2

Княжна тараҡанова.

И мнѣ, смиренному, удалось въ то время—прикрывая брандеры, — въ темнотѣ, съ корабля Януарія, лично бросить во врага первый ка- леный брандскугель. Отъ брандскугеля, попавшаго въ пороховую камеру, вспыхнулъ и взлетѣлъ на воздухъ адмиральскій турецкій корабль, а отъ наспѣвшихъ брандеровъ загорѣлся и весь непріятельскій флотъ. Къ утру изъ сотни грозныхъ, шестидѣяти и девяносто-пушечныхъ вражьихъ ко- раблей, фрегатовъ, гальотовъ и галеръ, — не осталось ничего. Плавали одни догоравшіе обломки, трупы и разрушенная корабельная снасть. Нашъ подвигъ воспѣлъ, въ одѣ на чесменскій бой, преславный поэтъ Херасковъ, гдѣ и мнѣ, незнаемому свѣтомъ, посвящены въ добавленіи сіи громкія и вдохновенные строки:

„Вручаетъ слава вѣтъ, вручаетъ вѣтъ лаврову
„Кидающему смерть въ турецкій флотъ Концову.“

Оные стихи твердили всѣ наизусть. Хотя бывшіе въ нашей службѣ на брандерахъ англичане, какъ Макензи и Дугдаль, главнѣйше припи- сывали себѣ славу чесменской битвы, но и насъ начальство отмѣнно взыскало и отличило. Притомъ и я былъ удостоенъ чиномъ лейтенанта и взятъ въ генеральсъ-адъютанты къ самому побѣдителю морскихъ ту- рецкихъ силъ при Чесмѣ, къ графу Алексѣю Григорьевичу Орлову.

На службѣ мнѣ везло, жилось вообще хорошо. Но страшный рокъ иногда преслѣдуетъ людей.

Судьба отвернулась отъ меня, статья можетъ, за поспѣшное, хотя вынужденное удаленіе съ родины.

Мы радостно жили на славныхъ чесменскихъ лаврахъ, превознесены и чествуему всюду—французами, венеціанами, испанцами и иныхъ на- цій людьми. И вдругъ мнѣ, бѣглому, выпалъ новый нежданный и тяж- кій искусъ.

Война еще длилась. Графъ Алексѣй Григорьевичъ Орловъ, послѣ шумныхъ битвъ, живя въ удовольствіи на покойѣ, при флотѣ, говаривалъ: „Я такъ счастливъ, такъ, будто взятъ, аки Енохъ, живой на небо“.

Это онъ такъ только говорилъ, а неукротимыми и смѣлыми мыслями не переставалъ парить высоко, съ тѣхъ поръ, какъ нѣкогда пособилъ Екатеринѣ взойти на престолъ.

Однажды, плавая съ эскадрой въ Адріатикѣ, онъ послалъ меня для одной тайной развѣдки къ славнымъ и храбрымъ жителямъ Черной горы. Это было въ 1773 году.

Лазутчики все ловко и умненько устроили. Я бережно въ ночной темнотѣ высадился, снесъ что надо на берегъ и переговорилъ. А на обратномъ пути, въ морѣ, насъ примѣтила и помчалась за нами сторо- жевая турецкая кочерма.

Мы долго отстрѣливались. Нашихъ матросовъ убили; я, тяжело ра-

Княжна тараҡанова.

3

неный въ плечо, былъ найденъ на днѣ катера, взять въ плѣнѣ и отвензенъ въ Стамбулѣ.

Во мнѣ, хотя переодѣтомъ въ албанскій нарядъ, угадали русскаго моряка и сперва очень ухаживали за мной, очевидно, разсчитывая на хорошій выкупъ. „Ну, какъ дознаются, — думалъ я: — что ихъ плѣнникъ тотъ самый лейтенантъ Концовъ, отъ брандскугеля котораго зажегся и взлетѣлъ на воздухъ подъ Чесмой ихъ главный адмиральскій корабль? чтo станетe тогда со мной?“

II.

Я пробылъ въ плѣну около двухъ лѣтъ. Насталъ 1775 годъ.

Въ началѣ меня держали въ заперти, въ какой-то пристройкѣ Эдикуля, семибашеннаго замка, потомъ въ цѣпяхъ, при одной изъ трехсотъ стамбульскихъ мечетей. Дошелъ ли туда, на самомъ дѣлѣ, слухъ, что въ числѣ плѣнныхъ у нихъ находится Концовъ или турки, потерявъ надежду на мой выкупъ, рѣшили воспользоваться моими свѣдѣніями и способностями, только они затѣяли склонить меня къ исламу.

Мечеть, гдѣ я содержался, была на берегу Босфора. Изъ-за желѣзной, оконной рѣшетки видѣлось море. Лодки сновали у берега. Навѣщавшій меня мулла былъ родомъ славянинъ, болгаринъ изъ Габрова. Мы другъ друга вскорѣ стали понимать безъ труда. Онъ началъ стороной наставлять меня въ турецкой вѣрѣ; хвалилъ мусульманскіе обычаи, нравы, превозносилъ могущество и славу Падишаха. Возмущенный этимъ, я упорно молчалъ, потомъ сталъ спорить. Чтобы расположить меня къ себѣ и къ вѣрѣ, которую онъ такъ хвалилъ, мулла исхлопоталъ мнѣ лучшее помѣщеніе и продовольствіе.

Меня перевели въ нижнюю часть мечети, при которой онъ состоялъ, начали давать мнѣ табакъ, всякія сласти и вино. Цѣпей съ меня, однако, не снимали. Самъ вѣроотступникъ, учитель мой, по закону Магомета, не пилъ, но усердно соблазнялъ меня и манилъ: „прими исламъ, будетъ тебя вотъ какъ хорошо; цѣпи снимутъ, смотри, сколько кораблей; поступишь на службу, будешь у насъ капитаномъ-пашей“...

Я лежалъ на цыновкѣ, не дотрогиваясь до предлагаемыхъ соблазновъ и почти не слушая его. Моимъ мыслямъ представлялась брошенная родина. Я перебиралъ въ умѣ друзей, близкихъ, улетѣвшее счастіе. Сердце разрывалось, душа изнывала отъ неизвѣстности и тоски по родинѣ. О, какъ мнѣ памятны часы того тяжкаго рокового раздумья!

Какъ теперь соображаю, я тогда вспомнилъ нашъ тихій, далекій, украинскій поселокъ, родовую Концовку. Я сиротой, въ офицерскомъ чинѣ, прибылъ изъ петербургскихъ, морскихъ классовъ на побывку къ

1*

4

Княжна тараҡанова.

бабушкѣ. Ее звали Аграфеной Власьевной и тоже Концовой. У бабушки, по близости города Батурина, были богатые сосѣди по деревнѣ, Раки-тины, отставной бригадиръ-вдовецъ Левъ Иракліевичъ и его дочка Ирина Львовна.

То да сё, Ђзда въ ракитинскую церковь, потомъ въ тамошнія хоро-мы, свиданія, прогулки, ну—молодые и полюбились другъ другу. Мои чувства къ Ракитиной были страстны, неудержимы. Ирénъ, пленитель-ная, смуглая и съ пышными, черными волосами, стала для меня жизнью, божествомъ, на которое я день и ночь молился. Мы объяснились, сбли-зились, невѣдомо для другихъ. Боже, что это были за мгновенія, что за бесѣды, клятвы! Началась пересылка страстныхъ грамотокъ. Я всегда любилъ музыку. Ирénъ дивно играла на клавикордахъ и пѣла изъ Глюка, Баха и Генделя. Мы видѣлись часто. Такъ тянулось лѣто. Дорогіе, па-мятные дни! Одно изъ моихъ писемъ къ Ирénъ по несчастной случай-ности попалось въ руки ея отца. Былъ ли Ракитинъ къ дочкѣ не въ мѣру строгъ и суровъ, уговорилъ ли ее отказаться отъ меня, промѣнявъ преданнаго и вѣрнаго ей человѣка на иного... только горько, тяжело о томъ и всупомнить.

Была осень и, какъ теперь помню, праздникъ. Мы собирались въ ракитинскую церковь. Кто-то въѣхалъ къ намъ во дворъ. Разряженный, ливрейный лакей подалъ бабушкѣ, привезенный имъ отъ Ракитиныхъ, запечатанный пакетъ. Сердце мое такъ и юкнуло. Предчувствіе сбылось. Бабушкѣ относительно меня былъ присланъ точный и безповоротный отказъ. „Простите, молъ, матушка, Аграфена Власьевна, вашъ Павелъ Евстафьевичъ всѣмъ достоинъ, всѣмъ хорошъ и пригожъ, — писалъ бри-гадиръ Ракитинъ: —но моей дочери, извините, онъ не пара и напрасно съ ней пересылается объясненіями. Пусть не гнѣвается, а мы ему были и будемъ, кромѣ означеннаго, друзьями и желаемъ вашему крестнику и внуку найти сто кратъ лучшую и достойнѣе его“.

Сразило меня это письмо. Померкъ свѣтъ въ глазахъ. Вижу — пре-сѣклось дорогое, чаемое счастье. Гордецы, богачи, свойственники Разу-моvскихъ, Ракитины безъ жалости презрѣли небогатаго, хоть и корен-ного, можетъ быть, древнѣе ихъ дворянина. Спѣсь и знатность родства, близкаго ко двору бывшей императрицы, взяли верхъ надъ сердцемъ. И прежде было слышно, что отецъ Ариши прочилъ свою дочь во фрей-лины, въ высшій свѣтъ. „Богъ съ ними!“—твердилъ я, какъ безумный, ходя по нѣкогда привѣтливымъ, нынѣ мнѣ опытылымъ свѣтлицамъ бабушки.

День былъ пасмурный, срывался мелкій дождь. Я велѣлъ осѣдлать коня, бросился съ отчаянія въ степь, прискакалъ къ лѣсу, граничившему съ ракитинской усадьбой, и носился тамъ по полямъ и опушкѣ, какъ тронувшійся въ умѣ. Вѣтеръ шумѣлъ въ деревьяхъ. Поля были пусты.

Княжна тараҡанова.

5

Къ ночи я подвязалъ коня къ дереву и садомъ изъ лѣса подошелъ къ окнамъ Аришиной комнаты. Чтó я перечувствовалъ въ тѣ мгновенія! Помню, мнѣ казалось—стóитъ только дать ей знать, и она бросится ко мнѣ, мы уйдемъ на край свѣта. Безумецъ, я надѣлся ее видѣть, съ нею обмѣняться мыслями, наболѣвшимъ горемъ. — „Брось отца, брось его, — шепталъ я, вглядываясь въ окна:—онъ не жалѣетъ, не любитъ тебя“. —Но тщетно: окна были темны и нигдѣ въ смолкшемъ домѣ не было слышно людского говора, не сказывалось жизни. Двѣ слѣдующихъ ночи я снова пробирался садомъ къ дому, сторожилъ у знакомой горенки, откуда прежде она подавала мнѣ руку, бросала письма, не выглянетъ ли Ирénъ, не сообщить ли о себѣ какой вѣсти. Посылалъ ей тайно и письмо — отвѣта не было. Въ одну ночь я даже рѣшилъ убить себя у окна Ирénъ, ухватился даже за пистолетъ.

„Нѣтъ, — рѣшилъ я тогда: зачѣмъ такая жертва? Быть можетъ, она промѣняла меня на другого. Подожду, узнаю, можетъ быть и впрямь нашелся счастливый соперникъ“. Послѣ я узналъ, да уже поздно, что Ракитинъ, написавъ мнѣ отказъ, увезъ дочку въ дальнее помѣстье своихъ родныхъ, куда-то на Оку, гдѣ нѣкоторое время ее держалъ подъ строгимъ присмотромъ.

III.

Бабушку не менѣе меня сравило мое положеніе. Она, спустя недѣлью, призвала меня и объявила: „Твой риваль тобою угаданъ; это дальный родичъ Ракитиныхъ, князь и камергеръ. Я узнала стороной, Павлинька, его нарочито выписали, онъ у нихъ гостилъ во время твоихъ исканій и помогъ имъ уѣхать безъ слѣда. Забудь, монъ-анжъ, Ирénу: она очевидно, въ батюшку,—гордячка; утѣшишься, дастъ Богъ, съ другою!“

Я самъ былъ обидчивъ и горячъ. — „Бабушка права, — мыслилъ я, рѣшаясь все бросить и забыть:—если бы Ирénъ была съ сердцемъ, она нашла бы случай написать мнѣ хотя бы строку.“

Помню одну ночь, когда я у себя нашелъ добытый у одного любителя, переписанный для Ирénъ и ей неотданный гимнъ изъ Ифигеніи, новой и тогда еще неигранной оперы Глюка. Я со слезами сжегъ его.

Послѣ долгихъ душевыхъ страданій и отчаянія, я уѣхалъ изъ родныхъ мѣстъ. Прощаніе съ бабушкой было трогательное. Оба мы какъ бы предчувствовали, что болѣе не увидимся.

Аграфена Власьевна въ тотъ же годъ, безъ меня, простудилась, говѣя въ ближнемъ монастырѣ, недолго хворала и умерла. Я остался на свѣтѣ одинокъ, какъ были нка въ полѣ.

Покинувъ Концовку, я нѣкоторое время скитался въ Москвѣ, гдѣ

6

Княжна тараҡанова.

имӗлъ доступъ въ семейство графовъ Орловыхъ, потомъ въ Петербургъ, все допытываясь о родичахъ Ракитина, жившихъ за Окой, все надъясь еще перекинуться вѣстью съ измѣнницей Ирӗнъ. Никто мнѣ о нихъ не далъ свѣдѣній. Мой отпускъ еще не кончился; я былъ свободенъ, но уже ничто меня не манило въ свѣтѣ. Что оставалось дѣлать, предпринять?

Вѣсти съ юга, изъ-за моря, между тѣмъ, наполняли въ то время всѣ умы. Было начало турецкой войны. Счастливая мысль меня озарила. Я обратился въ коллегію морскихъ дѣлъ и сталъ хлопотать о немедленномъ своемъ переводѣ на эскадру въ греческія воды. Мнѣ помогъ графъ Федоръ Орловъ, давшій рекомендацію къ графу Алексѣю, командиру нашегоъ флота въ Средиземномъ морѣ. Кӑкъ я прибылъ туда и чтó испыталъ, не буду разсказывать. Повторяя имя, нѣкогда мнѣ дорогое, я кидался во всѣ опасности, искалъ смерти въ Спеціи, подъ Навариномъ и Чесмой. „Ариша, Ариша, чтó сдѣлала ты со мной и за чтó?“ твердилъ я: „Боже! когда бы скорѣй конецъ жизни?“ Но смерть не приходила; вмѣсто того, я былъ схваченъ и, послѣ славной Чесмы, попалъ въ долговременный плѣнъ въ Стамбулъ.

Навѣщавшій меня мулла становился все ласковѣе, а рядомъ съ тѣмъ и настойчивѣе. Мы видѣлись ежедневно и подолгу бесѣдовали. Иногда онъ сердилъ меня, даже приводилъ въ бѣшенство, а порой былъ забавенъ. И я въ шутку склонялъ его, для компаніи, отступить отъ заповѣдей пророка, которыя онъ мнѣ съ такимъ жаромъ объяснялъ, просилъ его выпить со мной,— и самъ для этого пилъ; мой учитель, дѣлать ничего, въ угоду мнѣ, сталъ усердно пробовать приносимаго мнѣ хіосскаго и иного вина. Наши свиданія не прекращались. Мы говорили о Востокѣ, о Россіи и иныхъ дѣлахъ.

Однажды,—это было еще въ половинѣ лѣта 1774 г.,—въ то время, когда муэззинъ съ вышки звалъ къ вечерней молитвѣ народъ, мой представникъ таинственно и не безъ злорадства спросилъ меня, знаю ли я, что въ Италіи проявилась нежданная и опасная соперница царствующей нашей императрицы Екатеринѣ, могучая претендентка на россійскій престолъ?

Я былъ удивленъ и нѣкоторое время молчалъ. Мулла повторилъ сказанное. На мой вопросъ, кто эта претендентка? онъ отвѣтилъ: тайная дочь покойной императрицы Елизаветы Петровны.—„Это вздоръ,— вскричалъ я:—безсмысленная сплетня вашихъ базаровъ!“—Мулла обидѣлся, его глаза сверкали. „Не сплетня, читай!“ сказалъ онъ, вынувъ изъ-подъ халата истертый листокъ утрехтской газеты: „лучше подумай, чтó ждетъ твою родину?“

Княжна тараҡанова.

7

Сердце мое, преданное великой, правящей нами монархинѣ, болѣз-
ненно сжалось. Прочтя газету я убѣдился, что мулла был правъ: сперва
въ Парижѣ и нѣмецкихъ владѣніяхъ, а потомъ въ Венециі дѣйстви-
тельно объявилась нѣкая, называвшая себя „всероссійской княжной Ели-
заветой“. Претендентка, по слухамъ, собиралась въ ту пору къ султану,
искать защиты своихъ правъ въ его арміи, воевавшей съ нами на Ду-
наѣ. Мулла посидѣлъ и вышелъ, поглядывая на меня.

Узнанныя вѣсти сильно опечалили меня. „Какъ?“—разсуждалъ я:
„судьбѣ мало было наслать на насъ страшный бунтъ Пугачева, о ко-
торомъ я слышалъ въ плѣну,—туркамъ являлась еще и эта помощь!
Тотъ разорилъ, сжегъ и обездолилъ Поволжье, эта собирается пустить
огонь и смуту съ юга!“ Я выходилъ изъ себя. Шагая изъ угла въ уголъ
по тюрьмѣ, я сталъ у окна, схватился за его рѣшетку и, потрясая ее,
готовъ былъ грызть желѣзо.—„Крылья мнѣ, крылья!“—молилъ я Бога:
„улетѣть бы къ родному флоту, предупредить вѣрнаго государынѣ графа
Орлова, все ему передать“... И совершилось по моей мольбѣ въ тѣ дни
чудо. Не забыть мнѣ во вѣкъ испытаннаго.

Придумывая тысячи способовъ вырваться, бѣжать, я остановился на
мысли,—прежде всего изготовить какъ-нибудь ключъ, чтобъ отомкнуть
тяжелыя цѣпи. Обточивъ о дно глинянаго кувшина вырванный изъ
стѣны полусломанный гвоздь, на которомъ вѣшалась одежа, я изъ него
съ большимъ трудомъ выпилилъ о камень задуманный ключъ. Радость
моя, когда въ первую же ночь я отомкнулъ, снялъ цѣпи и заснулъ
безъ нихъ, была неописанная. Утромъ я опять надѣлъ цѣпи, а ключъ
спряталъ въ расщелину стѣны. Мое рѣшеніе было: освободившись быстро
отъ цѣпей, убить ими ренегата муллу, незамѣтно выйти изъ тюрьмы и
бѣжать. Но куда? объ этомъ я дѣлалъ тьму разныхъ предположеній.

Господь, правящій сердцами, избавилъ меня отъ напраснаго грѣха.
Мулла, заходя ко мнѣ, попрежнему попивалъ вино, присылаемое мнѣ
въ изобилие, вѣроятно, по его же ходатайству. Время наступило. Выбравъ
вечеръ, я рѣшился сказать муллѣ, что внялъ его мудрымъ наставленіямъ
и что готовъ перейти въ Исламъ. Онъ пришелъ въ восхищеніе и на
радости такъ усердно приложился къ кувшину съ хіосскимъ, что совсемѣмъ
охмелѣлъ и началъ дремать.

Я не переставалъ его подчивать. — „Нѣтъ“, — повторялъ онъ: „не
могу, не пропустить бы молитвы; замѣтятъ, донесутъ“... Я ему еще на-
лилъ. Онъ, лукаво щурясь и грозя, опорожнилъ еще кружку, скоро за-
шатался, прилегъ и, напѣвая какую-то болгарскую пѣсню, крѣпко за-
снулъ. Попробовалъ я его толкать, не слышитъ; снялъ съ него туфли,
расписанный халатъ и чалму, — одѣлся въ нихъ, — онъ лежалъ, какъ
убитый.

Мы были съ нимъ почти одного роста; борода въ заточеніи у меня

8

Княжна тараҡанова.

отросла большая, какъ и у него, была только свѣтлѣе. — „Боже! не-
ужели?“—думалъ я, въ радостномъ содроганіи: „неужели свобода?“

Надвинувъ на глаза огромную, бѣлую чалму и набожно склонясь, я тихо, съ четками въ рукахъ, какъ-бы шепча молитву, вышелъ изъ тюрьмы, сдѣлалъ нѣсколько шаговъ по двору. Часовые у крыльца и въ воротахъ мечети, молча прохаживаясь, съ мушкетами на плечѣ, не узнали меня въ сумеркахъ и пропустили.

Шумъ улицы меня смутилъ, я было-растерялся, но оправился. Неспѣша, добрелъ я до берега, махнулъ перевозчику, сѣлъ въ первую подплывшую шлюпку и, еще болѣе склонясь, молча указалъ на одинъ изъ близъ-стоявшихъ, давно мною изъ окна намѣченныхъ, иностранныхъ кораблей.

То была готовая къ отплытію одна изъ торговыхъ французскихъ шкунъ. Я узналъ ее по флагу.

IV.

Бравый, смуглый красавецъ-французъ, командиръ шкуны, не замед-
лилъ оправдать имя великодушной націи, къ коей онъ принадлежалъ.
Узнавъ во мнѣ русскаго моряка, онъ взглянулъ на меня, помолчалъ и
тихо спросилъ: „Не Концовъ ли вы?“—„Почему вы такъ думаете?“—
спросилъ я въ тревогѣ. „О, я бы желалъ“—отвѣтилъ онъ: „чтобы
это было такъ. Храбраго Концова мы всѣ жалѣли и справлялись о немъ...
Я былъ бы счастливъ, если бы могъ ему услужить“. — Дѣлать нечего,
я рѣшился назвать себя. Капитанъ очень обрадовался. Онъ свелъ
меня въ каюту, обѣщалъ заплатить лодочнику, но для безопасности
велѣлъ поднять его на бортъ съ лодкой и далъ знакъ готовиться къ
поднятію якоря и парусовъ. Ночью шкуна двинулась. Вѣтеръ былъ свѣжій,
попутный и къ утру мы были отъ Стамбула далеко. Моего перевозчика
спустили обратно гдѣ-то на пути.

Мулла очевидно долго спалъ. Погони не было. Лодочникъ, получивъ
обѣщанное и вдобавокъ—платье муллы, въ которомъ я обѣжалъ, по-
неволѣ долженъ былъ молчать. Французы дали мнѣ подходящую одежду,
весьма щедро снабдили въ складчину деньгами и любезно предлагали
мнѣ высадиться на первый русскій, въ итальянскихъ водахъ, корабль.

Отъ капитана шкуны я, между прочимъ, по пути узналъ, что зани-
мавшая меня таинственная, россійская княжна была въ то время уже
не въ Венеции, а у турецкихъ береговъ, въ Рагузѣ, т.-е. въ Дуб-
ровникѣ, мимо котораго намъ приходилось плыть. Я спросилъ меня
высадить тамъ. Французы отговаривали меня, указывая на опасность
очутиться снова близъ турокъ; я настаивалъ на своемъ.

Княжна тараҡанова.

9

Отблагодаривъ моихъ добрыхъ спасителей, нехотѣвшихъ даже взять съ меня росписки въ данной мнѣ ссудѣ, я съ трепетомъ ступилъ на берегъ рагузской республики, гдѣ вскорѣ освѣдомился и о занимавшей меня особѣ.

Таинственная княжна уже владѣла умами всего города. Толковь было много. Въ гостиницѣ, гдѣ я остановился, проживали нѣкоторые изъ польскихъ и иныхъ особъ ея многочисленной свиты. Эти господа сперва меня дичились, смотрѣли недовѣрчиво; но, узнавъ, кто я, и предувѣдомленные, что, радуясь своему спасенію, я немедленно напра- вляюсь къ эскадрѣ графа Орлова, они охотно и безъ стѣсненій стали мнѣ разсказывать о принцессѣ и даже предложили мнѣ устроить у нея аудіенцію.

— Но кто же она и гдѣ до сихъ поръ проживала? — спросилъ я свитскихъ княжны.

— Она родная дочь вашей покойной императрицы Елизаветы, отъ ея тайнаго брака съ графомъ Разумовскимъ, — отвѣчали мнѣ: — въ дѣтствѣ была увезена къ границамъ Персіи, потомъ, подъ чужими именами, проживала въ Килѣ, Берлинѣ, Лондонѣ и въ другихъ городахъ. Въ Парижѣ именовалась принцессой Азовской, dame d'Azow, въ Германіи и здѣсь въ Рагузѣ именуется принцессой Пиннебергъ. Сообразите, вѣдь это ваша царица, Елизавета Вторая — кровь великаго Петра... Нѣмецкіе и иные принцы сватались за нее; французскій дворъ ей здѣсь устроилъ помѣщеніе въ домѣ своего консула и готовъ ей оказать всякую поддержку.

Смутили меня эти вѣсти. — „Киль, Берлинъ!“ — думалъ я: „Киль — въ Голштиніи онъ игралъ такую роль въ судьбѣ дочерей великаго Петра, бывшей тамъ замужемъ Анны и Елизаветы, выписавшей себѣ оттуда наслѣдника, Петра Третьяго. Неужели въ Петербургѣ этому не придають значенія? и чтѣ у насъ предпримутъ, если дознаются о такой претен- денткѣ?“ — Поляки меня повели къ графинѣ Пиннебергъ.

Я принарядился, обрилъ, какъ слѣдуетъ, бороду и усы, напудрился, припомадился, завился. Меня радушно встрѣтили въ домѣ графини. Ея гофмаршалъ, баронъ Корфъ, ввелъ меня съ церемоніей въ ея приемный салонъ. Я оглянулся: просторная комната была обита голубымъ штофомъ; мебель была покрыта розовымъ атласомъ. Не успѣлъ я опомниться, раз- дались шаги и веселый сдержанный говоръ.

Въ приемную вошла княжна Елизавета, окружаенная нарядною сви- той. Послѣ я узналъ, что это были: знаменитый въ то время ея близкій другъ, князь Радзивиллъ, прозваніемъ „пáне-кохáнку“ — въ синемъ бар- хатномъ кафтанѣ, усыпанномъ алмазами; рядомъ съ нимъ его сестра, красавица графиня Моравская, и княгиня Сангушко; за ними въ пун- цовомъ, съ золотомъ, кунтушѣ, графъ Потоцкій, — глава сплотившейся противъ насъ польской конфедераціи; поодаль надменный и богатый

10

Княжна тараҡанова.

староста Пинскій, графъ Пржездецкій, возлѣ него вліятельный изъ молодежи-конфедератовъ, рубака и дуэлистъ Чарномскій и нѣсколько извѣстныхъ Радзивилловскихъ офицеровъ. Потоцкій и Пржездецкій были въ лентахъ и звѣздахъ.

Княжна, какъ я примѣтилъ, была одѣта въ тафтяномъ палевомъ сѣ золотомъ платьѣ, родъ амазонки, съ флеровой поверхъ нея выкладкой, въ бѣлой круглой шляпѣ, съ черными страусовыми перьями, въ розовой мантильѣ, отдѣланной по краямъ блондами, съ крошечными, въ дорогой оправѣ, пистолетами у пояса и съ хлыстомъ въ рукѣ. Она собиралась на прогулку верхомъ.

Польскіе гордые магнаты говорили княжнѣ „ваше высочество“, а когда она садилась, передъ ней стояли и на ея вопросы отвѣчали, такъ низко пригибаясь, будто становились на колѣни.

Не скрою: меня поразилъ видъ княжны. Я увидѣлъ передъ собою въ полномъ смыслѣ обворожительную красавицу, — лѣтъ двадцати трехъ-четырехъ, роста выше средняго,—статную, изъ себя стройную, сухощавую, съ пышными, свѣтлорусыми волосами, бѣлолицую, съ яркимъ румянцемъ и въ веснушкахъ, которые такъ къ ней шли. Глаза у нея были каріе, открытые и большіе, а одинъ слегка, чуть замѣтно косилъ, чтó придавало ея оживленному липу особое, лукавое выраженіе. Но чтó главное, я въ дѣтствѣ и въ возрастѣ хорошо насмотрѣлся на портреты покойной императрицы Елизаветы Петровны, и, взглянувъ теперь на княжну, нашелъ, что она съ покойницей значительно схожа.

Мое смущеніе радостно замѣтили. Княжна ласково сказала мнѣ по-французски нѣсколько привѣтливыхъ словъ, допустила меня къ своей рукѣ и, кончивъ церемонный, по этикету, пріемъ, взглядомъ отпустила свою свиту, а мнѣ указала стулъ. Мы остались наединѣ.

V.

Послѣ нѣкотораго обмѣна мыслей,— мы говорили по-французски, тричемъ у княжны иногда вырывались и итальянскія восклицанія,— оба мы въ понятномъ смущеніи замолчали.

— Вы русскій офицеръ, моракъ?—спросила меня княжна.

— Такъ точно, ваша... ваша свѣтлость, — отвѣтилъ я, не зная, какъ былъ долженъ ее именовать.

— Мнѣ извѣстно, вы отличились, ваше имя прогремѣло при Чесмѣ, продолжала она: — вы, наконецъ, такъ долго страдали въ плѣну.

Я, смѣшавшись, молчалъ; она тоже.

— Послушайте,—проговорила она съ чувствомъ, и до сихъ поръ я слышу этотъ нѣжный, обаятельный, грудной голосъ:—я русская княжна,

Княжна тараҡанова.

11

дочь вашей, когда-то любимой императрицы: не правда ли, мою мать,
дочь великаго Петра, такъ любили? Я, по крови и по завѣщанію, ея
единственная наслѣдница.

— Но у насъ нынѣ царствуетъ, — рѣшился я возразить: — не менѣе
всѣми любимая монархиня — великая Екатерина.

— Знаю, знаю! — перебила княжна: — могуча и чтима народомъ ваша
нынѣшняя государыня, и не мнѣ, слабой, всѣми брошенной, оторванной
отъ царскаго дома и отъ родины, вступать съ нею въ споръ. Я первая
преданная ей раба.

— Чего же вы ищете, ждете? — спросилъ я удивленно.

— Защиты и уваженія моихъ правъ.

— Простите, — возразилъ я: — но прежде надо доказать ваше проис-
хожденіе и ваши права.

— Вамъ доказательствъ? вотъ они, — произнесла принцесса, живо
вставая и открывая на угловомъ столикѣ небольшой, обдѣланный сереб-
ромъ и черепахой баулъ: — это завѣщаніе моего дѣда Петра Перваго, а
это духовная моей матери — Елизаветы.

Княжна развернула и подала мнѣ французскіе списки названныхъ
ею бумагъ. Я бѣгло ихъ просмотрѣлъ.

— Но это кошіи, притомъ въ переводѣ, — сказалъ я.

— О, будьте спокойны, подлинники въѣрныхъ рукахъ... Не могу
же я возить съ собою такие документы, рисковать! Мало вамъ этого, —
взглядните, — проговорила, полуоборотясь, принцесса.

Она указала на простѣнокъ надъ софой.

На голубомъ штофѣ обоевъ, противъ окна, у котораго мы стояли,
висѣли два большихъ, въ круглыхъ рамахъ, портрета, писанныхъ ма-
сляными красками. Одинъ весьма удачно изображалъ покойную госу-
дарыню Елизавету Петровну, съ небольшою короною на головѣ; другой—
стоявшую противъ меня княжну.

— Не правда ли, схожи? — спросила она, вглядываясь въ меня.

— Сходство есть, это правда, — отвѣтилъ я: — я это замѣтилъ, едва
вошелъ и васъ увидѣлъ; позвольте узнать, давно ли снятъ вашъ пор-
третъ?

— Въ этомъ году, въ Венеции... Знаменитый Цьячетти свималъ
портретъ моего жениха — князя Радзивилла, при этомъ упросили сняться
и меня.

— Дивныя событія, — произнесъ я, въ невольномъ смущеніи: —
является невообразимое, встаютъ изъ гроба мертвецы; за Волгой — давно
въявѣ похороненный императоръ, Петръ Третій, здѣсь — никѣмъ не-
жданная и негаданная дочь государыни Елизаветы.

— Не смѣшивайте меня съ Пугачевымъ, — возразила, слегка покра-
снѣвъ, княжна: хотя онъ и выдаетъ себя за императора, чеканя монеты

12

Княжна тараҡанова.

съ надписью—„Redivivus et ultor“—воскресшій мститель, —но онъ пока... лишь мой въ томъ краї намѣстникъ.

— Какъ? — удивился я: — такъ и вы подтверждаете, что онъ само- званецъ?

— Не спрашивайте, кто онъ,—загадочно отвѣтила княжна,—послѣ узнаете обо всемъ... еще не пришло время. Теперь въ его власти уже многіе города: Казань, Оренбургъ, Саратовъ, вся страна по Волгѣ. Его прошлаго не знаю. Богъ ему судія... Но я дѣйствительно дочь импера- трицы Елизаветы, двоюродная сестра бывшаго императора Петра Третьяго.

— Кто-же вашъ отецъ? — рѣшился я спросить.

Княжна помолчала, нахмурилась.

— Неужели не знаете? — графъ Алексей Разумовскій, впослѣдствіи тайный мужъ моей матери. Дѣтство я провела въ разъѣздахъ; оно темно и для меня. Помню югъ Россіи, глухую деревушку, откуда меня вдругъ увезли. Хотѣли истребить малѣйшую память о моемъ прошломъ, не жалѣли для того денегъ и возили меня съ мѣста на мѣсто, изъ страны въ страну. Это, очевидно, знаетъ графъ Шуваловъ... Недавно, путе- шествуя по Европѣ, онъ пожелалъ видѣть меня и мы тайно видѣлись.

— Какъ! вы видѣли графа Шувалова? гдѣ? — изумился я, вспомнивъ, что нѣкоторые по слухамъ и его считали ея отцомъ.

— Это было на водахъ въ Спа... Друзья предупредили меня о зна- менитомъ русскомъ путешественникѣ: я не могла отказать. Вошелъ въ комнату полный, еще замѣчательно красивый, богато, со вкусомъ одѣтый, пожилой человѣкъ. Онъ явился подъ вымышленнымъ именемъ; говоря со мной, грустно вглядывался въ черты моего лица, въ мои движения и былъ очевидно внутренно взволнованъ. Послѣ уже я узнала, что это бывшій фаворитъ покойной моей матери, нѣкогда могучій Иванъ Шу- валовъ. Почему онъ казался такъ смущенъ, не знаю. Не мнѣ, согласи- тесь, это рѣшать. Смерть матери унесла въ могилу эту, какъ и другія тайны.

Княжна смолкла. Молчалъ и я.

— Чьей же защиты, чьей помощи ищете вы? — рѣшился я спросить, подавляемый разнообразными ощущеніями.

VI.

Княжна спрятала бумаги въ шкатулку, заперла ее, поставила на мѣсто, взяла вѣеръ и снова сѣла, поглядывая въ окно.

— Готовы ли вы мнѣ пособить? — спросила она рѣшительно, въ отвѣтъ на мой вопросъ.

Княжна тараҡанова.

13

Я не нашелся чтоб отвѣтить.

-- Готовы ли вы оказать мнѣ, въ случаѣ надобности, вашу поддержку?

— Кажу?

— Вотъ видите ли... Если императрица Екатерина захочетъ по совѣсти и безъ спора мирно подѣлиться со мной,— произнесла медленно и съ увѣренностью княжна:— я готова сдѣлать для нея все... Отдамъ ей сѣверъ, съ Петербургомъ, балтійскими провинціями и со всею московскою областью; себѣ возьму Кавказъ, вообще югъ... я люблю югъ... и часть востока. О, вѣрьте, я буду свято чтить мирный раздѣлъ, буду всѣмъ довольна; населю и устрою мои родовыя страны—увидите... я мастерица... И, разумѣется, прежде всего возстановлю Украйну и Польшу... Вѣдь вы украинецъ? не правда ли?— спросила она, заглядывая мнѣ въ глаза:— и я жила въ дѣтствѣ на Украйнѣ... Если же Екатерина заспоритъ,— проговорила она, сдвинувъ брови: мнѣ останется добывать мои права силой. Я собираюсь въ Стамбулъ, къ султану; онъ ждетъ меня. Я явлюсь среди его войскъ за Балканами, у Дуная, передъ арміей Екатерины. И я ей отплачу,— при этомъ многіе мнѣ помогутъ, въ томъ числѣ— всѣ недовольные... напримѣръ, командиръ эскадры— Орловъ... Что скажете о немъ?

— Орловъ? — спросилъ я, съ нескрываемымъ изумленіемъ.

— Да, онъ! удивляетесь? — помахивая вѣеромъ и смѣло глядя на меня, отвѣтила княжна: — какъ объ этомъ вы думаете?

— Не могу, ваша свѣтлость, не высказать крайняго сомнѣнія,— отвѣтилъ я: — вѣдь это дѣтскія грезы. На чемъ вы основываете возможность со стороны графа такой, извините, измѣны?

— Измѣны? — вскричала, вспыхнувъ, княжна: — впрочемъ, вамъ пропстительно... вы были въ плѣну,— многаго не знаете.

Она самодовольно улыбнулась, судорожно обмахиваясь вѣеромъ.

— Власть и значеніе Орловыхъ пали,— продолжала она: — входятъ въ силу ихъ тайные, непримиримые враги—Панины... Любимецъ императрицы, Григорій Орловъ, да будетъ вамъ извѣстно, замѣненъ другимъ; онъ въ огорченіи, цервалъ переговоры съ султаномъ, котораго почти побѣдилъ, и ускакалъ съ Дуная въ Петербургъ. Но его не допустили ко двору и сослали въ Ревель. Удивляетесь? Знайте болѣе... Вашъ начальникъ, графъ Алексѣй Орловъ, обиженный за брата, не скрываетъ своихъ чувствъ, готовъ отмстить и, безъ сомнѣнія, можетъ бытъ мнѣ очень полезенъ... Видите ли, какія новости. Я уже послала графу Алексѣю письмо и небольшой манифестъ.

— Манифестъ? о чемъ?

— Если Орловъ рѣшитъ стать на мою сторону, я предлагаю ему объявить эскадрѣ мой манифестъ, принять меня и провозгласить мои права.

14

Княжна тараканова.

— Но это невозможно, простите, — пытался я возразить: — вашъ поступокъ смѣлъ, но необдуманъ...

— Почему? — удивленно спросила княжна: — недовольные ищутъ возмездія; забытые, брошенные — отплаты. Это общая участь. А чтó обиднѣе пренебреженія прежнихъ, всѣми признанныхъ заслугъ?.. Вѣдь Орловымъ, кто же этого не знаетъ, Екатерина обязана трономъ.

Княжна встала, прошлась по комнатѣ и распахнула окно. Ей было душно. Она вновь и съ подробностями заговорила о надеждѣ вступить, при помощи флота, въ Россию и не слушала моихъ возраженій. Ничто, казалось, не могло ее разубѣдить.

Мнѣ стало ясно, что эта избалованная, своенравная и подобная раскаленной лавѣ подъ пепломъ, женщина могла своею смѣлостью помѣряться съ любымъ изъ отчаянныхъ мужчинъ.

— Вы сомнѣваетесь, удивлены? — нервно вздрагивая, вскрикнула она: — спрашиваете, почему я такъ вѣрю въ успѣхъ своего дѣла? Неужели не знаете?.. Мнѣ уже сочувствуютъ многіе ваши соотечественники, съ нѣкоторыми я уже давно переписываюсь... Но вы — первый русскій, такихъ достоинствъ человѣкъ, котораго я вижу въ настоящей моей долѣ... Я этого не забуду, этимъ дорожу... Вѣрьте, я выйду изъ ничтожества, тьма разсѣется... Развѣ вамъ неизвѣстно, что Россия истомлена войнами, рекрутскими наборами, пожарами, чумой? Вамъ ли не знать, что народъ разоряютъ непомѣрными налогами, что за Волгой еще свирѣпствуетъ ужасный, кровавый бунтъ? Ваше войско дурно одѣто и еще хуже кормится... Всѣ недовольны, ропщутъ... Ужели вамъ, лейтенанту русскаго флота, это новость? Да, народъ обрадуется мнѣ, а войско встрѣтитъ прирожденную русскую княжну, Елизавету Вторую, съ торжествомъ, какъ когда-то встрѣтили Екатерину.

Меня возмущало это ребяческое, слѣпое легкомысліе.

— Пусть такъ, но говорите ли вы по-русски? — рѣшился я спросить.

Княжна смутилась.

— Не говорю, поневолѣ забыла, — отвѣтила она, закашлявшись: — въ дѣтствѣ, трехъ лѣтъ, меня увезли изъ Малороссіи въ Сибирь, гдѣ чуть не отравили, оттуда въ Персію; я жила у одной старушки въ Испагани и съ нею уѣхала въ Багдадъ, гдѣ по-французски меня училъ нѣкто Фурнье... гдѣ тутъ было помнить родной языкъ?

Я сидѣлъ съ потупленными глазами.

— И развѣ Димитрій царевичъ, признанный всею Москвою, говорилъ по-русски? — надменно спросила меня принцесса: — да и чтó можетъ доказать языкъ? дѣти такъ легко изучаютъ и забываютъ всякую рѣчь.

— Димитрій говорилъ съ малорусскимъ акцентомъ, — отвѣтилъ я: — но за то вѣдь онъ и былъ... самозванецъ.

— Gran Dio! — вскричала и, съ новымъ кашлемъ, разсмѣялась прин-

Княжна тараҡанова.

15

цесса: — и вамъ не стыдно повторять эту сказку? Слушайте и помните
мои слова...

Принцесса откинулась на спинку кресла. Багровыя пятна выступили
на ея пекахъ.

— Димитрій былъ настоящій царевичъ,—проговорила она съ убѣж-
деніемъ: —да, настоящій царевичъ, спасенный отъ убійцѣ Годунова хи-
тростью близкихъ, чудомъ, какъ и я спаслась отъ яда, даннаго мнѣ
въ Сибири. Вы этого не знали? подумайте получше. О, синьоръ Кон-
цовъ, говорите ваши сказки другимъ, а не мнѣ, знакомой и на чужбинѣ
съ лѣтонисями моего дома. За меня сватался персидскій шахъ,—но я
отказала,—онъ вѣчный врагъ Россіи... Меня признаютъ,—слышите ли?
должны признать! — заключила торжественно княжна, похлопывая по
колѣну вѣеромъ и снова порывисто закашливаясь: —я вѣрю въ свою
звѣзду и потому васъ смѣло избираю своимъ посломъ къ графу Орлову.
Не требую тотчасъ отвѣта: подумайте, взвѣсьте мои слова и скажите
ваше рѣшеніе. Вы, повторяю, первый русскій, въ почтенномъ военномъ
званіи, встрѣченный мной на чужбинѣ. Вы также страдали, также чу-
домъ спаслись отъ плѣна. Можетъ быть, для того васъ, какъ и другихъ,
сберегла и послала мнѣ судьба.

Сказавъ это, княжна встала и величественнымъ поклономъ показала
мнѣ, что аудіенція кончена.

VII.

„Чтó это? ктó она? самозванка или иврямь русская великая княжна?“—
разсуждалъ я, въ неописанномъ смущеніи оставивъ комнату принцессы
и несмѣло проходя среди почтительно и важно кланявшихся мнѣ особъ
ея свиты.

У кръильца я примѣтилъ нѣсколько осѣданныхъ, убранныхъ въ бар-
хать и перья верховыхъ лошадей. Войдя же въ гостинницу, я услы-
шалъ конскій топотъ, взглянулъ въ окно и увидѣлъ княжну, лихо
сскакшую, въ кругу ближнихъ, на бѣломъ, красивомъ конѣ. Кавалькада
пронеслась на прогулку въ окрестности Рагузы.

Нѣсколько дней меня не оставляли самыя тревожныя мысли. Я почти не покидалъ комнаты, ходилъ изъ угла въ уголъ, лежалъ, писалъ письма, опять ихъ разрывалъ и думалъ: кӑкъ мнѣ, въ виду моей присяги и долга службы, поступить съ предложеніемъ загадочной княжны? Однажды ко мнѣ зашелъ ея секретарь Чарномскій. Это былъ молодцоватый и изысканно разряженный, лѣтъ сорока человѣкъ, нѣкогда богачъ, дуэ- листъ и вологита, промотавшій состояніе на карты и дѣла конфедераціи. Онъ сохранилъ свѣтскія манеры, былъ надмененъ и вкрадчивъ, и по

16

Княжна тараканова.

слухамъ, служилъ княжнѣ, будучи въ нее втайнѣ влюбленъ. Въ разговарѣ о ней онъ пустился въ похвалы ея великодушію и отвагѣ, клятвенно подтверждая свѣдѣнія о ея прошломъ, и возобновилъ просьбу — помочь ея дѣлу.

— Да чья же она дочь? Кто ея отецъ? — спросилъ я довольно рѣзко: — вы говорите столько въ ея пользу; но нужны доказательства; вѣдь это все такъ сомнительно...

Чарномскій вспыхнулъ и нѣсколько мгновеній молчалъ. Мнѣ показалось въ то время, что этотъ завитой и распомаженный, по модѣ — въ женскихъ, брильянтовыхъ сережкахъ, ганимедъ княжны былъ нарумяненъ.

— Какія сомнѣнія, Боже! Да ея отецъ, помилуйте, развѣ сомнѣваетесь? графъ Алексейі Разумовскій! — произнесъ, овладѣвъ собою, тонкій дипломатъ: — извольте, пане-лейтенантъ, я вамъ подробно все сообщу. Видите ли, у императрицы Елизаветы, отъ тайнаго брака съ графомъ, было нѣсколько дѣтей.

— Все это басни, этого никто не знаетъ въ точности, — отвѣтилъ я.

— Разумѣется, дѣло щекотливое и держалось въ большой тайнѣ,— продолжалъ Чарномскій: — вы правы; гдѣ всѣмъ это знать? но я говорю изъ вѣрнаго источника. Куда дѣлись прочія дѣти и кто изъ нихъ живъ — неизвѣстно... Княжна-же Елизавета, ребенкомъ двухъ лѣтъ, была увезена къ роднымъ Разумовскаго, казакамъ Дараганамъ, въ ихъ украинское помѣстье, Дарагановку, которую народъ, земляки новыхъ богачей, окрестилъ по-своему въ Таракановку. Царица-мать, а за ней приближенныя, слыша такое имя, въ шутку прозвали дѣвочку Тъмутараканской княжной... Ее сперва не теряли изъ виду, освѣдомлялись о ней, снабжали, чѣмъ нужно, а потомъ, особенно съ ея переѣздами, ее потеряли изъ виду и, наконецъ, о ней забыли.

Слово „Таракановка“ заставило меня невольно вздрогнуть. Въ моихъ мысляхъ мелькнуло нѣчто знакомое,—мое собственное далекое дѣство, родной хуторъ Концовка и покойная бабушка, Аграфена Власьевна, знатшая многое о быломъ и нынѣшнемъ дворѣ, о чудномъ случаѣ съ лемешёвскимъ пастухомъ, нежданно ставшимъ изъ пѣвчаго Алёшки Розума—графомъ и тайнымъ, обвѣнчаннымъ мужемъ государыни, о восшествіи на престолъ новой царицы, о покушеніи Мировича и о процемъ. Черезъ него и мой дѣдъ, Ираклій Концовъ, сосѣдъ Разумовскихъ по селу Лемешамъ, былъ снисканъ милостями, отмѣченъ по службѣ и умеръ въ чинахъ.

Вспомнилъ я при этомъ и еще одно смутное обстоятельство. Мы ѣхали какъ-то съ бабушкой, это было въ моемъ отрочествѣ, на имянины къ роднымъ. Путь лежалъ въ деревушку, за Батуринымъ, резиденціей гетмана Кирилы Разумовскаго. Былъ тихій, лѣтній вечеръ. Мы разговарив

Княжна тарақанова.

17

вали. Изъ открытой коляски, въ сторонѣ отъ дороги, въ сумерках, виднѣлись огромныя вербы, нѣсколько разбросанныхъ между ними, бѣлыхъ хатъ и вѣтряныхъ мельницъ, а надъ вербами и хатами — верхушка церкви. Бабушка перекрестилась, задумалась и тихо, какъ-бы про себя, вдругъ произнесла тогда: „тараканчикъ!“ — „Что вы сказали, бабушка?“ — спросилъ я. „Тараканчикъ...“ — „Что это?“ — „А вотъ что, монъ-анжъ, Павлинька! — отвѣтила она: — здѣсь когда-то, въ этомъ вотъ селѣ, обрѣталась одна секретная особа, премиленькое, полненкое и бѣлое, какъ булочка, дитя; только недолго пожило оно и, куда дѣлось, — невѣдомо. “ — „Кто же она?“ — спросилъ я. „Красная шапочка, — въ полголоса отвѣтила бабушка: — видно и ее, тъмутараканскую княжну, какъ въ сказкѣ, съѣли злые, безсердечные волки“.

Больше Аграфена Власьевна не говорила и я ее не разспрашивалъ, считая, что и впрямь дѣвочку съѣли волки.

Теперь мнѣ ясно вспомнилась и эта зеленая, въ вербахъ, Таракановка, и бабушкинъ мимолетный разсказъ. Вѣкъ былъ чудесный и всемкимъ дивамъ въ немъ можно было вѣрить.

— Что же, рѣшаетесь, пане? — спросилъ меня Чарномскій, видя, что я задумался и молчу.

— Объясните, — отвѣтилъ я: — какой именно услуги желаетъ княжна отъ меня?

— Одного, пане-лейтенантъ, одного, — проговорилъ, вставая и низко кланяясь, вкрадчивый посолъ: — отвезите графу Орлову письмо ея высочества, — въ этомъ только и просьба... И скажите графу, кāкъ и гдѣ вы видѣли всероссійскую княжну Елизавету и съ какимъ нетерпѣніемъ она ждетъ отъ него извѣщенія на первое свое письмо и манифестъ. Отъ исхода вашей услуги будутъ зависѣть ея дальнѣйшія дѣйствія, поѣздка къ султану и прочее.

Чарномскій вынулъ и подалъ мнѣ пакетъ.

— Только въ этомъ и просьба! — повторилъ онъ, съ новымъ поклономъ, заискивающе взглядывая на меня большими, сѣрыми, умоляющими глазами.

Обсудивъ дѣло, я понялъ, что отказываться не слѣдуетъ, и принялъ письмо. Долгъ службы требовалъ все довести до свѣдѣнія графа, а какъ онъ рѣшитъ, это уже его дѣло.

— Извольте, — сказалъ я: — не знаю, кто ваша княжна, но ея письмо я въ исправности передамъ графу.

Подождавъ попутнаго корабля, я еще разъ представился князѣнъ, простился съ неж и оставилъ Рагузу, въ день замѣчательнаго, писно-сказочнаго праздника, даннаго князѣнъ княземъ Радзивилломъ.

Объ этомъ праздникѣ долго потомъ говорили газеты всей Европы. Сумасбродный и расточительный князь, влюбленный въ княжну, давно

К. Н. ДАЛИКЕВСКИЙ, Т. Н.

2

18

Княжна тараҡанова.

на нее сорилъ деньгами, какъ индійскій набобъ. Здѣсь онъ превзошелъ себя. Долго пировали. Драгопѣнныя вина лились. Гремѣла музыка, стрѣляли въ саду пушки и былъ сожженъ фейерверкъ въ тысячу ракетъ. А въ концѣ волшебнаго, съ маскарадомъ и танцами, пира, пӑне-кохӑнку вдругъ объявилъ, что танцы должны длиться до утра и что съ зарей, всѣ пирующіе, для прохлады, увидятъ настоящую зиму и будутъ развезены по домамъ, не въ коляскахъ, а на саняхъ.

Гости утромъ вышли на крыльцо; всѣ ближнія улицы дѣйствительно были бѣлы, какъ зимой. Ихъ густо усыпали, на подобіе снѣга,— солью; и веселая, шумная гурьба масокъ, среди новыхъ пушечныхъ залповъ и криковъ проснувшихся горожанъ, была, подъ музыку, дѣйствительно, развезена по домамъ на саняхъ.

Я уѣхалъ, ломая голову надъ вопросомъ, дѣйствительно ли княжна— дочь покойной императрицы Елизаветы и вѣритъ ли она сама тому, что говоритъ, или разглашаетъ вымышленную сказку? Сколько я помнилъ выраженіе ея лица, въ немъ, особенно въ глазахъ, мелькали какія-то черточки, что-то неуловимое, какъ-бы нѣкое, чуть примѣтное колебаніе и въ то же время что-то похожее на надежду. Везя свѣдѣнія о ней и ея письмо, я дѣйствовалъ, во имя долга офицера, подкупленный и нѣ- которою жалостью къ ней, какъ къ женщинѣ.

VIII.

Корабль высадилъ меня въ Анконѣ. Отсюда я поспѣшилъ въ Болонью, гдѣ по слухамъ въ то время находилась штабъ-квартира командующаго эскадрой.

Графъ Алексѣй Григорьевичъ Орловъ, хотя и побѣдитель при Чесмѣ, въ душѣ недолюбливалъ моря и, сдавъ ближайшее завѣдываніе флотомъ старшему флагману, контръ-адмиралу Самуилу Грейту, большую часть времени проживалъ на сушѣ. Къ подчиненнымъ онъ былъ отмѣнно ласковъ и добрѣ, любилъ простыя шутки и, окруженный царскою пышностью, былъ ко всѣмъ внимателенъ и доступенъ.

Мнѣ была памятна жизнь графа въ Москвѣ, до послѣдней кампаніи въ греческія воды, прославившей его имя. Орловы были нечужды моей семью. Покойный мой отецъ былъ ихъ сослуживцемъ въ оны годы, и я, прозвѣдомъ изъ морскихъ классовъ на родину, не разъ навѣщалъ ихъ московскій домъ. Графъ Алексѣй Григорьевичъ былъ въ особенности любимцемъ Бѣлокаменной. Исполинская, пышащая здоровьемъ, фигура графа Алексаńа, какъ его звали въ Москвѣ, его красивые, греческие глаза, веселый, безпечный нравъ и огромное богатство привлекали въ его гостепріимныя хоромы все знатное и незнатное Москвы.

Княжна тараҡанова.

19

Домъ графа Алексъя Григорьевича, какъ теперь помню, находился
за Московской заставой, у Крымскаго брода, невдали отъ его подмос-
ковнаго села, Нескучнаго.

Москвичи въ домѣ графа любовались гобеленевскими обоями, на-диво
фигурчатыми, изразцовыми печами, съ золоченными ножками, собраніемъ
древняго оружія и картинъ. Его городской садъ былъ украшенъ пру-
дами, бассейнами, бесѣдками, каскадами, звѣринцемъ и птичникомъ. А
у графскихъ воротъ, въ окнѣ сторожевого домика, висѣла клѣтка съ
говорящимъ попугаемъ, который выкрикивалъ передъ уличными зѣва-
ками: „Матушкѣ-царицѣ виватъ!“

На баснословныхъ пирахъ графа Алексъя Григорьевича, за столомъ,
подъ дорогими лимоннымъ и померанцовыми деревьями его теплицъ, по
слухамъ, нерѣдко садилось по триста и болѣе особъ.

Русакъ въ душѣ, графъ любилъ угощать гостей кулачными боями,
пѣсенниками, борцами, причемъ и самъ мѣрялся силой. Онъ гнулъ под-
ковы, завивалъ узлами кочергу, валилъ за рога быка и потѣшалъ Москву
особыми шутками.

Такъ однажды, въ осмѣяніе возникшей страсти щеголей къ лорне-
тамъ и очкамъ, онъ послалъ на гулянье перваго мая, въ Сокольники,
одного изъ своихъ приживальцевъ. Одѣтый наѣздникомъ, послѣдній среди
гуляющихъ, юныхъ модниковъ, сталъ водить чалаго хромого мерина, на
глазахъ которого были огромныя, оправленныя жестью очки, съ круп-
ною надписью на переносицѣ: „а вѣдь только трехъ лѣтъ“.

Но болѣе всего графъ привлекалъ къ себѣ вниманіе на-диво составлен-
ною псовою охотой и своими рысаками. Ни одна лошадь въ Москвѣ не
могла сравниться съ скакунами графа, смѣсью арабской крови съ англій-
скою и фрисландскою.

На конскомъ бѣгу, передъ домомъ, у Крымскаго брода графъ Але-
ханъ зимой, какъ теперь его вижу, на крохотныхъ саночкахъ, а лѣтомъ
на дрожкахъ-бѣгунцахъ, собственноручно проѣзжалъ свою знаменитую,
бѣлую, безъ отмѣтинъ, Сметанку, или ея соперницу, сѣрую въ яблокахъ
Амазонку.

Народъ гурьбой бѣжалъ за графомъ, когда онъ, подбирая возжи,
въ романовскомъ тулупчикѣ или въ штофномъ халатѣ, появлялся въ во-
ротахъ на храпящей бѣлогривой красавицѣ, покрикивая тремъ Семе-
намъ, главнымъ своимъ наѣздникамъ, Сенькѣ Бѣлому — оправить опѣ-
ненную уздечку, Сенькѣ Черному—подтянуть подпругу, а Сенькѣ Дрез-
денскому смочить кваскомъ конскую гриву.

Графъ былъ игривъ и на письмѣ.

Всѣ знаютъ его письмо о славной чесменской побѣдѣ къ его брату
Григорію: „Государь братецъ, здравствуй! за непріятелемъ мы пошли,
къ нему подошли, схватились, сразились, разбили, побѣдили, потопили,

2*

20

Княжна тараканова.

сожгли и въ пепелъ обратили. А я, вашъ слуга, здоровъ, Алексѣй
Орловъ. Это письмо ходило у насъ въ кошіяхъ по рукамъ.

Прирожденному гулякѣ, кулачному бойну и весельчаку, графу въ
прежніе годы, до войны, никогда и во снѣ не снилось быть морякомъ.
Онъ даже къ командованію флотомъ въ Италіи явился по сухому пути.
Говорили о немъ много при восшествіи государыни на престолъ. Послѣ
Чесмы заговорили еще болѣе. Для многихъ онъ былъ загадкой.

На смотры и свои парадные, по придворному, пріемы Алексѣй Гри-
горьевичъ являлся съ пышностью, въ золотѣ, алмазахъ и орденахъ. Между
тѣмъ на гулянья, какъ въ Парижѣ, выѣзжалъ вдругъ среди чопорной,
гонявшейся за нимъ знати, не только безъ пудры и въ круглой мѣщан-
ской шляпѣ, но даже въ простомъ кафтанѣ, изъ сѣраго и нарочито гру-
баго сукна. Я, какъ и другіе, мало угадывалъ внутреннія побужденія
графа и часто отъ его словъ недоумѣвалъ. Претонкій, великаго ума
былъ человѣкъ.

Я горѣлъ нетерпѣніемъ снова, послѣ столь долгой разлуки, увидѣть
графа, хотя данное мнѣ порученіе княжны сильно меня смущало. Пе-
редъ выѣздомъ изъ Рагузы, я письменно предупредилъ графа о своемъ
избавленіи отъ турокъ и сообщилъ, что везу ему вѣсти о нѣкоей важ-
ной, случайно открытой и видѣнной мною особѣ. Долго длилось мое
странствіе по Италіи, въ горахъ я простудился и нѣкоторое время про-
лежалъ хворый у одного сердобольнаго магната.

Наконецъ я добрался до Болоньи.

Не безъ трепета, отдохнувъ съ дороги и переодѣшлись, я прибли-
зился къ роскошному графскому палаццо въ Болоньѣ, узналъ, что графъ
дома, и велѣлъ о себѣ доложить. За долгую неволю въ плѣну можно
было ожидать добраго привѣта и награды; но я былъ въ сомнѣніи, какъ
встрѣтитъ меня графъ за свиданіе и переговоры, безъ разрѣшенія
начальства, съ опасною претенденткой.

Могли, разумѣется, взглянуть на это такъ и сякъ. И если бы меня
по совѣсти спросили, какъ я гляжу на эту особу, я въ то время усо-
миñился бы дать искренній отвѣтъ. Доходили до меня въ Рагузѣ кое-
какія сомнительныя вѣсти о ея прошломъ, о какихъ-то евязяхъ. Но что
было за дѣло до ея прошлаго и мало ли, въ какія связи она могла
вдаваться, ища выхода изъ своей тяжкой судьбы! Да еще и были ли
эти связи?

У графа меня тотчасъ приняли, повели рядомъ красиво-разубран-
ныхъ гостиныхъ и залѣ, сперва въ нижнемъ, потомъ въ верхнемъ ярусѣ
дома.

Тридцати-восьми-лѣтній красавецъ-богатырь, графъ Алексѣй Гри-
горьевичъ, не только дома, но и въ то время на чужбинѣ любилъ про-
водить время съ голубями, до которыхъ былъ страстный охотникъ. При

Княжна тараканова.

21

моемъ появленіи онъ находился на вышкѣ своихъ хоромъ, куда запро-
сто велѣлъ лакею ввести и меня.

И чтó же я увидѣлъ? Этотъ прославленный, умный, необычайной
силы и огромнаго роста человѣкъ, въ присутствіи коего всѣ прочіе люди
казались быть малыми пигмеями, сидѣлъ на какомъ-то стульчикѣ, у
раскрытаго и пыльнаго чердачнаго окошка. Пребывал здѣсь, отъ днев-
ной духоты, въ одной сорочкѣ, онъ попивалъ изъ кружки со льдомъ ка-
кое-то прохладительное и забавлялся, помахивая платкомъ на стаю
кружившихся по двору и надъ крышами голубей.

— А, Кончикъ! здравствуй! — сказалъ онъ, на мигъ обернувшись: —
что?.. избавился? поздравляю, братецъ, садись... А видишь, вонъ та пара,
каковы?.. Экъ, бестіи, завились... турманомъ, турманомъ!..

Онъ опять махнулъ платкомъ, а я, не видя гдѣ мнѣ сѣсть, сталъ
съ любопытствомъ разглядывать его. Графъ за эти годы на покой еще
болѣе пополнѣлъ. Шея была чисто воловья, плечи, какъ у Юпитера
или бога Бахуса, а лицо такъ и вѣяло здоровьемъ и удалствомъ.

— Что смотришь? — улыбнулся онъ, опять оглянувшись: — голубями,
видишь, тѣшимся, пока ты терпѣлъ у турокъ; здѣсь все глинистые, да
чернокрòмые; трубастыхъ, какъ у насъ, мало и не простые, братъ...
Да, за сто верстъ письма носять... диво, вотъ бы у насъ развести... Ну,
разсказывай о плѣнѣ и о твоихъ странствіяхъ...

Я началъ...

Графъ слушалъ сперва разсѣянно, все посматривая въ окно, потомъ
внимательнѣе. Когда же я упомянулъ объ особѣ, видѣнной въ Рагузѣ,
и подалъ отъ нея пакетъ, графъ ковшикомъ съ тарелки метнулъ голу-
бямъ горсть зерна, и пока тѣ, извиваясь гурьбой, слетались на выступъ
крыши, всталъ.

— Твои вѣсти, любезный, таковы, — сказалъ онъ: — что о нихъ надо
поговорить толкомъ. Сойдемъ съ этой мачты въ каютъ-кампанію.

Мы сошли въ нижній ярусъ дома, потомъ въ садъ. Графъ по пути
пріодѣлся и приказалъ не принимать никого. Мы долго бродили по до-
рожкамъ. Отвѣчая на его вопросы, я вглядывался въ выразительные,
какъ-бы вдругъ затуманенные глаза графа. Онъ меня слушалъ съ осо-
бымъ вниманіемъ.

— Ты хитришь, — вдругъ сказалъ онъ, идя по саду: — почему утверж-
даешь, что она самозванка, авантюрёра? объяснись, — прибавилъ онъ,
сѣвъ на скамью: — съ чужого ли голоса то говоришь, или убѣдился
лично?

Я смѣшался, не зналъ, чтó говорить.

— Сомнителенъ ея разсказъ о прошломъ, — проговорилъ я: — какъ-то
сбивается на сказку... Сибирь, отравленіе, бѣгство въ Персію, сношенія
съ владѣтельными дворами Европы. Какъ вѣрный слуга государыни, я

22

Княжна тараканова.

дѣйствовалъ по совѣсти, всматривался и скажу прамо—не могу утаить
сомнѣній...

— Согласенъ,—произнесъ графъ:—объ этомъ можно говорить такъ
и сякъ. Но вотъ чтò важно: въ Петербургѣ о ней уже знаютъ и пи-
шутъ мнѣ, какъ о побродяжкѣ, всклепавшей на себя неподходящее имя
и родъ.

Графъ помолчалъ.

— Хороша побродяжка! — прибавилъ онъ, какъ-бы про себя, за-
гадочно — пусть такъ, не спорю... Но зачѣмъ же рѣшили требовать ея
выдачи, а въ случаѣ отказа взять силой, даже бомбардировать рагуз-
скую питадель? Съ побродяжкой такъ не возятся. Такую просто и безъ
огласки поймать... навязать камень на шею да и въ воду.

Холодъ прошелъ у меня по спинѣ, при этихъ словахъ графа. Я такъ
и вспомнилъ приснопамятные, юнъюскіе дни...

— То-то, братецъ, видно, что не побродяжка, — проговорилъ опять
графъ, глядя на меня:—ты какъ объ этомъ думаешь?.. Ну-ка, говори
на чистоту.

IX.

Удивили меня слова графа. Я невольно вспомнилъ сообщенія княжны
о паденіи силы Орловыхъ, объ удаленіи бывшаго фаворита въ Ревель
и о возвышеніи ихъ враговъ. Досада ли, огорченіе ли ослѣпляло графа,
или въ самомъ дѣлѣ онъ искренно повѣрилъ въ происхожденіе княжны,
только, очевидно, онъ со мной говорилъ не на вѣтерѣ, и въ его душѣ
происходила нѣкая, нешуточная борьба.

— Простите, ваше сіятельство, мою дерзость,— сказалъ я, не вытерпѣвъ:
— но ужъ если вы повелѣваете, я не утаю. Видѣнная мною особа
дѣйствительно очень схожа съ покойной императрицей Елизаветой. Кто
не знаетъ изображеній этой государыни? Тотъ же величественный очеркъ
бѣлаго, нѣжнаго лица, тѣ же темныя дугой брови, та же статность, а
главное—эти глаза. Не могу не привести разсказа моей покойной, укра-
инской бабушки о родныхъ Разумовскаго.

— Да! вѣдь ты, Концовъ, самъ батуринецъ! — живо подхватилъ
графъ:—ну-ка, чтò же тебѣ говорила бабка?

Я сообщилъ о Дарагановкѣ и о жившемъ тамъ, въ оны годы, таин-
ственномъ дитяти.

— Такъ вотъ откуда эта Таракановка,— сказалъ графъ:—вѣрно, вѣрно! и я нѣкогда что-то слышалъ о тьмутараканской принцессѣ.

Онъ всталъ со скамьи. Волненіе видимо охватило его мысли. За-
ложа руки за спину и понурившись, онъ медленно опять сталъ проха-
живаться по тропинкамъ сада. Я почтительно слѣдовалъ за нимъ.

Княжна тараҡанова.

23

— Концовъ, ты не мальчикъ! — вдругъ сказалъ Алексей Григорьевичъ, обратя ко мнѣ свои проницательные, соколиные глаза: — дѣло великой государственной важности. Будь остороженъ, и не только въ дѣйствіяхъ или словахъ, въ самыхъ помыслахъ. Клянешься ли, что будешь обо всемъ молчать?

— Клянусь, ваше сіятельство.

— Такъ слушай же, помни... За все отвѣтишь мнѣ головой.

Графъ помедлилъ и, устремивъ на меня задумчивый, въ самую глубь души глядѣвшій взоръ, прибавилъ: — не забывай же, меня ты знаешь... головой...

Мы прошли въ конецъ сада, сѣли на другую, болѣе уединенную скамью.

— Недолго поймать вслепавшую на себя, — сказалъ графъ: — мало ли всячески можно изловчиться, если приказываютъ. Да честно ли, слушай, обманомъ-то, тайкомъ? а? притомъ съ женщиной... вѣдь жалко было бы? правда?

— Какъ не жалко, — отвѣтилъ я въ простотѣ: — враговъ слѣдуетъ побѣждать, но открыто... иначе всякъ назвалъ бы предателемъ, низкимъ душегубцемъ.

Графъ какъ-то живо при этомъ мигнулъ, точно въ глазахъ его что-то пробѣжало.

— Ну, да, милый, ужъ такъ-то подло... и мы съ тобой не палачи! — произнесъ онъ: — а изъ Петербурга все-таки даромъ не напишутъ; и притомъ, кákъ на насъ тамъ смотрятъ, еще вилами писано по водѣ... Да что! откровенно тебѣ скажу: оттуда уже дважды являлись ко мнѣ тайные послы, соблазняя и склоняя противъ всѣхъ ввѣренныхъ мнѣ дѣлъ... Ожидалъ ли ты этого? Не обидно ли, послѣ всѣхъ моихъ за- слугъ? а?

Откровенность графа поразила меня и вмѣстѣ сильно мнѣ польстила. — „Вотъ положеніе сильныхъ міра!“ — думалъ я, искренно жалѣя графа. Дѣйствительное паденіе фавора его семьи мнѣ уже было извѣстно.

Алексей Григорьевичъ задалъ мнѣ еще нѣ сколько вопросовъ о кня- жнѣ и окружающихъ ее, сказалъ, что беретъ меня въ свой ближній штабъ и отпустилъ, съ приказомъ—остаться въ Болоньѣ и ждать его зова. Я поблагодарилъ за вниманіе и откланялся.

На другой день графъ уѣхалъ въ Ливорно, къ эскадрѣ, и возвратился не ближе недѣли. Меня къ нему не звали. Будучи безъ денегъ, я силь- но во всемъ нуждался, да и скучалъ. Писать въ Россию было некому. Прошло еще нѣ сколько дней. За мной явились.

Графъ принялъ меня въ рабочемъ кабинетѣ.

— Угадываешь ли, Концовъ, чтò я тебѣ скажу? — спросилъ онъ, пе- ребирая бумаги.

24

Княжна тараканова.

— Какъ знать мысли вашего сіятельства?

— Вотъ записка; получишь у казначеля деньги и прежде всего уплати долги, пошли своимъ займодавцамъ-французамъ... ты обездене-жилъ на службѣ... а завтра йдешь въ Римъ...

Я поклонился и ждалъ дальнѣйшихъ повелѣній.

— Знаешь, зачѣмъ? — спросилъ графъ...

— Не могу угадать.

— Пока ты странствовалъ и хворалъ, таинственная княжна, покину-
тая вѣтрогономъ Раздивилломъ,— сказалъ графъ:—оставила Рагузу. Спер-
ва она, съ неаполитанскимъ паспортомъ, навѣстила Барлетту, пожила
тамъ, а теперь, подъ видомъ знатной польской дамы, появилась въ Римѣ.
Понимаетъ?

Я снова поклонился.

— Такъ вотъ чтò, — заключилъ графъ: — я давно передъ нею вино-
ватьъ, не отвѣчалъ ей на два письма... да и какъ было, среди всякихъ
соглядатаевъ, отвѣчать? — Пытался-было къ ней послать эти дни довѣ-
реннаго человѣка, твоего же сослуживца по флоту, но она его не при-
няла. Жаль бѣдную, неопытна, молода и всѣми брошена, безъ средствъ.
Ты съумѣешь увидѣть ее и начнешь съ нею переговоры. Я ее пригла-
шаю сюда... Тамъ, слышно, есть кое-кто изъ русскихъ. Разузнай-ка, да
главное — обереги ее отъ враговъ и всякихъ вліяній. Пусть довѣрится намъ
однимъ; мы ей окажемъ помощь. А на счетѣ совѣсти будь спокоенъ,
все будетъ исполнено отъ сердца и по законамъ справедливости.

X.

Я былъ ошеломленъ, пораженъ.

„Неужели графъ затѣваетъ измѣну?“ — мелькнуло у меня въ мысляхъ:
„быть не можетъ! знатный патріотъ, герой достопамятнаго переворота и
главный пособникъ Екатерины, не замыслитъ этого! Но чтó же у него
въ умѣ?“

Волнуемый сомнѣниями, я возьмілъ смѣлое, дерзкое намѣреніе—
вывѣдать сокровенные мысли графа.

Въ тѣ дни, надо сказать, вдругъ пошло кѣмъ-то пущенное шептанье,
будто съ сѣвера присланъ тайный указъ, что графа отзываютъ, за-
мѣная его въ командѣ флота другимъ, и всѣ его при этомъ по истинѣ
жалѣли.

— Простите, ваше сіятельство, сказалъ я графу:—завтра же я йду
въ Римъ; вы мнѣ поручаете дѣло высшей важности. Если княжна скло-
нится на ваши кондиціи и приметъ вашъ зовъ, осмѣливаюсь спросить,
чтó можетъ отъ того произойти?

Княжна тараҡанова.

25

— Вотъ ты, брандеръ какой, водяной вьюнъ! —усмѣхнулся Алексей Григорьевичъ: —и всѣ вы, моряки, таковы; все вынь, да положь. А мы, дипломаты, не любимъ лишней болтовни. Поживешь, самъ увидишь... дѣло пожажетъ себя. А я вѣрный и преданный слуга нашей государыни Екатерины Алексѣевны.

— Простите, графъ, великодушно,— продолжалъ я: —мнѣ дается не морское, а дипломатическое дѣло. Я въ таковыхъ не вращался и сильно сомнѣваюсь... ну, какъ эта особа и впрямь объявить свои права?

— О томъ-то я и думаю, отвѣтилъ графъ: —легко можетъ статься, что она истинный царскій отпрыскъ, нашей матушки Елизаветы кровь! На все надо быть готовымъ. Старайся, Концовъ; не забудутся твои услуги. И прежде всего помни, надо княжнѣ, какъ женщинѣ, помочь деньгами, вывести ее изъ угнетеннаго положенія... Почему знать? И для ея величества, государыни, авось это будетъ пріятно передъ обществомъ. У нашей царствующей монархини сердце, ой, порою... хоть и каменное... да и она, можетъ, сжалится, смягчится впослѣдствіи.

Графъ болѣе и болѣе меня поражалъ.

„Вотъ, мыслилъ я, удостоился чести, кого къ себѣ расположилъ! Теперь ясно, —графъ не измѣняетъ, —хоть человѣколюбіе и улекло его до смѣлагло ропота и нѣкоихъ сильныхъ укоризнъ! Вліяніе Орловыхъ пало; графъ очевидно задумалъ уговорить претендентку отказаться отъ ея правъ“.

Путь, указанный графомъ, сталъ мнѣ понятенъ. Я собрался и уѣхалъ, съ искреннымъ увлеченіемъ, въ точности исполнить порученное мнѣ дѣло.

Это было въ началѣ февраля текущаго 1775 года. Кажется, такъ недавно, а сколько испытано, пережито.

Достигнувъ Рима, я отыскалъ графскаго посланца, явившагося туда ранѣе меня. То былъ лейтенатъ нашей же службы, какъ говорятъ, грекъ, а скорѣе полу-нѣмецъ, полу-жидъ, Иванъ Моисеевичъ Христенкъ. Я ему отдалъ порученныея мнѣ бумаги и сталъ его разспрашивать о предметѣ нашей миссіи. Черный, какъ жукъ, невысокій, юркій и препротивный человѣкъ, Христенкъ все улыбался и говорилъ такъ вкрадчиво, а глаза чисто воровскіе, разомъ глядятъ и въ душу, и въ карманъ.

Я узналъ отъ Христенка, что княжна занимала въ Римѣ на Марсовомъ полѣ нѣсколько комнатъ въ нижнемъ ярусѣ дома Жуяни. Эдѣсь она проживала въ большой скрытности и недостаткахъ во всемъ; за квартиру платила пятьдесятъ цехиновъ въ мѣсяцѣ и имѣла всего три прислуги, ходила лишь въ церковь и кромѣ друга, аббата-іезуита, да по своей хворобѣ врача, не допускала къ себѣ никого.

26

Княжна тараканова.

Присланный графомъ Христенекъ, переодѣтый нищимъ, тщетно бро-
дилъ болѣе двухъ недѣль возлѣ двора Жуяни, ища свиданія съ его
уединенной жилицей. Ему не довѣряли, и какъ онъ ни бился и ни упра-
шивалъ прислугу, къ ней не допускали. Онъ повелъ меня на Марсово
поле.

Домъ Жуяни стоялъ уединенно и особнякомъ, въ глубинѣ двора,
прикрытый спереди небольшимъ тѣнистымъ садомъ. Я подошелъ къ
двери и тихо ударилъ скобой. Изъ окна, увитаго виноградными лозами,
выглянула сперва незнакомая мнѣ горничная княжны, дочь пусскаго
капитана, Франциска Мешёде, потомъ видѣвшійся со мной въ Рагузѣ.
секретарь княжны Чарномскій.

— Отъ кого? — спросилъ онъ, съ робкимъ недовѣріемъ, оглядывая меня изъ-за полураскрытой двери.

Я его едва узналъ: куда дѣлась его щеголеватость и самоуверенность!
Нарядъ на немъ былъ приношенный, волосы незавиты, щеки безъ ру-
мянца, а въ ушахъ простенькія, недорогія серги.

— Отъ графа Орлова, — отвѣтилъ я.

— Есть письмо?

— Да вы пустите меня.

— Есть письмо? — повторилъ, уже принимая нахальный видъ, секре-
тарь княжны.

— Собственной графской руки, — отвѣтилъ я, подавая пакетъ.

Чарномскій схватилъ письмо, бѣгло взглянулъ на его нѣмецкую над-
пись, какъ-бы растерявшись, нѣсколько помедлилъ и скрылся. Прошло
двѣ или три минуты. Дверь быстро отворилась. Я былъ включенъ.

— Ахъ, извините, извините! — сказалъ, отвѣшивая поклоны, Чарном-
скій: — представьте, вѣдь я васъ не узналъ въ мундирѣ; вы такъ из-
мѣнились; пожалуйте, милости просимъ... желѣный гость!

Онъ до того изгибался и юлилъ, что мнѣ показался смѣшнымъ и
жалкимъ.

Княжна приняла меня въ небольшой горенкѣ, выходившей окнами
въ задворный, еще болѣе уединенный садъ. Здѣсь уже не было ни до-
рогихъ штофныхъ обоевъ и бронзъ, какъ въ Рагузѣ, ни золоченыхъ ме-
белей, ни всей недавней роскоши. Сама всероссійская княжна Елизавета
Тараканова, принцесса Владимірская, dame d'Azow и плѣнительница пер-
сидскаго шаха и нѣмецкихъ князей, лежала теперь больная на кожаной
софѣ, прикрытая теплой, голубого бархата мантильей, и въ туфляхъ,
на куньемъ мѣху. Въ комнатѣ было холодно и сыро. Тощее пламя чуть
мигало въ каминѣ.

Я не узналъ княжны. Ея истомленное, заострившееся лицо, съ яр-
кимъ румянцемъ на щекахъ было еще обворожительно. Глаза улыбались,
но они уже были не тѣ: они напоминали взоръ красивой, дикой, смер-

Княжна тараҡанова.

27

тельно раненой серны, избѣгшей погони, но понимающей свой близкій
конецъ.

— А, наконецъ и вы! — робко сказала она, улыбаясь: — вы привезли
отвѣтъ графа на мое письмо... я прочла... благодарю васъ... чтó ска-
жете еще?

— Графъ вашъ покорный слуга и преданный рабъ,— отвѣтилъ я,
повторяя порученные мнѣ слова: — онъ весь къ вашимъ услугамъ и у
вашихъ ногъ.

Княжна привстала. Оправивъ пышныя волны свѣтлыхъ, безъ пудры
волосъ, она, поборая смущеніе, дружески протянула мнѣ руку, которую
я почтительно рѣшился поцѣловать.

— Меня всѣ, за исключеніемъ двухъ близкихъ лицъ, бросили —
произнесла она, сильно и судорожно кашляя въ прижимаемый къ губамъ
платокъ: — притомъ я нѣсколько некстати и приболѣла... это, впрочемъ,
пустяки!.. не будемъ объ этомъ говорить... Но я, право, безъ всякихъ
средствъ... Князь Радзивиллъ, его друзья и помогавшіе мнѣ францызы,
върите ли? всѣ меня оставили, скрылись... И все это сдѣлалось такъ не-
ожиданно, скоро... Едва ваша армія заключила миръ съ Турціей, услуж-
ливые магнаты-поляки бросили меня. Я имъ это вспомню. А теперь...
скажу отровѣнно, — прибавила, она, улыбаясь: — ну, я совсемъмъ, какъ
есть, безъ денегъ, ни байока, — нечѣмъ платить доктору, за провизію;
кредиторы осаждаютъ, грозитъ полиція, вѣдь это ужасъ, нечѣмъ жить...

Проговоривъ это, княжна опять немилосердно закашлялась и устре-
мила на меня растерянный, молящій взглядъ. Прежней увѣренности въ
немъ не было и слѣда.

— Ваша свѣтлость, — сказалъ я, выполняя данную мнѣ инструкцію:
— вотъ небольшая помощь, предлагаемая вамъ графомъ. Сколько здѣсь,
я не знаю, но графъ предлагаетъ это искренно, отъ души.

Я вынулъ и подалъ княжнѣ запечатанный шифромъ графа его кре-
дитивъ на имя римскаго банкира Дженкинса. Она прочла бумагу, про-
вела рукой по глазамъ, взглянула на меня и опять закашлялась.

— Какъ! — вскрикнула она, съ блаженной улыбкой, прижимая къ
груди бумагу: — и это истина, не шутка?

— Столь важный и высокій сановникъ, какъ его сіятельство графъ
Орловъ,— отвѣтилъ я: — въ такихъ дѣлахъ не шутитъ.

Княжна стремительно вскочила съ софы, захлопала въ ладоши, какъ
дитя, со смѣхомъ и слезами, быстро меня обняла, вскрикнула что-то и
выбѣжала въ смежную комнату. Тамъ послышался ея крикъ: „безгра-
ничный кредитъ!“ и вслѣдъ затѣмъ ея громкое, истерическое рыданіе.
Прислуга засуетилась. Вошелъ блѣдный, взволнованный Чарномскій.

— Ея высочество такъ вамъ благодарна! — сказалъ онъ, съ чувствомъ

28

Княжна тараканова.

пожимая мнѣ руку: — вы первый помогли, не измѣнили данному слову...
Это такъ рѣдко; княжна, впрочемъ, не даромъ колебалась; ее столько
обманывали. И наши неблагодарные поманили ее и бросили... графъ ее
приглашаетъ въ Болонью. Согласится ли она, не знаю; но надо надѣяться,
что она рѣшится и послѣдуетъ на зовъ графа... Она безстрашна, пред-
пріимчива, смѣла, какъ рыцарь, и для дорогого ей дѣла, вѣрьте, не
побоится ничего.

— Могу ли я это сообщить графу? — спросилъ я.

— Подождите нѣкоторое время — въ ея положеніи... притомъ она,
какъ видите, больна, — отвѣтилъ Чарномскій: — зайдите черезъ день, черезъ
два; вамъ дадутъ знать. А пока все держите въ величайшей тайнѣ.

— Но здѣсь есть другие русскіе? — сказалъ я: — они вхожи къ княз- нѣ, могутъ ей повредить; кто они?

Чарномскій, покраснѣвъ и смѣшавшись, искоса взглянулъ на меня
и отвѣтилъ, что объ этомъ не знаетъ ничего. Я удалился. Прошло нѣ-
сколько дней; извѣстій о княжнѣ не было. Мы съ Христенекомъ без-
смѣнно сторожили въ сосѣднихъ австеріяхъ, поглядывая, кто посѣщаетъ
княжну и чтò будетъ далѣе. Первые дни в кругъ дома Жуяни всё было
тихо, пустынно. Нѣсколько разъ подъезжалъ врачъ, проходила въ домъ
какая-то женщина въ черномъ, съ черною вуалью на головѣ, повиди-
мому, монахиня. Она подолгу оставалась у княжны. Разъ, подъ вечеръ,
слуга къ оградѣ дома подвелъ красивую, наемную карету. Изъ воротъ,
укутанная голубою манильей, пошатываясь, вышла и сѣла въ карету
женщина. — „Княжна! — сказалъ я Христенку: — надо выслѣдить, куда
поѣдеть“. — Мы крикнули извозчика и поѣхали слѣдомъ. Карета, съ опу-
щенными занавѣсками, быстро понеслась переулками, выѣхала на Корсо
и остановилась у банкирской конторы Дженкинса. Было ясно: магиче-
скій ключъ графскаго кредитива отпиралъ доступъ къ довѣрчивой, смѣ-
лой красавицѣ.

Прошла еще недѣля. Отъ княжны не было извѣстій. Я нѣсколько
простудился и сидѣлъ дома; ходившій же наблюдать Христенекъ объя-
вилъ, съ досадой, что чуть ли насъ преважно не провели: княжна не
думала собираться въ Болонью.

Она, какъ узналъ соглядатай, расплатилась съ долгами. Кредиторы
и полиція, грозившіе ей арестомъ, успокоились и болѣе ее не осаждали.
Домъ Жуяни на-диво преобразился. У его воротъ, днемъ и по вечерамъ,
толнились экипажи. Штатъ княжны снова увеличился. Она заняла оба
яруса обширнаго дома Жуяни, накупила нарядовъ, попрежнему выѣз-
жала, посѣщала гулянья, галлереи картинъ и рѣдкостей, принимала гос-
тей и держала открытый столъ. Кстати, въ это время Римъ былъ осо-
бенно оживленъ; въ немъ происходили выборы новаго папы, на мѣсто
умершаго Климента XIV-го.

Княжна тараҡанова.

29

Салонъ княжны по вечерамъ навѣщали извѣстные живописцы, музыканты, писатели и духовная знать. Незнакомка въ черномъ платѣ въ это время почти не показывалась. Я однажды только видѣлъ ее у воротъ дома Жуяни. Встрѣтаясь со мной, она отвернулась съ досадой и, какъ мнѣ померещилось, произнесла какъ-бы что-то по-русски. Я разсмотрѣлъ только ея золотистые, съ сильною просѣдью, волосы и гнѣвомъ пылавшіе, сѣрые, еще красивые глаза. Изъ оконъ княжны слышались по временамъ звуки арфы, на которой она весьма искусно играла; толпа уличныхъ зѣвакъ и одѣляемыхъ щедрою милостынею нищихъ до поздней ночи стояли у сквозной ограды ея дома, глазѣя во дворъ и оглашая крикомъ и рукоплесканіями пышные, съ кавалькадами, выѣзды княжны.

Я выздоровѣлъ и лично видѣлъ, какъ снова, то въ красивыхъ экипажахъ, то верхомъ на бѣшеныхъ скакунахъ, она носилась по площадямъ и улицамъ, попрежнему безпечна, нарядна и весела. Я невольно радовался за бѣдную, которой, какъ женщинѣ, черезъ меня была оказана такая поддержка. Одно было досадно: приставленный мнѣ въ помощь Христенекъ начиналъ намекать какъ-бы на недовѣріе графа ко мнѣ.

Римъ заговорилъ о красивой гостьѣ, какъ о ней говорили Венеция и измѣнившая, подъ конецъ даже ей враждебная, Рагуза. Христенекъ провѣдалъ, что банкиръ Дженкинсъ отсчиталъ ей, отъ имени графа Орлова, десять тысячъ червонцевъ. Ожившая красавица мотала полученные деньги съ безумною расточительностью, не помышляя, что имъ когда-нибудь настанетъ конецъ. Однажды и я былъ приглашенъ на ея вечеръ. Княжна казалась пышнымъ солнцемъ, среди окружающихъ ее звѣздъ. Она играла на арфѣ съ такимъ чувствомъ, что я былъ глубоко тронутъ. Объ отѣздѣ, однако, не объяснила, а лишь мимоходомъ скажала: „будьте покойны, все устроится“.

По совѣту Христенека, дня черезъ два, я письменно напомнилъ князѣ о графѣ. Отвѣта долго не было. Мы терялись въ догадкахъ; но вотъ однажды мнѣ подали отъ нея записку, съ приглашеніемъ на свиданіе въ церковь Санта-Марія-делли Анджели.

Былъ вечеръ. Я тихо вошелъ въ полуосвѣщенную, пропитанную запахомъ ладона, церковь. Свѣчи у иконъ кое-гдѣ мерцали. Таинственная тишина наполняла пустынный сумракъ колоннъ и молелень. Въ наиболѣе уединенномъ мѣстѣ, скрытая выступомъ боковой молельни, съ книжкой въ рукѣ, стояла въ бархатной, модной накидкѣ, подъ вуалью, стройная, худощавая особа. Я узналъ княжну.

— Желаніе добра и всѣхъ благъ моему отечеству Россіи, и всѣмъ моимъ будущимъ подданнымъ,— сказала она, склоняясь надъ молитвенникомъ:—во мнѣ такъ сильно, что я рѣшилась и принимаю приглашеніе графа. Прежде онъ меня пугалъ, я ему не вѣрила, теперь вѣрю. Видите,

30

Княжна тараканова.

я сдержала слово: моимъ друзьямъ я объявила, что покидаю свѣтъ и навсегда уѣзжаю въ отдаленный монастырь, гдѣ постригусь... вамъ скажу другое...

Она помедлила, какъ-бы собираясь съ силами.

— Завтра я ѣду,— произнесла она, съ нѣкоторою торжественностью: только не въ монастырь, а съ вами къ графу Орлову. Вы не предадите меня, не измѣните мнѣ?

Я молча поклонился. Что я могъ ей отвѣтить,— я, вѣрный слуга государыни? Взоръ княжны пылалъ восторгомъ, надеждами; въ немъ не было колебаній и сомнѣній: передо мною стояла глубоко-убѣженная женщина, жалость къ которой невольно охватывала меня.

— Итакъ, до завтра! въ путь...

„Ну, слава Богу!" подумалъ я: графъ теперь ее отговоритъ, устроить ее.

Она крѣпко сжала мнѣ руку, хотѣла еще что-то сказать и быстро вышла. Я также направился къ порогу церкви. Отъ урны съ святой водой отдѣлилась другая женщина. Она преградила мнѣ дорогу. Я узналъ въ ней особу, въ черномъ, ходившую въ домъ Жуяни.

— Концовъ! — шепнула она съ негодованіемъ, по-русски, отталкивая меня въ сторону, за колонны:—вы... вы предатель!

— Какъ можете вы такъ говорить? кто вы? — спросилъ я: — если вы русская, назовите себя.

— Вамъ дѣла нѣтъ до моего имени; но вы въ заговорѣ противъ этой особы... уговорили ее ѣхать... ее тянутъ въ западню,— шептала, по-русски, въ волненіи незнакомка, сжимая мнѣ руку:—клянитесь... или вы извергъ, такой же злодѣй, какъ тѣ, что научили погубить другого, такого же неповиннаго... въ Шлиссельбургѣ...

Мнѣ вспомнились разсказы бабушки о кровавой драмѣ Мировича.

— Успокойтесь, — сказалъ я: — передъ вами честный человѣкъ, офицеръ... я исполняю свой долгъ и убѣжденъ, что княжну ожидаетъ только улучшеніе ея судьбы.

Незнакомка молча указала мнѣ на образъ Богоматери.

— Повторяю,— прошепталъ я: — княжна въ безопасности; ея доля перемѣнится къ лучшему.

Она выпустила мою руку, склонилась и тихо вышла изъ церкви.

Я долго слѣдилъ за нею глазами, стараясь угадать, кто она и почему принимаетъ такое участіе въ князне...

XII.

Было двѣнадцатое февраля. День стоялъ особенно сиверкій и прохладный, хотя свѣтлый. Княжна помѣстилась со святой и слугами въ нѣсколько экипажей. У церкви Санъ-Карло она роздала нищимъ богатую

Княжна тараҡанова.

31

милостыню и, провожаемая толпой артистовъ и знати, среди гама и криковъ народа, бѣжавшаго за нею и махавшаго шляпами, направилась къ выѣзду изъ Рима. Пронисавшись въ городскихъ воротахъ, подъ именемъ графини Селинской, она выѣхала на флорентинскую дорогу. Я поскакалъ впередъ; Христенекъ слѣдомъ за нею.

Шестнадцатаго февраля княжна пріѣхала въ Болонью. Графа не было въ этомъ городѣ; онъ ее ожидалъ въ своемъ, болѣе уединенномъ, пизанскомъ палаццо. Шумный поѣздъ и толпа ‘слугъ княжны, въ нѣ- сколько десятковъ человѣкъ, озадачили графа. Онъ, впрочемъ, принялъ гостью отмѣнно ласково и почтительно, отвелъ ей невдали отъ себя приличное помѣщеніе, окруживъ ее всѣми удобствами и, относясь къ ней точно вѣрноподданный, при постороннихъ передъ нею даже не садился.

Наступили дивныя дѣла. О чемъ графъ говорилъ съ княжной и какіе повелъ относительно ея негоціи, про то никому не было извѣстно. Мы угадали только и весьма скоро, что тутъ казалась азартная игра въ любовь.

И дѣйствительно, княжна въ скорости поселилась въ графской квартирѣ; ея свита и слуги остались въ ближнихъ домахъ. Христенекъ, съ пріѣздомъ княжны, сталъ видимо меня оттирать и, точно вся удача была дѣломъ его рукъ, выдвигался впередъ. Я этимъ съ гордостью и презрѣніемъ пренебрегъ, такъ какъ графъ не могъ не видѣть, что лишь моему вліянію былъ обязанъ пріѣздомъ сюда княжны.

Разнесся слухъ, что Алексѣй Григорьевичъ подарилъ княжнѣ разныя вещи, въ томъ числѣ медальонъ съ своимъ миніаторнымъ на кости портретомъ, осыпанный дорогими камнями и что, съ ея появленіемъ, даже покинулъ свою любимую дотолѣ фаворитку, красивѣйшую и премилую госпожу, жену богача Александра Львовича Давыдова, урожденную также Орлову.

Сомнѣнія не было,—новая очаровательница полонила сердце графа, нашегоِ исполина. Левъ влюбился въ легкокрылую бабочку. Ослѣпленный ею, графъ даже не стѣснялся: ёздилъ съ нею открыто вездѣ — на гулянье, въ оперу, въ церковь.

Княжна удостоила призывать и меня; разспрашивала о томъ, о семъ и подтвердила, что довѣряетъ мнѣ больше всѣхъ. Графъ меня осыпалъ любезностями. Христенекъ, видя снова мое предпочтеніе, пустился на хитрости. Хитрый грекъ сталъ жаловаться, что княжна его обидѣла невниманіемъ въ Римѣ, что онъ съ этимъ не можетъ помириться, и она, съ позволенія графа, поднесла ему патентъ на полковничій чинѣ. Меня обошли. Я снесъ и эту выходку, видя довольство мною графа и княжны, чему вскорѣ увидѣлъ доказательство.

— Ну, Концовъ,—сказалъ мнѣ однажды графъ:—честь тебѣ и хвала, что ты далъ мнѣ случай угодить такой особѣ. Надо ей и на будущее

32

Княжна тараканова.

устроить спокойное и безбѣдное житье. Не правда ли, что за прелесте!
какой живой, обворожительный умъ! Скажу откровенно, хоть бы же-
ниться, бросить холостой удѣлъ...

— Что-же, ваше графское сіятельство,— отвѣчалъ я:—за чѣмъ дѣло
стало?

— Упирается, братецъ, говорить,— соглашусь, когда буду на своемъ
мѣстѣ.

— То-есть, какъ, извините, на своемъ?

— Не понимаешь?.. Когда будетъ въ Россіи, дома — ну, когда го-
сударыня смилуется и удостоится признать ея права.

— И въ томъ есть надежда?

Орловъ задумался.

— Полагаю,— сказалъ онъ: — дѣло возможное, только не повредили
бы ей здѣшніе друзья... Сильно слѣдятъ тутъ за нею эти поляки и
вское іезунтство; еще, пожалуй, окормятъ насъ, застрѣлятъ, или попа-
дешь, гдѣ въ переулкѣ, подъ наемный кинжалъ. Нужная для ихъ смутъ
особа...

Глаза графа смотрѣли тревожно; его открытое, смѣлое и умное лицо
видимо было смущено. Сердечная страсть, какъ-бы противъ его воли,
ясно сказывалась въ дрожаніи голоса и въ каждомъ его словѣ.

Прошелъ день. Графъ не разставался съ гостьей.

— Вотъ бѣда, ума не приложу,— сказалъ онъ какъ-то, позвавъ меня:—
бысь, бьюсь, не слушаетъ... Если-бы нашелся пособникъ, если-бы кто
ее уговорилъ...

— Въ чемъ?— спросилъ я.

— Тайно обвѣнчаться и бѣжать...

— Съ кѣмъ?

— Со мной...

— Что вы, ваше сіятельство? куда?

— Хоть на край свѣта... Да кстати, уговори ее не носить при себѣ
пистолетовъ; она чуть надняхъ въ запальчивости не убила свою
служанку Франциску...

Произнеся такое признаніе, атлетичөскій, красивѣйшій изъ смертныхъ,
богатырь-графъ стоялъ съ краской въ лицѣ и съ опущенными, какъ у
влюбленнаго юноши, глазами, робко ожидая моего приговора. Что было
отвѣтить? Я въ смущеніи промолчалъ, но и здѣсь, какъ и во всемъ и
всегда, рѣшилъ остаться его преданнымъ и покорнѣйшимъ слугою. Дѣло
шло о свадьбѣ, что же тутъ дурного? Женясь на ней, графъ мѣлъ на
зовъ сердца, а вмѣстѣ выигрывалъ и въ положеніи: роднясь съ царёкою
кровью, обращалъ претендентку въ скромную графиню Орлову.

...Прерываю разсказъ, обращаясь къ дѣйствительности, къ обѣдному нашему фрегату. Боже, что за ужасъ. Истерзанный бурею „Съверный

Княжна тараҡанова.

33

Орелъ пять сутокъ уносился теченіемъ, неизвѣстно куда. Тщетно производили вычисленія, промѣры. Сегодня съ разсвѣтомъ мы прошли за Испаніей невдали отъ африканскихъ береговъ, мимо какихъ-то дикихъ, каменистыхъ острововъ. Давали знаки. Въ туманѣ насъ никто не замѣтилъ. Днемъ я, отбывъ свою очередь, стоялъ на вахтѣ. Нестерпимый, знойный береговой вѣтеръ и безбрежная ширь взволнованнаго, рокочущаго между скалъ моря, корабль безъ мачтъ и руля, общее отчаяніе и ни малѣйшей надежды спастись,— вотъ что было передъ глазами. Первый подводный камень,— и всѣ мы идемъ ко дну.

Ирёнъ, далекая, ненаглядная измѣнница! видишь ли ты мученія отвержденаго тобой, безславно гибнущаго изгнанника?

...Ночь. Снова тишина. Я опять въ каютѣ. Господь-Вседержитель, дай силы пережить хотя бы еще сутки, дописать начатое.

XIII.

Истомленная команда уснула. Бодрствуютъ одни часовые да я.

Приступаю къ изложенію тягчайшаго испытанія жизни. Оно-то, это испытаніе, и составляетъ главнѣйшій предлогъ настоящей исповѣди,— да прочтутся эти строки тою, по чьей винѣ я скитаюсь на чужбинѣ, а чрезъ то невольно помогъ свершиться и дѣянію, назначенному мнѣ быть въ вѣчный судъ и укоръ.

Это было въ Болоньѣ, куда переѣхалъ графъ.

Княжна пожелала меня видѣть, ласково попросила сѣсть и сѣла сама. Вижу—олять у нея на щекахъ багровыя пятна, глаза горятъ и вся она какъ-бы внѣ себя.

— Лейтенантъ, я вамъ, по тайности, сообщу одно дѣло, — сказала она, оглядываясь.

— Слушаю, ваша свѣтлость, можете во всемъ на меня положиться, отвѣтилъ я.

— Графъ уѣзжаетъ завтра утромъ въ Ливорно. Слышали вы это?

— Знаю,— отвѣтилъ я.

— Тамъ, видите ли произошла ссора и драка англичанъ-матросовъ съ русскими, и графа туда приглашаетъ его пріятель, англійскій консулъ Дикъ.

— Что же, — произнесъ я: — дѣло пустое, скоро уладится и графъ возвратится.

— Онъ меня зоветъ съ собой... что, если я не соглашусь и съ нимъ не повѣду? — спросила княжна: — какъ вы думаете? онъ не броситъ меня, какъ другіе, не скроется навсегда?

Л. Л. ДАНИЛЕВСКИЙ. Т. ІІ.

3

34

Княжна тараеканова.

— Помилуйте, — отвѣтил я, исполняя мысли графа: — это простая
прогулка; отчего бы вамъ и въ самомъ дѣлѣ не поѣхать съ графомъ?
Погода отмѣнная, пріятно провести вмѣстѣ такой вояжъ.

— Да, — отвѣтила она задумчиво: — хотѣлось бы и мнѣ взглянуть
на этотъ городъ и на вашъ фLOT; графъ такъ хвалитъ родныхъ мо-
ряковъ.

— И прекрасно, зачѣмъ же дѣло стало? — сказалъ я, размышляя:
„Да! задѣло графа за ретивое, не хочетъ съ нею разстаться и на ма-
лый срокъ“.

— И еще одно, — произнесла княжна, собираясь съ мыслями.

Вижу, въ ея глазахъ слезы, губы вздрагиваютъ; она глядитъ на
меня и будто меня не видитъ.

— Слушайте! — проговорила она, схватывая меня за руку: — вы чест-
ный человѣкъ... графъ мнѣ сдѣлалъ предложеніе, сватается за меня...
чтo вы скажете?

Я почтительно всталъ.

— Отъ всего сердца поздравляю, — искренно отвѣтилъ я, съ покло-
номъ: — ваши достоинства побѣдили, удивительнаго нѣтъ.

— Не обманетъ онъ меня? не предастъ? — заговорила княжна
вполнотоса, онять оглядываясь, — а губы, вижу, бѣлы и вся внѣ себя: —
скажите мнѣ правду, заклинаю васъ, молю!.. Видите, я по вашему со-
вѣту уже не ношу оружія; оно обижало его...

Мнѣ пришло въ голову, что въ эту поѣздку графъ могъ рѣшиться
обвѣчаться съ нею.

— Помилуйте, ваша свѣтлость, — сказалъ я, и вѣчно буду помнить
это мною сказанное, роковое слово: — чего опасаетесь? да графъ въ васъ
до безумія влюбленъ, мнѣ это хорошо известно; онъ спитъ и видитъ,
въ мысляхъ помутился, даже хотѣлъ съ вами бѣжать.

— Такъ это истина? клянитесь вашею матерью, отцомъ! — произнесла
она, стискивая мнѣ руку.

— Какъ передъ Богомъ! самъ отъ него наединѣ слышалъ; онъ удо-
стоилъ меня откровенности... а между тѣмъ, чтo я для него? мелкій
подчиненный, ничтожество... онъ такъ искренно говорилъ...

Княжна устремила взглядъ на походный, висѣвшій въ ея комнатѣ
образокъ Спаса въ терновомъ вѣнкѣ и нѣсколько мгновеній оставалась
въ неподвижности, какъ-бы горячо и усердно молясь.

— Смѣлые только и живутъ! — произнесла она, вставая и выпрямля-
ясь: — Какъ жену, онъ не предастъ меня, не можетъ предать... я ёду...
но помните, даромъ не отдамъ свободы и сердца... чему быть, то сбу-
дется надняхъ...

Я отъ души вновь поздравилъ княжну.

— Еще слово, Концовъ,—остановила она меня: — скажите, да такъ

Княжна тараҡанова.

35

же, какъ передъ Богомъ, по совѣсти,—дѣйствительно ли это тотъ Орловъ, который помогъ вашей императрицѣ взойти на престолъ?

— Онъ самый.

— Молодецъ, герой! — одушевленно вскрикнула княжна: — эввіва! отважный Сидъ, Баярдъ! божья искра даетъ такимъ смѣлость и величіе души.

Я ушелъ, полный радости за исходъ дѣла, хотя тайная мысль шевельнулась во мнѣ: „а знаетъ ли княжна о другомъ, послѣдующемъ подвигѣ графа?" и почему я не сказалъ ей объ этомъ его тяжкомъ, ничѣмъ незамолимомъ, черномъ грѣхѣ?" Я исполнялъ долгъ службы, волю начальства, но вмѣстѣ жалѣлъ эту женщину.

Тяжелыя сомнѣнія охватили меня, не дали въ ту ночь спокойно спать. „Долгі долгомъ, а что, если? Пойти утромъ, — шелталъ мнѣ внутренній голосъ: — предупредить ее... время не ушло; пусть лучше и строже все обдумаетъ и сама рѣшитъ“.

Чуть взошло солнце, я одѣлся и поспѣшилъ къ дому графа. У крыльца толпился народъ, подъѣзжали запряженные экипажи. Я протискался сквозь толпу. Графъ съ княжной уже сидѣлъ въ коляскѣ; въ другомъ экипажѣ былъ Христенекъ, въ третьемъ часть прислуги.

— Садись, Концовъ, тебя только ждали! — крикнулъ графъ.

Я безсознательно сѣлъ въ экипажъ къ Христенеку. Поѣздъ двинулся. Утро, послѣ небольшаго дождя, было свѣтлое, тихое.

— Что видите вы во всемъ этомъ? — спросилъ меня Христенекъ, когда мы выѣхали.

— Въ чемъ?

— Да этотъ-то вояжъ?

— Не знаю и знать не смѣю, — отвѣтилъ я.

— Завтра быть парочкѣ молодыхъ, — улыбнулся онъ: — обвѣнчаются.

— Но гдѣ же церковь?

— А флотская на что? взойдутъ на адмиральскій корабль, тамъ живо ихъ и повѣнчаютъ. Для того, видно, она и согласилась тудаѣхать...

— Такъ это вѣрно?

— Еще бы, ужели не видите?... графъ — точно на крыльяхъ; трудно было вѣрить, а изъ сказки выходитъ быль.

Въ Ливорно графа Орлова встрѣтилъ командиръ нашей эскадры, адмиралъ Самуилъ Карловичъ Грейгъ. Ёздили потомъ, графъ и княжна, съ визитами къ нему и къ консулу Дику, катались съ консуломъ, его женой и всею компаніей въ окрестностяхъ и совершили прогулку въ катерахъ по морю, съ музыкой, вездѣ провожаемые любопытною, гонявшеюся за ними, толпой.

3*

36

Княжна тараканова.

Вечеромъ, во второй день пребыванія въ Ливорно, графъ съ княж-
ной были въ оперѣ. Когда они возвратились, я изъ сѣней отведеннаго
графу, роскошнаго приморскаго палапцо примѣтилъ сходившаго съ
графскаго крыльца другого проныру, тоже грека нашей службы, Осипа
Михайловича Рибаса, или Де-Рибаса. Этотъ былъ тоже въ родѣ Хри-
стенека, черенъ, какъ жукъ, но выше ростомъ и менѣе подвиженъ. Ихъ
у насъ такъ и звали: жукъ и жуколица. Де-Рибасъ, какъ я узналъ,
еще ранѣе меня и Христенека, ђздилъ съ развѣдками о княжнѣ въ
Венецию.

— Прощай попъ, — засмѣялся графъ въ окно Де-Рибасу, не видя
меня: — не забудь только ризы...

„Риза... и почему попъ?“ терялся я въ догадкахъ, стоя у мраморной
колоннады крыльца, съ котораго былъ великолѣпный видъ на голубое,
безбрежное море и эскадру.

XIV.

Двадцать перваго февраля была особенно пріятная, почти лѣтняя
погода. Въ небесахъ ни облачка, на морѣ тихо и вездѣ какъ-то празд-
нично-радостно.

У англійскаго консула, для графа и его спутницы, былъ дружескій
завтракъ. Княжна явилась туда, богато и со вкусомъ наряжена, бойка
и весела. Куда дѣлась хвороба: щебетала съ прочими гостями, гуляла
по эстрадѣ, украшенной цвѣтами, смѣялась и безпечно шутила. Всѣ об-
ходились съ нею вѣжливо и съ отмѣннымъ вниманіемъ.

Графъ Алексѣй Григорьевичъ, услуживая спутницѣ, то подавалъ ей
вѣеръ и перчатки, то заботливо бралъ у слугъ и подносилъ ей прохла-
дительное. Мы видѣли: онъ не спускалъ съ очаровательницы влюблен-
ныхъ, потерянныхъ глазъ. И она какъ-бы переродилась, поздоровѣла;
куда дѣлся ея болѣзненный видъ! Ея рыцарь, укрощенный левъ, былъ
у ея ногъ.

— Каковъ нашъ селадонъ! — шепнулъ Христенекъ, поглядывая на
меня: — кӑкъ на покоѣ-то, на чесменскихъ лаврахъ, не пропускаетъ герой
иныхъ побѣдъ!

Адмиралъ Грейгъ, по природѣ угрюмый, сосредоточенный и важный,
былъ нѣсколько разсѣянъ, сидѣлъ съ опущенными глазами и, какъ-бы
не примѣчая никого, болѣе молчалъ. Кто-то взглянулъ въ окно. Оттуда
было видно море и выстроившаяся, въ отдаленіи, русская флотилія. Дамы
заговорили о пріятности прогулки на парусахъ.

— Когда же, графъ, покажете ваши корабли? — спросила княжна: —
въ Чивита-Веккii вы устроили примѣрное сраженіе подъ Чесмой; осча-
стливили другихъ, не удостоите ли и насъ?