ВОЙНА И МИРЪ

(1805 — 1812).

СЪ ИСТОРИЧЕСКОЙ ТОЧКИ ЗРѣНІЯ И ПО ВОСПОМИНАНИЯМЪ СОВРЕМЕННИКА.

(По поводу сочиненія графа Л. Н. Толстаго: „Война и миръ“.)

Подъ заглавіемъ: „Война и миръ“ вышло сочиненіе графа Толстаго, въ которомъ онъ, въ видѣ романа, представляетъ намъ не одинъ какой-либо эпизодъ изъ нашего общественнаго и военного быта, но довольно длинную эпоху мира и войны. Романъ начинается съ аустерлпцкой кампаніи, которая еще такъ больно отзывается въ сердцѣ каждого русскаго; разсказъ доведенъ теперь до бородинскаго сраженія включительно, и, говорятъ, будетъ продолженъ за эту эпоху. Читатели, которыхъ большая часть, какъ и самъ авторъ, еще не родились въ описываемое время, но ознакомленные съ нимъ съ малолѣтства, по читаннымъ и слышаннымъ ими разсказамъ, поражены при первыхъ частяхъ романа сначала грустнымъ впечатлѣніемъ представленнаго имъ въ столицѣ пустаго и почти безнравственного высшаго круга общества, но вмѣстѣ съ тѣмъ имѣющаго вліяніе на правительство; а потомъ отсутствіемъ всякаго смысла въ военныхъ дѣйствіяхъ и едва не отсутствіемъ военныхъ делбостей, которыми всегда такъ справедливо гордилась наша армія. Читая эти грустныя страніцы, подъ обаяніемъ прекраснаго, картиннаго слога, вы надѣветесь, что ожидаемая вами блестящая эпоха 1812 года изгладитъ эти грустныя впечатлѣнія; но какъ велико разочарованіе, когда вы увидите, что громкій, славою 1812 годъ, какъ въ военномъ, такъ и въ граждан-

1

- 2 -

скомъ быту, представленъ вамъ мыльнымъ пузыремъ; что цѣлая
фаланга нашихъ генераловъ, которыхъ боевая слава прикована
къ нашимъ военнымъ лѣтописямъ, и которыхъ имена пере-
ходятъ доселѣ изъ устъ въ уста новаго военнаго поколѣнія,
составлена была изъ бездарныхъ, слѣпыхъ орудій случая, дѣй-
ствовавшихъ иногда удачно, и объ этихъ даже ихъ удачахъ
говорится только мелькомъ, и часто съ ироніею. Неужели та-
ково было наше общество, неужели такова была наша армія,
спрашивали меня многіе? Если бы книга графа Толстаго была
писана иностранцемъ, то всякій сказалъ бы, что онъ не имѣлъ
подъ рукою ничего, кромѣ частныхъ разсказовъ; но книга
писана русскимъ и не названа романомъ (хотя мы принимаемъ
ее за романъ), и поэтому не такъ могутъ взглянуть на нее
читатели, не имѣющіе ни времени, ни случая повѣрить ее съ
документами, или поговорить съ небольшимъ числомъ остав-
шихся очевидцевъ великихъ отечественныхъ событий. Будучи
въ числѣ .сихъ послѣднихъ (quorum pars minima fui), я не
могъ безъ оскорбленнаго патріотическаго чувства дочитать этотъ
романъ, имѣющій претензію быть историческимъ, и, не смотря
на преклонность лѣтъ моихъ, счелъ какъ бы своимъ долгомъ
написать нѣсколько строкъ въ память моихъ бывшихъ началь-
никовъ и боевыхъ сослуживцевъ.

Нетрудно доказать историческими трудами нашихъ почтен-
ныхъ военныхъ писателей, что въ романѣ собраны только всѣ
скандальные анекдоты военнаго времени той эпохи, взлтые без-
условно изъ нѣкоторыхъ разсказовъ. Эти анекдоты остались
бы совершенно въ тѣни, еслиъ авторъ, съ такимъ же талан-
томъ, какой онъ употребилъ на ихъ разработку, собралъ и
изобразилъ тѣ геройскіе эпизоды нашихъ войнѣ, даже несчаст-
ныхъ, которыми всегда будетъ гордиться наше потомство, оставя
даже многіе правдивые анекдоты, бичующіе зло. Еслибъ кто-ни-
будь сказалъ, что наши писатели или наши современники бо-
лѣе или менѣе пристрастны, я укажу, напримѣръ, относитель-
но эпохи 1812 года только на одну книгу нашихъ противни-
ковъ: Chambray, „Histoire de l'expédition de Russie", гдѣ сла-
ва русскаго оружія гораздо болѣе почтена, чѣмъ въ книгѣ
графа Толстаго. Я не стану требовать отъ романа, писан-
наго для эфекта, того, что требуется отъ исторіи; но такъ
какъ этотъ романъ выводить на сцену дѣятелей историческихъ,

-3-

то я не могу не поставить его лицом къ лицу съ исторіею,
Добавивъ это сличеніе собственными воспоминаніями.

Никто изъ насъ, современниковъ столичнаго петербургскаго
общества (1805-1812 г.), не узнаетъ салона извѣстной г-жи
Шереръ, фрейлины и приближенной императрицы Маріи Феодо-
ровны, въ томъ отношеніи, чтобы къ ней собирался цвѣтъ сто-
личнаго и дипломатическаго общества; и хотя можно угадывать
обозначенное лицо, но мы не имѣемъ права его называть. Съ
юношескихъ лѣтъ моихъ, со вступленіемъ юнкеромъ въ гвар-
дейскую артилерію, до производства моего въ офицеры въ 1811
году и до выступленія въ походъ въ мартѣ 1812 года, я жилъ
у княгини В. В. Голицыной, супруги генерала-отъ-инфантеріи
князя С. Ф. Голицына, командовавшаго тогда нашею обсерва-
ціонною арміею въ Галиціи, съ которыми родители мои были
въ близкихъ сношеніяхъ. Съ нею же вмѣстѣ жилъ сынъ
ея князь Ф. С. Голицынъ, недавно женившійся на дочери
фельдмаршала князя Прозоровскаго. Этотъ домъ былъ въ по-
стоянномъ общеніи со всею столичною аристократіею; поэтому
я могу назвать всѣ тѣ дома, въ которыхъ сосредоточивалось
высшее петербургское общество, и гдѣ въ нѣкоторыхъ изъ
нихъ я самъ былъ принятъ. Вотъ имена лицъ: графъ и гра-
фина Строгоновы, графы Румянцовы — эти два дома преиму-
щественно были посѣщаемы учеными и литераторами (графина
С. В. Строгонова перевела всю поэму Данте)—килганя Ека-
терина Федоровна Долгорукая, княгиня Елена Никитична Вя-
земская, которой внучка очаровывала всѣхъ своею красо-
тою, и куда очень часто ђдилъ французскій посланникъ
графъ Коленкуръ, вскорѣ отозванный и замѣненный гра-
фомъ Лористономъ, князь и княгиня Кочубей, Наталья Кири-
ловна Загряжская, графъ и графина Литта, князь и княгиня
Юсуповы, графъ и графина Гурьевы, графъ и графина Лаваль,
князь и княгиня Ливенъ, графъ Н. А. Толстой, Александръ и
Дмитрій Львовичи Нарышкины, Софья Петровна Тутолмина,
Софья Петровна Свѣчина, и другие, которыхъ излишне было бы
называть и предъ которыми салонъ фрейлины Шереръ дѣлается
темнымъ уголкомъ. Всѣ эти дома отличались или тонкостію
образованія, или роскошью гостепріимсва, и не думаю, чтобы
въ какомъ-либо изъ нихъ называли Наполеона антихристомъ и
тому подобное. Москву, въ которой я былъ мелькомъ передъ
походомъ, я не могъ знать хорошо, и потому назову толлько

-4-

моихъ родственниковъ: семейство графа Бутурлина, имѣвшаго огромную библіотеку, сгорѣвшую съ Москвою, семейство графа А. И. Мусина-Пушкина, Маргариты Александровны Волковой, С. С. Валуева, князя С. И. Гагарина, и прибавлю къ нимъ дома С. С. Апиксина и графа Ростопчина. Салоны всѣхъ этихъ домовъ рѣшительно не подходятъ къ тѣмъ, которые описаны въ романѣ графа Толстаго.

Общество гвардейскихъ офицеровъ (это былъ блестящій вѣкъ гвардіи) состояло, большею частію, изъ лицъ старыхъ дворянскихъ фамилій, и отличалось какъ образованностію, такъ и утонченнымъ воспитаніемъ, и можно было правильно сказать, что у нихъ только и слышно было: „Жомини да Жомини, а обл водкѣ ни полслова“. Этотъ стихъ партизана Давыдова, съ которымъ я былъ довольно хорошо знакомъ, относился къ гусарамъ, и таковыми они и были тогда: я говорю отъ 1809 до 1812 года и не думаю, чтобы четыре года тому назадъ, т. е. въ 1805 году, когда я еще не былъ на службѣ, общество это было не то-же самое. Конечно, были средь насъ шалости, въ нѣкоторыхъ и я участвовалъ, но подобная той, которая описана въ романѣ графа Толстаго (ч. І, стр. 43-48), есть совершенно исключительная и не могла пропзойти въ хорошемъ обществѣ тогдашнихъ гвардейскихъ офицеровъ.

Относительно аустерлицкой кампаніи, — многіе изъ моихъ старшихъ товарищей участвовали какъ въ этой, такъ и въ прусской кампаніи, п я отъ нихъ слышалъ много подробностей, тогда еще совсемъмъ свѣжихъ. Грустно для русскаго вспоминать объ этой эпохѣ, но еще грустнѣе читать тотъ разсказъ, который сдѣланъ искуснымъ перомъ русскаго офицера-литератора. Лѣтъ тридцать тому назадъ, я плылъ на одномъ пароходѣ съ маршаломъ Мармономъ изъ Линца въ Вѣну; я съ нимъ познакомился въ 1835 году въ Египтѣ на кавалерійскихъ маневрахъ, которые дѣлалъ для него Мегметъ-Али въ виду пирамидъ, на самомъ полѣ битвы Бонапарте съ мамелюками, и гдѣ самъ маршалъ Мармопѣ былъ дѣйствующимъ лицомъ. Въ этотъ разъ мы проходили вдоль береговъ Дуная мимо полей нашихъ славныхъ битвъ: Эмсъ, Амштетенъ, Мелькъ, Кремсъ, которыхъ героями были Багратіонъ, Милорадовичъ и Дохтуровъ. Французскій маршалъ указывалъ мнѣ на нѣкоторые пункты отчаянныхъ битвъ, и называлъ ретираду Кутузова отъ Браунау и Кремса класически-геройскою. Таковою она считалась и у насъ

— 5 —

до романа графа Толстаго. Говоря о самомъ аустерлицкомъ сраженіи, которымъ съ такою подробностію занялся графъ Толстой, — маршалъ Мармонъ съ увлеченіемъ восхвалялъ нем-имовѣрную стойкость нашихъ войскъ до катастрофы, когда отступающій лѣвый флангъ нашей арміи погрязъ въ полуп-замерзшемъ болотѣ, громимый французскою артиллеріею.

Какое мѣсто можно дать фатализму или случаю, на кото-ромъ графъ Толстой основалъ военное искуство, если мы раз-смотримъ послѣдовательно геніяльное отступленіе Кутузова отъ Браунау до Брюна, когда онъ долженъ былъ постоянно бороться не только противъ несравненно сильнѣйшей арміи знаменитаго полководца, но и противъ несмысленныхъ повелѣній австрій-скаго кригсрата (не выполняя ни одного изъ нихъ) и даже противъ измѣны? Ибо очевидно, что австрійцы, послѣ постыд-ной капитуляціи Мака, хотѣли и насъ уподобить себѣ, во-влекая въ неминуемое пораженіе: они уже ясно видѣли свою погибель и всю тщетность своихъ усилий. Повелѣніемъ Ку-тузову императора австрійскаго удерживать, во что бы то ни стало, переходъ чрезъ Иннъ и чрезъ Дунай у Кремса, они явно приносили русскую армію въ жертву. Конечно, автора романа нельзя упрекнуть въ томъ, чтобы онъ щадилъ ав-стрійцевъ, но онъ могъ бы въ настоящемъ свѣтѣ выставить искуство и геройство нашихъ генераловъ. Не отступая отъ стро-гой исторической истины, всякій безпристрастный писатель отне-сетъ всю неудачу кампаніи 1805 года къ австрійцамъ. Еслибъ Макъ съ 70,000 арміею не положилъ оружія, еслибъ Мерфельдтъ и Ностицъ не сдѣлали почти того-же самаго, то даже безъ соединенія съ войсками эрцгерцоговъ успѣхъ кампаніи могъ быть довольно вѣренъ подъ начальствомъ такого вождя, какимъ былъ Кутузовъ. Герой романа графа Толстаго, князь Болкон-ской, присутствуетъ почти во все время славной ретирады Куту-зова отъ Браунау, и авторъ имѣлъ случай выказать подвиги нашей арміи. Во всемъ романѣ графа Толстаго князь Болкон-ской гораздо умѣе и Кутузова, и Багратіона, и всѣхъ нашихъ генераловъ. Найдете ли вы тамъ славную битву Багратіона и Милорадовича подъ Амштетеномъ, гдѣ эти два Суворовскіе генерала воодушевляли другъ друга память Требіи и Нови, и гдѣ Милорадовичъ прозвалъ своихъ апшеронцевъ: „ce sont des crânes“ (щеголяя французскимъ языкомъ, который онъ плохо зналъ)? Битва подъ Амштетеномъ останется въ военной

2

— 6 —

исторії какъ одна изъ самыхъ яростныхъ, гдѣ русскій штыкъ истинно ознаменовалъ себя. Посмотрите же какъ графъ Толстой отозвался о томъ: „Были дѣла при Ламбахъ, Амштетенѣ и Мелькѣ; но несмотря на храбрость и стойкость, признаваемыя самимъ непріятелемъ, съ которыми дрались русскіе, послѣдствіемъ этихъ дѣл было только еще быстрѣйшее отступленіе“ (1,221)—только что не сказано бльство! Но какое же это было отступленіе? Никакія силы французовъ не могли не только сломить, но даже и разстроить нашъ appier гардъ. Это отступленіе, по глубоко-обдуманному плану, спасало всю армію и было доведено до конца съ полнымъ успѣхомъ чрезъ соединеніе съ арміею, шедшею изъ Россіи до катастрофы аустерлицкой, гдѣ уже не Кутузовъ а юфскрицратъ и гадкіе проектеры, какъ говаривалъ Суворовъ, сдѣлались главнокомандующими. Посмотрите же, съ какою за то подробностію и какъ живописно описываетъ авторъ романа неурядицу при переходѣ черезъ Энсъ, которая едва ли была такова. Отрядомъ командовалъ полковникъ графъ Оруркъ, въ то время отличный авангардный офицеръ. Неужели это онъ въ лицѣ безтолковаго нѣмца, который не зналъ и не повималъ, что горючія вещества, положенныя подъ мостъ, были для того приготовлены, чтобы зажечь этотъ мостъ? Не желая проникать въ тайны свѣдѣній, которыми пользовался романистъ, я не считаю нужнымъ останавливаться на этомъ эпизодѣ храбрыхъ павлоградскихъ гусаръ, который не совсемъ для нихъ лестенъ; но вспомнимъ о томъ критическомъ положеніи, въ котором находился Кутузовъ, подходя къ рѣкѣ Энсъ, отъ которой непріятель хотѣлъ его отрѣзать. Въ самое то время, когда напиралъ на него всѣмп силами Наполеонъ, и когда Кутузовъ обезпечивалъ свой лѣвый флангъ австрійскимъ корпусомъ Мерфельдта, этотъ корпусъ, только что спасенный отъ конечной гибели отрядомъ князя Багратіона и за тѣмъ оставленный въ Штейерѣ, былъ атакованъ и оставилъ Штейеръ, открывъ лѣвый флангъ Кутузова... А въ довершеніе всего, этотъ же корпусъ получилъ повелѣніе отдѣлиться отъ Кутузова и идти въ Вѣну. оставая только отрядъ графа Ностица! Между тѣмъ Кутузовъ имѣлъ повелѣніе австрійскаго императора держаться на Энсѣ! Разумѣется, Кутузовъ не послушалъ и продолжалъ идти на соединеніе съ нашею второю арміею. Такимъ образомъ, послѣ молоденкой битвы подъ Амштетеномъ, Кутузовъ дошелъ до пере-

-7-

правы чрезъ Дунай у Кремса, которую ему также велило было защищать coûte qui coûte, тогда какъ корпусъ маршала Морье перешелъ на лѣвый берегъ Дуная, направляясь по той сторонѣ на Кремсъ въ тылъ Кутузову, а Наполеонъ со всею арміею слѣдовалъ по пятамъ Кутузова и припиралъ его съ противной стороны къ Дунаю. Кутузовъ быстрымъ переходомъ чрезъ Дунай у Кремса разрушилъ всѣ замыслы Наполеона, и сверхъ того разбилъ маршала Морье, посланнаго ему въ тылъ, зас-тавя его поспѣшно, съ остатками своего корпуса, едва спас-шагося, перейти обратно за Дунай. Жаль, что князь Андрей Болконской находился во время этого кровопролитнаго боя при убитомъ въ этомъ сраженіи австрійскомъ генералѣ Шмитѣ, а не возлѣ Дохтурова или Милорадовича: иначе онъ могъ бы разсказать подробіѣе, а не на полстраничкѣ славный бой, котораго не могла даже прекратить мрачная октябрская ночь, когда не луна, а огни пушечныхъ и ружейныхъ выстрѣловъ освѣщали разующихъ въ горныхъ лѣсныхъ дефилеяхъ. Хотя авторъ романа называетъ наше сраженіе подъ Кремсомъ по-бѣдою, но сарказмы дипломата Билибина въ разговорѣ съ княземъ Болконскимъ приводятъ героя романа къ тому, что онъ на словѣ дипломата: „при всемъ моемъ уваженіи къ православному россійскому воинству, я признаюсь, что ваша побѣда не весьма побѣдоносна“, отдѣлывается только шуточно, отвѣтомъ: „однако все таки мы можемъ сказать безъ хвастов-ства, что это не много получше Ульма!“. А на то, что отчего не захватили маршала въ плѣнѣ, и вмѣсто того, чтобъ придти къ 7 часамъ утра, пришли къ 7 часамъ вечера, не даетъ ника-кого отвѣта, тогда какъ этотъ отвѣтъ могъ быть весьма коро-токъ и яснѣ: оттого, что австрійскій генералъ-квартирмейстеръ Шмитъ завѣрилъ Кутузова, что ему горные пути Кремса из-вѣстны какъ своя комната, и что обходъ Газановой дивизіи съ тыла не представить никакихъ топографическихъ затрудненій. Нельзя было не повѣрить показаніямъ Шмита, облеченнаго неограниченною довѣренностью австрійцевъ, тѣмъ болѣе, что онъ самъ взялся быть колонновожатымъ, а потомъ заплатилъ за это свою жизнію, межъ тѣмъ какъ проводники Дохтурова „ввели его въ непроходимыя горы, покрытыя лѣсами, гдѣ два человѣка съ трудомъ могли идти рядомъ, и то встрѣчая на каждомъ шагу препятствіе“ (*). И могъ бы также Болконскій

(*) Данилевскій, 191.

- 8 -

сказать Билибину на его слова: „какъ же вы со всею массою
своюю обрушились на несчастнаго Мортье при одной дивизией",
что только въ томъ пунктѣ, гдѣ былъ самъ Мортье, ᵒбыла одна
дивизія, но что у него ихъ было всего три: Газана, Дюпона и
Дюмонсо, которые составляли цѣлый корпусъ, и что не вся
масса Кутузовской арміи обрушилась на Мортье и что эта
масса была не весьма велика.

Послѣ кремскаго сраженія, Кутузовъ, разрушая постоянно
замыслы Наполеона, только что успокоенный нѣсколько судь-
бою кампаніи и торжественно завѣренный австрійскимъ импе-
раторомъ, что единственный переходъ чрезъ Дунай подъ Вѣною
закрытъ отъ непріятеля всѣми силами не только его арміи, но
и всею силою народа, начиналъ обдумывать новое положеніе
дѣлъ, какъ вдругъ къ нему пришло извѣстіе, что Вѣнскій
мостъ отданъ французамъ безъ боя и что Наполеонъ идетъ
форсированнымій маршами перерѣзать ему соединеніе съ арміею
Буксгевдена.

Не пора ли уже было, послѣ такого гнуснаго событія,
разорвать всѣ связи съ австрійцами и рѣшительно отозвать
наши доблестныя войска изъ среды срамнаго сборища такихъ
полчищъ, которые недостойны были носить шпаги на бедрахъ
и ружья на раменахъ своихъ. „Эрцгерцогъ Карлъ ничего не
дѣлаетъ, эрцгерцогъ Фердинандъ покрывается позоромъ!" ска-
залъ Билибинъ, и только за это ему спасибо. Не свѣжа-ли
еще у насъ была тогда поносная измѣна этихъ самыхъ ав-
стрійцевъ великому Суворову? Не тутъ ли еще были тому
свидѣтелями Багратіонъ и Милорадовичъ? Уроки исторіи ни къ
чему не послужили!... Обманъ, по которому, говорятъ намъ,
князь Ауерсбергъ отдалъ вѣнскій мостъ французамъ,
слиш-
комъ былъ глупъ, чтобъ можно было думать, что онъ ему
повѣрилъ, но ему говорилъ Мюратъ: „не имѣя болѣе враждеб-
ныхъ намѣреній противъ австрійцевъ, мы идемъ искать рус-
скихъ". Этотъ фактъ занесенъ въ скрижали исторіи, п послѣ
того австрійскій императоръ не устыдился писать Кутузову:
„Настаютъ самыя рѣшительныя минуты; намѣреніе непріятеля
очевидно: помѣшать соединенію русскихъ армій..., онъ раздѣ-
лилъ армію на нѣсколько частей, изъ коихъ одна, переправясь
чрезъ Дунай въ Вѣннъ, идетъ на васъ. Самое лучшее было бы
разбить его корпуса по одиночкѣ, подобно тому, какъ вашимъ
искуствомъ и храбростію войскъ разбить Мортье!!!"

- 9 -

Каждый часъ промедленія для Кутузова былъ уже пагу-
бенъ. Наполеонъ, перейдя вѣнскій мостъ, со всею арміею слѣдо-
валъ прямымъ путемъ на Цнаимъ, чтобы отрѣзать Кутузова отъ
соединенія съ шедшею изъ Россіи арміею. Дорога изъ Кремса
соединялась съ Цнаймскою у Гунтерсдорфа; съ половины пути
Кутузовъ отрядилъ уже князя Багратіона, дабы онъ, усилен-
ными маршами перейдя Гунтерсдорфъ, заградилъ бы путь не-
пріятелю, пока вся армія не выйдетъ позади его на Цнаим-
скую дорогу. Авангардъ князя Багратіона, утомленный труд-
ностями пути, состоялъ только изъ 4,000 человѣкъ при одной
батарѣ. (Леонидъ, также съ 4,000 союзныхъ Грековъ и своихъ
спартанцевъ, шелъ заградить путь Персамъ). Онъ былъ обреченъ
почти на вѣрную погибель; онъ долженъ былъ устоять противу
напора всей наполеоновской арміи, пока Кутузовъ не выведетъ
свою армію на путь соединенія съ Буксгевденомъ. Какая вели-
чественная картина, когда Кутузовъ, разставаясь съ Багратіо-
номъ, осѣнилъ его знаменіемъ креста. Подлинно, крестный
подвигъ предстоялъ ему! Огъ генерала до солдата — всѣ это
знали, и Багратіонъ передъ боемъ, въ предварительномъ совѣ-
щаніи со своими офицерами, подобно царю Спартанскому,
прямо глядѣлъ въ глаза смерти. Надобно вспомнить, что при-
командированный къ Багратіону австрійскій генералъ графъ
Ностицъ былъ поставленъ имъ въ авангардѣ съ гессенъ-гом-
бургскими гусарами и съ двумя казачьими полками въ Гол-
лабрунѣ, а самъ онъ занялъ въ двухъ верстахъ оттуда пози-
цію въ Шенграбенѣ; какъ вдругъ, за нѣсколько часовъ до боя,
ему донесли, что Ностицъ, переговоря съ Мюратомъ, увѣрив-
шимъ его, какъ и князя Ауерсберга, что съ австрійцами за-
ключенъ отдѣльный миръ, отступилъ съ своими гусарами и
открылъ французамъ свободный путь къ нападенію на русскихъ.
Напрасно князь Багратіонъ старался доказать Ностицу всю
нелѣпость Мюратовыхъ словъ, ставя въ примѣръ поступокъ
князя Ауерсберга; Ностицъ предпочелъ повѣрить Мюрату, и
говорятъ, будто Багратіонъ, плюнувъ, отворотился отъ не-
го, взялъ своихъ казаковъ и,—велѣлъ готовиться къ бою.
Вслѣдъ за тѣмъ Мюратъ повелъ свою атаку на Шенграбенъ,
а вскорѣ Сультъ, Ланнъ, Сюше, Вандамъ и Удино нахлынули
на 4,000 героевъ Багратіона. У нихъ бы надобно было спро-
сить дипломату Билибину, разсматривая свои ногти, отчего
они не раздавили Багратіона и не привели его плѣнникомъ

— 10 —

къ Наполеону? Уступая съ ожесточеннымъ упорствомъ противъ цѣлой арміи шагъ за шагомъ каждую падь земли обагренной кровью, давая безпрестанные отпоры многочисленной непріятельской кавалеріи, громимые нѣсколькими батареями, имѣя противъ нихъ только одну, которая зажгла Шенграбенъ и тѣмъ долго удерживала натискъ непріятеля, рѣдѣвшіе безпрестанно ряды безстрашныхъ русскихъ бойцевъ, сохраняя стройный порядокъ, медленно несли на плечахъ всю французскую армію, защищаясь какъ львы, до полуночи, къ селенію Гунтерсдорфу. Мракъ ноябрьской ночи прикрывалъ происходившія въ нѣкоторыхъ пунктахъ разсстройства отъ сильной убыли, и прибывшій на поле битвы самъ Наполеонъ, видя безполезность дальнѣйшихъ усилій, велѣлъ прекратить ночную рѣзню. Эгой битвей князь Багратіонъ воздвигъ себѣ монументъ, который обережетъ навсегда военная исторія. Въ пылу боя, при неизмѣнномъ хладнокровіи, онъ своею распорядительностію умѣлъ всегда удержать своимъ присутствіемъ стройное отступленіе, приготовляя заблаговременно прикрытіе отступающимъ, и дать имъ время устроиться отъ понесенныхъ потерь. Такимъ образомъ, проходя чрезъ Гунтерсдорфъ, гдѣ тѣснота улицы заграждала отступленіе, два баталіона пѣхоты и казаки удерживали чрезмѣрный натискъ на отступающихъ, которыхъ осталось уже менѣе половины. Разверните теперь романическій разсказъ графа Толстаго: онъ живописенъ, и такъ сказать пахнетъ порохомъ; но не прискорбно ли видѣть, что такой отличный талантъ автора принялъ ложное направленіе? Узнаете вы въ этомъ разсказѣ славную личность Багратіона, какъ полководца? вы тутъ видите въ немъ ничѣмъ не развлекаемаго храбреца, объѣзжающего ряды войскъ подъ градомъ пуль, кивающего головой и говорящаго: „хорошо“ на всѣ дѣлаемыя ему донесенія, хотя бы это было и нехорошо.... И князь Болконскій „къ удивленію замѣчалъ, прислушиваясь къ разговорамъ князя Багратіона съ начальниками, что приказаній никакихъ отдаваемо не было, а что князь Багратіонъ только старался дѣлать видъ, что все, что дѣлалось по необходимости, случайности и волѣ частныхъ начальниковъ, что все это дѣлалось хоть не по его приказанію, но согласно съ его намѣреніями“. Весь успѣхъ дня, по его мнѣнію, выраженному имъ самомъ полководцу, принадлежалъ батарѣ капитана Тушина (которой дѣйствіе, между прочимъ, мастерски описано), и князь

— 11 —

Болконскій принужденъ былъ обратить вниманіе князя Багратіона на этого храбраго батарейнаго командира, который даже не замѣченъ княземъ Багратіономъ, не удостоившимъ его никакимъ спасибо. Передъ началомъ сраженія, князь Болконскій съ батареи Тушина начертывалъ искусствый планъ предстоящаго сраженія, и этимъ какъ-бы намекается, что такимъ-то образомъ слѣдовало бы дѣйствовать, если бъ онъ былъ тутъ главнокомандующимъ, а не князь Багратіонъ.... И это очевидно, потому что, впослѣдствіи, ходъ сраженія былъ несогласенъ съ стратегическими соображеніями Болконскаго, тѣмъ болѣе, что князь Багратіонъ, во время сраженія, давалъ важнѣйшія порученія преимущественно своему личному адъютанту Жаркову, который оказывается трусомъ и не дозважется ни до одного изъ угрожаемыхъ пунктовъ, не передавая такимъ образомъ приказанія Багратіона.

Сколько вдохновительныхъ строкъ могли бы излиться изъ подъ искуснаго пера графа Толстаго; еслибъ онъ описалъ присоединеніе оставшихся изъ четырехъ тысячъ двухъ тысячъ героевъ Багратіона, прозванныхъ даже австрійцами: Helden-schaar, когда Кутузовъ, принимая въ свои объятія Багратіона, воскликнулъ: „о потерѣ не спрашиваю: ты живъ, для меня довольно!“ Вотъ какъ выразился объ этомъ графъ Толстой: „На другой день французы не возобновляли нападенія, и остатокъ Багратіонова отряда присоединился къ арміи Кутузова“.

Можно ли не возмутиться, читая исторію этой кампаніи, что австрійскій императоръ послалъ вслѣдъ за симъ Кутузову повелѣніе, съ его утомленною боями и форсированными маршами арміею остановиться, и до соединенія съ Буксевденомъ дать сраженіе Наполеону! Понятно, съ какимъ негодованіемъ Кутузовъ отправилъ ему свой отрицательный, но, къ сожалѣнію, слишкомъ учтивый отвѣтъ. „Австрійцы жаждали заключить миръ и вели тайные переговоры, но не могши склонить доблестнаго и пылкаго императора Александра, они уже старались вовлечь въ погибель русскую армію. И я върю тому, что доносилъ князь Долгорукій государю 6-го декабря 1805 года (*).

Настаетъ Аустерлицъ.... но я не хочу тутъ слѣдовать за

(*) „On amena l'armée de Votre Majesté plutôt pour la livrer à l'ennemi, que pour la combattre, et ce qui achève cette infamie, c'est que nos dispositions étaient connues de l'ennemi, ce dont on a des preuves certaines“.

— 12 —

графомъ Толстымъ. Мое перо не будетъ растравлять раны
рускаго сердца. Кутузовъ могъ бы непритворно спать на
военномъ совѣтѣ передъ Аустерлицомъ; онъ желалъ, можетъ
быть, тогда заснуть вѣчнымъ сномъ. Но спалъ ли онъ отъ
Браунау до Брюна? Мы можемъ смѣло сравнить это отступ-
леніе съ Ксенофонтовымъ отъ Тигра до Хрисополиса.

Графъ Толстой только слегка коснулся кампаніи 1807 года;
онъ привелъ скандалезное письмо Каменскаго къ государю, ни
слова не сказалъ о нашихъ подвигахъ въ блестящей для насъ
битвѣ подъ Прейсишъ—Эйлау, которой память у насъ ознаме-
нована особымъ орденомъ (этотъ орденъ теперь остался едва-
ли только не на одномъ генералъ-адъютантѣ графѣ Граббе).
Кому же вспомнить объ Эйлау? но за то подробно описалъ,
какъ наша армія голодала въ Пруссіи, набѣгъ Денисова на
провіантъ чужаго полка, и проч. и проч.

Читая разсказъ графа Толстаго о Тильзитскомъ свиданіи двухъ
императоровъ, я приномнилъ то, что разсказалъ мнѣ однаж-
ды князь Александръ Николаевичъ Голицынъ о дерзости Напо-
леона. Оба императора представляли другъ другу своихъ при-
ближенныхъ; когда дошла очередь до князя Голицына, Напо-
леонъ, въ ту минуту, когда нашъ государь отклонился съ ка-
кою-то рѣчью въ сторону, сказалъ князю Голицыну въ пол-
голоса: „N'est ce pas, mon Prince, que vous êtes en partie di-
recteur de la conscience de Sa Majesté?" Голицынъ нашелся:
„Sire —отвѣчалъ онъ ему—Vous oubliez sans doute que nous
ne sommes pas des Catholiques Romains“.

Вотъ и 1812 годъ. Ермоловъ начинаетъ свои записки
такъ: „Насталъ 1812 годъ, памятный каждому русскому, тяж-
кій потерями, знаменитый блистательною славою въ роды ро-
довъ!“ Посмотримъ, какіе эпизоды этой чудной народной эпопен
представилъ намъ графъ Толстой, и какъ онъ ихъ представилъ.

Начинаемъ съ Вильны. Авторъ романа говорить: „Русскій
императоръ болѣе мѣсяца жилъ уже въ Вильнѣ, дѣлая смотры
и маневры. Ничто не было готово для войны, которой всѣ
ожидали, и для приготовленія къ которой императоръ пріѣхалъ
изъ Петербурга. Общаго плана дѣйствій не было. Колебанія о
томъ, какой планъ изъ всѣхъ тѣхъ, которые предлагались,
долженъ быть принятъ, еще болѣе усилились....“ Еще до вы-
ступленія гвардіи изъ Петербурга, мы, въ началѣ марта, всѣ
знали, что, въ виду необычайныхъ приготовленій Наполеона,

— 13 —

войска наши стянуты къ границамъ, что мы готовимся предупредить его планы, даже войною наступательною, и что огромные магазины устроены въ Бѣлостокѣ и въ губерніяхъ Гродненской и Виленской. Планы для предстоящей, почти неминуемой войны, давно уже обдумывались въ Петербургѣ. Ложные слухи, которые искусно распустилъ Наполеонъ, будто бы главныя силы его сосредоточиваются къ Варшавѣ и что одновременно австрійская армія направится на насъ изъ Галиціи, были причиною того, что мы разобщили наши силы на три отдѣльныя части: на первую западную армію, вторую западную и третью обсерваціонную. Переходъ Наполеона съ главными силами черезъ Нѣманъ у Ковно, межъ тѣмъ какъ корпусъ Даву направленъ былъ на Минскъ, противу князя Багратіона, ясно обнаружилъ его намѣреніе воспрепятствовать соединенію нашихъ армій. Первая западная армія, на которую шелъ Наполеонъ съ 220,000, состояла приблизительно отъ 110,000 до 127,000 человѣкъ, а вторая западная, на которую шелъ Даву съ 60,000, считала не болѣе 37,000. Отступленіе обѣихъ нашихъ армій для соединенія сдѣлалось уже необходимостью, хотя Барклай рѣшался принять сраженіе одинъ и даже извѣщалъ о томъ Багратіона.

Графъ Толстой говоритъ о девяти партіяхъ, существовавшихъ тогда, изъ которыхъ четвертую можно назвать неслыханною, и во главѣ которой онъ ставитъ великаго князя Константина Павловича, наслѣдника-цесаревича, и канцлера графа Румянцова. Эта партія, какъ говоритъ романистъ, сильно распространившаяся въ высшихъ сферахъ арміи, боялась Наполеона, видѣла въ немъ силу, въ себѣ слабость, и прямо высказывала это. Они говорили: „Ничего кромѣ горя, срама и погибели изъ всего этого не выйдетъ.... одно, что намъ остается умнаго сдѣлать, это заключить миръ, и какъ можно скорѣе, пока не выгнали насъ изъ Петербурга". Можно было безотвѣтственно называть и заставлять говорить по-своему князя Андрея Болконскаго, Безухова или Ростова, но безъ положительныхъ фактовъ ставить на сцену, какъ мы видѣли въ первыхъ томахъ, Кутузова, Багратіона, а теперь великаго князя Константина Павловича, Румянцова и другихъ, какъ мы увидимъ далѣе, едва ли позволительно какому бы то ни было талантливому автору. Можемъ завѣрить, что такой партіи вовсе не существовало; то, что сказалъ императоръ Александръ

— 14 —

въ рескриптѣ, посланномъ въ Петербургъ къ фельдмаршалу графу Салтыкову: „Я не положу оружія доколѣ ни единаго непріятельскаго воина не останется въ царствѣ моемъ“ было лозунгомъ Россіи, и арміи отъ прапорщика до генерала. Эти самыя слова поручено было Балашеву, отправленному государемъ съ письмомъ къ Наполеону, заявить ему.

Разговоръ Наполеона съ Балашевымъ смѣшонъ: Наполеонъ является тутъ вполне какъ le bourgeois gentilhomme Мольера. То, что можно простить солдату Даву, то самое неизвинительно въ лицѣ французскаго императора. Въ этомъ смыслѣ и разсказывалъ Балашевъ свою поѣздку; но графъ Толстой постарался, какъ кажется, выказать униженіе, которому подвергъ себя Балашевъ. Авторъ даже усугубилъ грубость Даву, не упомянувъ, что французскій маршалъ предоставилъ въ его распоряженіе свою квартиру, багажъ и адъютанта. Въ разговорѣ съ Наполеономъ Балашевъ былъ менѣе находивъ чѣмъ князь Голицынъ въ Тильзитѣ, однако сказалъ гордому властелину Франціі, что онъ можетъ придти въ Москву чрезъ Полтаву. Надобно замѣтить, что Наполеонъ съ намѣреніемъ замедлялъ принять Балашева, и поручилъ Даву найти предлогъ продержать его, чтобъ не останавливать движеній своихъ для разобщенія нашихъ армій. Великій князь Константинъ Павловичѣ, о которомъ графъ Толстой говоритъ, что онъ не могъ забыть своего аустерлицкаго разочарованія, гдѣ онъ, какъ на смотрѣ, выѣхалъ передъ гвардіею въ каскѣ и колетѣ, разсчитывая молодецки раздавить французовъ, попавъ неожиданно въ первую линію, насилилѣ ушелъ въ общемъ сматеніи (что не совсемъ такъ: правда, онъ попалъ, но не неожиданно въ первую линію, а по милости австрійцевъ, ибо великій князь долженъ былъ тамъ найти уже князя Лихтенштейна, который пришелъ уже, какъ говорится, къ шапочному разбору) — этотъ самый великій князь показалъ много стойкости: по его распоряженіямъ произведены были нѣсколько блестящихъ атакъ, какъ пѣхотою, такъ и кавалеріею. Подъ Аустерлицомъ онъ былъ совсемъ другимъ человѣкомъ, чѣмъ какимъ мы его видѣли при польскомъ возстаніи въ Варшавѣ.... Но обращусь къ своему предмету. Я самъ былъ свидѣテлемъ, какъ, стоя съ генераломъ Ермоловымъ на нашей батареѣ, въ виду пылающаго Смоленска, при постепенно умолкающихъ пушечныхъ выстрѣлахъ, онъ

— 15 —

громко, но несправедливо, порицалъ Барклая, удалящаго его
во второй разъ изъ арміи и не рѣшающагося удерживать не-
пріятеля: „онъ не хочетъ, чтобъ я съ вами служилъ — гово-
рилъ великій князь — и раздѣлялъ вашу славу и опасности“.
Кто зналъ канцлера Румянцова, тотъ также не вложить въ
его уста, или въ его мысли, то, что высказалъ графъ Тол-
стой. Присутствіе великаго князя оказывалось вреднымъ въ
главной квартире арміи; онъ не только не былъ въ главѣ той
партіи, о которой говоритъ графъ Толстой, но находился въ
главѣ порицателей Барклая, который не могъ устранить его
отъ военныхъ совѣщаній, а между тѣмъ великій князь, по своей
непріязни къ Барклаю, громко критиковалъ всѣ его распоря-
женія, и тѣмъ нарушалъ тайну военныхъ совѣтовъ. Надобно
отдать справедливость Барклаю, что онъ ни мало не придер-
живался нѣмецкой партіи, которая и тогда, какъ въ 1805 году,
едва не взяла верхъ въ военныхъ совѣтахъ, куда Пфуль хотѣлъ
внести элементы гофскригсрата. Нелегко было Барклаю отъ
него избавиться, но безсмысленный Дрисскій лагерь оказалъ
ему эту услугу и похоронилъ Пфуля.

Описывая первыя дѣйствія въ эту кампанію павлоградскихъ
гусаровъ подъ Островной (хотя этотъ полкѣ находился въ это
время въ арміи графа Тормасова, что можно видѣть изъ со-
хранившихся росписаній и изъ реляцій Тормасова), авторъ
романа представляетъ намъ разговоръ офицеровъ по случаю
полученнаго извѣстія изъ арміи князя Багратіона, и, между
прочимъ, объ упорномъ боѣ у Салтановской плотины, гдѣ
Раевскій явилъ теплый подвигъ патріотизма, который перехо-
дилъ тогда у насъ въ арміи изъ устъ въ уста; когда Раевскій,
имѣя по сторонамъ, своихъ двухъ, едва входившихъ въ юноше-
ство, сыновей, вмѣстѣ съ генераломъ Васильчиковымъ, впереди
Смоленскаго полка, подъ сильнымъ картечнымъ огнемъ во-
одушевлялъ свои геройскіе ряды собственнымъ примѣромъ.
Одинъ изъ сыновей Раевскаго просилъ находившагося возлѣ
него подпрапорщика со знаменемъ передать ему знамя, и
получилъ въ отвѣтъ: „я самъ умѣю умирать!“ Многіе офице-
ры и нижніе чины, получивъ по двѣ раны и перевязавъ ихъ,
опять шли на бой, какъ на пирѣ. Посмотрите, какъ этотъ
подвигъ осмѣянъ въ романѣ графа Толстаго. Нельзя не выпи-
сать циническихъ словъ романиста: „во-первыхъ, на плотинѣ,
которую атаковали, должна была быть такая путаница и тѣ-

— 16 —

снота, что ежели Раевскій и вывелъ сыновей, то это ни на
кого не могло подѣйствовать, кромѣ какъ человекъ на десять,
которые были около его самаго, думалъ Ростовъ; остальные и
не могли видѣть, какъ и съ кѣмъ Раевскій шелъ по плотинѣ.
Но и тѣ, которые видѣли это, не могли очень одушевиться,
потому что что имъ было за дѣло до нпѣжныхъ чувствъ Раев-
скаю, ковда тутъ дѣло шло о собственной шкурѣ?" Замѣьте:
два генерала, Раевскій и Васильчиковъ, со всѣми офицерами
своего штаба, спѣшившись съ своихъ коней, идутъ въ головѣ
Смоленскаго полка, и никто этого не видитъ, и никого это не
одушевляетъ, потому, что всѣ думаютъ о своей шкурѣ!...

Распространяясь объ ничтожной атакѣ павлоградцевъ (эту
атаку надобно перенесть изъ сраженія при Островнѣ къ
сраженію Тормасова при Городечнѣ (за которую эскадрон-
ный командиръ Ростовъ, конечно по опечаткѣ, награжденъ
орденомъ св. Георгія 3-й степени), и коснувшись уже воен-
ныхъ дѣйствій подъ Островною, не было ли естественнѣе рус-
скому перу обрисовать молодецкія кавалерійскія дѣла аріер-
гарда графа Палена? Онъ закрывалъ опасное отступленіе 1-й
арміи среди бѣлаго дня въ виду Наполеона, который принялъ
это за перемѣну фронта, ибо, по дошедшимъ до него извѣ-
стіямъ, онъ былъ увѣренъ, что мы готовимся принять гене-
ральное сраженіе. И въ самомъ дѣлѣ, Барклай рѣшился на
то: всѣ диспозиціи были уже сдѣланы вдоль рѣчки Лучесы.
Слушая пушечные выстрѣлы сragающагося авангарда и гляда
на застиляемый дымомъ горизонтъ, мы уже разсуждалп съ на-
шей батареи, поставленной на небольшомъ возвышеніи, какъ
мы будемъ обстрѣливать наступающія на насъ колонны, и ра-
считывали съ нашими фейерверкерами по глазомъру, какой
пунктъ удобенъ для дальней и какой для ближней картечи,
какъ вдругъ получили повелѣніе сниматься съ позиціи. Помню
нашъ ропотъ.... мы не знали обстоятельствъ. Барклай, котора-
го мы прозвали Фабіемъ-Меддителемъ, своею рѣшённостью при-
нять передъ Витебскомъ генеральное сраженіе, имѣя 80,000 про-
тивъ 150,000, предводимыхъ Наполеономъ, не походилъ тогда
на Фабія. Привезенные адъютантомъ князя Багратіона (княземъ
Меншиковымъ) извѣстія о неудачѣ его пройти чрезъ Могилевъ
и о трудностяхъ, которые ему предстоять для соединенія съ
1-ю арміею въ Смоленскѣ, рѣшилі главнокомандующаго на
отступленіе послѣ собраннаго имъ военнаго совѣта. На этомъ

— 17 —

совѣтъ Тучковъ 1-й предлагалъ оставаться на позиціи до вечера. „Кто жъ поручится въ томъ, что мы еще до вечера не будемъ разбиты?“ возразилъ Ермоловъ. — „Развѣ Наполеонъ обязался оставить насъ въ покоѣ до ночи?“ Помню также, что отступленіе наше въ виду французовъ было совершено въ такомъ строгомъ порядкѣ, какъ бы это было подъ Краснымъ Селомъ. Чрезъ полчаса времени лѣсистое мѣстоположеніе скрыло наше отступленіе отъ глазъ непріятеля. Чтобы не выводить Наполеона изъ заблужденія, приказано было оставить наши бивуаки въ томъ же видѣ, какъ они были, и поручено было казакамъ разложить на почь костры, какъ бы вся армія тутъ находилась.

Опасеніе, чтобы Даву не занялъ Смоленска прежде Багратіона, ставила Барклая въ необходимость поспѣшать къ Смоленску форсированными маршами; онъ отрядилъ впереди себя корпусъ Дохтурова съ гвардіею, которому было предписано идти усиленными форсированными маршами, и, во что бы то ни стало, удерживать Смоленскъ до прихода Барклая. Наша легкая батарея была въ авангардѣ Депрерадовича, и можно сказать, что мы, какъ было приказано, шли по-суворовски. На привалахъ предпочитали часа два заснуть, а ѣли на маршѣ. Мы пришли подъ Смоленскъ въ глубокую темную ночь, и увидѣли по ту сторону Днѣпра огни бивуачныхъ костровъ. Не зная, чьи это бивуаки, нашихъ-ли или непріятеля, намъ не велѣно было раскладывать огней, хотя мы нуждались сварить кашу; немедленно были посланы казаки развѣдать истину. Часа черезъ два возвратились наши разъѣзды съ криками „ура!“ Это былъ авангардъ князя Багратіона, и вмигъ запылали костры и началась ночь солдатская пирушка. Вскорѣ пришелъ весь корпусъ Дохтурова. На другой день къ вечеру пришла и вся 1-я западная армія.

Можно ли читать безъ глубокаго чувства оскорбленія не только намъ, знавшимъ Багратіона, да и тѣмъ, которые знаютъ его геройскій характеръ по исторіи, то, что позволилъ себѣ написать о немъ графъ Толстой? Всѣмъ извѣстно, что Багратіонъ былъ противныхъ мнѣній съ Барклаемъ, что онъ и письменно, и словесно укорялъ его въ ретирадѣ, что онъ считалъ его нѣмцемъ; но самъ-то Багратіонъ считалъ себя русскимъ, и могъ ли этотъ доблестный воинъ рѣшиться изъ нелюбви своей къ Барклаю заслужить себѣ названіе измѣнника, избѣгая съ умысломъ, какъ то говорить графъ Толстой, присоединиться съ своей арміей къ Барклаю!... Могъ ли

— 18 —

думать Багратіонъ, что за всѣ, принесенныя имъ жертвы отечеству своею кровью, геройскій прахъ его будетъ потревоженъ такимъ неслыханнымъ нареканіемъ? Будемъ надѣяться, что только въ одномъ романѣ графа Толстаго можемъ мы встрѣтиться съ поробными оцѣнками мужей нашей отечественной славы и что наши молодые воины, руководясь свѣточемъ военныхъ лѣтонисей, къ которымъ мы ихъ обращаемъ, будутъ съ благоговѣніемъ произносить такія имена, какъ Багратіонъ.

Соединясь подъ Смоленскомъ съ арміею Барклая; Багратіонъ съ нимъ искренно примирился, когда оба главнокомандующіе выяснили другъ другу причины своихъ дѣйствій и разномыслій. Характеръ князя Багратіона былъ слишкомъ откровенный, а потому, объѣзжалъ вмѣстѣ съ Барклаемъ ряды его арміи, конторую тотъ ему представилъ, онъ бы не сталъ нѣсколько разъ протягивать ему руку въ виду всего войска, чему я былъ самовидцемъ. Но вскорѣ послѣ того они опять разладили. Багратіонъ былъ (какъ я думаю) совершенно правъ: это произошло за отмѣну наступательнаго движенія къ Руднѣ, когда Наполеонъ, находясь въ Витебскѣ, разобщилъ свои силы. И дѣйствительно, тогда все объщало намъ успѣхъ. Мы подходили уже къ Руднѣ, какъ вдругъ движеніе было пріостановлено, и наконецъ, совсемъ отмѣнено, несмотря на то, что даже дѣйствія были уже начаты. Платовъ разбилъ подъ Инковомъ каовалерійскую дивизію Себастіани, и еслибъ Барклай не сдѣлалъ безполезной дневки и быстро направился на Витебскъ, то онъ напалъ бы на непріятеля совершенно въ расплохъ. Самый добросовѣстный писатель о войнѣ 1812 г. Шамбрэ говорить, что движеніе на Рудню было绝чно обдумано, и объщало успѣхъ; но онъ же говорить, что корпуса, противъ которыхъ предстояло Барклаю сражаться, были спильѣ его, что успѣхъ не избавилъ бы его отъ своего протпѣнка, а неудача могла бы навлечь большія бѣдствія на Россію. Какъ бы то ни было, послѣ этого Багратіонъ, только подъ Бородиномъ, смертельно раненый, будучи свидѣтелемъ геройскихъ подвиговъ Барклая во время битвы, въ то время, какъ докторъ Вилліе перевязывалъ ему рану, увидѣвъ раненаго Барклаза за адъютанта Левенштерна, подозвалъ его къ себѣ и поручилъ ему увѣрить Барклая въ своемъ искреннемъ уваженіи (*).

А какъ же это, по словамъ романиста, "Французы наткну-

(*) Данилевскій, II, 240

— 19 —

лись на дивизію Невѣровскаго“, тогда какъ князь Багратіонъ, соединясь въ Смоленскѣ съ Барклаемъ, немедленно отрядилъ дивизію Невѣровскаго для наблюденія пути изъ Орши въ Смоленскъ?... Французы не моли не наткнуться на Невѣровскаго. И кто-же на него наткнулся? Мюратъ съ кавалерійскими корпусами Груши, Нангути и Монбрёна, и наступающія вслѣдъ за ними пѣхотныя колонны корпуса маршала Нея.

Конечно, романистъ пе историкъ, и можетъ приводить только тѣ обстоятельства, которые касаются его героевъ; вѣроятно оттого онъ ни слова не сказалъ о славныхъ для русскаго оружія битвахъ графа Витгенштейна, о его побѣдѣ подъ Клястицами, о побѣдахъ подъ Кобриномъ и Городечкою Тормасова, и даже о пораженіи генерала Себастіані казацкими полками атамана Платова при Молевомъ Болотѣ у Никова. А это сраженіе входитъ уже въ кругъ военныхъ дѣйствій около Смоленска и авторъ очерчиваетъ общий ходъ дѣлъ кампаніи, даже говоритъ о сраженіи на Салтановской плотинѣ.... Какъ же, назвавъ Невѣровскаго, онъ не нашелъ пичего сказать другаго, какъ то, что мы привели? Подвигъ Невѣровскаго всѣми военными писателями, какъ нашими, такъ и иностранными, ставится какъ блистательный и достопамятный примѣръ превосходства хорошо обученой пѣхоты, предводимый искуснымъ начальникомъ; это говоритъ и Шамбрэ, прибавляя, что всѣ усиленныя атаки французской кавалеріи (которыхъ было сорокъ) остались тщетными. И помню съ какимъ энтузіазмомъ мы смотрѣли на Невѣровскаго и на остатокъ его молодецкой дивизіи, присоединившейся къ арміи.

Коснувшись Смоленска, мы остановимся покуда на этомъ предметѣ. Нзь всѣхъ обстоятельствъ видно, что планъ дѣйствій Барклая былъ пмѣ уже обдуманъ и рѣшенъ, и что тѣ же причины, по которымъ онъ отмѣнилъ наступленіе къ Руднѣ, заставили его не отстаивать Смоленска. Барклай, не считая еще армію Наполеона достаточно ослабленною, руководствовался правиломъ: не дѣлать того, что желаетъ противникъ, т. е. до поры до времени не вступать въ генеральное сраженіе, котораго такъ добивался Наполеонъ. Одинъ только графъ Толстой говорить, будто Наполеонъ очень льниво искалъ сраженія — за то его статья объ этомъ предметѣ походитъ на шутку. Онъ говорить, между прочимъ, что „въ историческихъ сочиненіяхъ о

— 20 —

1812 годѣ, авторы-французы очень любятъ говорить о томъ, какъ Наполеонъ чувствовалъ опасность растяженія своей линіи, какъ онъ искалъ сраженія, какъ маршалы его совѣтовали ему остановиться въ Смоленскѣ и проч. Итакъ, мы должны вѣрить, что графъ Толстой гораздо лучше, чѣмъ французскіе историческіе писатели и маршалы, знаетъ, чего хотѣлъ и что думалъ Наполеонъ. Графъ Сегюръ оставилъ намъ весьма любопытный разсказъ совѣщанія Наполеона въ Смоленскѣ съ маршаломъ Вертье, съ генералами Мутономъ, Коленкуромъ, Дюрокомъ и министромъ статсъ-секретаремъ Дарю. Когда они отклоняли его идти далѣе Смоленска, онъ воскликнулъ: „я самъ не разъ говорилъ, что война съ Испаніею и съ Россіею какъ двѣ язвы точатъ Францію, я самъ желаю мира; но чтобы подписать миръ надобно быть двумъ, а я один!...“ Это былъ уже крикъ отчаянія! Графъ Толстой говоритъ намъ, будто „Наполеонъ началъ войну съ Россией потому, что не могъ не пріѣхать въ Дрезденъ, не могъ не отутаниться почестями, не могъ не надѣть польскаго мундира, не поддаться предпріимчивому впечатлѣнію юньскаго утра, не могъ воздержаться отъ гнѣва на Куракина и Балашева. Александръ отказался отъ всѣхъ переговоровъ, потому что лично чувствовалъ себя оскорбленнымъ. Барклай старался наилучшимъ образомъ управлять арміей для того, чтобы исполнить свой долгъ и заслужить славу великаго полководца. Ростовъ поскакалъ въ атаку на Французовъ потому, что не могъ удержаться отъ желанія проскакаться по вольному полю....“ Но мы удержимся оцѣнивать подобныя разсужденія, которыми преисполнень романъ графа Толстаго, по которымъ и Юлій Цезарь, и Наполеонъ, и Суворовъ, и всѣ полководцы обязаны своими побѣдами впечатлѣніямъ хорошей или дурной погоды, или, какъ Ростовъ, желаніемъ поратовать по избранному ими полю!...

Какія вдохновительныя картины для пера писателя и для кисти художника представляютъ намъ даже офиціяльныя реляціи о геройскихъ битвахъ подъ стѣнами Смоленска: Раевскаго, Дохтурова, Паскевича, Невѣровскаго, этихъ Аяковъ, Ахилессовъ, Діюмедовъ, Гекторовъ нашей арміи, на которые мы съ завистью глядѣли съ противоположнаго берега Днѣпа, и куда мы иногда урывались, чтобы познакомиться со свистомъ пуль и ядеръ, и съ молодечествомъ нашихъ воиновъ.... А эта процессія, наканунѣ праздника Преображенія Господня съ ико-

— 21 —

ною Смоленской Божией Матери, несомою съ фонарями, подъ громомъ борящейся артиллеріи, при свѣтѣ пылающаго Смоленска, иконы нашедшей себѣ убѣжище въ зарядномъ ящикѣ батарейной роты полковника Глухова, и которая съ того времени сопутствовала нашей арміи во всю кампанію до возврата ея опять въ свою святыню, но уже по трупамъ разгромленныхъ ея враговъ.... Наполеонъ въ своемъ 13 бюллетенѣ написалъ слѣдующія звѣрскія строки, достойны Аттилы: „Au mi-lieu d'une belle nuit d'août, Smolensk offrait aux yeux des Français le spectacle qu'offre aux habitants de Naples une éruption du Vésuve“. Но полюбилась ли ему такая éruption въ Москвѣ?

Какіе животрепещіе эпизоды представляются намъ въ боковомъ движеніи Барклаевой арміи вдоль праваго берега Днѣпра, для выхода на большую московскую дорогу, для соединенія съ геройскою арміею, подвизавшеюся подъ стѣнами Смоленска. Кто могъ забыть изъ насъ, очевидцевъ, которыхъ осталось уже такъ мало, этотъ опасный маршъ арміи въ мрачную ночь по проселочной дорогѣ, съ артиллеріею, отъ Смоленска къ Соловьевой переправѣ, куда шелъ Багратіонъ лѣвымъ берегомъ Днѣпра?... Барклай выбралъ ночь и проселочныя дороги (тогда какъ большая дорога шла частію вдоль Днѣпра), для того, чтобы скрыть свое движеніе, а геніяльный Наполеонъ, очарованный вступленіемъ въ разрушенный Смоленскъ, который не былъ взять, но оставленъ нами, выпустилъ изъ виду и Багратіона и Барклая, котораго могъ бы отрѣзать отъ 2-й арміи, выйдя прежде его на московскую дорогу, опрокинувъ слабый appierгардъ Багратіона, охранявшій этотъ путь со смоленской дороги. И даже appierгардъ, по недоразумѣнію, снялся съ позиціи прежде, чѣмъ пришелъ къ нему на смѣну отрядъ 1-й арміи. Въ этотъ знаменитый день Тучковъ 3-й оказалъ объимъ арміямъ незабвенную услугу. Выйдя на большую дорогу и узнавъ, что appierгардъ князя Багратіона, подъ командою князя Горчакова, сошелъ со смоленской дороги, соединяющейся съ московскою, и что ежеминутно можетъ показаться на ней ничѣмъ не удерживаемый непріятель, идущій на перепѣзь Барклаю, онъ своротилъ съ московской дороги, и вмѣсто того, чтобы по назначенію идти впередъ, обратился назадъ по смоленской дорогѣ. Дѣйствительно, вскорѣ открывъ передовую цѣпь корпуса маршала Жюно, онъ приготовился къ бою на

2

— 22 —

искусно выбранной позициі. Всѣмъ извѣстно упорное сраженіе, начавшееся съ отряда Тучкова 3-го у Валутиной горы и кончившееся при Лубинѣ, когда со стороны непріятеля къ корпусу Жюно присоединились Ней, Мюратъ и дивизія корпуса Даву, а къ Тучкову 3-му, геройски отстоявшему всѣ первые напоры непріятеля съ 5,000 противъ 20,000,—корпуса Тучкова 1-го, Уварова и графа Остермана. Въ то время Наполеонъ прохлаждался въ Смоленскѣ, и только на другой день пріѣхалъ въ каретѣ полюбоваться покрытымъ трупами 6,000 французовъ полемъ сраженія, и излить гнѣвъ на Жюно, хотя другіе маршалы посылали ему сказать съ поля сраженія, что оно принимаетъ болѣе и болѣе важные размѣры. Межъ тѣмъ Барклай, прибывшій въ самомъ началѣ сраженія, достигъ своей цѣли, и объ арміи опять пошли рука въ руку по дорогѣ къ Дорогобужу. Идя всю ночь съ 6-го на 7-е августа проселочною дорогою, исправляя мосты, вытаскивая изъ грязи завязавшую артиллерію, мы рано по утру начали уже слышать вправо отъ насъ пушечные выстрѣлы, болѣе и болѣе учащавшіеся, то ближе, то дальше отъ насъ, по мѣрѣ сближенія дорогъ. Мы чувствовали всю опасность нашего положенія, если бы войска Тучкова и пришедшія къ нему на помощь не восторжествовали надъ усиліями непріятеля.

Извѣстно, что храбрый генералъ Тучковъ, въ концѣ Лубинскаго сраженія, израненный, попался въ плѣнѣ, былъ принятъ Наполеономъ и имѣлъ съ нимъ разговоръ. Пріемъ, сдѣланный Тучкову, былъ уже совсемѣмъ не тотъ, каковъ былъ сдѣланъ Балашеву и фанфаронство Наполеона значительно упало. Онъ почувствовалъ, что онъ въ Россіи, а не въ Польшѣ; отъ Вильны до Смоленска русскій штыкъ успѣлъ уже разгуляться въ его рядахъ, тутъ уже были одни русскіе, безъ любезныхъ союзниковъ нашихъ австрійцевъ. Тутъ онъ уже самъ предлагаетъ заключить миръ.... Замѣчательны его слова: „Скоро ли вы дадите сраженіе, или будете все отступать?“

Мы не ставили бы на видъ автору романа главные военные эпизоды нашей славной войны 1812 года, если бы онъ не выходилъ изъ рамки романа, не вставлялъ въ нее военные эпизоды, облекая ихъ стратегическими разсужденіями, рисуя боевыя диспозиціи, и даже планы баталій, давая всему этому характеръ историческій, и тѣмъ вводя невольно въ заблужденіе,

— 23 —

конечно не военныхъ, но общество гражданское, гораздо болѣе
многочисленное и которому, не менѣе какъ и военнымъ, дорога
слава нашей арміі. Но какое сословіе пощажено въ романѣ
графа Толстаго? Мы видѣли, какъ онъ обрисовывалъ нашихъ
полководцевъ и нашу армію; посмотрите теперь, что такое у
него наши дворяне, купечество и наши крестьяне. Прочтите,
какъ онъ описываетъ дворянское и купеческое собраніе въ
Москвѣ при встрѣчѣ государя, прибывшаго изъ Смоленска съ
возваніемъ къ своему народу. Эти сословія въ романѣ графа
Толстаго суть не иное что, какъ Панургово стадо, гдѣ, по ма-
новенію Ростопчина, плѣшивые вельможи-старики и беззубые
сенаторы, проводившіе жизнь съ шутами и за бостономъ, под-
дакивали и подписывали все, что имъ укажутъ. Не одно сим-
бирское дворянство, а дворянство всей Россіі исполнило не
на словахъ, а на дѣлѣ то, что было имъ опредѣлено: „Вни-
мая гласу Монаршаго возванія по случаю нашествія на оте-
чество наше непріятелей, дворянство единогласно изъявило
желаніе, оставя женъ и дѣтей своихъ, препоясаться всѣмъ до
единаго и идти защищать вѣру, царя и домы, не щадя живота
своего“. Еще остались дѣти тѣхъ плѣшивыхъ стариковъ-вель-
можъ и беззубыхъ сенаторовъ, которые также теперь беззубые
и плѣшивые, но которые помнятъ, какъ ихъ отцы и матери
посылали ихъ еще юношами одного на смѣну другаго, когда
первый возвращался на костыляхъ, или совсѣмъ не возвра-
щался, положивъ свои кости на полѣ битвы, и какъ ихъ отцы,
хотя плѣшивые, но помнившіе Румянцова и Суворова, сами ста-
новились въ главѣ ополченій. Ихъ имена остались еще и оста-
нутся въ нашихъ лѣтописяхъ въ укоръ ихъ насмѣшникамъ (*).

Тамъ можно также прочесть, что дѣлали тогда толстые откуп-
щики и узкобородые съ желтымъ лицемъ головы, кричавшіе: и
жизнь и имущество возьми Ваше Величество!

Въ романѣ графа Толстаго, при описаніи осады Смоленска
является очень симпатичное лицо Алпатыча; но жаль, что при
этомъ случаѣ не нашлось словъ у автора, съ тѣмъ же талан-
томъ, съ какимъ описаны имъ патетическія сцены въ Лысыхъ
горахъ, противупоставить бунту въ селѣ Богучаровѣ (ко-
торый, если это не вымыселъ, едва ли не есть случай един-
ственный), подвигъ самоотверженія всѣхъ сословій Смолянъ,

(*) Михайловскій-Данилевскій и Богдановичъ въ исторіи отсественной войны посвятили особыя главы этому предмету, но они не исчерпали еще всѣ источники.

- 24 -

на которыхъ преимущесвенно обрушилась внезапно вся тягота войны. Высокій подвигъ Энгельгардта и Шубина, которые были разстрѣлены французами у Малоховскихъ воротъ во рву за то, что не хотѣли принять у нихъ административную должность и сдѣлать воззваніе своимъ крестьянамъ, чтобы тѣ повиновались чуждой власти, могъ бы украсить патріотическій романъ. Этотъ высокій подвигъ смоленскихъ дворянъ, въ то время переходившій изъ устъ въ уста, пройденъ молчаніемъ; однако онъ не забытъ у Смолянъ, поставившихъ Энгельгардту и Шубину памятники на томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ они разстрѣлены.

Картины пожара и разрушенія Смоленска, и геройскихъ битвъ нашихъ войскъ подъ стѣнами его, глубоко напечатлѣлись въ нашемъ воображеніи и слѣдовали за нами во время медленнаго отступленія нашего къ Дорогобужу. Отъ всего этого у насъ накипѣло на сердцѣ какое-то ожесточеніе противъ дѣлаемыхъ распоряженій, и это ожесточеніе безпрестанно усугублялось, особенно при видѣ длинныхъ обозовъ несчастныхъ жителей Смоленска и окрестныхъ селъ съ женами и грудными дѣтьми. Хотя обозы часто загорожали пути войску, но оно, обыкновенно нетерпѣливое въ такихъ случаяхъ, тутъ съ особеннымъ уваженіемъ раздвигалось передъ ними, даже артиллерія принимала въ стороны, и солдаты пособляли выпроваживать крестьянскія телѣги. Часто подходили солдаты къ верстамъ, чптая на нихъ: отъ Москвы 310 или столько-то верстъ, п уже чего тутъ не говорили!... Эго было замѣчено, и версты были заранѣе свозимы съ дороги.

Отступленіе нашей арміи подобилось тогда отступленію льва передъ неодолимою силою, но готовящагося и выискивающимаго только минуту, чтобъ ринуться на врага. Сначала Платовъ, потомъ Баговутъ и Коновницынъ своими артигардами держали въ почтеніи наступающего непріятеля, межъ тѣмъ какъ дѣлалось распоряженія къ пріисканію удобной позиціи для общей битвы, которая сдѣлалась уже необходимостью. Ропотъ утихалъ, потому что всѣ видѣли и чувствовали, что настаютъ торжественные дни кровавой развязки и отмщенія. А графъ Толстой спрашиваетъ: для чего было дано Бородинское сражение? — и говорить, что оно ни для французовъ, ни для русскихъ не имѣло смысла!

Всѣ позиціи: при Дорогобужѣ, при Вязьмѣ, при Царевѣ. Займищѣ, которые были поперемѣнно избираемы, были отвер-

— 25 —

гаемы, какъ бы недостойныя готовящейся гигантской битвы!
По оставленіи нами Вязьмы, городъ былъ зажженъ со всѣхъ
концовъ самими жителями, которые присоединились къ арміи,
какъ бы поощряя ее на мщеніе; но оно уже было готово въ
сердцѣ каждаго солдата: поощреніе было не нужно.

Въ Царево-Займище прибылъ князь Кутузовъ и принялъ
главное начальство надъ арміями. И это уже въ 147 верстахъ
отъ Москвы!... Мы опять имѣемъ передъ глазами нашего зна-
менитаго Ксенофонта, и съ нимъ опять Багратіонъ, Милорадо-
вичъ, Дохтуровъ, тутъ же и нашъ истинный Фабій, Барклай,
понесшій столько язвительныхъ укоровъ отъ арміи, тотъ, съ ко-
торымъ эта армія должна была черезъ нѣ сколько дней торже-
ственно примириться на славныхъ поляхъ Бородина. Сохрани-
лась легенда — мы, гвардейцы, этого не видѣли, а намъ
тогда разсказывали — будто бы въ то время, когда Кутузовъ
объѣзжалъ армію, орелъ пролетѣлъ надъ его головою, и что,
когда ему это замѣтили, онъ снялъ свою фуражку при заявляе-
момъ ему побѣдномъ предзнаменованіи.

Графъ Толстой разказываетъ намъ, какъ князь Кутузовъ,
принимая въ Царевѣ-Займищѣ армію, былъ болѣе занятъ чте-
ніемъ романа г-жи Жанлисъ „Les Chevaliers du Cygne", чѣмъ
докладомъ дежурнаго генерала. Всякій, кто помнитъ Кутузова,
знаетъ, что онъ, вышедши изъ школы Суворова, любилъ при-
нимать его замашки и странности, не только передъ солдатами,
но и передъ своими окружающими. Конечно, тотъ, кто сооб-
щилъ графу Толстому этотъ пикантный анекдотъ, буде онъ
достовѣренъ, либо не зналъ, либо не понималъ Кутузова. И есть
ли какое вѣроятіе, что-бы Кутузовъ, ёхавшій прямо изъ Петер-
бурга, напутствуемый своимъ монархомъ, всѣмъ населеніемъ
столицы, а въ продолженіе пути всѣмъ народомъ, когда уже
непріятель проникъ въ сердце Россіи, а онъ, съ прибытіемъ
въ Царево-Займище, видя передъ собою всѣ арміи Напо-
леона и находясь наканунѣ рѣшительной, ужасной битвы,
имѣлъ бы время не только читать, но и думать о романѣ г-жи
Жанлисъ, съ которымъ онъ попалъ въ романъ графа Толс-
таго?!! Тутъ же мы видимъ нашего знаменитаго партизана
Дениса Давыдова, котораго мы долго не хотѣли узнавать въ
старомъ, усатомъ, пьяномъ лицѣ буяна Денисова. Могу завѣ-
рить графа Толстаго, что Денисъ Давыдовъ, котораго я хорошо
зналъ, хотя и былъ усатъ, но былъ тогда въ цвѣтѣ возму-

- 26 -

жалыхъ лѣтъ, и что лицо его было ни старое, ни пьяное, и что онъ всегда принадлежалъ къ кругу высшаго общества.

Кутузовъ осматривалъ вмѣстѣ съ Барклаемъ позицію при Царевѣ-Займищѣ, но по общемъ обсужденіи съ другими генералами, снялся съ этой позиціи, и, пройдя Колоцкій монастырь, 22-го августа сталъ на поляхъ Бородина.... Мы почувствовали, что мы наконецъ стоямъ....

Войска, по мѣрѣ того, какъ подходили, выстраивались на предварительно назначенныхъ имъ мѣстахъ, и когда мы подошли, уже почти на всѣхъ гребняхъ возвышенной площади этой мѣстности сверкали сталь штыковъ и мѣдь орудій и разносились слитые голоса полчищъ и ржаніе коней. Мы не имѣли времени оглядѣться въ первый день, усталые отъ похода и занятые размѣщеніемъ орудій, коновязи, обоза и, наконецъ, своихъ бивуаковъ (*); намъ казалось, что мы пришли какъ бы на стоянку. И подлинно: для сколькихъ тысячъ изъ насъ это мѣсто сдѣлалось вѣчною стоянкою.

На другой день мы имѣли время ознакомиться съ мѣстностію; она была живописна. Я выѣзжалъ сначала на ближнее возвышеніе, гдѣ стояла срытая деревня Горки; тамъ было уже сдѣлано полевое укрѣпленіе, въ которое становилась часть батарейной роты знакомаго намъ полковника Дитрихса, а влѣво отъ нея рисовался курганъ, образовавшій центръ позиціи. Съ возвышенія Горокъ развертывался видъ на всю позицію, вдоль которой у подошвы холмовъ просвѣтливала извилистая рѣчка Колоча; видѣнъ былъ и мостъ черезъ нее, ведущій къ селу Бородину, за которымъ въ концѣ горизонта высился Колоцкій монастырь. Слѣдуя вдоль высотъ вправо отъ Горокъ, тянулся нашъ правый флангъ къ невидной оттуда Москвѣ-рѣкѣ, которой названіе неожиданно и грустно меня поразило: все какъ-то не вѣрилось, что мы такъ близки къ Москвѣ.

Влѣво отъ Горокъ начиналась центральная наша позиція до оврага деревни Семеновской, откуда начинался нашъ лѣвый флангъ, упирашійся въ редутъ, сооруженный до нашего пребытія на срытой деревни Шевардино, за которой виднѣлся лѣсъ. Этотъ редутъ отдѣлялся сзади глубокою лощиною отъ возвышенной мѣстности, на которой стояла деревня Семеновская; это былъ передовой постъ нашего лѣваго фланга, котораго позиція была видимо слабѣе не только праваго фланга, са-

(*) Я былъ тогда прапорщикомъ гвардейской артилеріи во второй легкой ротѣ.

— 27 —

маго сильнаго по крутизнѣ доступовъ къ нему, но и центра,
и онъ могъ быть обойденъ черезъ прилегающій къ Шевардин-
скому редуту лѣсъ, сквозь который пролегала старая смолен-
ская дорога, охраняемая у деревни Утицы корпусомъ Тучкова
1-го. Такова была первоначальная наша диспозиція. Впо-
слѣдствіи Ермоловъ разъяснилъ генералу Ратчу, что наша бое-
вая линія должна была составлять прямую линію, почти пара-
лельную теченію рѣчки Колочи (*); но Ермоловъ пишетъ въ
своихъ запискахъ, что Кутузовъ, обозрѣвая позицію, прика-
залъ отслонить отъ редута лѣвое крыло такъ, чтобы глубокая
лощина пролегала передъ его фронтомъ. Должно замѣтить, что
эта глубокая лощина представляла большія неудобства для со-
общеній на лѣвомъ флангѣ и что сдѣланною перемѣною ко-
нечность линіи избѣгала внезапныхъ атакъ скрывающагося въ
лѣсу непріятеля, устраняла возможность быть обойденною, и,
что особенно важно, — сближала сообщенія князя Багратіона съ
Тучковымъ, которые могли помогать одинъ другому, что и
дѣйствительно произошло, какъ увидимъ; но эта же самая
перемѣна, перегнувъ нашу линію, конечно дала непріятелю
выгоду продольныхъ выстрѣловъ, и мы это на себѣ испытали.
Я былъ и на центральномъ курганѣ, который считался клю-
чемъ позиціи; но на немъ еще не были тогда поставлены ору-
дія, ибо земляныя укрѣпленія не были еще кончены, и тамъ
кипѣла работа съ помощью ополченцевъ. Необыкновенное
оживленіе проявлялось какъ бы передъ большимъ праздникомъ
во всѣхъ рядахъ войскъ. Въ пѣхотѣ чистили ружья, обновляли
кремни; въ кавалеріи холили лошадей, осматривали подпруги,
точили сабли; въ артилеріи тоже холеніе лошадей, обновле-
ніе постромокъ, смазка колесъ, осмотрѣ орудій, протравка за-
паловъ, пріемка снарядовъ — все предвѣщало конецъ давнимъ
ожиданіямъ арміи!

Настало 24-е число. Уже часу въ четвертомъ пополудни
слышны были какъ бы дальніе громовые раскаты — это были
пушечные разговоры за Колоцкимъ монастыремъ нашего
аріергарда, подъ командою Коновницына, съ французскою
арміею, наваливавшеюся на него. Всѣ позиціи наши на правомъ
флангѣ и въ центрѣ были уже заняты; но полевыя укрѣпле-
нія не были еще вездѣ докончены, особенно на лѣвомъ флангѣ,
всего болѣе угрожаемомъ, и который, по этому самому, какъ

(*) „Артилерійскій Журналъ“ 1861 года, ноябрь, стр. 840.

- 28 -

всегда дѣлалось, былъ порученъ князю Багратіону. Тамъ и дислокація войскъ не была еще кончена. Затихій сначала гулъ пушечныхъ выстрѣловъ къ вечеру возобновился въ отдѣльныхъ звукахъ, и вслѣдъ за тѣмъ можно было уже различать дробные перекаты ружейной пальбы и дымные клубы. Вскорѣ непріятель былъ почти передъ нами, направляясь къ Шевардинскому редуту, котораго оборона была поручена князю Горчакову: у него были дивизіи Невѣровскаго и Паскевича. Бой подъ Шевардиномъ, происходившій уже въ виду нашей позиціи, былъ вызванъ тѣмъ, что непріятель, замѣтивъ наши передвиженія, хотѣлъ имъ воспрепятствовать. Этотъ бой принялъ значительные размѣры; у насъ не ожидали столь скораго напора французской арміи. Надобно было отстаивать редутъ, пока диспозиція нашего лѣваго фланга, у деревни Семеновской, будетъ приведена къ окончанію. Редутъ, нѣсколько разъ штурмованный французами и отбиваемый, былъ отданъ французамъ только съ наступившею темною ночью. Уронъ съ обѣхъ сторонъ былъ значительный; мы обмѣнялись съ непріятелемъ нѣсколькими пушками. Нельзя не пожалѣть, что редутъ былъ защищаемъ долѣе чѣмъ это требовалось, ибо онъ сдѣлался уже, какъ сказалъ Ермоловъ, совершенно для насъ безполезнымъ послѣ измѣненія нашей позиціи и послѣ того какъ дислокація войскъ на лѣвомъ флангѣ была приведена къ окончанію, и также потому, что онъ находился отъ насъ далѣе пушечнаго выстрѣла. Редутъ не былъ взять и остался за нами, но главнокомандующій велѣлъ его покинуть. Послѣ этого кроваваго вечера, огни бивуаковъ показали намъ на противуположной сторонѣ длинный рядъ привбывшихъ французскихъ полчищъ.

Я пробирался въ этотъ вечеръ въ батарейную роту графа Аракчеева, которою командовалъ полковникъ Романъ Максимовичъ Таубе. Онъ былъ ко мнѣ особенно добръ, и я, думая, что мы уже находимся наканунѣ битвы, несъ ему подарокъ: онъ замѣтилъ у меня отличную булатную саблю, которую мнѣ подарилъ мой отецъ вмѣстѣ съ ятаганомъ, полученные имъ отъ генералъ-отъ-инфантеріи князя Сергія Федоровича Голицына изъ отбитыхъ у турокъ подъ Мачиннымъ. Таубе давно упрашивалъ меня уступить ему саблю, говоря: „ты, мой другъ, командуешь двумя орудіями, а у меня ихъ всѣ двѣ надцать; я верхомъ, а ты пѣшій; ты можешь и со шпаженкой

— 29 —

управиться, да къ тому же у тебя ятаганъ“. Таубе, изранен-
ный ветеранъ, украшенный уже георгіевскимъ крестомъ за
прусскую кампанію, очень былъ тронутъ моимъ подаркомъ.
Тутъ собрались за чаемъ всѣ офицеры батареи. Нельзя не
вспомнить одного обстоятельства: кажется, Глуховъ, обра-
тясь къ Павлову, который былъ его землякъ, сказалъ: „а что,
любезный другъ, если насъ завтра ранятъ, а не убьютъ, то
мы отдохнемъ въ деревнѣ твоей матушки?“ „Такъ, мой любез-
ный“, отвѣчалъ Павловъ, „ты можетъ быть отдохнешь тамъ, а
я здѣсь!“ Такъ и случилось. Когда я прощался съ ними, при
неумолкаемыхъ выстрѣлахъ у Шевардина—съ послѣднимъ на
вѣки—Таубе вынулъ свои часы и сказалъ мнѣ: „не знаю чьи
часы лучше, твои или мои; но я хочу съ тобою обмѣняться,
чтобы ты имѣлъ у себя память обо мнѣ — только я не могу
разстаться съ цѣпочкой“. Надобно сказать, что у него на этой
цѣпочкѣ висѣла обдѣланная въ золотую печать вынутая изъ
его тѣла фридландская пуля; отцѣпляя свою цѣпочку, онъ при-
бавилъ: „я никогда не выходилъ цѣлъ изъ дѣла“. . . Обмѣ-
нявшись часами и нѣжно обнявшись съ нимъ и съ другими
моими товарищами, я возвратился на свои бивуаки во 2-ю лег-
кую роту. Я нашелъ у насъ въ гостяхъ капитана Вельями-
нова и штабсъ-капитана Ладыгина, которые только что возвра-
тились со Столыпинымъ изъ-подъ Шевардина. Они были въ
стрѣлковой цѣпи и разсказывали про ловкость французскихъ
стрѣлковъ, которые, перестрѣливаясь, находились въ безпре-
станномъ движении, не представляя собою цѣли непріятелю.
Ладыгинъ, Столыпинъ и Таубе были моими пѣстунами.

Прочитавъ живыя и увлекательныя страницы генерала Ратча
о дѣйствіяхъ нашей гвардейской артилеріі, я беру у него при-
веденный имъ совѣтъ Фридриха Великаго: „aimez les details",
будучи увѣренъ, что меня не упрекнутъ за то, что я, при
разборѣ романа графа Толстаго, увлекся въ лишнія подроб-
ности, невольно пробудившіяся во мнѣ при воспоминаніи о
славныхъ дняхъ нашей арміи.

Вопреки моимъ ожиданіямъ, слѣдующій день 25-го авгу-
ста прошелъ миролюбиво для обѣхъ армій; но насъ придви-
нули еще ближе къ боевой линіи. Хотя мы составляли третью
линію, однако мы знали, что уже находимся подъ выстрѣлами.

Глубоко-трогательное зрѣлище происходило въ этотъ день,
когда образъ Смоленской Божіей Матери, при церковномъ ше-

- 30 -

ствіи и съ молебнымъ пѣніемъ, былъ обносимъ по рядамъ арміи
въ сопровожденіи нѣсколькихъ взводовъ пѣхоты, съ киверами
въ рукахъ и съ ружьями на молитву. Теплое религіозное чув-
ство привело въ движеніе все войско; толпы солдатъ и ратни-
ковъ повергались на землю и безпрестанно преграждали тор-
жественное шествіе: всѣ желали, хотя коснуться иконы; съ
жадностію прислушивались къ молебному пѣнію, которое для
многихъ изъ нихъ дѣлалось панихидою,—они это знали, и на
многихъ ратникахъ, у которыхъ на шапкахъ сіяли кресты,
были надѣты бѣлыя рубашки. Вся наша армія походила тогда
на армію крестоносцевъ, и, конечно, наши противники были
не лучше мусульманъ: тѣ призывали Аллаха, а у французовъ
имя Божіе едва-ли было у кого на устахъ. Кутузовъ помо-
лился предъ иконою и объѣхалъ всю армію, громко привѣт-
ствуемый ею.

Я былъ посланъ въ этотъ день для ознакомленія съ мѣст-
ностью нашихъ парковъ и ординарцемъ для принятія приказа-
ній начальника всей артилеріі, графа Кутайсова. Вотъ что
велѣлъ онъ мнѣ, уже вечеромъ, передать моимъ товарищамъ:
„подтвердите отъ меня во всѣхъ ротахъ, чтобъ онъ съ позицій
не снимались, пока непріятель не сядетъ верхомъ на пушки;
сказать командирамъ и всѣмъ гг. офицерамъ, что, только отваж-
но держась на самомъ близкомъ картечномъ выстрѣлѣ, можно
достигнуть того, чтобы непріятелю не уступить ни шагу на-
шей позиціи; артилерія должна жертвовать собою. Пусть возь-
мутъ васъ съ орудіями, но послѣдній картечный выстрѣлъ вы-
пустите въ упоръ. Если бъ за всѣмъ этимъ батарея и была
взята, хотя можно почти поручиться въ противномъ, то она
уже вполне искупила потерю орудій“. Эти знаменательныя
слова графа Кутайсова сдѣлались его духовнымъ завѣщаніемъ
артилеріі, и, конечно, его приказанія были на слѣдующій день
буквально исполнены.

Мы поздно полегли спать не раздѣваясь, не помышляя, что
нѣсколько сотъ жерлъ непріятельскихъ орудій смотрятъ уже
на насъ съ противной стороны, ожидая разсвѣта. Ночь была
свѣжая и ясная. Самый крѣпкій и пріятный сонъ нашъ на
зарѣ былъ внезапно прерванъ ружейными перекатами: это
была атака на гвардейскихъ егерей въ Бородинѣ, и почти
всѣдѣ за тѣмъ заревѣла артиллерія и слилась въ одинъ громо-
вый гулъ. „Становись!“ раздалось по рядамъ.... Быстро при-

- 31 -

пражены были лошади къ орудіямъ и заряднымъ ящикамъ. Нѣ-
сколько ядеръ съ визгомъ шмыгнуло уже мимо насъ; не смотри
на то, чайникъ кипѣлъ, и намъ, уже стоявшимъ въ строю,
поднесли нѣсколько стакановъ чаю съ ржаными сухарями.
Солдаты тоже что-то закусывали, а стоявшій возлѣ меня бом-
бардиръ наливалъ въ крышку своей манерки обычную порцію
водки; увидавъ, что я на него смотрю, онъ сказалъ: „извини-
те, ваше благородіе, день дологъ, и, конечно, до ночи мы
ничего не перекусимъ“.

Къ намъ примыкалъ Преображенскій полкъ; нѣсколько офи-
церовъ этого полка собрались вмѣстѣ съ нами впереди нашей
батареи, разсуждая о начавшейся битвѣ. Свистъ ядеръ уча-
щался, и мы, т. е. новички, отвѣсили имъ нѣсколько покло-
новъ, чему подражали и нѣкоторые солдаты; но видя, что учи-
вость наша ни къ чему не ведетъ, и получивъ замѣчаніе ста-
рыхъ бойцовъ не кланяться, сдѣлались уже горды. Разговоры
наши замѣтно были серьезны; всякій чувствовалъ, что онъ
стоитъ на рубежѣ вѣчности. Я замѣтилъ, что даже наши ре-
тивые кони, которые сначала, при свистѣ ядеръ, ржали и рва-
лись, вскорѣ сдѣлались смирны какъ ягната. Завидя медленно
катящееся къ намъ ядро, я разсѣянно хотѣлъ его толкнуть
ногой, какъ вдругъ кто-то порывисто отдернулъ меня назадъ:
это былъ капитанъ Преображенскаго полка графъ Полиньякъ,
мой петербургскій знакомецъ: „что вы это дѣлаете“, восклик-
нулъ онъ, „какъ же это вы, артилеристъ, забываете, что
даже такія ядра, по закону вращенія около своей оси, не те-
ряютъ своей силы; оно могло оторвать вамъ ногу!“ Я нѣжно
поблагодарилъ его за урокъ. Преображенцы вскорѣ насъ оста-
вили; у нихъ уже начались нѣкоторые кровавыя сцены. Мы
узнали, что полковникъ Баранцевъ, который часто утѣшалъ
насъ своею гитарою, наигрывая своего сочиненія романсъ:

Дѣвицы, если не хотите,
Подвергнуться любви бѣдамъ

бывшій тогда въ большомъ ходу, объѣзжая свой баталіонъ,
былъ перерванъ ядромъ. Мы размѣстились по орудіямъ. Пер-
вою жертвою въ моемъ взводѣ (я командовалъ 11-мъ и 12-мъ
орудіями) была ящичная лошадь. Медленно текли часы, осо-
бенно при свистѣ ядеръ; я прилегъ на свое фланговое 12-е
орудіе, какъ вдругъ хлопнуло ядро въ стоявшій передо мною

— 32 —

зарядный ящикъ, который затрещалъ, и шарахнулись было
лошади. „Граната“, сказалъ кто-то, и люди раздвинулись. Я
былъ уже на ногахъ: „эхъ, братцы, если бы это была гра-
ната....“ Одинъ изъ бомбардировъ не далъ мнѣ даже догово-
рить, и, опередивъ меня, смѣло подбѣжалъ къ ящику: „Господи
благослови“, сказалъ онъ и быстро вскрылъ крышку ящика:
„холодное ядро, ваше благородіе!.... повредило сверху гнѣз-
да.... да и засѣло....“, говорилъ онъ, перерываясь. Я потрепалъ
его по плечу. Когда стоишь безъ дѣла, каждое пустое обстоя-
тельство обращаетъ на себя вниманіе. Въ самое это время бѣ-
жала на батарею разнуданная отличныхъ статей лошадь.
„Позвольте перехватить, ваше благородіе, для ящика“, сказалъ
кто-то; но лошадь сама приближалась; находка была неве-
лика: у бѣдной лошади сорвана была оконечность морды, и
кровь капала съ нея. Остановясь возлѣ лошадей, она жалостно
глядѣла на насъ, какъ бы прося помощи.

Никто еще изъ людей моего взвода не былъ тронутъ; не
знаю, что происходило у другихъ: мы заняли широкія дистан-
ціи, чтобъ давать менѣе добычи непріятельскимъ ядрамъ, и
каждый у себя хозяйничалъ.

Пока у насъ происходили подобныя бездѣлки, бой кипѣлъ
уже во всемъ разгарѣ противъ насъ въ центрѣ, а еще болѣе
на лѣвомъ флангѣ; но клубы и занавѣсы дыма, изъ-за кото-
раго сверкали пушечные огни или чернѣли колонны, какъ
пятна на солнѣ, закрывали отъ насъ все. А что можетъ
видѣть фронтовой офицеръ, кромѣ того, что у него дѣлается
на глазахъ? Первая изъ ротъ гвардейской артилеріи, которую
двинули изъ нашей 3-й линіи въ дѣло, была батарейная рота
графа Аракчеева, которою командовалъ мой другъ баронъ Таубе.
Вотъ что тогда дѣлалось:

На пространствѣ не болѣе двухъ верстъ отъ Горокъ до
Семеновскаго, подъ покровительствомъ 300 орудій, наваливала
французская армія одновременно на всю нашу линію, но при-
мѣтно стягиваясь на нашъ лѣвый флангъ, который былъ пред-
метомъ всѣхъ усилій непріятеля. Самый сильный ударъ обру-
шился на князя Багратіона, на его дивизіи графа Воронцова и
Невѣровскаго. Весь корпусъ маршала Даву, потомъ корпуса мар-
шаловъ Нея и Жюно, подкрѣпляемые артиллеріею, сверхъ тѣхъ
орудій, которые были на позиціи, рвались отчаянно овладѣть
флешами. Въ это время 1-я легкая батарея гвардейской кон-

- 33 -

ной артилерії капитана Захарова, завидя выходщій изъ-за
Утицкаго лѣса корпусъ маршала Жюно, быстро понеслась на
вего. Вся голова непріятельской колонны была въ полномъ
смыслѣ положена на мѣстѣ подъ его картечными выстрѣлами,
чѣмъ онъ и далъ случай нашимъ кирасирамъ произвести бле-
стящую атаку и отбить нѣсколько орудій. Храбрый Захаровъ
былъ убитъ. Безпрестанно подкрѣпляемые французы ворвались
наконецъ въ одну изъ флешей, но не могли въ ней удержаться
и были выбиты штыками Воронцова и Невѣровскаго. Ней и
Жюно отчаянно возобновили атаку и завладѣли флешами. Въ
этотъ критическій моментъ, Барклай, который вездѣ присут-
ствовалъ, гдѣ была наибольшая опасность, выслалъ къ Багра-
тіону три полка 1-й кирасирской дивизіи и полки Измайлов-
скій и Литовскій и двѣ батарейныя роты гвардейской артиллеріі
его Высочества и графа Аракчеева, а князь Багратіонъ прежде
того успѣлъ призвать къ себѣ изъ корпуса Тучкова дивизію
Коновницына и самъ двинулся атаковать. Флеши были отби-
ты; но тутъ легли, совершивъ геройскіе подвиги: князь Кан-
такузенъ, полковники Манахтинъ и Буксгевдентъ, генералѣ-
маіоръ Тучковъ 4-й со знаменемъ въ рукѣ, впереди Ревель-
скаго полка, и ранены: графъ Воронцовъ, котораго почти вся
дивизія погреблась во флешахъ, князь Горчаковъ и принцѣ
Карлъ Мекленбургскій; у французовъ три дивизіонные началь-
ника, Компанъ, Дезе и Раппъ, выбыли изъ строя. Въ это время
Ней послалъ къ Наполеону сказать, что теперь уже не онъ,
а Багратіонъ его атакуетъ и что нельзя терять ни минуты.
Жертвы, понесенныя французами при первыхъ атакахъ нашего
лѣваго фланга, были уже такъ огромны, и число убитыхъ луч-
шихъ ихъ генераловъ такъ велико, что весь воинственный
геній Наполеона въ этотъ день ему совершенно измѣнилъ: онъ
не зналъ на что рѣшиться, совѣтывался съ Бертье, давалъ
приказанія и отмѣнялъ, говорилъ, что битва еще не довольно
обрисовалась, что шахматная доска его еще не яснà, тогда
какъ судьба битвы была почти уже рѣшена. Дивизія Фріана,
подоспѣвшая, хотя уже поздно, на помощь Нею, значительно
его подкрѣпила; онъ отчаянно пошелъ въ третій разъ на флеши
Багратіона, который въ это время былъ раненъ, а вслѣдъ за
нимъ и начальникъ его штаба, графъ Сен-При, и послѣ жесто-
кихъ потерь съ обѣихъ сторонъ овладѣлъ ими. Но какъ велико
было удивленіе непріятеля, когда армія русскихъ, окровавлен-

— 34 —

ная, но въ наилучшемъ порядкѣ перешла только оврагъ, отдѣ-
лявшій семеновскія флеши отъ холмистой площади за ними на-
ходящейся, подъ прикрытіемъ грозно выстроившихся нашихъ
батарей, громившихъ взятую французами семеновскую высоту,
и дерзостно вызывала его на новый бой. Дохтуровъ, приняв-
шій команду послѣ Багратіона, заявивъ, что онъ не отойдетъ
отсюда ни на шагъ, сошелъ съ лошади, подъ ужаснымъ
огнемъ сѣлъ спокойно на барабанъ и сталъ распоряжаться от-
раженіями и атаками. Онъ сдержалъ свое слово. „C'est ainsi,
que la partie la plus importante du plan de Napoléon échouait“,
пишетъ Сегюръ. Здѣсь положенъ былъ конецъ успѣхамъ фран-
цузовъ.

Во все это время наша 2-я легкая рота все еще стояла,
сложа руки подъ визгомъ ядеръ и съ завистію смотрѣла, когда
проходила мимо насъ въ бой батарейная рота графа Аракчеева;
я подбѣжалъ къ Таубе, онъ протянулъ мнѣ руку съ висящею
на ней моею саблею. Черезъ часъ времени прослѣдовалъ возлѣ
моего флангового 12-го орудія гвардейскій Финляндскій полкъ,
шедшій также въ бой, и я встрѣтилъ тутъ поручика князя
Ухтомскаго, моего двоюроднаго брата; мы обнялись съ нимъ
и только что его взводъ миновалъ меня, какъ упалъ къ моимъ
ногамъ одинъ изъ его егерей. Съ ужасомъ увидѣлъ я, что у
него сорвано все лицо и лобовая кость, и онъ въ конвульсіяхъ
хватался за головной мозгъ. „Не прикажете ли приколоть?“
сказалъ мнѣ стоявшій возлѣ меня бомбардиръ.—„Вынесите его
въ кустарникъ, ребята“, отвѣчалъ я.

Вскорѣ болѣе грустная картина представилась мнѣ: при-
ближалась къ намъ небольшая группа, поддерживая полунесо-
маго, но касавшагося одною ногою земли, генерала.... И кто
же былъ это? тотъ, которымъ доселѣ, почти сверхъестествен-
но, держался нашъ лѣвый флангъ — Багратіонъ!... А мы все
еще съ орудіями на передкахъ стояли, сложа руки! Трудно вы-
разить грусть, поразившую насъ всѣхъ. Мы узнали кое-что о
происходившемъ отъ прошедшаго мимо насъ на перевязочный
пунктъ, съ окровавленною головою, нашего товарища подпо-
ручика Сумарокова, роты его Высочества; онъ едва могъ идти
отъ потери крови.

Наконецъ дошла очередь и до насъ.

Замѣтимъ, что когда мы вступали въ дѣло (насъ потребо-
вали на лѣвый флангъ), это уже было гораздо за полдень,

— 35 —

почти всё главные фазисы битвы уже развернулись, но, несмотря на то, положеніе нашей 3-й линії не измѣнилось: никакой суматохи, никакого безпорядка не было тогда замѣтно; паралельная намъ вторая наша линія хотя иногда и просвѣчивалась, но нигдѣ не была прорвана. Мы стояли какъ бы на маневрахъ, за исключеніемъ только того, что ядра вырывали тогда у насъ нѣсколько болѣе жертвъ, чѣмъ въ началѣ.

Въ то самое время какъ мы шли на лѣвый флангъ, жестокая борьба происходила на центральной батареѣ, которую мы, артилеристы, называли по имени батарейнаго командира Шульмановою, а въ реляціяхъ она названа именемъ Раевскаго. корпусъ которого оборонялъ ее. Съ самаго начала битвы, когда французы, пользуясь туманомъ, напали врасплохъ на нашихъ гвардейскихъ егерей, временно вытѣснили ихъ изъ Бородина и потомъ были опрокинуты въ разстройствѣ ими же, подкрѣпленными егерями храбрыхъ полковниковъ Карпенки и Вуича— съ самаго этого времени центральная наша батарея была предметомъ усиленныхъ атакъ непріятеля, направленныхъ подъ командою вице-короля Евгенія. Эта батарея, защищаемая дивизіями Паскевича и Васильчикова, съ самаго утра истребляла ряды непріятеля, который наконецъ, съ помощью усиленнаго огня своей артиллеріи, тогда какъ въ нашей батареѣ оказался уже недостатокъ въ зарядахъ, успѣлъ ворваться въ редутъ съ бритадою генерала Бонами. Въ это время Ермоловъ, посланный Кутузовымъ на лѣвый флангъ, находившійся въ самомъ трудномъ положеніи послѣ отбытія пораженнаго князя Багратіона, встрѣтилъ на пути своемъ двѣ роты конной артиллеріи Никитина и повелѣ ихъ на лѣвый флангъ; тутъ же встрѣтился съ нимъ его эйлаускій товарищъ, начальникъ артиллеріи, пламенный графъ Кутайсовъ, который присоединился къ нему. Поровнявшись съ центральною батареюю, они съ ужасомъ увидѣли штурмъ и взятіе батареи непріятелемъ, оба бросились въ ряды отступающихъ въ безпорядкѣ полковъ, остановили ихъ, развернули батареи конной артиллеріі, направля картечный огонь на торжествующаго непріятеля, и ставъ въ главѣ баталіона Уфимскаго полка, повели ихъ въ атаку прямо на взятую французами батарею, межъ тѣмъ какъ Паскевичъ съ одной стороны, а Васильчиковъ съ другой, ударили въ штыки. Непріятель былъ вездѣ опрокинутъ и даже преслѣдуемъ, центральная батарея опять перешла въ наши руки, уже съ

— 36 —

штурмовавшимъ ее французскимъ генераломъ Бонами, взятымъ въ плѣнъ, и опять начала громить бѣгущаго непріятеля, который понесъ при этомъ случаѣ огромную потерю. Но съ этимъ торжествомъ связана великая потеря для всей нашей арміи. Въ это время былъ убитъ нашъ геніяльный артиллерійскій генералъ графъ Кутайсовъ. Въ кровавой схваткѣ никто не видалъ, какъ онъ, вѣроятно, былъ сорванъ ядромъ съ своей лошади, которая прибѣжала съ окровавленнымъ сѣдломъ въ свои ряды, и даже трупъ его не былъ найденъ! И этотъ самый пламенный Кутайсовъ, лишь нѣсколько часовъ тому назадъ, съ необыкновеннымъ оживленіемъ передавалъ мнѣ вышеприведенныея его заповѣдныя слова артиллеріи, которая въ этотъ день ихъ выполнила при немъ и продолжала выполнять, не зная, что его уже нѣтъ съ нами.... Замѣчательно, что та именно центральная батарея, возлѣ которой Кутайсовъ былъ убитъ, не переставала дѣйствовать, доколкъ непріятель не спѣлъ верхомъ на ея пушки; но онѣ тутъ же были опять выручены, выкупивъ в;ѣнную свою потерю устланными вокругъ нея непріятельскими трупами. Весьма справедливо сказалъ Да-нилевскій, что смерть Кутайсова имѣла важныя послѣдствія на весь ходъ сраженія, лишивъ 1-ю армію начальника артилеріи въ такой битвѣ, гдѣ преимущественно дѣйствовали орудія, и что неизвѣстность сдѣланыхъ Кутайсовымъ распоряженій произвела то, что многія роты, разстрѣлявъ заряды, не знали откуда ихъ пополнить. И надобно прибавить, что многія роты простояли безъ дѣла, а другія были довольно поздно употреблены. Послѣднее и мы испытали.

Графъ Толстой въ своемъ романѣ, гдѣ онъ въ главахъ 33—35 прекрасно и вѣрно изобразилъ общіе фазисы бородинской битвы, позволилъ себѣ, прежде того, слѣдующимъ образомъ выразиться о подвигѣ Ермолова: "это была та атака, тоторую себѣ притисывалъ Ермоловъ, говоря, что только его храбрости и счастію возможно было сдѣлать этотъ подвигъ, и атака, въ которой онъ будто бы кидалъ на курганъ георгіевскіе кресты, бывшіе у него въ карманѣ". Мы считаемъ даже неумѣстнымъ возражать на таковое нареканіе: подвигу Ермолова была свидѣテлемъ армія; приглашаемъ однако автора прочесть, по этому предмету, подлинную реляцію Барклая. Мой бывшій товарищъ поручикъ Глуховъ, бывъ раненъ, возвращался съ перевязочнаго пункта къ своей батареѣ; въ самое это время Ермоловъ за-

— 37 —

владѣлъ имъ, заставилъ его приводить въ порядокъ людей Перновскаго полка, и, соединивъ ихъ съ Уфимскимъ баталіономъ, пошелъ вмѣстѣ съ нимъ на штыки. Тутъ Глуховъ былъ вторично раненъ, и вторично былъ отправленъ на перевязочный пунктъ (*). Авторъ романа предпочелъ заняться г. Безуховымъ и разсказать намъ какъ этотъ баринъ схватился за шеворотъ съ французомъ.... И подлинно, у него героемъ Бородина выставленъ графъ Безуховъ.

Не знаю, по чьимъ распоряженіямъ насъ повели въ дѣло, но я видѣлъ подскакавшаго къ командиру нашей 2-й роты капитану Гогелю офицера генеральнаго штаба, за которымъ мы и послѣдовали по направленію къ лѣвому флангу. Это было единственное приказаніе, которое мы получили, и впослѣдствіи дѣйствовали уже какъ знали и умѣли. Это былъ тотъ моментъ, когда, по взятіи непріятелемъ семеновскихъ фленшей, наша боевая линія, командуемая Дохтуровымъ и Коновницынымъ, подъ покровительствомъ нашей артиллеріи, выстраивалась вдоль оврага между Семеновскою и противулежащюю платформою. И наша батарея была выдвинута для той же цѣли. Дѣйствіе изнеможенной отъ непрестававшей борьбы пѣхоты, какъ нашей, такъ и французской, на время прекратилось, и начался жестокій артилерійскій поединокъ. Нѣсколько правѣе отъ насъ дѣйствовала небольшая батарея; мы узнали впослѣдствіи, что это былъ остатокъ нашей гвардейской 1-й легкой роты, которая уже давно боролась возлѣ Измайловскаго полка; ею командовалъ штабсъ-капитанъ Ладыгинъ, замѣнившій раненаго ротнаго командира Вельяминова; она уже готовилась сняться съ позиціи отъ огромной потери въ людяхъ, въ лошадяхъ, отъ растраты всѣхъ зарядовъ и по причинѣ подбитыхъ орудій. И дѣйствительно, она скоро снялась, но возвратилась въ бой къ вечеру съ половиннымъ числомъ орудій и людей. Изъ ея семи офицеровъ уцѣлѣлъ только одинъ Ладыгинъ; у прапорщика Ковалевскаго оторвало обѣ ноги, а у Рюля одну. Къ лѣвому флангу нашей батареи, не подалеку отъ меня, примыкалъ кирасирскій полкъ Его Величества. Мѣсто, на которое мы попали, было незавидное; непріятель вѣроятно замѣтилъ подошедшую нашу свѣжую батарею и

(*) „Артилерійскій Журналъ“ 1861 годъ. октябрь. Публичныя лекціи читаныя гвардейскимъ артилерійскимъ генераломъ Ратчемъ, стр. 823. Этотъ прекрасный трудъ многое мы напомнилъ и разъяснилъ.

4