорить, деньги давай!

— Да нѣтъ же у меня ничего! началъ Лапша, всхіп-
ывая. — Они меня обманули... напонли... охмелѣлъ... они
парнишку увели... только полтинникъ дали, да три ко-
пейки...

— 112 —

— Давай! произнесь Филиппъ.

— И тѣхъ нѣту, продолжалъ Лапша, — и тѣ обронилъ, какъ въ вертепъ свалился... На, нщи пожалуй... Я дома еще не былъ.

Одной секунды достаточно было разбойнику, чтобъ обшарить брата и удостовѣриться въ справедливости словъ его. Онъ разразился въ страшныхъ проклятіяхъ и угрозахъ.

— Ладно же! шепнулъ онъ, — я все узнаю; коли обманилъ, я ти припомню... Только, значитъ, и жилъ — помни это!..

— Провалиться мнѣ на этомъ мѣстѣ! отсохни у меня руки, коли не такъ... началъ-было Лапша.

— Ладно, перебилъ Филиппъ, — обо всемъ развѣдаю: коли не такъ, такого „краснаго пѣтуха“ *) пущу, долго будешь помнить! заключилъ онъ, бросаясь къ воротамъ.

Тѣнь его снова мелькнула мимо плетня, трава зашуршукала, и снова стало все такъ же тихо, какъ было прежде.

Катерина и молодые ея спутники не теряли между тѣмъ времени. Къ нимъ присоединился теперь, впрочемъ, еще четвертый товарищъ — Волчокъ. Онъ догналъ ихъ на первой полуверстѣ — обстоятельство, которое несказанно обрадовало Ивана. Отъ самаго Марьинскаго Иванъ не умолкалъ ни на минуту, стараясь всячески успокоить тетку Катерину; и хотя широкая улыбка сіала теперь на губахъ его точно такъ же, какъ и всегда, но ясно уже видно было по его глазамъ, пожинанью плечъ и переминанью, что онъ исчерпалъ до дна весь свой запасъ утѣшеній и приходить въ сильное затрудненіе. Волчокъ явился какъ будто затѣмъ, чтобъ его выручить.

— Вотъ вѣдь, тетушка, а я только что о немъ думалъ! сказалъ Ивапъ, указывая на собаку, которая прыгала и лизала руку Катерины,—въ этакомъ дѣлѣ собака лучше всякаго товарища. Разъ, мнѣ сказывали, мужикъ на базаръ поѣхалъ, и захвати его мятель; былся-бился, сердечный, никакъ изъ оврага не выпѣзетъ; въ оврагъ попалъ; совсемъ мѣ ужъ заметать стало... Что жъ ты думаешь? собака спасла! право, собака! Оставила этто она его въ оврагѣ-то; туда-сюда рыскать, на деревню и напала;

*) Пустить „краснаго пѣтуха“, на языкъ разбойниковъ, значить поджечь.

— 113 —

лаетъ, говорятъ, зоветъ, не то, чтобъ кусаетъ, а только, знаешь, тащитъ, примѣрно, къ окопицѣ. Смекнули дѣло: сѣли на лошадей, поѣхали... Что жъ ты думаешь? Вѣдь привела! право, привела!

Но Катерину мало, повидимому, утѣшалъ разсказъ Ивана, точно такъ же какъ все, что ни придумывалъ онъ для облегченія ея горя. Всѣ чувства ея души, даже слухъ и зрѣніе, принадлежали, казалось, одной мысли, которая давила и уничтожала всѣ остальные. Выступая все тѣмъ же твердымъ, торопивымъ шагомъ, она не отрывала безпокойныхъ глазъ отъ туманной, низменной дали, которая казалась еще глубже при серебристомъ мерцаніи луннаго свѣта.

Иванъ не разъ пытался примѣнить къ дѣлу Волчка; онъ пускался обѣхать впередъ по дорогѣ, указывалъ ему пальцемъ на землю, говорилъ: „Ищи, тю-тю-тю, ищи!“ но все это безъ малѣйшей пользы—потому ли, что слѣдовъ не было, потому ли, что природа обидѣла Волчка, отнявъ у него чутье, потому ли, наконецъ, что Волчокъ былъ голоденъ, но только онъ предпочиталъ рыскать по полямъ и отканывать мышей, чѣмъ обнюхивать дорогу. Вѣрнѣе всего, что слѣдовъ не было. Если бъ Иванъ имѣлъ время долѣе поговорить съ Лаппою, онъ узналъ бы, что слѣдовъ и быть не могло. Лапша и Петруша шли совсемъ не по этой дорогѣ: они пробирались къ лѣсу краткимъ путемъ, шли цѣликомъ, полями. Это обстоятельство было причиною, что наши спутники стали приближаться къ цѣли своего путешествія уже къ исходу ночи. Заря занималась на востокѣ, когда они увидѣли лѣсъ.

Думала ли Катерина, проходя мимо этого лѣса столько разъ въ своей жизни, думала ли она, что видъ его пробудитъ въ ея душѣ столько скорбіи и терзаній? Нужно было все усердіе Ивана, вся любовь Маши, чтобы удержать ее отъ порывовъ страшнаго отчаянья. Она побѣжала такъ скоро, что спутники ея, хотя и были вдвое ея моложе, едва поспѣвали за нею.

Достигнувъ опушки, она вдругъ остановилась; ее точно пугало обширное пространство лѣса: она боялась крикнуть и не получить отозва. Иванъ и Маша обмѣнялись взглядами, которые говорили, чтобъ не оставлять ея одной. Не отпуская ее изъ виду, всѣ трое вошли въ чащу, которая тотчасъ же омладилась криками и ауканьемъ. Но все безмолвствовало. Только лѣсъ уныло гудѣлъ, какъ бы

Сочинения Л. В. Григоровича. Т. VI.

8

— 114 —

негодух на раннихъ посвѣтителей, которые пришли тревожить его отъ сладкаго усыпленья.

Они подвигались все дальше и дальше. Вскорѣ не стало дерева, которое не слыхало бы нѣсколько разъ повторенного имени Петруши. Катерина заглядывала во всѣ кусты, забиралась въ самыя глухія, непроходимыя чащи. Иванъ и Маша подсобляли ей усердно; даже Волчокъ помогалъ имъ. Разъ даже онъ чуть-было не возвратилъ имъ надежды, которая начала уже оставлять ихъ. Онъ вдругъ залаялъ, завилялъ хвостомъ и поскакалъ впередъ, обнюхивая траву; у Катерины замерло сердце; она бросилась по слѣдамъ Волчка, не переставая креститься. Проскакавъ шаговъ тридцать, собака остановилась, подняла голову, долго обнюхивая воздухъ, и возвратилась къ Машѣ: она, очевидно, потеряла слѣдъ; сколько потомъ ни бились подлѣ этого мѣста, сколько ни подстрекали ее искать, собака лизала только руки и махала хвостомъ.

— Матушка, полно! Христосъ съ тобою! Вѣдь этимъ не поможешь, хуже только ослабнешь, лучше искать давай, сказала Маша, наклонясь къ матери, которая, рыдая, бросилась на траву.

— Подумай только, тетушка Катерина, подхватилъ Иванъ съ незамѣнной своей улыбкой, хотя ему, конечно, было не до смѣху,—подумай, вѣдь этакъ сколько у насъ время-то проходить! Чѣмъ раньше за дѣло возьмешься, тѣмъ върнѣе... Далеко уйти не могли... найдемъ еще, можеть-статься... Богъ милостивъ!..

Одна только эта мысль способна была снова подкрепить ен силы. Она перекрестилась, и они пошли далѣе.

Лѣсъ давнымъ-давно окилъ; давно изъ конца въ конецъ раздавались птичьи хоры; мѣстами, въ самой глубинѣ его, встрѣчались лужайки, которыхъ ярко уже обливало солнце... Они все еще ходили взадъ и впередъ, не переставая кричать и аукать. Все было напрасно! Тогда Маша посочвѣтовала обойти окрестныя деревни и особенно тѣ, которые выходили на черневскую старую дорогу. Хотя дорога заброшена, но все еще по ней проходило довольно народу и можно было, разспрашивалъ встрѣчныхъ, добиться толку. Иванъ подтвердилъ эту мысль, и всѣ трое вышли изъ лѣсу.

Выло уже около полудня, когда они очутились на черневской дорогѣ. Они не пропустили ни одного человѣка безъ того, чтобъ не разсилить его о низкихъ—никто не

— 115 —

встрѣчалъ ихъ. Въ Черневѣ результатъ ихъ разспросовъ былъ почти тотъ же: проходилъ какой-то старикъ съ сумою, стучался подъ окнами, но только онъ былъ безъ мальчика. Такъ переходили они изъ одной деревни въ другую, останавливаясь для того лишь, чтобы развѣдать что-нибудь о мальчикѣ, но не получали даже намека, который могъ бы служить имъ путеводной ниткой. Едва передвигая ноги, измученные, усталые и, болѣе того, сокрушенные горемъ, пришли они къ ночи въ большое село, находившееся верстахъ въ десяти отъ Марьинскаго. Насилу могли убѣдить Катерину, что было бы теперь напрасно продолжать пописки: ночь была темная; густой наволокъ покрывалъ небо; едва можно было отличать дорогу отъ полей. Весь слѣдующій день былъ проведенъ точно такъ же, какъ и первый; Петя все-таки не отыскивался; онъ точно въ воду канулъ! Слезы, отчаянье такъ истомили обѣдную Катерину, что она не могла ужъ идти далѣе. Они вторично остановились ночевать въ одной деревни, лежавшей въ совершенно противуположной сторонѣ той, въ которой ночевали наканунѣ. Переговоривъ съ Машей, Иванъ рѣшился нанять телѣгу, чтобы дочѣхать до Марьинскаго. Чтобы удостовѣрить мужика, который взялся везти ихъ, что ему заплатятъ, Пванъ снялъ съ себя сапоги и кафтанъ и вручилъ ихъ въ видѣ задатка. Ихъ смущало одно только: они боялись сопротивленія Катерины, которая, вѣрно, потребуетъ продолженія пописковъ. Они ясно ужъ видѣли, что пописки напрасны; но думали, что Катерина разсудитъ иначе. Все обошлось, однако, гораздо спокойнѣе, чѣмъ они ожидали. Къ утру, Катерина впала въ какое-то безчувствіе, по крайней мѣрѣ ко всему, что confirmedось вокругъ нея. Она не замѣтила, казалось, какъ усадили ее въ телѣгу. Во всю дорогу она не сказала слова и только тихо вздрагивала и крестилась. Разъ только овладѣлъ ею страшный принадокъ отчаянья. Это случилось въ полуверстѣ отъ Марьинскаго.

Подъѣзжая къ маленькой березовой рощицѣ, за поворотомъ которой открывалась деревня, Ёхавшіе въ телѣжкѣ услышали голосъ безумной Дунн. Она лежала, видно, гдѣ-нибудь у опушки и, по обыкновенію своему, причитала о пропавшемъ сынѣ, какъ о нокойникѣ. Катерина, которая, повидимому, совсемъ уже лишилась твердости духа, пренялась ей вторить и начала биться, такъ что Пванъ и Маша едва могли удержать ее въ телѣжкѣ.

8*

— 116 —

Въѣздъ въ Марьинское окончательно испортилъ дѣло.
Было послѣобѣденное время, именно въ то самое время,
когда на улицѣ бываетъ довольно много народу. Какъ
только увидѣли Ивана и Машу, ихъ тотчасъ же обступили.
Одинъ вопросъ былъ на всѣхъ языкахъ:

— Нашли ли Петрушку?..

Напрасно Иванъ и Маша подавали имъ знаки, напрасно указывали на Катерину, метавшуюся въ безпамятствѣ, всѣ лѣзли и разспрашивали о мальчикѣ. Такая же толпа, какъ два дня назадъ, обступила теперь избу. Лапши, когда остановилась передъ нею телѣга и начали высаживать Катерину. Двадцать рукъ протянулось, чтобы пособить Ивану и Машѣ внести обѣдную бабу въ кѣтушку.

Наконецъ, помощію соединенныхъ усилий, изъ которыхъ
больше половины были безполезны и даже мѣшали дѣлу,
потому что такъ много народа натискалось въ сѣни, что
трудно было двигаться, Катерину внесли въ кѣть и уло-
жили на постель. Въ самую эту минуту па улицѣ кто-то
крикнулъ:

— Господа Ёдутъ!

Крикъ этотъ подхватили тотчасъ же тридцать голосовъ.

— Господа Ёдутъ! Ёдутъ! Ёдутъ! заговорили всѣ раз-
зомъ, и толна повалила со всѣхъ ногъ изъ сѣней на
улицу.

Въ кѣти остались только Иванъ, Маша и Катерина,
которал ничего не слышала, ничего не чувствовала, ничего
не понимала и, ломая руки, рыдала какъ безумная...

---

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

I.

Приѣздъ.

Крики: „господа ёдутъ!“, раздавшіеся подлѣ избы
.Гапши, пробѣжали съ быстротою батальнаго огня по всему
Марьинскому.

„Господа ёдутъ! ёдутъ! ёдутъ!“ заговорили разомъ въ
каждой избѣ, на каждомъ дворѣ. Въ ту же секунду, по
обѣимъ сторонамъ деревни, на огородахъ, отдѣлявшихъ
избы отъ сараевъ, ригъ и амбаровъ, показались бабы, ре-
бята, дѣвчонки; онѣ летѣли со всѣхъ ногъ, опережая
другъ дружку, перескакивая черезъ гряды, черезъ ма-
ленькихъ зазѣвавшихся дѣтей, теряя, впопыхахъ, голов-
ные платки и оставляя на пути коты; все это стремп-
ательно неслось въ переулки, выходившіе на улицу. Иной
старичокъ и старушка, смиренно работавшіе гдѣ-нибудь
на задвіркѣ, видя, что всѣ бѣгутъ и кричать, оставляли
работу и направлялись къ избамъ; узнавъ, въ чемъ дѣло,
они оживлялись не хуже молодыхъ, и спѣшили пробраться
къ воротамъ.

Такая же суматоха, если не больше, происходила въ
тѣсномъ лабиринтѣ, гдѣ помѣщалась дворня. Мужики и
бабы — люди отдаленные отъ господъ; въ какой-одеждѣ
ни явись они передъ ними—все равно: съ нихъ не взы-
щется. Дворня—дѣло совсемъ другого рода: это сословіе,
ужъ нѣкоторымъ образомъ посвященное въ тайны прили-
чія и галантерейности. Какой-нибудь Агапъ Акшевъ,
назначенный управителемъ для исправлѣнія должности
лакея и въ свободное время занимающійся портняжнымъ
ремесломъ, понималъ очень хорошо, что невозможно ему

— 118 —

выбѣжать встрѣчать господъ въ прорванной на локтяхъ рубашкѣ, съ моткомъ нитокъ въ рукѣ, и сапогахъ, изъ которыхъ выглядывали пальцы. И такъ какъ марьинскіе дворовые, подобно вообще всемъ дворовымъ, были большею частью люди мастеровые, ремесленные, и такъ какъ въ настоящее утро каждый сидѣлъ за своимъ дѣломъ, предоставляю вамъ судить, какъ завозились они, когда раздался крикъ: „господа Ёдутъ!“ Старухи страшно застучали сундучками, хранившими чистые головные платки; мужчины забѣгали, какъ угорѣлые, съ килетомъ въ одной рукѣ, съ галстукомъ въ другой, въ каждой кlettушкѣ сильно ошибались въ дверяхъ и стукаллись головами.

Посреди всей этой суматохи пашелся, однакоъ, молодой человѣкъ, который вспомнилъ объ управителѣ. Воодушевленный опинательнымъ случаемъ прислужиться начальнику, онъ полетѣлъ въ контору съ быстротою стрѣлы, пущенной изъ лука, и на пути онъ ошибъ съ ногъ какую-то старуху Макрину Дементьевну... Дѣло извѣстное: предпринимчивые люди, стремящися къ вѣрной цѣли, всегда идутъ напроломъ и ни передъ чѣмъ не останавливаются: онъ перескочилъ только черезъ старуху, и не успѣла она крикнуть, какъ онъ былъ уже въ конторѣ.

Герасимъ Аванасьевичъ, заключенный въ своей комнатѣ, глядѣвшей окнами на красный дворъ, ничего не подозрѣвалъ изъ того, что совершалось въ Марьинскомъ. Онъ только что разложилъ кулички съ гвоздями и свѣчами, привезенными изъ города. Въ числѣ этихъ покупокъ, свертокъ съ конопляпымъ сѣменемъ, предназначавшимся для чижиковъ, которые громко распѣвали въ комнатѣ, особенно привлекъ вниманіе старика. Отвернувъ уголъ свертка, Герасимъ Аванасьевичъ готовился уже засыпать кормъ въ первую клетку, когда въѣжалъ услужливый молодой человѣкъ.

— Герасимъ Аванасьевичъ, господа Ёдутъ! господа Ёдутъ! крикнули онъ, какъ бы выстрѣливая изъ рукия.

При этомъ извѣстіи старикъ засуетился какъ шутиха, къ которой приложили огонь.

— Сюртукъ! сюртукъ!.. могъ только проговорить онъ, метаясь по комнатѣ и, впопыхахъ, не отличая оконъ отъ дверей. — Сюртукъ! сюртукъ! подхватилъ онъ, продолжая объгать и не замѣчая, что держалъ вверхъ ногами свертокъ съ сѣменемъ, которое было каскадомъ на его сапоги и панталоны.

— 119 —

Молодой человѣкъ отцѣ пилъ между тѣмъ сюртукъ и
ходилъ за начальникомъ, стараясь стать къ нему лицомъ,
чтобы врѣзать черты свои въ его памяти; но Терасимѣ
Аванасьевичъ упорно поворачивался къ нему спиною, со-
валъ безъ толку руки вправо и влѣво и твердилъ только:
сюртукъ!.. сюртукъ!.. Наконецъ сюртукъ очутился на пле-
чахъ его; въ то же мгновеніе, не разобравъ даже, кто
говорилъ съ нимъ, старикъ приснулъ изъ конторы въ пе-
реулокъ, оттуда на дворъ, оттуда къ воротамъ. Тутъ
только замѣтилъ онъ, что свертокъ, заключавшій въ себѣ
сѣмя, все еще находился въ рукахъ его; онъ проворно
затопталъ его ногами, оглянулъ дворъ, обдернулъ сюртукъ
и выбѣжалъ за ворота.

Обѣ стороны улицы, какъ пестрымъ ковромъ, убраны
были народомъ. Можно было головою ручаться, что изъ
тысячи газъ, здѣсь находившихся, не было ни одного,
который бы не устремлялся на дорогу, спускавшуюся къ
околицѣ. Два экипажа быстро подвигались въ облакѣ
пыли. Первый экипажъ былъ обширный дормёзъ, запря-
женный шестернею съ форейторомъ.

Подъѣхавъ къ окопицѣ, форейторъ, рослый дѣтина
изъ ямщиковъ уѣзднаго города, надвинулъ на бокъ шапку,
прюсанился, какъ бы ввинтился въ сѣдло и замахалъ
кнутомъ; но напрасно молодцовалъ онъ: никто даже не
взглянулъ на него—всѣ смотрѣли на экипажъ, заключав-
шій въ себѣ господъ. Верхъ дормёза былъ откинутъ. На
почетномъ мѣстѣ сидѣла молоденькая, красивая дама въ
соломенной шляпѣ и темномъ шелковомъ капотѣ, на ко-
торомъ четко обрисовывалось шитье воротничка и ман-
жетокъ; въ рукахъ ея, обтянутыхъ свѣжими цвѣтными
перчатками, находилась легонькая омбрелька, открывав-
шая, впрочемъ, совершенно лицо барыни, которая, оче-
видно, хотѣла, чтобъ ее видѣли. Подлѣ нея помѣщался
ея мужъ, господинъ лѣтъ тридцати-пяти, съ бѣлокурымъ,
круглымъ, добродушнымъ лицомъ; костюмъ его, за исключе-
ченіемъ пастушеской сѣрой шляпы, мало чѣмъ отличался
отъ туалета людей порядочнаго круга, ведущихъ дачную
петербургскую жизнь. Противъ него вертѣлась, какъ бы
сидя на иголкахъ, гувернантка-француженка съ орлинымъ
носомъ, похожимъ на флюгеръ, съ черными синеватыми
волосами, причесанными такъ круто, что розовая шляпка
ея поминутно сѣзжала назадъ; затянутая въ струнку,
она сохраняла такой видъ, какъ будто готовилась играть

— 120 —

на фортепіано передъ многочисленнымъ собраніемъ. Подлѣ
гувернантки и противъ дамы стояла, держась за дверцы
окипажа, хорошенькая обълокурая дѣвочка, одѣтая съ не-
обыкновеннымъ вкусомъ: но бboldѣ всего, казалось, зани-
мала крестьянъ ея огромная широкополая соломенная
шляпа, украшенная яркими лентами, концы которыхъ
развѣвались по воздуху.

Миновавъ первая дѣь-трн избы, форейторъ гикнулъ и
пустилъ вскачь; но баринъ тотчасъ же приказалъ остано-
вить и; хать шагомъ. Онъ находился, повидимому, въ
отличнѣйшемъ расположеніи духа; въ каждой чертѣ его
добраго, круглаго лица проглядывала наивная, просто-
душная радость, которая показывала въ пемъ человѣка
впечатлѣательнаго и, сверхъ того, не слишкомъ озабочен-
наго тятостною стороною жизни. Выставившись немножко
впередъ, онъ кланялся направо и налѣво; но глаза его
преимущественно, кажется, останавливались на стѣдыхъ
головахъ, и онъ не переставалъ покрикивать: „здорово,
старикъ! здорово, старикъ!" Жена его посылала также
привѣтливые знаки народу и улыбалась; она поминутно
говорила дочери: „Mais saluez donc, Mery, mais saluez donc!“
хотя шляпа дѣвочки и безъ того наклонялась во всѣ сто-
роны. Гувернантка, которая, при въѣздѣ въ окопцу, сбро-
сила съ себя мантилью для того, вѣрятно, чтобъ пора-
зить русскій народъ гибкостью и тонкостью своего стана,
ласково шурила глаза, кивала головою и произносила съ
необычайной быстротою: „Здрастій! здрастій, батушка!" Во
всемъ этомъ поѣздѣ, одинъ лишь ямщикъ-форейторъ да
еще камердинеръ, сидѣвшій на козлахъ, и горничная,
сидѣвшая на запяткахъ, сохраняли свое равнодушіе; по-
слѣдніе проникнуты даже были какимъ-то надменнымъ
внутреннимъ достоинствомъ, которое рѣшительно ничѣмъ
не оправдывалось. Что жъ касается до повара, другого
лакея и другой горничной, сидѣвшихъ во второмъ эки-
пажѣ, они только шептались, посмѣивались и вовсе даже
не смотрѣли на народъ, который валилъ по обѣимъ сто-
ронамъ дормёза.

— Вотъ и домъ, наконецъ! Voici le château! сказалъ
помѣщикъ, указывая глазами на старинное зданіе, которое
начинало показываться изъ-за флигеля.

— Oh! mais c’est charmant! Я въ совершенномъ восхи-
щеніи!.. Я не знаю, можетъ-быть, это потому, что я пер-
вый разъ въ деревнѣ, но все это мнѣ чрезвычайно нра-

— 121 —

вится, возразила жена его по-французски. — Я понимаю теперь, что можно въ самомъ дѣлѣ находить большое удовольствіе въ сельской жизни, далеко отъ шумнаго, душнаго города... L'air qu'on y respire... mais saluez donc, Mery, saluez donc...

— Здравствуй, старикъ! здорово, старикъ! говорилъ мужъ, продолжая кланяться. — Очень радъ, другъ мой, что ты повѣрила, наконецъ, прелестямъ этой простой жизни... Пожалуйста, братцы, не подходите такъ близко, особенно дѣтей не подпускайте: какъ разъ подъ колесо попадутъ, подхватилъ онъ, заботливо обратившись къ поселянамъ, жавшимся подлѣ экипажа. — А! вотъ посмотри, Alexander, посмотри... заговорилъ онъ опять по-французски и указалъ женѣ на стараго управителя, который дождался подлѣ воротъ, — вотъ нашъ старый, добрый нашъ Герасимъ...

— Tiens, quel drôle de nom: Karassin! Karassin!.. произнесла француженка, раскрывая удивленные глаза.

Помѣщикъ, его жена и даже дочка засмѣялись; но мысль, что смѣхъ можетъ быть растолкованъ окружающими въ обидную сторону, возвратила тотчасъ же на лица супруговъ спокойное выражение. Сдѣлавъ полукругъ, дормёзъ съ грохотомъ въѣхалъ въ ворота.

— Здравствуй, Герасимъ. Все ли благополучно? крикнулъ помѣщикъ.

— Все, сударь, слава Богу! Съ приѣздомъ честь имѣю поздравить! возразилъ Герасимъ Атанасьевичъ, пускаясь вдогонку за экипажемъ, но въ ту же секунду откинулся назадъ и устремился къ воротамъ, чтобъ удержать родъ, ломившійся на дворъ. Ворота были тотчасъ же заперты, но въ тотъ же митъ вся задняя часть рѣшетки усѣялась головами и руками; послышался даже мѣстами легкій трескъ, болѣзненно отозвавшійся въ сердцѣ упРАВИТЕЛЯ; но ему было не до разбирательствъ: онъ спѣшилъ предупредить дворню, которая обѣжала къ парадному крыльцу и тѣснилась вокругъ экипажей.

Выйдя изъ дормёза, помѣщикъ, его жена, дочь и гувернантка шагу не могли ступить—такъ дружно осадила ихъ дворня; особенно мѣшалъ имъ двигаться впередъ какой-то мальчикъ въ облѣй рубашонкѣ, съ обѣлыми, какъ снѣгъ, волосами, торчавшими щеткой, и краснымъ, какъ макъ, лицомъ, усѣяннымъ веснушками; онъ совался имъ подъ ноги, неожиданно вырасталъ то съ одного бока, то

— 122 —

съ другого, яростно порывался впередъ каждый разъ, какъ затирали его въ толпъ, и съ какимъ-то свирѣпымъ азартомъ бросался въ двадцатый разъ цѣловать руки господамъ своимъ. Помѣщики рѣшительно уже не знали, куда дѣваться отъ тѣсноты, жары и болѣе всего отъ преслѣдованій краснолицаго мальчика; имъ совѣстно было обидѣть дворню, и они продолжали привѣтливо улыбаться, но дѣлали это уже противъ воли, особенно помѣщица, на которую съ особеннымъ усердіемъ нападалъ краснолицый мальчикъ; къ счастію, скоро подоспѣлъ на выручку Герасимъ Аθанасьевичъ.

— Здравствуй, мой милый... здравствуй, Герасимъ. Все ли у васъ благополучно?.. Здравствуйте... хорошо... хорошо... повторялъ помѣщикъ, цѣлуюсь съ дворовыми, напиравшими все сильнѣе и сильнѣе.

— J'étouffe! крикнула гувернантка.

— Здравствуйте, сударь... Съ пріѣздомъ честь имѣю... поздравить... подхватилъ управитель, не переставая укозривненно кинуть головою людямъ, которые лѣзли впередъ. — Наконецъ-то, сударыня, Александра Константиновна, дождались мы васъ... Пожалуйте ручку, сударыня... доверилъ онъ, протискиваясь впередъ и подхватывая руку помѣщицы. Но въ ту самую секунду, какъ онъ готовился приложить губы къ перчаткѣ, откуда ни возьмись, снова вынырнулъ мальчикъ, схватилъ руку барыни и припалъ къ ней.

— Что это за ребенокъ? спросила Александра Константиновна, обращаясь къ управителю, который украдкою толкнулъ мальчика ногою.

— А это, сударыня, внучекъ мой... внучекъ, сударыня, умиленно повторяла Макрина Дементьевна, та самая, которуюší съ ногъ молодой человѣкъ, объявшилъ въ контору, — радуется, сударыня, пріѣзду вашему... цѣлые три дня все объ этомъ... Цѣлуй ручки, глупый; скажи: пожалуйте, молъ, сударыня, ручку.

— Ну, друзья мон! воскликнулъ неожиданно помѣщикъ, появляясь подлѣ жены и простирая руки,— я, къ сожалѣнію, не могу перецѣловаться со всѣми вами, но все равно, я за всѣхъ васъ поцѣлую Герасима Аθанасьевича: это все равно... Здравствуй, старикъ! заключилъ онъ съ нѣкоторою торжественностью и обнялъ управителя, который горячо припалъ къ плечу его.

Послѣ этого помѣщикъ подалъ руку жень и поднялся

— 123 —

на парадное крыльцо, сопровождаемый дочкой, которую несъ камердинеръ, и гувернанткой, которая обдергивала платье и поправляла свою розовую шляпку. За ними, кромѣ двухъ горничныхъ и лакея, вошелъ въ домъ одинъ только Герасимъ Атанасьевичъ.

Первыя минуты были исключительно посвящены осмотру комнатъ стариннаго дома. По мѣрѣ того, какъ Сергей Васильевичъ Бѣлицынъ (такъ звали владѣтеля Марьинскаго) подвигался впередъ, пріятное расположеніе духа замѣтно овладѣвало имъ сильнѣе. Нельзя сказать, чтобъ онъ слишкомъ былъ занятъ своимъ происхожденіемъ, тѣмъ не менѣе, однакожъ, прогуливаясь по комнатамъ родового дома, онъ чувствовалъ себя какъ-то веселѣе, чѣмъ въ своей петербургской квартире. очень, впрочемъ, хорошей квартирѣ, помѣщавшейся въ бельэтажѣ аристократическаго дома. Сергей Васильевичъ, все еще ведя жену подлѣруку, преимущественно останавливался передъ портретами предковъ.

— Вотъ это бабушка Анисья Тимофеевна, говорилъ онъ съ улыбкой, которая достаточно свидѣтельствовала о пріятномъ настроеніи души его,—а это... это дѣдъ Нилъ Васильевичъ Бѣлицынъ, знаменитый умомъ своимъ, проницательностью и вмѣстѣ съ тѣмъ эксцентрическими своими выходками... словомъ, это тотъ самый, который, помнишь, я говорилъ тебя, подписывалъ всегда свои письма: „слабый во всѣхъ частяхъ старинъ“; но почему слабый—этого до сихъ поръ никто понять не можетъ. А! вотъ и пра-бабушка Лизавета Ниловна, дочь Нила Васильевича, жена Степана Степаныча, которая всякій разъ, какъ уѣзжала куда-нибудь, запирала обѣдного своего мужа въ спальню... А вотъ и воевода Бѣлицынъ... Mery, viens voir ton grand-grand oncle le voyevode!

— Oh Dieu, quelle barbe! воскликнула гувернантка, становясь съ Мери передъ портретомъ воеводы и содрогаясь, какъ должна была содрогаться Андромеда при видѣ чудовища.

Сергѣй Васильевичъ и Александра Константиновна добродушно засмѣялись и продолжали переходить отъ одного знаменитаго предка къ другому; при чемъ всякій разъ въ голубыхъ глазахъ Бѣлицына засвѣчивался какой-то ласковый пламень, нижняя губа слегка выставлялась впередъ и станъ выпрямлялся. Александра Константиновна была также очень весела и довольна; но радость

— 124 —

ея не столько, казалось, возбуждали изображения пред-
ковъ, сколько видъ старинной мебели, о которой мы упо-
минали выше.

— Mais c'est superbe! говорила она, остававливаясь пе-
редъ какимъ-нибудь брюхатымъ комодомъ en marquetterie
съ бронзовыми вычурными ручками, во вкусъ Помпадуръ,—
c'est magnifique!.. Какъ же ты, Serge, никогда ничего не
говорилъ мнѣ объ этомъ?..

— Я самъ ничего этого не подозрѣвалъ... зналъ, что
есть что-то такое, но все это носилось передо мною въ
какомъ-то туманѣ; я думалъ такъ-себѣ, старый домъ, и
больше ничего... Такъ, стало-быть, тебяѣ все это нра-
вится?..

— Еще бы! Mais c'est du meilleur gout! Это оправды-
вается тѣмъ, что теперь снова возвращаются къ этому
вкусу... Помнишь, прошлаго года мы заказали Туру та-
кой же точно комодъ-Помпадуръ для гостиной? Что,
если бъ мы знали, что въ Марьинскомъ хранятся такія
сокровища?.. Стоило только послать привезти... Надо бу-
детъ, однакожъ, непремѣнно это сдѣлать. Якаль видѣть
здѣсь такія вещи; c'est un sacrilège! онъ стоятъ, чтобъ
ими любоваться. Мы непремѣнно сдѣлаемъ выборъ и
увеземъ все это въ Петербургъ: notre salon sera vraiment
magnifique!

— Да, наши дѣды умѣли жить! возразилъ Сергей Ва-
сильевичъ,— это были настоящіе grand-seigneurs. Не за-
будь, Alexandrine, что весь этотъ домъ, со всемъ, чтò ты
здѣсь видишь, выражаетъ только капризъ дѣбушки Нила
Васильевича. Когда онъ объѣзжалъ какъ-то имѣнья свои,
ему понравилось Марьинское; онъ велѣлъ построить домъ,
и постѣ этого въ какіе-нибудь два-три года онъ при-
ѣзжалъ сюда провести много-много одинъ лѣтній мѣ-
сяцъ... Впрочемъ, надо тебяѣ сказать: у Нила Васильича
было тогда девять тысячъ душъ, чтò, по тогдашнему об-
разу жизни, значило то же, если бъ имѣть теперь двад-
цать тысячъ душъ!..

Александра Константиновна приказывала управителю
снимать чехлы съ каждаго дивана, съ каждаго стула.
Фарфоръ, хранившійся въ старинномъ шкапу, былъ также
подверженъ внимательному осмотру. Она мысленно какъ-
будто переносила все это въ петербургскую гостиную, при-
думывала каждой вещи соотвѣтственное мѣсто и заранѣе
любовалась общимъ эффектомъ. Гостиная ея и безъ того

— 125 —

была очень хороша и стоила много денегъ, больше даже, чьмь бы слѣдовало. Но свѣтъ ужъ такъ устроенъ, что въ домахъ, гдѣ находится парадная дѣстница съ ковромъ, каминами, съ boiseries и швейцаромъ, парадныя комнаты, и особенно гостиная, никогда не могутъ быть достаточно великолѣнія. Дѣло въ томъ, что какъ ни великолѣпна ваша гостиная, всегда найдется другая въ Петербургѣ, которая еще великолѣнѣе; никакъ не угоняешься! Въ этой скачкѣ съ препятствіями къ цѣли, которой никогда не достигнешь, заключается, можетъ быть, тайна исчезновенія многихъ семействъ изъ Петербурга въ деревню. Не поручусь, что появленіе въ Марьинское... Но, впрочемъ, какое намъ до этого дѣло? мы радуемся приѣзду Бѣlicцыныхъ ничуть не меньше Герасима Атанасьевича.

Бѣlicцыны распорядились какъ нельзя лучше касательно помѣщенія. Принималъ въ соображеніе лѣтнее время и наступающіе жары, они выбрали комнаты, выходившія въ садъ и защищенные круглый день деревьями отъ лучей солнца. Полукруглая спальня, раздѣленная пополамъ рѣшетчатымъ альковомъ, боскетная и диванная поступили во владѣніе Александры Константиновны; туда тотчасъ же перенесены были чемоданы, ящики и картонки; комнатка под.гѣ спальни, служившая въ старые годы будуаромъ, назначена была Мери; гувернанткѣ дали двѣ комнаты наверху.

— Ну, mesdames, теперь, прощайте! весело сказалъ Сергей Васильевичъ,—что до меня касается, я помѣщаюсь въ комнатахъ, которые занимать дѣдушка Ниль Васильичъ; его кабинетъ будетъ моимъ кабинетомъ. Дѣло въ томъ, что сколько дѣдъ ни былъ grand-seigneur, онъ очень исправно занимался дѣлами: я хочу послѣдовать его примѣру... Кромѣ этого, тѣбѣ, Alexandrine, предстоитъ еще та выгода, что весь этотъ народъ, который будетъ ходить по комнатѣ, вся эта возня,—потому что я рѣшительно самъ лично хочу заниться дѣлами—все это не будетъ тебя безпокоить.

— Вотъ это мнѣ нравится! смѣясь, перебила Бѣlicцына.—Неужели ты думаешь, что я приѣхала въ деревню для того только, чтобы рвать незабудки и нюхать ландышки? Извините-съ, я также намѣрена заниматься дѣлами...

— Bravo! съ комическою восторженностью воскликнулъ супругъ,—ну, и прекрасно! посмотримъ...

— Увидимъ: rira mieux, qui rira le dernier!..

— 126 —

Войдя въ кабинетъ—довольно мрачную комнату, гдѣ
камердинеръ успѣлъ уже разложить несессеръ и все
необходимое для перемѣны туалета, Сергѣй Васильевичъ
позаботился прежде всего, чтобъ поставили на столъ чер-
нильницу, бумагу, счеты—словомъ, все нужное для письма
и дѣловыхъ занятій. Если вѣрить Лифатеру, въ наружно-
сти Сергѣй Васильевича рѣшительно не было знака, ко-
торый бы могъ обличить натуру, особенно воспріимчивую
и дѣятельную: но, надо полагать, онъ былъ одаренъ не-
обыкновенно живымъ воображеніемъ. Принявъ намѣреніе
лично заняться своими дѣлами, онъ такъ сильно поры-
вался къ дѣятельности, что ему не сидѣлось на мѣстѣ;
десятки проектовъ, одинъ другого новѣе, одинъ другого
сложнѣе, касательно преобразованій въ Марьинскомъ по
части хозяйства, возникали въ головѣ его. Такъ какъ въ
настоящую минуту не было никакой возможности присту-
пить къ дѣлу, то онъ началъ прогуливаться по большой
залѣ. Герасимъ Аванасьевичъ стѣдовалъ за нимъ въ по-
читительномъ разстояніи, съ руками, заложенными за спину.
Замѣчательно было въ этой прогулкѣ, что большіе пальцы
на рукахъ управителя вертѣлись одинъ вокругъ другого
съ неуловимою быстротою.

— Спасибо, спасибо, мой милый! говорилъ Вѣлицынъ, —
я очень доволенъ порядкомъ, который нашелъ въ домѣ...
Спасибо также, что ты сохранилъ мнѣ старую эту мебель:
она очень понравилась Александрѣ Константиновѣ. Я,
признаться, думалъ найти эти стѣны гораздо старѣе,
чѣмъ онъ есть. Шутка! вотъ скоро восемьдесятъ лѣтъ,
какъ онъ возбужнуты! Скажи, пожалуйста, Герасимъ, а
эти службы... неужто онѣ одного времени съ домомъ?
быть не можетъ! промолвилъ онъ, останавливаясь у окна
и указывая на амбары, крытые соломой.

— Все единственно, сударь, въ одно время съ до-
момъ...

— Отчего жъ онъ смотрятъ такими развалинами... Это,
братецъ, никакъ нельзя такъ оставить, это нехорошо...

— Что жъ хорошаго, сударь? совсемъ нехорошо! Я
потъ объ этихъ самыхъ строеніяхъ имѣлъ честь вамъ
письменно докладывать: ремонть требуется...

— Хорошо, ты завтра напомни мнѣ объ этомъ... Впро-
чемъ, я думаю совсемъ мести ихъ отсюда; имъ здѣсь
вовсе не мѣсто: онъ только дворъ стѣсняютъ, который и
безъ того очень малъ.. Мнѣ это тотчасъ же бросилось въ

— 127 —

глаза. Что тамъ находится, за этими скверными амбарами?

— Тамъ, сударь, помѣщаются дворовые...

— Ихъ точно такъ же надо будетъ переселить въ другое мѣсто... Я, главное, хочу, чтобъ дворъ... дворъ былъ какъ можно шире, просторнѣе. Мне хочется разбить все это мѣсто въ видѣ англійскаго сада: вездѣ клумбы, дорожки, проговорилъ Сергъй Васильевичъ, простирая кисть правой руки и какъ бы мысленно усыпая дворъ дорожками и клумбами, — ну, а тамъ что, за помѣщеніемъ дворовыхъ?

— Тамъ, сударь, фруктовый садъ, больше все яблони...

— Жаль, о-очень жаль!.. Впрочемъ, что жъ! можно и его перевести... Все зависитъ отъ того, приносить ли онъ какую-нибудь пользу, доходъ?

— Какъ же, сударь, мы всякій годъ продаемъ его... цѣна не всегда вѣрная: иной годъ ходить за восемьсотъ, другой больше; бываютъ годы, продаемъ за тысячу...

— Серебромъ?

— Нѣтъ-съ, на ассигнации.

— Что жъ такъ дешево?

— Также и въ этой статьѣ, сударь, ремонтъ требуетъся... Съ тѣхъ поръ, какъ помереть изволили покойный вашъ папенька, ни одной яблони не было подсажено... Я ужъ имѣлѣ честь письменно докладывать вамъ объ этомъ...

— Да... помню, помню... Ну, что жъ дѣлать? Въ та-комъ случаѣ садъ надо будетъ оставить. Вообще все, чтo приносить пользу, доходъ—все останется на своемъ мѣстѣ неприкосновеннымъ. Восемьсотъ рублей, конечно, небольшія деньги, но въ общемъ оборотѣ, въ общемъ доходѣ по хозяйству, это весьма важная статья... Дворъ упрется, слѣдовательно, въ садъ, который можно будетъ съ этой стороны оградить какой-нибудь красивой рѣшеткой; снесутся, слѣдовательно, только амбары и жилья дворовыхъ.

Герасимъ освѣдомился о томъ, куда Сергъй Васильевичъ намѣренъ снести амбары; но Сергъй Васильевичъ самъ пока не зналъ ничего объ этомъ. Амбары, по мнѣнію молодого помѣщика, могли занять мѣсто гумна, потому что гумно было слишкомъ близко къ дому, или вообще могли перенестись куда-нибудь въ другое мѣсто. Гумно можно было расположить тамъ, где находились теперь огороды дворовыхъ, или вообще куда-нибудь въ другое мѣсто. Огороды можно было раскинуть подлѣ крестьянскихъ огородовъ; а если тамъ не позволило пространство,

— 128 —

то все равно перенести ихъ куда-нибудь въ другое мѣсто.

— Я вообще намѣренъ здѣсь сдѣлать много перемѣнъ, много преобразованій, сказать Сергей Васильевичъ. — Женѣ очень понравилось Марьинское, мнѣ также. Мы, вѣроятно, будемъ каждый годъ проводить здѣсь нѣсколько мѣсяцевъ, и потому мнѣ хочется придать всему этому нѣкоторый видъ... Пожалуйста, приготовь мнѣ всѣ бумаги: списки, счеты, расчеты; приведи все это въ порядокъ и завтра же утромъ принеси мнѣ: мы съ завтрашняго же утра займемся съ тобою всѣмъ этимъ.

Сказавъ это, Бѣлицынѣ пошелъ одѣваться къ обѣду.

Намѣреніе Сергиya Васильевича—заняться дѣлами, было похвально въ высшей степени. Онъ совершенно довѣрялъ Герасиму, этому старому слугѣ, который тридцать пять лѣтъ пользовался довѣремъ покойнаго отца его. Но ему хотелось лично вникнуть въ дѣла, частью потому, что этого требовало его положеніе, какъ помѣщика, частью, чтобы выяснить себѣ, какъ могло случиться, что, при по-рядочномъ числе душъ, опъ вѣчно сидѣлъ безъ денегъ. Сергей Васильевичъ могъ бы несравненно легче объ-яснить себѣ тайну этого дѣйствительно страннаго обстоя-тельства въ Петербургѣ, чѣмъ въ деревнѣ; но человекъ такъ укъ видно сотворенъ, что любопытство его жадно стремится къ отдаленнымъ вопросамъ и сохранетъ пол-ное равнодушіе къ тому, что совершается у него подъ посомъ. Впрочемъ, это все равно: вникая въ дѣла Марьин-скаго, онъ могъ съ успѣхомъ удовлетворить своему любо-нытству: счеты, списки, приходы и расходы должны были убѣдить Сергиya Васильевича, что онъ проживалъ больше, чѣмъ получалъ доходовъ.

Въ пятомъ часу всѣ члены семейства и гувернантка явились въ большую залу, гдѣ былъ накрытъ столѣ. Лѣт-вее платье изъ свѣтло-розовой тафты необычанно шло къ легкому стану Александры Константиновны; маленькій ченчикъ на головѣ ея былъ просто заглядѣнье! Мери ка-залась еще миловиднѣе безъ шлянки, въ клѣтчатой юбкѣ съ голеньими нкрами; ростъ mademoiselle Louise значи-тельно выигрывалъ отъ ботинокъ съ каблуками, и смуг-лый цвѣтъ ея кожи казался бѣлѣе, благодаря черному атласному платью. Сергей Васильевичъ только выбирился и перемѣнилъ бѣлье: жакетка на немъ была та же, что и въ дорогѣ, но зато камердинеръ и другой привезен-

— 129 —

ный лакей были во фракахъ, бѣлыхъ жилетахъ и пер-
чаткахъ.

Обѣдъ прошелъ какъ нельзя веселѣе. Приключенія до-
роги, благополучное окончаніе путешествія, новыя мѣста,
новыя впечатлѣнія — все служило пищею для оживленія
бесѣды. Очень много также смѣялись надъ именемъ Ка-
rassin, которое дала гувернантка управителю; тутъ же
рѣшено было звать его не иначе, какъ этимъ именемъ.
Не малымъ поводомъ къ веселости служили также Агапъ
Акйшевъ и еще другой лакей, назначенные управителемъ
къ службѣ за столомъ. Два раза, въ поспѣшности своей,
они стукнулись лбами въ дверяхъ, стремительно броса-
лись впередъ при каждомъ звукѣ голоса господъ и, ста-
новясь за стульями, такъ страшно выкатывали глаза, что
можно было думать, оба питали злостное намѣреніе истре-
бить блюда, появлявшіяся на столѣ.

Обѣдъ приближался уже къ концу, какъ вдругъ изъ
прихожей раздались дикіе и пронзительные крики. Это
было такъ неожиданно, что присутствующіе дрогнули;
гувернантка схватилась за спинку стула; Мери бросилась
къ матери; Александра Константиновна слегка поблѣд-
нѣла; Сергій Васильевичъ обратился ужъ къ людямъ, но
новые, неистовые крики оглушили его совершенно. Въ
эту же минуту вошелъ Герасимъ Атанасьевичъ и возвѣ-
стилъ, что мужики желаютъ поздравить господъ съ приѣз-
домъ и пришли съ поклономъ.

Обѣдъ былъ конченъ, и всѣ тотчасъ же отправились
въ прихожую. Они нашли тамъ почти всѣхъ стариковъ
Марьинскаго; въ рукахъ каждаго было какое-нибудь при-
ношеніе: у одногоъ чашка съ яйцами, у другого — хлѣбъ,
третій держалъ подъ мышкою гуся; знакомый намъ Карпъ
Ивановичъ стоялъ съ поросенкомъ, запрятаннымъ въ мѣш-
кѣ. Выслушавъ поздравленія, чтò было довольно трудно
по причинѣ хрюканья и криковъ куръ и гусей, Сергій
Васильевичъ поцѣловалъ каждаго старика, а потомъ по-
цѣловалъ и управителя. Жена его въ это время благода-
рила крестьянъ; француженка сочла своею обязанностью
погладить и пожалѣть животныхъ, съ нѣжностью, свой-
ственною ея націи; одна Мери не рѣшалась отойти отъ
двери и съ ужасомъ во всѣхъ чертахъ смотрѣла на при-
ношенія, на этихъ страшныхъ звѣрей, какъ потомъ она
выразилась. Отблагодаривъ крестьянъ виномъ и деньгами,
Бѣшцыны отправились на террасу пить кофе. Когда жаръ

Сочиненія Д. В. Григоровича. Т. VI.

9

— 130 —

немножко упалъ, дамы взяли омбрельки, Сергъй Васильевичъ пастушескую свою шляпу—и всѣ пошли въ садъ.

Густолиственные липовыя аллеи, массы сирени, которыя раскидывались тѣмъ роскошнѣе, что были брошены на произволъ судьбы, столѣтніе величественные дубы, одиноко возвышающіеся посреди пространныхъ газоновъ— все это сильно подѣйствовало на воображеніе Сергъя Васильевича; этому способствовалъ отчасти характеръ запустѣнія сада; въ одинъ мигъ въ головѣ помѣщика возникли новые проекты преобразованія. Александра Константиповна подавала также свои мысли. Одно изъ первыхъ предположеній состояло въ томъ, чтобъ сдѣлать прудъ двое, второе длиннѣе и шире, сдѣлать просѣку черезъ весь садъ, такъ чтобъ видъ съ террасы замыкался водою. Бесѣдка, воздвигнутая на той сторонѣ пруда, нисколько не могла повредить виду—таково было мнѣніе жены.

— Напротивъ, она придастъ виду еще больше эффекта, съ одушевленіемъ сказалъ мужъ.

Тотчасъ же послано было за Karassin. Начались толки о землекопахъ, справки о родникахъ, питающихъ прудъ, вычислія и соображенія. Увлекаемый все болѣе и бо�ѣе дѣлательностью воображенія, Сергъй Васильевичъ касался также мимоходомъ другихъ вопросовъ, и, наконецъ, такъ втянулся въ дѣло, что оставилъ дамъ въ саду, а самъ пошелъ съ управителемъ осматривать многосложныя части своего хозяйства. Домъ, дворъ, амбары, службы, гумно, фруктовый садъ, городы дворовыхъ — все было мелькомъ осмотрѣно. Сергъй Васильевичъ говорилъ безъ умолку; большая часть рѣчей его состояла изъ вопросовъ, и Герасимъ вторилъ ему усердно; бесѣда, питаемая разнообразными предметами, которые подвергались осмотру, должна была также отличаться разнообразіемъ. Герасимъ говорилъ о починкѣ кровель, Сергъй Васильевичъ говорилъ о бесѣдѣ на той сторонѣ пруда; Герасимъ говорилъ о посадкѣ новыхъ яблонь, Сергъй Васильевичъ говорилъ о просѣнѣ; Герасимъ пріпискивалъ мѣсто для амбаровъ, Сергъй Васильевичъ пріпискивалъ мѣсто посреди двора для огромной лины, которая дала бы двору англійскій характеръ; Герасимъ переходилъ къ огородамъ, Сергъй Васильевичъ переходилъ къ пруду; мысли Герасима стремились къ гумну, воображеніе Сергъя Васильевича влекло его къ садовой рѣшеткѣ. Все это ничѣмъ не кончилось, потому что дѣла собственно отложены были до

— 131 —

слѣдующаго утра. Сергѣй Васильевичъ возвратился домой, когда уже сѣло солнце. Дамы его пили чай на террасѣ.

— Уфъ, сказалъ онъ, бросалъсь въ кресло между женą и Мери.

Садъ между тѣмъ покрывался тѣнью. Кусты и деревья начали отдѣляться черными массами на газонахъ, которые серебрила роса, запахъ сирени сдѣлался ощутительнѣе и наполнялъ террасу; кругомъ воцарилась торжественная тишина; время отъ времени прерывали ее раскаты соловьевъ, которые какъ бы перекликались изъ конца въ конецъ стариннаго сада. Наконецъ, когда изъ-за горизонта показался полный, красный мѣсяцъ и цѣликомъ отразился въ прудѣ, Сергѣй Васильевичъ, его жена, Мери и mademoiselle Louise не могли удержаться отъ восторженнаго восклицанія. Всѣ рѣшительно были въ восхищении, что приѣхали въ деревню.

## II.

### Дѣловое утро.

Десять часовъ утра; но полукруглая спальня, раздѣленная рѣшетчатымъ окномъ, уже убрана; старинныя, тяжелыя занавѣси съ крупными разводами подняты; окно въ садъ отворено. Противъ алькова, между двумя окнами, находится столъ, покрытый ковромъ; посреди его возвышается овальное зеркало въ серебряной рамкѣ; направо и налѣво разложено множество туалетныхъ принадлежностей, которые совершенно невѣрно называютъ бездѣлушками, потому что онѣ стоять очень дорого, несравненно дороже барановъ, дровъ, съѣстныхъ припасовъ — словомъ, всего того, что именуется дѣльнымъ. Свѣтъ, наполняющій спальню, дробится въ граненыхъ цвѣтныхъ флагонахъ, скользить по рѣзной слоновой кости и черепахъ и выставляетъ блестящую полировку серебряныхъ крышечекъ на хрустальныхъ коробкахъ, наполненныхъ порошками, помадой и духами, которые успѣли уже распространить тонкій ароматъ свой по всей комнатѣ. Противъ зеркала, въ большихъ старинныхъ золоченыхъ креслахъ съ овальною спинкой, обтянутой голубымъ штофомъ, сидитъ Александра Константиновна. Вѣный батистовый пеньюаръ, сквозь который просвѣчиваютъ ея круглые розовыя плечи, и внизу широкое англійское шитье юбки обнимаютъ ее своими мягкими воздушными складками;

9*

— 132 —

ножки ея, обтянутыя чулками à jour, кажутся также розовыми; черныя туфли, съ свѣжимъ голубымъ chou, придаютъ имъ такой аппетитный видъ, что, кажется, не оторвался бы и глядѣлъ бы на нихъ съ солнечнаго восхода до заката. Роскошные, бѣлокурые и слегка вьющёся воłосы Александры Константиновны распущены: они, безъ сомнѣнія, коснулись бы ковра на полу, если объ не поддерживала ихъ горничная, которая убирала голову барыни.

Направо отъ креселъ стоптъ небольшой кругленькій столикъ, закрытый тяжелымъ металлическимъ подносомъ; на немъ виднѣется нѣжно-голубая чашка, украшенная медальонами съ пастушками; крышечка съ такими же медальонами, и прозрачность чашки, въ которую бьетъ свѣтѣ изъ окна, не позволитѣ сомываться въ ея аристократическомъ, кровномъ саксонскомъ пропезжденіи; тутъ же сверкаютъ ложки, щипчики для сахару, фарфоровая корзина для хлѣба и старинная овальная серебряная сахарница, устроенная въ видѣ баульчика, съ лапками вмѣсто ножекъ, съ фантастическими чеканеными звѣркомъ на макушкѣ. Но другую сторону креселъ паходится еще столикъ; по, Боже, какой контрастъ! на немъ лежать нѣсколько тетрадей изъ грубой бумаги; листы покрыты карaguлями, чернильными пятнами и мѣстами сильно захватаны пальцами. Къ довершенію контраста, въ глаза такъ и мечутся слѣдующія падписи: „Коровы дойныя..., „Пухъ съ сорока трехъ индюковъ“, „Восьмнадцать шкуръ“, „Зарѣзано девять барановъ...“, „Продано сала...“ и т. д.

Надо полагать, горничная Александры Константиновны грамотная: она безпрестанно заглядываетъ черезъ голову госпожи своей и устремляетъ глаза на тетради, но всякий разъ щурить глаза съ видимымъ отвращеніемъ: мысль о коровахъ, индюкахъ и салѣ, повидимому, непріятно дѣйствуетъ на ея тонкій, изящный вкусъ. Этотъ изящный вкусъ горничной проглядываетъ въ каждомъ ея женѣніи и даже въ манерѣ держать гребень, которымъ расчесываетъ она волосы барыни. Еблицыны, говоря о ней между собою, называютъ ее обыкновенно: lady Furie; но трудно предположить, чтобъ вострый, какъ шило, носъ горничной, ея выщипанныя ноздри и узенькія губы могли имѣть что-нибудь общее съ такимъ названіемъ. Несомнѣнно лишь то, что горничная проникнута въ высшей степени чувствомъ собственнаго достоинства; вѣроятно,

— 133 —

чтобъ придать больше значенія гордой головѣ своей, она причесываетъ ее à la Margot; но Александра Константиновна ничего не замѣчаетъ: нагнувшись къ столику надѣво, нахмуривъ сперва брови, она не отрываетъ глазъ отъ дѣловыхъ списковъ.

— Позвольте, сударыня; мпѣ этакъ никакъ невозможно, говорить горничная съ оттѣнкомъ нетерпѣнія, которое можетъ выказать лучше всякихъ словъ безконечную добруту ея госпожи.

— Ахъ, какъ это скучно!.. Ну! возражаетъ Александра Константиновна, выпрямляясь въ креслѣ.

Взглядъ, брошенный ею въ зеркало, показываетъ ей нахмуренное лицо горничной.

— Ты, Даша, кажется, очень недовольна, что пріѣхала въ деревню?..

— Наше дѣло такое, сударыня: куда прикажутъ, туда и Ђдемъ.

Слова эти, проникнутыя покорностью, сдѣлали бы величайшую честь Дашѣ, если бъ лицо ея не противорѣчило словамъ.

— Тебѣ, стало-быть, деревня не правится?

— Ужъ, конечно, сударыня, ничего нѣтъ хорошаго, подхватываетъ горничная, очевидно смягченная ласковымъ голосомъ барыни, — удивляюсь только, сударыня, какъ она вамъ можетъ нравиться... То ли дѣло, какъ изволили жить на Каменномъ Острову: съ утра до вечера Ђзда... оживленіе такое, въ одинъ часъ проѣдетъ и пройдетъ больше публики, чѣмъ здѣсь во сто лѣтъ... Да здѣсь и публики-то нѣтъ: глушь! мужики!.. взглянуть такъ даже гадко...

— Что жъ? развѣ они не такіе же люди? закусывая публики, спрашиваетъ барыня.

— Извѣстно, такіе же, только нѣтъ никакого обхожденія, приличія нѣтъ... одни эти ихніе лапти—такъ это ужкачи!.. Нечесаные, небритые, неуклюжіе... ручищи-то даже описать невозможно, какія страсти!.. Да вотъ теперь даже дворовые, вотъ хоть эти, чтò въ комнату взять изволили, просто чучелы какія-то; никакой рѣшительно образованности!.. Кромѣ этого, сударыня, самая жизнь какая-то скучная. Ходишь-ходишь — слова сказать не съ чѣмъ! Никто не проѣдетъ, никто не пройдетъ, даже взглянуть не на чтò: поля, луга, лѣса... Если бъ, по крайней мѣрѣ, жили мы хоть на большой дорогѣ.

— 134 —

— Но такъ какъ мы не живемъ на ней, то тебѣ прійдется долго еще скучать...

— Неужели, сударыня, вы здѣсь долго останectесь?

— Разумѣется, и даже очень-очень долго; я думаю, до осени... Ну, готово? произнесла Александра Константиновна, поворачивая голову вправо и влѣво, чтобъ разсмотрѣть свою прichеску,—хорошо. Теперь прибери, пожалуйста, все это, подхватила она, указывая на чайный приборъ,— потомъ ты скажешь женщинамъ, которымъ я велѣла придти и которыя, вѣроятно, дожидаются, скажешь имъ, что онѣ могутъ войти...

Александра Константиновна снова пригнулась къ дѣловымъ тетрадямъ. Она внутренно начинала уже сознаваться, что все это страхъ скучно и, вдобавокъ, перепутано, дико, непонятно: но она твердо рѣшилась побѣдить скуку и надѣялась, что современемъ будетъ читать эти тетради, если не съ той пріятностью, то такъ же свободно, какъ любой романъ графини Дашъ и Поля Феваля. Кашель, раздавшійся у двери, прервалъ ее. Она увидѣла среднихъ летъ бабу въ котахъ, кѣтчатой понявѣ, короткѣ и темномъ платкѣ на головѣ. Если смотрѣть безпристрастно, лицо бабы было далеко непривлекательно: круглый носъ, толстая губы, калмыцкія скулы; но каріе, узенькіе глаза выкупали зато окутлость лица — такъ много написано было въ нихъ лукавства, пронырства и хитрости. Была еще одна особенность, которая возбуждала вниманіе: глаза и виски бабы были окружены множествомъ полукруглыхъ морщинъ; когда морщины эти собирались, лицо бабы казалось плачущимъ, несчастнымъ и робкимъ; когда же, повинуясь какому-то внутреннему механизму, которымъ произвольно располагала баба, морщины расходились, лицо мгновенно принимало выраженіе юркости и бойкости неописанной. Въ настоящую минуту всѣ несчастія, какія ходятъ только по облу-свѣту, выбрали, казалось, обѣдную бабу своюю жертвой.

— Подойди сюда, милая! сказала барыня, призывая на помощь самый мягкій и ласковый голосъ, чтобъ ободрить несчастную жертву,—ты что такое... то-есть какая твоя должность, моя милая?

— Скотница, сударыня, со вздохомъ произнесла баба, робко подвигаясь впередъ.

— Какъ твое имя?

— Василиса, сударыня.

— 135 —

Новый глубокий вздохъ.

— Подойди ближе, мол милая. Я позвала тебя потому... Мне, вотъ видишь ли, хотелось узнать, какъ все это идетъ у насъ на скотномъ дворѣ — понимаешь? сколько расхода, прихода и проч. Скажи мнѣ прежде всего: сколько у насъ коровъ, всего-на-все?..

— Дойныхъ, сударыня, которые для вашей милости оставляются? спросила скотница, начинавшая мало-по-малу расправлять свои морщины.

— Да, да, дойныхъ; сколько дойныхъ?

— Восьмнадцать, сударыня.

— Это, кажется, мало?

— Очень мало, сударыня. Оно, то-есть, по положенію, больше бы держать надобно... въ прежнее время... сказываютъ, по сорока коровъ держали... Да только это не наше дѣло... знамо, сударыня, дѣло управительское, подхватила Василиса съ таинственностью. — Я имъ докладывала, сударыня. „Ничего, говоритъ, довольно и этихъ“. Извѣстно, почему-то не входятъ они въ эту должность: ужъ и лѣта его такія, сударыня... больше все въ комнатѣ своей п находится... А я не то, чтобъ, доложу я вашей милости, душой всей хлопочу, сударыня, ночи не спишь, сумнѣваешься... Если, паче чаннія, вашей милости чтò и сказали, такъ это все, сударыня...

— Нѣтъ, нѣтъ, я совсемъ не объ этомъ, милая, перебила Александра Константиновна,— мнѣ просто хотелось узнать, сколько вы получаете масла?

— Да разное, сударыня, годъ на годъ никакъ не пригонишь: иной разъ Господь травку дастъ — ну тогда, ништо, даются; другое время въ полѣ-лѣто взять нечего, только тѣмъ и живы, сердечныя, что вотъ листокъ подбираютъ... знамо, какое ужъ тутъ молоко!. Сѣна намъ, сударыня, брать не велѣно... только что вотъ на тѣлокъ отпускается, продолжала Василиса голосомъ угнетенной невинности,— разумѣется, молчишь, сударыня, наше дѣло подвластное.

— Да; но много ли, мало ли, вы все-таки сколько-нибудь да получите масла?

— Какъ же, сударыня...

— Куда жъ оно дѣвается?

— Продаемъ, сударыня... только что бездѣлцу самую..

— Все равно... Ну, а деньги-то куда идутъ?

— Что съ масла-то получаемъ?

— 136 —

— Да.

— На соль идутъ, сударыня, соль покупаемъ.

— Соль? Неужели идетъ такъ много соли?

— А то какъ же, сударыня! Оченно много соли требуется... Коли не посолить хорошенько, масло, сударыня, совсемъ пропадетъ.

— Да вѣдь вы его продаете, это масло?

— Продаемъ...

— Я спрашиваю тебя, моя милая: куда же деньги идутъ, деньги, которые вы получаете за масло?

— Я докладывала вашей милости: соль покупаемъ.

— Но вѣдь соль идетъ на масло?..

— На масло, сударыня...

— Такъ какъ же это?.. Я тутъ рѣшительно ничего не понимаю! проговорила Александра Константиновна, производи ладонью по лобу.

Въ эту минуту кто-то постучался въ дверь.

— Кто тутъ?

— Это я, maman! отозвался тоненький голосокъ Мери.

— C'est nous; peut on entrer, madame Bélissine? произвучалъ въ свою очередь голосъ гувернантки.

— Entrez...

Въ спальню, подирыгивая на тоненькихъ своихъ ножкахъ, вѣщала Мери; увидавъ бабу, она торопливо обогнула кресло и, не спуская глазъ съ Василисы, принялась цвѣловать мать.

— Bonjour, madame Bélissine! сказала гувернантка, граціозно приспѣдала.

На Мери была надѣта ея широкополая соломенная шляпа; въ рукахъ m-lle Louise находилась омбрелька.

— Куда это вы собрались? спросила Александра Константиновна.

— Мы, maman, въ лѣсъ идемъ...

— Nous allons au bois, chercher des griboui! перебила гувернантка.

— Des griboui! смѣясь, подхватила Мери,—des griboui!.. dites: des griby...

— Eh bien: des griby... Cette bonne femme nous dira où il faut aller... comment est ce qu'on la nomme?

— Vasilissa.

— Скажитеъ, Сислисà... начала было француженка, къ величайшему удовольствію Мери, но Бѣлицына перебила ее и обратилась къ скотницѣ.

— 137 —

— Скажи, пожалуйста, гдѣ здѣсь больше всего гри-
бовъ? спросила она.

— Въ Глинницѣ, сударыня; также вотъ и на Забрòдномъ.

— Нѣтъ, ты просто разскажи, какъ пройти туда.

— Она тутъ и есть, за околицей, какъ лугъ пройти изво-
лите, сударыня, это и прозывается у насъ Забрòднымъ.
Только теперь, доложу вашей милости, грибовъ нѣтути...

— Какъ же такъ?

— Да вѣдь они только осенью бываютъ, и то, когда
дожди пойдутъ...

Мери быстро перевела все это м-lle Louise.

— Comme c’est désagréable!.. хи, хи, хи!.. j’ai envie
de pleurer... съ дѣтскимъ простодушиемъ проговорила гу-
вернантка, —eh bien, nous irons faire un tour au jardin!
примолвила она, мгновенно оживляясь.

Во время этого разговора лицо скотницы постепенно
умилялось и принимало притворное, униженное выра-
женіе. Подъ конецъ она ужъ какъ будто не могла бо-
роться долѣе съ чувствами своими, сдѣлала шагъ впередъ
и проговорила, обратившись къ Мери:

— Барышня, пожалуйте ручку, сударыня.

— Donnez donc votre main à cette femme! сказала Бѣ-
лицына дочери, которая недоверчиво глядѣла на бабу.

— Красавица вы наша ненаглядная! воскликнула скот-
ница, присѣдала на корточки и страстно припадая къ рукѣ
ребенка, — ужъ какъ мы вамъ, сударыня, рады!.. какъ
рады-то! Думали: кабы Господь привелъ намъ хоть по-
глядѣть-то на нашу барышню... хоть только глазкомъ-то
однимъ взглянуть!..

— Laissez-moi, сказала Бѣлицына гувернантка, — j'ai à
faire!

— Un baiser à maman et partons! произнесла m-lle Louise.

Какъ только ребенокъ и гувернантка вышли, глаза и
виски Василисы мгновенно покрылись складками; она ото-
шла къ стѣнѣ, свѣсила голову и опустила руки. Але-
ксандра Константиновна думала снова приступить къ раз-
спросамъ, но лицо бабы показалось ей до того несчаст-
нымъ, что она не рѣшилась.

— Вы, можетъ, думаете, сударыня... я насчетъ, то-есть,
пользуюсь чѣмъ-нибудь отъ добра вашего, начала совер-
шенно неожиданно Василиса, прикладывая руку къ гру-
ди,—можетъ, матушка, вамъ обо мнѣ наговорили: все это,
какъ есть, одна напраслина... Отсохни у меня руки, лопни

— 133 —

мои глаза, коли я отъ господскаго добра хошь на синюю
порошинку пользовалась!..

— Нѣтъ, нѣтъ! кто это тебя сказалъ? Я совсемъ этого
не думаю, торопиво проговорила Александра Константи-
новна.

— Матушка! воскликнула Василиса и вдругъ упала въ
ноги и залилась горькими слезами,—матушка! подхватила
она, мотая головою съ видомъ изнеможенія, — заступись
за горькихъ сиротъ своихъ!.. Осталась я одна послѣ мужа
съ четырьмя малыми дѣтками... Вступись, милосердая
мать, за горькихъ червей моихъ!.. Прошу не глупыми рѣ-
чами моими, прошу несносными своими сиротскими сле-
зами, заступись за насъ горькихъ...

— Полно, полно... встань, пожалуйста, встань! какъ
тебѣ не стыдно? проговорила барыня, стараясь приподнять
бабу, — я все тебя сдѣлаю, только встань пожалуйста...
Скажи, чтò тебя нужно?

— О-охъ! простонала Василиса, приподымаясь и ста-
раясь оправиться, хотя лицо ея все еще не переставало
обливаться несносными сиротскими слезами,—осталась я,
матушка, послѣ мужа съ четырьмя малыми дѣтками, под-
хватила она, всхлипывая, — получала я на нихъ тогда
мѣсячную... отняли, сударыня!

— Какъ же это такъ? произнесла барыня, очевидно
взволнованная всей этой сценой.

— То-есть мнѣ-то, сударыня, оставили мѣсячную; полу-
чаю три пуда... А только что вотъ, чтò ребятенкамъ при-
надлежало, то все отняли, матушка... Объ томъ и прошу
васъ: заступись за горькихъ сиротъ своихъ...

— Непремѣнно, непремѣнно. Гдѣ же твои дѣти, съ то-
бой живутъ, на скотномъ дворѣ? съ участіемъ примолвила
барыня.

— Одинъ только со мной, матушка, одинъ всего...

— А другіе-то гдѣ жъ?

При этомъ Василиса приложила ладонь къ щекѣ и за-
лилась еще горче прежняго.

— Гдѣ жъ другіе-то? повторила Александра Констан-
тиновна.

— Померли, матушка, номерти... О-охъ, троихъ схо-
ронила: осталась одна горькая... какъ нива безъ города
осталась... сирота одинокая...

— „Pauvre femme!“ подумала Александра Константи-
новна, поспѣшно протягивая руку къ какой-то коробоч-

— 139 —

кѣ. — Нà, возьми, моя милая, подхватила она, подавая
цѣлковый Василисѣ, которая одной рукой схватила цѣл-
ковый, другой рукой руку барыни,—это тебя такъ, покуда.
Я поговорю барину, и мы постараемся какъ-нибудь по-
править твое дѣло... Пожалуйста, только не плачь и успо-
койся... Теперь ты можешь идти... Постой! постой! Если
ты увидишь старостиху, пошли ее ко мнѣ.

Но мы оставимъ Александру Константиновну заниматься
дѣлами и перейдемъ въ кабинетъ Сергѣя Васильевича.

Трудно, я полагаю, даже невозможно представить себѣ
помѣщика, который провелъ бы короткій промежутокъ
какого-нибудь часа съ такой пользовой, какъ Сергѣй Ва-
сильевичъ. Предоставляю вамъ судить о справедливости
этого замѣчанія: въ одинъ этотъ часъ Сергѣй Васильевичъ
узналъ о числѣ полей въ Марынскомъ, узналъ о числѣ
десятинъ въ каждомъ полѣ и о свойствахъ земли каждаго
участка; въ одинъ этотъ часъ вполне усвоилъ онъ значе-
ніе словъ: „яровое“, „озимое“, „паръ“, „въ кину“, „ку-
лига“, „въ два потому жъ“ и множество другихъ много-
значащихъ техническихъ терминовъ; въ одинъ этотъ часъ
узналъ онъ, сколько было у него луговъ, и калихъ именно,
 сколько было болота и гдѣ именно. Нѣтъ, рѣшительно
нѣтъ возможности найти помѣщика, который въ такое
короткое время обогатился бы столькими свѣдѣніями по
части своего хозяйства! Но Сергѣй Васильевичъ не до-
вольствовался этимъ; напротивъ, по мѣрѣ того, какъ обо-
гاشался онъ свѣдѣніями, любознательность его дѣлалась не-
насытнѣе: онъ не переставалъ осаждать вопросами Герасима
Аванасьевича, который стоялъ за его стуломъ съ сложен-
ными за спиною руками и быстро вертѣлъ большими своими
паальцами. Помѣщикъ освѣдомлялся о способахъ усиленія
произрастительности почвы, о средствахъ умноженія числа
копенъ на десятинахъ и числа стоговъ на лугахъ; съ жа-
ромъ, свойственнымъ однимъ лишь фанатическимъ агроно-
мамъ, предлагалъ онъ разныя баварскія и саксонскія методы
обработки земли и вмѣстѣ съ тѣмъ разспрашивалъ о пользѣ,
которую можно извлечь изъ запольныхъ земель. Сергѣй
Васильевичъ не допускалъ существованія запольной земли,
и въ этомъ случаѣ не только Герасимъ, но даже никто
въ мірѣ не могъ бы его переспорить. „Начать съ того,
что въ основаніи самаго дѣла лежить уже очевидная не-
лѣпость“, говорилъ онъ: „никакая земля не можетъ быть
безплодна; доказательствомъ этому служить тѣ, что она

— 140 —

покрывается травою, какъ только перестаютъ пахать ее; земля, слѣдовательно, не хочетъ отдыхать; и не виновата она нисколько, если человѣкъ, не ознакомившись съ ея свойствами, сѣеть на ней овесъ тогда, когда слѣдуетъ сѣять, можетъ-быть, горохъ или чечевицу. " Сергѣй Васильевичъ сильно заботился объ увеличеніи доходовъ; онъ обращалъ мысленный взоръ свой на каждый пустырь Марьинскаго; но какъ какъ у него, кромѣ Марьинскаго, были еще двѣ другія деревни, находившіяся подъ вѣдѣніемъ марьинской конторы, то онъ съ каждой минутой открывалъ новые источники богатства. Такъ, напримѣръ, узналъ онъ, что въ глубинѣ Саратовской губерніи находилось у него около семисотъ десятинъ луга, о которомъ не имѣлъ онъ прежде ни малѣйшаго понятія.

— Какъ же это могло случиться, что посреди отдаленной губерніи очутился вдругъ у насъ одинокій лугъ? воскликнулъ Сергѣй Васильевичъ.—Помню, у батюшки была въ Саратовской губерніи деревня; лугъ принадлежалъ ей, вѣроятно; но деревня продана, какъ же могъ лугъ остаться?

Герасимъ Аванасьевичъ пересталъ вертѣть большими пальцами и откашлялся въ ладонь.

— Надо полагать, сказалъ онъ,—въ то время, какъ у покойнаго паненьки была деревня, они изволили имѣть надобность въ лугѣ и купили его у соседа; купивши его, они, надо полагать, изволили забыть приписать его къ деревни; какъ продали деревню, лугъ такъ и остался ни при чемъ...

— Прекрасно! остался ни при чемъ, и остается ни при чемъ десять лѣтъ сряду! иронически замѣтилъ Сергѣй Васильевичъ.—Надо думать, однакожъ, не всѣ такъ беззаботны въ отношеніи къ добру своему, какъ марьинскіе помѣщики. Тамъ, безъ сомнѣнія, давно кто-нибудь пользуется этимъ лугомъ...

— Онъ примыкаетъ, сударь, къ маленькой деревушкѣ, никакъ двадцать душъ, либо тридцать... помѣщина Иванова какая-то... надо полагать, они лугомъ пользуются...

— Очень хорошо! очень, о-о-очень хорошо! перебилъ Сергѣй Васильевичъ,—если бъ всѣми нашими имѣньями пользовались такимъ образомъ, было бы еще лучше!

— Да вѣдь это, сударь, Сергѣй Васильевичъ, осмѣлись вамъ доложить, если судить по здѣшнимъ мѣстамъ, такъ, конечно, лугъ этотъ большой важности значитъ, произ-

— 141 —

песь управитель, думая успокоить барина,— я въдь, сударь, былъ въ Саратовской губерніи: тамъ луга ни по чемъ. Иной верстъ на сто тянется, какъ есть стень. Въ другихъ мѣстахъ даже такъ оставляютъ, совсемъ даже не косять...

— Что жъ это доказываетъ? съ живостью проговорилъ Сергъй Васильевичъ, поворачиваясь на своемъ стулѣ, — это доказываетъ только, что мы живемъ спустя рукава и ничѣмъ не умѣемъ настоящимъ образомъ пользоваться — да! Я никогда не былъ въ Саратовской губерніи, но очень хорошо знаю положеніе края: тамъ, напротивъ, слѣдуетъ дорожить каждымъ стебелькомъ травы—да; тамъ круглый годъ проходятъ гурты скота, который идетъ во всю Россию. Я знаю, тамъ отдаютъ эти луга на арендное содержаніе гуртовщикамъ, наконецъ, просто отдаютъ ихъ внаймы на одинъ разъ...

— Да въдь это, сударь, осмѣливаюсь доложить, на дорогахъ только... замѣтилъ Герасимъ, — и притомъ, по множеству луговъ, плата должна быть очень незначительная...

— Во-первыхъ, въ хозяйственномъ дѣлѣ все значительно. Въ общемъ оборотѣ каждый пятакъ, каждая копейка что-нибудь да значать! воскликнулъ Сергъй Васильевичъ съ горячимъ убѣжденіемъ (что, если бъ это убѣжденіе о значеніи, не говорю уже пятаковъ, но сотень рублей, не покидало его тотчастѣ же, какъ только въѣзжалъ онъ въ Петербургъ!); — а во-вторыхъ, подхватилъ Сергъй Васильевичъ съ возрастающимъ жаромъ,—все зависить отъ распорядительности и умѣнья взиться за дѣло... Надо сейчасъ же сдѣлать распоряженіе касательно этого луга... Семьсотъ десятинъ! Семьсотъ десятинъ луга—бездѣлица! Я докажу, какая это бездѣлица! когда выстроится тамъ мазапка, когда выроется колодезь, когда устроются водопой для скота, когда за каждую голову быка, кромѣ кормежныхъ денегъ, будутъ брать за водопой, когда гуртовщики найдутъ пріютъ отъ дождя, отъ непогоды, и слѣдовательно, зная это, прийдутъ на мой лугъ въ сто разъ охотнѣе, чѣмъ на всякой другой! продолжалъ Сергъй Васильевичъ, все болѣе и болѣе увлекаясь своимъ проектомъ. — Надѣюсь, у насъ сохраняются въ конторѣ всѣ акты касательно этого луга, то-есть я разумѣю, купчая, изъ которой видно, что я настоящій владѣлецъ?.. заключилъ Вѣлицынъ, превращаясь весь въ одно нетерпѣливое ожиданіе.

— 142 —

— Все, сударь, въ исправности, сказалъ старый упра-
витель.

Получивъ такое извѣстіе, Сергѣй Васильевичъ такъ
оживился, какъ будто объявили ему, что лугъ скрываетъ
въ себѣ золотые пріиски. Онъ сказалъ, что надо будетъ
немедленно, если не сегодня, такъ завтра, приступить къ
осуществленію проекта. Такая поспѣшность, очевидно,
ошеломила Герасима Атанасьевича.

— Осмѣюсь доложить, Сергѣй Васильевичъ, такъ скоро
никакъ невозможно...

— Отчего невозможно? У васъ все невозможно!..

— Это значитъ, сударь, надобно вѣдь будетъ кого-ни-
будь туда выселить...

— Ну, что жъ? Ну, выселить, такъ выселить! Въ чемъ
же затрудненье?.. Неужто у насъ въ Марьинскомъ нѣтъ
человѣка, способнаго охранять лугъ и вести расчеты съ
гуртовщиками? Дѣло, кажется, не большой сложности. Въ
чемъ же затрудненье? Я спрашиваю, въ чемъ затрудненье?..

Осалѣенный съ такою настойчивостью, Герасимъ Ата-
насьевичъ прищурилъ глаза и мысленно пробѣжалъ по
всѣмъ крестьянскимъ дворамъ Марьинскаго: ему хотѣлось
какъ можно скорѣе удовлетворить барина отвѣтомъ и,
вмѣстѣ съ тѣмъ, хотѣлось такъ сдѣлать, чтобъ не лишить
марьинскую барщину дѣльнаго, полезнаго человѣка. Дру-
гой на его мѣстѣ брякнулъ бы первое встрѣтившееся имя,
или, всего вѣрнѣ, назвалъ бы семью, съ которой нахо-
дился во вражѣ; но у Герасима враговъ не было. Онъ
не торопился потому, во-первыхъ, что боялся повредить
интересамъ барщины, слѣдовательно, интересамъ барина,
къ которому привязанъ былъ въ самомъ дѣлѣ; во-вторыхъ,
нетерпѣніе Сергѣя Васильевича могло только затруднить
старика, но нимало его не пугало. Чего ему бояться? Онъ
носилъ еще на рукахъ Сергѣя Васильевича, а теперь
считалъ его добрѣйшимъ помѣщикомъ во всемъ свѣтѣ;
притомъ старикъ ничего не домогался: онъ былъ какъ
нельзя боить доволенъ своимъ положеніемъ; единственная
слабость его—чижики, скворцы и другія пташки—удовле-
творялась въ изобліи; чего же ему еще? На такой во-
просъ онъ самъ не придумалъ бы отвѣта. Но сколько
мысли Герасима ни метались по дворамъ Марьинскаго,
вездѣ встрѣчали онѣ, какъ нарочно, свѣжій, здоровый и
полезный народъ. Моргая глазами, повертывая пальцами,
старикъ закинулъ уже руки за спину и снова завертелъ

— 143 —

съ непостижимою быстротою пальцами, что выражало
всегда затруднительное положеніе, какъ вдругъ вспомнилъ
онъ о Лапшѣ. Тутъ онъ даже подивился, какъ подобная
мысль не пришла ему прежде въ голову.

— Скоро ли, мой милый? Нашелъ ли, наконецъ? не-
терпѣливо спросилъ Сергѣй Васильевичъ, замѣтивъ ожи-
вленіе въ птичей физіономіи управителя.

— Нашелъ, сударь, нашелъ! отвѣчалъ, ухмыляясь, Ге-
расимъ. — Такой именно человѣкъ, сударь, какой ну-
женъ для этой должности; и онъ черезъ это ничего не
потеряетъ, и барщина, надо тоже сказать, ничего не по-
теряетъ...

— Что жъ это за человѣкъ?

— Зовутъ, сударь, Тимофеемъ. Я думаю, онъ и самъ
радъ будетъ, какъ его выселять отсюда, потому что жи-
ветъ здѣсь ни при чемъ, все единственно, ни лошади,
ни коровенки... совѣмъ, какъ есть, сударь, человѣкъ ра-
зоренный...

— Какъ такъ? Этого быть не можетъ! въ Марьинскомъ
не можетъ быть такого разоренья!..

— Этотъ одинъ только такой и есть, Сергѣй Вл-
сильевичъ...

— Все равно; я не угнетаю своихъ крестьянъ: не мо-
гутъ они быть безъ коровъ и лошадей! перебилъ Сергѣй
Васильевичъ, и первый разъ съ приѣзда его въ Марьин-
ское добродушное лицо его выразило неудовольствіе.

— Помнійте, сударь, какое же это угнетенье! Ваши
крестьяне должны вѣкъ Бога благодарить за ваши мн.
лости. Пзвольте сами обойти дворы, посмотрѣть, какъ жи-
вутъ: у многихъ до сихъ поръ еще прошлогодній хлѣбъ
найдете. Ничѣмъ, слава Богу, не отягощены; не только,
Сергѣй Васильевичъ, въ нашихъ мѣстахъ, поближности,
но даже во всемъ уѣздѣ идетъ слава о вашихъ мужич-
кахъ: никто лучше ихняго не живетъ...

— Все это прекрасно! возразилъ нѣсколько успокоен-
ный помѣщикъ. — Но отчего же этотъ могъ дойти до та-
кого разоренья?

— Да разныя, сударь, причины; частью, разумѣется,
черезъ себя — самъ виноватъ; и то надо также сказать:
человѣкъ больной, слабый; даже духомъ какой-то этакой...
совѣмъ даже въ немъ духа этого нѣтъ; а, впрочемъ, въ
остальномъ человѣкъ смирный, кроткій; нѣтъ въ немъ
никакой этакой худобы: пьянства или другого чего... Ну,

— 144 —

вотъ также, сударь, семья очень велика... все одно къ
одному; а главная причина его разоренья, это, разумѣется,
брать... Ужъ такой-то плутъ, разбойникъ, я такого еще
и не видывалъ...

— Гдѣ же онъ?

— Я вамъ докладывалъ о немъ. Помните, лѣтъ пять
или шесть, писалъ я вамъ, что случилась у насъ покра-
жа... купца обокрали?

— Помню что-то такое. Ну?.. произнесъ Сергѣй Васильевичъ, на котором вообще непрятно действовало всякое названіе, не приносившее особенной чести Марьинскому.

— Ну, такъ вотъ этотъ самый и есть его братъ, ко-
торый обокралъ купца, подхватилъ Герасимъ Атанасьевичъ,
закидывая руки за спину и склоняясь нѣсколько нӑ-
бокъ. — Еще до этого случая, сударь, сколько разъ отли-
чался! Кромѣ того, что брата разорилъ, обокралъ совер-
шенно, пойманъ былъ неоднократно у сождей; у трехъ
нашихъ мужиковъ лошадей увелъ, такъ что потомъ даже
не нашли никакъ... Но этого, сударь, мало: посадили его
въ острогъ, онъ оттуда бѣжалъ; пришелъ разъ ночью
сюда... какъ ужъ онъ это ухитрился — понять нельзя, по-
тому что у насъ всю ночь караульные ходятъ, — подобрался
къ избѣ брата, возьми да и уведи своего сына; одинъ
только и былъ у матери... То, сударь, было, что даже
разсказать невозможно! Черезъ это даже баба въ умѣ по-
вредилась; такъ даже теперь безумная и ходить...

— Это ужъ что такое! Это просто какой-то разбойникъ!.. воскликнулъ помѣщикъ, который представить себѣ не могъ, чтобъ посреди мирныхъ полей, окружавшихъ Марьинское, могло происходить что-нибудь подобное. — Но гдѣ же теперь эта бѣдная женщина, жена этого мерзлавца?

— Проживаетъ у Тимофея; сжалилась надъ ней жена
его, къ себѣ взяла; такъ теперь у нихъ и проживаетъ.

— Ну, слава Богу! есть одинъ утѣшительный фактъ! Изъ этого все-таки видно, что по крайней мѣрѣ родственники этого негодяя добрые люди.

— Я вамъ докладывалъ, Сергѣй Васильевичъ! люди смирные, кроткіе: противъ этого грѣхъ сказать; не будь нездоровья да бѣдности, были бы не хуже другихъ... Вы только извольте сказать имъ насчетъ того, что выселить ихъ хотите, они, я думаю, даже этому обрадуются, потому, сударь, сами видятъ свое положеніе, особливо жена

— 145 —

Тимофея; одно то, что недостатки, разоренье... противъ людей даже совѣстно; другое дѣло, вотъ также народомъ обижены.

— Это еще чтò такое? перебилъ Сергѣй Васильевичъ.

— Да все, сударь, черезъ этого плута, черезъ брата; одни въ злобѣ за то, что лошадей увелъ, другихъ запуталъ во всѣ эти дѣла свои, когда къ допросу водили... Ну, разумѣется, на этихъ всѣ и напали. Я даже сколько разъ ихъ усовѣщевалъ! Особливо въ первое время послѣ того, какъ братъ убѣжалъ, проходу даже имъ не давали; просто даже жалости было подобно...

— Это возмутительно!.. c'est une horreur! воскликнулъ Сергѣй Васильевичъ въ порывѣ истиннаго негодованія.— Я никакъ не ожидалъ этого отъ моихъ марьинскихъ крестьянъ... совсѣмъ не ожидалъ! Это просто какая-то корсиканская vendetta, и я никакъ не думалъ... фу, Боже мой, да вѣдь могутъ же они понять, наконецъ, что если тотъ братъ надѣлалъ имъ вреда, такъ этотъ, по крайней мѣрѣ, ничего имъ не сдѣлалъ, ни въ чемъ не виноватъ?

— Простой народъ, сударь, вездѣ одинъ: онъ этого не разбираетъ...

— Такъ я же докажу имъ, что я разбираю! произнесъ Сергѣй Васильевичъ съ такимъ одушевленіемъ, что даже полныя его щеки вспыхнули.

Онъ торопливо взглянулъ на часы и снова обратился къ управителю:

— Теперь, къ сожалѣнію, очень ужъ поздно, сказалъ онъ болѣе спокойнымъ голосомъ, — но тотчасъ же послѣ обѣда приведи мнѣ этого Тимофея, приведи также жену его; скажи имъ, чтобъ они взяли съ собою всѣхъ дѣтей своихъ, всѣхъ непремѣнно: я всѣхъ ихъ хочу видѣть... Очень тебѣ благодаренъ, старикъ, что ты солъ мнѣ объ этомъ; спасибо тебѣ!.. Я лично хочу переговорить съ ними и надѣюсь, что они поймутъ, что я желаю имъ добра; надѣюсь, они поймутъ это... Ахъ, обѣдные, обѣдные!.. Меня одно, впрочемъ, затрудняетъ, присовокупилъ онъ, вставая со стула и принимаясь расхаживать по кабинету, между тѣмъ, какъ управитель отступилъ и сколько шаговъ, чтобъ дать ему больше простора, закинулъ руки за спину и онять завертѣлъ пальцами, — одно меня затрудняетъ; если, какъ ты говоришь, этотъ Тимофеей такой больной и слабый, можетъ ли онъ взять на себя должность, для которой я его предназначаю? Не лучше ли

10

— 146 —

будеть придумать для него и его семейства что-нибудь другое, а на его мѣсто послать другого кого-нибудь?..

— На этот счетъ, сударь, не извольте безпокоиться, возразилъ Герасимъ, выставляя впередъ правую ногу и съ видомъ увѣренности наклоняя голову,—онъ хотя человѣкъ, конечно, болѣзненный, слабый, но тамъ вѣдь не потребуется отъ него никакой тяжкой работы; тамъ, сударь, будетъ для него гораздо свободнѣе здѣшняго: ни пахоты, ничего этого, чтò здѣсь требуется, ничего не будетъ; потребуется только присматривать за порядкомъ и вести расчеты съ гуртовщиками—дѣло небольшой важности; и, наконецъ, осмѣюсь доложить вамъ, Сергѣй Васильичъ, у него жена, можно сказать, женщина настоящая, постоянная; она даже теперь одна, можно сказать, всю семью поддерживаетъ; женщина трудолюбивая, разсудительная; ей только поручить извольте; на нее можно, то-есть, совершенно можно положиться: женщина очень хорошая...

— Ну, и прекрасно! очень радъ, очень радъ! сказалъ Евѣлицынъ, принимаясь снова расхаживать.—Такъ, стало быть, послѣ объѣда ты тотчасъ приведешь ихъ, Герасимъ. Не забудь только, пожалуйста, сказать, чтобъ они взяли съ собою всѣхъ дѣтей своихъ, всѣхъ рѣшительно: я всѣхъ ихъ хочу видѣть.

Камердинеръ давно уже ждалъ барина въ сосѣдней комнатѣ; онъ даже три раза перемѣнилъ воду для бритья, которая успѣла остыть. Посылая къ нечистому стараго управителя, такъ долго державшаго барина, камердинеръ въ сотый разъ уже прикладывалъ пышные свои бакенбарды къ двери кабинета, когда появился вдругъ Сергѣй Васильевичъ. Но улыбка на губахъ камердина, какъ называлъ его Агапѣй Акйшевъ, была непродолжительна: съ той секунды, какъ Сергѣй Васильевичъ опустился въ кресло и подставилъ ему свой подбородокъ, до той секунды, какъ, совсѣмъ одѣтый, вышелъ снова въ кабинетъ, онъ не переставалъ торопить камердинера, два раза называлъ его неловкимъ и суетилъ безпощадно. Съ такимъ же суетливымъ видомъ Сергѣй Васильевичъ прошелъ всѣ нижнія комнаты родового дома и вездѣ спрашивалъ: гдѣ барыня? Узнавъ, что барыня на террасѣ, онъ тотчасъ же направилъ туда шаги свои. Появленіе его было такъ нежиданно и вмѣстѣ съ тѣмъ лицо его дышало такимъ непривычнымъ оживленіемъ, что Александра Константиновна быстро опустила работу и спросила:

— 147 —

— Qu'as tu, mon ami?..

— J'ai tout un roman à vous raconter—цѣлый романъ! произнесъ Сергей Васильевичъ.

Онъ пожалъ руку женѣ, поздоровался съ гувернанткой, которая тотчасъ же запрыгала на своемъ стулѣ отъ не-терпѣнія, опустился на сосѣднее кресло и повторилъ:

— Да, цѣлый романъ!..

Сергей Васильевичъ всегда имѣлъ въ своемъ кругу репутацію интереснаго, пріятнаго разсказчика. Можете пред-ставить себѣ послѣ этого, какъ сильно должна была по-дѣйствовать на слушательницъ исторія о несчастіяхъ и гоненіяхъ обѣднаго крестьянскаго семейства! Александрѣ Константиновѣ никогда еще не приводилось слышать что-нибудь въ этомъ родѣ; ей до сихъ поръ казалось, что въ однихъ только повѣстяхъ и романахъ встрѣчается совокупленіе такихъ злосчастныхъ обстоятельствъ. Кар-тина дѣйствительности такъ поражала ее, что она нѣ- сколько разъ складывала руки, какъ бы умоляя о по-щадѣ, и неоднократно подымала прекрасные глаза свои къ небу, какъ бы умоляя его о защитѣ. У Александры Константиновны также былъ въ запасѣ маленькій романъ, который намѣревалась она передать мужу; но романъ, въ которомъ роль героини разыгрывала Василиса, умолявшая о прибавкѣ муки, показался Бѣлицыной до того ничтож-нымъ и блѣднымъ сравнительно съ горестями крестьян-скаго семейства, о которомъ говорилъ мужъ, что она не рѣшилась даже упоминать о немъ. Ея вниманіе и симпа-тія принадлежали теперь исключительно Тимофею, le pau-vre Timothée, какъ восклицала дѣвица Луиза: бордосскую уроженку болѣе всего поразилъ, повидимому, эпизодъ съ сумасшедшей Дуней.

— Oh! cette pauvre Dounia! Cette malheureuse Dounia! не переставала твердить она, отрываясь затѣмъ только, чтобъ взглянуть на Мери, которая въ десяти шагахъ занималась издѣліемъ пирожковъ и булокъ изъ сырого песку.

Но тягостное впечатленіе, испытанное слушательни-цами, мигомъ, однакожъ, разсѣялось и превратилось даже въ состояніе близкое къ восхищенію, когда Сергей Ва-сильевичъ сообщилъ имъ свой иланъ касательно Тимофея.

— Я сказалъ Karassim, чтобъ онъ всѣхъ ихъ, всѣхъ, не выключая даже и маленькихъ дѣтей, привелъ къ намъ тотчасъ же послѣ объда, заключилъ Сергей Васильевичъ.

10*

— 148 —

— Bravo, m-r Bélissine! c'est ainsi qu'il faut faire les bonnes actions! восторженно произнесла гувернантка.

— Я очень рада буду ихъ видѣть, очень, очень! сказала въ свою очередь Александра Константиновна съ чувствомъ искренней, сердечной радости, — случай этотъ окончательно примиряетъ меня съ сельской жизнью. Если, съ одной стороны, деревня нѣсколько разрушаетъ поэзію, которою привыкли мы окружать ее, зато, можетъ быть, ни-гдѣ не представляется столько случая дѣлать истинное, положительное добро, сколько въ деревнѣ. Если объ вообще всѣ мы жили больше въ своихъ имѣньяхъ, я увѣрена, тогда было бы несравненно меньше несчастныхъ... Я очень рада, Serge, очень рада, что мы приехали въ Марьинское!..

### III.
Планъ осуществляется.

Александра Константиновна, Сергъй Васильевичъ, гувернантка и Мери сидѣли послѣ обѣда въ гостиной, когда камердинеръ возвѣстилъ, что привели крестьянское семейство. Всѣ тотчасъ же встали и пошли въ середнюю.

Первое впечатление, сдѣланное на господъ Лапшою и его семействомъ, было какъ нельзя выгоднѣе для послѣдняго. Какъ ни были господа симпатично настроены, какъ ни воображали они дѣйствующихъ лицъ романа, разсказанныго Сергѣемъ Васильевичемъ, но дѣйствительность превзошла ожиданія. Въ настоящую минуту Лапша, его жена и дѣти могли въ самомъ дѣлѣ возбудить участіе даже въ такомъ человѣкѣ, который не зналъ бы ихъ исторіи. Лапша, надо полагать, не шутя расшибся, упавъ тогда въ вертепъ; страданія отъ боли ясно отпечатывались въ его опущенныхъ, но изогнутыхъ бровяхъ, виднѣлись въ его потухшемъ, напряженномъ взорѣ, въ его позѣ и лицѣ, покрытомъ известковою, зеленоватою блѣдностью; къ этому примѣшивалось также сильное волненіе: онъ страшно оробѣлъ, когда сказали ему, что господа требуютъ; рубашка на груди его колебалась, какъ будто раздували ее мѣхомъ, хрипѣвшимъ и шипѣвшимъ отъ усиленнаго надавливанія; руки и ноги трислись какъ въ лихорадкѣ. Но даже подлѣ Лапши Катерина остановила на себѣ особенное вниманіе: она замѣтно похудѣла въ эти послѣдніе два дня; выразительныя, энергическія

— 149 —

черты ея сдѣлались какъ бы еще рѣзче, но онъ служили теперь выраженіемъ такой глубокой скорби, такъ много написано было въ нихъ тоски и душевной затаенной пытки, что, взглянувъ на нее, Александра Константиновна почувствовала слезы на глазахъ своихъ; слезы ея вызваны также были жалкимъ видомъ младенца на рукахъ женщины; она не могла глядѣть безъ сердечнаго замиранья на грубое, дырявое тряпье, прикрывавшее его нѣжные худенькіе члены. Бѣлицына никогда даже не воображала возможности существованія такой объдности. Съ глазами, полными истиннаго, сердечнаго состраданія, смотрѣла она на лохмотья Катерины и ея лицо, казавшееся еще несчастнѣе въ собѣдствѣ съ круглымъ, молоденькимъ и свѣжимъ лицомъ Маши. Что же касается до трехъ мальчугановъ Катерины, ихъ не было возможности разсмотрѣть: ихъ головы и туловища исчезали совершенно: Бѣлицыны, гувернантка, Мери и Герасимъ, стоявшій подлѣ печки съ сложенными за спину руками, могли только видѣть нѣсколько ручонокъ, которые крѣпко держались за складки понявы и такъ ихъ натягивали, что превращали въ совершенно прямыя линіи.

Сергѣй Васильевичъ, тронутый почти столько же, сколько жена и гувернантка, приступилъ къ объясненію съ тою лихорадочною торопливостью, которая овладѣваетъ всѣми добрыми людьми, приступающими къ исполненію давно задуманнаго благодѣянія.

— Пожалуйста, прошу васъ, успокойтесь, успокойтесь! проговорилъ онъ тотчасъ же, какъ только поздоровался, и для того, вѣроятно, чтобъ ободрить ихъ, потрепалъ по плечу сначала Лапшу, потомъ Катерину и, наконецъ, Машу,—я призвалъ васъ совсемъ не для того, чтобъ вы меня боялись и были печальны, подхватилъ онъ,—напротивъ, вамъ падо теперь повеселѣть... Я узналъ, сколько вы терпѣли, узналъ обо всѣхъ вашихъ несчастіяхъ, и теперь все это кончится: я и жена, мы постараемся исправить ваши обстоятельства...

— Да, непремѣнно, непремѣнно! сказала Бѣлицына, приближаясь къ Катеринѣ,—я очень обрадовалась, когда услышала, что ты такая добрая женщина: твой поступокъ съ женою брата твоего мужа достаточно это показываетъ... Повѣрь, моя milая, я и мужъ, мы этого не забудемъ... мы сдѣлаемъ для тебя все, все, чтò только возможно.

— 150 —

Но изъ всего того, чтò могла сдѣлать барыня, Катеринъ нужно было одно только. Въ головѣ ея была одна мысль; она не покидала ее ни днемъ, ни ночью; съ этой мыслью шла она къ барскому дому, съ этой мыслью стояла она передъ господами. Робость и еще болѣе неувѣренность въ участіи господъ — чувство, свойственное всемъ бѣднякамъ, поставленнымъ лицомъ къ лицу съ людьми сильными — принуждали Катерину къ молчанію. Услыша ласковый толосъ барыни, она въ первый разъ подняла черные, печальные глаза свои; лицо Александры Константиновны окончательно, казалось, ободрило бѣдную бабу; быстро передала она младенца дочери и упала въ ноги барынѣ.

Движеніе это, неожиданное для Александры Константиновны, было еще неожиданѣе для трехъ мальчугановъ, державшихся за юбку матери: увлеченные ея паденіемъ, но откинутые въ стороны разбѣжавшимися складками понявы, одинъ изъ нихъ покатился подъ ноги гувернанткѣ, другой подъ ноги Серкѣю Васильевичу. Одинъ пучеглазый Костюшка успѣлъ во-время выпустить изъ рукъ поняву, но положеніе его отъ этого нимало не выиграло; напротивъ, увидя себя передъ господами, онъ побагровѣлъ какъ клюква, секунды двѣ стоялъ въ какомъ-то оцѣнѣніи и скрылся за сестрою тогда уже, когда младшіе его братья находились въ защитѣ за отцовской спиною.

— Матушка! заступись! заступись! вели сыскать!.. говорила между тѣмъ Катерина, рыдавшая теперь навзрыдъ, — заступись!.. мальчика вели у меня... вели, отняли родное дѣтище... нищіе украли!.. Вели сыскать... три дня вели всего... три дня!.. Одна и была у меня утѣха, одна радость, и ту отняли!.. Матушка! пока жизнь во мнѣ будетъ, стану и день, и ночь молить за тебя Бога... не оставь меня своею милостью, вели сыскать его...

— О какомъ мальчикѣ она говоритъ? Это еще чтò такое? спросилъ Сергъй Васильевичъ, суетливо обращаясь къ Герасиму, тогда какъ Александра Константиновна всячески успокаивала бабу и старалась приподнять ее, — ты ничего не сказалъ мнѣ объ этомъ? промолвилъ онъ вспыльчиво.

— Я самъ, сударь, въ первый разъ слышу; я ничего... рѣшительно ничего не знаю, проговорилъ управитель, разводя руками и повидимому удивляясь не менѣе барина.

Герасимъ точно ничего еще не слыхалъ о пропажѣ

— 151 —

мальчика. Ошеломленный этим извѣстіемъ, онъ вспо-
мнилъ, что, дней пять назадъ, далъ второпяхъ видъ сыну
Лапши, но въ первую секунду никакъ не могъ сообра-
зить, почему могъ пропасть мальчикъ и почему баба упо-
минала о нищихъ. Съ той минуты, какъ пріѣхали Бѣли-
цыны, что случилось четверть часа спустя послѣ возвра-
щенія управителя изъ города, марьинское населеніе такъ
было занято пріѣздомъ господъ, что происшествіе съ Ка-
териной совершенно изгладилось изъ памяти каждаго; ни-
кому даже въ голову не пришло сообщить о немъ упра-
вителю, и, наконецъ, во все это время Герасимъ суетился
до такой степени, что всякій, кто обращался къ нему за
собственнымъ дѣломъ, долженъ былъ караулить его часа
по три, и то безъ малѣйшаго успѣха.

— Въ первый разъ слышу, Сергъ-й Васильевичъ, под-
твердилъ старицкъ,—пять дней назадъ пришелъ вотъ онъ
ко мнѣ видъ просить для сына; я ему далъ... а что вотъ
она говоритъ насчетъ, то-есть, пропажи... объ нищихъ—
впервые слышу... доверилъ онъ, поглядывая съ недо-
умѣніемъ на Катерину, которая продолжала рыдать у
ногъ барыни.

— Что жъ это значитъ? произнесъ Сергъ-й Василье-
вичъ, обращаясь къ Лапшѣ.

Съ той минуты, какъ Катерина бросилась барынѣ въ
ноги и заговорила о мальчикѣ, Лапша закрылъ глаза,
какъ человѣкъ, обрывающійся въ пропасть. Прохвачен-
ный до костей холоднымъ потомъ, онъ чувствовалъ только,
что все заходило кругомъ въ головѣ его; вопросъ барина
произвелъ на него дѣйствіе сильнаго толчка и кинулъ его
въ жаръ.

— Что жъ это значитъ, братецъ, я тебя спрашиваю?
повторилъ нетерпѣливо Сергъ-й Васильевичъ.

Лапша моргнулъ только бровями, и какъ бы истративъ
на это движеніе остатокъ силъ, онъ такъ вдругъ раскисъ
и закашлялся, что если объ не ребятишки, державшіе его
сзади за рубашку, онъ, можетъ-быть, не удержался бы на
ногахъ.

— Ничего не понимаю! сказалъ Сергъ-й Васильевичъ,
ножимая плечами. — Полно, моя милая, не плачь, пожа-
луйста, успокойся! подхватилъ онъ ласково, обратившись
къ Катеринѣ и принимаясь вмѣстѣ съ женою упрашивать
ее, чтобъ она встала, — мы объщаемъ тебя сдѣлать все,
все, что возможно; только разскажи обстоятельно, о чемъ

— 152 —

ты просишь... Слезами тутъ не поможешь; мы только время теряемъ. Какъ это было?

Катерина поспѣшно провела ладоńю по глазамъ; но такъ какъ сердце ея слишкомъ уже переполнилось слезами, чтобъ можно было удержать ихъ, она дала имъ полную свободу.

— Вотъ, сударь, кӑкъ дѣло было, сказала она прерываящимся голосомъ.— Передъ тѣмъ, какъ вашу милость ждали, пришли къ намъ нищіе, увидали они у меня мальчика и стали просить его... хотѣли съ собой взять... они и все такъ-то съ малолѣтными ходятъ!.. Знаю, сударыня, кабы были они люди путные или мастеровые, я бы, ништо, послушала ихъ; какъ ни жаль свое дѣтище, отдала бы имъ: по крайности научился бы отъ нихъ доброму дѣлу, человѣкомъ бы сталъ... Съ нищими отпустить—все одно погубить, значитъ, малаго: окромѣ худобы, ничему не научатъ... Какъ сказали мнѣ они объ этомъ, я возьми да и прогони ихъ изъ дому...

— И прекрасно сдѣлала, моя милая, прекрасно! Продолжай, пожалуйста! сказали въ одинъ голосъ Бѣлицыны.

— Какъ прогнала ихъ, они потомъ гдѣ-то съ мужемъ и встрѣтились; меня въ ту пору дома-то не было... ничего я этого не знала, продолжала Катерина, горько всхлипывая, — стали этто они его уговаривать... денегъ сколько-то посупили... На этомъ мѣстѣ рыданія заглушили голосъ Катерины; минуту спустя, она продолжала: — Въ ту пору, сударыня, насъ долгами очень стращали... вашей милости жаловаться хотѣли... побоялся онъ этого, сударыня... ну... ну... и польстился на такія ихнія рѣчи... взялъ да и отдалъ имъ мальчика...

— Если объ я зналъ, сударь, что онъ мальчика нищимъ хочетъ предоставить, я бы, конечно, не далъ ему вида, вмѣшался Герасимъ, досадливо поглядывая на Лапшу, который казался въ эту минуту изнемогающимъ отъ боли и страха,—онъ мнѣ тогда ничего не сказалъ объ этомъ...

— Какъ же ты могъ на это рѣшиться! воскликнулъ Сергей Васильевичъ съ горячностью.— Катія бы ни были твои обстоятельства, какъ могъ ты отпустить сына съ нищими, съ бродлами?..

Лапша поднялъ голову, раскрылъ дрожащія губы и вдругъ заплакалъ, но такъ горько, что Александра Константиновна п, за ней, гувернантка отвернулись къ двери и начали сморкаться, чтобъ скрыть собственные свои слезы.

— 153 —

— Долги, сударь... могъ только проговорить Лапша, —
долги... очень стращали... совѣмъ замучили...

— Laissez le, mon ami... tu vois qu'il est déjà assez
malheureux... c'est le malheur qui l'a conduit!.. сказала
Вѣлицына, желая смягчить мужа, что было совершенно
лишнее, потому что онъ былъ уже давно смягченъ не-
счастнымъ видомъ Лапши и его слезам.

— Онъ и самъ не радъ этому, сударыня, самъ день и
ночь убивается! проговорила Катерина, оплить давая пол-
ную волю рыданіямъ. — Матушка! скалься надъ нами,
вели сыскать мальчика! Все сердце о немъ высохло! По-
милуй! подхватила она, снова бросалась господамъ въ ноги.

Въ этомъ движеніи Катерины не было ничего унижен-
наго и подобострастнаго; она не выпрашивала у барыни
муки или другой какой-нибудь милости въ томъ же родѣ;
если падала она въ ноги, такъ это потому, что, въ отчаяніи
своемъ, не находила болѣе убѣдительнаго способа вы-
молить у нея погоню за сыномъ. Оправившись нѣсколько
послѣ этого вторичнаго порыва отчаянья, она передала
господамъ о томъ, какъ нищіе зазвали мужа и мальчика
въ лѣсъ, какъ воспользовались они его слабостью и оди-
ночествомъ, какъ обманули его и силою увели ребенка;
разсказъ о ея двухдневныхъ безполезныхъ поискахъ такъ
сильно подѣйствовалъ на Александру Константиновну, что
она два раза прикладывала платокъ къ глазамъ своимъ.

— Будь увѣрена, моя милая: все, что только можно
сдѣлать, будетъ сдѣлано, заговорилъ Сергѣй Васильевичъ
съ необычайнымъ оживленіемъ. — Герасимъ, надо будетъ
сейчасъ же распорядиться, сейчасъ же послать верховыхъ
по всѣмъ дорогамъ: надѣюсь, у насъ найдутся для этого
и люди, и лошади?..

— Да, сейчасъ послать, послать какъ можно скорѣе,
подтвердила Александра Константиновна, ободряя Кате-
рину движеніемъ прекрасной руки своей.

— Все это можно-съ... произнесъ Герасимъ съ видомъ
покорности, хотя вертѣвшіеся пальцы за спиною ясно по-
казывали, какъ затруднялся онъ въ исполненіи этого на-
мѣренія, — осмѣлюсь только доложить вамъ: мы теперь ни-
чего не отыщемъ... прошло ужъ пять дней; нищіе вѣрно
поспѣшили уйти куда-нибудь подальше...

— Близко ли, далеко ли, надо, одинакожъ, поймать ихъ,
поймать непремѣнно! произнесъ, разгорячанься, Сергѣй Ва-
сильевичъ.

— 154 —

— Лучше всего, сударь, послать, чѣмъ-свѣтъ, извѣстить исправника; также вотъ становымъ приставамъ надо дать знать: это всего вѣрнѣ.

— Хорошо; такъ завтра же чѣмъ-свѣтъ, чтобъ это было сдѣлано!.. Ну, полноте же илакать, полноте! подхватилъ Сергѣй Васильевичъ, принимаясь вмѣстѣ съ женюю успокоивать Катерину,—слышите: завтра все будетъ сдѣлано; я самъ напишу исправнику, самъ попрошу его объ этомъ; онъ вѣрно для меня постарается... Утрите же ваши слезы...

— Батюшка! Сергѣй Васильевичъ! отецъ ты нашъ! воскликнула Катерина, приводя въ дѣйствіе приказаніе барина, — какъ благодарить тебя за твои милости?.. Мои словеса глупыя, не взыщи на нихъ... не знаю, какъ сказать тебѣ... Пускай Богъ воздастъ тебѣ за всѣ ваши милости, что насъ, бѣдныхъ, не оставляетесь...

— Пока, моя милая, не за что еще благодарить... Входя въ ваши дѣла, я исполняю свои обязанности, перебилъ Сергѣй Васильевичъ съ легкимъ колебаніемъ въ голосѣ, которое показывало, что онъ говорилъ отъ всего сердца, — я принимаю въ васъ участіе потому, что это мойъ долгъ, долгъ христіанина и помѣщика. Для того и помѣщикъ, чтобъ вникать въ ваши нужды, нещись о вашемъ благосостояніи, поддерживать васъ добрымъ сожѣтомъ... Поэтому-то собственно я и призвалъ васъ къ себе, я узналъ о вашемъ тяжкомъ положеніи, и мнѣ хотелось помочь вамъ... Я вижу, вы дѣйствительно добрые, хорошіе люди и заслуживаете этого...

При этомъ Александра Константиновна, слушавшая мужа съ восхищеннымъ вниманіемъ, оживилась необыкновенно; слова мужа внушили ей, казалось, мысль, которая приводила ее въ восторгъ; она подошла къ француженкѣ, шепнула ей что-то на ухо, потомъ пошептала Мери, и когда эти послѣднія побѣжали въ залу, подпрыгивая и хлопая въ ладоши, она съ видомъ внутренняго самодовольствія снова возвратилась на прежнее мѣсто.

— Вотъ въ чемъ дѣло, продолжалъ Сергѣй Васильевичъ,— я узналъ, къ сожалѣнію, узналъ слишкомъ поздно, но, слава Богу, поправить еще можно, узналъ, какое вамъ было худое житье, какъ вы бѣдствовали, какъ преслѣдовали васъ нѣкоторые изъ вашихъ сосѣдей...

— Совсѣмъ, сударь, заѣли... какъ есть заѣли!.. неожиданно произнесъ Лапша, медленно приподымая правую

— 155 —

бровь, тогда какъ лѣвая оставалась на прежнемъ своемъ
мѣстѣ и совсемъ почти закрывала глазъ, но, все равно,
это показывало, что онъ начиналъ уже ободряться.

Сергѣй Васильевичъ взглянулъ на него, улыбнулся и
продолжалъ:

— Знаю, знаю... Но мнѣ извѣстно также, Тимоѣей,
подхватилъ онъ наставительно,—что ты вошелъ въ долги.
Я начну съ того, разумѣется, что заплачу ихъ; но прежде
скажу тебя, скажу все равно, какъ бы сказалъ это отецъ
своимъ дѣтямъ, что надо впередъ быть осторожнѣе: долги
никогда не доводятъ до добра... Сколько у тебя всего-
на-все долговъ?..

— Всего-то... сударь... да рублевъ двадцать! прогово-
рилъ Лапша съ сокрушеннымъ видомъ, хотя правая его
бровь ни на волосъ не опустилась; замѣтно даже было,
что лѣвая начала приходить въ движеніе.

— Двадцать! воскликнули въ одинъ голосъ Сергѣй
Васильевичъ и жена его,— какъ, подхватилъ Сергѣй Ва-
сильевичъ,— и за двадцать рублей тебя не давали покоя?
за двадцать рублей васъ преслѣдовали?.. Признаюсь, Ге-
расимъ, я никакъ не думалъ, чтобъ мāрынскіе мужики
мои были такъ жадны...

— Всякіе есть, сударь; есть и хорошіе, есть и худые,
промолвилъ Герасимъ, который впалъ съ пѣкоторыхъ поръ
въ задумчивость, не отличавшуюся, впрочемъ, спокойнымъ
свойствомъ, потому что всякій, кто заглянулъ бы за его
спину, увидѣлъ бы, что большіе пальцы его вращались
съ непостижимою быстротою.

— Итакъ я заплачу ваши долги и вообще поправлю
васъ совершенно; но только это съ однимъ условіемъ, съ
однимъ условіемъ—слышите ли? проговорилъ Бѣлицынъ,
поочередно взглядывая на Катерину и ея мужа,— у меня
въ Саратовской губерніи есть лугъ... Отсюда всего верстъ
четыреста, много пятьсотъ; я хочу васъ туда переселить...
Ну чтобъ вы на это скажете—а?

— Ужъ очень бы это хорошо!.. Чѣмъ здѣсь такъ-то...
Вѣкъ стали бы за тебя Бога молить! произнесъ Лапша,
приподымая лѣвую бровь, такъ что она стала теперь
въ-уровень съ правой.

Катерина ничего не сказала; по лицу ея, наклоненному
къ землѣ, видно было, что предложеніе Сергѣя Василье-
вича не нашло въ ней большого сочувствія: ей хотѣлось
прежде всего, чтобъ отыскали Петю; покинуть Мāрын-

— 156 —

ское въ настоящую минуту, значило отдалиться еще больше отъ мальчика. Будь у ней теперь Петя, она образовалась бы столько же, можетъ-быть, сколько и Лапша. Замѣтивъ грустное выражение ея лица, Александра Константиновна обратила на него вниманіе мужа.

— Я вамъ повторяю: этотъ лугъ всего какихъ-нибудь четыреста, пятьсотъ верстъ отъ Марьинскаго, подхватилъ убѣдительнымъ тономъ Сергъй Васильевичъ,—и наконецъ, чего вамъ здѣсь? Вы видите, васъ здѣсь не любятъ. Положимъ, вы не отвѣчаете за поступки вашего брата, вы нисколько не виноваты, но все-таки къ вамъ питаютъ непріязнь, а вѣдь это тяжело; главное, я тутъ никакъ ужъ не могу пособить вамъ. То ли дѣло, если переселитесь... я не говорю: навсегда, но на время... тамъ посмотримъ... Вы заведитесь тамъ своимъ домкомъ, хозяйствомъ, будете жить мирно, тихо; никто не знаетъ тамъ ни васъ, ни вашего брата; слѣдовательно, никто и попрекать не станетъ... Къ тому же вамъ обоимъ будетъ тамъ несравненно легче: ваше дѣло будетъ состоять въ томъ только, чтобъ чужіе люди не травили лугъ, чтобъ всегда въ исправности содержался колодезь, чтобъ гуртовщики исправно платили деньги... Это несравненно легче, чѣмъ пахать, особенно для тебя, Тимофея: ты такой больной, слабый...

Лапша закашлялся и крякнулъ съ такимъ видомъ, какъ будто смилился приподнять съ пола огромную тяжесть.

— Однимъ словомъ, вамъ лучше будетъ тамъ во всѣхъ отношеніяхъ; край тамъ привольный: всего много—не то, что здѣсь! продолжалъ Сергъй Васильевичъ, невольно увекаясь при мысли о саратовскомъ лугѣ, который рѣшительно сдѣлался его конькомъ,—вотъ какъ я вамъ скажу: тамъ даже арбузы сѣются, какъ у насъ картофель; просто въ полѣ растутъ...

— Ужъ это на што жъ лучше, Сергъй Васильичъ?.. У насъ ничего этого нѣтути, замѣтилъ Лапша, стараясь принять толковый, дѣловой видъ,—оченно бы, сударь, хорошо это было...

— Я говорю вамъ, что тамъ вамъ будетъ гораздо лучше, перебилъ Сергъй Васильевичъ съ чувствомъ сильнаго убѣжденія,— избу вашу мы продадимъ, и вырученныя деньги будутъ вамъ отданы; кромѣ этого, я вамъ еще дамъ, потому что тамъ надо будетъ выстроить избу или мазанку, вырѣть колодезь и вообще обзавестись. Ужъ если

— 157 —

я взялся за что, такъ, конечно, буду наблюдать, чтобъ вамъ было хорошо... Но ты, моя милая, кажется, какъ будто не совсемъ довольна? Скажи мнѣ прямо, скажи, въ чемъ заключается твое неудовольствіе? прибавилъ онъ, обращаясь къ Катеринѣ.

— Помилуйте, сударь, Сергѣй Васильичъ, могу ли я быть недовольна! съ чувствомъ сказала Катерина, — должна я понимать, какіи вы милости для насъ дѣлаете! Отцы родные такой заботы не имѣютъ о своихъ дѣтяхъ, какъ вы о насъ сокрушаетесь... Очень я довольна вашими милостями и Бога должна благодарить... Одна у меня только забота... прибавила она, опуская глаза и вздыхая,— все о немъ, объ мальчикѣ о своемъ думаю... Безъ него какъ словно горько мнѣ уйти отсюда...

— Еще бы! Но ты, пожалуйста, объ этомъ не безпокоилась: завтра же чѣмъ-свѣтъ будутъ посланы письма къ исправнику и становымъ: мальчикъ твой найдется, непремѣнно найдется, только молись хорошенько Богу! заговорили вмѣстѣ баринъ и барыня. — Такъ ты, стало быть, также съ охотой переселишься отсюда? присовокупилъ Сергѣй Васильевичъ.

— Коли такая ваша воля, я, сударь, на все согласна... вы намъ худа не желаете... спокойно возразила Катерина.

— Mais arrivez donc! arrivez donc! on vous attendons!.. весело воскликнула Александра Константиновна, обращаясь къ двери залы, въ которой показались гувернантка и Мери, сопровождаемыя горничной Дашей, или lady Furie, какъ называли ее Бѣлицыны.

При первомъ взглядѣ на вошедшихъ, мысль, оживлявшая Бѣлицыну, тотчасъ же объяснилась. Руки гувернантки заняты были лентами и ботинками; Мери, милое личико которой сіяло такимъ же восхищеніемъ, какъ лицо матери, несла хорошенькій портмонэ и большую бѣлую бонбоньерку съ вычурными золотыми разводами; горничная, выступавшая позади и преполненная, больѣе чѣмъ когда-нибудь, чувствомъ собственнаго достоинства, держала въ рукахъ маленькій кружевной чепецъ, платокъ, стеганую кофту и еще кое-что изъ бѣлья; хотя всѣ эти предметы въ сотый разъ находились въ рукахъ Даши, но, судя по ея взглядамъ, они возбуждали въ ней въ эту минуту чувство непобѣдимаго презрѣнія, такого презрѣнія, что она поспѣшила даже перенести гордый, негодующій взглядъ свой на крестьянъ, стоявшихъ передъ господами.

— 158' —

Мысль Александры Константиновны необыкновенно по-
нравилась Сергѣю Васильевичу.

— Ты меня предупредила; я только что думалъ объ
этомъ, шепнулъ онъ, наклоняясь къ женѣ, которая раз-
онрала ленты.

До сихъ поръ Катерина, Лапша и Маша не понимали,
казалось, хорошенько намѣренія господъ; по крайней
мѣрѣ, на лючахъ ихъ не произошло никакого измѣненія;
яркіе цвѣта лентъ и ослѣпительный блескъ бонбоньерки
произвелъ, повидимому, только дѣйствіе на трехъ маль-
чугановъ, начавшихъ - было выглядывать изъ -за понявы
сестры и матери: всѣ трое поспѣшно скрылись, какъ
скрываются зайцы при видѣ сверканія отнестрѣльнаго
оружія.

— Ну, это не по моей части... жена хочетъ ксе-что по-
дарить вамъ, я въ это не вмѣшиваюсь, съ добродушною
веселостью произнесъ Сергѣй Васильевичъ.

Онъ далъ мѣсто женѣ, которая подходила съ чепцомъ
и кофотой къ Катеринѣ, взявшей у дочери своего мла-
денца.

— Вотъ это тебя, моя милая... для твоего ребенка...
приподыми его, я сама на него падѣну, произнесла Ale-
ксандра Константиновна, накидывая чепецъ на голову
младенца, который разразился вдругъ неistовымъ вои-
лемъ,—по крайней мѣрѣ головка его будетъ теперь за-
крыта отъ солнца, продолжала Александра Константи-
новна, — а вотъ тебя еще кофточка, чтобы закутывать
его...

— Напрасно, матушка, изволите себя безпокоить... Много
довольны мы и безъ того вашими милостями, не знаемъ,
какъ и благодарить васъ... Только намъ этого ничего не
надобно... простодушно сказала Катерина, между тѣмъ
какъ Лапша не переставалъ кланяться на-отмахъ, что при-
водило всякій разъ въ сильное замѣшательство трехъ маль-
чугановъ, избравшихъ теперь мѣстомъ засады простран-
ство между выходной дверью и спиною отца.

Но Александра Константиновна не хотѣла слушать Ка-
терину; она заставила ее взять платокъ, бѣлье и дала ей,
сверхъ того, нѣсколько денегъ, взятыхъ изъ портмонэ—
обстоятельство, которое, неизвѣстно почему, особенно сильно
подѣйствовало на аристократическія чувства Даши; губы
ея до того сузились, что совсемъ почти исчезли; носъ
до того заострился, что если бъ приставить къ нему

— 159 —

листъ бумаги, онъ непремѣнно проткнулъ бы его; гордый взглядъ ея, сдѣлавшійся ядовито - насмѣшливымъ, быстро обратился къ Герасиму; но взглядъ пропалъ да-ромъ, потому что старикъ бесѣдовалъ въ эту минуту съ бариномъ. Александра Константиновна перешла между тѣмъ къ Машѣ.

— А это тебѣ, моя красавица, сказала она, подавая ей ленты,—у тебя же такая славная, черная коса!

Горничная Даша машинально провела ладонью по собственному затылку, и это было очень кстати, потому что коса ея, отъ чрезмѣрнаго потрясенія гордой головы ея, грозила сѣхать на спину, что было очень нехорошо, потому что затылокъ ен оказался бы тогда голымъ, какъ ладонь; коса у lady Furie была фальшивая.

— Madame Bélissine, comment est ce qu'il faut dire?.. заговорила въ свою очередь гувернантка. — Ботинъ! при-молвила она, подавая старыя свои ботинки Машѣ, — бо-тинъ! пожалиста... ботинъ... нужна ботинъ!..

— Mais elles ne portent point cela... замѣтила улыбаясь Александра Константиновна.

— Oh! воскликнула съ такимъ комически-плачевнымъ видомъ гувернантка, что Бѣлицына, Мери и Сергѣй Ва-сильевичъ засмѣялись.

Тотъ только, кто вынужденъ былъ сдерживать злобно-желчный смѣхъ, пойметъ, сколько власти надъ собою должна была имѣть Даша, чтобъ сохранить свое спо-койствіе.

— Катерина, покажи намъ своихъ мальчиковъ. Что это они все прячутся? сказала барыня.

— Ничего съ ними не сдѣлаешь! вымолвилъ Маша, совсемѣ теперь ободрившійся. — Я васъ! пусти руки, го-ворятъ!.. эки шустрые! добавилъ онъ и выставилъ впе-редъ пучеглазаго Костюшку, который сильно упирался ногами.

Мери, повинуясь движенію матери, раскрыла бонбоньерку и поднесла ее мальчику.

— Ай! ай! ай! закричалъ во все горло Костюшка, ки-даясь головою впередъ въ поняву матери, которая выста-вляла впередъ двухъ другихъ.

Мери снова поднесла бонбоньерку.

— Ай! ай! ай! закричали еще звонче братья Костюшки и, вырвавшись изъ рукъ матери, стремительно побросались за отцовскую спину.

— 160 —

— Этакіе глуценькіе! смѣлась сказала Александра Константиновна и, взявъ нѣсколько конфетъ, отдала ихъ Машѣ, — все равно, отдай ихъ потомъ; скажи имъ, что это даетъ имъ барышня.

Лапша переглянулся съ женою и дочерью, обнаруживая намѣреніе броситься въ ноги господамъ; но господа остановились его въ-время. Дѣло о переселеніи было уже рѣшено, и потому Сергей Васильевичъ не нащелъ нужнымъ говорить о немъ. Лапшѣ и женѣ его; онъ сказалъ только, чтобъ они съ возможной поспѣшностью приготовились къ сборамъ, и повторилъ Катеринѣ, что съ завтрашняго же утра начнутся дѣйствія касательно возвращенія ея сына.

Когда крестьянское семейство, обласканное, обнадеженное обѣщаніями и снабженное подарками, покинуло прихожую, Александра Константиновна, гувернантка и Мери обнаружили желаніе взглянуть, какъ пойдетъ оно по двору. По этому случаю въ залѣ открыто было окно. Группа, образовавшаяся такимъ образомъ въ окнѣ, была достойна замѣчанія по своей полнотѣ и разнообразію; ее составили на первомъ планѣ: Александра Константиновна, гувернантка и Сергей Васильевичъ, державшій Мери на рукахъ; на второмъ планѣ: Герасимъ съ птичей, задумчивой физіономіей и заложенными за спину руками; на третьемъ планѣ Даша, съ гордо приподнятою головою, причесанною à la Margot, съ ядовитой улыбкой на тонкихъ губахъ и длиннымъ носомъ, который какъ-будто видимо и притомъ самъ собою заострялся.

## IV.

### Препятствіе.

Лица (въ настоящемъ случае было бы неучтиво сказать люди), лица, привыкшія вести въ столицахъ свѣтскую, разсѣянную жизнь, вообще говоря, рѣдко бываютъ постоянны въ своихъ вкусахъ и стремленіяхъ. Предметъ, вызывающій искренній вздохъ, возбуждающій живѣйшее участіе или располагающій къ порыву веселости, встрѣчаетъ иногда, по прошествіи самаго короткаго срока, полнѣйшее равнодушіе. Это происходитъ оттого, кажется, что свѣтская столичная жизнь представляетъ слишкомъ много впечатлѣній. Упрекать свѣтскаго человѣка въ непостоянствѣ вкусовъ и перемѣнчивости—to же самое, чтò упрекать бабочку, которая потому только и перепархиваетъ

— 161 —

съ цвѣтка на цвѣтокъ, что цвѣтовъ разсыпано передъ ней миллионы. Посадите бабочку въ кльетку и дайте ей одинъ цвѣтокъ: она, безъ сомнѣнія, просидитъ на немъ очень долго, пока не высосетъ изъ него всего соку. Свѣтскій человекъ йдетъ въ театръ, нетерпѣливо устремляетъ глаза на сцену и черезъ полчаса зѣваетъ или разсматриваетъ хорошенькихъ сосѣдокъ. Повезите провинціала въ звѣринецъ Зама: онъ будетъ говорить объ этомъ пять недѣль среди. Все это въ порядке вещей.

Но хотя Бѣлицыны жили постоянно въ столицѣ и вели свѣтскую разсѣянную жизнь, однако все сказанное нами нимало къ нимъ не относится—ни на волосъ не относился: нѣтъ, не таковы были Бѣлицыны!

Послѣ того, какъ ушло крестьянское семейство, Сергѣй Васильевичъ и Александра Константиновна такъ же горячо говорили о немъ, какъ если объ оно находилось передъ ними; но этого мало: участіе ихъ не ограничивалось словами. Тотчасъ же послѣ чая Сергѣй Васильевичъ отправился писать письмо исправнику; Александра Константиновна приказала принести себѣ холста, нитокъ, голокъ и, съ помощью гувернанки, приняласькронить корфы, чепчики и рубашонки дѣтямъ Катерины. Даже маленькая Мери съ такимъ усердіемъ сѣла обметывать рубецъ, что невольно хотѣлось поцѣловать ее въ хорошенькую, бѣлокуру головку.

Планъ переселенія Лапши въ саратовскій лугъ и устройства тамъ колодца и мазанки не мало также занималъ Сергѣя Васильевича. Написавъ письмо исправнику, опъ сдѣлалъ маленькую смѣту „о вѣроятныхъ доходахъ“, которые принесетъ лугъ: смѣта оказалась въ высшей степени удовлетворительною. Все подтверждало мысль Сергѣя Васильевича, что переселеніе должно быть совершено со всевозможною поспѣшностью. Такъ онъ и думалъ сдѣлать, но, къ сожалѣнію, не такъ сдѣлалось.

Проектъ о переселеніи смѣнился совершенно неожиданно, и даже совершенно независимо отъ Сергѣя Васильевича, проектомъ объ устройствѣ сельской больницы. Это произошло вотъ по какому случаю: на другое утро, когда письмо къ исправнику было отослано, Сергѣй Васильевичъ отправилъ къ Лапшѣ Атана Акйшева; ему хотелось узнать, дѣлаются ли тамъ какія-нибудь приготовленія къ отъѣзду. Черезъ пять минутъ посланный вернулся съ отрицательнымъ отвѣтомъ.

Сописевід. Д. В. Григоровича. Т. 1.

— 162 —

— Самъ я не видѣлъ, сударь, подхватилъ Акишевъ, —
а только сказываютъ: очень, то-есть, разнемогся.

— Кто разнемогся?

— Тимоѣей, сударь; всю ночь, то-есть, жаловался, а теперь такъ даже встать никакъ, то-есть, не можетъ...

Доброе лицо Серѣя Васильевича изобразило въ одно и то же время сожалѣніе и досаду: онъ взялъ свою настушескую шляпу и, сопровождаемый Герасимомъ, направился къ избѣ Тимоѣя. Катерина повела ихъ въ клѣть, гдѣ лежалъ ея мужъ.

— Въ ночь, сударь, схватило; думали, ужъ совсемъ морретъ, сказала она, — сначала на грудь жаловался: ..духъ, говорить, не переведу", потомъ и весь разнемогся, отнялись руки и ноги; даже владать ими не можетъ...

— Ну, а теперь какъ? заботливо спросилъ помѣщикъ.

— Теперь какъ словно полѣчило маленечко; заснулъ.

— Тсс... Ну, такъ оставь его, пускай спить! шепнулъ Серѣй Васильевичъ, останавливалось у дверей клѣтушки.— Странно, что это такъ вдругъ случилось... Впрочемъ, я вчера еще замѣтилъ: онъ былъ несовсѣмъ здоровъ.

— Онъ ужъ давно, сударь, на грудь жалуется, возразила Катерина.—Пять дней тому, какъ мальчика-то моего... вотъ что я вамъ, батюшка, сказывала... онъ въ оврагъ упалъ, расшибся добре... должно-быть, не черезъ это ли теперь мучится...

Серѣй Васильевичъ приказалъ дать знать, когда Лапша проснется, и вышелъ на улицу.

— Надо будеть тотчасъ послать въ уѣздный городъ за докторомъ, сказалъ онъ, оборачивался къ управителю.

— Слушаю-съ... Осмѣюсь только доложить, Серѣй Васильичъ, напрасно, сударь, изволите себя безнокоить: докторъ ничего здѣсь не сдѣлаетъ... напрасно деньги отдать изволите...

— Прекрасно! пре-с-красно! вскрикнулъ съ горячностью Евѣлицынъ.—Надо, слѣдовательно, предоставить этого человѣка на произволъ судьбы: пускай онъ страдаетъ, пусть умреть даже — не такъ ли, а?.. Это удивительно, что за народъ! Удивительно, удивительно! подхватилъ онъ, досадливо надвигая на газа настушескую шляпу.

Герасимъ Аонаасьевичъ замѣлся.

— Я, то-есть, въ томъ разсужденіи, Серѣй Васильичѣ, что они доктора не послушаютъ, сказалъ онъ,—ужъ это,

— 163 —

сударь, народъ такой; никакимъ манеромъ не сообразишь съ нимъ... Эти случаи ужъ бывали: докторъ скажетъ то и то надо исполнить—они ничего этого не сдѣлаютъ; ужъ это, сударь, вѣрно! Они пойдутъ къ какой-нибудь воро-жеѣ, своей же бабѣ, ей повѣрить, а доктора ни за что, сударь, не послушаютъ.

— Но вѣдь должны же они понимать, что докторъ че-ловѣкъ ученый, что онъ всю свою жизнь занимается лѣ-ченіемъ, тогда какъ баба какая-нибудь пичего не смыслитъ и только плутуетъ...

— Они этого, Сергѣй Васильевичъ, не берутъ въ раз-сужденье. Иной втрое передастъ противъ того, чтò взялъ бы докторъ... да дѣло не въ счетѣ; положимъ, хошь бы черезъ эфто какую пользу себѣ получить, а то, вѣдь, другой разъ на всю жизнь несчастнымъ остается... и все-таки, сударь, пойдешь скорѣе къ ворожѣ, чѣмъ къ док-тору. Вотъ, я вамъ доложу, прошлую осень какой былъ случай: вижу я, захромалъ кузнецъ; поглядѣлъ—такъ, рана маленькая отъ обжоги; приложилъ я ему сала; че-резъ три дня совѣмъ заживать стала; прошла недѣля— не видно кузнецца; спрашиваю, говорить: ноги лишился. Я къ нему; точно: ногу какъ бревно разнесло, смотрѣть, такъ даже ужасно... Что жъ? вѣдь признался: у вороженъ былъ; „думалъ, говоритъ, скорѣе заживетъ!" Она возьми да и намажь ему рану-то скипидаромъ—просто всю ногу разѣло! Насилу, сударь, выльчили... То ли еще дѣ-лаютъ! купоросъ къ ранамъ прикладываютъ, мышьякомъ присыпаютъ...

— Это ужасно! сказалъ Сергѣй Васильевичъ, раскла-ниваясь очень сухо съ проходившими мимо него бабами и мужиками и какъ бы желая дать почувствовать, что не совѣмъ-то ими доволенъ. — Такъ, однакожъ, никакъ нельзя оставить, примолвилъ онъ, — этакъ вся деревня превратится въ калѣкъ.

— Выздоравливаютъ, сударь! спокойно возразилъ Гера-симъ. — Русскій человекъ крѣпокъ! Благодаря Бога, у насъ въ Марьинскомъ всѣ теперь здоровы, кромѣ, вотъ, Тимоѣев, и, между тѣмъ, всѣ, сударь, съ поконъ вѣку у ворожеекъ лѣчатся...

— Это не резонъ! Если до сихъ поръ не произошло несчастія, то можно ожидать его. Надо будетъ непре-мѣнно принять мѣры, примолвилъ Сергѣй Васильевичъ

11*

— 164 —

тономъ, который показывалъ, что онъ сильно угрюшился въ самого себя.

Вернувшись домой, онъ прошелъ прямо въ каобицетъ, взялъ листъ бумаги и надписалъ сверху: „Проектъ марьинской больницы“ и принялся выставлять цифру подлѣ цифры. Предположено было сначала устроить десять постелей. Но заключительный счетъ, въ который вошли расходы постройки, наемъ фельдшера, покупка медикаментовъ и содержаніе больныхъ, былъ такъ великъ, что числено постелей убавлено было тотчасъ же наноловину. Цифра все-таки превышала ожиданія Сергъя Васильевича; но это его не остановило: набросавъ карандашомъ легкій планъ постройки, онъ понесъ его къ женѣ. Съ первыхъ словъ мужа, Александра Константиновна протянула ему обѣ руки свои.

— У тебя всегда такія славныя иден, Сержъ! сказала она радостно, гляди ему въ глаза. — Я сидѣла здѣсь и думала именно: что, еслиъ всѣ мы жили больше въ своихъ деревняхъ, ближе бы знакомились съ сельскимъ бытомъ... сколько добра можно сдѣлать! сколько пользы! И какъ все это легко: стойть только чуть-чуть себя припудить. Принужденье даже совсемъ мѣ нетрудное: сельская жизнь имѣть также свою пріятную сторону, свою поэзію... Вотъ хоть бы теперь эти бездѣлицы! присовокупила она, приподымая пеструю ситцевую шапочку, предназначавшуюся для младшаго ребенка Катерины. — Ты представить себѣ не можешь, сколько мнѣ это доставляетъ удовольствія!.. Одна мысль, что бѣдные эти люди будутъ счастливы, радуетъ мое сердце. Ахъ, да, кстати: что подѣлываютъ наши protégés?..

— У нашихъ protégés несовсѣмъ ладно...

— Ахъ, Боже мой! что жъ такое?

— Тимоѣей очень боленъ...

— Qu’arrive-t’il à Timothée? съ оживленіемъ спросила гувернантка.

Сергъй Васильевичъ разсказалъ о прогулкѣ своей и передалъ все слышанное отъ Катерины. Участіе, выказанное при этомъ гувернанткой, сдѣлало бы величайшую честь ея доброму сердцу, если бъ не было черезчуръ уже сильно. Она слушала Сергъя Васильевича съ такимъ же почти выраженіемъ, какъ долженъ былъ слушать Тезей разсказъ о несчастіяхъ сына своего Ипполита. Она предложила сдѣлать тотчасъ же для больного de la tisane, a

— 165 —

въ ожиданіи этого снадобья, послать ему чашку бульона; но Сергей Васильевичъ сказалъ, что все это лишнее, что онъ сдѣлалъ уже самое необходимое распоряжение, а именно, послалъ за уѣзднымъ лѣкаремъ.

Слово „лѣкарь“, по тѣсной связи своей съ больницей, направило мысли Александры Константиновны къ новому проекту мужа. Планъ и система были тотчасъ же представлены на ея разсмотрѣніе. Все это привело ее въ восхищеніе, хотя она и замѣтила, что Сергей Васильевичъ поступилъ въ этомъ случаѣ нѣ сколько эгонистически.

— Ты, Serge, думалъ только о своихъ мужикахъ и совершенственно забылъ моихъ добрыхъ бабъ, сказала она.—Ты какъ будто удалилъ меня отъ добраго дѣла: но я также хочу принять въ немъ участіе; я хочу, чтобъ и моимъ бабамъ было мѣсто въ больницѣ: необходимо также, чтобъ были двѣ-три постели для больныхъ дѣтей.

— Все это прекрасно; но тогда нужно устроить двѣ-надцать постелей.

— Ну, да, конечно; если ужъ дѣлать, такъ дѣлать.

Сергей Васильевичъ показалъ счетъ; сумма была очень значительна; но все-таки не слѣдовало изъ этого, чтобъ строить больницу для одного мужескаго пола: это было бы крайне несправедливо. Рѣшено было посовѣтоваться съ уѣзднымъ лѣкаремъ.

Лѣкарь пріѣхалъ вечеромъ. Бѣлицыны не ожидали его такъ рано; вообще говоря, пріѣздъ лѣкаря былъ для нихъ во многихъ отношеніяхъ пріятнымъ сюрпризомъ: лѣкарь оказался очень милымъ и образованнымъ человѣкомъ; онъ успокоилъ ихъ совершенно насчетъ Лапши. Болѣзнь мужика была слѣдствіемъ паденія и ушшиа; онъмѣніе въ членахъ происходило оттого, что ему не пустили кровь въ свое время; теперь все уже сдѣлано, и лѣкаръ надѣлся, что въ скоромъ времени поспѣдуетъ выздоровленіе. Что жъ касается до проекта о постройкѣ больницы, уѣздный эскунзалъ одобрилъ его какъ нельзя больше.

— Это было бы истинное благодѣяніе, сказалъ онъ, — но о размѣрахъ вашего плана ничего не могу сказать: размѣры находятся въ полной зависимости отъ средствъ помѣщика. Впрочемъ, богатымъ людямъ все возможно, заключилъ онъ, сопровождая слова свои наклоненіемъ головы и взглядомъ, который окончательно расположилъ къ нему Бѣлицыныхъ.

Съ этого вечера больница сдѣлалась любимымъ пред-

— 166 —

метомъ бесѣды Сергѣя Васильевича; зданіе вырастало съ
каждымъ часомъ въ воображеніи предпріимчиваго помѣ-
щика, но съ каждымъ часомъ все борьбе и болѣе засло-
няло, повидимому, саратовскій лугъ: Сергѣй Васильевичъ
замѣтно охладѣлъ къ послѣднему; семейство Лапши было
передано на руки Александры Константиновны. „Что мо-
гутъ значить отдѣльныя личности, когда имѣется въ виду
общественная польза?" Такова, если не ошибаюсь, была
настоящая мысль Сергѣя Васильевича. Но Александра
Константиновна не имѣла ни малѣшаго понятія о поли-
тической экономіи: она продолжала заниматься своими
protégés съ истинно-материнскою заботливостью. Агапу
Акишеву вмѣнено было въ обязанность узнавать каждый
день о томъ, какъ идеть выздоровленіе Лапши; каждый
разъ, когда вставали изъ-за стола, Александра Констан-
тиновна посылала больному супу; гувернантка присоеди-
няла къ этому ломоть бѣлаго хлѣба; когда Лапша сталъ
поправляться, супъ замѣнился котлеткой, хлѣбъ—стака-
помъ краснаго вина, необходимаго, какъ говорила бордос-
ская уроженка, для подкрепленія силъ больного. Все это
опять-таки поручалось Агапу Акишеву, чтò, мимоходомъ
сказать, начинало дѣлаться для него невыносимымъ.

Дворовые не давали ему проходу съ Лапшою; особенно
сильно смѣялись тѣ, которые, считая себя во всѣхъ от-
ношеніяхъ достойными служить господамъ, были, одна-
кожъ, удалены въ пользу Агапа.—„Что взялъ!" говорили
ему: „хвасталъ, хвасталъ—что, какой авантажъ получилъ?
Вотъ-те и барскій лакей, къ какой должности приставили:
служишь по винной части землемѣромъ!" Отправляясь
къ Лапшѣ съ супомъ, Агапъ испытывалъ невыносимыя
питки: едва ступалъ онъ на улицу, какъ ужъ изъ лаби-
ринта, гдѣ жили дворовые, раздавались хохотъ, фырканье,
ядовитыя восклицанія: „Иди скорѣй!" кричали ему: „супъ
простынетъ: Лапша любитъ горячій; онъ тѣбѣ хохолѣ-то
намнетъ!“—„Эй, слышь, Агапъ! кланяйся госпожѣ Кате-
ринѣ, цѣлуй у ней ручки; о здоровьи спроси!" Или то-
ненькій голосокъ запѣвалъ вдругъ изъ-за угла:

У дороднаго, добра молодна,
Много было на службѣ послужено:
Съ кнутомъ за свиньями похожено.

Каждое изъ этихъ словъ вонзалось, какъ шило, въ
оскорбленное сердце Агапа. Извѣстно, противъ жара и
камень треснетъ. Агапъ былъ далеко не каменный; онъ

— 167 —

такъ вознепавидѣлъ все что хоть сколько-нибудь прика-
салось къ Лапшѣ, что, встрѣтивъ разъ на дорогѣ пуче-
глазаго Костюшку, падавалъ ему тузовъ безъ всякой ви-
димой причины. Ненависть, разжигаемая насмѣшками то-
варищей, усиливалась въ немъ съ каждымъ часомъ; онъ
не смѣлъ, однакожъ, выказывать ее слишкомъ явно, опа-
сайся жалобъ Катерины. Прійдетъ въ избу, швырнетъ
хлѣбъ, пихнетъ супъ — и только; но, поощренный смире-
ніемъ и молчаніемъ враговъ своихъ, онъ обнаружилъ
вскорѣ настоящія свои чувства. Недѣлю спустя постѣ
того, какъ захворалъ Лапша, посѣщена съ супомъ не
столько уже тяготили Агапа, сколько Катерину; она ни
на волосъ не отступала, однакожъ, отъ своего обычая:
молчаніемъ отвѣчала на выходки раздраженнаго Аки-
шева. Точно такъ же поступала она въ отношеніи къ
другимъ жителямъ Марьинскаго, которые и прежде ей
недоброжелательствовали, а теперь рѣшительно ее пре-
слѣдовали. Появленіе Катерины на улицѣ пробуждало
бранныя слова и ропотъ. „Вотъ оно что: изъ послѣднихъ
стали первыми!“ говорили мужики и бабы: „вотъ что
подольщаться-то значить! Шь какъ подѣхали? Прежде
христарадничали, у собакъ хлѣбъ отнимали, теперь съ
барскаго стола Ђдятъ... Кругомъ оплели господъ-то!..“—
„А вы думаете какъ? разъ спроста? знамо, что оплели!“
подхватывалъ всегда кузнецъ Пантелей, главный зачин-
щикъ всѣхъ этихъ толковъ: „они только для виду маль-
чика свово нищимъ отдали; тѣмъ временемъ, какъ два-
то дни пропадала—къ ворожеямъ ходила: тѣ, знамо, и
научили приманкамъ всемкимъ. Кабы не это, господа пер-
вымъ дѣломъ сослали бы ихъ отселева, потому что имъ
извѣстны всѣ ихнія мошенничества, что одну руку, при-
мѣрно, съ братомъ-разбойникомъ держать... А намѣсто
того, ихъ же благодѣтельствуютъ... Знаю, не спроста,
все черезъ колдовство; дай имъ срокъ, они не то еще
сдѣлаютъ!..“ Толки эти приняли чудовищные размѣры,
когда барыня, ея дочь и гувернантка, возвращалась съ
прогулки, два раза сряду лично навѣстили Катерину. Въ
то время, какъ господа находились въ избѣ, на задвор-
кахъ Марьинскаго пропусхода такая же почти бѣготня,
какъ когда помѣщики възжали въ околиду. Разговаривая
съ Катериной, Александра Константиновна не могла не
замѣтить грусти и смущенія на лицѣ бабы; но сколько
она ни разспрашивала, Катерина молчала.

— 168 —

— Тебѣ, можетъ — быть, не хочется разставаться съ Марьинскимъ — я это понимаю, моя милая, сказала, на- конецъ барыня, — грустить въ такомъ случаѣ не о чемъ; ты только прямо скажи мнѣ: я поговорю съ Сергѣемъ Васильевичемъ, и онъ — я въ этомъ увѣрена, — не захочешь переселять васъ противъ воли.

— Нѣтъ, сударыня, возразила Катерина съ пугливымъ какимъ — то оживеньемъ, — нѣтъ, ужъ если такая ваша милость, вы ужъ лучше переселите насъ. Мы, сударыня, этимъ не обижаемся; мы всей душой рады этому. Мы еще прежде, матушка, хотѣли васъ трудить этимъ... за- всегда этого желали; покрайности, мы тамъ вашей ми- лости пользу принесемъ, трудиться станемъ, да и самимъ лучше будетъ. Здѣсь, коли такъ насъ оставите, станутъ намъ только завидывать... попрекать станутъ вашими милостями...

— Какъ это можно! Неужели здѣсь такіе злые?

— Не по злобѣ, матушка, а такъ, по глупости по своей, по зависти! со вздохомъ проговорила Катерина. — Всякій, знамо, себѣ добра желаетъ; обошли его, другому доста- лось — ну, онъ и досадуетъ... Нѣтъ ужъ, сударыня, сдѣ- лайте такую Божескую милость, ослобоните насъ! убѣди- тельно подхватила она, — вѣкъ, матушка, станемъ за васъ Бога молить...

Обманутал въ своихъ ожиданіяхъ, но радуясь въ душѣ своей ошибкѣ, потому что боллась огорчить мужа, кото- рый ни за что бы не рѣшился переселить крестьянъ противъ воли, Александра Константиновна старалась успо- коить Катерину насчетъ Пети. Къ сожалѣнію, она не могла сообщить много утѣшительнаго. О мальчикѣ не было до сихъ поръ ни слуху, ни духу. Впрочемъ, надежды терять никакъ не слѣдовало: исправникъ въ отвѣтѣ своемъ ясно высказалъ, что сдѣлаетъ все возможное, чтобъ только угодить Сергѣю Васильевичу. Но потому ли, что несча- стіе дѣлаетъ недовѣрчивымъ, или по другимъ причинамъ, которыхъ Катерина не хотѣла открыть барынѣ, она оста- валась неутѣшною, и выразительное лицо ея продолжало сохранять всѣ признаки глубокой, внутренней скорби.

V.

Дѣло опять пошло на ладъ.

Александру Константиновну нешутя начинало огорчать, что Петя такъ долго не отыскивался. Ей такъ пріятно

— 169 —

было бы сообщить Катеринѣ пріятную вѣсть! Не проходило часа, чтобъ маленькая Мери не спрашивала: „нашли ли мальчика?“ Дѣло въ томъ, что ей собственно представлено было удовольствіе передать обѣдной матери радостное извѣстіе.

Нетерпѣніе Александры Константиновны объяснялось еще другой причиной: она не сомнѣвалась, что возврachenie Пети развлечетъ, разсѣетъ Сергѣя Васильевича, который вотъ ужъ пятый день ходилъ съ задумчивымъ видомъ и былъ, очевидно, не въ духѣ. Александра Константиновна не ошиблась: Сергѣй Васильевичъ точно ну-ждался въ разсѣяніи. Онъ находился въ положеніи чело-вѣка, который долго питаетъ въ душѣ какую-нибудь мысль и вдругъ видитъ необходимость съ ней разстаться. Послѣ первой бесѣды съ Герасимомъ касательно устройства боль-ницы, онъ уѣдился, что планъ его осуществляться никакъ не можетъ. Старикъ словно ждалъ этого случая, чтобъ раскрыть передъ бариномъ настоящее положеніе марьин-скаго хозяйства. Едва Сергѣй Васильевичъ заговорилъ о больницѣ, Герасимъ выставилъ ему на видъ кровлю овина, которая грозила унасть на голову работникамъ. Сергѣй Васильевичъ сказалъ, что одно не мѣшаетъ другому: можно выстроить больницу и починить кровлю. Герасимъ ловко перешелъ тогда къ скотному двору, требующему поспѣш-ной поправки; Сергѣй Васильевичъ замѣтилъ, что для него здоровье крестьянъ всего дороже. Герасимъ совер-шенно согласился, но тутъ же началъ распространяться о хлѣбныхъ амбарахъ и закромахъ, которые, благодаря ветхости, пропускали со всѣхъ сторонъ сырость, такъ-что мука, пролежавъ тамъ мѣсяцъ, превращалась въ камень. Переходя такимъ образомъ отъ одной развалины къ другой (а такихъ нашлось въ Марьинскомъ великое множество), старикъ имѣлъ очевидное намѣреніе нанести рѣшительный ударъ не только больницѣ, но даже всѣмъ остальнымъ проектамъ: увеличенію пруда, постройкѣ бесѣдки, перемѣщенію службъ, превращенію краснаго двора въ англійскій скверъ, и проч.

Не знаю, въ какой степени старый управитель достигъ своей цѣли, но только съ этого дня Сергѣй Васильевичъ впалъ въ задумчивость и пересталъ говорить о своихъ проектахъ. Проекты эти были главными возбудителями дѣятельности, выказанной имъ до этого времени; лишив-шись ихъ, онъ сдѣлался вдругъ страшно-равнодушнымъ

— 170 .—

въ отношеніи ко всему Марьинскому. Существованіе помѣщика-хозяина, представлявшееся Сергѣю Васильевичу въ такомъ поэтическомъ свѣтѣ, явилось передъ нимъ во всей прозаической наготѣ своей. „Дѣйствительно, прежде чѣмъ строить новыя зданія, надо поправить старыя“, думалъ онъ: „въ деревнѣ неуклюжій какой-нибудь хлѣб-ный амбаръ дѣйствительно полезнѣе бесѣдки, потому что хлѣбъ... словомъ, Герасимъ правъ... Все это, однакожъ, страхъ скучно... надо признаться!..“ заключалъ онъ, бро- сая разочарованные взгляды на дворъ и окружающіе его постройки, крытыя соломой. Дни начинали казаться ему невыносимо длинными; имъ овладѣла скука и апатія, ко- торую напрасно старалась разогнать Александра Констан-тиновна. Катанье въ лодкѣ, прогулки въ длинныхъ дро- гахъ, чай въ лѣсу и другія сельскія увеселенія, приду- манныя ею для развлеченія мужа, развлекали только гувернантку и Мери. Сергѣй Васильевичъ раза два былъ на скотномъ дворѣ, гдѣ ставили строили и выстили кровлю; но все это показалось ему такъ незаниматель- нымъ, что онъ туда ужъ не возвращался.

Скука между тѣмъ усиливалась, и Богъ знаетъ, чѣмъ бы все это кончилось, если объ не одно обстоятельство, которое снова воскресило заснувшую дѣятельность помѣщика. Лапша выздоровѣлъ. Сначала извѣстіе это принято было Сергѣемъ Васильевичемъ очень равнодушно, но, казалось, ему стоило даже пѣкотораго усилия, чтобъ уступить женѣ, которая явилась въ кабинетъ съ веселымъ лицомъ и звала его взглянуть на Лапшу.

Выздоровленіе Тимоѣева не прозвело большой перемѣны въ его наружности: онъ, казалось, укрепился скопѣе духомъ, чѣмъ тѣломъ; по крайней мѣрѣ брови его такъ высоко теперь подымались, что между ними и корнями волосъ оставалась только тоненькая морцинистая полоса мяса.

— Очень радъ, очень радъ, мои милые, разсѣянно проговорилъ Сергѣй Васильевичъ, кивая головою Кате- ринѣ и ея мужу,—очень радъ... Вотъ я слышалъ, вы лѣ- читься не хотите, ходите къ какимъ-то ворожеямъ, кото- рыя васъ только собираютъ, примолвилъ онъ холоднымъ тономъ упрека,—вотъ чтобъ зпачитъ, однакожъ, лѣченье, чтобъ значить докторъ: видишь, ты теперь на ногахъ! Если объ была у насъ больница въ Марьинскомъ и тебя положили объ туда, какъ только ты занемогъ (брови

— 171 —

Ланши задвигались безпокойно), ты тогда поправился
бы еще скорче...

Катерина и ея мужъ, успѣшній снова обобриться, на-
чали благодарить Сергъя Васильевича за попечение.

-- Меня не за что, рѣшительно не за что; благода-
рите барыню: она о васъ заботилась, произнесъ помѣ-
щикъ, поглядывая въ окно.

Поклонившись Александрѣ Константиновѣ, Катерина
остановила на пей перѣшительные глаза и наконецъ
сказала:

-- Когда жъ, сударыня... когда прикажете собираться?

-- Ахъ, да! перебилъ Сергъй Васильевичъ,—ну, что?..
какъ?.. подумали ли вы, о чемъ я тогда говорилъ вамъ?

Катерина упала ему въ ноги: Ланши какъ будто этого
и ждалъ: онъ послѣдовалъ примѣру жены съ особенною
торопливостью. Извѣ словъ ихъ дѣлалось яснымъ, что они
крѣпко обдумали предложеніе барина и рады отправиться
хотя сію минуту.

-- Хорошо, очень радъ. Я переговорю объ этомъ съ
Герасимомъ. Во всѣкомъ случае, приготовляйтесь къ
отъѣзду... приготовляйтесь...

Сказавъ это, Сергъй Васильевичъ отпустилъ крестьянъ
и направился въ кабинетъ. Оставалось еще два часа до
обѣда: онъ отыскалъ записку о саратовскомъ лугѣ и отъ
нечего дѣлать сталъ повѣрять сдѣланныя прежде вычис-
ленія. Какъ ужъ сказано, „вѣроятные доходи“, которые
могъ приносить лугъ, превышали ожиданія помѣщика; въ
занятіи этомъ онъ не нашелъ, сдѣдовательно, ничего
скучнаго; напротивъ, все подтверждало, что мысль о пе-
реселеніи была практическая мысль и сдѣлала бы честь
любому хозяину. „Надо, однакожъ, заняться и кончить
это дѣло“, подумалъ Сергъй Васильевичъ, когда его по-
звали объѣдать. Во время объѣда онъ былъ разговорчивъ и
вообще казался веселѣе, чѣмъ въ послѣдніе пять дней.
Бесѣда сдѣлалась еще оживленѣе, когда всѣ расположи-
лись на террасѣ. Александра Константиновна точно ута-
дала причину, которая подѣйствовала на мужа: она съ
особеннымъ жаромъ и увлечениемъ говорила о саратов-
скомъ лугѣ.

— Да, сказалъ Сергъй Васильевичъ, откидываясь на
спинку стула,—я очень радъ, что мнѣ пришла эта мысль;
я рѣшительно не вижу причины жертвовать этимъ лугомъ
въ пользу госпожи Ивановой... Karassin (Александра Кон-

— 172 —

стантиновна, Мери и гувернантка засмѣялись) очень добрый, почтенный и честный человекъ, mais c'est une poule mouillée—мокрая курица! и притомъ имъ, какъ, впрочемъ, вообще всѣми ими, управляетъ рутина. Онъ ничего не говорилъ мнѣ объ этомъ, но, я увѣренъ, онъ не одобряетъ моей мысли; а отчего, спроси: оттого, что боится истратить какихъ-нибудь двѣсти рублей, необходимыхъ для переселенія, а между тѣмъ лугъ, надо тебя сказать, приносить восемьсотъ рублей! Но они всѣ таковы: держатся за гривенникъ и пропускаютъ цѣлковые. Рутина! рутина!.. А между тѣмъ кричать: хозяйство! хозяйство!.. Хозяйство заключается въ общихъ соображеніяхъ доходовъ, а не въ мелочахъ какихъ - нибудь. Нѣтъ, не шутя, я очень радъ этой мысли.

— Я, Serge, вдвойнѣй рада, весело подхватила Александра Константиновна,— деньги сами по себѣ; но мысль эта дала еще тебя способъ сдѣлать истинно доброе дѣло: эти обѣдные люди будутъ тамъ такъ счастливы!..

— Oh, mon Dieu, oui! воскликнула гувернантка, складывая съ умиленіемъ руки и подымая восторженные глаза къ небу.

Коснуться при mademoiselle Louise предмета, который сильно занималъ ея воображеніе—значило почти то же, что приложить огонь къ фейерверку. Она заговорила вдругъ съ такою увѣренностью о счастіи, ожидавшемъ семейство Лапши, какъ будто ее неожиданно намагнетизировали и она говорила въ восторженномъ экстазѣ самобулизма. Свѣжій воздухъ луговъ, запахъ цвѣтовъ должны были, по словамъ ея, тотчасъ же расширить грудь Лапши, укрѣпить его легкіи и разлить румянецъ на блѣдныхъ щекахъ всѣхъ членовъ его семейства. Зрѣніе Лапши (онъ, какъ ужъ сказано, слабо видѣлъ, и во время его болѣзни гувернантка неоднократно посылала ему смѣсь изъ чая, рома и розовой воды для примочки), зрѣніе Лапши, постоянно устремленное къ безкрайному горизонту степени, должно было получить силу. Она завидовала пучеглазому Костюшкѣ, который, подобно степени орленку, будетъ расти и развиваться посреди дикой свободы. Самый духъ Катерины, ея дѣтей и мужа долженъ былъ воскреснуть и возвыситься въ виду широкаго, величаваго простора луговъ. Она привела въ примѣръ Патфайндера и напомнила Бѣлицынымъ поэтическія американскія степени Купера. Самая обыкновенная мысль, по-

— 173 —

павъ въ воображеніе бордосской уроженки, мгновенно вспыхивала, расширялась, какъ пороховой газъ, произвожила дѣйствіе взрыва и, смотря по содержанію своему, повергала ее въ восторгъ, въ отчаяніе или въ неистовую дѣтскую радость; она ни о чемъ вообще не могла говорить, ничего не могла дѣлать безъ увлеченія и сильныхъ порывовъ. Она прикладывала страсть даже тогда, когда дѣлала вмѣстѣ съ Мери песочные пирожки и выводила на нихъ самые замысловатые узоры. Случалось ей бѣжать съ дикимъ крикомъ черезъ всѣ комнаты, держа въ рукахъ муху, которой хотѣла дать свободу (въ домѣ было множество пауковъ); освободивъ la malheureuse, она долго сѣдила за ея полетомъ и радостно била въ ладоши. Утенокъ, унесенный коршуномъ, повергалъ ее въ такой ужасъ, что можно было думать, что съ Мери произошло несчастіе.

Бѣлицыны знали очень хорошо восторженныя свойства гувернанты; но тѣмъ не менѣе она увлекала ихъ яркостью своихъ описаній: картина поэтическихъ луговъ Купера произвела на нихъ особенно сильное впечатленіе.

— Луга! луга!.. Въ луга, когда такъ! поѣдемте же въ луга! воскликнули въ одинъ голосъ Сергѣй Васильевичъ, его жена и дочь.—Вели закладывать длинныя дроги: мы Ђдемъ въ луга! подхватилъ Сергѣй Васильевичъ, когда на звонъ его явился лакей.

Въ одинъ мигъ дамы поднялись и пошли одѣваться. Сергѣй Васильевичъ послѣдовалъ ихъ примѣру съ живостью, которой давно ужъ не выказывалъ.

Полчаса спустя, всѣ сидѣли въ длинныхъ дрогахъ и Ђхали по паправленію къ мельницѣ, за которой начинались превосходные заливные луга Марынискаго. Принимая въ соображеніе восторженное настроеніе духа и нептерѣніе, съ какимъ ждали всѣ позьменія луга, надо было думать, Бѣлицыны пробудутъ тамъ по крайней мѣрѣ до солнечнаго заката. Оно бы, вѣроятно, такъ и было, если бъ не Сергѣй Васильевичъ. Едва Александра Константиновна, гувернантка и Мери успѣли составить себѣ по букету, какъ ужъ лицо его выразило озабоченность; онъ обнаружилъ желаніе вернуться скорѣй домой; ему жаль было разстроить прогулку, но вмѣстѣ съ тѣмъ видно было, что его побуждала къ этому очень важнал причина.

— Все это прекрасно, c'est charmant, я совершенно раздѣляю вашъ восторгъ, сказалъ онъ, бросая быстрые,

— 174 —

но очевидно разсъянные взгляды по окрестности,— но все это напоминаетъ другой лугъ, о котором мы совершенно забыли. Ты знаешь мое правило: никогда не откладывать дѣло въ долгій ящикъ, и, наконецъ, дѣло прежде всего. Я совершенно выпустилъ изъ виду одно обстоятельство и теперь только вспомнилъ: приближаются петровки; надо какъ можно скорѣе отправить это семейство, въ противномъ случае, госпожа Иванова надѣлаетъ тамъ дѣла...

— Что такое петровки? спросила Александра Константиновна, поглядывая на суетливо-озабоченное лицо мужа, который махалъ кучеру, чтобъ онъ подъѣзжалъ.

— Петровки—это время покоса. торопливо возразилъ Сергей Васильевичъ.— Если мы замѣшкаемъ съ нашими переселенцами, лугъ будетъ скошень, добавилъ онъ, кидая нетерпѣливые взгляды по направленію къ Марьинскому.

— Какъ ты все это знаешь? проговорила жена.

— Il le faut bien, ma chère! Это азбука нашего брата, хозяина, проговорилъ Сергей Васильевичъ, краснѣя отъ внутренняго удовольствія.

Дѣятельность его, охлажденная доводами Герасима, пробудилась тѣмъ сильнѣе, чѣмъ долѣе находилась въ усыпленіи. Въѣзжал во дворъ, Сергей Васильевичъ крикнулъ, чтобъ ему тотчасъ же, не медля ни минуты, повзвали управителя. Дѣло о саратовскомъ лугѣ изложено было такъ быстро, и такъ много видно было со стороны Сергейіи Васильевича желанія, чтобъ переселеніе совершилось скоро, что старику Герасиму оставалось только вертѣть пальцами за синюю. Но духъ прямоты и противорѣчія, отличавшій старика, и тутъ-таки взялъ свое: онъ выразилъ сомнѣніе, чтобъ можно было на другой день найти покупщика на избу. Лапши, которую Сергейій Васильевичъ хотелъ продать съ тѣмъ, чтобъ на эти деньги отправить переселенцевъ.

— Вѣчныя затрудненія! воскликнулъ помѣщикъ. — Нотвоему, надо, стало-быть, жить покупщика, а между тѣмъ Иванова скосить лугъ. О-о, очень хорошо! славное расположеніе!.. Оцѣнить избу, выдать имъ деньги изъ конторы, а тамъ, когда продадутъ ее (тутъ Сергейій Васильевичъ обратился къ входившему лакею и велѣлъ какъ можно скорѣе позвать Тимофея и его жену), а тамъ, подхватилъ онъ, обратившись къ Герасиму,— продадутъ избу, деньги опять вернутся въ контору—не все ли это равно?

Черезъ десять минут объявлено было Лапши и Кате-

— 175 —

рипъ, чтобъ они какъ можно скорѣе приготовлялись въ путь. Узнавъ о времени, которое потребуется имъ для сборовъ, Сергъ й Васильевичъ спросилъ у Герасима, сколько дней, приблизительно, нужно, чтобъ дойхать до саратов-скаго луга. Оставшись повидимому очень доволенъ отвѣтами, онъ отпустилъ крестьянъ и уравниłеля и принялся писать объяснительное письмо госпожѣ Ивановой.

## VI.
### Разставанье.

На другой день, какъ только Сергъ й Васильевичъ продолжился, первымъ дѣломъ его было послать къ Лапшѣ Агапа Акишева: ему хотелось узнать, какъ идутъ сборы.

— Приготовляются, сударь, сказалъ Акишевъ, на глу-помъ лицѣ котораго нельзя было не прочесть радости.

Но радость была преждевременная: въ этотъ день Сергъ й Васильевичъ посылалъ его, по крайней мѣрѣ, разъ двадцать къ Тимофею.

Сборы продолжались всего два дня, благодаря тому, вѣроятно, что собирать почти было нечего. Наступилъ день, предшествовавшій отъѣзду. Семейство Лапши собра-лось въ прихожую, чтобъ проститься съ господами.

Слѣдуя совѣту Герасима и также собственнымъ со-ображеніямъ, Сергъ й Васильевичъ поручилъ всѣ бумаги касательно луга, письмо помѣщцѣ Ивановой и всѣ деньги Катеринѣ. При этомъ Лапша, протянувшій уже руку съ самымъ дѣловымъ видомъ, меланхолически опустилъ брови; но онъ снова поднялъ ихъ, когда баринъ обратился къ нему и сказалъ, что собственно ему поручаетъ надзоръ за лугомъ и полагается на него въ этомъ дѣлѣ, какъ на самого себя. Это очевидно польстило Лапшѣ, и во все время, когда баринъ объяснилъ ему его обязанности, онъ глядѣлъ совершеннымъ молодцомъ. Барыня, елъ дочь и франпуженка надѣляли между тѣмъ Катерину и елъ дѣ-тей подарками. Накопецъ, господа подцѣловали каждаго изъ присутствующихъ (все это не обошлось, разумѣется, безъ крика со стороны Костюшки и другихъ ребятишекъ), простились съ крестьянами и, нѣсколько растроганные, вышли на террасу.

Въ тотъ же день, послѣ солнечнаго заката, Александра Константиновна, сопровождался гувернанткой и Мери, гуляла по саду. На поворотѣ аллен онъ встрѣтили Ка-

— 176 —

терину; встрѣча была такъ неожиданна, что всѣ три вскрикнули; Катерина упала въ ноги барынѣ, и смущеніе ея на этотъ разъ было такъ велико, что долго не могли добиться отъ нея толку. Наконецъ, она сказала, что пришла сказать о пропавшемъ сынѣ; она цѣловала руки и ноги барыни и всячески заклинала ее не оставить Петю въ Марьинскомъ лѣ случѣ, если онъ отыщется; она умоляла отправить его къ нимъ, въ степь. Александра Константиновна дала слово исполнить просьбу; она хотѣла вести бабу къ мужу, полагая, что слово Сергѣя Васильевича окончательно ее успокоить; но Катеринѣ достаточно было слова барыни. Прежде чѣмъ Александра Константиновна успѣла повторить ей свое обещаніе, она уже скрылась.

Было совершенно темно, и на улицѣ мало уже встрѣчалось народа, когда Катерина подошла къ избѣ своей. Она готовилась уже отворить ворота, но въ самую эту минуту услышала голосъ мужа и, вслѣдъ затѣмъ, голосъ сосѣдки. Это ее озадачило: сосѣдка давно находилась съ ними въ разладицѣ. Катерина обогнула избу и вошла въ переулокъ. Винзость мѣста и окрестная тишина позволили ей слышать каждое слово.

— Да, тетка Матрена, даже изъ собственныхъ рукъ цѣловадъ меня... вотъ въ эвто само мѣсто, повѣствовалъ Лапша.—„Я, говорить, располагаюсь, говорить, на тебя, Тимоей, братецъ ти мой, все одно, что на себя, говорить, распоряжайся какъ знаешь“... Какъ управителя, значитъ, туда посылаетъ—все едино.

— Счастье вамъ, счастье! поддакнула шепелявымъ голосомъ сосѣдка.

— Ну также вотъ хлопотъ очень много, очень хлопотливо! продолжалъ Лапша озабоченнымъ тономъ, — имѣнье большущее: однихъ арбузовъ четыреста десятинъ съють...

— Ахти, касатики!.. Ну, счастье вамъ!.. Значитъ, чѣмъ нибудь угодили передъ господами?..

— Главная причина, тетка, почему, что самъ до всего доходить. „Я, говорить, не вѣрю про кого худо говорятъ; для людей худъ, для меня хорошъ, говорить... Вижу, примѣрно, какой ты есть такой человѣкъ, потому и даю тебе распоряженье... за то, говоритъ, что терпѣлъ отъ людей напраслину, значитъ, за твою добродѣтель“...

— Нѣтъ, не за то! крикнула Катерина, неожиданно

— 177 —

появляясь въ огородѣ,—за то насъ высылаютъ, что хуже мы всѣхъ—вотъ за чтò! за худобу нашу, а не за добродѣтели! Хорошіе люди, кто трудится, работаетъ, тѣ всѣ здѣсь остаются: они господамъ надобны. Худое, лежебоки вонъ отсылаются: лугъ стеречь, а не вотчинами править.

— Такъ-то вѣрнѣ, Лапша! смѣясь, воскликнула сосѣдка и удалилась.

Лапша кряхтѣлъ, корчился и щурился.

— Господи! отыми ты лучше мою жизнь, чѣмъ мнѣ такъ-то мучиться! сказала Катерина, досада которой перешла вдругъ въ тоску.—Двадцать лѣтъ терплю, двадцать лѣтъ нѣтъ мнѣ спокою... Ни разума, стало-быть, нѣтъ въ тѣбѣ, ни совѣсти! подхватила она, обращаясь къ мужу.— Ну, что ты здѣсь разсказываешь—а? Мало, значитъ, было мнѣ черезъ тебя горести? Хошь бы о ребятахъ-то о своихъ подумалъ, хошь бы для нихъ помолчалъ! Нѣтъ, нѣтъ въ тѣбѣ ни совѣсти, ни разума!

— Ну, что шумишь-то? что шумишь? пробормоталъ Лапша.

Но видя, что жена не унимается, махнулъ рукою и медленно попелся къ ригѣ; онъ потряхивалъ головою съ такимъ видомъ, какъ будто говорилъ себѣ: „не стойть связываться: самал, что ни на есть, пустяшная баба!“

Сердце бѣдной женщины такъ было переполнено горестими вслѣдаго рода, что въ немъ не оставалось мѣста для другого чувства. Досада противъ мужа исчезла, какъ только онъ скрылся изъ виду. Она вошла черезъ заднія ворота во дворъ; но тутъ слухъ ея былъ встревоженъ затаненнымъ всхлипываніемъ. Подойдя къ крыльцу, она увидѣла дочь. Маша сидѣла на послѣдней ступенькѣ и, закрывъ лицо руками, въ три ручья разливалась.

— О чемъ это ты, дитятко? вымолвила Катерина ласковымъ, но твердымъ голосомъ.

Маша заплакала еще горче.

— Полно, дитятко, сказала мать, притрогиваясь къ рукѣ дочери.—Ну, о чемъ?.. Вотъ у меня годовъ-то втрое больше твоихъ: стало, втрое больше привыкла я къ здѣшнимъ мѣстамъ, а видишь, я ничего... я не плачу... замѣтила она, плотно сжимая свои губы, между тѣмъ, какъ судорожно дрожавшія ноздри ясно показывали, какихъ усилий ей стоило, чтобы не примѣшать къ слезамъ дочери своихъ собственныхъ. — Полно, дитятко; надо еще намъ переговорить съ тобою о Дунѣ... слышь...

12

— 179 —

Катерины; Волчокъ сидѣлъ насупротивъ и безпокойно
двигалъ свой мъ кренделемъ.

— Ну, пойдемте всѣ въ поле, проговорила Катерина,
взявъ ребенка изъ рукъ Дуни,—пойдемте поглядѣть... мо-
жетъ въ послѣдній...

Она не договорила и быстрыми шагами вышла на улицу.
Всѣ, не выключая Дуни и Волчка, поспѣдовали за нею.
На улицѣ ни души не было; ни одна собака не залаяла.
Впрочемъ, и рано было; даже на востокѣ, который свѣт-
лѣлъ и постепенно дѣлался алымъ, кой-гдѣ еще вздра-
гивали звѣзды.

Поле Лапши неприкосновенно переходило въ его родъ
отъ отца къ сыну: такъ вообще бываетъ у крестьянъ на-
слѣдственныхъ имѣній, принадлежащихъ помѣщикамъ, ко-
торые уважаютъ порядокъ, установленный ихъ отцами.
Поле это, покрывавшееся когда-то изъ года въ годъ зо-
лотымъ моремъ колосьевъ, или тяжелыми гроздами овса,
перейдя въ руки Лапши, постепенно скудѣло и сдѣалось
самымъ плохимъ полемъ Марынскаго. Вотъ уже седьмой
годъ какъ оно не удобрялось. Съ тѣхъ поръ, какъ въ
домѣ не стало лошади, имъ исключительно занималась
Катерина: весною займетъ зерна, найметъ лошадь у со-
сѣда и потомъ во весь годъ одна надъ нимъ сокрушается;
дѣло Лапши состояло въ томъ, чтобъ вспахать ниву; но
большею частью допахивала Катерина: послѣ первыхъ
двухъ дней у Лапши такъ всегда разбаливалась поясница,
что онъ оставлялъ работу и пластомъ ложился. Поле за-
нимало вершину одного изъ холмовъ, которые окружали
деревню. Выйдя за окопицу, Катерина прибавила шагу;
ей хотѣлось вернуться домой до восхода. Къ сожалѣнію,
это сдѣалось невозможнымъ: на половинѣ пути ихъ ero-
комъ долго задержала Дуня; она совершенно неожиданно
отбѣжала въ сторону, бросилась на-земь и начала свои
плачевныя причитанія; оставить ее не было возможности:
она могла уйти Богъ знаетъ куда и замедлить такимъ
образомъ отвѣздъ. Наконецъ кой-какъ ее уговорили. Но
когда семья приблизилась къ полю, яркое зарево обни-
мало уже востокъ и жаворонки весело распѣвали въ воз-
духѣ. Ступивъ на межу, раздѣлявшую поле на двѣ поло-
вины, Катерина быстро отошла въ сторону сажень на
двадцать. Лапша остался съ дѣтьми на межѣ; онъ пови-
димому рѣшительно не зналъ, зачѣмъ привела его жена:
онъ глашѣлъ по сторонамъ, дѣлалъ время отъ времени

12*

— 180 —

неодобрительныя замѣчанія касательно худой обработки того или другого поля (свое собственное считалъ онъ всегда безплоднымъ, невознаграждающимъ тяжкіе труды его), или съ особеннымъ вниманіемъ слѣдилъ за жаворонками. Маша слушала отца разсѣянно, словно нехотя; она не отрывала глазъ отъ матери, высокая фигура которой рисовалась въ отдаленіи на огненномъ заревѣ восхода. Наконецъ, она подмигнула отцу на Дуню и пошла къ матери. Катерина не замѣтила приближенія дочери; она стояла къ ней спиною и обернулась тогда лишь, какъ Маша тронула ее за руку.

— Что ты, матушка? спросила Маша, останавливаясь удивленные глаза на лицѣ ея, исполосованномъ слезами.

— Ничего... дитятко... такъ... сгрустнулось что-то... сказала Катерина.

Она передала младенца Машѣ, опустилась на колѣни, разложила платокъ и принялась накладывать въ него комки земли.

— Это ты зачѣмъ, матушка?..

— А то какъ же, дитятко, какъ же?.. Съ собой возьмемъ, въ дальнюю, чужую сторону... всякому изъ васъ по кусочку зашью въ ладонку, чтобъ помнили... Намять по родной сторонѣ останется...

— Эй, Катерина! ступай!.. эй! время! крикнулъ въ эту минуту Маша.

Катерина обратила глаза въ ту сторону; но первый солнечный лучъ, брызнувший вдругъ изъ-за горизонта, заставилъ ее отвернуться. Она торопливо свернула платокъ съ землюю и поднялась на ноги.

— Вотъ, сказала она, снова обративъ заплаканное лицо къ солнцу, которое величественно восходило въ ясномъ небѣ, — вотъ, дитятко, ужъ не видать намъ съ этого мѣста яснаго солнышка!..

— Катерина! что жъ ты стала? ступай! крикнулъ снова Маша, махая издали руками.

Катерина сдѣлала нетерпѣливое движение; но лицо ея снова приняло выраженіе тоски, и она снова заплакала, когда въ послѣдній разъ взглянула на поле.

— Прощай, мать сыра земля, кормилица наша! сказала она, не переставая креститься, —прощай!.. Воскормила ты, возрастила мени самоё и дѣтей всѣхъ моихъ... Не привелъ Господь святымъ хрѣбомъ твоимъ шитьаться до скончанія вѣка нашего... Прости, кормилица!..

— 181 —

Маша также теперь плакала; но слезы ея выходили видно изъ другого источника, чёмъ у матери: тогда какъ Катерина смотрѣла на поле, глаза дочери устремлялись на Марьинское, которое разстилалось темнымъ цятномъ на днѣ долины.

Заплаканныя лица жены и дочери возбудили удивленіе Лапши; нѣсколько разъ пытался онъ заговорить, но какъ какъ рѣчъ его заключалась большею частью въ похвалахъ жаворонкамъ, Маша и Катерина не отвѣчали. Видя, что толку не доберешься, Лапша присоединился къ ребятишкамъ, Дунѣ и Волчку, которые шли впереди; но какъ какъ и съ этой стороны не отдали словамъ его должнаго вниманія, онъ забросилъ руки за спину, высоко приподнялъ брови и пошелъ особнякомъ. О чемъ онъ думалъ— рѣшить трудно; мысли его, надо полагать, стремились больше къ саратовскимъ арбузамъ, о которыхъ говорилъ онъ съ утра до вечера и которыми часто даже бредилъ во время болѣзни.

Полчаса спустя послѣ всего описаннаго, передъ избою Лапши стояла порядочная толпа: ее составляли больше бабы; тутъ были также и дворовыя; между ними особенно звонко тараторила скотница Василиса, одна изъ главныхъ поджигательницъ ненависти противъ Катерины (Александрѣ Константиновѣ она не понравилась съ перваго же дня, и она забыла о ней точно такъ же, какъ забыла о ея просьбѣ). Въ толпѣ виднѣлось также нѣсколько му жиковъ; въ числѣ послѣднихъ знакомъ намъ только кузнецъ Пантелей. Между толпою и воротами перебѣгали поминутно дѣвчонки и мальчишки; одинъ изъ самыхъ суетливыхъ былъ мальчикъ съ бѣлой головой и краснымъ лицомъ, который съ такою свирѣпостью припадалъ къ рукамъ господъ во время ихъ пріѣзда; мальчикъ этотъ отличался вообще необыкновеннымъ любопытствомъ: гдѣ бы ни собралась толпа, онъ уже былъ тутъ какъ тутъ. Огромныя щели воротъ были рѣшительно замуровлены головами ребятъ; къ нимъ вскорѣ присоединилась востроглазая бабенка, марыинская запѣвалка и хороводница, та самая, что встрѣтила Лапшу, когда онъ возвращался домой, по-слѣ паденія въ вертепъ.

— Лошадь ужъ запрягли, сейчасъ выѣдутъ! сказала она, поглядѣвъ въ щель.

Дѣйствительно, лошадь уже была запряжена, и всѣ

— 182 —

члены переселяемаго семейства стояли подлѣ подводы. Они только что вышли изъ избы, куда заходили съ тѣмъ, чтобъ въ послѣдній разъ проститься съ жилищемъ. Прощанье, надо думать, было очень тяжело: глядя на дочь и на жену, даже Лапша словно раскисъ немного. Имъ оставалось теперь только отворить ворота и Їхать; но стеченіе народа передъ избою смущало Катерину. Она сожалѣла, что ходила въ поле и не уѣхала до свѣта; отъѣздъ ихъ совершенъся бы тогда никѣмъ не замѣченный. Куда какъ тяжко было ей въ настоящую минуту! Къ счастью, совершенно неожиданно явилось облегчение.

За воротами послышался голосъ Герасима Аванасьевича. Толпа мигомъ раз seat was a. Gerasimъ vosehet na dvorъ.

— Ну, готово? Хорошо. И съ вами пришелъ проститься, сказалъ онъ, оглядывая добродушно присутствующихъ, которые поклонились.

Катерина подошла къ старинку и шопотомъ передала ему объ уловкѣ, придуманной ею для заманки Дуни (Дуня стояла въ десяти шагахъ, угрюмо опершлась на палку). Герасимъ громко повторилъ слова Катерины, послѣ чего передалъ всѣмъ барскій поклонъ и приступилъ къ подробному измѣщенію ихъ обязанностей какъ въ отношении къ самимъ себѣ, такъ и въ отношеніи къ исполненію службы.

— Ну, съ Богомъ теперь, съ Богомъ! заключилъ онъ, отходя въ сторону.

Ворота заскрипѣли, заскрипѣла подвода, и раздались глухія, сдержанныя рыданія.

Герасимъ Аванасьевичъ шелъ между Катериной и ея дочерью и не переставалъ ихъ уговаривать; особенно часто обращались онъ къ послѣдней, которая не могла такъ владѣть собою, какъ мать, и громко плакала. Хотя управляла не больно боялись, но, зная его близость къ господамъ, никто изъ ненавистниковъ переселяемаго семейства не посмѣлъ выразить своего прощального привѣта. Пантелей, скотница Васильса и другие враги Катерины уходили въ глубину воротъ по мѣрѣ того, какъ подвода проѣзжала мимо. Герасимъ Аванасьевичъ проводилъ ее вплоть до конца улицы. Серѣй Васильевичъ поручилъ ему лично присутствовать при отправленіи и потомъ сообщить ему о томъ во всей подробности.

Простившись съ управителемъ, Катерина, Маша и Лапша пошли догонять подводу, которою правилъ Костюшка, си-

— 183 —

дѣвший на облучкѣ съ братьями. Волчокъ скакалъ впереди по дорогѣ. Дорога шла черезъ лугъ. Вскорѣ гумна стали закрывать улицу Марлинскаго. Катерина остановилась и въ послѣдній разъ взглянула на деревню; сердце ея какъ будто оборвалось въ эту минуту. Долго стояла она на одномъ мѣстѣ, сама не сознавая, что творилось въ душѣ ея: чувствовала только, что тамъ больно-горько. Хотя разумъ и говорилъ ей, что ждеть ее лучшая судьба, чѣмъ въ Марлинскомъ, но въдь родина то же, чтò мать родная: иногда и бьетъ она, больно бьетъ, а все-таки крѣпко ее любишь!

Лапша и дѣти были уже на горѣ, у опушки рощи, когда Катерина нагнала ихъ. Приближаясь къ нимъ, она услышала чей-то посторонній голосъ, но рыданія Маши мѣшали ей разобрать, чей именно; Волчокъ не лаялъ, слѣдовательно нельзя было думать о чужомъ человѣкѣ. Высвободившись изъ кустовъ, которые заслоняли поворотъ дороги, Катерина увидѣла столяра Ивана, единственнаго человѣка, который съ самаго своего дѣтства былъ съ ними неизмѣнно ласковъ и друженъ.

Онъ кинулся ей навстрѣчу.

— Вотъ, тетушка Катерина, пришелъ сюда нарочно... ждалъ, хотѣлъ съ вами проститься, сказалъ онъ, глядя на нее заплаканными глазами, хотя улыбка его раздвинулась шире обыкновеннаго, — вы были мнѣ какъ родные, лучше родныхъ всякихъ... какъ же вы такъ это теперь?.. что же это будетъ такое? подхватилъ онъ, поглядывая на Машу, которая прислонилась къ телѣгѣ обѣими руками и, положивъ на нихъ голову, разливалась, плакала. — Да нѣтъ же!.. нѣтъ... я, слышь, тетушка... мы, можетъ, еще свидимся... приведетъ Господь... Вотъ я и дядѣ Тимофею то же говорю; господамъ я не нуженъ... стану на оброкъ опять проситься... Въ Москвѣ ужъ наскучило, приду въ вашу сторону... Ну, право же слово, приду, тетушка Катерина! заключилъ онъ съ улыбкой, которая не покидала его даже въ тѣ минуты, когда лицо изображало всѣ признаки горести.

Иванъ началъ обниматься и цѣловаться поочередно со всѣми. Маша во все это время не покидала своего положенія и горько рыдала. Иванъ подошелъ наконецъ и къ ней.

— Ну... ну... прощай, Маша! сказалъ онъ.

— 184 —

Улыбка его въ эту минуту переходила предълы воз-
можнаго, а слезы такъ вотъ и капали одна за другой.

— Прощай, Маша...

Маша подняла голову, хотѣла что-то сказать и вдругъ
припала къ матери. Иванъ замоталъ волосами и бросился
въ кусты. Онъ обѣжалъ безъ оглядки подъ гору вплоть
до самаго луга. Тутъ онъ остановился, снова тряхнулъ
волосами и сталъ прислушиваться. Отдаленный, чуть-
внятный скрипъ телѣги раздался разъ-другой, и потомъ
все смолѣло.

— Эхъ! произнесъ Иванъ, махнулъ обѣими руками и,
улыбаясь отъ праваго уха до лѣваго, чтобѣ не мѣшало ему
утирать кулакомъ глаза, пошелъ частымъ шагомъ къ
Марьинскому.

VII.
Нищіе.

Между тѣмъ, какъ исправникъ дѣлалъ „все возможное,
чтобъ угодить Серпѣю Васильевичу“ (такъ было сказано
въ краснорѣчивомъ письмѣ его), знакомые намъ нищіе
шли-себѣ да шли, пикакого лиха не чая. Достойно замѣ-
чанія, что въ тотъ самый день, какъ исправникъ далѣ
знать становымъ о пропажѣ мальчика, слѣпой Фуфаевъ,
Верстанъ и даже Мизгірь благополучно достигали гра-
ницъ сосѣдняго уѣзда. Они даже вовсе не торопились и
только избѣгали большихъ почтовыхъ трактовъ; но, кромѣ
безопасности, проселки представляли еще ту выгоду, что
народъ, населяющій ихъ, гораздо проще, снисходительнѣе
и гостепріимнѣе народа, живущаго на большихъ, бойныхъ
дорогахъ: нищіе не пропускали ни одной деревни, слѣпли
у каждой околицы, стучали подъ каждымъ окномъ, ноче-
вали въ сараяхъ и ригахъ, прозрѣвали снова, когда
являлась въ этомъ надобность—словомъ, совершали свой
путь со всевозможнымъ комфортомъ.

Петруша и другой возканъ, худенький мальчикъ жал-
каго, болѣзненнаго вида, не отставали ни на шагъ отъ
своихъ хозяевъ. Первый начиналъ уже, повидимому, при-
выкать къ новому образу жизни; по крайней мѣрѣ, онъ
не бросался теперь въ ноги Верстану, не просился къ отцу,
къ матери, не выражалъ наружныхъ знаковъ отчаянія,
не впадалъ въ упорное молчаніе, какъ это было въ пер-
вые дни пребыванія его у нищихъ; являлись минуты,

— 185 —

когда Петя дѣлался разговорчивымъ; иной разъ даже улыбка какъ будто сжигаяла лицо его, значительно, однакожъ, похудѣвшее. Къ такой перемѣнѣ не столько способствовало время, умаляющее рано или поздно всякія скорби и горести, не столько страхъ, внушаемый Верстаномъ, его побои и угрозы, сколько присутствіе маленькаго вожака, который раздѣлялъ его участь. Кромѣ того, горе его находило облегченіе въ томъ, что было раздѣлено (утѣшеніе, основанное на эгопизмѣ, свойственное всѣмъ людямъ и особенно дѣтямъ): Петя нашелъ въ мальчикѣ добраго товарища. Они сошлись съ перваго же дня знакомства.

Если помнить читатель, Верстанъ назначилъ Лапшѣ свиданіе ночью въ глухой части лѣса; планѣ былъ основательно обдуманъ: онъ показывалъ въ старомъ нищемъ человѣка опытнаго въ такого рода продѣлкахъ. Въ случаѣ, если бъ Лапша вз düşалмъ кричать и сопротивляться, никто въ такую пору не могъ его услышать и подать ему мощь. Верстанъ имѣлъ также въ виду мальчика. Предполагая, что горе ребенка, при разставаніи съ отцомъ, не помѣшаетъ ему дѣлать наблюдения надъ дорогой, по которой поведутъ его, темнота ночи и лѣсная чаща должны были сбить его съ толку. Въ первомъ предположеніи Верстанъ, однакожъ, ошибся; увидя себя въ рукахъ его, Петя поднялъ такой крикъ, что Верстанъ вынужденъ былъ прибѣгнуть къ строгимъ мѣрамъ.

— Молчать! сказалъ онъ, схватывая его за воротъ руbashки и притягивая къ себѣ, — молчи, говорю, не то пришибу на мѣстѣ. Чего орешь? никто не услышитъ... Видишь никого нѣтъ...

Но слова эти усилили только отчаянье ребенка; они показали ему всю безвыходность его положенія; горе его было такъ велико, что вытѣсняло, казалось, ужасъ, внушаемый нищимъ; онъ рвался въ ту сторону, куда скрылся отецъ, и не переставалъ звать на помощь.

— Ахъ, ты, каторжный! Погоди же, я ти уйму, когда такъ... произнесъ Верстанъ, обхватывая шею мальчика и приподымая надъ нимъ свой посохъ.

Петя сдѣлалъ отчаянное движение и вывернулся изъ рукъ его, но ноги его подогнулись сами собою; онъ упалъ на траву и закрылъ лицо руками.

— Слышь, волчья снѣдь ты этакая, добромъ говорю: уймись лучше! проговорилъ Верстанъ, стуча дубиной по

— 186 —

стволу дерева, — вставай! заключил онъ грозно, потря-
хивая своей огромной кудрявой головою.

— Дѣдушка! добрый дѣдушка! воскликнулъ мальчикъ,
крѣпко ударяя себя кулакомъ въ грудь и бросаясь потомъ
обнимать ноги будущаго своего властителя, — дѣдушка,
пусти меня, буду за тебя Бога молить... вѣкъ молить
буду... отпусти къ матери! Она всего тебѣ дастъ... отпусти
только къ матери!..

— Что ей съ тобой дѣлать? Вишь, она тебя сама
отдала, сказалъ нищій.

— Нѣтъ, нѣтъ, она не отдавала! вскрикнулъ Петя,
снова ударяя себя кулакомъ въ грудь и горѣко всхли-
ывая, — она ничего этого не знаетъ, дѣдушка. Взмилуйся,
отпусти Христа ради...

— Ладно; потомъ поговоримъ; теперь недосугъ; вста-
вай!.. Да ну же, ну, вставай, говорить, вставай! промол-
вилъ Верстанъ, приподымая мальчика на ноги и схва-
тывая его за руку.

Видя, что нѣтъ уже никакой надежды умолить нищаго,
Нетя сталъ защищаться; онъ неожиданно припалъ зубами
къ рукѣ, которая его держала; но въ ту же секунду
пищій схватилъ его за волосы и, высводивъ руку, нанесь
ему нѣсколько ударовъ.

— Это такъ только тебѣ, для перваго разу, сказалъ
Верстанъ, схватывая его опяты за руку,—со мной расправа
короткая:никни только—не такъ отдѣлаю! И ти покажу,
какой я такой дѣдушка! Нутка-сь, укуси-ка теперь, по-
пробуй... Ахъ ты, волчья снѣдь ты этакая! Да ну, поше-
веливай ногами-то, пошевеливай, полно валандаться!..

Петя понялъ, что сопротивленіе напрасно; онъ пере-
сталъ упираться ногами и пошелъ за пищимъ, заслоняя
лѣвою рукою лицо, въ которое били вѣтки кустарниковъ.
Грудь его разрывалась на части отъ усилій подавить ры-
данія; онъ ничего не зналъ о томъ, куда его ведетъ пи-
щій и для какой-щели — неизвѣстность наполняла стра-
хомъ встревоженную душу мальчика. Каждый разъ, какъ
Верстанъ остановливался, чтобъ сообразиться съ дорогой,
сердце Пети билось такъ сильно, что захватывало ему
дыханіе; ему тотчасъ же представлялось, что пищій хо-
четъ убить его и высматриваетъ удобное мѣсто. Но Вер-
станъ продолжалъ путь; ужасъ ребенка разсѣивался и
снова уступалъ мѣсто отчаянью; онъ старался понять, чтò
могло заставить отца и мать отдать его пищимъ? чтò онъ

— 187 —

сдѣлалъ такое? чѣмъ провинился? — и ничего не могъ придумать. Настоящая цѣль и будущее его назначеніе не приходили ему въ голову; а если и представлялась мысль жить съ нищими, то она казалась ему хуже самой смерти. Вздрагивая всѣмъ тѣломъ и не переставая горько, но тихо плакать, Петя почти бѣжалъ за нищимъ, который ускоро-рятъ шаги, какъ только выбрался изъ лѣса.

Отъ лѣса до Чернева, куда направились они, было версты четыре, не больше; но Верстану хотелось видно сократить путь: онъ вскорѣ бросилъ проселокъ и пошелъ цѣликомъ, полями. Онъ не боялся сбиться съ пути, хотя шелъ этими полями всего во второй разъ; сорокъ лѣтъ бродячей жизни изощрили его зрѣніе и сдѣлалі его над-юдательнымъ; болѣе или менѣе возвышающаяся линія мѣстности надъ горизонтомъ, кустъ, чернѣюшій въ стол-ронѣ, межа—все это было замѣчено имъ, когда онъ шелъ въ лѣсъ, и служило теперь вѣрнымъ маякомъ. Такъ до-стигъ онъ большой черневской дороги; влѣво, всего въ ста саженяхъ, начинались избы Чернева, окутанныя ка-кой-то мрачной, угрюмой темнотою. Было такъ тихо, что можно было думать, деревня необитаема. Съ этой стороны Верстану не предстояло опасности; онъ не пошелъ, одна-кожъ, улицей, а пересѣкъ дорогу и продолжалъ путь, придерживаясь прямого направленія. Немного погодя, онъ и спутникъ его очутились на краю обрыва. Звѣзды, по-крывшія небо, мигали кое-гдѣ на днѣ обрыва и давали знать, что тамъ вода.

— Дѣдушка, куда ты ведешь меня?.. Дѣдушка! касатицъ! я все сдѣлаю... все сдѣлаю! только ты не топи меня! замирающимъ голосомъ произнесъ мальчикъ, припадая къ нищему, который все еще держалъ его коренастою своею рукою.

— Кабы топить тебя была надобность, такъ бы да-леко не велъ, возразилъ Верстанъ успокоительно.

Сказавъ это, онъ началъ спускаться, ощупывая землю концомъ палки; другал рука его продолзала держать мальчика. По прошествіи нѣсколькихъ минутъ, онъ уже стучалъ въ низенькую дверь знакомой намъ мазанки. Надо полагать, Грачиха была предупреждена касательно такого поздняго посѣщенія. Она застучала деревяннымъ засовомъ и отворила дверь, какъ только услышала голосъ нищаго. Ей, повидимому, извѣстна также была цѣль ночной его прогулки: увидя мальчика, она не выказала ни малѣй-шаго удивленія.

— 188 —

— Слышь, тетка... чтò, тотъ, ну, знаешь? злѣсь онъ?

— Нѣтути, спровадила! отвѣчала Грачиха.

— Ну и ладно, не пущай его... ну его совсем! сказалъ Верстанъ, толкая мальчика въ избу.

Грачиха выглянула за дверь, съ минуту停òла на порогѣ, какъ бы прислушиваясь къ чему-то извѣнѣ, потомъ вернулась въ сѣни и плотно задвинула деревянный за-совъ. Изъ избы слышался уже козлячий голосъ и дребез-жащий хохотъ слѣпого Фуфаева. Онъ поспѣшилъ выйти навстрѣчу товарищу. Кромѣ него, въ первой половинѣ избы находились также дядя Мизгирь и Мина; послѣд-ний сидѣлъ въ темномъ углу и съ любопытствомъ смо-трѣлъ на приведенного мальчика, который стоялъ ни живъ, ни мертвъ.

— Ну, паренекъ-то не то, чтобъ очень... малый-то не-величекъ, сказалъ Фуфасъ, быстро ощупывая ладонью заплаканное лицо Пети.

— Ничего, годится! грубо вымолвилъ Верстанъ.

— Знаю годится, подрастетъ!.. проговорилъ Мизгирь, осклабляя свои беззубы десны.

— Вѣстимо подрастетъ, подхватилъ, смѣясь, Фуфаевъ,— особливо коли Верстанъ стапетъ его вытягивать... я чай ужъ небось вытянулъ?

— Такой-то пропастный, кричать было зачалъ...

— Это съ радости, что тебя увидалъ! Слышь, малый: „на то, скажи молъ, дѣдушка, и голосъ данъ человѣку, чтобъ кричать на радостяхъ!“ А то какъ же? Ничего, точно: невеличекъ паренекъ; и то надо сказать: цѣна ему невеличка; будь онъ съ мизинецъ, и то своей цѣпы стойтъ. Ну, паренекъ, ступай! примолвилъ, посмѣиваясь, Фуфа-евъ,— нечего тебя много ощупывать: даровому коню въ зубы не смотрятъ.

— Только у меня, смотри ты, смиренъ будь! перебилъ Верстанъ, пропустивъ мимо ушей замѣчалія товарища и обращаясь къ Нетѣ, который, казалось, замеръ на своемъ мѣстѣ,— я шутить не люблю...

— Вретъ, вретъ, паренекъ, не вѣрь ты ему, восклик-нулъ Фуфаевъ,— дѣдушка у насъ добрый; добрѣе его въ цѣломъ свѣтѣ нѣтути... Что хошь дѣлай, за все угощать тебя станетъ; угощенье-то знатное какое: ноньче угостить изъ двухъ полѣнцевъ яичницей, завтра дастъ отвѣдать дубовыхъ пирожковъ съ жимолостнымъ масломъ...

— А бѣжать вздумаешь, продолжалъ Верстанъ, не обра-

— 189 —

щая вниманія на Фуфаева, — бѣжать вздумаешь... вотъ вишь тетка эта: у ней есть, примѣрно, ступка такая, ся-детъ на нее, ударить пестомъ — хошь на край свѣта бѣгі, догонить... Этого ты и не думай!.. Ну, пошелъ, лягъ вонъ поди на скамью! да смирно у меня! заключилъ онъ, бро-сая въ уголъ палку и направляясь за перегородку къ Грачихѣ, которая возилась подлѣ печки.

Примѣру его немедленно послѣдовали дядя Минзирь и Фуфаевъ. Оставшись одинъ, Петя боязливо оглянулся во-кругъ, но глаза его до того полны были слезъ и притомъ такъ темно было въ избѣ (лучина, вынесенная за перего-родку, сообщала слабый полусвѣтъ въ первую половину мазанки), что онъ сначала не замѣтилъ маленькаго това-рища, все еще сидѣвшаго въ утлу своемъ. Петя робко подошелъ къ лавкѣ, прижался къ стѣнкѣ и крѣпко за-жалъ ладонью ротъ, чтобъ не слышно было его рыданій. Онъ ни о чемъ не думалъ; въ минуты, какія переживалъ онъ, мысли являются въ неопредѣленномъ, непослѣдова-тельномъ видѣ, быть-можетъ, потому именно, что ихъ тогда слишкомъ много.

Уже нѣсколько времени находился онъ въ этомъ положеніи, когда почувствовалъ прикосновеніе чьей-то руки на плечѣ своемъ. Онъ быстро привсталъ, не сомнѣваясь, что то былъ его хозяинъ, и устремилъ кверху испуган-ные глаза. Передъ нимъ никого, однакожъ, не было; гру-бый голосъ Верстана раздавался за перегородкой; на зад-ней стѣнѣ, ярко освѣщенной лучиню, мелькала тѣнь исполнійской головы его. Петя оглянулся направо—и тамъ никого не было.

— Это я, шепнулъ слѣва подъ самымъ его ухомъ чей-то слабый голосокъ.

Петя обернулся и почти носъ къ носу встрѣтился съ блѣднымъ лицомъ Миши.

— Ты меня не бойся, сказалъ послѣдній, видя, что Петя откинулся въ сторону,— я тебя худа не сдѣлаю.

Такія слова и еще болѣе тщедушный видъ собесѣдника нѣсколько успокоили Петю; но когда онъ осмотрѣлся въ лицо и узналъ въ немъ того самаго мальчика, который наканунѣ приходилъ къ нимъ въ избу; когда, вмѣ-стѣ съ этимъ открытіемъ, воображенію Пети, и безъ того уже устремленному къ родному дому, представился вче-рашній вечеръ со всемъ его счастливою обстановкой; когда онъ вспомнилъ, чтò было съ нимъ вчера и чтò теперь—

— 190 —

сердце его снова наполнилось тоскою и отчаяньемъ: онъ
хотѣлъ превозмочь себя, но напрасно: и закрылъ об
руками лицо и такъ горько заплакалъ, что слезы въ
одинъ мигъ показались между его пальцами. Миша между
тѣмъ подсаживался къ нему то съ одного боку, то сть
другого; задумчивые глаза мальчика не покидали това-
рища. Наконецъ, онъ подсѣлъ лилике и тихо взялъ его
за обѣ руки, стараясь отвести ихъ отъ лица.

— Полно, ты лучше не плачь, право не плачь, ше-
нулъ онъ, снова наклоняясь къ уху товарища, — с. лышь?
какъ тебя звать-то —ась?

Петя проговорилъ свое имя.

— Слышь, Петя, не плачь: услышитъ твой-то, хуже
вѣдь будетъ! добрѣ сердить, не любить онъ этого; хуже
его нѣтъ у насъ... ужъ такой-то злющій!.. Мой смирише,
да и то другой разъ за вихоръ таскаетъ, коли заплачешь...
Право, перестань, услышать... Али тебя жаль кого?

— Мать жаль, жаль ее. Она ничего не знаетъ, что
меня увели, проговорилъ Петя, тяжею вздыхая и преры-
ваясь на каждомъ словѣ.

— Стало силой тебя отнялъ? спросилъ Миша, кивая
головою на тѣнь Верстана.

— Силой...

— А меня такъ отдали, проговорилъ Миша съ дѣтскимъ
простодушіемъ,—мачиха отдала; отца уговорила—онъ по-
слушалъ да и отдалъ... То-то жить-то было худое! хуже,
кажись, здѣшняго! подхватить онъ, потряхивая головою,—
мой, покрайности, вотъ слѣной-то, видѣлъ?.. этотъ хоть
не дерется, смиренъ; а мачиха-то, бывало, нѣтъ такого
дня, чтобъ не прибила. Разъ такъ кулакомъ вотъ сюда,
въ грудь, ударила... до сихъ поръ больно...

И, какъ бы въ подтвержденіе сказапнаго, мальчикъ
закашлялся какимъ-то глухимъ, хрипнымъ кашлемъ, по-
хожимъ на шелестъ сухихъ осеннихъ листьевъ.

Петя началъ уже дѣлаться внимательнѣе, какъ вдругъ
въ сѣняхъ раздался шумъ; точно кто-то прыгнулъ съ вы-
шины на полъ. Звукъ этотъ дошелъ даже за перегородку,
потому что Грачиха тотчасъ же показалась въ дверяхъ.
Она промелькнула мимо ребятишекъ, прикавшихся другъ
къ дружкѣ, и быстро прошла въ сѣни.

— Кого надо? окликнула сердито колдунья.

Но въ эту самую секунду что-то прошмыгнуло у ея
ногъ, и не успѣла она очнуться, какъ деревянный засовъ

— 191 —

щелкнулъ, и въ сѣняхъ показался Филиппъ; изъ-за двеверей, которые захлющлись, вышелъ Степка. Старуха разразилась проклятіемъ; но прежде, чѣмъ броситься къ разбойнику и удержать его, она окинула глазами стропила; ключокъ синяго звѣздного неба, свѣтившійся въ крышѣ, объяснилъ ей появленіе Степки и потомъ отца его. Она вцѣпилась въ тулупъ разбойника и загородила ему дорогу.

— Эй, пусти лучше, до грѣха! проговорилъ Филиппъ задыхающимся голосомъ, между тѣмъ какъ Степка, изъ опасенія, вѣрно, чтобъ гнѣвъ старухи не запѣпилъ и его, поспѣшно сирятался за отцовской спиною,—пусти, говорю; неровенъ часъ! бѣшено подхватилъ Филиппъ.

Но такъ какъ колдунья продолжала держать его, то онъ схватилъ ее за руки и такъ сильно отпихнулъ, что она стукнулась спиною объ стѣну. Бѣшенство душило Грачиху; но не посмѣла она, однако, повторить нападенія и ограничилась ругательствами и проклятіями. Дѣйствительно, въ настоящую минуту несовѣмъ было бы безопасно подступать къ Филиппу; Грачиха убѣдилась въ этомъ окончательно, когда свѣтъ изъ-за дверей перегородки освѣтилъ лицо разбойника. Черные волосы его, торчавшіе въ безпорядокъ, трялись заодно съ головою; свинцовая блѣдность лица еще рѣзче выдавала шершавыя, судорожно согнувшіяся брови; каждая черта его какъ будто заострялась; тонкій погибъ носа побѣлѣлъ; губы сузились; ноздри раздувались такъ сильно, что перегородка, раздѣлявшая ихъ, выглаживала наружу.

Видъ Филиппа пробудилъ въ Верстанѣ мысль объ осторожности; онъ сохранилъ, повидимому, свое положеніе, но поспѣшно выдвинулъ изъ-подъ стола ноги, какъ бы готовясь подняться при первой надобности; онъ отодвинулъ немного столъ и, какъ бы для пробы, раза два пожалъ исполнскими своими кулаками. Появленіе Филиппа ве-село подѣйствовало на одного лишь Фуфаева; это потому, можетъ быть, что онъ не могъ его видѣть.

— А! здорово, тезка! какъ васъ Богъ милуетъ? по добру ли, по здорову? Соскучились мы по васъ совѣмь!.. крикнулъ онъ, какъ только услышалъ его голосъ.

— Слушай ты! сказалъ Филиппъ, обращаясь къ Верстану и дѣлая усилия, чтобъ подавить на время бѣшенство, которое коробило его черты,—рази такъ дѣлають?.. ась? Помнишь, ты на самомъ этомъ мѣстѣ сказывалъ:

— 192 —

отдашь за мальчика тринадцать рублевъ... а вмѣсто того
чтo сдѣлалъ?

— Чего надо? грубо возразилъ Верстанъ.

— А то надо, что деньги подай! вотъ чтo надо!

— А разн мальчикъ-то твой? промолвилъ Верстанъ,
ставя оба кулака свои на столъ.

Филиппъ отступилъ два шага и отдавилъ ноги Степ-
кѣ; Степка крикнулъ; бѣецъ далъ ему трехха и снова
обратился къ нищему, но ужъ безъ прежней запальчи-
вости.

— Нѣтъ, мальчикъ не мой; онъ мнѣ племянникъ, отецъ
его братъ родной: стало, все единственно, сказалъ онъ,—
потому бѣольше и послалъ васъ туда, деньги были нужны...
Коли такъ, на обманъ хотѣлъ взять—должонъ былъ сказ
зать объ этомъ...

— Эхъ, тёзка, тёзка! Кто жъ, слышь, такъ дѣлаетъ:
пошелъ на базаръ, всему міру сказалъ! перебилъ, посмѣи-
ваясь, слѣпой,—такъ николи не водится! Эхъ, тёзка, жаль
мнѣ тебя: маху, братъ, далъ; бражку пить пошелъ—воду
нашелъ!..

— Чего присталъ? отваливай! сказалъ Верстанъ, пово-
рачиваясь къ Филиппу и нахмуривая сѣдыя брови.

— Деньги подай, подай деньги, чтo посулѣлъ крикнулъ
Филиппъ, къ которому снова возвратилось бѣшенство.

— Отстань, говорю; отдалъ я ему—чего еще?

— Врешь, лѣшій, не отдавалъ! заголосилъ Филиппъ,
дѣлая шагъ впередъ и илотно становясь на лѣвую ногу.

— Усь, усь, усь! произнесъ Фуфаевъ, надрываясь отъ
смѣха,—усь, усь... пукась, ребятушки! Слово за словомъ,
тукманка въ голову да илевокъ въ бороду, тычокъ за
тычкомъ, оплеуха за тузомъ—валай, ребята! качай во
здравіе!

— Ты, смотри, не пуще страшай! пробасилъ Верстанъ,
неожиданно подымаясь изъ-за стола,—у меня у самого
кулаки-то крѣпки. На, смотри, коли хошь! добавилъ
онъ, выставляя на видъ сложенные свои пальцы.

— Хорошенько его, дядя! хорошенько его, разбойника!
неожиданно крикнула Грачиха, становясь подлѣ нищаго,
который съ рѣшительнымъ видомъ засучивалъ рукава,—
бей его, окаяннаго!

— Ты что, вѣдьма? проговорилъ Филиппъ, дико ози-
ралесь, какъ волкъ настигнутый стаей собакъ,—такъ-то
ты за добро платишь? Ладно!..