— 41 —

волю, составляетъ правила жизни, безъ всякой пощады
анализируетъ свои чувства и не находить правды внутри
себя и въ окружающей средѣ. Но всего лучше опредѣ-
лится это настроеніе собственнымъ признаніемъ пи-
сателя.

«Единственная истинная вѣра моя въ то время была
вѣра въ совершенствованіе. Но въ чемъ было совершен·
ствованіе и какая была цѣль его, я бы не могъ сказать.
Я старался совершенствовать себя умственно, и учился
всему, чему могъ и на что наталкивала меня жизнь. Я
старался совершенствовать свою волю, составлялъ себѣ
правила, которымъ старался слѣдовать, совершенствовалъ
себя физически, всякими упражненіями изощряя силу и
ловкость, и всякими лишеніями пріучая себя къ выно-
сливости и терпѣнію. И все это я считалъ совершенство-
ваніемъ. Началомъ всего было, разумѣется, нравственное
совершенствованіе. Но скоро оно перемѣнилось совершен·
ствованіемъ вообще, т. е. желаніемъ быть лучше не передъ
самимъ собою или передъ Богомъ, а желаніемъ быть луч·
ше передъ другими людьми. И очень скоро это стрем·
леніе быть лучше передъ людьми подмѣнилось желаніемъ
быть сильнѣе другихъ людей, т. е. славнѣе, вѣрнѣе, бо·
гаче другихъ». Тогда Льву Николаевичу было 18 лѣтъ.
«Я—говорить онъ, спустя сорокъ лѣтъ слишкомъ—былъ
молодъ, у меня были страсти, а я былъ одинъ, совер·
шенно одинъ, когда искалъ хорошаго. Всякій разъ, когда
я пытался высказать то, что составляло самыя задушев·
ныя мои желанія, то, что я хочу быть нравственно хо·
рошимъ, я встрѣчалъ презрѣніе и насмѣшки, а какъ
только я предавался гадкимъ страстямъ, меня хвалили и
поощряли».

Кругомъ самодовольное ничтожество и пресыщенное
страстями себялюбіе, лицемѣріе, фраза, заслонявшая вся·
кое пониманіе смысла жизни, а молодаго скептика му·
чаетъ жажда вѣры въ людей, жажда найти цѣль осмыслен-

— 42 —

ной жизни. Съ поѣздкой на Кавказъ для него начинается время новой жизни. Тутъ же была и первая проба его силъ для полезной дѣятельности.

Кавказъ, по тогдашнимъ понятіямъ, былъ обѣтованной землей для всякаго рода разочарованныхъ и несчастныхъ людей. Герой Толстого отправляется туда. совсемѣмъ не помышлия объ отличіяхъ или о подвигахъ ратныхъ. Его увлекаетъ не картинность военного быта, не праздныя наблюденія, а величіе кавказской природы и еще больше правственный смыслъ солдатской жизни, во всей ея натотѣ, со всеми ея тревогами, ужасами. Онъ цѣлыя ночи проводитъ съ солдатами у костра, подъ открытымъ немобомъ, наблюдаетъ ихъ во всемъ случаяхъ военной жизни, подъ ядрами, въ объятіяхъ смерти, наблюдаетъ зрѣлища войны не въ правильномъ, красивомъ и блестящемъ свѣтѣ, съ музыкой и бѣрабаннымъ боемъ, съ развѣвающимися знаменами и гарцующими генералами, а въ настоящемъ ея выраженіи—въ крови, страданіяхъ, смерти. Къ этому періоду жизни нашего писателя относятся разсказы: «Набѣгъ», «Рубка лѣса», «Встрѣча въ отрядѣ съ московскимъ знакомымъ» и «Казаки».

Николько не идеализируя русскаго солдата, умѣя тонко различать настоящую моральную силу отъ поддѣльной, герой Толстого лицомъ къ лицу становится и съ простодушіемъ солдатъ, своей величественностью совершенно убивающимъ напускное хладнокровіе культурнаго человѣка, маскирующаго свою трусость разными хитрыми фразами, и съ стыдливостью простаго человѣка передъ собственнымъ достоинствомъ, и со стойкостью солдата, не падающаго духомъ.

Живя честно и просто, этотъ солдатъ спокойно и ясно смотритъ въ глаза смерти. Какими ничтожными кажутся рядомъ съ такой простотой всѣ эти тяготящіеся службой Болховы, по преданіямъ ѣдупіе на Кавказъ лишь за полученіемъ Анны и маіорскаго чина, эти развращенные

— 43 —

Гуськовы, въ конецъ изолгавшіеся трусы, эти Калугины, съ своей напускной «bravoure de gentilhomme». эти разочарованные Розенкранцы, сгарающіе отъ тщеславія, отъ желанія блеснуть прелесьью риска.

И рядомъ съ этими маленькими Наполеонами, готовыми затѣвать сраженія, убивать людей для того только, чтобы получить лишнюю звѣздочку или часть жалованья, писателю пришлось наблюдать въ кругу солдатъ лица, поражающія своимъ нравственнымъ величіемъ. Въ этомъ отношеніи замѣчательны въ особенности Севастопольскіе разсказы. Вотъ одно изъ такихъ зрѣлищъ:

— Куда ты идешь и зачѣмъ? закричалъ онъ на него (князь Гальцинъ на солдата) строго. — Него...

«Но въ это время, совсемъ вплоть подойдя къ солдату, онъ замѣилъ, что правая рука его была за обломомъ и въ крови выше локтя.

— Раненъ, ваше благородіе!

— Чѣмъ раненъ?

— Сюда-то, должно, и улей, сказалъ солдатъ, указывая на руку: —а ужъ здѣсь не могу знать, чѣмъ голову-то пришибло, и, нагнувъ ее, показалъ окровавленные и слишіеся волоса на затылкѣ.

— А ружье другое чье?

— Стуцеръ французскій, ваше благородіе! Отнялъ. Да я бы не пошелъ, каб не евтого солдатика проводить; а то упадетъ неравно. прибавилъ опъ, указывая на солдата, который шелъ впереди, опираясь на ружье и съ трудомъ таща и передвигая лѣвую ногу».

Симпатіи автора, конечно, на сторонѣ такого неподдѣльнаго простодушнаго геройства, на сторонѣ именно такой чистоты сердца.

Напрасно было бы думать, что лишь при осадѣ Севастополя могли быть наблюдаемы эти черты истиннаго героизма. Кавказскіе разсказы Толстого, обрисовывающіе болѣе скромную физіономію военныхъ дѣйствій, полны

— 44 —

фактами, по которымъ не трудно составить характери-
стику русскаго солдата. Недаромъ одинъ изъ наиболѣе
характерныхъ разсказовъ («Рубка лѣса») написанъ въ
промежутокъ между «Севастополемъ въ маѣ» и «Сева-
стополемъ въ августѣ».

Прочтите разсказъ о послѣднихъ минутахъ Веленчука («Рубка лѣса»), безпокоющагося только о томъ, чтобы неостаться въ долгу передъ людьми. Посмотрите, какое величественное спокойствіе сохраняетъ такой невоинственный съ виду, но истинно храбрый кавказскій служака, капитанъ Хлоповъ въ рѣшительныя минуты («Наббѣгъ»).

Наблюдая такіе контрасты въ военномъ быту, —тщеславіе, хвастливое ухорство культурнаго человѣка и простодушное отношеніе къ своимъ обязанностямъ, беззавѣтную храбрость солдата,—авторъ или его герой по нимъ отмѣчаетъ отличительныя черты русскаго солдата. «Для него не нужны эффекты, рѣчи, воинственные крики, пѣсни и барабаны,—для него нужны, напротивъ, спокойствіе, порядокъ, отсутствіе всего натянутаго. Въ русскомъ, настоящемъ русскомъ солдатѣ никогда не замѣтите хвастовства, ухорства, желанія отличиться, разгорячиться во времени опасности: напротивъ, скромность, простота и способность видѣть въ опасности совсемѣмъ другое, чѣмъ опасность, составляютъ отличительныя черты его характера».

Вотъ одна изъ многихъ картинокъ съ натуры, под-
тверждающихъ такой отзывъ: «Послать комендора и при-
слугу къ пушкѣ» (приказываетъ морской офицеръ), и
человѣкъ четырнадцать матросовъ живо, весело, кто за-
совывая въ карманъ трубку, кто дожевывая сухарь, по-
стукивая подкованными сапогами по платформѣ, подой-
дутъ къ пушкѣ и зарядятъ ее. Вглядитесь въ лица, въ
осанки и въ движенія этихъ людей: въ каждой мор-
щинѣ этого загорѣлаго, скуластаго лица, въ каждой
мышцѣ, въ ширинѣ этихъ плечъ, въ толщинѣ этихъ
ногъ, обутыхъ въ громадные сапоги, въ каждомъ движе-

— 45 —

ніи, спокойномъ, твердомъ, неторопливомъ, видны эти
главныя черты, составляющія силу русскаго,— простоты и
упрямства; но здѣсь на каждомъ лицѣ кажется вамъ, что
опасность, злоба и страданіе войны, комрѣ этихъ главныхъ
признаковъ, проложили еще слѣды сознанія своего до-
стоинства и высокой мысли, чувства».

Такихъ людей Толстой видѣлъ не мало при защитѣ
Севастополя и вынесъ отрадное убѣжденіе въ невозмож-
ности поколебать гдѣ бы то ни было силу русскаго народа.
«Вы понимаете — говорить авторъ,— что чувство, которое
заставляетъ работать ихъ, не есть то чувство мелочности,
тщеславія, забывчивости, которое испытали вы сами, но
какое-нибудь другое чувство, болѣе властное, которое
сдѣлало изъ нихъ людей, такъ же спокойно живущихъ
подъ ядрами, при ста случайностяхъ смерти, вмѣсто одной,
которой подвержены всѣ люди, и живущихъ въ этихъ
условіяхъ среди безпрерывнаго труда, бдѣнія и грязи.
Изъ-за креста, изъ-за названія, изъ-за угрозы не могутъ
люди принять эти ужасныя условія: должна быть другая,
высокая побудительная причина. И эта причина есть
чувство, рѣдко проявляющееся, стыдливое въ русскомъ,
но лежащее въ глубинѣ души каждаго,— любовь къ ро-
динѣ.» Видя этихъ героевъ, авторъ невольно задавалъ
себѣ вопросъ: «что значитъ смерть и страданіе такого
ничтожнаго червяка, какъ я, въ сравненіи съ столькими
смертями и столькими страданіями?»

Въ Кавказскихъ и Севастопольскихъ разсказахъ Тол-
стого впервые русская литература узнала нравы и бытъ
военного сословія, изображенные со всей правдой и съ
знаньемъ дѣла, узнала интересы русскаго воина, его
подвиги, достоинства и слабости. До появленія этихъ
разсказовъ наши писатели знакомились съ военной жизнью
на парадахъ или по книжкамъ. И никто изъ нихъ не
зналъ «natuры» военного человѣка. Передъ правдивымъ
изображеніемъ этой «natuры» у Толстого, совершенно

— 46 —

разрушились всё фантастическія понятія о военной жизни.
Въ лицѣ автора русская литература имѣла уже дѣло съ
истинно храбрымъ воиномъ, сердечнымъ человѣкомъ, пе-
режившимъ душою все видѣнное, и поэтомъ, безъ на-
пускнаго паэоса, наглядно и натурально, изображавшимъ
людей въ ихъ отношеніяхъ къ природѣ.

Эти взаимные отношенія человѣка къ природѣ не
упущены изъ виду ни въ одной изъ кавказскихъ повѣ-
стей и разсказовъ Л. Н. Толстого. Уже въ «Набѣгѣ»
кавказская природа дышетъ «примирительной красотой и
силой», вызывая въ писателѣ мысль о разладѣ между
этой красотой и реальнымъ зломъ жизни. Картина выступ-
ленія войскъ, приготовленій къ бою, почлега подъ от-
крытымъ небомъ, ощущенія подъ первыми пулями, кар-
тина смерти — все это заставляетъ спросить: «неужели
тѣсно жить людямъ на этомъ прекрасномъ свѣтѣ, подъ
этимъ звѣзднымъ небомъ? Неужели можетъ, среди этой
обаятельной природы, удержаться въ душѣ человѣка
чувство злобы, мщенія или страсти истребленія себѣ по-
добныхъ? Все необходимое въ сердцѣ человѣка должно бы
кажется, исчезнуть въ прикосновеніи съ природой — этимъ
непосредственнѣйшимъ выраженіемъ красоты и добра.»
Здѣсь, съ первыхъ, же страницъ обозначились рѣзко, ка-
кія стороны боевой жизни всего болѣе задѣваютъ за жи-
вое сердце писателя. Первый стонъ раненаго, услышан-
ный молодымъ волонтеромъ, такъ страшно поражаетъ
его, что воинственная картина сразу теряетъ для него
всю свою прелесть.

Но отсутствующія у Толстого помпезность зрѣлища,
парадность боя, излюбленныя писателями — баталистами,
не возмѣщаются вовсе трагическими, страшными сце-
нами, для возбужденія интереса въ читателѣ. Авторъ и
не желаетъ разсказывать подробностей разныхъ ужасовъ.
«Я самъ дорого бы далъ, чтобы забыть ее!» замѣчаетъ
Толстой объ одной изъ сценъ убійства солдата ядромъ.

— 47 —

Вы сразу видите, послѣ такого признанія, что писатель чуждъ претенціозной холодности художниковъ, различаютящихъ единственно на эффектъ описываемыхъ сценѣ. Онъ самъ переживаетъ внутренно чужое горе. Чужую бѣду и повѣряетъ читателямъ свои чувства, какъ человѣкъ людямъ, въ которыхъ предполагаетъ отзывчивость на пережитыя имъ движенія души, въ виду картинъ смерти и простодушнаго отношенія къ ней.

Это субъективное настроеніе автора, порожденное первымъ столкновеніемъ съ прозой действительной жизни, не имѣтъ ничего общаго съ тѣмъ міровоззрѣніемъ, которое было навѣяно романтическимъ байронизмомъ, и вычитанное у Пушкина и Лермонтова усвоивалось у насъ искусственно. И усвоивалось не только для того, чтобъ притворяться разочарованнымъ, наподобіе поручика Розенкранца, нѣсколькими штрихами рельефно охарактеризованнаго въ «Набѣгѣ», но и для того, чтобъ стараться искренно быть похожимъ сентиментальностью на «Вертера» Гете, по идеямъ на героя Руссо, по тщеславію на «Рене» Шатобріана. Такіе рыцари міровой скорби признавали высшимъ закономъ свои необузданныя склонно сти, драпировались въ гордость, въ загадочность натуръ, величались наружной красотой или атлетической силой, хвалились открыто своими пороками, являлись «интересными» злодѣями, неумолимыми: сокрушителями всякой добродѣтели. Это фантастическое всемогущество эгоистической личности, созданное романтизмомъ, находило себѣ единственно достойное занятіе лишь въ какомъ-то бо лѣзненномъ самосозерцаніи. Нашъ писатель, несмотря въ свою молодость, уже знаетъ цѣну дѣятельной жизни и съ горькимъ чувствомъ относится къ ея отрицательнымъ явленіямъ лишь во имя искренней и положительной вѣры въ добро и правду.

Въ чемъ жс заключается правда жизни, по мнѣнію Толстого? Отвѣтъ на это надо искать въ другихъ его

— 48 —

повѣстяхъ. Герой Толстого въ «Утрѣ помѣщика» ищетъ нравственнаго удовлетворенія въ сближеніи съ меньшимъ братомъ, въ просвѣщеніи его, въ улучшеніи его быта; но скоро долженъ убѣдиться воочію, что и сближеніе невозможно при существованіи крѣпостныхъ отношеній, и просвѣтительныя поползновенія и нововведенія барина выходятъ совершенно непрактичными затѣями, ни къ чему не ведущими. На всѣ свои великодушные и благородные планы улучшенія быта своихъ мужиковъ, онъ встрѣчалъ только упорное и тупое неодобреніе, насмѣшки, притворную покорность, ложную рутину, порокъ, недовѣріе и безпомощность. Баринъ, мечтавшій дѣлать добро, избавить народъ отъ бѣдности, развить ихъ нравственность, волновался, гнѣвался, скорбѣлъ, увѣщевалъ и все надѣялся наставить на путь истинный своихъ крѣпостныхъ, но хлопоты и старанія оказывались напрасными. Всюду Нехлюдовъ попадалъ на «странный cercle vicieux» безисходной бѣдности, испытывая неопределенную грусть, моральную усталость, чувство стыда, безсилія, раскаянія и убѣждаясь, что даромъ тратилъ лучшіе годы. «Сосѣди, какъ онъ слышалъ отъ няни, называли его недорослемъ, денегъ у него въ конторѣ ничего уже не оставалось; выдуманная имъ новая молотильная машина, къ общему смѣху мужиковъ, только свистѣла, а ничего не молотила, когда ее въ первый разъ, при многочисленной публикѣ, пустили въ ходъ въ молотильномъ сараѣ; со дня на день надо было ожидать пріѣзда земскаго суда для описи имѣнія, которое онъ просрочилъ, увлекшись различными новыми хозяйственными предпріятіями.» И остается одно такому разочарованному человѣку, — погружаться въ свои мечты и завидовать простодушію людей трудящихся, живущихъ міромъ реальной дѣйствительности и не знающихъ рефлексій, какими страдаетъ культурный человекъ.

Рядомъ съ этимъ умѣстно поставить разсказъ «Изъ записокъ маркера». Здѣсь также гибнетъ культурный чело-

— 49 —

вѣкъ. Молодой князь Нехлюдовъ, которому дано было и богатство, и умъ, и имя, и благородныя стремленія, растрачивалъ свое чувство вмѣстѣ съ богатствомъ, и въ концѣ концевъ палъ такъ глубоко, что оставалось одно, чтобъ отдѣлаться отъ тревожившаго его раскаянія,—кончить самоубійствомъ. Но и это желаніе добровольно покончить разсчеты съ позорной жизнью не могло возвысить нравственной личности молодаго князя. Въ немъ уже умерли чувства, умъ и молодость. «Черезъ четверть часа меня не будетъ,— пишетъ Нехлюдовъ,—а взглядъ мой нисколько не измѣнился. Я также вижу, также слышу, также думаю, также странная непослѣдовательность, шаткость и легкость въ мысляхъ...»

Помимо этихъ мучительныхъ недостатковъ, заставляющихъ подумать о рано начинающейся жизни молодаго поколѣнія, Л. Н. Толстой въ повѣсти «Два гусара» съ небывалой до него силой и правдой охарактеризовалъ въ молодомъ Турбинѣ сухость сердца, какъ великую язву молодежи конца сороковыхъ годовъ. Куда шла азартная энергія отцовъ того поколѣнія, мы видимъ на монументальныхъ приключеніяхъ стараго Турбина. И при всей своей безшабашной безпутности онъ все-таки симпатиченъ своюю сердечностью, своюю человѣчностью къ другимъ. За то, при всей своей акуратности и благовоспитанности, при всей своей прichесанности и благородной чопорности, молодой Турбинъ просто франтикъ, готовый безбожно обыграть расположенныхъ къ нему людей, завести подлую интрижку, вообще придавить ближняяго изъ личнаго разсчета и удовольствія.

Все это—отрицательные типы, долженствующіе свидѣтельствовать объ уродливостяхъ жизни, лишенной смысла и правды, жизни, отъ которой слѣдовало отречься человѣку, искавшему совершенствованія и разумной цѣли. Попытку освободиться отъ этой фальши и отъ этой извращенности видимъ въ героѣ повѣсти «Казаки». Чудныя

ВУЛГАКОВЪ. ГРАФЪ ТОЛСТОЙ.

4

— 50 —

картины кавказской природы, описанія занятій и пиру-
шекъ гребенскихъ казаковъ, сцены охоты и стычекъ съ
абреками — вотъ собственно содержаніе этой повѣсти. Въ
такую обстановку попадаетъ Оленинъ, молодой человѣкъ
изъ Москвы, которому все вокругъ него надоѣло, кото-
рому прискучили попойки съ пріятелями и праздная
жизнь. Онъ такъ свободенъ, какъ только бывали свободны
русскіе богатые молодые люди 40-хъ годовъ, съ юныхъ
лѣтъ оставшіеся безъ родителей. Молодость кипѣла въ
немъ, а куда, на что положить ея силы, онъ не зналъ.
Это — не сила ума, сердца, образованія, а «тотъ не по-
вторяющійся порывъ, та на одинъ разъ данная человѣку
власть сдѣлать изъ себя все, что онъ хочетъ и какъ ему
кажется, и изъ всего міра все, что ему хочется». Оле-
нинъ, уѣзжая изъ Москвы, сознавалъ въ себѣ присут-
ствіе этого всемогущаго бога молодости и хотѣлъ непре-
мѣнно открыть новый путь къ жизни, въ которой не
было бы прежнихъ ошибокъ раскаянія, а было бы на-
вѣрное одно счастіе.

Подъ дѣйствіемъ такого желанія непремѣнно отрѣ-
шиться отъ всего прошедшаго, дальная дорога предста-
влялась ему въ видѣ продолжительной прогулки. Оъ пред-
стоявшей жизнью на Кавказѣ его воображеніе соединяло
образы Амалатъ-бековъ, очаровательныхъ черкешенокъ,
обрывовъ, страшныхъ потоковъ и опасностей. Но на са-
момъ дѣлѣ все это оказалось вздорнымъ мечтаніем. Оле-
нина поразила кавказская природа своимъ величіемъ. Но-
визна впечатлѣній освѣжила его сразу, укрѣпила нервы,
а различныя случайности и опасности дали работу мы-
слямъ. Онъ скоро почувствовалъ, какая бездна отдѣляетъ
эту здоровую жизнь среди дикой природы и съ нею за
одно отъ цивилизованной исковерканности, продуктомъ
которой является Оленинъ, онъ почувствовалъ, какая
противуположность была между его культурной надор-
ванностью и этой первобытной простотой жизни горцевъ.

— 51 —

Л. Н. Толстой, въ то время находясь еще подъ обая-
ніемъ своей идеи совершенствованія силы, рельефно вы-
ставляетъ свое предпочтеніе неподдѣльной натуры, въ
какой бы дикости ни выражалась она. Казакъ Лукашка,
дядя Ерошка, красавица Марьянка притягиваютъ всѣ
симпатіи Оленина или самого автора. Лукашка своей
огвагой и силой возбуждаютъ зависть въ молодомъ чело-
вѣкѣ изъ Москвы, шутникъ, балагуръ, пьяница Ерошка
становится настоящимъ наставникомъ его по части без-
искуственнаго взгляда на міръ Божій, беззаботно прими-
ряющагося со всѣми невзгодами и довольствующагося
всякимъ жребіемъ. Марьянкѣ же принадлежить главное
мѣсто въ мысляхъ, перерождающихъ Оленина. Она, какъ
природа спокойна, ровна и «сама въ себѣ». Для Оле-
нина она была чистою, неприступною, величавою. Сперва
онъ любовался ею, какъ красотою горъ и неба, потомъ
почувствовалъ, что созерцаніе этой красоты сдѣлалось
необходимостью въ его жизни. «Это было чувство не
похожее на тоску одиночества и желаніе супружества,
ни на платоническую, но еще менѣе на плотскую любовь,
которую я испытывалъ. Мнѣ нужно было видѣть, слы-
шать ее, знать, что она близко, и я бывалъ не то, что
счастливъ, а спокоенъ». Но она не могла понимать за-
душевныхъ интересовъ жизни Оленина. «Вотъ ежели-
бы я могъ сдѣлаться казакомъ, Лукашкой, красть та-
буны, напиваться чихирю, заливаться пѣснями, убивать
людей и пьянымъ влѣзать къ ней въ окно, безъ мысли
о томъ, кто я? и зачѣмъ я? — тогда бы другое дѣло,
тогда бы мы могли понять другъ друга, тогда бы я могъ
быть счастливъ». Оленинъ пробовалъ отдаваться этой
жизни, и еще сильнѣе чувствовалъ свою слабость, свою
изломанность.

При этихъ опытахъ, Оленина тревожила мысль,
какъ надо жить, чтобы быть счастливымъ, и от-
чего онъ не былъ счастливъ прежде, какъ теперь, видя

4*

— 52 —

эти вѣчныя, неприступныя горы и величавую женщину въ той первобытной красотѣ, въ которой должна была выйти первая женщина изъ рукъ своего Творца, живя съ природой, любуясь ею и говоря съ нею? «Какъ я былъ требователенъ для себя, какъ придумывалъ и ни-чего не сдѣлалъ себѣ, кромѣ стыда и горя! А вотъ какъ мнѣ ничего не нужно для счастья!» И въ одну изъ та-кихъ минутъ ему какъ-будто открылся новый свѣтъ. «Счастье вотъ что, сказалъ онъ самъ себѣ, счастье въ томъ, чтобы жить для другихъ. И это ясно. Въ человѣка вложена потребность счастья; стало быть она законна. Удовлетворая ее эгоистически, то есть отыскивая для себя богатства, славы, удобствъ жизни, любви, можетъ слу-читься, что обстоятельства такъ сложатся, что невозможно будетъ удовлетворить этимъ желаніямъ. Слѣдовательно, эти желанія незаконны, а не потребность счастья неза-конна. Какія же желанія всегда могутъ быть удовлетво-рены, несмотря на внѣшнія условія? Какія? Любовь, самоотверженіе!» И вдругъ какъ солнце просіяло въ его душѣ.

Дороже этихъ убѣжденій, казалось, ничего въ Оленинѣ не было. Но вотъ пришла любовь къ Марьянкѣ, и ихъ не стало. Пришла красота и въ прахъ разсѣяла всю египетскую жизненную внутреннюю работу. «Самоотвер-женіе—все это вздоръ, дичь. Это все гордость, убѣжище отъ заслуженнаго несчастія, спасеніе отъ зависти къ чужому счастію. Жить для другихъ, дѣлать добро! За-чѣмъ? когда въ душѣ моей одна любовь къ себѣ и одно желаніе—любить ее и жить съ нею, ея жизнію». Очевидно, недостаточно было отрѣшиться отъ привычекъ для того, чтобы переродиться. Только измѣнивъ свою натуру, Оленинъ могъ бы освободиться отъ эгоизма и слиться съ первобытной природой. И герой повѣсти покидаетъ станицу съ разбитымъ сердцемъ, оставивъ Марьянку для Лукашки.

— 53 —

Уже въ повѣсти «Казаки» Толстой выразилъ ясно ту мысль, что рѣшеніе вопроса жизни и счастье надо искать въ сферѣ, окружающей простой трудящійся людъ, въ сліяніи съ этой сферой, близкой къ природѣ и чуждой искусственныхъ вліяній цивилизаціи. Правда, при описаніи душевныхъ терзаній Оленина замѣтенъ нѣкоторый ироническій оттѣнокъ. Но этому есть объясненіе.

Въ признаніяхъ автора читаемъ: «для того, чтобъ имѣть славу и деньги, для которыхъ я писалъ, надо было скрывать хорошее и выказывать дурное. Я такъ и дѣлалъ. Сколько разъ я ухитрялся скрывать въ писаніяхъ своихъ, подъ видомъ равнодушія и легкой насмѣшливости, тѣ мои стремленія къ добру, которая составляетъ смыслъ моей жизни. И я достигалъ этого: меня хвалили».

Это стремленіе къ славѣ вмѣстѣ съ сословными писательскими взглядами на жизнь держалось въ Толстомъ до тѣхъ поръ, пока онъ не присмотрѣлся воочію ближе къ оборотной сторонѣ медали, пока онъ не уразумѣлъ всей ихъ фальши. Самодовольство и тщеславіе передовыхъ людей сороковыхъ годовъ, считавшихъ Толстого своимъ, находили имъ оправданіе въ особой теоріи, разоблаченной въ признаніяхъ съ неумолимой безпощадностью. По возвращеніи въ Петербургъ, послѣ Крымской войны, 26 лѣтній писатель имѣлъ полную возможность узнать эту теорію. «Взглядъ на жизнь этихъ людей, моихъ сотоварищей по писанію, пишетъ онъ, состоялъ въ томъ, что жизнь вообще идетъ развиваясь и что въ этомъ развитіи главное участіе принимаемъ мы, люди мысли, а изъ людей мысли главное вліяніе имѣемъ мы— художники, поэты. Наше призваніе учить людей. Для того же, чтобы не представился естественный вопросъ самому себѣ: «что я знаю и чему мнѣ учить», въ теоріи этой было выяснено, что этого и не нужно знать, а что художникъ и поэтъ безсознательно учитъ. Я считался чудеснымъ художникомъ и поэтомъ, и потому мнѣ очень

— 54 —

естественно было усвоить эту теорию. Я — художникъ, поэтъ, писалъ, училъ, самъ не зная чему. Мне за это платили деньги, у меня было прекрасное кушанье, попыщеніе, женщины, общество, у меня была слава. Стало быть, то, чему я училъ, было очень хорошо».

На второй и въ особенности на третій годъ такой жизни Толстой сталъ сомнѣваться въ непогрѣшимости этой вѣры и сталъ ее изслѣдывать. «Первымъ поводомъ къ сомнѣнію было то, что я сталъ замѣчать, что жрецы этой вѣры не всѣ были согласны между собою. Одни говорили: мы — самые хорошіе и полезные учители, мы учимъ тому, что нужно, а другіе учатъ неправильно. А другіе говорили: нѣтъ, мы — настоящіе, а вы учите неправильно. И они спорили, ссорились, бранились, обманивали, плутовали другъ противъ друга. Кромѣ того, было много между ними людей и не заботящихся о томъ, кто правъ, кто не правъ, а просто достигающихъ своихъ корыстныхъ цѣлей съ помощью этой нашей дѣятельности. Все заставляло меня усомниться въ истинности нашей вѣры».

Жестокость такого приговора относительно самолюбія и самообольшенія сотоварищей Толстого умѣряется значительно строгостью къ себѣ самому. Онъ обвиняетъ себя въ «лжи, воровствѣ, любодѣяніяхъ всѣхъ родовъ, пьянствѣ, насиліяхъ, убійствѣ... Не было преступленія, котораго бы я не совершилъ, и за все это меня хвалили, считали и считаютъ мои сверстники сравнительно нравственнымъ человѣкомъ.» Но какова же должна быть та среда, въ которой ея «лучшіе люди» являлись такими неисправимими эгоистами и тщеславными корыстолюбцами? Толстой не милуетъ и эту среду: «честолюбіе, властолюбіе, корыстолюбіе, любострастіе, гордость, гнѣвъ, месть — все это уважалось.» Значитъ, здѣсь, въ сѣтяхъ этой жизненной лжи и фальши, и не могло быть мѣста вѣрѣ въ добро и правду, въ нравственные идеалы человѣческаго счастья.

— 55 —

Слиться съ такой жизнью значило бы подчиниться всякому случайному воздѣйствію страстей окружающей среды, сдѣлаться ея рабомъ и льстецомъ или пасть жертвой ея замораживающаго вліянія. Для русской ли-тературы то и другое — не новость. Въ ней есть не мало примѣровъ литературныхъ карьеръ, гдѣ лестью пришпо-ривался талантъ. Но не менѣе есть и примѣровъ того, какъ горячіе энтузіасты падали духомъ, какъ высокія мечты, благороднѣйшія стремленія встрѣчали неодолимыя препятствія, какъ твердыя убѣжденія разшатывались раз-ными помѣхами. Исторія русской поэзіи оглашается не одной похоронной пѣсью о разбитыхъ надеждахъ и на-прасно потраченныхъ силахъ, полной унынія и безна-джной горечи. Достаточно вспомнить Пушкина, Лер-монтова, Гоголя, Бѣлинскаго. Да и помельче ихъ кому изъ болѣе или менѣе видныхъ русскихъ писателей не приходилось повторягъ словъ поэта:

> И тьмой, и холодомъ объята
> Душа усталая моя.

Стало быть, «священный огонь» плохо уживался съ окружавшей стужей. Онъ или слабѣлъ, или угасалъ раньше времени. Толстой обходитъ такія обстоятельства въ положеніи русскихъ писателей, всегда вліявшія на ихъ развитіе. Онъ, какъ Оленинъ въ «Казакахъ», носить въ себѣ одно только сознаніе необходимости жить хо-рошенько и сознаетъ въ себѣ «способность захотѣть и сдѣлать», не справляясь ни съ какими помѣхами или, вѣрнѣе, полагаясь на свою энергію и на свою способ-ность устранить все, что помѣшало бы ему на пути къ цѣли. Для него, по его самобытной и сильной натурѣ, и вопроса быть не могло о какой-либо борьбѣ или о какомъ-либо примиреніи съ средой, которая сама по себѣ лишена была прочной нравственной основы. Не найдя тутъ правды, онъ попытался поискать ее тамъ,

— 56 —

откуда русское просвѣщеніе запасалось всякими космети-
ками цивилизаціи.

Толстой поѣхалъ за-границу. «Жизнь въ Европѣ и
сближеніе мое съ передовыми и учеными европейскими
людьми—пишетъ онъ—утвердило меня еще больше въ той
вѣрѣ совершенствованія вообще, въ которой я жилъ, по-
тому что ту же самую вѣру я нашелъ и у нихъ. Вѣра
эта приняла во мнѣ ту обычную форму, которую она
имѣетъ у большинства образованныхъ людей нашего
времени. Вѣра эта выражалась словомъ «прогрессъ». Тогда
мнѣ казалось, что этимъ словомъ выражается что-то. Я
не понималъ еще того, что мучимый, какъ всякій живой
человѣкъ, вопросами, какъ мнѣ лучше жить, я, отвѣчая:
«жить сообразно съ прогрессомъ», отвѣчаю совершенно то
же, что отвѣтить человекъ, несомый въ лодкѣ по волнамъ
и по вѣтру, на главный и единственный для него вопросъ:
«куда держаться?» —если онъ, не отвѣчая на вопросъ,
скажетъ: «насъ несетъ куда-то». Тогда я не замѣчалъ
этого. Толька изрѣдка —не разумъ, а чувство возмуща-
лось противъ этого общаго въ наше время суевѣрія, ко-
торымъ люди заслоняютъ отъ себя свое непониманіе
жизни...»

Это чувство ясно выражено въ описаніи заграничныхъ
скитаній Нехлюдова. Его поражаетъ эгоизмъ, написан-
ный на знамени цивилизаціи.

Странствующій нищій пѣвецъ, услаждавшій въ «Лю-
цернѣ» публику, просилъ дать ему что-нибудь, и никто
не далъ ему ничего, а многіе смѣялись надъ нимъ. Нех-
людовъ вознегодовалъ на лордовъ, отвѣтившихъ на прось-
бу пѣвца холодностью, вознегодовалъ на лакеевъ, из-
дѣвавшихся надъ бѣднякомъ, по-неволѣ попавшимъ въ
барскую гостиницу, но всего больше, въ концѣ кон-
цовъ, долженѣ былъ вознегодовать на безсиліе собствен-
наго ума справиться съ своею потребностью положитель-
ныхъ рѣшеній среди вѣчнодвижущагося, безконечнаго

— 57 —

океана добра и зла, фактовъ, соображеній и противорѣ-
чій. «Отчего эти люди, въ своихъ палатахъ, митингахъ
и обществахъ горячо заботящіеся о состояніи безбрач-
ныхъ китайцевъ въ Индіи, о распространеніи христіан-
ства и образованія въ Африкѣ, о состояніи обществъ
исправлія всего человѣчества, не находятъ въ душѣ
своей простаго первобытнаго чувства человѣка къ чело-
вѣку? Неужели нѣтъ этого чувства, и мѣсто его заняли
тщеславіе, честолюбіе и корысть, руководящія этихъ
людей въ ихъ палатахъ, митингахъ и обществахъ? Не-
ужели распространеніе разумной, себялюбивой ассоціа-
ціи людей, которою называютъ цивилизаціей, уничто-
жаетъ и противорѣчитъ потребности инстинктивной и
любовной ассоціаціи? И неужели это—то равенство, за
которое пролито было столько невинной крови и столько
совершено преступленій? Неужели народы, какъ дѣти,
могутъ быть счастливы этимъ звукомъ слова равенство?»

Эти противорѣчія, разумѣется, такъ и остались не-
разрѣшимыми для героя Толстого. Ему «сказалось не-
вольно», при звукѣ гитары маленькаго человѣка и его
голоса, что жалѣть о немъ и негодовать на благосостоя-
ніе лордовъ Нехлюдовъ не имѣтъ права, ибо никто не
знаетъ, есть ли въ душѣ «всѣхъ этихъ людей, за этими
богатыми высокими стѣнами столько беззаботной, крот-
кой радости, жизни и согласія съ міромѣ, сколько ея
живетъ въ душѣ этого маленькаго человѣка».

Какъ пѣвецъ-нищій въ «Люцернѣ», такъ и геніаль-
ный скрипачъ «Альбертъ» незамѣченъ и неоцѣненъ.
Природа обезобразила его, а жизнь развила въ немъ
позорную страсть. Тѣмъ не менѣе внутренній голосъ
говорилъ ему, что онъ «лучшій и счастливйшій». И
чиновникъ Делесовъ, берущійся излѣчить его отъ пьян-
ства, оказывается благодѣтелемъ не кстати. Альбертъ
тяготится лишеніемъ свободы, хотя пребываніе у Деле-
сова повидимому избавляло его и отъ разврата, и отъ

— 58 —

униженія, въ котором онъ до того былъ, и отъ нищеты. «Видно ужъ онъ такъ упалъ, что тяжело ему смотрѣть на честную жизнь», рѣшаетъ Делесовъ. Но у Альберта свои радости. «Развѣ кто испытывалъ мои восторги?» говорилъ ему внутренній голосъ. За этими восторгами забывались и развратъ, и униженіе, и нищета. А восторги такіе давало ему искусство, которое «дается рѣдкимъ избраннымъ и поднимаетъ избранника на такую высоту, на которой голова кружится и трудно удержаться здравымъ.» Въ искусствѣ, какъ во всякой борьбѣ, есть герои, отдавшіеся всѣ своему служенію и гибнущіе, не достигнувъ цѣли. Альбертъ и есть одинъ изъ такихъ героевъ, всѣхъ одинаково любящій или презирающій, что все равно, служащій только тому, что вложено въ него свыше. Немiszьнно слѣдовать непосредственному влеченію души и значитъ чувствовать себя «лучшимъ и счастливымъ».

Л. Н. Толстой въ другихъ разсказахъ разъяснилъ еще виднѣе, что стремленіе сознавать себя лучшимъ и, стало быть, счастливымъ, нежели какимъ считали тебя другіе, можетъ наполнить все существо человѣка, съ виду неисправимаго, потеряннаго, отпѣтаго. Этотъ мотивъ весьма ясно выраженъ и разработанъ художественно въ «Поликушѣ». Такъ звали крѣпостнаго человѣка одной не очень дальновидной, хотя и добросердечной помѣщицы. Поликей в «замаралъ» свою репутацію въ селѣ. Онъ пьяница, не разъ уже уличенный воръ, но вмѣстѣ съ тѣмъ человѣкъ добрый, забитый, «несчастный», по его собственному выраженію. Вся деревня противъ него, прикащикъ готовъ забрить ему лобъ, хотя Поликей женацъ и многосемейный. Послѣ одной дерзкой кражи Поликея, помѣщица призываетъ его къ себѣ, усовѣщеваетъ, доводитъ до слезъ, какъ съ честнаго человѣка беретъ слово съ него, что онъ исправится. Семь мѣсяцевъ онъ выдерживаетъ характеръ. Довольная его поведеніемъ барыня отстаиваетъ его отъ рекрутчины.

— 59 —

Мало того,— чтобы окончательно поднять его, она довѣ-
ряетъ ему привести изъ города значительную сумму
денегъ.

Это довѣріе, дѣйствительно, просто перерождаетъ По-
ликушку. Онъ, осрамленный и «забиженный», одинъ, въ
прикащичьей телѣжкѣ, йдетъ въ городъ получать сумму
денегъ. Онъ выростаетъ въ собственныхъ глазахъ. Онъ
гордо проходитъ мимо всѣхъ искушеній. Пріятное чув-
‘тво куражитъ его: «могу вотъ хоть въ Одесту съ день-
гами укатить» или «цѣлую лавку купить», да вотъ не
сдѣлаю, а доставлю эти деньги такъ вѣрно, такъ вѣрно,
какъ не доставилъ бы и самъ прикащикъ» Скорѣе бы
домой, и онъ рано, почти въ ночь, отправляется въ об-
ратный путь изъ города. И тутъ сладкое сознаніе, что
онъ поддержитъ свою честь, мечты о наградѣ, наполня-
ютъ все его существо. На свое несчастіе онъ засыпаетъ,
предварительно нахлобучивъ покрѣпче свою шапку, въ
которой вложены деньги. При этомъ движеніи гнилой
плисъ шапки прорывается угломъ письма. Поликей въ
дремотѣ стукается головой о грядку телѣжки. Письмо
выпадаетъ. Уже совсемъ подѣзжая къ дому, онъ ощупы-
ваетъ шапку и съ ужасомъ не находить своей драго-
цѣнности.

Цѣлыя сутки пропадаетъ онъ въ лѣсу на поискахъ.
Жена, барыня, конечно въ тревогѣ за его исправность.
Наконецъ, на слѣдующее утро, Поликей возвращается
домой, на разспросы жены отвѣчаетъ, что снесъ уже ба-
рынѣ деньги. Когда же барыня присылаетъ за нимъ,
несчастный, вмѣсто барскаго дома, идетъ на чердакъ и
кончаетъ съ собою. «Ильичъ удавился», кричитъ сосѣдка,
первая увидавшая это. Жена Поликея, купавшая въ это
время груднаго ребенка, впопыхахъ бросаетъ его въ ко-
рытѣ и тотъ захлебывается. Акулина сходитъ съ ума.
Въ ту же ночь другой мужикъ находитъ оброненный
Поликеемъ пакетъ съ деньгами и доставляетъ барынѣ.

— 60 —

Но та, смущенная всѣми несчастіями изъ-за денегъ, да-
ритъ ихъ нашедшему, на что послѣдній и покупаетъ
охотника за своего племянника, назначеннаго въ рек-
руты на мѣсто Поликушки. Сцены сборовъ Поликея, вся
его поѣздка, это пробудившееся чувство собственнаго
достоинства, возрожденіе погибавшаго нравственно че-
ловѣка, его отчаяніе при потерѣ денегъ, овла-
дѣваютъ вниманьемъ читателя, заставляя его переживать
все съ главнымъ персонажемъ этой замѣчательно-драма-
тической повѣсти.

Драматичностью отличается и положеніе героя раз-
сказа «Мятель». Тутъ нѣтъ смерти; тутъ поэтически
воспроизведены тяжкія минуты человѣческаго существо-
ванія: страхъ гибели при полной безпомощности и ни
для кого невѣдомой, среди снѣжной пустыни. И картина
мятели, когда кругомъ все бѣло, свѣтло, снѣжно и не-
подвижно, когда не видно ни столба, ни жилья, ничего
живаго, когда коченѣютъ постепенно всѣ члены, подкра-
дывается усыпляющая смерть, возбуждаетъ цѣлую вере-
ницу ощущеній. Описаніе тревожнаго сна возвышается
до изумительной поэзіи. Драматизмъ въ положеніи пут-
ника заключается въ самомъ его психическомъ состояніи,
которое вызвано изнуреньемъ отъ холода, отъ несконча-
емо-длинной дороги и мыслью о неизвѣстности конца.

Русскому человѣку нерѣдко приходится быть въ та-
комъ трагическомъ положеніи въ зимнее время, и кому,
какъ ямщикамъ въ «Метели», испытывать это не въ но-
винку, тѣмъ привычна трагичность подобнаго положенія
и въ нихъ оно не возбуждаетъ ни страха, ни фантасти-
ческихъ опасеній. Они покоряются всѣмъ непріятностямъ
этого положенія и поддерживаютъ въ себѣ бодрость на-
строенія добродушной ироніей.

Тоже различіе между человѣкомъ культурнымъ и
простымъ труженикомъ еще виднѣе выступаетъ въ раз-
сказѣ «Три смерти». Барыня, ямщикъ и дерево умира-

— 61 —

ютъ разно. Окруженная уходомъ и заботами, приготовленная къ смерти церковнымъ обрядомъ, чахоточная барыня страдаетъ больше всѣхъ. Ямщикъ съ чувствомъ истиннаго смиренія и покорности «опрастываетъ уголъ», нужный тѣмъ, кто остается въ живыхъ. А дерево умираетъ еще проще, и отсутствіе его только способствуетъ вящему проявленію вѣчной красы природы, творящей жизнь. Деревьямъ еще радостнѣе красоваться на новомъ просторѣ своими неподвижными вѣтвями.

Замѣчательно, что въ разсказѣ «Три смерти», ясно указано, гдѣ нашему писателю придется искать разгадки смысла жизни и смерти. Уже здѣсь чувствуется, что этотъ смыслъ понятъ только тѣми массами, милліардами трудящихся людей, которые «дѣлаютъ и на себѣ несутъ свою и нашу жизнь».

Въ самомъ дѣлѣ, смерть барыни сопровождается ужасомъ и отчаяніемъ. Этотъ актъ, неразгаданный въ своей тайнѣ, для умирающей и для ея окружающихъ кажется зломъ неизбѣжнымъ, въ глазахъ же чахоточнаго ямщика и его сотоварищей смерть приноситъ съ собою міръ и спокойствіе. Та же самая противоположность воззрѣній выражена Толстымъ уже съ немпоколебимостью вѣрующаго въ смыслъ жизни, разгаданный трудящимся людомъ. «Въ противоположность того, что я видѣлъ въ нашемъ кругу, гдѣ вся жизнь проходить въ праздности, потѣхахъ и недовольствѣ жизнью, я видѣлъ, что вся жизнь этихъ людей проходила въ тяжеломъ трудѣ и они были довольны жизнью. Въ противоположность того, что люди нашегоъ круга противились и негодовали за судьбу, за лишенія и страданія, эти люди принимали болѣзни и горести безъ всякаго недоразумѣнія, противенія, а съ спокойной и твердою увѣренностью въ томъ, что все это должно быть и не можетъ быть иначе, что все это—добро. Въ противоположность тому, что чѣмъ мы умнѣе, тѣмъ менѣе понимаемъ смыслъ жизни и видимъ какую-то злую насмѣшку въ томъ, что

— 62 —

мы страдаемъ и умираемъ, эти люди живутъ, страдаютъ
и приближаются къ смерти, и страдаютъ съ спокойствіемъ,
чаще же всего съ радостью. Въ противоположность тому,
что спокойная смерть, смерть безъ ужаса и отчаянія,
есть самое рѣдкое исключеніе въ нашемъ кругу, смерть
не спокойная, не покорная и не радостная есть самое
рѣдкое исключеніе среди народа. И такихъ людей, ли-
шенныхъ всего того, что для насъ съ Соломономъ есть
единственное благо жизни, и испытывающихъ при этомъ
величайшее счастье, многое множество».

Какъ сынъ своего круга, Толстой тогда жилъ также
въ «недовольствѣ жизнью», но онъ и въ то время искренно
искалъ средства избавиться отъ этого недовольства. Одно
изъ дѣйствительныхъ средствъ представлялось ему и тогда
уже въ семейной жизни. Въ этомъ отношеніи весьма
любопытенъ первый по времени его романъ «Семейное
счастіе». Тутъ дѣйствующихъ лицъ собственно два. Ос-
тальныя очерчены, какъ силуэты, въ видѣ неизбѣжныхъ
аксесуаровъ. Главная задача романа — анализировать
чувство любви, въ его постепенномъ развитіи и превра-
щеніи въ дружбу, а также показать, мыслимо-ли счастье
мужа и жены при такихъ условіяхъ и въ чемъ можетъ
оно заключаться.

Сергѣй Михайловичъ, въ качествѣ опекуна Маши,
героини романа, сперва выказываетъ къ ней отеческое
вниманіе. Послѣднее вызываетъ въ ней чувство призна-
тельности, которое обращается въ привычку видѣться съ
Сергѣемъ Михайловичемъ и выражается въ желаніи еще
больше понравиться. Потомъ является желаніе удержать,
сохранить это расположеніе. Опекуну за 30 лѣтъ, но онъ
уже вполѣ сложившійся нравственно человѣкъ, убѣж-
денный въ томъ, что въ жизни есть только одно несо-
менѣнное счастье—жить для другаго. Мы видимъ дальше,
какъ мысли и чувства Маши все болѣе и болѣе сродня-
лись съ его мыслями и чувствами, какъ ко всякой мы-

— 63 —

сли о своемъ будущемъ она непремѣнно присоединяла
его. Но Маша не видала еще ни людей, ни жизни. Въ
ея сердце, подъ вліяніемъ уваженія и страха передъ
мужчиной, а потомъ подъ дѣйствіемъ восторговъ моло-
дости, постепенно прошло и основное убѣжденіе Сергѣя
Михайловича о счастьѣ жить для другаго. Она съ во-
сторженной радостью согласилась быть женою Сергѣя
Михайловича. Идеалъ его счастья былъ простой и въ то
же время возвышенный. Тихая, семейная жизнь въ деревнѣ,
съ вѣчнымъ самопожертвованіемъ, съ вѣчною любовью
другъ къ другу, «съ возможностью дѣлать добро людямъ,
къ которому они не привыкли, потомъ трудъ, трудъ, кото-
рый кажется что приносить пользу, потомъ отдыхъ отъ
труда, книги, музыка, любовь къ близкому человекѣку (матери
Сергѣя Михайловича)»—вотъ счастье, выше котораго не
мечталъ онъ. «А тутъ такой другой, какъ вы, семья
можетъ быть,» объяснилъ Сергѣй Михайловичъ на во-
просъ Маши, за что онъ такъ полюбилъ ее.

Маша, казалось, вполне раздѣляла этотъ идеалъ. Но
прошло два мѣсяца послѣ свадьбы. На нее напало чув-
ство одиночества, захотѣлось движенія, а не спокойнаго
теченія жизни, захотѣлось волненій, опасностей и само-
пожертвованія для чувства. Въ тихой жизни избытокъ
силъ въ ней не находилъ мѣста. На повѣрку оказалось
коренное несогласіе между Машей и мужемъ. У него
жизнь руководила чувствомъ, а у нея чувство руководило
жизнью.

Чтобъ развлечь Машу, мужъ повезъ ее въ Петер-
бургъ. Тутъ она очутилась вдругъ въ своей сферѣ. Такъ
много радостей охватило ее, такіе новые интересы яви-
лись передъ ней, что она сразу, хотя и безсознательно,
отреклась отъ всего своего прошедшаго и всѣхъ пла-
новъ этого прошедшаго. «То было все такъ, шутки; еще
не начиналось; а вотъ она настоящая жизнь! Да еще чтò
будетъ?» думала Маша. Безпокойство и начало тоски,

— 64 —

тревожавшія ее въ деревнѣ, вдругъ, какъ волшебствомъ, совершенно исчезли. Но за то настоящее безпокойство наступило для мужа. Машѣ со всѣхъ сторонъ говорили вещи, кружившія ей голову. Она такъ была отутанена этою, внезапно возбужденною, какъ ей казалось, любовью къ ней во всѣхъ постороннихъ, «воздухомъ изящества, удовольствій и новизны, которымъ она дышала здѣсь въ первый разъ, такъ вдругъ исчезло здѣсь его, подавлявшее ее, моральное вліяніе, такъ просто ей было въ этомъ мірѣ не только сравняться съ нимъ, но стать выше его, и за то любить его еще больше и самостоятельнѣе, чѣмъ прежде, что она не могла понять, чтò непріятнаго онъ могъ видѣть для нея въ свѣтской жизни. Отсюда не да леко уже было до мысли, что была «нѣкоторая заслуга» въ ея любви къ мужу, а это дѣлало ея обращеніе съ нимъ самоувѣреннѣе и какъ-будто небрежнѣе.»

Вскорѣ начались объясненія между мужемъ и женою. Онъ не скрылъ своего огорченія на ея якшанье въ кругу глупыхъ и праздныхъ людей. Она приняла это замѣчаніе за проявленіе власти мужа. «Оскорблять и унижать жен- щину, которая ни въ чемъ не виновата. Вотъ въ чемъ права мужа, но я не подчинюсь имъ.» Отношенія между ними сдѣлались натянутыми, ложными. Они перестали быть другъ для друга совершеннѣйшими людьми въ мірѣ и втайне судили одинъ другаго. Сценъ и размolvокъ больше не было, но у каждаго явились свои отдѣльные инте ресы, которые они уже не пытались сдѣлать общими. «Свѣтская жизнь,— признается героиня,— свѣтская жизнь, сначала отуманившая меня блескомъ и лестью самолюбія, скоро завладѣла вполне моими наклонностями, вошла въ привычки, наложила на меня свои оковы и заняла въ душѣ все то мѣсто, которое было готово для чувства.»

Ради жены Михайловичъ поѣхалъ за-границу. И тамъ она блистала своей красотой и веселостью. Но тамъ впервые зародилось въ ней чувство раскаянія.

— 65 —

Одинъ изъ ловеласовъ, преслѣдовавшій ее, поцѣловалъ ее.
Этотъ поцѣлуй чужаго человѣка такъ и остался на ея
щекѣ, служа укоромъ и возбуждая чувство неизгладимой
досады. Раскаяніе, однакожь, не предупредило притвор-
ства въ отношеніяхъ ея съ мужемъ. Нравственно они
окончательно стали жить каждый порознь. Онъ съ сво-
ими занятіями, въ которыхъ ей не нужно было и не-
хотѣлось теперь участвовать, она—съ своею праздностью,
которая не оскорбляла и не печалила его, какъ прежде.
Она уже перестала понимать то, что прежде казалось ей
такъ ясно и справедливо: «счастье жить для другаго.»
«Зачѣмъ для другаго, когда и для себя жить не хочется?»

Но можно- ли было во всей этой перемѣнѣ супруже-
скихъ отношеній винить кого-нибудь изъ нихъ? Разу-
мѣется нѣтъ. Замѣчательно, что Сергѣй Михайловичъ
смиренно покорился своей участи и въ одну изъ бе-
сѣдъ съ женой такъ объяснилъ причину фальши, возник-
шей въ ихъ отношеніяхъ: «всѣмъ намъ, а особенно
вамъ, женщинамъ, надо прожить самимъ весь вздоръ
жизни, для того, чтобы вернуться къ самой жизни, а
другому вѣрить нельзя.» Но Маша, досадуя на себя,
внутренно во всемъ винила мужа и упрекала его въ
томъ, что онъ «давалъ волю» ей. Возвратить прежнее
чувство было немыслимо. Оно стало дорогимъ воспоми-
наніемъ, и на смѣну его развилось новое чувство любви
къ дѣтямъ и къ отцу ея дѣтей, которое «положило на-
чало другой, но уже совершенно иначе счастливой жизни»,
не разсказанной въ романѣ «Семейное счастье.»

Итакъ, для Толстого тогда еще было вопросомъ,
какая изъ двухъ жизней счастливѣе: полная молодыхъ
восторговъ и упоительныхъ волненій, или та, въ которой
весь «вздоръ жизни» остается позади и которая опирается
на прочную дружбу и на чувство долга относительно
дѣтей? Типъ семьи Пьера Безухова и Наташи Ростовой,
Константина Левина и Китти въ данномъ случаѣ рѣшаетъ

БУЛТАКОВЪ. ГРАФЪ ТОЛСТОЙ.

5

— 66 —

вопросъ въ пользу долга, исполненіе котораго является лучшимъ утѣшеніемъ въ личномъ горѣ, въ пользу любви, порожденной не игрой фантазіи, не безумной страстью, а вытекающей изъ привязанности чистой, нравственной, основанной на уваженіи, на солидарности мыслей и чувствъ.

Держась хронологическаго порядка въ настоящемъ очеркѣ жизни и дѣятельности графа Л. Н. Толстого, мы должны теперь коснуться его общественно педагогической дѣятельности. Но эта дѣятельность настолько исключительна по своей искренности, настолько своеобразна по идеямъ, которымъ служила она, настолько полна содержательности, что характеристикъ ея необходимо посвятить особый этюдъ. Покуда же достаточно упомянуть, что и въ ней Толстой искалъ правды и смысла жизни. Вотъ что самъ онъ свидѣтельствуетъ объ этомъ: «Вернувшись изъ заграницы, я поселился въ деревнѣ и попалъ на занятіе крестьянскими школами. Занятіе это было мнѣ особенно по сердцу, потому что въ немъ не было той, ставшей для меня очевидною, лжи, которая мнѣ уже рѣзала глаза въ дѣятельности литературнаго учительства. Здѣсь я тоже дѣйствовалъ во имя прогресса, но я уже относился критически къ самому прогрессу. Я говорилъ себѣ, что прогрессъ въ нѣкоторыхъ явленіяхъ своихъ совершался неправильно и что вотъ надо отнестись къ первобытнымъ людямъ, крестьянскимъ дѣтямъ. совершенно свободно, предлагая имъ избрать тотъ путь прогресса, который они захотятъ. Въ сущности же я вертѣлся все около одной и той же неразрѣшимой задачи, состоящей въ томъ, чтобъ учить, не зная чему. Въ высшихъ сферахъ литературной дѣятельности я понялъ, что нельзя учить, не зная чему учить, потому что я видѣлъ, что всѣ учать различному и спорами между собою скрываютъ только сами отъ себя свое незнавіе, здѣсь же, съ крестьянскими дѣтьми, я думалъ, что можно обойти эту трудность тѣмъ, чтобъ предоставить дѣтямъ учиться,

— 67 —

чему они хотятъ. Послѣ года, проведеннаго въ занятіяхъ школой, я другой разъ поѣхалъ заграницу, чтобы тамъ узнать, какъ бы это такъ сдѣлать, чтобы, самому ни-чего не зная, умѣть учить другихъ. И мнѣ казалось, что я этому выучился заграницей и, вооруженный всей этою премудростью, я въ годъ освобожденія крестьянъ вер-нулся въ Россію и, занявъ мнѣсто посредника, сталъ учить и необразованный народъ въ школахъ и образо-ванныхъ людей въ журналѣ («Ясная Поляна»). Въ продолженіе года я запимался посредничествомъ, шко-лами и журналомъ, и такъ измучился оттого особенно, что запутался, такъ мнѣ тяжела стала борьба по посред-ничеству, такъ смутно проявлялась дѣятельность моя въ школахъ, такъ противно мнѣ стало мое виляніе въ жур-налѣ, состоявшее все въ одномъ и томъ же—въ желаніи учить всѣхъ и скрыть то, что я не знаю, чему учить, что я заболѣлъ болѣе душевно, чѣмъ физически, бросилъ все и поѣхалъ въ степь къ башкирамъ дышать возду-хомъ, пить кумысъ и жить животною жизнью.»

Къ этому періоду дѣятельности Л. Н. Толстого от-носятся педагогическія статьи, помѣщенныя въ IV томѣ Салаевскаго изданія его сочиненій, неодобренная коми-тетомъ министерства народнаго просвѣщенія «Азбука», гдѣ читатель найдетъ въ замѣчаніяхъ для учителя сгруп-пированными взгляды писателя на веденіе педагогиче-скаго дѣла, затѣмъ книги для народнаго чтенія, равныхъ которымъ, по художественности разсказа и доступности простолюдину, не найдется во всей русской литературѣ.

Въ то же время Левъ Николаевичъ началъ и свой ро-манъ «Декабристы». Три главы изъ него напечатаны въ «Сборникѣ» литературнаго фонда (1884 г.). Планъ этого романа былъ оставленъ, и, вмѣсто «Декабристовъ», соз-далась геніальная эпопея отечественной войны.

5*

«ВОЙНА И МИРЪ».

Романъ «Война и Миръ» не имѣетъ себѣ соперника въ литературахъ всего міра. Прочимъ изъ образцовыхъ произведеній русской литературы можно такъ или иначе подыскать прототипы или однородные типы романовъ и въ кругу европейской словесности. По части занимательныхъ вымысловъ съ приключеніями можно ссылаться на авторитетность Фоэ и Диккенса въ Англіи, Александра Дюма-отца—во Франціи. Въ живописи нравовъ можно считать неподражаемыми Бальзака и Теккерея, въ краснорѣчивомъ истолкованіи людскихъ страстей объявлять образцами Руссо и Жоржъ Зандъ. По виртуозности explicative прозвы также есть свои мастера. Достаточно указать на «эксприментальный романъ» натуралистовъ. Но въ ряду всѣхъ этихъ типовъ романа нѣтъ ни единаго, который выдержалъ бы сравненіе съ твореніемъ Л. Н. Толстого. «Война и Миръ» стоитъ совсемъ особнякомъ.

Это особое мѣсто должно отвести геніальной эпопеї не за одни ея художественные качества. Помимо необычайно сложной композиціи, искренности и непосредственности творчества, помимо тончайшаго психологическаго

— 69 —

анализа душевнаго міра дѣйствующихъ лицъ, «Война и Миръ» имѣетъ и другія преимущества, обеспечивающія за романомъ исключительное мѣсто въ всемірной лите-ратурѣ. Это—изумительно жизненная картина борьбы за существованіе цѣлаго народа, это великое твореніе замѣ-чательно и по глубокому изученію національнаго харак-тера, по искреннему патріотическому одушевленію, по чистотѣ и возвышенности нравственныхъ и соціальныхъ возвѣній автора и по историко-философскому значенію главныхъ типовъ романа.

Реальность воспроизведенія эпохи отечественной войны во всѣхъ ея подробностяхъ засвидѣтельствована и авто-ритетомъ ученыхъ. По отзыву изслѣдователя этой эпохи, А. И. Попова, онъ не разъ въ своихъ ученыхъ изыска-ніяхъ справлялся съ «Войною и Миромъ». Изслѣдовова-телью попадались тутъ цѣлыя описанія и объясненія со-бытій, совершенно тождественные съ тѣми, какія рас-крывались въ документахъ, впервые найденныхъ ученымъ и, конечно, никогда не виданныхъ романистомъ. Обна-руживая въ Львѣ Николаевичѣ такую изумительную спо-собность психологическаго прозрѣнія, «Война и Миръ» съ предшествовавшими его произведеніями связана един-ствомъ настроенія, раскрывая намъ новый фазисъ въ душевномъ развитіи геніального писателя.

Прежде чѣмъ ближе охарактеризовать все это въ ча-стностяхъ, позволительно коснуться одной стороны этого великаго творенія, которая весьма нерѣдко ставилась кри-тикой въ укоръ художнику. Читатели догадались, что дѣло идетъ о пресловутой мистичности, заволакивающей отъ глазъ проницательныхъ критиковъ картины войны и психологическія характеристики типовъ романа. Авторъ, видите-ли, вѣритъ въ судьбу, считаетъ ее рѣшителемъ и единственнымъ двигателемъ событий, вѣритъ въ «стихій-ную силу» массъ. Философія братской любви, усвоенная однимъ изъ главныхъ героевъ «Мира», Пьеромъ Безу-

— 70 —

ховымъ, во французскомъ плѣну отъ Каратаева, особен-
но колетъ глаза своей мистичностью. Вообще великій
грѣхъ писателя заключается въ томъ особенно, что онъ
за фактомъ пытается найти нѣчто иное, нежели фактъ,
что онъ доискивается трудно разрѣшимаго «почему?» и
мучается отъ вопроса о безконечномъ, что тайна жизни
интересуетъ его болѣе, чѣмъ всѣ вмѣстѣ взятыя истинно-
научныя теоріи и доктрины. Критики, недолюбливающіе
этой мистичности, а можетъ быть пораженные глубокимъ
смысломъ ея, увѣряютъ, будто такой элементъ совсемѣ
не на мѣстѣ въ художественномъ произведеніи, будто
это—элементъ гасительный, враждебный всякому просвѣ-
щенію и вообще совершенно излишній балластъ, кото-
рымъ наносится значительный ущербъ реальности со-
держанія «Войны и Мира». Такъ ли это на самомъ
дѣлѣ? Обратимся за справкой къ свидѣтельствамъ исто-
ріи культуры.

Начать съ того, что мистическій элементъ во всѣ
времена и у всѣхъ народовъ имѣлъ огромное культурное
значеніе. Ни Конфуцій, ни Будда, ни Магометъ, ни
греческая миоологія, ни еврейская кабалла не имѣли
бы привлекательности для ихъ послѣдователей, не прояв-
ляй они поползновенія разгадать таинственный смыслъ
явленій, недоступныхъ провѣркѣ путемъ наблюденій. Са-
мыя науки, построенныя на реальныхъ опытахъ, ми-
стичны въ своемъ основаніи. И не въ одной только об-
ласти исторіи давался широкій просторъ фантазіи.
Астрономія и химія обязаны своими успѣхами мистич-
ности. Первая возникла изъ астрологіи, полагавшей свою
задачу въ отгадываніи человѣческихъ судебъ по звѣздамъ;
вторая возникла изъ алхиміи, искавшей жизненнаго элек-
сира для продленія человѣческаго существованія. А поэ-
зія, а всѣ искусства? Сколько замѣчательныхъ произведе-
ній создано ими подъ вліяніемъ мистичности. Массивныя
пирамиды Египта, просторныя и свѣтлыя зданія Эллады,

— 71 —

мрачно грандіозныя церкви готическаго стиля, кумиры
языческихъ народовъ, ужасные по своему забавному бе-
зобразію и причудливости, идеальныя статуи олимпійцевъ,
созданныя греческими мастерами, упивавшимися красо-
той, трагическія изображенія христіанскихъ легендъ въ
средніе вѣка и въ періодъ возрожденія, — все это вдох-
новлялось идеями мистическими. Да, наконецъ, развѣ
не тѣми же идеями переполнены Илліада, Эдда, тво-
ренія великихъ греческихъ трагиковъ, «Божественная
Комедія» Данте, драмы Кальдерона, «Фаустъ» Гете, соз-
данія Бетховена и иныя изъ лирическихъ драмъ Рихарда
Вагнера? Многія изъ знаменитѣйшихъ произведеній архи-
тектуры, пластики, живописи, поэзіи и музыки обязаны
своимъ происхожденіемъ лишь тому мистическому влече-
нію, которое, не довольствуясь явленіями видимаго міра,
искало и находило удовлетвореніе только въ идеальномъ
объясненіи неразгаданныхъ проблеммъ безконечности.
Это влеченіе было свойственно самымъ реалистическимъ
натурамъ. Вспомните вторую часть «Фауста» Гете, вспо-
мните, что Ньютонъ занимался пророчествами Даніила,
что Дидро углублялся въ Платона. Для узкой ограничен-
ности все въ подлунномъ мірѣ какъ нельзя болѣе ясно
Геній-же не страшится вопросовъ, неразрѣшимыхъ ни
опытными, ни умозрительными знаніями

Что касается мистичности «Войны и Мира», то тамъ
она совершенно на своемъ мѣстѣ. Во времена народ-
ныхъ бѣдствій, народѣ всегда склоненъ религіозно-мис-
тически объяснять сокрытыя отъ глазъ причины страш-
ныхъ событий. Такъ было и въ эпоху отечественной
войны. Наполеонъ въ глазахъ массы представлялся анти-
христомъ, пришедшимъ погубить вѣру отцовъ. Это ми-
стическое воззрѣніе не могло не сообщиться Пьеру Бе-
зухову, какъ чуткому и отзывчатому сердцу, не нашед-
шему отвѣта на свои неимовѣрно тягостные вопросы
жизни, ни въ наблюденияхъ своего круга, ни въ европей-

— 72 —

скомъ просвѣщеніи, которымъ онъ обладалъ въ достаточ-
ной мѣрѣ. Въ звѣриномъ числѣ Апоколипсиса онъ про-
челъ имя Наполеона и свое собственное, и считалъ своей
миссіей, внушенной какимъ-то тайнымъ голосомъ, убіе-
ніе антихриста. Все это было в въ духѣ той эпо-
хи, и Толстой, выражая ея живую физіономію, и въ дан-
номъ случаѣ оказался непогрѣшимымъ реалистомъ. Вся
эпоха предстала съ ея религіозно-мистическимъ оттѣн-
комъ.

Война съ Наполеономъ явилась испытаніемъ, ниспо-
сланнымъ судьбою, ея же не прейдеши. Отсюда и дѣй-
ствія Наполеона всего менѣе могли подчиняться заранѣе
опредѣленному плану. Какая-то непреодолимая сила
подвигала его впередъ на Москву, и русскіе отступили
передъ нимъ также безъ преднамѣреннаго плана. Но
энергія пружины, двигавшей французовъ на Россію, ис-
тощилась въ Москвѣ. Напротивъ, энергія русскихъ здѣсь,
въ сердцѣ Россіи, воспрянула во всей своей силѣ и сдѣ-
лалась непоколебимой. Наполеонъ бѣжалъ съ «великой
арміей», кэзаки ринулись по слѣдамъ его. Въ этомъ было
нѣчто фатальное. «Солдаты французской арміи, — замѣ-
чаетъ Толстой въ своей статьѣ о кампаніи 12-го года,—
шли убивать русскихъ солдатъ въ Бородинскомъ сраже-
ніи не вслѣдствіе приказанія Наполеона, но по собствен-
ному желанію. Вся армія: французы, итальянцы, нѣмцы,
поляки—голодные, оборванные и измученные походомъ,
въ виду арміи, загораживавшей отъ нихъ Москву, чув-
ствовали, что le vin est tiré et qu'il faut le boire (вино
откупорено и надо пить его). Если-бы Наполеонъ зап-
ретилъ имъ теперь драться съ русскими, они бы его
убили и пошли бы драться съ русскими, потому что это
было пмъ необходимо. Когда они слушали приказъ На-
полеона, представлявшаго имъ за ихъ увѣчья и смерть
въ утѣшеніе слова потомства о томъ, что и они были
въ битвѣ подъ Москвою, они кричали: «Vive l'Empereur!»

— 73 —

точно такъ же, какъ они кричали «Vive l'Empereur!» при видѣ изображенія мальчика, протыкающаго земной шаръ палочкой отъ бильбоке, точно также они кричали бы «Vive l'Empereur!» при всякой безсмыслицѣ, которую бы имъ сказали. Имъ ничего больше не оставалось дѣлать, какъ кричать «Vive l'Empereur!» и идти драться, чтобы найти пищу и отдыхъ побѣдителей въ Москвѣ. Стало быть, не вслѣдствіе приказанія Наполеона они убивали себѣ подобныхъ».

При такомъ взглядѣ на событія того времени, Толстой неистощимъ въ сарказмахъ на всѣхъ этихъ генераловъ, спорившихъ о диспозиціяхъ и о планахъ сраженія, на всѣхъ придворныхъ карьеристовъ, организующихъ цѣлыя арміи въ своихъ кабинетахъ и составляющихъ планы на бумагѣ. Настоящій герой отечественной войны — старикъ Кутузовъ, предоставляющій судьбѣ распоряжаться ходомъ событій. Судьба прогнала французскую армію и двинула русскую по ея слѣдамъ. Старику-фельдмаршалу оставалось только не противиться судьбѣ. И Кутузовъ равнодушенъ ко всѣмъ навѣтамъ на него, не даетъ никакихъ распоряженій, ожидаетъ извѣстій и принимаетъ ихъ одинаково спокойно, хорошія они или дурныя. Во всемъ онъ видитъ перстъ Божій. Этого старика во главѣ войска поставило народное одушевленіе, вопреки волѣ императора Александра I.

Этому патріотическому одушевленію Толстой приписываетъ ту силу, которая оказалась цѣлесообразнѣе всякихъ преднамѣренныхъ вліяній, воздѣйствій и глубоко-мысленныхъ государственныхъ соображеній. Тутъ не было ни фразъ, ни убійства дѣтей для спасенія отечества и тому подобныхъ неестественныхъ бѣдствій, а патріотизмъ выражался «незамѣтно, просто, органически». Все шовинистское, хвастливое, поддѣльный азартъ воинственности, надутое самохвальство и ребяческая заносчивость оставались на долю такихъ спасителей отечества, какимъ

— 74 —

былъ Растопчинъ, съ своими прибауточками, писавшій
филиппики на французовъ.

Итакъ, патріотизмъ выражался «незамѣтно», распо-
ряженія и диспозиціи ничего не значили, фельдмаршальъ
былъ равнодушенъ ко всему. Кто же и что же дѣйство-
вало въ борьбу съ Наполеономъ? Въ этомъ отношеніи
активная роль принадлежитъ русскому солдату. Онъ но-
ситъ въ себѣ душу отечества. Въ минуты страстныхъ
порывовъ, въ минуты бѣшенаго озлобленія на врага,
или подчиненный неовратимой, роковой силѣ, которой
онъ слѣдуетъ слѣпо, не зная, куда влечетъ его эта
сила, русскій солдатъ въ «Войнѣ» составляетъ все и
дѣлаетъ все. Съ его героизмомъ знакомятъ несравнен-
ныя описанія сраженій, съ его бытомъ — сцены лагер-
ной жизни, его душевное настроеніе раскрывается въ
бесѣдахъ объ испытанныхъ наканунѣ стычкахъ, его за-
слуги передъ отечествомъ, его самопожертвованіе по-
знаются изъ ужасающихъ зрѣлищъ поля битвы и госпи-
талей.

На страницахъ, отведенныхъ «Миру», мы видимъ,
какъ жило въ это страшное время русское образованное
общество первой четверти настоящаго столѣтія. Тутъ
дѣйствіе размѣщается въ трехъ пунктахъ. Съ первыхъ
страницъ авторъ вводитъ читателя въ салонъ петербург-
ской фрейлины Шереръ. Это—салонъ большаго свѣта,
гдѣ модное политиканство отражало въ себѣ всякія ша-
танія и колебанія тогдашняго правительства, гдѣ, под-
чиняясь этимъ шатаніямъ, мѣнялось и настроеніе россій-
ской знати относительно Наполеона I, гдѣ сплетни мѣ-
шались съ тщеславіемъ и ничтожество дѣлало себѣ карь-
еру. Трудно представить болѣе яркую и болѣе правди-
вую характеристику царившаго тогда безначалія. Тутъ
выступаетъ наружу вся фальшь жизни высшихъ слоевъ
общества, нравственно обанкуртившагося и несостоя-
тельнаго.

— 75 —

Вторымъ центромъ является имѣнье князя Болкон-
скаго. Это — убѣжище непримиримаго недовольства, со-
знательной оппозиціи существущему порядку или, вѣр-
нѣе, безпорядку, убѣжище вельможной гордости, знаю-
щей цѣну себѣ. Третій центръ — домъ Ростовыхъ.
Здѣсь царитъ московское хлѣбосольство и гостепріим-
ство съ несмолкаемымъ весельемъ, съ непрерывными пи-
рами.

Къ каждой изъ этихъ сферъ причастенъ главный пер-
сонажъ «Войны и Мира» — Пьеръ Безуховъ, типически
воплощающій въ себѣ сильныя и слабыя сгороны русска-
го человѣка. Онъ — мягкосердечный, открытой души до
наивности, отзывчивый на всякое добро, увлекающійся,
впечатлительный, но слабохарактерный и непостоянный.
Онъ полонъ энергіи, но неустойчивъ въ своихъ влече-
ніяхъ, пытливъ и любознателенъ до комизма, и ни въ
чемъ не обнаруживаетъ иниціативы; онъ разсѣянъ до того,
что способенъ забыть о своемъ честномъ словѣ, и рѣ-
шителенъ до истинно геройской отваги.

По возвращеніи изъ заграницы, гдѣ онъ воспитывался,
Пьеръ Безуховъ въ Петербургѣ очутился въ положеніи
человѣка, незнавшаго куда себя дѣвать. Въ салонѣ Шереръ
его медвѣжья неуклюжесть и неотполированный демо-
кратизмъ выказались во всей своей дикости. Онъ не скры-
валъ своего либерализма, вывезеннаго изъ заграницы,
мечталъ о республикѣ въ Россіи, о побѣдѣ надъ На
полеономъ, о перерожденіи порочнаго рода человѣческаго
и тому подобныхъ несбыточныхъ фантазіяхъ, а въ дѣй-
ствительности жизнь его протекала въ попойкахъ, скан-
дальныхъ забавахъ, въ какомъ-то опьянѣніи пустотой и
бездѣльемъ. Чопорный высшій кругъ шокировался бли-
зостью такого камергера. Но это не помѣшало одному
изъ главныхъ представителей этого круга почти насиль-
но повѣнчать Пьера съ своей дочерью сомнительной ре-
путаціи. Бракъ этотъ не могъ наполнить жизнь Пьеру.

— 76 —

Безсердечная Елена, по отцу Курагина, (жена его) ни- когда ничего не любила въ свѣтѣ, кромѣ собственнаго тѣла. И Пьеръ отрезвился. При всей своей покладисто- сти, онъ энергически покончилъ счеты съ женою, при первомъ же оскорблел, нанесенномъ ею.

Тутъ опять онъ очутился совершенно свободнымъ че- ловѣкомъ, не знающимъ, что съ собой дѣлать, на что обратить непочатый запасъ кипучей жизни, какъ раз- рѣшить сомнѣнія, появившіяся въ его душѣ подъ дѣй- ствіемъ семейной бури. Его сильнѣе прежняго стали тре- вожить вопросы о цѣли жизни вообще и его собственной въ частности. «Что дурно? Что хорошо? Что надо лю- бить, что ненавидѣть? Для чего жить, и что такое я? Что такое жизнь, что смерть? Какая сила управляетъ всѣмъ?» спрашиваетъ онъ себя. И Пьеръ приходитъ къ тому заключенію, что знать мы можемъ только то, что ничего не знаемъ. И это высшая степень человѣческой премудрости. Такія же сомнѣнія, почти буквально, долго тревожили и самого автора «Войны и Мира». Въ его признаніяхъ читаемъ: «Я искалъ во всѣхъ знаніяхъ, и не только не нашелъ, но убѣдился, что всѣ тѣ, которые такъ-же, какъ и я, искали въ знаніи, точно также ничего не нашли. И не только не нашли, но ясно признали, что то самое, что приводило меня въ отчаяніе—безсмыслица жизни—есть единственное, несомнѣнное знаніе, доступ- ное человѣку...»

Случайная встрѣча Пьера съ масономъ втянула его въ масонство. Онъ рѣшилъ служить дѣлу религіи и добро- дѣтели. Темное небо какъ-будто прояснилось на время. Волны душевныя улеглись, въ сердцѣ ощущалась ти- шина. Теперь какъ-будто не оставалось и тѣни сомнѣній. Прошлое съ его ошибками было позади. Будущее пред- ставлялось Пьеру счастливымъ и полнымъ добродѣтели. Призваніе свое онъ видѣлъ въ служеніи благу человѣ- чества.

— 77 —

Первой заботой Пьера, по приѣздѣ въ его кіевское
ймѣніе, было желаніе какъ можно скорѣе освободить
крестьянъ, улучшить ихъ участь, уничтожить тѣлесныя
наказанія, облегчить барщину, понастроить школъ и боль-
ницъ. Управляющіе только дивились всѣмъ этимъ затѣ-
ямъ празднаго барина, и надували этого чудака наруж-
нымъ исполненіемъ его распоряженій. Пьеръ радовался
видимому довольству крестьянъ, благодарившихъ барина
по настоящію прикащиковъ, его стремленіе дѣлать добро
людямъ удовлетворялось, онъ чувствовалъ миръ въ своей
душѣ, какъ человѣкъ, славно пообѣдавшій послѣ продолж-
ательнаго голода.

Дѣйствительно, все это оказалось миражемъ. Пьеръ
мало-по-малу присмотрѣлся къ масонству, которое въ дѣ-
лахъ добродѣтели и нравственнаго самосовершенствованія
оставляло желать многаго. Отъ него не ускользнуло то,
что и тутъ подъ благородной личиной скрывались суета
мірская, гора честолюбій, взаимныя интриги. Масоны
преисправно занимались балами, обѣдами и фестивалями.
«Братья мои масоны — размышляетъ Пьеръ въ минуты
хандры—клянутся кровью въ томъ, что они всѣмъ готовы
жертвовать для ближняго, а не платать по одному рублю
на сборы для бѣдныхъ, интригуютъ Астрея противъ Ищу-
щихъ манны, и хлопочутъ о настоящемъ шотландскомъ
коврѣ и объ актѣ, смысла котораго не знаетъ и тотъ, кто
писалъ его, и котораго никому не нужно. Всѣ мы ис-
повѣдуемъ христіанскій законъ прощенія обидъ и любви
къ ближнему—законъ, вслѣдствіе котораго мы воздвигли
въ Москвѣ сорокъ сороковъ церквей, а вчера засѣкли
кнутомъ бѣжавшаго человѣка, и служитель того-же са-
маго закона любви и прощенія, священникъ, давалъ цѣ-
ловать солдату крестъ передъ казнью». Съ подобной ложью
и путаницей Пьеръ никакъ не въ силахъ былъ прими-
риться и, чтобы забыть гнетущія сомнѣнія и неразрѣ-

— 78 —

шимые вопросы жизни, отдавался всевозможным увле-
ченіямъ.

Уже изъ сказаннаго видно, что Толстой въ типѣ Без-
ухова достаточно ясно показалъ испытанную имъ самимъ
борьбу вѣры въ возможность добра и правды съ ложью и
зломъ действительной жизни. Но скептицизмъ, какъ плодъ
разочарованій, вынесенныхъ изъ наблюденій этой лжи и
зла, все-таки не восторжествовалъ въ Пьерѣ. Такое тор-
жество досталось на долю его другу Андрею Болкон-
скому.

Старикъ Болконскій и сынъ его Андрей—типическіе
представители нашей знати. Старикъ Болконскій — вы-
сокомѣренъ, суровъ, патріархаленъ и величественъ. Онъ
одичалъ въ своей гордости. Онъ внушаетъ безграничный
страхъ всѣмъ живущимъ съ нимъ, даже своей любящей
дочери, которую тиранить вѣчнымъ своимъ гнетомъ и
дикой любовью. Но она не впадаетъ въ отчаяніе. Жизнь
княжны Марьи—настоящая каторга. Утѣшеніемъ служить
ей религія. «Божьи люди», странницы, составляютъ ея
сообщество. Она бесѣдуетъ съ ними о возвышенныхъ
предметахъ, ихъ жизнь кажется ей идеальной. Оставить
всѣ земныя затѣи и безъ всякихъ помысловъ о завтраш-
немъ днѣ и его низменныхъ нуждахъ странствовать, вдох-
новляться высокими чувствами, отдаваться молитвѣ за
всѣхъ—вотъ какія стремленія увлекали княжну Марью.
Но, вспоминая о престарѣломъ отцѣ, она убѣждалась, что
не можетъ покинуть его и горько плакала о томъ, что
любить его болѣе чѣмъ Бога. Совершенную про-
тивоположность ей составляетъ князь Андрей, типъ
скептика, слѣдующаго только внушеніямъ холоднаго
разсудка.

Князь Андрей исполненъ сознанія своего аристокра-
тизма, своего родовитаго превосходства надъ всякими ран-
гами, достающимися обыкновеннымъ смертнымъ. Обладая
такой гордостью и всѣмъ лоскомъ, потребнымъ для ро-

— 79 —

довитости, онъ въ то же время отличается проницатель-
нымъ умомъ, силой воли, пониманіемъ своего долга, не-
поколебимой твердостью и энергіей съ той минуты,
когда его призываютъ къ дѣятельности серьезные и
реальные интересы отечества. Тогда онъ не имѣетъ вре-
мени думать о впечатлѣніи, какое произведетъ онъ на
окружающихъ. Именно въ «Мирѣ» читатель видить князя
Андрея вѣчно скучающимъ, не ладящимъ съ собою, жаж-
дущимъ перемѣнъ, словно неспособнымъ отдаться ника-
кимъ радостямъ жизни и всегда склоннымъ за все винить
судьбу. Межь тѣмъ на страницахъ «Войны» личность
князя Андрея выступаетъ въ самомъ привлекательномъ
свѣтѣ. Заслуги его неоспоримы, сражается онъ съ от-
вагой, даже съ какимъ - то отчаяньемъ. Раненный
при Аустерлицѣ и перенесенный въ французскій гос-
питаль, князь Андрей сильно колеблется въ своемъ
невѣріи. «Хорошо бы это было, ежели бы все было
такъ ясно и просто, какъ оно кажется княжнѣ Марѣ»,
подумалъ онъ при видѣ образка, который сестра угово-
рила его навѣсить на грудь. И тутъ же рѣшилъ: «ничего,
ничего нѣтъ вѣрнаго, кромѣ ничтожества всего того, что
мнѣ понятно, и величія чего-то непонятнаго, но важнѣй-
шаго!» Съ «ничтожествомъ всего» передъ лицомъ смерти
раскрывается и ничтожество прежняго идеала князя
Андрея. Такимъ идеаломъ былъ для него раньше Напо-
леонъ. Теперь при встрѣчѣ съ нимъ этотъ великій чело-
вѣкъ показался князю Андрею совсемѣмъ маленькимъ съ
его «безучастнымъ, ограниченнымъ и счастливымъ отъ
несчастья другихъ взглядомъ». Тутъ онъ умомъ дохо-
дитъ до вѣры, но не знаетъ, какъ найти въ ней удовле-
твореніе. Въ жизни не оказывалось ничего заманчи-
ваго. Казалось, не для чего было жить. Только встрѣ-
ча съ обольстительной дѣвушкой пробудила въ князѣ
Андрѣѣ спасительную любовь къ жизни. То была На-
таша Ростова.

— 80 —

Наташа—настоящая душа дома Ростовыхъ, гдѣ все вокругъ дышало привѣтомъ и радушіемъ. Старикъ Ростовъ былъ истиннымъ геніемъ хлѣбосольства. Графиня дополняла его своей любезностью и добротой. Старшій сынъ Николай какъ бы рожденъ былъ для военной жизни. Профессія военнаго казалась ему первой въ мірѣ. Въ лагерѣ онъ чувствовалъ себя какъ дома, грудью отстаивалъ свой долгъ и военную честь. Крѣпкій тѣломъ, здоровый духомъ, онъ всегда веселъ, доволенъ, потому что не знаетъ ни сомнѣній, ни разочарованій. Это — типъ тѣхъ счастливцевъ, которые, не требуя отъ жизни невозможнаго, сразу попадаютъ въ свою колею и остаются въ ней натурами цѣльными и нравственно-безупречными. Николай Ростовъ нашелъ такое свое назначеніе въ гулѣ войны того времени. Если и приходилось ему видѣть неприглядныя стороны военной славы, въ родѣ сценъ при осмотрѣ госпиталя, то подобныя наблюденія бывали все таки рѣдки. И въ общемъ итогѣ военная карьера доставила Николаю Ростову одни пріятныя впечатлѣнія, а по окончанію ея онъ также ровно и безмятежно счастливъ былъ въ своей семейной жизни съ княжной Марьей.

Сестра его, Наташа, восхитительна въ своей натуральной жизненности и веселости. Смѣхъ ея—молодой, искренній, что называется, отъ души—читатель слышить на всѣхъ страницахъ, пока душа ея остается непораненнойъ житейскимъ зломъ. Своимъ весельемъ она одушевляетъ и заражаетъ всю семью. Она весело кокетничаетъ съ своими поклонниками и вздыхателями, восторгающимися ея красотой. Она считаетъ себя влюбленной въ князя Бориса, друга отца ея, въ Денисова и потомъ въ князя Андрея. Съ послѣднимъ дѣло зашло далеко. Наташа считалась невѣстой Болконскаго, но это не была настоящая любовь, ибо внезапно въ Наташѣ возгорѣлась страсть, сразу принявшая было ужасающіе размѣры.

— 81 —

Встрѣтился красавчикъ ловелась Анатолій Курагинъ, и вскружилъ голову Наташѣ. Только случайность спасла ее отъ позорнаго паденія. Пьеръ Безуховъ во-время вмѣшался въ дѣло, обличивъ Курагина въ томъ, что онъ женатъ давно и подло обманываетъ Наташу. Она за-чахла отъ стыда, и только въ религіозномъ экстазѣ на-шла себѣ исцѣленіе ея пораненая душа.

Пьеръ Безуховъ былъ давнимъ другомъ Наташи. Горе и раскаяніе сдѣлали ее еще привлекательнѣе въ его гла-захъ. Онъ даже почувствоваль скоро небезопасными для себя посѣщенія дома Ростовыхъ. Теперь вѣчно мучившій его вопросъ о тщетѣ и безумности всего земнаго замѣ-нился для него представленіемъ ея. «Слышалъ ли онъ или самъ велъ ничтожные разговоры, читалъ ли онъ или узнавалъ про подлость и безсмысленность людскую, онъ не ужасался какъ прежде, не спрашивалъ себя, изъ чего хлопочутъ люди, когда все такъ кратко и неизвѣстно, но вспоминалъ ее въ томъ видѣ, въ которомъ онъ видѣлъ ее послѣдній разъ, и всѣ сомнѣнія его исчезали, не по-тому, что она отвѣчала на вопросы, которые представ-лялись ему, но потому, что представленіе о ней перено-сило его мгновенно въ другую, свѣтлую область душевной дѣятельности, въ которой не могло быть праваго или виноватаго, въ область красоты и любви, для которой стоило жить». Отъ посѣщенія Ростовыхъ, кромѣ того, отвлекло Пьера Безухова и другое важное обстоятельство. Въ звѣриномъ числѣ Апокалипсиса онъ прочелъ имя Наполеона и «L'Russe Besuhof», и съ той минуты сталъ считать своимъ роковымъ призваніемъ положить конецъ существованію антихриста. Онъ сталъ слѣдить съ вели-чайшимъ интересомъ за событіями дня. Всеобщее оду-шевленіе, готовность жертвовать имуществомъ и жизнью охватило тогда всѣхъ русскихъ людей въ отпоръ фран-цузамъ. Пьеръ побывалъ въ русскомъ лагерѣ и все, что увидалъ онъ тамъ, произвело на него глубокое впечатлѣ-

БУЛГАКОВЪ. ГРАФЪ ТОЛСТОЙ.

6

— 82 —

ніе. Религіозний жаръ, проявленный одинаково крестья-
нами, солдатами и офицерами, разогрѣлъ въ Пьерѣ же-
ланіе, уже и раньше начинавшее волновать его, желаніе
принять участіе въ великой борьбѣ за родину, исполнить
задачу, для которой Провидѣніе назначило его, связавъ
его имя съ мистическимъ числомъ 666, съ антихристомъ,
т. е. Наполеономъ. И еще неотвратимѣе подчинился онъ
этой маніи, попавъ въ центральный редутъ въ страшный
день Бородинскаго сраженія.

Межь тѣмъ, въ другой части театра военныхъ дѣй-
ствій, полкъ князя Андрея стоялъ подъ непріятельскимъ
огнемъ. Болконскій наканунѣ провелъ ночь въ думахъ
о Наташѣ, пытаясь понять ее, и объ Анатоліѣ Кура-
гинѣ, котораго онъ искалъ съ тѣхъ поръ, какъ до него дошли
слухи о подлости его. На слѣдующій день князь Андрей
получилъ смертельную рану. Его перенесли въ госпиталь,
и по роковой случайности онъ очутился рядомъ съ своимъ
соперникомъ, которому только-что отняли ногу. Въ боль-
номъ онъ узналъ Анатолія Курагина. Близость смерти,
несчастье ближняго озарили умъ скептика новымъ свѣ-
томъ. Тутъ только онъ понялъ высокій и глубокій смыслъ
жизни: «Состраданіе, любовь къ братьямъ, къ любящимъ,
любовь къ ненавидящимъ насъ, любовь къ врагамъ, да,
та любовь, которую проповѣдывалъ Богъ на землѣ, ко-
торой меня учила княжна Марья и которой я не пони-
малъ, вотъ отчего мнѣ жалко было жизни, вотъ оно то,
что еще оставалось мнѣ, ежели бы я былъ живъ. Но
теперь уже поздно. Я знаю это!» Въ этомъ открытіи
князя Андрея уже слышится голосъ нашего нисателя,
указывающій изстрадавшимся душамъ на сферу религіи,
какъ на единственную точку опоры для мысли, пораженной
измѣнчивостью всѣхъ человѣческихъ благъ. Этотъ взглядъ
Толстого прекрасно разъясненъ г. Страховымъ въ его ста-
тьяхъ о «Войнѣ и Мирѣ». Критикъ сопоставилъ съ такимъ
открытіемъ князя Андрея обращеніе къ религіи княжны

— 83 —

Марьи, Пьера послѣ измѣны жены, Наташи послѣ обмана Курагина. «Душа, отрекающаяся отъ міра», замѣчаетъ г. Страховъ, «становится выше міра и обнаруживаетъ новую красоту—всепрощеніе и любовь».

Самъ Толстой еще яснѣ говорить о томъ же въ своихъ признаніяхъ: «Вѣра есть сила жизни. Если человѣкъ живетъ, то онъ во что-нибудь да вѣритъ. Еслибъ онъ не вѣрилъ, что для чего-нибудь надо жить, то онъ бы не жиль. Если онъ не видить и не понимаетъ призрачности конечности, онъ вѣритъ въ это конечное; если онъ понимаетъ призрачность конечнаго, онъ долженъ вѣрить въ безконечное. Безъ вѣры нельзя жить».

Князь Андрей, смертельно раненный, также пересталъ ощущать свои прежніе тревоги и мученія душевныя; недовольства жизнью и боязни смерти какъ-бы не существовало. Онъ умеръ на рукахъ Наташи и княжны Марьи. Судьба Пьера была иная.

По прибытіи французовъ въ Москву начались покажары. Пьеръ во время одного изъ такихъ пожаровъ спасъ ребенка, возбудилъ подозрѣніе и былъ забранъ въ тюрьму. Оттуда онъ, вмѣстѣ съ другими плѣнными, сопровождалъ французскую армію. Подвергаясь лишеніямъ всякаго рода, перенося стужу и голодъ, онъ не только остается живъ, но едва ощущаетъ всѣ подобныя тягости, отъ которыхъ умираютъ его товарищи. И это объясняется нашимъ писателемъ. Пьеръ испыталъ тамъ впервые успокоеніе души, онъ впервые ощутилъ довольство собою, какого искалъ давно. При видѣ сожженныхъ и разоренныхъ селеній, при видѣ страданій людей кругомъ, его личныя тревоги исчезали совсемъмъ. Вѣра его въ апокалипсическое число, намѣреніе его убить Наполеона, прежняя ненависть къ безсердечной женѣ, все это казалось какимъ-то давнишнимъ сновидѣніемъ. Лживые взгляды на жизнь и счастье, какіе высказывалъ онъ раньше, когда жилъ въ роскоши, замѣнились болѣе вѣрными по-

6*

— 84 —

нятіями о цѣляхъ и предѣлахъ человѣческаго существова-
нія.

Словомъ, съ Пьеромъ случилось совершенно то же,
что и съ самимъ авторомъ «Войны и Мира». «Спасло
меня—говоритъ онъ—только то, что я успѣлъ вырваться
изъ своей исключительности и увидать жизнь настоящую
простаго рабочаго народа и понять, что это только есть
настоящая жизнь. Я понялъ, что если хочу понять жизнь
и смыслъ ея, мнѣ надо жить не жизнью паразита, а
настоящего жизнью и, принявъ тотъ смыслъ, который
придаетъ ей настоящее человѣчество, слившись съ этой
жизнью, провѣрить его».

Наши гусары отбили плѣнныхъ у французскаго кон-
воя, сопровождавшаго Пьера и его товарищей. Когда
Москва начала оправляться отъ бѣдствій, Пьеръ вер-
нулся туда и нашелъ тамъ княжну Марью съ Наташей
Ростовой. Онъ уже былъ вдовцемъ. Жена его умерла.
Опытъ жизни измѣнилъ его. Даже наружность стала не
та. Остались только благородныя черты его характера
несглаженными. Онъ какъ-будто вышелъ изъ нравствен-
ной бани, по словамъ Наташи, которая сдѣлалась его
женой.

Въ эпилогѣ «Войны и Мира» отписывается тихая,
гармоническая и счастливая жизнь Наташи съ Пьеромъ
и Николая Ростова съ княжной Марьей. Кромѣ Нико-
лая Ростова, не знавшаго разладицы съ самимъ собою,
всѣ они вышли обновленными изъ личныхъ невзгодъ и
несчастій. Послѣ различныхъ превратностей, послѣ вся-
кихъ отрицательныхъ сомнѣній въ смыслѣ жизни, они
достигли твердой и положительной цѣли въ семьѣ, гдѣ
нѣтъ мѣста терзающимъ душу отчаяніямъ, гдѣ всѣ свѣт-
лыя стороны человѣческаго сердца находятъ себѣ пло-
дотворное примѣненіе. Это и есть та область красоты
и любви, въ которой, по словамъ Толстого, нѣтъ ни
праваго, ни виноватаго. Пьеръ Безуховъ, прежде искав-

— 85 —

шій спасенія отъ хандры и отвращенія къ жизни въ
кутежахъ и опьяняющихъ развлеченіяхъ, въ европейскихъ
доктринахъ и въ масонствѣ, послѣ несчастій, перенесен-
ныхъ вмѣстѣ съ народомъ, понялъ истинное значеніе
трудовой жизни и научился цѣнить ея радости въ любя-
щей и любимой семьѣ.

«АННА КАРЕНИНА».

Романъ «Анна Каренина» начатъ, говорятъ, совершенно случайно. Дѣло такъ было. Одна изъ родственницъ Л. Н. Толстого, гостившая въ Ясной Полянѣ, стала перечитывать V-й томъ сочиненій Пушкина. Какъ-то книга эта попала подъ руку графу. Онъ машинально раскрылъ ее и, пробѣжавъ первую строчку («Гости съѣзжались на дачу»...), невольно продолжалъ чтеніе. Тутъ въ комнату вошелъ кто-то.

— Вотъ прелесть-то, сказалъ Л. Н., вотъ какъ надо писать. Пушкинъ приступаетъ прямо къ дѣлу. Другой-бы началъ описывать гостей, комнаты, а онъ вводитъ въ дѣйствіе сразу...

И Левъ Николаевичъ, прочитавъ вслухъ весь отрывокъ, пошелъ къ себѣ въ кабинетъ и тутъ же началъ: «Все перемѣшалось въ домѣ Облонскаго»... Фраза, которою начинается «Анна Каренина», приставлена впослѣдствіи. Собственно фабула романа, конечно, была уже обдумана раньше. Основаніемъ ей, говорятъ, послужилъ дѣйствительный случай. Авторъ самъ видѣлъ обезобразенный трупъ женщины, бросившейся подъ поѣздъ.

Но, какъ бы то ни было, несомнѣнно во всякомъ служащѣ, что романъ «Анна Каренина» прежде всего даетъ

— 87 —

автобіографическую характеристику душевнаго настроенія
самого автора. Самъ Толстой, съ его поисками смысла
и правды жизни, рисуется въ лицѣ Константина Левина.
Сперва Левинъ, подобно Безухову, предается чисто-личной
жизни, праздной, искусственной, тяготящей его. Потомъ,
послѣ женитьбы, для него наступаетъ периодъ трудовой,
радостной семейной жизни. Вкусивъ этихъ радостей,
Левинъ, однако, убѣждается скоро, что и онъ такъ-же
проходящи, случайны и хрупки, какъ все въ сферѣ лич-
ной жизни. Имъ овладѣваетъ отчаяніе, терзаетъ его до-
тѣхъ поръ, пока не доходитъ онъ до сознанія справед-
ливости словъ подавальщика Өедора, что надо «для души
жить», «Бога помнить».

Такое пониманіе смысла жизни уже предвѣщаетъ въ
душевномъ развитіи автора тотъ переломъ, о которомъ
даютъ полное понятіе послѣднія произведенія Льва Ни-
колаевича. Извѣрившись въ мудрость людей своей среды,
онъ сталъ искать отвѣта на свои мучительные вопросы
о тайнахъ бытія въ христіанскомъ ученіи и собственно
«въ томъ, что изъ христіанскаго ученія руководить
жизнью людей», «неразвращенныхъ богатствомъ». И
только здѣсь ему раскрылось ясно, что человѣкъ не есть
случайное сцѣпленіе частицъ, что жизнь не есть зло и
что въ ней есть глубокій смыслъ, понятный огромному
большинству человѣчества, «которое призвано не потѣ-
шаться, пользуясь трудами другихъ, а творить жизнь».

До этого перелома вся окружающая жизнь представ-
лялась Толстому безотрадной, мрачной по своей пустотѣ
и фальшивости, дѣйствительнымъ зломъ, отъ котораго
надо бѣжать прочь. Такою именно изображается жизнь
новѣйшаго интеллигентнаго круга въ Россіи и въ романѣ
«Анна Каренина», обрисовывающемъ зыбкость и не-
прочность нравственныхъ основъ этой жизни. Особенно
назидательна въ этомъ отношеніи исторія любви Анны
Карениной и Вронскаго.

— 88 —

Трудно подыскать болѣе интересныхъ героевъ. Анна—красивая, полная жизни, веселая, добрая, энергичная, обольстительная. Вронскій обладаетъ благородствомъ души столько же, сколько и свѣтской благовоспитанностью высшаго круга. Онъ имѣетъ возможность бравировать мнѣніемъ свѣта. Въ свою очередь, Анна любить Вронскаго страстью, не знающей границъ. Поперекъ дороги имъ сталъ только Каренинъ. Но онъ способенъ возбуждать мало симпатій. Главная забота его сводится къ соблюденію показныхъ условностей. И всѣ обстоятельства, при которыхъ Вронскій сближается съ Анной, таковы, что, кажется, никому-бы и въ голову не пришло ждать отъ этой связи чего-нибудь инаго, кромѣ счастья обоихъ. Всѣ шансы съ виду на ихъ сторонѣ.

Но тѣмъ неотразимѣе дѣйствуетъ нравственный смыслъ несчастной развязки... Едва-только Анна беззавѣтно отдается Вронскому, какъ для нея начинается жизнь, полная мученій. Во-первыхъ, надо выдержать борьбу съ собой, чтобы измѣнять. Во-вторыхъ, что еще мучительнѣе, приходится сознавать, что Каренинъ переносить эту измѣну. Послѣ скачекъ, когда Вронскій падаетъ съ лошади, Анна не въ силахъ совладать съ собою, и на всѣ старанія мужа какъ-нибудь поприличнѣе замаскировать ея отношенія къ Вронскому—она отвѣчаетъ рѣшительно: «Нѣтъ, вы не ошиблись. Вы не ошиблись. Я была и не могу не быть въ отчаяніи. Я слушаю васъ, и думаю о немъ. Я люблю его, я его любовница, я не могу переносить, я боюсь, я ненавижу васъ... Дѣлайте со мной, что хотите.»

Подобное признаніе могло только усложнить положеніе Вронскаго и Анны. Каренинъ объявилъ, что попрежнему будетъ притворяться ничего не вѣдающимъ, лишьбы свѣтъ не узналъ и его имя не позорилось. Онъ потребовалъ отъ жены не принимать Вронскаго. Но вотъ Анна въ периодѣ родовъ лежить при смерти. Вронскій

— 89 —

тщетно пробуетъ застрѣлиться съ отчаянія. По выздо-
ровленіи Анны, онъ и она, истомленные фальшивымъ
положеніемъ, уѣзжаютъ въ Италію. Тутъ они, конечно,
свободны. Но, съ ихъ привычкой къ безсодержательной
жизни среди свѣтскихъ разрешеній, одиночество кажется
тягостнымъ и гонить ихъ опять въ Петербургъ. Здѣсь,
однако, имъ приходится распощаться съ спокойствіемъ.
Разныя униженія, капія достаются на долю Анны, вы-
гоняютъ ихъ изъ столицы. Они поселяются въ одномъ
изъ имѣній Вронскаго.

Никакія жертвы со стороны Анны не охлаждаютъ ее.
Напротивъ, страсть ея воспламеняется пуще. Анна гор-
дится тѣмъ, что отказалась отъ удобствъ, сулимыхъ раз-
водомъ, въ которомъ мужъ готовъ принять вину на себя.
Она не желаетъ развода по двумъ причинамъ. Во-пер-
выхъ, въ случаѣ развода прибавилось-бы новое оскорб-
леніе ко всѣмъ тѣмъ, въ какихъ виновна она относи-
тельно Каренина. Во-вторыхъ, и это главное, Анна не
хочетъ давать ни малѣйшаго повода къ тому, чтобы на
ея чувство къ Вронскому пала тѣнь подозрѣнін въ ка-
комъ-либо разсчетѣ. Межь тѣмъ Вронскій всѣми силами
своей гордости добивается развода. Это разногласіе слу-
житъ однимъ изъ источниковъ недоразумѣній между Анной
и Вронскимъ.

Кромѣ того, въ уединенной жизни раскрывается вся
фальшь положенія, вытекающего изъ страсти, не сдер-
живаемой никакими нравственными преградами. Чувст-
вуя, что ея единственное счастье въ мірѣ заключается
въ любви Вронскаго, Анна каждодневно измѣраетъ тем-
пературу этой любви. Она ревнуетъ. При ея бездѣльѣ
эти испытанія доставляютъ ей горьчайшія страданія. Она
знаетъ, что Вронскій ради нея отказался отъ блестящей
карьеры, и она не перестаетъ тревожиться мыслью о
томъ, что не съумѣетъ наполнить его жизнь. Всякую его
попытку заняться дѣломъ, развлечься—она принимаетъ

- 90 -

за признакъ скуки, сожалѣнія о связи и раскаянія.
Вронскій, отдавшійся ей всей душой, страдаетъ отъ та-
кихъ подозрѣній и, чтобъ не совсемъ подчиниться рев-
нивой тиранніи, временами пробуетъ воспротивиться.

Такъ доходитъ дѣло до того, что они, не переставая
любить другъ друга, становятся въ непріязненные отно-
шенія. Начинаются ежедневныя непріятности, взаимныя
неудовольствія, жаркія объясненія. Оба съ свѣтлыхъ и
вольныхъ высотъ любви низспускаются въ удушливую
темь какого-то озлобленія. Положеніе усложняется еще
хуже вслѣдствіе несогласія Каренина на разводъ, когда
Анна преодолѣваетъ свою гордость и уже сама просить
о разводѣ.

Съ полученіемъ отказа, любовь Анны и Вронскаго,
незамѣтно для нихъ самихъ, идетъ къ окончательному
разрыву. Опасаясь такого конца, Анна невольно уско-
ряетъ его близость. Страсть Анны становится все себя-
любивѣе и пламеннѣе, а любовь Вронскаго въ ея гла-
захъ кажется все болѣе угасающей. «И помочь этому
нельзя, рѣшаетъ Анна. У меня все въ немъ одномъ, и
я. требую, чтобъ онъ весь больше и больше отдавался
мнѣ. А онъ все больше и больше хочетъ уйти отъ меня.
Мы именно шли на-встрѣчу связи, а потомъ неудержи-
мо расходимся въ разныя стороны. И измѣнить этого
нельзя. Онъ говоритъ мнѣ, что я безсмысленно ревнива;
но это неправда. Я не ревнива, а я недовольна. Но...
еслибъ я могла быть чѣмъ-нибудь, комѣ любовницы,
страстно любящей однѣ его ласки; но я не могу и не
хочу быть ничѣмъ другимъ. И я этимъ желаніемъ воз-
буждаю въ немъ отвращеніе, а онъ во мнѣ злобу—это
не можетъ быть иначе. Развѣ я не знаю, что онъ не
сталъ-бы обманывать меня, что онъ не имѣетъ видовъ
на Сорокину, что онъ не влюбленъ въ Кити, что онъ не
измѣнить мнѣ? Я все это знаю, но мнѣ отъ этого не
легче. Если онъ, не любя меня, изъ-за долга будетъ

— 91 —

добръ, нѣженъ ко мнѣ, а того не будетъ, чего я хочу, да это хуже въ тысячу разъ даже, чѣмъ злоба! Это—адъ, А это-то и есть. Онъ ужъ давно не любитъ меня. А гдѣ кончается любовь, тамъ начинается ненависть..."

Вронскій, въ свою очередь, не переноситъ этихъ все возрастающихъ тревогъ. Онъ уѣзжаетъ къ своей матери, враждебно относящейся къ Аннѣ. Анна написала ему, но, не имѣя силъ ждать, сама ѣдетъ къ нему на-встрѣчу и со станціи шлетъ телеграмму. Но вотъ проходитъ поѣздъ, а Вронскаго нѣтъ. Лакей его подаетъ записку Аннѣ. Вронскій сухо отвѣчаетъ, что вернется. Тонъ письма истолковывается, какъ новое доказательство гибели любви. Въ жизни Анны не остается ничего притягательнаго. И цѣлый рядъ случайностей складывается такъ, что въ эту рѣшительную минуту она бросается подъ поѣздъ.

Аннѣ, отдавшейся на волю своей неудержимой страсти, досталась не только пытка несчастной женщины. Толстой съ одинаковымъ мастерствомъ рисуетъ и пытку ея, какъ матери. Отъ брака съ Каренинымъ Анна имѣла сына. Съ нимъ она разлучена. Отъ связи съ Вронскимъ у нея есть дочь. По странной аномаліи она не любитъ этого ребенка. Ей кажется, что эта дѣвочка отняла ее отъ сына, заняла его мѣсто, завладѣла всѣми ея материнскими ласками, какихъ лишенъ сынъ. Анну, какъ мать, терзаетъ ревность. Когда разлученіе съ мужемъ сдѣлалось неизбѣжностью, Анна, правда, сперва привыкла къ мысли о томъ, что она должна отказаться отъ всего, что составляло ея прежнее счастье, и въ видѣ вознагражденія мужу отдать своего обожаемаго сына. Ей удавалось одно время усыпить чувство матери, замѣнить нѣжность къ сыну ласками къ дочери. Но, по возвращеніи въ Петербургъ изъ заграницы, мать пробудилась въ Аннѣ съ непомѣрной силой, и это еще больше увеличивало несчастье Анны.

— 92 —

Развязка романа съ эпиграфомъ—«Мнѣ отмщеніе, и Азъ воздамъ»—внушила нѣкоторымъ критикамъ намѣреніе усмотрѣть въ этомъ самоубійствѣ своего рода кару, ниспосланную Аннѣ за ея измѣну мужу. Такое объясненіе совсѣмъ не рекомендуетъ сообразительности проницательныхъ критиковъ. Толстой какъ-будто нарочно устранилъ возможность подобнаго истолкованія эпиграфа. Въ романѣ есть и другія прелюбодѣянія. Княжна Бетси съ своимъ любовникомъ безнаказанно предается разврату. Стива Облонскій только тѣмъ и занимается. И, однако, всѣ эти господа безпечально здравствуютъ. Дѣло въ томъ, что внѣзаконная страсть, привязавшая Анну къ Вронскому,—страсть искренняя, глубокая, даже, можно сказать, чистая по своей искренности и беззавѣтности, насколько можетъ быть чистой любовь, не знающая никакихъ преградъ нравственныхъ.

И какія испытанія достаются бѣдной женщинѣ за эту внѣзаконную связь! Какая глубокая печаль! Сколько не-пріятностей, сколько униженій, сколько невыносимой тоски является слѣдствіемъ этого фальшиваго положенія, и это положеніе въ концѣ концовъ становится настолько мучительнымъ, что изъ жалости къ Аннѣ, а не по злобѣ на нее, надо пожелать, чтобъ прекратились ея душевныя терзанія. И, рѣшившись на самоубійство въ порывѣ отчаянія, помрачившаго ея разсудокъ, она наказала не себя, а Вронскаго, «воздавъ» ему за то, что своей холодностью онъ отнялъ всякій смыслъ отъ ея жизни, заключавшійся въ страстной любви.

Совершенную противоположность съ судьбою Анны и Вронскаго представляетъ исторія любви Кити и Константина Левина. Любопытно, что и здѣсь идея Толстого о произволѣ случайностей, измѣняющемъ жизнь людей, остается во всей своей силѣ. Любовь Анны и Вронскаго начавшаяся при такихъ благопріятныхъ условіяхъ, имѣла глубоко-несчастную развязку. Напротивъ, отношенія меж-

- 93 -

ду Левинымъ и Кити начались неудачно, а завершились
полнымъ благополучіемъ.

Левинъ полюбилъ Кити. Попытка жениться на ней
сперва не имѣетъ успѣха. Въ это время Вронскій уха-
живалъ за Кити. Матери ея очень лестнымъ казалось
имѣть такого богатаго зятя. Когда Вронскій пересталъ
бывать у Щербацкихъ, Кити осталась одинокой. Она
терзалась стыдомъ за свой отказъ Левину, къ которому
питала расположеніе. Левину, въ свою очередь, тяжело
было разстаться съ мыслью о женитьбѣ. «Любовь къ же-
щинѣ онъ не только не могъ себѣ представить безъ бра-
ка, но онъ прежде представляль себѣ семью. а потомъ
уже ту женщину, которая даетъ ему семью. Для Левина
женитьба была главнымъ дѣломъ жизни, отъ котораго
зависѣло ея счастье». И Левинъ рѣшилъ замуравиться
въ своихъ помѣстьяхъ, предаваясь различнымъ улучше-
ніямъ по сельскому хозяйству, во имя общаго блага. Онъ
далъ себѣ слово не думать о Кити, а Кити поклялась
не унижаться до сожалѣнія объ утратѣ такого слав-
наго человѣка.

Тѣмъ не менѣе оба нашли возможность убѣдиться
въ томъ, что они любятъ другъ друга и могутъ соста-
вить себѣ взаимное счастье. Толстой любовно разсказы-
ваетъ, какъ совершился этотъ бракъ, какой восторгъ
испытывалъ этотъ вѣчно умствовавшій Костя Левинъ при
одной мысли о томъ, что Кити сдѣлается его женой,
сколько свѣтлыхъ радостей внесла въ его жизнь эта
женитьба. И тутъ, въ изображеніи этой законной любви,
нѣтъ ничего намѣреннаго и предвзятаго. Съ тѣмъ-же
глубокимъ безпристрастіемъ, съ какимъ описана исторія
внѣзаконной любви Анны и Вронскаго, охарактеризовано
и семейное благополучіе Кити съ Левинымъ. Счастье
ихъ не было сплошной и безоблачной аркадской идилліей.
Толстой не умолчалъ о недоразумѣніяхъ и пререканіяхъ.

— 94 —

какія возникаютъ при совмѣстномъ сожительствѣ двухъ
различныхъ характеровъ.

«Левинъ былъ женатъ третій мѣсяцъ. Онъ былъ
счастливъ, но совсѣмъ не такъ, какъ ожидалъ. На каж-
домъ шагу онъ находилъ разочарованіе въ прежнихъ
мечтахъ и новое неожиданное очарованіе. Онъ былъ
счастливъ, но, вступивъ въ семейную жизнь, на каждомъ
шагу видѣлъ, что это было совсѣмъ не то, что онъ во-
ображалъ. На каждомъ шагу онъ испытывалъ то, что
испыталъ бы человѣкъ, любовавшійся плавнымъ, счаст-
ливымъ ходомъ лодочки по озеру, послѣ того, какъ онъ
бы самъ сѣлъ въ эту лодочку. Онъ видѣлъ, что мало
того, чтобы сидѣть ровно, не качаясь,—надо еще сооб-
ражаться, ни на минуту не забывая, куда плыть, что
подъ ногами вода, и надо грести, и что непривычнымъ
рукамъ больно, что только смотрѣть на это легко, а что
дѣлать это, хотя и очень радостно, но очень трудно.

«Бывало, холостымъ, глядя на чужую супружескую
жизнь, на мелочныя заботы, ссоры, ревность, онъ только
презрительно улыбался въ душѣ. Въ его будущей супру-
жеской жизни не только не могло быть, по его убѣжде-
нію, ничего подобнаго, но даже всѣ внѣшнія формы, ка-
залось ему, должны были быть во всемъ совершенно не
похожи на жизнь другихъ. И вдругъ, вмѣсто этого, жизнь
его съ женою не только не сложилась особенно, а на-
противъ вся сложилась изъ тѣхъ самыхъ ничтожныхъ
мелочей, которыя онъ такъ презиралъ прежде, но кото-
рыя теперь противъ его воли получили необыкновенную
и неопровержимую значительность. И Левинъ видѣлъ,
что устройство всѣхъ этихъ мелочей совсѣмъ не такъ
легко было, какъ ему казалось прежде».

Левъ Николаевичъ не забываетъ выставить на видъ
ни одной изъ подобныхъ мелочей, и это не мѣшаетъ
ему нарисовать чрезвычайно привлекательную картину
счастливѣйшей семьи, для которой самымъ важнымъ со-

— 95 —

бытіемъ въ мірѣ является рожденіе ребенка. Но, несмотря на все счастье, на все очарованіе, на всѣ радости отъ семьи, Левинъ не находитъ удовлетворенія въ окружающей жизни. Тутъ въ изображеніи душевнаго состоянія Левина, Л. Н. Толстой обозрѣваетъ современную жизнь русской интеллигенціи (70-хъ годовъ) со всѣхъ ея многообразныхъ сторонъ, во всей ея полнотѣ, съ переживаемыми ею настроеніями, злобами дня. Ничто къ себѣ не манитъ искренняго и правдиваго Левина. Онъ чувствуетъ свою полную разобщенность съ стремленіями своей среды. Наши общественные дѣятели, такъ много пекущіеся объ общемъ благѣ, кажутся Левину сухими резонерами, полюбившими общее благо не сердцемъ, а разсудкомъ. Наши народники понимаютъ народъ, какъ нѣчто отличное отъ другихъ людей, даже какъ нѣчто противоположное людямъ. Идеи политико-экономическія, обѣщающія вмѣсто бѣдности установить общее богатство, вмѣсто вражды — согласіе и связь интересовъ, оказываютъся удобо-достижимыми лишь на бумагѣ.

Кругомъ все выходитъ чѣмъ-то построеннымъ на песцѣ, хрупкимъ, непрочнымъ и скоропреждающимъ. Всюду непримиримые контрасты, партіи, нападающія одна на другую. Всюду искусственность, фальшь, нравственная безурядица. Не къ чему примкнуть, не на что положиться, чтобъ считать свою жизнь полезной для себя и другихъ. И вотъ Левинъ съ сомнѣніемъ удаляется отъ всякой общественной жизни и всякую работу для нея признаетъ ненужной. Любить же человѣчество теоретически въ его совокупности и презирать его въ частностяхъ дано развѣ философамъ, довольствующимся своими теоріями и системами. А Левинъ принадлежитъ именно къ разряду людей безъ готовыхъ теорій, людей живущихъ сердцемъ и повинующихся единственно тому, что подскажетъ сердце. Ни волновать, ни воодушевить его къ работѣ не могли тогдашніе вопросы, занимавшіе рус-

— 96 —

скую интеллигенцію. Все это было чьмъ-то несущественнымъ, дѣланнымъ, раздутымъ для праздной потѣхи толпы. Иновѣрцевъ смѣняли американскіе друзья. Отъ са-марскаго голода интересы общественные переносились къ выставкамъ. Моднымъ управленіемъ сдѣлался потомъ и славянскій вопросъ. Для Левина тогдашнее возбуждение, когда сотни людей спѣшили въ Сербію, куда и Вронскій уѣхалъ размыкать свое горе, значило только, что «въ 80 милліонномъ народѣ всегда найдутся не сотни, а десятки тысячъ людей, потерявшихъ общественное положеніе, безшабашныхъ людей, которые всегда готовы— въ шайку Пугачева, въ Хиву, въ Сербію...»

Такое же разочарованіе переживалъ самъ авторъ въ половинѣ 70-хъ годовъ. «Жизнь моя остановилась», пишетъ Толстой. Я могъ дышать,ѣсть, пить, спать, и не могъ не дышать, неѣсть, не пить, не спать; но жизни не было, потому что не было такихъ желаній, удовлетвореніе которыхъ я находилъ бы разумнымъ. Если я желалъ чего, я впередъ зналъ, что удовлетворю или не удовлетворю мое желаніе, изъ этого ничего не выйдетъ. Если бы пришла волшебница и предложила мнѣ исполнить мои желанія, я бы не зналъ, что сказать. Если есть у меня не желанія, но привычки желаній прежнихъ въ пьяныя минуты, то я въ трезвыя минуты знаю, что это обманъ, что нечего желать. Даже узнать истину я не могъ желать, потому что я догадывался, въ чемъ она состояла. Истина была то, что жизнь есть безсмыслица.»

На Толстого, какъ и на Левина, такъ глубоко повліяло тогда чувство ужаса передъ неразгаданностью и вмѣстѣ близостью и неизбѣжностью смерти, поразившей любимаго брата. Весь міръ казался ему тогда «маленькой плѣсенью, которая наросла на крошечной планетѣ.» Всякія мысли, дѣла представлялись «песчинками». Онъ старался подъ гнетомъ такихъ мыслей сперва развлекаться всячески, чтобъ только не думать о смерти. Но по-

— 97 —

томъ онъ сталъ ужасаться не столько смерти, сколько
жизни безъ малѣйшаго знанія о томъ, — откуда, для че-
го, зачѣмъ и что она такое. «Организмъ, разрушеніе
его, неистребимость матеріи, затѣмъ сохраненіе силы,
развитіе — были тѣ слова, которые замѣнили ему преж-
нюю вѣру. Слова эти, и связанныя съ ними понятія,
были очень хороши для умственныхъ цѣлей; но для
жизни они ничего не давали, и Левинъ вдругъ почув-
ствовалъ себя въ положеніи человѣка, который промѣ-
нялъ бы теплую шубу на кисейную одежду и который
въ первый разъ на морозѣ, несомнѣнно, не разсужденіями,
а всѣмъ существомъ своимъ, убѣдился бы, что онъ все
равно что голый, и что онъ неминуемо долженъ мучи-
тельно погибнуть». И счастливый семьянинъ, здоровый
человѣкъ, Левинъ, подобно самому Толстому, былъ нѣ-
сколько разъ такъ близокъ къ самоубійству, что пряталъ
шнурокъ, чтобы не повѣситься на немъ, и боялся ходить
съ ружьемъ, чтобы не застрѣлиться.

Вообще вся исторія душевнаго голода, испытаннаго
Левинымъ, совершенно согласна, мѣстами почти дословно,
съ тѣмъ, что разсказалъ о себѣ Л. Н. Толстой въ сво-
ихъ признаніяхъ, писанныхъ имъ въ 1879 г. И Левинъ,
какъ и авторъ «Анны Карениной», послѣ мучительныхъ
поисковъ нашелъ отвѣтъ на свои вопросы о значеніи
жизни въ вѣрѣ въ Бога и въ добро, какъ единственное
назначеніе человѣка. Обладая этой вѣрой, онъ мечталъ
достигнуть того, чтобы возможно было каждому вмѣстѣ
съ милліонами разнообразнѣйшихъ людей, мудрецовъ и
юродивыхъ, дѣтей и стариковъ, со всѣми — съ мужикомъ,
съ Кити, съ нищими и царями, — понимать несомнѣнно
одно и то-же и слагать ту жизнь души, для которой од-
ной стоитъ жить и которую одну мы цѣнимъ.

Все это художественно резюмировано авторомъ въ
сжатомъ разсказѣ (1882 г.) о снѣ его. Вотъ этотъ раз-
сказъ:

БУЛГАКОВЪ. ГРАФЪ ТОЛСТОЙ.

7

- 98 -

«Вижу, что я лежу на постели. И мнѣ ни хорошо,
ни дурно; я лежу на спинѣ. Но я начинаю думать о
томъ, хорошо-ли мнѣ лежать; и что-то мнѣ кажется — не-
ловко ногамъ; коротко-ли, неровно-ли, — неловко что-то;
я пошевеливаю ногами и вмѣстѣ съ тѣмъ начинаю обду-
мывать, какъ и на чемъ я лежу, чего мнѣ до тѣхъ поръ
не приходило въ голову. И наблюдая свою постель, я
вижу, что лежу на плетеныхъ веревочныхъ помочахъ,
прикрѣпленныхъ къ бочинамъ кровати. Ступни мои ле-
жатъ на одной такой помочи, голени — на другой; но-
гамъ неловко. Я почему-то знаю, что помочи эти можно
передвигать, и движеніемъ ногъ отталкиваю крайнюю
помочу подъ ногами,— мнѣ кажется, что такъ будетъ
покойнѣе. Но я оттолкнулъ ее слишкомъ далеко, хочу
захватить ее ногами, но съ этимъ движеніемъ выскаль-
зываетъ изъ-подъ голеней и другая помоча и ноги мои
свѣшиваются. Я дѣлаю движеніе възьмѣ тѣломъ, чтобы
справиться, увѣренный, что я сейчасъ устроюсь;
но съ этимъ движеніемъ выскальзываютъ и перемѣ-
щаются подо мною еще и другія помочи, и я вижу, что
дѣло совсемъ портится, весь низъ моего тѣла спускается
и виситъ, ноги не достаютъ до земли. Я держусь только
верхомъ спины, и мнѣ становится не только неловко,
но отчего-то жутко. Тутъ только я спрашиваю себя то,
чего прежде мнѣ и не приходило въ голову. Я спра-
шиваю, — гдѣ я и на чемъ я лежу? И начинаю огляды-
ваться и прежде всего гляжу внизъ, туда, куда свисло
мое тѣло и куда я, чувствую, долженъ упасть сейчасъ.
Я гляжу внизъ и не вѣрю своимъ глазамъ. Не то, что
я на высотѣ, подобной высочайшей башни или горы, а
я на такой высотѣ, какую я не могъ никогда вообраз-
зить себѣ.

«Я не могу даже разобрать — вижу-ли что-нибудь
тамъ внизу въ той бездонной пропасти, надъ которой я
вишу и куда меня тянетъ. Сердце сжимается и я

— 99 —

испытываю ужасъ. Смотрѣть туда ужасно. Если я буду смотрѣть туда, я чувствую, что сейчас соскользну съ послѣдней помочи и погибну. Я не смотрю, но не смотрѣть еще хуже, потому что я думаю о томъ, что будетъ со мной сейчасъ, когда я сорвусь съ послѣдней помочи. И я чувствую, что отъ ужаса я теряю послѣднюю державу и медленно скольжу по спинѣ ниже и ниже. Еще мгновенье—и я оторвусь. И тогда приходить мнѣ мысль: не можетъ это быть правда, это сонъ,— «проснись». Я пытаюсь проснуться и не могу. Что-же дѣлать, что-же дѣлать?—спрашиваю я себя и взглядываю вверхъ. Вверху тоже бездна. Я смотрю на эту бездну неба и стараюсь забыть о безднѣ внизу и дѣйствительно я забываю. Безконечность внизу отталкиваетъ меня и ужасаетъ, безконечность вверху—притягиваетъ и утверждаетъ меня. Я такъ же вишу на послѣднихъ, не высокившихъ изъ-подъ меня помочахъ, надъ пропастью, я знаю, что я вишу, но я смотрю только вверхъ и страхъ мой пропадаетъ. Какъ это бываетъ во снѣ, какой-то голосъ говорить: «Замѣть это, это оно!» И я гляжу все дальше и дальше въ безконечность вверхъ, и чувствую, что я, успокоиваясь, помню все, что было, и вспоминаю, какъ это все случилось, какъ я шевелилъ ногами, какъ я повисъ, какъ я ужаснулся и какъ спасся отъ ужаса тѣмъ, что сталъ глядѣть вверхъ. И я спрашиваю себя: ну, а теперь, что-же,—я вишу все такъ же? И я не столько оглядываюсь, сколько всѣмъ тѣломъ своимъ испытываю ту точку опоры, на которой я держусь. И вижу, что я ужъ не вишу и не падаю, а держусь крѣпко. Я спрашиваю себя, какъ я держусь, ощупываюсь, оглядываюсь и вижу, что подо мной, подъ серединой моего тѣла, одна помоча, и что, глядя вверхъ, я лежу на ней въ самомъ устойчивомъ равновѣсіи, что она и одна держала прежде. И тутъ, какъ это бываетъ во снѣ, мнѣ представляется тотъ механизмъ, посредствомъ котораго я держусь, очень

7*

— 100 —

естественнымъ, понятнымъ и не сомнѣннымъ, несмотря на то, что на-яву этотъ механизмъ не имѣетъ никакого смысла. Я во снѣ даже удивляюсь, какъ я не понималъ этого раньше. Оказывается, что въ головахъ у меня стоитъ столбъ и твердость этого столба не подлежитъ никакому сомнѣнію, несмотря на то, что стоять этому тонкому столбу не на чемъ. Потомъ отъ столба проведена петля какъ-то очень хитро и вмѣстѣ просто, и если лежишь на этой петлѣ серединой тѣла и смотришь вверхъ, то даже и вопроса не можетъ быть о паденіи. Все это мнѣ было ясно, и я былъ радъ и спокоенъ. И какъ-будто кто-то мнѣ говоритъ: «смотрите-же запомни». И я проснулся.»

Левъ Толстой, какъ и Левинъ, былъ осѣненъ свѣтомъ вѣры и нашелъ въ ней источникъ душевнаго успокоенія и настоящій смыслъ жизни. Сфинксъ бытія, такъ долго сидѣвшій на дорогѣ нашего писателя и своими темными вопросами сбивавшій его съ пути, потерялъ свою власть. Толстой попытался разгадать его предательскіе вопросы. А въ чемъ заключается эта разгадка, это показываютъ послѣднія произведенія графа Л. Н. Толстого.

ПОСЛѣДНІЯ ПРОИЗВЕДЕНІЯ
Л. Н. ТОЛСТОГО.

НРАВСТВЕННО-РЕЛИГІОЗНЫЯ СОЧИНЕНИЯ.
НАРОДНЫЕ РАЗСКАЗЫ.

О мистицизмѣ послѣднихъ произведеній Л. Н. Тол-
стого въ нашей печати толковалось ужъ черезчуръ много.
Но тутъ, кажется, всего больше выяснились необычай-
ная развязность и безцеремонное издѣвательство верши-
телей безусловнаго осужденія этому мистицизму. Душев-
ный переломъ, пережитый великимъ русскимъ писате-
лемъ, уподобляется «великосвѣтскому разочарованію».
«Новая вѣра» обзывалась празднымъ фантазерствомъ.
Господа, почему-то вдругъ записавшіеся въ присяжныя
весталки науки, съ гаерствомъ провозглашали, что «кар-
боловая кислота» для филантропіи дѣйствительнѣе «ду-
шеспасительныхъ глаголовъ» этой «новой вѣры» Толстого.
Словомъ, совсемъ спятилъ Левъ Николаевичъ и носится
съ своей «вѣрой», «какъ курица съ яйцомъ» (букваль-
ное выраженіе одного изъ присяжныхъ критиковъ.)

Конечно, людямъ зауряднымъ, чисто-практическаго
закала, всегда чудится помѣшательство тамъ, гдѣ резон-
нѣе было бы поискать причину ихъ недомыслія въ соб-

— 102 —

ственной ограниченности. Но въ данномъ случаѣ это высокомѣрное недомысліе и Хлестаковская развязность тѣмъ отвратительнѣе, что нравственно-религіозныя идеи осужденнаго писателя критиковались совершенно въ иска- лѣченномъ и превратномъ видѣ. Точно Толстой занесся въ такія заоблачныя сферы, гдѣ здравомыслящему су- ществу нельзя было бы и дышать. На повѣрку выходитъ совѣмъ иначе.

Въ самомъ дѣлѣ, Л. Н. Толстой, обращаясь къ изслѣ- дованію самыхъ отвлеченныхъ ученій, не сбрасываетъ слишкомъ много балласта здраваго смысла и потому не заносится въ туманныя области, а видѣнъ всѣмъ и ос- тается вблизи земли. Убѣдившись, что съ христіанскимъ ученіемъ неразрывно связано «единое значеніе смысла жизни», онъ сталъ изучать это ученіе. А какъ изуча- лось оно, показываютъ признанія самого Толстого: «Надо осторожно, внимательно разсмотрѣть его, для того, чтобы понять его,— даже и не то, что понять, какъ я понимаю положенія науки. Я этого не ищу и не могу искать, зная особенность знанія вѣры. Я не могу искать объ- ясненія всего. Я знаю, что объясненіе всего должно скрываться, какъ начало всего, въ безконечности.» И Л. Н. Толстой сталъ сличать христіанство, какъ оно прилагается къ жизни, съ источникомъ этого ученія.

Какъ результатъ такого изученія, явилось сочиненіе, состоящее изъ четырехъ частей. Въ первой излагается ходъ его внешней жизни и его мыслей, которые при- вели его къ убѣжденію въ томъ, что въ христіанскомъ ученіи есть истина. Во второй части христіанское ученіе обслѣдовано по толкованіямъ церкви, соборовъ и апо- столовъ. Третья часть посвящена проповѣди Христа. Наконецъ, въ четвертой—разсмотрѣны послѣдствія, какія должна имѣть эта проповѣдь, очищенная отъ всякихъ позднѣйшихъ извращеній.

Это г.губокое изслѣдованіе убѣдило высокообразован-

— 103 —

наго писателя, что «христіанство не только не есть смѣшеніе высокаго съ низкимъ, не только не есть суевѣріе, но есть самое строгое, чистое и полное метафизическое и этическое ученіе, выше котораго не поднимался до сихъ поръ разумъ человѣческій и въ кругу котораго, не сознавая того, движется вся высшая человѣческая дѣятельность: политическая, научная, поэтическая и философская».

«Новая вѣра», которая такъ потѣшаетъ весталокъ науки, основана на евангельскомъ словѣ о «непротивленииі злу». Только слѣдуя этому принципу, человѣкъ можетъ жить счастливо, ибо принципъ этотъ исключаетъ необходимость борьбы, сулить водвореніе мира и согласія, устраняетъ развратъ и семейные разрывы, месть, оскорбленія и воздаяніе зломъ за зло, войну, и, напротивъ, побуждаетъ людей считать другъ друга братьями и дѣтьми единаго отца. Вообще свѣтъ внутренней совѣсти возносится выше всего. Ея внушеніямъ должны подчиняться всѣ наши дѣйствія

Напрасно утверждать, будто Толстой проповѣдуетъ какой-то гасительный аскетизмъ или опасную ересь. Разумѣется, то, что съ спеціально догматической точки зрения можетъ быть названо таковой, не подлежитъ литературной критикѣ, да едва-ли имѣетъ общественное значеніе. Въ «новой вѣрѣ важенъ собственно взглядъ писателя на жизнь и ея нравственныя основы. Въ этомъ отношеніи нравственно-религіозное воззрѣніе Толстого полно животворныхъ и свѣтлыхъ мыслей. Онъ прямо и ясно говорить, что не слѣдуетъ произвольно устранять условія земнаго счастья, разрывать связь человѣка съ природой, а надо устроить свою жизнь такъ, чтобъ наслаждаться небомъ, солнцемъ, чистымъ воздухомъ, землей, покрытой растеніями и населенной животными. Весьма естественно здѣсь является требованіе, не особенно давно поддерживавшееся нѣкоторой частью нашей

— 104 —

печати *), о необходимости физическаго труда, какъ ис-
точника физическихъ и нравственныхъ силъ и крѣпости.
По отношенію къ семьѣ Толстой указываетъ на то, что,
ища въ ней радостей, никто не долженъ уклоняться и
отъ заботъ. Отсюда возникаетъ необходимость не бро-
сать дѣтей на произволъ судьбы, не ввѣрять ихъ воспи-
таніе чужимъ людямъ, не дѣлать изъ нихъ узниковъ и
не побуждать ихъ къ порчѣ физической, нравственной и
умственной. Надо ли прибавлять еще, что человѣку, же-
лающему жить счастливо, рекомендуется держаться нрав-
ственныхъ привычекъ?

Какъ ни просты, какъ ни стары покажутся инымъ
мудрецамъ эти правила, но надо сознаться, что дѣйстви-
тельность представляетъ множество отступленій отъ нихъ.
И чѣмъ выше поднимаешься по ступенямъ общественной
лѣстницы, тѣмъ дальше удаляются люди отъ такого скром-
ного и христіанскаго идеала. Подтвержденіемъ здѣсь мо-
жетъ служить масса наблюденій надъ русской жизнью,
собранныхъ Толстымъ во всѣхъ его художественныхъ про-
изведеніяхъ. Какъ извѣстно, Л. Н., проповѣдуя о не-
обходимости водворенія добра и нравственнаго совершен-
ствованія, не ограничивается только «глаголами». Онъ
самъ показываетъ примѣръ чудесной цѣльной жизни, со-
гласной съ очерченнымъ выше идеаломъ.

Что касается его литературной дѣятельности послѣд-
няго времени, она совершается совершенно въ духѣ хри-
стіанскаго ученія, какъ объясняетъ его самъ писатель.
Наперекоръ сословнымъ предразсудкамъ современныхъ
писателей, считающихъ и по сю пору какимъ-то недво-
рянскимъ дѣломъ писаніе для народа, графъ Толстой по-
святилъ свой геній на служеніе всему русскому народу
въ самомъ широкомъ и благородномъ смыслѣ слова. Раз-

*) См. между прочимъ «Педагогическій музей» 1879 г. № 2—3 «Гдѣ же настоящій храмъ счастья?»

— 105 —

сказъ «Чѣмъ люди живы?» рельефно разъясняетъ старому
и малому, цивилизованному человѣку и простолюдину,
счастливому и несчастливому, что въ мысляхъ и дѣйствіяхъ
простаго человѣка есть животворный элементъ братской
любви, что эта любовь есть единственная несокрушимая
опора человѣческой жизни. Той-же вѣрой въ животворную
и жизнедѣятельную силу нравственного совершенствова-
нія, въ духѣ Христова ученія, проникнуты разсказы Л.
Н.: «Богъ правду видитъ, да не скоро скажетъ», «Два
старика», «Упустишь огонь—не потушишь» и «Свѣчка».

Относительно всѣхъ этихъ произведеній для народа
можно сказать, что графъ Толстой съумѣлъ лучше и
ближе всѣхъ русскихъ писателей подойти къ многотруд-
ной задачѣ народной литературы. Въ подтвержденіе до-
статочно сослаться на свидѣтельства самой практики,
имѣющіяся въ нашемъ распоряженіи. Этотъ опытъ про-
вѣренъ надъ женскимъ отдѣленіемъ петербургской тюрьмы,
(бывшаго Литовскаго замка). Всѣ разсказы Толстого слу-
шаются заключенными тамъ, грамотными и неграмотными,
съ огромнымъ интересомъ, а нѣкоторые—съ истиннымъ
уvanченіемъ. И они не только слушаются, но повторяются
въ успѣшномъ пересказѣ другъ другу среди неграмот-
ныхъ и грамотныхъ (не бывающихъ на чтеніи). Доста-
точно, напримѣръ, двумъ-тремъ заключеннымъ прочесть
«Богъ правду видитъ, да не скоро скажетъ», «Чѣмъ люди
живы» и проч., чтобы человѣкъ пятьдесятъ добились сами
знакомства съ полюбившимся авторомъ. Мало того, при
всей скудости своего поденнаго заработка (7—12 коп. въ
сутки, при чемъ только половина идетъ въ ихъ распо-
ряженіе), онѣ, подобно всѣмъ простолюдинамъ, считаю-
щимъ книгу чѣмъ-то очень высокимъ по цѣнѣ, даже не
зная дѣйствительной стоимости народныхъ изданій Тол-
стого, настойчиво просятъ купить на ихъ собственныея
деньги эти книжечки. Онѣ берутъ ихъ съ собой на посе-
леніе или въ деревню, чтобы тамъ еще почитать и дру-

— 106 —

гимъ дать. Надо прибавить, что этого имъ никто не вну-
шаетъ, зная ихъ крайность. Какъ-то само собой сложи-
лась въ нихъ потребность имѣть при себѣ эти слова
мудраго, искренняго и добраго человѣка.

Особенно сильный успѣхъ имѣть разсказъ «Богъ
правду видитъ, да не скоро скажетъ». Чтеніе его, гово-
рятъ, положительно напоминаетъ изученіе часослова въ
прежнія времена, чуть не наизустъ. Только производится
оно сознательнѣе и по собственному выбору. Всѣ осталь-
ные разсказы выслушиваются съ такимъ вниманіемъ, что
работа, дающая заработокъ, откладывается въ сторону,
и глаза слушательницъ напряженно слѣдятъ за чтеніемъ.

Опять-таки на основаніи указаній практическаго
опыта, здѣсь-же позволительно сдѣлать небольшое замѣ-
чаніе именно относительно развязки въ любимѣйшемъ изъ
разсказовъ—«Богъ правду видитъ, да не скоро скажетъ».
Образъ этого безвинно осужденнаго и безропотно, съ ве-
личіемъ, несущаго свой крестъ Аксенова настолько ре-
аленъ, настолько близокъ народу и полонъ жизненныхъ
чертъ, что заключеннымъ невольно должно явиться
впечатлѣніе, что это — разсказъ о близкомъ знакомомъ,
что заключенные были недавно сами свидѣтельницами его
исторіи, а подъ-часъ, пожалуй, и лично причастны къ
такому факту. Мученичество Аксенова и даже сострада-
ніе къ настоящему злодѣю, загубившему его, будятъ въ
душѣ слушательницъ не только симпатіи, а какое-то
благоговѣніе къ невинно-наказанному. Но, вмѣстѣ съ
тѣмъ, по мѣрѣ приближенія момента Божьяго сказа о
правдѣ и истинѣ, наростаетъ въ душѣ до боли жгучая
потребность справедливаго вознагражденія этого высокаго
и долготерпѣливаго страдальца не только по его заслу-
гамъ, а сторицею, какъ Господь награждаетъ Юва. И
дѣйствительно, практика подтверждаетъ, что слушатель-
ницы заключенные расходятся по своимъ камерамъ съ
поникшими головами при той ужасной вѣсти, что Аксе-

— 107 —

новъ даже перестаетъ желать освобожденія и не дожи-
ваетъ до этого счастливаго дня. Какой-то холодъ остается
въ сердцѣ, какая-то безнадежность за правду, ибо она
явилась не только «не скоро», но слишкомъ поздно. Со-
всѣмъ другое бываетъ, когда при чтеніи развязка мѣ-
няется приблизительно въ такой формѣ. Аксеновъ воз-
вращается домой, испытываетъ минуты сладкаго свиданія
съ любимой и крѣпко горевавшей семьей, потомъ при-
ходить поклонъ міра и на минуту усомнившейся, но по-
томъ раскаявшейся и оставшейся ему вѣрной жены, и
Аксеновъ хоть нѣсколько лѣтъ пользуется истиннымъ
счастьемъ и особеннымъ Божьимъ благословеньемъ. При
такой развязкѣ слушательницы расходятся обыкновенно
съ умиротвореннымъ теплымъ упованіемъ въ сердцѣ на
милосердіе Божіе, снимающее съ долготерпѣливаго пра-
ведника незаслуженный имъ позоръ.

При обзорѣ произведеній Льва Толстого за послѣднее
время остается еще упомянуть о тѣхъ статьяхъ филан-
тропическаго и народно-экономическаго содержанія, ко-
торыя вызваны были московской переписью и заботами
автора о бѣдныхъ въ Москвѣ. Наблюденія, переданныя
въ этихъ статьяхъ, вѣренны и весьма любопытны.
Но по мыслямъ и обобщеніямъ, освѣщающимъ значеніе
этихъ наблюденій надъ бѣднымъ людомъ, эти очерки Л.
Н. Толстого подтверждаютъ только высказанное или на-
мѣченное имъ въ прежнихъ произведеніяхъ. Такъ, очерки
«Деревня и городъ» развиваютъ и даютъ новыя иллю-
страціи къ мыслямъ Левина по вопросу о поземельномъ
строѣ въ Россіи. Тѣ-же идеи о вредѣ централизаціи въ
городахъ, о вредѣ развитія внѣшней цивилизаціи, повлек-
шей за собою развитіе роскоши и, въ ущербъ земледѣлію,
развитіе фабричной промышленности, кредита и прочихъ
его спутниковъ. Какъ всякая строка Толстого, такъ и
эти очерки дороги намъ, но въ нихъ мы не узнаемъ ни
одной новой черты, которая была бы лишнимъ яркимъ

— 108 —

лучемъ въ освѣщеніи нравственной личности нашего писателя.

Въ заключеніе настоящаго обзора почти 35-тилѣтней литературной дѣятельности графа Л. Н. Толстого хотѣлось бы коснуться вопроса: пессимистъ-ли онъ или optimistъ?

Намъ кажется, что—ни то, ни другое. Л. Н., какъ мы видѣли, стоитъ выше всякихъ направленій, ходячихъ и готовыхъ системъ. Ноты меланхолическія, какихъ много въ его художественныхъ произведеніяхъ, вызваны наблюденіями надъ превратностями человѣческихъ судебъ. Но Толстой нигдѣ и никогда не живописуетъ жизнь, какъ нѣчто худое само по себѣ. Жизнь людей только отягощена трудностями борьбы и страданіями. А онъ ищетъ въ ней свѣтлыхъ сторонъ, среди мрачныхъ явленій ищетъ лучей, способныхъ успокоить встревоженное сердце и разсѣять уныніе. И для него жизнь была-бы навѣрное зломъ, если бы всякіе телескопы и микроскопы считались имъ всерѣшающей панацеей. На самомъ же дѣлѣ два здоровыхъ глаза оказываются гораздо цѣнѣе микроскоповъ и телескоповъ. Истинное несчастье людей заключается собственно въ томъ, что они думаютъ, будто они все знаютъ, имѣя въ распоряженіи подобныя орудія науки, и не хотятъ сердцемъ искать нравственнаго смысла жизни, которая нерѣдко ставить человѣка вступикъ вопросомъ—«Что же ты знаешь?» Тогда какъ убѣжденіе въ случайности всякой разсудочной проницательности научаетъ каждаго скромно мириться съ своимъ жребіемъ и быть терпимымъ къ другимъ. Отсюда,—высшая добродѣтель состоитъ въ твердости, переносящей всякія бѣды, въ снисхожденіи къ слабостямъ и недостаткамъ, въ любви къ ближнему. Стало быть, счастье людей зависить отъ нравственности. И самъ Толстой являетъ собой образецъ высоконравственной личности.

Чрезвычайно рѣдко встрѣчается такая гармоничная вы-

— 109 —

работка характера, такая полная симметрия и незапят-
нанность умственнаго и нравственнаго существа. За Тол-
стымъ не знаютъ никакихъ слабостей, которыя противо-
рѣчили-бы идеаламъ его произведеній. Какъ художникъ,
онъ описалъ то, что самъ пережилъ сердцемъ и разу-
момъ; какъ человѣкъ, онъ переживалъ то, что описалъ.
Его художественныя созданія—самые достовѣрные авто-
біографическіе документы. То, что теперь печатается о
странностяхъ частной жизни Толстого, основано большею
частью на досужей болтовнѣ и на слухахъ нерѣдко со-
мнительнаго происхожденія. И господамъ, дѣлающимъ
выводы изъ этихъ розсказней, не мѣшало-бы потверже
запомнить юридическое правило: quod non est in actis,
non est in mundo. Въ своихъ же твореніяхъ Л. Н. Тол-
стой духовно и нравственно вылитъ, какъ статуя изъ брон-
зы, и, подобно бронзѣ, съ годами дѣлается все привлека-
тельнѣе. О высокомъ благородствѣ его души свидѣтель-
ствуютъ правдивость, человѣчность и скромность, неза-
висимость отъ лицъ и мнѣній, универсальность симпатій,
участливость ко всему, что содѣйствунтъ благу людей.
Какъ нѣкогда Гораціемъ воспѣтый другъ, Аристій Фускъ,
любимецъ боговъ:

Integer vitae scelerisque purus,

такъ и Левъ Николаевичъ блистаетъ своей душевной чи-
стотой и нравственной дѣлостностью. И едва-ли кто изъ
современныхъ европейскихъ писателей способенъ вліять
въ большей мѣрѣ чистительно на сердце читателя, едва-
ли кто способенъ переносить его въ міръ болѣе возвы-
шенныхъ мыслей и чувствъ, чѣмъ это удается Л. Н.
Толстому.

АДОЛЬФЪ БАДЭНЪ О РОМАНЪ
«ВОЙНА И МИРЪ».

Въ иностранной литературѣ до сихъ поръ рѣдко можно было встрѣтить вѣрный анализъ произведеній нашихъ первокласныхъ писателей. Въ большинствѣ случаевъ попытки иностранной критики въ данномъ направленіи ограничивались передачей содержанія произведеній, да и то иногда въ произвольномъ болѣе или менѣе воспроизведеніи физіономіи ихъ. Снизойти же до серьезной и безпристрастной одѣнки таланта писателя, уловить идею, воплотившуюся въ произведеніи, опредѣлить силу и характеръ таланта,—этимъ обыкновенно не задавалась критика. Счастливое исключеніе выпало на долю одного изъ наїолѣе оригинальныхъ нашихъ литературныхъ талантовъ и любимыхъ русскихъ писателей, графа Л. Н. Толстого. Въ «Nouvelle Revue» (1881 г.) сдѣланъ весьма обстоятельный анализъ его рОмана «Война и миръ». Адольфъ Бадэнъ—авторъ критическаго этюда — пытается охарактеризовать выдающіяся стороны могучаго таланта гр. Толстого. И надо отдать справедливость французскому критику, его попытка вышла удачной. Это же, между прочимъ, подтверждаетъ и И. С. Тургеневъ, помѣстившій предисловіе къ этюду Бадэна. Тургеневъ обѣщалъ впослѣдствіи пред-

БУЛГАКОВЪ. ГРАФЪ ТОЛСТОЙ.

1

— 2 —

ставить въ «Nouvelle Revue» критическую оцѣнку оригинальнѣйшаго изъ русскихъ талантовъ, на этотъ разъ ограживаясь только общими біографическими данными объ авторѣ «Войны и мира». Біографическая замѣтка дополняется краткой характеристикой личности Льва Толстого, какъ писателя и человѣка. «Это—говоритъ Тургеневъ— человѣкъ высокаго роста, по наружному виду дюжій и свыкшійся съ деревенской жизнью (rustique). Не совсемъ правильныя черты лица обличаютъ умъ необыкновенный. Взглядъ его особенно выразителенъ и проницателенъ. Весьма стойкій въ своихъ убѣжденіяхъ, онъ высказывается свободно и рѣчь его иногда отрывиста («il a la parole... tranchante»). Текущая политика мало интересуетъ его. Религіозный элементъ въ обществѣ составляетъ предметъ его постоянныхъ размышленій, и никто лучше его не знаетъ русскаго народа. Поэзія высокая и простая, великая любовь къ истинѣ, въ сочетаніи съ самымъ сокровеннымъ пониманіемъ всего, что есть ложь и фраза, замѣчательная сила психологическаго анализа, а также изощренное чувство природы, способность мастерски создавать типы, что-то живое и въ то же время возвышенное характеризуютъ этотъ крупный талантъ, который, оставаясь русскимъ по преимуществу, уже нашелъ въ Европѣ почитателей, число которыхъ объщаетъ только возрости».

Далѣе слѣдуетъ этюдъ французскаго критика.

Мы съ удовольствіемъ ознакомимъ читателей съ этимъ этюдомъ о существенныхъ сторонахъ таланта графа Л. Н. Толстого, насколько онѣ выразились въ «Войнѣ и мирѣ». Отзывъ критика любопытенъ не столько потому, что онъ симпатиченъ таланту гр. Толстого, но— главное потому, что въ немъ обнаружилась рѣдкая въ иностранцѣ чуткость къ полному уразумѣнію чисто русскаго произведения. Бадэнъ дѣлаетъ весьма подробный пересказъ содержанія романа гр. Толстого, имѣя въ виду французскихъ

— 3 —

читателей. Прослѣдивъ въ подробностяхъ главнѣйшіе эпизоды романа, французскій критикъ сознается въ томъ, что романъ не легко поддается анализу. «Обѣ части его, при всемъ своемъ различіи, такъ тѣсно связаны между собою, что очень трудно слѣдить за развитіемъ ихъ, не нарушивъ этого единства хоть въ нѣкоторыхъ чертахъ. И дѣйствительно, та и другая части «Войны и Мира», перепутываются между собою съ самаго начала до конца, но при этомъ каждая изъ нихъ сохраняетъ свой особый характеръ, свой особый колорить и форму, подобно тѣмъ архитектурнымъ украшеніямъ, замысловатымъ и простымъ, которыя тянутся рядомъ съ базиса до капителя колонны, сохраняя каждое свой стиль и особый рисунокъ, или же подобно тѣмъ металлическимъ проволокамъ, которыя безконечно накручиваются одна на другую, не смѣшиваясь никогда».

Взятая въ цѣломъ, та часть романа, гдѣ описана «Война», по словамъ критика, быть можетъ, въ глазахъ нѣкоторыхъ представить большія превосходства по красотѣ образовъ, по величію и одушевленности картинъ, по живости колорита. Безспорно, не найдется болѣе полнаго и болѣе сжатаго описанія битвъ, чѣмъ какое сдѣлано въ романѣ относительно Аустерлица и Бородино. Неподражаемыя страницы посвящены московскому пожару; наконецъ, отступленіе французской арміи изображено въ видѣ грандіозной драмы, прототипъ которой подыскать было бы трудно. И однако же, «что до насъ» — говорить Бадэнъ, «мы склонны отдать предпочтеніе той части романа, которая посвящена «Миру», — до такой степени поразительна изысканная тонкость этихъ эскизовъ интимной жизни, отдѣланныхъ авторомъ съ столь необыкновенной силой, что мы воочію видимъ изображенныхъ имъ лицъ, они намъ близки, точно мы живемъ съ ними, дѣлимъ вмѣстѣ ихъ радости и печали».

Въ этой именно части, по мнѣнію французскаго кри-

1*

— 4 —

тика, особенно обнаружилось преобладающее качество таланта графа Толстого и въ значительной степени сказалась философская подкладка творчества его. Это — «даръ психологической проницательности, которымъ властьъ авторъ удивительно, чутье къ самымъ сокровеннымъ сторонамъ истины, ведущее писателя прямо къ тому, что человѣчно или типично. Графъ Толстой умѣетъ проникнуть въ глубь характеровъ и представлять ихъ совершенно обнаженными, не боясь сдѣлать ихъ оттого менѣе привлекательными. Ему недостаточно выставить самую любопытную черту въ нихъ, существенную лицевую ихъ сторону. Онъ очерчиваетъ съ несравненной си лой ихъ достоинства и недостатки, колебанія и противорѣчія. Это — страшный и неумолимый психологъ, отъ на блюдательности котораго ничего не скроется и для котораго человѣческая натура, столь измѣнчивая и разнообразная, не имѣетъ тайнъ».

Въ подтвержденіе того, что графъ Толстой без жалостно обнажаетъ даже тѣ изъ своихъ созданій, ко торыя ему пришлись болѣе другихъ по сердцу, Бадэнъ указываетъ на изображеніе въ романѣ Пьера Безухова, Наташи и Кутузова. «Странная вещь! Чѣмъ менѣе эти созданія уклоняются отъ слабостей, общихъ бѣдному че ловѣчеству, тѣмъ болѣе они дѣлаются близкими намъ даже своими недостатками и тѣмъ болѣе они насъ инте ресуютъ, тѣмъ болѣе мы привязываемся къ нимъ. Посмо трите на этого чудеснаго, на этого славнаго Пьера Бе зухова, всегда такого добраго, такъ легко поддающагося нѣжности, столь готоваго на всякія жертвы. Развѣ нельзя сказать, что автору доставило удовольствіе потоплять его высокія качества въ волнахъ насмѣшекъ и привычекъ дурныхъ и грубыхъ? Физически онъ почти забавенъ своими геркулесовскими формами, своимъ зеленымъ платьемъ, своей бѣлой шляпой и своими очками, своей непредставительностью и неловкостью. И въ нравствен-

— 5 —

номъ отношеніи развѣ не представляется онъ довольно
жалкой фигурой съ своими вѣчными колебаніями, съ не-
достаткомъ энергіи, съ своею апатіей, которую покидаетъ
онъ только для того, чтобы предаваться взрывамъ на-
силя почти дикаго? Это — какой-то великовозрастный
ребенокъ, наивный, разсѣянный и мечтательный, кажу-
щійся пропащимъ среди невѣдомаго міра. Онъ растра-
чиваетъ свое время и свой умъ безъ всякой пользы для
себя и для кого бы то ни было, даетъ себя женить, не
зная, къ чему это, на женщинѣ, его недостойной, потомъ
утѣшается мистическими теоріями франкмасоновъ, кото-
рыя удовлетворяютъ его не надолго, потомъ ищетъ заб-
венія въ наслажденіяхъ менѣе благородныхъ, въ пьян-
ствѣ и развратѣ, пока, наконецъ, не обращается къ
истинному познанію жизни путемъ несчастья. И, одна-
кожь, какъ прощаемъ мы Пьеру Безухову всѣ его
смѣшныя стороны и даже всѣ его порочныя наклонности,
за простоту и доброту его сердца, наивнаго и нѣжнаго!

А бѣдняжка Наташа—какихъ-то только противорѣчи-
выхъ контрастовъ не представляетъ ея характеръ! Вы
видите, какъ эта невѣста, руки и сердца которой доби-
вается, выпрашиваетъ человѣкъ гораздо выше ея поло-
женьемъ, состояньемъ и умомъ, не имѣть терпѣнія про-
ждать одного года, когда вернется этотъ человѣкъ, кото-
рому она отдала первыя трепетанія сердца. Вы видите,
какъ внезапно, въ оперѣ, она отдается страсти безумной,
необъяснимой, къ безсердечному ловеласу, и допустила бы
увезти себя, не встрѣться препятствій со стороны домаш-
нихъ. Какъ потомъ она увлекается любовью къ своему
жениху, смертельно раненому при Бородино, впадаетъ,
послѣ его смерти, въ глубокое отчаяніе, какъ потомъ
почти вдругъ излечивается отъ отчаянія, чтобы выдти за-
мужъ, почти, можно сказать, въ третій разъ, за Пьера
Безухова. Отчего же, однако, это странное и легкомы-
сленное созданіе намъ такъ симпатично? Чѣмъ объяснить,

— 6 —

что мы считаемъ ея судьбу такой трогательной, и что несчастья, отъ которыхъ она страдаетъ, даже по своей ошибкѣ, насъ волнуютъ до глубины души?

Что касается князя Андрея, обладающего такимъ умомъ, такими либеральными стремленіями и умирающего такой простой, героической смертью, слѣдовало ли его изображать столь пессимистичнымъ, сухимъ, нетерпимымъ? Для чего было придавать ему этотъ необъяснимый и странный характеръ, это разочарованіе во всемъ, что налагаетъ на его физіономію какую-то антипатичную сухость? И все это, однако, не мѣшаетъ тому, чтобъ эта надменная фигура внушала къ себѣ уваженіе, не возбуждая явной симпатіи. Что сказать теперь о бѣдной княжнѣ Марѣѣ, объ этомъ ангелѣ самоотреченія, которую авторъ имѣлъ жестокость сдѣлать такой дурнушкой и такой неграціозной, и въ которой самое благочестіе кажется намъ нѣ сколько смѣшнымъ,— настолько она склонна поддаваться мистицизму и проявленіямъ самаго ребяческаго святошества?

Что сказать особливо о старикѣ князѣ Волконскомъ, объ этомъ старикѣ суровомъ, деспотичномъ, эгоистичномъ, кабризномъ, маніакѣ, доходящемъ до жестокосердія, для котораго величайшее удовольствіе, можно сказать, единственное удовольствіе, доставлять мученія несчастной дочери?

Наконецъ, не исключая и Кутузова, любимаго авторомъ героя, его великаго человѣка, нѣтъ ни одного γερογорο, котораго графъ Толстой не пожелалъ бы принизить. Кутузовъ выставленъ подозрительнымъ, ворчливымъ, способнымъ гнѣваться до неистовства, и въ тоже время пресмыкательство его передъ царемъ доведено до крайности.

Но всѣ лица въ романѣ отъ перваго до послѣдняго обладаютъ однимъ общимъ качествомъ, первостепеннымъ качествомъ для всякаго разумнаго созданія—они живутъ,

— 7 —

и потому возбуждаютъ къ себѣ такой интересъ. Тѣни,
которыхъ не щадитъ художникъ для своихъ картинъ,
кладутъ отпечатокъ на нихъ лишь болѣе разительной
правдивости. Пятна, какими покрываетъ онъ, точно съ
умысломъ, физіономіи своихъ героевъ, придаютъ имъ
рельефность, необыкновенный колоритъ. Это—цѣлый міръ,
цѣлаю эпоха, богатая великими дѣлами и великими лич-
ностями, которую воскрешаетъ авторъ съ ея лихора-
дочной атмосферой.

Спеціально для французовъ критикъ полагаетъ, что
въ романѣ «Война и миръ» передъ ними раскры-
вается русская жизнь. «Сотни историческихъ и этногра-
фическихъ сочиненій не дадутъ намъ столь полнаго пред-
ставленія о русскомъ характерѣ и темпераментѣ, какъ
то сдѣлано въ трехъ томахъ разсматриваемаго романа».
Набрасываетъ ли авторъ вѣрную картину русской ари-
стократіи, легкомысленной, поверхностной, еще чувствую-
щей на себѣ вліяніе Екатерининской эпохи, или же вво-
дитъ читателя въ необузданную компанію юныхъ гвар-
дейцевъ, рисуетъ ли патріархальность первопрестольной
столицы въ сравненіи съ Петербургомъ, привольную
жизнь крупныхъ помѣщиковъ или, въ видѣ контраста,
представляетъ бытъ скромныхъ избѣ, служащихъ главной
квартирой для фельдмаршала—вездѣ, по словамъ Бадэна,
мы встрѣчаемъ на своемъ мѣстѣ, въ своей сферѣ, раз-
личные національно-русскіе типы, взятые изъ всѣхъ слоевъ
общества, схваченные живьемъ, съ силой поистинѣ изу-
мительной. Это—вполнѣ Русь, настоящая, цѣлостная; съ
нею-то знакомитъ этотъ чудесный романъ».

Бадэнъ не упустилъ изъ виду и философскую сторону
даннаго произведенія гр. Толстого. Въ нашемъ романистѣ
сказался тутъ фаталистъ въ самомъ широкомъ значеніи
этого слова. По его мнѣнію, фатализмъ неизбѣженъ въ
исторіи. Войны ведутся не въ силу какой-нибудь особен-
ной причины, но въ силу совокупности, совпаденія раз-

— 8 —

личныхъ причинъ; события совершаются, потому что они должны совершиться. Что касается отдѣльныхъ личностей, онъ не больше, какъ безсознательныя орудія въ общемъ ходѣ движенія человѣчества и безсознательно повинуются только сцѣпленію обстоятельствъ. Отсюда воля индивидуума не имѣетъ рѣшительно никакого значенія. Критикъ отмѣчаетъ при этомъ протестъ нашего романиста противъ войны, находя, что гр. Толстой показалъ наглядно, какъ энергія личности, воля, умъ вынуждены совершенно стушеваться передъ грубою силою. «Можно спросить, наконецъ, не есть ли Пьеръ Безуховъ, этотъ истинный герой романа, созданіе болѣе сложное, чѣмъ онъ кажется на первый взглядъ? Не хотѣлъ ли графъ Толстой показать намъ, въ этомъ великовозрастномъ ребенкѣ, съ инстинктами сбивчивыми, но честными, когорый во Франціи, гдѣ онъ воспитывался, усвоилъ идеи весьма прогрессивныя для той эпохи, продуктъ переходнаго періода и типъ русскаго общества на порогѣ новой эры? Взятый въ плѣнъ французами, Пьеръ Безуховъ побуждается къ истинному изученію жизни примѣромъ и теоріями простаго солдата, его сотоварища по заключенію. Не слѣдуетъ ли здѣсь видѣть аллегорію? И не хотѣлъ ли авторъ показать этимъ, что спасеніе и будущее юнаго общества той эпохи могли быть обезпечены лишь при оставленіи традицій прошлаго вѣка и при сближеніи съ народомъ?»

Въ заключеніе своего отзыва, Бадэнъ отказывается подыскать въ современной литературѣ, французской и иностранной, другое произведеніе, которое могло бы стать наряду съ романомъ гр. Л. Н. Толстого. Французскій критикъ также затрудняется найдти прототипъ нашему писателю и въ прежнихъ литературахъ,— до такой степени оригинальна манера его. Мѣстами въ «Войнѣ и мирѣ» онъ напоминаетъ Вальтеръ-Скотта, но отличается отъ него большей точностью въ концепціи и реальностью

ГРАФЪ Л. Н. ТОЛСТОЙ, КАКЪ
ПЕССИМИСТЪ.

Россія и русскіе въ послѣдніе годы пользуются лест-
ной для насъ привиллегіей въ высшей степени возбуж-
дать къ себѣ общественное вниманіе Европы. Ни одна
изъ новыхъ книжекъ, напримѣръ, французскихъ журна-
ловъ не обходится безъ статьи, которая не имѣла бы
того или иного отношенія къ Россіі. Источникъ такого
любопытства заключается въ мнѣніи, что стомилліонной
націи въ недалекомъ будущемъ должно принадлежать
огромное и рѣшительное вліяніе на судьбы Европы.
Какъ въ концѣ XVIII вѣка и началѣ XIX-го исторія
Европы непосредственно зависѣла отъ исторіи Франціи,
такъ Россіи вскорѣ должна предстоять не менѣе влія-
тельная роль. Этимъ объясняется стремленіе французовъ
изучить русскій народъ во всѣхъ проявленіяхъ его жизни,
зондировать самые сокровенные изгибы его души, узнать
его симпатіи и идеалы. Въ данномъ случае Россія, дѣй-
ствительно, представляетъ широкое поле для изслѣдова-
теля. «Nouvelle Revue» г-жи Эдмонъ Аданъ больше дру-
гихъ желала бы взять на себя починъ подобныхъ изслѣ-
дованій. «Revue», между прочимъ, помѣстила интересный
этюдъ г. Ціона о гр. Л. Н. Толстомъ, подъ заглавіемъ
«Un pessimiste russe».

— 11 —

Г. Ціонъ пытается тутъ представить психологическую характеристику одного изъ первыхъ нашихъ писателей. Характеристика эта основывается не столько на произведеніяхъ Толстого, сколько на знаменитой «Исповѣди», гдѣ авторъ разсказываетъ всю свою жизнь внутреннюю, свою моральную борьбу, свои мечты и разочарованія, свои сомнѣнія, отчаяніе, короче сказать, всѣ страданія своей души. «Онъ насъ заставляетъ присутствовать при страшной драмѣ, при такой драмѣ, которую самоубійство не разъ угрожало окончить традедіей». І. Ціонъ видить въ «Исповѣди» Толстого «исповѣдь самой русской націи». Тайная борьба нашего писателя есть борьба русскаго ума въ теченіи послѣдняго пятидесятіяі. Его душевныя терзанія суть терзанія всего народа. Его пессимизмъ черта менѣе индивидуальная, чѣмъ характеристическая для цѣлой расы. «Исповѣдь» открываетъ намъ, какимъ потаеннымъ трудомъ русскій геній доходитъ то до нигилизма, то до болѣе странныхъ еще доктринъ «скопцовъ» «хлыстуновъ» и прочихъ сектантовъ, для которыхъ исходнымъ пунктомъ служить пессимизмъ, а цѣлью — всеобщее разрушеніе. Далѣе г. Ціонъ говоритъ о литературной дѣятельности. Г. Н., о національныхъ типахъ въ его романахъ, объ историческихъ взглядахъ автора «Войны и Мира». Но главнымъ образомъ этюдъ г. Ціона любопытенъ какъ попытка физіолога опредѣлить источникъ пессимистическихъ тенденцій «Исповѣди» Л. Н. Толстого.

## I.

Высокимъ положеніемъ, какое занялъ графъ Толстой въ ряду современныхъ русскихъ писателей, онъ обязанъ въ особенности несравненной тонкости и силъ психологическимъ анализа, обнаруженнаго во всѣхъ его произведеніяхъ.

— 12 —

Въ этомъ отношеніи нѣтъ надобности дѣлать выборъ
между различными произведеніями знаменитаго рома-
ниста. По объему незначительныя обличаютъ такое же
превосходство таланта, какъ и самыя обширныя. Въ
«Казакахъ», этомъ простомъ кроки изъ военной жизни
на Кавказѣ, въ «Утрѣ помѣщика», этомъ бѣгломъ эскизѣ
сельскаго быта. также какъ и въ «Войнѣ и Мирѣ», этой
огромной эпохѣ съ безчисленнымъ множествомъ персо-
нажей и съ многочисленными эпизодами, повсюду авторъ
даетъ намъ ощупать рукою «я» своихъ героевъ, насъ
посвящаетъ въ самые неуловимое оттѣнки ихъ мысли.
Ничего изъ того, что происходитъ въ нихъ, не усколь-
заетъ отъ насъ. Бываетъ ли какая-нибудь мысль резуль-
татомъ предварительной работы ума или внезапно про-
мелькнетъ она. не оставляя по себѣ никакого слѣда,
писатель всегда излагаетъ ее просто, ясно, даже не опи-
раясь на связь между мыслью и дѣйствіями, какія выте-
каютъ изъ нея. У графа Толстого, какъ у всѣхъ реа-
листовъ, повѣствованіе очень обстоятельное, описанія
весьма подробныя. Ему мало дѣла до того. нравится или
нѣтъ такая-то подробность, имѣетъ она или нѣтъ суще-
ственное отношеніе къ сюжету, возвеличиваетъ или при-
нижаетъ персонажъ, которому приписывается, хотя бы
этотъ послѣдній былъ однимъ изъ тѣхъ персонажей, къ
которымъ авторъ расположенъ наиболѣе.

Въ нравственной физіономіи такая же заботливость
о точности, такое же отсутствіе всякаго пристрастія.
Предосудительная мысль можетъ промелькнуть въ умѣ
прекраснѣйшаго человѣка, мысль великая и благая мо-
жетъ явиться въ умѣ злодѣя. Нашъ писатель не желаетъ
пренебрегать этими противорѣчіями, коренящимися въ
глубинѣ человѣческой натуры. Одинаково невозможно чи-
тать его, не удивляясь безусловной истинѣ его анализа
и его картинъ.

Эта точность тѣмъ поразительнѣе въ «Войнѣ и Мирѣ»,

— 13 —

что твореніе это обнимаетъ собою эпическую борьбу Рос-
сіи съ Наполеономъ І, отъ Аустерлица до Березины, вос-
производитъ политическую жизнь начала этого столѣтія
и выдвигаетъ на сцену главныхъ героевъ этой бурной
эпохи: Наполеонъ, Александръ І, Кутузовъ, Ростопчинъ
министръ Сперанскій и пр., представлены въ самые кри-
тическіе моменты ихъ жизни. При своей изумительной
способности проникновенія графъ Толстой разоблачаетъ
предъ нами скрытыя пружины, приводящія въ движеніе
этихъ людей. Нѣсколькихъ подробностей съ виду незна-
чительныхъ для него достаточно, чтобъ описать ихъ съ
ногъ до головы. Не насталъя, не имѣя претензіи повліять
на наше сужденіе, онъ успѣваетъ снять со многихъ изъ
нихъ лживую маску, въ которую облекала ихъ офиціальная
исторія, и поколебать самыя закоренѣлыя въ нашемъ умѣ
предубѣжденія. До такой глубины онъ зондируетъ душу
своихъ персонажей, до такой очевидности передана гар-
монія между сознательной или безсознательной работой
ихъ мысли и ихъ видимыхъ поступковъ, что мы поража-
емся вѣрностью его взглядовъ тѣмъ болѣе, чѣмъ менѣе
авторъ старается насъ убѣждать.

Въ этомъ отношеніи съ графомъ Толстымъ, по словамъ
г. Ціона, можетъ сравниться одинъ только изъ новѣй-
шихъ писателей, авторъ «Rouge et Noir» и «Chartreuse
de Parme». Между ними существуетъ много схожаго.
Подобно Стендалю, Толстой началъ военной профессіей
и узналъ всѣ тягости военной жизни. Подобно Стендалю,
Толстой сочеталъ въ себѣ впечатлительность съ яснови-
дѣніемъ. Оба съ самаго ранняго дѣтства привыкли мыс-
ленно смотрѣть внутрь себя, что позволило имъ читать
съ совершенной прозорливостью въ сердцѣ другаго. От-
сюда же и психологическая жизнь столь интенсивная,
иногда даже столь ужасающая, жизнь, какой они могли
надѣлить существа, созданныя ихъ воображеніемъ. Нако-
нецъ, какъ у Стендаля, и у Толстого стиль размѣренный,

— 14 —

сухой, математическій, лишенный вслекой литературной
претензіи. Видно, что каждое слово было поставлено по
размышленіи тамъ, где оно находится, и что невозможно
замѣстить его другимъ, не измѣняя безусловной точности
мысли. Толстой зачастую, какъ будто, простираетъ през-
рѣніе къ фразѣ до пренебреженія къ синтаксису. Кон-
струкція у него, соблюдан только строгую логичность,
иногда намъ кажется неправильной и грубой. Наоборотъ,
онъ владѣетъ словаремъ, какъ немногіе изъ русскихъ пи-
сателей владѣли до него. Влагодаря искуснымъ вставкамъ,
онъ умѣетъ самымъ ходячимъ словомъ придавать значеніе
совсѣмъ неожиданное.

Пріискиваніе словъ никогда не доходитъ у него до того,
чтобы сдѣлаться, какъ у нѣкоторыхъ изъ лучшихъ француз-
скихъ писателей, маніей утомительной, заботой исключитель-
ной, передъ которой стушевывается всякое другое художе-
ственное поползновеніе. Напротивъ, ничто такъ не чуждо ге-
нію Толстого, какъ позированіе и искусственность. Искрен-
ній прежде всего, онъ любить только простоту и натураль-
ность. Характеристична черта: наиболее удачные изъ
найденныхъ имъ словъ, введенные имъ съ новымъ "зна-
ченіемъ въ обыденный языкъ, суть большею частью гла-
голы. Стендаль подыскивалъ преимущественно наиболее
подходящія прилагательныя. Толстой, который повѣствуетъ
но не описываетъ никогда, придаетъ глаголу наибольшую
важность. У нашего писателя все происходить въ дѣй-
ствіи. Пусть оно внѣшнее (битва, путешествіе или какой-
нибудь другой случай изъ заурядной жизни), пусть оно
внутреннее (борьба мысли, колебаніе воли, волненіе стра-
сти), все равно—онъ очерчиваетъ всегда дѣйствія.

Нельзя сказать даже, что пейзажи, города, поля битвъ,
по которымъ Толстой ведетъ читателя, из бражаются живо-
писно. Никогда онъ не предлагаетъ намъ картинъ, онъ
показываетъ намъ вещи не въ себѣ самихъ, но сквозь
впечатлѣніе, какое они производятъ на лицъ его повѣ-

— 15 —

ствованія. Кажется иногда, что писатель простираетъ свой психологическій анализъ на самую природу инер- тную. Ужасы поля битвы, таинственная прелесть лун- наго свѣта въ степи, трагическая печаль Москвы, покину- той передъ нашествіемъ и ставшей уже добычей пожара,-- такія сцены невозможно написать съ болѣе разительной реальностью. И однакожь, авторъ нигдѣ не описываетъ прямо: онъ ограничивается тѣмъ, что разсказываетъ, ка- кое дѣйствіе они произвели на Андрея Болконскаго, на Пьера Безухова, на Наташу Ростову. Эти впечатлѣнія анализированы съо такой силой правды, что мы раздѣ- ляемъ ужасъ, испытываемый Андреемъ на поляхъ смерти при Шенгравенѣ и Аустерлицѣ, вмѣстѣ съ Наташей мы испытываемъ опьяняющую прелесть охоты въ степи, а когда Пьеръ, бывшій свидѣテлемъ разрушенія Москвы, считаетъ себя призваннымъ расправиться съ завоевателемъ, мы готовы аплодировать его рѣшенію.

Въ разсказахъ такого рода Толстой достигаетъ до высшей степени искусства. Не довольствуясь воспроиз- веніемъ всѣхъ подробностей драмы, внѣшнеи или вну- тренней, онъ заставляетъ читателя чувствовать среду, въ которой разыгрывается драма, онъ передаетъ впечатлѣніе отъ окружающего воздуха, окутывающего персонажи, и мы понимаемъ вліянія, какимъ они поддаются, потому что мы наравнѣ съ ними сами испытываемъ тоже. Благодаря этому ловкому препарированію, то, что на первый взглядъ показалось бы невѣроятнымъ, является только натураль- нымъ. Напримѣръ, мы едва ли могли бы объяснить себѣ странную страсть, какой Наташа, будучи невѣстой Ан- дрея Болконскаго, внезанно воспылала къ Анатолію Ку- ракину, если бы авторъ не перенесъ насъ въ залъ театра, гдѣ слова любви, произнесенныея на сценѣ, яркое освѣ- щеніе отъ рампы и люстры, опьяняющее благоуханіе, не- сущееся изъ ложъ, наполненныхъ элегантными и кокетли- выми дамами, если бы все это не сошлось, чтобъ взвол-

— 16 —

новать чувства молодой дѣвушки. Въ виду интригъ, ли-
чныхъ самолюбій, соперничествъ, кипящихъ въ главной
квартирѣ различныхъ русскихъ войскъ, мы несколько не
удивляемся, видя, какъ, въ самый критический для Россіи
моментъ, генералы и офицеры, хотя и не лишенные па-
тріотизма, цѣнять выше спасенія отечества свои эгоисти-
ческія вожделѣнія. Мы предвидимъ печальный конецъ
«маленькой графини», какъ скоро мы видимъ этотъ де-
ликатный продуктъ утонченной цивилизаціи перенесен-
нымъ изъ раззолоченныхъ салоновъ столицы въ атмо-
сферу удушливой дисциплины, между старымъ яростнымъ
волтеріанцемъ и его дочерью столь же немилосердной,
какъ и набожной. Напоминая Стендаля, какъ психологъ
и аналистъ, Толстой превосходитъ его плодотворностью
воображенія. Жюльенъ Сорель, Моска, Матильдъ-де-ла-
Моль — этими тремя именами исчерпываются всѣ созда-
нія французскаго романиста. Замѣтимъ еще, что Стен-
даль исключительно занимался анализированіемъ ислю-
чительныхъ существъ, съ великими и могучими помы-
слами или со страстями почти сверхчеловѣческими. По-
добно нѣкоторымъ героямъ Шекспира, эти персонажи и
правдивы, и вѣрны, — правдивы, потому что они резю-
мируютъ въ себѣ неотъемлемыя черты нашей природы,
возводя ихъ въ идеалъ, но ложны, какъ выраженіе кон-
кретной дѣйствительности.

Число типовъ, созданныхъ Толстымъ, гораздо значи-
тельнѣе. Въ этомъ отношеніи нашъ писатель можетъ быть
сравниваемъ только съ Бальзакомъ. Только «Comédie
humaine» представляетъ собраніе лицъ столь же разнооб-
разныхъ, какъ то видимъ въ «Войнѣ и Мирѣ». Это бо-
гатство тѣмъ болѣе замѣчательно, что, начиная такъ назы-
ваемыми героями романа и кончая самыми эпизодичес-
кими персонажами, всѣ они написаны одинаково закон-
ченно, всѣ выступаютъ съ тою же опредѣленностью, неиз-
гладимо запечатлѣваются въ нашей памяти, посвящаетъ ли

— 17 —

имъ авторъ цѣлую главу или же ограничивается нѣskоль-
кими строками.

Предпочтеніе автора, болѣе или менѣе явное, къ тому или
другому изъ его героевъ, обыкновенно содѣйствуетъ по-
ниманію личности самого автора. Относительно Толстого
этотъ приемъ изученія оказывается весьма ненадежнымъ,
въ виду того крайняго безпристрастія, какому рома-
нистъ не измѣняетъ никогда. Въ «Войнѣ и Мирѣ» можно
замѣтить, что нѣкоторые персонажи, какъ князь Василій,
княжна Елена, ему глубоко антипатичны. Но безстрастіе,
съ какимъ онъ разоблачаетъ всѣ недостатки, всѣ слабо-
сти существъ, наиболѣе способныхъ снискать наши сим-
патіи, сбиваетъ насъ на каждомъ шагу и вынуждаетъ отка-
заться отъ окончательныхъ сужденій. Обыкновенно, авторъ
невольно выдаетъ свои внутреннія предпочтенія преимуще-
ственно въ портретахъ женщинъ. Толстой насъ оставляетъ
въ невѣдѣніи на счетъ того, какой изъ женскихъ типовъ
наиболѣе подходитъ къ его идеалу. Приходится колебаться
въ выборѣ между Наташей Ростовой и Мари Болконской. Но
какая пропасть раздѣляетъ этихъ женщинъ одну отъ дру-
гой. Первая—сама прелесть и обаяніе, послушна лишь вле-
ченьямъ своего сердца, не спрашиваясь никогда съ го-
ловой, безсознательно отдается возвышеннымъ и поэтиче-
скимъ инстинктамъ, способна на преданность беззавѣт-
ную тому, кого любить. Вторая — чистая и холодная,
мистичная и преданная, простая и въ то-же время гор-
дая своимъ происхожденіемъ; она краснѣетъ при одной
только мысли, что любовь можетъ проникнуть въ ея
жизнь, и влюбляется въ перваго попавшагося мужчину,
который говоритъ ей о любви; она смѣшна въ своемъ
набожномъ кругу, но величественна своей дочерней почти-
тельностью, и высокомѣрна передъ врагами отечества. Чи-
татель можетъ самъ легко сдѣлать выборъ. Критикъ же не
рѣшится указать, кого выбралъ бы авторъ. Внимательно
изучая личность Толстого, начинаешь думать, что въ то

ВУЛГАКОВЪ. ГРАФЪ ТОЛСТОЙ.

2

- 18 -

время, когда онъ писалъ «Войну и Миръ», его предпо-
чтенія еще не опредѣлились. По его воспитанію, по
его свѣтскому прошлому, его влекло къ Наташѣ, тогда
какъ мистичность, уже начавшая въ немъ развиваться,
приближала его предпочтеніе къ набожной и серьезной
Мари. Эти два женскіе типа отвѣчали двоякому душев-
ному настроенію автора и ни одно еще окончательно не
брало верха.

II.

Въ главѣ о національныхъ типахъ Толстого г. Ціонъ
останавливается лишь на тѣхъ, которые имѣютъ авто-
біографическое значеніе и воплощаютъ въ себѣ нравствен-
ныя тревоги самого автора. Съ этой точки зрѣнія, Пьеръ
Безуховъ, герой «Войны и Мира», заслуживаетъ особен-
наго вниманія критики.

Родившийся внѣ брака, сынъ русскаго вельможи, онъ
былъ воспитанъ во Франціи. Въ этомъ воспитаніи не было
твердой, опредѣленной системы. Онъ возвращается въ
Россію, усвоивъ филантропическія идей, почерпнутыя у
великихъ философовъ XVIII-го вѣка, но не имѣя ни
твердыхъ принциповъ, ни опредѣленныхъ политическихъ
или соціальныхъ воззрѣній. Петербургскій большой свѣтъ
сразу озадачиваетъ его. Онъ понимаетъ его пустоту, не
отдавая себѣ точнаго отчета, чего собственно недостаетъ
этому обществу, а также не знаетъ, какое назначеніе
избрать ему, чтобъ оставаться вѣрнымъ своимъ смутнымъ
гуманитарнымъ стремленіямъ. По прошествіи нѣкото-
раго времени, смерть отца дѣлаетъ его наслѣдникомъ ог-
ромнаго состоянія. Онъ принимается искать себѣ пути
съ новымъ пыломъ, ничего не находитъ, предается пре-
жнимъ оргіямъ и, наскучивъ ими, позволяетъ женить себя на
холодной кокеткой, развращенные инстинкты которой ему

— 19 —

не безъизвѣстны. Слабохарактерность и «извѣстное раздраженіе эпидерма» вовлекаютъ его въ этотъ бракъ, который вскорѣ становится для него позоромъ. Несчастливый въ бракѣ и не зная, куда себя дѣвать, молодой человекъ совершаетъ безпрестанныя поѣздки изъ Петербурга въ Москву и обратно, лишь бы уйти изъ своего дома и не чувствовать горькаго сознанія своей безполезности. Во время одной изъ такихъ поѣздокъ, онъ встрѣчаетъ франкмасона, который, распознавъ недугъ, какимъ онъ страдаетъ, склоняетъ его къ поступлению въ масонство. Это учрежденіе, добивающееся усовершенствованія рода человѣческаго, съ избыткомъ должно удовлетворить его потребностямъ благой дѣятельности. Пьеръ спѣшитъ послѣдовать этому совѣту. Съ неудержимой стремительностью хищнаго звѣря онъ кидается въ масонство, дѣйствовавшее очень рѣшительно въ Россіи того времени. Но этотъ пылъ не долго длится. Новопосвященный замѣчаетъ скоро, что внѣ своихъ ложъ масоны—обыкновенные смертные, исполненные суетности и честолюбія. Онъ видитъ, что многіе добиваются посвященія въ масоны единственно съ цѣлью вступить въ связи, полезныя ихъ личнымъ интересамъ. Это открытіе отвращаетъ его отъ масонства, и съ тѣхъ поръ онъ посвящаетъ свои силы на другое дѣло. Онъ заботится объ улучшеніи участи своихъ многочисленныхъ крѣпостныхъ. Исполненный энтузіазма, онъ объѣзжаетъ свои обширныя имѣнія, тратитъ безумныя деньги на устройство дорогъ, школъ, больницъ, старается понизить тяжелыя недоимки, угнетающія его крестьянъ, и въ итогѣ пожинаетъ только разочарованіе. Его крѣпостные не понимаютъ его и недовѣрчиво относятся къ нововведеніямъ. Его управляющій обкрадываетъ его больше, чѣмъ когда либо, и присвоиваетъ себѣ деньги, предназначенные мужикамъ. Недостатокъ энергіи, отсутствіе практичности и въ особенности неясность стремленій—всѣ эти преобладающія черты

2 *

- 20 -

характера Пьера снова разрушают всѣ его начинанія. Межь тѣмъ политическій горизонтъ омрачается. Тучи сгущаются на Западѣ. Наполеонъ собирается напасть на Россію. Неизбѣжность опасности, угрожающей его отечеству, лишь поверхностно волнуетъ Пьера. Онъ рѣшается исполнить свой долгъ «барина», приказываетъ на свой счетъ вооружить полкѣ ополченцевъ и самъ отправляется къ границѣ, чтобъ слѣдить за событіями, въ качествѣ любопытнаго.

Онъ присутствуетъ при всеобщей растерянности, при неурядицахъ администраціи, при интригахъ военачальниковъ, при ужасныхъ сценахъ нашествія и при яростномъ возбужденіи населенія, потерявшаго голову. При зловѣщемъ заревѣ пожаровъ въ Смоленскѣ, онъ прозрѣваетъ и видитъ ужасъ драмы, разыгрывающейся вокругъ. Кровь его закипаетъ, патріотъ пробуждается въ атеистѣ и скептикѣ, сбитомъ съ толку праздностью и разгуломъ. Онъ чувствуетъ, что обязанъ исполнить какой-то долгъ. Но въ чемъ состоитъ этотъ долгъ? Пока онъ не находитъ еще отвѣта. Въ качествѣ любителя онъ принимаетъ участіе въ Бородинскомъ сраженіи. Тысячи ядръ сверкаютъ по сторонамъ вблизи него, межь тѣмъ какъ онъ, равнодушный къ опасности, безъ тѣни волненія способитъ, какъ солдаты исполняютъ свою ужасную повинность. Хрипѣніе умирающихъ, крики раненыхъ раздаются въ его ушахъ, и все таки онъ себя спрашиваетъ, что ему дѣлать во всемъ этомъ. Словомъ, онъ возвращается въ Москву, еще ни на что не рѣшившись.

Но непріятель вступаетъ въ священный городъ. Послѣдній предоставленъ разрушенію. Отовсюду бѣжить населеніе, потерявши голову. Казни служатъ отвѣтомъ на пожары. Только тогда, въ виду этихъ развалинъ и этихъ убійствъ, Пьеръ полагаетъ, что онъ нашелъ свой путь и свой долгъ. Онъ считаетъ себя призваннымъ собственоручно убить Наполеона и освободить міръ отъ

- 21 -

этого опустошительного меча. Онъ начинаетъ дѣлать свои
приготовленія, приводитъ въ систему всѣ подробности
своего плана, переодѣвается въ крестьянское платье, по-
купаетъ оружіе. Все готово. Но ужъ такъ положено,
чтобъ ни одинъ изъ замысловъ Пьера не доводился до
благополучнаго окончанія. Арестованный, какъ поджига-
тель, онъ случайно избѣгаетъ разстрѣлянія и вмѣстѣ съ
другими плѣнными попадаетъ въ смрадную яму, гдѣ эти
несчастные становятся добычей всякаго рода страданій.

Здѣсь то онъ знакомится съ однимъ изъ солдатъ, Ка-
ратаевымъ, который и открываетъ ему, наконецъ, на-
стоящую философію жизни, примиряетъ его съ самимъ со-
бою и даетъ ему рѣшеніе вопроса, до сихъ поръ тще-
тно отыскиваемое въ сочиненіяхъ французскихъ энци-
клюпедистовъ и нѣмецкихъ философовъ, въ таинствахъ
франкмасонста и въ исполненіи обязанностей помѣщика.

Этотъ Каратаевъ играетъ весьма крупную роль въ
«Войнѣ и Мирѣ». Нѣкоторые критики считаютъ его не
только главнымъ персонажемъ романа, но и высшимъ
выраженіемъ русскаго характера. Григорьевъ (Аполлонъ),
одинъ изъ сторонниковъ этого мнѣнія, находитъ даже про-
тотипъ Каратаева въ Пушкинскомъ Бѣлкинѣ, въ типѣ,
который Толстымъ будто-бы только развитъ и оттѣнень съ
большей опредѣленностью.

Такое сужденіе — преувеличеніе, какъ большинство
сужденій русской критики, привыкшей въ послѣднія
двадцать лѣтъ тратить много таланта на то, чтобы сби-
вать съ толку общество и совращать съ пути литературу.
Въ глазахъ петербургскихъ Аристарховъ всякая книга,
не вдохновленная извѣстной тенденціей, безполезна, даже
опасна, во всякомъ случаѣ лишена значенія. Критеріумъ
просто ребяческій: какое бы то ни было литературное
произведеніе, романъ, поэма, повѣсть, должно преслѣ-
довать прежде всего цѣль соціальную и политическую,
т. е. оно должно нападать на правительство, подры-

— 22 —

вать авторитетъ власти, бичевать пороки власти и при-
виллегированныхъ классовъ, воспѣвать добродѣтели на-
рода и скорбѣть о страданіяхъ его. Всякое произведе-
ніе, не удовлетворяющее этимъ условіямъ, осуждается
безаппеляціонно, и авторъ его, будь онъ самъ Турге-
невъ, объявляется баширузукомъ, приканчивающимъ ране-
ныхъ. *)

Понятно, что, подъ вліяніемъ подобнаго предразсудка,
критика единодушно видѣла въ Каратавѣ господствую-
щую личность, героя—типъ національной эпопеи графа
Толстого. Но что же такое этотъ Каратавъ? Солдатъ
скиталецъ, личность съ сомнительнымъ прошлымъ, вла-
чившій нищенское существованіе во всѣхъ захолустяхъ
Россіи, терпѣвшій зимой отъ стужи, лѣтомъ отъ зноя, и во
всѣ времена года—отъ голода. Битый и оскорбляемый всѣми,
онъ считаетъ несправедливость неизбѣжнымъ зломъ, выно-
ситъ его съ фаталистической покорностью и утѣшается на-
родными поговорками, которыми онъ пользуется на свой
манеръ. Его поговорки банальны, его мораль двусмы-
сленна, а мудрость этого Панглосса въ солдатскомъ мун-
дирѣ не далеко ушла отъ мудрости юродивыхъ, столь
многочисленныхъ въ Россіи.

Нельзя отрицать, что эта личность симпатична Тол-
стому, что набожная приниженность, съ какою онъ пре-
клонялся передъ всѣми несчастьями жизни, отвѣчаетъ из-
вѣстному душевному настроенію нашего писателя, сдѣ-
лавшемуся преобладающимъ у него въ послѣднемъ фазисѣ
его психологическаго развитія. Но мы отказываемся до-

*) Такой огульный отзывъ о современной русской критикѣ стра-
даетъ нѣ которой односторонностью. Если и были у насъ столь крайніе
цѣнители литературныхъ произведеній, то въ настоящее время подобныя
мнѣнія далеко не раздѣляются большинствомъ образованной публики.
Тѣмъ не менѣе осужденіе тенденціознаго пристрастія, высказанное
г. Ціономъ, не лишено значенія по отношению къ критикамъ Л. Н. Тол-
стого.

- 23 -

пустить, что Каратаевъ воплощаетъ въ себѣ общерусскій типъ, и что писатель желалъ его представить таковымъ. По мнѣнію иныхъ критиковъ, типъ героя или, употребляя ихъ языкъ, хищнаго совершенно чуждъ русскому характеру, ибо этотъ послѣдній, если вѣрить имъ, по существу своему смиренный. Это взглядъ совершенно ложный.

Къ славянской крови примѣшалось достаточно восточныхъ элементовъ, такъ что фатализмъ, или, вѣрнѣе, безпечность, составляетъ одно изъ свойствъ русскаго темперамента. А у несчастливаго фатализмъ легко принимаетъ форму беззавѣтной приниженности. Оспаривать въ русскомъ народѣ существованіе инстинктовъ героическихъ или хищныхъ, если ужъ такъ нравится это слово, значило бы не признавать въ немъ великихъ качествъ. Его приниженность лишь внѣшняя. Было бы большой наивностью вдаваться въ ошибки на этотъ счетъ. Прислужничество не имѣетъ ничего общаго съ христіанскимъ смиреніемъ, и когда русскій вамъ говорить: «мы люди маленькіе, мы преклоняемся передъ вашимъ просвѣщеніемъ», то берегитесь, онъ навѣрное васъ объгорить. *)

При жалкомъ существованіи, какое досталось Пьеру во время его заключенія, мы понимаемъ, что онъ увлекается

*) «Слѣдующій эпизодъ какъ нельзя лучше характеризуетъ странную мораль, какой Толстой, одолжаетъ Каратаева, повидимому находя ее совершенно естественной. Французскій солдатъ далъ русскому плѣнному полотно, чтобъ тотъ сдѣлалъ рубашку. Солдатъ приходитъ за этой рубашкой, осматриваетъ ее и, собравшись унести ее, позволяетъ себѣ спросить остатокъ полотна. Каратаевъ и слышать не хочетъ объ этомъ. Лишь по настояніямъ Пьера и не безъ сожалѣнія, онъ исполняетъ требованіе француза. Послѣдній, видя огорченіе бѣдняка, даритъ ему это полотно, «краснѣя» (!). «Вотъ, замѣчаетъ разчувствовавшійся Каратаевъ, говорить, что они не христіане и, однако, у нихъ есть душа». Ни Пьеръ, ни авторъ, ни критики, нерѣдко цитирующіе эту сцену, кажется, не сомнѣваются, что лучшая роль тутъ принадлежить французу и что Каратаевъ былъ близокъ почти къ неделикатности».

— 24 —

сердечной пріязью къ своему товарищу по плѣну. Яв-
ляется даже естественнымъ, что, при отсутствіи другихъ
развлеченій, онъ слушаетъ съ нѣкоторымъ удоволь-
ствіемъ поговорки и изреченія, какими Каратаевъ лю-
битъ уснащать свою бесѣду. Даже болѣе, Пьеръ про-
никается страшною ненавистью къ чужеземцу, какъ
причинѣ всѣхъ бѣдствій, отъ которыхъ страдаетъ его
отечество, онъ убѣждается легко, что простой русскій
крестьянинъ обладаетъ болѣе истинной философіей, нежели
всѣ, вмѣстѣ взятые, мыслители запада. Все это очень
тонко подмѣчено, и Толстой тутъ даетъ новое доказа-
тельство своего удивительнаго таланта аналитика, показы-
вая намъ, какимъ путемъ Пьеръ Безуховъ доходить до
мистицизма нѣсколько грубоватаго. Есть, однако, въ типѣ
Каратаева одна черта, которая обща у него съ гра-
фомъ Толстымъ и которая характеризуетъ все его
духовное существо. Это—національная исключительность
столь преувеличенныхъ размѣровъ, что онъ не въ состо-
яніи понимать ничего, что не русское или, скорѣе, ни-
кого, кто не русскій.

Мы привели восклицаніе Каратаева при полученіи
подарка отъ французскаго солдата: «у нихъ есть душа!»
восклицаетъ онъ съ удивленіемъ. Таковъ крайній предѣлъ
уступокъ графа Толстого иностранцу. Онъ признаетъ за
нимъ душу. Проникнуть въ эту душу, оцѣнить то, что
въ ней есть существеннаго, особенно возвышеннаго, Тол-
стой рѣшительно неспособенъ. Этотъ несравненный ана-
литикъ, когда надо бываетъ обнажить самые потаенные
уголки въ русскомъ характерѣ, впадаетъ въ шарѣе, какъ
только ему хочется изобразить иностранца. Онъ строитъ
свои типы при помощи традиціонныхъ шутокъ на счетъ
различныхъ національностей. Въ французѣ онъ видитъ
только фразера и кривляку. Сторона театральная един-
ственно поражаетъ его въ Наполеонѣ и его маршалахъ.
Легитимисткій эмигрантъ непремѣнно іезуитъ и похожъ

— 25 —

на переодѣтаго аббата. Француженка—интригантка без-
сердечная и способна только повторять при всяком случае:
«ma mère! ma pauvre mère!» Немецъ разсуждаетъ, сочиняетъ
теоріи и въ своемъ неизлечимомъ ослѣпленіи не замѣ-
чаетъ практической ихъ невыполнимости, бросающейся
прямо въ глаза. Англичанинъ (въ «Люцернѣ») вѣчный ту-
ристъ, какого можно встрѣтить въ Швейцаріи: эгоистъ
и неспособный ни на какое артистическое чувство, ни
на какой благородный порывъ. Маркизъ контробандный
или чичероне, при гостиницѣ—таковъ итальянецъ *).

*) Г. Цюнъ неосновательно полагаетъ, будто по этимъ частнымъ
примѣрамъ и отѣльнымъ чертамъ Толстой дѣлалъ общіе выводы о душѣ
и характерѣ всѣхъ перечисленныхъ иностранцевъ. Этимъ ни на минуту
не задается нашъ писатель. Всѣ отмѣченные «тины» выводятся съ при-
сущими имъ комическими чертами соотвѣтственно ихъ случайному и,
дѣйствительно, забавному положенію. Въ такомъ положеніи очутился
Наполеонъ, ожидая депутаціи боярѣ въ Москвѣ. Комичнымъ онъ долженъ
былъ казаться въ часы туалета и во время аудіенціи съ Балашевымъ.
Но совсемъ не комичнымъ изображенъ онъ, когда при Бородинской битвѣ
ему пришлось сознаться въ безсиліи его прежде сильной руки. Легити-
мистъ въ салонѣ m-lle Шереръ и не могъ быть не комичнымъ. Г-жа
Бурьень, по своему подчиненному положенію, являлась интриганткой
и поселяла раздоръ въ семьѣ. Короче сказать, приводимые г. Цюномъ
примѣры свидѣтельствуютъ только, что Толстой ими пользовался для ха-
рактеристики не личностей данныхъ, а той среды, въ какой вращались
они. Насколько же нашъ писатель способенъ подмѣчать серьезныя, а не
забавныя типическія черты въ проявлENіи однихъ и тѣхъ же душевныхъ
свойствъ у различныхъ націй, показываетъ параллель, проведенная имъ
относительно свойствъ самоувѣренности. «Немцы, замѣчаетъ Толстой,
бываютъ самоувѣренными на основаніи отвлеченной идеи—науки, т. е.
мнимаго знанія совершенной истины. Французъ бываетъ самоувѣренъ
потому, что онъ почитаетъ себя лично, какъ умомъ, такъ и тѣломъ не-
преодолимо обворожительнымъ какъ для мущинъ, такъ и для женщинъ.
Англичанинъ самоувѣренъ на томъ же основаніи, что онъ есть гражда-
нинъ благоустроеннойѣйшаго государства въ мірѣ и потому, какъ англи-
нинъ, знаетъ всегда, что ему дѣлать нужно, и знаетъ, что все, что онъ
дѣлаетъ, какъ англичанинъ, несомнѣнно хорошо. Итальянецъ самоувѣ-
ренъ потому, что онъ взволнованъ и забываетъ легко и себя, и другихъ.
Русскій самоувѣренъ именно потому, что онъ ничего не знаетъ и знать
не хочетъ, потому что не вѣритъ, чтобы можно было вполне знать что-

— 26 —

Эта неспособность судить о всемъ, что иностранное, составляетъ, конечно, одну изъ наиболее характеристическихъ чертъ замѣчательнаго русскаго писателя. Она происходитъ не отъ незнанія, не отъ преднамѣренной враждебности. Нѣтъ, эта неспособность происходитъ отъ извѣстнаго склада ума, мы даже сказали бы, отъ извѣстной структуры мозга, которая мѣшаетъ Толстому проникать въ геній другаго народа, кромѣ русскаго народа. Такое же различіе въ составѣ мозга мѣшаетъ европейцу понимать странную психологическую жизнь, русскихъ и заставляетъ его обосновывать свои сужденія на простыхъ внѣшнихъ явленіяхъ. Неосновательно предполагать, будто одно и тоже образованіе, одна и таже культура должны, если не дѣлать всѣ умы равными, то, по крайней мѣрѣ, доводить ихъ до пониманія, до разсужденій и выводовъ однимъ и тѣмъ же способомъ. Въ дѣйствительности справедливо обратное явленіе. Какъ не существуетъ двухъ лицъ, даже двухъ носовъ, похожихъ одинъ на другой, такъ не существуетъ и двухъ мозговъ безусловно тождественныхъ, а вслѣдствіе этого и двухъ умовъ, способныхъ разсуждать безусловно на одинъ и тотъ же манеръ. Восходя къ источнику несогласій политическихъ, научныхъ и прочихъ, почти всегда можно найти различіе въ способѣ аргументаціи. Одни и тѣ-же принципы, одни и тѣ-же даныя, послѣ болѣе или менѣе длиннаго ряда разсужденій, приводятъ къ заключеніямъ совершенно противорѣчивымъ. Различіе, весьма естественно, проявляется виднѣе въ двухъ умахъ, принадлежащихъ къ различнымъ расамъ. Какъ различные члены одной и той же націи представляютъ

нибудь. Нѣмецъ самоуверенъ хуже всѣхъ, и тверже всѣхъ и противѣе всѣхъ, потому что онъ воображаетъ, что знаетъ истину, науку, которую онъ самъ вынулъ, но которая для него есть абсолютная истина».

Подобныя, хотя и мимоходомъ сдѣланныя параллели выказываютъ въ нашемъ писателѣ способность на нѣчто большее, чѣмъ повтореніе традиціонныхъ шутокъ.

— 27 —

извѣстную общность характеровъ внѣшнихъ, такъ-же существуютъ между ними извѣстныя психологическія сходства.

Интеллектуальныя недоразумѣнія, разногласія, причи-
няемыя невозможностью одинаково смотрѣть на вещи, спо-
собствуютъ, по крайней мѣрѣ, настолько-же, насколько и
антагонизмъ интересовъ, возбужденію и продленію борьбы
между народами.

Конечно, по мѣрѣ того, какъ расширяются междуна-
родныя сношенія, по мѣрѣ того, какъ стремятся объеди-
нить методы воспитанія и образованія, а обмѣнъ идей
становится болѣе дѣятельнымъ между различными странами,
избранная часть европейской интеллигенціі съ возрастаю-
щей легкостью усвоиваетъ различныя произведенія человѣче-
ской мысли, каково бы ни было ея географическое происхо-
жденіе. Но этотъ космополитизмъ sui generis остается
привилегіей меньшинства гораздо болѣе ограниченнаго,
чѣмъ обыкновенно думаютъ, и у многихъ выдающихся
умовъ рѣшительно не хватаетъ чувства къ иноземному.

Тоже видимъ и у графа Толстого. Натура его, по суще-
ству своему, русская, и мозгу его недоступны не идеи
западныя — онъ ихъ знаетъ и многія изъ нихъ усвоилъ
себѣ, — но та внутренняя работа, которая породила ихъ.
Если знаетъ онъ, что дѣлаетъ иноземный народъ, то,
наоборотъ, внутреннія побужденія этой дѣятельности ус-
кользаютъ отъ него. Если ему не безъизвѣстно, что ду-
маютъ писатели, что создаютъ художники по внѣшности,
то, напротивъ, мысли этихъ писателей безсильны измѣ-
нить его собственные мысли, эти произведенія искусства
неспособны волновать его. Нисколько не питая нена-
висти къ европейскимъ народамъ, онъ не испыты-
ваетъ слѣпаго удивленія ко всему тому, что русское.
Слишкомъ ясновидящій, чтобъ не замѣчать недостатковъ
своихъ соотечественниковъ, онъ въ то-же время: слишкомъ и искрененъ, чтобъ не указывать на нихъ. Въ ряду
многочисленныхъ національныхъ типовъ, разсѣянныхъ въ

- 28 -

его романахъ, весьма немногіе внушаютъ къ себѣ сим-
патію. Его картины русскаго общества суть, сатиры и
тѣмъ болѣе жестокія, что тутъ уже одно сходство соста-
вляетъ горечь и что къ нимъ не примѣшивается зад-
ней мысли о томъ, чтобъ намѣренно чернить.

Шовинисты усматривали въ «Войнѣ и Мирѣ» оскор-
бленіе патріотизма. Это именно потому, что авторъ этого
творенія разрушилъ всѣ легенды относительно кам-
паніи 1812 г., легенду о сожженіи Москвы Ростопчи-
нымъ, легенду о знаменитомъ стратегическомъ планѣ,
состоявшемъ въ непрерывномъ отступленіи съ цѣлью
заманить непріятеля во внутрь страны и тѣмъ легче ис-
требить его,— потому, что онъ разоблачилъ путаницу позор-
ныхъ интригъ, имѣвшихъ мѣсто въ главной квартирѣ;
потому, что онъ подорвалъ историческій престижъ ста-
раго генералиссимуса Кутузова, очертивъ точный пор-
третъ этого безпечнаго кунктатора. Такъ какъ Толстой
осмѣлился все это сдѣлать, то его и обвинили въ поку-
сительствѣ на славу національную, словно повѣствованіе
объ этой войнѣ не превратилось подъ перомъ его въ гран-
діознѣйшую эпопею.

ШШ.

Обращаясь далѣе къ характеристикѣ историко-фило-
софскихъ взглядовъ нашего писателя, г. Ціонъ руковод-
ствуется главнымъ образомъ этюдомъ графа Льва Тол-
стого, приложеннымъ къ его «Войнѣ и Миру»: «Статьи
о кампаніи 12-го года». По мнѣнію Толстого, вліяніе
личности на ходъ историческихъ событий играетъ роль
менѣе, чѣмъ второстепенную. Толстой не вѣритъ ни въ
людей, ниспосланныхъ Провидѣніемъ, ни въ героевъ. Рѣ-
шительно жертвуя свободной волей закону причинности,
онъ не допускаетъ, чтобъ какая бы то ни было личность,

— 29 —

какою бы силой нравственной или интеллектуальной ни
владѣла она, могла вліять не только на события военныя
или политическія, но даже на ходъ собственнаго суще-
ствованія. Нашъ писатель не забываетъ показать ничто-
жество нашихъ разсчетовъ, суетность того, что мы назы-
ваемъ усилями нашей воли. Въ его великолѣпныхъ опи-
саніяхъ битвъ Шёнграбенской, Аустерлицкой, Бородин-
ской и пр., съ самаго начала и до конца, различныя
перепетіи нападеній и защиты происходятъ совершенно
внѣ разсчетовъ и предусмотрительности главнокомандую-
щихъ. Побѣда или пораженіе, при такихъ условіяхъ, зави-
сить естественно отъ случайности или скорѣе отъ стече-
нія обстоятельствъ,ѣнѣ независимыхъ отъ намѣреній
и составленныхъ плановъ. «Въ военномъ дѣлѣ пишетъ
Толстой—сила войскъ есть произведеніе изъ массы на
что-то другое, на какое-то неизвѣстное х... Х этотъ есть
духъ войска, т. е. большее или меньше желаніе драться
и подвергать себя опасностямъ всѣхъ людей, составляю-
щихъ войско, совершенно независимо отъ того, дерутся
ли люди подъ командою геніевъ или негеніевъ, въ трехъ
или въ двухъ линіяхъ, дубинами или ружьями, стрѣляю-
щими 30 разъ въ минуту».

«Но», спрашиваетъ г. Ціонъ, «самый этотъ духъ не
ависитъ ли отъ довѣрія, какое начальникъ съумѣетъ
внушить своимъ солдатамъ?» Не одни генералы подвер-
гаются игрѣ случайностей въ твореніи Толстого. Лицамъ
частнымъ не лучше удается регулировать малѣйшія под-
робности своей домашней жизни, чѣмъ Багратіону и Ку-
тузову обезпечить успѣхъ ихъ военныхъ комбинацій. Всѣ
разсчеты оказываются невѣрными, всякая предусмотри-
тельность ошибочной, все совершается иначе, чѣмъ того
ожидали заинтересованные.

Эта идея, господствующая во всѣхъ твореніяхъ на-
шего автора, далека отъ того, чтобы придать его персо-
нажамъ видъ маріонетокъ или автоматовъ, приводимыхъ

— 30 —

въ движеніе невидимыми пружинами и не отвѣчающихъ за свои дѣйствія. Графъ Толстой—слишкомъ точный наблюдатель человѣческой дѣйствительности, чтобъ не соблюсти надлежащей гармоніи между сознательными дѣйствіями и полученными результатами. Всегда онъ соблюдаетъ равновѣсіе между вмѣшательствомъ воли и игрою событий, которые измѣняютъ и зачастую разрушаютъ всякіе планы и всякіе проекты. Быть можетъ, даже слишкомъ часто видишь, какъ личная воля обнаруживается какъ разъ при завязкѣ извѣстнаго события. И она проявляется какъ будто для того только, чтобъ вскорѣ фактически потерпѣть блистательное фіаско. Это имѣть свое основаніе въ проницательномъ пониманіи графа Толстого людей и событий своей отчизны.

Г. Ціонъ такъ поясняетъ свое соображеніе. Отсутствіе стойкости, недостатокъ индивидуальной выдержки — такія черты характера не трудно обнаружить у большинства русскихъ. Возгораясь неномѣрнымъ энтузіазмомъ ко всякому начинанію, русскій человѣкъ скоро охладѣваетъ; встрѣчающіяся трудности, особливо если онъ не предвидѣнныя и возростающія, не замедлять охладить его пылъ. Вскорѣ онъ начинаетъ удивляться, что взялся за дѣло съ такой рьяностью. Онъ говорить самъ себѣ, что цѣль не стоитъ столь значительныхъ усилій, и переходитъ къ другому дѣлу. Г. Ціонъ замѣчаетъ при этомъ: «напрасно было бы возражать намъ ссылкою на неукротимую энергію нигилистовъ и другихъ сектантовъ русскихъ, на вѣковое упорство русскаго правительства въ преслѣдованіи извѣстныхъ политическихъ видовъ. Въ русскомъ слишкомъ значительна доля восточной крови, чтобъ не отрѣшаться отъ индивидуализма. Но, напротивъ, тѣмъ, что называютъ въ русскомъ, «табуннымъ началомъ» онъ обладаетъ въ весьма сильной мѣрѣ. Отсюда энергія коллективной воли уравновѣшиваетъ слабость воли индивидуальной. Въ положеніи изолированномъ русскомъ не

— 31 —

хватаетъ твердости, онъ отходитъ въ сторону и усту-
паетъ легко. Но ничто не способно его заставить обра-
титься вспять разъ, что онъ чувствуетъ себя съ толпой.
«На міру и смерть красна»—гласить очень популярная
русская поговорка.

И такъ, становясь на точку зрѣнія своей націи,
Толстой совершенно правъ, придавая мало значенія
усиліямъ индивидуальной воли и, напротивъ, считая
коллективную волю главнымъ двигателемъ событий. По-
раженіе Наполеона въ Россіи произведено было не
стратегическими планами Кутузова, не московскимъ пожа-
ромъ, ложно приписываемымъ Ростопчину, не мани-
фестами Александра I. Нашествіе разбилось о дикое
противодѣйствіе всего населенія, которое, съ одного до
другаго конца страны, поднялось на защиту своихъ оча-
говъ безъ фразъ и безъ театральнаго энтузіазма.

Въ чемъ, по мнѣнію г. Ціона, ошибается Толстой,
такъ это въ томъ случаѣ, когда онъ отрицаетъ вліяніе
индивидуальной воли на западные народы, когда онъ
уменьшаетъ, напримѣръ, значеніе Наполеона I въ исто-
рическихъ событияхъ начала текущаго столѣтія.

При изученіи внутренней личности Льва Толстаго
небезинтересна и его философская теорія воли. Г. Ціонъ
находитъ эту теорію ошибочной. По этой теоріи суще-
ствуетъ противорѣчіе между сознанием нашей воли, какъ
высшаго двигателя нашихъ дѣйствій, и принципомъ при-
чинности. Г. Ціонъ утверждаетъ, что никакого противо-
рѣчія нѣтъ и быть не можетъ. «Чувство, вызываемое соз-
наніемъ воли, происходитъ просто отъ несовершенства
человѣческой природы». Ошибка Толстого въ данномъ
случаѣ объясняется чисто психологически.

«Среда, окружающая нашего писателя, на каждомъ
шагу возбуждаетъ въ немъ презрѣніе и отвращеніе. Въ
подтвержденіе этого достаточно прочесть нѣкоторыя
страницы его «Исповѣди». Ума искренняго и честнаго,

— 32 —

нашъ авторъ чувствует омерзѣніе, встрѣчая всюду ба-
нальность, пустоту, отсутствіе интеллектуальной незави-
симости, у однихъ набожность, у другихъ тщеславное и
невѣжественное невѣріе. Ханженство первыхъ возбуждаетъ
въ немъ недовѣріе; нелѣпый атеизмъ до того отвра-
тителенъ ему, что онъ теряетъ всккую вѣру въ самыя
несомнѣнныя данные науки. Всякій умъ, возвышающійся
надъ окружающей глупостью, по неизбѣжной реакціи,
кидается въ противоположную крайность предразсудковъ,
которые имѣютъ ходъ въ его кругу. Поэзія, неразлучная
со всѣми религіями, поддерживаетъ ихъ престижъ, не смо-
тра на смѣшныя стороны, какія придаютъ имъ суевѣрные
взгляды многихъ вѣрующихъ. Но плоская и грубая ба-
нальность матеріалистовъ, по невѣжеству, можетъ сбли-
жать многихъ философовъ съ религіей. Нѣтъ никакого
сомнѣнія, что Толстой испытывалъ подобныя чувства въ
виду грубаго матеріализма, какимъ заражена большая
часть русской молодежи. Достаточно сослаться на его
сужденіе о вмѣшательствѣ науки въ вопросѣ о свободѣ
воли: «Только въ наше самоуверенное время популяри-
заціи знаній, благодаря сильнѣйшему орудію невѣжества —
распространенію книгопечатанія, вопросъ о свободѣ воли
сведенъ на такую почву, на которой и не можетъ быть
самого вопроса Въ наше время большинство такъ на-
зываемыхъ передовыхъ людей, т. е. толпа невѣждъ, при-
няли работы естествоиспытателей, занимающихся одною
стороной вопроса, за разрѣшеніе всего вопроса...»

«Графъ Толстой — продолжаетъ г. Ціонъ — правъ, него-
дуя на гибельные результаты предпологаемой популяриза-
ціи естественныхъ наукъ. На сколько эти науки воз-
вышаютъ и очищаютъ умъ небольшаго числа избранныхъ,
сиособныхъ взбираться на ихъ высоту, настолько же онъ
затемняютъ тысячи мозговъ, которые воображаютъ, будто
овладѣли ими, основательно усвоивъ кое-какіе изъ резуль-
татовъ ихъ или плохо уразумѣвъ нѣсколько общихъ вы-