ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

I.

Отставной генералъ и учитель, опредѣляю-
щійся къ мѣсту.

Дѣло шло къ вечеру. Алексѣй Абрамовичъ сто-
ялъ на балконѣ; онъ еще не могъ прійти въ себя
послѣ двухчасового послѣ-обѣденнаго сна; глаза его
лѣниво раскрывались, и онъ время-отъ-времени зѣ-
валъ. Вошелъ слуга съ какимъ-то докладомъ, но
Алексѣй Абрамовичъ не считалъ нужнымъ его за-
мѣтить, а слуга не смѣлъ потребовать барина. Такъ
прошло минуты двѣ-три, по окончаніи которыхъ
Алексѣй Абрамовичъ спросилъ: „что ты?“ — Пока-
мѣсть ваше превосходительство изволили почивать,
учителя привезли изъ Москвы, котораго докторъ на-
нялъ.—„А?“ (что собственно тутъ слѣдуетъ: вопро-
сительный знакъ (?) или восклицательный (!), — об-
стоятельства не рѣшили). — Я его провелъ въ ком-
натку, гдѣ жилъ нѣмецъ, что изволили отпустить.
„А?“ — Онъ просилъ сказать, когда изволите про-
снуться. — „Позови его.“ И лицо Алексѣя Абрамо-
вича сдѣлалось доблестнѣе и величественнѣе. Черезъ
нѣсколько минутъ, явился казачокъ и доложилъ:
„учитель вошелъ-съ“. Алексѣй Абрамовичъ помол-
чалъ, потомъ, грозно взглянувъ на казачка, замѣ-
тилъ: „что у тебя, у дурака, мука во рту что-ли?
мямлетъ, ничего не поймешь“. Впрочемъ, приба-
вилъ, не дожидаясь повторенія: „позвoni учителя“,

1*

— 4 —

и тотчасъ сѣлъ. Молодой человѣкъ, лѣтъ двадцати-трехъ-четырехъ, жиденькій, блѣдный, съ бѣлокурыми волосами и въ довольно-узкомъ черномъ фракѣ, робко и смѣшавшись, явился на сцену.

— Сдравствуйте, почтеннѣйшій! сказалъ генералъ, благосклонно улыбаясь и не вставая съ мѣста:—мой докторъ очень хорошо отзывался объ васъ; я надѣюсь, мы будемъ другъ другомъ довольны. Эй, Васька! (при этомъ онъ свистнулъ). Что-жъ ты стула не подаешь? думаешь, учитель, такъ и не надо. У-у. Когда васъ оболванишь и сдѣлаешь похожими на людей! Прошу покорно. У меня, почтеннѣйшій, сынъ-съ; мальчикъ добрый, со способностями: хочу его въ военную школу приготовить. По-французски онъ у меня говорить, по-нѣмецки не то, чтобъ говорилъ, а понимаетъ. Нѣмчура попался пьяный, не занимался имъ, да и признаться, я больше его употреблялъ по хозяйству, — вотъ онъ жилъ въ той комнатѣ, что вамъ отвели; я прогналъ его. Скажу вамъ откровенно: мнѣ не нужно, чтобъ изъ моего сына вышелъ магистръ или философъ; однако, почтеннѣйшій, я хоть и слава Богу, — но двѣ тысячи пятьсотъ рублей платить даромъ не стану. Въ наше время, сами знаете, и для военной службы требуютъ всѣ эти грамматики, ариометики... Эй, Васька, позвови Михайла Алексѣича.

Молодой человѣкъ все это время молчалъ, краснѣлъ, перебиралъ носовой платокъ и собирался что-то сказать; у него шумѣло въ ушахъ отъ прилива крови; онъ даже не вовсе отлично понималъ слова генерала, но чувствовалъ, что вся его рѣчь вмѣстѣ дѣлаетъ ощущеніе, похожее на то, когда рукою передешь по моржовой кожѣ противъ шерсти. По окончаніи возвданія, онъ сказалъ:

— Принимая на себя обязанность быть учителемъ вашего сына, я поступлю, какъ совѣсть и честь... разумѣется, на сколько силы мон... Впрочемъ, я употреблю всѣ старанія, чтобъ оправдать довѣріе ваше... вашего превосходительства...

Алексѣй Абрамовичъ перебилъ его:

— 5 —

— Мое превосходительство, любезнѣйшій, лиш-
няго не требуетъ. Главное—умѣнье заохотить уче-
ника, этакъ шутя, понимаете? Вѣдь вы кончили
ученье?

— Какъ же, я кандидатъ,

— Это какой-то новый чинъ?

— Ученая степень.

— А, позвольте, здравствуютъ ваши родители?

— Живы-съ.

— Духовнаго званія?

— Отецъ мой уѣздный лекарь.

— А вы по медицинской части шли?

— По физико-математическому отдѣленію.

— По-латынски знаете?

— Знаю-съ.

— Это совершенно ненужный языкъ; для докто-
ровъ, конечно: нельзя-же при больномъ говорить,
что завтра ноги протянетъ; а намъ зачѣмъ? поми-
луйте...

Не знаемъ, долго-ли-бы продолжалась ученая бе-
сѣда, еслибъ ея не иерервалъ Михайло Алексѣевичъ,
т. е. Миспа, тринадцатилѣтній мальчикъ, здоровый,
краснощекій, упитанный и загорѣвшій; онъ былъ
въ курткѣ, изъ которой умѣлъ въ нѣсколько мѣся-
цевъ вырости, и имѣлъ видъ, общій всѣмъ дюжин-
нымъ дѣтямъ богатыхъ помѣщиковъ, живущихъ въ
деревнѣ.

— Вотъ твой новый учитель, сказалъ отецъ.
Миспа шаркнулъ ногой. — Слушайся его, учись хо-
рошенько; я не жалѣю денегъ, — твое дѣло умѣть
пользоваться.

Учитель всталъ, учтиво поклонился Мишѣ, взялъ
его за руку, и съ кроткимъ, добрымъ видомъ ска-
залъ ему, что онъ сдѣлаетъ все, чтобѣ можетъ, чтобѣ
облегчить занятія и заохотить ученика.

— Онъ уже кой-чему учился, замѣтилъ Алексѣй
Абрамовичъ: — у мадамы, живущей у насъ; да попь
училъ его — онъ изъ семинаристовъ, — нашъ сельскій
попъ. Да вотъ, милый мой, пожалуйста, поэкзаме-
нуйте его.

— 6 —

Учитель сконфузился, долго думалъ, что бы спросить, и наконецъ сказалъ: — Скажите мнѣ, какой предметъ грамматики?

Миша посмотрѣлъ по сторонамъ, поковырялъ въ носу и сказалъ:

— Российской грамматики?

— Все равно, вообще.

— Поэтому мы не учились.

— Что жъ съ тобой дѣлалъ попь? спросилъ грозно отецъ.

— Мы, папашенька, учили россійскую грамматику до дѣвричастія и катехизецъ до тайнствъ.

— Ну, поди, покажи классную комнату... Позвольте, какъ васъ зовутъ?

— Дмитриемъ, отвѣчалъ учитель, покраснѣвъ.

— А по-батюшкѣ?

— Яковлевымъ.

— А, Дмитрий Яковлевичъ! Вы не хотите ли съ дороги перекусить, выпить водки?

— Я ничего не пью, кромѣ воды.

„Притворяется“! — подумалъ Алексей Абрамовичъ, чрезвычайно уставшій отъ такого продолжительнаго ученаго разговора, п отправился въ диванную къ женѣ. Глафира Львовна почивала на мягкому диванѣ. Она была въ блузѣ; это ея любимый костюмъ, потому что всѣ другие тѣснять ее; пятнадцать лѣтъ истинно-благополучнаго замужества пошли ей въ прокъ: она сдѣлалась Adansonia baobab между бабами. Тяжелые шаги Алексиса разбудили ее, она подняла заспанную голову, долго не могла прійти въ себя и какъ будто отъ роду въ первый разъ уснула не во время, съ удивленіемъ воскликнула: „Ахъ Боже мой! вѣдь я, кажется, уснула? представь себѣ“! Алексей Абрамовичъ началъ ей отдавать отчетъ о своихъ трудахъ на пользу воспитанія Миши. Глафира Львовна была всѣмъ довольна и, слушая, выпила полграфина квасу. Она каждый день передъ чаемъ кушала квасъ.

Не всѣ бѣдствія кончились для Дмитрия Яковлевича аудіенціей у Алексія Абрамовича; онъ си-

— 7 —

дѣлъ, молчаливый и взволнованный, въ классной комнатѣ, когда вошел человекъ и позвалъ его къ чаю. Доселѣ нашъ кандидатъ никогда не бывалъ въ дамскомъ обществѣ; онъ питалъ къ женщинамъ какое-то инстинктуальное чувство уваженія; онѣ были для него окружены какимъ-то нимбомъ: видѣлъ онъ ихъ или на бульварѣ разряженными и неприступными, или на сценѣ московскаго театра,—тамъ всѣ уродливыя фигурантки казались ему какими-то феями, богинями. Теперь его поведутъ представлять къ генеральнѣй, да и одна ли она будетъ? Миша успѣлъ ему разсказать, что у него есть сестра, что у нихъ живетъ мадамъ, да еще какая-то Любонька. Дмитрию Яковлевичу чрезвычайно хотелось узнать, какихъ лѣтъ сестра Миши; онъ начиналъ объ этомъ рѣчѣ раза три, но не смѣлъ спросить, боясь, что лицо его вспыхнетъ. „Чтò же? пойдемте-съ“! сказалъ Миша, который, съ дипломатіей, общей всѣмъ избалованнымъ дѣтямъ, былъ чрезвычайно-скроменъ и тихъ съ постороннимъ. Кандидатъ, вставая, не надѣлся, поднимутъ ли его ноги, руки у него охолодѣли и были влажны: онъ сдѣлалъ гигантское усиліе и вошелъ, близкій къ обмороку, въ диванную; въ дверяхъ онъ почтительно раскланялся съ горничной, которая выходила, поставивъ самоваръ. „Глаша,— сказалъ Алексей Абрамовичъ:— рекомендую тебя— новый менторъ нашего Миши“. Кандидатъ кланялся. „Мнѣ очень-пріятно, сказала Глафира Львовна, прищуривая немного глаза и съ нѣкоторой ужимкой, когда-то ей удававшейся:— нашъ Миша такъ давно нуждается въ хорошемъ наставнике; мы, право, не знаемъ, какъ благодарить Семена Иваныча, что онъ доставилъ намъ ваше знакомство. Прошу васъ быть безъ церемоніч, не угодно ли вамъ съесть“?

— Я все сидѣлъ, пробормоталъ кандидатъ, ис-
тинно самъ не зная, что говорилъ.

— Не стоя же ѳхать было въ кибиткѣ! сост-
рилъ генералъ.

Это замѣчаніе окончательно погубило кандидата;
онъ взялъ стулъ, поставилъ его какъ-то эксцентри-

— 8 —

чески и чуть не сълъ возвѣ. Глазъ онъ боялся под-
нять, какъ пущаго несчастія; можетъ быть, дѣвицы
тутъ въ комнатѣ, а если онъ ихъ увидитъ, надоб-
но будетъ поклониться, какъ? Да и потомъ, вѣроят-
но, надобно было не садившись поклониться.

— Я тебе говорилъ, сказалъ генералъ вполслуха:
—красная дѣвка

— Le pauvre, il est à plaindre, замѣтила Глафира
Львовна, кусая жирные губки свои.

Глафирѣ Львовнѣ съ перваго взгляда понравился
молодой человѣкъ; на это было много причинъ: во-
первыхъ, Дмитрий Яковлевичъ съ своими большими
голубыми глазами былъ интересень; во-вторыхъ, Гла-
фира Львовна, кромѣ мужа, лакеевъ, кучеровъ, да
старика-доктора, рѣдко видала мужчинъ, особенно
молодыхъ, интересныхъ,—а она, какъ мы послѣ
узнаемъ, любила, по старой памяти, платоническія
мечтанія; въ-третьихъ, женщины въ нѣкоторыхъ лѣ-
тахъ смотрятъ на юношу съ тѣмъ непонятно-влеку-
щимъ чувствомъ, съ которымъ обыкновенно муж-
чины смотрятъ на дѣвушекъ. Кажется, будто это
чувство близко къ состраданію, чувство материнское,
что имъ хочется взять подъ свое покровительство
беззащитныхъ, робкихъ, неопытныхъ, ихъ полелѣять,
поласкать, отогрѣть; это кажется всего болѣе имъ
самимъ: мы не такъ думаемъ объ этомъ, но не счи-
таемъ нужнымъ говорить, какъ думаемъ... Глафира
Львовна сама подвинула чашку чая кандидату; онъ
сильно прихлебнулъ и обварилъ себѣ языкъ и нёбо,
но скрылъ боль съ твердостію Муція Сцеволы. Это
обстоятельство было благотворно для него: сдѣла-
лось отвеченіе, и онъ немного успокоился. Мало-
по-малу онъ начиналъ даже подымать взоры. На
диванѣ сидѣла Глафира Львовна; передъ нею стоялъ
столъ, а на столѣ огромный самоваръ возвышался,
какъ какой-нибудь памятникъ въ индійскомъ вкусѣ.
Противъ нея, для того ли, чтобъ пользоваться ми-
лымъ vis-à-vis, пли для того, чтобъ не видать его
за самоваромъ, вдавливалъ въ полѣ какія-то дѣдов-
скія кресла Алексейй Абрамовичъ; за креслами стояла

— 9 —

дѣвочка лѣтъ десяти съ чрезвычайно-глупымъ ви-
домъ; она выглядывала изъ-за отца на учителя: ея
то трепеталъ храбрый кандидатъ! Миша находился
также за столомъ; передъ нимъ миска кислаго мо-
лока и толстый ломоть рѣшетнаго хлѣба. Изъ-подъ
салфетки, покрывавшей столъ, и на которой былъ
представленъ досльно-удачно городъ Ярославль,
оканчивавшійся со всѣхъ сторонъ медвѣдемъ, высовы-
валась голова лягавой собаки; драпри скатерти при-
давали ей какой-то египетскій видъ: она неподвижно
вперила два жиромъ-заплывшіе глаза на кандидата.
У окна, на креслахъ, съ чулкомъ въ рукѣ, — минь-
яюрная старушка, съ веселымъ и сморщившимся
видомъ, съ повисшими бровями и тоненькими блѣд-
ными губами. Дмитрий Яковлевичъ догадался, что
это француженка-мадамъ. У дверей стоялъ казачокъ,
подававшій Алексѣю Абрамовичу трубку; возлѣ него
горничная въ ситцевомъ платѣ съ холстинными рука-
вами, ожидавшая съ какимъ-то благоговѣніемъ, когда
господа окончатъ церемонію питія чая. Еще одно
лицо присутствовало въ комнатѣ, но его Дмитрий
Яковлевичъ не видалъ, потому-что оно было накло-
нено къ пяльцамъ. Лицо это принадлежало бѣдной
дѣвушки, которую воспитывалъ добрый генералъ.
Разговоръ долго не клеился, да и когда склеился,
былъ какъ-то отрывчатъ, не нуженъ и утомителенъ
для кандидата.

Странно было это столкновеніе жизни бѣднаго
молодаго человѣка съ жизнью семьи богатаго помѣ-
щика. Кажется, эти люди могли бы преспокойно
прожить до скончанія вѣка, не встрѣчаясь. Вышло
наче. Жизнь нѣжнаго и добраго юноши, образован-
наго и занимающегося, какимъ-то диссонансомъ по-
пала въ тучную жизнь Алексѣя Абрамовича и его
супруги,—попала, какъ птица въ клѣтку. Все для
него измѣнилось, и можно было предвидѣть, что
такая перемѣна не пройдетъ безъ вліянія на моло-
дого человѣка, совершенно не знавшаго практиче-
скаго міра и неопытнаго.

Но что это за люди такіе — генеральская чета,

— 10 —

блаженствующая и преуспѣвающая въ счастливомъ бракѣ, этотъ юноша, назначенный для выдѣлки Мишаной головы на столько, чтобъ мальчикъ могъ вступить въ какую-нибудь военную школу?

Я не умѣю писать повѣстей; можетъ-быть, именно потому мнѣ кажется вовсе неизлишнимъ предварить разсказъ которыми біографическими свѣдѣніями, почерпнутымп изъ очень-вѣрныхъ источниковъ. Развумѣется, сначала.

## II.

### Біографія ихъ превосходительствъ.

Алексей Абрамович Негровъ, отставной генералъ-майоръ и кавалеръ,—толстый, рослый мужчина, который, послѣ прорѣзыванія зубовъ, ни разу не былъ боленъ, могъ служить лучшимъ и полнѣйшимъ опроверженіемъ на знаменитую книгу Гуфланда „О продолженіи жизни человѣческой“. Онъ велъ себя діаметрально-противоположно каждой страницѣ Гуфланда— и былъ постоянно здоровъ и румянъ. Одно правило гигіены онъ исполнялъ только: не разстравивалъ пищеваренія умственными напряженіями, и, можетъ быть, этимъ стяжалъ право не исполнять всего остального. Строгій, вспыльчивый, жесткій на словахъ и часто жестокій на дѣлѣ, нельзя сказать, чтобъ онъ былъ злой человѣкъ отъ природы: всматриваясь въ рѣзкія черты его лица, не совсемъ уничтожившіяся въ мясныхъ дополненіяхъ, въ густыя, черныя брови и блестящіе глаза, можно было предполагать, что жизнь задавила въ немъ не одну возможность. Четырнадцати лѣтъ, воспитанный природой вѣранцуженкой, жившей у его сестры, Негровъ былъ записанъ въ кавалерійскій полкъ; получая много денегъ отъ нѣжной родительницы, — онъ лихо проводилъ свою юность. Послѣ кампанія 1812 года, Негровъ былъ произведенъ въ полковники; полковничья эпохлеты упали на его плечи тогда, когда они уже были утомлены мундиромъ, военная служба начала

— 11 —

ему надоѣдать, и онъ, послуживъ еще немного и „находя себя неспособнымъ продолжать службу по разстроенному здоровью“, вышелъ въ отставку и вынесъ съ собою генералъ-майорскій чинъ, усы, на которыхъ всегда оставались частицы всѣхъ блюдъ обѣда, и мундиръ для важныхъ оказій. Когда отставной генералъ поселился въ Москвѣ, которая успѣла уже обстроиться послѣ пожара, предъ нимъ открылась безконечная анфилада дней и ночей однообразной, пустой, скучной жизни. Не было занятія, которымъ бы онъ умѣлъ или хотѣлъ заняться. Онъ йздилъ изъ дома въ домъ, поигрывалъ въ карты, обѣдалъ въ клубѣ, являлся въ первомъ ряду кресель въ театрѣ, являлся на балахъ, завелъ себѣ двѣ четверки прекрасныхъ лошадей, холцѣ ихъ, училъ денно и ночно словами и руками кучера, самъ преподавалъ тайну конской йзды форрейтору.... Такъ прошло года полтора; наконецъ кучеръ выучился сидѣть на козлахъ и держать возжи, форрейторъ выучился сидѣть на лошади и держать поводья,—скука одолѣла Негрова: онъ рѣшился йхать въ деревню хозяйничать и увѣрилъ себя, что эта поѣздка необходима для предупрежденія важнаго разстройства. Теорія его хозяйства была очень несложна: онъ бранилъ всякій день прикащика и старосту, йздилъ за зайцами и ходилъ съ ружьемъ. Не привыкнувъ рѣшительно ни къ какого рода дѣламъ, онъ не могъ сообразить, что надобно дѣлать, занимался мелочами,— и былъ доволенъ. Приказчикъ и староста были, съ своей стороны, довольны барianомъ; о крестьянахъ не знаю: они молчали. Мѣсяца черезъ два, въ окнахъ господскаго дома показалось прекрасное женское личико, сначала съ заплаканными, а потомъ просто съ прелестными голубыми глазками. Въ тоже самое время староста, нисколько не занимавшійся устройствомъ деревни, доложить енаралу, что у Емельки Барбаша изба плоха, и что не соблаговолить ли Алексѣй Абрамовпчѣ явить отеческую милость и дать ему лѣску. Лѣсъ былъ пунктъ помѣшательства Алексѣя Абрамовича; онъ

— 12 —

себѣ на гробъ не скоро-бы рѣшился срубить дерево; но... но тутъ онъ былъ въ добромъ расположении духа и разрѣшилъ Барбашу нарубить лѣса на избу, прибавивъ старостѣ; „да ты смотри у меня, рыжая бестія, за лишнее бревно—ребро“. Староста сбѣгалъ на заднее крыльцо и доложилъ Авдотѣ Емельяновнѣ о полномъ успѣхѣ, называя ее „мастушкой и заступницей“. Бѣдняжка краснѣла до ушей; но въ простотѣ душевной была рада, что у отца ея будетъ новая изба. Мы находимъ въ источникахъ нашихъ мало свѣдѣній о завоеваніи голубыхъ глазокъ, о встрѣчѣ съ ними. Я полагаю, что эти побѣды дѣлаются очень просто.

Какъ бы то ни было, сельская жизнь, въ свою очередь, надобла Негрову; онъ увѣрилъ себя, что исправилъ всѣ недостатки по хозяйству, и, что еще важнѣе, далъ такое прочное направленіе ему, что оно и безъ него идти можетъ, и снова собрался хать въ Москву. Багажъ его увеличился: прелестные голубые глазки, кормилица и грудной ребенокъ хали въ особой бричкѣ. Въ Москвѣ пхъ помѣстили въ комнатку окнами на дворъ. Алексѣй Абрамовичъ любилъ малютку, любилъ Дуню, любилъ и кормилицу,—это было эротическое время для него! У кормилицы испортилось молоко, ей было безпрестанно тошно,—докторъ сказалъ, что она не можетъ больше кормить. Генералъ жалѣлъ объ ней: „вотъ попалась рѣдкая кормилица: и здоровая, и усердная, и такая услужливая, да молоко испортилось... досадно!“ Онъ подарилъ ей двадцать рублей, отдалъ повойникъ и отпустилъ для излеченія къ мужу. Докторъ совѣтовалъ замѣнить кормилицу козою, — такъ и было сдѣлано; коза была здорова, Алексѣй Абрамовичъ ее очень любилъ, давалъ ей собственноручно черный хлѣбъ, ласкалъ ее,—но это не помѣшало ей выкормить ребенка. Образъ жизни Алексѣя Абрамовича былъ такой же, какъ и въ первый пріѣздъ: онъ его выдержалъ около двухъ лѣтъ, но долѣе не могъ. Совершенное отсутствіе всякой опредѣленной дѣятельности невыносимо для человѣка. Жи-

— 13 —

вотное полагаетъ, что все его дѣло—жить, а человѣкъ жизнь принимаетъ только за возможность что-нибудь дѣлать. Хотя Негровъ съ двѣнадцати часовъ утра и до двѣнадцати ночи не бывалъ дома, но все же скука мучила его; на этотъ разъ ему и въ деревню не хотѣлось; долго владѣла имъ хандра, и онъ чаще обыкновеннаго давалъ отеческіе уроки своему каммердинеру и рѣже обыкновеннаго бывалъ въ комнатѣ окнами на дворъ. Однажды, воротившись домой, онъ былъ въ необыкновенномъ состояніи духа, чѣмъ-то занятъ: то морщилъ лобъ, то улыбался, долго ходилъ по комнатѣ и вдругъ остановился съ рѣшительнымъ видомъ. Замѣтно было, что дѣло внутри кончено. Кончивъ внутри, онъ свистнулъ, свистнулъ такъ, что спавшій въ другой комнатѣ на стулѣ казачокъ отъ испуга бросился въ противоположную сторону отъ двери и насилилѣ послѣ съискалъ. „Спишь все, щенокъ“ сказалъ ему генералъ, но не тѣмъ громовымъ голосомъ, послѣ которого сыпались отеческія молніи, а такъ, просто: „поди, скажи Мишкѣ, чтобъ завтра чѣмъ-свѣтъ сходилъ къ нѣмцу-каретнику и привелъ бы его ко мнѣ къ восьми часамъ, да непремѣнно привелъ бы“. Видно было, что камень свалился съ плечъ Алексѣя Абрамовіча, и онъ могъ спокойно опочить. На другой день, въ восемь часовъ утра, явился каретникъ-нѣмецъ, а въ десять окончилась конференція, въ которой съ большою отчетливостью и подробностью заказана была четверомѣстная карета, кузовъ мордope-фонсе, гербы золотые, сукно пунцовое, басонъ коклико, парадные козлы о трехъ чехлахъ.

Четверомѣстная карета значила ни болѣе, ни менѣе, какъ то, что Алексѣй Абрамовичъ намѣренъ жениться. Намѣреніе это вскорѣ обнаружилось недвусмысленными признаками. Послѣ каретника, онъ позвалъ своего каммердинера. Въ длинной и додовольно нескладной рѣчи (что служить къ большой чести Негрова, ибо въ этой нескладности отразилось что-то въ родѣ того, что у людей называется совѣстью), онъ изъявилъ ему свое благоволеніе за

— 14 —

его службу и намъреніе наградить его примѣрнымъ образомъ. Каммердинеръ понять не могъ, куда это идетъ, кланялся и говорилъ учтивости въ родѣ „кому жъ намъ и угождать, какъ не вашему превосходительству; вы наши отцы, мы ваши дѣти“. Комедія эта надоѣла Негрову, и онъ въ краткихъ, но выразительныхъ словахъ объявилъ каммердинеру, что онъ позволяетъ ему жениться на Дунькѣ. Каммердинеръ былъ человекъ умный и смѣтливый, и хотя его очень поразила нежданная милость господина, но въ двадцита онъ разсчелъ всѣ шансы pro и contra, и попросилъ у него поцаловать ручку за милость и непоставленіе; нарѣченный женихъ понялъ, въ чемъ дѣло; однакожъ, думалъ онъ, не совсемъ же въ немилость посылаютъ Авдотью Емельяновну, коли за меня отдаютъ: я человекъ близкій, да бариновъ нравъ знаю; да и жену имѣть такую красивую недурно. Словомъ, женихъ былъ доволенъ. Дуня удивилась, когда ей сказали, что она невѣста, поплакала, погрустила, но, имѣя въ виду илиѣхать въ деревню къ отцу, или быть женою каммердинера, рѣшилась на послѣднее. Она безъ содроганія не могла подумать, какъ бывшія ея подруги будутъ надѣ ней смѣяться; она воспоминала, что и во времена ея силы и славы онъ ее называли вполслуха полубарыней. Чрезъ недѣлю, ихъ обвѣнчали. Когда, на другое утро, молодые пришли съ конфетами на поклонъ, Негровъ былъ веселъ, подарилъ новообразнымъ сто рублейъ и сказалъ повару, „случившемуся тутъ: „учись, оселъ, люблю наказать, люблю и пожаловать: служилъ хорошо, и ему хорошо“. Поваръ отвѣчалъ: „слушаю, ваше превосходительство“, но на лицѣ его было написано: „вѣдь я же тебя надуваю при всякой покупкѣ, а ужъ тебя меня не провести; дурака нашелъ!“ Вечеромъ, каммердинеръ давалъ пиръ, отъ котораго вся дворня двое сутокъ пахла водкой, и, точно, онъ расходовъ не пожалѣлъ. Была, впрочемъ, мучительно-горькая минута для бѣдной Дуни: маленькую кроватку, а съ нею и дочь ея велѣли перенести въ людскую. Дуня безмѣрно лю-

— 15 —

била малютку всей простой, безъискуственной душой. Алексія Абрамовича она боялась, — остальные въ домѣ боялись ея, хотя она никогда никому не сдѣлала вреда; обреченная томному гаремному заключенію, она всю потребность любви, всѣ требованія на жизнь сосредоточила въ ребенкѣ; неразвитая, подавленная душа ея была хороша; она, безотвѣтная и робкая, не оскорблявшаяся никакими оскорбленіями, не могла вынести одного —жестокаго обращенія Негрова съ ребенкомъ; когда тотъ чуть ему надобѣдалъ, она поднимала тогда голосъ, дрожащій не страхомъ, а гнѣвомъ; она презирала въ эти минуты Негрова, и Негровъ, какъ-будто чувствующее унизительное положеніе, осыпалъ ее бранью и уходилъ, хлопнувъ дверью. Когда надобно было перенести кроватку, Дуня заперла дверь, и рыдая, бросилась на колѣни передъ иконой, схватила рученку дочери и крестила ее. „Молись, — говорила она, — молись, мое сокровище, идемъ мы съ тобою мыкать горе. Пресвятая Богородица, заступись за ребенка малаго, ни въ чемъ невиноватаго... А я-то глупая думала: выростетъ она, моя сердечная, будетъ йздить въ каретѣ, да ходить въ шелковыхъ платьяхъ, изъ-за двери въ щелочку посмотрѣла бы я на тебя тогда; спряталась бы отъ тебя, мой ангелъ,—что тѣбѣ за мать крестьянка!.. А теперь выростешь ты не на радость себѣ; сдѣлаю тебя, пожалуй, прачкой новой барыни, и ручки-то твои мыломъ объѣстъ... Господи Боже мой! чѣмъ предъ Тобой согрѣшилъ младенецъ”?... И Дуня, рыдая, бросилась на полъ; сердце ея раздиралось на части; испуганная малютка уцѣпилась за нее руками, плакала и смотрѣла на нее такими глазами, какъ-будто все понимала... Черезъ часъ, кроватка была въ людской, и Алексій Абрамовичъ приказалъ каммердинеру пріучать ребенка назвывать себя „тятей“.

Но кто же счастливая избранная? Въ Москвѣ жила графиня Мавра Ильинична. Нѣкогда она кружилась въ вихрѣ аристократіи, была кокетка, хороша собой, была при дворѣ, любезничала съ Кан-

— 16 —

темиромъ, и онъ писалъ ей въ альбомъ силлабиче-
скимъ размѣромъ мадригалъ, сирѣчь виршную хва-
лебницу, въ которой одинъ стихъ оканчивался сло-
вами: „богиня Минерва“, а другой рифмующій
стихъ словами: „толь протерва“. Но отъ природы
чрезвычайно-холодная и надменная своей красотой,
она отказывала женихамъ, ожидая какой-то блестя-
щей партіи. Между-тѣмъ, отецъ ея умеръ, а братъ,
управлявшій нераздѣльнымъ имѣніемъ, лѣтъ въ де-
сять пропилъ и проигралъ почти все достояніе.

Столпчная жизнь стала слишком-дорога; надобно
было жить скромнѣе. Когда графиня вполне поняла
затруднительное положеніе свое, ей было за-трид-
цать лѣтъ, и она разомъ открыла двѣ ужасныя вещи:
состояніе разстроено, а молодость миновала. Тутъ
она сдѣлала нѣсколько отчаянныхъ опытовъ выйти
замужъ—они не удались; тогда, запрятавъ страш-
ную злобу внутри своей груди, она переселилась въ
Москву, говоря, что ей шумъ большого свѣта опро-
тивѣлъ, и что она ищетъ одного покоя. Сначала,
въ Москвѣ ее носили на рукахъ, считали за особен-
ную рекомендацію на свѣтское значеніе ђздить къ
графинѣ; но, мало-по-малу, желчный языкъ ея п не-
стерпимая надменность отучили отъ ея дома почти
всѣхъ. Брошенная, оставленная всѣми, старая дѣва
еще болѣе исполнилась негодованіемъ и ненавистью,
окружила себя разными приживающими старухами,
полунабожными и полубродячими, собирала сплет-
ни со всѣхъ концовъ города, ужасалась разврат-
ному вѣку и ставила себѣ въ высокое достоин-
ство свое безконечное дѣство. Графъ-братецъ, окон-
чательно промотавшій свое имѣніе, для поправки
состоянія рѣшился на геройскій подвигъ для того
времени—женился на купеческой дочери, четыре
года ежедневно упрекалъ ее происхожденіемъ, про-
игралъ до копѣйки приданое, согналъ ее со двора,
опился и умеръ. Годъ спустя, умерла и жена, оста-
вивъ послѣ себя пятилетнюю дочь безъ всякаго со-
стоянія. Мавра Ильинична взяла ее къ себѣ на вос-
питаніе. Мудрено сказать, что побудило ее къ это-

— 17 —

му: фамильная гордость, участіе къ ребенку, или ненависть къ брату,— какъ бы то ни было, жизнь маленькой дѣвочки была некрасива: она была лишена всѣхъ радостей своего возраста, застращена, запугана, притѣснена. Эгопзмъ старухъ-дѣвницъ ужасенъ: онъ хочетъ выместить на всемъ окружающемъ пробѣлы, оставшіеся въ ихъ вымороженномъ сердцѣ. Безотрадно и скучно подростала маленькая графиня; по-несчастію, она не принадлежала къ тѣмъ натурамъ, которые развиваются отъ внѣшняго гнета; начавъ приходить въ сознаніе, она нашла въ себѣ два сильныя чувства: непреодолимое желаніе внѣшнихъ удовольствій и сильную ненависть къ образу жизни тетки. Оба чувства были простительны. Мавра Ильинична не только не доставляла племянницѣ никакого разсѣянія, но убивала претщательно всѣ удовольствія и невинныя наслажденія, которые она сама находила; она думала, что жизнь молодой дѣвушки только для того и назначена, чтобы читать ей вслухъ, когда она спить, и ходить за нею остальное время; она хотѣла поглотить всю юность ея, высосать всѣ свѣжіе соки души ея—въ благодарность за воспитаніе, котораго она ей не давала, но которымъ упрекала ее ежеминутно. Время шло. Графиня сдѣлалась невѣстой и весьма невѣстой—ей было уже двадцать-три года. Она чувствовалаѣѣнѣ тягостную скуку и однообразіе своего положенія, и все существо ея вертѣлось около одной мысли—вырваться изъ ада теткина дома. Могила казалась ей лучше; она пила уксусъ, чтобъ получить чахотку, но онъ не помогалъ ей; она хотѣла идти въ монастырь, но не было довольно рѣшимости. Вскорѣ мысли ея приняли другой оборотъ. Старинные французскіе романы, которые она, не знаю какъ, открыла въ теткиномъ гардеробѣ, пояснили ей, что есть, кромѣ смерти и монастыря, значительныя утѣшенія; она оставила адамову-голову и начала придумывать голову живую съ усами и кудрями. Тысячи романическихъ картинъ мучили ее и день и ночь; она сочиняла себѣ цѣлыя повѣсти: онъ ее увозить,

2

— 18 —

ихъ преслѣдуютъ, „любить имъ не велять“, раздаются выстрѣлы... „Ты моя на вѣки!“ говоритъ онъ, сжимая пистолетъ, и проч. и проч. На эту тему съ безчисленными варьяціями сводились всѣ мечты, всѣ помыслы ея, всѣ сновидѣнія, и брал съ ужасомъ просыпалась каждое утро, видя, что никто ея не увозитъ, никто не говоритъ: „ты моя на вѣки“, — и тякело подымалась ея грудь, и слезы лились на ея подушки, и она съ какимъ-то отчаяніемъ пила, по приказу тѣтки, сыворотку, и еще съ большинъ шнуровалась потомъ, зная, что нѣкому любоваться на ея станъ. Такое состояніе духа не могло быть вperlнѣ побѣждено сывороткой, а веловы прямо къ сантиментальности и экзальтаціи. Графиня начала плаćать, во-первыхъ, надъ всякой книгой, гдѣ было слово любовь; во-вторыхъ, надъ неволей канарейки; графиня начала покровительствовать всѣхъ горничныхъ и прижимать къ сердцу засаленныхъ дѣтей кучера, —періодъ, послѣ которого дѣвушки или тотчасъ надобно идти замужъ, или начать нюхать табакъ, любить кошекъ и стриженныхъ собаченокъ и не принадлежать ни къ мужскому, ни къ женскому полу. По-счастію, на долю графини выпало первое. Она была недурна собой, но въ эту именно эпоху должна была поразить нашегоъ героя: зовущее всего существа ея, ея томные глаза, ея неровно-подымаящаяся грудь побѣдили Негрова. Ояъ увидѣлъ ее разъ у Стараго-Вознесенья — и судьба его жизни была рѣшена. Генералъ вспомнилъ корнетскіе годы, началъ искать всевозможныхъ случаевъ увидѣть графиню, ждалъ часы цѣлые на паперти, и нѣсколько конфузился, когда изъ допотопной кареты, тащимой высокими тощими клячами, потерявшими способность умереть, вытаскивали два лакея старую графиню съ видомъ вороны въ чепчикѣ, и мѣшали выпрыгнуть молодой графинѣ съ видомъ центифольной розы. У генерала была въ Москвѣ двоюродная сестра... у кого есть въ Москвѣ двоюродная сестра, осѣдлая и довольно-богатая, тотъ можетъ жениться почти на всякой невѣстѣ, если онъ имѣетъ чипѣ и

— 19 —

деньги, а она не имѣетъ еще женпха. Генералъ вѣ-
рилъ свою тайну кузинѣ —та приняла истинно-сестрин-
ское участіе. Мѣсяца два, бѣдная пропадала отъ
скуки, и вдругъ какъ съ неба свалилось сватовство.
Она тотчасъ послала за «сеной одного титулярнаго
совѣтника дрожки. Титулярная совѣтница пріѣхала;
кузина выгнала изъ ближней комнаты горничныхъ,
чтобъ никто не могъ подслушать. Черезъ часъ вре-
мени, титулярная совѣтница съ раскраснѣвшимся
лицомъ выбѣжала отъ кузины и, наскоро разска-
завъ въ дѣвичьей, въ чемъ дѣло, бросилась со двора.
На другой день, утромъ, въ девять часовъ, двоюрод-
ная сестра сардилась на неакуратность титулярной
совѣтницы, которая хотѣла быть въ одиннадцать ча
совъ, и еще не приходпла; наконецъ, желанная
гостья явилась и съ нею другая особа въ чепчикѣ;
словомъ, дѣло кипѣло съ необычайною быстротою
и съ достодолжнымъ порядкомъ. У графини въ домѣ
начались исподоволь важныя перемѣны: съ оконъ
сняли сторы изъ равендука и велѣли вымывать, замки
было велѣно вычистить кирпичомъ съ квасомъ (сур-
рогатъ уксуса); въ передней, гдѣ ужасно пахло ко-
жей оттого, что четыре лакея шили подтяжки,
выставили зимнюю раму. Оставленная всѣми Мавра
Ильинична была въ восхищеніи, что за ея племян-
ницу сватается генералъ, да еще предобатый; но,
храня свое достоинство, она едва снизошла до поз-
воленія начать сватовство. Однажды утромъ, гра-
финя приказала племянницѣ одѣться повниматель-
нѣе, открыть больше шею, и сама осматривала ее
съ ногъ до головы. „Да для чего это, маман, вы
мнѣ приказываете одѣваться развѣ будутъ гости?“—
Не твое дѣло, душечка, отвѣчала графиня, но до-
брымъ, иривѣтливымъ голосомъ. Кисейное платье
племянницѣ чуть не вспыхнуло отъ огня, пробѣ-
жавшаго по ея жиламъ; она догадывалась, подозрѣ-
вала, не смѣла вѣрить, не смѣла не вѣрить... она
должна была выйти на воздухъ, чтобъ не задох-
нуться. Въ сѣняхъ, горничная донесла ей, что се-
годня ждуть генерала, что генералъ этотъ сватается

2*

— 20 —

за нее... Вдругъ въѣхала карета.—„Палашка, я умру, я умираю!“ говорила молодая графиня. „И, полноте, ваше сіятельство, кто-жъ умираетъ, когда сватаются, да еще такіе женихи... Я вотъ всегда говорила: нашей графинѣ быть за генераломъ, извольте всѣхъ спросить“. Чье перо въ состояніи описать все, что перечувствовала бѣдная дѣвушка во время показа и смотра!.. Когда она нѣсколько пришла въ себя, первое, что поразило ее, это фрактъ Алексѣя Абрамовича: она такъ твердо вѣрила въ его мундиръ и эполеты... Впрочемъ, Негровъ и безъ мундира могъ тогда еще нравиться; хотя ему было подъ сорокъ, но благодаря доброму здоровью, онъ сохранилъ себя удивительно, и отъ природы не слишкомъ-рѣчистый, онъ имѣлъ ту развязность, которую имѣютъ всѣ военные, особенно служившіе въ кавалеріи; остальные недостатки, какіе могла въ немъ открыть невѣста, богато искупались прекрасными усами, щегольски-отдѣланными на тотъ разъ. Свадьба ладилась. Черезъ недѣлю послѣ смотра, графиню Мавру Ильиничну явились поздравлять ея знакомые—люди, которые считались давно умершими, вызолзли изъ своихъ норъ, гдѣ они лѣтъ тридцать упорно сражались со смертью и не сдаллись, гдѣ они лѣтъ тридцать капризничали и собирали деньги, хилые, разбитые параличомъ, съ удушьемъ и глухотой. Графиня всѣмъ говорила одно: „Новость эта, батюшка, меня удивила не меньше васъ; я и не думала свою Коко такъ рано отдавать замужъ: дитя еще; ну да, Божья воля! Человѣкъ онъ солидный и честный, отцомъ можетъ служить ей: она такъ неопытна. А генеральство его и богатство не важная вещь: и черезъ золото слезы текутъ. Да и нечего сказать, я вкусила плодъ благочестиваго воспитанія моего (при этомъ она прикладывала къ глазамъ платокъ); истинно, чтО дѣлаетъ воспитаніе! можно ли было ждать отъ такого отца развращеннаго—царство ему небесное—и отъ купчихи такого дѣтища? Не повѣрите: вѣдь она съ нимъ четырехъ словъ не молвила, а я только посовѣтовала ей, что-молѣ, Коко, партія, ка-

— 21 —

жется, авантажная, а она, моя голубушка, хоть бы слово противъ; если вамъ, маман, угодно, говоритъ, такъ я, говоритъ, охотно пойду, говоритъ..." — Это истинно-рѣдкая дѣвица въ нашъ развращенный вѣкъ! отвѣчали на разныя манеры знакомые п друзья Мавры Ильиничны, и потомъ начинались сплетни и безсовѣстное черненіе чужихъ репутацій. Словомъ, немного прошло времени, какъ къ пышно-убранной квартирѣ цугъ вороныхъ лошадей привезъ въ четверомѣстной каретѣ мордоре-фонсé генерала Негрова, одѣтаго въ мундиръ съ ментикомъ, и супругу его Глафиру Львовну Негрову въ вѣнчальномъ платѣ изъ воздуха съ лентами. Хоръ пѣвчихъ, парадные шаферы, плошки, музыка, золото, блескъ, духи встрѣтили молодую; вся дворня стояла въ сѣняхъ, добиваясь увидѣть молодыхъ, каммердиперова жена въ томъ числѣ; ея мужъ, какъ высшій сановникъ передней, распоряжался въ кабинетѣ и въ спальнѣ. Такого богатства графиня никогда не видала вблизи, и все это ея, и самъ генералъ ея,— и молодая выла счастлива отъ маленькаго пальца на ногѣ до конца длиннѣйшаго волоса въ косѣ: такъ или иначе, мечты ея сбылись.

Спустя несколько недѣль послѣ свадьбы, Глафира Львовна, цвѣтущая, какъ развернувшійся кактусъ, въ бѣломъ пеньюарѣ, обшитомъ широкими кружевами, наливала утромъ чай; супругъ ея, въ позолоченномъ халатѣ изъ тармаламы и съ огромнымъ янтаремъ въ зубахъ, лежалъ на кушеткѣ и думалъ, какую заказать коляску къ Святой, желтую или синюю; хорошо бы желтую, одноко и спнюю недурно. Глафиру Львовну также что-то очень занимало; она забыла чайникъ и мечтательно склонила голову на руку; иногда румянецъ пробѣгалъ по ея щекамъ, иногда она показывала явное безпокойство. Наконецъ, мужъ замѣтилъ необыкновенное расположеніе ея и сказалъ: "ты что-то не въ духѣ, Глашинька, нездоровится что ли тебѣ?—Нѣтъ, я здорова, отвѣчала она, и при этомъ

— 22 —

подняла глаза къ небу съ видомъ человека, просящаго помощи.

— Какъ хочешь, а что-нибудь да есть у тебя на умѣ.

Глафира Львовна встала, подошла къ мужу, обняла его и сказала голосомъ трагической актрисы:

— Алексисъ, дай слово, что ты исполнишь мою просьбу!

Алексисъ началъ удивляться.— Посмотримъ, посмотримъ, отвѣчалъ онъ.

— Нѣтъ, Алексисъ, поклянись исполнить мою просьбу могилой твоей матери.

Онъ вынулъ чубукъ изо рта и смотрѣлъ на нее съ изумленіемъ.

— Глашинька, я не люблю такихъ дальнихъ обходовъ, я солдать: что могу—сдѣлаю, только скажи мнѣ просто.

Она спрятала лицо на его груди и пропищала въ слезахъ: „Я все знаю, Алексисъ, и прощаю тебя. Я знаю, у тебя есть дочь, дочь преступной любви... я понимаю... неопытность, пылкость юности (Любонькѣ было три года!..). Алексисъ, она твоя, я ее видѣла: у ней твой носъ, твой затылокъ... О, я ее люблю! пусть она будетъ моей дочерью, позволь мнѣ взять ее, воспитать... и дай мнѣ слово, что не будешь мстить, преслѣдовать тѣхъ, отъ кого я узнала. Другъ мой, я обожаю твою дочь; позволь же, не отринь моей просьбы!“ — и слезы текли обнымъ ручьемъ по тармаламѣ халата... Его превосходительство растерялся и сконфузился до высочайшей степени, и прежде, нежели успѣлъ прійти въ себя, жена вынудила его дать позволеніе и поклясться могилой матери, прахомъ отца, счастіемъ ихъ будущихъ дѣтей, именемъ ихъ любви, что не возьметъ назадъ своего позволенія и не будетъ доскичиваться, какъ она узнала. Разжалованная въ дворовыя малютка снова была произведена въ барышни, и кроватка опять перехала въ бель-этажъ. Любонька, которую сначала отучили отца звать отцомъ, начали отучать теперь звать мать — ма-

— 23 —

терью, хотѣли ее выростить въ мысли, что Дуня
ея кормилница. Глафира Львовна сама купила въ
магазинѣ на Кузнецкомъ мосту дѣтское платье,
разодѣла Любоньку, какъ куклу, потомъ прижала
ее къ сердцу и заплакала. „Сиротка“, говорила она
ей: „у тебя нѣтъ папаши, нѣтъ мамаши, я тебя
буду все... Папаша твой тамъ!“ — и она указывала
на небо. „Папа съ крылышками“ — пролепеталъ ре-
бенокъ; — и Глафира Львовна вдвое заплакала, вос-
клицая: „о, небесная простота!“ А дѣло было очень.
просто: на потолкѣ, по давнопрошедшей модѣ, былъ
представленъ амуръ, дрыгавшій ногами и крыльями
и завязывавшій какой то бантъ у чернаго желѣз-
наго крюка, на которомъ висѣла люстра. — Дуня была
на верху счастія; она на Глафиру Львовну смот-
рѣла какъ на ангела; ея благодарность была безъ
малѣйшей примѣси какого бы то ни было непріяз-
неннаго чувства; она даже не обижалась тѣмъ, что дочь
отучали быть дочерью; она видѣла ее въ круже-
вахъ, она видѣла ее въ барскихъ покояхъ — и толь-
ко говорила: „да отчего это моя Любонька уро-
дилась такая хорошая? кажись, ей и нельзя надѣть
другого платьица; красавица будетъ!“ — Дуня обхо-
дила всѣ монастыри и вездѣ служила заздравные мо-
лебны о доброй барынѣ.

Многіе сочтутъ экс-графиню героиней. Я пола-
гаю, что ея поступокъ самъ по себѣ былъ величай-
шею необдуманностью, по крайней мѣрѣ равною не-
обдуманности выйти замужъ за человѣка, о кото-
ромъ она только и знала, что онъ мужчина и гене-
ралъ. Причина— очевидно, романическая экзальтація,
предпочитающая всему на свѣтѣ трагическія сцены,
самопожертвованія, натянуто-благородные поступ-
ки. Справедливость требуетъ присовокупить, что
Глафира Львовна не имѣла при этомъ никакой хи-
трой мысли, ни даже тщеславія; она сама не знала,
для чего она хотѣла воспитывать Любоньку: ей нра-
вилась патетическая сторона этого дѣла, Алексѣй
Абрамовѣчъ, позволивъ однажды, нашелъ очень
естественнымъ странное положеніе ребенка и не

— 24 —

далъ даже себѣ труда подумать, хорошо или худо
онъ сдѣлалъ, согласившись на это... Въ самомъ
дѣлѣ, хорошо или худо онъ сдѣлалъ? Можно мно-
гое сказать и за, и противъ. Кто считаетъ высшей
цѣлью жизни человѣческой развитіе, во что бы оно
ни стало, какія бы оно послѣдствія ни приве-
ло — тотъ будетъ со стороны Глафиры Львовны.
Кто считаетъ цѣлью жизни счастье, довольство,
въ какомъ бы кругу оно ни было, и на счетъ
чего бы оно ни досталось — тотъ будетъ противъ
нел. Любонька въ людской, еслибъ и узнала совре-
менемъ о своемъ рожденіи, понятія ея были бы
такъ тѣсны, душа спала бы такимъ непробуднымъ
сномъ, что изъ этого ничего бы не вышло; вѣро-
ятию, Алексѣй Абрамовичъ, чтобъ в.полнѣ прими-
риться съ совѣстью, далъ бы ей отпускную п., мо-
жетъ быть, тысячу-другую приданаго; она была бы
при своихъ понятіяхъ чрезвычайно-счастлива, вы-
шла бы замужъ за купца третьей гпльдіи, носила
бы шелковый платокъ на макушкѣ, пила бы по
двѣнадцати чашекъ цвѣточнаго чая и народила бы
цѣлую семью купчиковъ; иногда приходила бы она
въ гости къ дворечихѣ Негрова п видѣла бы съ
удовольствіемъ, какъ на нее съ завистью смотрѣть
ея бывшія подруги. Такъ она могла бы прожить до
ста лѣтъ и надѣяться, что сто извощичьхъ дро-
жекъ проводятъ ее на Ваганьковское кладбище.
Любонька въ гостиной — совѣмъ иное дѣло: какъ-
бы глупо ее ни воспитывали, она получила возмож-
ность образоваться; самая даль отъ грубыхъ поня-
тій людской — своего рода воспитаніе. Съ тѣмъ вмѣ-
стѣ, она должна была понять всю несообразную не-
лѣпость своего положенія: оскорбленія, слезы, горе-
сти ждали ее въ бель-этажѣ, и все это вмѣстѣ спо-
собствовало бы дальнѣйшему развитію духа, а мо-
жетъ быть, съ тѣмъ вмѣстѣ, развитію чахотки.
Итакъ, выбирайте самц, хорошо или худо сдѣлала
м-ме Негровъ.

Брачная жизнь Алексѣя Абрамовича потекла,
какъ по маслу; на всѣхъ каретныхъ гуляньяхъ

— 25 —

являлась его четверня и блестящій экипажъ, и пы-
щащая счастьемъ чета въ этомъ экипажѣ. Ихъ на-
вѣрное можно было встрѣтить и въ Сокольникахъ
1-го мая, и въ Дворцовомъ саду въ Вовнесенье, и
на Прѣсненскихъ Прудахъ въ Духовъ День, и на
Тверскомъ бульварѣ почти всякій день. Зимой
ѣздили они въ собраніе, давали обѣды, имѣли або-
нированную ложу. Но страшное однообразіе убива-
етъ московскія гулянья: какъ было въ прошломъ
году, такъ въ нынѣшнемъ и въ будущемъ; какъ
тогда съ вами встрѣтился толстый купецъ въ вели-
колѣпномъ кафтанѣ съ чернозубой женой, увѣшан-
ной всякими драгоцѣнными каменьями, такъ и нын-
че непремѣнно встрѣтится, только кафтанѣ постар-
ше, борода побѣлѣ, зубы у жены почернѣе,—а
все встрѣтится; какъ тогда встрѣтился хватъ съ
убійственными усами и въ шутовскомъ сюртукѣ,
такъ и нынче встрѣтится, нѣсколько исхудалый;
какъ тогда водили на гуляньѣ подагрика, покры-
таго нюхательнымъ табакомъ, такъ и нынче его
поведутъ... Отъ одного этого можно запереться у
себя въ комнатѣ. Алексѣй Абрамовѣчъ былъ чело-
вѣкъ выносливый, однако силы человѣческія сочте-
ны: дольше десяти лѣтъ онъ не могъ протянуть—
надо было и ему, и Глашѣ. Въ это десятилѣтіе, у нихъ
родились сынъ и дочь, и они начали тяжелѣть не
по днямъ, а по часамъ; одѣваться не хотѣлось имъ
больше, и они начали дѣлаться домосѣдами и не
знаю какъ и для чего, а полагаю—больше для все-
совершенѣннѣйшаго покоя, рѣшились хать на житье
въ деревню. Это случилось года четыре прежде уче-
наго разговора генерала съ Дмитріемъ Яковлевичемъ.

III.

Біографія Andrія Яковлевича.

Разумѣется, біографія бѣднаго молодого человѣ-
ка не можетъ имѣть той занимательности, какъ біо-
графія Алексѣя Абрамовича съ домочадцами. Мы

— 26 —

должны изъ міра каретъ мордоре-фонсе перейти въ міръ, гдѣ заботятся о завтрашнемъ обѣдѣ, изъ Москвы переѣхать въ дальній губернскій городъ, да и въ немъ не останавливаться на единственной мощеной улицѣ, по которой иногда можноѣздить и на которой живетъ аристократія, а удалиться въ одинъ изъ немощеныхъ переулковъ, по которымъ почти никогда нельзя ни ходить, ниѣздить, и тамъ отыскать почернѣвшій, перекосившійся домикъ о трехъ окнахъ—домикъ уѣзднаго лекаря Круциферскаго, скромно стоящій между почернѣвшими и перекосившимися своими товарищами. Всѣ эти домики скоро развалятся, замѣстятся новыми, и никто объ нихъ не помянетъ; а между тѣмъ, во всѣхъ ихъ развивалась жизнь, кипѣли страсти, поколѣнія смѣнялись поколѣніями, и обо всѣхъ этихъ существованіяхъ столько же извѣстно, сколько о дикихъ въ Австраліі, какъ будто они человѣчествомъ оставлены внѣ закона и не признаны имъ. Но вотъ домикъ, который мы искали. Въ немъ лѣтъ тридцать жилъ добрый, честный старикъ съ своею женою. Жизнь его была постоянною битвою со всевозможнымъ нуждами и лишеніями; правда, онъ вышелъ довольно побѣдоносно, т. е. не умеръ съ голода, не застрѣлился съ отчаянія, но побѣда досталась недаромъ: въ пятьдесятъ лѣтъ онъ былъ и сѣдъ, и худъ, и морщины покрыли его лицо, а природа одарила его богатымъ запасомъ силъ и здоровья. Не бурные порывы, не страсти, не грозные перевороты истощили это тѣло и придали ему видъ преждевременной дряхлости, а безпрерывная, тяжелая, мелкая, оскорбительная борьба съ нуждою, дума о завтрашнемъ днѣ, жизнь, проведенная въ недостаткахъ и заботахъ. Въ этихъ низменныхъ сферахъ общественной жизни, душа вянетъ, сохнетъ въ вѣчномъ безпокойствѣ, забываетъ о томъ, что у нея есть крылья, и вѣчно наклоненная къ землѣ, не подымаетъ взора къ солнцу. Жизнь лекаря Круциферскаго была огромнымъ, продолжительнымъ геройскимъ подвигомъ на неосвященномъ поприщѣ, награда — на-

— 27 —

сущный хлѣбъ въ настоящемъ и надежда не имѣть его въ будущемъ. Онъ учился на казенный счетъ въ московскомъ университетѣ, и выпущенный лекаремъ, прежде назначенія, женился на нѣмкѣ, дочери какого-то провизора; приданое ея, сверхъ доброй и самоотверженной души, сверхъ любви, которую она, по нѣмецкому обычаю, сохранила всю жизнь, состояло изъ нѣсколькихъ платьевъ, пропитанныхъ запахомъ розоваго масла съ ребарбаромъ. Страстно влюбленному студенту въ голову не приходило, что онъ не имѣть права ни на любовь, ни на семейное счастіе, что и для этихъ правъ есть свой цензъ, въ родѣ французскаго электоральнаго ценза. Черезъ нѣсколько дней послѣ свадьбы, его назначили полковымъ лекаремъ въ дѣйствующую армію. Восемь лѣть номадной жизни вынесъ онъ; на девятый усталъ и началъ просить постояннаго мѣста; — ему дали одну изъ открывшихся ваканцій. И Круциферскій потащился съ женой и дѣтьми съ одного края Россіи въ другой и поселился въ губернскомъ городе NN. Сначала, онъ имѣлъ кой-какую практику. Хотя сановники и помѣщики въ губернскихъ городахъ предпочитаютъ лечиться у нѣмцевъ, но, по счастію, нѣмца (кромѣ часовщика) подъ рукой не находилось. Это былъ счастливѣйшій периодъ жизни Круциферскаго; тогда онъ купилъ свой домикъ о трехъ окнахъ, а Маргарита Карловна сюрпризомъ мужу, къ дню Іакова-Брата-Господня, ночью обила старый диванъ и кресла ситцомъ, купленнымъ на деньги, собранныя по копѣйкѣ. Ситецъ былъ превосходный: на диванѣ Авраамъ три раза изгонялъ Агарь съ Измаиломъ на полъ, а Сарра грозилась; на креслахъ съ правой стороны были ноги Авраама, Агари, Измаила и Сарры, а съ лѣвой—ихъ головы. Но эта счастливая эпоха не долго продолжалась. Одинъ богатый помѣщикъ, село котораго было подъ самымъ городомъ, привезъ съ собою домового доктора, отбившаго всю практику у Круциферскаго. Молодой докторъ былъ мастеръ лечить женскія болѣзни; паціентки были отъ него безъ ума; лечилъ

— 28 —

онъ отъ всего піявками и краснорѣчиво доказывалъ, что не только всѣ болѣзни — воспаленіе, но что и жизнь есть не что пное, какъ воспаленіе матерія; о Круциферскомъ онъ отозвался съ убійственнымъ снисхожденіемъ; словомъ, онъ вошелъ въ моду. Весь городъ шилъ ему по канвѣ подушки и кисеты, сувениры и сюрпризы, а о старомъ лекарѣ старались забыть. Правда, купцы и духовные остались вѣрными Круциферскому; но купцы никогда не бывали больны, всегда, слава Богу, здоровы, а когда и случалось прихворнуть, то по собственному усмотрѣнію терлись п мазались въ банѣ всякой дрянью, скапидаромъ, дегтемъ, муравьинымъ спиртомъ и всегда выздоровавливали, или умиралі черезъ нѣсколько дней. Въ обоихъ случаяхъ, Круциферскому не приходилось ничего дѣлать, а смерть падала на его счетъ, п молодой докторъ всякій разъ говорилъ дамамъ: „странная вещь, вѣдь Яковъ Ивановичъ очень хорошо знаетъ свое дѣло, а какъ не догадался употребить t-rae opii Sydenhamii капель Х, solutum in aqua distillata, да не поставилъ подъ ложечку 45 піявокъ; вѣдь человѣкъ-то былъ бы живъ“. Слыша латинскія слова, сама губернаторша вѣрила, что человѣкъ былъ живъ. Итакъ, мало по малу, Круциферскій былъ сведенъ на одно жалованье: оно состояло, какъ, изъ четырехъсотъ рублей; у него было пять человѣкъ дѣтей; жизнь становилась тяжелѣе и тяжелѣе. Яковъ Ивановичъ не зналъ, какъ прокормиться; скарлатина указала ему выходъ: трое изъ дѣтей умерли другъ за другомъ, остались старшая дочь и меньшой сынъ. Мальчикъ, кажется, избѣгнулъ смерти и болѣзни своею чрезвычайною слабостью: онъ родился преждевременно и былъ не болѣе, какъ живъ; слабый, худой, хилый и нервный, онъ иногда бывалъ не боленъ, но никогда не былъ здоровъ. Несчастія этого ребенка начались прежде его рожденія. Въ то время, какъ Маргарита Карловна была тяжела имъ, надъ ними готово было разразиться ужасное несчастіе. Губернаторъ возненавидѣлъ Круциферскаго за какое-то дѣло о засѣ-

— 29 —

челномъ кучерѣ. Яковъ Ивановичъ былъ на вер-
шокъ отъ гибели и съ какой-то кроткой, геройской
грустью, молча и самоотверженно ждалъ страшнаго
удара—ударъ прошелъ мимо головы его. Въ это
тревожное время безпрерывныхъ слезъ, родился Ми-
тя, единственный наказанный въ дѣлѣ о найден-
номъ тѣлѣ кучера. Дитя это было идоломъ Марга-
риты Карловны; чѣмъ болѣзнѣнѣе, чѣмъ слабѣе
оно казалось, тѣмъ упорнѣе хотѣла мать сохранить
его; она, кажется, дѣлилась съ нимъ своею силой,
любовь оживляла его и исторгла у смерти. Она
будто чувствовала, что онъ останется у нихъ одинъ,
опора, надежда, утѣшеніе. А что же стало съ его
сестрой? Ей было лѣтъ семнадцать, когда въ NN
стоялъ пѣхотный полкъ; когда онъ ушелъ, ушла и
лекарева дочь съ каким-то подпоручикомъ; черезъ
годъ, писала она изъ Кіева, просила прощенія и
благословенія и извѣщала, что подпоручикъ женил-
ся на ней; черезъ годъ еще, писала она изъ Киши-
нева, что мужъ ее оставилъ, что она съ ребенкомъ
въ крайности. Отецъ послалъ ей двадцать пять
рублей. Послѣ этого, не было объ ней и вѣсти.
Когда Митя подросъ, его отдали въ гимназію; онъ
учился хорошо; вѣчно-застѣнчивый, кроткій и тихій,
онъ былъ даже любимъ инспекторомъ, который счи-
талъ не вовсе сообразнымъ съ своей должностью
любить дѣтей. Отецъ хотѣлъ, послѣ курса, записать
его въ канцелярію гражданскаго губернатора, въ
чемъ ему общалъ протежировать секретарь, у ко-
тораго онъ лечилъ дѣтей, вѣчно-золотушныхъ. Вдругъ
Митѣ открылась другая дорога. Какой-то меценатъ
пробѣжалъ по городу NN, отправляясь изъ деревни
въ Москву. Директоръ гимназіи, имѣвшій таланть
узнавать явно приближеніе тайныхъ совѣщиковъ,
тотчасъ отправился просить удостоительной чести
посѣщенія вертограда и разсадника отечественнаго
просвѣщенія. Меценату не хотѣлось, но онъ любилъ
радушные пріемы, и съ тѣмъ вмѣстѣ почтительные.
Директоръ въ мундирѣ и поддерживая шляпой шпа-
гу, объяснилъ меценату подробно, отчего сѣни сы-

— 30 —

ры и лѣстница покривилась (хотя меценату до этого дѣла не было); ученники были развернуты правильной колоной, учители, сильно причесанные и съ крѣпко повязанными галстухами, озабоченно ходили, глазами показывали что-то ученикамъ и сторожу, всего менѣе потерявшемуся. Учитель физики просилъ позволенія его превосходительства убить кролика подъ колпакомъ пневматической машины и голубя Лейденской банкой. Меценатъ просилъ ихъ пощадить, при чемъ директоръ, тронутый, посмотрѣлъ на всѣхъ учителей и на всѣхъ учениковъ, какъ бы говоря: „величіе всегда сопровождается кротостью“. Голубь и кроликъ послѣ этого жили въ залавкѣ у сторожа до самаго акта, когда неумолимый учитель все таки, къ большому удовольствію всего города, принесъ ихъ на жертву наукъ и образованію. Затѣмъ одинъ изъ учениковъ вышелъ впередъ, и учитель французскаго языка спросилъ его, „не имѣетъ ли онъ имъ что нибудь сказать по поводу высокаго посѣщенія разсадника наукъ?“ Ученикъ тотчасъ же началъ на какомъ то франко-церковномъ нарѣчіи: „Команъ пувоннъ ну поверъ апфанъ ремерсіерь лилюстрь визитерь“.

Глядя по сторонамъ во время этой кельто-славянской рѣчи, меценатъ обратилъ какъ-то вниманіе на болѣзненный и нѣжный видъ Мити, подозвалъ его къ себѣ, поговорилъ, приласкалъ. Директоръ сказалъ, что это отличнѣйшій ученикъ, что онъ пошель бы далеко, но что отецъ его не имѣетъ чѣмъ содержать его въ Москвѣ, и пр. Меценатъ былъ меценатъ, и сказалъ Митѣ, что черезъ мѣсяцъ или два поѣдетъ его управитель, что если его родители согласны, то онъ ему прижметъ привести Митю въ Москву и велить дать ему уголокъ въ своемъ флигелѣ, вмѣстѣ съ дѣтьми управляющего. Директоръ послалъ тотчасъ письмоводителя за Яковомъ Ивановичемъ. Яковъ Ивановичъ засталъ мецената уже садящагося въ дормезъ. Старикъ былъ истинно-тронутъ, плакалъ какъ дитя и простымъ языкомъ, нескладнымъ и прерывистымъ, благодарилъ его. Мецен

— 31 —

нать указалъ на плечистаго мужчину, помогавшаго
застегивать какіе-то ремешки у кареты, и сказалъ:
„Это мой управляющій, онъ повезетъ вашего сына",
сказалъ и уѣхалъ, милостиво улыбнувшись. Черезъ
мѣсяцъ, кибитка съ бубенчиками выѣхала изъ во-
ротъ Круциферскаго, и въ ней сидѣлъ Матя, по-
крытый одѣяломъ, увязанный и одѣтый матерью, и
прикащикъ—въ одномъ сюртукѣ, потому-что онъ
въ пути предпочиталъ нагрѣваться внутри. И вотъ
отъ чего зависить судьба человѣка! Еслибъ меценатъ
не проѣзжалъ черезъ городъ NN,—Митя поступилъ
бы въ канцелярію, п разсказа нашего не было бы,
а былъ бы Митя современемъ старшій помощникъ
правителя дѣлъ и корилъ бы онъ своихъ стари-
ковъ Богъ-знаетъ какими доходами,—и отдохнули
бы Яковъ Ивановичъ и Маргарита Карловна: Отъѣздъ
Мити былъ переломомъ въ жизни стариковъ: они оста-
лись одни; тишина, грусть еще болѣе овладѣли ихъ
домикомъ. Управляющій мецената, человѣкъ неслабо-
нервный, почувствовалъ что-то въ родѣ слезъ, когда
старики разставались съ сыномъ. Бѣдный отецъ
прощается не такъ, какъ богатый; онъ говорилъ
сыну: „Иди, другъ мой, ищи себѣ хлѣба; я болѣе
для тебя ничего не могу сдѣлать; пролагай свою
дорогу и вспоминай насъ!“ и увидаются ли они, най-
детъ ли онъ себѣ хлѣбъ—все покрыто черной, тя-
желой завѣсой... Хочетъ отецъ дать сыну на доро-
гу побольше, и нѣтъ возможности; онъ десять разъ
разсчитываетъ, сколько можетъ удѣлить изъ налич-
ныхъ восьмидесяти рублей, и все ему кажется мало.
А мать сколько слезъ прольетъ надъ убогимъ узел-
комъ, въ который она положила необходимѣйшія
свои вещи, но понимаетъ, что всего не достаетъ, и
знаетъ: что негдѣ взять... Эти сцены, никому не-
извѣстныя, мѣщанскія, скрываемыя отъ посторон-
няго глаза, но вопіющія и раздирающія сердце!
Хорошо, что онѣ скрыты!

Молодой Круциферскій черезъ четыре года сдѣ-
лалея кандидатомъ. Не одаренный ни особенно бле-
стящим способностями, ни чрезвычайной быстро-

— 32 —

тою соображенія, онъ любовью къ наукѣ, постоян-
нымъ прилежаніемъ вполнѣ заслужилъ полученную
имъ степень. Глядя на его кроткое лицо, можно было
подумать, что изъ него разовьется одно изъ милыхъ
германскихъ существованій,—существованій тихихъ,
благородныхъ, счастливыхъ въ немножко-ограничен-
ной, но чрезвычайно-трудолюбивой учено-педагоги-
ческой дѣятельности, въ немножко-ограниченномъ
семейномъ кругу, въ которомъ черезъ двадцать лѣтъ
мужъ еще влюбленъ въ жену, а жена еще краснѣ-
етъ отъ каждой двусмысленной шутки; —это суще-
ствованія маленькихъ патріархальныхъ городковъ въ
Германіи, пасторскихъ домиковъ, семинарскихъ учи-
телей,—чистыя, нравственныя и незамѣтныя вѣ сво-
его круга... Но будто у насъ возможна такая жизнь?
Я рѣшительно думаю, что нѣтъ; нашей душѣ не-
свойственна эта среда: она не можетъ утолять жаж-
ды такимъ жиденькимъ винцомъ: она или гораздо-
выше этой жизни, или гораздо-ниже—но въ обоихъ
случаяхъ шире. Сдѣлавшись кандидатомъ, Круци-
ферскій сначала попытался получить мѣсто при уни-
верситетѣ; потомъ думалъ пробиться частными уро-
ками,—но всѣ попытки были напрасны: онъ уна-
силѣovalъ отъ отца удачу во всѣхъ предшіятіяхъ...

Черезъ нѣсколько мѣсяцевъ послѣ того, какъ при
звукахъ литавръ и трубъ было возвѣщено о кан-
дидатствѣ Крупиферскаго,—онъ получилъ отъ ста-
рика письмо, извѣщавшее его о болѣзни матери и
мимоходомъ намекавшее на тѣсныя обстоятельства;
зная характеръ отца, онъ понялъ, что одна страш-
ная крайность заставила его сдѣлать такой на-
мекъ. Послѣднія деньги были прожиты Крупифер-
скимъ, одно средство оставалось: у него былъ
патронъ, профессоръ какой-то иноци, принимав-
шій въ немъ сердечное участіе; онъ написалъ къ
нему письмо открыто, благородно, трогательно и
просилъ въ займы 150 рублей. Профессоръ отвѣ-
чалъ учтивѣйшимъ образомъ, тронулся запинской,
но денегъ не прислалъ; въ post-scriptum ученый мужъ
упрекалъ самымъ милымъ образомъ Крупифер-

— 33 —

скаго, что онъ не приходитъ никогда къ нему
обѣдать. Записка поразила молодаго человѣка —
какъ мало зналъ онъ цѣну людямъ, или, лучше
сказать, деньгамъ! Ему было очень тяжело; онъ бро-
силъ милую записку добраго профессора на столъ,
прошелся раза два по комнатѣ и, совершенно уни-
чтоженный горестию, бросился на свою кровать;
слезы потихоньку скатывались со щекъ его; ему
такъ живо представлялась убогая комната, и въ ней
его мать страждущая, слабая, можетъ-быть, умираю-
щая,—возлѣ старикъ печальный и убитый. Больной
хочется чего-нибудь, хочется — но она скрываетъ,
чтобъ не увеличить горести мужа, а тотъ догады-
вается и тоже скрываетъ, боясь, что придется отка-
зать ей... Читатель, если вы богаты, или по край-
ней мѣрѣ обезпечены, — принесемте глубокую благо-
дарность небу, и да здравствуетъ полученное нами
наслѣдство! да здравствуетъ родовое и благопри-
обрѣтенное!

Въ эту тяжелую минуту для кандидата, отвори-
лась дверь его комнатки, и какая-то фигура, яв-
нымъ образомъ не столичная, вошла, снимая тем-
ный картузъ съ огромнымъ козырькомъ. Козырекъ
этотъ бросалъ тѣнь на здоровое, краснощекое и вы-
сокое лицо человѣка пожилыхъ лѣтъ; черты его вы-
ражали эпикурейское спокойствіе и добродушіе. Онъ
былъ въ поношенномъ коричневомъ сюртукѣ съ во-
ротникомъ, какого именно тогда не носили, съ бам-
буковой палкой въ рукахъ, и, какъ мы сказали, съ
видомъ рѣшительнаго провинціала.

— Вы господинъ Круциферскій, кандидатъ здѣш-
няго университета?

— Я, отвѣчалъ Дмитрий Яковлевичъ,— къ ва-
шимъ услугамъ.

— А вотъ, господинъ кандидатъ, позвольте мнѣ
сперва сѣсть; я постарше васъ, да и пришелъ пѣш-
комъ.

Съ этими словами, онъ хотѣлъ-было сѣсть на
стулѣ, на которомъ висѣлъ виц-мундирный фракъ;
но оказалось, что этотъ стулъ можетъ только выно-

3

— 34 —

сить тяжесть фрака безъ человѣка, а не человѣка въ сюртукѣ. Круциферскій, сконфузившись, про- силъ его помѣститься на кровать, а самъ взялъ дру- гой (и послѣдній) стулъ.

— Я, началъ посѣтитель съ убійственной мед- ленностью:—инспекторъ врачебной управы въ NN, докторъ медицины Круповъ, и пришелъ къ вамъ вотъ по какому дѣлу...—Инспекторъ былъ человѣкъ методическій, остановился, вынулъ большую таба- керку, положилъ ее возлѣ себя, потомъ вынулъ красный платокъ и положилъ его возлѣ табакерки, потомъ бѣлый платокъ, которымъ обтеръ себѣ потъ, и, нюхая табакъ, продолжалъ такимъ образомъ:— Вчерашняго числа я былъ у Антона Фердинандо- вича... мы съ нимъ одного выпуска... нѣтъ, изви- ните, онъ вышелъ годомъ ранѣе... да, годомъ ранѣе, точно,—все же были товарищи и остались добрыми знакомыми. Вотъ-съ я и прошу его, не можетъ ли онъ мнѣ указать хорошаго учителя въ отѣздѣ де, въ нашу губернію, кондиціи-молъ такія и такія, и вотъ-молъ требуютъ то и то. Антонъ-атъ Фердинан- довичъ и далъ мнѣ вашъ адресъ и, признаюсь, очень лестно отзывался объ васъ: а потому, если вы же- лаете имѣть кондицію въ отѣздѣ, то я могъ бы съ вами дѣло покончить.

Антонъ Фердинавдовичъ былъ именно профес- соръ-патронъ: онъ въ самомъ дѣлѣ любилъ Круци- ферскаго, но только не рисковалъ своими деньгами, какъ мы видѣли,—а рекомендацію всегда былъ го- товъ дать.

Тяжелый докторъ Круповъ показался Круцифер- скому небеснымъ посланникомъ; онъ откровенно разсказалъ ему свое положеніе и заключилъ тѣмъ, что ему выбора нѣтъ, что онъ обязанъ принять мѣ- сто. Круповъ вытащилъ изъ кармана что-то среднее между бумажникомъ и чемоданомъ, и вынулъ пись- мо, поконьшеся въ обществѣ кривыхъ ножницъ, ланцетовъ и зондовъ, и прочелъ: „Предложите та- ковому 2,000 рублей въ годъ и никакъ не болѣе 2,500, потому-что за 3,000 рублей у моего сосѣда

— 35 —

живетъ французъ изъ Швейцаріи. Особая комната,
утромъ чай, прислуга и мытье бѣлья, какъ обы-
ковенно. Обѣдать за столомъ“.

Круциферскій не дѣлалъ никакихъ требованій,
краснѣя говорилъ о деньгахъ, разспрашивалъ о
занятіяхъ и откровенно сознавался, что боится
смертельно вступить въ посторонній домъ, жить у
чужихъ людей. Круповъ былъ тронутъ, уговари-
валъ его не бояться Негровыхъ..., „Вѣдь съ ними
не дѣтей крестить; будете учить мальчика, а съ
отцомъ, съ матерью видаться за обѣдомъ. Генералъ
денежно васъ не обидитъ, за это я вамъ отвѣчаю;
жена его вѣчно спитъ: стало, и она не обидитъ,
развѣ во снѣ. Домъ Негрова, повѣрьте мнѣ, не ху-
же... признаться, и не лучше всѣхъ помѣщичьхъ до-
мовъ.“ Словомъ, торгъ сладился: Круциферскій шелъ
въ наемъ за 2,500 рублей въ годъ. Инспекторъ былъ
облѣнившійся въ провинціальной жизни человѣкъ,
но однако человѣкъ. Узнавъ рядомъ горькихъ опы-
товъ, что всѣ прекрасныя мечты, великія слова оста-
ются до поры до времени мечтами и словами, онъ
поселился на вѣки вѣковъ въ NN, и мало по-
малу научился говорить съ разстановкой, носить
два платка въ карманѣ: одинъ красный, другой бѣ-
лый. Ничто въ мірѣ не портитъ такъ человѣка, какъ
жизнь въ провинціі. Но онъ не совсемъ еще вы-
меръ: въ глазахъ его еще попрыгивали огоньки.
Многое встрепенулось въ душѣ Крупова при видѣ
благороднаго, чистаго юноши; ему вспомнилось то
время, когда онъ съ Антономъ Фердинандовичемъ
мечталъ сдѣлать переворотъ и въ медицинѣ, идти
пѣшкомъ въ Геттингенъ... онъ горько улыбнулся
при этихъ воспоминаніяхъ. Когда торгъ кончился,
ему пришло въ голову: „хорошо ли я дѣлаю, втал-
кивая этого юношу въ глупую жизнь полу-степнаго
помѣщика?“ Даже мысль дать ему своихъ денегъ
и уговорить его не покидать Москвы пришла ему
въ голову; лѣтъ пятнадцать тому назадѣ, онъ такъ
бы и сдѣлалъ, но старыми руками ужасно трудно
развязывать кошелекъ. „Судьба!“ подумалъ Круповъ

3*

— 36 —

и утѣшился. Странно, что въ этомъ случаѣ онъ по-
ступилъ точь-въ-точь, какъ съ древнихъ временъ
поступаетъ человѣчество: Наполеонъ говаривалъ,
что судьба—слово, не имѣющее смысла, оттого-то
оно такъ и утѣшительно.

— Итакъ, мы сладили, сказалъ инспекторъ по-
слѣ маленькаго молчанія: —я йду черезъ пять дней,
и буду очень радъ, если вы раздѣлите со мною таран-
тасъ.

IV.

Жить-быть.

Давно извѣстно, что человѣкъ вездѣ можетъ окли-
матизироваться, въ Лапландіи и Сенегаліи. Потому
дивиться собственно нѣчему, что Круциферскій мало
по малу началъ привыкать къ дому Негрова. Образъ
жизни, сужденія, интересы этихъ людей сначала
поражали его, потомъ онъ сталъ равнодушнѣе, хотя
и былъ далекъ отъ п-миренія съ такою жизнью.
Странное дѣло: въ домѣ Негрова ничего не было
ни разительнаго, ни особеннаго; но свѣжему чело-
вѣку, юношѣ, какъ-то неловко, трудно было дышать
въ немъ. Пустота всесовершеннѣйшая, самая много-
сторонняя, царила въ почтенномъ семействѣ Алек-
сія Абрамовича. Зачѣмъ эти люди вставали съ по-
стелей, зачѣмъ двигались, для чего жили,—трудно
было бы отвѣчать на эти вопросы. Впрочемъ, и нѣть
нужды на нихъ отвѣчать. Добрые люди эти жили,
потому что родились, и продолжали жить по чувству
самосохраненія; какія тутъ цѣли да заднія мысли...
это все изъ нѣмецкой философіи! Генералъ вставалъ
въ 7 часовъ утра и тотчасъ появлялся въ залу съ
толстымъ черешневымъ чубукомъ; вошедшій незна-
комецъ могъ бы подумать, что проекты, соображе-
нія первой важности бродятъ у него въ головѣ: такъ
глубокомысленно курилъ онъ; но бродилъ одинъ
дымъ, и то не въ головѣ, а около головы. Глубоко-
мысленное куреніе продолжалось часъ. Алексій Аб-

— 37 —

рамовичъ все это время тпхо ходилъ по залѣ, часто
останавливаясь передъ окномъ, въ которое онъ пре-
внимательно всматривался, щурилъ глаза, морщилъ
лобъ, дѣлалъ недовольную мину, даже кряхтѣлъ,
но и это былъ такой же оптическій обманъ, какъ
задумчивость. Управитель долженъ былъ въ это
время стоять у дверей, рядомъ съ казачкомъ. Окон-
чивъ куренье, Алексѣй Абрамовичъ обращался къ
управителю, бралъ у него пзѣ рукъ рапортичку и
начиналъ ее ругать не на жпвотѣ, а на смерть, при-
совокупляя всякий разъ, конечно, что „онъ его зна-
етъ, что онъ умѣетъ учить мошенниковъ и для при-
мѣра справедливости отдасть его сына въ солдаты,
а его заставитъ ходить за птицами!" Была ли это
мѣра нравственной гигіены въ родѣ ежедневныхъ
обливаній холодной водой, —мѣра, посредствомъ ко-
торой онъ поддерживалъ страхъ и повиновеніе сво-
ихъ вассаловъ, или просто патріархальная привыч-
ка, въ обоихъ случаяхъ постоянство заслуживало
похвалы. Управитель слушалъ отеческія наставле-
нія съ безмолвнымъ самоотверженіемъ: слушать ихъ
казалось ему такою же существенною обязанностью,
сопряженною съ его должностью, какъ красть пше-
ницу и ячмень, сѣно и солому. „Ахъ, ты разбой-
никъ!" кричалъ генералъ: —„да тебя мало трехъ разъ
повѣсить". „Воля вашего превосходительства", от-
вѣчалъ съ величайшимъ спокойствіемъ управитель
и смотрѣлъ своими плутовскимі глазами какъ-то ко-
свенно внизъ. Бесѣда эта продолжалась до появ-
ленія дѣтей здороваться; Алексѣй Абрамовичъ про-
тягивалъ имъ руку; съ нимп являлась миньятюрь-
ная француженка-мадамъ, которая какъ-то уничтожа-
лась, уходя сама въ себя, присѣдая à la Pompadour;
она возвѣщала, что чай готовъ, и Алексѣй Абра-
мовичъ отправлялся въ диванную, гдѣ Глафира Львов-
на уже дождалась его передъ самоваромъ. Разго-
воръ обыкновенноначинался жалобою Глафирю Львов-
ны яа свое здоровье и на безсонницу; она чувство-
вала въ правомъ вискѣ непонятную, живую боль,
которая переходила въ затылокъ и темя, и не да-

— 38 —

вала ей спать. Алексей Абрамович слушал биул-
летень о здоровь супруги довольно-равнодушно,
потому ли, что он один во всем род человече-
ском очень хорошо и основательно знал, что она
ночью никогда не просыпается, или потому что ясно
видел, что эта хроническая болезнь полезна здо-
ровью Глафиры Львовны, — не знаю. За то Элиза Ав-
густовна приходила в ужас, жалла о страдалищ
и утешала ее тьм, что и княгиня Р***, у которой
она жила, и графиня М***, у которой она могла бы
жить, если бы хотела, — точно также страдают жи-
вою болью и называют ее tic douloureux. Во вре-
мя чая, приходил повар; благородная чета начи-
нала заниматься заказом обidea п бранить за вче-
рашний, хотя блюда и были вынесены пусты. По-
вар имел то преимущество перед прикащиком,
что его ежедневно бранил барин, как и при-
кащка, да сверх того бранила барыня. Посл
чая, Алексей Абрамович отправлялся по полям;
немного лjet жив безвыездно в деревень, онъ
немного успѣл в агрономии, нападал на мел-
кіе безпорядки, пуще всего любил дисциплину
и видъ безусловной покорности. Воровство самое
наглое совершалось почти перед глазами, и онъ
большей частію не замѣчалъ, а когда замѣчалъ, то
такъ неловко принимался за дѣло, что всякій разъ
оставался въ дуракахъ. Какъ настоящій глава и
отецъ общины, онъ часто говаривалъ: „вору спущу,
мошеннику спущу, но ужъ дерзости не могу стер-
пѣть“; въ этомъ у него стоялъ патриархальный point
d’honneur! Глафира Львовна, кромѣ чрезвычайныхъ
случаевъ, никогда не выходила изъ дома пѣшкомъ,
разумѣется, исключая стараго сада, который отъ за-
пущенности сдѣлался хорошимъ, и который начи-
нался отъ самаго балкона, даже собрать грибы без-
дила она всегда въ коляскѣ. Это дѣлалось слѣдую-
щимъ образомъ: съ вечера отдавался приказъ ста-
ростѣ, чтобъ собрать легіонъ мальчишекъ и дѣвче-
нокъ съ кузовками, корзинками, плетушками и проч.
Глафира Львовна съ француженкой хала шатомъ

— 39 —

по просѣкѣ, а саранча босыхъ, полуголыхъ и по-
лусытыхъ дѣтей, подъ предводительствомъ старухи-
птичицы, барченка и барышни, нападала на мас-
ленки, волнянки, сыроѣшки, рыжики, бѣлые и всл-
кіе грибы. Грибъ удивительной величины или чрез-
вычайной малости приносился птичицей къ матуш-
кѣ-генеральшѣ; имъ изволили любоваться и ёхали
далѣе. Возвратившись домой, она всякій разъ жало-
валась на усталь и ложилась уснуть передъ объ-
домъ, употребивъ для возстановленія силъ какой-
нибудь остатокъ вчерашняго ужина—барапшка, те-
ленка, поенаго однимъ молокомъ, индѣйку, кормлен-
ную грецкими орѣхами, или что-нибудь въ этомъ
родѣ, легкое и пріятное. Между-тѣмъ, ужъ и Алек-
сѣй Абрамовичъ хватилъ горькой, закусилъ, поango-
риль и отправился прогуляться въ саду; онъ особен-
но въ это время любилъ пройтись по саду и за-
няться оранжереей, разспрашивая обо всемъ садов-
никову жену, которая всю жизнь не умѣла отличить
грушъ отъ яблокъ, что не мѣшало ей имѣть до-
вольно пріятную наружность. Въ это время, то есть
часа за полтора до объѣда, француженка занималась
образованіемъ дѣтей. Что она пмѣ преподавала,
какъ?—это покрывалось непроницаемой тайной. Отецъ
и мать были довольны: кто же имѣетъ право мѣ-
шаться въ семейныя дѣла послѣ этого?—Въ два ча-
са подавался объѣдь. Каждое блюдо было достаточно,
чтобы убить человѣка, привыкнувшаго къ европей-
ской пищѣ. Жиръ, жиръ и жиръ, едва смягчаемый
капустой, лукомъ и солеными грибами, переработы-
вался, при помощи достаточнаго количества мадеры
и портвейна, въ упругое тѣло Алексѣя Абрамовича,
въ расплывшееся Глафиры Львовны и въ сморщив-
шееся тѣльцо, едва покрывавшее косточки. Элизы
Августовны. Кстати, Элиза Августовна не отстава-
ла отъ Алексѣя Абрамовича въ употребленіи ма-
деры (и замѣтимъ притомъ шагъ впередъ ХІХ вѣ-
ка: въ XVIII вѣкѣ нанимавшейся мадамѣ не было
предоставлено право пить вино за столомъ); она увѣ-
ряла, что въ ея родинѣ (въ Лозаннѣ) у нихъ былъ

— 40 —

виноградникъ, и она дома всегда, вмѣсто кваса, пи-
ла мадеру изъ своихъ лозъ, и тогда еще привыкла
къ ней. Послѣ объѣда, генералъ ложился на полчаса
уснуть на кушеткѣ въ кабинетѣ и спалъ гораздо
долѣе, а Глафира Львовна отправлялась съ мадамой
въ диванную. Мадамъ говорила безпрерывно, и
Глафира Львовна засыпала подъ ея безконечные
разсказы. Иногда, для разнообразія, Глафира Львов-
ва посылала за женой сельскаго священника; та
являлась—какое-то дикое, несвязное существо, вѣ-
но испуганное и всегда боящееся. Глафира Львов-
на цѣлые часы проводила съ ней и потомъ говори-
ла мадамѣ: „ah, comme elle est béte, insupportable!“
и въ самомъ дѣлѣ, попадья была непроходимо-глу-
па. Потомъ чай, потомъ ужинъ около десяти часовъ,
послѣ ужина семья начинала зѣвать всѣми ртами.
Глафира Львовна замѣчала, что въ деревѣ надоб-
но жить подеревенски, т. е. раньше ложиться спать—
и семья расходилась. Въ одиннадцать часовъ, домъ
спалъ отъ конюшни до чердака. Изрѣдка наѣзжалъ ка-
кой-нибудь сосѣдъ — Негровъ подъ другой фами-
ліей,—или старуха-тётка, проживавшая въ губерн-
скомъ городѣ и поврежденная на желаніи отдать
дочерей замужъ: тогда на мигъ порядокъ жизни из-
мѣнялся; но гости уѣзжали—и все шло по прежнему.
Разумѣется, что за всѣми этими занятіями все еще
оставалось много времени, которое не знали, куда дѣть,
особенно въ ненастную осень, въ долгіе зимніе ве-
чера. Весь талантъ француженки былъ употребля-
емъ на то, чтобъ конопатить эти дыры во времени.
Надобно замѣтить, что ей было что поразсказать:
она пріѣхала, въ послѣдніе годы царствованія по-
койной императрицы Екатерины, портнихой при
французской трупѣ; мужъ ея былъ второй любов-
никъ, но, по несчастію, климать Петербурга оказал-
ся для него гибелен, особенно послѣ того, какъ,
оберегая съ большимъ усердіемъ, чѣмъ чужно же-
натому человѣку, одну изъ артистокъ труппы, онъ
былъ чѣмъ-то выброшенъ изъ окна второго этажа
на улицу; вѣроятно, падая, онъ не взялъ достаточ-

— 41 —

ныхъ предосторожностей отъ сырого воздуха, ибо
съ той минуты сталъ кашлять, кашлялъ два мѣся-
ца, а потомъ пересталъ по очень простой причинѣ,
потому что умеръ. Элиза Августовна овдовѣла имен-
но въ то время, когда мужъ всего нужнѣе, т. е.
лѣтъ въ тридцать... поплакала, поплакала и пошла
сначала въ сестры милосердія къ одному подагрику,
а потомъ въ воспитательницы дочери одного вдовца
очень высокаго ростомъ, отъ него къ одной княгинѣ
и т. д.,—всего не перескажешь. Довольно, что она
умѣла чрезвычайно хорошо прилагиваться къ нра-
вамъ дома, въ котором находилась, вкрадывалась
въ довѣренность, дѣлалась необходимой, исполняла
тайныя и явныя порученія, хранила на всѣхъ дѣй-
ствіяхъ какую-то печать кліентпзма и уничтоженія,
уступала мѣсто, предупреждала желаніе. Словомъ,
чужія лѣстницы были для нея не круты, чужой
хлѣбъ не горекъ. Она, хохотавъ и вязавъ чулокъ,
жила себѣ беззаботно и припѣваючи; ей,—вѣчно втя-
нутой во всѣ маленькія исторіи, совершающіяся меж-
ду дѣвичьей и спальней,—никогда не приходило въ
голову о жалкомъ ея существованіи. Итакъ, въ скуч-
ное время, Элиза Августовна тѣшила своими раз-
сказами, тогда какъ Алексѣй Абрамовичъ расклады-
валъ гран-пасьянсъ, а Глафира Львовна, ничего не
дѣлая, сидѣла на диванѣ. Элиза Августовна знала
тысячи похожденій и интригъ о своихъ благопѣте-
ляхъ (такъ она называла всѣхъ, у кого жила при
дѣтяхъ); повѣствовала ихъ она съ значительными
добавленіями и приписывала себѣ, во всякомъ раз-
сказѣ, главную роль, худшую и лучшую—все равно.
Алексѣй Абрамовичъ еще съ большимъ интересомъ,
нежели его жена, слушалъ скандальныя хроники
воспитательницы своихъ дѣтей и хохоталъ отъ все-
го сердца, находя, что это кладъ, а не мадамъ.
Почти такъ тянулся день-за-днемъ, а время прохо-
дило, напоминая себя иногда большими праздни-
ками, постами, уменьшеніями дней, увеличеніемъ
дней, пменинами и рожденіями, и Глафира Львовна,
удивляясь, говорила: „Ахъ, Боже мой, вѣдь послѣ-

— 42 —

завтра Рождество, а кажется, давно ли выпалъ снѣгъ!"

Но гдѣ же во всемъ этомъ Любонька, бѣдная дѣвушка, которую воспитывают добрые Негровы? Мы ее совсѣмъ забыли. Въ этомъ она больше насъ виновата: она являлась, большею частію, молча, въ кругу патріархальной семьи, не принимая почти никакого участія во всемъ происходившемъ и приносяся самымъ этимъ явный диссонансъ въ сложенный аккордъ прочихъ лицъ семейства. Въ этой дѣвицѣ было много страннаго: съ лицомъ, полнымъ энергіи, сопрягались апатія и холодность, ничѣмъ не возмущаемыя, повидимому; она до такой степени была равнодушна ко всему, что самой Глафирѣ Львовѣ было это невыносимо подчасъ, и она звала ее ледяной англичанкой, хотя андалузскія свойства генеральши тоже подлежали большому сомнѣнію. Лицомъ она была похожа на отца, только темноголубые глаза наслѣдовала она отъ Дуни; но въ этомъ сходствѣ была такая необъятная противоположность, что два лица эти могли бы послужить Лафатеру предметомъ новаго тома кудрявыхъ фразъ: жесткія черты Алексѣя Абрамовича, оставаясь тѣми же, искуплялись, такъ сказать, въ лицѣ Любоньки; по ея лицу можно было понять, что въ Негровѣ могли быть хорошія возможности, задавленныя жизнью и погубленныя ею; ея лицо было объясненіемъ лица Алексѣя Абрамовича; человѣкъ, глядя на нее, примирялся съ нимъ. Но отчего же она была всегда задумчива? отчего немногое веселило ее? отчего она любила спидѣть одна у себя въ комнатѣ? Много было на это причинъ, и внутреннихъ и внѣшнихъ,—начнемъ съ послѣднихъ.

Положеніе ея въ домѣ генерала не было завидно—не потому, чтобъ ее хотѣли гнать или тѣснить, а потому что, исполненные предразсудковъ и лишенные деликатности, которую даетъ одно развитіе, эти люди были безсознательно грубы. Ни генераль, ни его супруга не понимали страннаго положенія Любоньки у нихъ въ домѣ, усугубляли тягость его безъ всякой нужды, касаясь до нѣжнѣйшихъ фибръ

— 43 —

ея сердца; жесткая и отчасти надменная натура
Негрова, часто вовсе безъ намъренія, глубоко ос-
корбляла ее, а потомъ онъ оскорблялъ ее и съ на-
мѣреніемъ, но вовсе не понимая, какъ важно влія-
ніе иного слова на душу болѣе нѣжную, нежели у
его управляла, и какъ надобно было быть осто-
рожнымъ ему съ беззащитной дѣвушкой, дочерью
и не дочерью, живущей у него по праву и по бла-
годѣянію. Эта делпкатность была невозможна для
такого человѣка, какъ Негровъ; ему и въ голову
не приходило, чтобъ эта дѣвочка могла обидѣться
его словами: что она такое, чтобъ обижаться? Але-
ксѣй Абрамовичъ, желая болѣе и болѣе укрѣпить
любовь Любоńки къ Глафпрѣ Львовнѣ, часто по-
вторялъ ей, что она всю жизнь обязана бога молить
за его жену, что ей одной она обязана всѣмъ сво-
имъ счастіемъ, что безъ нея она была бы не барыш-
ней, а горничной. Онъ въ самыхъ мелочныхъ слу-
чаяхъ давалъ ей чувствовать, что хотя она воспи-
тывается такъ же, какъ его дѣти, но что между
ними огромная разница. Когда ей миновало пест-
надцать лѣтъ, Негровъ смотрѣлъ на всякаго неже-
натаго человѣка, какъ на годнаго жениха для нея;
засѣдатель ли приѣзжалъ съ бумагой изъ города,
доходилъ ли слухъ о какомъ-нибудь новомъ мелко-
помѣстномъ сосѣдѣ, Алексѣй Абрамовичъ говорилъ
при бѣдной Любоńкѣ: „Хорошо, кабы посватался
засѣдатель за Любу, право, хорошо, и мнѣ бы съ
руки, да и ей чѣмъ не партія? Ей не графа же
ждать!“ Глафира Львовна еще менѣе не тѣснила
Любоńки, даже въ иныхъ случаяхъ баловала ее:
заставляла сытую ѣсть, давала не во время варенье,
и проч.; но и отъ нея бѣдная много терпѣла. Гла-
фира Львовна считала себя обязанною каждой вновь
знакомившейся дамѣ представлять Любоńку, при-
совокупляя: „это сиротка, воспитывающаяся съ на-
шими малютками“, потомъ начинала шептать. Лю-
боńка догадывалась, о чемъ рѣчь, блѣднѣла, ста-
рала отъ стыда, особенно, когда провинціальная
барыня, выслушавъ тайное объясненіе, устремляла

- 44 -

на нее дерзкій взглядъ, сопровождая его двусмы-
сленной улыбкой. Въ послѣднее время, Глафира
Львовна немного перемѣнилась къ сироткѣ; ее
начала посѣщать мысль, которая впослѣдствія
могла развиться въ ужасныя гоненія Любонькѣ:
не смотря на всю материнскую слѣпоту, она какъ
то разглядѣла, что ея Лиза — толстая, красноще-
кая и очень похожая на мать, но съ какимъ-то
прибавленіемъ глупаго выраженія, будетъ всегда
стерта благородной наружностью Любоньки, которой,
сверхъ красоты, самая задумчивость придавала что-
то такое, по чему нельзя было пройти мимо ея.
Увидѣвъ это, она совершенно была согласна съ
Алексѣемъ Абрамовичемъ, что если подвернется
какой-нибудь секретарикъ добренькій, или засѣда-
тель, тоже добренькій, то и отдать ее. Всего этого
Любонька не могла не видать. Сверхъ сказаннаго,
ее тѣнило и все окружающее; ея отношенія къ
дворнѣ, среди которой жила ея кормилица, были
неловки. Горничныя смотрѣли на нее, какъ на вы-
скочку, и, преданныя аристократическому образу
мыслей, считали барышней одну столбовую Лизу.
Когда же онъ убѣдились въ чрезвычайной кротости
Любоньки, въ ея невзыскательности, когда увидѣли,
что она никогда не ябедничаетъ на нихъ Глафирѣ
Львовнѣ, тогда она была совершенно потеряна въ
ихъ мнѣніи, и онѣ почти вслухъ, въ минуты него-
дованія, говорили: „холопку какъ ни одѣвай, все
будетъ холопка: осанки, виду барственнаго совсѣмъ
нѣтъ“. Все это мелочи, не стоющія вниманія съ точки
зрѣнія вѣчности; но прошу того сказать, кто испы-
талъ на себѣ рядъ ничтожныхъ, нечистыхъ назва-
ній, оскорбленій—тотъ, или лучше, та пусть ска-
жетъ, легки они, или нѣтъ. Къ довершенію бѣд-
ствій Любоньки, пріѣзжала иногда проживавшая въ
губернскомъ городѣ тетка Алексѣя Абрамовча съ
тремя дочерьми. Старуха—злая, полубезумная и
ханжа—не могла видѣть несчастную дѣвушку и об-
ращалась съ нею возмутительно. „Съ какой стати,
матушка“, говорила она, покачивая головой: „при-

— 45 —

нарядилась такъ? а? Скажите, пожалуйста! Да васъ,
сударыня, можно принять за равную моимъ доче-
рямъ! Глафира Львовна, для чего вы ее такъ ба-
луете? Вѣдь Мареушка, родная тетка ея, у меня
птичницей, рабыня моя; а это съ какой стати, пра-
во? Да и Алексѣй то, старый грѣшникъ, постыдил-
ся бы добрыхъ людей! " Эти ругательныя замѣчанія
она заключала всякій разъ молитвою, чтобъ Господь
Богъ простиłъ ея племяннику грѣхъ рожденія Лю-
боньки. Дочери тетки—три провинціальные граціи,
изъ которыхъ старшая года два-три уже стояла на
роковомъ двадцать девятомъ году—если не говорили
съ такою патріархальною простотою, то давали въ каж-
домъ словѣ чувствовать Любѣ всю снисходительность
свою, что онѣ удостоиваютъ ее своей лаской. Любонька
при людяхъ не показывала, какъ глубоко ее оскорбля-
ютъ подобныя сцены, или лучше, люди, окружавшіе
ее, не могли понять и видѣть прежде, нежели имъ было
указано и растолковано; но, уходя въ свою комнату,
она горько плакала... да, она не могла стать выше та-
кихъ обидъ—да и врядъ-ли возможно это дѣвушкѣ
въ ея положеніи. Глафирѣ Львовѣ было жаль Лю-
боньку; но взять ее подъ защиту, показать свое не-
удовольствіе—ей и въ голову не приходило; она
ограничивалась обыкновенно тѣмъ, что давала Лю-
бонькѣ двойную порцію варенья, и потомъ, прово-
дивъ съ чрезвычайной лаской старуху и тысячу разъ
повторивъ, чтобъ chère tante ихъ не забывала, она
говорила француженкѣ, что она ее терпѣть не можетъ
и что всякій разъ послѣ ея посѣщенія чувствуетъ,
нервное разстройство и живую боль въ лѣвомъ ви-
скѣ, готовую перейти въ затылокъ.

Нужно ли говорить, что воспитаніе Любоньки
было сообразно всему остальному? Кромѣ Элизы
Августовны, никто не училъ ее: сама же Элиза Ав-
густовна занималась съ дѣтьми одной французской
грамматикой, не смотря на то, что тайна француз-
скаго правописанія ей не далась, и она до сѣдыхъ
волосъ писала съ большими промахами. Кромѣ грам-
матики, она и не бралась ни за что, хотя, впрочемъ,

— 46 —

разсказывала, что у какой-то княгини приготовила двухъ сыновей въ университетъ. Книгъ въ домъ Негрова водилось не много; у самаго Алексѣя Абрамовича ни одной; за то у Глафиры Львовны была библіотека: въ диванной стоялъ шкафъ; верхній этажъ его былъ занятъ никогда неупотреблявшимся параднымъ чайнымъ сервизомъ, а нижній книгами; въ немъ было съ полсотни французскихъ романовъ; часть ихъ тѣшила в образовывала въ незапамятныя времена графиню Мавру Ильиничну, остальныя купила Глафира Львовна въ первый годъ послѣ выхода замужъ; она тогда все покупала: кальянъ для мужа, портфель съ видами Берлина, отличный ошейникъ съ золотымъ замочкомъ... Въ числѣ этихъ ненужностей, купила она десятка четыре модныхъ книгъ; между ними попались двѣ-три англійскія, также перевѣхавшія въ деревню, не смотря на то, что не только въ домъ Негрова, но на четыре географическія мили кругомъ никто не зналъ по-англійски. Ихъ она взяла за лондонскій переплетъ; переплетъ былъ двѣйствительно очень хорошъ. Глафира Львовна охотно позволяла Любонькѣ брать книги, даже поощряла ее къ этому, говоря, что и она страстно любить чтеніе и очень жалѣеть, что многосложныя работы по хозяйству и воспитанію не оставляютъ ей времени почитать. Любонька читала охотно, внимательно; но особеннаго пристрастія къ чтенію у нея не было: она не настолько привыкла къ книгамъ, чтобъ онѣ ей сдѣлались необходимы; ей что-то все казалось вяло въ нихъ, даже Вальтеръ Скоттъ находилъ подчасъ на Любоньку страшную скуку. Однакожъ, безплодность среды, окружавшей молодую дѣвушку, не подавила ея развитія—совсѣмъ напротивъ, пошлыя обстоятельства, въ которыхъ она находилась, скорѣе способствовали усиленію мощнаго роста. Какъ?—это тайна женской души. Дѣвушка или съ самаго начала такъ прилаживается къ окурмающему ее, что укъ въ четырнадцать лѣтъ кометничаетъ, сплетничаетъ, дѣлаетъ глазки проѣзжающимъ мимо офицерамъ, замѣчаетъ, не крадутъ ли

— 47 —

горничныя чай и сахаръ, и готовится въ почтенныя
хозяйки дома и въ строгія матери,—или съ необы-
чайною легкостью освобождается отъ грязп и сора,
побѣждаетъ внѣшнее внутреннимъ благородствомъ,
какимъ-то откровеніемъ постигаетъ жизнь и пріо-
брѣтаетъ тактъ, хранящій, напутствующій ее. Та-
кое развитіе почти неизвѣстно мужчина; нашего
брата учать, учатъ и въ гимназіяхъ, и въ унпвер-
ситетахъ, и въ бильярдныхъ, и въ другихъ болѣе
или менѣе педагогическихъ заведеніяхъ, а все не
ближе, какъ лѣтъ въ тридцать пять пріобрѣтаемъ,
вмѣстѣ съ потерею волосъ, силъ, страстей, ту сте-
пень развитія и пониманья, которая у женщины
впередъ пдетъ, идетъ объ руку съ юностью, съ пол-
нотою и свѣжостью чувствъ.

Любовькѣ было двѣнадцать лѣтъ, когда нѣskоль-
ко словъ, изъ рукъ вонъ жесткихъ и грубыхъ, ска-
занныхъ Негровымъ въ минуту отеческой досады,
въ нѣсколько часовъ воспитали ее, дали ей толчокъ,
послѣ которого она не останавливалась. Съ двѣ-
надцати лѣтъ, эта головка, покрытая темными куд-
рями, стала работать; кругъ вопросовъ, возбужден-
ныхъ въ ней, былъ не великъ, совершенно личень,
тѣмъ-болѣе, она могла сосредоточиваться на нихъ;
нichто внѣшнее, окружающее не занимало ее; она
думала и мечтала, мечтала для того, чтобъ облег-
чить свою душу, и думала для того, чтобъ понять
свои мечты. Такъ прошло пять лѣтъ. Пять лѣтъ
въ развитіи дѣвушки—огромная эпоха; задумчивая,
скрытно-пламенная Любовька въ эти пять лѣтъ ста-
ла чувствовать и понимать такія вещи, о которыхъ
добрые люди часто не догадываются до гробовой дос-
ки; она иногда боялась своихъ мыслей, упрекала себя
за свое развитіе—но не усыпила дѣятельности своего
духа. Некому было ей сообщить все занимавшее ее,
все собиравшееся въ грудп; подъ конецъ, не имѣя
сылы носить всего въ себѣ, она попала на мысль,
очень обыкновенную у дѣвушки: она стала записы-
вать свои мысли, свои чувства. Это было нѣчто въ
родѣ журнала; для того, чтобъ познакомить васъ

— 48 —

съ нею, выписываемъ изъ этого журнала слѣдующія строки:

„Вчера вечеромъ сидѣла я долго подъ окномъ; ночь была теплая, въ саду такъ хорошо... не знаю, отчего мнѣ все дѣлалось грустнѣе и грустнѣе, будто темная туча поднялась изъ глубины души; мнѣ было такъ тяжело, что я плакала, горько плакала... У меня есть отецъ и мать,— но я сирота; я одна-одинёхонька на всемъ бѣломъ свѣтѣ, я съ ужасомъ чувствую, что никого не люблю. Это страшно! На кого ни посмотришь, всѣ любятъ кого-нибудь: мнѣ всѣ чужие,— хочу любить и не могу. Мнѣ иногда кажется, что я люблю Алексѣя Абрамовича, Глафиру Львовну, Мишу, сестру—но я себя обманываю. Алексей Абрамовичъ такъ жестко обращается со мной; онъ мнѣ больше чужой, нежели Глафира Львовна; но онъ отецъ мой: развѣ дѣти судятъ своего отца? развѣ они любятъ его за что-нибудь; его любятъ за то, что онъ отецъ—я не могу. Сколько разъ давала себѣ слово съ кротостью слушать его несправедливые упеки, не могу привыкнуть? Какъ-только Алексей Абрамовичъ становится жестокъ, мое сердце бьется сильнѣе, и, кажется, еслибъ я дала себѣ волю, то отвѣчала бы ему съ той же жестокостью... Любовь мою къ матери у меня испортили, отняли: едва четыре года, какъ я узнала, что она моя мать; мнѣ было поздно привыкнуть къ мысли, что у меня есть мать: я ее любила какъ кормилицу... ее-то я люблю, но, боюсь признаться, мнѣ неловко съ ней; я должна много скрывать, говоря съ нею: это мѣшаетъ, это тяготить; надобно все говорить, когда любишь; мнѣ съ нею несвободно; добрая старушка—она больше дитя, нежели я; да къ тому же, она привыкла звать меня барышней, говорить мнѣ вы,—это почти тяжелѣе грубаго языка Алексѣя Абрамовича. Я молилась о нихъ и о себѣ, просила Бога, чтобъ Онъ очистилъ мою душу отъ гордости, смирилъ бы меня, ниспослалъ бы любовь,—но любовь не снизошла въ мое сердце.“

Черезъ недѣлю.—„Неужели всѣ люди похожи на нихъ и въздѣ такъ живутъ, какъ въ этомъ домѣ? Я никогда не оставляла дома Алексѣя Абрамовича, но мнѣ кажется, что можно лучше жить, даже въ деревнѣ; иногда мнѣ невыносимо-тяжело съ ними,—или я одичала, сидя все одна? То ли дѣло, какъ уйду въ липовую аллею, да сяду на лавочкѣ въ концѣ ея и смотрю въ даль,—тогда мнѣ хорошо, я забываю ихъ; не то, чтобъ весело, скорѣе грустно—но хоропо-грустно... Подъ горою село; люблю я эти избы крестьянъ, рѣчику, текущую возлѣ, и рощу вдали; и цѣлые часы смотрю, смотрю и прислушиваюсь—то пѣсня раздается вдали, то стукъ цѣповъ, то лай собакъ и скрипъ телѣгъ... А тутъ, лишь только увидятъ мое бѣлое платье, бѣгутъ ко мнѣ крестьянскіе мальчики, приносять мнѣ землянику, разсказы-

— 49 —

ваютъ всякий взоръ,— и я слушаю ихъ, и мнѣ не скучно. Какія славныя лица у нихъ, открытыя, благородныя! казется, еслибъ ихъ воспитывать такъ, какъ Мишу, что за люди изъ нихъ вышли бы! Они приходятъ иногда къ Мишѣ на господскій дворъ, только я прячусь тамъ отъ нихъ: наши дворовые и сама Глафира Львовна такъ грубо обращаются съ ними, что у меня сердце кровью обливается; они, бѣдняжки, стараются всѣмъ на свѣтѣ служить брату, бѣгаютъ, ловятъ ему бѣлокъ, птицъ,—а она обижаетъ ихъ... Странно, Глафира Львовна пречувствительная, плачетъ, когда разсказываютъ что-нибудь печальное, а иногда я удивляюсь ея жестокости; она, какъ-будто стыдясь, всегда говоритъ: „они этого не понимаютъ, съ ними нельзя обходиться по человѣчески, тотчасъ забудутся“. Мнѣ не вѣрится: видно крестьянская кровь моей матери осталась въ моихъ жилахъ! Я всегда съ крестьянками говорю, какъ съ другими, какъ со всѣми, и онѣ меня любятъ, носять мнѣ топленое молоко, соты; правда, онѣ мнѣ не кланяются въ поясъ, какъ Глафирѣ Львовѣ, за то встрѣчаютъ всегда съ весельнымъ видомъ, съ улыбкой... Не могу никакъ понять, отчего крестьяне нашей деревни лучше всѣхъ гостей, которые йздятъ къ намъ изъ губернскаго города и изъ сосѣдства, и гораздо умнѣе ихъ,—а вѣдь тѣ учились, и все полмѣщики, чиновники,—а такие все противные...“

Вѣроятно ли, чтобъ дѣвушка, воспитанная въ патріархальной семьѣ Негрова, лѣтъ семнадцати отъ роду, никуда не выйдяшшая, мало читавшая, еще менѣе видѣвшая, такъ чувствовала?—За фактическую достовѣрность журнала отвѣчаетъ совѣсть собравшаго документы; за психическую позвольте вступиться мнѣ. Странное положеніе Любоньки въ домѣ Негрова вы знаете; она, отъ природы одаренная энергіей и силой, была оскорбляема со всѣхъ сторонъ двусмысленнымъ отношеніемъ ко всей семьѣ, положеніемъ своей матери, отсутствіемъ всякой деликатности въ отцѣ, считавшемъ, что вина ея рожденія падаетъ не на него, а на нее, наконецъ всюю дворню, горая, съ свойственнымъ лакеямъ аристократическимъ направленіемъ, съ ироніей смотрѣла на Дурь. Куда же было дѣться Любонькѣ, отовсюду оттальчиваемой? Она, можетъ-быть, бѣжала бы въ полкѣ, или не знаю куда, если бъ она была мужчиной; но дѣвушкой она бѣжала въ самое-себя; она годы выносила свое горе, свои обиды, свою

4

— 50 —

праздность, свои мысли; когда, мало-по-малу, часть
бродившаго въ ея душѣ стала осѣдать, когда не
было удовлетворенія естественной, сильной потреб-
ности высказаться кому-нибудь, — она схватила перо,
она стала писать, есть, высказывать, такъ сказать,
самой-себѣ занимавшее ее, и тѣмъ облегчить свою
душу.

Немного надо проницательности, чтобъ предви-
дѣть, что встрѣча Любоньки съ Круциферскимъ
при тѣхъ обстоятельствахъ, при которыхъ они
встрѣтились, даромъ не пройдетъ. Едва многолѣт-
нія усилия воспитанія и свѣтская жизнь достигаютъ
до притупленія въ молодыхъ людяхъ способности и
готовности любить. Любонька и Круциферскій не
могли не замѣтить другъ друга: они были одни, они
были въ степи... Долгое время застѣнчивый канди-
датъ не смѣлъ сказать съ Любонькой двухъ словъ;
судьба ихъ познакомила молча. Первое, что сблизило
молодыхъ людей, была отеческая простота въ обра-
щеніи Негрова съ своими домашними и съ прислу-
гой. Любснька цѣлой жизнію, какъ сама высказала,
не могла привыкнуть къ грубому тону Алексѣя
Абрамовича; само собою разумѣется, что его выход-
ки дѣйствовали сильнѣе въ присутствіи посторон-
няго; ея пылающія щеки и собственное волненіе не
помѣшали, однакожъ, ей разглядѣть, что патріархаль-
ныя манеры дѣйствуютъ точно также и на Круци-
ферскаго; спустя долгое время, и онъ, въ свою оче-
редь, замѣтилъ то же самое; тогда между ними устрои-
лось тайное пониманье другъ друга; оно устронилось
прежде, нежеля они помѣнялись двумя-тремя фра-
зами. Какъ-только Алексѣй Абрамовичъ начиналъ
штынять надъ Любонькой, или поучать уму и нравст-
венности какого-нибудь шестидесятилетняго Спирьку,
или съдого, какъ лунь, Матюшку, страдающій взглядъ
Любоньки, долго прикованный къ полу, невольно
обращался на Дмитрия Яковлевича, у котораго дро-
жали губы и выходили пятна на лицѣ; онъ точно
такъ же, чтобъ облегчить тяжело-пепріятное чувство,
искалъ украдкой прочитать на лицѣ Любоньки, что

— 51 —

дѣлается въ душѣ ея. Они сначала не думали, куда поведутъ эти симпатические взгляды, ихъ болѣе не-жели кого-нибудь, потому-что во всемъ ихъ окру-жавшемъ не было ничего, что могло бы не только перевѣсить, но держать въ предѣлахъ, развлекать возникавшую симпатію; совсемъ напротивъ, совершенная чуждость остальныхъ лицъ способствовала ея развитію.

Я никакъ не намѣренъ разсказывать вамъ слово въ слово повѣсть любви моего героя; мнѣ музы от-казали въ способности описывать любовь:

О, ненависть, тебя пою!

Скажу вамъ вкратцѣ, что черезъ два мѣсяца послѣ водворенія въ домѣ Негрова, Круциферскій, отъ природы нѣжный и восторженный, былъ безумно, страстно влюбленъ въ Любоньку. Любовь его сдѣ-лалась средоточіемъ, около которого расположились всѣ элементы его жизни; ей онъ подчинилъ все: и свою любовь къ родителямъ, и свою науку,— сло-вомъ, онъ любилъ, какъ можетъ любить нервная, романтическая натура,—любилъ какъ Вертеръ, какъ Владиміръ Ленскій. Долго не признавался онъ самъ себѣ въ новомъ чувствѣ, охватившемъ всю грудь его, еще долѣе не высказывалъ его ей, даже не смѣлъ объ этомъ думать,—по больей части и не слѣдуетъ думать: такія вещи дѣлаются сами собою.

Однажды послѣ обѣда, когда Негровъ въ каби-нетѣ, а Глафира Львовна въ диванной отдыхали, въ залѣ сидѣла Любонька, и Круциферскій читалъ ей вслухъ стихотворенія Жуковскаго. До какой степени опасно и вредно для молодого человѣка читать мо-лодой дѣвицѣ что-нибудь, кромѣ курса чистой мате-матики,—это разсказала на томъ свѣтѣ Франческа да-Римини Данту, вертясь въ проклятомъ вальсѣ della bufera infernale: она разсказала, какъ перешла отъ чтенія къ поцалую, и отъ поцалуя къ трагической развязкѣ. Наши молодые люди этого не знали, и уже нѣсколько дней раздували свою любовь Жуковскимъ, котораго привезъ кандидатъ.

4*

— 52 —

Пока они читали „Ивиковы Журавли“, — все шло хорошо; но открывъ убійцу по этому дѣлу, они пе- решли къ „Алинѣ и Альсиму“, — тогда случилось вотъ что. Круциферскій, прочитавъ дрожащимъ го- лосомъ первую строфу, отеръ съ лица своего потъ и, задыхаясь, осилилъ еще слѣдующіе стихи:

„Когда случится жизнь въ цѣтѣ
Сказать душой

Ему: ты будь моя на свѣтѣ“, —

остановился и зарыдалъ въ три ручья; книга вы- пала у него изъ рукъ, голова склонилась—и онъ рыдалъ, безумно рыдалъ, кàкъ только можетъ ры- дать человѣкъ въ первый разъ влюбленный. „Что съ вами?“ спросила Любонька, у которой тоже сердце билось спильно, и слезы навернулись на глазахъ. „Что съ вами?“ повторила она, боясь всей душой отвѣта. Круциферскій схватилъ ея руку, и, одушев- ленный какой-то новой, невѣдомой силой, не смѣя, впрочемъ, поднять глазъ, сказалъ ей: „будьте, будьте моей Алиной!.. я... я...“ больше онъ не могъ ничего вымолвить. Любонька тихо отдернула свою руку; ея щеки пылали, она заплакала и вышла вонъ. Кру- циферскій не сдѣлалъ ничего, чтобъ остановить ее; врядъ-ли даже желалъ онъ этого. Боже мой! думалъ онъ: что я надѣлалъ... Но она такъ тяхо, такъ кротко вынула свою руку... И онъ опять плакалъ, какъ ребенокъ.

Вечеромъ въ тотъ день, Элиза Августовна ска- зала шутя Круциферскому: „Вы върно влюблены? Разсѣяны, печальны...“ Круциферскій покраснѣлъ до ушей. „Видите, какая я мастерица отгадывать; не хотите ли, я вамъ загадаю на картахъ?“ Дмитрій Яковлевичъ испыталъ все, что можетъ испытать злѣй- шій преступникъ, не знающій, что известно произво- дящему слѣдствіе, и на что онъ намекаетъ. „Ну, что жъ, хотите?“ спрашивала неотвязчивая францу- женка. — Сдѣлайте одолженіе, отвѣчалъ молодой че- ловѣкъ. И вотъ Элиза Августовна начала съ какой- то демонической улыбкой раскладывать карты, при-

— 53 —

говаривая: „А вотъ дама de vos pensées... а вы
пресчастливый: она легла возлѣ вашего сердца...
Поздравляю, поздравляю... возлѣ червонный тузь...
она васъ очень любить... Это что? — не смѣетъ
вамъ сказать. Да вы что за жестокій кавалеръ,
заставляете ее страдать!!" и проч. При каждомъ
словѣ Элиза Августовна устремляла на него про-
ницательные глазки свои и радовалась отъ всей
души пыткѣ, которой подвергала несчастнаго моло-
дого человѣка.—„Pauvre jeune homme, она васъ
не заставить такъ страдать—ну, гдѣ же найти та-
кую каменную душу...—Да вы говорили ли когда
нибудь ей о вашей любви? Вѣрно, нѣтъ!"—Круци-
ферскій блѣднѣлъ, краснѣлъ, синѣлъ, желѣлъ—и
наконецъ спасся бѣгствомъ. Пришедши къ себѣ въ
комнату, онъ схватилъ листъ бумаги; сердце его
бплось; онъ восторженно, увлекательно изливалъ
свои чувства; это было письмо, поэма, молитва; онъ
плакалъ, былъ счастливъ — словомъ, писавши онъ
испыталъ мгновенія полнаго блаженства. Эти мгно-
венія, обыкновенно рѣшія, какъ молнія, лучшее,
прекраснѣшее достояніе нашей жизни, котораго мы
не умѣемъ цѣнить, и, вмѣсто того, чтобъ упиваться
имъ, мы торопимся, суетимся, тревожные, ожи-
дающіе все чего-то въ будущемъ...

Окончивъ посланіе, Круциферскій сошелъ внизъ.
Пили чай. Любонька не выходила изъ своей ком-
наты, у ней болѣла голова. Глафира Львовна была
особенно очаровательна, но на нее никто не обра-
тилъ вниманія. Алексѣй Абрамовичъ глубокомыс-
ленно курилъ свою трубку (вы, вѣроятно, не забыли,
что его видъ былъ оптическій обманъ). Элиза Авгу-
стовна, проходя за своей чашкой, нашла случай ска-
зать Круциферскому, что ей нужно съ нимъ погово-
рить. Разговоръ не вязался; Миша дразнилъ соба-
ку, она лаяла, Негровъ велѣлъ ее выгнать; нако-
нецъ, горничная съ холстинными рукавами унесла
самоваръ; Алексѣй Абрамовичъ началъ расклады-
вать гран-пасьянъ, Глафира Львовна жаловалась на
боль въ головѣ. Круциферскій вышелъ въ залу;

— 54 —

начинало смеркаться. Элпза Августовна была ужъ тамъ. „Когда смеркнется, выйдите на балконъ; васъ будутъ ждать" — сказала она. Круциферскій былъ ни живъ, ни мертвъ... Вѣрить-ли, нѣтъ ли?... ему назначено свиданье; можетъ-быть, она, негодующая, хочетъ высказать ему свой гнѣвъ, можетъ... И онъ выбѣжалъ въ садъ: ему показалось, что вдали, въ липовой аллѣ, мелькнуло бѣлое платье, но пдти туда онъ не смѣлъ, онъ не зналъ даже, пойдетъ ли онъ на балконъ,—да развѣ для того, чтобъ отдать письмо, на одну минуту—только отдать... но страшно подумать, какъ взойти на балконъ... Онъ посмотрѣлъ наверхъ: въ углу балкона виднѣлось, не смотря на то, что совсемъ смерклось, бѣлое платье. Это она, она, грустная задумчивая—она, быть-можетъ, любящая!.. И онъ сталъ на первую ступеньку лѣстницы, которая вела изъ сада на балконъ. Какъ онъ достигнулъ наконецъ верхней, я не берусь вамъ передать. „Ахъ, это вы?" спросила Любонька шопотомъ. Онъ молчалъ, захлебываясь воздухомъ, какъ рыба. „Какой вечеръ прекрасный!" продолжала Любонька „Простите меня, простите, Бога ради!" отвѣчалъ Круциферскій и рукою мертвеца взялъ ея руку. Любонька не отдерживала. „Прочтите эти строки", сказалъ онъ, „и вы узнаете то, о чемъ мнѣ говорить такъ трудно..." и снова потокъ слезъ оросилъ его пылающія щеки. Любонька жала его руку, онъ облилъ слезами ея руку и осыпалъ поцалуями. Она взяла письмо и спрятала на груди своей. Одушевленіе его росло, и не знаю, какъ случилось, но уста его коснулись ея устъ; первый поцалуй любви—горе тому, кто не испыталъ его! Любонька, увлеченная, сама напечатлѣла страстный, долгій, трепещущій поцалуй... Никогда Дмитрій Яковлевичъ не былъ такъ счастливъ; онъ склонилъ голову себѣ на руку, онъ плакалъ... и вдругъ, поднявъ ее, вскрикнулъ: „Боже мой, чтó я надѣлалъ!" Онъ тутъ только разглядѣлъ, что это была вовсе не Любонька, а Глафпра Львовна.— „Другъ мой, успокойся!" сказала умирающий отъ

— 55 —

избытка жизни Негрова; но Дмитрий Яковлевичь давно уже сбѣжалъ съ лѣстницы; сойдя въ садъ, онъ пустился бѣжать по липовой аллѣй, вышелъ вонъ изъ сада, прошелъ село и упалъ на дорогѣ, лишенный силъ, близкій къ безумію, къ удару. Тутъ толь-ко вспомнилъ онъ, что письмо осталось въ рукахъ Глафиры Львовны. Что дѣлать? — И онъ рвалъ свои волосы, и, какъ разсерженный звѣрь, катался по травѣ,

Для поясненія страннаго qui pro quo, намъ надобно пріостановиться и сказать нѣсколько пояснительныхъ словъ.—Маленькіе глазки Элизы Августовны, очень наблюдательные и пріобученные къ дѣлу, замѣтили, что съ тѣхъ поръ, какъ семья Негрова увеличилась вступленіемъ въ нее Круциферскаго, Глафира Львовна сдѣлалась нѣсколько внимательнѣе къ своему туалету; что блуза ея какъто иначе надѣвалась; появились всякіе воротнички, разные чепчики, обращено было вниманіе на волосы, и густая коса Палашки, имѣвшая несчастіе подходить подъ цвѣтъ остатковъ шевелюры Глафиры Львовны, снова начала привязываться, не смотря на то, что ее уже немножко подѣла моль. Въ самомъ мягккомъ и дородномъ лицѣ почтенной матери семейства оказались какія то новыя черты, доселѣ тихо скрывавшіяся въ полнотѣ ея ланить; то улыбка и глаза сдѣлаются масляные, то вздохъ и глаза сдѣлаются медовые... Элиза Августовна не проронила ни одной изъ этихъ перемѣнъ; когда же она, случайно зашедши въ комнату Глафиры Львовны во время ея отсутствія, и случайно отворивъ ящикъ туалета, нашла въ немъ початую баночку rouge végétal, которая лѣтъ пятнадцать покоилась рядомъ съ какой-то глазной примочкой въ кладовой—тогда она воскликнула внутри своей души: „теперь пора и мнѣ выступить на сцену!“ Въ тотъ же вечеръ, оставшись съ Глафирой Львовной, мадамъ начала рассказывать о томъ, какъ, одна, разумѣется, княгина, интересовалась одимъ молодымъ человѣкомъ; какъ у нея (т. е. у Элизы Августовны) сердце из-

— 56 —

ныло, видя, что ангелъ княгиня сохнетъ, страдаетъ; какъ княгиня, наконецъ, пала на грудь къ ней, какъ къ единственному другу, и живописала ей свои волненія, свои сомнѣнія, прося ея совѣта; какъ она разрѣшила ея сомнѣнія, дала совѣты; какъ потомъ княгиня перестала сохнуть и страдать, напротивъ, начала толстѣть и веселиться. Глафира Львовна сгорала вечернимъ огнемъ своимъ отъ этихъ росказней. Обыкновенно думаютъ, что толстые люди неспособны ни къ какой страсти—это неправда: покажъ бываетъ очень продолжителенъ тамъ, гдѣ много жирныхъ веществъ,—лишь бы разгорѣться. А Элиза Августовна, какъ видите, заяла должность раздувательныхъ мѣховъ и раздула маленькія эро-тическія искорки, бѣгавшія по Глафпрѣ Львовѣ, въ довольно большой огонекъ. Она не дошла, правда, до того, чтобъ Глафира Львовна ей повѣрила свою тайну; она имѣла даже великодушіе не вынуждать у нея признанія, потому что это было вовсе не нужно: она хотѣла имѣть Глафиру Львовну въ своей власти—и успѣхъ былъ несомнѣненъ. Глафира Львовна въ продолженіе двухъ недѣль сдѣлала ей два подарка—купавинской фабрики платокъ и одно изъ своихъ шелковыхъ платьевъ.

Круциферскій, чистый и дѣвственный не только въ поступкахъ, но и въ самыхъ мечтахъ, не догадывался, что значитъ предупредительная услужливость франдуженки, ея двусмысленные намеки и наконецъ двусмысленные взгляды Глафиры Львовны. Эта недогадливость его, застѣнчивая разсѣянность и потупленные взоры раздували болѣе и болѣе страсть сорокалѣтней женщины; странное ниспроверженіе обыкновеннаго отношения половъ придавало особый интересъ; въ самомъ дѣлѣ, Глафира Львовна играла роль завоевателя и соблазнителя, а Дмитрий Яковлевичъ—невинной дѣвушки, около которой злонамѣренный паукъ началъ плесть свою паутину. Добрый Негровъ ничего не замѣчалъ, ходилъ по прежнему разспрашивать садовникову жену о состояніи фруктовыхъ деревьевъ, и тотъ же миръ и

— 57 —

совѣтъ царилъ въ патріархальномъ домѣ Алексѣя Абрамовича.—Теперь мы можемъ возвратиться на балконъ.

Глафира Львовна, не понимая хорошенько бѣгства своего Юсифа и прохладивъ себя нѣсколько вечернимъ воздухомъ, пошла въ спальню, и какъ только осталась одна, т. е. вдвоемъ съ Элизой Августовной, она вынула письмо; ея обширная грудь волновалась; она дрокащими перстами развернула письмо, начала читать и вдругъ вскрикнула, какъ будто ящерица или лягушка, завернутая въ письмо, скользнула ей за пазуху. Три горничныя вбѣжали въ комнату, Элиза Августовна схватила письмо, Глафира Львовна требовала одеколонъ, испуганная горничная подала ей летучей мази, она велѣла себѣ лить ее на голову... „Ah, le traitre, le scélerat!.. можно ли было ожидать отъ этой скромницы... Англичанка то наша... нѣтъ, этого хамова поколѣнья ничѣмъ не облагородишь: ни искры благодарности, ничего... я отогрѣла змѣю на груди своей!“ Элиза Августовна была въ положеніи одного моего знакомаго чиновника, который, всю жизнь успѣшно плутовавъ, подалъ въ отставку, чтобъ остаться на службѣ—и получилъ отставку: обманывая цѣлый вѣкъ, онъ кончилъ тѣмъ, что обманулъ самого себя. Какъ женщина смѣтливая, она поняла, въ чемъ дѣло, поняла, какого маху она дала; да съ тѣмъ вмѣстѣ сообразила, что она и Глафира Львовна столько же въ рукахъ Круциферскаго, сколько онъ въ ихъ; сообразила, что если ревность Глафиры Львовны раздравить его, онъ можетъ уличить Элизу Августовну, и если не имѣтьъ средства доказать, то все же бросить недовѣріе въ душу Алексѣя Абрамовича. Пока она обдумывала, какъ укротить гнѣвъ оставленной Дидоны, вошелъ въ спальню Алексейъ Абрамовичъ, зѣвая и осѣняя крестомъ ротъ свой,—Элиза Августовна была въ отчаяніи.—„Алексисъ“, воскликнула негодующая супруга: „никогда бы въ голову мнѣ не пришло, что случилось; представь себѣ, мой другъ: этотъ скромный то учитель—онъ въ пере-

— 58 —

пискѣ съ Любонькой, да въ какой перепискѣ—читать ужасно; погубилъ беззащитную сироту!.. Я тебя прошу, чтобъ завтра его нога не была въ нашемъ домѣ. Помилуй, передъ глазами нашей дочери... она, конечно, еще ребенокъ, но это можетъ подѣйствовать на имажинацію."

Алексисъ не былъ одаренъ способностью особенно быстро понимать дѣла и обсуживать ихъ. Къ тому же, онъ былъ удивленъ не менее, какъ въ медовый мѣсяцъ послѣ свадьбы, когда Глафира Львовна заклинала его могилой матери, прахомъ отца, позволить ей взять дитя преступной любви. Сверхъ всего этого, Негровъ хотѣлъ смертельно спать; время для доклада о перехваченной перепискѣ было дурно выбрано: человѣкъ сонный можетъ только сердиться на того, кто ему мѣшаетъ спать — нервы дѣйствуютъ слабо, все находится подъ вліяніемъ устали.

— Что такое? какая переписка у Любы?

— Да, да, переписка у Любоньки съ этимъ студентомъ... Благонравница-то наша... Ужъ признаться, отъ такого рожденія всегда бываютъ такие плоды!..

— Ну что же въ этой перепискѣ? стакнулись что ли? А? Поди, береги дѣвку въ семнадцать лѣтъ; не даромъ все одна сидить, голова болитъ, да то, да сё... Да я его мошенника жениться на ней заставлю. Что онъ, забылъ что ли, у кого въ домѣ живетъ! Гдѣ письмо? Фу ты пропасть какая, какъ мелко писано! учитель, а самъ писать не умѣетъ, выводитъ мышиныя лапки. Прочт-ка, Глаша.

— Я и читать не стану такихъ скандалей.

— Вздоръ какой несетъ! сорокъ лѣтъ бабѣ, а все еще туда-же! Дашка, принеси очки изъ кабинета.

Дашка, хорошо знавшая дорогу въ кабинетъ, принесла очки. Алексѣй Абрамовичъ сѣлъ къ свѣчѣ, зѣвнулъ, приподнялъ верхнюю губу, что придало его носу очень почтенное выражение, прищурилъ глаза и началъ съ большимъ трудомъ, съ какимъ-то тяжело-книжнымъ произношеніемъ читать:

— 59 —

„Да, будьте моей Алиной. Я безумно, страстно, восторженно люблю васъ; ваше имя Любовь...“

-- Экой балясникъ какой! прибавилъ гепералъ.

„... Я ни на что не надѣюсь, я не смѣю и мечтать объ вашей любви; и моя грудь слишкомъ тѣсна, я не могу не высказать вамъ: что я васъ люблю. Простите мнѣ, у вашихъ ногъ прошу васъ—простите...“

— Фу ты вздоръ какой! Это еще начало первой страницы... Нѣтъ, братъ, довольно! Покорный слуга читать белпберду такую!.. Предупредить было не ваше дѣло? Чего смотрѣли? Зачѣмъ дали пмѣ стакнуться?.. Ну, да бѣда-то не велика, у бабы воцлосъ дологъ, да умѣ коротокъ. Что нашли въ письмѣ? враки; а, то-есть, на счетъ того—ничего нѣтъ... А замужъ Любу пора, п онъ чѣмъ не женихъ? Докторъ говоритъ, что онъ десятаго класса. Попробуйка позаартачиться у меня... Утро вечера мудренѣе; пора спать; прощай, Лизавета Августовна; глаза зорки, а не доглядѣла... ну, да завтра поговоримъ!

И генералъ сталъ раздѣваться, и черезъ минуту захрапѣлъ, уснувъ съ мыслію, что Круциферскій у него не отвертится, что онъ его женитъ на Любѣ—ему наказанье, а ее пристроитъ къ мѣсту.

Это былъ день неудачъ. Глафира Львовна никакъ не ожидала, что въ умѣ Негрова дѣло это приметъ такой оборотъ: она забыла, какъ въ послѣднее время сама безпрестанно говорила Негрову о томъ, что пора Любу отдать замужъ; съ бѣшенствомъ влюбленной старухи бросилась она на постель и готова была кусать наволочки, а можетъ быть, и въ самомъ дѣлѣ кусала ихъ.

Бѣдный Круциферскій все это время лежалъ на травѣ; онъ такъ искренно, такъ отъ души желалъ умереть, что будь это во время дамскаго управленія Парокъ, онѣ бы не вытерпѣли и перерѣзали бы его ниточку. Удрученный тягостными чувствами, преданный отчаянію п страху, страху и стыду, изнеможенный, онъ кончилъ тѣмъ, чѣмъ началъ Алексѣй Абрамовичъ—уснулъ. Не будь у него febris erotica, какъ выражался на счетъ любви докторъ Круповъ,

— 60 —

у него непремѣнно сдѣлалась бы febris catharralis; но тутъ холодная роса была для него благотворна: сонъ его, сначала тревожный, успокоился, и когда онъ проснулся часа черезъ три,— солнце всходило... Гейне совершенно правъ, говоря, что это старая штука: отсюда оно всходить, а тамъ садится; тѣмъ не менѣе, эта старая штука не дурна; какова она должна быть для влюбленнаго—и говорить нечего. Воздухъ былъ свѣжъ, полонъ особаго утренняго запаха: роса тяжелыми, бѣловатыми массами подавалась назадъ, оставляя за собою милліоны блестящихъ капель; пурпуровое освѣщеніе и непривычныя тѣни придавалі что-то новое, странно-изящное деревьямъ, крестьянскімъ избамъ, всему окружающему; нитцы пѣли на разные голоса; небо было чисто. Дмитрій Яковлевичъ всталъ, и на душѣ у него сдѣлалось легче; передъ нимъ вилась и пропадала дорога; онъ долго смотрѣлъ на нее и думалъ: не уйти ли ему по ней, не убѣжать ли отъ этихъ людей, поймавшихъ его тайну, его святую тайну, которую онъ самъ уропилъ въ грязь? Кàкъ онъ воротится домой, кàкъ встрѣтится съ Глафирой Львовной... лучше бы бѣжать! Но кàкъ же оставить ее, гдѣ найти силы статься съ нею?.. И онъ тихими шагами пошелъ назадъ. Вошедши въ садъ, онъ увидѣлъ въ липовой аллѣ бѣлое платье; яркій румянецъ выступилъ на щекахъ при воспоминаніи о страшной ошибкѣ, о первомъ поцалуйѣ; но на этотъ разъ тутъ была Любонька; она сидѣла на своей любимой лавочкѣ и задумчиво, печально смотрѣла въ даль. Дмитрій Яковлевичъ прислонился къ дереву и съ какимъ-то вдохновеннымъ упоеніемъ смотрѣлъ на нее. Въ самомъ дѣлѣ, въ эту минуту, она была поразительно хороша; какая то мысль сильно занимала ее, ей было грустно, и грусть эта придавала нѣчто величественное чертамъ ея, энергическимъ, рѣзкимъ, юно-прекраснымъ. Молодой человѣкъ долго стоялъ, погруженный въ созерцаніе; его взглядъ былъ полонъ любви и благочестія; наконецъ онъ рѣшился подойти къ ней. Необходимость съ нею поговорить

— 61 —

была велика; ее надобно было предупредить на счетъ письма. Любонька нѣсколько смутилась, увидя Круциферскаго; но тутъ не было никакой натяжки, ничего театральнаго; бросивъ быстро взглядъ на утренній нарядъ свой, въ котором она не ожидала встрѣчи ни съ кѣмъ, и также быстро оправивъ его, она подняла спокойный, благородный взглядъ на Дмитрія Яковлевича. Andrей Яковлевичъ стоялъ передъ нею, сложивъ руки на груди; она встрѣтила взоръ его умоляющій, исполненный любви, страданія, надежды, упоенія, и протянула ему руку; онъ сжалъ ее со слезами на глазахъ... Господа! какъ въ юности хорошъ человекъ къ!

Признаніе, вырвавшееся по поводу „Алины и Альсима“, сильно потрясло Любоньку. Она гораздо прежде, съ той женской проницательностью, о которой мы говорили, чувствовала, что она любима; но это было нѣчто подразумѣваемое, неназванное словомъ; теперь слово было произнесено, и она вечеромъ писала въ своемъ журналѣ:

„Едва теперь могу сколько-нибудь привести въ порядокъ мои мысли. Ахъ, какъ онъ плакалъ! Боже мой, Боже мой! Я никогда не думала, чтобъ мужчина могъ такъ плакать. Его взглядъ одаренъ какой-то силой, заставившей меня трепетать, и не отъ страха; его взглядъ такъ нѣженъ, такъ кротокъ, какъ его голосъ. Мнѣ такъ жаль его было; какъ жется, еслибъ я послушалась моего сердца, я бы сказала ему, что люблю его, поцаловала бы его для того, чтобъ утѣшить. Онъ былъ бы счастливъ... да, онъ любить меня; я это вижу, я сама люблю его. Какая разница между нимъ и всѣми, кого я видала! Какъ онъ благороденъ, нѣжent! Онъ мнѣ разсказывалъ о своихъ родителяхъ: какъ онъ ихъ любить! Зачѣмъ онъ мнѣ сказать: „будь моей Алиной!“ у меня есть свое имя, оно хорошо; я его люблю, я могу быть его, оставаясь собою. Достойна ли я любви его? Мнѣ кажется, что не могу такъ сильно любить! Опять эта черная мысль, вѣчно терзающая меня,...“

— Прощайте, сказала Любонька: — да перестаньте же такъ бояться письма; я ничего не боюсь, я знаю ихъ. Она пожала ему руку такъ дружески, такъ симпатично, и скрылась за деревьями. Круциферскій остался. Они долго говорили. Круци-

— 62 —

Ферскій былъ больше счастливъ, нежели вчера несчастливъ. Онъ вспоминалъ каждое слово ея, носился мечтами. Богъ знаетъ гдѣ, и одинъ образъ переплетался со всеми. Вездѣ она, она... Но мечтамъ его положилъ предѣлъ казачекъ Алексѣя Абрамовича, пришедшій звать его къ нему. Утромъ въ такое время его ни разу не требовалъ Негровъ.

— Что? спросилъ его Круциферскій съ видомъ человека, которому на голову вылили ушать холодной воды.

— Да то-съ, что къ барину пожалуйте, отвѣчалъ казачокъ довольно грубо. Видно было, что история письма проникла въ переднюю.

— Сейчасъ, сказалъ Круциферскій, полумертвый отъ страха и стыда. Чего было бояться ему? Кажется, не было никакого сомнѣнія, что Любонька его любить: чего ему еще? Однако онъ былъ ни живъ, ни мертвъ отъ стыда; онъ никакъ не могъ сообразить, что роль Глафиры Львовны вовсе не лучше его роли. Онъ не могъ себѣ представить, какъ встрѣтится съ нею. Извѣстное дѣло, что совершались преступленія для поправки неловкости...

— А что, любезнѣйшій, сказалъ Негровъ съ видомъ величественнымъ и приличнымъ важному дѣлу, его занимавшему: —а что это у васъ въ университетѣ что-ли обучаютъ цыдулки-то любовницы писать?

Круциферскій молчалъ; онъ былъ такъ взволнованъ, что тонъ Негрова его не оскорбляль. Этотъ видъ растерянный и страдающий пришпорилъ храбрато Алексѣя Абрамовича, и онъ чрезвычайно громко продолжалъ, глядя прямо въ лицо Дмитрию Яковлевичу:

— Какъ же вы, милостивый государь, осмѣлились въ моемъ домѣ заводить такія шашни? Да что же вы думаете объ моемъ домѣ? Да и я-то что, болнѣванъ что-ли? Стыдно, молодой человѣкъ, и безнравственно совращать бѣдную дѣвушку, у которой ни родителей, ни защипниковъ, ни состоянія... Вотъ нынѣшній вѣкъ! Огтого, что всему учать вашего

— 63 —

брата, грамматикъ, ариэметикъ, а морали не учатъ...
Ославить дѣвушку, лишить добраго имени...

— Да помилуйте, отвѣчалъ Круциферскій, у котораго мало-по-малу негодованіе побѣдило со- знаніе нелѣпаго своего положенія:—что же я сдѣ- лалъ? Я люблю Любовь Александровну (ее звали Александровной вѣроятно потому, что отца звали Алексѣемъ, а каммердинера, мужа ея матери, Аксё- номъ) и осмѣлился высказать это. Мнѣ самому каза- лось, что я никогда не скажу ни слова о моей люб- ви,— я не знаю, какъ это случилось; но что же вы находите преступнаго? почему вы думаете, что мои намѣренія порочны?

— А вотъ почему: еслибъ вы имѣли честныя на- мѣренія, такъ вы бы не стали съ толку сбивать дѣ- вушку своими билье-ду, а пришли бы ко мнѣ. Вы знаете, по плоти я ей отецъ, такъ вы бы и пришли ко мнѣ, да и попросили бы моего согласія и позво- ленія; а вы заднимъ крыльцомъ пошли, да и попа- лись, — прошу на меня не пенять; я у себя въ домѣ такихъ романовъ не допущу; мудреное ли дѣло дѣвкѣ голову вскружить! Нѣтъ, не ожидалъ я отъ васъ; вы мастерски прикидывались скромникомъ; и она-то отличилась, поблагодарила за воспитаніе и за попе- ченіе? Глафира Львовна всю ночь проплакала.

— Письмо въ вашихъ рукахъ, замѣтилъ Кру- циферскій—вы изъ него можете увидѣть, что оно первое.

— Первый блинъ да комомъ. А что, въ этомъ первомъ письмѣ, вы просите ея руки, что-ли?

— Я не смѣлъ и думать.

— Какъ это на одно такъ смѣлы, а на другое робки? Съ какою же цѣлью вы писали мышиныя лапки на цѣломъ почтовомъ листѣ кругомъ?

— Я, право, отвѣчалъ Круциферскій, поражен- ный словами Негрова: — не смѣлъ и думать о рукѣ Любови Александровны; я былъ бы счастливѣйшій изъ смертныхъ, еслибъ могъ надѣяться...

— Краснорѣчіе—вотъ васъ этому-то тамъ учатъ, морочить словами! А позвольте васъ спросить: еслибъ

— 64 —

я и позволилъ вамъ сдѣлать предложеніе и былъ бы не прочь выдать за васъ Любу,—чѣмъ же вы станете жить?

Негровъ, конечно, не принадлежалъ къ особенно-
умнымъ людямъ; но онъ обладалъ вполнѣ нашей
національной сноровкой, этимъ особымъ складомъ
практическаго ума, который такъ рѣзко называется:
„себѣ-на-умѣ“. Выдать Любу замужъ за кого бы то
ни было—было его любимою мечтою, особенно послѣ
того, какъ почтенные родители замѣтили, что при
ней милая Лизанька теряетъ очень много. Гораздо
прежде письма, Алексѣю Абрамовичу приходило въ
голову женить Крупиферскаго на Любонькѣ, да и
пристроить его гдѣ-нибудь въ губернской службѣ.
Мысль эта являлась на томъ основаніи, на котором
онъ говорилъ, что если секретарикъ добренькій под-
вернется, то Любу и отдать за него. Первое, что ему
пришло въ голову, когда онъ открылъ любовь Кру-
циферскаго—заставить его жениться; онъ думалъ, что
письмо было шалостью, что молодой человѣкъ не
такъ-то легко надѣнетъ на себя ярмо брачной жпз-
ни; изъ отвѣтовъ Крупиферскаго Негровъ ясно ви-
дѣлъ, что тотъ жениться не прочь, и потому онъ
тотчасъ перемѣнилъ сторону аттаки и завелъ рѣчъ
о состояніи, боясь, что Крупиферскій, рѣшаясь на
бракъ, спроситъ его о приданомъ.

Крупиферскій молчалъ; вопросъ Негрова при-
давилъ чугунной плитою его грудь.

— Вы, продолжалъ Негровъ: — вы не ошибаетесь
ли на счетъ ея состоянія? У нея ничего нѣтъ, и
ждать не откуда; конечно, изъ моего дома я выпущу
ее не въ одной юбкѣ; но, кромѣ тряпья, я не могу
ничего дать; у меня своя невѣста растетъ.

Крупиферскій замѣтилъ, что вопросъ о приданомъ
совершенно чуждъ для него. Негровъ былъ доволень
собою и думалъ про себя: „вотъ настоящая овца, а
еще ученый!“

— Вотъ то-то, любезнѣйшій; съ конца добрые
люди не начинаютъ. Прежде, нежели цидулки писать
да сбивать съ толку, надобно бы подумать, что впе-

— 65 —

редъ; если вы въ самомъ дѣлѣ ее любите, да хотите
руки просить, отчего же вы не позаботились о
будущемъ устройствѣ?

— Что мнѣ дѣлать? спросилъ Круциферскій го-
люсомъ, который потрясь бы всякаго человѣка съ
душою.

— Что дѣлать? Вѣдь вы классный чиновникъ,
да еще, кажется, десятаго класса. Ариеметику то да
стихи въ сторону; попроситесь на службу царскую;
полно баклуши бить,— надобно быть полезнымъ; по-
дите-ка на службу въ казенную палату: вице-губер-
наторъ намъ свой человѣкъ; современемъ будете
совѣтникомъ—чего вамъ больше? и кусокъ хлѣба
обезпеченъ, и почетное мѣсто.

Отъ роду Круциферскому не приходило въ го-
лову идти на службу въ казенную или въ какую бы
то ни было палату; ему было такъ же мудрено себя
представить совѣтникомъ, какъ птицей, ежомъ, шме-
лемъ, или не знаю чѣмъ. Однако, онъ чувствовалъ,
что въ основѣ Негровъ правъ; онъ такъ былъ не-
проницателенъ, что не сообразилъ оригинальной
патріархальности Негрова, который увѣрялъ, что у
Любоньки ничего нѣтъ, и что ей ждать не откуда,
и вмѣстѣ съ тѣмъ распоряжался ея рукой, какъ
отецъ.

— Я могъ бы лучше занять мѣсто учителя гим-
назіи, сказалъ наконецъ Дмитрій Яковлевичъ.

— Ну, это будетъ поплоше. Что такое учитель
гимназіи? Чиновникъ и нѣтъ, и къ губернатору нп-
когда не приглашаютъ, развѣ одного директора,
жалованье бѣдное. Послѣдняя рѣчь была произне-
сена обыкновеннымъ тономъ; Негровъ совершенно
успокоился на счетъ негоціи и былъ увѣренъ,
что Круциферскій изъ его рукъ не ускользнетъ.

— Глаша! закричалъ Негровъ въ другую ком-
нату: —Глаша! — Круциферскій помертвѣлъ: онъ ду-
малъ, что послѣдній поцалуй любви для Глафиры
Львовны такъ же былъ важенъ и поразителенъ,
какъ для него первый поцалуй, попавшійся не по
адресу.

5

— 66 —

— Что тебя? отвечала Глафира Львовна.

— Поди сюда.

Глафира Львовна вошла, придавая себя гордую
и величественную мину, которая, разумѣется, къ ней
не шла и которая худо скрывала ея замѣшательство.
По несчастію, Круциферскій не могъ этого замѣтить:
онъ боялся взглянуть на нее.

— Глаша! сказалъ Негровъ: — вотъ Дмитрій
Яковлевичъ просить Любонькиной руки. Мы ее
взегда воспитывали и держали какъ дочь родную и
имѣемъ право располагать ея рукою; пуся все же
не мѣшаетъ съ нею поговорить; это твое женское
дѣло.

— Ахъ, Боже мой! вы сватаетесь? Какія новости!
сказалася съ горечью Глафира Львовна. — Да это сцена
изъ „Новой Элоизы“!

Еслибъ я былъ на мѣстѣ Круциферскаго, то
сказалъ бы, чтобъ не отстать въ учености отъ Гла-
фиры Львовны: — Да-съ, а вчерашнее происшествіе
на балконѣ — сцена изъ „Фоблаза“. — Круциферскій
промолчалъ.

Негровъ всталъ, въ ознаменованіе конца засѣда-
нія, и сказалъ:

— Только прошу не думать о Любонькиной рукѣ,
пока не получите мѣста. Послѣ всего, совѣтую, го-
сударь мой, быть осторожнымъ: я буду имѣть за
вами глаза да и глаза. Вамъ почти и оставаться-то
у меня въ домѣ неловко. Навязали и мы себѣ за-
боту съ этой Любонькой.

Круциферскій вышелъ. Глафира Львовна съ ве-
личайшимъ пренебреженіемъ отозвалась о немъ и
заключила свою рѣчь тѣмъ, что такое холодное су-
щество, какъ Любонька, пойдетъ за всякаго, но сча-
стія не можетъ доставить никому.

На другой день утромъ, Круциферскій сидѣлъ
у себя въ комнатѣ, погруженный въ глубокую думу.
Едва прошли двое сутокъ послѣ чтенія „Алины п
Альсима“, и вдругъ онъ почти женихъ, она его не-
вѣста, онъ пидетъ на службу... Что за странная
власть рока, которая такъ распоряжается его жиз-

— 67 —

нію, подняла его на верхъ человѣческаго благопо-
лучія, и чѣмъ же? подняла тѣмъ, что онъ поцало-
валъ одну женщину вмѣсто другой, отдалъ ей чу-
жую записку. Не чудеса ли, не сонъ ли все это?
Потомъ онъ припоминалъ опять и опять всѣ слова,
всѣ взгляды Любоньки въ липовой аллѣ — и на
душъ у него становилось широко, торжественно.

Вдругъ послыпались чьи-то тяжелые шаги по
корабельной лѣстницѣ, которая вела къ нему въ
комнату. Круциферскій вздрогнулъ и съ какимъ-то
полустрахомъ ждалъ появленія лица, поддерживае-
маго такими тяжелыми шагами. Дверь отворилась,
и вошелъ нашъ старый знакомый, докторъ Кру-
повъ; появленіе его весьма удивило кандидата. Онъ
всякую недѣлюѣ вздилъ разъ, а иногда и два, къ
Негрову, но въ комнату Круциферскаго никогда не
ходилъ. Его посѣщеніе предвѣщало что-то особенное.

— Этакая проклятая лѣстница! сказалъ онъ, за-
дыхаясь и обтирая бѣлкѣмъ платкомъ потъ съ лица.
— Нашелъ же Алексѣй Абрамычъ для васъ комнату.

— Ахъ, Семенъ Иванычъ: произнесъ быстро
кандидатъ и покраснѣлъ Богъ-знаетъ почему.

— Ба! продолжалъ докторъ: —да какой видъ изъ
оконъ! Это вонъ вдали-то бѣлѣется дубасовская цер-
ковъ что-ли, — вотъ вправо-то?

— Кажется, навѣрное, впрочемъ, не знаю,— отвѣ-
чалъ Круциферскій, пристально посмотрѣвъ налѣво.

— Студентъ, неизлечимый студентъ! Ну, какъ
живете вы здѣсь мѣсяцы и не знаете, что изъ окна
видно. Охъ, молодость!... Ну, дайте-ка вашу руку
пощупать.

— Я, слава Богу, здоровъ, Семенъ Иванычъ.

— Вотъ вамъ и слава Богу, продолжалъ док-
торъ, подержавъ руку Круциферскаго: — я зналъ это;
усиленный и неравномѣрный. Позвольте-ка... разъ,
два, три, четыре... лихорадочный, жизненная дѣятель-
ность сильно поднята. Вотъ съ такимъ-то пульсомъ че-
ловѣкъ и рѣшается на всякія глупости: бейся пульсъ
ровно, тукъ, тукъ, тукъ,— никогда бы вы не дошли
до этого. Мнѣ тамъ, внизу, почтеннѣйшій мой, го-

5*

— 68 —

ворятъ: „хочетъ-де жениться“, —ушамъ не вѣрю; ну, вѣдь малой, думаю, не глупый, я же его и изъ Москвы привезъ... не вѣрю; пойду посмотрю; такъ и есть: усиленный и неравномѣрный; да при этомъ пульсъ не только жениться, а чортъ знаетъ какихъ глупостей можно надѣлать. Ну, кто же въ лихорадочномъ состояніи рѣшится на такой важный шагъ? Подумайте. Полечитесь прежде, приведите органъ мышленія, т. е. мозгъ, въ нормальное состояніе, чтобъ кровь-то ему не мѣшала. Хотите, я пришло фельдшера пустить вамъ кровь,—ну, такъ, чайную чашечку съ половинкой?

— Покорнѣйше благодарю; я не чувствую никакой нужды.

— Гдѣ же вамъ знать, что нужно и что нѣтъ: вѣдь вы медицинѣ совсѣмъ не учились, а я выучился. Ну, не хотите кровопусканья, пріймите глауберовой соли: аптечка со мной, я, пожалуй, дамъ.

— Я вамъ очень благодаренъ за участіе, но долженъ предупредить васъ, что я здоровъ, и вовсе не шутя, а въ самомъ дѣлѣ хочу (здѣсь онъ зацнулся)... жениться, и не понимаю, что вы имѣете противъ моего благополучія.

— Очень многое. Старикъ сдѣлалъ пресерьезное лицо.—Я васъ люблю, молодой человѣкъ, и потомъ жалѣю. Вы, Дмитрий Яковлевичъ, на закатѣ моихъ дней, напомнили мнѣ мою юность, много прошедшаго напомнили; я вамъ желаю добра, и молчать теперь мнѣ показалось преступленіемъ. Ну, какъ вамъ жениться въ ваши лѣта?.. Вѣдь это Негровъ васъ надулъ... Вотъ видите ли, какъ вы взволнованы, вы не хотите меня слушать—я это вижу, но я васъ заставлю выслушать меня; лѣта имѣютъ свои права...

— О, нѣтъ, Семенъ Иванычъ, сказалъ молодой человѣкъ, нѣсколько смѣшавшись отъ словъ старика:—я понимаю, что изъ любви ко мнѣ, изъ желанія добра вы высказываете свое мнѣніе; мнѣ жаль только, что оно нѣсколько излишне, даже поздно.

— О, еслибъ только-то вы имѣли противъ моего

— 69 —

МНЁНІЯ—ЭТО СУЩЛЯ БЕЗДЁЛИЦА; НИКОГДА НЕ ПОЗДНО
ОСТАНОВИТЬСЯ. БРАКъ... У-У КАКОЕ ТЯЖЕЛОЕ ДЁЛО!
БЪДА ВЪ ТОМЪ, ЧТО ОДНИ ТЪ И НЕ ДУМАЮТЪ, ЧТО ТА-
КОЕ БРАКЪ, КОИРОЕ ВВТУПАЮТЪ ВЪ НЕГО,—ТО ЕСТЬ,
ПОСЛЬ ТО И РАЗДУМАЮТЪ НА ДОСУГЪ, ДА ПОЗДНЕНЬКО:
ЭТО ВСЕ FEBRIS ECROTICA; ГДЁ ЧЕЛОВЁКУ ОБСУДИТЬ ТАКОЙ
ШАГЪ, КОГДА У НЕГО ПУЛЬСЪ БЬЕТСЯ, КАКЪ У ВАСЪ, ЛЮ-
БЕЗНЫЙ ДРУГЪ МОЙ? Вы ПОНТИРУЕТЕ НА ВСЕ СВОЕ СОСТО-
ЯНІЕ: МОЖЕТЪ БЫТЬ, И УДАТСЯ СОРВАТЬ БАНКЪ, МОЖЕТЪ...
ДА КАКОЙ УМНЫЙ ЧЕЛОВЁКЪ БУДЕТЪ РИСКОВАТЬ? Ну,
ДА И ВЪ КАРТАХЪ САМЪ ВИНОВАТЬ, САМЪ И НАКАЗАНЪ:
ПО ДЪЛАМЪ ВОРУ МУКА. А ВЪ ЖЕНИЕБЪ НЕПРЕМЁННО
СЪ СОБОЮ ТОПИШЬ ЕЩЕ ЧЕЛОВЁКА. ЭЙ, ДМИТРИЙ ЯКОВ-
ЛЕВИЧЪ, ПОДУМАЙ! Я ВЪ РЮ, ЧТО ВЫ ЕЕ ЛЮБИТЕ, ЧТО И
ОНА ВАСЪ ЛЮБИТЪ—НО ЭТО НИЧЕГО НЕ ЗНАЧИТЬ. БУДЬ-
ТЕ УВЪРГЕНЫ, ЧТО ЛЮБОВЬ ПРОЙДЕТЪ ВЪ ОБОИХЪ СЛУ-
ЧАЯХЪ: УВЪДЕТЕ КУДА-НИБУДЬ — ПРОЙДЕТЪ; ЖЕНИТЕСЯ—
ЕЩЕ СКОРЪЕ ПРОЙДЕТЪ; Я САМЪ БЫЛЪ ВЛЮБЛЕНЪ И НЕ
РАЗЪ, А РАЗЪ ПЯТЬ, НО БОГЪ СПАСЪ; И Я, ВОВРЕЗАЯ-
СЬЕТӨ ПЕРЕЗЬ ДОМОЙ, СПОКОЙНО ПТИХО ОТДЫХАЮ ОТЪ
СВОИХЪ ТРУДОВЪ; ДЕНЬЯ ВЕСЬ ПРИНАДЛЕЖУ МОИМЪ БОЛЬ-
НЫМЪ, ВЕЧЕРКОМЪ ВЪ ВИСТЫКЪ СЫГРАЕШЬ, ДА И ЛЯЖЕШЬ
СЕБЪ БЕЗЪ ЗАБОТЫ... А СЪ ЖЕНОЮ ХЛОПОТЫ, КРИКЪ,
ДЪТИ, ДА ВЕСЬ МІРЪ ПОГИБАЙ, КРОМЪ МОЕЙ СЕМЬИ! ТРУД-
НО ЖИТЬ НА МЪСТЪ, ТРУДНО ПЕРЕБИРАТЬСЯ, ПОЙДУТЪ
МЕЛКІЯ СПЛЕТНИ, ВЕРТИСЬ ОКОЛО СВОЕГО ОЧАГА, КНИГУ
ПОДЪ ЛАВКУ: НАДОБНО ДУМАТЬ О ДЕНЬГАХЪ, О ЗАПАСАХЪ.
ТЕПЕРЬ, ХОТЬ БЫ ОБЪ ВАСЪ МОЛВИТЬ: ПРИЙДЕТЬ ИНОЙ
РАЗЪ НУЖДА—ЧТО ЗА БЪДА, ВСЯКОЕ БЫВАЕТЪ! Мы, БЫ-
ВАЛО, СЪ АНТОНОМЪ ФЕРДИНАНДОВИЧЕМЪ — ЗИНАКОМЫЙ
ВАМЪ ЧЕЛОВЁКЪ—ДЕНЕГЪ КАКОЙ-НИБУДЬ РУБЛЬ, А ЁСТЬ
И КУРИТЬ ХОЧЕСЬ: КУПИМЪ ЧЕТВЕРТКУ „ФАЛЕРУ“, ТАКЪ
УЖЪ КРОМЪ ХЛЁБА НИЧЕГО И НЕ ЁДИМЪ, А КУПИМЪ ФУНТЪ
ВЕТЧИНЫ, ТАКЪ УЖЪ НЕ КУРИМЪ, ДА ОБА И ХОХОЧЕМЪ
НАДЪ ЭТИМЪ, И ВСЕ НИЧЕГО; А СЪ ЖЕНОЙ НЕ ТО: ЖЕНУ
ЖАЛЬ, ЖЕНА БУДЕТЪ РЕВЁТЬ...

— О, НЁТЪ! ЭГА ДЪВУШКА НАВЁРНОЕ НАЙДЕТЬ СИ-
ЛЫ ПЕРЕНЕСТИ НУЖДУ. ВЫ ЕЕ НЕ ЗНАЕТЕ!

— ЭТО-ТО, ЛЮБЕЗНИЁЙМІЙ, ЕЩЕ ХУЖЕ; КАКЪ БЫ,
ОЧЕНЬ-ТО НАЧАЛА КРИЧАТЬ, РАЗСЕРДИТЬ, ПО КРАЙНЕЙ

— 70 —

Мѣрѣ, плюнешь да и прочь пойдешь; а какъ будетъ молчать да худѣть, а ты-то себѣ: „бѣдная, за что я тебя стащилъ на антоніеву пищу“... поломаешь голову, какъ бы достать денегъ. Ну, честнымъ пустемъ, брать, не разживешься, плутовать не станешь— вотъ ты подумаешь, подумаешь, да для освѣженія головы и хватишь горькинькаго; оно ничего—я самъ употребляю желудочную,—а знаешь, какъ вторую съ горя-то, да третью... понимаешь? Ну, да положимъ, что и будетъ кусокъ хлѣба... то есть, не больше; вѣдь она хоть и дочь Негрову, а Негровъ-то хоть и богатъ, да вѣдь я его знаю — не разгุляется! Вотъ за дочерью-то онъ приготовилъ пятьсотъ душъ, ну, а Любонькѣ развѣпять тысячъ рублей дасть: что за капиталъ?.. Охъ, жаль мнѣ тебя, Дмитрій Яковлевичъ! Ну, пусть другіе, которые лучшаго ничего изъ себя не сдѣлаютъ: ты-то бы поберегъ себя. Я бы предложилъ вамъ другое мѣсто; поскорѣе отсюда вонъ — любовь-то и поразсѣлась бы; у насъ въ гимназіи открылась хорошая ваканція. Не ребячься, будь мужчина!

— Право, Семенъ Иванычъ, я благодаренъ вамъ за участіе; но все это совершенно лишнее, что вы говорите, вы хотите застращать меня, какъ ребенка. Я лучше разстанусь съ жизнію, нежели откажусь отъ этого ангела. Я не смѣлъ надѣяться на такое счастіе; самъ Богъ устроилъ это дѣло.

— Экъ его! сказалъ неумолимый Круповъ: — а все я его погубилъ: ну, зачѣмъ-было рекомендовать въ этотъ домъ! Богъ устроилъ — какъ же! Негровъ тебя надулъ да твоя молодость. Такъ и быть, не хочу ничего утаивать. Я, любезный Дмитрій Яковлевичъ, долго жилъ на свѣтѣ, и не похвастаюсь умомъ, а много наметался: Знаете, наша должность медика ведетъ насъ не въ гостинную, не въ залу, а въ кабинетъ да въ спальню. Я много видѣлъ на своемъ вѣку людей и ни одного не пропускалъ, чтобъ не разсмотрѣть его на обѣ корки. Вы вѣдь все людей видите въ ливреяхъ, да въ маскарадныхъ платьяхъ,—а мы за кулisse ходимъ, наглядѣлся я

— 71 —

на семейныя картины: стыдиться-то тутъ некого,
люди тутъ на распашку, безъ церемоніі. Homo sapiens— какой sapiens къ чорту! ferus, звѣрь самый
дикій въ своей берлогѣ кротокъ, а человѣкъ въ
берлогѣ-то своей и дѣлается хуже звѣря... Къ чему
бишь я это началъ?.. да... да... ну, такъ я привыкъ
такіе характеры разбирать. Не пара тебѣ твоя не-
вѣста, ужъ что ты хочешь, — эти глаза, этотъ цвѣтъ
ліпца, этотъ трепетъ, который еще не знаетъ своей
силы; а ты — да что ты? Ты невѣста; ты, братецъ,
нѣмка; ты будешь жена — ну, годно лп это?

Крупиферскій обидѣлся послѣднею выходкой и,
противъ своего обыкновенія, довольно холодно и
сухо сказалъ: — Есть случаи, въ которыхъ прини-
мающіе участіе помогаютъ, а не читаютъ диссерта-
ціи. Можетъ быть, все то, что вы говорите, правда—
я не стану возражать: будущее — дѣло темное; я
знаю одно: мнѣ теперь два выхода, — куда они ве-
дутъ трудно сказать, но третьяго нѣтъ: или бро-
ситься въ воду, или быть счастливѣйшимъ чело-
вѣкомъ.

— Лучше броситься въ воду: разомъ конецъ, ска-
залъ Круповъ, тоже нѣсколько оскорбленный, и вы-
нулъ красный платокъ.

Разговоръ этотъ, само-собою разумѣется, не
принесъ той пользы, которой отъ него ждалъ
докторъ Круповъ; можетъ — быть, онъ былъ хоро-
шій врачъ тѣла, но за душевныя болѣзни прини-
мался неловко. Онъ, вѣроятно, по собственному опыту
судилъ о силѣ любви: онъ сказалъ, что былъ нѣ-
сколько разъ влюбленъ, и, слѣдовательно, имѣлъ
большую практику, но именно потому-то онъ и не
умѣлъ обсудить такой любви, которая бываетъ одинъ
разъ въ жизни.

Круповъ ўшелъ разсерженный, и вечеромъ того
дня за ужиномъ у вице-губернатора декламировалъ
полтора часа на свою любимую тему—бранилъ жен-
щинъ и семейную жизнь, забывъ, что вице-губер-
наторъ былъ женатъ на третьей женѣ и отъ каж-
дой имѣлъ по нѣскольку человѣкъ дѣтей. Слова

— 72 —

Крупова почти не сдѣлали никакого вліянія на Кру-
циферскаго—я говорю почти, потому что неопредѣ-
ленное, неясное, но тяжелое впечатлѣніе осталось,
какъ поелѣ зловѣщаго крика ворона, какъ послѣ
встрѣчи съ покойникомъ, когда мы торопимся на
веселый пиръ. Все это изгладилось, само собою разу-
мѣется, при первомъ взглядѣ Любоньки.

Повѣсть, кажется, близка къ концу — говорите вы, разумѣется, радуясь.

—Извините, она еще не начиналась—отвѣчаю я съ должнымъ почтеніемъ.

—Помилуйте, остается послать за священникомъ!

—Да-съ; но вѣдь я считаю концомъ, когда за священникомъ посылаютъ, чтобъ онъ соборовалъ магомъ, да и то иной разъ не конецъ. А когда служитель церкви является съ тѣмъ, чтобъ вѣнчать, то это начало совсемъ новой повѣсти, въ которой только тѣ же лица. Они не замедлять явиться передъ вами.

V.

Владиміръ Бельтовъ.

Въ***,—впрочемъ, нѣтъ ни какой необходимости астрономически и географически точно опредѣлять мѣсто и время,—въ ХІХ столѣтіи, были въ губернскомъ городѣ NN дворянскіе выборы. Городъ ожидвлялся; часто были слышны бубенчики и скрипъ дорожныхъ экипажей; часто были видны помѣщичьи зимнія повозки, кибитки, возки всѣхъ возможныхъ видовъ, набитые внутри всякою всячиной и украшенные снаружи цѣлой дворней, въ шинеляхъ и тулурахъ, подвязанныхъ полотенцами; часть ея обывковенно городомъ шла пѣшкомъ, кланялась съ лавочниками, улыбалась стоящимъ у воротъ товарищамъ; другая спала во всѣхъ положеніяхъ человѣческаго тѣла, въ которыхъ неудобно спать. Мало по малу, помѣщичьи лошади перевезли почти всѣхъ

— 73 —

главныхъ дѣйствующихъ лицъ въ губернію, и от-
ставной корнетъ Дрягаловъ былъ ужъ на лицо и
украшалъ пунцоваго цвѣта занавѣсами окна своей
квартиры, нанятой на послѣднія деньги; онъѣздилъ
въ пять губерній на всѣ выборы и на главнѣйшія
ярмарки и нигдѣ не проигрывался, не смотря на
то, что съ утра до ночи игралъ въ карты, — и не
наживался, не смотря на то, что съ утра до ночи
выигрывалъ. И отставной генералъ Хрящовъ, сла-
вившійся музыкантамп, богачѣ, наѣздникъ, не смотря
на 65 лѣть, былъ на лицо; онъ являлся на выборы
давать четыре бала и всякій разъ отказываться бо-
лѣзнью отъ мѣста губернскаго предводителя, кото-
рое всякій разъ предлагали ему благородные дворяне.
Въ гостинныхъ начали появляться странные фраки,
покоившіеся цѣлое трехлѣтіе, переложенные табач-
нымъ листомъ, съ бархатными зоротниками, измѣ-
нившимися въ цвѣтѣ и сохранившими какую-то от-
чаянную форму; вмѣстѣ съ ними явились и стран-
ные мундиры всѣхъ временъ: и милиціонные, и съ
двумя рядами пуговицъ, и однобортные, и съ одной
эполетой, и совѣмь безъ эполетъ. Съ утра до ночи
дѣлаллись визиты; три года часть этихъ людей не
видалась и съ тяжелымъ чувствомъ замѣчали, глядя
другъ на друга, умноженіе сѣдныхъ волосъ, мор-
щинъ, худобы и толщины: тѣ же лица, а будто не
тѣ; геній разрушенія оставилъ на каждомъ свои
слѣды; а со стороны, съ чувствомъ еще болѣе тяже-
лымъ, можно было замѣтить совѣмь противополож-
ное, и эти три года такъ же прошли, какъ и три-
надцать, какъ и тридцать лѣть, предшествовавшія
имъ...

Во всемъ городѣ только и говорили о кандидатахъ, обѣдахъ, уѣздныхъ предводителяхъ, балахъ и судьяхъ. Правитель канцелярии гражданскаго губернатора третій день ломалъ голову надъ проэктомъ рѣчи; онъ испортилъ двѣ дести бумаги, писавъ: „милостивые государди, благородное NN-ское дворянство!...“ тутъ онъ останавливался и его брало раздумье, какъ начать: „позвольте мнѣ снова въ средѣ вашей“ лили:

— 74 —

„радуясь, что я въ средѣ вашей снова“... И онъ говорилъ старшему помощнику: «ахъ, Купріянъ Васильевичъ, самое запутанное уголовное дѣло легче въ семьсотъ разъ разобрать, нежели написать рѣчь!“— Вы бы попросили у Антона Антоновича „Образцыя сочиненія“; тамъ, я помню, есть рѣчи.—„Славная мысль! сказалъ правитель дѣлъ, страшно больно хлопнувъ по плечу своего помощника.—Ай-да Купріянъ Купріяновичъ!“ Правитель дѣлъ думалъ, что очень остро называть человѣка разъ по батюшкѣ, да разъ по самому себѣ. И онъ въ тотъ же вечеръ составилъ нѣсколько строкъ, руководствуясь рѣчью князя Холмскаго изъ „Марөы Посадницы“ Карамзина. Среди этихъ всеобщихъ и трудныхъ занятій вдругъ вниманье города, уже столь напряженное, обратилось на совершенно неожиданное, никому неизвѣстное лицо,—лицо, котораго никто не ждалъ ни даже корнетъ Дрягаловъ, ждавшій всѣхъ,— лицо, о которомъ никто не думалъ, которое было вовсе ненужно въ патріархальной семьѣ общинныхъ главъ, которое свалилось какъ съ неба, а въ самомъ дѣлѣ пріѣхало въ прекрасномъ англійскомъ дормёзѣ. Лицо это было отставной губернскій секретарь Владиміръ Петровичъ Бельтовъ; чего у него не довѣшивало со стороны чина, искупалось довольно хорошо 3,000 душъ незаложеннаго имѣнія; это имѣніе, Бѣлое-Поле, очень подробно знали избираемые и избиратели; но владѣтель Бѣлаго-Поля былъ какой-то миетъ, сказочное, темное лицо, о которомъ повѣствовали иногда всякія несбыточности, такъ какъ повѣствуютъ о далекихъ странахъ, о Камчаткѣ, о Калифорніи,—вещи странныя для насъ, невѣроятныя. Нѣсколько лѣтъ тому назадъ, говорили, напримѣръ, что Бельтовъ, только что вышедшій изъ университета, попалъ въ милость къ министру; потомъ, вслѣдъ за тѣмъ, говорили, что Бельтовъ разсорился съ нимъ и вышелъ въ отставку на зло своему покровителю. Этому не вѣрили. Есть лица, о которыхъ въ провинціяхъ составлено окончательное и опредѣленное понятіе; съ этими

— 75 —

лицами ссориться нельзя, а можно и должно имъ свидѣтельствовать почтеніе; вѣроятно ли, что Бель-товъ осмѣлился?.. нѣтъ, развѣ навлекъ на себя спра-ведливый гнѣвъ, развѣ проигрался въ карты, или спился, или увезъ у кого нибудь дочь, т. е. не у особы какой нибудь, а такъ, дочь чью нибудь. По-тотъ сказывали, что онъ уѣхалъ во Францію; къ этому догадливые и ученые прибавляли, что онъ никогда не воротится, что онъ принадлежитъ къ массонской ложѣ въ Парижѣ, и что ложа назначилъ его совѣстнымъ судьей въ Америку. „Весьма вѣро-ятно!“ говорили многіе: „онъ съ малыхъ лѣтъ былъ какъ брошенный; отецъ его умеръ, кажется, въ тотъ годъ, въ который онъ родился; мать вы знаете ка-кого происхожденія, притомъ женщина пустая, эк-зальте, да и гувернеръ имъ попался преразвращен-ный, никому не умѣлъ оказывать должнаго“. Сверхъ того, этимъ объясняли, почему онъ такъ запустилъ хозяйство; хотя мужики его славятся богатствомъ и ходятъ въ сапогахъ. Наконецъ, года три совѣмъ о немъ не говорили, и вдругъ это странное лицо, совѣстный судья отъ парижской массонской ложи въ Америкѣ, человѣкъ, ссорившійся съ тѣми, кото-рымъ надобно свидѣтельствовать глубочайшее поч-теніе, уѣхавшій во Францію на вѣки вѣковъ,—явил-ся передъ NN-скимъ обществомъ, какъ листъ пе-редъ травой, и явился для того, чтобъ пріискивать себѣ голоса на выборахъ. Во всемъ этомъ было чрезвычайно много непонятнаго для NN-скихъ жи-телей. Что за странное предпочтеніе губернской службы столичной? что за странное предпочтеніе службы по выборамъ? Потомъ Парижъ и дворян-ское депутатское собраніе, 3,000 душъ и чинъ гу-бернскаго секретаря... ну, было надъ чѣмъ потру-диться и безъ того занятымъ NN-цамъ.

Сильнѣйшая голова въ городѣ былъ, безспорно, предсѣдатель уголовной палаты; онъ рѣшалъ окон-чательно, безапелляціонно всѣ вопросы, занимав-шіе общество; къ нему зѣдили совѣщаться о семей-ныхъ дѣлахъ; онъ былъ очень ученъ, литераторъ и

— 76 —

философъ. У него былъ только одинъ соперникъ, пинспекторъ врачебной управы, Круповъ, и предсѣдатель какъ-то действительно конфузился при немъ; но авторитетъ Крупова далеко не былъ такъ всеобщъ, особенно послѣ того, какъ одна дама губернской аристократіи, очень чувствительная и не менѣе образованная, сказала при многихъ свидѣтеляхъ: „А уважаю Семена Ивановича; но можетъ ли человекъ понять сердце женщины, можетъ ли понять нѣжныя чувства души, когда онъ могъ смотрѣть на мертвыя тѣла и, можетъ быть, касался до нихъ рукою“?—Всѣ дамы согласились, что не можетъ, и рѣпили единогласно, что предсѣдатель уголовной палаты, не имѣющий такихъ свирѣпыхъ привычекъ, одинъ способенъ рѣшать вопросы нѣжные, гдѣ замѣшано сердце женщины, не говоря уже о всѣхъ прочихъ вопросахъ. Само собою разумѣется, что одна мысль блеснула почти у всѣхъ, когда явился Бельтовъ: что-то скажетъ Антонъ Антоновичъ на счетъ его пріѣзда?—Но Антонъ Антоновичъ былъ не такой человекъ, къ которому можно было такъ вдругъ адресоваться: что вы думаете о г. Бельтовѣ?—далеко нѣтъ; онъ даже, какъ нарочно (а весьма можетъ быть, что и въ самомъ дѣлѣ нарочно) три дня не былъ видимъ ни на вистѣ у випе-губернатора, ни на чаѣ у генерала Хрящова. Всѣхъ любозыпытнѣе съ своей стороны и всѣхъ предпріимчивѣе въ городѣ былъ одинъ совѣтникъ съ Анною въ петлицѣ, употреблявшій чрезвычайно ловко свой орденъ, такъ что какъ бы онъ ни сидѣлъ, или ни стоялъ, орденъ можно было видѣть со всѣхъ точекъ комнаты. Этотъ носитель ордена св. Анны въ петлицѣ рѣшился, въ воскресенье, отъ губернатора (у котораго онъ не могъ не быть въ воскресные и праздничные дни) заѣхать на минуту въ соборъ, и если предсѣдателя тамъ нѣтъ, ѣхать прямо къ нему. Подъезжая къ собору, совѣтникъ спросилъ квартальнаго поручика: тутъ ли предсѣдательскія сани?—„Никакъ нѣтъ-съ“, отвѣчалъ квартальный: „да должно быть ихъ высокоблагородіе и не будутъ, потому что сей-

— 77 —

часъ я видѣлъ—ихъ кучеръ Пафнушка шелъ въ питейный. " Послѣднее обстоятельство показалось очень важнымъ совѣтнику: не поѣдетъ же Антонъ Антоновичъ въ кафедральный соборъ, подумалъ онъ, на одной лошади, а гдѣ же Никешкѣ форейтору справиться съ парой буланыхъ! И онъ, не заходя ужъ въ соборъ, отправился къ предсѣдателю.

Предсѣдатель, вовсе не ожидая посѣщенія, сидѣлъ въ своемъ домашнемъ костюмѣ, состоявшемъ изъ какой то длинной вязаной куртки, изъ широкихъ панталонъ и валеныхъ сапоговъ на ногахъ. Онъ былъ не великъ ростомъ, широкоплечъ и съ огромной головой (умъ любить просторъ); всѣ черты лица его выражали какую-то важность, что-то торжественное и исполненное сознанія своей силы. Онъ обыкновенно говорилъ протяжно, съ удареніемъ, такъ, какъ слѣдуетъ говорить мужу, вершающему окончательно всѣ вопросы; если какой нибудь дерзновенный перебивалъ его, онъ останавливался, ждалъ минуту, двѣ, и потомъ повторялъ снова съ нажимомъ послѣднее слово, продолжая фразу точно въ томъ духѣ и характерѣ, въ какомъ началъ. Возраженій онъ не могъ терпѣть, да и не приходилось никогда ихъ слышать ни отъ кого, комѣ доктора Крупова; остальнымъ въ голову не приходило спорить съ нимъ, хотя многіе и не соглашались; самъ губернаторъ, чувствуя внутри себя все превосходство умственныхъ способностей предсѣдателя, отозвался о немъ, какъ о человѣкѣ необыкновенно умномъ, и говорилъ: „Помилуйте, ему не предсѣдателемъ быть уголовной палаты, повыше бы могъ подняться. Какія свѣдѣнія! да и потомъ вы послушайте его разсужденія—это просто Массильйонъ! Онъ много по службѣ потерялъ, посвящая большую часть времени чтенію и наукамъ.“ — И такъ этотъ-то господинъ, много потерявшій изъ любви къ наукамъ, сидѣлъ въ курткѣ передъ своимъ письменнымъ столомъ; подписавъ разные протоколы и выставивъ въ пустомъ мѣстѣ достодолжное число ударовъ за кормчество, за бродяжество и т. п., онъ до суха обтеръ

— 78 —

перо, положилъ его на столъ, взялъ съ полочки
книгу, переплетенную въ сафьянъ, раскрылъ ее и
началъ читать. Мало по малу, у него по лицу рас-
пространилось какое-то сладкое, невыразимое чув-
ство довольства. Но чтеніе продолжалось не долго;
явился на сцену совѣтникъ съ Анной въ петлицѣ.

— А я-съ какъ безпокоился на вашъ счетъ, ей
Богу! къ губернатору поздравить съ праздникомъ
пріѣхалъ,—васъ, Антонъ Антоновичъ, нѣть; вчера
не позволили на вистѣ быть; въ соборъ — вашихъ
саней нѣтъ; думаю, не равенъ часъ, вѣдь могли и
занемочь; всякій можетъ занемочь... отъ слова ни-
чего не сдѣлается. Что съ вамъ? Ей-Богу, я такъ
встревожился!

— Покорнѣйше васъ благодарю; я, слава Все-
вышнему, не жалуюсь на здоровье: прошу васъ за-
нять мѣсто, почтеннѣйшій господинъ совѣтникъ.

— Ахъ, Антонъ Антоновичъ! я, кажется, по-
мѣшалъ вамъ:—вы позволили читать.

— Ничего, мой почтеннѣйшій, ничего; у меня
есть время для музъ и есть для добрыхъ пріятелей.

— Вотъ-съ Антонъ Антоновичъ! я полагаю на
счетъ новенькихъ книжекъ можно теперь вамъ по-
снабдиться...

— Не люблю новыхъ, прервалъ предсѣдатель
дипломата-совѣтника: не люблю-съ новыхъ книгъ.
Вотъ и теперь перечитывалъ „Душеньку“ въ сотый
разъ, и истинно увѣряю васъ, съ новымъ удиви-
тельнымъ наслажденіемъ. Какая легкость, какое бо-
строуміе! — Да, Ипполпъ Оедоровичъ не завѣщалъ ни-
кому таланта.

Тутъ предсѣдатель прочелъ:

Злоумна ненависть, судя повсюду строго,
Очей имѣетъ много,
И видить сквозь покровъ закрытыя дѣла.
Вотще отъ сестръ своихъ царевна ихъ скрывала.
И день, и два, и три притворство продолжала,
Какъ будто бы она супруга вьявь ждала.
Сестры темнили видъ, подъ чѣмъ онъ былъ неявенъ,
Чего не вымыслитъ коварная хула?
Онъ былъ, по ихъ рѣчамъ, и страшенъ и злонравенъ.

— 79 —

— Вотъ-съ, перебилъ, въ свою очередь, совѣтникъ
это точно слово въ слово, какъ у насъ теперь гово-
рятъ объ вояжерѣ, посѣтившемъ нашъ городъ; охо-
та, право, пустословить.

Присвѣдатель посмотрѣлъ на него строго, и какъ
будто ничего не видалъ и не слыхалъ, продолжалъ:

Онъ былъ, по ихъ рѣчамъ, и страшенъ и злонравенъ.
И върно Душенька съ чудовищемъ жила.
Совѣты скромности въ сей часъ она забыла,
Сестры ли въ томъ виной, судьба ли то, иль рокъ,
Иль Душенькинъ то былъ порокъ,
Она, вздохнувъ, сестрамъ открыла,
Что только тѣнь одну въ супружествѣ любила,
Открыла, какъ и гдѣ приходить тѣнь на срокъ
И происшествія подробно разсказала,
Но только лишь сказать не знала,
Каковъ и кто ея супругъ,
Коллунъ, иль змѣй, иль богъ, иль духъ.

— Вотъ эти стихи не звукъ пустой, а стихи съ
душою и сердцемъ. Я, мой почтеннѣйшій госпо-
динъ совѣтникъ, по слабости ли моихъ способно-
стей, или по недостатку свѣтскаго образованія, не
понимаю новыхъ книгъ, съ Василія Андреевича
Жуковскаго начиная.

Совѣтникъ, который отъ роду ничего не читалъ,
кромѣ резолюціи губернскаго правленія, и то только
своего отдѣленія, по прочимъ онъ считалъ себя обя-
заннымъ высшей деликатностью подписывать не чи-
тая, замѣтилъ: „Безъ сомнѣнія; а вотъ я полагаю,
что пріѣзжіе изъ столицы не такъ думаютъ“.

— Что намъ до нихъ! отвѣтилъ предсѣдатель:
знаю и очень знаю, всѣ современныя изданія нынѣ
хвалять Пушкина; читалъ я и его. Стихи гладень-
кіе, но мысли нѣтъ, чувства нѣтъ, а для меня, ког-
да здѣсь нѣтъ (онъ ошибкою показалъ на правую
сторону груди), такъ одно пустословіе.

— Я самъ чрезвычайно люблю чтеніе, прибавилъ
совѣтникъ, которому никакъ не удалось овладѣть
предметомъ разговора—да времени совѣмъ не имѣю:
утро провозишься съ проклятыми бумагами; въ дѣ-

— 80 —

лахъ правленія истинно мало пищи уму и сердцу;
а вечеромъ—бостончикъ, вистикъ.

— Кто хочеть читать, возразилъ, воздержно улы-
баясь, предсѣдатель: тотъ не будетъ всякій вечеръ
сидѣть за картами.

— Конечно, такъ-съ; вотъ, напримѣръ, говорятъ
объ этомъ-съ Бельтовѣ, что онъ въ руки картъ не
беретъ, а все читаетъ.

Предсѣдатель промолчалъ.

— Вы вѣрно изволили слышать объ его приѣздѣ?

— Слышалъ что то подобное, отвѣчалъ небреж-
но философъ-судія.

— Говорятъ, страшной учености; вотъ-съ бу-
детъ вамъ подъ пару, право-съ; говорятъ, что даже
по итальянски умѣетъ.

— Гдѣ намъ, возразилъ съ чувствомъ собственнаго
достоинства предсѣдатель: гдѣ намъ! слыхали мы о
г. Бельтовѣ: и въ чужихъ краяхъ былъ, и въ ми-
нистерствахъ служилъ; куда намъ провинціальнымъ
медвѣдямъ! а впрочемъ, посмотримъ. Я лично не
имѣю чести его знать, онъ не посѣщалъ меня.

— Да онъ у его превосходительства не былъ-съ, а
вѣдь приѣхалъ, я думаю, дней пять тому назадъ...
Точно, сегодня въ обѣдъ будетъ пять дней. Я съ
Максимомъ Ивановичемъ обѣдалъ у полиціймейсте-
ра, и, какъ теперь помню, за пудиномъ услышали
мы колокольчикъ: Максимъ Иванычъ, знаете его
слабость, не вытерпѣлъ: матушка, говоритъ, Вѣра
Васпльевна, простите, подбѣжалъ къ окну и вдругъ
закричалъ: карета шестерней, да какая карета! Я
къ окну: точно карета шестерней, отличнѣйшая,
Юхима должно быть, работы, ей-Богу. Полиціймей-
стеръ сейчасъ унтера... „Бельтовъ-де изъ Петер-
бурга.“

— Мнѣ, сказать откровенно, началъ предсѣда-
тель нѣсколько таинственно: этотъ господинъ подо-
зрителенъ: онъ или промотался, или въ связяхъ съ
полиціей, или самъ подъ надзоромъ полиціи. Поми-
луйте, тащится 900 верстъ на выборы, имѣя 3,000
душъ!

— 81 —

— Конечно-съ, сомнѣнія вѣть. Признаюсь, дорого далъ бы я, чтобъ вы его увидѣли: тогда бы тотчасъ узнали, въ чемъ дѣло. Я вчера послѣ обѣда прогуливался: Семенъ Ивановичъ, для здоровья приказываетъ; прошолъ такъ раза два мимо гостиницы; вдругъ выходить въ сѣни молодой человѣкъ, я такъ и думалъ, что это онъ; спросилъ полового, говоритъ: это каммердинеръ; одѣть какъ нашъ братъ, нельзя узнать, что человѣкъ... Ахъ, Боже мой, да у вашегоъ подъѣзда остановилась карета!

— Что жъ, васъ это удивляетъ? возразилъ стоическій предсѣдатель: меня не рѣдко посѣщаютъ добрые знакомые.

— Да-съ; но, можетъ быть...

Въ эту минуту вошла въ комнату толстая, румяная горничная, въ глубокомъ дезабильѣ, и сказала: „приѣхалъ какой-то помѣщикъ въ каретѣ, я его не видала прежде, принимать, что ли?“

— Подай мнѣ халатъ, сказалъ предсѣдатель, и проси... Что-то въ родѣ улыбки показалось на лицѣ его въ то время, какъ онъ облекался въ свой шелковый халатъ цвѣта лягушечьей спинки. Совѣтникъ всталъ со стула и былъ въ сильномъ волненіи.

Человѣкъ лѣтъ тридцати, прилично и просто одѣтый, вошелъ, учтиво кланяясь хозяину. Онъ былъ строенъ, худощавъ, и въ лицѣ его какъ-то странно соединялись добродушный взглядъ съ насмѣшливыми губами, выраженіе порядочнаго человѣка съ выраженіемъ баловня, слѣды долгихъ и скорбныхъ думъ съ слѣдами страстей, которые, кажется, не обуздывались. Предсѣдатель, не теряя чувства своей доблести, приподнялся съ креселъ и показывалъ, стоя на одномъ мѣстѣ, видъ, будто онъ идетъ на встрѣчу.

— Я здѣшній помѣщикъ Бельтовъ, приѣхалъ сюда на выборы и счелъ себя обязаннымъ познакомиться съ вами.

— Чрезвычайно радъ, сказалъ предсѣдатель:

6

— 82 —

чрезвычайно радъ, и прошу покорнѣйше, мплости-
вый государь, занять мѣсто. Всѣ сѣли.

— Недавно изволили пріѣхать?

— Дней пять тому назадъ.

— Откуда?

— Изъ Петербурга.

— Ну, вамъ, послѣ столичнаго шума, будетъ очень скучно въ монотонной жизни маленькаго провинціального городка.

— Не знаю; но, право, не думаю; мнѣ какъ-то въ большихъ городахъ было очень скучно.

Оставимте на нѣсколько минутъ, или на нѣсколь-
ко страницъ, предсѣдателя и совѣтника, который,
послѣ получения Анны въ петлицу, ни разу не былъ
въ такомъ восторгѣ, какъ теперь: онъ пожиралъ
сердцемъ, умомъ, глазами и ушами пріѣзжаго, онъ
все высмотрѣлъ, и то, что у него жилетъ былъ не
застегнутъ на послѣднюю пуговицу, и то, что у
него въ нижней челюсти съ правой стороны зубъ
былъ выдернутъ, и проч., и проч. Оставимте ихъ
и займемся, какъ NN-цы, исключительно стран-
нымъ гостемъ.

VI.

Мы уже знаемъ, что отецъ Бельтова умеръ вскорѣ
послѣ его рожденія, и что мать его была экзальте
и обвинялась въ дурномъ поведеніи Бельтова. По
несчастію, нельзя не согласиться, что она одна изъ
главныхъ причинъ всѣхъ неудачъ въ карьерѣ сво-
его сына. Исторія этой женщины сама по себѣ очень
замѣчательна. Она родилась крестьянкой; дѣтъ пяти
ее взяли во дворъ; у ея барыни были двѣ дочери и
мужъ; мужъ заводилъ фабрики, дѣлалъ агрономи-
ческіе опыты и кончилъ тѣмъ, что заложилъ все
имѣніе въ Воспитательный Домъ. Вѣролтно, счптая,
что этимъ исполнилъ свое экономическое призваніе
въ мірѣ семъ, онъ умеръ. Разстройство дѣлъ ужас-
нуло вдову; она плакала, плакала, наконецъ утерла
слезы и съ мужествомъ великаго человѣка приня-