Въ настоящемъ изданіи собраны всѣ журналь-
ныя статьи С. Я. Надсона, за весьма немногими
исключеніями. Первые двѣнадцать критическихъ
фельетоновъ, помѣщаемыхъ въ этой книгѣ, по-
явились въ кіевской газетѣ «Заря», журналь-
нымъ обозрѣвателемъ которой С. Я. Надсонъ
состоялъ съ мая по сентябрь 1886 г. Рецензіи о
гг. Омулевскомъ, Случевскомъ и графѣ Голени-
щевѣ-Кутузовѣ были первоначально помѣщены
въ библиографическомъ отѣстѣ «Отечественныхъ
Записокъ» за 1883 и 1884 г. Статья: «Позты
и критика» явилась на страницахъ «Еженедѣль-
наго Обозрѣнія» въ январѣ 1884 г., а «За-
мѣтка по теоріи поэзіи» найдена въ посмерт-
ныхъ бумагахъ поэта и не появлялась еще
нигдѣ. Статьи эти, заключая въ себѣ нѣкото-
рыя біографическія подробности, вмѣстѣ съ
тѣмъ дополняютъ литературную физіономію
такъ рано угасшаго поэта, выражая взгляды
его на искусство и печать и требованія, ко-
торыя онъ предъявлялѣ къ нимъ.

I.

(Мелочи. — Стихотворенія Аксакова).

Не знаю, право, какъ это случается, но стоптъ
мнѣ на пять минутъ заглянуть за чумъ-нибудь въ
книжный магазинъ, или даже только остановиться
передъ его выставкой, — и я тотчасъ-же дѣлаюсь
обладателемъ цѣлой массы книгъ, пріобрѣтать ко-
торыя никогда раньше мнѣ и въ голову не прихо-
дило. Такъ было со мной и въ послѣдній мой при-
ѣздъ въ Кіевъ: увидалъ за окномъ магазина только-
что вышедшую брошюрку о Буддѣ, зашелъ ее купить,—
и увезъ съ собой въ деревню огромный ворохъ
печатной бумаги. На этотъ разъ попались все больше
поэты: очень ужъ чисто и красиво стали они изда-
ваться въ послѣднее время; я рѣшительно не нашелъ
въ себѣ мужества отвѣтить отказомъ на вкрадчивую
услужливость приказчика.

Въ деревнѣ, между тѣмъ, за мое недолгое отсут-
ствіе произошли большія перемѣны. Въ первый разъ
въ жизни доводится мнѣ встрѣчать весну въ томъ

1

2

благословенномъ краѣ, гдѣ «все обильемъ дышитъ, гдѣ рѣки льются чище серебра, гдѣ вѣтерокъ степной ковыль колышетъ, въ вишневыхъ рощахъ тонутъ хутора»,—и, надо сознаться,—болѣе красивой, задушевной, нарядной весны мнѣ не приходилось видѣть, хотя я странствовалъ немало. Какіе тѣнстые, уютные уголки образовались въ саду! Какъ мягко заткала узорная, молодая, благоухающая зелень недавніе просвѣты! И на тонахъ и полутонахъ этой зеленой гаммы, то здѣсь, то тамъ, какъ невѣста въ вѣнчальномъ нарядѣ, мелькаетъ, осыпанная кружевомъ цвѣта, струящая томительный ароматъ черемуха. До книгъ-ли кажется? Какая книга скажетъ столько, сколько говоритъ эта лазурь неба, эта даль полей, эта глушь сада?... Но горожане неправимы: вдоволь налюбовавшись окружающей меня красотой, я забралъ мое новопріобрѣтенное богатство на любимую скамейку, у пруда, обставленнаго тополями,— и вотъ снова острый, специфическій запахъ печатной бумаги защекоталъ мое обоняніе.

Слалку два слова о брошюркѣ Шюрэ. Вотъ ея полное заглавіе: *Сакія-Муни(;)древній мудрецъ (легенды о Буддь)*, сц. Шюрэ. Не смотря на свой небольшой объемъ (43 страницы), брошюрка очень и очень стойтъ вниманія и явилась какъ пельзя болѣе кстати, въ виду интереса къ буддизму, овладѣвшаго въ послѣдніе годы нашимъ обществомъ.

Читателя, желающаго солидно ознакомиться съ

3

догматической и философской сторонами ученія Будды,
мы отошлемъ къ другому, болѣе спеціальному и
научному сочиненію по этому вопросу: «Будда, его
жизнь, ученіе и община, соч. Ольденберга, 1884
года». Шюрэ имѣлъ въ виду другую цѣль: онъ со-
бралъ въ одну полную и яркую картину подлинныя
легенды о жизни Будды, главнымъ образомъ образ-
тивъ впиманіе на психологическую сторону вопроса,—
на то, какимъ образомъ и подъ вліяніемъ какихъ
обстоятельствъ сложилась у Сакія-Муни его фило-
софія. Небольшое вступленіе знакомитъ читателя
съ литературой предмета и выясняетъ культурное
значеніе Индіи въ исторіи человѣчества. Затѣмъ
идетъ увлекательный, связный разсказъ, пересыпан-
ный перлами народной поэзіи. Интересъ читателя
не ослабѣваетъ ни на минуту до послѣдней страницы,
и ему становятся понятными слова Гете, приводи-
мыя въ предисловіи: «Хочешь- ли ты весеннихъ
цвѣтовъ и плодовъ? Хочешь- ли ты опьяняющихъ
благоуханій и питательныхъ яствъ? Хочешь- ли ты,
однимъ словомъ, обнять небо и землю? — Я называю
тебѣ Сакунталу, и я все этимъ сказалъ». Слова эти
вполнѣ примѣнимы и къ тѣмѣ легендамъ, на кото-
рыхъ построилъ Шюрэ свой разсказъ.

Совсѣмъ другою жизнью,— трезвой, реальной, буд-
ничной,— вѣтъ со страницъ недавно вышедшаго
Сборника стихотвореній И. С. Аксакова. Неболь-
шая, изящно отпечатанная, книжка эта разослана

+

4

была подписчикамъ «Руси» по смерти ея редактора. Такъ-называемый «средній читатель», слѣдящій за общественной жизнью по одной, много по двумъ газетамъ, врядъ-ли отдастъ себѣ ясный отчетъ въ томъ, какую роль сыгралъ покойный публицистъ въ исторіи русской культуры и политики. Недавняя смерть Аксакова и вызванный ею нестройный газетный гамъ не очень помогутъ ему ориентироваться,—слишкомъ много подняли они личнаго, мелкаго, спеціально газетнаго. Если въ обществѣ нашемъ находятся люди, смѣшивающіе направленіе «Руси» съ направленіемъ г. Каткова,—нѣтъ ничего удивительнаго, что найдутся и такіе, которые запишутъ Аксакова въ ряды такъ-называемыхъ «народниковъ». На самомъ дѣлѣ, славянофильство, не всегда ясно ставящее свои идеалы даже для своихъ сторонниковъ, точно маятникъ въ часовомъ механізмѣ, въ однихъ общественныхъ вопросахъ откачивалось направо, въ другихъ—налѣво. Рамки рецензіи не позволяютъ намъ дольше остановиться на этомъ вопросѣ, но, къ счастью, это и не является существенно необходимымъ для сужденія объ Аксаковѣ, какъ о поэтѣ: въ лучшей части сборника Аксаковъ является очень мало славянофиломъ,—а мы поставили себѣ задачей останавливать вниманіе читателя, главнымъ образомъ, на положительной сторонѣ разбираемыхъ произведennй.

Къ сожалѣнію, нужно сознаться, что количественно слабыя вещи перевѣшиваютъ дѣйствительно

5

удачныя пьесы. Мистерія «Жизнь чиновника» рѣшительно не выдерживаетъ критики. Юморъ вообще несроденъ таланту Аксакова, а основная мысль мистеріи, по нашему мнѣнію, не стòитъ поэтической формы. Она заключается въ томъ, что сухой, бумажный бюрократизмъ, не принося никому пользы, только напрасно губить лучшія силы духа тѣхъ, кѣмъ онъ зазладѣваетъ. Мистерія написана тяжелымъ, грубымъ стихомъ и очень растянута. Впрочемъ, недостатки ея нѣсколько назвинительны, такъ какъ Аксакову, когда онъ писалъ эту вещь, было только 19 лѣтъ. Неудачной вещью считаемъ мы и другую крупную пьесу сборника: «Зимняя дорога». Авторъ назвалъ ее licentia poetica,—вѣроятно, за оригинальную форму, которую онъ ей придалъ. Въ этомъ полуфантастическомъ и несвязномъ произведеніи онъ заставляетъ говорить старый домъ, тарантасъ, двухъ пріятелей, невидимые голоса, и пр. и пр., изъ чего образуется порядочный сумбуръ. Герой пьесы умудрляется какъ-то вывести изъ всего этого обычную народно-славянофильскую тенденцію, но выводъ его для читателя является страннымъ и немотивированнымъ. Зато въ третьей крупной вещи сборника, въ поэмѣ «Бродяга», попадаются страницы, написанныя рукой пистиннаго художника. Сюжетомъ поэмы служатъ незамысловатыя похожденія нѣкоего Алексѣя, бѣжавшаго изъ роднаго села. Лучшія строки поэмы — описательныя. Аксаковъ рисуетъ природу нѣсколько суховато, но прав-

6

диво, реально, жизненно. Отрывки изъ поэмы: «Всеснощная въ деревнѣ», «Шоссе и проселокъ» и «Ночь» («Жаръ свалилъ, повѣла прохлада») вошли во всѣ христоматіи. Есть, впрочемъ, и неудачныя мѣста, Вотъ, напр., описаніе наружности героя: «Что онъ, каковъ? Лицемъ не очень смуглый, ростъ семь вершиковъ и подбородокъ круглый; носъ невеликъ; особенныхъ примѣтъ не указалъ бы наспортный билетъ. Темноволость; лѣтъ 20; худъ немножко, Матвьевъ сынъ и звать его Алешка». Это пменно «паспортный билетъ», а не художественное описание. Есть въ сборникѣ еще небольшой отдѣлъ—это стихотворенія, написанныя въ селѣ Варваринѣ, куда удалился Аксаковъ въ 78-мъ году, послѣ постигшей его административной кары. Настроеніе его въ этихъ пьесахъ является нѣсколько двойственнымъ. Съ одной стороны, онъ весь еще полонъ управленія и пыла недавней борьбы, съ другой—деревенская природа, дружба и покой мало-по-малу завладѣваютъ уже его душой. Въ этихъ стихотвореніяхъ тоже попадаются недурныя описанія природы. Вотъ одно изъ нпхъ: «Рѣки серебряный изливъ, блестящій въ муравь зеленой; по зыбкимъ скатамъ желтыхъ нивъ бродящей тѣни переливъ и рощей (?) смуркъ отдаленный... Виднѣютъ (?) села... Здѣсь и тамъ сверкасть крестъ, бѣлѣетъ храмъ. Куда ты взоръ ни обратишь, какая ширь!... Какая тишь!...» Но въ этомъ красивомъ отрывкѣ стихъ: нельзя признать безупречнымъ.

7

Мы переходимъ теперь къ лучшей части сборника,—къ 39-ти лирическимъ стихотвореніямъ, написаннымъ Аксаковымъ въ періодъ отъ 45-го до 60-го годовъ, т. е. къ самымъ молодымъ его произведеніямъ, если не считать неуклюжей мистеріи. Всѣ сильныя стороны таланта Аксакова — горячность, искренность, стремительность—сконцентрированы въ этпхъ небольшихъ пьесахъ, дышащихъ иногда чисто-пророческимъ пафосомъ.

При чтеніи пхъ невольно вспоминаются выразительныя строки посланія Я. П. Полонскаго, написаннаго пмъ когда-то Аксакову: «Когда мнѣ въ сердце бьетъ, звеня какъ мечъ тяжелый, твой жесткій, безпощадный стихъ, съ невольнымъ трепетомъ я внемлю невеселой, холодной правдѣ словъ твоихъ. Не внемля шопоту соблазна, строгій ге-ній ведетъ тебя инымъ путемъ туда, гдѣ нѣтъ уже ни жаркихъ увлеченій, ни примиренія со зломъ» *). Да, это именно «тяжелый мечъ», подня-тый сильною рукой борца. Преобладающимъ мотивомъ аксаковской лирики является призывъ къ труду, негодованіе на праздныя слова, не перехо-дящія въ живое дѣло, горячій упрекъ тѣмъ, кто, не борясь, легко и малодушно мирится со зломъ и неправдой жизни. Это поэзія обличительная и кара-ющая, напоминающая знаменитые ямбы Барбье. «Зачѣмъ душа твоя смирна», говорить Аксаковъ въ

*) Полн. собран. сочин. Я. П. Полонскаго, т. І, стр. 128, 1885 г.

8

одномъ изъ своихъ стихотвореній: твой праздный день предъ Богомъ грѣшенъ! Ты возлюбилъ свое бездѣлье и сна душевнаго недугъ!..» Ты примиряешься съ неправдой, не разрѣшая возмутительныхъ противорѣчій, не разъясняя мглы вокругъ тебя.... «Стряхни ярмо благоразумья! Люби ревниво, до безумья, всѣмъ пыломъ дерзостной души! Освободясь въ стремленіи новомъ отъ плѣна ложнаго стыда, позоръ, грѣсми укорнымъ словомъ, подъемля насъ всевластнымъ зовомъ на тяжество общаго труда!» Въ другой пьесѣ поэтъ негодуетъ на тѣхъ, которые «съ душой мечтательной и тѣломъ полнѣвъснымъ грѣчь умную, но праздную ведутъ»,—непозвѣстно о чемъ тоскуютъ, неизвѣстно чего желаютъ,—«о жизни мудрствующъ, но жизнью не живутъ». О, какъ мнѣ хочется, восклицаетъ онъ, взамѣнъ ихъ досужей скупи, дать имъ «заступъ и соху, топоръ желѣзный въ руки, и, толки прекратя объ участи людской, работниковъ изъ нихъ составить полкъ лихой...» Жизнью, бодростью, спелой дышетъ отъ этихъ правдивыхъ строкъ. Написанныя тридцать лѣтъ тому назадъ, они пришлись какъ нельзя болѣе кстати въ наше время, въ наши дни унынія, безсилія, общаго страха и лѣни. «Мы всѣ», говорить поэтъ въ другой пьесѣ, «не прочь за ужиномъ» въ роскошно убранной палатѣ, постосковать о младшемъ братѣ, погорячиться о добрѣ...» Но... «что-жъ толку въ этомъ?—«Слова слова, одни слова!»

9

Мѣтко и глубоко схвативъ и прочувствовавъ не-
достатки своего поколѣнія, поэтъ горячо упрекаетъ
его за то, что оно часто «за комаромъ бѣжитъ съ
топоромъ, за мухою гоняется съ обухомъ», за то,
что въ немъ «умомъ ослаблены мечтанья, меч-
таньемъ обезсиленъ умъ»... Знайте, восклицаетъ онъ,
что «путь мертвый отрицанья живыхъ плодовъ
не принесетъ»! — и когда тронутые силой и правдой
его рѣчи друзья выражаютъ ему свой восторгъ,—
онъ отвѣчаетъ: я таковъ-же, какъ вы... Я под-
смотрѣлъ въ себя тѣ пороки, за которые караю
васъ! Не меня хвалите,— хвалите мою музу: «Умнѣй
и чище она и дѣлъ, и чувствъ моихъ!»

Намъ показалось особенно характернымъ и удач-
нымъ посланіе Аксакова къ нѣкоей г-жѣ —ой. Кен-
щины, вѣроятно, не часто получали такія посланія
отъ поэтовъ. «Вчера», разсказываетъ Аксаковъ,
«восторженный и шумный, тревожной рпчью по-
рицалъ я вашъ отвѣтъ благоразумный и прими-
ренье отвергалъ...» Я, вѣроятно, былъ смѣшонъ вѣ
вашихъ глазахъ... вы думали: «съ годами остынеетъ
юношескій пылъ, и выгодъ власти и разврата, какъ
всъ мы, будетъ онъ искать...» Нѣтъ! Вы ошіб-
лись... Я молю Бога объ иномъ: «не дай мнѣ опы-
томъ и лѣнью тревоги сердца заглушить... мой
духъ усталый воскреси, пошли мнѣ силъ и помощь
Божью, съ житейской мудростью и ложью отъ
примиренія спаси!...» А вы, продолжаетъ онъ,
обращаясь къ лицу, которому посвящено стихотво-

10

реніе,—«вы къ покою и прощенью пришли въ раз-
витіи своемъ не сокрушенія путемъ, но равноду-
шіемъ и лѣнью...» Живите-же счастливо, Богъ съ
вами... я не приду больше моей мятежной рѣчью
смущать вашъ покой... мнѣ не нужно вашего со-
чувствія...

На странныя мысли навело насъ это и другія
стихотворенія Аксакова. Этихъ-ли глубокихъ, прав-
дивыхъ, пылкихъ рѣчей долженъ былъ ожидать чи-
татель отъ человѣка, цѣликомъ ушедшаго въ схо-
ластику славянофильства? Какой свѣтлый ангелъ
спасъ Аксакова? Этотъ свѣтлый ангелъ—сила та-
ланта, сила непосредственнаго творчества, сила мо-
лодости, правдивой и неподкупной. Вглядитесь при-
стальнѣй въ это стихотвореніе,—и оно напомнить
вамъ произведеніе человѣка, держащагося совсемъ
другой стороны: мы говоримъ о Глѣбѣ Успенскомъ,
объ одномъ изъ прекрасныхъ его разсказовъ:
«Фельдшеръ Кузмичевъ». Разсказъ весь проникнутъ
тѣмъ же негодованіемъ на пошлую житейскую муд-
рость, на примиреніе, на тупое и эгоистичное бла-
горазуміе. Если-же мы припомнимъ еще два стиха изъ
Некрасова: «Будь онъ проявлять, растлѣвающій, пош-
лый опытъ, умъ глупцовъ»,—намъ станетъ ясно,
куда влекъ Аксакова его талантъ, когда онъ давалъ
ему говорить. Нельзя не вспомнить при этомъ фразу
одного изъ редакторовъ нашихъ непрогрессивныхъ
журналовъ: «нужно сознаться», сказалъ онъ, «что
таланты не на нашей сторонѣ».

11

Музу свою Аксаковъ характеризуетъ въ слѣду-
ющихъ строкахъ: «Не прелестъ празднаю меч-
танья, не ныя сладостныхъ молитвъ, но злой
порывъ негодованья, жестокій судъ, призывы битвъ,
отвага дерзко-молодая въ ней вдохновляли пьесень
строй... Изъ хора всѣхъ доступныхъ (?) музъ, я
съ музой бодрой, строгой, инпвной, вступилъ въ
воинственный союзъ». Правда, иногда и на эту
бодрую музу находило облако печали и вырывало у
нея горькія строфы, но отъ этого поэтическая лич-
ность Аксакова дѣлается только еще понятнѣе, еще
человѣчнѣе. Для примѣра укажу на стихотвореніе
«Пусть сгибнетъ все». Въ немъ есть строфы, имѣ-
ющія не много равныхъ себѣ въ нашей литературѣ
по глубинѣ и силѣ скорбнаго чувства. «Слабьтите
силы, вы не нужны!... Засни ты, духъ, давно
пора!.. Разсъйтесь всѣ, кто были дружны во имя
правды и добра!» И потомъ дальше: «Ликул-же
Ложь и насъ, безумцевъ, урокомъ горькимъ испы-
туй... Гони со свѣта вольнодумцевъ, казни, цари
и торжествуй!» Не лишнимъ считаемъ прибавить,
что стихотвореніе это было написано въ 49-мъ году,
когда жить и дышать было особенно трудно.

Переходя къ другимъ темамъ, которыхъ касается
поэтъ, мы увидимъ, что въ натурѣ его уживались
рядомъ и карающая безпощадность пророка, и по-
рывы высоко-гўманнаго чувства. Какой силой,
напр., дышетъ небольшое стихотвореніе, посвящен-
ное людямъ такъ называемаго «высшаго круга». Вотъ

12

его заключительныя строки: «не стыдно вамъ ну-
стыхъ занятій, богатствъ и прихотей своихъ,
вамъ нипочемъ страданья братій и стоны пра-
ведные ихъ! Господь, Господь, вонми моленью, да
прогремить бѣдами громъ земли гилому поколѣнью
и въ прахъ разсыплется Содомъ!» Да, эти рѣчи да-
леки отъ идеаловъ гг. Маркевича, Авсѣенко, Орлов-
скаго и всѣхъ, имена-же ихъ ты, Господи, вѣси!..
И рядомъ съ этимъ «желѣзнымъ» стихотвореніемъ
мы находимъ другое, развивающее ту мысль, что
людей безвозвратно испорченныхъ нѣтъ, что стыдитъ
только вглядѣться въ человѣка, «и предъ очами пред-
станетъ каждая душа съ своими вѣчными пра-
вами...» Повѣрь, говоритъ поэтъ, «нетлѣшной кра-
соты душа не губитъ безъ возврата...» «Бери-жъ!
надежное огниво, ударъ въ заржавленный кремень!...»

Вотъ то общечеловѣческое, близкое и понятное
каждому, чтò роднитъ съ Аксаковымъ людей, со-
вершенно не раздѣлящихъ его общественныхъ и
политическихъ взглядовъ. Талантъ его не изъ круп-
ныхъ и не изъ широкихъ. Даже сама внешняя
фактура стиха займствована имъ у Хомякова. Но
искренность, горячность, глубина убѣжденія прпдаютъ
ему такія крылья, какими могутъ похвастаться не-
многіе изъ родныхъ поэтовъ.

Закончимъ нашу первую бесѣду горячимъ поже-
ланіемъ успѣха другому небольшому сборнику стп-
ховъ—«Сибирскіе мотивы», составленному очень

13

недурно и изданному съ благотворительною цѣлью,
въ пользу семьи покойнаго поэта Омулевскаго (Федо-
рова). Пріобрѣсти эту книжку (и стоптъ-то она всего
20 коп.!) положительно обязательно для каждого
читающего, чтобъ и на него не упалъ упрекъ, бро-
шенный когда-то въ русскаго читателя знаменитымъ
сатирпкомъ: «Писатель попсьваетъ, а читатель по-
читываетъ,—а чуть съ писателемъ бѣда стрясется,—
читатель сейчасъ въ подворотню шмыгнетъ». Поло-
жительно стыдно будетъ русскому обществу, въ двѣ
недѣли расхватавшему такое «пропзведеніе», какъ
книга «оженщинахъ» «Вопросительнагознака»,—если
«Спбирскіе мотивы» въ скоромъ времени не потре-
буютъ втораго изданія!...

II.

(Романъ г-жи Шапиръ «Безъ любви».—Мелочи.—Сказаніе о
городъ Аггеѣ, В. Гаршина).

Послѣдній романъ г-жи Шапиръ («Безъ любви»)
возбуждалъ оживленный интересъ и въ критикѣ, и
въ обществѣ. Критика не разъ уже замѣчала, что,
во-первыхъ, г-жа Шапиръ беретъ обыкновенно для
своихъ произведеній темы психологическія, п, во-
вторыхъ, что она — писательница тенденціозная.
Послѣдній терминъ требуетъ небольшой оговорки.

Года два тому назадъ, г. Арсеньевъ помѣстилъ
въ «Вѣстн. Евр.» разборъ стихотвореній А. Май-
кова, въ котором онъ упрекаетъ поэта за то, что
онъ измѣнилъ закону непосредственнаго творчества
и превратился въ писателя тенденціознаго. Въ фе-
вральской книжкѣ того-же журнала за текущій годъ.
въ статьѣ «Романъ—орудіерегресса», тотъ-же критикъ
заявляетъ, что тенденціозность, сама по себѣ, еще
не недостатокъ. Выходитъ, что г. Арсеньевъ какъ
будто противорѣчить самому себѣ. На самомъ дѣлѣ

15

обстоятельство это, по нашему мнѣнію, произошло
оттого, что слову «тенденціозность» какъ-то не по-
везло въ нашемъ условно-критическомъ языкѣ: слу-
чается, что одинъ и тотъ-же критикъ употребляетъ
его въ двухъ, совершенно различныхъ, значеніяхъ:
иногда подъ нимъ подразумѣваютъ общее, стройное
міросозерцаніе автора, проникающее одинимъ духомъ
всѣ его произведенія, иногда называютъ имъ какую-
либо предвзятую мысль, вѣрную или невѣрную по
существу, но подъ которую, какъ подъ прокрустово
ложе, авторъ старается подогнать изображаемую
имъ жизнь, отчего и произведеніе его является
одностороннимъ и фальшивымъ. По моему мнѣнію,
г-жа Шапиръ тенденціозна именно въ этомъ по-
слѣднемъ смыслѣ.

Авторъ поставилъ себѣ цѣлью доказать, что безъ
любви не можетъ существовать ни прочное семейное
благополучіе, ни личное счастіе. Обративъ впяманіе
на схему романа, на его внутреннее строеніе, мы
найдемъ въ немъ двѣ центральныя фигуры, двухъ
«героинь», какъ принято выражаться: это—мать и
дочь Кубанскія. Связавъ для единства фабулы два
эти лица родственными узамп, авторъ, однако, ри-
суетъ намъ ихъ діаметрально противоположными
по характеру. Точно также діаметрально противо-
положны и тѣ мотивы, по которымъ каждая изъ
нихъ отказывается отъ любви. Этимъ приемомъ г-жа
Шапиръ, вѣроятно, имѣла въ виду доказать, что
справедливость основной тенденціи романа не зави-

16

СИТЪ НИ ОТЪ ЛИЦЪ, КЪ КОТОРЫМЪ ОНА ПРИЛАГАЕТСЯ,
НИ ОТЪ ОБСТОЯТЕЛЬСТВЪ ПХЪ ЖИЗНИ. ПОСМОТРИМЪ, НА-
СКОККО ЕЙ ЭТО УДАЛОСЬ. КУБАНСКАЯ-МАТЬ, ИЛИ ЛИЗА,
КАКЪ НАЗЫВАЕТЪ ЕЕ Г-ЖА ШАПИРЪ ВЪ ПЕРВОЙ ЧАСТИ
РОМАНА, ОТКАЗЫВАЕТСЯ ОТЪ ЛЮБВИ ПОТОМУ, ЧТО ЧУВСТВО
ЭТО ЗАГОВОРИЛО ВЪ НЕЙ УЖЕ ТОГДА, КОГДА ОНА БЫЛА
ЗАМУЖЕМЪ И ИМѣЛА ДОЧЬ. ПРАВДА, МУЖЪ КУБАНСКОЙ—
СОВЕРШЕННЫЙ НЕГОДЯЙ, КОТОРАГО ЛИЗА НЕ УВАЖАЕТЪ
НИ НА-ВОЛОСЬ, А ДОЧЬ ПХЪ, НАДЯ,—ПОКА МАЛУТКА, И
ЖИЗНЬ ЕЯ ДЛЯ ВСѣХЪ—ЗАКРЫТАЯ КНИГА. НО ЭТИ ЕСТЕ-
СТВЕННЫЯ СООБЩАГЕНІЯ НЕ ПРИХОДЯТЪ ВЪ ГОЛОВУЮ ВЫ-
СОКОНРАВСТВЕННОЙ ГЕРОИНѣ Г-ЖИ ШАПИРЪ. ВЪ ЛИЗУ
ВЛЮБЛЕНЪ НЕКТО БАЛЫЧЕВЪ, УПОТРЕБЛЯЮЩИЙ ВСѣ УСИ-
ЛІЯ СКЛОНІТЬ ЕЕ НА РѣШИТЕЛЬНЫЙ ШАГЪ, НО ЛИЗА
СОГЛАСНА ДАТЬ ВОЛЮ СВОЕМУ ЧУВСТВУ ТОЛЬКО ВЪ СЛУЧАБЪ
РАЗВОДА, О КОТОРОМЪ ЕЯ МУЖЪ И СЛЫШАТЬ НЕ ХОЧЕТЪ,
БАЛЫЧЕВЪ ДОВЕДЕНЪ ДО КРАЙНЕЙ СТЕПени ОТЧАЯНІЯ;
ОНЪ РѣШАЕТСЯ, НАКОНЕЦЪ, НАВСЕГДА ПОКИНУТЬ Н—СКЪ
И УМОЛЯЕТЪ ЛИЗУ ОБЪ ОДНОМЪ—ПРІѣХАТЬ ПРОСТИТЬСЯ
СЪ НИМЪ НА ВОКЗАЛЪ (ЗАЧѣМЪ?). ВЪ ПИСЬМѣ, КОТОРЫМЪ
ОНЪ ИЗВѣЩАЕТЪ ЕЕ О СВОЕМЪ РѣШЕНІИ, ЕСТЬ ПРОЗРАЧ-
НЫЕ НАМЕКИ НА ТО, ЧТО, ВЪ СЛУЧАБЪ ЕЯ ОТКАЗА, ДѣЛО
МОЖЕТЪ ИМѣТЬ ТРАГИЧЕСКУЮ РАЗВЯЗКУ (!). КАКЪ-ЖЕ
ПОСТУПАЕТЪ ЛИЗА? ВО ИМЯ, СЕМЬИ И ДОЛГА, ОНА ПРЕ-
СПОКОЙНО ДАЕТЪ БАЛЫЧЕВУ ЗАСТРѣЛІВЛІСЯ; МАЛО ТОГО,
ОНА СНОВА СХОДИСТСЯ СЪ МУЖЕМЪ, ЭТИМЪ УБІЙЦЕЙ ЛЮ-
БИМАГО ЕЮ ЧЕЛОВѣКА, НЕ ЛЮБЯ, ДѣЛАЕТСЯ ЕГО НАЛОЖНИ-
ЦЕЙ, ЕГО САМКОЙ, СОВЕРШЕННЫО СМИРЯЕТСЯ ПЕРДЪ НИМЪ
НРАВСТВЕННО И НА ПРОТЯЖЕНІИ ВСЕГО РОМАНА УЖЕ И

17

не вспоминастъ своей погибшей любви! Вотъ при
какихъ обстоятельствахъ и по какимъ мотивамъ от-
казалась Лиза отъ любви.

Надо признаться, давно не читали мы ничего болѣе
возмутительнаго, чѣмъ эта первая часть романа г-жи
Шаппръ. Разберемся, читатель. Лиза знала, что
губитъ Балычева, что послѣдній стоитъ на краю
бездны, и все-таки на вокзалъ не поѣхала. Какія-же
вѣскія причины имѣла она, чтобы поступить такъ
жестоко съ любимымъ человѣкомъ? Къ чему обя-
зало-бы ея согласіе исполнить его просьбу? Ровно
ни къ чему. Правда, она могла подать поводъ сво-
имъ поступкомъ для праздныхъ пересудовъ и спле-
тень городскихъ кумушекъ, но, во-первыхъ, романъ
ея и безъ того былъ извѣстенъ всѣмъ и каждому,
и, во-вторыхъ, соображеніе это не могло имѣть
никакой силы, разъ на картѣ стояла человѣческая
жизнь, да и притомъ еще жизнь любимаго человѣка.
Да и вообще, какіе были поводы у Лизы мучить и
себя, и Балычева? Кому, какому Молоху принесла
она свою кровавую человѣческую жертву? Мужу?
Но вѣдь онъ не стоптъ мизинца Балычева. Надѣ?
Но развѣ нельзя было пойти на компромиссъ, прин-
ять какія-нибудь мѣры, чтобы на дѣвочкѣ не от-
разился слишкомъ жестоко рѣшительный шагъ матери.
Находила-же Лиза возможность развода. Выходитъ,
слѣдовательно, что поступки Лизы диктовались ей
ся безхарактерностью. Что-же касается дальнѣйшаго
поведенія Лизы, то мы просто отказываемся вѣрить

2

18

въ возможность его: увлеченная желаніемъ рельеф-
нѣе провести свою тенденцію, г-жа Шапиръ окле-
ветала женщину, женское сердце: Лиза — самка,
Лиза—наложница убійцы любимаго лица,—это что-то
невѣроятное, уродливое, патологическое! И всего
курьезнѣе, что г-жа Шапиръ видитъ въ своей ге-
роинѣ почти святую, что маньячество ея она воз-
водить въ подвигъ самоотверженія! Къ сожалѣнію,
такія странныя понятія въ сферѣ нравственныхъ
вопросовъ мы встрѣчаемъ у г-жи Шапиръ не въ
первый разъ.

Но пойдемъ дальше. Итакъ, кровавая жертва до-
машнимъ пенатамъ принесена, и между Лизой и ея
семьею не стоитъ больше ничего. Тутъ, собственно,
и начинается глубокая драма, вѣрно и правдиво
нарисованная, но фальшиво освѣщенная авторомъ.
Старшая дочь Кубанской, Надя, выростаетъ вто-
рымъ экземпляромъ отца: изъ нея выходитъ без-
душное, эгоистическое существо, порожденіе близо-
рукаго скептицизма, не признающего ничего свя-
того и высокого, и дешевой житейской мудрости,
указывающей на проторенныея, безопасныя дороги;
это типъѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣ
Надя также отказывается отъ любви, если можно
назвать любовью ея легкое, капризное чувство къ
Давиду Штарку, студенту, и, какъ водится. бѣд-
няку. Она предпочитаетъ выгодно продать себя въ
жены пустому свѣтскому фату Ханаїскому, что и
дѣлаетъ, не смотря на отчаяніе матери. Не больше

19

отрады доставляютъ Лизъ и другія дѣти: сынъ ея
Саша, совершенно не удовлетворенный семейной об-
становкой, бѣжитъ эа-границу съ неудавшись мо-
лодымъ ученымъ Зандеромъ, а младшая дочь, Женя,
больная и хилая, умираетъ. Сама Кубанская схо-
дитъ съ ума.

Итакъ, семейный храмъ, возведенный Лизою съ
такими трудами и жертвами, распался. Авторъ хо-
четъ увѣрить насъ, что это произошло оттого,
что между мужемъ и женой Кубанскими не было
любви; —но мы позволимъ себѣ тщательнѣ провѣ-
рить эти выводы. На Лизу обрушились три не-
счастія: первое—смерть Жени. Причемъ въ этомъ
случайномъ фактѣ отношенія между Лизой и му-
жемъ? Второе—бѣгство Саши. Но сдѣлала- ли Лиза
хоть что-нибудь, чтобы предотвратить его? Была- ли
она другомъ своего сына, пробовала- ли руководить
образованіемъ его характера? На эти вопросы мы
должны отвѣтить отрицательно. За героиней г-жи
Шапиръ вообще, кромѣ нытья и жалобъ, никакихъ
поступковъ въ романѣ не числится; она обыкновенно
начинаетъ креститься только тогда, когда громъ уже
грянулъ и бѣды поправить нельзя. Ушедши вся въ
свою исключительную привязанность къ больной
Женѣ, она предоставила другимъ дѣтямъ рости и
развиваться, какъ Богъ на душу положить, огра-
ничившись въ своихъ заботахъ о Сашѣ только тѣмъ,
что взяла для него репетитора, когда мальчикъ
сталъ изъ рукъ вонъ лѣниться. Очевидно, что и въ

*

20

фактії его бѣгства нужно винить не ложныя отношенія между Кубанскимп, а собственную бездѣятельность, безхарактерность и ні состоятельность Лизы. Тѣ-же условія окружали и Надю,—но у нея не было добрыхъ задатковъ, спасшихъ ея брата, а мать не постаралась вложить какихъ-нибудь принциповъ въ хорошенькую головку своей дочери. Не двинула пальцемъ Лиза и тогда, когда Надя объявила ей о своемъ рѣшеніи выйти за Ханайскаго; она только плакала, да жаловалась, хотя и дѣлала это въ изобпліи. А въ это время бѣда постепенно назрѣвала, пока наконецъ не грянула надъ головой ея тяжелымъ, громовымъ ударомъ. Очевидно, что и здѣсь отсутствіе любви между Лизой и ея мужемъ ровно непричемъ.

Мы видимъ, такимъ образомъ, что по отношенію къ Лизѣ тенденція г-жи Шаппръ осталось недоказанной. Но, можетъ быть, авторъ болѣе послѣдовательно и убѣдительно провелъ ее въ исторіи замужества Нади? Мы должны отвѣтить отрицательно и на этотъ вопросъ; романъ, растянутый г-жею Шаппръ на 4 кнопкки журнала, все-таки остался идейно недоконченнымъ, такъ какъ о Надѣ онъ сообщаетъ очень немногое: мы узнаемъ только, что Ханайскій оказался не только негодяемъ, но и преступникомъ, такъ какъ женился на Надѣ при жизни своей первой жены. Великодушіе ея помогаетъ Надѣ скрыть это обстоятельство отъ людскаго правосудія; такимъ образомъ съ виѣшней стороны въ жизни ея ничего

21

не измѣняется. Но какое вліяніе имѣлъ этотъ фактъ на ея внутреннюю жизнь п. на степень ея семейнаго счастія—объ этомъ мы нпчего не знаемъ. Что-же касается самаго факта, то онъ опять-таки не гово- рить намъ, самъ по себѣ, ровно ничего, такъ какъ взятъ произвольно, а не вытекаетъ изъ отсутствія любви Нади къ ея мужу.

Таково внутреннее содержаніе романа г-жи Ша- пиръ, такова его идейная цѣнность. Переходя те- перь къ типамъ, выведеннымъ въ романѣ, мы должны признать значительную правдивость худо- жественнаго образа Нади, нарисованнаго ярко, вы- пукло и жизненно. Недурно удался также автору отецъ-Кубанскій; сцены между нимъ и Ханайскимъ дышатъ правдою. Къ удачнымъ типамъ относимъ мы также старпика Зандера п. его младшаго сына, еще на школьной скамейкѣ смотрящаго въ дирек- торы департамента. Остальныя лапа, въ особен- ности молодежь, очерчены блѣдно и плоско. Поло- жительные типы вообще не удаются г-жѣ Шапиръ.

О языке, которымъ написанъ романъ, мы гово- рить не будемъ. У насъ, какъ назвѣстно, одинъ только писатель можетъ назваться виртуозомъ стиля—это Гончаровъ. Подаетъ надежды въ этомъ отношеніп г. Короленко, но онъ написалъ еще слишкомъ мало; говоря-же объ остальныхъ, какъ-то совѣстно и затрогивать этотъ вопросъ. Укажемъ только, что способъ изложенія г-жи Шапиръ отп- чается совершенно ненужной, наводящей тоску, болт-

22

ливостью: изъ цѣлой страницы едва десять строкъ
ведутъ къ дѣлу, остальныя безъ ущерба могутъ
быть совсем выброшены. За то въ романѣ разсы-
папо немало мелкихъ замѣтокъ, иногда мѣткихъ
и глубокихъ, иногда, однако, и черезъ-чуръ рис-
кованныхъ и смѣлыхъ. Вообще странная писатель-
ница г-жа Шапиръ: есть такія лица:—кажется, при-
рода ихъ не обидѣла; всѣ контуры правильны, всѣ
части соразмѣрны, а краспвыми ихъ назвать нельзя.
Есть какая-то черта, которая отдѣляетъ ихъ отъ
красоты, что-то лежащее глубоко-глубоко во внут-
реннемъ складѣ человѣка; художникамъ хорошо зна-
комо это явленіе. Такова и литературная физіоно-
мія г-жи Шапиръ: недодѣланность, недодуманность
и недостаточная сжатость, «экстрактность» ея худо-
жественнаго письма—вотъ обычные враги ея та-
ланта, продѣлывающіе иногда надъ нею очень злыя
шутки. А талантъ у нея есть, и талантъ симпа-
тичный уже потому, что обращенъ онъ не на слу-
чайныя, эпизодическія явленія жизни, а на вопросы
широкіе и типичные.

Въ апрѣльской книжкѣ «В. Е.» нашли мы очень
интересную и цѣнную статью г. Арсеньева «Вале-
ріанъ Майковъ». Сколько намъ извѣстно, это первое
произведеніе г. Арсеньева, носящее историко-лите-
ратурный характеръ. Спимпатичная личность В. Май-
кова, въ самомъ началѣ своей дѣятельности отнятая
смертью у русскаго общества и русскаго искусства,
извѣстна немногимъ, а между тѣмъ она очень и

23

очень стоит впинанія. Въ Майковѣ не безъ основанія видятъ прямаго продолжателя критической миссіи Бѣлинскаго. Къ сожалѣнію онъ успѣлъ сдѣлать не много. Но и въ короткій срокъ своей дѣятельности Майковъ затронулъ нѣсколько такихъ важныхъ художественныхъ и соціальныхъ вопросовъ, которые и въ наши дни не потеряли еще своего остраго интереса. Мы настоятельно рекомендуемъ читателю эту статью. Далеко не со всѣми взглядами Майкова онъ согласится; со смерти даровитаго критика прошло почти 40 лѣтъ, въ которые наше общественное сознаніе не могло не уйти впередъ; но многое изъ сказаннаго Майковымъ и теперь еще заставляетъ призадуматься. Въ началѣ статьи г. Арсеньевъ приводитъ отзывы и воспоминанія о Майковѣ его знаменитыхъ современниковъ, затѣмъ излагаетъ взгляды самого Майкова, и, наконецъ, дѣлаетъ пмъ крптическую одѣнку. Статья эта тѣмъ болѣе интересна, что о Майковѣ имѣется въ нашей литературѣ очень немного свѣдѣній.

Путевые очерки г. Евгенія Маркова, озаглавленные «Европейскій восток», не оставляютъ прочнаго впечатлѣнія. Въ нихъ много красотъ, много шризма, но мало содержанія: прочтешь—и въ глазахъ остается какой-то не то голубоватый, не то розоватый туманъ. Не очень, по правдѣ сказать, «наблюдательный» наблюдатель г. Ев. Марковъ,—да онъ, кажется, за этимъ и не гонится: было-бы кра-

24

спво сказано, а о чемъ говорить — это ему все равно.

Изъ стихотвореній «В. Е—ы» обращаетъ на себя вниманіе небольшая пьеса г. Минскаго «Другу». Поэтъ дѣлаетъ въ ней очень вѣрную характеристику нашего времени. «Мы потеряли все», — говоритъ онъ, — «безсмертіе и Бога, и цѣль, и разумъ бытія. Кумпры прошлаго развѣнчаны безъ страха, грядущее темно, какъ море предъ грозой, и родъ людей стоитъ межъ гробомъ, полнымъ праха, и колыбелію пустой». Нельзя не признать горькой правды этихъ образныхъ и поэтичныхъ строкъ.

Въ «Р. Мысли» тянутся до спхъ поръ два большіе романа: г. Эртеля «На водахъ» и Д. Спайряка «На улицѣ». Отзывъ объ этихъ произведеніяхъ мы отлагаемъ до ихъ окончанія.

Послѣ долгой разлуки встрѣтили мы на страницахъ этого журнала давно жданное имя В. Гаршина. Молодой беллетристъ на этотъ разъ предлагаетъ намъ небольшую легенду: «Сказаніе о гордомъ Аггелѣ», написанную, очевидно, подъ сильнымъ вліяніемъ народныхъ разсказовъ графа Л. Толстаго. При всемъ уваженіи нашемъ къ выдающемуся таланту В. Гаршина, отдавая полную справедливость художественности его разсказа, мы противъ помѣщенія такихъ произведеній на страницахъ нашихъ толстыхъ журналовъ: предназначенные для совершенно иной аудиторіи, они только нарушаютъ цѣлость и стройность программы журнала. Вѣдь если признать законность

25

ихъ появленія въ «Р. М—и», отчего-бы не печатать тамъ и дѣтскіе разсказы «О благонравномъ Өедѣ», или клинческія лекціи, или, наконецъ, статьи по военнымъ наукамъ, садоводству, архитектурѣ, и пр. и пр.? Безспорно, каждому редактору пріятно и выгодно выставить на своей обложкѣ такое любимое имя, какъ имя В. Гаршпна, но врядъ-ли эти мотивы могутъ быть признаны основательными. Мы дѣлаемъ исключеніе для графа Толстаго, имѣя въ виду, что разсказы его пропагандируютъ философскія идеи графа, такъ живо и такъ глубоко захватившія именно интеллигентную часть нашего общества; но г. Гаршпнъ, сколько намъ извѣстно, не принадлежитъ къ числу послѣдователей философіи графа Толстаго и въ своемъ разсказѣ преслѣдуетъ чисто-нравственныя цѣли. Что-же касается самой легенды, она очень красива и выразительна по своему содержанію и разсказана точнымъ, чистымъ, образнымъ, и въ то-же время пристымъ языкомъ. Вотъ въ двухъ словахъ ея фабула:

Въ нѣкоторой странѣ жилъ правитель, по имени Аггей. Богъ прогнѣвался на него за гордость и захотѣлъ наказать его. Однажды на охотѣ правитель погнался за оленемъ. Онъ опередилъ всю свою свиту и, то догоняя звѣря, то упуская его изъ виду, доскакалъ за нимъ до берега рѣки, въ которую тотъ кинулся. Аггей снялъ съ себя одежду, привязалъ къ береговымъ кустамъ своего коня и бросился за своей жертвой. Въ это время ангелъ одѣлся въ его

26

платье и принялъ видъ правителя, сѣлѣ на его коня
и вернулся во дворецъ. Аггей, между тѣмъ, поте-
рялъ оленя изъ виду, но набрелъ на пастуха, ко-
торому и разсказалъ о своемъ приключеніи, требуя
его помощи. Пастухъ не только не повѣрилъ Аггею,
но даже побилъ его за самозванство; то-же случи-
лось съ Аггеемъ, когда онъ вернулся домой. Слу-
чайно увидавъ того, кто занялъ его мѣсто, правитель
узналъ въ немъ Ангела и рѣшилъ покориться Божьей
волѣ. Прошло три года, во время которыхъ Аггей,
странствуя по бѣлому свѣту, ухаживалъ за нищими
и слѣшными, надѣясь смиреніемъ искупить грѣхъ своей
гордости. Ангелъ по прошествіи этого срока захо-
тѣлъ вновь вернуть правителю его санъ, власть и
богатство, но Аггей отказался: онъ понялъ отраду
любви и милосердія. И много еще лѣтъ послѣ этого,
никѣмъ не узнанный, трудился Аггей, а Ангелъ,
оставивъ тѣло правителя, какъ будто-бы онъ умеръ,
вернулся предъ лицо Господа.

Нѣтъ слова, идея разсказа очень гуманна и сим-
патична, но есть одно обстоятельство, на которое
не мѣшало-бы обратить вниманіе лицамъ, пишущимъ
для народа: не слишкомъ-ли злоупотребляютъ они въ
своихъ разсказахъ элементомъ чудеснаго, не разви-
ваютъ-ли они этимъ въ народѣ весьма нежелатель-
ный мистицизмъ и опасную безопасность? «Богъ,
дескать, все видитъ, а я буду сидѣть сложа рук
и ждать, пока онъ пошлетъ мнѣ съ неба свою манну».
Вопросъ этотъ очень важенъ. На правильные выводы

27

и обобщенія у народа врядъ-ли хватитъ умственнаго
развитія, — онъ все преппмаетъ такпмъ, какпмъ оно
ему преподносится. Не мѣшало-бы почаще напоми-
нать ему пословицу: «на Бога надѣйся, а самъ не
плошай».

Отмѣтимъ въ заключеніе помѣщепную въ «Р. М.»
очень интересную статью В. И. Семевскаго объ
отношеніяхъ славянофиловъ къ крестьянскому во-
просу и весьма живо составленный критическій от-
четъ о послѣднихъ художественныхъ выставкахъ,
принадлежащій перу г. Ковалевскаго.

ШШ.

«Извѣстна и школьныхъ лѣтъ», г-жи А. Л.).

...Какъ дымные очерки тучъ на аломъ разливѣ
заката, плывутъ и плывутъ предо мной далекія
тѣни былаго... Онѣ простираютъ ко мнѣ прозрач-
ныя, блѣдныя руки; сплетаясь въ туманный узоръ,
заслоняютъ открытую книгу, колеблютъ дыханьемъ
своимъ огонь нагорѣвшихъ свѣчей, бѣлѣютъ на
фонѣ окна, отвореннаго въ дремющій садъ... И
вспомнилъ я дѣтство мое,—мое одинокое дѣтство...

Я вижу себя худенькимъ десятилѣтнимъ мальчи-
комъ. Темно и тупо смотритъ въ высокія окна
освѣщеннаго класа зимняя петербургская ночь. Мой
сосѣдъ по скамейкѣ, Ивановъ,—одинъ изъ безчи-
сленнаго множества Ивановыхъ, разсѣянныхъ по
широкому лицу земли русской, положивъ свою круг-
лую, коротко остриженную голову на столъ, хра-
питъ самымъ беззастѣнчвымъ образомъ, пользуясь
тѣмъ, что виднѣющаяся на каѣдрѣ усатая и гор-
боносая фигура нашего воспитателя цѣликомъ ушла

29

въ развернутую передъ нимъ книгу. Я тоже, съ грѣхомъ пополамъ, покончилъ съ моими уроками и безсознательно засмотрѣлся на огонекъ одной изъ лампъ, освѣщающихъ нашъ классъ. Тоска грызетъ меня, — тяжелая, упорная тоска! Что-то теперь дѣлается дома?... Что мать, сестра, няня?...

...Изъ душнаго класса стрѣлой летитъ моя дѣтская греза. Какъ птица, мелькнула она надъ снѣжной пустыней Невы, на мигъ затерялась въ толпѣ, снующей на улицахъ шумныхъ, и тихо скользнула, какъ тѣнь, въ знакомый родной уголокъ...

Передо мной небольшая, уютная комната, мирно освѣщенная вечерней лампой. Накрытъ столъ. Дымясь напѣваетъ свою пѣсню неугомонный самоваръ. Старушка-няня возится за чайнымъ приборомъ, а съ боку, у стола, утонувшая въ мягкихъ креслахъ, видится мнѣ фігура моей бѣдной, больной матери. Широкій платокъ, въ который она закуталась, все-таки не спасаетъ ея отъ обычнаго вечерняго пароксизма чахоточной лихорадки, страннымъ огнемъ озарившей ея большіе глаза, страдальчески смотрящіе съ худаго, блѣднаго, но все еще прекраснаго лица. За то какой жизнью, какимъ здоровьемъ дышитъ рядомъ съ ней смуглая, румяная, черноволосая головка моей сестры, заботливо наклоненная надъ полураздѣтой куклой!..

...О милыя тѣни, зачѣмъ не тамъ я, зачѣмъ я не съ вами!.. Мне хочется ласкъ и любви, я здѣсь одинокъ и заброшенъ; никто надъ кроваткой моей

30

съ заботой не шепчетъ молитвы, никто моихъ тем-
ныхъ волосъ не касается нѣжной рукой!..

Отчего-же другія дѣти живутъ всегда дома?
Отчего я долженъ сегодня пить чай не изъ моей
любимой, разрисованной китайской чашечки, а изъ
противпой глиняной казенной кружки? Меся здѣсь
не любятъ, надо мной смѣются! Я не виноватъ, что
не могу скоро бѣгать въ «казаки-разбойники» и
ловко поддавать мячъ въ лапту. Я не виноватъ,
что я не такъ силенъ, какъ этотъ толстый, лѣни-
вый Ивановъ! И вотъ, нежданно-негаданно на глаза
мои набѣгаютъ неудержимыя дѣтскія слезы...

— Что съ тобой? внезапно раздается съ каеедры
голосъ воспитателя, на минуту оторвавшагося отъ
своей книги и замѣтившаго, что я что-то долго
вожусь съ платкомъ: «Ты нездоровъ?»

— Нѣтъ... такъ!... едва сдерживаясь, отвѣчаю я:
—Позвольте выйти напиться воды...

— Ну, ступай!

— Баба... у, баба! язвительно и злобно шеп-
четъ мнѣ вслѣдъ крѣпышъ Ивановъ, раздосадован-
ный, что я помѣшалъ ему спать. Вотъ погоди, я
тебѣ покажу послѣ чая!..

Но я его не слушаю. Я прохожу по корридору
въ длинную, слабо освѣщенную рекреаціонную залу.
О, какъ она знакома мнѣ со свонми деревянными,
жесткими, настоящими «казенными» скамьями, со
столбами и веревками гимнастики, подымающимися
въ ея дальнемъ темномъ концѣ, съ географическими

32

Ночь... въ комнатѣ душно... Сквозь шторы струится
Таинственный свѣтъ серебристой луны...

Я глубже стараюсь въ подушки зярыться—

А сны надо мной ужъ—завѣтные сны...

Чу!.. Шорохъ шаговъ и шумящаго платья...

Несмѣлые звуки слышнѣй и слышнѣй...

Вотъ нѣжное «здравствуй»—и чьи-то объятья

Кольцомъ обвилился в кругъ шеи моей...

Ты здѣсь, ты со мной, о моя дорогая,

О milая мама! Ты снова пришла...

Какіе-жъ дары изъ далекаго рая

Ты бѣдному сыну съ собой принесла?

Какъ въ прошлыя ночи, взяла-ль ты съ собою

Съ луговъ его—яркихъ, какъ день мотыльковъ,

Изъ рѣкъ его—рыбокъ съ цвѣтной чешуею,

Изъ темныхъ садовъ—ароматныхъ плодовъ?

Споешь ли ты райскія пѣсни мнѣ снова?

Разскажешь ли снова, какъ въ блескѣ лучей

И въ синихъ струяхъ фиміама святого

Тамъ носятся тѣни безгрѣшныхъ людей?

Какъ ангелы въ полночь на землю слетаютъ,

И бродятъ вокругъ поселеній людскихъ,

И чистыя слезы молитвъ собираютъ

И нижутъ жемчужныя нити изъ нихъ?...

Сегодня, родная, я стою награды,

Сегодня... о, какъ ненавижу я ихъ,—

Опять они сердце мое безъ пощады

Измучали злобой упрековъ своихъ...

Скорѣй-же, скорѣй!...—И подъ тихія ласки,

Обвѣянъ блаженствомъ нахлынувшихъ грезъ,

Я сладко смыкалъ утомленные глазки,

Прильнувши къ подушкѣ, намокшей отъ слезъ!...

Да проститъ мнѣ читатель это небольшое лири-
ческое отступленіе; оно не такъ чуждо темѣ нашей
сегодняшней бесѣды, какъ это можетъ показаться

33

съ перваго раза: всё эти полугрезы, полувоспо-
минанія навѣялъ на меня только-что оконченный въ
«Сѣв. Вѣстникъ» разсказъ г-жи А. Л., озаглав-
ленный «Изъ дѣтства и школьныхъ лѣтъ». Хорошую,
теплую вещь удалось написать г-жѣ А. Л.! По-
моему, ея «воспоминанія», по своей правдѣ и искрен-
ности—одно изъ самыхъ выдающихся беллетристи-
ческихъ произведеній текущаго литературнаго года,
не выключая отсюда и разсказовъ графа Л. Толстаго.
Ни тема «воспоминаній» г-жи А. Л., ни отдѣльные
эпизоды ихъ не отличаются особенной новизной п
оригинальностью положеній; тѣмъ лучше: «устарѣло
все, что ново», какъ сказалъ великій поэтъ,—а все
оригинальное, по выраженію другого писателя, часто
бываетъ весьма трудно отличить отъ моднаго; кроме
того, оригинальное заслоняетъ отъ насъ простое и
обыкновенное, требующее нашегоъ изученія и нашей
помощи. Въ обоихъ этихъ парадоксахъ есть своя
доля правды.

Исторія дѣтства «Панночки *) Медвѣдевой», просто
и безъ претензій разсказанная г-жею А. Л., — ис-
торія самая обыденная, встрѣчающаяся въ жизни
на каждомъ шагу. Евѣдная дѣвочка имѣла несчастье
рано лишиться свопхъ родителей и попасть въ бар-
хатные руки непрошенныхъ благодѣителей, изъ этого
факта, какъ изъ причины, логически вытекаютъ всё
дальнѣйшія ея злоключенія. Кому не известно, что такое

*) Уменьшительное отъ «Прасковья».

3

34

подобные «благодѣтели»? Осчастливливая кого-нибудь
своей щедростью, они, главнымъ образомъ, забо-
тятся о томъ, чтобы, во-первыхъ,—разславить по
всему свѣту о нѣжности своего сердца, и, во-вто-
рыхъ—сдѣлать это какъ можно дешевле для своего
кармана. Преслѣдуя эти двѣ цѣли, они прежде всего
стараются спихнуть свою жертву куда-нибудь въ
закрытое заведеніе, на казенный счетъ и о даль-
нѣйшей участи ея не считаютъ нужнымъ заботиться.
Такъ поступили они и съ Панночкой Медвѣдевой.
Воспоминанія ея логически дѣлятся на двѣ части:
на жизнь ея въ семьѣ богатаго дяди генерала и
на жизнь въ институтѣ. Въ домъ дяди Панночка
попала прямо изъ деревни, въ которой бросилъ ее
отецъ, задумавшій уйти въ монахи. Неласково
встрѣтила бѣднаго ребенка сановная семья дяди: съ
эгоизмомъ и сухостью, свойственными всѣмъ такимъ
семьямъ, тетка Панночки прежде всего заподозрила
въ маленькой дѣвочкѣ, стоящей передъ ней, всевоз-
можные недостатки и пороки и постаралась нрав-
ственно отдѣлить ее отъ своихъ дѣтей. Тысячи не-
заслуженныхъ униженій посыпались на голову дѣ-
вочки.

— Дѣти, вотъ ваша кузина Медвѣдева; она сп-
рота и бьдная и будетъ жить пока съ вами. Такъ
отрекомендовала тетка своимъ дѣтямъ маленькую
Панночку.

Какъ вы думаете, для чего она сочла нужнымъ
упомянуть дѣтямъ о бѣдности дѣвочки? Разумѣется,

35

для того, чтобы они были вдвое деликатнѣе съ нею:
бѣдность щепетильна, бѣдность обидчива! Вы ошибаетесь;
въ словахъ «генеральши» сквозило нѣчто другое;
они были простой перефразировкой письстныхъ словъ Фамусова:
«кто бѣденъ, тотъ тебя не пара». Медвѣдева сразу отводила въ своемъ домѣ
мѣсто для племянницы между членами семьи и при-
слугой. Вотъ какая сценка разыгралась въ дѣтской,
когда тетка удалилась:—«Какъ васъ зовутъ?»—спро-
сила старшая дѣвочка.—«Панночка,»—отвѣчала я.—
«Панночка! Какое смѣшное и я!... Это что-же зна-
читъ: Панночка?»—Прасковья, — сказала я.—«Ой,
ай!»завопили всѣ четверо сразу, заливаясь смѣхомъ, а
младшая дѣвочка прибавила:—Прасковья—такъ толь-
ко горничныхъ зовутъ; ну, да вы бѣдная! Это вѣрно
оттого васъ такъ и зовутъ, какъ у мужиковъ. Му-
жики тоже бѣдные...»—«Значитъ, у васъ нѣтъ своей
деревни?» спросилъ другой мальчикъ.—«Конечно у
нея нѣтъ... Развѣ деревни у бѣдныхъ бываютъ?»

Вотъ какіе выводы и сближенія сдѣлалі дѣти
пзъ словъ Медвѣдевой. Дальше пошло еще хуже:
на слѣдующее утро, когда дѣвочка проснулась и хо-
тѣла одѣваться, ее прежде всего повели въ ванну.

«Ничего, ничего, сударыня, надо мыться,»—приго-
варивала нянька:—«Упаси Господи, чего пзъ деревни
привезть могли-съ. Недолго—и на нашихъ дѣтей
перейдетъ. А въдь наши дѣти—генеральскія, не
какія-нибудь безпомѣстныя!» По окончаніи проце-
дуры мытья, няня принялась старательно вычесывать

36

голову дѣвочки, пристально разсматривая гребень
на свѣтѣ. Тутъ мы опять предоставляемъ слово
автору.

«Да чего вы пщите, няня? спросила я, наконецъ,
запитригованная всѣмъ этимъ.—Чего? Временнообя-
занныхъ, барышня!..—Она засмѣялась.— Нþту ихъ
у васъ въ деревнѣ (опять намекъ!), думала, не най-
дутся-ли хоть въ головкѣ-сѣ... Ну, нѣтъ-сѣ и тутъ...—
Чего? приставала я.—Чего да чего? Вшей!—нетер-
пѣливо огрызнулась она, раздраженная моими раз-
спросами.

Подобныя сцены повторялись на каждомъ шагу.
И вотъ, началась для дѣвочки тяжелая и нерадостная
жизнь: холодная враждебность тетки, недовольной
вторженіемъ въ семью посторонняго элемента, обиды
и оскорбленія прислуги, которой прибавилось дѣла
и заботъ, насмѣшки избалованныхъ дѣтей, и слезы,—
одинокія, безпомощныя, беззащитныя дѣтскія слезы!
Такъ дѣло тянулось до поступленія Панночки въ
институтъ. Пребыванію ея въ стѣнахъ заведенія
посвящены двѣ остальныя части воспоминаній.

Я всегда съ живѣйшимъ интересомъ слѣжу въ
журналистикѣ за всякими беллетристическими разо-
блаченіями институтской жизни. По моему мнѣнію,
основанному въ значительной степени на моемъ лич-
номъ знакомствѣ съ институтскимъ бытомъ, заве-
денія эти—своего рода бурса, ждущая новаго По-
мяловскаго, чтобы изъ-за китайской стѣны, ревниво
оберегающей ихъ отъ любопытныхъ взглядовъ, вы-

37

плили на свѣтъ Божій многія крайне интересныя
подробности ихъ организаціи и жизни. Списходи-
тельность, незлобивость и кротость являются основ-
ными чертами воспоминаній г-жи А. Л. Она слишкомъ
далека отъ всякихъ обличительныхъ намѣреній
и сосредоточиваетъ свое главное вниманіе на личной
исторіи своей маленькой геропни и ея подругъ. Но
и тѣ немногіе факты, которые мимоходомъ приво-
дитъ она, въ высшей степени выразительны и кра-
снорѣчивы. Вотъ напр. какъ характерпзуетъ г-жа
А. Л. тотъ педагогическій символъ вѣры, который
исповѣдовала начальница Н-скаго института (чтобъ
успокоить читателя, напоминаемъ ему, что воспо-
минанія г-жи А. Л. относятся къ прошлому):

«Что касается воспитательной ея дѣятельности»,
говорить г-жа А. Л., «то она сводилась къ поу-
ченіямъ на слѣдующую тему: хорошо воспитаннымъ
дѣвушкамъ нужно: прежде всего пимѣть хорошія
манеры и говорить безъ акцента по-французски;
это условіе sine qua non ихъ будущаго счастья; это
талисманъ, который достаточнымъ образомъ обезпе-
читъ не только успѣхъ въ обществѣ, но и добудетъ бога-
тымъ—комильфотнаго женщха, а бѣднымъ дастъ воз-
можность попасть на хорошо оплачиваемыя казен-
ныя мѣста учительницъ и воспитательницъ (!). За-
тѣмъ, для дѣвицы нужна хорошая нравственность;
что подразумѣвалось подъ этою нравственностью,
довольно трудно опредѣлить сразу. Первымъ арти-
куломъ было не грубить начальству и слушаться

38

всякаго приказанія безпрекословно; потомъ: не за-
вивать волосъ, не носить на шеѣ бархатокъ и лен-
точекъ; въ закрашенныхъ окнахъ не выцарапывать
ясныхъ мѣстечекъ, чтобы выглядывать на улицу,
не читать книгъ, приносимыхъ посторонними заве-
денію лицами; въ нѣмецкое дежурство говорить по
нѣмецки, а во французское—по-французски и, по
возможности не произносить ни одного русскаго
слова, пначе, какъ во время русскихъ уроковъ или
необходимыхъ сношеній съ прислугою; знать свои
уроки добропорядочно, однако не слишкомъ блестя-
щимъ образомъ, потому что... ну, потому что «знать
что либо очень хорошо»—для молодой, благовоспи-
танной дѣвицы какъ будто даже неприлично (!)!...
Молодая, хорошо воспитанная дѣвица должна ко-
лебаться, сомнѣваться въ непреложности своихъ
взглядовъ, и за разъясненіемъ обращаться къ стар-
шимъ...»

Мы ничего не прибавимъ отъ себя къ этой вы-
пискѣ: всякіе комментаріи будутъ слабы въ срав-
неніи съ перлами этого «Credo». Скажемъ только,
что въ немъ особенно характерно выразилась ос-
новная черта институтскаго воспитанія — ложь во
всѣхъ ея видахъ и проявленіяхъ, начиная съ ти-
тула «maman», съ которымъ обязательно обращаться
къ начальницѣ, и кончая этимъ притворнымъ не-
знаніемъ и нерѣшительностью, предписываемымъ
институткамъ вѣроятно въ видахъ сохраненія въ
нихъ «жедственности», о которой столько толкуютъ

141

книги, наполненныя разсказами о чудесахъ, складъ самъ въ значительной степени поощряетъ и развиваетъ его.

Но если оригинальныя статьи «Сѣвернаго Вѣстника» на этотъ разъ блѣднѣе обыкновеннаго, за то выборъ переводовъ не оставляетъ желать ничего лучшаго. Въ особенности хорошъ романъ итальянской писательницы, Матильды Серао, «Фантазія», начатый въ этой книжкѣ. Имя г-жи Серао очень мало извѣстно русской публикѣ: изъ ея произведеній мы помнимъ прекрасныя жанровыя сценки «Въ пансіонѣ», помѣщенныя недавно въ «Русской Мысли», да одинъ изъ мелкихъ ея разсказовъ въ «Русскихъ Вѣдомостяхъ»,—вотъ, кажется, и все. Между тѣмъ молодая писательница очень стòитъ вниманія. Романъ «Фантазія» считается лучшимъ ея произведеніемъ. Мы вернемся къ нему, когда онъ будетъ оконченъ, а пока, чтобъ ознакомить по мѣрѣ силъ читателя съ ея симпатичнымъ и изящнымъ дарованіемъ, я прошу позволенія привести здѣсь одинъ изъ ея небольшихъ разсказовъ, еще нигдѣ не переведенный и заимствованный мною изъ сборника: «Paginà azurra» (лазурная страница), вышедшаго въ 1883 году. Онъ называется:

Въ августовскую ночь.

Широкая мраморная терраса ярко бѣлѣла подъ лучами полной луны. Въ ея мягкомъ, чарующемъ свѣтѣ контуры предметовъ сглаживались, становились расплывчатыми и неясными. Снопами падали

142

безстрастные лучи на широкіе листья жасмина, которые казались выкованными изъ серебра; снопами надали они и на блестящую мѣдную клѣтку, гдѣ спали пестрыя птички, подвернувъ подъ крылья свои головки и видя во снѣ зеленый сумракъ тропическихъ лѣсовъ своей родины. Лицо Клеліи точно осыпано было хлопьями снѣга; все оно сквозило фарфоровой бѣлизной, и только тамъ, гдѣ опущенныя вѣки соприкасались со щекой,-- ярко чернѣла густая тѣнь длинныхъ рѣсницъ... Ни одного всплеска на морѣ. Далекая дуга Позилипа, тонущая въ мерцающемъ свѣтломъ туманѣ, все болѣе и болѣе походила на голову какого-то фантастическаго чудовища, погруженнаго въ глубокое раздумье... На торжественно-безмятежномъ фонѣ вызвѣздившагося неба четко рисовался спокойный профиль статуи Побѣды, крылатой и неподвижной.

Даже и она, бронзовая статуя, казалась согрѣтой въ эту чудную ночь нѣжностью, лаской и чарами забвенія.

Среди притихшей жизни, смолкнувшихъ звуковъ и поблекшихъ красокъ два предмета на террасѣ не покорялись умиротворяющему вліянію тихой ночи: Одинъ былъ крупная брилліантовая сережка, сверкавшая въ прозрачномъ ухѣ Клеліи. Съ гордымъ, безстрастнымъ великолѣпіемъ, свойственнымъ драгоцѣннымъ камнямъ, она струила изъ себя цѣлые снопы переливчатаго блеска. Другой былъ вспыхивавшій огонекъ сигары Жоржа. Въ тѣни, въ углу,

143

образуємов стѣною і балюстрадою террасы, она мерцала і дымилась, какъ маленькій волканъ. Жоржъ былъ вольнодумецъ і скептикъ, esprit fort, какъ говорятъ французы; онъ терпѣть не могъ природы, поэзіи, неясныхъ, сладкихъ ощущеній і фантастическихъ грезъ,—терпѣть не могъ всего того, чтò освобождаетъ сердце отъ крѣпкихъ латъ безстрастія і пасмѣшливости, въ которыя заключилъ его Жоржъ. Но сегодня Жоржу было не по себѣ. Лунный свѣтъ покорялъ его. Онъ чувствовалъ, что спасительная иронія измѣняетъ ему, что легкія морщины разглаживаются на его лбу, что натянутые нервы распускаются, и серьезныя думы превращаются въ пестрыя мечты—вкрадчивыя, нѣжныя, благоуханныя. Жоржъ бѣжалъ отъ этого свѣта въ тѣнь, въ уголъ—и въ видѣ протеста, съ мрачной рѣшимостью, зажегъ свою сигару, молча поглядѣвъ въ лицо Клеліи. Она же, вѣчная мечтательница—вся нѣжилась; вся отдавалась чарамъ этой ночи. Она, казалось, забыла даже о присутствіи Жоржа, такъ какъ не поднимала на него своего бархатнаго взгляда. Недвижная, молчаливая, проникнутая луннымъ свѣтомъ, она напоминала собой статую спящей Галатеи, чутко ждущей въ своемъ снѣ Пигмаліона, который-бы ее разбудилъ.

Вдругъ, въ безбрежной тишинѣ, разлитой вокругъ, прозвучалъ и донесся до террасы рѣзкій, вибрирующій аккордъ; гдѣ-то вдали по клавишамъ рояли ударила рѣшительная рука. Клелія вздрогнула, открыла глаза,

144

прислушалась и, наконецъ, сказала, обращаясь къ
Жоржу:

— Вотъ она!

— Кто?

— Вы сейчасъ услышите.

И въ самомъ дѣлѣ незнакомая піанистка выдер-
жала паузу—и бѣшеные звуки хлынули цѣлымъ
ураганомъ. Это было что-то стремительное, неудер-
жимое. Странныя, пестрыя гаммы—то рѣзво и весело
хохочущія, то мрачно гремящія громовыми раска-
тами, сыпались одна за другой, и ухо едва успѣвало
слѣдить за всѣми модуляціями и переходами этого
звенящаго трелями, рокочущаго марша. Казалось,
бѣглыя руки піанистки преслѣдуютъ одна другую,
быстро перебѣгая по всей клавіатурѣ, соединяются
на мигъ въ одномъ созвучьѣ и, разбѣгаясь, опять
продолжаютъ съ новымъ увлеченіемъ свою безумную
игру. Но вотъ звуки стали рости и рости... Ясныя,
опредѣленныя, патетическія ноты отчетливо долетали
до террасы. Изъ бѣшенаго каскада стала выдѣляться
нѣжная, широкая мелодія. Ей тихо вторилъ акком-
паниментъ, гаммы разорвались, какъ нитка жемчуга,
съ которой медленно одинъ за другимъ падаютъ
перлы. Что это такое было? Колыбельная пѣсня,
молитва ребенка, грусть любви?

Музыка была безъ словъ,—но въ широкихъ зву-
ковыхъ волнахъ, плывущихъ въ воздухѣ, ясно отра-
жались волны луннаго свѣта, проникающаго мглу
этой ночи... Море, небо, бронзовая статуя Побѣды,—

145

все это стояло очарованное, заслушавшись и задумавшись... Казалось, по временамъ легкая, свѣтлая улыбка озаряла ихъ.

Но вотъ темпъ снова измѣнился: рояль снова дрогнулъ взрывомъ веселаго, раскатистаго смѣха... andante стало ускоряться, и бѣсъ опять вселился въ руки пьянистки. Нѣжность перешла въ страсть, плавная медлительность смѣнилась нервной быстротой. Буря росла и росла — и вдругъ точно нестройный крикъ сорвался съ рояля: дойдя до аногея, піанистка сдѣлала ошибку, взяла фальшивый аккордъ.

— Она ошиблась, ошиблась!... — не выдержавъ, вскрикнула Клелія, вся поблѣднѣвъ и похолодѣвъ.

— Ну, такъ что-жъ? Чего-жъ вы-то тревожитесь? — насмѣшливо спросилъ Жоржъ.

— Ничего, — отвѣтила она, стараясь преодолѣть свое волненіе.

Піанистка, между тѣмъ, начала снова; снова созверила она весь пройденный путь, вкладывая въ свои звуки еще больше души, чѣмъ прежде, если только это было возможно. Вновь забушевалъ, запѣлъ и засмѣялся послушный рояль и вновь въ роковомъ мѣстѣ пьесы раздался рѣзкій вопль,—на этотъ разъ еще болѣе нестройный... Инструментъ заупрямился... Но и артистка заупрямилась тоже. Снова и снова съ удвоенной настойчивостью принималась она за свою пьесу; но, казалось, паническій страхъ овладѣвалъ ею, едва доходила она до фатальнаго мѣста... Все ея вниманіе, всѣ усилия разбивались о неразрѣ-

10

146

шимую задачу этого такта... онъ не давался ей,
какъ кладъ...

На Клеліи самымъ живымъ образомъ отражались
всѣ перипетіи этой борьбы человѣка съ инструмен-
томъ. Вся превратившись въ слухъ, она слѣдила за
усиліями піанистки, про себя одобряла ее, улыбалась
въ началѣ пьесы, во время самыхъ искусныхъ пас-
сажей; потомъ ею начинало овладѣвать волненіе,
она тревожилась, удвоивала вниманіе, и когда съ
клавишъ рояли срывался незбѣжный диссонансъ,—
она чувствовала себя совершенно изнеможенной и
разбитой. Жоржъ глядѣлъ на нее задумчиво. Сигара
его потухла.

Мало-по-малу острота этихъ впечатлѣній сглади-
лась, и Клелія чувствовала только какую-то странную
печаль, навѣянную на нее этой музыкой. Сама ар-
тистка, очевидно, тоже устала. Она перешла къ
другой пьесѣ пѣсполнила ее мастерски. Видно было,
что она хотѣла разсѣяться, забыть о своей неудачѣ.
Нѣсколько блестящихъ фантазій и выразительныхъ
сонатъ слѣдовали одна за другой. Пальцы артистки
начали утомляться этимъ богатствомъ, этой роскошью
музыкальныхъ звуковъ... Но вотъ снова раздался
вступительный аккордъ первой пьесы. Очевидно,
піанистка вернулась къ своей idée fixe... На этотъ
разъ, казалось, самъ рояль задрожалъ отъ злорад-
наго смѣха надъ ея новой неудачей... Звуки обо-
рвались и смолкли... Ночь приняла ихъ въ себя и
поглотила ихъ своимъ молчаніемъ.

147

— Ну-съ, что-же во всемъ этомъ вы видите
интереснаго?... спросилъ Жоржъ, но голосъ его
звучалъ необычно мягко.

— Она смущаетъ меня, она волнуетъ мнѣ душу...—
отвѣтила Клелія:—Десять дней подъ-рядъ трудится
она надъ этой пьесой и мучается своей неудачей, а
я мучаюсь вмѣстѣ съ ней.

— Почему?

— Почему? — я этого и сама не знаю. Въ сущно-
сти чтò для меня ея музыка? Но я чувствую, что
между моимъ душевнымъ состояніемъ и ея игрой
есть какая-то связь. Я испытываю то-же, что и она...
Почему? — повторила она: — въ томъ-то и дѣло, что я
не знаю почему, не знаю, чтò значитъ этотъ роковой,
не дающійся ей тактъ, это темное, недоговоренное
мѣсто,— но оно просто пугаетъ меня.

Жоржъ не отвѣчалъ. Заглянувъ въ себя, онъ съ
удивленіемъ увидѣлъ, что чувство Клеліи понятно
и близко ему, что онъ самъ почти страдаетъ за
артистку.

— Знаете, — продолжала она: — мнѣ всегда казалось,
что всѣ мы, сколько насъ ни есть, и вѣрующіе, и
невѣрующіе, и старящіеся юноши, и молодящіеся
старики, и мечтатели, и позитивисты — всѣ носимъ
въ груди что-то неразгаданное, темное, недоговорен-
ное, ключъ къ жизни, ключъ къ счастію... Что это
такое — я не съумѣю вамъ объяснить — но оно всегда
съ нами. Есть- ли это вопросъ, бросаемый нами небу
и безконечности, боязнь за свою судьбу —ахъ, я не

148

знаю, не знаю... Испытали-ли вы это чувство? Понимаете-ли вы меня? Права-ли я?...

— Можетъ быть, — задумчиво отвѣтилъ Жоржъ.

— Можетъ быть? Да, вотъ настоящее слово... Мы ничего не знаемъ, мы можемъ только допускать... Мы слѣпы, слѣпы... Ахъ, лучше ужъ совсемъ не спрашивать себя ни о чемъ, и спать, спать!..

Изнеможенная, она откинула голову на спинку кресла, и ея серьги ослѣпительно сверкнули при лунномъ свѣтѣ. Холодный, вкрадчивый, онъ завладѣлъ почти всей террасой и пробирался уже и въ уголъ Жоржа. А Жоржъ, сдвинувъ брови, задумчиво спрашивалъ себя, чтò съ нимъ такое, какое сомнѣніе заговорило въ глубинѣ его души...

Въ это время снова грянулъ вступительный аккордъ. Артистка пыталась въ послѣдній разъ...

— Боже мой! — нервно прошептала Клелія, закрывая лицо руками. — Неужели я никогда не избавлюсь отъ этой власти неизвѣстнаго, тяготѣющаго надо мною? Неужели я такъ и не услышу этого недоиграннаго аккорда, такъ и не пойму, чего хочетъ мое сердце?

Роковая минута приближалась... Она была близка... близка...

— О, Жоржъ,— безпокойно сказала Клелія, обращившись къ нему: — Если вы знаете это слово жизни, это роковое слово, умоляю васъ, скажите его...

— Любовь! — глухо отвѣчалъ Жоржъ: — Я люблю васъ, Клелія!

XI.

(Статья г-на Песковскаго: «Образованіе женщинъ у насъ и
за-границей»).

Въ послѣдней юльской книжкѣ «Русской Мысли«
помѣщена статья, заслуживающая особеннаго вни-
манія. Она принадлежитъ г. Песковскому и посвя-
щена современному женскому образованію у насъ и
за-границей. Какъ извѣстно читателю, вопросъ о выс-
шемъ женскомъ образованіи въ Россіи въ насто-
ящее время переживаетъ, если можно такъ выра-
зиться, свой кризисъ: разрѣшеніемъ этого вопроса
занята особенная правительственная комиссія, на
которую возложено рѣшить, въ какой формѣ и въ
какихъ границахъ можетъ быть допущено у насъ
высшее женское образованіе и какія права будутъ
предоставлены лицамъ, получившимъ его. Въ ожи-
даніи рѣшенія комиссіи приемъ слушательницъ въ
высшія женскія учебныя заведенія временно пре-
кращенъ. Съ другой стороны озабочено рѣшеніемъ
этого вопроса само общество, въ принципѣ горячо.

151

сочувствующее идеї высшаго женскаго образованія.
Это выразилось, напримѣръ, въ той готовности, съ
которой оно матеріально пришло на помощь жен-
скимъ врачебнымъ курсамъ въ Петербургѣ, когда
объявленъ былъ сборъ пожертвованій на этотъ пред-
метъ. Нечего и говорить, какъ близко принимаютъ
къ сердцу судьбу высшаго образованія тѣ, кого ка-
сается рѣшеніе ея непосредственно,—окончившія въ
этомъ году или кончающія въ непродолжительномъ
времени курсъ среднихъ образовательныхъ заведеній.
По всему видно такимъ образомъ, что будущій ре-
зультатъ работы коммиссіи, каковъ-бы онъ ни былъ,
получитъ значеніе крупнаго историческаго факта,
одного изъ тѣхъ фактовъ, которые являются ха-
рактеристичными для цѣлой эпохи, въ ряду другихъ
культурныхъ и политическихъ событий своего времени.

Г. Песковскій въ своей статьѣ касается не только
высшаго женскаго образованія въ частности, но и
женскаго образованія вообще, какъ у насъ, такъ и
за- границей. Статья его не лишена нѣкоторыхъ не-
достатковъ. Такъ, исторіи и итогамъ заграничнаго
образованія отведено въ ней слишкомъ мало мѣста;
написана статья нѣсколько разбросанно, безъ стро-
гаго плана и послѣдовательности, что мѣшаетъ чи-
тателю оріентироваться. Наконецъ, съ нѣкоторыми
выводами г. Песковскаго не всякій согласится: такъ,
напримѣръ, говоря о полезныхъ сторонахъ инсти-
тутскаго образованія въ первое время существова-
нія этихъ заведеній, г. Песковскій указываетъ на то,

152

что институты выпускали изъ своихъ стѣнъ учитель-
ницъ, болѣе способныхъ къ педагогической дѣятель-
ности, чѣмъ пріѣзжія француженки, перѣдко явля-
ющіяся подонками общества у себя на родинѣ и съ
охотой мѣняющія въ Россіи педагогическую карьеру
на путь въ нравственномъ отношеніи болѣе скольз-
кій, но и болѣе выгодный. Врядъ-ли это такъ: не-
сомнѣнно, что въ моральномъ отношеніи институты
были выше;—но пріѣзжія француженки, какъ ни
низко могло быть ихъ соціальное положеніе на ро-
динѣ, навѣрно были знакомы съ наукой не меньше,
чѣмъ институты Екатерининскаго времени *).Наука въ
этихъ институтахъ не шла дальше самыхъ прими-
тивныхъ познаній въ области чтенія, письма, счета,
исторіи и географіи, какъ объ этомъ свидѣтельствуетъ
самъ г. Песковскій; а если принять къ свѣдѣнію, на-
сколько западное общество того времени, только что
просвѣщенное идеями энциклопедистовъ, было выше
тогдашней русской интеллигенціи и какъ невелико
было въ умственномъ отношеніи различіе между
высшими и низшими классами на Западѣ, сравнительно
съ тѣмъ-же различіемъ у насъ,—различіемъ, еще п
до сихъ поръ открывающимъ цѣлую бездну между
«бариномъ» и «мужикомъ»,—ясно станетъ, что не-
вѣжественныя у себя на родинѣ француженки у насъ

*) Первый русскій институтъ, основанный указомъ Екате-
рины Великой въ 1764 г., назывался «Воспитательнымъ обще-
ствомъ благородныхъ дѣвицъ». Теперь онъ превѣстенъ подъ име-
немъ Смольнаго монастыря.

153

далеко не являлись таковыми-же. Вообще г. Пес-
ковскій слишком мягко относится къ институтамъ;
ниже я постараюсь доказать читателю, что и теперь
еще они не Богъ вѣсть какъ далеко ушли впередъ
въ дѣлѣ педагогики и науки отъ своихъ перво-
образовъ.

Я не имѣю возможности, по недостатку мѣста,
передать читателю -всю статью г. Песковскаго, даже
въ краткомъ изложеніи. Мнѣ придется остановиться
только на тѣхъ ея сторонахъ, которые касаются не-
посредственно Россіи. Г. Песковскій дѣлаетъ до-
вольно содержательный историческій очеркъ высшаго
женскаго образованія у насъ. Картина неутомимаго,
почти стихійнаго движенія впередъ и впередъ во-
проса о женскомъ образованіи, не смотря на массу
препятствій, встрѣчаемыхъ на пути, должна подѣй-
ствовать успокоительно на всѣхъ, кто съ преувели-
ченнымъ страхомъ ждетъ окончательнаго рѣшенія
этого вопроса. Имъ станетъ ясно, что помѣшать
движенію такого рода нельзя, какъ нельзя произвольно
измѣнить направленія вѣтра и теченія звѣздъ. Че-
ловѣческій прогресъ является такимъ же закономъ
природы, какъ и всѣ прочіе: его можно искусственно
задержать, но не уничтожить окончательно.

Существуетъ мнѣніе, что по отношенію къ жен-
скому образованію Россія занимаетъ одно изъ пер-
выхъ мѣстъ среди европейскихъ государствъ. На
самомъ дѣлѣ, какъ доказываетъ г. Песковскій, это
далеко не такъ. Не говоря уже о настоящемъ.

154

моментѣ, когда права русской женщины на высшее
образованіе совсѣмъ еще не признаны офиціально
въ ея отечествѣ, въ Америкѣ въ 1871 г., т. е.
15 лѣтъ тому назадъ, считалось больше ста тысячъ
женщинъ, окончившихъ высшія учебныя заведенія.

Даже въ Японіи, Индіи и Египтѣ женщинамъ от-
крытъ доступъ въ высшія учебныя заведенія, тогда
какъ у насъ вопросъ этотъ остается пока нерѣшен-
нымъ. Очевидно, что намъ кичиться нечѣмъ, и что
много энергіи нужно двигателямъ этого вопроса,
чтобы поставить его на желанную высоту. Императ-
рица Екатерина Вторая первая въ Россіи дала толчокъ
дѣлу образованія женщины. Ею, какъ уже сказано, осно-
вано было «Воспитательное общество благородныхъ
дѣвицъ», извѣстное теперь подъ именемъ Смольнаго
института. Такимъ образомъ идея образованія жен-
щинъ въ Россіи пріютилась сначала въ среднемъ
учебномъ заведеніи; что-же касается низшихъ, на-
родныхъ школъ—онѣ въ то время еще не существо-
вали. Вообще объ низшихъ учебныхъ заведеніяхъ
г. Песковскій даетъ очень скудныя свѣдѣнія, такъ
какъ дѣло народнаго образованія прочно поставлено
у насъ сравнительно недавно п точныхъ статисти-
ческихъ данныхъ по этому предмету еще не суще-
ствуетъ. Судя-же приблизительно, женщины въ
этомъ отношеніи значительно отстали отъ мужчинъ:
число обучающихся въ народныхъ школахъ дѣво-
чекъ не составляетъ и трети суммы образующихся
мальчиковъ. «Въ отношеніи-же собственно сельскаго

155

населенія», — замѣчает г. Песковскій, — «выводъ этотъ будетъ еще болѣе неблагопріятнымъ, такъ какъ значительная часть обучающихся дѣвочекъ приходится на города».

Итакъ, первое по времени женское учебное задeденіе въ Россіи принадлежало къ типу среднихъ и привилегированныхъ, такъ какъ принимались исключительно дѣвицы «благороднаго происхожденія». Спустя годъ послѣ его основанія, императрица издала новый указъ, которымъ повелѣвалось открыть при немъ и особое мѣщанское отдѣленіе. Вскорѣ по образцу вновь учрежденнаго института стали открываться новые и новые, и въ началѣ пятидесятыхъ годовъ число ихъ достигло до 15. Въ 58-мѣ году идея женскаго образованія въ Россіи сдѣлала новый шагъ впередъ. Но мы остановимся пока на педагогической дѣятельности института.

Говоря объ «Воспитательномъ обществѣ благородныхъ дѣвицъ», послужившемъ прототипомъ для институтовъ, г. Песковскій останавливаетъ внимание читателя на инструкціи, данной начальницѣ заведенія, замѣчая отъ себя, что она, эта инструкція, смѣло могла-бы выдержать педагогическую критику даже въ настоящее время. Говоря откровенно, для насъ осталось неяснымъ, что собственно такъ понравилось г. Песковскому въ цитируемомъ имъ отрывкѣ изъ этой инструкціи. Вотъ она отъ слова до слова: «Хотя благоразуміе и искусство будутъ основаніемъ всѣхъ поступковъ начальницы, однако-же надлежитъ

156

соединять ихъ съ кротостью, а наипаче съ непринуж-
денною (?) веселостью. И сіе вперять или сообщать
и прочимъ госпожамъ, а особенно молодымъ дѣви-
цамъ, дабы симъ способомъ отвращенъ былъ и са-
мый видъ того, что скукою, грустью или задум-
чивостью назваться можетъ». Врядъ-ли современ-
ная педагогика одобрила-бы внушенія, которыя
не должны клониться къ тому, чтò имѣетъ даже только
видъ задумчивости! А какъ наивно это требованіе
отъ человѣка обязательной, и въ то-же время не-
принужденной, веселости! Нѣтъ, по нашему мнѣ-
нію, въ инструкціи этой уже лежить зерно той лжи
и того притворства, которыя составляютъ одинъ
изъ главнѣйшихъ недостатковъ институтскаго обра-
зованія и воспитанія въ наше время. Намъ тѣмъ
менѣе понятно одобреніе г. Песковскимъ воспита-
тельной программы «Общества благородныхъ дѣвицъ»,
что самъ-же онъ выше говоритъ: «Въ новомъ жен-
скомъ учебномъ заведеніи мало было обращено вни-
манія на образовательную сторону; заботы напра-
влялись преимущественно на физическое и нрав-
ственное воспитаніе». И потомъ дальше: «Конечно,
на практикѣ все свелось къ воспитанію благонрав-
ной свѣтской барышни. Чистота произношенія по-
французски, ловкость въ танцахъ, умѣніе играть на
клавикордахъ,—вотъ чѣмъ измѣрялась тогда степень
образованности вообще, и образованности женщины
въ особенности. Разумѣется другихъ, болѣе благо-
пріятныхъ, результатовъ и нельзя было ожидать для

157

воспитанницъ, которымъ «вперялось», что онъ дол-
жны гнать самый видъ (!) того, чтò «задумчивостью»
назваться можетъ»!

Читатель можетъ быть помнить прекрасныя вос-
поминанія г-жи А. Л., озаглавленныя «Изъ дѣтства
и школьныхъ лѣтъ», помѣщенныя въ «Сѣверномъ
Вѣстникѣ». Въ свое время я давалъ отчетъ о нихъ
въ моей хроникѣ. Сколько я слышалъ стороной,
авторъ этихъ воспоминаній описываетъ институты
конца 60-хъ и начала 70-хъ годовъ,—время отъ
насъ сравнительно очень мало отдаленное. Въ Аме-
рикѣ, какъ свидѣтельствуетъ г. Песковскій, числи-
лось въ это время больше 100,000 женщинъ съ
высшимъ образованіемъ. Разбирая воспоминанія г-жи
А. Л., я останавливалъ вниманіе читателей на томъ
педагогическомъ символѣ вѣры, который исповѣды-
вала, по словамъ автора, начальница описываемаго
имъ института. Я позволю себѣ еще разъ привести
выдержку изъ этого мѣста воспоминаніи г-жи А. Л.:
«Что касается воспитательной ея дѣятельности»,—го-
воритъ г-жа А. Л., — «то она сводилась къ поуче-
ніямъ на слѣдующую тему: хорошо-воспитаннымъ
дѣвушкамъ нужно: прежде всего имѣть хорошія ма-
неры и говорить безъ акцента по-французски; это
условіе sine qua non ихъ будущаго счастія; это та-
лисманъ, который достаточнымъ образомъ обезпе-
читъ не только успѣхъ въ обществѣ, но и добудетъ бо-
гатымъ—компльфотнаго жениха, а бѣднымъ дастъ
возможность попасть на хорошо-оплачиваемыя ка-

158

зенныя мѣста учительницъ и воспитательницъ. Затѣмъ для дѣвицы нужна хорошая нравственность. Что подразумѣвалось подъ этой нравственностью, довольно трудно опредѣлить сразу. Затѣмъ обязательно было знать свои уроки добропорядочно, однако и не слишкомъ блестящимъ образомъ... ну, потому что «знать что-либо очень хорошо»—для молодой, благовоспитанной дѣвицы, какъ будто, даже неприлично. Молодая, хорошо-воспитанная дѣвица должна колебаться, сомнѣваться въ непреложности своихъ взглядовъ, и за разъясненіемъ обращаться къ старшимъ». Припоминая сдѣланную г. Песковскимъ характеристику женскаго образованія и воспитанія въ первомъ, основанномъ Екатериною Второю, институтѣ и сопоставляя ее съ этимъ свидѣтельствомъ г-жи А. Л., мы увидимъ, что педагогическіе взгляды и пріемы въ обоихъ названныхъ случаяхъ, между которыми лежитъ промежутокъ въ сто лѣтъ, ничѣмъ существенно не разнятся между собой; и тамъ, и здѣсь отъ воспитанницы требуется притворство и ложь; и тамъ, и здѣсь наука оттѣснена на третій планъ, а главное вниманіе обращено на внѣшнюю благовоспитанность, на умѣніе держать себя въ обществѣ, на чистоту французскаго произношенія... Немного измѣнились институты и за тотъ промежутокъ времени, который отдѣляетъ ихъ отъ нашихъ дней: туго пробиваются за ихъ крѣпкія стѣны свѣжія струи жизни и свѣтлые лучи знанія. А между тѣмъ въ педагогическомъ отношеніи они

159

могли-бы быть заведеніями очень полезными, при
тѣхъ средствахъ, которыми они располагаютъ; но
для этого имъ нужно отказаться отъ многихъ взгля-
довъ XVIII вѣка, до сихъ поръ полноправно царя-
щихъ въ ихъ стѣнахъ.

Но пойдемъ дальше. Къ началу 50-хъ годовъ
существующихъ институтовъ оказалось слишкомъ не-
достаточно, чтобы дать мѣсто всѣмъ желающимъ пот-
ступить въ нихъ; на каждую вакансію являлось до
восьми кандидатокъ. Столь рѣзко выразившаяся по-
требность въ открытіи новыхъ учебныхъ заведеній
для женщинъ подала поводъ взяться за это дѣло
частнымъ лицамъ, и вотъ въ Россіи стали возни-
кать среднія учебныя заведенія новаго типа,—пан-
сіоны для дѣвицъ. Хотя образовательная сторона
поставлена была въ нихъ, по свидѣтельству г.
Песківскаго, ниже, чѣмъ въ институтахъ, но мы
все-таки должны считать возникновеніе ихъ шагомъ
впередъ, такъ какъ въ большинствѣ случаевъ они яви-
лись заведеніями открытыми и слѣдовательно ближе
стоящими къ дѣйствительной жизни и къ ея требова-
ніямъ. Вскорѣ и правительство признало необходи-
мость такихъ открытыхъ среднихъ учебныхъ заве-
деній—и вотъ по инициативѣ профессора Вышнеград-
скаго открылось въ Петербургѣ Маріинское жен-
ское училище, доступное для дѣтей всѣхъ сословій
и съ программой нѣсколько разнящейся отъ инсти-
тутской. Успѣхъ новооткрытаго училища былъ ог-
ромный. Число кандидатокъ, желающихъ поступить

160

въ него, значительно превзошло число свободныхъ
мѣстъ въ немъ. Спустя два года послѣ основанія
Маріинскаго училища въ Россіи считалось уже
шестнадцать заведеній этого типа, а еще черезъ
два года, именно въ 1862 г., имъ присвоено было
наименованіе гимназій, подъ которымъ они и суще-
ствуютъ до нашего времени.

Итакъ, среднимъ учебнымъ заведеніямъ для жен
щинъ у насъ повезло наиболѣе. Если читатель вду-
мается въ смыслъ той быстроты, съ которою покры-
валась ими Россія, онъ увидитъ, что потребность
въ образованіи у насъ далеко опередила мѣропрія-
тія, направленныя къ ея удовлетворенію. Съ той-же
быстротой стали возникать, по частной иниціативѣ,
опирающіяся на общественную потребность и высшія
учебныя заведенія для женщинъ. Hat man A gesagt,
muss man B sagen, говоритъ нѣмецкая пословица—
то-есть, если ты сказалъ a, то долженъ сказать и
б. Пословица эта, какъ нельзя болѣе, оправдалась
и въ исторіи возникновенія у насъ высшихъ жен-
скихъ учебныхъ заведеній. Едва среднее образованіе
женщинъ достигло удовлетворительной степени раз-
витія, какъ явилась мысль о высшемъ образованіи.
Въ 1861 году нѣсколькимъ женщинамъ удалось про-
никнуть въ стѣны медико-хирургической академіи и
университетовъ. «Вскорѣ однако»,—замѣчаетъ г. Пес-
ковскій,— «двери высшихъ учебныхъ заведеній снова
на-глухо захлопнулись для нихъ». Такъ продолжалось
до 69 года. Тѣмъ не менѣе, не смотря на неблаго-

161

пріятныя обстоятельства, 'явившіяся для женщинъ
помѣхой, преградившей имъ путь къ высшему обра-
зованію, потребность въ немъ нельзя было задавить
окончательно,— и вотъ русскія женщины нашли для
себя исходъ въ пилигримствѣ за- границу, гдѣ онѣ
поступали въ- университеты, давно уже доступные
на западѣ для женщинъ. Количество такихъ піоне-
рокъ возросло съ каждымъ годомъ, и вскорѣ, въ
69/70 году, въ видѣ полумѣры открыты были въ Пе-
тербургѣ: « публичныя лекціи для мужчинъ и жен-
щинъ» (Владимірскіе курсы) п «Аларчинскіе курсы»,
въ Москвѣ — « публичные курсы для женщинъ по про-
граммѣ классическихъ имназій» (Лубянскіе курсы).
Впрочемъ, полумѣра эта не удовлетворила стремле-
нія женщинъ къ высшему образованію и только
подняла въ нихъ энергію и настойчивость. Наконецъ,
въ 1872 г. открыты были въ Москвѣ профессоромъ
Герье « Высшіе женскіе курсы ». Въ томъ же году
открылись и въ Петербургѣ « Курсы ученыхъ аку-
терокъ», переименованные въ 76 г. въ «Женскіе
брачебные курсы». Затѣмъ, по образцу курсовъ
Герье, начали возникать такія же женскія учебныя
заведенія и въ провинціи — въ Казани и въ Кіевѣ.
Другіе университетскіе города, Одесса, Харьковъ,
Варшава, тоже выработали для себя уставы высшихъ
женскихъ курсовъ, но... уставы эти утвержденія не
получили: ходатайства профессоровъ, взявшихъ на себя
пниціативу этого дѣла, остаются безъ отвѣта, какъ
будто-бы ихъ и не было.

11

162

Программы вновь открытыхъ высшихъ учебныхъ
заведеній съ 76 по 78 гг. были троякаго рода:
педагогическія (педагогическіе курсы с.-петербург-
скихъ женскихъ гимназій), медицинскія (женскіе
врачебные курсы) и ўниверситетскія (въ Москвѣ
курсы Герье и лубянскіе, курсы въ Казани, Петер-
бургѣ и Кіевѣ). Къ сожалѣнію, не только возникно-
веніе новыхъ высшихъ женскихъ учебныхъ заведе-
ній было парализовано, какъ мы видѣли это на при-
мѣрѣ Одессы, Варшавы и Харькова, но и уже су-
ществующія начали мало-по-малу уничтожаться. Пе-
чальная участь эта постигла раньше всего врачебные
курсы, приемъ слушательницъ на которые прекращень
въ 1882 г. Наконецъ, въ текущемъ (1886) году по-
явилось въ «Правительственномъ Вѣстникѣ» извѣстное
читателямъ правительственное сообщеніе, по кото-
рому временно прекращенъ приемъ и во всѣ осталь-
ныя высшія женскія учебныя заведенія вѣдомства
министерства народнаго просвѣщенія. Такова история
женскаго образованія въ Россіи.

Да не посѣтуютъ на меня читатели за то, что
весь мой сегодняшній фельетонъ я посвятилъ одной
статьѣ г-на Песковскаго и что, за недостаткомъ мѣста,
мнѣ пришлось ограничиться однимъ только сухимъ
перечнемъ фактовъ. Но мнѣ кажется, что выводъ
изъ этихъ фактовъ получается самъ собой, и выводъ,
въ концѣ концовъ, утѣшительный и ободряющій:
общественная потребность въ женскомъ образованіи
есть потребность органическая, законная въ той-же

163

мѣрѣ, въ какой законны въ человѣкѣ жажда и голодъ. Это гарантируетъ уже само по себѣ и удовлетвореніе этой потребности. Будемъ-же терпѣливо ждать рѣшенія комиссіи и будемъ надѣяться, что рѣшеніе это поставитъ дѣло высшаго женскаго образованія у насъ такъ прочно, что намъ не придется краснѣть за невѣжество нашихъ матерей и женъ передъ Европой, давно уже съ чувствомъ глубокаго уваженія отзывающейся о нравственныхъ качествахъ русской женщины.

Къ іюльской книжкѣ «Русской Мысли» я надѣюсь вернуться еще разъ и тогда побесѣдую съ читате лемъ о новой повѣсти г. Короленко, помѣщенной въ ней.

XII.

(Повѣсть г. Короленко: «Слѣпой музыкантъ»).

Какъ-то весной, въ минуту тихой грусти, должно быть, набѣжавшей ко мнѣ сквозь открытое окно изъ благоухающаго въ сумеркахъ сада, какъ набѣгаетъ иногда ласковая струйка душистаго вѣтерка, у меня писалось такое стихотвореньище:

Опять меня томить знакомая печаль,
Опять меня зоветъ съ неотразимой властью
Нарядная весна въ заманчивую даль,
Къ безвѣстнымъ берегамъ, къ невѣдомому счастью...
Волшебница, молчи! Куда еще спѣшить,
Чего еще искать? Подъ бурей испытаній
Искита жизнь до дна! Назадъ не воротить
Заносчивыхъ надеждъ и дерзкихъ упованій!
Въ минувшіе года я вѣрилъ въ твой призывъ,
Я отдавался весь твоимъ безумнымъ чарамъ...
Какъ гордъ я былъ тогда, какъ былъ нетерпѣливъ,
Какъ слѣпо подставлялъ я грудь мою ударамъ!
Я, какъ Икаръ, мечталъ о ясныхъ небесахъ!...
Напрасныя мечты. Неопытныя крылья
Сломились въ вышинѣ, — и я упалъ во прахъ,
Съ сознаніемъ стыда, печали и безсилья.

165

Довольно! Догорай неслышно день за днемъ,
Надломленная жизнь! Тяжелою цѣною
Достался опытъ мнѣ. За яркимъ мотылькомъ
Не брошусь я теперь, не увлекусь мечтою:
Пускай вѣнки побѣдъ другихъ къ себѣ влекутъ,—
Тѣхъ, кто еще кипитъ отвагою орлиной,
А мнѣ хватило-бъ силъ на мой завѣтный трудъ,
На незамѣтный трудъ, упорный, муравьиный!...

Въ самомъ дѣлѣ, имѣть возможность безъ помѣхи,
упорно, не заносясь, работать во имя того, что
считаешь добромъ и истиной,—какое-бы это было
большое и какое человѣчное счастіе! Къ сожалѣнію,
я бываю иногда лишенъ этой возможности. Давно
уже подъ одной кровлей со мной поселилась злая
старуха, которая, едва я берусь за перо, отталки-
ваетъ меня отъ письменнаго стола, костлявой рукой
закрываетъ мою чернѣльницу и на приготовленномъ
листѣ бѣлой бумаги, вмѣсто задуманнаго мною, не-
умолимо выводитъ высокія цифры лихорадочной тем-
пературы. Я, однако, не сдаюсь и краду у нея
рѣдкія, свѣтлыя минуты для занятія любимымъ дѣломъ.

За то долгое время, когда я по-неволѣ долженъ
былъ пріостановить мои отчеты о текущей литера-
турѣ, литератуная жизнь шла своимъ чередомъ: вы-
ходили въ срокъ книжки журналовъ, присылались
въ редакцію отдѣльныя сочиненія съ просьбами объ
отзывѣ... Впрочемъ, ничего особенно выдающагося
за это время не случилось. Въ «Вѣстн. Европы»
помѣщень былъ недурной разсказецъ г-ки А. Л.
«Яковъ Хохолъ». принадлежащій къ серіи ея очер-

166

ковъ, печатавшихся раньше въ этомъ журналѣ подъ
общимъ заглавіемъ «Старинныя дѣла». Тамъ-же
напечатанъ и разсказъ г-жи Виницкой «Врачъ по
призванію», далеко уступающій первой повѣсти
той-же писательницы, помѣщенной, если мы не оши-
баемся, нѣсколько лѣтъ тому назадъ, въ «Отечествен-
ныхъ Запискахъ». Въ «Сѣверномъ Вѣстникѣ», въ
іюльской книжкѣ, закончилась повѣсть г. Коронина
«Снизу вверхъ», ничѣмъ въ сущности не отличаю-
щаяся отъ цѣлаго ряда однородныхъ съ ней повѣ-
стей изъ деревенскаго быта. Въ той-же книжкѣ мы
нашли весьма странный, чтобъ не сказать болѣе,
разсказъ г-на Ю—ова «Записки спирита», напоми-
нающій своимъ содержаніемъ писанія госпожъ Бла-
вацкой и Желиховской, украшающія иногда страницы
«Русскаго Вѣстника». Въ книжкахъ «Недѣли» бро-
сается въ глаза крайней наивностью своей тенден-
ціи и неумѣлостью изложенія повѣсть изъ жизни
маріонетокъ «Либералъ и Народникъ», въ которой
посрамляются либералы не только въ своихъ соціаль-
ныхъ убѣжденіяхъ, но даже и въ частной жизни.
Во «Всемірной Иллюстраціи» помѣщены стихотво-
ренія г-на Фруга, въ одномъ изъ которыхъ онъ, между
прочимъ, воспѣваетъ своего коня за то, что у этого коня
«горделивая посадка» (?). Двѣ вновь вышедшін книжки
«Дѣла», которое, какъ вѣчный жидъ, никакъ не можетъ
умереть окончательно, представляютъ изъ себя на-
стоящую аравійскую пустыню во всѣхъ отдѣлахъ.
Какъ видитъ читатель изъ этого краткаго перечня,—

167

интереснаго немного. Тѣмъ съ большей охотой я
предлагаю ему остановиться на этюдѣ г-на Корол-
ленко «Слѣпой музыкантъ». напечатанномъ въ июль-
ской книжкѣ «Русской Мысли» и являющемся од-
нимъ изъ самыхъ выдающихся произведеній за те-
кущій литературный годъ.

Появленіе въ «Русской Мысли» этюда г. Корол-
ленко было настоящимъ тріумфомъ для автора: кри-
тика встрѣтила новое произведеніе даровитаго писа-
теля единодушными похвалами и, — о диво! — даже
«Петербургскія Вѣдомости», обыкновенно крайне-
нетерпимо относящіяся къ произведеніямъ, помѣща-
емымъ въ либеральныхъ органахъ, всецѣло присо-
единились къ этому общему хвалебному хору. Каза-
лось, г. Короленко удовлетворилъ всѣмъ требова-
ніямъ и всѣмъ вкусамъ, — успѣхъ, вышедąщій на
долю только первоклассныхъ дарованій. Что касается
лично меня, я не совѣмъ согласенъ съ этимъ об-
щимъ мнѣніемъ: мнѣ, кажется, что помѣщенный
въ той-же «Русской Мысли» разсказъ г. Короленко
«Въ дурномъ обществѣ» гораздо выше по своему
художественному достоинству, чѣмъ его «Слѣпой
музыкантъ». Отдавая полную справедливость несо-
мнѣннымъ и крупнымъ достоинствамъ этого этюда,
достоинствамъ, о которыхъ я буду говорить ниже,
я нахожу въ немъ и нѣкоторыя художественные
погрѣшности. Напримѣръ, не кажется- ли вамъ стран-
нымъ хоть этотъ восторгъ «Петербургскихъ Вѣдо-
мостей», такъ открыто и такъ положительно выра-

168

раженный ими? Наша прогрессивная литература по
количеству занимаетъ преобладающее мѣсто; не мо-
скетъ быть, чтобы въ продолженіе цѣлаго десятка
летъ въ четырехъ, пяти толстыхъ журналахъ не
попалось-бы ни одного произведенія съ настолько
зркими художественными достоинствами, чтобы оно
не вызвало похвалъ въ литературѣ противополож-
наго берега; а между тѣмъ на самомъ дѣлѣ это
было такъ; одинъ только г. Короленко представ-
ляетъ въ этомъ случаѣ счастливое исключеніе. Въ
чемъ-же тайна этого явленія? Чѣмъ заслужилъ г.
Короленко такое безпристрастіе со стороны «Петербур.
Вѣд.»? Timeo Danaos et dona ferentes, т.-е. «бойся
Данайцевъ и дары приносищихъ». То, за чтò
хвалятъ г. Короленко «Петербур. Вѣдом.», является
въ нашихъ глазахъ однимъ изъ наиболѣе крупныхъ
недостатковъ новаго произведенія молодаго автора. Мы
говоримъ объ исключительности избраннаго г. Коро-
ленко сюжета, объ его отвлеченности отъ современ-
ной жизни, съ нуждами и запросами тяжелаго ра-
бочаго дня, съ нашими недугами и нашими упова-
ніями. Вся маленькая драма, нарисованая г. Коро-
ленко, развивается въ замкнутомъ кругу личной
жизни его героевъ и ихъ спеціальныхъ интересовъ.
Разумѣется, критика не въ правѣ указывать авто-
рамъ на темы для ихъ произведеній: это дѣло лич-
наго пастроенія и міросозерцанія автора; но критика
въ правѣ поставить выше по значенію произведеніе,
затрогивающее вопросъ, бо-льѣ пирокій и близкій

169

современности, чёмъ произведеніе, посвященное вопросу частному, хотя-бы и то, и другое отличались одинаковыми достоинствами изложенія. Такъ «Отцы и Дѣти» Тургенева выше по своему значенію многихъ изъ его маленькихъ разсказовъ, напр., хоть «Якова Пасынкова», такъ какъ рознь между отцам и дѣтьми существовала, существуетъ и будетъ существовать, пока существуетъ въ обществѣ движеніе впередъ; точно также никогда не умрутъ Гамлеты и ихъ антиподы Донъ-Кихоты,—не умрутъ Фамусовы, Чичковы и другіе типы, принадлежащіе къ числу вѣчныхъ типовъ человѣчества. Г. Короленко захватилъ свопмъ разсказомъ очень узкую и очень исключительную сферу,—исторію того, какимъ образомъ надѣленный выдающимся музыкальными способностями слѣпой мальчикъ научился переводить на языкъ музыки всѣ остальныя жизненныя явленія, воспринимаемыя или только угадываемыя имъ, и какимъ образомъ онъ по-немногу примирился съ свопмъ горемъ, сознавъ громадность общей суммы того-же горя, вышавшей на долю другихъ слѣпцовъ, поставленныхъ въ менѣе благоприятныя, чёмъ онъ, условія. Нечего и говорить, что тема эта очень гуманна и очень интересна въ психологическомъ отношеніи, но едва-ли она можетъ быть задачей художественнаго произведенія.

Второй упрекъ, который мы можемъ предъявить г. Короленко, заключается, какъ это ни покажется страннымъ, въ томъ, что, по нашему мнѣнію, стюдъ

170

недостаточно разработанъ именно съ психологиче-
ской стороны. Г. Короленко, открывая намъ вну-
тренній міръ своего героя, чаще говоритъ о его
физіологическихъ ощущеніяхъ, чѣмъ о нравствен-
номъ и умственномъ его ростѣ, чѣмъ объ его ин-
тимной душевной жизни. Мы знаемъ, чтò чувствуетъ
физически его герой по поводу каждого внѣшняго
явленія, и въ изображеніи этихъ физическихъ ощу-
щеній г. Короленко достигаетъ иногда удивительной
яркости и образности; — но какъ отражаются
эти явленія на его внутренней жизни,—объ этомъ
г. Короленко говоритъ крайне бѣгло. Такъ напр..
даже въ самомъ кульминаціонномъ пункте по-
вѣсти, въ томъ мѣстѣ, гдѣ юношу Петра впер-
вые потрясаетъ сознаніе, что не онъ одинъ страдаетъ
въ жизни, что есть люди въ тысячу разъ болѣе
несчастные, чѣмъ онъ,—г. Короленко совершенно
не говоритъ намъ о той бурѣ чувствъ и мыслей.
которая должна была разразиться въ этомъ случаѣ
въ душѣ его героя; онъ прямо сообщаетъ, что Петру
заболѣлъ послѣ этого случал нервной горячкой, а
когда наступило выздоровленіе,—онъ всталъ съ по-
стели уже совершенно перерожденнымъ. Такимъ
образомъ, самое острое мѣсто повѣсти,—нравствен-
ный кризисъ, давшій Петру навсегда успокоеніе и
примпреніе съ своей судьбой,—остается задернутымъ
отъ читателя завѣсою болѣзни. И въ другихъ мѣ-
стахъ повѣсти, вмѣсто яркой картины внутренней
жизни Петра, г. Короленко ограничивается корот-

171

кими фразами: «Петръ былъ задумчивъ», или «Петръ
былъ грустенъ»; но чтò думалъ Петръ, въ какія
формы отливалась его грусть,—остается тайной для
читателя. Авторъ взялъ душевную жизнь своего ге-
роя какъ-то слишком исключительно, только со
стороны отношенія Петра къ его физическому не-
достатку. Крайне мало разработана также и душев-
ная жизнь Эвелины. Она, со своей стойкостью, со
своей самоотверженной преданностью Петру, все
время остается для читателя немножко загадкой. О
другихъ лицахъ повѣсти мы и не говоримъ. Всѣ
они, кромѣ дяди Максима, скорѣе похожи на блѣд-
ныя тѣни, чѣмъ на жпвыхъ людей. Таковы. напр..
отецъ и мать героя, въ особенности первый,
сосѣдняя молодежь и дударь Юхимъ. Повѣсть про-
изводитъ, такимъ образомъ, впечатлѣніе картыны,
на которой вырисованы красками только двѣ-три
главныя фигуры, а остальныя едва намѣчены углемъ.
За то природа въ этюдѣ г. Короленко и живетъ,
и дышетъ; это настоящая, согрѣтая настоящимъ
солцемъ и обвѣянная настоящимъ воздухомъ, при-
рода; тепломъ и нѣгой весны обдаетъ васъ съ тѣхъ
страницъ книги, которые посвящены ея описанію.
Вы слышите эту «торопливую весеннюю капель отъ
навпсшихъ съ крыши сосулекъ, прихваченныхъ утрен-
нимъ морозомъ и разогрѣтыхъ полдневнымъ солн-
цемъ», слышите, какъ она «стучитъ тысячью звон-
кихъ ударовъ, быстро отбивающихъ переливчатую
дробь; по временамъ сквозь этотъ шумъ и звонъ

172

окрики зкуравлей плавно проносятся съ далекой вы-
соты и постепенно смолкаютъ, точно они тихо таютъ
въ воздухъ». Въ этомъ маленькомъ описательномъ
отрывкѣ, заимствованномъ мною у самого автора,
каждое слово, каждый эпитетъ полонъ правды, поэзіи
и образности: Торопливая капель... звуки, падающіе
въ комнату подобно яркимъ и звонкимъ камешками,
быстро отбивающимъ переливатую дробь... Стоя-
щіе вокругъ шумъ и звонъ... Плавные окрики жу-
равлей, тающіе въ воздухъ. Такой мѣткости и та-
кой оригинальности сравненій п образовъ давно мы
не встрѣчали въ современной бѣллетристикѣ. Ны-
пѣшніе литературныхъ дѣл мастера замѣняютъ
обыкновенно образность и оригинальность вычур-
ностью, а мѣткость—ненужнымъ размазываніемъ не-
пужныхъ подробностей.

Заговоривъ о прекрасномъ, поэтическомъ языкѣ,
которымъ написанъ этюдъ г. Короленко, перейдемъ
къ другимъ его достоинствамъ. Для большаго удоб-
ства, я предлагаю читателю прослѣдить со мной въ
краткомъ пересказѣ судьбу героя г. Короленко съ
начала и до конца, причемъ мы будемъ останавли-
ваться на напобѣе выдающихся въ художественномъ
отношеніи мѣстахъ.

Въ богатой семѣ юго-западнаго края, состоящей
изъ отца, пана Попельскаго, его жены и «дяди Мак-
спма», родился слѣпой мальчикъ. Мальчикъ росъ и,
благодаря здравому смыслу дяди Максима, сразу
съумѣвшему поставить какъ слѣдуетъ его восп-

173

таніе, развивался со дня на день. Самъ дядя Максимъ является крайне оргинальной личностью: это одна изъ тѣхъ натуръ, которымъ душно бываетъ въ обыкновенныхъ условіяхъ будничной жизни, которыхъ вѣчно тянетъ къ приключеніямъ и опасностямъ; скрытая жизденная сила, въ изобиліи дарованная пмъ природою, не даетъ пмъ ни минуты покоя. Дядя Максимъ къ тому-же былъ развить гораздо выше своего времени. «На любезности новъ», — говоритъ авторъ, — «онъ отвѣчалъ дерзостями, а мужикамъ спускалъ своеволіе и грубости, на которыя самый смирный пзѣ шляхтичей непремѣнно отвѣчалъ-бы оплеухами». Но п дядѣ Максиму не подъ силу было бороться съ царствовавшими тогда крѣпостными порядками. Нажда свободы увлекла его съ его родны туда, гдѣ можно было, по крайней мѣрѣ, сражаться за свободу: онъ поступилъ въ ряды гарибальдійцевъ, дрался рядомъ съ великимъ вождемъ во всѣхъ его славныхъ схваткахъ, и, наконецъ, совершенно изувѣченный, безъ ноги и съ пораненной рукой, вернулся на родину доживать свой вѣкъ. Опъ чувствовалъ себя, по выраженію автора, «рыцаремъ, выбитымъ изъ сѣдла жизнью и поверженнымъ ею въ прахъ», и не разъ холодная мысль о самоубійствѣ стала навѣщать его въ минуты раздумья. Рожденіе племянника отогнало эту мысль; въ немъ онъ увидѣлъ такого-же пнвалида, какъ онъ самъ, и, сознавая себя развитѣе окружающихъ, по-

174

нялъ, что если кто можетъ облегчить мальчичу его судьбу, такъ это именно онъ, дядя Максимъ.

Главной задачей своей дядя Максимъ поставилъ настолько развить въ племянникѣ его природныя способности, чтобы вознаградить этимъ хоть отчасти недостатокъ зрѣнія; единственнымъ средствомъ для этого было предоставленіе ребенку какъ можно болѣе широкой самостоятельности. Онъ настоялъ, чтобы мать не старалась предупреждать каждое желаніе своего сына, чтобъ она дала ему возможность отыскивать самому нужныя вещи и переходить съ мѣста на мѣсто; такая система первоначальнаго воспитанія до тонкости развила въ мальчикѣ осязаніе и слухъ; онъ росъ, и незамѣтно, въ долгихъ бесѣдахъ, поучался отъ дядя Максима всему, чтобѣ было доступно его возрасту. Главнѣйшими впечатлѣніями его жизни сдѣлались мало-по-малу впечатлѣнія звуковыя; смутно замиравшая пѣсня давала ему понятіе о дали; всплескъ рѣки, звучавшій внизу подъ утесомъ, говорили о высотѣ этого утеса, а весенній громъ, перекатывавшійся по небу, возбуждалъ въ немъ представлѣніе о просторѣ поднебесныхъ высотъ. Такимъ образомъ, даже идея пространства выражалась для мальчика на языкѣ звуковъ; слухъ его былъ развитъ до того, что онъ легко слышалъ даже звонъ крыльевъ летающей мухи; нуженъ былъ только толчекъ, чтобы въ головѣ мальчика возникло понятіе о звукахъ гармоническихъ, о мелодіи. Толчокъ этотъ былъ вскорѣ данъ.

175

Въ усадьбе Попельских жилъ работникъ Юхимъ:
полюбилась Юхиму дворовая дѣвка сосѣдняго пана,
Марья, но псканія хохла не увѣнчались успѣхомъ.
Марьѣ больше пришелся по сердцу барскій камер-
динеръ. Юхимъ былъ натурой тонкой, художествен-
ной; выучившись самоучкой играть на скрипкѣ, онъ
пользовался далеко по окрестностямъ славой самаго
искуснаго музыканта. «Когда играть Юхимъ»,—го-
воритъ авторъ:—«даже старый Янкель, аккомпани-
ровавшій ему на контрабасѣ, воодушевлялся до по-
слѣдней степени. Что-же и говорить о крещеномъ
народѣ, у котораго ноги устроены изстари такимъ
образомъ, что при первыхъ звукахъ веселаго пля-
соваго напѣва сами начинаютъ подгибаться и при-
топывать?»

Однако Юхиму было не до плясовыхъ напѣвовъ.
«Вострая Марья» не выходила у него изъ головы;
грусть, наполнявшая его сердце, просилась наружу,
излиться въ звукахъ, и скрипка показалась почему-то
ему неподходящимъ для этого инструментомъ. Онъ
сталъ бродить по болотамъ. пока не отыскалъ тамъ
подходящаго ствола ивы; изъ этого ствола на славу
вышла звонкая дудка,— и вотъ по тихимъ вечерамъ
стали разливаться изъ конюшни и плакать въ воз-
духѣ задушевные звуки: то усатый Юхимъ выпла-
кивалъ пин свою скорбь и свою любовь.

Чуткій ко всякому звуку, Петръ не могъ, разу-
мьется, не услышать этихъ музыкальныхъ упражне-
ній. Долгое время онъ не въ состояніи былъ оты-

176

скать ихъ виновника, понять ихъ причину; они
долетали къ нему въ спальню въ тихий часъ сумерокъ
и глубоко волновали въ немъ начинавшіе уже про-
буждаться музыкальные инстинкты; проснувшись
утромъ послѣ такой музыки, онъ, къ большому не-
доумѣнію своей матери, долго и настойчиво разспра-
шивалъ ее: «Что это было, что это вчера было такое?»
Между тѣмъ звуки продолжали раздаваться по-преж-
нему каждый вечеръ. Однажды Петръ не могъ долѣе
удеркаться; боскомъ всталъ онъ съ свой постельки
и ощупью направился на-встрѣчу зовущей его ме-
лодіи; она привела его въ конюшню. Съ этой минуты
между Юхимомъ и Петромъ завязалась странная
дружба, и вмѣстѣ съ тѣмъ началась для Петра но-
вая эра развитія.

Мы дошли теперь до одного изъ самыхъ глубокихъ
и самыхъ поэтичныхъ мѣстъ повѣсти, въ художе-
ственныхъ образахъ разрѣшающаго тайну искусства.
Пани Попельская стала ревновать Петра къ его
повому другу; но дудка была слишкомъ могуще-
ственной союзницей Юхима для того, чтобъ эту
дружбу можно было легко разорвать; пани Попель-
ская поняла, что она можетъ бороться съ Юхимомъ
только на томъ-же поприщѣ,—на поприщѣ музыки,—
и вотъ скоро въ помѣщичьихъ хоромахъ установился
выписанный изъ города дорогой роль, и между нимъ
и скромной ивовой дудкой завязалась борьба на жизнѣ
и на смерть. Пани Попельская вспомнила, что когда-
то, въ годы своего ученія, и она считалась не по-

177

слѣдней піанпсткой въ кіевскомъ пансіонѣ, гдѣ «нѣ-
мецкая дѣвица Клапсъ» въ продолженіе многихъ
летъ выламывала ея пальцы для приданія пмъ над-
лежащей бѣглости; старанія дѣвицы Клапсъ увѣн-
чалась успѣхомъ, и на публичномъ окзаменѣ Анна
Михайловна исполненной ею пьесой стяжала обпль-
цыя похвалы себѣ и своей учительницѣ. Казалось,
гдѣ было спорить бѣдной дудкѣ, скромно звучавшей
подъ закорузлыми, неуклюжими пальцами Юхима,
съ дорогимъ иностраннымъ инструментомъ и съ
выдресированною ловкостью рукъ ученицы дѣвицы
Клапсъ! Но на самомъ дѣлѣ оказалось пное: когда
съ клавишъ рояля сорвались въ первый разъ бѣг-
лые, рѣзвые, но мертвые и бездушные звуки ка-
кой-то музыкальной «штучки», переполненной техни-
ческими тонкостями и музыкальными хитросплете-
ніями,—Юхимъ, присутствовавшій при этомъ первомъ
опытѣ, только презрительно улыбнулся, а маленкій
Петръ былъ ошеломленъ, удивленъ, испуганъ,—но
не восхищенъ. Простое непосредственное чувство под-
сказало ему, что эти звуки — что-то не то, что въ
нихъ чего-то не хватаетъ и что это что-мо п есть
именно великая тайна искусства; а не хватало въ
нихъ немногаго на первый взглядъ: не хватало
души, не хватало рвущагося изъ сердца чувства?
Пани Попельская потерпѣла рѣшительное пораженіе,
а дудка надолго еще осталась побѣдительницей.

Итакъ, одна изъ принція, по которой побѣдилъ
Юхимъ, намъ извѣстна: изъ шести отверстій его

12

178

дудки вырывались согрѣтые неподдѣльнымъ чувствомъ звуки; но была тутъ и другая тайна: простая малороссійская дудка была сродни окружающей егъ природѣ; всѣ тихіе звуки вечера такъ нераздѣльно сливаллись съ ея звуками, что трудно было иногда отличить, гдѣ начинается музыка природы и гдѣ кончается гармонія, воспроизведенная человѣческимъ искусствомъ. (Съ тихими мелодіями Юхимовой дудки сливались и гудѣніе пролетающаго жука, и звонъ струп въ ручьѣ, и осторожный окликъ кулка, перелетающаго съ отмели на отмель надъ тихой, словно застывшей, рѣкой, а издали долетала и сплеталась со всѣмъ этимъ заунывная малороссійская пѣсня. Минорные переливы которой какъ нельзя болѣе гармонировали съ музыкой Юхима; однимъ словомъ, дудка его была въ Украинѣ—у себя на родинѣ, опралась на родную природу, на родныя пѣсни, на родныя преданія,—иначе говоря, искусство Юхима было искусствомъ народнымъ, если позволительно только примѣнить къ простымъ мелодіямъ дудки такой книжный терминъ. Народность и задушевность — вотъ тѣ два главные союзника, которые доставили побѣду Юхиму.

Та-же самая борьба между простой дудкой и формеіано наблюдается въ переносномъ смыслѣ и въ другихъ областяхъ искусства вообще, и въ поэзіи въ особенности. Возьмите, напр., хоть извѣстное стихотвореніе Жадовской: «Ты скоро меня позабудешь, но я не забуду тебя; ты въ жизни разлюбишь,

180

ющій изъ него нужные для задуманнаго эффекта ка-
ламбуры. Г. Андреевскій, конечно, не виноватъ въ
томъ, что французская поэзія, со времени образова-
нія въ ней школы такъ-называемыхъ «Парнасцевъ»,
ушла вся въ отдѣлку одной вѣшней формы, и что
направленіе это отразилось в на Франсуа Коппе,
изъ котораго сдѣланъ этотъ переводъ и который
наполѣе держится реальнаго направленія. Какъ пе-
реводчикъ г. Андреевскій блистательно выполнилъ
свою задачу; но все таки если романсъ Кадовской
мы можемъ сравнить съ простыми мелодіями Юхи-
мовой дудки, то эту пьеску несомнѣнно слѣдуетъ
признать однородной съ той бѣглой, хитросплетенной,
музыкальной «штучкой», которую такъ неудачно
разыграла въ первый разъ г-жа Попельская. Къ
сожалѣнію, это стремленіе къ вычурности, прикры-
вающее обыкновенно недостатокъ чувства, въ по-
слѣднее время все болѣе и болѣе захватываетъ п
нашу поэзію. Съ нѣкотораго времени даровптый г.
Фофановъ въ своихъ стихахъ «словечка въ простотѣ
не скажетъ, все съ ужимкой», воспѣвая то «Зевса,
спѣящаго на огненномъ тронѣ», то «усики свинцово-
съррой пыли (?)», которые «въ лучахъ зари рѣялл
и плыли, какъ блѣдный рой усталыхъ танцовщицъ».
Даже такой сравнительно крупный талантъ, какъ
г. Минскій, и тотъ не избѣжалъ этого явленія, а
между тѣмъ мнѣ памятны еще—да и всѣмъ, вѣро-
ятно, памятны—его «Бѣлыя ночи», въ которыхъ
были, напр., такія строки: «Къ тѣмъ пѣснямъ не

181

муза меня вдохновляла: что сердце терзало—рука написала; то пѣсни, что долго въ душевной тѣни таплъ я, покуда таить было мочи; то пѣсни, зачаталия — въ черные дни, рожденныя въ бѣлыя ночи». Какіе это прекрасные, полные простоты и искренности стихи!

У меня не достанетъ мѣста говорить тапль-же по-
дробно о всей повѣстѣ, какъ я дѣлалъ это до спхъ
поръ; она возбуждаетъ слишкомъ много чувствъ и
мыслей. И трудно удержаться, чтобы по поводу ихъ
не отклониться въ сторону. По-невольѣ поэтому мнѣ
приходится сжать мое изложеніе. Въ концѣ кон-
цовъ, дудкѣ стало не подъ силу бороться съ роя-
лемъ. Пани Попельская тоже поняла тайну Юхи-
мова успѣха; она стала работать, обращать внима-
ніе на внутреннее содержаніе своей игры и пако-
нецъ у самого Юхима вырвалось: «О то-жъ якъ
гарно! Бачь, яка вона штука»!

Запинтересовался новымъ инструментомъ и маль-
чикъ. И самъ началъ прикасаться иногда къ клави-
шамъ рояля. Но тутъ случилось нѣкоторое событіе.
котораго мы не можемъ пройти молчаніемъ. Петръ
любилъ уединеніе. Онъ бралъ съ собой дудку. Ухо-
дилъ куда-нибудь въ окрестности и тамъ игралъ или
дремалъ, откинувшись на траву и наслаждаясь теп-
лотой украпнскихъ лѣтнихъ вечеровъ. Мать обык-
новенно отдавала приказъ не нарушать его одино-
чества; но однажды, вблизи отъ себя, онъ услы-
шалъ чей-то голосъ, осмѣлившийся не признавать

182

власти его матери. «Уйдите», — говорилъ Петръ ма-
ленькой дѣвочкѣ съ золотистыми кудрями,— мама при-
казала, чтобъ сюда ко мнѣ не ходили».— «А моя
мама позволила мнѣ ходить надъ рѣкой», — отвѣчала
дѣвочка. Гнѣвъ овладѣлъ Петромъ; онъ приподнялся
и заговорилъ: «Уйдите, уйдите!» Неизвѣстно чѣмъ
кончилась-бы эта сцена, если-бы Петра не отозвалъ
юхимъ *).

На слѣдующій день онъ самъ окликнулъ дѣвочку.
Между дѣтьми завязался разговоръ. «Кто тебя вы-
училъ такъ хорошо играть на дудкѣ?» — «Юхимъ
выучилъ». — «Очень хорошо! Только... отчего ты
такой сердитый?» — «Я не сержусь на васъ». — «Ну,
такъ и я не сержусь... Давай играть вмѣстѣ»... — «Я
не умѣю играть съ вамъ». — «Не умѣешь играть?... По-
чему?»... — «Такъ». — «Нѣтъ, почему-же?» —
«Такъ», — отвѣтилъ онъ чуть слышно и еще болѣе по-
тупился. Знакомство продолжало скрѣпляться. Слѣпой
наконецъ почувствовалъ желаніе узнать, съ кѣмъ онъ
говорить, и употребилъ для этого единственный, до-
ступный ему, способъ: взявъ лѣвой рукой дѣвочку
за плечо, онъ ощупалъ ея волосы, потомъ вѣки и,
наконецъ, быстро пробѣжалъ пальцами по линцу,
изучая незнакомыя ему черты. Эвелина, не догадав-
шаяся, что мальчикъ слѣпъ, ужасно разсердилась на
Петра. «Чувство жгучей боли и обиды подступило
къ горлу мальчика и онъ заплакалъ». Эвелинѣ стало

*) Выписываю почти буквально изъ разсказа.

183

Скаль его. «Послушай», заговорила она, о чемъ ты
плачешь? Ты думаешь, что я нажалуюсь? Ну, не
плачь, я никому не скажу». Тутъ мы припуждены
сдѣлать еще одну большую выписку. Мы увѣрены,
что читатели не посѣтуютъ на насъ за нее и оцѣ-
нять по достоинству ту теплоту и тотъ талантъ, съ
которыми передалъ г. Королешко эту сцену — одну
изъ самыхъ трогательныхъ во всемъ разсказѣ:
«Слово участія и ласковый топъ вызвали въ маль-
чикѣ еще большую нервную вспы ку плача. Тогда
дѣвочка пристѣла около него на корточки и стала
успокоивать его по-немногу, гладя рукой его во-
лосы. Потомъ она, съ чисто-женской настойчивой
мягкостью, приподняла его голову и стала вытирать
платкомъ его заплаканные глаза, точно мать, кото-
рая успокоиваетъ огорченнаго ребенка.

— Ну, ну! — заговорила она шутливымъ тономъ
взрослой женщины: — Я давно не сердкусь. Я вилку,
ты жалѣешь, что напугалъ меня...

— Я не хотѣлъ напугать тебя, — отвѣтилъ онъ,
глубоко вздыхая, чтобы подавить нервные приступы.

— Ну, ну, хорошо! Я не сердкусь... Ты, вѣдь,
больше не будешь, — говорила она, приподняла его
съ земли и старалась усадить рядомъ съ собою.

Онъ повиновался. Теперь онъ сидѣлъ, какъ прежде,
лицомъ къ сторонѣ заката, и когда дѣвочка опять
взглянула на это лицо, освѣщенное красноватыми
лучами, оно опять показалось ей страннымъ. Въ
глазахъ мальчика еще стояли слезы, но глаза эти

184

были, по-прежнему, неподвижны; черты лица то и дѣло передергивались отъ приступовъ дѣтскаго плача, но вмѣстѣ съ тѣмъ въ нихъ виднѣлось не дѣтское, глубокое и тяжелое горе.

— Какой ты, право... странный,— сказала она съ задумчивымъ участіемъ.

— Я не странный:—отвѣтилъ мальчикъ съ як-лобною гримасой.—Нѣтъ, я не странный... Я... я—слѣпой!

— Слѣп-о-ой?—протянула она на-распѣвъ, и голосъ ея дрогнулъ, какъ будто это грустное слово, тихо пропзнесенное мальчикомъ, нанесло неизгладимый ударъ въ ея маленькое женственное сердце.

— Слѣп-о-ой?—повторила она еще болѣе дрогнув-шимъ голосомъ, и, какъ будто ища защиты отъ охватившаго всю ее неодолимаго чувства ялости, она вдругъ обвила шею мальчика руками и присло-нилась къ нему лицомъ.

Пораженная внезалностью печальнаго открытія, маленькая женщина не удержалась на высотѣ своей солидности и, превратившись вдругъ въ огорченнаго и безпомощнаго въ своемъ огорченіи ребенка, она, въ свою очередь, горько и неутѣшно заплакала.

Читатель, разумѣется, догадался, что знакомство Петра съ Эвелиной не оборвалось на этой встречѣ. ('ъ того момента, какъ она узнала, что Петръ слѣпъ, ей казалось, по выраженію г. Королепко, «что въ сердце ея воткнутъ пожъ, и что если-бы кто-нибудь попытался этотъ пожъ вынуть, т. е. разлучить ее

185

съ Петромъ, то оно-бы, это чуткое сердце, истекло кровью». Бульварный романистъ нагородилъ-бы при этомъ случаѣ всевозможныхъ ужасовъ. Онъ влюбилъ-бы Эвелину въ кого-нибудь другого, застаньлъ-бы Петра страдать отъ ревности, и такъ далѣе, и такъ далѣе. Но г. Короленко не охотникъ до дешевыхъ эффектовъ и шаблоннаго драматизма; онъ глубоко понялъ, что положеніе его героя достаточно трагично и безъ этихъ измышленій и, не смотря на то, что съ совершеннолѣтіемъ Петра, въ усадьбу Попельскихъ хлынула новая жизнь и что ее стала посвящать молодежь (выдумка дяди Максима, желавшаго испытать этимъ средствомъ силу привязанности Эвеллины), молодая дѣвушка безъ всякихъ препятствій дѣлается женою Петра; объясняетъ она ему объ этомъ въ высшей степени просто: когда однажды слѣпой загрустилъ и ушелъ изъ веселой комнаты въ темную аллею, она послѣдовала за нимъ, утѣшила его, какъ могла, и въ заключеніе сказала ему: «Полно, не горюй, что ты безполезенъ,—вѣдь вотъ дядя Максимъ воевалъ, какъ могъ, и теперь живетъ, какъ можетъ. Ну, и мы»?—«Ты говоришь мы,—спросилъ слѣпой,—почему?»—«Потому что... ну, да, потому что вѣдь ты на мнѣ женишься и, значитъ, наша жизнь будетъ одинакова»—«Я? на тебѣ?.. Значитъ... ты за меня... за-мужъ?»—«Ну да, ну да, конечно»,—отвѣтила она въ торопливомъ волненіи,— «какой-же ты глупый! Неужели тебя никогда не при-

186

ходило это въ голову? — Вѣдь это-же такъ просто:
на комъ-же тебя жениться, какъ не на ми?»...

Вотъ и все, читатель. У автора эта сцена немно-
гимъ распространенѣе, чѣмъ я привелъ ее и, не
смотря на эту свою краткость, когда вы читаете
ее въ общей связи разсказа, она вызываетъ у васъ
невольныя слезы. Надо отдать справедливость г-ну
Короленко, — онъ умѣетъ рисовать дѣйствительно
поэтическія картины.

Необходимость заставляетъ насъ досказать конецъ
этюда г. Короленко въ двухъ словахъ. Юноша Петръ
сталъ серьезно учиться музыкѣ по приспособленнымъ
для слѣпыхъ рельефнымъ нотамъ. Однажды онъ
взволновалъ весь домашній кружокъ мастерскимъ
исполненіемъ одной пьесы. Но Петръ все-же про-
должалъ считать себя самымъ несчастнымъ въ мірѣ
человѣкомъ. Выше я уже говорилъ, какимъ обра-
зомъ излѣчилъ его отъ этого чувства дядя Максимъ:
онъ свелъ его на ярмарку и далъ ему возможность
услышать пѣніе слѣпыхъ нищихъ. И вотъ, нѣсколько
лѣтъ спустя, въ Кіевѣ, въ контрактовомъ залѣ, со-
бралась однажды многолюдная толпа. Въ этотъ ве-
черъ давалъ концертъ слѣпой музыкантъ. Успѣхъ
былъ громадный. Рояль жилъ подъ его пальцами,
и вдругъ на немъ прозвучалъ какой-то вопль: —
«вырвался, прозвенѣлъ и замеръ». Вотъ онъ по-
вторился опять. Максимъ узналъ ее, горькую пѣсню
слѣпыхъ. «Подайте сліпеннымъ, ради Христа». Зала
прогнула, будто надъ ней разлился ударъ...

187

Повѣсть заканчивается слѣдующими прекрасными строками: «Старый ветеранъ (Максимъ) опустилъ голову и думалъ: «Да онъ прозрѣлъ»... На мѣстѣ слѣпаго и неутомимаго эгопистческаго страданія онъ носитъ въ душѣ чужое горе, онъ его чувствуетъ, видитъ... И въ его рукахъ великая сила!...

И старый солдатъ все ниже опускалъ голову. Онъ сдѣлалъ свое дѣло, онъ не даромъ прожилъ на свѣтѣ; ему говорили объ этомъ, полные силы, властные звуки, стоявшіе въ залѣ, царившіе надъ толбой»!...

ЗАМѣТКИ ПО ТЕОРИИ ПОЭЗИИ.

Смѣлое предсказаніе покойнаго Писарева, по-
видимому, не оправдывается: не только никому не
приходитъ на мысль сажать «послѣдняго» поэта въ
банку со спиртомъ и выставлять его въ музеѣ,
какъ нѣчто уродливое, рѣдкое и анормальное, но
наоборотъ,—русская поэзія въ послѣдніе дни замѣтно
поднимаетъ изъ праха свою голову. Сборники стпхо-
твореній выходятъ одинъ за другимъ, на книжномъ
рынкѣ на нихъ есть несомнѣнный спросъ. Въ
обществѣ о нихъ говорятъ, журнальные рецензенты
по поводу ихъ ломаютъ перья, выдвигая изъ среды
дебютантовъ болѣе талантливыхъ и освѣщая передъ
читающей публикой характерныя стороны ихъ даро-
ваній. Такимъ образомъ недавній еще вопросъ о
томъ, имѣетъ-ли поэзія право на существованіе,
рѣшился безъ критическихъ дебатовъ, какъ-то
нечаянно, самъ собой: существуетъ,— значитъ, имѣетъ
и право существовать. И читателю, и критикѣ при-
ходится въ данномъ случаѣ не мудрствовать
лукаво, а просто признать фактъ, стоящій передъ

189

глазами, и проническія строки. Лермонтова «смѣшно-жъ
терять для звучныхъ строфъ златое время,—въ
нашемъ вѣкѣ зрѣломъ, извѣстно вамъ, всѣ заняты
мы дѣломъ»,—потеряли теперь свою соль. Русскій
читатель, выростая и развиваясь, сбросилъ съ себя
обаяніе остроумной, бойкой, мѣткой, но односторонней
критики Писарева и пересталъ бояться, чтобы кто-
нибудь не засталъ его нечаянно за чтеніемъ стиховъ.
Поэзія получила несомнѣнное право гражданства въ
нашей литературѣ и цитатами изъ поэтовъ, какъ п
въ доброе старое время, мы подкрѣпляемъ житей-
скую и литературную нашу рѣчь.

Что-же такое, на самомъ дѣлѣ, она, эта поэзія?
Какова ея сфера, въ чемъ ея задачи? Какіе шаги
сдѣлала она впередъ съ тѣхъ поръ, какъ замолкли
голоса. Лермонтова и Пушкина и вмѣстѣ съ ними—
поучающій и анализирующій голосъ ихъ коммен-
татора, Бѣлинскаго? Да не покажутся читателю
праздными эти вопросы; немногіе даже изъ любителей
стиховъ могли-бы на нихъ отвѣчать. Одному нра-
вится музыкальность стиха любимаго поэта, другому
образность, третьему задушевность,— но все это
черты частныя, мелкія; точнаго критерія нѣтъ ни
у кого, и многіе изъ читателей не рѣшатся вы-
сказать свое мнѣніе о стихотвореніи, пока не взгля-
нутъ на его подпись: Богъ его знаетъ, можетъ быть,
оно и хорошо, а можетъ быть и дурно. За то какъ
смѣло высказывается такой судья, увидя, что стихо-
твореніе принадлежить «извѣстности». — «А, N. N!..

190

Талантливый человек!.. Его Х. похвалил въ своем
фельетонѣ»... Вотъ и вся мотивировка,— какъ будто
поэзія есть что-то темное, неясное, неточное и
случайное! Между тѣмъ и у поэзіи есть свои
опредѣленные законы, зная которые, каждый можетъ
самостоятельно судить о поэтическомъ произведеніи,
если только онъ не лишенъ вовсе дара понимать
поэзію. Но прежде, чѣмъ перейти къ нимъ, нужно
совершенно опредѣленно умѣть отвѣтить на вопросъ,—
что такое поэзія,— какъ какъ ея законы сами собой
вытекаютъ изъ этого отвѣта.

Понимашіе искусства вообще есть особый даръ,
особый талантъ. Можно сказать, что между поэтомъ
и человѣкомъ, понимающимъ поэзію, та разница,
что у перваго больше таланта, чѣмъ у втораго,
но что у обоихъ этотъ талантъ есть. Даръ этотъ обу-
словливается особенностями организаціи и степенью
воспріимчивости лица, хотя въ своемъ зачаточномъ
состояніи онъ находится у каждого. Въ студіи
любителя скульптуры мнѣ пришлось наблюдать однажды
молодую крестьянскую дѣвушку, послужившую ему
случайной моделью. Оправившись отъ смущенія и
разговорившись, она никакъ не могла понять, на
что художнику понадобилась большая глиняная кукла,
надъ которой онъ такъ старательно и вдумчиво
работалъ. Ее удивляли и смѣшали его горячность.
нетерпѣніе, вспышки художническаго отчаянія и
творческаго восторга. Очевидно, она чувствовала
себя такъ-же, какъ почувствовалъ-бы каждый изъ

191

пасъ, вдругъ увидя, что его знакомый, считающийся
всѣми за дѣльнаго и серьезнаго человѣка, увле-
кается пусканіем мыльныхъ пузырей. Попади та-же
самая дѣвушка въ другія условія жизніп—и даръ
пониманія искусства могъ-бы у нея развиться. Въ
средѣ интеллигентной даръ этотъ развитъ въ большей
степени,—но и въ ней не рѣдкость люди, для кото-
рыхъ искусство или какая-нибудь его отрасль—
каменный идолъ, въ капищѣ котораго слѣпцы при-
носятъ нелѣпыя жертвы, когда рядомъ широко и
свѣтло открыта дверь въ храмъ другаго истиннаго
бога—науки и знанія. Рѣдко, очень рѣдко вы-
дается натура, которой доступны всѣ роды искусства:
одинъ не понимаетъ музыки, другой, стоя передъ
картиной, никакъ не можетъ увидѣть въ ней
живущую и дышащую природу, и его глазъ раз-
личаетъ только ткань полотна, да разноцвѣтные мазки
красокъ; для третьяго непонятно, зачѣмъ понадобилось
поэту изломать на ровныя строки человѣческую рѣчь
и заострить каждую строку пѣвучей рифмой. Бѣлинскій,
человѣкъ съ несомнѣнно-развитымъ эстетическимъ
чувствомъ, былъ совершенно равнодушенъ къ музыкѣ.
За то богатая натура Лермонтова отзывалась на
всѣ роды искусства. Къ сожалѣнію, люди, не оби-
кающиеся на природу за то, что она лишила ихъ
какого-нибудь выдающего по силѣ таланта, не хотятъ
обыкновенно добросовѣстно сознаться, что они лишены
дара пониманія искусства, не признаютъ въ этомъ от-
ношеніи власти природы. Чаще всего они поступаютъ,

192

какъ Ломоносовъ, сказавшій, что его нельзя отста-
вить отъ академіи, а можно только ' академію от-
ставить отъ него. Они, такъ сказать, «отставляютъ
отъ себя искусство», — не признаютъ его вовсе, или
толкуютъ о немъ вкривь и вкось. Послѣ днее свой-
ство нерѣ дко можно встрѣ тить даже и у присяж-
ныхъ цѣ нителей и судей. Вотъ причина, почему
толки о художественныхъ произведеніяхъ обык-
новенно такъ разнорѣ чпвы. Нельзя спорить противъ
того, что а+Ь=а+Ь, но можно назвать Пушкпна без-
дарнымъ и Болеслава Маркевича — геніемъ

Итакъ, пониманіе искусства есть низшая степень
художественнаго таланта. А такъ какъ присутствіе
или отсутствіе у человѣ ка таланта обусловливается
естественными, физіологическими причинами, то слѣ-
довательно и даръ понимать искусство есть даръ
естественный, физіологическій. Отсюда и законы
искусства должны быть не произвольными, не вы-
думанными критикомъ или художникомъ, а есте-
ственными, природными. Пояснимъ это примѣромъ:
Мы удовлетворяемъ свой аппетитъ не всѣмъ, что
попадется намъ подъ-руку, а тѣмъ, что питательно.
Никому, напр., не приходить въ голову грызть орѣ-
ховую скорлупу или глотать камень, растертый въ
порошокъ. Самый вкусъ человѣ ка обусловливается
именно этимъ физіологическимъ требованіемъ пита-
тельнаго. Такъ и потребность эстетическихъ впе-
чатлѣній, которую можно бы назвать духовнымъ го-
людомъ, обусловливается закономъ духовной пита-

193

тельности,—закономъ, слѣдовательно, не выдуман-
нымъ, а естественнымъ. Насъ спросять: Какъ-же
въ такомъ случае искусство можетъ прогрессировать
и развиваться? Естественные законы, законы при-
роды, постоянны. Но вѣдь предки наши находили-
же возможнымъ удовлетворять свой аппетитъ сы-
рымъ мясомъ, а мы считаемъ нужнымъ его жарить
и приправлять! Изъ этого не слѣдуетъ, чтобы из-
мѣнилась сущность закона питанія,— по-прежнему
человѣкъ выбираетъ себя въ пищу вещества болѣе
питательныя;—измѣнился только самый организмъ
человѣка, его требованія, а законъ остался тѣмъ-же.
Такъ и нравственный организмъ человѣка мѣняется
съ каждымъ поколѣніемъ, а слѣдовательно мѣняются
и формы искусства. Остается неизмѣннымъ только
тотъ законъ, что искусство должно отвѣчать потреб-
ностямъ этого организма.

Область поэзіи—область чувства. Основной есте-
ственный законъ ея состоитъ въ томъ, что она
должна выражать и будить въ человѣе свойствен-
ныя его натурѣ чувства.

Откуда мы взяли это? Какія соображенія дали намъ право поставить этотъ законъ? Для того, чтобы меня поняли, я долженъ въ одномъ условиться съ читателемъ: въ моемъ лицѣ ему придется признать человѣка, не лишеннаго способности понимать поэзію.

Законъ нашъ мы вывели такъ, какъ выводятся
всѣ законы природы,—изъ нея самой. Этимъ именно

13

194

свойствомъ и отмечается естественный законъ отъ
закона выдуманнаго, произвольнаго. Вообразите себѣ
чудака, который повѣсилъ бы въ своей прихожей
мѣховую шубу и требовалъ бы отъ каждого вхо-
дящаго съ улицы въ его домъ, чтобъ онъ надѣвалъ
эту шубу! Тутъ законъ произвольный обуслов.ш-
валъ бы извѣстное дѣйствіе. Законъ природы тре-
буетъ другаго: входя въ тепло, человѣкъ снимаетъ
съ себя лишнюю, грѣющую одежду. Въ этомъ раз-
ница между двумя законами: въ первомъ случаѣ
функция вытекаетъ, какъ слѣдствіе закона, во вто-
ромъ—законъ вытекаетъ изъ функции. Такъ какъ
мы уже установили, что законы искусства есте-
ственны, — они тоже должны вытекать изъ функций
таланта, т. е. художественныхъ произведеній. До-
вольно пеленокъ и рамокъ, произвольно сдерживав-
шихъ ростъ искусства! Зрителю все равно, соблю-
дено-ли въ драмѣ условіе трехъ единствъ, или нѣтъ.
Если драма отвѣчаетъ своимъ естественнымъ зако-
намъ, опа и безъ соблюденія единствъ хороша. Чи-
тетелю все равно, есть-ли въ данномъ разсужденіи
вступленіе, пропозиція и конклюзія, какъ требовала
этого риторика. Если разсужденіе логично,— оно во
всякомъ случаѣ хорошо. Мы имѣли право вывести
нашъ основной законъ поэзіи потому, что онъ не-
избѣжно вытекаетъ изъ анализа произведеній, при-
знанныхъ нами за поэтическія. Вся наша работа въ
данномъ случаѣ сводилась къ обобщенію полученныхъ
изъ анализа данныхъ,— обыкновенный путь, кото-

195

рымъ слагаются естественные законы. Теперь по-
знакомимся съ ходомъ этой работы.

Еслибы я предложилъ на выборъ читателю два
слова: «садъ» и «огородъ» и спросилъ его, ко-
торое изъ нихъ поэтичнѣе,—я думаю, отвѣтъ былъ бы
несомнѣненъ и опредѣлененъ. Считаю нужнымъ ого-
вориться—я имѣю въ виду обыкновеннаго читателя,
простодушно говорящаго, чтō онъ думаетъ, а не того
проницательнаго читателя, съ которымъ нѣкогда такъ
упорно воевалъ извѣстный труженикъ русской мысли.
Проницательный читатель непремѣнно придрался бы
ко мнѣ, сталъ хитрить, доказывать, что это зави-
ситъ отъ того, каковъ садъ и каковъ огородъ, од-
нимъ словомъ, онъ блистательно доказалъ бы мнѣ и
свой умъ, и свое критическое отношеніе ко мнѣ.
Простодушный читатель вѣрно согласился бы со
мной и въ томъ, что понятія «лунный свѣтъ» и «со-
ловьиная пѣсня»—понятія поэтическія. Что общаго
во всѣхъ этихъ трехъ понятіяхъ? Всѣ они говорятъ
чувству человека. Не правда-ли, что при словѣ «садъ»
вамъ вспомнился пзвѣстный, знакомый вамъ садъ, и
цвѣты, и ароматъ, и шорохъ листьевъ, и воспоми-
наніе это затронуло въ васъ чувство красоты? При-
мѣните тотъ же приемъ къ слову «огородъ,—ваше
чувство останется безотвѣтнымъ. Итакъ, есть поня-
тія, которые сами по себѣ могутъ быть названы
поэтичным, —это такія понятія, которые говорятъ
нашему чувству. Разъ установивъ это, мы поймемъ,
почему такъ высоко цѣнится стихъ Пушкина «мо-

*

196

розной пылью серебрился его бобровый воротникъ».
Критика, приводя этотъ стихъ, указывала на способность Пушкина поэтизировать предметы, по сущности своей совершенно непоэтичные. Осыпавъ этотъ воротникъ морозной пылью,—серебряной на темномъ мѣхѣ,—Пушкинъ заставилъ его говорить чувству красоты; эта способность затронуть чувство и подразумевалась инстинктивно критикой подъ словомъ «опоэтизированіе».

Перейдемъ теперь отъ отдѣльныхъ понятій къ связнымъ мыслямъ. Я напомню читателямъ двѣ строки изъ извѣстнаго посланія. Ломоносова къ Шувалову:

> Не право о стеклѣ тѣ думаютъ, Шуваловъ,
> Которые стекло чтутъ ниже минераловъ.

Съ точки зрѣнія техники, эти двѣ строки без-
упречны; размѣръ опредѣленный, скандирующій,
рифма рѣдкая и богатая,—и въ то же время въ нихъ
нѣтъ ни искры поэзіи, хотя, можетъ быть, мысль,
выраженная ими, и вполне справедлива. Рядомъ съ
ними я поставлю двѣ строки изъ Лермонтова:

> Нечально я гляжу на наше поколѣнье:
> Его грядущее иль пусто, иль темно.

Каждому ясно, что мысль Ломоносовскихъ стиховъ
совершенно чужда области чувства, тогда какъ стихи
Лермонтова служатъ выраженіемъ его. Приведу еще
примѣръ прозаическихъ стиховъ, заимствованный,
если не ошибаюсь, у Н. Курочкина:

197

Да и прожить иногда затруднительно
Литературнымъ трудомъ.

Къ этимъ двумъ строкамъ можно вполне прило-
жить все, чтò мы сказали о Ломоносовскомъ дву-
стишьи. Какъ на пискусственный образчикъ такого
прозанзма, можно указать на извѣстную пародію
Добролюбова (Конрада.Лиліеншвагера), начинающуюся
словами:

Сто сорокъ семь рублей и двадцать трп копьёйки, —
Вотъ мѣсячный окладъ Семена Кузьмича.

Въ русской поэзии не мало примѣровъ такихъ
поэтовъ-прозанковъ. Большая часть стихотвореній
Розенгейма, значительная доля юмористическихъ и
публицистическихъ произведеній Некрасова, нѣ-
 сколько пьесъ Полоцскаго относятся къ этой обла-
сти. Въ особенности грозить опасность впасть въ
прозу поэтамъ, воспѣвающимъ такъ называемую
гражданскую скорбь: они должны обладать въ зна-
чительной степени художественнымъ чувствомъ,
чтобы не переступить границы, отдѣллующей поэзію
отъ публицистики.

Намъ не разъ приходилось слышать отъ иѣкото-
рыхъ изъ современныхъ поэтовъ, что поэма—нѣ-
 сколько дѣланный и неудобный родъ творчества. И
дѣйствительно, мало быть поэтомъ, чтобы написать
поэму, надо для этого быть техникомъ, версиFI-
каторомъ, виртуозомъ. (Вязный и сложный раз-
сказъ требуетъ отъ поэта огромной гибкости стиха,
требуетъ именно способности «поэтизировать» раз-

198

ныя неизбѣжныя подробности, ничего не говорящія
нашему чувству, а поэтому прозапчныя. Какъ, на-
примѣръ, описать костюмъ героя? Мастера поэзіи
обыкновенно поступаютъ такимъ образомъ: они не
перечисляютъ части одежды, а говорятъ о впечат-
тѣніи, производимомъ этимъ костюмомъ на чувство-
окружающихъ. Возьмемъ напр., хотя-бы извѣстное
стихотвореніе «Грѣшница» графа А.К. Толстаго. Опи-
сывая наружность своей Грѣшницы и ея костюмъ,
онъ говоритъ:

В кругъ стана падая широко
Сквозныя ткани дразнять око,
Съ нагаго спущены плеча...
Ея и серьги, и запястья
Звеня, къ утпхамъ сладострастья,
Къ восторгамъ пламеннымъ зовутъ.

Поэтъ обращаетъ здѣсь вниманіе читателя не на
то, что на ней былъ надѣтъ какой-то сквозной
костюмъ, а на то, что костюмъ этотъ дразнилъ око.
Онъ це говоритъ: въ уши она вдѣла серьги и на
руки надѣла запястья; онъ указываетъ на то, что
эти серьги и запястья, звеня, говорили что-то чув-
ству любви, звали къ пламеннымъ восторгамъ. Выше-
приведенные два стиха: «да и прожить иногда за-
труднительно литературнымъ трудомъ» несомнѣнно
выражаютъ мысль справедливую,—можетъ быть, къ
сожалѣнію, слишкомъ справедливую,—но мысль эта
ничего не говоритъ чувству и сама по себѣ не слу-
зокить выраженіемъ какого-либо горячаго, страст-
наго чувства.

199

Смотря на законы поэзии, какъ на законы естественные, мы получаемъ возможность легче разобраться въ въ другихъ вопросахъ, касающихся поэтическаго творчества. Однимъ изъ такихъ вопросовъ является вопросъ о тенденціозности, до сихъ поръ не рѣшеный критикой. Присматриваясь късовременнымъ поэтическимъ произведеніямъ и у насъ, въ западной литературѣ, мы увидимъ въ нихъ два, рѣзко обозначенныя, теченія: одна группа поэтовъ исповѣдуетъ принципъ «искусства для искусства»; другая требуетъ отъ поэтовъ служенія злобѣ дня, служенія идеѣ добра и правды, насущнымъ нуждамъ и пульсу минуты. Кто правъ и кто виноватъ? Какой родъ творчества долженъ быть признанъ вѣрнымъ и какой искусственнымъ? Мнѣ кажется, объ группы правы и объ виноваты. Теорія искусства для искусства говорить, что поэзія сама въ себѣ заключаетъ свою цѣль и не должна стремиться быть утилітарной.

Сторонники этого направленія — группа такъ называемыхъ «парнасцевъ» у французовъ и наши русские парнасцы, Фетъ, Майковъ, Полонскій, — служатъ главнымъ образомъ чувству красоты. Вся такъ называемыя антологія держится на этомъ чувствѣ.

Чувство красоты есть несомнѣнно элементъ поэтическій, и съ этой точки зрения группа права. Степень дарованія ея представителей, степень творческой сплы и производительности ихъ обусловливаютъ степень поэтической цѣнности ихъ произведеній.

Извѣстное стихотвореніе Майкова «Долго ночью

200

вчера я уснуть не могла», не менѣе извѣстная пьеса Полонскаго «Пришли и стали тѣни почи», и даже осмѣянная нѣкогда Фетовская пьеса «Шопоть, робкое дыханье»—пропизденія несомнѣнно поэтическія, и по своей цѣнности занessaютъ не послѣднее мѣсто среди произведеній русскихъ поэтовъ. Но не менѣе поэтическая вещь и Некрасовская «Саша» или его-же «Рыцарь на часъ». Разница между произведеніями поэтовъ первой группы и произведеніями Некрасова только та, что Некрасовъ шире взглянулъ на поэзію, что онъ не ограничилъ ея рамками чувства красоты. а заставилъ ее служить, кромѣ того, и другимъ, высшимъ чувствамъ человѣческой природы, чувству добра. истины и справедливости. Такимъ образомъ Некрасовъ въ элементахъ своей поэзіи является шире, чѣмъ гг. Фетъ и Майковъ, хотя по степени таланта г. Майковъ, напр., ему не уступаетъ. Впрочемъ все, чтò мы говоримъ о послѣднемъ, относится только къ Майкову стараго времени; современный намъ Майковъ толкѣ зараженъ тенденціей; къ сожалѣнію, тенденція эта не можетъ быть спимпатична большинству мыслящаго русскаго общества.

Итакъ поэты, проповѣдующіе искусство для искусства, напрасно думаютъ, что школа ихъ противоположна другой, тенденціозной школѣ: она является просто одною изъ ея составныхъ частей, служа только чувству красоты, тогда какъ вторая служитъ и чувствамъ справедливости, добра и истины. Не трудно видѣть, которой изъ этихъ двухъ группъ принадле-

201

жптъ будущность. Тенденціозность есть послѣднее мирное завоеваніе, сдѣланное искусствомъ, есть пока послѣднее его слово. А искусство, сдѣлавъ такое завоеваніе, не отступаетъ назадъ, если только оно не противорѣчить его естественному закону. Очевидно. что недалеко время, когда поэзія тенденціозная поглотитъ поэзію чистую, какъ цѣлое свою часть, какъ океанъ поглощаетъ разбившуюся объ утесъ свою-же волну.

ПОЭТЫ И КРИТИКА.

I.

Статья о поэзии въ передовом углу газеты—явленіе необычайное. Можно чтò угодно выдвигать на первый планъ, говорить о какой угодно «злобѣ течущаго дня»—объ опереткѣ, о кабакахъ,—можно избрать сюжетомъ статьи какое-нибудь грязное преступленіе и по поводу его излить въ страстной рѣчи свое гражданское негодованіе, можно, наконецъ, за неимѣніемъ подходящихъ сюжетовъ для бесѣды съ читателями, пуститься въ иностранную политику и, глубокомысленно пережевывая давно избитыя истины, трактовать хотя бы о шишкѣ на носу алакирскаго дея, особенно если это вліяетъ на распожженіе духа дея п. слѣдовательно, можетъ сопровождаться какими-либо «политическими осложненіями» и т. д.; —по ставить во главу статью, посвященную «вопросу» о поэзіи (громѣ «вопросовъ» пынѣ ничего не встрѣчается)—это уже прямое нарушеніе всѣхъ требованій газетной моды. Мы.

203

впрочемъ, и ранѣе не шли по протореннойой дорогѣ господствующихъ теперь «направленій», и даже сдѣлали нѣсколько шаговъ, не совсѣмъ согласныхъ съ требованіями газетныхъ церемоніймейстеровъ, такъ что совершить новое нарушеніе условныхъ приличій намъ уже не такъ страшно... Мы не думаемъ, чтобы поэзія имѣла меньшее жизненное практическое значеніе и воспитательное вліяніе, чѣмъ иныя изъ празднословныхъ затѣй политиканствующаго ума. И какъ ни третировали поэзію въ послѣднее время, въ публикѣ вновь пробуждается сочувствіе къ гонимой подругѣ Аполлона, и начинаютъ уже появляться горячіе протесты во имя ся. Достаточно вспомнить незвѣстное письмо «друга поэзіи», попавшее на зубокъ г. Буренина, и недавнюю горячую замѣтку въ «Новостяхъ» незвѣстнаго автора по поводу смерти Омулевскаго. Все это, повидимому, свидѣтельствуетъ, что и для поэзіи настаютъ лучшіе дни. Давно пора!

Хотя и прошло то время, когда сапоги, даже и нечищенные, предпочитали Шекспиру, тѣмъ не менѣе и доселѣ положеніе обѣдной музы поэзіи въ ряду другихъ ея сестеръ крайне неказисто. Критика,—даже жалкая, современная критика,—посматриваетъ на поэзію полупрезрительно, съ высоты своего вершковаго величія. Возьмите, напр., отдѣлъ новыхъ книгъ любаго толстаго современнаго журнала: пока рецензентъ разбираетъ философское или научное произведеніе, онъ выражается весьма тор-

204

жественно, серьезнымъ, «высокимъ штилемъ»; о
романѣ п повѣсти, въ зависимости отъ ихъ содер-
жанія, пишется или «среднимъ», или «низкимъ шти-
лемъ»; что же касается до стихотвореній—ихъ не-
пзбѣжнымъ удѣломъ является одинъ только «низкій
штиль». У рецензента сразу прибываетъ и увѣрен-
ности, и развязности, и игривости, такъ какъ онъ
отлично знаетъ, что въ наше время написать кри-
тическую статью о поэтическомъ произведеніи—вещь
весьма нехитрая: въ началѣ необходимо коротенькое
вступленіе, въ которомъ обыкновенно проводится
та справедливая мысль, что «наше время» бѣдно
поэтическими талантами; затѣмъ слѣдуетъ самый
разборъ по одному изъ слѣдующихъ двухъ шабло-
новъ: критикъ пишетъ: «Принимая во внимание эту
бѣдность, нельзя пройти молчаніемъ недурные
«стишки» господина такого-то (мя рекъ); міро-
созерцаніе поэта грустное (грустное — это неиз-
бѣжно), ему нечуждо чувство гражданской скорбі
(выписка)... Какъ видитъ читатель, стихотворенію
этому нельзя отказать въ извѣстной долѣ «теплоты
п силы». Затѣмъ еще два, три образчика стиховъ—
и статейка оканчивается замѣчаніемъ, смыслъ ко-
тораго клонится къ тому, что теперь, когда стихо-
творная рѣчь достигла значителеной степени выра-
ботки, писать стихотворенія—мудрость небольшая.
Все это бываетъ написано обыкновенно такимъ не-
брежнымъ тономъ, что похвала чуть-чуть не оказы-
вается на самомъ дѣлѣ грубой бранью. Второй ша-

205

блонъ также несложень: Вступленіе въ немъ то же,
что и въ первомъ; затѣмъ сообщается, что такой-то
(опять имя рекъ) выпустилъ свой сборникъ, пред-
ставляющій собой верхъ курьеза. За обращикъ раз-
бора берется почтовый ящикъ зубоскальствующихъ
журналовъ, и все заканчивается тою же замѣткой о
выработанности въ наше время стиха, но съ уко-
ромъ, примѣненнымъ къ погрѣшностямъ автора. Не
смотря на діаметрально противоположный смыслъ
обѣхъ замѣтокъ, на авторовъ онъ производятъ оди-
наковое впечатлѣніе: они чувствуютъ себя въ поло-
женіи взрослаго, серьезнаго человѣка, котораго его
камердинеръ засталъ за пусканіемъ мыльныхъ пу-
зырей, и разница между ними только та, что одинъ
изъ нихъ пускаетъ эти пузыри удачно, а другой—
нѣтъ.

Прежде чѣмъ разобрать, насколько такого рода
критика удовлетворяетъ своему назначенію, остано-
вимся на одномъ ея излюбленномъ положеніи, на
фразѣ: «Время наше бѣдно поэтническими талантами».
Не странно- ли, чуть не ежедневно печатно уста-
навливая фактъ нашей бѣдности на такого рода
таланты, ограничиваться по этому поводу од-
ними только казенными изъявленіями сожалѣнія, да
платоническими вздохами, не утруждая себя непз-
бѣжнымъ вопросомъ: «Да гдѣ же причина этой бѣд-
ности, гдѣ ея корень? Или, можетъ быть, поэзія и
стихотворный складъ рѣчи—принадлежность только
дѣтства человѣчества, какъ игрушки—принадлеж-

206

МОСТЬ ДЁТСТВА ОТДЁЛЬНАГО ЛИЦА, И ТЕПЕРЬ, КОГДА
МЫСЛЬ И СОЗНАНИЕ ОСВОБОДИЛИ НАСЪ ОТЪ СТАРЫХЪ НЕ-
ЛЕНОКЪ, —ИСКУССТВО ДОЛЖНО СОВЕРШЕННО СТУШЕВАЕСЬ,
УСТУПАЯ МЁСТО ДРУГИМЪ, БОЛЬЕ Современнымъ, ЭЛЕ-
МЕНТАМЪ общественной жизни? Но какъ въ такомъ
случаѣ объяснить Пушкинское торжество и другія
подобныя же событія: юбилей Куковскаго и похо-
ропы Некрасова—у насъ, въ Россіи, юбилей Вик-
тора Гюго—во Франціи, Шиллера—въ Германіи, и
т. п.? Да и можетъ-ли поэзія, если она и на са-
момъ дѣлѣ жрица добра, истины и красоты, отжить
свой вѣкъ, пока человѣческій идеалъ по-старому сла-
гается изъ этихъ трехъ элементовъ?» По країнему на-
шему разумѣнію—нѣтъ, и мы глубоко убѣждены, что,
не смотря на всѣ зловѣщія предсказанія въ этомъ родѣ,
ей суждено еще долго вызывать отsonъ въ чело-
вѣческомъ сердцѣ, составляя источникъ одного изъ
самыхъ высокихъ его наслажденій. Широко пони-
мая слово «поэзія», мы не можемъ также согла-
ситься и съ тѣмъ предположеніемъ, что настоящій
историческій моментъ, переживаемый цивилизован-
нымъ міромъ, настолько остръ и важнѣ въ его раз-
витіи, что на время оттѣняетъ интересы искусства
на второй планъ. Въ развитіи человѣчества всѣ мо-
менты одинаково важны, или какутся таковыми для
современниковъ,—это во-первыхъ; —а, во-вторыхъ,
поэзія—если только она, по произволу поста, не
ограничена отжившей теоріей искусства для искус-
ства,—сама является и однимъ изъ элементовъ этого

207

общаго развитія, и служительницей современныхъ ей
интересовъ. Трудно также допустить, что въ наше
время просто «неурожай» на поэтовъ въ физіологи-
ческомъ, если можно такъ выразиться, смыслъ
этого слова, т. е. неурожай на людей, обладающихъ
той особенной чуткой и нервной организаціей, ко-
торая, въ соединеніи съ разными другими условіями,
дѣлаетъ человѣка поэтомъ. Допустить это трудно
потому, что жалобы на бѣдность раздаются въ на-
шей литературѣ чуть-ли не со временъ Пушкина.
тогда какъ и послѣ него мы считаемъ у себя много
талантливыхъ поэтовъ. Остается, такимъ образомъ,
преднолагать, что люди съ большимъ или меньшимъ
дарованіемъ и теперь встрѣчаются между нами, но
дѣятельность ихъ или проходитъ незамѣченной, или
они сами не достигаютъ кульминаціоннаго пункта
своего развитія. Разъ установивъ этотъ фактъ, мы,
не обинуясь, всецѣло обвиняемъ въ немъ современ-
ную поэтическую критику, и если она имѣла право
упрекнуть наше время въ бѣдности поэтическими
талантами, то поэзія, по нашему мнѣнію, имѣетъ
двое бѣльшее право упрекнуть ее въ бѣдности
критическими дарованіями.

Задача критики можетъ быть разсматриваема съ
двухъ точекъ зрѣнія,—по отношенію къ обществу,
и по отношенію къ автору разбираемаго произведе-
нія. По отношенію къ обществу, критикъ долженъ
чутко уловить каждое, мало-мальски выдающееся,
литературное явленіе, подчеркнуть читателю его до-

208

стопнство, указать на его недостатки, и такимъ
образомъ сразу отвести ему соотвѣтствующее мѣсто
въ литературѣ. Но этого мало: критикъ, если только
онъ стоитъ на высотѣ своей задачи, формулируетъ
каждый новый шагъ впередъ, каждый новый за-
конъ, вырабатываемый прогрессомъ искусства. Онъ
первый привѣтствуетъ все то въ литературѣ, чему
можно предсказать будущность и развитіе, и, давая
отчетъ о текущихъ произведеніяхъ искусства, въ
то же время обогащаетъ и его теорію. Задача его
по отношенію къ автору не менѣе серьезна: замѣ-
чено, что люди истинно-талантливые всегда сомнѣ-
ваются въ своихъ силахъ. Сомнѣніе это доходитъ
часто до полнаго отчаянія, совершенно препятствую-
щаго творчеству; не даромъ Некрасовъ называлъ
это чувство «пыткой творческаго духа» и не даромъ
Лермонтовъ такъ скупо и такъ неохотно отдавалъ
въ печать даже лучшія свои вещи. Геніальные ак-
теры всѣхъ временъ, какъ свидѣтельствуютъ ихъ
біографы, всегда глубоко волновались, прежде чѣмъ
выйти изъ-за кулисъ передъ свѣтъ рампы. Въ
области живописи наглядный примѣръ такой не-
увѣренности въ себѣ представляетъ знаменитый ху-
дожникъ Ивановъ. Истинный талантъ только тогда
увѣруетъ въ свое произведеніе, когда въ него увѣ-
руютъ другіе,—увѣруетъ масса. Критику представ-
ляется тутъ благотворное поле дѣятельности: трез-
вымъ и безпристрастнымъ словомъ одобренія онъ
можетъ совершенно поднять упавшій духъ, спокой-

209

стье котораго такъ необходимо для творчества. За-
мѣчено также, что обыкновенно авторы—самые пло-
хіе судьи своихъ произведеній. Для нихъ нѣтъ ни-
чего легче, какъ сбиться съ вѣрной дороги и без-
полезно растратить силы на чуждый ихъ таланту
родъ дѣятельности. Здѣсь опять должна вмѣшаться
критика; на ея обязанности лежитъ—указать автору
слабыя и сильныя стороны его дарованія, давъ ему,
такимъ образомъ, возможность совершенствоваться
въ истинномъ направленіи. Таковы обязанности кри-
тики; такъ понималъ ихъ, по крайней мѣрѣ, луч-
шій изъ русскихъ критиковъ—Бѣлицкій. Формули-
руя эти законы, мы вовсе не пмѣли претензіи от-
крывать Америку; мы только хотѣли резюмировать
ихъ читателю для того, чтобы яснѣе показать, на-
сколько отклонилась отъ нихъ современная намъ
поэтическая критика.

II.

Читатель, слѣдящій за текущей литературой, могъ
бы замѣтить, что въ послѣдніе два три года поэтиче-
ская дѣятельноеть у насъ значительно оживилась. Не
говоря уже о томъ, что рѣдкая книжка журнала
выходитъ въ свѣтъ безъ двухъ-трехъ стихотвореній,
за послѣднее время можно насчитать до пятнадцати
вновь вышедшихъ полныхъ собраній стихотвореній,
и, какъ намъ достовѣрно извѣстно, многія еще
готовятся къ изданію. Можно-было бы ожидать,

14

210

что соответственно ожидается и поэтическая критика; но на дѣлѣ оказалось иначе: одна только статья г. Арсеньева въ декабрьской кипилѣ «Вѣстника Европы», посвященная разбору стихотвореній г. Майкова, заслуживаетъ вниманія; все остальное написано по одному изъ двухъ, указанныхъ нами ранѣе, шаблоновъ. Зато и обрадовались-же этой статьѣ: всюду, и изъ среды пишущихъ, и изъ публики, мы слышали самыя горячія похвалы ей; видно было, что всѣ оцѣнили это вниманіе со стороны критика къ нелюбимому дитяти русской литературы—къ поэзіи.

Мы бы не очень горевали о небольшомъ количествѣ критическихъ отзывовъ, если бы, по крайней мѣрѣ, содержаніе ихъ было достаточно вѣско; но, къ несчастію, наша критика и этимъ не можетъ похвастать. Примѣры на-лицо: вышелъ въ свѣтъ сборникъ г. Немировича-Данченко и вызвалъ сравнительно много рецензій, въ особенности въ газетахъ и въ такъ-называемой мелкой прессѣ. Общій тонъ: "стихъ рецензій былъ безусловно хвалебный; одинъ только г. Буренинъ счелъ нужнымъ сдѣлать небольшія оговорки. Въ публики, такимъ образомъ, осталось представленіе о г. Немировичѣ-Данченко, какъ объ одномъ изъ наиболѣе талантливыхъ современныхъ поэтовъ, тогда какъ на самомъ дѣлѣ онъ не болѣе, какъ талантливый версификаторъ, плѣняющей наборомъ звонкихъ и шаблонно-безсодержательныхъ фразъ. Отуманенный ими довѣрчивый читатель такъ и остается съ убѣжденіемъ. Что стихотворенія г.

211

Немировича-Данченко не только «талантливы, содер-
жательны и глубоки, но что на «днѣ» их скрывается
еще нѣкій крокодилъ, стѣсненный въ свопхъ дви-
женіяхъ только цензурными путами... Впрочемъ о
произведеніяхъ этого поэта мы поговоримъ еще
особо и обстоятельно. Теперь-же для насъ доста-
точно отмѣтить простой фактъ пріятельскаго от-
отношенія «критики» къ такому «поэту», какъ
г. Немировичъ-Данченко. Этотъ фактъ, признаться,
наводитъ «на печальныя размышленія».

Какое-же, въ самомъ дѣлѣ, можетъ быть эстети-
ческое образованіе в развитіе общества, какую
мѣрку таланта даетъ теперь критика въ руки довѣр-
чиваго читателя? А такихъ читателей, какъ оракула,
слушающихъ свой журналъ или свою газету, масса
на Руси. Толстые журналы поступаютъ нѣсколько
добросовѣстнѣе: они не похвалять завѣдомо плохой
вещи,—но они вдаются въ другого рода ошибку:
они все в всѣхъ стараются подогнать подъ мѣрку
своего направленія, иногда очень узкаго, и судятъ
поэта именно съ этой точки зрения. Вотъ почему
несомнѣнно — художественныя стихотворенія графа
Алексѣя Толстаго и г. Фета были совершенно затоп-
таны въ грязь критикой либеральныхъ журналовъ. Мы
тоже мало сочувствуемъ тенденціямъ этихъ двухъ
поэтовъ, но мы не можемъ не отдать имъ должнаго
за чисто-художественную сторону ихъ произведеній.
Пусть ихъ поэзія изъ трехъ элементовъ—истины,
добра и красоты—служитъ только одной красотѣ—

*

212

спаспоб и за это: «овому данъ таланть, овому — два!»

Если, съ одной стороны, современная поэтическая критика ставить на пьедесталъ людей, не заслуживающих этого, и, смотря крайне односторонне, глумится надъ истиннымъ дарованіемъ, — съ другой — она способна совершенно проглядѣть, совершенно не замѣтить яркій и крупный художественный таланть. Такая печальная история приключилась, между прочимъ, съ покойнымъ поэтомъ Симборскимъ. Кто изъ публики знаетъ его имя? А между тѣмъ онъ очень и очень заслуживалъ внитанія, въ особенности «въ наше общное поэтическими талантами время». Мы намѣренно указываемъ на Симборскаго: человѣкъ этотъ уже сощелъ съ «жизненной сцены» года два тому назадъ. Но Симборскій не единственный примѣръ: критика проспала также и покойнаго Старостина. Любители поэзіи, впрочемъ, могутъ утѣшиться: на-дняхъ мы слышали, что одинъ русскій библіографъ предпринимаетъ изданіе роскошнаго сборника всѣхъ современныхъ поэтовъ, съ краткими образчиками пхъ прозведеній, съ портретами и съ біографическими данными. Опытность составителя ручается за успѣхъ будущаго изданія.

Итакъ, по отношению къ обществу, текущая критика поэтическихъ прозведеній далеко не оказалась на высотѣ своей задачи. Это стало чувствоваться не только людьми пера, но даже в самой

213

публикой: несколько мѣсяцев тому назад, г. Буренинъ получилъ письмо отъ неизвѣстнаго «друга поэзіи», въ которомъ этотъ послѣдній (хотя и не безъ нѣкоторой наивности) упрекаетъ г. Буренина въ небрежности по отношенію къ молодой русской поэзіи. Упрекъ, кажется, довольно серьезный для критики; но г. Буренинъ постарался сдѣлать. какъ говорятъ французы, bonne mine à mauvais jeu: онъ. вмѣсто всякаго отвѣта, написалъ балаганный разборъ шутовскихъ произведеній. Алексіпа Насминова. Не пора-ли перестать отвѣчать на серьезный вопросъ публики звономъ арлекинскаго бубенчика?

О новыхъ произведеніяхъ старыхъ поэтовъ еще говорится иногда «критикою» по два-три полуодобрительныхъ или полунасмѣшливыхъ слова, да и то, что называется, по обязанности. По отношению-же къ молодымъ, пачинающимъ силамъ критика за послѣдніе годы ровно ничего не сдѣлала, чтобъ ободрить ихъ къ дальнѣйшему развитію или остновить безталанныхъ, и если въ обществѣ уже сложились двѣ-три репутаціи поэтовъ послѣднихъ дней,—онъ сложился не по пнициативѣ критики. Кромѣ злораднаго гоготанья и глумленья, кромѣ «шалопайскаго подлаживанія словечекъ съ уснащеніемъ ихъ вопрослительными и восклицательными знаками», —какъ мѣтко выразился г. Шедринъ,—молодая русская поэзія пичего не видала отъ русской кривики.

214

ШШ.

Что же касается Симборскаго, не имѣя, къ сожа-
лѣнію, подъ руками необходимаго для того мате-
ріала, да и лишенные возможности въ бѣглой за-
мѣткѣ обрисовать, какъ бы то слѣдовало, литератур-
ную физіономію покойнаго поэта, мы ограничимся
самой летучей характеристикой его таланта и при-
ведемъ нѣсколько отрывковъ изъ его стихотвореній.
чтобы обратить на нихъ вниманіе читателей. Спм-
борскій писалъ довольно много. Въ юмористическихъ
курналахъ и сборникахъ читатель часто можетъ
встрѣтить его подпись В. Н. Сим—скій, но эти про-
пзведенія значительно ниже действительной силы
его таланта. Намъ случилось быть въ Тифлисѣ не-
задолго передъ тѣмъ, какъ онъ застрѣлился, и мы
всегда съ глубокимъ сожалѣніемъ встрѣчали въ мѣст-
ныхъ газетахъ его стихотворные фельетоны. Правда,
они въ своемъ родѣ были хороши, хороши до такой
степени, что даже запоминались мѣстами напзусть;
юморъ, иногда смѣлый до дерзости и высокій до
пафоса, билъ въ нихъ ключемъ. Но что значили этп
пронзведенія, имѣющія только временный п мѣст-
ный интересъ, передъ тѣми, что-бы могъ дать Спм-
борскій, какъ серьезный лирикъ и этикѣ! А что онъ
дѣйствительно могъ дать многое—это несомнѣнно.
Намъ памятно одно его лирическое стихотвореніе,
помѣщенное въ «Русскомъ Обозрѣніи», теперь давно-
не существующемъ, и озаглавленное: «Ожиданіе».

215

А вѣтра нѣтъ, какъ нѣтъ... Повисли паруса,
Недвижный нашъ корабль стоптъ, какъ изваянье;
Раскинушись надъ нимъ, синѣютъ небеса
Въ бездушной красотѣ, въ торжественномъ сіяньѣ...
Расплавеннымъ стекломъ легла громада водъ,
Вся блескомъ залита,—но мертвая, нѣмая...
Сознанье тяжкое безсилія, какъ гнетъ,
Ложится на сердце, что страстно замирая,
Стремится съ мукою туда, гдѣ полоса
Родной земли, для глазъ чуть видная, темнѣетъ...
А вѣтра нѣтъ, какъ нѣтъ... повисли паруса,
И тишь и блескъ кругомъ,—а въ сердцѣ злоба зрѣетъ!..

Да, это не балаганная вывѣска, разрисованная
всѣми цвѣтами радуги развязной рукой г-на Неми-
ровича Данчено,-а широкая и яркая картина.

И тишь и блескъ кругомъ... Галлюцинацій рядъ,
Терзая и дразня, проходитъ предъ глазами:
Вотъ волны рѣкъ родныхъ играютъ и гремятъ
И мчатся, сжатыя крутыми берегами.
Вонъ вкругъ убогихъ селъ убогія поля,
Облитыя слезой обильною и кровью...
И вся желанная, далекая земля,
Какъ будто тутъ, въ глазахъ... Съ привѣтомъ и любовью
Шумятъ по скатамъ горъ зеленые лѣса,
Манятъ, зовутъ къ себѣ... Рванулся-бъ къ нимъ скорѣе.
Но вѣтра нѣтъ, какъ нѣтъ! Повисли паруса,
И тишь и блескъ кругомъ, ——п злоба все сильнѣе....

Со стономъ вырывается изъ груди слѣдующая
за этой третья строфа:

Нѣтъ пытки тяжелѣй: стоять передъ врагомъ,
Съ нимъ рваться въ бой и знать, что тщетны всѣ усиля,
И въ бѣшенствѣ тупомъ, подстрѣленнымъ орломъ,
Безплодно поднимать израненные крылья!
Близка стремленья цѣль. Въ мечтѣ ужъ подъ ногой

216

Шуршить, скрипить песокъ на пристани родимой,
И, тѣша жадный взоръ, открылся предъ тобой
Давно желанный видъ, знакомый и любимый,
Ужъ слышишь, чудятся родимыхъ голоса,
Ужъ видишь ихъ къ тебе протянутыя руки,
А вѣтра нѣтъ, какъ нѣтъ... Повисли паруса
И рвется сердце вонъ отъ скорби и отъ муки!..

Мы не выписываемъ послѣдней строфы, боясь,
что наша замѣтка и такъ уже вышла черезчуръ
длинной; но полагаемъ, что достаточно и трехъ
приведенныхъ, что-бы видѣть, сколько силы, теплоты
и художественности разлито въ стихотвореніи. Что-то
жгучее, болѣзненное, горячечное слышپтется въ немъ,
звучить какая-то глубоко симпатичная и человѣчная
струна. А это стихотвореніе не единственное удач-
ное изъ пропзведеній Симборскаго. Замѣчательно
хорошъ также эпическій отрывокъ, помѣщенный въ
томъ-же «Русскомъ Обозрѣніи» и озаглавленный—
«Пиръ Звѣрей». Возьмемъ изъ него заключитель-
ный эпизодъ: поэтъ рисуетъ травлю звѣрями хри-
стіанскихъ мученпковъ.

......... Вотъ старикъ,
Уцѣлѣвъ, стоитъ суровый...
Звѣрь къ нему. Но въ этотъ мигъ
Съ крикомъ злобы рабъ высокій,
Молодой, исполненъ силъ,
Грудью выпуклой, широкой
Старика застановилъ...
Дерзкимъ жестомъ оскорбившись,
Звѣрь огромный далъ скачекъ...
Человѣкъ и звѣрь спѣшившись,
Покатились на песокъ...

218

на одну прекрасную вещь: «Ссора Владиміра съ
Ильей Муромцемъ» и простимся съ читателемъ по-
желаніемъ ему поближе и получше познакомиться съ
талантомъ Спмборскаго. Забвеніе и небрежность по
отношенію къ талантливымъ людямъ—непроститель-
ная неблагодарность!..

БИБЛІОГРАФИЧЕСКІЯ СТАТЬИ.

Пъсни жизни, стихотворенія Омулевскаго (И. В. Өедорова). С.-Петербургъ, 1883.

Въ послѣднее время замѣчается большое оживленіе въ нашей поэтической литературѣ: стихотворные сборники выходятъ почти непрерывно одинъ за другимъ. Значитъ-ли это, что въ обществѣ поднялся вкусъ къ поэзіи, или это явленіе просто случайное,—рѣшать не беремся, но фактъ на-лицо: въ сравнительно небольшое время вышли въ свѣтъ стихотворенія гг. Фета, Случевскаго, князя Цертелева, Пальмина, Якунина и, наконецъ, Омулевскаго, посыпавшіяся на читающую публику, словно падающія звѣзды въ августовскую ночь. Сборникъ г-на Омулевскаго является едва ли не наиболѣе симпатичнымъ изъ всѣхъ. Стихотворенія его составляютъ довольно объемистый томъ (500 стр.), снабженный эпиграфомъ: «Идите въ міръ и послужите міру». Одинъ ужъ этотъ эпиграфъ показываетъ, что г. Омулевскій не принадлежить къ школѣ, исповѣдующей принципъ искусства для искусства и до сихъ

220

поръ имѣющей у насъ своихъ представителей. При ближайшемъ знакомствѣ съ его произведеніями становится яснымъ, что онъ и не можетъ къ ней при надлежать: талантъ его не обладаетъ необходимыми для этого данными. Г. Омулевскій далеко не «художникъ»: онъ не даетъ въ своихъ произведеніяхъ ни законченныхъ, строго-выдержанныхъ типовъ, ни яркихъ образовъ и картинъ, ни баюкающей методіи, очень часто прикрывающей у нашихъ художниковъ нищету содержанія. Поэзіи, въ строгомъ смыслѣ этого слова, въ стихахъ г. Омулевскаго немного; но за то въ нихъ есть та теплота, правда и жизненность, которые, какъ нѣкогда выразился Тургеневъ, говоря о стихахъ Добролюбова, не хуже поэзіи. Не чуждъ таланту г. Омулевскаго и юморъ— юморъ подъ-часъ горькій и напоминающій нѣсколько юморъ Некрасова и Сырокомли.

Сборникъ распадается на два отдѣла: первый заключаетъ въ себѣ произведенія оригинальныя, второй—переводныя.

Главный недостатокъ оригинальныхъ произведеній г. Омулевскаго заключается въ томъ, что въ нихъ оригинальнаго-то мало. И мотивы, и образы стихотвореній далеко не новы: тѣ же совѣты моло-dому поколѣнію бодро идти впередъ, тѣ же скорбныя думы вслухъ «у гроба почившаго труженика», горькія сѣтованія на жизнь, стремленія и призывы къ свободѣ, къ труду и знанію, сравненіе души поэта съ моремъ, таящимъ въ своей глубинѣ чудные перлы...

221

Но все это выражено тепло, задушевно, просто,
безъ нестерпимаго наставническаго аппломба и эсте-
тическихъ кривляній. Взглядъ на жизнь г. Омулев-
скаго—горькій, но не доходящій до безпросвѣтнаго,
мертвящаго отчаянія. Тамъ, гдѣ-то далеко, за но-
чью горя и борьбы, ему видится, даже въ самыя
тяжелыя минуты жизни—свѣтъ незакатнаго, гряду-
щаго дня. «Еще далеко та страна», говоритъ онъ,
обращаясь къ молодому поколѣнію,

«Гдѣ протекаютъ рѣки медомъ;
Не вдургъ познается она
Идущимъ издали народомъ;
Не вамъ дано въ ней отдохнуть,
Кончая подвигъ жизни бранной,
Но хорошо окончить путь
Въ виду земли обѣтованной!..

Эта теплая вѣра въ обѣтованный край даетъ по-
эту и силу, и отвагу для борьбы, даетъ ему энер-
гію даже изъ-за тюремной двери восклицать: «да
здравствуетъ свобода!»

«И слышаль сторожъ мой какъ изъ-подъ свода
Я восклицалъ: «да здравствуетъ свобода»! (монолог, II).

Свободѣ и прославленію ея въ сборникѣ г. Ому-
левскаго вообще отведено почтенное мѣсто. Не дурны
тамъ также пьесы, озаглавленныя авторомъ «Дере-
венскія пѣсни». Онѣ запечатлѣны чисто народнымъ
юморомъ и мѣткостью.

Что-же касается до поэмъ г. Омулевскаго, то
онѣ значительно ниже его лирическихъ пьесъ и по
замыслу, и по выполненію.

223

пать грѣхи перевода. Бойкій, веселый и легкій до
виртуозностя стихъ Сырокомли совершенно не дался
г. Омулевскому: стихъ его перевода выходить и.ли
скученъ и прозаиченъ, какъ напримѣръ, въ поэмѣ
«Стелла Форнарина», или отличается той дѣланной
и натянутой веселостью и простотой, которыя хуже
всякой напыщенности. Неужели, напримѣръ, это на-
родная рѣчь:

Охъ, не сладокъ хлѣбъ солдатскій,
А какъ вспомнишь, на рѣсницы
Валять слезы по-дурачки,
Точно ложку съѣлъ горчицы.
Зnamо, юность—или тоже
Какъ у васъ теперь, такая?
Сохрани, помилуй Боже!

Припоминая прекрасный переводъ того-же стихо-
творенія, сдѣланный покойнымъ Меемъ, станетъ ясно,
насколько переводъ г. Омулевскаго слабѣе. Или чтò
напримѣръ, знаменуетъ слѣдующій припѣвъ къ стихо-
творенію «Сладость мечтаній».

«Влѣзъ на грушку, рвалъ петрушку,
Ахъ, какъ вкусенъ лукъ!

Если это какой-нибудь полонизмъ, его слѣдовало
пояснить. Лучше другихъ переведены пьесы: «Ры-
царь на стражѣ», «Обывательская надгробная» и
«Молчаніе поэта».

224

К. Случевскій. Поэмы, хроники, стихотворенія. 3-я книжка. 1883.

Имя г. Случевскаго, какъ поэта, далеко не ново въ нашей литературѣ и когда-то стояло подъ такими произведеніями, подъ которыми, вѣроятно, не отказались бы подписаться... гг. Майковъ и Полонскій. Въ первой книжкѣ его стихотвореній есть, напримѣръ, небольшая пьеса, «Статуя», написанная въ высшей степени красиво и виртуозно и грѣшащая развѣ только своей полной безсодержательностью. Но такихъ пьесъ очень немного у г. Случевскаго, и въ третьей книжкѣ, которая теперь лежитъ передъ нами, читатель не найдетъ ничего, хотя бы отдаленно напоминающаго его богатую обѣщаніями зарю. Г. Случевскій и въ отношеніи формы, и въ отношеніи содержанія регрессировалъ съ каждой написанной имъ строфой. Томикъ его стихотвореній— находка для юмористическихъ журналовъ, и намъ положительно непонятно, почему никто изъ критиковъ до сихъ поръ не обмолвился ни однимъ словомъ объ этихъ замѣчательныхъ жемчужинахъ родной поэзіи.

Книжка представляетъ большое разнообразіе содержанія, свидѣтельствующее о разносторонности таланта г. Случевскаго. Мы находимъ въ его томикѣ и поэму, и разсказъ, посвященный г. Данченко, и драматическія сцены, посвященные г. Каразину, и драматическую хронику (совсѣмъ какъ у Шекспира), составленную по Тациту, и даже мистерію. Все это

225

по большей части вещи не новыя, фигурировавшія уже на страницахъ разныхъ изданій, для которыхъ и г. Случевскій поэтъ. Но наиболее любопытными вещами въ книжкѣ слѣдуетъ признать лирическія стихотворенія, названныя авторомъ «Изъ альбома односторонняго человѣка», и неподражаемую мистерію. Въ нихъ, какъ въ произведеніяхъ, завершающихъ книжку, по русской пословицѣ, «чѣмъ дальше въ лѣсъ, тѣмъ больше дровъ», наиболее набросано поэтическихъ «дровъ», поэтому мы и посмотримъ на нихъ. Мы не обѣщаемъ читателю собрать въ одинъ букетъ всѣ перлы этихъ произведеній. Это трудно. Какъ вы думаете, напримѣръ, чтó такое убѣжденія? Это, видите-ли, «слѣдъ долгихъ натруживаній, нѣкіи (е) мозоли мысли», какъ весьма удовлетворительно объясняется на стр. 235. А какого вы мнѣнія о художественныхъ красотахъ слѣдующаго произведенія, которое мы, изъ боязни обронить изъ него что-нибудь, цѣликомъ переносимъ на наши страницы:

И они въ звукахъ пѣсни, какъ рыбы въ водѣ,
Плавали, плавали!

И тревожили ночь, благовонную ночь
Звуками, звуками!

Вызывала она (ночь?) на любовь, на огонь
Голосомъ, голосомъ.

И онъ (голосъ?) ей отвѣчалъ, будто вправду пылалъ,
Теноромъ, теноромъ!

А въ саду подъ окномъ, ухмылялась тайкомъ
Парочка, парочка!

Эти молоды были и пѣть не могли,
Счастливы, счастливы...

15

["226", "Безподобно! Какая наблюдательность, какая смѣ-
лость образовъ, какая оригинальность формы! И это
поэтъ, печатавшійся нѣкогда въ «Современникѣ», въ
самую блестящую пору этого журнала! Прелестное
это произведеніе помѣщается на стр. 236, непосред-
ственно за «мозолями мыслей». Не безъинтересно
также, какими соображеніями руководствуется авторъ
въ разстановкѣ знаковъ препинанія. Такъ, напримѣръ:", "У тебя, на каретѣ твоей\nМой, какъ-будто крещеный, еврей,\nВесь обшить дорогимъ галуномъ,\nВысоко возсѣдаетъ лакей!", "Попробуемъ передать это прозой, сообразуясь сѣ\nзапятыми автора: «Высоко на твоей каретѣ, весь\nобшитый, какъ-будто крещеный еврей, дорогимъ\nгалуномъ, возсѣдаетъ мой лакей!..» Направимся,\nоднако, дальше:", "Онъ сложилъ свои руки крестомъ\nКрестъ!! (?).. великій, священный символъ,\nНу, нашелъ же ты мѣсто, нашелъ! (стр. 238)", "и это—все стихотвореніе, отъ строки до строки!\nИзъ него читатель узнаетъ, что лакеи не всегда\nсидятъ на козлахъ, а иногда, хотя, вѣроятно, и\nочень рѣдко, взбираются и на самую карету. Изъ\nстихотворенія явствуетъ также, что крещеные евреи\nвсѣ обшиты дорогими галунами. Направимся, однако,\nдальше.", "Веселье нынче: гдѣ оно?\nВино смѣется въ насъ, вино! (стр. 239)."]

227

И тоже все стихотвореніе! Коротко и неясно. И такихъ ребусовъ много въ книгѣ!

Еще два-три образчика. Я-бы могъ привести ихъ гораздо больше, такъ-какъ выборъ не представляетъ большого труда; но, мнѣ кажется, довольно и этого. Кто и теперь не увѣруетъ въ поэтическія достоинства замѣтокъ «односторонняго человѣка», тотъ пусты шлатитъ 2 рубля, покупаетъ книгу г. Случевскаго и изслѣдуетъ самъ ея дебри.

Вся земля одно лицо! Отъ вѣка
По лицу тому съ злорадствомъ разлита
И травитъ (?) въ сознаньи человѣка
Мощной мысли злая кислота...
Арабески!! Каждый день обновки!
Что-то будетъ? Хуже-ли чѣмъ встарь?
Нѣтъ! такой, такой татуировки
Не одинъ не сочинялъ дикарь (стр. 244).

Что это такое, членораздѣльная-ли рѣчь человѣ-
ческая или безсвязный бредъ? Кто кого «травитъ?»
Что значать патетическіе восклицательные знаки
послѣ слова «арабески»? Стараться отыскать мысль
среди этого набора словъ и массы вдохновенно-бро-
шенныхъ на строки знаковъ препинанія совершенно
безполезно: труды не увѣнчаются успѣхомъ. Чита-
телью, огорошенному глубиной этого произведенія,
какъ ударомъ обуха по головѣ, ничего больше не
остается, какъ воскликнуть по адресу поэта: «Какой
свѣтильникъ разума угасъ!» Еще одна маленькая
«арабеска» изъ альбома и мы окунемся въ мутную
воду мистерія:

*

228

Мечты, твои любовницы
Летают въ попыхах!
Онъ, какъ ты — чиновницы,
Въсь въ лентахъ и въ звёздахъ! (стр. 246).

Немного словъ, а какая глубокая мысль, какъ
много сказано!.. Интересно только, у какихъ зулу-
совъ бываютъ чиновницы въ лентахъ и звёздахъ?

Почему г. Случевскій назвалъ эти стихи альбомомъ
«односторонняя» человѣка? Въ чемъ «односторон-
ность» этихъ жалкихъ, претенціозныхъ виршей? Ни-
какихъ своихъ убѣжденій, этихъ «нѣкихъ мозолей»,
односторонній человѣкъ не высказываетъ; онъ просто
бормочетъ разныя слова, Богъ вѣсть почему прихо-
дящія ему въ голову, стараясь, чтобъ они ложились
въ ри. Всѣ эти вопросы, впрочемъ, предвидѣлъ,
должно быть, и самъ авторъ, ибо въ одномъ изъ не-
подражаемыхъ стихотвореній «альбома» онъ прямо
говоритъ недоумѣвающему читателю: «Спроси у
сумасшедшихъ, они меня поймутъ» (стр. 237).

А какъ роскошно издана книжка! Мы слышали,
что ея художественный переплетъ былъ выбранъ и
заказанъ въ Парижѣ. Невольно, на-ряду съ этимъ
чистенькимъ, раззолоченнымъ томикомъ, вспоминается
намъ внѣшность одного изданія задушевныхъ и ми-
лыхъ стихотвореній Сурикова: сѣрая обертка, сѣрая
бумага... Довольно объемистая книжка стоила только
рубль! Обидно становится за русскую поэзію: часто
люди дѣйствительно талантливые не могутъ совсемъ
издать своихъ произведеній или по недостатку средствъ,

229

или по «независящимъ обстоятельствамъ», а вирши
г. Случевскаго выходятъ залитыя въ золото!

Заглянемъ теперь въ мистерію, носящую красивое
и звучное заглавіе «Элоа»—имя ея героини, ангела
женскаго пола, рожденнаго изъ слезы, уроненной,
по преданію, Христомъ на гробъ Лазаря. Въ силу
такой родословной, ангелу надлежитъ изображать въ
мистеріи духа скорби и любви. Спѣшу предупредить
читателя, что замыселъ г. Случевскаго крайне гран-
діозенъ: его Сатана является ни больше, ни меньше,
какъ продолженіемъ лермонтовскаго «Демона», въ
чемъ легко убѣдиться изъ нижеслѣдующихъ строкъ.
«Прекрасный призракъ», говоритъ Сатана, обра-
щаясь къ Элоа:

...полюби меня!
Какъ прикоснулся я къ красавицѣ Тамарь
И новымъ ангеломъ пространства насилиль,
Мнѣ самки двухъ міровъ не по сердцу бывали... (стр. 264).

Мистерія начинается тѣмъ, что у преддверья ада
«толпы неясныхъ тѣней» тянутся къ красному свѣту.
Слышится пѣсня:

Была коза и въ дѣвушкахъ осталась (?)
Изсохъ залогъ всѣхъ материнскихъ силъ!
Кой-кто рѣшилъ, рѣшенье исполнялось...

На-встрѣчу тѣнямъ появляется Сатана и очень
кстати прерываетъ эту невозможную дичь вопросомъ:
«Какое пѣнье? Отчего не на работѣ и не на своихъ
мѣстахъ?» Отсюда явствуетъ; что тѣни—служебные
духи Сатаны и что у нихъ есть какія-то свои мѣста.
Читатель заинтересованъ.

230

Заступникомъ за несчастныхъ тѣней является
Молохъ, играющій въ мистеріи роль наперсника
Сатаны и надсмотрщика за его рабами. «Работы
мало, князь», — заявляет онъ, прибавляя, что какія-
то возжи совсем ослабли. Но Сатана не смягчается
этими аргументами, грубо, совсем не по-княжески,
гонитъ онъ тѣней въ «подлунную, сотворять зло»,
причемъ высказываетъ глубокое замѣчаніе, что ночь,
«какъ большой парникъ, дающій овощи, возрощаетъ
зло». Покорные духи исчезаютъ; Сатана остается въ
пріятномъ tête-à-tête съ Молохомъ. Мы не беремы
передавать читателю ихъ бесѣду: — она совершенно
непонятна для простого смертнаго, не посвященнаго
въ адскія тайны; впрочемъ, на наше счастіе, tête-à-
tête продолжается недолго. Сатана за что-то раз-
гнѣвывается на Молоха, удаляетъ его выразитель-
нымъ мановеніемъ руки и остается одинъ. Не мо-
жемъ при этомъ случаѣ не позавидовать Молоху—
ему не приходится выслушивать того, чтò немедленно
начинаетъ говорить Сатана:

Туманъ холодный тихо вьется, выползая
И безполезно (?) тратитъ влажность на скалахъ,
И въ странныхъ образахъ снуетъ между скалами...
Онъ тоже князя мрака признаетъ во мнѣ,
И льнетъ, и ластится! А я — какой я князь?
И Богъ и я — мы два враждебныхъ брата,
Предвѣчные эоны самой высшей силы
Намъ неизвѣстной, эманаціи ея...
Кряжи безсчетныхъ горъ лежатъ передо мною...
Но если-бы не ломка ихъ, не искривленья,
Не щели нѣдръ земныхъ, обвалы и килпенья (??) —

231

Въ нихъ не было бы этой грозной красоты,
Гдѣ такъ любовно, тихо, тѣни голубыя
Ложатся и закатъ малиновый горитъ...

Тутъ, благодаря Бога, почти все ясно, послѣднія
двѣ строки даже красивы. Интересно только, какимъ
образомъ все это относится къ началу монолога?
Теперь мы приступаемъ къ самой интересной части
монолога (держитесь, читатель!):

Мое, мое созданье эта красота,
Всегда присущая крушеніямъ порядка!
А красота—добро! Я этой злобой добръ (!)
А въ этомъ двойственность... И ею адъ и небо
Идутъ неудержимо оба къ разрушенью.
Лежить зерно: ему раздвоиться судьба!
Тогда изъ оболочки и изъ содержанья
Просунется ростокъ! Не то-же-ли и здѣсь (гдѣ?)
Зерно—мы оба и изъ насъ идетъ творенье!

Сатана добръ злобой, въ этомъ двойственность, и
этой двойственностью «и адъ и небо идутъ къ раз-
рушенью». Господи, помилуй насъ грѣшныхъ! Бу-
демъ продолжать:

Несочетаемаго сочетать нельзя.

Это, по-крайней-мѣрѣ, ясно. Кузьма Прутковъ, глубокій, несравненный Кузьма Прутковъ, еще ранѣе говорилъ: «Плюнь въ глаза тому, кто скажетъ тебѣ, что можетъ объять необъятное!» Итакъ,

Несочетаемаго сочетать нельзя —
И въ этой-то борьбѣ двухъ основныхъ различій
Играетъ жизнь и смерть! Броженіе дрожжей...

И самъ я сбился и совсемъ не отличаю
Что Божье, что мое?

232

Самъ Сатана сбился! Посмотримъ, не яснѣе ли
дальше?

Не можетъ зло пройти: присуще бытію; (?)
Но въ чистотѣ своей зло сильно помутилось
Густой отстой добра спускается въ него.
А зло, какъ тѣма трясины, что пускаетъ кверху (?)
Листву широкую могучихъ плауновъ,
На стебляхъ безконечно длинныхъ — проникаетъ
Въ добро — и кажется, и дѣйствуетъ добромъ...

«Сатана задумывается». Читатель тоже. Есть отъ чего задуматься, даже потерять голову: «мозоли мыслей»... «ночь — большой парникъ»... «отстой добра»... «зло — тьма трясины»... «зло — листва могучихъ плауновъ, кажущихся и действующихъ добромъ». Связи съ предъидущимъ читатель ужъ не ищетъ, — до связи-ли тутъ! Но, однако, Сатана очнулся. Вниманіе!

Какъ это было?..
Да, припоминаю я...
Не совершились времена тогда (??)... Природа
Была готова, только мысли лишена!
Мысль оставалась прирожденнымъ достоянемъ
Однихъ духовныхъ сферъ, и въ нихъ витали мы!
Когда же рядомъ опытовъ, слѣпыхъ исканій
Отъ сочетанья къ сочетанью, на ощупь,
Съ отбрасываньемъ формъ ненужныхъ, неудачныхъ,
Мысль наконецъ таки пробилась на землѣ
И глянулъ (?) человѣкъ! то связка развязалась
Срощенья двухъ міровъ въ живомъ общинѣи жилъ (??)

Эта «развязавшаяся связка срощенья двухъ міровъ
въ живомъ общинѣи жилъ», по нашему мнѣнію, без-
смертна! Какъ ни привыкли мы встѣрѣчать подобные

233

перлы у г. Случевскаго, но этого «общенья жилъ»
мы не ожидали! Что передъ этой фразой знаменитая
пѣсня: «рано утромъ, вечеркомъ, въ полночь, на
разсвѣтѣ»!

Сатана продолжаетъ еще и дальше болтать по-
добный же вздоръ; но съ насъ довольно и этого.
Такимъ образомъ написана вся мистерія: между
отдѣльными сценами никакой связи; въ сценахъ—ни-
какого смысла.

Стихотворенія графа А. А. Голенищева-Кутузова. Спб.
1884 г.

Талантъ графа А. А. Голенищева-Кутузова въ
послѣднее время обращаетъ на себя все большее и
большее вниманіе и критики, и читателей, принад-
лежащихъ къ тому литературному лагерю, къ кото-
рому примкнулъ поэтъ. По правдѣ сказать, мы еще
не видимъ въ этомъ явленіи особенной чести для
графа Кутузова: среди болѣе или менѣе бездарныхъ
дебютантовъ, фигурировавшихъ въ качествѣ труба-
дуровъ на страницахъ «Русскаго Вѣстника», и въ
обществѣ гг. Фета и Случевскаго, изъ которыхъ
каждый, въ послѣдніе годы, успѣлъ дописаться до
геркулесовскихъ столповъ безсмыслицы, всякій, кто
мало-мальски владѣетъ языкомъ и имѣетъ хоть кру-
пицу таланта, покажется «Бѣлымъ голубемъ въ стаѣ
черныхъ грачей». Графъ Голенищевъ-Кутузовъ не-
сомнѣно владѣетъ языкомъ и обладаетъ нѣкото-

234

рымъ дарованіемъ; чтò же удивительнаго, если въ
глазахъ его почитателей онъ, человѣкъ обыкновен-
ной величины, принимаетъ размѣры «Брокенскаго
видѣнія»? На безлюдьѣ и Фома—дворянинъ!..

Странное впечатлѣніе производить на безпристра-
стнаго читателя его сборникъ: въ книгѣ очень много
стихотвореній, съ заманчивыми заглавіями и совсѣмъ
безъ заглавій, съ риэмами и безъ риэмъ, съ тен-
денціей и безъ тенденціи; есть тутъ и лирика, и
эпосъ; масса красивыхъ стиховъ, звонкихъ фразъ,
пестрыхъ картинокъ, и нѣтъ главнаго—содержанія.
Во чтò вѣритъ поэтъ, какому Богу молится, какой
путь считаетъ въ жизни истиннымъ — для читателя
это остается неразгаданной тайной, такъ какъ тамъ,
гдѣ поэтъ выражаетъ свое міросозерцаніе, онъ до-
нельзя туманенъ, а изъ стихотворныхъ конфектокъ,
написанныхъ исключительно для звонкой формы, ко-
нечно, немного извлечешь. Раскуситъ читатель одну
такую конфекту, раскуситъ другую,—а послѣ третьей
ему такое угощеніе покажется уже и приторнымъ.
Что, напримѣръ, хотѣлъ сказать авторъ этой без-
дѣлкой:

Темной ночью буря выла,
Но твой сонъ былъ тихъ и ясенъ;
И мечта мнѣ говорила:
Жизнь свѣтла и міръ прекрасенъ.
Темной ночью буря выла,
Но во снѣ ты улыбалась—
И легко на сердцѣ было,
И невольно пѣснь слагалась...

235

Чтò это такое? На чтò это нужно, кому нужно?
«Выла—было, улыбалась—слагалась»—кромѣ зву-
ковъ, мы ничего тутъ не видимъ. А изъ такихъ
безцѣльныхъ пустячковъ состоитъ добрая половина
лирическихъ стихотвореній сборника.

Кромѣ такихъ лирическихъ пустячковъ въ сбор-
пикѣ есть нѣсколько посланій. Намъ кажется стран
нымъ желаніе автора воскресить эту выводящуюся
литературную форму. Какое дѣло читателю до лич-
ныхъ отношеній поэта къ близкимъ ему людямъ,
хотя бы это были и общественные дѣятели? Извѣст-
ная вещь, что въ такого рода отношеніяхъ человѣкъ
всегда будетъ пристрастнымъ. Графъ Голенищевъ-
Кутузовъ доказалъ это своимъ посланіемъ къ Май-
кову, написаннымъ по поводу присужденія послѣд-
нему Пушкинской преміи за драму «Два міра». Поэтъ
говоритъ:

Когда, поэзіи служитель одинокій (!...)
Въ нашъ вѣкъ неправедный, бездушный и жестокій,
Глашатай истины, добра и красоты,
Свое творенье въ даръ принесъ отчизнѣ ты,
Глаголу вѣщему внимая чуткимъ слухомъ,
Я поднялъ голову, я ободрился духомъ,
Я возгордился (!) тѣмъ, что на Руси у насъ,
Средь смуты и вражды, безумья и разврата,
Средь торжествующей хулы на Духа Свята, (?)
Путеводительный свѣтильникъ не угасъ...

И дальше:

Тотъ свѣточъ въ оны дни держалъ иной пѣвецъ,
И нынѣ на тебя его почіетъ сила:
Тѣнь Пушкина тебя усыновила
И на главу твою сложила свой вѣнецъ.

236

Это, по нашему мнѣнію, немножко смѣло. Пуш-
кинъ врядъ-ли повиненъ въ присужденіи Академіей
г-ну Майкову пятисотъ рублей. Если поэтъ правъ,
Пушкину пришлось бы отвѣчать и за такъ-называе-
мый Пушкинскій кружокъ, а Ломоносовъ оказался
бы виноватымъ въ забаллотированіи г. Менделѣева. Да
и со стороны формы стихотвореніе неудовлетвори-
тельно: въ глазахъ читателя такъ и пестритъ отъ
разныхъ допотопныхъ словъ: глашатай, пріять, гла-
голъ, въ оны дни, нынѣ, почіетъ, глава, хула и
проч., и проч.

Еще менѣе удовлетворительны тѣ пьесы сборника,  
въ которыхъ графъ Голенищевъ-Кутузовъ пытается  
выразить частицу своего міросозерцанія и что-либо  
доказать читателю. Стихотворенія этого рода отли-  
чаются чисто дѣтской сбивчивостью и нелогичностью.  
Такъ напримѣръ, въ одномъ изъ такихъ произведе-  
ній поэтъ силится доказать, что «свобода—обманъ,  
и что влеченѣе къ ней людскихъ сердецъ совершенно  
напрасно». «То лести (?) звукъ пустой» — гово-  
ритъ онъ:

То праздныхъ словъ игра, то призракъ лишь свободы!
Обманутые имъ волнуются народы,
Метутся в кругъ него съ надеждой и тоской,
И что-же? Каждый разъ, когда тотъ призракъ ложный,
Цѣль яростной борьбы, дается въ руки имъ,
«Обманъ и суета»! — вновь шепчетъ духъ тревожный
И устремляетъ вновь ихъ къ призракамъ инымъ!
Бѣгутъ — и нѣтъ конца погонѣ той мятежной!
Проходятъ смутные дни, годы и вѣка,
Разсвѣта не видать, стремление безнадежно,

237

Заманчивая цѣль все такъ же далека!

И сердце отрицать ее уже готово...

Къ ней путь давно заглохъ и терпіемъ порось:

Божественной любви давно забыто слово:

«Свобода—въ истинѣ, а истина—Христосъ».

Съ перваго взгляда—очень глубоко, но вглядимся пристальнѣе: кажется, чтò удивительнаго, что съ развитіемъ человѣчества развивается и понятіе о свободѣ! Вчера человѣкъ считалъ себя свободнымъ, если его не хваталъ первый встрѣчный за шиворотъ—сегодня онъ требуетъ, чтобы ему позволили мыслить и говорить, а завтра, можетъ быть, потребуетъ еще чего-нибудь. Неужели же изъ того, что понятіе о свободѣ становится шире и человѣческое сознаніе прогрессируетъ, слѣдуетъ, что свобода—«обманъ»? Въ такомъ случаѣ и всѣ научные выводы—обманъ, потому что и наука не стоитъ на одномъ мѣстѣ! И какъ хитро закончено стихотвореніе: въ началѣ идетъ рѣчь о свободѣ политической, а цитата относится къ свободѣ нравственной, моральной! И стихотвореніе это написано тою-же рукой, которою написаны и слѣдующія строки:

Для битвы честной и суровой
Съ неправдой, злобою и тьмой
Мнѣ Богъ далъ мысль, мнѣ Богъ далъ слово,
Свой мощный стягъ, свой мечъ святой!

Да, наложить на разумъ цѣлый
И слово можетъ умертвить
Лишь Тотъ, Кто властенъ вихрямъ въ степи
И грому въ небѣ запретить!...

238

Это-ли еще не требованіе той самой свободы, коморая десять страницъ назадъ, тремя энергическими: «нѣтъ!», признается за призракъ и обманъ!... Какъ, слѣдовательно, сбивчивы убѣжденія автора, если онъ этого не замѣтилъ!

Не обошлось, конечно, въ сборникѣ безъ стихотвореній, отдающихъ специфическимъ, славянофильскимъ запахомъ. Одно изъ такихъ стихотвореній, озаглавленное «Самому себѣ», заключаетъ лирическій отдѣлъ сборника. Мы не станемъ говорить подробно о пьесахъ этого рода: онѣ представляютъ изъ себя старую погудку на новый ладъ, перепѣвы того, что двадцать разъ уже было пѣто другими поэтами, вкусившими отъ плода славянофильства: предреканія родинѣ небывалаго могущества и славы, обѣты смиренья, сѣтованья о томъ, что мы порвали связь съ прошлымъ нашей отчизны и нашего на рода — кому это не известно, кому это не успѣло надость? Надо сказать правду—неразнообразны и не богаты мотивы славянофильской поэзіи.

Второй отдѣлъ сборника состоитъ изъ произведennій эпическихъ: здѣсь помѣщенъ драматическій отрывокъ «Смерть Святополка» и нѣсколько небольшихъ поэмъ. «Смерть Святополка» — положительно слабая, мелодраматическая вещь: ни характеровъ, ни психологическаго анализа, одни только «жалкія слова», трескучіе монологи, да разсчитанные на эффектъ ужасы. Поэмы можно прочесть съ удовольствіемъ, конечно, если нѣтъ подъ рукой чего-нибудь

["ОГЛАВЛЕНІЕ.", "Журнальныя обозрінія:", "I. Мелочи. — Стихотворенія Аксакова. . . . . . 1", "II. Романъ г-жи Шапиръ «Безъ любви». — Мелочи. — Сказаніе о гордомъ Аггеѣ, В. Гаршина. 14", "III. «Изъ дѣтства и школьныхъ лѣтъ», г-жи А. Л. 28", "IV. Рыночный журналъ. — Книжки «Недѣли». . . 44", "V. Посмертное стихотвореніе Пушкина. — О г-нѣ Буренинѣ. . . . . . . . . . . . . . . . .