СОДЕРЖАНИЕ.

<table><thead><tr><th></th><th>Стр.</th></tr></thead><tbody><tr><td>ВВЕДЕНІЕ</td><td>1—45</td></tr><tr><td>1. Даньня этнографіческія і статпстіческія</td><td>4—17</td></tr><tr><td>2. Славянскія нарѣчія</td><td>17—20</td></tr><tr><td>3. Историческая судьба славянскаго племени. Во-просъ о національномъ единствѣ.</td><td>21—35</td></tr><tr><td>4. Христіанство і грамота.</td><td>35—45</td></tr><tr><td>ГЛАВА ПЕРВАЯ. БОЛГАРЫ</td><td>47—137</td></tr><tr><td>Исторіческія замѣчанія</td><td>47—53</td></tr><tr><td>1. Древнія времена. Литература церковно-взянційская; литература повѣстей; богомпльство; ложныя книги; попъ Іеремія; пistorіческія книги. Второе болгарское царство; патріархъ Евонімій і его школа</td><td>53—96</td></tr><tr><td>2. Вѣка турецкаго ига і начало возрожденія. Турец-кое иго; паденіе народа і литературы; фанаріоты; при-знаки возрожденія; Пацій, іеромонахъ хилендарскій; Софро-ній Врачанскій; Венелинъ; пачатки ліптературы; церковный вопросъ. Новѣйшіе писатели; литературный языкъ</td><td>96—128</td></tr><tr><td>3. Народная поэзія Болгаръ. Сборники пѣсень; болгар-скій эпосъ</td><td>128—137</td></tr><tr><td>ГЛАВА ВТОРАЯ. ЮГО-СЛАВЯНЕ</td><td>138—303</td></tr><tr><td>І. СЕРВО-ХОРВАТЫ.</td><td></td></tr><tr><td>Исторіческія замѣчанія.</td><td>138—150</td></tr><tr><td>1. Собственная Сербія въ древнемъ і среднемъ пе-ріодахъ. Сербскія редакціі старо-славянскихъ церковныхъ произведеній. Древніе писатели: Стефальъ Первовѣчанный; св. Сава; Доментіяльъ. Писатели средняго періода; сербская лѣтопись; „Законникъ“ царя Стефана Душана; сербскія редакціі византійско-болгарскихъ повѣстей; ложныя книги. Состояніе книжности во времена турецкаго ига</td><td>150—164</td></tr></tbody></table>

["IV", "Стр.", "2. Дубровникъ и сербо-хорватское Приморье. Истори-\nческое положеніе Дубровника и Далмаціп; элементы рим-\nско-итальянскій и славянскій; господство венгерское, вене-\nціанское. Сгарая книжность; четыре азбук: кирпиллица и\nея памятники; глаголическая книги; буквица; латинское\nписьмо. Литература Дубровника, съ XV вѣка: Марко Ма-\nруличъ; Менчетичъ и проч. Цвѣтущая пора этой литера-\nтуры; Златаричъ, Гундуличъ, Пальмотичъ. Землетрясеніе\n1667 года. Упадокъ съ XVIII вѣка. Андрей Качичъ-Міо-\nшичъ. Славонские писатели. Рельковичъ. Катаниччъ. 164—197", "3. Литература собственно-хорватская. Собственно-хор-\nватское нарѣчіе; первыя попытки литературы въ эпоху\nреформаціи; католическая реакція; новое движение съ по-\nловины XVII вѣка. Новѣшшее время: Тома Миклушичъ и др. 197—201", "4. Новая сербская литература. Начатки возрожденія съ XVIII вѣка; славено-сербская школа; Рапчъ. Новое на- правленіе: Доспейе Обрадовичъ. Вукъ Стефаповичъ Ка- раджиччъ. Дѣятельность писателей въ сербскихъ земляхъ Австріп, —въ княжествѣ. Черногорія: Владыка Петръ II Петровичъ Нѣшшъ. Дѣятельность православныхъ Сербовъ въ Далмаціи. Босна. Научная дѣятельность . . . . . . . 201—238", "5. Иллирское возрожденіе. Его прописьденіе, полити-\nческій панславистскій характеръ. Людевитъ Гай и дру-\nгіе дѣятели того временні: Станко Вразъ, Мажураничи и др.\nИллирское движение въ Далмаціи. Политические писатели.\nНаучная дѣятельность: Рачкій, Ягичъ и пр. . . . . . . . 238—261", "6. Народная поэзія Сербовъ. Историческія указанія и\nпозвѣстія о сербской народной поэзіи. Сербо-хорватские сбор-\nники эпическихъ пѣсенъ, XVII—XVIII вѣка. Качичъ-Міо-\nшичъ. Аббатъ Фортисъ. Собраніе Караджіча. Характери-\nстики сербской народной поэзіи. Новѣйшіе сборники . 261—282", "## II. ХОРУТАНЕ.", "Историческія замѣчанія. Христіанство. Древніе памятники:\nФрейзингенскіе отрывки. Дѣятельность временнѣ реформа-\nціи. Труберъ, баронъ Унгвадъ, Антонъ Далматинъ, Юрій\nДалматинъ, Адамъ Богоричъ. Католическая реакція и упа-\nдокъ въ XVII—XVIII вѣкахъ. Шёилебенъ и Вальвазоръ.\nНовое движение. Поглинъ. Водникъ. Новѣйшіе писатели:\nПрешернъ, Блейвейстъ, Весель-Косескій.—Копитаръ и Ми-\nклошичъ.—Штирскіе Словенцы; Резьяне.—Народная поэзія 283—303", "ПЛАВА ТРЕТЬЯ. РУССКОЕ ПЛЕМЯ . . . . . . . . . . . . .

["V", "Присоединеніе Малороссіи къ Московскому царству; новѣйшія времена. Двѣ русскія народности . . . . . . . . . . .

Настоящая книга предположена была какъ второе издание „Обзора исторіи славянскихъ литературъ“ (1865), давно уже вышедшаго изъ продажи; но приступивъ къ пересмотру его, я увидѣлъ необходимость значительно его расширить: надо было пополнить пробѣлы, зависѣвшіе, въ первомъ издании, между прочимъ просто отъ недостатка книгъ — теперь въ этомъ отношеніи я былъ болѣе обезпеченъ; надо было внести изслѣдованія, появившіяся съ того времени, и дать во многихъ случаяхъ болѣе полныя историческія объясненія и библіографію; наконецъ, надо было дать мѣсто новѣйшимъ фактамъ самой литературы. Въ результатѣ — книга была написана почти вновь, и объемъ ея увеличился до двухъ томовъ. Назначеніе настоящей книги остается то же: не входя въ частныя изслѣдованія, для которыхъ нѣтъ мѣста въ подобной рамкѣ, дать общій обзоръ для читателей неспеціальстовъ, и вмѣстѣ руководство, указаніе основныхъ фактовъ и пособій изученія, для желающихъ познакомиться съ предметомъ ближе.

Во 2-мъ томъ (печатаніе котораго начато), глава о польской литературѣ такимъ же образомъ переработана вновь В. Д. Спасовичемъ.

VIII

Относительно русской литературы, я счелъ нужнымъ сдѣлать перемѣну. Издавая въ первый разъ свою книгу, я имѣлъ въ виду только русскихъ читателей и потому ограничился лишь сжатымъ очеркомъ русской литературы, — такъ какъ читатель могъ найти подробности въ существующихъ изложеніяхъ ея исторіи и въ массѣ частныхъ изслѣдованій. Но, какъ я впослѣдствіи увидѣлъ, книга имѣла и славянскихъ читателей: они были въ иномъ положеніи и короткій очеркъ не могъ быть для нихъ достаточенъ. По этимъ основаніямъ, я помѣстилъ здѣсь только „частныя литературы Русскаго Языка“, имѣющія связь съ славянскимъ „Возрожденіемъ“ и отчасти ему параллельныя; но выдѣлилъ совсемъ мъ изложеніе русской литературы, которое имѣю въ виду сдѣлать, въ завершеніе моего настоящаго труда, въ особой книгѣ.

Вслѣдствіе другихъ работъ, отнимающихъ мое время, печатаніе настоящаго тома затянулось на цѣлый годъ: поэтому я не могъ воспользоваться для первыхъ главъ книги нѣкоторыми изданіями, явившимися за послѣдніе мѣсяцы. Въ концѣ 2-го тома будутъ помѣщены дополнительныя библиографическія замѣтки; кромѣ того прибавлены будутъ: подробный указатель къ обоимъ томамъ, и предисловіе къ цѣлому сочиненію.

А. Пыпинъ.

Ноябрь, 1878.

ВВЕДЕНИЕ.

Славянскія литературы, съ точки зрѣнія всеобщей исторіі цивилізаціі, не имѣютъ такого важнаго значенія, какое припадлежить главнѣйшимъ литературамъ западной Европы. Еще до недавняго времени Славяне были почти совершенно удалены отъ того движения общечеловѣческаго развитія, дѣятелями котораго были западные народы: Славяне играли большею частію роль подчиненную, подражательную, или занятые своимъ ближайшимъ дѣломъ, не имѣли возможности действовать въ общечеловѣческомъ интересѣ мысли, создать здѣсь что-нибудь самобытное. Уже Гердеръ, одинъ изъ первыхъ писателей, начавшихъ защищать историческое право славянскаго племени, и поэтому весьма популярный у западно-славянскихъ патріотовъ, замѣтилъ, что „славянскіе народы занимаютъ больше мѣста на землѣ, чѣмъ въ исторіи“. Ихъ историческая дѣятельность представлялась главнымъ образомъ двумя явленіями: поддержаніемъ своей національной особности, поставленной историческими событиями въ опасность или погибнуть совсемѣмъ, или затеряться въ чужой народности; и распространеніемъ извѣстной цивилизаціи,— черезъ посредство русскаго племени,— на европейскій и азіатскій Востокъ. Для основнаго хода цивилизаціи эти явленія имѣли только второстепенное значеніе. На Западъ, гдѣ шло главнымъ образомъ европейское историческое развитіе, дѣятельность Славянъ почти не простиралась. Славянскіе крайніе теоретики думали, напротивъ, что Славяне уже своимъ національнымъ характеромъ приносять въ міръ новую цивилизацію съ индими, высшими началами, которая должна замѣнить европейскую цивилизацію (будто отоживающую и будто противную славянской натурѣ),—какъ нѣкогда образованіе христіанское замѣнило собой образованность греко-римскую. Нечего говорить, что эти увѣренія пока далеки отъ дѣйствительности, — тѣмъ больше, что и нѣтъ нужды истреблять европейскую цивилизацію: она еще съ полнымъ правомъ остается цивилизаціей господствующей, она не сказала своего послѣдняго слова,— и то, чтобужде сказано ея лучшими представителями, современные результаты ея мысли, еще далеко не подорвано другой теоріей, а тѣмъ менѣе теоріей славянской. Наконецъ, славянская теорія еще и не успѣла выясниться исторически какъ

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

1

2

ВВЕДЕНІЕ.

что-нибудь единое, цѣльное и культурно-дѣятельное: исторія знает Славянъ давно раздѣленными на нѣсколько народностей, съ весьма различнымъ характеромъ образованія и дѣятельности, и еще не выставившими особеннаго, общаго имъ всѣмъ культурнаго принципа.

Но, хотя до сихъ поръ Славяне и меньше другихъ народовъ участвовали въ работѣ надъ высшими задачами общечеловѣческой науки, общественности и искусства, они тѣсно связаны съ европейской семьей: они связаны съ ней происхожденіемъ, основными чертами племени, задатками отъ прошедшаго и идеалами будущаго. Какъ своей матеріальной силой и дѣятельностью славянскіе народы имѣли непосредственное вмѣшательство въ исторію Европы и внесли свою долю вліянія въ ел политическую судьбу, такъ и въ исторіи ихъ литературы мы найдемъ факты, гдѣ славянскія силы участвовали въ движение европейскихъ идей, или даже фактыѣѣѣ самостоятельной дѣятельности, имѣющіе глубокое значеніе въ исторіи цивилизаціи. Для примѣра намъ достаточно указать—самый крупный фактъ въ средневѣковой славянской культурѣ—гусситское движение, поставившее первую ясную и энергическую оппозицію средневѣковой религіозной традиціи и послужившее твердымъ основаніемъ для послѣдующаго разъясненія понятій религіозныхъ и общественныхъ. Этого одного факта было бы достаточно, чтобы дать славянской литературѣ важную долю въ исторіи общечеловѣческой цивилизаціи. Этотъ примѣръ энергической мысли—въ эпоху, когда Европа была подъ гнетущимъ авторитетомъ папства—указываетъ достаточно, что въ славянскомъ племени мы имѣемъ дѣло съ племенемъ, дѣйствительно культурнымъ, слѣдовательно, исторически интереснымъ. Правда, такихъ широкихъ проявленій дѣятельной и передовой мысли было не много, но мы увидимъ, что въ славянскомъ племени выказывалась въ связи съ европейской мыслью способность смѣльаго вывода, которая можетъ быть хорошимъ предзнаменованіемъ. Славянскій міръ прямо и косвенно внесъ въ общечеловѣческій запасъ свой богатый вкладъ умственнаго труда, поэтическихъ откровеній, борьбы за свободу мысли, — и это составляетъ его неотъемлемое историческое право. Особенное положеніе славянскаго развитія и литературы внѣшнимъ образомъ опредѣлено было двумя историческими фактами. Славянское племя позднѣ другихъ европейскихъ народовъ выступило на историческое поприще, и едва выходило изъ патріархальнаго быта, когда галльскія и германскія племена уже завязали связи съ преданіями античной цивилизаціи и христіанствомъ, когда романскія народности образовывались уже подъ ближайшимъ вліяніемъ того и другаго. Далѣе, прежде чѣмъ славянскія племена успѣли сплотиться въ крѣпкія государства, большая доля ихъ, именно восточныя и южныя племена (Русь, Болгары и Сербы) подпали страшнымъ азіатскимъ нашествіямъ; другіе въ то же время и раньше пали въ борьбу съ Германцами и Мадьярами. Такимъ образомъ, внѣшняя судьба племени была крайне неблагопрятна: только одно изъ славянскихъ племенъ создало сильное, независимо развивающееся государство; многія погибли, потерявши свою народность, другія до сихъ поръ должны бороться за свое национальное существование; иныя до сей минуты остаются на патріархальной ступени раз-

ВВЕДЕНІЕ.

3

витія или въ полнотъ эпическомъ периодѣ, какъ Черногорцы. При всемъ томъ славянское племя сберегло много здоровыхъ силъ, и даже въ народахъ, не вышедшихъ и нынѣ изъ непосредственнаго патріархальнаго быта, эти силы высказались въ замѣчательно свѣжей и жизненной народной поэзіи; у другихъ, особенно Русскихъ и Поляковъ,— литература представляетъ въ своихъ лучшихъ талантахъ высокую степень поэтическаго и литературнаго значенія. Въ новѣйшее время для славянскихъ народовъ наступилъ новый оригинальный периодъ ихъ развитія, когда въ раздѣленныхъ дотолѣ племенахъ, почти совершенно забывшихъ другъ о другѣ, обнаружилось стремленіе къ единству и средоточенію, къ самобытному усвоенію общечеловѣческаго развитія, стремленіе къ обособленію цѣлой славянской національности.

Итакъ, при болѣе обширномъ взглядѣ на дѣло, при болѣе близкомъ знакомствѣ съ нимъ, исторія славянскихъ литературъ представить и для историка европейскаго великій интересъ, какъ интеллектуальная жизнь племени, одареннаго своеобразнымъ характеромъ, многоразлично связаннаго съ судьбами современного культурнаго человѣчества и вступающаго теперь въ дѣятельную роль. Въ предѣлахъ самого Славянства, эта исторія исполнена величайшаго интереса какъ отраженіе умственной и поэтической дѣятельности самобытнаго, даровитаго племени, какъ отраженіе различныхъ эпохъ и ступеней его развитія, какъ освѣщеніе его идеаловъ и человѣческихъ стремленій: истинный другъ народа можетъ извлечь изъ нея поученіе и для настоящей минуты,— потому что въ исторіи онъ можетъ научиться цѣнить народную личность и едѣйствительные интересы.

Въ своемъ изложеніи мы постараемся по возможности указать, въ какихъ формахъ совершалась исторически духовная жизнь этого громаднаго племени, какія начала успѣла она выразить въ свои болѣе счастливыя времена и у болѣе счастливыхъ отраслей этого племени, какой смыслъ имѣетъ его новое возрожденіе, и наконецъ, въ какомъ отношении вся культура славянскаго племени стоитъ къ европейской культурѣ ¹).

¹) Цѣльныя сочиненія по исторіямъ славянскихъ литературъ:

— Павель-Іосифъ Шафарикъ, Gesch. der slawischen Sprache und Literatur nach allen Mundarten. Ofen 1826 (особенно съ библиографической точки зрения).

— Talvj (г-жа Робинсонъ), Historical view of the Slavic language in its various dialects. From the Biblical Repository, conducted by Edw. Robinson, D. D. Andover (въ Съв. Америкѣ) 1834; 2-е изд.: Hist. view of the languages and literature of the Slavic nations, with a sketch of their popular poetry. New-York 1850. (Нѣмецкій переводъ) Uebersichtliches Handbuch einer Gesch. der slav. Spr. etc., übertr. von B. H. Brühl. Leipzig. 1851.

— E. v. O. (Olbrecht), Geschichtliche Uebersicht der slaw. Sprache... und der slaw. Literatur (по Шафарику и Тальви), 1837.

— Мицкевичъ, Vorlesungen über slawische Literatur und Zustände. Нер. съ франц. Зигфирида. 1843—45, 4 т.

— В. Григоровичъ, Краткое обозрѣніе славянскихъ литературъ (Учен. Зап. Казан. Унив. 1841, кн. 1); Опытъ изложенія литературы Словенъ въ ед. главнѣйшихъ эпохахъ. Казань, 1843.

1*

4

1. ДАННЫЯ ЭТНОГРАФИЧЕСКІЯ И СТАТИСТИЧЕСКІЯ.

Имѣя въ виду только очеркъ литературы славянскихъ народовъ,
мы не будемъ останавливаться долго на древнѣйшей судьѣ племени,
и ограничимся краткимъ очеркомъ его древняго разселенія и его ны-
нѣшняго состоянія. Въ обширномъ смыслѣ, исторія литературы имѣть
тѣснѣйшую связь со всей нравственной физиономіей народа, его націо-
нальной стариной, слѣдовательно, съ его миологіей, археологіей и т. д.,
какъ и со всѣмъ ходомъ его историческихъ судебъ, но останавливалось
болѣе спеціально на литературной дѣятельности славянскихъ племенъ,
мы отсылаемъ читателя для подробностей археологическихъ къ част-
нымъ изслѣдованіямъ.

По происхождению славянское племя принадлежитъ къ великому
арійскому или индо-европейскому семейству, какъ и всѣ тѣ европей-
скіе народы, которые были главнѣйшими дѣятелами античной и совре-
менной цивилизаціи ¹). Новѣшшее языкованіе раскрыло тѣснѣйшую

— Kirkor, O literaturze pobratymskych narodów Słowianskich. Kraków, 1873 (кромѣ литер. польской).

— Поэзія Славянъ. Сборникъ лучших поэтическихъ произведеній слав. народовъ (въ русскихъ переводахъ). Изд. Гербеля. Спб. 1873.

Богатый историко-литературный материал разсѣянъ въ журналахъ и изданіяхъ
славянскихъ ученыхъ обществъ:

— «Časopis českého Museum», или «Časopis Musea království českého», съ 1827 г.

— «Чтенія Москвы. Общества и древностей россійскихъ», съ 1846.

— «Назвѣстія II Отдѣлѣнія Спб. Академіи Наукъ», съ 1852 (дессять лѣть) и другія изданія того же отдѣленія.

— Jordan und Schmaler (Смолеръ), «Jahrbücher für slaw. Literatur, Kunst und Wissenschaft», съ 1843.

— «Гласник друштва сриске словесности», въ Бѣлградѣ, съ 1847.

— «Rad Jugoslavenske Akademije znanosti i umjetnosti», въ Загрѣбѣ, съ 1871 г.

— Miklosich u. Fiedler, «Slawische Bibliothek», 2 t. Wien 1851—58.

— «Slovník Naučný», подъ ред. Ритера. ХІ томовъ. Прага, 1859—74.

— V. Jagić, «Archiv für slavische Philologie», съ 1875.

Наконецъ, сочиненія многихъ славистовъ, касающіяся цѣлаго Славянства или
нѣсколькихъ группъ его, какъ сочиненія Пафарика, Палацкаго, Бодянскаго, Григо-
ровича, Срезневскаго, Гильфердинга, Ягича и друг.

1) Изъ общихъ сочиненій по славянской древности могутъ быть названы слѣ-
дующія сочиненія (нѣкоторые важны уже только для исторіи вопроса):

— Dr. Anton, Erste Linien eines Versuchs über der alten Slaven Ursprung, Sitten, Gebräuche, Meinungen und Kenntnisse. Leipzig, 1783—89, 2 т.

— Schlözer, Nordische Geschichte. Halle 1771.

— Z. D. Chodakowski, O Słowiańszczyznie przed Chrześcianstwem (1818) Kraków, 1835.

— W. Surowiecki, Sledzenie początku narodów Słowiańskich. Warszawa, 1824 (русскій переводъ въ Чтеніяхъ Моск. Общества Ист. и Древн.).

— Шафаринъ, Ueber die Abkunft der Slawen nach Surowiecki. Ofen, 1828; Slovanské Starožytnosti. Пр. 1836 (съ подробнымъ указателемъ литературы славянск. древностей. Русскій переводъ Бодянскаго: «Слав. Древности», въ 5 кн. М. 1848).

— W. A. Maciejowski, Historya prawodawstw Słowiańskich; 2-e изд. Warsz. 1858—62 (русск. пер. въ «Чтеніяхъ»).

— В. Макушевъ, Сказанія иностранцевъ о бытѣ в правахъ Славянъ съ VI
по Х вѣкъ. Спб. 1861.

ЭТНОГРАФІЯ И СТАТИСТИКА.

5

связь славянскихъ языковъ съ основными языками арйскаго корня,
и указало первые начатки славянской культуры еще въ древнемъ на-
слѣдіи общаго арйскаго источника. Это могло бы доказать полную
равноправность славянскаго племени въ европейской средѣ, если был
она достаточно не доказывалась фактическимъ участіемъ и успѣхами
Славянства въ общечеловѣческомъ развитіи. Упоминаемъ объ этомъ,
потому что Западъ Европы, вслѣдствіе историческаго удаленія отъ него
восточнаго и южнаго Славянства въ средніе вѣка, долго чуждался сла-
вянскаго міра, — и объ стороны вообще мало признавали между со-
бою общаго. Научныя открытия въ древнѣйшихъ судьбахъ европей-
скихъ народовъ и новая дѣятельность Славянства въ послѣдніе вѣка
опять сближаютъ ихъ въ однородный союзъ и солидарность... Наука
доселѣ не выяснила постепеннаго выдѣленія племенъ изъ арйскаго
корня, но изслѣдователи согласны въ томъ, что ближайшей группой,
къ которой принадлежало Славянство, была группа германо-литовско-
славянская: изъ нея потомъ развивлись отдѣльно три названные пле-
менные типа, которые такимъ образомъ столкъ между собою въ наи-

— Гаркави, Сказанія мусульманскихъ писателей о Славянахъ и Руси до
конца Х вѣка. Сиб. 1870.

— Gr. Krek, Einleitung in die slavische Literaturgeschichte und Darstellung ihrer älteren Perioden. Graz 1874 (съ богатыми указаніями литературы предмета).

Относительно такъ называемой до-исторической древности служатъ, во-первыхъ,
изслѣдованія сравнительно-филологическія. Мѣсто славянскихъ языковъ въ средѣ
индо-европейскихъ указано было въ первыхъ трудахъ новѣшаго языкознанія, въ сочи-
неніяхъ Болла, Гrimма, Потта, Шлейхера и проч. Въ настолѣшее время наука стре-
мится указать самую послѣдовательность развитія индо-европейскихъ языковъ изъ
арйскаго корня.

— A. Schleicher, Compendium der vergleichenden Grammatik der indogermanischen Sprachen. 2-е изд. Weimar, 1866.

— Kuhn und Schleicher, Beiträge zur vergleichenden Sprachforschung, s. 1858.

— Max Müller, Vorlesungen über die Wissenschaft der Sprache. Deutsch von C. Böttger. Leipzig, 1863.

— Шлейхеръ, Очеркъ до-исторической жизни съ веро-посточнаго отѣдла видо-
герм. языковъ (приложеніе къ VIII тому Записькъ Акад. Наукъ). Сиб. 1865.

— Curtius, Zur Chronologie der indogerm. Sprachforschung (въ Abhandlungen Saksонскаго Общества Наукъ, т. V. 1868).

— Fick, Wörterbuch der indogermanischen Grundsprache. Gött. 1868 (съ предловіемъ Венцеля). Въ послѣдніе годы входитъ 3-е, очень распространенное изданіе; Die chernalige Spracheinheit der Indogermanen Europas. Gött. 1873.

— Geiger, Zur Entwickelungsgeschichte der Menschheit. Stuttg. 1871.

— Cuno, Forschungen im Gebiete der alten Völkerkunde. 1-er Th. Die Skythen. Berlin, 1871.

— Joh. Schmidt, Die Verwandtschaftsverhältnisse der indogermanischen Sprachen. Weimar, 1872.

Во-вторыхъ, собственно археологическія изслѣдованія о каменномъ, бронзовомъ,
желѣзномъ вѣкѣ, о городищахъ и курганахъ, о названіяхъ племенъ, земель, горо-
довъ, урочищъ, объ остаткахъ и слѣдахъ до-историческаго быта и мneологіи. См.
изданія русскихъ археолог. обществъ, археол. стѣздовъ, археологич. комиссіи (о
раскопкахъ на югѣ Россіи), чешскія «Pá mátky Archeologické», труды чешскаго уче-
наго Воцеля (одинъ изъ нихъ явился въ русскомъ переводѣ Задерацкаго: «Древнѣй-
шая бытовая история Славянъ и Чеховъ въ особенности», Кіевъ, 1875), гр. А. С. Ува-
рова, Котляревскаго, и т. д.

6

ВВЕДЕНІЕ.

болѣе близкомъ родствѣ. Наконецъ, самъ славянскій языкъ выдѣлился въ особое цѣлое и въ свою очередь сталъ основнымъ корнемъ много-различныхъ нарѣчій, существующихъ теперь, а также и нѣсколькихъ уже вымершихъ.

Вопросъ о мѣстѣ древнѣйшихъ славянскихъ поселеній въ Европѣ до сихъ поръ крайне теменъ. По предполагаемому порядку выдѣленія языковъ, Славяне должны были находиться ближе къ азіатской родинѣ чѣмъ Германцы, слѣдовательно на востокъ отъ нихъ. Полагаютъ, что первоначальнымъ гнѣздомъ ихъ была мѣстность между верховьями Дона и Днѣпромъ, и за Днѣпръ къ восточному берегу Балтійскаго моря и средней Вислѣ, на югѣ не далѣе Припети. Затѣмъ, разселеніе ихъ направилось въ сѣверномъ, южномъ и западномъ направлѣніяхъ. На сѣверѣ и востокѣ отъ нихъ жили финскія племена; на западѣ Германцы, на югѣ были римскія владѣнія, на юго-востокѣ къ Черному морю скитались орды не-арійскаго происхожденія, которые были вытѣснены изъ своихъ жилищъ Скифами и Сарматами, послѣдними арійскими пришельцами въ Европѣ.

Какимъ образомъ произошло разселеніе самого славянскаго племени, послѣ неизвѣстно когда (во всякомъ случаѣ за нѣсколько вѣковъ до Р. Х.) случившагося прихода въ Европу, остается опять неясно. Русскіе сохранили только темную память о приходѣ изъ-за Дуная; Чехи помнили, что ихъ предки пришли въ чешскую землю черезъ три рѣки; Сербы и Хорваты знали только о приходѣ своемъ изъ Бѣлой Сербіи и Хорватіи за Карпатами, но какъ жили они црежде, откуда и когда появились они въ этой старой родинѣ, этого, быть можетъ, не помнили они и въ то отдаленное время, до которого достигаютъ наши памятники. Съ тѣхъ поръ и донынѣ, какъ мы сказали, происходили большей частью только незначительныя частныя передвиженія, — исключая только племя русское, захватившее вновь громадныя земли на востокѣ, и племя Балтійскихъ Славянъ, исчезнувшее въ борьбѣ съ Германцами.

Первымъ историческимъ событиемъ, которое ясно освѣщаетъ для насъ исторію славянскихъ племенъ, было христіанство. Главная эпоха его введенія была для Славянъ въ IX—X-мъ столѣтіяхъ,—хотя первые начатки его должно предположить гораздо раньше этого времени (у западныхъ и южныхъ Славянъ), а окончательное установленіе нѣсколько позднѣе. Эти вѣка были также и временемъ образованія государствъ, или по крайней мѣрѣ, болѣе тѣснаго политическаго сплоченія племенныхъ массъ, занимавшихъ и въ тѣ времена приблизительно тѣ самыя мѣста, какія занимаютъ они теперь. Въ древнѣйшихъ письменныхъ памятникахъ, при большей близости языка къ его первоначальной формѣ, можно однако отличать тѣ главныя нарѣчія, на которые славянскій языкъ распадается въ наше время. Словомъ, историческая жизнь застаетъ славянскія племена уже развившимися въ отдѣльные типы, разнообразіе которыхъ достаточно объясняется различіемъ естественныхъ условій ихъ географическаго распредѣления, — отъ сѣверныхъ новгородскихъ пустынь до цвѣтущихъ земель Балканскаго полуострова и адріатическаго Приморья, — и разнообразіемъ ихъ историческихъ столкновеній съ племенами крайняго востока.

ЭТНОГРАФІЯ И СТАТИСТИКА.

7

Европы, и съ другой стороны съ племенем германскимъ, съ Римомъ
и Византіей.

По своимъ этнографическимъ особенностямъ, языку и по судьбамъ
историческимъ масса Славянства распадается на два главные отдѣла:
Славянъ юго-восточныхъ, и Славянъ западныхъ. Къ первымъ принадле-
жать Русскіе — съ ихъ подраздѣленіями (Великоруссы, Малоруссы и
Бѣлоруссы), Болгары, и Сербы — съ ихъ подраздѣленіями (собственные
Сербы, Хорваты и Словинцы, или Хорутане). Къ западнымъ: Ляхи,
или Поляки; племя чешское съ его подраздѣленіями (Чехи, Мораване,
Словаки); Лужичане (верхніе и нижніе, или горные и дольные) и ис-
чезнувшее племя Славянъ Полабскихъ и Балтійскихъ. Это отличіе сла-
вянскихъ вѣтвей все больше обозначалось въ теченіи исторической
жизни племенъ, которая ставила ихъ въ различныя условія, давала
разное направленіе ихъ національнымъ свойствамъ, и тѣмъ сильнѣе
оттѣнила первоначальныя племенныя дѣленія.

Русское племя, централизованное сначала въ Полянахъ, въ юж-
ной Кіевской Руси, мало-по-малу, вслѣдствіе собственной подвижно-
сти и принудительныхъ историческихъ обстоятельствъ, расширилось
на съверъ и востокъ далеко за тѣ границы, въ которыхъ заключались
его первоначальныя жилища. Этотъ единственный примѣръ широкаго
распространенія славянскаго племени объясняется главнымъ образомъ
тѣмъ, что здѣсь, на востокѣ, Славяне Русскіе встрѣчались съ племе-
нами, которые стояли ниже ихъ въ культурномъ отношеніи или также
по матеріальной силѣ. Распространеніе русскаго племени продолжается
и до настоящаго времени. Въ этомъ растяженіи племени отчасти
скрывается и тотъ недостатокъ интензивности, который отличаетъ рус-
скую исторію стараго періода, и мѣшалъ ему до самаго XVIII сто-
лѣтія собрать народныя умственныя силы и начать свое внутреннее
развитіе въ смыслѣ европейскомъ. Удаленіе политическаго интереса на
Востокъ отчуждало отъ европейской цивилизаціі. Когда происходило
это движение на Востокъ, довершавшееся въ племени великорусскомъ,
центромъ котораго была Москва, на югѣ и западѣ обособились другіе
тины русскаго цѣлаго, Малоруссы или Русины, и Русь западная. На
долгое время самая исторія ихъ отдѣлилась отъ великорусской, по-
тому что они стали въ зависимость сначала отъ Литвы, потомъ Поль-
ши; послѣ упадка Польши, они перешли въ составъ великорусской им-
періи или германской Австріи. Границы разселенія Великорусскаго
племени обнимаютъ весь центръ Европейской Россиі, съверный край,
Волжскій и Донской востокъ, Сибирь; спорадически большими или
меньшими группами Великоруссы разсѣяны почти по всѣмъ краямъ им-
періи. Наглядно эти границы (въ Европ. Россиі) указаны на этногра-
фическихъ картахъ Шафарика (1842), Кёпшена (1852) и особенно на
картѣ Русскаго Географ. Общества (1875). Наконецъ, отдѣльные вы-
селенцы великорусскаго племени живутъ въ раскольничьихъ колоніяхъ
въ пограничныхъ мѣстностяхъ Пруссіи и Австріи (филипоны и липованы),
въ Румуніи, въ турецкой Добруджѣ (некрасовцы) и даже Малой Азіи.
Небольшой остатокъ русскаго населенія — въ Калифорніи и Аляскѣ.
Малоруссы (подъ разными именами: Украинцы, Южноруссы, Черкасы,
Запорожцы, въ Галиціи — Русины, Галичане, Русняки, Карпатскіе Ру-

8

ВВЕДЕНІЕ.

сины, Гуцулі и Бойки въ горной части Галиціі) занимаютъ въ за-
падномъ краѣ Россіи небольшую часть Гродненской и Минской губер-
ній, всю Волынскую и Каменецъ-Подольскую, въ южномъ краѣ всю
Херсонскую, Кіевскую, Полтавскую, Харьковскую, Черниговскую гу-
берніи, части Курской и Воронежской, Екатеринославскую, третью
часть Таврической губерніи и землю Кубанскаго Черноморскаго Вой-
ска; въ Польшѣ они занимаютъ половину Люблинской губерніи, нако-
нецъ въ Австріи — большую часть Галиціі и кромѣ того, болѣе или
менѣе многочисленными поселеніями, живутъ въ Венгриі (Карпатская,
Угорская Русь), Буковинѣ и по южной австрійской границѣ ¹). Бъло-
русьі, — нѣ когда народъ западныхъ русскихъ княжествъ, подчинен-
ный потомъ Литвѣ и Польшѣ, — по раздѣлѣ Польши вошедшіе въ со-
ставъ великорусской имперіі, занимаютъ значительную часть такъ-
называемыхъ западныхъ губерній: Могилевскую, Минскую, большую
часть губерній Витебской и Гродненской, часть губерніи Виленской и
также Августовской губ. въ Польшѣ.

Другая вѣтвы восточнаго Славянства, Болары занимали въ древ-
нія времена болѣе обширное пространство, чѣмъ теперь: въ цвѣтушую
эпоху стараго болгарскаго царства, до прихода Венгровъ, Половцевъ и
Печенговъ въ Паннонію и Трансильванію, славянское племя зани-
мало и эти страны на сѣверъ отъ Дуная, въ Валахіи, Трансильваніи
и нынѣшней Венгрии до Песта и съ другой стороны до Карпатъ, у
истоковъ Тиссі, — въ земляхъ, гдѣ теперь господствуютъ Венгри и
Румуны. Но Славяне распространены были, еще до времень болгар-
скаго царства, и дальше этихъ предловъ: первыя поселенія ихъ на
Валканскомъ полуостровѣ, начинающіяся исторически съ III — IV-го
вѣка, шли, кромѣ Фракіі и Македоніи, въ Фессалію, Эпиръ, Грецію
и даже Пелопоннезѣ, гдѣ до сихъ поръ упѣлѣло много мѣстныхъ слав-
янскихъ названій. Славяне поглощены были здѣсь чужими племенами
(Греками, Румунами, Албанцами), но оставили свой слѣдъ въ образо-
ваніи новогреческой народности ²). Приходъ Венгровъ и упадокъ бол-
гарскаго царства сократили и границы племени, — которое оціяко и
въ настоящее время занимаетъ огромное пространство отъ р. Тимока,
на сероїской границѣ, и устьевъ Дуная съ одной стороны, до Солуня
и границъ Албаніи съ другой — т.-е. древнюю Мизію, Фракію и Маке-
донію; въ Румеліи болгарскія селенія доходятъ до самаго Констан-
тинополя. Кромѣ этихъ старо-болгарскихъ земель, значительное число

1) «Основа», 1861, май; 1862, январь. Названныя мѣстности, конечно, не сплош-
нымъ образомъ заселены Малоруссами: въ Галиціи и Люблинской губерніи высшій
классъ и горожане большей частію Поляки, также какъ почти всѣ помѣщики и от-
части мѣщане въ западныхъ и Кіевской губ.; въ южныхъ губ. живутъ Нѣмыцы-коло-
писцы, Болгары, Сербы и пр.; въ Харьковской много поселенцевъ русскихъ; по всему
западному краю много Евреевъ, въ Курской и Воронежской губ. Малоруссы мѣшают-
ся съ населеніемъ русскими. Внѣ этой этой границы Малоруссы живутъ слободами и
поселеніями въ Саратовской и Самарской губ. и другихъ мѣстахъ.

2) Объ этихъ греческихъ Славянахъ см. въ особенности сочиненія Фальмер-
пера: Geschichte der Halbinsel Morea. Stuttg. 1830, 2 т.; Ueber die Entstehung
der heut. Griechen, Stuttg. 1835; Fragmente aus d. Oriente. Stuttg. 1845; 2 т.;
Гильфердингъ, Собр. сочин. Спб. 1868, т. I.

ЭТНОГРАФІЯ И СТАТИСТИКА.

9

Болгаръ живетъ въ сосѣднихъ земляхъ Дунайскихъ княжествъ и Рос-
сіи, куда заставляло ихъ бѣжать турецкое угнетеніе. Незначительная
доля болгарскаго населенія находится также въ Банатѣ и Трансил-
ваніи.

На западъ отъ Болгаръ распространилось Сербское племя, доходя-
щее до Адріатического моря и составляющее сплошное, непрерываю-
щеся населеніе съверо-западной части Балканскаго полуострова и
юга нынѣшней Австриі. Нѣкогда это племя составляло нѣсколько
свободныхъ, независимыхъ владѣній (царство сербское, Босна, Герце-
говина, королевство хорватское, далматинскія республики и т. д.); но
поставленныя сначала между Греками, а потомъ Турками, Венеціей,
Венгріей и Германіей, всѣ эти свободныя сербскія земли должны были
сначала ограничить предѣли своего распространенія, а потомъ совер-
шенно потеряли свою самобытность, за исключеніемъ небольшой Чер-
ногоріи, и съ начала нынѣшняго столѣтія другой свободной земли
этого племени, княжества Сербіи. Все остальное сербское населеніе
занимаетъѣ впопѣ или въ значительной степени разныя провинціи
Турціи и Австриі. Собственные Сербы занимаютъ, кромѣ княжества
и Черногоріи, Босну, Герцеговину, турецкую Кроацію, Далмацію, часть
Истріи, Славонію, Военную границу, Срѣмъ, Бачку и Банатъ, и за-
ходятъ далеко въ самую Венгрію, куда направилось въ XVII столѣ-
тіи сербское переселеніе съ патріархомъ Арсеніемъ Черноевичемъ.
уходившее отъ турецкаго угнетенія: это — Сербы, Босняки, Герцего-
винцы, Черногорцы, Далматинцы, Дубровчане, Чичи (въ Истріи), Уско-
ки, Граничары и т. д. Сербы есть также и за границами этихъ зе-
мель: сербскія колоніи въ Херсонской губерніи (потомки переселен-
цевъ изъ Славоніи и южной Венгріи въ 1751—53), въ Турціи меж-
ду Болгарами и Албанцами въ „Старой Сербіи“. Другая сербская
вѣтвь, Хорваты, или Кроаты, занимаютъ въ собственной Хорватіи сто-
лицы (округи) Вараждинскую и Крижевецкую и значительную часть
Загребской, Саладской и Шомодской; кромѣ того ихъ поселенія также
заходятъ въ собственную Венгрію, западную, до самаго Пресбурга, от-
личаясь нѣсколько по языку отъ собственныхъ Хорватовъ. Имя Хорва-
товъ шло, впрочемъ, гораздо дальше границъ ихъ собственнаго иле-
мени, потому что оно обозначаетъ также сербскихъ жителей турецкой
Хорватіи и жителей съвернаго адріатическаго Приморья и острововъ.
Третье сербское племя, Хорутане (Винды, Словинцы, Штайерцы, Кра-
инцы и пр.) занимаютъ часть Штиріи, Каринтіи, почти весь Крайнъ,
земли иллирскаго Приморья, часть собственной Кроаціи, Истрію. Край-
ніе слѣды славянскихъ поселеній въ этомъ направленіи дошли до юж-
ной Италіи ¹).

Западная половина славянскаго племени распространилась въ не-
посредственномъ сосѣдствѣ съ Германцами, и это обстоятельство отра-
зилось самымъ рѣшительнымъ образомъ на характерѣ его культуры
и историческихъ судьбахъ. Славянское племя заняло въ западной

1) Славянскія поселенія въ Неаполитанскомъ королевствѣ, въ «Чтеніяхъ Москов-
скаго Общ.» 1858.

10

ВВЕДЕНІЕ.

Европѣ земли, только-что оставленныя германскимъ племенемъ во время народнаго переселенія, и повидимому распространилось сначала даже дальше границы нѣмецкаго племени: славянское населеніе доходило до Фуллдскаго монастыря, и, по мнѣнію нѣкоторыхъ, даже до Рейна. Встрѣча была враждебная; напоръ Славянъ былъ отброшенъ нѣмецкою національностью, орудіемъ которой было въ этомъ случаѣ и римское христіанство, вводимое съ мечомъ въ рукахъ ревностными нѣмецкими миссіонерами. Эпоха Карла Великаго уже охарактеризовала собой то вѣчное соперничество и ненависть, которые раздѣляютъ, съ тѣхъ поръ и донынѣ, племена славянское и германское; тогда положено было и начало германизаціи, которая до сихъ поръ составляетъ постоянный характер нѣмецкой политики относительно Славянства. Племя Славянъ Полабскихъ и Балтійскихъ, самое близкое къ Нѣмцамъ, уже въ средніе вѣка стало жертвой международной ненависти: нѣкогда сильное и многочисленное, развивавшее обширную торговую и мореходную дѣятельность (знаменитый городъ Балтійскихъ Славянъ Волинъ, или Винета), раньше всѣхъ другихъ племенъ создавшее извѣстную культуру, еще съ языческимъ характеромъ, оно было уже давно или истреблено почти окончательно, или потеряло народность. Мѣстныя названія сѣверной прибалтійской Германіи до самаго Люнебурга до сихъ поръ носять явные слѣды славянскаго происхожденія, и кое-гдѣ въ тѣхъ мѣстахъ существуютъ даже немногіе исчезающіе остатки и стараго народа.

Самое многочисленное изъ западныхъ племенъ — Польское. Его средневѣковыя столкновенія съ Германцами не были такъ часты и опасны, оно сохранило свою національную самобытность, своей культурой и католицизмомъ вошло въ рядъ народовъ европейской цивилизаціи. Дальнѣйшая судьба его извѣстна: оно имѣло свою блестящую исторію, нѣкогда широко распространило свое политическое господство, обнимавшее земли отъ Чернаго моря до Балтійскаго, но затѣмъ, поставленное между сильными сосѣдами и не выработавшее прочныхъ соціальныхъ отношеній, потеряло политическую цѣлость и независимость въ XVIII столѣтіи, нѣсколькими послѣдовательными раздѣлами. Въ настоящее время, кромѣ собственнаго Царства, Поляки составляютъ значительную часть населенія въ русскихъ западныхъ губерніяхъ, въ Галиціи, австрійской Силезіи, Буковинѣ, затѣмъ въ Помераніи, Познани и прусской Силезіи. Это — Великополяне, Малополяне, Поморяне, Мазуры, Куяване, Слезаки и т. д. Польское племя представляетъ мало частныхъ мѣстныхъ отличій; одни только Кашубы, старое польское племя, почти затерявшееся въ Помераніи, значительно отличаются языкомъ отъ коренного польскаго типа. Польское населеніе этихъ мѣстъ не вездѣ является однако сплошнымъ: напримѣръ, въ русскихъ западныхъ губерніяхъ оно составляетъ только одинъ слой на бѣлорусско-литовской основѣ, въ большей части Галиціи также одинъ слой между Русинами. Въ прусской Польшѣ, въ область польской народности начинаетъ больше и больше проникать нѣмецкое населеніе, усиленію котораго помогаетъ преднамѣренная административная система.

Другое обширное западное племя, Чешское (Чехи, Мораване и Сло-

ЭТНОГРАФІЯ И СТАТИСТИКА.

11

ваки), также съ первыхъ поръ своей исторіи стало въ близкое сосѣдство и враждебныя отношенія къ Нѣмцамъ. Первоначальное славянское христіанство и здѣсь, какъ въ Польшѣ, должно было уже рано уступить римскому католицизму; чешская земля вступила въ тѣсную политическую связь съ нѣмецкой имперіей и въ сильной степени, уже въ средніе вѣка, подверглась вліяніямъ нѣмецкой культуры. Это вліяніе раздѣляли съ ней и Мораване, въ древнемъ парствѣ которыхъ началось-было славянское христіанство временъ Кирилла и Меодія. Мораване и Словаки одинаково имѣли своихъ дѣятелей въ чешской литературѣ, и до послѣдняго времени связь племенная поддерживалась, несмотря на политическое разъединеніе. Въ настоящее время, чешское племя остается приблизительно въ тѣхъ же предѣлахъ, въ какихъ оно существовало въ древности, обнимая большую часть Богеміи и Моравіи, сѣверозападную часть Венгріи и югозападный уголъ прусской Силезіи. Чехи занимаютъ центръ и большую часть Богеміи, окруженные съ сѣверо-запада нѣмецкимъ населеніемъ и значительно перемѣшанные съ Нѣмцами въ городахъ; нѣкоторое число ихъ находится также въ нижней Австріи и Военной Границѣ. Мораване, кролѣ собственной Моравіи, гдѣ также, какъ Чехи, имѣютъ значительное число нѣмецкихъ сосѣдей, имѣютъ свою долю въ австрійской Силезіи (Мораване, Гораки, Ганнаки, Валахи и т. д.). Словаки распространены главнымъ образомъ въ сѣверо-западной Венгріи; нѣкоторое число ихъ есть также въ Моравіи, Войводинѣ, Банатѣ и нижней Австріи.

Особую, незначительную вѣтвь западнаго славянскаго племени составляютъ Лужичане (Сербы, Сорбы или Венды лужицкіе), обломокъ прежняго обширнаго племени Полабскихъ Сербовъ, языкъ котораго распространялся отъ Салы черезъ Эльбу до Одера, и которое онѣмечено было почти совсѣмъ: отъ него остались только немногіе представители, раздѣленные на два нарѣчія (горно-лужицкое и долно-лужицкое).

Этнографическая статистика славянскаго племени ¹) до сихъ поръ

¹) Главнѣйшіе статистические труды по славянству:

— P. J. Šafařík, Slovanský Narodopis (съ этнографической картой), 1842; 3-е изд. Прага, 1849. Русскій переводъ Бодянскаго. Москва, 1843.

— Czoernig, Die Vertheilung der Völkerstämme in Oesterreich. Wien, 1856 (съ этнограф. картой); Ethnographie der österreichischen Monarchie. Wien, 1857.

— Ficker, A. Bevölkerung der österr. Monarchie in ihren wichtigsten Monumenten statistisch dargestellt. Gotha, 1860 (съ 12-ю картами); 1869.

— Brachelli, Statistik der österr. Monarchie. Wien, 1857; Handbuch der Geographie und Statistik der Kaiserthums Oesterreich. 1861 — 1867; Statistische Skizze der österr. Monarchie. Leipzig, 1872.

— V. Křížek, Statistika císařství rakouského. Прага, 1872.

— Schmidt, Statistik des österreichisch-ungarischen Kaiser-Staates. Wien, 1872.

— Biedermann, Die Ungarischen Ruthenen. Insbruck, 1862.

— Ubicini, Lettres sur la Turquie. Paris, 1853; Убичинн и Куртейль, Соврем. состояние Оттоманской имперії (русск. переводъ). Спб. 1877.

— F. Ungewitter, Die Türkei. Erlangen, 1854.

— Lejean, Ethnographie de la Turquie d'Europe. 1861. (Этнографіч. Сборн. Русск. Географ. Общества, вып. VI. Спб. 1864).

— Tömmel, Beschreibung des Vilajet Bosnien. Wien, 1867.

12

ВВЕДЕНІЕ.

составляет для ученыхъ камень преткновенія и, действительно, трудно назначить цифры, которая бы вѣрно опредѣлили статистическія отношенія Славянства. Нѣкоторыя вѣтви его находятся въ условіяхъ самыхъ необлагопріятныхъ, даже невозможныхъ для статистическаго изслѣдованія, напр. Болгары и турецкіе Сербы; съ другой стороны, когда цифра опредѣляется даже ученымъ и официальнымъ образомъ, возможно сомнѣніе въ ея достовѣрности. Послѣднее относится къ Славянамъ австрійскимъ, цифра которыхъ — по словамъ славянскихъ этнографовъ — намѣренно сокращается правительственной статистикой, желающей уменьшить значеніе славянскихъ народностей относительно господствующаго нѣмецкаго племени. Мы увидимъ дальше примѣры подобныхъ статистическихъ недоразумѣній. Противорѣчіе цифръ, приводимыхъ до сихъ поръ статистикой, напр. для Болгаріи, весьма понятно, потому что никто до настоящаго времени не имѣлъ возможности заняться точнымъ ихъ изслѣдованіемъ. До послѣдняго времени не было даже съ точностью извѣстно топографическое размѣщеніе болгарскаго племени. Австрійское Славянство было высчитано много разъ: съ одной стороны, представилъ свои цифры Шафарикъ, съ другой—болѣе или менѣе официальные статистики, Чёрнигъ, Брахелли и др., цифры которыхъ, въ особенности перваго, сокращаютъ количество отдѣльныхъ славянскихъ населеній иногда до 20%. Мы вообще находимъ болѣе крупныя для Славянства цифры и болѣе въ-роятными, такъ какъ не подлежитъ сомнѣнію, что, напр. въ Австріи, правительственная статистика уменьшаетъ цифру славянскаго населенія, занося въ число Нѣмцев каждого Славянина, у которого есть нѣсколько значительное нѣмецкое образованіе; въ Турціи подобнымъ образомъ уменьшалась цифра Болгаръ въ пользу Грековъ, и т. д. Въ Австріи есть действительно цѣлый неопределенный слой населенія, полу-славянскій, полу-нѣмецкій (преимущественно въ городахъ), который одинаково можетъ входить въ об'єк категоріи: національные статистики удерживаютъ этотъ слой (состоящій изъ чиновниковъ, торговцевъ и т. п. людей, которые по необходимости знаютъ нѣмецкій языкъ) въ числѣ Славянъ, правительственные относятъ къ числу Нѣмцевъ,— и кто изъ нихъ правъ, собственно говоря, рѣшить трудно, потому что германизація имѣтъ весьма различную степень прочности. Относительно этого сомнительнаго слоя мы однако стали бы скорѣе на сторонѣ статистиковъ національныхъ, потому что изъ опыта извѣстно, что германизація не всегда омвала такой прочной, какою предполагаетъ ее правительство: коренная національность этого сомнительнаго

— Roskiewicz, Studien über Bosnien und Herzegovina. Wien, 1868.

— Н. Дучичъ, архимандрить. Црна Гора. Бѣлгр., 1874.

— Pletersnik, Slovanstvo. Lubljana, 1873 (о Словинцахъ).

— Јажшић, Државопис Србіе. Бѣлгр. 1869.

— Милиневић, Кнежевина Србија. Бѣлгр. 1876.

— Neumann, Das Deutsche Reich. Berlin, 1872 (о Славянахъ въ Пруссіи и Саксоніи).

— Этнографическія карты Шафарика, Кёппена (Россія), Чёрнига, Лежана, Фиккера, Мирковича — и 2-е изд. «Карты» послѣдняго, Русск. Географ. Общества, 1875, и при ней «Статистическія таблицы» А. Будияовича. Сиб. 1875.

ИСТОРИЧЕСКІЯ ЗАМѣЧАНІЯ.

315

Въ результатѣ всей этой исторіи получились два современные русские типа, которые всего лучше характеризованы Костомаровымъ („Двѣ народности“). Изъ одного корня они развились отъ колонизаціи въ странахъ разной почвы, климата и сосѣдства. Исторія довершила ихъ образованіе въ разныхъ направленіяхъ; но не уничтожила ихъ связи. И тотъ, и другой народъ въ своемъ историческомъ развитіи тѣнсѣйшимъ образомъ примикаютъ къ древнему кіевскому періоду: отсюда съверъ велъ исторію своей церкви, своей государственной власти, своей книжной образованности, своихъ народно-историческихъ преданій; отсюда югъ наслѣдовалъ то сознаніе своей народной личности, которое спасло народъ отъ полнаго порабощенія во времена чужого гнета политическаго и религіознаго. По соединеніи съ Московскимъ царствомъ въ половинѣ XVII в., Малороссія довольно долго сохраняла свое особенное положеніе, но наконецъ вполне раздѣлила внѣшнюю и внутреннюю политическую судьбу русскаго народа, его торжества и его невзгоды. Но она не осталась только пассивнымъ участникомъ русской жизни: напротивъ, кромѣ того, что она вообще прибавила свою долю матеріальныхъ и нравственныхъ силъ, во многихъ слушаляхъ Малороссія заявила себя особенно дѣятельнымъ участіемъ въ исторіи русской науки и литературы. Такъ было въ XVII-мъ столѣтіи, когда кіевская ученость была возбуждающей силой для Москвы; такъ было при Петрѣ, который между южнорусскими учеными встрѣтилъ ревностныхъ помощниковъ реформы; такъ бывало въ нынѣшнемъ столѣтіи, когда малорусская стихія вошла могущественной струей въ русскую литературу въ произведеніяхъ Гоголя, и когда, съ развитіемъ національныхъ интересовъ, съ обращеніемъ къ народу, съ возникновеніемъ этнографическихъ изученій Малороссія открыла намъ замѣчательное богатство своей народной поэзіи. Одного этого участія южнорусскихъ стихій въ развитіи общерусской умственной жизни и поэзіи было бы уже довольно, чтобы внушить интересъ къ изученію южнорусской народности, чтобы желать успѣха ея пробуждающемуся самосознанію.

gratia natus dux totius Russiae minoris). Названіе «Черкасть» очень долго держалось и въ старомъ русскомъ приказно-дипломатическомъ языке, и въ популярномъ употреблѣніи. Педавно читали мы, какъ великоруссъ-архіерей, прошлаго вѣка, браннѣ єерарховъ малорусскихъ, которыхъ было не мало въ прошломъ столѣтіи,—«черкасишки» («Р. Старина» 1878, V, 190). Названіе «Козаччины» явно очень тѣсно. Мы предполчитаемъ терминъ «южнорусский», такъ какъ «Малороссія» въ географическомъ и историческомъ смыслѣ не обнимаетъ всего южнаго племени даже въ самой Россіи, напр. восточнаго Любиевскаго края и другихъ поселеній этого племени, не простирается на Червонную Русь (Галицію) и Русь Венгерскую, и неудобно въ примѣненіи къ старой исторіи.

316

ЮЖНОРУССЫ.

Главныя событія южнорусской исторіі.

Древняя Русь. Обединеніе ся въ Кіевѣ.

1240—Взяліе и разореніе Кіева Ватыемъ.

1321—Завоеваніе Кіева и Волыни Гедиминомъ. Столица Литовскаго княжества въ Вильнѣ.

1386—Соединеніе Литовскаго княжества съ Польшей, бракомъ Ягелла и Ядвини.

1392—Отдѣленіе Литовскаго княжества Витовтомъ. [Затѣмъ новыя соединенія].

1500—(около)—Первые казацкіе гетманы: Евстафій Дашковичт; Ландскоронскій.

1569—Окончательное соединеніе Литвы съ Польшей, офиціально на равныхъ правахъ, на Люблинскомъ сеймѣ.

1589—Основаніе Кіевской братской школы (съ 1631, коллегія; съ 1701, академія).

1596—Брестская упія.

1648—1649. Возстаніе Хмельницкаго; Зборовскій миръ.

1653—Пересялавскій договоръ: Малороссія отдается подъ покровительство царя Алексія Михайловича, съ сохраненіемъ политической самостоятельно-сти и гражданскихъ правъ.

1667—Андрусовскій миръ: дѣленіе Малороссіи между Польшей и Россией.

1686—Возвращеніе Кіева Москвѣ.

1750—1764. Послѣдній номинальный гетманъ, Криллъ Разумовскій. Учреждёніе Малороссійской Коллегіи. [Дальѣе, при Екатеринѣ II, раздѣленіе Малороссіи на три намѣстничества; введеніе или усиленіе крѣпостного права; уничтоженіе Запорожья; присоединеніе Крыма].

1767—Гайдамаки и Уманьская рѣзня.

1772—Первый раздѣлъ Польши. Присоединеніе западнаго края (Галиція отхо-дить къ Австріи).

Исторія южно-русской литературы представляетъ три особенные
періода. Первый совпадаетъ съ древнимъ периодомъ русской литера-
туры вообще; второй обнимаетъ вѣмя раздѣленія южной Руси отъ
сѣверной, ознаменованное борьбою первой за православіе и козацкими
войнами, и отличается новымъ характеромъ языка съ явными чертами
малорусскаго нарѣчія; третій идетъ въ особенности съ конца прош-
лаго столѣтія и совпадаетъ съ общимъ возрожденіемъ Славянства и
возникновеніемъ народныхъ литературъ.

Вслѣдствіе указанного выше разногласія о началѣ южно-русской
народности (главнымъ источникомъ котораго было недостаточное изу-
ченіе южно-русской древности) древніе намятники русской литера-
туры были также предметомъ спора между партизанами двухъ народ-
ностей; не только „Слово о полку Игоревѣ“, но самая лѣтопись Не-
стора и другія произведенія древняго періода одними считались за
намятники той русской народности, которая потомъ дѣйствовала на
сѣверѣ и въ Москвѣ, другими—за намятники спеціально южные, съ

ДРЕВНІЕ ПАМЯТНИКИ.

317

южно-русскимъ языкомъ и народностью ¹). Но, какъ объяснено выше,
къ Х—ХІІ вѣку невозможно примѣнять той мѣрки народностей сѣ-
верной и южной, какую мы принимаемъ теперь: сѣверъ и югъ были
тогда тѣсно связаны политически и національно, и примѣнять къ
тому древнему періоду условія ХІХ, или даже XV—XVI вѣка было
бы страннымъ анахронизмомъ. Спокойное развитіе русской народности
было несомнѣнно прервано сперва татарскимъ нашествіемъ, потомъ
литовскимъ завоеваніемъ запада и юга; но до того времени между
ними была крѣпкая реальна л. связь общественно - политическаго и
національно-религіознаго сознанія. Писатель юга выражалъ собой и
сѣверную Русь; писатель сѣверный былъ извѣстенъ на югѣ. Словомъ,
югъ и сѣверъ представляли въ письменности полную общность и одно
цѣлое. Такъ старые лѣтописные своды, какимъ была и Несторовѣ лѣ-
топись, обобщаютъ извѣстія о всей русской землѣ, и сѣверные лѣто-
писцы начинали свои болѣе поздніе своды съ кіевскаго Нестора. Была
мѣстная особность, даже ревность, слѣдствіе федеративнаго склада
земель, но народное единство сознавалось неизмѣнно и постоянно вы-
ражалось въ письменности. Сколько бы ни былъ произведеніемъ юга
Несторъ, Печерскій Патерикъ, Хожденіе Даніила, Кириллъ Туровскій,
они были всеобщимъ русскимъ достояніемъ, и вся эта южная литера-
тура сохранилась почти исключительно сѣвернымъ преданіемъ и въ
сѣверныхъ спискахъ, когда старые памятники южной книжности были
истреблены въ безконечныхъ оцустошеніяхъ, какимъ подвергалась южная
Русь. Такъ ясно отражалось въ письменности единеніе національнаго со-
знанія, которое заслоняютъ отъ насъ события позднѣйшей эпохи. Отъ
произведеній кіевскаго періода велась въ московскомъ періодѣ своя,
уже великорусская традиція, когда на югѣ события и условія народной
жизни ввели новыя направленія: произведенія старо-славянскія и
древне-русскія, явившіяся первоначально на югѣ, потомъ забылись
или помнились на югѣ далеко не съ той отчетливостью какъ на сѣ-
верѣ. Параллельное явленіе мы увидимъ въ судьбѣ древняго эпоса.

Такимъ образомъ памятники древняго періода составляли общее
достояніе обѣхъ отраслей русской народности, которые обѣ коре-
нятся, съ разными оттѣнками, въ этомъ періодѣ. Тѣмъ не менѣе
нельзя не замѣтить, что древній періодъ русской литературы, когда
все-таки дѣятельность преобладала на югѣ, носить значительно иной
характеръ, чѣмъ средній періодъ, когда основное теченіе національ-

¹) Извѣстно, что на эти памятники заявлял притязаніе и польскіе историки «украинской» школы, которымъ, напр., Поляне казались Поляками, Русь—совсѣмъ особымъ народомъ отъ «Московптовъ» и т. п. Такъ наприм., даже Вишиевскій при- числил къ польской литературѣ «Слово о Полку Игоревѣ». Странность этихъ при- тязаній излишне доказывать. Впрочемъ, эта точка зрѣнія является слишкомъ слу- чайной и не раздѣляется разсудительными польскими писателями.

318

ЮЖНОРУССЫ.

ной жизни шло на сѣверѣ и въ центрѣ, — различіе, въ котором не-
обходимо признать извѣстное участіе этнографической разницы юга
отъ сѣвера. Древній периодъ отличается вообще характеромъ сво-
бодной непосредственности и свѣжей силы: въ исторіи внишней, это
была пора смѣлыхъ подвиговъ, обширнаго распространенія земель; въ
образованности — пора оживленной дѣятельности, замѣчательныхъ па-
чатковъ литературы и поэтическаго творчества. Народныя отношенія
были и внигъ и внутри свободнѣе, не было упорной національной и рели-
гіозной исключительности, которая потомъ такъ долго оставляла Москву
внигъ всякаго общенія съ европейскимъ образованіемъ. Воинственная
дѣятельность, борьба съ наступавшими ордами сдѣлала кіевскій пері-
одъ геронческимъ периодомъ народной поэзіи. Большему простору на-
родной жизни надо приписать и оригинальную самобытность старой
литературы: Кіевъ, проводникъ христіанства, безъ сомнѣнія еще ранѣе
былъ путемъ извѣстной цивилизаціи, шедшей съ юга, и первыя на-
чала литературы на югѣ замѣчательны для той эпохи. Кромѣ книгъ,
приходившихъ отъ южнаго Славянства, эта литература представ-
ляетъ самобытныя произведения, съ которыми не могутъ равняться
труды южно-славянскіе. Едва было принято христіанство въ концѣ
Х-го вѣка, и уже въ половинѣ ХІ-го являются писатели, овладѣв-
шіе новымъ порядкомъ идей и искусствомъ изложенія, а въ ХІІ
вѣкѣ мы видимъ уже настолщаго церковнаго ритора, какъ Криллъ
Туровскій; далѣе, видимъ цѣлый рядъ легендъ, отчасти весьма поэти-
ческихъ (Патерикъ Печерскій); замѣчательную лѣтопись, съ которой
не могутъ равняться даже гораздо болѣе позднія произведения, и вообще
обильное веденіе лѣтописей, между которыми Волынскал есть един-
ственная въ своемъ родѣ по живому, народно-поэтически окрашен-
ному рассказу; князя-писателя какъ Владиміръ Мономахъ; путешеств-
венника Даніима, который по отзывамъ новѣйшихъ ученыхъ занимаетъ
мѣсто въ ряду лучшихъ средневѣковыхъ описателей Святыхъ Мѣстъ;
высокаго достоинства поэму изъ дружиннаго быта, которой къ сожа-
лѣнію уже не съумѣли понять и вѣрно передать поздніе книжники.
И вообще книжники московскаго періода,—говоря относительно,—не
достигали тѣхъ достоинствъ, какія обнаруживаются въ древнюю эпо-
ху,— какъ, „Слово о полку Игоревѣ“ нашло въ немъ только слабое
подражаніе въ „Задонщинѣ“; „Патерикъ“ имѣлъ достойное продолж-
женіе лишь въ немногихъ житіяхъ,—особенно новгородскихъ.

Насколько въ памятникахъ древняго періода обнаружилось то на-
рѣчіе, какое называютъ теперь южнорусскимъ, это еще не вполне
выяснено. Вопросъ труденъ, потому что старо-славянскій языкъ, по
большей части господствовавшій въ книгѣ, устранялъ мѣстныя нарѣчія;
кромѣ того, памятники стараго періода дошли до насъ почти исклю-

ДЪЛЕНІЕ ЮЖНОЙ РУСИ ОТЪ СЪВЕРНОЙ.

319

чительно въ спискахъ съверныхъ. Шафарикъ видѣль слѣды южно-русскихъ формъ уже въ извѣстныхъ сорникахъ 1073 и 1076 годовъ; даłѣе, такіе слѣды находятъ въ евангеліи 1143 года, въ „Прологѣ“ XII столѣтія и т. д. Эти признаки въ старыхъ рукописяхъ еще не многочисленны и могутъ казаться лишь неглубокими чертами мѣстнаго говора, какъ напр., подобныя черты въ памятникахъ новгородскихъ; но нѣсколько позднѣе, они носятъ уже несомнѣнно южно-русскій характеръ и въ церковныхъ книгахъ, какъ Луцкое евангеліе XIV вѣка, поученія Ефрема Сирина XIV вѣка, а особенно въ актахъ и грамотахъ, гдѣ живой языкъ всегда находилъ больше мѣста ¹).

Съ татарскимъ нашествіемъ южная Русь отдѣлилась отъ съверной; затѣмъ Литовское завоеваніе дало новый новоротъ и политической, и духовной жизни народа. Въ Литовскомъ завоеваніи южная и западная Русь стала въ одно общее положеніе ²). Первый завоеватель, Гедиминъ былъ язычникъ, но оказывалъ полную терпимость къ православію. Ольгердъ позволилъ крестить въ православіе двѣнадцать своихъ снопей, подъ конецъ и самъ принялъ православіе. При Ягеллѣ произошло впервые роковое соединеніе Литвы и Польши, которое тотчасъ сказалось насильственной пропагандой католичества: здѣсь началось угнетеніе, ставшее источникомъ вѣковыхъ бѣдствій для западнаго и южнаго русскаго народа и приведшее къ кровавому разрыву XVII вѣка. Ягелло уже отнималъ у православныхъ политическихъ права. Отдѣленіе Литовскаго княжества при Витовтѣ не измѣнило существа дѣла; онъ имѣлъ больше терпимости, но католическое тѣмъ не менѣе объявлено было господствующей религіей. Побѣда православія при

¹) См. Шафарика, Slov. Národnópiš, 1849, стр. 27—28; Буслаева, Хрестом. 276, 278; Записки Акад. Н. VII, II, 154, 161; Горскаго и Невоструева, Опис. Синод. библиотеки, І, 208 и др., и книгу Житецкаго.

²) Выше указанныя сочиненія по исторіи южной Руси въ значительной мѣрѣ относятся и къ западной. Спеіальнѣе о западной Руси укажемъ еще слѣдующее:
— Акты, относ. къ исторіи западной Руси, собр. и изд. Археогр. Коммиссіею. 5 томовъ. Спб. 1846—1853.

— Акты, издав. Коммиссіею, высоч. учрежд. для разбора древнихъ актовъ въ Вильно. Т. 1—2. Вильно, 1865—67; т. 3, 1870.

— П. Батюшковъ, Памятники русской старины въ зап. губерніяхъ имперіі. Спб. 1867—1875 (6 вып.).

— Археогр. Сборникъ документовъ, относящихся къ исторіи съвер.-зап. Руси. Вильно, 1867—1870, 8 томовъ.

— О. Турчиновичъ, Обозрѣніе исторіи Бѣлоруссіи съ древнѣйшихъ временъ. Спб. 1857.

— Эркертъ, Взглядъ на исторію и этнографію зап. губерній Россіи. Съ атласомъ. Спб. 1864.

— И. Д. Бѣляевъ, Очеркъ исторіи съверо-зап. края Россіи. Вильна, 1867.

— Игнатій Даниловичъ, Latopісіе Litwy i Kroniķa Ruska. W Wilnie 1827 (русская лѣтопись, переписанная по-польски, съ комментариемъ).

— Труды ползкихъ историковъ: Лелевеля, Бандтее, Нарбутта, Вишневскаго, Шайнохи, Ярошевича, Лукашевича и проч., касающіеся Литовской Руси.

320

ЮЖНОРУССЫ.

Свитригайлѣ была цепродолжительна, и за ней послѣдовали опять католическія отместки.

Политическое отдѣленіе юго-западной Руси отъ московской сопровождалось и раздѣленіемъ церковнымъ. „Литва“ (какъ стала называться южная и западная Русь, и особенно послѣдняя) нѣсколько разъ стрелилась основать русскую митрополію, отдѣльную отъ той старой, которая изъ древняго Кіева черезъ Владимиръ перешла въ Москву. Во второй половинѣ XV вѣка это отдѣленіе окончательно совершилось. Его желали особенно князья по политическимъ соображеніямъ; какъ послѣ стало видно, въ немъ сказалось и другое, бытовое, основаніе —иной характеръ духовной жизни и образованія на югѣ и сѣверѣ, такъ что отдѣленіе могло имѣть свою естественность; но вообще оно было невыгодно для юго-западной церкви и народа. На ту пору, когда церкви пришлось бороться съ католическими, она ограничена была своими собственными силами, и перерывъ церковной связи — при тогдашнемъ значеніи подобныхъ связей — неблагополучно отражался на самой родной судьбѣ,—хотя надо принять въ разсчетъ, что Русь восточнал сама выработывала тогда крайне исключительный національный и церковный типъ, и ея десpotическій взглядъ не способствовалъ сближенію.

При Ятelloнахъ положеніе православія въ южной и западной Россиі было еще сносно, такъ какъ иногда они не хотѣли или опасались раздражать жителей религіозными притѣсненіями; но онъ все-таки бывали, и вслѣдствіе того (при Александѣрѣ) много западно-русскихъ князей перешло въ подданство московскаго князя, потеряны были сѣверскіе го рода и Смоленскъ. Папство уже давно мечтало о подчиненіи себѣ русской церкви; въ Москвѣ его старанія были совершенно безусловны; но на западѣ шансовъ было больше, такъ какъ того-же искало и польское правительство. Флорентинскій соборъ давалъ надежду достигнуть цѣли, состоявшей въ томъ, чтобы окончательно привязать юго-западную Русь къ католической Польшѣ и въ политическомъ, и въ церковномъ отношеніи. Принявшій флорентинскую унію, митр. Исидоръ долженъ былъ бѣзать изъ Москвы, но признанъ былъ въ Литвѣ, однако уніатская митрополія уже вскорѣ (по смерти рекомендованнаго Исидоромъ Григорія, ум. 1472) должна была уступить православной. Наконецъ, сила православія была повидимому окончательно подорвана: Люблинское сосединеніе, на мнимо равныхъ правахъ, Литвы и Польши, дало весь просторъ польской исключительности, и завершенніемъ дѣла была Брестская унія.

Вся история Литовской Руси подъ польскимъ владѣчествомъ была постепеннымъ стѣснениемъ русской народности и религіи. Въ Рѣчи Поснолитой постоянно провозглашался принципъ свободы исповѣданій, но на дѣлѣ православіе было все больше и больше стѣсняемо въ по-

ПОЛЬСКОЕ ГОСПОДСТВО.

321

литическихъ правахъ; сеймы отказывались принимать въ сенатъ русскихъ православныхъ магнатовъ, свѣтскихъ и духовныхъ; въ обыденныхъ отношеніяхъ общественной жизни православіе подвергалось униженіямъ; право короля утверждать епископовъ и настоятелей монастырей повело къ крайнимъ злоупотребленіямъ: эти мѣста продавались, или давались людямъ недостойнымъ; монастыри отдавались свѣтскимъ людямъ, какъ аренда; въ мѣстахъ, принадлежавшихъ польскимъ владѣльцамъ, православные русскіе подвергались всякимъ притѣсненіямъ и не находили защиты. Въ первое время по литовскомъ завоеваніи князья и владѣльцы оставались православными; но мало-по-малу политическія связи съ польскимъ магнатствомъ, вліяніе польскихъ нравовъ и извѣстной образованности, привлекали русское шляхетство въ польскую среду, оно ополачивалось и переходило въ католицизмъ—чѣмъ дальше, тѣмъ больше. Съ призваніемъ іезуитовъ въ Польшу начинается особенно тяжелая пора для православія и русскаго народа. Іезуиты умѣли привлекать въ унію и русское духовенство — перспективой независимаго положенія и господства, тогда какъ теперь оно зависѣло и отъ чужевѣрныхъ властей и пановъ, и отъ собственныхъ мірянъ; и шляхту—указаніями на невѣжство православнаго духовенства, на то, что православіе есть низшая вѣра, свойственная грубому холопству; факты общественнаго быта подтверждали ихъ увѣренія, и съ конца XVI вѣка обращенія въ унію или прямо въ католическое усиливаются до того, что въ XVII вѣкѣ народъ оставался почти одинъ въ своемъ православіи съ долей гонимаго и унижаемаго духовенства.

Таково было въ общихъ чертахъ положеніе вещей въ среднемъ периодѣ исторической жизни южной и западной Руси.

Но нѣтъ худа безъ добра, и польское господство имѣло свои благорирянтныя стороны. Временами въ Польшѣ бывала дѣйствительная свобода исповѣданій: когда закони исполнялись, то православная община имѣла свободный и широкій кругъ дѣятельности, какого не установилось въ московской Руси; черезъ Польшу приходила въ югозападную Русь школа, хотя спеціального церковно-схоластическаго направленія, но съ европейскимъ характеромъ. Эти условия помогли литературному движенію южной и западной Руси въ ту пору, когда опасность, угрожавшая народности, вызвала энергическое проявленіе ея умственной и воинственной силы—въ XVI—XVII столѣтіяхъ.

Судьба русской письменности въ этомъ краѣ съ XIII-го вѣка, до сихъ поръ очень мало извѣстна. При разореніи страны Татарами, древніе памятники гибли и естественно было, что литературная дѣятельность упала; позднѣйшія опустошенія истребляли и тѣ памятники,

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

21

322

ЮЖНОРУССЫ.

какіе могли возникать въ XIV—XV столѣтіяхъ. Послѣ паденія Кіева,
книжная образованность нашла убѣжище въ болѣе западныхъ рус-
скихъ княжествахъ, какъ Галичъ и Владимирѣ, при Ярославѣ Га-
лицкомъ и Владимирѣ Волынскомъ, который самъ писалъ и перево-
дилъ книги. Изъ поздѣйшихъ фактовъ можно заключать, что въ са-
момъ Кіевѣ не прерывалась традиція, и старые памятники, какъ
напр. Лѣтопись и Патерикъ, сохранили свою извѣстность и авторитетъ.
Русская народность долго сберегала свое господствующее значеніе не
только въ старомъ гнѣздѣ, Кіевѣ, но и на сѣверо-западѣ, въ ближай-
шемъ сосѣдствѣ съ Литвой. Еще до завоеванія, были извѣстныя связи
между Литвою и Русью, и литовскіе завоеватели въ сѣверо-западномъ
краѣ скоро принимали русскій языкъ какъ языкъ правленія, русскую
вѣру и грамоту. Въ сѣверо-западной Руси въ тѣ времена политиче-
ская жизнь была дѣятельнѣе чѣмъ на югѣ, и оттого съ XV вѣка
господствующимъ языкомъ и въ книгѣ стало нарѣчіе западно-русское
(бѣлорусское, называвшееся также польско-русскимъ). Это былъ до-
вольно странній языкъ, гдѣ главнымъ элементомъ была общерусская
основа, но съ оттѣнками старославянскаго и польскаго языка и нако-
непцѣ южнаго и собственно бѣлорусскаго нарѣчія; оттѣнки являлись
въ большемъ или меньшемъ количествѣ, смотря по содержанію: въ
церковныхъ книгахъ оставался старо-славянскій, лишь нѣсколько за-
тронутый мѣстной рѣчью писца; въ актахъ юридическихъ—больше
народно-русскаго; мѣстность писанія отзывалась южными или запад-
ными особенностями; въ поздѣйшихъ памятникахъ польское вліяніе
становится все замѣтнѣе, какъ въ бѣлорусскомъ, такъ и въ южно-
русскомъ. Въ то же время и южно-русское нарѣчіе дѣйствовало, какъ
оффиціальный языкъ власти, и какъ языкъ книти съ тѣми же оттѣн-
ками старославянскимъ и польскимъ. Общность условій, общность ли-
тературныхъ цѣлей дѣлали то, что оба теченія книжнаго языка сли-
вались, и писатели XVI—XVII вѣка изъ южной или западной Руси
принадлежали равно обѣимъ. Впрочемъ, къ концу описываемаго періода
южная Русь и Кіевъ снова приобрѣтаютъ преобладающее значеніе.

Памятники русскаго нарѣчія идутъ въ рядѣ актовъ и грамотъ съ
XIV вѣка; замѣчательнѣйшіе изъ нихъ—„Судебникъ“ вел. кн. Кази-
мира (1468) и „Литовскій Статутъ“, составленный въ 1522—29 годахъ,
принятый сеймомъ въ 1530, и размножавшійся впослѣдствіи новыми
узаконеніями; такъ называемая „Литовскал Метрика“ ¹). Въ Ста-
тутѣ 1566 оффиціально постановлено, что „писарь земскій маеть по
руску литерами и словы русскими вси листы и позвы писати, а не

¹) Большое число оффиціальныхъ актовъ и грамотъ этого языка находится въ изданіяхъ прот. Григоровича, кн. Оболенскаго, Археограф. Коммиссіи, Виленской Коммиссіи для разбора древнихъ актовъ и т. д.

ЗАПАДНАЯ РУСЬ. ФІОЛЬ І СКОРИНА.

323

ИНШЫМЪ ЯЗЫКОМЪ И СЛОВЫ“. Литвинъ Михалонъ въ своей латинской
книге жалуется на преобладаніе русскаго языка: „МЫ УЧИМЫСЯ МОСКОВ-
СКОМУ ЯЗЫКУ, НЕ ДРУВНЕМУ, НЕ ЗАКЛЮЧАЩЕМУ ВЪ СЕБЪ НИКАКОГО ВОЗ-
БУЖДЕНИЯ КЪ ДОБЛЕТИ, ТАКЪ КАКЪ РУССКОЕ НАРЬЧИЕ ЧУЖДО НАМЪ ЛИ-
ТОВЦАМЪ, ТО-ЕСТЬ ИТАЛЬЯНЦАМЪ, ПРОИСHOДШИМЪ ОТЪ КРОВИ ИТАЛЬЯН-
СКОЙ“ ¹). ТОТЪ ЖЕ ЯЗЫКЪ БЫЛЪ ДИПЛОМАТИЧЕСКИМЪ ЯЗЫКОМЪ ВЪ СНОШЕ-
НІЯХЪ СЪ ТАТАРАМИ, МОЛДАВІЕЙ.

Въ западной Руси велось и старое лѣтописное преданье; но лѣто-
писи западно-русскія мало замѣчательны, коротки и отрывочни; любо-
пытно, что онъ встрѣчаются въ сборникахъ вмѣстѣ съ лѣтописями
восточной Руси ²). Въ церковной книжности тѣмъ естественнѣе бе-
реглась церковно-славянская старина: сюда принадлежать знаменитыя
кирилловскія инкунабулы, напечатанныя Фіолемъ. Швайпольть Фіоль
(ум. 1525) былъ кажется польскій нѣмецъ, родомъ изъ Люблина, гдѣ
начиналось западно-русское православное населеніе. Это былъ, пови-
димому, предпріимчивый человѣкъ; путешествуя въ Германіі для сво-
его ремесла, онъ научился тамъ книгопечатному дѣлу и устроивъ
типографію въ Краковѣ, издалъ здѣсь Шестодневъ, Часословъ, Псал-
тирь (и можетъ быть другія книги), въ 1490 и 1491 годахъ. Но въ
томъ же 1491 году онъ былъ призванъ на судъ краковскаго епископа,
гдѣ долженъ былъ присягнуть въ вѣрности католической церкви, и
наконецъ, для избѣжанія тревогъ, ушелъ въ Венгрію. Повидимому,
его подозрѣвали въ связяхъ съ гуситствомъ и въ наклонности къ
православной церкви, которой должны были служить его изданія. На
нѣсколько времени книгопечатаніе прервалось; но съ 1517 года вы-
ступилъ новый дѣятель. Это былъ Францискъ Скорина: онъ былъ
родомъ изъ Полоцка, учился въ Краковѣ, гдѣ сталъ докторомъ меди-
ции, и предпринялъ въ Прагѣ изданіе Библіи на русскомъ языке,—
отчасти кажется въ старославянскомъ переводѣ, провѣренномъ по
греческому и еврейскому тексту, а особливо по Вульгатѣ; думаютъ
также, что онъ пользовался и чешскимъ переводомъ Библіі. Отдѣль-
ныя библейскія книги выходили въ Прагѣ, 1517—1519, потомъ онъ
продолжалъ изданіе въ Вильнѣ. До сихъ поръ не рѣшено, былъ ли
Скорина православный, или католикъ; за православнаго считаетъ его
между прочимъ польскій историкъ литературы, Вишневскій ³). Запад-

1) «Временники» М. Общ. Ист. и Др. XXIII; Арх. истор.-юридич. свѣдѣній, Калачова, II, пол. 2, 43. Брат. Помочь, 378.

2) Выше названо изданіе этихъ лѣтописей у Даниловича: Latopisicec Litwy; см. также А. Н. Попова, въ Запискахъ II Отд. Акад. I. Подробная лѣтопись издана Нарбуттомъ, Pomniki do Dz.

3) Вишневскій, Hist. liter. polskićj, VIII, 477. Изданія Скорина были описаны у Сопкова, въ Опытъ росс. библиографіі; далѣе, перечислены въ «Хронолог. Указателѣ славяно-русскихъ книгъ церк. печати съ 1491 по 1864 г.» (Ундољскаго, съ дополненіями Вятторова и Бычкова). М. 1871, стр. 3—5, гдѣ указана отчасти ли-

21*

324

ЮЖНОРУССЫ.

ное нарѣчіе представляетъ затѣмъ много другихъ книгъ, переводовъ отцовъ церкви, богословскихъ полемическихъ сочиненій; старославянскія богослужебныя книги, печатанныя въ западно-русскихъ типографіяхъ, снабжались бѣлорусскими предисловіями, дополненіями и объясненіями, и т. д.

Дѣятельности собственно литературной не замѣтно въ западной Руси этого времени; но приведенные факты свидѣтельствуютъ, что былъ извѣстный уровень образованія. Въ ту эпоху религіозныхъ броженій переводъ Библіи былъ признакомъ умственного запроса, потребности изслѣдованія: возможно, что указанія на чешскія вліянія въ біографіи Фіоля и въ дѣятельности Скорины имѣютъ свое основаніе, какъ вообще въ Польшѣ и княжествѣ Литовскомъ нашло сильныя отраженія сначала чешское движеніе со временъ Гуса, потомъ нѣмецкая реформація. Въ XVI в. реформація имѣла много послѣдователей въ польской и западно-русской аристократіи; такъ покровителемъ протестантства былъ литовскій канцлеръ Радзивиллъ при Сигизмундѣ II Августѣ. Это религіозное броженіе съ одной стороны возбуждало потребность въ изслѣдованіи религіозныхъ вопросовъ, съ другой заставляло ревностныхъ приверженцевъ церкви готовить оружіе на возникавшую опасность. Вообще начиналось иное положеніе религіозно-умственныхъ интересовъ, чѣмъ было тогда въ московской Руси. Православіе лицомъ къ лицу встрѣчалось здѣсь съ враждебными ученіями; ему не довольно было отвлеченно-книжнаго отрицанія „еретическихъ“ ученій, или не довольно было голословной нетерпимости и исключительности, заставлявшихъ (чуть не буквально) считать католика или протестанта слугами сатаны; напротивъ, здѣсь приходилось имѣть дѣло съ живыми людьми, которые не всѣ же были слугами сатаны, съ фактами, которые надо было выяснять— оттого является здѣсь потребность въ тѣхъ же орудіяхъ борьбы, слѣдовательно въ тѣхъ же средствахъ образованія, какими владѣли противники. При этомъ должно было оказываться, и оказывалось, что образованіе само по себѣ имѣло привлекательность; оно дѣлалось привычнымъ понятіемъ, для людей просвѣщенныхъ—твердо сознаваемой потребностью. Поэтому, между Москвой и западной, а также и южной Русью (тдѣ дѣйствовали тѣ же условія) стало обнаруживаться нѣкоторое недоразумѣніе, какъ скоро стала выясняться разница этихъ характеровъ: московская неподвижность заподозрѣвала южныхъ и западныхъ православныхъ богослововъ, и если мы видимъ это въ XVII и

тература предмета; см. также Конитара, Hesychii Glossographi, 38; Головац-  
каго, въ галицкомъ «Науковомъ Сборникѣ», Львовъ, 1865, вып. 4; Мадфевскаго,  
въ Encyklop. Powszechna. Вообще: А. Гатцука, Очеркъ истории кингопеч. дѣла  
въ Россіи, въ «Р. Вѣстникѣ» 1872. V.

ПАМЯТНИКИ СРЕДНЯГО ПЕРІОДА.

325

XVIII столѣтіяхъ, то первое начало недоразумѣній является въ особенности въ эту эпоху, въ XVI или даже еще въ XV столѣтіи.

Полагаютъ, вѣроятно не безъ основанія, что движеніе, начавшееся въ западной Руси, не осталось безъ влѣянія на Москву; думаютъ, на-примѣръ, что одинъ изъ первыхъ начинателей книгопечатанія въ Мо-сквѣ, Петръ Мстиславецъ, былъ однимъ изъ мастеровъ въ типографіи Скорины, и въ Москву пришелъ изъ Вильны; позднѣе, ученость бѣло-русская и кіевская стали крупнымъ фактомъ въ цѣлой исторіі рус-ской образованности.

Въ изложеніи книжной церковно-полемической литературы нѣтъ надобности раздѣлять исторіи западнаго и южнаго русскаго движенія, такъ какъ въ книжномъ отношеніи они носили одинъ общій ха-рактеръ и стояли въ одинаковомъ положеніи къ польскому и католи-ческому міру. Своеобразныя отличія юга отъ сѣверо-запада выступа-ютъ тогда, когда на историческую сцену является народный эле-ментъ — въ козацкой борьбѣ и выразившей ее народной южно-рус-ской поэзіи.

Языкъ южно-русскій въ этотъ періодъ уже является въ письмѣ съ тѣми особенностями, какія отличаютъ его отъ западнаго (бѣлорус-скаго) и сѣвернаго (великорусскаго). Выше упомянуты памятники, въ которыхъ находятъ его признаки еще въ первые вѣка русской письмен-ности; съ XIV вѣка эти признаки выражаются уже совсемъ ясно. Та-ковы они въ южно-русскихъ актахъ, значительное число которыхъ издано въ послѣднее время ¹).

Отъ первыхъ вѣковъ средняго періода осталось мало извѣтій и мало письменныхъ памятниковъ, такъ что трудно составить себѣ по-нятіе о литературныхъ явленіяхъ этого времени. Конецъ древняго періода указывалъ возможность замѣчательнаго литературнаго развив-тія. „Слово о полку Игоревѣ“ и Волынская лѣтопись представлялись нѣкоторымъ изслѣдователямъ какъ результатъ особой школы, и если было дѣйствительно такъ, эта школа обнаружила много замѣчатель-наго народно-поэтическаго искусства. Татарское нашествіе повидимому нанесло окончательный ударъ этимъ зародышамъ; но позднѣе въ южно-русскомъ племени, при всемъ его подчиненіи чужой государствен-ности, развилось своеобразное и оживленное движеніе, которое мно-гими чертами напоминаетъ его старину.

Въ церковной письменности южная Русь сохранила (хотя повиди-мому въ гораздо меньшемъ объемѣ, чѣмъ сѣверная) книжныя преданія

¹) Изданія выше названы; образчики собраны у Житецкаго, стр. 353 и слѣд.

326

ЮЖНОРУССЫ.

древняго періода; но какъ въ сѣверной письменности, такъ и въ южной, народный говоръ все больше выступаетъ въ тѣхъ произведёніяхъ, которые были ближе къ жизни—именно въ грамотахъ и письмахъ; въ книгѣ онъ, какъ бѣлорусскій, мѣшался съ церковно-славянскимъ и польскимъ. И здѣсь, какъ на сѣверо-западѣ, живое чувство народности и умственный запросъ выразились стремленіемъ къ передачѣ свящ. писанія на народномъ языке—замѣчательное явленіе, которому нѣтъ параллели на сѣверѣ. Такъ, къ концу XV или началу XVI вѣка относять южнорусскій переводъ „Пѣсни Пѣсней“ съ послѣсловіями, въ котором находятъ слѣды чешскаго подлинника ¹). Въ 1556—1561 написано писцомъ Михаиломъ, сыномъ протопопа Саноцкаго, четверо-евангеліе, переведенное по порученію княгини Гольшанской съ болгарскаго на южно-русскій языкъ, „для лѣпшого вырозумѣлія люду христіанскаго посполитого“, повидимому этимъ самымъ Михаиломъ, подъ руководствомъ Григорія, архимандрита Пересопницкаго ²). Это такъ называемое Пересопницкое евангеліе (Пересопница—на Волыни, между Ровномъ и Луцкомъ, нынѣ съ остатками древняго монастыря). Далѣе, евангеліе на славянскомъ и малороссійскомъ языкахъ, напечатанное въ типографіи Тяпинскаго, безъ означенія мѣста и времени печатанія, но вѣроятно около 1580, съ ссылками на поляхъ на евангеліе московское, недавно друкованное ³); малорусская Псалтирь XVII-го вѣка и проч.

Литературная дѣятельность южной (какъ и западной) Руси обнаружилась особенно въ области религіозной. Выше говорено о томъ, какъ государство и національность польская стремились овладѣть высшими классами русскаго народа въ „Литвѣ“ и Южной Руси, а католицизмъ, въ параллель къ тому, стремился подавить православіе. Послѣ „уніи“ политической, въ Люблинѣ, совершается „унія“ вѣроисповѣдная, въ Брестѣ. Та и другая сдѣлали большія завоеванія. Но какъ ни были значительны выгоды, какія доставались русскому боярству въ положеніи польскаго магнатства, и какія пріобрѣтало высшее духовенство, вступая чрезъ унію въ положеніе господствующей католической іерархіи, въ этой средѣ нашлись люди, которые стали пламенными защитниками народности—эта борьба и составила главнѣйшее содержаніе южно-русской литературы въ теченіе XVI—XVII сто-

1) «Основа», 1861, ноябрь; «Науковый Сборник», 1865, вып. 4, 235.

2) Оно открыто Бодянскимъ (Ж. Мин. Нар. Просв. 1838, май); образцы изъ него у Житецкаго, 360—364, и его же: „Описание пересопницкой рукописи XVI в., съ приложеніемъ текста евангелія отъ Луки“ и пр. Киевъ, 1876, 4°.

3) Отчетъ Публичной Библиотеки за 1856 г., стр. 29; Хронолог. Указатель Унадольскаго, № 87. Нісколько интересныхъ малорусскихъ рукописей средняго періода, до сихъ поръ еще не изслѣдованныхъ, находится въ рукописныхъ собраніяхъ Е. В. Барсова и Н. С. Тихонравова, въ Москвѣ.

ЦЕРКОВНЫЯ БРАТСТВА.

327

лѣтій. Когда этихъ усилий было недостаточно, чтобы бороться съ на-
роставшимъ гнетомъ, и онъ отягчался еще гнетомъ экономическимъ,
начались знаменитыя козацкія войны — настоящее народное дѣло,
наложившее свою глубокую печать на южнорусскую исторію. Ко-
зацкія войны были финаломъ борьбы, начавшейся съ XV, въ иныхъ
мѣстахъ (какъ въ Галицкой Руси) съ XIV вѣка, или даже еще ранѣе.
Польша, тегля земли и населеніе на западѣ, стремилась вознаграждать
себя на востокѣ и югѣ; по характеру своей соенной государствен-
ности, она разсчитывала, что достигнетъ своей цѣли, овладѣвъ рус-
ской шляхтой и духовенствомъ; но она не считала карода.

Выше упомянуто, какія особенные условія западной и южной рус-
ской жизни помогли развитію національной оппозиціи противъ наплы-
ва польской народности и католицизма. Православная церковь сохран-
ила здѣсь всѣ существенные черты устройства по православному пре-
данію и канонамъ; но народъ гораздо больше, чѣмъ въ восточной Руси,
принималъ участія въ церковной жизни. Въ московской Руси церковь
имѣла твердую опору въ правительствѣ также православномъ; здѣсь
правительство было иновѣрное, далеко не всегда толерантное, часто
враждебное, и церковь естественно опиралась на народъ и сильное
боярство. Послѣдніе участвовали въ выборѣ митрополита и духовен-
ства, въ управленіи дѣлами, въ защитѣ правъ церкви передъ прави-
тельствомъ. Города имѣли патронатъ надъ своими церквами, богатые
паны надъ монастырями и церквами ихъ земель, — это часто бывало
единственной поддержкой православія противъ уніи и католицизма,
но имѣло и свою неблагополучную сторону, когда патронатъ переходилъ
въ произволъ, особливо когда онъ (какъ выше замѣчено) попадалъ
даже въ руки пановъ католическихъ. Сама православная іерархія
бывала не совсемъ довольна тѣмъ, что ея власть стѣнялась міря-
нами, и стремясь получить отъ королей обезпеченіе своей независи-
мости отъ вмѣшательства мірянъ, изъ-за своего іерархическаго инте-
реса не всегда умѣла различать полезную сторону этого вмѣшатель-
ства: отсюда многіе споры іерархіи съ „братствами“ и даже, во время
козацкихъ войнъ, недоразумѣнія съ самимъ народнымъ движеніемъ.

Дѣятельность „братствъ“ составляетъ одну изъ отличительныхъ
особенностей западной и южной русской церковной, а косвенно и поли-
тической жизни. Первое начало ихъ относится еще къ древнему пе-
ріоду русской жнзни. Въ храмѣ сходились не только интересы при-
ходскихъ общинъ; онъ олицетворялъ цѣлое политическое общество:
Новгородъ отождествлялъ себя съ св. Софіей; приходскія собранія
были „братчины“, которые имѣли даже право суда. Въ московской
Россіи братчина и сохранила потомъ только значеніе временной празд-
ничной сходки и пира. На западѣ и югѣ, гдѣ церковные интересы

328

ЮЖНОРУССЫ.

не обезпечивались правительствомъ, братчина развилась въ постоянный союзъ, въ общину, которая и приняла на себя (какъ выше указано) заботу о благосостояніи своей церкви, о церковномъ управленіи и т. д. Главными элементами западныхъ и южныхъ братствъ были городское магдебургское право вмѣстѣ съ обычнымъ патронатомъ приходскихъ общинъ надъ своими церквами. Братства имѣли постоянную организацію, старостъ и членовъ; нѣ которыя получали утвержденіе правительства. Братство Львовское извѣстно съ 1439 г., Виленское съ 1458. Главное развитіе братствъ относится именно къ тому времени, когда борьба православія и народа за свое существованіе стала принимать острый характеръ—съ конца XVI столѣтія.

Вследствіе условій времени и положенія русской народности, літературная дѣятельность юго-западной Руси за этотъ периодъ сосредоточилась всего болѣе именно на церковной литературѣ. Мы не имѣемъ надобности входить въ догматическое и богословско-полемическое содержаніе этой литературы: для нашей цѣли довольно указать ея распространеніе и ея общественно-литературную сторону, указать, что подъ формой богословской полемики велась въ ней борьба за самые капитальные интересы русской народности.

Съ внешней стороны любопытно отмѣтить замѣчательное развитие книгопечатанія. Въ то время какъ въ Москвѣ первая типографія появляется только въ 1564, черезъ сто лѣтъ по изобрѣтеніи печати, въ западной Руси типографская дѣятельность началась уже въ 1491, упомянутыми изданіями Швайпольта Фіоля. Цифры количества типографій и изданій въ московской Россіи и въ западной и южной Руси могутъ довольно наглядно представить степень развитія книжной дѣятельности въ той и другой ¹). До 1600 года, изъ московскихъ типографій вышло 16 книгъ, изъ западныхъ и южныхъ 67; до 1625, изъ московскихъ—65, западныхъ и южныхъ—147; до 1650 (т.-е. до самой поры присоединенія Малороссіи къ Москвѣ), изъ московскихъ—275, изъ западныхъ и южныхъ—300 ²). Далѣе, въ то время какъ въ московской Россіи типографіи были только въ Москвѣ, въ западной и южной Руси типографская дѣятельность распространена была по всему

¹) Приводимыя далѣе цифры только приблизительны. Для XVI—XVII вѣка еще не сдѣлано такого обстоятельнаго инвентаря, какой сдѣланъ въ книгѣ Пекарскаго «Наука и литература» и пр. для Петровской эпохи. Послѣдніе библиографические счеты читатель найдегдъ въ сочиненіяхъ: И. Каратсаева, Хронолог. Роспись слав. книгъ, напечатанныхъ кирилловскими буквами. 1491—1730. Спб. 1861; Ундольскаго, Хронол. Указатель, вып. 1. М. 1871; Я. Головацкаго, Дополненіе къ Очеру Славно-русской библиографіи Ундольскаго (въ «Сборникъ» II Отдѣл. Акад. ХІ). Спб. 1874.

²) Къ послѣднимъ мы не причисляемъ изданій, выходящихъ въ «Угровлахіе»; но причислили краковскія изданія Фіоля и пражскія Скорины, такъ какъ онѣ были разсчитаны именно для западной и южной Руси, и были ея дѣломъ. Прибавимъ еще, что не вводили въ счетъ мелкихъ изданій — напр. отдѣльныхъ листовъ и т. д.

ТИПОГРАФИИ.

329

краю, отъ главныхъ городовъ до небольшихъ мѣстечекъ и монастырей.
Такимъ образомъ, послѣ Кракова (1491) и Праги (1517) до 1650 г. яв-
ляются слѣдующія типографіи: Вильна (съ 1525), Несвижъ (1562), За-
блудово (у Ходкевича, 1569), Львовъ (1574), Острогъ (1580), типографія
Тяпинскаго (около 1580), Евье (1600), Дерманскій монастырь (1604),
Стрятино (у Ө. Болобана, 1604), Крилосъ (близъ Галича, 1606), Угор-
цы (въ Самборскомъ округѣ, 1611 или 1618), Кіевъ (1614), Моги-
левъ (1616), Почаевъ (1618), Рохманово (1619), Четвертня (1625),
Луцкъ (1628), Чорненскій монастырь (1629), Кутеинъ (1630), Буй-
ничи (1635), Долгополье (1635), Кременецъ (1638), Дельскій мона-
стырь (1646), Черниговъ (1646). Многія изъ этихъ типографій про-
извели не болѣе какъ двѣ-три книги; но замѣчательно это распростране-
ніе печати, въ которомъ видно умственное оживленіе общества. Най-
болѣе дѣятельны были типографіи въ Вильнѣ, Кіевѣ, Львовѣ, Евѣѣ,
Острогѣ, Кутеинѣ. Наконецъ, московскія изданія состоять въ огром-
номъ большинствѣ изъ богослужебныхъ книгъ, святцевъ, постныхъ и
цвѣтныхъ Тріодей, служебныхъ Миней, Канонниковъ и т. д.; въ изда-
ніяхъ западныхъ и южныхъ большой процентъ составляютъ самостоя-
тельные труды православныхъ полемистовъ, нерѣдко такіе, которымъ
и новѣшіе наши богословы отдаютъ самыя высокія похвалы. Нако-
нецъ, здѣсь явились и первыя учебныя книги ¹).

Между боярствомъ, которое стало тогда на защиту и развитіе
православія, наиболее знамениты имена кн. Курбскаго и кн. Констан-
тина Острожскаго. Князь Андрей Михайловичъ Курбскій, ученикъ
Максима Грека и русскій полководецъ, ушедшій въ Литву въ 1563
отъ свирѣствъ Ивана Грознаго, съ которымъ велъ извѣстную пере-
писку, въ Литѣвѣ явился однимъ изъ самыхъ ревностныхъ защитни-
ковъ православія, возбуждалъ своихъ западныхъ и южныхъ единопле-
менниковъ, разсылалъ письма и къ русскимъ вельможамъ, и къ про-
стымъ ремесленникамъ и т. д.; онъ видѣлъ недостатокъ силъ и про-
свѣщенія, между прочимъ въ самомъ Кіевѣ, гдѣ монахи отказывались
отъ его порученій переводить книги, и находя, что умноженіе книгъ
должно быть однимъ изъ главныхъ средствъ для борьбы, самъ на
старости выучился по-латыни, читалъ Аристотеля, на котором строи-
лась тогда школьная католическая діалектика, перевелъ вполнѣ бого-

1) Первая азбука напечатана въ Вильнѣ, 1596 (и потомъ Букварь, Могилев, 1636); за ней уже слѣдующіе московскія азбуки Бурцова, 1634 и 1637 г., и Букварь сло-
вено-греко-латинскій, Ө. Поликаариова, 1701.

Первая грамматика, еллино-словенская, 'Аδελφότης, напечатана во Львовѣ, 1591; вторая, славянская грамматика Лаврентія Изанія, въ Вильнѣ 1596; третья, славян-
ская грамматика Мелетія Смотрицкаго, Евье, 1618, 1619; Вильна, 1619, 1629 (еще
кажется другая книга, Вильна, 1621); московскія изданія Смотрицкаго 1648, 1721.
Особая слав. грамматика, въ Кременецѣ 1638.

Первый словарь, славяно-россійскій, составленъ Памюю Берындою, Кіевъ 1627.

330

ЮЖНОРУССЫ.

словіе Дамаскина, его Діалектику і нѣсколько другихъ книгъ, переводилъ Златоуста, Василія Великаго, и къ переводу перваго присоединилъ любопытное предисловіе. Его сотрудниками были — родственникъ его князь Оболенскій, учившійся въ краковской академіи, здившій за границу и помогавшій ему въ переводахъ, и еще три московскіе выходца ¹). Книги Курбскаго писаны отчасти обычнымъ въ московской Россіи церковнымъ языкомъ съ примѣсью русской, но въ другихъ—юго-западный книжный языкъ, перемѣшанный съ польскими и латинскими словами.

Не менѣе знаменитъ былъ кн. Константинъ Острожскій (ум. 1608). Курбскій, вѣрный московскому преданію, заботился всего больше о чистотѣ православія; кн. Острожскій дружился съ протестантами, не считалъ невозможною уніи (хотя самъ сохранилъ и защищалъ православіе), но главную заботу полагалъ о просвѣщеніи. Богатый и сильный магнатъ, онъ основалъ въ Острогѣ первое южно-русское высшее училище, которое при немъ называлось академіей, и устроилъ типографію, издавшую нѣсколько первостепенно важныхъ книгъ. Главнымъ произведеніемъ этой типографіи была знаменитая Острожская Библія, 1580—1581, первая полная печатная Библія въ старославянскомъ текстѣ. Одно предисловіе здѣсь писано самимъ княземъ. Его побуждало къ труду прискорбное состояніе церкви, „расхищаемой волками“. Нужны были великія усилія для исполненія этой задачи: не было ни способныхъ людей, ни полныхъ списковъ Библіи. Около 1575 онъ получилъ изъ Москвы, съ посланникомъ Гарабурдой, полный списокъ, но крайне испорченный. Другіе тексты онъ выписывалъ отъ патріарха Іереміи, изъ монастирей греческихъ, болгарскихъ и сербскихъ, но нѣсколько книгъ (Товита, Юдиев, З Эздры) все-таки пришлось перевести съ Вульгаты. Изданіе кн. Острожскаго надолго осталось единственнымъ изданіемъ старо-славянскаго текста; первая московская Библія явилась только въ 1663. Въ издании есть еще много недостатковъ; но самые строгіе суды дѣла въ русской церковной литературѣ считали трудъ кн. Острожскаго „додорогимъ подаркомъ для православной церкви“ ²).

Но покровительство церкви со стороны магнатства было непрочно; уже слновья Курбскаго и Острожскаго были врагами православія. Съ конца XVI вѣка религіозно-національная оппозиція велась главнымъ

¹) О Курбскомъ см. Устрялова, Сказавія кн. Курбскаго; 2-е изд. Спб. 1842; Иванишева, Жизнь кн. Курбскаго въ Литвѣ и на Болыи. Кіевъ, 1850.

²) Такъ—Филаретъ Черниговскій: «особенно дорогъ былъ этотъ подарокъ тогда, какъ съ одной стороны гордая реформація, съ другой коварный папизмъ кололи глаза православнымъ всякимъ недостаткомъ образованности, тѣмъ больѣ, что у православныхъ нѣтъ и Библіи». Обзоръ русской духовн. литер., 862—1720. Харьковъ, 1859, 235.

БРАТСКІЯ ШКОЛЫ.

331

образомъ въ братствахъ. Наканунѣ Брестской уніи и еще болѣе послѣ нея, старыя братства начали работать съ особенной энергіей, получили организацію, размножили число своихъ участниковъ, основывали школы и типографіи и вмѣшались въ борьбу. Въ 1586 патріархъ антіохійскій Юакимъ, посланный тогда въ Россію отъ собора всѣхъ восточныхъ патріарховъ, далъ Львовскому братству грамоту, съ обширными полномочіями, стѣснявшими даже власть епископа. Львовское братство получило старѣйшинство надъ всѣми другими братствами, которые въ своихъ учрежденіяхъ должны были имѣть его образцомъ. Вскорѣ потомъ былъ здѣсь патріархъ константинопольскій, Іеремія, который еще болѣе усилилъ значеніе братства и поощрялъ къ основанію другихъ: въ 1588 онъ учредилъ братство Виленское; затѣмъ основаны были братства въ Брестѣ 1591, Минскѣ 1592, Бѣльскѣ 1594, Могилевѣ 1597, Луцкѣ 1617 и т. д. Братства обыкновенные подчинялись епископамъ; но главнѣйшія изъ нихъ имѣли право „старвопигій“, т.-е. зависѣли только отъ патріарха (или отъ митрополита, когда тотъ былъ и патріаршимъ экзархомъ), пользовались извѣстнымъ политическимъ значеніемъ: онѣ были приглашаемы королями на сеймы, духовными властями на соборы, такъ что дѣйствовали отъ лица народа какъ его представители ¹).

Братства тотчасъ захватили свою дѣятельность вмѣшательствомъ въ практическія дѣла церкви, основаніемъ школъ и типографій. Образованные люди понимали, что „коли бы (русскіе) были науку мѣли, тогда бы за невѣдомостію своею не пришли до таковые погибели“ ²). Послѣ первого училища, основаннаго кн. Острожскимъ въ Острогѣ, появились училища при братствахъ въ Львовѣ (1586), Вильнѣ (1588), Кіевѣ (1588), Брестѣ (1591), Бѣльскѣ (1594), Минскѣ (1613), Луцкѣ (1617), Могилевѣ, Оршѣ, Пинскѣ. Не всѣ эти школы удержались; но нѣкоторые, именно Львовская, Виленская, и особенно Кіевская постоянно развивали свои средства и стали надолго опорой православной образования цѣлаго края. Довольно сказать, что Кіевская братская школа была началомъ кіевской академіи.

Историческое значеніе братскихъ школъ было то, что онѣ вообще были первыми русскими правильными училищами. Ихъ цѣль была спеціальна! — сообщать религіозное образованіе, приготовлять борцовъ богословской полемики; но онѣ приняли также въ свои программы, какъ и во внѣшнее устройство, многое изъ тогдашнихъ католическихъ акаде-

¹) Первыми ставропигіями были львовская и виленская (1588); въ 1620 іерусалимскій патріархъ Феофанъ далъ права ставропигій братствамъ Луцкому, Кіевскому (Богоявленскому) и Слуккому; но въ 1626 патр. константинопольскій Кирилъ снова подчинилъ эти послѣдняе епископамъ, а въ 1633 учредилъ третью ставропигію въ братствѣ Могилевскимъ.

²) «Пересторога», въ Актахъ Зап. Россіі, IV, 204.

332

ЮЖНОРУССЫ.

мій і черезь это онъ внесли въ свои курсы и значительную долю свѣтскихъ знаний — именно философскихъ, историческихъ и литературныхъ. Уставъ Луцкой братской школы требуетъ отъ учителя, чтобы онъ выдавалъ ученикамъ въ запискахъ ученія церковныя, а также и ученія „отъ философовъ, поэтовъ, историковъ“ ¹), и дѣйствительно западно-и южно-русскіе ученые бывали съ ними хорошо знакомы. Новѣшшіе историки упрекаютъ иногда этихъ ученыхъ за ихъ схоластику и небреженіе о свѣтской наукѣ, историки церковные — за наклонность къ иновѣрной латыніи, — но въ этихъ упрекахъ забываются историческія условія этихъ школъ: онъ были дѣломъ самого общества, замѣшаннаго въ церковную борьбу, и отсюда ихъ схоластическая теологія; но онъ исполнили свое назначеніе. Еще долго послѣ присоединенія Малороссіи, кіевская и западно-русская ученость была единственной ученой силой въ Россіи, и если схоластика продолжалась и въ XVIII вѣкѣ, то упрекъ за ея излишнее господство долженъ быть обращенъ уже къ власти, которая дѣлала тогда слишкомъ мало для водворенія новой науки.

Какъ выше замѣчено, приготовленіе, и потомъ совершеніе Брестской уніи послужили особеннымъ толчкомъ къ сильному богословско-литературному двишенію, съ обѣхъ сторонъ. Уніаты старались оправдать свое дѣло, православные энергически оспаривали и обличали его. Подробную исторію этой литературной борьбы читатель найдетъ у историковъ церкви и въ спеціальныхъ изслѣдованіяхъ ²). Намъ довольно указать главныхъ дѣятелей этого двишенія, составляющаго замѣчательный фактъ южной и западной русской образованности. Русскимъ полемистамъ

¹) Намятники Кіевской Комм. І, отд. 1, стр. 83 слѣд.

²) См. напр. Фвларета Черниговскаго, Исторія Русской Церкви, четыре часты, 4-е изд. Черниговъ, 1862; 5 часть, М. 1859; Обзоръ русской дух. литературы, ч. 1, Харьковъ 1859; ч. 2, изд. 2. Черниговъ, 1863; — П. Знаменскаго, Руководство къ русской церк. исторіи. Казань, 1870.

Пѣльнаго изслѣдованія объ этомъ вѣкѣ еще нѣтъ; частныхъ изслѣдованій довольно много:

— І. Флеровъ, О православныхъ церк. братствахъ, противодѣствовавшихъ уніи и пр. Спб. 1857.

— «Петръ Могила, митроп. Кіевскій». Творенія св. отецъ, 1846, № 1, прил. 29—76.

— П. Пекарскій, Представители кіевской учености въ половинѣ XVII сто- лѣтія. «Отеч. Зап.» 1862, кн. 2, 3, 4.

— Макарій Булгаковъ (пынѣ архиеп. Литовскій), Исторія Кіевской Академіи. Кіевъ, 1846.

— С. Голубевъ, Петръ Могила и Исаія Конинскій, въ Правосл. Обозрѣніи, 1874, кн. 4—5.

— Памятники полемической литературы въ западной Руси. Книга І. (Русскій историч. Библіотека, издав. Археогр. Коммиссіею. IV). Спб. 1878. Здѣсь помѣщены: 1, Дѣянія Виленскаго собора, 1509 года; 2, Дѣянія Кіевскаго собора, 1640, по разсказу К. Саковича; 3, Діаріушь берестейскаго игумена, Аванасія Филпповіча, 1646; Оборона уніи, Льва Кревзи; 5, Палинодія, Захаріи Копытенскаго; 6, Посланія, припис. старцу Артемію, сотруднику Курбскаго, конца XVI вѣка.

— Исторіі полѣской литературы, Мацѣевскаго, и особенно Вишневскаго, сочиненія Лукашевича (Historya szkól etc.), Ярошевича (Obraz Litwy) и др.

ПОЛЕМИЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА.

333

пришлось бороться лицомъ къ лицу съ католической теологіей, выступившей въ защиту папства и уніи во всеоружіи латино-схоластической учености, и русскіе писатели съ честью выдержали эту борьбу: многія сочиненія ихъ въ защиту православія до сихъ поръ восхватляются самыми требовательными критиками, которые отдаютъ справедливость силѣ ихъ доказательствъ, обширнымъ историческимъ и церковнымъ свѣдѣніямъ. Брестскій соборъ тотчасъ вызвалъ съ обѣихъ сторонъ полемику, гдѣ между прочимъ вмѣшался знаменитый польскій іезуитъ Скарга. По поводу этой полемики явилось замѣчательное сочиненіе противъ уніи Христофора Бронскаго (подъ псевдонимомъ Христофора Филалета): „Апокрисисъ, альбо отповѣдь на книжки о съборѣ Берестейскомъ“ (Вильна 1597), который изданъ былъ на русскомъ, т.-е. западно-русскомъ, и польскомъ языкахъ и произвелъ сильное впечатлѣніе и на друзей и на враговъ ¹). Другое важное сочиненіе объ уніи было „Пересторога“ (предостереженіе), около 1606; авторъ, доселѣ неизвѣстный, по новѣйшимъ изысканіямъ—львовскій священникъ Андрей, который былъ представителемъ львовскаго братства на Брестскомъ соборѣ и очевидцемъ варшавскаго сейма и также отличался обширными свѣдѣніями ²). Захарія Копытенскій (ум. 1627), кіевскій іеромонахъ, знаменитъ какъ авторъ книги „О вѣрѣ единой“ (s. l. et a., вѣроятно въ Кіевѣ, 1619—1620, подъ псевдонимомъ) и особенно какъ авторъ „Палинодіи“, обширнаго трактата противъ уніи, оставшагося тогда въ рукописи ³). Однимъ изъ замѣчательныхъ лицъ того времени былъ Мелетій Смотрицкій (ум. 1633): ученый монахъ и православный епископъ въ Полоцкѣ, онъ учился въ іезуитской коллегіи, потомъ бывалъ въ нѣмецкихъ университетахъ; сначала пламенный защитникъ православной церкви (его „Плачъ“, Вильна 1610, и другія сочиненія), противъ которого двинулся самъ Скарга, но потомъ, быть можетъ испутанный преслѣдованіями, которыя вызваны были убійствомъ уніатскаго епископа въ Полоцкѣ Кунцевича, или вслѣдствіе безхарактерности, онъ перешелъ въ унію: „Апологія“ (на польскомъ яз. 1628), въ которой онъ рекомендовалъ унію, вызвала русскія опроверженія Юва Борецкаго, митроп. кіевскаго (ум. 1631), Андрея Мужиловскаго, слуцкаго священника, и др. Осужденный на кіевскомъ соборѣ, Смотрицкій отказался отъ своихъ ученій, но потомъ издалъ новую книгу, гдѣ объявлялъ отреченіе вынужденнымъ, и умеръ уніатомъ.

¹) «Сочиненіе превосходное по основательности мысли и любоштное по многству историческихъ документовъ», говоритъ Филаретъ, «Обзоръ», I, 242. Ср. Кояловича, Увія, I, 181. «Апокрисисъ Христофора Филалета, въ переводѣ на современный русскій языкъ». Кіевъ, 1870. Н. Скабалановичъ, Изслѣдованіе объ Апокрисисѣ. Спб. 1873.

²) Напечат. въ Актахъ Зап. Россіи, т. IV.

³) „Палинодія“ издана въ Р. Ист. Б—къ IV, ст. 313—1200.

334

ЮЖНОРУССЫ.

На рідку сь ученими богословами, защитниками православія, стоитъ еще своеобразный писатель, нѣсколько иного и болѣе народнаго характера, Іоаннъ Вишенскій или Вишневскій (изъ Вишни), писавшій въ концѣ XVI или началѣ XVII вѣка. О біографіі его извѣстно только, что это былъ инокъ, подвизавшійся въ Зографскомъ монастырѣ на Аөонѣ; какимъ уваженіемъ пользовался онъ въ южной Руси, видно изъ постановленія Собора 1621 года, которымъ рѣшено— призвать его сь Аөона какъ одного изъ благочестивыхъ мужей, „прочьтающихъ жизнію и богословіемъ“. Аөонскіе старцы подали свой голосъ противъ уніи, и ихъ посланіе было однимъ изъ первыхъ протестовъ; Іоаннъ Вишенскій тогда же отправилъ сь Аөона свои посланія, которые и ходили по рукамъ. Въ настоящее время напечатано четыре его посланія — къ князю Василію Острожскому и всѣмъ православнымъ христіанамъ въ Малой Россіи; къ „народу русскому, лitorальному и лядскому“ всѣхъ вѣръ и сектѣ; къ митрополиту и епископамъ, принявшимъ унію; и „Извѣщеніе краткое о латинскихъ прелестехъ“ т.-е. заблужденіяхъ ¹). Аөонскій инокъ представляетъ иную сторону борьбы: онъ не блистаетъ, и не желаетъ блистать ученостью и реторическимъ искусствомъ, но у него много настоящаго краснорѣчія, внушаемаго сильнымъ чувствомъ и — талантомъ. Строго осуждая отпавшихъ „объеретиченныхъ“, онъ строго обличаетъ и остающихся, за недостатокъ вѣры, пановъ за роскошную жизнь, за несправедливости и насилия, проклинаетъ владыкъ и игуменовъ, которые изъ святыхъ мѣстъ понадѣлали себѣ фольварки, собираютъ гроши и „дѣвкамъ своимъ“ вѣно готовятъ, и т. п.; слабыхъ и колеблющихся возбуждаетъ держаться противъ гибельныхъ соблазновъ, какими ихъ смущало лживое католichество, и насмѣхается надъ щегольствомъ и ученостью ксендза; словомъ, переносить полемику теологовъ въ жизнь, и защищаетъ православное благочестіе и старину какъ святыню. Онъ не любитъ латинской учености, говоритъ сь пренебреженіемъ объ Аристотелѣ и Платонѣ, и рекомендуетъ вмѣсто нихъ Часословъ и Псалтырь. Словомъ, это—книжникъ стараго закала, каковъ былъ московскій выходецъ Курбскій; но хотя старой книжности, которую одну онъ признавалъ, было уже мало для національной борьбы, онъ долженъ былъ производить впечатлѣніе силой своего убѣжденія и народнаго чувства; какъ писатель, онъ даетъ живыя картины нравовъ, написанныя сь оригинальнымъ смѣшеніемъ суроваго аөонскаго аскетизма и крѣпкаго народнаго юмора.

¹) Въ Актахъ Южной и Зап. Россіи, Сиб. 1865, II. 205—270. См. о немъ также Памятники Кіев. Комм. 1848. І, 247; Филарета, Обзоръ, І, 243. Патетическая характеристика Іоанна Вишенскаго у Кулиша, Ист. Возсоединенія Руси, І, 286—319.

ЮАННЪ ВИШЕНСКІЙ.

335

Юаннъ Вишенскій горачо защищаетъ и славянскій языкъ. «Еван-
гелія и Апостола въ церкви на литургіи простымъ языкомъ не выворо-
чайте; по литургіи же, для вырозумѣнья людского, попросту толкуйте и
выкладайте. Книги церковные всѣ и уставы словенскимъ языкомъ дру-
куйте: сказую бо вамъ тайну вселикую, яко діаволъ толикую зависть
имаетъ на словенскій языкъ, же ледво живъ отъ гнѣва; радъ бы его до
щеты погублъ, и всю борбу свою на тое двигнулъ, да его обмерзитъ и
въ огнуу и непависть приведеть; и што нѣкоторіе наши на словенскій
языкъ хулять и не любить—да знаешъ запевно, яко того майстра дѣй-
ствомъ и рнганіемъ, духа его поднявшись, творять. А то для того діаволъ
на словенскій языкъ борбу тую маетъ, занеже есть плодоноснѣйшій отъ
всѣхъ языковъ и Богу любимійшій: попеже безъ поганскихъ хитростей
и руководствъ, се же есть, кграматикъ, риторикъ, діалектикъ и про-
чіпхъ ихъ коварствъ тщеславныхъ, діавола въмѣстныхъ, простымъ при-
лѣжымъ читаніемъ, безъ всякаго ухшренія, къ Богу приводить, про-
стоту и смиреніе будує и Духа святого подъемлѣ... Егда есте на
латинскую и мірскую мудрость ся полакомили, тогда есте п благочестіе
стратили, въ вѣрѣ онемоцлии п поболѣли, и ереси породилі и въ Него
же крестіхомся прогнозѣвали. Чи не лѣпше тобъ изучити часословецъ,
псалтырь, охтонхъ, апостолъ и евангеліе, съ иншпли церкви свойствен-
ными, п быти простымъ богоугодникомъ и жизнь вѣчную получити, не-
жели постигнути Аристотеля и Платова и философомъ мудрымъ ся въ
жизни сей звати, и въ геену отъити? Разсуди. Мнѣ ся видить ¹)—лѣпше
есть ані аза знати, только бы до Христа ся дотиснути, которій блажен-
ную простоту любить и въ ней обитель собѣ чинить и тамъ ся упокое-
ваетъ. Тако да знаете, якъ словенскій языкъ предъ Богомъ честнѣйшій
есть п отъ Еллинскаго и Латинскаго—се же не басни суть, во нынѣ о
томъ доводъ широкій чинити мѣста не маю...»

Онъ просить не скрывать его посланія и напротивъ показывать
его всѣмъ, и своемъ и Ляхамъ,— чтобы выучиться открыто заявлять свои
мысли. «П мое писание всѣмъ до ушей пропустите. Не бойтесь для того
Ляха, але убойтесь Ляхова творца, которій и Ляхову и васъ всѣхъ души
въ своей горсти держить... И тотъ бо страхъ Ляховъ за безвѣріе ваше
на васъ попущені, да ся познаете, если есте христіане или еретикъ».

Юаннъ Вишенскій есть представитель народной стороны въ этой
борьбѣ. По своему онъ былъ правъ въ своей враждѣ къ латинской
наукѣ; онъ видѣлъ, что рядомъ съ латинской наукой шла испорчен-
ность и измѣна панства и высшей іерархіи, и двѣ вещи онъ связалъ
въ одну. И это было отчасти въ народномъ духѣ, а главное, въ этомъ
духѣ была его упорная борьба за старую вѣру, преданье и народный
обычай.

Возвращаемся къ ученой дѣятельности Южноруссовъ. Въ XVII
столѣтіи центръ тяжести ея переходитъ въ Кіевъ, и главная заслуга
принадлежить здѣсь знаменитому кіевскому митрополиту, Петру Мо-
гилѣ. Сынѣ бывшаго молдавскаго воеводы, Петрѣ Могила (1597—
1647) получилъ образованіе въ Парижѣ, служилъ въ польскихъ вой-

1) Въ изданіи Арх. Комм.: «милъ ся видитъ».

336

ЮЖНОРУССЫ.

скахъ, и между прочимъ участвовалъ въ битвѣ съ Турками при Хо-
тинѣ; имѣлъ большія связи съ польской аристократіей, лично из-
вѣстенъ былъ королю, и выступилъ ревностнымъ бойцомъ за право-
славіе: онъ постригся въ монахи, былъ архимандритомъ Печерской
лавры и наконецъ, будучи посланъ въ Варшаву для защиты правъ
церкви, принятъ былъ тамъ съ большимъ уваженіемъ и объявленъ
кіевскимъ митрополитомъ. Такое полученіе сана не было правильно,
но кромѣ аристократіі поддерживали его и козаки, съ которыми онъ
сблизился въ своей военной службѣ. Потомъ онъ заставилъ забыть
этотъ фактъ своими трудами для церкви. Онъ возстановлялъ древнія
историческія святыни, исправлялъ церковныя книги, писалъ и изда-
валъ книги въ защиту церкви отъ уніатовъ (Дѣоς, противъ Кассіана
Саковича, на польскомъ языкѣ, 1644); есть извѣстія, что онъ рабо-
талъ надъ исправленіемъ Библіи, надъ собраніемъ житій святыхъ. Съ
именемъ Петра Могилы связано „Православное исповѣданіе вѣры“
(обширное и краткое), много разъ изданное и имѣющее славу класси-
ческаго изложенія православной догматики. Наконецъ, славнымъ дѣ-
ломъ Петра Могилы было расширеніе и обогащеніе кіевской братской
школы — будущей академіі; этой школѣ онъ жертвовалъ и свои не-
утомимые труды, и свое богатство ¹).

Прежнія школы, Острожская и школы братствъ, образовали много
замѣчательныхъ литературныхъ дѣятелей и патріотовъ. Такъ изъ ост-
рожской школы вышли: Леонтій Карповичъ (ум. 1620), извѣстный
проповѣдникъ и полемистъ; гетманъ Конашевичкъ-Сагайдачный (ум.
1622), между прочимъ оказавшій услуги и южнорусскому просвѣще-
нію; Исаія Копинскій (ум. 1634), предшественникъ Могилы на кіев-
ской митрополіи, авторъ „Духовной Лѣствицы“, трактата объ аскезѣ.
Изъ львовскихъ и волынскихъ школъ вышли: Лаврентій Зизаній-Ту-
становскій, авторъ первой славянской грамматики и Большаго Кати-
хизиса; Йовъ Борецкій (ум. 1631), кіевскій митрополитъ, полемистъ и
исправитель церковныхъ книгъ; Кириллъ Транквилліонъ Ставровец-
кій, извѣстный проповѣдникъ и авторъ „Зерпала Богословія“ (Почаевъ,

1) «Когда Богъ благословилъ мнѣ быть пастьремъ столицы митрополіи Кіевской, и прежде того еще архимандритомъ Печерской Лавры,—писалъ потомъ Могила въ своемъ завѣщаніи,—съ того времени, видя упадокъ благочестія въ народѣ русскомъ не отъ чего иного, какъ отъ того, что не было никакого наставленія и наукъ, я положилъ объѣтъ мой Господу Богу—все мое имущество, доставшееся отъ родителей и чтó только, за должныъ удовлетвореніемъ святыхъ мѣсть, мнѣ ввѣренныхъ, останется изъ доходовъ съ имѣній имъ принадлежащихъ, обращать частію на обновленіе разрушенныхъ домовъ божіхъ, которыхъ жалкія оставались развалины, и частію на основаніе школѣ въ Кіевѣ, на утвержденіе правъ и вольностей народа русскаго... А этотъ мой недостойный объѣтъ и намѣреніе благословилъ святокъ своею благодатію и Господь Богъ, такъ что еще при жизни моей я увидѣлъ уже великую пользу церкви божіей отъ тѣхъ наукъ, и умножились люди ученые и благочестивые на служеніе церкви божіей»...

ПИСАТЕЛИ СЕМНАДЦАТАГО ВЪКА.

337

1618; Уневскій монастырь 1692), перваго опыта систематическаго православнаго богословія, составленнаго съ большимъ знаніемъ церковной и свѣтской литературы; Памва Бериńда, извѣстный составитель перваго славено-россійскаго лексикона; упомянутый авторъ „Палинодіи“ Копыстенскій, и другие. Въ школѣ кіевской образовались: Тарасій Земка; Ўедосій Сафоновичъ, богословъ и составитель хроники волынского княжества; Арсеній Сатановскій и Епифаній Славинецкій, извѣстные своей дѣятельностью въ Москве при „исправленіи книгѣ“. Въ Кіевѣ учились: знаменитый гетманъ Хмельницкій, имѣвшій большія свѣдѣнія и знавшій нѣсколько языковъ, и извѣстные казацкіе предводители — Тетеря, Сомко, Сирко, Самойловичъ и т. д. Въ братскихъ школахъ игралъ значительную роль греческій элементъ, который входилъ при основаніи братствъ и представленъ былъ такими людьми какъ элассонскій митрополитъ Арсеній, экзархъ Никифоръ, Кириллъ Лукарисъ (впослѣдствіи патріархъ). Предприняли расширение кіевской школы, Петръ Могила не былъ доволенъ греческимъ образованіемъ и предпочиталъ западную школьную ученость съ латинскимъ языкомъ. Еще будучи нечерескимъ архимандритомъ, онъ посŁалъ на западъ нѣskолькихъ молодыхъ людей, которые должны были стать учителями въ новомъ духѣ: это были Тарасій Земка, Сильвестръ Коссовъ, Исаія Трофимовичъ, Гизель и др. Они стали потомъ во главѣ школы: Трофимовичъ какъ ректоръ, Коссовъ какъ префектъ. Новая школа была встрѣчена весьма недружелюбно; католики и уніаты распускали слухи, что ея науки — еретическія и кальвинскія; въ народѣ пошли подозрѣнія, школу грозили разорить, хотѣли убить самого Могилу, а латинщиками накормить днѣпровскихъ осетровъ. Но „коллегія“, какъ стала называться кіевская школа, установилась — не сдѣлавпись ни латыно-польской, ни кальвинской; хотя въ ней сильнѣе прежняго распространилась схоластика, она стала первымъ высшимъ училищемъ въ Россіи, дѣятельность которого занимаетъ важное мѣсто въ исторіи русскаго образованія.

Литература, до сихъ поръ указанная, составляетъ, какъ мы видѣли, самостоятельное дѣло западной и особенно южной Руси, дѣло тѣмъ болѣе замѣчательное, что было исполнено въ труднѣйшихъ обстоятельствахъ, подъ иновѣрной властью, въ борьбѣ съ могущественнымъ католическому, было исполнено собственной самодѣательностью общества. Историки русской литературы обыкновенно вносять произведенія этого періода и школы въ свое изложеніе; но если поставить вопросъ о національныхъ элементахъ, эта литература должна быть внесена въ исторію западной и особливо южно-русской народности. Всѣ ея дѣятели—русскіе западнаго и южнаго края, принадлежатъ народу, который московская Русь постоянно отъ себя различала, какъ „Литву“,

ПСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

22

338

ЮЖНОРУССЫ.

„Черкасъ“, „Козаковъ“, „Малороссіянъ“ ¹). Тому же народу принад-
лежать средства, которыми выросла эта образованность, и матеріаль-
ныя — въ пожертвованіяхъ богатаго, еще православнаго боярства, и
въ пожертвованіяхъ братствъ; и нравственныя, въ силѣ убѣжденій и
характеровъ, которой требовалось много въ трудностяхъ этой борьбы,
и въ ревности къ просвѣщенію, которая произвела въ короткое время
длинный рядъ ученыхъ, высоко цѣнимлѣ даже поздними и строгими
критиками. Литературнагб борьба была не безопасна. Полемисты тѣхъ
временъ облѣкновенно предночитали скрывать свои имена, даже время
и мѣсто печатанія своихъ книгъ, чтобы избѣжать опасностей личнаго
преслѣдованія и мѣщенія. Такъ скрывались Бронскій, Копыстенскій,
самъ Петръ Могила и т. д. ²). Эта литература приняла новое на-
правленіе, неизвѣстное и несочувственное въ Москвѣ, но потомъ ею
принятое: южнорусская образованность самобытно воспользовалась но-
выми источниками просвѣщенія—и въ тогдаиней греческой учености,
и въ латинской схоластикѣ, которой нужно было овладѣть, потому
что она была оружіемъ противной стороны. Здѣсь были устроены
первыя правильныя школы; развилась общирная типографская дѣя-
тельность; здѣсь, ранѣе чѣмъ въ Москвѣ, предприняты были труды
исправленія и изданія богослужебныхъ книгъ—надъ которыми труди-
лись Константинъ (Острожскій, Гедеонъ Болобанъ (ум. 1607, еп. га-
лицкій и лѣвовскій, печатавшій ихъ въ Стрятинѣ и Крилосѣ), Ювъ Бо-
рецкій, Петръ Могила, Юсифъ Тризна и другіе, отчасти выше назван-
ныя лица; здѣсь составлены были первые догматические трактаты
(труды Лаврентія Зизанія, Исаіи Трофимовича, Петра Могилы, Ки-
рилла Транквилліона), надолго оставшіеся единственными изложеніями
русскаго православія; здѣсь явились первыя русскія грамматики и
словари. Въ Москвѣ, гдѣ не было въ тѣ времена никакой правильной
школы, относились недовѣрчиво къ западной и южной русской образ-
ованности; новизна чисто литературная уже казалась вещью подозри-
тельной, ересью или латинствомъ. Въ Москвѣ заподозривали Катихи-
зисъ Лаврентія Зизанія, но потомъ однако его приняли; „Учительное
Евангеліе“ Кирилла Транквилліона признано папистическимъ; но мо-
сковскія книги „О вѣрѣ“ были повтореніемъ западно-русскихъ сочи-
неній, которые въ нихъ еще были только испорчены ³). Словомъ,

¹) Сѣверо-восточные русскіе участвовали въ этомъ движеній лишь немногими представителями, какъ выходецъ Курбскій и его сотрудники; какъ выходецъ Иванъ Федоровъ.

²) Констанцкій говоритъ: «А зась коли хто зъ нашихъ, особливе противъ Латинниковъ, выдасть книгу, теды такового преслѣдовати и през верхность свѣтскую опримовати не встыдятся. Нелзя теды, ено за таковыми задатками, отступникомъ, называючимся утеяломъ огповѣста и исправитися правды свои и выводъ о собѣ дати, чого и право всѣхъ народовъ допущаетъ».

³) Ср. Р. Истор. В—ка, IV, примѣч. стр. 23; Филарета, Обзоръ, I, 238, 251, 265 и др.

ОТНОШЕНИЯ КЪ МОСКВЕ.

339

элементы движенія въ русскомъ образованіи представляли тогда за-
падная и южная Русь, которой и должна быть отдана эта историче-
ская заслуга.

Вліяніе юго-западной русской науки на Москву можно слѣдить
еще съ конца XVI вѣка, съ дѣятельности Константина Острожскаго;
оно продолжается въ трудахъ Лаврентія Зизанія, Смотрицкаго, Заха-
ріи Копыстенскаго, Петра Могилы. Еще до присоединенія Малороссіі
вызванъ былъ въ Москву Епифаній Славинецкій (ум. 1675). Со вре-
мени присоединенія Малороссіі, южнорусское вліяніе находитъ уже
прямые пути и связи. Кіевская литература продолжала размножаться;
во второй половинѣ XVII вѣка встрѣчаемъ опять длинный рядъ цер-
ковныхъ писателей, которые нерѣдко доводили до излишества недо-
статки схоластического направленія, но въ той или другой степени
распространяли потребность и вкусъ къ знанію. Назовемъ: Юанникія
Галятовскаго (ум. 1688), проповѣдника и полемиста; Антонія Ради-
виловскаго; Лазаря Барановича (ум. 1694), архіепископа чернигов-
скаго, писавшаго также по-польски — поученія ихъ считаются харак-
терными образцами схоластической проповѣди; Варлаама Ясинскаго
(ум. 1707); Юанна Максимовича (ум. 1715), плодовитѣйшаго стихо-
слагателя, и друг. Можно назвать здѣсь ученѣйшаго богослова, впро-
чемъ мало извѣстнаго въ свое время, Адама Зерникова (ум. 1691).

Къ концу XVII-го вѣка западные и южно-русскіе ученые дѣйству-
ютъ въ самой Россіи, какъ Симеонъ Полоцкій, Димитрій Ростов-
скій, которые одинаково могутъ быть причтены и къ сѣверной рус-
ской литературѣ. Въ московской славяно-греко-латинской академіи
преобладаетъ сначала греческій элементъ, но съ 1701 г., когда ею
сталъ завѣдывать кіевскій ученый, рязанскій митрополитъ Стефанъ
Яворскій, и она была преобразована по кіевскому образцу. При Петрѣ
кіевскіе ученые получаютъ особенное значеніе. Петрѣ не любилъ ду-
ховныхъ стараго московскаго типа, которые въ большинствѣ были
врагами реформы, и хотя патріархъ Досией просилъ Петра не ста-
вить на іерархическія должности ни Грековъ, ни Сербовъ, ни „Чер-
касъ“, т.-е. Малороссіянъ, а назначать природныхъ Москвитянъ, „аще
и немудріи суть“, Петръ предпочиталъ ученыхъ Южноруссовъ, которымъ
и давались важныя іерархическія и другія мѣста: такъ возвышаются
Стефанъ Яворскій, Димитрій Ростовскій, Θеофанъ Прокоповичъ, Фи-
ловей Лещинскій, Варлаамъ Коссовскій, Θеодосій Яновскій, Гедеонъ
Вишневскій, Θеофилактъ Лопатинскій и др., и затѣмъ въ послѣдую-
щія царствованія, архіереи изъ „Черкасъ“ сохраняли свое значеніе,
возбуждая ревность и вражду великорусскаго духовенства ¹).

1) О литературныхъ отношеніяхъ великорусскихъ, гдѣ отражались дальнѣйшія

22*

340

ЮЖНОРУССЫ.

Другой обильный отдѣлъ южнорусской литературы составила исто-
рія. Эта отрасль опять возникла здѣсь самобытно, на почвѣ новыхъ
условій народной жизни, которую она и хотѣла передавать.

Извѣстно, въ чемъ состояла народная жизнь южной Руси съ конца
XVI столѣтія. Со времени основанія Литовскаго княжества, при от-
дѣльныхъ соединеніяхъ съ Польшей, русская народность оставалась
господствующей и спокойной; борьба противъ Татаръ и Турокъ даже
сближала народы въ общихъ подвигахъ и воспоминаніяхъ; многія
имена пріобрѣтали почетную славу и въ Польшѣ и на Руси; — сбли-
женіе могло бы продолжаться, еслибъ соблюдалось одно условіе, ко-
тораго, къ сожалѣнію, чрезвычайно рѣдко умѣютъ понимать истори-
чески связанные народы, — условіе племенной и исповѣдной разно-
правности. Магнатская и католическая Польша особенно неспособна
была понять это условіе: обращеніе въ католическое и ополиченіе
русскаго боярства еще усилило ея пренебреженіе къ народной массѣ
и къ „хлопской вѣрѣ“ — но уже вскорѣ начались страшныя предосте-
реженія: народъ, покидаемый своимъ боярствомъ, часто покидаемый
и высшей іерархіей, нашелъ свое представительство и запиту въ ко-
зачествѣ. Начались возстанія. Они были трактованы какъ хлопскіе
бунты и отмщались страшными казнями. Никто не хотѣлъ пони-
мать, что это возставалъ цѣлый народъ, оскорбляемый въ самыхъ до-
рогихъ ему чувствахъ и самыхъ насущныхъ интересахъ. Возстанія
Лебеды и Наливайки во время уніи уже получали характеръ рели-
гіозной борьбы. Вмѣстѣ съ духовенствомъ и мѣщанами вступали въ
братства и запорожскіе козаки; на интриги и насилия католиковъ и
уніатовъ они отвѣчали своими насилиями и убивали измѣнниковъ пра-
вославію. Сама Запорожская Сѣчье образовалась какъ своего рода ре-
лигіозно-національное братство. Козачество вмѣшвалось прямо въ
церковныя дѣла: гетманъ Конашевичъ устроилъ, при помощи іеруса-
лимскаго патріарха Феофана, назначеніе Юва Борецкаго на кіевскую
митрополію и обезпечилъ православную іерархію; козапкал сила ста-
новилась народной опорой для усилій духовенства, и еще задолго до

взіянія южнорусской школы, см.: Пекарскаго, Наука и литература въ Россіи при
Петрѣ В. Спб. 1862, 2 тома.

— Ю. Самарпна, Феофанъ Прокофовичъ и Стефанъ Яворскій, какъ проповѣдники, М. 1844.

— И. Чистовича, Феофанъ Прокофовичъ и его время. Спб. 1868. (Сборн. стат. Акад. т. IV).

— М. Сухомлинова, О литературѣ переходного времени—конца XVII п. на-
чала XVIII вѣка. Ж. Мин. Нар. Прось. 1862, кн. 4.

— Д. Извѣкова, Отношеніе русскаго правительства въ первой половинѣ XVIII
стол. къ протест. идеямъ. Ж. Мин. Нар. Пр. 1867, окт.; объ отношеніи его къ католч.
пропаганѣ, ibid. 1870, сент.; Изъ исторіи богословской полемич. литературы XVIII
стол., въ Правосл. Обозр. 1871, авг. и сен.

— Цѣлый рядъ отдѣльныхъ изслѣдованный о литературѣ XVII—XVIII вѣка, ука-
жемъ вообще въ послѣднихъ годахъ «Трудовъ» Кіевской Духовной Академіи.

ИСТОРИЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА.

341

войнъ Хмельницкаго, козаки въ совѣтѣ съ митр. Ювомъ отправили въ Москву посольство съ просьбой о русскомъ покровительствѣ. Но положеніе вещей оставалось то же; и наконецъ, за неудачными воз- станіями Тараса, Павлюка, Остранина, вспыхнулъ общій пожаръ — возстаніе Хмельницкаго, окончившееся присоединеніемъ Малороссіі къ Московской Россіі.

Эта пора крайняго возбужденія народа создала южнорусскую исто- ріографію. Выше упомянуто, какъ въ первые вѣка Русско-Литовскаго княжества продолжалась тутъ старая лѣтописная традиція; времена козацкихъ войнъ произвели особый историческій стиль. Сначала это была форма тѣхъ же краткихъ лѣтописныхъ замѣтокъ. Таковы лѣто- писи, изданныя Н. Бѣлозерскимъ: „Лѣтописецъ въ рускихъ и пол- скихъ що ся сторонахъ дѣяло и якого року“, съ 1587 года до 1750; „Краткое лѣтоизобразителное знаменитыхъ и памяти достойныхъ дѣйствѣ и случаевъ описаніе“, 1506—1783; „Хронологія высокославныхъ ясне- велможныхъ гетмановъ“, 1506—1765 и др. ¹). Таковы были по всей вѣроятности тѣ „козацкія кронички“, „козацкіе лѣтописцы“ и „за- писки“, о которыхъ упоминаютъ южнорусскіе историки XVII—XVIII вѣка, напр. Величко ²).

За краткими лѣтописями слѣдуютъ уже настоящіе историческіе труды, центральнымъ пунктомъ которыхъ были войны Хмельницкаго. Эти труды начаты были современниками и участниками самыхъ со- бытій и сохранили печать народнаго одушевленія тѣхъ временъ; онѣ проникнуты горячей любовью къ родному краю и сознаніемъ выне- сенной борьбы. Такова „Лѣтопись Самовидца о войнахъ Богдана Хмельницкаго“, изданная впервые Бодянскимъ ³) и чрезвычайно важ- ная для исторіи этихъ войнъ. Какъ видно изъ самаго текста, авторъ ея жилъ и дѣйствовалъ отъ начала войнъ Хмельницкаго, быть можетъ, до послѣднихъ годовъ XVII вѣка, — такъ думаютъ потому, что съ этихъ годовъ разсказъ теряетъ описательную форму и переходитъ въ хронолической перечень. Начало лѣтописи взято Самовидцемъ вѣроятно

1) Южно-русскія лѣтописи, открытыя и изданныя Н. Бѣлозерскимъ. Томъ I (не- большая книжка; 2-го не было). Кіевъ, 1856.

2) У Маркевича упоминается «Лѣтопись Малороссіі», собранная священникомъ кіевскаго флоровскаго монастыря, іеромонахомъ Максимомъ Никифоровичемъ Пли-скою и доведенная до 1708. Автографъ ея былъ въ рукахъ Маркевича (Исторія Малор. V, стр. 10, 19, 40, 92). Не знаемъ, есть ли это короткая или обширная лѣ- топись.

3) Въ «Чтеніяхъ» 1846. Бодянскимъ дано и названіе, для отличія отъ другихъ лѣтописей; въ самомъ сочиненіи есть только заглавія частныхъ отдѣловъ, напр. стр. 1: «Лѣтописецъ въ Малой Россіі прежде Хмельницкаго бывшихъ гетмановъ и при нихъ дѣйствія»; стр. 6: «Лѣтописецъ о началѣ войны Хмельницкаго»; стр. 8: «Война самая, року 1648»; стр. 14: «Починается война Збаражскага» и т. д. Нынѣ готовится другое издание Самовидца Кіевской Археогр. Комиссіей по ново- открытымъ спискамъ.

342

ЮЖНОРУССЫ.

изъ другой украинской хроники ¹). Другой капитальный трудъ для истории козацкихъ войнъ есть лѣтопись Самуила Величка, о которомъ извѣстно лишь, что онъ служилъ въ канцеляріи войска Запорожскаго, а изъ его труда видно, что это былъ горячій патріотъ, для которого Украина—родная мать: „матка наша Малая Россія“ (II, 18, 32, 34, 36), Хмельницкій — Моисей, ниспосланный вывесть Украину изъ польской неволи (І, 31). Величко писалъ не только личныя воспоминанія, но предпринялъ нѣчто въ родѣ ученой исторіи, пользуясь козацкими „кроничками“ и другими писателями, домашними и чужими. Лѣтопись его есть драгоцѣнное собраніе историческихъ извѣстій, писемъ и официальныхъ документовъ ²).

Самуилъ Зорка, которымъ пользовался Величко, — современникъ Хмельницкаго, но трудъ его нынѣ неизвѣстенъ. Родомъ съ Волыни, Зорка былъ сначала въ Запорожскомъ войскѣ „писаремъ“ (т.-е., какъ объясняютъ по нынѣшнему, правителемъ дѣлъ при военномъ штабѣ) и въ продолженіе войны съ Поляками „о всѣхъ рѣчахъ и поведеніяхъ совершенно вѣдалъ, и досконально и пространно въ Діаріушѣ своемъ оніе описалъ“ ³). У Велички сохранилось надгробное слово Хмельницкому, которое написалъ Зорка. Далѣе, къ замѣчательнѣйшимъ южнорусскимъ лѣтописямъ принадлежитъ трудъ Григорія Грабянки (ум. 1730), писателя столь же безпристрастнаго и свѣдущаго, какъ Величко, и человѣка ученаго. О біографіі его извѣстно только, что въ 1723 Єздилъ онъ съ порученіями Полуботка въ Петербургъ, что въ 1729, по ходатайству гетмана Даніила-Апостола, пожалованъ былъ отъ Петра II гадячскимъ полковникомъ. Его историческій рассказъ простирается отъ древнихъ временъ до избранія гетмана Ско-

¹) Въ б.—кѣ-Моск. Общества Ист. и Древн. есть великорусскій нереводъ Самовдца, съ любопытными добавленіями, сдѣланный, вършитно, въ прошломъ столѣтіи.

²) Лѣтопись событий въ юго-западной Россиі въ XVII-мъ вѣкѣ, составлъ Самоиль Величко, 1720. Издана Временной Коммиссіею для разбора древнихъ актовъ. Кіевъ, 1848, 1851, 1855, 1864; 4 тома. Заглавіе разсказа о Хмельницкомъ у самого Велички слѣдующее: «Сказаніе о войнѣ козацкой зъ Поляками, чрезъ Збѣновія Богдана Хмельницкого, гетмана войскъ Запорожскихъ, въ осми лѣтехъ точившейся». Отъ авторовъ: Нѣмецкого—Самуила Пуфендорфія, Козацкого—Самуила Зорки, и Полского—Самуила Твардовского, войну тую въ кнвзѣ своей, Война Домова названной, вѣршомъ Полскія описавшего. Нынѣ же вкратцѣ стплемъ гисторичинь и нарѣчіемъ малороссійскимъ сиравленное и написанное тшаніемъ Самонла Величка, канцеляриста недѣсь войска Запорожского. Въ селѣ Жукахъ, уѣзду Полтавского. Року 1720». Въ числѣ источниковъ Величка былъ также польскій Діаріушъ Окольскаго. Рукопись Сказаній украшена портретами гетмановъ, отъ Хмельницкаго до Мазены. Упоминаніе о «кроничкахъ»—въ предисловіи, также III, 13, 516. Но у Величка недостаетъ трехъ важныхъ годовъ 1649—51.

³) Величко, І, 54. Зорка сообщаетъ, между прочимъ, важное извѣстіе, что послѣ присягъ козаковъ парю Алексію на Переславской радѣ, 1654, московские болре дали отъ имени царя клятвенное обѣщаніе, что онъ будетъ держать Малую Россию подъ своимъ покровительствомъ при ненарушимомъ сохраненіи всѣхъ ея древнихъ правъ, охранять войсками и помогать казною отъ всѣкихъ непріятельскихъ нападений. Величко І, 173; Костомаровъ, Богданъ Хмельницкій, 3-е изд., 1870, III, 134—135.

ИСТОРЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА.

343

ропадскаго, 1709; но главный предметъ опять — времена Хмельницкаго ¹). Какъ видно по самому заглавію книги, Грабянка могъ бесѣдовать съ современниками и сподвижниками знаменитаго гетмана, который является здѣсь идеализированнымъ національнымъ героемъ. Наконецъ, Грабянка уже вводитъ ученыя разсукденія о древней исторіи козаковъ, которыхъ производить отъ Козарь ²).

Всѣ названные писатели писали обычнымъ языкомъ южнорусскихъ книгъ конца XVII и начала XVIII вѣка, представлявшимъ, въ различныхъ дозахъ, смѣсь церковно-славянскихъ и отчасти польскихъ элементовъ съ чисто народными. Съ XVII вѣка, съ развитіемъ кіевской книжности и учености начинаются и попытки систематическаго изложенія исторіи. Такой опытъ представляетъ „Патерикъ“ Сильвестра Коссова (ум. 1657, митрополитомъ кіевскимъ), изданный на польскомъ языке въ Кіевѣ 1635, но въ особенности „Хроника“ Феодосія Сафоновича, съ 1665 игумена одного изъ кіевскихъ монастирей. Его хроника до 1290 заимствована изъ Кіевской и Волынской лѣтописи, затѣмъ слѣдуютъ отрывочные известія о послѣдующихъ русскихъ событіяхъ, наконецъ короткая хроника Польши и Литвы, взята изъ Стрыйковскаго. Въ подобномъ стилѣ старой лѣтописной компилія или хронографа составлена обширная лѣтопись, которую написалъ черниговскій монахъ Леонтій Боболинскій, въ 1699: „Лѣтописецъ, сій естъ Кроника зъ розныхъ авторовъ и гисторыковъ многочихъ“ и пр. Это нѣчто въ родѣ хронографа, съ сотворенія міра до начала XVII столѣтія, — собраннаго изъ Библіи, латинскихъ, греческихъ и польскихъ историковъ, литовскихъ хроникъ, Нестора, ЧетѣМинеи и проч. и писаннаго языкомъ очень близкимъ къ народному ³). Собственно для южнорусской исторіи здѣсь найдется не много; но есть отдѣльныя важныя известія и документы. Языкъ Боболинскаго очень близокъ къ народной рѣчи ⁴). Но наиболѣе известнымъ историческимъ произведеніемъ этого времени былъ „Синопсисъ“, обыкновенно подписываемый Шнокентію Гизелю (ум. 1684): „Синопсисъ“ составленъ по Сафоновичу съ новыми дополненіями; онъ конечно не-

1) Лѣтопись Григорія Граблянки. Изд. Врем. Комм. Кіевѣ 1854. {Собственное за-
главіе автора: «Дѣятія презѣльной и отъ начала Поляковъ кравшой пебвалой
брани Богдана Хмельницкого, гетмана Запорожскаго, съ Поляки..., зъ розныхъ лѣто-
писковъ и пъ. диаріуша, на той войчѣ писанного, въ градѣ Гадачу трудомъ Гри-
горія Граблянки собранная и самобитныхъ старожиловъ свѣдительстві утвержденная.
Року 1710». Ср. Костомарова, Б. Хмельницкій, 3-е изд. І, стр. V, № 22 (?).

2) Со времени гетманства Брюховецкаго, Граблянка очень сходень съ Самовидцемъ, такъ это трудно рѣшить, кто у кого заимствовалъ.

3) Извлечѣнія изданы при Лѣтописи Граблянки, стр. 273—327.

4) Здѣсь же находится «Короткое собрание Кроники Литовской»: это—та «Лі-
товская Хроника» неизвѣстнаго автора XVI—XVII в., которая издана Нарбуттомъ
въ Ромніки до dziejów litewskich, Wiln. 1846. Боболинскій внесе ее съ небольшими
дополненіями, и измѣнять отчасти языкъ.

344

ЮЖНОРУССЫ.

удовлетворителенъ какъ исторія; но чѣмъ была книга въ свое время, видно изъ того, что, „Синопсисъ“ надолго остался учебникомъ русской исторіи, и не былъ совсѣмъ удаленъ даже книгами Ломоносова. Первое изданіе его явилось въ 1674, послѣднее въ 1836 году ¹).

Не станемъ перечислять другихъ памятниковъ южнорусской исторіи, отчасти изданныхъ, отчасти остающихся въ рукописи и гдѣ главный пунктъ составляетъ опять эпоха Хмельницкаго ²). О болѣе позднихъ трудахъ XVIII вѣка упомянемъ далѣе.

Наконецъ, южнорусская литература представила и свою книжную поззію. Какъ вообще эта литература, возникала изъ собственной потребности образованія, ближайшій примѣръ имѣла въ латино-польской литературѣ, такъ послѣдняя дала образцы и въ стихотворствѣ. Въ тѣ вѣка, въ школѣ еще сильно было господство кухонной латыни и латинскаго стихотворства; къ латинскимъ образцамъ присоединились польскіе, и не удивительно, что у книжниковъ Западной и Южной Руси распространились и латынь и плетеніе „виршей“ (versus) въ польской формѣ силлабическаго стиха, совсѣмъ не свойственной русскому языку, да тяжелой и въ самомъ польскомъ. При основании школъ, писаніе виршей стало еще обильнѣе, потому что вошло въ правило, въ курсъ преподаванія. Рѣдкая книга обходилась безъ стихотворнаго посвященія, надписи къ гербу; стихи писались по всевозможнымъ торжественнымъ случаямъ. Въ XVII—XVIII стол. школьники писали стихи на праздники, особливо на рождество и пѣли ихъ по домамъ богатыхъ и достаточныхъ людей, за что получали подарки, или передъ народомъ. Старѣйшія извѣстныя „вирши“, кажется, не идутъ далѣе конца XVI вѣка; въ XVII встрѣчаемъ уже отдѣльныя издания стиховъ, какъ „Вѣршѣ“ на Рождество Христово (Львовъ, 1616); „Вѣршѣ“ Кассіана Саковича (Кіевъ, 1622) на погребеніе гетмана Сагайдачнаго, посвященныя „Войску Запорожскому“ ³); „Евхаристиріонъ, албо вдячность“, сборникъ благодарственныхъ стихотвореній, поднесенныхъ учениками Кіевской коллегіи Петру Могилѣ (Кіевъ 1632) и т. д. Половина книгъ Кирилла Транквилліона „Перло Многоцѣнное“ (Черниговъ, 1646) состоитъ изъ стихотвореній въ похвалу Троицы, Богородицы, ангеловъ, святыхъ и пр. Писатели виршей отозвались и на событія козацкихъ войнѣ; нѣсколько пьесъ издано было въ послѣднее время по старымъ текстамъ ⁴). Но гораздо больше разрослось виршеписаніе чисто реторическое и ремесленное.

1) Пекарскій, Наука и Литер. I, 317.

2) Они отчасти перечислены у Костомарова, Богд. Хмельн. I, стр. III—XIII.

3) Эги вирши повторены въ изданиях «Историч. Пѣсенъ Малорусскаго народа», Антоновича и Драгоманова, Т. II, вып. 1, стр. 127—135.

4) См. Костомарова, Богд. Хмельницкій, т. III, и «Историч. Пѣси», II, 1, стр. 135—144.

ДРАМАТИЧЕСКИЯ ПЬЕСЫ.

345

Изъ многихъ примѣровъ приведемъ одинъ: упомянутый выше Юаннъ Максимовичъ написалъ стихотвореніе „Богородице, дѣво радуйся“, въ которомъ было до 25.000 силлабическихъ стиховъ. Такимъ образомъ до 1'еркулесовыхъ столбовъ было дойдено. Послѣдняя судьба виршей была та, что онъ еще долго оставались обычаемъ бурсы, а иные стали достояніемъ народныхъ пѣвцовъ, вошедши въ число народныхъ духовныхъ стиховъ и кантовъ ¹). Но прежде чѣмъ забыться совсемѣмъ, силлабическіе стихи вошли и въ русскую литературу, были поэтической формой Кантемира, а слово „вирши“ осталось въ языкѣ какъ обозначеніе плохаго и грубаго стихоплетства.

Изъ того же латино-польскаго источника южнорусскіе книжники переняли духовную драму или мистерію. Элементарной формой ея были вертепныя представленія, съ куклами, причемъ или говорились рѣчи отъ лица отдѣльныхъ фигуръ, или читались вирши; любимыми тэмами вертепныхъ представленій были Поклоненіе волхвовъ, Бѣгство въ Египитъ, Смерть Ирода и т. п. Сначала пьесы строго держались своей тэмы, но потомъ въ нихъ проникъ битовой и комическій элементъ. Одну вертепную драму такого рода, съ комическими сценами изъ народныхъ нравовъ, на церковно-славинскомъ и южнорусскомъ языкѣ, относять ко временамъ гетманства Сагайдачнаго ²).

Духовная драма принята была вмѣстѣ съ книжно-схоластическимъ стилемъ литературы и оставалась спеціальной принадлежностью школы; преподаватели реторики и піитики должны были ежегодно написать драматическую пьесу, которая и представлялась во время лѣтнихъ редакцій. Вмѣстѣ съ схоластической наукой, мистерія перешла въ Москву. Въ числѣ первыхъ мистерій южнорусскаго происхожденія, представленныхъ въ Москвѣ, считаются: „Алексей, человѣкъ Божій“— передача извѣстной легенды; „Юсифъ, сын Израилевъ“; „Жалостная, комедія объ Адамъ и Евѣ“. Два писателя, которые были тогда посредниками между Южной Русью и Москвой, были также и авторами мистерій: Симеонъ Полоцкій написалъ двѣ пьесы—„о блудномъ сынѣ“ и „О Навуходоносорѣ и о тріехъ отрокахъ, въ пещи сожженныхъ“; Димитрій Ростовскій, который вообще сохранилъ въ своей дѣятельности много южнорусскаго, и напр., свой „Діарій“ или дневникъ писалъ на южнорусскомъ языкѣ, написалъ цѣлый рядъ пьесъ: „Грѣшникъ кающійся“, „Эсөирь и Агасферъ“, „Рождество Христово“ и пр. ³).

1) См. большое число ихъ у Безсонова, Калѣка перехожіе.

2) Она издана Н. Маркевичемъ: Обычаи и повѣря Малороссіяны, Кіевъ, 1860.

3) О духовной драмѣ см. вообще: «Древн. Росс. Вівліоенку», Новикова, ч. VIII (драмы Полоцкаго); Пекарскаго, Наука и Латер., т. І; Тихонравова, Лѣтониси русс. літер. и древности, т. ІІІ—V. Тихонравовымъ праготовлено цѣлое изданіе старинныхъ пьесъ, выходъ котораго ожидается.

346

ЮЖНОРУССЫ.

Одна изъ любопытнѣйшихъ пьесъ старой южнорусской драмы
есть: „Мплость Божія, Украину отъ неудобъ носимыхъ обидъ лядскихъ
чрезъ Богдана Зиновія Хмельницкаго и пр. свободившая“, которая
была представлена „въ школахъ кіевскихъ въ 1728 г.“ ¹). Пьеса при-
писывается обыкновенно Θεοфану Прокоповичу, но, можетъ быть, во-
все ему не принадлежитъ. Извѣстны еще драмы въ родѣ мистерій
Варлаама Ляшевскаго, Георгія Конисскаго и пр.

Но наиболье живую часть старой драмы составляютъ такъ назы-
ваемыя „интерлюдіи“ или интермедіи, пьесы, которые давались вмѣ-
стѣ съ мистеріями и служили для отдыха и развлечения зрителей.
Ннтерлюдіи не представляютъ цѣльныхъ пьесъ; это—рядъ сценъ и раз-
говоровъ, связанныхъ не сюжетомъ, а только комическою цѣлью. На-
сколько мистерія своимъ церковнымъ сюжетомъ была вынуждена оста-
ваться отвлеченно-книжной и бытовыя черты проникали въ нее лишь
нѣсколькими случайными подробностями, настолько интерлюдія была
открыта для бытовыхъ изображеній. До сихъ поръ издано или указано
еще немного такихъ произведеній. Комисскія лица взяты изъ на-
родной жизни, русской и малорусской: раскольникъ, подъячій, поно-
маръ, гаеръ, молодки, цыганъ, жидъ; одни лица говорятъ по-русски,
другія по-украински; прибавляется и польскій шляхтичъ,— какъ напр.,
въ указанной выше вертепной драмѣ, изданной Маркевичемъ.

Обязанность поставлять пьесы для представленій, какъ замѣчено
выше, лежала на учителяхъ піитики и реторики. Одинъ изъ такихъ
учителей, Довгалевскій, въ тридцатыхъ годахъ прошлаго столѣтія, на-
писалъ нѣсколько пьесъ, гдѣ опять встрѣчаются Русскіе, Поляки,
Украинцы; типы нарисованы грубо, но съ желаніемъ передавать дѣй-
ствительность; козакъ поетъ пѣсню, безъ правильнаго размѣра, но съ
нѣкоторыми слѣдами народныхъ мотивовъ ²).

Такимъ образомъ въ первой половинѣ XVIII столѣтія еще про-
должалось литературное развитіе, ясныя начала котораго лежатъ
въ XVI вѣкѣ и даже раньше. Присоединеніе къ Москвѣ было и вы-
годно и невыгодно для южнорусскаго развитія, и въ литературномъ,
какъ въ политическомъ смыслѣ: малорусскія силы стали дѣйствовать
въ средѣ цѣлаго племени, которому несомнѣно принесли много важ-
ной пользы; для государства, въ цѣломъ, открывалась болѣе широкая
историческая перспектива, но мѣстная народность стала въ пассивное
положеніе и понесла различный ущербъ, отчасти незобѣжный, отчасти
напрасный. Здѣсь не мѣсто опредѣлять политическія отношенія при-

1) Издана Максимовичемъ въ «Чтеніяхъ» и нерепечатава при «Истор. Пѣсняхъ».

2) Тихонравовъ, Лѣтописи, ІІІ—V; Пекарскій, Наука и Литер., т. І; Труды
Кіевской Акад. 1865, кн. 2.

ПРИСОЕДНИНЕНІЕ МАЛОРОССІИ.

347

соединенной Малороссіи, и мы коснемся ихъ лишь насколько они имѣли связь съ національно-литературнымъ движеніемъ.

Присоединеніе Малороссіи 1654 г. освободило отъ польскаго господства только одну часть Южной Руси; заднѣйповская и сѣверо-западная Русь надолго еще остались подъ властью польскаго панства и католичества; мало того, даже по раздѣлѣ Польши, русская народность присоединенныхъ тогда областей не получила признанія и была закрѣплена за ш.ежними властителями; въ Галиціі она и совсѣмъ была заброшена подъ властью Польши и Австріи. Это могло быть необходимостью, вызванной историческими обстоятельствами; но уже вскорѣ послѣ присоединенія открылось различіе во взглядѣ на національный южнорусскій вопросъ между московскимъ правительствомъ и гетманствомъ. Москва, по своимъ видамъ, не настаивала на томъ стремленіи, какое было у Южноруссовъ возвратить и другія земли, которые еще оставались подъ Польшей. Съ политическимъ раздѣліемъ южнорусская умственная жизнь, представлявшая столько любопытныхъ зародышей, раздвоилась и въ одномъ смыслѣ упала. Малорусскія силы болѣе и болѣе сливались съ русскими и, оказавши здѣсь большія услуги, съ XVII вѣка и до половины XVIII, для общерусскаго образованія, все менѣе служили непосредственнымъ преданіямъ своего края; западный край и Галиція была лишены (все въ большей степени) той главной опоры, какою съ начала XVII вѣка представлялся для нихъ именно Кіевъ. Дѣйствіе русской, московской и центральной централизаціи, отозвалось извѣстнымъ стѣнснительнымъ образомъ на внутреннемъ бытѣ Малороссіи и должно было не совсѣмъ выгодно отразиться и на литературной жизни: прежняя эпоха, при всемъ произволѣ польскаго господства, оставляла мѣсто для самодѣятельности общества и народа; въ русской жизни эта самодѣятельность издавна была стѣснена и въ XVIII вѣкѣ подавлена еще болѣе, и это отражалось на мѣстной народности.

Съ другой стороны, противъ южнорусской исторіи и образованности выставляются разнообразныя обвиненія: по мнѣнію польскихъ историковъ народное движение XVI — XVII вѣковъ было только дикимъ бунтомъ хлоповъ противъ власти и порядка; нѣкоторымъ изъ историковъ русскихъ, въ томъ числѣ и важнѣйшихъ, козацкія войны (главнымъ образомъ, отъ участія козаковъ въ польскомъ нашествіи временѣ междуцарствія) представлялись почти въ подобномъ родѣ, и козаки являются „искателями зипуновъ“; филологамъ южнорусскій языкъ казался „польско-русскимъ“ т.-е. неорганической мѣшаниной; южно-русская образованность кіевскихъ школъ — запоздалой схоластикой, гнетъ которой долго лежалъ на русской литературѣ: южнорусские ученые наполнили нашъ языкъ полонизмами; эта образованность слу-

348

ЮЖНОРУССЫ.

жила духовенству и шляхетству, не вышла изъ потребностей народа, а потому „не могла развиться до самостоятельности и почти исчезла безъ слѣда“ и т. д. ¹).

Не будемъ говорить о польскихъ историкахъ, которые руководились слишкомъ явнымъ національнымъ пристрастіемъ; довольно замѣтить, что польскіе писатели болѣе критической школы уже начинаютъ сами смотрѣть на прошедшее Нольши иными глазами. Далѣе, исторія не можетъ оправдать козацкихъ набѣговъ на единоплеменное московское государство; но нельзя отождествлять козацкія шайки временъ междуцарствія съ южнорусскимъ народомъ. Обвиненія противъ южнорусской образованности не менѣе странны: нѣтъ спора, что кіевская ученость запоздала для второй половины XVIII вѣка, но чтобъ опѣнить ее вѣрно, надо вспомнить ея историческое начало, а здѣсь, какъ выше указано, она была напротивъ чрезвычайно замѣчательнымъ фактомъ, тѣмъ болѣе заслуживающимъ признанія, что возникла именно инициативой общества, подъ давленіемъ чужого политическаго и религіознаго господства. Определѣля ея отношеніе къ русской жизни и просвѣщенію, надо брать не конецъ, а начало и цвѣтущую эпоху, а въ то время западная Русь и Кіевъ были неоспоримо выше Москвы: невѣжество, въ Москвѣ господствовавшее, отсутствіе училищъ поражали всякаго свѣжаго человѣка ²); для основныхъ потребностей церкви, какъ полемика съ католицизмомъ, какъ установленіе догматики, работали гораздо больше въ несвободномъ Кіевѣ, чѣмъ въ свободной Москвѣ; Москва не понимала кіевской учености и заподозривала ее; самого Никона винили въ латинствѣ за его расположеніе къ кіевскимъ ученымъ; Москва представляла себя хранительницей вѣри, и однако въ концѣ концовъ заимствовалась у тѣхъ же кіевскихъ ученыхъ. Кіевскал схоластика, силлабическіе стихи, реторика были устарѣлы въ XVIII вѣкѣ, но были первымъ шагомъ для усвоенія европейскихъ, болѣе живыхъ литературныхъ формъ. Притомъ, схоластика имѣла свои спеціальные церковно-школьныя цѣли; силлабическими стихами писалъ Кантемиръ; схоластическую реторику при-

¹) Объ этвѣхъ предметахъ велась цѣлая полемика между Костомаровымъ и Падальцей, въ 1861. См. также Соловьева, Ист. Россіи XIII, 49, 228 и слѣд.; Пекарскаго, Представители Кіевской учености, Отеч. Зап. 1862, 4, 390—391 и др. Ср. Филологич. Записки 1869, вып. II—III, 42—43. О новѣйшихъ взглядахъ г. Куліша упомянуло далѣе.

²) Фактъ такъ извѣстѣнъ, что излишние собирать свидѣтельства; припомнимъ лишь нѣкоторая; нарр., слова Паисія Литагида, который пораженъ бытъ въ Москвѣ ст-
сутствіемъ училищѣ; слова Адмитріян Ростовскаго, что тамъ «небрежено сѣяніе, вельми осгавися слово божіе», т.-е. разумное церковное ученіе, при всей крайней ревности къ обрядовому благочестію; жалобы Посошкова на пресвитеровъ, которые «не только отъ лютеранской или римской ереси, но и отъ самаго дурацкаго раскола не знаютъ оправити себя»; извѣстны свидѣтельства Котошихина; разсказы серьёзныхъ иноземцевъ, какъ Флетчеръ, Олеарій и т. д. и т. д.

ПРИСОЕДИНЕНІЕ МАЛОРОССІИ.

349

знавалъ еще Ломоносовъ. Въ ряду замѣчательнѣйших сотрудниковъ Петра былъ Феофанъ Прокоповичъ, одинъ изъ самыхъ характерныхъ представителей кіевской учености... Если схоластика слишкомъ долго сохраняла свое вліяніе, то вина этого, какъ мы уже замѣчали, лежить не на Кіевѣ, а на слабой заботѣ государства о болѣе свѣжемъ образованіи; не вина стараго Кіева, что академія наукъ действовала въ слишкомъ тѣсномъ кругѣ, что первый университетъ надумали устроить только въ 1755, и т. д. Замѣчаніе, что южнорусская литература не могла развиться до самостоятельности отъ собственнаго безсплія и оттого, что не была дѣломъ народной потребности, очень произвольно: южнорусская литература, напротивъ, именно вышла изъ потребностей самого общества, выразившихся въ „братствахъ“; она развилась очень сильно и вовсе не изчезла безъ слѣда, а своей учено-церковной долей перелилась въ русскую литературу въ обще-русскомъ интересѣ, и это составляетъ ея историческое право и заслугу, а не недостатокъ.

Въ такомъ отношении являлась южнорусская литература къ собственно-русской, московской литературѣ. Что при этомъ терялись специфическія южно-русскія черты, это объясняется очень просто. Это все-таки не было два разныхъ языка. Какъ ни различно образовывались двѣ отрасли русскаго корня, въ церковно-литературномъ употребленіи и въ Московской Руси, и на „Литвѣ“, и въ Южной Руси, хранилась церковно-славянская традиція: какъ въ Московской Руси литературный языкъ церковныхъ книжниковъ былъ старо-славянскій съ великорусскимъ оттѣнкомъ, такъ на Литвѣ и въ Южной Руси тотъ же старославянскій являлся съ оттѣнками і图书ускимъ и южно-русскимъ. Участіе мѣстнаго элемента въ литературномъ языке, тамъ и здѣсь, было очень различно: въ книгахъ церковныхъ былъ наибольшій процентъ церковно-славянскаго языка, такъ что многія произведенія южно-русскія (постановленія соборовъ, посланія о церковныхъ дѣлахъ, богословскія сочиненія и т. п.) нерѣдко почти совершенно свободны отъ элементовъ мѣстнаго языка; послѣдній напротивъ является преобладающимъ въ дѣловыхъ актахъ, политическихъ писмахъ, историческихъ сочиненіяхъ и т. д. При сліяніи литературы южнорусской съ великорусскою, ихъ общій интересъ заключался именно въ книгахъ учено-церковныхъ, и они сошлись—вовсе не на великорусскомъ языке, а на условномъ церковно-славянскомъ, а въ богословскихъ сочиненіяхъ даже на латыни. Языкъ первыхъ силлабическихъ виршей, появившихся и въ Россіи, былъ такой же средній и условный. Первые начала повѣствовательной литературы русской были сдѣланы чрезъ посредство западныхъ и южныхъ книжниковъ... Но государственное значеніе великорусскаго языка, съ конца XVII в. все больше и больше устра-

350

ЮЖНОРУССЫ.

няло малорусскій языкъ изъ официальной жизни, изъ управленія, быта высшихъ классовъ, наконецъ изъ письменности и книги — установилась цензура, принимались мѣры противъ „особаго нарѣчія“ и т. д. ¹).

Въ теченіе XVIII вѣка Малороссія подъ русскимъ государственнымъ влияніемъ все болѣе теряла черты своего особеннаго общественного быта, какихъ имѣла много въ эпоху присоединенія; упраздненіе гетманства уничтожило послѣднюю тѣнь ея автономическаго устройства; введеніе (или сильное распространеніе) крѣпостного права при Екатеринѣ II уравняло малорусскій народъ съ безправнымъ положениемъ русскаго крестьянства. Съ тѣхъ поръ Малороссіи оставалось все больше превращаться въ русскую провинцію, терять народную старину и принимать русскіе нравы, языкъ, образованіе и наконецъ литературу. Высшіе классы и принимали ихъ. Съ XVIII вѣка Малороссія дала русской литературѣ много писателей, сначала особенно духовныхъ, потомъ и свѣтскихъ; малорусскій языкъ дѣлался мѣстнымъ нарѣчіемъ; правда, онъ еще жилъ, не говоря о народѣ, и въ мелкомъ и среднемъ панствѣ, но ему повидимому уже не предстояло будущаго. Для образованныхъ людей болѣе широкія литературныя стремленія были теперь возможны только на русскомъ языкѣ —томъ, на которомъ говорило правительство, администрація, образованное русское общество, русская литература,— которому принадлежала единственная литературная публика: Богдановичъ, Капнистъ, Гнѣдичъ, Нарѣжный работали в-&mdash; для русской литературы. Одинъ изъ сильнѣйшихъ русскихъ писателей, Южноруссъ Гоголь, по широтѣ своихъ поэтическихъ замысловъ могъ быть только русскимъ писателемъ — языкъ родины не давалъ ему достаточнаго поприща.

Казалось, малорусское нарѣчіе теряло всякую будущность. Но въ эпоху славянскихъ возрожденій, съ конца прошлаго вѣка, и для него открылась новая пора развитія.

Когда въ эту эпоху возникла первая попытка малорусскаго нарѣчія войти въ литературу, различіе между нимъ и господствовавшимъ въ книгѣ русскимъ языкомъ была уже такъ велика, что единство представлялось невозможнымъ: для него требовалась особая литература. Въ нашей литературѣ этотъ фактъ сначала мало обратилъ на себя вниманія, потомъ возбудилъ различныя недоумѣнія, — откуда взялось это нарѣчіе, и гдѣ его право? Мы видѣли выше, какъ исторически развивалась разница русскихъ нарѣчій, первые признаки которой заумѣчаютъ еще въ древнѣйшихъ письменныхъ памятникахъ; въ периодѣ

¹) Ср. синодальный указъ 1721 г. (слѣд. вскорѣ же по учрежденіи Синода), у Пекарскаго, II, 670.

НОВАЯ МАЛОРУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА.

351

отдѣльной жизни южнорусскаго нарѣчія въ XVI—XVII нѣкахъ, она была уже значительна, но когда, съ XVII вѣка, кіевская книжность сливалась съ великорусской, онѣ сходились на нейтральной почвѣ церковно-славянскаго языка. Между тѣмъ, нить литературнаго развитія южнорусскаго языка въ домашнихъ произведеніяхъ не прерывалась, его давнія особенности продолжали развиваться, и когда новыя литературныя попытки начались именно на чисто-народномъ языке, его отданеніе отъ великорусскаго должно было тѣмъ больше броситься въ глаза, что въ самомъ великорусскомъ литературномъ языке со временъ Ломоносова шло постоянное стремленіе освободиться отъ церковно-славянскихъ примѣсей и основаться на чисто-народномъ. Такимъ образомъ къ двадцатымъ и тридцатымъ годамъ, когда русскій литературный языкъ сталъ окончательно и специально великорусскимъ, появленіе южнорусскаго чистаго языка было встрѣчено съ недоумѣніемъ. Филологи стараго склада, какъ Гречъ, утверждали просто, что „малороссійское нарѣчіе родилось и усилилось отъ долговременного владычества Поляковъ въ юго-западной Россіи и можетъ даже назваться областнымъ польскимъ“ ¹). Позднѣе, Погодинъ, въ спорѣ съ Максимовичемъ, совершенно отвергалъ присутствіе малорусскаго племени на югѣ въ периодъ до-татарскій, и Кіевлянъ называлъ Великоруссами. Наконецъ, вопросъ поставленъ былъ научнымъ образомъ: Шафарикъ категорически заявилъ, что въ южнорусскомъ нарѣчіи мы имѣемъ дѣло съ такимъ же самобытнымъ нарѣчіемъ, какъ другія главнѣйшія славянскія нарѣчія, и послѣдующія изысканія компетентныхъ филологовъ, какъ Миклошичъ, Лавровскій, Потебня, Житецкій вывели вопросъ изъ произвольныхъ толкованій къ его дѣйствительному фактическому значенію.

Въ послѣднія десятилѣтія, когда южнорусскіе литературные интересы особенно выросли, поднятъ былъ вопросъ о самомъ правѣ существованія малорусской литературы. Она встрѣтила ожесточенныхъ противниковъ, которые, называя южнорусскій языкъ мѣстнымъ провинціализмомъ, литературное развитіе его находили не только безполезнымъ, но вреднымъ; отвергали его какъ насилиственное стараніе создать литературу, въ которой народъ не чувствовалъ надобности, и видѣли въ этомъ стремленіе къ розни, „сепаратизмъ“, не безопасный и въ политическомъ отношеніи... Защитники, указывая на отдѣльность южнорусской народности, которая есть фактъ, доказывали ея право и съ общей точки зрения, и въ смыслѣ практической необхо-

¹) Опытъ исторіи русск. литер. Сб. 1822, стр. 12. Объ этомъ Бодянскій, въ Учен. Зап. Моск. Унив. 1835, ч. ІХ; Житецкій, Очерѣ звук. исторіи, ч. 4. Польскіе писатели настаивали именно на томъ, что южнорусскій языкъ есть областной польскій.

352

ЮЖНОРУССЫ.

димости — такъ какъ отдѣльная народность имѣтъ нравственное право
и потребность развивать свои особенности, и съ другой стороны рус-
скій языкъ въ книгѣ пока еще непонятенъ для огромной массы южно-
русскаго народа. Доказательство усиливалось тѣмъ особымъ обстоятель-
ствомъ, что наша южнорусская литература могла бы и должна бы
служить еще для нѣсколькихъ милліоновъ того же самаго племени,
живущихъ въ Австріи — въ Галиціи, Буковинѣ и Венгріи и еще ме-
нѣе понимающихъ великорусскій книжный языкъ; для нихъ упраздне-
ніе нашей малорусской литературы было бы прямымъ вредомъ ихъ
національному дѣлу.

Чтобы вѣрно понять этотъ споръ, надо обратить вниманіе на одно
обстоятельство, которое однако оставалось обыкновенно не замѣчен-
нымъ. Развитіе южнорусской литературы есть только часть цѣлаго
обширнаго факта, не признать которого нѣтъ возможности — именно
факта славянскаго возрожденія, смыслъ которого есть инстинктивное
влеченіе массъ и благородное стремленіе ихъ лучшихъ представителей
развить и выразить внутреннія народныя силы, въ той формѣ, какая
дана ихъ происхожденіемъ и исторіей, въ формѣ народной. Для цѣлаго
рида славянскихъ племенѣ, пробужденіе народнаго чувства было спа-
сеніемъ ихъ національности и основаніемъ ихъ новаго развитія; сущ-
ность этого движения есть въ высшей степени человѣчное и человѣ-
колюбивое стремленіе — возвысить нравственное сознаніе народовъ, от-
крыть для нихъ возможность умственной жизни, доселѣ крайне огра-
ниченной ¹).

Историческое изученіе южнорусской литературы должно убѣдить
безпристрастнаго наблюдателя, что она должна быть разсматриваема
именно съ этой общей точки зрѣнія.

Въ теченіе XVIII-го вѣка происходилъ тотъ процессъ сліянія южно-
русской образованности съ общерусской, о которомъ выше говорено:
лучшія силы южной Руси, кіевскіе воспитанники, занимали высокія
мѣста въ церковной и чиновной іерархіі ²), и когда трудъ ихъ шелъ
на служеніе общегосударственному дѣлу, естественно, что мѣстные эле-
менты должны были терять, тѣмъ болѣе, что государство стремилось
къ большей и большей централизаціи. Но народъ не только не могъ

1) Указываемъ, среди изложенія, на этотъ предметъ, потому что онъ составлялъ
и составлять въ послѣднія десятилѣтія основной пункѣ, на которомъ сосредото-
чиваются интересы южнорусской литературы и съ которымъ фактически связана ея
судьба. Обстоятельство, на которое противъ нея опираются и ея русские противники,
и нѣкоторые изъ западно-славянскихъ ученыхъ, состоитъ въ томъ, что южнорусская
литература стонѣть въ собѣдствѣ сильной русской литературы, которая де обезпечи-
ваетъ національный интересъ: но внутреннія отношенія русской литературы, къ со-
жалѣнію, еще не даютъ полнаго основанія къ такому соображенію.

2) Первыхъ мы уже называли; изъ вторыхъ назовемъ Завадовскаго, Безгородку,
Трощинскаго.

ВОСЬМНАДЦАТЫЙ ВѣКЪ. ИСТОРИКИ.

353

слиться съ великорусскимъ въ такое короткое время, но и доселѣ
кажется нельзя замѣтить подобной тенденціи: рядомъ, два населенія
остаются отдѣленными не только языкомъ, но нравами, обычаями, всѣмъ
характеромъ. Въ прошломъ вѣкѣ два народныхъ характера держа-
лись еще болѣе особнякомъ; въ мелкомъ и среднемъ дворянствѣ еще
хранились преданія, любовь къ своему быту, свой малорусскій па-
тріотизмъ; малорусскій языкъ держался даже у высокопоставленныхъ
Малоруссовъ, которые попадали въ среду русско-французской аристо-
кратіи прошлаго вѣка. Разумовскіе, Безбородко, Завадовскій, Трощин-
скій сберегали теплое чувство къ обычаямъ и языку родины.

Малорусская литература, при всемъ наплывѣ великорусскихъ по-
рядковъ и языка, въ теченіи XVIII вѣка представляетъ однако
нѣсколько произведеній, которые ходили въ свое время въ руко-
писяхъ, въ тѣхъ скромныхъ кругахъ, гдѣ не было большихъ литера-
турныхъ затѣй, но хотѣлось слышать родной языкъ. Здѣсь ходили
вертепныя драмы, слушались пѣсни и думы, наконецъ читались и тѣ
тяжеловатыя силлабическія вирши, въ которыхъ было все-таки свое-
народное содержаніе и языкъ. Однимъ изъ любопытнѣйшихъ прояв-
леній своенароднаго интереса было распространеніе историческихъ
трудовъ. Нѣкоторыя изъ упомянутыхъ выше историческихъ книгъ пи-
сались еще въ началѣ XVIII вѣка, и книги находили продолжате-
лей, которые дополняли ихъ позднѣйшими фактами. Такъ, козацкія
„кронички“ доводились до конца XVIII столѣтія. Послѣ Димитрія Рос-
товскаго, писавшаго по-малорусски свои ежедневныя записки, послѣ
лѣтописи Грабянки и пр., не прерывается рядъ историческихъ сочи-
неній, иногда впрочемъ уже и на русскомъ (или смѣшанномъ) языкѣ,
посвященныхъ спеціально Малороссіи. Яковъ Андр. Марковичъ,
ученикъ кіевской академіи и близкій къ Θεοфану Прокоповічу,
ведетъ свои записки, 1718 — 1768, заключающія много любопыт-
ныхъ подробностей о переходной порѣ южнорусской исторіи ¹). Къ
1722 относится „Діаріушъ“ или журналъ Николая Ханенка, стар-
шаго канцеляриста войсковой канцеляріи. Потомокъ Запорожца и при-
надлежа къ роду, занимавшему важныя мѣста въ козацкомъ войскѣ,
Ханенко учился въ кіевской академіі, былъ при гетманѣ Скоропад-
скомъ старшимъ канцеляристомъ, вмѣстѣ съ генеральной старшиной
былъ въ Петербургѣ, потомъ былъ наказнымъ полковникомъ, участво-
залѣ въ войнахъ и былъ преднослѣднимъ генеральнымъ хорунжимъ ²).
второмъ однойъ изъ замѣчательнѣйшихъ книгъ по исторіи Малорос-
былъ Петръ Ив. Симоновскій (ум. 1809, почти ста лѣтъ отъ

¹) Двевныя записки Якова Марковича. М. 1859, съ портретами Марковича и
ны въ вародныхъ костюмахъ.
Чтенія Моск. Общ. 1847, І; 1858, І, Смѣсь.

СТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

23

354

ЮЖНОРУССЫ.

роду): онъ учился въ кіевской академіи, потомъ въ Варшавѣ, гдѣ самъ былъ учителемъ, потомъ, путешествуя за границей съ дѣтьми малороссійскаго генеральнаго подскарбія Гудовича, слушалъ лекціи въ Кёнигсбергѣ, Галле, Лейпцигѣ и пр., и вернувшись, составилъ свое „Описаніе о козацкомъ малороссійскомъ народѣ“ ¹). Разсказъ (уже на русскомъ языкѣ, съ церковными архаизмами) доведенъ только до пріѣзда гетмана Разумовскаго въ Глуховъ, въ 1751; послѣдующаго времени онъ не хотѣлъ описывать, такъ какъ, судя по его послѣднимъ словамъ, тому времени не сочувствовалъ ²). Не менѣе важны труды объ- украинившагося иностранца, Александра Ив. Ригельмана. Закинутый судьбой въ Малороссію, онъ такъ полюбилъ новую родину и такъ много работалъ для нея, что его нѣмецкое имя стойтъ въ ряду луч- шихъ малороссійскихъ патріотовъ. „Такое чудное и единственное въ своемъ родѣ общество (какъ украинское)—говорить Бодянскій — не могло не поразить юнаго, любознательнаго и просвѣщеннаго инженера. Свѣдѣнія, сообщаемыя имъ, обличаютъ человѣка, хорошо сжившагося съ тѣми, кого описываетъ, и описываетъ въ высшей степени досто- вѣрно, подробно и безпристрастно“. Ему принадлежить нѣсколько историческихъ сочиненій: „Лѣтописное повѣствованіе“, начатое въ 1777 и потомъ дополненное до четырехъ томовъ: „Исторія о донскихъ козакахъ“, 1778, и др.; важно въ особенности первое ³). Ригельманъ много воспользовался Самовидцемъ и Грабянкой, и изъ послѣдняго многія мѣста взялъ цѣликомъ. Упомянемъ далѣе записки Чепы, гео- графические и исторические труды Шафонскаго, наконецъ знамени- таго архіепископа Бѣлорусскаго Георгія Конисскаго (1717 — 1795), ревностнаго защитника религіозныхъ и гражданскихъ правъ западно- русскаго народа: работавшаго и для его исторіи: но замѣчательнѣйшій трудъ, который считали его славой, „Исторія Руссовъ“, по всемъ вѣ- роятіямъ ему не принадлежить, о чемъ скажемъ далѣе.

Перечисленные труды, часто исполненные весьма разумно и съ

¹) Подробное заглавіе: «Краткое описаніе о козацкомъ малороссійскомъ народѣ и военныхъ его дѣлахъ, собранное изъ разныхъ исторій иностранныхъ, нѣмецкой—Бишенга, латинской—Безолди, французской—Шевалье, и рукописей русскихъ, чрезъ бунчукуваго товарища Петра Симоновскаго, 1765 года». М. 1847 (изъ «Чтеній», 1847, № 2, IV не нумер. стр. и 159).

²) «Сколь ни великолѣпное и славное сего гетмана (Разумовскаго) какъ избран- ніе, такъ и вступленіе его на правленіе, а сверхъ сего и содержаніе всего напро- тивъ протчихъ гетьмановъ дому чрезъ всю бытность его было, что иныхъ ко удив- ленію, а другихъ въ зависть приводило, столь окончаніе опаго гетьманскаго уряду Малой Россіі неполезное; но о семъ, такъ какъ и о всемъ житіи его и правленіи, оставляю потомнымъ вѣкомъ описаніе».

³) Оно задано Бодлискамъ: «Лѣтописное повѣствованіе о Малой Россіі и яя народѣ и козакахъ вообще и пр. собрано и составлено чрезъ труды изженеръ-ге- нераль-маіора и кавалера Александра) Ригельмана, 1785—86 года». М. 1847 (изъ «Чтеній» 1847, кн. 5—9), съ 28 изображеніями Малороссійнъ разныхъ сословій въ народныхъ одеждахъ, и двумя картами.

ВОСЬМНАДЦАТЫЙ ВЪКЪ.

355

большимъ знаниемъ, указываютъ, что въ малорусскомъ обществѣ живо сохранялось чувство своей особности. Чисто литературныхъ произведенияй за это время извѣстно мало.

Таковъ былъ въ началѣ XVIII вѣка Климентій Збновіевъ, повидимому, не совсемъмъ доученный и не совсемъмъ монастырски строгій іеромонахъ временъ Мазепы. Рукопись его сочиненій, найденная не такъ давно, представляетъ большой сборникъ силлабическихъ виршей во вкусѣ XVII вѣка. Климентій начинаетъ философскими разсужденіями о правѣ, о болѣзняхъ, о божіемъ долготерпѣніи, объ именахъ бо-жіихъ, о смерти, затѣмъ пускается въ изображеніе и обличеніе дѣй-ствительной жизни, говоритъ о бытѣ разныхъ классовъ общества, монастыряхъ и церквахъ, о писаніи и письменныхъ людяхъ, наконецъ даже „о дѣвицахъ, дѣти рождающихъ“ и т. д. Такимъ образомъ, по содержанію, стихотворенія Климентія представляютъ пожалуй не безъинтересный матеріалъ о малороссійской жизни того времени: это былъ человѣкъ бывалый и много видѣвшій, но его точка зрѣнія очень не вы-сока, вообще это поклонникъ господствующаго сословія, и противъ него не осмѣливается направить своей сатиры. Въ поэтическомъ отношеніи стихотворенія Климентія ничтожны; это сборъ сухихъ школьныхъ опи-саній съ нравоучительными сентенціями. Малорусскій языкъ его изъ-родованъ силлабическимъ стихомъ и примѣсью польскаго и церковно-славянскаго ¹). Такъ какъ до сихъ поръ нашлась только одна рукопись этихъ стихотвореній, то можно думать, что Климентій и не за-интересовалъ ими своихъ соотечественниковъ. Но въ стихотвореніяхъ Климентія довольно наглядно отражается однако внутреннее состоя-ніе Малороссіи въ первое время по присоединеніи. Народъ, освобо-дившій родину, остался въ рабствѣ у высшаго сословія, которое ду-мало только о собственномъ интересѣ. Малороссія теряла окончатель-но мѣстную автономію и въ управленіи, и въ общественности, и рус-скіе обычаи, языкъ, образованіе и литература замѣняли мало по-малу малороссійскую старину, сначала въ высшихъ классахъ, а за ними и въ другихъ сословіяхъ. Отличительныя черты племеннаго характера хранились только въ собственномъ народѣ, т.-е. низшемъ классѣ, но онъ не имѣлъ голоса въ общественной и официальной жизни, и вмѣ-стѣ съ нимъ малорусскій элементъ по необходимости становился на заднемъ планѣ. Простой народъ, презираемый во времена польскаго владычества, и теперь въ сущности стоялъ на той же ступени общественнаго права. Общество отдѣлилось отъ народа и смотрѣло на него какъ на что-то чужое и низшее, хотя само не далеко ушло въ образованіи и не понимало своего народно-общественнаго положенія.

¹) Обширные отрывки изъ его книги приведены въ статьяхъ г. Кулиша, Русск. Бесѣда, 1859, и Основа, 1861, январь.

23

356

ЮЖНОРУССІ.

Этимъ объясняется, почему въ этомъ обществѣ могъ играть за-
мѣтную роль и даже получить историческое значеніе такой странный
человѣкъ, каковъ былъ Сковорода. Его дѣятельность и сочиненія по-
казываютъ въ немъ столько семинарской схоластики и чудачества, что
многимъ до сихъ поръ мудрено видѣть въ немъ что нибудь кромѣ
юродства и схоластики,—между тѣмъ, малороссійскіе патріоты не со-
мнѣваются приписывать ему достоинство серьёзнаго христіанскаго му-
дреца и народнаго дѣятеля.

Сковорода, Григорій Савичъ (1722 — 1794), сынъ простого ко-
зака, а по другимъ сынъ священника, учился въ кіевской академіи, по-
палъ здѣсь въ число малороссійскихъ пѣвчихъ, отправлявшихся въ при-
дворную капеллу въ Петербургъ, возвратился потомъ на родину, изъ любо-
знательности отправился путешествовать по Европѣ, где странствовалъ
(пѣшкомъ) въ Польшѣ, въ Германіи и Италіи. Воротившись домой,
онъ велъ жизнь странника; большей частью проживалъ у пріятелей
и знакомыхъ и отказывался отъ всякихъ офиціальныхъ мѣстъ, ко-
торыя стѣсняли его привычку къ простой, свободной жизни и любовь
къ природѣ. Пренебрегая всякимъ внѣшнимъ комфортомъ, онъ жилъ
крайне бѣдно и мало по-малу сталъ бродячимъ философомъ. Онъ
былъ, наконецъ, и писателемъ. Философія Сковороды состояла въ ту-
манной мистической теософіи и морали. Сочиненія его, подъ разными
вычурными заглавіями, состояли всего чаще изъ подобныхъ мистиче-
скихъ нравоученій, писанныхъ большею частью схоластически-фигур-
нымъ и часто уродливымъ языкомъ. Его басни, „симфоніи“, „діало-
ги“, ходили по рукамъ друзей и знакомыхъ; его стихотворенія и
пѣсни разошлись даже въ народѣ черезъ слѣпцовъ и бандуристовъ.
Подъ конецъ имя его стало знаменито по всей Украйнѣ: для однихъ
это былъ глубокій философъ и мудрецъ, для другихъ просто чудакъ
и даже юродивый. На большинство онъ производилъ впечатлѣніе сво-
имъ добровольно наложеннымъ аскетизмомъ,—чуждымъ, вирочемъ, аске-
тизму офиціальному—и своей нравственной проповѣдью. Повидимому,
онъ похожъ былъ на русскихъ масонскихъ моралистовъ, которые ча-
сто бывали сухими мистическими педантами, но тѣмъ не менѣе по
своему возбуждали въ обществѣ извѣстное нравственное движеніе.
Малорусскіе историки ставятъ Сковороду въ ряду своихъ обществен-
ныхъ дѣятелей, вмѣстѣ съ Каразинымъ, Котляревскимъ и Квиткой,
Они опредѣляютъ его значеніе такимъ образомъ: „Сковорода состав-
ляетъ переходъ отъ міра былой козацкой вольницы, на его глазахъ
уничтоженнойой однимъ взмахомъ пера Екатерины II-й, къ міру госу-
дарственному, къ міру науки, литературы и искусствъ... Онъ бросаетъ
схоластическую академію для странствованія за границей. Голышъ и
бѣднякъ, бросаетъ онъ потомъ въ Переяславѣ, въ Харьковѣ и въ Мо-

СКОВОРОДА. КОТЛЯРЕВСКИЙ.

357

сквѣ удобства профессорства для свободной и бродячей жизни неза-
висимаго мыслителя. Съ этой точки зрѣнія онъ, современникъ Сѣчи
и хаоса новаго общества, современникъ Гаркуши и былой неуѣридицы
на Украйнѣ, достоинъ полной признательности ¹). По мнѣнію г. Косто-
марова, Сковорода былъ поборникомъ свободы въ сферѣ религіозной,
нравственной, гражданской, терпѣлъ за то гоненіе и не уживаясь съ
деспотизмомъ окружавшей его среды, обрекъ себя на скитальческую
жизнь. Ханжество, низкопоклонство, угнетеніе слабыхъ, лѣнь барства,
постоянно находили въ немъ смѣлаго обличителя. Въ извѣстной пѣснѣ
„Всякому граду нравъ и права“ онъ громить и того, кто „для чиновъ
углы панскіе третъ“, и попа безъ христіанской добродѣтели, и ханжу-
пана, и всякаго „вишчого що нижчого гне, и дужого що недужого да-
витъ и жме“. Но мысль о достоинствѣ народа едва ли была для него
ясна, по крайней мѣрѣ, она не ясно высказана. Главнымъ образомъ,
пропаганда его была мистически-религіозная и нравственная, заходив-
шая даже дальше предѣловъ, возможныхъ въ малороссійской жизни:
онъ берется за философскіе вопросы, обличаетъ матеріалистовъ и т. п.

Сочиненія его не были собственно малорусскія, но малороссійская
дѣйствительность стояла къ нему всего ближе и мѣстное нарѣчіе от-
части нашло въ нихъ мѣсто. Поэтому Сковорода можетъ быть на-
званъ на ряду съ малорусскими писателями. Напечатаны далеко не
всѣ сочиненія Сковороды: „Библіотека духовная“, Спб. 1798, 3 ч.,
изд. М. Антоновскимъ безъ имени автора; „Начальная дверь къ хри-
стіанскому добронравію“, въ Сіонскомъ Вѣстникѣ, 1806; „Убогій Жай-
воронокъ“, притча, М. 1837; „Васни Харьковскія“, М. 1837; „Брань
архистратига Михаила съ Сатаною“, М. 1839; „Сочиненія въ стихахъ,
Г. С. Сковороды“, Спб. 1860 и др. Остается кромѣ того много не-
напечатанныхъ сочиненій, съ такими же ухищренными заглавіями,
мистической моралью и тяжелымъ языкомъ ²).

Новѣйшіе защитники народнаго начала строго осуждали „народ-
ность“ писателя, которымъ собственно начинается новая малороссій-
ская литература,— Котляревскаго. Иванъ Петровичъ Котляревскій
(1769 — 1838) происходилъ изъ дворянскаго малороссійскаго рода,
впрочемъ бѣднаго, учился въ полтавской семинаріи, гдѣ уже про-
слылъ стихотворцемъ, былъ потомъ домашнимъ учителемъ, служилъ
въ гражданской и военной службѣ, и былъ наконецъ надзирателемъ
полтавскаго дома воспитанія дѣтей бѣдныхъ дворянъ. Онъ рано
сталъ интересоваться народнымъ языкомъ, нравами и обычаями, и

1) Основа, 1862, сент. 70.

2) О. Халявскій, въ Основѣ 1862, августъ, 1—39; сент., 39—96. Здѣсь пере-
числены подробно сочиненія Сковороды, издания и неиздання; см. также «Основу»
1861, юль. Въ примѣръ крайнихъ преувеличеній значенія Сковороды можно ука-
зать ст. Хиждеу въ «Телескопѣ» 1835. Ср. также Филарета, Обзоръ, П, 116—119.

358

ЮЖНОРУССЫ.

знаниемъ малороссійскаго быта воспользовался въ своихъ произведёніяхъ. Свои литературныя попытки онъ началъ знаменитой Енеидой. Какъ говорятъ, онъ еще въ семинаріи принялся „перелицовывать“ Виргиліеву поэму, и находясь въ военной службѣ, прославился своей пародіей, которая попила по рукамъ въ спискахъ; потомъ она была много разъ издана. (Енеида, на малороссійскій языкъ перелиціованная, 3 ч., Спб., 1798; потомъ 1808; 1809, 4 ч.; Харьковъ, 1842, 6 ч.). Поселившись въ Полтавѣ, Котляревскій былъ частымъ гостемъ у тогдашняго малороссійскаго военного губернатора Репнина, и для его домашняго театра написалъ „Наталку-Полтавку“ (1819) и „Москаля Чаривника“. Обѣ пьесы имѣли большой успѣхъ, и до сихъ поръ являются на сценѣ. Сочиненія Котляревскаго пріобрѣли чрезвычайную популярность, которая сохранилась отчасти и до сихъ поръ. Это былъ первый писатель, заговорившій настоящимъ малороссійскимъ языкомъ; въ его поэмѣ было столько веселой шутки, что она и послѣ надолго осталась любимымъ чтеніемъ грамотнаго лица — стихи ея запоминались и обращались въ пословицы, пѣсни его пріобрѣтали извѣстность какъ народныя пѣсни. Котляревскій имѣетъ несомнѣнное историческое значеніе по тому впечатлѣнію, которое онъ произвелъ въ свое время; но малороссійскіе критики сильно расходились въ оцѣнкѣ его дѣятельности. Когда одни считали съ него начало малорусской литературы въ народномъ направленіи, первую попытку національнаго возрожденія, другіе болѣе строгіе находили въ его сочиненіяхъ только „органъ презрительнаго взгляда на простонародье и на все, во что оно простодушно вѣруетъ и чѣмъ держится въ своей здоровой нравственности... Въ его перелицованный Енеидѣ собрано все, что только могли найдти паны каррикатурнаго, смѣшнаго, нелѣнаго въ худшихъ образчикахъ простолюдина... Уже самая мысль написать пародію на языкѣ своего народа показываетъ отсутствіе уваженія къ этому языку... Тотъ вѣкъ вообще былъ послѣднею пробою малороссійской народности, которая упала мало по малу до безсознательнаго состоянія; но ни что не подвергло ее столь опасному испытанію, какъ пародія Котляревскаго ¹). У добродушнаго Котляревскаго едва ли могли быть такія злостныя цѣли; его пародія была не угодливостью вкусамъ пановъ, а скорѣе отголоскомъ начавшейся опшозиціи старому классицизму и плодомъ простой шутки. „Пародія Котляревскаго, — говорить другой болѣе спокойный критикъ, — возьмѣла гораздо большее значеніе, чѣмъ можно было ожидать отъ такого рода литературныхъ произведеній. На счастье Котляревскому, въ малорусской натурѣ слишкомъ много особеннаго, ей только свойственнаго юмора, и его-то вы-

¹) КУЛАШъ, въ «Основѣ» 1:61, I, 235 и слід.

ГОГОЛЬ-ОТЕЦЪ. АРТЕМОВСКИЙ-ГУЛАКЪ.

359

велъ Котляревскій на свѣтѣ, желая позабавить публику; но этот народный своеобразный юморъ оказался, независимо отъ пародіи, слишкомъ свѣжимъ и освѣжающимъ элементомъ на литературномъ полѣ ¹). Въ поэмѣ и въ драматическихъ пьесахъ Котляревскій удачно схватываетъ черты народныхъ нравовъ, и если рядомъ съ этимъ впадаетъ въ сантиментальность, которая на нашъ взглядъ преувеличена, а тогда была въ духѣ времени, какъ, напр., въ русской Карамзинской школѣ, то уже изъ этого можно видѣть, что для него народная жизнь не была однимъ поводомъ къ глумленью. Наконецъ, юморъ и сантиментальность Котляревскаго мы встрѣчаемъ и у другихъ писателей, обращавшихся къ малорусскому народному быту: та же сантиментальность и поползновеніе къ шутовству у Основьяненка, Гребенки, въ малороссійскихъ повѣстяхъ Гоголя. У самого Котляревскаго пропадаетъ шутовской характеръ, когда онъ вспоминаетъ въ той же Энеидѣ о прошедшихъ временахъ гетманщины,—времени національной автономіі ²).

Современникомъ Котляревскаго былъ Гоголь-отецъ (Вас. Аван.). Извѣстно изъ біографіи знаменитаго сына, что пьесы отца были одиними изъ его первыхъ литературныхъ впечатлѣній: Гоголь-отецъ писалъ комедіи на украинскомъ языкѣ, которые давались на домашнемъ театрѣ его родственника Трощинскаго, бывшаго министра, жившаго на покоѣ въ Малороссіі. Отрывки изъ этихъ пьесъ были даны въ біографіи Гоголя, писанной Кулишомъ; затѣмъ отыскалась цѣльная пьеса „Простакъ“, съ тѣмъ же почти сюжетомъ, какъ „Москаль-Чаривникъ“, но написанная лучше и по языку, и по драматической постановкѣ, и по простотѣ. Но пьесы Гоголя-отца не были въ свое время изданы, и остались безъ другого литературнаго вліянія, кромѣ того впечатлѣнія, какое дѣлали они на Гоголя-сына; но ихъ можно отмѣтить какъ фактъ внутренней жизни южнорусской народности въ началѣ столѣтія ³).

Примѣръ Котляревскаго не остался безъ послѣдователей. Появились подражанія „Энеидѣ“, которые ходили по рукамъ между любителями и пріучали общество къ литературнымъ попыткамъ на малороссійскомъ языкѣ. Въ 1816 году основанъ былъ журналъ „Украинскій Вѣстникъ“ (прекрат. въ 1821), который, занявшись мѣстными малороссійскими интересами, занялся и малороссійской литературой. Здѣсь помѣстилъ свои первая пьесы Петръ Петръ Артемовскій-Гулакъ, сочиненія котораго—первое замѣтное явленіе малороссійской литературы послѣ Котляревскаго. Артемовскій-Гулакъ (род. 1791 г., ум.

¹) Костомаровъ, въ «Поззіи Славянъ», 158.

²) «Писання І. П. Котляревського» (съ портретомъ и проч.). Спб. 1862, и критическая статьи въ Основѣ, 1861, январь и февраль; Собраніе сочиненій на малоросс. языкѣ. Кіевъ 1875, изд. 2-е.

³) «Простакъ» напечатанъ Кулишомъ въ «Основѣ» 1862, февр. 19—43; здѣсь не указано, гдѣ и какимъ образомъ сохранилась рукопись пьесы.

360

ЮЖНОРУССЫ.

въ половинѣ 1860-хъ годовъ) былъ сынъ священника въ кіевской гу-
берніи, учился въ кіевской семинаріи и харьковскомъ университетѣ,
послѣ въ этомъ университетѣ долго былъ профессоромъ русской исто-
ріи, а съ конца сороковыхъ годовъ ректоромъ въ теченіи десяти лѣтъ.
Артемовскій-Гулакъ напечаталъ въ Украинскомъ Вѣстникѣ юмори-
стическую пьесу „Панъ та Собака“, гдѣ въ разсказѣ о бѣдствіяхъ со-
баки, которая въ награду за все усердіе получаетъ одни побои и пре-
слѣдованія, снова появляется тонъ шутки, но шутка клонится уже въ
сервёзную сторону, и вмѣстѣ съ тѣмъ въ формѣ и языкѣ гораздо больше
сили и свѣжести, чѣмъ было у Котляревскаго. Эта небольшая пьеса,
по отзывамъ малорусскихъ критиковъ, занимаетъ тѣмъ болѣе высокое
мѣсто, что выражала „болѣзненное, но сдержанное чувство народа,
безвыходно терпѣвшаго произволъ крѣпостничества“. Затѣмъ слѣдовали
другія пьесы: „Солоній та Хивря, або горохъ при дорозі“; „До Пар-
хима“, подражаніе Горацію; баллада „Твердовскій“; переводы изъ
Горація, Гёте и проч. (изд. въ „Славянинѣ“ 1827 и въ „Утр. Звѣздѣ“
1834); но всѣ эти вещи далеко уступаютъ его первому опыту. Какъ
говорятъ, Артемовскій былъ большой талантъ и въ особенности рѣдкій
знатокъ народнаго быта и нравовъ, и народной рѣчью владѣлъ въ та-
комъ совершенствѣ, какъ ни одинъ изъ малорусскихъ писателей; но
онъ не освободился отъ манеры Котляревскаго, и рано пересталъ пи-
сать; то, чтó онъ сталъ опять писать уже въ старости, было слабѣе
прежняго. Повидимому, онъ и боялся выступить яснѣе въ томъ на-
правленіи, котораго задатки у него были. Но хотя онъ написалъ не-
много и сочиненія его не были собраны, онѣ были чрезвычайно попу-
ларны, ходили въ рукописяхъ и заучивались на память. Позднѣе, ли-
тературные взгляды малорусскихъ писателей ушли дальше этой манеры,
но Артемовскій-Гулакъ сохранилъ въ ихъ глазахъ извѣстное значеніе
по мастерскому знанію языка, который у него силенъ и выработанъ ¹).


Болѣе непосредственно отнесся къ народной жизни писатель, въ
которомъ можно видѣть переходъ къ новому періоду малорусской ли-
тературы, когда ея писатели понимаютъ свою задачу болѣе созна-
тельно и ищутъ въ народѣ не однихъ предметовъ для шутки и бала-
гурства, но и общественныхъ и бытовыхъ идеаловъ. Квитка, о кото-
ромъ мы говоримъ, дѣйствовалъ еще больше въ русской, чѣмъ въ
малорусской литературѣ, но соотечественники давали и даютъ ему
значеніе, котораго не признавала за нимъ русская критика.

Григорій Федор. Квитка, въ свое время извѣстный больше подъ
псевдонимомъ Основьяненка, изъ харьковскихъ помещиковъ (1778—
1843), учился какъ училось тогда большинство помещичьихъ дѣтей

1) Кулишъ, въ Основѣ 1861, мартъ, 78—113, гдѣ приведены и его лучшія сти-
хотворенія; Костомаровъ, въ «Поззіи Славянъ», 159.

КВИТКА.

361

провинціи, т.-е. довольно плохо, безъ правильной школы; на двѣнадцатомъ году ему уже хотѣлось поступить въ монастырь, но его удержали; потомъ его отдаютъ „въ полкѣ“, оттуда онъ перешелъ въ гражданскую службу, потомъ опять въ военную, на 23-мъ году поступилъ наконецъ въ монастырь послушникомъ, гдѣ и оставался около четырехъ лѣтъ. Ему не поправилась потомъ и монастырская жизнь; онъ поселился дома и мало по-малу вошелъ въ общественную жизнь Харькова, гдѣ вслѣдствіе основанія университета началось нѣкоторое литературное движеніе. Здѣсь Квитка нашелъ себѣ дѣятельность; онъ хлопоталъ о дворянскомъ клубѣ, театрѣ, институтѣ для дѣвицъ, былъ членомъ институтскаго совѣта, уѣзднымъ предводителемъ и т. п. Съ этой общественной жизнью началась и его литературная дѣятельность уже не въ молодыхъ лѣтахъ: онъ принялъ участие въ литературныхъ вечерахъ и въ изданиі „Украинскаго Вѣстника“. Эта первая дѣятельность скроена была совершенно по манерѣ тогдашнихъ журналовъ и безчисленныхъ альманаховъ; это была невинная сатира и остроуміе. Съ 30-хъ годовъ начался рядъ его малороссійскихъ разсказовъ, которые и составили главнѣйшую литературную заслугу. Основьяненка. Эти повѣсти, разбросанныя въ журналахъ и альманахъ, появлялись обычно и на малорусскомъ, и на русскомъ языкахъ, переведенные имъ самимъ или другими, и собраны были Квиткой въ книжкѣ: Малорусскія повѣсти (М. 1834 — 37; Харьковъ 1841; изданіе П. Кулиша: „Повісті Григібия Квітки“, 2 ч. Спб. 1858). Кромѣ того Основьяненко написалъ нѣсколько пьесъ для театра, изъ которыхъ „Шельменко“ долго оставался популяренъ, и два нравоописательные розмана: „Панъ Халявскій“ и „Похожденія Столбикова“. Но существеннымъ результатомъ трудовъ Основьяненка остались его малорусскіе разсказы, изъ которыхъ лучшими считаются Маруся, Сердѣшна Оксáна, Конотопська відъма, Козирь-дивка и Шира любовь. Русскимъ читателямъ повѣсти Основьяненка казались вообще чувствительными и идилліями, его женскіе народные характеры слишкомъ идеализованными, разсказъ манернымъ и болтливымъ, но его соотечественники до сихъ поръ сохранили о немъ то же выгодное мнѣніе, какое произвели повѣсти Основьяненка при своемъ первомъ появлении: — правда, что для русскаго читателя не существовала прелесть языка, подкупающая Малоруссовъ. Въ русской литературѣ, которая начинала тогда ставить себѣ вопросы о внутреннихъ общественно-политическихъ отношеніяхъ, Основьяненко не производилъ благопріятнаго впечатлѣнія своимъ общественнымъ пониманіемъ, когда брался за сатиру въ своихъ романахъ, или за поученіе народа въ „Листахъ до любезныхъ земляковъ“, — но изображеніе малорусской жизни и особенно малорусской женщины составляло особенную область, которую онъ могъ воспроизводить съ

362

ЮЖНОРУССИ.

большей непосредственностью и поэтической правдой. Успѣхъ Основья-
ненка въ этой области имѣтъ несомнѣнное историческое значеніе,
потому что своимъ сочувственнымъ отношеніемъ къ народной жизни
и свойствамъ онъ открывалъ возможность нового литературнаго пути,
который и принятъ былъ потомъ малорусскими писателями. Современ-
ный писатель, самъ переживавшій впечатлѣнія малорусскихъ произве-
деній Основьяненка, говоритъ съ великими похвалами объ его повѣ-
стяхъ, умѣвшихъ передавать и этнографическія черты быта, и самыя
задушевныя народныя чувства. По словамъ его, Квитка „вездѣ является
вѣрнымъ живописцемъ народной жизни. Едва ли кто цревзошелъ его
въ качествѣ повѣствователя-этнографа, и въ этомъ отношеніи онъ
стойтъ выше своего современника Гоголя, хотя много уступаетъ ему
въ художественномъ построеніи... Квитка имѣлъ громадное вліяніе на
всю читающую публику въ Малороссіи; равнымъ образомъ и простой,
безграмотный народъ, когда читали ему произведенія Квитки, прихо-
дилъ отъ нихъ въ восторгъ. Не помѣшали успѣху твореній талантли-
ваго писателя ни литературные приемы, черезъ-чуръ устарѣлые, ни то,
что у него господствуетъ слободское нарѣчіе, отличное отъ нарѣчія
другихъ краевъ Малороссіи... Великорусскіе критики упрекали его въ
искусственной сантиментальности, которую онъ будто навязываетъ
изображаемому народу; но именно у Квитки какъ этого, такъ и ни-
чего навязываемаго народу—нѣтъ; незаслуженный упрекъ происходитъ
отъ того, что критики не знали народа. которой изображалъ малорус-
скій писатель“ ¹).

Въ эту пору малорусская литература обнаружила большую плодо-
витость, которая указывала, что это движение было не однимъ слу-
чайнымъ заявленіемъ провинціализма. Около Основьяненка, занимав-
шаго тогда самое почетное мѣсто въ новой литературѣ, группируется
цѣлый кружокъ писателей, которые отчасти выражали то же самое от-
ношеніе къ народной жизни, отчасти вели его дальше. Къ этому пе-
ріоду принадлежать: Боровиковскій, переводчикъ „Фариса“ Миц-
кевича и авторъ нѣсколькихъ балладъ; Евг. Гребенка (1812—1848),
по-русски авторъ цѣлаго ряда повѣстей, по-малорусски переводчикъ
„Полтавы“ Пушкина, издатель малорусскаго альманаха „Ластивка“
(1841) и авторъ Сказокъ („Приказки“ 1834, 1836); псевдонимъ Исько
Материнка (О. М. Бодянскій), разсказавшій съ полнымъ знаниемъ
языка нѣсколько малороссійскихъ сказокъ („Наськи украинськи казки“
1833); Кириллъ Тополя („Чары или нѣсколько сценъ изъ народныхъ
былей и разсказовъ украинскихъ“) и псевдонимъ Амвросій Могила
(А. Метлинскій: „Думки та Пѣсни“, „Южнорусскій сборникъ“), извѣст-

¹) Костомаровъ, тамъ же, 159—160.

НОВАЯ ШКОЛА.

363

ные своими удачными воспроизведёніями народнаго быта, нравовъ и
поэзіи, — въ особенности послѣдній, въ котором малорусскіе критики
видѣли глубину чувства, прекрасное пониманіе козацкой старины и
художественныя достоинства выполненія. Далѣе, Писаревскій, Пе-
тренко, Корсунъ, Щоголевъ и др., писавшіе стихотворенія на
малорусскомъ языкѣ. Тому же періоду, т.-е. послѣднимъ тридцатимъ
годамъ принадлежить и первая дѣятельность писателей, которые стали
руководящими представителями малорусской литературы въ послѣдую-
щее время. Это — Костомаровъ, Кулишъ и Шевченко, о которыхъ
далѣе.

Конецъ тридцатихъ и сороковые года представляютъ уже со-
всѣмъ иное отношеніе литературы къ народу, предмету ея воспро-
изведеній, чѣмъ было у Котляревскаго, Артемовскаго и самого Основья-
ненка. Выше упомянуто, какъ строго осуждали новѣйшіе малорусскіе
критики манеру двухъ первыхъ писателей, у которыхъ народъ являл-
ся предметомъ комическо-каррикатуляраго глумленія или превели-
ченной сантиментальности; эту манеру особенно ставили въ вину
Котляревскому, какъ слѣдствіе угодничества панству, отставшему отъ
народа. Но если уже видѣть здѣсь тенденцію, то это была обще-русская
черта того времени: „угодничество“ было чертой и у знаменитѣй-
шаго русскаго поэта прошлаго вѣка; высокомѣріе къ „подлой“ черни
(какая бы она ни была, малорусская или русская) слишкомъ из-
вѣстно; да и русскіе писатели не были здѣсь исключеніемъ—дѣло въ
томъ, что псевдо-классицизмъ, у насъ господствовавшій, былъ совсѣмъ
чуждѣ народному интересу, и литература еще не находила настоя-
щаго пути къ этому интересу. Относительно Котляревскаго, признаютъ
и сами критики, что въ тѣ времена онъ былъ все-таки „единственный
писатель, воспроизведшій всѣми забытую или пренебреженную жизнь
украинскаго простонародья“ ¹). Это была непосредственная, инстинктив-
ная привязанность къ своему, и читателями Котляревскаго была вовсе
не одна испорченная и пониженная публика, готовая глумиться надъ
простонародъемъ, но и просто такие же инстинктивные любители своего
языка, не подозрѣвавшіе никакой другой подкладки въ „Енеидѣ“.
Сантиментальный элементъ, который идетъ также съ Котляревскаго,
свидѣтельствуетъ, что въ основаніи идей Котляревскаго все-таки ле-
жало не желаніе изъ угодничества глумиться надъ народомъ. Недо-
статки его — гораздо больше недостатки литературнаго вкуса, чѣмъ
дурного отношенія къ своему народу.

У Основьяненка также еще замѣтны недостатки его предшествен-
никовъ; русскіе критики находили въ немъ недостатки не потому

¹) Кулишъ, въ Основѣ 18;1, янв. 249.

364

ЮЖНОРУССЫ.

(или не потому только), что не знали описываемаго имъ народа,
но потому, что не находили его юмора, а также и общественнаго по-
ниманія достаточно глубокимъ. Тѣмъ не менѣе Основьяненко несо-
мнѣнно любнлъ свой народъ и сочувственно рисовалъ его этнографи-
ческій бытъ и нравственныя черты. Потому онъ и сталъ ступенью
отъ первыхъ начинателей малорусской литературы къ тому новому
направленію, которое возникло въ концѣ тридцатыхъ годовъ.

Это послѣднее направленіе въ первый разъ возьимѣло широкое
понятіе о значеніи народной литературы, — хотя съ извѣстной по-
стененностью. Когда одни все еще ограничивались только инстинктив-
ной любовью къ языку своего народа и повторяли на немъ не-
многосложныя тэмы своего стихотворства, въ умахъ другихъ воскре-
сали преданыя тяжелаго и славнаго прошедшаго и казались залогомъ
иного будущаго. Въ этомъ пункте малорусской литературы стано-
вится очевидной та параллельность ея развитія съ обще-славянскимъ
„возрожденіемъ“, о которой мы упоминали. Въ самомъ дѣлѣ, какъ у
другихъ славянскихъ народовъ, такъ и здѣсь литература начиналась
полусознательнымъ обращеніемъ къ народному языку и преданію; на-
родность высказывалась невѣрными стремленіями, для которыхъ пови-
димому не было почвы. Чѣмъ дальше, тѣмъ эти стремленія дѣлаются
сильнѣе, тѣмъ больше пробуждаютъ сочувствіе. Въ тридцатыхъ и со-
роковыхъ годахъ, въ малорусской литературѣ, хотя еще очень необ-
ширной, обнаруживаются всѣ особенности славянскаго возрожденія:
во-первыхъ, усиленная литературная дѣятельность, усердное стихо-
творство и повѣствованіе на народномъ языке,—отчасти повтореніе
народныхъ мотивовъ, отчасти стремленіе передавать на народномъ
языке литературныя идеи высшаго порядка; во-вторыхъ, усиленный
интересъ къ этнографическимъ изученіямъ; въ-третьихъ, столь-же
сильный интересъ къ преданіямъ исторической жизни своего народа,
и здѣсь—именно къ тѣмъ, которые принадлежали спеціально новой
южнорусской формаціи, къ преданіямъ времени козачества и борьбы
за національную свободу. Мы назвали имена малорусскихъ писателей
того времени. Труды этнографовъ, какъ кн. Цертелевъ, Метлинскій,
Бодянскій, Срезневскій, Максимовичъ, Костомаровъ и другіе, будутъ
приведены далѣе. Любопытно, что въ малорусской литературѣ по-
вторилось и то оригинальное обстоятельство, какимъ сопровождалось
литературное возрожденіе у Чеховъ: и здѣсь, вѣроятно вслѣдствіе
торопливости возсоздать любимую старину, явились фальзификаты, въ
видѣ цѣлаго ряда минимо-старыхъ народныхъ „думъ“.

Отчасти къ разряду фальзификатовъ принадлежить упомянутая
„Исторія Руссовъ“,—по крайней мѣрѣ по имени автора, которому она
приписана. Она впрочемъ возвращаетъ насъ нѣсколько назадъ.

ПСЕВДО-КОНИССКИЙ.

365

Исторія этой книги состоитъ вкратцѣ въ слѣдующемъ. „Исторія Русовъ или Малой Россиі“ съ именемъ Георгія Конисскаго, архіepsilon; пископа Бѣлорусскаго, давно (неизвѣстно однако, съ какого именно времени) ходила въ рукописи между малорусскими патріотами. Въ 1846 она въ первый разъ явилась въ печати, изданная Бодянскимъ въ „Чтеніяхъ“ и отдѣльной книгой. Въ предисловіи этой „Исторіи“, написаніе ея объясняется такъ. „Извѣстный ученостію и знатностію Депутатъ Шляхетства Малороссійскаго, господинъ Полетыка, отправляясь по должности, Депутатства въ великую оную Имперскую Коммиссію для сочиненія проекта нового уложения, имѣлъ надобность необходимую отыскать отечественную Исторію. Онъ относился о семъ къ первоначальному учителю своему, Архіепископу Бѣлорусскому, Георгію Конисскому, который былъ природный Малороссіянинъ и долголѣтно находился въ Кіевской Академіи Префектомъ и Ректоромъ. И сей-то Архіерей сообщилъ господину Полетыкѣ Лѣтопись или исторію сію, увѣряя архипастырски, что она ведена съ давнихъ лѣтъ въ каеведральномъ Могилевскомъ монастырѣ искусными людьми, сно-сившимись о нужныхъ свѣдѣніяхъ съ учеными мужами Кіевской Академіи и разныхъ знатнѣйшимъ Малороссійскихъ монастырей, а паче тѣхъ, въ коихъ проживалъ монахомъ Юрій Хмельницкій, прежде бывшій Гетманъ Малороссійскій, оставившій въ нихъ многія записки и бумаги отца своего Гетмана Зиновія Хмельницкаго, и самые журналы достопамятностей и дѣяній національныхъ, и что притомъ она вновь имъ пересмотрѣна и исправлена. — Господинъ Полетыка, сличивъ ее со многими другими лѣтописями Малороссійскими и нашедѣ отъ тѣхъ превосходнѣйшею, всегда ея держался въ справкахъ и сочиненію по Коммиссіи. Итакъ, Исторія сія, прошедшая столько отличныхъ умовъ, кажется должна быть достовѣрною и пр.

Бодянскій, печатая ее, не заявилъ относительно ея авторства ни-какихъ сомнѣній, и въ первое время и послѣ, многіе, хотя считали нѣкоторыя свѣдѣнія этой исторіи неточными, принимали авторство Конисскаго, и даже когда высказаны были сомнѣнія въ немъ, про-должали защищать его вѣроятность по извѣстному патріотизму и та-ланту Конисскаго ¹). Сомнѣнія высказывалъ прежде другихъ, кажется, Максимовичъ; Костомаровъ утвердительно говорить, что Исторія при-писана Конисскому ложно, и что она „переполнена выдумками“ ²). Но произведеніе во всякомъ случаѣ замѣчательно: какова бы ни была его чисто историческая цѣнность, оно чрезвычайно любопытно какъ па-матникъ литературный. Пснѣнная извѣстнаго малорусскаго патріо-

¹) Кромѣ прежнихъ историковъ Малороссіи, напр., также Филаретъ, Обзоръ, 1863, 122; Прыжовъ, въ Филол. Зап. 1869, Н—Ш, 36—37.

²) Въ Р. Старинѣ, 1877, т. ХІХ.

366

ЮЖНОРУССЫ.

тизма, „Исторія“ отличается прекраснымъ, хотя немного архаическимъ, разсказомъ, построена на определенной мысли, и можно признать отзывъ Филарета, что „многія картины страданій православія начертаны кистью великаго художника“ Откуда же взялось это произведеніе?

Къ сожалѣнію, этотъ любопытный вопросъ еще ждетъ своего изслѣдователя. Какъ мы сказали, книга ходила по рукамъ; по показанію Бодянскаго, есть ея списки русскіе, малорусскіе и бѣлорусскіе,— и это надо отнести вѣроятно къ тому, что ея тенденціозный патріотизмъ вызывалъ сочувствіе въ читателяхъ. По мнѣнію новыхъ южнорусскихъ ученыхъ (передаемъ его по личному сообщенію одного изъ лучшихъ знатоковъ Южной Руси), „Исторія Руссовъ“ очевидно не была писана Конисскимъ, ни вообще духовнымъ его времени и не можетъ считаться достовѣрной фактической лѣтописью; по языку и стилю она принадлежитъ началу нашего столѣтія, а по духу—эпохѣ декабристовъ украинскаго происхожденія, когда либерализмъ Александровскихъ временъ искалъ себѣ мѣстныхъ опоръ въ исторіи Новгорода, Украйны и т. п., когда писались „Исповѣдь Наливайки“, „Войнаровскій“. Максимовичъ, принадлежавшій къ числу первыхъ распространителей „Исторіи Руссовъ“ (которую потомъ опровергалъ) и сообщавшій ее Пушкину, передавалъ потомъ, что всѣ слѣды, на какіе онъ нападалъ, разспрашивая о первыхъ рукописяхъ „Исторіи“, приводили его къ князю Репнину, который былъ малъ россійскимъ генералъ-губернаторомъ и какъ-то загадочно оставилъ эту должность. Максимовичъ подозрѣвалъ въ Репнинѣ, или лицѣ ему близкомъ, автора или передѣливателя „Исторіи Руссовъ“. Дѣйствительно, „Исторія“ и тѣетъ характеръ историческаго памфлета; авторъ или авторы ея не были особенно точны въ выборѣ источниковъ (это впрочемъ довольно понятно въ тогдашнемъ положеніи нашего историческаго знамія вообще); ихъ изложеніе напоминаетъ манеру древнихъ, или псевдодревнихъ, съ сочиненными рѣчами историческихъ лицъ; факты прилаживаются къ тенденціи,—но во всякомъ случаѣ авторы „выдумывали“ меньше, чѣмъ ихъ обвиняютъ: они много брали изъ старыхъ лѣто-писцевъ, какъ Самовицкъ, Грабянка, но какъ теперь можно видѣть, брали много изъ устныхъ преданій, анекдотовъ, виршей, пѣсенъ, колторыя ходили не только въ украинскомъ дворянствѣ, потомствѣ колацкой „старшинцы“, но и въ средѣ народа.

По своей тенденции „История Руссовъ“ чрезвычайно любопытна для исторіи малорусскихъ национальныхъ взглядовъ. По отзыву Констомарова, она „вся проникнута духомъ полудворянскаго малорусскаго мѣстнаго патріотизма, недавно еще бывшаго въ модѣ въ средѣ малорусской публики“; по мнѣнію другихъ, патріотизмъ псевдо-Конисскаго былъ гораздо шире и именно близокъ къ русскому либера-

ШЕВЧЕНКО.

367

лизма эпохи декабристовъ; въ сложности, это были мечтанія о возстановленіи старой свободы, съ той же примѣсью дворянской, какая была у декабристовъ. Но, хотя „Исторія“ подвергается упрекамъ въ этомъ смыслѣ, она замѣчательна какъ проявленіе живого патріотическаго чувства, какъ произведеніе, закрѣпившее много устныхъ преданій; она питала любовь къ мѣстной родинѣ,— безъ которой развитіе общественныхъ массъ едва ли мыслимо.

Псевдо-Конисскій стойтъ такимъ образомъ въ связи съ тѣмъ интересомъ къ прошедшему, который обнаруживается уже очень сильно въ тридцатыхъ и сороковыхъ годахъ. Историческія воспоминанія оживляли настоящую дѣятельность, и прикрашивали прошедшее—времена „Гетманщины“ казались завидными временами народной свободы; любители-этнографы и археологи съ полу-наивнымъ патріотическимъ чувствомъ подправляли или просто сочиняли старая пѣсни и думы о подвигахъ козачества и его вождей,— какія можно найти въ старыхъ изданіяхъ Максимовича и Срезневскаго (подобное есть даже въ изданіяхъ Кулиша). Старина была идеализирована, какъ во всѣхъ національно-романтическихъ школахъ; слѣдъ этой идеализаціи проникъ и въ новое литературное поколѣніе.

Между тѣмъ обращеніе къ народности становилось болѣе и болѣе серьёзнымъ, усиливаемое и такимъ же движеніемъ въ русской литературѣ, и вліяніями славянскаго возрожденія. Къ концу тридцатыхъ годовъ является названныя выше тріада замѣчательныхъ талантовъ, дѣятельность которыхъ — съ перерывомъ въ сороковыхъ годахъ — составляетъ крупнейшее явленіе послѣднихъ десятилетій.

Тарасъ Григор. Шевченко (25 февр. 1814—26 февр. 1861) есть замѣчательнейшая поэтическал сила всей южнорусской литературы. Принадлежа началомъ своей дѣятельности концу прежняго періода, Шевченко сталъ талантливейшимъ поэтическимъ представителемъ новыхъ стремленій южнорусской литературы. Шевченко родился крѣпостнымъ, въ имѣніи кіевскаго помѣщика Энгельгардта. На восьмомъ году онъ остался сиротой. прошелъ школу у приходскаго дьячка, бѣжалъ отъ его притѣсненій и побоевъ, хотѣлъ было учиться у другого дьячка-маляра, наконецъ попалъ въ такъ-называемые „козачки“. Въ 1832 баринъ, по неотступной просьбе Шевченка, законтахтовалъ его въ ученики къ цеховому живописныхъ дѣлъ мастеру въ Петербургѣ: Шевченко сталъ заниматься самоучкой рисованьемъ, познакомился съ однимъ художникомъ, который увидѣлъ его успѣхи и представилъ его конференцъ-секретарю академіи художествъ—съ просьбой помочь ему освободиться отъ его жалкой судьбы. Черезъ конференцъ-секретаря въ немъ принялъ участіе Жуковскій и дѣло было устроено: знаменитый Брюлловъ написалъ съ Жуковскаго портретъ, розыгранный по-

368

ЮЖНОРУССЫ.

томъ въ лоттерею, и деньги послужили выкупомъ Шевченка. Это было
22 апреля 1838. Съ того же года онъ сталъ посѣщать классы академіи художествъ, гдѣ сдѣлался вскорѣ однимъ изъ любимыхъ учениковъ Брюллова; въ 1844 онъ получилъ званіе свободнаго художника и отправился въ Малороссію искать новаго содержанія для своей живописи и для своей поэзіи.

Въ 1840 вышло первое собраніе стихотвореній Шевченка, „Кобзарь“, и съ тѣхъ поръ его положеніе въ малорусской литературѣ прочно установилось. Онъ признанъ былъ (и остался доселѣ) сильнѣйшимъ южнорусскимъ поэтомъ. Эти первая произведенія обнаружили въ немъ глубокое поэтическое чувство народной жизни, проходившей предъ нимъ съ ея горемъ и трудами, мрачно-героическими историческими воспоминаніями и съ надеждами. „Гайдамаки“, 1841, понравились меньше, какъ и другія пьесы, явившіяся въ тѣ годы въ „Ластвовкѣ“, „Маякѣ“ и „Молодикѣ“, альманахѣ Бецкаго... Несмотря на то, что въ дѣятельности его, какъ сейчасъ скажемъ, произошелъ перерывъ, его стихотворенія всегда сохранили популярность смѣлагло поэтическаго слова.

Въ Малороссіи съ Шевченкомъ случилась большая бѣда. „Неудивительно, — говоритъ Костомаровъ, — что живя и дѣйствуя въ периодъ строжайшаго сохраненія существующаго порядка, малорусскій поэтъ, дерзнувшій открыть завѣсу тайника народныхъ чувствъ и желаній и показать другимъ то, чтō гнетъ и страхъ пріучили каждаго закрывать и боязливо заглушать въ себѣ, осужденъ былъ судьбою на тяжелыя страданія, которыхъ отголоски рѣзко отозвались въ его произведеніяхъ“. Въ 1847, онъ подпалъ обвиненію въ одно время съ обвиненіемъ противъ Костомарова и Кулиша, — отданъ былъ въ солдаты и посланъ былъ на службу въ Оренбургскій край съ запрещеніемъ — писать: здѣсь его держали сначала въ самомъ Оренбургѣ, потомъ въ Орской крѣпости, потомъ назначили въ трудную экспедицію къ Аральскому морю, а въ 1850 поселили въ Ново-Петровскомъ укрѣпленіи. Къ счастію нашлось нѣсколько просвѣщенныхъ людей, которые другожескимъ вниманіемъ облегчали ему тяжесть его ссылки. Въ 1857, благодаря хлонотамъ его петербургскихъ друзей, особливо графини А. И. Толстой, Шевченко получилъ амнистію — увольненіе отъ военной службы; онъ поселился въ Петербургѣ, въ зданіи Академіи Художествѣ, въ 1859 побывалъ на родинѣ, и умеръ въ началѣ 1861.

Ссылка остановила печатную дѣятельность поэта; но онъ продолжалъ работать. Въ 1857, въ „Запискахъ о Южной Руси“ Кулиша, напечатана была поэма „Наймичка“, безъ имени автора; вернувшись въ Петербургъ, онъ приступилъ къ новому изданію „Кобзаря“, кото-

ШЕВЧЕНКО.

369

рое вышло въ 1860. Въ 1861 онъ написалъ свою коротенькую авто-
біографію („Народная Бесѣда“, 1861). Передъ концомъ своей жизни
онъ задумалъ издать рядъ образовательныхъ книжекъ для народа; но
успѣлъ издать лишь одну или двѣ... По его смерти, въ „Основѣ“
1861—62, изданъ былъ новый рядъ пѣсенъ „Кобзаря“, и его „Днев-
никъ“, печатавшійся впрочемъ съ пропусками.

Перенесенныя страданія не заглушили въ немъ поэтической силы,
не затемнили и не ослабили ея свѣтлыхъ и гуманныхъ воззрѣній. Че-
ловѣкъ народа по самому происхожденію, онъ естественно привязанъ
былъ къ дѣлу народа, чувствовалъ и высказывалъ истину его положе-
нія безъ помощи и безъ прикрасъ искусственной сантиментальности.
Позднѣйшее развитіе только укрѣпило его на дорогѣ, принятой по
поэтическому инстинкту. Оттого Шевченко былъ рѣдкимъ примѣромъ
непосредственно народнаго поэта, не отдѣлившагося отъ масы луч-
шими свойствами характера, но вмѣстѣ свободнаго отъ неизбѣжной
ограниченности простонародныхъ взглядовъ. „Поззія Шевченка, — го-
воритъ Костомаровъ,—поззія цѣлаго народа, но не только та, которую
самъ народъ уже пропѣлъ въ своихъ безыменныхъ твореніяхъ, назы-
ваемыхъ пѣснями и думами: это такая поэзія, которую народъ самъ
бы долженъ былъ запѣть, если бы съ самобытнымъ творчествомъ про-
должалъ далѣе пѣть непрерывно послѣ своихъ первыхъ пѣсенъ; или
лучше сказать, это была та поэзія, которую народъ дѣствительно за-
пѣлъ устами своего избранника, своего истинно-передового человѣка.
Такой поэтъ какъ Шевченко, есть не только живописецъ народнаго
быта, не только воспѣватель народнаго чувства, народныхъ дѣяній, —
онъ народный вождь, возбудитель къ новой жизни, пророкъ“.

Въ первыхъ произведеніяхъ Шевченка есть отголоски того роман-
тическаго прикрашиванья старины, которое указывали мы въ предъ-
идущемъ періодѣ; но это „археологическое“ направленіе продолжалось
недолго. Ближе познакомившись съ исторіей своей родины, онъ раз-
очаровался въ „гетманщинѣ“ и совѣтовалъ своимъ соотечественникамъ
серьезнѣ изучать исторію, которая должна была убѣдить, что настоя-
щей причиной политическихъ бѣдствій ихъ края была та „козацкая
старшина“, которая погналась за личными выгодами, забывши объ
интересахъ народа. Шляхетскимъ преданіямъ гетманства онъ противо-
поставляетъ идею освобожденія крестьянства. Онъ возстаетъ и противъ
самодовольнаго книжничества (напр. славянофильскаго), которое остает-
ся глухо къ настоятельной нуждѣ народа и къ его невѣжеству и раб-
ству. Малорусскій патріотъ и демократъ, онъ однако чуждѣ религіоз-
ной и національной нетерпимости; къ его непосредственному гуман-
ному чувству естественно прививались лучшія мысли, приносимыя ли-

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

24

370

ЮЖНОРУССИ

тературнымъ развитіемъ. При національныхъ стремленіяхъ не забыва-
лись общечеловѣческіе интересы. Настоящее его тяготило, и онъ ждалъ
для народа „апостола правды и науки“... ¹).

Въ другой области южнорусской литературы не менѣе извѣстно
имя современника и друга Шевченка, Н. И. Костомарова (род.
1817). Родомъ изъ Воронежской губерніи (гдѣ сходятся населенія
великорусское и малорусское), Костомаровъ учился въ одномъ част-
номъ московскомъ пансіонѣ, потомъ въ воронежской гимназіи и харь-
ковскомъ университетѣ. По окончаніи курса, въ 1836, Костомаровъ
жилъ нѣсколько лѣтъ въ харьковскомъ краѣ, и ревностно занимался
изученіемъ народности. Около того же времени онъ началъ свою ли-
тературную дѣятельность на малорусскомъ языкѣ, подъ псевдонимомъ
Іереміи Галки: это были — историческая драма „Сава Чалый“ (1838),
„Украинскія баллады“ (1839), сборникъ стихотвореній „Вѣтка“ (1840),
трагедія „Пересяславська ничѣ“, и малорусскій переводъ „Еврейскихъ
мелодій“ Байрона, одной пѣсни изъ Краледворской рукописи, въ аль-
манахъ „Снипъ“ (Снопъ, 1841), нѣсколько стихотвореній въ альма-
нахъ Бецкаго „Молодикъ“. Онъ держалъ потомъ магистерскій экза-
менъ въ харьковскомъ университетѣ и представилъ диссертацію „объ
Уніи": но этому первому историческому труду не посчастливилось,
и книга была истреблена. Была написана другая диссертація: „Объ
историческомъ значеніи русской народной поэзіи“, 1843, одинъ изъ
первыхъ опытовъ подобнаго изслѣдованія въ русской и вообще сла-
вянской литературѣ. Изъ Харькова онъ отправился на Волынь, гдѣ

¹) О Шевченкѣ существуетъ значительная литература. Въ «Основѣ» 1861—62 г. нечатались, комрѣ новыхъ пѣсенъ «Кобзаря», его «Дневникъ» и другие біографиче-
скіе матеріалы; Атан.-Чужбинскаго, Воспоминанія о Ш. Спб. 1861 (Р. Слово,
1861, кн. 5); Е. Гайненко, Новые матеріалы для біографіі Ш. (Др. и Нов. Рос-
сія, 1875, VI, 193—196); Д. Мордовцевъ, въ томъ же изданіи 1876, V; нѣсколько
свѣдѣній о первой жизни Ш. въ Петербургѣ, въ книжѣ: «Иванъ Макс. Сошенко»,
біогр. очеркъ М. Ч. Кіевъ 1877. Новое издание «Кобзаря» сдѣлано въ Спб. 1867;
нѣсколько изданій сочиненій—во Львовъ, Прагѣ, Женевѣ (между прочимъ, «Кобзарь»,
съ присоединеніемъ воспоминаний о Ш. Тургенева, Я. Полонскаго, и др., и автобіографіи,
взятой изъ «Нар. Чтенія»; Прага 1876). См. также: Ом. Партичкій, Провідни идей в
письмах Т. Шевченка. Львовъ 1872; Огоновскій, Критично-естетичный погляд на
декотрі поезіи Т. Шевченка («Правда» 1873);—В. Масловъ, Т. Г. Шевченко, біогр.
очеркъ, М. 1874. См. еще указанія Межова, Библ. Указ. Ист. Слов. 1872, стр.
474—476.

Въ иностранной литературѣ явилось также нѣсколько статей о Шевченкѣ, напр.: Battaglia, T. Szewczenko, życie i pisma jego. Lwów 1865; Georg Obrist, T. G. Szewczenko, ein kleinruss. Dichter. Czernowitz, 1870 (біогр. очеркъ и нѣсколько переводовъ); ст. въ Revue de D. Mondes, 1874; Wald. Kawerau, vъ Magazin für die Liter. d. Auslandes, 1878, № 12 и друг.

Есть также много переводовъ: «Кобзарь», въ переводѣ русскихъ поэтовъ, изданъ былъ Ге'бемельъ, Спб. 1860. Польскіе переводы дѣлали Л. Совиньскій (Вильно, 1861), В. Снрокомля (Кобзарь, Вильно, 1862), А. Горжалчинскій (Кіев, 1862); чешскіе переводы—въ «Obrazech života», 1860 и «Květech», 1866; сербскіе—въ журналѣ Ст. Новаковича «Вила», 1868, и проч.

КОСТОМАРОВЪ.

371

опять занимался этнографическими изученіями и между прочимъ осмот-
рѣлъ мѣстности, ознаменованныя событиями временъ Хмельницкаго.
Уже съ тѣхъ поръ, 1844, онъ задумалъ писать его исторію. Въ 1845
онъ поселился въ Кіевѣ, гдѣ вскорѣ выбранъ былъ на каеөедру рус-
ской исторіи въ университетѣ; здѣсь напечатано было имъ, но не могло
выйти въ свѣтъ сочиненіе о славянской миологіі (напечатано оно было
церковнымъ трифтомъ, 4'), и вскорѣ, въ 1847, самая его дѣятельность
здѣсь была печальнымъ образомъ прервана. Помощникомъ попечи-
теля кіевскаго университета былъ тогда М. В. Юзефовичъ. На Косто-
марова сдѣланъ былъ доносъ въ политическомъ преступленіи — по
поводу, о которомъ скажемъ далѣе, — онъ былъ арестованъ, про-
вель годъ въ заключеніи въ Петропавловской крѣпости, потомъ съ
1848 по 1856 въ ссылкѣ въ Саратовѣ. Время тяжелаго досуга онъ
могъ вирочемъ употребить на свои обычныя занятія — исторію и мѣст-
ную этнографію. Въ 1856 г. онъ былъ амнистированъ, и съ этого года
начинается новый рядъ его трудовъ, писанныхъ по-русски, но содер-
жаніемъ принадлежащихъ въ особенности южнорусской исторіи и
южнорусской народности: „Борьба украинскихъ козаковъ съ Польшею
до Богдана Хмельницкаго“ (1856), „Богданъ Хмельницкій“ (1857, 3-е
переработанное издание 1871), „Бунтъ Стеньки Разина“ (1858), „Очеркъ
домашней жизни и нравовъ великорусскаго народа въ XVI и XVII
 столѣтіяхъ“ (1859). Въ 1861 — 1862 издавался журналъ „Основа“,
В. Бѣлозерскаго, посвященный исторіи, общественности и литературѣ
Южной Руси, гдѣ Костомаровъ и Кулишъ были главными дѣйствую-
ными лицами. Костомаровъ напечаталъ здѣсь нѣсколько важныхъ ста-
тей по южнорусскому вопросу: „Мысли о федеративномъ началѣ въ
древней Руси“, „Черты народной южнорусской исторіи“, „Двѣ русскія
народности“, „Гетманство Выговскаго“, и т. д., и рядъ полемическихъ
статей, какъ „Правда Полякамъ о Руси“, „Правда Москвичамъ о
Руси“, полемика съ польскими писателями о южнорусской исторіи
(начатая еще съ 1859 въ „Современникѣ“) и проч. Далѣе, въ шести-
десятыхъ и семидесятыхъ годахъ новый рядъ изслѣдованій по русской
исторіи: „Сѣверно-русскія народоправства“, „Ливонская война“, об-
ширныя историческія работы — „Смутное Время“, „Паденіе Рѣчи
Посполитой“, рядъ частныхъ изслѣдованій — о Димитріи Донскомъ, Иванѣ
Сусанинѣ, наконецъ „Русская Исторія въ жизнеописаніяхъ“; труды по
изданію источниковъ: „Старинные памятники русской литературы“,
1861 — 1862, „Акты, относящіеся къ исторіи южной и западной Рос-
сіи“ (издаваемые Археогр. Коммиссіею); труды по собиранію и изданію
произведеній народной поэзіи, и ихъ объясненію; наконецъ чисто ли-
тературныя произведенія: трагедія „Кремуцій Кордъ“, изъ римской

24*

372

ЮЖНОРУССЫ.

исторії (писанная въ Саратовѣ); „Сынъ“, разсказъ изъ XVII вѣка; „Кудеяръ“, изъ временъ Юанна Грознаго и пр.

Такимъ образомъ дѣятельность Костомарова принадлежитъ почти исключительно общерусской литературѣ, но труды его всего чаще направлены къ объясненію историческихъ судебъ и народности Южной Руси. Поэтому, хотя число собственно южнорусскихъ сочиненій Костомарова не велико, его справедливо ставятъ въ ряду первостепенныхъ дѣятелей южнорусскихъ. Онъ дѣйствительно оказалъ великія заслуги южнорусскому самосознанію, избравъ для этого сервёзный путь историческаго и этнографическаго изслѣдованія: изученіе исторіи и народной поэзіи навсегда оставило въ немъ почтеніе къ нравственной народной личности, и онъ больше чѣмъ кто-нибудь сдѣлалъ для разъясненія внутренней исторіи Южной Руси. Его историческіе труды съ 1856 года съ перваго раза дали ему высокое мѣсто въ русской исторографіи: послѣ Карамзина, это былъ первый, и доселѣ единственный историкъ-художникъ, умѣющій рисовать прошедшее живыми картинами лицъ, нравовъ и событий, иногда безъ гелертерской точности, но всегда съ умѣніемъ реставрировать прошедшую жизнь, доходящимъ до настоящей художественности. Его труды, въ томъ числѣ мастерски читанныя университетскія и публичныя лекціи, сдѣлали его однимъ изъ популярнѣйшихъ русскихъ писателей; но историческіе взгляды его создали ему и враговъ, съ одной стороны между русскими, съ другой между польскими писателями. Дѣло въ слѣдующемъ. Во-первыхъ, Костомаровъ впервые, рядомъ съ исторіей централистической и частію противъ нея, выставилъ идею федеративной, областной исторіи. Быть можетъ, онъ не вездѣ строго развилъ свою теорію, но въ сущности своей мысли онъ правъ, и ему принадлежить заслуга, что онъ первый настаивалъ на опредѣленіи областныхъ элементовъ русской національности и на признаніи ихъ историческаго права. Главнымъ образомъ шла рѣчь конечно о крупнѣйшемъ областномъ элементѣ нынѣшней русской народности, о Южной Руси. Для историковъ русскихъ, это показалось нанесеніемъ ущерба историческому значенію Москвы; Костомарова даже прямо обвиняли (напр. по поводу Дим. Донского и Сусанина) въ недоброжелательствѣ къ Москвѣ, въ стараніи унизить ея славы, подорвать ея чтимыя преданія и идеалы. Во-вторыхъ, польскіе критики нападали на Костомарова съ другой стороны — приписывая ему извращеніе дѣйствительныхъ историческихъ отношеній между Южной Русью и Польшей, преувеличеніе козацкихъ войнъ въ дѣло національнаго освобожденія,—вообще возбужденіе національной ненависти къ Полякамъ. Отрѣтомъ на тѣ и другія обвиненія можетъ быть только одно: строгая критическая провѣрка историческихъ по-

КУЛИШЪ.

373

ложеній Костомарова. Но она была сдѣлана только отчасти, и если нѣкоторыя частности въ историческихъ взглядахъ Костомарова могли быть отвергнуты, то въ главномъ онъ остается вѣренъ фактамъ и является лучшимъ выразителемъ южнорусскаго историческаго сознанія ¹).

Наконецъ, третьимъ дѣятелемъ этого замѣчательнаго кружка былъ П. А. Кулишъ (род. 1819). Происходя изъ старыхъ козацкихъ родовъ по отцу и по матери (въ Глуховскомъ уѣздѣ, Черниговской губерніи), Кулишъ съ дѣтства росъ среди чисто народнаго украинскаго быта и старыхъ поэтическихъ преданій, которые въ его воспріимчивой натурѣ стали основаніемъ его позднѣйшей дѣятельности. Онъ учился въ новгородѣ-сѣверской гимназіи, потомъ въ кіевскомъ университетѣ; ученье шло неправильно, по недостатку средствъ п другимъ обстоятельствамъ; Кулишъ не кончилъ курса въ университетѣ, но умѣлъ собственными неутомимыми трудами восполнить этотъ недостатокъ и рано обратилъ на себя вниманіе горячимъ интересомъ къ народности и ея знаніемъ. Бывши въ университетѣ, онъ познакомился съ профессоромъ русской словесности, извѣстнымъ Максимовичемъ, который послѣ своими связями помогъ Кулишу устроить свои матеріальные дѣла. Оставивъ университетъ, Кулишъ былъ учителемъ въ Луцкѣ, въ Кіевѣ, въ Ровнѣ. Въ альманахѣ Максимовича, „Кіевлянинѣ“ (1840—1841), явились первые труды Кулиша, разсказы изъ народныхъ преданій. Около того же времени Кулишъ познакомился съ извѣстнымъ польскимъ писателемъ Мих. Грабовскимъ, библиomanomъ Свидзинскимъ, содѣйствіе которыхъ много помогло его изученіямъ украинской старины. Въ 1843, Кулишъ напечаталъ свой исторический романъ „Михайло Чарнышенко“, поэму „Украина“, въ 1845—первыя главы своей „Черной Рады“ въ „Современникѣ“ Плетнева. Въ Кіевѣ Кулишъ познакомился съ кружкомъ молодыхъ украинскихъ патріотовъ, которые были одушевлены тѣмъ же стремленіемъ работать для своей родины—Костомаровымъ, Шевченкомъ, В. Бѣлозерскимъ. Между тѣмъ Плетневъ вызвалъ его въ Петербургъ, гдѣ готовилъ ему ученую карьеру: Кулишъ былъ уже въ Варшавѣ, по дорогѣ за границу, куда посылали его для изученія славянскихъ нарѣчій, когда и его задѣла, хотя легче, та же буря, которая разразилась въ то

¹) Краткія біографія Костомарова въ «Slovník Naučný» s. v.; въ «Поззіи Славянъ», стр. 172—173; въ «Галлереѣ» Мюнстера; въ изданіи Баумана: «Рус. соврем. дѣятель». Противъ Костомарова полемизировали, главнымъ образомъ, писатели славянофильскіе, также Забѣлинт, Карповъ («Г. Кост., какъ историкъ Малой Россиі», Г. Карпова, М. 1871; отвѣтъ Костомарова въ «Голосѣ» 1871, № 130; П. А., въ «Гражданинѣ» 1872, № 2 и др.); съ польской стороны, въ особенности Падалица (Зенонъ Фишъ) и др.

374

ЮЖНОРУССЫ.

время надъ Костомаровымъ. Кулишъ былъ политически заподозрѣнъ, пробылъ два мѣсяца въ крѣпости, потомъ три года прожилъ въ Тулѣ. Однимъ изъ поводовъ къ обвиненію послужила „Повѣсть объ украинскомъ народѣ“, помѣщенная Кулишомъ въ „Звѣздочкѣ“ г-жи Ишимовой. Въ 1850, Кулишу разрѣшено было ъхать въ Петербургъ, но было запрещено писать. Онъ поступилъ-было на службу, — много работалъ (безъ имени) въ журналахъ, написалъ нѣсколько повѣстей, „Записки о жизни Гоголя“ (первая редакція вышедшей послѣ біографіи); но служба не шла, онъ вышелъ въ отставку и уѣхалъ на Украйну, гдѣ занялся хозяйствомъ и литературой. Въ 1856, амнистія дала ему возможность открытой литературной дѣятельности. Въ томъ же и слѣдующемъ году Кулишъ издалъ два тома очень замѣчательныхъ „Записокъ о Южной Руси“; въ 1856, сдѣлалъ 2-е издание „Проповѣдей“ свящ. Гречулевича на малорусскомъ языкѣ, которые переработалъ и наполовину написалъ самъ; въ 1857, напечаталъ въ „Р. Бесѣдѣ“ свой давно начатый романъ „Черная Рада, Хроника 1663 года“, которую тогда же издалъ на малорусскомъ языкѣ. Въ 1860, онъ собралъ свои „Повѣсти“ (въ 4 томахъ), издалъ альманахъ „Хата“; изданіе журнала ему не было разрѣшено, и когда въ слѣдующемъ году началась „Основа“, Кулишъ, какъ замѣчено прежде, былъ дѣятельнѣйшимъ ея сотрудникомъ: критическія и историческія статьи на русскомъ языке; историческіе разсказы, стихотворенія на языке малорусскомъ, появлялись почти въ каждой книжкѣ. Въ 1862, вышелъ небольшой сборникъ его стихотвореній „Досвітки“. Еще въ 1857, явилось первое издание его „Граматки“, съ которой пошло въ ходъ и принятое имъ правописаніе, такъ называемая „кулишовка“. Въ шестидесятыхъ годахъ, стѣсненные матеріальные обстоятельства побудили его искать службы въ Польшѣ; но онъ не сошелся съ кн. Черкасскимъ (впослѣдствіи правителемъ Болгаріи), характеромъ упорнымъ и десpotическимъ, — и вышелъ вскорѣ въ отставку. Въ шестидесятыхъ годахъ, Кулишъ одно время участвовалъ въ галицкихъ изданіяхъ, но въ путаницѣ галицкихъ отношеній у него и здѣсь нашлись враги. Въ 1869, онъ издалъ „Пятикнижіе“, въ южнорусскомъ переложеніи, въ 1870, въ Вѣнѣ и Лейпцигѣ, Четвероевангеліе и Псалтырь ¹). Положеніе южнорусской литературы характеризуется тѣмъ, что Кулишъ предназначалъ эти труды не для русской Украйны, а только для Галиціи, гдѣ надо было спасать русскую народность въ тамошнемъ обществѣ: онъ хотѣлъ или былъ принужденъ устранять

¹) Эти издания вышли безъ имени перелагателя, но Кулишъ призналъ ихъ потомъ своими (Ист. Возсоед. Руси, т. II).

КУЛИШТЪ.

375

отъ этого дѣла ту же самую народность на Украйнѣ. Какъ гово-
рятъ однако, въ Галиціи—по другимъ соображеніямъ — этихъ книгъ
тоже боятся! Съ 1874 стала выходить его, съ разныхъ сторонъ, за-
мѣчательная „Исторія возсоединенія Руси“, задуманная въ обширныхъ
размѣрахъ (до сихъ поръ—два тома текста и томъ матеріаловъ).

Длинный рядъ разнообразныхъ трудовъ Кулиша указываетъ на по-
движной и энергическій талантъ, но въ немъ бывали всегда извѣстныя
неровности и увенія: Кулишъ никогда не былъ ни чистымъ этно-
графомъ, ни чистымъ историкомъ—въ исторію и этнографію онъ вно-
сить поэтическое или публицистическое возбужденіе; а въ дѣятельно-
сти художественной недостатокъ чистой поэзіи восполняется искусствен-
ной обдуманностью ¹). Подъ вліяніемъ чувства теоретическія воззрѣнія
колебались, и не разъ впадали въ противоположныя крайности. Такъ,
за восторженнымъ панегирикомъ Гоголю въ біографіи слѣдовалъ крайне
строгій судъ надъ повѣстями Гоголя изъ малорусскаго быта: этотъ
судъ (какъ бы ни были отдѣльныя осужденія справедливы) былъ не-
вѣренъ уже тѣмъ, что совсѣмъ забывалъ отношенія времени и мѣста.
Такъ, подъ вліяніемъ чувства произошелъ послѣдній изумительный по-
воротъ въ мнѣніяхъ Кулиша, выразившійся въ „Исторіи Возсоедине-
нія“ и статьяхъ о козачествѣ въ „Р. Архивѣ“ 1877 (№№ 3 и 6), гдѣ
прежніе идолы были свергнуты съ пьедесталовъ, и авторъ вообще
явился злѣйшимъ противникомъ стремленій, въ которыхъ прошла однако
вся его прежняя жизнь ²).

Такова судьба и дѣятельность трехъ главнѣйшихъ писателей, трудн
которыхъ составляли зерно и основаніе южнорусскаго литературнаго
движенія. Намъ остается упомянуть о томъ обстоятельствѣ, которое
навлекло бурю, прервавшую ихъ дѣятельность въ 1847 году, и кото-
рое представляетъ любопытный фактъ для исторіи цѣлаго обще-сла-
вянскаго сознанія.

Въ 1846, въ Кіевѣ собрался небольшой кружокъ южнорусскихъ
патріотовъ; въ средѣ этого кружка возникла мысль составить общество,

1) Это замѣчали однаково и русскіе критики и польскіе, какъ напр., Грабов-
скій, однако, очень дружески расположенный къ автору.

2) О біографіи Кулиша см. «Slovník Naučný» s. v., и особенно любопытную
статью «Жизнь Кулиша» въ галицкомъ журналѣ «Правда», 1868, №№ 2—4, 24—28, со
свѣдѣніями, очевидно идущими и отъ самого г. Кулиша. Въ «Русскомъ Архивѣ»
1877, № 6, тамъ же, гдѣ помѣщена статья Кулиша съ его новыми идеями объ южно-
русской исторіи, издатель «Архива» помѣстилъ (какъ будто для назиданія г. Кулиша
или на смѣхъ) записку Самарина по поводу «Повѣсти объ украинскомъ народѣ».
Опроверженіе новыхъ, мнѣній Кулиша, съ объясненіемъ ихъ изъ характера писателя,
сѣдѣлалъ Костомаровъ, въ Р. Старинѣ, 1878, мартъ, 385—402. Другіе украинофилы,
во: above the line
вообще гораздо болѣе требовательные, чѣмъ Костомаровъ, говорили очень умѣренно
о нослѣднихъ трудахъ Кулиша. Они видѣли въ нихъ непохвальную дорогу (нападеніе
на козачество, «хлопомаю») и т. д.), но, все-таки, видѣли въ той же Украйнѣ цѣль
этихъ увеній, по правдѣ, переходящихъ мѣру.

376

ЮЖНОРУССЫ.

съ цѣлью дѣйствовать (совершенно мирно) какъ для внутренняго раз-
витія украинскаго народа, такъ и для распространенія идеи славянской
взаимности. Общество основывалось на самыхъ гуманныхъ, просвѣти-
тельныхъ основаніяхъ. Рѣшено было приглашать образованнѣйшихъ
людей, которые, вліяя на молодое поколѣніе, готовили бы его къ бу-
дущей дѣятельности; рѣшено было дѣйствовать только силою мысли
и убѣжденія, чистыми средствами, избѣгая всякихъ мѣръ насильствен-
ныхъ; въ религіи—признавалась полная свобода мнѣній. Относительно
Украйны думали прежде всего о просвѣщеніи народа, объ изданіи для
него полезныхъ книгъ, объ основаніи сельскихъ школъ при содѣйствіи
образованныхъ помѣщиковъ; дѣломъ первой важности считалось уни-
чтоженіе крѣпостного права и сословныхъ привилегій, тѣлесныхъ нака-
заній и под. Чтобы ясно было однако, что Украйна вовсе не состав-
ляетъ здѣсь исключительнаго интереса, патронами общества избраны
были все-славянскіе апостолы, и общество названо „Кирилло-Меоо-
діевскимъ братствомъ“. Во главѣ общества стояли Гулакъ, Костома-
ровъ, Шевченко; косвенно принадлежали Кулишъ и Бѣлозерскій; потомъ
присоединились еще нѣ сколько малорусскихъ патріотовъ. Главныя
лица кружка мечтали объ очищенномъ идеальномъ христіанствѣ, ко-
торое всѣхъ любить, особливо бѣдняка, которое стоитъ за правду и на-
родность,—это были тѣ мечты, которыя нашли тогда энтузіастиче-
скихъ проповѣдниковъ въ Ламеннѣ, Гверрацци и пр. Слѣды этого хри-
стіанскаго направленія можно видѣть въ стихахъ Іереміи Галки и
Шевченка, также и въ трудахъ Кулиша. Славянскій вопросъ ставился
въ томъ же гуманно-свободолюбивомъ духѣ. То, чтò говорилось въ
кружкѣ теоретически, Шевченко выражалъ поэтическими образами
(его замѣчательныя пьесы: „До мертвих і живих“, „Шафарикові“ и
лруг.). „Изъ этого одного можно видѣть, — говоритъ знающій разсказ-
чикъ, упомянутый біографъ Кулиша,— какимъ духомъ отличался кіев-
скій украинскій кружокъ. Христіанство и исторія Славянъ были имъ
свѣтомъ и тепломъ для великаго подвига. Всѣ они хорошо знали и
высоко почитали св. писаніе. Они твердо стояли на той мысли, что
Славянамъ надо надѣяться не на дипломатію, что для этого дѣла
нужны новые люди и новая сила, а этой силой должна быть чистота
сердца, истинное просвѣщеніе, свобода народа и христіанское само-
пожертвованіе“ Ихъ идеаломъ политическимъ было не централизо-
ванное государство, а федерація подъ протекторствомъ русскаго импе-
ратора, но чтобы это стало возможно, надо стремиться прежде всего —
распространять убѣжденіе о необходимости уничтоженія крѣпостного
права, и расширеніи просвѣщенія ¹).

¹) Въ нашей литературѣ доньѣ не разсказана исторія этого любознанія об-
щества. Свѣдѣнія о немъ см. въ «Научномъ Словвикѣ» (ст. о Костомаровѣ, Шев-

КИРИЛЛО-МЕФОДІЕВСКОЕ БРАТСТВО.

377

Фактъ возникновенія Кирилло-Меөодіевскаго братства чрезвычайно любопытенъ; его значеніе простирается не только на южнорусскую, но и на цѣлую русскую литературу. Онъ подтверждаетъ высказанное выше положеніе, что развитіе южнорусской литературы возникло и шло параллельно съ славянскимъ „возрожденіемъ“, съ которымъ оно здѣсь вступало въ прямую связь и солидарность. Въ русской литературной жизни вообще „братство“ было заявленіемъ панславизма, очень непохожаго на тотъ, который начинался въ это же время въ московскомъ кружкѣ — панславизма, основаннаго не на господствѣ одного племени надъ другими, а на равноправности и внутренней свободѣ ¹). Въ этомъ характерѣ той и другой постановки вопроса отразились и разница исходныхъ теоретическихъ пунктовъ, и разница государственного положенія народностей: одной—подчиненной, другой—оффиціальной и господствующей. Теорія кіевская не вышла тогда изъ предѣловъ тѣснаго кружкā, и ея славянская доля никогда уже не была высказана въ ея цѣломъ смыслѣ; сами дѣятие „братства“ впослѣдствіи далеко не остались вѣрны старымъ идеямъ,— тѣмъ не менѣе, въ трудахъ людей этого круга и ихъ ближайшихъ преемниковъ сказывался иной, противъ московскаго, взглядъ на развитіе народныхъ литературъ и на между-славянскія отношенія, взглядъ, въ которомъ было много исторически вѣрнаго и человѣчески справедливаго. Полагаемъ, что этому взгляду, въ болѣе широкой постановкѣ, предстоитъ больше и больше приобрѣтать распространенія и вліянія на ходъ „славянской идеи“ въ Россіі.

Такимъ образомъ, когда послѣ десятилѣтняго перерыва, съ 1856 возобновились труды украинскихъ писателей, движеніе оказалось гораздо болѣе серьёзнымъ. Въ 1861, браномъ его явилась „Основа“, которая въ теченіи двухъ лѣтъ своего существованія доставила очень много матеріала, поэтическаго, историческаго, этнографическаго и публицистическаго. „Основа“ не удержалась дольше, отчасти потому, что начинались уже снова неблагополучныя внѣшнія обстоятельства, отчасти потому, что ея содержаніе было слишкомъ ограничено только предметами чисто украинскими. Она вызвала много новыхъ силъ; но

ченкѣ, Кулишѣ), въ упомянутой «Жизни Кулиша» и др.; воспоминаніи Костомарова въ пражскомъ 1. зданіи Шевченка, очень неполны; у Киркора, O literaturze pobrat. narod., стр. 64, о преслѣдованіяхъ Костомаровскаго кружка написанъ вздоръ. Въ приговорѣ надъ Костомаровымъ сказано было, какъ говорятъ, что онъ осуждается за «основаніе тайнаго общества, въ которомъ обсуждаемо было бы соединеніе Славянъ въ одно государство».

¹) Необходимо, впрочемъ, оговорить, что иногда и московскіе панслависты высказывались въ подобномъ смыслѣ; но обыкновенно преобладала теорія московской гегемоніи.

378

ЮЖНОРУССЫ.

главными дѣятелями послѣ Шевченка остались Костомаровъ и Кулишъ. Это было настоящее начало такъ называемаго новѣйшаго украинофильства. „Основа“ была крупнымъ и вліятельнымъ фактомъ, но имѣла и крупные недостатки: въ ея теоріяхъ дѣло украинофильства утверждалось больше на непосредственой, но неясной любви къ родному краю и племени, чѣмъ на опредѣленной мысли о свободѣ личной и общественной, свободѣ научнаго изслѣдованія. До „Основы“ малорусскіе писатели были чистыми дилеттантами, — и такими оставались еще и въ ней: съ „народнымъ“ направленіемъ мирились вещи, для народнаго дѣла неполезныя или чуждыя; южнорусскимъ дѣятелямъ слѣдующаго поколѣнія не нравились напр. нападенія на „модный матеріализмъ“, которыя можно было бы предоставить другимъ ¹), исключеніе исторіі изъ круга содержанія народной книги, примиреніе съ общественнымъ status quo, дѣятельность особаго рода (какъ А. Стороженка) — такъ какъ эти вещи не показывали особеннаго политическаго и общественнаго пониманія. Оттого потомъ одни замолкли, другіе потеряли прежнюю силу, третьи заблудились.

Исторія украинофильства за послѣднія пятнадцать лѣтъ такъ близка, что нѣсколько полная передача ея невозможна уже по однимъ чисто внѣшнимъ причинамъ, отъ насъ независящимъ; да и всегда трудно доводить исторію до настоящей минуты. Но необходимо указать главныя черты этого движенія, которое—какъ увидимъ, даже по мнѣнію людей изъ совѣтмъ иного, великорусско-славянофильскаго лагеря — заключаетъ въ себѣ цѣнные жизненные элементы и должно бы дополнять ими русское развитіе. Къ сожалѣнію, оно было обставлено самыми неблагопріятными условіями, теряло подъ ихъ гнетомъ возможность литературнаго дѣйствія, и наконецъ протестъ противъ этихъ условій поставилъ дѣло на совѣтмъ новую почву.

Съ той обще-славянской точки зрѣнія, какую мы указывали и съ какой смотримъ на южнорусское движеніе, оно представляетъ естественное проявленіе народнаго (хотя бы областного) самосознанія; стремленіе къ развитію мѣстныхъ особенностей имѣтъ, поэтому, за себя все нравственно-общественное право; оно не представляетъ также (какъ говорятъ его противники) никакого преступленія противъ господствующаго литературнаго языка, потому что подобныя движенія только вызываютъ на свѣтъ уже существующую внутреннюю потребность (которая доказывается всей предшествующей исторіей) и слѣд. только дополняютъ органическій процессъ національнаго развитія, и въ частности еще потому, что одна изъ существенныхъ задачъ украинофиль-

¹) «Основа», 1862, май, 2.

УКРАИНОФИЛЬСТВО.

379

ства, именно стремленіе работать для Галицкой Руси, доселѣ была совсѣмъ чужда русской литературѣ ¹).

Вслѣдствіе малой общественно-политической развитости русской жизни, всякое новое движеніе принимается большинствомъ съ подозрительностью и враждой, которыя не могутъ не вліять тяжело на ходъ понятій и на самыхъ дѣятелей, особенно наиболѣе искреннихъ. Украинофильство подверглось обвиненію въ политической неблагонадежности еще тогда, когда оно едва начало складываться и мало давало повода къ этому обвиненію. Здѣсь мы имѣемъ возможность только указать первые источники движения.

Въ украинофильствѣ выразилась не только непосредственная любовь къ своей народности, но наконецъ и сознаніе ея междуплеменныхъ и общественныхъ отношеній. Тò, что было съ конца прошлаго вѣка однимъ дилеттантствомъ и романтизмомъ, въ сороковыхъ годахъ, въ Кирилло-Меодоїевскомъ братствѣ, становилось глубокимъ, задушевнымъ, исторически-сознательнымъ стремленіемъ. Эта была первая попытка самосознанія: она кончилась — какъ выше указано, но спокойная и серьёзная оцѣнка ея могла бы показать, что въ ней затронуты были вопросы, существенно важные для самого русскаго общества и русской власти. Эти вопросы были: мысль о Славянствѣ (какъ теперь очевидно, неясная для нашего общества и понынѣ), мысль о просвѣщеніи народа (на отсутствіе котораго мы и понынѣ жалуемся), мысль о защитѣ малорусскихъ народныхъ элементовъ отъ господства поль-

¹) Полемическая литература о нашемъ украинофильствѣ значительно превышаетъ самую литературу украинофильства на малорусскомъ языкѣ—немногочисленную уже вслѣдствіе падавшихъ на нее стѣсненій. Споръ начался въ особенности съ «Основы», и велся съ начала 1860-хъ годовъ въ «Днѣ», «Рус. Вѣстникѣ» и «Моск. Вѣдомостяхъ», «Спб. Вѣдомостяхъ», «Голосѣ», «Сіонѣ» (брангъ русскихъ Евреевъ), «Кіевлянинѣ», «Кіевскомъ Телеграфѣ», «Вѣстникъ Юго-Западной Россіи», въ галицкой «Правдѣ», «Метѣ», «Словѣ» и т. д. Замѣтимъ лишь нѣкоторые статьи:

— Костомаровъ, «Двѣ русскія народности», въ «Основѣ», 1861, мартъ; «О южно-русскомъ языкѣ», тамъ же, 1862, май.

— В. Будянскій, Замѣтки о Галиціи (Спб. Вѣдом. 1867, № 213—214, по связи галицкихъ отношеній съ нашими малорусскими).

— Волнѣцъ, Сь галицкой границы (Спб. Вѣдом. 1867, девять статей, важныхъ въ томъ же смксл).

— «Славянское Обозрѣніе» (въ Сиб. Вѣд. 1868).

— М. Т—въ, «Восточная политика Германіи и обрусеніе», въ Вѣстникѣ Европы 1872, февраль—май; «Евреи и Поляки въ юго-западномъ краѣ», тамъ же, 1875, іюль.

— Б. В., «Письма Русина» (въ Спб. Вѣд. 1873, №№ 5, 44, 64, 174, 180, 188, 229, 280).

— Украінецъ, Литература российска, великорусска, украінска и галицька. Львовъ, 1873—1874 (изъ «Правды» этихъ годовъ, т. VI—VII);—того же автора: По вопросу о малор. литературѣ. Вѣна, 1876, и друг. сочиненія.

— Выдумки «Кіевлянина» и польскихъ газетъ о малорусскомъ патріотизмѣ (изъ «Кіевскаго Телеграфа). Кіевъ, 1874.

— Хв. Вѣлк..., Письма изъ Кіева (въ Спб. Вѣдом. 1874, №№ 63, 196).

— Гогоцкій, Соврем. украинофильство (въ Р. Вѣстникѣ, 1875, т. 115, 117).

380

ЮЖНОРУССКИЙ

скаго элемента (противъ котораго позднѣе сама власть приняла мѣры военно-политическія, и общественно-политическія, въ формѣ „обрусѣ-нія“). Такова была общественно-политическая подкладка литературнаго движенія, возникавшаго въ сороковыхъ годахъ. Послѣ промежутка десятилѣтняго молчанія, тѣ же идеи возобновились и нашли, болѣе или менѣе, выраженіе въ „Основѣ“ и другихъ трудахъ ея главныхъ дѣя- телей. То-есть, общественная мысль (южнаго края), оттолкнутая разъ, снова возвращалась на прежній путь, потому что справедливо чувство- вала и понимала въ немъ насущный интересъ своего общества. При освобожденіи крестьянъ всѣмъ разумнымъ людямъ была ясна мысль о необходимости работать для народа, его шросвѣщенія, для поднятія его положенія. Событія первыхъ шестидесятыхъ годовъ показали, что эта давняя мысль о между-племенныхъ отношеніяхъ имѣла настоящую практическую важность, — малорусская опшозиція польскому элементу оказала и политическую пользу для самого правительства. Новое по- колѣніе, какъ обыкновенно бываетъ, принимало идеи стараго украино- фильства съ жаромъ, еще не охлажденнымъ опытами, вело ихъ изъ отвлеченной области въ практическую жизнь, отдавало имъ искренній энтузіазмъ, —а съ другой стороны, неосторожное выраженіе, одиночный поступокъ возводились въ обвиненіе цѣлаго направленія, цѣлаго круга людей; дѣйствительныя отношенія толковались превратно, союзники принимались за враговъ и враги за союзниковъ; неразвитое большин- ство вторило обвиненію, повторяя ходячія клички и ничего не пони- мая. Создается тягостная атмосфера, матеріальная и нравственная; въ ней и жило современное украинофильство. Положеніе было тѣмъ при- скорбнѣе и страннѣе, что мотивы движенія въ самой русской лите- ратурѣ были объясняемы весьма достаточно.

Національное положеніе украинофильства такъ объясняетъ одинъ безпристрастный критикъ.

«До перваго раздѣла Польши юго-западный край былъ постоянной ареной кровавой борьбы за національность. Цѣлымъ рядомъ мелкихъ возстаній, разразившихся незадолго до раздѣла Коліившпною, малорус- ская національность защищалась противъ онополяченія, шляхетской пі жи- довской эксплуатаціи. Съ указаннаго времени (какъ совершенно вѣро замѣчаетъ г. Т—овъ въ статьяхъ «Вѣстн. Европы», 1872) положеніе дѣль рѣзко измѣняется и въ краѣ замѣтно успивается польско-шляхетскій элементъ. Цѣлые города и мѣстечки отдаются въ собственность поль- скимъ магнатамъ; уніатскимъ священникамъ, стоявшимъ за національ- ность и желавшимъ противодѣствовать переходу уніатовъ въ католи- цизмъ посредствомъ проповѣдей на русскомъ (даже великорусскомъ) языкѣ, запрещается дѣйствовать въ этомъ смыслѣ. Всѣ эти мѣры, очевидно, могли имѣть только и дѣйствительно имѣли одинъ логическій исходъ — самое широкое онополяченіе народа съ одной стороны, а съ другой то, что Поляки, которымъ принадлежала вся земля въ краѣ, получили пол-

УКРАИНОФИЛЬСТВО.

381

ную возможность провозгласить, какъ политический принципъ, что юго-
западный край есть край польскій.

«Вотъ въ какомъ положеніи находился национальный вопросъ въ
юго-западномъ краѣ, когда въ началѣ 60-хъ годовъ, въ средѣ кіевской
интеллигенціи проявилась идея національнаго самосознанія. Первымъ дѣ-
ломъ ея было заявленіе, что край и университетъ—не польскіе; вторымъ,
возможно широкое распространеніе национальнаго сознанія и борьба со
всякими внѣшними вліяніями посредствомъ поднятія уровня народнаго
образованія».

Кіевская интеллигенція поняла, что послѣднее есть лучшее сред-
ство противъ притязаній Поляковъ, которые позаботились завести свои
школы съ преподаваніемъ на польскомъ языкѣ. Въ Кіевѣ явились
воскресные школы, содержимыя на частныя средства; нужны были
квнгии — явились книжки, изъ которыхъ иныя (какъ «Де що про
світѣ божий») выдержали до трехъ изданій въ русскомъ переводѣ,
копеечныя издаванія Квитки, Шевченка; при «Основѣ» сталі собирать
деньги для изданія малорусскихъ книгѣ. Эти книжки началъ издавать
Костомаровъ...

Въ какомъ положеніи былъ народъ? Народъ, которому историческая
судьба не дала даже выработать себѣ имени, который называетъ Вели-
корусса «Русскимъ» и однако цѣлой пропастью отдѣленъ отъ Поляка,
этотъ народъ не нуждался въ национальномъ возрожденіи: онъ обнару-
жилъ это на фактѣ—въ противодѣйствіи польскому возстанію въ юго-за-
падномъ краѣ, противодѣйствіи по собственной инициативѣ. Но этому
народу нужно было обезпеченіе его народности, и какъ одно изъ первыхъ
средствъ къ этому—образованіе.

Началась въ интеллигенціі и другая работа, тѣсно связанная съ
первой — изученія историческія и этнографическія: повсемѣстное соби-
раніе этнографическихъ матеріаловъ, записываніе пѣсенъ, сказокъ и
проч.; собраніе свѣдѣній объ экономическомъ, юридическомъ, этно-
графическомъ бытѣ народа; изслѣдованія по архивамъ, по плану,
составленному Иванишевымъ, тогдашнимъ ректоромъ кіевскаго универ-
ситета.

Польская интеллигенція не осталась равнодушной, когда подрыва-
лись ея идей. Она пыталась дѣйствовать на самолюбіе украинскихъ
патріотовъ, клеймя ихъ именемъ «хлопомановъ»; но патріоты этимъ не
оскорбились. Началась литературная полемика: Gazeta Narodowa, Bi-
blioteka Warszawska осмѣивали малорусскую поэзію; Czas, Revue Con-
temporaîne, Dziennik Literacki печатали нелѣпости Духинскаго, доказы-
вали, что Малоруссі—отрасль польскаго племени, и что земля ихъ —
польская. На это отчасти отвѣчала уже «Основа». Украинофилы счи-
таютъ намѣреннымъ дѣломъ своихъ враговъ, что вслѣдъ затѣмъ явились
доносы на «сепаратизмъ»—слово, которое стало моднымъ вслѣдствіе
американской войны и усердно выкликалось извѣстною партіей, опол-
чавшейся на украинофильство. Въ первый разъ оно было сказано
«Сіономъ», еврейскимъ изданіемъ, злымъ на украинофиловъ, говорившихъ
о еврейской эксплуатаціи малорусскаго народа. «Московскія Вѣдомо-
сти» и «Р. Вѣстникъ» подхватили это обвиненіе, но усовершенствовали
его еще другимъ — что украинофилы и повстанцы—Поляки чуть-ли не
одно и то же. (Въ лк., Спб. Вѣд. 1874, № 63).

382

ЮЖНОРУССЫ.

Таково было основное содержание украинофильства—желаніе дать своему племени какую-нибудь долю образовательныхъ средствъ, защитить его отъ польскаго вліянія, противъ котораго вскорѣ стало бороться само правительство, и наконецъ, помочь своими силами родственной Галиціи.

Амністія Кирилло-Меодоїевскаго кружка совпадала вообще съ оживленіемъ русской общественности въ половинѣ 1850-хъ годовъ. Съ этого времени оживляются и малорусскіе литературные интересы- чтó и было первымъ началомъ украинофильства. Послѣ сороковыхъ годовъ пробудилась снова потребность литературнаго выраженія на родномъ языке. Съ 1857 года выступила писательница, подъ псевдонимомъ Марка-Вовчка (М. А. Марковичъ) извѣстная и въ русской, и въ южнорусской литературѣ. Ея малорусскіе разсказы изъ народной жизни были высоко опѣнены малорусскими критиками и публикой по своимъ художественнымъ достоинствамъ, по обилію чувства, по вѣрности изображеній. Въ этой области Марко-Вовчокъ, кажется, еще не превзойденъ ни однимъ изъ южнорусскихъ писателей, нынѣ дѣйствующихъ: „Повістки (Народні оповідання)“, Спб. 2-е изд., 1861; „Оповідання“, Спб. 1865; „Сочиненія“, т. І, разсказы изъ украинскаго народнаго быта, Спб. 1867; „Укр. народные разсказы“, перев. И. Тургенева, Спб. 1860. Изданіе „Основы“ вызвало къ дѣятельности многохъ, болѣе или менѣе даровитыхъ писателей, которые занялись изображеніемъ народнаго южнорусскаго быта, отчасти продолжая прежнюю нить малорусской литературы (съ Основьяненка), отчасти въ связи съ русской реалистической школой. Изъ числа ихъ наибольшей извѣстностью пользуется Алексей П. Стороженко (1814—1874, служившій въ 1860 хъ годахъ при М. Н. Муравьевъ въ западномъ краѣ), по умѣнью рисовать народный бытъ и владѣть народнымъ языкомъ (Украінські оповідання. Спб. 1863, 2 т.) Далѣе: Л. И. Глѣбовъ (Глібовъ: „Байки“, Кіевъ 1863, 2-е изд. Кіевъ и Черниговъ 1872); А. Нечуй-вітеръ; Ст. Руданскій; М. Т. Номисъ (Украінськи приказки, Спб. 1864); А. Конисскій; О. Г. Кухаренко; Дм. Олельковичъ; Ст. Носъ и др. Еще до изданія „Основы“ сталъ писать малорусски Д. Л. Мордовцевъ, издавшій „Малорусскій литературный сборникъ“ (Саратовъ, 1859), въ которомъ соединены труды его и Костомарова. Н. Гатцукъ издалъ „Ужинок рідного поля“ (М. 1875). Изъ новаго поколѣнія писателей долженъ быть замѣченъ Ив. Левицкій (Повісті, Кіевъ 1874; На Кожемьякахъ, комедія, 1875; Марся Богуславка, опера, 1875; рядъ популярныхъ книжетъ: Унія и Петро Могила, Перші кіевські князі, Татари и Литва, 1875—76): онъ сдѣлалъ попытку рисовать не одинъ народный бытъ, но и

НОВАЯ ЛИТЕРАТУРА.

383

нравы того образованнаго класса, котораго до сихъ поръ не касались украинскіе повѣствователи; въ своей главной повѣсти „Хмари“ онъ изображалъ именно проявленія украинскаго народнаго чувства въ новыхъ образованныхъ поколѣніяхъ и встрѣчу его съ враждебными элементами общественности; „Запорожці“ — разсказъ съ романтическими мечтаніями о южнорусской старинѣ. — Въ послѣдніе годы были собраны прежнія украинскія сочиненія Костомарова (Іеремія Галка, „Сбірник творів“, Одесса, 1875). М. Старицкій издалъ книгу переводовъ изъ сербской народной поэзіи (Сербські народні думи і пісні. Кіевъ 1876), и проч.

Какъ ни мало благопріятны были обстоятельства, малорусское дви-
женіе не ограничилось, какъ бывало, одними чисто литературными, бел-
летристическими попытками. Оно направлялось также на работу для
народной школы, на изданіе образовательныхъ книгъ, на изслѣдова-
нія историческія и этнографическія, наконецъ на установленіе лите-
ратурно-общественныхъ связей съ Южноруссами въ Галиціи, Буко-
винѣ и Венгріи. Приводимъ нѣ сколько частностей.

Забота о народной школѣ явилась у патріотовъ украинскихъ еще съ конца 50-хъ годовъ. Въ польской средѣ шли уже приготовленія къ возстанію; Поляки заводили по деревнямъ школы, гдѣ ксендзы учили украинскихъ поселянъ по польскимъ книгамъ, въ Кіевѣ польскіе студенты учили своихъ хлопцевъ. Въ противодѣйствіе этому, кіевскіе студенты-Украинцы открыли „воскресныя школы“, 1859; народную школу открыли также при гимназіи въ Бѣлой-церкви, — въ школахъ давали для чтенія малорусскія книжки, непонятное въ русскихъ книгахъ толковали по-малорусски ¹). Но необходимы были первоначальные книги для ученія и чтенія. Ихъ думалъ издавать Шевченко, потомъ къ этой мысли возвратился Костомаровъ и въ „Основѣ“ (1862, май) призывалъ малорусскихъ писателей не довольствоваться дилетантствомъ —писаньемъ стишковъ на мужицкій ладъ, а идти на практическую помощь народу: „соловья баснями не кормятъ“, для образованія народа нужны книжки на его языкѣ. При „Основѣ“ объявленъ былъ сборъ денегъ на изданіе этихъ книгъ, и нѣ сколько книжекъ явилось; лучшей изъ нихъ были „Оповидання з святого писання“, свящ. Стеф. Опатовича.

При первомъ началѣ украинофиліяства, русская публицистика не была противъ этого движенія, которое было естественно, встрѣчала его даже радушно. Органомъ его была много разъ упомянутая „Основа“

¹) Замѣтимъ кстати, что первымъ начинателемъ воскресныхъ школъ въ Кіевѣ, а потомъ въ Петербургѣ былъ известный русскій ученый, нимало не принадлежащій къ украинофильству.

384

ЮЖНОРУССКІ

(1861—1862). Журналъ подготовлялся въ такое время, когда въ русскомъ обществѣ еще живо было одушевленіе первыхъ годовъ нынѣшняго царствования, когда литература была наполнена стремленіями къ прогрессу, первыми опредѣленными мыслями о народномъ благѣ, духомъ національнаго примиренія; по крайней мѣрѣ въ литературѣ проявленія украинской самодѣятельности еще не возбуждали недовумѣній и подозрительности. Но это было очень недолго.

Съ того же 1862 въ русской жизни обозначился ясно поворотъ, неблагопріятный для общественной инициативы; онъ вскорѣ отразился и на положеніи украинофильства. Пока еще продолжалось начавшееся движение; по офиціальнымъ видамъ считалось нужнымъ противодѣйствовать польской пропагандѣ, воскресныя школы были цѣлы, въ Кіевѣ основана была (въ 1862—63) „временная педагогическая школа“, для образованія учителей въ малорусскія школы; педагоги русскіе и мѣстные учителя высказывались за употребленіе въ низшей школѣ на ряду съ русскимъ и малорусскаго языка... Но дѣло скоро измѣнилось. Кіевскія воскресныя школы были закрыты; въ 1863 запрещено преподаваніе и изданіе школьно-пошулярныхъ книгъ на малорусскомъ языкѣ; въ газетной литературѣ извѣстнаго сорта, которая въ это время взялась представлять русскіе „національные“ консервативные интересы, началось заподозриванье „украинофильства“, сопоставленіе его съ „нигилизмомъ“, въ немъ открыта была „польская интрига“, наконецъ— „сепаратизмъ“. Причины этого поворота были разныя. „Консервативная“ литература (которая сама вчера была либеральной) съ успѣхомъ эксплуатировала это положеніе вещей въ смыслѣ videant consules. У насъ это въ особенности развязываетъ руки худшимъ инстинктамъ толпы и связываетъ руки у людей и направленій заподозрѣнныхъ; такъ ничего не стоило приравнять украинофильство съ такъ называемымъ „нигилизмомъ“, на который однако оно вовсе не было похоже, съ другой стороны съ „польской интригой“ — въ вошіющее противорѣчіе съ фактами. Любопытно, что сами украинофилы утверждали напротивъ (и приводили доказательства), что обвиненія противъ украинофильства шли прежде всего именно изъ польскаго лагеря и были настоящей „польской интригой“: что польскіе паны юго-западнаго края (еще передъ возстаніемъ) доносили на украинскія школы и книжки, какъ вредно волнующія народъ (напр. что „Граматка“ Кулиша будить въ народѣ старый „казацкій и гайдамацкій духъ“). Извѣстно теперь, что польскіе революціонеры-паны были обыкновенно плохіе либералы: видя польскую національность въ шляхетскомъ преданіи и католицизмѣ, они не могли выносить украинофильскихъ сочувствій къ народу, которыя должны были отзываться невыгодно на польскихъ притязаніяхъ

НОВАЯ ЛИТЕРАТУРА.

385

на юго-западный край ¹). Не понявиши этого, русскіе „охранители“ присоединили свой голосъ къ тѣмъ же обвиненіямъ, и сами стали игрушкой именно той „польской интриги“, противъ которой столь усердно ратовали. Далѣе, противъ воскресныхъ школъ возстали наши клерикалы, видѣвшіе (какъ и польскіе паны) вольнодумство въ воскресныхъ школахъ и украинофильствѣ: шелъ вопросъ о передачѣ народной школы въ руки духовенства, и ревнители этой передачи думали оказать услугу духовенству, нападая на тогдашнюю украинскую школу. Наконецъ еврейскій „Сіонъ“, раздраженный обличеніями еврейской эксплуатаціи малорусскаго народа, пустилъ въ ходъ обвиненіе украинофиловъ въ „сепаратизмѣ“, т.-е. ни болѣе ни менѣе какъ въ намѣреніи отдѣлить Малороссію (неизвѣстно, куда) отъ Россіи.

Нападенія на украинофильство обыкновенно соединялись съ реакціонными тенденціями и въ самыхъ русскихъ дѣлахъ. Отождествленіе украинофильства съ „польской интригой“ совсѣмъ спутало понятія о малорусской литературѣ даже у многихъ, кто прежде относился къ ней доброжелательно.

Славянофилы, въ 1850-хъ годахъ, привѣтствовали малорусскіяовѣди Гречулевича. потомъ малорусское переложеніе евангелія, брали было сторону украинофильства, но наконецъ тоже заговорили о „польской интригѣ“. „Моск. Вѣдомости“ сначала принимали подписку на изданіе малорусскихъ книгъ; въ „Соврем. Лѣтописи“ принятъ былъ протестъ кіевскихъ „хлопомановъ“ (какъ тогда презрительно называли украинофиловъ ихъ противники) противъ клеветъ, возводимыхъ на нихъ мѣстными панами-реакціонерами. Но Катковъ уже спорилъ съ „Основой“, утверждалъ, что украинофилы „передразниваютъ“ народную рѣчь; въ заключеніе сталъ говорить о „польской интригѣ“. Мѣстный „Вѣстникъ юго-западной Россіи“, Говорскаго, явившійся въ это время, сначала самъ былъ въ связяхъ съ украинофилами (напр., статья: „Что такое хлопоманы“, 1862, кн. 5,—въ ихъ защиту) и утверждалъ, что украинская молодежь, при всѣхъ увеніяхъ, больше опасна польскому панству, чѣмъ Россіи,—этотъ же журналъ сталъ вскорѣ объявлять украинофиловъ союзниками польскаго возстанія, отчасти поддѣлываясь подъ

¹) Украинофилы справедливо замѣчали, что по своему шляхетскому ретроградству польскіе революціонеры-паны были, по нашимъ отношеніямъ, всего ближе не съ кавимъ-нибудь либерализмомъ и украинофильствомъ, а съ «Московскими Вѣдомостями»: послѣднія замѣтали это неблагополучное сосѣдство, когда появилась «Вѣсть», котора, предпринявъ проповѣдь «охранительныхъ началъ», была открытымъ югра-номъ русскаго и польскаго крѣпостничества.

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

25

386

ЮЖНОРУССЫ.

духъ времени, отчасти желая повредить „хлопоманамъ“ въ вопросѣ
о передачѣ народной школы въ руки духовенства; утверждалъ очень
пріятную. Полякамъ мысль, что малорусскій языкъ есть испорченный
польскій и т. п.

Въ пестидесятыхъ и семидесятыхъ годахъ продолжалась полемика
по разнымъ сторонамъ предмета, въ 1874 году возобновилась, между
прочимъ, по поводу кіевскаго археологического съѣзда и перешла на-
конецъ въ галицкія, вѣнскія и т. д. изданія. Въ Россіи этотъ периодъ
украинофильства завершился въ 1876 закрытіемъ въ Кіевѣ юго-за-
паднаго отдѣла русскаго Географическаго Общества.

Этотъ эпизодъ вражды къ украинскому движенію даетъ мало утѣ-
шительное свидѣтельство о положеніи русской общественности. По
старой привычкѣ къ вѣншней одноформенности, по старой боязни
къ какой-либо общественной инициативѣ, по невниманію къ процес-
самъ развитія народностей, украинское двишеніе—естественность ко-
тораго доказывалась уже его исторической продолжительностью — при
первыхъ нѣсколько яркихъ заявленіяхъ встрѣчено было (въ значитель-
ной долѣ общества) съ непріязнью, которая можетъ принести вредъ
обѣимъ сторонамъ. Забывалось, что сила цѣлаго достигается разви-
тіемъ частей, сила государства—развитіемъ силъ мѣстныхъ; что „двѣ
русскія народности“ составляютъ фактъ исторіи, котораго нельзя вы-
черкнуть ни журнальной бранью, ни мѣропріятіемъ, и что обѣ онѣ
однако соединены тѣснымъ родствомъ, глубокой исторической связью
и дорожать одними преданьями; забывалось, что дѣйствительное на-
родное сознаніе достигается только просвѣщеніемъ, и матеріальное
процѣтаніе только искреннимъ вниманіемъ къ народнымъ нуждамъ;
что благородная мысль о народѣ возникла у патріотовъ украинскихъ,
какъ и у русскихъ, еще во времена крѣпостного гнета, не какъ
политическая бредня, а какъ глубокое чувство къ народу и къ ро-
динѣ, у многихъ какъ настоящее христіанское чувство, теплое и
безкорыстное; забывалось, наконецъ, что забота о пародности въ
западномъ краѣ имѣла широкій политическій смыслъ, какъ подня-
тіе русскаго національнаго элемента, туземнаго и гораздо болѣе много-
численнаго, противъ политическихъ притязаній польскихъ, и, нако-
нецъ, какъ воздѣйствіе на ту же русскую народность, отдѣленную

НОВАЯ ЛИТЕРАТУРА.

387

отъ русскаго политическаго центра, въ Галиціи, Буковинѣ и Венгріи.
Къ сожалѣнію, непріязнь и порождаетъ непріязнь.

Въ русской литературѣ высказывались впрочемъ и совѣтѣ иные
взгляды па эти отношенія. У многихъ не только не было вражды
къ украинскому движенію, но было полное сочувствіе къ его обществен-
нымъ и литературнымъ успѣхамъ. Они чувствовали единство того и
другого народа, и одинаково желали добра двумъ оттѣнкамъ цѣлаго.
Кромѣ множества историческихъ и образовательныхъ свидей между
ними, въ развитіи нашей новѣйшей литературы есть еще звено, въ
лицѣ великаго писателя, которымъ начинается ея настоящій периодъ,
и котораго обѣ народности съ равнымъ правомъ могутъ считать сво-
имъ. Мы говоримъ о Гоголѣ. Исторія двухъ народностей въ теченіе
многихъ вѣковъ была одна, и русскій изслѣдователь долженъ признать
старыя и новыя историческія заслуги племени, уважать его этногра-
фическія особенности. Малорусская народная поэзія послѣ самихъ Ма-
лоруссовъ едва ли кому такъ понятна, какъ русскому читателю. Ры-
лѣевъ поэтизировалъ эпизоды малорусской исторіи; Пушкинъ восхи-
щался малорусскими пѣснями, и слѣдъ впечатлѣнія остался въ „Пол-
тавѣ“; Тургеневъ переводилъ разсказы Марка-Вовчка; Шевченко, воз-
вратившійся изъ сенълы, — мы помнимъ это, — былъ встрѣченъ въ рус-
скомъ литературномъ кругѣ съ самымъ живымъ сочувствіемъ; Косто-
маровъ, котораго такъ упрекали за нелюбовь къ старой Москвѣ и за
пристрастіе къ Малороссіи, пользовался у читателей и слушателей по-
пулярностью, какая у насъ рѣдко достается ученому.

Отмѣтимъ, наконецъ, что въ средѣ славянофиловъ высказывались
сочувствія къ малорусскому народу и его развитію, очень любопытныя
со стороны такихъ исключительныхъ партизановъ великорусской на-
родности. Таковы бывали отзывы Хомякова о малорусской литературѣ
для народа, о южнорусскихъ историческихъ изученіяхъ ¹), и въ осо-
бенности отзывы Гильфердинга. Говоря, при одномъ случаѣ, о развитіи
въ русскомъ обществѣ славянской идеи, онъ особенныя надежды воз-
лагалъ при этомъ именно на Малоруссовъ.

„Въ средѣ русскаго народа особенное призваніе должны имѣть въ
этомъ Малоруссі... Кінѣ ближе къ другимъ Славянамъ, чѣмъ Москва,
пі точно также племя малороссійское ближе къ нимъ во всѣхъ отноше-
ніяхъ, чѣмъ великорусское: оно ближе къ нимъ своимъ языкомъ, кото-
рый, пе имѣя такого рѣзко оцредѣленнаго типа, какъ нашъ велико-
русскій языкъ, стоптъ какъ-бы на серединѣ между имъ и нарѣчіями
западныхъ Славянъ, и въ западныхъ краяхъ малорусскаго племени сли-
вается съ рѣчью Венгерскихъ Словаковъ; оно ближе къ другимъ Славя-
памъ и въ отношепіи историческомъ и общественномъ... Наконецъ и то,

1) Ср. Вѣств. Евр. 1874, мартъ, 451.

25*

388

ЮЖНОРУССЫ.

в чемъ малорусское племя отдалпилось отъ коревныхъ началъ славянскихъ, уступивъ западнымъ общественнымъ началамъ (большее развитие въ народѣ начала личности, отсутствіе поземельной общины, большая особность городской жизни и т. и.) служитъ какъ-бы переходомъ отъ своеобразнаго славянскаго быта племени великорусскаго къ западноевропейскому быту. Славянъ западныхъ. А ко всему этому прибавимъ, что вѣковая борьба съ Поляками,—для насъ имѣющая премущественно значевіе государствнаго вопроса и представлялся намъ болѣе вплива менѣе, какъ нѣчто безличное и отвлеченное, а у Малоруссовъ затрогвающая всѣ струвы народной жизни, какъ домашняя, личная тяжба, что эта повседневная борьба Малоруссовъ неремѣнно должна вызывать въ нихъ, какъ примирительницу, идею славянскую. Такимъ образомъ, по моему мнѣнію, Малоруссы могутъ первые выработать въ своей средѣ и внести въ общественное сознаніе Русской земли идею славянства; они стоять какъ бы связующимъ звеномъ вашимъ съ остальнымъ славянскимъ міромѣ... Эту мысль я выдаю не болѣе какъ за предположеніе, за гаданіе; однако, можетъ быть, не даромъ Шевченко, поэзія которого имѣла единственно мотивы народные, нашелъ въ ней, кроме струны народной малороссійской и струны религіозной, еще третью струну — славянскую (позмы „Гусь“ и великолѣпное посланіе къ Шафарику, — и то підругое написаны еще въ сороковыхъ годахъ).

Но полное осуществленіе славянской идеи,—прибавлялъ этотъ писатель,— достигается лишь тогда, когда она усвоится и землею великорусской и станетъ общественнымъ двигателемъ всей Россіи: тогда только совершится и наше собственное народное самосознаніе ¹).

## II. НАРОДНАЯ ПОЭЗІЯ.

Параллельность малорусскаго двишенія съ обще-славянскимъ, между прочимъ, обнаруживается въ ревностномъ изученіи „народности“, къ которому вскорѣ обратилась возрождавшаяся литература. Оригинальность и богатство малорусской народной поэзіи, разъ почувствованыя, вызвали восторженныхъ любителей и собирателей. Народность, менѣе своеобразная по нравамъ, быту, поэтическому содержанію, имѣла бы меньше поводовъ настаивать на своей индивидуальности. Напротивъ, народность малорусская, при всемъ обиліи великорусскихъ вліяній,проникавшихъ въ нее различными путями соцідства, администраціі, образованія, при всемъ обруśніи высшихъ классовъ сохранила столько своеобразнаго, что особность ея была очевидна: настоящій Малоруссъ (хохоль) издавна держался особнякомъ отъ Великорусса (москаля, канапа); населенія, находясь рядомъ, не смѣшивались; и когда народная стихія была разъ вызвана въ литературно-общественномъ двишеніи,

¹) Гильфердингъ, Собраніе сочиненій І, 338–340.

НАРОДНАЯ ПОЭЗИЯ.

389

она еще болѣе возбуждала къ заявленію и развитію народныхъ осо-
бенностей.

Малорусскія „думы“ и пѣсни представляютъ одно изъ замѣчатель-
нѣйшихъ явленій славянской народной поэзіи. Малоруссы, вмѣстѣ съ
Великоруссами, Болгарами и Сербами, принадлежатъ къ той славянской
группѣ, которая имѣть дѣйствительный народный эпосъ, и слѣд.
одно изъ свидѣтельствъ стародавности и подлинности своего народ-
наго существа: эта группа исключительно сохранила почти донынѣ даръ
эническаго творчества и вмѣстѣ съ тѣмъ въ лирикѣ, обрядовыхъ
пѣсняхъ и самыхъ обычаяхъ сберегла гораздо больше далекой бытовой
старины, чѣмъ осталось ея въ народной поэзіи западныхъ племенъ подъ
чужими бытовыми и книжными вліяніями. Но, какъ было большею
частію у Славянъ, національная поэзія жила исключительно въ народ-
ной средѣ и, кромѣ самой послѣдней эпохи, возвращеніе къ народ-
ности почти никогда не входило въ литературное развитіе. Поэтому,
историческая судьба малорусской поэзіи остается очень темна: нѣтъ
памятниковъ, которые сберегли бы древнія редакціи ея произведеній,
слѣд. выводы объ ея древности могутъ дѣлаться только теоретически
и ко историческимъ аналогіямъ.

Въ этой древности, изслѣдователей ставилъ въ особенное недоумѣ-
ніе вопросъ (недавно снова поставленный на кіевскомъ археологиче-
скомъ стѣздѣ 1874): почему малорусскій эпосъ (какъ онъ извѣстенъ
теперь) не знаетъ тѣхъ преданій стараго кіевскаго эпоса, которые по-
видимому необходимо должны были въ немъ сохраниться и которые
напротивъ сбереглись такъ хорошо въ поэзіи сѣверной Руси. Нѣкото-
рые объясняли это именно новостью самого малорусскаго племени:
оно не знало древне-кіевскихъ преданій, потому что заняло эти мѣста
въ болѣе поздній періодѣ. Но этотъ фактъ могъ имѣть, и безъ сомнѣ-
нія имѣлъ, другія очень естественныя причины. Во-первыхъ, отсутствіе
древнихъ преданій въ современномъ народѣ не есть исключительное,
потому что теперь еще нѣкоторыя воспоминанія о древнихъ временахъ
сохраняются въ видѣ отрывочныхъ, неясныхъ сказаній. „Слово о полку
Игоревѣ“, оставшееся слѣдомъ несомнѣнно южнорусской поэтической
дѣятельности XII вѣка, представляетъ въ своихъ чертахъ не столько
родства съ сѣверными редакціями кіевскаго эпоса, сколько съ послѣ-
дующей малорусской думой. А главное въ томъ, что преданія древне-
кіевскія были заслонены тѣмъ новымъ содержаніемъ, какое явилось
въ позднѣйшей исторической жизни южнорусскаго народа и доставило
богатую пищу для воспроизведеній народной поэзіи: XVI—XVII вѣка
были для южнорусскаго народа новымъ героическимъ періодомъ; его
могущественныя впечатлѣнія были слишкомъ свѣжи, чтобы ихъ можно
было связать со стариной въ какую-нибудь эническую преемственность,

390

ЮЖНОРУССЫ.

и были такъ близки народному чувству, что старыя преданія забылись
и на ихъ мѣсто возникла новая поэтическая „дума“ ¹).

Съ этой поры сохранилось нѣсколько литературных свидѣтельствъ о южнорусской поэзіи, въ частности о думахъ. Въ первый разъ, сколько извѣстно, о думахъ упоминается въ алналахъ Сарницкаго подъ 1506 годомъ ²), т.-е. почти въ одно время съ первыми извѣстіями о самомъ козачествѣ, хотя разумѣется и козачество и думы явились раньше, чѣмъ ихъ названія попали въ акты и лѣтописи. Въ старой чешской грамматикѣ знаменитаго Яна Благослава, оконченной въ 1571 и изданной нынѣ по рукописи XVI вѣка, приведенъ въ подлинникѣ любопытный памятник южнорусской поэзіи тѣхъ временъ, подъ имениемъ „словенской пѣсни изъ Венециі, гдѣ много Словаковъ или Хорватовъ“. Пѣсня идетъ вѣролтно изъ-за Днѣстра, и имѣетъ свои параллели въ извѣстныхъ теперь ³). Упомянутый прежде Юаннъ Вишенскій, въ одномъ изъ своихъ посланій съ Аөопа къ православнымъ землякамъ Малой Россіи, убѣждая ихъ хранить отеческую вѣру и бодро держаться въ борьбѣ съ противниками, преподаетъ имъ наставленіе о благочестивомъ житіи, и здѣсь—въ томъ же духѣ, какъ было въ русскихъ церковныхъ предписаніяхъ тѣхъ временъ — строго осуждаетъ народные обычані и пѣсни. Перечисленіе ихъ даетъ любопытныя этнографическія черты.

Юанпъ Вишенскій совѣтуетъ во-первыхъ «очистить» праздничныя ярмарки, потому что начае—«праздникъ есть твой таковый не христіанскій, але діаволскій.

«Коллды зъ мѣстъ и зъ сель ученіемъ выженѣте; не хочетъ бо Христосъ, да при его Рождествѣ діаволскіе коллды мѣсце маютъ, але пехай собѣ пхтъ въ пронасть свою занесеть.

«Пцедріи вечеръ изъ мѣстъ и зъ сель въ болота заженѣте, пехай зъ діаволомъ сѣднить, а не съ христіанъ ся ругаетъ.

«Волочплное (т. паз. волочебныя пѣсни) по Въскресеніи зъ мѣстъ и зъ сель выволокши, утопѣте. Не хочетъ бо Христосъ при своемъ сланномъ Въскресеніи того смѣху и руганя діаволскаго имѣти.

«На Георгія мучепика праздникъ діаволскій на поле изшедшихъ сатанъ офѣру танцами и скоками чинити разорѣте: гнѣваетъ бо ся па

¹) Этотъ взглядъ мы высказывали въ первомъ изданіи настоящей книги. Прекрасныя объясненія этого вопроса даны были г. Житецкимъ, Очеркъ звуковой исторіи, 287—291; ср. «Вѣсін. Евр.» 1876, июнь, 593—598; также взглядъ Костомарова, въ «Бесѣдѣ», 1872, XII, 30—32.

²) «Per idem tempus duo Strusii fratres, adolescentes strenui et bellicosus, a Valachis oppressi occubuerunt. De quibus etiam nunc elegiacæ, quas dumas Russi vocant, canuntur, voce lugubri et gestu canentium se in utramque partem motantium, id, quod canitur, exprimentes; quin et tibiis inflatis rustica turba passim modulis lamentabilibus, haec eadem imitando exprimit». Annales, sive de origine et gestis Polonorum et Lituanorum, 1587, VII, 379.

³) J. Hradil a J. Jireček, Jana Blahoslawa Grammatika Česká. Věna 1857, стр. 341. Обстоятельное объясненіе пѣсни слѣлалъ Потебня: «Маюросская пар. пѣсня по списку XVI вѣка». Воронежъ, 1877 (изъ «Филолог. Записокъ»).

ПАРОДНАЯ ПОЭЗИЯ.

391

землю вашу Георгій мученикъ, што не маць христіаніна православного,  
которій бы ругане тое діаволское очистити и изграти моглъ.

«Прироги и лица надгробные въ Острозѣ и гдѣ бы ся знаходило
уразицѣте, да ся въ христіанствѣ тотъ квасть поганскій не знаходить.

«Купала на Крестителя утопѣте, и огненное скаканія отсѣчете; гиѣ-
васть бо ся Креститель на землю вашу, што ся на день памяти его по-
нущаете діаволу ругатися вами э. васъ же самыхъ.

«Шетрѣ и Павелъ молять васъ, если хочете отъ вихъ ласку мѣти, да
потребите и попалите колесці и пшебенцѣ (качелл), па день пхъ чи-
неные по Волнию и Подолью, и гдѣ бы ся только тое знаходити мѣло;
мерзско бо пмъ па землю съ небесі смогрѣти на тое діаволское позо-
рише, христіанскімъ людемъ збираючеся». (Акты, отп. къ исторіі Юж-
пой и Западной Россіі, II, 223—224).

О козацкихъ думахъ встрѣчаемъ далѣе извѣстія у историковъ войнѣ
Хмельницкаго. Когда сынѣ Хмельницкаго, Тимофеей, женился на до-
чери моддавскаго господаря, теща, въ угожденье ему, приготовила сва-
дебный пиръ по украинскому обичаю, а невѣста, въ вечеръ расплета-
нія косі, приказалала себѣ пѣть козацкія думы ¹). Малорусскіе историки
дѣлаютъ самого Богдана Хмельницкаго авторомъ извѣстной пѣсни, въ
которой изображалось печальное положеніе Малороссіі тѣхъ временъ,
окруженной врагами ²).

Польскій историкъ XVII вѣка, Станиславъ Темберскій, приводить
въ латинскомъ извлеченіи извѣстную донинѣ пѣсню о Бандѣ, относя
ее къ Дмитрію Вишневецкому (1564), знаменитому своими военными
подвигами основателю первой Запорожской Свѣчи ³). Наконецъ, отъ
семнадцатаго вѣка есть уже рукописи, въ которыхъ занисаны совре-
менныя пѣсни о событіяхъ козацкихъ войнѣ ⁴). Но главнымъ храни-
темѣмъ этихъ пѣсенья былъ самъ народъ. Собранныя изъ его устъ,
эти произведения жили, такъ сказать, вторую жизнь, сближая своей
поэтической силой образованные классы современного общества съ
славнымъ прошедшимъ и съ народной средой.

¹) Костомаровъ, Богд. Хм., изд. 1870, III, 42—43.

²) Малороссія уже соединилась съ Россией; но Москва заключила миръ съ
Польшей—въ надеждѣ избранія Алексія Мих. польсквъ королемъ; Австрія и Тур-
ція грозили Украйнѣ, требуя отъ нея покорности Польшѣ—изъ опасенія усиленія
Россіи. «Все это повергло Хмельницкаго въ тоску и умніе, а потомъ въ болѣзнь.
Вѣролтно въ эти грустныя минуты гетманъ-поять создалъ ту печальную аллегори-
ческую пѣсню, въ которой подъ видомъ бѣдной чайки, обжаемой двумя птицами,
лачушей за дѣтей своихъ, выражена такъ поэтически судьба современной Южной
Руси, если только правда, что эта пѣсня сочинена лицомъ, а не создана народомъ».
Костомаровъ, тамъ же, III, 241.

Это—извѣстна пѣсня: «ой біда, біда—чайці небозі». Текстъ ея (много разъ
ечатанный), и замѣчанія о ней см. у Закревскаго, Старовѣсткій Бануриста,
II, 37—38. Она приписывалась и другимъ исторческимъ лицамъ Україны.

³) Chronologia synoptica palmitis Coributei. Краковъ, 1669, стр. 16—17; Антон. и Драгомановъ, «Истор. Швени», I, стр. 154 и слѣд.

⁴) См. напр. у Костомарова, 3-й томъ, въ приложеніяхъ; Антоновича и Драгоманова, «Историч. Швени»; см. также Ягича, Gradja za historiju Slov. nar. poezije. стр. 74—77; и Archiv für slav. Philologie II, 297—307, замѣтки Петрова и Жятецкаго.

392

ЮЖНОРУССЫ.

Первые собиратели малорусской народной поэзии являются одновременно съ тѣмъ, когда литературная попытки на малорусскомъ языкѣ стали впервые пріобрѣтать характеръ сознательнаго направленія. Какъ самостоятеленъ былъ ихъ инстинктъ, видно изъ того, что русскія и малорусскія собранія являлись почти безъ указаній и образцовъ въ иностранной литературѣ, безъ которыхъ обыкновенно не обходились наши литературныя и научныя школы. Романтизмъ наводилъ литературу на область народныхъ преданій; распространеніе національныхъ тенденцій внушало мысль объ изученіи народности,—и еще Гердеръ высоко цѣнилъ и собиралъ „Голоса народовъ“, —но въ частности, собраніе народныхъ пѣсенъ было дѣло новое, и въ немъ русская и малорусская литература показали много самобытнаго пониманія. Первую попытку указать на малорусскій эпосъ сдѣлалъ князь П. Цертелевъ, въ „Опытѣ собранія старинныхъ малоросс. пѣсент“, Спб. 1819. Далѣе ревностнымъ собирателемъ малорусскихъ пѣсенъ былъ Максимовичъ, которому вообще принадлежитъ большая заслуга въ малорусскихъ изученіяхъ.

Михаилъ Александровичъ Максимовичъ (1804—1873), изъ небогатыхъ дворянъ Полтавской губерніи, учился въ московскомъ университетѣ, сначала по словесному, потомъ по физико-математическому факультету, былъ спеціалистомъ по ботаникѣ, съ 1829 сталъ въ томъ же университетѣ профессоромъ ботаники, а въ 1834 назначенъ былъ въ Кіевъ уже на кафедру русской словесности. Это впрочемъ былъ уже давній любимый его предметъ: еще въ 1827, когда онъ защищалъ магистерскую диссертацію по ботаникѣ, онъ издалъ свое первое собрание „Малоросс. пѣсенъ“. Въ 1834, изданъ былъ другой бодѣе обширный сборникъ, съ историко-филологическими примѣчаніями. Въ сороковыхъ годахъ Максимовичъ оставилъ университетъ, и жилъ въ деревѣ, изрѣдка бывая въ Москвѣ и въ Кіевѣ. Его труды направились теперь окончательно на изслѣдованіе исторіи, литературной старины и этнографіи южной Россіи: въ свое время эти труды давали множество важныхъ указаній, и способствовали разработкѣ южнорусскаго прошлаго. Выше упомянуто, какъ въ капитальномъ вопросѣ о происхожденіи малорусскаго племени Максимовичъ защищалъ старо бытность народа и языка; особеннымъ его интересомъ было объясненіе малорусской народной поэзіи. Въ 1845, Максимовичъ приготовилъ третье изданіе своихъ пѣсенъ, но по какимъ-то цензурнымъ затрудненіямъ оно могло выйти лишь черезъ нѣсколько лѣтъ (Сборникъ украинскихъ пѣсенъ, Кіевъ 1849). Не перечисляя въ частности трудовъ Максимовича, довольно указать, что изданіе ихъ начало было въ послѣдніе годы югозападнымъ отдѣломъ Географич. Общества въ Кіевѣ, а по закрытіи этого отдѣла продолжается Церковно-Археологическимъ

НАРОДНАЯ ПОЭЗИЯ.

393

Обществомъ въ Кіевѣ же ¹). Дѣятельность Максимовича любопытна между прочимъ тѣмъ, что она была почти исключительно посвящена одному краю,—это мѣстный ученый въ лучшемъ смыслѣ слова, при томъ дѣйствовавшій въ такое время, когда при всей спеціальности его работъ онѣ далеко не имѣли благопріятныхъ условій. Одинъ изъ біографовъ его нашелъ возможнымъ сказать, что какъ Ломоносовъ, по выраженію Пушкина, былъ первымъ русскимъ университетомъ, такъ „Максимовичъ былъ для Кіевской Руси цѣлымъ ученимъ историко-филологическимъ учрежденіемъ и вмѣстѣ съ тѣмъ живымъ народнымъ человѣкомъ“. Его личныя связи съ литературнымъ кругомъ Пушкина, потомъ съ Гоголемъ придавали его трудамъ и силу живаго вліянія на тогдашній ходъ литературныхъ идей.

Какъ писатель, Максимовичъ прекрасно владѣлъ малорусскимъ языкомъ, напр., въ переводѣ Слова о полку Игоревѣ; онъ былъ также однимъ изъ первыхъ малорусскихъ переводчиковъ Св. Писанія, именно въ „Псалмахъ, переложенныхъ на украинское нарѣчіе“ (1859, 1867).

Послѣднее издание пѣсенъ Максимовича въ свое время считалось авторитетнымъ; но теперь болѣе внимательное изученіе открыло, что въ этомъ сборникѣ есть поддѣлки,—на которая, какъ видно, смотрѣли тогда очень снисходительно ²). Въ тѣ же годы, И. И. Срезневскій (род. 1812), впослѣдствіи столь извѣстный славистъ, началъ издавать „Запорожскую Старину“ (2 части, въ 6 книжкахъ, Харьковъ, 1833—1838), гдѣ сообщено было значительное число думъ и пѣсенъ съ историческими объясненіями, но, какъ теперь выясняется, и здѣсь, какъ у Максимовича, было много несомнѣнныхъ поддѣлокъ ³). Далѣе, явился сборникъ Платона Лукашевича: „Малорусскія и Червонорусскія думы и пѣсни“, Спб. 1836, который воспользовался и русинскимъ материаломъ. Въ пятидесятыхъ годахъ старые сборники были смѣнены новымъ сборникомъ упомянутаго прежде профессора харьковскаго, послѣ кіевскаго университета, Амвросія Метлинскаго: „Народныя южно-русскія пѣсни“, Кіевъ, 1854 ⁴). Въ 1856—57 вышли „Записки о Южной Руси“ г. Кулиша, съ замѣчательнымъ этнографическимъ материаломъ. Эта книга также не обошлась безъ поддѣлки; издатель напечаталъ мнимо древнюю думу—о морскомъ походѣ князя-язычника въ

1) Собрание сочинений М. А. Максимовича. Кіевъ, 1876—1877, 2 больших тома; при третьемъ томѣ должна явиться и біографія Максимовича.

2) См. указанія объ этомъ у Антон. и Драгом., «Истор. Пѣсни», т. І, предисловіе. Вообще о Максимовичѣ, см. некрологъ въ «Вѣстн. Евр.», 1874, мартъ, 442—453; Костомаровъ, въ «Свєверномъ Вѣстникѣ», 1877, № 25.

3) «Истор. Пѣсни», въ предисловіи. Какъ это дѣлалось, еще неизвѣстно; но самъ издатель такъ выражается впослѣдствіи о „Старинѣ“: „Нѣкоторые изъ этихъ пѣсень записаны самимъ мною со словъ пѣвцовъ, другія мнѣ доставлены пріятелями и благопріятелями“. Сборн. статей Акад. т. V, вып. II, 461—462.

4) О немъ см. въ статьѣ Де-Пуле о Харьковскомъ университетѣ, въ «Вѣстн. Евр.», 1874, февр. 101—104.

394

ЮЖНОРУССЫ.

христіанскую землю, сообщенную Шишацкимъ-Иличемъ (І, стр. 172—178), но явно и притомъ дурно сочиненную ¹).

Костомаровъ издалъ тогда въ „Малорусскомъ литер. сборникѣ“ Д. Мордовцева (Саратовъ, 1859) пѣсни, собранныя имъ въ 1844 на Волыни. Н. Закревскому припадлежать: „Лѣтопись и описаніе города Кіева“, М. 1858; „Описаніе Кіева“, 2 тома. М. 1868, и „Старосвѣтскій Бандуриста“ (3 ч.), М. 1860—61, собраніе пѣсень, пословицъ, загадокъ, и малорусскій словарь.

Великимъ пособіемъ для изученія малорусской народности послужили изслѣдованія историческія. Мы видѣли выше, что со времени войнъ Хмельницкаго и въ теченіе XVIII вѣка малорусскіе патріоты-историки съ любовью собирали свѣдѣнія и разсказывали о прошедшихъ судьбахъ своего крал. Труды ихъ лежали долго „подъ спудомъ“, или ходили по рукамъ въ спискахъ. Въ нашемъ столѣтіи продолжавелями ихъ дѣла явились Дм. Ник. Бантышъ-Каменскій, потомъ Н. А. Маркевичъ (1804—1860) съ своими исторіями Малороссіи ²), и съ сороковыхъ годовъ въ особенности извѣстный заслуженный славистъ, Осипъ Макс. Бодянскій (1808—1877). Въ 1846 году, московское „Общество исторіи и древностей россійскихъ“ предприняло издание извѣстныхъ „Чтеній“, и Бодянскій, который передъ тѣмъ былъ выбранъ секретаремъ общества и въ сущности былъ главнымъ его дѣйствующимъ лицомъ, особенное вниманіе обратилъ на малорусскія историческія произведенія стараго времени, до тѣхъ поръ пикому не извѣстныя, кромѣ немногихъ любителей. Это было возстановленіе цѣлой литературы. Въ отдѣлѣ „матеріаловъ“, среди множества важныхъ источниковъ исторіи обще-славянской и русской, въ „Чтеніяхъ“ открылся цѣлый рядъ старыхъ малорусскихъ историческихъ памятниковъ. Въ 1849, издание „Чтеній“ подъ редакціей Бодянскаго было прекращено „по независящимъ обстоятельствамъ“, но и въ это короткое время Бодянскій успѣлъ издать замѣчательшійшія вещи, какъ Лѣтопись Самовидца, труды Ригельмана, Симоновскаго, Ханенка. „Исторія Руссовъ“ Конисскаго и т. д. Когда черезъ десять лѣтъ, „Чтенія“ были возстановлены, Бодянскій снова сталъ дѣйствовать въ Обществѣ исторіи и древностей и продолжалъ по прежней программѣ замѣчательное издание, необходимое для тѣхъ, кто изучаетъ малорусскую (также обще-русскую, и славянскую) древность, исторію и этнографію ³).

¹) Тогда же это было указано въ рецензіи «Современника». Ср. «Истор. Пѣсни», 1, Предисл. XXI.

²) Выше упомнута книжка того же Маркевича: «Обычан. попѣрья и проч. Малороссіянъ». Кіевъ, 1860. О Маркевичѣ см. «Р. Старину», 1874, кн. 5.

³) О Бодянскомъ у насъ будетъ еще рѣчь вперед; некрологъ его въ «Вѣстп. Евр.», 1877, окт. 899—904.

НАРОДНАЯ ПОЭЗІЯ.

395

Въ сороковыхъ годахъ начался рядъ другихъ изданій, чрезвычайно важныхъ для изученія прошлаго юго-западной Руси. Во второй четверти столѣтія, правительство, сколь ни мало поощряло литературу, имѣло свои представленія о важности историческихъ изслѣдованій, и въ параллель извѣстной археографической комиссіи въ Петербургѣ, начавшей съ тридцатыхъ годовъ изданіе старыхъ актовъ и лѣтописей, въ Кіевѣ основана была въ 1843 „временная комиссія для разбора древнихъ актовъ“. Ревностнѣйшими пачипателями этого дѣла были Максимовичъ и Ник. Дм. Иванишевъ (1811 — 1874), профессоръ и одно время ректоръ Кіевскаго университета. Иванишевъ сталъ вообще самымъ дѣятельнымъ работникомъ по археологическому изслѣдованію разныхъ остатковъ мѣстной древности, въ особенности по изученію архивной старины юго-западнаго края и изданію памятниковъ, которые доставили обильный матеріалъ для историковъ южной и западной Россіи и раскрыли историческую непрерывность ея русской народности подъ наплывомъ разныхъ чуждыхъ элементовъ ¹). Выше, въ облюGRAPHІИ, указаны изданія этой кіевской „временной комиссіи“. Въ 1859, Коммиссія ближе ознакомившись съ кіевскимъ центральнымъ архивомъ, составеннымъ въ 1852 при кіевскомъ университетѣ изъ городскихъ и земскихъ актовыхъ книгъ, губерній Кіевской, Волынской и Подольской, расширила свои труды и начала изданіе „Архива Юго-Зап. Россіи“, по слѣдующей программѣ; 1) матеріалы для исторіи православія въ западной Украйнѣ; 2) акты объ устройствѣ селеній; 3, о козакахъ и гайдамакахъ; 4) о происхожденіи шляхетскихъ родовъ; 5) о городахъ; 6) объ экономическомъ и юридическомъ бытѣ крестьянѣ ²). Каждому изъ отдѣловъ посвящено уже по нѣскольку томовъ. Вмѣстѣ съ Иванишевымъ работалъ, и послѣ него остался главной учёной силой „Архива“ В. Б. Антоновичъ, какъ въ громадномъ трудѣ разбора матеріаловъ и редакціи изданія, такъ и въ историческомъ изслѣдованіи внутреннихъ отношеній стараго юго-запада. Таковы труды г. Антоновича, явившіеся результатомъ его архивныхъ изслѣдованій: „Послѣднія времена козачества на правой сторонѣ Днѣпра“; „Изслѣдованіе о происхожденіи казачества“; „Очеркъ состоянія православной церкви въ юго-западной Россіи въ XVIII вѣкѣ“; изслѣдованія о городахъ, о крестьянахъ, наконецъ о гайдамачествѣ,— все образцовые труды, гдѣ наглядно и доказательно выясняется народная исторія южной Руси ³). Выше упомянуто о другомъ мѣстномъ изданіи, богатомъ матеріалами

¹) Подробная біографія Иванишева, вирочемъ, довольно странная, въ «Древней и Новой Россіи», 1876.

²) Всего въ центральномъ архивѣ считалось 5,815 актовыхъ книгъ и 453,381 отдѣльныхъ актовъ съ XVI вѣка. Историческаго матеріала оказалось множество, хотя разсмотрѣно было еще не болѣе 500 книгъ.

³) О дѣятельности В. Б. Антоновича см. «Недѣлю», 1878, № 20—21.

396

ЮЖНОРУССЫ.

и изслѣдованіями по южнорусской, особенно церковной исторіи — „Трудахъ Кіевской Духовной Академіи“. А. М. Лазаревскому при надлежить важное изслѣдованіе: „Малоросс. посполитые крестьяне, 1648—1783“ (Черниговъ 1860) и другія изысканія о старой Малороссіі. О трудахъ г. Костомарова мы говорили: по признанію малорусскихъ критиковъ, труды Костомарова о народной сторонѣ русской исторіи стали основой нового украинства; его полемика съ Поляками и Москвичами выяснила соцѣдскія и родственные отношения малорусскаго народа; изслѣдованія о федерализмѣ древней Руси и старое „Кирилло-Меєодіевское братство“ дали первое начало украинскаго панславизма.

Съ 1860-хъ годовъ начинаются особенно усердныя этнографическія изысканія, собираніе памятниковъ народной позвіи, описаніе общачаевъ, наблюденіе народнаго быта общественнаго и экономическаго. Замѣчательные результаты этихъ трудовъ явились особенно въ 1870-хъ годахъ въ цѣломъ рядѣ важныхъ изданій и были справедливо оцѣнены нашими и западно-славянскими учеными. Съ 1873 года въ Кіевѣ началъ дѣйствовать „юго-западный отдѣлъ“ русскаго Географическаго Общества. Въ 1874—1875 вышли два тома „Записокъ“, гдѣ кромѣ изслѣдованій по естественной исторіи и экономіи страны помѣщены были замѣчательныя этнографическія работы П. П. Чубинскаго, А. А. Руссова, („Остапъ Вересай, одинъ изъ послѣднихъ коцзарей малорусскихъ“), Н. В. Лисенка (о музыкальныхъ особенностяхъ думъ и пѣсенъ Остапа Вересал), М. П. Драгоманова, П. С. Иващенко, А. И. Лоначевскаго, Г. И. Купчанко („Нѣкоторыя историко-географическія свѣдѣнія о Буковинѣ“, съ картой и сборникомъ пѣсенъ).

Рядомъ съ этимъ являлись замѣчательныя отдѣльныя собранія, напр. И. Я. Рудченко, Народныя южнорусскія сказки. 2 ч. Кіевъ 1869—70; Чумацкія народныя пѣсни, Кіевъ 1874 (ср. Вѣст. Евр. 1872, кн. ІХ—Х); Лисенка, Зборник українських шісень, 2 вып. Кіевъ 1872; А. И. Сементовскаго, Малорусскія загадки, Спб. 1872; Ефименко, Сборникъ малоросс. заклинаній (въ „Чтеніяхъ“ 1874, І, 1—70). Но въ особенности трудъ гг. Антоновича и Драгоманова: „Историческія пѣсни Малорусскаго народа“ (т. І. Кіевъ 1874; первый вып. Н-го тома, 1875), образцовое изданіе пѣсенъ, основанное на обильномъ количествѣ варіантовъ, впервые освобождающее тексты отъ поддѣлокъ и подгравокъ и снабженное обстоятельными историческими комментаріями. Къ сожалѣнію, о продолженіи этого изданія нѣтъ пока никакихъ извѣстій. Изъ матеріаловъ, собравшихся въ кіевскомъ Географическому Обществѣ, г. Драгомановъ составилъ „Малорусскія народныя шреданія и разсказы“, Кіевъ 1876. Костомаровъ, уже въ своей книге 1843 года сдѣлавшій попытку историческаго опредѣленія рус-

НАРОДНАЯ ПОЭЗИЯ.

397

ской народной поэзии, возвратился к этому предмету въ статьяхъ о
великорусской народной поэзии (Вѣстн. Евр. 1872, VI), и особенно
подробно о малорусской („Историч. значеніе южнорусскаго нар. пѣ-
сеннаго творчества“, въ Бесѣдѣ 1872, IV—VI, VIII, Х—ХІІ). Онъ
подробно останавливался также на изданіяхъ Антоновича и Драгоманова ¹).

Остается упомянуть еще объ одномъ монументальномъ предпріятіи
по изученію юго-западнаго края, исполненномъ малорусскими силами.
Это—„Труды этнографическо-статистической экспедиціи въ Западно-
русской край, снараженной Имп. Рус. Геогр. Обществомъ. Юго-запад-
ный отдѣль“ (шесть большихъ томовъ, 1872—1877). Мысль о снаря-
женіи экспедиціи въ западный русскій край для этнографическихъ и
статистическихъ изслѣдованій возникла въ петербургскомъ Географ-
ическомъ Обществѣ еще въ 1862. Тогда же выработаны были про-
граммы, но политическія волненія западнаго края заставили отложить
дѣло до болѣе спокойнаго времени. Въ 1865 вопросъ былъ поднять
снова, снова обсуждены и отчасти измѣнены программы, даже начато
исполненіе предпріятія (поѣздка С. Максимова въ западный край), но
дѣло шло весьма неудовлетворительно. Наконецъ, въ 1869, комиссія
Географического Общества, завѣдывавшая этимъ дѣломъ, выбрала для
изслѣдованія сѣверно-западнаго края г. Кузнецова, а для юго-запад-
наго пригласила П. П. Чубинскаго. Успѣхъ этого послѣдняго выбора
вѣроятно превзошелъ ожиданія Географического Общества. Изслѣдова-
нія поведены были съ замѣчательной энергіей и обдуманностью. Съ
половины слѣдующаго, 1870, года, въ Общество уже начали поступать
результаты трудовъ экспедиціи, которая встрѣтила самое теплое сочув-
ствіе въ образованныхъ кругахъ южнаго края и могла воспользоваться
изученіями, собраніями, указаніями, помощью мѣстныхъ ученыхъ и
любителей. Съ 1872 начали появляться „Труды“ экспедиціи Чубин-
скаго, которые печатались въ Петербургѣ подъ наблюденіемъ Косто-
марова и П. Гильтебрандта.

Въ 1-мъ томъ (вып. 1, 1872; вып. 2, 1877) заключаются матеріалы
о народныхъ вѣрованіяхъ, суевѣріяхъ, колдовствѣ; загадки и пословицы.
Томъ 2-й (въ печати) долженъ заключать сказки миочискія и бытовыя.

¹) Объ «Историч. Пѣсняхъ»—въ «Вѣстн. Евр.», 1874, XII; о «Нар. преданіяхъ и разсказахъ»—въ «Р. Старинѣ», 1877, ХІХ. Замѣтимъ еще рецензіи «Пѣсень» и «Малор. преданій» А. Н. Веселовскаго («Спб. Вѣдом.», 1874, № 278 и въ «Др. и Новой Россіи», 1877, II, 205—211); рецензіи «Пѣсень» Ив. Новицкаго (въ «Кіевлянѣ», 1874, № 100); «Малор. народныя думы и кобзарь О. Вересай», Ор. Миллера, въ «Др. и Новой Россіи», 1875, IV, 348—362. Объ Остапѣ Вересаѣ, котораго мы слышали въ Петербургѣ, см. также галицкую «Правду», 1868.

Прибавимъ еще, что въ «Памятной книжѣ» Саратовской губ. на 1872 годъ, Саратовъ, 1872, есть свѣдѣнія о малорусскихъ островкахъ этой губерніи: «Малороссійскія пѣсни, записанныя въ Баландѣ, Аткарскаго уѣзда», С. Иллюминарскимъ (ч. II, отд. ІІІ, 1—27); «Слобода Самойлова», съ малорусскимъ населеніемъ, И. Горизонтова (тамъ же, стр. 28—43).

398

ЮЖПОРУССІ.

Томъ 3-й (1872): народный дневникъ. Томъ 4-й (1877): обряды—ро-
дины, крестины, свадьбы, похороны, съ подробнымъ описаніемъ обы-
чаевъ, массою относящихся къ нимъ пѣсень и 138 № нотъ. Томъ
5-й (1874: 1209 стр.): пѣсни любовныя, семейныя, бытовыя и шу-
точныя ¹). Томъ 6-й (1872): народные юридические обычаи по рѣ-
шеніямъ волостныхъ судовъ. Томъ 7-й (вып. 1, 1872; вып. 2, 1877):
Евреи; Поляки; племена не-малорусскаго происхожденіи; Малоруссы—
статистика, сельскій бытъ, языкъ, съ тремя картами: еврейскаго на-
селенія юго-западнаго края, населенія католическаго и польскаго, и
картой южнорусскихъ нарѣчій и говоровъ.

Таково богатое содержаніе, добытое экспедиціей въ очень короткое время. Фактъ очень замѣчателенъ, если обратить вниманіе на то, что эти матеріалы собраны и изслѣдованія сдѣланы исключительно мѣстными учеными силами, и быстрый успѣхъ предпріятія показываетъ, что въ обществѣ южнорусскомъ есть дѣйствительно живой интересъ къ всестороннему изученію своего народа и его общественныхъ отношеній, тотъ интересъ, на который указывало украинофильство и котораго само оно было выраженнымъ.

Изложенный выше ходъ научной реставраціи народной малорус-
ской поэзіи показываетъ, что теперь еще трудно дать ея точную
исторію. Съ одной стороны нѣтъ почти никакихъ записанныхъ памятниковъ
ея изъ старыхъ временъ, съ другой ея современный составъ нельзя
считать вполне выясненнымъ и собраннымъ. Еще только начато пер-
вое критическое изданіе историческихъ пѣсень; еще только явился,
въ экспедиціи Чубинскаго, первый опытъ систематического собранія
народно-поэтическаго и бытового матеріала; едва начато сравни-
тельно-историческое изученіе русской народной поэзіи въ трудахъ Ве-
селовскаго, Драгоманова, Буслаева, и предъ настоящими и будущими
изслѣдователями лежить еще длинный рядъ вопросовъ, между про-
чимъ и по самымъ основнымъ пунктамъ. Лучшій обзоръ малорус-
ской народной поэзіи, въ ея современномъ status quo, читатель най-
детъ въ названномъ выше сочиненіи г. Костомарова.

Новые изслѣдователи малорусскаго эпоса указываютъ въ немъ
слѣдующіе периоды, отвѣчающіе историческимъ периодамъ народной жи-
зни: 1) пѣсни вѣка дружиннаго и княжескаго, составляющія воспо-
минаніе изъ стараго еще до-татарскаго быта, который послѣ, при
Гедимовичахъ, продолжался до половины XVI вѣка или до Люб-
линской уніи; 2) пѣсни козацкаго вѣка, о боřьбѣ съ Татарами и
Поляками; 3) пѣсни вѣка гайдамацкаго, времени упадка козачества,
но еще продолжавшихся притѣсненій въ тѣхъ частяхъ южной Руси,

¹) Об этомъ см. Ятіта, Archiv, I, 320 и слѣд.

НАРОДНАЯ ПОЭЗИЯ.

399

которыя оставались пока подъ польскимъ владычествомъ; 4) пѣсни вѣ-
ка рекрутскаго и крѣпостного, и наконецъ 5) новѣйшія пѣсни про
волю.

Южнорусскій эпосъ забылъ, или почти забылъ преданія стараго
Кіева, по взамѣнѣ того народъ создалъ самобытную эпопею козац-
кой эпохи, которая отличается рѣзко отъ эпоса, сохранившагося на
съверѣ Россіи. Въ то время какъ въ сѣверномъ эпосѣ наиболѣе
развитымъ пунктомъ осталась Кіевская древность ст ея богатырями, а
позднѣйшія историческія эпохи тропуты слабѣе и случайнѣе, центръ
южнаго эпоса — вѣка козацкихъ войнѣ; когда сѣверный эпосъ уже из-
давна забывался народомъ и въ послѣднее время былъ настоящимъ
открытіемъ — въ захолустяхъ, пырнутыхъ исторически оживью, эпосъ
малорусскій до послѣднихъ десятилетій оставался свѣжимъ фактомъ
народной жизни. Наконецъ, сѣверная была, въ своей основной кі-
евской части, осталась въ разумѣніи народа далекой миоической древ-
ностью, непричастной настоліцему, и мотла сохранить тонъ эпиче-
скаго невозмутимаго спокойствія; южнал дума выросла изъ живыхъ
событій, и въ эпическій топъ приливаетъ лирическое чувство.

Порожденный новыми условіями, южнорусскій эпосъ отличается та-
кимъ образомъ и иными свойствами. Между тѣмъ какъ древній кіевскій
эпосъ, даже какъ онъ сохраняется теперъ, носить въ себе много ми-
еологическаго, не только въ случайныхъ подъобностяхъ, но въ самой
своей основѣ, новый малорусскій эпосъ исключительно героическій.
Миоологическіе мотивы и старая эпнечія формы осталлись въ немъ
однимъ приемомъ, условій манерой: это скорѣе поэтическій символ-
измъ чѣмъ миоологическое воспоминаніе. Существенное содержаніе
эпоса — действительный исторія, его герои — действительные герои на-
ціональной борьбы, которыхъ подвиги, характеры, трагическая судьба
норажали воображеніе и чувство народа. Такимъ образомъ малорус-
скій эпосъ обнимаетъ всѣ существенные периоды исторической мало-
русской жизни съ XV-го по XVIII столѣтіе, разсказываетъ о борьбѣ
съ Татарами и Турками въ степлѣхъ и на Черномъ морѣ, о быдствіяхъ
невольничества, о войнахъ съ Польшей, наконецъ о новѣйшихъ со-
бытіяхъ, гайдамачествѣ и пр. При всемъ поэтическомъ колоритѣ этихъ
произведеній въ нихъ нерѣдко съ точностью можетъ быть указанъ
историческій фактъ, послужившій имъ основаліемъ, лицо, выбранное
въ герои, и наконецъ общественныя и бытовыя отношенія; — все это
трудно указать въ древнемъ эпосѣ. Поэтическая картина думи оттѣ-
няется теплымъ чувствомъ лирической пѣсни и представляетъ нерѣдко
замѣчательныя красоты, и это дѣлаетъ ее однимъ изъ привлекательнѣй-
шихъ явленій всей славянской поэзіи. Иакивое чувство природы даетъ

400

ЮЖНОРУССЫ.

думѣ множество поэтическихъ образовъ, выразительно обставляющихъ эпическій сюжетъ.

Съ тѣхъ поръ, какъ собственно народная жизнь упадаетъ, малорусскій эпосъ теряетъ свою производительность. XVIII столѣтіе еще сохранило черти малорусской старины; Запорожье еще доживало послѣдніе дни; бурные подвиги прежняго времени находили отголосокъ въ удалыхъ похожденіяхъ гайдамакъ. Въ „коліивщинѣ“, — и малорусская дума еще свѣжо хранилась въ намяти народа: бандуристы, кобзари, лирники могли еще передавать богатый запасъ старыхъ преланій, но теперь изслѣдователи-этнографы и любители спѣшать слышать и записать пѣсни „послѣднихъ менестрелей“ малорусской поэзіи.

Лирическія пѣсни Малоруссовъ отличаются той же поэтической свѣжестью и глубокимъ чувствомъ: комрѣ пѣсенъ личнаго, особенно женскаго чувства, малорусская поэзія представляетъ большое разнообразіе обрядныхъ и бытовыхъ пѣсенъ.

Одинъ изъ большихъ знатоковъ южнорусской народной поэзіи, самъ собиравшій ее изъ устъ народа, Костомаровъ, такъ сравниваетъ ее съ поэзіей великорусскаго племен: «Въ своемъ стремленіи къ созданію прочнаго, ощущаемаго, осозательнаго тѣла для признанной разъ идей, великорусское племя показывало всегда п теперь показываетъ наклонность къ матеріальному и уступаетъ южпорусскому въ духовной сторонѣ жизни въ поэзіи, которая въ послѣднемъ развилась несравненно шире, живѣе и полнѣе. Прислушайтесь къ голосу пѣсент, pensomortis въ образамъ, сотвореннымъ воображеніемъ того и другого племен, къ созданнымъ тѣмъ и другимъ народнымъ произведеніямъ слова. Я не скажу, чтобы великорусскія пѣсни лишены были поэзіи, напротивъ, въ нихъ высокопоэтическою является именно спла воли, сфера дѣятельности, именно то, чтобѣ такъ необходимо для совершенія задачи, для какой определѣлъ себя этотъ народъ въ историческомъ течении политической жизни. Лучшія великорусскія пѣсни тѣ, гдѣ пзображаются моменты души, собирающей свои силы, или гдѣ представляется торжество ея или неудачи, не ломающія, однако, внутренняго могущества.

«Великорусскій народъ, практическій, матеріальный по премуществу, восходитъ къ поэзіи только тогда, когда выходитъ изъ сферы текущей жизни, надъ которой работаетъ, работаетъ не восторгаясь, не увлекаясь, примѣриваясь болѣе къ подробностямъ, къ частностямъ, и оттого упуская изъ виду образный идеалъ, составляющий сущность опоэтизпрозванія всякаго дѣла и предмета. Оттого поэзія великорусская такъ часто стремится въ область необъятнаго, выходящаго изъ границъ преродной возможности, такъ часто ниспадаетъ до простой забавы и развлечения. Историческое воспоминаніе сейчасъ обранается въ эпосъ и превращается въ сказку, тогда какъ, напротивъ, въ пѣсняхъ южнорусскаго племени она болѣе удерживаетъ дѣйствительности и часто не нуждается въ возведеніи этой дѣйствительности до эпоса для того, чтобы блистать силою роскошной поэзіи. Въ великорусскихъ пѣсняхъ есть тоска, раздумье, но нѣтъ почти той мечтательности, которая такъ поэтически

НАРОДНАЯ ПОЭЗІЯ.

401

плѣняет насъ въ южнорусскихъ пѣсняхъ.... Участіе природы слабо въ
великорусскихъ пѣсняхъ и чрезвычайно сильно въ нашихъ: южнорусская
поззія нерадѣльна отъ природы, она оживляет ее, дѣлает ее участни-
цею радости и горя человѣческой души; травы, деревья, итицы, живот-
ныя, небесныя свѣтила, утро и вечеръ, зной и снѣгъ—все дышетъ, мы-
слитъ, чувствуетъ вмѣстѣ съ человѣкомъ, все отличается къ нему ча-
рующимъ голосомъ то участія, то надежды, то приговора. Любовное
чувство, обыкновенно душа всякой народной поэзіи, рѣдко возвышается
(въ пѣсняхъ великорусскихъ) надъ матеріальностью; напротивъ, въ на-
шихъ оно доститаетъ высочайшаго одухотворенія, чистоты, высоты по-
бужденія и граціи образовъ. Даже матеріальная сторона любви въ шу-
точныхъ пѣсняхъ изображается съ тою авакреонтическою граціею, ко-
торая скрадываетъ тривіальность и самую чувственность одухотворяетъ,
обгороживаетъ. Женщина, въ великорусскихъ пѣсняхъ, рѣдко возвы-
шается до своего человѣческаго идеала; рѣдко ея красота возносится
надъ матеріею; рѣдко влюбленное чувство можетъ въ ней цѣнить чтоб
впбудь за предѣломъ тѣлесной формы; рѣдко высказываеться доблесть и
достоинство женской души. Южнорусская женщина въ поэзіи нашего
народа, напротивъ, до того духовно прекрасна, что и въ самомъ своемъ
паденіи высказываетъ поэтнически свою чистую натуру и стыдится своего
унпженія. Въ пѣсняхъ игривыхъ, шуточныхъ, рѣзко выражается противо-
положность науры того и другого племен. Въ южнорусскихъ пѣсняхъ
этого рода выработывается прелесть слова и выраженія, доходящая до
истинной художественности; отдыхающая человѣческая природа не до-
вольствуется простой забавой, но сознаетъ потребность дать ей изящ-
ную форму, не только развлекающую, но и возвышающую душу; весе-
ліе хочетъ обнять ее стихіями прекраснаго, освятить мыслію. (Историч.
Монографіи, І, 266—268).

Народность бѣлорусская всего позднѣе у насъ обратила на себя
вниманіе, и до сихъ поръ изучалась всего менѣе. Бѣлорусскій край,
присоединенный при раздѣлахъ. Польши, считался краемъ польскимъ,
оставался по прежнему въ рукахъ польской администраціи, польскихъ
помѣщиковъ, католическаго духовенства; никто не вспоминалъ, что
народная масса въ этомъ краѣ — русская. Только недавно, съ поль-
скаго возстанія, мы спохватились, что и здѣсь живетъ русскій на-
родъ, и только теперь начались настоящія изученія.

Но этотъ край такъ долго жилъ въ союзѣ съ Польшей, доставилъ
ей столько матеріальныхъ и нравственныхъ силъ, что Польша есте-
ственно тоже считала его своимъ. И, если мы, говоря словами г. Без-
сонова, „теперь, весьма поздно, спохватились называть и признавать
Бѣлоруссію свою..., то мы никакъ не осмѣлимся упрекнуть литера-
туру и науку другую, польскую или ополяченную, за то, что она
также точно, и гораздо раньше насъ, считала и вела дѣло изученія
бѣлорусской народности и старины своимъ, собственнымъ и приснымъ,

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

26

402

ВЪЛОРУССИ.

убѣждаясь къ тому и дѣйствительнымъ родствомъ, хотя подалѣе на-
шего, и родствомъ привычки давняго сожительства, и памятью о су-
ществѣ или корнѣ мѣстныхъ, позднѣе ополяченныхъ, формъ жизни“ ¹).
Первыя изученія были сдѣланы польскими писателями, и ихъ труды,
особенно прежніе, были большою научною заслугой. „Дурно, — продолж-
жаетъ Безсоновъ, — если въ дѣло это замѣшивалась политика, съ
исключительностью польской тенденціи: но это случалось, въ настоя-
щемъ вопросѣ, лишь позднѣе, а мы должны вспомнить, что мы сами
разсчитывали, по крайней мѣрѣ недавно, сдѣлать изъ всего этого
также орудіе политическое. Во всякомъ случаѣ другая сторона пред-
варила насть... Прежніе польскіе дѣятели, „не обинуясь, называли
языкъ и народъ съ его произведеніями прямо русскимъ, и только
позднѣе, подъ вліяніемъ политики, стали появляться и утвердились
разныя хитросплетенные названія, скрывавшія суть дѣла, не чуждыя,
къ сожалѣнію, и нашему собственному невѣжеству“.

Отсылая читателя, который искалъ бы подробностей о ходѣ изу-
ченій бѣлорусской народности, къ названной книгѣ Безсонова, при-
водимъ лишь главнѣйшія указанія.

Еще знаменитый польскій лексикографъ Линде въ своемъ „Слo-
варѣ польскаго языка“ (1-е изд. 1814) ввелъ многія бѣлорусскія вы-
раженія, и съ ними черты быта и народнаго творчества. Лукашъ
Голембѣвскій въ своихъ сочиненіяхъ (особенно, Lud Polski, 1830)
сообщилъ довольно чертъ бѣлорусскаго быта, между прочимъ нѣ-
сколько пѣсенъ, въ подлинникѣ, хотя въ латинской азбукѣ. Извѣстный
польско-русскій археологъ, Зоріанъ Доленга-Ходаковскій самъ соби-
ралъ бѣлорусскія пѣсни изъ устъ народа. Мало-по-малу интересъ къ
народному творчеству возрасталъ; пѣсни являлись въ сборникахъ уже
съ полнымъ польскимъ правописаніемъ или просто переводились на
польскій языкъ, такъ что къ тогдашнимъ сборникамъ надо относиться
очень осторожно. Въ нашемъ столѣтіи западный и южный край дали
Польшѣ цѣлый рядъ замѣчательныхъ поэтовъ, и въ томъ числѣ вели-
чайпаго изъ польскихъ поэтовъ, Мицкевича, и нѣтъ сомнѣнія, что
народная поэзія Украйны и Бѣлоруссіи имѣла свою долю вліянія на
ихъ поэтическое развитіе. Изъ болѣе крупныхъ сборниковъ этого вре-
мени, бѣлорусскія пѣсни (подъ именемъ „славяно-кривическихъ“) по-
пали въ книжки: „Piosnki wieśniacze z nad Niemna i Dźwiny“, Виль-
на 1837—44; „Piosenki gminne ludu Pińskiego“, Ковно 1851, Рому-
альда Зенкевича; „Piesni ludu“, Варшава 1836, известнаго Кази-
міра-Владислава Войцицкаго. Книжка Алекс. Кыпинскаго, „Bia-
lorus“, Парижъ, 1840, тенденціозна и ненаучна.

¹) Бѣлор. пѣсни, ХХ—ХХІ.

НАРОДНАЯ ПОЭЗІЯ.

403

Въ русской литературѣ, кажется, впервые Калайдовичъ, извѣст-
ный археологъ, обратилъ вниманіе на особенности бѣлорусскаго на-
рѣчія. Позднѣе, П. В. Кирѣевскій, которому принадлежать столь
великія заслуги въ изученіи русской народной поэзіи, возбуждаемый
примѣромъ Ходаковскаго, посѣтилъ Бѣлоруссію, и хотя самъ неoni-
ralъ здѣсь пѣсенъ, но вошелъ въ сношенія съ нѣсколькими лицами,
которыя доставили ему пѣсни, записанныя польскимъ письмомъ. Из-
вѣстно однако, что, кромѣ небольшой доли, онъ такъ и не могъ самъ
издать своего собранія. П. Безсоновъ, предпринявъ изданіе собраній
Кирѣевскаго (сначала, изданіе духовныхъ стиховъ) и дополняя ихъ самъ,
коснулся и области бѣлорусской и между прочими народными бѣло-
русскими рукописями приобрѣлъ замѣчательную рукопись этого рода
изъ XVII вѣка ¹).

Между тѣмъ на мѣстѣ дѣло развивалось своимъ путемъ. Бѣлорус-
ская старина, въ общемъ составѣ исторической „Литвы", нашла за-
мѣчательныхъ историковъ въ лицѣ знаменитаго Нарбутта, Ярошевича,
Лукашевича, Крашевскаго, Даниловича и пр. Затѣмъ, начались рус-
скія изданія западныхъ актовъ, начиная съ трудовъ прот. Григоро-
вича и кончая изданіями виленской археографической комиссіи, гдѣ
съ 1867 г. предсѣдательствуетъ галицкій ученый, выхавшій въ Рос-
сію, Я. Головацкій. Гр. Тышкевичъ, извѣстный мѣстный археологъ,
издалъ въ 1847, на польскомъ языкѣ, описаніе Борисовскаго уѣзда
Минской губ., а затѣмъ стали появляться статистическія и этногра-
фическія описанія уже на русскомъ языкѣ. Таковы труды А. Кир-
кора, въ „Виленскомъ Вѣстникѣ“, „Этнограф. Сборникѣ“ Петерб.
Геогр. Общества, 1858, и проч. Но у Киркора мѣстное населеніе
еще не всегда называется русскимъ, это — „славянское“ племя, на-
рѣчіе его — „кривичанское“; но сравнительно съ прежнимъ, и то
былъ усіхъ. Въ „Этнографическомъ Сборникѣ“ и другихъ изданіяхъ
Географ. Общества разбросано вообще довольно много свѣдѣній и
матеріаловъ, но все это еще очень случайно, отрывочно, не приведено
къ общему вопросу; остается не выяснена самая область русской na-
родности западнаго края, въ ея цѣломъ. Много свѣдѣній представ-
ляютъ далѣе „Матеріалы для географіи и статистики Россіи“, изда-
вавшіеся съ конца 1850-хъ годовъ при генеральномъ штабѣ, по гу-
берніямъ; но собственно этнографическая сторона этихъ описаній
страдаетъ тѣми же недостатками; такъ и здѣсь еще, напр. у г. Ко-
ревы, повторяется „кривичанское“ племя и бѣлорусскія пѣсни назы-
ваются пѣснями „Славянъ“. Въ „Матеріалахъ“ изданы описанія гу-

¹) Образцы изъ нея даны были въ «Историч. Хрестоматін» Буслаева, М. 1861, стр. 1623—1624.

26*

404

БЪЛОРУССЫ.

берній: виленской—Коревы (1861), ковенской—Аөанасьева (1861), минской—Зеленскаго (1864), смоленской—Цебрикова (1862), гродненской—Бобровскаго (1863, обширное и лучшее изъ всѣхъ описанный, гдѣ много мѣста заняла и этнографія). Далѣе, этнографическій матеріалъ о бѣлорусской народности находимъ въ изданіяхъ II отдѣленія Академіи; сборники пословицъ Шпилевскаго, Носовича; первый бѣлорусскій словарь, Носовича.

Польское возстаніе и потомъ усмиреніе его отразились въ положеніи края, а также въ литературѣ очень странными явленіями, которые вѣрно указаны Безсоновымъ (тамъ же, XVII—XVIII, XLVII, LIII). Явились въ краѣ особаго рода дѣяти, которыхъ нельзя было признать лучшими представителями русскаго общества и образованности. Въ первый разъ узнали, что западный край — русскій; возникла идея „обрусенія“ и также „возстановленія“ русской народности въ краѣ, которымъ владѣли Поляки. Но оказалось, что самая народность Бѣлоруссіи была не та, какую „дѣяти“ ожидали встрѣтить; и они принялись подправлять эту народность на извѣстный имъ образецъ. Это отразилось и въ той области, гдѣ повидимому надо было бы ожидать пониманія историческихъ процессовъ, и разнообразія явленій въ одномъ племенномъ типѣ.

Въ это время явилось изданіе П. Гильтебрандта: „Сборникъ на-
мятниковъ народнаго творчества въ сѣверозападномъ краѣ“, Вильна
1866, изданіе не критическое, куда между прочимъ попали. и под-
дѣланныя пѣсни, и грубыя разсужденія о національныхъ отноше-
ніяхъ края. Тотъ же издатель, вмѣстѣ съ другими лицами работалъ
надъ „Археографическимъ Сборникомъ“ по исторіі западнаго края.

Нѣсколько пѣсенъ, хорошо записанныхъ, помѣщено было въ „Вѣстникѣ Западной Россіи“; безъ ученыхъ претензій, съ ошибками, но не безполезно „Собраніе пѣсенъ, сказокъ, обрядовъ и обычаевъ крестьянъ сѣверозап. края“, М. Дмитріева, Вильна, 1869. А. Сементовскій издалъ „Этнографическое обозрѣніе Витебской губерніи“, Спб. 1872. Но особеннаго вниманія заслуживаютъ двѣ книги. Одна — „Бѣлорусскія пѣсни, съ подробными объясненіями ихъ творчества и языка, съ очерками народнаго обряда, обычая и всего быта“, П: Безсонова вып. 1, М. 1871 ¹). Другая—„Бѣлорусскія народныя пѣсни съ относящимися къ нимъ обрядами, обычаями и суевѣріями, съ приложе-

¹) Предисловіе Безсонова, которое мы цитировали, важное какъ свидѣтельство дѣйствующаго лица и очевидца, можетъ дать читателю любошітныя данныя о положеніи народности въ краѣ вслѣдъ за польскимъ возстаніемъ. Мы в полнѣ согласны съ авторомъ въ его защитѣ народной индивидуальности и во взглядѣ на «дѣятелей», — во находимъ забавными нападенія на «Петербургъ», который у него во всемъ виноватъ. Большее безпристрастіе сказало бы г. Безсонову, что «дѣятелей», «полонофаговъ», «обрусителей» и т. п. Москва воспитывала столько же, если не гораздо больше.

ГАЛИЦКІЕ РУСИНЫ.

405

ніемъ объяснительнаго словаря и грамматическихъ примѣчаній“, П. Шейна, Спб. 1874. Эти два изданія представляютъ начало серьёзнаго, научнаго изслѣдованія бѣлорусскаго народнаго быта и поэзіи.

### III. ГАЛИЦКІЕ РУСИНЫ.

Галицкая земля въ древности принадлежала къ центральнымъ пунктамъ Славянства ¹). Здѣсь была Великая Хорватія и Великая Сербія, откуда выплило нѣкогда на юго-западъ племена этого имени. Имя Хорватовъ долго сохранялось и на мѣстѣ, за однимъ изъ менѣ карпатскаго края. Въ ІХ вѣкѣ, западная часть нынѣшней Галиціи входила въ составъ извѣстнаго велико-моравскаго княжества, въ Х-мѣ одно время принадлежала чешскому королевству, отъ него взята была Польшей; восточная часть была въ концѣ Х вѣка завоевана кіевскимъ княземъ Владиміромъ: этотъ край уже тогда назывался „Червонная Русь“ (Червенскіе города). Отнятый королемъ польскимъ Болеславомъ, онъ былъ снова завоеванъ русскими князьями Ярославомъ и Мстиславомъ, и съ половины ХІ вѣка оставался въ родѣ князя Ростислава Владиміровича. Въ половинѣ ХІІ столѣтія Владимірко выбралъ своей

¹) По этнографіи и статистикѣ Галицкой и Венгерской Руси и Буковины, см.:

— Шафарікъ, Slov. Národopis, 1849, и статистики Австро-Венгріи.

— Як. Головацкій, Cesta po halické a uherské Rusi, въ чешскомъ «Часопис» 1841—42, и еще 1843; Карпатская Русь, въ «Слав. Сборникъ» I, 1875, 1—31; II, 1877, 55—84, съ этнографической картой Галиціи, Буковини и Венгерской Руси.

— И. Срезневскій, Русь Угорская, въ «Вѣстникъ Географ. Общества». Спб. 1851—1852, IV.

— Дешко, о Карпатской Руси, въ галицкой «Семейной Библіотекѣ» 1855.

— Н. J. Bidermann, Die ungarischen Ruthenen. I. Statistik, Geo- und Ethnographie. II. Historischer Theil. Innsbruck, 1862—67.

— Schmedes, Geogr.-statist. Uebersicht Galiziens und der Bukowina. Lemberg, 1869.

— «Славянскій Сборникъ» I, 1873, 31—88 (статьи Наумовича и другихъ).

— Н. Stupnicki, Geogr.-statystyczny opis królewstwa Galicyi i Lodomeryi. Lwów, 1864.

— Wł. Rapacki, Ludność Galicyi, Lwów 1874.

— Г. И. Купчанко, Нѣкоторые историко-географ. свѣдѣнія о Буковинѣ. Кіевъ, 1875 (въ «Записках юго-зап. отдѣла Геогр. Обш.» т. II, 289—369). Буковина и ея народонаселеніе, въ Буков. Календарѣ 1875.

— «Австро-Венгрія». Составл. О. Фельдманомъ и А. Риттихомъ, подъ ред. Н. Обручева. 3 вып 4º. Спб. 1874—76.

По исторіи:

— Общія книги по русской и польской исторіи, для древней исторіи Галича и Владиміра-Вольянскаго.

— Engel, Geschichte von Halitsch und Wladimir; 2 ч. Вѣна, 1793; Gesch. der Ukraine und der ukrain. Kosaken, wie auch der Königr. Halitsch und Wladimir. Halle 1796.

— Денисъ Зубрицкій (Dion. Zubrzycki), Kronika miasta Lwowa. Lwów 1844; Критико-историческая повѣсть временныхъ лѣтъ Червонной или Галицкой Руси, до конца XV столѣтія. Пер. съ польскаго О. Бодянскаго. М. 1845; Исторія древняго Галичско-русскаго княжества, 4 ч. Львовъ, 1852—55 (по-русски).

406

ЮЖНОРУССЫ.

столицей Галичъ на Днѣстрѣ, — это было начало Галицкаго князества. Владимірко, предпріимчивый, хитрый и энергическій, былъ однимъ изъ сильнѣйшихъ удѣльныхъ князей своего времени. Его сынъ былъ знаменитый Ярославъ Осемыслъ, упоминаемый въ „Словѣ о полку Игорѣвѣ“. Съ переходомъ русскаго великаго княженія на сѣверовостокъ, въ Суздаль, Галичъ составилъ особое владѣніе, обыкновенно не признававшее главенства князей суздальскихъ. Исторія Галицкаго князества въ XII—XIII вѣкахъ имѣла свои блестящія времена проповѣтанія и политической силы,—но также смутъ внутренней и внѣшней борьбы. Уже по смерти Ярослава Галичъ становится предметомъ споровъ между русскими князьями разныхъ линій, а также сосѣдами, Поляками и Венграми. Въ 1199 умеръ послѣдній изъ Ростиславичей, и послѣ новыхъ волненій Галицкое и Владиміро-Волынское князества соединились подъ властью другого знаменитаго князя Галицкой Руси, Романа, который присоединилъ къ своему княжеству самый Кіевъ и назывался даже „самодержцемъ всей Руси“. Но Романъ правилъ недолго. Сынъ его, Даніилъ, остался по смерти отца ребенкомъ, въ молодости нѣ сколько разъ получалъ престолъ своего отца, въ 1224 году сражался съ русскими князьями противъ Татаръ при Калкѣ, и только къ серединѣ XIII вѣка утвердился въ Галичѣ, и назывался королемъ русскимъ. Съ татарскимъ напрѣсствіемъ, связи Галича съ восточной Русью прерываются: югъ былъ въ упадкѣ отъ татарскихъ разореній; сѣверъ былъ далеко, а дома все настойчивѣе становились притязанія и вліянія

— К. Stadnicki, Synowie Gedymina, 3 тома. Львовъ, 1853 (именно томъ 2-й; Lubart, książe Wolynski).

— М. Смирновъ, Судьба Червонной или Галицкой Руси до соединенія ея съ Польшею (1387). Спб. 1860.

— Aug. Bielowski, Królestwo Galicyi, vъ Bibl. Ossolińskich, poczet nowy, I, 1-43. Львовъ, 1862.

— Ис. Шараневичъ (Izydor Szaraniewicz), Исторія Галицко-Володимирской Руси отъ наційныхъ времени до року 1453. Львовъ, 1863, съ картой; Kościelne sprawy na Rusi za rzędow Kazimierza Wielkego. Bibl. Ossol., тамъ же, II, 318—337; Rys wewnątrznych stosunków Galicyi wschodniég w drugiej połowie XV wieku. Lwów 1869; Kritische Blicke in die Geschichte der Karpaten-völker im Alterthum und im Mittelalter. Lemberg 1871.

— А. Петрушевичъ, сочиненія, указанныя дилѣ въ текстѣ.

— Душишевичъ, Историческія черты Угро-Русскаго народа. Унгваръ, I—II. 1875—77.

— А. Шагуна (еп. трансильванскій), Gesch. der griechisch-orientalischen Kirche in Oesterreich. Hermanstadt, 1862.

— I. Fiedler, Beiträge zur Geschichte der Union der nien in Ungarn,Ruthe въ Sitzungsberichte вѣнской акад. XXXIX 1862.

— Орлай, «Исторія о Карпато-Россахъ», въ Сѣверн. Вѣстникѣ, 1804.

— Войтковскій, «Объ уніи венгерскихъ Русиновъ», Рус. Бесѣда, 1859, кн. IV.

— Игуменъ Арсеній, «Русские въ Венгрии», Журн. Мин. Нар. Пр. 1868, іюны, 699—716.

— Матисовъ, «Движеніе народной жизни въ Угорской Руси», Бесѣда, 1871, VI, 225—248.

— Влад. Мордвиновъ, Православная церковь въ Буковинѣ. Спб. 1874.

— Г. А. Деволанъ, Угорская Русь. Историческій очеркъ. М. 1878.

ГАЛИЦКІЕ РУСИНЫ.

407

польскаго и венгерскаго сосѣдства. Конецъ ХІІ вѣка занятъ былъ
правленіемъ Льва Даниловича. Правнукъ Льва, Юрій II Андреевичъ,
былъ послѣднимъ самостоятельнымъ княземъ Галича. По его
смерти, въ 1337 году, Галицкая Русь снова стала добычей, за которую
спорили княжество Литовское, Польша и Венгрія. Въ 1352, король
польскій Казиміръ, въ династическомъ договорѣ съ Людовикомъ вен-
терскимъ (послѣ Казиміра онъ былъ королемъ польскимъ), уступалъ
ему верховное право на Галицію,—это обстоятельство черезъ 420 лѣтъ
и послужило основаніемъ для такъ-называемой „ревиндикаціи“ Гали-
ціи со стороны Австріи. Наконецъ, въ 1387 Галицкая Русь была
окончательно присоединена къ Польшѣ, какъ собственность польской
короны, и называлась съ тѣхъ поръ „русскимъ воеводствомъ“; Волынь,
которая раньше досталась Литвѣ, присоединена была къ Польшѣ въ
составѣ княжества Литовскаго, вслѣдствіе брака Ядвиги и Ягелла.

Такимъ образомъ, въ началѣ своей исторіи Галицкая Русь была
непосредственно связана съ цѣлой Русью и составляла часть древней
федераціи русскихъ княжествъ: это былъ тотъ же народъ (южно-
русскій), тотъ же княжескій родъ, то же кіевское православіе, іерар-
хія, бытъ, языкъ, наконецъ письменность. Древнія племенныя дѣле-
нія и здѣсь, какъ въ цѣлой Руси, со временемъ изчезли и смѣнились
объединяющимъ именемъ Руси, обозначавшимъ тогда, какъ извѣстно,
въ особенности южную отрасль русскаго народа; эту Галицкую Русь
тянуло къ Кіеву; въ Кіевѣ также считали ее своею, и авторъ „Слова
о полку Игоревѣ“ съ гордостью говоритъ о галицкихъ князьяхъ, какъ
о славѣ русскаго княжескаго рода.

Но съ половины XIV вѣка дѣло измѣняется. Галицкая Русь вошла
въ составъ Польши и съ тѣхъ поръ дѣлила ея внѣшнюю политиче-
скую судьбу въ теченіи нѣсколькихъ вѣковъ до паденія этого государства. Польское господство обнаружилось постепеннымъ и, наконецъ, крайнимъ упадкомъ русской народности. Галицкая Русь отличалась отъ другихъ русскихъ земель, между прочимъ, той особенностью, что здѣсь уже рано, съ XII вѣка, развилась боярская аристократія, кото-
рая, поставивъ свои сословные интересы выше народныхъ, несетъ боль-
шую долю вины въ политическихъ бѣдствіяхъ Галицкой Руси. Подъ
господствомъ Польши, галицкіе высшіе классы стали принимать поль-
скіе обычанія, языкъ, католічество, и наконецъ совсемѣмъ отрывались
отъ народной массы. Русская народность въ концѣ-концовъ осталась
только за этой массой, больше и больше терявшей свои правā націо-
нальныя, церковныя и общественныя. Словомъ, здѣсь съ половины
XIV вѣка началось то положеніе вещей, которое въ Кіевской и за-
падной Руси развилось особенно съ XVI столѣтія, вызывавши тамъ бур-
ную національную реакцію. Здѣсь подобный отпоръ былъ невозможенъ;

408

ЮЖНОРУССИ.

народъ рано остался безъ руководителей, когда его боярство соеди-
нилось съ польскимъ, притомъ былъ страшно ослаблень и подавленъ
внѣшними бѣдствіями: еще съ съ древняго періода страна, кромѣ кня-
жескихъ междоусобій, польскихъ и венгерскихъ войнъ, подвергалась
набѣгамъ и опустошеніямъ отъ Татаръ, Молдаванъ, козаковъ, Турокъ.
Наконецъ, религіозныя стѣсненія надолго оставили народъ и безъ
церковнаго руководства. Уже въ 1361 году основана была во Львовѣ
католическая епископія, хотя въ ту пору католиковъ было еще мало,
и то были только пришлые Поляки, Венгры, Нѣмцы; католицизмъ тот-
часъ сталъ властью, онъ давалъ своимъ послѣдователямъ разныя вы-
годы и привилегіи, а съ другой стороны, православная митрополія не
была замѣщена почти двѣсти лѣтъ (1361—1539). Когда совершилась
брестская унія, галицкіе епископы (львовскій и перемышльскій) больше
ста лѣтъ не приступали къ ней; Галичане приняли дѣятельное участіе
въ защитѣ православія, но въ 1700 году епископъ львовскій Юисфъ
Шумлянскій принялъ унію, которая господствуетъ въ Галиціи и донынѣ.

Несмотря на то, что Галицкая Русь гораздо раньше Кіевской и
Западной подверглась двойному гнету, національно-политическому и
религіозному, и народныя силы были подорваны, здѣсь нашло сильный
откликъ національно-религіозное возбужденіе, охватившее съ XVI вѣка
Литву и Украйну. Когда здѣсь поднялись волненія въ защиту правъ
народа и религіі, эта борьба нашла и въ Галицкой Руси своихъ рев-
ностныхъ участниковъ и руководителей. Здѣсь въ XVI столѣтіи основ-
ывались братства, школы, тинографіи, которые доставляли полемиче-
ское оружіе для обороны православія; на галицкой землѣ совершились
многіе рѣшительные эпизоды войнъ Хмельницкаго. Но войны кончи-
лись; въ эпоху присоединенія Малороссіі къ Москвѣ, Заднѣпровская
(„правобочная“) Украйна осталась за Польшей, а тѣмъ болѣе Гали-
ція: шляхетско-республиканское правленіе лежало всей своей тяжестью
на русскомъ народѣ; православные элементы подавлены уніей; русская
народность была унижена и презираема.

Съ первымъ раздѣломъ Польши, Галиція отошла къ Австріи, ко-
торая на основаніи упомянутаго договора 1352 между королемъ поль-
скимъ и венгерскимъ заявляла права на Галицію, какъ на достояніе
венгерской „корони“. Галиція получила при этомъ титулъ королевства
(Königreich Galizien und Lodomerien,—т.-е. Галицкое и Владимірское).
Правленіе Юисфа II ознаменовано большими преобразованіями въ управ-
леніи, заботами объ устройствѣ края, закрытіемъ католическихъ мона-
стырей, основаніемъ во Львовѣ университета, но вмѣстѣ стремленіями къ
германизаціи, для выполненія которой явилось много пришлаго чинов-
ничества, особенно своихъ же братьевъ-Славянъ, Мораванъ и Чеховъ.
Но внослѣдствіи польскій элементъ снова господствовалъ надъ русин-

ГАЛИЦКІЕ РУСИНЫ.

409

скимъ. Въ 1809, по вѣнскому миру Австрія потеряла значительную часть Галиціи, вошедшую тогда въ составъ герцогства Варшавскаго, но Вѣнскій конгрессъ возстановилъ ее опять въ прежнемъ видѣ: такъ она остается и до настоящаго времени.

Внутреннія политическія отношенія Галиціи подъ австрійскимъ правленіемъ, какъ мы видѣли, остались тѣ же, какія завѣщала Польша. Продолжалась борьба между двумя національными элементами, или вѣрпѣе подавленіе русинскаго польскимъ. Австрійское управленіе только временами нейтрализовало эту борьбу, но не уничтожило ея. Поляки, по старому преданію, продолжали считать себя господами Русиновъ и вообще не хотѣли признавать въ Галиціи другой національности кромѣ польской. Въ 1846, когда Поляки задумали возстаніе, въ польскомъ и панскомъ смыслѣ, русинскіе крестьяне назвѣстной страшной рѣзней польскихъ помѣщиковъ заявили противъ нихъ свой протестъ и соціальный, и національный. Австрійское правительство опять сочло нужнымъ воспользоваться русинскимъ элементомъ противъ польскаго, и тогда-то графъ Стадіонъ, правитель Галиціи, „изобрѣлъ Русиновъ“, какъ говорили вѣнскіе юмористы того времени. 1848 годъ открылъ наконецъ и для русской народности въ Галиціи перспективу политическихъ правъ, и съ тѣхъ поръ борьба выступила наружу, переходя различныя положенія, то назвѣстной свободы, то прежняго принѣсенія; австрійское правительство смотря по обстоятельствамъ то „изобрѣтаетъ“ и поддерживаетъ Русиновъ, когда надо воздержать Поляковъ, то опять „отдаетъ ихъ на жертву“ Полякамъ...

## Главныя событія исторіи Галицкой Руси.

907—Галицкіе «Хорваты» участвуютъ въ походѣ Олега на Царьградъ.

981—Владиміръ, русскій князь, завоевалъ отъ Яховъ Перемышль и Червенскіе города (Червонную Русь).

1145—Владимірко. Княжение Галицкое.

1153—1187. Ярославъ Осмомыслъ.

1199—Романъ, князь владиміро-вольнскій, соединяетъ Волынь и Галичч.

1249—1264. Даніилъ Романовичъ, въ Галиччѣ, «король русскій».

1268—1270. Левъ Даниловичъ стронтъ Львовъ.

1335 (около)—Смерть Юрія II Андреевича, правнука Льва, послѣдняго самостоятельнаго русскаго князя въ Галиччѣ.

1387—Присоединеніе Галицкой Руси къ Польшѣ. (Волынь ранѣе досталась Гедимину). Галиція дѣлитъ пistorію Польши и Малороссіі. [Съ XIII вѣка нашествія Татаръ; потомъ Молдаванъ, Турокъ; козацкія войны].

1772—Первый разѣлъ Польши. Галиція отходитъ къ Австріи.

1777—Присоединеніе Буковины къ Австріи.

1784—Основаніе университета во Львовѣ, при Юсифѣ II. (Въ 1806, этотъ университетъ соединенъ съ Краковскимъ).

410

ЮЖНОРУССЫ.

1795—Третій раздільь Польши.

1809—Вѣнскій миръ.

1817—Возобновленіе львовскаго университета.

1846—Галицкан рѣзня.

1848—Начало національно-политическаго возрожденія Галицкой Руси.

Выше мы говорили, какимъ образомъ сдѣлались предметомъ спора юные памятники древней русской письменности, которые въ послѣдующіе вѣка стали историческимъ преданьемъ Россіи съверной и московской, и поэтому считаются фактомъ обще-русской, даже по предимуществу великорусской исторіи, а съ другой стороны у малорусскихъ историковъ считаются за преданье собственно малорусское. Галицкіе ученые и патріоты также видятъ въ нихъ достояніе своей исторіі ¹): Несторъ, Иларіонъ, Владиміръ Мономахъ, Кириллъ Туровскій, Даніилъ Заточникъ, Слово о полку Игоревѣ, усвоныются и ими какъ южнорусское историческое воспоминаніе; Южная Русь, къ которой они себя причисляютъ, является у нихъ „представительницей всего общественного развитія по всѣмъ землямъ, называвшимися русскими“ (Головацкій, Предподав., 14). Словомъ, эта оторванная часть Руси вполнѣ объединяетъ свою старую исторію съ исторіей кіевской Руси, — и имѣтъ на то полное право, потому что въ тѣ вѣка составляла съ ней одно цѣлое, и политическое и національное. Какъ была тѣсна эта связь въ понятіяхъ того времени, видно изъ лѣтописи, которагъ знаетъ близко Червонную Русь и слѣдитъ за ней наравнѣ со всѣми другими русскими землями, видно изъ „Слова о полку Игоревѣ“, ко-

1) По литературѣ Галицкой Руси см.:

— Юсифъ Левицкій, Судьба галицко-русскаго языка и литературы, въ «Ден-Вицкѣ» П. Дубровскаго, 1843, мартъ и апрѣль, и въ Jahrb. der slav. Liter., Іордана, 1844, 5—6 Hefte.

— Як. Головацкій, Три вступительніи предподаванія о русской словесности. Львовъ, 1849; Пistorическій очеркъ основанія Галицко-русской Матыцѣ и проч. Львовъ, 1850; Библіографія галицко-русская съ 1772—1848 года, въ «Галичаннѣ», 1863, вын. III—IV, стр. 309—327; О первомъ литературно-умственномъ движении Русиновъ въ Галиціи со временъ Австрійскаго владѣнія въ той землѣ (39 стр.; изъ Наукового Сборника, вын. II, 1865); О червонно-русской литературѣ, въ «Поззіи Славянѣ», стр. 197—204; Дополненіе къ Очерку славяно-русской библіографіи, Ундольскаго (въ Сборникѣ стат. Акад. ХІ, 1874), и другія библіогр. замѣтки въ томъ же Сборникѣ, т. Х, XVII.

— Зори Галицка, съ 1848; Галичаннѣ; Временникъ Института Ставропольійского; Науковій Сборникъ; Правда, и др. галицкія издания представляютъ много исторического материала.

— Основа, 1862: «Русины въ 1848 году» (апр.); «Библіограф. указатель галицко-русской словесности», Вл. Межова (июнь).

— Совремникъ, 1861: «Національнал безтастность» (кн. 7).

— М. Т—овъ, Литературное движение въ Галиціи, въ «Вѣстникъ Евр.» 1873, сент.-октабрь.

— М. Драгомановъ, о галицко-русской литературѣ въ предисловіи къ изданию повѣстей О. Федіковича. Кіевъ, 1876; разборъ «Дополненія» Головацкаго, въ Древней и Нов. Россіи, 1876, І, 90—93.

— Українець, Литература россійска, великорусска и пр. Львовъ, 1873—74 (изъ «Правды» г. VI—VII).

ГАЛИЦКІЕ РУСИНЫ.

411

торое дѣлаетъ извѣстное поэтическое обращеніе къ галицкому князю Ярославу ¹). Одна изъ замѣчательнѣйшихъ лѣтописей нашей старины, Волынская, извѣстная своимъ оригинальнымъ живымъ разсказомъ, принадлежитъ именно галицко-волынскому краю древней Руси. Но въ Галицкой Руси еще несравненно болѣе чѣмъ въ Кіевской, эти древнѣйшія преданія забылись потомъ, подъ вліяніемъ цѣлыхъ вѣковъ чужой власти, католицизма и уніи.

Далѣе, галицкіе историки считаютъ преданьемъ своей литературы и Литовскій Статутъ, дѣятельность Швайпольта Фіоля въ Краковѣ, Скорины и Константина Острожскаго, и самое козачество съ его подвигами и его поэзіей. Кому въ дѣйствительности принадлежали эти факты, мы видѣли прежде: факты, происходившіе въ Вильнѣ и Кіевѣ, нельзя, разумѣется, приписать Львову, но народно-общественное двишеніе, начавшееся съ XVI вѣка въ Руси литовской, кіевской и галицкой, начавшееся при одинаковыхъ источникахъ, условіяхъ и цѣляхъ, представляло тѣсную солидарность, которая часто не даетъ никакой возможности выдѣлять мѣстные факты изъ цѣлаго. Такова была роль, которую играли въ этомъ двишеніи Львовское братство, галицкія школы и типографіи, церковные дѣятие и писатели. Труды этихъ дѣятелей въ составѣ южнорусской образованности XVI—XVII вѣка принесли также свою историческую долю для послѣдующаго развитія образованности обще-русской.

Съ присоединеніемъ Малороссіі къ Москвѣ, образовательная дѣятельность юга раздѣлилась и главное теченіе ея направилось въ Россию. Въ той части Южной Руси, которая осталась за Польшей, и особенно въ Галиціи, продолжалось прежнее угнетеніе русской народности и ея православія; но сила сопротивленія все болѣе и болѣе упадала, и положеніе галицко-русской народности становилось по

— М. Колодскій, Замѣтки о Галиціи, въ Спб. Вѣдом. 1869, № 293, 297, 305.

Другія указанія приведены выше въ библиографіи о русскомъ украинофильствѣ.

По языку:

— Тѣ труды, которые упомянуты выше для языка малорусскаго.

— М. Lutskay, Grammatica Slavo-ruthena seu Vetero-Slavicae, et actu in montibus Carpathicis Parvo-Russicae, seu dialecti viventis linguae, Пестъ 1830.

— I. Lewicki, Grammatik der klein-russischen sprache in Galizien.

— I. Wagilewicz, Gram. ięzyka małoruskiego w Galicyi. Lwów, 1845.

— I. Lozinski, Gram. ięzyka ruskiego. Przem. 1846.

— Я. Головацкій, Росправа о язычѣ южно-русскомъ и его нарѣчіяхъ, Львовъ 1849 (и при Исюр. очеркѣ Матицы); Грамматика руского языка. Во Львовѣ, 1849.

— Осадца, Грамматика русскаго языка (по Миклошичу). Львовъ, 1864.

— П. Дячанъ, Методична грамматика языка малорусскаго, Львовъ, 1865 (учебникъ).

1) «Галички Осмомысле Ярославе! — говорить авторъ Слова: — высоко сѣдни на своемъ златокованнѣмъ столѣ, подпертъ горны Угорскынъ своими железными плаѣи, заступивъ королеви путь, затворивъ Дунаю ворота, меча времены чрезъ облакы, суды ряда до Дуная: грозны твоя по землямъ текуть; отворяли Кіеву врата; стрелили съ отны злата стола салътани за землями. Стреляй, господине, Кончака, поганаго кощея, за землю Рускую, за раны Игоревы, буего Святъславлича!»

412

ЮЖНОРУССЫ.

истинѣ плачевнымъ. Высшіе классы уже давно стали переходить въ
католицизмъ и становились польскими; мѣщане лишены своего город-
ского самоуправленія и отданы на произволъ старостъ и каштеляновъ;
не стало богатыхъ купцовъ и ремесленниковъ; торговля была въ ру-
кахъ Евреевъ. Старая враждебность польскаго и русскаго элемента
въ населеніи доходила до крайней степени: вражда племенная усили-
валась шляхетскимъ презрѣніемъ къ „хлопу“, — потому что Русинами
остались только „попъ да хлопъ“. Значеніе и образованіе духовенства все
болѣе и болѣе понижалось: братства уже не дѣствовали съ прежнею
ревностью, и главное изъ нихъ, Ставропигійское во Львовѣ, подчинено
было римской коллегіи de propaganda fide; имущества православной
церкви присвоивались католиками; низшее духовенство было бѣдно
и необразовано ¹). Выше стояло и по образованію и въ матеріальномъ
отношеніи духовенство монашеское, послѣ принятія уніи устроенное
по іезуитскому образцу. Изъ этихъ такъ-называемыхъ „базиліанъ“ вы-
бирались епископы и другія церковныя власти; въ ихъ рукахъ оста-
лись еще большія имущества, типографіи, школы; по изгнаніи іезуи-
товъ, къ базиліанамъ перешли и выспія латинскія школы. Но бази-
ліане дѣствовали въ польскомъ смыслѣ и составляли переходъ къ
чистому католicству, а старая книжность, знаніе славяно-русскаго
языка становилось все больше рѣдкостью.

Въ 1772 году Галиція вступила въ составъ Австріи, въ качествѣ
полу-польской провинціі. Вообще говоря, подъ новой властью мате-
ріальный былъ улучшился, но русинская народность еще надолго
осталась подчиненной и угнетенной. Несмотря на всѣ мѣры австрій-
скаго правительства, которая имѣли цѣлью улучшеніе администраціи,
уравненіе народностей, не изцѣлилась язва старой междуплеменной
вражды. Поляки, потерявъ политическую независимость, хотѣли воз-
наградить себя расширеніемъ своей національной области на счетъ
Русиновъ и значительно успѣвали въ этомъ по прежнему авторитету
матеріальной силы, общественнаго значенія и образованности. Выше
упомянуто было о реформахъ Юсифа II. Галіцкіе историки съ благо-
дарностью вспоминаютъ о тогдашнихъ мѣрахъ австрійскаго прави-
тельства; Юсифъ II, выполняя свои либеральные и филантропическія
идеи, далъ ожить тѣмъ двумъ сословіямъ, какія одни представляли
тогда русинскую народность — крестьянству и духовенству: онъ вво-
дилъ правильную администрацію и судъ, облегчилъ участь русинскаго

¹) Въ предисловіи къ славяно-русскому словарю, изданному въ Супраслѣ 1722,
говорится о невѣжествѣ духовныхъ лицъ: «Съ неисчетною болестію сердца изобрѣли
(т.-е. нашли, увидѣли) искусственіе или ексaminаторовѣ поставляемыхъ въ іерейство
людей, яко сотый іерей едва славенскій сразуѣеть языкъ, невѣдай что чтетъ въ
божественной службѣ, съ потибѣлію своея и порученныхъ паствѣ его душъ».

ГАЛИЦКІЕ РУСИНЫ.

413

крестьянства, ограничивъ права помѣщиковъ, открылъ всѣмъ сосло-
віямъ равный доступъ въ школы и т. д. Юсифъ II желалъ поднять
народное образованіе, требовалъ, чтобы духовенство учило и пропо-
вѣдовало на народномъ языкѣ. Въ 1783, основана первая русская
духовная семинарія, гдѣ впервые открылось русское преподаваніе въ
заведеніи, содержимомъ казной. Въ ноябрѣ 1784 основанъ универси-
тетъ во Львовѣ, гдѣ вскорѣ введено было преподаваніе на русскомъ
языкѣ ¹), сначала въ богословскомъ факультетѣ, потомъ и въ другихъ.
Въ галицкія школы приходили кромѣ Галичанѣ, русскіе изъ Седми-
градіи и Венгріи. Въ числѣ профессоровъ былъ извѣстный Петръ
Лодій, родомъ угорскій Русинъ, впослѣдствіи вызванный въ Россію
и занимавшій въ Петербургѣ каPEDры философіи и потомъ права. Но
Русинны отдыхали недолго. Поляки уже вскорѣ пріобрѣли снова господ-
ствующее положеніе. Австрійское правительство, считавшее прежде
полезнымъ поддерживать Русиновъ для противодѣйствія Полякамъ,
тянувшимъ къ Варшавѣ, послѣ окончательнаго раздѣла Польши успо-
коилось съ этой стороны и соединилось съ Поляками для притѣсненія
Русиновъ. Стремленія Русиновъ представлены были какъ опасныя
церкви и правительству, русское преподаваніе было прекращено, на-
конецъ самый университетъ перенесенъ въ 1806 въ Краковъ; во
Львовѣ остался только лицей. Русскія лекціи окончились здѣсь въ
1808 ²). Старанія галицкихъ духовныхъ властей установить по крайней
мѣрѣ низшія школы съ народнымъ языкомъ разбивались о противо-
дѣйствіе католическаго польскаго духовенства и нѣмецкаго чиновни-
ства, которые считали заботу излишней, находя, что можно просто
перевести на польскій языкъ нѣсколько нужныхъ церковныхъ книгъ,
и что не стобить для мужиковъ размножать языки и азбуки; тогда,
уже полагали, что въ крайнемъ случаѣ русинскія книги можно печа-
тать латинскими буквами. Уже въ 1816 заявлено было мѣстными
властями, что изъ политическихъ соображеній было бы неполезно
вмѣсто польскаго языка распространять русинскій, такъ какъ послѣд-
ній составляетъ нарѣчіе русскаго языка.

Галицкіе историки, какъ ни хвалили смѣну польской власти авст-
стрійскою, замѣтили однако очень вѣрно, что съ 1772 года явилось
одно крупное неблагопріятное обстоятельство: галицкіе Русины были
совсѣмъ отрѣзаны отъ своихъ малорусскихъ единоплеменниковъ, пре-
доставлены были самимъ себѣ, открыты всѣмъ чужимъ притѣсненіямъ

1) Въ то время мѣстный язык назывался не русинскимъ и не «рутенскимъ», а просто «русскимъ»: lingua russica, russische Sprache. Собственно говоря, языкъ тогдашняго преподаванія было славяно-русскій.

2) Къ этому времени названіе «русскаго» языка уже замѣняется «рутенскимъ», менѣе поражавшимъ подозрительный слухъ: ruthenische или Landessprache, lingua patria.

414

ЮЖНОРУССЫ.

—католическимъ, польскимъ и нѣмецкимъ. Дѣйствительно, опоры имъ можно было искать только въ своемъ племени.

Новѣшая галицкая литература стала складываться по воспоминаніямъ о старой книжности XVI—XVII вѣка, по пѣкоторымъ русскимъ образцамъ XVII—XVIII столѣтія; съ конца прошлаго вѣка, въ связи со львовскимъ университетомъ и его русскими лекціями, началось сближеніе съ русской литературой, но шло очень недалеко. Литературныя попытки дѣлались по образцамъ старыхъ уцѣлѣвшихъ книгъ и русскихъ книгъ прошлаго вѣка: стихотворная часть литературы состояла изъ реторическихъ виршей на торжественные служаи, во вкусѣ старыхъ бурсѣ, на странномъ мѣшаномъ языкѣ, гдѣ церковно-славянскій до-ломоносовскій языкъ искажался незнаніемъ его формъ и примѣсью польской и русинской. Гораздо болѣе живыя вліянія обнаруживаются въ тридцатыхъ годахъ.

Между галицкими книжными людьми не было недостатка въ патріотахъ, желавшихъ развитія своей народности,—но они долго не могли выбиться изъ тяжелыхъ условій своего быта, изъ мелкой борьбы съ окружающимъ притѣсненіемъ народности, изъ уніатства, удалившаго ихъ и отъ Малоруссовъ и отъ собственной старины; не мудрено, что они долго не находили пути. Наконецъ, проникаютъ и сюда отговорски славянскаго возрожденія, говорившаго о возстаніи Славянъ для новой жизни, и съ другой стороны, дошли сюда произведенія малорусской литературы на Украйнѣ, гдѣ уже прямо давались образцы того, какъ народный языкъ можетъ быть поднять до литературнаго выраженія. Украинская литература могла оказать самое непосредственное дѣйствіе, потому что вся исторія не помѣшала племенному тождеству Русиновъ съ Малоруссами въ народной области языка, быта и поэзіи. Сами Русины были не въ силахъ поднять знамя своей народности; но когда рядомъ, въ Малороссіи, народный южнорусскій языкъ явился въ книгѣ, создавалась маленькая литература. это не могло не затронуть самыхъ глубокихъ инстинктовъ и не возбудить сочувствій у Русиновъ. Народная поэзія Малоруссовъ оказала то нравственно-національное дѣйствіе, о какомъ мы упоминали. Тогда уже изданы были сборники Цертелева и Максимовича; польскіе ученіе, Доленга-Ходаковскій, Вацлавъ изъ-Олѣска обратили вниманіе на русскія пѣсни въ Галиціи и ставили ихъ выше польскихъ: это признаніе придало также бодрости галицкимъ патріотамъ. Въ началѣ тридцатыхъ годовъ составился небольшой кружокъ галичанъ-студентовъ львовскаго университета, которые поставили себѣ цѣлью изученіе своей народности и основаніе галицкой литературы. Примѣры возрожденія у другихъ племенъ укрѣпляли ихъ въ мысли, что ихъ народъ—они считали его, въ цѣломъ, 15 милліоновъ—имѣтъ такое же право на особое лите-

КРАСИНСКИЙ.

697

выше всѣхъ тотъ, кто поэтъ въ жизни, и что тотъ уже нравственно измельчалъ, кто отъ поэзіи отдѣлился пропастью слова, а недостоинъ ея тотъ, кто ею забавляется, играетъ и предаетъ на праздное наслажденіе людямъ (вступленіе въ „Небож. Ком."). Съ другой стороны, онъ вѣруетъ, что истинная поэзія есть правда, но не настоящаго, а будущаго; все то, о чемъ она мечтаетъ, когда-нибудь осуществляется; она—цвѣтъ чувства, котораго плодъ—религія, родительница философіи, а всѣ три вмѣстѣ нераздѣльны. Она—непремѣнное видѣніе будущаго и пророчествованіе о будущемъ (Listy, стр. 69), вызываемое несовершенствами настоящаго. Съ его метафизической точки зрѣнія все осязаемое и видимое—не реально, а дѣствительную реальность имѣютъ только его мечты о томъ, чтο должно быть и чтο будетъ ¹). Такимъ образомъ у Красинскаго заслуживаютъ вниманія: критика настоящаго и идеалы будущаго. Какъ же понималъ Красинскій это настоящее? Онъ постигъ его въ иномъ видѣ, нежели современники, нежели самъ Мицкевичъ. Для всѣхъ первымъ на череду есть вопросъ національный, онъ разрѣшается реставраціею, реставрація есть дѣло времени не очень отдаленного ²). Для Красинскаго подобныя иллюзіи не существуютъ. Вся современная западно-европейская цивилизація, со включеніемъ и польской, съ ея идеалами, съ ея рыцарственностью, съ самымъ мозгомъ костей ея—христіанствомъ, вымираетъ, трупныя пятна выступили наружу и распространяются; поэтъ слѣдитъ за признаками смерти, запускаетъ зондъ въ раны и пишетъ Гашинскому (1834, Римъ; Listy, стр. 9): „Знаю, что цивилизація наша кончается, что близится время, въ которомъ новыя злодѣянія являются, чтобы казниль за прошлія и самихъ себя осудить передъ Богомъ, но знаю также, что эти злодѣянія ничего не создадутъ, не построять, что они пройдутъ какъ конь Атиллы и сами заглохнутъ. Затѣмъ то, чего ни ты, ни кто бы то ни было, не знаетъ, не понимаетъ,—придетъ, выдѣлится изъ хаоса и составитъ новый міръ,—но въ то время и твои, и мои кости окажутся давнымъ давно истлѣвшими". Въ этихъ словахъ содержится уже цѣликомъ вся Небожественная Комедія, которая въ главныхъ своихъ чертахъ сводится къ слѣдующему.

Разстилается поверхность совершенно мертвеннаго, бездушнаго, изжившагося офиціального общества, въ которомъ нѣтъ стремленій, идеаловъ, задачъ, а царитъ одна условная ложь, говорятся условныя

1) Widoma rzeczywistość przemogła w tobie nad niewidomą, swiętą, wiekuistą prawdą: zgubionyśl Pokusa.

2) «Панъ Тадеушъ», пѣсня П:

О милый сердцу край! Когда-жъ дозволятъ боги
Узрѣть мнѣ очихъ хатъ знакомые пороги?

«Исторія будущаго» Мицкевича была только фантазія, которою М. забавлялся, не придавая ей серьёзнаго значенія.

698

ПОЛЯКИ.

фразы и творятся условные обряды. Встрѣчаются отдѣльныя личности, которымъ не живется спокойно въ этомъ гробу: таковъ— мужъ или графъ Генрихъ, въ которомъ воплотилась вся гордость, вся рыцарственность прошлаго, но имъ пегдѣ развернуться. Отъ пошлой среды, отъ законной жены Генрихъ обѣжитъ, чтобы не спать „сномъ оцѣпенѣлыхъ, сномъ обжоръ, сномъ фабриканта-нѣмца при женѣ нѣмкѣ“, и гонится за призраками любви юныхъ лѣтъ, славы, небывалаго рая—на эти скитанія онъ потратилъ лучшую часть жизни, не принеся никакой пользы людямъ, потому что, въ сущности, онъ почиталъ и возлюбилъ только себя и свои мечтанія. Когда онъ возвращается изъ этихъ скитаній, оказывается, что домъ его пустъ, родился у него сынъ, но жена сошла съ ума, помѣшавшись на томъ, что въ ней поэзіи нѣтъ, и что она не можетъ доставить счастія мужу; на крестинахъ она, вмѣсто имени крестнаго, нарекла ребенка поэтомъ. Великолѣпна сцена въ домѣ су-масшедшихъ, гдѣ она умираетъ на рукахъ мужа, а со всѣхъ сторонъ слышатся голоса помѣшанныхъ, воспроизводящіе всѣ клички, ловунги и формулы современныхъ партій и теорій. Дитя растетъ, болѣзненное, хилое, скороспѣлое, обреченное отъ природы на раннюю слѣпоту; мы-шленіе испортило въ немъ тѣло. Заклинаніе матери подѣйствовало: Жоржъ (Orcio)—поэтъ, и когда его заставляютъ молиться, то по немодолимому влеченію въ слова молитвы онъ вставляетъ образы, тѣснящіеся въ его воображеніи: „Богородице, дѣво, радуйся, царица небесная, владычица всего, чтò цвѣтетъ на землѣ по полямъ, надъ ручьями“.... Красинскій изобразилъ себя и свои страданія, и свою жизнь душевную въ этомъ Жоржѣ. Между тѣмъ проходятъ года и близится для стараго общества день суда и разсчета, въ трупѣ завелись черви, поднято знамя кровавой соціальной революціи. Что появленіе отъ времени до времени краснаго призрака принадлежитъ къ числу небезусловно устраненныхъ возможностей въ ходѣ развитія нашей цивилизаціи, то едвали подлежитъ сомнѣнію въ виду конвента, утопій 1848 г., ин-тернаціонали и землетрясеній, колеблющихъ отъ времени до времени нашу почву. Опасность есть, но она предупреждается принятіемъ свое-временно различныхъ мѣръ. Красинскій, будучи прирожденнымъ про-тивникомъ разнuzданныхъ силъ стихійныхъ, предчувствовалъ опас-ность и даже преувеличивалъ ее. „Изъ кого ты составишь француз-скую республику,— писалъ онъ,— изъ господствующихъ купцовъ, или изъ работниковъ? кромѣ нихъ, я никого не вижу (1834, Listy, стр. 9). Въ „Неконченной Поэмѣ“, составляющей позднѣйшую передѣлку идей „Небожественной Комедіи“, Красинскій влагаетъ въ уста Данту слѣдую-щія слова: „Когда я жилъ, были работники и знамена ихъ цеховъ развѣвались на перилахъ башенъ; они торговали багряницею и ка-меньями на ярмаркахъ, но они имѣли мечи за поясомъ и носили

КРАСИНСКИЙ.

699

четки, рука ихъ умѣла править кормиломъ на высокихъ волнахъ, строить на сушѣ неприступныя укрѣпленія. Они серебро брали, но грязь съ серебра смывали кровью битвъ. Чтò сѣваете съ пальцами, мягкими какъ воскъ, съ устами, никогда не произнесшими молитвы, безъ силы земной и безъ надежды на Бога, вы алчущіе одного злата?" Во главѣ побѣдоносной черни стоитъ Панкратій, мощный диктаторъ, съ холоднымъ умомъ, желѣзною волею, великимъ презрѣніемъ для слѣпо слѣдующихъ за нимъ людей. Съ другой стороны, обстоятельства выдвинули впередъ графа Генриха и дали ему, какъ сильному энергическому человѣку, власть и начальство надъ послѣдними бойцами стараго порядка, остатками дворянской касты, духовенства, преданныхъ старинѣ крестьянѣ, заключенными въ послѣднемъ своемъ онлотѣ—фортѣ Св. Троицы ¹). Какъ ни силенъ матеріально Панкратій, ему бы однако хотѣлось одержать надъ противникомъ нравственную побѣду, склонить его на почетную капитуляцію. Онъ посылаетъ къ Генриху требовать свиданія, съ другой стороны—графъ Генрихъ посѣщаетъ тайкомъ лагерь Панкратія, собранія разныхъ клубовъ, присутствуетъ при обрядахъ новой религіи, изобрѣтаемой сеидомъ Панкратія, его Сенъ-Жюстомъ, Леонардомъ. Слѣдуетъ капитальная сцена свиданія, въ крѣпости Св. Троицы, двухъ людей, принциповъ, одинаково властолюбивыхъ, одинаково презирающихъ тѣхъ, кому они приказываютъ, одинаково неразборчивыхъ на средства. Ситуація на видъ та же, что въ Quatre-Vingt-Treize Гюго между Симурдэномъ и Лантанакомъ, еслиby ихъ свести и заставить спорить, но эти послѣдніе—факатики идеи, между тѣмъ какъ ни Панкратій въ сущности не вѣритъ въ свою утонію ²), ни Генрихъ въ отжившіе идеалы своей расы и касты. Графъ Генрихъ даже поколебался, когда Панкратій, подкладывая палецъ подъ сердце его и трогая нервъ поэзіи, приказываетъ ему: "Если ты любишь искренно правду и искалъ ее, если ты человѣкъ по образу человѣчества, а не на подобіе маменькиныхъ пѣсенокъ, то брось все и слѣдуй за мною". Но соглашеніе невозможно. Уходя, Панкратій на порогѣ кидаетъ проклятіе, слѣдующее всему отжившему. Въ послѣдней битвѣ графъ Генрихъ приказываетъ штыками гнать на стѣны и шанцы князей и графовъ, умоляющихъ его начать нереговоры о сдачѣ; его проклинаютъ, умиряя, даже вѣрные его слуги за упрямство; возлѣ него палъ отъ пули сынъ его слѣпецъ, онъ самъ кидается въ бездну съ верхней террасы замка, когда все уже погибло. На опустѣвшую террасу всходять Панкратій съ Леонардомъ. Панкратій чувствуетъ, что

1) Фортъ дѣйствительно существуетъ надъ Дилемомъ близъ Хотина. Здѣс Ка-зиміръ Пулавскій съ Барскими конфедератами отражалъ русскія войска. Замѣтимъ, что Красинскій провелъ юные года по близости отъ этихъ мѣстъ—въ Дунаевцахъ.

2) «Скажи мнѣ, во что ты вѣруешь—легче тебѣ жизни лишиться, нежели изобрѣсти новую вѣру» (Еступленіе къ Неб. Ком.).

700

ПОЛЯКИ.

совершилъ только одну половину дѣла, что надо заселить эти про-
странства, создать рай земной, сдѣлать, чтобы закипѣла жизнь, гдѣ одни
развалины и трупы. Но въ эту минуту его поражаетъ страшное знаменіе:
его поражаетъ несомое на тучахъ видѣніе, ликъ снѣжно-бѣлый, опи-
рающійся на крестъ, въ терновомъ вѣнкѣ изъ сплетенныхъ молній.
Отъ устремленныхъ на него взоровъ этого видѣнія Панкратій опус-
кается мертвый на руки, зовущаго братьевъ-демократовъ на помощь,
Леонарда, произнеса слова Юліана Отступника: *Galilaee, vicisti.* Видѣніе,
отъ котораго умеръ Панкратій, есть во образѣ Христа являющаяся
та правда будущаго ¹), отъ которой одинаково далеки и животный
утилитаріанизмъ доктрины Панкратія, и кастовые предразсудки, за ко-
торые идетъ на бой и смерть графъ Генрихъ. Сердце поэта лежить,
конечно, къ Генриху; хотя онъ его осудилъ, но въ письмѣ къ Га-
шинскому, въ которомъ онъ проситъ его издать „Небожественную Ко-
медію“, приписавъ ее небывалому лицу Фирлею (21 ноября 1833), онъ
выражается слѣдующимъ образомъ: „это защита того, на что посягаютъ
многіе голыши, то-есть, религіи и славы прошлаго“. Даніелевичъ при-
бавилъ въ припискѣ: „сочиненіе не понравится ни одной партіи, мало
кто его пойметъ, можетъ быть всѣ его обрукаютъ“ (Kr. rodz. 1S74,
стр. 309). Живя въ Римѣ, Красинскій ожидалъ съ нетерпѣніемъ, ка-
кое произведетъ впечатлѣніе запаздывающая изданіемъ, посланная въ
Парижъ „Комедія“; между тѣмъ его занимали уже другія идеи, и пи-
салась, также какъ и все предыдущее, прозою, смѣшанная поэма—въ
половину эпосъ, въ половину драма изъ исторіи кесарскаго Рима
*Иридіонъ* (изд. въ Парижѣ 1836), состоящая, несмотря на античные
костюмы дѣйствующихъ лицъ, въ ближайшемъ родствѣ съ „Валенро-
домъ“ Мицкевича и содержащая въ примѣненіи къ національному со-
вершенно противоположное рѣшеніе поставленной Мицкевичемъ за-
дачи: можетъ ли для реставраціи, поглощающей всѣ помыслы натріо-
тизма, быть подходящимъ средствомъ чувство мести, котораго идеаль-
нымъ воплощеніемъ былъ Валенродъ, а практическимъ—работы эми-
граціи?

Не подлежитъ сомнѣнию, что въ древнемъ мірѣ вѣчный городъ
являетъ примѣръ самаго безпощаднаго высасыванія жизненныхъ со-
ковъ изъ безчисленнаго множества культуръ и народностей, въ томъ
числѣ изъ высокой культуры греческой. То чувство ненависти и ме-
сти, которое одушевляло Аннибала и Митридата, могло существовать
и у сѣверныхъ варваровъ, и у Грека. Одинъ такой знатный Грекъ,

1) См. Krollika rodz. 1875, стр. 36, письмо 1 февр. 1837: «Въ республиканствѣ не заключается весь духъ человѣчества, надъ бурею высится нѣчто болѣе совершенное, нравственность, порядокъ, гармонія, то все, на чтобѣ если потребуется символа, нѣтъ нынѣного, комрѣ христіанства».

КРАСИНСКИЙ.

701

заклятый врагъ Рима, Амфилохъ Гермесъ, породнился въ Кимврскомъ Херсонесѣ (Даніи) съ однимъ изъ норманскихъ морскихъ королей, Сигурдомъ, женившись на вѣщей жрицѣ Одина Хримгильдѣ, и воспиталъ въ духѣ ненависти сына Иридіона и дочь Эльсиноэ, при которыхъ гоститъ, въ качествѣ ихъ наставника, таинственное лицо—старикъ Нумидіецъ Массинисса. Гостепріимный домъ Иридіона открытъ не только для римскихъ сановниковъ и вельможъ, но и для грековъ и варваровъ. Случай къ осуществленію долго лелѣянныхъ злобныхъ за мысловъ, повидимому, наступилъ, потому что владыкою міра сдѣлался злой, развратный и сумасшедшій Геліогабалъ, на котораго можно имѣть безусловное вліяніе. Иридіонъ жертвуетъ дѣлу сестрою, обрекая ее дѣлить судьбы и ложе кесаря. Въ кесарѣ она возбуждаетъ подозрительность ко всему его окружающему, заставляетъ его смѣло дозвриться брату. Располагаяѣ полнѣ кесаремъ, Иридіонъ втолковываетъ этому Сирійцу, жрецу Митры, что самый злѣшій врагъ его есть тотъ духъ старо-римскій, который существовать будетъ, пока существуетъ седьми-холмный городъ, слѣдовательно, что надо раздавить городъ и удалиться на родной Геліогабалу Востокъ. Все подготовлено къ перевороту, цѣлыя полчища варваровъ, цѣлыя ватаги гладіаторовъ, между которыми скрываются обездоленные потомки аристократическихъ фамилій Сципіоновъ, Верресовъ, ждутъ только сигнала. Сопротивленія можно ожидать отъ преторіанцевъ и войска, отъ жителей Рима и черни, да отъ той небольшой группы людей, хранителей старо-римской политики и преданій, идущихъ еще отъ республики, которые сосредоточиваются около племянника кесаря, Александра Севера, и во главѣ которыхъ стоитъ воплощеніе старо-римской доблести, исключительности и достоинства—Ульпіанъ. Но рѣшающее въ этомъ покушеніи на Римъ значеніе имѣютъ не кесарь и не наемныя ватаги и даже не когорты преторіанцевъ, а подземелья, то-есть міръ христіанскій, славословящій Назорея въ катакомбахъ. Александръ Северъ и мать его Маммея — тайные христіане; но Ульпіанъ — иного мнѣнія: онъ вѣруетъ, что городъ можетъ держаться только тѣмъ, чѣмъ взрось—несокрушимымъ мужествомъ и таинственными обрядами правѣдовъ. Руководимый Массиниссою, Иридіонъ проникаетъ въ подземелья, принимаетъ крещеніе и имя Іеронима, производить расколъ въ церкви и увлекаетъ за собою страстнымъ словомъ людей между христіанами новообращенныхъ, горячихъ, молодыхъ, невольниковъ, варваровъ, пришельцевъ изъ египетской Θиваиды. Главными его сподвижниками въ этомъ дѣлѣ являются соотечественникъ Симеонъ Коринөскій и славимая за свою святость благородная Римлянка, Корнелія Метелла („чтобы воплотить неземное царство въ земныя страсти—на то нужна женщина“), которую онъ сознательно соблазняетъ и заставляетъ звать,

702

поляки.

по вдохновенію будто бы свыше, братьевъ-христіанъ къ оружію на святое мщеніе. Среди огней бунта, зардѣвшихся въ катакомбахъ, появляется и Массинисса, который становится все больше и больше загадочнымъ и радуется уже не подходящему моменту гибели Рима, но тому, что въ сердцахъ христіанъ возмущены вѣра, надежда, любовь; что „съ тѣхъ поръ не пройдетъ дня безъ того, чтобы не ссорились люди за качества и имена Бога, чтобы именемъ его не сожгали и себя и другъ друга и не убивали, чтобы не распинали вновь Христа своего мудростью и невѣдѣніемъ, своимъ разсчетомъ и управленіемъ, смиреніемъ своей молитвы и богохуленіями своей гордыни“. Въ рѣшительную минуту Массинисса даже какъ будто бы измѣняетъ Иридіону: „О Римъ, благословляю тебя, ты спасешь ради подлости и жестокости твоей“.

Наступаетъ катастрофа: въ то самое время, когда императоръ передалъ всю власть Иридіону, котораго гладіаторы и наемники поджигаютъ Римъ со всѣхъ кошцовъ, въ катакомбахъ епископъ Викторъ возстановилъ потрясенную власть, передалъ анаоемъ Симеона и Иридіона. Метелла умираетъ кащался, Иридіонъ срываетъ съ себя крестъ и уводитъ за собою варваровъ, восклинающихся: „мы тебя вѣрны, Иисусъ да судить насъ потомъ“. Епископъ Викторъ приказываетъ молиться за Александра Севера. Между тѣмъ преторіанцы вываются въ кесарскій дворецъ, провозглашая Севера. Геліогабалъ изрубленъ въ куски, Эльсиное закололась сама. Северъ отсылаетъ ея тѣло брату, общая ему прощеніе, если онъ смирится. Вмѣсто отвѣта посланному съ предложеніемъ Ульпіану, Иридіонъ кидаетъ въ пламя завѣтное кольцо съ таинственнымъ именемъ Рима, изображеннымъ на немъ,—талисманъ, довѣренный ему кесаремъ. Ульпіанъ уходитъ, обрекая злодѣя на aquae et ignis interdictio. Въ послѣднюю минуту на кострѣ Эльсинои возлѣ Иридіона появляется пропадавшій во время перипетій дѣйствія Массинисса и берется спасти его. Кто же ты? — я безсмертный, л богъ,—отвѣчаетъ старецъ и исчезаетъ вмѣстѣ съ Иридіономъ. По объясненію самого Красинскаго (письмо 1837 г., въ Kronika rodz. 1875, стр. 98), Массинисса есть нѣчто въ родѣ античнаго Мефистофеля—символическое олицетвореніе начала зла, начала отрицанія, тотъ мракъ, безъ которого не было бы свѣта, то непонятное Сатанино пеизвѣстное, которое вѣчно пугаетъ насъ тайною безконечности, пока мы его не узнали, но ежеминутно претворяется въ нѣчто и входитъ какъ необходимый факторъ въ свѣтѣ и гармонію. Массинисса уноситъ далеко отъ Рима Иридіона, у котораго въ сердцѣ осталось страданіе отъ неудавшейся мести, а въ ушахъ раздается, какъ упрекъ, крикъ умирающей Метеллы. Иридіонъ охотно бы поклонился Богу Метеллы, но Массинисса болѣе, нежели Рима, врагъ

КРАСИНСКИЙ.

703

Назорея, за то, что онъ завладѣлъ старымъ небомъ и одряхлѣвшею землею, между тѣмъ какъ есть еще пространства, гдѣ нѣтъ его имени; за то, что онъ одѣнетъ кесареву багряницу; за то, что, припавъ къ его стопамъ, придутъ въ дѣтское состояніе люди Сѣвера, и „Рома“ будетъ вторично обоготворена. Иридіона онъ укладываетъ на сонъ многовѣковой и даетъ ему слово разбудить его и показать исполненныя завѣтныя желанія, когда на форумѣ будетъ только прахъ, въ циркѣ одинъ мусоръ, а въ Капитоліѣ одинъ позоръ. Массинисса сдержалъ слово, повелъ пробужденнаго Грека по Via Sacra въ напскій Римъ тридцатыхъ годовъ XIX столѣтія. У портика церкви св. Петра два сѣдние старика въ красныхъ плащахъ, чествуемые монахами имеемъ князей церкви, убогіе мыслью, сѣли въ повозку, везомую тошими клячами, сзади ихъ слуга съ фонаремъ, какой держитъ вдова надъ умирающимъ съ голоду ребенкомъ, на рамахъ дверецъ слѣды позолоты — то преемники кесаря, то колесница капитолійской Фортуны. На форумѣ двое нищихъ спятъ подъ лохмотьями одногоъ плаща — то остатки народа Римскаго. На аренѣ Колизея является призракъ Метелы и начинается борьба за Иридіона между Массиниссою, предъявляющимъ на него свои права, потому что онъ ненавидѣлъ Римъ, и Метеллою, отстаивающею эту душу за ея любовь къ Элладѣ. Иридіонъ спасенъ, и его заставляютъ еще разъ жить, страдать между людьми, любя ихъ и никого не ненавидя. Земля могилъ и крестовъ, куда посылается Иридіонъ, не названа, но подъ нею поэтъ подразумѣваетъ свою собственную родину. Въ послѣдней, такъ-сказать, строкѣ запрятана основная патріотическая мысль произведенія, выведенная абстрактно, теоретически, мало понятно для современниковъ, которымъ притомъ имя Красинскаго, по причинѣ анонимности его сочиненій, было совершенно неизвѣстно.

Иридіонъ есть главное произведеніе первой манеры Красинскаго, манеры символической, которая господствуетъ въ его произведеніяхъ вплоть до 1840 года, и къ которой принадлежатъ сверхъ „Небожественной Комедіи“ и „Иридіона“, еще слѣдующія поэми прозою: Три мысли Лигензы (изд. 1840 г.), Льтняя ночь (изд. 1841 г.), Искушеніе и большая часть Недоконченной поэмы.

Прежде чѣмъ передать содержаніе этихъ произведеній, замѣтимъ, что онѣ отражаютъ міросозерцаніе Красинскаго, но вовсе не его личную жизнь души.—Въ эти годы онъ выстрадалъ много. Онъ былъ влюбленъ въ женщину замужнюю, имѣвшую дѣтей; переписка попала въ руки людей, которые ее огласили; любимая имъ женщина рѣшилась вернуться къ мужу, котораго она сама изѣстила о своихъ отношеніяхъ къ поэту (поздняя осень 1835). Послѣ зимы, проведенной въ Вѣнѣ, Красинскій видѣлся съ нею оплать на водахъ дважды.

704

ПОЛЯКИ.

(1837 и 1838). Отецъ Красинскаго, недовольный этой склонностью и старавшійся женить сына знатно и богато, вызвалъ его въ Царство Польское, но, не успѣвъ ни вымолить, ни вынудить отказа, поѣхалъ къ той, отъ которой хотѣлъ оторвать сына, и выпросилъ у нея письмо, которымъ она сама прекращала связь съ Сигизмундомъ. Съ тѣхъ поръ Сигизмундъ Красинскій не имѣтъ съ нею прямыхъ сношеній, слѣдитъ за нею чрезъ друга Ярошинскаго ¹). Отношенія его къ отцу охладѣли; онъ проситъ въ займы денегъ у Ярошинскаго, чтобы не обращаться къ отцу. Его чувство къ женщинѣ, которую онъ продолжаетъ любить, походитъ больше на любовь по долгу совѣсти, соединенную съ состраданіемъ и съ нелишеннымъ горечи воспоминаніемъ, что онъ содѣйствовалъ ухудшенію ея несчастного положенія. — Красинскій страшно мучился; его сердце страдало и отъ личныхъ неприятностей и отъ деморализаціи въ цѣломъ народѣ, отъ того, что „все кругомъ становилось плоско, продажно, подло“, что „мы больше и больше уподобляемся Евреямъ“, трупныя пятна становятся все темнѣе и темнѣе (Prz. Pol. 1877, янв. 86). Онъ и физически былъ болent: въ глазахъ носились черныя пятна, нервы были разстроены, порою его что-то влекло къ самоубійству, о которомъ онъ помышляетъ съ нѣкоторымъ сладострастіемъ. „Міръ матеріальный двоится въ моихъ глазахъ, міръ нравственный трескается и разбивается въ десятки кусковъ въ умѣ и сердцѣ моемъ“ (94). Единственная, хотя временная отрада заключалась въ наслажденіи произведеніями искусства, жизнь въ мірѣ наиболѣе разнствующемъ отъ того, который его окружалъ. „Тогда я чувствую, что не совсемѣ еще я сгнилъ, что теплится еще искра въ груди: не моя вина, если изъ нея не выйдетъ пламя. Боже! благодарю тебя, что ты уравновѣсилъ на землѣ подлость поэзіей“ (93). Въ 1839 г. Красинскій спѣшитъ въ Италію, которая своими развалинами и воспоминаніями, дѣйствовала всегда оживляющимъ образомъ на его творчество. На этотъ разъ и это средство оказывается слабѣе. „Я въ мѣсяцъ проѣхалъ всю Италію,— пишетъ онъ Ярошинскому, 16 іюля 1839,— отъ Венеціи до Неаполя, я понималъ ея красоту, но не чувствовалъ; совершенно противное бывало въ прежніе года.“ Въ Неаполѣ однако его ожидало новое знакомство и новая связь, которые заставили его забыть прежнюю и привязаться къ новой любовницѣ, страстно и навсегда. „Ты знаешь,— писалъ онъ къ Солтану,— что когда я встрѣчу существо, которое не требуетъ утѣшенія, то я гляжу на ея побѣдное шествіе какъ на зрѣлище, но не приближаюсь къ ней, будетъ съ меня глядѣть на нее какъ на Венеру Медицейскую. Такова причина, почему я бѣгу отъ дѣвицъ: такъ я уже создапъ. Иное дѣло,

¹) Listy Z. Kras. do Edw. Jarosz. 30. 31.

КРАСИНСКИЙ.

705

когда я увижу на чьемъ-нибудь челѣ траурный слѣдъ жизненной
колен" ¹). Въ первыхъ письмахъ изъ Неаполя онъ упоминаетъ ми-
моходомъ о дамахъ и о разведенной съ мужемъ г-жѣ Дельфинѣ П.,
притомъ довольно пренебрежительно ²). Потомъ оказывается, что они
сблизились: онъ глядѣлъ въ нее какъ въ зеркало, отчасти воспроизво-
дящее черты прежней Маріи; она, бесѣдуя съ нимъ, отказалась отъ
фэшіона, отъ парижскаго тона и передавала ему печально свои судьбы,
являя себя женщиною гордою, не вымаливающею состраданія. Потомъ
слѣдовалъ постигшій Красинскаго тифъ, его новая знакомая окружила
его нѣжнѣйшими попеченіями. 16 марта 1839 г. Красинскій пишетъ
Солтану, что полюбилъ ее искренно и „навсегда“. Насколько онъ былъ
сообщителенъ относительно Маріи, настолько онъ несообщительнымъ
становится теперь, всякия дружескія изліянія о новой страсти прекра-
щаются. За то объ этой страсти свидѣтельствуютъ изданные по смерти
поэта лирическіе отрывки стихами, составляющіе какъ бы прелюдію къ
„Разсѣльту“ (Przedświt), къ новой манерѣ Красинскаго, и обращенные
къ той, которую онъ, имѣя въ виду возлюбленную Данта, называлъ
своюю Беатриче ³). Если, оставляя въ сторонѣ эти отрывки, остановиться
только на изданномъ, то оно не содержитъ переживаемаго, а только
проникнуто тѣмъ же общимъ настроеніемъ печали, полно самыхъ
мрачныхъ предчувствій о будущемъ, но не личномъ, а всемірномъ,
и самыхъ неопредѣленныхъ надеждъ на неизмѣримо далекое буду-
щее.—Туманъ символизма становится гуще и гуще. Въ „Трехъ мы-
сляхъ Лигензіп“ (псевдонимъ, избранный для сокрытія собственнаго
имени), введеніе: *Сынъ тѣней*—принадлежитъ уже къ роду тѣхъ ме-
тафизическихъ стихотвореній, которыми изобилуетъ позднѣйшая поэзія
Красинскаго и изображаетъ человѣчество въ видѣ титана. *Сонъ Це-
зары* изображаетъ смертный походъ родного народа и роковое исчез-
новеніе его въ могилѣ. Въ третьей мысли, подъ названіемъ *Ле-
тенда*, предсказанъ конецъ самаго римскаго католицизма. — Сцена
дѣйствія — Римская Кампанья. Къ берегу моря присталъ пароходъ;
на немъ тьма странниковъ, въ алыхъ шапкахъ и бѣлыхъ плащахъ;

1) Przegląd Polski, 1877, январь, стр. 101.

2) Listy do Jarosz., стр. 21; письмо 20 янв. 1839.

3) Изъ Moja Beatricze, стихотвореніе помѣченное Неаполемъ 1839.
«Опять чувствую какъ вокругъ меня обливается сыѣй,
Опять чувствую увлекающаго меня Бога,
Сонъ смертіи исчезаетъ, а въ пространствахъ вселенной
Со всѣхъ сторонъ раздается гимнѣ вознесеній.
Опять сердце бьется, опять весна, обоняю запахъ
Розы, слышу пінѣнъ птицъ... Мой парусь бѣлѣетъ
Точно знамя, подо мною море лазури...

Монголь, 1810, въ Кр. годз., 1573, стр. 175:

«Об для меня призракъ единый, святой, бѣлый, только вѣчнѣ сталъ я въ любви
и въ вѣчность моего идеала вѣрую».

ВОТ. СЛАВ. ЛИТР.

45

706

ПОЛЯКИ.

странники, сойдя съ корабля спрашивают: „гдѣ Римъ? мы—остатки польской шляхты, намъ сказано быть въ церкви св. Петра — потому что сегодня послѣдній канунъ Рождества.“ — Весь Римъ въ огняхъ, несмѣтныя толпы народовъ стекаются къ собору св. Петра, преграждал дорогу этимъ послѣднимъ героямъ земли, но по мановенію св. апостола Іоанна, явившагося во образѣ юнаго кардинала, имъ дается пропускъ. Начинается великая папская обѣдня, юный кардиналъ прислуживаетъ, и возвѣщаетъ, что Христосъ народился. „Правда-ли, что въ послѣдній разъ?“ спрашиваютъ странники.—Среди недоконченной обѣдни, юный кардиналъ объявляетъ, что совершились времена, вызываетъ изъ гроба св. Петра, возвѣщаетъ ему, что отнынѣ ему, Іоанну, дано заключить весь міръ въ свои объятья, затѣмъ предлагаетъ молящимся уходить, потому что своды храма начинаютъ трескаться. Народы въ ужасѣ бѣгутъ за юнымъ кардиналомъ, остаются въ храмѣ только папа да фаланга польскихъ странниковъ, которые, сказавъ: „не подобаетъ намъ оставить старца“, подняли мечи вверхъ остріями надъ головою папы.—Храмъ весь превратился въ кучу развалинъ, на развалинахъ возсѣлъ юный кардиналъ, преображившійся въ лучезарнаго юношу, съ книгою въ рукахъ. Вопрошающий его поэта св. Іоаннъ успокоилъ тѣмъ, что съ тѣхъ поръ Христосъ не будетъ рождаться, ни умирать, а мертвымъ воздастъ Господь за то, что они оказали старцу послѣдній долгъ.—Въ *Искушеніи* (Pokusa), не смотря на символическую форму, сквозятъ кой-какія воспоминанія петербургскія. Всего таинственнѣе *Льятнял ночь* (Noc letnia, Paryż, 1841)—загадочная аллегорическая поэма прозвою, внушенная выдачею, по принужденію, нѣсколькихъ знатныхъ Полекъ замужъ за иностранцевъ, и трагическою судьбою жертвъ такихъ смѣшанныхъ браковъ.

Разобравъ и главныя событія жизни и производительность Красинскаго въ первомъ периодѣ его творчества, отодвинемся нѣсколько назадъ къ веснѣ 1836 г., когда послѣ недавняго раздирающего разставанія съ прежнею своею любовницею, онъ изъ Вѣны переселился въ любимый Римъ, и познакомился съ Юліемъ Словацкимъ. Ихъ встрѣчи были непродолжительны и нечастly, но вліяніе оказали они другъ на друга громадное; оно было гораздо сильнѣе со стороны Красинскаго на Словацкаго, нежели на оборотъ.

Оба были люди молодые, живые; днемъ бѣгали по окрестностямъ, любили гулять на Палатинѣ въ садахъ Villa Mills, по ночамъ вели нескончаемые и страстные споры. По силѣ поэтическаго таланта Словацкій, съ его огненнымъ воображеніемъ и дивнымъ стихомъ, былъ не въ примѣръ выше своего, тремя годами младшаго, собрата; но по многосторонности развитія, глубинѣ и сосредоточенности мысли Кра-

КРАСИНСКИЙ. СЛОВАЦКИЙ.

707

синскій имѣлъ громадный перевѣсъ. Онъ и оцѣнилъ мѣтко собрата ¹): „здѣсь находится Словацкій, милый человѣкъ, одаренный бездною поэзіей; когда эта поэзія придетъ въ равновѣсіе, когда онъ согласуетъ диссонансы, то сдѣлается великимъ. Гарчинскій, до небесъ восхваленный Мицкевичемъ, не имѣлъ и третьей части его дарованія“. Впослѣдствіи, когда они еще сильнѣе подружились, и когда талантъ Словацкаго достигъ полнаго развитія, Красинскій въ письмѣ 23 февр. 1840 (Маł. II, 45) писалъ, что онъ знаетъ только трехъ живыхъ великихъ людей, свидѣтельствующихъ, что не умерло все то, чтó считаютъ умершимъ. Одинъ изъ нихъ философъ Августъ Цѣшковскій, другой Мицкевичъ—гранитный обелискъ въ пустынѣ; третій владѣетъ всѣмъ, чего недостаетъ Мицкевичу, и подчинилъ себѣ всѣ горизонты воображенія. То, чтò въ Мицкевичѣ было твердымъ гранитнымъ сосредоточеніемъ, у послѣдняго превратилось въ жидкость воздуха, въ игру радугъ, въ волны музыки: есть извѣстный пантеизмъ въ этомъ всеотражающемъ чародѣй, который притомъ располагаетъ польскою рѣчью какъ послушною и предупредительною рабынею, преданною ему на жизнь и смерть. Этотъ третій—Словацкій. „До сихъ поръ только великій артистъ пойметъ тебя,—писалъ Красинскій Словацкому,—но ты низойдешь и просачиваться будешь въ сердца маленькихъ. Одно тебѣ я бы посовѣтовалъ: гранитъ подложи подъ твои радуги“. Красинскій, какъ видно изъ этого письма, наслаждался Словацкимъ, относился къ его дарованію съ энтузіазмомъ. Можетъ быть, примѣръ и совѣтъ Словацкаго увлекли Красинскаго къ перемѣнѣ прозы на стихъ, которымъ онъ овладѣлъ во второмъ периодѣ своей дѣятельности въ совершенствѣ. Дальше того, едвали простиралось вліяніе Словацкаго. Что касается до сего послѣдняго, то 22 июля 1838 (Listy Slow. do matki, 1836—1848, стр. 58) онъ пишетъ: „жаль, что нѣтъ З. К., коего общество въ Римѣ имѣло для меня въ умственнымъ отношеніи врачебное, исцѣляющее вліяніе.“ Красинскаго можно считать единственнымъ по тому времени человѣкомъ, который въ состояніи былъ идеи Словацкаго какъ поэта понять, дать ему совѣтъ и наконецъ поставить передъ глаза его новые, ни на что знаемое непохожіе образцы поэзіи совершенно своеобразной, символической. Какъ извѣстно, въ натурѣ Словацкаго было стремленіе обвиваться плющомъ вокругъ чужого геніального. Податливость Словацкаго сказалась не вдругт; съ 1834 по 1838 имѣется пробѣлъ въ его издательской дѣятельности: вліяніе могло сказаться только въ произведеніяхъ, изданныхъ 1838 и 1839, между тѣмъ какъ въ июлѣ 1836 друзья уже разстались, и для Словацкаго насталъ эзизодъ, самый, можетъ быть, яркій и красивый,

¹) Письмо 22 мая 1836, Римъ, въ Kr. rodz., 1874, стр. 372.

45*

708

ПОЛЯКИ.

самый поэтический, обогативший его громаднѣйшею массою свѣжихъ разнообразныхъ чувственныхъ впечатлѣній—поѣздка его на востокъ.

Устроилось это путешествіе въ Неаполѣ. Убѣдили Словацкаго ѣхать Голынскіе, устранивъ денежныя препятствія; рѣшилъ сомнѣнія стихъ Библіи, развернувшейся подъ руками гадающаго поэта на словахъ: „цѣлуютъ вы церквы Асійскія“ (1 посл. къ Коринө. XVI, 19). Путешествіе совершено моремъ съ остановкою въ Греціи, экскурсіями въ Патрасъ, окрестности Аөинъ, посѣщеніемъ гробницъ Агамемнона въ Микенахъ. Греція восхитила Словацкаго болѣе нежели Римъ, но и она поблѣднѣла передъ Египтомъ. Словацкій входилъ на пирамиды, побывалъ на катарактахъ Нила въ Нубіи, въ развалинахъ на островѣ Филэ и Φивахъ. На пути въ Сирію, въ Эль-Аришь въ голой песчаной степени онъ выдержанъ въ карантинѣ, провелъ безсонную ночь у Св. Гроба, былъ на Тиверіадскомъ озерѣ и въ Дамаскѣ, ѣздилъ верхомъ на верблюдахъ, былъ на Ливанѣ и Антиливанѣ, на развалинахъ Бальбека, заперся по доброй волѣ на 6 недѣль въ ливанскомъ монастырѣ Бельхешбанѣ, и изъ Бейрута вернулся въ іюнѣ 1837 г. чрезъ Кипръ въ Ливорно. Объ этомъ 10-мѣсячномъ путешествіи, пишетъ онъ слѣдующее: „Я столько видѣлъ, что не понимаю, какъ глаза мои могли вынести все, чтобі испытало чувство зрѣнія; много я прочувствовалъ, веселился, восторгался, плакалъ.“ Онъ поселился во Флоренціи, богатый воспоминаніями, имъ интересовались свѣтскіе люди и дамы, по случаю его похожденій по малоизвѣстнымъ мѣстамъ; онъ пробылъ здѣсь полтора года, и только въ декабрѣ 1838 отправился въ Парижъ вслѣдъ за предпосланною туда одною поэмою и съ множествомъ другихъ въ портфельѣ. „Бду,— писалъ онъ,— ударить челомъ моей царицѣ славѣ, сказавъ себя ея вѣрнымъ по смерть щутомъ“ (Listy Słow. II, 44; 1837, октября 3). Разумѣется, что въ эти полтора года писалось многое о намѣщенномъ на востокѣ, но перебирались и отдѣлывались старыя залежавшіяся вещи, работы начатыя въ Женевѣ или въ Римѣ или въ Сорренто, куда Словацкій бѣжалъ отъ своихъ родственниковъ на мѣсяцъ. Послѣдніе мѣсяцы флорентинскаго житья, имъ заинтересовалась красивая, избалованная дочь пріѣзжихъ, весьма богатыхъ полѣщиковъ М., Анѣля, но, несмотря на предупредительность родителей, относившихся повидимому благосклонно къ расположенію дочери, а можетъ быть, именно вслѣдствіе этихъ авансовъ, Словацкій оттолкнулъ предложеніе, боясь быть заподозрѣннымъ въ корыстныхъ разсчетахъ. Между тѣмъ, семейныя его отношенія сильно разстроились. Красинскій привезъ ему въ концѣ 1838 печальное известіе, что, по возвратеніи на родину, Теофилъ Янушовскій сосланъ былъ въ Пермь, а мать Словацкаго, должна была оправдываться передъ слѣдственною комиссіею въ Кіевѣ, и лишена была всякой возможности переписі-

КРАСИНСКІЙ. СЛОВАЦКІЙ.

709

ваться съ сыномъ и посылать ему тѣ скромныя средства, которыми онъ содержался. Самъ страдающій и физически и нравственно въ роковомъ для него 1838 г., Красинскій утѣшалъ однако какъ могъ друга, который выразилъ свою благодарность стихами: *Do Zygmunta* (Żegnaj, o żegnaj, archaniele wiary, Coś przyszedł robić z mojém sercem czary...). Весьма разстроенный Словацкій переселяется въ Парижъ и начинаетъ издавать оригинальнѣйшія и блистательнѣйшія свои произведенія, колорыя расходятся лучше, чѣмъ предъидущія.—Произведенія эти были слѣдующія.

Прежде всего, посланная имъ изъ Флоренціи поэма прозою Ангелли (Парижъ, 1838). Не будь оглашено въ заглавіи имя автора, можно бы прямо сказать, что поэму писалъ Красинскій,—дотого, въ противность всѣмъ приемамъ Словацкаго, любящаго вообще яркія краски и сильныя движения страсти, поэма исполнена тумана, символизма, иносказаній и безпредѣльной тихой, душу щемящей тоски, не переходящей никогда въ вопль отчаянія, но и не пропускающей ни одного луча надежды на счетъ личнаго счастія. Малэцкій относить эту поэму ко временамъ женевскимъ (1835), но дѣлаетъ это по однимъ догадкамъ, безъ положительныхъ доказательствъ. Если принять въ соображеніе, что въ перепискѣ Словацкаго нѣтъ ни одного прямого указанія о томъ, когда поэма написана; что онъ писалъ послѣ свиданій съ Красинскимъ многое, даже по заглавіямъ неизвѣстное, въ Сорренто, Бельхешбанѣ, Бейрутѣ и Флоренціи; что поэма писана прозою, слогомъ, напоминающимъ правда Библію, но также „Небожественную Комедію“ и „Иридіона“, картинами, походящими на Дантовскія, но также и воспроизводящими манеру Красинскаго, въ его двухъ названныхъ произведеніяхъ; что основу ея составляетъ широкая флософская схема, которой прежде не было у Словацкаго, но которая составляла неимѣнную подкладку всякихъ произведеній Красинскаго; что Красинскій пишетъ, что Словацкій показывалъ ему „Балладину“ въ Римѣ (письмо Крас. 23 февр. 1840; Маł. II, 46), но не упоминаетъ объ Ангелли, между тѣмъ, какъ если бы въ то время (1837) Ангелли былъ готовъ, то вѣроятно его бы прежде всего представилъ Красинскому Словацкій; что аллегорія, составляющая всю суть Ангелли, слабѣетъ, какъ элементъ поэзіи Словацкаго, въ послѣдующихъ его созданіяхъ,— то слѣдуетъ допустить что въ „Ангелли“ есть заимствованіе и подразканіе, но до того талантливое, что оно поразило и плѣнило современниковъ, несмотря на свою неясность. Красинскій былъ отъ него въ восторгѣ, а по смерти Словацкаго предлагалъ на гробѣ его начертить только слѣдующіе два слова: „автору Ангелли“.

Подъ видомъ фантасмагоріи при лунномъ освѣшеніи, поэма содержать родъ флософіи польскаго страданія и выходства во 2-й четверти

710

ПОЛЯКИ.

ХІХ столѣтія. Поэтъ намъренно избѣгаетъ реальнаго и мысль свою символизируетъ, переносясь въ Сибирь, имѣющую, впрочемъ, столь мало общаго съ настоящею Сибирью, сколь мало она имѣла общаго съ Монбланомъ, съ которымъ, какъ мы видѣли, связывало оба представленія воображеніе поэта. „И пришли изгнанники на землю сибирскую, построили домъ, чтобы жить сообща,... а правительство доставило имъ женщинъ, чтобы они женились, такъ какъ въ приговорѣ сказано было, что они посланы на поселеніе"... Въ этой фантастической Сибири есть лѣды и сѣверныя сіянія, ужасающая темень рудниковъ и сѣверные олени и людъ остяцкій, дружелюбно встрѣчающій несчастныхъ, но въ описаніе влетены намъренно черты, никакъ не спеціально сибирскаго быта: система воспитанія, тюрьмы, прогнаніе сквозь строй, наконецъ сцены, видило взятыя живьемъ изъ исторіи выходства: „стали изгнанники работать, кромѣ тѣхъ, которые хотѣли прослѣть мудрыми и пребывали въ бездѣствіи, говоря: мы думаемъ о спасеніи отечества". И раздѣлились изгнанники на три партіи, изъ коихъ каждая думала о спасеніи отечества. Одна имѣла предводителемъ графа Скира, держащаго сторону тѣхъ, которые переодѣлись въ кунтуши и прозвались шляхтою, какъ бы новоприбывшими съ Лехомъ въ край пустой. А другая имѣла вождемъ сухощаваго солдата Скартебеллу, который хотѣлъ подѣлить землю и провозгласить свободу хлоповъ и уравненіе шляхты съ Евреями и Цыганами. А третья имѣла вождемъ ксендза Бонифата, который хотѣлъ спасаться молитвою и предлагалъ идти и гибнуть, не защищаясь, какъ мученики. Споря изъ-за принциповъ, спорщики дошли до топоровъ, наконецъ, рѣшили учинить Божій судъ и пригвоздить къ кресту по одному отъ каждой партіи, а который долѣе другихъ проживетъ, тотъ будетъ побѣдителемъ. И были распяты три человѣка, одинъ кричалъ: равенство, другой: кровь, а третій: вѣра. Но появилось сѣверное сіяніе, испугало толпу и заставило ее разбѣжаться, не замѣтивъ, что всѣ распятые мертвы. Очевидно, что Сибирь—только фантастическая рамка, въ которую вставлена вся современная поэту язбросанная Польша отъ Сены до Камчатки, съ намъренно оттѣненною ужасающею безтолковостью и неспособностью къ дѣлу ея представителей: „добрые бы они были люди въ счастіи, но несчастіе превратило ихъ въ людей злыхъ и вредныхъ“. Столь же условно и нереально и одно изъ главныхъ дѣйствующихъ лицъ, князь остяцкій, шаманъ, пророкъ и волшебникъ, который знавалъ еще отцовъ этихъ изгнанниковъ, привѣтствуетъ ихъ доброжелательно, говоритъ имъ слова правды, за что и погибаетъ впослѣдствіи отъ ихъ рукъ. Шаманъ олицетворяетъ высшее начало, ту правду, которой нѣтъ въ изгнанникахъ; изъ среды ихъ онъ избираетъ одного, чтобы сдѣлать изъ него искупителя, и передаетъ ему чрезъ рукоположеніе любовь къ

СЛОВАЦКІЙ.

711

людямъ и милосердіе. Этотъ избранникъ шамана, Ангелли, есть нечто
ное, какъ идеальное изображеніе духа самого поэта, какъ самъ поэтъ,
мучимый сомнѣніями и преслѣдуемый вопросами о томъ, зачѣмъ онъ
созданъ, чтō ему дѣлать и какъ помочь судьбѣ бѣднаго, безпутнаго
племени изгнанниковъ? Это—тотъ же Кордіанъ, но солѣкшій съ себя
страсти и кипучій темпераментъ, роднившій его съ Конрадомъ; сдѣ-
лавшійся тихимъ, кроткимъ, незлобнымъ какъ ягненокъ. Какъ Вир-
гилій Данта, такъ шаманъ обводитъ Ангелли по всѣмъ отношеніямъ
плачевнаго бытія, точно по кругамъ Дантова ада, бесѣдуетъ съ вос-
крешаемыми мертвыми и съ скрежешущими зубами живыми, которые
въ отчаяніи доходятъ до того, что поѣдаютъ другъ друга и убиваютъ
шамана, пытавшагося ихъ образумить. Со смертью шамана поэма ста-
новится еще аллегоричнѣе. Ангелли переносится въ страны полярныя
съ сѣверными оленями шамана и съ привязавшеюся къ нему ссылъ-
ною преступницею; умираетъ она, умираетъ и самъ Ангелли среди
полугодовой полярной ночи въ полномъ невѣдѣніи о лучшемъ буду-
щемъ; надъ трупомъ сидитъ, наклонившись, ангелъ Элоэ, самое танн-
ственное изъ дѣйствующихъ лицъ, по всей вѣролтности олицетворе-
ніе „славы“, но не такой, о какой Словацкій мечталъ въ дѣствѣ, а
славы тихой, оберегательниці могилъ. Раздался топотъ, среди огней
сѣвернаго сіянія пронесся всадникъ, кличупцій: „здѣсь былъ воинъ, да
воскреснетъ, воскресаютъ народы, настало время жизни для сильныхъ
людей“. Элоэ не допустила проснуться умершей жертвѣ и возвадова-
лась, когда огненный всадникъ ускакалъ, не разбудивъ усопшаго. Въ
чемъ же заключалось искупленіе, ради котораго былъ избранъ и ру-
коположенъ Ангелли? Онъ только человѣкъ чувствующій, но вовсе не
способный двигать на дѣло своихъ современниковъ; въ тоскѣ своей
онъ говоритъ ангеламъ: „скажите Богу, что если душа моя годна на
жертву, я отдаю ее, да умретъ; мое горе такъ велико, что для меня
безразлична вѣчность“. Ему дается такой отвѣтъ: „а знаешь ли ты,
не избранъ ли ты на тихую жертву, между тѣмъ ты бы хотѣлъ пре-
вратиться въ насилиственную молнію и быть брошеннымъ во тьму для
устрашенія черни“. Вмѣсто опредѣленнаго отвѣта, мы погружаемся въ
бездонную глубь мистицизма. Человѣкъ, безконечно и безнадежно стра-
дающій, тѣмъ только, что онъ страдаетъ, вымаливаетъ для своего на-
рода спасеніе. Другого отвѣта по тому времени не было: многіе сверст-
ники Словацкаго, эмигранты, держались на томъ же якорѣ; какъ они,
такъ и Словацкій сдѣлались жертвами товѣнизма, вслѣдствіе того, что
падки были на мистицизмѣ, дѣйствующій на нихъ въ видѣ сред-
ства, усыпляющего, какъ приемъ хлороформа, не только боль, но и
самосознаніе. За „Ангелли“ слѣдовалъ цѣлый потокъ почти одновре-
менно обнародованныхъ, вновь написанныхъ или давно заготовлен-

712

ПОЛЯКИ.

ныхъ поэмъ неравнаго достоинства: Poema Piasta Dantyszka herbu Leliewa o Piekle, 1839. Trzy poemata: Ojciec zadźumionych— W Szwejcaryi — Waclaw. 1839. Balladyna, 1839. Lilla Weneda, 1840. Mazера, 1840. Оставимъ въ сторонѣ Пяста Дантиска и Вацлава; первый изъ нихъ есть слабое подражаніе Данту, а второй есть также неудавшался пе-редѣлка послѣ Мальческаго той же тэмы, которую онъ избралъ, т. е. легенды о Феликсѣ Потоцкомъ, но только съ другаго конца: Вацлавъ, изжившійся и старый, съ Каиновымъ клеймомъ измѣнника на челѣ, обманываемый гречанкою и гибнущій вмѣстѣ съ единственнымъ, при-вязаннымъ къ нему сыномъ отъ первой жены-утопленницы (замѣтимъ, что это лицо совершенно вымышленное, первая жена не оставила потомства). Не смотря на накопленіе ужасающихъ подробностей въ обста-новкѣ Тульчинскаго Атрида, сюжетъ испорченъ. Никто еще донынѣ не извлекъ всего, чтò можно извлечь изъ дѣйствительно трагической судьбы Тульчинскаго пана въ его послѣдніе дни; въ этомъ случаѣ открывающаяся при изслѣдованіи простая дѣйствительность едва-ли не превзошла вымыслы поэтовъ ¹). О прелестной идиллінѣ: „Въ Швейцаріи“, сказано выше. Рядомъ съ нею поставленъ потряса-ющій правою разсказъ, проникнутый духомъ библіи и впечатлѣ-ніями пустыни: „Отецъ зачумленныхъ въ Эль-Аришь“. Трудно пред-ставить себѣ что-нибудь болѣе реальное. Основа поэмы — впечатлѣ-ніе карантина въ мѣстѣ совершенно пустомъ, между Средиземнымъ моремъ и снупчими песками Аравійской степи, подъ одинокимъ ша-тромъ, по сосѣдству съ построенною на приморскомъ курганѣ моги-лою Шэха, въ склепахъ которой складывались трупы зачумленныхъ. Страшная буря разразилась надъ этимъ шатромъ, наканунѣ Рожде-ства, и „Ангелли уже думалъ, что вихоръ его смететъ и унесетъ въ тихую страну“. Чрезъ нѣсколько дней потомъ „верблюды опять пре-клонили колѣна и, взявъ на себя задумчиваго странника, вытянули свои длинныя, змѣямъ подобныя, шеи къ сторонѣ Св. Гроба“. Въ эту мѣстность перенесенъ Арабъ съ семерыми дѣтьми и женою, у кото-раго умираютъ отъ чумы всѣ дѣти по очереди, а наконецъ и жена, такъ что остался онъ одинъ какъ перстъ. Этотъ несчастный Арабъ, котораго страданія выражены съ силою, равняющеюся той, съ какою изваяны группы Лаокоона или Ніобе, или описаны страданія Узника Шильонскаго или Уголино, перенося то, чтò превосходитъ, повидимо-му, человѣческія силы, остался вѣренъ до конца духу своего племе-ни, и взываетъ: „О, будь же благословляемъ мною ты, Аллахъ, въ шумѣ пожара, истребляющаго селенія, въ трясеніи земли, опрокиды-

¹) См. D. Antoui J. (Rolle), Opowiadania historyczne, Lwów, 1876, V. Dwòr Tulczyński.

СЛОВАЦКІЙ.

713

ваюцемъ города, въ заразѣ, истребляющей моихъ дѣтей и исторгаю-
щей ихъ изъ лона родительницы! О Алла, Акбаръ-Алла, ты великъ!"

Если поэмы „Въ Швейцаріи“ и „Отецъ зачумленныхъ“ поразитель-
ны по правдѣ непосредственныхъ впечатлѣній, то съ Балладины на-
чинается рядъ созданій чисто вымышленныхъ, порожденныхъ самою
огненною, самою необузданною фантазіею, подсмѣвающеюся „надъ
толпою, надъ обыкновеннымъ ладомъ и порядкомъ, надъ непредви-
дѣнными плодами, которые даютъ порою деревья, прививаемыя рукою
человѣка“ (предисловіе къ „Балладинѣ"). Вдохновеніе шептало Словац-
кому никогда неслыханныя слова, ставило передъ глаза даже и во
снѣ невиданные образы; тѣни небывшихъ людей, вышедшія изъ до-
начального тумана, обступали его широкою толпою, а то, чтò рожда-
лось, складывалось „на перекоръ разсудку и исторіи, по божьему только
закону“. Еще въ Геневѣ 1834—35 года, Словацкій задался дерзкою
мыслью, которая удавалась только немногимъ людямъ геніальнымъ,—
драматизировать лѣтописныя басни до-историческаго быта народа предъ
Пястомъ, о Лехахъ, Кракусѣ, Попеляхъ, пользясь ими такъ, какъ
пользовался Шекспиръ, извлекшій изъ легендъ и миовѣ своей роди-
ны Макбета, Лира, Гамлета. Задуманъ цѣлый циклъ такихъ миочиче-
скихъ драмъ, пять или шесть нумеровъ, но при обработкѣ авторъ укло-
нился отъ хронологическаго порядка, и началъ чуть ли не съ конца, то-
есть съ послѣдней пьесы, соотвѣтствующей болѣе близкому времени,—
эпохѣ, непосредственно предшествовавшей воцаренію Пяста. Лѣтопис-
ный польскій матеріалъ крайне обѣденъ; въ убогое его содержаніе
вплетены события и лица изъ простонародныхъ сказокъ и басенъ,
люди и духи, смѣшное чередуется съ кровавымъ и ужаснымъ. Подъ
всѣ причудливыя хитросплетенія, порою столь забавныя и странныя,
что, казалось, и придти въ голову могли они только во снѣ, подложе-
ны однако общечеловѣческія идеи, изъ тѣхъ, какія любилъ особенно
Шекспиръ: о тщетѣ намѣреній человѣческихъ, объ проніи судьбы,
пропиращающей негаданные плоды на искусственно привитыхъ деревь-
яхъ. Люди разсчитываютъ и дѣйствуютъ, паутинныя сѣти ихъ намѣ-
реній ежеминутно путаетъ и обрываетъ случай, разъ они оступились,
ихъ вталкиваетъ все дальше въ бездну логика событий, роковыя, ихъ
же худыхъ дѣлъ послѣдствія; прибавимъ еще демонизмъ, и порою вмѣ-
шательство въ исторію Божія перста—и мы получимъ сумму перекре-
щивающихся факторовъ, взаимнодѣйствіе коихъ разрѣшается никѣмъ
нечаемымъ способомъ, превосходящимъ разумѣніе человѣческое. Та-
кова коренная идея драмы, какъ формулировалъ ее не безъ основа-
нія Малэцкій. Укажемъ въ самыхъ краткихъ чертахъ какъ олицетво-
рены факторы и какъ осуществлена руководящая идея.

Въ Гнѣзнѣ книжить послѣдній Попель IV, свергнувшій съ пре-

714

ПОЛЯКИ.

стола брата своего Попеля III, жестокій и бродячій въ крови. Тяжесть власти усиливается еще повторяющимися общенародными обѣдствіями, происходящими отъ того, что и вѣнецъ княжій—фальшивый, а настоящая чудотворная корона праотца Леха унесена и спрятана Попелемъ III, поселившимся въ лѣсахъ и ведущимъ жизнь отшельника. Къ этому отшельнику, напоминающему шекспировскаго Просперо, обращается богатый, храбрый, прямой, но недальняго ума, рыцарь, графъ Киркоръ, за совѣтомъ, гдѣ ему искать жены? Отшельникъ открывается передъ нимъ въ своемъ настоящемъ имени и званіи, а что касается до выбора жены, то совѣтуетъ искать ее не въ пышныхъ хоромахъ, а въ наипростѣйшемъ быту. Таковы благія намѣренія; ихъто и начинаетъ путать случай, воплощенный въ фантастическихъ образахъ фен озера Гопляны и прислуживающихъ ей духовъ: Искорки и Хохлика. Какъ Титанія влюбилась въ осла Бottomа, такъ Гопляна влюбляется въ глупаго плотнаго мужика Грабца, который ухаживаетъ за одною изъ дочерей обѣдной вдовы. У вдовы двѣ дочери: добрая и нѣжная—Алина, злая и разгульная—Балладина. Чтобы разстроить ночиная свиданія Грабца съ Балладиною, Гопляна напускаетъ своихъ геніевъ на искателя жены, Киркора. Коляска Киркора поломалась возлѣ хаты; войдя въ хату, Киркоръ одинаково обѣими дочерьми очарованъ; выходъ изъ затрудненія предложенъ вдовою случайный, тотъ, который имѣлся уже въ балладѣ, сочиненной Александромъ Ходзькою: „Малины“. Которая наберетъ скорѣе кружку малины, та и будетъ невѣста. Собрала скорѣе, разумѣется, Алина, но озлобленная Балладина зарѣзала ее въ лѣсу, близъ кельи отшельника, а сама вышла за Киркора, сказавъ про сестру, что та, должно быть, сбѣжала. Балладина достигла цѣли, остается ей только наслаждаться судьбою, но это опять благія намѣренія, надъ которыми насмѣхается фатализмъ соблій. Между тѣмъ, какъ Киркоръ уѣхалъ свергать Попеля IV, свергъ его и предложилъ обрадованному народу въ Гнѣзнѣ провозгласить королемъ того, у кого окажется корона Леха, то-есть, по его убѣжденію, отшельника Попеля III, въ собственномъ замкѣ Киркора господствуетъ злая Балладина, терзаемая страхомъ открытія убійства и мучимая тѣмъ, что отъ убійства осталось несмываемое кровавое пятно на ея вискѣ. Она связалась съ проходимцемъ Нѣмцемъ фонъ-Костриномъ, который, угадавъ ея положеніе, предложилъ ей свои услуги; дѣйствуя сообща, они выгоняютъ изъ замка мать вдову, которая идетъ скитаться среди бури и ненастья по лѣсу, какъ король Лиръ. Они убиваютъ и отшельника, который, при совѣщаніи съ совѣтовавшею съ нимъ по поводу пятна, обнаружилъ, что ему извѣсто убійство сестры. Корона Леха достается по игрѣ случая въ руки Грабца, который при содѣйствіи со стороны геніевъ превращается въ настоящ

СЛОВАЦКІЙ.

715

щаго бубноваго короля і въ этомъ видѣ принимается і угощается въ замкѣ Киркора. Потомъ Балладина совсѣмъ предается Кострину, вмѣстѣ съ нимъ і по его неотразимому вліянію она убиваетъ ночь бубноваго короля, чтобы завладѣть его вѣнчомъ, при обстоятельствахъ, сильно напоминающихъ 2-е дѣйствіе „Макбета“; ими убитъ еще и гонецъ Киркора, съ которымъ теперь всѣ связи разорваны і съ которымъ идетъ теперь открытая война подъ стѣнами Гнѣзна. Зло, разумѣется, торжествуетъ, благородный Киркоръ палъ въ сраженіи. Похожая на Регану, Балладина съ любовникомъ своимъ Костриномъ, напоминающимъ Эдмунда, оба одѣтые въ желѣзные доспѣхи, одержали побѣду, Балладину провозглашаютъ княгинею, она чувствуетъ необходимость отрѣшиться отъ своего злого демона Кострина і затѣмъ уже царствовать по правѣ. Она запаслась ножомъ, котораго одна сторона лезвія отравлена ядомъ, а другая безвредна, і на пиру, дѣлясь съ любовникомъ разрѣзаннымъ яблокомъ, предложила ему отравленный кусокъ. Теперь она у цѣли: „жизнь, полную труда, пресѣкла корона на двѣ половини. Прошлое отлетѣло, какъ та почернѣвшая половина яблока, которую отдѣлилъ булатъ по сторонѣ, напитанной ядомъ“. Но это опять лишь благое намѣреніе; до вѣнчальнаго пира надо совершить еще одинъ обрядъ, надо по древнему обычаю судить преступниковъ. „То первый мой судъ, — говорить княгиня, — если покривлю, да будетъ изъ меня гнѣздо червей, да истребить меня огонь!“ Передъ княгинею книга законовъ и крестъ, канцлеръ вызываетъ обвинителей, появляются обличители отравленія, неизвѣстно кѣмъ совершеннаго на Костринѣ. Княгиня изрекаетъ смертную казнь. Разбитается убійство Алины; рѣшена тоже смертная казнь. Наконецъ, ослѣпшая вдова жалуется на отрекшуюся отъ нея дочь. По старому закону, за неблагодарность дѣтей смертная казнь, которой убоявшись, старуха не хочетъ сказать имя дочери; старуху питаютъ, чтобы исторгнуть имя, она подъ питкою умираетъ. Надъ княжимъ градомъ стойть, между тѣмъ, громовая туча, и когда княгиня произносить по неволѣ третій смертный приговоръ, Божій громъ убиваетъ ее, вслѣдствіе чего, вмѣсто на вѣнчаніе, канцлеръ велитъ трезвонить на похороны. Слабыя стороны драмы очевидны; она задумана въ духѣ Шекспира, но въ нее вошли не только шекспировская психологія, но и шекспировскія ситуаціи і мотивы изъ „Сна въ лѣтнюю ночь“, „Лира“, „Макбета“, и притомъ вошли безъ нужды, потому что богатство творческаго воображенія у Словацкаго изумительное, измышленныя имъ лица правдивѣе реальныхъ, і обрисовываются они въ столкновеніяхъ, въ мощномъ развитіи дѣйствія, которое, доходя до послѣднихъ предѣловъ ужаснаго, въ искусныхъ градаціяхъ, не даетъ ни минуты отдыха читателю до самой катастрофы. Фантастическій эле-

716

ПОЛЯКИ.

ментъ злоупотребленъ, духи и феи вмѣшиваются столь часто въ дѣла
человѣческія при всякомъ освѣщеніи и дневномъ и ночномъ, что не
разграничиваются достаточно рѣзко эти два міра людей и духовъ.
„Балладинна“, какъ драма, не сценична, слишкомъ длинна; несмотря на
то, въ области польской драматургіи она занимаетъ первое мѣсто, но
красоты ея такого рода, что весьма немногіе могли ихъ сразу понять
и оцѣнить. Въ предисловінъ къ „Балладинѣ“ Словацкій сравнилъ себя
съ слѣпцомъ Гомеромъ, который, принимая шумъ моря за говоръ люд-
ской, удивляется, что этотъ говоръ не унялся, когда онъ началъ пѣть
и не разразился громами одобреній, когда онъ кончилъ пѣть, вслѣд-
ствіе чего онъ бросилъ съ негодованіемъ арфу, не догадывалсь, что
его рапсодія погрузилась не въ сердца людей, а въ волны Эгейскаго
моря. Въ этомъ сравненіи было много правды. Весьма далеко было
еще то время, когда бы его пѣсни стали, по предсказанію Красин-
скаго, „просачиваться въ сердца маленькихъ“. Онъ объ этомъ буду-
щемъ мало и думалъ, когда писалъ какъ-бы для одного Красинскаго
первую, по хронологіи событій, изъ своихъ миотическихъ драмъ: „Лил-
лу Венсду. „Ты только не разні меня холодомъ, который отъ другихъ
лицъ вѣтъ, — писалъ онъ въ посвященіи автору „Иридіона“: — когда
я былъ съ тобою, мнѣ чудилось, что всѣ люди имѣютъ глаза Рафа-
эля, что достаточно однимъ словомъ очертить красивую духовно лич-
ность, ... что всѣ люди обладаютъ Платоновымъ и аттическимъ вни-
маніемъ. Крылья мои опускаются, когда я соприкасаюсь съ дѣйстви-
тельными предметами, и я становлюсь печаленъ какъ передъ смертью
или гнѣвенъ какъ въ моемъ стихѣ о Фермопилахъ ¹). Я льстилъ себя
сладкою надеждою, что ты будешь меня, мертваго, держать на груди
и молить слова надежды и воскресенія, которая при жизни я слы-
шалъ отъ тебя одного“. Если и въ „Балладинѣ“ насъ поражаетъ неумѣ-
ніе автора осуществлять дѣйствительную идею средствами драматиче-
скаго искусства, если порою выходило при облеченіи идеи въ форму
уродливое, неправдоподобное и дикое, то эти недостатки, вдвое за-
мѣтнѣе въ „Лиллѣ Венедѣ“, въ которой необходимо различать ос-

¹) Словацкій имѣть здѣсь въ виду свою, дивной красоту, ильсьу—«Гробница Ага-
мемнона», изъ которой занимствуетъ слѣдующій отрывокъ:

«Меня отъ Фермопилской могилы готовъ отогнать легіонъ умершихъ Спартан-
цевъ, потому что я изъ печальной страны Плотовъ, въ которой отчаяніе не воздви-
гаетъ кургановъ и послѣ несчастій поль-войска остается въ жинныхъ.

«На Фермопилахъ я не рѣшусь остановить поня на тропѣ въ ущелье, потому что
тамъ должны быть такія глядящія лица, что сердце сокрушить стыдъ. На Фермопи-
лахъ какой бы я далъ отчетъ, когда бы мужи стали надъ могилой и показавъ свои
кровавыя груди, спросили прямо: а сколько васъ было? ...

Проводя параллель и напоминалъ, что на Фермопилахъ трупъ леоніда лежить
безъ золотаго позна и краснаго контуша, познѣ совѣтуетъ и Польшѣ сборосить съ
себя мерзкіе покровы прошлагло, ту жгучую рубаху Десниры, и встать въ безсмерт-
ной наготѣ древнихъ статуй. ...перестать быть павлинномъ народовъ и ихъ попугаемъ.

СЛОВАЦКИЙ.

717

новную идею несомнѣнно геніальную и форму, во многихъ отноше-
ніяхъ неудачную и даже просто невозможную.

Что касается до содержанія, то мы удаляемся на громадное раз-
стояніе отъ психологіи Шекспировской, отъ тонкой диссцкіи лицъ
и характеровъ — и имѣемъ передъ собою этюдъ изъ области психоло-
гіи не отдѣльныхъ лицъ, но цѣлыхъ народовъ, одну изъ тѣхъ задачъ,
которыя склоненъ былъ ставить метафизическій умъ Красинскаго,
вліяніе коего на „Лиллу Венеду“ несомнѣнно. Отчего народы уми-
раютъ? Этотъ жгучій вопросъ своего вѣка и народа Словацкій пы-
тался рѣшать въ „Ангелли“ аллегорически, въ условіяхъ настоящаго;
но можно его ставить и такъ, какъ ставилъ современный вопросъ Кра-
синскій въ „Иридіонѣ“, то есть отнеся въ прошедшее и воодушевивъ
„колоссальныя личности прошлаго вулканическою душою нашего вѣ-
ка“ (пред. къ „Балладинѣ“). Прошло взято неизмѣримо дальнее, го-
раздо отдаленѣе временъ Попелей, само пришествіе Леха и его пол-
чищъ, которыея, по неясному преданію, дали начало шляхтѣ и соста-
вили верхній слой населенія. Нынѣ принято отвергать объясненіе на-
чала государства пришествіемъ извѣнѣ чуждаго элемента, но есть воз-
можность ставить предположеніе и о насильственномъ пришествіи Ле-
хитовъ въ Польшу или Варяговъ на Русь, и о насильственномъ по-
кореніи одного народа другимъ, который, раздавивъ побѣжденныхъ
же. лѣзною пятою, основывалъ на слезахъ и трупахъ свое тяжелое гос-
подство. Въ такомъ именно видѣ представилось Словацкому прише-
ствіе Лехитовъ въ край, Венедами обитаемый. Венеды — народъ добрый,
нравъ ихъ мягкій, темпераментъ пылкій, поэтическій, во главѣ ихъ стоять
поэты-арфисты; ихъ святыня, арфа, находилъ въ рукахъ ихъ масти-
таго короля Дервида — они невредимы, пока арфа не попала въ руки
враговъ. И дѣло ихъ, повидимому, святое: они защищаютъ свою ро-
дину отъ хищныхъ пришельцевъ. Побѣда этихъ пришельцевъ не объ-
ясняется вовсе нравственнымъ превосходствомъ послѣднихъ. Вождь
Лехитовъ, Лехъ, говоритъ женѣ — жестокой Скандинавкѣ, Гвино-
нѣ: „смотрі, какой этотъ народъ рослый; я — комаръ, а выцѣдилъ изъ
него кровь“. Лехиты — народъ лѣнивый, легковѣрный, храбрый, но не
мислящій; самъ Лехъ изображенъ въ видѣ прашура Собѣскаго, съ
тою же лѣвиною отвагою въ полѣ и съ мольеровскою слабостью дома
предъ женюю. Комическое лицо въ драмѣ, Слязъ, котораго сочли Вене-
ды Лехитомъ, говоритъ, отрекаясь: „развѣ во мнѣ вы видите грубость,
пьянство, обжорство, озорничество, страсть къ кислымъ огурцамъ, къ
гербамъ, обычай прислать in verba magistri, овечьи свойства (owczar-
stwo)“ и т. д., всѣ крупные недостатки шляхетскаго народа. Хотя Лехи-
ты и малочисленны, по одиночкѣ взятые мелки, дики и не симпатичны,
но именно потому, что въ нихъ есть табунное чувство, вѣра въ себя [и

718

ПОЛЯКИ.

воля дѣйствовать сообща, они одерживают поббду надъ своими про-
тивниками, которые усомнились въ своей будущности, умбютъ только
ворожить, да играть на арфахъ, а лишились той бодрости и увѣрен-
ности въ себя, безъ которой немыслимо никакое недѣлимое собира-
тельное. У Дервида двѣ дочери: одна—Лилла Венеда, добрая, нѣжная.
уже христіанка; другая —похожая на Валькирю, ворожея, Роза Ве-
неда, которая гадала на трупахъ Венедовъ и у одного нашла сердце
побѣднѣвшее и дрожавшее какъ осиновый листъ; у другого, вмѣсто
сердца, гнѣздо червей; у третьяго же не нашла никакого сердца, а
просто пустоту. Въ дѣйствіе введенъ проновѣдникъ христіанства, св.
Гвальбертъ, котораго усилия обратить поѣдаюція себя взаимно пле-
мена въ религію мира и братства, представлены въ комическомъ видѣ.
Царская арфа Венедовъ взлта Лехитами, Дервидъ закалываетъ себя,
цѣлый народъ гибнетъ съ вѣрою отчаянія въ будущую когда-то месть.
Изъ загадочныхъ „Леля и Полеля“, божествъ славянской миоологіи,
поэтъ сдѣлалъ живыя лица, двухъ братьевъ-близнецовъ, сыновей
Дервида, связавшихся желѣзною цѣпью за руки такимъ образомъ, что
они вмѣстѣ взятые составляютъ какъ бы одно двуглавое существо,
одинъ держитъ щитъ, а другой мечъ. Побѣжденные въ послѣдней
битвѣ, они погибаютъ на одномъ кострѣ. „Знаешь ли ты, Ириді-
онъ,—писалъ Словацкій,—что, созидая этотъ мибъ единства и друж-
бы, я увлекался сладкою надеждою, что и насъ такъ свяжутъ люди
въ воспоминаніяхъ и поставятъ на одномъ кострѣ“. Отъ всего рода
Дервидова остается только ворожея Роза Венеда, согласно предска-
занію своему въ прологѣ: „Я одна останусь жива, послѣдняя съ крас-
нымъ факеломъ, и влюблюсь въ прахъ рыцарей и прахъ меня опло-
дотворитъ. Кто, умирая, увѣруетъ въ меня, умретъ покойный, я отом-
щу за него лучше, чѣмъ огонь и вода, лучше, чѣмъ сто тысячъ вра-
говъ, лучше чѣмъ Богъ“. Эти слова послужили исходною точкою для
другого, позднѣйшаго произведенія Словацкаго, „Царь-Дух“. Печаль-
ныя судьбы Венедовъ, подъ которыми подразумѣвались судьбы болѣе
близкаго поэту народа, въ не столь отдаленное время, онъ, по его сло-
вамъ, задумалъ отлить въ формы Эврипидовской трагедіи. Сходство — ма-
лое и самое внѣшнее, на сцену введенъ изрѣдка полвляющійся хоръ; въ
сущности драма эта — шекспировская, отличающаяся тою же безпоря-
дочностью дѣйствія, перебрасывающагося съ мѣста на мѣсто, тѣмъ
же нагроможденіемъ ужасовъ, съ прибавкою событий физически не-
возможныхъ, которые сошли бы въ сонномъ видѣніи или въ сказ-
кѣ, но негодятся въ драмѣ. Таковы всѣ сцены, въ которыхъ Лилла
Венеда спасаетъ трижды чудесными средствами и способами отца
Дервида, находящагося въ плѣну у Лехитовъ.

СЛОВАЦКІЙ.

719

Третья драма Мазепа ¹), отличается отъ предыдущихъ совершен-
но противоположными качествами какъ замысла, такъ и исполненія.
Легенда о привязанномъ къ дикому коню козакъ за его любовныя
похожденія была извѣстна въ Польшѣ; изъ записокъ Паска видно,
что этотъ козакъ, сдѣлавшійся потомъ малороссійскимъ гетманомъ,
былъ пажемъ короля Яна-Казиміра. Можно было заставить короля и
пажа влюбиться въ одну и ту же женщину, поставить возлѣ этой
женщины мрачную фигуру ревниваго мужа; на этихъ страстяхъ, съ
одной стороны, на любви короля и пажа, съ другой — на ревности,
можно было построить эффектную драму. Словацкій выстроилъ ее по
испанскимъ образцамъ: еще въ 1831 онъ учился по испански, чтобы
читать Кальдерона, а немного спустя послѣ путешествія на Востокъ,
даже перевелъ прекрасными стихами произведеніе Кальдерона El prin-
cipe constante (Książe niezłomny). У Кальдерона есть пьеса, изобра-
жающая подобный сюжетъ: „Врачъ своей чести“ (El medico de su
honra), въ которой донъ Гутtiepe-де-Солисъ тѣмъ спасаетъ свою су-
щужескую честь, угрожаемую со стороны инфанта дона-Энрика, что
выпускаетъ всю кровь изъ жилъ жены, донны Менціи, а потомъ
справляетъ ей торжественные похороны, чтò король Петръ Жестокій
находитъ совершенно естественнымъ, и чтò самъ авторъ оправдываетъ
какъ истый Испанецъ. Словацкій вложилъ жестокую изобрѣтательность
Испанца, но и всю грубость полудикаря и всю гордость польскаго маг-
ната въ лицо старика воеводы, который ревнеетъ молодую жену и къ
королю и къ пажу, между тѣмъ какъ настоящая склонность сердеч-
ная влечетъ жену къ своему пасынку, сыну отъ перваго брака, Зби-
гнѣву. Въ первоначальномъ замыслѣ драмы, въ томъ видѣ, въ какомъ
она сожжена въ 1835 г., вѣроятно, на первомъ планѣ стоялъ бойкій,
веселый, сладострастный, но рыцарски благородный пажъ-козакъ.
При послѣднемъ пересозданіи драмы, по уцѣлѣвшимъ воспоминаніямъ
и обрывкамъ, выдвинулись на первый планъ безнадежно и безъ вза-
имнаго признанія другъ другу, любящіе себя не плотскою, но роко-
вою любовью, мачиха Амалія и пасынокъ Збигнѣвъ. По обыкновенію
Словацкаго, интрига запутана и исполнена самыхъ неправдоподобныхъ
приключеній. Король представленъ безъ всякой заботы о правдѣ исто-
рической, ханжею, развратникомъ, прокрадывающимся между двумя
„Ave Maria“ на любовныя свиданія; пажа, спасавшагося въ комна-
тахъ воеводши, замуравливаютъ зá-живо, задѣлывая стѣны кирпичами.
Его выручаетъ случай; устраивается родъ судебнаго поединка между
Збигнѣвомъ и Мазепою. Збигнѣвъ, котораго сердечную тайну угадалъ
Мазепа и ему, Збигнѣву, объяснилъ, какое чувство онъ питаетъ къ

¹) Mazepa Słowackiego, статья Тарновскаго въ Kron. rodz. 1874, стр. 164, 179.

720

ПОЛЯКИ.

мачихѣ, — самъ себя убиваетъ выстрѣломъ изъ пистолета и умираетъ на рукахъ Мазепы. Воеводша отравила себя, король бѣжитъ изъ замка разсвирѣпѣвшаго воеводы, послѣ чего возвращается съ войскомъ и беретъ зámокъ силою, но до этого момента воевода приказалъ совершить надъ Мазепою легендарную казнь. Драма плохо сколочена, исполнена неественныхъ натянутыхъ ситуацій, не мотивированныхъ дѣйствій, мелодраматическихъ эффектовъ, напоминающихъ самыя дурныя произведенія французской романтической школы, случаю отведено слишкомъ много мѣста, король смѣшонъ и низокъ, воевода до отвращенія жестокъ, грубъ, дикъ, лишенъ вскаго человѣческаго чувства; несчастіе, постигающее любовниковъ, лишено трагическаго элемента, оно не обусловлено никакою, съ ихъ стороны, виною. Эти недостатки такъ велики, что современникамъ пьеса не понравилась, Красинскій ее не похвалилъ, но, несмотря на то, она появилась 1874 на варшавской сценѣ съ громаднымъ успѣхомъ, а недавно она съ такимъ же успѣхомъ даваема была на пражской сценѣ, въ чешскомъ переводѣ. Кромѣ блистательной образности слога и бойкости дѣйствія, которое развертывается неожиданнымъ образомъ съ поразительною быстротою, чтó придаетъ пьесѣ необычайную сценичность, въ ней есть три характера дивно красивые: Збигнѣвъ, воеводша и пажъ, и два отношенія, исполненные поэзіи: любовь между мачихою и пасынкомъ и дружба къ Збигнѣву удалого, но исполненного чувства рыцарственного гонора козака. Эти отношенія и характеры производятъ на душу возвышающее впечатлѣніе, которое романтизмъ и ставилъ задачею поэзіи и которое придало Словацкому значеніе перваго въ польской литературѣ драматурга и архи-романтика. Силѣ его таланта соотвѣтствовала рѣдко сопровождающая эту силу, страшная производительность; писались сочиненія, неизданныя при жизни автора: трагедія „Бeatриче Ченчи“, фрагментъ „Золотой Черепъ“ и множество другихъ. Произведенія Словацкаго находили сбытъ, распространялись, имя его пробивалось наружу не безъ труда, однако, и въ степени далеко еще не соотвѣтствующей мѣсту, какое подобало его высокому дарованію. Съ Красинскимъ дружба продолжалась самая тѣсная, которую скрѣпилъ еще случай, давшій пріятелямъ возможность остаться и сразиться другъ за друга на литературной аренѣ, и явить изъ себя образъ того миочическаго двуглаваго Леля-Полеля, съ однимъ щитомъ и однимъ мечомъ, который придуманъ былъ Словацкимъ въ „Лилѣ Венедѣ“. Случай этотъ былъ слѣдующій.

Когда на Рождество 1840 г. польская эмиграція сошлась на обѣдъ въ честь Мицкевича, данный Евстафіемъ Янушкевичемъ снустя три дня по открытіи курса славянскихъ литературъ, въ числѣ гостей былъ и Словацкій, въ отношеніи къ которому Мицкевичъ почти всегда ока-

СЛОВАЦКІЙ.

721

зывался крайне пристрастнымъ и несправедливымъ, не только въ на-
чалѣ его поприца, но и впослѣдствіи. Посвящая много времени даже
второепененнымъ свѣтиламъ польской поззіи, въ своемъ курсѣ лите-
ратуры, Мицкевичъ умышленно Словацкаго обошелъ ледянымъ и крайне
незаслуженнымъ молчаніемъ. Словацкій, за „Пана Тадеуша“ простившій
Мицкевичу все прошлое, до того примирился съ нимъ въ душѣ, что
за бокаломъ вина произнесъ въ честь безспорно перваго пѣвца ро-
дины импровизацію. Ко всѣмъ лирическимъ изліяніямъ Словацкаго
примѣшивалось всегда много субъективнаго; въ импровизаціи прорва-
лось нѣчто изъ горечи личныхъ воспоминаній, нѣчто и о своемъ я,
о его крови и слезахъ, и о своихъ правахъ въ странѣ фантазіи, въ
которой и онъ заслужилъ на столько, чтобы отчизна и его полюбила.
Импровизація сказана была безъ желчи, сердечно; возбужденный ею,
Адамъ отвѣчалъ въ томъ же тонѣ, причемъ ощутилъ, въ послѣдній,
можетъ быть, разъ въ жизни осѣнившій его духъ поззіи. „Люди раз-
ныхъ партій,— пишетъ Мицкевичъ (Korr. I, 175),—расплакались, полю-
били насъ (т.-е. меня и Словацкаго) и исполнились любви“. Онъ со-
вѣтовалъ Словацкому обздать въ себѣ духъ самомнѣнія, но призналъ
за Словацкимъ талантъ и даже припомнилъ, какъ предсказывалъ
его матери въ Вильнѣ будущую славу Юлія. „Тѣмъ онъ совсѣмъ
меня подкушилъ,— пишетъ Словацкій (Listy do matki, стр. 97),— мы
были какъ братья, обнимались и ходили, разсказывая о прошлыхъ не-
удовольствіяхъ“... Но бездѣлицы достаточно было, чтобы эти наладив-
шіяся добрыя отношения разстроить. Въ память вечера присутство-
вавшіе рѣшили поднести Мицкевичу серебряный кубокъ и постано-
вили возложить поднесеніе кубка на Словацкаго. Словацкій вспых-
нулъ, подозрительность и самолюбіе его заговорили, къ предложенію
онъ отнесся, какъ будто бы его принуждали къ публичному призна-
нію съ его стороны своего вассальства въ отношеніи къ Мицкевичу.
Недоброжелатели Словацкаго раздули этотъ случай, родились сплетни,
въ журналѣ Tygodnik literacki Poznański помѣщена была ядовитая
статья, исполненная преувеличеній и искаженій истины, въ которой
Мицкевичу приписывалось, будто бы въ своей импровизаціи онъ прямо
Словацкому сказалъ, что Словацкій—не поэтъ. Мицкевичъ, который
однимъ словомъ могъ бы поправить дѣло и его разъяснить, принялъ
по отношенію къ Словацкому роль, которая, и прежде и послѣ, всего
больше бѣсила Словацкаго—роль горделиваго молчанія. Прежде чѣмъ
Словацкій собрался съ отвѣтомъ, за него вступился Красинскій, не-
задолго предъ Лѣтней Ночи“. Онъ рѣшился дать первую серьезную кри-
тическую оцѣнку музѣ Словацкаго. Внушала эту статью дружба: „по-
думай,— писалъ онъ (Mał. II, 117),—что на „дачѣ Розъ“ (villa Mills)

ВСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

46

722

ПОЛЯКИ.

было нѣкогда двое людей, которые дали себѣ взаимно объѣтъ дружбы
и исполнили его"; но внушало эту статью также и чувство справед-
ливости. Статья о Словацкомъ въ Tyg. lit. pozn. 1841 (№ 21—23)
не была подписана, но составлена мастерски. Она представляетъ Сло-
вацкаго несравненнымъ чародѣемъ слова, Корреджіемъ и Бетховеномъ
формы, между тѣмъ какъ Мицкевичъ больше походить на ея Микель-
Анджело. Но и по содержанію поэзіи они оба одного роста—гиганты:
Мицкевичъ изображаетъ собою центростремительную силу воплощеній
и утвержденій; другой, Словацкій, центробѣжную силу отрицаній; это—
та сила, которая отдѣляетъ жидкое отъ твердаго, газообразное отъ жид-
каго, и съ республиканскою ироніею пишетъ молніями на остріяхъ
гранитныхъ вершинъ: „morituri“. Статья старалась доказать, что Миц-
кевичъ и Словацкій дополняютъ себя взаимно,—чего недостаетъ од-
ному, то съ избыткомъ содержится въ другомъ. Въ то время, когда
Красинскій вступался за малоцѣнимаго друга, Словацкій готовилъ на
своихъ посрекателей и зоиловъ бичъ собственного издѣлія, тонкій,
гибкій, долженствующій оставить ссадины и красныя полосы на тѣхъ
весьма многихъ, по тѣламъ которыхъ онъ долженъ былъ пройтись.
Еще во время восточнаго путешествія Словацкій пробовалъ описать
его по-байроновски октавами въ родѣ „Чайльдъ-Гарольда“; потомъ, еще
до Мицкевичевскаго объѣда у него были наброски другой поэмы та-
кими же октавами по тому типу, который созданъ Байрономъ въ
„Донъ-Жуанѣ“ и столь блистательно усвоенъ Пушкинымъ въ неиз-
вѣстномъ, конечно, Словацкому „Евгеніѣ Онѣгинѣ“. Это произведеніе,
которое авторъ называлъ (L. J. S. 1836—1848, 197): „мой маленькій
злючка“, носить заглавие: *Beniowski*, 1841. Въ такого рода произведе-
ніяхъ фабула—послѣднее дѣло и выбирается она растяжимая до безко-
нечности, съ тѣмъ, чтобы можно было расписывать по ней самые фан-
тастические узоры. Тему эту дали Барскіе конфедераты въ ихъ состя-
заніяхъ съ королевскими и русскими войсками и въ ихъ заигрываніи
съ Турціею и Крымскимъ ханомъ. Сохранились записки одного та-
кого конфедерата Маврикія Беніовскаго (1741—1786), который былъ
взятъ въ плѣнъ Русскими, сосланъ въ Камчатку, произвелъ тамъ
бунтъ, ушелъ въ море и, прибывъ въ Мадагаскаръ, былъ провозгла-
шенъ царемъ этого острова туземцами-дикарями. Поэтъ заставляетъ
Беніовскаго влюбиться въ дочь чудака старости, Анѣлю, которой
приданы имя и черты своенравной барышни, пробовавшей плѣнить
и покорить его сердце во Флоренціи. Отецъ желаетъ выдать дочь
за Дзѣдушицкаго, лицо противное, душою преданное врагамъ отече-
ства. Конфедераты съ Пулавскимъ, отцомъ Маркомъ и козакомъ Савою
во главѣ, берутъ зámокъ и убиваютъ Дзѣдушицкаго. Беніовскій между
тѣмъ дерется съ козакомъ-конфедератомъ Савою, приревновавшимъ

СЛОВАЦКІЙ.

723

его къ степной красавицѣ, полу-цытанкѣ Свѣнтынѣ, и по разнятіи дерущихся отцомъ Маркомъ, получаетъ порученіе отъ сего послѣднягоѣхать въ Крымъ къ хану, союзнику конфедератовъ. Таково содержаніе первыхъ пяти пѣсней изданныхъ, а въ рукописи осталось нѣ сколько неизданныхъ о похожденіяхъ Беніовскаго въ Крыму. Не только нѣтъ въ этой поэмѣ ничего цѣльнаго, но цѣлое даже и не намѣчено, остаются только подробности, живыя лица: ксендзъ Маркъ, козакъ Сава, Свѣнтына, Анѣля, написанныя съ поразительною яркостью и свѣжостью колорита, но всего больше мѣста отведено, конечно, самому повѣствователю, изобразившему себя во весь ростъ, со всѣми и чарующими сторонами и недостатками своей геніальной туры. Можно сказать, что не знаетъ Словацкаго, его вѣка и среды, кто его не изучалъ именно въ „Беніовскомъ“. Грезы дѣтства осуществились, жизнь создалъ Словацкій, о какой онъ мечталъ, поэтическую, съ тѣмъ ореоломъ артистической славы, которая для него была все на свѣтѣ и искупала и одиночество и отчужденіе отъ страстно обожаемой родины. „Горе тому, кто дастъ отчизнѣ половину души, а другую половину прибережетъ для счастія“ (пѣсня III). Славу онъ завоевалъ, о непризнающихъ еще его господства не заботится, онъ чувствуетъ, что онъ ничуть не ниже Мицкевича, и онъ оканчиваетъ „Беніовскаго“ великолѣпнымъ бросаніемъ перчатки великому литовскому пѣвцу: „Мы—два бога на двухъ противоположныхъ солнцахъ... Не пойду я съ вами вашимъ ложнымъ путемъ, пойду инымъ путемъ и народъ пойдетъ со мною; когда захочетъ любить, я ему сообщу лебединые звуки; клясться—мною онъ будетъ клясться; горѣть — я его воспламеню, поведу тамъ, гдѣ Богъ—въ безконечность“ (пѣсня V). Въ своемъ міросозерцаніи Словацкій шире Мицкевича, смѣлѣе, независимѣе, не любить катихизиса, офиціальности, клерикализма; онъ даже не католикъ, а имѣетъ свою религію, онъ въ самомъ дѣлѣ пантеистъ и притомъ своеобразный: „кто Тебя (Боже) не чувствовалъ въ содроганіи природы, въ широкой степи или на Голгоеѣ; кто не созналъ, что Ты еси въ благоуханіи юношескихъ чувствъ; кто Тебя не нашелъ, срывая цвѣты, въ ландышахъ и незабудкахъ, а ищетъ Тебя въ молитвахъ и добрыхъ дѣлахъ, тому я говорю, что онъ Тебя найдетъ, конечно найдетъ, и желаю людямъ малаго сердца смиренной вѣры, чтобы они могли кончаться спокойно. Лицо Іеговы молніеносное грамадно. Когда я сочту пласты разверзной земли, то вижу, что лежать подъ горными хребтами кости, точно знамена погибшихъ войскъ, свидѣтельствующія о Тебѣ, Боже, своими скелетами“ (п. V). Мощь свою онъ сознаетъ вполне, и когда достигаетъ крайнихъ высотъ лирическаго экстаза, и когда орудуетъ бичомъ сатиры,—которой удары сыплются безъ разбора на всѣ партіи, на аристократовъ и ханжей, на

43*

724

ПОЛЯВИ.

эмиграціонную демократію, на клубы и генераловъ и офицеровъ отъ
революціи, на „Дзяды“ и на „Валенрода“, на всѣхъ современныхъ ли-
тераторовъ и критиковъ: „придетъ время, когда тѣхъ Иродовъ, поби-
вающихъ моихъ дѣтей, я буду въ аду поѣдать какъ Уголино“. На-
смѣшка его ёдкая, она пронизываетъ насквозь; Словацкій и себя не
щадитъ и надъ собою шутитъ, издѣваясь, напримѣръ, надъ дикою
жаждою посмертнаго плача, ведущейся прямехонько въ клинику психіа-
трическую, но шутки Словацкаго не имѣютъ ничего общаго съ шут-
ками Гейне. И Гейне и Словацкій были настоящіе Эллины въ пони-
маніи искусства, въ мастерствѣ формы, но Гейне—клоунъ въ душѣ и
любить потѣшать публику, кривляясь и кувыркаясь, между тѣмъ какъ
Словацкій въ этомъ отношеніи совершенный недотрога, одаренный не
только чувствомъ брезгливости къ тому, чтѣ недостойно, унизительно
и гадко, но и съ ничѣмъ несравнимою гордою независимостью, въ силу
которой поэтъ высился, точно одинокій утесъ надъ мелкою зыбью дѣлѣ
людскихъ. Этотъ гордый духъ, вѣющий изъ каждой строки, дѣйствуетъ
и нынѣ возбуждающимъ образомъ; ни одинъ поэтъ не вліялъ такъ
рѣшительно, какъ Словацкій, на настроеніе послѣднихъ младшихъ по-
колѣній общества польскаго, — ни одинъ не вселялъ такого самоува-
женія, которое возвышаетъ человѣка, хотя бы онъ былъ обездоленный
и обезкураженный, въ убожествѣ и въ лохмотьяхъ, безъ почвы подъ со-
бою и отечества. „О, будь хотя одна грудь выкроена,— пишетъ поэтъ,
—не по мѣркѣ портнаго, а по мѣркѣ Фидія, звучи хотя одна, какъ
статуя Мемнона, но нѣтъ ея, вотъ что меня пугаетъ; Косцюшко
васъ предчувствовалъ, восклицалъ: „кончено....“ Нынѣ, когда громы
Божіи меня столкнули внизъ съ вершинъ пирамидъ, съ вулканиче-
скихъ высотъ, я страдаю — но продолжаю презирать, и этотъ ёдкій
стихъ кусаетъ васъ въ самое нутро. Онъ плыветъ, какъ шальные ко-
рабли, отъ волнъ откидываемые въ синеву небесъ, откуда онъ ис-
текъ и куда вернется, когда смерть сядетъ на парусахъ корабля“
(пъсня IV).

„Беніовскій“ произвелъ большое впечатлѣніе: автора ругали, но чи-
тали и разрывали книгу; во Франкфуртѣ онъ былъ вызванъ даже на
поединокъ, явился по вызову, но его противникъ струсиłъ и изви-
нился. Этотъ успѣхъ не вскружилъ, однако, головы Словацкому. Это
раздитіе желчи, это разряженіе наисубъективнѣйшихъ чувствъ, кото-
рое составляетъ всю прелесть „Беніовскаго“, не были и не сдѣлались
нормальнымъ состояніемъ Словацкаго. Въ письмахъ къ матери (въ
концѣ 1841; Listy Słow. 1836—1848. стр. 97) онъ почти извиняется за
„малютку-злючку“, который былъ необходимъ потому, что „обратилъ на
меня глаза всѣхъ и заставилъ преклониться тѣхъ, которые никогда
мнѣ не кланялись“. „Я пересталъ быть вполнѣ, по-твоему, ангеломъ;

СЛОВАЦКИЙ.

725

но подумай, что въ моихъ устахъ огонь и я не выношу несправедливости. Мнѣ грустно, что признали, что я на своей почвѣ, когда именно я съ нея-то сошелъ. Будь увѣрена, что моя біографія будетъ вполне достойная, хотя теперь, когда я иду вверхъ по ступенямъ, я долженъ быть иногда на себя не похожъ". — Послѣднее-то предсказаніе и не оправдалось; никто не могъ думать, чтобы безъ всякихъ внѣшнихъ причинъ и перемѣнъ въ условіяхъ физическаго организма, этотъ блистательный художникъ находился уже въ то время наканунѣ дня, когда онъ сталъ не идти вверхъ, а спускаться, что онъ, уйдя весь въ себя, разлюбить искусство, отвернется даже отъ красоты; что неукротимый и невыносившій узды даже церковной обрядности, онъ отречется отъ самостоятельнаго мышленія и подчинится почти монашескому послушанію. Это превращеніе, однако, совершилось; оно произведено доктриною Товянскаго, которая подѣйствовала и на Словацкаго, но, разумѣется, подчинила его себѣ по инымъ, неужели Мицкевича, причинамъ, которые и слѣдуетъ разобрать.

Изъ приведенныхъ отрывковъ писемъ къ матери видно, что несмотря на многое въ немъ мелочное, какъ-то: щеголеватость, пристрастіе къ красивымъ формамъ, почти болѣзненное славолюбіе и самолюбіе, душа Словацкаго была полна болѣе возвышенныхъ стремленій, неудовлетворенныхъ и неудовлетворимыхъ пожеланій, что мірососерцаніе его точно чернымъ флеромъ подернуто было скорбью о печальныхъ судьбахъ отечества и что, несмотря на свою пантеистичность, онъ стоялъ со всѣми великими представителями своего поколѣнія на почвѣ религіозной, а отъ римской церкви отталкивала его только узкость взглядовъ „фарисеевъ“, которые внушили ему омерзѣніе къ церковному порогу, показывая стезю къ Богу маленькую и фальшивую, по какой могутъ применять только червяки“ ¹) (Listy II, стр. 108). Оффиціальная церковь могла предлагать въ утѣшеніе только общія мѣста о неисповѣдимыхъ путяхъ Провидѣнія, но для столь неспокойнаго темперамента, подобнаго утѣшенія было мало, слѣдовательно, когда явился реформаторъ и пророкъ, который увлекъ польскую эмиграцію и объявилъ, что имѣетъ откровенье свыше, который взялся устроить чудесными цутями и способами будущее и своего народа и человѣчества, и предложилъ каждому изъ своихъ учениковъ начать съ того, чтобы совлечь съ себя ветхаго человѣка, возродиться духомъ, то Словацкій, никогда не отличавшійся проницательнымъ умомъ и разсудкомъ, а слѣдовавшій скорѣе сердцу, инстинкту и воображенію, пошелъ за Товянскимъ одинъ изъ первыхъ и увѣровалъ въ непосредственное общеніе съ Богомъ, чрезъ Товянскаго. Ему показалось, что онъ обрѣлъ то, въ чемъ про-

¹) Ateneum 1877, № 9: P. Chmielowski, Ostatnie lata Słowackiego.

726

ПОЛЯКИ.

шедшая его жизнь не могла его удовлетворить, и что онъ сталъ изъ
празднаго мечтателя настоящимъ человѣкомъ дѣла. Словацкій не только
увѣровалъ, что вслѣдствіе новаго возрожденія духомъ въ весьма скоромъ
времени произойдетъ реставрація дѣствіемъ воспріявшихъ новое от-
кровеніе вѣрующихъ, но увѣровалъ также и въ то, что совершается
родъ метемпсихозиса, что насъ со всѣхъ сторонъ окружаютъ миріады
безплотныхъ душъ, воплощающихся постоянно въ новыя тѣла (Listy,
II, 114-177). Въ перепискѣ его съ матерью происходитъ вдругъ самая
кругая переменą; вмѣсто сердечныхъ изліяній, идутъ поученія, онъ ста-
новится вполне мистическимъ.— „Я, нѣкогда неукротимое дитя, огонь
ходячій, нынѣ живу какъ бы во мнѣ не было ни крови, ни похоти, ни
кипѣнія, ни взрыва“ (181). Не только онъ чуждается перчатокъ и пар-
кетовъ, и всякой праздной меланхоліи (104, 109), всякаго байронизма
(136), но ему омерзительны даже похвалы другихъ (141), а жизнь и смерть
для него одинаково безразличны. Всякое желаніе личнаго счастія отошло,
а проникла его насквозь любовь къ людямъ; онъ сдѣлался простъ и
добръ и окончательно помирился и побратался въ Товянизмѣ съ Миц-
кевичемъ (106); господствующимъ въ душѣ его сдѣлалось чувство ти-
хой радости (141).— „Жилъ онъ отшельникомъ и аскетомъ въ Парижѣ
или йствилъ лѣтомъ въ мало-носѣщаемыя французскія морскія купанья
на берегахъ Атлантическаго океана. Ветхій человѣкъ оставался, од-
нако, и въ новомъ, только въ сильно видоизмѣненной формѣ. То колос-
сальное самомнѣніе, которое внушаемо ему было талантомъ, превратилось
въ чувство фанатика, который относится къ озаряющимъ его идеямъ
какъ къ вдохновенію Божію и глубоко презираетъ людей не раздѣляю-
щихъ убѣжденій, въ его глазахъ нимъящихъ наглядную очевидность.
Переворотъ, сдѣлавшій Словацкаго мягче и добрѣе, отразился на
его поэтической производительности самымъ невыгоднымъ образомъ:
Словацкій пересталъ обдумывать и исправлять свои произведенія, по-
тому что пересталъ вникать, „откуда мысли приходятъ и куда идутъ“
(148), онъ пускалъ ихъ въ томъ видѣ, въ какомъ они излились на бу-
магѣ. Изъ всѣхъ поэтовъ въ это время онъ больше всего поддавался
католику и отчасти мистику Кальдерону. Двѣ драмы: „Ksiądz Marek",
1841, и „Srebrny Sen Salomei“, 1844,— написалъ онъ съ такимъ пренебре-
женіемъ формы, что онѣ даже не походить на произведенія искус-
ства, а скорѣе на бредъ воображенія, которому снятся страшные сны:
коліивщина и конфедераты, живьемъ сожигаемые гайдамаки, пытки,
изнасилованія и всякія муки. Богатство образовъ, какъ всегда у Сло-
вацкаго, неисчерпаемое, но фантазія несется разнuzданная, не слуша-
лась разсудка. Послѣ этихъ шальныхъ созданій наступилъ периодъ бо-
лѣ спокойнаго творчества, въ которомъ Словацкій пытался проводить
въ словѣ новое ученіе, мистическое, теорію воплощенийъ: такое значе-

СЛОВАЦКІЙ.

727

ніе имţютъ неизданныя при жизни Генезисъ отъ духа ¹) и Царь-
Духъ, котораго первая рапсонія напечатана безъимянно въ Парижѣ
1847, а цѣлый рядъ неизданныхъ послѣдующихъ рапсоній, подраз-
дѣленныхъ на пѣсни, написанныя прелестными октавами, свидѣтель-
ствуютъ о томъ, какъ усиленно и долго Словацкій работалъ надъ за-
мысломъ, положеннымъ въ основаніе неконченной, громадной по
размѣрамъ, поэмы. Свой Генезисъ Словацкій высоко цѣнилъ, между
тѣмъ оказывается, что въ немъ онъ открывалъ уже открытую Аме-
рику и, будучи незнакомъ съ „натур-философами“, воспроизводилъ вы-
работанныя ими, уже ходячія понятія. Его духъ есть то же, чтò ге-
гелевская идея, работающая на созданіе формы, по исполинской лѣст-
ницѣ созданій отъ камня и кристалла до растенія, отъ растенія до
организма и отъ простого организма до человѣка. Грезы натур-фило-
софовъ перемѣшаны съ платоновскою „анамнезисъ“, каждая форма есть
воспоминаніе предшествовавшей и откровеніе будущей. Въ поэмѣ
Царь-Духъ Словацкій вернулся къ любимой тэмѣ, къ полумиотическимъ
лѣтописнымъ сказаніямъ о первыхъ временахъ своего народа; въ преж-
нее время онъ пользовался этими сказаніями для постановки психоло-
гическихъ задачъ („Балладина“) или животрепещущихъ вопросовъ на-
стоящаго („Лилла Венеда“),—теперь онъ употребляетъ ихъ для дока-
зательства своей мистической теоріи воплощенія ²), для осуществленія
ученія Товянскаго въ поэзіи и открытія ключомъ этого ученія всѣхъ
таинъ и загадокъ народной исторіи. Мы уже указали особенную черту
въ умственной организаціи Словацкаго, его культъ героевъ, вѣру въ
великихъ людей, дѣйствующихъ средствами необычайными. Для него,
не вдающагося въ анализъ и тотчасъ олицетворяющагося самыя отвле-
ченныя идеи, вся исторія сводилась къ исторіи героевъ, а сами герои
были послѣдовательными воплощеніями одного и того же духа, кото-
рый вселяется поочередно въ нѣсколько тѣлъ, переживаетъ безко-
нечный рядъ жизней, ведя народъ или толкая его насильственно на
высшія и высшія ступени его развитія. Такимъ образомъ, руководите-
лемъ жизни народа является все одинъ и тотъ же Царь-Духъ, кото-
рый самъ разсказываетъ исторію своего бытія, воздѣйствія на народъ,
своихъ смертей и превращеній. Являются одинъ за другимъ великіе
насильщики, которые, точно кузнецы, куютъ мягкій матеріалъ—свой
народъ—на наковальнѣ, сильными ударами меча и молота, безсердечі-
емъ, жестокостью, тиранствомъ, такъ что дѣйствіемъ этихъ Божіихъ
бичей, народъ окровавленный закаляется, опредѣляется и идетъ впе-
редъ по ступенямъ развитія. Оригинально въ этой попыткѣ не столь

1) *Genesis z ducha*. Modlitwa. Lwów i Poznań, 1872.

2) Król Duch, Słowackiego, статья Асныка, въ *Przegląd n. i lit.* 1879, № 5.

СЛОВАЦКИЙ.

729

пою апатією и косностью, медленнымъ теченіемъ дѣлъ въ народѣ,
похожимъ на ходъ черепахи, мракомъ и тишиною, точно въ часы
до разсвѣта. Попель рѣшился расшевелить народъ, позвать къ отвѣту
само божество, если оно есть: „И рѣшился я потребовать небеса, уда-
рить въ небо какъ въ мѣдный щитъ, злодѣйствомъ развалить и от-
версть голубое небо, и потрясти въ основаніяхъ столбы законовъ, на
которыхъ возсѣдаетъ ангелъ жизни, чтобы самъ Богъ показался мнѣ—
поблѣднѣвшій“. Безъ отвѣта остаются опытъ за опытомъ, вызовъ за
вызовомъ, жертвъ изведено безъ счету; Попель адски изобрѣтателенъ въ
выборѣ мукъ, причемъ не только не теряетъ спокойствія и сна, но
даже цріобрѣтаетъ популярность: „всего страннѣе, что меня полюбили
за силу, и за страхъ, и за муки, что когда я показывался, передо
мною народъ становился на колѣни“. Безнаказанность кровопійцы под-
стрекаетъ его на дѣла противоестественныя, на покушенія противъ
самого духа. Мать свою онъ приказываетъ сжечь и велить казнить
воеводу Свитина, которому былъ обязанъ расширеніемъ царства отъ
моря и до моря. Казни Свитина предшествуетъ поэтическій эпизодъ,
цѣликомъ заимствованный изъ жизни Грознаго, вонзившаго свой жезлъ
въ ногу Васьки Шибанова при чтеніи письма отъ Курбскаго. Свитинъ
посылаетъ посланіе къ Попелю чрезъ своего пѣвца Зорьяна, котораго
Попель пригвоздилъ къ полу мечомъ, а потомъ отправилъ на казнь.
Семья Свитина вырѣзана, въ окровавленномъ его замѣ пируетъ ко-
роль, провозглашая: „нѣтъ ничего въ небесахъ, я самъ, какъ Господь
Богъ, буду себя судить“. Тогда появляется на небѣ хвостатая звѣзда,
метла-комета; Попель видитъ подходящую смерть. Въ послѣднемъ сло-
вѣ отходящаго Понеля заключается весь смыслъ поэмы: „Надо мною
была мысль солнечная, золотая; къ ней вели меня на порогъ высо-
кихъ цѣлей нескончаемыя окровавленныя ступени. Я шелъ, какъ ры-
царь, кровавымъ путемъ, но безъ тревоги. Жизнь звучала въ каждой
струнѣ моего духа, мощенъ былъ каждый мой шагъ.... Чрезъ меня
эта отчизна возросла, отъ меня она получила названіе и идетъ впе-
редъ взмахомъ моего весла. Не разъ ее снесла волна съ пути и изъ
духа ея выростали бездыханные мертвые цвѣты, но чтò я выдавилъ кро-
вавымъ образомъ, тѣмъ духъ этотъ всегда побѣждалъ, когда пришлось
ему блеснуть... Идите. Вы—уже не слуги моего бѣшенства, но крѣпкіе
рыцари. Я купилъ народъ кровью и надъ ея потоки я вознесъ духъ, пре-
зирающій смерть. Не одинъ крестьянинъ усладитъ пѣснью длинный ве-
черъ и тѣмъ пріободритъ себя, что вспомнитъ о своихъ отцахъ, какъ
отважно шли они на смерть, когда король ихъ рѣзалъ“.

Своеобразная философія „Царя-Духа“ въ то время, когда поэма
появилась, не могла нравиться и едва ли когда можетъ имѣть успѣхъ,
потому что нравственные основы ея фальшивы и никого не можетъ

730

ПОЛЯКИ.

убѣдить эта похвала кровошйству, какъ способу высѣкать духъ изъ
мертвой массы, точно искру изъ кремня. Это извращеніе нравствен-
ныхъ чувствъ и понятій поражаетъ лишь какъ психологическая за-
гадка. Новое направленіе Словацкаго должно было охладить и раз-
строить добрыя отношенія его къ друзьямъ по сердцу, которыхъ у
него быловесьма немного, и въ особенности къ Красинскому. Съ тѣмъ
горячечнымъ увлеченіемъ, съ какимъ онъ присталъ къ новому ученію,
онъ сталъ обращать письменно Красинскаго въ свою вѣру, объясняя
(14 дек. 1842), что съ нимъ совершилось то, чтò онъ уже предчувство-
валъ въ Ангелли, и что, „будучи побѣжденъ громовыми проявленіями духа,
онъ проклялъ язычество, хотя не можетъ забыть, что оно было ему ми-
лостивымъ господиномъ, что его Діаны были ему, Словацкому, любов-
ницами, а его прочность казалась почти вѣчностью“. Красинскій, ко-
торый съ самаго начала и до конца относился къ товянизму скепти-
чески, писалъ (27 окт. 1841) весьма резонно: „Дорогой Юль! въ чу-
деса я вѣрую, вездѣ и всегда, въ чудотворцевъ почти никогда; не знаю
тщеславія тщеславѣе того, которое мнитъ себя проводникомъ тока
чудесъ.... Чудо есть что-то въ родѣ забастовки въ природѣ, въ родѣ
ожиданія, что жареный голубокъ самъ тебя свалится на зубокъ...
Не вселяй въ себя дикаго убѣжденія, что можно вѣка перевернуть
одной строфой“. Чѣмъ настойчивѣе были письма Словацкаго, тѣмъ
дипломатичнѣе и уклончивѣе были отвѣты и опроверженія Красин-
скаго, направленныя однако въ больное мѣсто новаго адепта, въ край-
нюю узкость и нетерпимость товянизма. Переписывающихся сближало
когда-то искусство, теперь ихъ раздѣлила вѣра, отношенія охладѣли
и съ 1843 прервались; наконецъ, когда оказалось, что въ политиче-
скихъ убѣжденіяхъ они діаметрально противоположны, то дошло до
открытаго разрыва и до поэтической борьбы бывшихъ друзей. Прежде
чѣмъ коснуться этой перипетіи, я долженъ возвратиться къ Красинско-
му и прослѣдить его отъ времени, когда муза его получила въ началѣ
сороковыхъ годовъ новое направленіе и когда самый родъ его поэзіи
измѣнился.

Это новое направленіе обусловилось двумя событіями: во-первыхъ,
связью съ Дельфиною П., которую Красинскій называетъ въ поэмахъ
то своею сестрою, то своею Беатриче, и во-вторыхъ, весьма прилеж-
нымъ изученіемъ и усвоеніемъ себѣ Гегелевой философіи. Что касается
до женщины, во всякомъ случаѣ не совсемъ обыкновенной, которая
сдѣлалась его музой, то эта, недавно умершая, одинокая, жена разве-
денная съ недостойнымъ мужемъ ¹), была красива, остроумна, ар-
тистка, но любила позировать и привлекла поэта больше картиною

1) То был. сын отъ Гречанки. Лица, которое въ полѣской поэзіи выводится не-
разъ подъ именемъ Вацлава.

КРАСИНСКИЙ.

731

страданій своей испорченной жизни, а потомъ, вѣроятно, привлекала къ себѣ тѣмъ, что передавала ему въ отраженіи его собственные помыслы и идеи. Она странствовала съ Красинскимъ по итальянскимъ озерамъ, слѣдовала за нимъ въ Германію, окружаила нѣжнѣйшими попеченіями смертельно больного Даніелевича, умершаго на рукахъ Красинскаго, и сопутствовала Красинскому въ прогулкахъ по окрестностямъ Ниццы въ памятное лѣто 1843 года, когда писался „Разсвѣтъ“.
Тотчасъ потомъ въ жизни Красинскаго произошла весьма существенная перемѣна, которой причины еще не вполнѣ во всѣхъ подробностяхъ выяснены. Уступая волѣ отца и исполняя ее, Красинскій рѣшился жениться на графинѣ Елизаветѣ Браницкой. До женитьбы онъ разстался съ тою, которую не пересталъ любить и написалъ ей раздирающее *Прощаніе* ¹), но и послѣ женитьбы привязанность и переписка продолжались, и только въ послѣдніе годъ, на смертномъ одрѣ, Красинскій охладѣлъ къ предмету послѣдней своей страсти, неохотно видѣлся съ нею и оставлялъ письма ея безъ отвѣта ²). — Что касается до нѣмецкой философіи, то, по словамъ Красинскаго, когда въ 1831 скончался учитель, который „ставилъ себя между Платономъ и Христомъ“ (Listy do Jarosz., стр. 36), началось разложеніе его школы, возникли споры по вопросамъ, которые онъ дипломатически обходилъ посредствомъ недомолвокъ; всего сильнѣе себя заявила лѣвая сторона Гегеліанцевъ, которая представила гегеліанство тѣмъ, чѣмъ оно въ сущности и было, — чистымъ пантеизмомъ, разлагающимъ въ абсолютной идеѣ и личность Бога, и личность человѣка, распахивающимъ занавѣсь и показывающимъ, что за религіозными представленіями нѣтъ ничего, кромѣ безпредѣльной пустоты. Такой пантеизмъ, равносильный атеизму, не могъ никакъ соответствовать настроенію народа, въ которомъ пылкія надежды на будущее и страданія въ настоящемъ не притупили, а возбудили религіозное чувство и заставляли искать точки опоры въ божествѣ. Еще въ 1836 Красинскій писалъ (Kr. rodz. 1875, стр. 35): „Пантеизмъ Спинозы то же, что атеизмъ. Душа индивидуума дѣлается чѣмъ-то въ родѣ электричества. Есть только вѣчность силы, нѣтъ вѣчности мысли. Индія на 6000 лѣтъ передъ Евреемъ Спинозой уже додумалась до такихъ отчаяній“. Логическія послѣдствія Спинозы и премиссъ Гегелевой философіи пугали и Красинскаго и его соотечественниковъ, ихъ пугалъ пантеизмъ либо суровый—у Спинозы, либо шитый золотомъ—у Шеллинга и Гегеля (Listy do Jar., 39). Тѣхъ, которые пускались по слѣдамъ

¹) «Молись обо мнѣ, чтобы меня не увекло въ адъ вѣчное сожалѣніе о тѣбѣ.
«Молись, чтобы у Бога, въ небесахъ, я послѣ вѣковъ когда-нибудь встрѣтилъ тѣбѣ.»

²) Moja Beatrice, статья вна Гнатовскаго; Niwa, 1879, № 119 и 120.

732

ПОЛЯКИ.

Гегеля въ дебри метафизики, смущала мысль о томъ, что жизнь пол-
нѣе и шире, чѣмъ философская идея, что душа не есть одинъ только
философствующій разумъ, что односторонность Нѣмцевъ, доводящихъ
философію до чистаго отрицанія, вытекаетъ изъ ихъ протестантизма;
они думали, что можетъ быть создана особая философія — славянская, ко-
торая примиритъ романскій эмпиризмъ съ германскимъ идеализмомъ и,
взявъ исходную точку Гегеля и его діалектическій методъ трехсте-
пенной эволюціи мысли, докажетъ личность Бога, безсмертіе души, вы-
двинетъ впередъ и дастъ первенствующее значеніе волѣ, поставивъ ее
между чувствомъ и мыслью; они думали, что мы вступаемъ въ новый пе-
ріодъ бытія, въ которомъ главную роль съиграютъ народы славянскіе съ
Польшею во главѣ, въ царство св. Духа-Параклита. Эти идеи выра-
жены были съ особеннымъ талантомъ и силою другомъ Красинскаго
съ дѣтства, Августомъ Цѣшковскимъ (род. 1814), въ книгѣ Prolego-
mena zur Historiosophie (Berlin, 1838), которая произвела громадное
впечатлѣніе на Красинскаго (Listy do Jar. 47) и отразилась несо-
мнѣнно въ видѣніяхъ о разваливающейся церкви Св. Петра въ третійей
мысли „Лигензы“. Разработка въ этомъ направленіи Гегелевской фи-
лософіи лежала тогда въ духѣ времени. Кромѣ Цѣшковскаго, по тому
же пути пошли три мыслителя не малыхъ способностей: Карлъ Ли-
бельтъ (1807—1875), Брониславъ Трентовскій (1807—1869) и
Юсифъ Кремеръ (1806—1875) ¹). Кромѣ Цѣшковскаго, на Красин-
скаго оказалъ еще вліяніе другъ его, музыкантъ, Константинъ Даніе-
левичъ, предъ „бронзовымъ разумомъ“ котораго Красинскій преклонялся
и котораго онъ, похоронивъ въ Мюнхенѣ (онъ умеръ 27 марта 1842), горь-
ко оплакиваль ²), приписывая ему лучшее, что есть въ своихъ произве-
деніяхъ. Поэтъ будущаго естественно былъ за одно съ философами
будущаго, дедуцировавшими это будущее посредствомъ формулѣ, имѣ-
ющихъ точность геометрическихъ теоремъ. Начавши незадолго предъ
тѣмъ писать стихами, Красинскій сталъ облекать философскія теоріи
въ стихотворную форму ³), что не могло, конечно, возвышать достоин-

1) Обстоятельная свѣдѣнія о судьбахъ гегеліанства въ Польшѣ могутъ быть по-
черпнуты изъ статьи: Filozofia w Polsce, Ф. Крупинскаго, приложенной къ издан-
ному 1862 г. въ Варшавѣ переводу «Исторіі Философій» Швеглера.

2) Kr. rodz. 1874, стр. 50. Fryburg.

«Онъ былъ мнѣ силой, давшей мнѣ разумъ, потому что гналъ меня бичомъ вѣч-
ной правды. Онъ умѣлъ настраивать мое сердце превыше страданія на побѣдные
звуки мукъ... Даніелевичъ一点也不知，他systeme Шеллинга и Гегеля. Въ «Недокон-
ченной Поэмъ» онъ выведенъ подъ именемъ Алигіери, т. е. Данта.

3) Таковъ «Сынъ Тѣнсей»—первая мысль «Лигензы» и псаломъ «Вѣра», начинаю-
щійся слѣдующимъ образомъ:

«Тѣло и духъ — два крыла, которыми въ поступательномъ своемъ движении духъ
мой разсѣкаетъ преграды времени и пространства; когда они износятся сотнями мо-
ментовъ и опытовъ, то отпадаютъ, но онъ не умираетъ, хотя то называется смертью
у людей». Три ипостаси Троицы объясняются дальше какъ три категоріи: бытія, мы-
сли и жизни.

КРАСИНСКИЙ.

733

ства его произведеній, такъ какъ мысль философскую передаетъ лучше
и точнѣе сухая формула, нежели литературная фраза или стихъ. Онъ
былъ мыслитель, но въ то же время и поэтъ. Съ его личной точки
зрѣнія, умствованіе есть пѣвѣтъ, растущій изъ сердца; „безъ той жи-
вительной росы (сердечной) оно усыхаетъ“... „Если меня спасетъ что-
либо, — писалъ онъ, — то развѣ то, что чувство красоты неизгладимо
живетъ въ глубинѣ моей души. Я только въ эстетической формѣ и по-
нимаю добро“ (Listy do Jarosz., стр. 19, 29). Это соединеніе двухъ рѣд-
кихъ качествъ въ одномъ лицѣ, дало Красинскому возможность отне-
стись особеннымъ образомъ къ національному вопросу и разрѣшить
его съ такимъ высокимъ пониманіемъ и исторіи человѣчества, и су-
дебъ своего народа, что восторженная пѣсня, которую онъ пропѣлъ,
сдѣлала его сразу любимымъ, извѣстнымъ, вліятельнымъ, поставила
его на ряду съ Мицкевичемъ и Словацкимъ. Уступая имъ по силѣ
поэтическаго дарованія, Красинскій превосходитить ихъ тѣмъ, что яв-
ляетъ собою видъ альпійской снѣжной вершины, зардѣвшейся отъ пер-
выхъ лучей занимающейся денницы, между тѣмъ какъ все кругомъ
погружено еще въ густѣйшій мракъ ночной. Всѣхъ его современни-
ковъ угнетала роковая для нихъ неизбѣжность бездѣйствія; изнывая
въ этомъ бездѣйствіи, лучшіе люди или затѣвали сумасбродныя пред-
пріятія, или попадали въ мистицизмъ и слѣдовали за блуждающими
огоньками самыхъ дикихъ фантазій, думая въ нихъ найти спасеніе.
Отношеніе Красинскаго къ подземнымъ работамъ, къ революціонер-
ству, могло быть только отрицательное. Что касается до печальныхъ
проявленій мистицизма, то онъ былъ того мнѣнія, что это—психическое
состояніе опасное, изъ котораго вырождается вообще шарлатанство, въ
религіи—ханжество, въ поэзіи—преувеличеніе и умопомраченіе, въ практи-
ической жизни — подлость и преступленіе. Успѣхъ Товянскаго онъ
объяснялъ, какъ появленіе знби на водѣ передъ бурею, а блаженное
довольство его адептовъ, не упроченное ни на какомъ основательномъ
умозаключеніи, ни на какомъ точномъ знаніи, онъ считалъ чѣмъ-то
въ родѣ чувственнаго опьяненія, въ которое они приведены магнети-
зеромъ Товянскимъ (Listy Kras. 135, 126). Однако, фактъ образованія
„секты“ не могъ не подѣйствовать и на Красинскаго, заставивъ поэта
углубиться въ себя и найти основанія той осмысленной вѣры въ бу-
дущее, которал должна послужить залогомъ спасенія народа. Съ мы-
сями этими онъ носится въ 1841 и 1842 г. Онъ сообщаетъ (Prz.
polski, 1877, янв., стр. 107) въ январѣ 1842, что вѣра его становится
положительнѣе. Въ декабрѣ 1841 онъ пишетъ (тамъ же, стр. 106): „не
думай, чтобы на меня дѣйствовали Мицкевичъ или Товянскій: то со-
вершеннѣйшее дурачество. Нѣтъ, аналогія нашего міра съ римскимъ
до Христа, собственное мое чувство, нынѣшнее положеніе вещей за-

734

ПОЛЯКИ.

ставляютъ меня вѣрить и надѣяться". Осенью въ Ниццѣ 1842 г. пи-
шется имъ быстро, въ порывѣ сильнаго одушевленія, лирическая поэ-
ма Przedświt, которая потомъ въ мартѣ 1843 отправлена въ Римъ къ
Конст. Гашинскому для напечатанія подъ именемъ этого послѣд-
няго. Нельзя не признать, что зубъ времени прошелся уже по этой
поэмѣ, въ которой нынѣ многое кажется несовременнымъ, пережитымъ.
Судьба погрузила Красинскаго, хотя не выходца, въ струю того тече-
нія польской жизни, которая въ то время направлялась на западъ
Европы и которой представителемъ было выходство. Красинскій еще
вполнѣ мессціанистъ, развивающій, самъ того не знал, идеи Веспа-
сіана Коховскаго и другихъ до Бродзинскаго и Мицкевича включи-
тельно, возводящихъ свой страдающій народъ въ санъ Мессіи, предо-
ставляющихъ этому народу главенство и предводительство между всѣ-
ми другими націями. Настоящихъ причинѣ паденія Польши Красин-
скій еще не ощупываетъ, а потому прошлое съ его аристократиче-
скими преданіями личнаго достоинства и свободы является ему въ
апофеозѣ. Какъ истый аристократъ, онъ видитъ одно только хорошее
въ славныхъ предкахъ, державшихъ свѣточъ идеальныхъ стремленій,
не осуществившихся въ прошломъ, но осуществимыхъ въ будущемъ;
наконецъ, онъ цѣлью своихъ помышленій ставилъ реставрацію. Гро-
мадная разница между нимъ и его современниками только та, что онъ
разсчиталъ условія возможности и невозможности, что онъ реставрацію
отодвинулъ въ неизмѣримую и неопредѣленную даль, что онъ потребалъ,
чтобы этой сіающей въ неизмѣримой дали неземнымъ блескомъ
чистой цѣли соотвѣтствовали и безусловно чистая средства, что-
бы, подвигаясь къ этой цѣли по нескончаемымъ ступенямъ исполин-
ской лѣстницы, соотечественники поэта отрѣшились отъ всѣхъ чувствъ,
которыя бы слѣдовало назвать не-христіанскими, отъ ненависти, свое-
корыстія, злобы ¹). Предисловіе, предпосланное поэмѣ, служить ей
комментаріемъ; оно построено на аналогіи нашего міра съ римскимъ.
То же бездушіе людей, которые во все извѣрились, то же высокое со-
вершенство формъ цивилизаціи, то же могучее объединеніе матеріаль-
ныхъ интересовъ въ видѣ государственныхъ колоссовъ, въ то самое
время, когда въ области вѣрованій все измельчало и растерто въ пе-
сокъ. И тамъ и здѣсь два исполинскія воплощенія матеріальной силы:
одно во образѣ Цезаря, другое въ лицѣ Наполеона. Цезарь былъ только
предтеча, равняющій путь Св. Петру и Павлу, облегчающій распро-
страненіе христіанства. И Наполеонъ—точно такой же предтеча нового

1) См. Listy Z. Kras., стр. 195, письмо 1841 изъ Мюхена:

«Мы должны войти благородно, аристократично, на небо (въ будущее), имѣя на
себѣ гербовую печать исторіи человѣческаго рода, слѣдѣ приспопамятныхъ страданій
и трудовъ не знаю уже сколькихъ десятковъ тысячъ лѣтъ или вѣковъ.»

КРАСИНСКИЙ.

735

откровенія, и предтеча въ томъ смыслѣ, что своими войнами, своими
передѣлами карты Европы, онъ пробудилъ національныя сознанія въ
европейскихъ народностяхъ. Искусственныя построенія государствен-
ныя проявлятся, человѣчество явится въ новомъ образѣ какъ совокуп-
ностъ сочлененныхъ національностей. Христіанству, охристіанившему
отдѣльныя души, предстоитъ преобразовать область политики и между-
народныхъ отношеній. Религіозно-философскія идеи соединяются та-
кимъ образомъ съ теоріею національностей, которой роль была велика
въ подходящихъ смутахъ 1848 г., въ объединеніяхъ Италіи, Германіи
и иныхъ двишеніяхъ будущаго. Съ ожиданіями подъема національно-
стей сочетались надежды патріота, „прошедшаго какъ Дантъ чрезъ адъ
при жизни“. Его сопровождаетъ неотступно „сестра“, его Беатриче,
дѣлившая съ нимъ вѣнецъ изъ терній. Они вдвоемъ на ладѣ, среди
одного изъ озеръ сѣверной Италіи, проводятъ ночь въ ожидании раз-
свѣта. Темніями тучами несутся души отцовъ. Потомокъ молитъ ихъ
на колѣняхъ, чтобы они ему объяснили, зачѣмъ они такъ безумно рас-
точили жизнь и оставили въ наслѣдіе дѣтямъ только одну громадную
могилу. Отвѣчать берется гетманъ Чарнецкій. Отвѣтъ звучитъ доволь-
но странно: „Ты не ищи вины въ предкахъ, ты не осмѣивай ихъ, —если
бы они шли по стезямъ другихъ народовъ, то вы были бы такъ же без-
душны, какъ тѣ народы, которые считаются въ силѣ и славѣ“. Предки
не загубили Польши, они только носили идеалъ, который въ то время
былъ неосуществимъ, а составляетъ задачу будущаго. Тѣни исчезаютъ,
свѣтаетъ, во всей огненной красѣ восходящаго солнца является видѣ-
ніе будущаго, привѣтствуемое гимнами самаго возвышеннаго лиризма.
Это будущее — свободное, безкровное, съ подъемомъ мертвыхъ массъ на-
рода на высоты сознанія, обходящеся безъ каръ и казней, съ урав-
неніемъ женщины въ достоинствѣ и правахъ съ мужчиною. Поэтъ со-
знаетъ, что та только молитва хороша, которая начинается гимномъ,
а кончается дѣломъ и созданіемъ вокругъ себя дѣйствительности,
равной по красѣ идеалу. Онъ предоставляетъ послѣ себя пѣть не-
виннымъ дѣтямъ, а самъ разстается со словомъ и, отталкивая арфу
съ тѣмъ, чтобы ее не брать уже въ руки, заключаетъ: „пропадайте мои
пѣсни, вставайте мои дѣянія!“

Зарокъ, наложенный Красинскимъ на свою поэзію, не могъ быть
имъ строго соблюденъ. Необходимость заставила его принять участіе
въ практическихъ вопросахъ дня, и постараться дѣйствовать на со-
временниковъ—единственнымъ орудіемъ дѣйствія, бывшимъ въ его рас-
поряженіи, пьескью, но пѣснью, посвященною не красотѣ, а прямому
дѣлу, предостерегать и удерживать своихъ соотечественниковъ отъ
самой безумной затѣи, которую они когда-нибудь предпринимали.
Бездѣйствіе становилось не въ терпежъ выходству; оно рвалось на

736

поляки.

катастрофу, предупреждая общеевропейское революціонное движеніе, котораго признаки становились съ каждымъ днемъ примѣтнѣе. Самъ Товянизмъ былъ однимъ изъ симптомовъ срывающейся грозы, въ ми- стику ударились одни, въ подземныя работы и заговоры другіе; между большимъ количествомъ партій въ выходствѣ рѣшительный перевѣсъ пріобрѣла революціонно-лемократическая, или такъ называемая центра- лизація (центры организаціи: Поатье и Версаль), которая поставила себѣ задачею (1844—1845) повстанье во всѣхъ земляхъ бывшей Поль- ши, начиная съ австрійскихъ и прусскихъ ея частей. Поднять народъ надѣялись приманкою земельнаго надѣла; политическій переворотъ дол- женъ былъ осуществиться посредствомъ соціальнаго, то-есть посред- ствомъ усѣченія верхняго культурнаго слоя общества, всѣхъ помѣщиковъ, всей шляхты, точь-въ-точь пропагандисты начитались рѣчей Панкра- тія въ „Небожественной Комедіи“. Пропаганда имѣла свою печать, въ которой ѣдкостью и топтаніемъ въ грязь всего прошлаго сплошь отли- чались брошюры подъ именемъ Правдовскаго (Prawdy żywotne, Брюс- сель 1844; Katechism demokratyczny, Парижъ 1845), настоящимъ ав- торомъ которыхъ былъ Генрихъ Каменскій. Тифозные міазмы этой пропаганды заражали воздухъ; они дѣйствовали даже на людей, со- всѣмъ непричастныхъ подземнымъ работамъ „централизаціи“, но мало образованныхъ политически, напримѣръ на Словацкаго, которому, по его живому воображенію и революціонному темпераменту, нра- вился самый процессъ революціи, точно красивый огонь пожара, и который не находилъ ничего удивительнаго въ томъ, что стоитъ по- явиться косамъ, воткнутымъ на древки, и раздаться пѣснѣ, чтобы раз- валились Іерихонскія стѣны современныхъ государствъ.— Совершенно противоположное дѣйствіе должна была произвести таже пропаганда на Красинскаго, который проводилъ осень 1844 г. въ Варшавѣ и къ которому явился какой-то апостолъ-эмиссаръ, предлагая вступить въ тайное общество, имѣвшее цѣлью революцію съ истребленіемъ шляхты. Характеръ политическихъ убѣжденій Красинскаго былъ съ давнихъ поръ совершенно опредѣленный. Его образъ мыслей остался въ этомъ отношеніи неизмѣннымъ. Вотъ чтó писалъ онъ еще въ 1837 (Listy Kras., стр. 37): „Дворянству присуще могущество, закалъ, то, чтó состав- ляетъ богатырскій элементъ въ народѣ. — Геройства не найдешь въ юристахъ, въ купцахъ и работникахъ, но только въ дворянствѣ и въ простонародіи (мужицкомъ), — вотъ почему во всѣ времена дворянство шло отъ сохи и пашни, а не отъ мостовой и ремня. Въ простомъ мужичкѣ зародышъ всѣхъ величій. Этотъ зародышъ, послѣ того, какъ онъ очистится отъ землистыхъ частицъ, сохранивъ твердость и блескъ желѣза, именуется дворянствомъ. Въ немъ поэзія. Развѣ можно напи- сать поэму объ эписьерѣ? нѣтъ, развѣ только комедію или фарсъ“.

КРАСИНСКІЙ.

737

Красинскій сразу постигъ, что ему предлагают покушеніе на нацю-
нальное самоубійство. Тогда же были имъ написаны „Три Псалма“
(Вѣры-Надежды-Любви), появившіеся въ 1845 г. въ Парижѣ, подъ
псевдонимомъ Спиридіона Правдзицкаго, изъ которыхъ особенно важ-
ное значеніе имѣлъ послѣдній, то-есть „Псаломъ Любви“. Красинскій
ставилъ вопросъ менѣ рѣзко, чѣмъ въ „Разсвѣтѣ“, не отрицалъ исто-
рическихъ грѣховъ, лежащихъ на своемъ народѣ, но утверждалъ, что
рѣзня—ребячество и безуміе и совѣтовалъ „бросить гайдамацкіе ножи“.

Когда, такимъ образомъ, одинъ изъ вѣщихъ пѣвцовъ въ Христо-
вомъ духѣ кинулся какъ консерваторъ противъ теченія, которое онъ
не безъ основанія считалъ пагубнымъ и роковимъ, другой, въ Хри-
стовомъ тоже духѣ мистикъ и революціонеръ, не вытерпѣлъ и
пустилъ въ ходъ пѣснь, предназначенную на то, чтобы разжигать
страсти и осмѣять всякую сдержанность, всякое благоразуміе. Сло-
вацкій никогда не привязывался къ людямъ, а только къ мечтамъ
съ Красинскимъ его разлучилъ Товянизмъ. Вскорѣ потомъ онъ еще
больше охладѣлъ къ другу, вслѣдствіе аристократической женитьбы
Красинскаго по настоянію отца и вопреки сердечному влеченію
къ женщинѣ, которую онъ въ „Разсвѣтѣ“ возвелъ на такой пьеде-
сталъ. Въ самомъ „Разсвѣтѣ“ были несомнѣнно мѣста, исполненныя
благоговѣнаго почитанія отцовъ, которые не могли не раздражать
Словацкаго. Любопытный примѣръ накоплявшагося неудовольствія
сохранился въ посмертной драмѣ Словацкаго Niepoprawni (3-й томъ,
стр. 97-193), весьма странномъ произведеніи, въ которомъ красивую
и блестящую роль играетъ русскій майоръ изъ Черкесовъ, Владиміръ
Гавриловичъ, а некрасивую—подольскіе помѣщики, въ домахъ которыхъ
ищетъ себѣ партію богатый графъ Фантазій Дафницкій, за коимъ,
какъ тѣнь, слѣдуетъ разведенная съ мужемъ сантиментальная гра-
фина Идалія. Дафницкій говоритъ высокимъ слогомъ, что ни слово,
то поэтическая фигура или воспоминаніе объ Италіи, о Римѣ, о Ко-
лизеѣ; онъ даже и называетъ графиню Идалію—своюе Беатриче. Вся
драма не что иное, какъ въ каррикатурѣ представленное отношеніе
двухъ короткихъ знакомыхъ. Но не она произвела разрывъ и дала
поводъ къ поэтическому единоборству. Прекращены были прежнія
сношенія распространеніемъ стихотворенія: Къ автору трехъ псал-
мовъ ¹). На нѣжную дружбу прошлыхъ лѣтъ поставленъ крестъ, яз-
вительнѣйшими стрѣлами сарказма пронизанъ испугавшійся дѣла
„сынъ шляхетскій, пославшій вѣщія риёмы попарно рысцою и уса-
дившій въ колесницу Христа, какъ Овидій Фаэтона“... „Кто тебѣ при-

¹) Оно было напечатано противъ воли автора и съ грубѣйшими ошибками въ 1848 г., когда Словацкій силно уже раскаявался въ его написаніи.

ПСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

47

738

ПОЛЯКИ.

грозилъ ножомъ? Можетъ, тебѣ приснилось Запорожье? Можетъ, свѣтъ
проходилъ чрезъ красныя гардины твоихъ оконъ, а тебѣ почуди-
лась кровь, такъ что ть закричалъ: не рѣжьте шляхты. Я имѣлъ то
смиреніе, что не проклиналъ ни одного двишенія. Не думай, чтобы
Божія мысль являлась только съ ангелами; иногда Богъ родить ее
въ крови, а иногда посылаетъ чрезъ Монголовъ⁴. Словацкій возвѣ-
щалъ ясневельможному пану, пишущему стихами, похожими на жем-
чужные, что шляхты нѣтъ, что она давно извелась, что онъ считаетъ
Красинскаго вреднымъ тормозомъ, гнетущею формою, которую необ-
ходимо сокрушить. — Раньше чѣмъ можно было ожидать, судьба рѣ-
шила, кто правъ изъ двухъ противниковъ и кто жестоко ошибается...
Въ февралѣ 1846 г. прусское правительство пресѣкло заговоръ до
вспышки; въ Галиціи вспышка повела только къ тому, что разузнан-
ная повстанцами стихійнал сила—мужикъ,—помогла власти подавить
мятежь: мѣстные помѣщики были перерѣзаны; кровавая расправа, слу-
чившаяся даже и не въ русинскихъ мѣстностяхъ, а въ сплошно По-
ляками населенномъ Тарновскомъ округѣ, была грознымъ, хотяѣѣ-
безплоднымъ предостереженіемъ, даннымъ польской интеллигенціі, о
томъ, что она пошла по ложному пути. Не въ прокъ этой интелли-
генціі пошли и общеевропейскія смуты 1848 года. Обѣ жестокія не-
удачи никого не остановили, ничему не научили. Силою инерціі, съ
тѣхъ поръ вплоть до окончательной катастрофы 1863 г., всѣ практи-
ческія усилия народности были направлены къ реставраціи, становив-
шейся съ каждымъ годомъ болѣе и болѣе невозможною, причемъ дви-
женію этому арсеналомъ служила рѣзко-повстанская литература вы-
ходства тридцатыхъ и сороковыхъ годовъ. Но корифеи этой litera-
tuры были послѣ событий 1846 и 1848 жестоко, въ самое сердце, по-
ражены, извѣрились, пріуныли и, походя больше на тѣни прошлаго,
нежели на другихъ людей, сходили малозамѣтнымъ образомъ въ могилу.
Мы знаемъ конецъ жизни Мицкевича, остается сказать немногое о
Словацкомъ и о Красинскомъ.

Послѣ событий 1846 г. Словацкій сильно упалъ духомъ, раскаялся
и написалъ къ Красинскому письмо, если не извиняясь прямо, то объяс-
няя свой образъ дѣйствій, ссылаясь на нѣжныя чувства любви и тре-
буя по крайней мѣрѣ уваженія къ себѣ (Małecki, II, 312). Письмо ды-
шало мистицизмомъ, какъ все, чтоб выходило съ 1842 г. изъ-подъ пера
Словацкаго. Корреспонденція съ Красинскимъ возобновилась, но отно-
шенія были холодныя, не задушевныя, какъ въ былыя времена. Среди
сальнѣйшей революціонной суматохи Словацкій стѣхался на одну не-
лѣю съ матерью въ Вроцлавѣ (июнь, 1848), вернулся во Францію,
сильно занемогъ въ началѣ 1849 и угасъ въ Парижѣ 3 апреля 1849
года, на рукахъ пріятеля послѣднихъ дней, тогда еще студента Фе-

СЛОВАЦКІЙ. КРАСИНСКІЙ.

739

ликса (сына Алоизія) Фелинскаго (впослѣдствіи архіепископа Варшавскаго). Умирая, Словацкій былъ почти неузнаваемъ: прежнее самолюбіе и гордость его оставили, онъ сталъ безмѣрно тихъ и скроменъ, высокій полетъ мыслей уступилъ мѣсто инымъ мечтаніямъ, запечатлѣннымъ чуждымъ доселѣ поэту, практическимъ реализмомъ, заботами о бѣднякахъ, о крестьянахъ, объ ихъ освобождеціи и отмѣнѣ барщины. Онъ стыдился своихъ юношескихъ „байроновскихъ меланхолій“. Въ бумагахъ его осталось поэтическое духовное завѣщаніе, лучшій портретъ его жизни и характера. Извлекаемъ изъ него слѣдующія строфы:

„Я жилъ съ Вами, терпѣлъ и плакалъ; никогда не былъ я равнодушенъ къ благородному. Нынѣ я покидаю васъ и иду въ мракъ съ духами, иду печальный, какъ будто бы здѣсь было счастіе.

„Не оставилъ я наслѣдника ни имени моему, ни лютнѣ. Имя мое прошло какъ молнія и пройдетъ пустымъ звукомъ чрезъ поколѣнія.

„Но вы, знавшіе меня, передайте, что отчизнѣ посвятилъ я мои молодые годы, что пока корабль сражался, я сидѣлъ на мачтѣ, а когда тонулъ — и я погрузился въ воду съ кораблемъ.

„Когда-нибудь, размышляя о печальныхъ судьбахъ моей отчизны, долженъ будетъ всякій благородный человекъ признать, что плащъ, носимый моимъ духомъ, былъ не вымоленный, но сіялъ красою моихъ давнихъ предковъ...

„Заклинаю васъ: да не теряютъ надежды живые, да несутъ предъ народомъ факелъ просвѣщенія, а когда нужно, да идутъ на смерть по очереди, точно камни, кидаемые Богомъ на постройку укрѣпленія.

„Что до меня касается, то я оставляю маленькую дружину изъ любившихъ мое гордое сердце и знающихъ, что я сослужилъ тяжелую, суровую Божью службу и рѣшился имѣть неоплакиваемый гробъ.

„Кто же другой согласился-бы такъ идти безъ рукоплесканій, имѣть мое равнодушіе для свѣта, быть кормчимъ духами наполненной ладьи и тихо отойти, какъ отлетающій духъ?

„Но послѣ меня останется та роковая сила, которая мнѣ живому ни на что не годилась, а только украшала; но послѣ смерти моей будетъ васъ давить невидимая, пока не превратитъ Васъ, ёдоковъ хлѣба, въ ангеловъ“.

Еще печальнѣе, но продолжительнѣе и мучительнѣе былъ конецъ жизни аристократическаго Юліева сверстника, Красинскаго. Слабый и болѣзненный его организмъ безусловно зависѣлъ отъ душевныхъ состояній; — послѣ 1848 въ немъ развились всевозможныя болѣзни: аневризмъ, разстройство нервовъ, глазныя страданія, онъ посѣдѣлъ, и въ 34 года сдѣлался почти дряхлымъ старикомъ. Послѣдніе годы были непрерывною почти агоніею трудно отходящаго человѣка. Тревожнѣйшія его опасенія, преслѣдовавшія его какъ кошмаръ, превзойдены дѣй-

47*

740

ПОЛЯКИ.

ствительностью. Никто не могъ уже обвинять его въ томъ, что онъ сво-
имъ слащавымъ заоблачнымъ идеализмомъ помогалъ будто-бы только
фарисеямъ и обезсиливалъ народъ въ минуту дѣйствія, внушая ему му-
ченическій, безропотный, неподвижный квіетизмъ. Вихрь событий унесъ
все идеальное, національныя движения перепутались съ соціальными,
стушевалось все промежуточное и столкнулись въ бѣшеной борьбѣ двѣ
безусловныя и безпощадныя силы: бѣлая реакція и красный револю-
ціонизмъ; послѣдній гораздо ненавистнѣе для Красинскаго, нежели
первая. Свѣтлую ризу грядущей отчизны загрязнили безчинствами гряз-
ныя руки анархистовъ. Въ шумѣ событий поэту слышались звуки ад-
ской пѣсни, которые онъ такъ передаетъ въ *Сегодняшнемъ Днп*:
„Мать твоя—призракъ падшаго своеволія, а братья твои—прахъ, истлѣ-
вающий въ гробу. Жизнь твоя ушла на то, чтобы гордо агонизировать
или чтобы лить праздныя слезы на пашнѣ ничтожества. Народъ твой
достался другому на пищу и возобновленіе крови. Наслѣдіе твоихъ
предковъ врагъ превратилъ въ смерть и тлѣніе; онъ этою смертью
обновитъ жизнь, потому что возьмется рѣшать задачу будущаго, ко-
торую вамъ не было дано рѣшить. Онъ ее разсѣчетъ, попирая ваши
кости. Усните на вѣки: вамъ ночь, ему утро“.— „Заволоклось на долго, —
писалъ онъ въ 1848 (Prz. polski 1877, янв. 112), — намъ не узрѣть конца;
невѣдомо какъ, и отъ чьихъ рукъ погибнемъ.“ Одно только для него
ясно, что въ такихъ грозахъ, какъ настоящал, ни одинъ софизмъ не
устоитъ и наиблгароднѣйшій въ концѣ-концовъ побѣдить. Безъ этой
вѣры, я бы, — говоритъ онъ, — издохъ (110). Онъ самъ себя опредѣляетъ
словами: speravit contra spem. Въ февральскую революцію онъ отъ на-
чала до конца не вѣрилъ, и когда Мицкевичъ пріѣхалъ въ Римъ об-
разовать легіоны въ 1848, Красинскій писалъ: „прежній любимецъ нашъ
рѣзалъ мнѣ сердце и разстраивалъ нервы въ теченіе двухъ мѣсяцевъ“;
но когда Мицкевичъ умеръ, то Красинскій его оплакиваетъ: „онъ былъ
для моего поколѣнія молоко и медъ, желѣрь и кровь. Мы отъ него всѣ.
Онъ насъ увлекъ на высокой волнѣ вдохновенія и бросилъ въ свѣтъ.
Столпъ онъ огромный, хотя надтреснутый“ (стр. 113). Хотя съ Словац-
кимъ состоялось примиреніе, но въ 1848 г. появился *Psalm žalu* съ
суровымъ опроверженіемъ софизмовъ, содержащихся въ пьесѣ: „Къ ав-
тору трехъ псалмовъ“. Какъ глубоко ранено было сердце Красинскаго
Словацкимъ, видно изъ того, что уже по смерти Словацкаго, сочиняя
1850 — 1851 въ Римѣ „Неоконченную поэму“, Красинскій вывелъ въ
ней Словацкаго подъ именемъ Юлиннча въ видѣ пророка демагогіи,
на службѣ и посылкахъ у положительнаго революціонера и уравнителя
Панкратія. Творчество въ Красинскомъ ослабѣло— и послѣ 1851 почти
совершенно прекратилось. За весь остатокъ его жизни съ 1846 по
1859 годъ приходится пять псалмовъ (Žalu,—Dzień dzisiejszy,—Ostatni,

КРАСИНСКИЙ.

741

—Resurrecturis,—Psalm dobrej woli). Тарновскій считаетъ „Псаломъ доброй воли“ (1848) вѣнцомъ поэзіи Красинскаго, не только лучшимъ его произведеніемъ, которому уступаетъ даже Развѣтъ, но и послѣднимъ словомъ великой поэзіи польской, въ периодъ полнаго ея проповѣтанія, который начался 1822 „Гражиною“ и „Дзядами“ и достойно закончился 1848 Псалмомъ Доброй Воли, послѣ 26 лѣтъ, изъ которыхъ каждый почти отмѣченъ первостепенной красоты произведеніями. Красинскій рѣдко и только по необходимости приѣзжалъ въ Варшаву или гостилъ въ имѣніяхъ отца, къ женѣ былъ довольно равнодушенъ, дѣтей нѣжно любилъ. Въ ноябрѣ 1858 умеръ его отецъ, Викентій, съ которымъ ни въ чемъ почти онъ не сходился, ни въ идеяхъ, ни въ чувствахъ, а въ 1859, 23 февраля, скончался въ Парижѣ и самъ Сигизмундъ Красинскій, младшій и послѣдній изъ трехъ великихъ свѣтиль величако періода. Тріада поэтовъ была окружена въ дѣствительности множествомъ спутниковъ и мелкихъ свѣтиль выходства, которыхъ слѣдуетъ отмѣтить прежде, чѣмъ перейти къ неказистой доморошенной литературѣ тридцатыхъ и сороковыхъ годовъ.

Главные спутники трехъ полубоговъ польской литературы были уже названы, но не всѣ, такъ что слѣдуетъ дополнить этотъ списокъ.

Наполеоновскій солдатъ и одинъ изъ виленскихъ „шубравцевъ“ Антонъ Горецкій (1787 — 1861), выходецъ съ 1831 г., писалъ басни, эпиграммы, мелкіе стихи, побывалъ съ Мицкевичемъ въ Товянизмѣ, но скоро возвратился въ лоно церкви. Товянизмъ былъ причиною разрыва Мицкевича съ другимъ еще сподвижникомъ его въ выходствѣ, Степаномъ Витвицкимъ (1801—1847), авторомъ „Вечеровъ Странника“ (1837 и 1842), повѣстей и стихотвореній въ романтическомъ духѣ.—О остающемся въ живыхъ, почти послѣднемъ изъ друзей юности Мицкевича, Эдуардѣ-Антонѣ Одынцѣ было уже упомянуто. Онъ былъ моложе Мицкевича 6 годами (род. 1804) перевелъ множество первокласныхъ произведеній западно-екропейской литературы, издавалъ газеты, пытался писать оригинальныя драмы (Фелицита, 1849, Барбара Радзивилъ, 1858, и Юрій Любомірскій, 1861), но съ малымъ успѣхомъ, а оказалъ большую услугу изданіемъ своихъ „Утевыхъ писемъ“ (Listy z podróży. Warszawa, 1875 — 1878), передающихъ мельчайшія подробности его общенія съ Мицкевичемъ въ Вильнѣ, Петербургѣ и за границею до ноябрьскаго повстанья 1830 г. Къ сожалѣнію, въ этихъ письмахъ не различишь писаннаго во время путешествія отъ позднѣйшихъ вставокъ и прибавокъ. Одынецъ издавалъ съ 1840 по конецъ 1859 г. въ Вильнѣ правительственный „Виленскій Вѣстник“, а съ 1865 поселился въ Варшавѣ. Поклонявшійся Мицкевичу, Одынецъ состоялъ въ тоже время въ самыхъ тѣсныхъ дружескихъ и литературныхъ отношеніяхъ къ романтику Юріану

742

ПОЛЯКИ.

Корсаку (1807—1855) и Игнатію Ходзькѣ (1794—1861), клас-
сику, который издалъ съ 1840 г. нѣсколько серій „Картинокъ Литов-
скихъ“ изъ литовской старины, и въ нихъ идеализировалъ прошлое въ
духѣ той школы романистовъ, которой корифеемъ явился въ тоже время
Генрихъ Ржевускій. Къ числу друзей и послѣдователей Мицкевича
принадлежитъ и Александръ Ходзько (род. 1804), занимающій съ
1859 г. каеедру славянскихъ литературъ въ Collège de France (по-
слѣ Сипріена Робера). Съ именемъ Ситизмунда Красинскаго нераз-
ривно связанъ поэтъ и нувеллистъ Константинъ Гашинскій. Изъ но-
этовъ-украинцевъ въ эмиграціи очутились, кромѣ Богдана Залѣскаго,
двое: одинъ талантливый лирикъ и эпикъ Фома Олизаровскій
(1811—1879), авторъ „Заверухи“ и другихъ произведеній, изъ ко-
торыхъ часть только издана 1852 г. (въ Вроцлавѣ, въ 3 т.), а прочія
остались въ рукописи; и другой, Михаилъ Чайковскій (род. 1808),
принявшій впослѣдствіи исламъ и имя Садыка-паши, писатель довольно
плохихъ украинскихъ повѣстей, пользовавшихся однако въ свое время
большою извѣстностью.

Мы видѣли, какъ литературное возрожденіе Польши въ націо-
нальномъ духѣ, на широкой религіозной подкладѣ, дошло до кри-
зиса, слѣдуя по болѣе или менѣе ошибочнымъ путямъ. Чѣмъ силь-
нѣе становился острый кризисъ болѣзни, тѣмъ больше и больше вы-
ростало цвѣтовъ, хотя и красивыхъ, но вредныхъ и ядовитыхъ. Почва
общественная, послѣ великаго крушенія, не могла не располагать къ
тому, чтобы всплывала свободно наружу вся гниль прошедшаго, маг-
натство, оплакивающее свой потерянный рай, клерикализмъ, отрицаю-
щій разумъ, его права и всякую свободу мышленія. Ближайшимъ
средствомъ явно реакціонной пропаганды могъ быть старошляхетскій
эпосъ, артистическое воспроизведеніе святого прошедшаго, не только
въ его похвальныхъ чертахъ, какъ сдѣлалъ Мицкевичъ въ „Панѣ Та-
деушѣ“, но и въ грубѣйшихъ заблужденіяхъ и порокахъ. Всѣ эле-
менты темнаго царства соединилъ въ себѣ талантливый человѣкъ,
имѣвшій связи съ эмиграціею, но котораго настоящіе корни были
въ прежде польскихъ, нынѣ русскихъ областяхъ, графъ Генрихъ Рже-
вускій, достигшій въ соровыхъ годахъ громаднаго и почти неоспари-
ваемаго господства надъ умами современниковъ. Его имя уже по-
являлось на предыдущихъ страницахъ: онъ былъ спутникомъ Миц-
кевича въ его кримскомъ путешествіи и знакомымъ его въ Петер-
бургѣ и въ Римѣ въ теченіи двухъ зимъ 1829—1831.

Генрихъ Ржевускій ¹) родился въ Славутѣ, Волын. губ., въ са-

¹) Piotr Chmielowski, Henryk Rzewuski, studium literackie. «Niwa», 1877, № 68—72; 1878, № 73—78.

РЖЕВУСКІЙ.

743

мый день провозглашенія конституціі 3 мая 1791, чтò дало поводъ
остроумному замѣчанію, что въ день рождения конституціи родился и
злѣйшій ея противникъ. Родъ Ржевускихъ былъ, въ полномъ смы-
слѣ слова, магнатскій; отецъ его, Адамъ-Лаврентій, въ юныхъ лѣтахъ
Барскій конфедератъ, а потомъ витебскій кастелянъ и Тарговичанинъ,
сдѣланъ, послѣ паденія Польши, русскимъ сенаторомъ и губернскимъ
предводителемъ дворянства. Молодой Генрихъ провелъ первые годы
у бабки, въ Минской губерніи, и вслѣдствіе того выдавалъ себя всегда
за кровнаго Литвина. Уже тогда славились, какъ учебныя заведенія,
виленскій университетъ и кременецкій лицей, но въ очень аристо-
кратическихъ кругахъ оба разсадника просвѣщенія считались зара-
женными вольтеріанствомъ и фармазонствомъ; руководящими свѣти-
лами признаваемы были Бональдъ и де-Местръ. Генрихъ Ржевускій
пробылъ самое короткое время въ кармелитской школѣ въ Бердичевѣ,
учился дома у abbé Garnier, потомъ въ Петербургѣ, въ пансіонѣ іе-
зуита Никòля; въ 17 лѣтъ онъ уже былъ готовъ, пробылъ годъ въ
польскихъ уланахъ 1809 г., вышелъ съ чиномъ подпоручика, неиз-
вѣстно, гдѣ былъ и чтò дѣлалъ въ 1812, върятно сидѣлъ въ Петер-
бургѣ, къ этому времени относится его личное знакомство съ сардин-
скимъ посланникомъ Жоз. де-Местромъ. Съ 1817 начались его празд-
ныя скитанія безъ опредѣленной цѣли за границею по всей западной
Европѣ, прерываемыя частыми возвращеніями въ Россію. Въ 1822
онъ слушалъ въ Парижѣ курсы Кузэна и Вильмена, которые обога-
тили его знанія и развили его діалектическія средства, но не измѣ-
нили образа мыслей, основаннаго на безусловномъ подчиненіи автори-
тету. Ржевускаго привлекали къ себѣ больше всего богословы и мистики,
съ которыми онъ былъ въ самомъ живомъ общеніи: Грабянка, Пош-
манъ, Олешкевичъ. Въ 1826 Ржевускій женился и почти четыре
года (1829 — 1832) провелъ въ Италіи, въ томъ числѣ двѣ зимы
въ Римѣ, въ обществѣ Мицкевича, которому онъ и обязанъ про-
бужденіемъ своего литературнаго таланта. Ржевускій былъ силь-
ный спорщикъ и неопѣненный разказчикъ. Мицкевичъ посовѣто-
валъ ему однажды писать, предсказывая, что онъ сдѣлается вели-
кимъ писателемъ. Ржевускій передаетъ начало своихъ литератур-
ныхъ општовъ нѣсколько иначе и говорить, что, работая въ Вати-
канской библіотекѣ, онъ шутя сочинилъ нѣсколько разсказовъ ста-
рымъ слогомъ человѣка прошлаго столѣтія, кунтушоваго любителя
старины.—Разсказчикъ былъ лицо вымышленное—Северинъ Соплица,
Парнавскій Чесникъ, когда-то Барскій конфедератъ, побывавшій и въ
русскихъ тюрьмахъ, слуга и приверженецъ Карла Радзивила „Пане-ко-
ханку“. Разсказы идутъ одинъ за другимъ, безъ цѣльности и связи,
точно настоящія записки, нравственный центръ которыхъ составляютъ

744

ПОЛЯКИ.

Барская конфедерація і литовскій ідолъ, какъ самое типическое,
возведенное въ идеалъ изображеніе старины. Ржевускій былъ боль-
шой баринъ, вовсе и не думавшій о литературныхъ лаврахъ; этимъ
и объясняется, что съ 1832 по 1839 рукопись его пролежала безъ
опубликованія і напечатана она была съ предисловіемъ Витвицкаго
въ Парижѣ, чуть ли не противъ воли автора, по рукописи, привезен-
ной изъ Рима, между тѣмъ какъ авторъ, вернувшись на родину, ис-
правлялъ выборную должность предводителя дворянства житомирскаго
уѣзда ¹). Неописанный восторгъ, съ которымъ приняты были эти ка-
рандашные наброски, объяснень будетъ впослѣдствіи. Въ духѣ тог-
дашняго времени лежало художественное возсозданіе недавней стари-
ны. „Воспоминанія Соплицы“ читаемы были на расхватъ, безъ кри-
тики, какъ произведеніе, изображающее самую подлинную истину, какъ
настоящія записки. Оспаривать точность фактовъ, отыскивать пятна въ
прошедшемъ значило, по тому времени, быть не-патріотомъ, сдѣлаться
чуть не измѣнникомъ народному дѣлу. Надобно признаться, что „Во-
споминанія“ подкупали читателя тѣмъ, что Чесникъ Парнавскій стра-
далъ за отечество въ смоленской тюрьмѣ (ХІ), что онъ мечтаетъ и о
народной самостоятельности (XVII), готовъ даже смерть пріятъ за
конституцію 3 мая (XIX), что онъ даже предсказываетъ величіе гря-
дущаго поколѣнія (St. Rzew.) и неизбѣжность новыхъ условій для
жизни общества (Kròl Stan.). Правда, что, дѣлая эти уступки, панъ
Чесникъ по всѣмъ вопросамъ общественнымъ высказываетъ ретроград-
нѣйшія сужденія, но такъ, повидимому, и слѣдовало: человѣкъ про-
шлаго не могъ не быть ретроградомъ среди настоліщаго. Прошлое онъ
изображалъ не все, а только его сторону шумную, удалую, залихват-
скую, но съ такою поразительною правдою, что, благодаря искусству,
нравилась и увлекала жизнь прошлаго, даже въ ея грубой, хотя и
простодушной деморализаціи, батогъ, прохаживающійся по спинѣ вся-
каго, хотя бы и взрослаго сына, выдача замужъ дочерей безъ спроса
согласія,—релігія, сведенная до значенія безмысленно произносимыхъ
молитвъ и совершаемыхъ обрядовъ, сервилизмъ по отношенію къ маг-
натамъ, несмотря на пресловутое будто бы равенство шляхтичей съ
воеводою. Соплица ставитъ себѣ въ заслугу, что защищалъ неправое дѣло
своего господина князя Радзивила, жертвуя своимъ убѣжденіемъ. Всякимъ
поползновеніямъ къ самостоятельности полагало конецъ замѣчаніе: „тебѣ
платятъ, ты ŝнь хлѣбъ князя, да притомъ и вкусный“ (IV и XV).
Критика была озадачена и одинъ изъ ея корифеевъ, Грабовскій, про-
возвласилъ, что „Воспоминанія“—книга просто геніальная, которая

¹) Pamiątki P. Seweryna Soplicy, 4 тома; тоже, передѣланное въ виду требова-
пій русской цензуры: P. starego s. zlachcica litewskiego. Wilno 1844—1845.

РЖЕВУСКІЙ.

745

даетъ то, чего не дали намъ ни классицизмъ, ни романтизмъ, а именно, что она — живое и искреннее народное преданіе.

Громадный и превосходящій заслуги сочиненія, успѣхъ „Воспоминаній“ вскружилъ Ржевускому голову и далъ ему превратное понятіе о его дарованіи. Въ Ржевускомъ совѣщались, можно сказать, два лица: великій эпикъ, въ весьма тѣсномъ кругу творчества, живописующій только людей XVIII вѣка, притомъ консерваторовъ, враговъ реформы, и желчный резонеръ-моралістъ, не только осуждающій все настоящее, всѣ его начинанія и надежды, но и находящій особенное удовольствіе въ осмѣяніи всего считаемаго прогрессивнымъ, щеголяющій своимъ абсолютнымъ ретроградствомъ. Художественное въ своихъ производеніяхъ онъ подчинялъ нравоучительному и считалъ себя гораздо больше философомъ, чѣмъ новеллистомъ. Тотчасъ послѣявленія „Воспоминаній“, у него была готова (1840) рукопись объ исторіи цивилизаціи, которой руководящая мысль—та, что народъ не можетъ одновременно воплощать поэзію и внутренно (въ политическихъ дѣяніяхъ, обычаяхъ, законахъ) и внѣшне (въ литературѣ); что внезапное появленіе богатой содержаніемъ литературы есть признакъ смерти либо народа, либо той политической формы, которая обусловливала жизненность поэтическую этого народа. Литература выросла какъ кипарись на могилѣ; могила эта поглотила народъ вслѣдствіе того, что онъ самъ, посредствомъ реформы, посягнулъ на себя, разрушилъ свою жизненную старошляхетскую форму быта. Нѣкоторое время кипарись этотъ будетъ красоваться, затѣмъ послѣдуетъ смерть и самой литературы; она образитится въ пищу другихъ литературъ. Въ концѣ-концовъ проповѣдывался фаталистическій отказъ отъ малѣйшихъ надеждъ на дальнѣйшее національное существованіе. Этихъ выводовъ Ржевускій при жизни не печаталъ (по смерти вышли отрывки: Próbki historyczne, 1868, съ предисловіемъ Болеславиты, т. е. Крашевскаго). Но увлекаемый страстью поучать, Ржевускій далъ волю своему сатирическому настроенію и издалъ въ Вильнѣ 1841—1843 въ двухъ томахъ: Mieszaniny obyczajowe przez Jarosza Bejłę, въ которыхъ изобразилъ, въ самыхъ черныхъ краскахъ, общество польское, по его волынскимъ образцамъ, т. е. помѣщиковъ, ихъ невѣжество, погоню за наживой, недостатокъ стойкости въ убѣжденіяхъ, развратъ и т. под. Ни эта книга, ни другие позднѣйшіе сатирические опыты, напр. Paż złotowłosy, въ которомъ, въ вымышленномъ царствѣ „Скотостанѣ“, онъ представилъ, подъ именемъ Бабакана, генералъ-губернатора Бибикова и его отношенія кѣ мѣстному дворянству, не имѣютъ прочныхъ достоинствъ, которые бы обезпечили за ними долгую память. Ржевускій стоялъ внѣ общества, которое описывалъ, ни въ чемъ съ нимъ не сходился, а потому изъ-подъ пера его выходили каррикатуры, но не живыя лица. Ярошъ Бейла никого не на-

746

поляки.

училъ, а только раздражалъ множествомъ задирающаго свойства тези-
совъ, въ числѣ которыхъ красовались и такіе: „Герои колівщины
были настоящіе демократы. Настоящій демократъ—тотъ, кто требуетъ
раздѣла по ровну имущества, притомъ повторяемаго чрезъ нѣсколько
лѣтъ. Умѣренная демократія—абсурдъ“, и т. под. Вскорѣ потомъ по-
пытка полученія легкаго барыша, отдача имѣнія въ залогъ по подря-
дамъ, поставила Ржевускаго въ самое затруднительное положеніе и
заставила его переселиться въ 1849 г. въ Петербургъ, гдѣ тотчасъ
онъ вошелъ въ литературный кружокъ подходящей масти, то-есть
ретрограднѣйшаго свойства, распространявшій широко, безпрепятствен-
но и почти безъ возражателей, среди общественнаго безмолвія въ со-
роковыхъ годахъ, свои идеи клерикально-шляхетскія. Польскан журна-
листика находилась еще въ зародышѣ. Съ началомъ 1841, сталъ вы-
ходить въ Варшавѣ старѣйшій помѣсячный журналъ *Biblioteka Warszawa-
ska*, донынѣ существующій; въ томъ же году молодой, подававшій боль-
шія надежды писатель Игнатій-Юисфі Крашевскій, живя въ Волын-
ской губерніи, сталъ издавать въ Вильнѣ сборникъ по 6 книжекъ въ годъ,
озаглавленный *Athenaeum*, который онъ на своихъ, можно сказать,
плечахъ пронесъ цѣлыя 11 лѣтъ, исправляя обязанности редактора,
секретаря, переписчика, сотрудника и даже капиталиста-издателя. Съ
1830 года въ Петербургѣ имѣлся также самостоятельный польскій ор-
ганъ *Tygodnik petersburgski*, офиціальный газета Царства Польскаго,—
выходившая дважды въ недѣлю, подъ редакціею Юисфа Пржецлав-
скаго. Его сильно поддерживалъ вліятельный человѣкъ, вышедшій въ
люди изъ бѣдняковъ, силою воли и умомъ, Игнатій Головинскій
(1807—1855), ректоръ духовной академіи, а съ 1851 митрополитъ рим-
ско-католическихъ церквей въ имперіи, переводившій Шекспира, до-
вольно вирочемъ неудачно, подъ именемъ Кефалинскаго, и пробовавшій
писать драмы, легенды, повѣсти, записки подъ именемъ Жеготы Ко-
стровца. Имъ помогалъ новеллистъ средней руки, полковникъ Людвигъ
Штырмеръ, присылали статьи Крашевскій и Грабовскій. Когда въ
этотъ ареопагъ вступилъ Ржевускій, то вскорѣ сталъ онъ первымъ
лицомъ и внесъ въ кружокъ всю нетершимость и всю намѣренно-сканда-
лизирующую рѣзкость своихъ крайнихъ ретроградныхъ убѣжденій. Онъ
сталъ главнымъ писателемъ *Тыгодника* и помѣстилъ въ немъ прежде всего
свой лучшій романъ „Ноябрь“ (Listopad, 1845 и 1846), исторію двухъ
братьевъ Стравинскихъ, изъ которыхъ одинъ воспитанъ по француз-
ски и состоялъ въ числѣ приближенныхъ короля Понятовскаго, дру-
гой—человѣкъ стараго покроя и слуга радзивиловскаго дома Первый
увозитъ невѣсту брата и кончаетъ самоубійствомъ, второй поступаетъ
въ Барскіе конфедераты, участвуетъ въ покушеніи на похищеніе ко-
роля, за что и подвергается разстрѣлянію. Два общества сопоставле-

РЖЕВУСКІЙ.

747

ны и изображенны не въ видѣ отрывочныхъ эскизовъ, но цѣльно, об-
думанно и довольно безпристрастно; однако публика была уже воз-
становлена противъ Яроша Бейлы, несчастныя приписки подъ текс-
томъ задирающаго и вызывающаго свойства, которыми Ржевускій из-
пешрилъ свое произведеніе, еще болѣе озлобили ее, критика оказалась
для него далеко не снисходительною. Еще меньшимъ успѣхомъ поль-
зовались позднѣйшія повѣсти Ржевускаго, „Краковскій займокъ“, „Шми-
гельскій“, „Лиздейко“ и другіе, которые содержатъ повторенія уже преж-
де выведенныхъ типовъ и обнаруживаютъ малое знакомство со стариною
внѣ предѣловъ XVIII вѣка. Великая гордыня надменныхъ умовъ, засѣв-
шихъ въ „Тыгодникъ“, отталкивала отъ нихъ. Крашевскій отвернулся.
Съ Ржевусскимъ полемизировали даже такіе рьяные и искренніе
католики, какъ ксендзъ Станиславъ Холоневскій, дальній его род-
ственственикъ и римскій знакомый (1792—1846), талантливый авторъ
философскихъ повѣстей, направленныхъ противъ увлеченій роман-
тизма („Sen w Podhorcach“, 1842). Между тѣмъ, какъ болѣе извѣ-
стные люди сторонились, противъ кружка „Тыгодника“ и его напа-
деній на разумъ вооружились молодые люди совершенно неизвѣстные,
основавшіе въ Петербургѣ сборникъ „Звѣзду“ (Gwiazda, 1846),
которая потомъ переведена въ Кіевъ (въ 1847—49): то были большею
частью гегельянцы и послѣдователи Трентовскаго, хотѣвшіе понимать
христіанство свободнѣе по своему (Зенонъ Фишъ, Альбертъ Марцин-
ковскій, Антонъ Новосельскій; псевдонимы ихъ: Падалица, Грифъ и
Долэнга). Тонъ полемики былъ заносчивый и грубый; она отличалась
искренностью, но полемизировавшіе не имѣли ясныхъ понятій и до-
статочной стойкости въ убѣжденіяхъ. Съ петербургскимъ кружкомъ
не безопасно было спорить; изданіе „Звѣзды“ было прекращено въ угоду
имъ, по распоряженію цензуры. Наступили события 1848 г., повліявшія на
литературу внутри имперіи самымъ роковымъ образомъ. Не только уси-
лилась строгость цензуры и уменьшился интересъ публики къ лите-
ратурѣ, такъ, что „Варшавская Библіотека“ поколебалась, а Крашевскій
долженъ былъ закрыть послѣ 1851 г. „Атеней“ по недостатку подписчи-
ковъ, но чтѣ важнѣе, опустились руки у людей прогресса, потому что у
нихъ (какъ и у русскихъ западниковъ въ родѣ Грановскаго) потрясена
была вѣра въ силы европейской цивилизаціи, отъ которой почерпаема
была, главнымъ образомъ, умственная пища для народа. Была еще
одна чувствительная потеря: зачахло нѣжное, чуть-чуть почкующее
растеніе польской философіи, а вмѣстѣ съ тѣмъ, и исчезла надежда
на привитіе духа прогресса къ старому пню католицизма. Контрасты
поставлены рѣзкіе: катихизисъ либо безвѣріе; точно также и въ области
политики среднія партіи стушевались, боролись крайнія, кончилось
побѣдюю бѣлаго террора надъ краснымъ призракомъ. Хотя сумятица

748

ПОЛЯКИ.

не коснулась вовсе востока Европы, но ея вліяніе отразилось, во-пер-
выхъ, въ такомъ усиленіи мѣръ надзора за мыслью, при которомъ
даже помышлявшіе объ освобожденіи легальнымъ путемъ крестьянъ
могли считаться поджигателями, во-вторыхъ, въ исчезновеніи на время
всякихъ идей прогрессивныхъ, потерявшихъ почву для себя въ умахъ
современниковъ. Насталъ періодъ глубокаго сна на старыхъ, впрочемъ,
идеалахъ, который для Ржевускаго показался наиболѣе удобнымъ для
распространенія идей, въ конецъ реакціонныхъ, для отрицанія вся-
каго прогресса, для уравненія всякой реформы съ ересью, для без-
условнаго подчиненія въ области идей—церкви, въ области житейской
—хранительницѣ преданій, аристократіи. Ржевускій вступилъ на новое
для него поприще журналиста; магнатъ, поразстроившійся въ дѣлахъ,
поступилъ чиновникомъ особыхъ порученій къ князю Паскевичу въ
Варшавѣ, высокихъ чиновъ онъ достигъ главнымъ образомъ не дѣло-
выми работами, но потому, что былъ забавнымъ и острымъ собесѣд-
никомъ. Съ 1851 онъ сталъ издателемъ газеты Dziennik Warszawski,
пользовавшейся крупною казенною субсидіею, въ которой немедленно и
началъ крестовый походъ противъ разума, въ статьяхъ: „Cywilizacja i
religia". Но оказалось, что Ржевускій, дѣйствуя такимъ образомъ, со-
вершилъ грубую ошибку въ разсчетѣ. Особенно сильной оппозиціи онъ
не встрѣтилъ между пишущими; даже такие люди, какъ юмористъ
Августъ Вильконскій (Ramoty i ramotki, 4 тома; род. 1805 въ в. кн.
Позн., ум. 1852) и историкъ Юліанъ Бартошевичт (1821—1871) и мн.
др. принимали участіе въ изданиі, появленіе которого было положило ос-
нованіе варшавской газетной прессѣ. Взрывъ негодованія послѣдовалъ
въ самой читающей публикѣ, которая осудила сразу публициста за его
направленіе, перестала подписываться, нѣсколько сотъ подписчиковъ
возвратили нумера газеты. Публика показала, что она консервативна,
но, не жалуя демократіи, она была далека отъ безшабашной реакціи.
Ржевускій вселилъ еще большее къ себѣ отвращеніе, напечатавъ
1856—57 въ 8 т. записки Варооломея Михаловскаго, паразита, тарго-
вичанина, въ припискахъ къ которымъ онъ прославлялъ Тарговиц-
кую конфедерацію, чернилъ и закидывалъ грязью творцовъ конститу-
ціи 3-го мая. Отправивъ 1857 печатать во Львовѣ свою сатиру: Злато-
власый пажъ, такъ какъ „Галиція—самая образованная изъ бывшихъ
польскихъ областей", Ржевускій оставилъ Варшаву, поселился въ сво-
емъ имѣніи Чудново, на Тетеревѣ, близъ Житоміра, дождался крайне
непріятной для него крестьянской реформы и дошедши почти до идіо-
тизма, скончался въ 1866 году.

Ржевускій, при всемъ своемъ несомнѣнномъ талантѣ, интересенъ
всего больше какъ патологическое явленіе въ жизни польскаго обще-
ства, въ предѣлахъ Имперіі, въ сороковыхъ годахъ, объясняющѣе все-

ДОМАШНЯЯ ЛИТЕРАТУРА.

749

го лучше косный застой, которому онъ съ своей стороны премного
содѣствовалъ. Совершалось однако и прогрессивное движеніе, но робкое,
весьма неопредѣленное и медленное. На югѣ жило нѣсколько талантли-
выхъ людей, которые оставили прочные слѣды въ литературѣ. Въ Кіевѣ
дѣствовалъ „примасъ“ Грабовскій, какъ его прозвалъ иронически Сло-
вацкій, человѣкъ, при своей падкости къ аристократіи и клерикализму,
умный и трезво смотрѣвшій на національные вопросы, склонный рознь
между Поляками и южно-Русскими разсматривать какъ порожденіе при-
чинъ не политическихъ и религіозныхъ, а соціальныхъ; но въ 1843 г.
распространилась вѣстъ, что онъ хлопоталъ у правительства о разрѣше-
ніи издавать журналъ „Slowianin“ въ духѣ, который бы мы теперь на-
звали примирительнымъ и общеславянскимъ. Огласка повлекла за собою
сильное паденіе репутаціи Грабовскаго по подозрѣнію въ національной
измѣнѣ. Другъ Грабовскаго, Александръ Гроза (1807—1875), романтикъ
украинской школы, шелъ по стопамъ Залѣскаго и Гощинскаго, обра-
щаясь къ простонародной украинской поэзіи, какъ главному источнику
(Starosta Kaniowski, Jassyr Batowski). Въ Кіевѣ, а потомъ Харьковѣ пи-
салъ драматическія сочиненія Юисфъ Корженіовскій, котораго встрѣ-
тимъ въ Варшавѣ, въ слѣдующемъ періодѣ. Волынскій помѣщикъ а
потомъ почетный попечитель Волынской гимназіи, Игнатій-Юисфъ Кра-
шевскій (род. 1812 въ Варшавѣ, воспитанникъ Виленскаго универси-
тета), уже въ то время обнаруживалъ неисчерпаемую плодовитость,
разносторонность и постоянство въ трудѣ; онъ одинъ работалъ за де-
сятокъ человѣкъ, писалъ историческія книги („Wilno“, 1838—40, 4 т.),
путешествія, компиляціи философскихъ сочиненій, составилъ даже
обширный эпосъ изъ преданій и исторіи языческой Литвы,— которой
прошедшее собиралъ по кусочкамъ и возстановлялъ трудолюбиво,
но безъ критики, историкъ Теодоръ Нарбутъ (1784—1864; Dzieje
starożytne narodu litewskiego. Wilno, 9 т., 1835—1841). Стихотворный
эпосъ Крашевскаго Anafielas („Гора вѣчности“, литовскій Олимпъ),
дѣлится на три части: „пѣсня о Витолѣ“ (Witolorauda), „Миндовсъ“ и
„Витольдовы битвы“. Начиная съ мибическихъ сказаній, онъ дово-
дилъ свою повѣсть до сліянія крестившейся Литвы съ Польшею. Настоя-
щее призваніе Крашевскаго были впрочемъ не стихи, а повѣсть, и при-
томъ не столько историческая,— хотя онъ писалъ историческія повѣсти
превосходныя (напр. Ostatnie chwile Księcia Wojewody, 1875), — сколь-
ко современная, воспроизведеніе живыхъ типовъ, ходячихъ идеаловъ, воз-
бужденіе жгучихъ вопросовъ дня и его задачъ. Самъ Крашевскій опре-
дѣлилъ значеніе рода, который онъ предпочтительно передъ другими
разработывалъ, слѣдующими словами въ своей юбилейной рѣчи 3 окт.
1879 года: „Я избралъ старѣйшую форму, которая была нянькою наро-
дамъ востока, форму, предлагающую читателямъ наиболее упрощаемую

750

ПОЛЯКИ.

ими пищу, создающую большой кругъ читателей и служащую про-
педевтикой къ мышленію и умственнымъ занятіямъ“. Крашевскій былъ
идеалистъ, любилъ писать на тему о разладѣ идеаловъ съ дѣстви-
тельностью, сплетающемъ терновый вѣнецъ для поэта (Poeta i swiat,
1839; Sfinks, 1847; Poweść bez tytułu, 1855), чувствовалъ нѣкоторую
слабость къ отходящему старому барству (Dwa światy, 1856), но вмѣ-
стѣ съ тѣмъ особенно горячо заступался за крестьянъ и во имя по-
ругаемаго человѣческаго чувства громилъ крѣпостное состояніе и изо-
бражалъ тяжесть крестьянскаго быта, въ длинномъ ряду исполнен-
ныхъ драматизма разсказовъ (исторія Савки въ Latarnia czarnoksięzka
1843, Ulana 1843, Ostap Bondarczuk 1847, Jaryna 1850, Chata za
wsią 1854, Jarmoła 1857), порою забавлялся построеніемъ утошій,
(Dziwadła, 1853). Въ Витебской губ. Карлъ Буйницкій (1788—
1878) основалъ органъ „Рубонъ“ (древнее названіе Западной Дви-
ны) для провинціальной бѣлорусской литературы, какъ составной ча-
сти общей польской. Въ Варшавѣ въ началѣ сороковыхъ годовъ
стали какъ будто-бы обозначаться зачатки новой поэтической шко-
лы, которая, происходя отчасти отъ Байрона, отчасти отъ кори-
феевъ польской поэзіи выходства, отличалась бурными стремленіями
впередъ, въ весьма неопредѣленной формѣ: Романъ Зморскій, Влад-
диміръ Вольскій, братья Людовикъ и Кипріанъ Норвиды, Ан-
тонъ Чайковскій (род. 1816 въ Краковѣ, умеръ въ 1873 отстав-
нымъ профессоромъ Петербургскаго университета). Талантливѣйшая
изъ польскихъ писательницъ того времени, Нарциза Жмиховская (1825
—1876), обратила на себя вниманіе сборникомъ прелестныхъ стихотво-
реній: Wolne chwile Gabrielli (Poznań, 1844). Счастливый собиратель ста-
рыхъ сказокъ, басенъ и поговорокъ, археологъ и компиляторъ весьма
малыхъ способностей, Казиміръ-Владиславъ Войціцкій (1807—
1879) приобрѣлъ весьма обширную извѣстность. Помѣщикъ Виленской
губ. Эдуардъ Желиговскій (род. 1820, ум. въ Женевѣ 1864), из-
далъ въ 1846 г. драматическую фантазію Іордань, йдкую сатиру со-
ціального характера, на современное общество, фарисействующее на
мягкомъ ложѣ крѣпостнаго состоянія. Таковы были самыя крупныя
явленія въ области польской литературы, въ предѣлахъ Россіи. Намъ
остается сказать нѣсколько словъ о судьбахъ ея въ предѣлахъ Прус-
сіи и Австріи.

Великое Княжество Познанское, доставившее наибольшій контин-
гентъ Гегелю, имѣло средней руки стихотворца Наполеоновскаго войска,
генерала Франца Моревскаго (1785—1861), бывшаго классика, обра-
тившагося въ романтизмъ, и историка Андрея Морачевскаго, изъ шко-
лы Лелевеля (1804—1855), доведшаго исторію Польши, писанную въ
республиканскомъ духѣ, въ 9 томахъ (1842—1855), до Яна-Казиміра.

КОНЕЦЪ РОМАНТ. ШКОЛЫ.

751

Въ маленькомъ, по имени вольномъ городѣ Краковѣ, ученый Ми-
хаилъ Вишневскій (1794—1865), подъ именемъ исторіи польской
литературы, задался мыслью создать цѣлую исторію польской циви-
лизаціи, довелъ свою работу (въ семи томахъ, 1840—1845; потомъ
еще изданий три) до XVII вѣка и представилъ скорѣе собраніе сырыхъ
матеріаловъ, нежели органическое цѣлое. Прелестными поэтическими
произведеніями прославилъ себя лирикъ Эдмундъ Василевскій
(1814—1846), авторъ поэмы „Соборъ на Вавелѣ“ и множества кра-
ковяковъ, сдѣлавшихся народными.

Галиція подвергалась опытамъ обнѣмеченія, личный составъ адми-
нистраціи наполнялся Нѣмцами и обнѣмеченными Чехами, въ школахъ
преподаваніе было нѣмецкое, нѣмецкимъ былъ университетъ, основан-
ный во Львовѣ въ 1784 Юсифомъ II. Годъ 1817 памятенъ основа-
ніемъ, по пожертвованію ученаго графа Максимилиана Оссолинскаго,
„Института имени Оссолинскихъ“ во Львовѣ, съ громадною библіоте-
кою, музеемъ и периодическимъ изданіемъ историко-литературнаго
содержанія. Въ 1830 году основанъ во Львовѣ журналъ, пробыдывшій
умственную жизнь, Галичанинъ, Хлэндовскаго. Между Львовскими по-
этами отличались талантомъ: Юсифъ Борковскій, Александръ или
Лешекъ Борковскій (Parafiaŭszczyzna) и Августъ Бѣлёвскій
(1806—1876), который началъ съ эническихъ произведеній въ архаи-
ческомъ родѣ, съ перевода Слова о Полку Игоревѣ, а впослѣдствіи
прославилъ себя глубоко критическимъ изданіемъ: *Historica Poloniae
Monumenta*; и Люціанъ Семенскій (1809 — 1870), переводчикъ
Краледворской рукописи и Одиссеи, поэтъ, новеллистъ и критикъ.

В) Послѣдніе входы польскаго романтизма на родной почвѣ
(1848 — 1863).

Роль польскаго выходства кончилась съ 1848 г.: обнаружилась
полная несостоятельность его затѣй; національныя стремленія, на ко-
торыхъ предполагалось перестроить Европу, если и прорывались, то не
выросло, однако, ни одно новое государство на чисто-національномъ
корню; напротивъ того, старыя державы, какъ Австрія, давно обре-
каемыя на сломку, обновились и зажили бодрѣе и здоровѣе прежняго.
Галиційскія события 1846 г. и торжество реакціи послѣ 1848, про-
неслись какъ безплодныя предостереженія. Убѣжденіе въ цѣлесообраз-
ности употреблявшихся средствъ было, правда, разрушено; отъ евро-
пейской передряги 1848 остались утомленіе и желаніе спокойно поль-
зоваться настоящимъ,—но самыя цѣли и идеалы оставались тѣ же, ка-
кими ихъ поставила литература выходства начала сороковыхъ годовъ,

752

ПОЛЯКИ.

съ призраками старыхъ границъ и надеждами на реставрацію когда-
нибудь при болѣе удобныхъ обстоятельствахъ. Идеи были тѣ же, ста-
рыя, повторяющіяся; онѣ сдѣлались мельче, но не стали чрезъ то по-
ложительнѣе; высокій полетъ романтизма въ его первыхъ годахъ от-
сутствуетъ; титановъ, вызывающихъ весь свѣтъ и Бога на бой—боль-
ше нѣтъ, за то изъ всѣхъ элементовъ польскаго романтизма выдви-
нулся и получилъ преобладающее значеніе, въ ущербъ остальнымъ,
тотъ, который занималъ въ первоначальномъ романтизмѣ далеко не
главное мѣсто („Панъ Тадеушъ“ и „Воспоминанія Сонлицы“), а имен-
но старо-шляхетскій эпосъ, воспроизведеніе безъ устали, весьма яркое
и талантливое, и пережевываніе, такъ сказать, вновь воспоминаній со-
шедшей въ могилу старины. Вездѣ и въ западной Европѣ появился
историческій романъ, какъ любимая отрасль литературы (Вальтеръ-
Скоттъ), но нигдѣ онъ не занималъ такого мѣста, нигдѣ онъ не
господствовалъ такъ исключительно и продолжительно, нигдѣ это го-
сподство не отозвалось такими тяжелыми послѣдствіями, точно febris
recurrens, отъ котораго и понынѣ приходится порою пользоваться
дозами хинина. Между тѣмъ, нѣтъ ничего естественнѣе и проще этого
явленія. Послѣ великаго крушенія въ концѣ XVIII в., Поляки очути-
лись въ условіяхъ быта діаметрально противоположныхъ прежнимъ,
точно въ новой несвойственной имъ общественной стихіи. Всякій ор-
ганизмъ, а слѣдовательно и національность, при перемѣнахъ средн,
долженъ либо приноровиться къ ней, развивъ въ себѣ новыя привыч-
ки дѣйствія и отыкнувъ отъ прежнихъ, не соотвѣствующихъ новымъ
условіямъ быта, либо погибнуть. Приспособленіе къ новой средѣ со-
вершается не вдругъ; оно сопровождается болѣзненными для отбываю-
щаго этотъ опытъ ощущеніями и занимаетъ периодъ времени болѣе
или менѣе продолжительный, смотря по тому, какъ относится къ на-
ціональности заключившая ее среда, содѣйствуетъ ли она тому, чтобы
національность распускалась или чтобы она еще сильнѣе сплачивалась
въ своихъ первобытныхъ кристаллахъ; иными словами: предполагаетъ
ли среда ассимилировать себѣ народъ, денаціонализируя его предвари-
тельно или вовсе не денаціонализируя, а только прикрѣпляя его къ себѣ
политически. Въ Пруссіи выполняема была послѣдовательно система
денаціонализаціи, но легальными средствами и на почвѣ формальной
равноправности Поляковъ съ коренными подданными. Въ Австріі до
1848 господствовала система обнѣмеченія и только въ 1859 избрана
совершенно противоположная. Въ Россіи до 1830 г. данъ былъ про-
сторъ развитію національности, но послѣ 1830 г. наступилъ естествен-
ный поворотъ въ противоположномъ направленіи, причемъ оказываемо
было предпочтеніе не новымъ, свѣжимъ демократическимъ элементамъ,
но старымъ партіямъ, аристократіи и клерикализму (примѣръ Ржевускаго),

ВИКЕНТІЙ ПОЛЬ.

753

им'ющимъ корни только въ прошедшемъ и всего болѣе противнымъ
процессу приспособленія національности къ новой средѣ и, само собою
разумѣется, освобожденію крестьянъ. Обреките людей, очутившихся въ
новой средѣ, на практическое бездѣйствіе,— и мысли ихъ будутъ
неудержимо переноситься въ потерянный рай, въ прошлое счастіе, а
люди прошедшаго будутъ имъ казаться героями силы и доблести въ
сравненіи съ измельчавшимъ и въ карликовъ превратившимся потом-
ствомъ,— породою, им'юющею ростъ сверхъестественный, размѣры эпи-
ческіе; даже дурное покажется хорошимъ, лишь бы оно было харак-
терное. Юлій Словацкій, который самъ былъ не прочь переноситься въ
прошлое, съ геніальнымъ предвидѣніемъ угадалъ вредныя послѣдствія
апофеоза прошлаго и въ „Гробницѣ Агамемнона“ совѣтовалъ скинуть
эту жгучую рубаху Деяниры, кунтушъ красный, да золотой поясъ
старо-шляхетскій, и восхищаться лучше общечеловѣческимъ, чѣмъ старо-
шляхетскимъ. Его не слушали, съ любовью и предпочтеніемъ воспѣва-
лись кунтушъ и конфедератка, удалыя попойки и шумные сеймики. Во
главѣ поэтовъ, поставившихъ себѣ задачею поклоненіе великому и свя-
тому прошлому, стоять два даровитые поэта: Викентій Поль ¹) и Люд-
вигъ Кондратовичъ, изъ коихъ только первый остается вѣренъ своей
задачѣ, а лирика второго, сама того не замѣчая, даетъ отвѣтъ на
инные, в; йные современные мотивы. Романъ историческій нашелъ
замѣчательнаго представителя въ Сигизмундѣ Качковскомъ; романъ
современный разработывали съ успѣхомъ Юсифъ Корженіовскій
и Крашевскій. Если къ этимъ пяти именамъ прибавимъ шестое,
историка-художника Карла Шайнохи, то эти шесть именъ изобра-
жаютъ собою всю суть умственного движения въ области поэтическаго
творчества въ переходную, изображаемую нами, эпоху отцѣтающаго
романтизма, съ чуть-чуть замѣтными вѣяніями другого, болѣе положи-
тельнаго направленія.

Отецъ поэта Викентія Поля былъ Варміецъ родомъ, кончившій
науки въ Краковской академіи, сдѣлавшійся потомъ австрійскимъ чи-
новикомъ въ Галиціи. Онъ подписывался Poll, женился на львовской
мѣщанкѣ Элеонорѣ Лоншанъ (Longchamp), служилъ по судебной
части и былъ возведенъ 1815 за заслуги въ дворянство съ титломъ
von Pollenburg. Викентій Поль родился 20 апреля 1807 г. въ Люб-
линѣ, воспитывался во Львовѣ въ родительскомъ полу-нѣмецкомъ
домѣ и изъ воспитанія вынесъ основательное знаніе нѣмецкой и поль-
ской литературы, такъ что когда 1825 г. отецъ умеръ и семейныя
дѣла разстроились, молодой Поль отправился въ 1830 г. въ Вильно

1) Мои лекціи о Полѣ въ Ateneum 1878, апрѣль; Dzieła Wincentego Pola, въ восьми томахъ, Львовъ, 1875—1877.

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

48

754

ПОЛЯКИ.

искать каюедры нѣмецкой словесности и опредѣленъ въ университетъ
заступающимъ мѣсто лектора по этой каюедрѣ, которую занималъ
впрочемъ не долго, потому что уже въ началѣ 1831 г. мы видимъ
его въ повстанскихъ рядахъ, потомъ выходцемъ въ Дрезденѣ. Въ
Вильнѣ, которое было гнѣздомъ польскаго романтизма, Поль проникся
духомъ этого наравленія; въ 1832 году онъ встрѣтился съ Адамомъ
Мицкевичемъ и съ Клавдіею Потоцкою. Въ его замѣткахъ подъ
1832 г. записано: „я сталъ писать пѣсни по поводу А. Мицкевича и
по вдохновенію отъ Клавдіи Потоцкой“. Эти пѣсни, которые были
одобрены Мицкевичемъ, изданы въ Парижѣ въ 1833 г. подъ загла-
віемъ *Piesni Janusza*, съ перваго же разу покрыли пѣвца громкою
славою, всѣмъ понравились, по своей бойкости, по своему ухарству и
превосходной пластикѣ. Онъ закопчены, такъ сказать, пороховымъ ды-
момъ сраженій. Янушъ—не мудрый философъ, онъ рубитъ съ плеча,
вся бѣда, по его мнѣнію, та, что рубили мало, что господа штабные
нѣжились и занимались гастрономіей въ лагерѣ (Gawęda Dorosza), что
знатные люди вели переговоры; онъ вполне революціонеръ, для него
всѣ средства хороши, даже и кровавыя, онъ бы скоро расправился съ
панами, онъ мечтаетъ только о грядущемъ великомъ человѣкѣ, „ко-
торый мечомъ святаго палача выточитъ цѣлое море крови“; сама пѣ-
сня потому только годится, что она тоже боевое орудіе и иногда за-
мѣняетъ стрѣлы. Въ концѣ 1832 года Поль пробрался въ Галицію,
въ 1834 г. посѣтилъ впервые Краковъ, въ 1835 г. изучилъ (послѣ
Гощинскаго) Татры и красивое племя польскихъ горцевъ и нашелъ
друга и покровителя въ лицѣ Ксаверія Красицкаго, который, чтобы
спасти его отъ преслѣдованій австрійской полиціі, поселилъ его въ
одномъ изъ горскихъ своихъ помѣстій Каленицѣ (1837). Незадолго
предъ тѣмъ Поль, сблизившись съ профессоромъ Юсифомъ Кремеромъ
во время бытности послѣдняго въ горахъ, введенъ былъ Кремеромъ
въ лабиринтъ Гегелевой философіі („со времени знакомства съ Креме-
ромъ наладилось немного въ моей головѣ“, говоритъ онъ), а въ 1837
женился на Корнеліи Ольшевской, съ которой былъ помолвленъ еще
передъ отѣздомъ въ Вильно, въ 1827 году. Онъ сталъ съ усидчиво-
стью чисто нѣмецкою заниматься географіей. Къ этому периоду отно-
сятся прелестныя по формѣ и лучшія, можетъ быть, изъ всего, чтó
написалъ Поль, „Картины изъ жизни и путешествій“ (Obrazy z życia
i podróży), напечатанныя, впрочемъ, только въ 1847 г. Повстанецъ
очутился въ горахъ среди дикой, величавой природы, которая какъ
нельзя больше соответствуетъ его собственной натурѣ, суровой, мало-
подвижной, любящей высокое, грандіозное, и хотя сочувствующей ма-
ленькимъ, которые сильны числомъ, потому что ихъ много и доволь-
ствуются немногимъ, но предпочитающей въ сущности страданія и

ВИКЕНТІЙ ПОЛЬ.

755

одиночество на высотахъ бытія, гдѣ димшется свободнѣе. Повстанецъ влюбился въ горскую дивчину, снискалъ расположеніе степенныхъ газдовъ-хозяевъ, и побратался съ юхасами-пастухами, которые сообщили ему прекрасныя горскія сказанія, но остаться среди этого краиваго горскаго люда не можетъ. Его влекутъ назадъ въ солнцемъ залитыя равнины восноминаніл, его манятъ къ себѣ башни Маріацкой церкви Кракова и ширь необъятная страны, съ народомъ, который когда-то самъ управлялся и судился. Про эту широкую страну золотыхъ пашенъ и дремучихъ лѣсовъ, скатертью распространяюлся отъ Балтики и до Чернаго моря, можно написать пѣчто еще болѣе сильное, нежели про Татранскія выси. Таково начало „Пѣсни о нашей землѣ“ (1843), наиболѣе популярнаго изъ всѣхъ произведеній Поля, и чтo всего страннѣе, наименѣе выдерживающего эстетическую критику, потому что эта пѣсня не что иное, какъ трактать географіи въ 12 стахъ стихахъ, слѣдовательно, вещь уже по замыслу крайне не поэтичная. Поль не могъ стать великимъ поэтомъ, потому что у него не хватало широкихъ замысловъ поэтическихъ; когда онъ задумывалъ нѣчто болѣе сложное, чѣмъ простой разсказъ или лирическій порывъ чувства, то въ умѣ его являлась какая-нибудь сухая и неподвижная логическая схема съ перегородками (какъ у Клѣновича), которую онъ брался потомъ описывать по всѣмъ правиламъ старомоднаго искусства, уже справедливо осужденнаго въ „Лаокоонѣ“ Лессинга, наполняя кронотливо клѣточку за клѣточкой. Несмотря на коренной порокъ въ основѣ, картинки хороши и притомъ не столько картинки природы, сколько племенныхъ разновидностей народовъ, населяющихъ эти странства: онѣ бойко и размашисто очерченіл, съ намеками на будущее, съ патріотическими мечтаніями о силахъ, скрытыхъ въ этихъ массахъ, которые проявятся, когда настанетъ пора историческаго дѣйствія. И гаданія, и мечтанія тѣмъ сильнѣе дѣйствовали, что были самыя розовыя, самыя неопредѣленныя и дешевыя. Поэту жилось хорошо въ томъ укромномъ уголку Каленицѣ, гдѣ онъ, благодаря Ксаверію Красицкому, могъ вести жизнь, похожую на жизнь Яна Кохановскаго въ Чернолѣсѣ. Онъ примиряетъ противоположности жизни, не разрѣшая ихъ и даже не чувствуя, что онъ существуютъ; онъ и демократъ, увѣренный въ томъ, что будущее возникнетъ на плечахъ простонародья и будетъ держаться мужицкимъ умомъ, но и шляхту онъ обожаетъ и ублажаетъ, и хотя порою прорываются рѣзкія осужденія спѣсивыхъ пановъ волынскихъ, плантаторовъ, полупановъ подольскихъ, то они являются какъ мѣстныя изъятья, какъ тѣни на идиллической картинѣ райскаго счастья, которыми бы могли восхищаться всласть даже и крѣпостники, до того любовь къ простонародью была далекая отъ дѣла,—платоническая. Столь же идиллически стройно слагалась

48*

756

ПОЛЯКИ.

и обще-славянская картина у Поля, единственнаго изъ современныхъ ему польскихъ поэтовъ сороковыхъ годовъ, который оказался восприимчивымъ сверхъ національной польской еще и къ обще-славянской идеѣ. Обѣ идилліи были безпочвенны и разлетѣлись при первомъ суровомъ урокѣ, данномъ дѣствительностью: политико-соціальная — событіями въ Галиціи въ 1846 г., славянская — насильственнымъ разогнаніемъ славянскаго сѣзда въ Прагѣ, въ 1848, по распоряженію Виндиш-греца. Оба удара были жестоки, въ особенности первый ранилъ поэта до глубины души. Въ февралѣ 1846 г. Поль, противодѣствовавшій всѣми силами затѣямъ польскихъ революціонеровъ и собиравшійся съ семьею во Львовъ, подвергся въ селѣ Полянкѣ нападенію вооруженыхъ по призыву австрійской администраціи крестьянъ. Его истязали привязавъ къ дереву, жену его ранили топоромъ, затѣмъ ихъ доставили подъ стражею во Львовъ, гдѣ Поль подвергся продолжительному заключенію; все его состояніе разстроилось. Революція 1848 г. опять мелькнула лучомъ надежди, Поль привѣтствовалъ всеславянское вѣче въ Прагѣ стихотвореніемъ: Słowo i sława, которое не было въ то время напечатано и составляетъ любопытный, и рѣдкій въ польской литературѣ, памятникъ фантазій на тему объединеннаго Славянства. Въ немъ то же, какъ у славянофиловъ московскихъ, убѣжденіе о гнилости запада, о его суемудріи, но объединеніе происходитъ все-таки на римско-католическомъ корню въ утопическихъ формахъ какого-то патриархально-вѣчевого уклада, которые, по преданіямъ, были будто бы присущи Славянству еще въ до-историческомъ его быту, пока Славянъ не коснулось порабощающее оружіе западнаго кесаря. Въ 1849 г. Поль получилъ мѣсто профессора географіи въ Краковскомъ университетѣ, которое онъ занималъ не долго, до отставки, данной при министрѣ просвѣщенія Львѣ Тунѣ, четыремъ профессорамъ университета, а въ томъ числѣ и Полю, на новый годъ 1853, послѣ чего въ 1854 г. введено преподаваніе въ университетѣ на нѣмецкомъ языкѣ. При оставленіи имъ Краковскаго университета, Поль уже былъ весьма популяренъ и славенъ своими новыми произведеніями, которая глубоко отличались отъ всего прежде имъ писаннаго и отражали новое наведеніе общества назадъ, къ старымъ идеаламъ. Онъ и самъ глубоко измѣнился; перемѣна заключалась въ слѣдующемъ.

Поль былъ человѣкъ сердечный, воображавшій себя вождемъ общества, между тѣмъ, какъ его всегда несла на себѣ волна событій. Простому народу, обоedшемуся съ нимъ грубо въ Полянкѣ, онъ того по смерть не забылъ; весь его демократизмъ разомъ пропалъ, улетучился. Онъ сдѣлался ярымъ консерваторомъ, который съ тѣхъ поръ будетъ считать благоразумнымъ только того, „кто и то дѣлаетъ и о томъ радѣетъ, чтò на него пришло отъ отца и дѣда, и знаемымъ путемъ ве-

ВИКЕНТІЙ ПОЛЬ.

757

детъ лошадь; и тамъ сидитъ, гдѣ они сидѣли" (V, 35). Народные типы, которыми обиловали пѣсни Януша, „о нашей землѣ“ и татранскія, совѣмъ почти перевелись и находятъ милость въ его глазахъ только когда являются въ видѣ совершенно ручныхъ, одомашненныхъ и привыкихъ къ послушанію. Лирическая струна точно оборвалась и замолкаетъ, Поль становится почти исключительно эпикомъ, изобрѣтаетъ новый родъ повѣствованія, „шляхетскую розсказню или гавенду“, въ старомъ стилѣ съ нравоученіемъ, которое клонится къ тому, что свято то, чтò старо, и что надо преклоняться предъ авторитетомъ и поддерживаніемъ вѣры народной и преданій, противодѣйствовать разрушительному вліянію отрицательныхъ идей нашего вѣка,—о которомъ онъ имѣлъ самое мрачное понятіе и въ которомъ усматривалъ черты, свойственныя подходящимъ, по предсказанію, временамъ Антихриста. При такомъ настроеніи воспроизведеніе старины тенденціозно, оно не можетъ быть правдиво, художникъ приступаетъ къ нему съ піэтетомъ, крестясь и молясь, и можно было бы предположить, что часть этого благоговѣйнаго чувства перейдетъ въ читателя. Выходить совсемъ противное; изображенное хотя и правдиво, но дико, а порою гадко, мало того—высокая мораль правоученій почти вездѣ въ явной граждѣ съ иллюстраціями, т.-е. отдѣльными картинками рассказа. Рядъ этихъ картинъ начинается съ трилоіи, озаглавленной „Записки Бенедикта Винницкаго“ (старый бывалый человекъ, которому заслушивался Поль, когда былъ еще мальчикомъ и учился въ Тарнополѣ). Первая часть, „Приключенія молодости“ (Przygody młodości), написана раньше и напечатана 1840 въ Львовѣ; она содержитъ похвальное слово ременной плеткѣ, которою убогій мелкопомѣстный шляхтичъ-отецъ выпоролъ своего уже взрослаго сына, возвращающегося со службы на распутныхъ дворахъ высокихъ баръ, за неснятіе шапки предъ крестомъ въ полѣ и за недостаточно низкій поклонъ родителю. Вторая часть, „Сенаторская мировая“ (Senatorska Zgoda, 1852), старается доказать устойчивость общественнаго порядка въ Польшѣ тѣмъ, что когда въ землѣ Саноцкой пошла рознь изъ-за путсяковъ, потому что повздорили два столба земли: Баль и Мнишехъ, то епископъ Вармійскій, извѣстный Игнатій Красицкій, по званію сенаторъ, помирилъ враговъ остроумною выходкою, заставившею ихъ послѣ крѣпкой выпивки облобызаться. Третья часть, „Сейтикъ въ Судебной Висни“ (1853), представляетъ ужасающій образъ парламентскихъ нравовъ Польши наканунѣ ея паденія, шьяныя толпы шляхты, которые выборами задобриваются угощеніемъ со стороны соискателей мѣстъ; видны одни подвохи и интриги, въ концѣ концовъ добытыя сабли въ церкви, гдѣ происходитъ собраніе; дѣло кончилось бы рѣзнею, если бы не пришла духовенству мыслъ явиться съ святыми дарами въ

758

ПОЛЯКИ.

окровавленной уже церкви и прекратить междоусобіе, чтó предла-
гаетл Полемъ какъ назидательный для настоящаго времени при-
мѣръ того, что людей прошлаго иногда обучывала и смягчала рели-
гія. Несмотря на господствовавшую тогда моду на гавенди, репутація
Поля немного пошатнулась послѣ Трилогіі во мнѣніи людей, болѣе
разсудительныхъ. Онъ старался ее поправить избавъ въ 1855 году
еще раньше готоваго „Мохорта", лучшее изъ своихъ произведеній
въ эпическомъ родѣ. Мы переносимся во времена короля Понятов-
скаго. Въ то время, когда все разлагается внутри государства, послѣд-
нія преданія солдатской дисциплины хра нятся въ пограничныхъ
полкахъ или хоругвахъ украинскаго рубежа, расположенныхъ по Си-
нюхъ и Росі отъ Буга до Днѣпра, несу щихъ службу тяжелую и опас-
ную при малыхъ средствахъ, какія могла имъ дать Рѣчь-Посполи-
тая. Мохортъ, Литвинъ и уніатъ, поручикъ въ одной изъ такихъ хо-
рутвей, человѣкъ древній, кожа да кости, храбрый и честный, какъ
паладины Карла Великаго или рыцари Круглаго стола, почти превратив-
шійся въ камень отъ лѣтъ, сростійся со степью, но движущійся съ
автоматическою правильностью заведенныхъ часовъ. Къ нему король
шлетъ для подготовки въ строю своего племянника, знаменитаго впо-
слѣдствіи князя Юисифа Понятовскаго, а потомъ жалуетъ его крестомъ,
чиномъ ротмистра и слободою, но Мохортъ отклоняетъ эти дары:
крестъ онъ получилъ при крещеніи, не желаетъ покидать своей хо-
ругви, а что касается до земли, то ея немного потребуется на могилу.
Подходитъ конецъ Рѣчи-Посполитой, войска подъ начальствомъ Юисифа
Понятовскаго (1792), отступаютъ предъ Русскими, авангардъ ведетъ
Костюшко, въ аріергардѣ Мохортъ подъ Борышковцами спасаетъ от-
ступающихъ при переходѣ чрезъ плотину, но и самъ гибнетъ, испол-
няя долгъ воина. Красивѣйшія воспоминанія прошедшаго вплетены
въ разсказъ о Мохорѣ, но Мохорѣ самъ по себѣ—лицо не эпическое;
онъ какой-то ископаемый человѣкъ, движущійся какъ машина по за-
веденному порядку. Поль обнаружилъ великій талантъ въ живописаніи
степной природы, точное знаніе подробностей, но эти описанія и эти
эпизоды до того разрастаются, до того заслоняютъ главную основу раз-
сказа, что самъ разсказъ кажется только сѣткою, придуманною для
расположенія въ клѣтках этой сѣти подробностей, и что разсказчикъ
изъ поэта превращается въ археолога-антикварія, разставившаго въ
своемъ произведеніи, какъ въ музеѣ, разныя рѣдкости и курьезы и
останавливающагося съ подобострастіемъ на каждомъ изъ нихъ. Та-
кой же характеръ художественнаго музея средневѣковой архитектуры
и скульптуры имѣтъ поэма „Витъ Ствошъ“ (писано въ 1853), посвя-
щенная скульптору конца XV и начала XVI вѣка, котораго Нѣмцы
себѣ присвоиваютъ подъ именемъ Вейтъ Штоса и изъ-за котораго и

ВИКЕНТІЙ ПОЛЬ.

759

донынѣ спорятъ Краковъ съ Нюрнбергомъ, потому что и въ томъ
и въ другомъ мѣстѣ онъ прославилъ себя великими произведеніями
искусства въ средневѣковомъ стилѣ, котораго еще не коснулись лучи
возрожденія. Украсивъ соборъ на Вавелѣ гробницею короля Казиміра
Ягелона, а алтарь церкви (Св. Маріи) рѣзною работою, Ствошъ пере-
селился въ Нюрнбергъ; здѣсь на старости лѣтъ его судили за под-
логъ и клеймили, послѣ чего онъ ослѣпъ. Поэтъ легко могъ превра-
щать Ствоша въ безвиннаго страдальца, осужденнаго по ложнымъ до-
носамъ завистниковъ. Онъ представилъ въ лицѣ Ствоша образецъ не
только средневѣковаго артиста, но художника всѣхъ временъ, кото-
рый долженъ вдохновляться только идеалами вѣры и не выводить
искусства за предѣлы церковной традиціи и котораго судьба покарала
за то, что онъ не обладалъ достаточнымъ смиреніемъ и возгордился
своимъ талантомъ. Въ томъ же архаическомъ стилѣ, съ тѣми же тен-
денціями писаны еще многія произведенія послѣ изданія „Вита Ство-
ша (1857) вплоть до смерти автора, ослѣшаго подъ конецъ жизни и
скончавшагося въ Краковѣ 2 декабря 1872 года, — произведенія растя-
нутыя и отмѣченныя признаками слабѣющего съ лѣтами дарованія.
Сюда относятся: Stryjanka (изд. 1861), „Гетмановъ отрокъ“ (Pa-
chole Hetmańskie, 1862), „Расподія изъ вѣнскаго похода Собѣскаго“
(1865), „Календарь охотника“ (1870), „Кисляцкій староста“ и драма
„Наводненіе“, изданныя уже по смерти автора. Въ этихъ сказаніяхъ—
съ моралью чрезвычайно узкою (напр. легенда Czarna Krówka, 1854),
съ стремленіями явно ретроградными, съ самимъ отрицательнымъ
отношеніемъ къ разуму и его усиліямъ, нѣтъ уже почти ничего
общаго съ юношескими, пылкими, отважными пѣснями Януша или съ
бойкою „Исторіею сапожника Яна Килинскаго“, 1843. Въ польской
литературѣ Поль занимаетъ такое же мѣсто, какое въ русской занима-
ютъ крайніе люди славянофильскаго лагеря. Кругъ его понятій не вы-
ходитъ за предѣлы его народности и вѣры, которой онъ вовсе не от-
дѣлялъ отъ народности; въ своей привязанности къ одной и къ другой
онъ доходитъ до шовинизма, соединенного съ осужденіемъ иностран-
наго, съ непризнаваніемъ ничего обще-человѣческаго. Горькія неудачи
въ жизни выбросили его изъ колеи, толкнули въ средніе вѣка, въ ко-
торыхъ онъ съ тѣхъ поръ и поселился мысленно, не ожидая ничего
отъ будущаго и въ убѣждевіи, что лучшее уже прошло. Косный об-
скурантизмъ Поля имѣлъ самое невыгодное вліяніе на современниковъ,
которое уже теперь значительно ослабѣваетъ. Любовь къ старинѣ но-
хвальна вообще; въ эпоху, которую мы описываемъ, она доходила, по
изложеннымъ нами основаніямъ, до односторонняго поклоненія про-
шедшему, какъ святѣнѣ, — но даже и это поклоненіе не исключало
возможности быть прогрессивнымъ, содѣйствовать успѣху идей, пре-

760

ПОЛЯКИ.

обладающихъ въ общемъ теченіи нашегоъ вѣка, готовить преуспѣяніе массъ, содѣствовать ихъ просвѣщенію и саморазвитію. Эту возможность союза старыхъ національныхъ преданій съ демократизмомъ и духомъ вѣка доказалъ практически современникъ Поля, цѣнимый въ свое время нисколько не ниже послѣдняго, а нынѣ занимающій еще гораздо болѣе высокое положеніе, литовскій поэтъ Людвигъ Кондратовичъ, болѣе извѣстный подъ псевдонимомъ Владислава Сырокомли.

Людвигъ-Владиславъ Кондратовичъ герба Сырокомля ¹) родился 17 сентября 1823 г. въ Минской губ. и былъ сынъ весьма мелкаго и убогаго человѣка, когда-то землемѣра, потомъ арендатора въ радзивиловскихъ имѣніяхъ. Начатое въ училищѣ у отцовъ доминиканъ въ Несвижѣ школьное образованіе его кончилось въ 5 классѣ уѣзднаго училища въ Новогрудкѣ, послѣ чего отецъ, убѣдившись въ малой способности сынка къ хозяйству, помѣстилъ его въ 1842 г. писцомъ въ канцелярію главнаго управленія радзивиловскими имѣніями въ Несвижѣ. Молодой канцеляристъ былъ робокъ, неуклюжъ, но остроуменъ и веселъ, кропаль стихи съ необычайною легкостью, заслужилъ любовь товарищей, влюбился въ столь же бѣдную, какъ онъ, дѣвицу Митрашевскую, женился, получилъ въ арендное содержаніе маленькое радзивиловское имѣніе надъ Нѣманомъ, Залучье, и зажилъ поссессоромъ или арендаторомъ на самомъ крошечномъ помѣстѣ съ женою, а вскорѣ и съ дѣтьми, которыхъ народилось пятеро. Казалось, что этотъ человѣкъ окончательно похороненъ въ глухомъ уголку и что нѣтъ возможности для него развиться и образоваться до того, чтобы стать вліятельнымъ лицомъ въ литературѣ, на попришѣ, требующемъ продолжительной и глубокой подготовки. Однако это невѣроятное совершилось: въ девять лѣтъ пребыванія въ Залучкѣ (1844—1853) Кондратовичъ успѣлъ при самыхъ скудныхъ средствахъ развить себя и доставить себѣ образованіе если не обширное и не полное, то въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ солидное. Отъ доминиканъ еще онъ выучился полатыни; женясь, получилъ въ видѣ свадебнаго подарка отъ друзей „Исторію литературы" Вишневскаго. Ученые и образованные люди въ радзивиловскомъ главномъ управленіи пріохотили его переводить стихами латино-польскихъ поэтовъ XV вѣка вплоть до Сарбѣвскаго; ему предложили участіе въ предпріятіи, затѣянномъ книгопродавцемъ М. О.

¹) Мои статьи въ Ateneum 1876, № 1 и 3: Nowe studyum nad Syrokomą. Poezye, wydanie na rzecz wdowy, t. 10, Warszawa, 1872; L. K., Dzieje literatury w Polsce, 2 t. Wilno, 1851—54.

— J. I. Kraszewski, Władysław Syrokomla. Warszawa, 1863.

— Tyszyński, Kondratowicz i jego poezye, wъ Biblioteka Warszawska 1872, августъ и сентябрь.

Избранныя стихотворенія Людвики Кондратовича. Москва. Изданіе Лаврова и Оедотова, т. І, 1879. Статья Н. Аксакова въ № 1 «Русской Мысли» 1880.

КОНДРАТОВИЧЪ.

761

Вольфомъ переводить латино-польскихъ историковъ. Такимъ образомъ Польшу, начиная съ конца среднихъ вѣковъ, онъ узналъ какъ ее не многіе знаютъ—по источникамъ. Объ общемъ смыслѣ всемірной исторіи и о движеніи идей въ современномъ обществѣ, онъ узнавалъ изъ какихъ книжекъ и отъ друзей студентовъ, которые изъ разныхъ уни- верситетовъ съѣзжались на каникулы и возмущали спокойствіе глухого уголка ожесточенными спорами. „Голова трещитъ, — пишетъ онъ въ 1851,—отъ прогрессивныхъ криковъ, мысль разбивается, не могу сосре- доточиться“. Вскорѣ потомъ онъ посѣтилъ Вильно и пишетъ: „Я не понималъ, какая у насъ господствуетъ борьба понятій. Obstupui. Одни съ крестомъ въ рукахъ отсылаютъ въ адъ всякій раціонализмъ, называютъ всякую любознательность дѣломъ діавольской гордыни. Дру- гіе, славословя прогрессъ и братство, плюютъ на вѣру, преданіе, на все, чтó дорого и свято. Христосъ на устахъ, но христовой любви къ людямъ, ей-Богу, я не нашелъ.—Хотѣлъ я поселиться въ Вильнѣ, те- перь вижу, что хотя бы я и получилъ отъ того умственную пользу, но сердце мое высохло бы въ порошокъ. — Я вовсе не діалектик“. Несмотря однако на его отвращеніе къ спорамъ, обстоятельства за- ставили его переселиться въ Вильно и жить въ атмосферѣ, преиспол- ненной дрязгами, нареканіями и сплетнями. Его переводы латино- польскихъ поэтовъ, помѣщенные въ „Атенеѣ“ Крашевскаго, были одо- бренцы, его первыя гавенды или разсказы сильно понравились, книгопро- давецъ Вольфъ купилъ первое изъ его большихъ произведеній: *Urodzony Jan Deborog* (изд. въ Петербургѣ, 1859), свезъ его познакомить съ Крашевскимъ, проживавшимъ на Волыни. Въ Вильнѣ Кондратовичъ могъ получать книги и совѣты отъ интересовавшагося его развитіемъ исто- рика Николая Малиновскаго, и отъ того кружка людей просвѣщенныхъ и ученыхъ, которые удерживали за Вильномъ значеніе одного изъ цент- ровъ умственной дѣятельности. Друзья устроили Кондратовича; въ аренду взято для него верстахъ въ 14 отъ Вильна помѣстье Борейковщизна гр. Тышкевича, гдѣ онъ могъ продолжать вести любимую сельскую жизнь, но и сообщаться ежедневно почти съ городомъ. Но Борей- ковщизна была слишкомъ близко отъ города, поэта навѣзжали и объѣ- дали знакомые, отнимая у него самую дорогую вещь—время. Городъ исполненъ былъ соблазновъ, Кондратовичъ полюбилъ веселую безцере- монную компанію изъ литераторовъ и актеровъ, кутилъ, не былъ прочь и выпить, связался съ замужнею женщиною, бывшею актрисою, остав- ляя жену и дѣтей. Свои произведенія онъ продавалъ издателямъ, боль- шею частью виленскимъ евреямъ-книгопродавцамъ, какъ продаютъ хлѣбъ плохіе землевладѣльцы еще на корню. Случалось, что въ минуты, когда представленія его театральныхъ пьесъ („Касперъ Карлинскій“, представл. въ Вильнѣ, январь, 1858) вызывали всеобщій энтузіазмъ и

762

ПОЛЯКИ.

публика его носила такъ-сказать на рукахъ, онъ стыдился признаться, что ему было не на что изготовить об. Кондратовичъ нѣ сколько разъfindилъ въ Варшаву, въ 1858 собрался въ Гнѣ зно и Краковъ, но вывезенныя имъ оттуда впечатлѣ нія мало имѣли интереснаго и немного доставили матеріала для его поззіи. Умственная работа сверхъ силъ и излишества истощили его организмъ и породили сложную неизлечимую болѣ знь, быстро сводившую его въ могилу. Въ срединѣ 1859 онъ писалъ: *solum mihi superest sepulchrum.* Съ тѣ хъ поръ, до смерти, послѣ довавшей въ Вильнѣ 1862, 15 октября, при полномъ сознаніи о близяжемъся концѣ, среди невыносимыхъ страданій и при полномъ недостаткѣ средствъ на первыя потребности (только послѣ смерти Кондратовича, дворянство юго-западныхъ губ. сложилось на обеспеченіе семейства его и издало въ пользу вдовы и дѣ тей полное собраніе его стихотвореній съ предисловіемъ ученика его, Викентія Коротынскаго)—Кондратовичъ писалъ, прелестнѣ йшія вещи, блестящія полною свѣ жестью и силою таланта: *Cupio dissolvit, юмористическія мелодіи изъ дома сумасшедшихъ съ забавнымъ описаніемъ своихъ же похоронъ; Смерть соловья* ¹); *Овидій въ Польсьі.*

Кондратовичъ—послѣ дній поэтъ литовской школы, созданной Мицкевичемъ, заканчивающій ее достойнымъ образомъ; полетъ его невысокъ, кругъ идей его маленькій, но онъ настоящій нѣ манскій соловей, пѣ вецъ съ огнемъ вдохновенія, съ глубокимъ искреннимъ чувствомъ, а вмѣ стѣ съ тѣ мъ съ необычайною простотою, чуждающеся всего ходульнаго Отъ великихъ и славныхъ своихъ предшественниковъ Кондратовичъ отличается тѣ мъ, что онъ несравненно ближе ихъ стоить къ своей публикѣ, что онъ ставить себѣ задачею быть не только народнымъ, но и простонароднымъ писателемъ, что онъ умѣ тъ изображать немногое и то только обыденное, но за то съ такою хватающею за душу правдивостью, которая его дѣ лаетъ другомъ и учителемъ мелкихъ людей и простачковъ. „ Когда я берусь за карандашъ, — пишетъ онъ, — и не зная, что изобразить, ставлю черточки, то всегда выйдетъ у меня либо литовская хата, либо сельская церковь, либо литовскій дворикъ. Ничего иного не могу я чертить,—только то, чтò возлюбилъ всею силою души; я бы и хотѣ лъ научиться иному, хотѣ лъ бы писать барскія хоромы, но всякій разъ карандашъ ломается“ (VII, 220). Такъ какъ громадному поэтническому дарованію Кондратовича не соотвѣ тствовало его школьное образованіе, то вслѣ дствіе этого несоотвѣ тствія произведенія Кондратовича имѣютъ весома неравное достоинство и наименѣ е цѣ пны именно тѣ, на которые онъ потратилъ папоболѣ вре-

¹) «Бл. шумной улицѣ подъ крышею душиаго жилы злія руки посадили въ кабѣ тку соловья... Пьсенью звонкую защелкалъ узникъ соловей и, какъ будто въ бой вступая съ шумомъ городскімъ, мыслалить: «Я его осилявъ голосомъ своимъ».

КОНДРАТОВИЧЪ.

763

мени и которымъ онъ приписывалъ наибольшее значеніе. Чтобы опредѣлить, какія произведенія его заслуживаютъ особеннаго вниманія, следуетъ вникнуть въ условія, при которыхъ совершалось развитіе дарованія Кондратовича.

Начало дѣятельности Кондратовича совпало съ моментомъ, когда послѣ неудачъ революціонныхъ попытокъ и неосуществленія мечтаній о будущемъ общество погрузилось въ созерцаніе прошедшаго. Кондратовичъ обоготворяетъ это прошлое, отождествляя его съ первыми воспитаніями дѣства, съ вѣрою, съ дорогою родиною. „Что ни шагъ въ Литвѣ можно слѣдѣ найти событій. Холмъ ли, груда ли развалинъ, крестъ ли при пути, столбъ, часовня или даже постоянный дворъ, все здѣсь—па мятникъ старинный и съ давнишнихъ поръ, любоштнаго такъ много о Литвѣ даетъ“ (Deborog). И извлекать матеріаль для эпоса не трудно: „подложите подъ микроскопъ души чтò угодно, головку ли мотылька или людское сердце, слезу текущую съ заплаканныхъ очей или цвѣтокъ, сорванный съ литовскаго поля; разскажите все это совѣстливо и правдиво, блескъ каждой краски, каждое біеніе сердца, движеніе малѣйшаго атома—и пѣсня навѣрное сложится сама собою“ (Кеś chleba, II, 117). Столь же безотчетно, какъ прошлое родины, любить онъ и самую родину („Ночлегъ Гетмана“, ч. II):

...„Отчизна! это—домъ твой, хата,
Крыша, подъ которой росъ ты, жилъ когда-то;
Пашня—хлѣбъ насущный твой въ голодный годъ;
Рѣчка, гдѣ ті лѣтомъ илавалъ безъ заботъ.
Это—очи милой, это—другъ сердечный,
Это—наше небо съ далью безконечной,
Тѣнь родного сада, старый дубъ и кленъ
И зовущій въ церковь колокольный звонъ.
Это—домъ твой, воля, сила молодая,
И отца родного борода сѣдая...
Вотъ, чтò значитъ это слово: край родной,
И въ частичахъ мелкихъ и въ семьѣ одной!...“

Эту привязанность къ родинѣ, почти физическую, Кондратовичъ выразилъ много разъ съ поразительною силою: „Родные луга знаю я по аромату, воду родины могу ознать по вкусу, меня не обманетъ пѣніе иныхъ итицъ, по шуму я отгадаю принѣманскія деревы вѣтеръ принѣманскій различу моими легкими... Хлѣбъ! по твоему вкусу и запаху чую я боровую поляну надъ Нѣманомъ, вижу часовню съ соломенной крышей, слышу звонокъ, звенящій надъ головой“ (Кеś chleba). И къ вѣрѣ своей римско-католической Кондратовичъ былъ привязанъ со стороны религіознаго чувства, которымъ былъ всегда проникнутъ, но не со стороны догмата, котораго онъ никогда не разбиралъ и не касался. По его трезвымъ понятіямъ, род

764

ПОЛЯКИ.

никъ чудесъ, простая (kruchciana) вѣра, улетѣла и не гоститъ больше
въ христіанскихъ сердцахъ (Studzieński). Для него, вѣротерпимѣйшаго
изъ людей, весь смыслъ религіи заключается въ любви къ ближнему,
но онъ любить изображать вліяніе церковнаго обряда въ наипростѣй-
шей обстановкѣ, въ убогомъ сельскомъ костелѣ, на души людей сми-
ренныхъ и совершенно простыхъ. Взявъ за исходную точку прославле-
ніе прошедшаго, Кондратовичъ большую часть жизни преслѣдовалъ
одну мысль—созданіе великаго эпоса народнаго, но всѣ усилія его въ
этомъ направленіи кончались полнѣйшими неудачами. Какъ человѣкъ
весьма логическій, онъ заботился о томъ, чтобы подъ событие была
подложена соотвѣтствующая эпоха, а какъ самоучка, онъ эту эпоху
дорисовывалъ по учебникамъ, по избитымъ общимъ мѣстамъ, кото-
рыя онъ разбавлялъ, парафразируя, и думалъ, что въ этихъ-то общихъ
мѣстахъ кроется весь смыслъ исторіи. Идя по стопамъ Мицкевича,
Кондратовичъ пытался изобразить въ „Маргерѣ“ (1855) борьбу ли-
товскаго язычества съ орденомъ Тевтонскимъ, но къ характеристикѣ
борющихся сторонъ не прибавилось у него ни одной черты, кромѣ
имѣвшихся уже у Мицкевича, а дикихъ Литовцевъ онъ надѣлилъ та-
кими свойствами добродушія, мягкосердечія, такими чувствами рыцар-
ственности и чести, что эта героическая поэма, подражаніе въ стилѣ
и формахъ „Энейдѣ“ Виргиліевой, является скучнымъ, напыленнымъ,
искусственнымъ произведеніемъ, не выдерживающимъ критики ¹). Не
лучше Маргера „Каноникъ Пржемыслскій“ (то-есть Станиславъ Орже-
ховскій), не конченная поэма, и всѣ вообще большихъ размѣровъ раз-
сказы, въ которыхъ Кондратовичъ важничаетъ, но предметъ ожив-
ляется каждый разъ, когда либо въ повѣствованіе входять живые
простонародные типы, либо когда, слѣдуя сатирическому настроенію,
къ которому у него было всегда расположеніе, авторъ звенитъ всѣми
бубенчиками шутовской палочки, когда онъ изображаетъ забавныя
легендарныя лица: дѣлающаго все не въ попадъ пана Филиппа изъ
Коноплей, залѣзающаго къ знатнымъ лицамъ и нана Марка, трусли-
ваго рыцаря Белину на форпостѣ. Любимая форма произведеній Сы-
рокомли — та же гавенда, которую сдѣлалъ популярною Поль, но
разница между обоими гавендистами та, что Поль—поборникъ пан-
ства и власти, а Сырокомля—тѣхъ забитыхъ, бѣдныхъ и загнанныхъ,
для которыхъ древняя Польша не была раемъ, но которые любили
свой край не хуже счастливцевъ и клали за него свои головы. Въ
душѣ этого, до мозга костей шляхтича, при всей его добротѣ, тайтся
неизгладимое злопамятство къ тому льствивому спѣсивому магнатству,
которое, по его понятіямъ, несетъ и непосредственную отвѣтствен-

¹) Переводъ ея на русскій языкъ въ 1 № „Русской Мысли“, 1880.

КОНДРАТОВИЧЪ.

765

igkeit за паденіе государства. „Пока застѣнковая шляхта, святые мои предки были нужны панамъ на сеймы и боеванія, до тѣхъ поръ паны ласкали насъ, и спаивали и называли насъ: милостивыми братьями“ (Podkowa). „Слишкомъ ты рѣзво рубила и выпивала, о веселая дружина; въ панскихъ бокалахъ остался одинъ осадокъ, горькая желчъ съ уксусомъ для убогой братьи. Горе тому, кто не платить чинша за пашню, сѣнокосъ, за воду въ прудѣ, за кровъ, за лучъ солнца, за вдыхаемый воздухъ и за росою увлажненный цвѣтокъ“ (Kęs chleba). Нынѣ шляхты въ прежнемъ смыслѣ нѣтъ, сеймиковъ нѣтъ, перемѣнилась бытовая обстановка. Кондратовичъ такимъ обращеніемъ къ застѣночной шляхѣ кончаетъ свой разсказъ Подкова: „вы будете нужны опять, не на сеймикъ съ саблею, но съ перомъ, но съ умомъ. Міръ — широкое поле и хлѣба на немъ много, только надо учиться и трудиться“. — Но при новой обстановкѣ чувства прежнія остались, сердце поэта лежитъ къ человѣку мелкому, бѣдному, къ самобѣднѣйшему, къ простому мужичку. Поэтъ за него страдаетъ; никогда не вмѣшиваясь въ политику, онъ отступаетъ отъ этого пра-вила, онъ становится завзятымъ и желчнымъ сатирикомъ, когда захо-дитъ рѣчъ объ освобожденіи крестьянъ; онъ стыдится своей гербовой печати, въ виду того, что вишенскій крестьянскій коммістъ медлить заключить объ освобожденіи крестьянъ съ землей (VII, 193); онъ би-чуетъ крѣпостниковъ, управляющихъ посредствомъ ременнаго скипетра своими вассалами (VII, 126). Въ стихотвореніи „Кукла“ (I, 191; 1851 г.) онъ заставляетъ дѣвочку рэзсуждать: „ты, кукла, не знаешь, что мы—паны, а есть еще иной народъ—хлопы, которымъ Господь-Богъ приказалъ на крѣпко работать на пановъ. Грязные, скверные, пьяные, точно нищіе, въ оборванныхъ зипунахъ, еле двигаются, но сами виноваты, Богъ за то ихъ караетъ, что они не слушаютъ папаши“. За то какъ же радуется поэтъ, когда разсказываетъ про великое событие—учрежденіе сельской школы (IV, 167). Пѣвецъ простонародья, Кондратовичъ гордится именно тѣмъ, что онъ—сельскій скрипачъ или лирникъ, который на сельской пирушкѣ займетъ первое мѣсто, но на пирѣ бо-гатыхъ былъ бы послѣднимъ изъ послѣднихъ и стоялъ бы только у порога (VI, 313: Skrzypak wioskowy). Пѣвецъ—человѣкъ простой, но ревниво бережетъ свою независимость и радѣетъ о томъ, чтобы пѣсня его была въ чести. „Знай, что гордость пѣвца. Я ни предъ кѣмъ не преклоню ни пѣсню, ни голову; гордый сельскій лирникъ, я умру, играя на лирѣ“ (Lirnik wioskowy; VI, 242). По гордому чувству своей независимости Кондратовича превосходитъ только Словацкій; ни предъ кѣмъ онъ не склонилъ ни своей головы, ни лиры, которая по смерти его и донынѣ не нашла подходящаго преемника.

Не только таланты стали, по сравненію съ прежнимъ, односторон-

766

ПОЛЯКИ.

нѣе и мельче, но и въ преобладаніи и господствѣ родовъ прежней
литературы произошла большая перемѣна. Общество не было настолько
зрѣло, чтобы находить наслажденіе и чувствовать влеченіе къ чистой
наукѣ, но вмѣстѣ съ тѣмъ оно охладѣло къ высокой поэзіи, къ по-
лету въ область міровыхъ идей. Стихъ вытѣсняется прозою, а въ
прозѣ всего сильнѣе развиваются на счетѣ всѣхъ другихъ отраслей
литературы образная живописная исторія — въ лицѣ Шайнохи, и
романъ, какъ историческій, такъ и современный, который нашель
блистательнаго представителя въ лицѣ Сигизмунда Качковскаго,
всего лучше изобразившаго въ своихъ произведеніяхъ духъ боязли-
вой, консервативной эпохи отрезвленія послѣ вакханалій романтиз-
ма.—Непродолжительно было царствованіе этого романиста, который
съ 1851 года, когда появились первыя крупныя его произведенія, сра-
зу поставленъ былъ публикою неизмѣримо выше Ржевускаго, а по-
слѣ 1861 г. почти совершенно замолкъ, оставивъ послѣ себя про-
пасть сочиненій, изъ которыхъ далеко не всѣ нашли себѣ мѣсто въ
11-ти томахъ Варшавскаго изданія Унгера, 1874—75 ¹). Самъ онъ
прошелъ, можно сказать, чрезъ огонь и воду и вынесъ въ полной
мѣрѣ революціонную лихорадку. Родившійся въ 1826 г., въ одномъ
изъ горскихъ ущелій Саноцкаго округа (у верховьевъ Сана, въ Га-
лиціи), Качковскій получилъ образованіе почти исключительно лите-
ратурное, въ 19 лѣтъ уже кончилъ курсъ наукъ во Львовскомъ уни-
верситетѣ, а на 20-мъ, въ памятномъ 1846 году, уже сидѣлъ съ отцомъ
во львовской тюрьмѣ, доставленный туда крестьянами. Отецъ и сыны
были приговорены, какъ демократические агитаторы, первый къ 20-ти
годамъ каторги, второй къ повѣшенію. Исполненію приговора помѣ-
шалъ 1848 г., доставившій обоимъ свободу. Въ этомъ году Качков-
скій вѣздѣлъ въ Прагу на сѣздѣ Славянъ, какъ делегатъ отъ гали-
ційскихъ Поляковъ; въ 1849 году опять долженъ былъ скрываться
послѣ бомбардированія Львова Гаммерштейномъ, но въ концѣ этого
года онъ уже поселился во Львовѣ и превратился въ трудолюбиваго
многопроизводящаго писателя. Въ тюрьмѣ произошло превращеніе
революціонера въ консерватора, противнаго не только революціон-
ному образу дѣйствія, но и самымъ идеямъ революціи. Всѣ причины
увлеченій Качковскій отнесъ прежде всего къ романтизму. „Народъ,--
разсуждаетъ онъ (Dziwożona, Epilog),—вступая въ новую фазу жизніи
предпосылаетъ впередъ свои желанія, которыхъ блескъ и отражается
въ литературѣ. Эта новая поэзія наша, романтическая, пробудила
спавшую душу народа, но кто испилъ до дна эту чашу, испыталъ

¹) Въ 11-мъ томъ помѣщается біографія автора, плисданная Викентіемъ Коротын-
скимъ. См. еще Piotr Chmielowski, Z. Kaczkowski, studium literackie; Niwa,
1876 № 45—48.

КАЧКОВСКИЙ.

767

головокруженіе, которое могло бы превратиться въ сумасшествіе".
Наиболѣе шальной изъ поэтовъ-романтиковъ былъ, по мнѣнію Кач-
ковскаго, Юлій Словацкій. Стряхнувъ съ себя романтизмъ, Качковскій
очутился въ литературѣ какъ просвѣщенный католикъ и аристократъ-
прогрессистъ, совѣтующій интеллигенціи своего народа заниматься
земледѣліемъ, не раскидываться на всѣ стороны, теряясь въ безцѣль-
номъ дилеттантствѣ, но стремиться къ образованію спеціальному и,
не задаваясь общими задачами, достигать больших результатовъ тру-
домъ медленнымъ, въ маломъ кругу, по трудомъ органическимъ. Само
собою разумѣется, что въ постоянно выводимыхъ и повторяемыхъ мо-
тивахъ борьбы революціонерства съ реакціею, демократіи съ аристо-
кратіею, высренней фантазіи и трезваго разсудка, красивая роль вы-
падаетъ всегда на долю разсудка, авторитета и знати, какъ хранителя
преданій, и некрасивая—на долю выскочки, ловкаго "доробковича", бы-
стро созидающего состояніе спекуляціями. Таково содержаніе длин-
наго ряда современныхъ повѣстей Качковскаго, начинающихся „Ка-
тономъ“ (1851), продолжаемыхъ „Дзивожоною“ (1854), „Впучатами“
(1855) „Байронистомъ“ (1855), и завершаемыхъ произведеніями: Stach
z Kçru (1856) и „Rozbitek“ (1861). Всѣ эти романы разыгрываются
въ Галиціи, вертятся вокругъ событий 1846 и 1848 годовъ, небогаты
психологическимъ анализомъ, но отражаютъ довольно вѣрно общее
движеніе и настроеніе умовъ и нравовъ. Чего не достаетъ имъ въ
артистическомъ отношеніи, то наверсталъ авторъ похвальными по
тому времени и полезными тенденціями.

Но не эти современня повѣсти упрочили за Качковскимъ его
громкую славу. Защитникъ шляхетской традиціи, мирящій ее, по
своему разумѣнію, съ прогрессомъ, онъ почерпалъ ее изъ первыхъ
рукъ, непосредственно изъ источника. Галиційское общество, отдѣ-
ленное отъ Польши епе въ 1772, сохранилось, какъ окаменѣльость,
вплоть до ХІХ вѣка; земля Саноцкая была край горскій, а въ гор-
скихъ краяхъ старина устойчивѣе; въ домѣ Качковскаго жила бабка
его, Дэмборогъ-Быльчинская (ум. 1853), которая помнила еще вре-
мена Августа III и разсказывала съ величайшею точностью о време-
нахъ Понятовскаго и о Барской конфедераціи. Въ тюрьмѣ, прочитавъ
все напечатанное о XVIII вѣкѣ въ Польшѣ, Качковскій остановился
на конфедераціи и рѣшилъ сдѣлаться историкомъ этого движения,
послѣдняго чисто національнаго, послѣ которого началось столь же
почти противное Качковскому, какъ Ржевускому, пропикновеніе фран-
цузскихъ идей, нравовъ и порядковъ. По выходѣ изъ тюрьмы, онъ
погрузился въ громадный рукописный и печатный матеріалъ, относя-
щійся къ XVIII в., хранимый въ Иститутѣ Оссолинскихъ и изу-
чилъ этотъ матеріалъ вполне. Исторіи конфедераціи онъ не на-

768

ПОЛЯКИ.

писалъ, но лица и события стали укладываться въ повѣсти и раз-
сказы, имѣющіе между собою тѣсную связь, потому что события со-
вершаются большею частью въ Саноцкой землѣ, дѣйствуютъ
во многихъ повѣстяхъ однѣ и тѣ же лица, кромѣ того, употреб-
ленъ приемъ, который помогъ Рѣжевускому,—разсказчикомъ является
человѣкъ стараго покроя, послѣдній изъ рода Нечуевъ, скарбниковичъ
въ Закрочимѣ, Мартынъ Нечуя, который, по выраженію Хмѣлёвска-
го, обозрѣваетъ Рѣчь-Посполитую съ высоты соломенной крыши сво-
его двора, и въ религіи видить главный двигатель дѣлъ домашнихъ
и общественныхъ. Циклъ Нечуевскихъ повѣстей обширенъ и совмѣ-
щаетъ въ себѣ слѣдующія: Bitwa o Charażankę, 1851; Kasztelanice
Lubaczewscy, 1851; Swaty na Rusi, Murdelio, Maż Szalony, 1852;
Gniazdo Nieczujow, 1855; Starosta Hołobucki, 1856; Grób Nieczni, 1858.
Въ нечуевскій циклъ не входятъ Bracia ślubni, 1854; Annuncyata, 1858;
Sodalis Morianus 1858. Качковскій—не безусловный обожатель про-
шедшаго: онъ цѣнитъ развитія въ сословіи братство, идею самоуправ-
ленія, онъ отмѣчаетъ грубое невѣжество шляхтнѣ, безсердечное от-
ношеніе къ низшимъ классамъ. Но не эта оцѣнка прельщала чи-
тателей, а превосходная пластика въ изображеніи дѣйствующихъ лицъ
и въ группировкѣ ихъ. Въ 1855, утомленный работую, Качковскій по-
сѣтилъ западную Европу и познакомился со всѣми знаменитостями вы-
ходства (Красинскій, Мицкевичъ, Лелевель). Въ послѣднихъ произ-
веденіяхъ элементъ разсужденій и критики беретъ верхъ надъ худо-
жественною стороною произведеній (Sodalis Morianus, Rozbitek). Романъ:
„Żydowscy", 1860, былъ скорѣе памфлетъ, нащавленный противъ роман-
тиковъ въ политикѣ. Съ начала 1881 г. Качковскій сдѣлался даже
журналистомъ и сталъ издавать въ Львовѣ газету „Голосъ", но газета
имѣла самое эфемерное существованіе. Въ самомъ началѣ дѣятель-
ности Шмерлингова министерства въ юлѣ 1861 г. газету запретили,
а ея консервативнаго редактора осудили на пяти-лѣтнее заключеніе
въ крѣпности, отъ которого его освободило въ 1862 помилованіе со
стороны императора. Оно совпало съ моментомъ, когда въ Россіи по-
явилось послѣднее повстаніе, сопровождаемое соотвѣтствующимъ дви-
женіемъ въ Галиціи, въ которомъ главную роль играли экзальтирован-
ные романтики. Качковскій счелъ за нужное оставить Галицію, пере-
селился въ Вѣну, въ Парижъ, принялъ участіе въ западно-европейской
журналистикѣ, въ биржевыхъ спекуляціяхъ, прекратилъ связи съ поль-
скою литературою ¹).

Между тѣмъ какъ Качковскій, предположивъ сдѣлаться историкомъ,
в послѣдствіи сталъ только романистомъ, совершенно обратное явленіе

¹) Послѣдняя его повѣсть, „Графъ Ракъ“ въ Gazeta Polska, 1879, весьма слаба.

ШАЙНОХА.

769

перехода отъ поэтическихъ опытовъ къ величайшему искусству въ исторической живописи представляетъ Карлъ Шайноха, сынъ поселившагося въ Галиціи Чеха, который подписывался еще Scheinoha Wtellensky и былъ мелкимъ чиновникомъ судебнаго вѣдомства. Шайноха ¹) родился въ 1818. Въ 1835 г., будучи еще гимназистомъ, за найденные у него стихи онъ былъ арестованъ и подвергнутъ тяжкому заключенію. Полугодовое содержаніе подъ стражею разстроило его здравовье и закрыло ему путь къ высшему образованію. Самое пребываніе въ Львовѣ было ему на первыхъ порахъ запрещено. Молодой неимущій человѣкъ заработывалъ хлѣбъ уроками, а потомъ стихами, повѣстями и драмами въ львовскихъ газетахъ, наконецъ сотрудничествомъ въ журналахъ. Въ критическій для Галиціи 1846 годъ, Шайноха совѣмь уже перешелъ въ область исторіи и сталъ ее разрабатывать всесторонне то по кускамъ, разрѣшал множество интересныхъ вопросовъ въ многочисленныхъ историческихъ эскизахъ, составляющихъ по совершенству отдѣлки настоящія жемчужины, то обрисовывая великія эпохи, главные, рѣшающіе моменты въ жизни народа. Свое историческое поприще Шайноха началъ двумя историческими картинами: Впкъ Казиміра Великаю (нап. 1846, печ. 1848) и Болеславъ Храбрый (нап. 1848, печ. 1849). Полной зрѣлости и наибольшему блеску его таланта соотвѣтствуетъ „Ядвига и Ягелло“, историческій разсказъ въ въ трехъ томахъ, 1855—1856. По красотѣ рисунка и блеску колорита это капитальное сочиненіе, изданное въ 1879 въ переводѣ Кеневича на русскій языкъ, можетъ смѣло выдержать сравненіе съ „Завоеваніемъ Англіи Норманнами“ Огюстена Тьерри и „Исторіею англійской революціи“ Маколея. Въ 1855, Шайноха, поступившій на должность помощника управляющего Институтомъ Оссолинскихъ, женился, но вскорѣ потомъ отъ усиленныхъ трудовъ и работъ онъ потерялъ зрѣніе (съ половины 1857 г.). Съ тѣхъ поръ и до смерти 1868 г. слѣдуетъ периодъ непрестанной дѣятельности при пособіи чтецовъ и по диктовкѣ. Свѣжесть ума и страшная память давали возможность слѣдому ученому разрѣшать громадныя задачи. Въ 1858 выведено начало польскаго государства отъ заморскихъ Варяговъ (Lechicki początek Polski). Раньше еще объяснено (Nowe szkice historyczne, 1857) начало шляхты и гербовъ въ Польшѣ. Въ 1860 г. предпослано начало повѣствованія о Янѣ III Собѣскомъ, которому не суждено было имѣть продолженіе. Наконецъ смерть застигла историка, когда онъ дописывалъ послѣднія главы въ описании великаго кризиса польской исторіи, а именно козацкихъ войнъ: Dwa lata dziejów naszych, 1865—1869.

¹) Изданіе его историческихъ сочиненій сдѣлано Унгромъ въ Варшавѣ въ 10 томахъ: Dzieła Karola Szajnochy, 1876—1878. Въ десятомъ томѣ помѣщено обширное изнеописаніе Шайнохи, составленное Климентомъ Кантецкимъ.

ВСТ. СЛАВ. ЛИТР. П.

49

770

ПОЛЯКИ.

Самое большее число и самыхъ сильныхъ талантовъ доставила ли-
тературѣ въ периодъ послѣ 1848 г. Галиція, столь долго считавшаяся
самою отсталою провинціею, возмущенная до самыхъ основаній обще-
ства жестокою междоусобною соціальною борьбою, но начинающая поль-
зоваться послѣ 1859 г. плодами болѣе свободнаго отношенія къ на-
родностямъ центральнаго австрійскаго правительства. Производитель-
ность польской литературы въ предѣлахъ Российскаго государства не
увеличилась даже послѣ 1856 г., когда началась при новомъ царство-
ваніи эпоха коренныхъ и всестороннихъ реформъ. Дѣятелей было мало,
публика серрёзнаго чтенія чуждалась, но пріохотилась къ роману. Ко-
рифеевъ польскаго современнаго романа было двое: Корженіовскій и
Крашевскій.

Юсифъ Корженіовскій ¹) род. въ 1797, въ мѣстечкѣ Бро-
дахъ, воспитывался въ Кременецкой гимназіи, возведенной при немъ
въ званіе лицея, и кончивъ здѣсь въ 1819 г. курсъ наукъ, от-
правился въ Варшаву, гдѣ принялъ на себя обязанности гувернера
при маленькомъ сынѣ генерала Викентія Красинскаго, Сигизмундѣ,
вскорѣ потомъ женился на дочери профессора варшавскаго уни-
верситета, живописца Фогеля, и назначенъ въ 1829 г. попечите-
лемъ Чарторыскимъ на ту самую каеведу исторіи польской лите-
ратуры, въ Кременецкомъ лицеѣ, которую прежде занималъ Алоизій Фе-
линскій. Молодой профессоръ былъ эклектикъ, до конца жизни въ
немъ осталось много классическихъ вкусовъ и привычекъ. Людвигу
Осинскому, съ которымъ онъ познакомился въ гостиной Красинскихъ,
онъ поклонялся и „Барбару“ Фелинскаго считалъ образцовою трагедіею;
но и на него подѣйствовало личное знакомство съ Бродзинскимъ, онъ
полюбилъ и Шекспира и Шиллера и старался мирить по мѣрѣ воз-
можности, въ своемъ курсѣ, классиковъ съ романтиками. Мирнымъ за-
нятіямъ преподаванія любимаго предмета помѣшали события 1830 г.:
лицей былъ закрытъ; изъ его денежныхъ средствъ, собраній, музе-
евъ и даже изъ личнаго состава его преподавателей образованъ
университетъ св. Владиміра, въ которомъ Корженіовскаго заставили
преподавать миологію и римскія древности, а въ 1837 г. его
перевели директоромъ гимназіи въ Харьковъ. Пребываніе въ Харь-
ковѣ во многихъ отношеніяхъ принесло пользу Корженіовскому: обще-
ство польское онъ здѣсь имѣлъ пріятное (Александръ Мицкевиччъ,
филологъ профессоръ Альфонсъ Валицкій), досугу много, работалось
скоро и поспѣвали драмы, трагедіи, комедіи, писанныя бѣлыми метри-

1) Полное собрание сочинений, изданные редакціи журнала Klosy, въ 12 томахъ.
въ Варшавѣ, 1871—1873. Ещё о Корженіовскомъ Ржонжевскаго въ Bibl. Warsz.
1875, І. Жизнеописаніе Корженіовскаго написалъ Климентъ Кантецкій: Dział
Krzemieńczanie. Wizerunki literackie. II, Korzেniowski. Lwów, 1879.

КОРЖЕНІОВСКІЙ.

771

ческими стихами или прозою. Первые опыты начаты еще в Кре-
менцѣ: „Анѣля“, „Клара“ (1826), „Монахъ“ и мн. др., хотя хорошо
осмыслены, но сама начитанность автора вредила творчеству, и про-
изведенія строились не на оригинальныхъ, а на вычитанныхъ и займ-
ствованныхъ мотивахъ. Однако, талантъ развивался, и это развитіе
совершалось посредствомъ перехода отъ высокихъ сюжетовъ и вы-
сокаго слога къ простой помѣщичьей и мѣщанской драмѣ и комедіи,
причемъ проявлялись весьма мѣткая наблюдательность и тонкое остро-
уміе, а форма была всегда красива и привлекательна. Нѣкоторыя
изъ этихъ драмъ, впрочемъ немногія поразительны по силѣ страсти,
напр. *Карпатские горицы* (1843), въ которой главный герой, галицій-
скій крестьянинъ Ревизорчукъ, взятый въ рекруты, бѣжить и дѣлается
разбойникомъ, или по глубинѣ мысли, напр. „Евреи“ (1843), въ кото-
рой настоящіе дѣйствующіе въ ньесѣ Евреи не лишены благородства,
а своекорыстіемъ и происками опередили ихъ баре и помѣщики, раз-
ные съ натуры списанные типы современного шляхетскаго общества ¹).
Только въ „Карпатскихъ горцахъ“ Корженіовскій сходилъ въ подвалы
простонароднаго быта, больше же частью онъ не переступаетъ предѣ-
ловъ средняго состоянія и предпочитаетъ веселое трагическому; мелочь,
ничтожный случай, анекдотъ достаточны для созданія пьесы. Этими
пьесами пробавлялась главная сцена польская того времени—театръ
варшавскій. Намѣстникъ Паскевичъ бывалъ на представленіяхъ, чѣмъ
воспользовались доброжелатели Корженіовскаго изъ высшаго польскаго
общества и исходатайствовали опредѣленіе его, въ 1846, въ Варшаву
по учебному вѣдомству, въ которомъ онъ оставался по смерть свою,
нослѣдовавшую въ Дрезденѣ 17 сентября 1863, когда онъ состоялъ
въ должности директора отдѣла народнаго просвѣщенія, вѣроисповѣ-
даній и просвѣщенія, на которую опредѣленъ был маркизомъ Веле-
польскимъ.—Еще во время бытности своей въ Харьковѣ Корженіов-
скій со сценическихъ подмостковъ сталъ переходить въ повѣсть и на-
писалъ два превосходные романа Kollokacsa (изд. 1857) и „Спекулянтъ“
(изд. 1846). Въ Варшавѣ онъ главнымъ образомъ посвятилъ себя этому
болѣе свободному и менѣе стѣснемуемому цензурными условіями роду твор-
чества (Wedręwki oryginała, 1848; Garbaty, 1852; Tadeusz Bezimienny,
1852; Krewni, 1857, и мн. др.). Корженіовскій писалъ сравнительно
меньше, нежели Крашевскій, отдѣлывалъ свои созданія тщательнѣе и
какъ художникъ, можетъ быть, стоитъ выше, но во всѣхъ другихъ отно-
шеніяхъ уступаетъ своему сопернику. Онъ былъ умній человѣкъ, по
природѣ умѣренный и спокойный, не любящій натянутыхъ положеній,
трагическихъ коллизій, неизлечимаго горя. Онъ прославлялъ трудъ,

1) Переведена въ „Современникъ“ 1861.

49

772

ПОЛЯКИ.

честность, семейныя добродѣтели, но онъ вполне цѣнилъ счастіе имѣть состояніе, обезпеченное положеніе, всѣ его герои исполнены филистерской добродѣтели, свойственной людямъ, которымъ живется по ихъ житейской обстановкѣ легко и хорошо и пригодной тѣмъ, которые никогда не плывутъ противъ теченія. Заключившись въ кругу людей зажиточныхъ, онъ ничего впослѣдствіи вѣтъ этого общества не изучалъ и не изображалъ.

Излагать въ подробности дѣятельность Крашевскаго мы не станемъ, потому что она шла, постепенно развиваясь, въ теченіи описываемаго нами періода (1848—1863), и не только не слабѣла съ годами, но въ настоящую минуту сильнѣе и разнообразнѣе, чѣмъ въ періодѣ 1848—1863 и по количеству производимаго и по содержанію ¹). Ограничиваемся нѣсколькими хронологическими указаніями. Съ 1837 по 1853 г. Крашевскій дѣлилъ время между литературою и земледѣліемъ, пребывая въ Волынской губерніи въ Омельнѣ, потомъ 1840—1849 въ Грудкѣ близъ Луцка, а потомъ въ Губинѣ, дѣлая отъ времени до времени поѣздки въ Кіевъ на контракты, въ Одессу, въ Варшаву. Съ 1838 г. онъ былъ уже семейный человѣкъ (женился на Софіи Вороничѣ). На эти годы приходится издательство „Атенея“ (1841—1852), охлажденіе отношеній къ Грабовскому, разрывъ съ вліятельнымъ, а порою опаснымъ кружкомъ „Петербургскаго Тыгодника“, изученіе и близкое знакомство (съ 1845) съ Гегелевою философіею. Рядъ хозяйственныхъ неудачъ по имѣнію заставилъ Крашевскаго покинуть деревню и поселиться съ 1853 въ Житомірѣ. Здѣсь, вмѣсто ожидаемаго спокойствія, онъ очутился въ центрѣ весьма оживленнаго и своими маленькими провинціальными интересами занятаго общества, полу-чиновничьяго, полу-помѣщичьяго. Съ оффиціальнымъ міромъ Крашевскаго связало почетное попечительство въ житомірской гимназіи, директорство театра (польскаго), директорство въ дворянскомъ клубѣ. Хорошія отношенія въ волынской помѣщичьей средѣ были подвергнуты испытанію, когда законодательною властью возбужденъ былъ и предложенъ губернскимъ комитетамъ крестьянскій вопросъ. Не принимая участія въ работахъ по этому вопросу, Крашевскій счелъ долгомъ понуждать соотечественниковъ къ наиболее радикальному рѣшенію его и подавалъ совѣты, письменно и пе-чатно, что „свобода безъ собственности ни на что не пригодна, что одна усадьба—не собственность, а прикрѣпленіе; что надо придумать нѣчто побольше и иначе“ (біогр. въ Księžka jubil. LXXXI). Значительная часть шляхъ волынской сочла эти совѣты за личную для себя обиду, но молодое поколѣніе поддержало Крашевскаго и выборъ

¹) Матеріаль для жизнеописания и обзоръ дѣятельности въ издании: Księžka jubileuszowa dla uczczenia piecdziesiącioletniej działalności J. I. Kraszewskiego, 1880.

КРАШЕВСКИЙ.

773

его въ попечители состоялся 1859 г., хотя не безъ сильной оппозиции.
Пока шло крестьянское дѣло въ комитеțахъ, Крашевскій побывалъ
въ первый разъ за границею, посѣтилъ Италію; волынскія отношенія
ему надоѣли, вслѣдствіе розни по крестьянскому вопросу; потому онъ
охотно принялъ въ 1860 г. предложенное ему редакторство „Еже-
дневной Газеты“ въ Варшавѣ (вскорѣ потомъ переименованной, въ
1861 г., въ Gazeta polska), предложенное ему извѣстнымъ капитали-
стомъ Леопольдомъ Кроненбергомъ. Положеніе Крашевскаго въ Вар-
шавѣ было весьма влиятельное, но трудное, исполненное непріятностей
и не по его характеру. Уже началось въ Царствѣ Польскомъ то на-
ціональное движеніе, которое потомъ разыгралось повстаньемъ 1863 г.;
ему предшествовало совершившееся въ эти года сліяніе еврейскаго
элемента съ польскимъ, на почвѣ равноправности. Главнымъ провод-
никомъ этой идеи былъ Кроненбергъ, владѣтель „Ежедневной Газе-
ты“, съ которымъ сошелся Крашевскій, потому что сознавалъ свое-
временность сліянія и разсуждалъ: „въ моихъ глазахъ нѣтъ Евреевъ,
а есть только граждане и тѣ, которые не заслуживаютъ этого имени“
(XCVII). Какъ бы то ни было, консерваторы, ультра-аристократы и
ультрамонтаны подняли крикъ о томъ, что Крашевскій запродалъ себя
Евреямъ. Движеніе шло, существовала надежда, что можно его затор-
мозить вб-время и войти въ русло либеральныхъ реформъ. Въ сущ-
ности программа Крашевскаго совпадала съ программою Велеполь-
скаго: равноправность состояній, соединеніе ихъ въ одно цѣлое, гу-
манность безъ космополитизма, прогрессъ не въ ущербъ народности;
развитіе въ христіанскомъ духѣ съ предоставленіемъ каждому свободы
совѣсти („Польская Газета“, № 57, 1861). Но сверхъ программы былъ
вопросъ о средствахъ, а чѣмъ дальше шло движеніе, чѣмъ выше по-
дымались волны, тѣмъ труднѣе было человѣку, просто либеральному,
но чуждающемуся принадлежности къ какой-бы то ни было партіи
сохранять свободу слова между крайностями. Краснымъ Крашевскій
противодѣйствовалъ, но и маркиза не удовлетворилъ и долженъ былъ
въ концѣ 1862 оставить редакторство газеты, а въ январѣ 1863 г.
получилъ предложеніе уѣхать за границу. Съ тѣхъ поръ и донынѣ
Крашевскій пребываетъ за границею; онъ поселился въ Дрезденѣ,
написалъ подъ именемъ Болеславиты нѣсколько серій годовыхъ „Сче-
товъ“, или итоговъ послѣ печальной неудачи 1863, и много по-
вѣстей, на основѣ событий того времени; цѣлый циклъ историческихъ
повѣстей изъ древняго быта Польши, изображающій ходъ развитія
жизни народа, въ картинахъ, по идеѣ Фрейтаговскихъ Ahnen; цѣлый
рядъ повѣстей изъ саксонской истории, временъ Августовъ II и III;
большое историческое произведеніе въ трехъ томахъ: Polska w czasie
trzech rozbiorów (Poznań, 1873—1875), безчисленное множество кор-

774

ПОЛЯКИ.

респонденцій во всь газеты, — наконець онъ дождался празднованія, въ первыхъ числахъ октября 1879 г., въ Краковѣ, своего пятидесяті- лѣтняго юбилея. По разсчету библиографа Эстрейхера, къ тому дню Крашевскій издалъ 250 цѣлыхъ произведеній въ 440 томахъ.

Въ связи съ поименованными шестью главными дѣятелями періода состоитъ безчисленное множество второстепенныхъ, изъ которыхъ ука- жемъ на нѣсколько, особенно выдающихся. Въ ближайшемъ отноше- ніи съ Качковскимъ Иванъ Захарьясевичъ, родомъ изъ восточной Галиціи, родившійся 1825 и въ 1842 уже посаженный за писательство въ австрійской крѣпости Шпильбергѣ, снискалъ большую извѣстность въ области тенденціознаго романа, построенаго на животрепещущихъ вопросахъ дня, на послѣднихъ заботахъ общества (Jednodniówki, 1855; Sw. Jur, 1862; Na kresach, 1860). Бывшій профессоръ польской лите- ратуры въ Львовскомъ университетѣ, авторъ исторической грамматики польскаго языка, изданной въ 1879, и біографъ Словацкаго, Антонъ Малэцкій, родомъ Познанецъ (род. 1821), написалъ превосходную историческую драму, на тэму крѣпостнаго состоянія въ XVII вѣкѣ, „Опасная грамота“ (List żelazny, 1854) и комедію „Гороховый Вѣ- нокъ“, изъ записокъ Паска (1855). Весьма талантливый лирикъ Кор- нелій Уѣйскій, Галиціанинъ (род. въ 1823), сблизился въ Парижѣ- съ Словацкимъ и является вплоть до нашего времени продолжателемъ первоначального романтизма въ его великихъ, не считающихся съ воз- можностью, поршвахъ и даже въ его практическихъ приложеніяхъ; онъ былъ и пѣвцомъ послѣдняго повстанья (хоралъ: Z dymem pożarów). Его поэма „Марафонъ“, „Плачъ Іереміи“, 1847, и „Виблейскія мело- діи“ 1852, исполнены огня и силы. Ёдкій и односторонній критикъ, онъ ожесточенно полемизировалъ (1861) съ Полемъ—за его отсталость, и съ Качковскимъ—за его умѣренность по поводу романа: „Жидовскіе“. Талантливѣйшимъ публицистомъ и литературнымъ критикомъ выход- ства, въ Парижѣ, въ духѣ романтической школы, явился Юліанъ Клячко, родомъ Еврей, изъ Вильна (род. 1825), ученикъ Гервинуса. Варшава имѣла глубокаго знатока старины и изслѣдователя въ лицѣ Юліана Бартошевича (1821—1870, восп. въ петерб. унив.), ав- тора весьма многихъ монографій и изданной недавно по его смерти „Первоначальной исторіи Польши“ (Historya pierwotna Polski, 1878— 1879, въ 4 томахъ), доведенной до конца ХІІ вѣка. Замѣчательный тру- женикъ, Бартошевичъ не можетъ считаться однако великимъ историкомъ, по своей точкѣ зрѣнія, ограниченной, строго церковной. Изъ группы варшавскихъ поэтовъ 1840-хъ годовъ, вышелъ способный и одарен- ный поэтическимъ чутьемъ, Θεοφиль Ленартовичъ (род. 1822), уѣхавшій въ 1848 за границу и поселившійся въ Италіи, скульпторъ и лирикъ, заимствующій содержаніе своихъ красивыхъ пѣсней изъ

ОСЛАБЛЕНІЕ РОМАНТИЗМА.

775

религіозныхъ и простонародныхъ польскихъ мотивовъ и изъ картинъ итальянской природні (Lirenka 1851; Nowa lirenka, 1857; Poezye, 1863; Album włoskie, 1863). Волынскій уроженецъ Аполлонъ Налэнчъ-Корженіовскій (1821 — 1869) оставилъ послѣ себя двѣ въ драматической формѣ ўдкія сатиры на общество польское конца пятидесятыхъ годовъ (Komedya, 1856; Dla miłego grosza, 1859). Подъ самый конецъ періода появились первые опыты талантливаго новеллиста Сигизмунда Милковскаго (род. въ 1820, въ Подольской губ., живущаго въ Швейцаріи), который отличился впослѣдствіи своими романами изъ польской исторіи и изъ быта южныхъ славянъ, подъ псевдодиномомъ Өомь-Өедора Ежа (Handzia Zahornicka, Szandor Kowacz, Historya o praprawnuku i prapradziadku).

Будучи только отблескомъ и ослабленнымъ повтореніемъ мотивовъ блистательной эпохи романтизма, литература переходнаго періода 1848—1863 г., не имѣла прямого вліянія на послѣдующія события и на самую катастрофу 1863 г. Въ общей сложности, она прилагала всевозможныя усилия къ тому, чтобы этотъ роковой исходъ отвратить и ослабить, но не могла успѣть очевидно потому, что для этой цѣли требовалось бы перевоспитаніе общества, наладившагося, въ теченіе нѣskолькихъ десятилѣтій, извѣстнымъ образомъ думать и чувствовать и утвердившаго свои убѣжденія какъ на якорѣ на ненормальной постановкѣ польскаго вопроса, которая дана этому вопросу послѣ событий 1831 года, доведшихъ взаимное озлобленіе славянскихъ націй до крайняго предѣла. Чувство—плохой совѣтникъ, а между тѣмъ въ теченіи многихъ лѣтъ оно говорило и дѣйствовало одно, разсыпалъ свои цвѣты и ставя вожатыми народу не людей трезво-разсудочныхъ, но людей воображенія—поэтовъ. Катастрофа 1863 г. не могла не подѣйствовать разрушительнымъ образомъ и на самую литературу; но въ сущности она весьма немногимъ уменьшила литературную производительность и подготовила внутри литературы перемѣн, которая нельзя не признать весьма полезными. Одна изъ особенностей положенія польскаго общества подъ тремя державами заключается въ томъ, что упадокъ производительности не можетъ быть одновременно повсемѣстный: производительность эта сократилась и почти исчезла на западной окраинѣ Имперіи, но увеличилась въ Варшавѣ, которая служитъ теперь умственнымъ центромъ для западныхъ и юго-западныхъ губерній, потерявшихъ свои умственные центры въ Вильнѣ, Кіевѣ, Житомірѣ, и въ которой число повременныхъ и другихъ изданий не въ примѣрѣ больше, чѣмъ оно было до 1863. Познань замѣчательна какъ центръ издательства польскихъ книгъ (Жупанскій). Въ Галиціи, пользующейся широкою провинціальною автономіею, сверхъ введенія преподаванія на польскомъ языке въ двухъ университетахъ

776

поляви.

(краковскомъ и львовскомъ) возникла въ Краковѣ въ 1873 г. Академія знаній (преобразованная изъ бывшаго Общества любителей наукъ), которая по организаціи собирательнаго труда и по многочисленности изданій приобрѣла весьма почетную извѣстность. Конечно, на полѣ письменности цвѣти поэзіи перевелись. Послѣдній, кто напоминаетъ великую минувшую поэтическую эпоху, лирикъ Адамъ Асны къ (род. 1838), живущій въ Краковѣ (Poeze przez El....y, Rienzi, 1874; Kiejstut, 1879), подходитъ къ своимъ предшественникамъ болѣе по формѣ, нежели по духу. Произведенія великихъ мастеровъ польскаго романтизма отошли въ даль, превратились въ предметъ критическаго изученія въ родѣ ископаемой флоры каменноугольной формаціи, прикрытой наносными пластами идей и ученій, составляющихъ прямую противоположность безпредѣльному идеализму, служившему почвою романтизму. Нѣтъ ничего естественнѣе того разлитія матеріалистическихъ ученій или, лучше сказать, позитивизма, котораго мы были свидѣтелями въ послѣднія десять лѣтъ. Почва отощала, бывъ столько лѣтъ безъ перемежки цвѣтникомъ; она требовала удобренія, удобреніемъ и явилось положительное современное знаніе, стремящееся согласовать два міра—души и матеріі—въ общемъ синтезѣ, но на подкладѣ результатовъ, добытыхъ естествознаніемъ. Съ тѣхъ поръ на современныхъ людей пересталъ дѣйствовать одуряющій ароматическій запахъ, который распространяла превратившаяся нынѣ въ ископаемую флора романтизма въ то время, когда она была еще въ полномъ цвѣту, а между тѣмъ ея подпочвенные пласты столь богаты, что ихъ и на многіе вѣка достанетъ для удовлетворенія тѣмъ потребностямъ природы, которыхъ требуетъ поэзія, какъ пищи. Они остаются и останутся на виду, и если когда-нибудь, вѣроятно, весьма не скоро, появится при соответствииующихъ обстоятельствахъ новая поэзія, первымъ условіемъ, которое отъ нея потребуется, будетъ то, чтобы она превзошла по красотѣ формъ великіе образцы прежней блистательной эпохи. Нынѣшнее время не благопріятствуетъ поэтическому творчеству, потому что въ немъ преобладаетъ сухой и трезвый духъ критики, начавшій съ коренной повѣрки взглядовъ на свое прошедшее, съ отрѣшенія и отреченія отъ предположеній будто бы прошлое. Польши представляетъ собою нѣчто столь идеально-высокое, что будь эти идеи вполне осуществлены, ими бы и разрѣшились всѣ міровыя задачи настоящаго и будущаго. Новѣйшіе изслѣдователи, стоящіе во главѣ исторической науки—краковскіе профессора: Юсифъ Шуйскій (род. 1835), Михаилъ Бобржинскій, познанскій ученый, Казиміръ Яроховскій; по части литературной критики: профессоръ графъ Станиславъ Тарновскій (род. 1837), Петръ Хмѣлёвскій—склоннѣе преувеличивать темныя пятна и недостатки или недодѣлки въ прошломъ и думать,

ОСЛАБЛЕНІЕ РОМАНТИЗМА.

777

что первое условіе хода къ лучшему заключается въ томъ, чтобы от-
выкнуть отъ анархическихъ привычекъ и фантазій и, работая надъ са-
мими собою, привыкнуть къ строгой дисциплинѣ, къ труду упорному
и органическому въ маломъ кругѣ дѣятельности. Нельзя сказать, чтобы
изящная литература была въ совершенномъ запущеніи; она не пре-
обладаетъ, но имѣетъ замѣчательныхъ представителей. Современная по-
вѣсть съ реалистическимъ направленіемъ—въ лицѣ Генриха Сенке-
вича (Szkice węglem), сатира—въ Львовскомъ писателѣ Янѣ Лямѣ
(род. 1838: Koroniasz w Galicyi, 1869; Panna Emilia, Głowy do pozłoty,
1873); проживающа въ Гроднѣ писательница Элиза Оржешко раз-
работываетъ съ талантомъ въ своихъ повѣстяхъ (Eli Mokower, Meir
Ezofowicz) еврейскій вопросъ. Всего больше посчастливилось комедіи
и драмѣ. По этой части имѣется цѣлая фаланга юныхъ писателей, ко-
торые поддерживаютъ польскую сцену на весьма приличной высотѣ:
Наржимскій (ум. 1872), Любовскій, Балуцкій, Казиміръ Залев-
скій, Свентоховскій, Близинскій, Фредро синъ. Нельзя не от-
мѣтить, что хотя существуетъ несомнѣнная наклонность въ новѣй-
шей польской литературѣ въ научномъ отношеніи къ позитивизму,
въ области искусства къ реализму, но движеніе совершается весь-
ма не быстро, послѣ величайшихъ усилій и совсемъ непохоже на
то, что дѣлается иногда въ другихъ литературахъ, напр. въ рус-
ской, гдѣ volны новаго движения заливаютъ иногда все, прежде того
уже установившееся, которое какъ бы совсемъ исчезаетъ въ этихъ
волнахъ. Корни романтизма въ польской литературѣ еще весьма
крѣпки; каждое нападеніе на издавна установившееся мнѣніе, на имя
поэта, увѣнчанное ореоломъ и имѣющее авторитетъ, вызываетъ цѣлую
бурю споровъ, которые ведутся съ крайнимъ оживленіемъ и даже оже-
сточеніемъ. Иначе и быть не можетъ въ литературѣ, имѣющей свои
 традиціи, а эти традиціи въ польской письменности особенно цѣпки
и крѣпки, вслѣдствіе того, что вся почти жизнь народа въ теченіи
XIX вѣка ушла почти исключительно въ литературу и искусство и въ
ней одной только и могла отражаться.

Прильчаніе къ стр. 471. Древнѣйшая польская піснь «Богородица» была всесторонне изслѣдована и критически разработана въ слѣд. сочиненіяхъ:

— Dr. Rymarkiewicz, Piesń Boga-Rodzice w Rocznikach Pozn. Tow. Przyjaciół nauk. t. X (1878) str. 333.

— W. Nehring, Ueber den Einfluss der altczechischen Literatur auf die altpolnische, въ Archiv für slavische Philologie, 1876.

— Dr. Roman Pilat, Piesń Bogarodzica, restytucya tekstu. Kraków, 1879.

— Dr. Antoni Kalina, Rozbiór krytyczny pieśni «Bogarodzica». Lwów 1880.

778

ПОЛЯКИ.

Польскіе Слезаки.—Прускіе Мазуры.—Кашубы.

Со времени заключенія Губертсбургскаго мира 1763, Силезія при-
надлежитъ Пруссіи, за исключеніемъ двухъ маленькихъ кусковъ этой
земли, герцогства Троицкаго и герцогства Цѣшинскаго. Съ 1335 г.
когда Казиміръ Великій отказался отъ всякихъ притязаній на эту
землю по договору въ пользу Іоанна, изъ дома Люксембургскаго, ко-
роля чешскаго, всякал политическая, а вмѣстѣ съ нею и литератур-
нал связь, были прерваны между Польшею и Силезією. Эта земля—
древне-ляшская, населенная народомъ чисто польскаго происхожденія;
но его верхніе слои, дворянство, духовенство обоихъ вѣроисповѣданій,
римско-католическаго и протестантскаго, давно потеряли свой націо-
нальный характеръ, и подчинились либо чешской культурѣ, либо нѣ-
мецкой, а города заселены сплошь Нѣмцами, родной же языкъ дер-
жался только по деревнямъ и то почти въ одной только верхней Си-
лезіи и употреблялся почти исключительно въ домашней жизни, даже
не въ церкви, такъ какъ по обыкновенію, восходящему ко временамъ
когда Силезія входила въ составъ чешской короны, духовенство обо-
ихъ вѣроисповѣданій въ населенныхъ Славянами мѣстностяхъ, пред-
почитало употреблять въ проповѣдяхъ и пѣсняхъ, вмѣсто польскаго,
чешскій языкъ. Когда львовяниинъ ксендзъ Карль Антоневичъ въ
сороковыхъ годахъ посѣтилъ Силезію въ качествѣ странствующаго про-
повѣдника, и въ обращеніи къ слушателямъ назвалъ ихъ „польскимъ
людомъ“, мѣстное духовенство просило его не употреблять это оскор-
бительное названіе, а называть народъ „прускимъ“ или „верхне-си-
лезскимъ“.

Польское литературное возрожденіе между Слезаками началось
однако въ ХІХ столѣтіи, но не раньше какъ въ началѣ пятидесятыхъ
годовъ. Начато оно было одновременными усиліями нѣсколькихъ въ
одномъ духѣ дѣйствовавшихъ безъ всякаго соглашенія лицъ, учите-
лей, проповѣдниковъ, журналистовъ. Въ австрійской Силезіи въ Цѣ-
шинѣ въ 1851 году сталъ издаваться мѣсячный журналъ, Gwiazdka

СЛЕЗАКИ, МАЗУРЫ.

779

Cieszyńska, Павломъ Стальмахомъ. Ксендзъ Янушъ, приходскій свя-
щенникъ въ Зыбржидовѣ затѣвалъ замѣнить языкъ чешскій польскимъ,
при богослуженіи. Еще важнѣе заслуги Нѣмца по происхожденію, до-
стигшаго сана епископа и званія регирунгсъ-рата въ Оппельнѣ и
инспектора училищъ въ Горной Силезіи, Бернарда Богедайна
(1810 — 1860). Сынъ крестьянина изъ окрестностей Гроссъ-Глогау,
кончившій курсъ наукъ въ Вроцлавскомъ университетѣ, Богедайнѣ
пристраился къ польскому языку и литературѣ въ Познани, гдѣ былъ
рукоположенъ во священники, потомъ въ Быдгощи и Парадижѣ, гдѣ
былъ учителемъ. Онъ задался мыслью просвѣщать сельскій народъ гор-
но-силезскій на наиболѣе попятномъ ему родномъ его языкѣ, издавая
катехизис, духовныя пѣсни, основалъ „Еженедѣльникъ" для кресть-
янъ (1849), недолго впрочемъ просуществовавшій въ Оппельнѣ. Его
влиятельное положеніе въ управленіи училищами давало ему возмож-
ности выбирать сотрудниковъ, открывать молодыя дарованія. Однимъ
изъ такихъ имъ созданныхъ дѣлтелей явился человѣкъ, который нынѣ
считается главнымъ представителемъ національнаго польскаго литера-
турнаго движенія въ верхней Силезіи, Карлъ Мярка ¹), родившійся
въ 1824 въ селѣ Пцѣльгримовицахъ. Мярка, бывшій школьнымъ учи-
телемъ въ родномъ селѣ и вмѣстѣ съ тѣмъ органистомъ деревенской
церкви, писалъ иногда разсказы и статейки по-нѣмецки. Его заста-
вили учиться, познакомиться на 37 году жизни съ богатствами поль-
ской литературы и исторіею своего племени. Первая его польская по-
вѣсть Górka Klemensowa, явилась въ 1841 у Стальмаха, въ „Звѣз-
дочкѣ Цѣшинской“. Школьный учитель сдѣлался вмѣстѣ съ тѣмъ и
редакторомъ журнала, издаваемаго въ Пекарахъ „Zwiastun górno-
słązki“, а съ 1869 г. оставивъ званіе учителя, онъ исключительно от-
далъ себя журналистикѣ, посвященной поддержанію и развитію на-
родности въ сельскомъ населеніи верхне-силезскомъ.

Первый толчокъ литературному возрожденію народности дано
между Слезаками римско-католическимъ духовенствомъ; такой же
толчокъ дало и протестантское духовенство между прусскими Ма-
зурами, почти сплошнымъ ляшскимъ, мазовецкаго оттѣнка, сель-
скимъ населеніемъ, занимающимъ длинную полосу отъ Гольдапа и
Лыка, т.-е. отъ рубежей Сувалкской губерніи, вплоть до Торна,
Хелма (Culm) и Грудзіондза (Graudenz) на Вислѣ. Часть этой по-
лосы входила въ составъ такъ-называемой княжеской или ленной
Пруссіи, окончательно отошедшей отъ Польши по Велавскому трак-

1) См. о немъ Tygodnik illustrowany Warszawski, 1880.

780

ПОЛЯКИ.

тату 1657 года; часть захватывала южную окраину Варміі и Хелм-
ское воеводство, доставшіяся Прусіі въ 1772 году. Что свѣточъ
литературы не погасъ послѣ паденія Рѣчи-Посполитой и что про-
должала прозябать единственная возможная отрасль словесности—
простонародная, тѣмъ польскій народъ въ Пруссіи обязанъ прежде
всего весьма извѣстному и уважаемому человѣку, Кристошу Целе-
стину Мронговіусу (1764 — 1855), родомъ померанцу, польскому
проповѣднику евангелической общины въ Данцігѣ и преподава-
телю польской словесности въ данцігской гимназіи. Мронговіусъ
собралъ и издалъ церковныя пѣсни ¹), употребляемыя въ прибалтій-
скихъ странахъ (въ это изданіе вошли и псалмы Яна Кохановскаго),
написалъ польскую грамматику на нѣмецкомъ языкѣ (Polnische Gram-
matik, 1-е издание, въ Кролевцѣ, 1794; 2-е 1805), словари нѣмецко-
польскій (1823) и польско-нѣмецкій (1835), проповѣди, издалъ для
простонародья „Флиса“ Кленовича (Gdańsk, 1829), переводилъ Ксено-
фонта, Платона, переписывался съ княземъ Адамомъ Чарторыскимъ,
съ канцлеромъ Румянцовымъ, отъ котораго получилъ порученіе (1826)
объѣхать и изучить поселенія Кашубовъ. Мронговіусъ былъ членомъ
множества ученихъ обществъ и пользовался особеннымъ расположе-
ніемъ короля Фридриха-Вильгельма IV. Другой дѣятель на томъ же
поприщъ Густавъ Гизевіусъ (1810 — 1848), пасторъ протестант-
скій въ Остероде, женившійся на ревностной Мазуркѣ, которая
умѣла вселить въ него любовь къ польскому языку и рѣшимость
явиться борцомъ за польскую народность и однимъ изъ дѣятелей об-
ще-славянскаго движенія въ сороковыхъ годахъ, въ которомъ онъ при-
нималъ участіе, завязавъ литературныя связи съ варшавскими, праж-
скими, познанскими литераторами и учеными славистами. Гизевіусъ
ѣздилъ въ Данцігъ познакомиться съ Мронговіусомъ, въ Варшаву,
писалъ стихи на польскомъ языкѣ, основалъ въ Лыкѣ, просущество-
вавшій нѣсколько лѣтъ, журналъ: „Przyjaciel ludu łęcki“, отстановалъ
въ нѣмецкихъ газетахъ интересы польскаго языка въ школѣ и адми-
нистраціи, жалуясь на притѣсненія со стороны Нѣмцевъ, и избранъ
былъ депутатомъ въ прусскій сеймъ въ 1848 г., когда его постигла
смерть. Изъ позднѣйшихъ дѣятелей на томъ же поприщѣ слѣдуегъ
отмѣтить Игнатія Лісковскаго ²), основавшаго въ 1850 году въ
Хелмѣ недѣльный журналъ Nadwislanin (прекратившійся въ 1863 г.),
и дѣйствовалъ въ качествѣ члена польской группы въ прусскомъ
сеймѣ,—Юсифа Хоцишевскаго, издателя многихъ книжекъ и повѣ-

1) Pieśniokiścią czyli Kancyonał Gdański... (ochotnym nakładem obywateli polmorskich). Gdańsk, 1803.

2) Въ 1854 г. въ Бродницѣ (Strassburg) онъ издалъ: Pieśni gminne i przysłowia ludu polskiego w Prusach Zachodnich.

КАШУБЫ.

781

стей для дѣтей и простонародія,— и Игнатія Даніелевскаго, издателя
Торнской газеты на польскомъ языкѣ.

Отъ Вислинской дельты на западъ до береговъ Пуцскаго (Pützig)
залива, въ бывшей Королевской Пруссіи, и по самому побережню въ
Помераніи разсѣяны, сильно перемѣшанныя съ Нѣмцами, деревенскія
поселенія одного изъ старѣйшихъ славянскихъ племенъ Кашубовъ или
Кашебовъ, которое насчитываетъ нынѣ нѣсколькимъ болѣе ста тысячъ
человѣкъ. Въ Помераніи это населеніе—протестантское и оттѣсняется
все болѣе и болѣе къ морю, такъ что оно держится главнымъ образ
зомъ въ убогихъ рыбацкихъ деревняхъ поморья; въ бывшей Королев
ской Пруссіи, выдѣленной только въ 1772 г. изъ состава Рѣчи-Пос-
политой, оно болѣе католическое и разсѣяно въ Картузскомъ и Вейе-
ровскомъ (Neustadt) округахъ.

Древность племени и его языка, въ значительной степени уклоняю-
щагося отъ польскаго, обратила на него вниманіе славянскихъ уче-
ныхъ и особенно русскихъ. Послѣ путешествія въ страну Кашубовъ
Мронговіуса, описавшаго результаты своего посѣщенія въ Baltische
Studien, 1828, ихъ изучали Konitz или Хойницкій по поруче-
нію померанскаго общества исторіи и древностей, русскій ученый
П. Прейсъ въ 1840 году, потомъ А. Θ. Гильфердингъ ¹). Въ 1843,
постановленіемъ прусскаго сейма въ Кролевцѣ рѣшено ввести въ бо-
гослуженіе у Кашубовъ нѣмецкій языкъ, вмѣсто употреблявшагося
духовенствомъ польскаго, но это постановленіе вслѣдствіе сильныхъ
стараній и ходатайствъ со стороны Мронговіуса отмѣнено въ 1846 году,
а въ 1852 введено было въ школахъ и въ гимназіи въ Вейе-
ровѣ преподаваніе кашубскаго языка ²). И племя и языкъ видимо
таютъ и могутъ постепенно исчезнуть въ недалекомъ будущемъ. Глав-
нымъ и, можно сказать, почти единственнымъ дѣятелемъ по пись-
менности кашубской является докторъ Флоріанъ Цейнова, соста-
вившій кашубско-нѣмецкій словарь и написавшій подъ именемъ Вой-
кашина множество книжекъ для народа ³). Катихизисъ Лютера на

¹) Писавшій объ нихъ въ книгѣ: «Остатки Славянъ на южномъ берегу Балтій-
скаго моря». С.-Петербургъ, 1862 (въ V выпускъ Этнограф. Сборника Русск. Геогр.
Общ. 1858).

2) П. Лавровскій, Этнографическій очеркъ Кашубовъ, въ «Филологическихъ За-
пискахъ», издаваемыхъ въ Воронежѣ Хованскимъ, 1873, вып. IV—V; П. Стремлеръ,
Фонетика кашебскаго языка, въ этихъ же «Запискахъ», 1873, вып. III; 1874, вып.
I и V.

3) Pjnc įglavnech wóddzalov evangjelickjeho katechizmu, przełożeł Wojkasin ze
Ślavošena (Цейнова), 1861, v Svjecu nad Visłą.

— Rozmova Pólocha (Поляка) z Kaszebą, napjsano przez s. p. xędza Szmuka z

## ГЛАВА ПЯТАЯ.

### ЧЕШСКОЕ ИЛЕМЯ.

#### І. Чехи.

Чешская литература, одна изъ первостепенныхъ литературъ Славянства, имѣетъ значеніе не только въ средѣ собственно славянскихъ отношеній, но и болѣе широкій интересъ обще-историческій, какъ самый народъ чешскій оказалъ сильное и блестящее вмѣшательство въ судьбы западно-европейскаго просвѣщенія. Повторимъ опять давно сказанныя слова чужого наблюдателя — извѣстной нѣмецко-американской писательницы о Славянахъ, г-жи Тальви: „Изъ всѣхъ славянскихъ языковъ, одно чешское нарѣчіе и его литература могутъ возбудить болѣе общій интересъ въ сердцѣ читателя. Не столько, впрочемъ, своимъ характеромъ, въ которомъ оно мало отличается отъ другихъ славянскихъ нарѣчій, сколько тѣми замѣчательными обстоятельствами, которые, во мракѣ выродившагося романизма, сдѣлали чешскій языкъ—за исключеніемъ голоса Виклефа—первымъ органомъ истини. Вліяніе Виклефа, какъ, впрочемъ, оно ни было велико и рѣшительно, тѣмъ не менѣе ограничивалось богословами и писателями того времени; его голосъ не нашелъ того отвѣтнаго отклика въ простомъ народѣ, который одинъ можетъ дать жизнь отвлеченнымъ учениямъ. Въ Чехіи въ первый разъ эта искра блеснула живымъ пламенемъ, которое черезъ сто лѣтъ распространило освѣщающій огонь по всей Европѣ. Имена Гуса и Іеронима Пражскаго не могутъ погибнуть никогда, хотя меньшій успѣхъ сдѣлалъ ихъ менѣе извѣстными, чѣмъ имена Лютера и Меланхтона. Ни на одномъ языкѣ въ мірѣ Библія не была изучаема съ большей ревностью и благочестіемъ; ни одинъ народъ не былъ такъ готовъ запечатлѣть своею кровью свои права на слово Бога. Долгая борьба Чеховъ за свободу совѣсти и ихъ окончательное паденіе представляютъ одну изъ самыхъ поражающихъ трагедій, какія только можно найти въ человѣческой исторіи". Но и

784

ЧЕХИ.

кромѣ этого всемірно-историческаго интереса, который полагаетъ центръ
тяжести чешской жизни на эпохѣ Гуса и гуситовъ, въ средѣ отношеній
славянскихъ чешская литература любопытна какъ отраженіе исторіі
племени, поставленнаго въ непосредственную связь и борьбу съ Гер-
манствомъ, отчасти подчиняясь послѣднему, но, съ другой стороны,
упорно отстаивая національную самобытность. Послѣ эпохи гуситской,
наиболѣе яркимъ проявленіемъ этой самобытности было чешское Воз-
рожденіе, ознаменовавшее конецъ прошлаго и нынѣшнее столѣтіе,
когда чешская литература оказала сильное возбуждающее вліяніе и на
національное возрожденіе другихъ славянскихъ племенъ ¹).

1) Литература предмета очень обширна. Укажемъ здѣсь только немногихъ авто-
ровъ, въ томъ числѣ книги, популярно изложенныея,—другія указанія читатель най-
деть въ самомъ текстѣ.

По исторіи и описанию Чехіи см.:

— Frant. Palacký, Dějiny národu českého v Čechách a v Moravě. Pрага,
1848 — 60; 2-е издание, тамъ же 1862; новѣшее издание, для народа, съ біографіей автора, пис. Іос. Калоускомъ, портретомъ и съ указателями, Прага, 1878, 5 томовъ или 10 частей. Издание піьменкое, Geschichte von Böhmen, выходило съ 1836 года.

— V. V. Томек, Исторія Чехіи, Исторія Праги, Исторія Австрии (см. въ текстѣ).
Русскій переводъ: «Исторія Чешскаго королевства». Пер. В. Яковlevа. Спб. 1868.

— Sommer, Das Königreich Böhmen. Prag, 1833—34. 12 томовъ.

— Čechy, země a národ, обширный трактатъ въ «Научномъ Словнике» чешскомъ, 1863, и отдѣльно. Отсюда: «Краткій очеркъ исторіи чешскаго народа», пер. Н. Задерацкаго, Кіевъ, 1872, и книжка: «Чехія и Моравія», изд. Слав. Благотв. Комитетомъ. Спб. 1871.

— J. E. Vogel, Pravěk země české. Pрага, 1866—1868. Русскій переводъ За-
дерацкаго: «Древнѣйшая бытовая исторія Славянъ вообще и Чеховъ въ особенности»,
Кіевъ, 1875.

— Al. V. Šembera, Zapadni Slované v pravěku. Pr. 1868.

— Ө. Успенскій, Первья славянская монархія на сѣверо-западѣ. Спб. 1872.

— Ant. Gindely, Geschichte der böhm. Brüder; Rudolf II und seine Zeit;
Dějiny českého povstaní léta 16 18, und projected, as observed in the text.

— Herm. Jireček, Slovanské právo v Čechách a na Moravě. Pрага, 1863,
1864, 1872.

— Jar. Hánél, O liviu práva německého v Čechách a na Moravě. Pr. 1874.

— А. Гильфердингъ, «Обзоръ исторіи Чехіи», въ Собр. Сочиненій, т. І, стр.
341—412, до Бѣлогорской битвы, и друг. статьи.

— Edm. Chojecki, Czechja i Czechowie przy końcu pierwszej połowy XIX-go
stulecia. Berlin, 1846—47, 2 тома.

— По исторіи Моравіи, старая книги: Pilar et Moravetz, Moraviae historia.
Brun. 1785—87, 3 тома; Gebhardi, Geschichte des Reichs Mähren. Halle, 1797.

— Beda Dudik, Dějiny Moravy, 8 частей. Прага, 1875 — 79; другие труды —
въ текстѣ.

— D'Elvert, Beiträge zur Geschichte der Rebellion, Reformation, des 30-
jährigen Krieges und der Neugestaltung Mährens in 17 Jahrh. Brünn, 1867.

— K. Kořistka, Die Markgrafschaft Mähren und das Herzogthum Schlesien.
Wien und Olmütz, 1861.

— V. Brandl, Kniha pro každého Moravana, v Brně, 1863; o другихъ тру-
дахъ — въ текстѣ.

— А. Будловичъ, Нѣсколько данныхъ и замѣчаній изъ области обществен-
ной и экономической статистики Чехіи, Моравіи и Спіезіи въ послѣдніе годы, — въ
Слав. Сборникъ, т. І, Спб., 1875, стр. 205—317 (съ указаніемъ литературы).

— Общія книги по исторіи Австрии, напр. Anton Springer, Geschichte Oster-
reichs seit dem Wiener Frieden 1809, 2 тома. Лейпц. 1863—65; Louis Léger, Hi-
stoire de l'Autriche - Hongrie depuis les origines jusqu'à l'année 1878. Paris, 1879,
и друг.

ИСТОРИЧЕСКИЯ ЗАМЪЧАНІЯ.

785

Приномнимъ главнѣйшія черты чешской исторіи, которыми объясняется и самое положеніе литературы въ ея разные периоды. Не оставляваясь долго на темныхъ временахъ Боїевъ и Маркоманновъ, первыхъ обитателей чешской земли, скажемъ только, что Чехи и соплеменники ихъ Мораване являются несомнѣнно на своихъ нынѣшнихъ мѣстахъ съ V — VI столѣтія по Р. Х., послѣ гуннскаго нашествія. Роль Славянства въ „переселеніи народовъ“ и дальнѣйшія отношенія его съ своимъ сосѣдствомъ до ІХ—Х в., до сихъ поръ мало выяснены; но можно принять съ большимъ вѣролітіемъ, что еще задолго до исторіи достовѣрной Славяне чешскіе были во вражѣдѣ и войнахъ съ Германцами. Иногда Западное Славянство успѣвало сплотить свои силы: такъ было въ половинѣ VII вѣка, когда полу-баснословный, впрочемъ, Само основалъ сильную славянскую монархію или союзъ, отражавшій Тю-

По языку:

— Старія сочиненія: Іос. Добровскій, Geschichte der böhm. Sprache und ältern Literatur, Prag, 1818; Lehrgebäude der böhm. Sprache, Prag, 1819; П. І. Шафарікъ, Počátkové staročeské mluvnice. Пр. 1845.

— V. Zikmund, Skladba jazyka českého, v Litomyšli a v Praze, 1863.

— M. Hattala, Zvukoslovi, 1854; Skladba, 1855; Srovnávací mluvnice, 1857, и пр.; подробнѣе въ текстѣ.

— Трудні Гебауэра, Бартоша и друг.

— І. Юнгманнъ, Slovník česko-německý. Прага, 1835—39, 5 томовъ; Челяковскій, Dodavky do Slovn. Jungm. Прага, 1851.

— Новые словари чешско-нѣмецкіе издавали: Іорданъ, Конечный, Шумавскій (2-е изд. Іос. Ранкъ); русско-чешскій — Ранкъ; англійско-чешскій — К. Іонашъ и лучше В. Е. Муурекъ; французско-чешскій — К. Фастеръ. Чешско-нѣмецкій, особенно грамматико-фразеологическій — Фр. Коттъ.

По исторіи литературы:

— J. Jungmann, Historie literatury české aneb soustavný přehled spisů českých s kratkou historií národu, osvícení a jazyka. 1-е изд. Прага, 1825; 2-е, 1849, большой томъ (трудъ чисто библиографическій).

— Al. V. Sembera, Dějiny ſeći a literatury československé. Věk starši. Вѣна, 1858; 4-е изд. 1878. Věk novější. Вѣна, 1861, 3-е изд. 1872.

— К. Sabina, Dějepis literatury české. Одинъ большой томъ (9 вып.), Прага, 1860—64.

— К. Tieftrunk, Historie liter. české. Прага, 1874—76, въ 2 выпускахъ; 2-е изд. 1880 (изданіе размноженное, въ одной книжкѣ).

— Vybor z liter. české. Т. І, до Гуса, изд. Шафарікомъ, Шр. 1845; т. 2-й, изд. Эрбеномъ, Пр. 1857—64, 3 вып.

— Rozbor staročeske literatury. Пр. 1842—45, 2 тома.

— J. Jireček, Rukověť k dějinam liter. české do konce XVIII věku. Пр., 1874—76, 2 части, — біографическій и библиографическій словарь. Его же: Anthologie. 1) изъ старой литературы, Пр., 1860; 2) изъ средняго периода, Пр., 1858; 3) изъ новой литер. Пр. 1861.

— Frant. Doucha, Knihopisný Slovník česko-slovenský etc. Co rukověť přátelům literatury, zároveň co dodatek k Jungmannové «Hist. liter. české». Прага, 1863—65.

— Множество монографій разсѣяно въ журналахъ, особенно въ «Часописъ Чешскаго Музея», съ 1827 г. и понятъ, также въ Запискахъ корол. ученаго общества, въ журналахъ «Osvěta», «Světozor», «Květy», въ альманахахъ и проч.

— Біографическія свѣдѣнія даетъ въ изобилии «Slovník Naučný», и біографические сборники, напр.: «Slavin. Pantheon, sbírka. podobizen, autografů a životopisů přednich mužů československých» (текстъ составилъ Fr. Jar. Peřina). Прага, 1873, и друг.

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

50

786

ЧЕХИ.

ринговъ и Аваръ; потомъ въ ІХ вѣкѣ, когда основалась держава Велико-Моравская. Съ паденіемъ послѣдней чешское Славянство снова открыто было захватамъ нѣмецкаго племени и вмѣстѣ съ тѣмъ разнороднымъ вліяніямъ западной культурной жизни. Борьба двухъ племенныхъ стихій наполняетъ чешскую исторію и до настоящей минуты.

Эта борьба есть только одинъ, впрочемъ, наиболѣе замѣчательный эпизодъ изъ долгой, широко раскинувшейся борьбы германской и славянской расы: борьба шла съ отдаленнымъ-йшихъ вѣковъ, о которыхъ поннитъ исторія, на всей славяно-германской границѣ отъ западнаго края Балтійскаго моря до Адріатическаго. Славянскіе историки всего чаще давали своимъ сужденіямъ объ этомъ фактѣ оттѣнокъ сантиментальной элегіи, изображая Нѣмцевъ грубыми притѣснителями благодушнаго Славянства; но этимъ тономъ едвали точно опредѣляются дѣйствительныя отношенія: древнее Славянство само бывало не очень благодушно, да и международныя отношенія никогда не руководились человѣкобюдіемъ и великодушіемъ. Писатели ультра-славянскіе (какъ наша московская школа), прибавляли, что Славянство представляло и высшій нравственно-общественный принципъ въ своей демократической общинности, а позднѣе—въ восточномъ христіанствѣ. Но каковы бы ни были національные характеры и при всѣхъ добрыхъ качествахъ славянскаго племени, дѣйствительно существующихъ, но слишкомъ часто сопровождаемыхъ мягкой расплывчатостью, при открытомъ реальномъ столкновеніи германскій элементъ обнаружитѣ силу, какой не было въ славянскомъ мірѣ,—и нѣтъ даже до сихъ поръ. Примкнувъ еще къ античному римскому міру, Германство стало рано приобрѣтать извѣстное просвѣщеніе, церковно-императорскую централизацію, солидарность съ другими народами европейскаго Запада, въ то время когда Славянство оставалось еще разсѣяно и разъединено, и при всѣхъ привлекательныхъ свойствахъ илеменнаго характера, которые признавались нерѣдко даже его врагами, не могло противопоставить Нѣмцамъ пи той же степени просвѣщенія, ни той же политической силы. Балтійское Славянство, крайнія поселенія котораго доходили, какъ говорятъ, почти до Рейна, Славянство полабское, исчезло въ этой борьбѣ почти безъ остатка, истребленное или онѣмеченное. Въ трагической защитѣ своей народности, оно возставало противъ нѣмецко-латинской проповѣди христіанства съ оружіемъ въ рукахъ. Но какъ ни мало внушаетъ сочувствія такая проповѣдь и позднѣе борьба католичества противъ восточнаго славянскаго христіанства на народномъ языке,—въ нѣмецко-латинскомъ „просвѣщеніи“ была сторона чисто умственнаго двишенія впередъ, которое совершалось отчасти въ связи, но также и совсемъ независимо отъ господствующихъ политическихъ и религіозныхъ началъ или даже наперекоръ имъ (какъ, напр., средне-вѣковые

ИСТОРИЧЕСКІЯ ЗАМѣЧАНІЯ.

787

опыты раціоналистической (философіи) и сильно дѣйствовало въ лите-
ратурной образованности: такъ, сами Чехи гордятся своимъ просвѣ-
щеніемъ XIV вѣка, которое однако пришло изъ этого западнаго, ла-
тинскаго и нѣмецкаго источника.

Чешская исторія распадается вообще на три главные періода, которже
опредѣляются различными моментами борьбы Чеховъ съ германизаціей
и проявленій чешской національности. Высшимъ пунктомъ этой борь-
бы была эпоха гуситства, эпоха могущественнаго религіознаго возбужде-
нія, которая представила вмѣстѣ высшій пунктъ чешскаго самостоя-
тельнаго развитія і участія чешскаго народа во всемірной исторіи.
Такимъ образомъ древній періодъ можно считать до 1403, или до на-
чала гуситскихъ волненій; средній до 1620—1627, или до окончатель-
наго пораженія Чеховъ і наступленія католической реакціи; третій
періодъ заключаетъ сначала времена католической реакціи и полити-
ческаго порабощенія, отразившихся крайнимъ упадкомъ чешской на-
родности, и потомъ поворотъ къ возрожденію, обозначившійся съ конца
XVIII столѣтія і положившій начало современному развитію чешской
литературы. Если угодно, можно съ этого поворота начинать особый
четвертый періодъ, какъ иногда і дѣлается.

Древнѣйшая исторія Чеховъ, по обыкновенію, „покрыта мракомъ
неизвѣстности“. Преданіе, записанное старою лѣтописью, разсказываетъ
о древнемъ предводителѣ народа, Чехѣ, о баснословномъ Крокѣ и до-
чери его, княжнѣ Любушѣ, которая выбрала себѣ мужемъ простого
поселянина Премысла, родоначальника княжеской и королевской ди-
настіи Премысловцевъ. Христіанство появляется у Чеховъ и Мораванъ
еще съ первой половины ІХ столѣтія: въ 836 г. въ Нитрѣ была освя-
щена христіанская церковь, въ 845 четырнадцать чешскихъ пановъ
уже крестились въ Регенсбургѣ; но настоящее введеніе христіанства
начинается только съ призванія Кирилла и Меодія княземъ Рости-
славомъ моравскимъ, который хотѣлъ этимъ освободиться отъ церков-
наго вліянія Нѣмцевъ; въ 873—874 чешскій князь Боривой крестился
отъ Меодія при дворѣ Святополка моравскаго. Такимъ образомъ въ
Чехіи, на Моравѣ (и у Словаковъ) господствовали два обряда: визан-
тійскій, съ славянскимъ языкомъ въ церкви, и римскій, съ церков-
нымъ языкомъ латинскимъ; но первый не былъ достаточно силенъ
уже по одной отдаленности отъ Византіи, а паденіе Моравскаго
царства въ Панноніи, разрушеннаго Венграми, совѣмъ прервало
эту связь и дало перевѣсъ нѣмецко-латинской церковности, — хотя
преданіе славянскаго богослуженія держалось и долго послѣ. Въ
то же время Чехія подпала съ Х вѣка феодальной зависимости отъ
нѣмецкихъ императоровъ, и съ тѣхъ поръ нѣмецкій элементъ въ Чехіи
все больше и больше усиливается. Преобладаніе латинской церкви

50*

788

ЧЕХИ.

кончилось совершеннымъ упадкомъ славянскаго богослуженія и кирил-
ловской письменности въ Чехіи: Сазавскій монастырь, гдѣ еще держа-
лось то и другое, въ 1096 г. сдѣлался окончательно латинскимъ. Вмѣ-
стѣ съ тѣмъ, въ теченіе XII и XIII столѣтій, начинаются и другие
признаки нѣмецкаго вліянія. До 1126 года (Собѣславъ І) придворные
и земскіе порядки удерживали вполне славянскій характеръ. Побѣда
латинскаго духовенства была уже началомъ обнѣмченія: чѣмъ дальше,
тѣмъ больше въ чешскомъ обществѣ является стремленіе ввести тѣ
привилегіи и исключительныя права (иммунитеты), которые состав-
ляли характеристическую черту нѣмецкаго феодализма, и отъ духо-
венства, руководившагося властолюбивымъ духомъ касты, это стрем-
леніе переходить и къ владѣльческому сословію. Политическія связи
съ Нѣмцами, участіе въ крестовыхъ походахъ и нѣмецкихъ феодаль-
ныхъ войнахъ, еще болѣе усиливали вліяніе нѣмецкихъ нравовъ и по-
литическихъ учрежденій: король Вацлавъ І (1230—1253) былъ почти
памѣреннымъ германизаторомъ своей страны. Король и дворъ приняли
не только нравы и обычаны, но даже нѣмецкій языкъ и литературу;
сильнѣйшіе паны перенимали вкусы двора, и уже начали давать нѣ-
мецкія имена своимъ замкамъ; привилегіи и иммунитеты въ нѣмец-
комъ смыслѣ стали щедро раздаваться не только дворянамъ, но и го-
родамъ; города устроивались на нѣмецкій ладъ не только для пере-
селявшихся въ Чехію и Моравію Нѣмцевъ (призываемыхъ самими ко-
ролями), но и для туземнаго населенія.

Тѣмъ не менѣе въ периодъ до 1253 г. въ Чехіи все еще преобла-
дали славянскіе порядки. Съ этой поры, со вступленія на престолъ
Премисла Отакара П, начинается положительное преобладаніе фео-
дальныхъ учрежденій и нѣмецкихъ нравовъ. Правда, Чехія достигла
въ это время высокой степени внѣшней силы, но славянскія начала
внутренней жизни сильно пострадали отъ этого знаменитаго короля.
Желая поддержать королевскую власть противъ богатой и опасной по-
литически аристократіи, Отакаръ настроилъ новыхъ городовъ и крѣ-
постей, и насилилъ ихъ по большей части нѣмецкими колонистами и
преданными людьми изъ низшаго дворянства и народа. Король отдалъ
даже цѣлые края Чехіи Нѣмцамъ, которымъ покровительствовалъ, ме-
жду прочимъ, какъ горнымъ промышленникамъ, доставлявшимъ ему
большія денежныя богатства. Съ того времени начинается отдѣльное
городское сословіе; феодальные порядки распространялись; судебная
власть земства перенесена къ королю. Всѣ эти и подобныя мѣры под-
рывали старый славянскій бытъ, — хотя, собственно говоря, Отакаръ
не былъ врагомъ своей чешской народности. Нѣкоторые изъ сильныхъ
пановъ противились иногда Отакару, но вовсе не для сохраненія на-
роднаго духа. Политическое значеніе Чехіи возрастало иногда въ эту

ИСТОРИЧЕСКІЯ ЗАМѣЧАНІЯ.

789

пору до весьма обширныхъ размѣровъ: она пріобрѣтала (и потомъ опять теряла) съ одной стороны Австрію, Штирію, Каринтію и приморскія земли до Тріеста, съ другой — Саксонію, Краковъ и даже Польшу: это политическое положеніе, среди запутанныхъ феодальныхъ и династическихъ распрей, было иногда несчастливо для нея, но иногда ставило ее на высокое мѣсто между европейскими государствами, и, главное, втягивало въ феодализмъ, вредно отзывавшійся внутри на положеніи народа.

Въ 1306-мъ году Премысловскій родъ прекратился и съ новой династіей славянскій бытъ Чехіи понесъ еще больше ущерба. Короли, выбираемые изъ чужихъ земель, особенно изъ Германіи, почти всегда, я очень естественно, оставались чужды чешскому національному интересу и руководились своими личными династическими соображеніями. Янъ Люксембургскій навсегда остался чужимъ чешской землѣ; производя на чужбинѣ цѣлые годы, занятый вѣчными войнами, въ которыхъ онъ помогалъ своимъ заграничнымъ пріятелямъ, Янъ приходилъ въ Чехію только за деньгами или за войскомъ. Привязанность его къ чешской землѣ была такъ мала, что 1318 г. разнесся даже слухъ, что онъ вздумалъ выгнать Чеховъ изъ ихъ земли и занять ее одними Нѣмцами. Народъ, конечно, не могъ ни любить, ни уважать власти, которая отзывалась для него только разными способами выжиманія денегъ со стороны короля, и феодальнымъ угнетеніемъ отъ пановъ. Дурное впечатлѣніе, оставленное Яномъ, казалось долженъ былъ вполне поправить его сынѣ и преемникъ, Карлъ I, или впослѣдствіи императоръ нѣмецкій Карлъ IV (1346—1378), время котораго считается вообще одной изъ самыхъ счастливыхъ эпохъ чешской исторіи. Карлъ дѣйствительно любилъ свою чешскую родину, онъ снова привелъ Чехію въ цвѣтущее состояніе, достигая этого благоразумнымъ управлениемъ и дипломатической ловкостью. Самъ человѣкъ хорошо образованный по своему времени, онъ покровительствовалъ наукамъ и былъ основателемъ Пражскаго университета (1348), перваго университета въ средней Европѣ, предшествовавшаго всѣмъ подобнымъ учрежденіямъ Германіи. Пражскій университетъ, въ которомъ опять былъ сильный нѣмецкій элементъ, имѣлъ потомъ рѣшительное влияніе на развитіе народнаго духа, и даже на историческую судьбу Чехіи: изъ него вышли люди, рѣшившіе переворотъ въ чешской жизни въ началѣ XV столѣтія. Искусства, промышленность, торговля чрезвычайно оживилась; самовластіе пановъ было укрощено. Но вмѣстѣ съ тѣмъ усиливалось и онѣмеченіе страны, до такой степени, что самъ Карлъ увидѣлъ необходимость поддерживать чешскую національность. Чешскіе историки восхваляютъ Карла и какъ законодателя,—но, разрушанъ остатки стараго земскаго устройства по странѣ и вводя вмѣсто него

790

ЧЕХИ.

феодальныя отношенія и патримоніальные суды, Карлъ IV, противъ
воли и самъ того не сознавая, проложилъ дорогу послѣдующему пора-
бощенію низшихъ слоевъ населенія. Сынъ его, Вацлавъ IV, долженъ
былъ дѣствовать въ эпоху, когда общественные и національные эле-
менты дошли до крайняго броженія; успокоить волненіе было ему не по-
силамъ; какъ его отецъ, Вацлавъ также ревниво смотрѣлъ на притя-
занія духовенства и аристократіи, но не имѣлъ достаточно энергіи,
чтобы совладѣть съ ними; они вынуждали его оружіемъ покоряться
своей волѣ. Въ это же время произошла знаменитая схизма западной
церкви, тотъ скандалезный споръ нѣсколькихъ папъ, который такъ
 сильно подорвалъ кредитъ римской іерархіи, не ослабивъ, впрочемъ,
клерикальныхъ притязаній. Вацлавъ неудачно вмѣшивался и въ споры
имперскихъ князей. Видя свою неудачу, онъ поручилъ управленіе брату
своему Сигизмунду, но и тотъ, поссорившись съ нимъ, выдалъ его
австрійскимъ владѣтелямъ, у которыхъ онъ пробылъ въ плѣну пол-
тора года. Дѣла съ напами дошли до того, что Сигизмундъ запретилъ
своимъ подданнымъ повиноваться распоряженіямъ Бонифація ІХ. Все
это какъ нельзя больше помогало усиленію общественнаго недоволь-
ства, которое ясно высказывалось еще съ конца XIV вѣка, и Вац-
лаву IV пришлось быть свидѣтелемъ бури, которая должна была за-
вершить развитіе враждебныхъ элементовъ, закончить борьбу офи-
ціальной церкви съ религіозной оппозиціей, выросшей въ обществѣ и
народѣ, и борьбу феодализма съ требованіями свободы.

Мы видѣли постепенное усиленіе нѣмецкаго элемента, которое шло
силою вещей, которому помогали сами короли, даже патріоты, какъ
Отакаръ II. Связи съ Нѣмцами мало по малу усилили раздѣленіе со-
словій, феодализмъ; съ нѣмецкимъ устройствомъ произошло сильное
измѣненіе національныхъ общественныхъ порядковъ, нравовъ и обы-
чаевъ. Все это не проходило безъ слѣда въ народномъ сознаніи; столк-
новеніе съ чужими началами пробуждало національную энергію, и
старый демократическій духъ, благодаря вліянію образованія, началъ
складываться въ дѣятельную оппозицію. Крайній упадокъ королев-
скаго и клерикальнаго авторитета ускорилъ развязку. Все недоволь-
ство націи, вся жизненность подавляемыхъ инстинктовъ свободы и
внушенія новыхъ идей, пріобрѣtenныхъ образованіемъ, вырвались на-
ружу въ энергическомъ народномъ движеніи. Сообразно съ духомъ
времени, оно приняло почти исключительно религіозную форму: нача-
лась реформа Гуса и гуситскія войны.

Мы не будемъ пересказывать подробностей этой національной тра-
гедіи; достаточно указать, въ какихъ главныхъ направленіяхъ выра-
зилась борьба чешскаго народа противъ католическо-феодальнаго по-
рядка и вмѣстѣ въ защиту своей національности. Прежде всего под-

ИСТОРИЧЕСКІЯ ЗАМѣЧАНІЯ.

791

нялся вопросъ религіозный. Первымъ внѣшнимъ источникомъ, изъ кото-
раго вышло новое движеніе, былъ Пражскій университетъ. Карлъ IV
и пражскіе архіепископы его времени заботились еще прежде объ
исправліи жизни духовенства, начавшей скандализировать народъ, и
поддерживали предшественниковъ чешской реформаціи, Конрада Валь-
гаузера и Милича Кромержскаго, которые уже начинали пробу-
ждать общественное мнѣніе, хотя ихъ проповѣдь относилась еще не къ
догмату, а къ церковной дисциплинѣ. Университеты распространяли
между тѣмъ въ обществѣ свои знанія и приготовляли то общество, на
которое должны были дѣйствовать послѣдующіе подвижники реформы.

Матвій изъ Янова, переводчикъ цѣлой библіи на чешскій языкъ,
шелъ уже дальше Конрада и Милича, но настоящія реформатскія
понытки открываются только съ тѣхъ поръ, какъ въ Пражской выс-
шей школѣ нашло приемъ и успѣхъ ученіе Виклефа. Главными под-
держками его были мистръ (магистръ) Янъ Гусь, деканъ и потомъ
ректоръ Пражскаго университета, и его другъ Іеронимъ Пражскій,
чешскій дворянинъ. Въ первое время университетъ два раза (1403—
1408) запрещалъ ученіе Виклефа, но не могъ остановить мысли, разъ
поднятой, и она распространилась наконецъ и въ массахъ. Гусь воз-
сталъ противъ папскаго авторитета не только свѣтскаго, но и церков-
наго; безпорядки въ жизни духовенства, явныя злоупотребленія и не-
правды только помогали распространенію оппозиціі въ обществѣ и на-
родѣ. Когда Гусь, въ слѣдствіе папскаго проклятія, долженъ былъ
оставить Прагу, ученіе его распространилось и внѣ столицы. Преслѣ-
дованіе духовной власти не остановило броженія, которое уже вскорѣ
стало принимать широкіе размѣры; вскорѣ заговорили объ отнятіи имѣ-
ній духовенства, затѣмъ начали отвергать авторитетъ церкви вообще.

Сожженіе Гуса и Іеронима Пражскаго имѣло слѣдствіемъ открытое
возстаніе противъ духовенства. Послѣдователи Гуса отдѣлились отъ
церкви и внѣшнимъ образомъ, принявъ таинство причащенія подъ
обоими видами (sub utraque specie; оттого—„подобой“, „утраквисты“;
отъ чаши, kalich — „калишники“). Теперь и Пражскій университетъ
признаł себя на сторонѣ реформы. Религіозныя волненія кончились
кровопролитными гуситскими войнами, въ которыхъ чешскій народъ
обнаружилъ изумительную энергію. Религіозный вопросъ сталъ вмѣстѣ
могущественнымъ національнымъ вопросомъ; въ народѣ выросло со-
знаніе своей національной личности, которое и сдѣлало возможнымъ
такое необыкновенное проявленіе силы. Національное движеніе шло
такъ глубоко въ массы, что впослѣдствіи, спустя цѣлые вѣка, преда-
ніе его могло оказать свою оживляющую силу — въ новѣйшемъ чеш-
скомъ Возрожденіи. Народные инстинкты были затронуты съ самаго
начала, потому что церковныя и политическія неустройства соединя-

792

ЧЕХИ.

лись съ господствомъ Нѣмцевъ: въ университетѣ нѣмецкая партія была консервативна; противъ реформы было употреблено чужое (считавшееся опять нѣмецкимъ по преимуществу) оружіе; возстаніе противъ феодализма, приведенное религіознымъ увлеченіемъ, было возстаниемъ въ пользу народа, его интереса материального и национальнаго. Разъ поднятые народные инстинкты уже не успокоивались до тѣхъ поръ, пока не высказались всѣ антипатіи, возбужденныя предыдущей исторіей, и всѣ исканія лучшаго религіознаго и общественнаго порядка. Броженіе народной мысли выразилось, какъ и слѣдовало ожидать, множествомъ самыхъ разнообразныхъ стремленій и заблужденій: тутъ были и мирные преобразователи и восторженные утописты,坚持верженцы преданія и рационалисты, терпимость и фанатизмъ, аристократія и демократія, адамитство и хиліазмъ, соціализмъ и коммунизмъ. Гуситы скоро раздѣлились на умѣренныхъ и болѣе рѣшительныхъ реформаторовъ: одни довольствовались принятіемъ чаши въ обрядѣ принчащенія и немногими другими улучшеніями, такъ что мало дѣлились отъ католиковъ; другіе отвергли всякій клерикальный авторитетъ и положили своимъ единственнымъ закономъ священное писаніе. Но, среди всѣхъ утвержденій и крайностей, которые были неизбѣжны въ поднявшейся массѣ цѣлаго народа, ясно высказалось, во-первыхъ, отвращеніе отъ испорченной церкви, во-вторыхъ, оппозиція противъ аристократіи и феодализма (въ своемъ собственномъ устройствѣ Табориты доходили до коммунизма), наконецъ, чувство самосохраненія народности. Табориты и Сиротки прямо говорили, что они сражаются не только за вѣру, но и за народность. Нѣмцы скоро увидѣли, что начавшееся религіозное движеніе было вмѣстѣ демократическое и национальное: они или стали на сторонѣ враговъ гуситизма и гибли, или бѣжали въ сосѣднія страны въ надеждѣ вернуться въ болѣе благопріятное время, — такъ что нѣмецкій элементъ, такъ долго и старательно вводимый, вдругъ исчезъ почти совсемъмъ изъ чешской земли, уцѣлѣвши только въ болѣе отдаленныхъ краяхъ... Но Табориты, которые выдержали нѣсколько католическихъ крестовыхъ походовъ чуть не съ цѣлой Европы, пали отъ внутреннихъ раздоровъ. Разныя гуситскія партіи не сходились въ своихъ цѣляхъ и средствахъ; Базельскій соборъ не успѣлъ помирить Европу съ гуситами и внесъ новыя несогласія въ среду послѣднихъ: умѣренные „калишники“ присоединялись къ католикамъ; феодалы ободрились. Въ битвѣ у Липанъ (1434), императорско-феодальная армія разбила городское и народное войско. Эта битва, кончившая пятнадцатилѣтнюю гуситскую войну, нанесла рѣшительный ударъ начинаніямъ народа, въ которыхъ было столько чистыхъ и благородныхъ стремленій. Но волненія не окончились; съ паденіемъ Таборитовъ, гуситизмъ не былъ сломленъ, и по смерти им-

ИСТОРИЧЕСКИЯ ЗАМЬЧАНИЯ.

793

ператора Сигизмунда на чешскій престолъ избранъ былъ предводитель
гуситской партіи, Юрій Подѣбрадъ. Правленіе Подѣбрада (1438—71),—
одна изъ блестящихъ и характерныхъ эпохъ чешской исторіи, — до-
ставивши нѣкоторое спокойствіе странѣ, не могло однако возста-
новить народнаго дѣла. Церковная реакція стала'пріобрѣтать больше
и больше силы уже при его преемникѣ, Владиславъ Ягеллонѣ, и хотя
запись Кутногорскаго сейма въ 1485 г. надолго остановила церковные
споры, объявивъ свободу исповѣданія въ Чехіи, но, съ другой стороны,
судьба народа подверглась новымъ опасностямъ. Начались внутренніе
соціальные споры, борьба сословій, въ которой народу осталась по-
слѣдняя роль. Аристократія послѣ погрома снова собрала свои силы,
и съ конца того же XV столѣтія, которое видѣло самые рѣзкие взрывы
демократизма и равенства, открылся порядокъ вещей, приготовившій
будущее окончательное порабощеніе и закрѣпленіе народа. Сами „подо-
бой“ и „Братская Община“ способствовали этому порабощенію,—про-
повѣдуя, что всякая власть идетъ отъ Бога, и поддерживая законъ,
что всякій, кто не власть, долженъ быть подъ властью, и кто не панъ,
долженъ повиноваться и принадлежать пану. Споры между городами
и дворянствомъ, составляющіе исторію этого времени, шли мимо на-
рода. Угнетеніе народа произвело нѣсколько крестьянскихъ возстаній,
но всѣ они были частныя и отдѣльныя; кровопролитныя усмиренія
остановили ихъ.

Съ начала XVI вѣка Чехія на свою бѣду выбрала себѣ короля
изъ Габсбурскаго дома (1526), который не перестаетъ благодѣтель-
ствовать ей и до сихъ поръ. Съ Фердинандомъ начались религіоз-
нія преслѣдованія, несмотря на объявленную прежде свободу испо-
вѣданія; съ развитіемъ Лютеровой реформаціи, въ Чехіи появилось
много лютеранъ изъ прежнихъ противниковъ католической церкви;
Фердинандъ преслѣдовалъ ихъ и „Чешскихъ Братьевъ“, подъ предло-
гомъ, что тѣ и другіе не были настоящими утраквистами (которые
были терпимы). Ко второй половинѣ XVI столѣтія положеніе еще ухуд-
шилось; вслѣдствіе мѣръ Габсбургскихъ королей, лютеранское населеніе,
составлявшее большую массу народа, непризнаваемое офиціально, ли-
шенное всякой централизаціи, административной и моральной, распада-
лось и теряло свою нравственную силу. Внѣшнее положеніе общества и
народа соответствовало религіозному разброду; королевскій дворъ былъ
нѣмецкій, съ пріемами испанско-австрійскаго и „апостолическаго“ дес-
потизма, и короли едва выучивались немного по чешски: придворная
аристократія, всего больше католическая, пополнялась иностранцами,
собиравшимися изъ другихъ владѣній габсбурскаго короля, и станови-
лась совсемъ чужой для народа; политика правительства была чисто
католическая и династическая.

794

ЧЕХИ.

Съ Фердинанда идетъ уже видимое паденіе чешскаго дѣла и самой Чехіи. Габсбурги умѣли воспользоваться ослабленіемъ націи послѣ гуситскихъ бурь, для двухъ цѣлей своей политики — господства католичества и абсолютизма. Въ теченіе ста лѣтъ этотъ переворотъ совершился.

Гуситизмъ не достигъ своей цѣли — образованія новой церкви. Принесши громадныя жертвы этой идей, народъ утомился, а между тѣмъ революціонный переворотъ, какимъ былъ гуситизмъ, вызвалъ редакцію. Гуситская церковь, условно допущенная Базельскимъ соборомъ, все-таки отвергалась папами; ея послѣдователи разныхъ оттѣнковъ не въ состояніи были придти къ единству и прочной организаціи, и когда явилась нѣмецкая реформація, гуситизмъ распался: одни возвратились къ чистому католицизму (иногда сохраняя только „чашу“, изъ которой давали имъ причащеніе и сами іезуиты), другие примкнули къ лютеранству и кальвинизму,— и Чехія должна была снова выносить на себѣ тяжелыя послѣдствія начавшейся борьбы католицизма съ reformой. Народная свобода, которой искалъ гуситизмъ въ своихъ общественныхъ стремленіяхъ, также не была достигнута; уже вскорѣ послѣ гуситскихъ войнъ, Подѣбрадъ долженъ былъ бороться противъ притязаній аристократіи. Въ концѣ-концовъ послѣдняя пріобрѣла господствующее положеніе.

Фердинандъ, ставъ чешскимъ королемъ, стремился объединить Чехію съ другими своими землями подъ однимъ испанско-австрійскимъ абсолютизмомъ и, слѣдовательно, подавить всѣ вольности и права чешскихъ сословій. Горожане и аристократія пытались бороться противъ этихъ притязаній,—но у нихъ уже не было старой энергіи и онѣ покорились безпрекословно, когда Фердинандъ явился съ войскомъ. „Кровавый сеймъ“ 1547 ограничилъ права чешскихъ чиновъ; аристократію Фердинандъ пощадилъ, но горожане сильно пострадали; „чешскіе братья“ были изгнаны. Въ 1556 были призваны въ Чехію первые іезуиты. Съ упадкомъ „чиновъ“, аристократія одна представляла собой дѣло чешской національности, и въ ея средѣ шла послѣдняя борьба за народную автономію. Недолгое правленіе Максимиліана, отличавшагося мягкой терпимостью, не измѣнило сущности положенія. По представленію чешскаго сейма, Максимиланъ отмѣнилъ въ 1567 знаменитые Базельскіе компактаты, которыми гуситы надѣялись нѣкогда примирить свое ученіе съ преданіемъ западной церкви: за три года передъ тѣмъ Фердинандъ добился утвержденія этихъ компактовъ со стороны папы, такъ что они стали гуситской уніей и открыли дорогу для іезуитской пропаганды. Въ ихъ отмѣнѣ опять пріобрѣтена была свобода исповѣданія, и чешскіе гуситы окончательно слились съ западными протестантами. Съ правленіемъ Рудольфа, безхарактернаго,

ИСТОРИЧЕСКИЯ ЗАМЪЧАНИЯ.

795

иногда полупомѣшаннаго, католицизмъ сталъ захватывать все больше и больше вліянія, трудами придворной іезуитской партіи, къ которой стали переходить и сильные чешско-моравские магнаты, какъ Словата (выброшенный потомъ съ Мартиницомъ изъ окна пражскаго замка), Карлъ изъ Лихтенштейна, знаменитый Альбрехтъ-Вячеславъ изъ Вальдштейна (Валленштейнъ).

Старая гуситская борьба перешла теперь въ борьбу чешскихъ новъ съ придворной іезуитско-магнатской партіей, которая еще усиливалась оттого, что Рудольфъ избралъ Прагу своей столицей. Партія іезуитско-магнатская не останавливалась передъ самыми наглыми мѣрами для достижения своихъ цѣлей, такъ что дѣло дошло до возстанія въ Венгріи, Австріи и Моравіи. Возставшіе признали правителемъ брата Рудольфа, Матвѣя; свобода проповѣданія и земская автономія были возстановлены; но Мораване, предводителемъ которыхъ былъ знаменитый Карлъ изъ Жеротина, не успѣли привлечь къ участію Чеховъ. Рудольфъ остался въ Чехіи; въ минуту опасности онъ объявлялъ дать Чехіи свободу исповѣданія, но потомъ отказался, — такъ что въ 1609 почти готово было и здѣсь вооруженное возстановіе; чешскіе паны побоялись однако принять рѣшительныя дѣйствія, удовлетворились такъ-называемымъ „маестатомъ“, грамотой величества, которую нужденъ былъ Рудольфъ подписать и которая, конечно, представляла мало прочнаго. Въ 1611 произошло такъ-называемое „Пассавское нападеніе“, неудавшался попытка реакціонной партіи подавить противниковъ съ помощью иноземнаго войска, отнять у протестантовъ уступленныя имъ права и отнять у Матвѣя его земли. Вслѣдствіе вторичнаго похода Матвѣя на Чехію Рудольфъ долженъ былъ отказаться отъ престола. Матвѣй не примирилъ однако протестантской партіи, а менѣду тѣмъ въ 1617, въ Прагѣ, коронанъ былъ какъ наслѣдникъ престола, злѣйшій врагъ Чехіи, Фердинандъ II. Католическая партія достала до насилій, закрывала и разрушала протестантскія церкви, и на жалобу Чеховъ Матвѣй отвѣчалъ, что это дѣлалось по его приказаниямъ. Разрывъ былъ неминуемъ и завершился извѣстнымъ событиемъ 23-го мая 1618 г., когда Чехи выбросили въ окно двухъ королевскихъ намѣстниковъ съ правительственнымъ секретаремъ. Это была послѣдняя борьба Чеховъ за національную свободу. Они сначала одержали верхъ надъ императорскимъ войскомъ, и когда тѣмъ временемъ Матвѣй умеръ (1619), выбрали въ чешскіе короли курфюрста шфальцскаго, Фридриха; —но успѣхъ былъ не дологъ; чешское дѣло, перешедши въ руки иностранныхъ союзниковъ, открыло тридцатилѣтнюю войну. Сама Чехія погибла при самомъ началѣ этой борьбы. Дѣло рѣшилось нечально-знаменитой битвой при Бѣлой Горѣ у Праги, 8 ноября 1620.

Дѣло Чехіи пало потому, что оно велось уже не народомъ, —кото-

796

ЧЕХИ.

рый нѣкогда такъ побѣдоносно защищалъ свою страну въ гуситскія
войны. „Дѣло чешской аристократіи, — говоритъ Гильфердингъ, — не
могло уже стать народнымъ дѣломъ. Между аристократіей и народомъ
какъ будто не осталось ничего общаго. Народъ началъ возставать
только нѣсколько лѣтъ спустя, когда дѣло было уже окончательно
проиграно аристократіей и когда габсбургское мщеніе, со всѣми сво-
ими ужасами, коснулось непосредственно домашняго очага поселянина:
тогда было поздно, и эти частныя вспышки простонародья легко ту-
шились въ потокахъ крови. Но пока дѣйствовала одна аристократія,
и хотя она поднялась и пошла въ бой за независимость отечества, за
права Чешской земли, за свободу народнаго исповѣданія, народъ од-
нако оставался совершенно равнодушнымъ къ борьбѣ. Онъ поставлялъ
рекрутъ въ земскую рать, когда являлись ихъ требовать, но не выхо-
дилъ изъ апатіи, въ которую привела его сама аристократія, сосредо-
точивъ въ себѣ всю земскую жизнь. Вожди движенія до такой сте-
пени чувствовали слабость свою, что рѣшились нанять къ себѣ въ
службу иностраннаго генерала Мансфельда съ 14-ти тысячнымъ корпу-
сомъ войскъ, который былъ имъ набранъ въ разныхъ краяхъ Германіи "...


Послѣ Бѣлогорской битвы совершается окончательный упадокъ Чехіи.
Фердинандъ II воспользовался побѣдой какъ подобало католическому
фанатику того времени. Судьба Чехіи за это время была по истинѣ
ужасна. Вслѣдъ за страшными казнями, конфискаціей имѣній, заключе-
ніемъ главныхъ зачинщиковъ, началось преслѣдованіе цѣлаго на-
селенія; всѣ не-католики, не соглашавшіеся перейти къ католиче-
ской церкви, подверглись изгнанію, — лютеранскіе и „братскіе“ свя-
щенники, потомъ горожане, наконецъ дворяне и рыцари. Эти десятки
тысячъ семействъ ждали сначала, что придутъ для нихъ болѣе счаст-
ливыя времена возврата на родину, но наконецъ многочисленные чеш-
скіе роды безъ слѣда заглохли въ земляхъ, ихъ пріютившихъ. Тридца-
тилѣтняя война, вслѣдъ за Бѣлогорской битвой, сдѣлавшая Чехію одной
изъ главныхъ своихъ сценъ, окончательно привела страну въ упадокъ:
Чехи, разоренные нравственно, были разорены и матеріально. Нако-
нецъ, дѣло обращенія въ католическое, взятое на себя іезуитами, было
исполнено ими съ обычновеннымъ усердіемъ; масса народа забыла ста-
рое протестантство, за исключеніемъ немногихъ его послѣдователей,
особенно „братскаго“ толка, скрывавшихся въ тайнѣ. Чешскія „со-
словія“ (къ которымъ прибавилось духовное) потеряли всякое участіе
въ законодательствѣ; въ городахъ исчезли всѣ слѣды прежней свободы
подъ гнетомъ имперскихъ судей и чиновниковъ; у всего народа отнято
даже воспоминаніе о прежнемъ литературномъ развитіи — систематиче-
скимъ уничтоженіемъ чешскихъ книгъ. Образованность прежняго вре-
мени исчезла. Цифра населенія страшно упала.

ИСТОРИЧЕСКІЯ ЗАМѣЧАНІЯ.

797

Въ теченіи XVII и XVIII столѣтій чешскій народъ, почти совершенно превратившійся въ одно чешское простонародье, подчиненное высшимъ нѣмецкимъ или онѣмечившимся классамъ, жилъ почти растительною жизнью, потерявши всякую мысль о національной самостойительности и свободѣ. Въ концѣ XVIII столѣтія наступили времена просвѣщеннаго абсолютизма, но Іосифъ II, при всей гуманности своихъ стремленій, сдѣлался начинателемъ той германизаторской системы, на которую Чехи продолжаютъ жаловаться до сихъ-поръ. Съ этого времени начинаетъ дѣйствовать усиленная централизація, которая должна была отнять у отдѣльныхъ земель ихъ мѣстныя историческія права и отличія и подвести подъ одну бюрократическую мѣрку. Но принудительныя мѣры противъ чешскаго историческаго права и народнаго языка, который окончательно устранялся изъ официальной жизни, вызвали однако еще разъ отпоръ со стороны націи: языкъ, изгнанный изъ школъ и управленія, нашелъ ревнителей въ нѣskолькихъ патріотахъ и возрождался въ книгѣ. Національное стремленіе опредѣлилось: съ послѣднихъ годовъ XVIII столѣтія, съ правленія Юсифа II, считаетъ свое начало новая чешская литература, ознаменовавшая возрожденіе чешскаго народа.

Юсифъ II не успѣлъ осуществить своихъ плановъ; послѣ кратко-временнаго правленія его брата, Леопольда II, который, кажется, хотѣлъ дать болѣе простора мѣстнымъ автономіямъ, новое направленіе внутренней политики проводилъ сынъ Леопольда, Францю I, съ 1804 первый императоръ австрійскій. Онъ опять, какъ и его отецъ, короновался въ Прагѣ, но испуганный французской революціей, смотрѣлъ съ опасеніемъ на какія-нибудь народныя права, и хотя оставилъ за земскими сеймами права, какими они пользовались до Юсифа II, его царствованіе, въ которомъ главнымъ дѣйствующимъ лицомъ былъ знаменитый Меттернихъ, было образцомъ правленія обскурантнаго, акціоннаго. Національное возрожденіе, начавшееся со временъ Юсифа, возростало силою вещей между славянскими народами Австріи; ему всячески мѣшала подозрительная бюрократія, но національные интересы всякихъ плементъ все больше выбивались изъ-подъ ферулы и искали себѣ свободнаго выраженія. При Фердинандѣ V, сынѣ и преемникѣ (съ 1845) Франца,—коронованномъ въ Прагѣ еще въ 1836,—бюрократическій гнетъ нѣсколько ослабѣлъ, и общественное мнѣніе стало смѣлѣе высказываться противъ абсолютизма. Въ 1847 чешскій сеймъ рѣшился даже отказать въ одномъ налогѣ, который былъ постановленъ правительствомъ—дѣло неслыханное. Наконецъ, въ 1848, въ Австріи отразилась революція, вспыхнувшая во Франціи. Старый порядокъ рухнулъ сразу; императоръ отставилъ Меттерниха, бюрократія растерялась и разнородные политические элементы Австріи высказались:

1098

ВОЗРОЖДЕНІЕ.

ду. Можно считать почти правиломъ, что дальнейъ единоплеменниковъ не знаютъ, съ сосѣдними враждуютъ. Такова вражда между Русскими и Поляками, не вполне скрываемое нерасположеніе между „Москалями“ и „Холлами“, не скрываемое — между „Ляхами“ и Малороссіянами; далѣе разныя степени нерасположенія между Сербами и Болгарами, и даже въ предѣлахъ одного племени — между Сербами и Хорватами, Чехами и Словаками и проч. Реальные встрѣчи (кромѣ литературной области, о которой далѣе) между племенами крайне рѣдки, и тамъ, где онъ происходятъ, онъ даже при мирныхъ условіяхъ слишкомъ часто сопровождаются неудачами и недоразуміями, въ дѣлахъ и крупныхъ и мелкихъ. Напомнимъ встрѣчи Русскихъ (не приготовленныхъ теоріей, а обыкновенныхъ) съ Сербами и Болгарами въ послѣднихъ турецкихъ войнахъ, или энизодъ съ чешскими и галицкими филологами въ русскихъ гимназіяхъ въ министерство гр. Толстого.

Указанныя явленія очень естественны. Все это — слѣдъ цѣлой прежней исторіи, которую, говоря вообще, славянскія племена прошли въ полномъ раздѣленіи другъ отъ друга, отчасти по необходимости, завлеченныя трудно одолимыми историческими отношеніями, отчасти именно по малому развитію между ними чувства общаго дѣла и племенной связи. Если бы правы были панславистскіе романтики, это явленіе было бы немыслимо. Если же оно неопровержимо проходить всю исторію Славянства до послѣдняго времени, то надо принять фактъ, какъ онъ есть, и объяснить его тѣмъ, чѣмъ онъ действительно объясняется. Въ давніе вѣка Славянство разселялось — какъ безъ сомнѣнія разселялись всѣ народы — руководимое желаніемъ найти лучшія земли и большее благосостояніе, и мало заботились о сохраненіи или установленіи связей съ дальними единоплеменниками; напротивъ, слишкомъ часто дѣлилось и отъ ближнихъ междоусобной враждой и провинціализмомъ. Страшныя національныя бѣдствія были результатомъ этого разъединенія племенъ между собою и въ своей собственной средѣ. Балтійское Славянство, многочисленное и богатое, исчезло окончательно; южное Славянство подпало пятибѣковому игу; Чехи были сломлены и едва уцѣлѣли; Польша раздѣлена; Россія испытала татарское иго, расчлененіе своего древняго цѣлаго, и была возстановлена въ великій народъ цѣною восточно-византійскаго деспотизма съ XVI вѣка, суровой реформы Петра Великаго и т. д. И въ настоящую минуту Славянство гибнетъ — въ прусской Польшѣ, въ Босніи и Герцеговинѣ, — въ большой степени, разумѣется, отъ отсутствія солидарности.

Такимъ образомъ, если исторически Славянство было раздѣлено; если въ настоящую минуту его солидарность и даже взамное знакомство еще слабы; общаго національнаго дѣла на общественно-политической почвѣ (за рѣдкими, и все-таки неполными исключеніями, какъ

ВОЗРОЖДЕНІЕ.

1099

послѣдняя бойна) еще нѣтъ, — то мы въ правѣ не раздѣлять ро-
мантическихъ разсужденій о славянскомъ единствѣ, и въ частно-
сти о славянскихъ „предназначеніяхъ“ Россіі, и основаться только на
историческихъ фактахъ. „Славянское единство“ не есть ни исконное
преданіе, ни предопредѣленная „задача“ Славянства: это есть нажи-
ваемое, но еще далеко не нажитое сознаніе необходимости союза,
который указывается единоплеменностью и частію также единовѣріемъ,
въ виду сродныхъ задачъ національной образованности и въ виду
сходныхъ опасностей отъ внѣшнихъ враговъ ¹).

Не соглашаться съ популярными толкованіями славянскаго един-
ства, разумьется, вовсе не значитъ отвергать самое существованіе
чувства племенной родственности. Оно существовало издавна, какъ
инстинктъ, какъ народное преданіе; но инстинктъ и преданіе, не
имѣя пищи въ реальныхъ сношеніяхъ, должны были ослабѣвать и ста-
новиться достояніемъ только людей книжныхъ. Славянскія литературы
съ древнѣйшихъ временъ даютъ не мало свидѣтельствъ объ этомъ
чувствѣ и племенной связи. Старѣшій русскій лѣтописецъ имѣть ясное
представленіе о различныхъ вѣтвяхъ славянскаго племени и ихъ от-
ношеніяхъ; ему знакомы отчасти и преданія объ ихъ древнемъ разсе-
леніи. Около того же времени, латино-чешскій лѣтописецъ Козьма
Пражскій, латино-польскій Мартинъ Галлъ (начало XII вѣка); потомъ
исторники болѣе поздніе: Далимиль, Пулкава у Чеховъ (XIV вѣкъ),
Богухвалъ у Поляковъ (XIII вѣкъ) и т. д., имѣютъ болѣе или менѣе
понятіе о распространеніи цѣлаго славянскаго народа; чешско-поль-
ское сказаніе создало даже трехъ братьевъ, Чеха, Леха и Руса, олице-
творявшихъ главные славянскіе народы среднихъ вѣковъ. Въ русской
лѣтописи Несторово знаміе Славянства не продолжалось, и свѣдѣнія
о немъ были случайны и отрывочны; какъ, напр., извѣстный Симеонъ
Суздалецъ, въ путешествіи своемъ на флорентинскій соборъ, узналъ
Хорватовъ и отмѣтилъ, что у нихъ „языкъ съ Руси, а вѣра латин-
ская“; но объ южныхъ Славянкахъ знали больше, и въ русскіе исто-
рическіе сборники вошли свѣдѣнія изъ южно-славянскихъ источни-
ковъ. Съ XV—XVI столѣтія въ исторической литературѣ Запад-
наго Славянства болѣе и болѣе развивается эрудиція, и вопросъ о проис-
хожденіи своего народа обставляется уже учеными свѣдѣніями и учеными
легендами. Въ чешской книге, упомянутой нами ранѣе (стр. 873): Kratké
sebraní и пр. (около 1439 г.) является, рядомъ съ историческимъ басно-
словіемъ, и нѣкоторое знаміе остального Славянства; историки польскіе

¹) Болѣе подробное изложение этого вопроса сдѣлано нами въ статьяхъ: «Пан-  
славянмъ въ прошломъ и настоящемъ», въ «Вѣстникъ Европы», 1878.

1100

ВОЗРОЖДЕНІЕ.

Съ этого времени, какъ Длугошъ, Кромеръ, Мѣховита, Бѣльскій, польско-русскій Стрійковскій, были отчасти извѣстны и русскимъ книжникамъ, и послужили исходнымъ пунктомъ для нашей первоначальной исторіографіі XVII—XVIII вѣка. Съ XVI—XVII столѣтія ученыя свѣдѣнія о цѣломъ Славянствѣ являются у сербо-хорватскихъ историковъ: таковы Мавро Орбини, Луцій, Дубровчанинъ Градичъ, Хорватъ Фаустинъ Вранчичъ (Веранціо). Феноменальнымъ явленіемъ былъ знаменитый Юрій Крижаничъ, который можетъ съ полнымъ правомъ быть названъ первымъ панславистомъ. Далматинскіе поэты, какъ Гундуличъ, Игнатій Джорджичъ, Качичъ-Міошичъ, въ своихъ патріотическихъ влеченіяхъ помнятъ болѣе и ли менѣе о цѣломъ Славянствѣ. Словинецъ Богоричъ въ своей грамматикѣ 1584 даетъ уже образчики разныхъ славянскихъ нарѣчій, и затѣмъ составители славянскихъ грамматикъ и словарей нерѣдко вспоминаютъ сходство нарѣчій и родство племенъ.

Съ XVIII вѣка, когда національные интересы славянскихъ обществъ еще дремали, а нѣкоторыя изъ славянскихъ народностей, какъ Чехи въ Австріи, какъ Сербы и Болгары въ Турціи, находились въ крайнемъ упадкѣ, знаніе Славянства является впервые въ настоящей учёной формѣ. Основанія этому научному знанію положены были подъ以便ымъ вліяніемъ европейской науки и образованности,— у далматинскихъ Сербо-Хорватовъ въ ея итальянской формѣ, у Чеховъ, Поляковъ и Русскихъ—нѣмецкой. Начиная съ средневѣковыхъ латинскихъ историковъ, въ западной литературѣ не прерывается рядъ историческихъ и географическихъ трудовъ, составляющихъ теперь важный источникъ для изученія разныхъ странъ и вѣковъ Славянства, какъ напр. для древней Россіи путешествія Марко-Поло, Герберштейна, Ф.летчера, Олеарія и проч. Нѣкоторые изъ этихъ трудовъ, какъ напр., знаменитая книга Герберштейна, были уже почти учеными изслѣдованіями. Къ этой литературѣ примыкала и латинская исторіографія славянскихъ народовъ, о которой мы сейчасъ упоминали. Въ XVIII столѣтіи, является первая систематическая постановка историческаго вопроса. Такъ въ русской литературѣ, кромѣ немногихъ попытокъ русскихъ писателей, установленіе строгой критической исторіи—до Карамзина — было дѣломъ знаменитаго Шлёцера и его нѣмецкихъ предшественниковъ и послѣдователей, какъ Байеръ, Гер.-Фр. Миллеръ, Стриттеръ, Кругъ, Лербергъ. По исторіи западнаго и южнаго Славянства, важнымъ началомъ и сильнымъ возбужденіемъ были нѣмецкія работы Энгеля, л'ебгарди, Тунманна, Мейнерта, Аделунга, аббата Фортиса, философско-гуманистическія разсужденія Гердера и проч.; по исторіи древняго южнаго Славянства работы ученыхъ итальянской школы, какъ Ассемани, Бандури, Фарлати.

ВОЗРОЖДЕНІЕ.

1101

Славянство не имѣло въ XVIII вѣкѣ своей самостоятельной школы. Въ Россіи была нѣмецкая академія, только-что основанный московскій университетъ съ большимъ числомъ выписываемыхъ изъ Германіі профессоровъ, Кіевская академія съ латинской схоластической ученостью. Польскія школы соединяли схоластическую ученость съ нѣмецкой. Чешскій университетъ въ Прагѣ былъ въ рукахъ іезуитовъ, потомъ былъ нѣмецкимъ; католические Словакі были въ рукахъ іезуитовъ, протестанты учились въ нѣмецкихъ университетахъ (особенно въ Галле, Іенѣ, Виттенбергѣ). Далматинскіе Сербо-Хорваты учились въ университетахъ итальянскихъ. Сербы и Болгары не имѣли не только школы, но и самой возможности гдѣ-нибудь учиться... Такимъ образомъ европейская школа, латино-нѣмецкая, итальянская, возбуждала историческую любознательность и указывала научные приёмы изслѣдованія.

Подъ этими вліяніями въ западно-славянской литературѣ съ XVIII вѣка начинается дѣятельная и самостоятельная работа. Одной изъ первыхъ потребностей образованія была мѣстная исторія, начала которой приводили къ вопросу о цѣломъ Славянствѣ; таковы были труды по исторіи разныхъ славянскихъ племенъ—Лингарта, Пецевича, Микочи, Катанчича и проч., писанные все еще по-нѣмецки и по-латыни. Патріотическая привязанность къ своему языку и необходимость защитить его отъ чуженародныхъ притязаній вызвали рядъ апологій, говорившихъ о древности и великомъ распространеніи славянскаго языка, объ его славѣ, достоинствахъ и богатствѣ: таковы упомянутая раньше „Апологія“ Бальбина, Себ. Дольчи (de illyricae linguae vetustate et amplitudine, 1754), Фр. Аппендини (de praestantia et vetustate linguae illyricae, при Словарѣ Стулли, 1806) и друг. За частными толкованиями о славянской древности слѣдуютъ попытки цѣльныхъ трудовъ, какъ, напр., книги Яна-Хр. Іордана (de originibus slavicis, 1745), д-ра Антона, упомянутая раньше „Исторія“ архимандрита Раича. Съ особенной живостью шло это ученое движение XVIII вѣка у Чеховъ— но сначала почти только на латинскомъ и нѣмецкомъ языкѣ: таковы труды Добнера, Фортуната Дуриха, Фойгта, Пельцеля и др., и особен- но Добровскаго, который вообще былъ тогда главнѣйшимъ представителемъ этого движения во всемъ славянскомъ мірѣ. Рядомъ съ нимъ, другого крупнаго ученаго дало племя словинское, въ лицѣ Копитара, друга и младшаго современника Добровскаго. У Поляковъ, въ концѣ прошлаго и началѣ нынѣшняго столѣтія интересы къ славянской исторіи были значительно возбуждены, — больше, чѣмъ въ послѣдующее время: назвемъ труды гр. Юс. Оссолинскаго (1748—1826), гр. Яна Потоцкаго (1761—1815), далѣе Нарушевича, Зоріана Ходаковскаго, Раковецкаго, Бандтке и особливо Суровецкаго, и по языку, знамени-

1102

ВОЗРОЖДЕНІЕ.

таго Богум. Линде. Въ нашей литературѣ, при первомъ началѣ критиче-
ской исторіи были уже замѣчены южно-славянскія отношенія древней
Руси: Карамзинъ въ своей исторіи посвятилъ особый трактатъ древнему
Славянству; Востоковъ сталѣ однимъ изъ главныхъ основателей славян-
ской филологіи; Калайдовичъ сдѣлалъ важныя изслѣдованія о древней
болгарской письменности; Кёппенъ, потомъ Погодинъ положили осно-
ваніе личнымъ между-славянскимъ связямъ въ ученомъ мірѣ и проч. ¹).

Съ этой первой порой научныхъ изслѣдованій Славянства совпа-
дало, съ конца прошлаго вѣка, возрожденіе литературное; но глав-
нымъ, въ сущности пока единственнымъ, общимъ для разныхъ пlementъ
интересомъ была эта область науки. Изслѣдованія конца прошлаго и
начала нынѣшняго вѣка были посвящены почти исключительно архео-
логіи, отчасти этнографіи; они были однако очень важны для развитія
„Возрожденія“ — потому что давали слѣдующему поколѣнію возможность
общаго обзора славянскаго цѣлаго. Труды Добровскаго имѣли уже
этотъ обще-славянскій характеръ: онъ былъ первымъ энциклопедистомъ
славянскихъ нарѣчій, и сталъ первымъ общимъ авторитетомъ.

Второе и третье десятилетія нашего вѣка значительно расширили
это славянское знаніе: ему посвящаетъ свои труды все большее число
ученныхъ силъ, и являются новыя возбужденія, съ которыми откры-
ваются новыя стороны предмета. Въ ряду такихъ возбужденій было
появленіе сербскихъ пѣсенъ Караджича. Онъ произвели впечатлѣніе
и внѣ славянскихъ литературъ, стали предметомъ національной сла-
янской гордости и новымъ орудіемъ Возрожденія, внушивши высокое
понятіе о достоинствѣ подлиннаго народнаго творчества. Вскорѣ по-
явились у Чеховъ „Судъ Любви“ и „Краюдворская Рукопись“, ко-
торые опять оказали большое вліяніе не только въ чешской, но и
другихъ славянскихъ литературахъ. Изъ разныхъ областей славянскаго
міра собирались новыя изслѣдованія, возбуждались новые вопросы:
наука была однако разбросана и отрывочна, и требовались обою-
щіе и цѣльные труды.

Такимъ обобщеннымъ и цѣльнымъ изученіе Славянства является
въ первый разъ въ трудахъ Шафарика, который сталъ тѣмъ боль-
шимъ авторитетомъ, что своимъ, съ любовью исполненнымъ обзоромъ
славянскихъ литературъ, этнографіи, древностей, далѣ славянскимъ
изученіямъ впервые извѣстную популярность внѣ прежняго спеціаль-
наго круга. Дѣятельность Шафарика и ученыхъ, ему современныхъ,
составила новый периодъ все-славянскаго наученія, обозначій гораздо

¹) Подробnyе см. въ книгѣ Первойфа, и о новѣшемъ возрожденіи и панславизмѣ
вобше—въ его же статьѣ въ «Научномъ Словнике», s v. Slované, VIII, 618—644.
Часть этой статьи, касавшася собственно литературы, переледена въ Слав. Еже-
годникъ, І, Кієвъ, 1875, стр. 49—50.

ВОЗРОЖДЕНІЕ.

1103

болѣе обширный, чѣмъ когда нибудь прежде, кругъ предметовъ и кругъ читателей и изслѣдователей. — Но все-таки, если въ периодъ, завершенный Добровскимъ, обще-славянскій вопросъ объяснялся почти только на почвѣ археологіи, то и въ трудахъ Шафарика и его ближайшихъ современниковъ онъ оставался дѣломъ книжнымъ: число про зелитовъ умножилось, но вопросъ мало выходилъ въ настоящую дѣйствительность, изъ области книжно-ученой и романтической.

Мы упомянемъ далѣе объ учено-романтическихъ теоріяхъ славян- скаго Возрожденія. — Очевидно было, что если шла рѣчъ о славянскомъ единствѣ и братствѣ, о спеціально славянской цивилизаціи, необхо- димо было, чтобы измѣнилось политическое положеніе Славянства, потому что какой либо успѣхъ этого рода могъ быть достигнутъ только на просторѣ національной свободы. Политическія движения Славянства въ защиту національнаго права и начались дѣйствительно. Польское возстановіе, споры Хорватовъ и Словаковъ съ Венграми, готов- вившимися къ завоеванію своей національной самобытности, стали предметомъ европейскаго интереса; особливо подъ вліяніемъ нѣмецко- мадьярской публицистики, въ Европѣ заговорили о панславизмѣ, угроз- жающемъ европейскому спокойствію, и вспоминали (неудачное) про рочество Наполеона. Что въ полстолѣтіе Европа станетъ республикан- ской или „козацкой“. Нѣмецкіе патріоты настаивали на включеніи Австріи въ германское единство, предвидѣли національное движеніе турецкихъ Славянъ, подозрѣвали, что панславизмъ есть мечта и интрига Россіи... Наступилъ, наконецъ, 1848 годъ. Въ событияхъ этого зрѣ меніи затронути были, очевидно, самые крупные интересы; но оче- видно также, что дѣйствительность далеко не отвѣчала ожиданіямъ ни славянскихъ патріотовъ, ни ихъ враговъ. Славянскій міръ не воз- сталъ какъ одинъ человѣкъ и на Европу не было произведено ни- какого козацкаго нашествія. Славянскій съѣздъ въ Прагѣ вызвалъ насмѣшливое замѣчаніе, что „обще-славянскій языкъ“ есть—нѣмецкій. Торжественный манифестъ представителей (одного австрійскаго) Сла-янства разувѣрилъ Европу, что ей нечего опасаться. Хорваты и Сло- ваки, какъ по результатамъ оказывалось, боролись не за свою націо- нальность, которая ничего не выиграла, а за свою вѣрность Габсбург- скому дому. Польша уклонилась отъ всякаго политическаго дѣйствія. Турецкіе Славяне остались спокойны. Россія поддержала въ Австріи законный порядокъ... Мадьяры послѣ смѣялись надъ Хорватами, что Венгрія, возставая противъ Австріи, выиграла гораздо больше, чѣмъ Хорваты, защищая ее; положеніе Хорватовъ таково, что имъ прихо- дится и нынѣ по прежнему бороться противъ мадьярскихъ притяза- ній. Тяжело почувствовали себя по возстановленіи „порядка“ Чехи и другіе австрійскіе Славяне. Программа Палацкаго была, говорятъ,

1104

ВОЗРОЖДЕНІЕ.

дѣломъ благоразумія, потому что только Австрія можетъ дать Славянству защиту отъ германства и Мадьяръ—но надо было дѣлать предпостроеніе, что Австрія пожелаетъ дать просторъ славянской стихіи...

Все это показывало, что сознаніе политической солидарности было еще очень слабо даже въ австрійскомъ Славянствѣ, соединенномъ одной государственной жизнью; о связи съ другими племенами не было и рѣчи. Этому времени, до 1848 года, и принадлежатъ наиболѣе идеалистическія заявленія славянскаго романтизма.

Событія 1848—49 года были для Славянства съ одной стороны неудачей — онѣ не принесли ожидавшихся политическихъ выгодъ и были разочарованіемъ для идеалистовъ; но это было все-таки проба (хотя и неполная) между-племенного соглашенія, и теоріи послѣ опыта должны были видоизмѣниться...

Не останавливались на чисто-политической публицистикѣ (выше отчасти указанной), напомнимъ лишь основныя теоріи, обращавшіяся въ эту эпоху. Особенно популярны были тѣ, которые исходили изъ чешскихъ источниковъ, отъ Коллара и ученыхъ идей Шафарика и его современниковъ, съ третьяго десятилетія нашего вѣка.

Историческія и археологическія изученія уже съ этого времени внесли въ ученый славянскій міръ извѣстную иравственную связь; слависты разныхъ народностей находили себѣ общую почву, и ихъ частныя работы принимали оттѣнокъ обще-славянскій. Современники Шафарика и новое поколѣніе, учившееся подъ тѣми вліяніями, какъ Палацкій, Челяковскій, Эрбент, Воцель; Мацѣевскій; Прейсъ, Бодянскій, Срезневскій, Григоровичъ и др., были уже болѣе или менѣе солидарнымъ кружкомъ одного направленія. Національныя стремленія отдѣльныхъ племенъ возводились къ цѣлому; опору и защиту для частной, иногда мелкой народности указывали въ племенной семьѣ, которая должна была быть сильна сочувствіемъ и согласіемъ въ общемъ дѣлѣ. Археологическія изысканія возстановили до извѣстной степени образъ стараго Славянства, принимавшій въ отдаленіи поэтическія краски, и въ особенности открывали общій національный характеръ, родственные черты быта и преданій, и гораздо болѣе тѣсную связь, даже единство племенъ въ древности. Сама собой представлялась мысль о возстановленіи этой цотерянной связи. Въ подмогу явилась еще философская теорія національнаго предназначенія и историческаго преемства расъ и народовъ. Если каждому обширному племени предопредѣлена великая историческая задача—выразить въ своемъ существованіи извѣстную идею, очевидно, что такую особую идею должно выразить и выполнить Славянство,—а идея опредѣляется національ-

ВОЗРОЖДЕНІЕ.

1105

ными свойствами, которые уже указывались археологическими изслѣ-
дованными. Многимъ казалось, что народы западной Европы уже со-
вершили свое предназначение, что ихъ жизнь идетъ теперь только пу-
темъ разсудочности, матеріализма и духовнаго паденія, и что мѣсто
ихъ въ веденіи цивилизаціи должно занять еще полное свѣжими си-
лами, неиспорченное славянское племя, которому пришло время ис-
полнять историческую миссію.

Среди этихъ переплетающихся внушеній и впечатлѣній народнаго
патріотизма, археологіи, философско-историческихъ теорій создавалось
идеалистическое настроеніе, для полнаго опредѣленія котораго надо
указать еще одинъ элемент—дѣйствительное присутствіе внутренней
свѣжей силы, хотя неясно сознанной и нисколько не установившейся.
Въ правильномъ здоровомъ развитіи этой силы, приходившей отъ сбли-
женія съ народомъ и отъ стремленія служить его благу, и заключа-
лось бы будущее цѣлаго двишенія...

Послѣ сказанного понятно, что въ первый периодъ своего развитія
все-славянскія стремленія были не столько политическимъ ученіемъ,
 сколько патріотической поэзіей. Намъ остается напомнить въ преди-
дущемъ изложеніи патріотическихъ поэтовъ и идеалистовъ разныхъ
племенъ Славянства,—какъ Венелинъ, Раковскій; Караджичъ, епископъ
Мушицкій, владыка Петръ II, Милутиновичъ, Вукотиновичъ и осталь-
ные представители „юной Илирии“; Водникъ; Колларъ, Челяковскій,
Яблонскій; Голый, Сладковичъ, Халупка, Штуръ; Сташицъ, Воро-
ничъ, Мицкевичъ; Шевченко, Костомаровъ и т. д. Со всѣхъ концовъ
славянскаго міра слышались восторженныя надежды на будущность
своего племени и цѣлаго славянства, заявленія о братской любви, о
взаимности, о единстве. Во главѣ стала поэма Коллара, знаменитѣй-
шее произведеніе всей той эпохи и въ своемъ родѣ единственная во
всей новѣйшей литературѣ европейской патріотическая поэма, по-
строенная на національномъ энтузіазмѣ и—археологіи. Мы говорили
объ ея содержаніи, и приведемъ еще только одинъ отрывокъ, гдѣ
поэтъ высказываетъ ожиданіе будущаго—и не очень далекаго: лѣтъ
черезъ сто—величія Славянства, жизнь котораго разольется какъ на-
водненіе, языкъ котораго будетъ слышаться во дворцахъ и въ устахъ
самихъ его соперниковъ, а обшчай и пѣсни будутъ господствовать на
Сенѣ и на Эльбѣ ¹)... У поэтовъ и новаго поколѣнія ученыхъ обра-

1) „Co z nas Slávů bude o sto roků?
Cože bude z celé Evropy?
Slávský život na vzor potopy
Rozšiří svých všudy meze kroků;

A ta kterou měli za otroků
Jen řeč, krivé Němců pochopy,

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

70

1106

ВОЗРОЖДЕНІЕ.

зовалось высокое уваженіе къ „народному“, которое одно у славянскихъ племенъ оставалось подлинно и безпримѣсно національнымъ: сборникъ Караджича указалъ, какими сокровищами обладаетъ этотъ народъ; Колларъ и Шафарикъ подтвердили это своимъ собраніемъ; новые дѣятели тогда по-своему „пошли въ народъ“ (Станко Вразъ, Срезневскій, Григоровичъ, Головацкій, Костомаровъ, Войцицкій. Ми- лутиновичъ, Курелацъ, Смолеръ и пр. и пр.). „Народное“ казалось имъ выше цивилизованнаго, какъ неиспорченная патріархальность, какъ преданіе, укрѣпленное вѣками чистаго народнаго быта; мел- кія литературы, которыя создавались тогда изъ этой патріархальной среды, ея людьми и для круга ея понятій, казались внутренно выше тѣхъ большихъ литературъ съ искусственными запросами, отчужден- ныхъ отъ простоты народной жизни и не удовлетворявшихъ ея по- требностямъ. Это была цѣлая романтика своего рода; она увлекала своихъ партизановъ, но (напр. въ русской литературѣ) мало вязалась съ общимъ ходомъ литературныхъ идей; тѣсная исключительность и односторонность этой романтики многихъ охлаждала къ славянскому движенію, съ которымъ себя отождествляла. Въ извѣстной связи, но независима отъ этой ученой романтики была собственно-славянофильская точка зрѣнія, выработанная бр. Кирѣевскими и Хомяковымъ и въ при- мѣненіи къ Славянству развиваемая особенно Гильфердингомъ. Мысли этой школы выражены были въ разныхъ оттѣнкахъ. Славянство есть настоящее „избранное племя“; ему предстоитъ основать новую со- вершеннѣйшую цивилизацію. Въ настоящую минуту оно раздѣлено,— но ему слѣдуетъ соединиться, чтобы быть способнымъ выполнить свое историческое назначеніе. Славянство въ древности раздѣлилось между двумя граждебными мірами: греческимъ православнымъ христіанствомъ и „латинствомъ“; но по существу своему оно должно бы все быть православнымъ: оно не имѣло связей съ Римомъ, какъ племена ро- манскія и германскія; христіанство оно приняло впервые изъ визан- тійскаго православія, которое отвѣчало племенному характеру и въ которомъ одномъ можетъ быть снова найдено утраченное единство. Вся исторія западнаго Славянства есть внутренняя борьба истинно-

Ozývati se má pod stropy
Paľácŭ i v ústech samých soků.
Vědy slávským potekou též žlabem,
Kroj, zvyk i zpěv lidu našeho
Bude mocným nad Seinou i Labem!“

И поэтъ прибавляетъ о себѣ:

„O kýž i já raděj v tu sem dobu
Narodil se panství slavského,
Aneb potom vstanu ještě z hrobu!“

(Сонетъ 376).

ВОЗРОЖДЕНІЕ.

1107

славянскаго начала противъ враждебной ему западной церкви и цивилизаціі... Наши послѣдователи романтической школы — тѣ мирные ученные (Бодянскій, Григоровичъ, Прейсъ, Срезневскій), которыхъ западные обличители панславизма изображали революціонными эмиссарами русскаго правительства, не касались, даже съ особенной заботливостью избѣгали политики (которая дома вовсе не поошрулась); — но не обошлось и безъ политическихъ толкованій. Однимъ изъ первыхъ по времени была книжка графа Гуровскаго, въ 1830—31 участника польскаго возстания, а вслѣдъ затѣмъ приверженца Россіи, которой онъ совѣтовалъ панславистическую политику. Книжка Гуровскаго считалась именно программой русскаго правительства, чѣмъ конечно не была. По его мнѣнію, южныя и западныя племена Славянства — вѣтви, отдѣлившіяся отъ своего корня, вслѣдствіе своего отдѣленія безплодныя и своей порчей вредныя самому корню: единственное средство исцѣлить ихъ — привязать ихъ къ здоровому славянскому корню, который долженъ для ихъ же пользы поглотить ихъ въ одно славянское цѣлое. Подобныя мысли о соединеніи Славянства, но въ видахъ все-славянской любви и въ грубовато-льстивыхъ дионрамбахъ, излагалъ Погодинъ въ своихъ конфиденціальныхъ запискахъ гр. Уварову — это была особая, ранняя, фракція московскаго славянофильства, во многомъ ему близкая, во многомъ непохожая и, къ сожалѣнію, никогда прямо имъ не отвергнутая. — Извѣстнѣйшимъ выраженнымъ польскихъ идей по славянскому вопросу была теорія, крайнимъ выраженнымъ которой былъ „Мессіанизмъ“ Мицкевича. По этой теоріи, славянскій міръ представляетъ двѣ стороны — положительную и отрицательную: въ первой заключаются начала будущаго славянскаго и человѣческаго прогресса, братства народовъ, и совершится исполненіе христіанства это — Польша; вторая — сторона десpotическая, разрушительная, это — Россія, для которой польскій поэтъ не щадитъ темныхъ красокъ. Великая задача — вести впередъ человѣчество и дать полное выраженіе христіанской идей, принадлежить Польшѣ (какъ, по мнѣнію славянофиловъ, — Россіи): потому и спасеніе Славянства лежитъ въ Польшѣ, которая должна занять первенствующее мѣсто въ союзѣ славянскихъ народностей. Далѣе, славянофильскія ожиданія о будущемъ Россіи нашли отголосокъ у писателя, который былъ однимъ изъ самыхъ рѣзкихъ противниковъ школы; именно, Герценъ думалъ, что русскій народъ, съ своей идеей общины, явится для Европы обновляющей стихіей, какую славянофилы и сами западно-славянскіе идеалисты (Колларъ, Штуръ) видѣли вообще во всей внутренней природѣ славянскаго илемени.

70*

1108

ВОЗРОЖДЕНІЕ.

Приведенные образчики теорій и поэтическихъ мечтаній повторяются при случаї и доселѣ въ русской и славянскихъ литературахъ. Этотъ своего рода славянскій романтизмъ находится въ несомнѣнномъ родствѣ и съ настоящимъ романтизмомъ западно-европейскимъ. Тотъ и другой были, такъ-сказать, юношескимъ выражениемъ новаго нароставшаго сознанія. Намъ могутъ быть ясны увлечения и крайности; но всегда останется глубоко сочувственно стремленіе къ „народности“, т.-е. въ концѣ-концовъ—стремленіе поднять значеніе народа, внушить уваженіе къ его преданію, слѣд. къ его нравственной автономіи, и наконецъ ввести его какъ полноправнаго дѣятеля въ національную жизнь.

Романтизмъ, какъ обыкновенно, забѣгалъ впередъ действительности, предвосхищалъ желаемое будущее. Что же представляли славянскія литературы на дѣлѣ?

Въ началѣ мы указывали, что и въ исторической древности, предполагаемое славянское единство не было такъ значительно, какъ думали романтики. Напротивъ, въ историческія времена мы встрѣчаемъ уже разъединеніе — географическое, политическое, этнографическое, церковное, образовательное, письменное,— которому предстояло чѣмъ дальше, тѣмъ больше выростать. Въ периодъ новѣшаго возрожденія это разнообразіе и дѣленіе умножается. При всѣхъ заявленіяхъ народнаго братства, Возрожденіе обозначилось прежде всего появленіемъ цѣлаго ряда обновленныхъ или севсѣмъ новыхъ литературъ, упорно настаивавшихъ на правѣ своего отдѣльнаго существованія. Это явления былоѣѣѣѣѣ естественно, и этого права нельзя было отвергнуть. Весь смыслъ Возрожденія былъ въ томъ, что въ народахъ пробуждалось сознаніе, и чтобы развивать его, слѣдовало говорить съ народомъ на его языкѣ, собрать и разработать его бытовыя и поэтическія преданія; если „народность“ вообще есть драгоцѣнное достояніе, ея права на литературное развитіе трудно было бы отрицать. Такимъ образомъ литература Возрожденія, въ началѣ еще бѣдная писателями и публикой, бѣдная по языку и содержанію, разбилась на множество вѣтвей, и каждая хотѣла быть самостоятельной. Здѣсь нужно было иногда все начинать съ начала, съ азбуки и книжнаго языка, и небольшое племя иногда добровольно отказывалось отъ близко родственной литературы, чтобы имѣть свою, чтобы развивать собственную народность. Такъ, отъ Чеховъ отдѣлились Словаки, хотя нарѣчія близки, хотя въ прежнее время Словаки пользовались чешской литературой и сами дали ей многихъ писателей. Литература Сербовъ продолжала дѣлиться на кирилловскую и латинскую, хотя разницы въ языкѣ почти не было; саман литература православныхъ Сербовъ едва не разбилась изъ-за орѣографіі Вука, которая въествѣ была за-

ВОЗРОЖДЕНІЕ.

1109

прещена. Особая литература была у Хорватовъ, особая у Словинцевъ. Въ тридцатыхъ годахъ стали появляться ново-болгарскія книги. Га- лицкіе Южно-руссы не рѣшили до сихъ поръ, держаться ли имъ рус- скаго языка, или своего народнаго, которымъ начинали писать въ Малороссіи; до сихъ поръ не рѣшили и вопроса правописанія. У Лу- жичанъ явилось двѣ литературы: одна для нѣсколькихъ десятковъ тысячъ Верхнихъ, другая для нѣсколькихъ десятковъ тысячъ Ниж- нихъ-Лужичанъ, и такъ далѣе.

Мы видѣли, что чистые романтики были послѣдовательны, восхва- ляли достоинства маленькихъ литературъ и радовались ихъ размно- женію: въ самомъ дѣлѣ, является литература, значитъ, ожилъ еще одинъ народъ. Но другіе начинали тревожиться,—не только тѣ, кому новые расколы уменьшали объемъ литературнаго вліянія (какъ Чехи вооружались противъ раскола Словаковъ), но и тѣ, кто имѣлъ въ виду общее положеніе вещей. Тревога также была не безъ основанія. Это литературное столпотвореніе могло, какъ вавилонское, грозить окончательнымъ разбродомъ. Какой бы согласный энтузіазмъ ни оду- шевлялъ эти литературы, имъ трудно было ждать широкаго будущаго: ограниченныя, каждая, предѣлами сравнительно небольшого племени, онѣ должны были впередъ осудить себя на ограниченную роль эле- ментарныхъ и популярныхъ книгъ, и въ предметахъ высшаго обра- зованія и науки только повторять чужія болѣе сильныя литературы,— для сильнаго таланта, сильнаго научнаго ума не будетъ мѣста; ему придется или стѣснять свою дѣятельность по размѣрамъ своей среды или покидать ее для болѣе широкой народности. Пistorія славянскихъ литературъ представляла множество примѣровъ послѣдняго рода.

„Возрожденіе“ не устрашилось этой трудности, и Колларъ, огра- ничившись четырьмя главными литературами, считалъ возможнымъ связать ихъ въ искусственное единство посредствомъ своей теоріи „взаимности“. Книжка его объ этомъ предметѣ имѣла большой успѣхъ, и „взаимность“ казалась полнымъ примиреніемъ между-славянскихъ затрудненій. Партизанамъ ея не приходило въ голову, что для боль- шинства никогда не возможна будетъ такая филологическая уче- ность, какъ знаніе четырехъ нарѣчій, и еслибъ даже была возможна, то для дѣйствительнаго сближенія племени очень мало было бы того археолого-этнографическаго идеализма, которымъ романтики тогда по преимуществу были исполнены...

Но, какъ на практикѣ послѣ оказывалось, что „взаимность“ не свела славянскаго разнообразія къ четыремъ основнымъ цѣлымъ и мелкія литературы возростали сильнѣе и быстрѣе чѣмъ „взаимность“, такъ она вызвала и сильныя возраженія въ теоріи. Прошло едва пятнад- цать лѣтъ съ первого появленія мыслей Коллара о взаимности, какъ

1110

ВОЗРОЖДЕНІЕ.

намѣренный и обдуманный сепаратизмъ возникъ въ той самой народ-
ности, къ которой Колларъ принадлежалъ, противъ той, къ которой
онъ присоединился, — сепаратизмъ Словаковъ противъ чешской лите-
ратуры. Мы указывали выше, что по мысли Штура введеніе словен-
скаго языка въ книгу нужно было не только по разсчету ближайшей
пользи для образованія народа, но и по цѣлому принципу: Штуръ
именно не желалъ сосредоточенія славянской умственной дѣятель-
ностей въ четыре литературы, потому что съ этимъ окончательно
утвердилось бы племенное дѣленіе, и Славянство западное и южное
было бы навсегда осуждено на провинціализмъ, — тогда какъ, для
самаго настоящего общаго блага, нужно было полное единство,
которое представлялось Штуру только въ одномъ общемъ всему Сла-
явянству литературномъ языкѣ. Такимъ языкомъ казался ему русскій.

Птакъ, съ болѣе широкой и реальной точки зрѣнія идеалы прежняго
романтизма не только теряли свою прелесть, но казались даже прямо
вредными. Подобнымъ образомъ въ русской литературѣ, въ средѣ са-
михъ славистовъ, романтическая точка зрѣнія отживала свое время. Ду-
мали прежде, что славянскій міръ такъ полонъ единства и братства, не-
сетъ такую напраслину чужого ига, что Россіи стойтъ тронуться, чтобы,
напр., Австрія развалилась и на мѣстѣ ен выросъ грандіозный славянскій
союзъ подъ руководствомъ Россіи (Погодинъ); думали, что Славянство
готово смѣнить отживающую европейскую цивилизацію; высоко цѣ-
нили маленькія славянскія литературы за ихъ патріархальную простоту
(Срезневскій), и т. д. Явилась теперь новая точка зрѣнія, съ которой
прежнія ожиданія не имѣли мѣста. Съ этой точки зрѣнія (которую у
насъ высказывалъ особенно славистъ новаго поколѣнія, В. Ламанскій)
оказывалось, что взаимны влеченія Славянства не такъ сильны; что
жалобы австрійскаго Славянства на Нѣмцевъ не вполне основательны,
такъ какъ Нѣмцы въ Австріи, хотя и малочисленнѣе Славянъ, но со-
ставляютъ въ ней элементъ однородный и самый сильный какъ исторіей,
такъ и образованностію, а Славяне, хотя многочисленнѣе, распадаются
на семь отдѣльныхъ народностей, и самыя эти народности „представля-
ютъ собой организмы больные, нецѣльные“, такъ какъ одни изъ нихъ
сильно онѣмечены, другіе раздѣлены взаимною непріязнью, которая
ослабляетъ Славянъ и усиливаетъ нѣмецкое правительство. Было за-
мѣчено, что у славянской интеллигенціи въ Австріи панславизмѣ
мирно уживался съ преданностью габсбургской династіи, которая была
историческикъ врагомъ Славянства; указывалось (въ 60-хъ годах)
заблужденіе этой интеллигенціи, желавшей успѣховъ Австріи на югѣ,
пріобрѣтенія ею Босніи и Герцеговини—въ надеждѣ, что Австрія ста-
нетъ славянской имперіей, хотя это пріобрѣтеніе могло ни мало не
измѣнить существующаго положенія славянскихъ дѣлъ въ Австріи и

ВОЗРОЖДЕНІЕ.

1111

историческаго преданія династіі. Говорилось ноконецъ, что мелкія
литературы не имѣютъ будущаго, такъ какъ въ наше время наука
стала такою силой, безъ которой не можетъ держаться ни одна
народность, и мелкимъ племенамъ предстоитъ или утратить мало-по-
малу свою народность и принять органомъ образованности одинъ изъ
единоплеменныхъ языковъ, или же, сохраняя племенную особенность,
принять въ литературѣ языкъ русскій ¹).

Романтизмъ, о которомъ мы говорили, былъ естественной вспыш-
кой національнаго чувства въ периодъ возрожденія; что на немъ нельзя
останавливаться, видно изъ приведенныхъ сейчасъ взглядовъ, вырос-
шихъ не въ какомъ-либо враждебномъ лагерѣ, а на его собственной
почвѣ. Съ отсутствіемъ политическаго вопроса, который могъ бы со-
единять племена въ общемъ интересѣ, единственнымъ выраженнымъ
панславянскихъ стремленій оставалась поэзія и археологія, которая
держали вопросъ въ идеалистической окраскѣ и слишкомъ часто только
раздражали фантазію. Къ сожалѣнію, на дѣлѣ, не смотря на братскія
заявленія и проповѣди о взаимности, славяне чрезвычайно мало знали
другъ друга; такъ было въ тридцатыхъ годахъ, и почти также до
сихъ поръ,—рѣзкіе примѣры такого незнанія приводилъ тотъ же пи-
сатель, котораго мы сейчасъ цитировали. Взаимны сношенія были
развиты чрезвычайно мало и ограничивались спеціалистами, или
встрѣчами случайными. Въ тридцатыхъ и сороковыхъ годахъ наши
слависты сдѣлали важны ученія путешествія по славянскимъ кра-
ямъ,—но въ смыслѣ взаимнаго ознакомленія обществъ результатъ былъ
не великъ, и родилось даже не мало ошибочныхъ представленій ²).

¹) «Славяне въ Австрии заслуживаютъ только названіе народностей, и, какъ тако-
вые, не могутъ не подчиняться Нѣмцамъ, которые, по всей справедливости, должны
быть названы націею, побо семь народностей: Поляки, Малороссы, Чехи, Словаки,
Сербы, Хорваты, Словинцы, составляющія слишкомъ 15 миллионовъ славянскаго на-
родонаселенія Австрии, сами по себѣ такъ слабы и малочисленны, что ни одна изъ
нихъ не можетъ теперь образовать независимаго, сильнаго государства и самостоя-
тельной образованности и литературы на своемъ родномъ языке. Если польская и
чешская литературы иногда называются богатими, то это совершенно относительно:
онъ очень обѣдны и ничтожны въ сравненіи съ литературами нѣмцкою, английскою,
французскою, итальянскою и даже испанскою. Не надо забывать, что чешская и
польская литературы въ XV, XVI, XVII и XVIII вѣках обрабатывались на гораздо
большемъ пространствѣ, чьмъ теперь. Что касается до жныхъ Славянъ, то они образ-
зуютъ федерацію, общимъ органомъ высшей образованности можетъ быть у нихъ
только русскій языкъ. Славяне въ Австрии, изъ чувства натріотизма, не хотятъ со-
знаться, что они находятся къ Нѣмцамъ въ отношеніи народностей къ національно-
сти. Тутъ вводитъ ихъ въ недоразумніе мысль, что они принадлежать къ одному вели-
кому 80-миллионному племени, но они совсем, кажется, не обращаютъ вниманія
на то, что изъ этихъ 80-ти миллионовъ, 50 принадлежать къ одному русскому пле-
меніи, уже выработавшему себѣ одинъ письменный языкъ, а остальные 30 миллионовъ
раздѣлены на 8-мь народностей, имѣющихъ каждая свою особенную литературу, на-
ходящихся въ самыхъ неблагоріятныхъ вѣтѣнихъ обстоятельствахъ»...

2) Напр., у насъ пошли въ обращеніе различныя чешскія, односторонности въ
сужденіяхъ о разныхъ славянскихъ предметахъ, односторонности, которая принималъ
напр. даже такой большой знатокъ Славянства, какъ Гильфердингъ; у Чеховъ, подъ

1112

ВОЗРОЖДЕНІЕ.

Впослѣдствіи, научное знаніе Славянства очень расширилось, но оно все еще ограничивается небольшимъ кругомъ спеціалистовъ, а говоря вообще, какъ въ нашемъ обществѣ свѣдѣнія о внутренней жизни и литературѣ разныхъ славянскихъ племенъ очень скудны, такъ еще болѣе ограничено въ западномъ и южномъ Славянствѣ зна-ніе русской жизни и русскихъ отношеній.

Такимъ образомъ, все то чрезвычайное разнообразіе, которое исто-рія создала въ разныхъ областяхъ славянскаго міра, остается несо-знаннымъ не только племенами, но и образованными кругами общества. Оттого, племенное чувство сказывается вообще именно почти только какъ чувство, проявляется порывами (какъ въ самыхъ событияхъ 1875—78 годовъ), мало сопровождаемое потребностью серьёзнаго изу-ченія, постояннымъ вниманіемъ и интересомъ: нелегко и предвидѣть, поэтому, проявленія этого чувства—они могутъ быть, но, при сходныхъ поводахъ, могутъ и не быть. Ясно однако, что если это племенное чувство должно развиться въ сознательное, стать „единствомъ“ (въ какой бы ни было степени: политической солидарности, единства образовательнаго, даже просто научно-литературной связи), то для этого никакъ недо-статочно тѣхъ случайныхъ, неполныхъ литературныхъ отношеній, какія существуютъ до сихъ поръ. Необходима возможность непосред-ственнаго знакомства и бесѣды; заключили, что необходимъ прежде всего „обще-славянскій литературный языкъ“.

Не будемъ передавать здѣсь тѣхъ заявленій и попытокъ рѣшить вопросъ объ этомъ нскомомъ языкѣ, какія дѣлались до сихъ поръ ¹), и остановимся на предположеніи, наиболее распространенномъ, у насъ особенно, что этимъ языкомъ долженъ стать русскій.

Для взаимной связи Славяне нуждаются въ общемъ литератур-номъ языкѣ; для сопротивленія чужимъ подавляющимъ вліяніямъ, они нуждаются въ поддержкѣ обширной нравственной силы. Это средство и эту силу, которые помогутъ имъ сдѣлаться націей, можетъ доста-вить имъ только принятіе русскаго языка, какъ языка образованія и литературы. Только этимъ способомъ они могутъ найти прочный центръ, около которого они могутъ собрать свои разрозненные силы. Введеніе русскаго языка подвинетъ впередъ и внутренніе вопросы за-паднаго и съвернаго Славянства, примирить племенную вражду и дастъ возможность бороться съ вліяніемъ другихъ націй, тяготѣющихъ теперь

вліяниемъ встрѣчъ и сношеній только съ людьми одного круга, съ тѣхъ поръ и до-нынѣ господствуютъ очень странный представленія о русской литературѣ и жизни, ко-торыя ими самыми лично почти не пзучались, и т. п

¹) Для подробностей отсъявляемъ читателя къ статьямъ: «Литературный Пансла-визмъ», въ «Вѣстн. Евр.», 1879.

ВОЗРОЖДЕНІЕ.

1113

надъ Славянствомъ. Прежде всего, могли бы и должны бы принять русскій языкъ Сербы и Болгары, языкомъ науки и высшей образованности,—сохраняя пожалуй свой языкъ въ управленіи, судѣ, школѣ, въ литературѣ поэтической, и народно-практическихъ книгахъ; за- тѣмъ, и другіе Славяне. Русскій народъ долженъ въ этомъ помочь своимъ „бѣднымъ и слабымъ единоплеменникамъ“, отъ которыхъ отличается внѣшней силой и „богатствами духовныхъ силъ“ (Даманскій).

Заявленія объ этой необходимости общаго литературнаго языка (или въ болѣе тѣсномъ предѣлѣ: общаго языка высшей образованности и дипломатическаго, т.-е. языка взаимныхъ снотеній общественно-литературныхъ) дѣлались неоднократно не только съ русской, но и съ славянской стороны, и особенно въ пользу русскаго языка. Форма заявленій была всего чаще—убѣжденія въ важности этого вопроса и приглашенія исполнить это принятіе общаго языка. Мы сами раздѣ- ляемъ убѣжденіе, что если бы могло осуществляться утвержденіе та- кого общаго литературнаго языка, это было бы великимъ приобрѣте- ніемъ для Славинства; но всегда думали, что вопросъ такъ труденъ и многообъемлющъ, что въ немъ безсильны всякія частныя пожеланія подобнаго рода: онъ опредѣлится—даже не литературный средой, а широкими историческими условіями, направленіемъ цѣлой политиче- ской жизни Славянства и Россіи, и ходомъ ихъ жизни образовательной.

Разсуждая теоретически, представляется, во-первыхъ, вопросъ: не- обходимо ли, чтобъ Славянскія племена составили непремѣнно одну нашію? Славянскія племена запада и юга могли бы до извѣстной сте- пени сосредоточиться (напр. южныя племена въ одну группу, чехо- словенское—въ другую, Поляки—въ третью) и вести отдѣльную жизнь, какъ ведутъ Шведы или Датчане отдѣльно отъ германства. Народность есть такая сила природы, которая живетъ и дѣйствуетъ не по отзве- ченнымъ разсужденіямъ, а по собственному внутреннему стремленію и по принудительнымъ внѣшнимъ условіямъ. Какал принудительная сила одолѣвала бы здѣсь естественный инстинкт самосохраненія народности и заставила бы, особенно западное Славянство, принять русскій языкъ?

Подобную вѣроятность можно еще принять для Болгаръ при нѣ- которой близости нарѣчій, при единствѣ народной религіи, при со- сѣдствѣ, и теперь—при связяхъ политическихъ (если онъ разовьются въ общественныя). Она меньше для Сербовъ, далеко раскиданныхъ географически, раздѣленныхъ въ религіозномъ отношеніи, частію давно испытывающихъ нѣмецкія вліянія. Еще меньше эта вѣроятность для Чеховъ, у которыхъ, при сохраненіи тойже династіи и при тѣхъ же условіяхъ политическаго сосѣдства, принятіе русскаго языка съ его послѣдствіями было бы цѣлой революціей; а при переворотѣ федера- тивнаго характера, который не невозможенъ, славянскія племена въ

1114

ВОЗРОЖДЕНІЕ.

Австрії, быть можетъ, станутъ еще ревнивѣе заботиться о своей этно-
графической особности.

Русскій языкъ, по словамъ теоріі, дастъ западному и южному
Славянству, между прочимъ, ту выгоду, что доставить возможность
узнать Россію, облегчить сравнительное изученіе славянскихъ языковъ,
народнаго быта и поэзіи и т. д. Безъ сомнѣнія; но то, чтò мы замѣ-
чали выше объ удивительнымъ незнаніі Россіі у Славянъ, показн-
ваетъ, что есть причина незнанія болѣе существенная, чѣмъ не-
умѣнье читать русскихъ книгъ. Чехи и вообще австрійское Славянство
могли бы читать по крайней мѣрѣ нѣмецкія сочиненія или переводы
о Россіи; но мы имѣемъ основаніе думать, что и эта литература извѣстна
у нихъ очень мало, — не говоря уже о томъ, что во всей западной
славянской литературѣ нѣтъ о Россіи ничего, что-бы приближалось
къ такимъ. писаннымъ иностранцами, книгамъ, какъ сочиненія Эк-
кензи Уоллеса или Рамбб. Славяне — скорѣе можно было бы сказать—
не потому не знаютъ Россіі, что не читаютъ по-русски, а наоборотъ,
не читаютъ, потому что не знаютъ Россіи, далеки отъ нея и не имѣютъ
къ ней настоящаго, сознательнаго интереса. Нѣтъ сомнѣнія, что это
незнаніе есть большой недостатокъ славянской интеллигенціи; но онъ
видимо не безпричинный. Вѣроятно, въ русской литературѣ (какова
она была доселѣ, и какой на сколько времени еще останется?) Сла-
вянамъ было нѣчто чуждое или нѣчто недостаточное: чуждое потому,
что самая жизнь и історія наша имъ не близки, и недостаточное —
потому, что тѣмъ Славянамъ, которые искали бы въ ней предметовъ
„высшей образованности“, русская литература не могла бы дать этихъ
предметовъ въ ихъ искомой и должной полнотѣ.

Это приводить насъ къ тому аргументу теоріі, что русскій языкъ
„съ каждымъ, можно сказать, десятилѣтіемъ все болѣе пріобрѣтаетъ
себѣ характеръ всемірнаго языка, подобно англійскому, нѣмецкому и
французскому“. Если бы русскій языкъ дѣйствительно пріобрѣлъ такое
значеніе, это было бы сильнѣйшее обстоятельство, которое могло бы
доставить ему литературное господство и въ славянскомъ мірѣ. Про-
изойдетъ ли это, и когда, не беремся рѣшать; сдѣляемъ лишь нѣ-
 сколько замѣчаній о томъ, какія условія дѣлаютъ языкъ „всемірнымъ",
и даютъ ему возможность стать языкомъ высшей образованности у
племенъ, употребляющихъ, собственно говоря, другой языкъ.

Во-первыхъ, нѣкоторые изъ славянскихъ языковъ не такъ безпо-
мощны для служенія „высшей образованности“, — напримѣръ, чешскій
и польскій; и у Чеховъ въ такое короткое время образовался, хотя
очень искусственный, но разнообразный литературный языкъ, что они
тѣмъ болѣе дорожать имъ и гордятся. О польскомъ нечего и гово-
рить. И если бы Чехи пришли къ необходимости покидать свой языкъ,

ВОЗРОЖДЕНІЕ.

1115

то взамѣнъ они, — при положеніи вещей, похожемъ на нынѣшнее, —
скорѣе выбрали бы нѣмецкій, нежели русскій. Славянскіе ученные, и
даже горячіе патріоты, издавна и донынѣ употребляли нѣмецкій
языкъ, когда шла рѣчь о широкихъ интересахъ науки или политики
(Добровскій, Копитаръ, Шафарикъ, Палацкій, Колларъ, Воцель, Ми-
клошичъ, Ткалацъ, Утѣшеновичъ, Ягичъ и мн. друг.); и русскому
языку нужно сдѣлать очень многое въ области высшей образованности,
чтобы пріобрѣсти въ славянскомъ мірѣ авторитетъ, достаточный для
пересиленія родныхъ языковъ и, въ австрійскомъ Славянствѣ очень
распространеннаго, нѣмецкаго.

Французскій, нѣмецкій и англійскій языки справедливо называются всемірными потому, что дѣйствительно играли великую роль въ истории обще-человѣческаго развитія и потому, что имѣютъ и чрезвычайно обширное внѣшнее распространеніе. Знаніе ихъ неизбѣжно необходимо тому, кто хочетъ усвоить „высшую образованность“ или усѣшно для нея работать. На этихъ языкахъ высказывались самые глубокіе вопросы и рѣшенія новѣйшей мысли, важные не только въ собственной національной средѣ, но и всюду, гдѣ только являлась мысль о божествѣ, природѣ, человѣкѣ, обществѣ, знаніи, правѣ и т. д. Въ древнемъ мірѣ, предшественникѣ нашей цивилизаціи, это такъ называемое обще-человѣческое значеніе принадлежало греческому языку и литературѣ; потомъ эта роль перешла къ латинскому и онъ остался языкомъ высшей образованности до конца среднихъ вѣковъ и въ нѣкой старой степени даже позже. „Всемірное“ значеніе этихъ языковъ было таково, что въ эпоху западно-европейскаго Возрожденія изученіе клас- сической древности произвело новый поворотъ въ развитіи европей- ской образованности. Въ новыя времена такое значеніе принадлежить французскому, нѣмецкому и англійскому языкамъ вовсе не потому, что это — языки большихъ странъ и народовъ (Китай обширнѣе всѣхъ ихъ вмѣстѣ), а потому, что этимъ народамъ принадлежалъ трудъ выс- шаго человѣческаго знанія и величайшія произведенія поэтическія; — этою силой названные языки получаютъ и внѣшнее всемірное распространеніе, захватывая новыя части свѣта въ свою территорію. Англія шла впереди европейскаго развитія съ XVII вѣка; въ XVIII, дѣло англій- скихъ мыслителей продолжала французская литература, которая ста- новилась все-европейской; съ конца XVIII-го и въ XIX, къ нимъ при- соединяется глубокая и знаменательная дѣятельность нѣмецкой науки и поэзіи. Вотъ область, въ которой русскому языку предстоитъ завоевы- выть „всемірное значеніе“... Простая правдивость должна признать, что русскому языку еще далеко до этого значенія. Русская литера- тура создала въ послѣднее столѣтіе много замѣчательныхъ явленій, которыя дѣйствительно даютъ право ждать отъ нея сильнаго развитія

1116

ВОЗРОЖДЕНІЕ.

въ будущемъ, развитія въ размѣрахъ главныхъ литературъ европей-
скихъ,—но теперь она еще далека отъ него, и ея произведенія, бога-
тыя внутреннимъ достоинствомъ и глубоко важныя въ своей средѣ,
имѣютъ для другихъ народовъ интересъ все еще болѣе этнографи-
ческій. Кто захотѣлъ бы пскать въ нашей литературѣ плодовъ „высшей
образованности“, скоро увидѣлъ бы свою ошибку и обратился бы къ
другимъ источникамъ, гдѣ въ самомъ дѣлѣ нашелъ бы эти плоды
болѣе свѣжими и цѣлыми, нежели въ нашей неполной и невѣрной
передачѣ... Для всемірнаго значенія литература должна ознаменовать
себя великими произведеніями науки и поэзіи, исполненными со всей
свободой философскаго мышленія и національнаго поэтическаго твор-
чества; а для этого необходимы такія условія общественности, какихъ
ми доселѣ не имѣли и еще не имѣемъ. Необходимость этихъ условій
указывалъ Штуръ, когда (почти 30 лѣтъ назадъ) говорилъ о необхо-
димости принятія Славянами русскаго языка, какъ общаго литератур-
наго языка; и когда въ пору московскаго славянскаго сѣзда, 1867,
въ нашей печати снова поведена была рѣчь о принятіи Славянами
русскаго языка, изъ самого славянофильскаго лагеря сдѣлано было
нѣсколько очень сильныхъ возраженій, заимствованныхъ изъ положе-
нія нашей науки и общественности ¹). Въ какомъ положеніи нахо-
дится наша печать, и возможна ли при немъ литература, авторитет-
ная для народовъ, имѣющихъ (какъ напр. Чехи; австрийскіе и прус-
скіе Поляки; австрийскіе Сербо-Хорваты; даже Болгары) европейскую
свободу печати, объ этомъ считаемъ излишнимъ распространяться ²).

Такимъ образомъ, еслинѣ даже знаніе русскаго языка распростра-
нилось между Славянствомъ, то при безправномъ положеніи печати,
при несвободѣ науки, наша литература никакъ не уничтожить зави-
симости Славянства отъ нѣмецкой или иной образованности и litera-
tuры, и принятіе русскаго языка Славянами немыслимо. Или же русская
литература должна подняться до той степени, гдѣ бы она могла сво-
бодно работать для „высшей образованности“, и тогда дѣло сводится къ
вопросу о свойствахъ нашей общественности. Не видѣть этого—можно
только добровольно закрывая глаза на факты.

Наконецъ предположимъ, что наша литература пріобрѣла тѣ обще-
ственныя условія, о которыхъ мы говоримъ, пріобрѣла свободу науки

1) Ср. Штура, «Славянство и міръ будущаго», стр. 174, 181—182; газету «Мо-
сква», 1867, № 86, 97.

2) Приведемъ, лишь примѣръ, что въ послѣдніе годы не могли проникнуться въ нашу печать столь умѣренная сочиненія, какъ книга Лекці объ исторіі раціонализма и даже известная книга Финлеа по исторіі Византиі. Съ другой сторонъ, у Сербовъ былъ напр. возможнѣе переводъ книги Ренапа.

Припомнимъ еще, что у насъ до послѣдняго времени не допускаются издания русской талицкой литературы, журналы австрийскихъ Сербовъ (вапр. „Стражка“), не допускались въ 1860-хъ годахъ (см. выше) патріотическія издания болгарскія. О книгахъ польскихъ нечего и говорить.

ВОЗРОЖДЕНІЕ.

1117

и свободу печати. Это, безъ сомнѣнія, чрезвычайно подвинуло бы ел
развитіе и ея вліяніе въ Славянствѣ; но и послѣ того вопросъ еще
не利用 считать рѣшеннымъ. Если говорили, что наша литература (при
всѣхъ трудностяхъ) растетъ съ „каждымъ десятилетіемъ“, то также или
сильнѣе растутъ литературы, съ которыми ей пришлось бы соперни-
чать, и съ каждымъ десятилетіемъ въ новыхъ литературахъ славян-
скихъ укрѣпляется ихъ чувство отдѣльности, которая должна стано-
виться для нихъ тѣмъ дороже, чѣмъ съ большими усилиями противъ
иноплеменнаго вліянія она ими охраняется.

Писатели старыхъ поколѣній уже думали объ этихъ предметахъ,
и умнѣйшіе изъ нихъ указывали въ вопросѣ еще одну сторону, безъ
сомнѣнія чрезвычайно важную, именно — что нравственно-литературное
единство могло бы быть достигнуто лишь великим историческими дѣя-
ніями, вліяніе которыхъ почувствовалось бы цѣлымъ Славянствомъ ¹).

Если бы случилось (и нашъ взглядъ, это было бы большимъ сча-
стьемъ для славянскихъ народовъ), что это объединеніе литературно-
образовательное совершится, мы также думали бы, что литератур-
нымъ средоточіемъ могъ бы быть только русскій язикъ — не только по
многочисленности народа, не только по значенію политическому, гдѣ рус-
скій народъ является (или: могъ бы явиться) единственнымъ сильнымъ
представителемъ Славянства, — но особенно по соображеніямъ, касаю-
щимся литературы. Нѣтъ сомнѣнія, что въ наше время національная
жизнь, широкая и прочная, невозможна безъ сильнаго развитія науки,
что „безъ науки не можетъ удержаться ни одна народность“ (т.-е.
которой коснется культурное соперничество); чрезвычайно сложная
наука нашего времени требуетъ большихъ матеріальнихъ средствъ, а
эти средства можетъ представить только сильная національность. По
этому основанію и по тѣмъ богатымъ задаткамъ, какія уже даются
нашей наукой и поэзіей, мы думали бы, что нравственно-національнымъ
и образовательнымъ центромъ славянства могла бы быть только Россія,—
но этого не понимаетъ какъ слѣдуетъ ни русское общество (мы гово-
рили выше о положеніи нашей науки и литературы), ни славянскій
міръ, и послѣднему непониманіе извинительѣе, когда пониманія нѣтъ
у насъ самихъ.

Такимъ образомъ успѣхи нашегоъ вліянія въ славянскомъ мірѣ и
самое направленіе національнаго развитія Славянства лежатъ, существен-

1) Шафаринъ, по новоду «все-славянскаго» языка и письма, еще въ 1826 писалъ
слѣдующее (въ переводѣ съ чешскаго): «Какое изъ славянскихъ нарѣчій и какая
славянская азбука будутъ всеславянскими, будетъ рѣшать уже не перо, рѣшить это
только мечь; потоки крови проведутъ черты — тамъ, гдѣ ихъ больше потечетъ, тамъ
возникнетъ все-славянская рѣчь и алфавитъ» (въ чешскомъ «Часописѣ». 1874, стр.
68). Ср. слова Копитара и Добровскаго, сличаемая В. Ламанскимъ въ Ж. Мин. Н.
Просв., 1880, іюнь, стр. 336.

1118

ВОЗРОЖДЕНІЕ.

нымъ образомъ, въ положеніи науки и вообще образованія, обществен-
ности и литературы, въ самой Россіи...

Если домо не измѣнятся условія и не явится возможности широкаго и свободнаго развитія нашей образованности, то было уже и ранѣе высказано и теперь опять возникаетъ у самихъ партизановъ Славянства мнѣніе, что славянское движеніе можетъ пойти мимо Россіі. Къ сожалѣнію, нельзя сказать, чтобы послѣднее время не давало къ этому мнѣнію поводовъ, особенно когда въ Австріи, повидимому, явилась наклонность къ признанію славянскаго національнаго права, мнѣстныхъ автономій и языка. Улучшеніе политическаго положенія, очень вѣроятно, можетъ ослабить общественный, а затѣмъ и литературный интересъ къ Россіі и—къ славянскому единству...

Послѣ этихъ мечтаній о славянскомъ единствѣ, подъ русскимъ главенствомъ, остается сказать нѣсколько словъ о фактѣ, который составляетъ ихъ противоположность и который нерѣдко смущалъ горячихъ приверженцевъ единства,—т.-е. о современномъ дѣленіи славянскихъ литературъ. Оно все какъ будто возрастаетъ. Были случаи, что сами дѣятели и энтузіасты славянскаго Возрожденія возставали противъ новыхъ литературъ, забывая, что все обновленіе славянской національной жизни произошло изъ того же источника, который производилъ новыя маленькія литературы. Такъ возставали Чехи въ названномъ прежде сборникѣ („Hlasové“), противъ литературы словенской; такъ у насъ негодовали на малорусскія литературныя попытки. О томъ и другомъ мы раньше подробно говорили. Вопросъ о правѣ мелкихъ литературъ на существованіе немцілимъ тамъ, гдѣ вообще не подвергается мнѣнію право литературы. Если онъ возникаютъ, это есты уже ихъ право; если дѣятели ихъ преувеличиваютъ силы своей народности, это обнаружится само собою; принудительное противодѣйствіе ихъ развитію вредить какъ тѣмъ, что вносить въ племенныя отношенія новую дозу вражды, такъ и тѣмъ, что стѣсняетъ, заглушаетъ проявленія народности, которыми справедливо дорожили первые дѣятели Возрожденія, какъ распускающимись цвѣтомъ нравственно-національнаго сознанія. Литература большого народа, идущая къ тому, чтобы стать въ рядъ „всемірныхъ“, только обогатилась бы, имѣя подлѣ литературы филіальные, надъ которыми все-таки господствовала бы, а притѣсненіемъ ихъ она компрометтируетъ свое достоинство. Господство языка и литературы должны достигаться силою ихъ внутренняго авторитета, а не принужденіемъ и содѣйствіями администраціи.

За послѣднія десятилетія мало измѣнились общія отношенія славянскихъ литературъ. Все еще слишкомъ недостаточны ихъ силы; по-

ВОЗРОЖДЕНІЕ.

1119

прежнему грозятъ славянскійъ народностямъ опасности чужеземнаго
ита, или еще оно гнететъ ихъ и продолжается паденіе національно-
сти; „взаимность“ слаба; тѣ первоначальныя цѣли, которые должны
стоять предъ литературами славянскихъ народовъ и заключаются во
взаимномъ сближеніи, соглашеніи и примиреніи, далеко не достигнуты.
Но многое сдѣлано, и есть признаки лучшаго будущаго.

Знаменательнѣйшимъ событиемъ послѣднихъ лѣтъ было вступленіе
въ славянскій кругъ новой свободной народности — болгарской; оно
было безъ сомнѣнія и крупнымъ фактомъ славянскаго сознанія. Правда,
въ этомъ событии есть неясности, есть „явленія неразгаданныя“ для
чужихъ, да и для своихъ наблюдателей; — еще трудно сказать, какими
путями, но въ немъ дѣйствовала славянская солидарность. Надобно ду-
мать, что неразгадываемое теперь будетъ больше и больше дѣлаться ви-
димой и сознательной силой. Съ болгарской стороны, въ сверженіи ига
и установленіи новаго порядка участвовали старые и молодые патріоты,
боровшіеся въ церковномъ вопросѣ, работавшіе въ литературѣ и
школѣ, строившіе планы освобожденія и томившіеся ими въ эмигра-
ціи. Другимъ важнымъ событиемъ было недавнее расширеніе націо-
нальной равноправности въ Австріи. Въ области литературной должно
замѣтить новое развитіе ученой дѣятельности, выразившееся основа-
ніемъ двухъ славянскихъ академій — въ Загребѣ и Краковѣ, и вообще
расширеніемъ историко-этнографической литературы. Славянскія изу-
ченія возрастаютъ въ разныхъ направленіяхъ, и гораздо больше, чѣмъ
прежде является принѣровъ взаимнаго изученія и изученія все-слав-
янскаго. Послѣ перваго поколѣнія славистовъ, во главѣ которыхъ
стояли Шафарикъ, какъ ученый, и Колларъ, какъ поэтъ панславизма,
и въ рядахъ которыхъ вліяительно работали первые русскіе профессоры
„славянскихъ нарѣчій“, дѣйствовалъ и дѣйствуетъ новый рядъ за-
мѣчательныхъ ученыхъ, какъ Миклошичъ, Ягичъ, Гильфердингъ, Ла-
манскій, Макушевъ, Котляревскій, Рачкій, Первольфъ и др., съ инте-
ресомъ все-славянскимъ въ различныхъ областяхъ историко-филологи-
ческаго знанія. Въ кругъ взаимныхъ изученій укажемъ въ особенно-
сти труды Богишича по изученію южно-славянскаго юридическаго быта
и по законодательству Черногоріи, и работы Константина Пречка-млад-
шаго, который даль Болгарамъ исторію ихъ отечества къ самой ми-
нутѣ ихъ освобожденія.

Еще не мало національныхъ иллюзій, но историческій опытъ на-
копляется и научаетъ болѣе критическому отношенію и къ прошед-
шему и къ современной дѣйствительности.

Не примирены (и вѣроятно, долго еще не примиратся) старыя
вражды; но можно отмѣтить хотя зачатки невиданнаго явленія: попы-
токъ примиренія, идущихъ съ обѣихъ сторонъ, между двумя братьями,

1120

ВОЗРОЖДЕНІЕ.

двумя историческими врагами—русской и польской национальностью, попытокъ, которыхъ нельзя не привѣтствовать съ лучшими пожеланиями и которые должны бы умножаться по мѣрѣ того, какъ развивается безпристрастная, т.-е. истинно-историческая критика.

Желаніемъ, чтобы такая историческая критика разъяснила славянскому, и въ томъ числѣ русскому, ученому міру и обществу истинные интересы Славянства, мы кончимъ свой настоящій трудъ.

7 июля 1880.

ДОПОЛНЕНИЯ И ПОПРАВКИ.

Стр. 3. «Histoire de la littérature contemporaine chez les Slaves, par C. Cour-
rière», Paris, 1879.

Стр. 20. «Сравнительная этимологическая таблица славянских языков». Со-
ставлял Ф. В. Ржига. 2 вып. Спб. 1877—1878, 4°.

Стр. 36. Другие русские труды о Криллѣ и Меодии, между прочимъ вышедшие
въ послѣдніе годы, укажемъ въ дальнѣйшей части нашего труда.

Стр. 47. В. Телловъ, Матеріалы для статистики Болгаріи, Орагіи и Македо-
ніи (сл. приложеніемъ карты распределенія народонаселенія по вѣроисповѣданіямъ).
Спб. 1877. 4°.

— Путетествіе по славянскимъ областямъ Европейской Турціі. — Мекензи и
Эрби. Съ предисловіемъ Гладстона. Пер. съ англ. Въ двухъ томахъ. Спб. 1878.

— Народы Турціі. Двадцать лѣтъ пребыванія среди Грековъ, Болгаръ, Албан-
цевъ, Турокъ и Армянъ, — жены и дочери консула. Въ двухъ томахъ, переводъ съ
англійскаго. Спб. 1879.

— Южное Славянство. Турціі и соперничество европейскихъ правительствъ на
Балканскомъ полуостровѣ. Историко-политические очерки. Соч. Л. Доброва. Спб.
1879.

— K. Jireček, Knížectví bulharské, vъ журналѣ Osvěta, 1878, № 5—6.

— F. Kanitz, Donau-Bulgarien. Ш Bd. Mit 46 Illustrationen im Texte, 10
Tafeln und 1 Original-Karte (въ масштабѣ 1 : 420,000). Leipzig, 1879.

Съ послѣдними событиями явился въ слав. и европей. литературѣ цѣлый ряд сочи-
неній, прямо или косвенно относящихся къ балканскому Славянству. Было бы долго
перечислять ихъ, и отчасти чуждо нашей цѣли, такъ какъ главный интересъ ихъ но-
литическій. Быть можетъ, мы возвратимся къ нимъ при другомъ случаѣ.

Стр. 48. А. Куникъ и баронъ В. Розенъ, Извѣстія Ал-Бекри и другихъ авто-
ровъ о Руси и Славянахъ. Спб. 1878 (стр. 118—161: о родствѣ Хагано-Болгаръ съ
Чувашами по славяно-болгарскому именку, и дал.).

— Ф. Брунъ, Догадки касательно участія Русскихъ въ дѣлахъ Болгаріи въ
XIII и XIV столѣтіяхъ. Журн. Мин. Н. Просв. 1878, дек., 227—238.

— Матвей Соколовъ, Изъ древней исторіи Болгаръ. І. Образованіе болг. націо-
нальности. Н. Принятіе христіанства болгарскими Славянами. Спб. 1879.

— Оед. Успенскій, Образованіе второго болгарскаго царства. Одесса, 1879
(Зал. Новоросс. унив. XXVII). Съ приложеніемъ незд. документовъ; его же библіо-
течныя изслѣдованія намятниковъ языка и болг. исторіи, Журн. М. Н. Пр. 1878—79.

— Архим. Антонинъ, Поѣздка въ Румелію. Спб. 1879. 4°. Подробный разборъ,
П. А. Сиркъ, въ Ж. Мин. Н. Пр. 1880, июль — июль.

Стр. 54. Стоянъ Новаковичъ, «Бугари и йыхова княжевност», въ журналѣ
«Отечбина», 1875, годъ I, кн. 3, 283—291, 396—406, 625—640 (окт., ноябрь и
декабрь). В. Ягиччъ, О языке и литературѣ современныхъ Болгаръ (перевед. въ
«Еженед. Нов. Времен», 1880, № 82—83).

Стр. 108. Къ Пайсю см. еще въ ст. Ламanskаго, «Болг. словесность XVIII вѣка», въ Журн. Мин. 1869, IX, 107—123.

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

71

1122

ДОПОЛНЕНИЕ И ПОПРАВКИ.

Стр. 114. «Габровско-то училище и неговы-тѣ първы попечители». Царьградъ 1866.

Іеромонахъ Неофитъ Рылецъ издалъ «Описаніе болгарскаго священаго монастыря Рылескаго». Софія, 1879.

Стр. 117. Къ литературѣ болгарскаго церковнаго вопроса прибавимъ еще нѣ сколько изданій болгарскихъ и не-болгарскихъ:

— «Аπάντησις εἰς τὸν λόγον τοῦ κόριου Ε. Καραθεσωδρη». (67 стр. «1860. Представитель болгарски Х. П. Х. Минчоолу»). Переводъ съ болт.

— Воздзяне въ господамъ представителямъ и настоятельмъ, отъ бранльскаго общества (печ. въ Болградѣ) 1861, 25 ноября. 16 стр.

— Определеніе на възраженіето на великата църква противъ издаденътѣ отъ правительството проекты за рѣшнеіето на българскія въпросъ. Превѣръ отъ първообразното Н. Михайловскій. 47 стр. (печатано въ тип. «Македоніи»).

— Окружно писмо святаго българскаго сунода къмъ самостоятелныі православны церкви. Въ отговоръ на окружното патріаршеско писмо къмъ сжиганъ церкви П. П. Ч. Царнградъ, 1871. 27 стр., и тоже по гречески: «Εγχύλλιος Ἐπιστολὴ и пр. Конст. 1871, 30 стр.

— Избраніето на българский ексархъ. Цар., въ тип. «Македоніи». 1872, 32 стр., мал. форм.

— Вълнуваніята на Фенеръ и изверженіята му. Цар., въ тойже тип. 1872. 36 стр., также.

— «Писмо до българский ексархъ» (Антимъ 1-ый), Вълка Нейчова, ноября 1872, Бейоглу (8 стр. 8°).

— То οἰκονομ. παιδιαρχίαν καὶ θεοῦ Βουλγάρου ὁποῖ Ε. Κανσσαλόβου. 1874. s. 1. Книжка авонскаго монаха, грека, въ пользу болгарскаго дѣла.

Эти издания, какъ и еще нѣ которой другія рѣдкія болгарскія издания (далѣе были намъ сообщены П. А. Сиркѣ, молодымъ ученымъ, сдѣлавшімъ любопытное путешествіе въ Болгарію въ 1878—79 г. и отъ которого наука можетъ ожидать важныхъ трудовъ по изученію балканскаго Славянства, стараго и нового.

Стр. 122. Любенъ Каравеловъ (род. 1834) умеръ въ Рушкѣ 21 явв. 1879. Болгарскаго патриота очень цѣнны и Серпы какъ посредника между болгарской и сербской интеллигенціей. Ср. «Заставу», 1879, № 18, и «Серб. Зорю», 1879, № 2.

Стр. 123. Въ ряду новыхъ писателей должно назвать еще Т. Х. Станчева, которому принадлежитъ рядъ поулярныхъ книжекъ, весьма разнообразнаго содержанія: это—наставленія религіозныя, педагогіческія; повѣсти (напр. «Ружица отъ Елиограда, древно събытіе», 1870); исторіческія коротенкія драмы (напр. на событія послѣдней войны); комедіи нравоучительныя (и также: «Биконсфіндъ, смѣшна позорищна игра»). Кара Цетровъ—учитель и патріотъ, погибшій передъ началомъ русско-турецкія войны, былъ также поулярнимъ писателемъ (объ его судьбѣ см. въ названной далѣе книжкѣ Радославова). Никола Живковъ—патріотическій стихотворецъ. Но лучшій изъ новыхъ поэтовъ есть, кажется, И. Вазовъ: «Тѣгитъ на България», Бук. 1877, и «Избавленне, современни стихотворения», Бук. 1878.

Назовемъ еще писателя изъ болгарскихъ протестантовъ, Андре С. Цанова, который издавалъ въ 70-хъ годахъ религіозно-поучительныя книжки въ Вѣнѣ. Ему принадлежить также: «Българія въ источній выпросъ» (Пловдивъ, или Филиппопольъ, 1879). Одинъ поучительную книжку перевела и Марія А. С. Цановъ.

Изъ протестантскаго круга выходилъ въ 60-хъ годахъ въ Царьградѣ рядъ книжекъ подобнаго рода, отличающіхся протестантскимъ раціонализмомъ и піятизмомъ: Пала-та и римско-католическа-та церква, 1861; Иди при Іисуса, 1863; Калугерство (Вѣна, 1867; противъ монамента); Слово за пость (т. е. о постѣ, собственно противъ поста), 3-е издание, 1868 и друг.

Протестантство сдѣлало много возбужденіемъ интереса въ образованію и школѣ.

Стр. 123—124. Къ сочиненіямъ Раковскаго укажемъ еще: «Българский вѣроспѣвѣнъ въпросъ съ фанароитѣ и голѣмая мечтайна идея панелинизма», мал. 4° съ румунскимъ переводомъ en regard, 111 стр.; «Български тѣ хайдути. Тѣншото начало и тѣхна та постоіана борба съ Турцы тѣ отъ падения Българій до днѣшни тѣ времена. Бнижина първа». Буквѣрѣвъ 1867; 6. 8°, 39 стр. Къ сожалѣніи, одной первой книжкой (всѣхъ должно было быть пять) и ограничилось, гдѣ идеть рѣчъ о древнемъ болтѣ царствѣ; въ 5-й главѣ должно было находиться «описаніе развитія народнаго духа и болѣе обширное движеніе политической жизни съ 1821 до 1867». Общій взглядъ Раковскаго на значеніе гайдучества вкратѣ указанъ въ предисловіи.

Стр. 124. Къ литературѣ болгарской патріотической эмиграціи упомянемъ изданія болгарскаго центральнаго комитета:

ДОПОЛНЕНИЯ И ПОПРАВКИ.

1123

— La Bulgarie devant l'Europe. Яссы, 1867.

— Les plaies de la Bulgarie, Галацъ, 1867 (см. Слав. Зарю, 1867, стр. 179).

— Уставъ на българския революціонні централні комитетъ, Женева, 1870.
Мал. форм. 21 стр. Цѣль комитета — «освобожденіе Болгаріи черезъ революцію, мод-
ральную и съ оружиемъ въ рукахъ».

— «Български гласъ. Отъ Б. Р. Ц. К.» (т. е. отъ болг. рев. центр. комитета). Женева. 1870. Мал. 8°, 24 стр. Призывъ къ освобожденію.

— Ат. А. Черневъ, Русчушките тъмнини или българската революция на 1867-а година. Букурещъ, 1876. Мал. 8°, 142 стр.

— О гайдучествѣ: Н. Д. Козлевъ, «История на Хайдуть Сидеря и на неговъ тъвѣ
биволъ Голя. По народно предание». Одесса 1876.

— Упомянемъ ваконецъ любопытную книжку Р. Радославова: «Слѣдствія отъ Кримейската война на 1854—856 год. За память на 1876 год. по въстаніето въ Търновското окрѣжіе, описаніе на Търновскѣвѣ тъмнинъ». Търново 1878. 73 стр. мал. 8°.

Стр. 125. Біографія М. С. Дринова въ чешскомъ «Свѣтовозь», 1877, № 21.

Стр. 134. Кажется, еще ранѣе выхода «Веды», образчики ся пѣсень, по соб-
щеніямъ Я. Шафарнка и Дозона, даны были въ книгѣ Дюмона (Alb. Dumont, Le
Balkan et l'Adriatique. 2-me éd. Paris 1874, стр. 164—173, 378—380). Доля книг,
повсющенная Славянству, впрочемъ, весьма поверхностна. — Книжку Гейтлера о пѣ-
ломъ сборнику Верковича мы упомянули выше. Назовемъ еще брошюру: Dr. Fligier,
Ethnologische Entdeckungen im Rhodope-Gebirge, Wien 1879 (изъ Mittheil. der
anthropolog. Ges. in Wien, IX). Загадочный вопросъ долженъ вмѣстѣться съ изда-
ніемъ новыхъ пѣсень, которое дѣлается Верковичемъ въ Петербургѣ.

Къ трудамъ послѣдняго прибавимъ: «Описаніе быта Болгаръ, населяющихъ Македонію», М. 1868, 46 стр. (изъ Моск. Унив. Извѣстій).

Стр. 136. Къ народной словесности упомянемъ еще: четыре «народныя болг. сказки», уцѣлѣвшія изъ сборника Миладиновхъ и сообщенныя К. Ік. (Жинзифо- вымъ) въ Филолог. Запискахъ, Воронежъ, 1866, вып. 4—5, стр. 85—92.

— Борникъ отъ разни български народни приказки и пѣсни. Събрали и из-
дали Г. Х. Н. Лачоглу, Н. М. Астарджіевъ. Русчюкъ 1870 (отчасти извѣс тныя
отчасти новыя).

— Тончо Мариновъ, «Български народни гатанки. Българска мѣждрость» (носвящ. князю Д.-Корсакову). Книжка первая (брошюра). Софія, 1879. Въ томъ числѣ издатель и самъ сочинялъ загадки, но, къ счастію, отмѣтилъ ихъ въ концѣ.

— Упомянемъ еще переводы—чешскій: Юс. Голечка, Junácké pisně naroda bulharského (Poesie světová, VIII). Прага, 1875; и нѣмцкій: Розена, Bulgarische Volksdichtungen. Gesammelt und ins Deutsche übertragen. Leipzig. 1879.

Стр. 137. Освобожденіе вызвало въ Болгаріи оживленную дѣятельность, большое
броженіе общественныхъ элементовъ, которая огразились въ литературѣ, преимуще-
сівенно газетно-политической. Развязаны были руки старымъ дѣятелямъ, явились но-
вые: основано было много газетъ, отчасти эфемерныхъ, отчасти удержавшихся. Назо-
вемъ главныя: «Болгаринъ», основанный въ Румуніи, издается въ Рушкукѣ; «Маріца»,
основанная въ 1878 Дановымъ, въ Филиппополѣ; «Цѣлокупная Болгарія» издавалась
Славейковымъ въ Тёрновѣ, потомъ въ Софіи (прекратилась); «Остень», сатирическая
газета, издавалась нѣсколько мѣсцевѣ также Славейковымъ въ Тёрновѣ во время народна-
го собрания и любопытнѣ для исторіи этого собрания; «Витоша» издается въ Софіи;
«Болгарскій Гласъ»—тамъ же; «Народенъ Гласъ», Манчева, въ Филиппополѣ; «Вол-
гарская Иллюстрація»—съ 1879, въ Софіи. Т. Х. Станчевъ, учитель въ главпомъ Тёр-
новскомъ училѣщѣ, въ 1872—73 издававшій духовный журналъ «Слава», въ Рушкукѣ,
въ 1879 началъ издавать «Славянинъ, народенъ листъ за наука». Р. И. Блесковъ въ
1877—78 издавалъ «Славянско братство, политическо-литературно списание».

Появляются книги популярно-историческія, какъ Болгарская исторія Т. Шиш-
кова; «Русско-турска война 1877—1878 (очерки и раскази)», Тёрново 1879, С. С.
Бобчева, который писалъ и по-русски (Очерки изъ быта Болгаръ, Р. Вѣстн. 1879).

Вопросъ политическій между Сербами и Болгарами о Македоніи и верхней
Албанія, — кому принадлежить ихъ славянское населеніе, — поднялъ и вопросы исто-
рии и этнографіи. Сюда принадлежать книжки:

— Деспот Бацові (из Македоніје), Којој словенској грани припадају Словени
у горѣ ј Албанији и у Македонији. Бѣлгр. 1878. 48 стр.

— Дим. Алексијевић (изъ Раосока, у околини Дибре), Старо-Срби. Бѣлгр. 1878.
48 стр.

71*

1124

ДОПОЛНЕНИЯ И ПОПРАВКИ.

Признавая нѣкоторую долю болг. населенія въ этомъ краѣ, оба писателя находятъ, что жители этого края составляютъ особую славянскую разновидность, которая однако и по исторіи и по этнографіи принадлежитъ Сербамъ, а не Болгарамъ.

Для нарѣчія отмѣтимъ книжки: «Голѣма българска Читанка или втора-та чаясть на българскийъ букварь, на нарѣчіе по-изразумѣтелно за Македонскійъ Българъ. Нарѣдилъ Единъ Македонецъ». Издалъ Андрей Анастасовъ Рѣсенецъ. Царыгъ. 1868; «Кратко землеописаніе»—на томъ же нарѣчіи, того же издателя. Цар. 1868.

О новой Болгарії ср. Немировича-Данченко: Послѣ войны. Спб. 1880.

Стр. 139. Статьи Нпла Попова: «Сербія послѣ парижскаго мира», въ «Бесѣдѣ» 1871, кн. VI, стр. 165—224; «Сербія и Порта въ 1861—67 гг.», въ «Вѣстн. Европы», 1879, кн. 2—3.

— Йастрѣбовъ (бывшій русскій консулъ въ Призренѣ), Податці за историју сриске цркве. Бѣлгър. 1879 (очень важные).

— Freih. v. Schweiger-Lerchenfeld, Bosnien, das Land und seine Bewohner. geschichtlich, geographisch, ethnographisch und social-politisch geschildert. Wien, 1878.

— Arthur J. Evans, Illyrian Letters. Lond. 1878.

Стр. 140. О Сербахъ въ Венгриі см. J. H. Schwicker, Politische Geschichte der Serben in Ungarn. Nach archivalischen Quellen dargestellt. Budapest, 1880. (Исторія ихъ съ 1690. т.-е. съ переселенія, до 1792). Тому же Швикеру принадлежитъ нѣм. переводъ книги Гунфальвъ: «Ethnographie von Ungarn», Budapest. 1877, гдѣ есть свѣдѣнія о Сербахъ, Болгарахъ Венгриі и Словакахъ; и книги Каллая (Kállay), Geschichte der Serben. Budap. 1878.

— Гавр. Витковичъ, Критички поглед на прошлост (рба у Угарској, въ «Гласникѣ», 1870—71.

Стр. 165. По исторіи Хорватовъ: И. Н. Смирновъ, очеркъ исторіи хорват-скаго государства до подчиненія его угорской коровѣ. Историческое изслѣдованіе по историкамъ. Казань, 1880.

Стр. 166. Только-что вышла книга: Storia della letteratura slava (serba e croata) dalle origini fino ai giorni nostri, del prof. Melchiore Luciano vić. Voulume primo. Spalato, 1880. Эта первая часть обнимаетъ древній и средній неріодъ сербо-хорватской литературы.—Замѣтимъ здѣсь и неупомянутый ранѣе трудъ С. Любица: Ogledalo književne poviesti jugoslavjanske, II. 1869.

Стр. 175. Ср. «Хорватскія пѣсни о Радославѣ Павлошчѣ и итальянскія поэмы о гнѣвномъ Радо», А. Н. Веселовскаго, въ «Ж. Мн. Н. Просв.», 1879, январь.

Стр. 189. О поэзѣ Гундулича, изслѣдованіе Романа Брандта: «Историко-литературный разборъ поэмы Ивана Гундулича «Османт». Кіевъ, 1879; см. еще—о ком-позиціи «Османа», ст. Луки Зоры, въ «Радѣ», 1877, т. XXXIX. «Прибавка къ тол-кованію Османа, Ст. Новаковича, въ «Словинцѣ», 1879, № 5.

Стр. 190. «Dubrovnik ponovljen, epos u XX pjevanja i Didone tragedija Jakoć Palmoreća Gjonoritća» изданы книгопрод. Претнеромъ, Дубровикъ, 1878.

Стр. 199. Vrtić. Pjesme Franje Krsta markeza Frankopana, kneza tržačkoga. Izdao Ivan Kostrenčić. Загребъ, 1871.

Франкопанъ былъ послѣдній потомокъ этого рода. Сестра его, Анна-Катерина, женила замѣчательного ума, была жена Петра Зринскаго и извѣства какъ хорват-ская писательница. Франкопанъ погибъ вмѣстѣ съ Зринскимъ (казненъ въ Вѣнѣ 1671 г., 30 лѣть отъ роду). Его стихотворенія — лирическія, особенно эротических, отчасти въ формѣ народныхъ пѣсентъ, —не замѣчательны, представляя подражаніе Итальянцамъ, но любоистыны исторически; писаны на хорватско-словенскомъ нарѣчіи.

Стр. 205. «Жизнь Досипова Обрадовича по его автобіографіі и разборъ его про-изведений со стороны языка и содержанія», Е. Гацкевича, см. въ Варшав. Универс. Извѣстіяхъ, 1879, № 5—6.

Стр. 217. Мнѣніе Шафарика, 1822 г., противъ рѣзкости Вуковой реформы, въ пересінскѣ съ Колларомъ, «Часопис», 1873, стр. 124. — Укажемъ еще ст. Любена Каравелова, «В. Ст. Караджицѣ», въ Филол. запискахъ, Воронежъ, 1867, І, 1—16; ранѣе ст. Ягича: Zasluge V. St. Karadžić, Загр. 1864. Знаемъ только по указанію брошюру: Н. Розсна, Вук. Ст. К. Бѣлградъ, 1864 (?).

По матеріаламъ Караджича изданъ: Deutsch-serbisches Wörterbuch, Wien. 1877.

Стр. 219. «Лукіанъ Мушицкій и его литератураці дѣятельность» составлять

ДОПОЛНЕНИЯ И ПОПРАВКИ.

1125

предмет статьи Дж. Райковича въ «Лътонисъ» сербской Матицы, 1879, т. 120.
Въ 1877 Сербы вспоминали 100-лѣтнюю годовщину рождения Мушицкаго.

Стр. 220. «Матица сриска (1826 — 1876)», А. Хаджича, въ воспоминаніе ея
50-лѣтія, въ «Лътонисъ» Матицц, томъ 121, 1880. Въ «Лътонисъ» явилась также авто-
біографія Савы Текелія. См. также І. Субботича, «Живот Саве Текелије». Бу-
динъ, 1861.

Стр. 224. Статья Светислава Вуловича: «Сима Милутиновић Сарајлија пешик срриски», въ «Годишницѣ» Чупича, П, 280—348.

Стр. 227. Біографія Змай-Ювана Ювановича (род. 1833), которого соотеч-
ственники считаютъ въ ряду первыхъ, даже первымъ современнымъ поэтому сербскимъ,
въ журналѣ «Сриска Зора», 1879, № 1. Собраніе его сочиненій выходитъ въ послѣд-
ніе годы въ Новомъ-Садѣ

Въ недавней и современной сербской новеллистикѣ наиболее популярныя имена:
Як. Игнатовичъ, Милорадъ Шабачинъ, Юрій Якмичъ (недавно умершій) и Сте-
панъ Митровъ Любита. Послѣдній, умершій въ 1878, началъ писать подъ конецъ
своей жизни и своими разсказами изъ черногорскаго и далматинскаго быта и ста-
рины (Pripoviesti cgnogorske i primorske. Dubrovnik 1875) приобрѣлъ большую по-
пулярность не только у Сербовъ, но и у Хорватовъ, которые не долюбливали его по-
политическимъ отношеніямъ. (Некрологъ въ хорватскомъ Vienac; воспоминаніе То-
дора Стефановича Виловскаго, въ «Слав. Алманахъ» 1879. Рядъ разсказовъ Люди
печатался въ послѣднихъ годахъ «Сербской Зори»).

Кромѣ того, пользуются большей или меньшей популярностью разсказы Стевана В. Поповича («Из срискога живота», Н. Садъ 1880, — изъ бывшей Войводины), Панты Поповича, Владана Джорджевича (Скуплене Приноветке, 2-е изд. 1879), Лаза Костича.

«Песме» Бр. Радичевича вышли 6-мъ изданиемъ, 1879. Воспоминанія о немъ
въ «Серб. Зорѣ» 1879, № 2.

Стр. 228. Переводъ книги Дж. Милаковича: Storia del Montenero del cavaliere Dem. Milaković, traduzione di G. Aug. Kaznačić. Ragusa, 1879.

Опечатка: годъ издания «Исторіі о Черной Горы» не 1851, а 1754.

Стр. 230. Еще краткая біографія Петра П, Вука Врчевича въ журналѣ «Slovinac», 1878, № 7. Укажемъ письма Петра П, въ «Чтеніяхъ» Моск. Общ. Ист. и Древн., 1847, кн. 7, смѣсь, стр. 31—32; въ перепискѣ Станка Враза; гдѣ то въ «Р. Старинѣ».

Стр. 232. «Живот и рад д-ра Божидара Петрановића издалъ Іов. Сундечичъ.
Дубровникъ, 1879 (изъ журнала «Словинацъ»).

— Краткая біографія М. Бана въ «Словинцѣ», 1879, № 17.

Стр. 233. Къ Боснѣ относятся слѣдующія книжки, вызванныя послѣдними собы-
тіями:

— Босна єе сриска или одговор на «Разговоре» Дон-Мих. Павлиновића и два
писма проф. А. А. Мајкова о Босни. 2-е изд. Н.-Сад 1878.

— Л. Петровић, Крвави дани у Босни. Истинити догађај из српско-турског рата. 1878.

— Васа Пелагић, Историја босанско-херцеговачке бune у свези са срско- и руско-турским ратом. Будимнешта 1880.

Стр. 237. Съ выхода 1-го тома нашъ екиги мы можемъ указатъ еще радъ важныхъ
и любопытныхъ работъ Стояна Новаковича: «Сриска Граматика», ч. 1, 3, 4. Бѣз-
градъ 1879; изслѣдованія по исторической географіи Сербіи, въ «Годинницѣ» Чу-
лича; о планѣ Даничичева сербо-хорватскаго словаря, въ «Радѣ», 1878. XЛV; «При-
поветка о Александру Великом» (сербская редакція Александреды), Бѣлград 1878;
«Леђан град и Пољаці у сриској народној иоєзіји», въ «Лътонисъ сербской Ма-
тины», 1879, т. 120. (Ср. объ этомъ предметъ въ «Письмахъ къ Погодину», письмо
Шафарика, П, 392). Ein Beitrag zur Literatur der serbischen Volkspoesie, въ «Ар-
хивѣ» Ягича, т. ІІ.—Другія работы упомянуты въ дополненіяхъ, въ своемъ мѣстѣ.

Стр. 238. Миланъ Миличевичъ издалъ въ послѣдніе годы нѣсколько сочине-
ній новаго рода: «Јурмуса и Фатима или турска сила сама себе єеде. Прича о
ослобођењу шест округа 1832—34». Бѣлгр. 1879, и «Зимье Вечери. Приче из на-
родног живота у Србији», Бѣлгр. 1879 — разсказы изъ народнаго быта, которые съ
большими похвалами приняты сербской критикой. Далѣе: «Село Зосеплица» и пр.
Бѣлгр. 1880, гдѣ авторъ касается націонално-политическаго вопроса.

Біографія Миличевича въ «Слѣтозорѣ» 1878, № 7.

1126

ДОПОЛНЕНІЯ И ПОПРАВКИ.

Стр. 238. Біографія Чедомила Міятовича, экономиста и историка (род. 1842), въ «Сербской Зорѣ», 1880, № 1.

Стр. 248. О Гаѣ, см. еще: «Открытое письмо доктора Л. Гая къ М. П. Пого-
дня и документы къ нему», въ Современной Льтоиси, 1867, № 21. «Людевить Гай
въ Россіи въ 1840 году», Нила Попова, въ «Древн. и Новой Россіи», 1879, № 8.

Стр. 249. «Черногорцы или смерть Смаиль-аги Ченгича», и пр. Переводъ А. Лукьяновскаго. Псковъ, 1877.

Стр. 253. Краткая біографія Антуа Казиачича (1784—1874) въ «Словинцѣ», 1879, № 14. Его «Pjesme razlike» съ біографіей вышли у Претнера, Дубровникъ, 1879.

Стр. 254. Краткая біографія Прерадовича въ «Словинцѣ», 1879, № 15.

Стр. 257. О Евг. Кваторникѣ, исторія его авантюризма въ газетѣ «Застава», 1878, № 55—56.

Стр. 258. О хорватскомъ движении см. еще: «Hrvati od Gaja do godine 1850», Ивана Мильчетича и «Hrvatska narodna zadača» въ алманахъ хорватской омлад.
дии: Hrvatski Dom. Загребъ, 1878, стр. 152—207, 234—242.

Стр. 259. Біографія Угича въ чешскомъ «Свѣтозорѣ», 1877, № 44; въ далматин-
скомъ «Словинцѣ», 1880, № 10.

— Краткая біографія Фр. Рачкаго въ «Словинцѣ», 1879, № 14.

Стр. 261. Нѣсколко дополнительныхъ словъ о сербо-хорватскихъ изданияхъ. У Сербовъ привалось съ 1878 ученое издание—«Годишница», издаваемая на сумму, завѣщанную Чупичемъ для научно-образовательныхъ предшеріятій. Плъстрированная «Сриска Зора», издаваемая Тодоромъ Стеф. Виловскимъ съ 1876, между прочимъ слѣдить за новостями другихъ славянскихъ литературъ. Съ 1880 возобновлено Влад. Джорджичемъ издание учено литературнаго журнала «Отачбина», въ Бѣлградѣ. Основалась независимая газета «Видело», и съ 1878, въ Новомъ Садѣ, либеральный журналъ «Стража», подъ ред. Л. Пачу.

Въ Далмахіи, именно въ Дубровникѣ, издается «Slovinac», гдѣ съ латинской пе-
чатью является и кирилловская: здѣсь собраются далматинскія сербо-хорватскія
силы, между прочимъ много работъ Сундечича.

У Хорватовъ лучшее литературное издание есть еженедѣльный Vienac, редакторъ которого Авг. Шеноа считается лучшимъ хорватскимъ новеллистомъ.—Въ 1878 основана замѣчательная политическая газета «Sloboda».—Къ научнымъ изданиямъ прибавлена «Věstnik» хорватскаго археологическаго дружества, въ Загребѣ. Академія продолжаетъ дѣятельно издавать свой «Rad»; продолжается «Monumenta» для юго-славянской исторіи. Кукулевичемъ издано было, и послѣ упомянутыхъ нами, нѣ- сколько книгъ его «Архива».

Стремленіе къ сербо-хорватскому примиренію не ослабвается. Въ этомъ мысель
написана между прочимъ любопытнаго брошюра: «Упознајмо сел» (написао Илица Гу-
теша. Загреб 1880). Приномнимъ кстати прекрасные стихи Змай-Ювановича въ па-
мять Прерадовича.

Стр. 267. Ожидавшееся издание сербо-хорватскихъ пѣсентъ изъ старыхъ рукоп-
сей сдѣлано Богиличемъ въ 1878: «Народне цјєсме из старијахъ највише примор-
скихъ записи, скупно и на свинец издао В. Богиши. Къніга прва, с расправомъ о
«бугарштицама» и с рјєчником». Бългр. 1878 (142 и 430 стр.) — богатое и въ высокой
степени важное издание.

Стр. 279. Краткія біографическія свѣдѣнія о Грго Мартичѣ въ журналь «Slo-
vinac», 1878, № 10.

Стр. 280. Пѣснямъ о косовскомъ бої Ст. Новаковичъ посвятилъ историче-
ское изслѣдованіе: «Сриске народне песме о боју на Косову», въ «Годишницѣ» Чу-
пича, II, 97—177, и «Архивѣ» Угича, Ш, 413—462, —аправленное противъ назван-
ной выше книжки Армина Павича.

Укажемъ еще: — «Песме народне. Скупіо и издао Милошъ Милсавѣвићъ.
Часть I». Бѣлгр. 1869. Всего 104 большей частью небольших пѣсень; сборникъ за-
мѣчателенъ тѣмъ, что пѣсни собраны исключительно изъ восточной, пограничной съ
Болгарами, Сербіи.

— Въ имени издателя черногорскихъ пѣсень (страни. 280, строка 3) опечатка:
онъ называется Филипп. Радичевичъ.

— «Цар Лазар у народным посмама». Панчево, 1880.

— Пѣсни о Косовѣ перевели недавно на греческій языкъ Кумануди и Ахиллъ
Парасхосъ; но книжки мы не имѣли въ рукахъ.

ДОПОЛНЕННЯ И ПОПРАВКИ.

1127

— Назовемъ наконецъ богатое собраніе «Южно-славянскихъ народныхъ ивѣснъ» (именно сербо-хорватскихъ; ивѣсколько болгарскихъ), которое началъ въ 1879 Фр. Кухачъ съ мелодіями (всего до 1600). Текстъ издается кирилл. и латинскимъ шрифтомъ, въ Загребѣ.

— Народно-поэтничкій матеріалъ сообщали въ журналѣ «Slovinac» Вукъ Врчиничѣ, Видѣ Вулетичѣ и др.

— О свойствѣ археологическихъ трудовъ Милоевича любопытныя разъясненія даетъ книжка Величка Тришіа: Милот С. Милоевић у Призрену и његовој о collection. Бѣгр. 1880.

Стр. 282. Обширналі біографія і указаніе трудовъ Богишича — въ чешскомъ «Свѣтозорѣ», 1879, № 39—40.

Стр. 283. Лучшій словинскій словарь: Deutsch-Slovenisches Wörterbuch, Люблина, 1860.

Стр. 294. Біографія Прешерна въ «Свѣтозорѣ», 1878, № 50, и въ «Сербской Зорѣ» 1879, № 6, на основаніи біографій, которые писали словинскіе писатели Л. Стритаръ и Фр. Левецкъ; біографія Блейвейса — въ «Свѣтозорѣ» 1878, № 46, и въ «С. Зорѣ», 1879, № 3.

Стр. 299. О Копитарѣ укажемъ еще: упоминанія о немъ въ перепискѣ Челяковскаго, «Часописъ», 1871 (письмо В. Станка, стр. 228—229); крайне враждебные отцыы Шафарика, въ «Письмахъ къ Погодину», ч. П; переписку Добровскаго съ Копитаромъ въ «Архивѣ» І�гича; ивѣсколько писемъ Копитара въ чешскомъ «Часописѣ», 1872, въ «Архивѣ» Кукульевича, ХП, 1875; статью Дж. Райковича, въ журналѣ «Сриска Зора», 1879, № 4—5) и статьи Ламанскаго, о «Новѣйшихъ памятникахъ древне-чешскаго языка» въ Курі. Мин. 1879, и особенно ст. въ юньской книгѣ, 1880, которая кажется намъ наиболѣе справедливой оцѣнкой замѣчательнаго словинскаго ученаго.

Стр. 306. Послѣ вышелъ и 2-й томъ сборника Чубинскаго, такъ что изданіе закончено. Оно получило Уваровскую премію, по рецензіи А. Н. Веселовскаго.

Стр. 307. Иванъ Новицкій, Очеркъ исторіи крестьянскаго сословія юго-западной Россіі въ XV—XVIII вѣкѣ. Кіевъ, 1876 (предисловіе къ 1-му тому VI части «Архива юго-зап. Россіі»).

Стр. 308. М. А. Колосовъ, обзоръ звуковыхъ и формальныхъ особенностей народнаго русскаго языка. Варшава, 1878 (стр. 253—266, заключенія объ отношеніяхъ нарѣчій велико- и мало-русскаго).

— Dr. Emil Ogonowski, Studien auf dem Gebiete der ruthenischen Sprache. Lemberg, 1880.

Стр. 311. Д-ръ Яр. Влахъ (Vlach), Die ethnographischen Verhältnisse Süd-russlands in ihren Hauptepochen, въ Зап. вѣнскаго геогр. общ., 1880. Мы не имѣли этого въ рукахъ.

Стр. 341. Новое изданіе «Самовидца» вышло нотомъ въ свѣтѣ: Лѣтонісь Самовидца по новооткрытнымъ спискамъ, съ приложеніемъ трехъ малороссійскихъ хроникъ: Хмельницкой, «Краткаго Описанія Малороссіи» и «Собранія Историческаго». Издана Врем. Коммиссією etc. Кіевъ, 1878. Стр. 81 и 468.

Стр. 346. О старинной малороссійской драмѣ см. обширную статью Н. И. Петрова: «Южнорусская литература XVIII вѣка, преимущественно драматическая» въ «Русскомъ Вѣстникѣ», 1880, май и сктд.

Стр. 354. О запискахъ Чены см. у Бантышъ-Каменскаго, Ист. Малой Россіі, 2-е изд., т. І, VIII.

Стр. 360. Въ 1878, 18 ноября, праздновалась въ Харьковѣ, Кіевѣ, Петербургѣ столѣтняя память рождения Квитки. О петербургскомъ празднованіи см. «Новое Время», 1878, 20 ноября.

Стр. 370. Въ пражскомъ изданіи Шевченка находятся также воспоминанія о немъ и о кирилло-меебодіевскомъ братствѣ, Н. И. Костомарова.

См. еще: Омелянъ Огоновскій, Жите Тараса Шевченка. Читанка для селянъ и мѣшанъ. Львовъ 1876 (брошюра); Vacslav Dunder, Taras Sevčenko, въ журналѣ Osvěta, 1872, № 9, 11; Поминки Т. Г. Шевченка 25 февраля 1879 года въ Одессѣ. Сост. А. Т. Одесса, 1879.

Стр. 373. О біографіи Костомарова ср. еще въ «Исторіи Петерб. Университета», 1868.

1128

ДОПОЛНЕНИЯ И ПОПРАВКИ.

Стр. 382. Некрологъ Алексъя Стороженка въ «Одесскомъ Вѣстникѣ» и въ «Правдѣ», 1875, 522—524.

Стр. 394. Костомарова, Историческое значеніе южно-русскаго нар. пѣсеннаго творчества, — рядъ статей въ журнальѣ «Бесѣда», 1872; «Исторія козачества»... въ южнор. нар. поэзіи, въ журнальѣ «Русская Мысль», 1880, рядъ статей.

Стр. 397. Alfred Rambaud, L'Ukraine et ses chansons historiques, въ Revue d. d. Mondes, 1875, ІХ. Новой французской книги Ходзько мы не имѣли подъ руками.

Стр. 406. «Изъ исторіі разочарованій австрійскихъ Славянъ. Посольство угорскихъ Русскихъ въ Вѣнѣ въ 1849 году». К. Л. Кустодіева, «Р. Вѣстникъ», 1872, № 4, стр. 377—407.

Стр. 409. Въ упоминаніі о событияхъ 1846 года сдѣлана ошибка: возстаніе противъ помѣщиковъ произведено было крестьянствомъ не русскихъ, а польскихъ округовъ Галиціи.

Для опредѣленія русинско-польскихъ отношеній важный матеріалъ фактовъ и разсужденій собранъ въ книгѣ: Polityka Polaków względem Rusi. Napisał Stefan Kaczała. Львовъ, 1879, 367 стр.

Стр. 410. Статья Головацкаго о лит.-умств. движеніи Русиновъ переведена была съ нѣмцкаго Н. Бунаковымъ (изъ Slaw. Centralblatt, 1866, № 37—40) въ Филол. Запискахъ, 1867.

Стр. 816. Литература о Краледворской Рукописи возростаетъ. Гебауэръ и Мамѣкъ опровергаютъ Вашка и даютъ новыя доказательства подлинности рукописи; Шембера установлѣлъ наконецъ сьое мѣнѣе и въ новой книжкѣ высказывается противъ подлинности Рукописи: «Kdo sepsal Kralodvorský rukopis roku 18172» Вѣна, 1880. На этотъ вопрос Шембера отвѣчаетъ, что авторомъ эпическихъ пѣсенъ Рукописи былъ В. А. Свобода, а лірическихъ—Ганка; писцомъ былъ Лида. Противъ Шемберы выступилъ уже съ нѣкоторыми мѣткими указаніями его недосмотров, Р. S. въ «Свѣтозоръ» 1880, № 29—30.

Въ нашей литературѣ укажемъ работу студ. Андрея Стороженка: «Очеркъ литературной исторіі Зеленогорской и Краледв. рукописей» въ кіевскихъ «Универс. Извѣстіяхъ», 1879—80.

Стр. 825 и 829. Мы привели обычное предположеніе чешскихъ историковъ, что «Ткадлечекъ» изъ чешской литературы перешелъ въ нѣмцкую. Обратное мѣнѣе см. въ изданиі нѣмцкаго текста: Der Ackermann aus Böhmen. Herausg. und mit dem tschechischen Gegenstück Tkadleček verglichen von Joh. Knieschek. Prag, 1877. (Bibl. der mittelhochdeutschen Liter. in Böhmen, herausg. von E. Martin). Книжекъ утверждаетъ, что Ткадлечекъ вѣять съ нѣмцкаго.

Стр. 830. Mastičkař, по мěнńю неутомимаго обличителя Шемберы, za padělaný poznan a z literatury vyvržen r. 1879. Его обвиненія категорически отвергаетъ Гебауэръ въ журнальѣ Listy filolog. a paedag. 1880, и въ «Архивѣ» Янча, т. IV.

Стр. 930, 967. Упомянутой книги Як. Малаго: Naše znovuzgrozheni, вышелъ 2-й выпускъ, посвященный 48—49 году.

Стр. 995. Biógráfія Конст. Иречка въ «Сербскій Зорѣ», 1879, № 9.

— Jos Lad. Pić. Ueber die Abstammung der Rumänen. Leipzig. 1880.

Стр. 1003. Emil Černý, Slovenská Čitanka. Вѣна и Б. Быстрица, 1864—65.

Стр. 1039. Къ изложенію словенской поэтической литературы должно прибавить еще имя Яна Ботто (род. 1829). Онъ учился въ Левочѣ, потомъ въ пештскомъ университетѣ и затѣмъ сталъ землемѣромъ. Въ Левочѣ онъ проникался патриотическимъ настроеніемъ переселившихся туда изъ Пресбурга учениковъ Люд. Штура. Главное его произведеніе есть позма о «Иношикѣ», любимомъ героѣ народнаге преданія и поэзіи, съ которымъ связаны идеи о народной самобытности и свободѣ.—Выше мы замѣчали, что чешскіе поэты въ послѣднее время не разъ обращались къ странѣ и жизни Словаковъ и искали въ нихъ пищи для своей поэзіи: Галекъ, Гейдукъ, Г'ул. Покорный. Два послѣдніе участвовали и въ словенскихъ изданияхъ, и теперь возымѣли мысль издавать «Книшонові česko-slovensko», съ пѣлью знакомить Чеховъ съ литературой Словаковъ и проложить путь къ возстановленію единства. «Spévy» Яна Ботто были первымъ выпускомъ этого издания, 1880.

Руд. Покорный изложилъ свои мысли об этомъ предметѣ въ брошюрѣ «Literárni shoda česko-slovenská», 1880, которой мы, къ сожалѣпію, не имѣли въ рукахъ въ теченіе своей работнѣ.—Въ томъ же смыслѣ Іос. Голечекъ издалъ брошюру: «Podejme

["VI", "УКАЗАТЕЛЬ.", "Дворжакова Мрачкова, Альбина 980.", "Дворскій, Фр. 901.", "Деволланъ, Г. А. 406.\n1003.", "Дейка, Янъ 1079.", "Дейчманъ, см. Дучманъ.", "Делла-Белла 166. 191.", "Демболеницкій, Войт., изъ Коноядъ 543.", "Деметеръ, Дмитрий 250.\n253.", "Демутъ, К. 877.", "[Дени, Эрнестъ 834. 890.\n891.]", "[Депре, Ипп. 47. 138.]", "Де-Пуле 393.", "Державинъ, Г. Р. 295.", "Держичъ, см. Даржичъ.", "Децій 514.", "Дешко 405.", "Джорджевичъ, Владель\n(Доп.).", "Джорджевичъ, Миланъ 236.", "Джорджичъ (Georgi), Иг-\nнатій 178. 180. 182. 191—\n193. 248. 266. 1100.", "Дзѣдушицкій, М. 508.", "Дивковичъ, Матв. 176.", "Димитровичъ, Никола 186.", "Димитъ, А. 283.", "Дюклейскій священникъ, см. Дуклянскій.", "Дюнисий, болг. пис. 92.", "Длабачъ 921. 929.", "Дутотъ, Янъ 467—469.\n493. 1100.", "Дмитрьевъ, М. 404.", "Дмитрьевъ-Петковичъ, см.\nПетковичъ.", "Дмоховскій, Ф. Кс. 567.\n572. 581. 582. 601. 605.\n615.", "Добнеръ 897.920.921.1101.", "Добрета 1053.", "Добровскій, Юсифъ, а66.\n20. 33. 35. 37. 39. 104.\n283 ... 288. 292. 293.\n785. 804. 805. 811. 813.\n814. 822. 921 ... 941.\n946. 949. 969. 998. 1002.\n—19.—32.—66. 1101.—\n02.—15.—17. (Доп.).", "Добровъ, Л. (Доп.).", "Добрянский, А.до.льфъ 441.", "Добшинскій, Павелъ 1059.", "Довгалевскій 346.", "Догнаный, Микулашъ 1003.\n—46.—47.", "[Дозонъ, Dozon 97.130.134.\n136. 272. (Доп.)]", "Должалъ, Павелъ 1017.—\n20.", "Доленга-Ходаковскій, см.\nХодаковскій.", "Доленга, см. Новосельскій,\nАнтонъ.", "Доленецъ, Викторъ 297.", "Дольчи, Себ. 1101.", "Долянскій, Степанъ 858.", "Домейеръ 1066.", "Домейко 633. 657. 672.", "Доментіянъ 155. 156. 237.", "Донина, изъ, Фридрихъ\n903.", "Доснеей, см. Обрадовичъ.", "Доуха, Фр. 785. 1072.", "Дошенъ, Видъ 195. 204.", "Драгиншцъ, изъ, Барто-\nшекъ, см. Бартошекъ.", "Драгомановъ, М. П. 81.\n307. 344. 379. 391. 393.\n396—398. 410. 432. 433.", "Драшковичъ, графъ Янко\n243. 246. 250.", "Дрезнеръ, Фома 524.", "Дриновъ, М. Ст. 38. 48.\n61. 66. 97. 101. 105. 108.\n116. 117. 125. 132. 136.\n137. (Доп.)", "Друмевъ, Василь, потомъ\nен. Климентъ 123. 128.", "Дубравскій, Янъ 826.", "Дубровскій, Петръ 410.\n940. 1082.", "Дубы, изъ, Андрей, см.\nАндрей.", "Дудикъ, Беда 784. 901.\n924. 988. 989.", "Дуклянскій попъ 174. 189.\n262.", "Дулишкевичъ 406. 442.", "Дундеръ (Доп.).", "Дуновскій 1060.", "Дунничанинъ, см. Павло-\nвичъ, Хр.", "Дурдикъ, Юс. 977. 978.", "Дурихъ 921—923. 1101.", "Дуткевичъ 583.", "Духинская, г-жа 634. 655.\n667.", "Духинскій 313. 381.", "Духновичъ, Александръ\n441. 442. 446. 447.", "Дучичъ, Никфоръ 12.\n140. 228. 231. 238.", "Дучманъ, Гандрия 1072.—\n87.—88.", "Душанъ, см. Стефанъ Ду-\nшанъ.", "Дѣьдицкій, Б. 415. 425. 427.\n428. 431. 433. 437.", "[дЭльверть 784. 988.]", "Дювернуа, А. 287. 857.", "[Дюммлеръ 36.]", "[Дюмонъ (Доп.)]", "[Дюрингсфельдъ, фонъ Ида\n1060.]", "Дянчанъ 411.", "Евенимъ, патр. Тернов-\nскій 67. 92-94. 157.", "Евенимъ, Зигаденъ 64. 93.", "Ежъ, Фома-Федоръ, см.\nМилковскій.", "Езерскій, Ф. С. 587.", "Езерскій, Яцекъ 589.", "Ексаръъ, А. 118.", "Елатинъ 890.", "Енишъ, см. Яноцкій.", "Еншъ, К. К., см. Павлова.", "Ержабекъ, Фр. 980.", "Ерличъ, Юахимъ 543.", "Есеншцъ, изъ, Янъ 856.", "Есенъ, Павелъ 900.", "Ефименко 396.", "Еффреймъ, Янъ 900.", "Жатецкій, Петръ Нѣменцъ\n865.", "Жебравскій 453.", "Жегота-Паули 416. 436.\n446. 455. 532.", "Желиговскій, Эдуардъ 750.", "Желло, Людовитъ 1027.—\n28.", "Жемля 294.", "Жеротинъ, Карлъ 895.\n900. 901. 904. 906. 913.\n990.", "Живковичъ, Ст. 220.", "Живковъ (Доп.).", "Жидекъ, Павелъ 871. 872.", "Жилка 863. 864. 867. 868.\n870.

["XII", "УКАЗАТЕЛЬ.", "Морштынъ, Станиславъ\n540.", "Моурекъ, В. Е. 785.", "Мохнацкій, Маврицкій 611.", "Мошнинъ, А. Н. 137.", "Мошовскій, Иржикъ, см.\nТесакъ.", "Мошовскій, Мих. см. Ин-\nстигорись.", "Мразовичъ, Авр. 204.", "Мронговіусъ 780—782.", "Метиславецъ, Петър 325.", "Мухиловскій, Анцей 333.", "Мука, Эристь 1088.", "Мурко 283, 292, 293.", "Муршецъ, Л. 295.", "Мустаковы 109. 114.", "Мустановичъ, Ст. 429.", "Мутієв, Д. 118. 123. 128.", "Мухарь 283.", "Мучковскій, Юспіфъ 500.\n501.", "Мушницкій, Лукіанъ 219.\n220. 225. 1105. (Доп.).", "Мушкатировичъ, Юв. 211.", "Мѣховита 514. 1100.", "[Мяккензп и Ирби, г-кин\n47. 103.114. 138. 264.280.\n(Доп.)].", "[Мюллеръ, Максе 5].", "Мюльштейнова, Берта 980.", "Марка, Карлъ 779.", "Масковскій, Касперъ 496.", "Надеждинъ, Н. Ив. 20.952.", "Надлеръ, В. 833.", "Найденъ Геровъ см. Ге-\nровъ.", "Нальешковичъ, Никола\n178. 186.", "Налэнчъ - Корженёовскій,\nАполонъ 775.", "Нарбуттъ, Теоюръ 319.\n323. 343. 403. 454. 749.", "Наржимскій 777.", "Нарушевичъ, Адамъ 454.\n558. 572—580. 588. 599.\n633. 1101.", "Нарѣжный 350.", "Наталчъ 181.", "Наумовичъ, Иванъ 405,\n425. 428. 431.", "Наумъ, одинъ изъ седмич-\nчисленниковъ 54.", "Небескій, Вацл. 815. 825.\n830. 893. 931. 933. 966.\n991. 992.", "Невоструевъ, Канштонъ\n54. 56. 319. 804.", "[Нейманнъ 12].", "Некрасовъ, Ив. 815.", "Некрасовъ, Н. А. 434.967.\n995.", "Нелли, Анцкелю 187.", "Неманя, Стефанъ см. Сте-\nфанъ Нем.", "Ненадовичъ, Любомиръ\n227. 230. 234.", "Ненадовичъ, Павель 202.", "Неновичъ, Василью 109.", "Неофитъ, Бозвели, Хилен-\nдарскій 114. 116. 117.", "Неофитъ, Рыльскій 96.113.\n114. (Доп.)", "Нерингъ, Відл. 453. 541.\n662. 665 777. 1073.", "Неруда, Янъ 975. 976. 980\n985.", "Несецкій, Касперъ 549.", "Несторъ, Й.Бтош. 30. 57. 283.\n304. 308. 309. 317. 343.\n410. 468. 960. 1000.—62.\n99.", "Нечуй см. Левицкій, Ив.", "Нечуй-Вітеръ, А. 382.", "Нечуя-Коховскій см. Ко-\nховскій.", "Небѣдный, Войтѣхъ 927.", "928. 929. 1024.", "Небѣдный, Янъ 927. 928.\n929. 930. 936. 937. 956.\n1024.", "Никетичь 140.", "Николаевичъ, Юрій 222.\n232.", "Ншолай, кн. черног. 231.", "Николичъ, А. 140. 158. 221.\n280.", "Никонъ, цатр. 348.", "Новаковичъ, Стоянъ 79.\n89. 102. 140. 150. 153.\n158. 159. 161. 176. 220.\n235—238. 260. 277. 280.\n281. 370. (Доп.).", "Новиковъ, Евг. 804. 833.\n890. 1072.", "Новицкій, Ив. 397. (Доп.).", "Новичъ, 234.", "Новка 1089.", "Новосельскій, Антонъ 747.\n[Нодье, Шарль 270. 272].", "Номисъ, М. Т. 382.", "Норвиды, Людвинъ и Кли-\nрианъ 750.", "Носовичъ 404.", "Носъ, Ст. 382.", "Нудожерскій, Даврентій,\nБенедикти. 894.906. 913.\n1016.—32.", "Небошъ, Петръ, см. Петръ\nII.", "Нѣмецъ, Петръ, см. Ка-\nтерскій.", "Нѣмцевичъ, Юліанъ - Ур-\nсинъ 556. 589. 590. 600.\n606. 685.", "Нѣмцова, Божена 965.966.\n969. 1037.—55.", "Нѣмчичъ 250.", "Оболенскій, кн., сотруд-\nникъ Курбскаго 330.", "Оболенскій, М. А. 332.", "Обрадовичъ, Досейб 205\n—211. 216. 239. 242, 243.\n255. (Доп.).", "Обрадовичъ 282.", "[Бристъ, Георгъ 370].", "Обручевъ, Н. 405.", "Огняновичъ, К. 114.", "Огоновскій, Ом. 370. 415.\n431. 436. (Доп.).", "Огризко, Юсафать 541.\n548.", "Одлянцкій, см. Почобутъ.", "Одънецъ, Эд. Ант. 611.\n615. 634... 677. 741.", "Окольскій 342.", "Окэнцкій 501.", "[Олеарій 348. 1100].", "Олельковичъ, Дм. 382.", "Олізаровскій, Фома 742", "Оломуцкій, Августъ 874.\n875. 888.", "[Ольбрехтъ 3].", "О.Лѣска, изъ, Вацлавъ 414.\n416. 436. 445. 446. 455.", "Опалінскій, Христофоръ\n532.", "Опатовицкій монахъ, Йѣт.\n830.", "Опатовичъ, Стеф. 383.", "Оптатъ, Бепешъ 875.", "Орбини Мавро (Орбинъ,\nУрбинъ) 106. 178. 187.\n197. 1100.", "Оржельскій, Свентославъ\n514.", {"bbox": [594, 987, 836, 1029], "category": "List

["УКАЗАТЕЛЬ.", "XIII", "Острогоръ, Янъ 469. 470\n474.", "Отвинковскій, Эразмъ 543.", "Оттердорфа, изъ, Сикстъ, см. Сикстъ.", "Павинскій, А. 544. 1067.\n—68.", "Павинчъ, Армшъ, 166. 183.\n260. 263. 280. 303. (Доп.).", "Павиновичъ, Мих. 231.\n234. (Доп.).", "Павлюва, К. К. (урожд.\nЕнштъ или, вършѣ,\nЯнштъ) 652.", "Павловичъ, Александръ\n442. 446. 447.", "Павловичъ, Ив. 156. 238.", "Павловичъ, Стєф. 236.", "Павловичъ, Тодоръ 220.\n221. 243.", "Павловичъ, Христакъ,Дун-\nничанинъ 96. 108. 114.", "Павловскій, Ал. 307. 415.", "Павловъ, Платонъ 307.", "Павэнзскій, Петру, см.\nСкарра.", "Паловищъ 290.", "Падаліца см. Фишъ, Зе-\nнонъ.", "Падура, Тимко (собствен-\nно Фома) 436. 619.", "Пацій, іеромонахъ 90.\n105—108. 127. (Доп.).", "Пацій, пис. серд. 157.", "Пачъ, 228.", "Палаузовъ, Н. 113.", "Палаузовъ 995.", "Палаузовъ, Спиридонъ 13.\n54 55.90.97. 101.117.128.", "Палацкій, Франт. 4. 159.\n784. 800. 809... 815. 819.\n822. 831. 832. 834. 837.\n839. 846. 858. 863. 870.\n872. 878. 882. 890. 891.\n897. 908. 925. 931. 936.\n938. 941.—949. 952. 955.\n958. 959. 969. 970. 986—\n990. 997. 1032.—51.—68.\n80.—83. 1103.—04.—15.", "Палечъ, Стенанъ 857. 858.", "Палмода-Карпенко 432.", "Палковичъ, Юрій, катол.\nСловакъ, 1020.—21.", "Палковичъ, Юрій, Словакъ\nпротест. 928. 929. 936.\n945. 1023. — 24. — 27. —\n28.—30.—32.—39.", "Палмотичъ, Юній 185.\n189—191. 264. (Доп.).", "Палмотичъ, Юрій и\nЯковъ 190.", "Паларыкъ, Янъ 1045.—46.", "Памва Бериыда 329. 337.", "Папайотъ см. Хитовъ.", "Панъ 1089.—90.", "Папалчъ 181.", "Папроцкій, Бартошъ 514.\n835. 902. 903.", "Панапатъ, Янежъ 296.", "Пардубіцкъ, изъ, Сміль\nсм. Сміль.", "Паркошъ, Янъ 470", "Партыцкій, Омел. 370. 431.\n432. 436. 437.", "Парумъ - Шульце, Янъ\n1066.", "Парчичъ 166.", "Рароеній Зографскій 123.", "Пассекъ, Янъ 528. 530.\n543. 544.", "Пастрічъ, Янъ 173.", "Патера, Ал. 804. 812. 819.\n820—822. 932.", "[Патонъ, А. А 47. 138].", "Паулин-Тотъ, Выльямъ\n1034—40. 1042—1047.", "Паулиринысъ, см. Якідекъ.", "Пачу, Л. (Доп.).", "Пекарскій, Н. П. 328. 332.\n340... 350", "Пелагичъ, Васа (Доп.).", "Пелегриновичъ 185.", "Пельгръжимова, изъ, Нико-\nлай, Евступецъ 865. 866.\n881.", "Пельцель 903. 915. 917.\n921—924. 927. 930. 936.\n958. 1101.", "Сервольфъ, І. І. 21. 30.\n587. 595. 931. 945. 994.\n995.1064.—67.—68.1119.", "Перголичъ, Иванъ 198.", "Пержина, Фр. Ар. 785.", "Петковичъ - Дмитриевъ,", "Константинъ 59. 228.", "Петрановичъ, Боголюбъ\n277. 279.", "Петрановичъ, Божидаръ\nили Тодоръ 64. 222. 232.\n253. 261. (Доп.).", "Петрановичъ, Герас. 222.\n232.", "Петренко 363.", "Петровичъ, Васильї, влад.\nчерног. 228.", "Петровичъ, Л. (Доп.).", "Петровскій, М. П. 137.\n250. 272.", "Петровъ, Н.139.391. (Доп.).", "Петрушевичъ, Ант. 406.\n435. 436. 812. 816. 932.", "Петъ ІІ Петровичъ, Нѣ-\nгожъ 224. 227—230. 233.\n234. 278. 279. 1105.", "Пехникъ, Александръ 662.", "Пехъ, пасторъ дуж. 1077.", "Пехъ, Янъ-Богучъ 1085.\n86.", "Пешина, Томанъ, изъ Чех-\nхорода 916.", "Печачевичъ 139. 158. 1101.\n[Пико, Picot, 110. 158. 241.\n257].", "Пиларыкъ, Стенанъ 913.\n1016.", "Пиларъ 784.", "Пилять 583. 777.", "Писаревскій. 363.", "Писарскій, Ахатій 532.", "Писарь, Бартошъ см. Бар-\nтошъ.", "Писецкій, Ваціавъ 879.", "Пискуновъ, Ф. 308.", "Пицкъ, В. Ар. 961.", "Пичъ, Юс. Лад., 952. 995.\n1002.—03—14.—19.—\n32.—34.—38.—39.(Доп.).", "Платеръ 17.", "Плахій, Андрей 1018.", "Плахій, Юрій (Ferus) 916.", "Йдетершміцкъ, 12. 293.", "Йлетневъ, П. А. 373.", "Йлєсєа, Макенъмъ 341.", "Йоль-Гердвиновъ 281.", "Йлощанскій, В. 125, 426.", "Йльзенскій, Пролошъ 856.\n857.", "Йобѣдоносцевъ, К. 903.", "Йоглинъ, Марыкъ 291.", "Йогодній, М. П. 35. 37.\n310. 351. 938. 943. 952.\n1034.—83—97. 1102.\n1110. (Доп.).", "Йодлийская, Софья 982.", "Йодлийскій, д-ръ 998.", "Йодшавинскій 302.", "Йодъбрадъ Гинекъ 893.", {"bbox": [594, 990, 833, 1028], "category": "List-item", "

["XIV", "УКАЗАТЕЛЬ.", "Поповичъ, Милошъ 221.\n225. 235.", "Поповичъ, Матвѣй 286.", "Поповичъ, Панта (Доп.).", "Поповичъ, Райно 114.", "Поповичъ, Стеф. 236. 279.\n(Доп.).", "Попович, братья 280.", "Поповъ, Алекс. Н. 228.\n230. 262. 272. 323", "Поповъ, Андрей 54. 57.\n83. 90... 96.", "Поповъ, Нилъ Ал. 135.\n139. 442. 938. 945. 948.\n952. 990. (Доп.).", "Порфирій Успенскій 59.", "Порфирьевъ, Н. 69.", "Пословичъ, Павелъ 176.", "Посошковъ 348.", "[Поссартъ 139].", "Пость 1089.", "Потебъ, А. 20. 308. 311.\n351. 390. 993.", "Поточкій, Ваніавъ 531—\n537. 568.", "Потоцкій, гр Янъ 1066.\n1101.", "Поточникъ, Блаже 294.", "Чочубутъ 556. 603.", "Правда, Фр., см. Глиняка,\nВойтѣхъ.", "Правдзинскій, Спиридонъ,\nсм. Красинскій", "Правдовскій см. Камен-\nскій, Генрихъ", "[Прансеръ 283].", "Граусъ 252.", "Прахатыцкій, Христіанъ\n856.", "Прачъ 1054.", "Првановъ, Н. 97.", "Прейсъ, Н. 39. 262. 272...\n276. 280. 781. 1104 —07.", "Прелучъ, изъ, Фома 888.", "Прерадовичъ, Петръ 253.\n254. (Доп.).", "Преды, Янъ-Сватополъ\n937. 946.", "Преторій 1076.", "Префатъ, изъ Волканова.\n927.", "Прешеръ, Франц. 293.\n291. 299. (Доп.).", "Пржездецкій, Алекс. 468.", "Пржедавскій, Юсипъ 634.\n650. 652. 746.", "Прекборовскіе, В и Н. 454.\n488. 500. 619. 677.", "Пржилэнцкій, Стан. 532.", "Присцамъ, Янъ 857. 858.\n859. 865.", "Прокоповичъ, Отеофанъ\n187.339.340.346. 349.353.", "Прокопъ, аббать 803.", "Прокопъ, лѣтъ 872.", "Прокопъ, чешскій „брать“\n888.", "Протива, Янъ 858. 881.", "Прохазка, Л. 461.", "Прохазка, Фаустинъ 831.\n832. 921—923. 927.", "Руно, Янъ 1015.", "Прыжовъ, И. 308. 365.", "Псевдо-Конисскій см. Ко-\nписскій.", "Пубчка 946.", "Пулкава 831. 832. 870.\n927. 1099.", "[Пульскій 951. 1012].", "Пуркне 906. 956. 957.\n1081.—82.", "[Пушендорфъ 342].", "Пухмайеръ, Ант. Яр. 927.\n929. 935.", "Пуччъ, Медо см. Медо.", "Пушкинъ, А. С. 218. 236.\n237. 253. 272. 295. 362.\n366. 387. 393. 416. 426.\n609. 635. 638. 650. 651.\n656. 669. 675. 679. 722.\n966. 976. 995.", "Пчеффингеръ, Юг. 1066.", "Пфлегеръ-Моравскій, Гу-\nставъ 976. 980. 982.", "Фуць 20. 1068.—72.—84.\n—87.", "Пынъ Петръ, Англичанинъ\n858. 864. 881.", "Пясецкій, Павелъ 542.", "Рабштейна, изъ, Янъ 874.", "Равникартъ 293.", "Радзинълъ, Алbreхтъ\n543.", "Радивилловскій 339.", "Радичевичъ, Бранко 227.\n233. 234. (Доп.).", "Радичевичъ, Филиппъ 280.\n(Доп.)", "Радлискій, Андрей 1045.\n—46.—48. (Доп.).", "Радованъ см. Мартичъ.", "Радолинскій, А. 429.", "Радославовъ (Доп.).", "Ра.остова, изъ, И. К. 1055.\nРадуловъ, С. 123.", "Райковичъ, І. 227.", "Райковичъ, Д. (Доп.).", "Ранчъ, архим. 48.139.158.\n159. 204. 205. 209. 211.\n212. 264. 1101.", "Ракичъ, Викентій 212.", "Раковецкій, Игнатій 596.\n814. 1101.", "Раковецъ, Драг. 244. 248.", "Раковскій, Теорій Стой—", "ковъ 13. 109. 118. 123—\n125. 129. 130. 135. 136.\n1105. (Доп.).", "Раковскій, Ив. 442.", "[Рамбо, Альфр. (Доп.).]", "[Ранке, Леоп. 139. 144.\n145. 215. 262].", "Ранкъ, Юс. 785.", "Раньина, Динко 182. 186.\n187. 248. 264.", "Рапацкій, Вл. 405.", "Ратткай, Юрій 199.", "Раутенкранцъ, Юс. 928.", "Рафай 199.", "Рачпискій, Э., графъ 590.", "Рачкій, Франьо 35. 54. 64.\n139. 165. 232. 258. 259.\n261. 282. 959. 960 1119\n(Доп.).", "[Рашъ, Густавъ 228].", "Раяччъ 139.", "Резекъ, Ант. 916. 993.", "Рей, изъ, Нагловицъ 482\n—488. 491. 666.", "[Рейнсбергъ, бар. 1060].", "Рельковичъ, Юс.-Ст. 195.", "Рельковичъ, Матія - Ан-\nтунъ 195. 204. 267.", "Рембовскій 546.", "[Репшель 455. 551].", "[Реслеръ 1081].", "Реттель 36.", "Ржевускій, Генрихъ 646.\n650. 654. 665. 693. 742—\n749. 766—768. 967.", "Ржевускій, Северинъ 588.", {"bbox": [588, 867, 720, 887], "category": "List