ПРЕДИСЛОВІЕ АВТОРА

КЪ СОБРАНІЮ ЕГО РОМАНОВЪ, 1880 ГОДА ¹).

Рѣшившись, въ предстоящемъ изданіи (1880 г.), помѣстить всѣ написанные мною романы — (Рудинъ, Дворянское гнѣздо, Наканунѣ, Отцы и Дѣти, Дымъ, Новь) въ послѣдовательномъ порядке, считаю не лишнимъ объяснить, въ немногихъ словахъ, почему я это сдѣлалъ.—Мнѣ хотелось дать тѣмъ изъ моихъ читателей, которые возьмутъ на себя трудъ прочесть эти шесть романовъ сподрядъ, возможность наглядно убѣдиться, на сколько справедливы критики, упрекавшіе меня въ измѣненіи однажды принятаго направленія, въ отступничествѣ и т. п. Мнѣ, напротивъ, кажется, что меня скорѣе можно упрекнуть въ излишнемъ постоянствѣ и какъ бы прямолинейности направленія. Авторъ „Рудина“, написаннаго въ 1855-мъ году, — и авторъ „Нови“, написанной въ 1876-мъ, является однимъ и тѣмъ же человѣкомъ. Въ теченіе всего этого времени, я стремился, на сколько хватало силъ и умѣнія, добросовѣстно и безпристрастно изобразить и воплотить въ надлекащіе типы — и тѣ, чтó Шекспиръ называетъ: the body and pressure of time ²), и ту быстро-измѣнявшуюся физіономію русскихъ людей культурнаго слоя, который преимущественно служилъ предметомъ моихъ наблюденій.—На сколько это мнѣ удалось — не мнѣ судить; но смѣю думать, что читатели не усомнятся теперь въ искренности и однородности моихъ стремленій.

Позволю себѣ прибавить нѣсколько краткихъ замѣчаній о каждомъ изъ этихъ шести романовъ, замѣчаній, не лишенныхъ, быть можетъ, нѣкотораго интереса.

¹) Помѣщено въ томѣ III изданія 1880 г., и перепечатано въ томѣ I посмертнаго изданія. — М. С.

²) «Самый образъ и давленіе времени».

— x —

„Рудинъ“, написанный мною въ деревнѣ, въ самый раз-
гаръ крымской кампаніи, пмѣлъ успѣхъ чисто-литератур-
ный не столько въ самой редакціи „Современника“, гдѣ
онъ былъ помѣщень, сколько вѣ ря. Помнится, покой-
ный Некрасовъ, выслушавъ мое чтеніе, сказалъ мнѣ: „ты
затѣялъ что-то новое; но, между нами, по секрету, ску-
ченъ твой Рудинъ“ — Правда, нѣ сколько недѣ ль спустя,
тотъ же Некрасовъ, говоря со мною о только-что напи-
санной имъ поэмѣ: „Саша“, замѣтилъ, что — „ты-моль
увидишь, я въ ней до нѣ которой степени подразкаю тво-
ему „Рудину“ — но вѣ дь ты не разсердишься“. — Помню
также, что меня очень изумило письмо Сенковскаго (ба-
рона Брамбеуса) котораго я чуждался, какъ вся тогдаш-
няя молодая школа — и который отнесся къ „Рудину“ съ
великимъ сочувствіемъ.

„Дворянское гнѣздо“ имѣло самый большой успѣхъ,
который когда-либо выпалъ мнѣ на долю. Со времени по-
явленія этого романа, я сталъ считаться въ числѣ писа-
телей, заслуживающихъ вниманіе публики.

Гораздо меньшій успѣхъ имѣло „Наканунѣ“ — хотя ни
одинъ изъ моихъ романовъ не вызвалъ столько статей въ
журналахъ. (Самою выдающеюся была, конечно, статья
Добролюбова). — Покойный Н. Ф. Павловъ сильно рас-
критиковалъ меня — а другому, нынѣ также покойному
критику, нѣ коему Дарагану, дали даже обѣдъ по подпис-
кѣ въ благодарность за весьма строгую статью о „Нака-
нунѣ“, въ которой онъ особенно настáпавъ на безнрав-
ственности главныхъ дѣйствующихъ лицъ. Появилось нѣ-
сколько эпиграммъ; одна острота особенно часто повто-
рялась: мое произведеніе потому-де названо „Наканунѣ“,
что оно вышло наканунѣ хорошаго романа.

Прошу позволенія у читателей разсказать — именно по
поводу этого „Наканунѣ“ — небольшой эпизодъ изъ моей
литературной жизни.

Почти весь 55-й годъ (такъ же какъ предшествовавшіе
три года) — я безвыѣздно провелъ въ своей деревнѣ, во
мценскомъ уѣздѣ орловской губерніи. Изъ числа моихъ
сосѣдей самымъ мнѣ близкимъ человекомъ былъ нѣ кто
Васицкій Каратѣевъ, молодой помѣщикъ 25-ти лѣтъ. Ка-
ратѣевъ былъ ромаптикъ, энтузіастъ, большой любитель

— XI —

литературы и музыки, одаренный притомъ своеобразнымъ юморомъ, влюбчивый, впечатлительный и прямой. Онъ воспитывался въ московскомъ университетѣ и жилъ въ деревнѣ у своего отца, на котором каждые три года находила хандра въ родѣ сумасшествія. У Каратѣева была страна, — очень замѣчательное существо — которая тоже кончила сумасшествіемъ. Всѣ эти лица давно уже умерли; — оттого я такъ свободно говорю о нихъ. Каратѣевъ заставлялъ себя заниматься хозяйствомъ — въ которомъ ровно ничего не смыслилъ — и особенно любить чтеніе да разговоры съ людьми ему симпатичными. Такихъ людей оказывалось немного. Сосѣдямъ онъ не нравился за vольно-думство и насмѣшливый языкъ; — къ тому-жъ они боялись знакомить его съ своими дочерьями и женами, такъ какъ за нимъ упрочилась репутація — въ сущности вовсе имъ не заслуженная—репутація опаснаго волокиты. Ко мнѣ онъ ўздилъ часто — и его посѣщенія доставляли мнѣ почти единственное развлеченіе и удовольствіе въ тогдашнюю, для меня не слишкомъ веселую, пору.

Когда настала крымская война и произошелъ рекрутскій наборъ на дворянство, названный ополченіемъ—не жаловавшіе Каратѣева дворяне нашегоъ уѣзда, согласились, какъ говорится, упечь его—и выбрали въ офицеры этого самаго ополченія. Узнавъ о своемъ назначеніи, Каратѣевъ пріѣхалъ ко мнѣ. Меня тотчасъ поразилъ его разстроенный и встревоженный видъ. Первымъ его словомъ было: „я оттуда не вернусь; я этого не вынесу: я умрутамъ“.— Здоровьемъ онъ похвалиться не могъ; грудь у него постоянно болѣла, и сложенія онъ былъ сибаго. Хотя я самъ боялся за него всѣхъ трудностей похода, однако я постарался разсѣять его мрачныя предčeствія и начать увѣрять его, что не пройдеть и года—и мы снова сойдемся въ нашемъ захолустіѣ, будемъ опять видѣться, толковать и спорить по прежнему. Но онъ упорно настаивать на своемъ—и послѣ довольно-продолжительной прогулки въ моемъ саду, вдругъ обратился ко мнѣ съ слѣдующими словами: „У меня есть до васъ просьба. Вы знаете, что я провёлъ нѣсколько лѣтъ въ Москвѣ, но вы не знаете, что со мной произошла тамъ исторія, которая возбудила во мнѣ желаніе разсказать её—псамому себѣ, и другимъ. Я

— XII —

попытался это сдѣлать; но я долженъ былъ убѣдиться, что у меня нѣтъ никакого литературнаго таланта — и все дѣло разрѣшилось тѣмъ, что я написалъ эту тетрадку, которую я передаю въ ваши руки“. Сказавши это, онъ вынулъ изъ кармана небольшую тетрадку, страницъ въ пятнадцать. „Такъ какъ я увѣренъ“, продолжалъ онъ: — „несмотря на всѣ ваши дружескія утѣшенія, что я не вернусь изъ Крыма, то, будьте такъ добры, возьмите эти „наброски и сдѣлайте изъ нихъ что-нибудь, чтобѣ не про„пalo бы безпѣдно, какъ пропаду я!“ Я сталъ-было отказываться; но видя, что мой отказъ его огорчаетъ, далъ ему слово исполнить его волю, и въ тотъ же вечеръ, по отъѣздѣ Каратѣева, пробѣжалъ оставленную имъ тетрадку. Въ ней бѣглыми штрихами было намѣчено тó, чтo составило потомъ содержаніе „Наканунѣ“. Разсказъ, впрочемъ, не былъ доведенъ до конца и обрывался круто. Каратѣевъ, во время своего пребыванія въ Москвѣ, влюбился въ одну дѣвушку. которая отвѣчала ему взаимностью; но, познакомившись съ болгариномъ Катрановымъ (лицомъ, какъ я узналъ впослѣдствіи, нѣкогда весьма извѣстнымъ и до сихъ поръ не забытымъ на своей родинѣ)—полюбила его и уѣхала съ нимъ въ Болгарію, гдѣ онъ вскорѣ умеръ.— Исторія этой любви была передана пскренно — хотя немѣло. Каратѣевъ, дѣйствительно, не былъ рождѣнъ литераторомъ. Одна только сцена, именно: поѣздка въ Царицыно, была набросана довольно живо — и я въ моемъ рОмѣѣ сохранилъ ея главныя черты. Правда, въ то время въ моей головѣ вращались другие образы: я собирался писать „Рудина“: но та задача, которую я потомъ постарался выполнить въ „Наканунѣ“, изрѣдка возникала передо мною. Фигура главной геропни, Елены, тогда еще ножаго типа въ русской жизни, довольно ясно обрисовывалась въ моемъ воображеніи; но недоставало героя, такого лица, которому Елена, при ея еще смутномъ, хотя спільномъ стремленийъ къ свободѣ, могла предаться Прочтя тетрадку Каратѣева, я невольно воскликнулъ: „вотъ тотъ герой, котораго я искалъ!“ — Между тогдашними русскими такого еще не было. Когда на слѣдующій день я увидѣлъ Каратѣева, я не только подтвердилъ ему мое рѣшеніе исполнить его просьбу — но и поблагодарилъ его за то,

— ХІІІ —

что онъ вывелъ меня изъ затрудненія и внесъ лучъ свѣта
въ мои, еще до тѣхъ поръ темныя, соображенія и измыш-
ленія. Каратѣевъ этому обрадовался и, повторить еще
разъ: „не дайте этому всему умереть“, — уѣхалъ на служ-
бу въ Крымъ, откуда онъ, къ глубокому моему сожалѣнью,
не вернулся. Предчувствія его сбылись. Онъ умеръ отъ
тифа на стоянкѣ близъ Гнилого-Моря, гдѣ было помѣще-
но—въ земляникахъ — наше орловское ополченіе, не ви-
давшее во все время войны ни одного непріятеля и тѣмъ
не менѣе потерявшее отъ различныхъ болѣзней около по-
ловины своихъ людей. Я, однако, отложилъ исполненіе
своего обѣщанія: я занялся другой работой; кончивши
„Рудина“, — я принялся за „Дворянское гнѣздо“; и толь-
ко зимою, съ 58-го на 59-й годъ, очутившись снова въ
той же деревнѣ и въ той же обстановкѣ, какъ и во время
моего знакомства съ Каратѣевымъ, я почувствовалъ, что
уснувшія впечатлѣнія зашевелились; я отыскалъ, я пере-
челъ его тетрадку; отступившіе на второй планъ образы
выступили снова на первый—и я тотчасъ же принялся за
перо. Нѣкоторымъ изъ моихъ знакомыхъ тогда же стало
извѣстнымъ все то, что я теперь разсказалъ; — но я счи-
таю своей обязанностью нынѣ, при окончательномъ изда-
ніи моихъ романовъ, подѣлиться этимъ и съ публикой, и
тѣмъ заплатить хотя позднюю дань памяти моего обѣднаго
молодого друга.

И вотъ какимъ образомъ болгаринъ сдѣлался героемъ
моего романа. А гг. критики дружно упрекали меня въ
дѣланности и безжизненности этого лица, удивлялись мо-
ей странной затѣѣ выбрать именно болгарина, спрашива-
ли: почему? съ какой стати? какой смысл? — Дарчикъ
просто открывался—но я не началъ тогда нужнымъ вхо-
дить въ дальнѣйшія объясненія.

Объ „Отцахъ и Дѣтяхъ“, кажется, нѣтъ нужды гово-
рить подробно: этому роману посвящена цѣлая глава мо-
ихъ „Литературныхъ и житейскихъ Воспоминаній“. —За-
мѣчу одно: вотъ уже семнадцать лѣть прошло со времени
появленія „Отцовъ и Дѣтей“; а, сколько можно судить,
взглядъ критики на это произведеніе все еще не устано-
вился—и не далѣе какъ въ прошломъ году я, по поводу
Базарова, могъ прочесть въ одномъ журналѣ, что я не что

— XIV —

иное, какъ „башни-бузукъ, добивающій не имъ ране-
ныхъ“.—Правда, это сказалъ тотъ самый г. Антоновичъ,
который, вскорѣ послѣ появленія „Отцовъ и Дѣтей“, ут-
вердѣлъ, что г. Аскоченскій предвоѣхитилъ содержаніе
моего романа.

„Дымъ“, хотя успѣхъ имѣть довольно значительный,
однако возбудилъ противъ меня большое негодованье.
Особенно сильны были упрѣки въ недостатки патріотизма,
въ оскорбленіи родного края и т. и. Опять появились эпи-
граммы. Самъ Е. Н. Тютчевъ—дружбой котораго я всегда
гордился и горжусь донынѣ — счёлъ нужнымъ написать
стихотвореніе, въ которомъ оплакивалъ ложную дорогу,
избранную мною. Оказалось, что я одинаково, хотя съ
различныхъ точекъ зрѣнія, оскорбилъ и правую, и лѣвую
сторону нашей читающей публики. Я нѣсколько усом-
нился въ самомъ себѣ и умолкъ на нѣкоторое время.

Что же касается до „Нови“—то, я полагаю, не для
чего настаивать на томъ, какимъ дружнымъ осужденіемъ
было встрѣчено это мое послѣднее, столь трудно достав-
шееся мнѣ произведеніе. За исключеніемъ двухъ, трехъ
отзывовъ—писанныхъ, не печатныхъ,—я ни отъ кого не
слышалъ ничего, кромѣ хулы. Сперва увѣряли, что я все
это выдумалъ: что живя почти постоянно за границей, я
потерялъ всякое пониманіе русской жизни, русскаго че-
ловѣка: что одно лишь мелкое самолюбіе да склонность
къ популярничанью водили моимъ перомъ: одинъ журна-
листъ поспѣшилъ объявить, что всякий порядочный чело-
вѣкъ долженъ непремѣнно плюнуть на мою книгу и туть
же попрать её ногами*). А потомъ, послѣ названаго про-
цесса, оправдавшаго большую часть того, чтобазывали
моими выдумками, судьи мои принялись толковать дру-
гое: будто я самъ чуть ли не участвовалъ въ тѣхъ необла-
готанъренныхъ замыслахъ, и ужъ конечно зналъ о нихъ,
ибо въ противномъ случаѣ—какъ бы могъ я предвидѣть и

*) Одинъ рецензентъ пошелъ еще далѣе. Но поводу нѣкоторыхъ статей о перерывахъ „Нови“, — появившихся за границей, онъ произнесъ следующее иерархіе: «пускай иностранные о немъ статьи пишутъ; а мы также плюнуть на него не хотимъ». — Эта скупость, ищумаешь!

— XV —

предсказать заранѣе?¹ и т. д. и п. д. — Все это потом пришло по немногу въ равновѣсіе; и во время моего постѣдняго пребыванія въ Россіи, я могу убѣдиться, что, не отступая отъ нѣкоторыхъ, несомнѣнно справедливыхъ обвиненій, главнымъ образомъ основанныхъ на моемъ уделеніи отъ родины, большинство моихъ соотечественниковъ не считаетъ мой послѣдній романъ вполне безполезнымъ или вреднымъ, или достойнымъ одного презрѣнія.

Такъ и оправдались на мнѣ слова покойнаго Бѣлинскаго, которые онъ часто любилъ повторять: „всякій человѣкъ рано или поздно попадаетъ на свою полочку“.

„Was ist der langen Rede kurzer Sinn?“ — Къ чему клонится вся эта рѣчь? спросить, пожалуй, иной читатель. — Во-первыхъ — къ оправданію того намѣренія, которое было выражено мною въ первыхъ же строкахъ настоящаго предисловія: — а во-вторыхъ, къ слѣдующему выводу, вношенному мнѣ многолѣтнимъ опытомъ: критика наша, особенно въ послѣднее время, не можетъ предъявить притязанія на непогрѣшимость — и тотъ писатель, кто слушается ея одной, — подвергается опасности испортить свое даровательніе. Главный ся грѣхъ состоитъ въ томъ, что она не свободна. Не могу кстати невысказать своего мнѣнія о „безсознательномъ и сознательномъ творчествѣ“, о „предвзятыхъ идеяхъ и тенденціяхъ“, о „пользѣ объективности, непосредственности и нанвности“ — обо всѣхъ этихъ „жалкихъ“ словахъ, которые, изъ какихъ бы авторитетныхъ усть онѣ ни исходили, всегда казались мнѣ общими мѣстами, ходячей риторической монетой, которая потому только не считается за фальшивую, что ее слишкомъ многіе принимаютъ за настоящую. Всякій писатель, не лишенный таланта—(это, конечно, первое условіе)—всякій писатель, говорю, старается прежде всего вѣрно и живо воспроизводить впечатлѣнія, вынесенные имъ изъ собственной и чужой жизни, всякій читатель имѣть право судить, насколько онъ въ этомъ успѣлъ, и тѣлѣ ошібся; — но кто имѣть право указывать ему, какія именно впечатлѣнія годятся въ литературу, и какія нѣтъ? Коли онъ правдив—значитъ, онъ правъ: а коли у него нѣтъ таланта—никакая „объективность“ ему не поможетъ. У насъ теперь развелись сочинители, которые сами почитаютъ себя „без-

— XVI —

сознательными творцами" — и выбирают все „жизненные“ сюжеты; а между тѣмъ насквозь проникнуты именно этой злополучной „тенденцией“. — Всѣмъ извѣстно изреченіе: поэтъ мыслилъ образами: это изреченіе совершенно неоспоримо и вѣрно; — но на какомъ основаніи? Вы, его критикъ и судья, дозволяете ему образно воспроизводить картину природы, чтο ли, народную жизнь, цѣльную натуру—(вотъ еще жалкое слово!); — а коснись онъ чего-нибудь смутнаго, психологически-сложнаго, даже болѣзнен-наго—особенно если это не частный фактъ, а выдвинуто изъ глубины нѣдръ своихъ тою же самой народной, общес-ственной жизнью,—вы кричите: стой! это никуда не годится, это—рефлексія, предвзятая идее, это—политика! публицистика! — Вы утверждаете, что у публициста и у поэта задачи разныя.... Нѣтъ! Онѣ могутъ быть совершенно одинаковы у обоихъ; только публицистъ смотритъ на нихъ глазами публициста; а поэтъ — глаз ми поэта. Въ дѣлѣ искусства вопросъ: какъ? — важнѣе вопроса: чтο? Если всё отвергаемое вамъ — образомъ, замѣтьте: образомъ — ложится въ душу писателя — то съ какой стати вы заподàзриваете его намѣренія, почему выталкиваете его вонъ изъ того храма, гдѣ на разубранныхъ алтаряхъ воз-сѣдаютъ жрецы „безсознательнаго“ искусства — на алта-ряхъ, передъ которыми курится өиміамъ, часто зажен-ный собственными руками этихъ самыхъ жрецовъ? — По-вѣрьте: талантъ настоящій — никогда не служить посто-роннимъ цѣлямъ и въ самомъ себѣ находить удовлетворе-ніе; окружающая его жизнь даетъ ему содержаніе — онъ является ея сосредоточеннымъ отраженіемъ; но онъ такъ же мало способенъ написать панегирикъ, какъ и паск-виль.... Въ концѣ-концовъ — это ниже его. Подчиниться заданной тэмѣ или проводить программу—могутъ только тѣ, которые другого, лучшаго не умѣютъ.

Н. Т.

Парижъ.— Августъ, 1879.

I.

— Что, Петр? не видать еще? спрашивалъ, 20-го мая 1859 года, выходя безъ шапки на низкое крылечко постоянаго двора на *** шоссе, баринъ лѣтъ сорока съ небольшимъ, въ запыленномъ пальто и клѣтчатыхъ панталонахъ, у своего слуги, молодого и щекастаго малаго съ бѣловатымъ пухомъ на подбородкѣ и маленькими тусклыми глашенками.

Слуга, въ которомъ все: и бпрюзовая сережка въ ухѣ, и напомаженные разноцвѣтные волосы, и учтивыя тѣлодвиженія, словомъ, все изобличало человѣка новѣшаго, усовершенствованнаго поколѣнія, посмотрѣлъ снисходительно вдоль дороги и отвѣтствовалъ: „никакъ нѣтъ-съ, не видать“.

— Не видать? повторилъ баринъ.

— Не видать, вторично отвѣтствовалъ слуга.

Баринъ вздохнулъ и присѣлъ на скамеечку Познакомимъ съ нимъ читателя, пока онъ сидитъ, подогнувши подъ себя ножки и задумчиво поглядывая кругомъ.

Зовутъ его Николаемъ Петровичемъ Кирсановымъ. У него въ пятнадцати верстахъ отъ постоянаго дворика хороешь имѣніе въ двѣсти душъ, или, какъ онъ выражается,

*

4]

РОМАНЫ.

съ тѣхъ поръ какъ размежевался съ крестьянами и завель
„ферму“, —въ двѣ тысячи десятинъ земли. Отецъ его, боев
вой генералъ 1812 года, полуграмотный, грубый, но не
злой, русскій человѣкъ, всю жизнь свою тянулъ лямку,
командовалъ сперва бригадой, потомъ дивизіей, и постоянно
жилъ въ провинціи, гдѣ въ сніу своемъ чина играль до-
вольно значительную роль. Николай Петровичъ родился
на югѣ Россіи, подобно старшему своему брату Павлу, о
которомъ рѣчъ впереди, и воспитывался до четырнадцати-
летняговозраста дома, окруженный дешевыми гувернёрами,
развязными, но подобострастными адъютантами и прочими
полковыми и штабными личностями. Родительница его, изъ
фамиліи Колязиныхъ, въ дѣвицахъ Agathe, а въ генераль-
шахъ Агафоклея Кузьмшишна Кирсанова, припадлежала
къ числу „матушекъ-командиршъ“, носила пышные чел-
цы и шумныя шелковыя платья, въ церкви подходила
первая ко кресту, говорила громко и много, допускала
дѣтей утромъ къ ручкѣ, на ночь ихъ благословляла, —сло-
вомъ, жила въ свое удовольствіе. Въ качествѣ генераль-
скаго сына, Николай Петровичъ—хотя не только не отли-
чался храбростью, но даже заслужилъ прозвище трусиш-
ки — долженъ былъ, подобно брату Павлу, поступить въ
военную службу; но онъ переломилъ себѣ ногу въ самый
тотъ день, когда уже прибыло извѣстіе объ его опредѣле-
ніи и, пролежавъ два мѣсяца въ постели, на всю жизнь
остался „хроменький“. Отецъ махнулъ на него рукой и
пустилъ его по штатской. Онъ повезъ его въ Петербургъ,
какъ только ему минулъ восемнадцатый годъ, и помѣстилъ
его въ университетъ. Кстати братъ его о-ту-пору вышелъ
офицеромъ въ гвардейскій полкъ. Молодые люди стали
жить вдвоемъ, на одной квартире, подъ отдаленнымъ над-
зоромъ двоюроднаго дяди съ материнской стороны, Ильи Ко-
лязина, важнаго чиновника. Отецъ ихъ вернулся къ своей
дивизіи и къ своей супругѣ, и лишь изрѣдка присылалъ сы-

ОТЦЫ И ДЭТЫ.

[5]

новьямъ большія четвертушки сѣрой бумаги, испещренныя
размашистымъ писарскимъ почеркомъ. На концѣ этихъ
четвертушекъ красовались, старательно окруженныя „вы-
крутасами“ слова: „Піотръ Кирсанофъ, генералъ-маіоръ“.
Въ 1835 году Николай Петровичъ вышелъ изъ университета
кандидатомъ, и въ томъ же году генералъ Кпрсановъ,
уволенный въ отставку за неудачный смотрѣ, пріѣхалъ въ
Петербургъ съ женою на житье. Онъ нанялъ было домъ у
Таврическаго сада и записался въ англійскій клубъ, но
внезапно умеръ отъ удара. Агаоклея Кузьминшна скоро
за нимъ послѣдовала: она не могла привыкнуть къ глухой
столичной жизни; тоска отставного существованья ее за-
грызла. Между тѣмъ, Николай Петровичъ успѣлъ, еще при
жизни родителей и къ немалому ихъ огорченію, влюбиться
въ дочку чиновника Преполовенскаго, бывшаго хозяина
его квартиры, миловидную и, какъ говорится, развптую
дѣвицу: она въ журналахъ читала серіозныя статьи въ от-
дѣлѣ „Наукъ“. Онъ женился на ней, какъ только минцѣ
срокъ траура и, покинувъ министерство удѣловъ, куда по
протекціи отецъ его записалъ, блаженствовалъ со своею
Машей сперва на дачѣ около Лѣсного института, потомъ
въ городѣ, въ маленькой и хорошенькой квартирѣ, съ чи-
стою лѣстницей и холодноватою гостиной, наконецъ—въ
деревень, гдѣ онъ поселился окончательно, и гдѣ у него въ
скоромъ времени родился сынъ, Аркадій. Супруги жили
очень хорошо и тихо: они почти никогда не разставались,
читали вмѣстѣ. Играли въ четыре руки на фортепіано, пѣли
дуэты; она сажала цвѣты и наблюдала за птичнымъ дво-
ромомъ, онъ изрѣдка юстилъ на охоту и занимался хозяй-
ствомъ, а Аркадій рослъ да росъ — тоже хорошо и тихо.
Десять лѣтъ прошло какъ сонъ. Въ 47-мъ году жена Кир-
санова скончалась. Онъ едва вынесъ этотъ ударъ, посѣ-
дѣлъ въ нѣсколько недѣль; собрался-было за границу, что-
бы хотя немного разсѣяться... но тутъ насталъ 48-й годъ.

6]

РОМАНЫ.

Онъ поневолѣ вернулся въ деревню и послѣ довольно продолжительнаго бездѣствія занялся хозяйственными преобразованіями. Въ 55-мѣ году онъ повезъ сына въ университетъ; прожилъ съ нимъ три зимы въ Петербургѣ, почти никуда не выходя и стараясь заводить знакомства съ молодымъ товарищами Аркадія. На послѣднюю зиму онъ пріѣхать не могъ,— и вотъ, мы видимъ его, въ маѣ мѣсяцѣ 1859 года, уже совсемъ сѣдого, пухленькаго и немногого сгорѣленнаго: онъ ждетъ сына, получившаго, какъ нѣкогда онъ самъ, званіе кандидата.

Слуга, изъ чувства приличія, а можетъ-быть и не желая остаться подъ барскимъ глазомъ, зашелъ подъ ворота и закурилъ трубку. Николай Петровичъ поникъ головой и началъ глядѣть на ветхія ступеньки крылечка: крупный, пестрый цыпленокъ степенно расхаживалъ по нимъ, крѣпко стуча своиими большими желтыми ногами; запачканная кошка недруже.любно посматривала на него, жеманно прикорнувъ на перила. Солнце пекло: изъ полутемныхъ сѣней постоялаго дворика несло занахомъ теплаго ржаного х.гѣба. Замечтался нашъ Николай Петровичъ. „Сынъ.... кандидатъ.... Аркаша....“ безпрестанно вертѣлось у него въ головѣ; онъ пытался думать о чемъ-нибудь другомъ, и опять возвращались тѣ же мысли. Вспомнилась ему покойница жена.... „Не дождалась!“ шепнулъ онъ уныло.... Толстый сизый голубь прилетѣлъ на дорогу и поспѣшно отправился пить въ лужицу возлѣ колодца. Николай Петровичъ сталъ глядѣть на него, а ухо его уже ловило стукъ приближающихся колесъ....

— Никакъ они йдутъ-ст., доложилъ слуга, вынырнувъ изъ-подъ воротъ.

Николай Петровичъ вскочилъ и устремился глаза вдоль дороги. Покажался тарантасъ, запряженный тройкой ямскихъ лошадей; въ тарантасъ мелькнулъ околышъ студентской фуражки, знакомый очеркъ дорогого лица....

ОТЦЫ И ДЪТП.

[7]

— Аркаша! Аркаша! закричалъ Кирсановъ, и побѣ-
жалъ, и замахалъ руками.... Нѣсколько мгновеній спустя,
его губы уже прильнулъ къ безбородой, запыленной и за-
горѣлой щекѣ молодого кандидата.

II.

— Дай же отряхнуться, папаша, говорилъ нѣсколько
сиплымъ отъ дороги, но звонкимъ юношескимъ голосомъ
Аркадій, весело отвѣчая на отцовскія ласки, — я тебя всего
запачкаю.

— Ничего, ничего, твердилъ, умиленно улыбаясь, Ни-
колай Петровичъ, и раза два ударилъ рукою по воротнику
сыновней шинели и по собственному пальто. — Покажи-ка
себя, покажи-ка, прибавилъ онъ, отодвигаясь, и тотчасъ
же пошелъ торопливыми шагами къ постоянлу двору,
приговаривая: „вотъ сюда, сюда, да лошадей поскорѣе“.

Николай Петровичъ казался гораздо встревоженнѣе сво-
его сына; онъ словно потерялся немного, словно робѣлъ.
Аркадій остановилъ его.

— Папаша, сказалъ онъ, позволь познакомить тебя съ
моимъ добрымъ пріятелемъ, Базаровымъ, о которомъ я тебя
такъ часто писалъ. Онъ такъ любезенъ, что согласился
погостить у насъ.

Николай Петровичъ быстро обернулся и, подойдя къ че-
ловѣку высокаго роста въ длинномъ балахонѣ съ кистями,
только что вылѣзшему изъ тарантаса, крѣпко стиснулъ его
обнаженную, красную руку, которую тотъ не съ-разу ему
подалъ.

— Душевно радъ, началъ онъ,—и благодаренъ за доб-
рое намѣреніе посѣтить насъ; надѣюсь... позвольте узнать
ваше имя и отчество?

— Евгеній Васильевъ, отвѣчалъ Базаровъ лѣнчивымъ, но
мужественнымъ голосомъ, и отвернувъ воротникъ балахо-

8]

РОМАНЫ.

на, показалъ Николаю Петровичу все свое лицо. Длинное
и худое, съ широкимъ лбомъ, кеверху и лоскимъ, кинзу за-
остреннымъ носомъ, большими зеленоватыми глазами и ви-
сячими бакенбардами песочнаго цвѣта, оно оживлялось
спокойной улыбкой и выражало самоуверенность и умъ.

— Надѣюсь, любезнѣйшій Евгеній Васильичъ, что вы
не соскучитесь у пасъ, продолжалъ Николай Петровичъ.

Тонкія губы Базарова чуть тронулись; но онъ ничего
не отвѣчалъ и только приподнялъ фуражку. Его темнобѣ-
локурые волосы, длинные и густые, не скрывали крупныхъ
вынуклостей просторнаго черепа.

— Такъ какъ же, Аркадій, заговорилъ опять Николай
Петровичъ, оборачиваясь къ сыну,—сейчасъ закладывать
лошадей, чтó ли? Или вы отдохнуть хотите?

— Дома отдохнемъ, папаша; вели закладывать.

— Сейчасъ, сейчасъ, подхватилъ отецъ.—Эй, Петръ,
слышишь? Распорядитесь, братецъ, поживѣе.

Петръ, который въ качествѣ усовершенствованнаго слу-
ги не подошелъ къ ручкѣ барича, а только издали покло-
нился ему, снова скрылся подъ воротами.

— Я здѣсь съ коляской, но и для твоего тарантаса есть
тройка, хлопотливо говорилъ Николай Петровичъ, между
тѣмъ какъ Аркадій пилъ воду изъ желѣзнаго ковшика,
принесенного хозяйкой постоялаго двора, а Базаровъ за-
курилъ трубку и подошелъ къ ямщину, отпрягавшему ло-
шадей:—только коляска двухмѣстная, и вотъ я не знаю,
какъ твой пріятель....

— Онъ въ тарантасть поѣдеть, перебилъ вполголоса Ар-
кадій.—Ты съ нимъ, пожалуйста, не церемонься. Онъ чу-
десный малый, такой простой—ты увидишь.

Кучеръ Николая Петровича вывелъ лошадей.

— Ну, поворачивайся, толстобородый! обратился База-
ровъ къ ямщину.

— Слышь, Митюха, подхватилъ другой, тутъ же стояв-

ОТЦЫ И ДЭТИ.

[9

шій ямщикъ съ руками, засунутыми въ заднія прорѣхи
тулупа, — баршшъ-то тебя какъ прозваль? Толстобородый и
есть.

Митюха только шапкой тряхнулъ и потащилъ возьми съ
потной коренной.

— Живѣй, живѣй, ребята, подсобляйте, воскликнулъ
Николай Петровичъ,— на водку будетъ!

Въ нѣсколько минутъ лошади были заложены; отецъ съ
сыномъ помѣстились въ коляски; Петръ взобрался на коз-
лы; Базаровъ вскочилъ въ тарантасть, уткнулся головой въ
кожанную подушку,— и оба оккупажа покатились.

ШШ.

— Такъ вотъ какъ, наконецъ ты кандидатъ и домой
пріѣхалъ, говорилъ Николай Петровичъ, потрогивая Ар-
кадія то по плечу, то по колѣну.—Наконецъ!

— А чтобъ дня? Здоровъ? спросилъ Аркадій, которому,
несмотря на искреннюю, почти дѣтскую радость, его на-
полнявшую, хотелось поскорѣе переступить разговоръ съ
настроенія взволнованнаго на обыденное.

— Здоровъ. Онъ хотелъ было выѣхать со мной къ тебе
на встрѣчу, да почему-то раздумалъ.

— А ты долго меня ждалъ? спросилъ Аркадій.

— Да часовъ около пяти.

— Добрый папаша!

Аркадій живо повернулся къ отцу и звонко поцѣловалъ
его въ щеку. Николай Петровичъ тихонько засмѣялся.

— Какую я тебя славную лошадь приготовилъ! началъ
онъ: — ты увидишь. II комната твоя оклеена обоями.

— А для Базарова комната есть?

— Найдется и для него.

— Пожалуйста. папаша, приласкай его. Я не могу те-
бѣ выразить, до какой степени я дорожу его дружбой.

10

РОМАНЫ.

— Ты недавно съ нимъ познакомился?

— Недавно.

— То-то прошлою зимой я его не видалъ. Онъ чѣмъ занимается?

— Главный предметъ его—естественныя науки. Да онъ все знаетъ. Онъ въ будущемъ году хочетъ держать на доктора.

— А! онъ по медицинскому факультету, замѣтилъ Николай Петровичъ и помолчалъ.—Петръ, прибавилъ онъ и протянулъ руку,—это, никакъ, наши мужики йдутъ?

Петръ глянулъ въ сторону, куда указывалъ баринъ. Нѣсколько телѣгъ, запряженныхъ разнуданными лошадьми, шибко катились по узкому проселку. Въ каждой телѣгѣ сидѣло по одному, много по два мужика въ тулупахъ на распашку.—Точно такъ-съ, промолвилъ Петръ.

— Куда это они йдутъ, въ городъ, чтобъ?

—Полагать надо, что въ городъ. Въ кабакъ, прибавилъ онъ презрительно и слегка паконился къ кучеру, какъ бы ссылаясь на него. Но тотъ даже не пошевельнулся: это былъ человѣкъ стараго закала, не раздѣлявшій новѣшшихъ возврѣній.

— Хлопоты уменя бойшія съ мужиками въ нынѣшнемъ году, продолжалъ Николай Петровичъ, обращаясь къ сыну. Не платятъ оброка. Что ты будешь дѣлать?

— А своими наемными работниками ты доволенъ?

— Да, процѣдили сквозь зубы Николай Петровичъ. — Подбываютъ пхъ, вотъ чтобѣ да: ну, и настоящаго старанія все еще нѣту. Сорную портятъ. Пахали, впрочемъ, ничего. Перемелется — мука будетъ. Да развѣ тебя теперь хозяйство занимаетъ?

— Тѣни нѣтъ у васъ, вотъ чтоб горе, замѣтилъ Аркадій, не отвѣчая на послѣдній вопросъ.

— Я съ сѣверной стороны надъ балкономъ большую

ОТЦЫ И ДЭТИ.

[11]

маркизу придѣлалъ, промолвилъ Николай Петровичъ; — теперь и объдать можно на воздухѣ.

— Что-то на дачу больно похоже будетъ... а впрочемъ, это все нустяки. Какой за то здѣсь воздухъ! Какъ славно пахнуть! Право, мнѣ кажется, нигдѣ въ мірѣ такъ не пахнетъ, какъ въ здѣшнихъ краяхъ! Да и небо здѣсь...

Аркадій вдругъ остановился, бросилъ косвенный взглядъ назадъ и умолкъ.

— Конечно, замѣтилъ Николай Петровичъ,—ты здѣсь родился, тебя все должно казваться здѣсь чѣмъ-то особеннымъ...

— Ну, папаша, это все равно, гдѣ бы человѣкъ ни родился.

— Однако...

— Нѣтъ, это совершенно все равно.

Николай Петровичъ посмотрѣлъ сбоку на сына, и кояска проѣхала съ полверсты, прежде чѣмъ разговоръ возобновился между ними.

— Не помню, писалъ ли я тебя, началъ Николай Петровичъ,—твоя бывшая пянюшка, Егоровна, скончалась.

— Неужели? Бѣдная старуха! А Прокофьичъ живъ?

— Живъ и нисколько не измѣнился. Все также брюзжить. Вообще ты большихъ перемѣнъ въ Марынѣ не найдешь.

— Прикащикъ у тебя все тотъ же?

— Вотъ развѣ что прикащика я смѣнилъ. Я рѣшился не держать больше у себя вольноотпущенныхъ, бывшихъ дворовыхъ, или, по крайней мѣрѣ, не поручать имъ никакихъ должностей, гдѣ есть отвѣтственность. (Аркадій указалъ глазами на Петра). Il est libre, en effet, замѣтилъ вполголоса Николай Петровичъ,—но вѣдь онъ—камердинеръ. Теперь у меня прикащикъ изъ мѣщанъ: кажется, дѣльный малый. Я ему назначилъ двѣсти пятьдесятъ рублейъ въ годъ. Впрочемъ, прибавилъ Николай Петровичъ,

12]

РОМАНЫ.

потирая лобъ и брови рукою, чтó у него всегда служило
признакомъ внутренняго смущенія,—я тебѣ сейчасъ ска-
залъ, что ты не найдешь перемѣнъ въ Марьинѣ.... Это не
совсѣмъ справедливо. Я считаю своптъ долгомъ предва-
рить тебя, хотя....

Онъ запнулся на мгновенье и продолжалъ уже по фран-
цузски.

— Строгій моралистъ найдеть мою откровенность неу-
мѣстною, но, вOPERVЫХЪ, это скрыть нельзя, а вовторыхъ,
тебѣ извѣстно, у меня всегда были особенные принципы
насчетъ отношеній отца къ сыну. Впрочемъ, ты, конечно,
будешь въ правѣ осудить меня. Въ мои лѣта.... Словомъ,
эта.... эта дѣвушка, про которую ты, вѣроятно, уже слы-
шалъ....

— Овиччка? развязно спросилъ Аркадій.

Николай Петровичъ покраснѣлъ. — Не называй ея по-
жалуйста, громко.... Ну да... она теперь жветъ у меня.
Я ее помѣстилъ въ домъ.... тамъ былъ двѣ небольшія ком-
натки. Впрочемъ, это все можно перемѣнить.

— Помилуй, папаша, зачѣмъ?

— Твой пріятель у насъ гостить будетъ.... неловко....

— На счетъ Базарова ты, пожалуйста, не безпокойся.
Онъ выше всего этого.

— Ну, ты, наконецъ, — проговорилъ Николай Петро-
вичъ.—Флишелекъ-то плохъ—вотъ бѣда.

— Помилуй, папаша, подхватилъ Аркадій, ты какъ буд-
то извѣняешься: какъ тебѣ не совѣстно.

— Конечно, мнѣ должно быть совѣстно, отвѣчалъ Ни-
колай Петровичъ, все болѣе и болѣе краснѣя.

— Полно, папаша, полно, сдѣлай одолженіе! — Аркадій
ласково улыбнулся. „Въ чемъ извиняется!“ подумалъ онъ
про себя, и чувство снисходительной нѣжности къ доброму
и мягкому отцу, смѣшанное съ ощущеніемъ какого-то
тайнаго превосходства, наполнило его душу. — Перестань,

ОТЦЫ И ДЭТЫ.

[13]

пожалуйста, повторилъ онъ еще разъ, невольно наслаждаясь сознаніемъ собственной развитости и свободы.

Николай Петровичъ глянулъ на него изъ подъ-пальцевъ руки, которою онъ продолжалъ тереть себе лобъ, и что-то кольнуло его въ сердце... Но онъ тутъ же обвинилъ себя.

— Вотъ это ужъ наши поля пошли, проговорилъ онъ послѣ долгаго молчанія.

— А это впереди, кажется, нашъ лѣсъ? спросилъ Аркадій.

— Да, нашъ. Только я его продажь. Въ нынѣшнемъ году его свозить будуть.

— Зачѣмъ ты его продалъ?

— Деньги были нужны; притомъ же эта земля отходить къ мужикамъ.

— Которые тебя оброка не платятъ?

— Это ужъ ихъ дѣло; а впрочемъ, — будутъ же они когда-нибудь платить.

— Жаль лѣса, замѣтилъ Аркадій и сталъ глядѣть кругомъ.

Мѣста, по которымъ они проѣзжали, не могли назваться живописными. Поля, все поля, тянулись вплоть до самаго небосклона, то слегка вздымаясь, то опускаясь снова; кое-гдѣ виднѣлись небольшіе лѣса, и, усѣянные рѣдкимъ и низкимъ кустарникомъ, вылись овраги, напоминая глазу ихъ собственное изображеніе на старинныхъ планахъ Екатерининскаго времени. Попадались и рѣчи съ обрытыми берегами, и крошечные пруды съ худыми плотинами, и деревеньки съ низкими избенками подъ темными, часто до половины разметанными крышами, и покривившіеся молотильные сарайчики съ плетеными изъ хвороста стѣнами и зѣвающими воротищами возлѣ опустѣлыхъ гуменъ, и церкви, то крипичныя съ отвалѣвшеюся кое-гдѣ штукатуркой, то деревянныя съ наклонившимися креста-

14]

РОМАНЫ.

ми и разоренными кладбищами. Сердце Аркадія понемно-
гу сжималось. Какъ нарочно, мужички встрѣчались все
обтерханные, на плохихъ клячонкахъ; какъ нищіе въ лох-
мотьяхъ, стояли придорожныя ракиты съ ободранною ко-
рой и обломанными вѣтвями; исхудалыя, шершавыя, слов-
но обглоданныя, коровы жадно щипали траву по канавамъ.
Казалось, онъ только что вырвались изъ чьихъ-то гроз-
ныхъ, смертоносныхъ когтей — и, вызванный жалкимъ ви-
домъ обезопленныхъ животныхъ, среди весенняго красна-
го дня, вставалъ бѣлый призракъ безотрадной, безконеч-
ной зимы съ ея метелями, морозами и снѣгами... „Нѣтъ,
подумалъ Аркадій, не богатый край этотъ, не поражаетъ
онъ ни довольствомъ, ни трудолюбіемъ; нельзя, нельзя ему
такъ остаться, преобразованія необходимы... но какъ ихъ
исполнить, какъ приступить?....“

Такъ размышлялъ Аркадій... а пока онъ размышлялъ,
весна брала свое. Все кругомъ золотисто зеленѣло, все ши-
роко и мягкко волновалось и лоснилось подъ тихимъ дыха-
ніемъ теплаго вѣтерка, все—деревья, кусты и травы; по-
всюду нескончаемыми, звонкими струйками заливались
жаворонки; чибисы то кричали, віясь надъ низменными
лугами, то молча перебѣгали по кочкамъ; красиво чернѣя
въ нѣжной зелени еще низкихъ яровыхъ хлѣбовъ, гуляли
грачи; они пропадали во ржи, уже слегка побѣлѣвшей,
лишь изрѣдка выказывались ихъ головы въ дымчатыхъ ея
волнахъ. Аркадій глядѣлъ. глядѣлъ, и понемногу осла-
бѣвая, исчезали его размышленія... Онъ сбросилъ съ себя
шинель, и такъ весело, такимъ молоденькимъ мальчикомъ
посмотрѣлъ на отца, что тотъ опять его обнялъ.

— Теперь ужъ недалеко, замѣтилъ Николай Петро-
вичъ,— вотъ стойтъ только на эту горку подняться, и домъ
будеть видѣнъ. Мы заживѣмъ съ тобой на славу, Аркаша;
ты мнѣ помогать будешь по хозяйству, если только это те-
бѣ не наскучить. Намъ надобно теперь тѣсно сойтись другъ

ОТЦЫ И ДЭТП.

{15

съ другомъ, узнать другъ друга хорошенько, не правда
ли?

— Конечно, промолвилъ Аркадій: — но чтó за чудный
день сегодня!

— Для твоего приѣзда, душа моя. Да, весна въ полномъ
блескѣ. А впрочемъ, я согласенъ съ Пушкинымъ — пом-
нишь, въ Евгеніѣ Онѣгинѣ:

Какъ грустно мнѣ твое явление,
Весна, весна, пора любви!
Какое...

— Аркадій! раздался изъ тарантаса голосъ Базарова: —
пришли мнѣ спичку, нечѣмъ трубку раскурить.

Николай Петровичъ умолкъ, а Аркадій, который на-
чалъ-было слушать его не безъ нѣкотораго изумленія, но и
не безъ сочувствія, поспѣшилъ достать изъ кармана сере-
брянную коробочку со спичками и послалъ ее Базарову съ
Петромъ.

— Хочешь сигарку? закричалъ опять Базаровъ.

— Давай, отвѣчалъ Аркадій.

Петръ вернулся къ коляскѣ и вручилъ ему вмѣстѣ съ коробочкой толстую, черную сигарку, которую Аркадій немедленно закуршилъ, распространяя вокругъ себя такой крѣпкій и кислый запахъ заматерѣлаго табаку, что Николай Петровичъ, отроду не куривший, поневолѣ, хотя незамѣтно, чтобы не обидѣть сына, отворачивалъ нось.

Четверть часа спустя оба экипажа остановились передъ
крыльцомъ новаго деревяннаго дома, выкрашеннаго сѣрою
краской и покрытаго желѣзною, красною крышей. Это и
было Марьино, Новая-Слободка тожъ, или по крестьян-
скому наименованью, Бобылій-Хуторъ.

IV.

Толпа дворовыхъ не высыпала на крыльце встрѣчать
господъ; показалась всего одна дѣвочка лѣтъ двѣнадцати,

16]

РОМАНЫ.

а вслѣдъ за ней вышелъ изъ дому молодой парень, очень похожій на Петра, одѣтый въ сѣрую ливрейную куртку съ бѣлымцем гербовыми пуговицами, слуга Павла Петровича Кирсанова. Онъ молча отворилъ дверцу коляски и отстегнулъ фартукъ тарантаса. Николай Петровичъ съ сыномъ и съ Базаровымъ отправились черезъ темную и почти пустую залу, изъ-за двери которой мелькнуло молодое женское лицо, въ гостинную, убранную уже въ новѣшемъ вкусѣ.

— Вотъ мы и дома, промолвилъ Николай Петровичъ, снимая картузъ и встряхивая волосами. — Главное, надо теперь поужинать и отдохнуть.

— Поѣсть, дѣйствительно, не худо, замѣтилъ потягиваясь Базаровъ и опустился на диванъ.

— Да, да, ужинать давайте, ужинать поскорѣе. — Николай Петровичъ безъ всякой видимой причины потопалъ ногами. — Вотъ кстати и Прокофьичъ.

Вошелъ человѣкъ лѣтъ шестнадцяти, бѣлоколосый, худой и смуглый, въ коричневомъ фракѣ съ мѣдными пуговицами и въ розовомъ платочкѣ на шеѣ. Онъ осклабился, подошелъ къ ручкѣ къ Аркадію, и, поклонившись гостю, отступилъ къ двери и положилъ руки за спину.

— Вотъ онъ, Прокофьичъ, началъ Николай Петровичъ, — приѣхалъ къ намъ наконецъ.... Что? какъ ты его находишь?

— Въ лучшемъ видѣ-съ, проговорилъ старикъ и осклабился опять, но тотчасъ же нахмурилъ свои густыя брови. — На столъ накрывать прикажете? проговорилъ онъ внушительно.

— Да, да, пожалуйста. Но не пройдете ли вы сперва въ вашу комнату, Евгений Васильичъ?

— Нѣтъ, благодарствуйте, незачѣмъ. Прикажите только чемоданишко мой туда стащить, да вотъ эту одежёнку, прибавлѣ онъ, снимая съ себя свой балахонъ.

— Очень хорошо. Прокофьичъ, возьми же ихъ шинель.

ОТДЕН И ДВЕТИ.

[17]

(Прокофьичъ, какъ бы съ недоумѣніемъ, взялъ обѣими ру-
ками Базаровскую „одежënку“ и, высоко поднявъ ее надт.
головою, удалился на цыпочкахъ). Аты, Аркадій, нойдешь
къ себѣ на минутку?

— Да, надо почиститься, отвѣчалъ Аркадій и напра-
вился- было къ дверямъ, но въ это мгновеніе вошель въ го-
стиную человѣкъ средняго роста, одѣтый въ темный ан-
глийскій сють, модный шизенький галстухъ и лайковые
полусаножки, Павелъ Петровичъ Кпрсановъ. На видъ ему
было лѣтъ сорокъ пять: его коротко остриженные, сѣдые
волосы отливали темнымъ бlemкомъ, какъ новое серебро;
лицо его, желѣчное, но безъ морщинъ, необыкновенно пра-
вильное и чистое, словно выведенное тонкимъ и легкимъ
рѣзцомъ, являло слѣды красоты замѣчательной: особенно
хорошия были сѣдые, черные, продолговатые глаза. Весь
обликъ Аркадіева дяди, изящный и породистый, сохранилъ
юношескую стройность и то стремленіе вверхъ, прочь отъ
земли, которое большего частью исчезаетъ послѣ двадца-
тыхъ годовъ.

Павелъ Петровичъ вынулъ изъ кармана панталонъ свою
красивую руку съ длинными розовыми ногтями, руку, казв-
шуюся еще красивой отъ снѣжной бѣшны рукавчика,
застегнутаго одинокимъ, крупнымъ осталомъ. и подалъ ее
племяннику. Совершилъ предварительно европейское „sha-
ke hands“, онъ три раза, по-русски, поцѣловался съ нимъ,
то-есть, три раза прикоснулся своими душистыми усами до
его щекъ, и приговорилъ: „Добро пожаловать“.

Николай Петровичъ представилъ его Базарову: Павелъ
Петровичъ слегка наклонилъ свой гибкій станъ и слегка
улыбнулся, но руки не подалъ и даже положилъ ее обрат-
но въ карманъ.

— И уже думалъ, что вы не приѣдете сегодня, загово-
рилъ онъ пріятнымъ голосомъ, любезно покачиваясь, по-

И. С. ТУРГЕНЕВЪ.— ТОМЪ І.

2

18]

РОМАНЫ.

дергивая плечами и показывая прекрасные бѣлые зубы.—
Развѣ что на дорогѣ случилось?

— Ничего не случилось, отвѣчалъ Аркадій, — такъ, за-
мѣшкались немного. За то мы теперь голодны, какъ волки.
Поторопи Прокофьича, папаша, а я сейчасъ вернусь.

— Постой, я съ тобой пойду, воскликнулъ Базаровъ,
внезапно порываясь съ дивана. Оба молодые человѣка вы-
шли.

— Кто сей? спросилъ Павелъ Петровичъ.

— Пріятель Аркаши, очень, по его словамъ, умный че-
ловѣкъ.

— Онъ у насъ гостить будетъ?

— Да.

— Этотъ волосатый?

— Ну, да.

Павелъ Петровичъ постучалъ ногтями по столу: — Я на-
хожу, что Аркадій s'est dégourdi, замѣтилъ онъ. — Я радъ
его возвращенію.

За ужиномъ разговаривали маю. Особенно Базаровъ
почти ничего не говорилъ, но йлъ много. Николай Петро-
вичъ разсказывалъ разные случаи изъ своей, какъ онъ вы-
ражался, фермерской жизни, толковалъ о предстоящихъ
правительственныхъ мѣрахъ, о комитеțахъ, о депутатахъ,
о необходимости заводить машины и т. д. Павелъ Петро-
вичъ медленно похаживалъ взадъ и впередъ по столовой
(онъ никогда не ужиналъ), изрѣдка отхлебывая изъ рюм-
ки, наполненной краснымъ виномъ, и еще рѣже произнося
какое нибудь замѣчаніе или скорѣе восклицаніе, въ родѣ
„а! эге! гм!“ Аркадій сообщилъ нѣсколько петербург-
скихъ новостей, но онъ ощущалъ небольшую неловкость,
ту неловкость, которая обыкновенно овладѣваетъ моло-
дымъ человѣкомъ, когда онъ только-что пересталъ быть ре-
бенкомъ и возвратился въ мѣсто, гдѣ привыкли видѣть и
считать его ребенкомъ. Онъ безъ нужды растягивалъ свою

отцы и деди.

[19]

рѣчь, избѣгалъ слова „папаша“ и даже разъ самѣнилъ его
словомъ „отецъ“, пропизнесеннымъ, правда, сквозь зубы; съ
излишнею развязностью наилѣ себѣ въ стаканъ гораздо
больше вина, чѣмъ самому хотѣлось, и выпилѣ все вино.
Прокофьичѣ не спускалѣ съ него глазъ и только губами
пожевывалѣ. Послѣ ужина всѣ тотчасть разошлись.

— А чудаковатъ у тебя дня, говорилъ Аркадію Базаровъ, сидя въ халатѣ возлѣ его постели и насасывая короткую трубочку. — Щегольство какое въ деревнѣ, подумашешь! Ногти-то, ногти, хоть на выставку посылай!

— Да вѣдь ты не знаешь, отвѣтилъ Аркадій, — вѣдь онъ
львомъ былъ въ свое время. Я когда-нибудь разскажу тебя
его исторію. Вѣдь онъ красавцемъ былъ, голову кружилъ
женщинамъ.

— Да, вотъ чтоб! По старой, значитъ, памяти. Плѣнять-
то здѣсь, скаль, некого. Я все смотрѣлъ: этакіе у него
удивительные воротнички, точно каменные, и подбородокъ
такъ аккуратно выбритъ. Аркадій Николаевичъ, вѣдь это
смѣшно?

— Пожалуй; только онъ, право, хорошій человекъ.

— Архаическое явленіе! А отецъ у тебя славный мальый. Стихи онъ напрасно читаетъ, и въ хозяйствѣ врядъ-чи смыслить, но онъ добрятъ.

— Отецъ у меня золотой человекъ.

— Замѣтилъ ли ты, что онъ робѣеть?

Аркадій качнулъ головою. Какъ будто онъ самъ не ро-
бѣлъ.

— Удивительное дѣло, продолжалъ Базаровъ,—эти ста-
ренькіе романтики! Разовьютъ въ себѣ нервную систему до
раздраженія.... Ну, равнотѣе и нарушено. Однако, про-
щай! Въ моей комнатѣ англійскій рукомойникъ, а дверь не
запирается. Все-таки это поощрять надо—англійскіе ру-
комойники, то-есть, прогрессъ!

Базаровъ ушелъ, а Аркадіемъ овладѣю радостное чув-

*

20]

РОМАНЫ.

Сладко засыпать въ родимомъ домъ, на знакомой по-
стелѣ, подъ одѣяломъ, надъ которымъ трудились любимыя
руки, быть можетъ, руки нянишки, тѣ ласковыя, доорыя
и неутомимыя руки. Аркадій вспомнилъ Егоровну, и вздох-
нулъ, и пожелалъ сей царствія небеснаго... О себѣ онъ не
моглился.

И онъ, и Базаровъ заснули скоро, но другія лица въ
домѣ долго еще не спали. Возвращеніе сына возволновало
Николая Петровича. Онъ легъ въ постель, но не загасилъ
свѣчки и, подперши рукою голову, думалъ долгія думы.
Братъ его сидѣлъ далеко за полночь въ своемъ кабинетѣ,
на широкомъ гамбособомъ креслѣ, передъ каминтомъ, въ ко-
торомъ слабо тѣлѣ каменный уголь. Павелъ Петровичъ не
расѣлся, только китайскія красныя туфли безъ задковъ
смѣнили на его ногахъ лаковые полусапожки. Онъ дер-
жалъ въ рукахъ последій пумеръ *Galignani*, но онъ не
читалъ; онъ глядѣлъ пристально въ каминтѣ, гдѣ, то замп-
рая, то вспыхивая, вздрагивало голубоватое пламя.... Богъ
знаетъ, гдѣ бродили его мысли, но не въ одномъ только
прошедшемъ бродили онѣ: выраженіе его лица было сосре-
доточенно и утрюмо. чего не бываетъ, когда человѣкъ за-
нятъ одними воспоминаніями. А въ маленькой задней ком-
натѣ, на большомъ суплукѣ, сидѣла, въ голубой душе-
грѣйкѣ съ наброшенымъ бѣлымъ платкомъ на темныхъ
волосахъ, молодая женщина, Оеничка, и, то прислушива-
лась, то дремала, то посматривала на растворенную дверь,
изъ-за которой видѣлась дѣтская кроватка и слышалось
ровное дыханіе спящаго ребенка.

V.

На другое утро Базаровъ раньше всѣхъ проснулся и
вышелъ изъ дома. „Эге!“ подумалъ онъ, посмотрѣвъ кру-
гомъ, „мѣстечко-то не казисто“. Когда Николай Петро-

отцы и дѣти.

[21]

вичѣ размежевался ст' сгоными крестьяnpами, ему пришлось
отвести подъ новую усадьбу десятины четыре совершенно
ровнаго и голаго поля. Онъ постропѣл домъ, службы и
ферму, разбилъ садъ. выконалъ прудъ и два колодца; по
молодыя дерева илохо принимались, въ прудѣ воды на-
бралось очень мало, и колодцы оказались солонковатаго
вкуса. Одна только бесѣдка изъ спреней и акацій поряд-
очно разрослась; въ ней иногда шли чай и обѣдали. Ба-
заровъ въ итѣ сколько минутъ обѣгалъ всѣ дорожки сада,
занелѣ на скотный дворъ, на кошопшю, отыскалъ двухъ
дворовыхъ мальчишекъ, ст' которыми тотчасть свѣлъ зна-
комство и отправился ст' ими въ несобільное болотце, ст'  
версту отъ усадьбы, за лягушками.

— На чтобъ лягушки, баринъ? спросилъ его одинъ
изъ мальчиковъ.

— А вотъ на чтоб' отвѣчалъ ему Вазаровъ, который вла-
дѣлъ особеннымъ умѣшьемъ возбуждать къ себѣ довѣріе въ
людяхъ низшихъ. хотя онъ никогда не потакалъ имъ и об-
ходился ст' ими небрекно: — я лягушку распластаю, да
посмотрю, чтоб' у нея тамъ внутри дѣлается; а такъ какъ
мы ст' тобой тѣ же лягушки, только-что на ногахъ ходимъ,
я и буду знать, чтоб' у насъ внутри дѣлается.

— Да на что тобѣ это?

— А чтобы не ошибиться, если ты занеможешь, и мнѣ
гебя лечить придется.

— Развѣ ты дохтуръ?

— Да.

— Васька, слышь, баринъ говорить, что мы ст' тобой тѣ
же лягушки. Чудно!

— Я ихъ боюсь. лягушекъ-то, замѣтить Васька, маль-
чикъ. Пѣтъ семи, ст' об'юю какъ ленъ головою, въ сѣромъ
казакнѣ съ стоячимъ воротникомъ, и босой.

— Чего бояться? развѣ онѣ кусаются?

22]

ГОМАНЫ.

— Ну, полѣзайте въ воду, философы, промолвилъ Базаровъ.

Между тѣмъ, Николай Петровичъ тоже проснулся и отравился къ Аркадію, котораго засталъ одѣтымъ. Отецъ и сынъ вышли на террасу подъ навѣсъ маркизы: возлѣ перилъ, на стогѣ, между большими букетами спрени, уже кипѣлъ самоваръ. Явилась дѣвочка, та самая, которая паканунѣ первая встрѣтила приѣзжихъ на крыльцѣ, и тонкимъ голосомъ проговорила:

— Оедосья Николавна не солѣмъ здоровы, придти не могутъ; приказали васъ спросить, вамъ самимъ угодно раздить чай, или прислать Дуняшу?

— Я самъ разою, самъ, поспѣшно подхватилъ Николай Петровичъ.—Ты Аркадій, съ чѣмъ пьешь чай, со сливками или съ лимономъ?

— Со сливками, отѣчалъ Аркадій, и помолчавъ немного, вопросительно произнесъ:—папаша?

Николай Петровичъ съ замѣшательствомъ посмотрѣлъ на сына.—Чтобы промолвилъ онъ.

Аркадій опустилъ глаза.

— Извини, папаша, если мой вопросъ тебя покажется неумѣстнымъ, началъ онъ,—но ты самъ, вчерашнею своюю откровенностью, меня вызываешь на откровенность.... ты не разсердишься?...

— Говори.

— Ты мнѣ даешь смѣлость спросить тебя... Не отъ того ли Оен.... не оттого ли она не приходитъ сюда чай разливать, что я здѣсь?

Николай Петровичъ слегка отвернулся.

— Можетъ быть, проговорилъ онъ наконецъ, — она предполагаетъ.... она стыдится....

Аркадій быстро вскинулъ глазами на отца.

— Напрасно жъ она стыдится. Во-первыхъ, тебя извѣстень мой образъ мыслей (Аркадію очень было пріятно

отцы и деди.

[23]

произнести эти слова), а во-вторыхъ — захочу ли я хоть на колост. стёснять твою жизнь, твои привычки? Притомъ, я увѣренъ, ты не могъ сдѣлать дурной выборъ; если ты позволилъ ей жить съ тобой подъ одною кровлей, стало быть она это заслуживаетъ: во всякомъ случаѣ, сынъ отцу не судья, и въ особенности я, и въ особенности такому отцу, который, какъ ты, никогда и ни въ чемъ не стёсняль моей свободы.

Голосъ Аркадія дрожалъ сначала: онъ чувствовалъ себя великодушнымъ, однако въ то же время понималъ, что читаетъ нѣчто въ родѣ наставленія своему отцу; но звукъ собственныхъ рѣчей сильно дѣйствуетъ на человѣка, и Аркадій произнесъ послѣднія слова твердо, даже съ эффектомъ.

— Спасибо, Аркаша, глухо заговорилъ Николай Петровичъ, и пальцы его опять заходили по бровямъ и по лбу. — Твои предположенія дѣйствительно справедливы. Конечно, еслибъ эта дѣвушка не стоила.... Это не легко-мысленная прихоть. Мне нелегко говорить съ тобой объ этомъ; но ты понимаешь, что ей трудно было прийти сюда, при тобѣ, особенно въ первый день твоего пріѣзда.

— Въ такомъ случае я самъ пойду къ ней, воскликнулъ Аркадій съ новымъ приливомъ великодушныхъ чувствъ, и вскочилъ со ступа.—Я ей растолкую, что ей нечего меня стыдиться.

Николай Петровичъ тоже всталъ.

— Аркадій, началъ онъ, сдѣлай одолженіе.... какъ же можно.... тамъ.... Я тебя не предварилъ....

Но Аркадій уже не слушалъ его и убежалъ съ террасы. Николай Петровичъ посмотрѣлъ ему въ слѣдъ и въ смущеньи опустился на стулъ. Сердце его забилось.... Представилась ли ему въ это мгновеніе неизбѣжная странность будущихъ отношеній между пмъ и сыномъ, сознавалъ ли онъ, что едва ли не большее бы уваженіе оказалъ

21]

РОМАНЫ.

ему Аркадий, еслиъ онъ вовсе не касался этого дѣла, упрекалъ ли онъ самого себя въ слабости — сказать трудно; всѣ эти чувства были въ немъ, но въ видѣ ощущеній — и то песясныхъ; а съ лица не сходила краска, и сердце было.

Послышались торопливые шаги, и Аркадий вошелъ на террасу. — Мы познакомились, отецъ! воскликнулъ онъ съ выраженнымъ какого-то ласковаго и добраго торжества на лицѣ. — Оедосья Николаевна, точно, сегодня не совсемъ здорова и приндетъ попозже. Но какъ же ты не сказалъ ми, что у меня есть брать? Я бы уже вчера вечеромъ его разцѣловалъ, какъ я сейчасъ разцѣловалъ его.

Николай Петровичъ хотѣлъ что-то вымолвить, хотѣлъ подняться и раскрыть объятія... Аркадий бросился ему на шею.

— Что это? онять обнимаетесь? раздался сзади ихъ голосъ Павла Петровича.

Отецъ и сынъ одинаково обрадовались появлію его въ эту минуту; бываютъ положенія трогательныя, и зъ которыхъ все-таки хочется поскорѣе выйдти.

— Чему жъ ты удивляешься? весело заговорилъ Николай Петровичъ. — Въ кон-то вѣки дождался я Аркаши... Я со вчерашняго дня и насмотрѣться на него не успѣгъ.

— Я вовсе не удивляюсь, замѣтилъ Павелъ Петровичъ: — я даже самъ не прочь съ нимъ обняться.

Аркадий подошелъ къ дядѣ и снова почувствовалъ на щекахъ своихъ прикосновеніе его душистыхъ усовъ. Павелъ Петровичъ присѣлъ къ столу. На немъ былъ изящный утренній, въ англійскомъ вкусѣ, костюмъ; на головѣ красовалась маленькая феска. Эта феска и необрежно повязанный галстучокъ намекали на свободу деревенской жизни; но тугіе воротнички рубашки, правда, не облой, а нестрелькой, какъ оно и складуетъ для утренняго туалета, съ обычною неумолимостью унирались въ выбранный подбородокъ.

отцы и деди.

25

— Гдѣ же новый твой пріятель? спросилъ онъ Аркадія.

— Его дома иѣть; онъ обыкновенно встаетъ рано и от-
правляется куда-нибудь. Главное, не надо обращать на
него взииманія: онъ церемоній не любитъ.

— Да, это замѣтно.—Павел Петровичъ началъ, не то-
ропясь, памазывать масло на хлѣбъ. — Долго онъ у насъ
прогостить?

— Какъ придется. Онъ захалъ сюда по дорогѣ къ отцу.

— А отецъ его гдѣ живетъ?

— Въ нашей же губерніи, верстѣ восемьдесятъ отсюда.
У него тамъ небольшое лѣнныце. Онъ былъ прежде пол-
ковымъ докторомъ.

— Тэ, тэ, тэ, тэ... То-то я все себя спрашивалъ: гдѣ
слышалъ я эту фамилию: Базаровъ?... Николай, помнится,
въ батюшкою дивчіи былъ лекарь Базаровъ?

— Какъ с itself, онъ.

— Точно, точно. Такъ этотъ лекарь его отецъ. Гм! —
Павелъ Петровичъ повелѣ усами.—Ну, а самъ господинъ
Базаровъ собственно что такое? спросилъ онъ съ разста-
новкой.

— Что такое Базаровъ? — Аркадій усмѣхнулся. — Хоти-
те, дядюшка, я вамъ скажу, что онъ собственно такое?

— Сдѣлай одоленіе, племянниковъ.

— Онъ ниглишь.

— Какъ? спросилъ Николай Петровичъ, а Павелъ Пет-
ровичъ поднялъ на воздухѣ ножъ съ кускомъ масла на
концѣ лезвія, и остался неподвилкень.

— Онъ ниглишь, повторилъ Аркадій.

— Ниглишь, проговорилъ Николай Петровичъ. — Это
отъ латинскаго nihil, ничело, сколько я могу судить; стало
быть, это слово означаетъ чоловѣка, который... который
ничего не признаетъ?

— (Скажи: который ничего не уважаетъ, подхватилъ
Павелъ Петровичъ, и снова пришнялся за масло.

26]

FOMAны.

— Который ко всему относится с критической точки
зрѣнія, замѣтилъ Аркадій.

— А это не все равно? спросилъ Павелъ Петровичъ.

— Нѣтъ, не все равно. Ниглисты, это человѣкъ, кото-
рый не склоняется ни передъ какими авторитетами, кото-
рый не принимаетъ ни одного принципа на вѣру. какимъ
бы уваженіемъ ни былъ окруженъ этотъ принципъ.

— И чтò жъ, это хорошо? перебилъ Павелъ Петровичъ.

— Смотря какъ кому, дядюшка. Иному отъ этого хо-
рошо, а иному очень дурно.

— Вотъ какъ. Ну, это, я вилку, не по нашей части. Мы,
люди стараго вѣка, мы полагаемъ, что безъ принсійовъ
(Павелъ Петровичъ выговаривалъ это словомягко, на фран-
цузскій манеръ, Аркадій, напротивъ, произносиłъ „прін-
ципъ, налегая на первый слогъ), безъ принсійовъ приня-
тыхъ, какъ ты говоришь, на вѣру, шагу ступить, дохнуть
нельзя. Vous avez changé tout cela, дай вамъ Богъ здо-
ровья и генеральскій чинъ, а мы только любоваться будемъ,
господа... какъ бишь?

— Ниглисты, отчетливо проговорилъ Аркадій.

— Да. Прежде были гегелсты, а теперь ниглисты.
Посмотримъ, какъ вы будете существовать въ пустотѣ, въ
безвоздушномъ пространстве: а теперь позвони-ка, пожа-
луйста, братъ, Николай Петровичъ, мнѣ пора пить мой
какао.

Николай Петровичъ позвонилъ и закричалъ: „Дуняша!"
Но вмѣсто Дуняши на террасу вышла сама Фенчка. Это
была молодая женщина лѣтъ двадцати-трехъ, вся бѣлень-
кая и мяткая, съ темными волосами и глазами, съ красны-
ми, дѣтски-пухлявыми губками и нѣжными ручками. На
ней было опрятное ситцевое платье; голубая новая косын-
ка летко лежала на ея круглыхъ плечахъ. Она несла боль-
шую чашку какао и, поставивъ ее передъ Павломъ. Петро-
вичемъ, вся застыдилась: горячая кровь разлилась алою

ОТЦЫ И ДЭТП.

[27]

волной подъ тонкою кожицей ея миловидного лица. Она опустила глаза и остановилась у стола, слегка опираясь на самые кончики пальцевъ. Казалось, ей и совѣстно было, что она пришла, и въ то же время она какъ будто чувствовала, что имѣла право прийти.

Павелъ Петровичъ строго нахмурилъ брови, а Николай Петровичъ смутился.

— Здравствуй, Оевичка, проговорилъ онъ сквозь зубы.

— Здравствуйте-съ, отвѣтила она не громкимъ, но звучнымъ голосомъ и, глянувъ искоса на Аркадія, который дружелюбно ей умѣбался, тихонько вышла. Она ходила немножко въ развалку, но и это къ ней пристало.

На террасѣ въ теченіи пѣсколькихъ мгновеній господствовало молчаніе. Павелъ Петровичъ похлебывалъ свой какао, и вдругъ поднялъ голову.—Вотъ и господинъ ни-гилістъ къ намъ жалуетъ, промолвилъ онъ вполголоса.

Дѣйствительно, по саду, шагая черезъ клумбы, шелъ Базаровъ. Его полотняное пальто и панталоны были запачканы въ грязні; цѣпкое болотное растеніе обвивало тулью его старой, круглой шляпы: въ правой рукѣ онъ держалъ небольшой мѣшокъ; въ мѣшкѣ шевелилось что-то живое. Онъ быстро прибывился къ террасѣ и, качнувъ головою, промолвилъ:—Здравствуйте, господа; извините, что опоздалъ къ чаю; сейчасъ вернусь; надо вотъ этихъ плѣнницъ къ мѣсту пристроить.

— Что это у васъ, піявики? спросилъ Павелъ Петровичъ.

— Нѣтъ, лягушки.

— Вы ихъ ѣдите—пли разводите?

— Для опытовъ, равнодушно проговорилъ Базаровъ и ушелъ въ домъ.

— Это онъ ихъ рѣзать станетъ, замѣтилъ Павелъ Петровичъ. Въ принцы не вѣритъ, а въ лягушекъ вѣритъ.

Аркадій съ сожалѣніемъ посмотрѣлъ на дядю: Николай

281

РОМАНЫ.

Петровичъ украдкой пожалъ и.лечомъ. Самъ Навелъ Пет-
ровичъ почувствовать. что составилъ неудачно, и загово-
рилъ о хозяйстве и о новомъ управляющемъ. который на-
канунѣ приходилъ къ нему жаловаться, что работникъ
Оома „дибомпринчаетъ" и отъ рукъ отбился. „Такой ужъ
онъ Езопъ“, сказали онъ между прочимъ: „всюду проте-
ствовалъ себя лурнымъ человѣкомъ; поживетъ, и съ глу-
постью отойдешь“.

VI.

Базаровъ вернулся, сълѣ за столъ и началъ поспѣшно
пить чай. Оба брата молча глядѣли на него, а Аркадій
украдкой посматривать то на отца, то на дядю.

— Вы далеко отсюда ходили? спросилъ наконецъ Николай Петровичъ.

— Тутъ у васъ болотце есть, возлѣ осиновой рощи. Я взогналъ штукъ нять бēкасовъ; ты можешь убить ихъ, Аркадій.

— А вы не охотникъ?

— Нѣтъ.

— Вы собственно физикой занимаетесь? спросилъ въ
свою очередь Навелъ Петровичъ.

— Физикой, да; вообще естественными науками.

— Говорятъ, германцы, въ послѣднее время, сильно
успѣли по этой части.

— Да. нѣмцы въ этомъ нашіи учители. небрежно отвѣ-
чалъ Базаровъ.

Слово: германцы, вмѣсто нѣмцы, Навелъ Петровичъ упо-
требилъ ради проніп, которой однако шикто не замѣтилъ.

— Вы стонѣ высокаго мнѣнія онѣмцахъ? проговорилъ съ
изысканною учтивостью Навелъ Петровичъ. Опъ начиналъ
чувствовать тайное раздраженіе. Его аристократическую
natуру возмущала совершенная развязность Базарова.

отцы и детьи.

[29]

Этотъ лекарскій сынъ не только не робѣлъ, онъ даже от-
вѣчалъ отрывисто и неохотно, и въ звукѣ его голоса было
что-то грубое, почти дерзое.

— Таможніе ученные дѣльный народъ.

— Такъ, такъ. Ну, а объ русскихъ ученыхъ вы, вѣроят-
но, не имѣете столь лестнаго понятія?

— Ножалуй, что такъ.

— Это очень похвальное самоотверженіе, произнесъ Па-
велъ Петровичъ, выпрямляя станъ и закидывая голову на-
задъ.—Но какъ же намъ Аркадій Николаевичъ сейчасъ ска-
зывалъ, что вы не признаёте никакихъ авторитетовъ? Не
вѣрите имъ?

— Да зачемъ я стану ихъ признавать? И чему я буду
вѣрить? Мне скажутъ дѣло, я соглашаюсь, вотъ и все.

— А нѣмцы всѣ дѣло говорятъ? промолвилъ Павелъ Пет-
ровичъ, и лицо его приняло такое безучастное, отдаленное
выраженіе, словно онъ весь ушелъ въ какую-то заоблач-
ную высь.

— Не всѣ, отвѣтрѣстъ короткимъ зѣвкомъ Базаровъ,
которому явно не хотѣюсь продохнуть словопреніе.

Павелъ Петровичъ взглянулъ на Аркадія, какъ бы же-
кая сказали ему: „учтить твой другъ, признаться".—Что
касается до меня, заговорилъ онъ опять, не безъ нѣкото-
раго успѣя, — я нѣмцевъ, грѣшный человекъ, не жалую.
О русскихъ нѣмцахъ я уже не упоминаю: известно, чтоб
это за итальи. Но и нѣмецкіе нѣмцы мнѣ не по-нутру.
Еще прежніе туда-сюда; тогда у нихъ были — пу, тамъ
Шиллеръ, чтоб ли, Гетте.... Братъ,— вотъ имъ особенно
благопріятствуетъ.... А теперь пошли все какіе-то химики
да матеріалисты....

— Порядочный химикъ въ двадцать разъ полезнѣе вся-
каго поэта, перебилъ Базаровъ.

— Вотъ какъ, промолвилъ Павелъ Петровичъ, и, словно

30]

РОМАНЫ.

засыпая, чуть чуть приподнял брови.—Вы стало-быть, искусства не признаете?

— Псевдосоюз накинуть деньги, или пять болѣе геморроя! воскликнул Базаровъ съ презрительной усмѣшкой.

— Такъ-съ, такъ-съ. Вотъ какъ вы изволите шутить. Это вы все стало быть отвергаете? Положимъ. Значить, вы вършите въ одну науку?

— Я уже положилъ вамъ, что ни во что не вѣрю; и что такое наука — наука вообще? Есть науки, какъ есть ремесла, знанія; а наука вообще не существуетъ вовсе.

— Очень хорошо-съ. Ну, а на счетъ другихъ, въ людскомъ быту принятыхъ постановленій, вы придерживайтеесь такого же отрицательнаго направленія?

— Что это, допрось? спросилъ Базаровъ.

Павелъ Петровичъ слегка подобѣдѣть.... Николай Петровичъ почелѣ должнымъ вмѣшаться въ разговоръ.

— Мы когда-нибудь попадъно не пообещаемъ обѣ зтомъ предметѣ съ вами, любезный Евгений Васильчѣ; и ваше мнѣніе узнаемъ, и свое выскажемъ. Съ своей стороны я очень радъ, что вы занимаетесь естественными науками. Я слышалъ, что Лобихъ сѣдѣлъ удивительныя открытия на счетъ удобренія полей. Вы можете мнѣ помочь въ своихъ агрономическихъ работахъ: вы можете дать мнѣ какой-нибудь полезный совѣтъ.

— Я къ вашимъ услугамъ, Николай Петровичъ; но куда намъ до Лобиха! Сперва надо азбукъ выучиться и потомъ уже взяться за книгу, а мы еще аза въ глаза не видали.

„Ну, ты, я вижу, точно ниглиистъ“, подумалъ Николай Петровичъ.—Все-таки позвольте прибѣгнуть къ вамъ при случаѣ, прибавилъ онъ вслухъ. А теперь намъ, я полагаю, братъ, пора пойти потолковать съ прикащикомъ.

Павелъ Петровичъ поднялся со стула.

— Да, проговорилъ онъ, ни на кого не глядя, бѣда по-

ОТКЫ И ДЭТЫ.

[31]

зить этакъ годковъ пять въ деревнѣ, въ отдаленіи отъ ве-
ликихъ умовъ! Какъ разъ дуракъ дуракомъ станешь. Ты
стараешься не забыть того, чему тебя учили, а тамъ —
хвать! — оказывается, что все это вздоръ, и тобѣ говорятъ,
что путные люди этакими пустяками больше не занимают-
ся, и что ты, моль, отсталый колпакъ. Что дѣлать! Видно,
молодежь, точно, умилье насть.

Павелъ Петровичъ медленно повернулся на каблукахъ и
медленно вышелъ; Николай Петровичъ отправился вслѣдъ
за нимъ.

— Что, онъ всегда у васъ такой? хладнокровно спро-
силъ. Базаровъ у Аркадія, какъ только дверь затворилась
за обоимъ братьями.

— Послушай, Евгеній, ты уже слишкомъ рѣзко съ нимъ
обошелся, замѣтилъ Аркадій. — Ты его оскорбилъ.

— Да, стану я ихъ баловать, этихъ уѣздныхъ аристо-
кратовъ! Вѣдь это все самолюбіе, львиныя привычки, фат-
ство. Ну, продолжалъ бы свое поприще въ Петербургѣ,
коли укъ такой у него складъ.... А, впрочемъ, Богъ съ
нимъ совсемъ мъ! Я нашелъ довольно рѣдкій экземпляръ водя-
ного жука, Dytiscus marginatus, знаешь? Я тебѣ его
покалу.

— Я тебѣ обѣщался разсказать его исторію, началъ Ар-
кадій.

— Исторію жука?

— Ну, полно, Евгеній. Исторію моего дяди. Ты уви-
дишь, что онъ не такой человѣкъ, какимъ ты его вообра-
жаешь. Онъ скорѣе сожалѣваія достонпъ, чѣмъ насмѣшки.

— Я не спорю; да что онъ тебѣ такъ далѣся?

— Надо быть справедливымъ, Евгеній.

— Это изъ чего скажутъ?

— Нѣтъ, слушай....

И Аркадій разсказалъ ему исторію своего дяди. Чита-
тель найдетъ ее въ с.ѣдующей главѣ.

32]

ГОМАНЫ.

VII.

Павелъ Петровичъ Кирсановъ воспитывался сперва до-
ма, также какъ и младшій брать его, Николай, потомъ въ
пажескомъ корпусѣ. Онъ съдѣтства отличался замѣчатель-
ною красотой; къ тому же онъ былъ самоуверенъ, немно-
го насмѣшливъ и какъ-то забавно жолченъ—онъ не могъ
не нравиться. Онъ начать появляться всюду. какъ только
вышелъ въ офицеры. Его носили на рукахъ, и онъ самъ
себя баловалъ, даже лурачился, даже ломался; но и это
къ нему шло. Женщины отъ него стъ ума сходили. мужчины
называли его фатомъ и втайне завидовали ему. Онъ жилъ,
какъ уже сказало. на одной квартирѣ стъ братомъ. котора-
го любилъ искренно, хотя нисколько на него не походилъ.
Николай Петровичъ прихватывали, черты имѣли малень-
кія, пріятныя. но нѣсколько грустныя, неболшіе черные
глаза и мяткіе жидкіе волосы; онъ охотно лѣнился, но и
читалъ охотно, и боялся общества. Павелъ Петровичъ ни
одного вечера не проводилъ дома. славился смѣлостью и
повоктію (онъ ввѣрѣ было гимнастику въ модумежду свѣт-
скою молодежью) и прочелъ всего пять, шесть француз-
скихъ книгъ. На двадцать-восьмомъ году отъ роду онъ уже
былъ капитаномъ; блестящая карьера ожидала его. Вдругъ
все измѣнилось.

Въ то время, въ петербургскомъ свѣтѣ, изрѣдка появ-
лялась женщина, которую не забыли до сихъ поръ, кня-
гиня Р. У ней былъ благовоспитанный и приличный, но
глуповатый мужъ, и не было дѣтей. Она внезапно уѣзжа-
ла за границу, внезапно возвращалась въ Россию, вообще
вела странную жизнь. Она слыша за легкомысленную ко-
кетку, стъ увеченіемъ предавалась всякаго рода удоволь-
ствіямъ, танцовала до упаду, хохотала и шутила стъ моло-
дыми людьми, которыхъ принимала передъ обѣдомъ въ
полумракѣ гостиной, а по ночамъ плакала и молилась, не

ОТЦЫ И ДЭТЫ.

[33]

находила нигдѣ покою, и часто до самаго утра металась
по компатѣ, тоскливо ломая руки, или сидѣла, вся блѣд-
ная и холодная, надъ псалтыремъ. День наставалъ, и она
снова превращалась въ свѣтскую даму, снова выѣзжала,
смѣялась, болтала, и точно бросалась на встрѣчу всему,
чтo могло доставить ей малѣйшее развлечение. Она была
удивительно сложена; ся коса золотого цвѣта и тяжелая,
какъ золото, падала нпже колѣнъ, но красавицей ее никто
бы не назвалъ; во всемъ ея лицѣ только и было хорошаго
чтo глаза, и даже не самые глаза — они были невелики и
сѣры —но взглядъ ихъ, быстрый и глубокий, безпечный до
удали и задумчивый до унынія, —загадочный взглядъ. Что-
то необычайное свѣтилось въ немъ, даже тогда, когда языкъ
ея лепеталъ самыя пустыя рѣчи. Одѣвалась она пысканно.
Павелъ Петровичъ встрѣтилъ ее на одномъ балѣ, протан-
цовалъ съ ней мазурку, въ теченіи которой она не ска-
зала ни одного путнаго слова, и влюбился въ нее страстно.
Привыкшій къ побѣдамъ, онъ п тутъ скоро достигъ своей
цѣли; но легкость торжества не охладила его. Напротивъ:
онъ еще мучительно-е, еще крѣпче привязался къ этой
женщинѣ, въ которой, даже тогда, когда она отдавалась
безвозвратно, все еще какъ будто оставалось что-то завѣт-
ное и недоступное, куда никто не могъ проникнуть. Что
гнѣздилось въ этой душѣ, — Богъ вѣсть! Казалось, она
находилась во власти какихъ-то тайныхъ, для нея самой
невѣдомыхъ, силѣ; онѣ пграли ею, какъ хотѣли; ея не-
большой умъ не могъ сладить съ ихъ прихотью. Все ея по-
веденіе представляло рядъ несообразностей; единственныя
письма, которые мог.шь бы возбудить справедливыя подо-
зрѣнія ея муха, она наносала къ человеку почти ей чужо-
му, а любовь ея отзывалась печалью: она уже не смѣя-
лась и не шутила съ тѣмъ, кого избирала, и слушала его
и взглядѣла на него съ недоумѣніемъ. Иногда, большею ча-
стью внезапно, это недоумѣніе переходило въ холодный

П. С. ТУРГЕНЕВЪ.—ТОМЪ П.

3

34]

РОМАНЫ.

ужасъ; лицо ея принимало выражение мертвенное и дикое; она запиралась у себя въ спальне. и горничная ея могла слышать, припавъ ухомъ къ замку, ея глухія рыданія. Не разъ, возвращаясь къ себе домой послѣ иѣжнаго свиданія, Кирсановъ чувствовалъ на сердѣ ту разрывающую и горькую досаду. которая поднимается въ сердѣ послѣ окончательной неудачи. „Чего же хочу я еще?“ спрашивалъ онъ себя, а сердце все пыло. Онъ однажды подарилъ ей кольцо съ вырѣзаннымъ на камнѣ сфинксомъ.

— Что это? спросила она: — сфинксъ?

— Да, отвѣтилъ онъ,— и этотъ сфинксъ—вы.

— Я? спросила она, и медленно подняла на него свой загадочный взглядъ. — Знаете ли, что это очень лестно? прибавила она съ незначительною усмѣшкой, а глаза глядѣли все такъ же странно.

Тяжело было Павлу Петровну даже тогда. когда княгиня Р. его любила; но когда она охладѣла къ нему, а это случилось довольно скоро, онъ чуть съ ума не сошелъ. Онъ терзался и ревновалъ, не давалъ ей покою, таскался за ней повсюду: ей надоѣло его неотвязное преслѣдованіе, и она уѣхала за-границу. Онъ вышелъ въ отставку, несмотря на просьбы пріятелей, на увѣщанія начальниковъ, и отправился вслѣдъ за княгиней; года четыре провелъ онъ въ чужихъ краяхъ, то гоняясь за нею, то съ намѣреніемъ теряя ее изъ виду: онъ стыдился самого себя, онъ негодовалъ на свое малодушіе... но ничто не помогало. Ея образъ, этотъ ненонятный, почти безсмысленный, но обаятельный образъ смешкомъ глубоко внѣдрился въ его душу. Въ Баденѣ онъ какъ-то опять сошелся съ нею по прежнему; казалось, никогда еще она такъ страстно его не любила... но черезъ мѣсяцъ все уже было кончено: огонь всыхнулъ въ послѣдній разъ, и утасъ навсегда. Предчувствуя незобѣжную разлуку, онъ хотелъ по крайней мѣрѣ остаться ея другомъ, какъ будто другъба съ такою женщиной была

отцы и детьи.

[35]

возможна.... Она тихонько выхала изъ Бадена, и съ тѣхъ поръ постоянно избѣгала Кирсанова. Онъ вернулся въ Россию, попытался зажить старою жизнью, но уже не могъ попасть въ прежнюю колею. Какъ отравленный, бродиль онъ съ мѣста на мѣсто; онъ еще выѣзжалъ, онъ сохранил всѣ привычки свѣтскаго человѣка; онъ могъ похвастаться двумя, тремя новыми побѣдами; но онъ уже не ждалъ ничего особеннаго ни отъ себя, ни отъ другихъ, и ничего не предпринималъ. Онъ состарѣлся, посѣдѣлъ; сидѣть по всѣ черамъ въ клубѣ, желчно скучать, равнодушно поспорить въ холостомъ обществѣ, стало для него потребностію, — знакъ, какъ извѣстно, люхой. О женитьѣ онъ, разумѣется, и не думалъ. Десять лѣтъ прошло такимъ образомъ, безцвѣтно, безплодно и быстро, страшно быстро. Нигдѣ время такъ не бѣжитъ какъ въ Россіи; въ тюрьмѣ, гоерятъ, оно бѣжитъ еще скорѣй. Однажды, за обѣдомъ, въ клубѣ, Павелъ Петровичъ узналъ о смерти княгини Р. Она скончалась въ Парижѣ, въ состояніи облизкомъ къ помѣшательству. Онъ всталъ изъ-за стола и долго ходилъ по комнатамъ клуба, останавливаясь, какъ вконанный, облиз карточныхъ игроковъ, но не вернулся домой раньше обыкновеннаго. Черезъ нѣ сколько времени онъ получилъ пакетъ, адресованный на его имя: въ немъ находилось данное имъ княгинѣ кольцо. Она провела по сфинксу крестообразную черту, и велѣла ему сказать, что крестъ—отъ разгадка.

Это случилось въ началѣ 48-го года, въ то самое время. когда Николай Петровичъ, лишившись жены, пріѣзжалъ въ Петербургъ. Павелъ Петровичъ почти не видался съ братомъ, съ тѣхъ поръ какъ тотъ поселился въ деревни: свадьба Николая Петровича совпала съ самыми первыми днями знакомства Павла Петровича съ княгиней. Вернувшись изъ-за гранцы, онъ отравился къ нему съ намѣреніемъ погостить у него мѣсяца два, полюбоваться его счастіемъ, но искренъ у него одну только недѣлю. Различіе

36]

РОМАНЫ.

Въ положеніи обоихъ братьевъ было слишкомъ велико. Въ 48-мъ году это различіе уменьшилось: Николай Петровичъ потерялъ жену, Павелъ Петровичъ потерялъ свои воспоминія; послѣ смерти княгини онъ старался не думать о ней. Но у Николая оставалось чувство правильно проведенной жизни, сынъ выросталъ на его глазахъ; Павелъ, напротивъ, одинокій холостякъ, вступалъ въ то смутное, сумеречное время, время сожалѣній похожихъ на надежды, надеждъ похожихъ на сожалѣнія, когда молодость прошла, а старость еще не настала.

Это время было труднѣе для Павла Петровича, чѣмъ для всякаго другого: потерявъ свое прошедшее, онъ все потерялъ.

— Я не зову теперь тебя въ Марынно, сказалъ ему однажды Николай Петровичъ (онъ назвалъ свою деревню этимъ именемъ въ честь жены), — ты и при покойницѣ тамъ соскучился, а теперь ты, я думаю, тамъ съ тоски пропадешь.

— Я былъ еще глупъ и суетливъ тогда, отвѣчалъ Павелъ Петровичъ: — съ тѣхъ поръ я угомонился, если неумнѣлъ. Теперь, напротивъ, если ты позволишь, я готовъ навсегда у тебя поселиться.

Вмѣсто отвѣта, Николай Петровичъ обнялъ его: но полтора года прошло послѣ этого разговора, прежде чѣмъ Павелъ Петровичъ рѣшился осуществить свое намѣреніе. За то, поселившись однажды въ деревнѣ, онъ уже не покидалъ ея, даже и въ тѣ три зимы, которые Николай Петровичъ провелъ въ Петербургѣ съ сыномъ. Онъ сталъ читать, все больше по-англійски; онъ вообще всю жизнь свою устроить на англійскій вкусъ, рѣдко видался съ сосѣдями и выѣзжалъ только на выборы, гдѣ онъ большею частію помалчивалъ, лишь изрѣдка дразня и пугая помѣщиковъ стараго покроя либеральными выходками и не сопожаясь съ представителями нового поколѣнія. И тѣ, и другие счи-

ОТЦЫ И ДЭТЫ.

[37]

тали его гордцомъ; и тѣ, и другие его уважали за его от-
личныя, аристократическія манеры, за слухи о его побѣ-
дахъ; за то, что онъ прекрасно одѣвался и всегда останови-
вался въ лучшемъ номерѣ лучшей гостинницы; за то, что
онъ вообще хорошо обѣдалъ, а однажды даже пообѣдалъ
съ Веллингтономъ у Людовика-Филиппа; за то, что онъ
всюду возилъ съ собою настоящій серебряный несессеръ и
походную ванну; за то, что отъ него пахло каллии-то не-
обыкновенными, удивительно „благороднымъ“ духами; за
то, что онъ мастерски игралъ въ вистъ и всегда проигры-
валъ; наконецъ, его уважали также за его безукориз-
ненную честность. Дамы находили его очаровательнымъ
меланхоликомъ, но онъ не знался съ дамами....

— Вотъ видишь ли, Евгеній, промолвилъ Аркадій, окан-
чивая свой разсказъ, какъ несправедливо ты судишь о дя-
дѣ! Я уже не говорю о томъ, что онъ не разъ выручалъ
отца изъ обѣды, отдавалъ ему всѣ свои деньги,— имѣніе, ты
можешь быть не знаешь, у нихъ не раздѣлено,— но онъ
всекому радъ помочь и, между прочимъ, всегда вступается
за крестьянъ; правда, говоря съ ними, онъ морщится и ню-
хаетъ одеколонъ....

— Пзвѣстное дѣло: нервы, перебилъ Базаровъ.

— Можетъ быть, только у него сердце предоброе. И онъ
далеко не глупъ. Какіе онъ мнѣ давалъ полезные совѣ-
ты.... особенно.... особенно насчетъ отношеній къ жен-
щинамъ.

— Ага! На своемъ молокѣ обжогся, на чужую воду
дуетъ. Знаемъ мы это!

— Ну, словомъ, продолжалъ Аркадій: — онъ губоко не-
счастливъ, повѣрь мнѣ: презирать его — грѣшно.

— Да кто его презираетъ? возразилъ Базаровъ. — А я
все-таки скажу, что человѣкъ, который всю свою жизнь
поставилъ на карту женской любви, и когда ему эту карту
убили, расписъ и опустился до того, что ни на что не сталъ

38]

РОМАНИ.

способенъ, этакой человѣкъ— не мущина, но самецъ. Ты говоришь, что онъ несчастливъ: тебе лучше знать; но дуры изъ него не вся вышла. Я увѣренъ, что онъ не шутя вооб-ражаетъ себя дѣльнымъ человѣкомъ, потому что читаетъ Галиньяшку и разъ въ мѣсяцъ избавитъ мужика отъ экзе-куціи.

— Да всномни его воспитаніе, время, въ которомъ онъ жилъ, замѣтилъ Аркадій.

— Воспитаніе? подхватилъ Базаровъ.—Всякий человѣкъ самъ себя воспитать долженъ, — ну, хоть какъ я, напри-мѣръ.... А что касается до времени, отчего я отъ него за-висѣть буду? Пускай же лучше оно зависить отъ меня. Нѣтъ, братъ, это все распущенность, пустота! И что за таинственныя отношенія между мущиной и женщиной? Мы, физіологи, знаемъ, какія это отношенія. Ты прошту-дируй-ка анатомію глаза: откуда тутъ взяться, какъ ты го-воришь, загадочному взгляду? Это все романтизмъ, чепуха. гниль, художество. Пойдемъ лучше смотрѣть жука.

И оба пріятеля отправились въ комнату Базарова, въ ко-торой уже успѣлъ установиться какой-то медицинско-хи-рургическій запахъ, смѣшанный съ запахомъ дешеваго та-баку.

VIII.

Павелъ Петровичъ недолго присутствовавъ при бесѣдѣ брата съ управляющимъ, высокимъ и худымъ человѣкомъ съ сладкимъ, чахоточнымъ голосомъ и плютовскими глаза-ми, который на всѣ замѣчанія Николая Петровича отвѣ-чалъ: „помилуйте-съ, назвѣстное дѣло-съ“, и старался пред-ставить мужиковъ пьяницами и ворами. Недавно заведен-ное на новый ладъ хозяйство скрипѣло, какъ немазанное колесо, трещало, какъ домодѣланная мебель изъ сырого дерева. Николай Петровичъ не унывалъ, но частенько

ОТЦЫ И ДЕТЫ.

[39]

вздыхал и задумывался: онъ чувствовалъ, что безъ денегъ
дѣло не пойдетъ, а деньги у него почти всѣ перевелись.
Аркадій сказалъ правду: Павелъ Петровичъ не разъ помо-
галъ своему брату: не разъ, видя какъ онъ былъся и ломалъ
себѣ голову, придумывая какъ бы извернуться, Павелъ Пет-
ровичъ медленно подходилъ къ окуну, засушенье рукъ въ
карманы, бормоталъ сквозь зубы: „mais je puis vous don-
ner de l'argent", и давалъ ему денегъ; но въ этотъ день у
него самого ничего не было, и онъ предпочелъ удалиться.
Хозяйственныя дрязги наводили на него тоску; притомъ
ему постоянно казалось, что Николай Петровичъ, несмотря
на все свое рвеніе и трудолюбіе, не такъ принимается за
дѣло, какъ бы с.г.довало; хотя указать, въ чемъ собственно
ошибается Николай Петровичъ, онъ не съумѣлъ бы. „Братъ
не довольно практиченъ“, разсунулъ онъ самъ съ со-
бою, — „его обманываютъ“. Николай Петровичъ, напро-
тивъ, былъ высокаго мнѣнія о практичности Павла Петро-
вича и всегда спрашивалъ его совѣта. „Я человекъ-мягкій,
слабый, вѣкъ свой провелъ въ глупости“, говаривалъ онъ:—
„а ты не даромъ такъ много жилъ съ людьми, ты ихъ хо-
рошо знаешь: у тебя одинный взглядъ“ Павелъ Петро-
вичъ въ отвѣтъ на эти слова только отворачивался, но не
разувѣрялъ брата.

Оставивъ Николая Петровича въ кабинетѣ, онъ отпра-
вился по коридору, отдѣлявшему переднюю часть дома отъ
задней, и, поровнявшись съ низенькою дверью, остановил-
ся въ раздумьях, подергалъ себѣ усы и постучался въ нее.

— Кто тамъ? Войдите, раздались голосъ Өвенички.

— Это я, проговорилъ Павелъ Петровичъ и отворилъ
дверь.

Өвеничка вскочила со стула, на котором она усѣлась съ
своимъ ребенкомъ и, передавъ его на руки дѣвушки, ко-
торая тотчасъ же вынесла его вонъ изъ комнаты, тороп-
ливо поправила свою косынку.

40]

РОМАНЫ.

— Извините, если я помѣшалъ, началъ Павелъ Петровичъ, не глядя на нее: — мнѣ хотѣлось только попросить васъ... сегодня, кажется, въ городъ посылаютъ... велите купить для меня зеленаго чаю.

— Слушаю-съ, отвѣчала Өеничка; — сколько прикажете купить?

— Да полфунта довольно будетъ, я полагаю. А у васъ здѣсь, я видку, перемѣна, прибавилъ онъ, оросивъ вокругъ быстрый взглядъ, который скользнулъ и по лицу Өенички. — Занавѣски вотъ, промолвилъ онъ, впя, что она его не понимаетъ.

— Да-съ, занавѣски; Николай Петровичъ намъ ихъ по-жаловалъ; да ужъ онѣ давно повѣшены.

— Да и я у васъ давно не былъ. Теперь у васъ здѣсь очень хорошо.

— По милости Николая Петровича, шепнула Өеничка.

— Вамъ здѣсь лучше, чѣмъ въ прежнемъ флигелькѣ? спросилъ Павелъ Петровичъ вѣжливо, но безъ малѣйшей улыбки.

— Конечно, лучше-съ.

— Кого теперь на ваше мѣсто помѣстип?

— Теперь тамъ ирачки.

— А!

Павелъ Петровичъ умолкъ. „Теперь уйдетъ“, думала Өеничка; но онъ не уходилъ, и она стояла передъ нимъ, какъ вкопанная, слабо перебирая пальцами.

— Отчего вы велѣли вашего маленькаго вынести? заговорилъ наконецъ Павелъ Петровичъ. — Я люблю дѣтей: покажите-ка мнѣ его.

Өеничка вся покраснѣла отъ смущенія и отъ радости. Она боялась Павла Петровича: онъ почти никогда не говорилъ съ ней.

— Дуняша, кликнула она: — принесите Митю (Өеничка

ОТЦЫ И ДЭТИ.

[41]

всѣмъ въ домѣ говорила бы). А не то погодите; надо ему пластьице надѣть.—Өеничка направилась къ двери.

— Да все равно, замѣтилъ Павелъ Петровичъ.

— Я сейчасъ, отвѣтила Өеничка, и проворно вышла.

Павелъ Петровичъ остался одинъ, и на этотъ разъ съ особеннымъ вниманіемъ оглянулся крутомъ. Небольшая, низенькая комнатка, въ которой онъ находился, была очень чиста и уютна. Въ ней пахло недавно выкрашеннымъ поломъ, ромашкой и мелиссой. Вдоль стѣнъ стояли стулья съ задками въ видѣ лѣръ; они были куплены еще покойникомъ генераломъ въ Польшѣ, во время похода: въ одномъ углу возвышалась кроватка подъ киссейнымъ пологомъ, рядомъ съ кованнымъ сундукомъ съ круглою крышкой. Въ противоположномъ углу горѣла лампадка передъ большимъ темнымъ образомъ Николая Чудотворца; крошечное фарфоровое япчко на красной лентѣ висѣло на груди святого, прицѣшенное къ сіянію; на окнахъ банки съ прошлогоднимъ вареньемъ, тщательно завязанныя, сквозили зеленымъ светомъ; на бумажныхъ пухъ крышкахъ сама Өеничка написала крупными буквами: „кружовникъ“; Николай Петровичъ любилъ особенно это варенье. Подъ потолкомъ, на длинномъ шнуркѣ, висѣла кlettка съ короткохвостымъ чилкомъ: онъ безпрестанно чирикалъ и прыгалъ, и кlettка безпрестанно качалась и дрочала: коноцляныя зерна, съ легкимъ стукомъ, падали на полъ. Въ простѣнкѣ, надъ небольшимъ комодомъ, висѣли довольно плохіе фотографическіе портреты Николая Петровича въ разныхъ положеніяхъ, сдѣланные заśзжимъ художникомъ: тутъ же висѣла фотографія самой Өенички, совершенно не удавшаяся: касое-то безглазое лицо напряженно улыбалось въ темной рамочкѣ,—больше ничего нельзя было разобрать; а надъ Өеничкой—Ермоловъ, въ буркѣ, грозно хмурился на отдаленныея Кавказскія горы. изъ-подъ шелковаго башмачка для булавокъ, падавшаго ему на самый лобъ.

42]

РОМАНЫ.

Прошло минутъ пять; въ сосѣдней комнатѣ слышался шелестъ и шопотъ. Павелъ Петровичъ взялъ съ комода засмаленную книгу, разрозненный томъ (Смѣльцовъ Масальскаго, перевернулъ нѣсколько страницъ.... Дверь отворилась, и вошла Оевичка съ Митей на рукахъ. Она надѣла на него красную рубашечку съ галуномъ на воротѣ, причесала его волоски и утерла шко: онъ дышалъ тяжело, порывался всѣмъ тѣломъ и подергивалъ ручонками, какъ это дѣлаютъ всѣ здоровыя дѣти; но щегольская рубашечка видимо на него подѣйствовала: выраженіе удовольствія отразалось на всей его пухлой фигуркѣ. Оевичка и свои волосы привела въ порядокъ, и косынку надѣла получше; но она могла бы остаться, какъ была. П въ самомъ дѣлѣ, есть ли на свѣтѣ что-нибудь плѣнительнѣе молодой, красивой матери съ здоровымъ ребенкомъ на рукахъ?

— Экой бутузъ, снисходительно проговорилъ Павелъ Петровичъ, и пощекоталъ двойной подбородокъ Мити концомъ длинуго ногтя на указательномъ пальцѣ; ребенокъ уставился на чижа, и засмѣялся.

— Это дядя, промолвила Оевичка, склоняя къ нему свое лицо и слегка его встряхивая, между тѣмъ какъ Дуняша тихонько ставила на окно зажженную курительную свѣчку, подложила подъ нес грошъ.

— Сколько, бишь, ему мѣсяцевъ? спросилъ Павелъ Петровичъ.

— Шесть мѣсяцевъ; скоро вотъ седьмой пойдетъ, одиннадцатаго числа.

— Не восьмой ли, Федосья Н школаевна? не безъ робости вмѣшалась Дуняша.

— Нѣтъ, седьмой; какъ можно! — Ребенокъ опять засмѣялся, уставился на сундукъ, и вдругъ схватилъ свою мать всею пятерней за носъ и за губы.—Баловникъ, проговорила Оевичка, не отодвигая лица отъ его пальцевъ.

— Онъ похожъ на брата, замѣтилъ Павелъ Петровичъ.

отцы и дѣти.

[43]

„На кого жъ ему и походить?“ подумала Өеничка.

— Да, продолжалъ, какъ бы говоря съ самимъ собой, Павелъ Петровичъ,—несомнѣнное сходство.—Онъ внимательно, почти печально посмотрѣлъ на Өеничку.

— Это дядя, повторила она, уже шепотомъ.

— А! Павелъ! вотъ гдѣ ты! раздался вдругъ голосъ Николая Петровича.

Павелъ Петровичъ торопливо обернулся и нахмурился; но братъ его такъ радостно, съ такою благодарностью глядѣлъ на него, что онъ не могъ не отвѣтить ему улыбкой.

— Славный у тебя мальчуганъ, промолвилъ онъ и посмотрѣлъ на часы;—а я завернулъ сюда на счетъ чаю....

И принявъ равнодушное выраженіе, Павелъ Петровичъ тотчасъ же вышелъ вонъ изъ комнаты.

— Самъ собою зашелъ? спросилъ Өеничку Николай Петровичъ.

— Самъ-съ; постучались и вошли.

— Ну, а Аркаша больше у тебя не былъ?

— Не былъ. Не перейдти ли мнѣ во флигель, Николай Петровичъ?

— Это зачѣмъ?

— Я думаю, не лучше ли будетъ на первое время.

— Н.... нѣтъ, произнесъ съ запинкой Николай Петровичъ и потеръ себѣ лобъ.—Надо было прежде.... Здравствуй, пузырь, проговорилъ онъ съ внезапнымъ ожидавленіемъ и приблзившись къ ребенку, поцѣловалъ его къ щеку; потомъ онъ нагнулся немного и приложилъ губы къ Өеничкиной рукѣ, бѣлѣвшей какъ молоко на красной рубашечкѣ Мити.

— Николай Петровичъ! что вы это? пролепетала она и опустила глаза, потомъ тихонько подняла ихъ.... Прелестно было выраженіе ея глазъ, когда она глядѣла какъ бы изподлобья, да посмѣпывалась ласково и немножко глупо.

Николай Петровичъ познакомился съ Өеничкой слѣдующ

44]

РОМАНЫ.

щимъ образомъ. Однажды, года три тому назадъ, ему
пришлось ночевать на постояломъ дворѣ въ отдаленномъ
уѣздномъ городѣ. Его пріятно поразила чистота отведен-
ной ему комнаты, свѣкость постельнаго обѣлья: ужъ не
нѣмка ли здѣсь хозяйка? пришло ему на мысль; но хозяй-
кой оказалась русская, женщина лѣтъ пятидесятى, опрят-
но одѣтая, съ благообразнымъ умнымъ лицомъ и степенною
рѣчью. Онъ разговорился съ ней за чаемъ; очень она ему
поправилась. Николай Петровичъ въ то время только-что
переселился въ новую свою усадьбу и, не желая держать
при себѣ крѣпостныхъ людей, искалъ наемныхъ; хозяйка,
съ своей стороны, жаловалась на малое число проѣзжаю-
щихъ въ городѣ, на тяжелыя времена; онъ предложилъ ей
поступить къ нему въ домъ, въ качествѣ экономки; она
согласилась. Мужъ у ней давно умеръ, оставивъ ей одну
только дочь, Оевичку. Недѣли черезъ двѣ, Арина Савишна,
(такъ звали новую экономку) прибыла вмѣстѣ съ дочерью въ
Марьино, и поселилась во флигельѣ. Выборъ Николая
Петровича оказался удачнымъ. Арина завела порядокъ въ
домѣ. О Оевичкѣ, которой тогда минулъ уже семнадцатый
годъ, никто не говорилъ, и рѣдкій ее видѣлъ: она жила
тихонько, скромненько и только по воскресеньямъ Нико-
лай Петровичъ замѣчалъ въ приходской церкви, гдѣ ни-
будь въ сторонкѣ, такій профиль ея обѣленькаго лица.
Такъ прошло болѣе года.

Въ одно утро Арина явилась къ нему въ кабинетъ, и по
обыкновенію, низко поклонившись, спросила его. Не мо-
жетъ ли онъ помочь ея дочкѣ, которой искра пиздѣ печки
попала въ глазъ. Николай Петровичъ, какъ всѣ домосѣды,
занимался леченіемъ и даже выписалъ гомеопатическую
аптечку. Онъ тотчасъ велѣлъ Аринѣ привести больную.
Узнавъ, что баринъ ее зоветъ, Оевичка очень переструси-
ласть, однако пошла за матерью. Николай Петровичъ, под-
вель ее къ окну и взялъ ее обѣими руками за голову. Раз-

отцы и дѣти.

[45]

смотрѣвъ хорошенько ея покраснѣвшій и воспаленный
глазъ, онъ прописалъ ей примочку, которую тутъ же самъ
составилъ и, разорвавъ на части свой платокъ, показалъ
ей какъ надо примачивать. Оеничка выслушала его и хо-
тѣла выйдти. „Позѣлуй же ручку у барина, глупенькая",
сказала ей Арина. Николай Петровичъ не далъ ей своей
руки и, сконфузившись, самъ поцѣловалъ ее въ наклонен-
ную голову, въ проборъ. Оеничкинъ глазъ скоро выздоро-
вѣлъ, но впечатлѣніе, произведенное ею на Николая Пе-
тровича, прошло не скоро. Ему все мереццілось это чи-
стое, икѣкое, боязливо приподнятое лицо; онъ чувство-
валъ подъ ладонями рукъ своихъ эти мягкіе волосы, ви-
дѣлъ эти невинныя, слегка раскрытыя губы, изъ-за кото-
рыхъ влажно бистали на солнцѣ жемчужные зубки. Онъ
началъ съ бѣльшимъ вниманіемъ глядѣть на нее въ церк-
ви, старался заговаривать съ нею. Сначала она его дичи-
лась, и однажды, передъ вечеромъ, встрѣтивъ его на узкой
тронинкѣ, проложенной пѣшебодами черезъ ржаное поле,
зашла въ высокую, густую рожь, поросшую полынью и ва-
сильками, чтобы только не попасться ему на глаза. Онъ
увидалъ ея головку сквозь золотую сѣтку колосьевъ, отку-
да она высматривала, какъ звѣрокъ, и ласково крикнулъ ей:

— Здравствуй, Оеничка! Я не кусаюсь.

— Здравствуйте, прошентала она, не выходя изъ своей
засады.

Понемногу она стала привыкать къ нему, но все еще
робѣла въ его присутствіи, какъ вдругъ ея мать Арина
умерла отъ холеры. Куда было дѣваться Оеничкѣ? Она на-
слѣдовала отъ своей матери любовь къ порядку, разсуди-
тельность и степенность; но она была такъ молода, такъ
одинока: Николай Петровичъ былъ самъ такой добрый и
скромный.... Остальное досказывать нечего....

— Такъ-таки өратъ къ тебе и вошелъ? спрашивалъ ее
Николай Петровичъ.—Постучался и вошелъ?

46]

РОМАНЫ.

— Да-съ.

— Ну, это хорошо. Дай-ка мнѣ покачать Митю.

И Николай Петровичъ началъ его подбрасывать почти подъ самый потолокъ, къ великому удовольствію малютки и къ немалому безнокойству матери, которая, при всякомъ его взлетѣ, протягивала руки къ обнажавшись его нож-камъ.

А Павель Петровичъ вернулся въ свой плящный кабинетъ, оклеенный по стѣнамъ красивыми обоями дикаго цвѣта, съ развѣшаннымъ оружиемъ на пестромъ персидскомъ коврѣ, съ орѣховою мебелью, обитой темно-зеленымъ трипомъ, съ обилютекой renaissance изъ стараго чернаго дуба, съ бронзовыми статуэтками на великолѣпномъ письменномъ столѣ, съ каминомъ.... Онъ бросился на диванъ, заложилъ руки за голову и остался неподвиженъ, почти съ отчаяньемъ глядя въ потолокъ. Захотѣлъ ли онъ скрыть отъ самыхъ стѣнъ, что у него происходило на лищѣ. по другой ли какой причинѣ, только онъ всталъ, отстегнулъ тяжелыя занавѣски оконъ, и опять бросился на диванъ.

## IX.

Въ тотъ же день и Базаровъ познакомился съ Өнечкой. Онъ вмѣстѣ съ Аркадіемъ ходилъ по саду и толковалъ ему, почему пныя деревца, особенно дубки, не принялись.

— Надо серебристыхъ тополей побольше здѣсь сажать да елокъ, да пожалуй липокъ, подбавивши чернозему. Вонъ бесѣдка принялась хорошо, прибавилъ онъ: — потому что акація да спрень—ребята до布рые, ухода не требуютъ. Ба! да тутъ кто-то есть.

Въ бесѣдѣ сидѣла Өнечка съ Дуняшей и Митей. Базаровъ остановился, а Аркадій кивнулъ головою Өнечкѣ, какъ старый знакомый.

отцы и деди.

[47]

— Кто это? спросилъ его Базаровъ, какъ только они прошли мимо.—Какая хорошенькая!

— Да ты о комъ говоришь?

— Извѣстно о комъ: одна только хорошенькая.

Аркадій, не безъ замѣшательства, объяснилъ ему въ короткихъ словахъ, кто была Өеничка.

— Ага! промолвилъ Базаровъ: — у твоего отца видно губа не дура. А онъ мнѣ правится, твой отецъ, ей-ей! Онъ молодецъ. Однако надо познакомиться, прибавилъ онъ, п отправился назадъ къ бесѣдкѣ.

— Евгеній! съ испугомъ крикнулъ ему во слѣдъ Аркадій: — осторожнѣй, ради Бога.

— Не возуйся, проговорилъ Базаровъ: — народъ мы третый, въ городахъ жили.

Пропаизясь къ Өеничкѣ, онъ скинулъ картузъ.

— Позвольте представиться, началъ онъ съ вѣжливымъ поклономъ: — Аркадію Николапчу пріятель и человѣкъ смирный.

Өеничка приходилась со скамейки и глядѣла на него молча.

— Какой ребенокъ чудесный! продолжалъ Базаровъ.— Не безпокойтесь, я еще никого не сглазилъ. Что это у него щеки такія красныя? Зубки, что ли, прорѣзаются?

— Да-съ, промолвила Өеничка: — четверо зубковъ у него уже прорѣзались, а теперь вотъ десны опять припухли.

— Покажите-ка..., да вы не бойтесь, я докторъ.

Базаровъ взялъ на руки ребенка, который къ удивленію и Өенички, и Дуняши, не оказалъ никакого сопротивления и не испугался.

— Вилку, вижу.... Ничего, все въ порядкѣ: зубастый будетъ. Если что случится, скажите мнѣ. А сами вы здоровы?

— Здорова, слава Богу.

48]

РОМАНЫ.

— Слава Богу — лучше всего. А вы? прибавилъ Базаровъ, обращаясь къ Дуняшѣ.

Дуняша, дѣвушка очень строгая въ хоромахъ и хохотунья за воротами. только фыркнула ему въ отвѣтъ.

— Ну и прекрасно. Вотъ вамъ вашъ богатырь.

Оеничка приняла ребенка къ себѣ на рукп.

— Какъ онъ у васъ тихо сидѣлъ, промолвила она вполголоса.

— У меня всѣ дѣти тихо сидятъ, отвѣчаłѣ Базаровъ,— я такую штуку знаю.

—Дѣти чувствуютъ, кто ихъ любить, замѣтила Дуняша.

— Это точно, подтвердила Оеничка.—Вотъ и Митя, къ иному ни за чтò на рукп не пойдетъ.

— А ко мнѣ пойдетъ? спросилъ Аркадій, который, постоявъ нѣкоторое время въ отдаленіи, приблизился къ бѣсѣдкѣ.

Онъ поманилъ къ себѣ Митю, но Митя откinnулъ голоду назадъ и запинулъ, чтò очень смутило Оеничку.

— Въ другой разъ,— когда привыкнуть успѣетъ, снисходительно промолилъ Аркадій, и оба пріятеля удалились.

— Какъ, ошь, ее зовутъ? спросилъ Базаровъ.

— Оеничкой... Оедосьей, отвѣтилъ Аркадій.

— А по батюшкѣ? Это тоже нужно знать.

— Николаевной.

— Bene. Мне нравится въ ней то, что она не слишкомъ конфузится. Иной, пожалуй, это-то и осудилъ бы въ ней. Что за вздоръ? чего конфузиться? Она мать—ну, и права.

— Она-то права, замѣтилъ Аркадій, — но вотъ отецъ мой....

— И онъ правъ, перебилъ Базаровъ.

— Ну, нѣтъ, я не нахожу.

— Видно, лишній наслѣдничекъ намъ не по нутру?

— Какъ тебя не стыдно предполагать во мнѣ такія мы-

отцы и деди.

[49]

сли! съ жаромъ подхватилъ Аркадій. Я не съ этой точки
зрѣнія почитаю отца неправымъ; я нахожу, что онъ дол-
женъ был жениться на ней.

— Эге-ге! спокойно проговорилъ Базаровъ.—Вотъ мы
какіе ве.шкодовые! Ты придаешь еще значеніе браку; я
этого отъ тебя не ожидалъ.

Пріятели сдѣлали нѣсколько шаговъ въ молчаньи.

— Видѣлъ я всѣ заведенія твоего отца, началъ опять Ба-
заровъ.—Скотъ плохой, и лошади разбоптыя. Строенія то-
же подгуляли, и работники смотрятъ отъявленными лѣнив-
цами; а управляющій либо дуракъ, либо плутъ, я еще не
разобралъ хорошенько.

— Строгъ же ты сегодня, Евгеній Васильевичъ.

— II добрые мужчины надумаютъ твоего отца всенепре-
мѣнно. Знаешь поговорку: „русскій мужчкъ Бога слопа-
етъ“.

— Я начинаю соглашаться съ дядей, замѣтилъ Арка-
дій,—ты рѣшительно дурного мнѣнія о русскихъ.

— Эка важность! Русскій человѣкъ только тѣмъ и хо-
рошъ, что онъ самъ о себѣ пресквернаго мнѣнія. Важно
то, что дѣжды два четыре, а остальное все пустяки.

— II природа пустяки? проговорилъ Аркадій, задумчи-
во глядя вдаль на пестрыя поля, красиво и мятко освѣщен-
ныя уже невысокимъ солнцемъ.

— II природа пустяки, въ томъ значеніи, въ какомъ ты
ее понимаешь. Природа не храмъ, а мастерская, и чело-
вѣкъ въ ней работникъ.

Медленные звуки віолончелі долетѣлі до нихъ изъ
дому въ это самое мгновеніе. Кто-то игралъ съ чувствомъ,
хотя и неопытною рукою, Ожиданіе Шуберта, и медомъ
размывалась по воздуху сладостная мелодія.

— Это что? пропизнесь съ изумленіемъ Базаровъ.

— Это отецъ.

— Твой отецъ играетъ на віолончели?

П. С. ТУРГЕНЕВЪ.—ТОМЪ П.

4

50]

РОМАНЫ.

— Да.

— Да сколько твоему отцу лѣтъ?

— Сорокъ-четыре.

Базаровъ вдругъ расхохотался.

— Чему же ты смѣешься?

— Помилуй! въ сорокъ-четыре года человѣкъ, pater fa-
milias, въ . . . . мъ уѣздѣ—шграетъ на віолончели!

Базаровъ продолжкалъ хохотать; по Аркадій, какъ ни благоговѣлъ передъ своимъ учителемъ, на этотъ разъ даже не упюбнулся.

Х.

Прошло около двухъ недѣль. Жизнь въ Марьинѣ текла своимъ порядкомъ: Аркадій снабитствовалъ, Базаровъ работалъ. Всѣ въ домѣ привыкли къ нему, къ его небрежнымъ манерамъ, къ его немногосложнымъ и отрывочнымъ рѣчамъ. Оеничка, въ особенности, до того съ нимъ освоилась, что однажды ночью велѣла разбудить его: съ Митей сдѣлались судороги; и онъ пришелъ, и по обыкновенію полушутя, полузвѣвая, просидѣлъ у ней часа два и помогъ ребенку. За то Павелъ Петровичъ всѣми снлами душі своей возненавидѣлъ Базарова: онъ считалъ его гордемомъ, нахаломъ, диникомъ, плеобемъ; онъ подозрѣвалъ, что Базаровъ не уважаетъ его, что онъ едвали не презираетъ его—его, Павла Кирсанова! Николай Петровичъ побапвался молодого „нигилиста“ и сомнѣвался въ пользовѣ его вліянія на Аркадія; но онъ охотно его слушалъ, охотно присутствовалъ при его физическихъ и химическихъ опытахъ. Базаровъ привезъ съ собой микрокопь, и по цѣлымъ часамъ съ нимъ возился. Слуги также привязались къ нему, хотя онъ надъ ними подтрунивалъ: они чувствовали, что онъ все-таки свой братъ, не баринъ. Дуняша охотно съ нимъ хихикала и изкоса, значительно посматривала на не-

отцы и деди.

[51]

го, пробьгая мимо „перепелочкой“; Петръ, человекъ до
крайности самолюбивый и глупый, вѣчно съ напряжением
ми морщинами на лобу, человекъ, котораго все достоинство
состояло въ томъ, что онъ глядѣлъ учтиво, читать по складамъ
и часто чистилъ щеточкой свой сюртучокъ — и тотъ
ухмылялся и свѣтлѣлѣ, какъ только Базаровъ обращалъ
на него вниманіе; дворовые машичики抱али за „дохту-
ромъ“, какъ собачонки. Одинъ старикъ Прокофычъ не
любилъ его, съ угрюмымъ видомъ подавалъ ему за столомъ
кушанья, называлъ его „живодеромъ“ и „прощелгой“ и
увѣрялъ, что онъ съ своими бакенбардами — настоящая
свиная въ кустѣ. Прокофычъ, по своему, былъ аристо-
кратъ не хуже Паила Петровича.

Наступили лучшие дни въ году—первые дни юngя. По-
года стояла прекрасная; правда, издаллъ грозillosъ опять
холера, по жители....ой губерніи успѣли уже привыкнуть
къ ся посвященіямъ. Базаровъ вставалъ очень рано и от-
пределялся версты за двѣ, за три, не гулять — онъ прогу-
локъ безъ цѣли терпѣть не могъ—а собрать травы, насѣ-
комыхъ. Иногда онъ бралъ съ собой Аркадія. На возврат-
номъ пути у нихъ обыкновенно завязывался споръ, и Ар-
кадій обыкновенно оставался побѣжденнымъ, хотя гово-
рилъ больше своего товарища.

Однажды они какъ-то долго замѣшкались; Николай Пе-
тровичъ вышелъ къ нимъ на встрѣчу въ садъ и, поровняв-
шись съ бесѣдкой, вдругъ услышалъ быстрые шаги и голо-
са обонхъ молодыхъ людей. Они шли по ту сторону бесѣд-
ки и не могли его видѣть.

— Ты отца недостаточно знаешь, говорилъ Аркадій.

Николай Петровичъ пританѣлся.

— Твой отецъ добрый малый, промолвилъ Базаровъ, —
но онъ человекъ отставной, его пѣсенка спѣта.

Николай Петровичъ приникъ ухомъ.... Аркадій ничего
не отвѣчалъ.

*

52]

РОМАНЫ.

„Отставной человѣкъ" состоялъ минуты двѣ неподвиж-
но и медленно поплелся домой.

— Третьяго дня, я смотрю, онъ Пушкина читаетъ, про-
должалъ между тѣмъ Базаровъ. — Растолкуй ему, пожа-
луйста, что это пинкуда не годится. Вѣдь онъ не мальчикъ:
пора бросить эту ерунду. И охота же быть романтикомъ
въ нынѣшнее время! Дай ему что нибудь дѣльное почитать.

— Что бы ему дать? спросилъ Аркадий.

— Да я думаю Бюхнерово Stoff und Kraft на первый
случай.

— Я самъ такъ думаю, замѣтилъ одобрительно Арка-
дий.— *Stoff und Kraft* написано популярнымъ языкомъ....

— Вотъ какъ, мы съ тобой,— говорилъ въ тотъ же день
послѣ объда Николай Петровичъ своему брату, сидя у него
въ кабинетѣ: — въ отставные люди попали, пѣсенка наша
спѣта. Что якъ? Можетъ-быть, Базаровъ и правъ; но мнѣ,
признаюсь, одно больно: я надѣялся именно теперь тѣсно
и дружески сойдтись съ Аркадіемъ, а выходитъ, что я ос-
тался назади, онъ ушелъ впередъ, и понять мы другъ друга
не можемъ.

— Да почему онъ ушелъ впередъ? И чѣмъ онъ отъ насъ
такъ ужъ очень отличается? съ нетерпѣніемъ воскликнулъ
Павелъ Петровичъ.—Это все ему въ голову синьоръ этотъ
вобилѣ, нигилистъ этотъ. Ненавижу я этого лекаршку; по
моему, онъ просто шарлатанъ; я увѣренъ, что со всѣми
своими лягушками онъ и въ физикѣ недалеко ушелъ.

— Нѣтъ, братъ, ты этого не говори: Базаровъ умень и
знающъ.

— И самолюбіе какое противное, перебилъ опять Па-
велъ Петровичъ.

— Да, замѣтилъ Николай Петровичъ: — онъ самолю-
бивъ. Но безъ этого, видно, нельзя; только вотъ чего я въ
толкъ не возьму. Кажется, я все дѣлаю, чтобы не отстать
отъ вѣка: крестьянъ устроилъ, ферму завелъ, такъ что

54]

РОМАНЫ.

по родственному, повидаться съ нами и приглашаетъ насъ
съ тобой и съ Аркадіемъ въ городъ.

— Ты поѣдешь? спросилъ Павелъ Петровичъ.

— Нѣтъ; а ты?

— И я не поѣду. Очень нужно тащиться за пятьдесятъ
верстъ киселя йсть. Mathieu хочетъ показаться намъ во
всей своей славѣ; чортъ съ нимъ! будетъ съ него губерн-
скаго الиміама, обойдется безъ нашего. И вешка важность,
тайный совѣтникъ! Есійъ я продолжалъ служить, тянуть
эту г.унную лямку, я бы теперь былъ генералъ-адъютан-
томъ. Притомъ же мы съ тобой отставные люди.

— Да, братъ; видно, пора гробъ заказывать и ручки
складывать крестомъ на груди, замѣтиль со вздохомъ Ни-
колай Петровичъ.

— Ну, я такъ скоро не сдамся, пробормоталъ его
братъ.—У насъ еще будетъ схватка съ этимъ лекаремъ. Я
это предчувствую.

Схватка пронзила въ тотъ же день за вечернимъ ча-
емъ. Павелъ Петровичъ сошелъ въ гостиную уже готовый
къ бою, раздраженный и рѣшительный. Онъ ждалъ только
предолога, чтобы накинуться на ерага; но предлогъ долго
не представлялся. Базаровъ вообще говорилъ мало егъ при-
сутствіи „старичковъ Кирсановыхъ“ (такъ онъ называлъ
обонхъ братьевъ), а въ тотъ вечеръ онъ чувствовалъ себя
не въ духѣ и молча вышивалъ чашку за чашкой. Павелъ
Петровичъ весь горѣлъ нетерпѣніемъ; его желанія событсь
наконецъ.

Рѣчъ зашла объ одномъ изъ сœственныхъ помѣщиковъ.
„Дрянь, аристократишко“, равнодушно замѣтиль База-
ровъ, который встрѣчался съ нимъ въ Петербургѣ.

— Позвольте васъ спросить, началъ Павелъ Петровичъ,
и губъ его задрожали: — по вашимъ понятіямъ слова:
„дрянь“ и „аристократъ“ одно и тоже означаютъ?

ОТЧИ И ДБТП.

[55]

— Я сказалъ: „аристократишко“, проговорилъ Базаровъ, лѣшенно отхлебывая глотокъ чаю.

— Точно такъ-съ; но я полагаю, что вы такого же мнѣнія объ аристократахъ, какъ и объ аристократишкахъ. Я считаю до лѣмъ объявить вамъ, что я этого мнѣнія не раздѣляю. Смѣю сказать, меня всѣ знаютъ за человѣка либеральнаго и любящаго прогрессѣ; но именно потому я уважаю аристократовъ — настоящихъ. Вспомните, милостивый государь, (при этихъ словахъ Базаровъ поднялъ глаза на Павла Петровича), вспомните, милостивый государь, повторилъ онъ съ ожесточеніемъ: — англійскихъ аристократовъ. Они не уступаютъ юты отъ правъ своихъ, и потому они уважаютъ права другихъ; они требуютъ исполненія обязанностей въ отношеніи къ нимъ, и потому они сами исполняютъ свои обязанности. Аристократія дала свободу Англіи и поддерживаетъ ее.

— Слыхали мы эту пѣсню много разъ, возразилъ Базаровъ: — но что вы хотите этимъ доказать?

— Я _фітимъ_ хочу доказать, милостивый государь, (Павелъ Петровичъ, когда сердился, съ намъ реніемъ говорилъ: „эфимъ“ и „эфто“, хотя очень хорошо зналъ, что подобныхъ словъ грамматика не допускаетъ. Въ этой причудѣ сказывался остатокъ преданій Александровскаго времени. Тогдашніе туск, въ рѣдкихъ случаяхъ, когда говорили на родномъ языке, употребляли, одни—_фіто_, другие—_эфто:_ мы, молѣ, коренные руски, и въ то же время мы велиможи, которымъ позволяется пренебрегать школьнымъ правилами) — я _фітимъ_ хочу доказать, что безъ чувства собственнаго достопнства, безъ уваженія къ самому себѣ — а въ аристократѣ эти чувства развиты, — пѣть никакого прочнаго основанія общественному... bien public... общественному зданію. Личность, милостивый государь, — вотъ главное; человѣческая личность должна быть крѣпка, какъ скала, побо на ней все строится. Я очень хорошо

362]

РОМАНЫ.

мать. Мы обо всемъ переговоримъ съ тобой, какъ сдѣлуетъ. А деньги есть и у меня.

Елена отвела рукой волосы, надавшіе на его лобъ. — О, Дмитрій! какъ намъ весело будетъ Єхать вдвоемъ!

— Да, сказалъ Иисаровъ: — а тамъ, куда мы пріѣдемъ...

— Чтоъль? перебила Елена: — развѣ умнрать вдвоемъ тоже не весело? да нѣть, зачѣмъ умнрать? Мы будемъ жить, мы молоды. Сколько тебя лѣтъ? Двадцать шесть?

— Двадцать шесть.

— А миѣ двадцать. Еще много времени впереди. А! ты хотѣть убѣжать отъ меня? Тебѣ не нужно было русской любви, болгары! Посмотримъ теперь, какъ ты отъ меня отдаѣлаешься! Но что бы было съ нами, еслиъ я тогда не пошла къ тебе!

— Елена, ты знаешь, чтобъ заставляю меня удаляться.

— Знаю: ты полюбилъ и испугался. Но неужели ты не подозрѣвалъ, что и тебя любишь?

— Честью клянусь, Елена, нѣть.

Она быстро и неожиданно его поцѣловала. — Вотъ за это-то я тебя и люблю. А теперь прощай.

— Ты не можешь больше остаться? спросилъ Иисаровъ.

— Нѣть, мой милый. Ты думаешь, миѣ легко было уйти одной? Четверть часа давно минуло. — Она надѣламантилью и шляпу. — А ты приходи къ намъ завтра вечеромъ. Нѣть, послѣ-завтра. Будетъ натянуто, скучно, да дѣлать нечего: по крайней мѣрѣ увидимся. Прощай. Выпусти меня. — Онъ обнялъ ее въ послѣдний разъ. — Ай! смотри, ты мою цѣночку сломалъ. О, мой неловкій! Ну, ничего. Тѣмь лучше. Я пройду на Кузнецкій-мостъ, отдамъ ее въ починку. Если меня спросятъ, я скажу, что была на Кузнецкомъ-мосту. — Она взялась за ручку двери. — Кстати, я тебя и забыла сказать: мусье Курпатовскій, вѣроятно, на дияхъ сдѣлаетъ миѣ предложенніе. Но я сдѣлаю ему... вотъ чтобъ. — Она приставила большой палецъ лѣвой руки къ кончинку носа

НАКАНУНЬ.

[361

остануєсь у тебя. Сь тобой навсегда, и домой не вернусь,
хочешь? Пойдемъ сейчасъ, хочешь?

Писаровъ съ удвоенною сплой заключилъ ее въ свои
объятія.—Такъ пусть же Богъ накажетъ меня, восклик-
нулъ онъ,—если я дѣлаю дурное дѣло! Съ нынѣшняго дня
мы сосреднихи на вѣкъ!

— Я остаюсь? спросила Елена.

— Нѣть. моя чистая дѣвушка: нѣть, мое сокровище.
Ты сегодня вернешься домой, но будь готова. Это дѣло
нельзя разомъ сдѣлать; надо хорошенько все обдумать.
Тутъ нужны деньги, паспортъ....

— Деньги у меня есть, перебила Елена, — восемьдесятъ рублей.

— Ну, это немного, замѣтилъ Писаровъ: — а все го-
дится.

— Да я могу достать, я займу, я попрошу у мамаши....
Нѣть, я у ней просить не буду... Да можно часы продать....
У меня серьги есть, два браслета.... кружево.

— Не въ деньгахъ дѣло, Елена; паспортъ, твой пас-
портъ, какъ съ этимъ быть?

— Да, какъ съ этимъ быть? А непремѣнно нуженъ пас-
портъ?

— Непремѣнно.

Елена усмѣхнулась.—Что мнѣ въ голову пришлю! Пом-
нится, я была еще маленькая.... У насъ ушла горничная.
Ее поймали, простили, и она долго жила у насъ.... а все-
таки всѣ ее велічали: Татьяна бѣглая. Не думала я тогда,
что и я, можетъ-быть, буду бѣглая, какъ она.

— Елена, какъ тебя не стыдно!

— А чтобъ? Конечно, лучше поѣхать съ паспортомъ. Но
если нѣзя....

— Это мы все уладимъ послѣ, послѣ, погоди, промол-
вилъ Писаровъ.—Дай мнѣ только осмотрѣться, дай поду-

364]

РОМАНЫ.

повѣкъ жилъ не близко: Инсаровъ тащился къ нему цѣлый
часъ на скверномъ Ванькѣ, да еще въ добавокъ не засталъ
его дома; а на возвратномъ пути промокъ до костей, бла-
годаря внезапно набѣжавшему живью. На слѣдующее утро,
Инсаровъ, несмотря на довольно спильную головную боль,
вторично отправился къ отставному прокурору. Отставной
прокуроръ выслушалъ его внимательно, понюхивая таба-
чекъ изъ табакерки, украшенной изображеніем полно-
грудой пимфы, и искоса посматривая на гостя своими
лукавыми, тоже табачнаго цвѣту, глазками; выслушалъ и
потребовалъ „большей опредѣлительности въ изложеніи
фактическихъ данныхъ“; а замѣтивъ, что Инсаровъ не-
охотно вдавался въ подробности (онъ и пріѣхалъ къ нему,
скрѣпя сердце), ограничился совѣтомъ вооружиться пре-
жде всего „пенёнзами“, и попросилъ побывать въ другой
разъ, „когда у васъ“, прибавилъ онъ. нюхая табакъ надъ
раскрытою табакеркою, „прибудетъ довѣрчивости и убу-
деть недовѣрчивости“ (онъ говорилъ на ò). „А паспортъ“,
продолжалъ онъ, какъ бы про себя, „дѣло рукъ человѣче-
скихъ; вы, напримѣръ, Ђдете: кто васъ знаетъ. Марья ли
вы Бредихина, или же Каролина Фогельмейеръ?“ Чувство
гадливости шевельнулось въ Инсаровѣ, но онъ поблагода-
рилъ прокурора и обѣщался завернуть на дняхъ.

Въ тотъ же вечеръ онъ поѣхалъ къ Стаховымъ. Анна
Васильевна встрѣтила его ласково, поненяла ему, что онъ
совсѣмъ ихъ забылъ, и найдя его бѣднымъ, освѣдомилась
о его здоровѣ: Николай Артемьевичъ ни слова ему не ска-
залъ, только поглядѣлъ на него съ задумчиво-небрежнымъ
любопытствомъ; Шубинъ обошелся съ пимъ холодно, но
Елена удивила его. Она его ждала: она для него надѣла
то самое платье, которое было на ней въ день ихъ перваго
свиданія въ часовѣ; по она такъ спокойно его привѣт-
ствовала и такъ была любезна и безпечно-весела, что, гля-
дя на нее, никто бы не подумалъ, что судьба этой дѣвуш-

НАКАНУНЬ.

[363]

и поиграла остальными пальцами на воздухѣ. — Прощай. До свиданія. Теперь я дорогу знаю... А ты не теряй временп...

Елена открыла немножко дверь, прислушалась, обернулась къ Инсарову, кивнула головой и выскользнула изъ комнаты.

Съ минуту стоялъ Инсаровъ передъ затворившеюся дверью и тоже прислушивался. Дверь внизу на дворъ стукнула. Онъ подошель къ двану, сѣлъ и закрылъ глаза рукой. Съ нимъ еще никогда ничего подобнаго не случалось. „Чѣмъ заслужилъ я такую любовь? думалъ онъ.—Не сонъ ли это?“

Но тонкій запахъ редеды, оставленный Еленой въ его обѣдной, темной комнаткѣ, напоминалъ ея посѣщеніе. Вмѣстѣ съ нимъ, казалось, еще оставаллись въ воздухѣ и звуки молодого голоса, и шумъ легкихъ молодыхъ шаговъ, и тенища, и свѣкѣсть молодого, дѣвственнаго тѣла.

## XXIV.

Инсаровъ рѣшился подождать еще болѣе положительныхъ извѣстій, а самъ началъ готовиться къ отѣзду. Дѣло было очень трудное. Собственно для него не предстояло никакихъ препятствій: стоило вы требовать паспортъ,— но какъ быть съ Еленой? Достать ей паспортъ законнымъ пустемъ было невозможно. Обвѣпчаться съ ней тайно, а потомъ явиться къ родителямъ..., „Они тогда отпустятъ насть, думалъ онъ. А если нѣтъ? Мы все-таки уѣдемъ. А если они будутъ жаловаться... если... Нѣтъ, лучше постараться достать какъ будь паспортъ“.

Онъ рѣшился посовѣтоваться (разумѣется, никого не называя) съ однимъ свопмъ знакомымъ, отставнымъ, или отставленнымъ прокуроромъ, опытнымъ и старымъ докой по части всякихъ секретныхъ дѣлъ. Почтенный этотъ че-

366]

РОМАНЫ.

спорилъ съ Курнатовскимъ о юридическомъ вопросѣ, въ которомъ ничего не смисилъ.

Инсаровъ не спалъ всю ночь и утромъ чувствовалъ себя дурно; однако онъ занялся приведеніемъ въ порядокъ свопхъ бумагъ и писаніемъ писемъ. но голова у него была тяжела и какъ-то запутана. Къ обеду у него сидѣлся жаръ: онъ ничего ſсть не могъ. Жаръ быстро успѣлился къ вечеру; появилась ломота во всѣхъ членахъ и мучительная головная боль. Инсаровъ легъ на тотъ самый диванчикъ. гдѣ такъ недавно сидѣла Елена; онъ подумалъ: „по дѣ ломъ я накананъ, зачѣмъ таскался къ этому старому плу- ту“, и попытался заснуть.... Но уже недугъ завладѣлъ имъ. Съ страшною силой забились въ немъ жилы, знойно вспыхнула кровь, какъ птицы закружились мысли. Онъ впалъ въ забытье. Какъ раздавленный, навзничь лежалъ онъ, и вдругъ ему почудилось: кто-то надъ нимъ тихо хо- хочетъ и шепчетъ; онъ съ успѣемъ раскрылъ глаза. свѣтѣ отъ нагорѣвшей свѣчки дерпуль по нимъ, какъ пожомъ.... Что это? старый прокуроръ передъ нимъ, въ халатѣ изъ тармаламы, подноясный фуляромъ. какъ онъ видѣлъ его наканунѣ.... „Каролина Фогельмейеръ“ бормочетъ беззу- бый ротъ. Инсаровъ глядитъ, а старикъ шпрится, пух- нетъ, ростетъ, ужъ онъ не человѣкъ—онъ дерево.... Ин- сарову надо лѣзть по крутымъ сучьямъ. Онъ цѣпляется, падаетъ грудью на острый камень, а Каролина Фогельмей- еръ сидитъ на корточкахъ. въ видѣ торговки, и ленечетъ: пирожки, пирожки, пирожки; — а тамъ течетъ кровь, и сабли блестятъ нестерпимо.... Елена! и все нечезло въ багровомъ хаосѣ.

XXV.

— Къ вамъ пришелъ какой-то, кто его знаетъ, слесарь, что ль, какой, говорилъ на слѣдующій вечеръ Берсеневу

НАКАНУНЪ.

[365]

ки уже рѣшена, и что одно тайное сознание счастливой
любви придавало оживленіе ея чертамъ, легкость и пре-
лесть всѣмъ ея движеніямъ. Она разливала чай вмѣсто Зои,
шутила, болтала; она знала, что за ней будетъ наблюдать
Шубинъ, что Инсаровъ не стумѣетъ надѣть маску, не
съумѣетъ прикинуться равнодушнымъ, и вооружилась за-
ранѣе. Она не ошиблась: Шубинъ не спускалъ съ нея
глазъ, а Инсаровъ былъ очень молчаливъ и пасмуренъ въ
теченіе всего вечера. Елена чувствовала себя до того сча-
стливой, что ей захотѣлось подразнить его.

— Ну, чтó? спросила она его вдругъ: — планъ вашъ по-
двигается?

Инсаровъ смутился.

— Какой планъ? проговорилъ онъ.

— А вы забыли? отвѣтила она, смѣясь ему въ лицо: онъ
одинъ могъ понять значеніе этого счастливаго смѣха: —
ваша болгарская христоматія для русскихъ?

— Quelle bourde! пробормотать сквозь зубы Николай
Артемьевичъ.

Зоя сѣла за фортепіано. Елена едва замѣтно пожала
плечомъ и показала Инсарову глазами на дверь, какъ бы
отпуская его домой. Потомъ она съ разстановкой два раза
коснулась пальцемъ стола и посмотрѣла на него. Онъ по-
нялъ, что она ему назначала свиданіе черезъ два дня, и она
быстро улюбнулась, когда увидала, что онъ ее понялъ.
Инсаровъ всталъ и началъ прощаться: онъ чувствовалъ се-
бя нездоровымъ. Ялпился Курнатовскій. Николай Артемье-
вичъ вскочилъ, поднялъ правую руку выше головы и мягко
опустилъ ее на ладонь оберъ-секретаря. Инсаровъ остался
еще нѣсколько мinkутъ, чтобы посмотрѣть на своего со-
перника. Елена, украдкой, лукаво покачала головой, хо-
зяинъ не счелъ нужнымъ ихъ представить другъ другу, и
Инсаровъ ушелъ, въ послѣдній разъ обмѣнявшись взоромъ
съ Еленой. Шубинъ подумалъ, подумалъ — и яростно за-

368]

РОМАНЫ.

— Да, очень, отвѣчалъ докторъ.—Сильнѣйшее воспа-
леніе въ легкихъ; перипневмонія въ полномъ развитіи,
можетъ-быть и мозгъ пораженъ, а субъектъ молодой. Его
же силы теперь противъ него направлены. Поздно посла-
ли, а впрочемъ, мы все сдѣлаемъ, что требуетъ наука.

Докторъ былъ еще самъ молодъ и вѣрилъ въ науку.

Берсеневъ остался на ночь. Хозяинъ и хозяйка оказ-
лись добрыми и даже расторопшими людьми, какъ только
нашелся человѣкъ, который сталъ имъ говорить, что надо
было дѣлать. Явился фельдшеръ и начались медицинскія
пистязанія.

Къ утру Инсаровъ очнулся на нѣсколько минутъ, уз-
налъ Берсенева, спросилъ: „я, кажется, нездоровъ?“ по-
смотрѣлъ вокругъ себя съ тупымъ и вялымъ недоумѣні-
емъ трудно-больного и опять забылся. Берсеневъ поѣхалъ
домой, переодѣлся, захватилъ съ собой кое-какія книги и
вернулся на квартиру Инсарова. Онъ рѣшился поселиться
у него, по крайней мѣрѣ на первое время. Онъ огородилъ
его кровать ширмами, а себѣ устроилъ мѣстечко около ди-
ванчика. Не весело и не скоро прошелъ день. Берсеневъ
отлучился только для того, чтобы пообѣдать. Насталъ ве-
черъ. Онъ зажегъ свѣчку съ абажуромъ и принялся за
чтеніе. Все было тихо кругомъ. У хозяевъ за перегород-
кой слышался то сдержанный шопотъ, то зѣвокъ, то
вздохъ.... Кто-то у нихъ чихнулъ, и его шопотомъ побра-
нили; за ширмами раздавалось тяжелое и неровное дыханіе,
изрѣдка прерываемое короткимъ стономъ, да тоскливымъ
метаніемъ головы по подушкѣ.... Странныя нашли на Бер-
сенева думы. Онъ находился въ комнатѣ человѣка, жизнь
котораго висѣла на ниткѣ, человѣка, котораго, онъ это
зналъ, любила Елена.... Вспомнилась ему та ночь, когда
Шубинъ нагналъ его и объявилъ ему, что она его любить,
его, Берсенева! А теперь. .. „Что мнѣ теперь дѣлать?“
спрашивалъ онъ самого себя. „Назвѣстить ли Елену объ

НАКАНУНЬ.

[367]

его слуга, отмічавшійся строгимъ обхожденіемъ съ барш-
номъ и скептическимъ направленіемъ ума,—хочетъ васть
видѣть.

— Позови, промолвиł Берсеневъ.

Вошелъ „слесарь“. Берсеневъ узналъ въ немъ портно-
го, хозяина квартиры, гдѣ жилъ Писаровъ.

— Что ты? спросилъ онъ его.

— Я къ вашей милости, началъ портной, медленно пе-
реставляя ноги и по временамъ измахивая правою рукой
съ захваченнымъ тремя послѣдними пальцами обшлагомъ.—
Нашъ жиленъ, кто его знаетъ, очень боленъ.

— Писаровъ?

— Точно такъ, нашъ жиленъ. Кто его знаетъ, вчера еще съ утра былъ на ногахъ, вечеромъ только пить про-
силъ, наша хозяйка ему и воду носила, а почью залопо-
талъ, намъ то слышно, потому перегородка; а сегодня утромъ укъ и безъ языка, лежить, какъ пластъ, а жаръ отъ него, Боже ты мой! Я подумалъ, кто его знаетъ, умретъ того и гляди: въ кварталь, думаю, надо дать знать. Потому какъ онъ одинъ; да хозяйка миѣ говорить: „Сходи, моль, ты къ тому жильцу, у кого нашъ-то на дачѣ нанимался: можетъ, онъ тебя что скажетъ, аль самъ придетъ“. Вотъ я къ вашей милости и пришелъ, потому какъ намъ нельзя, то-есть....

Берсеневъ схватилъ фурацку, сунулъ портному въ ру-
ку цѣлковый и тотчасъ поскакалъ съ нимъ на квартру
Писарова.

Онъ нашелъ его лежащаго на диванѣ въ безпамятствѣ,
не раздѣтаго. Ищо его страшно измѣнилось. Берсеневъ
тотчасъ приказалъ хозяину съ хозяйкой раздѣть его и пе-
ренесть на постель, а самъ бросился къ доктору и привезъ
его. Докторъ прошисалъ разомъ піявки, мушки, каломель
и велѣлъ пустить кровь.

— Онъ опасенъ? спросилъ Берсеневъ.

370]

РОМАНЫ.

Берсеневъ вскочилъ, какъ ужаленный; но Елена не ше-
вельнулась, не вскрикнула... Казалось, она все поняла
въ одно мгновеніе. Страшная бѣдность покрыла ея ли-
цо, она подошла къ ширмамъ, заглянула за нихъ, вспле-
снула руками и оказалѣла. Еще мгновеніе, и она бы бро-
силась къ Инсарову, но Берсеневъ остановилъ ее: — чтó
вы дѣлаете? проговорилъ онъ трепещущимъ шопотомъ.—
Вы его погубить можете!

Она зашаталась. Онъ подвелъ ее къ диванчику и по-
садилъ ее.

Она посмотрѣла ему въ лицо, потомъ окинула его взгля-
домъ, потомъ уставилась на полъ.

— Онъ умираетъ? спросила она такъ холодно и спо-
койно, что Берсеневъ исчутался.

— Ради Бога, Елена Николаевна, началъ онъ, чтó вы
это? Онъ боленъ, точно,— и довольно опасно... Но мы
его спасемъ; за это я вамъ ручаюсь.

— Онъ безъ памяти? спросила она такъ же какъ въ
первый разъ.

— Да, онъ теперь въ забытьи... Это всегда бываетъ въ
началѣ этихъ болѣзней, но это ничего не значитъ, ниче-
го,— увѣряю васъ. Выпейте воды.

Она подняла на него глаза, и онъ понялъ, что она не
слышала его отвѣтовъ.

— Если онъ умретъ, проговорила она все тѣмъ же го-
лосомъ,— и я умру

Инсаровъ въ это мгновеніе пристоналъ слегка; она за-
трепетала, схватила себя за голову, потомъ стала развяз-
ывать ленты шляны.

— Что это вы дѣлаете? спросилъ ее Берсеневъ.

Она не отвѣчала.

— Что вы дѣлаете? повторилъ онъ.

— Я остаюсь здѣсь.

— Какъ... на долго?

НАКАНУНЬ.

[369

его болѣзни? Подождать ли? Это извѣстіе печальнѣе того,
которое я же ей сообщилъ когда-то: странно, какъ судьба
меня все ставить третьимъ лицомъ между ними! " Онъ рѣ-
шилъ, что лучше подождать. Взоры его упали на столъ,
покрытый грудами бумагъ.... "Исполнить ли онъ свои за-
мыслы? подумалъ Берсеневъ. Неужели все исчезнетъ? " И
жалко ему становилось молодой, погибающей жизни, и
онъ давалъ себѣ слово ее спасти....

Ночь была нехороша. Больной много бредилъ. Нѣсколь-
ко разъ вставалъ Берсеневъ съ своего диванчика, прибли-
жался на цыпочкахъ къ постели и печально прислуши-
вался къ его несвязному лепетанію. Разъ только Инсаровъ
произнесъ съ внезапной ясностью: "я не хочу, я не хочу,
ты не должна...." Берсеневъ вздрогнулъ и посмотрѣлъ на
Инсарова: лицо его, страдальческое и мертвенное въ то
же время, было неподвижно, и руки лежали безсильно....
"Я не хочу", повторилъ онъ едва слышно.

Докторъ пріѣхалъ поутру, покачалъ головой и пропи-
салъ новыя лекарства. — Еще далеко до кризиса, сказаль
онъ, надѣвая шляпу.

— А послѣ кризиса? спросилъ Берсеневъ.

— Послѣ кризиса? Исходъ бываетъ двоякій: aut Caesar, aut nihil.

Докторъ уѣхалъ. Берсеневъ прошелся нѣсколько разъ
по улицѣ: ему нуженъ былъ чистый воздухъ. Онъ вернул-
ся и взялся за книгу. Раумера ужъ онъ давно кончилъ:
онъ теперь изучалъ Грота.

Вдругъ дверь тихо скрипнула и осторожно вдвинулась
въ комнату головка хозяйской дочери, покрытая, по обы-
кновенію, тяжелымъ платкомъ.

— Здѣсь—заговорила она вполголоса — та барышня,
что тогда мнѣ гривенничекъ....

Головка хозяйской дочери внезапно скрылась, и на мѣ-
сто ея появилась Елена.

И. С. ТУРГЕНЕВЪ.—ТОМЪ II.

24

372]

РОМАНЫ.

его болѣзни, и если бы наступила дѣйствительная опас-
ность....

— Клянитесь мнѣ, что вы тотчасъ пошлете за мною
когда бы то ни было, днемъ, ночью; пиншите записку пря-
мо ко мнѣ.... Мне все равно теперь. Слышите ли вы? объ-
щаетесь ли вы это сдѣлать?

— Обѣщаюсь, передъ Богомъ.

— Поклянитесь.

— Клянусь.

Она вдругъ схватила его руку, и, прежде чѣмъ онъ ус-
нѣлъ ее отдернуть, припала къ ней губами.

— Елена Николаевна... что вы это, пролепеталъ онъ.

— Нѣтъ.... нѣтъ.... не надо.... пропизнесь невнятно.
Писаровъ и тяжело вздохнулъ.

Елена подошла къ ширмамъ, стиснула платокъ зубами
и долго, долго глядѣла на больного. Безмолвныя слезы по-
текли по ея щекамъ.

— Елена Николаевна, сказалъ ей Берсеневъ, — онъ мо-
жетъ придти въ себя, узнать васъ; Богъ знаетъ, хорошо
ли это будетъ. Притомъ же я съ часу на часть жду док-
тора....

Елена взяла шляпу съ диванчика, надѣла ее и остано-
вилась. Глаза ее печально блуждали по комнатѣ. Казалось,
она вспоминала....

— Я не могу уйти, прошептала она наконецъ.

Берсеневъ пожалъ ей руку. — Соберитесь съ силами,
промолвилъ онъ, — успокойтесь; вы оставляете его на мо-
емъ попеченіи. Я сегодня же вечеромъ заѣду къ вамъ.

Елена взглянула на него, проговорила: — О, мой добрый
другъ! зарыдала и бросилась вонъ.

Берсеневъ прислонился къ двери. Чувство горестное и
горькое, не лишенное какой-то странной отрады, сдавило
ему сердце. „Мой добрый другъ!“ подумалъ онъ, и повелѣ
печомъ.

НАКАНУНЬ.

[371]

— Не знаю, можетъ-быть на весь день, на ночь, на-
всегда... не знаю.

— Ради Бога, Елена Николаевна, придите въ себя. Я
конечно, никакъ не могу ожидать васъ здѣсь увидѣть; но
я все-таки... предполагаю, что вы зашли сюда на корот-
кое время. Вспомните, васъ могутъ хватиться дома....

— П что же?

— Васъ будутъ искать... Васъ найдутъ....

— И чтò же?

— Елена Николаевна! Вы видите... Онъ васъ теперь
защитить не можетъ.

Она опустила голову, словно задумалась, поднесла пла-
токъ къ губамъ. и судорожныя рыданія, стъ потрясающею
силою, внезапно псторглись изъ ея груди... Она броси-
лась лицомъ на диванъ. старалась заглушить ихъ, по все
ея тѣло поднималось и билось, какъ только что пойманная
птичка.

— Елена Николаевна.... ради Бога.... твердилъ надъ
ней Берсеневъ.

— А? Что такое? раздался вдругъ голосъ Инсарова.

Елена выпрямилась, а Берсеневъ такъ и замеръ на мѣ-
стѣ.... Погодя немного, онъ подошелъ къ постели. Голова
Инсарова поапрежнему безсильно лежала на подушкѣ; гла-
за были закрыты.

— Онъ бредить? прошептала Елена.

— Кажется, отвѣчалъ Берсеневъ, — но это ничего; это
тоже всегда такъ бываетъ, особенно если....

— Когда онъ занемогъ? перебила Елена.

— Третьяго дня; со вчерашняго дня я здѣсь. Положи-
тесь на меня, Елена Николаевна. Я не отойду отъ него;
всѣ средства будутъ употреблены. Если нужно, мы созо-
вемъ консиліумъ.

— Онъ умретъ безъ меня, воскликнула она, ломая руки.

— Я вамъ даю слово извѣщать васъ ежедневно о ходѣ

374]

РОМАНЫ.

Еленѣ однако удалось переломить себя. „Если онъ умретъ, твердила она, и меня не станетъ“. Эта мысль ее успокоила и дала ей спу казаться равнодушнок. Впрочемъ, никто ее слишкомъ не тревожить: Анна Евгильевна возилась съ своими флюсами; Шубинъ работалъ съ остервенѣніемъ; Зоя предавалась меланхоліи и собиралась прочесть Вертера; Николай Артемьевичъ очень былъ недоволень частыми посѣщеніями „школяра“, тѣмъ болѣе. что его „предначертанія“ на счетъ Курнатовскаго подвигались тую: практическій оберъ-секретарь недоумѣвалъ и выжидалъ. Елена даже не благодарила Берсенева: есть услуги, за которыя жутко и стыдно благодарить. Только однажды, въ четвертое свое свиданіе съ нимъ (Инсаровъ очень плохо провелъ ночь, докторъ намекнулъ на консилиумъ), только въ это свиданіе она напомнила ему объ его клятвѣ. „Ну, въ такомъ случае, пойдемте“, сказалъ онъ ей. Она йстала и пошла было одѣваться. „Нѣтъ, промолвить онъ, подождемте еще до завтра“. Къ вечеру Инсарову полегчило.

Восемь дней продолжалась эта пытка. Елена казалась покойной, но ничего не могла быть, не спала по ночамъ. Тупая боль стояла во всѣхъ ея членахъ; какой-то сухой, горячій дымъ, казалось, наполнялъ ея голову „Наша барышня какъ свѣча таетъ“, говорила о ней ея горничная.

Наконецъ, на девятый день, переломъ совершился. Елена сидѣла въ гостиной подлѣ Анны Васильевны, и, сама не понимая чтобѣ дѣлала, читала ей „Московскія Вѣдомости; Берсеневъ вошель. Елена взглянула на него (какъ быстрѣ и робокъ, и проницателенъ, и тревоженъ былъ первый взглядъ, который она на него всякій разъ бросала!) и тотчасъ же догадалась, что онъ принесъ добрую вѣсть. Онъ улыбался; онъ слегка кивалъ ей: она приподнялась ему на встрѣчу.

— Онъ пришелъ въ себя, онъ спасень, онъ черезъ недѣлю будетъ совсемъ здоровъ, шепнуть онъ ей.

НАКАНУНЬ.

[373]

— Кто здѣсь? посмѣлся голосъ Инсарова.

Берсеневъ подошелъ къ нему. — Я здѣсь, Дмитрій Ни-каноровичъ. Что вамъ? Какъ вы (себя чувствуете?

— Одинъ? спросилъ больной.

— Одинъ.

— А она?

— Кто она? проговорилъ почти съ испугомъ Берсе-невъ.

Инсаровъ помолчалъ. — Резеда, шепнулъ онъ, и глаза его опять закрылись.

XXVI.

Инсаровъ цѣлыхъ восемь дней находился между жилѣю и смертію. Докторъ пріѣзжалъ безпрестанно, интересуясь, опять-таки какъ молодой человѣкъ, труднымъ больнымъ. Шубинъ услышалъ объ опасномъ положеніи Инсарова п-навѣстилъ его; явились его соотечественники — болгары; въ числѣ ихъ Берсеневъ узналъ объ странныя фигуры, воз-будившія его изумленіе своиѣмъ нежданнымъ посѣщеніемъ на дачѣ; всѣ изъявили искреннее участіе, нѣкоторые пред-лагали Берсеневу смѣнить его у постели больного; но онъ не соглашался, помня объщаніе, данное Еленѣ. Онъ каж-дый день ее видѣлъ и украдкой передавалъ ей — иногда на словахъ, иногда въ маленькой записочкѣ — всѣ подробно-сти хода болѣзни. Съ какимъ сердечнымъ замираніемъ она его окидала, какъ она его выслушивала и разспрашивала! Она сама все порывалась къ Инсарову; но Берсеневъ умо-лять ее этого не дѣлать: Инсаровъ рѣдко бывалъ одинъ. Въ первый день, когда она узнала объ его болѣзни, она сама чуть не занемогла; она, какъ только вернулась, за-перлась у себя въ комнатѣ; но ее позябли къ обѣду, и она явилась въ столовую съ такимъ лицомъ, что Анна Васильев-на испугалась и хотѣла непремѣнно уложить ее въ постель.

376]

РОМАНЫ.

онъ, глянувъ въ сторону: — вы хотите мнѣ сказать, что вы желаете его видѣть.

Елена покраснѣла и едва слышно произнесла: — Да.

— Такъ что же? Это вамъ, я думаю, очень легко. „Фи! подумалъ онъ, — какое у меня гадкое чувство на сердцѣ!“

— Вы хотите сказать, что я уже прежде.... проговорила Елена. — Но я боюсь.... теперь онъ, вы говорите, рѣдко бываетъ одинъ.

— Этому не трудно помочь, возразилъ Берсеневъ, все не глядя на нее. — Предвѣдомить я его, разумѣется, не могу: но дайте мнѣ записку. Кто вамъ можетъ запретить написать ему, какъ хорошему знакомому, къ которомъ вы принимаете участие? Тутъ ничего нѣть предосудительного. Назначьте ему.... то-есть, напишите ему, когда вы будете.

— Мне совѣстно, шепнула Елена.

— Дайте записку, я отнесу.

— Это не нужно, а я хотѣла васъ попросить..... не сердитесь на меня, Андрей Петровичъ.... не приходите завтра къ нему!

Берсеневъ закусилъ губу.

— А! да, понимаю, очень хорошо, очень хорошо. — Пи прибавивъ два, три слова, онъ быстро удалился.

„Тѣмъ лучше, тѣмъ лучше, думалъ онъ, спѣша домой. Я не узналъ ничего новаго, но тѣмъ лучше. Что за охота лѣпиться къ краюшку чужого гнѣзда? Я ни въ чемъ не раскаяваюсь, я сдѣлалъ что мнѣ совѣсть велѣла, но теперь полно. Пусть ихт! Не даромъ мнѣ говаривалъ отецъ: мы съ тобой, брать, не сибариты, не аристократы, не баловни судьбы и природы, мы даже не мученики, — мы труженики, труженики и труженики. Надѣвай же свой кожаный фартукъ, труженикъ, да становь за свой рабочій станокъ, въ своей темной мастерской! А солнце

НАКАНУНЬ.

[375]

Елена протянула руки, какъ будто отклоняя ударъ, и ничего не сказала, только губы ея задрожали. И алая краска размислась по всему лицу. Берсеневъ заговорилъ съ Анной Васильевной, а Елена ушла къ себе. упала на колѣни и стала молиться, благодарить Бога... Легкія, свѣтлые слезы полились у ней изъ глазъ. Она вдругъ почувствовала крайнюю усталость, положила голову на подушку, шепнула: „бѣдный Андрей Петрович!“ и туть же заснула, съ мокрыми рѣсницами и щеками. Она давно уже не спала и не плакала.

## XXVII.

Слова Берсенева сбылись только отчасти: опасность миновалась, но силы Инсарова возстановились медленно, и докторъ поговаривалъ о глубокомъ и общемъ потрясеніи всего организма. Со всѣмъ тѣмъ больной оставилъ постель и началъ ходить по комнатѣ; Берсеневъ перебхалъ къ себе на квартиру; но онъ каждый день заходилъ къ своему, все еще слабому, пріятелю, и каждый день, по преследнему, увѣдомлялъ Елену о состояніи его здоровья. Инсаровъ не смѣлъ писать къ ней, и только косвенно, въ разговорахъ съ Берсеневымъ, намекалъ на нее; а Берсеневъ, съ притворнымъ равнодушіемъ, разсказывалъ ему о своихъ посѣщеніяхъ у Стаховыхъ, стараясь однако дать ему понять, что Елена была очень огорчена и что теперь она успокоилась. Елена тоже не писала Инсарову: у ней иное было въ головѣ.

Однажды, Берсеневъ только что сообщилъ ей съ веселымъ лицомъ, что докторъ уже разрѣшилъ Инсарову стѣсть котлетку, и что онъ, вѣроятно, скоро выйдёт. — она задумалась, потупилась....

— Угадайте, чтобъ я хочу сказать вамъ, промолвила она. Берсеневъ смутился. Онъ ее понять. Вѣроятно, отвѣтилъ

378]

РОМАНЫ.

— И ты похудела, моя обедная Елена, отвѣчал онъ, любя губами ея пальцы.

Она весело встряхнула кудрями.

— Это ничего. Посмотри, какъ мы поправимся! Гроза налетѣла, какъ въ тотъ день, когда мы встрѣтились въ часовѣ, налетѣла и прошла. Теперь мы будемъ жить!

Онъ отвѣчалъ ей одною улыбкой.

— Ахъ, какіе дни, Дмитрий, какіе жестокіе дни! Какъ это люди переживаютъ тѣхъ, кого они любятъ? Я напередъ всякій разъ знала, что мнѣ Андрей Петровичъ скажетъ, право: моя жизнь падала и подни галась вмѣстѣ съ твоей. Здравствуй, мой Дмитрий!

Онъ не зналъ, что сказать ей. Ему хвѣлось броситься къ ея ногамъ.

— Еще чтó я замѣтила, продолжала она, откидывая назадъ его волосы (я много дѣлала замѣчаній все это время, на досутѣ): когда человѣкъ очень, очень несчастливъ,— стъ какимъ глупымъ вниманіемъ онъ слѣдить за всѣмъ, чтó около него происходить! Я, право, иногда сляглядывалась на муху, а у самой на душѣ такой холодъ и ужасъ! Но это все прошло, прошло, не правда ли? Все свѣтло впере- ди, не правда ли?

— Ты для меня впереди, отвѣтилъ Писаровъ, — для меня свѣтло.

— А для меня-то! А помнишь ли ты, тогда, когда я у тебя была, не въ послѣдній разъ... нѣтъ, не въ послѣдній разъ, повторила она стъ невольнымъ содраганіемъ,—а когда мы говорили стъ тобой, я, сама не знаю отчего, упомянула о смерти; я и не подозрѣвала тогда, что она насть карауліла. Но вѣдь ты здоровъ теперь?

— Мнѣ гораздо лучше, я почти здоровъ.

— Ты здоровъ, ты не умеръ. О, какъ я счастлива!

Настало небольшое молчаніе.

— Елена? спросилъ ее Писаровъ.

НАКАНУНЬ.

[377

пусть другимъ сіяеть! П въ нашей глухой жизни есть
своя гордость и свое счастіе!"

На другое утро Инсаровъ получилъ по городской почтѣ
коротенькую записку: „Жди меня, писала ему Елена, и
вели всѣмъ отказывать. А. П. не придетъ“.

XXVIII.

Инсаровъ прочелъ записку Елены и тотчасъ же сталъ
приводить свою комнату въ порядокъ, попросилъ хозяй-
ку унести стклянки съ лекарствомъ, снялъ шлафрокъ, на-
дѣлъ сюртукъ. Отъ слабости и отъ радости у него голова
кружилась и сердце билось. Ноги у него подкоспились: онъ
опустился на диванъ и сталъ глядѣть на часы. „Теперь
три-четверти двѣнадцатаго, сказалъ онъ самому себѣ: —
раньше двѣнадцати она никакъ придти не можетъ; буду
думать о чемъ нибудь другомъ въ теченіи четверти часа,
а то я не вынесу. Раньше двѣнадцати она никакъ не
можетъ“....

Дверь распахнулась, и въ легкомъ шелковомъ платьѣ,
вся блѣдная и вся свѣжая, молодая, счастливая, вошла
Елена, и съ слабымъ радостнымъ крикомъ упала къ нему
на грудь.

— Ты живъ, ты мой, твердила она, обнимая п лаская
его голову. Онъ замерзъ весь, онъ задыхался отъ этой бли-
зости, отъ этихъ прикосновеній, отъ этого счастія.

Она сѣла возлѣ него, и прижалась къ нему, и стала гля-
дѣть на него тѣмъ смѣющимся и ласкающимъ, и нѣжнымъ
взглядомъ, который свѣтится въ однихъ только женскихъ
любящихъ глазахъ.

Ея лицо внезапно опечалось.

— Какъ ты похудѣлъ, мой обѣдный Дмитрий, сказала
она, проводя рукой по его щекѣ, — какая у тебя борода!

380]

РОМАНЫ.

Онъ помолчасть.—И Берсеневъ былъ здѣсь?

Она кивнула головой.

Инсаровъ наклонился къ ней.—О, Елена! прошепталъ онъ:—я не смѣю глядѣть на тебя.

— Отчего? Андрей Петровичъ такой добрый! Я его не стыдилась. И чего мнѣ стыдиться? Я готова сказать всему свѣту, что я твоя.... А Андрею Петровичу я довѣряю, какъ брату.

— Онъ мепя спасъ! воскликнулъ Инсаровъ.—Онъ благороднѣйшій, добрѣйшій человѣкъ!

— Да.... П знаюешь ли ты, что я ему всѣмъ обязана? Знаешь ли ты, что онъ мнѣ первый сказалъ, что ты меня любишь? П еслибъ я могла все открыть.... Да, онъ благороднѣйшій человѣкъ.

Инсаровъ посмотрѣлъ пристально на Елену.—Онъ влюбленъ въ тебя, не правда ли?

Елена опустила глаза.—Онъ меня любилъ, проговорила она вполголоса.

Инсаровъ крѣпко стиснулъ ей руку.—О, вы, русскіе, сказалъ онъ,—золотыя у васъ сердца! П онъ, онъ ухаживалъ за мной, онъ не спалъ ночи.... П ты, ты, мой ангель.... Ни упрека, ни колебанія.... п это все мнѣ, мнѣ....

— Да, да, все теѣ, потому что тебя любятъ. Ахъ, Дмитрий! Какъ это странно! Я, кажется, теѣ уже говорила объ этомъ, — но все равно, мнѣ пріятно это повтарить, а теѣ будетъ пріятно это слушать, — когда я тебя увидала въ первый разъ....

— Отчего у тебя на глазахъ слезы? перебилъ ее Инсаровъ.

— У меня? слезы?—Она утерла глаза платкомъ.—О, глупый! Онъ еще не знаетъ, что и отъ счастья плачутъ. Такъ я хотѣла сказать: когда я увидала тебя въ первый разъ, я въ теѣ ничего особеннаго не нашла, право. Я помню, сначала Шубинъ мнѣ гораздо болѣе понравился, хо-

НАКАНУНЬ.

[379

— Что, мой милый?

— Скажи мнѣ, не приходило ли тебя въ голову, что эта болѣзнь послана намъ въ наказаніе?

Елена серьезно взглянула на него.

— Эта мысль мнѣ въ голову приходила, Дмитрий. Но я подумала: за что же я буду наказана? Какой долгъ я преступила, противъ чего согрѣшила я? Можетъ быть, совѣсть у меня не такая, какъ у другихъ, но она молчала; или можетъ быть, я противъ тебя виновата? — Я тебя по-мѣшаю, я остановлю тебя....

— Ты меня не остановишь, Елена, мы пойдемъ вмѣстѣ.

— Да, Дмитрий, мы пойдемъ вмѣстѣ, я пойду за тобой.... Это мой долгъ. Я тебя люблю.... другого долга я не знаю.

— О, Елена! промолвилъ Инсаровъ: — какія несокрушимыя цѣши кладетъ на меня каждое твое слово!

— Зачѣмъ говорить о цѣпяхъ? подхватила она. — Мы съ тобой больные люди. Да, продолжала она, задумчиво глядя на полъ, а одной рукой попрежнему разглаживая его волосы, — многое я испытала въ послѣднее время, о чемъ и понятія не имѣла никогда! Если бы мнѣ предсказъ кто-нибудь, что я, барышня, благовоспитанная, буду уходить одна изъ дома, подъ разными сочиненными предлогами, и куда же уходить? къ молодому человеку на квартиру, — какое я почвствовала бы негодованіе! И это все собысь, и я никакого не чувствую негодованія. Ей Богу! прибавила она и обернулась къ Инсарову.

Онъ глядѣлъ на нее съ такимъ выраженнымъ обожаніем, что она тихо опустила руку съ его волосъ на его глаза.

— Дмитрий! начала она снова, — вѣдь ты не знаешь, вѣдь я тебя видѣла тамъ, на этой страшной постели, я видѣла тебя въ когтяхъ смерти, безъ памяти....

— Ты меня видѣла?

— Да.

382]

РОМАНЫ.

Онъ приподнялся.

— Такъ оставь меня! Вотъ видишь ли, Елена, когда я сдѣлался боленъ, я не тотчастъ лишился сознанія; я зналъ, что я на краю гибели; даже въ жару, въ бреду, я понималъ, я смутно чувствовалъ, что это смерть ко мнѣ идеть, я прощался съ жизнью, съ тобой, со всѣмъ, я разставался съ надеждой.... И вдругъ это возрожденіе, этотъ свѣтъ послѣ тымы, ты.... ты.... возлѣ меня, у меня.... твой голосъ, твое дыханіе.... Это свыше силъ моихъ! Я чувствую, что я люблю тебя страстно, я слышу, что ты сама называешь себя моею, я ни за что не отвѣчаю.... Уйди!

— Дмитрій.... прошептала Елена, и спрятала къ нему на плечо голову. Она только теперь его поняла.

— Елена, продолжалъ онъ,—я тебя люблю, ты это знаешь, я жизнь свою готовъ отдать за тебя.... зачѣмъ же ты пришла ко мнѣ теперь, когда я слабъ, когда я не владѣю собою, когда вся кровь моя зажжена.... ты моя, говоришь ты.... ты меня любишь....

— Дмитрій, повторила она и вспыхнула вся и еще тѣнѣе къ нему прижалась.

— Елена, сжалься надо мной — уйди, я чувствую, я могу умереть — я не выдержу этихъ порывовъ. вся душа моя стремится къ тебѣ.... подумай, смерть едва не разлучила насъ.... и теперь, ты здѣсь, ты въ моихъ объятіяхъ.... Елена....

Она затрепетала вся.—Такъ возьми жъ меня, прошептала она чуть слышно....

## XXIX.

Николай Артемьевичъ ходилъ, нахмуривъ брови, взадъ и впередъ по своему кабинету. Шубинъ сидѣлъ у окна, и положивъ ногу на ногу, спокойно курилъ сигару.

— Перестаньте, пожалуйста, шагать изъ угла въ уголъ,

НАКАНУНЬ.

[381]

тя я никогда его не любила, а что касается до Андрея Пе-
тровича, — о! тутъ была минута, когда я подумала: ужъ
не онъ ли? А ты — ничего; за то... потомъ... потомъ...
такъ ты у меня сердце обѣими руками и взялъ!

— Пощади меня... проговорилъ Инсаровъ. Онъ хо-
тѣлъ встать и тотчасъ же опустился на диванъ.

— Что съ тобой? заботливо спросила Елена.

— Ничего... я еще немного слабъ... Мне это счастіе еще не по силамъ.

— Такъ сиди спирно. Не извольте шевелиться, не вол-
нуйтесь, прибавила она, грозя ему пальцемъ.—И зачѣмъ
вы вашъ шлафрокъ сняли? Рано еще вамъ щеголять! Си-
дите, а я вамъ буду сказки разсказывать. Слушайте и мол-
чите. Послѣ вашей болѣзни вамъ много разговаривать
вредно.

Она начала говорить ему о Шубинѣ, о Курнатовскомъ,
о томъ, чтó она дѣлала въ теченіи двухъ послѣднихъ не-
дѣль, о томъ, что, судя по газетамъ, война неизбѣжна, и
что с.гѣдовательно, какъ только онъ выздоровѣетъ совсемѣмъ,
надо будетъ, не теряя ни минуты, найдти средства къ
отѣзду... Она говорила все это, сидя съ нимъ рядомъ,
опираясь на его плечо....

Онъ слушалъ ее, слушалъ, то блѣднѣя, то краснѣя...
онъ нѣсколько разъ хотѣлъ остановить ее, и вдругъ вы-
прымился.

— Елена, сказалъ онъ ей какимъ-то страннымъ и рѣз-
кимъ голосомъ,—оставь меня, уйди.

— Какъ, промолвила она съ изумленіемъ. — Ты дурно себя чувствуешь? прибавила она съ живостью.

— Нѣтъ... мнѣ хорошо... но, пожалуйста, оставь меня.

— Я тебя не понимаю. Ты меня прогоняешь?... Что это ты дѣлаешь? проговорила она вдругъ: онъ склонился съ дивана почти до полу, и приникъ губами къ ея ногамъ.— Не дѣлай этого,istrīй... Дmитrīй...

384]

РОМАНЫ.

— Безъ правилъ! А вотъ, говорятъ, вашъ фаворитъ, господинъ Курнатовскій, человѣкъ съ правилами, вчера васъ на сто рублей серебромъ обыгралъ. Это ужъ не деликатно, согласитесь.

— Что жъ? Мы играли въ коммерческую. Конечно, я могъ ожидать.... Но его такъ мало умѣютъ цѣнить въ этомъ домѣ....

— Что онъ подумалъ: куда ни шла! подхватилъ Шубинъ: — тесть ли онъ мнѣ или нѣтъ — это еще скрыто въ урнѣ судьбы, а сто рублей хорошо человѣку, который взятокъ не беретъ.

— Тесть! Какой я къ чорту тесть? Vous rêvez, mon cher. Конечно, всякая другая дѣвушка обрадовалась бы такому жениху. Посудите сами: человѣкъ бойкій, умный, самъ собою въ люди вышелъ, въ двухъ губерніяхъ лямку теръ....

— Въ .... ой губерніи губернатора за носъ водилъ, замѣтилъ Шубинъ.

— Очень можетъ быть. Видно, такъ и слѣдовало. Практикъ, дѣлецъ....

— И въ карты хорошо играетъ, опять замѣтилъ Шубинъ.

— Ну да, и въ карты хорошо играетъ. Но Елена Николаевна.... Развѣ ее возможно понять? Желаю я знать, гдѣ тотъ человѣкъ, который бы взялся постигнуть, чего она хочетъ? То она весела, то скучаетъ; похудѣетъ вдругъ такъ, что не смотрѣлъ бы на нее, а тамъ вдругъ поправится, и все это безъ всякой видимой причины....

Вошелъ неблаговидный лакей съ чашкой кофе, сливочникомъ и сухарями на подносѣ.

— Отцу нравится женихъ, продолжалъ Николай Артемьевичъ, размахивая сухаремъ,—а дочери что до этого за дѣло! Это было хорошо въ прежнія, патріархальныя времена, а теперь мы все это перемѣнили. Nous avons

НАКАНУНЬ.

[383

промолвилъ онъ, отряхая пепелъ съ сигары. Я все ожидаю, что вы заговорите, слѣжу за вами — шея у меня заболѣла. Притомъ же въ вашей походкѣ есть что то напряженное, мелодраматическое.

— Вамъ бы все только балагурить, отвѣтилъ Николай Артемьевичъ. Вы не хотите войдти въ мое положеніе, вы не хотите понять, что я привыкъ къ этой женщинѣ, что я привязанъ къ ней наконецъ, что отсутствіе ея меня должно мучить. Вотъ ужъ октябрь на дворѣ, зима на носу.... Что она можетъ дѣлать въ Ревелѣ?

— Должно быть, чулки вяжетъ.... себѣ; себѣ — не вамъ.

— Смѣйтесь, смѣйтесь; а я вамъ скажу, что я подобной женщины не знаю. Эта честность, это безкорыстіе....

— Подала она вексель ко взысканію? спросилъ Шубинъ.

— Это безкорыстіе, повторилъ, возвысивъ голосъ, Николай Артемьевичъ — это удивительно. Мне говорятъ, на свѣтѣ есть миллионъ другихъ женщинъ; а я скажу: покажите мнѣ этотъ миллионъ; покажите мнѣ этотъ миллионъ, говорю я: ces femmes—qu'on me les montre! II не пишетъ, вотъ что убійственно!

— Вы краснорѣчивы, какъ Пибагоръ, замѣтилъ Шубинъ: —но знаете ли, что бы я вамъ присовѣтовалъ?

— Что?

— Когда Августина Христіановна возвратится.... вы понимаете меня?

— Ну да; что же?

— Когда вы ее увидите.... Вы слѣдите за развитіемъ моей мысли?

— Ну да, да.

— Попробуйте ее побить: что изъ этого выйдетъ?

Николай Артемьевичъ отвернулся съ негодованіемъ.

— Я думалъ, онъ мнѣ въ самомъ дѣлѣ какой-нибудь путный совѣтъ подастъ. Да что отъ него ожидать! Артистъ, человѣкъ безъ правилъ....

[386

романы.

чикъ, я его на дняхъ купилъ у Розенштрауха; только не знаю, право, годится ли?

— Вѣдь вы его для той, для ревельской жительницы купили?

— То есть... я... да... я думалъ...

— Ну, въ такомъ случае, навѣрное годится.

Шубинъ поднялся со стула.

— Куда бы намъ сегодня вечеромъ, Павелъ Яковлевичъ, а? спросилъ его Николай Артемьевичъ, любезно заглядывая ему въ глаза.

— Да вѣдь вы въ клубъ поѣдете.

— Послѣ клуба... послѣ клуба.

Шубинъ опять потянулся.

— Нѣтъ, Николай Артемьевичъ, мнѣ нужно завтра роботать. До другого раза.—И онъ вышелъ.

Николай Артемьевичъ насупился, прошелся раза два по комнатѣ, досталъ изъ бюро бархатный ящичекъ съ „фермуарчикомъ“, и долго его разсматривалъ п обтиралъ фуляромъ. Потомъ онъ сѣлъ передъ зеркаломъ и принялся старательно расчесывать свои густые черные волосы, съ важностію на лицѣ наклоняя голову то направо, то навѣво, упирая въ щеку языкомъ и не спуская глазъ съ пробора. Кто-то кашлянулъ за его спиною: онъ оглянулъся и увидѣлъ лакея, который приносилъ ему кофе.

— Ты зачѣмь? спросилъ онъ его.

— Николай Артемьевичъ! проговорилъ не безъ нѣкоторой торжественности лакей—вы нашъ баринъ!

— Знаю: что же дальше!

— Николай Артемьевичъ, вы не извольте на меня протѣваться; только я, будучи у вашей милости на службѣ съ малыхъ лѣтъ, изъ рабскаго, значитъ, усердія должонъ вашей милости донести....

— Да что такое?

Лакей помялся на мѣстѣ.

НАКАНУНЬ.

[385]

changé tout ça. Теперь барышня разговариваетъ, съ кѣмъ
ей угодно, читаетъ, что ей угодно; отправляется одна по
Москвѣ безъ лакея, безъ служанки, какъ въ Паршижѣ; и
все это принято. На дняхъ я спрашиваю: гдѣ Елена Ни-
колаевна? Говорятъ, изволила выдти. Куда? Непозвѣстно.
Что это—порядокъ?

— Возьмите же вашу чашку, да отпустите человѣка,
промолвилъ Шубинъ. Сами же вы говорите, что не надо
devant les domestiques, прибавилъ онъ въ полѣ-голоса.

Лакей изъ подлобья взглянулъ на Шубина, а Николай
Артемьевичъ взялъ чашку, налилъ себѣ сливокъ и сгребъ
штукъ десять сухарей.

— Я хотѣлъ сказать, началъ онъ, какъ только лакей
вышелъ, что я ничего въ этомъ домѣ не значу. Вотъ и все.
Потому, въ наше время всѣ судятъ по наружности: иной
человѣкъ и нустъ, и глушъ, да важно себя держитъ— его
уважаютъ; а другой, можетъ-быть, обладаетъ талантами,
которые могли бы... могли бы принести великую пользу,
но по скромности...

— Вы государственный человекъ, Николинька? спро-
силъ Шубинъ тоненькимъ голоскомъ.

— Полноте паясничать! воскликнулъ съ сердцемъ Ни-
колай Артемьевичъ. Вы забываетесь! Вотъ вамъ новое до-
казательство, что я въ этомъ домѣ ничего не значу, ни-
чего!

— Анна Васильевна васъ притѣсняетъ.... обѣденькій!
проговорилъ, потягиваясь, Шубинъ. Эхъ, Николай Ар-
темьевичъ, грѣшно намъ съ вами! Вы бы лучше какой-ни-
будь подарочекъ для Анны Васильевны приготовили. На
дняхъ ея рожденіе, а вы знаете, какъ она дорожитъ ма-
лѣйшимъ знамѣкомъ вниманія съ вашей стороны.

— Да, да, торопливо отвѣтилъ Николай Артемьевичъ;—
очень вамъ благодаренъ, что напомнили. Какъ же, какъ
же; непремѣнно. Да вотъ, есть у меня вещица: фермуар-

П. С. ТУРГЕНЕВЬ.—ТОМЪ П.

25

388

РОМАНЫ.

кой. Но видъ ея страданій только раздражилъ его, и онъ очень скоро довелъ ее до слезъ.

XXX.

Между тѣмъ гроза, собравшаяся на Востокѣ, разразилась. Турція объявила Россию войну; срокъ, назначенный для очищенія княжествъ, уже минут; уже не далекъ былъ день Синопскаго погрома. Послѣднія письма, полученныя Инсаровымъ, неотступно звали его на родину. Здоровье его все еще не поправилось: онъ кашлялъ, чувствовалъ слабость, легкіе приступы лихорадки, но онъ почти не сидѣлъ дома. Душа его загорѣлась, онъ уже не думалъ о болѣзни. Онъ безпрестанно разѣзжалъ по Москвѣ, видѣлся украдкой съ разными лицами, писалъ по цѣлымъ ночамъ, пропадалъ по цѣлымъ днямъ; хозяину онъ объявилъ, что скоро выѣзжастъ, и заранѣе подарилъ ему свою незатѣйливую мебель. Съ своей стороны, Елена также готовилась къ отѣзду. Въ одинъ ненастный вечеръ она сидѣла въ своей комнатѣ и, обрубая платки, съ нѣвольнымъ уныніемъ прислушивалась къ "завываніямъ вѣтра. Ея горничная вошла и сказала ей, что папенька въ маменькиной спальнѣ и зоветъ ее туда.... „Маменька плачутъ, шепнула она вслѣдъ уходившей Еленѣ, а папенька гнѣваются“....

Елена слегка пожала плечами и вошла въ спальню Анны Васильевны. Добродушная супруга Николая Артемьевича полулежала въ откидномъ креслѣ и нюхала платокъ съ одеколономъ; самъ онъ стоялъ у камина, застѣгнутый на всѣ пуговицы, въ высокомъ, твердомъ галстукѣ и тугонакрахмаленныхъ воротничкахъ, смутно напоминаная своей осанкой какого-то парламентскаго оратора. Ораторскимъ движеніемъ руки указалъ онъ своей дочери на стулъ, и когда та, не понявши его движенія, вопросительно по-

НАКАНУНЬ.

1387

— Вы вотъ изволите говорить, началъ онъ, — что не
изволите знать, куда Елена Николаевна отлучаться изво-
лять. Я про то извѣстень сталъ.

— Что ты врешь, дуракъ?!

— Вся ваша воля, а только я ихъ четвертаго дня ви-
дѣлъ, какъ онѣ въ одинъ домъ изволилъ войдти.

— Гдѣ? чтó? какой домъ?

— Въ... мъ переулкѣ возлѣ Поварской. Недалече от-
сюда. Я и у дворника спросилъ, что молъ у васъ тутъ,
какіе жильцы?

Николай Артемьевичъ затопалъ ногами.

— Молчать, бездѣльникъ! Какъ ты смѣешь?... Елена
Николаевна, по добротѣ своей, бѣдныхъ посѣщаетъ, а
ты... Вонъ, дуракъ!

Испуганный лакей бросился было къ двери.

— Стой! воскликнулъ Николай Артемьевичъ. Что тебѣ
дворникъ сказалъ?

— Да пи... ничего не сказалъ. Говоритъ, сту... сту-
дентъ.

— Молчать, бездѣльникъ! Слушай, мерзавецъ, если ты
хоть во снѣ кому-нибудь объ этомъ проговоришься ...

— Помилуйте-съ....

— Молчать! если ты хоть пикнешь... если кто-ни-
будь... если я узнаю... Ты у меня и подъ землей-то
мѣста не найдешь! Слышипшь? Успайся!

Лакей псчезъ.

— Господи, Боже мой! Что это значитъ? подумалъ Николай Артемьевичъ, оставшись одинъ: — чтò мнѣ сказалъ этотъ болванъ? А? Надо будетъ однако узнать, какой это домъ, и кто тамъ живетъ. Самому сходить. Вотъ до чего дошло наконецъ!... Un laquais! Quelle humiliation!

И повторивъ громко: un laquais! Николай Артемьевичъ заперъ фермуаръ въ бюро, и отправился къ Аннѣ Васильевнѣ. Онъ нашелъ ее въ постели, съ повязанною ще-

*

390]

РОМАНЫ.

правственности, которые.... которые мы вамъ, какъ на-
шей единственной дочери.... que nous vous avons incul-
qués, которые мы вамъ внушили. Мы имѣли право думать,
что никакія новыя „иден“ не коснутся этой, такъ сказать.
завѣтной святыни. П чтоб же? Не говорю уже о леткомы-
с.ли, свойственномъ вашему полу, вашему возрасту.... но
кто могъ ожидать, что вы до того забудетесь....

—Папенька, проговорила Елена,— я знаю, чтоб вы хотите сказать....

— Нѣтъ, ты не знаешь, чтоб я хочу сказать! вскрикнулъ
фальцетомъ Николай Артемьевичъ, внезапно измѣнивъ и
величавости парламентской осанки, и плавной важности
рѣчи, и басовымъ нотамъ: —ты не знаешь, дерзкая дѣв-
чонка!

— Ради Бога, Nicolas, пролепетала Анна Васильевна. —
vous me faites mourir.

— Не говорите мнѣ этого, que je vous fais mourir, Ан-
па Васильевна! Вы себѣ и представить не можете, чтоб вы
сейчасть услышите! Приготовьтесь къ худшему, предупреж-
даю васъ!

Анна Васильевна такъ и обомлѣла.

— Нѣтъ, продолжалъ Николай Артемьевичъ, обратив-
шись къ Еленѣ: — ты не знаешь, чтоб я хочу сказать!

— Я виновата передъ вами, начала она....

— А, наконецъ-то!

— Я виновата передъ вами. продолжала Елена, — въ
томъ, что давно не призналась....

— Да ты знаешь ли, перебилъ ее Николай Артемье-
вичъ, — что я могу уничтожить тебя однимъ словомъ?

Елена подняла на него глаза.

— Да, сударыня, однимъ словомъ! Нечего глядѣть-то!
(Онъ скрестиł'руки на груди.) Позвольте васъ спросить,
извѣстенъ ли вамъ нѣкоторый домъ въ.... мъ переулкѣ,
возлѣ Поварской? Вы посѣщали этотъ домъ? (Онъ тоннулъ

НАКАНУНИБ.

389

смотрѣла на него, онъ промолвилъ съ достоинствомъ. но не оборачивая головы: „прошу васъ сѣсть“ (Николай Артемьевичъ всегда говорилъ женѣ вы, дочери—въ экстраординарныхъ случаяхъ).

Елена сѣла.

Анна Васильевна слезливо высморкалась. Николай Артемьевичъ заложилъ правую руку за бортъ сюртука.

— Я васъ призвалъ, Елена Николаевна, началъ онъ послѣ продолжительнаго молчанія, съ тѣмъ, чтобъ объясниться съ вами, или, лучше сказать, съ тѣмъ, чтобы потребовать отъ васъ объясненій. Я вами недоволенъ, или нѣтъ: это слишкомъ мало сказано; ваше поведеніе огорчаетъ, оскорбляетъ меня — меня и вашу мать.... вашу мать, которую вы здѣсь видите.

Николай Артемьевичъ пускалъ въ ходъ однѣ басовыя ноты своего голоса. Елена молча посмотрѣла на него, потомъ на Анну Васильевну, и поблѣднѣла.

— Было время. началъ снова Николай Артемьевичъ,— когда дочери не позволяли седь глядѣть высока на своихъ родителей,— когда родительская власть заставляла трепетать непокорныхъ. Это время прошло, къ сожалѣшію; такъ, по крайней мѣрѣ, думаютъ многіе; но повѣрьте, еще существуютъ законы, не позволяющіе.... не позволяющіе.... словомъ, еще существуютъ законы. Прошу васъ обратить на это внимание: законы существуютъ.

— Но, папенька, начала было Елена....

— Прошу васъ не переобивать меня. Перенесемся мы сю въ прошедшее. Мы съ Анной Васильевной исполнили свой долгъ. Мы съ Анной Васильевной ничего не жалѣли для вашего воспитанія: ни издержекъ, ни попеченій. Какую вы пользу извлекли изъ всѣхъ этихъ попеченій, этихъ издержекъ—это другой вопросъ; но я имѣлѣ право думать.... мы съ Анной Васильевной имѣли право думать, что вы, по крайней мѣрѣ, свято сохраните тѣ правила

392]

РОМАНЫ.

— Папенька, проговорила Елена (она вся дрожала съ ногъ до головы, но голодъ ея былъ твердъ), — вы вольны дѣлать со мною все, что угодно, но напрасно вы обвиняете меня въ безheidствѣ и въ притворствѣ. Я не хотѣла... огорчать васъ заранѣе, но я поневолѣ надняхъ сама бы все вамъ сказала, потому что мы на будущей недѣль уѣзжаемъ отсюда съ мужемъ.

— Уѣзжаете? Куда это?

— На его родину, въ Болгарію.

— Къ туркамъ! воскликнула Анна Васильевна и лишилась чувствъ.

Елена бросилась къ матери.

— Прочь! возопилъ Николай Артемьевичъ, и схватилъ дочь за руку: — прочь, недостойная!

Но въ это мгновеніе дверь спальни отворилась и показалась бѣдная голова, съ сверкающими глазами: то была голова Шубина.

— Николай Артемьевичъ! крпкнулъ онъ во весь головъ: — Августина Христіановна приѣхала и зоветъ васъ!

Николай Артемьевичъ съ бѣшенствомъ обернулся, погрозилъ Шубину кулакомъ, остановился на минуту и быстро вышелъ изъ комнаты.

Елена упала къ ногамъ матери и обняла ея колѣни.

Уваръ Ивановичъ лежалъ на своей постели. Рубашка безъ ворота. съ крупной запонкой, охватывала его полную шею и расходилась широкими, свободными складками на его почти женской груди, оставляя на виду большой кипарисовый крестъ и ладонку. Легкое одѣяло покрывало его пространные члены. Свѣтка тускло горѣла на ночномъ столикѣ, возникъ къ квасомъ, а въ ногахъ Увара Ивановича, на постели, сидѣлъ, подгорючившись. Шубинъ.

НАКАНУНЬ.

(391

ногой). Отвѣчай же, негодная, и не думай хитрить! Люди, люди, лакең, сударыня, de vils laquais видѣли васъ, какъ вы входили туда, къ вашему....

Елена вся вспыхнула, и глаза ея заблестали.

— Миң не за чѣмъ хитрить, промолвила она, — да, я посѣщала этотъ домъ.

— Прекрасно! Слышите, слышите, Анна Васильевна? И вы, вѣроятно, знаете, кто въ немъ живетъ?

— Да, знаю: мой мужъ.

Николай Артемьевичъ вытаращилъ глаза.

— Твой....

— Мой мужъ, повторила Елена. — Я замужемъ за Дмитриемъ Никаноровичемъ Инсаровымъ.

— Ты?... замужемъ?... едва проговорила Анна Васильевна.

— Да, мамаша.... Простите меня. Двѣ недѣли тому назадъ, мы обвѣнчались тайно.

Анна Васильевна упала въ кресло; Николай Артемьевичъ отступилъ на два шага.

— Замужемъ! За этимъ оборвышемъ, черногорцемъ! Дочь столбового дворянина Николая Стахова вышла за бродягу, за разночинца! Безъ родительскаго благословенія! И ты думаешь, что я это такъ оставлю? что я не буду жаловаться? что япозволю тебе... что ты... что... Въ монастырь тебя, а его въ каторгу, въ арестантскія роты! Анна Васильевна, позвольте сейчасъ сказать ей, что вы лишаете ее наслѣдства!

— Николай Артемьевичъ, ради Бога, простонала Анна Васильевна.

— И когда, какимъ образомъ это сдѣлалось? Кто васъ вѣнчалъ? Гдѣ? Какъ? Боже мой! Что скажутъ теперь всѣ знакомые, весь свѣтъ! И ты, безстыдная притворщица, могла послѣ этакого поступка жить подъ родительской кровлей! Ты не побоялась... грома небеснаго?

394]

РОМАНЫ.

— Именно: „человѣкъ онъ былъ“. Да, лицо чудесное, а нездоровое, очень нездоровое.

— Сражаться-то... все равно, проговорилъ Уваръ Ивановичъ.

— Сражаться-то все равно, точно; вы сегодня совершенно справедливо позвольте выражаться; да жить-то не все равно. А въдь ей съ нимъ пожить захочется.

— Дѣло молодое, отозвался Уваръ Ивановичъ.

— Да молодое, славное, смѣлое дѣло. Смерть, жизнь, борьба, паденіе, торжество, любовь, свобода, родина... Хорошо, хорошо. Дай Богъ всякому! Это не то, что сидѣть по горло въ болотѣ, да стараться показывать видъ, что тебя все равно, когда тебя, дѣйствительно, въ сущности все равно. А тамъ — натянуты струны, звени на весь міръ или порвись!

Шубинъ уронилъ голову на грудь.

— Да, продолжалъ онъ послѣ долгаго молчанія,—Инсаровъ ея стобитъ. А, впрочемъ, что за вздоръ! Никто ея не стобитъ. Инсаровъ... Инсаровъ.... Къ чему ложное сміреніе? Ну, положимъ, онъ молодецъ, онъ постоитъ за себя, хотя до сихъ поръ дѣалъ то же, что и мы грѣшные, да будто ужъ мы такая совершенная дрянь? Ну хоть я, развѣ я дрянь, Уваръ Ивановичъ? Развѣ Богъ меня такъ-таки всѣмъ и обидѣлъ? Никакихъ способностей, никакихъ талантовъ мы не далъ? Кто знаетъ, можетъ-быть, имя Павла Шубина будетъ со временемъ славное имя? Вотъ, у васъ на столѣ лежитъ мѣдный грошъ. Кто знаетъ, можетъ быть, когда нибудь, черезъ столѣтіе, эта мѣдь пойдетъ на статую Павла Шубина, воздвигнутую въ честь ему благодарнымъ потомствомъ?

Уваръ Ивановичъ оперся на локоть и уставился на разгорячившагося художника.

— Далека пѣсенъ, проговорилъ онъ наконецъ, съ обычною игрой пальцемъ: — о другихъ рѣчѣ, а ты... того... о себѣ.

ПАГАННИК.

393

— Да, задумчиво говорил онъ, — она замужемъ и со-
бирается уѣхать. Вашъ племянничекъ шумѣть и орать на
весь домъ; заперся, для секрету, въ спальню. а не только
лакеи и горничныя,— кучера все слышать могли! Онъ и те-
перь такъ и рветъ и мечеть, со мной чуть не подрался, съ
отцовскимъ проклятіемъ носится, какъ медвѣдь съ чурба-
комъ; да не въ немъ сила. Анна Васильевна убопа, но ее
гораздо больше сокрушаетъ отъѣздъ дочери, чѣмъ ея за-
мужество.

Уваръ Ивановичъ поиграть пальцами.

— Мать, проговорилъ онъ: — ну... и того.

— Племянникъ вашъ, продолжалъ Шубинъ,— грозится
и митрополиту, и генераль-губернатору, и министру жа-
лобы подать, а кончится тѣмъ, что она уѣдетъ. Кому ве-
село свою родную дочь губить! Попѣтушится и опустить
хвостъ.

— Прáва.... не имѣютъ, замѣтилъ Уваръ Ивановичъ,
и отпилъ изъ кружки.

— Такъ, такъ. А какая поднимется по Москвѣ туча
осужденій, пересудовъ, толковъ! Она ихъ не испуталась...
Впрочемъ, она выше ихъ. Уѣзжаетъ она — и куда! даже
страшно подумать! Въ какую даль, въ какую глушь! Что
ждетъ ее тамъ? Я гляку на нее, точно она ночью, въ ме-
тель, въ тридцать градусовъ мороза, съ постоянаго двора
съѣзжаетъ. Разстается съ родиной, съ семьей: а я ее по-
нимаю. Кого она здѣсь оставляетъ? Кого видѣла? Курна-
товскихъ, да Берсеневыхъ, да нашегоъ брата: и это еще
лучшіе. Чего туть жалѣть? Одно худо: говорятъ, ея мужъ,
— чортъ знаетъ, языкъ какъ-то не поворачивается на это
слово, — говорятъ, Инсаровъ кровью кашляетъ; это худо.
Я его видѣлъ на дняхъ: лицо, хоть сейчасъ лѣпи съ него
Брута.... Вы знаете, кто былъ Брутъ, Уваръ Ивановичъ?

— Что знать? человекъ.

396]

РОМАНЫ.

безпрерывно шумѣлъ и гремѣлъ на людей, то и дѣло при-
товаривая: „Я вамъ докажу, кто я таковъ, я вамъ дамъ
запать — погодите!“ Пока онъ сидѣлъ дома, Анна Василь-
евна не видѣла Елены и довольствовалась присутствіемъ
Зон, которая очень усердно ей услуживала, а сама думала
про себя: „Diesen Insaroff vorziehen—und wem?“ Но какъ
только Николай Артемьевичъ уѣзжалъ (а это случалось
довольно часто: Августина Христіановна взаправду верну-
лась), Елена являлась къ своей матери — и та, долго, мол-
ча, со слезами глядѣла на нее. Этотъ нѣмой укоръ глубже
всякаго другого проникалъ въ сердце Елены; не раскаяніе
чувствовала она тогда, но глубокую, безконечную жалость,
похожую на раскаяніе.

— Мамаша, милая мамаша! твердила она, цѣлуя ея
руки: — чтобѣ же было дѣлать? Я не виновата, я полюбила
его, я не могла поступить иначе. Вините судьбу: она меня
свела съ человѣкомъ, который не нравится папенький, ко-
торый увозитъ меня отъ васъ.

— Охъ! перебивала ее Анна Васильевна: — не напоми-
най мнѣ объ этомъ. Какъ я вспомню, куда ты хочешь
ѣхать, сердце у меня такъ и покатится!

— Милая мамаша, отвѣчала Елена, — утѣшьтесь хоть
тѣмъ, что могло быть и хуже: я могла бы умереть.

— Да я и такъ не надѣюсь больше тебя видѣть. Либо
ты кончишь жизнь тамъ, где будь, подъ шалашомъ
(Аннѣ Васильевнѣ Болгарія представлялась чѣмъ-то въ
родѣ сибирскихъ тундръ), либо я не перенесу разлуки....

— Не говорите этого, добрая мамаша, мы еще уви-
димся, Богъ дастъ. А въ Болгаріи такие же города, какъ
здѣсь.

— Какіе тамъ города! Тамъ война теперь идеть: теперь
тамъ, я думаю, куда ни поди, все изъ пушекъ стрѣляютъ....
'коро ты ſхать собираешься?

НАКАНУНЬ.

[395]

— О, великій философъ земли русской! воскликнулъ Шубинъ. — Каждое ваше слово — чистое золото, и не мнѣ, — вамъ слѣдуетъ воздвигнуть статую, и за это берусь я. Вотъ, какъ вы теперь лежите, въ этой позѣ, — про которую не знаешь, чтò въ ней больше — дѣни или силы? — такъ я васъ и отолью. Справедливымъ укоромъ поразили вы мой эгоизмъ и мое самолюбіе! Да! да! нечего говорить о себѣ: нечего хвастаться. Нѣтъ еще у насъ никого, нѣтъ людей, куда ни посмотрі. Все — либо мелюзга, грызуны, гамлетики, самоѣды, либо темнота и глушь подземная, либо толкачи, изъ пустого въ порожнее переливатели да палки барабанныя! А то вотъ еще какіе бываютъ: до позорной тонкости самихъ себя изучили, щупаютъ безпрестанно пульсъ каждому своему ощущенію и докладываютъ самимъ себѣ: вотъ чтò я, молѣ, чувствую, вотъ чтò я думаю. Полезное, дѣльное занятіе! Нѣтъ, кабы были между нами путные люди, не ушла бы отъ насъ эта дѣвушка, эта чуткая душа, не ускользнула бы, какъ рыба въ воду! Что жъ это, Уваръ Ивановичъ? Когда жъ наша придетъ пора? Когда у насъ народятся люди?

— Дай срокъ, отвѣтилъ Уваръ Ивановичъ, — будутъ.

— Будутъ? Почва! черноземная сила! ты сказала: будутъ? Смотрите же, я запишу ваше слово. Да зачѣмъ же вы гасите свѣчку?

— Спать хочу, прощай.

XXXI.

Шубинъ сказалъ управду. Неожиданное извѣстіе о свадьбѣ Елены чуть не убило Анны Васильевны. Она слегла въ постель. Николай Артемьевичъ потребовалъ отъ нея, чтобъ она не пускала своей дочери къ себѣ на глаза; онъ какъ будто обрадовался случаю показать себя въ полномъ значеніи хозяина дома, во всей силѣ главы семейства: онъ

398]

РОМАНЫ.

что обѣщалась заплатить всѣ его долги, да съ рукъ на ру-
ки дала ему тысячу рублей серебромъ. Сверхъ того, онъ
рѣшительно объявилъ Аннѣ Васильевнѣ, что не желаетъ
встрѣтиться съ Инсаровымъ, котораго продолжалъ вели-
чать черногорцемъ, а пріѣхавши въ клубъ, безо всякой
нужды заговорилъ о свадьбѣ Елены — съ своимъ партне-
ромъ, отставнымъ инженернымъ генераломъ. „Вы слыша-
ли, промолвилъ онъ съ притворною небрежностію — дочь
моя, отъ очень большой ученості, вышла замужъ за како-
го-то студента“. Генераль посмотрѣлъ на него черезъ
очки, промычалъ: „Гмъ!“ и спросилъ его, въ чемъ онъ
играетъ?

XXXII.

А день отъѣзда приближался. Ноябрь ужъ истекалъ,
проходили послѣдніе сроки. Инсаровъ давно кончилъ всѣ
свои сборы, и горѣлъ желаніемъ поскорѣе вырваться изъ
Москвы. И докторъ его торопилъ: „вамъ нуженъ теплый
климатъ, говорилъ онъ ему, вы здѣсь не поправитесь“.
Нетерпѣніе томило и Елену: ее тревожила бѣдность Ин-
сарова, его худоба. Она часто съ невольнымъ испугомъ
глядѣла на его измѣнившіяся черты. Положеніе ея въ ро-
дительскомъ домѣ становилось невыносимымъ. Мать при-
читала надъ ней, какъ надъ мертвою, а отецъ обходился съ
ней презрительно-холодно: близость разлукъ втайне му-
чила и его, но онъ считалъ своимъ долгомъ, долгомъ ос-
корбленнаго отца, скрывать свои чувства, свою слабость.
Анна Васильевна пожелала наконецъ увидѣться съ Инса-
ровымъ. Его провели къ ней тихонько, черезъ заднее
крыльцо. Когда онъ вошелъ къ ней въ комнату, она долго
не могла заговорить съ нимъ, не могла даже рѣшиться
взглянуть на него; онъ сѣлъ возлѣ ея кресла, и съ спокой-
ной почтительностію ожидалъ перваго ея слова. Елена сп-

НАКАНУНЪ.

[397]

— Скоро..., если только папенька... Онъ хочетъ жаловаться, онъ грозится развести насъ.

Анна Васильевна подняла глаза къ небу.

— Нѣтъ, Леночка, онъ не будетъ жаловаться. Я бы сама ни за что не согласилась на эту свадьбу, скорѣе умерла бы; да вѣдь сдѣланнаго не воротишь, а я не дамъ позорить мою дочь.

Такъ прошло нѣсколько дней. Наконецъ Анна Васильевна собралась съ духомъ, и въ одинъ вечеръ заперлась съ своимъ мужемъ наединѣ въ спальнѣ. Все въ домѣ притихло и приникло. Сперва ничего не было слышно; потомъ загудѣлъ голосъ Николая Артемьевича, потомъ завязался споръ, поднялись крики, почудились даже стенанія.... Уже Шубинъ вмѣстѣ съ горничными и Зоей собирался снова явиться на выручку; но шумъ въ спальнѣ сталъ по немногу ослабѣвать, перешелъ въ говоръ, и умолкъ. Толь-ко изрѣдка раздавались слабыя всхлипыванья—и тѣ прекратились. Зазвенѣли ключи, послышался визгъ отворяемаго бюро.... Дверь раскрылась и появился Николай Артемьевичъ. Сурово посмотрѣлъ онъ на всѣхъ встрѣчныхъ и отправился въ клубъ; а Анна Васильевна потребовала къ себѣ Елену, крѣпко обняла ее и, залившись горькими слезами, промолвила:

— Все улажено, онъ не будетъ поднимать исторіш, и ничего теперь тебѣ не мѣшаетъ уѣхать.... бросить насъ.

— Вы позволите Дмитрію придти благодарить васъ, сцросила Елена свою мать, какъ только та немного успокоилась.

— Подожди, душа моя, не могу я теперь видѣть нашего разлучника. Передъ отъѣздомъ успѣемъ.

— Передъ отъѣздомъ, печально повторила Елена.

Николай Артемьевичъ согласился „не поднимать исторіи": но Анна Васильевна не сказала своей дочери, какую цѣну онъ положилъ своему согласію. Она не сказала ей,

400

РОМАНЫ.

свидетелями на свадьбу Инсарова). Портной встрѣтил съ поклономъ „добраго барина“; онъ, должно быть, съ горя, а можетъ и съ радости, что мебель ему доставалась, сильно выпилъ; жена скоро его увела. Въ комнатѣ уже все было прибрано; чемоданъ, перевязанный веревкой, стоялъ на полу. Берсеневъ задумался: много воспоминаній прошло у него по душѣ.

Девянацать часовъ давно пробило, и ямщикъ уже привелъ лошадей, а „молодые“ все еще не являлись. Наконецъ послышались торопливые шаги на лѣстницѣ, и Елена вошла въ сопровожденіи Инсарова и Шубина. У Елены глаза были красны: она оставила мать свою лежащую въ обморокѣ; прощаніе было очень тяжело. Елена уже больше недѣли не видѣла Берсенева: въ послѣднее время онъ рѣдко ходилъ къ Стаховымъ. Она не ожидала его встрѣтить, вскрикнула: „вы! благодарствуйте!“ и бросилась ему на шею; Инсаровъ тоже его обнялъ. Настало томительное молчаніе. Что могли сказать эти три человѣка, что чувствовали эти три сердца? Шубинъ понялъ необходимость живымъ звукомъ, словомъ прекратить все томленіе.

— Собралось опять наше тріо, заговорилъ онъ, — въ послѣдній разъ! Покоримся велѣніямъ судьбы, помянемъ прошлое добромъ, и съ Богомъ на новую жизнь! „Съ Богомъ, въ дальнюю дорогу“, запѣлъ онъ и остановился. Ему вдругъ стало совѣстно и неловко. Грѣшно пѣть тамъ, гдѣ лежить покойникъ; а въ это мгновеніе, въ этой комнатѣ, умирало то прошлое, о которомъ онъ упомянулъ, прошлое людей, собравшихся въ нее. Оно умирало для возрожденія къ новой жизни, положимъ... но все-таки умирало.

— Ну, Елена, началъ Инсаровъ, обращаясь къ женѣ, — кажется, все? Все заплачено, уложено. Остается только этотъ чемоданъ стащить. Хозяинъ!

НАКАНУНЬ.

[399]

дѣла тутъ же и держала въ рукѣ своей руку матери. Анна Васильевна подняла наконецъ глаза, промолвила: „Богъ вамъ судья, Дмитрий Никаноровичъ....“ и остановилась: упреки замерли на ея устахъ. — Да вы больны, воскликнула она:—Елена, онъ у тебя боленъ!

— Я былъ нездоровъ, Анна Васильевна, отвѣтилъ Инсаровъ, — и теперь еще не совсемъ поправился; но я надѣюсь, родной воздухъ меня возстановитъ окончательно.

— Да.... Болгарія! пролепетала Анна Васильевна и подумала: „Боже мой, болгаръ, умирающій, голодъ какъ изъ бочки, глаза какъ лукошко, скелетъ скелетомъ, сюртукъ на немъ съ чужого плеча, желѣтъ какъ пупавка — и она его жена, она его любить.... да это сонъ какой-то....“ Но она тотчасъ же спохватилась. — Дмитрий Никаноровичъ, проговорила она:—вы непремѣнно.... непремѣнно должны хять?

— Непремѣнно, Анна Васильевна.

Анна Васильевна посмотрѣла на него.

— Охъ, Дмитрий Никаноровичъ, не дай вамъ Богъ испытать то, что я теперь испытываю.... Но вы обещаетесь мнѣ беречь ее, любить ее.... Нужды вы терпѣть не будете, пока я жива!

Слезы заглушили ея голодъ. Она раскрыла свои объятія, и Елена и Инсаровъ припали къ ней.

Роковой день наступилъ наконецъ. Положено было, что-бы Елена простилась съ родителямъ — дома, а пустилась бы въ путь—съ квартиры Инсарова. Отъездъ былъ назначенъ въ девянацать часовъ. За четверть часа до срока пришелъ Берсеневъ. Онъ полагалъ, что застанетъ у Инсарова его соотечественниковъ, которые захотятъ его проводить; но они уже всѣ впередъ уѣхали; уѣхали также и позвѣстныя читателю двѣ тайнственныя личности (онъ служили

402]

РОМАНЫ.

Она зарыдала и стала цѣювать его руки, а кучерѣ между тѣмъ вынулъ изъ передка саней полубутылку шампанскаго и три бокала.

— Ну! сказалъ Николай Артемьевичъ, — а у самого слезы такъ и канали на бѣобровый воротникъ шинели, — надо проводить... и пожелать... Онъ сталъ напивать шампанское; руки его дрожали, иѣна поднималась черезъ край и падала на снѣгъ. Онъ взялъ одинъ бокалъ, а два другіе подалъ Еленѣ и Инсарову, который уже успѣлъ помѣститься возлѣ нея. Дай Богъ вамъ... началъ Николай Артемьевичъ, и не могъ договорить — и выпилъ вино; тѣ тоже выпили.—Теперь вамъ бы слѣдовало, господа, прибавилъ онъ, обращаясь къ Шубину и Берсеневу,—но въ это мгновеніе ямщикъ тронулъ лошадей. Николай Артемьевичъ побѣжалъ рядомъ съ повозкой.—Смотрѣлъ, пиши намъ, говорилъ онъ прерывистымъ голосомъ. Елена выставила голову, промолвила: „прощайте, папенька, Андрей Петровичъ, Павелъ Яковлевичъ, прощайте всѣ, прощай, Россія!“ и откинулась назадъ. Ямщикъ взмахнулъ кнутомъ, засвисталъ; повозка, заскрипѣвъ полозьями, повернула изъ воротъ направо—и исчезла.

XXXIII.

Былъ свѣтлый апрѣльскій день. По широкой лагунѣ, отдѣляющей Венецію отъ узкой полосы наноснаго морского песку, называемой Лидо. скользила острогрудая гондола, мѣрно покачиваясь при каждомъ толчкѣ падавшаго на длинное весло гондольера. Подъ шиненькою ея крышей, на мягкихъ кожаныхъ подушкахъ, сидѣли Елена и Инсаровъ.

Черты лица Елены не много позмѣнились со дня ея отъѣзда изъ Москвы; но выраженіе ихъ стало другое: оно было обдуманнѣе и строже, и глаза глядѣли смѣлѣе. Все

НАКАНУНЬ.

[401]

Хозяинъ вошелъ въ комнату вмѣстѣ съ женой и дочерью. Онъ выслушалъ, слегка качаясь, приказаліе Инсарова, взвалилъ чемоданъ къ себѣ на плечи и быстро побѣжалъ внизъ по лѣстницѣ, стуча сапогами.

-- Теперь, по русскому обычаю, сѣсть надо, замѣтилъ Инсаровъ.

Всѣ сѣли: Берсеневъ помѣстился на старомъ диванчикѣ; Елена сѣла возлѣ него; хозяйка съ дочкой прикорнули на порогѣ. Всѣ умолкли; всѣ улыбались напряженно, и никто не зналъ; зачѣмъ онъ улыбается; каждому хотѣлось что-то сказать на прощанье, и каждый (за исключеніемъ, разумѣется, хозяйки и ея дочери: тѣ только глаза таращили), каждый чувствовалъ, что въ подобныя мгновенья позволительно сказать одну лишь пошлость, что всякое значительное, или умное, или просто задушевное слово, было бы лѣчѣмъ-то неумѣстнымъ, почти ложнымъ. Инсаровъ поднялся первый и сталъ креститься.... „Процай, наша комната!“ воскликнулъ онъ.

Раздались поцѣлуи, звонкіе, но холодные поцѣлуи разлуки, напутственныя, недосказанныя желанія, объщанія писать, послѣднія, полусдавленныя прощальныя слова....

Елена, вся въ слезахъ, уже садилась въ повозку; Инсаровъ заботливо покрывалъ ея ноги ковромъ; Шубинъ, Берсеневъ, хозяинъ, его жена, дочка съ непобѣжнымъ шлаткомъ на головѣ, дворшикъ, посторонній мастеровой въ полосатомъ халатѣ—всѣ стояли у крыльца, какъ вдругъ на дворъ влетѣли богатыя сани, запряженныя лихимъ рысакомъ, и изъ саней, стряхая снѣгъ съ воротника шинели, выскочилъ Николай Артемьевичъ.

— Засталъ еще, слава Богу, воскликнувъ онъ, пі подобѣжалъ къ повозкѣ.—Вотъ тебе, Елена, наше послѣднее родительское благословеніе, сказалъ онъ, нагнувшись подъ балчукъ, и, доставъ изъ кармана сюртука маленькій образокъ, зашипѣлъ въ бархатную сумочку, надѣлъ ей на шею.

П. С. ТУРГЕНЕВЪ.—ТОМЪ П.

26

404]

РОМАНЫ.

— Не пригонитъ ли этотъ вѣтеръ тотъ корабль, который ты ждешь? сказала Елена: — вотъ бѣлѣетъ парусь, ужъ не онъ ли это?

Инсаровъ посмотрѣлъ въ морскую даль, куда показывала ему Елена.

— Рендичъ объщался черезъ недѣлю все намъ устроить, замѣтилъ онъ. На него, кажется, положиться можно.... Слышила ты, Елена, прибавилъ онъ съ внезапнымъ одушевленіемъ, — говорятъ, объдные далматскіе рыбаки покажетвовали своими свинчатками, — ты знаешь, этими тяжестями, отъ которыхъ невода на дно опускаются, — на пули! Денегъ у нихъ не было, они только и живутъ, что рыбною ловлей; но они съ радостію отдали свое послѣднее достояніе, и голодаютъ теперь. Что за народъ!

— Aufgepasst! крикнулъ сзади ихъ надменный голосъ. Раздался глухой топотъ лошадиныхъ копытъ, и австрійскій офицеръ, въ короткой сѣрой тюникѣ и зеленомъ картузѣ, проскакалъ мимо ихъ.... Они едва успѣли посторониться.

Инсаровъ мрачно посмотрѣлъ ему вслѣдъ.

— Онъ не виноватъ, промолвила Елена, — ты знаешь, у нихъ здѣсь нѣтъ другого мѣста, чтобы назвзать лошадей.

— Онъ не виноватъ, возразилъ Инсаровъ, — да кровь онъ мнѣ расшевелилъ своимъ крикомъ, своими усами, своимъ картузомъ, всей своей наружностью. Вернемся.

— Вернемся, Дмитрий. Притомъ здѣсь въ самомъ дѣлѣ дуетъ. Ты не поберегся послѣ твоей московской болѣзни, и поплатился за это въ Вѣнѣ. Надо теперь быть осторожнѣе.

Инсаровъ промолчалъ, только прежняя горькая усмѣшка скользнула по его губамъ.

— Хочешь? продолжала Елена: — покатаемся по Canal Grande. Вѣдь мы съ тѣхъ поръ, какъ здѣсь, хорошенько

НАКАНУНЬ.

[403]

ея тѣю расцвѣло, и волосы, казалось, пышнѣе и гуще
лежали вдоль бѣлаго лба и свѣжихъ щекъ. Въ однѣхъ
только губахъ, когда она не улыбалась, сказывалось едва
замѣтною складкой присутствіе тайной, постоянной забо-
ты. У Инсарова, напротивъ, выраженіе лица осталось то-
же, но черты его жестоко измѣнились. Онъ похудѣлъ, по-
старѣлъ, поблѣднѣлъ, сгорбился; онъ почти безпрестанно
кашлялъ короткимъ, сухимъ кашлемъ, и впалые глаза его
блестѣли страннымъ блескомъ. На пути изъ Россіи, Ин-
саровъ пролежалъ почти два мѣсяца больной въ Вѣнѣ, и
только въ концѣ марта пріѣхалъ съ женой въ Венецію:
онъ оттуда надѣлся пробраться черезъ Зару въ Сербію,
въ Болгарію; другіе пути ему были закрыты. Война уже
кипѣла на Дунаѣ; Англія и Франція объявили Россіи вой-
ну, всѣ славянскія земли волновались и готовились къ воз-
станію.

Гондола пристала ко внутреннему краю Лидо. Елена и
Инсаровъ отправились по узкой песчаной дорожкѣ, обса-
женной чахоточными деревцами (ихъ каждый годъ сажа-
ютъ, и они умираютъ каждый годъ) на внѣшній край Ли-
до, къ морю.

Они пошли по берегу. Адріатика катила передъ ними
свои мутно-синія волны; онѣ пѣнились, шипѣли, набѣга-
ли, и скатываясь назадъ, оставляли на пескѣ мелкія ра-
ковины и обрывки морскихъ травъ.

— Какое унылое мѣсто! замѣтила Елена. Я боюсь, не
слишкомъ ли здѣсь холодно для тебя; но я догадываюсь,
зачѣмъ ты хотѣлъ сюда пріѣхать.

— Холодно! возразилъ съ быстрою, но горѣкою усмѣш-
кой Инсаровъ. Хорошъ я буду солдатъ, коли мнѣ холоду
бояться. А пріѣхалъ я сюда... я тебя скажу зачѣмъ. Я
гляжу на это море, и мнѣ кажется, что отсюда ближе до
моей родины. Вѣдь она тамъ, прибавилъ онъ, протянувъ
руку на востокъ. Вотъ и вѣтеръ оттуда тянетъ.

406]

РОМАНЫ.

(не говоря уже о новейших живописцах)—не въ силах передать этой серебристой нежности воздуха, этой улетающей и близкой дали, этого дивнаго созвучия изящных-ших очертаній и тающихъ красокъ. Отжившему, разбитому жизнію не для чего посещать Венецию: она будетъ ему горька, какъ память о несбывшихся мечтахъ первоначальныхъ дней; но сладка будетъ она тому, въ комъ кинять еще силы. кто чувствуетъ себя благополучнымъ: пусть онъ принесетъ свое счастіе подъ ея очарованныя небеса, и какъ бы оно ни было лучезарно, она еще озолотитъ его неувядаемымъ сіяніемъ.

Гондола, въ которой спидѣли Инсаровъ и Елена, тихонько минула Riva dei Schiavoni, дворецъ дожей, Піаццетту, и вошла въ Большой-Каналъ. Съ обѣихъ сторонъ потянулись мраморные дворцы; они, казалось, тихо плыли мимо, едва давая взору обнять и понять всѣ свои красоты. Елена чувствовала себя глубоко-счастливою: въ лазури ея неба стояло одно темное облачко—и оно удалялось: Инсарову было гораздо лучше въ тотъ день. Они доплыли до крутой арки Ріально и вернулись назадъ. Елена боялась холода церквей для Инсарова; но она вспомнила объ академіи delle Belle Arti, и велѣла гондольеру хвать тула. Они скоро обошли всѣ залы этого небольшого музея. Не будучи ни знатоками, ни дилетантами, они не остановились передъ каждой картиной, не насиловали себя: каная-то свѣтлая веселость неожиданно нашла на нихъ. Имъ вдругъ все показалось очень забавно. (Дѣтямъ хорошо извѣстно это чувство). Къ великому скандалу трехъ посѣтителей англичанъ, Елена хохотала до слезъ надъ святымъ Маркомъ Тинторета, прыгающимъ съ неба какъ лятушка въ воду, для спасенія истязаемаго раба: съ своей сторонъ, Инсаровъ пришелъ въ восторгъ отъ спины и икрѣ того энергическаго мужа въ зеленой хламидѣ, который стоитъ на первомъ планѣ Тиціановскаго Вознесенія и воз-

НАКАНУНЪ.

[405]

не видѣли Венеціи. А вечеромъ поѣдемъ въ театръ: у меня есть два билета на ложу. Говорятъ, новую оперу даютъ. Хочешь, мы нынѣшній день отдадимъ другъ другу, позабудемъ о политикѣ, о войнѣ, обо всемъ, будемъ знать только одно: что мы живемъ, дышемъ, думаемъ вмѣстѣ, что мы соединены навсегда... Хочешь?

— Ты этого хочешь, Елена, отвѣчалъ Инсаровъ, — стало быть, и я этого хочу.

— Я это знала, замѣтила съ улыбкой Елена. — Пойдемъ, пойдемъ.

Они вернулись къ гондолѣ, сѣли, и велѣли вести себя, не спѣша, по Canal Grande.

Кто не видалъ Венеціи въ апрѣлѣ, тому едва ли знакома вся несказанная прелесть этого волшебнаго города. Кротость имяткость весны идутъ къ Венеціи, какъ яркое солнце лѣта къ великолѣпной Генуѣ, какъ золото и пурпуръ осени къ великому старцу — Риму. Подобно веснѣ, красота Венеціи и трогаетъ, и возбуждаетъ желанія; она томить и дразнить неопытное сердце, какъ обѣщаніе близкаго, незагадочнаго, но тапинственнаго счастія. Все въ ней свѣтло, понятно, и все обвѣяно дремотною дымкой какой-то влюбленной тишины: все въ ней молчитъ, и все при-&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;вѣтно; все въ ней женственно, начиная съ самаго имени: не даромъ ей одной дано названіе *Пресрасной*. Громады дворцовъ, церквей, стоять легко и чудесны, какъ стройный сонъ молодого бога; есть что-то сказочное, что-то плѣнительно-странное въ зелено-сѣромѣ блескѣ и шелковистыхъ отливахъ нѣмой волны каналовъ, въ безшумномъ бѣгѣ гондолѣ, въ отсутствіи грубыхъ городскихъ звуковъ, грубаго стука, треска и гама. „Венеція умираетъ, Венеція опустѣла“, говорятъ вамъ ея жители; но, быть-можетъ, этой-то послѣдней прелести, прелести увяданія въ самомъ расцвѣтѣ и торжествѣ красоты, не доставало ей. Кто ея не видѣлъ, тотъ ея не знаетъ: ни Каналетти, ни Гварди

408]

РОМАНЫ.

лаго голубого атласа давило ей грудь, толстыя шведскія
перчатки восходили до острыхъ локтей; да и гдѣ жъ было
ей, дочери какого-нибудь бергамскаго пастуха, знать, какъ
одѣваются парилскія камеліи! П держаться на сценѣ она
не умѣла: но въ ея игрѣ было много правды и безхитрост-
ной простоты, и пѣла она съ той особенной страстностью
выраженія и ритма, которая дается однимъ италіянцамъ.
Елена и Инсаровъ сидѣли вдвоемъ въ темной ложѣ, возлѣ
самой сцены; игривое расположеніе духа, которое нашло
на нихъ въ академіи delle Belle Arti, все еще не прохо-
дило. Когда отецъ несчастнаго юноши, попавшаго въ сѣ-
ти соблазнительницы, появился на сценѣ въ гороховомъ
фракѣ и взъерошенномъ бѣломъ парикѣ, раскрылъ криво
ротъ и, самъ заранѣе смущаясь, выпустилъ унылое басо-
вое тремоло, они чуть оба не прыснули... Но игра Віо-
летты подѣйствовала на нихъ.

— Этой бѣдной дѣвушкѣ почти не хлопаютъ, сказала
Елена, — а я въ тысячу разъ предпочитаю ее какой ни-
будь самоуверенной второстепенной знаменитости, кото-
рая бы ломалась и кривлялась и все била бы на эффектъ.
Этой какъ будто самой не до шутки; посмотри, она не за-
мѣчаетъ публики.

Инсаровъ припалъ къ краю ложи и пристально посмо-
трѣлъ на Віолетту.

— Да, промолвилъ онъ,—она не шутитъ: смертью пах-
нетъ.

Елена умолкла.

Начался третій актъ. Занавѣсъ поднялся... Елена дрог-
нула при видѣ этой постели, этихъ завѣшенныхъ гардинъ,
стклянокъ съ лекарствомъ, заслоненной лампы... Вспо-
мнисьło ей близкое прошедшее... „А будущее? А насто-
ящее?“ мелькнуло у ней въ головѣ. Какъ нарочно, въ от-
вѣтъ на притворный кашель актрисы раздался въ ложѣ
глухой, неподдѣльный кашель Инсарова... Елена украд-

НАКАЛУНЬ.

[407]

димаетъ руки вослѣдъ Мадонны; за то сама Мадонна —
прекрасная, сильная женщина, спокойно и величественно
стремящаяся въ лоно Бога Отца — поразила и Инсарова,
и Елену; понравилась имъ также строгая и святая карти-
на старика Чима да-Конельяно. Выходя изъ академіи,
они еще разъ оглянулись на шедшихъ за ними англичанъ
съ длинными, заячьими зубами и висячими бакенбардами—
и засмѣялись; увидали своего гондольера съ куцою курт-
кой и короткими панталонами — и засмѣялись; увидали
торговку съ узелкомъ сѣдыхъ волосъ на самой вершинѣ
головы—и засмѣялись пуще прежняго; посмотрѣли нако-
нецъ другъ другу въ лицо — и залились смѣхомъ, а какъ
только сѣли въ гондолу—крѣпко, крѣпко пожали другъ
другу руку. Они пріѣхали въ гостинницу, побѣжали въ
свою комнату, и велѣли подать себѣ обѣдать. Веселость
не покидала ихъ и за столомъ. Они потчивали другъ дру-
га, пили за здоровье московскихъ пріятелей, рукоплескали
камеріеру за вкусное блюдо рыбы, и все требовали отъ
него живыхъ frutti di mare: камеріере пожимался и шар-
калъ ногами, а выходя отъ нихъ покачивалъ головой, и
разъ даже со вздохомъ шепнулъ: poveretti! (бѣдняжки!
Послѣ обѣда они отправились въ театръ.

Въ театрѣ давали оперу Верди, довольно пошлюю, ска-
зать по совѣсти, по уже успѣвшую облетѣть всѣ евро-
пейскія сцены, оперу, хорошо извѣстную намъ, русскимъ—
Трабиату. Сезонъ въ Венеціп минулъ, и всѣ пѣвцы не
возвышались надъ уровнемъ посредственности; каждый
кричалъ, во сколько хватало силъ. Роль Віолетты испол-
няла артистка, не имѣвшая репутаціи, и судя по холод-
ности къ ней публики, мало любимая, но не лишенная
дарованія. Это была молодая, не очень красивая, черно-
глазая дѣвушка съ не совсемъ ровнымъ и уже разбитымъ
голосомъ. Одѣта она была до наивности пестро и плохо:
красная сѣтка покрывала ея волосы, платье изъ полшня-

410]

РОМАНЫ.

торымъ они, нѣсколько часовъ тому назадъ, привѣтствовали другъ друга въ гондолѣ.

Они поплыли въ свою гостиницу опять по Canal Grand. Ночь уже наступила, свѣтлая, мягкая ночь. Тѣ же дворцы потянулись имъ на встрѣчу, но они казались другами. Тѣ изъ нихъ, которые освѣщала луна, золотисто бѣлѣли, и въ самой этой бѣлизнѣ какъ будто исчезали подробности украшеній и очертанія оконъ и балконовъ; онѣ отчетливѣе выдавались на зданіяхъ, залитыхъ легкой мглою ровной тѣни. Гондолы съ своими маленькими красными огонечками, казалось, еще неслышнѣе и быстрѣе бѣжали; таннственно блистили ихъ стальные гребни, таннственно вздымались и опускались весла надъ серебрянными рыбками возмущенной струи; тамъ, сямъ, коротко и негромко воскликвали гондолеры (они теперь никогда не поютъ); другихъ злуковъ почти не было слышно. Гостиница, гдѣ жили Инсаровъ и Елена, находилась на Riva dei Schiavoni; не доѣзжая до нея, они вышли изъ гондолы и прошлись нѣсколько разъ вокругъ площади святого Марка, подъ арками, гдѣ передъ крошечными кофейными толпилось множество празднаго народа. Ходить вдвоемъ съ любопытнымъ существомъ въ чужомъ городе, среди чужихъ, какъ-то особенно пріятно: все кажется прекраснымъ и значительнымъ, всѣмъ желаешь добра, мира и того же счастія, которымъ исполненъ самъ. Но Елена уже не могла безпечно предаваться чувству своего счастія: сердце ея, потрясенное недавними впечатлѣніями, не могло успокоиться; а Инсаровъ, проходя мимо дворца дожей, указалъ, молча, на жерла австрійскихъ пушекъ, выглядывавшихъ изъ-подъ нижнихъ сводовъ, и надвинулъ шляпу на брови. Притомъ онъ чувствовалъ себя усталымъ—и, взглянувъ въ последній разъ на церковь св. Марка, на ея куполы, гдѣ подъ лучами луны на го-

НАКАНУНЬ.

[409]

кой взглянула на него, и тотчас же пришла своим чер-
тамъ выраженіе безмятежное и спокойное; Инсаровъ ее
понялъ, и самъ началъ упьються и чуть-чуть подтягивать
пѣнію.

Но онъ скоро притихъ. Игра Віолетты становилась все
лучше, все свободнѣе. Она отбросила все постороннее,
все ненужное и нашла себя: рѣдкое, высочайшее счастіе
для художника! Она вдругъ переступила ту черту, кото-
рую опредѣлить невозможно, но за которой живетъ кра-
сота. Публика встрепенулась, удивилась. Некрасивая дѣ-
вушка съ разбитымъ голосомъ начинала забпрать ее въ ру-
ки, овладѣвать ею. Но уже и голосъ пѣвицы не звучалъ,
какъ разбитый: онъ согрѣлся и окрѣпъ. Явился „Альфре-
до“; радостный крикъ Віолетты чуть не поднялъ той бу-
ри, имя которой fanatismo, и передъ которой ничто всѣ
наши сѣверныя завыванія.... Мгновеніе—и публика опять
замерла. Начался дуэтъ, лучшій нумеръ оперы, въ кото-
ромъ удалось композитору выразить всѣ сожалѣнія безум-
но растраченной молодости, послѣднюю борьбу отчаянной
и безсильной любви. Увлеченная, подхваченная дуновен-
ніемъ общаго сочувствія, съ слезами художнической радо-
сти и дѣйствительнаго страданія на глазахъ, пѣвица отда-
лась поднимавшей ее волнѣ, лицо ея преобразилось, и пе-
редъ грознымъ призракомъ внезапно приблзин>vшейся смер-
ти, съ такимъ, до неба достигающимъ, порывомъ моленья,
пторглись у ней слова: „Lascia mi vivere.... morir si gio-
vane“ (дай мнѣ жить.... умереть такой молодой!), что весь
театръ затрещалъ отъ бѣшеныхъ рукоплесканій и во-
стороженныхъ кликовъ.

Елена вся похолодѣла. Она начала тихо искать своею
рукою руку Инсарова, нашла ее и стиснула ее крѣпко.
Онъ отвѣтилъ на ея пожатіе; но ни она не посмотрѣла на
него, ни онъ на нее. Это пожатіе не походило на то, ко-

412]

РОМАНЫ.

но! Я была счастлива, не один только минуты, не часы, не цѣлые дни—нѣтъ, цѣлыя недѣли сряду. А съ какого права?" Ей стало страшно своего счастія. "А если этого нельзя? подумала она. Если это не дается даромъ? Вѣдь это было небо... а мы люди, бѣдные, грѣшные люди... Morir si giovane... О, темный призракъ, удались! Не для меня одной нужна его жизнь!"

„Но если это — наказаніе, подумала она опять, если мы должны теперь внести полную уплату за нашу вину? Моя совѣсть молчала, она теперь молчитъ, но развѣ это доказательство невинности? О, Боже, неужели мы такъ преступны! Неужели Ты, создавшій эту ночь, это небо, захочешь наказать насъ за то, что мы любили? А если такъ, если онъ виновать, если я виновата, — прибавила она съ невольнымъ порывомъ, — такъ дай ему, о, Боже, дай намъ обоимъ умереть по крайней мѣрѣ честной, славной смертью—тамъ, на родныхъ его поляхъ, а не здѣсь, не въ этой глухой комнатѣ".

„А горе бѣдной, одинокой матери?" спросила она себя, и сама смутилась, и не нашла возраженій на свой вопросъ. Елена не знала, что счастіе каждогоъ человека основано на несчастіи другого, что даже его выгода и удобство требуютъ, какъ статуя—пьедестала, невыгоды и неудобства другихъ.

„Рендічъ!" пролепеталъ сквозь сонъ Писаровъ.

Елена подошла къ нему на цыпочкахъ, нагнулась надъ нимъ и отерла потъ съ его лица. Онъ пометался немного на подушку и затихъ.

Она опять подошла къ окну, и опять взяла ее думы. Она начала самое-себя уговаривать и увѣрять себя, что нѣтъ причинъ бояться. Она даже устыдилась своей слабости. „Развѣ есть опасность? развѣ ему не лучше? шепнула она. Вѣдь если бы мы не были сегодня въ театрѣ, мнѣ бы все это въ голову не пришло". Въ это мгновеніе

НАКАНУНЬ.

[411]

лубоватомъ свинцѣзажигались пятна фосфорическаго свѣта, они медленно вернулись домой.

Комнатка ихъ выходила окнами на широкую лагуну, разстилающуюся отъ Riva dei Schiavoni до Джіудекки. Почти напротивъ ихъ гостинницы возвышалась остроконечная башня св. Георгія; направо, высоко въ воздухѣ, сверкалъ золотой шаръ Доганы—и разубранная, какъ невѣста, стояла красивѣйшая изъ церквей, Redentore, Палладія; налѣво чернѣли мачты и реи кораблей, трубы пароходовъ; кое-гдѣ висѣлъ, какъ большое крыло, на половину подобранный парусь, и вымпела едва шевелились. Инсаровъ присѣлъ передъ окномъ, но Елена не дала ему долго любоваться видомъ; у него вдругъ показался жаръ, его охватила какая-то пожирающая слабость. Она уложила его въ постель и, дождавшись пока онъ заснулъ, тихонько вернулась къ окну. О, какъ тиха и ласкова была ночь, какою голубиною кротостію дышалъ лазурный воздухъ, какъ всякое страданіе, всякое горе должно было замолкнуть и заснуть подъ этимъ яснымъ небомъ, подъ этими святыми, невинными лучами! „О, Боже, думала Елена, зачѣмъ смерть, зачѣмъ разлука, болѣзнь и слезы? или зачѣмъ эта красота, это сладостное чувство надежды, зачѣмъ успокоительное сознаніе прочнаго убѣжища, незimmannой защиты, безсмертнаго покровительства? Что же значить это улыбающееся, благословляющее небо, эта счастливая, отдыхающая земля? Ужели это все только въ насъ, а внѣ насъ вѣчный холодъ и безмолвіе? Ужели мы одни.... одни.... а тамъ, повсюду, во всѣхъ этихъ недовыгаемыхъ безднахъ и глубинахъ — все, все намъ чуждо? Къ чему же тогда эта жажда и радость молитвы? („Morir si giovane“ зазвучало у нея въ душѣ).... Неужели же нельзя умолить, отвратить, спасти.... О, Боже! неужели нельзя вѣрить чуду?“ Она положила голову на сжатыя руки. „Довольно?“ шепнула она. „Неужели уже доволь-

414]

РОМАНЫ.

— Какже, какже! Прошу васъ представить меня вашей супругѣ. Сударыня, я всегда глубоко уважалъ Дмитрія Васильевича... (онъ поправился): Никанора Васильевича, — и очень счастливъ, что имѣю накопецъ честь съ вами познакомиться. Вообразите, продолжалъ онъ, образившись къ Инсарову,—я только вчера вечеромъ узналъ, что вы здѣсь. Я тоже стою въ этой гостинницѣ. Что это за городъ, эта Венеція—поэзія, да и только! Одно ужасно: проклятые австріяки на каждомъ шагу! — ужъ эти мнѣ австріяки! Кстати, слышали вы, на Дунаѣ произошло...шительное сраженіе: 300 турецкихъ офицеровъ убито, Сплистрія взята, Сербія уже объявила себя независимою. Не правда ли, вы, какъ патріотъ, должны быть въ вос- торгѣ? Во мнѣ самомъ славянская кровь такъ и кипитъ! Одиако, я совѣтую вамъ быть осторожнѣе; я увѣренъ, что за вами наблюдаютъ. Шпіонство здѣсь ужасное! Вчера подходитъ ко мнѣ какой-то подозрительный человекъ и спрашиваетъ: „русскій ли я?“ Я ему сказалъ, что я дат- чанинъ... А только вы должно-быть нездоровы, любезнѣй- шій Никаноръ Васильевичъ. Вамъ надобно полечиться; сударыня, вы должны полечить вашего мужа. Я вчера, какъ сумасшедшій, бѣгалъ по дворцамъ и по церквамъ— вѣдь вы были во дворцѣ дожей? Что за богатство вездѣ! Особенно эта большая зала, и мѣсто Марино Фаліеро; такъ и стоить: decapitati pro criminibus. Я былъ и въ знамени- тыхъ тюрьмахъ: вотъ гдѣ душа моя возмутилась — я, вы, можетъ быть, помните—всегда любилъ заниматься соціаль- ными вопросами и возставалъ противъ аристократіи—вотъ бы я куда привелъ защитниковъ аристократіи: въ эти тюрьмы; справедливо сказалъ Байронъ: „T stood in Venice on the bridge of sighs“; впрочемъ, и онъ былъ аристократъ. Я всегда былъ за прогрессъ. Молодое поколѣніе все за прогрессъ. А каковы англо-французы? Посмотримъ, много ли они сдѣлаютъ: Бустрапа и Пальмерстонъ. Вы знаете,

НАКАНУНИБ.

[413

она увидѣла высоко надъ водой бѣлую чайку; ее, вѣроятно, вспугнулъ рыбакъ, и она летала молча, неровнымъ полетомъ, какъ бы высматривая мѣсто, гдѣ бы опуститься. „Вотъ, если она полетитъ сюда“, подумала Елена: „это будетъ хорошій знак“. Чайка закружилась на мѣстѣ, сложила крылья—и, какъ подстрѣленная, съ жалобнымъ крикомъ пала куда-то далеко за темный корабль. Елена вздрогнула, а потомъ ей стало совѣстно, что она вздрогнула, и она, не раздѣваясь, прилегла на постель возлѣ Инсарова, который дышалъ тяжело и часто.

XXXIV.

Инсаровъ проснулся поздно, съ глухою болью въ головѣ, съ чувствомъ, какъ онъ выразился, безобразной слабости во всемъ тѣлѣ. Однако онъ всталъ.

— Рендичъ не приходилъ? было его первымъ вопросомъ.

— Нѣтъ еще, отвѣчала Елена и подала ему послѣдній нумеръ Osservatore Triestino, въ которомъ много говорилось о войнѣ, о славянскихъ земляхъ, о княжествахъ. Инсаровъ началъ читать; она занялась приготовленіемъ для него кофе.... Кто-то постучался въ дверь.

„Рендичъ“, подумали оба, но стучавшій проговорилъ по-русски: „можно войти?“ Елена и Инсаровъ переглянулись съ изумленіемъ, и, не дождавшись ихъ отвѣта, вошелъ въ комнату щегольски-одѣтый человѣкъ, съ маленькимъ, острѣкимъ лицомъ и бойкими глазками. Онъ весь сіялъ, какъ будто только что выигралъ огромныя деньги или услышалъ пріятный шУмую новость.

Инсаровъ приподнялся со стула.

— Вы не узнаете меня, заговорилъ незнакомецъ, развязно подходя къ нему и любезно кланяясь Еленѣ.— Лупояровъ, номните, мы въ Москвѣ встрѣтились у Е...хъ?

— Да, у Е....хъ, произнесъ Инсаровъ.

416]

РОМАНЫ.

— Дмитрій.... начала она.

Онъ встрепенулся.—Что? Рендичъ пріѣхалъ?

— Нѣтъ еще.... но какъ ты думаешь—у тебя жаръ, ты, право, не совсемъ здоровъ, не послать ли за докторомъ?

— Тебя этотъ болтунъ напугалъ. Не нужно. Я отдохну немногоъ и все пройдетъ. Мы послѣ обѣда опять поѣдемъ.... куда нибудь.

Прошло два часа.... Инсаровъ все лежалъ на диванѣ, но заснуть не могъ, хотя не открывалъ глазъ. Елена не отходила отъ него; она уронила работу на колѣни и не шевелилась.

— Отчего ты не спишь? спросила она его наконецъ.

— А вотъ, погоди. — Онъ взялъ ея руку и положилъ ее себѣ подъ голову.—Вотъ такъ.... хорошо. Разбуди меня сейчасъ, какъ только Рендичъ пріѣдетъ. Если онъ скажетъ, что корабль готовъ, мы тотчасъ отправимся.... Надобно все уложить.

— Уложить не долго, отвѣчала Елена.

— Что этотъ человекъ болталъ о сраженіи, о Сербіи, проговорилъ, спустя немногоъ, Инсаровъ.—Должно быть, все выдумалъ. Но надо, надоѣхать. Терять времени нельзя.... Будь готова.

Онъ заснулъ и все затихло въ комнатѣ.

Елена прислонилась головою къ спинкѣ кресла и долго глядѣла въ окно. Погода испортилась; вѣтеръ поднялся. Большія бѣлыя тучи быстро неслись по небу, тонкая мачта качалась въ отдаленіи, длинный вымпелъ съ краснымъ крестомъ безпрестанно взвивался, падалъ и взвивался снова. Маятникъ старинныхъ часовъ стучалъ тяжко, съ какимъ-то печальнымъ шпійніемъ. Елена закрыла глаза. Она дурно спала всю ночь; понемногу и она заснула.

Странный ей привидѣлся сонъ. Ей показалось, что она плыветъ въ лодкѣ по Царицынскому пруду съ какими-то незнакомыми людьми. Они молчатъ и сидятъ неподвиж-

НАКАНУНЬ.

[415]

Пальмерстонъ сдѣлался первымъ министромъ. Нѣтъ, чтó
ни говорите, русскій кулакъ не шутка. Ужасный плють
этотъ Бустрапá! Хотите, я вамъ дамъ les Châtiments de
Victor Hugo — удивительно! L'avenir le gendarmé de Dieu—
смѣло немножко сказано — но сила, сила. Хорошо также
сказалъ князь Вяземскій: „Европа твердить: Башь-Ка-
дыкъ-Ларъ, глазъ не слоя съ Синопа“ Я люблю поэзію.
У меня также есть послѣдняя книжка Прудона, у меня
все есть. Не знаю, какъ вы, а я радъ войнѣ; только какъ
бы домой не потребовали, а я собираюсь отсюда во Фло-
ренцію, въ Римъ: во Францію нельзя — такъ я думаю въ
Испанію — женщины тамъ, говорятъ, удивительныя, только
обѣдность и насѣкомыхъ много. Махнулъ бы въ Калифор-
нію, намъ русскимъ все ни почему, да я одному редактору
далъ слово нзучить въ подробности вопросъ о торговлѣ въ
Средиземномъ морѣ. Вы скажете, предметъ не интерес-
ный, спеціальный, но намъ нужны, нужны спеціалисты,
довольно мы философствовали, теперь нужна практика,
практика.... А вы очень нездоровы, Никаноръ Василье-
вичъ, я васъ, можетъ быть, утомляю, но все равно, я еще
посижу немножко....

И долго еще трещалъ такимъ образомъ Лупояровъ, и
уходя, обѣщалъ побывать.

Измученный нежданнымъ посѣщеніемъ, Инсаровъ легъ
на диванъ.—Вотъ, съ горечью промолвилъ онъ, взглянувъ
на Елену, — вотъ ваше молодое поколѣніе! Иной важни-
чаетъ и рисуется, а въ душѣ такой же свистунъ, какъ
этотъ господинъ.

Елена не возражала своему мужу: въ это мгновеніе ее
гораздо больше безпокоила слабость Инсарова, чѣмъ со-
стояніе всего молодого поколѣнія Россіи.... Она сѣла
возлѣ него, взяла работу. Онъ закрылъ глаза и лежалъ
неподвижно, весь блѣдный и худой. Елена взглянула на
его рѣзко обрисовавшійся профиль, на его вытянутыя
руки, и внезапный страхъ защемилъ ей сердце.

418]

РОМАНЫ

бы странно раскрылись. Ужасъ, смѣшанный съ какимъ-
то тоскливымъ умиленіемъ, выражался на его внезапно-
измѣнившемся лицѣ.

— Елена! произнесъ онъ; — я умираю.

Она съ крикомъ упала на колѣни и прижалась къ его
груди.

— Все кончено, повторилъ Инсаровъ: — я умираю...
Прощай, моя бѣдная! Прощай, моя родина!....

И онъ навзничъ опрокинулся на диванъ.

Елена выбѣжала изъ комнаты, стала звать на помощь,
камеріере бросился за докторомъ. Елена припала къ Ип-
сарову.

Въ это мгновенье на порогѣ двери показался человекъ
широкоплечій, загорѣлый, въ толстомъ байковомъ пальто
и клеенчатой низкой шляпѣ. Онъ остановился въ недо-
умѣніи.

— Рендичъ! воскликнула Елена — это вы! Посмотрите,
ради Бога, съ нимъ дурно! Что съ нимъ? Боже, Боже!
Онъ вчера выѣзжалъ, онъ сейчасъ говорилъ со мною....

Рендичъ ничего не сказалъ и только посторонился. Ми-
мо его проворно прошмыгнула маленькая фигурка въ па-
рикѣ и въ очкахъ: это былъ докторъ, жившій въ той же
гостинницѣ. Онъ приблизился къ Инсарову.

— Синьора, сказалъ онъ, спустя нѣсколько мгновеній,
господинъ иностранецъ скончался — il signore forestiere
e morto, — отъ аневризма, соединеннаго съ разстройствомъ
легкихъ.

XXXV.

На другой день, въ той же комнатѣ, у окна стоялъ
Рендичъ; передъ нимъ, закутавшись въ шаль, спидѣла Еле-
на. Въ сосѣдней комнатѣ въ гробу лежалъ Инсаровъ. Ли-
цо Елены было и испугано, и безжизненно; на лбу, ме-

НАКАНУПЪ.

[417]

по, никто не гребетъ; лодка подвигается сама собою. Еле-
пѣ не странно, по скучно: ей бы хотелось узнать, чтó
это за люди, и зачѣмъ она съ ними? Она глядитъ, а прудъ
ширится, берега пронадаютъ — ужъ это не прудъ, а без-
покойное море: огромныя, лазуревыя, молчаливыя волны
величественно качаютъ лодку; что-то гремящее, грозное,
поднимается со дна; неизвѣстные спутники вдругъ вскаки-
ваютъ, кричатъ, махаютъ руками.... Елена узнаётъ ихъ
лица: ея отецъ между ними. Но какой-то бѣлый вихорь
палетаетъ на волны.... все закружилось, смѣшалось....

Елена осматривается: попрежнему все бѣло вокругъ;
по это снѣгъ, снѣгъ, безконечный снѣгъ. И она ужъ пе
въ лодкѣ, она Ђдеть, какъ изъ Москвы, въ повозкѣ; она
пе одна: рядомъ съ ней спидѣть маленькое существо, за-
кутанное въ старенькій салопъ. Елена вглядывается: это
Катя, ея бѣдная подружка. Странно становится Елецѣ.
Развѣ она не умерла? думаетъ она.

— Катя, куда это мы съ тобой Ёдемъ?

Катя не отвѣчаетъ и завертывается въ свой салопчикъ;
она злбнетъ. Еленѣ тоже холодно; она смотритъ вдоль по
дорогѣ: городъ виднѣется вдали сквозь снѣжную пыль.
Высокія бѣлыя башни съ серебрянными главами.... Катя,
Катя, это Москва? Нѣтъ, думаетъ Елена, это Соловецкій
монастырь: тамъ много, много маленькихъ тѣсныхъ кел-
лій, какъ въ ульѣ; тамъ душно, тѣсно, — тамъ Дмитрий
заперть. Я должна ег освободить..... Вдругъ сѣдая, зія-
ющая пропасть разверзается передъ нею. Повозка па-
даетъ, Катя смѣется. Елена, Елена! слышится голосъ изъ
бездны.

„Елена!“ раздалось явственно въ ея умахъ. Она бы-
стро подняла голову, обернулась и обомлѣла: Инсаровъ,
бѣлый, какъ снѣгъ, снѣгъ ея сна, приподнялся до поло-
вины съ дивана, и глядѣлъ на нее большими, свѣтлыми,
стращными глазами. Волосы его разсыпались по лбу, гу-

П. С. ТУРГЕНЕВЪ.—ТОМЪ П.

1/227

420]

РОМАНЫ.

— Какъ? Гдѣ же вы останется?

— Я уже найду себя мѣсто: только возьмите настя, возьмите меня.

Рендичъ почесалъ у себя въ затылѣ. — Какъ знаете, но все это очень хлопотно. Пойду, попытаюсь: а вы ждите меня здѣсь часа черезъ два.

Онъ ушелъ. Елена перешла въ сосѣднюю комнату, прислонилась къ стѣнѣ и долго стояла, какъ окаменѣлая. Потомъ она опустилась на колѣни, но молиться не могла. Въ ея душѣ не было упрековъ; она не дерзала вопрошать Бога, зачѣмъ не пощадилъ, не пожалѣлъ, не сберегъ, зачѣмъ наказалъ свыше вины, если и была вина? Каждый изъ насъ виноватъ уже тѣмъ, что живетъ, и нѣтъ такого великаго мыслителя, нѣтъ такого благодѣтеля человѣчества, который въ силу пользы, имъ приносимой, могъ бы надѣяться на то, что имѣетъ право жить.... Но Елена молиться не могла: она окаменѣла.

Въ ту же ночь широкая лодка отчалила отъ гостиницы, гдѣ жили Инсаровы. Въ лодкѣ сидѣла Елена съ Рендичемъ и стоялъ длинный ящикъ, покрытый чернымъ сукцомъ. Они плыли около часа и приплыли наконецъ къ небольшому двухъ-мачтовому кораблику, который стоялъ на якорѣ у самаго выхода гавани. Елена и Рендичъ взошли на корабль; матросы внесли ящикъ. Съ полуночи поднялась буря, но поутру рано корабль уже миновалъ Лидо. Въ теченіе дня буря разыгралась съ страшною силой, и опытные моряки въ конторахъ „Лойда“ качали головами и не ждали ничего добраго. Адріатическое море между Венеціей, Триестомъ и далматскимъ берегомъ чрезвычайно опасно.

Недѣли три послѣ отъѣзда Елены изъ Венеціи, Анна Васильевна получила въ Москвѣ слѣдующее письмо:

„Милые мои родные, я навсегда прощаюсь съ вами. Вы меня больше не увидите. Вчера скончался Дмитрий. Все

НАКАПУНИЧ.

[419]

жду бровями, появились двѣ морщины: онъ придавали напряженное выражение ея неподвижнымъ глазамъ. На окнѣ лескало раскрытое письмо Анны Васильевны. Она звала свою дочь въ Москву, хоть на мѣсяцъ, жаловалась на свое одиночество, на Николая Артемьевича, кланялась Инсарову, освѣдомлялась объ его здоровѣ и просила его отнустить жену.

Рендичъ былъ далматъ, морякъ, съ которымъ Инсаровъ познакомился во время своего путешествія на родину, и котораго онъ отыскалъ въ Венециі. Это былъ человекъ къ суровый, грубый, смѣлый и предашный славянскому дѣлу. Онъ презиралъ турокъ и ненавидѣлъ австрійцевъ.

— Сколько времени вы должны остаться въ Венециі? спросила его по-италіянски Елена. И голосъ ея былъ безъ жизни, какъ и лицо.

— День, чтобы нагрузиться и не возбудить подозрѣнія: а тамъ прямо въ Зару. Не обрадую я нашихъ земляковъ. Его уже давно ждали; на него надѣялись.

— На него надѣялись, повторила машинально Елена.

— Когда вы его хороните? спросилъ Рендичъ.

Елена не тотчасъ отвѣчала: — завтра.

— Завтра? я останусь; я хочу бросить горсть земли въ его могилу. Надо-жъ и вамъ помочь. А лучше было бы ему лежать въ славянской землѣ.

Елена поглядѣла на Рендича.

— Капитанъ, сказала она, — возьмите меня съ нимъ и перевезите насъ по ту сторону моря, прочь отсюда. Воздозможно это?

Рендичъ задумался. — Возможно, только хлопотно. Надобно будетъ возиться съ здѣшнимъ проклятымъ начальствомъ. Но положимъ, мы это все уладимъ, похоронимъ его тамъ; какъ же я васъ назадъ доставлю?

— Вамъ не нужно будетъ доставлять меня назадъ.

422]

РОМАНЫ.

Венеціи; икоторые прибавляли, что даму эту видѣли по-
томъ въ Герцеговинѣ при войскѣ, которое тогда собира-
лось; описывали даже ея нарядъ, черный съ головы до
погъ. Какъ бы то ни было, слѣдъ Елены исчезъ навсегда
и безвозвратно, и никто не знаетъ, жива ли она еще, скры-
вается ли гдѣ, или уже кончилась маленькая игра жизни,
копчилось ся легкое броженіе, и настала очередь смерти.
Случается, что человѣкъ, просыпаясь, съ невольнымъ ис-
пугомъ спрашиваетъ себя: неужели мнѣ уже тридцать...
сорокъ.... пятьдесятъ лѣтъ? Какъ это жизнь такъ скоро
прошла? Какъ это смерть такъ близко надвинулась? Смерть,
какъ рыбакъ, который поймалъ рыбу въ свою сѣть и остав-
ляетъ ее на время въ водѣ: рыба еще плаваетъ, по сѣть на
ней, и рыбакъ выхватитъ ее—когда захочетъ.

Чтò сталось съ остальными лицами нашего разсказа?

Апла Васильевна еще жива; она очень постарѣла посѣд
поразившаго ее удара, жалуется меньше, но гораздо боль-
ше груститъ. Николай Артемьевичъ тоже постарѣлъ и по-
сѣдѣлъ, и разстался съ Августской Христиановной... Онъ
теперь бранитъ все иностранное. Ключница его, красивая
женщина, лѣтъ тридцати, изъ русскихъ, ходитъ въ шел-
ковыхъ пластьяхъ и носитъ золотыя кольца и сережки.
Курнатовскій, какъ человѣкъ съ темпераментомъ, и въ
качествѣ энергическаго брюнета, охотникъ до мпловид-
ныхъ блондинокъ, женился на Зоѣ; она у него въ боль-
шомъ повиновеніи и даже перестала думать по-нѣмецки.
Берсеневъ находится въ Гейдельбергѣ: его на казенный
счетъ отправили за границу; онъ посѣдить Берлинъ, Па-
рижъ, и не теряетъ даромъ времени; изъ него выйдетъ
дѣльный профессоръ. Ученая публика обратила вниманіе
на его двѣ статьи: *О нѣкоторыхъ особенностяхъ древне-
германскаю права въ дѣль судебныхъ наказаній*, и—*О зна-

ПАКАПУПЪ.

[421]

кончено для меня. Сегодня я уезжаю съ его тѣломъ въ Зару. Я его схороню, и чтó со мной будетъ, не знаю! Но уже мнѣ нѣтъ другой родины, кромѣ родины Д. Тамъ готовится возстаніе, собираются на войну; я пойду въ сестры милосердія; буду ходить за больными, ранеными. Я не знаю, чтó со мною будетъ, по я и послѣ смерти Д. останусь вѣрна его памяти, дѣлу всей его жизни. Я выучилась по-болгарски и по-сербски. Вѣрятно, я всего этого не перенесу—тѣмѣ лучше. Я приведена на край бездны и должна упасть. Насъ судьба соединила не даромъ: кто знаетъ, можетъ быть, я его убила; теперь его очередь увлечь меня за собою. Я искала счастья—и найду, быть можетъ, смерть. Видно, такъ слѣдовало; видно, была вина.... Но смерть все прикрываетъ и примиряетъ, — не правда ли? Простите мнѣ всѣ огорченія, которые я вамъ причинила; это было не въ моей волѣ. А вернуться въ Россию—зачѣмъ? Что дѣлать въ Россіи?

„Примите мои послѣднія лобзанія и благословенія, и не осуждайте меня“.

Е.

Съ тѣхъ поръ минуло уже около пяти лѣтъ, и никакой вѣсти не приходило больше объ Еленѣ. Безплодны осталлись всѣ письма, запросы; напрасно самъ Николай Артемьевичъ, послѣ заключенія мира, йздилъ въ Венецію, въ Зару; въ Венеціи онъ узналъ то, чтó уже пзвѣстно читателю, а въ Зарѣ никто не могъ дать ему положительныхъ свѣдѣній о Рендичѣ и кораблѣ, который онъ нанилъ. Ходили темные слухи, будто бы, нѣсколько лѣтъ тому назадъ, море, послѣ сильной бури, выкинуло на берегъ гробъ, въ которомъ нашли трупъ мушки.... По другимъ, болѣе достовѣрнымъ свѣдѣніямъ, гробъ этотъ вовсе не былъ выкинутъ моремъ, по привезенъ и похороненъ возлѣ берега иностранной дамой, приѣхавшею изъ

НАКАНУПЪ.

[423]

ченіи городскою начала съ вопросъ цивилизаніи; жаль толь-
ко, что обѣ статьи написаны языкомъ нѣ сколько тяжелымъ
и испещрены пностранными словами. Шубинъ въ Римѣ:
онъ весь предался своему искусству и считается однимъ
изъ самыхъ замѣ чательныхъ и многообѣ щающихъ моло-
дыхъ ваятелей. Строгіе туристы находять, что онъ не до-
вольно изучилъ древнихъ, что у него нѣ тъ „стиля“, и при-
числяютъ его къ французской школѣ; отъ англичанъ и
американцевъ у него пропасть заказовъ. Въ последнее
время много шуму надѣ лала одна его Вакханка; русскій
графъ Бобошкинъ, извѣ стный богачъ, собирался было ку-
пить ее за 1,000 скуди, но предпочелъ дать 3,000 дру-
гому ваятелью, французу pur sang, за группу, изображаю-
щую „Молодую поселянку, умирающую отъ любви на гру-
ди Генія Весны“. Шубинъ изрѣ дка переписывается съ
Уваромъ Ивановичемъ, который одинъ нисколько и ни въ
чемъ не измѣ нился. „Помните, писалъ онъ ему недавно,
что вы мнѣ сказали въ ту ночь, когда сталъ извѣ стень
бракъ бѣ дной Елены, когда я сидѣ ль на вашей кровати и
разговаривалъ съ вами? Помните, я спрашивалъ у васъ
тогда, будутъ ли у насъ люди? и вы мнѣ отвѣ чали: „бу-
дутъ“. О, черноземная сила! И вотъ теперь, я, отсюда,
изъ моего „прекраснаго далека“, снова васъ спрашиваю:—
пу что же, Уваръ Ивановичъ, будутъ?“

Уваръ Ивановичъ поигралъ перстами и устремилъ въ
отдаленіе свой загадочный взоръ.

КОПЕЦЬ

ВТОРОГО ТОМА.