1811.

47

На пламенных устахъ,
Капъ розъ благоуханье,
Какъ нектаръ на пирахъ.
Покойся, другъ прелестной,
Въ объятіяхъ моихъ!
Пускай въ странѣ безвѣстной,
Въ тѣни лѣсовъ густыхъ,
Богинею слѣпою
Забытъ я отъ пеленъ,
Но дружбой и тобою
(Съ избыткомъ награжденъ!
Мой вѣкъ спокосенъ, ясепъ,
Въ убожествѣ съ тобой
Мнѣ милъ шалашъ простой,
Безъ злата милъ и красенъ
Лиши прелессью твоей!

Безъ злата и честей
Доступенъ добрый геній
Поэзіи святой,
И часто въ мпрной сѣни
Бесѣдуетъ со мной.
Небесно вдохновенье,
Порывъ крылатыхъ думъ!
(Когда страстей волненье,
Уснетъ, и свѣтлый умъ,
Летая въ поднебесной,
Земныхъ свободенъ узъ,
Въ Аоніи прелестной
Срѣтаетъ хоры музъ!)
Небесно вдохновенье,
Зачѣмъ летинь стрѣлой
И сердца упослѣе
Упосшь за собой?

48

1811.

До розовой денницы
Въ отрадной тишинѣ,
Парнасскія царицы,
Подруги будьте мнѣ!
Пускай веселы тѣни
Любимыхъ мнѣ пѣвцовъ,
Оставя тайны сѣни
Стигійскихъ береговъ
Иль области эфирны,
Воздушною толпой
Слетятъ на голосъ лирный
Бесѣдовать со мной!
И мертвые съ живыми
Вступили въ хоръ единъ...
Что вижу? Ты предъ ним,
Парнасскій смолинъ ¹),
Пѣвецъ героевъ, славы,
Въ слѣдъ вихрямъ и громамъ,
Нашъ лебедь величавый,
Плывешь по небесамъ!
Въ толпѣ и музъ, и грацій ²),
То съ лірой, то съ трубой
Нашъ Пиндаръ, нашъ Горацій
Сливаетъ голосъ свой;
Онъ громокъ, быстръ и силенъ,
Какъ Суна средь степей,
И нѣженъ, тихъ, умпленъ,
Какъ вешній соловей.
Фантазіи небесной
Давно любимый сынъ,
То повѣстью прелестной
Плѣняетъ Карамзинъ,

¹) Ломоносовъ.

²) Державинъ.

1811.

49

То мудраго Платона
Описываетъ намъ,
И ужинъ Агатона,
И наслажденья храмъ,
То древнюю Русь и нравы
Владиміра времянъ,
И въ колыбели славы
Рожденіе Славянъ.
За ними сильфъ прекрасной,
Воспитанникъ харитъ,
На цитрѣ сладкогласной
О Душенькѣ бренчитъ ²);
Мелецкаго съ собою
Улыбкою зоветъ,
И съ нимъ, рука съ рукою,
Гимнъ радости поетъ!
Съ Эротами играя,
Философъ и піитъ,
Близь Федра и Пильная
Тамъ Андріевъ сидитъ;
Бесѣдуя съ звѣрми,
Какъ счастливый дитя,
Парнасскими цвѣтами
Скрылъ истину шутя.
За нимъ въ часы свободы
Поютъ среди пѣвцовъ
Два баловня природы,
Хемпцеръ и Крыловъ.
Наставники-піиты,
О, Фебовы жрецы!
Вамъ, вамъ плетутъ хариты
Безсмертные вѣнцы!

2) Гогдановичъ.

50

1811.

Я вами здѣсь вкушаю
Восторги Ніеридѣ,
П въ радости взываю:
О. музы, я піптъ!

А вы, смпренной хаты,
О. лары и пенаты,
Отъ зависти людской
Мое сокройте счастье,
Сердечно сладострастье,
И вѣгу, и покой!
Фортупа, прочь съ дарами
Блистательныхъ суетъ!
Спокойными очами
Смотрю на твой полетъ:
Я въ пристань отъ ненастья
Челнокъ мой проводилъ,
П васъ, любимцы счастья,
На вѣки позабылъ.
Но вы, любимцы славы,
Наперники забавы,
Любви и важныхъ музы,
Безпечные счастливцы,
Философы-лѣнивцы,
Враги придворныхъ узъ,
Друзья мои сердечны,
Придите въ часъ безпечный
Мой домикъ навѣстить,
Поспорить и попить!
Сложи печалей бремя,
Жуковскій добрый мой!
Стрѣлюю мчится время,
Веселіе стрѣлой!

52

1811.

Подъ лезвіемъ косы
И лѣнью жизни краткой
Продлимъ, продлимъ часы!
Когда же Парки тощи
Нить жизни допрядутъ.
И насъ въ обитель нощи
Ко прадѣдамъ снесутъ,—
Товарищи любезны,
Не сѣтуйте о насъ!
Къ чему рыданья слезны,
Наемныхъ ликовъ гласъ?
Къ чему сіи куренья
И колокола вой,
И томны исалмопѣнья
Надъ хладною доской?
Къ чему?... Но вы толпами
При мѣсячныхъ лучахъ
Сберитесь и цвѣтами
Усѣйте мирный прахъ,
Иль бросьте на гробницы
Боговъ домашнихъ ликъ,
Двѣ чаши, двѣ цѣвницы
Съ листами повилки!
И путникъ угадаетъ
Безъ надписей златыхъ,
Что прахъ тутъ почиваетъ
Счастливцевъ молодыхъ.

1812.

55

Ты счаслливъ средь полей
И въ хижинѣ укромной.
Какъ юный соловей
Въ прохладѣ рощи темной
Съ любовью дни ведеть,
Гнѣзда не покидая,
Невидимый поетъ,
Невидимо плѣняя
Веселыхъ пастуховъ
И жителей пустынныхъ,—
Такъ ты, краса пѣвцовъ,
Среди забавъ невинныхъ
Въ отчизнѣ золотой
Прелестны гимны пой!
О, пой, любимецъ счастья,
Пока веселы дни
И розы сладострастья
Кипридою даны,
И роскошь золотая,
Всѣ блага разсышая
Обильною рукой,
Тебѣ подносить вины
И портеръ выписной,
И сочны апельсины,
И съ трюфлями широгъ—
Весь Амальтен рогъ,
Во вѣкѣ неистощимый,
На жирный твой обѣдъ!

А мнѣ... покоя нѣтъ!
Смотря: неумолимый
Домашній Гипократъ,
Нанереспкъ Парки блѣдной,
Поповъ слуга усердной,

56

1812.

Чумѣ и смерти брать.
Поклявшись латыню
И практикой своей,
Поптъ меня полыню
И супомъ изъ костей.
Безъ дальнаго старанья
До смерти заноптъ,
И къ вамъ писать посланья
Отправитъ за Коцитъ!
Все въ жизни измѣнило,
Что сердцу сладко льстило,
Все, все прошло какъ сонъ:
Здоровье легкокрыло,
Любовь и Аполлонъ!
Я сталъ подобенъ тѣни,
Къ смиренію сердецъ,
Сухъ, блѣденъ, какъ мертвецъ;
Дрожатъ мои колѣни,
Спина дугой къ землѣ,
Глаза потухли, внали,
И скорби начертали
Морщины на челѣ;
На вѣкъ изчезла сила
И доблесть прежнихъ лѣтъ.
Увы, мой другъ, и дила
Меня не узнаетъ!
Вчера съ улыбкой злою
Мнѣ молвила она,
Какъ древле Громобою
Коварный сатана:
«У сопшій, миръ съ тобою!
«У сопшій, миръ съ тобою!»
Ахъ, это ли одно
Мнѣ рокомъ суждено

58

1812.

Съ задумчивой луной
И—міръ смѣштъ собой!
Для свѣта равнодушенъ,
Для славы и честей.
Одной любви послушенъ,
Онъ дышетъ только сей,
Вездѣ съ своей мечтою,
Въ столицѣ и въ поляхъ.
Съ поникшей головою,
Съ уныніемъ въ очахъ,
Какъ призракъ блѣдный, бродить,
Одно твердитъ, поетъ:
«Любовь, любовь зовѣсть...»
И ритомы лишь находитъ!
Такъ вѣрно Антонь
Давно съ любовью въ ссорѣ,
И меститель Купидонъ
Судилъ поэтамъ горе.
Всѣ нимфы строги къ намъ
За наши псалмовѣнья,
Какъ Дарфна къ богу пѣнья;
Мы лавръ находимъ тамъ
Иль кипарисъ печали.
Гдѣ счастья розъ искали,
Цвѣтущихъ не для насъ.
Взгляните на Парнассъ:
Любовникъ строгой Лоры
Тамъ съ горести погасъ,
Скалы и дики горы
Его лишь знали гласъ
На берегахъ Воклюзы.
Тамъ Душеньки пѣвецъ,
Любимецъ нѣжный музы
И пламенныхъ сердецъ,

60

1812.

«Клянусь честью и усами
«.Любви не измѣнить!

«.Любви непобѣдима сила!

«Она—мой вѣрный цитъ въ войнѣ;

«Булатъ въ рукѣ, а въ сердѣ Лила,
«Чего страшиться мнѣ?

«Не плачь, красавица, слезами

«Кручинѣ злой не пособить!

«.Л ссли измѣню, усами
«Клянусь наказанъ быть!

«Тогда мой вѣрный конь споткнулся.

«.Летя во вражій станъ стрѣлой;

«Уздечка бранная порвился
«И стремя подъ ногой!

«Пускай булатъ въ рукѣ съ размаха

«Изломится, какъ прутъ гнилой,

«И я, блѣднѣя весь отъ страха,

«Нвлюсь передъ тобой!»

По вѣрный конь не спотыкался
Подъ нашимъ всадникомъ лихимъ.

Булатъ въ бояхъ не изломался,
И честь гусара съ нимъ.

А онъ забылъ любовь и слезы
Своей пастушки дорогой
И рвалъ въ чужбинѣ счастья розы
(Съ красавицей другой.

Но что же сдѣлала пастушка?
Другому сердце отдала.

62

1813.

1813.

XXXIII.

Къ Д. В. Дашкову.

Мой другъ, я видѣлъ море зла
И неба мистительнаго кары,
Враговъ непстовыхъ дѣла,
Войну и гибельны пожары;
Я видѣлъ соны богачей,
Бѣгущихъ въ рубищахъ издраенныхъ,
Я видѣлъ блѣдныхъ матерей,
Изъ милой родины изгнанныхъ;
Я на распуты видѣлъ ихъ,
Какъ, къ персямъ чадъ прижавъ грудныхъ,
Онъ въ отчаяньи рыдали
И съ новымъ трепетомъ взпрали
На небо ядяное кругомъ.
Трикраты съ ужасомъ потомъ
Бродилъ въ Москвѣ опустошенной,
Среди развалинъ и могилъ,
Трикраты прахъ ся священной
Слезами скорби омочилъ.
И тамъ, гдѣ зданья величавы
И башни древнія царей,
Свидѣтели протекшей славы
И новой славы нашихъ дней,

1813.

63

И тамъ, гдѣ съ миромъ почивалл
Останки пноковъ святыхъ,
И мимо вѣки протекали,
Святыни не касаясь ихъ,
И тамъ, гдѣ роскоши рукою,
Дней мира и трудовъ плоды,
Предъ златоглавою Москвою
Воздвиглись храмы и сады,—
Лишь угли, прахъ и камней горы,
Лишь груды тѣлъ кругомъ рѣки,
Лишь нищихъ блѣдные полки
Вездѣ мои встрѣчали взоры!...
А ты, мой другъ, товарищъ мой,
Велишь мнѣ пѣть любовь и радость,
Безпечность, счастье и покой
И шумную за чашей младость,
Среди военныхъ непогодъ,
При страшномъ заревѣ столицы,
На голосъ мирныя цѣвницы
Сзывать пастушекъ въ хороводъ,
Мнѣ пѣть коварныя забавы
Армидъ и вѣтренныхъ Цирцей
Среди могилъ моихъ друзей,
Утраченныхъ на полѣ славы!...
Нѣтъ, нѣтъ, талантъ погибші мой
И мира, дружбо драгоцѣнна,
Когда ты будешь мной забвенна,
Москва, отчизны край златой!
Нѣтъ, нѣтъ, пока на полѣ чести
За древній градъ мохъ отцовъ
Не понесу я въ жертву мести
И жизнь, и къ родинѣ любовь,
Пока съ израненнымъ героемъ,
Кому извѣстенъ къ славѣ нуть,

64

1813.

Три раза не поставлю грудь
Передъ враговъ сомкнутымъ строемъ,—
Мой другъ, дотолѣ будутъ мнѣ
Всѣ чужды музы и хариты.
Вѣнки, рукой любови свиты,
И радость шумная въ винѣ!

XXXIV.

ПЕРЕХОДЪ РУССКИХЪ ВОЙСКЪ ЧЕРЕЗЪ
НѣМАНЪ 1-ГО ЯНВАРЯ 1813 ГОДА.

Отрывокъ изъ большаго стихотворенія.

Сѣгами нагребенъ, угрюмый Нѣманъ спалѣ.
Равнину лѣдистыхъ водъ и берегъ опустѣлый
И на брегу покинутыя села
Туманный мѣсяцъ озарялѣ.
Все пусто... Кос-гдѣ на снѣгѣ трупъ чернѣетъ,
И брошенныхъ костровъ огонь дымился тлѣетъ,
И, хладный какъ мертвецъ,
Однѣ среди дороги,
Сидитъ задумчивый бѣглецъ,
Недвижимъ, смутный взоръ вперивъ на мертвы ноги.

И всюду тишина... И се, въ пустой дали
Стущенныхъ коній лѣсъ возникнулъ изъ земли!
Онъ движется. Гремятъ щиты, мечи и брони,
И грозно въ сумракѣ ночномъ
Чернѣютъ знамена и ютники, и кони:

1813.

Несутъ полки Славянъ погибель за врагомъ,
Достигли Нѣмана и копья водрузили.

Изъ снѣга возрасли безчисленны шатры,
И на брегу зажженные костры

Все небо заревомъ багровымъ обложили.
И въ станѣ царь младой
Сидѣлъ между вождями,

И старецъ-вождь предъ нимъ, блестящій сѣдннами
И бранной въ старости красой....

5

66

1814.

1814.

XXXV.

Плънны й.

Въ мѣстахъ, где Рона протекаетъ
По бархатнымъ лугамъ.

Гдѣ миртъ душистый разцвѣтается,
Склоняясь къ ея водамъ.

Гдѣ на горахъ роскошно зрѣетъ
Янтарный виноградъ.

Златой лимонъ на солнцѣ рдѣетъ.
И яворы шумятъ,

Въ часы вечернія прохлады,
Любуяся рѣкой,
Стоялъ, склоня на Рону взгляды,
Съ глубокою тоской.

Добыча брани, русскій плънный,
Придоняскѣ честь сыновъ,
Съ полей победы похищенный
Однѣ толпой враговъ.

«Шуми»—онъ пѣлъ—«волнами, Рона,
«И жатвы орошай,
«Но плескомъ волнъ роднаго Дона
«Мнѣ шумъ напоминай!

1814.

67

«Я въ праздности терпю время,
«Душою въ людствѣ спръ;
«Мнѣ жизнь не жизнь безъ славы, бремя,
«И пустъ прекрасный міръ!

«Весна вокругъ живитъ природу,
«Яснѣетъ солнца свѣтъ,

«Все славитъ счастье и свободу,
«Но мнѣ свободы нѣтъ!

«Шуми, шуми волнами, Рона,
«И мнѣ воснominай

«На берегахъ роднаго Дона
Отчизны милый край!

«Здѣсь прелесть—сельскія дѣвицы,
«Ихъ взоръ огнемъ горить

«И сквозь потупленны рѣсницы
«Мнѣ радости сулитъ...

«Какія радости въ чужбинѣ!
«Онъ въ родныхъ краяхъ,

«Онъ цвѣтутъ въ моей пустынѣ
И въ дебряхъ, и въ снѣгахъ.

«Отдайте жь мнѣ мою свободу,
«Отдайте край отцовъ,

«Отчизны выюги, непогоду,
«На родинѣ мой кровъ,

«Покрытый въ зиму яркимъ снѣгомъ!
«Ахъ, дайте мнѣ коня;

«Туда помчитъ онъ быстрымъ бѣгомъ
«И день, и ночь меня,

«На родину, въ сей теремъ древній,
«Гдѣ ждеть меня краса

«И подъ окномъ, въ часы вечерни,
«Глядитъ на небеса,

5*

1814.

Вечерній вѣтръ, валовъ плесканье,
Однообразный шумъ и трепетъ парусовъ
И кормчаго на палубѣ взыванье
Ко стражѣ, дремлющей подъ говоромъ валовъ,
Все сладкую задумчивость питало.
Какъ очарованный, у мачты я стоялъ
И сквозь туманъ и ночи покрывало
Свѣтила сѣвера любезнаго искалъ.
Вся мысль моя была въ воспоминаньѣ
Подъ небомъ сладостнымъ отеческой земли,
Но вѣтровъ шумъ и моря колыханье
На вѣжды томное забвенье навели.
Мечты смѣнялися мечтамъ
И вдругъ... То былъ ли сонъ?... Предсталъ товарищъ мнѣ,
Ногибшій въ роковомъ огнѣ
Завидной смертію надъ Плейсскими струями.
Но видъ не страшенъ былъ; чело
Глубокихъ ранъ не сохраняло,
Какъ утро майское, веселіемъ цвѣло
И все небесное душѣ напоминало.

«Ты ль это, милый другъ, товарищъ лучшихъ дней,
«Ты ль это»—я вскричалъ—«о, вопнъ вѣчно милой?

«Не я ли надъ твоей безвременной могилой.

«При страшномъ заревѣ Беллониныхъ огней,
«Не я ли съ вѣрными друзьями

«Мечемъ на деревѣ твой подвигъ начерталъ

«И тѣнь въ небесную отчизну провождалъ
«Съ мольбой, рыданьемъ и слезамъ?

«Тѣнь незабвеннаго, отвѣтствуй, милый братъ!

«Или протекшее все было сонъ, мечтанье,

«Все, все, и блѣдный трупъ, могила и обрядъ,

«Свершенный дружбою въ твое воспоминанье?

«О, молви слово мнѣ! Пускай знакомый звукъ
«Еще мой жадный слухъ ласкаетъ,

1814.

71

Стѣды протекшихъ лѣтъ и славы:
Обломки, грозный валъ, поросшій злакомъ ровъ,
Столбы и ветхій мостъ съ чугунными цѣпями,
Твердыни мшистыя съ гранитными зубцами
И длинный рядъ гробовъ.

Все тихо. Мертвый сонъ въ обители глухой.
Но здѣсь живетъ восноминанье,
И путникъ, онершись на камень гробовой,
Вкушаетъ сладкое мечтанье.
Тамъ, тамъ, гдѣ вьется плящъ по лѣстницѣ крутою,
И вѣтръ колышетъ стебль изсохшія полыни,
Гдѣ мѣсяцъ осребрилъ угрюмыя твердыни
Надъ спящею водой,

Тамъ воинъ нѣкогда, Одена храбрый внукъ,
Въ бояхъ приморскихъ посѣдѣлый,
Готовилъ сына въ брань и стрѣлъ пернатыхъ пукъ,
Броню завѣтну, мечь тяжелый
Ошь юношъ вручилъ израненой рукой

И громко воскликалъ, подъявъ дрожащи длань:
«Тебѣ онъ обреченъ, о, богъ, властитељ брани,
«Всегда и всюду твой!»

«А ты, мой сынъ, клянись мечемъ свопхъ отцовъ
«И Гелы клятвою кровавой
«На западныхъ струяхъ быть ужасомъ враговъ
«Иль насть, какъ предки наш, съ славой!»

И пылкій юноша мечъ прадѣдовъ любятъ
И къ персамъ прижималъ родительскія длань
И въ радости, какъ конь, при звукѣ новой брани,
Книгълъ и трепеталъ.

Война, война врагамъ отеческой земли!
Суда на утро возшумѣли,

72

1814.

Запѣнились моря, и быстры корабли
На крыльяхъ бурри полетѣли.

Въдолинахъ Нейстріи раздался браней громъ,
Туманный Альбіонъ изъ края въ край пылаетъ,
И Гела день и ночь въ Валгаллу провождаетъ
Погибшихъ блѣдный сонмъ.

Ахъ, юноша, спѣши къ отеческимъ брегамъ,
Назадъ лети съ добычей бранной!

Ужъ вѣтъ кроткій вѣтръ во слѣдъ твоимъ судамъ.
Герой, побѣдою избранной!

Ужъ скальды ширшество готовятъ на холмахъ.

Зри: дубы въ пламени, въ сосудахъ медѣ сверкаетъ,
И вѣстникъ радости отцамъ провозглашаетъ
Побѣды на моряхъ.

Здѣсь, въ мирной пристань, съ деницей золотой
Тебя невѣста ожидастъ,

Къ тебе, о, юноша, слезами и мольбой
Боговъ на милость преклоняетъ.

Но вотъ въ туманѣ тамъ, какъ стая лебедей,
Вѣльютъ корабли, несомые волами...

О, вѣй, попутный вѣтръ, вѣй тихими устами
Въ вѣтріла кораблей!

Суда у береговъ; на нихъ уже герой
Съ добычей женъ ино-&mdash;лемныхъ;

Къ непу спѣшить отецъ съ невѣстою младой
И лики скальдовъ вдохновенныхъ.

Красавица стоитъ безмолвствуя, въ слезахъ,
Едва на жениха взглянуть украдкой смѣетъ,
Потупя ясный взоръ, краснѣетъ и блѣднѣетъ,
Какъ мѣсяцъ въ небесахъ...

И тамъ, гдѣ камней рядъ, сѣдымъ одѣтый мхомъ,
Помостъ обрушенный являетъ,

1814.

73

Повременно сова въ безмолвіи ночномъ
Нустыню крикомъ оглашаетъ,
Тамъ чашп радости стучали по столамъ,
Тамъ храбрые кругомъ съ друзьями ликовали,
Тамъ скальды пѣли брань, и персты ихъ летали
По пламеннымъ струнамъ,
Тамъ пѣли звукъ мечей и свистъ пернатыхъ стрѣлъ,
И трескъ щитовъ, и громъ ударовъ,
Кипящу брань среди о dostoшенныхъ селъ
И грады въ заревѣ пожаровъ;
Тамъ старцы жадный слухъ склоняли къ пѣснѣ сей,
Сосуды полные въ деснщахъ ихъ дрожали,
И гордыя сердца съ восторгомъ вспомнили
О славѣ юныхъ дней...

Но все покрыто здѣсь угрюмой ночи мглой,
Все время въ прахъ преобратило!
Гдѣ прежде скальдъ гремѣлъ на арфѣ золотой.
Тамъ вѣтеръ свищетъ лишь уныло.
Гдѣ храбрый ликовалъ съ дружною своей,
Гдѣ жертвовалъ виномъ отцу и богу брани,
Тамъ дремлятъ притаясь двѣ трепетныя лапи
До утреннихъ лучей.

Гдѣ жъ вы, о, сильные, вы, Галловъ бичь и страхъ,
Земель, полнощныхъ исполны,
Роальда спутники, на бренныхъ челнокахъ
Протекши дальнія пучины?
Гдѣ вы, отважныя толны богатьпрей,
Вы, дикіе сыны и брани, и свободы,
Возникшіе въ снѣгахъ, средь ужасовъ природы,
Средь копій, средь мечей?

Погибші сильные! Но странникъ въ сихъ мѣстахъ
Не тщетно камни вопрошаетъ

74

1814.

И руны тайны, преданья на скалахъ

Угрюмой древности читаетъ.

Оратай ближнихъ сельъ, скопясь на посехъ свой,

Гласить ему: «Смотрите, о, сынъ нашимemmый,
«Здѣсь тѣютъ праотцевъ останки драгоцѣны.

«Почти ихъ гробъ святой!»

XXXVIII.

Судъба РДИССЕЯ.

Изъ Шиллера.

Средь ужасовъ земли и ужасовъ морей
Блуждали, обѣствуя, пекать своей Итаки

Богобоязненный страдалецъ Одиссей,
Стоной безтрепетной сходилъ Аида въ мраки.

Харибды яростной, подводной Сциллы стопъ
Не потрясли души высокой.

Казалось, побѣдить терпѣніемъ рокъ жестокой
И чашу горести до камли выпить онъ;

Казалось, небеса карать его устали
И тихо соннаго домчали

До милыхъ родины давнокелашныхъ скаль.

Проснулся онъ—и что жь?... Отчизны не позналъ.

1814.

XXXIX.

ФЛЕГІЯ ИЗЪ ТИБУЛЛА.

Вольный переводъ.

Месалла, безъ меня ты мечшься по волнамъ
Съ орлами римскими къ восточнымъ берегамъ,
А я, въ Өеакии оставленный друзьями,
Ихъ заклинаю всемъ — и дружбой, и богами,
Тибулла не забыть въ далекой сторонѣ!
Здѣсь Парка блѣдная конецъ готовитъ мигъ,
Здѣсь жизнь мою прерветъ безжалостной рукою...
Неумолимая, и матері со мною!
Кто будетъ принимать мой пепел отъ костра?
Кто будетъ безъ тебя, о, милая сестра,
За гробомъ слѣдовать въ одежду погребальной
И муро изливать надъ урною печальной?
Иenen друга моего, и Деліи со мной!
Она и въ самый часъ разлукъ роковой
Обряды тайные и чары совершала:
Въ священномъ ужасѣ безсмертныхъ вопрошала,
И икребій счастливый намъ отрокъ вынималъ.
Что пользы отъ того? Часъ гибельный насталъ,
И снова Делии печальна и уныла,
Слезами полный взоръ невольно обратила
На дальній путь. Я самъ, лишенный скорбю спѣ,
«Утѣшься», Делии сквозь слезы говорилъ,
«Утѣшься», и еще съ невольнымъ трепетаньемъ
Печальную лобзалъ последнимъ лобызаньемъ.
Казалось, ивкий богъ меня остановлялъ:
То воронъ мигъ бѣду внезапно предвѣщалъ,
То въ день, отцу боговъ Сатурну посвященный,

76

1814.

Я слышалъ громъ г.лухой за рощей отдаленной.
О, вы, которые умѣете любить.

Страшитеся любовь разлукой прогнѣвать!
Но, Делія, къ чему Изидѣ приношенья,
Сіи въ ночи г.лухой протяжны пѣсною нѣтья

ІІ волхвованье жрищъ. и мѣди звучной стонъ?

Къ чему, о, Делія, въ безбрачномъ ложѣ сонъ
И очищенія священною водою?

Все тщетно, милая! Тибутла нѣтъ съ тобою!
«Богиня грозная, спаси его отъ бѣдъ!»

ІІ снова Делія мастики принесетъ,
Украсить дивный храмъ весенними цвѣтами
ІІ съ распунченными по вѣтру волосами,
Какъ дѣва чистая, во ткань облечена.

Возсядетъ на помостъ: и звѣзды, и лупа,
До восхожденія румыныя Авроры,

Услышать гласъ ея и жрищъ фарійскихъ хоры.
Отдай, богиня, мнѣ родимыя поля,

Отдай знакомый шумъ домашняго ручья,
Отдай мнѣ Делію: и вамъ дары богаты

Я въ жертву принесу. о, лары и пенаты!
Зачѣмъ мы не живемъ въ златыя времена?

Тогда безпечныя народовъ илемена
Путей среди лѣсовъ и горъ не пролагали

ІІ раломъ никогда полей не раздирали;
Тогда не мчалась ель на легкихъ парусахъ,

Несома вѣтрами въ лазоревыхъ моряхъ,
И кормчій не дерзалъ по хлябямъ разъяренымъ,

Съ сидонскимъ багрецомъ и съ золотомъ безцѣннымъ,
На утломъ корабля скитаться здѣсь и тамъ;

Дебельный волъ бродилъ свободно по лугамъ.

Топталъ душпетый злакъ и спалъ въ тѣні зеленой,
Конь борзый не кропилъ узды кровавой пѣной,

Не зрѣли на поляхъ столбовъ и рубежей,

1814.

77

И кущи сельскія стояли безъ дверей;
Медъ капалъ изъ дубовъ янтарною слезою,
Въ сосуды молоко обильною струею
Аилося изъ сосцовъ, питающихъ овецъ.
О, мирны пастыри, въ невинности сердецъ
Безпечно жившіе среди пустынь безмолвныхъ!
При васъ, на пагубу друзей единокровныхъ,
На наковальń млатъ не исковалъ мечей,
И ратникъ не гремѣлъ оружьемъ средь полей.
О, вѣкъ Юштеровъ, о, времена несчастны!
Война, вездѣ война и гладъ, и моръ ужасный,
Повсюду рыщетъ смерть—на сушѣ, на водахъ!
Но ты, держащій громъ и молнію въ рукахъ,
Будь мирному нѣвцу Тибуллу благосклоненъ!
Ни словомъ, ни душой я не былъ вѣроломенъ;
Я съ трепетомъ боговъ отчизны обожалъ,
И если мой конецъ безвременный насталъ,
Пусть камень обо мнѣ прохожимъ возвѣщаетъ:
«Тибулъ, Месалы другъ, здѣсь съ миромъ почваетъ».
Единственный мой богъ и сердца властелинъ,
Я былъ твоимъ жрецомъ, Кшириды милый сынъ!
До гроба я носилъ твои оковы нѣжны,
И ты, Амуръ, меня въ жилища безмятежны,
Въ Эшзій приведешь таинственной стезей,
Туда, гдѣ вѣчный май межь рощей и полей,
Гдѣ разцвѣтаетъ нардъ и киннамона лозы,
И воздухъ напоенъ благоуханьемъ розы.
Тамъ слышно пѣнье итцъ и шумъ біющихъ водъ,
Тамъ дѣвы юныя, сплетяся въ хороводъ,
Мелькаютъ межь древесъ, какъ легкі привидѣны.
И тотъ, кого постигъ, въ минуту упоенья,
Въ объятіяхъ любви неумолимый рокъ,
Тотъ носить на челѣ изъ свѣжихъ миртъ вѣнокъ.
А тамъ, внутри земли, во пропастяхъ ужасныхъ,

78

1814.

Якшице вѣчное преступниковъ несчастныхъ,
Тамъ рѣки пламенны сверкаютъ по пескамъ.
Мегера страшная и Тизифона тамъ
(Съ челомъ, опутаннымъ шпивцами зміями,
Бѣгутъ на дикій брегъ за бѣдными тѣнями.
Гдѣ скрыться? Адскій песѣ лежить у мѣдныхъ вратъ,
Рыкаетъ зѣвъ его... и рой тѣней назадъ!
Богами ввержены во пропасти бездонны,
Ужасный Энкеладъ и Тифій преогромный
Питаетъ жадныхъ птицъ утробою своего.
Тамъ хищный Иксіонъ, окованный зміей,
На быстромъ колесѣ вертится безконечно,
Тамъ въ жаждѣ пламенной Танталь безчеловѣчной
Падъ хладною рѣкой сгараетъ и дрожить...
Все тщетно! Вспить вода коварная бѣжить,
И черпаютъ ее напрасно Дананды,
Всѣ жертвы вѣчныя карающей Кшириды.
Пусть тамъ страдаетъ тотъ, кто рушилъ нашъ покой
И разлучить меня. о, Делія, съ тобой!
По ты, мнѣ вѣрная, другъ милой и безцѣиной,
И въ мирной хибинѣ, отъ взоровъ сокровенной,
(Съ наперсницей любви, съ подругою твоей
На мигъ не покидай домашнихъ алтарей!
При шумѣ зпмнихъ выюгъ, подъ сѣнью безопасной
Подруга въ темну ночь зажметъ свѣтильникъ ясной
И. тихо вретено кружа въ рукѣ своей,
Разскажетъ повѣсти и были старыхъ дней,
А ты, склоняя слухъ на сладки небылицы,
Забудешься, мой другъ, и томныя зѣницы
Закростъ тихій сонъ, и пряслица изъ рукъ
Падетъ... и у дверей предстанетъ твой супругъ,
Какъ небомъ посланный внезапно добрый геній.
Бѣги на встрѣчу мнѣ, бѣги изъ мирной сѣни,
Въ прелестной наготѣ явьсь моимъ очамъ:

80

1815.

1815.

XL.

ПОСЛАНІЕ І. М. МУРАВЬЕВУ-АПОСТОЛУ

Ты правъ, любимецъ музъ! Отъ первыхъ впечатлѣній,
Отъ первыхъ, свѣжихъ чувствъ заемлетъ силу геній
И имъ въ теченьи дней своихъ не измѣнитъ!
Кто бъ ни былъ—пламенный ораторъ иль шитъ,
Свѣтильникъ мудрости, науки обладатель,
Иль кистью естества нѣмаго подражатель,
Наперникъ музъ, позналъ отъ колыбельныхъ дней,
Что долженъ быть жрецомъ парнасскихъ алтарей.
Младенецъ счастливый, уже любимецъ Феба,
Онъ съ жадностью взиралъ на свѣтъ лазурный неба,
На зелень, на цвѣты, на зыбку сѣнь древесъ,
На воды быстрыя и полный мрака лѣсъ.
Онъ, къ лону матери приникнувъ, улыбался,
Когда веселый май цвѣтами убирался,
И жавронокъ вился надъ зеленью полей.
Златая ль радуга, пророчица дождей,
Весь сводъ лазоревый подернетъ облистаньемъ —
Ее привѣтствовалъ невнятнымъ лепетаньемъ,
Ее манилъ къ себѣ младенческой рукой.
Что видѣлъ въ юности предъ хижиной родной,
Что видѣлъ, чувствовалъ, какъ новый міра житель,
Того въ душѣ своей до позднихъ дней хранитель,

1815.

81

Желаетъ въ пѣсняхъ музъ потомству передать.
Мы видимъ первыхъ чувствъ волшебную печать
Въ твореньяхъ генія, испытанныхъ вѣками:
Изъ мѣстъ, гдѣ Мантуа красуется лугами,
И Минцій въ камышахъ недвижимый стоитъ,
Отъ милыхъ лиръ своихъ отторженный піитъ,
Въ чертоги Августа судьбой перенесенной,
Жалѣлъ о васъ, ручь отчизны незабвенной,
О древней хижинѣ, гдѣ юность провождалъ
И Титира свирѣль потомству передалъ.
Но тамъ ли, гдѣ всегда роскошная природа
И раскаленный Фебъ съ безоблачнаго свода
Обиліемъ поля счастливыя даритъ,
Таланта колыбель и область Піеридъ?
Нѣтъ, нѣтъ! И въ сѣверѣ любимецъ ихъ не дремлетъ,
Но гласу громкому самой природы внемлетъ,
Свершая славный путь, предписанный судьбой.
Природы ужасы, стихій враждебныхъ бой,
Ревущіе со скалъ угрюмыхъ водопады,
Пустыни снѣжныя, льдовъ вѣчныя громады
Иль моря шумнаго необозримый видъ,
Все, все возноситъ умъ, все сердцу говорить
Краснорѣчивыми, но тайными словами
И огнь поэзіи пшаетъ между нами.
Близъ Колы пасмурной, средь дикпхъ рыбарей,
Въ трудахъ воспитанный, уже отъ юныхъ дней
Нашъ Пиндаръ чувствовалъ сей пламень потаенный,
Сей огнь зиждительный, даръ Бога драгоцѣнный,
Отъ юности въ душѣ небеснаго залогъ,
Которымъ Фебовъ жрецъ исполненъ, какъ пророкъ.
Онъ сладко трепеталъ, когда сквозь мракъ тумана
Стремился по зыбямъ холоднымъ океана
Къ необпаемымъ, безплоднымъ островамъ
И мрежи разстилалъ по новымъ берегамъ.

6

82

1815.

Я вижу мысленно, какъ отрокъ вдохновенной
Стоитъ въ безмолвіи надъ бездной разъяренной
Среди мечтанія и первыхъ сладкихъ думъ,
Прислушивая волнъ однообразный шумъ.
Лице горитъ его, грудь тягостно вздыхаетъ,
И сладкая слеза ланиту орошаетъ,
Слеза, извѣстная таланту одному!
Въ красѣ божественной любимцу своему,
Природа, ты не разъ на сѣверѣ являлась
И въ пламенной душѣ на вѣки начерталась!
Писанный всегда видѣньемъ первыхъ лѣтъ,
Какъ часто воспѣвалъ восторженный поэтъ
Дрожащій, хладный блескъ полуночной Авроры
И лѣдяныя, въ моряхъ носимы вѣтромъ горы,
И Уну, спящую средь звонкихъ камышей,
И день, чудесный день, безъ ночи, безъ зарей!
Въ Пальмирѣ сѣвера, въ жилищѣ шумной славы,
Державинъ камскія воспоминалъ дубравы,
Отчизны сладкій дымъ и древній градъ отцовъ.
На тучны пажити приволжскихъ береговъ
Какъ часто Дмитриевъ, расторгнувъ свѣтски узы,
Водилъ насъ по слѣдамъ своей счастливой музы,
Стоіь чистой, какъ струи царицы свѣтлыхъ водъ,
На копхъ въ первый разъ зрѣлъ солнечный восходъ
Пѣвецъ сибирскаго Пизарра вдохновенный!
Такъ, свыше нѣжною душею одаренный,
Ніптъ отъ юности до сребряныхъ власовъ
Делѣетъ въ памяти страну своихъ отцовъ.
На жизненномъ пути ему даруетъ геній
Непзякаемый источникъ наслажденій
Въ замѣну счастія и скудныхъ міра благъ:
Съ нимъ муза тайная живетъ во всѣхъ мѣстахъ
И въ мірѣ дивный міръ любимцу созидаетъ.
Пускай свирѣный рокъ по волѣ имъ играетъ,

84

1815.

Встрѣчали день и ночь спокойно проводили.
Затѣмъ что по трудахъ всегда пріятенъ сонъ.

Вдругъ умеръ дядя ихъ, аоннскій Гарнагонъ,
И братья-бѣдняки—о радость! —получили
Не помню сколько минь монеты золотой

Да кучу серебра: сосуды и амфоры
Отдѣлки мастерской.

Наслѣдственнымъ добромъ свои насытя взоры,
Такіе завели другъ съ другомъ разговоры:

«Какъ думаешь своей казной расположить?»

Клітъ спрашивалъ у брата.

«А я такъ домъ хочу кушать

«И въ немъ тихохонько съ женою вѣкъ прожить

«Подъ сѣнью отчаго пената.

«Землицы уголокъ не будетъ лишній намъ:

«Отъ дѣтства я любилъ ходить за виноградомъ,

«Водиться знаю съ стадомъ,

«И дѣтямъ я мой плугъ въ наслѣдство передамъ.

«А ты какъ думаешь?» «О, я съ тобой несходень;

«Я пресмыкаться не способень

«Въ толкѣ гражданъ простыхъ,

«И съ помощью наслѣдства,

«Для дальнихъ замысловъ моихъ,

«Благодаря богамъ, теперь имѣю средства!»

«Чего же хочешь ты?» «Я?... Славенъ быть хочу».

«Но чѣмъ?» «Какъ чѣмъ? Умомъ, дѣлами

«И краснорѣчьемъ, и стихами,

«Н мало лѣ чѣмъ еще? Я въ Мемфисъ полечу

«Дѣлиться мудростью съ жрецами:

«Зачѣмъ сей созданъ міръ? Кто правитъ имъ и какъ?

«Гдѣ кончится земля? Гдѣ гордый Нилъ родится?

«Зачѣмъ подъ неленой сокрытъ Изиды зракъ,

«Зачѣмъ горящій Фебъ все къ западу стремится?

«Какое счастье, милый братъ!

1815.

85

«Я буду въ мудрости соперникъ Пиъагора,

«Въ Аонинахъ обо мнѣ тогда заговорят,

«Въ Лоинахъ?... Что сказалъ! Отъ Нила до Босфора

«Прославится твой братъ, твой вѣреный Филалетъ!

«Какое счастье! Десять лѣтъ

«Я стану лѣсть траву и нѣмъ какъ рыба буду,

«Но краснорѣчья даръ, конечно, не забуду.

«Ты знаешь, я всегда краснорѣчивъ бывалъ

«И площадь нашу посетятъ

«Не даромъ.

«Не стану я моимъ превозноситься даромъ.

«Какъ нашъ Алкивіадъ, ораторъ слабыхъ женъ,

«Или надутый Демосеенъ,

«Кичася въ пурпурѣ предъ царскими послами.

«Нѣтъ, нѣтъ, я каждаго полезными рѣчамъ

«На площади градской намѣренъ просвѣщать!

«Ты самъ, оставя илугъ, придешь меня внимать,

«Съ народомъ шумные восторги раздѣляя

«И слезы радости подъ мантіей скрывая,

«Краснорѣчивѣшимъ иззъ Грековъ называть.

«Ты обоймешь меня дрожащею рукою,

«Когда—повѣришь ли?—Гликерія сама

«На площади, съ толпою,

«Меня провозгласитъ оракуломъ ума,

«Ума и, можетъ быть, любезности. Конечно,

«. Любезностью сердечной

«Я буду правиться и въ сорокъ лѣтъ еще.

«Тогда Лоиняне забудутъ Демосоена

«И Кратеса въ плащѣ,

«И бочку шута Діогена.

«Которую—смотрі!—опѣь катить мимо насть!»

«Прощай же, братецъ, въ добрый часъ!

«Счастливаго пути къ премудрости желаю»,

Кліть молвилъ краснобаю;

86

1815.

«Я вижу, намъ тебя ничѣмъ не удержать!»
Вздохнулъ, пожалъ плечьми п къ городу опять
Пошелъ домашній бытъ и домикъ снаряжать.

А Филалетъ? Къ Пирею,
Чтобъ судно тирское застать
П въ Мемфисъ полетѣтъ съ румяною зарею.
Признаться, онъ вздохнулъ, начавши Одписею,
Но кто не пожалѣлъ объ отческой землѣ,
Надолго разставаясь съ нею?

Семь дней на кораблѣ
Зьвая
Проказникъ нашъ сидѣлъ
И на море гладѣлъ,
Отъ скуки самъ съ собой въ полголосъ разсуждая:
«Да гдѣ жь тритоны всѣ? Гдѣ стан нерецдъ?
«Гдѣ скрылися онѣ съ толпой океанидъ?
«Я ни одной не вижу въ морѣ?»
И не увидѣлъ ихъ. Но вѣтеръ свѣжій вскорѣ
Въ Египетъ странника принесъ.
Уже онъ въ Мемфисѣ, въ обители чудесъ,
Уже въ святилище премудрости вступаетъ,
Какъ мумія, сидитъ среди бородъ сѣдыхъ
И десять дней зѣваетъ
За поученьемъ ихъ
О жертвахъ каменной Изидѣ,
Объ Аписѣ-быкѣ иль грозномъ Озпридѣ,
О псахъ Анубиса, о чеснокѣ святомъ,
Усердно славпомъ на Нилѣ,
О кровожадномъ крокодилѣ
И о котѣ большомъ,
«Какія глупости, какое заблужденье!
«Клянусь Поллуксомъ, нѣтъ слушать болѣ силъ!»
Грекъ молвилъ, потерявъ и важность, и терпѣнье,

1815.

87

Съ скамьи, какъ бѣшеный, вскочилъ
И псу священному—о, ужасъ! —наступилъ
На божескую лапу.
Скорѣе въ руки посохъ, шляшу,
Скорѣй изъ Мемфиса бѣжать
Отъ гнѣва старцевъ разъяренныхъ,
Отъ крокодиловъ, исовъ и луковицъ священныхъ
И между Грековъ просвѣщенныхъ
Любезной мудрости искать.

На первомъ кораблѣ онъ полетѣлъ въ Кротону.
Въ Кротонѣ бьетъ челомъ смиренно Агатону,
Мудрѣйшему изъ мудрецовъ,
Жестокому врагу и мяса, и бобовъ
(Ихъ въ гнѣвѣ Пиоагоръ, его учитель славный,
Проклятьемъ страшнымъ поразилъ,
Затѣмъ что у него желудокъ неисправный
Бобовъ и мяса не варилъ).

«Ты мудрости ко мнѣ, мой сынъ, пришелъ учиться?»
У Грека старецъ вопросилъ
Съ усмѣшкой хитрою. «Итакъ, прошу садиться
«И слушать пѣнье сферъ... Ты слышишь?» «Ничего!»
«А видишь ли въ девятомъ мірѣ
«Духовъ, летающихъ въ эонѣ?»
«И менѣе того!»

«У видишь, попостись ты года три, четыре
«Да лѣтъ съ десятокъ помолчи;

«Тогда, мой сынъ, тогда обнимешь бреннымъ взоромъ
«Всѣ тайной мудрости лучи.

«Обнимешь, я тебя клянусь Пиоагоромъ!»
«Согласенъ, такъ и быть!»

Но Греку шутка ли и день не говорить?

А десять лѣтъ молчать, молчать, да все поститься...
Зачѣмъ? Чтобы мудрецомъ,

Съ морщиннымъ отъ поста и мудрости челомъ,

88

1815.

Въ Лопны возвратиться?

«О, нѣтъ!»

Чрезъ сутки возопилъ голодный Филалетъ.

«Юштеръ далъ миѣ умъ съ разсудкомъ

«Не для того, чтобъ я ходилъ съ пустымъ желудкомъ:

«Я мудрости такой покорный hisлл слуга;

«Прощайте жъ навсегда, кротонски берега!»

(Сказалъ, и къ Энѣ путь направилъ—

За дѣломъ: чтобъ на ней узнать, зачѣмъ и какъ
Изношенный башмакъ

Чтюсофъ Омисрокъ предъ смертью тамъ оставилъ.

Узналъ, и съ вѣстью сей

Онъ—въ Грецію скорѣй,

Съ усталой отъ заботъ и праздности душою,

Новсюду гость среди людей,

Вездѣ за транезой чужою,

Нашъ странникъ обходилъ

Поля, селенія и грады,

Но счастія не находилъ

Подъ небомъ счастливымъ Олады.

Спѣша изъ края въ край, онъ игры посетятъ,

Забавы, зрѣлища, ристанья

И даже прорицанья

Везъ вѣры вопрошалъ,

Но хижину отцовъ нерѣдко вспоминалъ,

Въ непастье по лѣсамъ бродя съ своей клюкою,

Какъ червемъ, тайною снѣдаемый тоскою,

Притомъ же кошелекъ

У Грека сталъ легокъ.

А ночью, какъ онъ шелъ черезъ Лаконски горы,

Отбили у него

И остальное воры.

Счастливъ еще, что жизнь не отняли его!

«Но жизнь безъ денегъ чтò? Мученье нестерпимо!»

1815.

89

Такъ думалъ Филалетъ.
Тащась полупагой въ степи необозримой.
Три раза солица свѣтъ
Смѣнялся мракомъ ночи,
Но странника не зрѣли очи
Ни жила, ни стези: повсюду степь и степь,
Да горъ въ дали туманной цѣнь,
Илотовъ и воровъ ужасныя жишища.
Что дѣлать въ горѣ, что начать!
Придется умирать
Въ пустынѣ, одному, безъ помощи, безъ пищи.

«Нѣтъ, боги, нѣтъ!»

Терзая грудь, вопилъ несчастный Филалетъ.
«Я знаю, какъ покинути свѣтъ,
«Не стану голодомъ томиться!»

И межь кустовъ рѣку завидя въ далекъ,
Они бросились къ рѣкѣ—
Топиться!

«Что, что ты дѣлаешь, сѣпецъ?»

Несчастному вскричалъ скептический мудрецъ.
Намфиль сѣдобородой,

Который надъ водой, любуясь природой,
Одни съ клюкой тихонько брелъ
И, къ счастью, странника нашелъ
На край гибельной напасти.

«Топиться хочешь ты? Согласенъ, но сперва
«Новѣдай мнѣ, твоя спокойна ль голова?

«Разсудокъ ли тебя влечетъ въ рѣку, иль страсти?

«Разсудокъ? Но его что намъ вѣщаетъ гласъ?
«Что жизнь и смерть равны для насъ,
«Равны: такъ не зачѣмъ топиться!

«Дай руку мнѣ, мой сынъ, и не стыдись учиться

«У старца, чѣмъ мудрецъ здѣсь можетъ быть счастливъ!»
Кто жить совѣтуетъ, всегда краснорѣчить:

90

1815.

И нашъ герой остался живъ.
Въ разсѣлинахъ скалы, впьещей надъ водою,
Въ тѣни привѣтливой смоковницъ и оливъ
Построенъ былъ шалашъ Памфиловой рукою,
Гдѣ старецъ десять лѣтъ
Провелъ въ молчаніи глубокомъ
И въ вѣчность проницалъ свопмъ орлинымъ окомъ.
Забывъ людей и свѣтъ.
Вотъ тамъ-то ужинъ иль объѣдъ
Простой, но очень здравый,
Находить Филалетъ:
Орѣхи, жолуди и травы,
Большой сосудъ воды, и только. Болѣе мой,
Какъ сладостно искать для трапезы такой
Въ утѣхахъ мудрости приправы!
Итакъ, въ томъ дива нѣтъ, что съ путникомъ Памфилъ
Объ атараксіи ¹) тотчасъ заговорилъ.
«Все призракъ!» подъ конецъ хозяинъ заключилъ,
«Богатство, честь и власти,
«Болѣзнь и нищета, несчастія и страсти,
«И я, и ты, и цѣльный свѣтъ,
«Все призракъ!» «Сновидѣнье!»
Со вздохомъ повторялъ унылый Филалетъ,
Но глядя на сухой объѣдъ,
Вскричалъ: «Я голоденъ!» «И это заблужденье,
«Все грубыхъ чувствъ обманъ, не сомнѣвайся въ томъ!»
Недѣлю поностясь съ брадатымъ мудрецомъ.
Нашъ призракъ-Филалетъ рѣшился изъ пустыни
Отправиться въ Аюины.
Пора, пора блеснуть на площади умомъ,
Пора съ философомъ разстаться,
Который насъ не даромъ научилъ,

¹) Душевное спокойствіе.

1815.

91

Какъ жить и въ жизни сомнѣваться!
Услужливый Памфилъ
Монетъ съ десятокъ самъ бродягъ предложилъ,
Котомкой съ желудьми сушеными ссудилъ
И въ часъ румянаго разсвѣта
Самъ вывелъ по тропамъ излучистымъ Тайгета
На путь аөинскій Филалета.
Вотъ странникъ нашъ идетъ и день, и ночь одинъ;
Проходитъ Арголиду,
Коринө и Мегариду;
Вотъ Аттика, и вотъ дымъ сладостный Аөинъ,
Керамикъ съ рощами, предмѣстія начало,
Тамъ воды Иллиса!.. Въ немъ сердце задрожало:
Онъ Грекъ,—то мудрено ль, что родину любилъ,
Что землю цѣловалъ съ горячими слезами,
Въ восторгѣ внѣ себя съ деревьями, съ домами
Заговорилъ!
Я самъ, друзья мои, дань сердца заплатилъ,
Когда волненьями судьбины
Въ отчизну брошенный изъ дальнихъ странъ чужбины,
Увидѣлъ наконецъ адмиралтейскій шпицъ,
Фонтанку, этотъ домъ и столько милыхъ лицъ,
Для сердца моего единственныхъ на свѣтѣ!
Я самъ...
Но дѣло все теперь о Филалетѣ,
Который, опершись на каеведру, стоитъ
И ждетъ опять денницы
На милой площади аттической столицы.
Замѣтьте, милые друзья,
Что Греки снаряжать тогда войну хотѣли,
Съ какимъ царемъ, не помню я,
Но знаю только то, что риторы гремѣли,
Предвѣстники народныхъ бѣдъ.
Такъ рѣчью ихъ сразиты желая, Филалетъ

92

1815.

Всѣхъ раньше на помостъ погибельный взмостился.

И вотъ блеснулъ Авроры свѣтъ.

А съ нимъ и шумъ дневной родился.

Народъ зашевелился:

Въ Аоннахъ, какъ вездѣ, часъ утра—часъ суетъ.

На площадь побѣжалъ ремесленникъ, поэтъ.

Поденьщикъ, говорилъ, съ товарами купчина.

Софистъ, архоптъ и Фрина,

Съ толшой невольницъ и сиренъ,

И бочку прикатилъ насмѣшникъ Діогенъ.

На площадь всякъ идетъ для дѣла и безъ дѣла.

Пахлынули, вся площадь закиѣла.

Вы помините: бульваръ кипѣлъ въ Нарижѣ такъ

Народа праздными толнами.

Когда по немъ леталъ съ нагайкою казакъ

Иль сѣверный Амуръ съ колчаномъ и стрѣлами.

Такъ точно весь народъ толнился и жужжалъ

Нередъ ораторскимъ амвономъ.

Знакъ подать: начинай! Рой шумный замолчалъ.

И риторъ возвѣстилъ высокопарнымъ тономъ.

Что Аттикъ война

Ногибельна, вредна.

Нотомъ велерѣчиво, ясно

По пам'ятамъ доказалъ, что въ мирѣ быть опасно.

«Что жь дѣлать?» закричалъ съ досадою народъ.

«Что дѣлать?... Сомнѣваться!

«Сомнѣние мудрости есть самый зрѣлый плодъ.

«Я вамъ совѣтую, граждане, колебаться—

«И не мириться, и не драться».

Народъ всегда нетерпѣливъ.

Сперва нашъ краснобай услышалъ легкій ронотъ,

Шушканье, а тамъ поближе громкій хохотъ,

А тамъ... Но онъ стоптъ уже ии мертвъ, ии живъ,

Разинувъ ротъ, потупивъ взгляды,

1815.

93

Мертве во сто разъ, чёмъ мертвецы баллады.

Еще проходитъ мигъ...

«Ну, что же? Продолжай!» Ораторъ все ни слова:

Отъ страха гдѣ языкъ!

За то, какой въ толпѣ поднялся страшный крикъ,

Какая туча тамъ готова!

На каосду летитъ градъ яблоковъ и фигъ,

И камни улы свистятъ надъ жертвой...

И жалей Филалетъ, избитый, полумертвой,

Съ ступени на ступень въ отчаяны летить

И надаетъ безъ чувствъ подъ вѣрную защиту

Въ объятія отверзты... къ Клиту,

Итакъ, тщеславнаго спасаетъ бѣдный Клитъ,

Простакъ, неграмотный, презрѣнный,

Въ Аопнахъ дни влачить безъ славы осужденный!

Онъ, онъ, прижавъ его къ груди,

Нахальныхъ крикуновъ толкается на пути,

Однимъ грозитъ, у тѣхъ пощады проситъ

И брата своего, какъ старика Эней,

Къ порогу хижины своей

На раменахъ допоситъ.

Какъ брата въ хижинѣ летѣетъ добрый Клитъ!

Не сводитъ глазъ съ него, съ нимъ сладко говоритъ,

Съ простымъ, но сильнымъ чувствомъ:

Предъ дружбой ничего и Гишократъ съ искусствомъ!

Въ три дни страдалецъ нашъ оправился и всталъ

И брату кинулся на шею со слезами;

А братъ гостей назвалъ

И кертву воскурилъ предъ отчими богами.

Весь домикъ въ суетахъ! Кена и рой дѣтей

Веселыхъ, рѣзвыхъ и пригожихъ.

Во всемъ на мать свою похожихъ,

На ширство несутъ для радостныхъ гостей

Простой, но щедрый даръ наслѣдственныхъ полей,

94

1815.

Румяное вино, янтарный медъ Гимета...
И чаша поднялась за здравье Филалета!
«Пей, Ђшь и веселись, нежданный сердца гость!»
Всѣ гости за одно съ хозяиномъ вскричали.
И что же? Филалетъ, забывъ народа злость,
Бѣды, проказы и печали,
За чашей круговой опять заговорилъ
Въ восторгѣ о тебѣ, великолѣпный Нилъ!
А дней черезъ пятокъ, не болѣ,
Наскуча видѣть все одно и то же полѣ,
Все тѣ же лица всякій день,
Нашъ Грекъ—повѣрите ль?—какъ въ клѣткѣ стосковался.
Онъ началъ по лѣсамъ прогулывать ужѣ лѣнь,
На горы ближнія взбирался,
Бродилъ всю ночь, весь день шатался,
Нотомъ Аонны сталъ тихонько посѣщать,
На милой площади опять
Зѣвать,
Съ софистами о томъ, объ этомъ толковать;
Нотомъ, провѣдавъ онъ отъ старыхъ грамотѣевъ,
Что въ мірѣ есть страна,
Гдѣ вѣчно царствуетъ весна,
За розами побрелъ... въ снѣга Гипербореевъ.
Напрасно Клитъ съ женой ему кричали вслѣдъ
Съ домашняго порога:

«Братъ милый, вороться, мы просимъ, ради Бога!
«Чего тебя искать въ чужбинѣ? Новыхъ бѣдъ,
«Откройся, что тебя въ отечествѣ не мило?
«Иль дружество тебя, жестокій, огорчило?
«Останься, милый братъ, останься, Филалетъ!»
Напрасныя слова! Чудакъ не воротился,
Рукой махнулъ и скрылся.

1815.

95

XLII.

Надпись къ портрету графа Фмма-
нуила Сенъ-При.

Отъ родины его отторгнула судьбина,
Но лиліямъ отцовъ онъ всюду вѣренъ былъ
И въ нашемъ станѣ воскресилъ
Баярда древній духъ и доблесть Дюгескина.

XLIII.

Таврида.

Другъ милый, ангелъ мой, сокроемся туда,
Гдѣ волны кроткія Тавриду омываютъ,
И Фебовы лучи съ любовью озаряютъ
Имъ древней Греціи священныя мѣста!
Мы тамъ, отверженные рокомъ,
Равны несчастіемъ, любовію равны,
Подъ небомъ сладостнымъ полуденной страны
Забудемъ слезы лить о жребіи жестокомъ,
Забудемъ имена фортуны и честей.
Въ прохладѣ ясеней, шумящихъ надъ лугами,
Гдѣ кони дикіе стремятся табунами
На шумъ студеныхъ струй, кипящихъ подъ землей,
Гдѣ путникъ съ радостью отъ зноя отдыхаетъ
Подъ говоромъ древесъ, пустынныхъ птицъ и водъ,
Тамъ, тамъ насъ хлپна простая ожидаетъ,
Домашній ключъ, цвѣты и сельскій огородъ.

98

1815.

Ни запахъ, въющій съ полей,
Ни быстрый летъ коня ретива
По скату бархатныхъ луговъ
И лай борзыхъ, и звонъ роговъ
Вокругъ пустынаго залива,
Ничто души не веселитъ,
Души, встревоженной мечтами,
И гордый умъ не побѣдитъ
. любви — холодными словами.

XLVI.

Воспоминанія.

Я чувствую, мой даръ въ позиці погасть,
П муза пламенникъ небесный потушła;
Печальна опытность открыла
Пустыню новую для глазъ.
Туда влечетъ меня оспотѣлый геній,
Въ поля безплодныя, въ непроходимы сѣни,
Гдѣ счастья пѣтъ слѣдовъ,
Пи тайныхъ радостей, непзъяснимыхъ сповѣ,
Побищамъ Фебовымъ отъ юности извѣстныхъ,
Пи дружбы, пи любви, пи пѣсней музъ прелестныхъ,
Которыя всегда душевну скорбь мою,
Какъ лотосъ, силою волшебной врачевали ¹).
Пѣтъ, пѣтъ, себя не узнаю
Подъ новымъ бременемъ печали!
Какъ странникъ, брошенный на брегъ изъ ярыхъ волни,
Встаетъ и съ ужасомъ разбѣтый видитъ чешшъ,

¹) Лотосъ — растение. Смотри Одиссею.

1815.

99

Рукопю трепетной онъ мраки вопрошаетъ,
Ногой скользитъ надъ пропастями онъ.
И вѣтеръ буйный развѣваетъ
Моленій гласть его, рыданія и стонь.—
На край гнѣш такъ я зову въ спасенье
Тебя, послѣдняя надежда, утѣшенье,
Тебя, послѣдній сердца другъ,
Средь бурей жизни и недугъ
Хранитель ангелъ мой, оставленный миѣ Богомъ!
Твой образъ я танцъ въ душѣ моей залогомъ
Всего прекраснаго и благости Творца,
Я съ испынѣмъ твоньмъ летѣлъ подъ знамя брани
Искать иль славы, иль конца.
Въ минуты страшныя чистѣйши сердца данн
Тебѣ я приносила Марсовыхъ поляхъ;
И въ мирѣ, и въ войнѣ, во всѣхъ земныхъ краяхъ
Твой образъ слѣдовалъ съ любовію за мною,
Съ печальнымъ странникомъ онъ неразлученъ сталъ...
Капѣ часто въ тишии, весь занятый тобою,
Въ лѣсахъ, гдѣ Живизнѣ 1) гордится надъ рѣкою,
И Сейна по цвѣтамъ лѣтъ сребряный кристалъ,
Капѣ часто средь толны и шумной, и безпечной,
Въ столицѣ роскоши, среди прелестныхъ жень
Я пѣнье забывалъ волнѣебное сиренъ
И о тѣбѣ одной мечталъ въ тоскѣ сердечной;
Я имя милое твердилъ
Въ прохладныхъ рощахъ Альбіона
И эхо называть прекрасную училъ
Въ цвѣтущихъ пажитяхъ Ричмона 2).
Мѣста прелестныя и въ дикости своей,

1) Живизнѣ — замокъ близь Парижа.

2) Ричмонѣ — прекрасный городокъ въ окрестностиѣ Лондона, напротивъ жилѣи Нопе. Путешественники никогда не забудутъ террасы и плѣнительныхъ видовъ Ричмона.

7*

100

1815.

О, камни Швецін, пустыни Скандинавовъ,
Обитель древняя и доблести, и правовъ!
Ты сливнала объѣтъ и гласъ любви моей,
Ты часто странника задумчивость шитала.
Когда румяная денница отражала
И дальнія скалы гранитных береговъ,
И села нахарей, и кущи рыбаковъ
Сквозь тонки, утренні туманы
На зеркальных водахъ пустынной Троллетаны ¹).
Исполненный всегда единственно тобой,
Съ какою радостью ступилъ на брегъ отчизны!
«Здѣсь будетъ» — я сказалъ — «душѣ моей покой,
«Конецъ трудамъ, конецъ и страннической жизни».
Ахъ, какъ обманутъ я въ мечтаніи моемъ!
Какъ снова счастье мнѣ коварно измѣнило
Въ любви и дружествѣ, во всемъ,
Что сердцу сладко льстило,
Что было тайною надеждою всегда!
Есть странствіямъ конецъ, печалямъ — никогда!
Въ твоемъ присутствіи страданія и муки
Я сердцемъ новыя позналъ.
Онѣ ужаснѣе разлуки,
Всего ужаснѣе! Я видѣлъ, я читалъ
Въ твоемъ молчаніп, въ прерывномъ разговорѣ,
Въ твоемъ уныломъ взорѣ,
Въ сей тайной горести потупленныхъ очей,
Въ улыбкѣ и въ самой веселости твоей
Слѣды сердечнаго терзанья...
Нѣтъ, нѣтъ, мнѣ бремя жизнь! Что въ ней безъ упованья
Украсить жребій твой
Любви и дружества прочнѣйшими цвѣтами,
Всѣмъ жертвовать тебя, гордиться лишь тобой,

¹) Троллетана — водопад близъ Готенбурга, на западномъ берегу Швеціі.

102

1815.

XLVIII.

ПОСЛѣДНЯЯ ВЕСНА.

Подражаніе Мильвуа.

Въ поляхъ блистаетъ май веселый,
Ручей свободно зажурчалъ,
И яркій голосъ Филомелы
Угрюмый боръ очаровалъ.
Все новой жизни пьетъ дыханье.
Пѣвецъ любви, лишь ты унылъ!
Ты смерти вѣрной предвѣщанье
Въ печальномъ сердцѣ заключилъ.
Ты бродишь слабыми стопами
Въ послѣдній разъ среди полей,
Прощаясь съ ними и съ лѣсами
Пустынной родины твоей:

«Простите, рощи и долины,

«Родныя рѣки и поля!

«Весна пришла, и часъ кончины

«Неотразимой вижу я!

«Такъ Эпидавра прорицанье

«Вѣщало мнѣ: въ послѣдній разъ

«Услышишь горлицъ воркованье

«И гальціоны тихій гласъ.

«Зазеленѣютъ гибки лозы,

«Поля одѣнутся въ цвѣты.

«Тамъ первыя увидишь розы.

«И съ ними вдругъ увянешь ты...

«Ужъ б. пизокъ часъ... Цвѣточки милы.

«Къ чему такъ рано увядать?

«Закройте памятникъ унылый,

104

1815.

И жадный кровь мечь врага,
И градъ свинцовый отражала?
Кто, кто мнѣ силу далъ сносить
Труды и гладъ, и непогоду
И силу въ бѣдствѣ сохранить
Души возвышенной свободу?
Кто вѣлъ меня отъ юныхъ дней
Къ добру стезею потаенной
И въ бурѣ пламенныхъ страстей
Мой былъ вожатай непозѣнной?

Онъ, Онъ! Его все даръ благой!
Онъ намъ источникъ чувствъ высокихъ,
. Любви къ изящному прямой
И мыслей чистыхъ и глубокихъ!
Все даръ Его, и краше всехъ
Даровъ—надежда лучшей жизни!
Когда жь узрю спокойный брегъ,
Страну желанную отчизны?
Когда струей небесныхъ благъ
Я утолю любви желанье,
Земную ризу бршу въ прахъ
И обновлю существование?

106

1816.

Повѣршить ли? Я здѣсь, на неплѣ храминь стихъ,
Вѣнокъ веселія слагаю

И часто въ горести, въ волненьи чувствъ моихъ.
Потуля взоры, воскликшаю:

«Минутны странники, мы ходимъ по гробамъ.

«Весь дни утратами считаемъ,

«На крыльяхъ радости летимъ къ своимъ друзьямъ

«И что жь?... ихъ пры обнимаемъ!»

Скажи, давно ли здѣсь, въ кругу твоихъ друзей.
Сияла Лила красотою?

Благія небеса, казалось, дали ей
Все счастье смертной подъ луною:

Правъ тихій ангела, даръ слова, тонкій вкусть,
Любви и очи, и ланиты.

Чело открытое одной изъ важныхъ музъ
И прелестъ дѣственной хариты.

Ты самъ, забывъ и свѣтъ, и тщетный шумъ шпровъ.
Ея бесѣдой наслаждался

И въ тихой радости, какъ путникъ средь песковъ.
Прелестнымъ цвѣтомъ любовался.

Цвѣтокъ—увы! —изчезъ, какъ сладкая мечта.
Она въ страданіяхъ почила

И, сть міромъ въ страшный часъ прощаясь на всегда
На другъ взоръ остановила.

Но, дружба, можетъ быть, ее забыла ты?
Веселье слезы осушило.

И тѣнѣ чистѣшую дыханіе клеветы
На лонѣ мира возмутило...

Такъ все здѣсь суетно въ облѣели суеть.
Пріязнь и дружество непрочно!

108

1816.

О, други, какъ сердце у смѣлыхъ кипѣло,
Когда мы, содвинувъ стѣной корабль,
Какъ птицы неслися станцей веселой
В кругъ пажитей тучныхъ Сиканской земли!...
А дѣва русская Гаральда презираетъ!

О, други, я младость не праздно провелъ!
Съ сынами Дронтгейма вы помните сѣчу?
Какъ вихорь, предъ вами я мчался на встрѣчу
Подъ камни и тучи свистящія стрѣлъ.
Напрасно сдвигались народы, мечами
Напрасно о наши стучали щиты:
Какъ блѣдные класы подъ ливнемъ, упали
И всадникъ, и пѣшій... Владыка, и ты!...
А дѣва русская Гаральда презираетъ!

Насъ было лишь трое на легкомъ челнѣ,
А море вздымалось, я помню, горами;
Ночь черная въ полдень нависла съ громами,
И Гела зіяла въ соленой волнѣ,
По волны, напрасно ярятся, хлестали.
Я черпалъ ихъ шлемомъ, работалъ весломъ...
Съ Гаральдомъ, о, други, вы страха не знали
И въ миную пристань влетѣли съ челномъ!...
А дѣва русская Гаральда презираетъ!

Вы, други, видали меня на конѣ.
Вы зрѣли, какъ рушилъ сѣкрой твердыни,
. летая на бурномъ питомцѣ пустыни
Сквозь пепелъ и выюгу въ пожарномъ огнѣ.
Келѣзомъ я ноги мои окриляя,
И лань упреждаю по звонкому лѣду;
Я, хладную влагу рукой разсѣкая,
Какъ лебедь отважный, по морю иду!...
А дѣва русская Гаральда презираетъ!

110

1816.

Вотъ здѣсь и въ первый разъ вкусилъ надежды сладості.

Здѣсь жертвы приносили у мирныхъ алтарей,

Когда твою грозиа младості.

Богъзнь жестокая во цвѣтѣ погубить:

Здѣсь клялся, милый другъ, тебя не пережить,
Но съ новой прелѣстью ты къ жизни воскресала
И въ первый разъ люблю краснѣясь сказала.

(Тому сей дикій боръ нѣмой свидѣтель былъ).

Твои рука въ моей то мѣла, то шила,
И первый поцѣлуй съ душою душу сапѣ.

Тамъ взоръ потупленный назначилъ миѣ свиданье

Въ зеленомъ сумракѣ развѣстыхъ древесъ,

Гдѣ лется въ воздухѣ спрень благоуханье,

И облако цвѣтовъ скрываетъ сводъ небесъ:

Тамъ ночь непастная спустила покрывало,

И страшно загремѣть надъ нами ярый громъ.

Все небо въ пламені зардѣлося кругомъ.

И въ роцѣ сумрачной сверкало.

Напрасно! Ты была въ объятіяхъ моихъ,

И къ новымъ радостямъ ты воскресала въ нихъ!

О, пламенный восторгъ, о, страсти упопье,

О, сладострастіе, себя, всего забвенье,

Съ ся любовію утраченны на вѣкъ,

Вы будете всегда измѣнницѣ упрекъ!

Воспоминанье ваше,

Отъ времени еще пределѣе и краше,

Ея преступное блаженство помрачить

И сердцу за меня коварному отмстить

Неплѣшимо, жестокою тоскою.

Такъ! Всюду образъ мой увидишь предъ собою

Не въ видѣ прежняго любовника въ цѣняхъ,

Который съ нѣжностью сквозь слезы упрекаетъ

И жребіи съ трепетомъ читаетъ

Въ твоихъ потупленныхъ очахъ;

1816.

111

Нечтъ, въ лютой ревности, карая преступление.
Явлюсь, какъ бѣдное въ полупочь привидѣнье,
И всюду слѣдовать я буду за тобой:
Въ безмолвіи лѣсовъ, въ поляхъ уединенныхъ,
Въ веселыхъ пиршествахъ, тобой одушевленныхъ,
Гдѣ юность пылкая и взоръ считаетъ твой.
Въ глазахъ соперника, на ложѣ Гименея
Ты будешь съ ужасомъ о клятвахъ вспоминать,
При имене моемъ бѣдныя
Невольно трепетать.
Когда яъ безвременно съ полей кровавой битвы
Къ Коциту позоветь меня судьбыны гласть.
Скажу: будь счастлива въ послѣдній жизни часть,
И тщетны будутъ всѣ любовника молитвы!

LIII.

ПОСЛАНІЕ КЪ А. И. ТУРГЕНЕВУ

О, ты, который средь облѣдовъ,
Среди веселій и забавъ
Сберегъ для дружбы кроткій правъ,
Для дѣлъ—характеръ честный дѣдовъ!
О, ты, который при дворѣ,
Въ чаду успѣховъ иWI счастья,
Найти умѣль въ одномъ добрѣ
Душіи правое сладострастье!
О, ты, который съ похоронъ
На свадьбы часто поспѣваешь,
Но, бѣднаго услыша стонъ,
Ушей не затыкаешь!

112

1816.

Усышь, мой вѣрный доброхотъ,
Поэта смирнаго моленье,
Доставь крушцу отъ щедротъ
Спроткамъ двумъ на прокормленѣе!
Замолви слова два за нихъ
Краснорѣчивыми устами.

Лишь «дайте имъ!» промолви—въ мигъ
Онъ очутятся съ сергами.
Но кто онъ? Скажу точь въ точь
Всю повѣсть ихъ передъ тобою.

Онъ—вдова и дочь,
Чета, забытая судьбою.
Жилъ нѣкто въ мірѣ семъ Поповъ,
Царя усердный вопитъ.
Былъ бѣденъ. Умеръ. Отъ долговъ
Онъ, слѣдственно, спокоенъ.
Но въ мірѣ онъ забылъ жену
Съ груднымъ ребенкомъ и одну
Суму оставилъ имъ въ наслѣдство.
Но здѣсь не все для бѣдныхъ бѣдство!
Имъ добры люди помогли,
Согрѣли, накормили
И, словомъ, какъ могли,
Сиротокъ пріютили.
Прекрасно, славно, спору нѣтъ!
Но... здѣшний свѣтъ
Не рай—минѣ сказывалъ мой дѣлъ.
Враги нахлынули рѣкою,
Съ землей сравнялася Москва...
И бѣдная вдова
Опять пошла съ клюкою.
А между тѣмъ все дочь растетъ,
И нужды съ нею подрастаютъ.
День за день все идетъ, идетъ,

114

1816.

LV.

Къ портрету Жуковскаго.

Подъ знаменемъ Москвы, предъ надшєю столицей

Онъ храбрымъ гимны пѣлъ, какъ знаменый Тиртей.

Въ дни мира, новый Греей.

Нѣтъ наше задумчивой цѣнницей.

LVI.

Гезюдъ и Омиръ соперникъ.

Посвящено А. И Одинну, любителю древности.

Народы, какъ воны, въ Колхиду текш,

Народы счастливой Влады.

Тамъ сильный владыка, надъ прахомъ отца

Оконча печальны обряды,

Ристалище славы бойцамъ отверзалъ.

Три раза съ румяной деницей

Бойцы выступали съ бойцами на бой,

Три раза стремились возницы

Коней лескогонихъ по звонкимъ поламъ,

И трижды владѣтель Колхиды

Достойнымъ оливны вѣнки раздавалъ.

Но солце на лоно Фетиды

Склюняюсь, и новый готовился бой.

Очистите поле, возницы!

1816.

115

Спишите, залейте студеной струей
Пылающие оси и спицы!

Коней отрѣшите отъ тягостныхъ узъ
И въ стойлы прохладны ведите!

Вы, пылью и пòтомъ покрыты бойцы,
При пламени свѣтломъ вздохните!

Внемлите, народы, Доллады сыны,
Высокія пѣсни внемлите!

Пройдя изъ края въ край гостепріимный міръ,
Лѣтами древними и рокомъ удрученный,
Здѣсь пѣсней царь Омпръ

И юный Гезіодъ, Каменъ драгоцѣный,
Вступаютъ въ славный бой.

Колебля маслину священною рукой,

И нѣвецъ Аскреи гимнъ высокій начинаетъ
(Онъ съ липрой никогда своей гласъ не сочетаетъ):

## Гезіодъ.

Безвѣстный юноша, съ стадами и бродиль
Нодъ тѣнью палмовой близъ чистой Ипокрены;
Тамъ настыря нашли прелестныя Камены,
И я въ обитель ихъ священную вступать.

## Омиръ.

Мнѣ снилось въ юности: орель громометатель
Отъ Мелеса мена пграючи унесъ
На край земли, на край небесъ,
Вѣщая: «Ты земли и неба обладатель!»

## Гезіодъ.

Тамъ лавры хилину простую освящать,
Въ пустыняхъ процвѣтутъ Темпейскія долины,
Куда вы бросите свой благотворный взглядъ,
О, нѣжны дочери суровой Мнемозины!

8*

116

1816.

Омиръ.

Хвала отку боговъ! Какъ ясныё сводъ небесъ
Надъ царствомъ выслится плачевнаго Эреба,
Какъ радостный Олимпъ стоптъ превыше неба,
Такъ выше всѣхъ боговъ властитель пхъ, Зевесь!

Гезюдъ.

Въ священномъ сумракѣ, въ сіяніи Діаны
Вы, музы, любите сплетаться въ хороводъ
Пш, торжественный въ Олимпѣ свершалъ ходь,
Съ безсмертными вкушать нашитокъ Гебы рьяный.

Омиръ.

Не знаетъ смерти онъ, кровь алая тельцовъ
Не брызнетъ подъ пожемъ надъ Зевсовой гробницей,
И кони бурные со звонкой колесницей
Предъ ней не будутъ прахъ крутить до облаковъ.

Гезюдъ.

А мы, всѣ смертные, всѣ паркамъ обреченны,
Увидимъ области подземнаго царя
И рѣки спящія, Тепаромъ заключенны,
Не лющи дань свою въ бездонныя моря.

Омиръ.

Я прибираюся къ метѣ сей незбѣжной.
Время, о, юноша, ты пылъ Труды и Дни...
Для старца ветхаго ужъ кончились они!

Гезюдъ.

Сынъ дивный Мелеса! И лебедь бѣлосѣжный
На спнемъ Стримонѣ, провидя страшный часть,
Не сланѣ твоего поетъ въ послѣдній разъ!

1816.

117

Твой геній проницать въ Олимпъ, и въ чны боги
Отверзли для тебя заоблачны чертоги.

И что ж? Въ юдоли сей страдаецъ искони,
Ты рокомъ обреченъ въ печаляхъ кончить дни!

Иѣвецъ божественный, скитаяся какъ пищій,
Въ печальномъ рубицѣ, безъ крова и безъ пищи,
Слѣпецъ всевидящій, ты будешь проклинять
И день, когда на свѣтѣ тебя родила мать!

Омиръ.

Твой гласъ подобится амврозіи небесной,
Что Геба юная сапфирной чашей льетъ.
Иѣвецъ, въ устахъ твопахъ поэзіи прелестной
Сладчайшій Олимія благоухаетъ медѣ.
Но, музъ любимый жрецъ, страшлись руки злодѣйской.
Страшились любви, страшлись Эвбен береговъ.
Твой близокъ часъ! Увы, тебя Зевсъ Немецкой,
Какъ жертву славную, готовить для враговъ!

Умолкли. Облако печали

Покрыло очи ихъ. Народъ рукоплескалъ.

Но снова сладкій бой поëты начинали

При шумѣ радостныхъ похвалѣ.

Омиръ, возвыся гласъ, воскѣлѣ народовъ брани,
Народовъ, гибущихъ по прихоти царей,

Пріама древняго, съ мольбой несуща данні

Убійцѣ грозному и кровныхъ, и дѣтей,

Мольбу сміренную и быструю Обиду,

Харитъ и легкихъ Оль, и страшную Эгиду,

Нептуна области, Олимпъ и дикій Адъ.

А юный Гезіодъ, взлѣдненький Парнассомъ,

Съ чудесной прелестью воскѣлѣ веселымъ гласомъ

Весну, зеленую сопутницу Гіадъ,

Какъ Фебъ торжественно вселенну обтекаетъ,

118

1816.

Какъ дни и мѣсяцы родятся въ небесахъ.
Какъ нивой золотой Церера награждасть
Труды годичные оратая въ поляхъ,
Заботы сладкія при сборѣ винограда.
Тебя. желанный миръ, желѣятель дочитъ.
Благословенныхъ селъ и настырей, и стада.
Онъ пѣлъ. И слабый царь, Колхиды властелинь,
Отъ самой юности воспитанный средь мира,
Презрѣлъ высокій гимнѣ безсмертнаго Омра
И пальму первенства сонерпинку вручить.
Счастливый Гезіодъ въ награду получилъ
За пѣсни, мирною Каменой вдохновенны,
Сосуды сребряны, треножникъ позлащенный
И чернаго овна, красу веселыхъ стадъ.
За нимъ, предъ нимъ сыны ахейскіе, какъ волны,
На край ристалища обширнаго снѣшать,
Гдѣ побѣдитель самъ, благоговѣнья полный,
При возліяніяхъ овна младую кровь
Довременно богамъ подземнымъ посвящаетъ
И музамъ свѣтные сосуды предлагаетъ,
Какъ даръ, усердный даръ пѣвца, за ихъ любовь.
До самой старости престѣдаемый рокомъ,
По духомъ царь, не рабъ разгнѣванной судьбы,
Омрѣ скрывается отъ суетной толны,
Снѣдая грусть свою въ молчаніи глубокомъ.
Рожденный въ Самосѣ, убогій спрота
Сныща изъ края въ край, какъ сынъ усердный, водить,
Онъ съ нимъ пристанища въ Элладѣ не находить...
И гдѣ найдутъ его таланть и нищета?

1816.

119

Прим'чаніе

къ элегіи Гезіодъ и Рмиръ.

Эта элегія переведена изъ Милькуа, одного изъ лучших французских стихотворцев нашего времени. Онъ скончался въ прошломъ годъ въ цвѣтущей молодости. Французскія музы долго будутъ оплакивать преждевременную его кончину: нетинные таланты нынѣ рѣдки въ отечествѣ Расина.

Миогіе писатели утверждали, что Омиръ и Гезіодъ были современники. Нѣкоторые сомнѣваются, а иные и совершенно оспариваютъ это предположеніе. Отецъ Гезіодовъ, какъ видно изъ поэмы Труды и Дни, жилъ въ Кумахъ, откуда онъ перешелъ въ Аскрею, городѣ въ Беотіи, у подошвы горы Геликона. Тамъ родился Гезіодъ. Музы—говоритъ онъ въ началѣ Θεογονίи— нашли его на Геллконѣ и обрекли себѣ. Онъ самъ упоминаетъ о побѣдѣ своей въ пѣснопѣніи. Архидамій, цары Эвбейскій, умиралъ завѣщалъ, чтобы въ день смерти его ежегодно совершалсь погребальныя игры. Дѣти неполнили завѣщаніе родителя, и Гезіодъ былъ побѣдителемъ въ пѣснопѣніи. Плутархъ, въ сочиненіи своемъ: Пиръ семи мудрецовъ, заставляетъ рассказывать Периандра о состязаніи Омира съ Гезіодомъ. Послѣдній остался побѣдителемъ и, въ знакъ благодарности музамъ, посвятилъ имъ треножникъ, полученный въ награду. Жрица дельфійская предвѣщала Гезіоду кончину его; побѣдщаніе сбылося: молодые люди, полагая, что Гезіодъ соблазнилъ сестру ихъ, убили его на берегахъ Эвбені, посвященныхъ Юпитеру Немейскому.

Кажется, не нужно говорить объ Омирѣ. Кто не знаетъ, что первый въ мірѣ поэтъ былъ слѣпи и ннцій?

Намъ музы дорого таланты продаютъ!

120

1817.

1817.

LVII.

ПЕРЕХОДЪ ЧЕРЕЗЪ РЕЙНЪ.

Межь тѣмъ какъ вошны вдоль идутъ по полямъ,
Завидя вдалекъ твои, о, Репнѣ, волны,
Мой конь, веселья полный.

Отъ строя отдѣльсь, стремится къ берегамъ,
На крыльяхъ жажды прилетаетъ.
Глотаетъ хладную струю
И грудь усталую въ бою
Желанной влагой обновляетъ.

О, радость, я стою при репинскихъ водахъ
И, жадные съ холмовъ въ окрестності брося взоры.
Привѣтствую поля и горы,
И замки рыцарей въ туманныхъ облакахъ,
И всю страну, обильну славой,
Воспоминаньемъ древнихъ дней,
Гдѣ съ Альповъ вѣчною струей
Ты льешься, Репнѣ величавый!

Свидѣтель древности, событій всѣхъ временъ,
О, Репнѣ, ты поплы несчетны легіоны,
Мечемъ писавшіе законы

Для гордыхъ Германа кочующихъ элементъ;
Любимецъ счастья, бичь свободы,

1817.

121

Здѣсь Кесарь бился, побѣждалъ,
И конь его перешлывалъ
Твои священны, Реннъ, воды!

Вѣка мелькнули: міръ крестомъ преображенъ,
Любовь и честь въ душахъ суровыхъ пробудились.
Здѣсь витязи вооружились
Копьемъ за жизнь спротъ, за честь прелестныхъ женъ;
Тутъ совершались ихъ турниры,
Тутъ бились храбрые, и здѣсь
Не умеръ, мнится, и поднесъ
Звукъ сладкой трубадуровъ шры.

Такъ, здѣсь, подъ тѣнію смоковницъ и дубовъ,
При шумѣ сладостномъ нагорныхъ водопадовъ.
Въ тѣни цвѣтущихъ селъ и градовъ,
Восторгъ живетъ еще средь избранныхъ сыновъ.
Здѣсь все штасть вдохновень:
Простые нравы праотцовъ,
Святая къ родинѣ любовь
И праздной роскоши презрѣнье.

Все, все, и видъ полей, и видъ священныхъ водъ,
Туманной древности и бардамъ современныхъ,
Для чувствъ и мыслей дерзновенныхъ
И спу новую, и крылья придаетъ.
Свободы, горды, полудник,
Природы вѣрные жрецы,
Тевтонски пѣли здѣсь пѣвцы...
И смолкли пхъ вошебны лапки.

Ты самъ, родитель водъ, свидѣтель всѣхъ временъ,
Ты самъ, до нашихъ дней, спокойный, величавый,
Съ паденіемъ народной славы
Склонилъ чело, увы, позналъ и стыдъ, и плѣнъ!

122

1817.

Давно ли брегъ твой подъ орлами
Аттилы новаго степалъ,
И ты уныло протекалъ
Между враждебными полками?

Давно ли земледѣлъ вдоль красныхъ береговъ.
Средь виноградниковъ завѣтныхъ и священныхъ.
Полки встрѣчалъ пюллеменныхъ
И пенавистный взоръ зарешискихъ сыновъ?
Давно ль они кипчася шли
Вино изъ синихъ хрусталей,
И копи ихъ среди полей
И зрѣлыхъ нивъ твопахъ бродили?

И часть судьбы настать! Мы здѣсь, сыны снѣговъ,
Подъ знаменемъ Москвы, съ свободой и съ громами,
Стеклись съ морей, покрытыхъ людами.
Отъ струй полуденныхъ, отъ Каспія валовъ.
Отъ волшъ Хлеп и Бацкала.
Отъ Волги, Дона и Днѣпра.
Отъ града нашегоъ Цетра.
Съ вершинъ Кавказа и Урала!

Стеклись, нагрягнули за честь твопахъ гражданъ,
За честь твердый и селъ, и нивъ опустошенныхъ.
И береговъ благословенныхъ,
Гдѣ разцвѣло въ тиши блаженство Россія,
Гдѣ ангелъ мирилъ, свѣтозарный
Для странъ полуночи рождень
И Провидѣньемъ обреченъ
Царю, отчизни了好одарной.

Мы здѣсь, о. Репнь, здѣсь! Ты видишь блескъ мечей,
Ты слышишь шумъ полковъ и новыхъ коней ржанье,
Ура победы и взвыванье

1817.

123

Идущихъ, скачущихъ къ тебе богатырей.
Взвивая къ небу прахъ летучій,
По трупамъ вражескимъ летятъ
И вотъ—коней лихихъ поять,
Кругомъ заставя долъ зыбучій.

Какой чудесный пиръ для слуха и очей!
Здѣсь пушекъ свѣтла мѣдь сіяетъ за конями.
И ружья длинными рядами.
И стяги древніе средь кошій и мечей.
Тамъ шлемы воевъ оперенны,
Тяжелой коницы строи
И легкихъ всадниковъ рои,
Въ текучей влагѣ отраженны!

Тамъ слышенъ стукъ сѣкиръ, и паль угрюмый лѣстъ.
Костры надъ Ренномъ дымятся и пылаютъ,
И чаши радости сверкаютъ,
И клики воиновъ восходятъ до небесъ.
Тамъ ратникъ ратника объемлетъ,
Тамъ точитъ пѣшій штыкъ стальной,
И конный грозною рукой
Крылатый дротикъ свой колеблетъ.

Тамъ всадникъ, опершись на свѣтлу сталь кошья,
Задумчивъ и одинъ, на берегѣ высокомъ
Стоптъ и жаднымъ ловитъ окомъ
Рѣки излучистой послѣдніе края.
Быть можетъ, онъ воспоминаетъ
Рѣку своихъ родимыхъ мѣстъ.
И на груди свой мѣдный кресть
Невольно къ сердцу прижимаетъ...

Но тамъ готовится, по маню вождей,
Безкровный жертвенникъ средь гибельныхъ трофеевъ,

124

1817.

И Богу сильныхъ Маккавеевъ
Колѣопреклоненъ служитель алтарей!
Его шума пріосѣняетъ
Знаменъ отчизны грозный лѣсъ,
И солнце юное съ небесъ
Алтарь сіяньемъ осышаетъ.

Всѣ крики бранные умолкли, и въ рядахъ
Благоговѣніе внезапу воцарилось,
Оружье долу преклонилось,
И войдь, и ратники чело склонили въ прахъ:
Поютъ Владыкъ вышней силы,
Тебѣ, Подателю побѣдь,
Тебѣ, Незаходимый Святъ,
Дымятся мышныя кадлы!

И се подвиглись: валитъ за строемъ строй,
Какъ море шумное, волнается все войско,
И эхо вторитъ кликъ геройской,
Досель не слышанный, о, Рени, надъ тобой!
Твой стонетъ брегъ гостепріимной,
И мостъ подъ воями дрожить,
И врагъ, завидя ихъ, бѣжить,
Отъ глазъ, вдали теряясь дымной!

1817.

125

LVIII.

УМИРАЮЩИЙ ТАССЪ.

E come alpestre e rapido torrente,
Come acceso baleno
In notturno sereno,
Come aura, o fumo, o come stral repente,
Volan le nostre fame: ed ogni onore
Sembra languido fiore!
Che più spera, o che s'attende omai?
Dopo trionfo e palma
Sol qui restano all'alma
Lutto e lamenti, e lagrimosi lai.
Che più giova amicizia, o giova amore?
Ah! lagrime! ah! dolore!
Torrismondo, tragedia di T. Tasso.

Какое торжество готовить древней Римь?
Куда текут народа шумны волны?
Къ чему сих ароматъ и мирры сладкій дымъ.
Душистыхъ травъ кругомъ ковшицы полны?
До Капитолія отъ Тибровыхъ валовъ,
Надъ стогнами всемірныя столицы,
Къ чему раскинуты средь лавровъ и цвѣтовъ
Безцѣнные ковры и багрянцы?
Къ чему сей шумъ, къ чему тимпановъ звукъ и громъ?
Веселья онъ или победы вѣстникъ?
Почто съ хоругвіей течетъ въ молитвы домъ
Подъ митрою апостоловъ намѣстникъ?
Кому въ рукъ его сей зыблется вѣнецъ,
Безцѣнный даръ признательнаго Рима?
Кому тріумфъ?... Тебѣ, божественный пѣвецъ,
Тебѣ сей даръ, пѣвецъ Ерусалима!
И шумъ веселія достигъ до кели той,

126

1817.

Гдѣ борется съ кончинюю Торквато,
Гдѣ надъ божественной страшнья головой
Духъ смерти постана крылатой.

Из слезы дружества, из поковъ молы.
Из почестей столь поздняя награды.

Ичто не укротить желѣзныя судьбы,
Не знающей къ великому попады.

Полуразрушенный, онъ видитъ грозный часть.
Съ веселіемъ его благословляетъ

И, любедь сладостный, еще въ последній разъ
Онъ, съ жизнію процналъ, воскликаетъ:

«Друзья, о, дайте мнѣ взглянуть на пышный Римъ,
«Гдѣ ждеть пѣвца безвременно кладónце!

«Да встрѣчу взорами холмы твои и дымъ,
«О, древнее квиритовъ неполнце,

«Земля священная героевъ и чудесь,
«Развалины и прахъ краснорѣчный!

«Лазурь и пурпуры безоблачныхъ небесь,
«Вы, топон, вы, древнія оливы,

«И ты, о, вѣчный Тибру, попитель всѣхъ элементъ,
«Застъянный костьми гражданъ вселенной,

«Васъ, васъ привѣтствуетъ изъ сихъ унылыхъ стѣнъ
«Безвременной кончинѣ обреченной!

«Свершшُесь! Я стою надъ бездной роковой
«И не вступаю при плескахъ въ Капитолій.

«И лавры славные надъ драхлой головой
«Не усадить пѣвца свирѣной доли!

«Отъ самой юности играюще людей,
«Младенцемъ былъ уже изгнаникъ.

«Нодъ небомъ сладостнымъ Италіи моей
«Скиталася, какъ будный странникъ.

«Какихъ не пыталъ превратностей судьбъ?
«Гдѣ мой челнокъ волнами не поспѣся,

1817.

127

«Гдѣ усноколел? Гдѣ мой насущный хлѣбъ

«Слезами скорби не крошился?

«Сорренто, колыбель моихъ несчастныхъ дней,

«Гдѣ я въ ночи, какъ тренетный Асканій,

«Отторженъ былъ судьбой отъ матери моей,

«Отъ сладостныхъ объятій и лобзаній!

«Ты помнишь сколько слезъ младенцемъ пролилъ я!

«Увы, съ тѣхъ поръ добыча злой судьбыны,

«Всѣ горести узналъ, всю бѣдность бытія!

«Фортупою изрытыя пучины

«Разверзлись подо мной, и громъ не умолкалъ!

«Изъ веси въ весь, изъ странъ въ страну гонимый,

«Я тицетно на земли пристанища искалъ!

«Новсюду—перестъ ся неотразимый,

«Новсюду—моллип, карающи пѣвца!

«Ни въ хижинѣ оратая простова,

«Ни подъ защитою Альфонсова дворца,

«Ни въ тишины безвѣстнѣйшаго крова,

«Ни въ дѣсряхъ, ни въ горахъ не спасъ главы моей,

«Безславіемъ и славой удрученной,

«Главы изгнанийка, отъ колыбельныхъ дней

«Карающей богинѣ обреченной!

«Друзья, по что мою стѣсняетъ страшно грудь?

«Что сердце такъ и ноетъ, и тренецетъ?

«Откуда я? Какой прошелъ ужасный путы,

«И что за мной еще во мракѣ блещетъ?

«Феррара, фуріи и зависти змія!...

«Куда, куда, убійцы дарованья!

«Я въ пристани. Здѣсь Римъ. Здѣсь братья и семья!

«Вотъ слезы ихъ и сладки лобызанья,

«И въ Капитолії—Виргиліевъ вѣнецъ!

«Такъ! Я свершилъ назначенное Фебомъ.

«Отъ первой юности его усердный жрецъ,

«Нодъ молніей, подъ разъяреннымъ небомъ

128

1817.

«Я пѣлъ величіе и славу прежнихъ дней,
«И въ узахъ я душой не измѣнился.

«Музъ сладостный восторгъ не гасъ въ душѣ моей,
«И геній мой въ страданьяхъ укрѣпился.

«Онъ жилъ въ странѣ чудесъ, у стѣнѣ твоихъ, Сіонѣ,
«На берегахъ цвѣтущихъ Юрдана!

«Онъ вопрошалъ тебя, мутныійся Кедронъ,
«Васъ, мырыя убѣжища Апвана!

«Предъ нимъ воскресли вы, героп древнихъ дней,
«Въ величіи и въ блескѣ грозной славы!

«Онъ зрѣлъ тебя, Готфредъ, владыко, вождь царей,
«Нодъ свистомъ стрѣлъ спокойный, величавый,

«Тебя, младый Ринальдъ, кинулся какъ Ахилль,
«Въ любви, въ войнѣ счастливый побѣдитель,

«Онъ зрѣлъ, какъ ты леталъ по трупамъ вражьихъ силъ,
«Какъ огнь, какъ смерть, какъ ангел-постройтель...

«И Тартаръ низложень сіююцтвомъ крестомъ!
«О, доблести несныхъанной примѣры!

«О, нашхъ праотцевъ, давно почившихъ сномъ,
«Тріумфъ святой, побѣда чистой вѣры!

«Торквато васъ исторгъ изъ пропасти временъ:
«Онъ пѣлъ, и вы не будете забвенные!

«Онъ пѣлъ, ему вѣнецъ безсмертья обреченъ,
«Рукою музъ и славы сонлетенный...

«Но поздно! Я стою надъ бездной роковой
«И не вступлю при плескахъ въ Капитолій,

«И лавры славные надъ дряхлой головой
«Не усладятъ пѣвца свирѣной доли!»

Умокъ. Унылый огнь въ очахъ его горѣлъ,
Послѣдней луčь таланта предъ кончиной,

И умирающій, казалося, хотѣлъ
У Парки взять тріумфа день единой.

Онъ взоромъ все искалъ Капитолійскихъ стѣнъ,

1817.

129

Съ усилиемъ еще приподнимался,
Но, мукой страшною кончины изнуренъ,
Недвижимый на ложѣ оставался.
Свѣтило дневное ужь къ западу текло
И въ заревѣ багряномъ утопало;
Часъ смерти близился, и мрачное чело
Въ послѣдній разъ страдальца просіяло.
Съ улыбкой тихою на западъ онъ глядѣлъ
И, оживленъ вечрнею прохладой,
Десницу къ небесамъ внимающимъ воздѣлъ,
Какъ праведникъ съ надеждой и отрадой.

«Смотрите» — онъ сказалъ рыдающимъ друзьямъ —
«Какъ царь свѣтилъ на западѣ пылаетъ!

«Онъ, онъ зоветъ меня къ безоблачнымъ странамъ,
«Гдѣ вѣчное Свѣтило засіяетъ.

«Ужъ ангелъ предо мной, вожатай оныхъ мѣстъ,
«Онъ осѣнилъ меня лазурными крилами...

«Приближьте знакъ любви, сей таинственный крестъ,
«Молитесь съ надеждой и слезами!

«Земное гибнетъ все — и слава, и вѣнецъ,
«Искусствъ п музъ творенья величавы...

«Но тамъ все вѣчное. какъ вѣченъ самъ Творецъ,
«Податель намъ вѣница небренной славы,

«Тамъ все великое, чѣмъ духъ питался мой,
«Чѣмъ я дышалъ отъ самой колыбели!

«О, братья, о, друзья, не плачьте надо мной!
«Вашъ другъ достигъ давно желанной цѣли:

«Отыдетъ съ миромъ онъ п, вѣрой укрѣпленъ,
«Мучительной кончины не примѣтитъ.

«Тамъ, тамъ — о, счастіе! — средь непорочныхъ женъ,
«Средь ангеловъ Элеонора встрѣтитъ!»

И съ именемъ любви божественный погасъ.
Друзья надъ нимъ въ безмолвіи рыдали.

9

130

1817.

Лень тихо дорогалъ, и колокола гласъ
Разнесъ кругомъ по стогнамъ вѣсть печали.
«Ногибъ Торквато нашъ», воскликнулъ съ плачемъ Римъ,
«Ногибъ пѣвецъ, достойный лучшей доли!...»
На утро факеловъ узрѣли мрачный дымъ,
И трауромъ покрылся Капитолій.

Примѣчаніе
къ элегіи Умирающій Тассъ.

Не одна исторія, но живопись и поэзія неоднократно изображали бѣд-
ствія Тасса. Жизнь его, конечно, извѣстна любителямъ словесности. Мы
напомнимъ только о тѣхъ обстоятельствахъ, которые подали мысль къ этой
элегіи.

Т. Тассъ приписалъ свой Іерусалімъ. Альфонсу, герцогу Феррарскому:
О, magnanimo Alfonso!.. и вели кодушный покровитель безъ вины, безъ суда
заключилъ его въ больницу св. Анны, то-есть, въ домъ сумасшедшихъ. Тамъ
его видѣлъ Монтань, путешествовавшій по Италіи въ 1580 году. Странное
свиданіе въ такомъ мѣстѣ перваго мудреца временъ новѣйшихъ съ величай-
шими стихотворцемъ!.. Но вотъ что Монтань пишетъ въ Опытахъ: «Я смо-
прѣлы на Тасса еще съ большею досадою, нежели съ сожалѣніемъ; онъ пере-
жиль себя: не узнавалъ ни себя, ни твореній своихъ. Они безъ его вѣдома,
во при немъ, но почти въ глазахъ его напечатаны неисправно, безобразно».
Тассъ, къ дополненію несчастія, не былъ совершенно сумасшедшій и въ
ясняя минуты разсудка чувствовалъ всю горесть своего положенія. Во-
ображеніе, главная пружина его таланта и злополучій, нигдѣ ему не измѣ-
няло. П въ узахъ онъ сочинялъ безпрестанно. Наконецъ, по усільнымъ
просьбамъ всей Италіи, почти всей просвѣщенной Европы, Тассъ былъ осво-
божденъ. (Заключеніе его продолжалось семь лѣтъ, два мѣсяца и нѣсколько
дней). Но онъ не долго наслаждался свободою. Мрачные воспоминанія, ни-
шета, вѣчная зависимость отъ людей жестокихъ, измѣна друзей, неспра-
ведливость критиковъ, однимъ словомъ—всѣ горести, всѣ бѣдствія, какими
только можетъ быть обремененъ человѣкъ, разрушили его крѣпкое сложеніе
и привели го терніямъ къ ранней могилѣ. Фортуна, коварная до конца, при-
готовляя последній рѣшительный ударъ, осыпала цвѣтами свою жертву. Папа
Климентъ VIII, убѣжденный просьбами кардинала Цинтіо, илемянника своего,
убѣжденный общенароднымъ голосомъ всей Италіи, назначилъ ему тріумфъ
въ Капитоліѣ. «Я вамъ предлагаю вѣнокъ лавровый», сказалъ ему папа,—

1817.

131

«не онъ прославитъ васъ, но вы его!» Со временъ Петрарка, во всѣхъ отношеніяхъ счастливѣйшаго стихотворца Италіи, Римъ не видалъ подобнаго торжества. Икители его, жители окрестныхъ городовъ желали присутствовать при вѣнчаніи Тасса. Дождливое осеннее время и слабость здоровья стихотворца заставили отложить торжество до будущей весны. Въ апъылѣ все было готово; но бѣдѣнь усилилась. Тассъ вѣдѣлъ перенести себя въ монастырь св. Онуфрія и тамъ, окружаенный друзьями и братіей мирной обители, на орѣ мученія ожидалъ кончины. Къ несчастію, вѣрилѣйшій его пріятель Константинъ, не былъ при немъ, и умирающій написалъ къ нему сіи строки, въ которыхъ, какъ въ зеркальѣ, видна вся душа пѣвца Іерусалима: «Что скажетъ мой Константинъ, когда узнасть о кончины своего милаго Торкваго? Не замедлить дойти къ нему эта вѣть. Я чувствую приближеніе смерти. Никакое лѣкарство не излѣчить моей новой болѣзни. Она совокупилась съ другими недугами и, какъ быстрый потокъ, увлекаетъ меня... Поздно теперь жаловаться на фортуну, всегда враждебную! Не хочу упоминать о неблагодарности людей. Фортуна торжествуетъ. Никакъ я доведенъ сю до гроба въ то время, какъ надѣлся, что слава, пріобрѣтеннія на перекоръ врагамъ моимъ, не будетъ для меня совершенно безполезною. Я вѣдѣлъ перенести себя въ монастырь св. Онуфрія не потому единственно, что врачи одобряютъ его воздухъ, но для того, чтобы на семъ возвышенномъ мѣстѣ, въ бесѣдѣ святыхъ отшельниковъ начать мои бесѣды съ Небомъ. Молись Богу за меня, милый другъ, и будь увѣрень, что я, любя и уважая тебя въ сей жизни и въ будущей—которая есть настоящая—не премину все совершить, чего требуетъ истинная чистая любовь къ ближнему. Поруча тебя благости небесной и себя поручаю. Прости! — Римъ. (Св. Онуфрій).»

Весь Римъ опекавалъ его. Кардиналъ Цинтіо былъ неутѣшенъ и желалъ великолѣніемъ похоронъ вознаградить утрату тріумфа. Но его приказанію, говорить Кипгене въ Пistorіи литературы италіанской, — тѣльо Тассово было обличено въ римскую тоу. увѣчано лаврами и выставено всенародно. Дворъ, оба дома кардиналовъ Альдобрандини и народъ многочисленный провожали его но улицамъ Рима. Толились, чтобы взглянуть еще разъ на того, котораго геній прославилъ свое столѣтіе, прославилъ Италію, и который столь дорого кунилъ возднія, печальныя почеты.

Кардиналъ Цинтіо (или Цинціо) объявилъ Риму, что воздвигнетъ полную великолѣнную гробницу. Два оратора приготовили надгробны рѣчи: одну лагинскую, другую италіанскую. Молодые стихотворцы сочиняли стихи и надписи для сего памятника. Но горесть кардинала была непродолжительна, и намятникъ не былъ воздвигнутъ. Въ обители св. Онуфрія смиренная братія показываютъ и понынѣ путешественнику простой камень съ этой надписью: Torquati Tassi ossa hie jacent. Она крашнорѣчива.

Да не оскорбится тѣнь великаго стихотворца, что сыны угрюмаго съвера, обязанный Іерусалиму душинами, сладостными минутами въ жизни, осемьлился принести скудную горсть цѣтовъ въ ея воспоминаніе!

9*

1817.

LX.

МЕЧТА.

Подруга нѣжныхъ музъ, посланница небесъ,
Источникъ сладкихъ думъ и сердцу мыльныхъ слезъ,
Гдѣ ты скрываешься, мечта, моя богиня?
Гдѣ тотъ счастливый край, та мирная пустыня,
Къ которымъ ты стремишь таниственный полетъ?
Иль дебри любишь ты, сихъ грозныхъ скалъ хребетъ,
Гдѣ вѣтръ порывистый и бури шумъ внимаешь?
Иль въ Муромскихъ лѣсахъ задумчиво блуждаешь.
Когда на западѣ заря мерцаетъ лучь,
И хладная луна выходитъ изъ-за тучь?
Или, влекомая чудеснымъ обояньемъ
Въ мѣста, гдѣ дышетъ все любви очарованьемъ,
Подъ тѣнью яворовъ ты бродишь по холмамъ,
Студеной пѣною Воклюза орошеннымъ?
Явись, богиня, мнѣ, и съ трепетомъ священнымъ
Коснулся я струнамъ,
Тобой одушевленнымъ!
Явись! Ждетъ тебя задумчивый піптъ,
Въ безмолвіи ночномъ сидящій у лампады!
Явись и дай вкусить сердечныя отрады!
Любимца твоего, любимца Аонидъ
И горесть сладостна бываетъ:
Онъ въ горести мечтаетъ.
То вдругъ онъ пренесенъ во Сельмскіе лѣса,
Гдѣ вѣтръ шумитъ, реветъ гроза,
Гдѣ тѣнь Оскарова, одѣтая туманомъ,
По небу стелется надъ пѣннымъ океаномъ;
То съ чашей радости въ рукахъ
Онъ съ бардами поетъ—и мѣсяцъ въ облакахъ,

134

1817.

И Кромлы шумный лѣсъ безмолвно имѣ вишмаетъ,
И эхо по горамъ пѣснь звучну повторяеть.

Или въ полночный часть
Онъ слышить скальдовъ гласъ
Прерывистый и томный.

Зрить: юноши безмолвны,

Склоняся на щиты, стоять кругомъ костровъ,
Зажженныхъ въ полѣ бранш,
И древній царь пѣвцовъ
Простеръ на арфу длаш;

Могилу указавъ, гдѣ вождь героевъ спить,
«Чья тѣнь, чья тѣнь»—гласштъ
Въ священномъ изступленнѣ —

«Тамъ съ дѣвами плыветъ въ туманныхъ облакахъ?

«Се ты, младой Испель, ироніеменныхъ страхъ,
«Днесъ надшій на сраженьи!

«Миръ, миръ тебя, герой!

«Твоей сѣкирюю стальной

«Принцельцы гордые разбиты,

«Но самъ ты палъ на грудахъ тѣль,

«Налъ, витязь знаменитый,

«Подъ тучей вражныхъ стрѣлѣ!

«Ты палъ! И надъ тобой посланицы небесны,
«Валлирии прелестны,

«На обѣныхъ, какъ снѣга Біарміи, коняхъ,
«Съ златыми коньями въ рукахъ,
«Въ безмолвіи спустились,

«Коснулись до зѣнцъ коньемъ своптъ, и вновь
«Глаза твои открылись!

«Течетъ по яламъ кровь

«Чистойшаго эфира.

«И ты, безмолчный духъ,

«Въ страны безвѣстны міра

«.летишь стрѣлой... И вдругъ

136

1817.

Гдѣ илещутъ о скалы Ботническія воды,
Въ краяхъ пізгнанниковъ я счастливъ былъ тобой!

Я счастливъ былъ, когда въ моемъ уединеніи

Надъ кущей рыбаря, въ часъ полночи и ймой,
Раздастся вѣтровъ свистъ и вой,

И въ кровлю застучитъ и градъ, и дождь осенній.

Тогда на крыльяхъ мечты

леталъ я въ поднебесной,

Или забывшись на лонѣ красоты,

Я сонъ вкушалъ прелестной.

И. счастливъ на яву, былъ счастливъ и въ мечтахъ!

Волшебница моя, дары твои безцѣнны
И старцу въ лѣта охлажденны,

Съ потомкой лиццему и узнику въ цѣияхъ!

Заклены страшные съ замками на дверяхъ,

Соломы жесткій пукъ, свѣтъ блѣдный пепеліца,

Изголоданный сухарь, мышей тюремныхъ пища,
Сосуды глиняны съ водой,

Все, все украшено тобой!

Кто сердцемъ правъ, того ты въ йкъ не покидаешь:

За нимъ во всѣ страны летаешь

И счастіемъ даришь любимца своего.

Пусть міромъ позабыть! Что нужды для него?

Но съ нимъ задумчивость въ день насмуриный, осенній,
На мирномъ ложѣ сна,

Въ уединенной сѣти

Весѣдуетъ одна.

О, тайныхъ слезъ нензъяснима сладость!

Что предъ тобой сердецъ холодныхъ радость.

Веселій шумъ и блескъ честей

Тому, кто ничего не лицетъ подъ лукою,

Тому, кто соенъ душою

Съ могилою давно утраченныхъ друзей?

1817.

137

Кто въ жизни не любилъ,
Кто разъ не забывался,
Любя мечтамъ не предавался
И счастья въ нихъ не находилъ?
Кто въ часъ глубокой ночи,
Когда невольно сонъ смыкаетъ томны очи,
Всю сладость не вкусить обманчивой мечты?
Теперь, любовникъ, ты
На ложь роскоши съ подругой боязливой,
Ей шенчешь о любви и пламенной рукой
Снимаешь со груди ея покровъ стыдливой,
Теперь блаженствуешь, и счастливъ ты—мечтой!
Ночь сладострастія тебя даетъ призраки
И нектаромъ любви крошить лѣнивы маки!

Мечтаніе—душа поэтовъ и стиховъ.
И ъдкость сильная вѣковъ
Не можетъ прелестей лишить Анакреона,
Любовь еще горитъ во пламенныхъ мечтахъ
Любовницы Фаона;
А ты, лежацій на цвѣтахъ
Межъ нимфъ и сельскихъ грацій,
Пъвецъ веселія, Горацій,
Ты сладостно мечталъ,
Мечталъ среди шровъ и шумныхъ, и веселыхъ
И смерть угрюмую цвѣтами увѣнчалъ!
Какъ часто въ Тибурѣ, въ сихъ рощахъ устарѣлыхъ,
На скатѣ бархатныхъ луговъ,
Въ счастливомъ Тибурѣ, въ твоемъ уединении,
Ты ждалъ Глицерію и въ сладостномъ забвеньи,
Томимый нѣгою на ложь изъ цвѣтовъ,
При воскуреніи мастикъ благоуханныхъ
При плясѣ нимфъ вѣнчанныхъ,
Сплетенныхъ въ хороводъ,

138

1817.

При отдаленномъ пумѣ
Въ лугахъ журчащихъ водъ,
Безмолвенъ въ сладкой думѣ.
Мечталъ... и вдругъ мечтой
Восторженъ сядострастной,
У ногъ Гмцеріи стыдливой и прекрасной
Нобѣду пѣлъ любви
Надъ юностью безпечной
И первый жаръ въ крови,
И первый вздохъ сердечной.
Счастливѣе, воспѣвать
Цитерскія забавы,
И всѣ заботы славы
Ты вѣтрамъ отдавалъ!
Ужели въ истинахъ печальныхъ
Угрюмыхъ стопковъ и скучныхъ мудрецовъ,
Сидящихъ въ пластьяхъ погребальныхъ
Между обломковъ и гробовъ,
Найдемъ мы жизни нашей сядости?
Отъ нихъ, я влеку, радость
. ليтъ, какъ бабочка отъ терповыхъ кустовъ.
Для нихъ илѣть прелести и въ прелестяхъ природы;
Имъ дѣвы не поютъ, сплется въ хороводы;
Для нихъ, какъ для слѣщовъ,
Весна безъ радости, и лѣто безъ цвѣтовъ.
Увы, но съ юностью изчезнутъ и мечтанья,
Изчезнутъ графій любынья.
Надежда измѣлить и рой крылатыхъ сновъ!
Увы, тамъ илѣть уже цвѣтовъ,
Гдѣ тускливый опытность свѣтловінкъ заключаеть,
И время старости могу открыть!

Но ты предъ вѣрна, живи еще со мной!
Ни свѣтъ, ни славы блескъ пустой,

140

1817.

Необозримый наших строй
На яркой зелени долины!
Какъ сладко слышать у шатра
Вечерней пушки гулъ далекий
И погрузиться до утра
Подъ теплой буркой въ сонъ глубокий!
Когда по утренним росамъ
Коней раздастся первый топотъ,
И ружей протяженный грохотъ
Пробудить эхо по горамъ.
Какъ весело передъ строями
Летать на ухорскомъ конь
И съ первыми въ дыму, въ огнѣ,
Ударить съ крикомъ за врагами!
Какъ весело внимать: «Стрѣлки,
«Впередъ! Сюда, Донцы, гусары!
«Сюда, летучіе полки,
«Башкирцы, горцы и Татары!»
Свисти тенеръ, жужлии, свинецъ!
Летайте, ядры и картечи!
Что вы для нихъ, для сихъ сердецъ,
Природой вскормленныхъ для сѣчи?
Колошны сдвинулись какъ лѣсъ,
И вотъ... О, зрѣлище прекрасно!
Идуть. Безмолвіе ужасно!
Идуть, ружье на перевѣсъ;
Идуть... Ура! И все сломили,
Разсѣли и разгромили.
Ура, ура! И гдѣ же врагъ?...
Мѣзить... А мы въ его домахъ—
О, радость храбрыхъ! — киверами
Вино не купленное пьемъ
И подъ побѣдными громами
«Хвалите Господа» поемъ!...

1817.

141

Но ты трепещешь, юный воинъ,
Склонясь на сабли рукоять;
Твой духъ встревоженъ, безпокоенъ,
Онъ рвется лавры покинать.
Съ Суворовымъ онъ въчно бродитъ
Въ поляхъ кровавыя войны
И въ вяломъ мирѣ не находитъ
Отрадной сердцу тишины.
Спокойся! Съ первыми громами
Къ знаменамъ славы полетишь;
Но тамъ—о, горе—не узришь
Меня, какъ прежде, подъ шатрами!
Забытый шумною молвой,
Сердецъ мучительницей милой,
Я сплю, какъ труженикъ унылой,
Не оживляемый хвалой.

LXII.

БЕСЪДКА МУЗЪ.

Подъ тѣнію черемухи млечной
И золотомъ блистающихъ акацій
Спѣшу возстановить алтарь и музъ, и грацій,
Сопутницъ жизни молодой.
Спѣшу принесть цвѣты и ульевъ сотъ янтарный,
И нѣжны первенцы полей:
Да будетъ сладокъ имъ сей даръ любви моей
И гимнъ поэта благодарный!
Не злата молитъ онъ у жертвенника музъ:
Онѣ съ фортуною не дружны,

142

1817.

Ихъ крѣпче стъ обѣдностью заботливый союзъ,
Пі болѣ въ шалашѣ, чѣмъ въ теремѣ досужны.

Не молить славы онъ сияющихъ даровъ:

Увы, талантъ его пичтоженъ!

Ему отважный путь за стасю орловъ

Какъ пчелѣ невозможнѣ.

Онъ молить музъ—душѣ усталаю отъ суетъ
Отдать любовь утратенну къ искусствамъ,
Веселость асную первоначальныхъ летъ
И свѣкость —вянущші безперестанно чувствамъ.

Нускай заботь свинцовый грузъ
Въ рѣкѣ забвенья потонетъ,
И время жадное въ сей тайной сѣни музъ
Любимца ихъ не тронетъ.

Нускай и въ сѣдняхъ, по стѣ бодрому душѣ,
Безпечнѣ, какъ дитя всегда безпечныхъ грацій,
Онъ иѣ когда придетъ вздохнуть въ сѣни густой
Своихъ черемухъ и акацій!

XLIII.

Къ С. С. УВАРОВУ.

Среди трудовъ и важныхъ музъ,
Среди учепости всемірной
Онъ не утратилъ нѣжный вкусь;
Еще онъ любить гоюсь лирной,
Еще въ душѣ его огонь,

1817.

143

И сердце наслажденій проспѣтъ,
И борзый Аполлоновъ конь
Отъ музъ его въ Цитеру носпѣтъ.
Отъ пепла древняго Аопинъ,
Отъ гордыхъ намятниковъ Рима.
Съ развалинъ Трои и Сопима,
Умомъ вселенной гражданинъ,
Онъ любитъ отдыхать съ Оратой
Разнообразной и живой
И часто водитъ насъ съ собой
Въ страны фантазіи крылатой.
Ему легко: онъ награждень.
Благословень, взлѣянъ Фебомъ;
Подъ сумрачнымъ родлися пебомъ,
Но будто въ Аттикѣ рождень.

1818.

145

Но въ сей толмѣ многонародной
Какъ старца слушалъ Оукидидъ,
Любимый отрокъ Аонидъ,
Надежда крови благородной!
Съ какою жаждой онъ внималъ
Отцевъ дѣянья знамениты
И на горящія ланиты
Какія слезы проливалъ!

И я какъ плакалъ въ восхищеньи,
Когда скрипкаль твою читалъ,
И геній твой благословлялъ
Въ г. лубокомъ, сладкомъ умиленьи.
Пускай талантъ не мой удѣль,
Но я для музъ дышалъ не даромъ,
Любилъ прекрасное и съ жаромъ
Твой геній чувствовать умѣль.

LXV.

ПОСЛАНІЕ КЪ А. И. ТУРГЕНЕВУ.

Есть дача за Невой
Верстъ двадцать отъ столпцы,
У Выборгской гранцы,
Близъ Парголы крутої;
Есть дача илли мыза,
Пріютъ для добрыхъ душъ,
Гдѣ добрая дѣліза
И съ ней почтенный мужъ,
Съ открытою душою

10

146

1818

И съ лаской на устахъ,
За трапезой простою
На бархатныхъ лугахъ,
Безъ дальнаго паряда,
Въ свой маленький прiютъ
Друзей изъ Петрограда
На праздникъ сельскiй ждутъ.
Тамъ мужъ съ супругой нѣжной.
Въ часъ отдыха отъ дѣлъ,
Подъ кровъ свой безмятежной
Музъ къ грацiямъ привелъ.
Позтъ, лѣнтяй, счастливецъ
И тонкiй философъ.
Мечтаетъ тамъ Крыловъ
Нодъ тѣнію березы
О басенныхъ звѣряхъ
И рветъ парнасски розы
Въ Прiютинскихъ лѣсахъ
И Гнѣдичъ тамъ мечтаетъ
О греческихъ богахъ,
Межъ тѣмъ какъ замѣчастъ
Кипренскiй лица ихъ
И кистiю чудесной,
Съ безпечностью прелестной,
Вандиковъ ученикъ,
Въ одинъ крылатый мигъ
Онъ пишетъ ихъ портреты,
Которые отъ леты
Спаси бы образцовъ,
Когда бы самъ Крыловъ
И Гнѣдичъ сочинял,
Какъ пишетъ Тяписловъ
Иль Балдусы писали,
Забывъ и вкусъ, и умъ.

148

1818.

## II.

Изъ Аскаленіада Самосскаго.

Свидѣтесь любви и горести моей,
О, розы юныя, слезами омочены,
Красуйтеся въ вѣнкахъ надъ хилкиной смиренной,
Гдѣ милая танится отъ очей!
Помедайте, вѣнки, еще не увидайте!
Но съшія явится, пролейте на нее
Все благовоніе свое
И локоны ея слезами напитайте!
Пусть остановится въ раздумьѣ и вздохнетъ...
А вы, цвѣты благоухайте
И милой локоны слезами напитайте!

## III.

Изъ Гедила.

Свершилось: Никагоръ и пламенный Эротъ
За чашей Вакховой Аглаю побѣдили...
О, радость! Здѣсь они сей поясъ разрѣшили,
Стыдливости дѣвической оплотъ.
Вы видите: кругомъ разсѣяны небрежно
Одежды пышныя надменной красоты,
Покровы легкіе изъ дымки бѣлоснѣжной
И обувь стройная, и свѣжія цвѣты;
Здѣсь всѣ развалишь роскошнаго убора,
Свидѣтесь любви и счастья Никагора!

150

1818.

VI.

«Куда красавица»? «За дѣломъ. не узнаешь!»
«Могу ль надѣяться?» «Чего?» «Ты попашешь!»
«Не время!» «Но взгляни: вотъ золото. считай!»
«Не болѣ? Шутишь? Такъ прощай!»

VII.

Изъ Павла Силенціарія.

Сокроемъ павсегда отъ зависти людей
Восторги пылкіе и страсти упоенья.
Какъ сладокъ поцѣлуй въ безмолвіи ночей,
Какъ сладко тайное любови паслажденіе!

VIII.

Изъ него же.

Въ Дансѣ нравится улыбка на устахъ,
Ея плѣнительны для сердца разговоры,
Но мигъ милѣй ея потупленные взоры
И слезы горести внезапной на очахъ.
Я въ сумерки вчера. одушевленный страстью,
У ногъ ея любви всѣ клятвы повторять
И съ поцѣлуемъ къ сладострастью
На ложке роскоши тихонько увекалѣ.
Я таять. и Данса малѣа...
Но вдругъ уныла. пожѣдилѣа,
И слезы градомъ изъ очей!
Смущенный, я прижалъ ее къ груди моей.

1819.

155

1819.

LXVIII.

Есть наслаждение и въ дикости льсовъ,
Есть радость на приморскомъ брегѣ,
И есть гармонія въ семъ говорѣ валовъ,
Дробящихся въ пустынномъ бѣгѣ.

Я близкаго люблю, но ты, природа-мать,
Да сердца ты всего дороже!

Съ тобой, владычица, привыкъ я забывать
И то, чѣмъ былъ, какъ былъ моложе,
И то, чѣмъ пынѣ сталъ подъ холодомъ годовъ.

Тобою въ чувствахъ оживаю:
Ихъ выразить душа не знасть стройныхъ словъ.
И какъ молчать объ нихъ, не знаю.

Шуми же, ты, шуми, угруюмый океанъ!
Развалины на прахѣ строить
Минутный человѣкъ, сей сустыній тиранъ,
Но море чѣмъ себѣ присвоить?

Трудися, созидай громады кораблей.....

158

1821.

1821.

LXXI.

ПОДРАЖАНІЯ ДРЕВНИМЪ.

I.

Безъ смерти жизни не жизнь, и что она? Ссудъ,
Гдѣ каня меду средь полыни!

Величественъ сей понтъ! .Іазурной царь пустын,
О, солце, чудно ты среди небесныхъ чудъ!

И на землѣ прекрасного столъ одного!

Но все поддѣльное коль втунѣ серебро...
Плачъ, смертный, плaque! Твое добро
Въ рукѣ у Немезды строгой!

II.

Сkanы чувствительны къ свирѣнъ;

Вербю подъ прислушивать умѣть пѣснь любви,
Стена подъ бременемъ; румянѣе крови—

Ты видишь—розы покрасились

Въ дождѣ гемена отъ пѣсней соловья....

А ты, красавица!.... Не постигаю я.

ШШ.

Взгляни: сей кшарисъ, какъ наша степь, безполюниъ,

Но свѣжъ и зеленъ онъ всегда.

1821.

Не можешь, гражданинъ, какъ нальма дать плода?
Такъ буди съ кипарпсомъ сходенъ:
Какъ онъ уединенъ, осанистъ и свободенъ!

IV.

Когда въ страданіи дѣвица отойдетъ,
И трупъ синѣюшій остьшеть,
Напрасно на него любовь и амвру льетъ,
И облакомъ цвѣтовъ окинеть:
Блѣдна какъ лилія въ лазури васильковъ,
Какъ восковое изваянье.
Нѣтъ радости въ цвѣтахъ для вянущихъ перстовъ,
И суетно благоуханье.

V.

О, смертный, хочешь ли безбѣдно пере
За море жизни треволненной,—
Не буди гордъ и въ вѣтрѣ попутный опусти
Свой парусъ, счастіешь надмений!
Не покирай руля, какъ свиньетъ ярый вѣтръ!
Будь въ счастьи Сципіонъ, въ тревогѣ брани Нетъръ!

VI.

Ты хочешь меду, сынъ,—такъ жала не страшись!
Вѣнца побѣды—смѣю къ бою!
Ты перловъ жалкешь,—такъ спустись
На дно, гдѣ крокодилъ зіяетъ подъ водою!
Не бойся! Богъ рѣшитъ. Ашь смѣлымъ онъ отецъ,
Линь смѣлымъ перлы, медъ иль гибель.... иль вѣнецъ.

Шафгаузенъ. 7-го июня 1821.

162

1804.

Въ стихахъ его и самъ Суворовъ умираеть!
Бѣдняга, удерживъся, брось, брось писать совѣстъ мь!
Не лучше ли тебя маршировать съ ружьемъ?
Плакспинъ на слезахъ съ ума у насъ сошелъ:
Все пишетъ, что друзей на свѣтѣ не нашелъ!
Новѣрю: вѣдь съ людьми нельзя ему ужиться,—
Итакъ, не мудрено, что съ пишь онъ бранится.
Безрицомъ говорить о милыхъ, о сердцахъ,
Чувствительность души твердить въ своихъ стихахъ;
Но книгъ его—увы! — никто не покупаетъ,
Хотя ихъ Глазуновъ въ газетахъ выхвалять.
Глупонъ за деньги радъ намъ всякаго бранить,
И даже онъ готовъ поэмой уморить.
Пищому въ умъ придетъ, что вкусъ возстановляетъ:
Мы вѣримъ всѣ ему—кругами утверждаетъ!
Другой уже спишетъ намъ драму написать,
За кой будемъ мы не плакать, а зѣвать.
А третій паконецъ... Но можно ли помыслить
Всѣ глупости людей въ подробности изчислить?..
Папрасный будетъ трудъ, но въ немъ и пользы нѣтъ:
Сатирою нельзя перемѣнить намъ свѣтѣ.
Зачѣмъ съ Глупономъ мнѣ, зачѣмъ всегда браниться?
Онъ также на меня готовъ вооружиться.
Зачѣмъ Безрицомну бумагу не марать?
Всякъ пишетъ для себя: зачѣмъ же не писать?
Дымъ славы, хоть пустой, любезенъ намъ, пріятенъ;
Гласъ разума—увы! — къ несчастію, не вятенъ.
Позты есть у насъ, есть скучные врали;
Они не въ верхъ летятъ, не къ небу, но къ земли.

Давно я самъ въ себе, давно уже признался,
Что въ мирѣ, въ тишинѣ мой вѣкъ бы провождался,
Когда бъ проклятый Фебъ мнѣ не вскружилъ весь умъ;
Я презрилъ бы тогда и славы тщетный шумъ

1809.

165

VII.

ФИГРАММА НА ПЕРЕВОДЪ ВИРГИЛЯ.

Вдали отъ храма музъ и рощей Геликона
Чебъ местительной рукой сатира задавилъ ¹):
Воскресъ уродъ и отометилъ:
Друзья, онъ душить Аполюна!

VIII.

ФИГРАММА.

«Не годенъ ни къ чему Глупицкаго журналъ».
Зоплы дерзкіе, вы ль это говорите?
Неблагодарные, я развѣ не видать,
Когда бывало вы табакъ со мной курите,
Когда что заверить понадобится вамъ,
Журналъ Глупицкаго всегда тутъ пригодится.
Но я васъ пакалу: ни нумера не дамъ
Журнала этого, когда вамъ не засpentся.

1) Всѣмъ извѣстна участъ Марсія.

166

1809.

## IX.

### Видъніе на веРЕГАХЪ Леты.

Ma muse sage et discrète
Sait de l'homme d'honneur distinguer le poête.
Boileau.

Вчера, Гобровымъ утомленныі,
Заснуłъ и видѣлъ чудный сонь:
Какъ будто свѣтлыі Аполлонъ,
За что не знаю прогнѣвленный,
Позтамъ нашимъ смерть изрекъ.
Изрекъ — и всѣ упали мертвы
Невинны Аполлона жертвы.
Иной изъ нихъ окончилъ вѣкъ,
Сидя на чердакѣ высокомъ
Въ издранномъ шлафорѣ широкомъ,
Голодень, нагъ и утомленъ
Упрямой риомой къ свѣтлу небу.
Другой, въ Цитеру принесенъ,
Красу умильную, какъ Гебу,
Хотѣлъ въ жару насильно..... пѣть
И пѣлъ безъ чувствъ въ концѣ элоги.
Вездѣ, о, милосерды боги,
Вездѣ пьруетъ алчна смерть,
Косою острой быстро машетъ,
Богату ниву аду нашетъ
И губитъ Фебовыхъ дѣтей,
Какъ вѣтръ осенній злакъ полей.

Межъ тѣмъ въ Эпизи священномъ,
Лавровымъ лѣсомъ осенненномъ,
Подъ шумомъ Касталійскихъ водъ,

1809.

167

Пѣвцовъ нечаянный приходъ
Узналъ почтенный Ломоносовъ,
Херасковъ, честь и слава Россовъ,
Честолюбивый Фебовъ сынъ,
Насмѣшникъ, грозный бичь пороковъ,
Замысловатый Сумароковъ
И, Мельпомены другъ, Княжинъ.
И ты сидѣлъ въ толпѣ избранной,
Стыдливой граціей вѣнчанной.
Пѣвецъ прелестныя мечты,
Между Псишен легкокрылой
И бога пѣжной красоты!
И ты тамъ былъ, назѣдникъ хилой
Строптива дѣвственницъ сѣдла,
Трудолюбивый какъ пчела,
Отецъ стиховъ Тилемахиды!
И ты, что сотворилъ обиды
Венерѣ дѣвственной, Барковъ!
И ты, о, мой пѣвецъ незлобный,
Хемницеръ, въ баспяхъ безнодобный!
Всѣ словомъ, конхъ богъ пѣвцовъ
Вѣнчалъ безсмертія лучами,
Сидѣш тамъ оливъ въ тѣн,
Обнявшись съ прежними врагами;
Но спорили еще они
О томъ, о семъ и не безъ шума.
(И въ рабѣ—думаю—у насъ
У всякаго своя есть дума,
Разсудокъ свой и вкусъ, и гладъ).
Садились всѣ за пиръ богатый,
Какъ вдругъ Маинъ сынъ крылатый,
Присланный высшимъ божествомъ,
Сказалъ сидящимъ за столомъ:
«Сюда, на берегъ тихой леты,

170

1809.

Но тутъ явились лица новы
Изъ бѣлокаменной Москвы.
Какія странныя обновы!
Отъ самыхъ ногъ до головы
Обшиты пластья ихъ листами,
Гдѣ прозой дѣтской и стихами.
Иной—кладбище, мавзолей,
Другой—журналъ души своей,
Другой—Меланію, Зюльмису.
Глафиру, Хлою, Миликтрису,
Луну, веспера, голубковъ,
Барановъ, кошекъ и котовъ ¹)
Воспѣль въ стихахъ своихъ унылыхъ
На всямій ладъ для женщинъ милыхъ...
О, вѣкъ желѣзный!... А онъ
Не только въ явѣ, но во снѣ
Позовъ не видали бѣдныхъ.
Изъ этихъ лицъ уныло-бѣдныхъ
Одинъ, присечанный въ тупей,
Позѣь присяжный, князь вралей,
На судъ явилъ творенья новы.

«Кто ты?» «Увы, я наступокъ,
«Вдыхатель, завсегда готовый;
«Вотъ мой баранъ и посошокъ,
«Вотъ мой бүкѣть цвѣтовъ тафтяныхъ,
«Вотъ списокъ всѣхъ красотъ упрямыхъ,
«Которыми дышалъ и жилъ,
«Которымъ я насильно милъ;
«Вотъ мой Амуръ, моя Аглая»... ²)
Сказалъ и, тягостно зѣвая,
Съ просонья въ .лету поскользнулъ.

¹) Это все, даже и кошки, воспѣты въ Москвѣ. Ссылаюсь на журналы.

²) Аглая—вовсе не гранія, а журналъ князя Шаликова.

1809.

171

«Уфъ, я усталъ! Подайте стулъ!
«Позвольте мнѣ, я очень славенъ,
«Безсмертенъ я—пока забавенъ!»
«Кто жь ты?» «Я русскій и поэтъ! ¹)
«Бѣгомъ бѣгу, лечу за славой,
«Разсудокъ не имѣю здравой,
«Да русское люблю душой;
«Для Русскихъ правъ мой толкъ кривой».
«Кто жь ты?» «Якань-Якакъ я русскій.
«Расинъ и Юнгъ, и Локъ я русскій:
«Три драмы русскихъ сочинилъ
«Для Русскихъ. Нѣтъ ужъ больше силъ
«Писать для Русскихъ драмы слезны;
«Труды мои всѣ безполезны!
«Причина порча нравовъ въ томъ».
Сказалъ—и бухъ въ рѣку потомъ.

Тутъ Сафы русскія печальны.
Какъ бабки наши повивальны,
Несли расплаканныхъ дѣтей.
Одна—прости Богъ эту даму!—
Несла уродливую драму,
Позоръ для ада и мужей.
У коихъ сочиняютъ жены.
«Вотъ мой Густавъ, герой влюбленный!»
«Ага!» судья пѣвницей сей,
«Названья этого довольно!
«Сударыня, мнѣ очень больно,
«Что вы, забывъ последней стыдъ.
«Убили драмою Густава.
«Въ рѣку, въ рѣку!»... О, жалкій видъ!
О, тщетная поэтовъ слава!

¹) Нѣкто въ Москвѣ, а не въ Пекинѣ, издаетъ журналъ для Русскихъ.

172

1809.

Изчезла Сафо! Нетъ ея!...
Нотомъ, за нею обѣ дамы.
На дамъ живыя эпиграммы,
Хватившись за покровъ ея,
Совсѣмъ имъ не въ пришічномъ видѣ
(Скажу пѣвцамъ не къ обидѣ),
Нырнули въ глубь туманныхъ водъ.
«Кто ты?» «Я—виноносный геній!
«Позмы три да сотню одъ,
«Гдѣ всюду ночь, гдѣ всюду тѣні,
«Гдѣ роща ржупа ружій ржотъ ¹).
«Писалъ съ заказу Глазунова
«Всегда на срокъ... Что вилку я?
«Здѣсь рѣть между водъ ладья,
«А тамъ въ разрывахъ черна крова
«Уранія, душа своихъ сферъ.
«И всѣ титаны ледовиты.
«Нрозрачной мантией покрыты,
«Слезятъ... Извинуть извѣръ
«Отъ взора иламенной эгиды!»
Одинъ отецъ Тилемахиды
Слова сіи умѣлъ понять,
На томъ брегу рѣки забвенья
Стояли тѣни въ изумлены
Отъ рѣчи сей. «Изволь купать
Себя и всѣхъ свопхъ уродовъ»,
Сказалъ, не слушая доводовъ,
Угрюмый адскій судія.
«Да всѣхъ поглотитъ васъ струя!»

Но вдругъ на адскій берегъ дикій
Призракъ чудесный и величій

¹) Стихъ изъ сочиненій г. Боброва.

1809.

173

Въ обшпрномъ дѣдовскомъ возкѣ
Тихонько тянеется къ рѣкѣ.
На мѣсто клячей запряженны
Тамъ поди, въ хомуты вюженны,
И тянутъ кое-какъ гужомъ.
За нимъ, какъ въ осень трутни праздны
Крылатымъ въ воздухѣ полкомъ,
Летятъ толною тѣни разны
И тамъ, и сямъ. По слову: стой!
Кивнула блѣдна тѣнь главой
И вышла съ кашлемъ изъ повозки.
«Кто ты?» спросилъ се Миносъ,
«И кто сіи?» На сей вопросъ:
«Мы—академіи поэты росски»,
Сказала тѣнь. «Но кто сіи
«Несчастны, въ клячей превращенны?»
«Сочлены юные мои,
«.Ивобовью къ славѣ воспаленны.
«Они Пожарскаго поютъ
«И топятъ старца Гермогена;
«Ихъ мысль на небеса вперена,
«Слова жь изъ Библи берутъ.
«Стихи ихъ хоть немножко жестки.
«Но пстинно варяго-роски».
«Да кто жь ты самъ?» «Я ташке членъ,
«Кургановымъ писать ученъ,
«Ивѣстей стать не пустяками,
«Терпѣніемъ, потомъ и трудами.
«Я ссмь зѣло славенофилъ».
Сказалъ и книгу растворилъ.
При словѣ семъ въ блаженной стени
Потовъ пришонялись тѣни.
Нѣвецъ. Любовныя Бзды

174

1809.

Осклабилъ взоръ усмѣшкой будной ¹)
И рекъ: «Въ мулѣхъ умомъ не скудной,
«Обрѣтшій рѣдки красоты
«И смыслъ въ моей Дендаміи,
«Се ты, се ты!»... «Слова пусты!»
Угрюмый судія сказалъ
И въ рѣку путь итъ показалъ.
Къ рѣкѣ всѣ двинулись тошою,
Пыряли всячески въ водахъ;
Тотъ книжку потопилъ въ струяхъ,
Тотъ цѣлу книжницу съ собою.
Одинъ, одинъ славенофилъ,
И то повыбившись изъ силъ,
За всѣхъ трудовъ своихъ громаду,
За твердый умъ и за дѣла
Вкусилъ безсмертія награду.

Тутъ тѣнь къ Миносу подошла
Неряхой и въ нарядѣ странномъ:
Въ широкомъ шлафорѣ издраниомъ,
Въ пуху, съ нечесанной главой,
Съ салфеткой, съ книгой подъ рукой.
«Меня въ расплохъ». она сказала,
«Въ объдъ нарочно смерть застала,
«Но съ вамъ я опять готовъ
«Еще хоть сызнова отвѣдать
«Впна и адскихъ пироговъ:
«Теперь же часъ, друзья, объдать.
«Я вамъ знакомый. Я Крыловъ» ²).
«Крыловъ, Крыловъ!» въ одно вскричало
(Обранье шумное духовъ,
И эхо глухо повторяю

¹) Будная усмѣшка истолкована въ Ёздѣ на островъ любви.

²) Крыловъ познакомился съ духами черезъ Почту духовъ.

1810.

177

XIII.

ИСТИННЫЙ ПАТРЮТЪ.

«О. хлѣбъ-соль русская, о, прадѣдъ Филаретъ,
«О, милые остатки,
«Упрамство дѣдушки и ферези прабабки!
«Безъ васъ спасенья нѣтъ,
«А вы, а вы забыты нами!»
Вчера горланцъ Фирсъ съ гостями
И, сидя у меня за лакомымъ столомъ,
Въ восторгъ пламенномъ, какъ истынѣ витязь русскій,
Съѣлъ соусъ, съѣлъ другой, а тамъ сальмисъ французскій,
А тамъ шампанскаго хлебнулъ съ бутылку онъ,
А тамъ... подвинулъ стулъ и сѣлъ пграть въ бостонъ.

XIV.

СОВЪЕТЪ ЭПИЧЕСКОМУ СТИХОТВОРЦУ.

Какое хочешь имя дай
Твоей поэмѣ полудикой:
Петръ длинный, Петръ большой, но только Петръ Великій
Ея не называй.

XV.

НА ПОЭМЫ ПЕТРУ ВЕЛИКОМУ

Какъ странень здѣсь судебъ уставъ!
Пьцы Петровыхъ дѣлъ—несцастья жертвы:
Нашъ Пиндаръ кончилъ жизнь, поэмы не скончавъ,
Другіе живы всѣ, но ихъ поэмы мертвы!

12

1813.

179

Друзья, уже покойныхъ нѣтъ
Пѣвцовъ среди Бесѣды!
Ихъ вирши сгнили въ кладовыхъ
Иль съѣдены мышами,
Иль продаютъ на рынкѣ въ нихъ
Салакушку съ сельдями.

Но духъ отцовъ воскресъ въ сынахъ:
Мы всѣ для славы дышемъ
Равно здѣсь въ прозѣ и въ стихахъ,
Какъ Тредьяковскій, пшемъ.

Сотрудники.

Но духъ отцовъ воскресъ въ сынахъ, и проч.

Пѣвецъ.

Чья тѣнь подъ самымъ потолкомъ
Предъ нашими глазами?

За нимъ, предъ нимъ—о, страхъ! —полкомъ
Поэты со стихами!

Се Тредьяковскій въ парикѣ
Намасленномъ съ кудрями,

Съ Телемахидою въ рукѣ,
Съ Ролленемъ за плечами.

Почто на насъ, о, мужъ сѣдои,
Вперилъ ты страшны очи?

Мы всѣ клялись, клялись тобой
Съ утра до полуночи

Писать какъ ты, тебя служить.
Мы всѣ съ разсудкомъ въ ссорѣ,

Для славы будемъ жить и нить,
Намъ по колѣни море!

Сотрудники.

Писать какъ, ты, тебя служить, и проч.

12*

180

1813.

П'ВЕЦЪ.

Напьемся пьяны музамъ въ дань,
Какъ пили наши дѣды!

Разсудокъ къ чорту, вкусу брань,
Хвала сынамъ Бесѣды!

Пусть Ломоносовъ былъ уменъ,
А мы еще умнѣе;

За пьянство сталъ умнѣе онъ,
А мы еще пьянѣе.

Для славы будемъ жить и пить,
Врагамъ бѣда и горе!

На что разсудокъ намъ щадить?
Намъ по колѣни море!

СОТРУДНИКИ.

Для славы будемъ жить и пить, и проч.

П'ВЕЦЪ.

Друзья, большой бокалъ отцовъ
За лавку Глазунова!

Тамъ царство вѣчное стиховъ
Пихматова лихова.

Роднаго крова милый свѣтъ,
Знакомые подвалы,

Златыя игры первыхъ летъ,
Невинны мадригалы,

Что вашу прелесть замѣнить?
О, лавка дорога!

Какое сердце не дрожитъ,
Тебя благословляю!

СОТРУДНИКИ.

Что вашу прелесть замѣнить, и проч.

1813.

181

П'ВЕЦЪ.

Тамъ все знакомо для п'вцовъ,
Тамъ наши дѣтки милы,

Кладбище милое стиховъ,
Бумажныя могилы,

Таш' царство т'лѣнья и мышей,
Тамъ Николаевъ почтенный,

И древній прахъ календарей,
И прахъ газетъ священный!

Сотрудники.

Тамъ царство т'лѣнья и мышей, и проч.

П'ВЕЦЪ.

Да здравствуетъ Бесѣды царь!
Цвѣти, его держава!

Бумажный тронъ твой—нашъ алтарь,
Предънимъ объѣтъ нашъ—слава,

Не измѣнимъ: мы отъ отцовъ
Пріяли глупость съ кровью.

Сумбуръ, здѣсь сонмъ твоихъ сыновъ,
Къ тебе горимъ любовью!

Нашъ каждый писарь-Славянинъ
Галиматьею дышетъ;

Бѣжить предатель сихъ дружинъ,
Кто галишцизмы пшетъ!

Сотрудники.

Нашъ каждый писарь-Славянинъ и проч.

П'ВЕЦЪ.

Тотъ нашъ, кто день и ночь кадпѣтъ
И намъ молебны служить!

Пусть публика его бранить,
Но онъ о томъ не тужить.

182

1813.

За насъ всегда стоптъ горой,
Въ Бесѣдѣ не зѣвастъ...

Нпрямой сотрудникъ, брать прямой
И въ бранні помогаетъ!

Сотрудники.

За насъ всегда стоптъ горой. и проч.

Пѣвецъ.

Хвала тебе, славянофиль,
О. мужъ неукротимой!

Ты здѣсь разсудокъ победить
Рукой неутомимой.

О. сколь съ наморщеннымъ челомъ
Въ Бесѣдѣ онъ прекрасень.

Сколь холоденъ передъ столомъ
И критикамъ ужасень!

Упрямство въ немъ старинныхъ лѣть...
Хвала сѣдому дѣду!

Дружба. онъ, онъ родить на свѣть
Славяскую Бесѣду!

Сотрудники.

Упрямство въ немъ старинныхъ лѣть. и проч.

Пѣвецъ.

Хвала тебе, о, дѣдъ сѣдои,
Хвала и многи лѣта!

Ошую пусть сидить съ тобой

Осьмое чудо свѣта,

Твой сынъ, наперсникъ и клевретъ,
Шихматовъ безглагольный,

Какъ ты, Славянъ краса и цвѣть,
Какъ ты, собой довольный!

Сотрудники.

Твой сынъ, наперсникъ и клевретъ. и проч.

1813.

183

П'ВЕЦЪ.

Хвала тебе, о, Шаховской,
Холодных шубь кропитель,
Отецъ талантовъ, мужъ прямой,
Ежовой покровитель!

Телецъ, упитанный у насъ,
О, ты, болванъ болвановъ,
Хвала тебе, хвала сто разъ,
Раздутый Карабановъ!

Сотрудники.

Телецъ. упитанный у насъ, и проч.

П'ВЕЦЪ.

Хвала, читателей тиранъ,
Хвостовъ ненстощимый,
Стихи твои какъ барабанъ
Для слуха нестерпимы!

Вездѣ съ стихами, тутъ и тамъ,
Вездѣ ты волкомъ рынцешь,
Нускаешь притчу въ тыль врагамъ,
Стихами въ уши свинцешь.

Лишь за поэтому—прочь идутъ,
За оду—засыпаютъ,
Ты за посланье—всѣ бѣгутъ
И уши затыкаютъ.

Сотрудники.

Лишь за поэтому—прочь идутъ, и проч.

П'ВЕЦЪ.

Хвала, псаломщикъ нашъ, старикъ,
Захаровъ-преложитель,
Ревешь ты, какъ на волка быкъ,
Муговъ пустынныхъ житель!

184

1813.

Хвала тебе, протяжный Йововъ,
Ковачь рѣченій самълъй.

И Налицынь, гроза чтецовъ.
Въ Ноповкѣ посѣдѣлъй!

Хвала. нашъ пасмурный Гервей,
Обруганный Станевчѣ,

И съ польской лірою своей,
Халуй Анастасівчѣ!

Сотрудники.

Хвала, нашъ пасмурный герой, и проч.

Пьвецъ.

Друзья, сей ковшъ шівной большой
За здравье Соколова!

Онъ право чтецъ у насъ лихой
И создать для Хвостова.

Въ твопхъ устахъ стихи ревутъ,
Капъ волны ийной илещутъ;

Отъ грома ихъ невольно тутъ
Всѣ барыни трепещутъ.

Хвала, Бесѣды сей дьячокъ,
Безумный Политковскій!

Куешь, гнусшія и вдругъ стишокъ
Родишь славяноросскій.

Сотрудники.

Хвала, Бесѣды сей дьячокъ, и проч.

Пьвецъ.

Ихъ груди каменной хвала,
Хвала скуламъ желѣзнымъ!

1813.

185

Но месть тому, кто насъ брашть
И точитъ энграммы,
Кто шишетъ такъ, какъ говорить,
Кого читають дамы!

Сотрудники.

Но месть тому, кто насъ брашть и проч.

Пъвецъ.

Сей кубокъ миценью! Други, въ строй,
И мигомъ нерья въ дялни!

Сразить п'ль насть—пашь роковой
Обътъ въ чернильной браш.

Вотще свои, о, Карамзинъ,
Ты издать сочиненья:

Я, я на Пишѣ властелинъ
И скажу лишь отмщенья!

Сотрудники.

Вотще свои, о, Карамзинъ, и проч.

Пъвецъ.

Нить логики у насъ въ домахъ,
Грамматикъ не бывало;

Мы Прологъ въ руки—гнушь, врагъ,
Съ твоей дружиной вялой!

Отвѣдай, дерзкій, что сильный—
Разсудокъ или мишень?

Пришлецъ, мы въ родин'ѣ своей!
За глуныхъ Провидѣнье!

Сотрудники.

Отвѣдай, дерзкій, что сильный и проч.

Пъвецъ.

Друзья, прощанью сей стакашь!
Укъ свѣчи погасли,

Письма: Н. Къ Н. И. Гнѣдичу.

495

земпляръ. Съ нимъ условься и отпшшу тебя о продажѣ. Каченовскій благодарить и провозгласить. Я нарочно. въ дождь и грязь, ђоздилъ въ его келью нарнасскую. Общество приняло экземпляръ съ достодолжною признательностью и возвѣстило ее въ полномъ собраніи сего дня (28-го октября) чрезъ уста Антонскаго, отца и покровителя. Гекзаметры читалъ Яковлѣвъ, и прекрасно! Они понравились взрослымъ людямъ: впрочемъ, у насъ дѣти-малютки! Басни Крылова разсмѣшшил. Все прекрасно! Ты себѣ вообразить не можешь, что у насъ за собраніе, составленное изъ прозвы, стишковъ дѣтскихъ, чаю, оржаду. дѣтей и дѣдекъ! Бѣдная словесность, бѣдный университетъ! Я повторяю сказанное: въ Бесѣдѣ питерской—варварство, у насъ—ребячество. Не сказывай этого никому.

Еще разъ повторяю: прозву не печатай вмѣстѣ съ стихами. а сперва. Можно выпустить вмѣстѣ. Займусь перенискою стиховъ. Вышло тебя сперва книгу элегії. потомъ смѣсь. посланія и проч., а тамъ сказку съ поправками, если успѣю. Не могу изъяснить тебя моей признательности. Конечно, изданіе будетъ исправно въ рукахъ твопахъ. Мне не тягостно быть тебя благодаримъ, а приятно. Сожалѣю только, что болѣзнь, хлопоты и время не позволили сдѣлать лучше, исправнѣе, интереснѣе моей книги. Каченовскій говорить мнѣ, что изданіе сойдеть: онъ предлагалъ даже подобныя деньги. по я все страшусь за тебя и повторяю: не меняй! Я буду въ отчаяніи, если не удастся.

Каченовскій читалъ разсужденіе о славянскихъ діалектахъ. Я не критикъ, я невѣжда. но калется, онъ рѣжетъ истину. Онъ утверждаетъ, что Библія писана на сербскомъ діалектѣ; то же, думаю. говорить и Карамзинъ. А славенскій языкъ вовсе изчезъ; онъ чистый и не существовалъ. можстъ быть, ибо подъ именемъ Славенъ мы разумѣш всѣ поколѣнія славенскія, говорившія разными нарѣчіями. весьма отличными одно отъ другаго. Онъ разбудитъ славенофиловъ. Если правду говорить Каченовскій, то каковъ Шишковъ съ партіей! Они влюблены были въ Дульцинею, которая никогда не существов

496

Письма: Н. Къ Н. П. Гвѣдичу.

вала. Варвары. они изказали языкъ нашъ славенщизною! Нѣть. никогда я не имѣлъ такой ненависти къ этому мандаринному, рабскому, татарско-славенскому языку. какъ теперь! Чѣмъ болѣе вникаю въ языкъ нашъ, чѣмъ болѣе пишу и размышляю, тѣмъ болѣе удостовѣряюсь, что языкъ нашъ не терпитъ славенизмовъ. что верхъ искусства — похищать древнія слова и давать имъ мѣсто въ нашемъ языке, котораго граматика, синтаксисъ, однимъ словомъ, все—противно сербскому нарѣчію. Когда переведутъ Священное Писаніе на языкъ человѣческій? Дай Боже! Келаю этого!

Вотъ другая новость: Петровъ, сынъ Петрова, исказителя Эпиды, но великаго лирика, Петровъ-сынъ перевелъ Пліаду эксаметрами всю и отправился съ нею въ Питеръ. Мало по малу разбери ее. Твои враги обрадуются случаю, но Фебъ тебя прюсѣнить, тебя, любителя Гомера. Съ нѣкоторыхъ поръ на Парнассѣ все кабала и кабалы,

Des protégés si des, des protecteurs si bêtes!

Ты мнѣ ничего не говоришь о виньетѣ.

Кантемира вышлю съ первойю почтию; если прозы недостанетъ, то у меня есть статья: Характеръ искательный, но сатирическая, а я съ нѣкоторого времени отвращеніе имѣю отъ сатиры, и переписывать ее охоты нѣтъ. Прилагаю при семъ условіе. Мнѣ не надобно копіи.

23.—(Конецъ ФЕВРАЛЯ — НАЧАЛО МАРТА 1817 Г. ДЕРЕВНЯ). Я не безъ резону полагаю, что томъ прозы будетъ жидокъ. Онъ долженъ быть увѣсистъ. тѣмъ болѣе, что томъ стиховъ по милости Феба худощавъ. Ergo, посылаю тѣбѣ милую Гризельду и милую Моровую Заразу изъ Боккачіо. И то, и другое можешь помѣстить между прозою или въ концѣ, если печатаніе кончилось. Что нужды? Сказка интересна: она и отрывокъ о заразѣ — саро д'орега италіянской литературы. Перечитай ихъ съ кѣмъ-нибудь знающимъ языкъ италіянскій и что хочешь по правь. Но я, вопреки Олину, переводилъ не очень рабски и не

Письма: Н. Къ Н. П. Гнѣдчу.

497

чень сильно. Мне хотелось угадать манеру Боккачіо. Тебѣ судить, а не мнѣ! Если же напечатать не согласишься, то пришли назадъ, не держа ни минуты: я выдралъ изъ книги. Но лучше напечатай мою Гризельдушку и Заразу, если выдержитъ ученый критическій карантинъ. Гризельда придастъ интересу: будетъ что-нибудь и для дамъ. Это не шутка! Все одна сло- весность пнымъ суха покажется.

Будешь ли доволенъ стихами? Размѣщай ихъ, какъ хочешь, но печатай безъ толкованій и замѣчаній. Бога ради, и безъ похвалъ! Не уморите меня. Эпigramму:

Какъ страненъ здѣсь судебъ уставъ

и проч. выбось. Другую оставь на Шихматова, но назови ее: Совѣтъ эпическому стихотворцу. Басню Сонъ Могольца, Книги и журналистъ и еще кое-что выкинь. На мѣсто этого я пришлю черезъ недѣли три Умирающаго Тасса, злегія, стиховъ въ 200; ее помѣстить можно будетъ въ концѣ: итакъ, она печатанія не задержитъ. Если Гезіодъ тебя полюбился, то поставь въ заглавіи: «Посвящено А. Н. О., любителю древности», но имени ни его, ни чьихъ нигдѣ не выставляй. Я не охотникъ до этого. Вотъ почему я и спрашивалъ у тебя, сердится ли Оленинъ на меня, или нѣтъ? Я хотѣлъ сдѣлать это приписаніе, посылая книгу, но полагая, что онъ на меня дуется, остановился. Я къ нему писалъ: онъ ни слова не отвѣчать, а я писалъ не белиберду, а о моей отставкѣ; могъ ли я полагать, что онъ или забылъ меня, или гнѣвается? Но тебя спрашивать у него было неприлично. Я самъ знаю, что ему не за что на меня гнѣваться: я не подалъ поводу, но люди умные нерѣдко дурачатся, аки азъ грѣшный. Итакъ, если это не будетъ ему противно, надпиши: малый знакъ моей признательности, но все что-нибудь! На тебя полагаюсь въ этомъ: какъ заблаго разсудишь. Итакъ, ты видишь, что я осторожень, милъ и уменъ, какъ ангель.

Спасибо за форматъ. Прекрасно, что и говорить! Domine, non sum dignus! Пришли виньетки: это меня утѣшить. Но Гречь...

32

498

Письма: Н. Къ Н. П. Гнѣдичу.

люблю его, а скажу: палачь! Онъ такъ терзаетъ нашу прозу и стихи, что любо и дорого. Нѣтъ № Сына безъ ошибокъ, и какъхъ ошибокъ! Если онъ начнетъ меня такъ уродовать, я ему... Но укротимъ волны и вихри моего гнѣва и станемъ говорить о дѣлѣ.

Получилъ ли Уткинъ 200? Ты ни слова! Получилъ ли ты 1720 Дамасу? Ты ни слова! Теперь я тебя за горло. Милый другъ, отдай ради Неба 1000 въ ломбардъ къ 10-му мая, вы счетъ моего долга (2500), чѣмъ меня истинно обязешь. У меня ни гроша. Заплатилъ кучу долговъ, а самъ остался при Боккачіо и при шпанской мушкѣ, которая у меня закрываетъ весь затылокъ и мѣшаетъ не только трудиться, но даже писать къ тебе это письмо. Осталось только попѣвать:

Nel cuor più non mi sento...

Итакъ, успокой меня на счетъ ломбарда, не заставь проплясать казачка. Я и то разбитъ на всѣ четыре ноги. какъ лошадь, которую я продалъ въ Парижѣ.

Замѣчаніе. Исправь самъ и проси Греча исправлять ошибки противъ смысла и языка. Иногда перестановка одного слова, какъ говорятъ безсмертный Олинъ Квинтильяновичъ, весьма значительна. И у кого нѣтъ этихъ ошибокъ? Даже у самого Олина пробиваются кой-гдѣ (Прогни горячи, оладьи. горохъ съ масломъ!). Умора, право умора. вашъ Олинъ! Хочетъ мыслить, спишется, спишется — запортъ. нейдетъ! Читатель, суди самъ! (Зри Сынъ Отечества).

Я далъ слово Сергѣю Глинкѣ прислать ему Переходъ черезъ Рейнъ. Перепиши и пошли ему отъ моего имени. Бога ради. сдѣлай это. Онъ будетъ въ правѣ гнѣваться, а ты читалъ Горація и знаешь, каковъ гнѣвъ стихотворца. Притомъ Глинку надобно поддерживать. Если есть глуны стихи, выпиши ихъ: я постараюсь поправить... Но лучше бы такъ. Проза надобна, а стихи ей-ей огадили. Кончу Тасса, уморю его и писать ни-чего не стану, кромѣ писемъ къ друзьямъ: это мой настоящий родъ. На силу догадался. Неремѣни въ статьѣ .Юмоносовъ.

Письма: Н. Къ Н. И. Гиѣдичу.

499

повѣренія дружества. Это очень плохо! Вообще не худо иногда
справляться съ Вѣстникомъ, а всего чаще съ разсудкомъ.
Избавьте меня, о, Гречь. о, Гнѣдичь, отъ глупостей! Право, и
безъ мопѣтъ у насъ много на Парнассѣ! Не давно прочиталъ
Монтаня у Японцевъ, то-есть. Головнина записки. Вотъ чело-
вѣкъ, вотъ проза! А мое. вилку самъ, пустоцвѣтъ! Все завянетъ.
и скоро полиняетъ. Что дѣлать! Если бы война не убила моего
здоровья, то чувствую, что написалъ бы что-нибудь получше.
Но какъ писать? Здѣсь мушка на затылѣ, передо мной хина,
впереди ломбардъ. сзади три войны съ биваками! Какое время!
Бѣдные таланты! Выростешь умомъ, такъ воображеніе завянетъ.
Счастливы тѣ, которые познали причину вещей и могутъ вос-
кликнуть отъ глубины сердца: Пироги горячи. оладьи. горохъ
съ масломъ!

Ивану Матвѣевичу не пишу. Онъ, полагаю. все въ Питерѣ,
и ему. конечно, не до насъ, забытыхъ рокомъ. Но какъ я радъ,
не могу тебя изъяснить. Эта вѣсть меня оживила. Я почувство-
валъ, какъ люблю его въ полной мѣрѣ, и радовался этому чувству.

Вотъ проспектусъ переводовъ:

I-й ТОМЪ.

Похвала Италіи, изъ m-me Stael.
О жизни! Данте и его поэмъ.
Олиндъ и Софронія.
Гризельда.
Бѣшенство Орланда. } Это составить
Путешествіе въ луну. } нѣчто цѣлое.
Альчина.
Зараза.
Письмо Бернарда Тасса о воспитаніи
дѣтей.
Примѣръ дружества. Изъ Боккачіо, сказка.
Что-нибудь изъ Петрарки.

Сокращения выписки изъ кри-
тиноковъ — Бенеше, Sismondі,
Boiterweck и проф.

II-й ТОМЪ.

| Объ итальянскомъ языкѣ во-  
| обще.  
| 
| Взглядъ на словесность ита-  
| ліянскую.  
| 
| Данте.  
| 
| Петрарка.  
| 
| Боккачіо.  
| 
| Аріость.  
| 
| Тассъ.  
| 
| Другіе стихотворцы перваго  
| періода.  
| 
| Заключеніе.  
| |

Если бы Гречь согласился дать двѣ тысячи за это? У него
типографія: вотъ почему я съ этимъ предложеніемъ выступаю.
Въ концѣ года могу представить оба тома. Но безъ денегъ,
для одного удовольствія, переводить время, бумагу и здоровье—

32*

500

Письма: Н. Къ Н. П. Гнѣтичу.

слуга покорный! Дай рѣшительный отвѣтъ. Не то Якуковскому
отдамъ все. Онъ у меня проситъ. Взгляни на этотъ реестрѣ и
увидшь. легко ли переводить это. Кажется, было бы интересно
и публикѣ нашей. Но еще разъ, безъ денегъ не примусь за
работу. Дайте тысячу впередъ за первый томъ, а другую по-
дожду до января будущаго 1818 года. Скажите: да или пѣтъ.
Если да, то вышшу какого-нибудь переписчика и заплачу ему
рубленъ триста. Самому не можно: стара стала и глуна стала.
Въ противномъ случаѣ, могу провести время. какъ благородный
человѣкъ, напримѣръ, могу ничего не дѣлать, какъ маркизъ Г.
Приходить весна: болѣзни и цвѣты. Мнѣ не скучно будетъ. Два
дни пролежу въ постели, а день стану поливать левкои и садить
канусту, а вы останьтесь безъ италіянскихъ переводовъ, вы,
сводники нарнасскіе, вы. великій Гречъ и великий Гнѣдичъ!

Кстати объ Италіи. Скажите мнѣ: Шаховской principe и prin-
cipe Koslovsky не сойдутся ли на развалинахъ Рима? Вотъ двѣ
классическія каррикатуры въ землѣ классической. Я радъ, что
Шаховской будетъ писать въ карантинѣ. Не могу вспомнить о
немъ безъ смѣха, а право. люблю его, какъ душу! Но не мнѣ
бы смѣяться! Я самъ подставилъ синну! Чувствую, вижу, но не
смѣю сказать, какъ страшно печатать! Это или воскреситъ меня,
или убьетъ вовсе мою охоту писать. Я не боюсь критики, но
боюсь несправедливости, признаюсь тѣй, даже боюсь холоднаго
презрѣнія. Ты знаешь меня. бѣгалъ ли я за похвалами? Но
знаешь меня: люблю славу. И теперь, полуразрушенный, далѣ
бы всю жизнь мою съ тѣмъ, чтобы написать что-нибудь путное!
Впрочемъ, неужелап мнѣ суждено быть неудачливымъ во всемъ?

Гдѣ Якуковскій? Если онъ у васъ, то попроси его взглянуты
на стихи и что можно поправить. Правъ самъ и всемъ давай
исправлять. Всѣмъ? Не много ли это? Охъ, страшно! Меня не-
чатаютъ! Вѣрь мнѣ, что еслибъ еще къ этому я увидѣлъ въ
заглавіи свой портретъ, то умеръ бы съ досады! Вотъ до чего
додурачился! Нѣтъ! И Хвостовъ не начиналъ такимъ образомъ,
ниже Ржевскій!

Письма: П. Къ Н. И. Гнѣдичу.

501

Я, какъ блудный сынъ, просился опять въ Библіотеку. Если
это нельзя, то проси Тургенева приписать меня куда-нибудь.
Боюсь, чтобы меня не выбрали въ смотрители магазиновъ со-
ляныхъ. Не забудь, что эта соль не аттическая.

Еще повторяю: выкинь эпиграмму и всѣ басни. Что въ нихъ?
Высылай своего Омира. Я пришло замѣчанія, но впередъ дѣ-
лаю одно: твоя піеса похожа на древнюю камню. Ея не про-
дашь на толкучемъ рынкѣ, а знатоки знаютъ цѣну. Вѣрь мнѣ,
она прелестна, но все-таки стою на томъ. что сказать: начало
длинновато и не связано съ концомъ. Самый метръ портитъ
единство. Я правъ, по совѣсти правъ! Здѣсь сужу по чувствамъ,
безъ предубѣжденій. Но піеса прекрасна. Это лучше наше
пропизведеніе въ новомъ родѣ. Вѣрь мнѣ и не вѣрь несправед-
ливымъ сужденіямъ.

Коль слушать всѣ...

Ты знаешь басню?...

Усокой мою душу. Получилъ ли стихи, деньги и теперь
Гризельду, а? Что вы глухи? Не отключаетесь!

Благодари Греча за Обозрѣніе словесности. Право, пре-
красно. У насъ такъ не писали до него: свободно, благородно
и много пистины. Якаль только, что онъ на Каченовскаго напа-
даетъ въ журналѣ своемъ. Впрочемъ, бранитесь. друзья мои,
мы будемъ слушать.

Скажи мнѣ: сколько экземпляровъ мнѣ уступить можешь?
Я намѣренъ около писти раздать въ Петербургѣ и назначу
кому впередъ.

Ты печатаю Омеръ въ прозѣ; пусты такъ, но въ стихахъ
оставь Омпръ! не то будетъ пестрота, а рюма требуетъ пръ,
и, и, если хочешь, поставь: или, чтобы меня въ журналахъ не
бранили!

Здорова ли Катерина Федоровна? Увѣдомь. Бога ради! —
Якаль. что мѣста иѣтъ, а я ужъ дописался до обморока. Прости.
Охъ!

502

Письма: Н. Къ Н. П. Гнѣдичу.

24.—(Май 1817 г. Деревня). Я послалъ тебя Умираю-
щаго Тасса, а сестрица послала тебя чулки: не знаю, что бо-
лѣе тебя понравится и что прочнѣе, а до потомства ни стихи,
ни чулки не дойдутъ: я въ этомъ увѣренъ. Благодарю за припт-
ный часокъ, который провелъ, читая и перечитывая твое Письмо
о статутѣ Кановы. Оно такъ живо представило мигъ статую,
что я былъ въ восхищеніи очень сладостномъ, словно, какъ будто
она была передо мною. Завидую тебя: ты видишь, наслаждаешься
и отдаешь себя отчетъ въ наслажденіяхъ своихъ. Итакъ, наслаж-
дайся и пиши! Не теряй времени! А я, по словамъ Горація, обле-
каюсь въ мою добродѣтель, силку, свищу и грушу. Батюшкины
дѣла (будь сказано между нами) такъ плохо, такъ безобразны. Что
я и сестра, мой вѣрный товарищъ въ горести, съ ума сходимъ. И
есть отъ чего. А ты требуешь стиховъ. Выть въ стихахъ не умѣю,
а другіе пишаться не будутъ. Вотъ мѣсяцъ, что я и прозы не пишу,
а силку поджавъ руки, и смотрю на сумрачное небо. Благодари
Уварова за предюженіе. Умѣю чувствовать снисхожденіе и поне-
чительность его о талантахъ въ землѣ клюквы и брушины. Но
я не могу рѣшиться взять мѣсто. И чтò мигъ въ двухъ тысячахъ?
Корѣть надъ экстрактами! Потерять послѣднія пскры таланта и
время, и малое здоровье! Человѣку, который три войны подстав-
лялъ лобъ подъ пулъ, спѣть надъ нумерами изъ-за двухъ ты-
сячъ и пшѣе по капѣ всѣ непріятности канцелярской службы?...
Изъ-за двухъ тысячъ!!! Но скажу рѣшительно: если обстоятель-
ства занесутъ меня въ Петербургъ, то мѣсто, если можетъ быть
такое, не много свойственное, приличное монмъ занятіямъ и
охотъ къ словесности, было бы пріятно. Но это все буки. А я
просилъ записать меня куда-нибудь, чтобы я могъ избѣжать дво-
рянскихъ выборовъ и хлопотъ, сопряженныхъ съ нимъ: вотъ о
чемъ я просилъ, и ты меня не понялъ или не хотѣлъ понять.
Впрочемъ — волія Божія! — ничего не хочу, и мигъ все надоѣю.
Якить дома и садить канусту я умѣю. но у меня нѣтъ ни дома.
ни канусты: я живу у сестеръ въ гостяхъ, и домашнія дѣла
меня замучили, не только меня—и ихъ. Вотъ каково, брать, да-

Цисьма: Н. Къ Н. П. Гнѣдачу.

503

вать совѣты за тысячу верстъ! Бога ради, не серді меня совѣ-
тами и не будь похожъ на vulgarri amicis, которые, какъ у Кры-
лова, говорятъ:

Возьми, чѣмь ихъ топить...

Но поговоримъ лучше о книгѣ. Печатай ее какъ угодно, но
стиховъ по рукамъ не давай до напечатанія: боюсь, чтобы не
вышелъ пустоцвѣтъ. Еще прошу и очень серьезно, переводовъ
и дряни не печатай: не срами пріятеля. Если что-нибудь вырву
изъ головы или, лучше сказать, изъ рукъ упрымицы-фортуны,
то доставлю въ смѣсь. Гдѣ мои замки на воздухѣ? Я хотѣлъ-
было приняться за поэму. Она давно въ головѣ. Я, какъ курица,
щу мѣста снести яйцо, п найду ли, полно? Видно умереть мнѣ
беременнымъ Рурикомъ моимъ. Дня него надобно здоровье, на-
добны книги, надобны карты географическія, надобны свѣдѣнія,
надобно, надобно, надобно, надобно... и болѣе твоего таланта,
скажешь ты. Все такъ, но онъ сидитъ у меня въ головѣ и въ
сердцѣ, а не лѣзетъ: это мученіе! Бездѣлки мнѣ самому надобно,
а малое здоровье заставляетъ писать бездѣлки. Кстати о нихъ.
Что скажешь о Тассѣ? Утѣшь меня: похвали его п, если хочешь,
прочитай Уварову, ему одному. Кѣелалѣ бы знать его впечатлѣ-
ніе на умъ столь образованный. А мнѣ эта бездѣлка разстроила
было нервы: такъ ее писалъ усердно. Благодарю Дмитрия Ива-
новича ¹ за его трудъ. Онъ мнѣ отомщаетъ за шутку самымъ,
благороднымъ образомъ, но за то я люблю и уважаю его. Прости.
Пожелай мнѣ здоровья и терпѣнія, двухъ близнейовъ неразлуч-
ныхъ, которые на меня прогнѣвались съ давняго времени, а я
желаю тебя счастія и новыхъ наслажденій моральныхъ и физи-
ческихъ.

Б.

Мая—какого мая! У насъ снѣгъ на дворѣ.

Если Гречъ не уѣхалъ къ Нѣмцамъ, то попроси его привезти
мнѣ оттуда Виландовъ комментарій на Горація, Кату.ла, и Про-
перція, хорошій переводъ нѣмецкій, и переводъ элегій Овидія.

¹) Языковъ.

504

Письма: Н. Къ Н. И. Гнѣдичу

Не можешь ли прямо выписать чрезъ книгопродавцевъ? У меня деньги готовы, а ты дай что-нибудь въ задатокъ. Да еще у русскихъ нельзя ли достать Славянскія сказки Новикова, Древнія русскія стихотворенія, изданія Ключарева, если не ошибайся. Къ этому пришли Бову Королевича, Петръ золотыс ключи. Ивашку бѣлую рубашку и всю эту дрянь. Авось когда-нибудь и за это возьмусь. Не шутя, пришли это, только все вдругъ.

25. —(Начало поля 1817 г. Деревня). У меня и было: положденный онъ, а не ужъ; я описался. Подъ небомъ Италіи моей, именно моей. У Монти, у Петрарка я это живьемъ взялъ. quel benedetto моей! Вообще Италіянцы, говоря объ Италіи, прибавляютъ моя. Они любятъ ее, какъ любовницу. Если это ошибка противъ языка, то беру на совѣсть. Выкинь Эрату, если хочешь. Но скажи Виземскому, что Фортуна не есть счастіе, а существо, располагающее зломъ и добромъ, нѣчто похоже на судьбу. Ссылаюсь на прекрасную аллегорію Данте въ Чистилищѣ его, на оду Горація, на статью Сенека къ Луцинио и, если онъ хочетъ — на Ноэлевъ лексиконъ de la Fable, который вѣрно у него передъ глазами, ибо онъ ничего, кромѣ лексиконовъ, не считаетъ, даже и стиховъ свопхъ не перечитываетъ. Изрытыя пучины и громъ не умолкаль — оставь. Это слова самого Тасса въ одной его канцонѣ; онъ зналъ, что говорилъ о собы. Челюсти временъ — дурно. Нельзя ли: изъ кладезей временъ? Можно предположить времена различныя, то-есть, различныя эпохи, слѣдственно, и кладези, и времена во множественномъ. Впрочемъ, воля ваша. Мне это все наскучило. Возitateсь, какъ хотите. Да у меня и списка нѣтъ: черное тотчасъ изодралъ въ ключи, а намять мою знаешь.

Когда выйдутъ книги, удѣли изъ моихъ три экземпляра:
1) въ Москву, въ университетское общество губителей словесности,
2) въ Казанское общество рубителей словесности, котораго я имѣю
честь быть членомъ, и одинъ экземпляръ Андріеву. Надпиши

Письма: Н. Къ Н. П. Гнѣдичу.

505

ему: отъ автора издателя. Не худо бы тебя и самому при-
писать словечко, отправляя книгу. Я ему обязанъ: въ быт-
ность въ Москвѣ онъ навѣщалъ меня больнаго очень часто
и подарилъ мнѣ свою книгу. Другимъ пріятелямъ не могу
подносить по иерогу: не въ моей печи ихъ пекутъ. Они
и сами добудутъ. Да если хочешь, Буковскому экземпляръ.
изъ моихъ. Онъ мнѣ приказалъ свою книгу. Въземскій купитъ.
А впрочемъ и самъ прошу никому не давать. А мнѣ пришлі
нѣсколько штукъ покрасить переплетенныхъ, пу, хоть одну, да
сестрамъ по одной. Не бось! Я не надокъ на свое. Деньги,
когда получив по довѣренности, пришли ко мнѣ: я, ахти, какъ
пуждаюсь! Недавно 2650 отослалъ въ ломбардъ и теперь силку
на нуляхъ. Спасибо за сказки. Но 30 рублей — право дорого!
Овидій всего нужнѣе. Овидій въ Скиопі: вотъ предметъ для ме-
гіи, счастливѣе самого Тасса. Но кстати о Тассѣ. Шеллнулъ бы
ты Оленину, чтобы онъ задалъ этотъ сюжетъ для Академіи.
Умирающій Тассъ—истинно богатый предметъ для живописи. Не
говори только, что это моя мысль: пришлутъ моему самолюбію.
Нѣть, это совѣщъ иное! Я желалъ бы соорудить памятник
моему полуденному человѣку, моему Тассу. Боюсь только одного:
если Егоровъ станеть писать, то еще до смертныхъ судорогъ
и конвульсій вывихнетъ ему либо руку, либо ногу; такое изъ
него сдѣлаетъ рафалеско, какъ изъ истязанія своего, что,
помнишь, висѣло въ академіи (къ стыду ея!), а Шебуевъ нама-
жетъ ему крипчемъ лобъ. Другіе, полагаю, не лучше отвалять.
И я смѣшень, по совѣсти. Не похожъ ли я на слѣпаго нищаго,
который, усмішавъ прекраснаго виртуоза на арфѣ, вдругъ взду-
малъ воспѣвать ему хвалу на волынѣ или балалайки? Виртуозъ—
Тассъ, арфа—языкъ Итаміи его, нищій—я, а балалайка—языкъ
нашъ, жестокій языкъ, что ни говори! Я радъ, что онъ поналѣся
въ руки Оленину: онъ ему задастъ ломку. Какъ онъ Оссіана не-
реводить! И такъ, и сякъ ломаетъ, только дребезги летятъ. Кто
такой Панаевъ? Совершенно пастушеское имя и очень напоми-
наетъ мнѣ медѣ. патоку, молоко, творогъ. Шалкова и тминѣ.

506

Письма: Н. Къ Н. П. Гутиль.

спрыснутый водой. Но не мнѣ бы гулять на счетѣ другихъ.
Вотъ и мои стихи. Такъ это сущая бездѣлка! Посланье къ
Никитѣ Муравьеву, которое, если стоптъ того, помѣсти въ книгѣ,
въ приличномъ оному мѣстѣ, а за то выкинь мою басню, любо
какую-нибудь другую глупость; это по крайней мѣрѣ послѣжѣе.
Я это маралъ истинно для того, чтобы не отстать отъ меха-
низма стиховъ, чтò для нашегоъ брата кропателя не шутка. Но
если вздумаешь, напечатай, а Муравьеву не показывай, доколѣ
не выйдетъ книга: мнѣ хочется ему сдѣлать маленькій сюрипизъ.
Вотъ какими мелочами я занимаюсь, я, тридцати-тр十ній ребенокъ;
по что дѣлать? Мѣшаютъ приняться за что-нибудь поважнѣе. Ито
писалъ статьи изъ Череповца на Воейкова? Вѣрно Иванъ Ма-
твѣевичъ? Ему теперь сполагоря шутить и на меня грѣхи свои
сваивать. Пришли мнѣ немедленно отпечатанные листки стиховъ.
Поправляй, марай и дѣлай чтò хочешь. Просилъ тебя, просилъ
Гуковскаго, писалъ къ нему нарочно; прошу всѣхъ добрыхъ
людей, по еще прошу тебя: не затѣвай подписки. Иучше вдругъ
явиться на бѣлый свѣтъ изъ-подъ твоего крыльышка. Ахъ. страшно!
.Лучше бы на батарею полѣзъ, выслушалъ бы всего Распна Хво-
стова и всего новорожденнаго Оссіана, нежели вдругъ. при всемъ Из-
раплѣ. растянуться въ лавкахъ Глазунова, Матушкина. Бабушкина.
Душина, Свѣшникова, и потомъ—бухъ!... въ знакомые подвалы,
Гдѣ игры первыхъ лѣтъ, невинны мадригали и пр.

А вотъ моя участі!

Cet oracle est plus sur que celui de Calchas!

Всего мнѣ будетъ грустнѣ лежать возлѣ Писемъ къ графинѣ,
возлѣ Шаликова. Нутешествія въ полуденьную Россію и тому
подобныхъ сладостныхъ приностей. Пусть я захраплю лучше на
басняхъ Хвостова, и въ изголовьяхъ у меня будутъ его посла-
нія, жесткія, аки камни. Прости.

Не плачу я, а сердцу очень больно

(стихъ Катенина). Еще разъ прошу писать и отвѣчать. Я раз-
орился на шисьма. Когда кончимъ это печатаніе! Послѣдняя статья,
и аминь. Сегодня не успѣю кончить посланія.

Письма: П. Къ Н. И. Гнѣдичу.

507

Какъ поправился тебѣ поправки Домосѣда? Что сказалъ
Крыловъ? Ничего! Слѣдственно, онъ меня ни любить, ни ува-
жаетъ. Если критикуетъ, то любить по крайней мѣрѣ.

26. Май 1819 г. Неаполь. Благодарю тебя за нѣсколько
строкъ,коми ты наградилъ меня въ письмѣ Никиты. Не бла-
годарю за упреки. По сю пору не писалъ къ тебя, но виновать
ли я? Ты живешь на мѣстѣ, пишешь, когда вздумаешь, и от-
даешь письмо въ вѣрныя руки, а я долженъ искать оказіп. Въ
Неаполѣ еще стручнѣе, а дорогою? Когда писать? Кому вручить
письмо? Вотъ тебя предисловіе. Далѣе: не спрашивай у меня
описанія Италіи. Это библіотека, музей древностей, земля, испол-
ненная протекшаго, земля удивительная, загадка непонятная. Ни-
какой писатель, ниже Шаховской, не объяснить впечатлѣній Рима.
Чудесный, единственный городъ въ мірѣ, онъ есть кладбище
вселенной. И вся Италія, мой другъ, столько же похожа на
Европу, какъ Россія на Японію. Неаполь—истинно очарователь-
ный по мѣстоположенію своему и совершенно отличный отъ горо-
довъ верхней Италіи. Весь городъ на улицѣ, шумъ ужасный,
волны народа. Не буду описывать тебя, гдѣ я былъ, но готовъ
сказать, гдѣ не былъ. Не видаль гробницы Виргиліевой: не до-
стопнъ! Былъ разъ въ Студіо: я не Дюпати и не Винкельманъ.
Не видалъ Собачьей пещеры. И чѣмъ любоваться тутъ, скажите,
добрые люди? Много и не видалъ, но за то два раза лазилъ на
Везувій и всѣ камни знаю напзусть въ Помпен. Чудесное, не-
изъяснимое зрѣлище, краснорѣчивый прахъ! Вотъ все, что могу
сказать тебя на сей разъ. Новостей не спрашивай; у насъ все
по старому: и солцце, и люди. Но ваши новости для меня дра-
гоцѣнны. Увѣдомь меня хоть разъ, что ты подѣлываешь, что
пишешь и какъ устроплъ себя? Оставіла ли тебя пенсію великая
княгиня? Какая внезапная потеря и для тебя, и для всѣхъ умныхъ
и добрыхъ людей!

Ноговоримъ теперь о дѣлахъ нашихъ. Продаются ли книги,
и совѣтуешь ли приготовить новое изданіе, справленное? Не

508

Письма: Н. Къ Н. П. Гнѣдичу.

примусъ за него прежде совершеннаго истребленія перваго. При-
бавлено, исправлено. Только не ожидай, чтобы я нашкалъ что-нибудь
собъ Итальи. Безъ меня много писано. Пришли мнѣ кинги Бро-
невскаго и Свинана. Любопытно прочитать ихъ на полѣ сраже-
нія: но полно. здѣсь ли они писали? Часто путешественники ши-
шутъ воротились, дома. Одинъ Глинка писывалъ на походѣ: обними
его за меня очень крѣпко и скажи, что его люблю и вѣчно по-
мнить буду. Здѣсь съ Кушелевымъ, который жилъ о стѣну со
мною, мы часто говорили о нашемъ millionѣ русскомъ офицерѣ.
Греко-россійскому Крылову бью челомъ и прошу его опять побивую
милость прислать мнѣ новое изданіе басенъ. Скажи Поздняку,
что я воспользуюсь первымъ удобнымъ случаемъ, чтобы переслать
ему виды Неаполя. Пришла ихъ съ музыкою для княгини Га-
гариной въ Москву, которой ты доставишь черезъ Яблоніза.
Увидишь Шплинга. скажи ему, что онъ забылъ меня, что ему
должно быть немного совѣстно. Оленинымъ кланялся. Петру
здѣсь. Видимся часто. Онъ йдетъ въ Марсель, кажется здоровъ
и бодръ. Русскихъ туча. Пріѣздъ инператора былъ новодомъ къ
баламъ, концертамъ и гуляньямъ. Мы часто въ мундиры обле-
каемся. Я радъ глидыѣ на людей; дома, особливо одному, по
вечерамъ грустно и скучно. Одно удовольствіе—прогулка и этотъ
Везувій, который весь въ огнѣ по ночамъ. Прости, мильйі другъ!
Увѣдомь меня, какъ ведетъ себя Алеша ¹), и заставь его нашкалъ
ко мнѣ длиное и чистосердечное письмо. Будь здоровъ и част-
ливъ, мнѣ пожелай здоровья, особенно груди моей, которую стѣ-
даетъ воздухъ неаполитанскій; но пусть стѣдаетъ лучше онъ и
африканскій вѣтеръ, нежели ваши морозы и сырая погода петер-
бургская. Кончу мое маранье, до перваго удобнаго случая. Будь
частливъ. Salve. Нопроси сестру, чтобы не оставила Естифея,
который мнѣ служилъ изрядно. Пришли мнѣ новостей, Бога ради:
стиховъ, пкры и прозвы, и кусочекъ Сына Отечества. Я голод-
енъ и жажденъ.

Якаль мнѣ обѣднаго Пушкина! Не бывать ему хорошимъ офи-

¹) Алексей Алексѣевичъ Оленинъ, третій сынъ Алексѣя Николаевича.

Письма: Н. Къ Н. П. Гнѣдичу.

509

церомъ, а однимъ хорошимъ поэтомъ менѣе. Потеря ужасная дѣя
поэзія: Perche? Скажи, Бога ради.

27. — 21-го июля 1821 г. (Теплищъ). Если бы меня заки-
дали эпиграммами при появлініи моей книги, если бы явно на-
пали на нее, даже на меня лично, то я, какъ авторъ, какъ
гражданинъ, не столько бы былъ въ правѣ негодовать. Него-
дую, ибо вижу систему зла и способъ вредить вѣрный, ибо онъ
подъ личною.

Теперь приступлю къ моей просьбѣ. При семъ найдешь объ-
явленіе, которое немедленно прошу напечатать во всѣхъ жур-
палахъ. Но я нахожусь въ службѣ и не могу, и не долженъ
ничего дѣлать, даже какъ авторъ, безъ согласія начальства.
Прошу тебя, любезный и почтенный другъ, узнать сперва че-
резъ людей вѣрныхъ, найдутъ ли приличными всѣ выраженія
моего объявленія. Даю тебе право вычеркнуть, уничтожить
лишнее, но прибавлять ничего не долженъ.

Мос свиданіе съ Блудовымъ было коротко. Храни Богъ
тебя и думать, чтобы онъ водилъ монмъ перомъ! Мною руко-
водствовать трудно. До него было написано объявленіе. Я его
не благодарилъ даже за копье, которое онъ переломлъ въ
честь монхъ обѣдныхъ шести стипковъ. Признателенъ къ тѣмъ.
коп заступаются за честь мою, къ тому, кто

Но что могу заключить о обѣдномъ Гречѣ, о добромъ Гречѣ?
Какъ ему не совѣстно? Восейковъ знаетъ одну черпильницу, но
музы отвратили отъ него лицо. Въ злѣ нѣтъ остроумія. Нано-
сить вредъ и писать пріятно — дѣло невозможное. Я уважалъ
его талантъ, но...

Скажи имъ, что мой прадѣдъ былъ не Анакреонъ, а бри-
гадиръ при Петрѣ Первомъ, человѣкъ нрава крутаго и твердый
духомъ. Я родился не на берегахъ Двины. и Плетаевъ, мой
Плутархъ, кажется, самъ не изъ Лоинъ. Плетаевы у насъ сдѣ-
лаютъ Абдеру. Скажи, Бога ради, зачѣмъ не пишетъ онъ біо-

510

Письма: Н. Къ Н. П. Гнідчу.

графін Державина? Онъ перевелъ Анакреона, ст.ѣдственно. онъ
прелюбодѣй; онъ славилъ впно, слѣдственно—пьяница: онъ хва-
лилъ борцовъ и кулачные боп. ergo—бутанъ; онъ нашисалъ оду
Богъ, ergo—безбожникъ. Такой способъ очень легокъ. Фуцда-
ментъ прочный, и вское дѣло мастера боятся. А у насъ ли
не мастера на Парнассѣ!

Доколѣ во мнѣ есть пскра жизни, не буду безмолвнымъ
Пасквиномъ или Марфоріемъ. Вступаюсь за честь мою и тѣбѣ
даю всѣ способы оправдать меня предъ публикой. Богъ съ нимъ.
съ Плетаевымъ! Не желаю ему, нпже сынамъ отечества. нп-
какого зла. Дай Богъ, чтобы журналъ ихъ процвѣталъ и кар-
манъ тучнѣлъ. Икиву далеко отъ сплетенъ, служу царю, а не
парнасскимъ страстямъ.

Извѣ письма моего прочитай что заблагоразсудишь людямъ
разноперымъ. Каждому свое. Поручаю его Василію, Дмитрие-
вчу Олсуфьеву, который тѣбѣ отдастъ его въ руки или доста-
витъ черезъ вѣрнаго человѣка. Онъ человѣкъ умный, разсуди-
тельный и добрый; знакомство съ нимъ будетъ тѣбѣ пріятно.
Прости, любезный! Не отвѣчай на это письмо, но сдѣлай по
немъ, въ его смыслѣ, и какъ можно выгоднѣе для меня во
всѣхъ отношеніяхъ. Когда увидимся—Богъ знаетъ; но Онъ же
знаетъ, сколько я тебя люблю и достоинъ твоей дружбы. Кон-
стантинъ Батюшковъ.

Извини мое маранье: пишу ночью и усталъ до смерти.

Гг. издателямъ Сына Отечества и другихъ русскихъ жур-
наловъ.

Юля 21-го ст. стоял
Августа 3-го н. ст. 1821 г. Чужие краи. Прошу васъ покорнѣйше
извѣстить вашихъ читателей, что я не принималъ, не принимаю
и не буду принимать ни малѣйшаго участія въ изданіи жур-
нала Сынъ Отечества. Равномѣрно прошу объявить. что стихи,
подъ названіемъ: Къ друзьямъ изъ Рима, и другие, могущіе
быть или писанные, или нечатные подъ моимъ именемъ, не мои.
кромѣ эпштафіи, безъ моего позволенія помѣщенной въ Сынѣ

Письма: Н. Къ Н. И. Гнѣдичу.

511

Отечества. Дабы впредь избѣжать и тѣні подозрѣнія, объявляю, что я, въ бытность мою въ чужихъ краяхъ, ничего не писалъ и ничего не буду печатать съ моимъ именемъ. Оставляю поле словесности не безъ признательности къ тѣмъ соотечественникамъ, кои, сдинственно въ надеждѣ лучшаго, удостоили ободрить мои слабыя начинанія. Объщаю даже не читать критики на мою книгу: она миѣ безполезна. Побо я совершенно и, вѣроятно, навсегда покинулъ перо автора. Константинъ Бацюшковъ.

28. — 26-го августа 1821 г. Теплица. Около двухъ лѣтъ я не писалъ къ тебя и почти не писалъ къ роднымъ по многимъ причинамъ, изъ коихъ отдаленіе было главною. И отъ тебя писемъ вовсе не имѣлъ. Но это обоюдное молчаніе, безъ сомнѣнія, не измѣнило ни тебя, ни меня, и ты не осудишь меня за то, что пресрываю его просьбою. Объяснюсь ниже. Сперва долженъ тебя сказать, что было къ ней поводомъ.

Книга моя, которой ты былъ издателемъ въ 1816 году, есть почти твое дитя. Со времени ея появленія въ свѣтъ, я въ бытность мою въ Россіи ничего не писалъ. Отправляясь въ Неваполь, я далъ себѣ слово оставить литературу, по крайней мѣрѣ въ отношеніи публики, и сдержать его. Знаю мой талантъ, знаю мои силы и никогда, благодаря Бога, не ослѣпленъ быть ни самонадѣяніемъ, ни самолюбіемъ, ниже успѣхами. Знаю нашу словесность и всѣхъ ея дѣйствующихъ лицъ и масокъ. На счетъ первыхъ не имѣлъ ни пристрастій личныхъ, ниже предразсудковъ. Повторяю: успѣхъ мой былъ въ 1816 году. Тогда всѣ журналисты, не исключая ни одного, осыпали меня похвалами— не заслуженными, безъ сомнѣнія, но они хвалили. Прошло шесть лѣтъ. Не было примѣра ни въ какой словесности, чтобы по истечении шести лѣтъ снова начали хвалить живаго автора. который въ стихахъ, можетъ быть, имѣетъ одно достоинство— въ выраженіи, въ прозѣ—одно приличіе слога и ясность: заслуга, въ другихъ земляхъ маловажная и у насъ самихъ не

512

Письма Н. Къ Н. П. Гнѣтич.

достойная похвалъ энтузиастическихъ. Полагаясь на шестигрѣтное
молчаніе, полагалъ, что моя книга, распространенная, заглохла, за-
быта. Случилосьначе.

Гг. издатели Сына Отечества (какое названіе для жур-
нала!) объявили, что я буду украшать ихъ издание моими сти-
хами. Напечатали, безъ моего вѣдома, эпиграфію, написанную
мною по просьбѣ матери. Назову лицо: по просьбѣ покойной
г-жи Мальшевой, женщины, которую я любилъ и уважалъ, и
которая, можетъ быть, не захотѣла бы видѣть въ печати. Въ
журналѣ, стихи, напоминающіе ей о потери дочери. Я, по край-
ней мѣрѣ, не осмѣшался бы напечатать этой бездѣки безъ ея
позволенія. Наконецъ, какой-то Плетаевъ написалъ подъ моимъ
именемъ посланіе изъ Рима къ моимъ друзьямъ (къ какимъ
страшиваю, знаетъ ли онъ ихъ?), и издатели Сына Отечества
помѣстили его въ своемъ журналѣ (см. Сынъ Отечества.
1821 г., часть 68. стр. 35).

Эту замысловатость я узналъ въ Тенищѣ шесть мѣсяцевъ
спустя отъ трехъ Русскихъ, узналъ съ пистиннымъ. глубокимъ
негодованіемъ. Можно обмануть публику, но меня—трудно: че-
столюбіе зорко.

Дѣлаю два предположенія: 1-е совершенно въ пользу Пле-
таева. Онъ написалъ сіи стихи—скажутъ мнѣ тѣ, коп захотятъ
надо мною издѣваться.—изъ усердія къ вамъ, и въ доказатель-
ство покажутъ мнѣ еще надпись къ моему портрету, имъ не-
давно сочлененную. Онъ написалъ ее какъ будто отъ лица Віона.
Миннерма. Мосха. Тибутла... Но сіи господа умерли назадъ
тому около двухъ тысячъ лѣтъ. нные — болѣе! А писать отъ
лица живаго, писать къ друзьямъ (если есть друзья). къ людямъ
живымъ... Напрасно привожу на память всѣ случаи иностран-
ныхъ литературъ: подобнаго не знаю. Нѣтъ ничего глупѣе и
лѣше. Вижу ясно злость, недоброжелательство, одно дукавое не-
доброжелательство! Вотъ мое 2-е предположеніе. И отъ него не
отступаемъ. Какое недоброжелательство отъ человѣка, вамъ лично
незнакомаго? Не знаю: но оно явно и гласно. Чѣмъ могъ за-

Письма: III. Къ А. Н. Оленину.

513

служить его?... Если г. Плетаевъ накропалъ стихи подъ моимъ
именемъ, то зачѣмъ было издателямъ Сына Отечества неча-
тать ихъ? Нѣтъ, не нахожу выраженій для моего негодованія:
оно умретъ въ моемъ сердѣ, когда я умру. Но ударъ нанесенъ.
Вотъ слѣдствіе: я отнынѣ писать ничего не буду и сдержу
слово. Можетъ быть, во мнѣ была искра таланта; можетъ быть,
я могъ бы со временемъ написать что-нибудь достойное публики,
скажу съ позволительною гордостію, достойное и меня, ибо мнѣ
33 года, и шесть лѣтъ молчанія меня сдѣлали не безмыслен-
нѣе, но зрѣлѣе. Сдѣлалось пначе. Буду безчестнымъ человѣкомъ,
если когда что-нибудь нанечатаю съ моимъ именемъ. Этого мало:
обруганный хвалами, рѣшился не возвращаться въ Россию, ибо
страшусь людей, которые не взирая на то, что я проливалъ
мою кровь на полѣ чести, что и теперь служу мною обожаемому
монарху, вредятъ мнѣ заочно, столь недостойнымъ и низкимъ
средствомъ.

ШШ. Къ А. Н. Оленину.

1.—11-го мая 1807 года. Шавли. Вы вѣрно удивитесь, когда прочитаете вмѣсто Тельша Шавли; но человѣкъ принимаетъ, а Богъ распорагаетъ. Пришедъ въ Митаву, мнѣ сказали, что теперь ужъ войска не идутъ на Тельшъ, а на Шавли, потому что дорога прямая очень дурна, о чемъ я взялъ отъ губернатора бумагу для своего оправданія и пошелъ на Шавли; имѣвъ же повсѣдніе отъ его сіятельства идти на Тельшъ, пойду туда отсюда, хотя и сдѣлаетъ это крюку около 70 верстъ. Но я боюсь остаться въ Шавли ожидать приказанія, какъ выходить за границу. Признаюсь вамъ, что я бы очень хотѣлъ остаться здѣсь, чтобъ иметь другую дорогу съ Тверскимъ баталіономъ, который я вездѣ нагоняю, за что Ела-гинѣ сердится. Благодаря Бога, больныхъ у меня противъ другихъ полковъ очень мало; боюсь теперь, чтобъ не случилось

33

514

чего. Здѣсь частенько прячутъ въ землю и Икидовъ, и Поля-
ковъ. Ну, ульь пришелъ въ землю: ни хлѣба, ни лошадей! При-
пуждены посылать по деревнямъ свопхъ офицеровъ. Не знаю,
какъ пойду даюше. По обнимъ сторонамъ дороги мостовая изъ
лошадей, и всему. какъ кажется, причина — худое росписваніе
г. губернатора, ибо не даютъ съ другихъ уѣздовъ, а все ст.
одного. Вчера, читая газеты, увидѣлъ. что Димитрій уже въ
продажѣ. Нельзя ли прикомандировать Донскаго на Вислѣ, чтобъ
съ трепетомъ сказать инонлеменнымъ:

Языки, и'dайте, великъ россійскій Богъ!

Вы не повѣрите, съ какимъ удовольствіемъ читалъ я при-
казъ, отдавный государемъ по прибытін его къ арміи. Великъ
россійскій Богъ! Здѣсь есть раненые наши Русскіе: никто не
дасть имъ никогда ничего; здѣсь есть три лакея Бернадота:
они вездѣ приняты, и ихъ содержатъ, какъ офицеровъ. Прошу
эту посылку рѣшить куда вся сумма! Часто вспоминаю я наши
бесѣды, и какъ мы критиковали съ вамъ проклятый музей
народъ!—!!!! Грусть меня давить: скорѣ бы къ арміи! Не
забуду объ Хрущовѣ. Не могу понять, что отъ васъ иѣть пи-
семъ ни въ Ригу, ни въ Митаву. Вы меня забыли. Не лѣни-
тесь, хоть строчку. такъ я и доволенъ. Поклонитесь барышѣ
и всему вашему семейству, Озерову, Каннисту, Крылову, Ша-
ховскому. Напомите, что есть же одинъ поэтъ,

котораго судьбы премѣны
Заставили забыть источникъ Июкрены,
Не лиру въ руки брать, но саблю и ружье,
Не перушки чинить, но чистить лишь коńце;
Заставили принявъ содатскій видъ суровой,
Падтить намурившись прескучною дорогой,
Дорогой, гдѣ языкъ похожъ на крикъ звѣрей,
Дорогой грязною, что къ горесті моей
Не приведетъ меня во храмъ безсмертны славы,
А можетъ быть, въ корчму, стоящу близъ воротъ

Кончу письмо мое, сказавъ изъ Самозванца Димитрія:

Завидна участь мнѣ людей и самыхъ нижнихъ!

П нищій въ бѣдности спокоенъ пногда,

А я здѣсь царствую и мучусь весѣда.

515

Что ваши эскадроны? Я говорю объ офицерахъ. Стрѣлки
безподобные. Право, могу показать баталіонъ государю. Что
ни скажи, все сдѣлаютъ съ точностію.

2. — 24-го марта 1809. Зимня квартиры. Надендалъ. Ми-
лостивый государь Алексей Николаевич! Votre cher et féal Ba-
tюшковъ на силу сыскалъ случай отвѣчать à son suzerain sei-
gneur съ курлеромъ, который летить изъ крѣпкихъ снѣговъ Або
въ тающіе снѣга Ингерманландіи,—ибо у насъ зима, а у васъ
давно неѣздятъ на саняхъ. Какъ бы то ни было, снѣшу ска-
зать вашему превосходительству, что получилъ письмо ваше, ко-
торому, какъ ребенокъ, обрадовался. Оно пришло въ то время,
когда намъ былъ сказанъ походъ на Аландскій архипелагъ. Я
пакалъ съ радости, видя изъ письма вашего, сколько вы мною
интересоваться изволите. Теперь есть случай излить въ обильныхъ
словахъ мою благодарность; но я объ этомъ ни слова. Довольно
напомнить вашему превосходительству о томъ, чтò вы для меня
собственно сдѣлали, а мнѣ помнить осталось, чтò вы просицки-
вали у меня умирающаго цѣлые вечера, искали случая пред-
упрекдать мои желанія, когда оныя могли клюниться къ моему
благу, и въ то время, когда я былъ оставленъ всѣми, приняли me pere-
grimo errante подъ свою защиту... и все изъ одной любви къ человѣ-
честву. Простите мнѣ сіе напоминовеніе: оно изъ сердца вырвалось.

Теперь скажу вамъ о себѣ, что я обитаю славный градъ
Надендалъ, принадлежавшій доселѣ трекоронному гербу сканди-
навскому. Иначе сказать, мы живемъ въ мѣстечкѣ, въ 13 вер-
стахъ отъ Або. О Петербургѣ мы забыли и думать. Здѣсь такъ
холодно, что у времени крылья примерзли. Ужасное единообразіе.
(кука стелется по снѣгамъ, а безъ затѣй сказать, такъ грустно
въ сей дикой, безплодной пустынѣ безъ книгъ, безъ общества
и часто безъ вина, что мы середы съ воскресеньемъ размічить
не умѣемъ: и для того прошу васъ покорицѣйше приказать ку-
шить мнѣ Тасса (котораго я илѣлъ несчастіе потерять) и Пет-
рарка, чѣмъ меня чувствительѣйше одолжить изволите.

33*

516

Я видѣлъ на островахъ II. А. Вельяминова, котораго болѣзнь очень перемѣнила. Онъ мнѣ обрадовался, какъ Египтянинъ Озинкуру. По словамъ его, квартировать будетъ въ малешкомъ городѣ Кристинѣ, отъ Або въ 300 верстахъ.

Вы намъ пишете о m-lle George. Зачѣмъ премыщать и мучить насъ? Однако мы такъ привыкли къ здѣшнему краю, что я на Святой намѣренѣ идти въ Абовскій театръ. Вообразите себѣ сарай à jour, актеровъ таковыхъ точно, какъ Лесалкъ опшсылаетъ, обмакивающихъ по утрамъ на мѣсто завтрака крошки хлѣба въ колодецъ, и въ семъ-то палладіумѣ играли благородную драму... Довольно вамъ сказать, что геропня оной есть дѣвка на содержаніи. И теперь прошу васъ прельщать насъ Питеромъ!

Вручителю письма сего поручено привезти и отвѣтъ, если вы меня онымъ удостопите. За спмъ, поручая васъ вешкому «генію временѣ», касаясь праху ногъ вашихъ, имѣю честь быть вашего превосходительства покорнѣйшій слуга Конст. Батюшковъ.

Цѣлую сто разъ ручки милостивой государыни Елисаветы Марковны и прошу ее не забывать Чухонца, который ее никогда почитать и любить не перестанетъ.

### 3.—4-го июня (1817 г. Москва). Очень благодарить васъ Батюшковъ за пріятное письмо ваше и приглашеніе въ сто лицу. Я п самъ было собирался, но дѣла и хлопоты совершенно антиитовтическія меня остановили. Не нахожу словъ благодарить васъ за вниманіе, которое изволите обращать на мое крошечное здоровьице. Для поправленія его намѣревался было стѣздить на Кавказъ или въ Тавриду; все было готово: коляска, чемоданъ и Путешествіе сладкаго Шаликова въ карманѣ, но опять хлопоты меня за полу; я остался, а время улетѣло. Это все и здороваго можетъ взбѣсить; посудите же, каково больному? Но недовольно ли говорить о болѣзняхъ здоровымъ людямъ? Порадуемся лучше съ ними, и вмѣстѣ со всѣми умными, просвѣщенными и здоровыми разсудкомъ людьми: наконецъ, у насъ президентъ въ академіи художествъ, президентъ,

517

Который безъ педантства,
Безъ пузы барской и безъ чванства,
Заботъ неся житейских грузъ
И должностей разнообразныхъ бремя,
Еще находить время
Въ снѣгахъ отечества ледѣять знобкихъ музъ,
Лишь для добра живетъ и дышетъ,
И къ симъ прибавьте чудеса:
Какъ Менгсъ—рисуетъ самъ,
Какъ Винкельманъ краснорѣчивый—пишетъ.

Прошу не принимать это за poison qu'on prépare à la cour d'Etrurie, то-есть, за лесть. Я такъ загрубѣлъ на берегахъ Шексны и желѣзной Уломы, гдѣ нѣкогда володѣлъ варваръ Си-неусъ, что не въ состояніи ничего сказать лестнаго, не въ сп-лахъ ничего написать, кромѣ простой, самой голой истины. По-корнѣйше прошу напомнить обо мнѣ и засвидѣтельствовать ду-шевное почитаніе Лизаветѣ Марковнѣ и семейству вашему. На-дѣюсь—если опять не обманусь въ надеждѣ моей—въ скоромъ времени лично повторить предъ вами, что, tenen doal fin'il mio usato costume, я васъ люблю, почищаю и до послѣдняго дыханія, которое очень коротко становится въ груди моей, буду вамъ преданъ. Кон. Б.

—17-го июля 1818 г. Одесса. Я пишу къ вашему пре-восходительству изъ Одессы, куда я прибылъ около 10-го июля. Отъ Москвы до Кременчука дорога была ужасная: грязь по ступицу, совершенно малороссійская. Отдохнувъ въ Николаевѣ, я отправился въ Илынское, помѣстье Кушелева-Безбородки, то-есть, въ древнюю Ольвію, и осмотрѣлъ любопытные остатки или мо-гилу сего города. У меня было письмо къ эконому помѣстья отъ графа Александра Григорьевича Безбородки и отца его графа Григорія Кушелева. Если встрѣтитесь съ ними, милостивый го-сударь Алексѣй Николасвичъ, то поблагодарите за меня. Письма ихъ доставили мнѣ способъ осмотрѣть Ольвію и окрестности. Я снялъ планъ съ развалинъ или, лучше сказать, съ урочища и видъ съ Буга. Рисовать я не мастеръ, но сіи виды для меня будутъ полезны: они пояснятъ мое описание, если когда-нибудь вздумается мнѣ привесть въ порядокъ мои зашиски, которымъ

518

желаю успѣха, то-есть, вашего одобренія, столь лестнаго моему
сердцу и самолюбію. Для васъ сохранилъ урну, найденную въ
развалинахъ рыбакомъ. Вотъ ея исторія: Одинъ изъ рыбаковъ
селенія рылъ яму и заступомъ ударилъ по черешцѣ; продолжалъ рыть и вынулъ изъ земли большой сосудъ, покрытый.
Полагая, что въ немъ монеты, разбилъ его. Въ первомъ сосудѣ былъ прахъ на днѣ и другой сосудъ, во второмъ третій.
Весь три грубой работы и глины. Сей послѣдній доставлю вамъ
на память обо мнѣ. Въ немъ управитель Ильинскаго подносили
вино рабочимъ людямъ; лучше же ему быть въ кабинетѣ ва-
шемъ. Но такие сосуды здѣсь не рѣдкость: ихъ находятъ по-
всюду, даже въ поляхъ, гдѣ, конечно. Примяне стояли лаге-
ремъ. Притомъ сохраню для васъ двѣ медали: одну изъ нихъ
подарилъ мнѣ г. Бларамбергъ, у котораго прекрасное едини-
ственное въ своемъ родѣ собраніе медалей, обломковъ и ста-
туй. Вы его знаете: онъ—шуринъ г. Розенкампа. Здѣсь въ
Одессѣ я пользуюсь его благословенностью и кабинетомъ. Итакъ,
что онъ не публикуетъ его. Въ Ольвіи открыли трубу, которая
болѣе двухъ тысячъ лѣтъ лежала въ землѣ. Она служила водо-
проводомъ, и странное дѣло: изъ нея еще струится вода въ
Бугтъ. Адміралъ Грейгъ присылалъ изъ Пиколаева чиновника
осмотрѣть ея форму, мѣру и положеніе. Одно колѣно сей трубы
я взять съ собою и постараюсь привезть; не угодно ли вамъ
будетъ поставить ее въ Библіотеку или въ вашъ кабинетѣ? Ме-
далей я не покупалъ по двумъ причинамъ: первое—потому, что
не смѣлъ покупать и оскорбить чрезъ то хозяевъ помѣстья,
которые, можетъ быть, дорожатъ ими; второе—потому, что бо-
ялся ошибиться и заплатить дороже по невѣдѣнію цѣнъ и са-
маго достоинства медалей. Разрѣшите мнѣ, покупать ли для
Библіотеки вещи. И какую сумму можете употребить на покупку
оныхъ? Переписка въ такомъ случае, безъ уполномочія, затру-
днитъ меня: вамъ извѣстно, что слѣпой случай доставляетъ де-
шевыя и драгоцѣнныя вещи: его-то упускать и не должно.
Впрочемъ, не думайте, чтобы потребны были великія суммы. У

Письма: Ш. Къ А. Н. Оленьину.

519

антикварієвъ покупать не должно, но у жителей. Бога ради,
разрѣшите мнѣ сей вопросъ, ибо я намѣренъѣ хать въ Крымъ,
гдѣ жатва обильная. Здѣшнее купанье мнѣ недостаточно. Чѣ-
каря посылаютъ въ Евпаторію; сентябрь желаю употребить на
развалины и, если угодно будетъ судьбѣ, весь октябрь. Я не-
вѣжда, но усерднѣ; если усердіе можетъ отчасти замѣнить
наку, то я привезу вамъ что-нибудь изъ Крыму. Будучи въ
Ольвіи, я сожалѣлъ, что вы, милостивый государь, не посѣтили
сего края: берега Чернаго моря—берега, исполненные воспо-
минаній, и каждый шагъ важенъ для любителя исторіи и оте
чества. Здѣсь жили Греки, здѣсь бились Суворовъ и Святославъ.
Якалѣю, что А. И. Ермолаевъ не доѣхалъ до сихъ мнѣстъ: вотъ
поприще, достойносъ его обширныхъ и точныхъ свѣдѣній! Онъ
бы здѣсь расхаживалъ, какъ дома. Одна Ольвія достойна бы
была его вниманія. Поляки ее безпрестанно посѣщаютъ и оби-
раютъ. Лучшее все вывезено, но мнѣсто. священное мнѣсто любо-
пытно. Греки умѣли выбирать мнѣста для колоній своихъ, и
роскошные соотечественники Аспазіи могли не жалѣть здѣсь о
берегахъ своего Милета. Изъ мертвой Ольвіи я приѣхалъ въ
лучшій изъ городовъ нашихъ, въ Одессу, гдѣ нашелъ графа
Сенъ-При. который недавно посłалъ вамъ любопытныя рукописи
для Библіотеки. Онъ меня давно знаетъ и любить; но если вы
поблагодарите его за меня, за его ко мнѣ ласки и гостепріим-
ство, то чувствительно обязете. Графу Лапжерону вручилъ
письмо князя Голицына, и я надѣюсь имѣть фирманы въ Крымѣ.
Здѣсь И. М. Муравьевъ и княгня Зпнаида Волконская: при-
ѣхали для моря. Простите, ко curu мое маранье, ибо знаю, что
время дороже вамъ древностей и моего болтанья. Цѣлую ручку
у милостивой государыни Лизаветы Марковны; всѣмъ домаш-
нимъ мое почитаніе и поклонъ. Алексію Алексѣевичу совѣтую
учиться по гречески иѣхать въ Крымъ. Ивану Андреевичу
прошу обо мнѣ напомнить, а лѣнвіому Гнѣдичу сказать, что
я къ нему писать буду. Здоровъ ли Сергѣй Семенович? ¹) На

¹) Мваровъ.

520

будущей почѣ я писать и къ нему собираюсь; прошу покор-
пѣйше сказать ему, что я сохранлъ въ памяти его благослов-
ное дружество, и увѣрить его въ моей вѣчной признательности.
Гдѣ находится графъ Румянцовъ, и какъ писать къ нему? Если
удостовѣте меня отвѣтомъ, то покорнѣйше прошу адресовать на
мое имя, въ канцелярію графа Лапкерона; отсюда перешлють
исправно письмо ваше, которому я обрадуюсь больѣе, нежели
медалямъ Пантиканен и такъ-называемой могилѣ Митридатовой.
Преданный вашъ слуга Константинъ Батюшковъ.

С. И. Муравьевъ выѣхалъ вчера въ Петербургъ. Я не
успѣлъ писать съ нимъ и пишу съ почтою; ему прошу покло-
ниться и сказать: «Рара, тaci!» при первомъ свиданіи. Это шу-
точка изъ италіянской оперы, которая здѣсь процвѣтаетъ вмѣстѣ
съ ишеницею, Ришельевскимъ лицеемъ и торговлею. Племян-
никъ вашъ здоровъ; я вчера видѣлъ почтеннаго Никола, кото-
рый пмъ очень доволent. Лицей въ цвѣтущемъ состояніи, и
дѣти здѣсь счастливы: они въ хорошихъ рукахъ. Дай Богъ здо-
ровья аббату, который изготовитъ полезныхъ людей для госу-
дарства: онъ неусышенъ, и метода его прекрасная.

5. —ФЕВРАЛЬ 1819 г. Римъ. Не требуйте отъ меня опш-
санія моего путешествія, еще менѣе описания Рима. Около двухъ
недѣль, какъ я здѣсь, почтеннѣйшій Алексей Николаевичъ, но
на силу могу собраться пашать къ вамъ иѣсколько строкъ.
Сперва бродилъ, какъ угорѣлый: спѣшить все увидѣть, все про-
глотить, поѣ полагалъ, что пробуду немного дней. Но лихорадкѣ
угодно было остановить меня, и я остался еще на недѣлю. Въ
три недѣли что можно здѣсь осмотрѣть? Назначаю мѣста для
будущаго пріѣзда. Сочиняю планъ на мѣстѣ и, когда будетъ
угодно судьѣ привести меня сюда въ другой или третій разъ,
что-нибудь пишу, не говорю — достойное Рима или васъ, но
несовершенно меня недостойное. Хвалить древность, восхищаться
св. Петромъ, ругать и злословить Италіянцевъ такъ легко, что
даже и совѣстно. Скажу только, что одна прогулка въ Римѣ,

Письма: Ш. Къ А. Н. Оленину.

521

одинъ взглядъ на Форумъ, въ который я по уши влюбился, заплатятъ съ избыткомъ за всѣ безпокойства долгаго пути. Я всегда чувствовалъ мое невѣжество, всегда имѣлъ внутреннее сознаніе моихъ малыхъ способностей, дурнаго воспитанія, слабыхъ познаній, по здѣсь ужаснулся. Одинъ Римъ можетъ вылѣчить на вѣки отъ суетности самолюбія. Римъ—книга: кто считаетъ ее? Римъ похожъ на сіи гіероглифы, которыми исписаны его обелиски: можно угадать нѣчто, всего не прочитаешь. Простите мнѣ это маленькое предисловіе: безъ него нельзя было отвѣчать на задачи ваши.

Видѣлся съ художниками. Доложите графу Николаю Нетровчу,¹) что вручилъ его письмо Кановѣ и поклонился статутѣ Мира въ его мастерской. Она — ея лучшее украшеніе. Долго я говорилъ съ Кановою о графѣ Румянцовѣ, и мы оба отъ чистаго сердца пожелали ему долгоденствія и благоденствія. Воспитанникъ его подаетъ хорошую надежду; онъ, по словамъ Кипренскаго, очень трудится, рисуетъ безпрестанно и желаетъ заплатить успѣхами дань должной признательности почтенному покровителю. Другіе воспитанники Академіи ведутъ себя绝чно хорошо и меня, кажется, полюбили. Я ласкаю ихъ, первое—потому, что они соотечественники, а второе — потому, что люблю художества и васъ. Щедрину заказываю картину: видъ съ паперти Кана Латранскаго. Если ему удастся что-нибудь сдѣлать хорошее, то это дастъ ему нѣкоторую извѣстность въ Римѣ, особенно между Русскими, а меня нѣсколько червонцевъ не разорятъ. Съ княземъ Гагариннымъ я говорилъ о нихъ: разсуждалъ и такъ, и этакъ. Скажу вамъ рѣшительно, что плата, имъ положенная, такъ мала, такъ ничтожна, что едва они могутъ содержать себя на пришчной ногѣ. Здѣсь лакей, камердинеръ получаетъ болѣе. Художникъ не долженъ быть въ изобилии, но и нищета ему опасна. Имѣ не на что купить гипсу и не чѣмъ платить за натуру и модели. Дороговизна ужасная! Англичане наводнили Тоскану, Римъ и Испань; въ послѣднемъ еще дороже. Но и здѣсь втрое дороже на-

¹) Румянцовъ.

522

Письма: III. Къ А. И. Олгину

шего, если живешь въ трактирѣ, а домомъ едва ли не въ пол-
тора или два раза. Кипренскій вамъ это засвидѣтельствуетъ.
Число четырехъ пенсіонеръ столь мало, что нельзя и окидать
Академіи великихъ успеховъ отъ четырехъ молодыхъ людей.
Болѣзни, обстоятельства, тысяча причинъ могутъ совратить ихъ
съ пути или похитить отъ художествъ. Чтò я говорю, есть сущая
правда. Нелательно имѣть бодѣ десяти въ Римѣ. Изъ десяти
два. три могутъ удасться. Россія имѣть нужду въ хорошихъ
артистахъ. нужду необходимую, особенно въ архитекторахъ, и
я отъ чистаго сердца желаю, чтобы казна не пожалѣла денегъ.
За ними нуждѣ присмотрѣ; имъ нуждѣ наставникъ, путеводи-
тель. Если бы вы отрядили профессора. человѣка опытнаго,
строгихъ правовъ, хотя и не весьма искуснаго въ художествѣ,
что нужды? Министерство имъ занимается въ важныхъ случаяхъ;
оно имъ покровительствуетъ, но присмотра не имѣть, ибо это
не дѣло онаго. При наставнике новеденіе будетъ правильнѣ.
Отъ бояшаго сотоварницества родится соревнованіе, лучшая
пружина трудолюбія и успеховъ. Вамъ доставить уставъ фран-
цузской академіи. У ней не домъ, а дворецъ. Нелательно, чтобы
наши имѣли только домъ. кельи для ночлегу и хорошія мастер-
скія, присмотрѣ, пинцу и эту беззаботливость, первое условіе
артиста съ музою или музы съ артистомъ. Впрочемъ, я говорю
то, чтò чувствую, чтò видѣлъ на мѣстѣ: издали все кажется
шаче. Полнолѣмъ мой долгъ, увѣдомилъ васъ о томъ, чтò здѣсь
каждому извѣстно. Вы лучше знаете, чтò возможно и чего не-
льзя сдѣлать. Моего письма никому не сообщайте, ибо я пишу
только для васъ, съ обыкновеннымъ чистосердечіемъ и такъ,
какъ мысли приходятъ въ голову. Италиискому вручилъ вашу
кингу и письмо. Онъ самъ отвѣчать будетъ. Старецъ почтенный
и добрый, уваженный всѣми. Онъ знаетъ Италію, какъ «Отче
нашъ», но можно ли его обременить новымъ учрежденіемъ — не
знаю. Если бы вздалось что-нибудь основать въ Римѣ, то
лучшее средство отправить чиновника изъ Петербурга съ хоро-
шего инструкціею, сообразной съ французскою; отмѣны можно

523

сдѣлать на мѣстѣ. Учредя домъ и все пужное для принятія де-
сяти (или болѣе) пенсіонеровъ, чиновникъ сей могъ бы ихъ
ожидать въ Римѣ. Еще повторю: нуженъ добрый, заслуженный
профессоръ, который бы умѣлъ постигнуть в圓ѣ свою обязан-
ность и наставленая ваши. Во Флоренціи есть слѣники со всего
музея, и мнѣ обѣщали доставить реестръ цѣнамъ и статумъ.
который сообщу вамъ. Англійскій дворъ и французскій, съ по-
зволенія герцога Тоскanskаго, взяли сіи слѣники въ недавнемъ вре-
менѣ. Здѣсь я видѣлъ собраніе египетскихъ статуй для двора
баварскаго: по совѣсті, онъ жалки, и учиться надъ ними не-
чего. Могутъ быть интересны для антикварій или для исторіи
искусства, но для художника—ни мало. Формы варварскія! При
избыткѣ другихъ статуй можно пожелать имѣть и сіи. Впрочемъ:
не много пользы. Объ Аристидовой статуѣ дамъ отвѣтъ изъ.
Несаполя, также о древнемъ оружіи, въ Помпіи и Геркуланумѣ
найденномъ, то-есть, объ рисункахъ оружія. Всѣ другія пору-
ченія касательно художествъ исполню со временемъ. Важшійшее
кончилъ.

Забылъ сказать нѣсколько словъ о Кипренскомъ и Матвѣевѣ.
Первый еще не писалъ Аполлона и едва ли писать его станетъ,
развѣтъ изъ упрямства. Но онъ дѣластъ честі. Россіи поведеніемъ
и кистію: въ немъ-то падежда наша! Матвѣевъ заслуживасть
наше уваженіе. Онъ человѣкъ старый и хворый, но въ карти-
нахъ его есть живость и огонь древняго Адама. Сорокъ лѣтъ
прожилъ онъ въ Римѣ и никакого понятія о Россіи не имѣть:
часто говоритъ о пей, какъ о Китаѣ, но за то найдить руку и
нишетъ водопады тивольскіе часто мастерски. На все есть вре-
мя: его слава здѣсь полнила. И безъ предразсудковъ и любую,
его картинами: въ нихъ много хорошаго. Слава Богу, что Рус-
скій человѣкъ такъ пишетъ! Слава Богу, что онъ заслужилъ
вниманіе всѣхъ просвѣщенныхъ путешественниковъ и не умеръ
съ голоду въ негостепнійной Италіи. Ему, говорятъ, назначенъ
пенсіонъ государемъ. Душевно этому радуюсь, ибо Матвѣевъ
скоро будетъ не въ состояніи снискивать пропитаніе трудами.

524

Письма: III. Къ А. Н. Оденину.

Торвальдсенъ гремитъ въ Римѣ. Его Меркурій прелестенъ. Кам-
мучини ппшетъ прекрасные портреты (не всегда) и всегда сѣ-
рыя картины, но за то рисуетъ, какъ Егоровъ (и получше его),
иногда сочиняетъ умно и стъ живостію, достойной Римлянина.
Basta! Ни слова больше объ искусствахъ! Не мнѣ судить о нихъ;
умничать — не мое уже дѣло. Скажу вамъ только, что здѣсь
полкъ Рафаэловъ. Всѣ Нѣмцы одѣлись Рафаэлами: отпустили
себѣ волосы и надѣли черныя бархатныя шапки, черное полу-
кафтанье и сандаліе. На Рафаэла не похожи, а съ головы на
маймистовъ; чтò всего хуже—рисовать не умѣютъ, ибо въ Гер-
маніи рисовать порядочно не учатъ. Подразкаютъ здѣсь Голь-
бейну и Перужини, а въ скульптурѣ и архитектурѣ — среднимъ
вѣкамъ. Зачѣмъ же было ļхать въ Римъ? Чтобы ходить по
Корсо въ Рафаэловомъ платѣ, съ свиткомъ пергамена въ ру-
кахъ. Иные изъ нихъ имѣютъ пстинный талантъ и очень тру-
долюбивы; сіи послѣдніе ходятъ просто, какъ мы грѣшные. Но
я сію минуту видѣлъ картины двухъ нѣмецкихъ художниковъ:
повѣсть Юсифа, и примпрился съ ними. Прекрасно! Кончу мое
мараніе. Вы видите, что я, не глядя на развлеченіе и болѣзнь,
отпѣлъ вамъ все, чтò было на сердцѣ. Богъ вѣсть, за чтò я
прослылъ у васъ человѣкомъ непсправнымъ. Въ отечествѣ никто
пророкомъ не бывалъ. Къ Катеринѣ Федоровѣ писалъ, еще буду
писать по пріѣздѣ въ Неаполь. Всѣмъ знакомымъ усердно кла-
няюсь и цѣлую ручки у .Изаветы Марковны. Всему дому и
Алексѣю Алексѣевичу бью челомъ. Гг. Крылову, Ермолаеву и
Гнѣдічу усердное почтеніе. Послѣдній, надѣюсь, писать будетъ.
Пришлите мнѣ русскихъ книгъ и новостей, г. президентъ Би-
біотеки, и скажите Сергѣю Семеновичу и Тургеневу, что я ихъ
задушу письмами изъ отечества Тассова. Простите!

Здѣсь великій князь, ласковый къ Русскимъ, и котораго мы
любимъ болѣе здѣшняго солнца. Спѣшу поздравить его и мн-
нистра съ карнаваломъ, который начался дождемъ и кончился
дракою и шумомъ. Мы здѣсь ходимъ посреди развалинъ и на
развалинахъ. Самый карнавалъ есть развалина сатурналій. Но

Письма: IV. Къ кн. П. А. Вяземскому.

525

эти праздники такъ мнѣ надоѣли отъ самой Венеціи, что я же-
лалъ бы видѣть будни е l'alma tranquillita. Она у васъ вполни
въ Петербургѣ; пользуйтесь ею и не завидуйте нашему климату
и чудесамъ искусства. Здѣсь зло ходитъ объ руку съ добромъ.
Здѣсь все состарилось: и умъ, и сердце, и душа человѣческая.
Но я не устану здѣсь васъ любить и почитать. Слышу выстрѣлы
во всѣхъ улицахъ, залпъ за залномъ. Шумъ ужасный! Не пу-
гайтесь: карнавалъ. У насъ теперь на Руси катаются смирно
съ горъ, играютъ въ бостонъ и танцуютъ. Здѣсь болѣе шуму, но
не болѣе веселья для иностранцевъ. Но здѣсь Кошсей, который
мнѣ и во снѣ снится. Это лучшій комментарій на римскую исто-
рію. Конст. Батюшковъ.

Великій князь заказываетъ картины Ццедрину и работу Кры-
лову и Гальбергу: это имъ по сердцу. Кипренскій подноситъ ему
голову ангела, прелестную по истинѣ, лучшее его пропзведеніе!

IV. Къ князю П. А. Вяземскому.

1.—17-го октября 1811 г. (Деревня). Вѣрю, мой милый другъ, вѣрю, что ты вступаешь въ храмъ Гименея; вѣрю тво- сму счастію и проклинаю судьбу, которая меня лишаетъ удо- вольствія прошѣть эпиталаму, обнять тебя и вышить за здравіе кубокъ фалернскаго, въ который я готовъ погрузить всѣ мои печали и горести, протекшія и будущія, всѣ заботы, всѣ дур- ные стихи, однимъ словомъ, все, кромѣ чувствъ дружества, пбо все суста суетъ, мой милый другъ.... Но, увы! Я по неволѣ долженъ читать моего Горація и питаться надеждою, пбо настоя- щее и скучно, и глупо. Я живу въ лѣсахъ, засыпанъ снѣгомъ, окруженъ попами и раскольниками, заваленъ дѣлами и, вздыхая отъ глубины сердца, говорю, какъ Лафонтенова перепелка:

S'il dependait de moi, je passerais ma vie
En plus honnête compagnie.

Потомъ я долженъ хать въ Питеръ: долженъ, ибо кля-

526

Письма: IV. Къ кн. Н. А. Вяземскому.

нусь тебе монмъ здравымъ разсудкомъ, что я бы предпочтěлъ всему Москву. въ которой живетъ Вяземскій, котораго я люблю, и который, можетъ быть, меня посылаетъ къ чорту. Сколько которыхъ! Извини! Я разучился писать.

Ты былъ боленъ! Конечно, отъ желудка? Береги себя и кушай меньше: умереть отъ обжорства—смерть, конечно, и славная, и завидная, но не въ твои лѣта. притомъ же и не теперь, когда могутъ плакать преслестные глаза объ тебя, мой баловень! Болѣзнь твоя прошла: ты женатъ. Я часто мысленно переносусь въ Москву, ищу тебя глазами, находку и въ радости взываю: Се ты, се ты, супругъ, семьянинъ, въ шлафрокѣ и въ колпакѣ, по утру за чайнымъ столикомъ, въ вечеру за достопономъ! Quantum mutatus ab illo! Я начинаю вѣрить влѣянію кометы, и ты тому причиною. Все къ лучшему, дай руку! Будь счастливъ и прости! К. Б.

Если ты женатъ, мой любезный другъ, то повергни къ ногамъ княгини мое поздравление и цѣлый коробъ желаній о счастіи, желаній самыхъ усерднѣйшихъ, за которыя ты можешь ручаться головою; скажи ей— и ты не солжешь,—что этотъ чудакъ ни къ чему не годенъ, но онъ болѣе смѣшенъ, нежели глупъ, болѣе добръ, нежели глупъ; что этотъ чудакъ тебя любить, какъ брата; что ты его любишь, какъ самъ себя: vous pourrez en rabattre quelque chose, и потому-то онъ можетъ возпреки своимъ странностямъ казаться вамъ весьма любезнымъ. Вотъ чтò ты скажешь княгинѣ, но гораздо краснорѣчивѣе, острѣе, однимъ словомъ—такъ, какъ говоритъ Василій. Ильовѣчъ, когда не запкается и не плюетъ.

2. — 1-го поля 1812 г. (Четербургъ). Давно, очень давно я не получалъ отъ тебя писемъ, мой милый другъ. Что съ тобою сѣдалось? Здоровъ ли ты? Или такъ занятъ политическими обстоятельствами, Пѣманомъ, Івиной, позиціей направо, позиціей налѣво, передовымъ войскомъ, задними магазинами, голодомъ, моромъ и всѣмъ снарядомъ смерти, что забылъ ма-

Письма IV. Къ кн. П. А. Вяземскому.

527

ленькаго Батюшкова, который пишетъ къ тебе съ Андріемъ Васильевичемъ Дашковымъ. Я завидую ему: онъ тебя увидить; онъ разскажетъ тебя всѣ здѣшнія новости, за которые, по совѣсти, гроша давать не надобно: все одно и то же. Я еще разъ завидую московскимъ жителямъ, которые столь покойны въ наше печальное время, и я думаю, какъ басенная мышь, говорятъ, подскавши лапки:

Чѣмъ грѣшная могу помочь!

У насъ все не то! Кто глаза не спускаетъ съ карты, кто кропаетъ оду на будущія победы. Кто въ лѣсъ, кто по дрова! Но Богъ съ ними! Присылай сюда поскорѣ любезнаго Сѣверина, безъ котораго намъ сгрустилось: пора ему въ Питеръ. Что дѣлаетъ балладникъ? Говорятъ, что онъ написалъ стиховъ тысячи полторы, и одинъ другаго лучше! Вотъ кстати, говоря о нашемъ пѣвѣ, Асмодѣю сказать можно: чѣмъ чортъ не шутитъ! Пришли мнѣ Жуковскаго стиховъ малую толику, да пиши nowaще, мой милый и любезный князь. А впрочемъ, Богъ съ тобой! Кстати, поздравляю тебя съ прошедшими именинами, колорыя ты провелъ въ своемъ загородномъ дворцѣ, конечно, весело. Еще разъ, прости и не забывай твоего Батюшкова.

### 3.
— Поль (первая половина) 1812 г. (Петербургъ). Я отъ тебя давно не имѣю письмъ, мой милый другъ, и начинаю думать, что ты меня забыть. Вотъ болѣе недѣли, какъ я боленъ и не выхожу изъ комнаты. На досугѣ что дѣлать? Писать къ тебе. Сѣверинъ у меня бываетъ очень часто; я люблю его отъ всей души; съ нимъ-то мы говоримъ о тебе, и если онъ прерветъ матерію или начистъ мнѣ разсказывать о Москвѣ, о Пушкинѣ, то я, подобно Аниеликѣ, съ глубокимъ вздохомъ, съ глазами, отутаненными тоскою, повторяю ему: «Parle moi de Médor, ou laisse moi rêver!» Такимъ-то образомъ проводимъ мы время, имѣя мало надеждъ, но много сладостныхъ воснинаній. Въ числѣ надежды Сѣверина — военная служба; къ несчастію — не моя. Если бы не проклятая лихорадка, то я бы полетѣлъ

528

въ армію. Теперь стыдно сидѣть сиднемъ надъ книгою: мы же не приучаться къ войнѣ. Да кажется, и долгъ вештѣ защищать отечество и государя намъ, молодымъ поднямъ. Подожди! Можетъ быть, и я. и Съверинъ препояшемся мечами, если мы позволить здоровье, а Съверину обстоятельства. Псоворому не долго снаряжаться. Что затѣваетъ Пушкинъ? Онъ ни къ кому не шшетъ, всѣхъ позабылъ. Богъ съ нимъ! Я читалъ балладу Акуловскаго: она очень мысль понравилась и во сто разъ лучше его Дѣвъ, хотя въ Дѣвахъ больше поэзіи, но въ этой больше grâce, и ходъ гораздо лучше. Якаль впрочемъ, что онъ занимается такими бездѣлками: съ его воображеніемъ, съ его дарованіемъ и больше всего съ его искусствомъ можно взяться за предметъ важный, достойный его. Пришли мы его посланіе ко мысль, сдѣлай одолженіе—пришли. Будь здоровъ, будь веселъ и пиши поприлежнѣе. Vale et me ama! Батюшковъ.

Сю минуту Милоновъ сказалъ мы, что Грамматинъ будетъ въ Москву. Я посылаю это письмо черезъ него.

4. — 3-го октября (1812 г. Нижний-Новгородъ). Я обрадовался твоему письму, какъ самому тебя. Отъ Карамзиныхъ узналъ, что ты поѣхалъ въ Вологду, и не могъ тому надинвиться. Зачѣмъ не въ Нижний? Впрочемъ, все равно! Нѣтъ ни одного города, ни одного угла, гдѣ бы можно было найти способствіе. Такъ, мой мысль, любезный другъ, я жалѣю о тебя отъ всей души; жалѣю о княгинѣ, принужденной тащиться изъ Москвы до Ярославля, до Вологды, чтобы родить въ какой-нибудь лачугѣ; радуюсь тому, что добрый геній тебя возвратилъ сей, конечно, на радость. При всякомъ несчастіи, съ тобой случившемся, я тебя больше и больше любилъ: Съверинъ тому свидѣтель. Но дѣло не о томъ. Ты меня зовешь въ Вологду, и я, конечно, приѣхалъ бы, не замедля минутой. если была возможность, хотя Вологда и ссылка для меня одно и то же. Я въ этомъ городѣ бывалъ на короткое время и всегда съ новыми огорченіями возвращался. Но теперь увидѣться съ тобою и съ

529

родными для меня будетъ пріятно, если судьбы на это согла-
сятся; въ противномъ случае я рѣшился, и твердо рѣшился,
отправиться въ армію, куда и долгъ призываетъ, и разсудокъ,
и сердце, сердце, лишенное покоя ужасными произшествіями
нашего времени. Военная жизнь и бываки меня вылѣчатъ отъ
грусти. Москвы нѣтъ! Потери невозвратныя! Гибель друзей,
святыня, мирное убѣжище наукъ, все осквернено шайкою вар-
варовтъ! Вотъ плоды просвѣщенія или, лучше сказать, разврата
остроумѣйшаго народа, который гордился именами Генриха и
Фенелона. Сколько зла! Когда будетъ ему конецъ? На чемъ
основать надежды? Чѣмъ наслаждаться? А жизнь безъ надежды,
безъ наслажденій — не жизнь, а мученіе. Вотъ что меня влек-
четъ въ армію, гдѣ я буду жить физически и забуду на время
собственныя горести и горести мопхъ друзей.

Здѣсь я нашелъ всю Москву. Карамзина, которая тебя люб-
битъ и любить и уважаетъ княгиню, жалѣетъ, что ты не здѣсь.
Мужъ ея поѣхалъ на время въ Арзамастъ. Алексій Михайло-
вичъ Пушкинъ плачетъ неутѣшно: онъ все потерялъ, кромѣ
жены и дѣтей. Василій Пушкинъ забылъ въ Москвѣ книги и
сына: книги сожжены, а сына вынесъ на рукахъ его слуга.
Отъ печали Пушкинъ лишился памяти и на силу вчера могъ
прочитать Архаровымъ басию о соловьѣ. Вотъ до чего онъ и
мы дожили! У Архаровыхъ сбирается вся Москва или, лучше
сказать, всѣ бѣдняки: кто безъ дома, кто безъ деревни, кто
безъ куска хлѣба, и я хочу къ пимѣ учиться физиономіямъ и
терпѣнію. Вездѣ слышу вздохъ, вилку слезы—и вездѣ глупость.
Всѣ жалуются и бранятъ Французовъ по французскі, а патріо-
тизмъ заключается въ словахъ: point de paix! Истинно много,
слишкомъ много зла подъ луною; я въ этомъ всегда былъ увѣ-
ренъ, а пытѣ сдѣлалъ новое замѣчаніе. Человѣкъ такъ сотво-
ренъ, что ничего вполѣи чувствовать не въ силахъ, даже са-
маго зла: потерю Москвы немногіе постигаютъ. Она, какъ
солнце, ослѣпляетъ. Мы всѣ въ чаду. Какъ бы то ни было,
мой милый, любезный другъ, такъ было угодно Провидѣнію!

34

530

Письма: IV. Къ кн. Н. А. Виземскому.

Тебѣ же, какъ супругу и отцу семейства, потребна рѣш-
тельность и великолушіе. Ты не все потерялъ, а научился мно-
гому. Одиссея твоя почти кончилась. Умъ былъ, а разсудокъ
пришелъ. Не унывай и наслаждайся пока дружбою людей доб-
рыхъ. въ числѣ которыхъ и я: ибо любить умъю моихъ друзей,
и въ горѣ они мнѣ дороже. Кстати о друзьяхъ: Гуковскій,
пные говорятъ—въ арміи, другіе—въ Тулѣ. Дай Богъ. чтобы
онъ былъ въ Тулѣ и поберегъ себя для счастливѣйшихъ временъ.
Я еще надѣюсь читать его стихи; надѣюсь, что не все поте-
ряно въ нашемъ отечествѣ, и дай Богъ умереть съ этой на-
деждою. Если же ты меня переживешь, то возьми у Блудова
мон сочиненія, дѣлай съ ними что хочешь; вотъ все, что могу
оставить тебѣ. Можетъ быть, мы никогда не увидимся! Можетъ
быть, штыкъ и ши пуля липшить тебя товарища веселыхъ дней
юности... Но я пишу письмо, а не элегію; надѣюсь на Бога и
вручаю себя Провидѣнію. Не забывай меня и люби, какъ прежде.
Княгинѣ усердно кланяюсь и желаю ей счастливо родить сына,
а не дочь. Константинъ Батюшковъ.

Познакомься съ монмъ зятемъ и полюби его: онъ добрый
человѣкъ и меня любитъ. какъ брата. Засвидѣтельствуй мое по-
читаніе Юрію Александровичу ¹); мы думали здѣсь, что онъ по-
халъ въ Казань. Пиши въ Нижній-Новгородъ и не пропусти
почты: иначе письмо твое меня не застанетъ. Я рѣшился хать
въ Петербургъ къ должности, или въ армію, тотчасъ по полученіи
денегъ. Я не пишу о подробностяхъ взятія Москвы варварами:
слухи не всѣ вѣрны, да и къ чему растравлять ужасныя раны?

5. — 10-го июня 1813 г. (Петербургъ). Я съ ума еще не
сошелъ, милый другъ, но безпорядокъ моей головы примѣтенъ
не одному тебѣ, и ты съ одной стороны правъ, очень правъ! Я
поглушѣлъ и очень поглушѣлъ. Отъ чего? Богъ знаетъ. Не могу
себѣ отдать отчету ни въ одной мысль, живу безнутно, убиваю
время и для будущаго ни одной сладостной надежды не имѣю.

¹ Нелединскій—Мелецкій.

531

Отъ чего это? Богъ знаетъ. Въ карты я не играю. Въ большомь
свѣтѣ бываю по крайней необходимости и въ ожиданіи моего
генерала зѣваю, сплю, читаю Исторію Семилѣтней войны,
прекрасный переводъ Гомера на пталіянскомъ языкѣ, еще лучшій
переводъ Лукреція славнымъ Маркетти, Маттисоновы стихи и
Виландова Оберона; денегъ имѣю на мѣсяцъ и болѣе, имѣю
двухъ-трехъ пріятелей, съ которыми часто говорю о тебѣ, хочу
по вечерамъ къ одной любезной женщинѣ, которая меня про-
звала сумасшедшимъ, чудакомъ, и зѣваю; сидя возлѣ нея, зѣваю.
такъ, мой другъ, зѣваю въ ожиданіи моего генерала, который,
надѣюсь, пошлетъ меня зѣвать на бпваки, если война еще про-
должится, и глупѣю, какъ старая меделянская собака глупѣетъ
на привязи. Вотъ мое состояніе нравственное и физическое: оно,
право, не завидно! Но ты не правъ съ другой стороны: я пи-
сать къ тебѣ въ Ярославль и послалъ даже замѣчанія на твое
посланіе; получилъ ли ты мое письмо—не знаю. Между тѣмъ ра-
дуюсь сердечно, что ты оставилъ берега Волги и переседился на
старое печелище, по истинѣ пенишце! На берегахъ Москвы-рѣки
нельзя быть совершенно счастливымъ, но можно найти болѣе
пищи и для ума, и для сердца, особливо въ обществѣ почтен-
наго семейства Карамзинныхъ, которыхъ судьба привела снова
въ Москву, и послѣ какихъ потерь? Дай Богъ для славы нашего
отечества, чтобъ Карамзинъ перенесъ съ твердостію, свойствен-
ной великой душѣ, его важную утрату — потерю единственнаго
сына, прекраснаго манотки. Что же касается до нашего чудака,
то я давно съ тобой на его счетъ согласенъ. На что умъ безъ
добраго сердца, или лучше сказать, что за умъ безъ сердца?
Прекрасный садъ,的小юненный цвѣтовт, но не согрѣтый, не освѣ-
щенный лучами яблотворнаго солнца. Таковому уму, благодаря
Бога, я никогда не завидовалъ, а я, какъ ребенокъ, завидую
всему, чего не имѣю. Общество можно сравнить съ большимъ
городомъ, людей — съ домами. Надобно жить въ своемъ домѣ,
посыпать нѣкоторые, заглядывать въ другіе, а мимо пныхъ до-
мовъ проходить равнодушно. Не смѣйся моему сравненію. Оно

34*

532

имѣтъ свою цѣну, но я дурно пзъяснился, можетъ быть. Мы будемъ любоваться прекрасной архитектурой нѣкоторыхъ зданій, но сохраніи насъ Богъ отъ того, чтобы перенести туда домашнихъ своихъ пенатовъ. Ты качаешь головою... Нѣтъ пути въ немъ, онъ право поглушѣлъ! Быть такъ! Я замолчу.

Куковскаго Пѣвца государыня приказала напечатать на свой счетъ. Готовятъ виньеты. Дашкову поручилъ Андріевъ сдѣлать замѣчанія. Я радъ сердечно успѣхамъ нашего балладника: это его оживитъ. Но жалѣю, что онъ много печатаетъ въ Вѣстникѣ. Переводомъ Драйдена я не очень доволенъ; Пѣвецъ, романстъ— лучше всего. Пора ему взяться за что-нибудь поважнѣе и не тратить ума своего на бездѣлки; онъ съ нѣкотораго времени для меня потеряли цѣну, можетъ быть—отъ того, что я сталъ менѣе чувствителенъ къ прелести поэзіи и болѣе лѣнивъ духомъ. При- томъ же нашъ пріятель имѣтъ имя въ словесности: онъ заслу- жилъ уваженіе просвѣщенныхъ людей, истинно просвѣщенныхъ, но славу надобно поддерживать трудами. Ялъ, что онъ ничего путнаго не напишетъ прозвою. Это его дѣло. Подстрекай его само- любіе какъ можно болѣе, не давай ему заснуть въ Бѣлевѣ на бал- ладахъ: вотъ подвигъ, достойный дружбы, достойный тебя! Я это говорю весьма серьезно. Пришли мнѣ свою балладу на зубокъ. Благодарю за басню: она очень хороша, кромѣ послѣднихъ двухъ стиховъ. Пришли все, что напишешь; я съ перепѣніемъ буду ожидать посланія къ княгинѣ, которой прошу сказать мое ду- шевное почитаніе. Напомни обо мнѣ Катеринѣ Андреевіи ¹) и Ка- рамзину, п всѣмъ знакомымъ. Видишь ли ты Пушкину? Что она дѣлаетъ на развалахъ Москвы? Поклонись ей отъ меня. Къ моему генералу я шсалѣ недавно; получилъ ли онъ мое письмо— не знаю. Посылаю тебя, изъ благодарности за поправки, двѣ басни Крылова, которые, можетъ быть, тебя еще непозвѣстны. Куковскій не все счастливо поправилъ: иное испортилъ, а иное лучше сдѣлалъ и подалъ мнѣ новыя мысли. Прости, будь здоровъ и не забывай твоего Батюшкова.

¹) Карамзина, суруга писторика.

533

6. — 17-го мая 1814 г. Парлижъ. Мильй, добрый, любезный другъ, ты имѣешь право сердиться на меня за мое молчаніе; я имѣю маленькое право, но простимъ великодушно другъ другу лѣпь и беззаботливость нашу. Дай себя обить, и все забыто. По крайней мѣрѣ я съ моей стороны съ удовольствіемъ жившимъ беру перо, чтобъ напоминать о себѣ. И виновать ли я въ самомъ дѣлѣ? Съ тѣхъ поръ, какъ оставилъ Петербургъ, и еще болѣе, съ тѣхъ поръ, какъ мы переступили за Рейнъ, иi одного дня истинно покойнаго не имѣлъ. Безпрестанные марши, биваки, сраженія, ретирады, усталось душевная и тѣлесная, однимъ словомъ—вѣчное безпокойство: вотъ моя история. Замѣть однакоже, что при всякомъ отдыхѣ, я думалъ о тѣбѣ и о Россіи. Нѣтъ, милый мой Вяземскій, тѣсно связана жизнь наша, слишкомъ тѣсно, чтобъ когда-либо мы могли забыть другъ друга. Вотъ мое извиненіе: твое я выслушаю въ Москвѣ или на берегахъ Невы, гдѣ Богу угодно будетъ назначить намъ свиданіе, столь желанное мною! Ни слова теперь не скажу о Парлижѣ. Два мѣсяца я жалу здѣсь въ безпрерывномъ шумѣ и движения. На силу и теперь отдохнулъ во время моей болѣзни, которая меня передъ отѣздомъ недѣлю продержала въ постели. Съверинъ меня часто посвящалъ. Онъ сегодня отправился въ Лондонъ, куда и я намѣренъ хать, если что важное не воспрепятствуетъ. Съверинъ—добрый, любезный молодой человѣкъ, я его еще болѣе здѣсь полюбить. Съ нимъ-то мы часто бесѣдовали о тѣбѣ и часто вспомнили старину, Москву, Якуковскаго и все, что было и любить сердце.

Теперь, разбирая бумаги, я нахожу записки мои; когда-нибудь мы ихъ переберемъ вмѣстѣ: онъ тѣбѣ присланы. Вотъ доказательство, что я тебя помнилъ и посреди шуму военнаго. Сожалѣю отъ всей души, что ничего не успѣлъ написать о Парлижѣ. Здѣсь что день, то эпоха. Но возможно ли было сообразить политическія происшествія, которые тѣснились одно за другимъ? Можно ли было замѣчать мимоходомъ то, что принадлежить исторіи, переходить отъ Брюне къ Наполону, ибо и тотъ, и другой меня интересовали одинаково, къ стыду моему? Прибавь

534

къ этому безпокойной йшую жизнь офицера въ хаосѣ нарикскомъ, и ты, конечно, извѣщашь мою лѣность. Но еще разъ, и въ по-стѣдній, я съ удовольствіемъ воображаю себѣ минуту нашего соединенія: мы выпшшемъ Гуковскаго, Сѣверна, возобновимъ старинный кругъ знакомыхъ и на пеѣлѣ Москвы. въ объятіяхъ дружбы, найдемъ еще сладостную минуту, будемъ разсказывать наши подвиги, наши горести и притаясь гдѣ-нибудь въ утлу, мы будемъ чашу ликовую передавать изъ рукъ въ руки... Вотъ мои желанія, мои надежды! Я забылъ, что океанъ раздѣляетъ насъ, и что, можетъ быть, не ранѣе августа я могу возвра-титься въ Петербургъ. Эта мысль меня печалитъ: отдыхъ миѣ нуженъ, а болѣе всего твое утѣшительное дружество.

Прости миѣ, милый другъ, что я не буду говорить съ тобой ни о Пантеонѣ, ни о музѣ: ты знаешь всѣ рѣдкости Парижа на перечетъ; ты знаешь подвиги наши по газетамъ и по одамъ графа Хлыстова. Съ тебя этого довольно. Я въ Парижъ въѣхалъ съ восхищеніемъ и оставляю его съ радостію. Еще разъ обни-маю тебя отъ всей души. Напомни обо мнѣ княгинѣ; напомни обо мнѣ почтенному семейству Карамзиныхъ; поздравь Николая Михайловича съ нашими побѣдами и съ новыми матеріалами для исторіи. Я желаю, чтобъ Богъ продлѣшъ ему жизни для описанія пытшихъ происшествій; двойная выгода: у насъ будетъ прес-красная полная исторія, и Николай Михайловичъ ¹) будетъ жить болѣе вѣка. Сколько матеріаловъ!...

Прости, будь счастливъ и поминь Батюшкова.

Это письмо отдай Пушкиной; обними за меня Васілия Льво-вича ²), скажи мой душевный поклонъ его сестрицѣ и Соцеву и скажи Алексію Михайловичу ³), что онъ— худой пророкъ; онъ это теперь и самъ чувствуетъ. Nul n'est prophète dans son pays.

7. — (Февраль 1816 г. Москва). Ты уѣхалъ, милый другъ, и я остался одинъ совершенно въ этой общиной Москвы, гдѣ,

¹) Карамзинъ.

2) Пушкинъ, дядя поэта.

3) Пушкинъ.

535

кромѣ знакомыхъ, не имѣю ни друга, ни родственника. А ты
пенялъ мнѣ, что скучаю! Въ одной рукѣ держу Монтаня, въ
другой — Сенеку, укрѣпляюсь духомъ, и все напрасно! Не вижу
конца и начинаю проклинать гадательное искусство Гиппократа
моего, который, со всею доброю волею ничего изъ меня сдѣлать
не можетъ, то-есть, ни совершенно больнаго, ни здороваго. На-
рывъ все въ томъ же видѣ, и я сожалѣю, что не уговорилъ
Скюдери припустить пьявицы. Теперь это средство поздно. Нога
болитъ иногда по старому. Кашель проходитъ. Я пью иѣмъ,
и сплю, а впрочемъ... очень нездоровъ. Здѣсь все по старому.
Пушкины у меня бываютъ ежедневно, Толстой, Меншиковъ и
Окуневъ. Соковнинъ дня три пронадалъ; вчера приѣхалъ ко мнѣ
пьяный, занялъ у меня сто рублей и отправился на болото, а
потомъ на имянины къ Апраксину, который ему будетъ очень
радъ. А я радъ, что онъ будетъ далѣе отъ насъ и ближе къ
Алексѣю Михайловичу, который также у Апраксина. Вотъ все,
что я знаю въ моей кельѣ про здѣшній свѣтѣ. О книжномъ
свѣтѣ знаю также мало. Вчера, по утру, читая La Gaule
Poétique, я вз düşалъ идти въ аттаку на Гаральда Смѣлаго,
то-есть, перевелъ стиховъ съ двадцать, но такъ разгорячился,
что нога заболѣла. Паръ поэтическій изчезъ, и я въ моемъ героѣ
нашелъ маленькую перемѣну. Когда читалъ подвиги Скандинава,

То думалъ видѣть въ немъ героя
Въ великолѣпномъ шишакѣ,
Съ булатной саблею въ рукѣ
П въ латахъ древняго покроя.
Я думалъ: въ пламенныхъ очахъ
Сіять должно души спокойство,
Въ высокой поступи — геройство
И убѣжденье на устахъ.

Но, закрывъ кингу, я увидѣлъ совершенно противное. Пре-
красный идеалъ изчезъ,

и предо мной
Явился вдругъ... Чухна простой:
До плечъ висящій волосъ
И грубый голосъ.
И весь герой—Чухна Чухной.

536

Этого мало преображенія. Герой началъ действовать: ходитъ
и есть, и пить. Кушалъ необыкновенно поэтапскимъ образомъ:

Онъ началъ драть ногтями
Кусокъ баранины сырой,
Глоталъ ее, какъ звѣрь лѣсной.
И утился волосами.

Я не говорилъ ни слова. У всякаго свой обычай. Гомеровы
героп и наша Калмыки то же дѣлали на бивакахъ. Но вотъ
что меня вывело изъ терпѣнія: передъ Чухонцемъ стоялъ черепъ
убитаго врага, окованный серебромъ, и бадья съ виномъ. Пред-
ставь себѣ, что онъ сдѣлалъ!

Онъ черепъ ухватился кровавыми перстами,
Налилъ въ него вина
И все хлестнулъ до дна...
Не шевельнувъ устами.

Я проснулся и далъ себѣ честное слово никогда не воспѣвать
takихъ уродовъ и тѣбѣ не совѣтую.

Но что ты дѣлаешь, милый другъ? Занимашься счетами и
дѣлами? Я келаю тѣбѣ успѣха. Пріѣзжай скорѣе ко мнѣ, пока я
живъ и не умеръ съ тоски. Будь здоровъ, будь стерляди домо-
рожденныя и не забывай твоего друга, который тебя любить и
жизнь любить для тебя единственно.

Среда.

Я шпшу мало. Рука устала. Надобно еще писать и меладу
прочимъ къ княгинѣ, которой угодно было вспоминать о больномъ
на Васманной. Сишшу отвѣчать на ея плоды риторическими цвѣ-
тами, которые во сто разъ покажутся ей блѣднѣе моего лица.

8. — 4-го МАРТА (1817 г. Деревия). И я, и брать мой, и всѣ мои благодаримъ за старание твое. хотя безплодное. Я сл. моей стороны исполнѣлъ долгъ мой; я не желалъ упустить слухая быть полезнымъ хорошему родственнику, не желалъ упустить случая тѣбѣ дать поводъ къ доброму дѣлу, зная, что это для тебя праздникъ. Птакъ. смиряясь передъ судьбою, къ намъ всѣмъ добр.> вольно строгою, проложаю отвѣчать на письма твои.</d>

Письма: IV' Къ кн. П. А. Вяземскому.

537

Благодарю Куковскаго за предложеніе трудиться съ нимъ:
это и лестно, и пріятно. Но скажи ему, что я печатаю самъ и
стихи, и прозу въ Петербургѣ и потому теперь ничего не могу
удѣлить отъ моего сокровища, а чтò впередъ будетъ— все его,
въ стихахъ, разумьется. Но пріѣздѣ въ деревню я занялілъ
шесть тысячъ. Чахотка въ карманѣ. Въ виду—ни гроша почти
на весь годъ, если не удадутся мнѣ нѣкоторые обороты. А жить
надобно, какъ говорить Шатобріанъ. (Ей, ей, онъ это наш-
салъ! Какова ситаія?). Вотъ почему я должешь взяться за ра-
боту, скучную, но полезную. Собираю италіянскіе переводы въ
прозѣ, отборныя мѣста и хочу выдать двѣ книжки. Можетъ
быть, продамъ ихъ за двѣ тысячъ. Итакъ, ты ясно и самъ вп-
дишь, могу ли разсѣять мою работу въ періодическомъ изданіи?
У меня книга готова. Взять контрибуцію съ Данте, съ Аріоста,
съ Тасса, съ Маккіавеля и бѣднаго Боккачіо приказалъ къ стѣнѣ.
Всѣмъ досталось! Доберусь и до новѣшţхъ. Чѣмъ больѣ вникаю
въ италіянскую словесность, тѣмъ больѣ открываю сокровищъ
истинно классическихъ, испытанныхъ вѣками. Не знаю только,
хорошо ли это будетъ въ русской прозѣ: вотъ отъ чего нерѣдко
у меня руки опускаются. Пишу около пятнадцати лѣть для рус-
ской публики (c'est tout dire), а отъ совѣсти отучиться не могу!
Но я согласенъ съ тобою на счетъ Куковскаго. Къ чему пер-
реводы нѣмецкіе? Добро—философовъ. Но ихъ-то у насъ читать
и не будутъ. Что касается до литературы ихъ, собственно ли-
тературы, то я начинаю презирать ее. (Не сказывай этого!).
У ихъ все каряченье и судороги. Право, хорошаго немного.
Недавно я бросилъ съ досады Юганна Миллера. Говоря о вѣкѣ
Екатерины, онъ говоритъ только о Милихѣ, потому что онъ
былъ Нѣмецъ; глубокомыслія пучина, а гдѣ разсудокъ? (Сlogъ
Куковскаго украсить и галиматью, но польза какая, то-есть,
пистинная польза? Удивляюсь ему. Не лучше ли посвятить
лучшіе годы жизни чему-нибудь полезному, то-есть, таланту,
чудесному таланту ли, какъ ты говоришь, писать журналъ по-
лезный, пріятный. Философскій. Правда, для этого надобно ему

538

переродиться. У него голова вовсе не дѣятельная. Онъ все въ воображеніи. А для журнала такого, какъ ты предполагаешь, нуженъ спокойный духъ Адиссона, его взоръ, его опытность, и скажу бодѣе. нужна вся Англія, то-есть, земля (философіи практи-ческой, а въ нашей благословенной Россіи можно только упи-ваться виномъ и воображеніемъ: по крайней мѣрѣ до спхъ поръ такъ. Но полно мнѣ умнить. Поговоримъ о старостѣ, отъ ко-тораго я получилъ письмецо въ маленькой прозѣ и въ малень-кихъ стихахъ. Онъ все тотъ же, а мы старѣемся. Это меня об-ситъ. Я очень смѣялся Шаликову и Пльину. Съ какою коварною радостію воображалъ тебя за однимъ столомъ съ ними—за грѣхи. Конечно. Яхареву мой поклонъ. Что дѣлаетъ онъ у васъ? Его бы въ члены: онъ не ударитъ лицомъ въ грязь. Поговоримъ о стихахъ. Сожалѣю крайне. что не могъ прислать Переходъ черезъ Рейнъ и Омира съ Гезіодомъ: переписывать не могу. Боль въ груди отрываетъ меня отъ письменнаго стола, и это пину стоя. Какъ и стоя писать?... Нога болитъ. Лежа не могу, а писать хочется. Изобрѣтите новый способъ вы, люди умные! Недавно началъ элегію Умираюцій Тассъ. Кажется мнѣ. луч-шее мое пропизденіе. Стиховъ полтораста готово. Теперь перо выгало изъ рукъ, и я писъ мѣста. Эти переводы меня утом-ляютъ: прибавъ къ этому кой-какое горе, отъ котораго нигдѣ не уйдешь. Все вредить стихамъ и груди моей. Богъ съ нею. только бы хорошо писалось! Но Тассъ... а вотъ что Тассъ: Онъ уми-раетъ въ Римѣ. Кругомъ его друзья и монахи. Изъ окна видѣнъ весь Римъ и Тибъръ, и Капитолій, куда пана и кардиналы несутъ вѣнецъ стихотворцу. Но онъ умираетъ и въ послѣдній желаетъ еще взглянуть на Римъ.

...на древнее Квиритовъ пепелице.

Солце въ сіяніи потухасть за Римомъ и жизнь поза... Вотъ сюжетъ. Пожелай, чтобы хорошо кончилъ. Перечиталъ все, что писано о несчастномъ Тассѣ, напитался Герусалимомъ. Что бу-детъ—не знаю и когда кончу. Богъзнь мучитъ иногда, а без-престанное уединеніе и дурная погода. И усиливые труды и по-

539

следнее здоровье уносятъ. Я часто сержусь, какъ Шаховской на
развалінахъ Грина. Римъ и Шаховской! Онъ въ Капитоліп. онъ
въ Колизеѣ, онъ у Везувія, онъ въ Байп. онъ, онъ, онъ, вездѣ
онъ! Я далъ бы сю мпнуту пять рублей за то, чтобы взглянуть
на Шаховскаго въ то время, когда онъ пройзжалъ воротами
счастія. Зачѣмъ не повстрѣчался онъ съ Козловскимъ? Этого не
доставало! Двѣ классическія каррикатуры въ классической землѣ.
Посмотримъ: какова будетъ комедія его, шсанная въ Гришѣ. Но
мнѣ, признаюсь тебя, понравилось его желаніе славы. Въ этихъ
строкахъ видѣнъ поэтъ, что ии говори! И у него что-то въ жи-
вотѣ шевелится.

Но скажи мнѣ, милый другъ, что дѣлаетъ твоя книгина и
скоро ли разрѣшится? Желаю душевно. чтобы ты и дѣти твои
были здоровы. Ночѣлуй твою Машу и скажи ей, что дуракъ
ведѣлъ поцѣловать. Увѣдомь меня о Карамзинныхъ. Изъ Петер-
бурга очень давно писемъ не имѣю и не знаю, здоровы ли они.
Не знаю, почему все утро думалъ о Карамзинѣ. Желалъ бы
прочитать его Исторію здѣсь въ тишинѣ: впечатлѣніе ся было
бы живѣе на мой бѣдный умішко. Кстати о книгахъ. Пришли
мнѣ Сисмонди. Я обратно перешлю. Онъ мнѣ очень нуженъ. Ты
со мною поступаешь по варварски. Какъ не прислать Пѣвца
Жуковскаго? И его бы возвратилъ немедленно. Мнѣ шшутъ,
что Левушка покинулъ Бахметева, или онъ его. Нѣтъ ли Левушки ¹) въ Москвѣ, и когда этого Левушку произведутъ въ Львы Васильевичъ? Скажи, что дѣлается на Нариссѣ, то-есть, въ лужѣ? Это, конечно, тебя мало занимаетъ. У васъ и безъ того много
новостей, по признаюсь тебя. до нихъ небольшой охотникъ. На-
стоящее право не весело. Живи въ книгахъ, пока можно! Но
здѣсь, просидѣвъ около трехъ мѣсяцевъ, начинаю грустить. До-
рого бы далъ за одинъ часокъ. съ тобой проведенный. Я живу
въ такомъ уединеніи, о какомъ ты понятія не имѣешь. У меня
есть итічка, три горшка цвѣтятъ какихъ-то и горшокъ подъ
постелью. Вотъ все мое добро. И право можно жить, если бы

¹) Левъ Васильевичъ Давыдовъ.

540

Письма: IV. Къ ки. П. А. Вяземскому.

здоровье не пзмѣняло. У меня книгъ много, задалъ себе работу,
и весна съ цвѣтами на дворѣ. И умирая буду твердить: moria-
tur anima mea mortem philosophicorum, а ты посмѣвается
надо мной!

Я очень боленъ,
Но собой доволенъ;
Я неволенъ,
Но мнѣ, музы,
Ваши узы
Такъ лерки,
Какъ сіи сташи.

Но пимъ ты можешь судить, какіе быстрые успехи дѣлаю
въ позезіи. Обнимаю тебя отъ всего сердца, тебя, мою любовницу.
Сирашуя себя: за что тебя любить? Прости. Будь веселъ и
люби, и не забывай твоего пустынника, который морщится, го-
воря тебе прости: поо съ тобою веселѣ калікать, пежели не-
реводить дѣшные періоды. Боккачіо и мрачный Адъ. Парочно
оставлю странницу; прибавлю еще что-нибудь. Почта уходить
завтра.

Представь себя: 'Кенгене умеръ, пишуть въ газетахъ. Вѣ-
ришь ли? Это меня очень опечаліло. Я ему много обязанъ и
на томъ свѣтѣ, конечно, благодарить буду.

Еще прибавляю:

Запросъ Арзамасу.

Три Пушкина въ Моекъѣ, и весь они—позты.
Я полагаю, весь один имѣютъ лѣты.
Талантъ, можетъ быть, они и не равны;
Одинъ другаго больше пишетъ,
Одинъ живетъ съ женой, другой и безъ жены,
А третій объ женѣ и вѣсточки не слышитъ:
(Послѣдній—промежь насъ я молвлю — страшный плутъ,
И прямо въ адъ ему дорога!
Но дѣло не о томъ: скажите, ради Бога,
Котораго изъ нихъ Божищевымъ зовутъ?

Успокой мою душу. Я въ страшномъ непоумѣніи. Задай это
Арзамасу на разрѣшеніе. Прочитай это Сонцеву и болѣ никому.
Въ худой часть Васлій Львовичъ разсердится: у него бывають
такія минуты, какъ и у меня грѣшнаго.

541

8.—23-го июня (1817 г. Деревня). Сибшу отвѣчать на письмо твое, которое меня истинно опечалю, милый другъ. Но радуюсь, что ты въ Москвѣ, и слѣдственно. княгиня спокойна,— ибо чего ей бояться, когда ты съ ней? И досадно, и скучно слушать все одну же исторію и по горло купаться въ глупости. Но мой совѣтъ—усмирить гнѣвъ твой и руководствоваться острожностію и въ самой досадѣ и негодованіи сохранить благопристойность. Изъ твоего письма вижу твое нетерпѣніе. Это не похоже на умъ, милый другъ. Съ кѣмъ не бываетъ гора! Ни честь твоя, ни имя не могутъ оградить отъ безумца. Непріятность большая, согласенъ; но за то и тебя Провидѣніе дало разсудокъ; а ты, исполнивъ долгъ свой, продолжкаешь горячиться и смотришь въ увеличительное стекло—на безумца. Терпѣніе! Это все пройдетъ мино, а ты все останешься князь Вяземскій. Владѣецъ Астафьева и честный человѣкъ. Сожалѣю крайне, что и не съ тобою и не могу раздѣлить твоего безпокойства. Иногда одно слово, сказанное въ пору, полезно. Можетъ быть, я ошибаюсь, подавая тебя совѣты. И ты въ самомъ дѣлѣ острожнѣе и спокойнѣе. нежели на письмѣ, но и ты ошибешься, если подумашь, что я не тренещу за тебя. Дорого бы далъ за твое спокойствіе и еще разъ повторяю: благоразуміе все справляетъ. Я болѣе сожалѣю о княгинѣ, нежели о тебя, ибо увѣрепъ, что въ отсутствіи твоемъ ей было невесело иметь въ виду печальное свиданіе съ растрепаннымъ пугалищемъ. Но и она, когда все пройдетъ—а что не проходить?—конечно, первая будетъ смѣяться надъ этимъ бѣшенымъ и надъ своимъ страхами. Напомни ей лучше обо мнѣ; скажи ей мое усердное почтеніе; о любви моей ни слова. Ес. конечно, тошнить отъ одного слова люблю, съ тѣхъ поръ какъ оно прошло черезъ уста блѣднаго и унылато, безмолвнаго человѣка. Благодарю за извѣстія твои о Петербургѣ и радуюсь, что ты укралъ у Фортуны пѣсколько приятныхъ минутъ и отдохнулъ съ людьми, ибо это, право, люди: Блудовъ, столь острый и образованный; Тургеневъ, у котораго доброты достанетъ на двухъ и какого-то аттицизма, весьма при-

542

Письма: IV. Кь. кн. П. А. Вяземскому.

ятнаго и оригинальнаго, человѣкъ на десять; Съвершнѣ, дѣятель-
ный и дѣльный въ такія нѣжныя лѣта; Орловъ, у котораго—
рѣдкій случай! —умъ забрался въ тѣло достойное Филіпса, и Гу-
ковскій, исполненный счастливѣйшихъ качествъ ума и сердца.
ходячій талантъ! Это люди! И Карамзинъ, право, человѣкъ не-
обыкновенный, и какихъ не встрѣчаемъ въ обоихъ клубахъ Мо-
скы и Петербурга, и который явился къ намъ изъ лучшаго
вѣка, изъ лучшей земли: откуда—не знаю.

Плана не получалъ. Трудиться буду. если могу быть поле-
зень и время, и здоровье, и обстоятельства позволить. Но...
по... по... Ты впѣдь первую часть моихъ Онытовъ. Я каль,
что много ошибокъ: чего добрайо припишутъ ихъ ми! Но ихъ
оговоримъ въ послѣдней части. Скажи мнѣ, каковъ Тассъ мой?
Онъ у меня на сердцѣ. Я имъ доволенъ; доволенъ ли ты? Ми
правится планъ и ходъ болѣе, нежели стихи; ты увидишь. что
я говорю правду. когда прочитаешь его въ нечати. C'est une
pièce à effet. Прочитай ее Тончи, сдѣлай одолѣніе. Если онъ
похвалитъ, онъ, знатокъ италіянской литературы, то я буду витъ
себя отъ радости: онъ и Дмитриевъ. А уранги могутъ говорить,
что угодно. Скажи по совѣсти, какова моя проза: можно ли чи-
тать ее? Если просвѣщенные люди скажуть: это пріятная книга.
и слогъ красивъ, то я запрыгаю отъ радости. Самъ знаю, что
есть ошибки противъ языка, слабости, повторенія и что-то уче-
ническое и дѣтское: знаю и увѣренъ въ этомъ, но знаю и то,
что если меня немного окуражитъ одобреніе знатоковъ, то я со
временемъ сдѣлаю лучше. Пускай говорятъ, что хотятъ, строгіе
судьи и кумы славенофиловы! Не для нихъ пишу, и они не для
меня; но не понравиться тебѣ и еще тремъ или четыремъ че-
ловѣкамъ въ Россиі больно, и лучше бросить перо въ огонь.
Скоро я отправлюсь въ Петербургъ противъ желанія моего:
приходитъ осень, я боленъ. Лѣкарей здѣсь нѣтъ. Притомъ же и
хлюноты меня выкиваютъ. Что пишешь ты? Не пора ли и тебя
въ клѣтку? Право, пора! Васильй. Іьвовичъ пусть одинъ порхаетъ
по волѣ: отъ Аглана въ Вѣстникъ и изъ Вѣстника въ Труды

543

любителей. Я посылаю къ Каченовскому кучу переводовъ. Увидишь ихъ въ Вѣстникѣ. C'est le chant du cygne. Хочу, если моя книга будетъ имѣть какой-нибудь успѣхъ, приняться за поэму Русалку и за словесность русскую. Хочется написать въ письмахъ маленькій куръ для людей свѣтскихъ и познакомить ихъ съ собственнымъ богатствомъ. Въ деревнѣ не могу приняться за этотъ трудъ, требующій книгъ, совѣтовъ и здоровья, и одобрительной улыбки дружества. Спаспбо! Ты правду говошишь, что меня надобно немного поленѣять. Я, какъ птица, въ сѣтяхъ у хлопотъ и боюсь оставить въ нихъ мои перья и талантъ мой. Провидѣніе, будь ко мнѣ номилостивѣе! Друзья, не переставайте любить меня! Прости, будь мудръ, аки мравій, аки змѣя и добръ, аки песъ!

## Русалка.

Пѣсень 1-я. Добрыня и сынъ его, юный Озаръ, обреченный дочери Осколковой, союнники Осколѣда, спѣшать настигнуть воинство его, идущее по Днѣпру въ окрестностяхъ Кіева, воевать Царыргъ. Радость молодаго Озара, въ первый разъ препоясванаго мечемъ. Задумчивость Добрыни. Они сбиваются съ пути, Бури. Находятъ пристанище у старца, древняго волхва. Онъ предсказываетъ Добрынѣ славное потомство, если спасетъ сына своего отъ очарованій Лады, днѣвировской русалки. Нетерпѣніе Озара. Они настигаютъ воинство, расположенное на берегахъ Днѣпра, при шумныхъ порогахъ. Пиршество воинское. Пѣсень. Озаръ, утомленный трудами, засыпаетъ: ему является во снѣ. Лада во всей красотѣ; встревоженный, просыпается, призываетъ на помощь има невѣеты своей, но обращъ Лады глубоко запечатлѣвается въ его сердцѣ.

Пѣсень 2-я. Задумчивый Озаръ послѣдуетъ войску. Добрыня разрастается съ сыномъ и идетъ по повелѣнію Осколѣда отражать илемена Булгаровъ. Совѣты его сыну. Юноша клянется повиноваться ему. Между тѣмъ Лада, непріятельница волхва, желаетъ заманить въ свои сѣти его правнука. Ивляется въ видѣ лани передъ войскомъ юноши; товарищи Осколѣда нокидаютъ лады, садятся на коней и скакутъ за ланью. Ихъ опережаетъ Озаръ. Онъ забываетъ совѣтъ волхва не переступать за цвѣточныя цѣии въ лѣсу. Скачетъ за ланью. Преслѣдуетъ ее напрасно до самыхъ береговъ Днѣпра. Усталый, засыпаетъ. Русалки опутываютъ его цѣями.

Пѣсень 3-я. Онъ просыпается въ царствѣ Лады. Кристальные чертоги его. Описаніе жизни русалокъ. Веселость. Ихъ ночныя празднества и жертвы Лады. Любовь Лады. Озаръ счастливъ.

Пѣсень 4-я. Но войско возвращается съ побѣдъ. Озаръ слышитъ голоса товарищей, видитъ ихъ сквозь тонкую влагу. Его отчаяніе. Между тѣмъ Добрыня прибѣгаетъ къ волхву. Его чародѣйства. Они шествуютъ по Днѣпру ночью. Лунное сіяніе. Озаръ скривается изъ рукъ Лады. Ея отчаяніе.

544

Письма: IV Къ кн. Н. А. Вяземскому.

9.—13-го сентября 1817 г. Петербургъ. Благодарю тебя за письмо твое ко мнѣ, мыльный другъ, благодарю тебя мыльный Асмодей за Озерова и за удовольствіе, которое доставилъ намъ своею книгою. Сlogъ быстрый, мыльный, простой; простой— это всего мыльѣ! Я почти всѣмъ доволенъ. Съ нѣкоторыми сужденіями не согласенъ, но у всякаго свой вкусъ. Какъ бы то ни было, Вяземскій, который началъ мадригалами, вздумалъ— сдѣлалъ, то-есть, подарилъ насъ книгою, книгою, котораи дѣластъ честь его уму и сердцу. Я съ моей стороны цѣлую его прямо въ лобъ и говорю ему: не останавливайся, впередъ, маршъ маршъ къ славѣ стезею труда и мыслей! Выбрайи себя путь новый, достойный твоей музы, живой и остроумной дѣвчонки. У тебя не достаетъ только навыка для прозы. Иногда себя повторяешь; иногда периоды не довольно обработаны, и слова путаются. Итакъ, ниши только: все приобрѣтешь, чего недостаетъ у тебя. Пиши! Я предрекаю Россіи писателя въ прозѣ. Пиши, учься, читай и люби свою славу, а не усилъи. И для тебя авторство—стихія, разсѣянность и презрѣніе къ залавамъ ума и труда—смерть, смерть моральнаг! Не утрать въ свѣтѣ воображенія и сердца; безъ нихъ что въ умѣ? А опѣ-то всего скорѣе понимать... По я забылъ, что говорю съ тобою, и что ты брашишь меня за умнічанье. Какая мысль нужда? Я все-таки свое повторить буду: трудись, гдѣ бы ты ни былъ въ Варшавѣ или въ Москвѣ, жертвуй граціямъ, жертвуй важнымъ музамъ, которыея тебя столь благословны. Ты спраши-ваше; что я для тебя стряпаю? Ничего. Спроси у Свѣрина: онъ лучше моего знаетъ. Надѣюсь на его дружбу. Если то, чего онъ желасть, не удастся, то полечу въ Тавриду лѣчить грудь мою и разсѣять тоску и болѣзнь на берегахъ Салгира, на высотахъ Чатырдага и на благовонныхъ долинахъ поморій. Въ ожиданіи сего пью лѣкарство и вижусь съ Нуковскимъ. На него весело глядѣть моему сердцу и грустно, когда подумаю о разлукѣ. Онъ на дняхъ йдетъ къ вамъ. Съверинъ мелькнулъ и изчезъ. Остается здѣсь Арфа. Душу ея можно срав-

545

нить съ Аретузою, которая, протекая посреди горькой стихи, не утратила своей ясности и сладости природной: посреди шума и суеты всяческой Тургеневъ день ото дня милѣе становится. Блудовъ—ослѣштительный фейерверкъ ума. Въ Арзамасѣ весело. Говорить: станемъ трудиться, и никто ничего не дѣлаетъ. Площевъ смѣшить до надсаду. Карамзины здоровы. Поклонись гусю. Вотъ я васъ: а еще лучше сдѣлаешь, если напомнишь обо мнѣ княгинѣ, которой я усердно и низко кланяюсь. Дай Богъ. чтобы всѣ твои и ты самъ были здоровы. Очень крѣпко обнимаю тебя, мой мильый и добрый Вяземскій. Прости, пиши. пиши прозу и пишьма ко мнѣ. Стихи мои вышли. Читай ихъ и не брашн меня; а лучше всего, люби меня, какъ я люблю тебя, то-сѣть, очень, очень. Скажи Сѣверину, что его принцесса здравова и, кажется, измѣнила ему для меня. Блудовъ называетъ ее очень забавно�сомъ Рѣзваго Кота.

## 11.—9-го мая (1818 г. ПETERГУТТЪ). Давно не писалъ къ тѣбѣ, мильый другъ, и очень давно не имѣю отъ тебя писемъ. но знаю, что ты здоровъ, черезъ Карамзпныхъ. Я оставляю Пестербургъ: Бу въ Крымъ куматься въ Черномъ морѣ, въ виду храма Пифагип. Море лѣшить всѣ болѣзни, говорить Еврипидѣ; вылѣшить ли меня—сомнѣваюсь. Какъ бы то ни было, намъ бренъ провести ишѣе мѣсяцевъ въ Тавридѣ. Киви счастьемъ въ Полынѣ, гдѣ, конечно, пайдешь, людей достойныхъ и общество веселое, и занятія, достойныя твоего таланта. Ты славно заплатишь долгъ отечеству и имени своему. Буду радоваться всему хорошему. чтò тѣбѣ не приключится. Напомни обо мнѣ княгинѣ, у которой цѣлую руку; желаю ей всего, чтò тѣбѣ желаю. Не забывай пріятеля своего. Онъ отдыхать мыслями при тѣбѣ и благодарить судьбу за твое дружество. На дняхъ увилку Куковскаго, котораго, побранивъ за Немногихъ, буду хвалить за стихи на рождение великаго князя. Они, говорить, прекрасны и достойны его генія. Блудовъ уѣхалъ; Сѣверинъ здѣсь; Полетика отравился въ Америку; Тургеневъ иляшетъ

35

546

Письма: В. Къ В. А. Жуковскому.

до упаду иш. лучше сказать. отдыхаетъ въ Москвѣ: брать его
весь въ дѣлахъ; Уваровъ говорилъ рѣчь, которую хвалять и
бранятъ; въ ней много добистельнаго; Вигель потанцился съ
Блудовымъ. Вотъ исторія Арзамаса. Забылъ о Пушкинѣ моло-
домъ: онъ ишшетъ прелестную поэму и зрѣетъ. Что ты иш-
шешь? Что бы ни шелѣлъ, мы все прочитаемъ съ радостію:
ты наша падежда. Не покидай музу. Что безъ нея въ жизни?
Пожалѣй обо мнѣ: я пичего не пишу и долго писать не буду.
до времень счастливѣйшихъ! Обнимаю усердно тебя, мыльный и
безцѣнный другъ. Если вздумаешь писать, то адресуй письмо
къ Карамзину: онъ будетъ знать о мѣстѣ моего пребыванія:
'Ду къ нему. вручу ему это письмо и прощусь послѣ обѣда.
Какъ ни скученъ Пестербургъ, но тамъ. гдѣ живутъ Карамзины.
Салтыковъ, Уваровъ, Тургеневъ, Сѣверинъ, можно найти весе-
лык минуты и отдохнуть умомъ и сердцемъ. Прости въ послѣд-
ній разъ до Тавриды. Обними дѣтей, которые меня знаютъ
подъ именемъ дурака.

V. Къ В. А. Жуковскому.

1.—26-го поля 1810 г. (Деревня). На силу, любезный другъ, собрался я съ силами, на силу могу писать къ тебе. Я и теперь такъ болень, такъ слабъ, что ни мыслить, ни писать не могу. Однако дай собраться съ силами!... Я васъ оставилъ en impromptu. Ухалъ какъ Эней, какъ Тезей, какъ Улиссъ отъ... (потому что приписывіе мое было необходимо здѣсь въ деревни, потому что мнѣ стало грустно, очень грустно въ Москвѣ. потому что я боялся заслужиться васъ, чудаки мон). Но прибытии моемъ сюда, богатырь моя, tic douloureux, такъ успѣлась. что я девятый день лежу въ постелѣ. Боль, кажется. уменьшилась, и я очень бы былъ неблагодаренъ тебе, любезный Васильй Андреевичъ. если бы не написалъ нѣ сколько словъ: дружество твое мнѣ

Письма: V. Къ В. А. Жуковскому.

547

будетъ всегда драгоцѣнно, и я могу смѣю надѣяться, что ты, великій чудакъ, могъ замѣтить въ короткое время мою къ тебе привязанность. Дай руку, и болѣе ни слова!

Музы, музочки не отстаютъ и отъ больнаго. Посылаю тебя опытъ въ прозѣ, который, если хочешь, напечатай, но экземпляръ мой непремѣнно возврати назадъ, ибо у меня все тутъ: и черное, и бѣлое. Поправь, чтò найдешь поправить. Посылаю Мечту для Собранія. На еще voilà des petits vers, то-есть, подражаніе (Вяземскій улыбнется), подражаніе Парни Le torrent, которое, если тебя очень понравится, то возьми въ Собраніе, или сожги на огнѣ. Въ немъ надобно кой-что поправить. Исправь, любезный мой Аристархъ! А это выраженіе: «Я къ тебе прикасался» оставь. Оно взято изъ Тибула и, кажется, удачно. О прозѣ не говори Каченовскому, что я —ея сочинитель, ибо я этого не хочу, ибо я маралъ это отъ чистой души, ибо я не желаю, чтобы знали посторонніе моихъ мыслей и ересей.

Я живу очень скучно, любезный товарищъ, и часто думаю о тебе. Болѣзнь меня убиваетъ, къ этому же имѣю горести; и то, и другое меня очень разстроиваетъ. Шольё могъ писать прекрасные стихи, воспѣвать. Изъу и мечтать подъ каштановыми деревьями Фонтенейскаго сада: онъ жилъ въ счастливое время. Подагра у него была въ ногахъ, а не въ головѣ; а у меня въ головѣ сильный ревматизмъ, который набрасываетъ тѣнь на всѣ предметы. Пожалѣй обо мнѣ! И не знаю, когда будетъ конецъ мошь мученьямъ! Теперь я въ тѣ короткія минуты, въ которые госпожа болѣзнь уходитъ изъ мозгу, читаю Монтаня и услаждаюсь. Я что-нибудь изъ него тебя пришлю. О стихахъ и думать нельзя съ моей болѣзью.

Тебѣ, здоровый счастливецъ, тебя можно переселяться въ страну поэзіи, которая создана счастливымъ началомъ для услажденія нашихъ горестей: ты здоровъ, какъ быкъ. Пиши своего Володиміра и пришли кое-что сюда. Я долго здѣсь пробуду: стряхни лѣнь для дружбы. Письма твои мнѣ будутъ

35*

518

Письма: В. Кь. В. А. Жуковскому.

утѣшеніемъ въ этой безмолвной, дикой пустынѣ, въ жилищѣ волковъ и поповъ. Поручаю тебя Фебу. Константинъ Батюшковъ.

Адрестъ мой: въ Череновецъ, Новгородской губерніи.

Я къ Мечтѣ прибавилъ Горація; кажется, онъ у мѣста,
et il fera bon contraste avec le scalde; a болѣе его трогать не
памѣренъ. Если чтобнайдешь, поправь самъ. Прощай еще разъ.
Если я буду здоровѣе, то нашшу поумнѣе.

2.— 12-го апреля 1812 г. (Черепбургъ). Любезный и милый
другъ Василий Андреевичъ! Тому уже борьбе года, какъ я раз-
стался съ тобою, а отъ тебя ни строчки не имѣю и, вѣрно,
не могъ бы знать, живъ ли ты или умеръ, если Тургеневъ
и Вяземскій меня не увѣрли, что ты и живъ, и здоровъ, и
потихонечку поживаешь въ своемъ Бѣловѣ, какъ мышѣ, уда-
лившаяся отъ свѣта. Но гдѣ бы ты ни былъ, любезный
другъ, Батюшковъ тебя вездѣ найдешь, ибо онъ тебя любить и
почитаетъ. (Сколько произшествій со времени твоего печальпаго
отъѣзда изъ Москвы! Вяземскій женился, какъ нутный чело-
вѣкъ, но я не былъ свидѣテлемъ его чудесной женитьбы: а уже
былъ въ деревнѣ и долго не могъ повѣрить сему послѣднему
диву. Проживъ въ совершенномъ уединеніи шесть мѣсяцовъ, я
пріѣхалъ въ Петербургъ, Богъ знаетъ за чѣмъ. и вотъ теперь
здѣсь по маленьку поживаю, въ пріятной надеждѣ съ тобой
увидѣюсь на берегахъ Невы, которые—признаться тебя—во
сто разъ скучитье нашихъ московскихъ. И я умеръ бы отъ скуки,
еслибъ не нашелъ здѣсь Блудова. Тургенева и Дашкова. Съ
первымъ я познакомился очень коротко, и не мудрено: онъ тебя
любить, какъ брата, какъ любовницу, а ты, мой, любезный чу-
дакъ. наговорилъ много добраго обо мнѣ, и, Дмитрий Николас-
овичъужь готовъ былѣ меня полюбить. Ст. нимъ очень весело.
Онъ умеръ. какъ ты, но не столько милѣ, признаться тебя: ми-
лѣе тебя нѣтъ ни одного смертнаго. Тургеневъ тебя ожидасть
нетерпѣшво и въ ожиданіи твоего пріѣзда завтракаетъ пре-
псправно. Этого человѣка я давно знаю и люблю, ибо онъ очень

Письма: В. Къ В. А. Куковскому.

549

Побеззенъ и уменъ, и веселъ, но все-таки не Куковскій. Даш-
ковъ имѣетъ большія свѣдѣнія и притомъ лѣнивъ, какъ и нашъ
братъ, за что ему спасибо, но и онъ все-таки не Куковскій.
Тебя миѣ надобно! Пріѣзжай сюда. мой милый другъ! Мы тебя
угостимъ и опфстексомъ, и Бесѣдой. которая ни въ чемъ не
уступитъ московской бога дѣльнѣ стихотворцевъ. учрежденной во
славу бога Морфея и богини Галиматьи, которымъ наши лю-
безные товарищи пришлѣатъ богатыя и обильныя жертвы. Я
радуюсь ихъ успешнѣмъ безъ всякой зависти, въ полной надеждѣ.
что они вылетѣчатъ мою безсонницу, которой я подвержень сѣ
тѣхъ поръ, какъ начать нисать стихи безъ твоего присмотра.
Вотъ тебя образчикъ: посланіе къ Непятамъ, которое подвер-
гаю твоей строгой критикѣ. Прочти его и перешравы то, чтò
замѣтишь; если и вся піеса не годится. скажи: я ее сожгу безъ
всякаго замедленія: а если понравится. похвали: я имѣю нуждУ
въ твоей похвалѣ, ибо ее цѣнить умѣю. Не поленisse, мой ми-
льный другъ, пересмотрѣть и перешравить ошибки и свои за-
мѣчанія пришли поскорѣе: я хочу ее нечатать. Прости, будь
здоровъ. счастливъ и счастливѣе прошлогодняго. Не забываю
меня, не забываю Батюшкова. который умѣетъ дорожить твоей
дружбой.

Р. С. Н. И. Дмитриевъ часто о тѣбѣ всноминаеть. Кстати: чтò ты дѣлаешь съ сочиненіеми Михаила Никитича? Не стыдно ли такъ долго держать и нпчего не сдѣлать?!!! Адресуй письмо къ Бдудову. если миѣ отвѣчать будешь, въ чемъ я не сомниваюсь.

3.—(юнь 1812 г. Петербургъ). Благодарю тебя, мой милый и любезный другъ. за твое письмо, въ котором я имѣлъ истинную нужду, первое—потому что я тебя люблю. а второе—по тому что имѣю нужду въ твоей похвалѣ или брани. Твое отеческія наставленія—какъ писать стихи, я принимаю сѣ истинною благодарностью; признаюсь однакоже. что ими воспользоваться не могу. Я нишу мало и нишу довольно медленно; но останавливаться на всякомъ словѣ. на всякомъ стихѣ. переши-

550

сывать, марать и скоблить... икътъ. мой милый друхъ. это не
стоптъ того: стихи не стоять того времени, которое погубить
за ними, а я знаю, какъ его употреблять съ пользовою: у меня
есть. благодаря Бога, впно. друзья. табакъ... Я весь переро-
дился: боленъ, скученъ и такъ хилъ, такъ хилъ, что не пере-
живу и моихъ стиховъ. Тогда поминай, какъ звали! Шутки въ
сторону: я самъ на себя не похожъ. и между тѣмъ какъ ты съ
друзьями. ини музой. ини съ иммфюю. ини съ чертями. которыхъ
я люблю какъ душу съ тѣхъ поръ, какъ ты имъ посвятилъ
свою лиру, между тѣмъ какъ ты наслаждаешься свободою, сель-
скимъ воздухомъ.

Tu jouis du printemps, du soleil, d'un beau jour, —

я спку одинъ съ распухшего щекою, съ больнымъ желудкомъ и
гнѣваюсь на погоду и на стихи, только не на свои, разумѣется.
(ей Богу, ихъ никогда не читаю), а на чужие, мой друхъ, на
стихи нашихъ Москвичей, которые часъ отъ часу болѣе и болѣе
предсмыкаются, на стихи нашихъ невскихъ гусей, которые чтò
день, то ода, чтò недѣли, то трагедія, чтò мѣсяцъ, то поезма, и
все такъ глупо и плюско... Я забыть, что лѣкарѣ ми не ведѣть
сердиться! Утѣшь насть, мой милый друхъ, пришли намъ своего
Драйдена, который, конечно, доставитъ намъ икѣ сколько пріят-
ныхъ дней. Пришли намъ свое посланіе къ Плещееву, кото-
рое, говорятъ, прелестно. Пришли намъ свою балладу, которой
мы станемъ восхищаться, какъ Сияющими Дѣвами, какъ Люд-
милой; пришли намъ Бога ради все, чтò имѣшь новаго, если
не на похвалу. такъ на стѣденіе, и будь увѣренъ, что никто,
кромѣ насть. безъ твоего разрушенія, ни строки не увидить.
Пришли мнѣ твое посланіе, которое я ожидаю съ нетерпѣніемъ,
какъ свидѣтельство въ храмъ славы и безсмертія, и—чтò всего
лестнѣе для моего сердца— какъ свидѣтельство твоей дружбы къ
обѣдному, хилому Батюшкову, который тебя любить умѣетъ. Я
бы тебя поговорилъ поболѣе о Дм. Ник. Блудовѣ, еслибъ онъ
этого письма не прочиталъ. Дашковъ тебя приписываетъ. О Тур-
геневѣ скажу тебя, что онъ очень разсѣянъ, занятъ дѣлами и—

552

Письма: В. Къ В. А. ЖУКОВСКИЙ.

Все сердцу измѣнило:
Здоровье легкокрыло
И другъ души моей.
Я сталъ подобенъ тѣни,
Къ смиренію сердецъ,
Сухъ, блѣднѣ, какъ мертвецъ:
Дрожать мои колѣни.
И ноги ходуномъ:
Глаза ногухли, впали,
Спина дугой къ землѣ.
И скорби начертали
Морпины на челѣ.
Вся, вся изчезла сила
И доблесь юныхъ лѣтъ.
Увы, мой другъ, и Лила
Меня не узнаетъ!
Кивая головою,
Мнѣ молвила она,
Какъ древле Громобою
Учивый сатана:
«Усопшій, миръ съ тобою!
«Усопшій, миръ съ тобою!»
Ахъ, это ли одно
Мнѣ рокомъ суждено
За стары прегрѣшенья?...
Нѣтъ, новыя мученья,
Достойныя бѣсовъ:
Свонъ стихотворенья
Читаетъ мнѣ Хвостовъ,
И съ нимъ пѣвецъ досужій,
Его покорный бѣсъ,
Какъ онъ, на рjadы дюжій.
Какъ онъ, головѣзъ:
Поютъ и напѣваютъ
Съ ночи до бѣла дня,
Читаютъ мнѣ, читаютъ,
И до смерти меня
Убійцы зачтаютъ!

Прости, будь счастливъ и здоровъ; приготовь мнѣ эпиграфію и не забудь въ ней сказатѣ. что я любилъ тебя, какъ друха. Твой Батюшковъ.

Притписки А. П. Тургенева и Д. В. Даникова.

Здравствуй, милый Жуковскій! Не сердись на меня за молчаніе и докажи это, написавъ ко мнѣ хоть нѣсколько строкъ. Не забудь пріѣхать обѣдать къ

Письма: У. Къ В. А. Жуковскому.

553

намъ въ Петербургъ на 1812 году: бифштексъ, англійская горчица будутъ готовы! Присылай свои новыя сочиненія и люби твоего Тургенева. Я буду много писать къ тебе: теперь душа не на мѣстѣ. Любовь унесла надежду, надежду, мой сладкій удѣлъ. Я долженъ былъ отправить это письмо къ Дашкову и къ Блудову для приписанія, но боюсь, чтобъ онъ не задержалъ его. Брать тебя кланяется. Онъ готовится въ министры финансовъ. Право, дѣльный малой. Будетъ прокъ!

И я любезному Василью Андреевичу свидѣтельствую мое искреннее почтеніе.
Дашковъ.

4.—30-го ноября 1813 г. (Петербургъ). Тургеневъ провелъ сегодня вечеръ у графа (Строганова вмѣстѣ со мною и такъ занемогъ, что писать къ тебе, мой добрый Василий Андреевичъ, не въ спалахъ, а писать есть о чемъ: слухъ посятся, что тебя назначена Анна 2-го класса, и Тургеневъ тебя вѣтѣлъ ес пей поздравить; онъ слышалъ отъ слугацкихъ при военномъ министрѣ о сей государственной милости. Дай обнять тебя, старый мой другъ! Дай раздѣлить съ тобою твою радость, радость, ибо пріятно получить то, чтò заслужилъ; а ты, нашъ балладникъ, чудесъ надѣлать, если не шиагою, то лирой. Ты на полѣ Бородинскомъ pro patria подставилъ одну изъ лучшихъ головъ на сѣверѣ и доброе, прекрасное сердце. Слава Богу! Нули мимо пролетѣлъ: самъ Фебъ тебя спасъ. Будь же благодаренъ: нини, и пиши болѣе, но что-нибудь поважнѣе, и менѣе печатай въ Вѣстникъ: онъ не стоитъ твоихъ стиховъ, и тебя пора заняться предметомъ, достойнымъ твоего таланта. Вотъ совѣть человѣка, которыйъ и тебя, и другому твою уважаетъ, и тобой, какъ Русскій и какъ пріятель, гордится.

Еще два слова: сегодня Оленинъ, которому И. И. Дмитриевъ поручалъ парисовать для Ивана виньеты, показывалъ мигъ сдѣланные имъ рисунки. Они прекрасны, и ты ими будешь доволенъ. Якъ, что изданіе не прежде мѣсяца готово будетъ. На одномъ изъ виньетовъ изображенъ вдали станъ при лунномъ сіяніи и въ облакахъ тѣнъ Петра. Суворова и Святослава, геніевъ Россіи. Твои куплеты подали идею сего рисунка. Прости, еще разъ прости и не забывай твоего Батюшкова.

554

5. — 3-го ноября 1814 г. (Петербургъ). Я часто собирался писать къ тебе, мой милый другъ. И до сих пор не знаю, чтò могло помышать. Къ несчастію моему, я уже давно въ Петербургъ. Къ несчастію!... Развѣ ты не знаешь, что мнѣ не посидится наъ, что я сдѣлался совершеннымъ Калмыкомъ съ нѣкотораго времени, и что пришело твоему нужень оставокъ. Какъ говорить Шишковъ, пристанище, гдѣ онъ могъ бы собраться съ духомъ и силами душевными и тѣлесными. могъ бы дышать свободнѣе въ круту такихъ людей. Какъ ты, напримѣръ? И много ли мнѣ надобно? Цвѣты и убѣжище, какъ говорить терзатель, дѣшля. Нашъ злой и добрый духъ, который прогумивается на землѣ въ видѣ Восейкова. Къ насчастію, ии цвѣтовъ, ии убѣжища! Одинъ заботы житейскія и горести душевныя, которые лишаютъ меня всѣхъ силъ душевныхъ и способовъ быть полезнымъ себѣ и другимъ. Какъ мы перемѣнились съ онаго счастливаго времени, когда у Дѣвичьяго монастыря ты жилъ съ музами въ сладкой бесѣдѣ! Не знаю, былъ ли тогда счастливъ, но я думаю, что это время моей жизни было счастливѣйшее: ии заботъ, ии понечений, ии предвидѣнія! Всегда съ удовольствіемъ живѣйшимъ всноминаю и тебя, и Ваземскаго, и вечера наша, и споры. И шалости, и проказы. Два вѣка мы прожили съ того благополучнаго времени. Я самъ крутился въ вихрѣ военномъ и, какъ слабое наслѣдкомое, какъ бабочка, утрачилъ мои крылья. До Нариха я шелъ съ арміей, въ Лейпцгѣ поторая добраго Петина. Ты будешь всегда помнить этого молодаго человека; рѣдкая душа — и такъ рано погибнуть! Въ Нарихъ я вошелъ съ мечемъ въ рукѣ. Славная минута! Она стоитъ цѣю жизни. Два мѣсяца я кружился въ вихрѣ нарижкомъ; но повѣришь ли? Посреди чудеснаго города, среди разсѣянія я былъ такъ грустенъ иногда. Такъ недовольный собою — отъ усталости, конечно. Изъ Нариха въ Лондонъ, изъ Лондона въ Готенбургъ, въ Стокгольмъ. Тамъ нашелъ Блудова; съ нимъ въ Або и въ Петербургъ. Вотъ моя Одиссея, по истинѣ Одиссея! Мы подобны теперь Гомеровымъ войнамъ, разсѣяннымъ

Письма: В. К. В. А. Жуковскому.

555

по лицу земному. Каждаго изъ насъ гонить какой-нибудь мести-
тель-богъ: кого Марсъ, кого Аполлонъ, кого Венера, кого Фуріи,
а меня — Скука. Самое маленькое дарованіе мое, которымъ пода-
рила меня судьба, конечно — въ гнѣвѣ своемъ. сдѣлалось монить
мучителемъ. Я вилку его безполезность для общества и для
себя. Чтò въ немъ, мой милый другъ, и чѣмъ замѣню утра-
ченное время? Дай мнѣ совѣтъ. научи меня, наставь меня: у
тебя доброе сердце, умъ просьбященный; будь же монить возка-
тымъ! Скажи мнѣ, къ чему прибѣгнуть. чѣмъ занять пустоту
душевную: скажи мнѣ, какъ могу быть полезенъ обществу,
себѣ, друзьямъ! Я оставляю службу по многимъ важнымъ для
меня причинамъ и не останусь въ Петербургѣ. Къ гражданской
службѣ я не способенъ. Плутархъ не стыдился считать кирричи
въ маленькой Херонеѣ; я не Плутархъ, къ несчастію, и не имѣю
довольно флософіи, чтобы заняться бездѣлками. Чтò же дѣ-
лать? Писать стихи? Но для того нужна сила душевная, спо-
койствіе, тысячу надеждъ, тысячу очарованій и въ себѣ. и кру-
гомъ себя, и твое дарованіе безцѣнное.

Если захочешь, можешь отвѣчать на мой бредъ. Теперь
поговоримъ о дѣлѣ священномъ для тебя и для меня по многимъ
причинамъ: списка сочиненій Муравьева я не получалъ, и съ чѣмъ
ты посŁалъ—не знаю. Милый другъ, тебя дано порученіе по
твоему произволу, и ты до сихъ поръ ничего не сдѣлалъ! Ка-
рамзинъ, занятый постоянно важнѣйшимъ дѣломъ, какое когда-
либо занимало гражданина, нашелъ свободное время для исправ-
ленія рукописей Муравьева. Я не стану тебя делать упрековъ,
по долгомъ поставно отл. лица общества просить тебя снова
начать прерванный трудъ. Доставь мнѣ списокъ исправленный
стиховъ по крайней мѣрѣ и съ вѣрной оказіей. Я беру на себя
трудъ издателя. Доставь его въ скоромъ времени. Здѣсь я не-
ребираю прозу. Вотъ мое единственное и сладостное занятіе для
сердца и ума. Сколько восноминаній! Перечитывая эти безцѣн-
ныя рукописи, я дышу новымъ воздухомъ, бесѣдую съ новымъ
человѣкомъ, и съ какимъ? Нѣтъ, никогда не повѣрю, чтобъ ты

556

Письма. В. К. В. А. ИLYКОВСКИЙ.

ЛЬНЬ предшел удовольствию заниматься и трудиться над остатками столь рѣдкаго дарованія. надъ прекраснымъ пастырствомъ нашимъ! Сдѣлай маленькое предисловіе, то, чтò сдѣлалъ Николай Михайловичъ въ своемъ изданіи. «Жизнь» будетъ не нужна. И сколько строкъ твоей прозы и твое имя—вотъ о чемъ прошу тебя, жестокій! Бога ради, пришли скорѣе все; пичае я и Блудовъ. мы утратимъ половину нашего уваженія къ тебе: любить тебя мечѣе будемъ. если это возможно. Ты не похожъ на нашего пріятеля ***, который, на мѣсто замѣчаній на мое письмо о Муравьевѣ, приказалъ мнѣ кучу людськихъ путокъ. достойныхъ Пушкина. Я долгомъ, и священнымъ долгомъ, поставлю себѣ возвратить обществу сочиненія покойнаго Муравьева. Между бумагами я нашелъ Письма Емиліевы, составленныя изъ отрывковъ: ихъ-то я хочу напечатать. Я увѣренъ, что они будутъ полезны для молодости и пріятное чтеніе для ума прoсвященнаго, для добраго сердца. Воейковъ, изъ прiязни ко мнѣ (я и не смѣю думать, чтобъ моя проза имѣла какое-нибудь достоинство). Воейковъ назначилъ и сколько моихъ писей и между ими письмо о Муравьевѣ. Ты имѣешь его. Замѣть то, чтò тебя не понравится: опибки противъ слога. Прибавь, если хочешь. Это письмо будетъ имѣть интересъ: я говорилъ о нашемъ Фе-нелонѣ съ чувствомъ; я зналъ его, сколько можно знать чело-вѣка въ мои лѣта. Я обязанъ ему всѣшь и тѣмъ, можетъ быть, что я умѣю любить ИLYКОВСКАГО. Еще разъ повторяю: изъ двухъ книгъ Муравьева. Карамзшымъ изданныхъ, изъ стиховъ и прозы, которыхъ ты наберешь, изъ Писемъ Емилія, которые я напрѣръ напечатать, мы составимъ иѣчто цѣлое. Катерина Фе-доровна не пожалѣеть денегъ на изданіе: она любить и гор-дится славою своего незабвеннаго друга. Вотъ будетъ книга рѣдкая у насъ въ Россіи! Это изданіе меня занимаетъ. Ты не разсѣешь, конечно, моей надежды. Ибность твоя не можетъ быть извиненіемъ, когда дѣло идетъ о пользѣ общественной и о выгодахъ мертваго.

Тургеневъ сказывалъ мнѣ, что ты писешь балладу. Зачѣмъ

Письма: У. Къ В. Л. Жуковскому.

557

не поэтому? Зачѣмъ не переводишь ты Попа посланіе къ Абс-
ляру? Чудакъ! Ты имѣешь все, чтобы сдѣлать себя прочную
славу, основанную на важномъ дѣлѣ. У тебя воображеніе Миль-
тона, нѣжность Петрарки... и ты пишешь баллады! Оставь без-
дѣлки намъ! Займись чѣмъ-нибудь достойнымъ твоего дарованія.
Вотъ мое мѣніе: оно чистосердечно. Пускай другие кадать
тебѣ; я лучше умѣю: я чувствую, наслаждаюсь, восхищаюсь
твоимъ геніемъ и признаюсь, сожалѣю о томъ, что ты не избралъ
медленнаго, но постояннаго и вѣрнаго пути къ славѣ. Къ славѣ!
Она не пустое слово; она вѣритье многихъ благъ бреннаго че-
ловѣчества. Когда-нибудь поговорю о моихъ мараньяхъ. Гово-
рить о Муравьевѣ и потомъ о Жуковскомъ, и заключить
собою—это противно вкусу и разсудку. Теперь прости, мильй
другъ! Помни меня, люби меня и пожалѣй о добромъ Батюш-
ковѣ, который все утратилъ въ жизни, кромѣ способности любить
друзей своихъ. Онъ никогда не забудетъ тебя; онъ гордится
тобою. К. Б.

Не у тебя ли Муравьева Письма къ молодому человѣку
объ исторіи?

6. —Августа, числа не зноя (1815 г.). Каменецъ. Благодарю тебя, мильй другъ, за пѣсколько строкъ твоихъ изъ Петербурга и за твои совѣты изъ Москвы и Петербурга. Дружба твоя—для меня сокровище, особливо съ нѣкоторыхъ поръ. Я не сливаю поэта съ другомъ. Ты будешь совершенный поэтъ, если твои дарованія возвысятся до степени души твоей, доброй и прекрасной, и которая балстаетъ въ твоихъ стихахъ: вотъ почему я ихъ перечитываю всегда съ новымъ и живымъ удовольствіемъ, даже и теперь, когда поэзія утратила для меня всю прелѣсть. Радуюсь душевно, что вздумалъ издавать свои сочиненія: ты обогатишь Нарнассъ и друзей. Ты много испыталъ, какъ я слышу и вижу изъ твоихъ пищемъ, но все еще любишь славу, и люби се! И мнѣ совѣтуешь броситься въ море поэзіи!... Я увѣренъ, что ты говоришь отъ сердца, и вотъ почему я скажу

558

тебѣ, милый другъ. что остоятельства и нѣсколько тѣлѣ огор-
ченій потушливо во мѣстрасть и жажду стиховъ. Можетъ быть,
придутъ счастливый шія времена; тогда я буду писать, а въ ожи-
даніи ихъ читать твои прелестные стихи. читать и перечитывать,
и твердить ихъ нанзусть. Теперь я по горло въ прозвѣ. Вообра-
женіе поблѣднѣло, но не сердце, къ счастію, и я этому радуюсь.
Оно еще способнѣе, нежели прежде. любить друзей и чувство-
вать все великое, изящное. (Страданія его не убьютъ. милый
другъ. а надежда быть тебя достойнымъ дастъ ему сплу. Вотъ
все, чтò я скажу о себѣ. Когда-нибудь, въ сладостныхъ повѣ-
реніяхъ дружбы, въ тихомъ углу твоемъ (въ Москвѣ или Пе-
тербургѣ, гдѣ случится). ты узнаешь болѣе. Но когда же бу-
детъ это свиданіе дружбы? Туская надежда! Кстати о прозвѣ
напечатанной: Костогоровъ показывалъ мѣ программу издания
прозы Воейкова. Профессоръ деритскій. за неимѣніемъ лучшаго.
вписалъ мои бездѣлки, бездѣлки по совѣсти, и которые не стоять
быть помѣщены въ изданіи его подъ громкимъ титуломъ Образ-
цовыхъ Сочиненій!!! Я ихъ перечиталъ и въ этомъ увѣрился.
Но если онъ заупрямится ихъ оставить, то напиши ко мнѣ, чтò
ты хочешь напечатать въ прозвѣ: я пришлю исправленные списки,
и особенно Финляндіи. Все сдѣлаю, чтò могу. въ угоду вели-
колѣяному деритскому профессору, который ни въ какомъ
мѣстѣ не забывасть своихъ друзей. Поблагодари его за прият-
ное воспоминаніе о Батюшковѣ и спроси. какъ я хохоталъ въ
Москвѣ, читая:

Сердце наше—кладязь мрачный,

и наконецъ:

Крокодилъ на дѣ лежитъ.

Скажи ему, что я... на Парнасѣ съ нимъ разсчитаюсь, но люблю
его по прежнему. И не за что сердиться! Есть за что сердиться
на Дашкова, который не довольно уважалъ меня и потому не
показалъ мнѣ эту шутку. Теперь о дѣ лѣ. Кончи Муравьева
изданіе и покажи мнѣ часть стиховъ. Я желалъ бы, чтобы на-
печатали только достойное Михаила Никитча и издателя. И есть

559

чтo! Но это золото не для нашей публики: она еще слишкомъ
молода и не можетъ чувствовать всю прелесть краснорѣчия и
прекрасной души. Упрамое молчаніе объ этихъ книгахъ нашихъ
журналистовъ не дѣласть чести ни вкусу ихъ, ни уму; я прибавлю:
ниже сердцу, ибо всё были обязаны менѣе или больше покойному
Муравьеву, который не иметь нужды въ ихъ похватѣ. Послѣ
Муравьева говорить о себѣ позволено съ другомъ. Я желалъ бы,
чтобъ Жуковскій заглянулъ въ списокъ моихъ стиховъ у Блу-
дова и съ нимъ замѣтилъ то, чтo стоитъ печатанія, и то, чтo
предать огню-истребителю. У меня Брутово сердце для стихо-
творныхъ дѣтей моихъ: или слава, или смерть! Ты смѣешься.
милый другъ! Но прости этому пршадку честолюбія и согласны
замѣтить кое-что. И притомъ скажи мнѣ, какъ думаешь о моей
повѣсти: Странствователь и Домосѣдъ, которую у меня
Мерзляковъ подцѣпилъ въ Москвѣ, напечаталъ, не дождавшись
моихъ поправокъ, и предалъ забвенію съ риемами Анакреона-
Олина и Ниндара-Шатрова? Скажи хоть словечко: писать ли мнѣ
сказки, или не писать? Теперь я ничего не пишу. но впередъ?
Ожидая твоего разрѣшенія, обнимаю тебя и Тургенева. и Блу-
дова, которые меня забыли. Я ихъ не забуду. вопреки имъ.
особливо посвященнымо. Весь твой окаменѣлый житель Каменца.

Приписка к-на Герке. Si vous vous ressouvenez d'une de vos anciennes connaissances Goerké, il saisit ce moment pour se rappeler à votre souvenir. Vous voyez, que pour faire parvenir son hommage à un élève d'Apollon, il a assez de modestie, pour se mettre sous les auspices d'un de ses dignes confrères. Adieu!

Видишь ли, какъ пишутъ у насъ въ Каменецѣ? Ираво. хоть куда!

Le seigneur de Батюшковъ a un accès de misanthropie: чтобъ всѣмъ было
извѣстно. Если увидите Александра Ивановича Тургенева, то прошу засвидѣ-
тельствовать ему мое почтеніе и сказать ему, что какъ я вмѣстѣ живу съ Кон-
стантиномъ Николаевичемъ, то нельзя, чтобъ я не сдѣлался піитомъ и ораторомъ.

NB. Ораторъ—отъ слова орать, кричать (смотри 367 стр.
(Словаря Росс. Академіи).

2. — (Середина декабря 1815 г.). Каменецъ. Благодарю тебя,
милый другъ. за письмо твое, унизанное столь мелкими буквами.

360

что я съ трудомъ его перечитываю. Въръ миѣ, что по чувствамъ ты миѣ родной, если не по таланту, что я достоинъ сего сердечнаго излѣдки; сей откровенности, котораз дышешь въ твоемъ письмѣ. Во всемъ согласенъ съ тобою на счетъ поэзіи. Мы смотримъ на нее съ надеждащей точки, о которой толпа и понятія не имѣть. Большая часть людей принимаютъ за поэзию рионы, а не чувство, слова, а не образы. Богъ съ нею. Но, мыльный другъ, если ты имѣешь дарованіе небесное, то дорого занятышь за него, и дороже еще, если не сдѣлаешь того, что Карамзинъ; онъ избралъ себѣ одно занятіе, одно поприще, куда уходить отъ страстей и огорченій: тайная земля для профановъ. Истинное убѣждіе для души чувствительной. Послѣ дей его при- мѣру. Ты имѣешь таланты, рѣдкій; избери же землю, достойную его, и приготовь для будущаго новую ишку сердцу и уму, новую славу и новое сладострастіе любимцамъ прекраснаго. Что до меня касается, мыльный другъ, то я готовъ бы отказаться вовсе отъ музъ, если бы въ нихъ не находилъ еще икотораго утѣ- шенія отъ душевной тоски. Четыре года шатаюсь по свѣту, живу одинъ съ собою, побо съ кѣмъ мы мѣняться чувствами? Ничего не желаю, кромѣ довольствія и спокойствія, но послѣ д- наго не найду, конечно. Испыталъ множество огорченій и изно- силъ душу до времени. Что же тутъ остается для поэзіи, мыльный другъ? Весьма мало! Слабый лучъ того огня, который ты на- зываешь въ письмѣ своемъ огнемъ весталокъ; но мы его не потушимъ! Я подаль просьбу въ отставку: ўлу въ Москву и пробуду тамъ—долго ль, коротко ль, не знаю. Желаю съ тобой увидѣться на старыхъ пепелищахъ, которые я люблю. Какъ свя- тыню. Кончи свои дѣла и пріѣзжай туда. Гранитные берега Невы не должны удерживать тебя. Что же касается до твопѣхъ плановъ въ Тавриду черезъ Кіевъ, если это не мечтаніе, а твердое намѣреніе, то я желаю тебя успѣха. Но тебя сопутствовать не могу. Судьба вешать пичае. «Какъ можно агать?» ты писешь. Върю тебя и радуюсь, что Муравьева сочиненія не затеряны. Нахожу твое намѣреніе прекраснымъ и порядокъ матерій; не

561

полѣнись. милый другъ, сдѣлай маленькое предисловіе, а мое
письмо, если находишь его достойнымъ. въ конецъ книги. Со-
вѣтовалъ бы тебя посвятить все изданіе государю или испросить
позволеніе его напечатать; но это сдѣлай отъ своего имени. не-
реговоря съ Катериной Федоровной. Для стиховъ я могъ бы
быть полезенъ: я поправляю или лучше сказать. угадываю мысли
Михаила Никитича довольно удачно. А въ рукописи надобно
многое перемѣнить и лучше печатать одно хорошее, достойное
его и тебя, нежели все безъ разбору. Нѣсколько писемъ, не-
подражаемыхъ памятниковъ лучшаго сердца и прекраснѣйшей
души, которая когда-либо посвѣщала эту грязь, которую мы на-
зываемъ землею, нѣсколько писемъ не будутъ лишними. Все это
для людей истинно образованныхъ, не для черни читателей. Со-
чиненія Муравьева, конечно бы, могли сіять и во французской
словесности: мы слишкомъ молоды для такого рода чтенія. Но
со временемъ будетъ иначе. Пересмотри и мое маранье въ жертву
дружеству. Оно у Блудова переписано. Пересмотри съ нимъ на-
сдинъ и замѣть, чтò надобно выбросить. Когда-нибудь (въ луч-
шіе дни) я это напечатаю. Переправлять не буду, кроме глуно-
стей. если найдутся. Я слишкомъ много переправляю. Это мой
порокъ или добродѣтель? Говорить, что дарованіе изобрѣтаетъ.
умъ поправляетъ: если это правда, то у меня болѣе ума, не-
жели дарованія, следственно, и писать не надобно. Кстати объ
умѣ. Что у васъ за шумѣ? До твоего письма я ничего не зналъ
обстоятельно. Пушкинъ и Асмодей писали ко мнѣ, что Аристо-
фанъ написалъ. И пинецкія воды и тебя преобразить въ Фіял-
кина. Пушкинъ говорить мнѣ, что онъ вооружается эпиграм-
мами. Прежде сего читалъ въ Сынѣ Отечества Письмо къ
Аристофану и тотчасть по слогу отгадалъ сочинителя. Вотъ
все, чтò я зналъ. Теперь узнаю, что Аристофанъ вывелъ на
сцену тебя и друзей, что у васъ есть общество, и я пожало-
вать въ Ахиллены. Горжусь названіемъ, но Ахиллъ пебудетъ
бездѣйственъ на чермныхъ и черныхъ корабляхъ:

Въ печали бо погибъ и духъ его, и крѣпость.

36

562

Нѣть! Ахилль пришлетъ вамъ свои маранья въ прозѣ. для
изданія, изъ Москвы. Вотъ имъ реестръ: 1) Нѣчто о моралии
и религіи. 2) Итальянскіе стихотворцы: Аріостъ, Тассъ и Не-
тарка. 3) Путешествіе въ (пре. 4) Воспоминанія словесности
и отрывокъ о .томоносовѣ. 5) Двѣ аллегоріи. 6) Искательный—
характеръ. 7) О лучшихъ качествахъ сердца. Это все было на-
марано мною здѣсь. отъ скуки, безъ книгъ и пособій; но мо-
жетъ быть, отъ того и мысли покажутся вамъ свѣжѣе. Пришло
все съ удовольствіемъ. но только марайте, чтō не понравится.
Костогоровъ показывалъ мнѣ реестръ книгамъ образцовымъ: въ
нихъ помѣстилъ ты, опустошитель, мою Финляндію и По-
хвальное слово сну: не печатай ихъ. покуда я не вышло
исправленныя: у меня есть списокъ, но я хочу перечитать это
въ Москвѣ. Имени подъ прозою не подписывай: довольно съ
меня грѣховъ стихословныхъ.

Графъ Сенъ-При, здѣшній губернаторъ, просилъ меня сдѣ-
лать надпись къ портрету его брата, убитаго во Франціи. Вотъ
она. Напечатай ее въ стихахъ, если понравится. Этотъ герой
достоинъ лучшей эпиграфіи. Истинный герой, христіанинъ, ко-
тораго я зналъ и любилъ издавна!

Надпись къ портрету ГРАФА СЕНЪ-ПРИESTA.

(Русскій генерал-лейтенантъ).

Отъ родины его отторгнула судьбина,
Но лиліямъ царей онъ всюду върнѣ былъ
И въ нашемъ станѣ воскресилъ
Баярда древній духъ и славу (доблесть) Дюгесклина.

Или:

Отъ родины его отторгнула судьбина,
По древнимъ лиліямъ онъ всюду върнѣ былъ
И въ нашемъ станѣ воскресилъ
Баярда подвиги и доблесть Дюгесклина.

Какъ лучше? Спроси у Кассандры и у другихъ имрековъ.
Поклонъ Арзамасцамъ отъ стараго гуся. Союзникъ намъ—время:
оно сгложетъ Аристофана съ его драматургіей. Не видалъ его

563

Водъ, не знаю его Абуфара; но если они похожи на нѣкоторыя другія штучки родителя, то не о чемъ много хлопотать. До психъ поръ. кромѣ водевиля Казака, я ничего хорошаго не знаю, а написано много. Ожидаю еще поэму Гаральдъ Храбрый и новаго облегченія комедіями, операми, оперетами, драмами, водевилями; все вмѣстѣ прочитаю одинимъ духомъ. Что дѣлаетъ Бесѣда? Я люблю ее какъ душу, аки бы самъ себя. Прости, милый другъ, обнимаю тебя отъ всей души, отъ всего сердца и до свиданья въ Москвѣ. К. Б.

Вяземскій-Асмодей увѣрилъ меня, что сказка моя никуда не годится. Кто правъ, кто виноватъ? Хочу написать другую и пришлю вамъ, если обстоятельства будутъ повеселѣе. Я здѣсь чуть не умеръ съ тоски и отъ лихорадки весьма продолжительной; хочу отправиться на Липецкія воды за безсмертіемъ. Не думайте, чтобъ это была шутка. Мой характеръ очень перемѣнился: я сдѣлался задумчивъ, безмолвенъ, тихъ до глупости и даже безпеченъ, чего со мною никогда не бывало; надобно лѣчиться.

Познакомься покороче съ Муравьевымъ, съ рѣдкимъ человѣкомъ: онъ живой портретъ отца своего во многихъ отношеніяхъ, по сердцу и уму. Каль, если его страсть къ наукѣ погаснетъ въ службѣ: мы еще потеряемъ человѣка! Но это между нами.

8.—27-го сентября (1816 г. Москва). Письмо твое, милый другъ, Батюшковъ прочиталъ съ радостію неизъяснимою, съ восхищеніемъ. Ты любишь меня: это—главное, лучшее. Читая неумѣренныя похвалы себѣ, я положилъ съ Вяземскимъ, что ты спился съ кругу долой и писалъ письмо съ похмѣлья. Исторія Мещевскаго вывела насъ изъ заблужденія. Ты писаль трезвый, нѣтъ сомнѣнія, но и друзья твои трезвы. Они положили, приговорили, что ты ошибся и, конечно, безъ намѣренія образилъ похвалы, тебя и Вяземскому принадлежащія, на бѣднаго Батюшкова, который шестой мѣсяцъ чуть на ногахъ держится.

36

564

Письма: V. Къ В. А. ЖУКОВСКОМУ.

Все это прекрасно. Въ часы самолюбия повѣришь, въ часы унынія ободришься. Но зачѣмъ критика неправосудная? Когда я писалъ: безъ дружбы и любви, то божусь тебе, не обманывалъ ни тебя, ни себя, къ песчастію! Это вырвалось изъ сердца. Съ горестью признаюсь тебе, милый другъ, что за минутами веселья у меня бывали минуты отчаянія. Съ рожденія я имѣлъ на душѣ черное натно, которое росло, росло съ летами и чуть было не зачернило всю душу. Богъ и разсудокъ спасли. На долго ли—не знаю! Я разгулялся и въ доказательство нечатаю томъ прозы, низкой прозы; потомъ—стихи. Все это бремя хочется событь съ рукъ и подвигаться впередъ, если здоровье и силы позволятъ. Потащусь за тобой и Вяземскимъ, который пистинно мужастъ, но всего, чтò можетъ сдѣлать, не сдѣлаетъ. Жизнь его проза. Онъ весь разсѣяніе. Такой родъ жизни понялъ у насъ Нелединскаго. Часто удивляюсь силѣ его головы, которая на канунѣ бала или на другой день находить ему счастливыя ршомы и счастливѣйшіе стихи. Пробуди его честолюбіе. Добное дѣло сдѣлаетъ, и оно предлежитъ тебе: онъ тебя любить и боятся. Я увѣренъ, что ты для него совѣсть во всей силѣ слова, совѣсть для стиховъ, совѣсть для жизни, ангел-хранитель. А ты спрашиваешь: за чтò тебя любятъ? И кто же? Друзья твои, которые тебя знаютъ напсусть. Не имѣю права назвать себя другомъ твоимъ азъ многогрѣшный, но пріятелемъ назову смѣло, и пріятелемъ изъ первыхъ.

Вяземскій послалъ тебе мои элегіи. Бога ради, не читай ихъ никому и списковъ не давай, особливо Тургеневу. Есть на то важныя причины, и ты, конечно, уважишь просьбу друга. Я ихъ не напечатаю.

Когда увидимся? Гдѣ п какъ, не знаю. Мое здоровье вянетъ примѣтнымъ образомъ, изчезаю. Послѣдніе годы меня сравили. Ты здоровъ, милый другъ: работай для славы, для дружбы. Ниши стихи; подари насъ поэмою. Вѣрь, что тебе знаютъ цѣну въ Россіи. Будь выше судьбы своей и не забывай высокаго назначенія своего, не забывай и выгодъ жизни. Тургеневъ мо-

565

жетъ быть тебѣ полезенъ. Я предлагалъ ему уговаривать тебя
издавать журналъ въ Петербургѣ. Если мое желаніе сбудется,
то возьми меня въ сотрудники; все сдѣлаю, чтò могу, чтò буду
въ силахъ сдѣлать. Кончу мое письмецо. Обнимаю тебя очень,
очень крѣпко. Константинъ.

9. — Юнь 1817 г. (Деревня). Я не писалъ къ тебе давно, милый и любезный другъ, и даже не отвѣчалъ тебя на послѣднее письмо твое. Теперь нужда заставляетъ писать. Гнѣдичь издаетъ мои проказы. Если есть у тебя лишнее время, взгляни на стихи и поправь, и выкинь (это главное) все лишнее, на чтò, конечно, издатель мой согласится. Ты не повѣришь, какъ эта затѣя меня мучитъ: издаю заочно, а самъ въ хлопотахъ. До стиховъ ли? Будь же снисходителенъ, милый другъ, исполни мою просьбу. Если есть у тебя свободный часочекъ, то скажи мнѣ, чтò понравилось тебе и чтò не понравилось. Здѣсь въ лѣсу не у кого спрашивать; я начинаю страшиться за талантъ мой, не сбился ли онъ съ добраго пути? Понравился ли мой Тасс? Я желалъ бы этого. Я писалъ его сгоряча, исполненный всѣмъ, чтò прочиталъ объ этомъ великомъ человѣкѣ. А Рейнъ? А другія бездѣлки? Воскреси ли убей меня. Неизвѣстность — хуже всего. Скажи мнѣ, чистосердечно скажи, доволенъ ли ты мною.

Теперь, сказавши чтò было на умѣ, скажу чтò на сердцѣ. Поздравляю тебя, мой милый балладникъ! Душевно радуюсь твоему счастію (я говорю: счастіо, за непмѣніемъ другаго слова) и поздравляю вмѣстѣ и царя—онъ сдѣлалъ истинно прекрасное дѣло, и поздравляю себя и всѣхъ добрыхъ людей. Ибо мы, конечно, будемъ иметь отъ тебя что-нибудь новое, славное, достойное тебя. Я не писалъ къ тебе во время онаго: не зналъ—гдѣ ты. Теперь изъ письма Гнѣдича вижу, что ты въ Питерѣ. Вяземскій у васъ, и тебѣ, конечно, съ нимъ весело, а у меня слюнки текутъ. Ты мнѣ не скажалъ спасибо за надпись къ ясному лицу твоему, а я писалъ се съ такимъ удовольствіемъ по заказу отолкнуца, нашего Каченовскаго. Право, ты въ долгу

566

передо мною: не пришелъ мнѣ своего Пѣвца на Кремлѣ, и я его до сихъ поръ и въ глаза не знаю, отъ Вяземскаго не могу добиться. Теперь вы, конечно, въ вихрѣ. Когда Богъ приведетъ обнять Блудова? Скажи ему, и скажешь писту, что я его люблю, какъ душу. Гдѣ Дашковъ? Что дѣлаетъ ораторъ слабыхъ женъ и черножелтыхъ Кихаревъ? Благодари Тургенева за Понову: онъ сдѣлалъ доброе дѣло за вылѣпкіе стихи.

Чтò скажешь о моей прозѣ? Съ ужасомъ дѣлаю этотъ вопросъ. Зачѣмъ я взbeamтъ это печатать? Чувствую, знаю, что много дряни; самые стихи, которые мнѣ стопали столько, меня мучать. Но могло ли быть лучше? Какую жизнь я вельдѣ для стиховъ? Три войны, все на конъ и въ мирѣ на большой дорогѣ. Сирашиваю себя: въ такой бурной, непостоянной жизни можно ли написать что-нибудь совершенное? Совѣсть отвѣчаетъ: нѣтъ. Такъ зачѣмъ же печатать? Убда, конечно, не велика: понąbrятъ и забудутъ. Но эта мысль для меня убійственна, убійственна, ибо я люблю славу и желалъ бы заслужить ее, вырвать изъ рукъ Фортуны, не великую славу, нѣтъ, а ту маленькую, которую доставляютъ намъ и бездѣлки, когда онъ совершенны. Если Богъ позволиті предпринять другое изданіе, то я все переправлю: можетъ быть, напишу что-нибудь новое. Мне хотелось бы дать новое направление моей крохотной музѣ и область элегіи разширить. Къ несчастію моему, тутъ-то я и встрѣчусь съ тобой. Павловское и Греево кладбище!. Один глаза колятъ!

Долго ли ты проживешь въ Питерѣ? Я собирался въ Тавриду, на Кавказъ, и ни съ мѣста! Можетъ быть, буду въ Нетербургѣ и желалъ бы знать, застану ли тебя. Мы съ тобой такъ давно не видались. Съ тѣхъ поръ мы такъ состарѣлись, что наше свиданіе—въ сторону радость! —право, интересно. И на автора Куковскаго хотѣлось бы взглянуть, и на этого добраго пріятеля, которому я обязанъ лучшимъ вечерами въ жизни моей! Автора я тотчасъ въ сторону, а выложи мнѣ Василья, котораго я всегда любилъ. Я все тотъ же: меня ничто не ба-

567

ловало. Посмотрю на тебя! Во всѣхъ отношеніяхъ свиданіе съ
тобою для меня уропъ и радость. Но когда?... Что Вяземскій
у васъ затѣвасть? Я желалъ бы его видѣть въ службѣ или за
дѣломъ, меня съ нами праздными (пусть и потеряю черезъ то!),
а больше въ прихожей у честолюбія. Точно ли йдетъ онъ въ
чужіе крап? Зачѣмъ, куда? Съ княгиней онъ или одинъ въ Пе-
тербургѣ? Пишешь ко мнѣ пьяный: на спу письмо разберешь.
Ноцѣлуй его прямо въ лобъ. Я писалъ къ нему когда-то, что
теперь согласенъ на предложеніе твое работать съ тобою. Все,
что есть у меня (много переводовъ въ прозѣ съ итальянскаго),
все твое. Но увѣдомь меня, не полѣнсь, чтò ты затѣваешь,
какого рода книгу, и какъ. и гдѣ. Я хотѣлъ было самъ издать,
но болѣзнь не позволяетъ. Я все хвораю: то грудь, то нога.
Это меня бѣсить: ничего не могу сдѣлать совершеннаго; не въ
спахъ кончить продолжительнаго дѣла. И для стиховъ надобно
здоровье. Бывало, ночи на пролетъ проспективалъ, а нынѣ и часъ
тягостенъ. Вотъ зачѣмъ я сбирался на воды и въ полуденню
Россію. Зима убивастъ меня. Будучи совершенно здоровъ, я
мерзъ, какъ кочерылка, во Франціи (Расевскій былъ тому сви-
дѣтель); посуди самъ, каково здѣсь, въ Россіи, въ трескучіе мо-
розы! Нольдемъ въ Тавриду, туда, wo die Citronen blühn. Здѣсь,
право, холодно во всѣхъ отношеніяхъ. Проведемъ нѣ сколько мѣ-
сяцевъ вмѣстѣ, на берегахъ Чернаго моря. Ты думаешь, я на-
чалъ бредить? Итакъ, замолчу. Кстати о холодѣ и снѣгѣ: скажи
Вяземскому, что я началъ первый снѣгъ, по онъ, конечно,
растаетъ, передъ его снѣгомъ. Онъ пойметъ эту глупость. На-
помни обо мнѣ Карамзиннымъ. Скоро ли его Исторія? Если бы
теперь попалась въ деревнѣ, какъ бы я прочиталъ ее! Въ го-
родѣ впечатлѣніе будетъ слабѣе. Но за то въ городѣ ты видишь
самого историка. Счастливые горожане! Вы не знаете цѣны
своему счастію. Вы не чувствуете, какъ пріятно проводить не-
настный вечеръ съ людьми, которые васъ понимаютъ, и кото-
рыхъ общество, право, милѣе цвѣтовъ и деревенскаго воздуха,
особенно въ нѣ которыя лѣта. Утѣшаю себя мыслію, что я жи-

568

валъ и хуже. Благодаря Провидѣнію, у меня бесѣдка въ саду. четыре опрятныя, веселыя комнаты и твой портретъ и Вязем-скаго; съ балкона видъ прелестный: рѣка, лѣсъ, однимъ словомъ: прелесть.... для проходящихъ. А у васъ и пыль, и слякоть, и стукъ каретъ, и визгъ собакъ, и стихи Хвостова, и докучливые люди, и непрятныя вѣсти, и званые обѣды, и фамильные концерты, и зависть, и каламбуры, и нѣтъ даже Василья. Ільвовича.

Прости, мой милый шутъ и другъ. Обнимаю тебя очень, очень крѣпко. Сегодня тебя больше всехъ люблю; завтра на кого-нибудь другаго обрушу мою любовь и дружбу, и стихи.

10.—1-го августа 1819 г. Искяя. Начну письмо мое, по обыкновенію, упреками за то, что ты меня забылъ совершенно, милый другъ. Я пишу безпрестанно къ Тургеневу, пишу ко всемъ, иногда получаю (очень рѣдко) отвѣты, но къ досадѣ моей, отъ тебя не имѣю ни строки. Думаешь ли, милый другъ, легко быть забытымъ тобою? Самъ Тургеневъ пишетъ такъ мало и несвязно, что изъ іероглифовъ его я вижу одно желаніе сказать: я живъ. то-есть, будь здоровъ, какъ я, и потомъ Богъ съ тобою! И никогда онъ забываетъ примолвить что-нибудь о тѣбѣ, а пишетъ ко мнѣ въ Неаполь о дѣлахъ, для меня совершенно нелюбовытныхъ. Но сердце мое невольно радуется, когда имѣю отъ него извѣстіе, и день, въ который получу письмо изъ Россиі, есть лучшій изъ моихъ дней. Суди послѣ этого, хорошо ли тѣбѣ забывать меня? Увѣдомь меня о твоихъ занятіяхъ: чтіо началъ новаго, чтіо кончилъ? И отсюда я слѣдую за тобою. Желая счастливаго пути твоему таланту; иди! Одна мольба: не упреди! Но ты иногда шагаешь исполнимъ и всѣхъ опереждаешь, между тѣмъ какъ я здѣсь, милый другъ, въ страхѣ за-быть языкъ отечественный, совершенно безъ книгъ русскихъ, и по нынѣшнему образу занятій моихъ не часто заглядываю въ двѣ или три книги русскія, которые ненарокомъ взялъ съ со-бою. Вижу по всему, что могу умереть скорѣе членомъ англій-скаго клуба. нежели русской Академіи. И что не заслужу мѣста

569

въ статьѣ біографіи Вѣстника Европы или Русскаго Вѣстника, ибо ничего не написалъ похвальнаго и достодолжнаго, и преподобнаго.

Надобно тебѣ сказать нѣсколько словъ о себѣ. Я не въ Неаполѣ, а на островѣ Искіи, въ виду Неаполя; купаюсь въ минеральныхъ водахъ, которыя сильнѣе Липецкихъ; пью минеральныя воды, дышу волканическимъ воздухомъ, нитаюсь смоквами, пекусь на солнцѣ, прогуливаюсь подъ виноградными аллеями (или омеками) при вѣяніи африканскаго вѣтра, и чтò всего лучше, наслаждаюсь великолѣнѣйшимъ зрѣлищемъ въ мірѣ: предо мною въ отдаленіи Сорренто — колыбель того человѣка, которому я обязанъ лучшими наслажденіямъ въ жизни; потомъ Везувій, который ночью извергаетъ тихое пламя, подобное факелу; высоты Неаполя, увѣнчанныя зàмками; потомъ Кумы, гдѣ странствовалъ Эней, или Виргилій; Баія, теперь печалная, нѣкогда роскошная; Мизена, Пуццоли, и въ концѣ горизонта—гряды горъ, отдѣляющихъ Кампанію отъ Абруцо и Апуліи. Этимъ не ограниченъ видъ съ моей террасы: если обращу взоры къ сторонѣ съверной, то увпяку Гаэту, вершины Террачины и весь берегъ, прятгивающійся къ Риму и изчезающій въ синевѣ Тирренскаго моря. Съ горъ сего острова предо мною, какъ на ладони, островъ Прочида; къ югу—Капрея, гдѣ жилъ злой Тиверій (злой Тиверій: энитетъ Шаликова); острова Вентонскіе къ съверу и островъ Понца, гдѣ, по словамъ антикваріевъ (не сказывай этого Капнисту), обтала Цирцця. Ночью небо покрывается удивительнымъ сіяніемъ; Млечный Путь здѣсь въ иномъ видѣ, несравненно яснѣе. Въ сторонѣ Рима изъ моря выходитъ страшная комета, о которой мы мало заботимся. Такія картины пристыдили бы твое воображеніе. Природа — великій поэтъ, и я радуюсь, что нахожу въ сердцѣ моемъ чувство для сихъ великихъ зрѣлищъ; къ несчастію, никогда не найду силъ выразить то, чтò чувствую: для этого нуженъ вашъ талантъ. По воспоминанія всякихъ родовъ даютъ несказанную прелестьсему краю и приносять даже болѣе удовольствія сердцу, нежели красоты видовъ.

570

Посреди сихъ чудесъ, удивься перемѣнѣ, которая во ми
сдѣлялась: я вовсе не могу писать стиховъ. Графъ Хвостовъ
сказывалъ миѣ однажды, что три года былъ въ такомъ положеніи;
но за то могу сказать съ нокойнымъ княземъ Борисомъ, что
пишу на прозахъ довольно часто. И никогда не былъ такъ прилеженъ.
Къ несчастію, и я не могу говорить объ этомъ безъ внутренняго
негодованія, здоровье мое ветшастъ безпрестанно:
ни солнце, ни воды минеральныя, ни самая строгая діета, ни
что его не можетъ исправить: оно, кажется, для меня ногию
невозвратно. И грудь моя, которая меня до сихъ поръ очень
рѣдко мучила, совершенно отказывается. Италія миѣ не помогаетъ:
здѣсь умираю отъ холоду,—что же со мною будетъ на
съверѣ? Не смѣю и думать о возвращеніи. Но пріѣздѣ моемъ
жарко принялся за языкъ италіянскій, на котором очень трудно
говорить съ нѣкоторою пріятностію и правильностію намъ, ино-
странцамъ. Но это для меня было бы не безполезно, почти не-
обходимо во всѣхъ отношеніяхъ; я хочу короче познакомиться
съ этой землёю, которая для меня во всѣхъ отношеніяхъ ста-
новится часъ отъ часу любопытнѣе. Для самой пользы службы
надобно узнать языкъ земли, въ которой живешь. Вотъ почему
все вниманіе устремить на языкъ италіянскій и вѣрно добысь
если не говорить, то по крайней мѣрѣ писать на немъ. Между
тѣмъ, чтобы не вовсе забыть своего (ибо по русски возможно
сочинить исправно. какъ говорить Хвостовъ), я пишу мои за-
писки о древностяхъ окрестностей Неаноля, которые прочитаемъ
когда-нибудь вмѣстѣ. Я ограничилъ себя, сколько могъ, одними
древностями и первыми впечатлѣніями предметовъ; все, что кри-
тика, изысканіе, оставляю, но не безъ чтенія. Иногда для одной
строки надобно пробѣжать книгу, часто скучную и нустую.
Впрочемъ, это все маранье; когда-нибудь послужить этотъ трудъ,
ибо трудъ. Я увѣренъ въ этомъ, никогда не потерянъ.

Итакъ, всѣ дни мои заняты совершенно. Въ обществѣ живу
мало, даже мало въ него заглядываю, кромѣ того, которое обя-
занъ видѣть. Театръ для меня не существуетъ, и я въ Неанолѣ

Письма: У. Къ В. А. ЖУКОВСКОМУ.

571

не сдѣлался Неаполитанцемъ. Вотъ моя исторія, милый другъ. Если прибавить, что я совершенно доволенъ моею участью — безъ роскоши, но выше нужды, ничего не желаю въ мірѣ, имѣю или питаю, по крайней мѣрѣ, надежду возвратиться въ отечество, обнять васъ и быть еще полезнымъ гражданиномъ: это меня поддерживаетъ въ часы унынія. Здѣсь, на чужбинѣ, надобно имѣть нѣкоторую силу душевную, чтобы не унывать въ совершенномъ одиночествѣ. Друзей даетъ случай, ихъ даетъ время. Такихъ, какіе у меня на сѣверѣ, не найду, не наживу здѣсь. Впрочемъ, это и лучше. Какое удовольствіе, вставая по утру, сказать въ сердцѣ своемъ: я здѣсь всѣхъ люблю равно, то-есть, ни къ кому не привязанъ и ни за кого не страдаю. Я за то ближе къ монмѣ книгамъ, которыхъ число увеличиваю часто по неволѣ. Прости, милый другъ, сіи подробности, которыя я стараюсь извить передъ собою чувствомъ моей къ тебе дружбы и разлукою. Скажи Карамзинымъ (и себѣ), что я часто объ нихъ думаю и отдалъ бы все прекрасное за одинъ вечеръ, проведеный съ ними. Это письмо я поручаю М. Е. Храновицкому, почтенному и доброму человѣку, нѣкогда моему начальнику, котораго супруга беретъ на себя трудъ доставить изъ Флоренціи шляну Катеринѣ Андреевнѣ. Она можетъ мнѣ заплатить за нес. если угодно, часемъ и Сыномъ Отечества, или русскими книгами, изъ числа коихъ не исключаю Трудовъ русской Академіи. Ты вѣрно пишешь къ Дмитріеву; наномни ему обо мнѣ. Это дѣло еще поручаю твоей дружѣ вмѣстѣ съ другими, а именно—увѣдомить меня о Съверинѣ, который не отвѣчалъ на мон многія письма. Я по совѣсті о немъ безпокоюсь: или онъ забылъ меня, разлюбилъ, или нездоровъ. Надѣюсь, что время если не вылѣчило (ибо время не лѣкарь великихъ несчастій), то по крайней мѣрѣ облегчило его грусть, и онъ вскommилъ, что есть въ мірѣ сердца, ему преданныя. Скажи Н. И. Тургеневу, что я его душевно уважаю, и чтобъ онъ не думалъ, что я варваръ; скажи ему, что я купался въ Тибрѣ и ходилъ по форуму Рима, ни мало не краснѣя, что здѣсь я читаю Та-

572

Письма. VI. Къ Е. Г. Пушкиной.

цита и Пкакони. Александра Ивановича обнимаю отъ всей моей
великой души: я знаю, что онъ любитъ во мнѣ все, даже и мое
варварство, ибо онъ угадываетъ, что я не варваръ. Вяземскому
скажи, что я не забуду его, какъ счастье моей жизни: онъ бу-
детъ вѣчно въ моемъ сердцѣ, вмѣстѣ съ тобою, мой жукъ.
Прошу тебя писать ко мнѣ: чего тебя стоитъ, когда ты имѣешь
время писать ко всемъ фрейлинамъ, и еще время переводить
какого-то базельскаго Пиндара на какіе-то пятистопные стпхи,
и со всемъ этимъ—писать еще, какъ Пкуковскій! Будь здоровъ,
мое сокровище! Не забывай меня въ землѣ льдовъ и снѣговъ,
и добрыхъ людей; я помню тебя въ землѣ землетрясеній и въ
свидѣтельство беру М. Е. Храповицкаго, которому завидую: онъ
увидить отечество и тебя. Прости.

VI. Къ Е. Г. Пушкиной.

1. — 4-го марта 1813 г. Петербургъ. Я виноватъ передъ
вами и спѣшу загладить мою вину длиннымъ посланіемъ. Сперва
начну спачала, такъ какъ водилось въ старину. Оставя Ник-
ній съ сокрушеннымъ сердцемъ, съ слезами на глазахъ, я при-
ѣхалъ въ Москву не ранѣе какъ двѣ недѣли спустя: на почтѣ
лошадей не было. Въ Москвѣ я пробылъ три дня, не болѣе, и
раза три покушался къ вамъ писать, но не могъ собраться съ
духомъ. У меня передъ глазами были развалины, а въ сердцѣ
новое, непзъяснимое чувство. Я благословилъ минуту моего вы-
зда изъ Москвы, которая во всю дорогу бродила въ моей го-
ловѣ. Паконецъ, я отдохнулъ въ Петербургъ и пишу къ вамъ
съ холодной головою. Часто собираю всю мою намять и повто-
ряю чудесныя приключенія нашего времени и все, чтò я видѣлъ,
и все, чтò слышалъ и чувствовалъ въ теченіе нашего изгнанія.
Между развалинъ, укасовъ, ищеты, страха и всѣхъ золѣ ловлю
и вѣсколько пріятныхъ восноминаній и смѣло говорю самъ себѣ,

Письма: VI. Къ Е. Г. Пушкиной.

573

что я ими вамъ обязанъ. Вы улыбаетесь? Напрасно! Я хотѣлъ еще поговорить объ васъ, но разсудокъ остановилъ руку, разсудокъ, который меня не покидалъ и въ Нижнемъ.

Теперь еще два слова о себѣ. Здѣсь я нашелъ все старое, кромѣ скуки, съ которой я давно знакомъ. Всякую минуту我希望 яркій вибірь на мою просьбу, и все напрасно. Всякій день со жалѣю о Нижнемъ, а болѣе всего о Москвѣ, о прелестной Москвѣ: да припинетъ языкъ мой къ гортани моей, и да от- сохнетъ десная моя если я тебя, о Іерусалиме, забуду! Но въ Москвѣ ничего не осталось, кромѣ развалаць, и я боюсь для васъ и для вашего семейства. Бога ради, оставьте этотъ городъ и пріѣзжайте сюда; мы выпишемъ Василья Львовича и будемъ жить, какъ въ Нижнемъ-Новгородѣ, на берегахъ Оки и Волги.

Я виноватъ передъ вами: былъ у вашего сына въ корпусѣ и тамъ получилъ въ отвѣтъ, что онъ перешелъ въ корпусъ дво- рянъ, но еще въ этомъ не успѣлъ побывать: меня засталъ ка- шель, который продержалъ дома. Чулки посылаю, они стоять 90 р. Скажите Алексѣю Михайловичу мой усерднѣйшій поклонъ и зовите его сюда. Мы читали его Страшный Судъ: онъ на- печатанъ; поздравьте его съ хорошими стихами и съ прекрас- нымъ предметомъ! Не довольно ли на сей разъ? Обѣщалъ вамъ длинное посланіе... Но пусть лучше желають моихъ писемъ такъ, какъ я желаю вашихъ. Желаю вамъ и счастія, и всѣхъ зем- ныхъ радостей, и спокойствія, котораго никто не имѣетъ, и дe- негъ горы, и успѣха во всемъ, даже.... Ed a vostra signoria illustrissima bacio cordialmente le mani. К. Батюшк.

Не забудьте вашего обѣщанія! Вотъ мой адресъ: на Влади- мірской, въ домѣ Баташова, напротивъ Вшивой Биржи.

2. — 30-го июня 1813 г. (Петербургъ). Какъ вы неспра- ведливы! Вы написали ко мнѣ одно лишнее письмо и тотчасъ заключили, что я васъ забылъ. Я виноватъ съ одной стороны, съ другой правъ. Вотъ мое оправданіе: вы всегда спокойны, для васъ нѣтъ сердечныхъ буರь; день придетъ тихо, и тихо из-

574

чезнетъ посреди людей. любезныхъ душъ вашей. Со мною иначе:
я часто кружусь въ вихрѣ—не день, но цѣлый мѣсцъ, настелы
отворяю двери всѣмъ страстамъ. всѣмъ желаніямъ; ищу радо-
стей, бѣгу самого себя и страдаю, страдаю, какъ лишенныі
ума. Въ такія минуты могу ли писать къ вамъ? Скажите! Могу
ли отдать вамъ отчетъ въ одной мысли. Въ одномъ благород-
номъ чувствованіп? Нѣтъ, конечно, нѣтъ! И вотъ зачѣмъ не
пшилъ къ вамъ. Но вы, вы долькны писать: иначе вы будете
несправедливы и прибавите невольно еще одно огорченіе и ли
печальное воспоминаніе. Вы говорите о дружбѣ, какъ ангелъ.
Знаете ли. чтò я дурной человѣкъ? Мое перо на привязи; я
боюсь говорить откровенно, когда дѣло идетъ обо мнѣ, и я та-
ковъ со всѣми; а вы безперестанно требуете откровенности.
Какъ? Вы хотите, чтобъ я разсказалъ вамъ подробно все, чтò
я дѣлаю. чтò думаю, и то, чего не дѣлаю и чего не думаю?
Это дѣло невозможное. Но какъ отъ чистаго сердца сожалѣю,
что васъ нѣтъ въ Петербургѣ! Я сильно чувствую утрату Москвы
и Нижняго. Въ вашемъ прелестномъ для меня обществѣ я на-
ходилъ сладостныя, непизьснимыя минуты и горжусь мыслью,
что женщина какъ вы, съ добрымъ сердцемъ. съ просвѣщен-
нымъ умомъ и, можетъ быть, съ твердымъ, постояннымъ ха-
рактеромъ, любила угадывать всѣ движенія моего сердца и часто
была мною довольна. Здѣсь, напротивъ того, нѣтъ ни одного
человѣка, который бы хотелъ заняться мною. (Вы слишкомъ
меня и себя уважаете, чтобъ отнести это прямо на счетъ моего
самолюбія). Точно нѣтъ никого, кто бъ могъ меня разумѣть.
Къ этому прибавьте еще другія неудовольствія, и главное, вѣч-
ную борьбу съ судьбою; она меня никогда не баловала, а я,
я—большой баловень. Я самъ люблю себя ласкать: иначе бы мое
самолюбіе заснуло, и тогда прощай все прекрасное, все великое,
все достойное человѣка! Но чести, я не очень счастливъ. Все
въ жизни мнѣ удавалось, какъ въ военной службѣ. Что я здѣсь
дѣлаю? Зачѣмъ я потерялъ столько времени? Потерялъ цѣлую
кампанію въ бездѣйствіп, въ безперестанномъ ожиданіп! Но должно

Письма: VI. Къ Е. Г. Пушкиной

575

повиноваться року и подъ часть кричать съ Панглоссомъ: все къ лучшему!

Скажите мнѣ. гдѣ вы намѣрены провести лѣто и какъ? Вяземскій васъ видитъ часто. Я ему завидую въ этомъ. Онъ счастливъ, говорите вы, и послѣ себѣ не довѣряете. Я, напротивъ того, вѣрю его благополучію и желаю, чтобъ оно продолжалось долго. Неудовольствія, которые онъ навлекъ солью самъ, дали ему маленькую опытность, а безъ ней, какъ ночью безъ свѣчи, нельзя читать въ книгѣ жизни. Есть, правда, головы, для которыхъ, опытность не существуетъ; изъ числа таковыхъ и моя, которую повергаю къ ногамъ вашимъ. Напомните обо мнѣ Алексѣю Михайловичу. Простите! Сохраните меня въ намяти вашей навсегда, если это возможно. Конечно, возможно! C'est dans le coeur des femmes qu'habitent les longs souvenirs, сказала m-me Stael. Дай Богъ, чтобъ она сказала правду, ходя одинъ разъ въ жизни.

Я цѣлый день бродилъ по дачамъ съ Тургеневымъ и такъ усталъ, что на силу кончилъ письмо. Меня окидаетъ постеля и сонъ; пожелайте, чтобъ онъ былъ пріятенъ: и сны имѣютъ свою цѣну и прелесть. Простите! Засыпаю и еще думаю о васъ; это письмо я запечатаю завтра и все буду думать о васъ. Зачѣмъ же ваши упреки? Они несправедливы, признайтесь!

### 3.
—Зго мая 1814 г. Парижъ. Какъ вамъ угодно, но вы не должны удивляться этому письму. Десять мѣсяцевъ я къ вамъ не писалъ и десять мѣсяцевъ не имѣю отъ васъ никакого извѣстія: это не резонъ, чтобъ не писать болѣе. Вы согласны на это? Сто разъ прошу у васъ прощенія, совершеннаго прощенія за мое молчаніе, если оно могло хотя немного оскорбить ваше самолюбіе; я готовъ броситься въ воду, если мое молчаніе напесло хотя малѣйшій вредъ вашей ко мнѣ дружбѣ, и вы, конечно. въ этомъ увѣрены. Но представьте себѣ Ватюшкова, который оставляетъ Петербургъ вдругъ, скакетъ двѣ тысячи верстъ, сломя голову, какъ говорятъ у насть въ Россіи, пріз-

576

жаетъ въ главную квартиру подъ Дрезденъ, разъѣзжаетъ въ
ней десять дней взадъ и впередъ подъ пушечными выстрѣлами,
единственно за тѣмъ, чтобъ сдать какія-то депеши; наконецъ,
сдаетъ ихъ, остается у Раевскаго, дѣластъ съ нимъ всю кам-
панію — и какую кампанію! — умираетъ со скуки на бывакахъ,
умираетъ со скуки на квартирахъ, вступаетъ съ арміей въ Па-
рилкъ и въ Парижѣ, проведя два мѣсяца въ шумѣ и въ кру-
женіи головы, дѣлясь между ресторатеровъ. спектаклей, пара-
довъ, встрѣчъ новыхъ королей и проч., беретъ перо, чтобъ на-
помнить вамъ, что онъ еще живъ. здоровъ и, не будучи вовсе
избалованъ счастіемъ, долгомъ поставляетъ напомнить о себѣ
дружьямъ своимъ. Вотъ часть моей Одиссеи. Остатокъ напомнить
ваше богатое воображеніе, если захочетъ заняться мною. Тенеръ,
спрашиваю васъ, спрашиваю Алексѣя Михайловича, который
вопреки нѣкоторымъ излучикамъ — пусть онъ помираетъ со
смѣху — вопреки нѣкоторымъ излучикамъ. въ которые вдается
его умъ, имѣетъ много здраваго разсудка, спрашиваю у васъ
обоихъ: не стою ли я совершеннаго извиненія? Итакъ, вы меня
прощаете, и я снова имѣю право на дружество ваше, которое,
конечно, во зло употреблять не буду. Впрочемъ, не спрашивайте,
не требуйте у меня отчета въ моей жизни. Разсказы хороши
только въ стихахъ, въ плачевныхъ трагедіяхъ или у камина. Еще
болѣе: я вамъ ни слова не скажу о Парижѣ. Василій Львовичъ
вамъ это все разсказалъ и лучше, и пространнѣе моего во время
нашей эмиграции и ниѣтства. Газеты провозгласили вамъ наши
побѣды, чудесныя по истинѣ, которымъ, разумѣется, супругъ
вашъ на досугѣ далъ настоящій вѣстѣ и цѣну. И съ удоволь-
ствіемъ представляю себѣ счастливую минуту, когда мы будемъ
смѣяться надъ прошедшими бѣдами. Сколько произшествій! Сколько
чудесъ — начиная съ круглыхъ пироговъ у Анны Львовны до
самаго вступленія нашегоъ въ Парижѣ! Къ чему и зачѣмъ всѣ
людскіе расчеты? Признаюсь вамъ, у меня голова кружится,
когда я начнаю расчетывать всю превратность этого года, ко-
торый, конечно, возвратилъ на путь истинный многихъ и мно-

577

гихъ людей, а Василья. Ільвовича утвердилъ паче мѣры въ пре-
мудрыхъ его правилахъ. Что онъ дѣлаетъ? Гдѣ и какъ прово-
дить время? Онъ вовсе забылъ насъ, бѣдныхъ странниковъ, или
съ завистью считаетъ наши шаги у Бовилье, въ лице, въ
Пале-рояль — прелестныя мѣста, которые мы отдали бы всѣ за
старый Кремль въ придачу со всею нашею славою, которая
намъ становится немного въ тягость. Что дѣлаютъ его сестрицы?
Признаюсь вамъ, часто, очень часто, возвращаться въ мою ко-
мнату, я забываю и шумъ Парижа, и Дюшенуа, и проказы Брю-
нета, и красавицъ Тиволи, все забываю и мысленно перено-
шусь въ Нижній, то на площадь, гдѣ между телегъ и колязокъ
толпились московскіе франты и красавицы, со слезами вспоми-
ная о бульварѣ, то на патріотическій обѣдъ Архаровыхъ, гдѣ
отъ псовой травли до подвиговъ Кутузова все дышало любовью
къ отечеству, то на ужины Крюкова, гдѣ Василь, Львовичъ,
забывъ утрату книгъ, стиховъ и бѣлья, забывъ о Наполеонѣ,
гордящемся на стѣнахъ древняго Кремля, отпускалъ ка-
ламбуры, достойные лучшихъ временъ Французской монархіи, и
спорилъ до слезъ съ Муравьевымъ о преимуществѣ французской
словесности, то на балы и маскерады, гдѣ наши красавицы,
осыпавъ себя брилліантами и жемчугами, прыгали до перваго
обморока въ кадриляхъ французскихъ, во французскихъ плать-
яхъ, болтая по французски Богъ знасть какъ, и проклинали
враговъ нашихъ. Вотъ времена, признаюсь вамъ, о которыхъ я
вспоминаю съ большимъ удовольствіемъ. Прибавьте къ этому
Алексѣя Михайловича, который съ утра самаго искалъ кого-
нибудь, чтобъ поспорить, и доказывалъ съ удивительнымъ красио-
рѣчіемъ, что бѣлое—черное, черное—бѣлое, который вздохнуты
не давалъ Василью Львовичу и тѣнціль его неотразимой логи-
кой,—и вы будете имѣть понятіе обѣ удовольствіи, которое я
нахожу, переносясь мысленно въ стѣны Нижняго. Такихъ чу-
десныхъ обстоятельствъ два раза въ жизни не бываетъ. До-
вольно и одного, чтобъ на вѣки останься въ памяти. «Боже мой,
я помню это все! Скажите мнѣ что-нибудь о Парижѣ!» Еще

37

578

разъ, и въ послѣдній: я не скажу ни слова. И съ чего начну
мой разсказъ? Здѣсь чтò день, то произшествія, чтò день, то
новыя проказы. Ни бумаги, ни терпѣнія у васъ и у меня на
все сю не достанетъ, по достанетъ, конечно, на то, чтобъ пере-
читать Монитеръ. Gazette de France, въ которыхъ, въ од-
номъ отношении, всѣ новости наречкія.

Мое письмо могло быть еще длинѣе, по я дагъ слово (Сь-
верину, котораго сю минуту окидаю къ себѣ. Мы сговори-
лись— прошу покоритьѣнше прочитать это любителю Нариха Ва-
сілью. Львовичу — мы сговорились идти по бульвару до Сены,
осмотрѣть всѣхъ филмировъ и пр., не пронустить ни одной лю-
щадной панорамы, захотіть во всѣ лубочные театры, начинал
сь кабинета блють, такъ-называемаго les paces travailleuses, и
кончая кабинетомъ des illusions parfaites. И все за нѣкомоко
коньект! Потомъ, переправясь черезъ Аугеражскій мостъ, мы
обойдемъ Ботаническій садъ, бросимъ взглядъ на львовъ. ти-
гровъ и пр., отдохнемъ подъ тѣми самыми людами, на той самой
скамьѣ, гдѣ Бюффонъ нѣкогда любилъ покопиться. Простившись
сь тѣнью великаго и вооружась изобильнымъ завтракомъ въ
близней ресторациі, мы сядемъ въ кабріолетъ, который. какъ
говорить здѣсь, жжетъ мостовую, и полетимъ въ музеумъ мимо
великолѣнной набрежной, мимо новой статуи Генриха IV, мимо
Palais des arts. Мы пробѣкшись музеумъ, мы не станемъ терать
времени въ разсматриваніи картинъ и статуї: мы знаемъ, что
передъ Аполлономъ, Венерою и Лаокоономъ надобно сказать:
ахъ! повторить это восклицаніе передъ картинами Рафаеля, сь
опшаніемъ пхъ въ рукахъ, разумѣется, и оставя чудеса искусствъ.
авимся къ 3-му часу на террасѣ Тюльерійскаго сада, гдѣ остро-
умнѣйшій народъ въ мірѣ стоптъ нѣсколько битыхъ часовъ не-
редъ окнами замка. Стоптъ разпня ротъ и изрѣдка, безъ всякаго
спутузіазма. а такъ, отъ скуки кричить: «Vive le roi!» Въ 4 часа
Бовылье или артистъ Вери окидаютъ насъ съ лакомымъ обѣдомъ.
Часъ позже всѣ мѣста заняты. При шумѣ разговорномъ мы
проглотимъ нѣсколько дюжинъ устрицъ, осушимъ бутылку шам-

Письма: VII. Къ Д. В. Дашкову.

579

панскаго и пойдемъ пить кофе въ кофейный домъ, котораго всѣ
углы знакомы нашему любителю Парижа; изъ café de Foy мы
забѣлимъ во Французскій театръ, гдѣ Тальма, Юшенуа, Икоржъ
и пр. удивляютъ искусствомъ неподражаемымъ; не дослушая
трагедіи, мы явимся у Брюнета въ Variétés, будемъ хохотать
во все горло надъ остроумными его каламбурами, которые вся-
каго русскаго охотника могутъ привести въ отчаяніе, зайдемъ—
это одинъ шагъ оттуда—къ Тортони, гдѣ всѣ красавцы парилъ-
скія кушаютъ мороженое и пуншъ, и... Но я не хочу огорчать
Пушкина: такого рода воспоминанія раздираютъ его сердце.
Притомъ же я знаю: ses yeux sont ingrats et jaloux. Простите!
Будьте счастливы и не забывайте Батюшкова, который еслі не
потонетъ на возвратномъ пути своемъ черезъ Лондонъ, то при-
ѣдетъ вамъ разсказывать о чудесахъ парилъскихъ, а болѣе всего
о преданности своемъ къ особѣ вашей.

## VII. Къ Д. В. Дашкову.

1. —9-го августа (1812 г. Петербургъ). Я долго ожидалъ
писемъ отъ васъ, любезнѣйшій, Імитрій Васильевичъ, и наконецъ
получилъ одно, которое меня совершенно успокоило. Вы жалусе-
тесь на безпокойное путешествіе, на телеги и кибитки, которыя
намъ, конечно, достались отъ Татаръ, а не хотите пожалѣть
о бо мѣ. И п самъ на дняхъ отправлюсь въ Москву и буду
mutar ogn'ora di vettura, то-есть, пойду на перекладныхъ по
почѣ. Тамъ-то вы найдете вашего покорнаго слугу въ домѣ
К. О. Муравьевой. Еще разъ пожалѣйте обо мнѣ; я увижу и
Качеповскаго, и Мерзлякова, и весь Парнассь, весь сумасшед-
шій домъ. кромѣ нашего милаго, добраго и любезнаго Василья
. Івовича, который писетъ мнѣ, что какой-то Веневъ, городъ.
вовсе непозвѣстный на лицѣ земномъ, будетъ обладать его осо-
бою. Теперь поговорить ли о петербургскихъ знакомыхъ, на-

37*

580

Письма: VII. Ы Ы Д. В. Дашкову.

примѣръ, о Батыѣ, о Тамерланѣ, о Чингисханѣ-попѣ, который
уначтожилъ Распна, Буало. Лафонтена и проч.؟ Сказать ли
вамъ, что онъ написалъ оду на мирѣ съ Турками; ода, истинно
ода. такого дня и года! Поговорить ли съ вами о нашемъ
обществѣ, котораго члены всѣ подобны Гораціеву мудрецу или
праведнику, всѣ спокойны и пишутъ при разрушеніи міровѣ.

Гремитъ повсюду страшный гротъ,
Горами къ небу вдуло море,
Стихіи яростныя въ спорѣ,
И тухнетъ дальній солнцевъ домъ,
И звѣзды падаютъ рядами.
Они покойны за столами,
Они покойны. Есть перо,
Вумага есть и—все добро!
Не видятъ и не слышутъ
И все перомъ гусинымъ пишутъ!

Пишутъ, и написали, и напечатали два нумера съ вашего
отъѣзда, и бѣдному добруму или бодрому. Лапушнику досталось
по ушамъ. Вотъ и всѣ наши новости. Все идетъ по старому.
Мы часто бываемъ, мы, то-есть. Свверинъ, Трубецкой и Ба-
тюшковъ, мы бываемъ у Д. Н. Блудова, который даетъ намъ
ужины, гумянья на шлюпкѣ, верхомъ и пр., и мы ужинаемъ и
катаемся, louant Dieu de toute chose, какъ мудрецъ I'apo въ
.Лафонтеновой басѣ; не достаетъ васъ, любезнѣйшій. Лмитрій
Васильевичъ, и мы это чувствуемъ ежедневно; не достаетъ, по
крайней мѣрѣ у меня, спокойствія душевнаго, и вотъ почему
наши удовольствія не совершенно чисты. Но гдѣ они чисты?
Развѣ въ домѣ сумасшедшихъ, или

За снімъ океаномъ
Вдали, въ мерцаніп багряномъ.

или Богъ знаетъ гдѣ! Я очень сучаю и надѣюсь только на
войну: она разсѣетъ мою скуку, ибо шпага побѣдитъ тогу, и
я надѣну мундиръ, и я поскачу маршировать. если... если бу-
детъ это возможно. Но мы увидимся сперва въ Москвѣ, гдѣ я
надѣюсь быть въ скоромъ времени; тамъ-то я готовъ возобно-
вить съ докторомъ Каченовскимъ вашъ ученый споръ, если не
испугаюсь его желѣзнаго самолюбія и коварно-презрительной

581

улыбки переводчика Иліады, Одиссеи, Энеиды и г-жи Де-
зульеръ, если не испугаюсь словообилію Иванова и калмыцкихъ
глазъ Воейкова, п'Жанъ-Жако-Мерсьеровскихъ порывовъ Глинки,
который недавно получил Владимірскій крестъ, съ чѣмъ его
отъ всей души поздравляю. Простите, любезнѣйшій Дмитрій Ва-
сильевичъ, любите меня столько, сколько я васъ люблю и ува-
жаю, и вы меня очень любить будете; пишите чаще и адресуйте
письма къ Сѣверну, который перешлетъ въ Москву. если оно
меня здѣсь не застанетъ. Батюшковъ.

Кланяется вамъ М. А. Салтыковъ и его жена.

2.—25-го апреля 1814 г. Парижъ. Письмо ваше отъ 25-го
января я получилъ на маршъ изъ Витри-ле-Франсё къ Феръ-
Шампенуазу и не могу вамъ описать удовольствія, съ какимъ
я прочиталъ его, любезный другъ, Дмитрій Васильевичъ! Сто
разъ благодарю васъ за пріятное ваше посланіе къ полуварвару
Батюшкову, покрытому военнымъ прахомъ. забывшему и музу,
и ея служителей. но не забывшему друзей, въ численныхъ которыхъ
вы всегда жили въ моемъ сердцѣ. Столько и столько пріятныхъ
минутъ, проведенныхъ съ вами на берегахъ невской наяды и
въ шумѣ городскомъ, и въ уединенныхъ бесѣдахъ, гдѣ мы дѣ-
лали другъ другу откровенія не о любимцахъ счастья, нѣть,
а о дружбе нашей. о пламенной любви къ словесности, къ по-
езіи и ко всему прекрасному и величественному, даютъ мнѣ
право на ваше воспоминаніе. Въ жизни моей я быть обмануть
во многомъ, громѣ дружбы. Ею могу еще гордиться; она при-
миряетъ меня съ жизнію, часто печальною, и съ міромъ, кото-
рый покрытъ развалашами, гробами и страшными воспоминаніями.

Теперь нѣ сколько словъ о себѣ. Вы не будете требовать
отъ меня цѣлой Одиссеи, то-есть, описанія моихъ походовъ и
странствій: для этого недостанетъ у меня бумаги, а у васъ тер-
пѣнія. Скажу вамъ просто: я въ Парижъ! La messagerie indifférente.
молва извѣстила васъ давно о нашихъ побѣдахъ, чудесныхъ по
пистинѣ: это все давнымъ давно извѣстно и расположено въ ан-

582

Письма: УН. Къ Д. В. Дашкову

глійскомъ клубѣ и въ газетахъ, и въ Сынѣ Отечества. и у
Глинки, и въ офиціальныхъ одахъ постояннаго Хлыстова: од-
нимъ словомъ. это—старина для васъ, жителей мирнаго Питера.
Но повѣрите ли? Мы, которые участвовали во всѣхъ важныхъ
произшествіяхъ, мы едва ли до сихъ поръ вѣримъ. что Напо-
леонъ изчезъ, что Парижъ нашъ, что. Людовикъ на тронѣ, и
что сумасшедшіе соотечественники Монтескье, Распна, Фенелона,
Робеспьера, Кутона, Дантона и Наполеона поють по улицамъ:
«Vive Henri quatre, vive ce roi vaillant!» Такія чудеса прево-
сходять всякое понятіе. И въ какое короткое время, и съ ка-
кими странными подробностями, съ какимъ кровопролитіемъ, съ
какою легкостію и легкомысліемъ! Чудны дѣла Твоя, Господи!

Нѣтъ, любезный другъ, надо имѣть весьма здоровую голову.
чтобы понять всѣ дѣла сіи и чтобы сѣдовать за всѣми об-
стоятельствами... Я отъ этой работы отказываюсь. Я, который
часто не понималъ стиховъ Шихматова.

Скажу просто: я въ Парижѣ. Первые дни нашего здѣсь
пребыванія были дни энтузіазма. Теперь мы покойнѣе. Бродить
по бульвару, объдать у Beauvilliers, посѣщать театру, удивляться
искусству. необыкновенному искусству Тальмы, смѣяться во все
горло проказамъ Брюнета. стоять въ изумленіи передъ Аполю-
номъ Бельведерскимъ, передъ картинами Рафаеля. въ велико-
лѣпной галлерѣ музеума, зѣвать на площади. Іудовика ХV или
на Новомъ мосту, на поприщѣ народныхъ дурачествъ, гулять
въ великолѣнномъ Тюльсри, въ Ботаническомъ саду или въ окрест-
ностяхъ Парижа. среди необозримой толны парижскихъ гра-
жданъ, жрицъ Венериныхъ, старыхъ роялистовъ, республиканцевъ,
бонапартистовъ и проч. и пр. и пр., теперь мы все это дѣлаемъ
и дѣлать можемъ, ибо мы отдохнули и тѣломъ, и душою. За-
мѣйте. что мы имѣемъ важное преимущество надъ прежними
путешественниками: мы—путешественники вооруженные. Я часто
съ удовольствіемъ смотрю, какъ наші казаки безпечно проѣз-
жаютъ черезъ Аустерлицкій мостъ. любуясь его удивительнымъ
построеніемъ: съ удовольствіемъ непзъяснимымъ вижу русскихъ

Нисьма: VII. Къ Д. В. Дапкову.

583

гренадеръ передъ Трояновой колоной или у рѣшетки Тюльери, передъ Arc de triomphe, гдѣ изображены и Ульмъ, и Аустерлицъ, и Фрицландъ, и Іена. Еще стъ бѣльнимъ удовольствіемъ смотрю на нашихъ воиновъ. гуляющихъ стъ инвалидами на широкой площади, принадлежащей ихъ дому. Французы дорого заплатили за свою славу, любезный другъ! Они должны быть благодарны нашему царю за спасеніе не только Нарiga, но цѣлой Франціи, — и благодарны: это меня примпряетъ нѣсколько стъ ними. Впрочемъ, этотъ народъ не заслуживаетъ уваженія, особливо народъ парижскій.

Я вижу отсюда, что Амитрій Васильевичъ, читая мое письмо, киваетъ головою. «Богъ стъ ними, что мнѣ до народа французскаго! Зачѣмъ Батюшковъ не говорить мнѣ о литературѣ, о лицеѣ, о славныхъ ученыхъ мужахъ, объ остроумныхъ головахъ. о поэтахъ, одинимъ словомъ — о людяхъ, которымъ я, живучи на берегахъ. ладожскаго озера и Невы, обязанъ сладостными ми-нутами, которыхъ имя одно пробуждаетъ въ головѣ тысячу воспоминаний пріятныхъ, тысячу понятій?..» Извольте! Я скажу вамъ, вOPERVХЪ, что въ шумѣ военномъ я забылъ, что существовала академія изъ сорока членовъ, точно такъ какъ забылъ. что есть Бѣсѣда, академія русская и Налищынъ, гроза чтецовъ. Но разъ, перейдя за Королевскій мостъ, забрѣлъ я служано къ Дидоту, любовался у него изданіемъ Лафонтена и Расина и. разговаривая стъ его повѣреннымъ, узналъ ненарокомъ, что завтра, въ 3 часа по полудни, второй классъ пистигута будетъ иметь торжественное засѣданіе.

Вооружась орнлетомъ для прохода чрезъ врата учености въ
сіе важное святилище музъ, я, вашъ маленькиі Тобулль и.п.
проще, каштанъ русской императорской службы, что въ нынѣш-
нее время важнѣе, искели бывшій кавалеръ или всадникъ рим-
скій (ибо, по словамъ Соломона. «живой воробей лучше мерт-
ваго льва»), я, вашъ пріятель, наступилъ на горло какому-то
члену общества и вошелъ въ залу. пробираясь сквозь толпу лю-
бопытныхъ. « Вотъ, садитесь здѣсь, или станьте за монъ та-

584

буретомъ», сказала миг прекрасная женщина. — «здѣсь вы все увидите. все услышите». Я стал за табуретомъ и съ удовольствіемъ взглянулъ на залу и на блестящее собрание отборной публики... парижской! Зала прекрасная: она построена крестообразно. Въ четырехъ нишахъ, составляющихъ уgly ротонды, поставлены четыре статуи — прописаніе искусства французскихъ художниковъ, статуи вешкихъ людей: Сюда, Монтескье, Боссюета и Фепелона. Отъ ротонды возвышается амфитеатръ, посвященный для зрителей, ротонда для членовъ и важныхъ посѣтителей. Члены собирались мало по малу, и Французъ, мой соѣдъ, называлъ ихъ: «Вотъ Сваръ, вотъ Буфлеръ, вотъ Спикъ, а это, съ красной лентой, старикъ Сегюр! Вотъ Этьенъ, сочинитель хорошей комедии, возлѣ него Пикаръ, любимый авторъ парижской!» Съ ними были и другие члены прочихъ классовъ института, которые имѣютъ право засѣдать въ торжественныхъ собранияхъ. Ни Парни, ни Фонтаня я не видѣлъ. Шатобріана, кажется, не было. Наполеонъ не согласенъ былъ на принятіе его въ члены — за нѣсколько строкъ въ рѣчи автора Аталы противъ правленія или противъ его особы. За то и Шатобранъ не пощадилъ его въ послѣднемъ сочиненіи, которое вамъ, безъ сомнѣнія, известно. Наконецъ, при плескѣ публики, при безпрестанныхъ восклицаніяхъ: «Vive Alexandre, le magnime Alexandre! Vive le roi de Prusse! Vive le général Sacken!» вошли наши герои.

Лакретель, секретарь академіи, читалъ имъ привѣтствіе. Я съ удовольствіемъ слушалъ его. Лакретель, какъ писатель, имѣетъ достоинства: вы, кажется, любите его Исторію революціи и Исторію послѣдняго вѣка. За симъ — снова рукоплесканія, снова восклицанія: «Да здравствуетъ императоръ!» и пр. Они замолли. И г. Вильмень, молодой человѣкъ 22-хъ летъ, началъ читать снова привѣтствіе государю и просилъ публику выслушать разсужденіе О пользѣ и невыгодахъ критики, увѣнчанное институтомъ. Молчаніе глубокое. Всѣ слушали съ большинъ вниманіемъ душную рѣчь молодаго профессора, весьма

585

хорошо написанную, какъ мнѣ показалось; часто аплидировали
блестящимъ фразамъ и болѣе всего тому, чтò имѣло какое-ни-
будь отношеніе къ нынѣшнимъ обстоятельствамъ. «Браво, г. Виль-
мень! Продолжайте!» говорил п женщины. «Онъ мыслитъ, il
pense», говорили мужчины, поправляя галстухъ съ обыкновен-
ною важностію... и всѣ были довольны. «Какъ онъ молодъ!»
шептали женщины.—«Какъ онъ молодъ! И два раза увѣнчанъ
академіей! Въ первый разъ за похвальное слово Монтаню»...
«Въ которомъ много глубокихъ мыслей», прибавилъ мужчина,
мой сосѣдъ. «Не мудрено», продолжалъ другой.—«онъ говорилъ
о Монтанѣ!»

По окончаніи рѣчи, президентъsonялѣ два раза молодаго
профессора и провозгласилъ его побѣдителемъ при шумныхъ
рукопесканіяхъ публики. Государь и король Прусскій сказали
ему нѣсколько учтивыхъ словъ: молодой авторъ былъ на розахъ.

Нынѣшній годъ была предложена къ увѣнчанію Смерть
Баярда, но по слабости поэзіи не получила обыкновенной на-
грады. Теперь отгадайте, какой предметъ назначенъ для буду-
щаго года? Польза привлѣванія коровьей оспы! Это хоть бы
нашей академіи выдумать! По этому, любезный другъ, можете
судить о состояніи французской словесности. Ея не любилъ На-
полеонъ. Математикъ во всякомъ случае бралъ препмущество
надъ членомъ втораго класса института, чтò не мало послу-
жило къ упадку академіи Французской. Правленіе должно ле-
лѣять и баловать музъ: иначе онѣ будутъ безплодны. Слѣдуя
обыкновенному теченію вещей, я думаю, что вѣкъ славы для
французской словесности прошелъ и врядъ ли можетъ когда-
нибудь воротиться. Впрочемъ, мирное отеческое правленіе бу-
деть во сто разъ благосклонить для музъ судорожнаго тиран-
скаго правленія Корсиканца, который въ великолѣшныхъ намят-
никахъ нарижскихъ доказалъ, что онъ не имѣетъ вкуса. И что
...музъ отъ него чело свое сокрыли.

Теперь вы спросите у меня, чтò мнѣ болѣе всего понравил
ось въ Нарижѣ? Трудно рѣшить. Начну съ Аполлона Вельве-

Письма: VIII. Къ Д. П. Съверину.

587

что ему болѣе всего понравилось въ Нарихѣ? «Русскіе грепа-
деры», отвѣчалъ онъ. Пусть Сѣверинъ скажетъ вамъ теперь,
что ему понравилось въ столицѣ міра. Сѣверинъ здѣсь: мы съ
нимъ видимся каждый день, бродимъ по улицамъ и часто, очень
часто вспоминаемъ о Дашковѣ. Я ему уступаю перо до перваго
случая.

Теперь простите. Если Иванъ Ивановичъ ¹) въ Петербургѣ,
то покорнѣйше прошу васъ засвидѣтельствовать ему мое поче-
ніе. Поклонитесь знакомымъ; обнимите Блудова и скажите ему,
что Батюшковъ любить его и уважаетъ по старому. Тургеневу
ни слова обо мнѣ:

Ему ли помнить насъ
На шумной сценѣ свѣта?
Онъ помнить лить объда часъ
И часъ великій комитета!

Батюшковъ.

VIII. Къ Д. П. Сѣверину.

19-го ноября 1814 года. Готенбургъ. Исполняю мое обѣщаніе, любезный другъ, и штуру тебя изъ Готенбурга. Послѣ благонослучаго плаванія прибылъ я вчераший день на пакетботѣ Альбіонѣ здоровъ и весель, но въ бомыной усталость отъ морскаго утомительнаго переѣзда. Усталость не помѣшаетъ разсказывать мои похожденія. Садись и слушай!

Остава тебя посреди вихря лондопскаго, я съюль съ вѣрѣнимъ
Рафалемъ въ фіакру и въ безлюкойствѣ дочѣалъ до почтоваго
двора, боясь, чтобы карета подъ надіисью «въ Гаричь» не уска-
кала безъ меня въ урочное время. Къ счастію, она была еще
на дворѣ, и около нея рой почтовыхъ служителей, огидающихъ
почтенныхъ путешественниковъ. Дверцы отворены: я пожалъ

¹) Амитрієвъ.

588

Письма: VIII. Къ Д. Н. Свверину

руку у твоего Италіянца, громкаго именемъ, но смиреннаго
званіемъ, и со всей возможной важностію заналѣ первое мѣсто.
ибо я первый вошелъ въ карету. Другіе спутники мои, занала-
тившіе за проѣздъ дешевле, усѣлись на крышкѣ, на козлахъ.
распустили огромные зоники и начали, по обыкновенію всѣхъ
земель, бранить кучера. который медилъ ударить бичемъ и спо-
койно допивалъ кружку шива, разговаривая со служанкою трак-
тира. Медлу тѣмъ какъ съ кровли каретной ссыпались годдемы
на кучера. дверцы отворились: двое мужчинъ сѣли возлѣ меня,
и колымага тронулась. Къ счастію, то былъ Нъмцы изъ Гам-
бурга, люди привѣтливые и добрые. Мы не успѣли выѣхать изъ
предмѣстій Лондона. карета остановилась. и въ нее вошелъ но-
вый спутникъ. Виосѣдствіи я узналъ, что товарищъ нашъ былъ
родомъ Шведъ. а промысломъ — глупецъ, по оригинальъ удиви-
тельный, о которомъ я, въ качествѣ историка, буду говорить
въ надеждащее время. Теперь я на большой дорогѣ прощаюсь
съ Лондономъ, котораго, можетъ быть, не увидку въ другой
разъ. Карета летитъ по гладкой дорогѣ, между великолѣнныхъ
лишъ и дубовъ; Лондонъ изчезаетъ въ туманахъ. Въ Колчестрѣ.
знаменитый устрицами, прибыли мы въ глухую полночь, а въ
Гаричь — на разсветѣ. Въ гостиницѣ толстаго Буля ожидали
нась завтракъ. Товарищи мои—Шведъ, два Гамбургца, и сколько
Англичанъ и Шотландцевъ, всѣ въ глубокомъ молчаніи и съ
важностію чудесною шили чай и поглядывали на море, въ ожи-
даніи попутнаго вѣтра. Таможенные приставы ожидали насъ.
Оконча всѣ дѣла съ ними, честная компания возвратилась къ
Булю. Въ большой залѣ ожидали насъ новые товарищи, которые,
узнавъ что я—Русскій, дружелобно жали мою руку и предло-
жали пить за здравіе императора. Портвейнъ и хересъ переход-
дали изъ рукъ въ руки, и подъ вечеръ я былъ красенъ. какъ
майскій день, но все въ глубокомъ молчаніи. Товарищи мои
шили съ такою важностью, о которой мы, жители матерой земли,
не имѣемъ понятія. Насъ было болѣе двѣнадцати, со всѣхъ че-
тырехъ концевъ свѣта. и всѣ. казалось мнѣ, люди хорошо вос-

Письма: VIII. Къ. Д. Н. Съверину.

589

питанные, всё, кроме Шведа. Онъ часъ отъ часу болѣе отли-
чался, желая играть роль жентельмана и коверкая англійскій
языкъ немилосердымъ образомъ. Англичане улыбались, пожимали
плечами и пили за его здоровье. Вѣтеръ былъ противный, и мы
остались ночевать въ Гаричѣ. На другой день по утру, Шот-
ландецъ, товарищъ мой изъ Лондона, высокій и статный моло-
дой человѣкъ, вошелъ въ мою спальню и ласковымъ образомъ
на какомъ-то языкѣ (который Англичане называютъ француз-
скимъ) предложилъ мнѣ идти въ церковь. День былъ воскресный,
и народъ толпился на паперти. Двери храма отворились: мы
вошли съ толпою.

Простота служенія, умиленіе, съ которымъ всё молились въ
молчаніи, изрѣдка прерываемомъ или протяжнымъ пѣніемъ, или
важными звуками органа, сдѣлали въ душѣ моей впечатлѣніе
глубокое и сладостное. Спокойныя ангельскія лица женщинъ,
бѣлыя одежды ихъ, локоны, распущенные въ милой небреж-
ности, рой прелестныхъ дѣтей, соединяющихъ юные гласа свои
съ дрожащимъ голосомъ старцевъ, древнихъ мореходцевъ, по-
сѣдѣвшихъ на бурной стихіи, окружающей Гаричь,— все вмѣстѣ
образовало картину великолѣпную, и никогда релігія и священ-
ные обряды ея не казались мнѣ столь плѣнительными! Самая
церковь на берегу моря. въ пристани, откуда столько путеше-
ственниковъ пускаются въ края отдаленные міра и имѣютъ нужду
въ Промыслѣ Небесномъ, сей храмъ съ готичною кровлею, съ гер-
бами, съ простою каеєдрою, на которой почтенный старецъ изъяс-
няетъ простыми словами глубокій смыслъ Евангелія, сей самой храмъ
имѣетъ нѣчто особенное, нѣчто плѣнительное. Около двухъ часовъ
я просидѣлъ съ моимъ Шотландцемъ; онъ молился съ большимъ усердіемъ, скажу болѣе—съ набожностію. Примѣру его слѣдовали
всѣ молодые поди, и граждане мирные, и воины. Такъ, милый
другъ, земля. въ которой все процвѣтается, земля, такъ сказать,
заваленная богатствами всего міра, иначе не можетъ поддержать
себя, какъ совершеннымъ почитаніемъ нравовъ, законовъ гра-
жданскихъ и божественныхъ. На нихъ-то основана свобода и бла-

590

Письма: VIII. Къ. Л. П. Ствегину.

годенствіе новаго Кароагена, сего чудеснаго острова, гдѣ роскошь и простота, власть короли и гражданина въ вѣчной борьбе, и потому въ совершенномъ равновѣсіи. Это смѣшеніе простоты и роскоши меня поразлило всего болѣе въ отечествѣ Емсаветы и Адиссона. Въ сей день, незабвенный для моего сердца, одинъ изъ путешественниковъ, узнавъ, что я—Русскій, пригласилъ меня прогулкиваться. Мы бродили по берегу морскому посреди благовонныхъ пажителей и лѣсовъ, освящающихъ окрестности Гарича. Толпы счастливыхъ поселанъ въ праздничныхъ платьяхъ прогуливались вдоль по дорогѣ или отдыхали на травѣ. Сквозь густую зелень орѣшника и древнихъ вязовъ выглядывали милювидныя хищники приморскихъ жителей, и солнце вечернее освѣщало картину вселиколетницу. Меня все занимало, все пляняло. Я пожирамъ глазами Англию и желалъ запечатлѣть въ памяти всѣ предметы, меня окружающие. Сидя на камѣ съ добрымъ Англичанствомъ— такія открытия и добрыя физіономіи рѣдко встрѣчаются,— сидя съ нимъ въ дружественной бесѣдѣ, мы забыли, что время летѣло и солнце садилось. Онъ прощался на долго съ мылымъ отечествомъ и говорилъ о немъ съ восхищеніемъ, съ радостными слезами. «Какъ не любить такую землю», повторялъ онъ, указывая на плянительныя окрестности;—«здѣсь я покидаю жену, дѣтей, родственниковъ, друзей и свободу». Британецъ пожалъ крѣшко мою руку, и мы возвратились въ гостиницу.

Слуга извѣщаетъ насъ. что попутный вѣтеръ позволяетъ судамъ выходить изъ гавани. Я затрепеталъ отъ радости. Прощаюсь съ товарищами, расплашиваюсь съ услугивымъ зо-зянномъ, сажусь въ лодку и съ нея на желанный пакетботъ Альбіонъ, къ каштану Маю. Со мною два пассажира: проказ-инкъ Шведъ и какой-то богатый Еврей изъ Лондона, великій щеголь и краснобай. Море заструилось: выходимъ изъ порта. Но вѣтеръ долго принуждаетъ насъ плавать около береговъ графства (уффолкъ, котораго маяковъ мы не теряемъ изъ виду во всю ночь. Признаюсь тебѣ, положеніе мое было незавидно: жить нѣсколько дней съ незнакомыми лицами. имѣть въ виду

Письма: VIII. Къ Д. П. Сѣверинх.

591

морскую болѣзнь... Что дѣлать! Надобно покориться судьбѣ. Я
сѣлъ на палубу и любовался сребро-чешуйчатымъ моремъ, кото-
рое едва колебалось и отражало то мали, то лучи мѣсяца, вос-
ходящаго изъ-за береговъ Британіи. Между тѣмъ Еврей раз-
сказывалъ повѣсти, Шведъ болталъ о ковенгардскихъ прелест-
нищахъ, о портныхъ, о лошадяхъ и о Норвегіи, которую парла-
ментъ отдаетъ принципу. Ноздно возвратился я въ каюту и спалъ
мертвымъ сномъ, поруча себя Нептуну, наядамъ, Борею и Зе-
фиру, Кастору и Поллуксу, покровителямъ странниковъ, и Ве-
нерѣ, которая родилась изъ пѣны морской, какъ известно вея-
кому. По утру я проснулся съ головною болью; къ вечеру стало
хуже: я страдалъ. Вѣтеръ былъ противный, и ночь ужасная.
Паруса хлопали, снасти трещали, волны плескали на палубу, и
заботливый капитанъ безпрестанно повторалъ любимую поговорку:
«Бѣдный Юрикъ, бѣдный Юрикъ!» На четвертый день свѣкій
попутный вѣтеръ надувалъ паруса, и моя болѣзнь миновалась.
Все ожили. Матросы пѣли, капитанъ шутилъ съ Евреемъ, по
Шведъ часъ отъ часу становился несноснѣе и скучнѣе. Гдѣ
укрыться отъ него? Я узналъ впослѣдствіи, что онъ сынъ бо-
гатаго купца, родомъ изъ Стокгольма, былъ посланъ въ Лон-
донъ учиться коммерціи, надѣлалъ тамъ долговъ и возвращается
pian-pianino въ свое отечество. Его дурной пѣмцкій и фран-
цузскій выговоръ приводили меня въ отчаяніе. При каждомъ
двинѣніи судна онъ блѣднѣлъ. То ему казалось, что капитанъ
выпилъ лишнюю рюмку, то компасъ не вѣренъ, то паруса не
на мѣстѣ, и то не такъ, и это худо. Нотомъ разсказы о Гайдъ-
паркѣ, о биржѣ, о Платовѣ, о Велингтонѣ; тамъ описаніе со-
кровицъ отца его, и все, и все, чего мнѣ слушать не хотѣ-
лось! То онъ давалъ совѣты капитану, который отвѣчалъ ему
годдемомъ, то онъ удилъ рыбу, которая не шла на уду, то онъ
видѣлъ кита въ морѣ, мышь на палубѣ или синичку на воздухѣ.
Онъ всѣмъ наскучилъ, и человѣколюбивый Еврей предложить
намъ бросить его въ море, какъ философія діагора, на съѣденіе
морскимъ чудовищамъ.

592

Письма: VIII. Къ Д. Н. Свверину.

Свободные часы я проводилъ на палубѣ въ сладостномъ очарованіи, читая Гомера и Тасса. вѣрихъ спутниковъ воина. Часто. покидая книгу, я любовался открытымъ моремъ. Какъ прелестны сіи необозримыя, безконечныя волны! Какое непзѣяснимое чувство родилось въ глубинѣ души моей! Какъ я дышалъ свободно! Какъ взоры и воображеніе мое летали съ одного конца горизонта на другой! На землѣ повсюду преграды: здѣсь ничто не останавливаетъ мечтателя, и всѣ тайныя надежды души расширяются посреди безбрежной влаги.

Fuggite son le terre e i lidi tutti;
De l'onda il ciel, del ciel l'onda è confine!

Въ седьмой день благополучнаго плаванія восходящее солнце застало меня у мачты. Восточный вѣтеръ освѣжалъ лице мосе и развѣвалъ волосы. Никогда море не являлось мнѣ въ великолѣпійшемъ видѣ. Болѣе тридцати судовъ колебались на лазоревой влагѣ: иные шли въ Ростокъ, другіе въ Англію; иные, подобно пирамидамъ, казались неподвижными, другіе. распустя наруса, какъ лебеди, танулись длинною стаею и изчезали въ отдаленіи. Наконецъ, мы замѣтили въ морѣ одну неподвижную точку— высоты Мастранда, и я привѣтствовалъ родину Густава и Карла. Волны становились часъ отъ часу все тише и тише, изгладились, и я увидѣлъ новую торжественную картину: совершенное спокойствіе, глубокій сонъ бурной стихіи. Солнце, находясь въ зенитѣ своемъ, осыпало сіяніемъ гладкую спневу. Къ несчастію, долго ничѣмъ наслаждаться не можно. Тишина въ морѣ утомительнѣе бури для мореплавателя. Я пожелалъ вѣтра и сказалъ капитану:

...Tu, che condutti
N'hai... in questo mar che non ha fine,
Di, s'altri mai qui giunse; e se più avante
Nel mondo ove corriamo have abitante.

Онъ отвѣчалъ мнѣ на грубомъ англійскомъ языкѣ, который въ устахъ мореходцевъ еще грубѣе становится, и божественные стихи любовника Элеоноры безъ отвѣта изчезли въ воздухѣ:

593

Быть можетъ, ихъ Өетида
Услышала на днѣ,
И, лотосомъ вѣнчанны,
Станцы нерендъ
Въ серебряныхъ пещерахъ
Склонили жадный слухъ
И сладостно вздохнули,
На урны преклонясь
Лилейною рукою;
Ихъ перси взволновались
Подъ тонкой пеленой...
И море заструилось,
И волны поднялись!

Свѣжій вѣтеръ началъ надувать паруса. Мы приближались къ утесамъ готическимъ. Ты помнишь гавань Готенбургскую и, можетъ быть, подобно мнѣ, съ нетерпѣніемъ проходилъ мимо архипелага, скалъ и утесовъ, живописныхъ издали, но утотительныхъ для мореплавателя. Наконецъ, мы въ Готенбургѣ; въ новой Англіи, по словамъ Арндта! Съ разсвѣтомъ являются къ намъ таможенные приставы, которые позволяютъ намъ вступить на берегъ шведскій. Капитанъ Маій со мною прощается и желаетъ счастливаго пути въ Россію. Шведъ спѣшитъ въ городъ и забываетъ второпяхъ свои чемоданы. Честный Еврей подаетъ мнѣ руку, и мы шествуемъ съ нашими пожитками въ гостиницу Зегерлинга, откуда я шишу къ тебя сіи строки дрожащю рукою. Письменный столикъ шатается, полъ подо мною колеблется: столъ сильно впечатлѣніе морской качки, что и здѣсь, на сухомъ пути, оно не изчезаетъ.

Отдохнувъ немного, пду справляться, нѣтъ ли корабля въ Петербургъ; въ противномъ случаѣ принужденъ будуѣхать въ Стокгольмъ. Къ несчастію, вчера былъ день воскресный, и всѣ банкиры и маклеры за городомъ, въ увеселительныхъ домахъ свопхъ. Что дѣлать? Бродить по городу, который показался мнѣ и малъ, и бѣднѣ, вопреки Арндту. Не мудрено: я—изъ Англіи! За воротами готенбургскими есть липовая аллея: единственное гуляние. Я прошелъ по ней нѣсколько разъ съ печальнымъ чувствомъ: липы шведскія такъ тощи и худы въ сравненіи съ липами Британіи! Холодными глазами смотрѣлъ я на окрестности

38

Письма: ІХ. Къ Г-жѣ Петиной.

595

ІХ. Къ Г-жѣ Петиной.

13-го ноября 1814 г. (Петербургъ). Милостивая государыня! Простите мнѣ великодушно, если моимъ письмомъ я растравлю глубокую и неизцѣлимую рану вашего сердца; но я знаю, что слезы матери, горестныя и вѣчныя, имѣютъ нѣкоторую сладость для сердца, исполненнаго вѣры и надежды на Бога, единственнаго утѣшителя въ печаляхъ.

Я имѣлъ счастіе быть извѣстенъ вамъ при жизни незабвеннаго вашего сына, съ которымъ я провелъ, въ бытность вашу въ Москвѣ, нѣсколько мѣсяцевъ, счастливѣшихъ въ моей жизни. Незабвенный вашъ Иванъ Александровичъ былъ мой товарищъ на войнѣ и другъ мой. Время не изгладитъ его изъ моей памяти. Всѣ товарищи, всѣ офицеры, всѣ тѣ, которые знали его, жалѣютъ о преждевременной его кончинѣ. Мы уважали въ немъ рѣдкія его качества: неустранимость въ опасности, постоянную кротость, любовь къ товарищамъ, снисхожденіе къ подчиненнымъ, добродушіе и откровенность въ обществѣ, свѣтлый умъ и прекрасную душу. Какъ ни горестна потеря такого друга для меня, она ничто въ сравненіи съ вашей. Одинъ Всевышній можетъ измѣрить ее въ сердцѣ матери; одинъ Всевышній въ сплахъ подать вамъ твердость и упокоеніе.

Я былъ въ Лейцигской битвѣ и на могилѣ Ивана Александровича, къ которой привелъ меня его камердинеръ. Отдавъ послѣдній долгъ моему другу и храброму полковнику, я потребовалъ пастора и просилъ его убѣдительно сохранить священные остатки русскаго воина. «Здѣсь», сказалъ я,—«будетъ воздвигнутъ памятникъ его родственниками и неутѣшною матерью». Онъ далъ мнѣ слово сохранить въ цѣлости драгоцѣнную могилу.

Теперь, милостивая государыня, возвращаясь въ мое отечество, я поставилъ себѣ священнымъ долгомъ сдѣлать вамъ слѣдующее предложеніе: воздвигнуть памятникъ надъ прахомъ вашего сына. И вотъ на сіе способъ: вы можете прислать при-

38*

596

Письма: Х. Къ Г-жъ Петиной.

личную сумму, до тысяч рублей, если вам угодно. на имя Александра Ивановича Тургенева, директора департамента духовного, который, бывъ воспитанъ въ университетѣ съ сыномъ вашимъ и любя его какъ брата, береть на себя препроводить деньги въ Лейцигъ къ своему знакомому. чтобъ заказать тамъ приличный монументъ. Вы можете быть увѣрены въ томъ, что порученіе ваше будетъ исполнено со всемю возможною точностію и стараніемъ. и г. Тургеневъ отдастъ вамъ отчетъ по совершеніи онаго. Я беру на себя сдѣлать приличную надпись и сказать рисунокъ. Конечно, ни одинъ художникъ не откажется отъ столѣ прекраснаго занятія.

Слабостно и пріятно помыслить, что на полѣ славы и чести, на томъ полѣ, гдѣ Русскіе искупили цѣлый міръ отъ рабства и оковъ, на полѣ, запечатлѣнномъ нашею кровью, русскій путешественникъ найдетъ прекрасный памятникъ, который возвратитъ ему имя храбраго воина. его соотечественника, и почтить его память, драгоцѣнную для потомства! Я исполню то, что объяснялся на могилѣ храбраго Петина, и счастливымъ назову себя, если вы не отринете мое предложеніе, усердіемъ и дружбою внушенное. Удостойте меня отвѣтомъ, милостивая государыня, и върьте, что я пред буду навсегда съ чувствомъ глубочайшаго почитанія къ матери моего друга и товарища вашъ покорнѣйшій слуга Константинъ Батюшковъ.

Имя пастора той деревни. гдѣ погребено тѣло Ивана Александровича, у меня записано, но имя села потеряно. Камердинеръ его знаетъ, конечно. Вирочемъ, и по одному имени пастора можно будетъ отыскать могилу, тѣмъ болѣе, что тотъ, кому будетъ сдѣлано порученіе, ничего не упустить для исполненія его со всемю возможною точностію. Мой адресъ: Конст. Никол. Батюшкову, въ жительствѣ Александра Ивановича Тургенева, въ департаментѣ его сіятельства князя А. Н. Голицына.

Письма: Х. Къ А. И. Тургеневу.

597

Х. Къ А. И. Тургеневу.

1.—(Октябрь—ноябрь 1814 г. Петербургъ). Вотъ, любезнѣй-
шій Александръ Ивановичъ, мои замѣчанія на стихи Куков-
скаго. Не мое дѣло критиковать планъ, да и какая въ томъ
польза? Онъ не изъ тѣхъ людей, которые переправляютъ.
Ему и стихъ поправить трудно. Я могъ ошибаться, но если онъ
со мной въ иныхъ случаяхъ будетъ согласенъ, то заклинаю его
и музами, и здравымъ разсудкомъ не лѣниться исправлять: един-
ственный способъ приблзиться къ совершенству.

Дерзнетъ ли свой листокъ онъ въ тотъ вплести вѣнецъ...

Ужасный стихъ! (Замѣчаніе: я стану только выписывать дур-
ные стихи; моя критика не нужна, онъ самъ почувствуетъ
ошибки: у него чутье поэтическое). Послѣ прекраснаго, испол-
неннаго жизни стиха:

П, радости полна, сама играетъ лира

слѣдуетъ:

Кто славы твоея опишетъ красоту?

Стихъ холодныій, прозанческій. Пусть поэтъ описываетъ
славу государя, утвержденный своимъ энтузіазмомъ, но никакъ не
упоминаетъ о словѣ описывать. Пусть его переходы будутъ
живы и пр. Куковскій мастеръ этого дѣла. Пусть онъ начнетъ
прямо съ слѣдующаго стиха:

Съ благоговѣніемъ, и проч.
А въ отдаленіи внимая, какъ державы
Дробила надъ главой земныхъ народовъ брань.

Брань, которая дробитъ державы надъ главой земныхъ
народовъ! Я этого не понимаю и прошу истолковать.

Пѣть, выше бурь вѣнца ты ею возносялся.

Не лучше ли: бурь земныхъ? Такъ я думаю; впрочемъ,
могу ошибаться.

Царил, невнимательны и пр.
Подъ наклонившихся престоловъ царскихъ тѣнь,
какъ въ непретупную для бурь и бѣдствій сѣнь,
Народы ликовать собралися толпами...