ЧУМАЦКІЯ
НАРОДНЫЯ ПЪСНИ

И. Я. РУДЧЕНКА.

ЦЕННА 1 р. 30 к.

КІЕВЪ.

Типографія М. П. Фрица, Большая Владимирская, в original form. св. Принял, въ собств. д.

1874.

ПРЕДИСЛОВІЕ.

Въ экономической жизни нашего времени идея ассо-
ціаціи получила преобладающее значеніе. Между тѣмъ,
какъ съ одной стороны, возникаютъ ежедневно крупныя
акціонерныя компаніи, каковы банковыя, желѣзнодорож-
ныя и другія, все болѣе и болѣе сосредоточивающія въ
въ рукахъ крупныхъ предпринимателей торговлю и про-
мышленность страны, низводя мелкую промышленную дѣ-
ятельность на чисто служебную роль приказка, а на-
родъ—исключительно на степень рабочаго: съ другой сто-
роны, та же идея ассоціаціи является на помощь и симъ
послѣднимъ. Основанныя по этой идее разнаго рода то-
варищества—судныя, потребительныя, даже изрѣдка про-
мышленныя, производительныя, какъ-то: артели плотни-
ковъ, столяровъ, общественныя сыроварни и т. п., — хоты
до нѣкоторой степени стараются облегчить небогатые
классы общества и оборонить народную массу отъ тяж-
кой доли пролетарія... Робкіе шаги этихъ товариществъ,
ихъ нерѣдкія крушенія весьма понятны. Но несомнѣно,
что по мѣрѣ наростающаго опыта, при большемъ распро-
страненіи образованія въ народной средѣ, — идея ассоціа-
ціи пустить глубокіе корни въ жизнь народную и послу-
жить ей въ экономическомъ ея развитіи. Какъ бы ни было,
а будущность — за этой идеей. Вотъ почему важно, для
изучающихъ народную жизнь, не оставить безъ внима-

II

нія ни одного изъ проявленій этой идеи, какъ въ прошломъ, такъ и въ настоящемъ.

Всѣми признано и давно установилось мнѣніе о способностяхъ великороссовъ въ сферѣ промышленной и торгововой дѣятельности, основанной на началахъ ассоціаціі. Мнѣніе это подтверждается многими фактами исторіи и современности: великороссъ до нашихъ дней сохранилъ общину и примиряется съ ея требованіями, нерѣдко въ ущербѣ личной свободѣ. Въ семьѣ великоросса царитъ еще родовой бытъ, дающій возможность, безъ нарушенія дозмашнихъ интерессовъ, заниматься отхожыми промыслами, и т. д., и т. п., Все это, вмѣстѣ взятое, способствовало развитію у великороссовъ такого обширнаго промышленнаго и торговаго класса, который не только удовлетворяетъ Великороссію и другіе края нашего обширнаго отечества, но даже за предѣлами его, напр. въ Азіи, пріобрѣтаетъ замѣтное вліяніе. Не то съ Малороссіей и малороссами. Они давно уже утратили первобытный, общинный, строй жизни; они издавна личные собственники— не только въ сферѣ земледѣльческой, но и во всѣхъ другихъ. О родовомъ семейномъ бытѣ у нихъ только сохранилось воспоминаніе въ свадебныхъ пѣсняхъ, имѣющихъ характеръ явленія „переживанія“. Дѣлимость семей мало благопріятствовала развитію отхожихъ промысловъ, сдѣлала изъ малоросса любителя своего домашняго очага, своего поля, села. Все это и подало поводъ утверждать, что малороссы не способны къ промышленной дѣятельности, такъ какъ имъ не достаетъ для этого той торговой смѣтки, которая составляетъ отличительную черту великоросса. Въ доказательство обыкновенно приводятъ то, что Малороссія не имѣетъ своего національнаго купечества.

Ш

Во всемъ этомъ, конечно, есть своя доля правды;
но выводъ о положительной неспособности малороссовъ
въ сферѣ промышленной и торговой,— выводъ крайне по-
верхностный. Онъ сдѣланъ потому, что слѣдствіе принято
за причину. Начать съ того: развѣ могла въ народѣ обра-
зоваться въ широкихъ размѣрахъ торговая смётка, когда
условія жизни не давали развиваться національному тор-
говому классу? Извѣстно, что во времена исторической
жизни малорусскаго козачества, вопросы политическіе,
національные, хотя, быть можетъ, и возникшіе первона-
чально на почвѣ соціально-экономическихъ, заслонили со-
бою и отодвинули на задній планъ эти послѣдніе. Слиш-
комъ трехвѣковая жизнь Малороссіи ушла на защиту
предковской вѣры, на защиту правъ русской народности
въ борьбѣ съ тѣми, которые не только стремились уничто-
жить эту народность, но и принадлежащихъ къ ней обратить
исключительно въ хлоповъ... Неудивительно, что такая
жизнь не особенно благопріятствовала торговлѣ, и это,
по нашему, одна изъ главныхъ причинъ отсутствія на-
ціональнаго малорусскаго купечества.

Но неужели малороссы такъ таки никогда и не имѣли
ничего похожаго на торговцевъ? Неужели они обходились
безъ такого важнаго общественнаго органа, какимъ без-
спорно слѣдуетъ почитать купечество? Неужели народъ,
на первыхъ страницахъ исторіи заявившій себя мореход-
нымъ и торговымъ, вдругъ, вслѣдствіе какихъ-то невѣдо-
мыхъ причинъ, теряетъ эту способность и дотягиваетъ
свое существованіе до нашихъ дней, ни чѣмъ не проя-
вивши себя въ сферѣ промышленной, торговой? А если
проявилъ, то какимъ образомъ? какіе образовалъ для
этаго органы и какихъ произвелъ дѣятелей на этомъ
поприщѣ?

IV

Чтобы подробно отвѣтить на всѣ эти вопросы, пришлось бы написать цѣлую исторію промышленности и торговли въ Южной Руси. Но трудъ этотъ, превозмогая нали слабыя силы. не входилъ въ нашу программу. Достаточно сказать пока, что южноруссы, въ теченіи своей исторической жизни, вели торговлю не только внутреннюю, главными дѣятелями которой были крамарі, мѣщане, но и внѣшнюю. Главными дѣятелями этой послѣдней были сами запорожцы, какъ извѣстно, весь строй своей жизни подчинившіе началамъ ассоціаціі. Органами же внѣшней торговли были преимущественно чумаки. Правда, торговля южноруссовъ, при тѣхъ неблагопріятныхъ политическихъ и другихъ условіяхъ, какія они пережили въ XV—XVIII в., не могла развиваться правильно, постоянно задерживалась, наконецъ вырывалась изъ ихъ рукъ пришлымъ, иноземнымъ и иновѣрнымъ, торговымъ людомъ—евреями; но и они, захвативши торговлю и промыслы въ городахъ, оттиснувши крамарей, долго не въ силахъ были справиться съ другимъ видомъ южнорусскаго торговаго учрежденія—съ чумачествомъ. Оно сохранилось почти въ своемъ первоначальномъ видѣ до нашего времени—и такимъ образомъ представляетъ собою единственное цѣльное явленіе, какимъ Малороссія заявила себя въ сферѣ торговой. Чумачество—одна изъ любопытныхъ экономическихъ чертъ демократической жизни Малороссіи, выработавшей торговое учрежденіе соотвѣтственно идеаламъ, которые во многихъ отношеніяхъ совпадаютъ съ современными соціальными. Чумаки—исключительно народные торговцы. Это не каста, не замкнутое сословіе, не спеціальный даже классъ, который бы рѣзко отличался въ жизни составомъ, интересами и привычками отъ народной среды. Чумачествомъ занимались въ свободное время

V

не только „лейстрові“ козаки, но и „січовики“; занятіе
это не чуждо было и мѣщанству, и даже впослѣдствіи
нѣкоторые изъ мелкопомѣстныхъ малорусскихъ „панків“ —
потомки всякихъ сотниковъ, войсковыхъ и бунчужныхъ
товарищей, канцеляристовъ и подканцеляристовъ — посы-
лали свои „паровиці“ въ дорогу. Условія прежняго вре-
мени вызвали организацію чумачества въ „артіль“,
„валку“, — основы дорожной жизни, вытекшія изъ началъ
идеи ассоціаціи. Поэтому, несправедливо упрекаютъ мало-
россовъ будто они остались совершенно чужды этой идеѣ.
Не ихъ вина, если объясненныея историческія условія
мѣшали развитію національнаго торговаго сословія. То,
что выработала прошлая жизнь Малороссіивъ этой сферѣ,
положительно говоритъ намъ не только за способность
южноруссовъ въ торговой дѣятельности, но и за стремленіе
ихъ организовать ее по идеѣ, которая стала
живучей только въ наше время.

Въ виду вышеизложеннаго, я считалъ особенно по-
лезнымъ обратить вниманіе на изученіе чумачества. Это
тѣмъ болѣе умѣстно теперь, когда новыя экономическія
условія, а главное — желѣзныя дороги должны окончательно
разрушить чумачество въ томъ видѣ, какимъ завѣщала
его намъ старина. Съ уничтоженіемъ же его, Малороссія
должна будетъ совершенно проститься съ единственными
торговыми представителями своими — чумаками, а вслѣдъ
за ними, мало-по-малу, исчезнутъ и тѣ слѣды, по кото-
рымъ можно бы было гадать: какой бы обликъ получилъ
малорусскій торговецъ, если бы жизнь Малороссіі не была
задержана чуждыми вліяніями и направлена въ другія
стороны.

Какъ ни желательно изученіе чумачества съ точки
зрѣнія экономической, но изученію этому должно пред-

VI

шествовать, по нашему мнѣнію, изслѣдованіе историко-
этнографическое. Не зная явленія въ его прошломъ и
настоящемъ, невозможно правильно понять и оцѣнить
вліяніе этаго явленія на жизнь народную въ сферѣ эконо-
мической. По отношенію же къ чумачеству, тѣмъ болѣе
приходится ограничиться однимъ историко-этнографичес-
кимъ изученіемъ, что учрежденіе это, какъ явленіе до-
машней, будничной жизни народа, несмотря на всю ориги-
нальность этого явленія, оставило по себѣ не много слѣ-
довъ въ писанныхъ актахъ. Судя потому, что до сихъ
поръ издано, не впадая въ ошибку, можно сказать, что
едва ли когда нибудь и возможна будетъ история чу-
мачества по писаннымъ, древнимъ памятникамъ. За то
есть другой источникъ неменѣе важный, хотя и неисклю-
чительный, для изучанія явленій народной жизни. Это—
памятники народнаго творчества, которые умѣющему пони-
мать ихъ не рѣдко говорятъ то, что не въ состояніи выра-
зить никакіе древніе фоліанты. Къ числу такихъ именно
памятниковъ принадлежать и чумацкія пѣсни. Въ
нихъ до такой степени ярко и полно отпечатлѣлся не
только духъ чумачества, но и строй его жизни, съ кар-
тиною быта, нравовъ, обычаевъ и обрядовъ, что пѣсни
эти должны лечь въ основаніе при изученіи оригиналь-
наго типа малорусскаго торговца. Ему, какъ мы сказали,
предстоитъ на нашихъ, быть можетъ, глазахъ вымираніе.
По всей вѣроятности, и произведеніямъ его духа при-
дется пережить творцевъ своихъ недолго. Вотъ почему
настало время заняться систематическимъ собраніемъ, из-
даніемъ и изученіемъ чумацкихъ пѣсень, чтобы сохранить
эти драгоцѣнныя памятники народнаго творчества для
науки. Это и составляетъ главную цѣль и значеніе на-
стоящего сборника.

VII

При составлении его я пользовался не только пѣснями, являющимися въ печати въ первый разъ, но и обнародованными прежде *). Но въ то время, какъ чумацкія пѣсни въ нижеуказанныхъ сборникахъ помѣщались отрывочно, безъ всякой связи одного варіанта съ другимъ, нерѣдко безъ всякой системы,—что нѣкоторыми издателями (напр. г. Закревскимъ, для устраненія „однообразія“), принято даже за правило.—я, посвятивши свой сборникъ пѣснямъ исключительно чумацкимъ, или же почему-либо примыкающимъ къ чумацкому быту,—считать обязанностью не только исчерпать весь, миѣ извѣстный, циклъ этихъ пѣсень, но и привесть ихъ въ извѣстную систему.

*) Вотъ главнѣйшіе изъ матеріаловъ, послужившихъ для настоящаго сборника:

А. Рукописные сборники:

1. П. А. Кулита—пѣсни, записанныя въ Кіевской г. и преимущественно въ Кіевскомъ у.

2. Н. П. Новицкаго—въ Таращанскомъ у., Кіев. г.

3. Θ. Штангейма—въ Жабтинѣ, Чигиринскаго у., Кіев. г.

4. Л. В. Шевченка—въ Васильковскомъ и Кіевскомъ у.

5. Т. Шевченка—въ Сквирскомъ у.

6. Д. П. Пильчикова—въ Екатеринославской, Херсонской и Таврической г. г.

7. К. И. Княльчика—въ Черниговской г. преимущественно въ Козелецкомъ у.

8. А. А. Русова, передавшаго миѣ въ пользованіе пѣсни изъ сборника г. Комарова, запис. въ Харковской г.

9. С. Л. Метлинскаго—въ Гадячскомъ у., Полт. г.

10. А. Я. Рудченка—въ Мингородскомъ, Гадяч. и Прилукскомъ у.

И 11. Сборникъ пѣсень, собранныхъ мною въ разныхъ мѣстахъ, преимущественно Полтавской г.

Б. Печатные сборники:

1. Pieśni ludu Galicyjskiego Waclawa z Oleska. Lwów 1833 г.

2. Українська народнія п'єнси. М. А. Максимович. М 1834.

3. Piesni ludu russkiego w Galicyi. Żegoty Pauli. 2 t. Lwów. 1839-1849 г.

4. Пѣсни русскаго народа, изд. Сахаровымъ т. 4-й. Спб. 1839.

5. Вытъ русскаго народа. А. Терещенка. ч. 1, 2 и 5. Спб. 1848.

6. Opis powiaty Wasyłkowskiego. Ed. Rulikowski, Warszawa. 1853.

7. Народныя южнорусскія п'єнси, изд. А. Метлинскаго. Киевъ. 1854.

8. Ужинок рідного поля. М. Г. Москва. 1857.

9. Lud. Ukraińsci. Ant. Nowosielskiego. 2 t. Wilno. 1857.

VIII

У меня было подъ руками болѣе 250 варіантовъ пѣсень.
Печатаніе всѣхъ ихъ цѣликомъ не только разширило бы
мой сборникъ больше, чѣмъ въ три раза, но и утомило
бы читателя частымъ повтореніемъ совершенно тождест-
венныхъ мѣстъ въ варіантахъ одной и той же пѣсни. Для
избѣжанія этаго, я затратилъ довольно утомительный трудъ
на пословное сличеніе варіантовъ. Способъ, принятый
мною при этомъ состоитъ въ слѣдующемъ. Прежде всего
я бралъ одинъ изъ болѣе полныхъ варіантовъ пѣсни, нигдѣ
еще ненапечатанной, и прописывалъ его цѣликомъ; потомъ
бралъ другие варіанты, тоже изъ нена печатанныхъ, и сличалъ
ихъ съ предъидущимъ; наконецъ — производилъ сличеніе

10. Народныя пѣсни, собраныя въ западной Волыни Н. И. Костомаровымъ.
(Малорусскій литерат. сборникъ, изд. Д. Мордовцевъ) Саратовъ. 1859.

11. Вытъ подолянъ, изд. К. Шейковскимъ. т. 1, выш. 1. Кіевъ. 1859.

12. Избранныя халороссійскія и галицкія пѣсни и думы. Н. Закревскій. (Старо-
свѣтскій бандуриста.) кн. 1. М. 1860.

13. Основа. Южно-русскій лстературно-ученный вѣстникъ, изд. В. М. Бѣлозер-
скимъ. Май и июнь 1862.

14. Украінські пісні. О. С. Валліної. Спб. 1863.

15. Пісн українського люду. Пісні про кохання. Д. Лавренко, Кіев, 1864.

16. Wolyn pod wzgledem statystycznym, historycznym i archeologicznym. T. Steckiego. t. 1. Lwów. 1864.

17. Зборникъ пѣсень для спѣваючихъ русиновъ. Львовъ 1865.

18. Сборникъ памятниковъ народнаго творчества въ сѣверо западномъ краѣ
Вилью. 1866.

19. Кіевлянинъ. Газета политич. и литератур. 1867, № 127 и 1871 № 69.

20. Народні українські пісні з'голосомъ. О. Гулака—Артемовскаго. Кіевъ. 1868.

21. Збірникъ українських пісень. Зібрав і у ноти завів М. Лисенко. Липський.
Київ, 2 кн. 1869 і 1871.

22. Кіевскія губернскія вѣдомости. 1870 № 15.—27.

23. Кромѣ того, я пользовался сборникомъ пѣсень, напечатанныхъ въ Чтеніяхъ.
Московскаго общества исторіи и древностей съ 1863—1872 г. (Народныя пѣсни Га-
лицкой і Угорской Руси, собр. Е. В. Головацкимъ. 3 части, изъ коихъ 3-я въ 2-хъ
выпускахъ).

24. Для пословицъ же въ чумацкому быта, кромѣ собственнаго сборника,
мѣ послужилъ замѣчательно богатый сборникъ М. Т. Номиса: »Украінські приказки,
носіці і таке ишше«. Спб. 1864.

IX

печатныхъ варіантовъ—по порядкуявленія ихъ въ свѣтѣ.
Оказавшіяся при подобномъ сличеніі тождественныя мѣста
я, предварительно переномеровавши каждый стихъ сличаемыхъ варіантовъ, отмѣчалъ цифрами, напр.: 1—4 Б=
5—8 А, 5 Б=1 А, 6 Б=4 А, и т. д.; несходные же
цѣлые стихи я выписывалъ отъ красной строки. Но если
несходства случались въ одномъ и томъ же стихѣ, напр.:
если 22 стихъ варіанта В=„подай, миллий подай, орле",
а—положимъ—16 стихъ П=„подай, сину, подай, милий“:
то я несходство это означалъ такъ: „16 Б=..... сину....
милий 12 А. Такимъ образомъ сведены у меня почти всѣ
варіанты. Исключеніе я сдѣлалъ только для весьма не-
многихъ, совершенно между собою тождественныхъ. Если
то были варіанты не на печатанные, то я подъ варіатомъ,
помѣщаемымъ цѣликомъ, означалъ мѣста записки всѣхъ
сходныхъ варіантовъ (Миргородъ, Гадячъ, Кіевъ и т. д.);
если же сличались варіанты печатные, то указавши на
общее сходство ихъ съ однимъ изъ варіантовъ, съ ко-
торымъ дѣлалось сличеніе,—я объяснялъ всѣ, замѣчен-
ныя мною при этомъ, частныя, болѣе мелкія отличія. По-
добная система, значительно сокращая объемъ сборника,
даетъ возможность сохранить всѣ варіанты, которые, если
понадобится, могутъ быть возстановлены въ ихъ цѣлост-
номъ видѣ. Посводивши такимъ образомъ всѣ находівшіеся
у меня варіанты, я достигъ результатовъ, какихъ самъ
не ожидалъ: оказалось, что всѣ варіанты эти уложились
въ 65—70 пѣсень! Но за то пѣсни эти явились въ такомъ
видѣ, въ какомъ только и возможно ихъ изученіе, а именно:
все однородное—сведено вмѣсто, все разнородное—вы-
дѣлено.

Но такъ какъ, по моему мнѣнію, ясное представ-
леніе о какомъ-либо явленіи, воспѣтомъ народомъ, или

X

чувствѣ, вызвавшемъ поэтическій порывъ народнаго твор-
чества, можетъ быть достигнуто при изученіи каждой
пѣсни въ совокупности ся варіантовъ и въ связи съ дру-
гими **однородными пѣснями**; то это и опредѣлило си-
стему моего сборника. Я сгруппировалъ въ немъ пѣсни
по руководящему ихъ содержанію. Но нерѣшаясь дать
каждому отдѣлу пѣсень особаго заглавія,—такъ какъ часто
одна и та же пѣсня представляетъ черты для характе-
ристики не только разныхъ положеній, но и различныхъ
фактовъ народной жизни,—я размѣстилъ пѣсни въ слѣ-
дующемъ порядкѣ. Вначалѣ помѣщены пѣсни, говорящія
преимущественно о цѣли и побужденіи чумачества, а также
изображающія отношеніе чумаковъ къ воламъ, валкѣ, при-
родѣ (I—VI); потомъ идутъ пѣсни, рисующія чумаковъ
въ дорогѣ, на попасѣ, на ночлегѣ и нападенія на чу-
мацкія валки (VII—X); далѣе—пѣсни, представляющія чу-
мацкій разгулѣ (XI—XXIV); наконецъ—болѣзнь и смерть
чумаковъ въ дорогѣ (XX—XXXVIII). Это, такъ сказать,
чистыя чумацкія пѣсни, говорящія о дорожной жизни
чумаковъ. Но, какъ я сказалъ, чумаки ни въ древности,
ни въ наше время не составляли исключительнаго, замкну-
таго сословія или класса, рѣзко выдѣлявшагося изъ общей
народной среды. Они, во время домашняго пребыванія,
проводили жизнь во всемъ сходную съ другими слоями
народа. Поэтому и отношенія ихъ къ другимъ личностямъ
изъ народа ничѣмъ почти не отличаются отъ отношеній
массы народа вообще, кромѣ немногихъ чертъ, вытекшихъ
изъ рода занятій чумаковъ. Чтобы, слѣдовательно, узнать
и эту сторону изъ жизни необходимо было изучить и
выдѣлить изъ многочисленныхъ бытовыхъ пѣсень и именно,
какія рисуютъ намъ отношеніе чумаковъ къ домашнимъ
и обратно. Этими пѣснями я и заканчиваю свой сборникъ,

XI

прибавивши, въ концѣ, пѣсню о родномъ братѣ чумака—
**коломійцѣ**—галицкомъ народномъ торговцѣ солью.
(XXXIX—LX и LXXII).

При группировкѣ пѣсень, у меня изъ общаго количе-
ства варіантовъ выдѣлѣлось пять пѣсень (LXVII—LXXI),
которыя я, по складу и тону рѣчи, давно подозрѣвалъ
въ ненародномъ происхожденіи. Но когда я свелъ чумацкія
пѣсни по тѣмъ мотивамъ, какіе послужили для ихъ твор-
чества,— я убѣдился, что указанныя пять пѣсень сочи-
ненныя: ни по складу и тону рѣчи, ни по содержанію ихъ
не возможно отнесть въ число народныхъ. Исключить же
пѣсни эти совершенно изъ своего сборника я не считалъ
себя вправѣ по слѣдующей причинѣ. Подобныя пѣсни
весьма распространены на правой сторонѣ Днѣпра; они
иногда заходятъ и на лѣвый. Такими пѣснями загромож-
денъ почти весь сборникъ—„Ужинок рідного поля“. Изъ
него мы узнаемъ, и кто были тѣ неискусные сѣятели,
которые посѣяли—по народному выраженію — „кукіль, а
не пшеницю“... Издатель „Ужинка“ называетъ имена Ни-
колая Прибуры, гг. Чараго, Курая и Чернушенка въ
числѣ такихъ сѣятелей. Пѣсни ихъ—продуктъ недозрѣ-
лыхъ барскихъ увлеченій нашей народностью, а иногда—
шляхетская иронія надъ хлопскою мовою... Пѣсни эти
изъ панскихъ переднихъ, при посредствѣ козачковъ и
офиціалистовъ, перешли въ народную среду, гдѣ и поются
уже нѣсколько дѣсятковъ лѣтъ, такъ что получили въ
народѣ нѣкоторое право гражданства.

Кончивши съ пѣснями, я призналъ не лишнимъ при
болѣе распространенныхъ приложить наîtвы. Въ этой не-
спеціальной для меня области мнѣ помогъ извѣстный мало-
россійскій музыкантъ Н.В.Лисенко, положившій нѣсколько
мотивовъ пѣсень спеціально для моего сборника, гдѣ они

XII

и являются въ первый разъ. Въ концѣ сборника я при-
лагаю указатель пѣсень по мѣсту ихъ записки и неболь-
шой словарь, рѣже употребляемыхъ словъ съ пословицами
къ чумацкому быту. Относительно указателя считаю нуж-
нымъ оговориться. Меня могутъ упрекнуть, что я соста-
вилъ его не по говорамъ и нарѣчіямъ, какъ бы
слѣдовало, а по губерніямъ и уѣздамъ. Сдѣлалъ я это
умышленно. Хотя я и старался сохранить особенности
мѣстныхъ говоровъ вездѣ, гдѣ только они въ моихъ ис-
точникахъ были отмѣчены, но за повсемѣстную ихъ точ-
ность ручаться не стану. Во-первыхъ, при томъ разно-
образіи правописаній, какое мнѣ пришлось объединить,
часто безъ всякаго или безъ надлежащаго ключа къ этимъ
правописаніямъ,— я не увѣренъ, что вездѣ точно и пра-
вильно уловилъ малѣйшіе оттѣнки говоровъ; а вовторыхъ
потому, что большинство собирателей малорусскихъ пѣ-
сень записывало ихъ не съ филологическими цѣлями, а
или съ музыкальною или съ этнографическою. Поэтому,
и составленный мною указатель не многимъ можетъ по-
служить филологу: онъ только показываетъ—какое ши-
рокое распространеніе получили чумацкія пѣсни въ раз-
ныхъ краяхъ Южной Руси, а еще болѣе то, какія мѣста
болѣе подвергались этнографическимъ изслѣдованіямь.
Пѣсни эти послужили мнѣ и главнымъ источникомъ для
этнографическаго очерка. Трудъ этотъ въ своемъ первона-
чальномъ видѣ былъ уже напечатанъ въ „Вѣстникѣ Европы“.
(Сентябрь и Октябрь 1872 г.). Здѣсь онъ является зна-
чительно исправленный и дополненный краткимъ очер-
комъ исторіи чумачества съ древняго времени до нашихъ
дней.

Въ заключеніе считаю пріятнымъ долгомъ принесть
мою искреннюю благодарность всѣмъ, принимавшимъ уча-

ЧУМАКИ

ВЪ
НАРОДНЫХЪ ПЪСНЯХЪ

Этнографический очеркъ.

«Языкъ, законодательство, кодексъ прав-
ственныхъ правилъ — все это отвлеченности;
полное же знание доставляетъ изучение че-
човѣка дѣйствующаго, тѣлеснаго, видимаго,
который ѣстъ, ходить, борьться, работаетъ».
Тынъ: Histoire de la littérature anglaise.

I.

Происхожденіе чумачества.

Чумаками, какъ извѣстно, называются малороссіяне, от-
правляющіеся на волахъ въ Крілмъ за солью и къ морямъ
Черному и Азовскому за рыбою и развозятъ продукты эти
по многочисленнымъ украинскимъ ярмаркамъ. Имя это въ
послѣднее время присвоено также и малорусскимъ извоз-
чикамъ, занимающимся доставкою чужихъ товаровъ. Такимъ
образомъ, чумаки, по теперешнимъ нашимъ понятіямъ, не бо-
лѣе, какъ мелкіе торговцы—промышленники рыбой и солью,
или же просто извозчики.

— 2 —

Но такими ли они были со времени образованія чума-
чества, или же мы такими ихъ встрѣчаемъ только теперь,
выродившихся, преобразованныхъ новыми экономическими и
соціальными условіями южнорусскаго края? Чтобы отвѣтить
на этотъ вопросъ, необходимо прежде разрѣшить другіе, тѣ-
сно съ нимъ связанные, а именно: откуда и когда произошло
чумачество? подъ вліяніемъ какихъ именно внутреннихъ и
внѣшнихъ причинъ оно привилось въ Южной Руси и сдѣ-
лалось любимымъ промысломъ южнорусса? наконецъ, что и
какимъ образомъ вліяло на выработку такой, а не иной ти-
пической личности чумака? — Удовлетворительные отвѣты по
предложеннымъ вопросамъ могутъ быть даны только тогда,
когда мы прослѣдимъ, хотя въ бѣгломъ очеркѣ, исторію и
способъ торговли и промысловъ Южной Руси съ самаго ран-
няго времени. Поэтому, да не поскучастъ читатель, если мы
на время углубимся въ сѣдую старину и въ ней поищемъ
слѣдовъ занимающаго насъ народнаго экономическаго учреж-
денія, извѣстнаго потомъ подъ именемъ чумачества.

Слѣды его могутъ быть найдены еще во времена экспе-
диціи славяно-русскихъ народныхъ торговцевъ, путешествовав-
шихъ въ колоніи греческія (и потомъ итальянскія), подъ при-
крытіемъ первыхъ русскихъ князей. Нѣтъ сомнѣнія, что экспе-
диціи эти устранвались съ цѣлію внѣшней торговли, — такъ
какъ извѣстно, что русскіе были въ торговыхъ сношеніяхъ
съ другими народами древности гораздо раньше IX в. *)
Тор-
говля съ Византіею производилось издревле. О ней говорить
арабскіе писатели, очевидцы ея. Такъ Ибнъ-Кхарданъ-бегъ
(+ 912) говоритъ, что русскіе торгуютъ съ греками, импе-
раторъ которыхъ взимаетъ десятину съ ихъ товаровъ, и на
Средиземномъ морѣ, гдѣ они продаютъ бобровые и лисьи

*) Еще Геродотъ упоминаетъ о торговыхъ сношеніяхъ скиовъ съ Θακίεю. Тогда шняя торговля ихъ сосредоточивалась въ приморскихъ городахъ: Бористенъ при Черномъ и Кремни при Азовскомъ моряхъ (Семеновъ. О россійск. внѣш. торг. Сиб. 1859 ч. III-й стр. 8).

3

мѣха. 1) Константинъ Багрянородный также свидѣтельствуетъ, что въ его время русскіе производили уже торговлю черезъ Черное и Средиземное моря въ Константинополѣ, Коринөѣ и даже Египтѣ 2) Изъ договоровъ Олега и Игоря легко убѣдиться въ томъ, что русскіе за долго до нихъ вели уже дѣятельную торговлю съ Греками. Торговля эта велась, какъ извѣстно, воднымъ путемъ. Но Русь вела въ то время не одну торговлю судоходную: она съ ранняго времени знаетъ уже и сухопутную. Потребность въ рыбѣ и соли въ Южной Руси удовлетворялась издавна привозомъ. Договоръ Игоря съ Византіею (945 г.) говорить уже о рыбномъ промыслѣ въ Днѣпровскомъ лиманѣ; подъ 1159 г. лѣтопись упоминаетъ о рыболовахъ галичскихъ, которыхъ грабилъ Берладникъ съ полловцами. 3) Соль привозилась въ кіевскую область изъ галичской (добывалась при Карпатскихъ горахъ—въ Удечевѣ, Коломыѣ *) и Перемышлѣ) еще въ 1164 г. Въ торговлѣ солью, какъ извѣстно, принимали дѣятельное участіе сами князья кіевскіе, напр. Святополкъ, который, желая угодить скупщикамъ соли, «не пустиша гостей изъ Галича, ни людей изъ Перемышля... самъ продаетъ оную черезъ своихъ» 4) Едва ли не раньше первыхъ страницъ нашей лѣтониси, южноруссы были уже въ торговыхъ сношеніяхъ съ Крымомъ и Азовомъ: во 1-хъ, потому, что надъ самимъ Азовскимъ моремъ была вѣтвь южноруссаго племени, образовавшая темное въ нашей исторіи Тмутараканское княжество, а во 2-хъ, сохранились свидѣтельства, что, когда мѣста эти забрали въ свои руки въ XII в. генуэзцы и венеціане, русскіе вели съ ними оживленную торговлю не только рыбою и солью, но и другими то-

1) Котляревскій, О погреб. обыч. языч. слав., стр. 9.

2) Чулковъ Истор. русск. торг. ч. І, кн. І, стр. 23—25.

3) Аристовъ. Промышленность древн. Руси. стр. 21,28.

4) ibid. стр. 68,69.

*Въ Галиччинѣ, Буковинѣ и на Подоли промышленники солью до сихъ поръ называются коломѣчами.

- 4 -

варами: виномъ, греческими товарами и т. п. (¹ Главными центрами торговли были г. Тана (Азовъ), а въ Крыму—г. Судакъ. По словамъ Рубриквиса (1352 г.) русскіе пріѣзжали въ Судакъ въ крытыхъ возахъ, запряженныхъ волами, привозили куницы, соболи и другіе мѣха и вымѣнивали ихъ на бумажныя и шелковыя матеріи, пряñныя коренья, овощи, травы, вино и соль. Онъ даже опредѣляетъ цѣну послѣдней: за возь соли, говоритъ онъ, россіяне давали по двѣ бумажныя матеріи, которые стояли по 1/2 гиперпера или солида (константинопольскаго червонца). ²) О торговлѣ мѣхами сохранился довольно ясный намекъ и въ народной поэзіи. Такъ, одинъ «багач молодей» совѣтуетъ товарищамъ запречь воловъ въ «півтораста возів», отправиться въ «Кремень-город на базар», накупить тамъ «все лисиці та куниці та черние соболія» и везть этотъ «дорогий товар» въ г. Азовъ. Далѣе пѣсня намекаетъ намъ и на мѣповую торговлю: азовскіе купцы предлагали за этотъ товаръ—«кому срібло, кому злото, кому сукні дорогі». *)—Эти торговцы древности и были, по всей вѣровятности, тою ячейкою, изъ которой потомъ развилось чумачество, сохранившее не только приемы и способы торговли отъ древности, но и йздившіе по однимъ и тѣмѣ же одвічнім гиляхам, по которымъ еще при Рубриквисѣ тянулись медленно на волахъ торговые караваны. Въ этомъ не трудно убѣдиться, сличивши приемы тогдашней торговли съ приемами чумачества и обозрѣвая тѣ пути, какими она производилась.

Первоначально, весьма понятно, торговля была мѣновая, хотя она не исключала и употребленія монетъ. Русскіе возили мѣха, сало, медъ, воскъ и другія произведенія своей страны и промѣнивали ихъ на чужеземные товары; или же свои продадутъ, а себѣ тутъ же накупятъ чужихъ. Сообразно

1) Аристовъ. О промышл. въ Руси, стр. 186,187.

2) Карамзинъ. Ист. государ. рос., т. III стр. 124 и прим. 234

*) Цитируя пѣсни, я считалъ излишнимъ дѣлать указанія на мѣста, такъ какъ это при множествѣ ссылокъ, усложнило бы трудъ, собственно говоря, безполезный. Ибо всѣ ссылки желающій можетъ провѣрить съ приложеннымъ.

— 5 —

первобытному способу, торговля эта была нумая: за незнаниемъ языковъ, при торговыхъ сдѣлкахъ, по выраженію лѣтописи, «помовали руками». 1) Способъ передвиженія товаровъ на волахъ былъ крайне медленный *), но другаго способа въ тѣ времена и быть не могло. Въ первобытной странѣ, покрытой лѣсами, болотами, съ которыми приходилось иногда бороться ѣдущему торговцу,—только сильные волы могли хотя медленно передвигать товары. Тогда торговля велась всего только тремя путями. Извѣстный водный путь «изъ Варягъ въ Греки и изъ Грекъ по Днѣпру» служилъ для внѣшней торговли съ Византіею, съ Царьградомъ. Другой путь—Залозный, шелъ за лешье,—отчего, быть можетъ, получилъ и свое названіе. Онъ велъ въ придунайскіе города, въ Болгарію, этимъ путемъ поддерживались, вѣроятно, и первыя сношенія русскихъ славянъ съ западными и южными. Поэтому пути шелъ, вѣроятно, еще Святославъ, когда пожелалъ «жити въ Переяславци на Дунаи... яко ту вся благая сходятся—отъ Грекъ злато, паволоки, вино, овощевое разноличное, изъ техъ же и изъ Угоръ серебро и комони, изъ Руси же скора и воскъ, медъ и челядь». 2)—Наконецъ, третій путь—Солоный. Онъ велъ сухопутъемъ, параллельно пути греческому, до Дона, а по Дону—въ Крымъ и къ Азовскому морю. 3)—Вотъ единственные, извѣстные тогда, пути. Но ѣзда по нимъ не только въ то время, но и много позже, была весьма не безопасна. Пускаться одному по пути, пролегавшему черезъ кочевья всякихъ аваровъ, козаръ, позже—половцевъ и печеньковъ, а еще позже дикихъ татарскихъ ордъ,—нечего было и думать. Отсюда естественно должна была явиться дорожная ассоціація.

1) Аристовъ. О промышл. хр. Руси, стр. 209.

*) До чего медленна была ѣзда въ тѣ времена, видно изъ того, что преподобный Феодосій, въ началѣ ХІ в. стремившійся изъ Курска въ Кіевъ (по теперишнему пути 480 верстъ), «обрѣтше купіць грядуще съ возы (съ бремены тяжки)» туда же,— шелъ вмѣстѣ съ ними до Кіева три педѣли!

2) Лаврент., 28.

*) Аристовъ. Промышл. древн. Руси. стр. 185—188.

— 6 —

Тогдашніе купцы, прежде чѣмъ пуститься въ путь, группировались въ артели, ходили не иначе, какъ цѣлыми вооруженными караванами—позднѣйшими «валками,» да еще въ добровокъ были встрѣчаемы и сопровождаемы военною дружиною. Такъ, въ 1166 г. Ростиславъ князь извѣщаетъ братьевъ и сыновей своихъ, чтобы шли съ войсками встрѣчать ѣдущихъ купцовъ изъ Греціи и Дуная. Собравшаяся дружина «стояша у Канева долго время, дондеже входе Гречникъ и Залозникъ, и оттоль возратишася во свояси.» ¹) При подобныхъ встрѣчахъ и сопровожденіяхъ не рѣдко приходилось отражать нападенія кочевниковъ, при чемъ, конечно, принимали дѣятельное участие и сами тогдашніе купцы. Охрана тогдашнихъ путей сообщенія, какъ видно изъ лѣтописи, не только входила въ кругъ дѣятельности русскихъ князей, но и была важнымъ стимуломъ для возбужденія народнаго энтузіазма при оборонѣ «своей отчины и дѣдины.» Лѣтописецъ, подъ 1170 г., разсказываетъ: «Вложи Богъ въ серце Мстиславу Изяславичу мысль благу о русской землѣ...» И, какъ одинъ изъ аргументовъ для поднятія народа противъ половцевъ, лѣтописецъ вкладываетъ въ уста этому князю такія слова: «А уже у насъ и Греческій путь изъютнимаю, и Соляный, и Залозный. А лѣпоны было, братье, поискати отецъ своихъ и дѣдъ своихъ пути!..» ²) И древніе наши торговцы бросали свои занятія и искали пути «дѣдъ своихъ и своей чести»... Но и въ болѣе мирныя времена торговцы эти должны были быть всегда на сторожѣ. Проѣздъ черезъ «лѣса непроходимые и дебри пустынныя», въ которыхъ кишѣли шайки разбойниковъ, поджидавшихъ приближенія торговыхъ каравановъ, чтобы поживиться на счетѣ чужаго «добра»; малѣйшія политическія несогласія, за которыея первымъ приходилось расплачиваться торговцамъ не только однимъ имуществомъ, но рѣдко и жизнью,—все это ставило жизнь торговца въ большую опасность и, поневолѣ, превращало его

1) ibid., стр. 246, 247.

2) Аристовъ. Промышл. древ. Руси, стр. 185. Иматьев., 97.

— 7 —

въ полу-воина. Постоянные областныя междоусобныя войны изъ-за княжескихъ престоловъ, терзавшія Русь въ теченіи четырехъ столѣтій, также обходились торговцу не даромъ. Ни жизнь, ни имущество ограждены не были. Понятно, что и торговля въ такое время и при такихъ условіяхъ могла держаться только отвагою, неимовѣрною выносливостью и терпѣніемъ, даже нѣкоторымъ презрѣніемъ къ жизни занимавшихся нею... Эти-то условія жизни и создали тотъ оригинальный типъ чумачества, который, если не по имени, то de facto, существовалъ гораздо раньше козачины съ ея гетьманами и ихъ военною исторіею, и который много позже сохранялъ еще черты, унаслѣдованные издревле.

Но этому древнему южнорусскому купечеству мѣшали развиваться не один, указанныя нами, внѣшнія причины, или пеблагопріятныя политическія обстоятельства. Были и внутреннія причины, которые съ ранняго времени начинаютъ уже подтачивать это чисто народное торговое сословіе. Какъ на одну изъ главныхъ причинъ, слѣдуетъ указать на вытѣсненіе его изъ городовъ евреями съ давнихъ поръ. Извѣстно, что еще при корыстолюбивомъ Святополкѣ сыны Израня полу-чили въ главномъ торговомъ центѣ тогдашней Руси, въ Кіевѣ, такую свободу дѣйствій, такъ опутали народъ долгами, что онъ, наконецъ, не вытерпѣлъ и сейчасъ же послѣ смерти Святополка (1113 г.) Кіяне «идоша на жиды и разграбиша я» ¹). Когда же Южная Русь, въ началѣ XIV столѣтія, была подчинена князьями литовскими и вошла въ составъ Литвы, то получила отъ нея, подъ видомъ промышленнаго развитія страны, такое количество еврейства, что оно, несмотря на разнаго рода «привилеи», даруемыя русскимъ торговцамъ Магдебурскимъ правомъ, очень скоро сдѣлало это право безсильнымъ и вырвало изъ рукъ мѣщанства всю городскую торговлю. Нотомъ, когда въ XV вѣкѣ послѣдовало соединеніе Литвы и

¹) Аристовъ. Промышл. древн. Руси, стр. 215.

— 8 —

Польши подъ однимъ скипетромъ, и Южная Русь очутилась
въ рукахъ поляковъ, то не только было докончено уничто-
женіе древне-вѣчевой свободы общинниковъ закрѣпощепіемъ
ихъ польской шляхтѣ, но страна почти цѣликомъ была от-
дана въ аренду евреямъ. «Жиди—рандарі» заарендовали не
одни «шляхи» и «торги козацькі», на которыхъ взимали «мито-
промыто»:

Од возвого
По-пів золотого,
Од пішого-пішениці по три денежки мита брали;
Од неборака старця
Брали кури да яйця,

они даже не удовлетворились и тѣмъ, что «на славній Україні
всі козацькі церкви заарендовали» ¹), самая жизнь южнорус-
скаго крестьянина, честь и жизнь семьи его находились въ
безотчетномъ распоряженіи жида арендатора. Ему не только
сдавали имѣніе въ аренду, но, вмѣстѣ съ имѣніемъ, жидъ по-
лучая право судить крестьянѣ, брать съ нихъ различныя де-
нежныя пени и даже казнить—«горломъ карати» ²) Подоб-
ный строй, конечно, благопріятствовалъ упадку національнаго
русскаго купечества. Жалобы, постоянно раздававшіяся еще
съ начала XV в., что «превратность жидовская на то идетъ,
какъ-бы христіанство убожело» ³), ничего не помогали. Тор-
говля и промыслы почти во всемъ югозападномъ краѣ пере-
шли въ руки евреевъ или непосредственно, или же на от-
купъ. Конечно, и чумачество раздѣлило общую судьбу края.
Оно было подорвано въ смыслѣ торговаго южнорусскаго со-
словія, которому не дали развиться. Пріютившись въ средѣ
мелкаго мѣщанства, случайно уцѣлѣвшаго отъ отдачи жиду
въ аренду, чумачество изъ прежнихъ «гостей», «купцовъ»
игравшихъ видную роль въ распространеніи культуры и ци-

1) Кулишь. Зап. о южной Руси, т. І. стр. 56—63.

2) Памят. кіевск. ком. І. 2, 89.

³ Ак. Зак. Рос. І, № 27.

— 9 —

вилизації въ древней Руси, спустилось до торгашества ры бою, солью и т. п. «крámомъ», да и здѣсь тянуло самое жалкое существованіе... Отъ преждевременнаго уничтоженія, при общемъ закрѣпощеніи народа, оно спасено было только ко-зачествомъ. *)

## II.

### Чумаки въ старину и нынѣ.

Козацкое движеніе, какъ протестъ подавленной массы на рода, какъ пробужденіе поруганнаго національнаго чувства чести и свободы, свидѣтельствующее объ извѣстной доли народнаго самосознанія, играло видную роль въ исторіи Южной Руси не въ одномъ только религіозномъ, или политическомъ, или

*) Когда явилось въ первый разъ названіе чумакъ—неизвѣстно. По поводу производства этаго слова существуютъ разногласныя мнѣні. Г. Максимовичъ полагалъ, что слово это происходитъ отъ татарскаго и у насъ въ старину употребительнаго слова чумъ или чумъ—ковшъ. (Укр. нар. пѣс, 1834 г., стр. 131). Съ этимъ мнѣніемъ, вѣ-роятно, почерпнутымъ отъ Карамзѣна, дѣлавшаго такое производство (Ист. государ. рос., т. IV, пр. 325), и основавшагося на словахъ лѣтониси: «И присла (Батый князю Да-нилу) вина чумъ», — согласенъ и Ž. Pauli. (Piesni ludu Rusk, т. 2 28). Дайн-левскій утверждаетъ, что слѣво это взято съ татарскаго и значить просто—извоз-чикъ. (Биб. для чт., 1857 г., Мартъ, 122). Другое же мнѣніе, котораго держатся гг. Скальковскій (Ист. нов. Сѣчи, I, 289), Новосѣльскій Lud Ukr, т. 2, 183) и Зак-ревскій (Ст. бандур., ч. І, с. 20) слѣдующее: названіе чумаки произошло отъ чумӑ, для предохраненія отъ которой чумаки, идя въ дорогу, обмазывали дегтемъ «штани и сорочку», что дѣлается нѣкоторыми и теперь. Первое мнѣніе, какъ намъ кажется, по-ложительно не вѣрно. Какое отношение чумака къ ковшу? Развѣ то, что онъ иногда пилъ ковшемъ? Но пилъ вѣдь и простой земледѣлецъ ковшешт, пилъ ковшемъ и бур-лакъ, а вѣдь они не названы чумаками. Что же касается послѣдняго мнѣнія, то оно имѣетъ за себя слѣдующія основанія: чумаки, хода въ Крымъ за солью, были едва ли не первыми, вывозившими оттуда въ Украину чуму, не говоря уже о томъ, что сами они не рѣдко заражались и умирали отъ этой болѣзни. Другой признакъ, по которому могло произойти названіе чумака отъ чумы —это внѣшній видъ его. Постоянное пре-бываніе при волахъ, ежедневная смазка колесъ, пыль, вѣвшаяся во все тѣло чумака, дѣлаютъ его черныхъ,—что напоминаетъ чумныхъ больныхъ (Слич. Даль, Толк. слов. жив. велик. яз., ч. IV, стр. 561: чумакъ. каз., перм—цѣловальникъ, ка-бачникъ, сидѣлецъ въ кабакѣ, что указываетъ на первоначальную функцію изводца—торговца, какъ капиталиста вообще, чумакъ и чумилка пск—замарашка, чумазый.—чумъ. чумичь и чумичка—уполовникъ, чупозникъ, долгостеблый ковшъ или большая ложка для стряпухъ, куарокъ, поваровъ).

— 10 —

же военномъ отношеніи. Оно затронуло всѣ стороны жизни
южноруссовъ. По всей вѣроятности, оно и явилось не въ силу
указанныхъ причинъ, а скорѣе подъ вліяніемъ соціальныхъ,
экономическихъ. Тѣми славными подвигами, какими просла-
вилось казачество, оно заявило себя не вдругъ. Сначала это было
не исключительно роенное учрежденіе. Козакъ южнорусскій кон-
ца XV и начала XVI в. хотя и означалъ воина, но этотъ воинъ зани-
мался торговлею и промыслам. Въ грамотѣ кіевскимъ мѣщанамъ,
подъ 1499 годомъ, говорится о казакахъ, которые плавали внизъ
по Днѣпру за рыбою и привозили ее въ Кіевъ на продажу. Акты
того времени показываютъ, что многіе изъ украинцевъ издавна
имѣли обычай отправляться весною къ порогамъ и за пороги, ло-
вить тамъ рыбу и звѣрей, а осенью возвращались въ Украину и
въ украинскихъ городахъ продавали свѣжую и просольную
рыбу и звѣриныя шкуры. Эти рыболовы и звѣроловы, перво-
начально промышленники и торговцы, вѣроятно, и положили
начало славной впослѣдствіи Запорожской Сичи. Какъ из-
вѣстно, не одни сельскіе хлопы покидали «селидьби» и уди-
рали отъ шляхетской неволи на Низъ. Тягости, лежавшія по
закону на мѣщанахъ, усиленныя произволомъ старостъ и воен-
водъ, заставляли и мѣщанство бросать издавна насиженныя
«мѣста»—и уходить въ Сичъ, въ ядро вольнаго козачества,
гдѣ каждому была полная свобода заниматься, чѣмъ хочешь и
какъ хочешь. 1) Сюда, конечно, каждый приносилъ свое умѣнье
и опытъ къ прежнимъ занятіямъ. Оттого на Запорожьѣ мы
встрѣчаемъ всѣ пзвѣстные тогда роды занятій. «Сичовики»
занимались не одними наѣздами на татаръ или на поляковъ,
не одними грабежами да разбоями, какъ предполагаютъ нѣ-
которые, они занимались, и даже очень усердно, земледѣліемъ,
скотоводствомъ, промыслами и торговлею. Роль ихъ въ по-
слѣдней довольно значительна. Въ XVI, XVII и XVIII ст.,
Запорожье служило посредникомъ въ торговлѣ между Украи-
ною, Литвою и Польшею съ одной, и Крымомъ съ другой сто-

1) Костомаровъ. Богданъ Хмѣльницкій, І, стр. XX—XXV.

— 11 —

роны. Самое положеніе Запорожской Сичи, на перепутьи изъ указанныхъ странъ къ южнымъ морямъ и въ Крымъ,—побуждало запорожцевъ принимать дѣятельное участіе въ торговѣ. И низовое товариство или само занималось торговлею или же становилось въ ней посредникомъ.

Извѣстно, что запорожцы въ значительной степени сами занимались солянымъ, а особенно рыбнымъ промысломъ. Постепенный промыселъ вели они въ большихъ размѣрахъ и даже на комерческомъ основаніи. Кромѣ самихъ сичевиковъ, ловлею рыбы занимались и наемныя рыболовныя партіи—мафы, приходившія въ Запорожье «на-зоробітки», и управляемыя особыми господарями, выборными изъ низового товариства. Эти рабочіе, архань, по большей части бродяги бездомные, послужили протогипомъ для извѣстнаго въ народной поэзіи типа бурлака. 1) Чаще всего, они и оставались на Запорожье. Ними преимущественно были заселены паланки: Ингульская, Калміуская и Бугогардовская 2). Повили рыбу не только для собственнаго употребленія, но и для продажи заѣзжимъ изъ Украины чумакамъ, которые или покупали, или вымѣнивали рыбу на воскъ, сало, водку и т. п. продукты, шедшіе изъ Украины на Запорожье. Кромѣ того, запорожцы высылали своихъ чумаковъ въ другія страны. По словамъ Ноночи, королевскаго секретаря временъ Хмельницкаго, запорожцы возлили вяленую и соленую рыбу «мажами» даже во Львовъ, продавали ее тамъ вмѣстѣ съ волами, а сами возвращались домой на однокончѣ. Торговля пшеномъ была также въ большемъ ходу—его доставляли къ рѣкамъ, текущимъ въ Вислу. 3)

Посредничество Запорожья въ торговѣ между указанными нами выше странами заключалось преимущественно въ

1) Скальковскій. Ист. нов. Сѣчи, І, с. 232. (Въ Малороссіи сохранился еще и до настоящаго времени обычай ходить на Донъ, для заработковъ, въ-забрѣдь, ловить рыбу—бурлаки, бурлакивать).

2) Скальковскій. Ист. нов. сѣчи, 1, с. 241, 232.

3) Ambr. Grabowski, Ojczyste spominki, I, 140

— 12 —

томъ, безъ чего была въ тѣ времена немыслима внѣшняя торговля, а именно: запорожцы сопровождали въ опасныхъ мѣстахъ торговые караваны—чумацкія валки—и перевозили ихъ черезъ рѣки. По пути движенія этихъ каравановъ устроены были запорожцами переправы на Днѣпрѣ: Кодацкая, Микитинъ-Ригъ, Каменка. Сборы за перевозъ на переправахъ и проводы въ опасныхъ мѣстахъ составляли одинъ изъ значительныхъ доходовъ войскового скарбу. Для сборовъ этихъ существовали даже особыя команды, подъ вѣдѣніемъ особыхъ шафарей изъ подшафарого, писаря и подписаря ¹). Сборы эти такъ увлекали сичевое товариство, что оно устраивало перевозы даже внѣ предѣловъ своихъ «вольностей», въ земляхъ Крымскаго ханства, у Кизикирменя (Бериславль), на рр. Бѣлозеркѣ, Рогачикѣ и т. п. ²) Ханы крымскіе, конечно, не препятствовали этому, такъ какъ лично были заинтересованы въ движеніи чумаковъ. Извѣстно, что соль въ древности составляла ханскую регалію и была однимъ изъ главныхъ источниковъ ханскихъ доходовъ. Еще изъ договора Сигизмунда Августа съ Крымскимъ ханомъ въ 1540 г. узнаемъ, что польскимъ и литовскимъ торговцамъ (чумакамъ) выговаривалось право свободно брать соль въ Кичибеевѣ (Одессѣ), Перекопѣ и Кафѣ (Керчи), «заплотивши мыто по старинѣ» ³). Ради этаго «мыта», ханы крымскіе не только заботились объ устраеніи препятствій къ возможно-большему вывозу соли за предѣлы Крыма, но даже предварительно извѣщали запорожцевъ объ урожаѣ соли на озерахъ, считая козаковъ главными посредниками въ торговлѣ съ чумаками. Такъ въ XVIII ст. (1764 г.) приставъ перекопскаго промысла пишетъ Кошевому: «Благодареніе Богу, Его святымъ произволеніемъ, сего году уже выстояніе свое сдѣлавъ, соль произошла обильно противу прошедшаго году: какъ обычай, сѣла хорошо. Да при

¹) Вс. Коховскій. Опытъ изуч. войнъ Богд. Хмѣл. Воен. сб. 1862 г., стр 108.

²) Солян. пром. въ Крыму, М. Медвѣдева. Сборн. свѣд. М-ва финансовъ, 1867 г.,
Юнь, стр. 402.

— 13 —

тожъ же волы и травы въ Крыму, также и на пути вездѣ изобильно, такъ что очень спокойно нынѣ для чумаковъ, а для скота кормовъ достанетъ» ¹). Подобная заботливость въ тѣ времена была далеко нелишняя. Вода и трава среди пустынной страны для чумаковъ были первымъ условіемъ, при котором они только и могли пуститься въ дальній путь. Запорожцамъ же прибытіе чумаковъ было весьма выгодно. Они, какъ мы сказали выше, извлекали большіе доходы, для своего скарбу, за переправы черезъ рѣчки, пролегавшія по Запорожью и за проводы «чумацкихъ ватагъ» въ опасныхъ мѣстахъ. А тогдашніе пути сообщенія были вовсе не безопасны, да иногда ихъ и вовсе не было.

Въ тѣ отдаленные отъ насъ времена, въ «пустошерокихъ степахъ» нынѣшней Екатеринославщины и Херсонщины—по выраженію лѣтописи—«не имѣлось ни единой стежки, ни слѣду, какъ на морѣ»: въ этой дикой пустынѣ, въ которой проѣзжающіе «познавали путь свой въ день по солнцу и кряжахъ высокихъ земныхъ, и по могиламъ, ночью же по звѣздамъ и вѣтрамъ, и рѣчкамъ»,—пролегало только двѣ чумацкихъ дороги: Черный шляхъ и Муравскій. Черный шляхъ назывался такъ по причинѣ опасностей, которымъ подвергались проѣзжавшіе по немъ. Въ простонародьи шляхъ этотъ именуется еще и Шпаковымъ, по имени чумацкаго атамана Шпака, искуснаго вожака «чумацкихъ ватагъ». Этотъ шляхъ проходилъ почти по той самой стези, что и нынѣшній торговый путь изъ западныхъ губерній. Начинаясь на Волыни, онъ идетъ до Умани, а оттуда по тайнымъ тропинкамъ, по глубокимъ оврагамъ и берегамъ степныхъ рѣчекъ доходитъ до Балты, потомъ до Ольвіополя, а наконецъ до Никитской переправы на Днѣпрѣ. Муравскій же шляхъ, въ древности Солоный, шелъ изъ глубины Малороссіи черезъ восточныя степи Запорожья. Пробравшись по вершинамъ Ворсклы до вершинъ рѣчки Берестоватой, впадающей въ Самару, онъ ведетъ

¹) ibid, стр. 403.

— 14 —

къ югу, черезъ запорожскія паланки, до границы, или рѣки Конскія-Воды (Конка) — и тутъ уже переходитъ «на крымскую сторону» ¹) Названіе Муравскаго произошло отъ муравы — мелкой травы, растущей по окраинамъ дороги. По этимъ-то одвічнимъ шляхамъ, — какъ только весна, подсохнутъ дороги, и трава на степени зазеленѣетъ, — многочисленныя чумацкія вӑлки тянулись своими медленными волами

Дойдя до запорожской границы, т. е. до впаденія р. Синюхи въ Бугъ (если шли по Черному шляху), — чумацкій атаманъ отправлялся въ гардъ (присмотръ, стража) и просилъ провожатыхъ. Переправившись тамъ черезъ рѣку, за чтò взымалась установленная пошлина—мостовое, — чумацкая вӑлка, подъ прикрытіемъ запорожскаго отряда, направлялась къ р. Мертвымъ Водамъ, а оттуда, смѣнивъ провожатыхъ въ Интульской паланкѣ, доходила до Никитина, если шла въ Крымъ, или до Кодака, если на Донъ за рыбою. За то платили въ кошевой скарбъ 8 р. до Никитина, и 10 р. до Кодака и давали небольшой ралёце (подарокъ) своимъ путеводителямъ» ²) За провѣздъ же по мостамъ и за перевозъ на поромахъ взималось въ войсковой скарбѣ, смотря по нагрузкѣ воза, отъ 2-хъ до 10-ти коп. съ хуры ³).

О пребываніи чумаковъ на Запорожьи и путешествіи по Ногайскимъ степямъ г. Скальковскій говоритъ такъ: «Въ Запорожьи чумакъ или польскій торговецъ находилъ защиту отъ гайдамакъ, пристанище у обѣлой хаты зимовника, обыкновенно стоявшей на берегу глубокой рѣчки, въ уединенной балкѣ или у вырытаго колодца, обложеннаго камнемъ, съ привѣшеннымъ ведерцемъ, деревяннымъ корчакомъ и жолобомъ, для поенія людей и рабочаго скота. Хозяинъ зимовника, запорожскій козакъ, обыкновенно былъ и шинкаремъ; безопасность ватагъ чумацкихъ была для него не только долгомъ, но и ис-

¹) Скальновскій. Ист. нов. Сѣчи, I, 131 и 132.

²) ibid, стр. 182.

³) Медвѣдевъ. Солян. промыс. въ крыму, сб. М. Ф. въ 1867. VI стр. 463.

— 15 —

точникомъ прибыли: онъ хорошо зналъ, что слава добро зи-
мовника распространяется скоро не только въ Украинъ, но
и за-границею. Къ тому же, исключая разбойничьихъ напа-
деній гайдамаства, и то ночью на одиночныхъ ватажанъ или
неосторожныхъ молодиковъ, стерегущихъ скотину,—караваны
могли быть спокойны на Запорожьи, какъ, дома. Въ случаѣ
обиды, всякій зналъ, что или панъ-полковникъ пограничный,
или разъѣздныя команды, или даже и войсковая старшина
жестоко накажетъ, «кіями» шалуна или грабителя».

«Но, перешагнувъ за Днѣпръ, у Никитина перевоза, чу-
макъ мазалъ свою рубашку и одежду дегтемъ, изъ предосто-
рожности отъ «чумы и гадины», заряжалъ рушницю, добы-
валъ изъ воза списа, а на груди, на ремешкѣ, вѣшалъ гаманъ
въ которомъ хранился ярликъ. Въ ногайской стени уже ни
селъ, ни зимовниковъ не было; хорошо еще, если «трава уро-
дила» и вода «въ полевыхъ рѣчкахъ не повысыхала», а то уже
не у кого достать ни корму, ни водопоя. Отъ запорожской
границы до самой Перекопской башты, не увидятъ уже они
ничего, кромѣ табуновъ или стадѣ татарскихъ, весь годъ блуж-
дающихъ съ чабанами, также дикими, какъ и ихъ лошади...
Въ голой стени, вдали отъ аула, ногайцы не боялись никого
и для нихъ зарѣзать двухъ-трехъ ватажанъ, отнять скотину
или хлѣбъ считалось молодечествомъ. А сколько обмановъ на
соляныхъ озерахъ, сколько обидъ въ баштѣ отъ всякаго рода
дыздарей, имановъ и каймакановъ!» ¹).

Вообще путешествія чумаковъ въ тѣ времена рѣдко об-
ходились безъ «пригоди»: или гайдамаки набѣгутъ и ограбятъ
чумацкую валку, или татары. Опасности были такъ велики
что въ окрестностяхъ пороговъ, по словамъ Боплана, путе-
шествіе съ сотнею, даже съ тысячею человѣкъ, не безопасно,
такъ какъ татары, не имѣя постоянныхъ жилищъ, то-и-дѣло
разъѣзжаютъ отрядами въ 5, 6—10 тысячъ ²). По причинамъ та-

¹) Скальковскій. Пест. Нов. Сѣчи, т. 6, стр. 133—134.

2) Боплант. Описаніе Укранны, стр. 21.

— 16 —

кихъ опасностей очень долго и поддерживалась древняя артіль.
Чумакъ въ одиночку никогда не пускался въ такой опасный
путь—и чумаки ђздили не иначе, какъ «ватагами—вӑлками.»
Въ случаѣ же набѣга гайдамаковъ или ногайцевъ, съ цѣлью
поживиться чумацкимъ добромъ,—чумаки дѣлали изъ возовъ
таборъ, который столь же трудно было взять, какъ и укрѣплен-
ный лагерь.

Всякая валка имѣла своего выборнаго отамана, который
шёлъ съ своимъ возомъ всегда впереди валки. Отаманъ всегда
избирался изъ чумаковъ бывалыхъ въ дорогахъ: онъ указы-
валъ путь, опредѣлялъ дневныхъ и ночныхъ сторожей для
скота, распоряжался часомъ ђзды и отдыха, разбиралъ ссоры
между ватажанами и т. п. Кромѣ отамана, каждая валка имѣла
еще и другое дожлостное лицо—кухаря, т.-е. кашевара, на
возу котораго находились съѣстные припасы, а также казанъ
и тагань—символы его званія.

Такимъ образомъ организованная и вооруженная чумацкая
валка медленно подвигалась изъ Украины, Литвы или Польши
въ Крымъ—за солью, или къ рыболовнымъ притонамъ—за
рыбою. Затѣмъ, набравши въ Крыму соли, за которую ту-
рецкое правительство въ перекопской башнѣ взимало извѣстную
плату, или же накупивши на рыбныхъ ловляхъ (тафахъ) рыбы ¹),
чумаки возвращались обратно домой по «шляхамъ», оди-
ночно тянущимся среди безлюдной и безводной стени,—шля-
хамъ до того длиннымъ, что видъ ихъ внушилъ даже мало-
росамъ загадку: «лежить гася—простяглася; якъ устане, то
й неба достане»!

Но путешествія по этимъ «шляхамъ» не рѣдко оканчи-
вались несчастіемъ. Отбившись отъ родины, въ чужой и да-

¹) Приведемъ цѣны, существовавшія въ XVII и XVIII-мъ въ на предметы чу-
мацкаго промысла. Дегтю ведро государево—1 к.; рыбы сеньги—1½ к. десятокъ;
сала свиного фунтъ—7 к.; хлѣба пшеничнаго фунтъ—3 к.; соли у вольныхъ торгов-
цевъ пудъ—¼ к.; казенной—½ к.; нива ведро—23 к.; меду патоки ведро 2 р. 20 к.;
горлкн пѣнной ведро—50 к.; полутарной—1 р. 20 к.; сивухи—60 к.; масла коно-
плянаго ведро—1 р. 40 к. Свѣдѣнія эти извлечены изъ полусгившихъ дѣлъ Гадмч-
скаго полкового архива.

— 17 —

лекой странѣ, чумаки иногда встрѣчали врага гораздо болѣе
опаснаго, чѣмъ отсутствіе воды и кормовъ, чѣмъ степные
«вовки-сироманьці», отъ которыхъ не было отбою, чѣмъ при-
таившіеся въ комышахъ грабители, «харцизи», или же полу-
дикія шайки татаръ. Достигнувъ черноморскихъ портовъ, чу-
маки иногда, вмѣсто пріюта, встрѣчали чуму и тогда жизнь
цѣлой валки была въ опасности. Напрасно домашніе выжи-
дали чумаковъ съ дороги: только одинокій крестъ гдѣ-нибудь
за городомъ, или въ степи, могъ напомнить прохожему объ
исчезнувшей жизни...Эта-то бездомная, скитальческая, полная
тревогъ и лишеній, сопряженная съ опасностію, жизнь чумака
дѣйствовала на народное воображеніе, возбуждала въ различ-
ныхъ видахъ чувство и вызывала народное творчество, рисую-
щее оригинальный типъ чумака во всѣхъ его положеніяхъ.
Чумацкія пѣсни, то исполненные неподдѣльнымъ лиричес-
кимъ воодушевленіемъ и восторгомъ, то поражающія истин-
нымъ трагизмомъ,—остались памятникомъ того чумачества,
какое спасено и развито было козачествомъ. Позже, когда
козачество утратило свою славную въ теченіи слишкомъ трехъ
столѣтій роль,— чумачество стало пріютомъ для утасшаго ры-
царства. Притупивши «гострі шаблі» и «списи», спасенные,
быть можетъ случаемъ отъ новаго закрѣпощенія, собственнымъ
старшинамъ—даже иногда родичамъ,— козаки подружились
съ медленными воцами и предались исключительно чумачеству.
Но и въ этотъ третій периодъ чумачество доживаетъ уже свой
вѣкъ.....

Въ наше время чумаки встрѣчаются вездѣ, гдѣ только
слышна южнорусская рѣчь. Въ Полѣсьи, на Волыни, въ По-
доліи и Украинѣ извѣстно названіе чумака. Хотя въ каждой
изъ этихъ мѣстностей чумакъ, имѣя многія общія черты, разно-
образится вслѣдствіе мѣстныхъ требованій и особенностей, но
существуетъ собственно два главныхъ вида чумаковъ. На бе-
регахъ Стыри, Горыни и Березины, въ такъ называемомъ
Полѣсьи, чумачество уже издавна приняло значеніе извозни-

— 18 —

чества, но въ Подоліп, право-и лѣво-бережной Украинѣ (Кіев-
ской, Полтавской, Черниговской и Харьковской губ.) чумаки
образовали изъ себя особый промышленный классъ, собственно
и извѣстный подъ этим именемъ. Событъ лѣсныхъ продуктовъ
полѣщука заставлялъ чумака тянуться къ торговымъ пунк-
тамъ на Днѣпрѣ, Двнѣй и Вислѣ: чумакъ нанимался достав-
лять туда деготь, лѣсъ, поташъ, гдѣ оставлялъ эти пропзве-
денія своей мѣстности, набиралъ, если случалось, новыхъ и
возвращался домой. Совершено иное чумачество въ Подоліи
и Украинѣ: тутъ оно до настоящаго времени почти совер-
шенно сохранилось въ своемъ первоначальномъ видѣ. Отправ-
ляясь въ Крымъ или Бессарабію за солью, на Донъ или къ
Днѣпровскимъ лиманамъ за рыбою и набравши тамъ полные
возы этого «добра»,—чумаки сами потомъ развозятъ его по
ярмаркамъ и занимаются продажею. Если тамъ чумакъ игралъ
убогую, прозаическую роль извощика, то тутъ, проѣзжая по
поэтической, полной воспоминаній мѣстности, при отпосітель-
номъ богатствѣ, чумакъ получилъ и поэтическую окраску, и
большое уваженіе народа: «то люде бувалі, говорится о нихъ.—
схоили світа, багато бачили, багато знають...» И действи-
тельно чумаки, сравнительно съ нашимъ простолюдиномъ,
«багато бачили, багато знають...» Послѣ упадка козаччины,
чумакъ все таки не переставалъ ходить по старымъ татар-
скимъ и запорожскимъ шляхамъ,—онъ одинъ еще жилъ среди
зеленыхъ стелей, одинъ заглядывался на высокія украинскія
могилы—нѣмые памятники козацкой славы, видѣлъ «теминый
лугъ», бывшій отцемъ козаччины, проѣзжалъ черезъ пустын-
ныя руины «матери-Січі»... Окруженный такою поэтическою
обстановкою, при выгодности самаго промысла, чумакъ такъ
полюбилъ его, что не растается съ нимъ вотъ уже нѣсколько
вѣковъ. Промыселъ этотъ переходя «отъ діда-прадіда», сталъ
наслѣдственнымъ занятіемъ, вошелъ въ народный обычай укра-
инца. Нѣтъ того села на Украинѣ, въ которомъ бы не
было нѣсколькихъ семей чумаковъ, а нѣкоторыхъ села, пре-

— 19 —

мущественно козачьи, исключительно занимаются чумаче-
ствомъ ¹).

Въ 1871 г. въ газетахъ сообщено было извѣстіе, показавшееся многимъ невѣроятнымъ. Разсказывалось, что у чумака, занимавшагося чумачествомъ въ нашъ вѣкъ, украдено было 560 тыс. р. Одному изъ корреспондентовъ «Харьков. Вѣд.» довелось видѣть этаго чумака и записать разсказъ его о чумацкомъ промыслѣ. Считаемъ не лишнимъ подѣлиться съ читателемъ выдержками изъ этаго интереснаго разсказа.

«Мнѣ 62 года и мой отецъ былъ богатый человѣкъ; онъ ходилъ въ Крымъ и на Донъ съ 25 и болѣе своихъ собственныхъ паровицъ, на собственныя деньги покупалъ рыбу и соль. Съ 1829 г. мнѣ поручили чумацкій промыселъ, которымъ я и занимался 40 лѣтъ. Во все это время со мною никогда не ходило по рыбу меньше 50 паровицъ, но большею частію отъ 70 до 100 паровицъ моихъ собственныхъ; когда же, по моимъ росчетамъ, была выгодна покупка рыбы, тогда я нанималъ по 30 и 50 чужихъ паровицъ. Покупка рыбы и соли всегда производится на наличныя деньги: на Дону рыба, а въ Крыму соль наче не продается; да и вообще чумакъ въ кредитъ своей торговли не велъ. Расходъ чумака въ дорогѣ самый нитожный. Въ губерніяхъ: херсонской, екатеринославской, таврической и въ землѣ войска донскаго въ рѣдкомъ мѣстѣ приходилось илатить за настьбу скотины по 2 и рѣдко по 5 коп. отъ штуки, а большею частію еще просили насъ пасти воловъ нашихъ на стени, такъ какъ на мѣстахъ, гдѣ паслись въ стени чумацкіе волы—на сбоїнах, лучше родится хлѣбъ. При 5 паровицахъ шелъ одинъ чумакъ—наймит, который получалъ 25 р. въ годъ. Нужные для чумака въ дорогѣ про-

¹, Только однихъ последнихъ чумаковъ въ Полтавской, Черниговской, Кіевской, Харьковской, Курской, Воронежской и Орловской губерніяхъ считается 210.000. Но кромѣ того есть еще множество временихъ чумаковъ, занимающихся этимъ промысломъ между прочимъ, въ свободное время. (А. Bourschen. Aperçu stat. de forces product. de la Russie, p. 218.)

3

— 20 —

дукты, какъ-то: сухарши, крупа, пшено, сало и мука гречневая и пшеничная были своего хозяйства—непокупные. Въ послѣднее время подорожали и увеличились дорожные расходы: теперь приходится платить наймиту по 30 и 40 р. въ годъ, да за пастьбу воловъ среднимъ числомъ по 10 коп. отъ вола, теперь и рыба на Дону продается втрое и четверо дороже, чѣмъ за 30 и 40 лѣтъ тому назадъ. Главный товаръ, который я по преимуществу покупалъ—чехонь; другіе же сорта рыбы, каковы: чабакъ, тарань, сула, судакъ, боковня и покупалъ иногда мало, иногда много, смотри по цѣнѣ, ибо они въ продажѣ менѣе требуются. На чумацкій возь набиралъ: чехони 4000 штукъ, чабака отъ 1.100 до 1.300 шт., сулы лучшей 1.300 шт., тарани 7.000 шт., судака 6.000 шт., боковни по 3.000 и 4.000 шт. Въ 30-хъ годахъ на заводахъ продавалась чехонь отъ 7 до 12 р. за тысячу, а по привозѣ продавали тысячу, по 25 и 35 р.; чабакъ покупался отъ 20 до 30 р., а продавался по 80 и до 100 р. за тысячу; сула въ той же ценѣ, что и чабакъ; тарань покупалась отъ 2 до 6 р., а продавалась отъ 12 до 20 р. за тысячу; судакъ— немного дороже тарани; боковня—въ одной ценѣ съ таранью. До времени перемѣны ассигнацій на кредитные билеты, я изъ оборота деньгами заработывалъ столько, что этотъ барышъ покрывалъ всѣ дорожныя издержки, а именно: въ кіевской г., въ которой по преимуществу я продавалъ рыбу, серебряный рубль принимался въ 3 р. 50 к. асс., полуминеріалъ въ 18 р. 2 к.,—на Дону же серебряный рубль принимался въ 4 р. асс. а полуминеріалъ въ 20 р. 60 к. Тогда я покупалъ рыбу на Дону всегда на звонкую монету: золотою меньше занимало мѣста и меньше вѣсу. Въ послѣдній годъ уничтоженія старыхъ ассигнацій серебряный рубль на Дону шелъ въ 4 р. 60 к. асс., полуминеріалъ въ 24 р. асс.; между тѣмъ, какъ у насъ при продажѣ рыбы и даже при промѣнѣ ассигнацій на звонкую монету лаку не было. Иной разъ я возилъ на Донъ хлѣбъ, ибо сучалось, какъ въ 1832 г., что у насъ пудъ хлѣба стошнѣ

— 21 —

10 к., а на Дону я продавалъ по 80 коп. По большей части я покупалъ рыбу на косахъ и отмеляхъ Азовскаго моря, подлѣ городовъ Ростова и Азова. Ходилъ я за рыбою два раза въ годъ: весною въ концѣ марта или началѣ аррѣля, смотря по погодѣ, за недѣло или двѣ до праздника пасхи,—если съ товаромъ, то шелъ 5 недѣль, а порожнякомъ поспѣвалъ въ 3½ недѣли, къ Петровкѣ возвращался;—въ осеннюю ходку от- правлялся послѣ Петра, возвращался къ филиновкѣ; иной годъ ходилъ третій разъ въ Одессу съ пшеницею, откуда привозилъ соль—для чумака менѣе всего выгодный товаръ. Въ продолженіи 40 лѣтъ чумачества, я каждый годъ зарабо- тывалъ отъ торговли рыбою не меньше 12 тыс. р. Кромѣ того мы сѣяли много хлѣба и, не имѣя нужды въ деньгахъ, продавали его тогда только, когда были хорошія цѣны. При нашей трезвой и скромной жизни, если бы насъ не разорялъ помѣщикъ, пользовавшійся своимъ крѣпостнымъ правомъ, отъ котораго мы, послѣ тяжкихъ испытаній и разореній, избави- лись только въ 1848 г., мы бы до сихъ поръ имѣли милліонъ рублей » ¹)

Но не въ одномъ только торговомъ отношеніи чумаки служили для своего края: они не рѣдко бывали и кредито- рами всегда безденежнаго села. Не говоря уже о повсемѣст- номъ кредитѣ продуктами чумацкаго промысла, а особенно солью которую чумаки отпускали постоянно, для односель- чань, въ долгъ—до нашего хлѣба, т. е. до лѣтняго урожая,— нѣкоторые изъ болѣе зажиточныхъ чумаковъ являлись и де- пежными кредиторами. Нужны ли селянину деньги на пост- ройку, «хати», выдавалъ ли онъ замужъ дочь или женѣть сына чтобы «справить весѣли», къ кому обратиться за помощью? Кредитныхъ учрежденій тогда не было, или они пугали неграмотнаго крестьянина своими формальностями. И онъ обращался къ чумаку, который и помогалъ при нуждѣ. Иногда чумакъ выручалъ изъ бѣды, когда приходилось уплачивать «по-

¹) Библиининъ, 1867, № 69.

— 22 —

душне» и т. п. Но такіе чумаки въ послѣднее время уже весьма рѣдки.

Теперь вообще замѣтно вырожденіе чумаковъ-торговцевъ и преобладаніе чумаковъ-извощиковъ хурѣщівъ. Не только на Полѣсьи и Волыни, но даже въ Подоліи и Украинѣ—особенно въ Харьковской губ. —начало чумачествомъ извозничествомъ замѣняться чумачество-торгашество ¹). Какъ переходная ступень отъ послѣдняго къ первому явилась совмѣстность занятій—и извозъ, и торговля. Теперь весьма часто бываетъ, что чумаки, ёдущіе въ Бессарабію, Крымъ или на Донъ, выбираютъ по дорогѣ товаровъ, для доставки ихъ въ Одессу ²), Херсонъ, Николаевъ, Маріуполь, Бердянскъ и т. д., и, получивши за извозъ деньги, отправляются въ мѣста, служащія цѣлью чумачества, покупаютъ тамъ соль и рыбу и возвращаются домой уже съ своимъ товарами.

По времени выбѣзда чумаковъ изъ дому, народъ далъ имъ особыя названія. Чумакъ бываетъ ранній, серѣдній и пизній. Какъ только весна освободитъ землю отъ ледяной коры, какъ только «заспивае жаворонокъ у лузі»—чумакъ выходитъ въ дорогу. Это чумакъ «ранній». Проведя въ дорогѣ недѣль 5, 6, чумакъ возвращается домой «на жнивă». Хорошенько выкормивши воловъ, давши имъ и себѣ порядочный отдыхъ,—чумакъ снова идетъ въ дорогу «объ Илні» (20 іюля). То чумакъ «середній». А «пізній» чумакъ, т.-е. «осінній», ёдетъ въ дорогу «передъ Покровію».

Такое постоянное скитаніе по дорогамъ, полуосѣдняя, полукочевая жизнь положила особенный отпечатокъ на лицо

¹) Двѣ треті вывоза изъ черноморскихъ и азовскихъ портовъ на сумму въ 30-40 миллионовъ р. с. состоитъ изъ товаровъ, приведенныхъ сухопутно, и чумаки—главнѣйшіе участники въ этой доставкѣ. Перевозка товаровъ по тракту отъ Харькова до Таганрога стоила въ 1860-хъ годахъ 1½ миллиона р. с. (Географ. извест. 1865 г., 5 января.)

²) Сухопутный доставка одного хлѣба въ одесскіи портѣ дѣ открыты балтской желѣзной дороги поглощала 6 миллионовъ р. с. ежегодно. (Мат. для географ. и стат. Херсонской губ., І, 286).

— 23 —

чумака; а одночество, полное тревогъ дорожной жизни, об-
разовало въ немъ нѣсколько суровый характеръ съ оттѣнкомъ
грустнаго міровоззрѣнія. Чумакъ по большой части молчаливъ,
угрюмъ, смотритъ на жизнь съ затаеннымъ презрѣніемъ, во
всѣхъ ствоихъ поступкахъ обнаруживаетъ полную самоуверен-
ность; но при этомъ всегда исполненъ проніи и готовъ на-
смѣшить окружающихъ, сохраняя собственное достоинство.
Крѣпкое сложеніе, мужественные черты лица, длинные усы
и длинная, закрученная за ухо, чуприна придаютъ особое вы-
раженіе чумаку, такъ что его не трудно отличить въ толпѣ.
Вотъ видишь его на ярмаркѣ, въ высокой бараньей шапкѣ,
въ свитѣ, слегка наброшенной на плечи, съ гордо поднятою
головою, пробирается онъ среди селянъ. Вотъ, съ внутрен-
нимъ самодовольствомъ подошелъ онъ къ огромнымъ воламъ,
спрашиваетъ о цѣнѣ, торгуетъ—и, схвативши сильными ру-
ками вола за рога, становитъ его на колѣни; оглядывается—
видитъ толпу жидовъ—и однимъ взмахомъ батога или припод-
нятымъ кулакомъ жиды разогнаны. Идетъ дальше—и легкимъ
толчкомъ ноги, какъ бы нечаянно опрокидываетъ съ дегтемъ
боченокъ и тутъ же расплачивается за убытокъ, или—тоже
слово нечаянно—упускаетъ «наляницю» въ бочку меду и заяв-
ляетъ претензію, что испачкалъ хлѣбъ... При вѣрѣчѣ съ дів-
чиною—шепнетъ ей на ухо нѣсколько словъ и, наконецъ,
протискиваясь сквозь толпу, пробирается въ середину кружка
и останавливается передъ «лірникомъ», заложивши назадъ
засмоленныя руки... Гордое и веселое лицо чумака, при пер-
вомъ звукѣ родной, зауньевой думы, принимаетъ невыразимую
грусть: дикимъ взоромъ смотритъ онъ на пѣвца, склонивши
на грудь голову—и тысяча разнообразныхъ думъ и воспомина-
ній переплываютъ въ душѣ его и погружаютъ его въ долгое
молчаливое раздумье... ¹)

Но обратимся къ народнымъ пѣснямъ и посмотримъ,
какими красками нарисовало чумаковъ народное творчество.

Nowosielski. Łud Ukr., II, с. 187—189.

— 24 —

При этомъ впрочемъ считаемъ не лишнимъ сдѣлать на счетъ его слѣдующія два замѣчанія: 1-е) предупреждаемъ читателя, чтобы онъ встрѣчающіяся въ пѣсняхъ собствения имена не принялъ за дѣйствительныхъ лицъ. Народная пѣсня часто извращаетъ, коверкаетъ имена или приурочиваетъ къ нимъ такія событія и явленія, которыхъ героями никогда не были поименованныя лица. Такъ напр., нерѣдко Морозенко называетъся чумаченькомъ, и т. п. Народъ въ своихъ пѣсняхъ въ продолженіи цѣлыхъ вѣковъ остается вѣренъ однимъ и тѣмъ же лицамъ; но лица эти, въ разныя эпохи, представляются намъ въ разныхъ положеніяхъ различными личностями. 2-е) Народная поэзія, а особенно малорусская, изображал какое-либо явленіе изъ народной жизни, или воспѣвая чувство, рисуетъ ихъ не одними реальными чертами дѣйствительности, а—подобно искуству образованнаго класса—употребляетъ для этаго аллегорію, метафору, гиперболу и т. п., и пользуется возможными, типическими чертами. Въ пѣсни, напр., воспѣта погоня за чумакомъ дівчины, которая останавливаетъ своего милаго среди поля и предлагаетъ ему вымыть «штани та сорочку.» Да не подумаетъ читатель, что это—реальный фактъ, обыденное явленіе дѣйствительности. Нѣтъ, это только художественный пріемъ, не болѣе. Такимъ образомъ народное творчество выражаетъ то чувство тоски и печали, которое можетъ погнать дівчину за чумакомъ въ погоню, а такъ же—то сильное чувство нѣжности, которое заставляетъ дівчину обратиться къ своему милому «чумаченьку» съ несыточнымъ предложеніемъ—«випрать» дегтярные «штани и сорочку.»

### III.

#### Чумаки дома.

Пока чумакъ у себя въ селѣ, онъ весьма немногимъ отличается отъ «хлібороба», крестьянка: занятія его не выходятъ изъ круга обыденныхъ занятій украинца: онъ также оретъ,

— 25 —

с'єтъ, косить, молотить, какъ и простой земледѣлецъ; также
живетъ въ семь'ѣ, придерживалсь всѣхъ обрядовъ и обычаевъ
земляковъ своихъ; также, если холостъ, ходить «на улицу»
и «вечерниці», какъ и остальные парубки,—также «кохаеться
за дівчиною». Но пародъ, можетъ быть, вслѣдствіе зажиточно-
сти и порядочности чумаковъ, окружаетъ ихъ особымъ ува-
женіемъ. Вообще о чумакахъ народъ высокаго мнѣнія: чумаки
«чвалаями ходить, говоритъ пословица, а бісівъ проводить»!
Эпитеты, которыми въ пѣсняхъ награждены чумаки, дышатъ
большимъ почетомъ и нѣжностію: они—«славні чумаченьки»;
«люде на все гдѣжі и пригожі», «чумаченьки молодіі», «чорно-
брові» и т. п. Загорѣлое на солнцѣ, мѣднокрасное, лицо чу-
мацкое именуется «личко козàче»; чумакъ «на личеньку—
кращий рожі» и т. д.

Красота чумака, разумѣется, особенно трогаетъ сердце
«дівчини»,—такъ какъ чумака—

На те й мати родила,

Щоб дівчина любила!

Случай, конечно, сводить чумака съ дівчиною очень скоро.
Чумакъ самъ ищетъ только встрѣчи, чтобы объяснить ей свои
чувства. Пѣсня говоритъ, что, когда чумакъ пасъ воловъ, а
дівчина, набравши воды шла домой, —

Чумак воли покидае

Та дівчину доганяе,

З відер воду виливае

И серденьком назває...

Нодобная пеожиданность, если и озадачила задержанную дів-
чину, то не остановила, а напротивъ подогрѣла чувство ся къ
чумаку. Начинается романъ, иногда покровительствуемый до-
машними, особенно матерью, иногда нѣтъ.

Тихо и безмятежно пытутъ для нашего чумака и для
дівчини дни за днями. Она ласкаетъ его то «над криницею»,
вышедши вечеромъ за водою «з відрами», то «підъ кисли-
цею» то «під повіткою» она готова отдать свою душу, чтобы
только доставить счастіе «милому». Любовь дівчины-украинки

— 26 —

не пустая «утіха», не интрига, вызванная ничтожнымъ само-
любіемъ, и не напускное чувство, перѣдко встрѣчающееся
между нашими поповнами и полуобразованными барышнями:
дівчина дѣйствительно любитъ своего «милого чумаченька».
Она будетъ не спать цѣлыя длинныя зимнія ночи, чтобы только
вышить «чумаку рукавця».

Дивчина просить у матери: поѣхать «у місто до торгу»,
купить «за три копи голку», также «червоного шовку» и
«мальовапі пъяльца»:

Я вишию — вигантую
Чумаку рукавця!

Мать не поскупилась, купила все необходимое, и дівчина—

Шовком шила, шовком шила,
Золотом рубила—
За-для того чумаченька,
Що вірно любила;
Шовком шила, шовком шила,
Біллю вишивала—
Таки свойму чумаченьку
Правду висказала....

Между чумакомъ и его дівчиною не существуетъ недомольвокъ,
терзающихъ душу. Дівчина не умѣемъ таить своихъ мыслей
передъ своимъ милымъ: что у нея на сердцѣ, то и на языкѣ:

Сватай мене, чумаченьку,
Рано й у неділлю:
Буду просить у матінки—
Нічого не вдію..

Буйное сердце, съ которымъ бѣдная «дівчина» «нічого не
вдіе», и заставляетъ ее обратиться къ матери:

Пора, мати, жито жати—
Колос похилився:
Пора, мати, заміж дати —
Голосок змінився...

Мать, не желаетъ такъ скоро разстаться съ своею «дитиною
любою»,—она рада, что дождала своей «помочи»,—отвѣчаетъ:

— 27 —

Хоть колос похилився—
Стебло зелененьке;
Хоть голосок и змінився—
Личко молоденьке!

Это обстоятельство на нѣкоторое время останавливаетъ дів-
чину; по время это коротко: «у дівоцькімъ сердці» тревога
тоска... Она съ нимъ «нічого невдіе», и прямо наконецъ,
объявляетъ матери:

Ой піду я, моя мамо,
Та за його заміж,—
Як ти мене та не'даси,
Дак я й умру зараз.

Но матери чумакъ, почему-то, не правится: она въ немъ ви-
дитъ «не пӑру» для своей дочери и желала бы для нея дру-
гого мужа: она отвѣчаетъ, что ей легче дочь свою «дома
поховати», нежели за «такого» замужъ отдать.

Дівчина взгрустнула еще больше отъ такого категорическаго
отвѣта, она не разъ, вѣроятно, проглотила и слезу горючую...
она готова бы и умереть, какъ говорила, но у нея еще «нев-
мерла надія», дающая ей нѣкоторую бодрость. «Дівчина»
увѣрена, что мать возможно «ублагати», ибо извѣстно сердце
матери украинки: она ни въ чемъ не откажетъ своему ди-
тяти, все готова сдѣлать для его счастія. Питая такія на-
дежды, дівчина всетаки не оставляетъ своего любимаго «чу-
маченька»:

Буду ходить, буду топтать (говорить она)

Чумакови стежки!

Минула осень; проходить уже и зима; блеснуло уже и
«сонце веснянее»—и птицы длинными ключами потянулись
изъ «вирія» сопровождаемыя радостными, привѣтными, кри-
ками ребятишекъ: «ната вам на гніздо, а нам дайте на
добро?!» уже и «зозуля закувала у лузі», и «соловейко» начи-
наетъ «щебетати—весну закликати», наконецъ, и—

Весна красна наступае,
Изъ стріх вода капле...

— 28 —

Чумакъ вышелъ изъ хаты подюжить воламъ корму—видитъ:
«сонце веснянее» таки-довольно высоко поднялося и грѣбетъ уже
довольно сильпо, словно манитъ въ путь-дорогу. Да чумаку
уже и «мандрівочка пахне», и «дорога чхаецца»... Тутъ-то
настаютъ для дівчини невеселые дни, нерадостныя почи.

Чумакъ, ея милый, чтобы внезапнымъ отвѣздомъ «не
вразити у серденько» любимую дівчину, старается зарапѣе
пріучить ее къ мысли о разлукѣ. Онъ ее спрашиваетъ:

Ой чи будеш, молода дівчино,
По мини журиться,
Та якъ піду у Крым по сіль,
Та буду бариться?

Дівчина отвѣчастъ на это тоже полу-шутя:

Ой не буду, чумаченьку,
Далебі не буду:
Не виідешї за нові ворота—
Я тебе й забуду!..

Хотя все это «жӑрти» (смѣхъ, шутки), хоть это тоже лю-
бовь, хоть, наконецъ, и сама дівчина знаетъ, что чумаку спи-
дѣть дома не приходится,— однако вопросъ чумака спугнулъ
любящее сердце дівчины: оно будто сильнѣе сжалося:

Жӑртуй, жӑртуй, чумаченьку,
Жӑртуй изо мною,—
А як підеш у дорогу—
Буду плакать за тобою...
Жӑртуй, жӑртуй, чумаченьку,
Жӑртуй, коли любиш;
А якъ підешъ у дорогу,
То мене й забудиш...

И бѣдная дівчина, грустная, опустила на грудь голову... При-
летаетъ «зозуленька сивесенька»—эта истолковательница пред-
чувствій сердца и вѣщунья бѣды да печали—и начинаетъ
«кувать жалібненько»... Дівчина тогда поняла, что сердце ея
не даромъ сжималося: оно предвѣщало скорую, неминуемую
разлуку—и начала «вздихати вӑженько»...

— 29 —

Впрочемъ дівчина не носится съ своею печалью: она, напротивъ, старается се прятать отъ всѣхъ и никому не ввѣряетъ се,—даже боится, чтобы мать не узнала. А печаль эта все больше и больше охватываетъ сердце дівчины: съ каждымъ днемъ, приближающимъ разлуку, тоска все больше усиливается... Напрасно дівчина старается укрыться отъ матери: материнскій глаъзъ все видитъ:

Мела хату, мела сіни,
Та й загадалася..
Вийшла мати води брати,
Та й догадалася.
Вийшла мати води брати,
Та й стала питати:
„Чого стала, моя доню,
Важенько вздихати?“

Дівчицѣ, застигнутой въ расплохъ, невозможно уже скрыть отъ матери причину своей грусти, да ей уже и самой становится не въ моготу, и она признается:

Ой як мині, моя мати,
Важко не вздихати?—
Пригнав чумак сім пар волів,
Та й став заирягати!..

Но чтò же дѣлать чумаку? Не сидѣть же ему, «згорнувшись рученьки», возлѣ дівчины, заглядываясь на ея «карпі очі», на ея «чорниі брови», да на «личенько біленьке»... Ему нужно грошей зароблять. А «чумацьки гроші, говоритъ пословица, то в возі, то в перевозі». Это-то именно и составляетъ главное побужденіе къ чумачеству. Какъ въ старину чумаки ходили въ дорогу «ради своего торговаго дѣла», такъ и въ настоящее время ихъ гонитъ въ дорогу та же причина. Нотому напрасно видитъ въ постоянномъ скитаніи чумаковъ по дорогамъ какое-то безотчетное влеченіе къ странствованію или жажду славы. Условія чумацкаго быта гораздо проще объясняютъ это будто бы безотчетное стремленіе къ скитанію: во-первыхъ, материальною выгодою, какую чумакъ получаетъ

— 30 —

отъ своего промысла; во-вторыхъ, привычкою къ занятію имъ,
а въ-третьихъ — стремленіемъ къ болѣе легкому и возможно
болѣе благодарному труду,— какимъ чумачество является срав-
нительно съ хлѣбопашествомъ. Потому, чумакъ, которому
дівчина совѣтуетъ оставить чумачество, а идти лучше косить
траву,— видитъ въ этомъ для себя обиду:

Ой шоб же ти, дівчинонько,
Того не діждала,
Щоб рученька смоляная
Травиченьку тяла!

Тяжесть налоговъ, отсутствіе заработковъ другимъ пу-
темъ, тоже гнало чумаковъ въ дорогу, чтобы добыть денегъ
для заплаты податей. Въ пѣсни поется:

Не ходили б ми по тихъ дорогах,
Як-би було чим оплатиться!

Чувство самосохраненія также иногда заставляетъ от-
правляться въ дорогу. «Відна сірдма», у котораго умираетъ
отецъ и мать, а его самого «побила лихая година» — хотятъ
«у некрути взять», — рѣшается бѣжать отъ предстоящей не-
веселой солдатской жизни:

Ой заприжу я воли у всі чотири возни —
Піду на Дін риби брать!

И бѣгство нерѣдко бываетъ его спасеніемъ.

Побужденіемъ къ чумачеству бываетъ иногда какое-ни-
будь несчастіе, причинившее человѣку «горе невимовное».
Вообще всякая невзгода, всякое горе, влечетъ человѣка вдаль
отъ того мѣста, которое напоминаетъ давно случившеся,
пережитое, но малое его сердцу, какъ, напримѣръ, несчаст-
ная любовь. Парубокъ, любивши «щиро дівчиноньку», намѣре-
ваясь съ нею «на рушничку стати», когда видитъ, что его
дівчину «до шлюбу ведуть» съ «нелюбом», а у него только
— «серце въяне: любив, та не взяв», — желая изгладить изъ
памяти и ту «криниченьку», что копалъ для своей дівчини,
чтобы она вышла туда «по воду», — съ тоски да съ горя,
рѣшаетъ:

— 31 —

Ой думав я жениться,
А тенер не буду:
Куплю собі сім пар волів—
Чумакувать буду!

Несчастія семейной жизни также гонятъ чумака изъ
дому. Жена чумака, догнавши его въ дорогѣ, спрашиваетъ:

Чом не хочеш ти робити
И дома сидіти?
Чом не хочешъ жить за мною
На білому світі?

Чумакъ вмѣсто отвѣта предлагаетъ ей другой вопросъ:

Ой ти ж мила, мое серце,
Ой де жъ ти бувала:
Чі у полі лён ти брала,
Чи пшеницю жала?..

Получивши въ отвѣтъ, что жена «въ полі лёнъ не брала,
пшениці не жала, а нездужала робити—з похмілля лежала».—
чумакъ погоняетъ себѣ дальше... Въ другой пѣсень несчаст-
ная семейная жизнь, охарактеризованная самою же чумачи-
хою, служитъ тоже причиною «мандрівочки» чумака. Жена
спрашиваетъ:

Ой куди ж ти, чумаче, мандруш
Кому мене, серце, даруш?
Люде вже йдуть у поле орати—
Ми з тобою у корчму гуляти:
Та вже люде в полі поорали—
Ми з тобою в корчмі прогуляли... и т. д.

Такая жизнь не привлекательна: она не можетъ заставить
спокойно сидѣть дома. И мужъ такой жены бѣжитъ отъ нея.
Онъ рѣшается полюбить «мандрівочку—рідну тіточку», сдру-
житься съ волами «сивыми, половыми», а взамѣнъ того счастія
какое должна доставлять тихая семейная жизнь, найти утѣ-
шеніе среди «товариства веселого», въ кругу «главнихъ чу-
маченьків-бурлаченьків».

— 32 —

IV.

Выѣздъ изъ села и проводы.

Чумаки въ старину ходили въ дорогу не иначе, какъ только артілью,—ѣхали всегда валкою подъ предводительствомъ атамана; то же самое дѣлается и теперь. Чумакъ одинъ никогда не выходитъ въ дорогу: у него непремѣнно есть «славне товариство». Обыкновенно чумаки одного, а иногда и нѣсколькихъ сосѣднихъ селъ условливаются между собою о вре- мени выбѣда и о мѣстѣ сбора. Условіе непремѣнно должно быть исполнено, иначе нарушившій его чумакъ будетъ остав- ленъ своими товарищами. Мѣстомъ для сбора чумаковъ вы- ваетъ почти всегда вилінъ за селомъ—майданъ.

ИІ вотъ, въ назначенный день и часъ, каждый изъ чу- маковъ, поправивши хорошенько возы, выкормивши воловъ, набираетъ извѣстный—тоже условленный—запасъ пшена на кашу, муки на галушки, сала и т. п. припасовъ, и выбѣ- жаетъ къ назначенному мѣсту—становищу. Тутъ чумакъ оста- навливается поджидать товарищей и проститься съ провожа- ющей его родней.

Выѣздъ чумака изъ села бываетъ почти всегда «въ не- ділоньку до схід-сонця»:

Щоб кури по селу не зіли,
Щоб голуби на стен не летіли.
Щоб лебеді на тихій воді та й не клекотіли.

Вотъ какъ въ пѣснѣ рисуется выбѣздъ чумака:

Ой у неділоньку, рано по-раненьку,
Сонечко зіходить,—
Ой уже син, син Гавриленко,
У дорогу виходить.

Проѣхалъ онъ родное село, сопровождаемый родичами,
подъѣзжаетъ къ становищу:

Ой як прийшов же син Гавриленко
А до чумаків до валки:

— 33 —

„Здорови будьте, молоді чумаки,
Прийміте до своеі валки!“

—говоритъ онъ своимъ будущимъ товарищамъ. Но чумаки,
усматривая со стороны Гавриленка неисполненіе издавна уста-
ковленнаго обычая, —упрекаютъ его:

Ой лкий же ти, та син Гавриленку,
Такий дурень уродився,
Що ти прийшовъ та до становища—
Та й не перехрестився!

Чумаки имѣютъ свои, освященные вѣками, обычаи почти
для всякаго дѣйствія: чумакъ выѣзжать изъ дому долженъ
«по закону», —ѣхать въ дорогѣ тоже «по закону»; даже оста-
навливаться въ дорогѣ насти половъ слѣдуетъ «по закону».
И до настоящаго времени чумаки строго наблюдаютъ за испол-
неніемъ обычаевъ: артіль всегда бываетъ недовольна, если
кто-нибудь «поломить чумацький звичай».

Но что же это за «артіль», за «валка», что выражаетъ
собою эта организація чумаковъ? Ассоціація ли это капита-
ловъ для общаго предпріятія, или это только выѣшняя связь
людей, ѣдущихъ вмѣстѣ? — Въ старину, на Запорожьи, какъ
мы видѣли, чумаки безспорно занимались своимъ промысломъ
на началахъ полной ассоціаціи. Этимъ торговымъ предпрія-
тіемъ завѣдывалъ войсковой скарбъ; онъ извлекалъ изъ него
барышни; онъ расплачивался за убытки. Вся прибыль отъ про-
мысла составляла общее достояніе всего низового товариства.
Нѣкоторые и изъ свободныхъ украинскихъ чумаковъ въ то
время вели свое торговое предпріятіе на началахъ ассоціаціи
капиталовъ. Но потомъ, по мѣрѣ вырожденія чумачества, на-
чала эти все больше уступали личнымъ побужденіямъ — и,
наконецъ, въ наше время, чумацкая артіль превратилась въ
связь личностей во время пути — въ дорожную ассоціацію. Те-
перь каждый изъ чумаковъ, отправляясь въ дорогу, беретъ извѣст-
ную сумму денегъ, ему одному принадлежащихъ, ни мало не
заботясь о томъ — взялъ ли ихъ другой, или же нѣтъ. Но

— 34 —

жизнь «валки» все таки до сихъ поръ подчинена началу ассо-
ціаціи. Такъ вся валка въ дорогѣ живетъ одинаковою жизнію,
подчиняется одному атаману, имѣетъ общую пищу, которою
распоряжается избираемый особо кашеваръ; наконецъ, «сто-
рожа» воловъ «на попасі»—общій, очередной трудъ всей валки.

Наконецъ, будущая «валка» вся собралась на становище;
неподалеку отъ дороги стоятъ чумацкіе возы, укрытые ко-
жами, для сбереженія товаровъ отъ дождя; «мережані ярма»
висятъ на «війяхъ» чумацкихъ огромныхъ возвъ, прикрѣп-
ленные новыми приликами въ ярмахъ торчатъ тернові занози;
тутъ же, невдалекѣ, «сірі та полові» волы чумацкіе ёдятъ
взятое изъ дому сѣно, или—немного въ сторонѣ—пасутся
«на травиці-муравиці», или же стоятъ—«ремедають» а сами
чумаки обсѣли вокругъ разведенного огня—варятъ сніданья.
Возлѣ каждаго изъ чумаковъ помѣстился кто-нибудь изъ близ-
кихъ ему родныхъ: или его «мила», или «стара мати» си-
дитъ, поджавши подъ себя ноги и правою щекою опершись
на правую руку, поддерживаемую лѣвой,—это любимая поза
малороссіанки въ печали.... Вотъ уже и каша сварена, уже
«поснідали».... «Пора рушати!» прожужкало въ толпѣ...

Тутъ чумаки сходятся «на раду» и изъ среды своей из-
бираютъ отаманна. Избраніе его происходитъ устнымъ голо-
сованіемъ всѣхъ чумаковъ, принадлежащихъ къ валкѣ; его
избираютъ на всю дорогу. Отаманъ бываетъ больше частью
опытный чумакъ, не разъ уже ходившій въ дорогу и пользую-
щійся особеннымъ почетомъ и довѣріемъ ватажанъ. Его вы-
бираютъ «для порады»: онъ—«голова» въ дорогѣ; онъ «всім
чумакам перед веде», всѣмъ распоряжается, начиная съ
того, гдѣ и когда «стать попасати» и кончая похоронами
умершаго товарища. Вся валка въ дѣлахъ дорожной жизни
боззана безусловнымъ повиновеніемъ отаману. Отаманъ въ
дорогѣ пользуется огромнымъ значеніемъ. «Отаманомъ, гово-
ритъ пословица, громада кріпка». Впрочемъ, въ послѣднее
время отаманъ избирается не всегда и не на всю дорогу,

— 36 —

Цѣлый рядъ пѣсенъ, дышащихъ неподдѣльнымъ чувствомъ любви и грусти, рисуетъ намъ состояніе домашнихъ послѣ выѣзда чумаковъ въ дорогу:

На въ горді оуркун-зілля
И лист опадає:
Молодая чумачиха
З жалю омліває...

Чумаку стало жаль жены, онъ старается ее утѣшить:

Не плач, не плач, чумачко,
Та молися Богу:
Винроважу сиві воли—
Сам вернусь до-дому!

Но чумачиха этимъ не утѣшается: она знаетъ, что это скажано только для ея успокоенія, она увѣрена, что чумакъ ни за что не возвратится... грядущая жизнь сулитъ ей одиночество, грозитъ ей «розмовою зъ периною пухбвою», да съ «німими стінами»—чуждыми утѣшеній ея любящему сердцу...

Ко всему этому, бъзь мужа, прибавились новыя огорченія:

Малі діти плачуть,
Отец—ненька лає...

А «лайку» отца и матери, ни за что ни про что, а особенно плачъ дѣтей переносить долго невозможно. И чумачиха рѣшается бѣжать за чумакомъ «у погоню»:

Вози догоняе, воли випрягає—
И серденькомъ називає:
„Ой вернися, чумаче, до-дому,

Она старается представить причинъ, по которымъ чумаку сѣдуетъ вернуться:

Плачуть діти за тобою,—говорить она,
Малі діти плачуть,
Отец—ненька тужить:
Тим нам хвортуна не служить!
Ой вернися серденько, до дому

Но суроваго чумака, разъ рѣшившагося на «мандрівочку», этимъ не разжалобишь и поворотить назадъ не заставишь. Побѣжавшей за нимъ «у догоню» женѣ онъ отвѣчаетъ упрекомъ:

— 37 —

Як би ти жінка була добра,
То ти б сиділа дума:

Пъятінку спостила,
Неділоньку чтила,
То б нам хворутуна служила!

А то—ти жінка погана:

У будденний день все пъеш та гуляеш.
На святую неділю—
На великий день—

Все діло збираеш!

И, обратившись къ «хвортуні» съ просьбою послужить ему «въ чумацтві», какъ нѣ когда служила «въ бурлацтві и ко-зацтві»,—чумакъ плетется далѣе. Смотритъ чумачиха вслѣдъ медленно уходящимъ воламъ—и у нея сквозь слезы выры-вается сожалѣніе о ея миломъ:

Не жаль мині сірих волів
З крутими рогами,
А жаль мині чумаченька
З чорними бровами! ..

Между тѣмъ «чумаченько» уже совершенно скрылся изъ глазъ за горою, «в глибокій долини». Взошла чумачиха на гору, посмотрѣла въ долину:

А у тій долині
Стоять дві калині—
Аж до землі віття гнеться...

Видитъ она въ этих склоняющихся вѣтвяхъ образецъ своей будущей судьбы: и ей въ одиночествѣ, безъ milаго, придется также нагибаться «перед гіркою долею», какъ нагибаются къ землѣ тонкія, безсильныя передъ вѣтромъ, калиновыя «віти»,—придется и ей клонить голову «до землі низенько»...

А виновникъ такой горькой участи чумачихи—уже далеко-далеко, даже и «не мріе»... Напрасно она восклицаетъ:

Чому мій миленький,
Мій голуб сивенький,
Тя до мене не гореться?!

— 41 —

Заплакала дівчинонька

Дрібними сльозами...

Ее страшитъ то, что осень еще далеко, а въ это время «трапляються добрі люде»—и мать можетъ выдать ее замужъ. Кромѣ того, въ сердце дівчини закрадывается тайный страхъ, чтобы чумакъ не промѣнялъ ее на «иншу», побогаче или покрасивѣе ее... А чтó если чумакъ совсемъ не воротится? Что если ей не придется увидѣть его больше никогда?.. Всѣ эти сомнѣнія и вопросы камнемъ ложатся на душу дівчини—и выжимаютъ слезу за слезою....

Ой стояла калинонька

Насупроти сонця:

Ой плакала дівчинонька,

Сидячи в віконця...

ІІ нигдѣ пѣтъ для нея радостей, ни въ чемъ и ни въ комъ она не находитъ «розваги»...

Выйдетъ она вечеромъ за ворота между «челѣидь»—всѣ веселы, довольны... Пойдетъ она «розважить свою тугу» на улицу—тамъ на тишу собрались парубки и дівчата—ея по-други,—поютъ пѣсни, «перекидаются жартами».. Весело! Пѣсня «лунае» по всему селу, откликаясь гдѣ-то далеко въ чащѣ вѣковѣчныхъ липъ и дубовъ—свидѣтелей старины давней; звонкій смѣхъ перерываетъ пѣспю и звучными раскатами летитъ въ догонь за нею... Тутъ позабыты всѣ суеты міра, всѣ его печали и горести: тутъ забывается все и всѣ!.. Однѣ выраженія радости и веселья наполняютъ улицу; одни порывы молодой, неотравленной невзгодами, жизни, въ пору которой только и бываетъ такое беззаботное веселье,—словомъ, одно пи чѣмъ назамѣníмое счастіе,—одна любовь вызывающая обмѣны симпатическихъ взглядовъ, выражаемая звонкимъ смѣхомъ, радостными выраженіями лицъ... на которая заглядѣлись ясныя звѣзды и выплылъ изъ-за тучи полюбоваться вѣчно-спокойный, бѣднолицый мѣсяцъ... Но веселье улицы существуетъ для тѣхъ, кому тепло на свѣтѣ и покойно на душѣ. А у нашей дівчини горе, «як чорна гадюка», об-

— 42 —

вилось вокругъ сердца: ей еще тяжеле стало отъ радостей своихъ счастливыхъ подругъ — и невольныя слёзы запскрились на глазахъ у нея... Съ тоски и горя слёзы иногда задовятъ «з білого світу» въ монастырь:

Ой на горі та сунученьки,
Під горою полунученьки:
Пішов милый у Крим по сіль,
А milая—у черниченьки...

Развѣ она «по волі» оставила «білый світ» съ его возможными радостями,—промѣнала «бинди, червону плахту, намиста» на черную рясу, а густую роскошную дѣвчью косу покрыла «не білою наміткою,» а чернымъ могильнымъ «запиналом»?..

Не по волі я вчорніла—
Не думала постригатися:
Не пристае моє серце
Та з иншими женихатися...

Часто тоска дівчини за уѣхавшимъ чумакомъ бываетъ такъ велика, что не успѣетъ онъ выѣхать «за густі лози,» какъ «обіллють дівчиноньку дрібненькі слёзи.» А то даже бываетъ и такъ, что не успѣетъ милый отъѣхать »за білійі хати,» какъ становится необходимымъ «молоду дівчину на вітер підняти,» или же:

Ще не вийіхавъ молодий чумакъ
За високу могилу, —

а ему уже кричатъ:
Вернись, вернись, чумаченьку,
Роби домовину...

Впрочемъ, подобная катастрофа выходитъ изъ ряда не-
чальныхъ случаевъ, сопровождающихъ разлуку чумака съ дів-
чиною. Въ пѣснѣ поется, что для нихъ разлука—«розста-
вання—серцю розривання». Это-то сердце иногда и гонить
дівчину, подобно женѣ, въ погоню за чумакомъ:

Ой з-за гори, та з-за кручі
Ринлять вози йдучи,

— 43 —

А за ними дівчинонька—

Сильне ридаючи...

Но чумаку и горя мало, словно это не его касается:

Иде чумакъ дорогою,

На пужально вихиляється...

За нимъ біжить дівчинонька—

Спізоньками умиваєцья...

Она обратилась къ нему, просить:

Годі тобі, чумаченьку,

На пужально вихилятися:

Нехай же я перестапу

Спізоньками умиватися!

Пишина слова! Чумакъ и не думастъ останавливаться: густая пыль подымается все дальше и дальше—и дастъ знать объ печезновеніи валки, пока не скроются за горою... Вотъ и рѣка: на паромъ переправляется валка;—она уже по ту сторону... Дівчина не упинастесь преслѣдовать чумака:

Перебреду бистру річку,

Стапу на пісочку,

Та виперу чумакові

Штани та сорочку!

Дѣйствительно перебрела она черезъ рѣку, ласкается къ своему милому и спрашивається: отчего у него «сорочка не біла?» Чумакъ отвѣчаетъ, что если бы у него «матуся рідненька,» то была бы «що-неділлі сорочка біленька.» А такъ какъ у него—

Мати стара, сестра мала,

И нікому прати,

да къ тому еще—

И далєко до дівчини:

Будуть люде знати!

то «чумаченько-бурлаченько» и не заботится о костюмѣ: ему 5—8 недѣль проходить, не спимая рубахи, ничего не значить.

А що мини про те дати?

Тільки серце нуде...

И тутъ же, обращаясь къ дівчині, «жартус» съ нею:

— 44 —

Яка випре оці штани—
То та й моя буде!

А дівчина только того и ждала: она давно не жалѣетъ
«ручок та пучок» для своего чумаченька. Наконецъ, надо-
ѣли уже ему и «жарти,» — онъ совѣтуетъ дівчині оставить
начатое дѣло:

Годі тобі, дівчинонько,
Сорочечку прати:
Бери серп, та йди в степ
Пшениченьку жати!

Дівчину слова эти обидѣли и ссора разводитъ ихъ въ
разныя стороны. Дівчина, разсердившись, высказываетъ чу-
маку такое пожеланіе:

Бодай же ти, чумаченьку.
Тоді й оженився—
Як у млині на камені
Кукіль уродився!

А чумакъ тоже не остается въ долгу: онъ желаетъ ей
замужъ выйти тогда, «як у млині на камені» взойдетъ «яра
рута» — символъ дѣвственности, вѣчно одиночной жизни...

Послѣ этихъ пожеланій, они расходятся: чумакъ идетъ
невозмутимо-медленнымъ шагомъ за «сивими волами,» а дів-
чина, въ слезахъ, возвращается обратно домой проклиная ту
минуту, когда судьба первый разъ свела ее съ чумакомъ.

Ногда самъ чумакъ, отправляясь «у Кримъ по сіль сі-
рими волами», —

Оглянеться назад себе—
Вмиеться слезами

И тутъ же станетъ просить у Бога:
Дономожи мині, Боже,
Тамъ соли набрати,
А щоб мині любую дівчину,
Та в биндах *) застати!

*) Въ бинди (ленты) одѣваются только дівчата. Чумакъ, поэтому, и просить у Бога, чтобы дівчину любимую застать еще «в биндах,» т.-е., чтобы она, въ его отсутствіе, не вышла замужъ.

— 45 —

Но вернуться чумакъ, какъ бы тяжела ему ни была раз-
лука съ дівчиною, ни за что не согласится. Даже просьба
объ этомъ «староі матері, порадниці в хаті» не имѣетъ
успѣха. Когда мать изъ выѣзжающей валки «викликала» сво-
его сына:

Иди, сыну, до-домочку,
Змню тобі головочку!

—онъ, также какъ и козакъ въ подобномъ случаѣ, отвѣчаетъ:

Измий, мати, сама собі,
Або моій рідній сестрі.
Мене змнють дрібні дощи,
А рощешутъ густі терни,
А висушить ясне сонце,
А роскуйдить буйний вітер!

Чумакъ не смѣстъ возвращаться, иначе его осмѣютъ то-
варищи: назовутъ «лежоббоком,» «маміем» и т. и. Только
въ пѣсняхъ позднѣйшей формаціи встрѣчается желаніе чума-
ковъ «вернуться до-дому». Когда ихъ приглашаютъ къ тому,
они отвѣчаютъ:

Ой ради б ми вернутися—

Рядчик не пускае.

Очевидно, что это являются не прежніе чумаки, съ ихъ
«віковічными звичаями», а просто на-просто извозчики, наня-
тые подрядчикомъ и обязанные доставить товары къ сроку.
Потому-то про выѣздъ ихъ и говорится:

Пішли наши чумаченькн
В великій неволі...

Чумачество, очевидно, утратило свой прежній духъ, и
пѣсня запѣла другое.

VI.

Чумаки въ дорогѣ.

Вотъ, чумаки и въ дорогѣ. Съ этого только времени,
собственно говоря, имъ и должно бы принадлежать названіе,

— 46 —

которое они носять: тутъ украиннецъ только и получастъ тотъ типическій оттѣнокъ, по которому узнается чумакъ. Тутъ самыми условиями жизни вызываются иные обычан, правы, мысли, составляющіе отличительную черту чумака. Послѣдуемъ же за чумацкою валкою.

Оставивши родное село, чумаки, предводительствуемые отаманомъ, минули знакомыя, сосѣднія села, потонувшія въ роскошный садахъ; мало-по-малу печезаютъ, рѣдѣютъ и худора—эти ярко-зеленые сады нашей Украины: чумацкая валка, покинувши «селидьби», выбирается на чистую, голую степь,— степь дѣвственную, по которой еще не проходилъ плюгъ «хлібороба» и не оставилъ ни единой борозды... Когда эта безбрежная, необозримая степь приняла длиную валку въ свое сонное, молчаливое лоно,— какая-то воля почувствовалась на душѣ каждаго изъ чумаковъ... Глухому шелесту «тирси» чумакъ отвѣчастъ оглушительнымъ крикомъ: «Гей, степени, поля—роскіш моя!» И вотъ, среди этой степени, палимой знойнымъ южнымъ солнцемъ, «битим шляхом» медленно тянется, понымая пыль въ гору, длиная валка чумаковъ. Чумакъ никогда въ дорогѣ не гонитъ своихъ любимцевъ «волів,» онъ Ёдетъ обыкновенно не спѣша—«по хозяйскій:»

Ой я зроду чумакую (говоритъ онъ),—
Иду на гору—не бичую,
А з гори йду—не гальмую,
По рівному—поганяю...

Относительно Ёзды у чумака выработались такія прак-
тическія наставленія: «Пошануй худобу раз, — вона тебе де-
сять разъ пошануе»; — «шануй гори й мдсти — будуть ціліи
твои кости». Оттого одна изъ главныхъ заботъ чумака въ до-
рогѣ — это его волы. Чумакъ знаетъ, что «в кого вілъ та
коса — в того й грошей киса», а также ему известно, что
«за добрим товàромъ зозвуть и пàном». Но чтобы «товар»
былъ такой, какъ елѣдуетъ, необходимъ бдительный уходъ за
пимъ, присмотръ: «хозяйське око, говоритъ пословица, товар

— 47 —

тучить». Поэтому, все почти вниманіе чумака въ дорогѣ обращено на воловъ,— чтобы они и нальлись въ пору, и напосны были въ пору, и чтобы имъ данъ былъ продолжительный отдыхъ.

Пускались въ путь обыкновенно съ разсвѣтомъ, чумаки не успѣютъ отъѣхать 10—15-ти верстъ, какъ уже останавливаются «волів попасати», а вмѣстѣ съ тѣмъ и себѣ сварить «спідання». Любимымъ мѣстомъ, гдѣ чумаки останавливаются «на попас», бываетъ долина. Во-первыхъ, потому, что въ долинѣ всегда почти бываетъ довольно травы—«попас добрый», а во-вторыхъ — съ долиною неразлучна вода: или гдѣ-нибудь «озёрце» пріютилось среди густого камышу, или можетъ быть «криниця» тихо «дзюрить» изъ-подъ горы... Чумаки любятъ такія мѣста: вода въ стени составляетъ едва ли не болѣе важное условіе для «попасу», чѣмъ самая «нӑша».

Но вотъ чумаки нашли, расположились «на попас». Выпрягли воловъ изъ возовъ; отрядили «погоничів» пасти «худобу», а сами готовятся варить кашу.

Среди стени, надъ дорогою, заставленною чумацкими «мацками», неподалеку отъ заросшаго камышемъ озера, раннимъ утромъ дымится разведенный огонь. Надъ «багаттям» стоять «таган», а на нихъ виситъ «казана» съ кашею. Тутъ же, вокругъ пылающего «огнища», расположились и чумаки. Сидятъ они—кто какъ попало: одни, въ высокихъ «бриляхъ» съ шиਰокими «крисами», протянувшись къ огню ноги, мрачно устали глаза на идущую изъ казана «пӑру»; другіе, сбросивши брили, полулежа грѣютъ бока на огнѣ отъ свѣжей утренней прохлады; третьи лежатъ спинами вверхъ... Утренній вѣтеръ «подихае» изъ озера и производитъ въ иныхъ ваталканахъ лихорадочную дрожь, а въ другихъ задѣваетъ длинныя «чуприни» и не совсемъ пріятно шевелить ими. Загорѣлые чумацкія лица угрюмы; сами чумаки молчаливы: къ тому обыкновенно располагаетъ раннее утро. Ни шутокъ, ни пѣсень— перазлучныхъ спутниковъ чумацкой жизни... Только слышенъ трескъ горящихъ дровъ; только жаворонокъ звонко заливает-

— 48 —

ся вверху, а съ озера доносится крикъ утки, скликающей
пискливыхъ утенятъ, да слышенъ сапъ воловъ, съ большимъ
аппетитомъ пожирающихъ сочную росистую траву....

Наконецъ, готова пища и для чумаковъ—обыкновенно
«каша» или «галушки». Кашоваръ снимаетъ казанъ съ огня,
вынимаетъ изъ «тдрби» ложки, которыя каждый изъ чума-
ковъ вручилъ ему передъ выѣздомъ—и чумаки, выпивши по
чаркѣ «горілки», усѣлись «снідати». Заморивши червяка, чу-
маки повеселѣли: лица сдѣлались довольнѣе, языки начали
развязываться—послышались шутки, говоръ... А тѣмъ време-
немъ и казанъ опустѣлъ. Поблагодарили Бога и кашовара
«за хліб, за сіль и за снідання», и—по слову отамана—
принялись подмазывать возы, запрягаютъ воловъ... Уже все го-
тово: возлѣ каждаго воза чумакъ-хозяинъ, а впереди всѣхъ—
отаманъ. Тутъ снова молитва о помощи,— и валка медленно
двинулась... «Гей, сірі! гей, полові!..»

Ідуть вози из-за гори вискрипуючи,
А за ними чумаченьки—вигукуючи!

Но чумаки не всегда находятъ себѣ такой удобный «по-
пас»: иногда они ёдутъ, ёдутъ,—нѣтъ паши! Уже верстъ
15-ть сдѣлали—негдѣ остановиться, да и только. А волы «ре-
вуть» и за сердце чумака хватаетъ досада. Ёдутъ они все
дальше и дальше; спускаются въ долину; но и тамъ гдѣо:
впереди прошедшія валки всю траву выкормили. Что дѣлать?
Чумаки обращаются «за порадою» къ отаману:

Отамане, батьку наш,
Порадь же ти теперь нас!
Щоб будемо робити—
Чим волики кормити?

Отаманъ, который уже не разъ бывалъ въ подобной бѣдѣ, не
унываетъ: онъ старается ободрить грустныхъ своихъ товарищей:

Ой ще, хлопці, не біда—
Есть у полі лобода
Косіть, хлопці, лободу,
Забувайте всю біду!

— 49 —

Когда же въ полѣ нѣтъ и «лободи», отаманъ «рӑдить» ко- сить даже «пшеницю» или «ячмінь», а если и того нѣтъ, то хоть «спорийш»—лишь бы не голодали волы.

Видя своихъ воловъ голодающими, чумакъ самъ не знаетъ, какъ и обратиться къ нимъ. Онъ готовъ передъ ними раз- точать всевозможныя ласки, чтобы хоть немного смягчить свою невольную вину—отсутствіе корму:

Ой воли моі, сірі та рябиі,
Ой які ж бо ви добрі!
Ой стоіте у возах та ярмах
Аж по три дні голодні...

А волы ему въ отвѣтъ:

Ой стоімо по три дні у возах та ярмах—
Аж из очей слёзи...
Ой пусти ж нас, пане хозяіне,
Хоч в ті густі лози:
Ой нехай, ми трошки попасемся
И водиці напьемся,
Тоді ти нас запряжеш,
А сам спати ляжеш—
Ми з дороги не зібьемся!

Если же волы чумацкіе, отъ утдмы или голода, приста- нутъ—тогда бѣда. Чумакъ самъ не свой. Пословица чумац- кая говорить: «Якъ віз ламаеться—чумакъ ума набірается; а якъ віл пристає, то в чумака й ума не стає». Нѣсня поетъ:

Ой котилося сонечко по над горою,
По-над тією чумацькою дорогою,
Стало сонечко пригрівати,—
Стали того чумаченька воли приставати,
Сталн його товариші покидати...

Чумаку тяжело оставаться одному «в чужій сторононьці», и онъ просить товарищей:

Ой ви чумаченьки, ви братці моі,
Не кидайте мене, братця, в чужій стороні:
Ще ж я в чужій сторононьці не привик,
Бо у чужій сторононьці нема роду-родиночки—.
Ні до кого прихилити й головочки...

— 50 —

Товарищи, конечно, никогда не оставятъ чумака одного
въ несчастіи: измѣна товарищу въ несчастіи почитается од-
нимъ изъ самыхъ позорныхъ поступковъ. Чумакъ, сдѣлавшій
это, вопреки совѣсти и «чумацького звычая», едвали когда-
нибудь найдетъ себѣ валку, которая приняла бы его въ това-
рищи: «Хто од товариства одстане, говоритъ пословица,—
нехай од того шкура одстане, як на вербі по весні». И ни
въ пѣсни, ни въ жизни намъ не встрѣчалось примѣра, чтобы
чумаки оставляли товарища одного въ несчастіи. «Товарищ
мовний,— говоритъ украинецъ,— стойть за візъ сморовний».
Слѣдовательно, бросить товарища нельзя. И чумаки обыкно-
венно остаются при несчастіи помогать своему бѣдному то-
варищу. Иногда день, два и три простоять на мѣстѣ, ожидая
пока приставшіе волы «вихорують». Но бывали и другія бѣд-
ствія, постигавшія чумаковъ въ дорогѣ.

VII.

Нападенія на чумаковъ.

Въ то довольно отдаленное отъ насъ время, къ которому
мы отнесли образованіе чумачества, да и много позже — до
конца XVIII-го столѣтія путь, пролегавшій черезъ теперь уже
заселенную Новороссію, какъ мы видѣли, былъ самый небезо-
пасный. Несмотря на вооруженные походы чумаковъ, ихъ
весьма часто постигали несчастія — не рѣдко стоившія имъ не
только всего «добра чумацького», но и жизни. Чумацкія валки
постоянно подвергались пападеніямъ или камышниковъ, гай-
дамаковъ, или ногайцевъ, табунами шлявшихся въ пустынной
степи, или же крымцевъ. Весь этотъ жадный людъ такъ и
сторожилъ на перепутьи, чтобы поживиться на счетѣ чумака.

Едва покидали чумаки населенныя мѣста Украины, на
пути, у самаго входа въ необитаемыя стени, ихъ поджидали
хищницы шайки степныхъ «харцез»—камышниковъ, здобиш-
никовъ, главный притонъ которыхъ лежалъ по пути чума-

— 51 —

ковъ, па скалистомъ островѣ р. Ууга—Мигеѣ, а также на островахъ р. Днѣпра, покрытыхъ въ тѣ времена непроходимыми лѣсами, очередами, болотами. Здобышники эти были тѣ самые бездомные безсемейные бурлаки, что въ началѣ XVI-го в. бѣжали отъ польскихъ пановъ; тѣ самые «винники, броварники», которымъ надоѣло цѣлый вѣкъ работать по панскихъ «винницямъ, броварамъ», и которые удирали на Низъ. Отъ мѣстъ, на которыхъ они засѣли, происходитъ и самое ихъ названіе камышниковъ, лупарей. Отбитые отъ семьи, бѣжавшіе отъ давленій и насилій, одичалые подъ вліяніемъ суровой природы лѣсовъ, болотъ, очередовъ,—эти безпріютные бурлаки часто сами принимались за насиліе: тяжелые промыслы, которыми они занимались—рыбную ловлю и звѣрпиную охоту— они мѣняли на болѣе легкіе—охоту на чумацкія валки.

Пѣсни весьма подробно изображаютъ нападенія, какимъ подвергались чумаки въ степи.

ѣдеть валка дорогою, которая до сихъ поръ обходилась ей благополучно: все «товариство» здорово, волы—тоже, паши вдоволь, вода есть. Тихо плетутся волы вдоль одиночнаго шляху, дѣлая 20—30 верстъ въ сутки. Останавливаются чумаки въ сутки три раза. Первый разъ—рано утромъ, отъѣхавши верстъ 10—15 отъ ночлега; потомъ часовъ въ одинадцать, какъ только станетъ «сонечко пригрѣвати», чумацкая валка сворачиваетъ съ дороги «волив попасати» и сварить «чумацький обід». Шумно и весело проходить «чумацький обід», приливаемый «медом-вином» и «солодкою размовою». Лица чумаковъ беззаботны, свѣтятся подогрѣтою виномъ радостію; всѣ мысли ватяжать переходить «въ веселую бесідочку», тутъ забываются и горести и печали, если они у кого были... Кругомъ довольныя, смѣющіяся лица; кругомъ неподдѣльное веселье: шутки, говоръ, пѣсни... Только иногда можно замѣтить присутствіе печали: то—молодой, еще непривыкшій къ нелегкой дорожной жизни, новичекъ-чумакъ, забравшись на самый дальній возъ, съ горемъ въ сердцѣ, съ печалью на лицѣ,—пере-

5

— 52 —

ливаетъ свою «түгу» въ грустную мелодию перазлучной сонілки... Тоска по «отцю-неньці», а еще чаще «по молодій дівчині» напоминаетъ, что радости въ жизни перемѣшаны съ печаями... Такъ проходить часа три, четыре—пока чумаки пообѣдаютъ и заснутъ. А часу въ четвертомъ, переждавши сильную полуденную жару, валка снова пускается въ дорогу: снова медленнымъ шагомъ плетутся волы «по закўреному шляху», пока не начнетъ «сонечко низенько садится». Тогда чумаки поспѣшаютъ на ночлегъ, довольные, что день прошелъ «без пригоди». Только сердце одного «чумацького отамана» ненокойно: онъ будто предчувствуетъ что-то недобное:

Гей, смутен-смутен чумацкій отаман

Та по табору ходить.

Ой він ходить, білі руки ломить

И словесно говорить:

„Гей, ви хлопці, превдалі молодці.

Та де будем ночувати?“

«Хлопці» ему отвѣчаютъ:

— Ой ми будемъ ночувати

В темнім лузі, край байраку.

Получивши на этотъ отвѣтъ одобреніе отамана, чумаки—

Спускаются в глибоку долину,

Стають вони ночувати—

Сірих волів попасати;

или же:

Привертають к зеленому гаю

Становляться й выпрягають;

а то даже и—

Не доходи к зеленому гаю,

Стали, вони ночувати.

Ночлегъ чумацкій бываетъ также и «въ степу, край долини», гдѣ чумаки распускаютъ «сірі воли по зеленій муравні»; или «въ степу, край дороги», чтобы пустить на пашу волы «по зеленій доброві».

Но вотъ, въ то именно время, когда, «не доходи къ зеленому гаю, стали вони ночувати»,—

— 53 —

Виходило з зеленого гаю
Сорок чоловік розбою,—
Попереду ватаг молоденький
На воронім коню...

Этотъ «ватаг», на добромъ конѣ «грає—до табору привер-
тас», и привѣтствуетъ чумаковъ насмѣшкою:

А здорови хлопці, превражі сини,
А здорови почували!
Скажіть мини, хлопці, превражі сини,
Та де ж ваш отаман?

Чумаки видятъ—бѣда!

Наш отаман (говорятъ они) та по-за возами—
Умивається слезами;

Наш отаман та по-за новими—
Умивається дрібними...

А кто отаманъ—не сказали. Но немедленно сошлись всѣ «до купи головами», порадились, посчитали сколько ихъ—и тогда только объявили «Гавриленко—пашъ отаманъ!» Но не успѣли они осмотрѣться, а «вражий здобишника» какъ ударить отамана «срібним списом в груди,—аж спис йому изогу-вся»... Несмотря на то, Гавриленка не легко сбить съ ногъ: чумацкій отаманъ часто бываетъ такой же «характерник» какъ и «ватаг» разбойниковъ,—убить его можно только «сріб-пою кулею» которой онъ «заговорить» не можетъ. Гавриленко не взялъ даже «срібний спис»: опъ стоитъ, какъ говорится въ нѣпѣ, «не вступився», а только «обернувся—осміхнувся», и, обратившись къ «товариству» спрашиваетъ у него совѣта:

Ой що ж тепер, славне товариство,
Що будем робити?

Ой що багато вражих здобишників
З сього світа губити!..

Изъ словъ чумацкаго отамана, что «багато вражих здобиш-
ників з сього світа губити», видно нежеланіе его круто рас-
правиться со всѣми грабителями. Поэтому онъ спрашиваетъ
совѣта у «товариства». Какъ оно постановитъ,—такъ тому и

— 54 —

быть. Другое дѣло—расправа съ «ватажком» гайдамацкимъ, который всему «голова», отъ котораго вся «біда склалася». Съ нимъ чумацкій отаманъ не церемонится: грозный приговоръ произносится безъ всякаго колебанія:

Ой підійміте, хлопці, въ гору,
Таганами підопріте,—
Ой беріть з возів, беріть шнуровання—
Та ватажку й почіпіте!

А такъ какъ, кромѣ пакостей, не разъ уже причиняемыхъ чумакамъ по иниціативѣ «ватажки», онъ еще и подсмѣчивался надъ ними (а насмѣшка для малороссіянина обиднѣе всего); то чумаки платятъ и ему тою же монетою:

Ой ото ж тобі, превражий ватажку,
Та й на світі не жити:
Ой ото ж тобі, превражий ватажку,
Нас десяти не побити!

Впрочемъ, при оборонѣ отъ «здобишників» дѣло иногда не ограничивается казнію одного «ватажки», а стдитъ жизни всѣмъ грабителямъ. Такъ, когда на чумацкую валку напало гайдамаковъ «сорок и чотирі», а отаманъ энергически скомандовалъ на «своих хлопців», чтобы они брали «дручки вруки» и выбивали «превражих гайдамаків»,—черезъ нѣкоторое время всѣ сорокъ—лежали мертвые, а чумаки хвалились:

Ой славен город, славная Полтава,
Що не гине наша слава:
Ой що сорок, сорок и чотирі,
Нас десяти не побили;

Несмотря на жесткія расправы съ гайдамаками,—рѣдкая чумацкая валка въ давнія времена на подвергалась ихъ нападеніямъ. Этому, конечно, способствовали густые камыши на болотахъ, куда грабители, при видѣ бѣды, прятались. Чумаки такъ были недовольны этими «нётрами», что иногда подчиняли ихъ, дабы лишить спокойнаго убѣжdieца этихъ бродягъ:

Ой ишли чумаки з України,
Стали попасати край долини,

— 55 —

Викресали огонь з оружин—

Та пустили пожар по долині...

Но и, поминувши «пётри Дніпрові», вступая въ открытую
стень,—чумаки были едва ли еще не въ большей опасности.
Тутъ, далѣе къ югу, въ глухой степени, чумацкія валки наты-
кались на бродящія шайки погайскихъ татаръ, лъаждущихъ
поживы «чумацьким добром».

Вотъ расположились чумаки «на попас», повидимому,
въ довольно безопасномъ мѣстѣ, неподалеку одиноко торча-
щей среди степени вербы; размѣстились подъ ея тѣнью: одинъ
сидитъ «у скрипочку» или въ «сопілочку грае»; другіе поютъ
пѣсни, а нѣ которые—«сидят між возами мед-венно кружаютъ».

Тутъ же помѣстился и старый чумакъ—Цымбалъ, «гол-
рілку кружае». — Вдругъ, среди общаго веселья, какъ камень
на голову, падаетъ вѣсть о несчастіи. Пришедшій товарищъ
обращается къ Цымбалу:

А годі, годі, старий Цымбал, горілки кружати!

Превражді бусурмане негаразд зробили:

Усін воли позаймали, кривого лишили—

Одного кривого, другого старого...

Посмотрѣлъ Цымбалъ «кругом себе», а воловъ дѣйствительно
нѣтъ:

Та нема Сокола, та нема Соловья,

Що попереду ходять...

Что тутъ дѣлать? Къ кому обратиться при такой бѣдѣ?..

Ой ударився старий Цимбал

Об поли руками:

„Теперь же ми, миле браття,

На віки пропали!“

Однако подобное отчалніе непродолжительно: Цымбалъ скоро
оправляется, дѣлаетъ необходимыя распоряженія объ отыска-
ыні воловъ:

Ой як крикив старый Цимбал

На хлопця малого:

„Сідлай, хлопче, сідлай коня,

Сідлай вороного, ——

— 56 —

Давай знати в третю роту
Аж до кошового!

Давай панам знати,
Давай панам знати:
Пехай дають порадоньку—
Волів одшукати!“

Или же, чтобы паны, т.-е. войсковая запорожская старшина
....дозволили, та й повеліли
Всю громаду зібрати—
Волів одшукати!

А въ другомъ варіантѣ этой пѣсни чумакъ посылаетъ хлопця
«до батька рідного»:

Та нехай батько, та нехай рідний
Та листи заснлае
Про чумацьки воли, про чумацьки вози,
Про його погоничі!..

Хлопець, немедленно осѣдлавши коня, посакалъ дать знать кому слѣдовало о чумацкой обѣдѣ— и, къ счастію, напалъ какъ разъ на слѣдъ:

Біжить хлопец, біжить малий
Густыми мерпами:
Похилились густи трави,
Де воли прогнали...

Конечно, волы вскорѣ были догнаны и отняты у грабителей:

За річкою та за бистрою
В усі дзвони дзвонить:
Не журитись, миле браття—
Назад воли гонять!
Та сопуть воли, та сопуть воли,
Травицю толочать,
А за ними чумаченьки
Батіжки волочать...

Иногда при преслѣдованіи случается захватить и «превра-
жого бусурмана» въ плѣнѣ. Тогда уже ему нѣтъ пощады. Тор-
жественно ведутъ его чумаки къ табору, возводятъ «на круту
могилу» и заставляютъ послѣдній разъ, какъ бы на прощанье,

— 57 —

посмотріть «на свою країну». Басурману, конечно, въ такихъ случаяхъ бываетъ не до того: онъ знасть, какая его участь постигнетъ черезъ п'єсколько минутъ. Онъ даже не просить пощады — и апатично отдаетъ свою судьбу въ руки неумолимыхъ враговъ: онъ только дожидаетъ, какъ бы скорѣе наступила минута кары. Наконецъ, она настала:

И підняли бусурмана
На три списи в гору!..

При этомъ послышалась злая, полная отплаты за всѣ несчастьі, насмѣшка надъ окровавленнымъ трупомъ басурмана:

Дивьсь, дивьсь, бусурмане,
На нашу свободу!
Ой що наша свободонька,
Як мак, прецвітае;
Бусурманська ж головонька
Кров'ю окинае!

Но и нападеніемъ дикихъ татаръ на валки не ограничивались бѣды чумаковъ. Подвигаясь къ Крыму, они встрѣчали еще одного лютаго врага—орду крымскую. Несмотря на мирные трактаты съ Нольшесю и Россією, крымці нерѣдко посѣдимались—и первою ихъ жертвою бывали чумаки. Такъ, когда чумацкая валка благополучно достигла уже Крыма,— тутъ, «пад річкою пад Салтірью» на нее напала орда:

Ой у неділоньку, рано-пораненьку,
Як стало світати, —
Стала орда все чорная
С-під моря вставати...

Чумаки и не догадываются, какое ихъ ожидаетъ несчастіе: «навантажують мажі соли» какъ можно больше, довольные, что достигли, наконецъ, цѣли такого д.мпнаго и опаснаго путешествія. Но ихъ предостерегаютъ «німці-компанійці»:

Годі, годі, чумаченьки,
В Кріму солі брати:
Запрягайте воли в возьмі—
До башти втікати!

58

Кто изъ чумаковъ заслышалъ это предостереженіе,—тотъ, на-
бравши соли, поскорѣе ушелъ къ перекопской башни:

А которі чумаченьки
Того не чували,—
Воиі ж в тому превражому
Крилу пропадали...

Набѣжавшая орда однихъ «порубала, посікла», другихъ—
«у полон заняла»... Запорожцы, прибывшіе «чумаченьків
рятувати», застали уже кровавую картину смерти:

Лежать наші чумаченьки,
Де—два, де—чотири...
Лежать наші чумаченьки,
Як въялая риба:
На них плаття и одежа
Кровью окипіла....

VIII.

Чумацкія печали и разгулъ.

Пѣсни, изображая матеріальные бѣдствія, сопровождаю-
щія чумака въ дорогѣ—отсутствіе корма и водопоя, разныя
«пригоди» съ волами, а также нападенія на чумацкія валки
грабителей, рисуютъ намъ также картину душевныхъ невзгодъ
чумака. Съ перваго взгляда кажется, будто на этихъ зака-
ленныхъ сыновъ степей едва ли можетъ найти мрачное облако
печали. И дѣйствительно, обыденное настроеніе валки въ пу-
ти,—самое беззаботное, веселое. На попасѣ—неумолкаемый
говоръ, постоянныя шутки, пѣсни. Вся валка принимаетъ уча-
стіе въ общемъ весельи. Но выпадаютъ минуты, когда тоска
грызетъ, среди толпы шумныхъ товарищей, какую-нибудь оди-
нокую душу... Поставленный между домашними привязанно-
стями и бездомнымъ, непрерывнымъ скитаніемъ по «широ-
кихъ степах».—чумакъ мученикъ собственной воли. Шум-
ная, исполненная и радостей, и «пригод», я жизнь не въ си-