— 76 —

который занимал „съ семействомъ“ описанное выше
подземелье. Остальные члены дурнаго общества жили
въ такомъ же подземельи, побольше, которое отдѣлялось
отъ перваго двумя узкими корридорами. Свѣту здѣсь
было меньше, больше сырости и мрака. Вдоль стѣнъ
кое-гдѣ стояли деревянныя лавки и обрубки, замѣняв-
шіе стулья. Скамейки были завалены какими-то лох-
мотьями, замѣнявшими постели. Въ серединѣ, въ освѣ-
щенномъ мѣстѣ, стоялъ верстакъ, на котором по вре-
менамъ панъ Тыбурцій или кто-либо изъ темныхъ лич-
ностей работали столярныя подѣлки; былъ среди дурна-
го общества и сапожникъ, и корзинщикъ, но, кромѣ
Тыбурція, всѣ остальные ремесленники были или дил-
летанты, или же какіе-нибудь заморыши, или люди, у
которыхъ, какъ я замѣчалъ, слишкомъ сильно тряслись
руки, чтобы работа могла идти успѣшно. Полъ этого
подземелья былъ закиданъ стружками и всякими обрѣз-
ками; всюду виднѣлись грязь и безпорядокъ, хотя по
временамъ Тыбурцій за это сильно ругался и заставлялъ
кого-либо изъ жильцовъ подмести и хотя сколько-нибудь
убрать это мрачное жилье. Я не часто заходилъ сюда,
такъ какъ не могъ привыкнуть къ затхлому воздуху, и,
кромѣ того, въ трезвыя минуты здѣсь имѣлъ пребываніе
мрачный Лавровскій. Онъ обыкновенно или сидѣлъ на
лавочкѣ, спрятавъ лицо въ ладони и раскидавъ свои
длинные волосы, или ходилъ изъ угла въ уголъ быстры-
ми шагами. Отъ этой фигуры вѣяло чѣмъ-то тяжелымъ
и мрачнымъ, чего не выносили мои нервы. Но осталь-
ные сожители бѣдняги давно уже свыклись съ его стран-

— 77 —

ностями. Генералъ Туркевичъ заставлялъ его иногда переписывать набѣло сочиняемыя самимъ Туркевичемъ, прошенія и кляузы для обывателей или же шуточные пасквили, которые потомъ развѣшивалъ на фонарныхъ столбахъ. Лавровскій покорно садился за столикъ въ комнатѣ Тыбурція и по цѣлымъ часамъ выводилъ прекраснымъ почеркомъ ровныя строчки. Раза два мнѣ довелось видѣть, какъ его, безчувственно-пьянаго, тащили сверху въ подземелье. Голова несчастнаго, свѣсившись, болталась изъ стороны въ сторону, ноги безсильно тащились и стучали по каменнымъ ступенькамъ, на лицѣ виднѣлось выраженіе страданія, по щекамъ текли слезы. Мы съ Марусей, крѣпко прижавшись другъ къ другу, смотрѣли на эту сцену изъ дальнаго угла; но Валскъ совершенно свободно шнырялъ между большими, поддерживая то руку, то ногу, то голову безпомощнаго Лавровскаго.

Все, что мепя забавляло и интересовало въ этихъ людяхъ, какъ балаганное представленіе, на улицахъ, здѣсь, за кулисами. являлось въ своемъ настоящемъ, неприкращенномъ видѣ и тяжело угнетало дѣтское сердце.

Тыбурцій пользовался здѣсь непререкаемымъ авторитетомъ. Онъ открылъ эти подземелья; онъ здѣсь распоряжался, и всѣ его приказанія исполнялись. Вѣроятно, поэтому именно я не припомню ни одногоъ случая, когда бы кто-либо изъ этихъ людей, несомнѣнно потерявшихъ человѣческій обликъ, обратился ко мнѣ съ какимъ-нибудь дурнымъ предложеніемъ. Теперь, умудренный прозаическимъ опытомъ жизни, я знаю, конечно, что тамъ былъ

— 78 —

мелкій развратъ, грошевые пороки и гниль. Но когда эти люди и эти картины встаютъ въ моей памяти, за- тянутые дымкой прошедшаго, я вижу только черты тя- желаго трагизма, глубокаго горя и обѣдствій.

Дѣтство, юность — это великіе источники идеализма!

Осень все больше вступала въ свои права. Небо все чаще заволакивалось тучами; окрестности тонули въ ту- манномъ сумракѣ; потоки дождя шумно лились на землю, отдаваясь однообразнымъ и грустнымъ гуломъ въ под- земельяхъ.

Мнѣ стоило много труда урываться изъ дому въ та- кую погоду; впрочемъ, я только старался уйти незамѣ- ченнымъ; когда же возвращался домой весь вымокшій, то самъ развѣшивалъ платье противъ камина и смиренно ложился въ постель, философски отмалчиваясь подъ цѣ- лымъ градомъ упрековъ, которые лились изъ устъ ня- некъ и служанокъ.

Каждый разъ, придя къ своимъ друзьямъ, я замѣчалъ, что Маруся все больше хирѣетъ. Теперь она совсемъ уже не выходила на воздухъ, и сѣрый камень — темное, мол- чаливое чудовище подземелья — продолжалъ безъ пере- рывовъ свою ужасную работу, высасывая жизнь изъ ма- ленькаго тѣльца. Дѣвочка теперь большую часть времени проводила въ постели, и мы съ Валекомъ истощали всѣ усилія, чтобы развлечь ее и позабавить, чтобы вызвать тихіе переливы ея слабаго смѣха.

Теперь, когда я окончательно сжился съ дурнымъ об- ществомъ, грустная улыбка Маруси стала мнѣ почти такъ же дорога, какъ улыбка сестры; но тутъ никто не

— 79 —

ставилъ мнѣ вѣчно на видъ мою испорченность, тутъ не было ворчливой няньки, тутъ я былъ нуженъ, я чувствовалъ, что каждый разъ мое появленіе вызываетъ румянецъ оживленія на щекахъ дѣвочки. Валекъ обнималъ меня, какъ брата, и даже Тырбуцій по временамъ смотрѣлъ на насъ троихъ какими-то странными глазами, въ которыхъ что-то мерцало, точно слеза.

На время небо опять прояснилось; съ него сбѣжали послѣднія тучи, и надъ просыхающею землей, въ послѣдній разъ передъ наступленіемъ зимы, засіяли солнечные дни. Мы каждый день выносили Марусю наверхъ, и здѣсь она какъ будто оживала; дѣвочка смотрѣла вокругъ широко раскрытыми глазами, на щекахъ ея загорался румянецъ; казалось, что вѣтеръ, обдававшій ее своими свѣжими, живительными взмахами, возвращалъ ей частицы жизни, похищенныя сѣрыми камнями подземелья. Но это продолжалось такъ недолго...

Между тѣмъ, надъ моею головой тоже стали собираться тучи.

Однажды, когда я, по обыкновенію, утромъ проходилъ по аллямъ сада, я увидѣлъ въ одной изъ нихъ отца, а рядомъ стараго Януша изъ займка. Старикъ подобострастно кланялся и что-то говорилъ, а отецъ столпъ съ угрюмымъ видомъ и на любу его рѣзко обозначилась складка нетерпѣливаго гнѣва. Наконецъ, онъ протянулъ руку, какъ бы отстраняя Януша съ своей дороги, и сказалъ:
— Уходите! Вы просто старый сплетникъ!

Старикъ какъ-то заморгалъ и, держа шапку въ рукахъ, опять забѣжалъ впередъ и загородилъ отцу до-

— 80 —

рогу. Глаза отца сверкнули гнѣвомъ. Янушъ говорилъ
тихо и словъ его мнѣ не было слышно, за то отрывис-
тыя фразы отца доносились совершенно явственно, па-
дая точно удары хлыста.

— Не вѣрю ни одному слову... Что вамъ надо отъ
этихъ людей? Гдѣ же доказательства?... Словесныхъ до-
носовъ я не слушаю, а письменный вы обязаны дока-
зать... Молчать! Это уже мое дѣло!... Не желаю и слу-
шать.

Наконецъ, онъ такъ рѣшительно отстранилъ Януша,
что тотъ не посмѣлъ болѣе надобдать ему; отецъ повер-
нулъ въ боковую аллею, а я побѣжалъ къ калиткѣ.

Я сильно недолюбливалъ стараго филина изъ зàмка и
теперь сердце мое дрогнуло предчувствіемъ. Я понялъ,
что подслушанный мною разговоръ относился къ моимъ
друзьямъ и, быть можетъ, также ко мнѣ.

Тыбурцій, которому я разсказалъ объ этомъ случаѣ,
скорчилъ ужасную гримасу:

— У-уфъ, малый, какая это непріятная новость!...
О, проклятая старая лисица!

— Отецъ его прогналъ, — замѣтилъ я, въ видѣ утѣ-
шенія.

— Твой отецъ, малый, самый лучшій изъ всѣхъ судей,
начиная съ Соломона... Однако, знаешь ли ты, что та-
кое curriculum vitae? Не знаешь, конечно. Ну, а форму-
лярный списокъ знаешь? Ну, вотъ видишь ли: curriculum
vitae это есть формулярный списокъ человѣка, не слу-
жившаго въ уѣздномъ судѣ, и если только старый сычѣ
кое-что пронюхалъ и сможетъ доставить твоему отцу

— 81 —

мой списокъ, то... ахъ, клянусь Богородицей, не желалъ
бы я попасть къ судьѣ въ лапы...

— Развѣ онъ злой? — спросилъ я, вспомнивъ отрывы
Валека.

— Нѣтъ, нѣтъ, малый! Храни тебя Богъ подумать
это объ отцѣ. У твоего отца есть сердце; быть можетъ,
онъ уже и теперь знаетъ все, что можетъ сказать ему
Янушъ, но онъ молчитъ; онъ не считаетъ нужнымъ
травить стараго беззубаго звѣря въ его послѣдней бер-
логѣ... Но, малый, какъ бы тебя объяснить это?... Твой
отецъ служитъ господину, катораго имя—законъ. У него
есть глаза и сердце только до тѣхъ поръ, пока законъ
спитъ себѣ на полкахъ; когда же этотъ господинъ сой-
детъ оттуда и скажетъ твоему отцу: „а ну-ка, судья,
не взяться ли намъ за Тыбурція Драба или какъ тамъ
его зовутъ?“ — съ этого момента судья тотчасъ запираетъ
свое сердце на ключъ, и тогда у судьи такія твердыя лапы,
что скорѣе міръ повернется въ другую сторону, чѣмъ
панъ Тыбурцій вывернется изъ его рукъ... Понимаешь
ты, малый?... И за это я и всё еще больше уважаемъ тво-
его отца, потому что онъ вѣрный слуга своего господина,
а такіе люди рѣдки. Будь у закона все такіе слуги, онъ
могъ бы спать себѣ спокойно на своихъ полкахъ и ни-
когда не просыпаться... Вся бѣда моя въ томъ, что у
меня съ закономъ вышла когда-то, давно уже, ссора...
ахъ, малый, очень крупная ссора!

Съ этими словами Тыбурцій всталъ, взялъ на руки
Марусю и, отойдя съ нею въ дальній уголъ, сталъ цѣ-
ловать ее, прижимаясь своею безобразною головой къ ея

6

— 82 —

маленькой груди. А я остался на мѣстѣ и долго стоялъ
въ одномъ положеніи, подъ впечатлѣніемъ странныхъ
рѣчей страннаго человѣка. Несмотря на причудливые
и непонятные обороты, я отлично схватилъ сущность
того, что говорилъ объ отцѣ Тыбурцій, и фигура отца
въ моемъ представленіи еще выросла, облеклась орео-
ломъ грозной, но симпатичной силы и даже какого-то
величія. Но вмѣстѣ съ тѣмъ усиливалось и другое,
горькое чувство... „Вотъ онъ какой, — думалось мнѣ, —
но все же онъ меня не любитъ“.

## IX.
### Кукла.

Ясные дни миновали и Марусѣ опять стало хуже. На
всѣ наши ухищренія, съ цѣлью занять ее, она смотрѣла
равнодушно своими большими, потемнѣвшими и непо-
движными глазами и мы давно уже не слышали ея смѣха.
Я сталъ носить въ подземелье свои игрушки, но и онѣ
развлекали дѣвочку только на короткое время. Тогда я
рѣшился обратиться къ своей сестрѣ Сонѣ.

У Сони была большая кукла, съ ярко раскрашеннымъ
лицомъ и роскошными льняными волосами, подарокъ
покойной матери. На эту куклу я возлагалъ большія
надежды, и потому, отозвавъ сестру въ боковую аллейку
сада, попросилъ дать мнѣ ее на время. Я такъ убѣди-
тельно просилъ ее объ этомъ, такъ живо описалъ ей
обѣдную больную дѣвочку, у которой никогда не было

— 83 —

своихъ игрушекъ, что Соня, которая сначала только прижимала куклу къ себѣ, отдала мнѣ ее и обѣщала въ теченіе двухъ-трехъ дней играть другими игрушками, ничего не упоминая о куклѣ.

Дѣйствіе этой нарядной фаянсовой барышни на нашу больную превзошлю всѣ мои ожиданія. Маруся, которая увядала, какъ цвѣтокъ осенью, казалось, вдругъ опять ожила. Она такъ крѣпко меня обнимала, такъ звонко смѣялась, разговаривая съ своею новою знакомой... Маленькая кукла сдѣлала почти чудо: Маруся, давно уже не сходившая съ постели, стала ходить, водя за собой свою бѣлокурую дочку, и по временамъ бѣгала даже, попрежнему шлепая по полу слабыми ногами.

За то мнѣ эта кукла доставила очень много тревожныхъ минутъ. Прежде всего, когда я несъ ее за пазухой, направляясь съ нею на гору, въ дорогѣ мнѣ попался старый Янушъ, который долго провожалъ меня глазами и качалъ головой. Потомъ, дня черезъ два, старушка-нянька замѣтила пропажу и стала соваться по угламъ, вездѣ разыскивая куклу. Соня старалась унять ее, но свои наивными увѣреніями, что ей кукла не нужна, что кукла ушла гулять и скоро вернется, только вызывала педоумѣніе служанокъ и возбуждала подозрѣніе, что тутъ не простая пропажа. Отецъ ничего еще не зналъ, но къ нему опять приходилъ Янушъ и былъ прогнанъ на этотъ разъ съ еще большимъ гнѣвомъ; однако, въ тотъ же день отецъ остановилъ меня на пути къ садовой калиткѣ и велѣлъ остаться дома. На слѣдующій день повторилось то же, и только черезъ четыре

6*

— 84 —

дня я всталъ рано утромъ и махнулъ черезъ заборъ, пока
отецъ еще спалъ.

На горѣ дѣла опять были плохи. Маруся опять слегла,
и ей стало еще хуже: лицо ея горѣло страннымъ румян-
цемъ, бѣлокурые волосы раскидались по подушкѣ; она
никого не узнавала. Рядомъ съ ней лежала злоотлуч-
ная кукла, съ розовыми щеками и глупыми блестящими
глазами.

Я сообщилъ Валеку свои опасенія, и мы рѣшили, что
куклу необходимо унести обратно, тѣмъ болѣе, что Ма-
руся этого и не замѣтить. Но мы ошиблись: какъ только
я вынулъ куклу изъ рукъ лежавшей въ забытьи дѣвоч-
ки, она открыла глаза, посмотрѣла передъ собой смут-
нымъ взглядомъ, какъ будто не видя меня, не сознавая,
что съ ней происходитъ, и вдругъ заплакала тихо, тихо,
но вмѣстѣ съ тѣмъ такъ жалобно, и въ исхудаломъ
лицѣ, подъ покровомъ бреда, мелькнуло выраженіе та-
кого глубокаго горя, что я тотчасъ же съ испугомъ по-
ложилъ куклу на прежнее мѣсто. Дѣвочка улыбнулась,
прижала куклу къ себѣ и успокоилась. Я понялъ, что
хотѣлъ лишить моего маленькаго друга первой и послѣд-
ней радости ея недолгой жизни.

Валекъ робко посмотрѣлъ на меня.

— Какъ же теперь будетъ? — спросилъ онъ грустно.

Тыбурцій, сидя на лавочкѣ съ печально понуренною
головой, также смотрѣлъ на меня вопросительнымъ взгля-
домъ. Поэтому я постарался придать себѣ видъ по воз-
можности безпечный и сказалъ:

— Ничего! Нянька, навѣрное, ужъ забыла.

- 85 -

Но старуха не забыла. Когда я на этотъ разъ возвращался домой, у калитки мнѣ опять попался Янушъ; Соню я засталъ съ заплаканными глазами, а нянька кинула на меня сердитый, подавляющій взглядъ и что-то ворчала беззубымъ, шамкавшимъ ртомъ.

Отецъ спросилъ у меня, куда я ходилъ, и, выслушавъ внимательно обычный отвѣтъ, ограничился тѣмъ, что вторилъ мнѣ приказъ ни подъ какимъ видомъ не отлучаться изъ дому безъ его позволенія. Приказъ былъ катаегориченъ и оченъ рѣшителенъ; ослушаться его я не посмѣлъ, но не рѣшался также и обратиться къ отцу за позволеніемъ.

Прошло четыре томительныхъ дня. Я грустно ходилъ по саду и съ тоской смотрѣлъ по направленію къ горѣ, ожидая, кромѣ того, грозы, которая собиралась надъ моею головой. Что будетъ, я не зналъ, но на сердцѣ у меня было тяжело. Меня въ жизнь никто еще не наказывалъ; отецъ не только не трогалъ меня пальцемъ, но я отъ него не слышалъ никогда ни одного рѣзкаго слова. Теперь меня томило тяжелое предчувствіе.

Наконецъ, меня позвали къ отцу, въ его кабинетъ. Я вошелъ и робко остановился у притолки. Въ окно заглядывало грустное осеннее солнце. Отецъ нѣкоторое время сидѣлъ въ своемъ креслѣ, передъ портретомъ матери, и не поворачивался ко мнѣ. Я слышалъ тревожный стукъ собственнаго сердца.

Наконецъ, онъ повернулся. Я поднялъ на него глаза и тотчасъ же ихъ опустилъ въ землю. Лицо отца покажалось мнѣ страшнымъ. Прошло около полминуты и въ

— 86 —

теченіе этого времени я чувствовалъ на себѣ тяжелый и неподвижный, подавляющій взглядъ.

— Ты взялъ у сестры куклу?

Эти слова упали вдругъ на меня такъ отчетливо и рѣзко, что я вздрогнулъ.

— Да, —отвѣтилъ я тихо.

— А знаешь ты, что это подарокъ матери, которымъ ты долженъ бы дорожить, какъ святыней?... Ты ук-ралъ ее?

— Нѣтъ, —сказалъ я, подымая голову.

— Какъ нѣтъ? — вскрикнулъ вдругъ отецъ, отталкивая кресло. — Ты укралъ ее и снесъ... Кому ты снесъ ее?... Говори!

Онъ быстро подошелъ ко мнѣ и положилъ мнѣ на плечо тяжелую руку. Я съ усиліемъ поднялъ голову и взглянулъ вверхъ. Лицо отца было блѣдно. Складка боли, которая со смерти матери залегла у него между бровями, не разгладилась и теперь, но глаза горѣли мрачнымъ гнѣвомъ. Я весь съежился. Изъ этихъ глазъ, глазъ отца, глянуло на меня, какъ мнѣ показалось, безуміе или... ненависть.

— Ну, что-жь ты?... Говори! — и рука, державшая мое плечо, сжала его сильнѣе.

— Н-не скажу, —отвѣтилъ я тихо.

— Нѣтъ, скажешь! — отчеканилъ отецъ и въ голосѣ его зазвучала угроза.

— Не скажу, — прошепталъ я еще тише.

— Скажешь, скажешь!...

Онъ повторилъ это слово сдавленнымъ голосомъ, точно

-- 87 --

оно вырывалось у него съ болью и усиліемъ. Я чувствовалъ, какъ дрожала его рука, и, казалось, слышалъ даже клокотавшее въ груди его обѣшенство. И я все ниже опускалъ голову, и слезы одна за другой капали изъ своихъ глазъ на полъ; но я все повторялъ едва слышно:

— Нѣтъ... не скажу... никогда, никогда не скажу...

Въ эту минуту во мнѣ сказался сынъ моего отца. Онъ не добился бы отъ меня иного отвѣта самыми страшными муками. Въ моей груди, на встрѣчу его угрозамъ, подымалось едва сознанное оскорбленное чувство покинутаго ребенка и какая-то жгучая любовь къ тѣмъ, чьей выдачи онъ у меня требовалъ.

Отецъ тяжело перевелъ духъ. Я съежился еще болѣе; горькія слезы жгли мои щеки. Я ждалъ.

Изобразить чувство, которое я испытывалъ въ то время, очень трудно. Я зналъ, что въ его груди кипитъ обѣшенство, что, быть можетъ, черезъ секунду мое тѣло забьется безпомощно въ его сильныхъ и изступленныхъ рукахъ. Что онъ со мной сдѣлаетъ? — швырнетъ... изломаетъ... но мнѣ теперь кажется, что я боялся не этого... Даже въ эту страшную минуту я любилъ этого человѣка, но вмѣстѣ съ тѣмъ инстинктивно чувствовалъ, что вотъ сейчасъ онъ обѣшенымъ насиліемъ разобьетъ мою любовь въ дребезги, что затѣмъ, пока я буду жить, въ его рукахъ и послѣ, навсегда, навсегда въ моемъ сердцѣ вспыхнетъ та же пламенная ненависть, которая мелькнула для меня въ его мрачныхъ глазахъ.

Теперь я совсемъ пересталъ бояться; въ моей груди защекотало что-то вродѣ задорнаго, дерзкаго вызова...

— 88 —

Кажется, я ждалъ и желалъ, чтобы катастрофа, нако-
нецъ, разразилась. Если такъ... пусть... тѣмъ лучше,— да,
тѣмъ лучше... тѣмъ лучше...

Отецъ опять тяжело вздохнулъ. Я уже не смотрѣлъ
на него, только слышалъ этотъ вздохъ, тяжелый, преры-
вистый, долгій... Справился ли онъ самъ съ овладѣвшимъ
имъ изступленіемъ, или это чувство не получило исхода
благодаря послѣдующему неожиданному обстоятельству,—
я и до сихъ поръ не знаю. Знаю только, что въ эту
критическую минуту раздался вдругъ за открытымъ ок-
номъ рѣзкій голосъ Тыбурція.

— Эге-ге!... Мой бѣдный маленькій другъ...

„Тыбурцій пришелъ!“ — промелькнуло у меня въ го-
ловѣ, но этотъ приходъ не произвелъ на меня никакого
впечатлѣнія. Я весь превратился въ ожиданіе, и даже
чувствуя, какъ дрогнула рука отца, лежавшая на моемъ
плечѣ, я не представлялъ себѣ, чтобы появленіе Ты-
бурція или какое бы то ни было другое внѣшнее обсто-
ятельство могло стать между мною и отцомъ, могло от-
клонить то, что я считалъ неизбѣжнымъ и чего ждалъ
съ приливомъ задорнаго и отвѣтнаго гнѣва.

Между тѣмъ, Тыбурцій быстро отперъ входную дверь
и, остановившись на порогѣ, въ одну секунду оглядѣлъ
насъ обоихъ своими острыми, рысьими глазами. Я до
сихъ поръ помню малѣйшую черту этой сцены. На мгно-
веніе въ зеленоватыхъ глазахъ, въ широкомъ некраси-
вомъ лицѣ уличнаго оратора мелькнула холодная и зло-
радная насмѣшка, но это было только на мгновеніе. За-

— 89 —

тѣмъ онъ покачалъ головой, и въ его голосѣ зазвучала скорѣе грусть, чѣмъ обычная иронія.

— Эге-ге!... Я вижу моего молодаго друга въ затруднительномъ положеніи...

Отецъ встрѣтилъ его мрачнымъ, угрожающимъ взглядомъ, но Тыбурцій выдержалъ этотъ взглядъ спокойно. Теперь онъ былъ серьезенъ, не кривлялся и глаза его глядѣли какъ-то особенно грустно.

— Панъ судья! — заговорилъ онъ мягко, — вы чело- вѣкъ справедливый... отпустите ребенка. Малый былъ въ дурномъ обществѣ, но видитъ Богъ, онъ не сдѣлалъ дурнаго дѣла, и если его сердце лежитъ къ моимъ обор- ваннымъ бѣднягамъ, то, клянусь Богородицей, лучше велите меня повѣсить, но я не допущу, чтобы мальчикъ пострадалъ изъ-за этого. Вотъ твоя кукла, малый!...

Онъ развязалъ узелокъ и вынулъ оттуда куклу.

Рука отца, державшая мое плечо, разжалась. Въ лицѣ виднѣлось изумленіе.

— Что это значитъ? — спросилъ онъ, наконецъ.

— Отпустите мальчика, — повторилъ Тыбурцій, и его широкая ладонь любовно погладила мою опущенную голову. — Вы ничего не добьетесь отъ него угрозами, а, между тѣмъ, я охотно разскажу вамъ все, что вы желаете знать... Выйдемъ, панъ судья, въ другую комнату.

Отецъ, все время смотрѣвшись на Тыбурція удивленными глазами, повиновался. Оба они вышли, а я остался на мѣстѣ, подавленный опущеніями, переполнившими мое сердце. Въ ту минуту я ни въ чемъ не отдавалъ себѣ отчета, и если теперь я помню всѣ детали этой

— 90 —

сцены, если я помню даже, какъ за окномъ возились воробьи, а съ рѣчки доносился мѣрный плескъ веселъ,— то это просто механическое дѣйствіе памяти. Ничего этого тогда для меня не существовало; былъ только маленькій мальчикъ, въ сердѣ котораго встряхнули два разнородныя чувства: гнѣвъ и любовь—такъ сильно, что это сердце замутилось, какъ мутятся отъ толчка въ стаканѣ двѣ оставшіяся разнородныя жидкости. Былъ такой мальчикъ, и этотъ мальчикъ былъ я, и мнѣ са- мому себя было какъ будто жалко. Да еще были два голоса, смутнымъ, хотя и оживленнымъ говоромъ звучав- шіе за дверью...

Я все еще стоялъ на томъ же мѣстѣ, какъ дверь кабинета отворилась и оба собесѣдники вошли. Я опять почувствовалъ на своей головѣ чью-то руку и вздрогнулъ. То была рука отца, нѣжно гладившаго мои волосы.

Тыбурцій взялъ меня на руки и посадилъ, въ при- сутствіи отца, къ себѣ на колѣна.

— Приходи къ намъ,— сказалъ онъ,—отецъ тебя от- пуститъ попрощаться съ моею дѣвочкой. Она... она умерла.

Голосъ Тыбурція дрогнулъ, онъ странно заморгалъ глазами, но тотчасъ всталъ, поставилъ меня на полъ, выпрямился и быстро ушелъ изъ комнаты.

Я вопросительно поднялъ глаза на отца. Теперь пе- редо мной стоялъ другой человекъ, но въ этомъ именно человекъ я нашелъ что-то родное, чего тщетно искалъ въ немъ прежде. Онъ смотрѣлъ на меня обычнымъ сво-

— 91 —

имъ задумчивымъ взглядомъ, но теперь въ этомъ взглядѣ виднѣлся оттѣнокъ удивленія и какъ будто вопросъ. Казалось, буря, которая только что пронеслась надъ нами обоими, разсѣяла тяжелый туманъ, нависшій надъ душой отца, застилавшій его добрый и любящій взглядъ... и отецъ только теперь сталъ узнавать во мнѣ знакомыя черты своего роднаго сына.

Я довѣрчиво взялъ его руку и сказалъ:

— Я вѣдь не укралъ... Соня сама дала мнѣ, на время...

— Д-да,—отвѣтилъ онъ задумчиво,— я знаю... Я виноватъ передъ тобою, мальчикъ, и ты постараешься когда-нибудь забыть это, не правда ли?

Я съ живостью схватилъ его руку и сталъ ее цѣло-
вать. Я зналъ, что теперь никогда уже онъ не будетъ
смотрѣть на меня тѣми страшными глазами, какими смот-
рѣлъ за нѣсколько минутъ передъ тѣмъ, и долго сдер-
живаемая любовь невозбранно хлынула цѣлымъ потокомъ.
Теперь я уже его не боялся.

— Ты отпустишь меня теперь на гору? — спросилъ я,
вспомнивъ вдругъ приглашеніе Тыбурція.

— Д-да... Ступай, ступай, мальчикъ, попрощайся... — ласково проговорилъ онъ все еще съ тѣмъ же оттѣнкомъ недоумѣнія въ голосѣ. — Да, впрочемъ, постой... пожалуйста, мальчикъ, погоди немного.

Онъ ушелъ въ свою спальню и, черезъ минуту выйдя
оттуда, сунулъ мнѣ въ руку нѣсколько бумажекъ.

— Передай это... Тыбурцію... Скажи, что я покор-
нѣйше прошу его... понимаешь?... покорнѣйше прошу

— 92 —

взять эти деньги... отъ тебя... Ты понялъ?... Да еще ска-
жи,— добавилъ отецъ, какъ будто колеблись,— скажи, что
если онъ знаетъ одного тутъ... Өедоровича, то пусть ска-
жетъ, что этому Өедоровичу лучше уйти изъ нашего го-
рода. Теперь ступай, мальчикъ, ступай скорѣе.

Я догналъ Тыбурція уже на горѣ и, запыхавшись, не-
складно исполнилъ порученіе отца.

— Покорнѣйше просить... отецъ... — и я сталъ совать ему въ руку данные отцомъ деньги.

Я не глядѣлъ ему въ лицо. Деньги онъ взялъ и мрачно выслушалъ дальнѣйшее порученіе относительно Өедоровича.

Въ подземельи, въ темномъ углу, на лавочке, лежала Маруся. Слово смерть не имѣть еще полнаго значенія для дѣтскаго слуха, и горѣя слезы только теперь, при видѣ этого безжизненнаго тѣла, сдавили мнѣ горло. Моя маленькая пріятельница лежала серьезная и грустная, съ печально вытянутымъ личикомъ. Закрытые глаза слегка ввалились и еще рѣзче оттѣнились синевой. Ротикъ немного раскрылся, съ выраженіемъ дѣтской печали. Маруся какъ будто отвѣчала этою гримаской на наши слезы.

Профессоръ стоялъ у изголовья и безучастно качалъ головой. Штыкъ-юнкеръ стучалъ въ углу топоромъ, готовья, съ помощью нѣсколькихъ темныхъ личностей, гробикъ изъ старыхъ досокъ, сорванныхъ съ крыши часовни. Лавровскій, трезвый и съ выраженіемъ полнаго сознанія, убиралъ Марусю собранными имъ самимъ осен-

— 93 —

ними цвѣтами. Валекъ спалъ въ углу, вздрагивая сквозь
сонъ всѣмъ тѣломъ, и по временамъ нервно всхлипывалъ.

Заключіе.

Вскорѣ послѣ описанныхъ событий члены дурнаго об-
щества разсѣялись въ разныя стороны. Остались только
профессоръ, попрежнему, до самой смерти слонявшійся
по улицамъ города, да Туркевичъ, которому отецъ да-
валъ по временамъ кое-какую письменную работу. Я, съ
своей стороны, пролилъ немало крови въ битвахъ съ ев-
рейскими мальчишками, терзавшими профессора напоми-
напіемъ о рѣжущихъ и колющихъ орудіяхъ.

Штыкъ-юнкеръ и темныя личности отправились куда-то
искать счастія. Тыбурцій и Валекъ совершенно неожиданно
исчезли, и никто не могъ сказать, куда они направились теперь, какъ никто не зналъ, откуда они пришли
въ нашъ городъ.

Старая часовня сильно пострадала отъ времени. Сна-
чала у нея провалилась крыша, продавивъ потолокъ под-
земелья. Потомъ вокругъ часовни стали образовываться
обвалы, и она стала еще мрачнѣе; еще громче завыва-
ютъ въ ней филины, а огни на могилахъ темными осен-
ними ночами вспыхиваютъ синимъ, зловѣщимъ свѣтомъ.

Только одна могила, огороженная частоколомъ, каж-
дую весну зеленѣла свѣжимъ дерномъ, пестрѣла цвѣ-
тами.

Мы съ Соней, а иногда даже съ отцомъ, посѣщали

— 94 —

эту могилу; мы любили сидеть на ней въ тѣни смутно
лепечущей березы, въ виду тихо сверкавшаго въ туманѣ
города. Тутъ мы съ сестрой вмѣстѣ читали, думали, дѣ-
лились своими первыми молодыми мыслями, первыми
планами крылатой и честной юности.

Когда же пришло время и намъ оставить тихій род-
ной городъ, здѣсь же, въ послѣдній день, мы оба, пол-
ные жизни и надежды, произносили надъ маленькою мо-
гилкой свои обѣты.

1885 г.

СОНЪ МАКАРА.

(Святочный разсказь),

Этотъ сонъ видѣлъ бѣдный Макаръ, который загналъ
своихъ телятъ въ далекія, угрюмыя страны,— тотъ са-
мый Макаръ, на котораго, какъ извѣстно, валятся всѣ
шишки.

Его родина — глухая слободка Чалганъ — затерялась
въ далекой якутской тайгѣ. Отцы и дѣды Макара отво-
евали у тайги кусокъ промерзшей землицы, и хотя уг-
рюмая чаща все еще стояла вокругъ враждебною стѣ-
ной, они не унывали. По расчищенному мѣсту побѣжа-
ли изгороди, стали скирды и стога, разростались малень-
кія дымныя юртенки; наконецъ, точно побѣдное знамя,
на холмикѣ изъ середины поселка выстрѣлила къ необ
колокольня. Сталъ Чалганъ большою слободой.

Но пока отцы и дѣды Макара воевали съ тайгой,
жгли ее огнемъ, рубили желѣзомъ, сами они незамѣтно
дичали. Женясь на якуткахъ, они перенимали якутскій
языкъ и якутскіе нравы. Характеристическія черты ве-
ликаго русскаго племени стирались и исчезали.

7*

— 98 —

Какъ бы то ни было, все же мой Макаръ твердо помнилъ, что онъ коренной чалганскій крестьянинъ. Онъ здѣсь родился, здѣсь жилъ, здѣсь же предполагалъ умереть. Онъ очень гордился своимъ званіемъ и иногда ругалъ другихъ „погаными якутами“, хотя, правду сказать, самъ не отличался отъ якутовъ ни привычками, ни образомъ жизни. По-русски онъ говорилъ мало и довольно плохо, одѣвался въ звѣриныя шкуры, носилъ на ногахъ „торбаса“, питался въ обычное время одною лепешкой съ настоемъ кирпичнаго чая, а въ праздники и въ другихъ экстренныхъ случаяхъ съѣдалъ топленаго масла именно столько, сколько стояло передъ нимъ на столѣ. Онъ ѣздилъ очень искусно верхомъ на быкахъ, а въ случаѣ болѣзни призывалъ шамана, который, бѣснулся, со скрежетомъ кидался на него, стараясь испугать и выгнать изъ Макара засѣвшую хворь.

Работалъ онъ страшно, жилъ бѣдно, терпѣлъ голодъ и холодъ. Были ли у него какія-нибудь мысли, кромѣ непрестанныхъ заботъ о лепешкѣ и чаѣ? Да, были.

Когда онъ бывалъ пьянъ, онъ плакалъ. „Какая наша жизнь! — говорилъ онъ, — Господи Боже!“ Кромѣ того, онъ говорилъ иногда, что желалъ бы все бросить и уйти „на гору“. Тамъ онъ не будетъ ни пахать, ни сѣять, не будетъ рубить и возить дровъ, не будетъ даже молотъ зерно на ручномъ жерновѣ. Онъ будетъ только спасаться. Какая это гора, гдѣ она — онъ точно не зналъ; зналъ только, что гора эта есть, во-первыхъ, а, во-вторыхъ, что она гдѣ-то далеко, — такъ далеко, что оттуда его нельзя будетъ добыть самому тойону-исправ-

— 99 —

нику... Податей платить, понятно, онъ также не бу-
детъ...

Трезвый онъ оставлялъ эти мысли, быть можетъ, со-
знавая невозможность найти такую чудную гору; но пья-
ный становился отважнѣе. Онъ допускалъ, что можетъ
не найти настоящую гору и попасть на другую. „Тогда
пропадать буду“,—говорилъ онъ, но, все-таки, собирал-
ся; если же не приводилъ этого намѣренія въ исполне-
ніе, то, вѣроятно, потому, что поселенцы-татары прода-
вали ему всегда скверную водку, настоящную для крѣ-
пости на махоркѣ, отъ которой онъ вскорѣ впадалъ въ
безсиліе и становился болѣнъ.

Дѣло было въ канунѣ Рождества и Макару было из-
вѣстно, что завтра большой праздникъ. По этому слу-
чаю его томило желаніе выпить, но выпить было не на
что: хлѣбъ былъ въ исходѣ; Макаръ уже задолжался у
мѣстныхъ купцовъ и у татаръ. Между тѣмъ, завтра
большой праздникъ, работать нельзя... что же онъ бу-
детъ дѣлать, если не нашьется? Эта мысль дѣлала его
посчастнымъ. Какая его жизнь? Даже въ большой зим-
піи праздникъ онъ не выпьетъ одну бутылку водки!

Ему пришла въ голову счастливая мысль. Онъ всталъ
и падѣлъ свою рваную сону (шубу). Его жена, крѣп-
кая, жилистая, замѣчательно сильная и столь же замѣ-
чательно безобразналъ женщина, знавшая насквозь всѣ
его нехитрыя помышленія, угадала и на этотъ разъ его
намѣреніе.

— Куда, дьяволъ? Опять одинъ водку кушать хочешь?

7*

— 100 —

— Молчи! Куплю одну бутылку. Завтра вмѣстѣ выпьемъ.

Онъ хлопнулъ ее по плечу такъ сильно, что она покачнулась, и лукаво мигнулъ. Таково женское сердце! Она знала, что Макаръ непремѣнно ее надуетъ, но поддалась обаянію супружеской ласки.

Онъ вышелъ, поймалъ въ атась стараго лысанку, привелъ его за гриву къ санямъ и сталъ запрягать. Вскорѣ лысанка вынесъ своего хозяина за ворота. Тутъ онъ остановился и, повернувъ голову, вопросительно поглядѣлъ на погруженнаго въ задумчивость Макара. Тогда Макаръ дернулъ лѣвою возжей и направилъ коня на край слободы.

На самомъ краю слободы стояла небольшая юртенка. Изъ нея, какъ и изъ другихъ юртъ, поднимался высоко, высоко дымъ камелька, застилая бѣлою, волнующеюся массой холодныя звѣзды и яркій мѣсяцъ. Огонь весело переливался, отсвѣчивая сквозь матовыя льдины. На дворѣ было тихо.

Здѣсь жили чужіе, дальніе люди. Какъ попали они сюда, какая невзгода кинула ихъ въ далекія дебри, Макаръ не зналъ и не интересовался, но онъ любилъ вести съ ними дѣла, какъ какъ они его не прижимали и не очень стояли за плату.

Войдя въ юрту, Макаръ тотчасъ же подошелъ къ камельку и протянулъ къ огню свои иззябшія руки.

— Ча! — сказалъ онъ, выражая тѣмъ ощущеніе холода

Чужіе люди были дома. На столѣ горѣла свѣча, хотя они ничего не работали. Одинъ лежалъ на постелѣ и,

— 101 —

пуская кольца дыма, задумчиво слѣдилъ за его завитками, видимо, связывая съ ними длинныя нити собственныхъ думъ. Другой сидѣлъ противъ камелька и также вдумчиво слѣдилъ. какъ перебѣгали огни по нагорѣвшему дереву.

— Здорово! — сказалъ Макаръ, чтобы прервать тяготившее его молчаніе.

Конечно, онъ не зналъ, какое горе лежало на сердѣ чужихъ людей, какія воспоминанія тѣснились въ ихъ головахъ въ этотъ вечеръ, какіе образы чудились имъ въ фантастическихъ переливахъ огня и дыма. Къ тому же, у него была своя забота.

Молодой человѣкъ, сидѣвший у камелька, поднялъ голову и посмотрѣлъ на Макара смутнымъ взглядомъ, какъ будто не узнавая его. Потомъ онъ тряхнулъ головой и быстро поднялся со стула.

— А, здорово, здорово, Макаръ! Вотъ и отлично. Напьешься съ нами чаю?

Макару предложеніе понравилось.

— Чаю? — переспросилъ онъ. — Это хорошо!... Вотъ, братъ, хорошо,绝лично!

Онъ сталъ живо разоблачаться. Снявъ шубу и шапку, онъ почувствовалъ себя развязнѣе, а увидавъ, что въ самоварѣ запылали уже горячіе угли, обратился къ молодому человѣку съ излѣяніемъ:

— Я васъ люблю! Вѣрно!... Такъ люблю, такъ люблю! Ночи не сплю...

Чужой человѣкъ повернулся и на лицѣ его появилась горькая улыбка.

— 102 —

— А? Любишь? — сказалъ онъ. — Что же тобѣ надо?
Макаръ замялся.

— Есть дѣло,— отвѣтилъ онъ. — Да ты почему узналъ?
Ладно. Ужò чай выпью — скажу.

Такъ какъ чай былъ предложенъ Макару самими хо-
зяевами, то онъ счелъ умѣстнымъ пойти далѣе.

— Нѣтъ ли жаренаго? Я люблю,— сказалъ онъ.

— Нѣтъ.

— Ну, ничего, — сказалъ Макаръ успокоительнымъ
тономъ,— съѣмъ въ другой разъ... Вѣрно? — переспросилъ
онъ,— въ другой разъ?

Ладно.

Теперь Макаръ считалъ за чужими людьми въ долгу
кусокъ жаренаго мяса, а у него подобные долги никогда
не пропадали.

Черезъ часъ онъ опять сѣлъ въ свои дровни. Онъ
добылъ цѣлый рубль, продавъ впередъ пять возвъ дровъ
на сходныхъ сравнительно условіяхъ. Правда, онъ клял-
ся и божился, что не процветъ этихъ денегъ сегодня,
а самъ намѣревался сдѣлать это немедленно. Но что за
дѣло? Предстоявшее удовольствіе заглушало укоры со-
вѣсти. Онъ не думалъ даже о томъ, что пьяному ему
предстоить жестокая трепка отъ обманутой вѣрной су-
пруги.

— Куда же ты, Макаръ? — крпкнулъ, смѣясь, чужой
человѣкъ, видя, что лошадь Макара, вмѣсто того, чтобы
ѣхать прямо, свернула влѣво, по направленію къ тата-
рамъ.

— Тпру-у!... Тпру-у!... Видишь, конь проклятый ка-

— 103 —

кой!... Куда Ђдетъ! — оправдывался Макаръ, все-таки,
крѣпко натягивая лѣвую возжу и незамѣтно подхлесты-
вая лысанку правой.

Умный конекъ, помахивая укоризненно хвостомъ, ти-
хо поковылялъ въ требуемомъ направленіи, и вскорѣ
скрипъ полозьевъ затихъ у татарскихъ воротъ.

У татарскихъ воротъ стояли на привязи нѣсколько
коней съ высокими якутскими сѣдлами.

Въ тѣсной избѣ было душпо. Рѣзкій дымъ махорки
стоялъ цѣлою тучей, медленно втягиваемой камелькомъ.
За столами и на скамейках сидѣли приѣзжіе якуты;
на столахъ стояли чашки съ водкой; кое-гдѣ помѣща-
лись кучки играющихъ въ карты. Лица были потны и
красны. Глаза игроковъ дико слѣдили за картами. День-
ги вынимались и тотчасъ же прятались по карманамъ.
Въ углу, на соломѣ, пьяный якутъ покачивался, сидя,
и тянулъ безконечную пѣсню. Онъ выводилъ горломъ
дикіе, скринучіе звукіи, повторяя на разные лады, что
завтра большой праздникъ, а сегодня онъ пьянъ.

Макаръ отдалъ деньги и ему дали бутылку. Онъ су-
нулъ се за пазуху и незамѣтно для другихъ отошелъ
въ темный уголъ. Тамъ онъ наливалъ чашку за чашкой
и тянулъ ихъ одну за другою. Водка была горькая,
разведенная, по случаю праздника, водой болѣе чѣмъ
на три четверти. За то махорки, видимо, не жалѣли.
У Макара каждый разъ захватывало на минуту дыха-
ние и въ глазахъ ходили какіе-то багровые круги.

— 104 —

Вскорѣ онъ опьянѣлъ. Онъ тоже опустился на соло-
му и, обхвативъ руками колѣна, положилъ на нихъ отя-
желѣвшую голову. Изъ его горла сами собой полились
тѣ же нелѣпые скрипучіе звуки. Онъ пѣлъ, что завтра
праздникъ и что онъ выпилъ пять возвѣ дровѣ.

Между тѣмъ, въ избѣ становилось все тѣснѣе и тѣс-
нѣе. Входили новые посѣтители якуты, пріѣхавшіе мо-
литься и пить татарскую водку. Хозяинъ увидѣлъ, что
скоро не хватить всѣмъ мѣста. Онъ всталъ изъ-за сто-
ла и окинулъ взглядомъ собраніе. Взглядъ этотъ про-
никъ въ темный уголъ и увидѣлъ тамъ якута и Макара.

Онъ подошелъ къ якуту и, взявъ его за шиворотъ,
вышвырнулъ вонъ изъ избы. Потомъ подошелъ къ Ма-
кару. Ему, какъ мѣстному жителю, татаринъ оказалъ
больше почета. Широко отворивъ двери, онъ поддалъ
обѣднягѣ сзади ногою такого леща, что Макаръ выле-
тѣлъ изъ избы и ткнулся носомъ прямо въ сугробъ
снѣга.

Трудно сказать, былъ ли онъ оскорбленъ подобнымъ
обращеніемъ. Онъ чувствовалъ, что въ рукавахъ у него
снѣгъ, снѣгъ на лицѣ. Кое-какъ выбравшись изъ су-
гроба, онъ поплелся къ своему лысанкѣ.

Луна поднялась уже высоко. Большая Медвѣдица
стала опускать хвостъ книзу. Морозъ крѣпчалъ. По
временамъ, на сѣверѣ, изъ-за темнаго полукруглаго
облака, вставали, слабо пграя, огненные столы начи-
навшагося сѣвернаго сіянія.

Лысанка, видимо, понимавшій положеніе хозяина,
осторожно и разумно поплелся къ дому. Макаръ си-

— 105 —

дѣлъ на дровняхъ, покачиваясь, и продолжалъ свою пѣсню. Онъ пѣлъ, что выпилъ пять возвѣ дровъ и что старуха будетъ его колотить. Звуки, вырывавшіеся изъ его горла, скрипѣли и стонали въ вечернемъ воздухѣ такъ уныло и жалобно, что у чужаго человѣка, который въ это время взобрался на юрту, чтобы закрыть трубу камелька, стало отъ Макаровой пѣсни еще тяже- лѣе на сердцѣ. Между тѣмъ, лысанка вынесъ дровни на холмикъ, откуда видны были окрестности. Снѣ- га ярко блестѣли, облитые лупнымъ сіяніемъ. Вре- менами свѣтъ луны какъ будто таялъ, снѣга темнѣ- ли и тотчасъ же на нихъ переливался отблескъ сѣбер- наго сіянія. Тогда казалось, что снѣжные холмы и тай- га на нихъ то приближались, то опять удалялись. Ма- кару ясно виднѣлась подъ самою тайгой снѣжная п.лѣшь Ямалахскаго холмика, за которымъ въ тайгѣ у него поставлены были ловушки для всякаго лѣснаго звѣря и птицы.

Это измѣнило ходъ его мыслей. Онъ запѣлъ, что въ ловушку его попала лисица. Онъ продасть завтра шку- ру и старуха не станетъ его колотить.

Въ морозномъ воздухѣ раздался первый ударъ коло- кола, когда Макаръ вошелъ въ избу. Онъ первымъ сло- вомъ сообщилъ старухѣ, что у нихъ въ плашку попала лисица. Онъ совсемъ забыл, что старуха не пила вмѣ- стѣ съ нимъ водки, и былъ сильно удивленъ, когда, не взирая на радостное извѣстіе, она немедленно панесла ему ногою жестокій ударъ. Затѣмъ, пока онъ повалился на постель, она еще успѣла толкнуть его кулакомъ въ спину.

— 106 —

Надъ Чалганомъ, между тѣмъ, несся, разливаясь да-
леко-далеко, торжественный праздничный звонъ...

Онъ лежалъ на постелѣ. Голова у него горѣла. Внутри жгло точно огнемъ. По жиламъ разливалась крѣпкая смѣсь водки и табачнаго настоя. По лицу текли холодныя струйки талаго снѣга; такія же струйки стекали и по спинѣ.

Старуха думала, что онъ спитъ. Но онъ не спалъ. Изъ головы у него не шла лисица. Онъ успѣлъ вільно убѣдиться, что она попала въ ловушку; онъ даже зналъ, въ которую именно. Онъ ее видѣлъ,—видѣлъ, какъ она, прищемленная тяжелою плахой, роетъ снѣгъ когтями и старается вырваться. Лучи луны, продираясь сквозь чащу, играли на золотистой шерсти. Глаза звѣря сверкали ему на встрѣчу.

Онъ не выдержалъ и, вставъ съ постели, направился къ своему вѣрному лысанкѣ, чтобыѣ хать въ тайгу.

Что это? Неужели сильныя руки старухи схватили за воротникъ его соны и онъ опять брошенъ въ постель?

Нѣтъ, вотъ онъ уже за слободою. Полозья ровно по-
скрипываютъ по крѣпкому снѣгу. Чалганъ остался сза-
ди. Сзади несется торжественный гулъ церковнаго ко-
локола, а надъ темною чертой горизонта на свѣтломъ
небѣ мелькаютъ цѣлыя вереницы черныхъ силуэтовъ
якутскихъ всадниковъ, въ высокихъ остроконечныхъ шап-
кахъ. Якути спѣшатъ въ церковь.

Между тѣмъ, луна опустилась, а вверху, въ самомъ

— 107 —

зенитѣ, стало бѣлесоватое облачко и засіяло переливча-
тымъ фосфорическимъ блескомъ. Потомъ оно какъ будто
разорвалось, растянулось, прыснуло и отъ него быстро
потянулись въ разныя стороны полосы разноцвѣтныхъ
огней, между тѣмъ какъ полукруглое темное облачко на
сѣверѣ еще болѣе потемнѣло. Оно стало черно, чернѣе
тайги, къ которой приближался Макаръ.

Дорога вилась между мелкою, частою порослью. На-
право подымались холмы, налѣво также. Чѣмъ далѣе,
тѣмъ выше становились деревья. Тайга густѣла. Она
стояла безмолвная и полная тайны. Голыя вѣтви лист-
венницъ были опушены серебрянымъ инеемъ. Мяткій
свѣтѣ сполоха, продираясь сквозь ихъ вершины, ходилъ
по ней, кое-гдѣ открывая то снѣжную полянку, то ле-
жапіе трупы разбитыхъ лѣсныхъ гигантовъ, запушен-
ныхъ снѣгомъ... Мгновеніе — и все опять тонуло во мракѣ,
полномъ молчанія и тайны.

Макаръ остановился. Въ этомъ мѣстѣ, почти на са-
мую дорогу, выдвигалось начало цѣлой системы лову-
шекъ. При фосфорическомъ свѣтѣ ему была явственно
видна невысокая городьба изъ валежника; онъ видѣлъ
даже первую плаху: три тяжелыя дливныя бревна,
упертыя на отвѣсномъ колу и поддерживаемыя до-
вольно хитрою системой рычажковъ съ волосяными ве-
ревочками.

Правда, это были чужія ловушки; но вѣдь лисица
могла попасть и въ чужія. Макаръ торопливо сошелъ
съ дровней, оставилъ умнаго лысанку на дорогѣ и чут-
ко прислушался.

— 108 —

Въ тайгъ ни звука. Только изъ далекой, невидной теперь слободы несся попрежнему торжественный звонъ.

Можно было не опасаться. Владѣлецъ ловушекъ, Алешка Чалгановъ, сосѣдъ и кровный врагъ Мака-ра, навѣрное, былъ теперь въ церкви. Не было видно ни одного слѣда на ровной поверхности недавно выпав-шаго снѣга.

Онъ пустился въ чащу. Ничего. Подъ ногами хру-ститъ снѣгъ. Плахи стоять рядами, точно ряды пу-шекъ съ открытыми жерлами, въ безмолнномъ ожи-даніи.

Онъ прошелъ взадъ и впередъ. Напрасно. Онъ на-правился опять на дорогу.

Но, чу!... Легкій шорохъ... Въ тайгъ мелькнула крас-новатая шерсть, на этотъ разъ въ освѣщенномъ мѣстѣ, такъ близко. Макаръ ясно видѣлъ острыя уши лисицы, ея пушистый хвостъ вилялъ изъ стороны въ сторону, какъ будто заманивая Макара въ чащу. Она исчезла между стволами, въ направленіи Макаровыхъ ловушекъ, и вскорѣ по лѣсу пронесся глухой, но сильный ударъ. Онъ прозвучалъ сначала отрывисто, глухо, потомъ какъ будто отдался подъ навѣсомъ тайги и тихо замеръ въ далекомъ оврагѣ.

Сердце Макара забилось. Это упала плаха.

Онъ бросился, продираясь сквозь чащу. Холодныя вѣтки били его по глазамъ, ссыпали въ лицо снѣгомъ. Онъ спотыкался; у него захватыwaло дыханіе.

Вотъ онъ выбѣжалъ на просѣку, которую нѣкогда

— 109 —

самъ прорубилъ. Деревья, бѣлыя отъ инея, стояли по
обѣимъ сторонамъ, а внизу, съуживаясь, маячила до-
рожка; въ концѣ ея насторожилось жерло большой пла-
хи... Недалеко...

Но вотъ, на дорожкѣ, около плахи, мелькнула фигу-
ра, — мелькнула и скрылась. Макаръ узналъ Алешку
Чалганова: ему ясно была видна его небольшая, коре-
настая фигура, согнутая впередъ, съ походкой медвѣдя.
Макару казалось, что темное лицо Алешки стало еще
темнѣе, а большіе зубы оскалились еще болѣе, чѣмъ
обыкновенно.

Макаръ чувствовалъ искреннее негодованіе. „Вотъ
подлецъ!... Онъ ходить по моимъ ловушкамъ“. Правда,
Макаръ и самъ сейчасъ только прошелъ по нлахамъ
Алешки, но тутъ была разница... Разница состояла
именно въ томъ, что когда онъ самъ ходилъ по чу-
жимъ ловушкамъ, онъ чувствовалъ страхъ быть застиг-
нутымъ; когда же по его плахамъ ходили другіе, онъ
чувствовалъ негодованіе и желаніе самому настигнуть
нарушителя его правъ.

Онъ бросился наперерѣзъ къ упавшей плахѣ. Тамъ
была лисица. Алешка своею развалистою, медвѣжьею
походкой направлялся туда же. Надо было поспѣвать
ранѣе.

Вотъ и лежачая плаха. Подъ нею краснѣетъ шерсть
прихлопнутаго звѣря. Лисица рылась въ снѣгу когтями
именно такъ, какъ она ему видѣлась прежде, и такъ
же смотрѣла ему на встрѣчу своими острыми, горящими
глазами.

— 110 —

— *Тытымà* (не тронь)!... Это мое! — *крикнулъ* Макаръ Алешкѣ.

— *Тытымà*! — отдался, точно эхо, голосъ Алешки. — Мое!

Они оба побѣжали въ одно время и торопливо, на-
перебой, стали подымать плаху, освобождая изъ-подъ
нея звѣря. Когда плаха была приподнята, лисица под-
нялась также. Она сдѣлала прыжокъ, потомъ остано-
вилась, посмотрѣла на обоихъ чалганцевъ какимъ-то на-
смѣшливымъ взглядомъ, потомъ, загнувъ морду, лизнула
прищемленное бревномъ мѣсто и весело побѣжала впе-
редъ, привѣтливо виляя хвостомъ.

Алешка бросился было за нею, но Макаръ схватилъ
его сзади за полу соны.

— *Тытымà*! — *крикнулъ* онъ. — *Это мое!* — *И самъ по-
бѣжалъ вслѣдъ за лисицей.*

— Тытымà! — опять эхомъ отдался голосъ Алешки и Макаръ почувствовалъ, что тотъ схватилъ его, въ свою очередь, за сону, и въ одну секунду выбѣжалъ вновь впередъ.

Макаръ обозлился. Онъ забылъ про лисицу и стре-
мился за Алешкой, который обратился въ бѣгство.

Они бѣжали все быстрѣе. Вѣтка лиственницы сдер-
нула шапку съ головы Алешки, но тому некогда было
подымать ее: Макаръ уже настигалъ его съ яростнымъ
воплемъ. Но Алешка всегда былъ хитрѣе бѣднаго Ма-
кара. Онъ вдругъ остановился, повернулся и нагнулъ
голову. Макаръ ударился въ нее животомъ и кувыр-
нулся въ снѣгъ. Пока онъ падалъ, проклятый Алешка

-- 111 --

схватилъ съ головы Макара шапку и скрылся въ тайгѣ.

Макаръ медленно поднялся. Онъ чувствовалъ себя окончательно побитымъ и несчастнымъ. Нравственное состояніе было отвратительно. Лисица была въ рукахъ, а теперь... Ему казалось, что въ потемнѣвшей чащѣ она насмѣшливо вильнула еще разъ хвостомъ и окончательно скрылась.

Потемнѣло. Вѣлесоватое облачко чуть-чуть виднѣлось въ зенитѣ. Оно какъ будто тихо таяло и отъ него, какъ-то устало и томно, лились еще замиравшіе лучи сіянія.

По разгоряченному тѣлу Макара бѣжали цѣлые потоки острыхъ струекъ талаго снѣга. Снѣгъ попалъ ему въ рукава, за воротникъ соны, стекалъ по спинѣ, лился за торбаса. Проклятый Алешка унесъ съ собой его шапку. Рукавицы онъ потерялъ гдѣ-то на бѣгу. Дѣло было плохо. Макаръ зналъ, что лютый морозъ не шутитъ съ людьми, которые уходятъ въ тайгу безъ рукавицъ и безъ шапки.

Онъ шелъ уже долго. По его разсчетамъ, онъ давно долженъ бы уже выйти изъ Ямалаха и увидѣть колокольню, но онъ все не выходилъ изъ тайги. Чаща, точно заколдованная, держала его въ своихъ объятіяхъ. Издали доносился все тотъ же торжественный звонъ. Макару казалось, что онъ идетъ на него, но звонъ все удалялся и, по мѣрѣ того, какъ его переливы доносились все тише и тише, въ сердце Макара вступало тупое отчаяніе.

— 112 —

Онъ усталъ. Онъ былъ подавленъ. Ноги подкашива-
лись. Его избитое тѣло ныло тупою болью. Дыханіе въ
груди захватывало. Руки и ноги коченѣли. Обнаженную
голову стягивало точно раскаленными обручами.

„Пропадать буду, однако!“ — все чаще и чаще мель-
кало у него въ головѣ. Но онъ все шелъ.

Тайга молчала. Она только смыкалась за нимъ съ
какимъ-то враждебнымъ упорствомъ и нигдѣ не давала
ни просвѣта, ни надежды.

„Пропадать буду, однако!“ — все думалъ Макаръ.

Онъ совсѣмъ ослабъ. Теперь молодыя деревья прямо,
безъ всякихъ стѣсненій, били его по лицу, издѣваясь
надъ его безпомощнымъ положеніемъ. Въ одномъ мѣстѣ
на прогалину выбѣжалъ обѣлый ушканъ (заяцъ), сѣлъ
на заднія лапки, повелъ д.инными ушами съ черными
отмѣтинками на концахъ и сталъ умываться, дѣлая Ма-
кару самыя дерзкія рожи. Онъ давалъ ему понять, что
онъ绝лично знаетъ его, Макара, — знаетъ, что онъ и
есть тотъ самый Макаръ, который настроилъ въ тайгѣ
хитрыя машины для его, зайца, погибели. Но теперь
онъ надъ нимъ издѣвался.

Макару стало горько. Между тѣмъ, тайга все ожив-
лялась, но оживлялась враждебно. Теперь даже дальнія
деревья протягивали длинныя вѣтки на его дорожку и
хватали его за волосы, били по глазамъ, по лицу. Те-
терева выходили изъ тайныхъ логовищъ и уставлялись
въ него любопытными круглыми глазами, а косачи обѣ-
гали между ними съ распущенными хвостами и серди-
то оттоныренными крыльями и громко разсказывали

— 113 —

самкамъ про него, Макара, и про его козни. Нако-
нецъ, въ дальнихъ чащахъ замелькали тысячи лисьихъ
мордъ. Онъ тянули воздухъ и насмѣшливо смотрѣли на
Макара, поводя острыми ушами. А зайцы становились
передъ ними на заднія лапки и хохотали. докладывал
о Макаровыхъ злоключеніяхъ.

Это было ужь слишкомъ.

„Пропадать буду!“ — подумалъ Макартъ и рѣшилъ
сдѣлать это немедленно.

Онъ легъ въ снѣгъ.

Морозъ крѣпчалъ. Послѣдніе переливы сіянія слабо
мерцали и тянулись по небу, заглядывал къ Макару
сквозь вершины тайги. Послѣдніе отголоски колокола
доносились съ далекаго Чалгана.

Сіяніе полыхнуло и погасло. Звонкъ стихъ.

И Макаръ умеръ...

Какъ это случилось, онъ не замѣтилъ. Онъ зналъ, что
изъ него должно что-то выйти, и ждалъ, что вотъ-вотъ
опо выйдетъ... Но ничего не выходило.

Между тѣмъ, онъ сознавалъ, что уже умеръ, и потому
лежалъ смирпо, безъ движенія. Межалъ онъ долго, такъ
долго, что ему надобно.

Было совершенно темно, когда Макартъ почувствовалъ,
что его кто-то толкнулъ ногою. Онъ повернулъ голову
и открылъ сомкнутые глаза.

Теперь лиственницы стояли надъ нимъ смиренныя,
тихія, точно стыдясь прежнихъ проказъ. Мохнатыя ели

8

— 114 —

вытягивали свои широкія, снѣгомъ прикрытыя лапы и тихо-тихо качались. Въ воздухѣ такъ же тихо садились лучистыя снѣжинки.

Яркія добрыя звѣзды заглядывали съ синяго неба сквозь частыя вѣтки и какъ будто говорили: „вотъ видите, бѣдный человекъ умеръ“.

Надъ самымъ тѣломъ Макара, толкая его ногою, стоялъ старый попикъ Иванъ. Его длинная ряса была покрыта снѣгомъ; снѣгъ виднѣлся на мѣховомъ берегѣ (шапкѣ), на плечахъ, въ длинной бородѣ попа Ивана. Всего удивительнѣе было то обстоятельство, что это былъ тотъ самый попикъ Иванъ, который умеръ назадъ тому четыре года.

Это былъ добрый попикъ. Онъ никогда не притѣснялъ Макара насчетъ рѣгіи, никогда не требовалъ даже денегъ за требы. Макаръ самъ назначалъ ему плату за крестьины и за молебны и теперь со стыдомъ вспомнилъ, что иногда платилъ маловато, а порой не платилъ вовсе. Попъ Пванъ не обижался; ему требовалось одно: всякій разъ надо было поставить бутылку водки. Если у Макара не было денегъ, попъ Иванъ самъ посылалъ за бутылкой, и они пили вмѣстѣ. Попикъ напивался непремѣнно до положенія ризъ, но при этомъ дрался очень рѣдко и не сильно. Макаръ доставлялъ его, безпомощнаго и беззащитнаго, домой, на попеченіе матушки-попадьи.

Да, это былъ добрый попикъ, но умеръ онъ нехорошее смертью. Однажды, когда всѣ вышли изъ дому и пьяный попикъ остался одинъ лежать на постелѣ, ему

— 115 —

вздумалось покурить. Онъ всталъ и, шатаясь, подошелъ къ огромному жарко-натопленному камельку, чтобы за-курить у огня трубку. Онъ былъ слишкомъ ужь пьянъ, покачнулся и упалъ вѣ огонь. Когда пришли домочадцы, отъ попа оставались лишь ноги.

Всѣ жалѣли добрайо попа Ивана; но такъ какъ отъ него остались одинъ только ноги, то вылечить его не могъ уже ни одинъ докторъ въ мірѣ. Ноги похоронили, а на мѣсто попа Ивана назначили другаго.

Теперь этотъ попикъ, въ цѣломъ видѣ, стоялъ надъ Макаромъ и поталкивалъ его ногою.

— Вставай, Макарушко, — говорилъ онъ. — Пойдемъ-ка.

— Куда я пойду? — спросилъ Макаръ съ неудовольствіемъ.

Онъ полагалъ, что, разъ онъ „пропалъ“, его обязанность — лежать спокойно и ему нѣтъ надобности идти опять по тайгѣ, бродя безъ дороги. Иначе зачѣмъ было ему пропадать?

— Пойдемъ къ бошшому Тойону *).

— Зачѣмъ я пойду къ нему? — спросилъ Макаръ.

— Онъ будетъ тебя судить, — сказалъ попикъ скорбнымъ и нѣсколько умиленнымъ голосомъ.

Макаръ вспомнилъ, что действительно послѣ смерти надо представить куда-то на судъ. Онъ это слышалъ когда-то въ церкви. Значитъ, попикъ былъ правъ. Приходи-юсь подняться.

*) Тойонъ — господинъ, хозяинъ, начальникъ.

8*

— 116 —

И Макаръ поднялся, ворча про себя, что даже послѣ смерти не дают человеку покоя.

Попикъ шелъ впереди. Макаръ за нимъ. Шли они все прямо. Лиственницы смиренно сторонились, давая дорогу. Шли на востокъ.

Макаръ съ удивленіемъ замѣтилъ, что послѣ попа Ивана не остается слѣдовъ на снѣгу. Взглянувъ себѣ подъ ноги, онъ также не увидѣлъ слѣдовъ: снѣгъ былъ чистъ и гладокъ, какъ скатерть.

Онъ подумалъ, что теперь ему очень удобно ходить по чужимъ ловушкамъ, такъ какъ никто объ этомъ не можетъ узнать; но попикъ, угадавшій, очевидно, его сокровенную мысль, повернулся къ нему и сказалъ:

— Кабысь (брось, оставь)! Ты не знаешь, что тебя достанется за каждую подобную мысль.

— Ну, пу! — отвѣтилъ недовольно Макаръ. — Ужъ нельзя и подумать! Что ты нынче такой сталъ строгій? Молчи, ужо!...

Попикъ покачалъ головой и пошелъ дальше.

— Далеко ли идти? — спросилъ Макаръ.

— Далеко, — отвѣтилъ попикъ сокрушенно.

— А чего будемъ čсть? — спросилъ опять Макаръ съ безпокойствомъ.

— Ты забылъ, — отвѣтилъ попикъ, повернувшись къ нему, — что ты умеръ и что теперь тебя не надо ни čсть, ни пить.

Макару это не очень понравилось. Конечно, это хорошо въ томъ случае, когда нечего čь, но тогда ужъ надо бы лежать такъ, какъ онъ лежалъ тотчасъ

— 117 —

послѣ своей смерти. А идти, да еще идти далеко, и не
ѣсть ничего, это казалось ему ни сѣмь несообразнымъ.
Онъ опять заворчалъ.

— Не ропщи! — сказалъ попикъ.

— Ладно! — отвѣтилъ онъ обиженнымъ тономъ, но
самъ продолжалъ жаловаться про себя и ворчать на
дурные порядки: „Человѣка заставляютъ ходить, аѣсть
ему не надо! Гдѣ это слыхано?“

Онъ былъ весьма недоволенъ все время, слендуя за
попомъ. А шли они, новидимому, долго. Правда, Макаръ
не видѣлъ еще разсвѣта, но, судя по пространству, ему
казалось, что они шли уже цѣлую недѣло: такъ много
они оставили за собою падей и сопокъ *), рѣкъ и озеръ,
такъ много прошли они лѣсовъ и равпинъ. Когда Ма-
каръ оглядывался, ему казалось, что темная тайга са-
ма убѣгаетъ отъ нихъ назадъ, а высокія снѣжныя горы
точно таяли въ сумракѣ ночи и быстро скрывались за
горизонтомъ.

Они какъ будто подымались все выше. Звѣзды ста-
новились все больше и ярче. Потомъ изъ-за гребня воз-
вышенности, на которую они поднялись, показался крас-
шекъ закатившейся луны. Она какъ будто торопшлась
уйти, но Макаръ съ попикомъ ее нагоняли. Наконецъ,
она вновь стала подыматься надъ горизонтомъ. Они по-
шли по ровному, сильно приподнятому мѣсту.

Теперь стало свѣтло,— гораздо свѣтлѣе, чѣмъ при на-
чалѣ ночи. Это происходило, конечно, отъ того, что они

*) Надъ — ущелье, оврагъ между горами; сопка — остроконечная гора.

— 118 —

были гораздо ближе къ звѣздамъ. Звѣзды, величиною
каждая съ яблоко, такъ и сверкали, а луна, точно дно
большой золотой бочки, сіяла какъ солнце, освѣщая рав-
нину отъ края и до крал.

На равнинѣ совершенно явственно виднѣлась каждая
снѣжинка. По ней пролегало множество дорогъ и всѣ
онѣ сходились къ одному мѣсту на востокѣ. По доро-
гамъ шли и ѣхали люди въ разныхъ одѣяніяхъ и раз-
наго вида.

Вдругъ Макаръ, внимательно всматривавшійся въ од-
ного всадника, свернулъ съ дороги и побѣжалъ за нимъ.

— Постой, постой! — кричалъ попикъ, но Макаръ даже не слышалъ. Онъ узналъ знакомаго татарина, который шесть лѣтъ назадъ увелъ у него пѣгаго коня, а пять лѣтъ назадъ скончался. Теперь татаринъ ѣхалъ на томъ же пѣгомъ конѣ. Конь такъ и взвивался. Пзъ-подъ кон-пытъ его летѣли цѣлыя тучи снѣжной пыли, сверкавшей разноцвѣтными переливами звѣздныхъ лучей. Макаръ удивлялся при видѣ этой бѣшеной скачки, какъ могъ онъ, пѣшій, такъ легко догнать татарина. Впрочемъ, за-видѣвъ Макара въ нѣсколькихъ шагахъ, татаринъ съ большою готовностью остановился. Макаръ запальчиво напалъ на него.

— Пойдемъ къ старостѣ! — кричалъ онъ. — Это мой
конь! Правое ухо у него разрѣзано!... Смотри, какой
ловкій!... Ёдетъ на чужомъ конѣ, а хозяинъ идетъ пѣш-
комъ, точно нищій!

— Постой! — сказалъ на это татаринъ. — Не надо
къ старостѣ. Твой конь, говоришь?... Ну, и бери его!

— 119 —

Проклятая животина! Пятый годъ ѣду на ней, и все какъ будто ни съ мѣста... Пѣшіе люди то и дѣло обгопняютъ меня; хорошему татарину даже стыдно.

И онъ занесъ ногу, чтобы сойти съ сѣдла, но въ это время запыхавшійся попикъ подбѣжалъ къ пимъ и схватилъ Макара за руку.

— Несчастный! — вскрикнулъ онъ. — Что ты дѣлаешь? Развѣ не видишь, что татаринъ хочетъ тебя обманутъ?

— Конечно, обманываетъ! — кричалъ Макарь, размахивая руками. — Конь былъ хорошій! Настоящая хозяйская лошадь... Мнѣ давали за нее сорокъ рублей еще по третьей травѣ... Нѣ-ѣтъ, братъ! Если ты испортилъ коня, я его зарѣжу на мясо, а ты заплатишь мнѣ чисными деньгами. Думаешь, что татаринъ, такъ и нѣтъ на тебя управы?

Макарь горячился и кричалъ нарочно, чтобы собрать вокругъ себя побольше народу. Такъ какъ опъ привыкъ бояться татаръ. Но попикъ остановилъ его порывы.

— Тише, тише, Макарь! Ты все забываешь, что ты уже умеръ... Зачѣмъ тебя конь? Да, притомъ, развѣ ты не видишь, что пѣшкомъ ты подвигаешься гораздо быстрѣе татарина? Хочешь, чтобы тебя пришлосьѣ хать цѣлыхъ тысячу лѣтъ?

Макарь смекнулъ, почему татаринъ такъ охотно уступалъ ему лошадь.

„Хитрый народъ!“ — подумалъ онъ и обратился къ татарину.

— Ладно, ужò! Поѣзжай на конъ... а я, братъ, сдѣлаю на тебя прошеніе.

— 120 —

Татаринъ сердито нахлобучилъ шапку и хлеснулъ корня. Конь взвился, клубы снѣга посыпались изъ-подъ корпытъ, но пока Макаръ съ попомъ не тронулись, татаринъ не уѣхалъ отъ нихъ и пяди.

Онъ сердито плюнулъ и обратился къ Макару:

— Послушай, догорѣ (пріятель), нѣтъ ли у тебя листочка махорки? Страшно хочется курить, а свой табакъ я выкурилъ уже четыре года назадъ.

— Собака тобѣ пріятель, а не я! — сердито отвѣтилъ Макаръ. — Видишь ты: укралъ коня и проситъ табаку! Пропадай ты совсемъ мъ... мнѣ и то не будетъ жалко.

И съ этими словами Макаръ тронулся далѣе.

— А вѣдь напрасно ты не далъ ему листокъ махорки,— сказалъ ему попъ Иванъ.—За это на судѣ Тойонъ простилъ бы тобѣ не менѣе сотни грѣховъ.

— Такъ что-жъ ты не сказалъ мнѣ этого ранѣе? — огрызнулся Макаръ.

— Да ужъ теперь поздно учить тебя. Ты долженъ былъ узнать объ этомъ отъ своихъ поповъ при жизни.

Макаръ осердился. Отъ поповъ онъ не видѣлъ никакого толку: получаютъ рѣгу, а не научили даже когда надо дать татарину листокъ табаку, чтобы получить отпущеніе грѣховъ. Шутка ли: сто грѣховъ!... И всего за одинъ листочекъ... Это вѣдь чего-нибудь стоитъ!

— Постой, — сказалъ онъ. — Будетъ съ насъ одного листочка, а остальные четыре я отдамъ сейчасъ татарину. Это будетъ четыре сотни грѣховъ.

— Оглянись,— сказалъ попикъ.

Макаръ оглянулся. Сзади разстилалась только бѣлал

— 121 —

пустынная равнина. Татаринъ мелькнулъ на одну се-
кунду далекою точкой. Макару казалось, что онъ уви-
дѣлъ, какъ обѣлая пыль летить изъ - подъ копытъ его
пѣгашки, но черезъ секунду и эта точка исчезла.

— Ну, ну! — сказалъ Макаръ. — Будетъ татарину и безъ табаку ладно. Вишь ты: испортилъ коня, проклятый!

— Нѣтъ, — сказалъ попикъ, — онъ не испортилъ твоего коня, но конь этотъ краденый. Развѣ ты не слышалъ отъ стариковъ, что на краденомъ конѣ далеко не уѣдешь?

Макаръ действительно слышалъ это отъ стариковъ,
но такъ какъ во время своей жизни видѣлъ нерѣдко,
что татары уѣзжали на краденыхъ коняхъ до самаго
города, то, понятно, онъ старикамъ не давалъ вѣры.
Теперь же онъ пришелъ къ уѣзденію, что и старики
говорятъ иногда правду.

И онъ сталъ обгонять на равнинѣ множество всадни-
ковъ. Всѣ они мчались такъ же быстро, какъ и первый.
Кони летѣли какъ птицы, всадники были въ поту, а,
между тѣмъ, Макаръ то и дѣло обгонялъ ихъ и остав-
лялъ за собыю.

Большею частью это были татары, но попадались
коренные чалганцы; нѣкоторые изъ послѣднихъ сидѣли
на краденыхъ byкахъ и подгоняли ихъ талинками.

Макаръ смотрѣлъ на татаръ враждебно и каждый
разъ ворчалъ, что этого имъ еще мало. Когда же онъ
встрѣчался съ чалганцами, то останавливался и благо-
душно бесѣдовалъ съ ними: все таки, это были пріятели,

— 122 —

хотя и воры. Порой онъ даже выражалъ свое участіе
тѣмъ, что, поднявъ на дорогѣ талинку, усердно подго-
нялъ сзади быковъ и коней; но лишь только самъ онъ
дѣлалъ нѣсколько шаговъ, какъ уже всадники остава-
лись сзади чуть замѣтными точками.

Равнина казалась безконечной. Они то и дѣло обго-
няли всадниковъ и пѣшихъ людей, а, между тѣмъ, во-
кругъ все казалось пусто. Между каждыми двумя пут-
никами лежали какъ будто цѣлыя сотни или даже ты-
сячи верстъ.

Между другими фигурами Макару попался незнако-
мый старикъ; онъ былъ, очевидно, чалганецъ; это было
видно по лицу, по одежѣ, даже по походкѣ, но Макаръ
не могъ припомнить, чтобы онъ когда-либо прежде его
видѣлъ. На старикѣ была рваная сона, большой ухастый
берись, тоже рваный, кожаные старые штаны и рваные
телячьи торбаса. Но что хуже всего,—несмотря на свою
старость,—онъ тащилъ на плечахъ еще болѣе древнюю
старуху, ноги которой волочились по землѣ. Старикъ
трудно дышалъ, заплетался и тяжело налегалъ на пал-
ку. Макару стало его жалко. Онъ остановился. Старикъ
остановился также.

— Кance! (говори)! — сказалъ Макаръ привѣтливо.

— Нѣтъ, — отвѣтилъ старикъ.

— Что слышалъ?

— Ничего не слыхалъ.

— Что видѣлъ?

— Ничего не видалъ.

Макаръ помолчалъ немного и тогда уже счелъ воз-

— 123 —

можнымъ разспросить старика, кто онъ и откуда пле-
тется.

Старикъ назвался. Давно уже, самъ онъ не знаетъ
сколько лѣтъ назадъ, онъ оставилъ Чалганъ и ушелъ
„на гору“ спасаться. Тамъ онъ ничего не дѣлалъ, дѣлъ
только морошку и корни, не пахалъ, не сѣялъ, не мо-
молѣ на жерновѣ хлѣба и не платилъ податей. Когда
онъ умеръ, то пришелъ къ Тойону на судъ. Тойонъ
спросилъ, кто онъ и что дѣлалъ. Онъ разсказалъ, что
ушелъ на гору и спасался. „Хорошо,— сказалъ Той-
онъ,— а гдѣ же твоя старуха? Поди, приведи сюда твою
старуху“. И онъ пошелъ за старухой, а старуха передъ
смертью побиралась, и ее некому было кормить, и у
ны не было ни дома, ни коровъ, ни хлѣба. Она осла-
бѣла и не можетъ волочить ногъ. И онъ теперь дол-
женъ тащить къ Тойону старуху на себѣ.

(Старикъ заплакалъ, а старуха ударила его ногою,
точно быка, и сказала слабымъ, но сердитымъ голо-
сомъ:

— Неси!

Макару стало еще болѣе жаль старика и онъ пора-
довался отъ души, что ему не удалось уйти на гору.
Его старуха была громадная, рослая старуха, и ему
нести ее было еще труднѣе. А если бы, вдобавокъ,
она стала пинать его ногою, какъ быка, то, навѣрное,
скоро заѣздила бы до второй смерти.

Изъ сожалѣнія, онъ взялъ было старуху за ноги, что-
бы помочь догору, но едва сдѣлалъ два-три шага, какъ
долженъ былъ быстро выпустить старухины ноги, чтобы

— 124 —

онъ не остались у него въ рукахъ. Въ одну минуту
старикъ съ своею ношей исчезли изъ виду.

Въ дальнѣйшемъ пути не встрѣтилось болѣе лицъ,
которыхъ Макаръ удостоилъ бы своимъ особеннымъ
вниманіемъ. Тутъ были воры, нагруженные, какъ вьюч-
ная скотина, краденымъ добромъ и подвигавшіеся шагъ
за шагомъ; толстые якутскіе тойоны тряслись, сидя на
высокихъ сѣдлахъ, точно башни, задѣвая за облака вы-
сокими шапками. Тутъ же, рядомъ, въ припрыжку бѣ-
жали бѣдные комночиты (работники), поджарые и легкіе,
какъ зайцы. Шелъ мрачный убійца, весь въ крови, съ
дико-блуждающимъ взоромъ. Напрасно кидался онъ въ
чистый снѣгъ, чтобы смыть кровавыя пятна. Снѣгъ
мгновенно обагрялся кругомъ, какъ кипень, а пятна на
убійцѣ выступали яснѣе, и въ его взорѣ виднѣлись ди-
кое отчаяніе и ужасъ. И онъ все шелъ, избѣгая чу-
жихъ испуганныхъ взглядовъ.

А маленькія дѣтскія души то и дѣло мелькали въ
воздухѣ, точно птички. Онѣ летали большими стаями, и
Макара это не удивляло. Дурная, грубая пища, грязь,
огонь камельковъ и холодные сквозняки юртъ выживали
ихъ изъ одного Чалгана чуть пе сотнями. Поровняв-
шись съ убійцей, онѣ испуганною стаей кидались дале-
ко въ сторону, и долго еще послѣ того слышался въ
воздухѣ быстрый, тревожный звонъ ихъ маленькихъ
крыльевъ.

Макаръ не могъ не замѣтить, что онъ подвигается
сравнительно съ другими довольно быстро, и поспѣшилъ
приписать это своей добродѣтели.

— 125 —

— Слушай, атабытъ (отецъ), — сказалъ онъ, — какъ ты думаешь? Я хоть и любилъ при жизни выпить, а чело- вѣкъ былъ хорошій... Богъ меня любить...

Онъ пытливо взглянулъ на попа Ивана. У него была садняя мысль: вывѣдать кое-что отъ стараго попика. Но тотъ сказалъ кратко:

— Не гордись. Уже близко. Скоро узнаешь самъ.

Макартъ и пе замѣтилъ раньше, что на равнинѣ какъ будто стало свѣтать. Прежде всего, точно первые удары могучаго оркестра, изъ-за горизонта выбѣжали нѣсколь- ко свѣтлыхъ лучей. Они быстро пробѣжали по небу и потушили яркія звѣзды. Н звѣзды погасли, а луна за- катилась. Н снѣжная равнина потемнѣла.

Тогда надъ нею поднялись туманы и стали кругомъ равнины, какъ почетная стража.

И въ одномъ мѣстѣ, на востокѣ, туманы стали свѣт- лѣе, точно воины, одѣтые въ золото.

И потомъ туманы заколыхались, и золотые воины на- клонились долу.

И изъ-за нихъ вышло солнце и стало на ихъ золо- тистыхъ хребтахъ, и оглянуло равнину.

И равнина вся засіяла невиданнымъ, ослѣпительнымъ свѣтомъ.

И туманы торжественно поднялись огромнымъ хоро- водомъ, и разорвались на западѣ и, колеблись, понеслись кверху.

И Макару казалось, что онъ спишетъ чунную пѣсню. Это была какъ будто та самая, давно знакомая пѣсня, которою земля каждый разъ привѣтствуетъ солнце. Но

— 126 —

Макаръ никогда еще не обращалъ на нее должнаго вниманія и только въ первый разъ понялъ, какая это чудная пѣсня.

Онъ стоялъ и слушалъ и не хотѣлъ идти далѣе, а хотѣлъ вѣчно стоять здѣсь и слушать . . . . . . .

Но попъ Иванъ тронулъ его за рукавъ.

— Войдемъ, — сказалъ онъ. — Мы пришли.

Тогда Макаръ увидѣлъ, что они стоять у большой двери, которую раньше скрывали туманы.

Ему очень не хотѣлось идти, но, тѣмъ не менѣе, онъ повиновался.

Они вошли въ хорошую просторную избу, и только войдя сюда, Макаръ замѣтилъ, что на дворѣ былъ сильный морозъ. По серединѣ избы стоялъ камелекъ чудной рѣзной работы, изъ чистаго серебра, и въ немъ пылали золотыя полѣнья, давая ровное тепло, сразу проникавшее все тѣло. Огонь этого чуднаго камелька не рѣзалъ глазъ, не жегъ, а только грѣлъ, и Макару опять захотѣлось вѣчно стоять здѣсь и грѣться. Попъ Иванъ также подошелъ къ камельку и протянулъ къ нему иззябшія руки.

Въ избѣ было четверо дверей, изъ которыхъ только одна вела наружу, а въ другія то и дѣло входили и выходили какіе-то молодые люди, въ длинныхъ бѣлыхъ рубахъ. Макаръ подумалъ, что это, должно быть, работники здѣшняго Тойона. Ему казалось, что онъ гдѣ-

— 127 —

то ихъ уже видѣлъ, но не могъ вспомнить, гдѣ именно.
Не мало удивляло его то обстоятельство, что у каждаго
работника на спинѣ болтались большія бѣлыя крылья,
и онъ подумалъ, что, вѣроятно, у Тойона есть еще дру-
гіе работники, такъ какъ эти, навѣрное, не могли бы
съ своими крыльями пробираться сквозь чащу тайги для
рубки дровъ или жердей.

Одинъ изъ работниковъ подошелъ тоже къ камельку
и, повернувшись къ нему спиною, заговорилъ съ попомъ
Иваномъ:

— Говори!

— Нечего,—отвѣчалъ попикъ.

— Что ты слышалъ на свѣтѣ?

— Ничего не слыхалъ.

— Что видѣлъ?

— Ничего не видалъ.

Оба помолчали, и тогда попъ сказалъ:

— Привелъ, вотъ, одного.

— Это чалганецъ?—спросилъ работникъ.

— Да, чалганецъ.

— Ну, значитъ, надо приготовить большіе вѣсы.

И онъ ушелъ въ одну изъ дверей, чтобы распорядиться,
а Макаръ спросилъ у попа, зачѣмъ нужны вѣсы и по-
чему именно большіе?

— Видишь,— отвѣтилъ попъ нѣсколько смущенно,—
вѣсы нужны, чтобы взвѣсить добро и зло, какое ты слѣ-
лалъ при жизни. У всѣхъ остальныхъ людей зло и добро
приблизительно уравновѣшиваютъ чашки; у однихъ чал-
ганцевъ грѣховъ такъ много, что для нихъ Тойонъ ве-

— 128 —

лѣлъ сдѣлать особые вѣсы съ громадною чашкой грѣ-
ховъ.

Отъ этихъ словъ у Макара какъ будто скребнуло по
сердцу. Онъ ощутилъ робость.

Работники внесли и поставили большіе вѣсы. Одна
чашка была золотая и маленькая, другая—деревянная,
громадныхъ размѣровъ. Подъ послѣдней вдругъ откры-
лось глубокое черное отверстіе.

Макаръ подошелъ и тщательно осмотрѣвъ вѣсы, чтобы
не было фальши. Но фальши не было. Чашки стояли
ровно, не колеблясь.

Впрочемъ, онъ не вполне понималъ ихъ устройство
и предпочелъ бы имѣть дѣло съ безмѣномъ, на которомъ
въ теченіе долгой жизни онъ различно выучился и про-
давать, и покупать съ большою выгодой для себя.

— Тойонъ идетъ, — сказалъ вдругъ попъ Иванъ и
сталъ быстро обдергивать свою рясу.

Средняя дверь отворилась и вошелъ старый-престарый
Тойонъ, съ большою серебристою бородой, спускавшеюся
ниже пояса. Онъ былъ одѣтъ въ богатые, неизвѣстные
Макару мѣха и ткани, а на ногахъ у него были теплые
сапоги, оббитые плисомъ, какіе Макаръ видѣлъ на ста-
ромъ иконописцѣ.

И при первомъ же взглядѣ на стараго Тойона Ма-
каръ узналъ, что это тотъ самый старикъ, котораго онъ
видѣлъ нарисованнымъ въ церкви. Только тутъ съ нимъ
не было сына; Макаръ подумалъ, что, вѣроятно, послѣд-
ній ушелъ по дѣламъ. За то голубь влетѣлъ къ комнату
п, покружившись у старика надъ головой, сѣлъ къ нему

— 129 —

на колѣни. И старый Тойонъ гладилъ голубя рукою,
сидя на особо приготовленномъ для него стулѣ.

Лицо стараго Тойона было доброе, и когда у Макара
становилось слишкомъ ужь тяжело на сердцѣ, онъ смо-
трѣлъ на это лицо и ему становилось легче.

А на сердцѣ у него становилось тяжело потому, что
онъ вспомнилъ вдругъ всю свою жизнь до послѣднихъ
подробностей, вспомнилъ каждый свой шагъ и каждый
ударъ топора, и каждое срубленное дерево, и каждый
обманъ, и каждую рюмку выпитой водки.

И ему стало стыдно и страшно. Но, взглянувъ на
лицо стараго Тойона, онъ ободрился.

А ободрившись, подумалъ, что, быть можетъ, кое-что
удастся и скрыть.

Старый Тойонъ посмотрѣлъ на него и спросилъ, кто
онъ и откуда, и какъ зовутъ, и сколько ему лѣтъ отъ роду.

Когда Макаръ отвѣтилъ, старый Тойонъ спросилъ:

— Что сдѣлалъ ты въ своей жизни?

— Самъ знаешь, — отвѣтилъ Макаръ. — У тебя, должно
быть, записано.

Макаръ испытывалъ стараго Тойона, желая узнать,
дѣйствительно ли у него записано все.

— Говори самъ, — сказалъ старый Тойонъ.

И Макаръ ободрился.

Онъ сталъ перечислять свои работы, и хотя онъ по-
мнилъ каждый ударъ топора и каждую срубленную
жердь, и каждую борозду, проведенную сохою, но опь
прибавлялъ цѣлыя тысячи жердей, и сотни возвъ дровъ,
и сотни бревенъ, и сотни пудовъ посѣва.

— 130 —

Когда онъ все перечислилъ, старый Тойонъ обратился къ попу Ивану:

— Принеси-ка сюда книгу.

Тогда Макаръ увидѣлъ, что попъ Иванъ служить у Тойона суруксутомъ (писаремъ), и очень осердился, что тотъ по-пріятельски не сказалъ ему объ этомъ раньше.

Попъ Иванъ принесъ большую книгу, развернулъ ее и сталъ читать.

— Загляни-ка, — сказалъ старый Тойонъ, — сколько жердей?

Попъ Иванъ посмотрѣлъ и сказалъ съ горестью:

— Онъ прибавилъ цѣлыхъ три тысячи.

— Вретъ онъ, — крикнулъ Макаръ запальчиво. — Онъ, вѣрно, ошибся, потому что онъ пьяница и умеръ нехо-рошею смертью!

— Замолчи ты! — сказалъ старый Тойонъ. — Бралъ ли онъ съ тебя лишьнее за крестин儿 или за свадьбы? Вы-могалъ ли онъ рýгу?

— Что говорить напрасно! — отвѣтилъ Макаръ.

— Вотъ видишь, — сказалъ Тойонъ, — я знаю и самъ, что онъ любилъ выпить...

Пі старый Тойонъ осердился.

— Читай теперь его прегрѣшенія по книгѣ, потому что онъ обманщикъ, и я ему не вѣрю, — сказалъ онъ попу Ивану.

А, между тѣмъ, работники кинули на золотую чашку и Макаровы жерди, и его дрова, и его пахоту, и всю его работу. И всего оказалось такъ много, что золотая

— 131 —

чашка вѣсовъ опустилась, а деревянная поднѣлась высо-
ко-высоко, и ее нельзя было достать руками, и молодые
божьи работники взлетѣли на своихъ крыльяхъ, и цѣлая
сотня тянула ее веревками внизъ.

Тяжела была работа чалганца!

А попъ Иванъ сталъ вычитывать обманы, и оказалось,
что обмановъ было: двадцать одна тысяча девятьсотъ
тридцать три обмана; и попъ сталъ вычитывать, сколько
Макаръ выпилъ бутылокъ водки, и оказалось четыреста
бутылокъ,— и попъ читалъ далѣе, а Макаръ видѣлъ, что
деревянная чашка вѣсовъ перетягиваетъ золотую и что
она опускается уже въ яму, и пока попъ читалъ, она
все опускалась.

Тогда Макаръ подумалъ про себя, что его дѣло плохо,
и, подойдя къ вѣсамъ, попытался незамѣтно поддержать
чашку ногою. Но одинъ изъ работниковъ увидѣлъ это
и у нихъ вышелъ шумъ.

— Что тамъ такое? — спросилъ старый Тойонъ.

— Да вотъ онъ хотѣлъ поддержать вѣсы ногою,—
отвѣтилъ работникъ.

Тогда Тойонъ гневно обратился къ Макару и сказалъ:

— Вижу, что ты оманщикъ, лѣнивецъ и пьяница!...
Ни за тобой осталась недопмка. И попъ за тобой счи-
таетъ руку, и исправникъ грѣшитъ изъ-за тебя, ругая
тебя каждый разъ скверными словами!...

Ни, обратаясь къ попу Ивану, старый Тойонъ спросилъ:

— Что въ Чалганѣ кладетъ на лошадей болѣе всѣхъ
клади и кто гоняетъ ихъ всѣхъ больше?

Попъ Иванъ отвѣтилъ:

9*

— 132 —

— Церковный трапезникъ. Онъ гоняетъ почту и во-
зитъ исправника.

Тогда старый Тойонъ сказалъ:

--- Отдать этого лѣнивца трапезнику въ мерины, и пусть онъ возитъ на немъ исправника, пока не забздитъ... А тамъ мы посмотримъ...

И только что старый Тойонъ сказалъ это слово, какъ дверь отворилась, и въ избу вошелъ сынъ стараго Тойона и сѣлъ отъ него по правую руку.

И сынъ сказалъ:

— И слышалъ твой приговоръ... Я долго жилъ на свѣтѣ и знаю тамошнія дѣла: тяжело будетъ бѣдному человѣку возить исправника! Но... да будетъ! Только, можетъ быть, онъ еще что-нибудь скажетъ. Говори, барахсанъ (бѣдняга)!

Тогда случилось что-то странное. Макаръ, тотъ самый Макаръ, который никогда въ жизни не произносилъ болѣе десяти словъ кряду, вдругъ ощутилъ въ себѣ даръ слова. Онъ заговорилъ и самъ изумился. Стало какъ бы два Макара: одинъ говорилъ, другой слушалъ и удивлялся. Онъ не вѣрилъ своимъ ушамъ. Рѣчь у него лилась плавно и страстно, слова гнались одно за другимъ въ перегонку и потомъ становились длинными, стройными рядами. Онъ не робѣлъ. Если ему и случалось запнуться, то тотчасъ же онъ оправлялся и кричалъ вдвое громче. А, главное, онъ чувствовалъ самъ, что говорилъ убѣдительно.

Старый Тойонъ, немного осердившійся сначала за его дерзость, сталъ потомъ слушать съ большимъ внимані-

— 133 —

емъ, какъ бы убѣдившись, что Макаръ не такой ужъ
дуракъ, какимъ казался сначала. Попъ Иванъ въ пер-
вую минуту даже испугался и сталъ дергать Макара за
полу соны, но Макаръ отмахнулся и продолжалъ по-
прежнему. Нотомъ и попикъ пересталъ пугаться и даже
расцвѣлъ улыбкой, видя, что его прихожанинъ рѣжетъ
правду и что эта правда приходится по сердцу старому
Тойону. Даже молодые люди въ длинныхъ рубахахъ и
съ бѣлыми крыльями, жившіе у стараго Тайона въ ра-
ботникахъ, приходили изъ своей половины къ дверямъ
и съ удивленіемъ слушали рѣчь Макара, поталкивая
другъ друга локтями.

Онъ началъ съ того, что не желаетъ идти къ тра-
пезнику въ мерины. И не потому не желаетъ, что бо-
ится тяжелой работы, а потому, что это рѣшеніе непра-
вильно. А такъ какъ это рѣшеніе неправильно, то онъ
ему не подчинится и не поведетъ даже ухомъ, не дви-
нетъ ногою. Пусть съ нимъ дѣлаютъ, что хотятъ! Пусть
даже отдадутъ чертямъ въ вѣчные комночиты,—онъ не
будетъ возить исправника, потому что это неправильно.
И пусть не думаютъ, что ему страшно положеніе ме-
рина: трапезникъ гоняетъ мерина, но кормитъ его ов-
сомъ, а его гоняли всю жизнь, но овсомъ никогда не
кормили.

— Кто тебя гонялъ? — спросилъ старый Тойонъ съ
сердцемъ.

Да, его гоняли всю жизнь! Гоняли старосты и стар-
шины, засѣдатели и исправники, требуя подати; гоняли
попы, требуя рѣгу; гоняли нужда и голодъ; гоняли мо-

— 134 —

розы и жары, дожди и засухи; гоняла промерзшая земля
и злая тайга!... Скотина идетъ впередъ и смотритъ въ
землю, не зная куда ее гонятъ... И онъ также... Развѣ
онъ зналъ, чтò попъ читаетъ въ церкви и за что идетъ
ему рүга? Развѣ онъ зналъ, зачѣмъ и куда увели его
старшаго сына, котораго взяли въ солдаты, и гдѣ онъ
умеръ, и гдѣ теперь лежатъ его бѣдныя кости?

Говорятъ, онъ пилъ много водки? Конечно, это правда: его сердце просило водки...

— Сколько, говоришь ты, бутылокъ?

— Четыреста, — отвѣтилъ попъ Иванъ, заглянувъ въ
книгу.

Хорошо! Но развѣ это была водка? Три четверти
было воды и только одна четверть настоящей водки, да
еще настой табаку. Стало быть, триста бутылокъ надо
скинуть со счета.

— Правду ли онъ говоритъ все это? — спросилъ старый Тойонъ у попа Ивана, и видно было, что онъ еще сердится.

— Чистую правду, — торопливо отвѣтилъ попъ, а Маскаръ продолжалъ...

Онъ прибавилъ три тысячи жердей? Пусть такъ! Пусть
онъ нарубилъ только шестнадцать тысячъ! А развѣ этого
мало? И, притомъ, двѣ тысячи онъ рубилъ, когда у него
была больна первая его жена... И у него было тяжело
на сердцѣ, и онъ хотѣлъ сидѣть у своей старухи, а
нужда гнала его въ тайгу... И въ тайгѣ онъ плакалъ,
и слезы мерзли у него на рѣсницахъ, и отъ горя холодъ проникалъ до самаго сердца... А онъ рубилъ!

— 135 —

А послѣ старуха умерла. Ее надо было хоронить, а у него не было денегъ. И онъ нанялся рубить дрова, чтобы заплатить за старухинъ домъ на томъ свѣтѣ... А купецъ увидѣлъ, что ему нужда, и далъ только по десяти копѣекъ... И старуха лежала одна въ нетопленой мерзлой избѣ, а онъ опять рубилъ и плакалъ. Онъ полагаетъ, что эти возвы надо считать впятеро и даже болѣ!

У стараго Тойона показались на глазахъ слезы, и Макаръ увидѣлъ, что чашки вѣсовъ колыхнулись, и деревянная приподнялась, а золотая опустилась.

А Макаръ продолжалъ: у нихъ все записано въ книгу... Пусть же они поищутъ: когда онъ испыталъ отъ кого-нибудь ласку, привѣтъ или радость? Гдѣ его дѣти? Когда они умирали, ему было горько и тяжко, а когда выростали, то уходили отъ него, чтобы въ одиночку биться съ тяжелою нуждой. И онъ состарѣлъ одинъ со своею второю старухой, и видѣлъ, какъ его оставляютъ силы и подходить злая, безпріютная дряхлость. Они стояли одинокіе, какъ стоять въ степи двѣ сиротливыя елки, которыхъ бьютъ отовсюду жестокія метели.

— Правда ли? — спросилъ опять старый Тойонъ.

Ни попъ поспѣшилъ отвѣтить:

— Чистая правда!

И тогда вѣсы опять дрогнули... Но старый Тойонъ задумался.

— Что же это? — сказалъ онъ. — Вѣдь есть же у меня на землѣ настоящіе праведники... Глаза ихъ ясны и лица свѣтлы, и ризы безъ пятенъ... Сердца ихъ мягки, какъ

— 136 —

добрая почва; принимают доброе сѣмя и возращают кринъ-сельный и благовонные всходы, запахъ которых угоденъ передо мною. А ты посмотрі на себя...

И всѣ взгляды устремились на Макара, и онъ усты-
дился. Онъ почувствовалъ, что глаза его мутны и лицо
темно, волосы и борода всклокочены, одежа изорвана.
И хотя за долго до смерти онъ все собирался купить
саноги, чтобы представить на судъ, какъ подобаетъ на-
стоящему крестьянину, но все пропивалъ деньги, и те-
перь стоялъ передъ Тойономъ, какъ послѣдній якутъ,
въ дрянныхъ торбасишкахъ... И онъ пожелалъ прова-
литься сквозь землю.

— Лицо твое темно, — продолжалъ старый Тойонъ, —
глаза мутны и одежда пзорвана. А сердце твое поросло
бурьяномъ и терніемъ, и горькою полынью. Вотъ поче-
му я люблю моихъ праведныхъ и отвращаю лицо отъ
подобныхъ тебя нечестивцевъ...

Сердце Макара сжалось. Онъ чувствовалъ стыдъ соб-
ственнаго существованія. Онъ было понурилъ голову, но
вдругъ поднялъ ее и заговорилъ опять.

О какихъ это праведникахъ говорить Тойонъ? Если
о тѣхъ, что жили на землѣ въ одно время съ Макаромъ
въ богатыхъ хоромахъ, то Макаръ ихъ знаетъ... Глаза
ихъ ясны, потому что не проливали слезъ столько, сколь-
ко ихъ пролилъ Макаръ, и лица ихъ свѣтлы, потому
что обмыты духами, а чистыя ризы сотканы чужими ру-
ками.

Макаръ опять понурилъ голову, но тотчасъ же опять
поднялъ ее.

— 137 —

А, между тѣмъ, развѣ онъ не видитъ, что и онъ родился какъ другіе, — съ ясными, открытыми очами, въ которыхъ отражались земля и небо, и съ чистымъ сердцемъ, готовымъ раскрыться на все прекрасное въ мірѣ? И если теперь онъ желаетъ скрыть подъ землею свою мрачную и позорную фигуру, то въ этомъ вина не его... А чья же?... *Отого онъ не знаетъ... Но онъ знаетъ одно, что въ сердцѣ его истощилось терпѣніе.*

Конечно, если бы Макаръ могъ видѣть, какое дѣйствіе производила его рѣчь на стараго Тойона, если бы онъ видѣлъ, что каждое его гнѣвное слово падало на золотую чашку, какъ свинцовая гиря, онъ усмирилъ бы свое сердце. Но онъ всего этого не видѣлъ, потому что въ его сердце вливалось слѣпое отчаяніе.

Вотъ онъ оглядѣлъ всю свою горькую жизнь. Какъ могъ онъ до сихъ поръ выносить это ужасное бремя? Онъ несъ его потому, что впереди все еще маячила звѣздочкой въ туманѣ—надежда. Онъ живъ, стало быть, можетъ, долженъ еще испытать лучшую долю... Теперь онъ стоялъ у конца, и надежда угасла...

Тогда въ его душѣ стало темно, и въ ней забушевала ярость, какъ буря въ пустой стени глухою ночью. Онъ забылъ, гдѣ онъ, предъ чьимъ лицомъ предстоитъ,—зabылъ все, кромѣ своего гнѣва...

Но старый Тойонъ сказалъ ему:

— Погоди, барахсанъ! Ты не на землѣ... *Здѣсь и для тебя найдется правда...*

— 138 —

И Макаръ дрогнулъ. На сердце его пало сознаніе, что его жалѣютъ, и оно смягчилось; а такъ какъ передъ его глазами все стояла его бѣдная жизнь, отъ перваго дня до послѣдняго, то и ему стало самого себя невыносимо жалко... И онъ заплакалъ...

И старый Тойонъ тоже плакалъ... И плакалъ старый попикъ Иванъ, и молодые божьи работники лили слезы, утирая ихъ широкими бѣлыми рукавами...

А вѣсы все колыхались и деревянная чашка подымалась все выше и выше! ...

1883 г.

„ЛѣСЬ ШУМИТЪ“.

(Полѣсская легенда).

Было и быльемъ поросло!

I.

Лѣсъ шумѣлъ...

Въ этомъ лѣсу всегда стоялъ шумъ, ровный, протяж-
ный, какъ отголосокъ дальнаго звона, спокойный и
смутный, какъ тихая пѣсня безъ словъ, какъ неясное
воспоминаніе о прошедшемъ. Въ немъ всегда стоялъ
шумъ, потому что это былъ старый, дремучій боръ,
котораго не касались еще пила и топоръ лѣснаго ба-
рышника. Высокія столѣтія сосны съ красными могу-
чими стволами стояли хмурою ратью, плотно сомкнув-
шись вверху зелеными вершинами. Внизу было тихо;
пахло смолой; сквозь пологъ сосновыхъ иголъ, которыми
была усыпана почва, пробились яркіе папоротники,
пышно раскинувшись причудливою бахромой и стоявшіе
неподвижно, не шелыхнѣвъ листомъ. Въ сырыхъ уголкахъ
тянулись высокими стеблями зеленыя травы; бѣлая кашка
склонялась отяжелѣвшими головками, какъ будто въ тихой

— 142 —

истомѣ. А вверху, безъ конца и перерыва, тянулъ лѣсной
шумъ, точно смутные вздохи стараго бора.

Но теперь эти вздохи становились все глубже, сильнѣе.
Я халъ лѣсною тропой, и хотя неба мнѣ не было видно,
но по тому, какъ хмурился лѣсъ, я чувствовалъ, что надъ
нимъ тихо подымается тяжелая туча. Время было не
раннее. Между стволовъ кое-гдѣ пробивался еще косой
лучъ заката, но въ чащахъ расползались уже мглистыя
сумерки. Къ вечеру собиралась гроза.

На сегодня нужно было уже отложить всякую мысль
объ охотѣ; въ пору было только добраться передъ грозой
до ночлега. Мой конь постукивалъ копытомъ въ обна-
жившіеся корни, храпѣлъ и настораживалъ уши, при-
слушиваясь къ гулко щелкающему лѣсному эху. Онъ
самъ прибавлялъ шагу къ знакомой лѣсной сторожкѣ.

Залаяла собака. Между порѣдѣвшими стволами мель-
каютъ мазаныя стѣны. Синяя струйка дыма вьется подъ
нависшею зеленью; покосившаяся изба съ лохматою кры-
шей приютилась подъ стѣной красныхъ стволовъ; она
какъ будто вростаетъ въ землю, между тѣмъ какъ строй-
ныя и гордяя сосны высоко покачиваютъ надъ ней
своими головами. Посрединѣ поляны, плотно примкнув-
шись другъ къ другу, стоитъ кучка молодыхъ дубовъ.

Здѣсь живутъ обыкновенные спутники моихъ охот-
ничьихъ экскурсій—лѣсники Захаръ и Максимъ. Но те-
перь, повидимому, обоихъ нѣтъ дома, такъ какъ никто
не выходитъ на лай громадной овчарки. Только старый
джѣдъ, съ лысою головой и сѣдыми усами, сидитъ на за-
валенкѣ и ковыряетъ лапоть. Усы у дѣда болтаются

— 143 —

чуть не до пояса, глаза глядятъ тускло, точно дѣдъ все вспоминаетъ что-то и не можетъ припомнить.

— Здравствуй, дѣдъ! Есть кто-нибудь дома?

— Эге! — мотаетъ дѣдъ головой. — Нѣтъ ни Захара, ни Максима, да и Мотря побрела въ лѣсъ за коровой... Корова куда-то ушла, — пожалуй, медвѣди задрали... Вотъ оно какъ... нѣтъ никого!

— Ну, ничего. Я съ тобой посижу, обожду.

— Обожди, обожди! — киваетъ дѣдъ и, пока я подвязываю лошадь къ вѣткѣ дуба, онъ всматривается въ меня слабыми и мутными глазами. Плохъ уже старый дѣдъ: глаза не видятъ и руки трясутся.

— А кто-жь ты такой, хлопче? — спрашиваетъ онъ, когда я подсаживаюсь на заваленкѣ.

Этотъ вопросъ я слышу въ каждое свое посѣщеніе.

— Эге! знаю теперь, знаю, — говоритъ старикъ, принимаясь опять за лапоть. — Вотъ старая голова, какъ рѣшето, ничего не держить. Тѣхъ, что давно умерли, помню, ой, хорошо помню! А новыхъ людей все забываю... Зажился на свѣтѣ.

— А давно ли ты, дѣдъ, живешь въ этомъ лѣсу?

— Эге! давненько. Французъ приходилъ въ царскую землю — я уже былъ.

— Много же ты на своемъ вѣку видѣлъ. Чай, есть чего разсказать.

Дѣдъ смотритъ на меня съ удивленіемъ.

— А что же мнѣ видѣть, хлопче? Иѣсъ видѣлъ... Шумить лѣсъ, шумить и днемъ, и ночью, зимою шумить и лѣтомъ... И я, какъ та деревина, вѣкъ прожилъ

— 144 —

въ лѣсу и не замѣтилъ... Вотъ и въ могилу пора, а на-
думаю иной разъ, хлопче, то и самъ смекнуть не могу:
жилъ я на свѣтѣ или нѣтъ... Эге! вотъ какъ! Можетъ,
и вовсе не жилъ...

Край темной тучи выдвинулся изъ-за густыхъ вершинъ
надъ лѣсною поляной; вѣтви замыкавшихъ поляну сосенъ
закачались подъ дуновеніемъ вѣтра, и лѣсной шумъ про-
несся глубокимъ усилившимся аккордомъ. Дѣдъ поднялъ
голову и прислушался.

— Буря идетъ, — сказалъ онъ черезъ минуту. — Это
вотъ я знаю. Ой-ой, зареветъ ночью буря, сосны будетъ
ломать, съ корнемъ выворачивать станетъ... Заиграетъ
лѣсной хозяинъ,— добавилъ онъ тише.

— Почему же ты знаешь, дѣду?

— Эге! это я знаю. Хорошо знаю, какъ дерево гово-
ритъ... Дерево, хлопче, тоже боится... Вотъ осина,
проклятое дерево, все что-то лопочетъ; и вѣтру нѣтъ,
а она трясется. Сосна на бору въ ясный день играетъ-
звенитъ, а чуть подымется вѣтеръ, она загудить и
застонетъ. Это еще ничего... А ты вотъ слушай теперь...
Я хоть глазами плохо вижу, а ухомъ слышу: дубъ за-
шумѣлъ, дубà уже трогаетъ на полянѣ... Это къ бурѣ.

Дѣйствительно, кучка невысокихъ коряжистыхъ дубовъ,
стоявшихъ посерединѣ поляны и защищенныхъ высокою
стѣной бора, помахивала крѣпкими вѣтвями, и отъ нихъ
несся глухой шумъ, легко отличаемый отъ гулкаго звона
сосенъ.

— Эге! Слышишь ли, хлопче? — говоритъ дѣдъ съ дѣт-
ски-лукавою улыбкой.—Я уже знаю: тронуло этакъ вотъ

— 145 —

дубà, значитъ хозяинъ ночью пойдетъ, ломать будетъ...
Да нѣтъ, не сломаетъ! Дубъ дерево крѣпкое, не подъ
силу даже хозяину... вотъ какъ!

— Какой же хозяинъ, дѣду? Самъ же ты говоришь:
буря ломаетъ.

Дѣдъ закивалъ головой съ лукавымъ видомъ.

— Эге! Я-жъ это знаю... Нынче, говорятъ, такие люди
пошли, что уже ничему и не вѣрятъ. Вотъ оно какъ!
А я же его видѣлъ, вотъ какъ тебя теперь, а то еще
лучше, потому что теперь у меня глаза старые, а тогда
были молодые. Ой-ой! какъ еще видѣли мои глаза смо-
лоду...

— Какъ же ты его видѣлъ, дѣду, скажи-ка?

— А вотъ, все равно, какъ и теперь: сначала сосна
застонетъ въ борү... То звенить, а то стонать начнетъ:
о-охъ-хо-о!... о-х-о-о! И затихнетъ... А потомъ опять,
потомъ опять, да чаще, да жалостнѣе. Эге! Потому что
много се повалитъ хозяинъ ночью. А потомъ дубъ за-
говорить. А къ вечеру все больше, а ночь и пойдетъ
крутить: бѣгаетъ по лѣсу, смѣется и плачетъ, вертится,
пляшетъ и все на дубà налетаетъ, все хочется вырвать...
А я разъ осенью и посмотрѣлъ въ оконце; вотъ ему это
не пò-сердцу: подбѣжалъ къ окну, тар-рахъ въ него сос-
новою корягой; чуть мнѣ все лицо не искалѣчилъ, чтобъ
ему было пусто; да я не дуракъ — отскочилъ. Эге, хлопче!
Вотъ онъ какой сердитый...

— А каковъ же опъ съ виду?

— А съ виду онъ все равно, какъ старая верба, что
стоитъ на болотѣ. Очень похожъ!... И волосы, какъ сү-

10

— 146 —

хая омелà, что выростаетъ на деревьяхъ, и борода тоже...
а носъ—какъ здоровенный сукъ, и морда корявая, точно
поросла лишаями... Тьфу, какой некрасивый! Не дай же
Богъ ни одному крещеному на него походить... Ей-
Богу! Я-таки въ другой разъ на болотѣ его видѣлъ, близ-
ко... А хочешь, приходи зимой, такъ и самъ увидишь
его. Взойди туда, на гору — лѣсомъ та гора поросла — и
полѣзай на самое высокое дерево, на верхушку. Вотъ
оттуда иной день и можно его увидать: идетъ онъ бѣ-
лымъ столбомъ поверхъ лѣсу, такъ и вертится самъ, съ
горы въ долину спускается... Побѣжить, побѣжить, а
потомъ въ лѣсу и пропадетъ... Эге! А гдѣ пройдетъ,
тамъ слѣдѣ бѣлымъ снѣгомъ устилаетъ... Не вѣришь ста-
рому человѣку, такъ когда-нибудь самъ посмотри.

Разболтался старикъ. Казалось, оживленный и тревож-
ный говоръ лѣса и нависшая въ воздухѣ гроза возбуж-
дали старую кровь. Дѣдъ кивалъ головой, усмѣхался,
моргалъ выцвѣтшими глазами.

Но вдругъ будто какая-то тѣнь пробѣжала по высо-
кому, изборожденному морщинами лобу. Онъ толкнулъ
меня локтемъ и сказалъ съ таинственнымъ видомъ:

— А знаешь, хлопче, что я тобѣ скажу?... Оно, ко-
нечно, лѣсной хозяинъ мерзенная тварюка, это правда.
Крещеному человѣку обидно увидать такую некрасивую
харю... Ну, только надо о немъ правду сказать: онъ зла
не дѣлаетъ... Пошутить съ человѣкомъ пошутитъ, а чтобъ
лихо дѣлать, этого не бываетъ.

— Да какъ же, дѣдъ, ты самъ говорилъ, что онъ тебя
хотѣлъ ударить корягой?

— 147 —

— Эге! хотѣлъ - таки. Такъ то-жь онъ разсердился, зачѣмъ я въ окно на него смотрю, вотъ оно что! А если въ его дѣла носа не совать, такъ и онъ тому человѣку никакой пакости не сдѣлаетъ. Вотъ онъ какой, лѣсовѣкъ!... А знаешь, въ лѣсу отъ людей страшнѣе дѣла бывали... Эге, ей-Богу!

Дѣдъ наклонилъ голову и съ минуту сидѣлъ въ молчаніи. Потомъ, когда онъ посмотрѣлъ на меня, въ его глазахъ, сквозь застлавшую ихъ тусклую оболочку, блеснула какъ будто искра проснувшейся памяти.

— Вотъ я тебя разскажу, хлопче, лѣсную нашу выбальщину... Было тутъ разъ, на самомъ этомъ мѣстѣ, давно... Помню я... ровно сонъ... а какъ зашумить лѣс погромче, то и все вспоминаю... Хочешь, разскажу тебя, а?

— Хочу, хочу, дѣду! Разсказывай!

— Такъ и разскажу же, эге! Слушай вотъ!

## II.

У меня, знаешь, батько съ матерью давно померли, я еще малымъ хлопчикомъ былъ... Покинули опи меня на свѣтѣ одного. Вотъ оно какъ со мною было. эге! Вотъ громада и думаетъ: „что же намъ теперь съ этимъ хлопчикомъ дѣлать?“ Ну, и панъ тоже себѣ думаетъ... II пришелъ на тотъ разъ изъ лѣсу лѣсникъ Романъ, да и говоритъ громадѣ: „Дайте мнѣ этого хлопца въ сторожку. Я его буду кормить... Мнѣ въ лѣсу веселѣе, и ему хлѣбъ“... Вотъ онъ какъ говоритъ, а громада ему отвѣ-

10*

— 148 —

чаетъ: „бери!“ Онъ и взялъ. Такъ я съ тѣхъ самыхъ поръ въ лѣсу и остался.

Тутъ меня Романъ и выкормилъ. Ото-жь человѣкъ
былъ какой страшный, не дай Господи!... Росту боль-
шаго, глаза черные, и волосы черные, и душа у него
темная изъ глазъ глядѣла, потому что всю жизнь этотъ
человѣкъ въ лѣсу одинъ жилъ: медвѣдь ему, люди гово-
рили, все равно, что братъ, а волкъ племянникъ. Вся-
каго звѣря онъ зналъ и не боялся, а отъ людей сторо-
нился и не глядѣлъ даже на нихъ... Вотъ онъ какой
былъ; ей-Богу, правда! Бывало, какъ онъ на меня гля-
нетъ, такъ у меня по спинѣ будто кошка хвостомъ по-
ведетъ... Ну, а человѣкъ былъ, все-таки, добрый, кор-
милъ меня, нечего сказать, хорошо: каша, бывало, греч-
невая всегда у него съ саломъ, а когда утку убьетъ,
такъ и утка. Что правда, то ужъ правда! Кормилъ-
таки...

Такъ мы и жили вдвоемъ. Романъ въ лѣсъ уйдетъ, а
меня въ сторожкѣ запретъ, чтобъ звѣрюка не сѣла.
А послѣ дали ему „жинку“ Оксану.

Панъ ему жинку далъ. Призвалъ его на село, да и
говорить: „Вотъ что, говорить, Ромàсю! Женись!“ Го-
ворилъ пану Романъ сначала: „А на какого же мнѣ
обѣса жинка? Что мнѣ въ лѣсу дѣлать съ бабой, когда
у меня уже и безъ того хлопецъ есть? Не хочу я, гово-
ритъ, жениться!“ Не привыкъ онъ съ дѣвками возиться,
вотъ что! Ну, да и панъ тоже хитрый былъ... Какъ
всюмню я про этого пана, хлопче, то и подумаю себѣ,
что теперь уже такихъ нѣту... нѣту такихъ пановъ боль-

— 149 —

ше... вывелись... Вотъ хоть бы и тебя взять: тоже, говорятъ, и ты панскаго роду... Можетъ, оно и правда, а таки нѣтъ въ тебя этого... настоящаго... Такъ себѣ, мизерный хлопчина, больше ничего.

Ну, а тотъ настоящій былъ, изъ прежнихъ... Вотъ, скажу тебя, такое на свѣтѣ водится, что сотни людей одного человѣка боятся, да еще какъ!... Посмотри ты, хлопче, на ястреба и на цыпленка: оба изъ яйца вылупились, да ястребъ сейчасъ вверхъ норовитъ... Эге! Какъ крикнетъ въ небѣ, такъ сейчасъ не то что цыплята —и старые пѣтухи забѣгаютъ... Вотъ же ястребъ—панская итица, а курица—простая мужчка...

Вотъ, помню, я малымъ хлопчикомъ былъ: везутъ мужики изъ лѣсу толстыя бревна, человѣкъ, можетъ быть. тридцать. А панъ одинъ на своемъ конькѣ йдетъ, да усы крутить. Конекъ подъ нимъ играетъ, а онъ кругомъ смотритъ. Ой-ой! Завидятъ мужики пана, то-то забѣгаютъ, лошадей въ спѣгъ сворачиваютъ, сами шапки снимаютъ. Послѣ сколько бьются, изъ снѣгу бревна вывозятъ, а панъ себѣ скучетъ—вотъ ему, видишь ты, и одному на дорогѣ тѣсно! Поведетъ панъ бровью, уже мужики боятся, засмѣется—и всѣмъ весело, а нахмурится— всѣ занечалются. А чтобы кто пану моть перечить, того, почитай, и не бывало.

Ну, а Романъ, извѣстно, въ лѣсу выросъ, обращенія не зналъ и панъ на него не очень сердился.

— Хочу, —говоритъ панъ, —чтоъ ты женился, а занѣмъ, про то я самъ знаю. Берп Оксану.

— Не хочу я, —отвѣчалъ Романъ, —не надо мнѣ её,

— 150 —

хотя бы и Оксану! Пускай на ней чортъ женится, а не
я... Вотъ какъ!

Велѣлъ панъ принести каньчукй, растянули Романа,
панъ его опять спрашиваетъ:

— Будешь, Романъ, жениться?

— Нѣтъ,—говоритъ,—не буду.

— Сыпьте-жь ему,—говоритъ панъ, — въ мотню *),
 сколько влѣзетъ.

Засыпали ему-таки не мало; Романъ на что ужъ здо-
ровъ былъ, а все-жь и ему надоѣло:

— Бросьте уже,—говоритъ,—будетъ-таки! Пускай же
ее лучше всѣ черти возьмутъ, чѣмъ мнѣ за бабу столько
мүки принимать. Давайте ее сюда, буду жениться!

Жилъ на дворѣ у пана доѣзжачій Опанасъ Швйдкій.
Пріѣхалъ онъ на ту пору съ поля, какъ Романа къ же-
нитьбѣ заохочивали. Услышалъ онъ про Романову бѣ-
ду—бухъ папу въ ноги. Таки упалъ въ ноги, цѣлуетъ...

— Чѣмъ,—говоритъ,—вамъ, милостивый панъ, чело-
вѣка мордовать, лучше я на Оксанѣ охотой женюсь,
слова не скажу...

Эге! самъ-таки захотѣлъ жениться на ней. Вотъ ка-
кой человѣкъ былъ. Ей-Богу!

Вотъ Романъ было обрадовался, повеселѣлъ. Всталъ
на ноги, завязалъ мотню и говоритъ:

— Вотъ,—говоритъ,—хорошо. Только чтò бы тебѣ,
человѣче, пораньше немного приѣхать? Да и панъ то-

*) Хохлы носять холщевые штаны, вродѣ мѣшка, раздвоеннаго только внизу. Этотъ-то мѣшокъ и назвывается „мотнею“.

— 151 —

же, — всегда вотъ такъ!... Не разспросить же было толкомъ, можетъ, кто охотой женится. Сейчасъ схватили человека, и давай ему сапшать! Развѣ, говоритъ, это по-христіански такъ дѣлать? Тьфу!...

Эге! Онъ порой и пану спуску не давалъ. Вотъ какой былъ Романъ! Когда ужъ осердится, то къ нему, обывало, не подступайся, хотя бы и панъ. Ну, а панъ былъ хитрый! У него, видишь, другое на умѣ было. Велѣлъ опять Романа растянутъ на травѣ.

— Я, — говоритъ, — тебя, дураку, счастья хочу, а ты носъ воротишь. Теперь ты одинъ, какъ медвѣдь въ берлогѣ. и заѣхать къ тебе не весело... Сыпьте-же ему, дураку, пока не скажетъ: довольно!... А ты, Опанасть, ступай себя къ чортовой матери. Тебя, говоритъ, къ обѣду не звали, такъ самъ за столъ не садись, а то видишь, какое Роману угощеніе? Тебѣ какъ бы того же не было.

А Романъ уже и не на шутку осердился. Эге! Его дуютъ-таки хорошо, потому что прежніе люди, знаешь, умѣли славно каньчукàми шкуру спускать, а онъ лежитъ себя и не говоритъ: довольно! Долго терпѣлъ, а, все-таки, послѣ плюпуль:

— Не дождетъ ея батько, чтобы изъ-за бабы христіапину вотъ такъ сапали, да еще и не считали. Довольно! Чтоъ вамъ руки поотслыхали, бісова дворня! Научилъ же васъ чортъ каньчукàми работать! Да я-же вамъ не спопъ на току, чтобы меня вотъ такъ молотили. Коли такъ, такъ вотъ же и женюсь!...

А панъ себя смѣется.

— 152 —

— Вотъ,—говоритъ,—и хорошо! Теперь на свадьбѣ
хоть сидѣть тебя и нельзя, за то плясать будешь
больше...

Веселый былъ панъ, ей-Богу, веселый. Эге! Да только
послѣ скверное съ нимъ случилось, не дай Богъ ни од-
ному крещеному. Право, никому такого не пожелаю.
Пожалуй, даже и жиду не слѣдуетъ такого желать. Вотъ
я что думаю...

Вотъ такъ-то Романа и женили. Привезъ онъ моло-
дую жинку въ сторожку; сначала все ругалъ, да попре-
калъ своими каньчуками.

— И сама ты,—говоритъ,—того не стоишь, сколько
изъ-за тебя человѣка мордовали.

Придетъ, бывало, изъ лѣсу и сейчасъ станетъ ее изъ
избы гнать:

— Ступай себѣ! Не надо мнѣ бабы въ сторожкѣ!
Чтобъ и духу твоего не было! Не люблю,—говорить,—
когда у меня баба въ избѣ спитъ. Духъ, говоритъ, не-
хорошій.

Эге!

Ну, а послѣ ничего, притерпѣлся. Оксана, бывало,
избу вымететъ и вымажетъ чистенько, посуду разста-
витъ; блеститъ все, даже сердцу весело. Романъ видитъ:
хорошая баба, помаленьку и привыкъ. Да и не только
привыкъ, хлопче, а сталъ ее любить, ей-Богу, не лгу!
Вотъ какое дѣло съ Романомъ вышло. Какъ приглядѣл-
ся хорошо къ бабѣ, потомъ и говоритъ:

— Вотъ спасибо пану, добру меня научилъ. Да и
я-жь-таки не умный былъ человѣкъ: сколько каньчуковъ

— 153 —

принялъ, а оно, какъ теперь вижу, ничего и дурнаго нѣтъ. Еще даже хорошо. Вотъ оно что!

Вотъ прошло сколько-то времени, я и не знаю сколько. Слегла Оксана на лавку, стала стонать. Къ вечеру занедѣжила, а на утро проснулся я, слышу: кто-то тонкимъ голосомъ „квилитъ“ *). Эге! — думаю я себѣ, — это-жь, видно, „дитына“ родилась. А оно въ правду такъ и было.

Не долго пожило оно на обломъ свѣтѣ. Только и жило, что отъ утра до вечера. Вечеромъ и пищать перестало. Заплакала Оксана, а Романъ и говоритъ:

— Вотъ и нѣту „дитыны“, а когда ея нѣту, то незачѣмъ теперь и попа звать. Похоронимъ подъ соспою.

Вотъ какъ говоритъ Романъ, да не то что говоритъ, а такъ какъ разъ и сдѣлалъ: вырылъ могилку и похоронилъ. Вопъ тамъ старый пень стоитъ, громомъ его спалило... Такъ то-жь и есть та самая сосна, гдѣ Романъ „дитыну“ зарылъ. Знаешь, хлопче, вотъ же я тѣобѣ скажу: и до сихъ поръ, какъ солнце сядетъ и звѣзда-зорька надъ лѣсомъ станетъ, летастъ какаля-то пташки, да и кричитъ. Охъ, и жалобно квилитъ пташына, ажъ сердцу больно! Такъ это и есть некрещеная душа.— креста себѣ просить. Кто знающий человекъ, по книгамъ учился, то, говорить, можетъ съ крестъ дать и не станетъ она больше летать... Да мы вотъ тутъ въ лѣсу живемъ, ничего не знаемъ. Она летаетъ, она просить, а мы только и говоримъ: „геть-геть, обѣдная душа, ничего мы не можемъ сдѣлать!“ Вотъ заплачетъ и уле-

*) Квилитъ—плачетъ, жалобно пищить.

— 154 —

титъ, а потомъ и опять прилетаетъ. Эхъ, хлопче, жалко
бѣдную душу!

Вотъ выздоровѣла Оксана, все на могилку ходила.
Сядетъ на могилкѣ и плачетъ, да такъ громко, что по
всему лѣсу, бывало, голосъ ея ходитъ. Это она такъ
свою „дитыну“ жалѣла, а Романъ не жалѣлъ „дитыну“,
а Оксану жалѣлъ. Придетъ, бывало, изъ лѣсу, станетъ
около Оксаны и говорить:

— Молчи уже, глупая ты баба! Вотъ было бы объ
чемъ плакать! Померла одна дитѣна, то, можетъ, другая
будетъ. Да еще, пожалуй, и лучшая, эге! Потому что та
еще, можетъ, и не моя была, я же-таки и не знаю. А
эта будетъ моя.

Вотъ уже Оксана и не любила, когда онъ такъ го-
ворилъ. Нерестанетъ, бывало, плакать и начнетъ его
нехорошими словами „лаять“. Ну, Романъ на нее не
сердился.

— Да и что же ты, —спрашиваетъ, —лаешься? Я же
ничего такого не сказалъ, а только сказалъ, что не знаю.
Потому и не знаю, что прежде ты не моя была и жила
не въ лѣсу, а на свѣтѣ, промежду людей. Такъ какъ
же мнѣ знать? Теперь вотъ ты въ лѣсу живешь, вотъ
и хорошо. А таки говорила мнѣ баба Өедосья, когда я
за нею на село ходилъ: „Что-то у тебя, Романъ, скоро
дитѣна поспѣла?“ А я говорю бабѣ: „Какъ же мнѣ-
таки знать, скоро ли, или не скоро?“... Ну, а ты все же
брось голосить, а то я осержусь, то еще, пожалуй, какъ
бы тебя и не побилъ.

Вотъ Оксана полаетъ, полаетъ его, да и перестанетъ.

— 155 —

Она его, бывало, и поругаетъ, и по спинѣ ударить, а какъ станетъ Романъ самъ сердиться, она и притихнетъ... Боялась. Приласкаетъ его, обойметъ, поцѣлуетъ и въ очи заглянетъ... Вотъ мой Романъ и угомонится. Поэтому... видишь ли, хлопче... Ты, должно быть, не знаешь, а я, старикъ, хоть самъ не женивался, а, все-таки, видать на своемъ вѣку: молодая баба дюже сладко цѣлуется, какого хочешь сердитаго мужика можетъ она обойти. Ой-ой!... Я же-таки знаю, каковы эти бабы. А Оксана была гладкая такая молодица, что теперь я уже что-то такихъ больше и не вижу. Теперь, хлопче, скажу тебе, и бабы не такія, какъ прежде.

Вотъ разъ въ лѣсу рожокъ затрубилъ: тра-та, тара-тара-та-та-та!... Такъ и разливается по лѣсу, весело да звонко. Я тогда малый хлопчикъ былъ и не зналъ, что это такое; вижу, птицы съ гнѣздъ поднимаются, крыломъ машутъ, кричать; а гдѣ и заяцъ пригнулъ уши на спину и бѣжить, что есть духу. Вотъ я и думаю: можетъ, это звѣрь какой-певиданный такъ хорошо кривить. А то же пе звѣрь, а панъ сеѣ на коникѣ лѣсомъ ёдетъ, да въ рожокъ трубить; за паномъ доѣзжачіе верхомъ и собакъ на сворахъ ведутъ. А всѣхъ доѣзжачихъ красивѣе Опапасъ Швидкій, за паномъ въ спинѣ казакинѣ гарцуетъ; шапка на Опапасѣ съ золотнымъ верхомъ, конь подъ нимъ играетъ, рушніца за плечами блестить и бандура на ремнѣ черезъ плечо повѣшена. Любилъ цанъ Опапаса, потому что Опапасъ хорошо на бандурѣ игралъ и пѣсни мастеръ былъ пѣть. Ухъ, и красивый же былъ парубокъ, этотъ Опапасъ, страхъ красивый! Куда было

— 156 —

пану съ Опанасомъ равняться: панъ уже и лысый былъ, и носъ у пана красный, и глаза хоть веселые, а все не такіе, какъ у Опанаса. Опанасъ, бывало, какъ глянетъ на меня, — мнѣ, малому хлопчику, и то смѣяться хочется, а я же не дѣвка. Говорили, что у Опанаса отцы и дѣды запорожскіе козаки были, въ Сѣчи козаковали, а тамъ народъ былъ все гладкій, да красивый, да проворный. Да ты и самъ, хлопче, подумай: на конѣ ли со „списой“ *) по полю птицей летать, или топоромъ дерево рубить, это-жь не одно дѣло...

Вотъ я выбѣжалъ изъ хаты, смотрю: подъѣхалъ панъ, остановился и доѣзжачіе стали; Романъ изъ избы вышелъ, поддержалъ пану стремя; ступилъ панъ на землю, Романъ ему поклонился.

— Здорово! — говоритъ панъ Роману.

— Эге! — отвѣчаетъ Романъ, — да я-жь, спасибо, здоровъ, чего мнѣ дѣлается? А вы какъ?

Не умѣлъ, видишь ты, Романъ пану какъ слѣдуетъ отвѣтить. Дворня вся отъ его словъ засмѣялась и панъ тоже.

— Ну, и слава Богу, что ты здоровъ, — говорить панъ. — А гдѣ-жь твоя жинка?

— Да гдѣ-жь жинкѣ быть? Жинка, извѣстно, въ хатѣ...

— Ну, и мы въ хату войдемъ, — говоритъ панъ, — а вы, хлопцы, пока на травѣ коверъ постелите, да приготовьте намъ все, чтобъ было чѣмъ молодыхъ на первый разъ поздравить.

*) „Списа“—копье.

— 157 —

Вотъ и пошли они въ хату: панъ и Опанасъ и Романъ безъ шапки за ними, да еще Богданъ, старшій доѣзжачій, вѣрный панскій слуга. Вотъ уже и слугъ такихъ теперь тоже на свѣтѣ нѣту: старый былъ человѣкъ, съ дворней строгій, а передъ паномъ какъ та собака. Никого у Богдана на свѣтѣ не было, кромѣ пана. Говорятъ, какъ померли у Богдана батько съ матерью, попросился онъ у стараго пана на тягло и захотѣлъ жениться. А старый панъ не позволилъ, приставилъ его къ своему паничу: тутъ тебе, говорить, и батько, и мать, и жинка. Вотъ и выносилъ Богданъ панича и выходилъ, и на коня выучилъ садиться, и изъ ружья стрѣлять. А выросъ паничъ, самъ сталъ пановать, старый Богданъ все за нимъ слѣдомъ ходилъ, какъ собака. Охъ, скажу тебе правду: много того Богдана люди проклинали, много на него людскихъ слезъ пало, все изъ-за пана. По одному панскому слову этотъ Богданъ могъ бы, пожалуй, роднаго отца въ ключки разорвать.

А я, малый хлопчикъ, тоже за ними въ избу побѣжалъ; извѣстное дѣло, любопытно. Куда панъ повернется, туда и я за нимъ.

Гляжу, стоитъ панъ посередь избы, усы гладитъ, смѣется. Романъ тутъ же тощется, шапку въ рукахъ мнетъ; а Опанасъ плечомъ объ стѣнку уперся, стоитъ себѣ, бѣдняга, какъ тотъ молодой дубокъ въ непогоду. Нахмурился, невеселъ...

И вотъ они трое повернулись къ Оксанѣ. Одинъ старый Богданъ сѣлъ въ углу на лавкѣ, свѣсилъ чупріну, сидитъ, пока панъ чего не прикажетъ. А Оксана въ

— 158 —

углу у печки стала, глаза опустила, сама раскраснѣлась вся, какъ тотъ макъ середь ячменю. Охъ, видно, чуяла небога, что изъ-за нея ліхо будетъ. Вотъ тоже скажу тебе, хлопче: если уже три человѣка на одну бабу смотрятъ, то отъ этого никогда добра не бываетъ; непремѣнно до чуба дѣло дойдетъ, коли не хуже. Я-жь это знаю, потому что самъ видѣлъ.

— Ну, что, Ромácю,—смѣется панъ,—хорошую ли я тебя жинку вЫсваталъ?

— А что-же? — Романъ отвѣчаетъ. — Баба, какъ баба, ничего!

Повелъ тутъ плечомъ Опанасъ, поднялъ глаза на Оксану и говоритъ про себя:

— Да,—говоритъ,—баба! Хотя бы и не такому дурню досталась.

Романъ услыхалъ это слово, повернулся къ Опанасу и говоритъ ему:

— А чѣмъ бы это я, панъ Опанасъ, вамъ за дурня показался? Эге! Скажите-ка!

— А тѣмъ,—говоритъ Опанасъ,—что не съумѣешь жинку свою уберечь, тѣмь и дүрень...

Вотъ какое слово сказалъ ему Опанасъ. Панъ даже ногою топнулъ, Богданъ покачалъ головой, а Романъ подумалъ съ минуту, потомъ поднялъ голову и посмотрѣлъ на пана.

— А что-же мнѣ ее беречь? — говоритъ Опанасу, а самъ все на пана смотритъ. — Здѣсь, кромѣ звѣря, никакого чорта и нѣту, вотъ развѣ милостивый панъ когда завернетъ. Отъ кого же мнѣ жинку беречь? Смотри ты,

— 159 —

вражій козаче, ты меня не дразни, а то я, пожалуй, и
за чупріну схвачу.

Пожалуй-таки и дошло бы у нихъ дѣло до потасовки,
да панъ вмѣшался: топнулъ ногой, они и замолчали.

— Тише вы,—говоритъ,—бісовы дѣти! Мы же сюда
не для драки пріѣхали. Надо молодыхъ поздравить, а
потомъ, къ вечеру, на болото, охотиться! Айда за
мною!

Повернулся панъ и пошелъ изъ избы; а подъ дере-
вомъ дѣзьячіе уже и закуску сготовили. Пошелъ за
паномъ Богданъ, а Опанась остановилъ Романа въ сѣ-
няхъ.

— Не сердись ты на меня, братьку,— говоритъ ко-
закъ.—Послушай, что тобѣ Опанась скажетъ: видѣлъ ты,
какъ я у пана въ ногахъ валялся, сапоги у него дѣло-
валъ, чтобъ онъ Оксану за меня отдалъ? Ну, Богъ съ
тобой, человѣче... Тебя попъ окрутилъ, такая, видно,
судьба! Такъ не стерпитъ же мое сердце, чтобъ лютый
ворогъ опять теперь и надъ ней, и надъ тобой потѣ-
шался. Гей-гей! никто того не знаетъ, чтò у меня на
душѣ... Чуше же я и его, и ее изъ рушніцы вмѣсто
постели уложу въ сырую землю...

Посмотрѣть Романъ па козака и спрашиваетъ:

— А ты, козаче, часомъ „съ глѣзду не съѣхалъ“? *).

Не слыхалъ я, чтò Опанась на это сталъ Роману тихо
въ сѣняхъ говорить, только слышалъ, какъ Романъ его
по плечу хлопнулъ.

*) „Съ глузду съѣхать“ — сойти съ ума.

— 160 —

— Охъ, Опанасъ, Опанасъ! Вотъ какой на свѣтѣ народъ злой да хитрый! А я же ничего того, живучи въ лѣсу, и не зналъ. Эге! пане, пане! Лихо ты на свою голову затѣлъ.

— Ну,—говоритъ ему Опанасъ,—ступай теперь и не показывай виду, пуще всего передъ Богданомъ. Неумный ты человекъ, а эта панская собака хитра. Смотри же: панской горѣлки много не пей, а если отправить тебя съ доѣзжачими на болото, а самъ захочешь остаться, веди доѣзжачихъ до стараго дуба и покажи имъ объ-ѣздную дорогу, а самъ, скажи, прямикомъ пойдешь по лѣсу... Да поскорѣе сюда возвращайся.

— Добре,—говоритъ Романъ.—Соберусь на охоту, а рушницу не дробью заряжу и не „лёткой“ на птицу, а доброю пулей на медвѣдя...

Вотъ и они вышли. А уже панъ сидитъ на коврѣ, велѣлъ подать фляжку и чарку, наливаетъ въ чарку горѣлку и подчиваетъ Романа. Эге! хороша была у пана и фляжка, и чарка, а горѣлка еще лучше. Чарочку выпьешь—душа радуется, другую выпьешь—сердце скачетъ въ груди, а если человекъ непривычный, то съ третьей чарки и подъ лавкой валяется, коли баба на лавку не уложитъ.

Эге! Говорю тебе, хитрый былъ панъ. Хотѣлъ Романа напоить своею горѣлкой до пьяна, а еще такой и горѣлки не бывало, чтобы Романа свалила. Пьетъ онъ изъ панскихъ рукъ чарку, пьетъ и другую, и третью выпилъ, а у самого только глаза, какъ у волка, загораются, да усомъ чернымъ поводитъ. Панъ даже осердился.

— 161 —

— Вотъ же вражій сынъ какъ здѣрово горѣлку хле-
щетъ, а самъ и не моргнетъ глазомъ. Другой бы уже
давно заплакалъ, а онъ, глядите, добрые люди: еще усмѣ-
хается!

Зналъ же вражій панъ хорошо, что если уже чело-
вѣкъ отъ горѣлки заплакалъ, то скоро и совсѣмъ чуп-
ріну на столъ свѣситъ. Да на тотъ разъ не на такого
напалъ.

— А съ чего-жь мнѣ,— Романъ ему отвѣчаетъ,— пла-
кать? Даже, пожалуй, это нехорошо бы было. Пріѣхалъ
ко мнѣ милостивый панъ поздравлять, а я бы-таки и
началъ ревѣть, какъ баба. Слава Богу. не отъ чего мнѣ
еще плакать, пускай лучше мои вороги плачутъ...

— Значитъ,— спрашиваетъ панъ,— ты доволенъ?

— Эге! А чѣмъ мнѣ быть недовольнымъ?

— А помнишь, какъ мы тебя каньчуками сватали?

— Какъ-таки не помнить! Ото-жь и говорю, что не
умный человекъ былъ, не зналъ что горько, что сладко.
Каньчукъ горекъ, а я его лучше бабы любилъ. Вотъ,
спасибо вамъ, милостивый пане, что научили меня, дурня,
медъ ъсть.

— Ладно, ладно,— панъ ему говорить.—За то и ты
мнѣ услужи: вотъ пойдешь съ дозѣзжачими на болото,
настрѣляй побольше птицъ, да непремѣнно глухаго те-
терева достань.

— А когда-жъ это панъ насъ на болото посылаетъ?—
спрашиваетъ Романъ.

— Да вотъ выпьемъ еще, Опанасть намъ пѣсню спо-
етъ, да и съ Богомъ.

11

— 162 —

Посмотрѣлъ Романъ на небо и говоритъ пану:

— Вотъ уже это и трудно: пора не ранняя, до болота далеко, а еще, вдобавокъ, и вѣтеръ по лѣсу шумитъ, къ ночи будетъ буря. Какъ же теперь такую сторожкую птицу убить?

А уже панъ захмѣлѣлъ, да во хмѣлю былъ крѣпко сердитый. Услышалъ, какъ дворня промежь себя шептаться стала, говорятъ, что, молѣ, „Романова правда, загудетъ скоро буря“, — и осердился. Стукнулъ чаркой, повелъ глазами, всѣ и стихли.

Одинъ Опанасъ не испугался; вышелъ онъ, по панскому слову, съ бандурой пѣсни пѣть, сталъ бандуру настраивать, самъ посмотрѣлъ сбоку на пана и говорить ему:

— Опомнись, милостивый пане! Гдѣ-жь это видано, чтобы къ ночи, да еще въ бурю, людей по темному лѣсу за птицей гонять?

Вотъ онъ какой былъ смѣлый! Другіе, извѣстное дѣло, панскіе „крѣпаки“, боятся, а онъ вольный человекъ, козацкаго роду. Привелъ его, небольшимъ хлопцемъ, старый козакъ-бандуристъ съ Украйны. Тамъ, хлопче, люди что-то нашумѣли въ городѣ Умани. Вотъ старому козаку выкололи очи, обрѣзали уши и пустили его такого по свѣту. Ходилъ онъ, ходилъ послѣ того по городамъ и селамъ и забрелъ въ нашу сторону съ поводыремъ хлопчикомъ Опанасомъ. Старый панъ взялъ его къ себѣ, потому что любилъ хорошія пѣсни. Вотъ старикъ умеръ, а Опанасъ при дворѣ и выросъ. Любилъ

— 163 —

его новый цанъ тоже и терпѣлъ отъ него порой такое слово, за которое другому спустили бы три шкуры.

Такъ и теперь: осердился было сначала, думали, что онъ козака ударить, а послѣ говорить Опанасу:

— Ой, Опанасъ, Опанасъ! Умный ты хлопецъ, а то, видно, не знаешь, что межь дверей не надо своего носа совать, чтобы какъ-нибудь не захлопнули.

Вотъ онъ какую загадалъ козаку загадку! А козакъ-таки сразу и понялъ. И отвѣтилъ козакъ пану пѣсней, Ой, кабы и панъ понялъ козацкую пѣсню, то, можетъ бы, его пани надъ нимъ не разливалась слезами.

— Спасибо, пане, за науку,— сказалъ Опанасъ,— вотъ же я тебя за то спою, а ты слушай.

II ударилъ по струнамъ бандуры.

Потомъ поднялъ голову, посмотрѣлъ на небо, какъ въ небѣ орелъ ширше, какъ вѣтеръ темныя тучи гонястѣ. Наставилъ ухо, послушалъ, какъ высокія сосны шумятъ,...

II опять ударилъ по струнамъ бандуры.

Эй, хлопче! Не довелось тебя слышать, какъ игралъ Опанасъ Швидкій, а теперь уже и не услышишь! Вотъ же и не хитрая штука бандура, а какъ опа у знающаго человѣка хорошо говоритъ. Бывало, пробѣжитъ по ней рукою, она ему все и скажетъ: какъ темный боръ въ непогоду шумитъ, и какъ вѣтеръ звенитъ въ пустой степей по бурьяну, и какъ сухая травинка шепчетъ на высокой козацкой могилѣ.

Нѣтъ, хлопче, не услыхать уже вамъ настоящую игру! Ъздятъ теперь сюда всякие люди, такіе, что не въ од-

11*

— 164 —

номъ Полѣсьи бывали, но и въ другихъ мѣстахъ, и
по всей Украйнѣ: и въ Чигиринѣ, и въ Полтавѣ, и въ
Кіевѣ, и въ Черкасахъ. Говорятъ, вывелись уже банду-
ристы, не слышно ихъ уже на ярмаркахъ и на база-
рахъ. У меня еще на стѣнѣ въ хатѣ старая бандура
виспитъ. Выучилъ меня играть на ней Опанасъ, а у ме-
пя никто игры не перенялъ. Когда я умру,—а уже это
скоро,—такъ, пожалуй, и нигдѣ уже на широкомъ свѣтѣ
не слышно будетъ звона бандуры. Вотъ оно что!

И запѣлъ Опанасъ тихимъ голосомъ пѣсню. Голосъ
былъ у Опанаса не громкій, да „сумный“ *), такъ, бы-
вало, въ сердце и льется. А пѣсню, хлопче, козакъ,
видно, самъ для пана придумалъ. Не слыхалъ я ее ни-
когда больше, и когда послѣ, бывало, къ Опанасу при-
стану, чтобъ спѣлъ, онъ все не соглашался.

— Для кого,—говоритъ,—та пѣсня пѣлась, того уже
нѣту на свѣтѣ.

Въ той пѣснѣ козакъ пану всю правду сказалъ, что
съ паномъ будетъ, а панъ плачетъ, даже слезы у пана
текутъ по усамъ; а все же ни слова, видно, изъ пѣсни
не понялъ.

Охъ, не помню я эту пѣсню, помню только немного.
Пѣлъ козакъ про пана, про Ивана:

Ой, пане, ой, Иване!...

Умный панъ, много знаетъ...

Знаетъ, что ястребъ въ небѣ летаетъ, воронъ побиваетъ...

*) Малороссійское слово сумный совмѣщаетъ въ себѣ понятія, перес-
даваемыя по-русски словами: грустный и задумчивый.

— 165 —

Ой, пане, ой, Иване!...
А того-жь панъ не знаетъ,
Какъ на свѣтѣ бываетъ, —
Что у гнѣзда и ворона ястреба побиваетъ...

Вотъ же, хлопче, будто и теперь я эту пѣсню слышу
и тѣхъ людей вижу: стоитъ козакъ съ бандурой, панъ
сидитъ на коврѣ, голову свѣсилъ и плачетъ, дворня
кругомъ столпилась, поталкиваютъ одинъ другаго лок-
тями, старый Богданъ головой качаетъ... А лѣсъ, какъ
теперь, шумитъ, и тихо да сума звенитъ бандура, а
козакъ поетъ, какъ пани плачетъ надъ паномъ, надъ
Иваномъ:

Плачетъ пани, плачетъ,
А надъ паномъ, надъ Иваномъ, черный воропъ крячетъ.

Охъ, не понялъ панъ пѣсни, вытеръ слезы и го-
воритъ:

— Ну, собирайся, Романъ! Хлопцы, садитесь на коней!
И ты, Опанасъ, поѣзжай съ ними, будетъ уже мнѣ
твоихъ пѣсенъ слушать!... Хорошая пѣсня, да только
никогда того, что въ ней поется, на свѣтѣ не бываетъ.

А у козака отъ пѣсни размякло сердце, затуманились
очи.

— Охъ, пане, папе, — говорить Опанасъ, — у насъ
говорятъ старые люди: въ сказкѣ правда и въ пѣснѣ
правда. Только въ сказкѣ правда, какъ желѣзо: долго
по свѣту изъ рукъ въ руки ходило, заржавѣло... А въ
пѣснѣ правда, какъ золото, что никогда его ржа не
ѣстъ... Вотъ какъ говорятъ старые люди!

Махнулъ панъ рукой.

— 166 —

— Ну, можетъ такъ въ вашей сторонѣ. А у насъ не такъ... Ступай, ступай, Опанасъ, надоѣло мнѣ тебя слушать.

Постоялъ козакъ съ минуту, а потомъ вдругъ упалъ передъ паномъ на землю:

— Послушай меня, пане! Садись на коня, поѣзжай къ своей пани: у меня сердце недоброе чуетъ.

Вотъ уже тутъ панъ осердился, толкнулъ козака, какъ собаку, ногой.

— Иди ты отъ меня прочь! Ты, видно, не козакъ, а баба! Иди ты отъ меня, а то какъ бы съ тобою не было худо! А вы что стали, хамово племя? Или я не панъ вамъ больше? Вотъ я вамъ такое покажу, чего и ваши батькі отъ моихъ батьковъ не видали!...

Всталъ Опанасъ на ноги, какъ темная туча, съ Романомъ переглянулся. А Романъ въ сторонѣ стоитъ, на рушніцу облокотилсл, какъ ни въ чемъ не бывало.

Ударилъ козакъ бандурой объ дерево, — бандура въ дребезги разлетѣлась, только стонъ пошелъ отъ бандуры по лѣсу.

— А пускай же, —говоритъ, —черти на томъ сѣтѣ учатъ такого человѣка, который разумную рàду не слушаетъ... Тебѣ, пане, видно, вѣрнаго слуги не надо.

Не успѣлъ панъ отвѣтить, вскочилъ Опанасъ въ сѣдло и поѣхалъ. Доѣзжачіе тоже на коней сѣли, Романъ вскинулъ рушніцу на плечи и пошелъ себѣ, только, проходя мимо сторожки, крикнулъ Оксанѣ:

— Уложи хлопчика, Оксана! Пора ему спать. Да и пану сготовь постелю.

— 167 —

Вотъ скоро и ушли всё въ лѣсъ вонъ по той дорогѣ;
и панъ въ хату ушелъ, только панскій конь стоитъ
себѣ, подъ деревомъ привязанъ. А уже и темнѣть на-
чало, по лѣсу шумъ идетъ и дождикъ накрапываетъ,
вотъ-таки совсѣмъ какъ теперь... Уложила меня Оксана
на сѣновалѣ, перекрестила на ночь... Слышу я, моя
Оксана плачетъ.

Охъ, ничего-то я тогда, малый хлопчикъ, не понималъ,
чтo кругомъ меня творится. Свернулся себѣ на сѣнѣ,
послушалъ, какъ буря въ лѣсу пѣсню заводитъ, и сталъ
засыпать.

Эге! Вдругъ слышу: кто-то около сторожки ходитъ...
подошелъ къ дереву, панскаго коня отвязалъ. Захрапѣлъ
конь, ударилъ копытомъ; какъ пустится въ лѣсъ, скоро
и топотъ затихъ... Потомъ, слышу, опять кто-то по до-
рогѣ скчетъ, уже къ сторожкѣ. Подскакалъ вплоть, со-
скочилъ съ сѣдла на землю и прямо къ окну:

— Пане, пане! — кричитъ голосомъ стараго Богдана. —
Ой, пане, отвори скорѣе! Вражій козакъ ліхо задумалъ,
видно. Твоего коня въ лѣсъ отпустилъ!

Не успѣлъ старикъ договорить, кто-то его сзади схва-
тилъ. Испугался я, слышу, что-то упало...

Отворилъ панъ двери, съ рушніцей выскочилъ, а ужъ
въ сѣняхъ Романъ его захватилъ, да прямо за чубъ, да
объ землю...

Вотъ видитъ панъ, что ему лихо, и говоритъ:

— Ой, отпусти, Ромāсю! Такъ-то ты мое добро по-
мнишь?

А Романъ ему отвѣчаетъ:

— 168 —

— Помню я, вражій пане, твое добро и до меня, и до моей жинки. Вотъ же я тебя теперь за добро заплачý...

А панъ говоритъ опять:

— Заступись, Опанасъ, мой вѣрный слуга. Я-жь тебя любилъ, какъ роднаго сына.

А Опанасъ ему отвѣчаетъ:

— Ты своего вѣрнаго слугу прогналъ, какъ собаку. Любилъ меня такъ, какъ палка любитъ спину, а теперь такъ любишь, какъ спина палку... Я-жь тебя просилъ и молилъ, ты не послушался...

Вотъ сталъ панъ тутъ и Оксану просить:

— Заступись ты, Оксана, у тебя сердце доброе.

Выбѣжала Оксана, всплеснула руками:

— Я же тебя, пане, просила, въ ногахъ валялась: покалѣй мою дѣвичью красу, не позорь меня, мужнюю жену. Ты же не пожалѣлъ, а теперь самъ просишь... Охъ, лішенько мнѣ, что же я сдѣлаю!

— Пустите,—кричитъ опять панъ,—за меня вы всѣ погинете въ Сибири...

— Не печалься за насъ, пане,—говоритъ Опанасъ,— Романъ будетъ на болотѣ раньше твоихъ доѣзжачихъ, а я, по твоей милости, одинъ на свѣтѣ, мнѣ о своей головѣ думать не долго. Вскину рушніцу за плечи и пойду себѣ въ лѣсъ... Наберу проворныхъ хлопцевъ и будемъ гулять... Изъ лѣсу станемъ выходить ночью на дорогу, а когда въ село забредемъ, то прямо въ панскія хоромы. Эй, подымай, Ромасю, пана, вынесемъ его милость на дождикъ.

Забился тутъ панъ, закричалъ, а Романъ только вор-

— 169 —

читъ про себя, а козакъ насмѣхается. Вотъ и вышли.

А я испугался, кинулся въ хату и прямо къ Оксанѣ. Сидитъ моя Оксана на лавкѣ, бѣлая, какъ стѣна...

А по лѣсу уже загудѣла настоящая буря: кричитъ боръ разными голосами, да вѣтеръ воетъ, а когда и громъ полыхнётъ. Сидимъ мы съ Оксаной на лежанкѣ, и вдругъ слышу я, кто-то въ лѣсу застоналъ. Охъ, да такъ жалобно, что я и до сихъ поръ какъ вспомню, то на сердцѣ тяжко станетъ, а вѣдь уже тому много лѣтъ...

— Оксано,—говорю,—голубонько, а кто-жь это тамъ въ лѣсу стонетъ?

А она схватила меня на руки и качаетъ:

— Спи, — говоритъ, — хлопчику, ничего! Это такъ... лѣсъ шумитъ...

А лѣсъ и вправду шумѣлъ, охъ, и шумѣлъ же!

Просидѣли мы еще сколько-то времени, слышу я: ударило по лѣсу будто изъ рушніцы.

— Оксано,—говорю,—голубонько, а кто-жь это изъ рушніцы стрѣляетъ?

А она, небога, все меня качаетъ и все говорить:

— Молчи, молчи, хлопчику... то громъ Божій ударилъ въ лѣсу...

А сама все плачетъ и меня крѣпко къ груди прижимаетъ, баюкаетъ:

— Лѣсъ шумитъ, лѣсъ шумитъ, хлопчику, лѣсъ шумитъ...

Вотъ я лежалъ у нея на рукахъ и заснулъ...

А на утро, хлопче, прокинулся... гляжу: солнце свѣ-

— 170 —

титъ, Оксана одна въ хатѣ одѣтая спитъ. Вспомнилъ я вчерашнее и думаю: это мнѣ такое приснилось.

А оно не приснилось, ой, не приснилось, а было на-
правду. Выбѣжалъ я изъ хаты, побѣжалъ въ лѣсъ, а въ
лѣсу пташки щебечутъ и роса на листьяхъ блеститъ.
Вотъ добѣжалъ до кустовъ, а тамъ и панъ, и добѣзжа-
чій лежатъ себѣ рядомъ. Панъ спокойный и блѣдный, а
добѣзжачій сѣдой, какъ голубь, и строгій, какъ разъ
будто живой. А на груди и у пана, и у добѣзжачаго
кровь.

— Ну, а что же случилось съ другими? — спросилъ я,
видя, что дѣдъ опустилъ голову и замолкъ.

— Эге! Вотъ же все такъ и сдѣлалось, какъ сказалъ
козакъ Опанасъ. И самъ онъ долго въ лѣсу жилъ, хо-
дилъ съ хлопцами по большимъ дорогамъ, да по пан-
скимъ усадьбамъ. Такая козаку судьба на роду была
написана: отцы гайдамӑчили, и ему то же на долю вы-
пало. Не разъ онъ, хлопче, приходилъ къ намъ, въ эту
самую хату, а чаще всего, когда Романа не бывало до-
ма. Придетъ, бывало, посидитъ и пѣсню споетъ, и на
бандурѣ сыграетъ. А когда и съ другими товарищами
заходилъ, — всегда его Оксана и Романъ принимали. Эхъ,
правду тебѣ, хлопче, сказать, таки и не безъ грѣха тутъ
было дѣло. Вотъ придутъ скоро изъ лѣсу Максимъ и
Захаръ, — посмотри ты на нихъ обоихъ: я ничего имъ не
говорю, а только кто зналъ Романа и Опанаса, тому
сразу видно, который на котораго похожъ, хотя они
уже тѣмъ людямъ не сыны, а внуки... Вотъ же какія

— 171 —

дѣла, хлопче, бывали на моей памяти въ этомъ лѣсу...
А шумитъ же лѣсъ крѣпко... будетъ буря!...

### III.

Послѣднія слова разсказа старикъ говорилъ какъ-то устало. Очевидно, его возбужденіе прошло и теперь скажывалось утомленіемъ; языкъ его заплетался, голова тряслась, глаза слезились.

Вечеръ спустился уже на землю, въ лѣсу потемнѣло, боръ волновался вокругъ сторожки, какъ расходившееся море; темныя вершины колыхались, какъ гребни волнъ въ грозную непогоду.

Веселый лай собаки возвѣстилъ приходъ хозяевъ. Оба лѣсника торопливо подошли къ избушкѣ, а вслѣдъ за ними запыхавшаяся Мотря пригнала затерявшуюся было корову. Наше общество все было въ сборѣ.

Черезъ нѣсколько минутъ мы сидѣли въ хатѣ; въ печи весело трещалъ огонь; Мотря собирала „вечерять“.

Хотя я не разъ видѣлъ прежде Захара и Максима, но теперь я взглянулъ на нихъ съ особеннымъ интересомъ. Лицо Захара было темно, брови срослись подъ крутымъ низкимъ лбомъ, глаза глядѣли угрюмо, хотя въ лицѣ можно было различить природное добродушіе, присущее силѣ. Максимъ глядѣлъ открыто, какъ будто ласкающими сѣрыми глазами; по временамъ онъ встряхивалъ своими курчавыми волосами и его смѣхъ звучаль какъ-то особенно заразительно.

— 172 —

— А чи не разсказывалъ вамъ старикъ, — спросилъ Максимъ,—старую бывальщину про нашего дѣда?

— Да, разсказывалъ,—отвѣтилъ я.

— Ну, онъ всегда вотъ такъ! Лѣсъ зашумить покрѣпче, ему старое и вспоминается. Теперь всю ночь никакъ не заснетъ.

— Совсѣмъ малà дитына,— добавила Мотря, наливая старику щей.

Старикъ какъ будто не понималъ, что рѣчъ идетъ именно о немъ. Онъ совсем опустился, по временамъ безсмысленно улыбался, кивая головой; только когда снаружи налеталъ на избушку порывъ бушевавшаго по лѣсу вѣтра, онъ начиналъ тревожиться и наставлялъ ухо, прислушиваясь къ чему-то съ испуганнымъ ви-домъ.

Вскорѣ въ лѣсной избушкѣ все смолѣло. Тускло свѣ-тилъ угасающій каланѣцъ *), да сверчокъ звонилъ свою однообразно-крикливую пѣсню... А въ лѣсу, казалось, шелъ говоръ тысячи могучихъ, хотя и глухихъ голосовъ, о чемъ то грозно перекликавшихся во мракѣ. Казалось, какая-то грозная сила ведетъ тамъ, въ темнотѣ, шумное совѣщаніе, собираясь со всѣхъ сторонъ ударить на жал-кую, затерянную въ лѣсу хибарку. По временамъ смут-ный рокотъ усиливался, росъ, приливалъ, и тогда дверь вздрагивала, точно кто-то, сердито шипя, напираетъ на нее снаружи, а въ трубѣ ночной вьюга съ жалобною угро-зой выводила за сердце хватающую ноту. Потомъ на

*) Каланецъ—черепокъ, въ который наливаютъ сало и кладутъ свѣ-тельню.

— 173 —

время порывы бури смолкали, роковая тишина томила
робѣнное сердце, пока опять подымался гулъ, какъ будто
старыя сосны сговорились сняться вдругъ съ своихъ
мѣстъ и улѣстѣть въ невѣдомое пространство вмѣстѣ съ
размахами ночнаго урагана.

Я забылся на нѣсколько минутъ смутною дремотой,
по, кажется, не надолго. Буря выла въ лѣсу на разные
голоса и тоны. Каганецъ вспыхивалъ по временамъ,
освѣщая избушку. Старикъ сидѣлъ на своей лавкѣ и
шарилъ вокругъ себя рукой, какъ будто надѣясь найти
кого-то по близости. Выраженіе испуга и почти дѣтской
безпомощности виднѣлось на лицѣ бѣднаго дѣда.

— Оксано, голубонько, — разслышалъ я его жалоб-
ный ропотъ, — а кто-жь это тамъ въ лѣсу стонетъ?

Онъ тревожно пошарилъ рукой и прислушался.

— Эге! — заговорилъ онъ опять, — никто не стонетъ. То
буря въ лѣсу шумитъ... Больше ничего, лѣсъ шумитъ...
шумитъ...

Прошло еще нѣсколько минутъ. Въ маленькія окна то
и дѣло заглядывали синеватые огни молніи, высокія де-
ревья вспыхивали за окномъ призрачными очертаніями
и опять исчезали во тьмѣ среди сердитаго ворчанія бури.
Но вотъ рѣзкій свѣтъ на мгновеніе затмилъ блѣдныя
вспышки каганца и по лѣсу раскатился отрывистый, не-
далекій ударъ.

Старикъ опять тревожно заметался на лавкѣ.

— Оксано, голубонько, а кто-жь это въ лѣсу стрѣ-
ляетъ?

— Спи, старикъ, спи! — послышался съ печки спокой-

— 174 —

ный голосъ Мотри.—Вотъ всегда такъ: въ бурю по носамъ все Оксану зоветъ. И забылъ, что Оксана уже давно на томъ свѣтѣ. Охъ-хо!

Мотря зѣвнула, прошептала молитву и вскорѣ опять въ избушкѣ настала тишина, прерываемая лишь шумомъ лѣса, да тревожнымъ бормотаніемъ дѣда:

— Лѣсъ шумитъ, лѣсъ шумитъ... Оксано, голубонько...

Вскорѣ ударилъ тяжелый ливень, покрывая шумомъ дождевыхъ потоковъ и порыванія вѣтра, и стоны сосно-ваго бора...

1885 г.

ВЪ НОЧЬ ПОДЪ СВЪТЛЫЙ ПРАЗДНИКЪ.

(Разсказь).

Страстная суббота 188* года.

Сумрачный вечеръ давно уже спустился на примолк-
шую землю. Разогрѣтая за день и теперь слегка обвѣян-
ная бодрымъ дыханіемъ весенняго ночнаго мороза,
земля, казалось, тихо вздыхала полною грудью; отъ
этого дыханія, играя въ лучахъ величаво горѣвшаго
звѣзднаго неба, вставали бѣлесоватые туманы, точно
клубы кадильнаго дыма, подымавшіеся на встрѣчу иду-
щему празднику.

Было тихо. Небольшой губернскій городъ Н., весь
обвѣянный сумрачною прохладой, замолкъ, въ ожиданіи
минуты, когда съ высоты соборной колокольни прозве-
нитъ первый ударъ. Но городъ не спалъ. Подъ покро-
вомъ влажнаго сумрака, въ тѣни молчаливыхъ безлюд-
пыхъ улицъ, слышалось сдержанное ожиданіе. Лишь
изрѣдка пробѣжить запоздалый труженникъ, котораго
праздникъ чуть не засталъ за тяжелою, непокорною ра-
ботой, прогремить извощичья пролетка—и опять без-

12

— 178 —

молвная тишь... Жизнь схлынула съ улицъ въ дома, въ
богатыя хоромы и скромныя лачуги, свѣтившія окнами
на улицу, и тамъ притаилась. Надъ городомъ, надъ по-
лями, надъ всею землей слишалось незримое вѣяніе
наступающаго праздника воскресенія и обновленія...

Луна еще не поднималась и городъ лежалъ въ широ-
кой тѣни возвышенности, на которой виднѣлось большое,
угрюмое зданіе. Странныя, прямыя и строгія линіи этого
зданія мрачно рисовались на золотистой лазури; темныя
ворота чуть-чуть выдѣлялись, зіял во мракѣ затѣненной
стѣны, и четыре башни по угламъ вырѣзались на небѣ
острыми вершинами.

Но вотъ съ высоты соборной колокольни сорвался и
пронесся въ чуткомъ воздухѣ задумчивой ночи первый
звенщій ударъ... другой, третій... Черезъ минуту въ
разныхъ мѣстахъ, разными тонами, звенѣли, заливались
и пѣли колокола, и звуки, сплетаясь въ могучую, свое-
образную гармонію, тихо колыхались и будто кружились
въ эфирѣ... Изъ темнаго зданія, затѣнявшаго городъ,
слышалось тоже чахлое, надтреснутое дребезжанье, какъ
будто трепетавшее въ воздухѣ въ жалкомъ безсиліи
подняться въ эфирную высь за могучимъ аккордомъ.

Звонъ смолкъ... Звуки растаяли въ воздухѣ, но без-
молвіе ночи лишь постепенно вступало въ свои права:
долго еще въ сумракѣ чудился смутный, замирающій
отголосокъ, точно дрожаніе невидимой, натянутой въ
воздухѣ струны... Въ домахъ огни погасли; окна церк-
вей сіяли. Земля въ 188* разъ готовилась провозгла-
сить старый лозунгъ побѣды мира, любви и братства...

— 179 —

Въ темныхъ воротахъ угрюмаго зданія лязгнули за-
поры. Полувзводъ солдатъ, бряцая въ темнотѣ оружіемъ,
вышелъ смѣнять ночные караулы. Они подходили къ
угламъ, на время останавливаясь у постовъ; изъ темной
кучки людей выходила размѣреннымъ шагомъ одна фи-
гура, а прежній часовой какъ будто тонулъ въ этой
неопредѣленно-чернѣвшей кучкѣ... Затѣмъ полувзводъ
двигался дальше, обходя вокругъ высокой тюремной
стѣны.

На западной сторонѣ на смѣну стоявшаго здѣсь ча-
соваго вышелъ молодой новобранецъ; въ его движе-
ніяхъ не учезла еще деревенская угловатость; мо-
лодое лицо хранило выраженіе напряженнаго вниманія
новичка, впервые занимающаго отвѣтственный постъ.
Онъ сталъ лицомъ къ стѣнѣ, брякнулъ ружьемъ на
плечо, ступилъ два шага и, сдѣлавъ полуоборотъ, при-
коснулся плечомъ къ плечу прежняго часоваго. Тотъ,
слегка повернувъ къ нему голову, прочиталъ заучен-
нымъ тономъ обычныя наставленія:

— Отъ угла до угла... смотрѣть... не спать, не дре-
мать! — быстро говорилъ солдатъ, а рекрутъ слушалъ
все такъ же напряженно, и въ его сѣрыхъ глазахъ
сквозило какое-то особенное выраженіе тоски.

— Понялъ? — спросилъ ефрейторъ.

— Такъ точно; ради-стараться!...

— Ну, смотри! — сказалъ тотъ строго и затѣмъ, из-
мѣнивъ тонъ, заговорилъ болѣе добродушно:

— Да ничего, Оадѣевъ, не бойся! Чай, ты не баба...
Лѣшаго, что ли, тебя бояться-то?

12*

— 180 —

— Зачѣмъ лѣшаго? — наивно отвѣтилъ Θαδὴевъ и по-
томъ задумчиво прибавилъ: — Такъ, штой-то... на сердцѣ
будто какъ чижало, братцы...

При этомъ простодушномъ, почти по-дѣтски звучавшемъ признаніи въ кучкѣ солдатъ послышался смѣхъ.

— Вотъ она, деревня-то матушка! — съ презрѣніемъ промолвилъ „старшой“ и рѣзко скомандовалъ:

— На пле-чо! Шагомъ маршъ!...

Караулъ, мѣрно постукивая на ходу, скрылся за уг-
ломъ, и скоро шаги его стихли. Часовой вскинулъ ружье
и тихо пошелъ вдоль стѣны....

Внутри тюрьмы, съ послѣднимъ ударомъ колокола,
началось движеніе. Мрачная и скорбная тюремная ночь
давно уже не видѣла подобнаго оживленія. Какъ будто
дѣйствительно благовѣстъ донесся сюда вѣстью свободы:
черныя двери камеръ одна за другой отворялись. Люди
въ сѣрыхъ халатахъ, съ роковыми цвѣтными лоскутьями
на спинахъ, длинными вереницами, попарно, проходили
по корридорамъ, входя въ тюремную церковь, блистав-
шую огнями. Они шли справа и слѣва, поднимались по
лѣстницѣ снизу, опускались сверху; среди гулкаго то-
пота слышался по временамъ лязгъ ружья и перелив-
чатое бряцаніе ножныхъ кандаловъ. Входя въ обширную
церковь, сѣрая толпа вливалась въ отгороженные рѣ-
шеткой мѣста и тамъ затихала. Въ церковныхъ окнахъ
также виднѣлись крѣпкія желѣзныя рѣшетки...

Тюрьма опустѣла. Только въ четырехъ угловыхъ баш-

-- 181 --

няхъ, въ небольшихъ круглыхъ камерахъ, наглухо за-
пертыхъ, четыре одиночныхъ арестанта угрюмо мета-
лись по своимъ кельямъ, по временамъ припадан ухомъ
къ дверямъ и жадно ловя отрывки долетавшаго изъ церк-
ви пѣнія...

Да еще въ одной изъ общихъ камеръ, на нарахъ, ле-
жалъ больной. Смотритель, которому доложили о вне-
запно заболѣвшемъ, подошелъ къ нему, когда арестан-
товъ уводили въ церковь, и, наклонясь, заглянулъ въ
его глаза, горѣвшіе страннымъ блескомъ и тупо устрем-
ленные въ пространство.

— Ивановъ! Слушай, Ивановъ! — окликнулъ смотри-
тель больнаго.

Арестантъ не повернулъ головы; онъ бормоталъ что-
то невнятное; голосъ былъ хриплый; воспаленные губы
шевелились съ усиліемъ.

— Завтра въ больницу! — распорядился смотритель и
вышелъ, оставивъ у дверей камеры одного изъ корри-
дорныхъ. Тотъ внимательно посмотрѣлъ на лежавшаго
въ горячкѣ и покачалъ головой.

— Эхъ, бродяга, óродяга! Видно, братецъ, отбѣгалъ
свое! — и рѣшивъ, что тутъ ему дѣлать нечего, надзира-
тель прошелъ по корридору къ церкви, остановился у
запертой двери и сталъ слушать службу, то и дѣло при-
падая къ землѣ для поклоновъ.

Пустая камера оглашалась по временамъ невнятнымъ
говоромъ больнаго. Это былъ нестарый еще человекъ,
сильный и крѣпкій. Онъ бредилъ, переживая недавнее
прошлое, и лицо его искажалось выраженіемъ муки.

-- 288 --

къ хозяину и положилъ рядомъ, обокъ дороги. Лежите!...

— Садитесь, — говорю барынѣ. Посадила она младшихъ-то ребятъ, а старшенькаго не сдюжаетъ... — „Помоги!“ говоритъ. Подошелъ я; мальчонко-то руки ко мнѣ тянетъ. Только хотѣлъ я взять его, да вдругъ вспомнилъ... —Убери, говорю, младенца-то подальше. Весь я въ крови, не гоже ему касаться...

Кое-какъ усѣлись. Тронулъ я... Храпятъ мои кони, не идутъ... Что туть дѣлать? — Посади-ко, говорю опять, младенца на козлы... Посадила она мальчонку, держить его руками. Хлеснулъ я возжой, — пошли, такъ и несутся... Вотъ какъ теперь же, самъ ты видѣлъ. Отъ крочи бѣгутъ...

На утро доставилъ я барыню въ управу, въ село. Самъ повинился. „Берите меня, я человѣка убилъ!“ Барыня разсказываетъ все какъ было. „Онъ меня спасъ“, говорить. Связали меня. Ужъ плакала она, бѣдная. „За что же, говорить, вы его вяжете? Онъ доброе дѣло сдѣлалъ, моихъ ребятъ отъ злодѣевъ защитилъ“. Да и бѣдовая же! Видитъ, что никто на ея слова вниманія не бере- ретъ, кинулась ко мнѣ, давай развязывать сама. Тутъ ужъ я ее остановилъ. — Брось, говорю, не твое дѣло. Теперь ужъ дѣло-то людское, да Божье. Виноватъ ли я, правъ ли—разсудить Богъ, да добрые люди... — „Да какая же, говоритъ, можетъ быть вина твоя?“ — Гордость моя, отвѣчаю. Черезъ гордость я и къ злодѣямъ этимъ попалъ, самовольно. Отъ міру отбился, людей не слушался, все своимъ совѣтомъ поступалъ. Анъ вотъ онъ, свой-то совѣтъ, и довелъ до душегубства...

— 289 —

Ну, отступилась, послушалась меня. Стала узьзжать, подошла ко мнѣ прощаться, обняла... „Бѣдный ты!“... Ребятокъ обнимать заставляетъ.—Что ты? говорю. Не скверни младенцевъ. Душегубъ вѣдь я...—Опасался, признаться, что дѣтки и сами грѣха моего забоятся. Да нѣтъ, поднесла она маленькихъ, старшенькій самъ подошелъ. Какъ обвился мальчонко вокругъ шеи моей ручками,—не выдержалъ я, заревѣлъ. Слезы такъ и бѣгутъ. Ну, и добрая же душа у бабы этой... Можетъ, за ея добрую душу и съ меня Господь грѣха моего не взыщетъ...

— Если,—говоритъ она,—есть на свѣтѣ сколько-нибудь правды, мы ее для тебя добудемъ. Вѣкъ тебя не забуду! И точно, не забыла. Самъ знаешь суды-то наши... Волокита одна. Держали бы меня въ острогѣ и о сю пору, да ужъ она съ мужемъ меня бумагами оттуда добыли.

— А все-таки продержали тебя въ острогѣ?

— Держали спервоначалу, и даже порядочное время. Главная причина—черезъ деньги. Послала мнѣ барыня денегъ полтысячи и письмо мнѣ съ мужемъ написали. Какъ пришли деньги эти, и сейчасъ мое дѣло зашевелилось. Пріѣзжаетъ засѣдатель, вызвалъ меня въ контору. „Ну, говоритъ, дѣло твое у меня. Много ли дашь, я тебя вовсе оправлю?“

Ахъ ты, думаю, твое благородіе!... За что деньги просить! Суди ты меня строго-на-строго, да чтобы я твой законъ видѣлъ,—я тебя въ ноги поклонюсь. А онъ нако!—за деньги...

19

— 290 —

— Ничего, говорю, не дамъ. По закону судите, чему я теперича подверженъ...

Смѣется. „Дуракъ ты, я вижу, говорить. По закону твое дѣло въ двухъ смыслахъ выходить. Законъ на пол-кѣ лежить, а я между прочимъ—власть. Куда захочу, туда тебя и суну“

— Это, молѣ, какъ же такъ выйдетъ?

— А такъ, говоритъ. Глупъ ты! Послушай вотъ: ты въ этомъ разѣ барыню-то съ ребятами защитилъ?

— Ну, молѣ, что дальше-то?

— Ну, защитилъ. Можно это къ добродѣтели твоей приписать? Вполнѣ, говоритъ, можно, потому что это доброе дѣло. Вотъ тебя одинъ смыслъ.

— А другой, молѣ, какой будетъ?

— Другой-то? А вотъ какой: посмотри ты на себя, какой ты есть дѣтина. Вѣдь супротивъ тебя старикъ— все одно какъ ребенокъ. Онъ тебя сомущать, а ты бы ему благороднымъ манеромъ ручки-то назадъ, да къ на-чальству. А ты, не говоря худаго слова, бацъ! и сва-лилъ. Это надо приписать къ твоему самоуправству, по-тому что этакъ не полагается. Понялъ?

— Понялъ, говорю. Нѣтъ у васъ правды! Ничего те-бѣ отъ меня не будетъ. Вишь судья какой нашелся! Разсудилъ!...

Осердился онъ.

— Хорошо же, молѣ. Я тебя, голубчика, пока еще судъ да дѣло, въ острогѣ стгою.

— Ладно, говорю, не грози.

Вотъ и сталъ онъ меня гноить, да вишь ты, барыня-

— 291 —

то не отступилась. нашла ходы. Пришла откуда-то та-
кая бумага, что засѣдатель мой ажъ завертѣлся. Приз-
валъ меня въ коптору, кричалъ, кричалъ, а наконецъ
того взялъ, да въ тотъ же день и отпустилъ. Вотъ и
вышелъ я безъ суда... Самъ теперь не знаю... Сказы-
ваютъ люди, будутъ и у насъ суды правильные,—вотъ я
и жду: привелъ бы Богъ у присяжныхъ судей обсудиться,
какъ они скажутъ.

— А что же Иванъ-то Захаровъ?

— А Иванъ Захаровъ безъ вѣсти пропалъ. У нихъ,
слышь, съ Безрукимъ-то уговоръ былъ:ѣхать Захарову
за мной не вдалекѣ. Ежели, значитъ, я на душегубство
согласія не дамъ, тутъ бы меня Захарову изъ ружья
стрѣлять. Да, вишь, Богъ-то судилъ пначе... Прискакалъ
къ намъ Захаровъ, а дѣло-то у меня ужъ кончено. Онъ
и испужался. Сказывали люди опосля, что прибѣжалъ
онъ тогда на займку и сейчасъ сталъ изъ земли деньги
свои копать. Выкопалъ, да какъ былъ, никому не ска-
завшись,—въ тайгу... А на зарѣ взяло займку огнемъ.
Самъ ли какъ-нибудь заронилъ, а то, сказываютъ, Кузь-
ма пѣтуха пустилъ, незвѣстно. Только какъ полыхну-
ло на зорькѣ, къ вечеру угольки одни остались. Пошло
все гнѣздо варваровъ прахомъ. Бабы и сейчасъ по міру
ходятъ, а сынъ на каторгѣ. Откупиться-то стало ужъ
печѣмъ.

— Тру-у мышля!... Пріѣхали, слышь, слава-те Го-
споди!... Вишь ты, и солнышко Божье какъ разъ поды-
мается...

13*

— 292 —

IV.

Сибирскій волтеріанець.

Прошло около мѣсяца. Покончивъ съ дѣлами, я опять возвращался въ губернскій городъ на почтовыхъ и около полудня пріѣхалъ на Н-скую станцію.

Толстый смотритель стоялъ на крылечкѣ и дымилъ сигарой.

— Вамъ лошадей? — спросилъ онъ, не давъ мнѣ еще и поздороваться.

— Да, лошадей.

— Нѣтъ!

— Э! полноте, Василій Ивановичъ! Я вѣдь вижу...

Дѣйствительно, подъ навѣсомъ стояла тройка въ шляхъ и хомутахъ.

Василій Ивановичъ засмѣялся.

— Нѣтъ, въ самомъ дѣлѣ, — сказалъ онъ затѣмъ серьезно. — Вамъ теперь, вѣроятно, не къ спѣху... Пожалуйста, я васъ прошу: погодите!

— Да зачѣмъ же? Ужъ не губернатора ли дожидаешьсь?

— Губернатора! — засмѣялся Василій Ивановичъ. — Куда махнули! И всего-то надворнаго совѣтника, да ужъ очень хочется мнѣ этого парня уважить, право... Вы не обижайтесь, я и вамъ тоже всюю душой... Но вѣдь я вижу: вамъ не къ спѣху, а тутъ, можно сказать, интересъ гуманности, правосудія и даже спасенія человѣчества.

— 293 —

— Да что у васъ съ правосудіемъ тутъ? Какія дѣла
завязались?

— А вотъ погодите, разскажу. Да что же вы здѣсь
стоите? Заходите-ка, заходите въ мою хибарку.

Я согласился и послѣдовалъ за Василіемъ Ивановичемъ въ его „хибарку“, гдѣ за чайнымъ столомъ насъ ждала уже его супруга, полная и чрезвычайно добровушная дама.

— Да, такъ вы насчетъ правосудія спрашивали? —
заговорилъ опять Василій Ивановичъ.—Вы фамилію Про-
скурова слыхали?

— Нѣтъ, не слыхалъ.

— Да и чего слыхать-то? — вмѣшалась Матрена Ивановна. — Такой же вотъ озорникъ, какъ и мой, и даже въ газетахъ строчитъ.

— Ну, ужъ это вы напрасно, вотъ ужъ напрасно! —
горячо заговорилъ Василій Ивановичъ.—Проскуровъ, ма-
тушка моя, человѣкъ благонадежный, на виду у началь-
ства. Ты еще угоднику моему свѣчку должна поста-
вить за то, что мужъ твой съ этакими лицами знаком-
ство ведетъ. Ты что о Проскуровѣ-то думаешь? Како-
го-нибудь шалопая сдѣлаютъ развѣ слѣдователемъ по
особо-важнымъ дѣламъ?

— Что вы это мелете? — вступился я. — Какіе тутъ слѣ-
дователи, да еще по особо-важнымъ дѣламъ?

— То-то и я говорю, — ободрилась Матрена Иванов-
на,— врешь ты все, я вижу. Да что я-то, по-твоему, ду-
ра набитал, что ли? Неужто важные-то начальники
такіе бываютъ?

— 294 —

— Вотъ вы у меня Матрену Ивановну и смутили,— укоризненно покачалъ головой смотритель.—А вѣдь, въ сущности, напрасно. Оно, конечно, по штату такой должности у насъ не полагается, но если человекъ, все-таки, ее исполняетъ по особому, такъ сказать, довѣрію, то вѣдь это еще лучше...

— Ничего я тутъ не понимаю,— сказалъ я.

— То-то вотъ. Сами не понимаете, а женщину не-опытную смутили! Ну, а слышали вы, что у насъ есть тутъ компанія одна, вродѣ какъ бы на акціяхъ, ко-торая ворочаетъ всѣми дѣлами большихъ дорогъ и тем-ныхъ ночей?... Неужели и этого не слыхали?

— Да, слыхалъ, конечно.

— Ну, то-то. Компанія, такъ сказать, всесословная. Дѣло ведется на широкую ногу, подъ девизомъ: „рука руку моетъ“, и даже не чуждается нѣкоторой гласно-сти: по крайней мѣрѣ, всѣ отлично знаютъ о существо-ваніи сего товарищества и даже лицъ въ немъ участ-вующихъ. Всѣ, кромѣ, конечно, превосходительнаго. Но вотъ недавно какъ-то, послѣ одного блестящаго дѣ-ла, „самого“ осѣнила внезапная мысль: надо, думаетъ, „искоренить“. Это, положимъ, бывало и прежде: иско-реняли сами себя члены компаніи и все обходилось благополучно. Но на этотъ разъ осѣненіе вышло какое-то удивительное. Очень ужъ изволили осердиться, да и назначили своего чиновника особыхъ порученій, Про-скурова, слѣдователемъ, съ самыми широкими полномо-чіями, по дѣламъ, не только уже совершившимся, но

— 205 —

имѣющимъ впредь совершиться, если въ нихъ можно
людозрѣвать связь съ прежними.

— Что же тутъ удивительнаго?

— Оно, конечно, Богъ умудряетъ и младенцы. Человѣкъ-то попался честный и энергичный, — вотъ что удивительно. Мѣсяца три уже искореняетъ: поднялъ такую возню, не дай Господи! Лошадей однѣхъ заѣздили около десятка.

— Что же тутъ хорошаго, особенно для васъ?

— Да вѣдь заѣздилъ-то не Проскуровъ... Этотъ ѣз-
дитъ аккуратно. Земская полиція все за нимъ на обы-
вательскихъ гоняется. Соревнованіе. знаете. Стараются
попасть ранѣе на мѣсто преступленія, для пользы служ-
бы, конечно. Ну, да рѣдко имъ удается. Проскуровъ у
насъ настояцій Лекокъ. Разъ, правда, успѣли одинъ
кончикъ ловко у него изъ-подъ носу вытащить... Огор-
чили ѣднягу до такой степени, что онъ даже въ офици-
ціальномъ рапортѣ забылся: „стараніемъ, говоритъ, зем-
скихъ властей приняты были всѣ мѣры къ успѣшному
сокрытію слѣдовъ преступленія“.

— То-то вотъ, — сказала Матрена Ивановна, — я и го-
ворю: озорникъ. Одного съ тобой поля ягода-то!...

— Ну ужъ не озорникъ, — возразилъ Василій Ивано-
вичъ. — Нѣ-ѣтъ! А что разъ промахнулся, такъ это и съ
серьезнѣйшимъ людьми бываетъ. Самъ послѣ увидалъ,
что далъ маху. Приступили къ нему; пришлось бѣдня-
гѣ оправдываться опиской... „На предбудущее время, —
говорятъ ему, — такихъ описокъ не допускать, подъ опа-

— 296 —

сеніемъ отставки по разстроенному здоровью". Чудакъ, ха-ха-ха!

— Ну, а вы-то тутъ при чемъ? — спросилъ я.

Василій Ивановичъ принялъ комически серьезный видъ.

— А я, видите ли, содѣйствую. У насъ тутъ,—спросите вотъ у Матрены Ивановны, — настоящій заговоръ, тайное сообщество. Онъ искореняетъ, а я ему, знаете ли, лошадокъ всегда на готовѣ держу. Взять хоть сегодня: тамъ гдѣ-то по тракту убійство и его человѣчекъ къ нему съ извѣстіемъ поскакалъ. Ну, значить, и самъ искоренитель скоро явится; вотъ у меня лошади въ хомутахъ, да и на другихъ станкахъ просилъ приятелей приготовить. Вотъ оно и выходитъ, что на скромномъ смотрительскомъ мѣстѣ тоже можно человѣчеству оказывать не маловажныя услуги, д-да-съ...

Подъ конецъ этой тирады веселый смотритель ощять не выдержалъ серьезнаго тона и захохоталъ.

— Погодите,— сказалъ я ему.— Вы все смѣetесь. Скажите-ка мнѣ серьезно: сами-то вы вѣрите въ эту искоренительную миссію, или только наблюдаете?

Василій Ивановичъ крѣпко затянулся сигарой и заломчалъ.

— Представьте,— сказалъ онъ довольно серьезно,— вѣдь я еще и самъ не предлагалъ себѣ подобнаго вопроса. Погодите, дайте подумать... Да нѣтъ! Какая къ чорту тутъ миссія! Загремитъ онъ скоро кверху тормашками, это вѣрно. А типъ, я вамъ скажу, интереснѣйшій! Да вотъ вамъ примѣръ: вѣдь оказывается, въ

— 297 —

сущности, что я въ успѣхъ его дѣла не вѣрю; иногда
смѣшонъ мнѣ этотъ искоренитель до послѣдней крайно-
сти, а содѣйствую и даже, если хотите, Матрена Ива-
новна права: возбуждаю противъ себя „настоящее“ на-
чальство. Изъ-за чего же? Да и я ли одинъ? Вездѣ у
него есть свои люди, „сочувствующіе“. Въ этомъ его
сила, конечно. Только... странно, что, кажется, никто
въ его успѣхъ не вѣритъ. Вотъ вы спышали: Матрена
Ивановна говоритъ, что „настоящіе начальники не та-
кіе бываютъ“. Это отголоски общественнаго мнѣнія.
А между тѣмъ, пока этотъ младенецъ ломитъ впередъ,
„высоко держа знамя“, какъ говорится въ газетахъ,
всякій человекъ съ капелькой души, или просто лично
не заинтересованный, старается мимоходомъ столкнуть съ
его пути одинъ, другой камешекъ, чтобы младенецъ не
ушибся. Ну, да это, конечно, не поможетъ...

— Но почему? При сочувствіи населенія, въ этомъ
случаѣ даже прямо заинтересованнаго?

— Тो-то вотъ. Сочувствіе это какое-то не вполне
доброкачественное. Сами вы увидите, можетъ быть, ка-
кое это чадо. Претъ себѣ безъ всякой „политики“ и
горюшка мало, что его бука съѣстъ. А сторонній че-
ловѣкъ смотритъ и головой качаетъ: „съѣдятъ, молъ,
младенца ни за грошъ!“ Ну, и жалко. „Погоди-ка, —
говоритъ сторонній человекъ, — я вотъ тутъ тебя дорож-
ку прочищу, а ужъ дальше съѣстъ тебя бука, какъ
пить дастъ“. А онъ идетъ, ничего! Поймите вы: что
значитъ сочувствіе, если нѣтъ вѣры въ успѣхъ дѣла?
Тутъ, молъ, надо начальника настоящаго, мудраго, яко

- 298 -

змій; чтобы, знаете, этими обходцами ползать умѣлъ,
величіе бы являлъ, гдѣ надо, а гдѣ надо и взяточкой
бы не побрезгалъ,— безъ этого какой ужъ и началь-
никъ! Ну, тогда могла бы явиться и вѣра: „этотъ,
молѣ, скрутить!“ Только... Чортъ возьми! Тогда не бы-
ло бы сочувствія, потому что все дѣло объяснялось бы
столкновеніемъ „начальственныхъ“ интересовъ... Вотъ
тутъ и поди!... Э-эхъ! Сторона наша, сторонушка!...
Давайте-ка лучше чай пить!

Василій Ивановичъ круто оборвалъ и повернулся на
стулѣ.

— Наливай, Матренчикъ, чаю,— сказалъ онъ какъ-то
мягко жень, слушавшей все время съ большимъ инте-
ресомъ рѣчи супруга.— А прежде,— обратился онъ ко
мнѣ,— не дернуть ли намъ по первой?...

Василій Ивановичъ и самъ представлялъ тоже одинъ
изъ интереснѣйшихъ типовъ, какіе, кажется, встрѣча-
ются только въ Сибири; по крайней мѣрѣ, въ одной Си-
бири вы найдете такого философа гдѣ-нибудь на почти-
вомъ станкѣ, въ должности смотрителя. Еще если бы
Василій Ивановичъ былъ „изъ сосланъныхъ“, то это бы-
ло бы неудивительно. Здѣсь не мало людей, которыхъ
колесо фортуны, низвергши съ извѣстной высоты, за-
швырнуло въ мѣста отдаленные и которые здѣсь начи-
наютъ вновь карабкаться со ступеньки на ступеньку,
внося въ эти „низменныя“ сферы не совсемъ обычные
въ нихъ приемы, образованіе и культуру. Но Василій
Ивановичъ, наоборотъ, за свое вольнодумство спускался

— 299 —

медленно, но върно съ верхнихъ ступеней на нижнія.
Онъ относился къ этому съ спокойствіемъ настоящаго
философа. Получивъ, подъ какими-то педагогическими
вліяніями, тоже нерѣдкими въ этой „ссылной странѣ",
съ ранней юности, вкусы и склонности интеллигентнаго
человѣка, онъ дорожилъ ими всю жизнь, пренебрегал
внѣшними удобствами. Кромѣ того, въ немъ сидѣлъ ху-
дожникъ. Когда Василій Ивановичъ бывалъ въ ударѣ,
его можно было заслушаться до того, что вы забывали
и дорогу, и спѣшное дѣло. Онъ сыпалъ анекдотами, раз-
сказами, картинами; передъ вами проходила цѣлая па-
норама чисто-мѣстныхъ типовъ свосообразной и забытой
реформой страны: всѣ эти засѣдатели, голодные, безпо-
койно-юркіе и альчные; исправники, отъѣвшіеся и начи-
нающіе оцѣнать „удовольствіе существованія“; горные
исправники, находящіеся на вершинахъ благополучія;
совѣтники, старшіе совѣтники, чиновники „всякихъ“ по-
рученій... И надъ всѣмъ этимъ міромѣ, знакомымъ Ва-
силію Ивановичу до мельчайшихъ закоулковъ, царило
благодушіе и величіе мѣстныхъ юпитеровъ, съ демон-
стративно-помпадурскою грозой и съ м.ладенчески-наив-
нымъ невѣдѣпіемъ страны, съ кругозоромъ петербург-
скихъ департаментскихъ канцелярій и властью могуще-
ственнѣйшихъ сатраповъ. И все это въ разсказахъ
Василія Ивановича освѣщалось тѣмъ особеннымъ внут-
реннимъ чувствомъ, какое кладетъ истинный художникъ
въ изображеніе интересующаго его предмета. А для Ва-
силія Ивановича его родина, которую онъ рисовалъ та-
кими часто непривлекательными красками, составляла

— 300 —

предметъ глубоко интересный. Интеллигентный чело-
вѣкъ, въ настоящемъ смыслѣ этого слова, онъ съ пол-
нымъ правомъ могъ примѣнить къ себѣ стихъ поэта:

„Люблю я родину, но странною любовью!“

И онъ дѣйствительно любилъ ее, хотя эта плохо оцѣ-
ненная любовь и вела его къ постепенной, какъ онъ вы-
ражался, „деградаціи“. Когда, послѣ одного изъ кру-
шеній, вызванныхъ его обличительнымъ зудомъ, ему пред-
ложили довольно порядочное мѣсто въ Россіи, онъ, не-
много подумавъ, отвѣтилъ предлагавшему:

— Нѣтъ, батюшка, спасибо вамъ, но я не могу... Не
могу-съ!... Что мнѣ тамъ дѣлать? Все чужое. Поми-
луйте, да мнѣ и выругать-то тамъ будетъ некого!

Вообще, когда мнѣ приходится слышать или читать
сравненіе Сибири съ дереформенною Россіей, — сравненіе,
которое одно время было въ такомъ ходу, мнѣ всегда
приходить на умъ одно рѣзкое различіе. Различіе это
воплощается въ видѣ толстой фигуры моего юмориста-
пріятеля. Дѣло въ томъ, что у дереформенной Россіи
не было сосѣдства Россіи же реформированной, а у Си-
бири есть это сосѣдство, и оно порождаетъ то ирони-
ческое отношеніе къ своей родной дѣйствительности, ко-
торое вы можете встрѣтить въ Сибири даже у людей не
особенно интеллигентныхъ. Нашъ россійскій Сквозникъ-
Дмухановскій, въ простотѣ своей душевной непосредствен-
ности, полагалъ, что „такъ ужъ самимъ Богомъ уста-
новлено и волтеріанцы напрасно противъ этого воору-
жаются“. Сибирскій же Сквозникъ видѣль упраздненіе

— 301 —

своего російскаго прототипа, видѣлъ торжество волтеріанцевъ, и его непосредственность давно уже утрачена. Онъ рветъ и мечетъ, но въ свое провиденціальное назначеніе не вѣритъ. Пойдутъ одни „вѣянія“ — онъ радуется; пойдутъ другія — онъ впадаетъ въ уныніе и скрещетъ. Правда, къ отчаянію всегда примѣшивается частица надежды: „авось и на этотъ разъ пронесетъ еще мимо“; за то и ко всякой надеждѣ примѣшивается горькое сомнѣніе: „надолго ли?“ Ибо „рубятъ лѣсъ за Ураломъ, а въ Сибирь летятъ щепки“. А тутъ еще въ столонкѣ стоить свой родной „волтеріанецъ“ во фризовой шинели и улыбается: „что, молѣ, батюшка, покуда еще Богъ грѣхамъ терпить? ась?“ — да втихомолку строчить корреспонденціи въ россійскія безцензурныя изданія.

— Кстати, — спросилъ у меня Василій Ивановичъ, когда, послѣ чаю, мы закурили сигары, продолжая свою бесѣду. — Вы вѣдь мнѣ еще не разсказали, что такое случилось съ вами тотъ разъ, въ логу?

Я разсказалъ все, уже извѣстное читателю.

Василій Ивановичъ сидѣлъ задумчиво, разсматривая кончикъ нагорѣвшей сигары.

— Да, — сказалъ онъ, — странные люди...

— Вы ихъ знали?

— Какъ вамъ сказать? Ну, встрѣчалъ, и бесѣдовалъ, и чай, вотъ какъ съ вами, пивалъ. А знать... ну, нѣтъ! Засѣдателей вотъ ли и исправниковъ, быть можетъ, по родственности духа, насквозь вижу, а этихъ понять не могу. Одно только знаю твердо: не сдобровать этому Си-

— 302 —

лину; не теперь, такъ послѣ покончатъ съ нимъ не-
премѣнно.

— Почему вы думаете?

— Да какъ же иначе? Происшествіе съ вами уже не пер-
вое. Во всѣхъ подобныхъ опасныхъ случаяхъ, когда ни
одинъ ямщикъ не рѣшится везти, обращаются къ этому
молодцу, и онъ никогда не откажется. И замѣьте: ни-
когда онъ не беретъ съ собой никакого оружія. Прав-
да, онъ всѣмъ импонируетъ. Съ тѣхъ поръ, какъ онъ
уложилъ Безрукаго, его сопровождаетъ какое-то стран-
ное обаяніе, и онъ самъ, кажется, тоже ему поддает-
ся. Но вѣдь это иллюзія. Поговариваютъ ужъ тутъ
разные ребята: „Убивца“, молъ, хоть заговоренною пу-
лей, а все же взять можно...“ Кажется, упорство, съ ка-
кимъ этотъ Константинъ производитъ по немъ свои вы-
стрѣлы, объясняется именно тѣмъ, что онъ запасся та-
кими заговоренными пулями.

V.

«Искоренитель».

Василій Ивановичъ насторожилъ среди разговора свои
привычные уши.

— Погодите-ка, — сказалъ онъ, — кажется, колоколь-
чикъ... Должно быть, Проскуровъ.

И при этомъ имени Василія Ивановича, очевидно, вновь
обуяла его смѣшливая веселость. Онъ быстро подбѣ-
жалъ къ окну.

— 303 —

— Ну, такъ и есть. Катитъ нашъ искоренитель. Посмотрите-ка, посмотрите: вѣдь это картина, ха-ха-ха!... Вотъ всегда этакъ ѣздить. Аккуратнѣйшій мужчина!

Я подошелъ къ окну. Звонъ колокольчика быстро приближался, но сначала мнѣ видно было только облако пыли, выкатившееся какъ будто изъ лѣсу и обѣжавшее по дорогѣ къ станку. Но вотъ дорога, пролегавшая подъ горой, круто свернула къ станціи, и въ этомъ мѣстѣ мы могли видѣть ѣхавшихъ—прямо и очень близко подъ нами.

Почтовая тройка быстро мчала легонькую таратайку. Изъ-подъ копытъ разлетѣвшихся коней летѣлъ брызгами щебень и мелкая каменная пыль, но ямщикъ, наклонившись съ облучка, еще погонялъ и покрикивалъ. За ямщикомъ виднѣлась фигура въ форменной фуражкѣ съ кокардой и штатскомъ пальто. Хотя на ухабистой дорогѣ таратайку то и дѣло трясло и подкидывало саемымъ жестокимъ образомъ, но господинъ съ кокардой не обращалъ на это ни малѣйшаго вниманія. Онъ тоже перегнулся, стоя, черезъ облучокъ и, повидимому, тщательно слѣдилъ за каждымъ движеніемъ каждой лошади, контролируя ихъ и слѣдя, чтобы ни одна не отставала. По временамъ онъ указывалъ ямщику, какую, по его мнѣнію, слѣдуетъ подхлеснуть, иногда даже бралъ у него кнутъ и старательно, хотя и неумѣло, подхлестывалъ самъ. Отъ этого занятія, поглощавшаго все его вниманіе, онъ изрѣдка только отрывался, чтобы взглянуть на часы.

Василій Ивановичъ, все время, пока тройка неслась

— 304 —

въ гору, хохоталъ, какъ сумасшедшій; но когда коло-
кольчикъ, забившись отчаянно передъ самымъ крыль-
цомъ, вдругъ смолкъ, смотритель сидѣлъ уже на кушет-
кѣ и, какъ ни въ чемъ не бывало, курилъ свою сигару.

Нѣсколько секундъ со двора слышно было только,
какъ дышутъ усталыя лошади. Но вдругъ наша дверь
отворилась и въ комнату вбѣжалъ новопріѣзгій. Это
былъ господинъ лѣтъ 35, небольшаго роста, съ несо-
размѣрно большою головой. Широкое лицо, съ выдавав-
шимися нѣсколько скулами, прямыми бровями, слегка
вздернутымъ носомъ и тонко очерченными губами, было
почти прямоугольно и дышало своеобразною энергіей.
Большіе сѣрые глаза смотрѣли въ упоръ. Вообще фи-
зіономія Проскурова на первый взглядъ поражала
серьезностью выраженія, но впечатлѣніе это, послѣ нѣ-
сколькихъ мгновеній, какъ-то стиралось. Аккуратныя
чиновничьи „котлетки“, обрамлявшія гладко выбритыя
щеки, проборъ на подбородкѣ, какая-то странная то-
ропливость движеній тотчасъ же примѣшивали къ пер-
вому впечатлѣнію комизмъ, который только усиливался
отъ контрастовъ, совмѣщавшихся въ этой своеобразной
фигурѣ.

Войдя въ комнату, Проскуровъ сначала на мгнове-
ніе остановился, потомъ быстро окинулъ ее взглядомъ и,
усмотрѣвъ Василія Ивановича, тотчасъ же устремился
къ нему.

— Г. смотритель!... Василій Ивановичъ, голубчикъ!... лошадей!... Лошадей мнѣ, милостивый государь, ради Бога поскорѣе!

— 305 —

Василій Иванович, развалясь на кушетку, хранилъ холодно-дипломатическій видъ.

— Не могу-съ... Да вамъ, кажется, почтовых и не полагается, а земскія нужны подъ засѣдателя, онъ скоро будетъ.

Проскуровъ сначала горестно изумился, потомъ вдругъ вспыхнулъ.

— Что вы, что вы это? Вѣдь я прибылъ раньше! Нѣтъ, позвольте-съ... Во-первыхъ, ошибаетесь и на- счетъ почтовыхъ: у меня на всякій случай подорожнал... Но, кромѣ того, на законномъ основаніи...

Но Василій Иванович уже смѣялся.

— А, чортъ возьми! Вѣчно вы съ вашими шутками, а мнѣ некогда! — досадливо сказалъ Проскуровъ, очевид- но, не въ первый разъ попадавшій въ эту ловушку. — Скорѣе, Бога ради, у меня тутъ дѣло!

— Знаю, убійство...

— Да вы почему знаете? — встревожился Проску- ровъ.

— Почему знаете! — передразнилъ смотритель. — Да вѣдь засѣдатель-то уже тамъ. Отъ него слышалъ.

— Э, врете вы опять, — просіялъ Проскуровъ. — Они- то еще и ухомъ не повели, а ужъ у моихъ, знаете ли, и виновный, то-есть собственно... правильнѣе сказать — подозрѣваемый, въ рукахъ. Это, батюшка, такое дѣльце выйдеть... громчайшее!... Вотъ вы посмотрите, какъ я ихъ тутъ всѣхъ ковырну!

— Ну, ужъ вы-то ковырнете! Смотрите, не ковыр- нули бы вст..

20

— 306 —

Проскуровъ вдругъ встрепенулся. Во дворѣ забрякали колокольцы.

— Василій Ивановичъ,— заговорилъ онъ вдругъ каскимъ-то заискивающимъ тономъ,— тамъ, я слышу, за прягаютъ. Это мнѣ, что ли?

При этомъ онъ схватилъ смотрителя за руку и бросилъ тревожный взглядъ въ мою сторону.

— Ну, вамъ, вамъ... успокойтесь! Да что у васъ тамъ въ самомъ-то дѣлѣ?

— Убійство, батюшка! Опять убійство... Да еще какое! Съ явными признаками дѣятельности извѣстной вамъ шайки. У меня тутъ нити. Если не ошибаюсь, тутъ нѣ- сколько такихъ хвостиковъ прищемить можно. Ахъ, ради Бога, поскорѣе!...

— Сейчасъ. Да гдѣ же это случилось?

— Все въ этомъ же логу проклятомъ. Взорвать бы это мѣсто порохомъ, право! Ямщика убили...

— Что такое? Ужъ не ограбленіе ли почты?

— Э, нѣтъ, „вольнаго“.

— „Убивца“?— вскрикнулъ я, пораженный внезапною догадкой.

Проскуровъ обернулся ко мнѣ и впился въ мое лицо своими большими глазами.

— Д-дѣйствительно-съ... убитаго такъ звали. А позвольте спросить: почему это васъ такъ интересуетъ?

— Г-мъ...— промычалъ Василій Ивановичъ, и въ глазахъ его забѣгали веселые огоньки.—Допросите-ка его, хорошеничко допросите.

— Я встрѣчался съ нимъ ранѣе.

— 307 —

— Та-акъ-съ... — протянулъ Василій Ивановичъ, — встрѣ-ча-лись... А не было ли у васъ вражды или соперничества, не ожидали ли по покойномъ наслѣдства?

— Да ну васъ, съ вашими шутками! Что за несносный человекъ! — досадливо отмахнулся опять Проскуровъ и обратился ко мнѣ:

— Извините, милостивый государь, собственно я во все не имѣлъ въ виду привлекать васъ къ дѣлу, но вы понимаете... интересы правосудія...

— Гуманности и спасенія человѣчества, — ввернулъ опять неисправимый смотритель.

— Однимъ словомъ, — продолжалъ Проскуровъ, бросивъ на Василія Ивановича подавляющій взглядъ, — я хотѣлъ сказать, что вниманіе къ интересамъ правосудія обязательно для всякаго, такъ сказать, гражданина. И если вы можете сообщить, какія-либо свѣдѣнія, идущія къ дѣлу, то... вы понимаете... однимъ словомъ, обязаны это сдѣлать.

У меня мелькнуло вдругъ смутное соображеніе.

— Не знаю, — отвѣтилъ я, — насколько могутъ способствовать раскрытію дѣла тѣ свѣдѣнія, какія я могу доставить. Но я радъ бы былъ, еслибъ они оказались полезны.

— Превосходно! Подобная готовность дѣлаетъ вамъ честь, милостивый государь. Позвольте узнать, съ кѣмъ имѣю удовольствіе?...

Я назвался.

— 'Афанасій Ивановичъ Проскуровъ, — отрекомендоп

20*

— 308 —

вался онъ въ свою очередь.—Вы вотъ изъявили сейчасъ готовность содѣйствовать правосудію. Такъ вотъ, видите ли, чтобъ ужъ не дѣлать дѣло въ половину, не согласитесь ли вы, милостивый государь... однимъ словомъ. Ђхать теперь же со мною?

Василій Ивановичъ захохоталъ.

— Н-ну, ужъ это... я вамъ скажу... Это чортъ зна-
етъ что такое! Да вы что, арестовать его, что ли, на-
мѣрены?

Проскуровъ быстро и какъ будто сконфуженно схва-
тилъ мою руку.

— Не думайте, пожалуйста,—заговорилъ онъ.—Поми-
луйте, какія же основанія...

Я поспѣшилъ его успокоить, что мнѣ вовсе не при-
ходило въ голову ничего подобнаго.

— Да и Василій Ивановичъ, конечно, шутитъ,—доба-
вилъ я.

— Я радъ, что вы меня понимаете. Мнѣ время до-
рого; тутъ всего, знаете ли, два перегона. Дорогой вы
мнѣ сообщите, чтò вамъ извѣстно. Да кстати же, я безъ
письмоводителя.

Я не имѣлъ причины отказаться.

— Напротивъ,—сказалъ я Проскурову,—я самъ хо-
тѣлъ просить васъ взять меня съ собою, какъ какъ ме-
ня лично крайне интересуетъ это дѣло.

Передо мною, точно живой, всталъ образъ „Убивца",
съ угрюмыми чертами, съ страдальческою складкой между
бровей, съ затаенною думой въ глазахъ. „Скликаетъ во-
ронья на мою головушку, проклятый!“ — вспомнилось

— 309 —

миѣ его тоскливое предчувствіе. Сердце у меня сжалось. Теперь это воронье кружилось надъ его угасшими очами въ темномъ логу, и прежде уже омрачившемъ его чистую жизнь своею зловѣщею тѣнью.

— Эге-ге! — закричалъ вдругъ Василій Ивановичъ, внимательно вглядываясь въ окно. — Атанасій Ивановичъ, не можете ли сказать, кто это йдетъ вонъ тамъ подъ самымъ лѣсомъ?

Проскуровъ только взглянулъ въ окно и тотчасъ же устремился къ выходу.

— Поскорѣй, ради Бога,—кинулъ онъ миѣ на ходу, хватая со стола свою фуражку.

Я тоже наскоро собрался и вышелъ. Въ ту же минуту къ ступенямъ крыльца подкатила ретивая тройка.

Взглянувъ въ сторону лѣса, я увидѣлъ вдали быстро приблизавшуюся повозку. Сѣдокъ привставалъ иногда и что-то дѣлалъ надъ спиной ямщика; виднѣлись полѣдаемыя и опускаемыя руки. Косвенные лучи вечерняго солнца перемывались слабыми искорками въ пуговицахъ и погонахъ.

Проскуровъ расплачивался съ привезшимъ его ямщикомъ. Нарепь осклабился съ довольнымъ видомъ.

— Много довольны, ваше благородіе...

— Сказалъ товарищу? Вотъ ему!—ткнулъ Проскуровъ въ поваго ямщика.

— Знаемъ,—отвѣтилъ тотъ.

— Ну, смотри, — сказалъ слѣдователь, усаживаясь въ повозку. — Пріѣдешь въ полтора часа—получишь рубль, а минутой, понимаешь: одною только минутой позже...

— 310 —

Тутъ лошади подхватили съ мѣста и Проскуровъ по-
перхнулся, не докончивъ начатой фразы.

VI.

Евсѣичъ.

До Б. было верстъ двадцать. Проскуровъ сначала все
посматривалъ на часы, сличая разстояніе, и по време-
намъ тревожно озирался назадъ. Убѣдившись, что тройка
мчится лихо и погони сзади не видно, онъ обратился
ко мнѣ:

— Ну-съ, мнюстивый государь, что же собственно
вамъ извѣстно по этому дѣлу?

Я разсказалъ о своемъ приключеніи въ логу, о пред-
чувствіи ямщика, объ угрозѣ, которую послалъ ему
одинъ изъ грабителей, какъ мнѣ казалось, — купецъ.
Проскуровъ не проронилъ ни одного слова.

— Д-да, — сказалъ онъ, когда я кончилъ. — Все это
будетъ имѣть свое значеніе. Ну-съ, а помните ли вы
лица этихъ людей?

— Да, за исключеніемъ развѣ купца.

Проскуровъ бросилъ на меня взглядъ, исполненный
глубокой укоризны.

— Ахъ, Боже мой! — воскликнулъ онъ, и въ тонѣ его
слышалась горечь разочарованія. — Гмъ!... Конечно, вы
не виноваты. Но его-то именно вамъ слѣдовало замѣ-
тить. Жаль, очень жаль... Ну, да все же онъ не избѣг-
нетъ правосудія.

— 311 —

Менѣе чѣмъ въ полтора часа мы были уже на стан-
кѣ. Распорядившись, чтобы поскорѣй запрягали, Про-
скуровъ приказалъ позвать къ себѣ сотскаго.

Тотчасъ же явился мужичокъ небольшаго роста съ
жидкою бородкой и плутоватыми глазами. Выраженіе
лица представляло характерную смѣсь добродушія и лу-
кавства, но въ общемъ впечатлѣніе отъ этой фигуры
было пріятное и располагало въ пользу ея обладателя.
Худой зинунишко и вообще рваная, убогая одежонка не
обличали особеннаго достатка. Войдя въ избу, онъ по-
клонился, потомъ выглянулъ за дверь, какъ бы желая
убѣдиться, что никто не подслушиваетъ, и затѣмъ подо-
шелъ ближе. Казалось, въ сообществѣ съ Проскуровымъ
онъ чувствовалъ себя не совсѣмъ ловко и даже какъ
будто въ опасности.

— Здравствуй, здравствуй, Евсѣичъ! — сказалъ чинов-
никъ радушно. — Ну что? Птица-то у насъ не улетѣла?

— Пошто улетитъ? — сказалъ Евсѣичъ, переминаясь. —
Сторожимъ тоже.

— Пробовалъ ты съ нимъ заговаривать?... Что го-
воритъ?

— Пробовать-то пробова-ӑлъ... да, вишь, онъ разгова-
ривать-то не больно охочь. Перво я къ нему было доб-
ромъ, а опосля, признаться, пострацалъ-таки маленько:
„Что, молъ, такой-слой, лежишь, ровно статуй? Знаешь,
молъ, кто я по здѣшнему мѣсту? — „А кто?“ — спраши-
ваетъ. — „Да начальство, молъ, вотъ кто... сотскій!“ — „Эта-
кихъ. говорить, начальствовъ мы по мордѣ бивали“

— 312 —

Что ты съ нимъ подѣлаешь? Отчаянный!... Извѣстно,
жигӑнъ!

— Ну, хорошо, хорошо! — перебилъ нетерпѣливо
Проскуровъ. — Сторожите хорошенько. Я скоро вернусь.

— Не убѣгётъ. Да ёнъ, ваше благородіе,— надо правду говорить,— смирной. Кою-пору все только лежитъ, да въ потолокъ смотритъ. Дрыхнетъ ли, такъ ли отляживается,— шутъ его знаетъ... Разъ только и вставаль-то: поѣсть бы, сказываетъ, охота. Покормилъ я его маленько, по-просилъ онъ еще табачку на цыгарку, да опять и за-легъ.

— Ну, и отлично, братецъ. Я на тебя надѣюсь. Если
приѣдетъ фельдшеръ, посылай на мѣсто.

— Будьте благонадежны. А что я хотѣлъ спросить,
ваше благородіе...

Евсѣичъ опять подошелъ къ двери и выглянулъ въ сѣни.

— Ну, что еще? — спросилъ Проскуровъ, направляв-
шійся было къ выходу.

— Да, значитъ, теперича, такъ мы мекаемъ,— началъ
Евсѣичъ, политично переминаясь и искоса посматривая
на меня,— теперича ежели мужичкамъ на ногѣ налегнуть,
такъ въ самую бы пору... Міромъ, значитъ, или бы ска-
зать: скопомъ...

— Ну? — сказалъ Проскуровъ и нагнулъ голову,
чтобы лучше вслушаться въ безсвязное объясненіе му-
жика.

— Да какъ же, ваше благородіе! Сами судите! Тер-
пѣть не можно стало; вѣдь безпокойство! Какую тепе-
рича силу взяли, и все ни почему... Теперича хоть бы

— 313 —

самый этотъ жиганъ... Онъ чтò такое? Можно сказать—
купленый человекъ; больше ничего, что за деньги... Не
онъ, такъ другой...

— Справедливо, — поощрилъ Проскуровъ, очевидно,
сильно заинтересованный. — Ну, продолжай, братецъ. Ты,
я вижу, мужикъ съ головой. Что же дальше?

— Ну, больше ничего, что ежели теперича мужики
видѣли бы себя подмогу... мы бы, можетъ, супротивъ ихъ
осмѣлились... Мало ли теперича за ними качествъ?...
Міръ—великос дѣло.

— Что - жь, помогите вы правосудію и правосудіе
вамъ поможетъ, — сказалъ Проскуровъ не безъ важности.

— Извѣстно, — произнесъ Евсѣнчъ задумчиво. — Ну,
только опять такъ мы, значитъ, промежду себя мекаемъ:
ежели, молъ, теперича вамъ, ваше благородіе, супротивъ
начальниковъ не выстоять будетъ, тутъ мы должны во-
все пропасть и съ ребятами. Потому—ихняя сила...

Проскуровъ вздрогнулъ, точно по немъ пробѣжала
электрическая пскра, и, быстро схвативъ фуражку, вы-
бѣжалъ вонъ. Я послѣдовалъ за нимъ, оставивъ Евсѣича
въ той же недоумѣвающей позѣ. Онъ разводилъ руками
и что-то бормоталъ про себя.

А Проскуровъ садился въ повозку въ полномъ не-
годованіи.

— Вотъ такъ всегда! — говорилъ онъ. — Все компро-
миссы, всюду компромиссы... Обезпечь имъ успѣхъ, тогда
и они согласны оказать поддержку правосудію... Что
вы на это скажете? Ведь это... это-съ... развратъ, нако-
пецъ... Отсутствіе сознанія долга...

— 315 —

торый гулко носился въ воздухѣ. отдаваемый эхомъ ущелья. Сзади слышался такой же звонъ, только по-слабѣе.

У кустовъ курился дымокъ. Караульные крестьяне сидѣли вокругъ костра въ угрюомомъ молчаніи. Увидѣвъ насъ, они встали и сняли шапки. Въ сторонѣ, подъ холщевымъ покрываломъ, лежало мертвое тѣло.

— Здравствуйте, братцы! — сказалъ слѣдователь тихо.

— Здорово, ваше благородіе! — отвѣчали крестьяне.

— Ничего не трогали съ мѣста?

— Ничего, будто... Ещё маленечко обрядили: не хорошо, значить... Скотину не тронули.

— Какую скотину?

— Да вѣдь какъ же: Пѣгашку-то пристрѣлили же, варвары... На вершной покойникъ-то возвращался.

Дѣйствительно, саженяхъ въ тридцати, у дороги, вид-нѣлась убийцая лошадь.

Проскуровъ занялся осмотромъ мѣстности, пригла-сивъ съ собой и караульныхъ. Я подошелъ къ покой-нику и поднялъ пологъ съ лица.

Мертвенно-блѣдныя черты были спокойны. Потускнѣв-шіе глаза смотрѣли вверхъ, на вечернее нео, и на лицѣ виднѣлось то особенное выражение недовольнія и какъ будто вопроса, которое смерть напечатлѣваетъ иногда. какъ послѣднее движеніе улетающей жизни... Лицо было чисто, не запятано кровью.

Черезъ четверть часа Проскуровъ съ крестьянами прошелъ мимо меня, направляясь къ перекрестку. На встрѣчу имъ подъѣзжала задняя повозка.

— 316 —

Изъ нея вышелъ немолодой мужчина въ полицейской
формѣ и молодой штатскій господинъ, оказавшійся фельд-
шеромъ.

Засѣдатель, видимо, сильно усталъ. Его широкая
грудь работала, какъ кузнечные мѣха, и все тучное тѣло
ходило ходуномъ подъ короткою форменною шинелью
довольно изящнаго покроя. Щеки тоже вздувались и
опадали, причемъ нафабренные большіе усы то поды-
мались концами и становились перпендикулярно, то опять
припадали къ ушамъ. Большіе, сѣроватые съ просѣдью
и курчавые волосы были покрыты пылью.

— У-уфъ! — заговорилъ онъ, пыхтя и отдуваясь. — За
вами, Афанасій Нвановичъ, не поспѣешь. Здравствуйте!

— Мое почтеніе, — отвѣтилъ Проскуровъ. — И на-
прасно изволите торопиться. Я могъ бы и обождать.

— Нѣтъ, зачѣмъ же-съ?... У-уфъ!... Служба прежде
всего-съ... Не люблю, знаете ли, когда меня дожида-
ются. Не въ моихъ правилахъ-съ.

Засѣдатель говорилъ сиплымъ армейскимъ басомъ, при
звукахъ котораго невольно вспоминается запахъ рому и
жуковскаго табаку. Глаза его, маленькіе, полинявшіе, но
все еще довольно живые и бойкіе, бѣгали, между тѣмъ,
по сторонамъ, тревожно изслѣдуя обстановку. Они оста-
новились на мнѣ.

— Это мой знакомый, — отрекомендовалъ меня Про-
скуровъ,— г. NN., временно исполняющій обязанности
моего письмоводителя.

— Имѣлъ удовольствіе слышать-съ. Очень приятно-съ.
Отставной штабсъ-капитанъ Безрыловъ.

— 317 —

Безрыловъ поднесъ руку къ козырьку и молодцковато щелкнулъ шпорами.

— Отлично - съ. Теперь мы можемъ приступить къ изслѣдованію. Отдѣлаемъ по-военному, живо, пока еще засвѣтло. Эй, понятые, сюда!...

Караульные крестьяне приблизились къ начальству и всѣ вмѣстѣ двинулись къ мертвому тѣлу. Первымъ подошелъ очень развязно Безрыловъ и сразу отдернулъ весь пологъ.

Мы всѣ отшатнулись, при видѣ открывшейся при этомъ картины. Вся грудь убитаго представляла одну зіяющую рану, прорѣзанную и истыканную въ разныхъ направлѣніяхъ. Невольный ужасъ охватывалъ душу при видѣ этихъ слѣдовъ изступленнаго звѣрства. Каждая рана была бы смертельна, но было очевидно, что большинство изъ нихъ нанесены мертвому.

Даже господинъ Безрыловъ потерялъ всю свою развязность. Онъ столлъ неподвижно, держа въ рукѣ конецъ полога. Его щеки побагровѣли, а концы усовъ угрожающе торчали, какъ два кошья.

— Ррак-ка-льи! — произнесъ онъ, наконецъ, и какъ-то глубоко вздохнулъ.

Быть можетъ, въ этомъ вздохѣ сказалось сожалѣніе о томъ, что для господина Безрылова нѣтъ уже возврата съ пути укрывательства и потачекъ.

Онъ тихо закрылъ пологъ и обратился къ Проскурову, готорый, между тѣмъ, уставился на него своими упорными глазами.

— Пожалуйста,—попросилъ засѣдатель, опуская гла-

— 318 —

за,—опишемъ при вскрытіи, завтра... Теперь изслѣду-
емъ обстановку и перенесемъ тѣло въ Б.

— А тамъ произведемъ допросъ арестованному по
этому дѣлу,—сказалъ Проскуровъ жестко.

Глаза Безрылова забѣгали, какъ два затравленные
звѣрька.

— Арестованнаго? — переспросилъ онъ. — У васъ есть
уже и арестованный?... Какъ же мнѣ... какъ же я ни-
чего не зналъ объ этомъ?

Онъ былъ жалокъ, но тотчасъ же попытался опра-
виться. Кинувъ быстрый, враждебный взглядъ на кресть-
янъ и на своего ямщика, онъ обратился опять къ Про-
скурову.

— Вотъ и отлично-съ. У васъ дѣло кинитъ въ ру-
кахъ. Зам-мѣ-чательно...

VIII.

„Иванъ тридцати восьми лѣтъ“.

Около полуночи, отдохнувъ нѣсколько и напившись
чаю, чиновники приступили къ слѣдствію.

Въ довольно просторной комнатѣ, за столомъ, уста-
новленнымъ письменными принадлежностями, помѣстил-
ся въ серединѣ Проскуровъ. Его нѣсколько комич-
ная подвижность исчезла; онъ сталъ серьезенъ и ва-
женъ. Сперва усѣлся Безрыловъ, успѣвшій совершен-
но оправиться и вновь пріобрѣвшій свою армейскую
развязность. Во время короткаго роздыха онъ умылся,

— 319 —

нафабрилъ усы и взбилъ свои сѣдоватыя кудри. Вообще,
Безрыловъ сталъ бодръ и великолѣпень. Похлебывая
густой чай изъ стоявшаго передъ нимъ стакана, онъ
посматривалъ на слѣдователя съ снисходительною улюб-
кой. И усѣлся на другомъ концѣ стола.

— Прикажите ввести арестованнаго, — сказалъ Про-
скуровъ, подымая глаза отъ листа бумаги, на которомъ
онъ быстро писалъ форму допроса.

Безрыловъ кивнулъ только головой и Евсѣичъ бросил-
ся вонъ изъ избы.

Черезъ минуту входная дверь отворилась и въ ней
рѣзко обрисовалась высокая фигура того самаго муж-
чины, котораго я видѣлъ съ Костюшкой на перевозѣ,
задумчиво слѣдящимъ за облаками.

Входя въ комнату, онъ слегка запнулся за порогъ,
оглядѣлъ то мѣсто, за которое задѣлъ, потомъ вышелъ
на середину и остановился. Его походка была ровна и
спокойна. Широкое лицо, съ грубоватыми, но довольно
правильными чертами, выражало полное равнодушіе. Го-
лубые глаза были нѣсколько тусклы и неопредѣленно
смотрѣли впередъ, какъ будто не видя ближайшихъ
предметовъ. Волосы подстрижены въ скобку На новой
ситцевой рубахѣ виднѣлись слѣды крови.

Проскуровъ передалъ мнѣ „форму“ п, подвинувъ пе-
ро и чернильницу, приступилъ къ обычному опросу:

— Какъ зовутъ?

— „Иванъ тридцати восьми лѣтъ“.

— Гдѣ имѣете мѣсто жительства?

— Безъ пріюту... въ бродяжествѣ...

— 320 —

— Скажите, Иванъ тридцати восьми лѣтъ, вами ли совершено сего числа убійство ямщика Өедора Михайлова?

— Такъ точно, ваше благородіе, моя работа... Что ужъ, — видимое дѣло...

— Молодецъ, — одобрилъ бродягу Безрыловъ.

— Что-жъ, ваше благородіе, зачѣмъ чинить напрасную проволочку?... Не отопрешься.

— А по чьему наученію или подговору? — продолжалъ слѣдователь, когда первые отвѣты были записаны. — И откуда у васъ тѣ пятьдесятъ рублей тридцать двѣ копьики, которые найдены при облыскѣ?

Бродага вскинулъ на него своими задумчивыми глазами.

— Ну, ужъ это, — отвѣтилъ онъ, — ты, ваше благородіе, лучше оставь! Ты свое дѣло знаешь, — ну, и я свое тоже знаю. Самъ по себѣ работалъ, больше ничего... Я, да темная ночь, да тайга-матушка... самъ третей!...

Безрыловъ крякнулъ и съ наслажденіемъ отхлебнулъ сразу полстакана, кидая на Проскурова насмѣшливый взглядъ. Затѣмъ онъ опять уставился на бродягу, видимо, любуясь его образцовою тюремною выправкой, какъ любуется служака-офицеръ на браваго солдата.

Проскуровъ оставался спокоенъ. Видно было, что онъ и не особенно разсчитывалъ на откровенность бродяги.

— Ну, а не желаете ли сказать, — продолжалъ онъ свой допросъ, — почему вы такъ звѣрски изрѣзали убитаго вами Өедора Михайлова? Вы имѣли противъ какой-наго личную вражду или ненависть?

— 321 —

Допрашиваемый посмотрѣлъ на слѣдователя съ недоумѣніемъ.

— Пырнулъ я его ножикомъ разъ и другой... Болѣе, кажись, не было... Свалился онъ...

— Деслникъ,—обратился Проскуровъ къ крестьяни-ну,—возьмите свѣчу и посвѣтите арестанту. А вы взгляните въ ту комнату.

Бродяга все тою же ровною походкой подошелъ къ двери и остановился. Крестьянинъ, взявъ со стола одну свѣчу, вошелъ въ сосѣднюю горницу.

Вдругъ жиганъ вздрогнулъ и отшатнулся. Потомъ, взглянувъ съ видимымъ усиліемъ еще разъ въ томъ же направленіи, онъ отошелъ къ противуположной стѣпѣ. Мы всѣ слѣдили за нимъ въ сильнѣйшемъ волненіи, которое какъ будто передавалось намъ отъ этой мощной, по теперь сломленной и подавленной фигуры.

Онъ былъ блѣденъ. Нѣкоторое время онъ стоялъ, опустивъ голову и очершись плечомъ о стѣну. Потомъ онъ поднялъ голову и посмотрѣлъ на насъ смутнымъ и недоумѣвающимъ взглядомъ.

— Ваше благородіе... хрестьяне православные,—заговорилъ онъ умоляющимъ тономъ,—не дѣлалъ я этого... Вѣрьте совѣсти—не дѣлалъ!... Со страху нешто, не поклю... Да нѣтъ, не можетъ этого быть...

Вдругъ онъ оживился. Глаза его въ первый разъ сверкнули.

— Ваше благородіе, — заговорилъ онъ рѣшительно, подходя къ столу,—пшите: Костюшка это сдѣлалъ,— Костинкинъ—рваная-ноздря!... Онъ, безпремѣнно онъ,

21

— 322 —

подлецъ!... Никто, какъ онъ, человѣка этакъ испакостилъ.
Его дѣло... Все одно: товарищъ, не товарищъ—знать не
хочу!... Пишите, ваше благородіе!...

При этой неожиданной вспышкѣ откровенности Про-
скуровъ быстро выхватилъ у меня перо и бумагу и при-
готовился записывать самъ. Бродяга тяжело и какъ
будто съ усиліемъ сталъ развертывать передъ нами мрач-
ную драму.

Онъ бѣжалъ изъ Н-скаго острога, гдѣ содержался за
бродяжество, и пѣкоторое время слонялся „безъ дѣла",
пока судьба не столкнула его, въ одномъ „заведеніи",
съ Костюшкой и его товарищами. Тутъ въ первый разъ
услышалъ онъ разговоръ про покойнаго Михалыча.
„Убивецъ, молъ, такой человѣкъ, его ничѣмъ не возь-
мешь: ни ножемъ, ни пулей, потому что заколдо-
ванъ".—„Пустое дѣло, господа,— я говорю,—не можетъ
этого быть. Всякаго человѣка желѣзомъ возьмешь".—„А
вы, спрашиваютъ, кто такие будете, какого роду-племе-
ни?"—А это, говорю, дѣло мое. Острогъ мнѣ батюшка,
а тайга—моя матушка. Тутъ и родъ, тутъ и племя, а
что не люблю слушать, когда, напримѣръ, пустяки эта-
кіе говорятъ... вотъ что!" Ну, слово за слово, разго-
ворились, приняли они меня въ компанію свою, полу-
штофъ поставили, потомъ Костинкинъ и говорить: „Ежели
вы, говорить, человѣкъ благонадежный, то не желаете
ли съ нами „на фартъ“ *) идти?—„Пойду", говорю.—
„Ладпо, молъ, намъ человѣкъ нуженъ. Днемъ ли, ночью

*) Фартъ по-сибирски—удача, дѣло, обѣщающее выгоду.

— 323 —

ли, а ужь въ логу безпремённо дѣло сдѣлать надо, потому что капиталы повезетъ тутъ господинъ изъ городу большіе. Только смотри, говоритъ, не хвастаешь ли? Ежели съ другимъ ямщикомъ господинъ этотъ поѣдетъ — сдѣляемъ дѣло, раздуванимъ честь честью... Ну, а ежели „Убивецъ“ опять повезетъ — мотри, убѣгешь“. — „Не будетъ этого, говорю, чтобы я убѣгъ“. — „Ну, ладно, молъ; ежели имѣешь въ себѣ такой духъ, то будешь счастливый человекъ; за „Убивца“ можешь себѣ награду получить большую...“

— Награду? — переспросилъ Проскуровъ. — Отъ како же?

— Ты вотъ что, господинъ,— сказалъ бродяга, — ты слушай меня, пока я говорю, а спрашивать будешь по-слѣ... Ну, признаться сказать, на первый-то разъ убѣгъ я, испужался. Главная причина — товарищи выдали. Идетъ на насъ Михалычъ, стыдно сказать, съ кнутикомъ, а Костинкинъ съ ружьемъ въ первую голову убѣжалъ. Ну, подался и я, сробѣлъ... Да онъ же, подлецъ, потомъ первый на смѣхъ меня поднялъ. Язвительный онъ, Костинкинъ то-есть. „Ладно, говорю, идемъ опять. Да смотри, Костюшка, убегешь ежели,— самъ живъ отъ меня не останешься!“ Три дни мы въ логу этомъ прожили,— все его дожидались. На третій день проѣхалъ онъ подъ вечеръ; значитъ, ночью назадъ ему ворочаться. Изготовились мы, слышимъ: Йдетъ тихонько на вершной. Выпалилъ Костинкинъ изъ ружья — пѣгашку свалилъ. Михалычъ кинулся въ кусты, какъ разъ на меня... прямо... Стук-нуло у меня сердце-то признаться, да вижу—все одно,

21*

— 324 —

молъ: либо онъ, либо я!... Изловчился, хвать его ножикомъ, да плохо. Схватилъ онъ меня за руку, ножъ вырвалъ, самого—объ земь. Силень былъ, покойникъ. Подмялъ; гляжу, поясъ снимаетъ, хочетъ вязать. А у меня за голенищемъ другой ножикъ въ запасѣ. Добылъ я его тихонько, повернулся, да опять его... подъ ребро... Состоналъ онъ, повернулъ меня лицомъ кверху, наклонился, посмотрѣлъ въ глаза... „А! — говоритъ, — чуяло мое сердце!... Ну, теперь, ступай себѣ съ Богомъ, не тирань. Убилъ ты меня до смерти...“ Всталъ я... гляжу: мается онъ... хотѣлъ было подняться,—не смогъ. „Прости меня“, говорю.—„Ступай, отвѣчаетъ, ступай себѣ... Богъ проститъ ли, а я прощаю“... Я и ушелъ и не подходилъ болѣе, вѣрьте совѣсти... Костинкинъ это, видно, послѣ меня на него набросился...

Бродяга смолкъ и тяжело опустился на лавку. Проскуровъ быстро дописывалъ. Было тихо.

— Теперь,—заговорилъ опять слѣдовательль,—докончите ваше чистосердечное признаніе. Какой купецъ былъ съ вами во время перваго нападенія и отъ чьего имени Костюшка обѣщалъ награду за убійство Федора Михайлова?

Безрыловъ разочарованно смотрѣлъ на ослабѣвшаго бродягу. Но тотъ вдругъ поднялся со скамьи и принялъ прежній равнодушно-разсѣянный видъ.

— Будетъ! — сказалъ онъ твердо. — Болѣе не стану... Довольно!... Про Костюшку-то все записали?... Ну, и ладно, впередъ не пакости онъ! Прикажите, ваше благородіе, увести меня, болѣ ничего не скажу.

— 325 —

— Послушайте, Иванъ тридцати восьми лѣтъ, — сказалъ слѣдователь, — считаю нужнымъ предупредить васъ, что чѣмъ полнѣе будетъ ваше сознаніе, тѣмъ мягче отнесется къ вамъ правосудіе. Сообщниковъ же вашихъ вы все равно не спасете.

Бродяга пожалъ плечами.

— Это дѣло не наше. Мне все единственно.

Очевидно, не было надежды добиться отъ него чего-либо еще. Его вывели.

## IX.

### Ходъ.

Предстоялъ допросъ свидѣителей.

Ждали священника, чтобы привести ихъ къ присягѣ, а пока они столпились кучкой у задней стѣны. Свѣрая толпа, съ угрюмыми лицами, стояла, переминаясь, въ тяжеломъ молчаніи. Впереди всѣхъ былъ Евсѣичъ. Лицо его было краспо, губы сжаты, лобъ наморщенъ. Онъ кидалъ изъ подлобья довольно мрачные взгляды, останавливая ихъ то на Безрыловѣ, то на слѣдователѣ. По всему было видно, что въ этой толпѣ и въ Евсѣичѣ, ея представителѣ, созрѣло какое-то рѣшеніе.

Безрыловъ сидѣлъ на лавкѣ, разставивъ широко ноги и пощелкивая пальцемъ одной руки по другой. Пока крестьяне входили и занимали мѣста, онъ смот-

— 326 —

рѣлъ на нихъ внимательно и вдумчиво. Потомъ, окинувъ
всю толпу холоднымъ презрительнымъ взглядомъ, онъ
слегка, почти незамѣтно, покачалъ головой и, усмѣхнув-
шись, обратился къ Проскурову.

— Кстати, Афанасій Ивановичъ, я вѣдь и забылъ по-
здравить васъ съ пріятною новостью... Ужъ извините,—
всѣ эти хлопоты... Просто изъ ума вонъ...

— Съ чѣмъ это? — спросилъ Проскуровъ, не отрываясь
отъ чтенія протокола.

— Какъ? — просіялъ Безрыловъ. — Значитъ, вамъ ни-
чего неизвѣстно, и я, нѣкоторымъ образомъ, первый буду
имѣть удовольствіе сообщить вамъ это пріятное извѣ-
стіе?... Очень, очень пріятно-съ...

Проскуровъ поднялъ глаза на засѣдателя, который,
между тѣмъ, подходилъ къ нему, брякая шпорами и об-
ворожительно улыбаясь.

— Вы получаете назначеніе: исправляющимъ долж-
ность казначея въ Н-скъ... Ну, да это, конечно, одна
форма; безъ сомнѣнія, вы будете утверждены оконча-
тельно. Поздравляю, голубчикъ, — продолжалъ Без-
рыловъ самымъ задушевнымъ и благожелательнымъ то-
номъ, завладѣвая рукой удивленнаго Проскурова,—позд-
равляю отъ всего сердца.

Но Проскуровъ плохо оцѣнилъ дружеское поздрав-
леніе; онъ быстро отдернулъ свою руку и вскочилъ съ
мѣста.

— По... позвольте-съ, милостивый государь,—загово-
рилъ онъ торопливо и даже заикаясь.—Здѣсь шутить
не мѣсто. Н-не мѣсто-съ!... Думаете, я не понимаю

— 327 —

вашей тактики? Ошибаетесь, милостивый государь. Я не теленокъ... да-съ, милостивый государь!... не теленокъ-съ...

— Что вы, Богъ съ вами, Афанасій Ивановичъ! — изумился Безрыловъ и даже развелъ руками и оглянулся, какъ будто призывая всѣхъ присутствующихъ въ свидѣтели черной неблагодарности Проскурова. — Смѣю ли я шутить?... Оффиціальное назначеніе... самъ читалъ бумагу-съ... Увѣряю васъ... Ну, и мѣстечко, я вамъ скажу! — продолжалъ онъ, измѣнивъ тонъ и вновь впадая въ дружественную фамильярность. — Теперь ужъ вамъ не придется возиться съ этими непріятными дѣлами. Даже и настоящее дѣло намъ, несчастнымъ, придется, вѣроятно, кончать безъ вашего незамѣнимаго содѣйствія... Жаль, конечно!... За то за васъ — пріятно-съ! Мѣсто тихое, спокойное... ха-ха-ха!... какъ разъ... ха-ха-ха!... по вашему нраву... И притомъ... отъ купечества... х-ха-ха-ха-ха!... благодарность!...

Безрыловъ какъ будто пересталъ стѣсняться и его смѣхъ, отъ котораго сотрясалась вся его тучная фигура, становился даже неприличенъ. А Проскуровъ стоялъ передъ нимъ точно окаменѣлый, держась за столъ обѣими руками. Его лицо сразу какъ-то осунулось и пожелтѣло и на немъ застыло выраженіе горестнаго изумленія. Въ эту минуту — увы! — онъ, дѣйствительно, напоминалъ... теленка.

Я посмотрѣлъ на крестьянъ. Всѣ они какъ-то подались головами впередъ, только Евсѣичъ стоялъ, низко нагнувъ голову, по своему обычаю, и слушалъ внимательно, не проронивъ ни одного слова.

-- 328 --

Дальнѣйшій допросъ не представлялъ уже въ моихъ
глазахъ ни малѣйшаго интереса. Я вышелъ въ перед-
нюю...

Тамъ въ углу, на лавкѣ, сидѣлъ жигань. Нѣсколько
крестьянъ, караульныхъ, стояли въ сторонкѣ. Я подо-
шелъ къ арестованному и сѣлъ рядомъ. Онъ посмотрѣлъ
на меня и подвинулся.

— Скажите мнѣ, — спросилъ я у него, — неужели у васъ, дѣйствительно, не было никакой вражды къ покой-ному Михайлову?

Бродяга вскинулъ на меня своими спокойными голу-
быми глазами.

— Чего? — переспросилъ онъ. — Какая можетъ быть
вражда? Нѣтъ, не видывалъ я его ранѣе.

— Такъ изъ-за чего же вы его убили? Вѣдь ужъ на-
вѣрное не изъ-за тѣхъ пятидесятъ рублей, что при васъ
найдены?

— Конечно, — произнесъ онъ задумчиво. — Намъ, при
нашей жизни, вдесятеро столько — и то на недѣлю хва-
тить, а такъ, что значитъ... можетъ ли быть, напри-
мѣръ, эдакое дѣло, чтобы вдругъ человѣка желѣзомъ не
взять?

— Неужто изъ любопытства стоило убивать другаго,
да и себѣ жизнь портить?

Бродяга посмотрѣлъ на меня съ какимъ-то удивле-
ніемъ.

— Жизнь, говоришь?... Себѣ, то-есть?... Какая мо-
жетъ быть моя жизнь? Вотъ ныньче я Михалыча при-

— 329 —

кончилъ, а доведись иначе — можетъ, онъ бы меня уло-
жилъ...

— Ну, нѣтъ, онъ не убилъ бы.

— Твоя правда: могъ онъ убить меня — самъ живъ
бы остался.

— Тебѣ его жалко?

Бродяга посмотрѣлъ на меня и взглядъ его сверкнулъ
враждой.

— Уйди ты! Что тебѣ надо? — сказалъ онъ и потомъ
прибавилъ, понуривъ голову: — Такая ужъ моя линія!...

— Какая?

— А вотъ такая же... Потому, какъ мы съ измалѣт-
ства на тюремномъ положеніи.

— А Бога ты не боишься?

— Бога-то? — усмѣхнулся бродяга и тряхнулъ голо-
вой. — Давненько что-то я съ нимъ, съ Богомъ-то, не
читался... А надо бы! Можетъ, еще за нимъ сколько-
нибудь моего замоленаго осталось. Вотъ что, госпо-
динъ, — сказалъ онъ, перемѣнивъ тонъ, — ничего этого
намъ не требуется. Что ты присталъ? Говорю тебѣ: ли-
нія такая. Вотъ теперь я съ тобой бесѣдую, какъ слѣ-
дуетъ быть, аккуратно, а доведись въ тайгѣ-матушкѣ
или хоть тотъ разъ, въ логу, — тутъ опять разговоръ
былъ бы иного роду... Потому—линія другая... Эхма!

Онъ опять встряхнулъ своими русыми волосами.

— Нѣтъ ли, господинъ, табачку покурить? Страсть
курить охота, — заговорилъ онъ вдругъ какъ-то развяз-
но; но мнѣ эта развязность показалась напускной, фаль-
шивой.

„СОКОЛИНЕЦЪ“.

(Изъ разсказовъ о бродягахъ).

I.

... Мой сожитель уѣхалъ. Мнѣ приходилось ночевать одному въ нашей юртѣ.

Не работалось; я не зажигалъ огня п, полулежа на своей постели, незамѣтно отдавался тяжелымъ впечатлѣніямъ молчанія и мрака, пока короткій сѣверный день угасалъ среди холоднаго тумана. Послѣдніе слабые лучи понемногу уходили сквозь льдины оконъ изъ небольшой юрты; густая тьма выползала изъ угловъ, заволакивала наклонныя стѣны, которые, казалось, все плотнѣе сдвигаются надъ головой. Нѣсколько времени маячили еще въ глазахъ очертанія стоявшаго въ серединѣ юрты громаднаго камелька. Казалось, неуклюжій пенатъ якут-скаго жилья простираетъ на встрѣчу тьмѣ широко раздвинутыя руки, точно въ молчаливой борьбѣ... Но вотъ и эти смутныя очертанія исчезли... Тьма!... Только въ трехъ мѣстахъ тихо мерцали расплывчатыя фосфорическія пятна; это снаружи сквозь оконныя льдины

- 334 -

тускло заглядывалъ въ юрту мертвящій якутскій морозъ.

Минуты, часы безмолнвною чередой пробѣгали надъ моею головой, и я не спохватился, какъ незамѣтно подкрался тотъ роковой часъ, когда тоска такъ властно овладѣваетъ сердцемъ, когда „чужая сторона“ враждебно вѣетъ на него всѣмъ своимъ мракомъ и холодомъ, когда передъ встревоженнымъ воображеніемъ грозно встаютъ неизмѣримою, неодолимою далью всѣ эти горы, лѣса, безконечныя степи, которыя залегли между тобой и всѣмъ дорогимъ, далекимъ, потеряннымъ, что такъ неотступно манитъ къ себѣ и что, въ этотъ часъ, какъ будто совсемъмъ исчезаетъ изъ виду, рѣя въ сумрачной дали слабымъ угасающимъ огонькомъ умирающей надежды... А подавленное, но все же неотвязное горе, спрятанное далеко-далеко въ глубинѣ сердца, смѣло подымаетъ теперь зловѣщую голову и среди мертваго затишья, во мракѣ, такъ явственно шепчетъ ужасныя роковыя слова: „навсегда, въ этомъ гробу... навсегда!...“

Легкій ласковый визгъ, донесшійся до меня съ плоской крыши сквозь трубу камелька, вывелъ меня изъ тяжелаго оцѣпѣнія. Это умный другъ, вѣрный песь Церберъ, продрогшій на своемъ сторожевомъ посту, спрашивалъ, что со мною и почему въ такой страшный морозъ я не зажигаю огня.

Я отряхнулся, почувствовалъ, что изнемогаю въ боробѣ съ молчаніемъ и мракомъ, и рѣшился прибѣгнуть къ спасительному средству, которое было тутъ же подъ руками. Средство это—богъ юрты, могучій огонь.

— 335 —

У якутовъ по зимамъ никогда не прекращается топка, и потому у нихъ нѣтъ приспособленій для закрыванія трубы. Мы кое-какъ приладили эти приспособленія, наша труба закрывалась снаружи и каждый разъ для этого приходилось взбираться на плоскую крышку юрты.

Я взошелъ на нее по ступенькамъ, протоптаннымъ въ снѣгу, которымъ юрта была закидана до-верху. Наше жилье стояло на краю слободы, въ нѣкоторомъ отдаленіи. Обыкновенно съ нашей крыши можно было видѣть всю небольшую равнину и замыкавшія ее горы, и огни слободскихъ юртъ, въ которыхъ жили давно объякутившіеся потомки русскихъ поселенцевъ и частью—ссыльные татары. Но теперь все это потонуло въ сѣромъ, холодномъ, непроницаемомъ для глаза туманѣ. Туманъ стоялъ неподвижно, выжатый изъ воздуха сорока-гра дуснымъ морозомъ, и все тяжелѣе налегалъ на при молкшую землю; всюду взглядъ упирался на безформенную, безжизненную сѣрую массу и только вверху, пря мо надъ головой, гдѣ-то далеко-далеко висѣла одинокая звѣзда, пронизывавшая холодную пелену острымъ лу чомъ.

А вокругъ все замерло... Горный берегъ рѣки, бѣд пыя юрты селенія, небольшая церковь, снѣжная гладь луговъ, темная полоса тайги,—все погрузилось въ без- брежное туманное море. Крыша юрты, съ ея грубо сколоченною изъ глины трубой, на которой я стоялъ съ прижимавшейся къ моихъ ногамъ собакой, казалась островомъ, закинутымъ среди безконечнаго, необозримаго океана. Кругомъ — ни звука... Холодно и жутко...

— 336 —

Ночь притаилась, охваченная ужасомъ, чуткимъ и на-
приженнымъ.

Церберъ тихо и какъ-то жалобно взвизгивалъ. Бѣдно-
му псу, повидимому, тоже становилось страшно, въ виду
наступающаго царства мертвящаго мороза; онъ прижи-
мался ко мнѣ и, задумчиво вытягивая острую морду, на-
стораживая чуткія уши, внимательно вглядывался въ
безпросвѣтно-сѣрую мглу.

Вдругъ онъ повелъ ушами и заворчалъ. Я прислу-
шался. Сначала все было попрежнему тихо. Потомъ въ
этой напряженной тишинѣ выдѣлился звукъ, другой,
третій... Въ морозномъ воздухѣ издали несся слабый то-
потъ далеко по лугамъ бѣгущей лошади.

Подумавъ объ одинокомъ всадникѣ, которому, судя по
слабому топоту, предстояло проѣхать еще версты три
до слободы, я быстро сбѣжалъ съ крыши по наклонной
стѣнѣ и кинулся въ юрту. Минута въ воздухѣ съ от-
крытымъ лицомъ грозила отмороженнымъ носомъ или
щекою. Церберъ, издавъ громкій, торопливый лай въ
направленіи конскаго топота, послѣдовалъ за мною.

Вскорѣ въ камелькѣ, широко зіявшемъ открытою
пастью въ серединѣ юрты, вспыхнулъ огонекъ зажжен-
ной мною лучины. Къ этому огоньку я приставилъ су-
хихъ полѣньевъ смолистой лиственницы, и въ нѣсколько
мгновеній мое жилье измѣнилось до неузнаваемости.
Молчаливая юрта наполнилась вдругъ говоромъ и тре-
скомъ. Огонь сотней языковъ перебѣгалъ между полѣнь-
ями, охватывалъ ихъ, игралъ съ ними, прыгалъ, роко-
талъ, шипѣлъ и трещалъ. Что-то яркое, живое, тороп-

— 337 —

ливое и неугомонно-болтливое ворвалось въ юрту, загля-
дывая во всѣ ея углы и закоулки. По временамъ тре-
скучее, разыгравшееся пламя стихало. Тогда мнѣ было
слышно, какъ, вылетая въ короткую, прямую трубу ка-
мелька, шипѣли, трескались въ морозномъ воздухѣ го-
рячія искры. Но черезъ минуту огонь принимался за
свою игру съ новою силой, и въ юртѣ раздавались ча-
стые взрывы, точно пистолетные выстрелы.

Теперь я уже не чувствовалъ себя въ такой степени
одинокимъ, какъ прежде. Все, казалось, вокругъ меня
шевелится, говоритъ, суетится и пляшетъ. Оконныя
льдины, въ которыея за минуту передъ тѣмъ глядѣла
снаружи морозная ночь, теперь искрились и перелива-
лись отблескомъ пламени, точно самоцвѣтные камни. Я
находилъ особаго рода отраду въ мысли, что, во мглѣ
холодной ночи, моя одинокая юрта сверкаетъ свѣтлыми
льдинами и сыплетъ, точно маленькій вулканъ, цѣлымъ
сноомъ огненныхъ искръ, судорожно трепещущихъ въ
воздухѣ, среди клубовъ обѣлаго дыма.

Церберъ усѣлся противъ камелька на заднія лапы,
уставился на огонь и сидитъ неподвижно, точно обѣлое
изваяніе; по временамъ только онъ поворачиваетъ ко
мнѣ голову, и въ умныхъ глазахъ собаки я читаю бла-
годарность и ласку. Тяжелые шаги скрипятъ по двору
у наружной стѣны, но Церберъ остается спокоенъ и
только снисходительно взвизгиваетъ; онъ знаетъ, что это
наши лошади, стоявшія до сихъ поръ гдѣ-нибудь подъ
плетнемъ, прижавъ уши и пожимаясь отъ мороза, вы-
шли на огонь, чтобы стать у стѣны и смотрѣть на

22

— 338 —

весело прыгающія искры, на широкую ленту теплаго
обѣлаго дыма.

Но вотъ собака съ неудовольствіемъ отвернулась отъ
огня и заворчала; черезъ минуту она бросилась къ две-
ри. Я выпустилъ Цербера, и пока онъ неистовствовалъ
и заливался на своемъ обычномъ сторожевомъ посту,
на крышѣ, я выгляянулъ изъ сѣней. Очевидно, одинокій
путникъ, котораго приближеніе я слышалъ ранѣе среди
чуткаго безмолвія морозной ночи, соблазнился моимъ
веселымъ огнемъ. Онъ раздвигалъ теперь жерди моихъ
воротъ, чтобы провести во дворъ осѣдланную и навью-
ченную лошадь.

Я не ждалъ никого изъ знакомыхъ. Якутъ едва ли
пріѣхалъ бы въ слободу такъ поздно, а еслиъ и при-
ѣхалъ, то, безъ сомнѣнія, зналъ бы, гдѣ живутъ его „до-
горы“ *), а не повернулъ бы на первый огонь. Стало
быть, — разсуждалъ я, — это можетъ быть только поселе-
нецъ. Въ обыкновенное время мы не особенно радова-
лись подобнымъ гостямъ, но теперь живой человѣкъ
былъ очень кстати. Я зналъ, что скоро веселый огонь
станетъ смолкать; пламя лѣниво и томно потянется по
раскаленному дереву; потомъ останется только куча уг-
лей, и по нимъ, нашептывая что-то, побѣгутъ огненныя
змѣйки, все тише, все рѣже... Тогда въ юртѣ настанетъ
опять безмолвіе мрака, а въ мое сердце опять вольется
тоска. Камелекъ глянетъ въ темнотѣ слабою искоркой
изъ-подъ пепла, точно изъ полузакрытаго глаза, — глянетъ

*) „Догоръ“—другъ, пріятель.

— 339 —

разъ и другой — и заснетъ. А я опять останусь одинъ...
одинъ передъ долгою, тоскливою, безконечною ночью.

Мысль о томъ, что, быть можетъ, мнѣ придется про-
вести ночь съ человѣкомъ, прошлое которого запятнано
кровью, не приходила мнѣ въ голову. Сибирь приучаетъ
видѣть и въ убійцѣ человѣка, и хотя ближайшее зна-
комство не позволяетъ, конечно, особенно идеализиро-
вать „несчастненькаго“, взламывавшаго замки, воровав-
шаго лошадей или проламывавшаго темною ночью головы
ближнихъ, но все же это знакомство позволяетъ трезво
оріентироваться среди сложныхъ человѣческихъ побуж-
деній. Вы уснаете, когда и чего можно ждать отъ чело-
вѣка. Убійца не все же только убиваетъ, онъ еще жи-
ветъ и чувствуетъ то же, что чувствуютъ всѣ остальные
люди, въ томъ числѣ и благодарность къ тому, кто его
пріютилъ въ морозъ и непогоду. Но когда мнѣ прихо-
дилось пріобрѣтать въ этой средѣ новое знакомство и
если при этомъ у новаго знакомаго оказывалась освѣд-
манная лошадь, а въ сѣдѣ болтались вьючныя „сумы-
перемёты“, то вопросъ о принадлежности лошади вну-
шалъ нѣкоторыя сомнѣнія, а содержимое „перемётовъ“
вызывало на размышленія о способѣ его пріобрѣтенія.

Тяжелая, обтаянъ конскою шкурой, дверь юрты припод-
нялась въ наклонной стѣнѣ; со двора хлынула волна
пара и къ камельку подошелъ незнакомый пришлецъ.
Это былъ мужчина высокаго роста, широкоплечій и стат-
ный. Уже на первый взглядъ можно было отличить, что
это не якутъ, хотя одѣтъ онъ былъ по-якутски. На но-
гахъ у него были надѣты „торбаса“ изъ обѣлой. какъ

22*

— 340 —

снѣгъ, конской шкуры. Широчайшіе рукава якутской „соны“ *) подымались складками на плечахъ выше ушей. Голова и шел были закутаны большою шалью, концы которой завязаны вокругъ стана. Вся шаль, вмѣстѣ съ острою верхушкой торчавшей надъ нею якутской шапки („бергесъ“), была обильно усыпана хлоцьями крѣпкаго, плотно смерзшагося инея.

Незнакомецъ приблизился къ камельку и неловко, полузастывшими руками сталъ развязывать шаль, потомъ ремешки шапки. Когда онъ откинулъ свой треухъ на плечи, я увидѣлъ молодое, раскраснѣвшеся отъ мороза лицо мужчины лѣтъ тридцати; крупныя и выразительныя черты его были отмѣчены тѣмъ особеннымъ выраженіемъ; какое нерѣдко приходилось мнѣ замѣчать на лицахъ старостъ арестантскихъ артелей и вообще на лицахъ людей, привыкшихъ къ признанію и авторитету въ своей средѣ, но, въ то же время, вынужденныхъ постоянно дер- жаться на-сторожѣ съ посторонними. Черные, вырази- тельные глаза его кидали быстрые, короткіе взгляды. Нижняячасть лица нѣсколько выдавалась впередъ, об- наруживая пылкость страстной натуры, по бродяга (по нѣкоторымъ характернымъ, хотя трудно уловимымъ, при- знакамъ я сразу предположилъ въ моемъ гостѣ бродягу) давно уже привыкъ сдерживать эту пылкость. Только легкое подергиваніе нижней губы и нервная игра муску- ловъ выдавали по временамъ безпокойную напряженность внутренней борьбы.

*) „Сона“—верхняя олежда, кафтанъ, шуба и т. д.

— 341 —

Усталость, морознал ночь, а быть можетъ, и тоска, которую испытывалъ одинокій путникъ, пробиравшійся среди непроницаемаго тумана,—все это нѣсколько смягчило рѣзкія очертанія лица, залегло надъ бровями и въ черныхъ глазахъ выраженіемъ страданія, гармонировавшаго съ моимъ настроеніемъ въ этотъ вечеръ, и внушило мнѣ сразу невольную симпатію къ незнакомому гостю.

Не раздѣваясь дальше, онъ прислонился къ камельку и вынулъ изъ кармана трубку.

— Здравствуйте, господинъ, — сказалъ онъ, вытряхивая трубку объ уголъ и, въ то же время, искоса окидывая меня внимательнымъ взглядомъ.

— Здравствуйте, — отвѣтилъ я, продолжая въ свою очередь пытливо осматривать незнакомую фигуру.

— Вы ужъ меня, господинъ, извините, что я такъ прямо къ вамъ взошелъ. Мнѣ вотъ только обогрѣться маленько да трубочку покурить,— я и уѣду, потому что у меня тутъ знакомые, которые меня во всякое время принимаютъ, въ двухъ верстахъ отсель, на заимкѣ.

Въ его голосѣ слышалась сдержанность человѣка, очевидно, не желавшаго показаться навязчивымъ. Говоря это, онъ кинулъ на меня нѣсколько короткихъ, внимательныхъ взглядовъ, какъ будто выжидая, что я скажу, чтобы сообразно съ этимъ установить дальнѣйшія отношенія.
„Какъ ты со мной, такъ и я съ тобой“, — казалось, выражали эти пристальные, холодные взгляды. Во всякомъ случае, пріемы моего гостя составляли пріятный контрастъ съ обычною назойливостью якутскаго поселенца, хотя для меня и было очевидно, что еслибъ онъ не раз-

— 342 —

считывалъ остаться у меня ночевать, то не сталъ бы
вводить лошадь во дворъ, а привязалъ бы ее къ городь-
бѣ, снаружи.

— Кто вы такой, — спросилъ я, — какъ васъ зовутъ?

— Меня-то? Зовутъ меня Ваылай, то-есть это, ви-
дите ли, по-здѣшнему, а настояще-то, по-рассейски—Ва-
силій... Можетъ, слыхали? Байагантайскаго улусу.

— Родомъ съ Урала? Бродяга?...

На губахъ незнакомца чуть-чуть промелькнула улыбка
удовольствія.

— Ну, вотъ-вотъ! Онъ самый. Вы, стало быть, обо
мнѣ маленько наслышаны?

— Да, слышалъ, отъ NN. Вы вѣдь съ нимъ жили по
сосѣдству.

— Вѣрно. Г. NN. меня довольно знаютъ.

— Ну, очень радъ, милости просимъ. Оставайтесь у
меня ночевать, кстати же я одинъ. Сейчасъ самоваръ
поставимъ.

Бродяга охотно принялъ приглашеніе.

— Спасибо, господинъ! Ежели ужъ вы приглашаете,
то я останусь. Надо вотъ переметныя сумы съ сѣдла
снять, кое-что въ избу внести. Оно хоть, скажемъ, конь-
то у меня во дворѣ привязанъ, а все же лучше: народъ-
то у васъ въ слободѣ ловкій, особливо татары.

Онъ вышелъ и черезъ минуту внесъ въ юрту двѣ пе-
реметныя сумы. Развязавъ ремни, онъ сталъ вынимать
оттуда привезенные съ собою припасы: круги мерзлаго
масла, мороженаго молока, нѣсколько десятковъ яицъ
и т. д. Кое-что изъ привезенного онъ разложилъ у меня

— 343 —

на полках, остальное вынесь на морозь, въ сѣни, чтобы не растаяло. Затѣмъ онъ снялъ шаль, шубу и кафтанъ и. оставшись въ красной кумачевой рубахѣ и шароварахъ изъ „бильбирета“ (родъ плису), усѣлся противъ огня, на стулѣ.

— Вотъ, господинъ, — поднялъ онъ голову и усмѣхнулся, — стану вамъ правду говорить: ђду этто къ вашимъ воротамъ, а самъ думаю: неужто не пуститъ меня ночевать? Потому что я довольно хорошо понимаю: есть изъ нашего брата тоже всякаго народу достаточно, котораго и пустить никакъ невозможно. Ну, я не изъ такихъ, по совѣсти говорю... Да вы, вотъ, сказываете, про меня слыхали.

— Дѣйствительно, слышалъ.

— Ну, вотъ! Живу, могу сказать, не похваставшись, честно и благородно. Имѣю у себя корову, бычка по третьему году, лошадь... Землю пашу, огородъ...

Бродяга говорилъ все это страннымъ тономъ, какъ-то раздумчиво глядя въ одну точку, а при послѣднихъ словахъ даже развѣлъ руками, какъ будто удивляясь: „а что, вѣдь и вправду, все это такъ и есть въ действительности!“

— Да, — продолжалъ онъ тѣмъ же тономъ, — работаю! То-есть даже какъ слѣдуетъ, по Божьему приказанію. Что-жь, я такъ понимаю, что это гораздо лучше, нежели воровать или наипаче еще разбойничать. Вотъ скажемъ хоть къ этому примѣру: ђду я ночью, увидѣлъ огонь и заѣзжаю къ вамъ... и сейчасъ вы мнѣ

— 344 —

уваженіе, самоварчикъ... Я это должонъ дѣнить. Такъ
ли я говорю?

— Конечно, — подтвердилъ я, хотя, въ сущности, бро-
дяга обращался больше къ себѣ самому, себя убѣждалъ
въ преимуществахъ настоящей жизни.

Я дѣйствительно зналъ Василія по слухамъ отъ това-
рищей; это былъ бродяга-поселенецъ, уже два года жив-
шій въ своемъ домикѣ, среди тайги, надъ озеромъ, въ
одномъ изъ большихъ якутскихъ „наслеговъ“ *). Въ без-
шабаллой и потерянной средѣ поселенцевъ, бѣдствовав-
шихъ, воровавшихъ и нерѣдко разбойничавшихъ по на-
слегамъ, онъ былъ однимъ изъ немногихъ, предпочитав-
шихъ трудовую жизнь, которая здѣсь давала легкую воз-
можность подняться. Якуты, вообще говоря, народъ очень
добродушный и во многихъ улусахъ принято, какъ обы-
чай, оказывать новоприбывшимъ поселенцамъ довольно
существенную помощь. Правда, что безъ этой помощи
человѣку, закинутому въ суровыя условия незнакомой
страны, пришлось бы или въ самомъ скоромъ времени
умереть отъ голода и холода, или приняться за разбой;
правда также, что всего охотнѣе эта помощь оказывается
въ видѣ пособія „на дорогу“, посредствомъ котораго
якутская община старается какъ можно скорѣе выпро-
водить поселенца куда-нибудь на пріискъ, откуда уже

*) Якутская область въ административномъ отношеніи раздѣляется на округа, соотвѣтствующіе нашимъ уѣздамъ. Округъ, въ свою очередь, раздѣляется на улусы, а улусы подраздѣляются на наслѣти. Если улусъ приравнять къ русской волости, то наслѣдъ будетъ соотвѣтствовать отдѣль- ному обществу въ средѣ волости. Дѣловіе это имѣетъ характеръ отчасти родовой, отчасти административный.

— 345 —

большая часть этихъ неудобныхъ гражданъ не возвра-
щается; тѣмъ не менѣе, человѣку. серьезно принимаю-
щемуся за работу, якуты по большей части также по-
могаютъ стать на ноги. Василій получилъ отъ наслега
избу, быка и на первый годъ ему засѣяли обществомъ
шесть пудовъ хлѣба. Урожай выдался хорошій; кромѣ
того, онъ выгодно нанялся у якутовъ косить сѣно, сталъ
слегка торговать табакомъ, и года въ два хозяйство его
сложилось. Якуты относились къ нему съ почтеніемъ,
поселенцы величали его въ глаза Василіемъ Пванови-
чемъ и только за глаза звали Васькой; попы, выѣзжая
на требу, охотно заѣзжали къ нему на перепуты и
сами сажали его за столъ, когда ему случалось приē-
жать къ нимъ. Водилъ онъ также знакомство и съ на-
шею братіей, интеллигентными людьми, заброшенными
судьбой въ эти далекія страны. Казалось бы, всѣмъ житье
бродягѣ; оставалось только жениться; тутъ, конечно,
встрѣчалось маленькое затрудненіе, такъ какъ бро-
дягъ обыкновенно не вѣнчаютъ; но въ той сторонѣ, за
небольшія деньги, за телку или хорошаго жеребенка,
можно было устроить и это.

И тѣмъ не менѣе, вглядываясь въ энергичное лицо
молодаго бродяги, я все яснѣе различалъ въ немъ ка-
кую-то странность. Теперь это лицо нравилось мнѣ уже
нѣсколько менѣе, чѣмъ въ первую минуту, но все же
оно было довольно пріятно. Темные глаза глядѣли по
временамъ задумчиво и умно; всѣ черты выражали энер-
гію; обращеніе его было свободно. Въ тонѣ слышалось
удовлетворенное самолюбіе гордой натуры. Только по

— 346 —

временамъ нижняя часть лица какъ-то нервно вздрагивала и блескъ глазъ потухалъ. Было видно, что Багылаю стóитъ нѣкотораго усилія держать этотъ ровный тонъ, сквозь который что-то какъ будто силилось проbbиться наружу, что-то горькое, подавляемое только напряженіемъ воли...

Сначала я не могъ отдать себѣ отчета, чтó именно это было. Теперь я уже знаю: привычный бродяга обманывалъ себя, увѣряя, что онъ доволенъ своимъ способнымъ существованіемъ, своимъ домкомъ и коровкой, и бычкомъ по третьему году, и оказываемымъ ему уваженіемъ. Въ глубинѣ души онъ сознавалъ,—хотя и подавлялъ пока это сознаніе,—что эта сѣрая жизнь, жизнь на чужбинѣ, постылой и непривѣтной, не про него. Изъ глубины души уже полымались въ немъ призывы тайги, его манила уже отъ сѣрыхъ будней безвѣстная, заманчивая и обманчивая даль. Такъ объяснилъ я себѣ эту черту виослѣдствіи, но тогда я видѣлъ только, что бродягу, несмотря на кажущееся спокойствіе, что-то глагжетъ внутри, что-то прорывается наружу...

Пока я хлопоталъ съ самоваромъ, Василій сидѣлъ противъ камелька, задумчиво глядя на огонь. Я окликнулъ его, когда все было готово.

— Спасибо, господинъ, — сказалъ онъ, подымаясь. — Много доволенъ и на ласковомъ словѣ. Ахъ, господинъ, господинъ! — обратился онъ вдругъ ко мнѣ какъ-то страстно, — повѣришь ты: какъ завидѣлъ я твой огонекъ, сердце во мнѣ взыграло, право не лгу! Потому что знаю: у рассейскаго человѣка этотъ огонь горитъ... Ёхалъ

— 347 —

этто лугами... темень, морозь... Юрта гдѣ задымится въ
сторонкѣ, конь мой такъ и воротитъ къ ней, такъ и
воротитъ; извѣстно, скотина якутская. Ну, а у меня
сердце туда не лежитъ. Что мнѣ въ ней, хоть бы и въ
юртѣ? Конечно, согрѣюсь, можетъ, и водка нашлась бы.
Да нѣтъ!... А твой огонь увидалъ,— вотъ, думаю, куда
затѣзовать, если приметъ. Спасибо, что не прогналъ. Въ
нашемъ наслѣдѣ, можетъ, когда быть доведется,— мило-
сти просимъ ко мнѣ. Найдемъ, чѣмъ угостить, слава-те
Господи! Примемъ какъ слѣдуетъ, честно!

## II.

Напившись чаю, Василій опять усѣлся противъ огня. Ему
нельзя было еще ложиться: приходилось выждать, пока
остынетъ его лошадь, чтобы спустить ее къ сѣну. Якут-
ская лошадь не особенно сильна, за то удивительно не-
требовательна; якутъ доставляетъ на ней масло и другіе
припасы на дальніе прiискà или въ тайгу къ тунгу-
самъ, на дальнiй Учуръ *), проходя сотни верстъ по
мѣстамъ, гдѣ нечего и думать о запасахъ сѣна. Прiѣхавъ
на ночовку, въ дикой тайгѣ, онъ разгребаетъ снѣгъ,
разводитъ костеръ, а стреноженныхъ лошадей пускаетъ
въ тайгу; привычный конь добываетъ себѣ изъ-подъ
снѣга высохшую прошлогоднюю траву и на утро опять
готовъ для утомительнаго перехода. Но при этомъ у
якутской лошади есть одна особенность: ее нельзя кор-

*) Учуръ—рѣка, притокъ Алдана, впадающаго въ Лену.

— 348 —

мить тотчасъ послѣ поѣздки, и передъ отправленіемъ въ путь сытую лошадь тоже выдерживаютъ безъ пищи иногда въ теченіе сутокъ и даже больше.

Василію нужно было выждать часа три. Я тоже не ложился, и мы сидѣли оба, изрѣдка перекидываясь словами. Василій, или какъ онъ уже привыкъ называть себя—Багылай, то и дѣло подкладывалъ въ огонь по одному полѣну. Это въ немъ сказывалась тоже мѣстная привычка, цріобрѣтенная въ теченіе длинныхъ вечеровъ якутской зимы.

— Далеко! — сказалъ онъ вдругъ послѣ долгаго молчанія, какъ будто отвѣчая собственной мысли.

— Что это? — спросилъ я.

— Наша-то сторона, Рассея... Здѣсь вотъ все не понаснему, что ни возьми. Взять хоть скотину, лошадь, къ примѣру; у насъ лошади, ежели пріѣхалъ на ней, первымъ дѣломъ требуется пища, а эту вотъ накорми горячую—подохнетъ. Какъ тепло станетъ, сейчасъ у ней въ сердцѣ сдѣлается льдина, и кончено! Тоже и народъ взять: живутъ по лѣсу, конину жрутъ, сырое мясоѣдятъ; падаль, прости Господи, и ту трескаютъ. Тьфу! Стыда у здѣшняго народу нисколько нѣту: вынь въ юртѣ у нихъ кисетъ съ табакомъ, и сейчасъ, сколько ни есть тутъ народу, всякій къ теберу тянетъ. Давай!

— Что-жь, это у нихъ обычай,—возразилъ я.—За то и сами они даютъ. Вѣдь вотъ помогли же вамъ завести хозяйство...

— Помогли, правда.

— 349 —

— Довольны вы свою жизнью? — спросил я, вглядываясь въ лицо бродяги.

Онъ какъ-то загадочно унынुлся.

— Да, жизнь... — сказалъ онъ, помолчавъ и подобрасывая въ огонь новое полѣно. Пламя освѣтило его лицо; глаза глядѣли тусклю.

— Эхъ, господинъ! Ежели разсказать вамъ... Не видалъ я въ жизни своей хорошаго и теперь не вижу. Только и видѣлъ хорошаго до восемнадцати лѣтъ. Надпенько тогда жилъ, пока родителей слушался. Пересталъ слушаться — и жизнь моя кончилась. Съ самыхъ тѣхъ поръ я такъ считаю, что и на свѣтѣ не живу вовсе. Такъ, бьюсь только понапрасну.

И при этомъ по красному лицу бродяги пробѣгаютъ тѣни и нижняя губа нервно вздрагиваетъ, какъ у ребенка; точно онъ на это время опять возвратился къ тому возрасту, когда „слушался родителей", точно вновь сталъ ребенкомъ, только этотъ ребенокъ готовъ теперь расплакаться надъ собственною разбитою жизнью.

Замѣтивъ, что я пытливо гляжу на него, бродяга спохватился и тряхнулъ головой.

— Ну, да что тутъ... Не хотите ли лучше послушать, какъ мы съ Соколинаго острова бѣжали?

Я, конечно, согласился и всю ночь до разсвѣта послушалъ разсказы бродяги.

— 350 —

III.

Въ лѣтнюю ночь 187* года пароходъ „Нижній Новгородъ“ плылъ по водамъ Японскаго моря, оставляя за собой въ синемъ воздухѣ длинный хвостъ чернаго дыма. Горный берегъ Приморской области уже синѣлъ слѣва въ серебристо-сизомъ туманѣ; справа въ безконечную даль уходили волны Лаперузова пролива. Пароходъ держалъ курсъ на Сахалинъ, по скалистыхъ береговъ дикаго острова еще не было видно.

На пароходѣ все было спокойно и тихо. На рубкѣ виднѣлись освѣщенныя луной фигуры лоцмановъ и журныхъ офицеровъ. Огни изъ люковъ трепетали, отражаясь на темной поверхности океана.

„Нижній-Новгородъ“ шелъ „съ грузомъ арестантовъ“, пазначенныхъ на Сахалинъ. Морскіе уставы вообще очень строги, а на кораблѣ съ подобнымъ грузомъ они еще строже. Днемъ арестанты посмѣнно гуляли по палубѣ, оцѣпленные крѣпкимъ карауломъ. Остальное время они проводили въ своихъ помѣщеніяхъ подъ палубой.

Обширная камера подъ низко нависшимъ потолкомъ... Свѣтъ проникаетъ днемъ сквозь небольшіе люки, которые выдѣляются на темномъ фонѣ, точно два ряда свѣтлыхъ пуговицъ, все меньше и меньше, теряясь на закругленныхъ бокахъ пароходнаго корпуса. Въ серединѣ трюма оставленъ проходъ вродѣ корридора; чугунные столбы и желѣзная рѣшетка отдѣляютъ этотъ кор-

— 351 —

ридоръ отъ помѣщенія съ нарами для арестантовъ. Въ
проходѣ, опершись на ружья, стоять конвойные часо-
вые. По вечерамъ тутъ же печально-вытянутою линіей
тускло горятъ фонари.

Вся жизнь сѣрыхъ пассажировъ парохода проходитъ
на виду, за этою рѣшеткой. Стоитъ ли надъ моремъ яр-
кое тропическое солнце, свиститъ ли вѣтеръ, скрипятъ
и гнутся снасти, ударитъ ли волной непогода, разыграет-
ся ли грозная буря—and пароходъ весь застонетъ подъ
ударами шторма; здѣсь все также взаперти прислуши-
ваются къ завыванію вѣтра сотни людей, которымъ нѣтъ
дѣла до того, чтō происходитъ тамъ наверху, куда не-
сется ихъ пловучая тюрьма.

Арестантовъ гораздо больше на пароходѣ, чѣмъ ка-
раульныхъ, но за то каждый шагъ, каждое движеніе
сѣрой толпы введены твердою рукой въ заранѣе намѣ-
ченную желѣзную колею, и экипажъ обеспеченъ противъ
всякой возможности бунта.

Впрочемъ, здѣсь принято во вниманіе все, даже и не-
вѣроятное; если бы въ толпѣ прорвался ожесточенный,
разъярившійся звѣрь и она въ отчалніи стала бы ки-
даться на явную опасность, если бы выстрѣлы сквозь
рѣшетку не оказали дѣйствія и звѣрь грозилъ бы сло-
мать свою желѣзную клѣтку, и тогда въ рукахъ коман-
дира оставалось еще одно могучее средство.

Ему стоило только крикнуть въ машинное отдѣленіе
нѣсколько словъ:

— Рычагъ такой-то... отдать!...

— Есть! — и въ слѣдъ за этимъ отвѣтомъ въ арестант-

— 352 —

ское помѣщеніе были бы пущены изъ машины струи го-
рячаго пара, точно въ щель съ тараканами. Это свое-
образное и могучее средство предотвращало всякую воз-
можность общаго безчинства со стороны сѣраго населе-
нія пароходнаго трюма.

Тѣмъ не менѣе, и подъ давленіемъ строгаго режима
это сѣрое населеніе жило за желѣзными рѣшетками сво-
ею обычно жизнью. И въ ту самую ночь, когда паро-
ходъ шлепалъ колесами по спокойному морю, дробясь
въ мрачной зыбучей глубинѣ своими огнями, когда ча-
совые, опершись на ружья, дремали въ проходахъ трю-
ма и фонари, слегка вздрагивая отъ ударовъ никогда
не засыпавшей машины, разливали свой тусклый, задум-
чивый свѣтъ въ желѣзномъ корридорѣ и за рѣшетками,
гдѣ рядами лежали сѣрыя неподвижныя фигуры спав-
шихъ арестантовъ,—тамъ, за этими рѣшетками, совер-
шилась безмолвная драма. Сѣрое кандальное общество
казнило своихъ отступниковъ...

На слѣдующее утро, во время переклички, три аре-
станта не поднялись съ своихъ мѣстъ. Они остались
лежать на нарахъ, несмотря на грозные оклики началь-
ства. Когда вошли за рѣшетку и приподняли халаты,
которыми они были прикрыты, то начальство убѣди-
лось, что эти трое никогда уже не поднимутся на пе-
рекличку.

Во всякой арестантской артели всѣ важнѣйшія дѣла
вершатся болѣе вліятельнымъ и сплоченнымъ ядромъ.
Для массы, по-арестантски „шпанки“, сѣрой безличной
толпы, подобныя событія нерѣдко тоже бываютъ совер-

— 353 —

шенною неожиданностью. Пораженное мрачною ночною трагедіей, населеніе пароходнаго трюма вначалѣ примолкло; подъ низкимъ потолкомъ стояла пугливая тинина. Только плескъ моря доносился снаружи, обѣжали съ рокотомъ вдоль ватерлиніи разбиваемыя грудью парохода волны, да тяжелое пыхтѣніе машины глухо отдавалось вмѣстѣ съ мѣрными ударами поршней.

Но скоро начались среди арестантовъ разговоры и толки о послѣдствіяхъ „происшествія“. Начальство, счезидно, не намѣрено было замять непріятное дѣло, приписавъ смерть случайности или скоропостижнымъ болѣзнямѣ. Признаки насилія были очевидны; пошли допросы. Арестанты отвѣчали единодушно; быть можетъ, въ другое время начальству и не трудно было бы найти нѣсколько человекъ, которыхъ страхомъ или обѣщаніемъ выгоды можно бы склонить къ доносу, но теперь, кромѣ чувства „товарищества“, языки были скованы ужасомъ. Какъ ни страшно начальство, какъ ни грозны его окрики,— „артель“ еще страшнѣе; въ эту ночь, тамъ, на нарахъ, на виду у часовыхъ, она показала свое ужасное могущество. Безъ сомнѣнія, многіе въ ту ночь не спали; не одно ухо чутко ловило заглушенные звуки борьбы „подъ крышкой“ *), хрипѣніе и вздохи, несогвѣтъ похожіе на вздохи спящихъ, но никто ни однимъ словомъ не выдалъ исполнителей страшнаго при-

*) „Сдѣлать крышку“ на арестантскомъ жаргонѣ значить убить кого-либо въ средѣ самой тюрьмы. При этомъ обыкновенно на голову жертвы накидывается халатъ, съ цѣлью заглушить ея крики. Это и есть крышка.

23

— 354 —

говора. Начальству не оставалось ничего болѣе, какъ приняться за офиціальныхъ отвѣтчиковъ: старосту и его помощника. Въ тотъ же день ихъ обоихъ заковали въ кандалы.

Помощникомъ былъ Василій, носившій тогда другое имя.

Прошло еще дня два, и дѣло было обсуждено арестантами съ полною обстоятельностью. На первый взглядъ казалось, что концы спрятаны,‘виновныхъ открыть невозможно и закованнымъ представителямъ артели грозила лишь легкая дисциплинарная отвѣтственность. На всѣ вопросы у кихъ былъ прямой и резонный отвѣтъ: „спали!“

Однако, при болѣе тщательномъ разсмотрѣніи, дѣло стало возбуждать нѣкоторыя сомнѣнія. Сомнѣнія эти относились именно къ Василію. Правда, въ подобныхъ случаяхъ артель дѣйствуетъ всегда такимъ образомъ, чтобы неприкосновенность къ дѣлу первыхъ „отвѣтчиковъ“ кидалась по возможности въ глаза, и въ этомъ случаѣ Василій могъ легко доказать, что онъ не принималъ въ ночной трагедіи прямаго участія. Тѣмъ не менѣе, обсуждая положеніе помощника старосты, опытные арестанты, прошедшіе и огнь, и мѣдныя трубы, покачали головами.

— Слышь, парень, — подошелъ разъ къ Василію старый, бывалый въ передѣлкахъ бродяга, — какъ пріѣдемъ на Соколиный островъ, запасай ноги. Дѣло, братецъ, твое непріятно. Совсѣмъ табакъ твое дѣло!

— А что?

— 355 —

— Да вотъ то же!... Ты въ первый разъ сужденъ или вторично?

— Вторично.

— То-то. А помнишь, покойный Оедька на кого доносилъ? Все на тебя же. Вѣдь изъ-за него ты ходилъ недѣлю въ наручняхъ? Такъ ли?

— Было дѣло.

— Ну, а чтò ты ему тогда сказалъ? Солдаты-то вѣдь слышали! Ты какъ объ этомъ думаешь? Вѣдь это есть угроза!

Василій и другіе слушатели поняли, что тутъ было отчего почесаться.

— Ну, вотъ! Сообрази-ка ты все это, да и готовься къ разстрѣлу.

Въ партіи поднялся ропотъ.

— Не болтай, Буранъ,—заговорили арестанты съ недовольствіемъ.

— Хлопаетъ старикъ зря!

— Отъ старости, видно, изъ ума выжилъ! Шутка ли, чего сказалъ: къ разстрѣлу!

— Не выжилъ я изъ ума,—сердито заговорилъ старикъ и плюнулъ съ досады.—Много вы, шпаньё *), понимаете! Вы судите по-рассейски, а я по-здѣшнему. Я здѣшніе-то порядки знаю; вѣрно тебѣ говорю, Василій: пошлють дѣло къ амурскому генералѣ-губернатору, говорься къ разстрѣлу. А ежели за великую милость на кобылу **) велятъ ложиться, такъ это еще хуже: съ ко-

*) Презрительная кличка отъ слова „шпанка“ (объясненіе выше).

**) Кобылой называютъ скамью особаго вида, къ которой привязываются наказываемаго плетьми.

23*

— 356 —

былы-то уже не встанешь. Потому что ты понимай: это,
братецъ, корапь! На кораблѣ законъ противъ сухопутья
вдвое строже! Ну, а впрочемъ,—глухо добавилъ ста-
рикъ, запыхавшійся отъ этой длинной рѣчи,—мнѣ все
одно, хоть пропадите вы всѣ пропадомъ...

Потухшіе глаза стараго, разбитаго незадачливою жизнью
бродяги давно уже глядѣли на міръ тускло и съ угрю-
мымъ равнодушіемъ. Онъ махнулъ рукой и отошелъ къ
сторонкѣ.

Среди арестантскихъ партій встрѣчается не мало юри-
стовъ, и если такая партія, во всемъ составѣ, по тща-
тельномъ обсужденіи даннаго дѣла, постановить свой
предполагаемый приговоръ, то онъ почти всегда въ точ-
ности совпадаетъ съ дѣйствительнымъ. Въ данномъ слу-
чаѣ всѣ такіе юристы согласились съ мнѣніемъ Бурана.
и съ этихъ поръ было рѣшено, что Василій долженъ
бѣжать. Такъ какъ онъ могъ пострадать изъ-за „артель-
наго дѣла“, то артель считала себя обязанной оказать
ему помощь. Запасъ сухарей и галетъ, образовавшійся
изъ „экономіи“, поступилъ въ его распоряженіе, и Ва-
силій сталъ „сбивать партію“ желающихъ участвовать
въ побѣгѣ.

Старый Буранъ обѣгалъ уже съ Сахалина, и потому
первый выборъ палъ на него. Старикъ долго не разду-
мывалъ.

— Мнѣ, — отвѣтилъ онъ, — на роду ужъ написано въ
тайгѣ помирать. Да оно, пожалуй, въ тайгѣ-то бродягѣ
и лучше. Одно вотъ только: годы мои не тѣ, поизно-
сился.

— 357 —

Старый бродяга заморгалъ тусклыми глазами.

— Ну, инъ, сбивай артель. Вдвоемъ, али втроемъ не-
чего и идти. Дорога трудная. Наберется человекъ дe-
сять, и ладно. А ужъ я пойду, поколѣ ноги-то носять.
Хоть помереть бы мнѣ въ другомъ мѣстѣ, а не на этомъ
острову.

Буранъ заморгалъ еще сильнѣе и по сморщенному,
обвѣтрѣлому лицу покатились старческія слезы.

„Ослабъ старый бродяга“, — подумалъ Василій и по-
шелъ „сбивать артель“, подыскивать другихъ товарищей.

IV.

Обогнувъ высокій мысъ, пароходъ вошелъ въ заливъ
Арестанты толпились у люковъ и съ тревожнымъ любо-
пытствомъ смотрѣли на горные высокіе берега острова,
все выроставшіе среди сумрака приближавшагося вечера.

Темною ночью подошелъ пароходъ къ порту. Очерта-
нія берега надвинулись и встали черною громадой. Паро-
ходъ остановился, команда выстроилась; стали выводить
арестантовъ.

На берегу въ темнотѣ виднѣлись кое-гдѣ огни; море
плиескалось въ берегъ, на небѣ висѣли тучи, а на сердцѣ
у всѣхъ такая же темная, такая же мрачная навпсла
тоска.

— Портъ это,—тихо говорилъ Буранъ,—Дуж *) на-

*) Портъ Дуэ, на западномъ берегу Сахалина.

— 358 —

зываемый. Тутъ на первое время въ казармахъ жить
придется.

Послѣ провѣрки въ присутствіи мѣстнаго начальства
вывели партію на берегъ. Проведя нѣсколько мѣсяцевъ
на морѣ, арестанты впервые чувствовали подъ ногами
твердую почву. Пароходъ, на котором они прожили
столько времени, покачивался въ темнотѣ и вздыхалъ
среди ночи клубами бѣлаго пара.

Впереди задвигались огни. Послышались голоса:

— Партія, что ли?

— Партія.

— Ступай сюда, въ седьмую казарму.

Арестанты двинулись на огонь. Шли въ разбродъ, въ
безпорядкѣ, и всѣхъ поражало то обстоятельство, что
сбоку никто не толкаетъ ихъ прикладами.

— Братцы! — послышались удивленные голоса. — Никакъ
караулу-то съ нами нѣту?

— Молчи! — угрюмо проворчалъ въ отвѣтъ на это Бу-
ранъ.—Зачѣмъ тебя здѣсь караулъ? Небось, и безъ
караулу не убѣжишь. Островъ этотъ большой, да дикой.
Въ любомъ мѣстѣ съ голоду поколѣешь. А кругомъ
острова — море. Не слышишь, что ли?

Дѣйствительно, среди влажной ночи подымался вѣтеръ;
огни фонарей неровно мерцали подъ его порывами и
глухой гулъ моря доносился съ берега, точно ревъ про-
сыпающагося звѣря.

— Слышь, какъ реветъ? — обратился Буранъ къ Ва-
силію. — Вотъ оно: кругомъ-то вода, посередкѣ бѣда... Без-
премѣнно море переплывать надо, да еще до переправы

— 359 —

островомъ сколько идти придется... Гольцы, да тайга, да кордоны!... На сердцѣ у меня что-то плохо; нехорошо море-то говоритъ, неблагопріятно! Не избыть мнѣ, видно, Соколинаго острова, не избыть будетъ... Старъ! Два раза бѣгалъ; разъ въ Благовѣщенскѣ, другой-то разъ въ Рас-сѣ поймали... опять сюда... Видно, судьба мнѣ на острову помереть.

— Авось не помрешь! — ободрилъ старика Василій.

— Молодъ ты, а я ужъ износился. Эхъ, море-то, море-то какъ жалостно, да сердито взыграло!

Изъ казармы № 7 вывели всѣхъ жившихъ въ ней ка-торъныхъ и отвели ее новоприбывшимъ, приставивъ на первое время караулъ. Привыкши къ тюремной неволѣ и крѣпкимъ запорамъ, они непремѣнно разбились бы по острову, какъ овцы, выпущенныя изъ овчарни. Другихъ, жившихъ здѣсь подольше, не запирали: пооглядѣвшись и ознакомившись съ условіями, ссылные уобѣждаются, что побѣгъ на островѣ — дѣло крайне рискованное, почти вѣрная смерть, и потому на это дѣло отваживаются только исключительныя натуры, да и то послѣ тщатель-ныхъ сборовъ. А такихъ, все равно, запирай не запирай— уобѣгутъ, если не изъ тюрьмы, то съ работы.

— Ну, Буранъ, совѣтуй теперь, — приставалъ къ Бурану Василій, дня черезъ три по пріѣздѣ на островъ,— ты вѣдь у насть старшій будешь, тебѣ впереди идти, тебѣ и порядки давать. Чай вѣдь запасъ нужно дѣлать.

— Чего совѣтовать-то, — отвѣтилъ старикъ вяло.—Трудно... годы мои не тѣ. Вотъ видишь ты: пройдетъ еще дня три, караулы поснимутъ, станутъ партіями въ раз-

— 360 —

ныя мѣста на работы выводить; да и такъ изъ казармы выходить дозволяется. Ну, только съ мѣшкомъ изъ казармы не выпустятъ. Вотъ тутъ и думай.

— Ты придумай, Буранушка, тебе лучше знать.

Но Буранъ ходилъ осунувшійся, угрюмый и опустившійся. Онъ ни съ кѣмъ не говорилъ и только что-то бормоталъ про себя. Съ каждымъ днемъ, казалось, старый бродяга, очутившійся въ третій разъ на старомъ мѣстѣ, „ослабѣвалъ“ все больше и больше. Между тѣмъ, Василій успѣлъ подобрать еще десять охотниковъ, молодецъ къ молодцу, и все приставалъ къ Бурану, стараясь расшевелить его и вызвать къ дѣятельнія. Порой это удавалось, но даже и тогда старикъ всегда сводилъ рѣчь на трудность пути и дурныя предзнаменованія.

„Не избыть острова!“ Это была постоянная фраза, въ которой вылилась безнадежная увѣренность неудачника-бродяги. Тѣмъ не менѣе, въ свѣтлыя минуты онъ оживлялся воспоминаніями о прежнихъ попыткахъ и тогда, въ особенности по вечерамъ, лежа на нарахъ рядомъ съ Василіемъ, онъ разсказывалъ ему объ островѣ и о пути, по которому придется идти бѣглецамъ.

Портъ Дуэ расположенъ на западной сторонѣ острова, обращенной къ азіатскому берегу. Татарскій пролив въ этомъ мѣстѣ имѣетъ около 300 верстъ въ ширину; переплыть его въ небольшой лодочку, понятно, нечего и думать, и потому бѣглецы поневолѣ направляются въ ту или другую сторону по острову. Побѣгъ, собственно на островѣ, не труденъ. „Куда хошь ступай,— говорилъ Буранъ,— коли помирать хочется: островъ большой, весь

— 361 —

въ гольцахъ, да въ тайгѣ. Гилякъ инородецъ на что
привычный человѣкъ, и тотъ не во всякомъѣ мѣстѣ дер-
жится. На востокъ ежели пойдешь—заплутаешься въ
камняхъ, либо пропадешь, расклюетъ тебя голодная птица,
либо самъ къ зимѣ опять сюда явишься. На югъ пой-
дешь—дойдешь до конца острова, а тамъ море-окіанъ.
На кораблѣ развѣ переплѣть. Одна намъ дорога—на сѣ-
веръ, все берегомъ держаться. Море-то само дорогу ука-
жетъ. Верстъ триста пройдемъ, будетъ проливъ, узкое
мѣсто; тутъ намъ и переправу держать на амурскую
сторону на лодкахъ.

— Ну, только что скажу тебе, парень, — начиналъ Бу-
ранъ обычный унылый припѣвъ, — и тутъ трудно, потому
что мимо кордоновъ идти придется, а въ кордонахъ сол-
даты. Первый кордонъ Варки называется, предпослѣдній
Панги, послѣдній самый—Погиба. А почему Погиба,—
больше всѣхъ тутъ нашему брату погибель. И хитро же
у нихъ кордоны поставлены: гдѣ этакъ узгорочекъ круто
заворачивастъ, тутъ и кордонъ выстроенъ. Идешь, идешь,
да прямо на кордонъ и наткнешься. Не дай, Господи!

— Ну, да вѣдь ужъ ты два раза ходилъ, чай знаешь!

— Ходилъ, парень, ходилъ! — и потухшіе глаза ста-
рика опять всныхнули. — Ну, слушай меня, да дѣлайте,
какъ я вели. Станутъ скоро на мельницу на постройку
людей выкликать, вы всѣ въ то число становитесь; станутъ
туда провизію запасать и вы свои сухари да галеты въ
телѣгу складывайте. На мельницѣ-то Петруха сидитъ, изъ
каторжныхъ. Отъ него вамъ и будетъ ходъ, съ мельни-
цы то-есть. Три дня здѣсь васъ не спохватятся, такой

— 362 —

здѣсь порядокъ: три дня можно на перекличку не являться, — ничего! Докторъ отъ наказанія избавляетъ, поэтому что, говоритъ, больница плохая; иной это притомится на работѣ, занеможетъ; чѣмъ ему въ больницу идти, лучше онъ въ кусты уйдетъ, да тамъ какъ - нибудь, на воздухѣ-то, и отлежится. Ну, а ужъ если на четвертый день не явился, то прямо считаютъ — въ бѣгахъ. И самъ послѣ явишься, все равно: приходи да прямо на кобылу и ложись.

— Зачѣмъ на кобылу? — сказалъ Василій. — Дастъ Богъ уйдемъ, такъ ужъ охотой не вернемся.

— А не вернешься, — глухо заворчалъ Буранъ и гла за его опять потухли, — не вернешься, такъ все равно воронье тебя расклюетъ въ пади гдѣ-нибудь, на кордонѣ. Кордоннымъ-то, небось, съ вашимъ братомъ во зиться некогда; ему тебя не предоставлять обратно, за сотни-то верстъ. Гдѣ увидѣлъ, тутъ уложилъ съ ружья— и дѣлу конецъ.

— Не каркай, старая ворона!... Завтра, смотри, идемъ мы. Ты Боброву сказывай, чего надо. Артель от пуститъ.

Старикъ проворчалъ что-то въ отвѣтъ и отошелъ, по нуривъ голову, а Василій пошелъ къ товарищамъ ска зать, чтобы готовились. Отъ должности помощника ста росты онъ отказался ранѣе, и на его мѣсто уже выбра ли другаго. Бѣглецы уложили котомочки, вымѣняли луч шую одежду и обувь и на слѣдующій день, когда, дѣй ствительно, стали снаряжать рабочихъ на мельницу, они стали въ число выкликаемыхъ. Въ тотъ же день

— 363 —

съ постройки всѣ они ушли въ кусты. Не было только
Бурана.

Отрядъ подобрался удачно. Съ Василіемъ пошелъ его
пріятель, который „по бродяжеству“ носилъ кличку Во-
лодьки, Макаровъ, силачъ и хватъ, бѣгавшій два раза
съ Кары, два черкеса, народъ рѣшительный и незамѣ-
нимый въ отношеніи товарищеской вѣрности, одинъ та-
таринъ, плутъ и проныра, но за то изобрѣтательный и
въ высшей степени ловкій. Остальные были тоже бро-
дяги, искусившіеся въ путешествіяхъ по Сибири.

Артель просидѣла въ кустахъ уже день; переночева-
ла, другой день клонился къ вечеру, а Бурана все не
было. Послали татарина въ казарму; пробравшись туда
тихонько, онъ вызвалъ стараго арестанта Боброва, прія-
теля Василія, имѣвшаго въ средѣ арестантовъ вѣсъ и
вліяніе. На слѣдующее утро Бобровъ пришелъ въ ку-
сты къ бѣглецамъ.

— Что, братцы, какъ бы мнѣ вамъ какую помощь
сдѣлать?

— Посылай непремѣнно Бурана. Безъ него намъ не
ходъ. Да если чего просить станетъ изъ запасу—дайте.
За Бураномъ у насъ только и дѣло-то стало.

Вернулся Бобровъ въ казарму, а Буранъ и не дума-
етъ собираться. Суется по камерѣ, самъ съ собою разго-
вариваетъ, да размахиваетъ руками.

— Ты что же это, Буранъ, думаешь? — окликнулъ его
Бобровъ.

— А тебя что?

— Какъ что? Почему не собрался?

— 364 —

— Въ могилу мнѣ собираться, вотъ куда!

Бобровъ разсердился.

— Да ты что въ самомъ дѣлѣ! Вѣдь ребята четвер-
тыя сутки въ кустахъ. Вѣдь имъ теперь на кобылу ло-
житься! А еще старый бродяга.

Заплакалъ отъ покоровъ старикъ.

— Отошло мое время... Не избыть мнѣ острова... Из-
носился!...

— Износился ты, аль нѣтъ, это дѣло твое. Не дой-
дешь, помрешь въ дорогѣ, за это никто не завинитъ; а
ежели ты подвелъ одиннадцать человѣкъ подъ плети, то
обязанъ идти. Вѣдь мнѣ стоитъ артели сказать, чтò
тогда надъ тобой сдѣлаютъ?

— Знаю, — сказалъ Буранъ сумрачно. — Сдѣлаютъ
„крышку“, потому что стдіо... Не честно старому бро-
даягѣ помирать такою смертью. Ну, инъ, видно, идти
мнѣ доводится. Только вотъ, ничего-то у меня не при-
пасено.

— Все живой рукой будетъ. Что надо?

— А вотъ что: первымъ дѣломъ неси мнѣ двѣнад-
цать хорошихъ халатовъ, новыхъ.

— Да вѣдь у ребятъ свои есть.

— Ты слушай меня, что я говорю,—заговорилъ Бу-
ранъ съ сердцемъ;—знаю, что есть у нихъ по халату, а
надо по два. Гилякамъ за лодку съ человѣка по халату
придется. Да еще надо мнѣ двѣнадцать ножей хорошихъ,
по три четверти, да два топора, да три котла.

Бобровъ собралъ артель и объяснилъ, въ чемъ дѣло.
У кого были лишніе халаты, всѣ поступились въ пользу

— 365 —

бѣглецовъ. У всякаго арестанта живуче какое-то инстинктивное сочувствіе смѣлой попыткѣ вырваться изъ глухихъ стѣнъ на вольную волю. Котлы и ножи нашлись частью даромъ, частью за деньги у старожиловъ-ссылныхъ. Все было готово дня въ два.

Со времени прибытія партіи на островъ прошло три-надцать дней.

На слѣдующее утро Бобровъ доставилъ Бурана въ кусты, вмѣстѣ съ запасомъ. Бѣглецы „стали на молитву“, отслужили нѣчто вродѣ молебна на этотъ случай. по особому арестантскому уставу, попрощались съ Бобровымъ и двинулись въ дорогу.

V.

— Что же, небось весело было въ путь отправляться? — спросилъ я, вслушиваясь въ окрѣпшій голосъ разскащика, вглядываясь въ его оживившіяся въ этомъ мѣстѣ разсказа черты.

— Да какъ же не весело! Какъ изошли изъ кустовъ, да тайга-матушка надъ нами зашумѣла,— вѣрите: точно на свѣтѣ вновь народились. Таково всѣмъ радостно стало. Одинъ только Буранъ идетъ себѣ впереди, голову повѣсилъ, что-то про себя бормочетъ. Не весело вышелъ старикъ. Чуяло, видно, Бураново сердце, что не далеко уйти ему.

Видимъ мы съ перваго разу, что командеръ у насъ не очень надежный. Онъ хоть бродяга опытный и даже стъ Соколинаго острова два раза бѣгалъ, да и дорогу,

— 366 —

видно, знаетъ: идетъ знай, покачивается, по сторонамъ не глядитъ, ровно собака по слѣду; ну, а все же насъ съ Володькой, съ пріятелемъ, сомнѣніе беретъ.

— Гляди-ко, — говорить мнѣ Володька, — съ Бураномъ какъ бы на бѣду не напороться. Видишь: онъ не въ сенѣ что-то.

— А что? говорю.

— А то, что старикъ какъ будто не въ полномъ разсудѣ. Самъ съ собой разговариваетъ, голова у него мотается, да и распоряженіевъ отъ него никакихъ не видится. Намъ бы давно ужъ хоть маленькій привалъ сдѣлать, а онъ, видишь, претъ себѣ, да претъ. Не ладно, право!

Вижу и я, что не ладно. Подошли мы къ Бурану, окликнули:

— Дядя, молъ, а дядя! Что больно разошелся? Не пора ли привалъ сдѣлать, прилечь, отдохнуть?

Повернулся онъ къ намъ, посмотрѣлъ, да опять впередъ пошелъ.

— Погодите, говорить, зачѣмъ торопитесь ложиться? Вонъ въ Варкахъ, либо въ Побибѣ уложутъ пулями, належитесь еще.

Ахъ, чтобъ-те пусто было! Ну, все же мы спорить не стали, потому что онъ старый бродяга. И притомъ, сами видимъ, что не дѣло и мы затѣяли: въ первый-то день побольше уйти надо, тутъ не до отдыху.

Прошли еще сколько-то, Володька опять меня толкаетъ:

— Слышь, Василій! Дѣло-то все же не ладно.

— 367 —

— Что такое опять?

— До Варковъ-то, сказывали, двадцать верстъ; ну, ужъ мы восемнадцать-то вѣрныхъ прошли. Какъ бы на кордонъ не напороться.

— Буранъ, а Буранъ! Дядя! — кричимъ опять.

— Что вамъ?

— Варки чай близко.

— Далеко еще, — отвѣчаетъ и опять пошелъ.

Была бы тутъ бѣда, да на счастіе увидѣли мы—на рѣчке челнокъ зачалень стоить. Какъ увидѣли мы этотъ челнокъ, такъ всѣ и остановились. Бурана Макаровъ силой удержалъ. Ужъ ежели, думаемъ себѣ, челнокъ стоитъ, значитъ и житель близко. Стой, ребята, въ кусты!

Вотъ вошли мы въ тайгу, а на ту пору шли мы падью по рѣчке: по одну сторону горы и по другую тоже горы, лиственью поросли густо. Съ весны съ самой по Соколиному острову туманы теплые ходятъ, и въ тотъ день съ утра тоже туманъ былъ. А какъ взобрались мы на гору, да прошли малое мѣсто верхами, дохнулъ изъ пади вѣтеръ, туманъ, какъ нарочно, въ море и угнало. Смотримъ мы: внизу за горкой кордонъ какъ на ладон-кѣ, солдаты по двору ходятъ, собаки лежатъ, дремлютъ. Всѣ мы тутъ ахнули: вѣдь безъ малаго волку въ пасть своею охотой не полѣзли.

— Какъ же, говоримъ, дядя Буранъ? Вѣдь это кордонъ.

— Кордонъ,—отвѣчаетъ Буранъ.—Самые это Варки.

— Ну,—говоримъ мы ему,—ужъ ты, дядя, не . про-

— 368 —

тнѣвайся! Хоть ты и старше насъ всѣхъ, однако, видно,
намъ самимъ объ себѣ промышлять надо. Съ тобой какъ
разъ бѣды наживешь.

Заплакалъ старикъ.

— Братцы! говоритъ, старъ я, простите ради Хри-
ста. Сорокъ лѣтъ хожу, весь исходился, видно; память
временами отшибать стало: кое помню, а кое вовсе за-
былъ. Не взыщите! Надо теперь поскорѣй уходить от-
сюда: не дай Богъ, за ягодой кто съ кордону пойдетъ
или вѣтеръ бродяжьимъ духомъ на собаку пахнётъ,—
бѣда будетъ.

Пошли мы дальше. Дорогой поговорили межъ собой,
и всѣ такъ порѣшши, чтобы за Бураномъ смотрѣть.
Меня ребята выбрали вожатымъ; мнѣ, значитъ, прива-
лами распоряжаться, порядки давать; ну, а Бурану все
же впередъ идти, потому что онъ съ дороги-то не сбив-
вается. Ноги у бродяги привычныя: весь изомретъ, но-
ги-то все живы: идетъ себѣ, съ ноги на ногу перева-
ливается. Такъ вѣдь до самой смерти все старикъ этотъ
шелъ.

Шли мы больше горами; оно хоть труднѣе, да за то
безопаснѣе: на горахъ-то только тайга шумитъ, да ручьи
бѣгутъ, по камню играютъ. Житель, гилякъ, въ доли-
нахъ живетъ, у рѣкъ, да у моря, потому что питается
рыбой, которая рыба въ рѣки ихнія съ моря заходитъ,
къитà называемая. И столь этой рыбы много, такъ это
даже удивленію подобно. Кто не видалъ, повѣрить труд-
но: сами мы эту рыбу руками добывали.

Такъ все и идемъ, носъ-то по вѣтру держимъ. Гдѣ

— 369 —

этакъ безопаснѣе, къ морю, аль къ рѣчкѣ спустимся, а
чуть малость сомнѣваться станемъ, сейчасъ опять на
верхи. Кордоны-то обходимъ со всякою осторожностью,
а кордоны-то стоять разно: гдѣ двадцать верстъ раз-
стояніе, а гдѣ и всѣхъ пятьдесятъ. Угадать никакъ не-
возможно. Ну, все же какъ-то насъ Богъ миловалъ, об-
ходили всѣ кордоны благополучно, вплоть до послѣд-
няго...

VI.

Разскащикъ нахмурился и замолчалъ. Спустя нѣкото-
рое время, онъ поднялся съ мѣста.

— Что же дальше? — спросилъ я.

— Лошадь вотъ... Чай ужь просохла. Пора, пожалуй,
спустить съ привязи.

Мы оба вышли на дворъ. Морозъ сдавалъ, туманъ
разсѣялся. Бродяга посмотрѣлъ на небо.

— Стожары-то высоко поднялись, — сказалъ онъ. — Боль-
ше полуночи.

Теперь юрты сосѣдней слободы виднѣлись ясно, такъ
какъ туманъ не мѣшалъ. Слобода спала. Бѣлыя полосы
дыма тихо и сонно клубились въ воздухѣ; по временамъ
только изъ какой-нибудь трубы вдругъ вырывались сно-
пы искръ, неистово прыгая на морозѣ. Якуты топятъ
всю ночь безъ перерыва, въ короткую не закрытую тру-
бу тепло вытягиваетъ быстро, и потому первый, кто про-
сется отъ наступившаго въ юртѣ холода, подкладываетъ
свѣжихъ полѣньевъ.

24

— 370 —

Бродяга постоялъ нѣкоторое время въ молчаніи, гля-
дя на слободу. Затѣмъ онъ вздохнулъ.

— Вотъ и ровно бы село наше, право! Давно ужъ я
села не видалъ. Якуты по наслегамъ живутъ какъ звѣ-
ри въ лѣсу,—всѣ въ одиночку... Эхъ, хоть бы сюда мнѣ
перебраться, что ли. Можетъ, и выжилъ бы здѣсь.

— Ну, а въ наслегѣ развѣ не выживете? Вѣдь у васъ
хозяйство. Вотъ вы говорили, что довольны своимъ по-
ложеніемъ.

Бродяга отвѣтилъ не сразу.

— Мочи моей нѣту, вотъ что! Не глядѣли бы глаза
па здѣшнюю сторону.

Онъ подошелъ къ коню, пощупалъ у него подъ гри-
вой, потрепалъ по шеѣ. Умный копекъ повернулъ къ
нему голову и заржалъ.

— Ну, ладно, ладно! — сказалъ Василій ласково. —
Спущу сейчасъ. Смотри, Сѣрко, завтра не выдай!...
Въ бѣга его завтра пущу съ татарами. Конекъ хорошій;
набѣгалъ я его, — теперь съ любымъ скакуномъ потягает-
ся. Вѣтеръ!

Онъ снялъ недоуздокъ и конь веселою рысцой побѣ-
жалъ къ сѣну. Мы вернулись въ избу.

Лицо Василія сохраняло пасмурное выраженіе. Онъ
какъ будто забылъ или не хотѣлъ продолжать свой раз-
сказъ. Я напомнилъ ему, что жду продолженія.

— Да что разсказывать-то, — сказалъ онъ угрюмо, —
не знаю, право... Нехорошо у насъ вышло. Ну, да ужъ
началъ, такъ надо кончать...

Шли мы уже двѣнадцать дѣнъ и все еще съ Соколи-

— 371 —

наго острова не вышли, а по настоящему надо бы на
восьмой день ужь на амурскую сторону перебраться. И
все потому, что опасаемся, на командера своего надеж-
ды не имаемъ. Гдѣ бы ровнымъ мѣстомъ идти, берег-
омъ, а мы по верхамъ рыщемъ, по оврагамъ, по голь-
цамъ, да тайгой, да по бурелому... Много ли тутъ уйдешь?
Вотъ и стала у насъ провизія кончаться, потому что
всего на 12 дѣпъ и запасали. Стали мы по началу пор-
ціи уменьшать, сухарей понемногу отпускали, и про-
мышляй всякъ для своей утробы какъ знаешь: ягоды-то
по тайгѣ много. И пришли мы такимъ родомъ къ залив-
чику, лимапъ называемый. Вода въ томъ заливчикѣ со-
леная, а какъ припретъ илу пору съ Амуру, то и прѣ-
сная бываетъ. Вотъ хорошо: надо въ этомъ мѣстѣ лод-
ки добывать, на амурскую сторону переправу имѣть.

Стали мы тутъ думать-гадать: гдѣ намъ взять лодки?
Приступили къ Бурану: совѣтуй! А Буранъ-старикъ при-
томился у насъ вовсе: глаза потускли, осунулся весь
и никакого совѣту не знаетъ. „У гиляковъ, говорить,
лодки добывать надо“, —а гдѣ они, гиляки эти, и ка-
кимъ, напримѣръ, способомъ лодки у нихъ получить.
этого не объясняетъ.

Вотъ и говоримъ мы съ Володькой ребятамъ: „Ногоди-
те-ка вы здѣсь, а ужь мы по берегу пойдемъ, можетъ,
на гиляковъ наткпемся: какъ-нибудь лодку ли, двѣ ли
промышленѣ. А вы тутъ, ребята, смотрите, ходите съ
опаской, потому что кордонъ, надо быть, по близости
находится“.

Остались ребята, а мы втроемъ пошли по берегу.

24*

— 372 —

Шли-шли, вышли на утесикъ, глядимъ, а внизу, надъ
рѣчкой, гилякъ стоитъ, снасть чинитъ. Богъ намъ его,
Оркуна этого, послалъ.

— Это что же Оркунъ, имя, что ли? — спросилъ я раз-
скащика.

— Кто его знаетъ? Можетъ и имя, а вѣрнѣе, что
старосту это по ихнему обозначаетъ. Намъ неизвѣстно,
а только какъ подошли мы къ нему потихоньку (не сбѣ-
жалъ бы, думаемъ), окружили его, онъ и сталъ тыкать
себя пальцемъ въ грудь: Оркунъ, говоритъ, Оркунъ, а
что такое Оркунъ — мы не понимаемъ. Однако, стали съ
нимъ разговаривать. Володька взялъ въ руки палочку и
начертилъ на землѣ лодку; значитъ: вотъ намъ отъ те-
бя какой предметъ требуется! Гилякъ сообразилъ сразу,
замоталъ головой и начинаетъ намъ пальцы казать; то
два покажетъ, то пять, то всѣ десять. Не могли мы
долго въ толкъ взять, что такое это онъ показываетъ, а
потомъ Макаровъ догадался:

— Братцы, говоритъ, да вѣдь это ему надо знать,
 сколько насъ, какую лодку готовить.

— Вѣрно! говоримъ и показываемъ гиляку, что, молъ,
двѣнадцать насъ всѣхъ человѣкъ. Замоталъ головой,
понялъ!

Потомъ велитъ себя къ остальнымъ товарищамъ вес-
ти. Взяло насъ тутъ маленько раздумье, да что станешь
дѣлать? Пѣшкомъ по морю не пойдешь! Привели. Воз-
роптали на насъ и товарищи: „Это вы, молъ, зачѣмъ ги-
ляка сюда-то притащили? Казать ему насъ, что ли?“
Да что-жь тутъ подѣлаешь? „Молчите, говоримъ, мы

— 373 —

съ нимъ дѣло дѣлаемъ". А гилякъ ничего: ходить межъ насъ, ничего не опасается; знай себѣ халаты пощупываетъ.

Отдали мы ему запасные халаты, онъ ихъ ремнемъ перевязалъ, вскинулъ на плечи и пошелъ себѣ внизъ. Мы, конечно, за нимъ. А внизу-то, смотримъ, юртешки гиляцкія стоять, вродѣ какъ бы деревушка.

— Что-жъ теперь? — сумлюваются ребята. — Вѣдь онъ въ деревню пошелъ, народъ сгонять станетъ.

— Ну, такъ что-жъ? — говоримъ мы имъ. — Ихъ всего-то четыре юрты, много ли тутъ народу наберется? А вѣдь насъ двѣнадцать человѣкъ, ножи у насъ по три четверти аршина, хорошіе... Да и гдѣ же гиляку съ русскимъ человѣкомъ силой равняться? Русской человѣкъ — хлѣбной, а онъ рыбу одну жретъ. Съ рыбы-то много ли онъ силы наѣстъ? Куда имъ!

Ну, все-таки, надо правду говорить, маленько и у меня по сердцу скребнуло: не было бы какого худа. Вотъ, молъ, и край Соколинаго острова стоимъ, а приведетъ ли Богъ на амурской-то сторонѣ побывать? А амурская-то сторона за проливомъ край неба горами синѣетъ. Такъ бы, кажись, птицей снялся да полетѣлъ. Да вишь: и локоть олизокъ, а укусить не укусишь!...

Вотъ хорошо! Подождали мы маленько, смотримъ: идутъ къ намъ гиляки гурьбой, Оркунъ впереди, и въ рукахъ у нихъ копья. „Вотъ видите, — ребята говорятъ, — гиляки опяться идутъ!“ — „Ну, молъ, что будетъ? Готовь, ребята, ножи! Смотрите: живьемъ никому не сдаваться и живаго имъ въ руки никого не давать. Кого убьютъ—

— 374 —

дѣлать нечего, значить судьба! А въ комъ духъ остался, за того стоять. Либо всѣмъ уйти, либо всѣмъ жилимъ не быть. Стой, говорю, ребята крѣпче! "

Однако, на гиляковъ мы это подумами напрасно. Увидѣлъ Оркунъ, что мы сумлѣваемся, обобралъ у своихъ копья, одному на руки сдалъ, а съ остальными къ намъ идетъ безъ оружія. Тутъ ужъ и мы увидали, конечно, что у гиляковъ дѣло на чести, и пошли съ ними къ тому мѣсту, гдѣ у нихъ лодки были спрятаны. Выволокли они намъ двѣ лодки: одна побольше, другая поменьше. Въ большую-то Оркунъ приказываетъ восьмерымъ садиться, въ маленькую—остальнымъ.

Вотъ мы, значить, и съ лодками стали, а только переправляться-то сразу нельзя. Повѣялъ съ амурской стороны вѣтеръ, волна съ проливу пошла крупная, прибой такъ въ берегъ и хлещетъ. Никакъ намъ въ этихъ лодочкахъ по этой погодѣ переѣхать невозможно.

И пришлось намъ изъ-за вѣтру прожить на берегу еще два дня. Припасы-то, между тѣмъ, всѣ прикончились, ягодой только брюхо набиваемъ, да еще Оркунъ, спасибо ему, четыре юколы далъ, рыба у нихъ такая. Такъ вотъ юколой этой еще сколько-нибудь питались. Честныхъ правилъ, отличный гилякъ былъ, дай ему, Господи! И по сю пору о немъ вспоминаю.

День прошелъ, все мы на берегу томимся. И до чего досадно было, такъ и сказать невозможно. Ночь перешеевали, на другой день—все вѣтеръ. Тоска донимаетъ, просто терпѣть нельзя. А амурская-то сторона изъ-подъ вѣтру-то еще явственно выступаетъ, потому

— 375 —

что туманъ съ моря согнало. Буранъ нашъ какъ сѣлъ
на утесикѣ, глазами на тотъ берегъ уставился, такъ и
сидитъ. Не говорить ничего и ягодъ не собираетъ; сжалится
кто надъ старикомъ, принесетъ ему ягоды въ шапкѣ,—
ну, онъ поѣстъ, а самъ ни съ мѣста. Загорѣлось у старика
бродяжье сердце! А можетъ и то: смерть свою ждалъ...
Бываетъ!...

Наконецъ, всѣмъ ужь невтерпёжь стало, и стали ре-
бята говорить: ночью, какъ-никакъ, ёдемъ! Днемъ не-
возможно, потому что кордонные могутъ увидѣть, ну, а
ночью-то отъ людей безопасно, а Богъ авось помилуетъ,
не потопить. А вѣтеръ-то все гудетъ по проливу, вол-
на такъ и ходить; бѣлые зайцы по гребню играютъ,
старички (птица такая, вродѣ чайки) надъ моремъ
летаютъ, крикомъ кричатъ, ровно черти. Каменный бе-
регъ весь стономъ стонетъ, море на берегъ лѣзетъ!

— Давайте, говорю, ребята, спать ляжемъ. Туна съ
полночи взойдетъ, тогда что Богъ дастъ, поплывемъ.
Спать ужь тогда немного придется, надо теперь спы
наспать.

Послушались ребята, легли. Выбрали мы мѣсто на
высокомъ берегу, близъ утесу. Снизу-то, отъ моря, насъ
и не видно: деревья кроютъ. Одинъ Буранъ не ложит-
ся, все въ западную сторону глядить. Легли мы, солнце-
то еще только-только склоняться стало, до ночи далеко.
Перекрестился я, послушалъ, какъ земля стонетъ, какъ
тайгу вѣтеръ качаетъ, да и заснулъ.

Спимъ себѣ, бѣды и не чаемъ.

Долго ли, коротко ли спали, только слышу я: Буранъ

— 376 —

меня окликаетъ. Проснулся отъ сна, гляжу: солнце-то садиться хочетъ, море утихло, мòроки надъ берегомъ залегаютъ. Надо мною Буранъ стоитъ, глаза у него дике.

— Вставай, говоритъ, пришли ужь... пò душу, говоритъ, пришли!... рукой этакъ въ кусты показываетъ.

Вскочилъ я тутъ на ноги, гляжу: въ кустахъ солдаты...

Одинъ, поближе, изъ ружья цѣлится, другой подальше подобѣгаетъ, а съ горки этакъ еще трое спускаются, ружья подымаютъ. Мигомъ сонъ съ меня соскочилъ, крикнулъ я тутъ громкимъ голосомъ; поднялись ребята сразу, всѣ какъ одинъ. Только успѣлъ первый солдатъ выстрѣлить, мы ужь на нихъ набѣжали.

Глухое волненіе сдавило голосъ разскащика; онъ нонурилъ голову. Въ юртѣ стояла полутьма, такъ какъ бродяга забылъ подкладывать полѣнья.

— Не надо бы разсказывать, — сказалъ онъ тономъ, въ которомъ слышалось что-то вродѣ просьбы.

— Нѣтъ ужь, все равно, кончайте! Что же дальше?

— А дальше... да что ужь тутъ... Сами подумайте: вѣдь ихъ всего-то пять человѣкъ, а насъ двѣнадцать. Да еще думали они насъ сонныхъ накрыть, все равно, какъ тетеревей, а вмѣсто того мы имъ и оглянуться-то и собраться въ кучу не дали... Ножи у насъ длинные...

Выстрѣлили они по разу на спѣхъ — промахнулись. Бѣгутъ съ горки и удержаться-то трудно. Сбѣжить внизъ, а тутъ внизу мы его и принимаемъ...

— Върите вы? — какъ-то жалостливо проговорилъ раз-

— 377 —

скащикъ, поднимая на меня глаза съ выраженіемъ тоски, — и оборониться-то они нисколько не умѣли: со штыками этакъ, какъ отъ собакъ отмахиваются, а мы на нихъ, мы на нихъ, какъ лютые волки!...

Пхнулъ одинъ солдатъ штыкомъ меня въ ногу, оцарапалъ только, да я споткнулся, упалъ... Онъ на меня. Сверху еще Макаровъ навалился. Слышу: бѣжить по мнѣ кровь... Мы-то съ Макаровымъ встали, солдатикъ остался...

Поднялся я на ноги, гляжу: послѣдніе двое на пригорокъ выбѣжали. Впереди-то Салтановъ, начальникъ кордона, лихой, далеко про него слышно было; гияки, и тѣ его пуще шайтана боялись, а ужь изъ нашего-то брата не одинъ отъ него смерть себѣ получилъ. Ну, на этотъ разъ не пришлось... Самъ себя потерялъ...

Было у насъ два черкеса, проворны, какъ кошки, и храбрость имѣли большую. Кинулся одинъ къ Салтанову навстрѣчу, въ половинѣ пригорка сошлись. Салтановъ въ него изъ револьвера выпалилъ; черкесъ нагнулъся, оба упали. А другой-то черкесъ подумалъ, что варищъ у него убитъ. Какъ бросится туда же... Оглянуться мы не успѣли, онъ ужь Салтанову голову напрочь ножомъ отмахнулъ...

Вскочилъ па ноги, зубы оскалилъ... въ рукахъ голову держитъ. Замерли мы всѣ тутъ, глядимъ... Скрикнулъ онъ что-то по своему, звонко... Размахалъ голову, размахалъ и бросилъ...

Полетѣла голова поверхъ деревьевъ, съ утесу... Тишина у насъ настала, стоимъ всѣ ни живы, ни мертвы

— 378 —

и слышимъ: внизу по морю плескъ раздался... пала голова въ море.

И солдатикъ послѣдній на пригоркѣ стоитъ, остался. Потомъ ружье бросилъ, закрылъ лицо руками и убѣжалъ. Мы и не гонимся: бѣги, Богъ съ тобой! Одинъ онъ, бѣдняга, на всемъ кордонѣ остался, потому что было двадцать человѣкъ. Тринадцать на амурскую сторону за провизіей поѣхали, да изъ-за вѣтру не успѣли еще вернуться, а шестерыхъ мы уложили.

Кончилось все, а мы испугались, никакъ сообразиться не можемъ, другъ на друга глядимъ: что же, молъ, это такое,—во снѣ, али вправду? Только вдругъ слышимъ: сзади, на томъ мѣстѣ, гдѣ спали мы, подъ деревомъ. Буранъ у насъ стонетъ...

А Бурана нашего первый солдатъ изъ ружья убилъ. Не вовсе убилъ, промаялся старикъ еще малое время, да не долго. Пока солнце за гору сѣло, изъ старика и духъ вонъ. Страсть было жалко.

Подошли мы къ нему, видимъ: сидитъ старикъ подъ кедрой, рукой грудь зажимаетъ, на глазахъ слезы. Поманилъ меня къ себѣ. „Вели, говоритъ, ребятамъ могилу мнѣ вырыть. Все одно вамъ сейчасъ плыть нельзя, надо ночи дождаться, а то какъ бы съ остальными солдатами въ проливѣ не встрѣтиться. Такъ ужъ похороните вы меня, ради Христа!“

— Что ты, что ты, дядя Буранъ,—говорю ему.—Нешто живому человѣку могилу рыть? Мы тебя на амурскую сторону свеземъ, тамъ на рукахъ понесемъ... Богъ съ гобой.

— 379 —

— Нѣтъ ужъ, братецъ,—отвѣчаетъ старикъ,—противъ своей судьбы не пойдешь, а ужъ мы судьба лежать на этомъ острову, видно. Такъ пусть ужъ... чуяло сердце... Вотъ всю-то жизнь почитай все изъ Сибирь въ Рассею рвался, а теперь хоть бы на сибирской землѣ помереть. а не на этомъ на острову проклятомъ.

Подивился я тутъ на Бурана, совсемъ не тотъ старикъ сталъ: говоритъ какъ слѣдуетъ, въ полной памяти, глаза у него ясные, только голосъ слабый. Собралъ насть всѣхъ вокругъ себя и сталъ наставлять.

— Слушайте, говоритъ, ребята, что я стану разсказывать, да запоминайте хорошенько. Придется теперь вамъ безъ меня по Сибирь идти, а мнѣ здѣсь оставаться. Дѣло ваше теперь очень опасно, пуще всего, что Салтанова убили. Слухъ теперь пройдетъ объ этомъ дѣлѣ далеко, не то что въ Иркутскѣ,—въ Рассе объ этомъ дѣлѣ узнаютъ. Станутъ васъ въ Николаевскомъ сторонить. Смотри, ребята, идите опасно; голодъ, холодъ терпите. а ужъ въ деревни-то заходите поменьше, города обходите подальше. Гиляка и голда не бойтесь, эти васъ не тронутъ. Ну, теперь замѣчайте хорошенько, стану вамъ про дорогу по амурской сторонѣ разсказывать. Будетъ тутъ передъ Николаевскимъ городомъ запмка, въ той запмкѣ нашъ благодѣтель живетъ, прикащикъ купца Тарханова. Торговалъ онъ раньше на Соколиномъ острову съ гиляками, заѣхалъ съ товарами въ горы, да и сбился съ дороги, заблудился. А съ гиляками у него неладливы, сгора. Увидѣли они, что забрался онъ въ глухое мѣсто, и заступали его въ оврагѣ; совсемъ было убили,

— 380 —

да какъ разъ на ту пору шли мы самымъ тѣмъ оврагомъ, соколинскіе бродяжки... Въ первый разъ еще тогда я съ Соколина уходилъ. Вотъ, заслышали мы, что русской человѣкъ въ тайгѣ голосомъ голоситъ, кинулись въ оврагъ и прикащика отъ гиляковъ избавили; съ тѣхъ самыхъ поръ онъ нашу добродѣтель помнить. „Долженъ я, говоритъ, по гробъ моей жизни соколинскихъ ребятъ наблюдать“, и дѣйствительно, съ тѣхъ поръ нашимъ отъ него всякое довольствіе идетъ. Разыщете его, счастливы будете и всякую помощь получите.

Вотъ, разсказалъ намъ старикъ всѣ дороги, наставление далъ, а потомъ говоритъ:

— Теперь, говоритъ, ребята, вамъ времени-то терять незачѣмъ. Прикажи-ка, Василій, на этомъ мѣстѣ домовину мнѣ вырыть, потому что мѣсто хорошее. Пусть хоть вѣтеръ съ амурской стороны долетаетъ, да море оттуда плещетъ. Не мѣшкайте, полно, ребята! Принимайтесь за работу живѣе!

Послушались мы.

Тутъ старикъ подъ кедрой сидитъ, а тутъ мы ему могилу роемъ; вырыли могилу ножами, помолились Богу, старикъ ужь у насъ молчитъ, только головой качаетъ, слезно плачетъ. Село солнце, старикъ у насъ померъ. Стемнѣло, мы ужь и яму сравняли.

Какъ выплыли мы на середину пролива, луна на небо взошла, посвѣтлѣло. Оглянулись всѣ, сняли шапки... За нами, сзади, Соколиной островъ горами высится, на утесикѣ-то Буранова кедра стоитъ!

— 381 —

VII.

Переѣхали мы на амурскую сторону, а ужь тамъ ги-
ляки говорятъ: „Салтановъ голова... вода“. Бѣдовые эти
инородцы, сороки имъ на хвостѣ вѣсти носять. Что ни
случись, все въ ту-жь минуту узнаютъ. Повстрѣчали мы
ихъ нѣсколько человѣкъ у моря, рыбу они ловили.
Мотаютъ головами, смѣются; видно, что рады сами. А
мы думаемъ: хорошо, молъ, вамъ, чертямъ, смѣяться, а
намъ-то каково! Изъ-за этой головы намъ, можетъ, всѣмъ
теперь своихъ головъ не сносить. Ну, далі они намъ
рыбы, разспросили мы ихъ про всѣ дороги, какія тутъ
были, и пошли себѣ по своей. Идемъ-то по землѣ, слов-
но по камню горячему, каждаго шороху пугаемся, каж-
дую заимку обходимъ, отъ русскаго человѣка тотчасъ
въ тайгу хоронимся, слѣды заметаемъ. Страшно вѣдь...

Днемъ больше въ тайгѣ отдыхали, по ночамъ шли
напролетъ. Къ Тархановой заимкѣ подошли на разсвѣтѣ.
Стоитъ въ лѣсу заимка новая, кругомъ огорожена, во-
рота заперты на-крѣпко. По примѣтамъ выходить та
самая, про какую Буранъ разсказывалъ. Вотъ подошли
мы, вѣжливенько постучались, смотримъ: вздуваютъ въ
заимкѣ огонь. „Кто, молъ, тутъ, что за люди?“

— Бродяжки, говоримъ, отъ Бурана Стахѣю Мит-
ричу поклонъ принесли.

А на ту пору Стахѣй Митричѣ, главный-то прика-
щикъ тархановскій, въ отлучкѣ находился, а на заимкѣ
подручнаго оставилъ; и былъ отъ него подручному на-

— 382 —

казь: въ случаѣ придутъ соколинскіе ребята, давать
имъ по пяти рублей на брата, да сапоги, да полушу-
бокъ; обѣля и провизіи, сколько потребуется. „Сколько
бы ихъ ни было, говоритъ, всѣхъ удовлетвори, собери
работниковъ, да при нихъ выдачу и засвидѣтельствуй,
Тутъ и отчетъ весь!“

А ужъ на заимкѣ тоже про Салтанова узнали, при-
кащикъ-то увидѣлъ насъ и испужался.

— Ахъ, братцы, говоритъ, не вы ли же это Салта-
нова прикончили? Бѣда вѣдь!

— Ну, молъ. мы, аль не мы, объ этомъ разговаривать
нѣчего. А не будетъ ли отъ вашей милости какой по-
мощи? Отъ Бурана мы къ Стахѣю Митричу съ покло-
номъ.

— А самъ-то Буранъ что же? Аль опять на островъ
попалъ?

— Попалъ, говоримъ, да приказалъ долго жить.

— Ну, царство ему небесное... Хорошій бродяга былъ,
честныхъ правилъ, хоть и незадачливый. Стахѣй Мит-
ричъ и по сю пору его вспоминаетъ. Теперь, чай, въ
поминаніе запишетъ; только вотъ имя-то ему какъ? Не
знаете ли, ребята?

— Не знаемъ мы. Буранъ да Буранъ, такъ и звали.
Чай покойникъ и самъ-отъ свое имя забылъ, потому что
бродягъ не къ чему.

— То-то вотъ. Эхъ, братцы! жизнь-то, жизнь ваша!...
Захочетъ попъ объ васъ Богу сказать, и то не знаетъ,
какъ назвать... Тоже чай у старика въ своей сторонѣ
родня была: братья, сестры, а можетъ и родныя дѣтки.

— 383 —

— Какъ чай не быть. Бродяга-то хоть имя свое кре-
щеное бросилъ, а тоже вѣдь и его баба родила... какъ
и людей...

— Горькая ваша жизнь, охъ горькая!

— Чего горьше: ѣдимъ прошенное, носимъ брошен-
ное, помремъ, и то въ землю не пойдемъ. Вѣрно! Не
всякому вѣдь бродягѣ и могила-то достанется. Помрешь
въ пустынѣ — звѣрь сожретъ, итица расклюетъ... Ко-
сти — и тѣ сѣрые волки врозь растащутъ. Какъ же не
горькая жизнь?

Пригорюнились мы... Хоть жалостныя-то слова мы для
прикащика говоримъ, потому—сибиряку чѣмъ жалостнѣе
скажешь, то онъ больше тебя наградить, —ну, а все же
видимъ и сами, что правда, такъ оно и по настоящему
точка въ точку выходить. Вотъ, думаемъ, онъ сейчасъ
зѣвнетъ, да перекрестится, да и завалится спать... вѣ теп-
лѣ да въ сытостѣ и никого-то онъ не боится! А мы
пойдемъ по дикой тайгѣ путаться глухою ночью, да
точно нечисть болотная съ пѣтухами отъ крещеныхъ
людей хорониться.

— Ну, однако, ребята,—говорить прикащикъ,—пора
минѣ и на боковую. Жертвую вамъ отъ себя по двугри-
венному на брата, да по положенію, что слѣдуетъ, по-
лучите и ступайте себѣ съ Богомъ. Рабочихъ всѣхъ бу-
дить не стану,—трое есть у меня понадежнѣе, такъ они
и засвидѣтельствуютъ для отчету. А то какъ бы съ вами
бѣды не нажить. Смотрите, въ Николаевской городъ луч-
ше не заглядывайте. Намеднись я оттуда приѣхалъ: ис-
правникъ нонѣ живетъ бойкой; приказалъ всѣхъ прохо-

— 384 —

жихъ имать, гдѣ какой ни объяitusся. „Сорокѣ, говоритъ,
пролетѣть не дамъ, заяцъ мимо не проскачетъ, звѣрь не
прорыщетъ, а ужъ этихъ я молодцовъ-соколинцевъ изы-
маю“. Счастливы будете, ежели удастся вамъ мимо
пройти, а ужъ въ городъ-то ни за коимъ дѣломъ не за-
ходите.

Выдалъ онъ намъ по положенію; рыбы еще далъ нѣ-
сколько, да отъ себя по двугривенному накинулъ. По-
томъ перекрестился на небо, ушелъ къ себѣ въ заимку и
двери заперъ. Погасили сибиряки огни, легли спать. До
свѣту-то еще не близко. А мы пошли себѣ своею доро-
гой и очень намъ всѣмъ въ ту ночь тоскливо было.

Охъ, и люта же тоска на бродягу живетъ! Ночка-то
темная, тайга-то глухая... дождемъ тебя моетъ, вѣтромъ
тебя сушитъ и на всемъ-то, на всемъ бѣломъ свѣтѣ нѣтѣ
тебѣ роднаго угла, ни прiюту... Все вотъ на родину
тянешься, а приди на родину, тамъ тебя всякая собака
за бродягу знаетъ. А начальства-то много, да началь-
ство-то строго... Долго ли на родинѣ погуляешь,—опять
турьма!...

Да еще и тюрьма-то иной разъ раемъ вспоминается,
право... Вотъ и въ ту ночь, идемъ-идемъ, вдругъ Во-
лодька и говоритъ:

— А что, братцы, что-то теперь наши подѣлыва-
ютъ?

— Это ты про кого, молъ?

— Да наши, на Соколиномъ острову, въ седьмой ка-
зармѣ. Чай спятъ себѣ теперь и горюшка мало!... А мы
вотъ тутъ... Эхъ, не надо бы и ходить-то...

— 385 —

Прикрикнул я на него: „Полно, молъ, тебя бабиться! И не ходилъ бы, коли духъ въ тебя короткій, на другихъ тоску нытьемъ нагоняешь...“

А самъ, признаться, тоже задумался. Притомились мы, идемъ-дремлемъ; бродятъ это въ привычку на ходу спать. И чуть маленько забудусь, сейчасъ казарма и приснится. Мѣсяцъ будто свѣтитъ и стѣнка на свѣту поблескиваетъ, а за рѣшетчатыми окнами нары, а на на-рахъ арестантики спятъ рядами. А потомъ приснится, и самъ будто лежу, потягиваюсь... Потянусь—и сна не бывало...

Ну, нѣтъ того сна лютѣе, какъ отецъ съ матерью приснятся. Ничего будто со мной не бывало, ни тюрь-мы, ни Соколинаго острова, ни этого кордону. Лежу будто въ горенкѣ родительской, и мать мнѣ волосы че-шетъ и гладитъ. А на столѣ свѣчка стоитъ и за столомъ сидитъ отецъ, очки у него надѣты и старинную книгу читаетъ. Начотчикъ былъ... А мать будто пѣсню по-етъ.

Проснулся я отъ этого сна, кажись ножъ бы въ серд-це, такъ въ ту же пору. Вмѣсто горенкп родитель-ской—глухая тропка таёжная. Впереди-то Макаровъ идетъ, а мы за нимъ гусемъ. Вѣтеръ подымется, поше-леститъ вѣтвями и стихнетъ. А вдали, сквозь деревъ, море виднѣется, и надъ моремъ край неба просвѣчива-етъ, значитъ, скоро заря, и намъ куда-нибудь въ оврагъ хорониться. Пс никогда-то, —можетъ, и сами слышали,— никогда оно не молчитъ, море-то. Все будто говорить что-то, пѣсню поетъ, али такъ бормочетъ... Оттого мнѣ

25

— 386 —

во снѣ все пѣсня и снилась. Пуще всего нашему брату отъ моря тоска, потому что мы къ нему не привычны.

Стали ближе къ Николаевску подаваться, заимки по-шли чаще и намъ еще опаснѣе; какъ-никакъ, подвига-емся помаленьку впередъ, да тихо; ночью идемъ, а съ утра забиваемся въ глушь, гдѣ ужъ не то человѣкъ,--звѣрь не прорыщетъ, птица не пролетитъ.

Николаевскъ городъ надо бы подальше обойти, да ужъ мы притомились по пустымъ мѣстамъ, да и принасы кон-чились. Вотъ подходимъ къ рѣкѣ подъ вечеръ, видимъ: на берегу люди какіе-то. Приглядѣлись, анъ это „воль-ная команда“ *) съ сѣтями рыбу ловить. Ну, тутъ мы безъ страху подходимъ:

— Здорово, молъ, господа, вольная команда.

— Здравствуйте, отвѣчаютъ. Издалеча ли Богъ не-сетъ?

Слово за слово, разговорились. Потомъ староста ихній посмотрѣлъ на насъ пристально, отозвалъ меня къ сто-ронкѣ и спрашиваетъ:

— Вы, господа проходящіе, не съ Соколинаго ли ост-рову? Не вы ли это Салтанова „накрыли“?

Постѣснялся я, признаться, сказать ему откровенно всю правду. Онъ хошь и свой братъ, да въ этакомъ дѣлѣ и своему-то не сразу довѣришься. Да и то ска-зать: вольная команда все же не то, что арестантская

*) Вольную команду составляютъ каторжники, отбывшіе положенный срокъ испытанія. Они живутъ не въ тюрьмѣ, а на вольныхъ квартирахъ, хотя все же и они лично, и ихъ трудъ подвергаются извѣстному контролю и обусловлены извѣстными правилами.

— 387 —

артель, захочетъ онъ, напримѣръ, передъ начальствомъ выслужиться, придетъ и доложить тайкомъ,—онъ вѣдь „вольный“. Въ тюрьмахъ у насъ всѣ фискалы на перекчетъ, чуть что—сейчасъ ужъ знаемъ на кого думать. А на волѣ-то какъ узнаешь?

Вотъ видитъ онъ, что я позамялся, и говоритъ опять:

— Вы меня не опасайтесь: я своего брата выдавать никогда не согласенъ, да и дѣла мнѣ нѣтъ. Не вы, такъ и не вы! А только, какъ было слышно въ городѣ, что на Соколинѣ сдѣлано качество и вижу я теперь, что васъ одиннадцать человѣкъ, то я и догадался. Охъ, ребята, бѣда вѣдь это, право, бѣда! Главное дѣло: качество-то большое, да и исправникъ у насъ нонѣ дошлый. Ну, это дѣло ваше... Пройдете мимо—счастливы будете, а покамѣстъ вотъ осталось у насъ артельнаго припасу достаточно, и какъ ноньче намъ домой возвращаться, то получайте себѣ нашъ хлѣбъ, да еще рыбы вамъ отпустимъ. Не нужно ли котла?

— Пожалуй, говорю, лишній не помѣшаетъ.

— Берите артельный... Да еще изъ городу ночью я вамъ кое-чего привезу. Надо вѣдь своему брату помощь дѣлать.

Легче тутъ намъ стало. Снялъ я шапку, поклонился доброму человѣку; товарищи тоже ему кланяются... И то дорого, что припасами надѣлилъ, а еще пуще того дорого, что доброе слово услыхали. До сихъ поръ шли, отъ людей прятались, потому знаемъ: смерть намъ отъ людей предстоитъ, больше ничего. А тутъ пожалѣли насъ.

Ну, на радостяхъ-то чуть было обѣды себѣ не надѣлали.

25*

— 388 —

Какъ отъѣхала вольная команда, ребята наши по-
веселѣли, Володька даже въ плясъ пустился, и сейчасъ
мы весь свой страхъ забыли. Ушли мы въ падь, назы-
ваемая та падь Дикманская, потому что нѣмецъ-паро-
ходчикъ Дикманъ въ ней свои пароходы строилъ... надъ
рѣкой... Развели огонь, подвѣсили два котла, въ одномъ
чай заварилли, въ другомъ уху готовимъ. А дѣло-то ужъ
и къ вечеру подошло, глядишь и совсѣмъ стемнѣло, и
дождикъ пошелъ. Да намъ въ то время дождикъ, у огня-
то да за чаемъ, нипочемъ показался.

Сидимъ себѣ, бесѣдуемъ, какъ у Христа за пазухой, а
о томъ и не думаемъ, что отъ насъ на той сторонѣ го-
родскіе огни виднѣются, стало быть, и нашъ огонь изъ
городу тоже видать. Вотъ вѣдь до чего нашъ братъ по-
рой безпеченъ бываетъ: по горамъ шли, тайгей, такъ и
то всякаго шороху пугались, а тутъ противъ самаго го-
рода огонь развели и бесѣдуемъ себѣ, будто такъ оно и
слѣдуетъ.

На счастіе наше, жилъ въ то время въ городу стари-
чокъ-чиновникъ. Былъ онъ въ прежнее время въ Н. тю-
ремнымъ смотрителемъ. А въ Н. тюрьма большая, народу
въ ней перебывало страсть, и всѣ того старика поминали
добромъ. Вся Сибирь Самарова знала, и какъ сказали
мнѣ недавно ребята, что померъ онъ въ третьемъ годѣ,
то я нарочно къ попуѣ здилъ, полтину за поминъ души
ему отдалъ, право! Добрѣйшей души старичокъ былъ,
царствіе ему небесное, только ругаться любилъ... Такой
былъ ругатель, просто бѣда. Кричитъ, кричитъ и ногами
топаетъ, и кулаки сжимаетъ, а никакого страху отъ него

— 389 —

не было. Уважали ему, конечно, во всякое время, потому что былъ старикъ справедливый. Никогда отъ него арестанту обиды не было, никогда ничѣмъ не притѣснялъ, копѣйкой артельной не прибытчился, кромѣ того, что добровольно артель за его добродѣтель награждала. Не забывали, надо правду говорить, и его арестанты, потому что семья у него была не малая... Имѣлъ доходъ порядочный...

Въ то время старичокъ этотъ былъ ужъ въ отставкѣ и жилъ себѣ въ Николаевскѣ на спокоѣ, въ собственномъ домишкѣ. И по старой памяти все онъ съ нашими ребятами изъ вольной команды дружбу водилъ. Вотъ сидѣлъ онъ тѣмъ временемъ у себѣ на крылечкѣ и трубку покуривалъ. Куритъ трубку и видитъ: въ Дикманской пади огонекъ горитъ. „Кому же бы это, думаетъ, тотъ огонекъ развести?“

Проходили тутъ двое изъ вольной команды, подозвалъ онъ ихъ и спрашиваетъ:

— Гдѣ понѣ ваша команда рыбѣ ловить? Неужто въ Дикманской пади?

— Нѣтъ, — говорятъ тѣ, — не въ Дикманской пади. Нонѣ имъ повыше надо быть. Да и то, никакъ, вольной командѣ нынѣе въ городъ возвращаться.

— То-то вотъ и я думаю... А видите вонъ огонекъ за рѣкой горитъ?

— Видимъ.

— Кому же у того огня быть? Какъ по-вашему?

— Не могимъ знать. Степанъ Савельичъ. Какіе-нибудь проходящіе.

— 390 —

— То-то, проходящие... Нѣтъ у васъ, подлецовъ, догадки о своемъ братѣ подумать, все я объ васъ обо всемъхъ думай... А слыхали, что исправникъ третьяго дня про соколинцевъ-то сказывалъ? Видали, молъ, ихъ не далече... Не они ли это, дурачки, огонь развели?

— Можетъ статься, Степанъ Савельичъ. Не диво, что и они развели.

— Ну, плохо-жь ихъ дѣло! Вотъ вѣдь, подлецы, чего дѣлаютъ!... Не знаю, исправникъ-то въ городѣ ли? Коли не вернулся еще, такъ скоро вернется; увидитъ этотъ огонь, сейчасъ команду нарядитъ. Какъ быть? Каль вѣдь мерзавцевъ-то: за Салтанова имъ всемъ своихъ головъ не сносить. Снаряжай-ка, ребята, лодку...

Вотъ, сидимъ мы у огня, ухи дожидаемся, давно горячаго не видали. А ночь темная, съ окіану тучи надвинулись, дождикъ мороситъ, по тайгѣ въ оврагѣ шумъ идетъ, а намъ и любо... Нашему-то брату, бродяжкѣ, темная ночь—родная матушка; на небѣ темнѣе—на сердцѣ веселѣе.

Только вдругъ татаринъ у насъ уши насторожилъ. Чутки они, татаре-то, какъ кошки. Прислушался и я, слышу: будто кто тихонько по рѣкѣ весломъ плещетъ. Подошелъ ближе къ берегу, такъ и есть: крадется подъ кручей лодочка, гребцы въ веслахъ сидятъ, а у рулеваго на лбу кокарда поблескиваетъ.

— Ну, говорю, ребята, пропали наши головы! Исправникъ!

Вскочили всемъ, котлы опрокинули,—въ тайгу!... Не приказалъ я ребятамъ врозь разбѣгаться. Посмотримъ,

— 391 —

молъ, что еще будетъ: можетъ, гурьбой-то лучше спасется, если ихъ мало. Притаились за деревьями, ждемъ.

Пристаетъ лодка къ берегу, выходить на берегъ пятеро. Одинъ засмѣлся и говоритъ:

— Что, дурачки, разбѣжались? Небось, выйдете всѣ, я на васъ такое слово знаю. Вишь удалые ребята, а бѣгаютъ, какъ зайцы!

Сидѣлъ рядомъ со мной Дарьинъ за кедрой.

— Слышь, говоритъ, Василій. Чудное дѣло: голосъ у исправника будто знакомый.

— Молчи, говорю, что еще будетъ. Немного ихъ.

Вышелъ тутъ одинъ гребецъ впередъ и спрашиваетъ:

— Эй, вы! Не бойтесь!... Кого вы въ здѣшнемъ острогѣ знаете?

Притаили мы духъ, не откликаемся.

— Да что вы это, лѣшіе! — окликаетъ тотъ опять. — Сказывайтесь, кого вы въ здѣшнемъ острогѣ знаете, можетъ и насъ узнаете тоже.

Отозвался я.

— Да ужъ знаемъ ли, нѣтъ ли, а только еслибъ вѣкъ васъ не видать, можетъ и намъ, и вамъ лучше бы было. НКивьемъ не дадимся.

Это я товарищамъ признакъ подалъ, чтобы готовились. Ихъ всего пятеро, сила-то наша. Бѣда только, думаю, какъ начнутъ изъ револьверовъ палить, — въ городѣ-то услышатъ. Ну, да ужъ за одно пропадать! Безъ бою, все-таки, не дадимся.

Тутъ старикъ опять самъ заговорилъ: