ОТЪ ИЗДАТЕЛЯ.

Сочиненія Петра Александровича Плетнева почти вовсе не извѣстны нынѣшней читающей публикѣ; съ ними мало знакомы даже и записные литераторы. Главная тому причина — что его труды до сихъ поръ были разсѣяны въ журналахъ и альманахъ болѣе или менѣе стараго времени (отъ 1820-хъ до 60-хъ годовъ). Между тѣмъ сочиненія Плетнева, какъ критика и поэта, принадлежатъ къ числу такихъ явленій нашей литературы, которыми она въ правѣ гордиться. Его критическіе разборы замѣчательны не только по своему внутреннему достоинству, по глубинѣ его мыслей, по благородству его возврѣній, но и потому, что онъ, будучи близокъ къ лучшимъ представителямъ блестящей эпохи русской литературы, зналъ, такъ скажать, всѣ закулисныя тайны ея и, довершивъ въ обществѣ этихъ талантливыхъ людей свое эстетическое образованіе, находился въ самыхъ благопріятныхъ для роли критика обстоятельствахъ. Въ его статьяхъ, появлявшихся на протяженіи сорока слишкомъ лѣтъ, мы можемъ прослѣдить исторію всей лучшей половины современной ему литературы: какъ онъ въ 20-хъ годахъ радостно привѣтствовалъ Кавказскаго пльнника Пушкина и Орланскую дѣву Жуковскаго, такъ въ 40-хъ онъ встрѣтилъ тонкимъ анализомъ знатока Мертвыя души Гоголя, а въ 60-хъ онѣнилъ сочувственнымъ отзывомъ драмы Остров-

IV

скаго и Писемскаго. Его художественные очерки жизни
и дѣятельности Пушкина. Баратынскаго, Крылова, Ува-
рова, Куковскаго и др. по справедливости признаются
мастерскими въ своемъ родѣ произведеніями.

Какъ поэтъ, Плетневъ, не соперничая со звѣздами
первой величины въ этой области нашей литературы,
занимаетъ однакожъ почетное мѣсто въ кругу ихъ наи-
болѣе счастливыхъ спутниковъ. Его переписка съ Ку-
ковскимъ, Пушкинымъ и кн. Вяземскимъ представляетъ
живой интересъ не только потому, что знакомить насъ
подробнѣе съ личностью каждогоъ изъ нихъ, но и по
сообщаемымъ въ ней любопытнымъ извѣстіямъ о совре-
менныхъ дѣлахъ и людяхъ, а также и по тѣмъ чертамъ
ума и характера, въ какихъ тутъ выясняется намъ
образъ нашегоъ автора.

Съ дѣтства никогда не покидавъ Россіи и даже не
удалявшись отъ Петербурга и его окрестностей, Плет-
невъ болѣзнію вынужденъ былъ провести послѣдніе годы
жизни за границею, большею частью въ Парижѣ, гдѣ
онъ и умеръ 73-хъ лѣть 29-го декабря 1865 года. Же-
лая почтить его память, какъ человѣка и писателя, От-
дѣленіе русскаго языка и словесности, въ которомъ онъ
съ 1859 состоялъ предсѣдательствующимъ, вскорѣ послѣ
его смерти поручило мнѣ заняться приготовленіемъ изда-
нія его сочиненій и переписки, къ чему и было присту-
плено мною какъ скоро это оказалось возможнымъ по
передачѣ мнѣ бумагъ и писемъ его.

Въ издаваемыхъ нынѣ трехъ томахъ сочиненія Плет-
нева раздѣлены на три неравныя по объему отдѣла:
первый, самый обширный отдѣлъ содержитъ сочиненія
въ прозѣ, занимающія два тома и значительную часть
3-го, второй отдѣлъ—стихотворенія, и третій—переписку;
въ каждомъ отдѣлѣ содержаніе расположено въ повре-
менномъ порядке, при чемъ однакожъ изъ прозаическихъ

V

сочиненій въ особую группу выдѣлены мелкіе критиче-
скіе разборы, помѣщавшіеся авторомъ въ журналѣ Со-
временникъ, который онъ издавалъ по смерти Пушкина
съ 1837 по 1846 годъ. Не считая удобнымъ перепечаты-
вать всѣ эти разборы, такъ какъ нѣкоторые изъ нихъ
слишкомъ незначительны, другие, относясь къ разнымъ
спеціальностямъ, писаны посторонними рецензентами, я
долженъ былъ сдѣлать выборъ изъ замѣтокъ этого рода,
что и исполнено мною во второмъ томѣ съ возможною
осторожностью и стараніемъ сохранить все, съ той или
другой стороны заслуживающее вниманія.

Такой же выборъ признанъ былъ нужнымъ и въ от-
дѣлѣ стихотвореній, слѣдующемъ за прозой въ 3-мъ
томѣ. Исключена между прочимъ большая часть самыхъ
раннихъ пьесъ Плетнева съ преобладающимъ дидакти-
ческимъ характеромъ, печатавшихся въ *Соревнователь* и
писанныхъ прежде нежели окончательно опредѣлилось
поэтическое направленіе автора въ духѣ современныхъ
ему первокласныхъ поэтовъ.

Послѣ стихотвореній, во второй половинѣ 3-го тома,
идетъ переписка Плетнева съ тремя названными выше
писателями. Почти всѣ помѣщенные тутъ письма напеча-
таны съ подлинныхъ, и притомъ безъ всякихъ пропус-
ковъ, за исключеніемъ лишь немногихъ строкъ, имѣю-
щихъ чисто семейный характеръ. Между отзывами о ли-
цахъ еще живыхъ издатель охотно опустилъ бы нѣ-
которые, если объ имѣлѣ право слѣдовать здѣсь своему
личному побужденію; впрочемъ, удержать ихъ было тѣмъ
болѣе основанія, что они уже ранѣе были напечатаны
въ *Русскомъ Архивѣ* даже безъ сокращенія имени одного
изъ лицъ, къ которымъ они относятся.

Отпечатанные нынѣ три тома выходятъ прежде при-
веденія къ концу всего изданія, главнымъ образомъ съ
цѣлю ускорить появленіе писемъ Пушкина и Жуков-

VI

скаго, такъ какъ въ печати уже не разъ выражаемо было
сожалѣніе, что они долго остаются неизданными. Смѣю
думать, что такое замедленіе нѣ сколько вознаграждается
тѣмъ, что большая часть ихъ является теперь не отдѣльно,
а рядомъ съ соотвѣтствующими имъ письмами Плетнева,
чѣмъ конечно въ значительной степени увеличивается
интересъ переписки.

Въ 4-мъ томѣ предполагается помѣстить часть переписки Плетнева съ другими лицами, біографическія о немъ свѣдѣнія и еще кое-какія дополненія къ настоящимъ тремъ томамъ.

Въ заключеніе не могу не упомянуть съ благодарностію о помощи, которою я при этомъ изданіи обязанъ былъ тремъ лицамъ: вдовѣ автора, Александрѣ Васильевѣ Плетневой, съ полнымъ довѣріемъ предоставившей въ мое распоряженіе всѣ бумаги покойнаго; С. И. Пономареву, сообщившему мнѣ рядъ библіографическихъ указаній, и Н. П. Барсукову, при содѣйствіи котораго я получилъ отъ кнізей П. А. и П. П. Вяземскихъ одинъ изъ наіболѣе цѣнныхъ отдѣловъ появляющейся нынѣ пѣреписки, а также и нѣ которыя библіографическія разъясненія.

Приложенный къ изданію портретъ гравированъ на
мѣди Іорданомъ въ увеличенномъ размѣрѣ съ фотографіи,
дѣланной въ Парижѣ въ одинъ изъ послѣднихъ годовъ
жизни Плетнева.

Ноябрь 1884 г.

Я. Гроть.

ОГЛАВЛЕНІЕ СОЧИНЕНИЙ ПЛЕТНЕВА.

Томъ І.

СТРАН.

<table><tbody><tr><td>1818.</td><td>Извѣстіе объ Пванѣ Георгіевскомъ, авторѣ романа «Евгенія».</td><td>1</td></tr><tr><td>1822.</td><td>Стихотворенія Милонова.</td><td>12</td></tr><tr><td></td><td>Замѣтка о сочиненіяхъ Жуковскаго и Батюшкова</td><td>23</td></tr><tr><td></td><td>Рыбаки, идилія Гнѣдича.</td><td>29</td></tr><tr><td></td><td>Драматическое искуство г-жи Семеновой.</td><td>44</td></tr><tr><td></td><td>Два антологическія стихотворенія</td><td>53</td></tr><tr><td></td><td>Шильонскій узникъ</td><td>61</td></tr><tr><td></td><td>Кавказскій плѣнникъ</td><td>68</td></tr><tr><td>1823.</td><td>Чутешественникъ, стихотв. Гэте въ переводѣ Жуковскаго.</td><td>82</td></tr><tr><td></td><td>Элегія Батюшкова: Умпрающій Тассъ.</td><td>96</td></tr><tr><td>1824.</td><td>Анакреонтическая ода Державина: Мечта.</td><td>113</td></tr><tr><td></td><td>Ода Петрова Николаю Семеновичу Мордвинову.</td><td>121</td></tr><tr><td></td><td>Орлеанская дѣва Шиллера, въ переводѣ Жуковскаго.</td><td>132</td></tr><tr><td></td><td>Письмо къ графинѣ С. Н. С. о русскихъ поэтахъ.</td><td>160</td></tr><tr><td>1825.</td><td>Сѣверные Цвѣты.</td><td>201</td></tr><tr><td>1831.</td><td>Некрологъ барона Дельвига</td><td>213</td></tr><tr><td>1833.</td><td>О народности въ литературѣ</td><td>217</td></tr><tr><td>1835.</td><td>Князь Скопинъ-Шуйскій, соч. Шишкіной.</td><td>239</td></tr><tr><td></td><td>Обязанности наставниковъ юношества.</td><td>242</td></tr><tr><td>1836.</td><td>Императрица Марія.</td><td>258</td></tr><tr><td>1837.</td><td>Исторія поэзіи, соч. Шевырева.</td><td>264</td></tr><tr><td></td><td>Руководство къ исторіи литературы, соч. Вахілера.</td><td>272</td></tr><tr><td></td><td>Ундина, Жуковскаго.</td><td>279</td></tr><tr><td></td><td>Шекспіръ.</td><td>289</td></tr></tbody></table>

VIII

СТРАН.

<table><tbody><tr><td>1838.</td><td>Путешествие по Россіи Государя Наслѣдника Цесаревича.</td><td>303</td></tr><tr><td></td><td>О литературных утратах</td><td>321</td></tr><tr><td></td><td>Праздникъ въ честь Крылова</td><td>340</td></tr><tr><td></td><td>Исторія Россіи въ разсказахъ для дѣтей, соч. Шипмовой...</td><td>349</td></tr><tr><td></td><td>Перемѣщеніе университета въ С.-Петербургѣ</td><td>357</td></tr><tr><td></td><td>Александръ Сергѣевичъ Пушинъ</td><td>364</td></tr><tr><td></td><td>Младенческіе пріюты въ С.-Петербургѣ</td><td>386</td></tr><tr><td></td><td>Колѣна и сословія аттическія</td><td>396</td></tr><tr><td></td><td>Путешествіе В. А. Куковскаго по Россіи</td><td>404</td></tr><tr><td></td><td>12 октября 1833 года (юбилей Клингеберга)</td><td>415</td></tr><tr><td></td><td>Повѣсть: Вотъ Любовь</td><td>422</td></tr><tr><td></td><td>О стихотвореніяхъ графини Е. П. Ростопшной</td><td>424</td></tr><tr><td></td><td>Курсы литературы</td><td>427</td></tr><tr><td>1840.</td><td>Духсотѣтній юбилей Александровскаго университета</td><td>433</td></tr><tr><td></td><td>Фляляндія въ русской поэзіи. (Письмо къ Цигнеусу)</td><td>445</td></tr><tr><td>1841.</td><td>Медальерный рѣчикъ Клешниковъ</td><td>466</td></tr><tr><td>1842.</td><td>Первое посѣщеніе Александровскаго университета агустѣйшимъ его канцлеромъ</td><td>470</td></tr><tr><td></td><td>Члѣниковъ или Мертвыя душі, Гоголя</td><td>476</td></tr><tr><td></td><td>Фляляндское ученое общество</td><td>494</td></tr><tr><td>1843.</td><td>Графъ Александръ Сергѣевичъ Строгановъ</td><td>499</td></tr><tr><td>1844.</td><td>Наль и Дамаянти, индѣйское повѣсть В. А. Куковскаго</td><td>514</td></tr><tr><td></td><td>Евгеній Абрамовичъ Баратынскій</td><td>547</td></tr><tr><td></td><td>Дополненія, примѣчанія и поправки...</td><td>573</td></tr></tbody></table>

ПЗВЪСТІЕ ОБЪ ПВАНЪ ГЕОРГІЕВСКОМЪ, АВТОРЪ
РОМАПА «ЕВГЕНІЯ» ¹).

1818.

Жизнь молодого человѣка, скончавшаго поприще свое на
двадцать-пятомъ году, не можетъ быть для всѣхъ занимательною.
Юность обильна однѣми мечтами. Авторъ Евгеніи не достигъ той
счастливой эпохи, когда начинаютъ осуществляться сіш призраки.
Но должно лі за то съ холоднымъ равнодушіемъ оставить безъ
вниманія короткій путь, на которомъ смерть его остановила? Не
большее ли надобно принять участіе въ судьбѣ его, когда юная
душа уже воспламенялась порывами ко всему прекрасному и ве-
ликому? По крайней мѣрѣ я считаю себя въ правѣ посадить
цвѣтокъ на свѣжей могилѣ своего Агатона.

Если истинная чувствительность, чистая правственность п
твердыя правила заставляютъ уважать людей въ зрѣлыхъ лѣ-
тахъ: то можно ли юношѣ отказать въ любви за сіи качества,
особенно, смѣю сказать, въ нынѣшнее время, когда разсѣянность
сдѣлалась стпхіею юношей, когда такъ рѣдко встрѣчаются моло-
дые Сократы? Георгіевскій – не пō одному признанію дружбы –
по приговору всѣхъ, его знавшихъ, достопнѣ былъ носить пмя
послѣдователя Сократа. Ип одна черта не измѣнила прекрасно-
му его характеру. Чувствительность его не была слѣдствіемъ

¹) Полное заплавіе этой книги, изданной въ Петербургѣ въ 1818 году: «Евгенія или писма къ другу, собранныя Иваномъ Георгіевскимъ». Двѣ части въ 12 д. л.; въ обѣхъ выѣстѣ 154 стр., кромѣ «Извѣстія объ авторѣ», составляемого ХХХІІІ стр. Подъ «Извѣстіемъ», подпись: Н. П.

Соч. Петroteva.

+

1

2

ПЗВСТПЕ ОБЪ ИВАНГЕОРГЕВСКОМЪ,

слабости. Она прямо изливалась изъ той нѣжности души, кото-
рою природа отличаетъ своихъ любимцевъ. Въ строгихъ его пра-
вилахъ не примѣтно было никакой угрюмостп. Всеобщая довѣ-
ренность товарищей — вѣрный признакъ любви и уваженія — была
счастливымъ его удѣломъ. А молодого человѣка совершенно зна-
ютъ только въ равномъ кругу товарищества. Тамъ нѣтъ при-
творства: тамъ въ сужденіяхъ слѣдуютъ своей флософіи, въ
чувствахъ своему сердцу, въ поступкахъ своему вкусу. Тамъ и
цѣнятъ не по видамъ: за скрепность любятъ, надъ легкомысліемъ
смѣются, за подлость презпираютъ.

Георгіевскій первая свои лѣта провелъ въ Твери, гдѣ по-
лучилъ и первое образованіе въ семинаріи. При самомъ началѣ
своего ученія онъ скоро сдѣлался отличнымъ предъ своими сверст-
никами. Еслибъ необыкновенные успѣхи мальчика всегда были
порукою будущей извѣстности, то его надобно бы было уважать
на двѣнадцатомъ году его возраста. Въ продолженіе семи лѣтъ,
которыя онъ провелъ въ Твери, никогда не примѣчали, чтобъ
онъ останавливался на пути своихъ успѣховъ, хотя это почти не
разлучно съ дѣтскимъ возрастомъ: онъ всегда оставался пер-
вымъ. Но всѣ семинаріи, до нышшняго своего преобразованія,
доставляли большею частію одинъ познанія въ древней словесно-
сти. Кто познакомился съ языками Омера, Вприлія, тотъ почти
всегда дѣлается къ нимъ пристрастнымъ: таково слѣдствіе ихъ
очаровательности. Георгіевскій столько любилъ заниматься древ-
ними класспками, что въ одномъ мѣстѣ и свою Евгенію заста-
вляетъ поклоняться Омеру — странность, вѣроятно въ глазахъ
его также непримѣтная, какъ еслибъ онъ заставилъ ее покло-
ниться Расину. Онъ не довольствовался однимъ чтеніемъ древ-
нихъ: въ минуты восторга самъ покушался стпхотворствовать на
языкѣ Римлянъ.

Характеръ его рано принялъ то направленіе, отъ которого
никогда не уклонялся. Пусть себѣ представятъ его — пятидцати,
шестнадцати лѣтъ — во власти людей, державшихся еще деспоти-
ческихъ правилъ Аристотеля: окруженный безотѣнными товари-

Автор: РОМАНА: ЕВГЕНИЯ.

3

щамп, онъ отваживается свободно открывать свои мысли, требуетъ, или удовлетворительнаго рѣшенія, или права на скромное сомнѣніе. Дѣтскія забавы не доставляли ему истинныхъ радостей. Обыкновенно не большое общество его пріятелей находило одно удовольствіе въ прогулкахъ по прекраснымъ берегамъ Волги. Этотъ вкусъ онъ такъ умѣлъ успѣить въ кругу своемъ, что никто изъ друзей его не хотѣлъ показываться дитятелю. Никогда не могъ онъ послѣ вспомнить безъ особеннаго чувства о тѣхъ товарищахъ, которые раздѣляли съ нимъ дѣтскія его мечтанія.

Новый периодъ его жизни начинается съ поступленія его въ здѣшній Педагогическій пиститутъ. Въ самомъ дѣлѣ, и новый образъ жизни, и новыя занятія, и новыя связи должны были по-dyйствовать на его душу. Сколько тапнствъ открывали для него физическія и полтическія наук! Но сіп наслажденія, извѣстныя одному любопытству дарованія, наслажденія, которые не рѣдко бываютъ плодомъ трудныхъ пысканій, дорого стопли Георгіев-скому. Будучи твердаго сложенія, какъ пистинный воспитанникъ природы, онъ не могъ предположить, что излишняя ревность къ наукамъ можетъ повредить его здоровью. Особенно математика, предметъ столько же трудный, сколько и занимательный, увекла его въ свои тонкости. Можетъ-быть и противъ собственнаго вку-са, желая только быть побѣдителемъ на самомъ труднѣйшемъ пути, онъ сдѣлался къ ней пристрастнымъ до излишества. Но по истечении года болѣзнь принудила его прервать всѣ занятія. Все, чѣмъ украшаетъ насъ простая жизнь пъ цвѣтущая юность, все для него исчезло въ нѣ сколько недѣль.

Эта неосторожность пѣла вліяніе на весь остатокъ его жизни. Онъ навсегда потерялъ ту крѣпость, которая обѣщала ему счастливую и долговременную жизнь. Сдѣлалісь опыты и не-довѣрчавѣе къ своему сложенію, онъ ограничился тѣми предметами, коп болѣе сходствовали съ его вкусомъ. Тогда филологія, исторія и философія заняли его совершенно. Въ скоромъ вре-менп къ познаніямъ древней словесности онъ присоединить позна-

1

4

ПЗВСТІГ ОБЪ ИВАНЪ ГЕОРГІЕВСКОМЪ,

нія въ языкахъ нѣмецкомъ и французскомъ. Шиллеръ и Ж. Ж. Руссо — двѣ точки соединенія чувствительныхъ сердецъ, по выраженію одногоъ нашего стпхотворца — сдѣлались любимыми его собесѣдниками. Тогда мечтательный міръ превратился для него въ отечество: тамъ только былъ онъ совершенно счастливымъ. Не плѣя никакихъ знакомствъ со времени приѣзда своего въ Петербургъ, онъ не чувствовалъ въ нихъ вадобности. Ему пріятно только было вдѣть подлѣ себя друга, который бы принималъ участіе въ сладостныхъ мечтахъ его: остальная жъ вселенная была ему чуждою.

Въ теченіе сего времени родилась у него новая страсть — узнать языкъ той классической земли, которая произвела первыхъ и, можетъ-быть единственныхъ, стпхотворцевъ возрожденной Европы. Ему представлялось, что это приобрѣтеніе разсыплетъ новые, цѣятнѣйшіе цвѣты на пути его жизни. Рѣшиться и совершить—для него почти всегда было одно и только. Никакія затрудненія не могли удержать его въ новомъ подвигѣ. Можно ли не удивляться дѣятельности человѣка, который, безъ руководства учителя, съ помощью одного прилежанія въ нѣсколько мѣсяцевъ довелъ себя до того, что началъ свободно читать и пѣвца Лауры и пѣвца Ерусаліма? ¹)

Между тѣмъ приходило время окончанія курса. Георгіевскій, все еще слабый здоровьемъ, думалъ только о перемѣнѣ климата. Благословенныя страны юга, онѣ были единственнымъ его желаніемъ. Тамъ, въ объятіяхъ матери-природы, думалъ онъ найти полное счастіе. Онъ, казалось, цѣлый вѣкъ хотѣлъ остаться младенцемъ. Общество, связи, отношенія — всѣ сіи слова для него

¹) Чистый выговоръ италіянскаго языка долго былъ ему незвѣстенъ. Но на что не можетъ рѣшиться человѣкъ, когда истинное чувствуетъ къ чему-нибудь лечевіе! Бѣдный студентъ, богатый однѣми профессорскими тетрадями, въ состояніи ли нанять себѣ учителя? Георгіевскій положилъ себѣ за правило ходить каждый разъ въ католическую церковь, когда назначалась тамъ италіянская проповѣдь, и съ помощью сихъ уроковъ онъ наконецъ удовлетворилъ своему желанію. П. П.

АВТОРК РОМАНА: ЕВГЕНИЯ.

5

не были понятными. «Если я оставлю столицу, говорил онъ, объ
одномъ сожалѣть буду: гдѣ найти столько пропзведеній пзящныхъ
пскуствъ? Но ясное небо, бархатные луга и все, чѣмъ укра-
шается природа, не замѣнить ли съ избыткомъ моей потери?» На-
прасно попечительное начальство предлагало ему выгодныя здѣсь
мѣста. Онъ только ждалъ случая избавиться отъ всѣхъ выгодъ.
Наконецъ открывается мѣсто за предѣломъ Европы, на берегу
Урала, въ обшпрной степени, населенной небольшимъ обществомъ
людей, которые почти не знаютъ никакихъ занятій, никакихъ удо-
вольствій, кромѣ войны и рыбной ловли. Георгіевскій радуется
сему случаю. Онъ спѣшить вырваться изъ Петербурга.

Кто изъ сего поступка заключитъ, что онъ былъ только онро-
метчивый мечтатель, тотъ ошлбется въ его характерѣ. Георгіев-
скій чувствовалъ, что въ избранномъ пмѣ мѣстѣ надошно будетъ
ему жить одному, если онъ навсегда захочетъ остаться вѣренъ
своимъ правиламъ. Но онъ зналъ, что любимое его общество, къ
которому привыкла душа его, въ котором сердце его почерпало
всѣ наслажденія, вездѣ будетъ съ нимъ. У него уже собраны
были, по случаю отвѣзда, пѣкоторыя лучшія пропзведенія гре-
ческихъ, латинскихъ, итальянскихъ, французскихъ, пѣмецкихъ и
русскихъ писателей. Кто не проститъ молодому человѣку, слишкомъ двадцать лѣтъ знавшему только это общество, если онъ во-
образилъ, что въ такомъ кругу можно провести и весь остатокъ
жизна? Можетъ-быть, по своей неопытности, онъ не умѣлъ толь-
ко различать завпспмости студента отъ подчпненности должно-
стного человѣка. Одну принимаютъ, какъ добровольную дань
признательности, и она столь же пріятна, сколь нечувствительна,
ибо свобода есть удѣль ученой республики, а другую часто лю-
бятъ превраищать въ рабскую покорность.

Переѣздъ изъ Петербурга въ Уральскъ, сколько ни былъ для
него труденъ и по обыкновеннымъ безпокойствамъ, соединен-
нымъ съ дальнюю дорогою, и по слабому его здоровью; но пмѣлъ
для него и много прелестей. Находясь болѣе четырехъ лѣтъ въ
разлукѣ съ своими родителями, онъ надѣялся увидѣться съ ними

6

ИЗВЕСТИЕ ОБЪ ИВАНЪ ГЕОРГЕВСКОМЪ,

ВЪ семъ путешествіи. Кому не пріятно послѣ долговременнаго
удаленія опять увидѣть

«Страну, гдѣ мы впервые.
Вкуспли сладость бытія,
Поля, холмы родные,
Родного неба милый свѣтъ,
Знакомые потоки?»

Кому не пріятно, на мѣстѣ родины своей ¹), возобновить въ па-
мити

«Златыя игры первыхъ лѣтъ
И первыхъ лѣтъ уроки?»

«Я въ нѣдрѣ своего семейства; наслалдаюсь тѣмъ драгоцѣн-
нымъ счестіемъ, которое можетъ доставить самая нѣжная лю-
бовь добрыхъ родителей. Другъ мой! Питай чаще сладостную
мысль, что ты увидишь своихъ родственниковъ. Чье сердце не
билось при радостномъ свиданіи съ родителями послѣ продолжи-
тельной разлуки, тотъ не знаетъ еще чудеснаго восторга, къ ка-
ковому способна природа наша.

«Окружающая меня тишина часто приводитъ мнѣ; на мысль
шумъ, оглушавшій меня въ Петербургѣ. Я никогда не бывалъ
болѣе самъ съ собою, какъ теперь на лонѣ природы. Общее спо-
койствіе нечувствительно переливается во глубину души».

Вотъ что онъ писалъ ко мнѣ по пріѣздѣ своемъ въ Юрьев-
ское Дѣвичье! Но этотъ сердечный восторгъ и это душевное спо-
койствіе, кажется, былъ послѣднимъ въ его жизни. Есть люди,
которые, повидимому, самою природою такъ образуются, что
обыкновенное общество не находитъ ихъ для себя занимательны-
ми. Цѣнить пхъ могутъ только подобные имѣ. Они не имѣютъ
той глубой уклончивости, которая, совершенно сокрывая настоя-
щія наши чувства, доставляетъ между тѣмъ всѣ выгоды въ об-

¹) Мѣстечко, гдѣ родился Георгіевский — Юрьевское Дѣвичье — находится на берегу Волги въ Корчевскомъ уѣздѣ. II. II.

АВТОРА РОМАНА: ЕВГЕНІЯ.

7

цествѣ. Они такъ дорожатъ своею непорочностію, что и малѣйшее несогласіе между своими мыслями и поступками считаютъ для себя унпзпительнымъ. Счастливъ, кто при такомъ расположеніи вступитъ въ достойное себя общество; еще счастливѣе, если судьба наградитъ его властію создать для себя кругъ себѣ подобныхъ. Но если это идеальное существо — я не умѣю начае назвать его — ввергнуто будетъ въ область грубости, суевѣрія: тогда самыя совершенства ускорятъ его гибель.

Для Георгіевскаго въ Уральскѣ оставалась еще пріятная надежда поправить здоровье свое тамошнимъ климатомъ. Въ самомъ дѣлѣ, черезъ нѣсколько времени природа начала показывать благотворное свое вліяніе. Но должность его такихъ требовала занятій, которые соразмѣрны были силамъ только совершенно здороваго человѣка. Такимъ образомъ благодѣтельное дѣйствіе одной унпчтожалось гибельнымъ противодѣйствіемъ другихъ. Человѣкъ, обманутый послѣднею надеждой, разлучившійся съ друзьями, окруженный людьмп, по всѣмъ отношеніямъ для него чуждыми, добровольный изгнанникъ... пусть каждый вообразитъ себѣ состояніе Георгіевскаго! Но я приведу здѣсь собственныя его слова, пзъ которыхъ лучше можно видѣть его чувства:

«Я читалъ Гэтева Вертера, какъ мнѣ принесли письмо твое. Книга у меня выпала пзъ рукъ; и я не могъ пайти мѣста прочесть мѣлыхъ строкъ твопхъ, пока не прошло первое движеніе радости. Ты не чувствуешь всего ужаса той пропасти, въ которую ввергла меня неопытность. И какъ чувствовать! Надобно увпѣдѣть самому Уральскъ, чтобы имѣть о немъ надлежащее понятіе. Прибывши на мѣсто добровольной ссылки, я былъ впѣ себя отъ горести, и письма моп суть одно изліяніе обманутаго, огорченнаго сердца. Но обозрѣвши со всѣхъ сторонъ бездну, меня поглотившую, я покоряюсь жестокой необходимости, и, ежели не обманываю себя, сдѣлался спокойнѣе. Ахъ... ужелп никогда не будетъ счастливъ тотъ, коего сердце сотворено для счастія?»

Въ семъ-то горестномъ состояніи вздумалъ онъ создать для себя Евгенію!

8

ИЗВЕСТІЕ ОБЪ ИВАНЪ ГЕОРГІЕВСКОМЪ,

Волшебница-мечта! Дары твои безцѣнны
И старцу въ лѣта охлажденны,
Съ котомкой нищему, невольнику въ цѣляхъ.
Кто сердцемъ правъ, того ты ввѣкъ непокидаешь:
За нимъ во всѣ страны летаешь,
И счастіемъ даришь любимца своего.

Бывши еще здѣсь, онъ часто говаривалъ, какъ бы ему хотѣлось
въ жизни написать только двѣ книги: Романъ и свою Философию.
Эта мысль нигдѣ его не оставляла. Онъ еще не встрѣтилъ своей
Евгенія и на берегахъ Невы, и на берегахъ Урала: но она ча-
сто являлась его воображенію, можетъ-быть, не въ ясномъ видѣ,
окруженная тонкимъ облакомъ, и душа его стремилась къ тайн-
ственному существу. Я люблю воображать ту счастливую минуту,
когда онъ, спидя на какомъ-нибудь утесѣ, внимая шумному Уралу,
за которымъ простиралась предъ нимъ Киргизкайсацкая степь,
вдругъ узрѣлъ воображеніемъ своимъ образъ Евгеніи — откры-
тый и ясный — и голубые глаза его, прежде осѣненные глубокою
горестію, оживились, огонь разлился по бѣднымъ щекамъ, и онъ
съ восторгомъ устремился въ скромное свое жилище, чтобы изо-
бразить свое видѣніе. Онъ самъ упоминалъ мнѣ о подобныхъ удо-
вольствіяхъ. «Но въ состояніи друга твоего, прибавлялъ послѣ,
сіи счастливыя минуты блеснутъ и изчезаютъ, подобно быстрому
свѣту, мелькающему во мракѣ ночи на тверді небесной. Знаешь
 ли? Ежелпбъ пдеалъ мой, осуществившись, сказалъ мнѣ: я люблю
 тебя: о, престолъ міра былъ бы ничто въ глазахъ моихъ!» Но съ
кѣмъ могъ онъ дѣлать и минутные сіи восторги? Они должны
были только истощать одинокую душу.

Я первый имѣлъ удовольствіе увидѣть Евгенію послѣ творца
ея. «Посылаю къ тебе Евгенію, говорилъ онъ; я переписывалъ
ее только для того, чтобы прочесть самому, и посмотрѣть, какое
можетъ сдѣлать на меня впечатлѣніе цѣлый романъ. Между тѣмъ,
повѣришь ли? я совсемъ не читалъ его. Прочитай ты, сдѣлай на
него свои замѣчанія и пришли ихъ ко мнѣ. И тогда, или выпра-

АВТОРК РОМАНА: ЕВГЕНІЯ.

9

влю, передблаю его; пли, разведши огонь, принесу его въ жертву вкусу. Такова должна быть участь первыхъ опытовъ пера, въ особенности юнаго!» Кому не пріятно участвовать въ занятіяхъ друга? Но мы раздѣлевы были такимъ пространствомъ, которое требовало двухъ мѣсяцевъ времени, чтобы одинъ разъ сообщить взапмно свои мысли. Я просилъ его опять переѣхать въ Петербургъ, тѣмъ болѣе что многія почтеннѣйшія особы съ удовольствіемъ предлагали ему выгодныя мѣста. Увѣрившись горестнымъ опытомъ, что вліяніе климата на здоровье менѣе цѣлебно вліянія спокойной жизни въ обществѣ друзей, онъ, казалось, соглашался на мое предложеніе. Я уже ожидалъ отъ него рѣшительнаго согласія въ разсужденіи перемѣны мѣста, какъ вдругъ получилъ ужаснѣйшее извѣстіе. «Другъ мой, писалъ онъ, поздравь меня—я увѣренъ, что ты принимаешь во мнѣ участіе—поздравь меня полною, во всемъ величіи открывшеюся, чахоткою. Но не жалѣй обо мнѣ; я, сколько можно, спокоенъ. Еще осенью почувствовалъ я всѣ припадки своей болѣзни, п сочиненіе свое для того послалъ къ тебе не читавши самъ, что я не могъ уже разсмотрѣть его, какъ должно. Впрочемъ не подумай, что Евгенія primary моей чахотки, о нѣтъ! Она служила для меня иногда забавою, иногда утѣшеніемъ, и всякій разъ была пріятнымъ п легкимъ препровожденіемъ времени въ моемъ уединеніи. Если бы я постороннее меня не разстропвало, она бы могла вылѣчить меня отъ болѣзни».

Пораженный отчаяннымъ хладнокровіемъ, съ какимъ онъ извѣщалъ меня о своемъ положеніи, я хотѣлъ утѣшить себя тою мыслію, что онъ обманывается въ своей болѣзни; я началъ увѣрять и его, что у него разстроено воображеніе, что ему надобно только выѣхать изъ Уральска—и онъ почувствуетъ себя лучше. Желан удалить его мысли отъ мрачныхъ предметовъ, я писалъ къ нему, съ какою отцовскою заботливостію призываетъ его къ себѣ прежній и общій нашъ руководитель на пути жизни, который умѣлъ заставить насъ забыть въ себѣ начальника, чтобы тѣмъ съ большею довѣренностью можно было приходить къ нему,

10

ИЗВѣСТІЕ ОБЪ ИВАНѣ ГЕОРГІЕВСКОМЪ,

какъ другу ¹). Въ этомъ мѣстѣ, говорилъ я ему, занятія будутъ по твоему вкусу, образъ жизни по твоимъ планамъ, связи по твоему сердцу. Любовь истинно уважаемыхъ нами людей производитъ всегда чрезвычайное дѣйствіе. Георгіевскій, почитавшій себя близкимъ къ смертп, съ такою признательностію принялъ новое сіе предложеніе, что началъ приготовляться къ отѣзду. Я не- терпѣлво ожидалъ соединенія съ пизуреннымъ страдальцемъ. Въ послѣдній мѣсяцъ прошелшаго года я надѣялся уже обнять своего друга:

> А бѣдный юноша... погась!
> И дружба слезъ не уронила
> На прахъ любимца своего.

Нѣтъ уже автора Евгеніп: но Евгенія въ рукахъ публики. Ее будутъ цѣнить, можетъ быть справедливо, а можетъ-быть... Ктожъ станетъ защищать Евгенію? Дружбѣ пріятно смотрѣть на одинъ совершенства: въ дѣлѣ кратики она пристрастна. Авторъ, прежде своей смертп, далъ мнѣ отчетъ въ своемъ пропизденіи; я осмѣлился помѣстить его здѣсь:

> «Ты полагаешь, что восторги мои слишкомъ пламенны и что невозможно почти влюбиться съ одного взгляда. О мой другъ, можно ли быть равнодушнымъ тому, кто созерцаетъ безконечную красоту, на которой должно остановиться самое воображеніе? Увидѣть ее, и остаться равнодушнымъ — не значитъ ли быть совсем безъ сердца? Евгенія превышаетъ все, что я впдалъ гдѣ-нпбудь, даже то, о чемъ я мечталъ когда-нпбудь. И не сказалъ ли я прежде всего, что воображеніе мое иногда рисовало божество моего сердца? Я увидѣлъ Евгенію, и оно повергло передъ ней кпсть свою! Не довольно ли для чувствительнаго сердца, чтобы

¹) Егоръ Антоновичъ Энгельгардтъ, бывшій прежде директоромъ С.-Пе-
тербургскаго Педагогическаго Института. Онъ не только предложилъ мѣсто
Георгіевскому при Царскосельскомъ Лицеѣ, но и доставлялъ ему всѣ способы
лязя переѣзда. П. П.

АВТОРЬ РОМАНА: ЕВГЕНІЯ.

11

повѣрить внезапному пламени? Нѣтъ у меня ни завязокъ, ни развязокъ — вотъ еще что тебя соаетъ! Не слишкомъ трудно запутать и послѣ развязать пропсшествія. Я думаю, что ничего не стоило строить вѣчные лабиринты чувствительному А. Кафон-тену. Жаль только, что всѣ увѣрены, будто романъ не можетъ быть безъ завязокъ и развязокъ. И почему? Потому что учесь такъ пишутъ въ свопхъ кингахъ. Но не ошпаются ли сіи законодатели? О мой другъ, запутанность проPROPСHETNII сама союбою насъ увлекаетъ. Гдѣкъ тутъ красота, истинное достописство сочиненія? И во всякомъ ли романѣ могутъ пмѣть мѣсто завязки? Завязку въ сочиненіп составляютъ несчастія, или какія-нибудь препятствія, копі должно преодолѣть, чтобы достигнуть своей цѣли. Между тѣмъ я описываю прелести счастливой любви, бла-женство супружества, нѣжныя попеченія родительскія. Вѣчныя радости, безпрерывное наслажденіе — какія могутъ быть тутъ завязки? Всѣ, другъ мой, описываютъ однѣ горести любви, всѣ хотятъ заставить читателя своего проливать слезы: я старался проложить для себя собственное поприще. Успѣлъ ли я въ своемъ намѣреніп? Не знаю. Но только знаю то, что несравненно легче изображать несчастія, нежели прелести чистейшаго блаженства. Человѣкъ наслаждается въ молчаніп, между тѣмъ горесть любить говорить и говорить много. Наконецъ ты говоришь, что страсть у меня безпрестанно увеличивается. Другъ мой, Евгенія еще въ самыхъ цвѣтущихъ лѣтахъ; Эрастъ слишкомъ живо чувствуетъ ея достописва, и можетъ ли онъ такъ скоро перемѣниться? Если бы исполнилось имъ лѣтъ сорокъ: можетъ статься, страсть пхъ охладѣла бы, потому что перемѣнилась бы пхъ пророда. Кивость чувствованій псчезла бы. Тогда осталось бы для пхпъ приятное дружество и сладостное воспоминаніе о протекшемъ блаженствѣ. Ты могъ замѣтить такіе, что Евгенія всѣми мѣрами старалась питать въ Эрастѣ ту страсть, которая составляла все ея блаженство. Въ лицѣ сына своего, она видѣла черты своего друга, и обязанности матерпіе не могли уменьшить ея пламени. Одно время, одно время, другъ мой, погашаетъ пламенникъ любви, замѣняя

12

СТИХОТВОРЕНІЯ МИЛОНОВА.

оный розами дружбы. И самая дружба сія не есть та дружба,
которая соединяетъ одного мужчину съ другимъ; нѣтъ, она
несравненно нежнѣе».

СТИХОТВОРЕНІЯ МИЛОНОВА ¹).

1822.

Истинное одушевленіе поэта ищего не ищетъ общаго съ
холоднымъ жаромъ къ авторству. Первое ко всему возбуждаетъ
слѣное участіе въ читателѣ, согрѣваетъ душу и двигаетъ по
волѣ своей всѣ ея способности; а послѣдній далѣе слуха нашего
не знаетъ дороги — и всѣ звуки его въ немъ умираютъ. Кто, чи-
тая стихи Милонова, не скажетъ, что онъ былъ истинный поэтъ?
Мысли, чувства, картины — все изливалось у него изъ сердца, изъ
сего единственного источника поэзіи. Разсудокъ можетъ быть
прекраснымъ наставникомъ стихотворца, но не замѣнить чувстви-
тельності и воображенія.

Милонова, какъ многихъ, самыхъ лучшихъ нашихъ поэтовъ,
нельзя разбирать по одному роду стихотвореній: онъ писалъ са-
тиры, посланія, элегіи, надписи и проч. Но въ дидактическомъ и
элегическомъ родахъ онъ оставлѣ болѣе совершенныхъ пропз-
веденій, которые даже носятъ на себѣ отпечатокъ ему только
свойственной поэзіп. Посему, чтобы опредѣлить характеръ его
стихотвореній, мы будемъ препрощественно разбирать его сатиры
и элегіи. Съ перваго взгляда странно покажется, что у одного
человѣка столь противоположные роды доведены до совершен-
ства; но это легко понять, если мы не потеряемъ изъ впда ходу
страстей нашихъ. Сатира рождается отъ благороднаго негодова-
нія, которое пороки, заблужденія и дурныя правила возбуждаютъ
въ чувствительномъ сердцѣ. Оно сообщаетъ писателю силу и во-

¹) Изъ Трудовъ Вольнато Общества любителей рос. словесности. («Соревнов. Просв.») 1822 г. ч. XVII, гдѣ статья такъ озаглавлена: «Сатиры, посланія и другія мелкія стихотворенія Михайла Милонова».

СТИХОГВОРЕННЯ МИЛОНОВА

13

оружаетъ его местительнымъ перомъ. За гнѣвомъ почти никогда не слѣдуетъ хладнокровіе. Сердце, разтерзанное досадою, певольно ищетъ предмета, который бы вытѣснилъ изъ него оскорбительныя воспоминанія и наполнилъ оное приятными чувствованіями. Человѣкъ, равнодушный къ оскорбленіямъ, не способенъ къ нѣжности. Чувствительный долженъ быть или бичемъ, или жертвою.

Сатпры раздѣляются на важныя и веселыя, смотря по тому, прямо ли стихотворецъ нападаетъ на пороки, изображая ихъ въ самомъ презрительномъ видѣ, или только, подъ видомъ шутки, рисуетъ ихъ смѣшныя стороны. Часто въ одной и той же сатирѣ смѣшиваются сіп роды. У Милонова шесть сатиръ, конъ по большой части суть подражанія или латинскимъ, или французскимъ. Важныя у него сатиры: Къ Рубеллію и Отрывокъ изъ Лутилліевой Сатиры противъ его выки. Въ остальныхъ четырехъ смѣняется часто важная сатира веселою. Къ числу сатиръ надобно отнести еще два его посланія: Къ Н. М. Ф—у и Н. Θ. Γ—у. Перечитывая всѣ сіп стихотворенія, находимъ, что Милоновъ чаще приходилъ въ пылкое негодованіе, нежели въ затѣлливый смѣхъ. Онъ самыми рѣзкими чертами изображалъ пороки. Часто даже, во время шутки, у него вырываются прямые мысли и сильныя выраженія. Все показываетъ, что гнѣвъ его не могъ прикрываться личиною одной насмѣшки. Въ важныхъ сатирахъ слогъ его особенно отрывистъ и силенъ, периоды коротки и теченіе мыслей, какъ въ лирическихъ пьесахъ, стремительно. Въ веселыхъ онъ увлекается подробностями описаній, наборомъ картинъ и периодѣ мыслей лучшими его сатирами можно почесть: *Нажениібу въ бог.шомъ свѣтъ* п Къ Луказію, а по силѣ и отдѣлѣ стиховъ: Къ Рубеллію. Мы приведемъ здѣсь по нѣскольку стиховъ изъ каждой:

> «Положимъ, что тобой избранная супруга
> Въ ученіи добра не выдала досупа,
> Какъ ангелъ, дышитъ лиши невинностью одной;
> Но кто увѣренъ въ томъ, чтобъ, съ пылкою душой,

14

СТИХОТВОРЕННЯ МИЛОНОВА.

Начавъ съ тобою жить средь нѣгъ и оболыценій,
Невинность бы ея спаслась отъ преткновеній?
Явившись въ этотъ свѣтъ, на сей театръ чудесъ,
Съ какими взорами твой ангелъ сей небесъ—
Со всею нѣжностью и непорочнымъ чувствомъ
Плѣншившись зрѣлща волшебнаго пскуствомъ—
Узритъ героевъ сихъ, которыхъ нѣжный гласъ
О сладостяхъ любви твердитъ намъ цѣлый часъ,
Роландовъ яростныхъ, Репальдовъ сихъ прелестныхъ;
Усѣншитъ о всенѣшѣ, еще ей неповѣстныхъ,
Усѣншитъ, что любви все то, что свято сель,
Какъ вышнюю божеству на жертву должно несть,
Всѣ скромны правила, столь въ операхъ знакомы,
Которы разожгутъ оркестра звучны громы...
Какимъ движеніемъ, въ душѣ воспалена,
Ты думаешь тогда исполнится она?
Ручаться можно ли, что, возвратясь, смущенна,
Армпдъ и Ангеликъ въ слѣдъ славный устремленна,
Отважно не начнетъ твердить уроки пхъ?
Къ разврату женщины одинъ потребенъ мигъ.
Но пусть въ семъ случаѣ она не познѣнится
И робкій стыдъ ея соблазномъ оскорбится —
Однъ ли страхъ? Вступа въ блестящій свѣта кругъ,
Куда ее введетъ гордячійся супругъ,
Гдѣ окружатъ ее ласкатели болтливы,
Прельстители сердецъ, въ успѣхахъ стоіь спасутlivы,
Безмолвна и тверда, подобаяся скалѣ,
Она ль безчувственна къ ихъ будетъ похвалѣ?
Сперва исподтишка то взоромъ, то словам
Ихъ отлічитъ, назвавъ домашнимъ друзьямъ;
А тамъ, Дамонъ, а тамъ?... Кеконда ужъ не разѣ,
Краснѣться скажу, мы видѣлъ у насъ!)

(На женитьбу на большомъ симонѣ.)

СТИХОТВОРЕНІЯ МІЛОНОВА.

13

Сей отрывокъ, или всѣхъ недостаткахъ слога (о чемъ гово-
рить мы намѣрены послѣ), исполненъ первоклассныхъ красотъ
сатиры. Счастливое стеченіе мыслей представляетъ и слабости
женщины и еще болѣе развратъ вѣка, отравляющій и домашнія
и общественныя удовольствія. Столь обшорный, столь быстрый
п столь вѣрный взглядъ на предметъ есть истинное достоинство
сатиры.

«И ты, хоть не богатъ свопмъ природнымъ даромъ,
Старайся замѣнить его отвагой, жаромъ!
Найдутся многіе, которые простятъ
Безсмыслцѣ твоей за то, что въ ней узрятъ
И цѣль полезную, и рвеніе благое,
Которы облечешь ты въ рубище худое,
Что добрый гражданинъ, что въ службѣ ты давно:
Какъ будто гражданинъ и авторъ все равно —
Какъ будто стыдъ тому, кто всѣхъ изъ насъ честнѣе,
Быть въ мысляхъ правильнѣй и въ связи ихъ яснѣе!
Пусть Фабій нѣжный другъ, пусть добрый онъ отецъ,
Пусть мужа вѣрнаго онъ будетъ образецъ;
Всѣ качества сіи достойно уважаю,
Но слушая его трагедіп — зѣваю —
И еслибъ кто дерзнулъ, въ присутствіи моемъ,
Сказать, что онъ рожденъ траглическимъ пѣвцомъ —
И мнѣ бы отвѣчать на то не можно было;
Молчаніе мое льстеца бы облегчило».

(Къ Лукузію.)

Нельзя дать лучшаго урока судьямъ дарованій. Исчисленіе
прчинъ, коми стараются часто возвысить дурное произведеніе
засуженаго поэта, удивительно вѣрно. Все это мѣсто особенно
замѣтно по отдѣлѣ стиховъ, изъ кохъ послѣдній такъ изобра-
жаетъ духъ Милонова, что мы осмѣливаемся его назвать Милю-
новскимъ. Прочитавъ его, кажется, вдвиншь поэта, который вл

16

СТИХОТВОРЕНЯ МИЛОНОВА.

торжественномъ негодованіи отвращаетъ взоръ свой отъ окру-
жающей его черни.

«Царя коварный льстецъ, вельможа напыщенный,
Въ сердечной глубинѣ таящій злобы ядъ,
Не доблесьми души, пронырствомъ вознесенный,
Ты мещешь на меня съ презрѣніемъ твой взглядъ!
Почту ль вниманіе твое ко мнѣ хвалою?
Унижуся лп тѣмъ, что унпженъ тобою?
Одно достопнство и счастье для меня,
Что чувствами души съ тобой не равенъ я!
Что твой минутный блескъ? Что санъ твой горделивой?
Стыдъ смертнымъ и укоръ судьбѣ несправедливой!

Въ пзгнаньи отъ тебя пусть цѣлый вѣкъ гублю,
Но честію твоихъ сокровищъ не куплю!
Мнѣ ль думать, мнѣ ль скрывать для обща посмѣянья
Убожество души богатствомъ одѣянья?
Мнѣ ль ползать предъ тобой въ толпѣ твоихъ льстецовъ?
Пусть Альбій, Арзелай—но Персій не таковъ!
Ты думаешь сокрыть дѣла свои отъ міра:
Въ мракъ гроба? Но и тамъ потомство насъ найдетъ;
Пусть цѣлый міръ рабомъ къ стопамъ твоимъ падетъ,
Рубеллій, трепеиці: есть Персій и сатира!»

(Къ Рубеллію.)

Вотъ стпхи, достойные разгнѣваннаго Рпмянона! Эта са-
тира отличается отъ прочихъ какимъ-то лирическимъ духомъ. Въ
каждомъ стихѣ необыкновенная сила, а въ періодахъ сжатость
мыслей. Любоытно здѣсь замѣтить, что Мплоновъ особенно лю-
бипъ въ сей сатирѣ два стпха, которые не рѣдко повторялъ въ
минуты піитческаго восторга:

«Одно достопнство и счастье для меня,
Что чувствами души съ тобой неравенъ я!»

СТИХОТВОРЕННЯ МИЛОНОВА.

17

Еслибы мы писали не для журнала (котораго границы очень
тěсны); то прпвелли бы еще иѣсколько мѣстъ изъ сатиръ Мпло-
нова для доказательства, что онъ долженъ занять почетное мѣсто
между поэтами въ семъ родѣ: предоставляемъ читателямъ удо-
вольствіе пересмотрѣть пхъ въ полномъ собраніп его сочиненій.

Элегіп Мплонова (мы въ этотъ разрядъ помѣщаемъ большую
часть и посланій его) совершенно отличны отъ сочиненій другихъ
нашихъ поэтовъ въ семъ же родѣ. Мы знаемъ элегіп Жуковскаго
и Батюшкова. Первый есть живописецъ природы и своего вооб-
раженія, а другой живописецъ сердца. Въ элегіяхъ Мплонова
говорить душевная боль. Онъ не мечтаетъ, не страдаетъ отъ
любви, а, кажется, отъ жизни, въ которой иѣтъ того, чего онъ
искалъ. Утраты его невозвратимы: потому что онъ лишился раз-
дѣленія благородныхъ, высокихъ чувствованій и потерялъ вѣру
въ идеальныхъ людей, которыхъ безпрестанно пщугъ всѣ поэты.
Отъ сего въ элегіяхъ Мплонова встрѣчаются невольные упреки
человѣчеству. Этотъ родъ тѣмъ ближе былъ къ нему, что онъ
предавался пзліянію пѣжныхъ своихъ чувствованій послѣ сати-
рическаго негодованія. Голосъ унылой души, особенно въ луч-
шихъ мѣстахъ его элегій, такъ спленъ и трогателенъ, что неволь-
ное возбуждаетъ участіе къ автору. Лучшія изъ нихъ: Паденіе
Листьевъ (переводъ изъ Мильвуа), Къ Юности, Договоръ со
смертію (подражаніе французскому), Уныніе (подражаніе Том-
сону), Къ сестрь мобій, Выздоровленіе, Монастырь, Быдный
Поэтъ (изъ Жильбера), Къ Ліуковскому и Счастівецъ (подра-
жаніе Леонару).

Первая изъ спхъ элегій, несмотря, что мы имѣемъ подобную
и совершеннійшую въ своемъ родѣ у Батюшкова, все остается
въ чпслѣ лучшихъ на русскомъ языкѣ и отличается каким-то
пстинно элегическими звуками.

«Осенни вѣтры восшумѣли
И дышатъ хладомъ средь полей;
Какъ призракъ легкій улетѣли

Сон. Плетнева.

2

18

СТПХОТВОРЕНЯ МИЛОНОВА.

Златые дни весны моей!
Вались,валися, листъ мгновенный —
И скорбной матери моей
Мой завтра гробъ уединенный
Сокрой отъ слезныхъ ты очей !
Когда жъ къ нему, съ тоской, слезам
И съ распущенными придетъ
Вокругъ липейныхъ плечъ власами,
Мопхъ подруга юныхъ лѣтъ,
Въ безмолвии осени угрюомомъ
Какъ станетъ помрачаться день;
Тогда будь ты легкимъ шумомъ
Мою утѣшенную тѣнь!»

Послѣдніе два стиха (по крайней мѣрѣ такъ намъ показалось) болѣе заключаютъ въ себѣ элегической красоты, нежели у Батюшкова:

„И томнымъ листьевъ трепетаньемъ
Мой сладко очаруйте сонь!"
«Сказалъ — и въ путь свой устремился,
Назадъ уже не приходилъ;
Послѣдній съ древа листъ сронился,
Послѣдній часъ его пробилъ.
Близь дуба юноши могила;
Но, съ скорбію въ душѣ своей,
Подруга къ ней не приходила:
Лпшь пастырь, гость нагихъ полей,
Порой вечернія зарницы,
Гоня стада свои съ луговъ,
Глубокій мпръ его гробницы
Тревожитъ шорохомъ шаговъ.»

Падек. Лист.

СТИХОТВОРЕНІЯ МІЛЮНОВА.

21

чителя подобной жизни — все пільняет воображеніе и сердце въ первомъ изъ нихъ. Второе стихотвореніе написано въ сpiльномъ одушевленіи. Оно, въ отношеніи къ полнотѣ мыслей, стремительности выраженій и обдуманности хода всего сочиненія, едва ли не лучшее изъ всѣхъ дидактическихъ новейшихъ посланій. Мы не можемъ отказать себѣ въ удовольствіи, чтобы не выписать изъ него хотя одного мѣста.

«Въ чьихъ болѣе устахъ красуется даръ слова?
Наука скучная не столько въ нихъ ¹) сурова,
Имъ всѣхъ приличить ученіе сердца:
Имъ путь до нихъ знакомъ, въ нихъ сердце — образецъ!
Иль дѣва юная, съ свободою безцѣнной,
Съ счастливою душой, къ страстямъ неприкѣпленной,
Не вѣдая тоски семейственныхъ заботъ,
Ни сердцу тягостныхъ неволею работъ,
Вступая сверстницъ въ кругъ, весельемъ оживленныхъ,
Чему отдастъ часы бременъ свопхъ блаженныхъ?
Пусть, нѣжный гласъ слѣявъ съ цѣвипцесю златой,
Поетъ своей души и радость и покой;
Пускай счастливая она обворожастъ
И ту, что въ цвѣтѣ длей, и ту, что отцвѣтаетъ.
Поетъ незлобіе и прелестъ юныхъ лѣтъ,
И въ свой подругъ свопхъ влечетъ завидный слѣдъ!
Поэзія души и органъ и зерцало.
Пусть сплмутъ съ красоты девиной покрывало;
Пусть блещетъ — и разпѣтъ страстямъ подвластный міръ!
Пусть юношей пільнять свопхъ пгрою лицъ,
Изъ сердца гонятъ ядъ наклонѣсти порочной
И вѣчный блескъ дадутъ красѣ своей непрочной!
А та, чей помраченъ любовью свѣтлый взоръ,
Въ которой изрекло свой сердце приговоръ,
Пускай съ подругою ся, уедипеньемъ,

¹) Т. е. въ женщинахъ.

22

СТИХОТВОРЕНІЯ МІЛОНОВА.

Плѣняетъ насъ души таппественнымъ ђореньемъ.

Блаженствомъ полнитъ грудь, поетъ счастливу страсть,
И милаго зоветъ къ стопамъ ея упасть,

Или, всю волю давъ душѣ своей прельщенной,

Намъ славитъ поцѣлуй, впервые полученный:

Любовь, сама лѣбовь тапиться будетъ тамъ

И съ дланію летать по пламеннымъ струнамъ!»

До спхъ поръ мы разсматривали Милонова, какъ поэта. Если
нельзя назвать его геніем, въ высшемъ значеніп сего слова (из-
вѣстно, что геній есть на землѣ вѣковое явленіе); то по крайней
мѣрѣ онъ долго будетъ занимать у насъ блистательное мѣсто въ
кругу отличныхъ поэтовъ. Непзвѣстно, чѣмъ бы онъ кончить пре-
красное поприще поэзіи, еслибы у насъ судьба не похитила его
въ раннихъ лѣтахъ. Онъ умеръ только около тридцати лѣтъ бѣтъ роду.
Мужество его дарованій ручалось, что онъ могъ бы со вре-
менемъ произвести что-нибудь важнѣе первыхъ своихъ спихотво-
реній. Но... любителямъ талантовъ осталось только починить его вос-
помнилиемъ — этою скудною данію, которая между тѣмъ соста-
вляетъ еднственную и самую сладостную надежду дѣтей Аполлона.
Надобно теперь сказать о немъ, какъ о писателѣ. Къ сожалѣнію, мы
уже замѣтили во многихъ приведенныхъ выше мѣстахъ, что онъ
былъ въ семъ отношеніи ипже своего временп. Почитатель и люби-
мецъ Дмитриева, современникъ и почти сверстникъ Куковскаго и
Батюшкова, онъ далеко отсталъ отъ нихъ въ слогѣ. Знавшіе ко-
ротко Милонова говорить, что онъ очень легко писалъ стихи: это,
можетъ-быть, болѣе всего ему вредало. Чтобы сдѣлать стихи
легкими, надобно ихъ написать съ сольями трудомъ. Вскное
прописедіе искусства требуетъ для совершенной своей отдѣлы
необыкновеннаго терпѣнія: а поэзія столѣ вышее всѣхъ искусствъ,
и слѣдственно ея прописанія съ большими трудомъ противъ про-
чихъ надобно обрабатывать. Правда, что Миленовъ самою не-
бренкостію слога съ пѣкоторой стороны выпиралъ: онъ ею пока-
залъ, что не припадежитъ къ толпѣ словесныхъ подражателей.

СТИХОТВОРЕННЯ МІЛЮНОВА.

23

которыхъ, на об'єду образцовымъ нашимъ поэтамъ, такъ много въ
нынѣшнее время — п которые, комь словъ, ничего не ум'ьютъ
занять отъ своихъ прид'мровъ. Между тѣмъ, непростительно от-
личному писателю стоять по языку назад отъ своего времени.
Не предлага вопроса: какой поэтъ выше—одаренный большимъ
талантомъ и не ум'ьющій хорошо писать, пли при мельшемъ та-
лантѣ совершенно владѣющій языкомъ — мы замѣтимъ только,
что языкъ есть собраніе понятій, облеченныхъ въ условные звУ-
ки. Слѣдственно, кто пренебрегаетъ тайпами языка, тотъ, сочп-
няя, противорѣчить своему нам'крешію, т. е., выраженію мыслей.
Главные недостатки стиховъ Милонова суть: стеченіе въ одномъ
мѣстѣ многухъ согласныхъ, а часто и гласныхъ, затрудняющихъ
выговоръ, неумѣстныя усѣченія словъ (это чаще всего встрѣ-
чается) и запутанная ихъ разстановка. Сверхъ того, встрѣчаются
у него периоды столь длинные, что вниманіе, будучи утомлено
наборомъ подлежащихъ или сказуемыхъ, терпѣетъ изъ виду связь
мыслей. Сравнивъ дарованія его съ выраженіемъ мыслей сло-
вами, скажемъ, что никто справедливѣе Милонова не выбралъ
эпиграфа для своей книги:

«Меня переживутъ мон сердечны чувства.»

ЗАМ'ЬКА О СОЧИШЕННЯХ' КУКОВСКАГО Н
БАТЮШКОВА ¹).

1822.

Мы видѣли, что пстинная поэзія никогда не дичилась угрю-
маго отечества нашего. Съ начала XII до конца XVIII столѣтія
она то рѣже, то чаще однѣвляла лары нашихъ пѣсопѣцевъ,

¹) Напечатана при статьѣ о Батюшковѣ въ книгѣ. Греча: Ολύμπια
исторία русской литературы (С.-Петербургъ 1822). Это отрывокъ изъ «Общей
характеристики русскихъ поэтовъ», читанной Плетневымъ въ собранияхъ
Вольного Общества любителей россійской словесности. Объ одномъ изъ та-
пихъ чтеній упомянуто въ Трудахъ общества, за 1821 годъ, ч. XIII, стр. 425.

24 ЗАМЕТКА О СОЧИНЕНИЯХ ЖУКОВСКАГО И БАТЮШКОВА.

хотя разными, но равно плѣнительными звуками. У насъ недоставало только рѣшительной отдѣлки языка поэзіи. Всеобъемлющій Ломоносовъ, отважный Петровъ и неподражаемый Державинъ обогатили словесность нашу, высокими, можетъ-быть единственными произведеніями поэзіи, но не побѣдли своенравнаго языка. Всѣ удивлялись поэтамъ, а стихи пхъ читали немногіе. Свѣтская и затѣйливая муза Амтріёва наконецъ получила доступъ во всѣ кабинеты. Съ нею начали бесѣдовать и записные литераторы и безприсяжные щеголи, и полу-француженкі - женщины. Въ это время явились два человѣка, которые совершенно овладѣли языкомъ поэзіи. Они наши современники; они съ царствованія АЛЕКСАНДРА I (эпохи блистательнѣйшей въ исторіи отечества) началли новый период русской поэзіи: я говорю о Жуковскомъ и Батюшковѣ.

Чпстота, свобода и гармонія составляютъ главнѣйшія совершенства новаго стихотворнаго языка нашего. Объяснімъ каждое изъ нихъ порознь. Употребленіе собственно русскихъ словъ и оборотовъ не даетъ еще полнаго понятія о чистотѣ нашего языка. Ему вредятъ, его обезображиваютъ неправильныя усѣченія словъ, невѣрныя въ нихъ ударенія п неумѣстная смѣсь славянскихъ словъ съ чистымъ русскимъ нарѣчіемъ. До временъ Жуковскаго и Батюшкова всѣ наши стихотворцы, болѣе пли менѣе, подвержены были сему пороку: языкъ упрямился; мѣра и рѣфма часто смѣялись надъ стихотворцемъ — и побѣждали его. Подъ именемъ свободы языка здѣсь разумѣется правильный ходъ всѣхъ словъ периода, смотря по смыслу рѣчи. Русскій языкъ менѣе всѣхъ новѣйшихъ языковъ стѣсняется разстановкою словъ; однакожъ, по свойству понятій, выражаемыхъ словамъ, и въ немъ надобно держаться естественнаго словотеченія.

> «Живи — и тучи пробѣгалли
> Что брѣдко по водамъ твоимъ! ¹)»

¹) Водопадъ, строфа 71. Соч. Держ. І ², 329.

25

Иля:

«Сия гройнца скрыла
Затмившаго мать лупший свѣтъ. ¹)»

Всякій согласится, что подобная разстановка словъ, при всѣхъ совершенствахъ поэзіи, стихи дѣляетъ занутанными. Жуковскій п Батюшковъ показали прекрасные образцы, какъ надобно поѣждать сіи трудности, и очищать дорогу теченію мыслей. Это имѣло удивительныя послѣдствія. Въ нынѣшнее время произведены второклассныхъ и, если угодно, третьеклассныхъ поэтовъ посять на себѣ отпечатокъ легкости и пріятности выраженій. Пхъ можно читать съ удовольствіемъ. Кругъ литературной дѣятельности распространился, и богатства вкуса умножились. — Накопецъ пѣ сколько словъ о гармоніи. Прекде всего надобно отлічить гармонію отъ мелодіи. Послѣдняя легче достигается первой: она основывается на созвучіи словъ. Гдѣ подборъ пхъ удаченъ, слухъ не оскорбляется, пѣтъ для пропIONEPIE трудностей, — тамъ мелодія. Она еще имѣетъ высшую степень, когда сліяніемъ звуковъ опредѣлительно выражаетъ какое-нибудь явленіе въ природѣ п, надобно музыкѣ, подражаетъ ей. Гармонія требуетъ полноты звуковъ, смотря по объятности мысли, точно такъ, какъ статуя опредѣленныхъ округлостей, соотвѣтственно величины своей. Маленькое сухощавое лицо, сколько бы черты его пріятны ип были, всегда кажется нежорожнымъ при большомъ туловищѣ. Каждое чувство, каждая мысль поэта имѣютъ свою объятность. Вкусъ не можетъ математически опредѣшь ся, по чувствуетъ, когда находятъ ее въ стпхахъ ип уменьшенною, или преувеличенною — и говорить: здѣсь не полю и здѣсь растянуто. Сіи стпхотворческія тонкости могутъ быть наблюдаемы только поэтамп. Въ чшлѣ первыхъ надобно поставить Жуковскаго и Батюшкова.

Вотъ что мы нашли общаго между сини утвердителями новѣйшаго языка поэзіи нашей! Но, сходясь въ главныхъ совершенствахъ, онп послѣ идутъ особенными дорогами. Какъ стпхо-

1) На смерть царини Румынцовой, строфа 6. Тамъ же, 151.

26

творцы, они могут быть соперниками, а какъ поэты, они долж-
ны о止аться друзьями, потому, что каждый изъ нихъ пмѣетъ осо-
бенный родъ — и каждый въ своемъ родѣ равно счастливый вла-
стелишъ.

Жуковскій, воспитанникъ и основатель въ Россіи романтиче-
ской школы поэзіи, совершенно постигнулъ прекрасную въ ней
сторону. Глубокія чувства, смѣлая мечтательность, богатство,
или, лучше сказать, роскошь самыхъ свѣжихъ картинъ природы,
составляютъ настоящія красоты романтической и вмѣстѣ Жуков-
скаго поэзіи. Изображая чувствованія сердца человѣческаго,
опѣ доходитъ до самыхъ сокровеннѣйшихъ. Какъ анатомикъ, онъ
знакомитъ насъ со всеми изгнаміи нашего сердца. Но чаще онъ
любитъ предаваться всей стремительности отважнаго своего во-
ображенія, которое, въ прихотливомъ своемъ полетѣ, избираетъ
нуть нерѣдко странный; — однако самое своенравіе его насъ пѣ-
няетъ, потому что никогда у него сила воображенія не измѣняетъ
дѣятельности. Въ рисовѣ картины природы Жуковскій не пмѣетъ
п едва ль будетъ пмѣть соперника. Почти всѣ явленія въ природѣ —
даже едва примѣтныя черты въ нихъ, замѣчены пмѣ, и вошли
уже въ составъ его красокъ. Часто кажется, что онъ находитъ
особенное удовольствіе въ собраліп сихъ едва примѣтныхъ по-
дробностей, изъ которыхъ онъ составляетъ свои описание. Кто
разбиралъ его Павловскія картины, тому все сіе будетъ понятно.
Въ слогѣ Жуковскаго удивительная гармонія, пронимая се въ
томъ смыслѣ, какъ мы прежде сего опредѣлили. Часто онъ такъ
обведетъ мысль свою, что самымъ круглымъ прозапteческимъ пе-
riodомъ не выразить ся полнѣе. Но это премуцѣственно бы-
ваетъ въ описание вишенной природы. Что касается до изображе-
нія глубокихъ чувствованій, слогъ его скать, п потому чаще
всѣхъ писателей у него ветрѣчается фіпгура удерканія:

«О, кто ты, тайный вождь! Душа тѣ во слѣдь! ¹).....»

1) «Славлякъ, злегія». Стихотворенія Жуковскаго. Сбѣ. 1849. II, 223.

["ЗАМЪТКА О СОЧИНЕНИЯХ ЖУКОВСКАГО И БАТЮШКОВА.", "27", "Хотя онъ первый удачнѣе всѣхъ началъ въ самыхъ короткихъ словахъ заключать множество мыслей; но это ему иногда вредпѣть, потому что пшишня сжатость слога бываетъ причиною темпоты мыслей. Въ общемъ составѣ большихъ сочпшеній онъ не всегда такъ счастливѣе, какъ въ частной ихъ отдѣлѣ. Кажется, спишкомъ смѣлое воображеніе увлекаетъ его далѣе, нежели на что бы отвагился другой. Впрочемъ это можно замѣтить почти въ одной только его ньесѣ, о которой онъ самъ сказать ¹):", "> «Въ моихъ запутанныхъ стихахъ,\n> Какъ тайный вождь-хранитель,\n> Онъ путь мигъ къ цѣли проложилъ.»", "Несмотря на все сіе, никто между новѣшанными нашими поэтами не возбуждаетъ къ себѣ столько энтузіазма, какъ Жуковскій. Прочина ясная: онъ живѣе всѣхъ говорить сердцу и воображенію. Въ заключеніе сей характеристики нельзя не привести тѣхъ стиховъ, которые написалъ мигецъ Руслаа и Людмилы къ портрету Жуковскаго. Въ этихъ пяти строкахъ, кажется, болѣе сказано о немъ, нежели мы нашлись сказать на ильсколькихъ страничахъ:", "> «Его стиховъ ильшительная сладость\n> Пройдетъ времена таинственную далѣ;\n> Успѣшна ихъ, восиламѣнѣтся младость,\n> Утѣшится безмолвная печаль —\n> И рѣзвая задумается радость» ²).", "Батюшковъ держится новымъ классической школы. Неважность чувствъ, умѣренія голосомъ и стихы, воображеніе живое, по всегда послушное строгому вкусу, описанія прекрасного, по", "¹) Вѣроятно тутъ р. мумѣется Писькъ барда к. д. р. о. з. Священ. и. с. д. в. д. м. м. м. м. м. м. м. м. м. м.

28

нпкогда не преувелпченныя — отличают сію школу отъ романтической. Батюшковъ задумывается, а не мечтаетъ. Его скорѣе увлечетъ чувство, нежели воображеніе. Онъ преимущественно любитъ такъ называемую пластическую красоту, а не воображаемую. Ею исполнена для него природа. Чувство нѣги и наслажденія, въ разнообразнѣйшихъ видахъ, но постоянно прекрасныхъ, разливается на всю его поэзію. Самыя высокія липческія его пропзведенія непзъяснимо смягчаются отъ сего главнаго харрактера. Онъ имѣетъ большую власть надъ свопмъ талантомъ — п викогда не приноситъ невольныхъ жертвъ, (если можно употребить такое выраженіе) насплію вдохновенія. Онъ, кажется, не вѣритъ, чтобы все, прекрасное для него, было прекраснымъ и для другихъ, п потому его пропзведенія, выдержавшія искусъ обдуманности, сбросилъ съ себя личность временп и мѣста, п вышіп въ такомъ видѣ, въ какомъ безъ застѣнчвостп могли бы показаться въ древности, и въ какомъ спокойно могутъ итти къ будущимъ поколѣніямъ. По крайней мѣрѣ классическая школа, какъ древняя такъ п новѣйшая, менѣе прочихъ страдала отъ времени п мѣста. По любымымъ картинамъ природы Батюшкова, съ трудомъ себѣ вѣришь, что онъ житель холоднаго Сѣвера.

«Въ прохладѣ ясеней, шумящихъ надъ лугами,
Гдѣ кони дикіе стремятся табунами
На шумъ студеныхъ струй, кипящихъ подъ землей,
Гдѣ путникъ съ радостью отъ зная отдыхаетъ
Подъ говоромъ древесъ цустынныхъ птицъ п водъ:
Тамъ, тамъ насъ хижина простая ожидаетъ,
Домашній ключь, цвѣты и сельскій огородъ.»

Мелодическій слогъ его составляетъ самую нѣжную, самую
страдостную (употреблѣ любимый его эпитетъ!) музыку для слуха
и сердца. Онъ создалъ особенные формы для словотеченія рус-
скаго языка, и заставилъ — не говорю мужчины — даже многихъ
людей съ большими удовольствіемъ читать русскіе стихи, не-
жели съ какимъ онъ обыкновенно прежде читывали французскіе.

РЫБАКИ, ПДИЛЛИ ГИБДИЧА.

29

Составъ его пьесъ всегда бываетъ обдуманъ строго; ходъ ихъ ясенъ и свободенъ. Въ одномъ можно упрекнуть его — что онъ до спихъ поръ подарилъ намъ одну только небольшую книжку стиховъ своихъ.

## РЫБАКИ, ПДИЛЛИЯ ГИБДИЧА ¹).

1822.

Сочинитель сей идиллии, напечатанной въ № 8 Сына Отечества нынѣшняго года, говоритъ въ своемъ замѣчаніи, что «онъ осемьлился пспытать родъ русской народной идиллии. Дафисы и Хлоп, прибавляетъ онъ, припадлежатъ землѣ чужой, требуютъ такихъ свойствъ, такихъ красокъ, которыя, хотя бы они были выражены со всемо испокою, привлекутъ одно удивленіе, а не участіе: ибо сердце наше не найдетъ въ ихъ ничего родного.»

Прежде разсмотрѣнія сей идиллии остановимся нѣсколько на замѣчаніи сочинителя, потому что оно можетъ быть отнесено не только ко всемъ родамъ поэзіи, но и къ произведеніямъ всѣхъ искусствъ.

Что значитъ прописьтеніе поэзіи, п.п. другого какого-нибудь плящного п(~)скуства? Слѣдствіе вдохновенія, голосъ души, которая не въ состояніи удержать въ себѣ ощущеній, рождающихся отъ созерцанія, п.п. умственного представленія прекрасныхъ предметовъ. Орудіе, какимъ вдохновенный человекъ легче успѣетъ изобразить внутреннія свои ощущенія, опредѣляетъ его мѣсто въ крушу плящныхъ п(~)скуствъ. Одинъ беретъ рѣзецъ и мраморъ— и обдѣлываетъ статую, другой кисть и краски — п рисуетъ картину, третій мѣру и слова — и нишетъ стихи, и такъ далѣе. Всѣ они могутъ быть другъ другу равными по силѣ своихъ чувство-ваній; различіе полагаютъ между ними избираемыя ими орудія: одно способно живѣе изображать ощущенія художника, но мень-

¹) Изъ. Трудовъ Вольного Общества любителей рос. слозеск. 1822 г. XVIII.

30

РЫБАКИ, ПАПЛЛЯ ГИБДИЧА.

шее пхъ количество; другое не представляет пхъ совершенно
въ чувственномъ видѣ, по мѣрою своего объема вознаграждаетъ
сей недостатокъ.

Какая цѣль каждого произведенія искусства? На этотъ во-
просъ трудно отвѣчать вдругъ. Первое произведеніе искусства,
кажется, родплось безъ цѣли. Оно было слѣдствіемъ сильнаго
ощущенія души, которая не въ состояніп была отказать себѣ въ
потребности изліянія онаго, точно такъ, какъ мы не можемъ удер-
жаться отъ улыбки, когда слушаемъ что-нибудь пстинно забавное.
Но въ обществахъ людей всякое случайное открытіе получаетъ
со временемъ свое примѣненіе и свою цѣль. Такимъ образомъ и про-
изведенія искусствъ назначены были для возбужденія въ другпхъ
точно такого же удовольствія, какое находили художники, пзоб-
ражая въ чувственномъ видѣ душевныя свои ощущенія. Звуки свп-
рѣлл, пѣсни, пляска началі ожидвать скучные часы досуговъ и об-
легчать тягостное время трудовъ. Тогда искусства у нѣкоторыхъ
людей сдѣлались предметомъ занятій постоянныхъ. Но человѣку,
исполненному возвышенныхъ и сильныхъ чувствованій, трудиться
для одной забавы другпхъ, сколько бы она ни была благородна,
показалось дѣломъ маловажнымъ. Онъ вздалалъ, не пзмѣняя на-
ружности свопхъ пропзведеній, дать другое направленіе ихъ дѣй-
ствію. Простая забава сдѣлалась забавою поучительною. Зрители,
или слушатели, удовлетворяя любопытству своего воображенія,
начали почерпать въ пропзведеніяхъ искусствъ уроки жизни. Ху-
дожники преобразились въ пророкателей. На чемъ оставаллись слѣ-
ды пхъ дѣятельности, то становилось священнымъ. Величайшія по-
жертвованія не были тягостными, когда требовалъ ихъ для блага
общества голосъ вдохновеннаго человѣка. Это была послѣдняя
степень, до которой искусства могли возвыситься между людьми.
И такъ ихъ цѣль состоптъ въ доставленіи такого удовольствія,
которое бы насъ дѣлало способными ко всякому прекрасному
дѣйствію.

Есть пропзведенія искусствъ, которые стремятся къ доста-
вленію одного только удовольствія и достигаютъ въ полной мѣрѣ

РЫБАКИ, ИДИЛПЯ ГНЯДОЧА.

31

своей цѣлѣ. Когда художникъ останавливается на такомъ успѣхѣ,
это доказываетъ, что онъ не дорожить свопмъ достоинствомъ.
Другія, не доставляя никакого удовольствія, желаютъ возбудить
прямо какую-нибудь благородную рѣшимость. Если художникъ
не умѣетъ плѣнить прежде, это значитъ, что онъ самозванецъ въ
своемъ искусствѣ. Но кто помощію плѣнительныхъ свопхъ про-
пзведеній возбуждаетъ порочныя чувствованія, тотъ употреб-
ляетъ во зло свое пскуство и упрочиваетъ себя.

Если сіи замѣчанія справедливы, то изъ нихъ можно вывести
слѣдствіе, которое опредѣлитъ, какое пропзведеніе поэзіи, или
другого пскуства, должно почитать совершеннымъ. Когда оно
рождается отъ пистинаго одушевленія, когда оно въ состояніи
совершенно овладѣть нашимъ сердцемъ и направить волю нашу
къ какой-нибудь прекрасной рѣшимости; то какимъ бы орудіемъ
ни образовалъ его художникъ и въ какую бы страну оно перене-
сено ни было, вездѣ и всегда будутъ почитать его совершеннымъ.
Въ общемъ огношеніи не одно удивленіе, но самое живѣйшее уча-
стіе оно будетъ возбуждать во всѣхъ пистинно образованныхъ
людяхъ.

Между тѣмъ есть принчины, можетъ-быть важнѣе приведен-
ныхъ намъ, по которымъ надобно согласиться съ мнѣніемъ сочи-
нителя выше означенной идіпліи, что народная поэзія (мы дума-
емъ, что онъ самъ не откажется распространить своего замѣчанія
объ идіпліяхъ и на другіе роды поэзіи) предпочтительнѣе неопре-
дѣленной или всеобщей поэзіи.

Любовь къ отечеству есть первая добродѣтель въ гражда-
нина — и она столь естественна каждому, что мы не умѣемъ во-
образить такого космополита, который бы не чувствовалъ впут-
ренняго удовольствія, услышавъ звуки природнаго языка въ чу-
жой землѣ, п.п. приближаясь къ отечеству изъ дальнаго путешествія.
Ежели ее назвать предразсудкомъ, тогда будетъ предраз-
судокъ и то чувство, которое привязываетъ дѣтей къ родителямъ.
По любви къ отечеству всѣ произведенія народной поэзіи стано-
вятся для насъ особенно драгоцѣнными. Они возвышаютъ прав-

32

РЫБАКП, ПДШЛЯ ГНЬДПЧА.

ственное бытіе народа, п потому дѣлаются предметомъ всеоб-
щаго наслажденія. Пропизвеніе поэзіи, заимствованное по пред-
мету изъ другой страны, ограничивается тѣснымъ кругомъ зна-
токовъ п любителей пскуствъ; но народное мало по малу перехо-
дитъ отъ высшаго класса къ среднему, а наконецъ п къ писшему.
Знакомыя лмена, знакомыя прописствія, знакомыя мѣста воз-
буждаютъ любопытство въ самомъ необразованномъ человѣкѣ.
Удивительно ли, что въ Аөпнахъ почти каждый гражданинъ могъ
быть судьею поэта, или другого художника? Въ театрѣ, на пло-
щади, въ храмахъ, въ домахъ — онъ слышалъ, видѣлъ все гре-
ческое. Мы не можемъ отказать Озерову въ даніи слезъ, когда
видимъ на сценѣ слѣпца Эдипа: но такъ ли полно участіе наше
въ судьбѣ вѣнценоснаго страдальца, каково оно было между
Греками, въ той странѣ, гдѣ Эдипъ не представлялися существомъ
какъ бы мечтательнымъ, но единоземцемъ каждого зрителя, жи-
вымъ владыкою Опвянъ, въ чемъ ихъ все увѣрлено: п мѣсто, и
языкъ, п одѣяніе? Такъ ли жаркіи этіи слезы, какія прописали мы
въ несчастный и славный для Россіп годъ, когда представляли Ди-
митрія Донскою, когда вдохновенная Семенова пропизноспа
стпні сіи:

«О милосердый Богъ! Ты нашъ услышалъ гласъ;
Не до конца еще прогнѣвался на насъ,
И Русскихъ осѣнпѣ Ты сплою своею!»

когда незабвенный Кумузовъ, въ набожномъ умпленіп, всталъ въ
своей ложѣ п, обливаясь слезами, крестился въ виду всѣхъ вос-
торженныхъ зрптелей? Вотъ пстинное торжество народной поэ-
зіп! Только подобныя явленія берутъ всю власть надъ душою на-
шею. Часто цѣлую жизнь они не пзглаживаются пзь памяти п пзь
сердца. Они преслѣдуютъ насъ п въ типинѣ домашней п въ забо-
тахъ общественныхъ. Если бы народныя п частныя увеселенія
всегда напоминали намъ или отечественную псторію, пли отече-
ственную прупроду, тогда бы намъ понятенъ былъ гнѣвъ народа
Аөинскаго, который хотѣлъ побить камнями перспидскаго посла,

РЫБАКИ, ПДИЛЛИЯ ГИБДОЧА.

33

когда онъ осмѣлился варварскимъ языкомъ осквернить воздухъ просвѣщенной Греціи.

Въ нынѣшнее время, когда число произведеній поэзіи чрезвычайно увеличилось, самые чужестранцы, любопытствуя узнать поэзію какого-нибудь народа, всего прежде ищутъ особенно относящагося къ тому народу. Если мы получаемъ прописенія персидской поэзіи, наśь болѣе всего изъ нихъ занимаютъ тѣ, въ которыхъ описана тамошняя природа, чувствованія, прописшіяя п проч. Любители поэзіи вѣрно помнить то впечатлѣніе, которое прозвелъ надъ нимъ профессоръ персидской словесности Г. Шармуа, когда, при открытии каеoedры восточныхъ языковъ при С.-Петербургскомъ университете, онъ знакомилъ свои свопхъ слушателей съ персидскою поэзіею. Кто бы повѣрилъ, что въ Парижѣ съ большимъ участіемъ читаютъ переводы нашихъ простонародныхъ пѣсень, нежели переводъ единственной, несравненной пьесы Батюшкова: Умирающий Тассъ?

Но мы опасаемся перейти границы того предмета, о котором говорить началась. Народная поэзія (чтобы сказать короткими словами) препмущественнѣе неопредѣленной потому, что она вѣрнѣе достигаетъ своей цѣли: она живѣйшее въ насъ рождаетъ удовольствіе, и чувствованія, сю возбуждаемыя, глубже и продолжительнѣе бываютъ въ нашемъ сердцѣ. Это препмущество касается прописеній поэзіи. Но съ нейо соединены выгоды для самихъ поэтовъ. Изображая свою природу, свои нравы и проч., они не будутъ принуждены мучить свое воображеніе, чтобы хорошо описать то, чего они не видали свои глазами. Имъ надобно будетъ только вглядываться во всѣ окружающие ихъ предметы — и критика не укоритъ ихъ ни въ ложныхъ картинахъ, ни въ смѣспѣ чувствованій древнихъ съ новѣштливыми, ни въ другихъ подобныхъ спѣхъ опискахъ, почти безпрестанно встрѣчающихся у нашихъ поэтовъ. Правда, что наше небо не такъ ясно и чисто, какъ небо Греціи, или Италіи; наши луга не такъ роскошны, какъ долины Эвфрата: но именно прекрасное и въ самой дикости своей пре-

Соч. Пыстева.

3

34

РЫБАКИ, ПДИЛЛЯ ГИЙДИЧА.

красно. Принрода въ *Водопадъ* Державина можетъ очаровать и
полуденнаго жителя.

Мы совершенно увѣримся въ справедливости сихъ замѣчаній,
если разсмотримъ идиллію, которая подала намъ поводъ говорить
о народной поэзіи.

Содержаніе этой идилліи слѣдующее: Два рыбака, прибывшіе
въ Петербургъ изъ южныхъ краевъ Россіи, отправляли ремесло
свое на одиномъ изъ острововъ, омываемыхъ рукавами Невы.
Старшій укорялъ однажды своего молодого товарища, что онъ,
по своей страсти къ пгрѣ на свирѣ ли, часто забываетъ свое дѣло,
и стращалъ его, что онъ можетъ отъ того останься совсем безъ
хлѣба. Молодой рыбакъ съ жаромъ защищаетъ свою охоту, до-
казывая, что она не помѣшаетъ ему быть всегда честнымъ че-
ловѣкомъ и трудиться. Споръ оканчивается тѣмъ, что молодой
рыбакъ подъ вечеръ одинъ отправляется съ лодкѣ на рыбную
ловлю. (Это первая часть идилліи). — По наступлѣніи ночи старшій
рыбакъ готовитъ ужинъ, чтобъ пмѣ встрѣтить уѣхавшаго своего
товарища. Короткая лѣтняя ночь уже на подходѣ, а молодой ры-
бакъ не возвращается. Передъ разсвѣтомъ старикъ хочетъ ужи-
нать одинъ въ первый разъ съ тѣхъ поръ, какъ они сюда при-
были. Въ ту минуту, какъ онъ крестится, чтобъ начать свой
ужинъ, раздается шумъ веселъ и товарищъ его пропѣшжается
въ лодкѣ. Онъ показываетъ старику дорогую свирѣ ль и новый
неводъ. Все это получалъ онъ въ подарокъ на дачѣ отъ одного
велиможи за свою игру на свирѣ лі. Онъ подробно разсказываетъ,
какъ его кликнули въ этотъ домъ, чтобъ онъ тамъ видѣлъ, чтобъ слы-
шалъ, снова защищаетъ свою охоту къ пгрѣ и заключаетъ тро-
гательнымъ объщаніемъ, что онъ свопмѣ дѣтямъ передастъ плю-
бовь къ пѣснямъ и имя того, кто постилъ дарованіе Бога. Спмѣ
оканчивается идиллія.

Дѣйствіе въ ней столько же просто, сколько и естественно.
Стихотворецъ остановился на самой счастливой мысли изъ всѣхъ,
какія только могли представиться его воображенію о подобномъ
предметѣ. Если бы все дѣйствіе происходило между одиними ры-

РЫБАКИ, ПДПЛЯ ГНЁДПЧА.

35

бакамп, пдилзія сдѣлалась бы утомительною отъ своего однооб-
разія и не плѣняла насъ тою противоположностію, которая нахо-
дится въ двухъ предметахъ, равно поэтническихъ, но совсемъ раз-
нородныхъ. Характеры рыбаковъ совершенно списаны съ при-
роды. Старики обыкновенно предпочитютъ (какъ и должны) по-
лезное пріятному. Но старый рыбакъ, несмотря на свою брюзг-
лвость, добръ и даже чувствителенъ. Люди, на чужой сторонѣ,
особенно чувствуютъ потребность въ привязанности земляковъ
свопхъ. Онъ сердится на товарища и въ ту же минуту говорить
ему:

«Здорово! Дай руку, товарищъ!»

Въ молодомъ рыбакѣ видно все дѣйствіе юности. Онъ жпво
разсказываетъ о пропзшествіяхъ своего дѣства, надѣется на
себя и напкакъ не ожидаетъ себѣ несчастія отъ бѣдности. Но въ
сужденіяхъ пхъ сохранено все правдоподобіе. У нихъ свои дока-
зательства, свои сравненія, свои заключенія. Напримѣръ, что
можетъ быть естественнѣе слѣдующихъ двухъ стпховъ, въ
которыхъ сочинитель такъ вѣрно изобразилъ образъ мыслей на
шпхъ простолюдимовъ?

«Палъ на сердце страхъ: до бѣды далеко ль человѣку?
Такпхъ, братъ, какъ ты, подцѣнили не разъ водяные.»

Чптая сію пдиллю, не скажешь, что стихотворецъ дразнилъ
рыбаковъ спорченнымъ ихъ языкомъ. Напротивъ, онъ подслу-
шалъ ихъ разговоръ и передалъ намъ, какъ долженъ передавать
поэтъ. Въ стпхахъ, гдѣ приводятся рѣчи простонародныя, есть
свои красоты. Грубыя, нпзкія выраженія столь же противны въ
пдилліп, какъ и высокопарныя. На картинѣ, гдѣ изображенъ сель-
скій видъ, не должны встрѣчаться низкія явленія. Но также было
бы смѣшно, если бы увидѣли тамъ какого-нибудь настуха въ мод-
номъ фракѣ. Вотъ разговоръ старица съ товарищемъ въ первой
часті пдилліп. По этому отрывку можно будетъ лучше судить о
томъ, какъ простота слога идиллии удерживаетъ въ себѣ сю пре-
лесть поэзіи.

3

РЫБАКИ, ИДИЛЛЯ ГНЬДИЧА.

37

СТАР. 1

Такъ что же товарищъ?

Знать, хочешь ты кинуть наслѣдственный промыслъ отцовскій?

Но промыслъ рыбачій есть промыслъ и чистый и честный:

Рыбакъ не губитель: своей онъ руки не кровавитъ;

Рыбакъ не обманщикъ: товаръ продаетъ не поддѣльный.

Спмъ промысломъ честнымъ отцы паши хлѣбъ добывали.

Знать, другъ мой любезный, тяжелъ тебя трудъ рыболова?

Такъ лучше объ съ свирѣлью остался ты дома, при стадѣ.

Тамъ ясное небо, тамъ яспыя души, и пѣсни

Тамъ мылы людямъ; а здѣсь, братъ, и люди, какъ небо,

Суровы! здѣсь хлѣба не выпоешь, выплачешь легче.

Опомнись, землякъ; что скажетъ и мать, какъ услышатъ?

МЛАД.

Услышитъ, любезный, о мнѣ она добрыя вѣсти;

А ты попарасну меня не кори; обижаешь.

Рыбачій я промыслъ люблю и его не чуждаюсь;

Быть можетъ, лѣнивъ, а больше того безталантливъ;

Но справляемся, товарищъ! Сулить рыболовъ мнѣ приморскій

Клубъ нитокъ и вершу за выучку пѣсней свирѣльныхъ.

Вотъ, видишь ты, пѣсни любятъ и здѣшніе люди;

Ихъ слушаютъ часто, на шлюпкахъ по взморью гуляя,

Боляре градскіе; ихъ любятъ всѣ добрые люди.

Я помню изъ дѣтства, какъ въ нашемъ селеніи старецъ,

Захожій слѣпецъ, напгрывалъ пѣсни на струнахъ

Про старыя войны, про воиновъ русскихъ могучихъ.

Мы всѣ, ребятишки, какъ вконаны въ землю стояли;

А дѣдъ мой старикъ, опершись на ладонь, пріунывно

На лавкѣ спѣлъ, и изъ глазъ его капали слезы.

О, кто бы меня пузучилъ сладкогласнымъ тѣмъ пѣснямъ,

Тому объ я отдалъ изъ счастливѣйшихъ полную тоню!

Вонъ тамъ, на Невѣ, подъ высокимъ теремомъ свѣтлымъ,

38

РЫБАКИ, ИДИЛЫЯ ГИЙДИЧА.

Изъ камня гдѣ львы у порога стоять, какъ живые,
Подъ теремомъ тѣмъ обитаетъ Болярпѣь великій,
Уже престарѣлый; по, знать, въ немъ душа молодая.
Подъ теремомъ тѣмъ, ты слыхалъ ли, какъ въ лѣтнія ночи
И струны рокочутъ и вѣщіе носятся гласы?

Знать, старцы слѣпые болярпна пѣсними тѣшать.
Землякъ, пі свирѣль тамъ слышна: соловьемъ распѣваетъ!

Всю душу проходить, какъ трель поведеть и зальется!

Ты видишь, землякъ, пі боляре разумные любятъ
Свирѣль. Не худи же моей ты сердечной забавы.

Люблю свое ремесло, по и пѣсни люблю я;
А дѣдъ мой говаривалъ: что въ кого Богъ посемлетъ,

То вѣрио не къ худу. И что же въ пѣсняхъ худого?

Мнѣ сладко, миѣ весело, радостно — словно я въ небѣ —
Когда на свирѣли играю! Да самъ ты, товарищѣ,

Ты самъ, какъ пою я про сторону нашу родную,
Про рѣки знакомыя, гдѣ мы учились ловѣ,

Про долы зеленые, гдѣ мы рѣзвились младые,
За чѣмъ ты, любезный, глаза закрываешь рукою?

Да ты же меня и коришь и сумою стращаешь!

Мнѣ бѣдность знакома изъ дѣтства: ея не боюся.

Поколѣ жить есть руки, я ихъ не простру за подачей.

Кромѣ тѣхъ совершенствъ, которые пропросятъ отъ уда-
наго выбора дѣйствія, отъ вѣрности характеровъ, отъ естествен-
ности и красоты выражений, эта идилія отличается самою сча-
стливою обрисовкою мѣстности. Стихотворецъ не долженъ быть
тѣмъ, чтобы познакомить васъ съ окрестностями этого острова;
онъ выбралъ прекрасныйшее время года, въ которое нашъ сѣверъ
можетъ возбуждать зависть въ полуденныхъ народахъ. Кто изъ
петербургскихъ жителей не плѣился красотою ясныхъ ночей
майскихъ? Какой итальянецъ не пожелалъ бы перепести этихъ
ночей подъ сладостное небо своей прелестной Авizoniи? Посмот-
римъ, какъ стихотворецъ изобразилъ это время.

РЫГАКИ, ПДПЛЛЯ ГНЬДЧА.

39

(Начало второй части идентификатора.)

Уже надъ Невою сіяетъ беззнойное солнце;
Уже вечерѣетъ; а рыбаря нѣтъ молодого.
Вотъ солнце зашлю; загорѣлся безоблачный западъ;
Съ пылающими небомъ сліясь, загорѣлося море,
И пурпуръ и золото залило рощи и домы.
Шпецъ тверди Петровой, возвышенный, всныхнулъ надъ градомъ,
Какъ огненный столпъ на лазурь небесной пграя.
Угасъ онъ; но пурпуръ не гаснетъ на западномъ небѣ;
Вотъ ночь; но не меркнуть златистыя полосы облакъ.
Безъ звѣздъ и безъ мѣсяца вся озаряется дальюсть;
На взморьѣ далекомъ сребрпстыя видны вѣtrила
Чуть видныхъ судовъ, какъ по синему небу пылущихъ.
Сіаньемъ безсумрачнымъ небо ночное сіяетъ,
И пурпуръ заката сливается съ златомъ востока,
Какъ будто денпца за вечеромъ слѣдомъ выводитъ
Румяное утро. — Была то година златая,
Какъ лѣтніе дни похищаютъ владычество ночи;
Какъ взоръ иноземца на сѣверномъ небѣ плѣняетъ
Сліянье волшебное тѣні и сладкаго свѣта,
Какими никогда не украшено небо полудня;
Та ясность, подобная прелестямъ сѣверной дѣвы,
Которой глаза голубые и алыя щеки
Едва отѣняются русым локонъ волнамп.
Тогда надъ Невой п надъ пышнымъ Петрополемъ видятъ
Безъ сумрака вечеръ и быстрыя ночи безъ тѣні!
Тогда Филомела полночныя пѣсни лѣшь кончить,
И пѣсни заводить, привѣтствуя день восходящій.
Но поздно; повѣла свѣжесть; на Невскія тупдры
Роса опустилась; а рыбаря нѣтъ молодого.
Вотъ полночь; шумѣвшая вечеромъ тысячью веселъ
Нева ни колыхнетъ; разъѣхаллись гости градскіе.
Ни гласа на брегѣ, ни зыби на влагѣ, все тихо;

40

РЫБАКИ, ПДП.ІЛЯ ГНЯДОЧА.

Лишь пзрѣдка гулъ онъ мостовъ пробѣжитъ надъ водою;
Лишь крикъ протяженный изъ дальней промчется деревни,
Гдѣ въ ночь откликается ратная стража со стражей.
Все спитъ: надъ селомъ не видать ни единаго дыма.
Огонь лишь дымится предъ кущею рыбаря старца.

Красоты этой картыны по справедливости могутъ называться
первоклассными красотами поэзии. Стихотворецъ такъ вѣрно слѣ-
дуетъ за свой предметомъ, что читатель ни одного явленія ве-
чера въ описываемомъ мѣстѣ пребавить не можетъ. Полнота сего
онпанія невольно напоминаетъ намъ вѣрные сппски съ природы
древнихъ поэтовъ. Они пзучались описаніямъ прроды, разсмат-
ривая ее, а не полагаллись на живость одного воображенія. При-
ведемъ еще одно описание. Ово совѣмъ въ другомъ родѣ. Сти-
хотворецъ заставляетъ молодого рыбака разсказывать, какъ онъ
подходилъ и какъ наконецъ вступилъ въ домъ своего благодѣ-
теля — вельможи. Любителл музъ, по самому простому разсказу
рыбака, вѣрно узнаютъ того незабвеннаго человѣка, который,
послѣ Шувалова, больше всѣхъ пмѣлъ право на имя русскаго
Мецената.

Боялся, товарищъ! Въ груди моей дрогнуло сердце;
Какъ вотъ и боляринъ изъ теремныхъ оконъ кристальныхъ
Свой ласковый голосъ мнѣ подалъ; и пролилъ онъ въ душу
Веселость и смѣлость! Вступилъ я въ хоромы; но странно
Мнѣ стало опять, какъ я началъ итти по хоромамъ.
Со стѣнъ пхъ ликп глядятъ на тебя какъ живые!
Изъ мрамора дѣвы, прелестныя, только не дышатъ!
Но дву я дался, увидѣвші теремъ высокій:
Чудесный, прозрачный! Какъ въ сказкѣ, землякъ, говорится:
Что на небѣ звѣзды, и въ теремѣ звѣзды; и мѣсяцъ
И вся въ терему красота поднебесная видна!
Въ немъ старецъ боляринъ сидѣлъ сребровласый въ семействѣ
Цвѣтущихъ дѣтей, средь боляръ въ вельможъ именитыхъ.
Смутился я, другъ; у порога стоялъ полумертвый;

РЫБАКИ, ПИДЛЛИЯ ГИБДИЧА.

41

Но ожило сердце, забилось весельемъ, и слезы
Изъ глазъ у меня проступлѣп, какъ добрый боляринъ
Привѣтно взглянулъ на меня и ласково молилъ:
«Люблю я невинныхъ сердецъ вдохновенья простыя;
Люблю я свирѣльныя пѣсни, а ты ихъ пріятно играешь.
Не разъ и ко мнѣ доходили ихъ сладкіе звуки.
Давно я желалъ насладиться твоею свирѣлью;
Давно приготовилъ награду, достойную пѣсней:
Тебя подарю я прекрасной свирѣлью изъ пальмы.
Сыграй намъ, о рыбарь, пріятную, сельскую пѣсню!»

За чѣмъ ты, товарищъ, подъ теремомъ не былъ со мною?
Напомнилъ бы ты мнѣ, какія я пѣсни играю:
Отъ радости всѣ позабылъ я; стоялъ безотвѣтный;
Но очи лишь поднялъ и взоромъ съ болярпномъ встрѣлся,
Безвѣстная, другъ, обняла меня дивная спла!
Взыгралъ я, и пѣснь разыплась по зеленому саду!

Въ этомъ отрывкѣ одно только слово, кажется, не хорошо,
т. е. глаголъ: встрѣлся, вмѣсто встрѣтился. Хотя въ просторѣ-
чіи говорятъ такомъ образомъ, но стихотворецъ, для изображенія
простонародныхъ разговоровъ, не долженъ придерживаться и
ошибокъ ихъ въ языкѣ, который у него долженъ быть только
простъ, а не испорченъ. Въ послѣднемъ случаѣ безчисленное мно-
жество испорченныхъ словъ получило бы право гражданства въ
нашей литературѣ.

Что остается особеннаго въ душѣ Русскаго, по прочтеніп сей
идилліп? Она облагорожнваетъ нечувствительно въ глазахъ на-
шихъ такихъ людей, на которыхъ мы часто, по странной при-
вычкѣ, смотрѣли съ пренебреженіемъ. Встрѣтившійся рыбакъ
теперь можетъ намъ напомнить спхъ рыбаковъ и нарисовать во-
ображенію прекрасное пропешествіе изъ ихъ жизни. Мѣста, на
которыхъ описано дѣйствіе, получатъ для насъ новую пріятность.
Можно ручаться, что многіе изъ любителей поэзіи съ любопыт-
ствомъ посмотреть на этотъ островъ и повѣрятъ описанія поэта

42

РЫБАКИ, ИДИЛЛИ ГНЕДИЧА.

съ самою природою. Йѣтнія ночи будутъ приводить на память эту
удивительную ночь, которая вѣрно никогда не выйдетъ изъ вооб-
раженія чувствительнаго человѣка. Дача вельможи, противъ при-
станщца рыбаковъ,

сдѣлается любимымъ предметомъ, на который съ отрадою будетъ
обращаться взглядъ молодого художника; онъ, ходя по ней, ста-
нетъ пскать слѣдовъ того, чей ласковый гюлосъ прогилъ вѣ душу
рыбака веселость и смѣлость. Такимъ образомъ народная поэзія,
обольщая насъ тѣмъ, на что мы прежде смотрѣли хладнокровно,
сливается съ нашею жизнію, и не только наше отечество, но и
насъ дѣлаетъ самимъ себѣ любезнѣе. Пусть представятъ намъ
подобное пропешествіе на берегахъ Иллиса. Тамъ роскошнѣе
природа: образъ жизни плѣнительнѣе; люди чувствами богатѣе:
но удовольствіе наше не будетъ отъ того живѣе. Мы прочли бы
эту иллию, позавидовалъ бы сердечно странѣ, въ которой есть та-
кіе рыбаки; но никогда бы не могли пхъ сдѣлать мечтательными сво-
пимп согражданамп,—между тѣмъ, какъ народная иллия съ каж-
дымъ лѣтомъ, съ каждою прогулкою будетъ возобновляться въ
нашей памяти. Пожелаемъ, чтобы въ такомъ родѣ мы со време-
немъ могли составить хоть одну книжку. Она утѣшила бы насъ
въ потерѣ небывалаго золотого вѣка, и увѣрпла бы всѣхъ, что
Аполлонъ и сѣверныхъ пастуховъ можетъ научить своимъ сладо-
стнымъ пѣснямъ.

Можетъ-быть, найдутся такие любители поэзіи, которые по-
жалѣютъ, что это сочпненіе не скрашено рфмами. Чѣмъ оправ-
дать передъ ними недогадливаго сочинителя? Но, признаемся, мы
самы очень поздно вздумали объ этомъ недостатки его иллип.
Когда прекрасная мысль выражена гармоническимъ стихомъ; то,
кажется, самое прихотливое, самое пизбалованное (если можно
такъ сказать) ухо оставить требованія свои на рфму. Отчего у
насъ многие не любить стиховъ безъ рфмъ? Оттого, что много
такимъ образомъ написано стиховъ вялыхъ, и, ли неблагозвучныхъ.

РЫБАКИ, ПЕДАГОГ ГИФДИЧА.

43

Некоторые слуха не есть удѣлъ каждого поэта. Одинъ ощупь
допрается до хорошаго стпха— и думаетъ, что написалъ его,
когда, выразивъ мысль свою, сохранилъ въ своей строкѣ число
стопъ: другой слышитъ малѣйшую невѣрность паденія звуковъ —
и перемѣняетъ то, на чемъ бы первый охотно успокоился. Наши
составные спонден (пропосыдщіе отъ двухъ односложныхъ словъ,
или одного, поставленнаго подѣлъ слова, начидающагося долгимъ
слогомъ) и непзбѣжные наши пиррихіп представляютъ самый
опасный камень преткновенія для тѣхъ, которые не имѣютъ вѣр-
наго уха. Не говоря уже о шестистопномъ и о пятистопномъ ям-
бическихъ стихахъ, что они бываютъ вллы, когда на пресѣченіи
случenta въ пиррихій; самый четырехстопный стихъ рѣдко бы-
ваетъ удаченъ для слуха, если въ немъ вторая стопа не имѣетъ
на копцѣ рѣшительнаго ударенія. Теперь трудно ли понять, от-
чего не правятся многимъ стихи безъ рпфмѣ, когда ухо, не встрѣ-
чая приятнаго паденія звуковъ, липается даже и послѣдней своей
пгрушки, т. е. конечнаго созвучія стиховъ?

Но въ трехсложныхъ стопахъ легче всего соблюсти вѣрность
паденія звуковъ. Особенно въ нихъ пиррихіп не могутъ затруд-
нять поэта и всегда умѣщаются такъ, что стопа остается пра-
вильною и чистою. Посему намъ кажется, что дактили, анапесты
п амфибрахіи на нашемъ языкѣ всегда могутъ являться безъ
рифмъ. Сколько превосходныхъ стихотвореній у Мерзлякова,
Волкова, Востокова и Нуковскаго, которые совершенно оправ-
дываютъ наше мнѣніе! Не будемъ счтать рифмы цѣпію таланта;
пстинный поэтъ ипчѣмъ связанъ быть не можетъ въ языкѣ. Это
доказалъ Батюшковъ, который очень мало написалъ безъ рпфмѣ,
между тѣмъ у него и нѣтъ ни одногоъ стихотворенія, которое бы
нельзя было назвать классическимъ. Мы лучше будемъ гордиться
составомъ языка нашего, который даетъ намъ возможность при-
ближаться къ свободѣ языковъ древнихъ и ставить нашу поэзию
выше рифмованной прозы юго-западныхъ языковъ, жалкихъ дѣ-
тей языка Виргилія и Горація.

Наконецъ, нельзя не согласиться, что пятистопные и шести-

44

РЫБАКИ, ИДИЛЛЯ ГНЬДПЧА.

стопные стихи, писанные трехсложными стопами, сдѣлались бы
чрезвычайно однообразными, тяжелыми и даже скучными отъ
рифмъ. Стихотворецъ тогда находился бы въ затруднитель-
ной обязанности оканчивать смысл почти каждой рѣчи въ одномъ
стихѣ. Между тѣмъ, когда нѣтъ рифмы, онъ можетъ остана-
вливать его п на половинѣ стпха, чтō въ разговорной особенно
формѣ почти необходимо. Отъ этого происходитъ живость языка,
разнообразіе стиховъ и легкость въ ихъ пропезношеніп.

И такъ сочинитель разсматриваемой нами идиллии очень хо-
рошо поступилъ, употребивъ амфибрахпческіе пятистопные стихи
безъ рифмъ. Могутъ ли рифмы придать сколько-нибудь новой при-
ятности слѣдующимъ, на примѣръ, стихамъ?

«Онъ звуками сердца по свѣтлой Невѣ разливаясь,
Не разъ у гребцовъ останавливалъ шумныя весла;
Но въ сердцѣ невпинномъ чудесъ пмѣ творимыхъ не вѣдалъ.»

Вирочемъ мы не ручаемся за вкусъ всѣхъ; не выдаемъ своего
мнѣнія за непреложное: но тѣмъ не менѣе осмѣлămся произ-
несть оное чистосердечно.

ДРАМАТИЧЕСКОЕ ИСКУСТВО Г-ЖИ СЕМЕНОВОЙ ¹).

1822.

Драматическое искусство у всѣхъ просвѣщенныхъ народовъ
наравнѣ уважалось съ другими пзящымп искусствамп. Великіе
таланты актёровъ доставляли пмѣ такую же славу, какую приоб-
рѣтали стпхотворцы, живописцы, скульпторы и музыканты. И
не удивительно. Чтобы достигнуть пистинаго совершенства въ
пропзведеніп, каждое пзящное искусство требуетъ таланта в вкуса,
которые ознаменовываются своею творческою сплою.

¹) Изъ Трудовъ Вольнаю Общ. люб. росс. словесн. 1822 г. XVIII.

ДРАМАТИЧЕСКОЕ ИСКУСТВО Г-ЖИ СЕМЕНОВОЙ.

45

Между тёмъ, надобно согласиться, что въ драматическомъ искусствѣ, на сторонѣ художника, меньше существенныхъ выгодъ, нежели въ другомъ искусствѣ. — Что составляетъ истинную награду художниковъ, единственную цѣль трудовъ пхъ? Утѣшительная надежда—передать всю душу свою потомству п послѣ смерти жить своймъ твореніемъ. Мы здѣсь говоримъ о талантахъ истинныхъ, пли велкихъ: слѣдственно не принимаемъ въ расчетъ шумныхъ при жизни рукоплесканій, а еще меньше того выгодъ прибыли. Кто читалъ жизнеописанія славицкихшихъ художниковъ, тотъ знаетъ, что онъ часто, умиряя съ голова, или преслѣдляемые посмѣяніемъ завистниковъ, единственно думали о своемъ искусствѣ. Скульпторъ или поэтъ, музыкантъ или живописецъ—каждый передаетъ потомству памятникъ своего генія, который за него будетъ говорить и оживлять славу его. Сверхъ того, при жизни, онъ не имѣетъ нужды подвергать собственное лицо свое суду современниковъ. Онъ можетъ, сокрытый неизвѣстностью, вмѣшаться въ толпу людей, разсматривающихъ его произведеніе, согрѣвать душу похвалами, если заслуживаетъ пхъ — и не предавать лично себя оскорбленіямъ, если бы им стали нечаянно преслѣдовать труды его.

Но труды актера чрезвычайно тяжелы и вмѣстѣ неблагодарны. Его искусство начнается подчиненностью вкусу, а часто и прихоти драматпческаго поэта. Часто бываетъ, что сила собственнаго его генія побѣждается ошибкою ума, приготовляющего для него театральное лицо. Не случается ли видѣть, что актеръ долженъ смотрѣть на убійственное хладнокровіе публики къ своей игрѣ, между тѣмъ какъ неудача его есть только слѣдствіе нерасчетливости автора? Актеръ себя лично отдасть на судъ зрителей, какъ произведеніе своего искусства. Строгіе судьи, не щадя его произведенія, въ глаза оскорбляютъ его самого, забывая, что по мѣрѣ ихъ неудовольствія, выражаемаго даже безмолвіемъ, произведеніе художника должно становиться хуже и хуже, какъ гаснетъ лампада, задуваемая вѣтромъ. Наконецъ самый превосходный актёръ, ежедневно оглушаемый громкими рукоплесканіями, ничего

46

не оставляетъ послѣ себя, кромѣ пмени. Даже при жизни, съ окон-
чаніемъ представленія, плодъ его успія, соображенія и рѣш-
мости мгновенно разрушается. Онъ сообщитъ на нѣсколько дней
пріятныя душѣ ощущенія, которыхъ однакоже она не въ спалахъ
чувственно передавать постороннимъ, не бывшимъ свидѣтлими его
торжества.

Изъ этого можно вывести слѣдствіе очень важное для дра-
матическаго искусства. Кто побѣждаетъ всѣ затрудненія, соед-
ненныя съ его занятіемъ; кто, изъ любви къ нему, забываетъ,
что онъ вполнѣ не будетъ награжденъ за свои величайшія успія;
кто можетъ удовольствоваться однимъ наслажденіемъ, что онъ
достигнулъ совершенства въ своемъ искусствѣ: тотъ рѣшительно
можетъ требовать названія пстиниаго художника и славы его. Во
всѣхъ пзящныхъ искусствахъ посредственное и дурное значать
одно и то же; но въ драматическомъ искусствѣ это еще вѣр-
нѣе. Здѣсь наблюдателю всего легче опредѣлить: пстинный ли
талантъ онъ разсматриваетъ, или поддѣльный. А чѣмъ меньше
затрудненія разборчвости судіи, тѣмъ вѣрнѣе выпгрышь правой
стороны. Однимъ словомъ: едва ли былъ примѣръ, чтобы ложный
талантъ между актерами предпочтень былъ пстинному, даже на
короткое время, чтó впрочемъ, какъ пзвѣстно изъ исторіи лите-
ратуры, случалось между поэтамп.

Но что показываетъ величіе таланта въ драматическомъ
искусствѣ? Правильное и безпрерывное созиданіе всѣхъ пред-
ставленій, которыя актеръ на себя пришмаетъ, удовлетворитель-
ный отчетъ во всѣхъ видопзмѣніяхъ своего искусства и нако-
нецъ полное въ себѣ вмѣщеніе всей души представляемаго лица.
Создать представленіе значитъ сообщить представляемому лицу
сплою ума своего рѣшительную и вмѣстѣ пстинно-препрасную
форму, на которой бы не было слѣдовъ рабской перепмчивости,
пли дѣтскаго подражанія. Эта форма, какъ неподдѣльное лицо,
не должна позмѣняться въ продолженіе всего представлія. Она
должна говорить за актера, какія средства избралъ онъ для до-
стиженія своей цѣли и счастливъ ли онъ въ своемъ изобрѣтеніи.

ДРАМАТЧЕСКОЕ ПСКУСТВО Г-ЖП СЕМЕНОВОЙ.

47

Дать отчетъ въ своемъ искусствѣ можно только тогда, когда весь
ходъ представленія есть слѣдствіе соображенія строгаго и вѣр-
наго. На немъ актеръ долженъ основать не только свои успѣхи,
но даже ошибки (если онъ въ произведеніяхъ человѣческихъ не-
избѣжны), а зритель долженъ изъ него вывести всѣ получаемыя
имъ впечатлѣнія; потому что у славныхъ художниковъ ничто не
бываетъ дѣломъ случая, а все послѣдствіемъ главной рѣшимости.
Въ изящномъ искусствѣ справедливѣе простить умышленную ошиб-
ку, принятую художникомъ за совершенство, нежели удивляться
случайной красотѣ. Первую легко отгадать и изъяснить, по срав-
ненію съ цѣлымъ произведеніемъ, а послѣдняя сама будетъ гово-
рить противъ художника. Чтобы актеру выѣстить въ себя душу
представляемаго лица, для сего ему надобно совсемѣмъ на время
отречься самого себя, и такъ очаровать зрителей, чтобы они за-
были его настоящее лицо, а видѣли бы въ немъ того, кого онъ
представляетъ. Душа управляетъ нашими движеніями, наводитъ
перемѣны на лицо; она единственная причина всѣхъ нашихъ раз-
говоровъ и самаго даже молчанія — п потому безпрестанно въ
насъ пзъявляется. Какой подвигъ для художника, въ продолженіи
нѣskолькихъ часовъ, въ бореніи спільной страсти принятой имъ
други съ его собственною душою, часто увлекаемою совсемѣмъ про-
тивнымъ чувствомъ, не пзмѣнить требованіямъ искусства, не от-
ступить отъ своей роли ни однимъ движеніемъ, ни однимъ словомъ!
Но ему надобно все побѣдить. Въ противномъ случаѣ онъ можетъ
все потерять однимъ неумѣстнымъ наклоненіемъ головы, однимъ
ослабленнымъ или успѣннымъ звукомъ своего голоса; потому что
тысячи глазъ не сходятъ съ него съявленія его на сцену и до
послѣдняго шага.

Условія трудныя. Однакожъ они возможны для исполненія.
Одушевленіе пли вдохнозеніе всегда производить необыкновен-
ное. Актеръ съ петиннымъ талантомъ, во время представленія,
столько же чуждѣ бываетъ самого себя, сколько поэтъ въ своемъ
юсторгѣ. И то, что хладнокровный зритель приписываетъ удп-
вительному успѣю актера, есть только обыкновенное послѣдствіе

48

того состоянія, въ какомъ находится душа его, обнявшая пре-
красный предметъ свой. По крайней мѣрѣ мы не умѣли начае
изъяснить пгры г-жи Семеновой ¹), которая подала намъ случай
бросить здѣсь нѣсколько мыслей о драматическомъ пскуствѣ.
Между тѣмъ онѣ могутъ оправдывать насъ, если нѣкоторые чи-
татели не захотятъ согласиться съ нами въ сужденіи на счетъ
драматическаго искусства сей превосходной актрисы.

Мы полагаемъ, что г-жа Семенова первая на нашемъ театру
пзъ актрись достигнула возможнаго совершенства въ своемъ ис-
куствѣ. Не говоря о Дмитревскомъ, Померанцовѣ и Крутиц-
комъ, прежде былъ актеры и актрисы съ счастливыми дарова-
ніями, съ навыкомъ, чрезвычайно удачнымъ, даже съ успѣхами,
по обыкновенному понятію, блистательными: но въ нихъ недоста-
вало изученія своего занятія — а оно только и можетъ безпре-
рывно вести художника къ дальнѣйшимъ открытіямъ и позна-
ніямъ всѣхъ тайпъ пскуства. Таланты безъ сего руководителя
легко успокоиваются на первыхъ удачахъ, которые удовлетво-
ряютъ невзыскательнымъ требованіямъ благодарной публики. Мы
привести можемъ въ примѣръ на этотъ случай одного Яковлева,
потому что память его живѣе прочихъ сохраняется въ наше
время.

Въ представленіяхъ г-жи Семеновой съ каждымъ разомъ
примѣчаются новыя покушенія, новыя успѣли къ дальнѣйшему
усовершенствованію ея ролей. Болѣе десяти лѣтъ назадъ тому
она была уже лучшая наша трагическая актриса. Но какіе съ
тѣхъ поръ она сдѣлала новые успѣхи! Льствыя похвалы не усы-
пили ея: вѣрное доказательство пистиннаго таланта. Въ Клием-
нестрь и Медеь всѣ увѣдѣли вновь созданныя сю лица.

¹) 10 апреля 1822 г., въ трагедіи: Написія оъ Абстю, и 14 того же мѣсяца, въ трагедіи: Медел. П. И. — Рѣчь идетъ о Екатеринѣ Семеновѣ Семеновой, внослѣдствіи княгинѣ Гагариной по мужу: князь Иванъ Алексѣевичъ, д. тай. сов. и шталмейстеръ, род. 1771, ум. 1832. Въ первомъ бракѣ онъ былъ жел-
нать на Елисаветѣ Ивановѣ Галабиной; во второмъ на Семеновой: она род-
въ 1786, ум. 2 марта 1849. (Росс. Родосл. книга І, 245 и 246).

ДРАМАТЧЕСКОЕ ИСКУСТВО Г-ЖИ СЕМЕНОВОЙ.

49

Мы не хотимъ слѣдовать за ходомъ ея декламаціи, чтобы указывать, какіе стихи она лучше другихъ произносила; мы тѣмъ обязались бы доказывать, что она прочіе стихи произнесла или слабо, или дурно: но въ такомъ случаѣ она бы не заслуживала отъ критики больше обыкновенныхъ отзывовъ, что играла во многихъ мѣстахъ очень удачно. Между тѣмъ ея представленія подаютъ предметъ для разбора гораздо занимательнѣйшій: потому что она обняла свое искуство полною душою.

Распинъ въ *Ифленіи* лицомъ Клитемнестры хотѣлъ нарисовать, въ какихъ видахъ можетъ изображаться нѣжность матери. Но для этого онъ избралъ лицо, въ которомъ, какъ извѣстно, страсти были необыкновенныея. Другая мать, какъ слабая женщина, одними воплями не могла бы приводить въ сильное движение сердецъ зрителей. Клитемнестра то вооружается благородною гордостію противъ познѣны любви и дружбы, то мучится отъ недовѣрчивости къ супругу и осыпаетъ его укоризнами въ ненасытимомъ честолюбіи, то произносить отчаянные хулы на мстительныхъ боговъ. Отъ важности, приличной ея сану, она переходить вдругъ къ самымъ унитарнымъ просьбамъ: однимъ словомъ — вездѣ царица и мать, вездѣ Клитемнестра, лишающаяся дочери, единственного своего утѣшенія.

Г-жа Семенова пигдѣ не познѣнила лицу Клитемнестры. Мало сказать, что она совершенно поняла свою роль; она вмѣстила въ своемъ тѣлѣ всю душу несчастной царицы и дѣйствовала за нее такъ, какъ должна бы дѣйствовать предъ нами сама Клитемнестра. Ей легче всего было впасть въ ложную плаксповость. Тогда бы характеръ Клитемнестры былъ потерянъ. Она бы унитарилась до обыкновенной женщины. Верхъ искуства г-жи Семеновой былъ именно въ томъ, что въ самой сильной горести она сохранила лицо этой нылкой и гордой женщины. Она оправдала всѣ преданія исторіи и чувства Распина. Но это особенно было выполнено ею въ первомъ представленіи нынѣщяго года ¹).

¹) 16 января 1822 г.
Соч. Истор.

4

50

Лицо Медеи ничего не имѣетъ общаго съ лицомъ Клитемне-
стры. Это женщина, въ которой любовь, мщеніе, чувствитель-
ность и жестокосердіе — всѣ страсти выше человѣческихъ. Ей
за такія пожертвованія, какихъ дороже невозможно представить,
платятъ измѣною, самою гнусною неблагодарностію и постыд-
нымъ упиненіемъ. Она готовитъ месть, достойную своего оскор-
бленія. Ей легко наказать измѣнника смертію своей соперницы:
но это слишкомъ малое вознагражденіе за тѣ муки, которыя она
чувствуетъ. Она рѣшается успить свое страданіе, лишь бы до-
вершить страданія гнуснаго измѣнника: она приносить въ жертву
мщенію своихъ дѣтей.

До слухъ поръ, какъ у насъ на французской сценѣ, такъ и
въ Парлажѣ, актрисы старались въ роли Медеи только о томъ,
чтобы въ полной мѣрѣ показать въ ней зрителямъ Фурію ¹). Но
г-жа Семенова первая образовала изъ нея совершенно трагиче-
ское лицо. Бѣшенство и злоба, безъ другихъ благородныхъ дви-
женій сердца, не могутъ никогда быть предметомъ трагедіи, по-
тому что онъ возбуждаютъ одинъ холодный ужасъ, не приводя
въ упиненіе зрителей, что совсемъ противно цѣли трагедіи. Г-жа
Семенова, постигнувъ свое искусство, рѣшилась совсемъ преоб-
разовать лицо Медеи. Это не пропозвольный поступокъ; онъ осно-
ванъ на глубокомъ познаніи человѣческаго сердца. Чѣмъ сильнѣе
въ комъ характеръ, тѣмъ живѣе дѣйствуютъ и всѣ страсти. Она
сообщила Медеѣ чувствительность, равную ея мести. Мысль —
погубить дѣтей—терзаетъ се, какъ самую иѣжнѣйшую мать. Въ
ней уже не было ничего общаго съ Фуріями: зрители были сви-
дѣтелями трогательнаго явленія. Медея была жалкимъ существомъ:
на нее смотря, почти всѣ плакали въ продолженіе цѣлаго
четвертаго дѣйствія. Вотъ въ чемъ г-жа Семенова превзошла
всѣхъ извѣстнѣйшихъ актрисъ въ семъ родѣ. Представлена Мене-
ди было торжествомъ ея таланта и показало, что она умѣетъ

¹) Къ усиленію сего ошибочнаго въ нихъ мнѣнія препнущественно спо-
собствовала французская актриса Рокуръ, которая въ роли Медеи почиталась
единственною. П. П.

ДРАМАТИЧСКОЕ ИСКУСТВО Г-ЖИ СЕМЬНОВОЙ.

51

созидать для себя роли и понимать, въ чемъ состоять обладаніе
своимъ искусствомъ. Такъ умѣлъ Расинъ изъ преступной Федры
сдѣлать самое занимательное, самое трогательное лицо.

Мы до спехъ поръ говорили о внутреннемъ совершенствѣ
драматическаго искусства г-жи Семеновой, — слѣдовательно о са-
момъ важнѣйшемъ. Но для полнаго его обозрѣнія нельзя не упо-
мянуть о голосѣ и движеніяхъ ея, какъ наружной части драма-
тическаго искусства.

Не всѣ страсти пимѣютъ одинаковый голосъ. Глубокое отчаяніе говоритъ едва слышимо и прерывисто. Сердечная жалость вопитъ. Негодованіе пзливается потокомъ словъ. Въ искусствѣ надобно слѣдить природу. Г-жа Семенова постигнула это разли- чіе голоса въ страстяхъ. Она такъ владѣетъ своимъ органомъ звука, что нельзя безъ удивленія слушать, какъ быстро и сво- бодно переходить она отъ дѣйствія одной страсти къ другой. Она въ точности измѣраетъ молчаніемъ тотъ переломъ, который обык- новенно пропуснетъ въ сердцѣ при рожденіи новаго чувства. Прежде начала рѣчей ея зрители могутъ угадывать, что въ душѣ ея начнается приливъ новыхъ ощущеній.

Голосъ страстей сопровождается движеніями рукъ. Сіп дви-
женія можно назвать дополнительнымъ языкомъ сердца. Мы,
какъ бы не довѣряли дѣйствительности звуковъ, стараемся пим
чувственѣе представить условный способъ выраженія мыслей,
т. е. слова. Часто движенія рукъ становятся для зрителей непрі-
ятными и утомительными, когда они однообразны. Это пропхо-
дить отъ того, что актеры учатся имъ наглядкою, а не сообра-
женіемъ съ природою, точно такъ, какъ п звуки голоса всѣхъ
страстей у многихъ изъ нихъ бываютъ большею частію оди-
наково сильны. Г-жа Семенова п въ семъ случаѣ показала,
что она проникнула во всѣ тайны своего искусства. Она дѣйство-
вала своими рукамп, какъ въ ней дѣйствовали страсти, а не дви-
гала только ихъ по огранченнымъ прав пламъ мимики. Въ истин-
номъ одушевленіи она была вездѣ свободна.

4*

52

ДРАМАТИЧЕСКОЕ ИСКУССТВО Г-ЖИ СЕМЕНОВОЙ.

Впрочемъ эта часть искусства не доведена ею до послѣдней
стенени совершенства, и мы желали бы увидѣть новые, дальнѣй-
шіе успѣхи въ ея жестахъ.

Критика, останавливаясь на разсматриваніи совершенствъ
произведенія художника, съ любопытствомъ иногда предается
размышленію: «какими средствами дошелъ художникъ до сей сте-
пени совершенства?» Въ отношеніп къ г-жѣ Семеновой просвѣ-
щенный наблюдатель раздробить сей вопросъ на слѣдующіе:
«Какими способами она совершенно вышла изъ ряду театраль-
ныхъ артистовъ нашего временп? Отчего ея чтеніе, игра, са-
мая мимика не пмѣютъ ничего общаго съ другими нашими акте-
рами, какъ прежними такъ п нынѣшнимп?».

Тѣ, у которыхъ на каждый вопросъ всегда готовъ отвѣтъ,
обыкновенно говорятъ, что г-жа Семенова подражаетъ актрисѣ
Жоржъ. Но отвѣтъ сей не удовлетворитъ мыслящаго человѣка.
Жоржъ болѣе десяти лѣтъ уже мы не видимъ, а искусство г-жи
Семеновой пменно въ теченіе послѣднихъ десяти лѣтъ возвысп-
лось до блистательныхъ свопхъ успѣховъ. Напримѣръ, мы уже
замѣтили выше, что роль Медеп создана собственно ею. И какія
глубокія трагическія соображенія въ ней открываются, сообра-
женія, основанныя на совершенномъ понятіп характера, страстей
п, если можно такъ сказать, физіономіи лица, ею представляемаго!
Вся теорія со всѣми тапнствами искусства, кажется, раскрыта
для г-жи Семеновой. Но кто же ввелъ ее въ святплѣще спхъ та-
пиствъ, куда обыкновенно вводятъ и самыхъ геніевъ высокая
образованность и общепрныя познанія? Какъ могло усовершенство-
ваться дарованіе тамъ, гдѣ при воспитаніи нѣтъ такихъ настав-
никовъ, которые бы захотѣли приписать это себѣ, гдѣ не было
образцовъ при началѣ поприща, гдѣ нѣтъ ни изданныхъ теорій
сего искусства, ни критикъ, его наставляющихъ? Всѣ сіп во-
просы должны бы остаться безъ отвѣта, и успѣхи г-жи Се-
меновой конечно были бы загадкою для просвѣщеннаго наблю-
дателя, еслибъ не известно уже было, что опа почти съ начала

54

ДВА АНТОЛОГИЧЕСКИЯ СТПХОТВОРЕНІЯ.

жизни, эпиграмма твердила: смертный, лови мигъ улетающій!
Рѣзвилась съ Лансою — и, улыбаясь кротко и незлобно, слегка
уязвляла невѣжество и глупость. Истинный Протей, она прини-
маетъ всѣ виды».

Но между всѣми эпиграмматическими стихотвореніями только
тѣ должно включать въ разрядъ антологическихъ, которые отличаются прелестію мысли, нѣжностію чувства и совершеннѣйшею
отдѣлкою стиховъ. Въ этомъ смыслѣ многіе писатели, выбравъ
лучшія мѣста пзѣ древнихъ поэтовъ и прозапковъ, называли ихъ
антологіею, т. е. собраніемъ цвѣтковъ.

Въ произведеніяхъ словесности каждого народа антологиче-
скія стихотворенія должны особенное обращать на себя вниманіе
мыслящей критики. «Если все (какъ замѣчено въ упомянутой
нами кніжнѣ), чтō означаетъ нравственное бытіе народа, имѣт
право на наше любопытство: то антологія должна почитаться
драгоцѣнѣйшимъ памятникомъ. Посредствомъ антологіи мы ста-
новились современниками древнихъ; мы раздѣляемъ ихъ страсти;
мы открываемъ даже слѣды тѣхъ быстрыхъ, мгновенныхъ впе-
чатленій, которые, какъ слѣды на пескѣ въ развалинахъ Герку-
ланума, заставляютъ насъ забывать, что двѣ тысячи лѣтъ отдѣ-
ляютъ насъ отъ древнихъ. Посредствомъ антологіи участвуемъ въ
празднествахъ, въ играхъ, слѣдуемъ за гражданами на площадь,
въ театръ, во внутренность домовъ: одинъ словомъ, мы съ нпми-
дышимъ, жпвемъ. Самая глубокая ученость едва ли можетъ со-
ставить пзѣ остатковъ Греціи слабое пзображеніе гражданской
жизни древнихъ. Здѣсь открывается намъ богатая и блистатель-
ная картина, представляющая въ цвѣтѣ жизни, въ полной юности,
сей чудесный народъ, котораго благотворная привода надѣлила
всѣми совершенствами ума, всѣми прелестями красоты и вкуса».

Такимъ образомъ антологическія стихотворенія, какъ непод-
дѣльный языкъ чувствованій, свидѣтельствующихъ о нравахъ,
направленіи мыслей и другихъ безчисленныхъ оттѣнкахъ гра-
жданственности народа, могутъ самымъ пріятнымъ образомъ за-
нимать любопытство наблюдательнаго ума и жаднаго къ лучшимъ

ДВА АНТОЛОГИЧЕСКІЯ СТИХОТВОРЕНІЯ.

55

удовольствіямъ вкуса. Какъ уцѣлѣвшіе отъ разрушительной руки времени памятники, они вѣрнѣе сказаній исторіи изображаютъ намъ характеръ собственно называемаго народа, часто смѣшаваемый съ характеромъ лицъ, только случайно приводившихъ въ движеніе этотъ народъ. Какъ послѣдняя степень совершенства языка, куда вкусъ не допускалъ нпчего принужденнаго, изысканнаго и слабаго, они даютъ намъ точное понятіе, какія самыя пріятныішія формы получать могъ сей языкъ.

Часто критика, по какому-то странному предубѣжденію, про-
пускаетъ безъ вниманія такъ называемыя мелкія стихотворенія.
Она даже считаетъ ихъ пустою игрушкою поэтническаго таланта,
подобно нсвѣжественнымъ килгопродавцамъ, которые по вѣсу
бумаги оцѣниваютъ покупаемыя имен сочиненіи.

Мы осмѣливаемся думать, что совершенство надобно оцѣнивать не по его объему, но по внутреннему достоинству. Въ глазахъ пстиннаго художника легкій абрисъ человѣческой игуры и большая картина Рафаэля равно драгоцѣнны. Онъ съ наслажденіемъ способить на геніальное прописьdenie—п вкусъ его не чувствуетъ потребности въ томъ, чтобы первая игура сдѣлалась полнѣе. Вкусъ, т. е. умъ, воображеніе и чувствительность, одного пщетъ: все ли выполнилъ талантъ, что хотѣлъ сдѣлать, и на томъ ли онъ осталовился, что есть прекраснѣйшаго въ избранномъ пмѣ предметѣ?

Странно было бы утверждать, что для сочиненія прекрасной
поэмы и антологическаго стихотворенія потребно равное успѣе
генія. Разность видима: одна требуетъ общирнаго взгляда на
предметъ, безчпленныхъ соображеній, продолжительнаго труда
и рѣдкаго терпѣнія, другое минутнаго вдохповенія и счастливаго
приема; но ни то, ни другое не будетъ совершеннымъ, если за
нихъ примется не геній. Отвага, рифмы, жаръ,— какъ сказалъ
прекрасно сатрикъ — запасъ пустой и сочиненіе:

«Пусть громко, высоко... а нѣтъ, не веселитъ.

«И сердца, такъ сказать, ни чуть не шевелитъ!» ¹).

¹) Чужой толкъ И. И. Дмитриева.

56

ДВА АИТОЛОГИЧЕСКІЯ СТИХОТВОРЕНІЯ.

Слѣдовательно, въ общемъ отношеніи, большія и малыя сочиненія, ознаменованныя силою генія, равны, потому что они показываютъ его жизнь и дѣятельность. Послѣ Анакреона, Катулла и Марціала много прошло времена: однакожъ ихъ пмена и сочиненія ихъ, наравнѣ съ сочиненіями Омера и Виргилія, до насъ дошли, а сколько Мевіевъ и Бавіевъ забыто!

Судя по сему, мы надѣмся, что читатели наши не удивятся, почему намъ вздалось обратить пхъ вниманіе на антологіяскія стихотворенія, которые тяжелая кипа новыхъ журналовъ силится задавить, а спорныя критики о мажелыхъ трудахъ думаютъ привести пхъ въ забвеніе. Посмотримъ каждое изъ нихъ порознь.

## МУЗА.

Въ младенчествѣ моемъ она меня любила
И семиствольную цѣвницу мнѣ вручила...
Она внимала мнѣ съ улыбкой, и слегка
По звонкимъ скважинамъ пустого тростника
Уже наигрывалъ я слабыми перстами
И гпмны важные, внушенные богами,
И пѣсни мирныя Фригійскихъ пастуховъ.
Съ утра до вечера, въ нѣмой тѣви дубовъ,
Прилежно я напмалъ урокамъ дѣвы тайной —
И, радуя меня наградою случайной,
Откинувъ локоны отъ молаго чела,
Сама изъ рукъ моихъ свирѣль она брала:
Тростникъ былъ оживленъ божественнымъ дыханьемъ
И сердце наполнялъ святымъ очарованьемъ.

Каждый почти поэтъ посалъ что-нибудь въ честь своей Музы и старался изобразить первыя чувствованія поэтической своей жизни. Такъ напримѣръ Муравьевъ обращается въ своей Музы:

И мнѣ съ младенчества ты феею была!

Но, благосклоннѣе сначала,

57

Ты утро дней моихъ прилежибъ посѣщала.
Почтожъ печальная разпространилась мгла
И ясный полдень мой своей покрыла тѣнью?
Иль лавровъ по слѣдамъ твоимъ не соберу,
И въ пѣсняхъ не прейду къ другому поколѣнью?
Или я весь умру?

Батюшковъ, исполненный въ стихахъ своихъ движенія, силы
и ясности (главныхъ достоянствъ стихотворнаго слога, по его же
словамъ), въ стихотвореніи своемъ: *Весьдка Музъ говорить*:

Подъ тѣнію черемухи млечной
И золотомъ блистающихъ акацій
Спѣшу возстановить алтарь и Музъ и Грацій,
Сопутницъ жизни молодой.
Спѣшу принесть цвѣты и ульевъ сотъ янтарный
И нѣжны первенцы полей:
Да будетъ сладокъ имъ сей даръ любви моей
И гимнъ поэта благодарный!

Но, можно рѣшительно сказать, никому не приходило счастливѣе мысли сочинителя приведенного нами стихотворенія: *Муза*. Вымыслъ его пмѣетъ необыкновенную прелесть простоты, естественности и поэзіи. Читая сіе стихотвореніе, не подумаешь, что сочинителю много стоило труда добраться до такой мысли: это свободное, живое и нежное воспомонаніе первыхъ минутъ, когда въ немъ началъ дѣйствовать геній поэзіи. Ходъ сего стихотворенія исполненъ живости, разнообразія и легкости. Кажется, видишь отрока, избираемаго Музою, которая съ улыбкою подаетъ ему простую цѣвницу, прислушивается къ игрѣ его, и сама поправляетъ первые его опыты. Крпѣтки, изчисляя виды прекраснаго въ произведеніяхъ искусствъ, даютъ одному виду названіе грацій, разумѣя подъ спмъ именемъ безыскуственнную прелесть, ознаменованную какимъ-нибудь нечаяннымъ, простымъ, но прекрасно-легкимъ двишеніемъ, или положеніемъ, или словомъ. Остроуміе,

58

ДВА АНТОЛОГИЧЕСКИЯ СТИХОТВОРЕНІЯ.

глубокомысленность, сила, величіе и подобныя симъ совершенства
въ произведеніи ни сколько не даютъ еще понятія о граціи. Она
неожиданно является у какого-нибудь. Гафонтена, Богдановича — и
мы во всей прелести видимъ ее въ разсматриваемомъ нами сти-
хотвореніи. Пусть стихотворецъ красивѣе представить свою Музу,
дастъ ей нарядъ драгоцѣнѣе; пзберетъ мѣсто для свиданія съ
нею роскошнѣе, нежели одна тѣнь дубовъ; тогда грація изчез-
нетъ, и мы, удивляясь его Музѣ, не будемъ столько плѣняться
ею. Полнота звуковъ для взятой пмѣ мысли необыкновенная. Онъ
въ четырнадцати стихахъ все заключилъ, чего можетъ требовать
воображеніе и чувство. Нѣтъ ни одного слова лишняго, ни одного
стиха невыдержаннаго, ни одной картпны недодѣланной. Нужно
ли прибавлять, что гармонія стиховъ въ семъ сочиненіи соста-
вляетъ пріятнѣйшую музыку для слуха? Выключая одного слова:
цѣвницу мнѣ вручила ¹), которое показалось намъ нѣсколько тя-
жело для антологическаго стихотворенія, какая вѣрность въ вы-
раженіяхъ и свѣжесть въ подборѣ эпитетовъ, какъ напримѣръ
въ слѣдующихъ стихахъ:

«По звонкимъ скважинамъ пустого тростника
Уже напрывалъ я слабыми перстами
И гпмны важные, внушенные богамп,
И пѣсни мирныя фригійскихъ пастуховъ».

Наконецъ это стихотвореніе въ русской антологіи останется
отпечаткомъ первыхъ картпнъ природы, которые питали юное
воображеніе поэта. Читая оное, каждый почувствуетъ, что сти-
хотворецъ увидѣлъ въ первый разъ свою Музу не въ блестящей
столицѣ, не въ шумномъ кругу свѣта, но въ мирномъ, сельскомъ
уединеніп, гдѣ по его собственнымъ словамъ:

¹) Подобное выраженіе гораздо счастливѣе употребилъ Батюшковъ пъ своей элегіи *На развалинахъ замка въ Швеціи*:

«Броню завѣтну, мечь тяжелый
Онъ юношѣ вручили израненой рукой». П. П.

59

«Онъ пѣвнемъ оглашалъ пріютъ забавъ и лѣни,
И Царскосельскія хранительныя сѣни» ¹).

Разсмотримъ другое стихотвореніе ²).

КЪ УЕДИНЕННОЙ КРАСАВИЦѣ.

Какъ роза свѣжая одна благоухаетъ
Въ угрюмой тишинѣ полунощныхъ степей;
Какъ пѣснью сладостной въ часъ утра оглашаетъ
Дубравы мертвыя пустынный соловей;
Какъ драгоцѣный перлъ, волнами поглощенный,
Скрывается отъ глазъ на жадномъ днѣ морей:
Такъ сиротѣетъ здѣсь въ странѣ уединенной
Богиня красоты безъ жертвъ и алтарей.

Въ семъ стихотвореніи мы находимъ совсѣмъ другого рода по-
эзію, но тѣмъ не менѣе прекрасную. Тамъ рождалось сердечное
удовольствіе, а здѣсь рождается сердечное уныніе. Красота, со-
крытая уедпненіемъ, погружаетъ душу въ непзъяснимо-пріятную
задумчивость. Но тѣ сравненія, которые нашелъ для своего пред-
мета сочинитель, успливаютъ въ насъ еще болѣе участіе. Какое
искуство въ постепенности и разстановкѣ уподобленій! Послѣднее
пзѣ нихъ:

«Какъ драгоцѣный перлъ, волнамъ поглощенной,
Скрывается отъ глазъ на жадномъ днѣ морей» —

мгновенно отнимаетъ у насъ то, къ чему сердце стремится еще
съ надеждою. Такъ сиротѣнемъ здѣсь — выраженіе новое и чрез-
вычайно точное. Оно живо рисуетъ положеніе души, полной пре-
красныхъ чувствъ, но одинокой, ни съ кѣмъ не раздѣлляющей
бытія своего и никого не радующей собою. Богиня красоты—
уже нѣсколько разъ повторенныея слова многими поэтами — въ

¹) Изъ посланія Пушкина къ Чаадаеву. (Соч. Пушкин., изд. Анн., І, 299) Оно въ первый разъ было напечатано въ Сынѣ Отеч. 1821, № 23.

²) Въ журналѣ Благонамъренный оно подписано: Варшава, — одинъ пзъ псевдонимовъ кн. Вяземскаго

60

этомъ мѣстѣ имѣютъ свою новость, потому что за ними слѣдуютъ слова, объясняющія причину, по которой сочинитель употребилъ ихъ: безъ жертвъ и алтарей. Въ самомъ дѣлѣ, если бы онъ сдѣлалъ другое описание красоты; то послѣднее выраженіе не было бы столь умѣстно, какъ теперь, а къ нему и устремлено все цѣлое.

По прочтеніи сего стихотворенія чувствуешь, какъ мысль начинаетъ переходить отъ предмета къ другому — отъ сиротѣющей красоты къ удовольствіямъ ея возраста, къ безчисленнымъ служащій въ жизни, къ неравному жребію — и наконецъ опять возвращаться къ мирному, впикогда не измѣняющему въ своихъ утѣхахъ, уединенію. Таково дѣйствіе истинно прекрасной картины, пли мысли! Когда стихотворецъ прямо на ней остановится, тогда онъ укунетъ читателю безконечный рядъ другихъ равно прекрасныхъ мыслей.

Но существенное различіе между разсматриваемымъ нами антологическими стихотвореніями состоитъ въ томъ, что первое изъ нихъ не имѣетъ никакой частности ни по времени, ни по мѣсту. Оно принадлежало бы Грекамъ, принадлежать можетъ намъ и также будетъ принадлежать самымъ отдаленнымъ потомкамъ. Это совершенство таланта, ничѣмъ не привязаннаго къ какому нибудь одному мѣсту на землѣ, но свободнаго и всѣмъ общаго. Его можно сравнить съ греческою статуею, на которой художникъ ничего не оставилъ, по чему бы кто-нибудь могъ узнать, къ какому народу и къ какому вѣку она относится; потому что онъ изобразилъ ее въ прелестной наготѣ. Другое стихотвореніе напоминаетъ уже новѣйшее время. Погружая насъ въ задумчивость, оно заставляетъ, кажется, насъ искать лучшихъ утѣхъ во глубинѣ души. Сверхъ того упрюмая тиншіна полунощныхъ степей и мертвыя дубравы, гдѣ раздается голосъ пустыннаго соловья, невольно напоминаютъ намъ, гдѣ сочинитель все это видѣлъ: онъ все взялъ съ своей природы.

И такъ, если антологическія стихотворенія должны хранить мгновенныя чувствованія, опредѣленно относящіяся къ какому

61

нибудь народу; то послѣднее должно занять мѣсто въ собственно русской антологіи, а первое во всеобщей.

Мы не можем при семъ не изъявлять желанія, чтобы опыт-
ная рука собрала когда-нибудь сіи прелестные цвѣты нашей поэ-
зіи, разбросанные по старымъ и новымъ журналамъ и составила
бы пзъ нихъ—одну книжку. Такая книжка, конечно очень неболь-
шая, показала бы намъ собственные сокровища, теперь большею
частію забвенныея. Для иностранцевъ она была бы драгоцѣннымъ
подаркомъ. Изъ нея получилъ бы они понятіе о тѣхъ впечатлѣні-
яхъ, которыея производитъ надъ человѣкомъ сѣверная природа, и
о той прелести нашегоъ языка, которая вся въ полной чистотѣ
своей только и можетъ быть сохранена въ антологическомъ
стихотвореніи.

ШИЛЬЙОНСКИЙ УЗНИКЪ ¹).

Герой сей поэмы есть историческое лицо — якеневскій гра-
ждавинъ Боннпваръ, мученикъ вѣры и патріотизма, который съ
1530 по 1537 г. страдалъ въ темницѣ замка Шильйона, находя-
щагося между Клараномъ и Вильневомъ у самыхъ восточныхъ
береговъ Женевскаго озера. Сочинитель изобразилъ его уже сво-
боднымъ. Боннпваръ разсказываетъ, какія страданія претерпѣлъ
онъ въ темницѣ.

Лордъ Байронъ, занпмающій въ нынѣшнее время свопма
произведеніями не одну Англію, но и всю Европу, образовалъ но-
вый родъ поэмы. Не прибѣгая къ вымысламъ чудеснаго, онъ
ограничивается повѣствованіемъ дѣйствія естественною. Часто
у него въ цѣлой поэмѣ одинъ только герой. Сочинитель описы-
ваетъ его чувствованія, которыея должны рождаться въ немъ
судя по тому положенію, въ какомъ поэтъ его представляетъ. Въ

1) Изъ той же части Трудовъ Вольнаго Общества люб. рос. словесн. (стр. 209), какъ и предыдущая статья.

62

ШИЛЬЙОНСКИЙ УЗНИКЪ.

этомъ родѣ написана переведенная на русскій языкъ поэма его:
Шильйонскій Узникъ.

Трудно еще рѣшить: выиграетъ ли что-нибудь поэзія эпиче-
ская отъ такихъ новостей, или потеряетъ? По крайней мѣрѣ
можно согласиться, что мы находимся почти въ необходимость
отказаться въ эптическомъ родѣ отъ прелестныхъ вымысловъ чу-
деснаго. Высокая степень просвѣщенія и чистота истинной рели-
гіи не позволяютъ намъ принимать участія въ дѣйствіяхъ вол-
шебниковъ и волшебницѣ, того искренне-младенческаго участія,
какое принимали Греки и Римляне въ дѣйствіяхъ своихъ боговъ
и своихъ богинь. Еще будетъ страннѣе, если мы въ забавы
поэттическаго воображенія будемъ вводить вымышляемыя дѣйствія
истинаго Бога. Тогда пѣжное чувство нравственности и строгій
голосъ разсудка возстанутъ противъ поэзіи. Итакъ, можетъ
быть, родъ поэмъ лорда Байрона, или подобный оному, остался
одинъ изъ приличнѣйшихъ нашему образованному времени. Та-
кова участь поэзіи: подобно красотѣ, она прелестнѣе бываетъ въ
возрастѣ дѣтскаго легкомыслія—и теряетъ силу своего очарова-
нія въ зрѣлости. Впрочемъ это одинъ предположенія критики:
явятся геній—и она съ удовольствіемъ покорится высокимъ его
внушеніямъ.

Мнѣнія критиковъ о лордѣ Байронѣ, какъ вообще о поэтѣ,
чрезвычайно различны. Почитатели классической древности не
предрекаютъ ему долговременной, прочной славы. Они вдятъ въ
немъ талантъ необыкновенный, но въ излишней дерзости часто
противорѣчащій закономъ истины и природы, съ которыми со-
вершенно прекрасное всегда согласовалось. Другого рода люди,
увлекаемые каждою блестящею новостію и рѣдко повѣряющіе
первыя свои движенія съ правилами мыслящаго вкуса, во всемъ
ему слѣпо удивляются и ставятъ его на степень веллчайшихъ по-
этовъ. Намъ кажется, что слава сего поэта должна оставаться проч-
ною, потому что его произведенія носять на себѣ непзгладимую
печать генія. Въ другомъ вѣкѣ не будутъ рабски удивляться его
ошпбкамъ, но странности романтическаго его вкуса станутъ из-

ШИЛЬЙОНСКИЙ УЗНИКЪ.

63

винять временемъ, въ которое онъ жилъ, точно такъ, какъ мы
многія мѣста въ Омерѣ и Виргиліи оправдываемъ духомъ ихъ
времени. Картины природы въ его описаніяхъ самыя вѣрныя и
свѣжія; чувства души — глубоки и сильны. Одного нельзя изви-
нить въ немъ, что онъ, по какой-то странной мизантропіи, какъ
бы не признаетъ въ человѣкѣ истинно-благородныхъ чувствова-
ній, когда изображаетъ его въ счастливомъ гражданскомъ состо-
яніи. Онъ скорѣе открываетъ ихъ въ какомъ-нибудь страдальцѣ,
или злодѣе. Вѣроятно, такая прихоть воображенія происходитъ
изъ частныхъ обстоятельствъ жизни поэта; но онъ долженъ по-
мнить, что носить на себѣ священную обязанность — говорить
языкомъ пистынѣ и писать не для одного вѣка, а для потомства.

До сихъ поръ на русскомъ языкѣ мы читали нѣкоторыя со-
чиненія лорда Байрона въ прозаическихъ переводахъ. Извѣстно,
что поэзія, передаваемая прозою, точно то же, что музыка въ ус-
тахъ человѣка, который ее слушалъ и который ее пересказы-
ваетъ. Наконецъ Жуковскій перевелъ одну его поэму стихами.
Таланты переводчика, котораго мы всегда можемъ назвать чис-
тымъ отголоскомъ чужеземныхъ поэтовъ, даютъ намъ право и
возможность судить вѣрно о лордѣ Байронѣ. Послѣ прозаiche-
скихъ переводовъ мы начинали-было съ его именемъ соединять
что-то странное, часто темное, а чаще ужасно-непонятное. Но,
судя по переводу Жуковскаго, видимо, что онъ простъ, ясень п
естественъ.

Вся поэма: Шильйонскій Узникъ—написана четырехстоиными
ямбическими мужескими стихами. Можно представить себѣ, сколько
трудностей предстояло переводчику, чтобы во всей поэмѣ сохра-
нить мужескія окончанія стиховъ. Сочинитель не безъ намѣренія
держался этого. Предметъ поэмы, самъ по себѣ (если можно такъ
сказать) жесткій, требовалъ языка отрывистаго и сильнаго, ко-
торый отъ мужескихъ стиховъ получилъ особенную твердость и
естественность. Вся поэма раздѣлена на четырнадцать отдѣленій,
похожихъ на строфы, которыея впрочемъ не равны по числу сти-
ховъ, такъ что въ иномъ есть 14, а въ иномъ и 76 ст. Вообще

64

ШИАЛЬЙОНСКИЙ УЗНИКЪ.

величина спхъ отдѣленій опредѣляется объемомъ картины, или мысли, которую въ немъ поэтъ хочетъ заключить. Эта свобода въ разнообразіи строфъ по ихъ длинѣ доставляетъ большую выгоду поэту, потому что онъ не находится въ жалкой необходимости растягивать бѣдную мысль, или наоборотъ, окорачивать обильную, сообразуясь съ принятымъ постоянно числомъ строкъ въ одной строфѣ.

Планъ сей поэмы самый простой и естественный. Бонниваръ, начавъ говорить о себѣ, о погибшемъ своемъ семействѣ, описываетъ ужасную темницу, въ которой онъ страдалъ съ двоими младшими своими братьями. Далѣе онъ дѣлаетъ изображеніе ихъ характеровъ и смерти каждого; потомъ говоритъ о состояніи души своей въ первую минуту мучительнаго одиночества, о чувствахъ его при нечаянномъ пѣніи свободной птичке подъ окномъ темницы; наконецъ слѣдуетъ описаніе окрестностей замка, которые онъ увидѣлъ, прорывъ себѣ отверстіе подъ стѣною, и того хладнокровія, съ какимъ онъ принялъ возвращенную ему бывшую свободу. Изъ сего содержанія видно, что прелесть поэмъ лорда Байрона должна заключаться въ частной отдѣлкѣ каждого чувства, или положенія героя. Сочинитель не хочетъ быть повѣтствователемъ: онъ собираетъ только рядъ картинъ, обработываетъ ихъ и ставитъ одну подлѣ другой. Чтобы дать понятіе нашимъ читателямъ о совершенствѣ ихъ, мы приводимъ здѣсь одну. Бонниваръ, разсказавъ о смерти средняго брата, приступаетъ кь опсанію смерти младшаго:

«Но онъ — нашъ милый, лучшій цвѣтъ,
Нашъ ангелъ съ колыбельныхъ лѣтъ,
Сокровище семьи родной;
Онъ — образъ матери душой
И чистой прелостью лица;
Мечта любплая отца;
Онъ — для кого я жизнь щадилъ:
Чтобъ онъ бодрѣй въ неволѣ былъ,

ШППЬЮНСКИЙ УЗНИКЪ.

65

Чтобъ послѣ могъ и воленъ быть!
Увы... онъ долго могъ сносить
Съ младенческою тишиной,
Съ терпѣньемъ яснымъ жребій свой!
Но я ему — онъ для меня
Подпорой былъ!... вдругъ день отъ дня
Сталъ упадать, ослабѣвалъ,
Грустиль, молчалъ и молча вялъ!...
О Боже! Боже! Страшно зрѣть,
Какъ силится преодолѣть
Смерть человѣка!... Я впдалъ,
Какъ ратникъ въ битвѣ погпбалъ!
Я видѣлъ, какъ пловецъ тонулъ
Съ доской, къ которой онъ прильнулъ
Съ надеждой гибнущей своей!
Я зрѣлъ, какъ пиздыхалъ злодѣй
Съ свирѣпой дикостью въ чертахъ,
Съ богохуленьемъ на устахъ,
Пока ихъ смерть не заперла!
Но мамъ былъ страхъ — здѣсь скорбь была.
Болѣзнь глубокая душп!
Смиреннымъ ангеломъ, втиши,
Онъ гасъ, столь кротко-молчаливъ,
Столь безнадежно-терпѣливъ,
Столь грустно-томенъ, нѣжно-тпхъ,
Безъ слезъ, лиши помня о своихъ
И обо мнѣ... увы!... онъ гасъ,
Какъ радуга, плѣняя нась,
Прекрасно гаснетъ въ небесахъ!
Ни вздоха скорби на устахъ!
Ни ропота на жребій свой!
Лиши слово изрѣдка со мной
О нашихъ прошлыхъ временахъ,
О лучшихъ будущаго дняхъ,

Соч. Плѣшнев.

5

66

ШИЛЬЙОНСКИЙ УЗНИКЪ.

Объ уповаваньи ... Но объятъ
Сей тратой, горшею изъ тратъ,
Я былъ въ свпрѣномъ забытъи!
Вотще, кончаясь, онъ свои
Терзанья смертныя скрывалъ ...
Вдругъ рѣже, трепетнѣе сталъ
Дышать, и вдругъ умолкнулъ онъ!
Молчаньемъ страшнымъ пробужденъ,
Я вслушиваюсь ... тишина!
Кричу, какъ бѣшеный ... стѣка
Откликнулась ... и умеръ гулъ!
Я цѣпь отчаянно рванулъ
И вырвалъ! ... къ брату! ... брата нѣтъ!
Опъ на столбѣ — какъ вешній цвѣтъ,
Убитый хладомъ — предо мной
Вспѣлъ съ опущенной главой!
Я руку тихую поднялъ!
Я чувствовалъ, какъ исчезалъ
Въ ней слѣдъ послѣдней теплоты!
И, мнилось, были отняты
Всѣ сплы у души моей!
Все страшно вдругъ сперлося въ ней!
Я дпко по тюрьмѣ бродилъ —
Но въ ней покой ужасный былъ,
Лпшь вѣялъ отъ стѣны сырой,
Какой-то холодъ гробовой!
И взоръ на мертваго вперпвѣ,
Я зналъ лпшь смутно, что я живъ!
О, сколько муки въ знаньи томъ,
Когда мы тутъ же узнаемъ,
Что милому уже не быть!
И мигъ сей могъ я пережить!
Не знаю — вѣра нь то была,
Иль хладность въ жизнѣ жизнь спасла!

ШИЛЬЙОНСКИЙ УЗНИКЪ.

67

Живость красокъ сей картины, полнота ея, выборъ подробностей, истинно поэтическихъ, естественность переходовъ отъ одного чувства къ другому, върность уподобленій—все вмѣстѣ показываетъ, что сочинитель одаренъ воображеніемъ пламеннымъ, глубокою чувствительностію и самымъ разборчивымъ вкусомъ.

Послѣ приведенныхъ нами стиховъ мы считаемъ пзлишнимъ говорить о совершенствѣ перевода. Читая оный, ничего не находишь, что бы напоминало о переводѣ. Къто по собственному опыту знакомъ съ спмъ занятіемъ, тотъ въ состояніи понять, сколько предстоитъ трудностей переводчику, ссли онъ захочетъ въ точности удержать не только полную мысль автора, но даже п форму, въ какой она имъ пзлокена. Сочинитель властенъ перестанавливать ходъ мыслей, раздроблять и сжимать ихъ —это все вмѣстѣ облегчаетъ трудъ его: но переводчикъ, ссли онъ хочетъ быть вѣрнымъ зеркаломъ мыслей другого, не имѣть права ни на какую вольность. Поэтому чадце всего въ переводахъ встрѣчаются намъ или недоговоренные мѣста, или странныя разстановка словъ, пли неестественное теченіе мыслей и проч. У Жуковскаго въ этомъ случаѣ удивительное искусство: онъ часто перелагаетъ слово въ слово, п въ переводѣ точно такъ же хорошо изображается мысль, какъ хорошо она изображена въ подліннпкѣ. Это надобно приписать особенной способности, съ какою онъ мысли и чувства другого вмѣщаетъ въ душѣ своей — и, будучи весь исполненъ ими, излагаетъ ихъ, какъ свои. Всякое произведеніе поэзіи есть слѣдствіе одушевленія, которое сообщается только людямъ, рожденнымъ съ равною чувствительностію. Переводчикъ, не имѣю- щій одинаковаго таланта съ авторомъ, всегда будетъ дурнымъ переводчикомъ, потому что онъ, постпгнувъ мысль, не преобразитъ ее въ свою — п передастъ читателю слабо и холодно. Мы даже осмѣливаемся рѣшительно сказать, что переводить такимъ образомъ, какъ переводить Жуковскій, все равно, что созидать. Авторъ беретъ главную мысль свою въ собственномъ сердцѣ, или въ природѣ: Жуковскій, усмотрѣвъ ее, погружается въ тотъ же источникъ, и вдругъ показываетъ ее намъ, какъ такую вещь,

5*

68

КАВКАЗСКИЙ УЗНИКЪ.

которою онъ давно обладалъ, но случайно забылъ о ней. Конечно наше народное самолюбіе желало бы видѣть въ такомъ талантѣ болѣе заботливости предупреждать другихъ своими произведеніями; но свободная дѣятельность всегда была и будетъ изключительно принадлежностію генія.

Поводомъ къ переводу Шильйонскаго узника было путешествіе Жуковскаго въ тѣ мѣста, гдѣ страдалъ герой сей поэмы. Переводчикъ украсилъ свое изданіе гравированною картинкою, пзображающею наружный видъ замка Шильйона и внутренность тюрьмы Боннивара. То и другое сinto съ натуры самимъ переводчикомъ, отчего сія картинка для любителей его таланта на-всегда останется драгоцѣнною.

КАВКАЗСКИЙ ПЛАННИКЪ ¹).

1822.

Повѣсть Кавказскій Плантникъ нашисана въ родѣ новѣйшихъ англійскъ поэмъ, каковыя особенно встрѣчаются у Байрона. Разсматривая Шпльйонскаго Узника, мы замѣтили, что въ ипхъ поэтъ не предается вымысламъ чудеснаго, не составляетъ обшир- наго повѣствованія, но, избравъ одинъ случай въ жизни своего героя, ограничивается отдѣлкою картинъ, представляющихся воображенію, смотря по всѣмъ обстоятельствамъ, сопровождаю- щимъ главное дѣйствіе. Въ подобныхъ сочиненіяхъ выборъ проис- шествія, мѣстныя описанія и опредѣленность характера дѣйствую- щихъ лицъ составляютъ главное.

Прописѣвіе въ разсматриваемомъ намъ сочиненіи самое простое, но вмѣстѣ самое поэтническое. Одинъ Русской взятъ въ плѣнъ Черкесами. Сдѣлавшись рабомъ ихъ, закованный въ желѣзы, онъ осужденъ смотрѣть за стадами. Состраданіе ро-

1) ИзвѣТ. Трудное Вольнаю Общества люб. россійск. словен. ХХ, 24.

КАВКАЗСКИЙ ПЛЪННИКЪ.

69

ждаетъ любовь къ нему въ молодой Черкешенкѣ. Она своимъ нѣжнымъ участіемъ силится облегчить тяжелое бремя его рабства. Плѣнникъ, преслѣдуемый первою несчастною любовію, которую узналъ онъ еще въ своемъ отечествѣ, равнодушно принимаетъ ласкп сострадательной своей утѣшительпцы. Все его вниманіе устремлено на любоытный образъ жизни дикпхъ своихъ властителей. (Здѣсь оканчивается первая часть повѣсти). Подруга плѣнника, увлекаемая своею страстію и мучпмая его холодною задумчивостію, силится иробудить въ немъ любовь всѣми ласками частосердечной своей привлазанности. Тронутый ея положеніемъ, онъ открываетъ свою тайну, что сердце его отдано другой. Взаимная горесть ихъ разлучастъ на нѣсколько времени. Между тѣлъ внезапная тревога уводитъ въ одинъ день всѣхъ Черкесовъ пзъ селенія къ хищническому пхъ набѣгу. Оставленный плѣнникъ вдитъ передъ собою нѣжную свою Черкешенку. Она побѣждасть свою пламенную любовь, распливаетъ оковы плѣнника п открываетъ ему путь въ отечество. Русскій, переплывъ Кубань, обращается съ берега, чтобъ еще разъ взглянуть на велпкодушную свою пзбавительницу, но псчезающій кругъ плеснувшихъ водъ сказываетъ ему, что ея уже нѣтъ на свѣтѣ. Спить оканчивается повѣсть. Изъ этого содержанія видно, что происшествіе въ Кавказскомъ Пльинникъ можно бы сдѣлать и разнообразнѣе и даже полнѣе. По обыкновенному понятію о подобныхъ происшествіяхъ, надобно сказать, что ходъ страстп, которая бываетъ пзобрѣтательна п неутомима, слишкомъ здѣсь коротокъ. Еще болѣе остается пеполнымъ разсказъ о плѣнникѣ. Его участь нѣскоько загадочна. Нельзя не пожелать, чтобы онъ, хотя въ другой поэмѣ, явился намъ и познакомилъ насъ съ своею судьбою. Впрочемъ это не было бы повостію: подобныя появленія встрѣчаются въ поэмахъ Байрона.

Мѣстныя описанія въ Кавказскомъ Пльинникъ рѣшительно можно назвать совершенствомъ поэзіи. Повѣствованіе можетъ лучше обдумать стихотворецъ п съ меньшами дарованіями прогивъ Пушкина; но его описанія Кавказскаго края навсегда

70

КАВКАЗСКИЙ ПЛЪННИКЪ.

останутся первыми, единственными. На нихъ остался удивительный отпечатокъ видимой пистны, понятной, такъ сказать, осязаемости мѣстъ, людей, ихъ жизни и ихъ занятій, чѣмъ мы не слишкомъ богаты въ нашей поэзіи. Мы часто видимъ усилия людей, которые описываютъ, не въ состояніи будучи сами дать себѣ отчета въ мѣстности; потому что они знакомы съ нею по одному воображенію. Оппсанія въ Кавказскомъ Пльнникъ превосходны не только по совершенству стпховъ, но по тому особен но, что подобныхъ изъ нельзя составить, не видавъ собственными глазами картинъ природы. Сверхъ того, сколько смѣлости въ начертаніи оныхъ, сколько искусства въ отдѣлѣ! Краски и тѣни, т. е. слова и разстановка ихъ, перемѣняются, смотря по раз型чію предметовъ. Стихотворецъ то отваженъ, то гибокъ, подобно разнообразной прродѣ этого дикаго азіятскаго крал. Чтобы читателямъ понятнѣе сдѣлались нашп наблюдения, мы приводимъ здѣсь иѣкоторыя мѣстныя описанія.

«Великолѣпныя картпы!
Престолы вѣчные снѣговъ!
Очамъ казались пхъ вершины
Недвижной цѣпью облаковъ,
И въ ихъ кругу колоссъ двуглавый,
Въ вѣнцѣ блистая ледяномъ,
Эльбрусъ огромный, величавый,
Бѣлѣлъ на небѣ голубомъ.
Когда, съ г.лухимъ сливаясь гуломъ,
Предтеча бури, громъ гремѣлъ,
Какъ часто плѣнникъ надъ ауломъ,
Недвижимъ, на горѣ сидѣлъ!
У ногъ его дымились тучи;
Въ степи взвивался прахъ летучій.
Уже пріюта между скалъ
Елень испуганный скалъ;
Орлы съ гтесовъ подымаллись

КАВКАЗСКИЙ ПЛЁВНИКЪ.

71

И въ небесахъ перекликались;
Шумъ табуновъ, мычанье стадъ
Ужъ гласомъ бури заглушались...
И вдругъ на домы дождь и градъ
Изъ тучъ сквозь молній извергались.
Волнами роя крутизны,
Сдвигая камни вѣковые,
Текли потоки дождевые, —
А плѣнникъ, съ горной вышни,
Одинъ, за тучей громовою,
Возврата солнечнаго ждалъ,
Недосягаемый грозою,
И бури немощному вою
Съ какой-то радостью внималь."

Пусть любопытные сравнивать эту грозную и вмѣстѣ плѣнительную картину, въ которой каждый стихъ блеститъ новою, пр直льною ему краскою, съ описаніемъ окрестностей Бонвива-ровой темницы, которое сдѣлалъ Байронъ въ своемъ Шилъйон-скомъ Узникѣ; тогда легче можно будетъ судить, какъ счастли-во, въ одинакъхъ обстоятельствахъ, побѣждаетъ нашъ поэтъ англійскаго. Байронова картина, поставленная подлѣ этой, по-кажется легкимъ, слабымъ очертаніемъ, кинутымъ съ самаго общаго взгляда.

Мы пропускаемъ въ Кавказскомъ Плѣнникъ другое описание, гдѣ пзображено вѣрною и быстрою кистію искусство Черкесовъ, съ какимъ они пропводятъ опыты отважныхъ своихъ набѣговъ. Даръ поэзіи и сила воображенія могли бы еще на-вести стихотворца къ составленію хотя подобной картины, если бы былъ и не былъ самъ въ тѣхъ мѣстахъ. Но не можемъ не править описанія любимой между Черкесами воинской хитрости, которой никакъ не поймать воображеніемъ, еслѣбы стихотво-рецъ самъ не былъ въ краю, имъ описываемомъ.

КАВКАЗСКИЙ ПЛЪННИКЪ.

73

конца всю занимательность, которая соединена съ любопытствомъ. Но развязка, какъ внезапная смерть казака, мгновенна. Всѣ сіп мѣстныя частности, схваченные съ природы, придаютъ поэзіп непзъяснимую и прочную красоту. Величайшіе стихотворцы, особенно древніе, преимущественно держались этого правила — и потому ихъ картины ничего не имѣютъ однообразнаго п утомі-тельнаго. Мы могли бы привести еще множество примѣровъ для доказательства главнаго нашего мнѣнія, что Кавказскій Пльн-никъ по своимъ мѣстнымъ описаніямъ есть совершеннѣйшее про-изведеніе нашей поэзіи; но предоставляемъ читателямъ самимъ повѣрить наше сужденіе по цѣлому сочиненію: отрывки не могутъ пропазвести такого впечатлѣнія, какъ вся поэма.

Въ Кавказскомъ Пльнникѣ (какъ можно уже было видѣть изъ содержанія) два только характера: черкешенки и русскаго плѣнника. Намъ пріятнѣе сначала говорить о характерѣ первой, потому что онъ обдуманнѣе п совершеннѣе, нежели характеръ второго. Все, что могутъ только представить воображенію поэта нѣжная сострадательность, трогательное простодушіе и первая невынная любовь, — все пзображено въ характерѣ черкешенки. Она, повидимому, такъ открыто и живо явилась поэту, что ему стопло только, глядя на нее, рисовать ея портретъ.

«Но кго, въ сіяніи луны,
Среди глубокой топшины,
Идетъ, украдкою ступая?
Очнулся Русскій. Передъ нимъ,
Съ привѣтомъ нѣжнымъ п нѣмымъ,
Стоитъ Черкешенка младая.
На дѣву молча смотритъ онъ,
И мыслитъ: это живый сонъ,
Усталыхъ чувствъ игра пустая.
Луною чуть озарена,
Съ улыбкой жалости отрадной
Колѣна преклонивъ, она

74

КАВКАЗСКИЙ ПЛЪННИКЪ.

Къ его устамъ кумысъ прохладный
Подноситъ тихою рукой.
Но онъ забылъ сосудъ цѣлебный;
Онъ ловитъ жадною душой
Пріятной рѣчи звукъ волшебный
И взоры дѣвы молодой.
Онъ чуждыхъ словъ не понимаетъ;
Но взоръ умпльный, жаръ ланитъ,
Но голосъ нѣкный говоритъ:
'Киви! и плѣнникъ оживаетъ.
И онъ, собравъ остатокъ сплѣ,
Велѣнью милому покорный,
Привсталъ — и чашей благотворной
Томленье жажды утолилъ.
Потомъ на камень вновь склонился
Отягенною главой;
Но все къ Черкешенкѣ младой
Угасшій взоръ его стремился.
И долго, долго передъ нимъ
Она, задумчива, спдѣла;
Какъ бы участіемъ нѣмымъ
Утѣшить плѣнника хотѣла;
Уста невольно каждый часъ
Съ начатой рѣчью открывались;
Она вздыхала, и не разъ
Слезами очи наполнялись»

Чтобы живѣе представить всю трогательную прелесть по-
явленія Черкешенкі, надобно знать, что плѣнникъ находился
въ это время въ ужасномъ положеніи: привлеченный въ се-
леніе на арканѣ, обезображеный ужасными язвами и зако-
ванный въ цѣпи, онъ жадно ждалъ своей смерти — и вмѣсто
нея, въ видѣ богини здравія, приходитъ къ нему его избавитель-
ница.

КАВКАЗСКИЙ ПЛЪННИКЪ.

75

«За днями дни прошли какъ тѣнь.
Въ горахъ, окованный, у стада
Проводитъ плѣнникъ каждый день.
Пещеры темная прохлада
Его скрываетъ въ лѣтній зной;
Когда же рогъ луны сребристой
Блеснетъ за мрачною горой,
Черкешенка, тропой тѣнстой,
Приносптъ плѣннику вино,
Кумысъ п ульевъ сотъ душистый,
И бѣлоснѣжное пшено.
Съ ппмъ тайный ужинъ раздѣляетъ;
На немъ покоптъ нѣжный взоръ;
Съ неясной рѣчію сливаетъ
Очей и знаковъ разговоръ;
Поетъ ему п пѣсни горъ,
И пѣсни Грузіи счастливой,
И памяти нетерпѣливой
Передаетъ языкъ чужой.»

Мы не останавливаемся на красотѣ каждого стиха порознь.
Такой разборъ заставилъ бы насъ утомить читателей одно-
образными восклицаніями. Намъ хочется только дать ясное
понятіе объ этомъ характерѣ, который навсегда останется у
насъ мастерскимъ произведеніем, и потому мы принуждены
выбрать мѣста, гдѣ поэтъ умѣлъ раскрыть всю душу своей
геропни. Послушаемъ, какъ она сплится въ уныломъ плѣнникѣ
пробудить чувство любви, которая побѣдила ея сердце:

«... Плѣнникъ милый!
Развеселі свой взоръ унылый,
Склонись главой ко мнѣ на грудь,
Свободу, родину забудь:
Скрываться рада я въ пустынѣ

76

КАВКАЗСКИЙ ПЛЪНИКЪ.

Съ тобою, царь души моей!
Люби меня: нпкто донынѣ
Не цѣловалъ моихъ очей;
Къ моей постелѣ одинокой
Черкесъ младой п черноокой
Не крался въ тишинѣ ночной;
Слыву я дѣвою жестокой,
Неумолимой красотой.
Я знаю жребій мнѣ готовый:
Меня отецъ п братъ суровый
Немилому продать хотятъ
Въ чужой аулъ цѣною злата:
Но умюю отца п брата;
Не то — найду кинжалъ иль ядъ.
Непостижимой, чудной сплой
Къ тебя и вся привлечена;
Люблю тебя, невольникъ милый,
Душа тобой упоена.» . . .

Можетъ ли страсть говорить убѣдительнѣе? Это мѣсто при-
водитъ намъ на память нѣжную Монну, съ такимъ же просто-
сердечіемъ изображающую любовь свою къ Флигалу. Но въ
частной отдѣлѣ нѣтъ ничего общаго между Озеровымъ и
Пушкинымъ, потому что лица, ими описываемыя, взяты изъ
разныхъ климатовъ и находились въ разныхъ положеніяхъ.
Надобно замѣтить, съ какимъ поскуствомъ воспользовался Пуш-
кинъ пламеннымъ п частію неистовымъ характеромъ дикихъ
горцевъ, который долженъ виденъ быть п въ самой невинной
Черкешенкѣ! Она, при одной мысли о невольномъ замужествѣ,
рѣшительно произноseть: найду кинжалъ иль ядъ. Послѣ сгор-
нѣжнаго изъявленія любви своей она слышитъ отг. него ужас-
ный себѣ приговоръ: плѣнникъ уже не властенъ надъ своимъ
сердцемъ. Какой быстрый и сильный долженъ послѣдовать пере-
ходъ въ ся душѣ отъ надежды къ отчаянію!

["80", "КАВКАЗСКИЙ ПЛЪННИКЪ.", "«Забудь меня; твоей любви,\nТвоихъ восторовъ я не стою.\nБезцѣнныхъ дней не трать со мною;\nДругого юношу зови.", "Безъ упоенья, безъ желаній\nЯ вяну жертвою страстей.»", "Столь неясныя слова въ устахъ человѣка, пламенно любимаго, рождаютъ о немъ странныя мысли. Ему бы легче п благородитьѣ было отказаться отъ новой любви постоянною своюю привязанностію, хотя первая любовь его и отвергнута: тѣмъ вѣрнѣе онъ заслужилъ бы состраданіе и уваженіе Черкешенки. Между тѣмъ, слова: твоихъ восторовъ я не стою, пли: безъ желаній я вяну жертвою страстей — охлаждаютъ всякое къ нему участіе. Несчастный любовникъ молѣ бы сказать ей: «мое сердце чуждо новой любви;» по кто имѣетъ причипну признаваться, что онъ не стонѣвъ восторовъ невинности, тотъ разрушаетъ всякое очарованіе на счетъ своей нравственности. Вотъ что заставило сказать насъ, что характеръ Русскаго въ Кавказскомъ Польнникѣ не совѣтѣ обдуманъ и слѣдственно не совѣтѣ управленѣ. Впрочемъ, встрѣчал въ этой поэмѣ пропускъ, означенные самимъ сочинителемъ, мы полагаемъ, что какія-нибудь обстоятельства заставили его представить публикѣ своеIESPISUEHHEIEEHEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIEIE

КАВКАЗСКІЙ ПЛЪНИКЪ.

81

Въ другомъ мѣстѣ:

«Но Европейца все вниманье
Народъ сей чудный привлекалъ».

Первый стихъ вышелъ очень прозанческій.

Сіп почти единственныя и маловажныя ошибки замѣпены
безпирывнымп, неподражаемыми красотами пстинной поэзіи.
Критика не можетъ и не должна говорить хладнокровно о по-
добныхъ произведеніяхъ, потому что онъ питаютъ образованный
вкусъ; они однимъ своимъ появленіемъ упрочтожаютъ ложно-
прекрасное, очищаютъ поле словесности и разрѣшаютъ щумные
толки невѣкества и пристрастія.

Пушкинъ, одаренъ будучи пстиннымъ и оригпнальнымъ
талантомъ, идетъ наравнѣ съ другими превосходными поэтами
нашего времени. Конечно, онъ не безъ ошибокъ. Въ первой его
поэмѣ: *Русланъ и Людмила*, есть погрѣшностп въ планѣ; глав-
ныя лица могли бы явиться занимательнѣе, полнѣе и болѣе
обнаружить сплы въ характерахъ; но сіп ошибки неразлучны
съ первыми опытами въ родѣ эпическомъ, требующемъ вели-
чайшихъ соображеній и зрѣлости генія. Можно ручаться, что
постоянное вниманіе и любовь къ своему искусству доведутъ его
до того совершенства въ планахъ, которое теперь такъ видимо
въ частныхъ отдѣлкахъ его произведеній.

Соч. П.Петева.

6

82

ПУТЕШЕСТВЕННИКЪ,

ПУТЕШЕСТВЕННИКЪ,

СТИХОТВОРЕНІЕ ГЁТЕ ВЪ ПЕРЕВОДЪ ЖУКОВСКАГО ¹).

1823.

Всѣ роды хороши, кромѣ скучнаго, — сказалъ Вольтеръ о
поэзіи. Онъ шутя произнесъ важную истину для критики. Есть
произведенія поэзіи, которые съ перваго взгляда трудно опре-
дѣлить, къ какому роду они относятся, и по какой теоріі на-
добно ихъ разсматривать. Между тѣмъ образованный вкусъ пла-
няется ими потому, что они прекрасны. Заключеніе очевидно:

¹) Эта статья появилась во 2-й книжке Журнала изящных искусств на 1823 годъ (стр. 126) съ слѣдующимъ подстрочнымъ примѣчаніемъ издателя, Вазилія Ивановича Григоровича: «Напечат. въ № 8 Сина Отечества, 1823 года, стихотвореніе: «Путешественникъ». Это есть одно изъ тѣхъ прекрасныхъ произведений, которые, заключая въ себѣ разительныя прогиву поло:кности, сильно действуютъ на душу и невольно вводятъ ее въ область глубокихъ размышленій.

«Путешественникъ, съ восторгомъ замѣчающій и малѣшій изъ драго-
цѣнныхъ остатковъ древняго искусства, и простодушная поселянка,
которая, ею непонимаемыхъ; изящныя произведения генія и вкуса и
скромная подаль нихъ хилина поселянина; обломки, свидѣтельствующие о
мысленныхъ усилияхъ умовъ, уже не существующихъ, умовъ, которые были
знакомы съ изящнымъ, прекраснымъ, и новый гость міра — маленецъ, едва
явившийся на свѣтъ: все сіе представляетъ такія протинунозожности, ко-
торыя даютъ необъяснимую прелесть творенію поэта. Всекая мысль его
рождаетъ въ читателѣ тысячи другихъ мыслей, погружаетъ въ мечтанія
пріятныя, сладыя и выстѣ съ тѣмъ унылыя, печальныя, мечтанія мало по-
малу обращающія его къ самому себѣ, къ прошедшему. настоящему и буду-
щему. Художникъ, который захотѣлъ бы воспользоваться сочиненіемъ симъ для
произведения живописи, можетъ-быть, всѣрѣтить и, которыя труности въ
точнокъ выраженіи мыслей поэта; но и немногія черты, изъ полиметствован-
ныя, достаточны къ тому, чтобы картину его сдѣлать запимательною; —
вирочемъ, для салыгаго, ятательнаго вообразенія иль границъ. Новыя
черты, новые предметы могутъ украсить творение художника, умѣшаваго
прекрасно мыслить и прекрасно сообщать свои мысли другимъ.

«Кому незавѣстна картина Николая Пуссенія, представляющая юность и красоту, въ лицѣ аркадскихъ пастуховъ и пастушки, погруженные въ раз- мышленіе при видѣ надписи: «Ня былъ въ Аркадін, высѣченной на гробницѣ счастливаго какъ они, быть-можетъ, нѣ когда юноши? Произведенные сіе есть произведенные генія, философа, живописца, поэта; но Пуссени могутъ быть не только во Франціи».

СТИХОТВОРЕНІЕ ЖУКОВСКАГО.

83

разбирая какое-нибудь произведеніе поэзіи, сперва должно доказать, удовлетвораетъ ли оно есѣмъ требованіямъ вкуса и по этому цѣнить его, а потомъ уже опредѣлить, къ какому роду можно его отнести. Это правило старое, но въ наше время повторить его не лишнее дѣло. У насъ многіе возстаютъ противъ новостей поэзіи, и защищаются одинъмъ оружіемъ: чего нельзя назвать по всей формѣ одою, сатирою, комедією или трагедією, то не хорошо. Они воображаютъ, будто главные чETYRE RODA MОГУТЬ обнять все, что заключаетъ въ себѣ область поэзіи. Если бы они хотѣли переувѣриться, имъ можно было бы физически доказать противное: изъ семи главныхъ цвѣтовъ сколько новыхъ красокъ пропroduceсть искусный жвописецъ!

Сіп мысли родились у насъ отъ стихотворенія: *Путешественникъ*. Опо принадлежитъ къ числу такихъ произведеній поэзіи, которые изливаются отъ полноты души, и на которыхъ остается незападная печать генія. Поэтъ, такъ сказать, потрясенъ былъ сильнымъ чувствомъ при той мысли, что совершенѣйшія произведения іскуствъ, плоды небеснаго вдохновенія, ничего не значать въ глазахъ людей необразованныхъ. Онъ переносится въ Италію: каждый кусокъ мрамора въ немъ рождаетъ благоговѣніе. Но чтожъ? Онъ видить поселянъ, которые хладнокровно изъ обломковъ какого-нибудь храма строять себѣ жилины. Какая счастливая мысль! Начнемъ съ ея изобрѣтенія: она такъ естественна, такъ легка, какъ чувство любви родительской. Кто сильнѣе художникъ, а слѣдственно и поэта, можетъ чувствовать сожалѣніе о томъ убійственномъ хладнокровіи, съ которымъ смотрятъ люди на вдохновенные произведения? Кромѣ естественности, сколько въ этой мысли прекраснаго! Она заключаетъ въ себѣ цѣлый рядъ поэтическихъ картицъ. Каждый обломокъ статуи, каждый колонна храма производятъ новое чувство и одушевленіе. Но въ расположеніи сего стихотворенія еще больше видно искусство поэта. Онъ чувствовалъ, что простыя восклицанія не прозвели бы полнаго дѣствія надъ читателями. Онъ принять для сего разговорную форму. Самъ поэтъ является

6*

84

ПУТЕШЕСТВЕННИКЪ,

въ видѣ путешественника. Надобно было избрать другое лицо, которое бы достойно было поэзіи. Простая поселянка, но нѣжнал супруга и заботливая мать, съ прекраснымъ на рукахъ младенцемъ, останавливаетъ впиваніе стихотворца. Противоположность между восторгами путешественника, при видѣ всего прекраснаго, и спокойствіемъ ничего не знающей поселянки самая разительная; но она не рождаетъ ничего непріятнаго. У поселянки есть свои поэзія: она заботится о младенцѣ, разсказываетъ исторію своей жизни, оживляется при мысли о скоромъ возвращеніи своего мужа. Такимъ образомъ стихотворецъ, изображая свою главную мысль, окружаетъ ее другими прекрасными понятіями. Онъ заставляетъ наконецъ путешественника, въ избыткѣ чувствѣ и отъ того, что его поражаетъ въ развалахъ, и отъ того, чтобѣ онъ слышитъ отъ поселянки, съ довѣрчивостію предаться природѣ, и выбрать ее единственнымъ руководителемъ въ жизни. Изложеніе соотѣствуетъ въ полной мѣрѣ достоинству изобрѣтенія и расположенія. Языкъ поселянки оттѣненъ какою-то трогательною простотою, и гнительнымъ чистосердечіемъ и милIoю невинностію. Путешественникъ, напротивъ того, говоритъ какъ восторженный поэтъ. Въ ихъ разговорѣ есть мѣста незъясняемо-прелестныя. Тутъ видишь, какъ часто два человека, смотря на одинъ и тотъ же предметъ, говоря о немъ вмѣстѣ, чувствуютъ совсемъ различное, и отъ различного состоянія душъ своей смотрятъ другъ на друга съ тайнымъ удивленіемъ. Но чтобы доставить читателямъ удовольствіе слѣдовать за совершенствомъ изложенія, мы будемъ приводить рѣчи разговаривающихъ по порядку одну за другою.

Путешественникъ.

Благослови Господь
Тебя, младая мать,
И тихаго младенца,
Принишишаго къ груди твоей!

86

ПУТЕШЕСТВЕННИКЪ,

хижина и близь нея прохладительный ручей — всѣ предметы показываютъ мирное счастіе. Сколько пистины въ разговорѣ между поселянкою и путешественникомъ! Вопросъ о городскихъ товарахъ даетъ уже понятіе о простодушіи поселянки. Она не подозрѣваетъ другой цѣли путешествія, кромѣ какой-нибудь выгоды. Но чѣмъ отвѣчаетъ путешественникъ на ея ошибку? — Одною улыбкою. И могъ ли онъ что-нибудь сказать ей о своемъ поэтическомъ путешествіи? Всего было ближе попросить у нея воды, для утоленія жажды.

ПУТЕШЕСТВЕННИКЪ.

Слѣды создательной руки
Въ кустахъ передо мною:
Не ты сіи образовала камни,
Обильно-щедрая Природа!

ПОСЕЛЯНКА.

Иди впередъ!

ПУТЕШЕСТВЕННИКЪ.

Покрытый мохомъ архитравъ....
Я узнаю тебя, творящій геній!
Твоя печать на этихъ мистыхъ камняхъ.

ПОСЕЛЯНКА.

Все далѣ, странникъ.

ПУТЕШЕСТВЕННИКЪ.

И надпись подъ моей ногой.
Ее затерло время;
Ты удалилось,
Глубоко врѣзанное слово,

88

ПУТЕШЕСТВЕННИКЪ,

ПУТЕШЕСТВЕННИКЪ.

Обломки храма...

ПОСЕЛЯНКА.

Вблизи бѣжить
И ключъ студеный,
Въ котором пью.

Съ какимъ искусствомъ стихотворецъ заставляетъ путешественника принять участіе въ словахъ поселянки! Еслибы разговоръ не былъ поддержанъ симъ оборотомъ, онъ сдѣлался бы однообразенъ и менѣе правдопобенъ. Безъ намѣренія, повидимому, сказанныя слова о другихъ обломкахъ выводятъ путешественника изъ его размышленія, и пробуждаютъ въ немъ новый восторгъ. Подобныя перемѣны въ ходѣ стихотворенія сообщаютъ ему живость и новыя краски. Надобно замѣтить, какъ великіе писатели, при всѣхъ отстушеніяхъ, умѣютъ выдерживать характеры лицъ и ходъ ихъ дѣйствій. Поселянка, пользуются каждымъ восклицаніемъ пугешественника, приближаетъ его вниманіе къ началу ихъ разговора. Еслибы она увлеклась какимъ-нибудь другимъ намѣреніемъ, тогда бы потеряно было единство стихотворенія.

ПУТЕШЕСТВЕННИКЪ.

Не умирая, вѣешь
Ты надъ своей могплою,
О геній! Надъ тобою
Обрушилось во прахъ
Твое прекрасное созданье,
А ты безсмертенъ!

ПОСЕЛЯНКА.

Помедли, странникъ, я подамъ
Сосудъ, напиться изъ ручья.

СТИХОТВОРЕНІЕ ЖУКОВСКАГО.

91

Черезъ минуту съ поля
Домой: останься, странникъ,
И ужанъ съ намъ раздѣли.

ПУТЕШЕСТВЕННИКЪ.
Жилище ваше здѣсь?

ПОСЕЛЯНИКА.

Здѣсь, близко этихъ стѣнъ,
Отецъ намъ хвожду построилъ
Изъ кирпича и каменныхъ обломковъ:
Мы въ ней и поселились.
Меня за пахаря онъ выдалъ
И умеръ на рукахъ у насъ.
Проснулся ты, мое дитя!
Какъ веселъ онъ, какъ онъ шираетъ!
О милый!

Стихотворенъ начинаетъ смягчать горестныя чувствованія путешественника. Онъ предсѣгллетъ ему невишенныя удовольствія простой жизни. Сей переходъ не ослабллетъ запятательности пѣлаго стихотворенія. Надобно было примирить чувствительное сердце съ природою. Если бы стихотвореніе кончилось тамъ, где путешественникъ, обращаясь къ природѣ, произноситъ сіи слова:

Сама святилище свое
Безчувственно ты раздробила
И терпѣ постала на немъ —

тогда бы ослабѣло участіе нале къ особѣ путешественника. Читатель видѣлъ бы въ немъ пылкаго молодого человека, по острожнаго, который, въ жару своей мечтательности, примѣчаетъ въ природѣ одно разрушеніе и не понимаетъ, какъ легко приобрѣтаются живѣйшія радости наши! Сверхъ того, мысль о превратности или непостоянствѣ всего земного, о непизбѣжной погпбели

94

ПУТЕШЕСТВЕННИКЪ,

Сие окончаніе довершаетъ прелестъ цѣлаго произведенія.
Путешественникъ растроганъ самымъ пріятнымъ образомъ.
Сколько высокихъ истинъ ему нарисовала простодушная повѣсть
поселянки! Кто не остановитъ вниманія на превосходномъ обра-
щеніи поэта къ Создателю? Кто не замѣтитъ поразительныхъ
красотъ, каковы, напримѣръ, въ слѣдующихъ мыслѣхъ:

Высоко на карнизѣ храма
Селится ласточка, не зная,
Чье пышное созданье застилаетъ,
Лѣпи свое гнѣздо;

Или:

А ты, среди великихъ
Минувшаго развалинъ,
Для нуждъ своихъ житейскихъ
Шалашъ свой ставишь, человѣкъ . . .
И счастливъ падъ гробами!

Сочинитель заставляетъ путешественника удалиться съ
пріятнѣйшими желаніями и тихими надеждами. Читатель испол-
няется тѣхъ же чувствованій. Такимъ образомъ, окончивъ чте-
ніе, онъ не перестаетъ наслаждаться, потому что надежда едва
ли не лучшее наслажденіе наше. Послѣднее дѣйствіе сочиненія
сего сравнить можно съ тѣмъ впечатлѣніемъ, которое остается
въ душѣ послѣ отрадной бесѣды съ истиннымъ другомъ.

Разсмотрѣвъ гу часть изложенія, которагм можетъ назваться
внутренней, мы почитаемъ необходимостью упомянуть и о на-
ружной, то есть о языке онаго. Чистота слога, вѣрность и
красота выраженій, истинно поэтническіе обороты и необыкно-
венная краткость, писколько не потемняющий смысла, но при-
дающая особенную силу мыслямъ, составлять отличительное
достоинство языка разсматриваемаго нами произведенія. Впро-
чемъ, не увекаясь до ослѣпленія совершенствами, мы позво-
ляемъ себѣ едѣлать замѣчанія на следующія выраженія:

СТИХОТВОРЕНІЕ СКУКОВСКАГО.

95

Вблязни бѣжить
И ключъ студеный,
Въ котором пью.

По свойству нашего языка, вѣрнѣе бы сказать: изъ котораго.

О какъ они —
Печальный мохъ на головахъ священныхъ —
Скорбя величественно, смотрятъ . . .

Оборотъ сего періода со всѣмъ не соотвѣтствуетъ русскому словосочиненію. Средній стихъ пли дѣлкно поставить какъ вло- женное предложеніе, пли прибавить къ нему причастіе. Въ первомъ случаѣ вышло бы, напримѣръ, такъ:

О какъ они
(Печальный мохъ на пхъ главахъ священныхъ)
Скорбя величественно, смотрятъ . . .

а во второмъ:

О какъ они,
Покрытые печальнымъ мохомъ,
Скорбя величественно, смотрятъ . . .
Кого присвоитъ онъ,
Тотъ въ сладкомъ чувствѣ бытія
Земные дни вкушаетъ.

Послѣдній стихъ слишкомъ пысканъ. Мы говоримъ: вку-
шать радость, но вкушать дни (особенно послѣ выраженія: бз
сладкомъ чувствы бытія, которое означаетъ пріятную жизнь)
совсѣмъ не употребительно ¹).

1) Вследствіе этого замѣчанія Луковскій такъ измѣнилъ выраженіе: «Земную жизнь вкушаетъ». Въ поздѣйшихъ изданіяхъ стихотвореніе это означалось: «Путешественникъ въ поселенія».

96

ПУТЕШЕСТВЕННИКЪ, СТИХОТВОРЕНЕ ЖУКОВСКАГО.

О вѣчный Святель природы!

Это выраженіе также изыскано и неточно, тѣмъ болѣе что прежде уже иѣсколько разъ природа была оплцетворема, и ей приписывались дѣйствія какъ созданія, такъ и разрушенія.

 Подробный разборъ превосходныхъ мыслей, которые ро- ждаются здѣсь почти при каждомъ стихѣ, увлекъ бы насъ слишкомъ далеко. Мы съ намѣреніемъ помѣстить здѣсь это все стихо- твореніе, чтобы читатели въ состояніи были повѣрить первона- чальное замѣчаніе наше на счетъ новостей поэзіи. Они видятъ теперь сами, что Нурмештєспенникъ есть произведеніе такъ на- зываемой романтической поэзіи, противъ которой безпрестанно гремятъ у насъ многіе журналисты. Если непремѣнно надобно опредѣлить, какого рода это стихотвореніе, мы относимъ оное къ элегическому роду. Пусть докажутъ намъ, что здѣсь иѣть тѣхъ совершенствѣ, которыми отличаются классическія элегіи; тогда мы согласимся, что романтическая поэзія не заслуживаетъ уваженія. До тѣхъ поръ мы останемся при прежнемъ молѣніи: всѣ роды хороши, кромѣ скучнаго.

ЭЛЕГІЯ БАТЮШКОВА: УМИРАЮЩИЙ ТАССЬ ¹).

1823.

«Не одна исторія, по живопись и поэзія неоднократно изоб- ражали обѣдствія Тасса. Да не оскорбится тѣнь великаго стихо- творца, что сынъ угрюмаго сѣвера, обязанный Герусалиму луч- шими, сладостными минутами въ жизніп, освѣтился принесть скуд- ную горсть цвѣтовъ въ ея воспоминаніе!» Вотъ что говорить между прочимъ авторъ въ примѣчаніи къ своей элегіи. Любители изящнаго конечно не пропустятъихъ словъ безъ особеннаго

¹) Нѣтъ 3-і книжки Журнала изящныхъ искусствъ на 1823 годъ (стр. 210).

РАЗБОРЪ ЭЛЕІІІ БАТЮШКОВА: УМПРАЮЩИЙ ТАССЪ.

97

вниманія. Какой прекрасный предметъ указываетъ стихотворецъ дѣятельному дарованію нашихъ художниковъ! Познакомясь даже съ нѣкоторыми только обстоятельствами жизни Тасса, они найдутъ пріятнѣйшую пашу для своего воображенія. Но литераторы особенно должны имѣть предъ глазами сіи строки. Въ нихъ заключается превосходный имъ урокъ. Съ какимъ участіемъ, съ какимъ даже благоговѣніемъ говоритъ авторъ о превосходномъ поэтѣ! Съ другой стороны, какъ онъ строго судитъ собственное произведение, которое, по всей справедливости, можно назвать лучшимъ перломъ новѣшей нашей поэзіи!

Вся жизнь Тасса есть истинная поэзія. Въ нѣкоторомъ смыслѣ его назвать можно Эдипомъ новой исторіи. Младенцемъ онъ при нужденъ былъ оставить родину, какъ нзгнанникъ. Въ цвѣтущемъ возрастѣ прозванный ко двору Альфонса и на мгновеніе обласканный счастіемъ, онъ вдругъ увидѣлъ себя въ мрачномъ заключении. Казалось, что неблагосклонная къ нему судьба не давала ему во всю жизнь успокоенія: она переводила безпрестанно свою жер-tву отъ одного несчастія къ другому.

Но смерть Тасса едва ли не превосходитъ все, что только созидалъ вымыслъ очаровательнаго. Здѣсь, кажется, въ первый разъ исторія свосю поэзіею побѣждаетъ роскошную миологію. Смѣемъ сказать, что если стихотворецъ, рѣшившись изобразить смерть Тасса, чувствуетъ въ себѣ сплу исполнить достойнымъ образомъ свое предпріятіе; то онъ превосходный писатель. Когда предметъ въ прозаическомъ своемъ видѣ (если можно такъ вы разиться) уже блистаетъ лучшими красотами поэзія; то какихъ отъ нея требуется усилий, чтобъ она положила на него собственную печатъ и возвела его въ свою сферу! Несправедливо думаютъ, что поэзія въ подобномъ случаѣ должна ограничиться вѣрнымъ списываніемъ съ природы. Тогда не будутъ нынѣнны требованія изящныхъ искусствъ. Въ нихъ ни одноеніе не должно оставаться безъ того, что въ ихъ теоріи называется идеальнымъ. Самое слово поэзія означаетъ созданіе, безъ чего она не получаетъ своего имени. Конечно иной родъ поэзіи менѣе тре-

Соч. Плетнева.

7

98

РАЗБОРЪ ЭЛЕГИИ БАТЮШКОВА:

буетъ идеальнаго, другой болѣе: но совсѣмъ безъ него невоз-
можно указать ни одного произведенія, которое бы справедливо
называлось поэзіею. Буколическія стпхотворенія ближе другихъ
подражаютъ простой природѣ. Но если въ вихъ поэтъ совершенно
отвергнетъ идеальное, то простота его превратится въ грубость,
а поэзія въ испорченную прозу. Причина сего очень понятна: при-
рода созидаетъ для многихъ цѣлей, а изящныя искусства для одной.

Исторія указала нашему автору величайшаго поэта Италіи,
который въ превосходной поэмѣ прославилъ доблести христіан-
скихъ витязей (происшествіе, едва ли не единственное въ новѣй-
шей исторіи, по богатству предметовъ для эпохи), который
привлекъ къ себѣ все, что послѣдуетъ за величайшею славою:
удивленіе, любовь, зависть и гоненіе, который потерею личной
свободы и омраченіемъ разума заплатилъ ужасную дань испо-
лиanskимъ успѣхамъ своего гевія, который голосомъ цѣлой Италіи
вызванъ былъ изъ убійственнаго своего жилпща къ торжеству
единственному и назвѣстному только въ стѣнахъ гордаго Рима;
который наконецъ неумолимою смертію похищенъ отъ устремлен-
ныхъ на него взоровъ признательности наканунѣ счастливѣйшаго
дня бурной своей жbizни. Нашъ поэтъ, не отступая отъ историче-
ской писты, ея повѣтствованіе представилъ въ дѣйствіи. Въ
лирическомъ стпхотвореніи онъ не могъ заключить болѣе нѣ сколь-
кихъ часовъ изъ жизни славнаго страдальнца, и выбралъ самые
послѣдніе. Его создательное воображеніе не забыло ни одного
предмета, которые должны были служить къ довершенію полноты
и прелести цѣлаго прописьевія. Въ немъ каждая часть есть окон-
ченная, превосходная картпна, въ которой самый взыскательный
вкусъ не находитъ почти ни одного недостатка.

Готъ начало сей элегіи:

Какое торжество готовить древній Римъ?
Куда текутъ народа шумны волны?
Къ чему спхъ ароматъ и мпрры сладкій дымъ,
Душпстыхъ травъ кругомъ кошницы полны?

УМІРЛЮЩЬ ТАССЪ.

99

До Капитолія отъ Тибровыхъ валовъ,
Надъ стогнами всемірныя столицы,
Къ чему раскинуты, средь лавровъ и цвѣтовъ,
Безцѣнные ковры и багряницы?
Къ чему сей шумъ? Къ чему тимпановъ звукъ и громъ?
Веселья онъ, или побѣды вѣстникъ?
Почто съ хорутвіей течетъ въ молитвы домъ
Подъ митрою апостоловъ намѣстникъ?
Кому въ рукѣ его сей зыблется вѣнецъ,
Безцѣнный даръ признательнаго Рпма?
Кому тріумфъ? Тебѣ, божественный пѣвецъ!
Тебѣ сей даръ, пѣвецъ Ерусалима!

Первая прелесть языка поэзіи состоитъ въ такъ называемой
пластической красотѣ. Изложеніе метафизическихъ пдей, сколько
бы ни были онѣ тонки и занимательны, охлаждаетъ поэзію. Въ
приведенныхъ стихахъ только первый заключаетъ въ себѣ отвле-
ченное понятіе: торжество. Далѣ нѣтъ ни одного предмета,
который бы не былъ осязательнымъ. Вотъ что заключается въ
столь извѣстномъ правѣ. Горація: ut pictura poësis! Разсматривая
огромную картину цѣлаго Рпма, который готовятся къ торжеству,
невозможно надиваться довольно, какъ умѣлъ стихотворецъ заклю-
чить ее въ такой тѣсной рамѣ! Между тѣмъ, въ ней ничто не забы-
то. Напрасно будетъ искать воображеніе, чѣмъ бы ее пополнить.
Часто у стихотворцевъ, въ подобныхъ описаніяхъ, встрѣчаются об-
щія мѣста, такъ что многіе предметы, упоминаемые при изобра-
женіи Рима, безъ труда можно перенести въ Москву или Пекинъ.
Это составляетъ недостатокъ мѣстности. Здѣсь, напротивъ того,
все переносить читателя въ столицу древняго міра. Стихотворецъ
могъ бы изложить всѣ свои мысли не въ видѣ вопросовъ, но
утвердительно. Тогда его картина лишилась бы прелестнаго своего
движенія, которое восхищаетъ насъ, подобно зрѣлищу живыхъ
существъ въ панорамѣ. Здѣсь видишь любоистнаго путешествен-
ника, который быстро ходитъ по стогнамъ Рима, на все смот-

7*

100

РАЗБОРЪ ЭЛЕГИЯ БАТЮШКОВА:

ритъ съ удивленіемъ и хочетъ узнать причину всеобщаго тор-
жества.

Но гдѣ же тотъ, для кого весь Рпмъ стекается въ Капитолій?

И шумъ веселія достигъ до кельп той,
Гдѣ борется съ кончиною Торквато,
Гдѣ надъ божественной страдальца головой
Духъ смерти носится крылатой.
Ни слезы дружества, ни иноковъ мольбы,
Ни почестей столь позднія награды,
Ничто не укротитъ желѣзныя судьбы,
Не знающей къ великому пощады.
Полуразрушенный, онъ видитъ грозный часъ,
Съ веселіемъ его благословляетъ,
И, лебедь сладостный, еще въ послѣдній разъ
Онъ съ жизнію прощалсь, восклицаетъ...

Переходъ поразительный отъ картины шумнаго веселія къ мрачной кельѣ умирающаго! Только пстинное одушевленіе такъ легко, свободно и, между тѣмъ, такъ естественно переходить можетъ отъ одного предмета къ другому. Безъ лпрinchескаго вос- торга души, никакое напряженіе, никакое успѣе ума не наведетъ на сіп блестящія красоты, которые заключаются въ быстромъ теченіп мыслей. Трудно понять, какъ мгновенно стихотворецъ оставилъ многолюдную толпу народа и привлекъ все наше вни- маніе къ одру полуразрушеннаго Тасса. Онъ умѣлъ воспользо- ваться счастливымъ случаемъ, и намъ изложилъ мимоходомъ важ- ную моральную истину:

Если такое изреченіе поставить отдельно отъ предмета, по-
этически изображенаго, или начать имъ периодъ; то оно, само
по себѣ, какъ холодная и отчасти странная мысль, покажетъ не-

УМПРАЮЩИЙ ТАССЪ.

101

достатокъ чувства и не пропиздетъ никакого дѣствія. Нраво-
ученіе лпрической поэзіи только тогда и бываетъ на своемъ мѣ-
стѣ, когда оно неумышленно и, такъ сказать, невольно. Надобно
ли останавливаться на такихъ счастливыхъ украшеніяхъ, каково
напримѣръ сравненіе умирающаго поэта съ лебедемъ сладост-
нымъ? Сего рода красотами исполнено все разсматриваемое нами
стихотвореніе.

По нашему мнѣнію, самая смѣлая родилась мысль у автора
при составленіи сего сочиненія, когда онъ въ лирическомъ стихо-
твореніи заставилъ вмѣсто себя говорить самого Тасса. Онъ от-
важился быть на время тѣмъ лицомъ, которое прежде только
описывалъ. Для исполненія сей мысли, ему надобно было принять
въ душу свою все то, что чувствовалъ вдохновенный страда-
лецъ. Въ драматическомъ стихотвореніи ходъ дѣствія облегчаетъ
труды автора. Рѣчи дѣйствующихъ лицъ становятся занпматель-
нѣе по мѣрѣ того, какъ пхъ намѣренія приближаются къ своему
исполненію. Но здѣсь и нѣтъ другого дѣствія, комѣ изображенія
чувствованій. Въ поэтическомъ одушевленіи легко изображать
свои чувствованія, потому что они колеблутъ нашу душу. За дру-
гого легче думать, а не чувствовать. Первое зависптъ отъ сооб-
раженія, всѣмъ намъ общаго, а послѣднее отъ особенней спо-
собности принпать впечатлѣнія. Такимъ образомъ стихотворецъ
подвергался здѣсь опасности навести скуку читателямъ, еслибы
онъ вдался въ холодныя или неумѣренно-пламенныя восклицанія.
Сверхъ того, чтобы говорить за Тасса, когда онъ въ самомъ
трогательномъ положеніи, надобно было соблюсти все очарованіе
поэзіи, которая у него неподражаема; прибавимъ: надобно было
упитаться духомъ его Освобожденнаго Іерусалима и всею сладо-
стію Италіи. Послѣ всего сказаннаго нами невозможно безъ осо-
беннаго удивленія читать, какъ превосходно исполнцѣ авторъ
отважную мысль свою:

Друзья! о, дайте мнѣ взглянуть на пышный Римъ,
Гдѣ ждетъ пѣвца безвременно кладбище!

КУРСЫ ЛИТЕРАТУРЫ.

431

щественно религіозное. Въ другой разъ признакомъ романтизма служилъ взглядъ на жизнь съ хорошей и дурной стороны. То романтики отличались подробностямъ въ сиссыліпі картинъ, природы, то слогомъ смѣлымъ и фигуральнымъ, то нарушеніемъ древнихъ формъ. Словомъ: підея поворачивалась съ одной стороны на другую, смотря по надобности. Что жъ вышло? И Як. Як. Руссо, и Ламартинъ, и Сталь, и Гюго, и Маро, и Шатобріанъ— все авторы одного характера, все чистые романтики.

Величайшая ошибка теоретиковъ состоятъ въ томъ, что они подходятъ къ явленіямъ съ готовою въ рукахъ своихъ системой. Геніальный писатель самъ собою представляетъ полный міръ. Изъ него надобно составить спстему; а мы его успѣливаемся помѣстить въ такое же маленькое отдѣленіе, какое приготовили для всякаго встрѣчнаго. Г. Рюо предполагаетъ продолжать свой курсъ. Уважая благородный его трудъ и счастливый навыкъ рѣчи, мы чистосердечно говоримъ, что онъ болѣс окажетъ услугъ наукѣ, еслі будетъ стараться изъ полнаго обозрѣнія сочиненій какого-нибудь автора пзвлекать вѣрные выводы: въ какомъ отпошніи авторъ былъ къ современному просвѣщенію, сколько отразилось въ немъ вліянія общества, по какому направленію талантъ его велѣ пскуство, какимп послѣдствіями ознаменовалось его умственныя успѣлія, или другіе выводы, различные смотри по характеру писателя, но всегда заслуживающіе изученія, чті одно и ставить литературу на высокую степень вмѣстѣ съ политической исторіею. Таковы во многихъ мѣстахъ взгляды Вильмена, когда онъ не увлекается подготовленнымъ также мнѣніемъ—все изъясить въ писателѣ изъ вліянія на него только общежительности.

Г. Гречъ, не увлекаясь современнымъ направленіемъ литературомъ европейскихъ, читалъ лекціи проще г. Рюо. Въ объявленіи своемъ о нихъ онъ между прочимъ сказалъ: «Полагая, что найдутся любознательныя особы, которые пожелаютъ повторить въ зрѣломъ возрастѣ то, что занимало ихъ въ дни свѣтлой юности, рѣшился я открыть чтенія.» Какъ сочинитель пзвѣстныхъ учебниковъ: Русской Грамматики и Учебной книги Русской Сло-

432

КУРСЫ ЛИТЕРАТУРЫ.

весності, по которымъ действительно многіе учились, онъ болѣе
всякаго пмѣлъ право такимъ образомъ пригласить слушателей.
Сначала онъ ограночился-было первою частію уроковъ. Впо-
слѣдствіи, желая разнообразить чтенія, онъ присовокуплялъ мѣста
и изъ второй. Нѣкоторыя особы сожалѣли, что г. Гречъ переда-
валъ свои уроки не напзусть, а читалъ ихъ. Но в его способъ не
безъ выгодъ для слушателей. Импровизація непримѣтно завле-
каетъ къ распространенію объясненій, что воспрепятствовало бы
г. Гречу достигнуть главной цѣли — пройти в; грамматику
и курсъ словесности. Въ доказательство, какъ выгодно для слуша-
телей, когда имъ по тетради читаютъ уроки, приводимъ напе-
чатанную г. Гречемъ программу одного чтенія. Въ продолженіе
двухъ часовъ, или безъ малаго двухъ, вотъ что могъ онъ изло-
жить. Содержаніе осьмого чтенія. «Образованіе глаголовъ. Гла-
голы первообразные, производные и второобразные. Прямая
форма. Глаголы скрытно-образные и явно-образные. Отличитель-
ныя. ихъ окончанія. Основаніе спряженій. Правильные и непра-
вильные глаголы. Три спряженія. Господствующія ошибки. Имена
отличительныя. Свойство драматической поэзіи. Исторія драмы.
Греки. Рожденіе трагедіи и комедіи. Римляне. Паденіе искусствъ
и возрожденіе ихъ на западѣ. Театры италіянскій и испанскій.
Начало и усовершеніе театра французскаго. Корнель, Расинъ,
Вольтеръ, Мольеръ. Англійскій театръ. Шекспиръ. Нѣмецкій
театръ. Лесспигъ, Гэте, Шиплеръ. Начало русскаго театра.
Игрища въ Кіевѣ въ Москвѣ. Представленія театральныя при
Петрѣ Великомъ. Начало правильныхъ театровъ. Рожденіе Рус-
скаго театра; сначала въ С.-Петербургѣ, въ кадетскомъ корпусѣ,
потомъ въ Ярославлѣ. Учрежденіе настоящаго русскаго театра.
Театръ русскій при Екатеринѣ II. Успѣхи русскаго театра въ
ХІХ столѣтіи.» По этому одному образцу читатели наші сами въ
состояніи вывести заключеніе, чѣмъ успѣли воспользоваться слу-
шатели г. Греча въ продолженіе пятнадцати его чтеній.

433

ДВУХСОТЛѣТНИЙ ЮБИЛЕЙ АЛЕКСАНДРОВСКАГО УНИВЕРСИТЕТА ¹).

1840.

Университетъ въ маленькомъ городкѣ есть центръ умственной
дѣятельности всѣхъ сословій. Въ Финляндіи онъ еще значительнѣе,
потому что, до присоединенія ея къ Россіи, тамъ не было друго-
го прпбѣжища для окончательнаго образованія туземцевъ, кромѣ
университета. Это обстоятельство прозвело, что по всему краю,
въ сословіяхъ, обязанныхъ пскать образованности, и между про-
чумп лицами, по своей склонности предающимпся ученію, распро-
странилось какое-то ровное и однохарантерное знаніе, теплое
чувство прпвязанности и благодарности къ мѣсту образованія,
наконецъ естественное участіе въ судьбѣ и событияхъ, касаю-
щихся до университета.

Такимъ образомъ юбилей его былъ празднкомъ національ-
нымъ всѣхъ Финляндцевъ: духовенство, сенаторы, ученые, воен-
ные генералы, чиновники, помѣщники, художники, ремесленники,
купцы, поселяне, однимъ словомъ, граждане всѣхъ сословій, воз-
растовъ и половъ считали университетское торжество родствен-
нымъ свопмъ празднкомъ.

Испросивъ на то высочайшее разрѣшеніе чрезъ кандлера
своего (за отсутствіемъ Его Императорскаго Высочества Госу-
даря Наслѣдника престола сію должность исправляетъ министръ
статсъ-секретарь Финляндіи графъ Ребпццеръ), университетъ за-
благовременно сообщилъ о семъ извѣстіе во всѣмѣста и ко всѣмъ
лицамъ, до кого могъ касаться этотъ случай. На приглашеніе,
полученное въ С.-перебургскомъ университетѣ, отсюда написа-
но было въ отвѣтъ ²):

1) Современникъ ХХ, 5—23.

2) Переводъ съ латинскаго, на которѣмъ прислано было и приглашеніе.

Соч. Петпева.

28

43-4 ДВУХСОГЛАГНИЙ ЮБИЛЕЙ АЛЕКСАНДРОВСКАГО УНИВЕРСИТЕТА.

«Въ Консультію Императорскаго Александровскаго университета. Прежде нежели дружескимъ првѣтствіемъ свопмъ, по случаю паступающаго у васъ торжества, возбудили вы въ сердцахъ нашпхъ живое участіе къ событию, столь достопамятному въ лѣтонисяхъ вашихъ, давно уже Александровскій университетъ былъ постояннымъ предметомъ нашего любопытства и внитанія. Судьба его во многомъ сходна съ судьбою С.-петербургскаго университета. Основанные во глубинѣ Сѣвера, они разливаютъ теплоту и свѣтъ знамій посреди племенъ, безпрестанно борючихся съ дикостью прпроды и суровостью климата. Совершенстуя гражданственность народовъ, мѣстностію, исторіею, изыскомъ и нравами такъ обособленныхъ отъ другихъ народовъ Европы, они все существенное въ теоріяхъ должны извлекать изъ собственныхъ опытовъ и размышленій. Плоды пхъ умственныхъ успехій препимаютъ два народа, разноплеменные, по по благости Провидѣнія сохранившіе первобытную чистоту нравовъ, непоко лебимую вѣру въ Бога, теплоту семейственной любви и преданность священной волѣ еднаго, общаго намъ Мопарха-Охранителя. Наконецъ пхъ нынѣшнее цвѣтущее состояніе, благоустройство и обилѣ во всѣхъ способахъ къ достиженію высокихъ цѣлей есть созданіе нынѣ достословно царствующаго Императора Николая Павловича.

«Но Александровскій университетъ прожилъ два уже столѣтія, тогда какъ Санктпетербургскій, основаный государемъ, котораго пменемъ украшается маститый его совмѣстникъ, едва выступаетъ на поприще трудовъ, обѣщающихъ ему мѣсто, по справедливости занятое Александровскимъ. Мы, какъ юноши, готовые на все, не имѣемъ ни опытности своей, ни свопхъ лѣтонисей. Приглашеніе ваше на юбилей въ 3 (15) день юля сего 1840 года Санктпетербургскій университетъ препимаетъ съ пятинымъ удовольствіемъ и съ полюю благодарностію. Онъ избралъ депутатомъ своимъ для присутствія на вашемъ праздній ректора своего, профессора Петра Плетнева. Нѣкоторые изъ нашпхъ профессоровъ, сами по себѣ, пользуясь благопріятнымъ канцелярнымъ

двухсотлетний юблей александровскаго университета. 435

временемъ, явятся также въ Гельсингфорсъ. Мы желаемъ не только дѣлить вашу радость, но и заимствовать въ самомъ источнике тѣ благотворныя начала, которые Александровскій университетъ неzagлемо поддерживали два столѣтія къ пользѣ и славѣ отечественной страны».

Изъ Деритскаго университета прибылъ депутатомъ въ Гельсингфорсъ профессоръ Эрдманъ, изъ Кіевскаго профессоръ Траутфеттеръ. По высочайшему повелѣнію, изъ С.-петербургскаго и Деритскаго университетовъ отъ каждаго факультета послано было въ Гельсингфорсъ на празднике по два студента. Изъ Упсалы отправленъ былъ профессоръ Скрёдеръ. Знаменитый шведскій поэтъ, епископъ Франценъ, получившій образованіе въ Або и бывшій тамъ въ прежнее время профессоромъ, также прибылъ на юблей.

Накалунѣ праздника, отъ имени ректора Александровскаго университета разослана была по городу печатная программа торжествованія. По всеобщему въ немъ участію, для каждого класа жителей и гостей назначалось опредѣленное мѣсто въ собрании. Процессія открылась изъ сената, находящагося на одной площади съ университетомъ. Университетская зала не могла бы вмѣстить всѣхъ, собравшихся на празднике, числомъ около 3,000 человекъ. На этой же площади находится лютеранская церковь, огромная, великолѣпная, совсемъ почти окоченная, по еще не освященная. Она была избрана вмѣсто залы для ученыхъ торжествъ. Отсюда, для присутствія при богослуженіи и слушанія пастырскаго поученія, процессія почти черезъ весь городъ переходила въ старую лютеранскую церковь. Ученое торжество здѣсь сливается съ религіознымъ. Иначе нѣтъ благотворныѣ и назидательныѣ для цѣлой націи этого общенія дольней мудрости съ горнею. Оно спиряетъ мечты юношества и для народа облачаетъ науку въ законную ся одежду добра и свѣта. Нѣсколько разъ случалось, что молодые люди, послѣ торжественнаго принятія въ залѣ всѣхъ знаковъ отличія и одобренія за ихъ успѣхи въ наукахъ, счастливые и довольные, въ церкви за проповѣдью пла-

28*

436 ДВУХСОТЛѣТНІЙ ЮБИЛЕЙ АЛЕКСАНДРОВСКАГО УНПВЕРСИТЕТА.

кали отъ умиленія, проникнутые до глубины души высокостью и святостью долга, возлагаемаго на нихъ религіею, отечествомъ и самою наукою.

По обряду, сохранившемуся отъ самыхъ древнихъ лѣтъ, во время университетскихъ торжествъ, здѣшній ректоръ сверхъ мундира надѣваетъ бархатную свѣтломалиновую мантію¹), докторскую шляпу, и въ процессі два герольда несутъ передъ нимъ сereебряные жезлы. Въ нынѣшній праздникъ ему сопутствовали по сторонамъ представители гражданской и военной власти: министръ єтатєє-сєєрєтєрь і пєєрравляючєї должнєї генераль-губернатора Флинтрандіп.

Въ первый день, 3 (15) июля, прошходило общее университетское торжество. Съ эстрады (называемой на академическомъ языкѣ Парнассомъ), блистательно убранной, гдѣ постановлена была кафедра и бюсты трехъ вѣнценосцевъ, благотворителей университета: императоровъ Николая I, Александра I и королевы Христины (основательницы), ректоръ, профессоръ Урсинъ, произнесъ рѣчь, содержащую въ себѣ исторію университета. Другіе профессоры читали рѣчи, приличныя случаю. Въ Гельсингфорсѣ между учеными самые употребительные языки: латинский и шведский. Постепенно входитъ въ употребленіе и русскій языкъ. Въ молодомъ поколѣніи образованнѣйшихъ классовъ многіе понимаютъ и говорятъ по-русски. Къ великолѣпію торжества особен но способствовалъ хоръ мужчинъ и дамъ, составившійся боль шею частію изъ аматеровъ, человѣкъ до полутораста. Народная русская пѣснь: *Боже, Царя храни!* переведена на шведскій языкъ. Музыка Львова сохранена во всей ея прелестной простотѣ. Пѣснєї этого гимна повсюду пропводитъ тотъ же энтузіазмъ въ слушателяхъ, какъ и у насъ. Въ заключеніе перваго сего собранія, почетнѣйший лицамъ между посѣтными раздавалась медаль, на этотъ случай выбиралая. На одной ея сторонѣ паходится изо-

1) Въ средніе вѣки званіе ректоровъ возлагалось на особъ изъ королевской фамиліи или на кардиналовъ. Это было причиною обязанія ректора въ мантію.

ДВУХСОТ.ПЪТНІЙ ЮБПЛЕЙ АЛЕКСАНДРОВСКАГО УНИВЕРСИТЕТА.

437

ображение Его Императорскаго Величества Государя Николая Павловича съ надписью вокругъ: Nicolaus Primus Camenarum decus et praesidium. На другой сторонѣ надпись: Academiae Alexandrinae Fennorum sacra secularia secunda D. XV Julii, A. MDCCCXL; а вокругъ пальмовой вѣнокъ. Шествіе процессів въ старую церковь и обратно представляло необыкновенно пышную картину. Балконы и всѣ окна домовъ, эспланада (гельсингфорскій бульваръ) и объ стороны улицъ унизаны были зрителямъ. Это всеобщее стеченіе жителей и участіе ихъ въ движении процессіи повторялось и въ слѣдующіе четыре дня торжествованія.

Въ первый день праздниковъ отъ университета данъ великолѣбный объѣдь, на который приглашено было около 400 особъ. Искреннее общее веселье и въ то же время стройность и даже торжественность украшали его. Музыка не переставала гремѣть. При возглашеніи ректоромъ тостовъ въ честь особъ императорской фамилии производалась на площади передъ домомъ собранія пушечная пальба. Купечество Гельсингфорса, при университetsкомъ празднікѣ, не сочло себя чуждымъ отъ участія въ немъ. На другой день оно приготовило блистатательный балъ болѣе нежели для 1000 человекъ.

Со второго дня начались тѣккъ называемыя промоціи, т. е. возведеніе въ ученыя степени со всѣми обрядами, которые въ нынѣшнее время сохраняются едва ли не въ одной Фриндляндіи. На воображеніе и чувства, не только юношей, но и всѣхъ вообще зрителей, дѣйствіе спхъ обрядовъ непзобразимо. Въ ихъ торжественности и въ символахъ, которыми ознаменовывается возведеніе удостоваемыхъ отlichia, есть поэзія, рождающая въ душѣ благоговѣніе къ святынѣ науки. Для совершенія промоціи каждый факультетъ заранѣе избираетъ профессора, изъ числа состоящихъ нынѣ при университѣ, или находившагося при немъ прежде. За его несомнѣныя заслуги въ ученомъ свѣтѣ и другіе моральныя достоинства онъ облекается властію всенародно отъ собственного лица своего возвестп въ ученую степень достойныхъ людей и утвердить за нимъ права, съ нею соединенныея. Промоціи при

438 ДВУХСОТЛѣТНІЙ ЮБПЛЕЙ АЛЕКСАНДРОВСКАГО УНИВЕРСИТЕТА.

Александровскомъ университетѣ происходятъ обыкновенно одинъ разъ въ четыре года. До сего торжественнаго случая молодые люди, выдержавшіе экзамены на полученіе докторской степени, остаются только лицемціатами, т. е. получившими позволеніе вступать въ должности, присвоенные степени. Дѣйствительное ихъ производство, или такъ сказать, посвященіе провозглашаетъ при публичномъ собраніи университета и города промоторъ. Онъ всходитъ на кафедру въ докторской шляхѣ (на промоціи въ доктора), или въ лавровомъ вѣнкѣ (на промоціи магистровъ) и открываетъ ученое торжество рѣчію, относящися къ предмету его призванія. Послѣ того кто-нибудь изъ членовъ факультета предлагаетъ вопросъ по одной изъ факультетскихъ наукъ, чтобы въ присутствіи промотора и публики онъ удовлетворилъ гельно разрѣшенъ былъ публичнымъ ученой степени. Затѣмъ пропводимые чинятъ на латинскомъ языкѣ присягу, двумя перстами прикасаясь обоихъ жезловъ, съ которыми въ процессіи герольды предшествуютъ ректору. По окончаніи сего, при звукахъ оркестра въ залѣ п при пушечной пальбѣ на площади, начинается раздача знаковъ пріобрѣтенной степени. Каждый изъ пропводимыхъ всходитъ на верхнюю ступень Парнасса къ кафедрѣ, съ которой промоторъ на докторовъ надѣваетъ докторскую шляпу, а на магистровъ лавровый вѣнокъ. Въ ознаменованіе того, что они пріобщены къ сословію избранныхъ, онъ еще надѣваетъ каждому на палецъ золотое кольцо. Доктора богословія получаютъ затѣмъ по экземпляру библи, а доктора прочихъ факультетовъ пісні, и наконецъ дипломы. Отъ лица всѣхъ произведенныхъ одинъ чиняетъ благодарственную рѣчь, въ которой онъ обращается съ особымъ привѣтствіемъ къ каждому сословію изъ присутствующихъ. Наконецъ всѣ отправляются изъ залы въ церковь, и оттуда въ университетъ, и тѣмъ оканчивается промоція. По существующему съ давнихъ поръ обыкновенію, прописанные приготовляютъ въ этотъ день обѣдъ для промотора, всѣхъ членовъ своего факультета и для другихъ почетныхъ особъ.

Магистерская промоція, сравнительно съ докторскими, тѣмъ

двухсотлѣтний юбилей александровскаго университета. 439

оживленнѣе, что тутъ находятся молодые люди изъ всѣхъ факультетовъ. По статуту Александровскаго университета, нпкто не пмѣетъ права пскать степени доктора по какому-либо факультету, если онъ напередъ не былъ удостоенъ степени магистра философіп. Обрядъ возложенія лавровыхъ вѣнковъ самъ по себѣ уже привлекателенъ. Производимые магистры, для приготовленія вѣнковъ изъ натуральныхъ лавровыхъ вѣтвей, избираютъ въ городѣ одну изъ дѣвицъ, отличную по ея скромності, красотѣ, прописованію и участвующую въ ихъ празникѣ по родству съ кѣмъ-нибудь изъ назначаемыхъ къ промоціи. Магистры во весь день своего торжества не снимаютъ вѣнковъ. Это украшеніе, въ которомъ видишь ихъ при процессіи, за обѣдомъ, на гуляньѣ, на балѣ, не можетъ не возбудить соревнованія въ ихъ товарищахъ по университету. Отъ лица всѣхъ удостоившихся новой почести, магистры подносятъ какой-нибудь блистательный подарокъ той особѣ, которая готовила вѣнки, и на балѣ платье ея должно быть украшено гирляндою изъ лавровъ.

При нынѣшнемъ юбилѣ промоція магистровъ, числомъ бо-
лѣе 90 человѣкъ, трогательна была для всѣхъ по обстоятельству
незабвенному. У Фпнляндцевъ есть обыкновеніе возобновлять воз-
ложеніе лавроваго вѣнка на магистровъ, когда съ полученія пмп
этой степени пройдетъ пятдесятъ лѣтъ. Еппископъ Франценъ,
одинъ изъ первыхъ поэтовъ Швеціи, образовавшійся въ Абов-
скомъ университетѣ и получившій въ немъ магистерство ровно за
50 лѣтъ до нынѣшняго юбилея, снова получилъ на празднікѣ это
юношеское украшеніе. Можно вообразить, что чувствовалъ этотъ
почтенный семидесятній старецъ, передъ которымъ тутъ
воскресло все прошлое. Онъ снова увидѣлъ себя юношею, а передъ
пмпъ, для получения равной награды, стоялъ внукъ его, сыпъ его
дочерп, не дожившей только годъ, чтобы въ радостныхъ слезахъ
обнять отца и сына въ лучшую эпоху ихъ жизни; передъ пмпъ
же спідѣлъ и юныя прекрасныя внукъ его, изъ которыхъ одна
готовила вѣнки дѣду и брату наравнѣ съ ихъ сверстниками по
торжеству.

440 ДВУХСОТЛѣТНИЙ ЮБЯЛЕЙ АЛЕКСАНДРОВСКАГО УНИВЕРСИТЕТА.

Магистры дали обѣдъ и балъ. Обѣдъ приготовленъ былъ въ
залѣ искусственныхъ минеральныхъ водъ. Изъ нея видно море, Свеа-
боргъ и окрестныя гранитныя скалы. Веселье столькихъ юношей
въ лавровыхъ вѣнкахъ, присутствіе людей имп уважаемыхъ и
любимыхъ, которые такъ искренно дѣлили ихъ радость, на хо-
рахъ гремящая музыка, открытые виды на поэтическую природу
Фирляндіп—все соединялось достойнымъ образомъ, чтобы вѣн-
чать празднікъ увѣнчанныхъ. Надобно ли прпбавлять, что ихъ
балъ, по непринужденности, общей веселости и сердечному уча-
стію гостей въ торжествѣ молодыхъ хозяевъ, былѣ едніственнымъ
въ своемъ родѣ?

Посреди великолѣпныхъ праздниковъ университета, русскіе
интераторы, находившіеся въ Гельсингфорсѣ, почли за долгъ свой
отплатить фирляндскимъ интераторамъ угощеніемъ, хотя скром-
нымъ, но тѣмъ не менѣе радушнымъ и искреннимъ. 7 (19) июля,
въ воскресенье, наканунѣ промоціп магистровъ, онп, числомъ
семь человѣкъ, пригласили на обѣдъ такое же число гостей. Са-
мо собою разумѣется, что Францénъ, Рунебергъ и Лайнротъ долж-
ны были свопмъ присутствіемъ украсить это маленькое собраніе.
Языкъ латинскій, русскій, нѣмецкій, шведскій, французскій п
даже фінскій звучали по небольшой залѣ. Хозяева повели къ
столу гостей свопхъ какъ дамъ, гдѣ и сѣли пàрами. Одинъ пзъ
Русскихъ написалъ на этотъ любопытный случай стпхи, которые
заранѣе переведены былъ прозою на шведскій языкъ. Передъ
шампанскимъ они были прочитаны въ оригналѣ и переводѣ. Мы
не желаемъ отказать читателямъ нашимъ въ удовольствіи пробѣ-
жать ихъ и помѣщаемъ здѣсь.

Сыны племенъ, когда-то враждовавшихъ,
Мы встрѣтились какъ старые друзья
На празднествахъ наукъ, толпы созвавшихъ
Въ гостепріимные сіп края.
И не давно ль божественныя музы
Насъ подлинно сроднили межъ собой?

ДВУХСОТЛѣТНИЙ ЮБИЛЕЙ АЛЕКСАНДРОВСКАГО УНИВЕРСИТЕТА. 441

Привѣтъ же вамъ! скрѣпимъ святыя узы:
Кто чувствамъ возвышенъ, тотъ намъ свой.

Здѣсь на концѣ Россіи исполинской,
Мы руку жмемъ вамъ нынѣ отъ души,
Вамъ, украшенье старой вѣтви финской,
Развившей сладкіе плоды въ типѣ.
Межъ спхъ плодовъ сіяетъ цвѣтъ душистый:
То пѣсень даръ, пзлитый въ вашъ народъ,
Чтобъ радостнѣй являлся брегъ скалистый
И черный боръ и блѣдный неба сводъ.

Хвала тебе, о старецъ знаменитый!
На зло лѣтамъ, отъ Готовъ ты притекъ
Въ родимый край, тобой не позабытый,
Чтобъ вновь принять лавровый здѣсь вѣнокъ.
Живи, Франценъ! мы помнить будемъ вѣчно
Твой кроткій ликъ, твой внятно-тихій гласъ,
И прочитавъ твой стихъ простосердечной,
«Онъ весь тутъ», мы проговоримъ не разъ.

Какъ вкругъ отца почтительныя дѣти,
Вокругъ тебя мы юные спидмъ.
Ты не испезнешь въ памяти столѣтій:
Гордимся мы присутствіемъ твоимъ.
На поприщѣ, едва начатомъ намъ,
Тобой, пѣвецъ, достинутъ ужъ предѣлъ;
Благослови жъ, покрытый сѣднамъ,
Ты нынѣ насъ для свѣтлыхъ думъ и дѣлъ!

О Рубебергъ, безопасный другъ природы!
Тебя намъ сладко видѣть предъ собой:
Ты русскихъ музъ прекраснѣйшіе годы
Напомнилъ намъ п. ликомъ и душой.

442 ДВУХСОТЛЁТНІЙ ЮБІЛЕЙ АЛЕКСАНДРОВСКАГО УНІВЕРСІТЕТА.

Въ твоих чертах есть что-то намъ родное,
Въ твоей груди любовь и теплота;
Съ участьемъ ты объемлешь все земное,
Но въ мысль твою не входить суета.

Ты, Лепротъ! Богъ съ тобой въ путяхъ далекихъ,
Гдѣ ты свершаешь подвигъ вѣковой!
Прямой мудрецъ! въ свопхъ лѣсахъ глубокихъ
Умѣешь ты пренебрегать молвой.
Домашній кровъ тебѣ давно былъ тѣсень:
Изъ школы ты съ клюкою въ степь побрелъ;
Ты ничего не жаждалъ, кромѣ пѣсень,
И съ канцелой въ рукахъ назадъ пришелъ.

И вы, сподвижники спехъ трехъ избранныхъ!
Богъ помочь вамъ въ возвышенныхъ трудахъ!
Ихъ мзда—не шумъ похвалъ непостоянныхъ,
Но жатва истинныхъ, душевыхъ благъ!
Счастливцы! здѣсь среди гранитовъ мшестыхъ
Корысти червь не пожираетъ васъ,
И чуждый вѣку жаръ стремленій честныхъ,
Спаспительный межъ вамъ не погасъ.

Друзья! нальемъ огнистой влагой чашп
И весело подымемъ ихъ къ устамъ.
«Да здравствуютъ», воскликнемъ, братья нашп
По сѣверу и девята сестрамъ»!
Отның намъ милѣе Флиновъ скалы;
Да будетъ ввѣкъ сей край благословень!
Ура! осушимъ полные бокалы
За дружество полуночныхъ Каменъ!

Въ дружескомъ соединеніи разноплеменныхъ людей всегда
есть что-то утѣшительное и отрадное. Сердце невольно разогрѣ-
вается и силыѣе бьется, убѣждалось, что лучшія его желанія п

ДВУХСОТЛѣТНИЙ ЮБИЛЕЙ АЛЕКСАНДРОВСКАГО УНИВЕРСИТЕТА.

443

ощущенія вездѣ одинаковы. Но въ союзѣ людей, посвящающахъ себя изученію пистны и распространенію блага, болѣе, нежелп одно мгновенное удовольствіе. Тутъ возникаютъ надежды на вѣрнѣйшіе успѣхи добра и свѣта. Музъ въ древности представляли сестрами. Взявшись за руки, онъ обходятъ народы, смягчаютъ ихъ нравы и приводятъ къ одной цѣли—благосостоянію и мпрнымъ доблестямъ. Русскіе и Фпняндцы, подъ охранителью державою единаго монарха, должны итти по одной дорогѣ и ровнымъ шагомъ на поприщѣ просвѣщенія. Юбилей Александровскаго університета былъ поводомъ соблѣченія тѣхъ и другихъ, конечно не въ большомъ количествѣ, по онъ показалъ взаимное ихъ стремленіе къ преуспѣянію благодѣтельныхъ знаній и пламенную любовь къ общему ихъ отечеству. Можетъ-быть, онъ составитъ эпоху въ соединеніи литературъ Сѣвера и въ обработываніи его исторіи.

Щедротами благополучно царствующаго нытьѣ Императора Николая Павловича Александровскій університетъ возведенъ на высшую степень цвѣтущаго состолпія. Зданіе его безспорно есть лучшее въ городѣ. Всѣ принадлежности и пособія его вполне соотвѣтствуютъ важности заведенія. Улпа, на которую обращень університетъ, отъ одного конца до другого представляетъ въ роскошнѣйшемъ видѣ все, что необходимо для разныхъ отраслей учености. На южномъ окончаніи этой улицы возвышается гранитная скала, которая служитъ основаниемъ великолѣпному зданію: здѣсь устроена обсерваторія для профессора астрономіп. На противположномъ концѣ, по берегу залива, разведенъ ботаническій садъ и въ немъ находятся домъ для профессора ботаники. Въ другомъ домѣ близъ того же сада помѣщается профессоръ физики. Въ этомъ зданіи есть всѣ пособія для электро-магнистныхъ наблюденій. Противъ ботаническаго сада клиника, строеніе общепрное и одно изъ краспѣйшихъ въ городѣ. Подлѣ самаго университета приводится къ окончанію отдѣльный, по оригинально-блестящему плану исполненный домъ, въ которомъ помѣщена будетъ університетская библиотека. Кабинеты

444 ДВУХСОТ.ЛЬТНІЙ ЮБПЛЕЙ АЛЕКСАНДРОВСКАГО УНИВЕРСИТЕТА.

натуральной псторіп, нуммизматпки, археологіи приведены въ
отлично-хорошее состояніе и размѣщены въ самомъ универси-
тетѣ. Онъ раздѣленъ на четыре факультета: богословскій, юри-
дическій, медицинскій и философскій, которые въ этомъ же по-
рядкѣ и праздновали свои промоціи. Промоторами былъ профессоры:
Гадолинъ, Лагусъ, Урсинъ и Сальбергъ.

Въ этомъ торжествѣ университета и всей Финляндіи ночего не было восхитительнѣе и трогательнѣе, какъ всеобщая радость и глубокое чувство благодарности, повсюду выразившейся при чтеніи рескриспта, которымъ Государь Наслѣдникъ Великій Князь Александръ Николаевичъ, канцлеръ Александровскаго университета, удостоплѣ привѣтствовать консисторію.

«Консисторіи Императорскаго Александровскаго унверсп-
тета.

«Принимая живое участие во всемъ, что касается до ввѣрен-
наго Государемъ Императоромъ попеченію Моему университета,
Я сердечно радуюсь. что онъ, при благословеніи Еожіемъ, отпразд-
новалъ двухсотлѣтній юбилей своего существованія. Торжество
сіе, бывъ нынѣ умилптельною жертвою благодарности предъ Все-
вышнпмъ за тѣ блага, которые столько лѣтъ изливались на Фин-
ляндію изъ ея верховнаго святилища наукъ, да будетъ и впредь
прочнымъ залогомъ неизмѣнности тѣхъ чистыхъ нравственныхъ
началъ, конопхи университетъ всегда доселѣ руководствовался.

«Отсутственный, Я, въ этотъ незабвенный день, мысленно находился посреди васъ, любезныхъ Мопхъ сочленовъ, п съ каждымъ благимъ желаніемъ вашимъ соединялся съ вами душою.

«Прося доставить Мнѣ аппсаніе совершившагося праздника
сего юбилея, пребываю съ постояннымъ къ вамъ доброжелатель-
ствомъ.

«КАНЦЛЕРЪ АЛЕКСАНДРОВСКАГО УНИВЕРСИТЕТА

АЛЕКСАНДРЪ.»

Петербургъ.

20-го июля 1840 г.

445

ФИПЛЯНДІЯ ВЪ РУССКОЙ ПОЭЗИИ ¹).

(Письмо къ Цигнеусу).

1840.

Ты помнишь, милый поэтъ, какъ я обрадовался въ мысль уди-
вился, когда, при первомъ знакомствѣ нашемъ въ Гельсингфорсѣ,
ты заговорилъ со мною по-русски. Родной языкъ изъ устъ пно-
земца звучитъ особенно пріятно. Но, говоря съ тобою, я слу-
шалъ поэта: итакъ немудрено, что твой русскій языкъ мнѣ пока-
зался волшебною музыкой. За удовольствіе, мнѣ доставленное, я
хочу отплатить тебя подобнымъ же, какъ надѣюсь, удовольствіемъ.
Вѣрно, тебя не удавалось еще полюбоваться на свою Филиандію
въ русскихъ стпахъ. Сколько память мнѣ поможешь, соберу ея
черты, разбросанныя въ произведенияхъ нашихъ поэтовъ.

Желаю, чтобы выписки мои обратили на себя написаніе ва-
шихъ литераторовъ, которые въ этомъ дѣлѣ будутъ судіямъ ко-
нечно лучше насъ, потому что въ оцѣнкѣ поэзіп всего важнѣе
сравненіе образца съ художественнымъ его возсозданіемъ. Мо-
жетъ быть, и намъ скоро представится случай повѣрять васъ въ
такомъ же отношеніи. Я слышалъ что Рубнебергъ кончилъ и уже
печатаетъ новую поэму, въ которой главная геропня, Надежда—
Русская изъ Екатерининскихъ временъ ²).

До спхъ поръ, какъ мнѣ кажется, Русскіе и Филианцы не
довольно изчалп другъ у друга существенное для литературы:
подробности исторіи народа, частности его быта, духъ языка,
преданія и повѣрья народныя, правы, предразсудки и особенно
памятники народной словесности. Извѣстно, что безъ этихъ по-
собій поэзія блѣдна пли ошлбочна. Но мы живаемъ въ эпоху, ко-

1) Напечатано въ книге Альманахъ со память двухсотливнія юбилея Александровскаго Университета, изд. Я. Гротомъ. Гельсингфорсъ, 1842.

2) См. *Современникъ* 1841, № 4.

446

ФИНЛАНДІЯ ВЪ РУССКОЙ ПОЭЗИИ.

торал обещаетъ много утѣшптельнаго. Изъ вашего университета, который такъ великолѣпно отпраздновалъ двухсотлетнее существованіе свое, уже спѣшать молодые люди въ Москву, чтобы у самаго сердца Россіи изучить ея организмъ жизнш. Мы съ своей стороны внимательно слѣдуетъ за вашимъ Ленротомъ, который воскрешаетъ поэмы и пѣсни финскаго парода. Мы знакомы уже в съ вашею Калевалой и съ Кантелетаромъ вашимъ,

Будемъ надѣяться, что Финляндія не останется у насъ въ
долгу — в скоро кто-нибудь изъ молодыхъ литераторовъ гельспинг-
форскихъ заплатить намъ тѣмъ же вниманіемъ, какое нѣкоторые
изъ насъ принесли вамъ въ даръ. Я въ этомъ почти убѣжденъ
всеобщимъ стремленіемъ лучшихъ умовъ въ Европѣ къ изслѣдо-
ванію самыхъ источниковъ всякаго историческаго вѣдѣнія. Уче-
ные перестали уже думать, что до всего можно дойти по одному
наведенію, не покидая кабинета в корни надъ теоріями. Один изъ
нихъ отправляются въ путешествія, чтобы собственными наблю-
деніями увѣриться въ истинѣ своихъ предположеній и чужихъ ра-
сказовъ; другіе, превратясь въ антікваріевъ, живутъ въ пыльныхъ
архивахъ и безмолвною бесѣдою допрашиваютъ старину на ея
выразительномъ языкѣ, остававшемся столько лѣтъ въ небре-
женіи.

У дивительнѣе всего, что подобныхъ явленийі мало встрѣчалось
еще в за четверть столѣтія. Но такъ все движется въ области
ума. Геніальный успѣхъ Вальтеръ-Скотта привлѣ къ нашему
поколѣнію и увѣковѣчилъ за нимъ мысль, столь же повидимому
простую, сколько она пистинна и ненасчирпаема въ благотворныхъ
послѣдствіяхъ. Что душа, по счастливому образованію своему
призванная на служеніе въ храмѣ пязицныхъ искусствѣ, не власт-
на существовать безъ творчества, — это всѣмъ было ясно. Но
указать для ея созданій образы, которые бы отвѣчали всѣмъ тре-
бованіямъ; которыхъ живень не теряла бы прелести в для новыхъ
поколѣний; образы, которыхъ частное и преходящее значитель-
ностію и несомнѣностію своею выкупало бы холодность в без-
цвѣтность обще-человѣческаго — указать это досталось позднѣй-

ФИНЛЯНДІЯ ВЪ РУССКОЙ ПОЭЗИИ.

447

шей эпохѣ. Теперь поэтъ или художникъ, проникнутый до глубины души всѣми стихіями жизни общества и физической природы, жизни, трепещущей отъ полноты и запятательности своего вѣка и своей точки на землѣ, возсозидаетъ ея образы непостоянно-разнородные, какъ его настроеніе, и непримѣно-привлекательные, какъ сама пистина, то есть природа. Въ критикѣ нѣтъ теперь требованій проповольныхъ, которые неминуемо слѣдовали за неопредѣленными, собственными законами эстетики: „Надобно подражать изящной природѣ“ или: „Надобно возводить природу до идеала“.

Чувствую, что я отдалился отъ предмета -- и вмѣсто Финляндіи завелъ тебя почти въ Германію. Это впрочемъ мнѣ было нѣсколько нужно. Я желалъ приготовить тебя къ моимъ выпискамъ. Онѣ всѣ будутъ запятовваны изъ сочиненій, появившихся до нынѣшняго направленія талантовъ. Ты и соотечественники твои должны судить о нихъ сообразно понятіямъ, тогда господствовавшимъ въ литературѣ. Конечно, врожденное чувство поэзіи спльнѣе науки и примѣровъ; есть однакоже многое въ современной жизни, чему невольно покоряется и свободный геній.

Изъ всѣхъ русскихъ стихотвореній, въ которыхъ описывается Финляндія, самое замѣчательное называется Эда, поэма Евгенія Абрамовича Баратынскаго. Она въ первый разъ напечатана была 1826 года. Авторъ, находясь въ военной службѣ, за нѣсколько лѣтъ передъ тѣмъ жиль въ Финляндіи. Теперь онъ мало занимается литературою, оставивъ и самую службу. У васъ онъ былъ юношею и впечатлѣнія принималъ со всею живостію ранней молодости. Его стихотворенія, на русскомъ языкѣ, принадлежать къ разряду самыхъ обработанныхъ и блестящихъ. Онъ соединилъ точность и благозвучіе выраженій, элегическое пастроеніе чувства съ умомъ граціозно-игривымъ. Современникъ Пушкина и Дельвига, онъ раздѣляетъ съ ними славу первокласснаго поэта. Появленіе Эды, исполненной свѣжести красотъ, простоты событія и новости слишкомъ безыскуственной формы, произвело на журналистовъ, какъ часто водится, неблагопріятное впечатлѣніе. Одинъ изъ нихъ

ФИНАНДИЯ ВЪ РУССКОЙ ПОЭЗИИ.

449

Пришлецъ исполненъ смутной думы:
Не міра-ль давняго лежать
Предъ нимъ развалины угрюмы?
Доселѣ въ счастливой глушн,
Отца простого дочь простая,
Красой лица, красой душн
Блистала Эда молодая.
Прекраснѣй не было въ горахъ:
Румянецъ нѣжный на щекахъ,
Летучій станъ, власы златые
Въ небрежныхъ кольцахъ по плечамъ,
И очи блѣдно-голубыя
Подобно финансили небесамъ.

Эда, простодушная какъ дочь природы, въ этомъ возрастѣ,
когда сердце отверзто для любви, какъ ранній цвѣтокъ для лучей
весенняго солнца, — не умѣетъ защигиться отъ перваго нѣжнаго
чувства. Поэтъ съ какимъ то участіемъ трогательнымъ обра-
щается къ ней:

Ахъ, Эда, Эда! Для чего
Такое долгое мгновенье
Во влажномъ пламени его
Пила ты страстное забвенье? и т. д. ¹)

Между тѣмъ, покорная обольстительному чувству, Эда раз-
дѣляетъ вечерня прогулки съ севомъ другомъ:

Уже пустьня сномъ объята;
Всталъ ласный мѣсяцъ надъ горой,
Сливая свѣтъ багряный свой
Съ послѣднимъ пурпуромъ заката;

¹) Здѣсь, какъ и при большей части другихъ стихотворныхъ выписокъ, составляющихъ значительную часть этой статьи, ограничиваемся для выигранія мѣста только немногими стихами отрывковъ, когда они не имѣютъ отношения къ Финляндіи.

Соч. Плетниц.

29

450

ФИНЛЯНДІЯ ВЪ РУССКОЙ ПОЭЗИИ.

Двойная, трепетная тѣнь
Отъ черныхъ сосенъ возлегаетъ,
И ночь прозрачная смѣняетъ
Погасшій непримѣтно день.
Ужъ поздно. Дѣва молодая,
Жарка лапштами, встаетъ
И молча, глазъ не подымая,
Въ свой уголъ медленно идетъ.

Такъ оканчивается первая часть поэмы. Вторая представляетъ красоты общія — и потому я ограничусь выпискою только одногоѣsto, въ которомъ помѣщенъ разговоръ отца и матери, чтобы показать, какъ поэтъ характеризовалъ ихъ:

Она была не безъ надзора.
Отецъ ея, крутой старикъ,
Отчасти въ сердце къ ней проникъ и т. д.

Въ третьей (послѣдней) части содержится развязка этой поэмы: "и дѣлліп, которой краски и господствующій тонъ такъ настраниваютъ душу читателя къ чему-то нерадостному. Вспыхнула война. Полки начинаютъ переправляться черезъ Кюмень. Гусаръ объявилъ Эдѣ, что для нихъ наступила горестная разлука."

Нѣтъ слезъ у дѣвы молодой.
Мертва лицомъ, мертва душой,
На суету походныхъ сборовъ
Глядитъ она: всему конецъ!... и т. д.

Ты живо чувствуешь, въ чемъ заключается существенное достовѣнство всего этого стихотворенія. Оно дышитъ вѣрностію вашей природѣ. Самое содержаніе печально гармонируетъ съ красками поэта. Прибавь къ этому классическую точность каждого слова, сжатость фразъ и разнообразіе оборотовъ. Таковъ поэтъ Баратынскій во всѣхъ своихъ произведеніяхъ. Въ доказа-

ФИНЛАНДІЯ ВЪ РУССКОЙ ПОЭЗИИ.

453

Призвалъ я украшать свое уединенье.
Лѣса угрюмые, громады мшистыхъ горъ,
Пришельца новаго пугающіе взоръ,
Чужихъ безбрежныхъ водъ свинцовая равнина,
Напѣвы грустные протяжныхъ пѣсень Финна,
Недолго, помню я, въ печальной сторонѣ
Печаль холодную вливали въ душу мнѣ.

Ты конечно не только съ любопытствомъ, но и съ участіемъ прочтешь еще два стихотвореніи, изъ которыхъ одно можно назвать эпилогомъ жизни Баратынскаго въ Финляндіи, а другое воспоминаніемъ о ней. Вотъ они:

1.

Прощай, отчизна непогоды,
Печальная страна,
Гдѣ, дочь любимая природы,
Безжизненна весна;
Гдѣ солице нехотя сіяетъ,
Гдѣ сосепъ вѣчный шумъ
И моря ревъ и все пытаетъ
Безумье мрачныхъ думъ;
Гдѣ, отлученный отъ отчизны
Враждебною судьбой,
Изпемогалъ безъ укоризны
Изгнанникъ молодой;
Гдѣ, позабытъ молвой гремучей,
Но все душой пінтъ,
Своею Музою летучей
Онъ не былъ позабытъ!
Теперь для сладкаго свиданья
Спѣшу къ странѣ родной;
Въ воображеньи край изгнанья
Послѣдуетъ за мной:

456

ФИНЛАНДІЯ ВЪ РУССКОЙ ПОЭЗИИ.

сочиненій нѣсколько плѣнительныхъ стиховъ о Финляндіи. Это
былъ Константинъ Николаевичъ Батюшковъ. Для русской лите-
ратуры много расцвѣтало съ нимъ надеждъ. Прекрасный талантъ,
разнообразныя знанія, умъ свѣтлый и тонкій, удивительный вкусъ
съ лучшимъ направленіемъ, чистая и пламенная любовь къ по-
эзіи — все заставляло думать, что онъ со временемъ придастъ
много новаго блеску нашей литературѣ. Онъ въ 1817 году на-
печаталъ два тома опытовъ своихъ, одинъ въ прозѣ, другой въ
стихахъ. Современникъ и другъ Жуковскаго, онъ съ нимъ со-
ставляетъ эпоху, съ которой начинается нынѣшняя поэзія на-
ша, разнообразная, живая и блещущая красками. Но къ не-
счастію, Батюшковъ, ничего почти не успѣлъ прибавить къ этимъ
опытамъ, которые приняты были съ энтузіазмомъ. По истеченіи
нѣсколькихъ лѣтъ онъ впалъ въ разслабленіе умственныхъ спо-
собностей, что продолжается до сихъ поръ.

Весьма замѣчательное въ литературномъ отношеніи, хотя и
не совѣмъ въбрное описаніе Финляндіи сдѣлано имъ въ прозѣ,
подъ названіемъ: *Отрывокъ изъ писемъ о Финляндіи*¹). Я слышалъ,
что это описаніе и вамъ уже извѣстно въ шведскомъ переводѣ.

Въ началѣ моего письма я слегка упомянулъ, какъ необхо-
димо для успѣховъ поэзіи ближайшее, непосредственное изученіе
всѣхъ стихій жизни народа и мѣстности. Неполное, одностороннее
знаніе отражается въ самыхъ произведенияхъ поэзіи, сообщая
имъ однообразіе картинъ. Я также замѣтилъ выше, что пзящ-
ныя искусства въ нашу эпоху удовлетворительнѣе развиваютъ ху-
дожническую истину, сосредоточивая вниманіе на исключитель-
ныхъ красотахъ всякаго предмета и не довольствовался чертами
общими, похожими на истины отвлеченныея. Такъ въ стихахъ
Батюшкова, который подобно Баратынскому съ той же Фиплян-
діи бралъ черты для рисунковъ своихъ, преобладаетъ одна мысль,
одинъ образъ, — это идея Скандинавскаго міра вообще, безъ ча-

¹) Впослѣдствія оказалось, что эта такъ называемая Картина Финляндіи не что иное, какъ передѣлка описаний Америки у Ласепэда.

458

ФИНЛАНДІЯ ВЪ РУССКОЙ ПОЭЗИИ.

Остается упомянуть о стихотвореніях Батюшкова, занимство-
ванныхъ пмѣ у иностранныхъ поэтовъ, которые описывали скан-
динавскій міръ. Въ этомъ отдѣленіп замѣчательнѣе всего: Элегія
на развалинахъ замка въ Швеціи. Она взята изъ Маттисона. Ба-
тюшковъ, будучи знакомѣе автора съ природою описываемаго
края и во всѣхъ отношеніяхъ превосходя Маттисона какъ поэтъ,
сообщилъ занимствованному у него стихотворенію такія красоты,
которыя въ нашей лиуературѣ поставили его въ разрядъ перво-
класныхъ.

Помнишь ли ты небольшую поэму Парни Иснель и Аслега?
Я не вѣрую во французскую поэзію: особенно когда она облекается
въ краски чужеземныхъ народныхъ преданій, ей не выдержать
надлежащамъ образомъ ни тона, ни колорита. Батюшковъ пере-
велъ изъ этой поэмы одно мѣсто, гдѣ Парна описываетъ видѣнія
во снѣ скандинавскихъ вовновъ. Но я не нахожу нужнымъ это
выписывать для тебя, потому что и вся поэма гораздо ниже предъ-
идущей элегіи, сбпваясь на тотъ же самый предметъ. Безъ со-
миѣнія, тебя пріятнѣе будетъ прочитать по-русски столь знаме-
нитую во всемъ скандинавскомъ мірѣ Пьень Гаральда Смъльлато,
которую Батюшоквъ переложилъ съ текста, помѣщеннаго у Мал-
лета.

Мы, други, летали по бурнымъ морямъ,
Отъ родины мплой летали далеко!
На сушѣ, на морѣ, мы бились жестоко:
И море, и суша покорствуютъ намъ.
О другъ, какъ сердце у смѣлыхъ кипѣло,
Когда мы, содвинувъ стѣной корабли,
Какъ птицы неслися станцей веселой
В кругъ пажитей тучныхъ Скананской земли ¹),..
А дѣва русская Гаральдаungsаетъ! и т. д.

Былъ еще русскій поэтъ, который вопномъ провелъ нѣсколько
времена въ Финляндіи. Не очень давно литература наша лиши-

1) Сициліи.

ФИНЛАНДИЯ ВЪ РУССКОЙ ПОЭЗИИ.

459

лась въ немъ одного изъ замѣчательнѣйшихъ писателей. Я го-
ворю о Денисьі Васильевичь Давыдовь. Блистательнѣйшею эпо-
хою въ его жизни была кампанія 1812 года, въ которую про-
славился онъ партизанскими своими дѣйствіями. Прекрасно изоб-
разилъ его Жуковскій въ патріотческомъ стихотвореніп, на-
зывающемся Пьвецъ въ стань русскихъ войновъ:

Давыдовъ — пламенный боецъ;
Онъ впхремъ въ бой кровавый;
Онъ въ мпрѣ счастли вый пѣвецъ
Вина, любви и славы.

Въ Финляндію прибылъ онъ 1808 года двадцати-четырехъ лѣтъ. Въ продолженіе кампанія онъ безотлучно находился при авангардѣ Кульнева — и (какъ самъ разсказываетъ въ запискахъ о жизни своей) разставлялъ съ нимъ пикцы, наблюдалъ за не-пріятелемъ, раздѣлялъ суровую пищу своего наставника-вопна и спалъ на соломѣ подъ крышею неба. Поэзіею не занимался онъ какъ художникъ. Онъ писалъ для одной собственной забавы. Но все, что ни бросилъ онъ на бумагу, такъ живо, оригинально и проникнуто остроуміемъ, что его стихи дѣлались повсюду пзвѣстными гораздо прежде, нежели бывали напечатаны. Все рѣзкое въ жизни вопна, особенно гусара, схвачено имъ съ удивительною мѣткостію. Но онъ рѣдко выбиралъ за предметъ стихотвореній картины природы. Оттого и красоты Финляндія не нашли для себя живописца въ Давыдовѣ. Миѣ однакожъ жаль было бы не познакомить тебя, хоть нѣсколько, съ эгимъ талантомъ, который любимое дѣло свое — войну и удальство — началъ у васъ, начавъ тѣмъ и воспитаніе характера поэзіи своей. Ты получивъ о немъ совершенно ясное понятіе, прочитавъ его стихотвореніе Полу-солдатъ. Онъ его написалъ въ 1826 году, бывши въ походѣ за Кавказомъ:

Нѣтъ, братцы, нѣтъ; полу-солдатъ
Тотъ, у кого есть печь съ лежанкой,

460

ФИКЦИЯ ВЪ РУССКОЙ ПОЭЗИИ.

Жена, полдюжина ребятъ,
Да щи, да чарка съ запеканкой!... и т. д.

Окончивъ исчисленіе поэтовъ русскихъ, которые видѣли Фин-
ляндію и писались ея впечатлѣніями, перехожу къ другимъ, упо-
минавшимъ о ней по разсказамъ, или воспользовавшимся исторіею
и мифологіею вообще Скандінавіи. Въ этомъ отдѣленіи назову
сперва величайшаго поэта въ Россіи, Гавріила Романовича Дер-
жавина, котораго картины Сѣвера такъ свѣжи и такъ вѣрны,
что онъ по препмуществу долженъ принадлежать всѣмъ намъ.
Пѣвецъ Екатеринъ Великой и двухъ послѣдовавшихъ царство-
ваній, онъ любилъ славу отечества своего, увѣковѣчилъ все до-
стойное безсмертія и гордился названіемъ сѣвернаго барда. Вотъ
какъ приказалъ онъ самъ себя нарисовать живописцу Тончію:

... Напиши
Мени въ натурѣ самой грубой;
Въ жестокій мразь съ огнемъ души,
Въ косматой шапкѣ, скутавъ шубой;
Чтобъ шелъ, природой лишь водимъ,
Противъ погодъ, волнъ, горъ кремнистыхъ,
Въ знакъ что рожденъ въ странахъ я льдистыхъ.

Но ты уразумѣешь поэтическую душу этого человѣка,
прочитавъ его *Признаніе*:

Не умѣлъ я притворяться,
На святого походить... и т. д.

Въ числѣ совершенныхъ лирическихъ созданій его почи-
тается Водопадъ, ода, которую онъ написалъ, получивъ пзвѣстіе
о внесенной, роковой кончинѣ князя Потемкина-Таврическаго.
Передъ тѣмъ Державинъ былъ губернаторомъ въ Олонецкой гу-
берніи. Недалеко отъ Петрозаводска, на рѣкѣ Сунѣ, въ этой ди-
кой Кареліи, гдѣ такъ любитъ странствовать вашъ Ленротъ, есть

ФИНАНДИЯ ВЪ РУССКОЙ ПОЭЗИИ.

461

водопадъ Кивачъ. Поэтъ чуднымъ образомъ связалъ идею о немъ
съ жизнію славнѣйшаго въ то время вельможи. Обращаю твое
вниманіе особенно на тѣ мѣста, которые даютъ понятіе о карти-
нахъ сѣверной природы.

Ода На поблѣы въ Италіи представляетъ красоты, прямо
относящіяся къ предмету моего письмо. Державинъ сравниваетъ
Суворова съ Рюрикомъ Эта мысль переноситъ его въ міръ скан-
динавскій. Начало его стихотворенія есть картина древней Вал-
галлы. Есть еще у Державиа стихотвореніе: *Лилисе богини
Фрины*. Онъ упоминаетъ здѣсь разныхъ боговъ скандинавскихъ,
называя ихъ впрочемъ не совѣстъ вѣрно. Но я не выписываю
этого стихотворенія, потому что оно чисто аллегорическое, будучи
посвящено изображенію добротѣелей императрицы Маріи Фео-
доровны и ея лѣняго мѣстопребыванія, Павловска.

Въ одномъ изъ самыхъ первыхъ опытовъ поэзіи Васілия Ан-
дреевича Жуковскаго есть нѣсколько стиховъ, посвященныхъ красотамъ скандинавскаго героизма. Стихотвореніе названо *Пьесь
барда надъ гробомъ Славяна побднотелей*. Ты не долженъ уди-
вляться, что наши поэты часто сливаютъ въ одну идею славян-
скій міръ со скандинавскимъ. Россія, обязанная вашимъ за-
паднымъ сосѣдямъ началомъ гражданственности своей, привыкла
въ этихъ сѣверныхъ двухъ народахъ воображать что то сходное,
привыкла черты ихъ древняго быта считать общими. Въ этомъ
смыслѣ п Жуковскій, говоря о Славянахъ, для картыны своей за-
пимствуетъ черты изъ скандинавскихъ нравовъ. Я сожалѣю, что
принужденъ для указаній мопхъ выбрать изъ него не болѣе этого
мѣста, потому что ты не получишь яснаго понятія о прелести его
поэзіи. У Жуковскаго есть въ характерѣ его созданій, въ выра-
зительности его языка и въ неподражаемой прелести слога что-то
совершенно отдѣльное отъ прочихъ нашихъ поэтовъ. Пушкинъ
умѣлъ прекрасно изобразить его въ пзвѣстныхъ стихахъ своихъ:

Его стиховъ илѣнительная сладость и т. д.

462

ФИШЛАНДЯ ВЪ РУССКОЙ ПОЭЗИИ.

Жуковскій открылъ для Россіи новый міръ поэзіі. Прежде она была у насъ однообразна, пысканна и напыщенна какъ театральная красавица. Онъ измѣнивъ ся формы, вдохнулъ въ нее новую душу, заставилъ всѣхъ вѣрить ея чувствамъ и дѣлить сердцемъ откровенія ея:

Ударь во звонкій щитъ! стекитесь, ополченны!

Умолкла брань — враги утихли расточенны! и проч.

Знакомо ли тебѣ пмя Николая Михайловича Языкова, поэта, явившагося у насъ нѣсколько позже Пушкина и Баратынскаго. Его муза, воспитанная въ Афипахъ Эстоніи, воспѣла геройскіе подвига рыцарей той стороны, ученыя и разгульныя обѣнія деритскаго юношества, славныя событія нашей старины, живущія въ памяти народа, и все разнообразно-поэтическое въ исторіи студента. Его стихъ воленъ, крѣпокъ, звученъ и самобытенъ, какъ самъ поэгъ. У Языкова я укажу тебя на Пьень короля Ренера¹).

Въ заключеніе моего письмо, которое хотя длинновато, по совѣтѣ не полю, не могу удержаться, чтобы не привести нѣсколькxъ отрывковъ изъ сочиненій Алексіандра Сергѣевича Пушкина. Ты конечно уже знаешь, чтó былъ для Россіи Пушкинъ! У насъ его стихи жPVутъ во всѣхъ ўстахъ. Еще воспитательнымъ царскосельскаго лица онъ замыслилъ написать поэму, для которой народныя русскія сказки служили бы основою и содержаниемъ. Это первое созданіе музы его, пливовое, разнообразное и грашіозное, плѣнительно самою смѣсью національныхъ красокъ съ Аріостовскими приемами и чертами. Поэма называется Русланъ и Людмила. Между дѣйствующими лицами выведенъ Филипъ, духовѣ молитвій повелитель, какъ говорить о немъ Пушкинѣ. Эпизодъ, гдѣ разсказываетъ Филипъ о любви своей къ наступкѣ Наш-

¹) Записьванную изъ саги Рагнара Лодброва, славнѣйшаго героя и сказала Скандинавіи. Преданіе гласитъ, что онъ (въ началѣ IX-го вѣка) поначалъ въ末ѣнъ въ Англіи и бронейъ былъ въ яму, наполненную змѣями. Когда онъ устранился на него, онъ запѣлъ свою знаменитую смертную пѣснь.

466

ФИНЛАНДІЯ ВЪ РУССКОЙ ПОЭЗИИ.

Онъ бродитъ — и душа его
Не слышитъ горя моего.

Ты видишь, милый поэтъ, въ какихъ разнообразныхъ сочиненіяхъ, въ какихъ рѣзкихъ чертахъ и въ какихъ краскахъ являлась съ давнихъ поръ передъ нами и поэтпческая ваша Финляндія и смежная съ нею Скандонавія! Нельзя не надѣяться, что эти картины нашихъ художниковъ скоро у васъ доступны будутъ су-ду всего образованнаго класса читателей. Между тѣмъ я сердечно радуюсь, что ты одинъ изъ первыхъ будешь въ этомъ участникомъ. Прими трудъ переппсчика за доказательство непозитивной его къ тебе дружбы.

## МЕДАЛЬЕРНЫЙ РЕЗЧИК КЛЕШКОВЪ. ¹).

1841.

Императорская Академія художествъ много образовала талантовъ по части живописи, скульптуры и архитектуры. Ихъ произведеніями по справедливости гордится Россія. Медальерное искусство рѣзьбы на стали и крѣпкихъ камняхъ менѣе прочихъ художествъ обработываемо было у насъ людьми, одаренными истиннымъ талантомъ. Труды медальерного рѣзчика тагостны, медленны и въ икоторомъ отношеніи неблагодарны. Здѣсь художникъ чаще подчиненъ бываетъ мысли и прхоти другого таланта, нежели въ прочихъ искусствахъ. Надобно впрочемъ согласиться, что полный его успѣхъ упрочиваетъ за произведеніе безсмертіе несомнѣнное, безсмертіе въ истинномъ смыслѣ. Что ни создано было въ самой глубокой древности по этой части (если намятники сіп не утратились), мы все получили въ первообразной

¹) Современникъ XXI, 1, 82.

МЕДАЛЬЕРНЫЙ РЕЗЧИКЪ КЛЕПКОВЪ.

467

красотѣ, въ неприкосновенной живости, какъ будто вѣка, про-
мчавшіеся надъ ними съ разрушительною своей силою, не знали
объ нихъ.

Если мы не ошибаемся, имя Доброхотова до сихъ поръ у
насъ одно, которое каждый разъ приходитъ на мысль, какъ скоро
упоминаютъ объ успѣхахъ медальернаго искусства рѣзьбы въ Рос-
сіи. Онъ любилъ свое занятіе, понималъ его какъ истинный ху-
дожникъ и употреблялъ всѣ усилия, чтобы оно водворилось съ
успѣхомъ въ академіі.

Изъ числа учениковъ Доброхотова достойнымъ преемникомъ
вкуса его, трудолюбія, ума пѣ привязанности къ искусству назвать
должно. Алексѣя Алексѣевича Клеппкова. Онъ родился въ Санкт-
петербургѣ 1802 года пѣ опредѣленъ былъ въ Академію худо-
жествѣ на 12 году отъ рождения. Отецъ его, образовавшійся въ
той же академіи, вышелъ изъ нея въ 1779 году пѣ занимался жи-
вописью. Молодой Клепиковъ учился въ академіи одиннадцать
летъ. Во время пребыванія своего тамъ онъ успѣхами и талан-
томъ своимъ обратилъ на себя особенное вниманіе начальства.
Три раза, по опредѣленію совѣта академіи, онъ былъ награжда-
емъ серебряными медалями. Наконецъ, когда онъ, при окончаніп
курса, подъ надзоромъ наставника своего Доброхотова, сочинилъ
и вырѣзалъ на камнѣ, въ слѣдствіе заданной академіею програм-
мы, Дедала пѣ Икара, совѣтъ присудилъ ему золотую медаль.

Изъ Академіи художествъ, въ 1824 году, Клепковъ посту-
пилъ на службу при Санктпетербургскомъ монетномъ дворѣ. Здѣсь
открылось ему прекрасное поприще какъ художнику. По назна-
ченію начальства, онъ занялся рѣзьбою на сталпѣ столь пзвѣст-
ныхъ медальоновъ графа Ф. П. Толстого (числомъ 20). Ни одинъ
изъ европейскихъ художниковъ нашего времени ни чего не про-
извелъ въ этомъ родѣ равнаго съ прелестными созданіями графа
Толстого. Блестящее изобрѣтеніе, чудная графія формъ, изуми-
тельная правильность рисунка, необыкновенный успѣхъ въ испол-
неніи цѣлаго пѣ частей—все поражаетъ въ нихъ совершенствомъ.
Великій Гэте, котораго еще въ живыхъ застали медальйоны сіи,

30*

468

МЕДАЛЬЁРНЫЙ РЎЗЧИКЪ КЛЕППКОВЪ.

былъ въ восхищеніи отъ нихъ. Безсмертные подвиги императора Александра І едва ли не лучшаго нашли историка въ знаменитомъ нашемъ художникѣ. Рѣзьба Клеппкова повторила всѣ красоты генія. Въ этомъ же родѣ съ такимъ же мастерствомъ произведено было художникомъ 12 медальйоновъ на события въ продолженіе войны персидской. Клеппкову опять поручено было отъ начальства и пхъ вырѣзать на стали—что исполнилъ онъ съ прежнимъ успѣхомъ. Обѣ сіи драгоцѣнныя коллекціи отлиты на монетномъ дворѣ изъ бронзы п даже есть экземпляры изъ серебра ¹). Каждый изъ медальйоновъ, прежде окончательной отлівки, представляемъ былъ на высочайшее утвержденіе Государю. Графъ Толстой заготовлялъ пробные свои оттиски изъ воску, а Клеппковъ изъ олова. По окончаніп первой коллекціи, его величество, въ вознагражденіе столь успѣшныхъ трудовъ Клеппкова, позволилъ наградить его драгоцѣннымъ брильянтовымъ перстнемъ. Равной награды художникъ удостопился и послѣ второй коллекціи.

Пропiszamenia sio, какъ памятники п великихъ событий и успѣ-
ховъ художества, повсюду встрѣтили въ Европѣ лестное для
нихъ одобреніе. Вотъ что писалъ изъ Вѣны (29 февраля 1836
года) князь Меттернихъ къ министру императорскаго двора, по-
лучовъ экземпляръ медальйоновъ: «Сочненіе п вырѣзка сихъ ме-
далей въ высшей степени примѣчательны. Едва ли какое государ-
ство пропводило что-нибудь столь изящное въ теченіе послѣд-
нихъ столѣтій. Таково общее мнѣніе нашихъ медальеровъ, копхъ
главою могу означить знаменитаго Людвига Пиклера».

Работы Клеппкова представляютъ совершенства классиче-
скія: правильность рисунка, живость и выразительность фигуръ,
мягкость формъ и строгую отчетливость въ ихъ выпуклости.
Преданный в полнѣ е искусству, какъ писательный художникъ, Клепп-
ковъ безпрерывно занятъ своимъ дѣломъ. Исполняя важныя пору-

1) Первой коллекціи экземпляръ изъ бронзы продается по 110 р. ас., а второй по 60 р. Серебряные экземпляры есть только первой коллекціи; цѣна 500 р. ас.

ЧЕДАЛЬЁРНЫЙ РЪЗЧИКЪ КЛЕПКОЕЪ.

469

ченія начальства, онъ успѣваетъ удовлетворять многочисленнымъ
заказамъ, увеличивая для потомства столь же разнообразную,
какъ и изящную, коллекцію своихъ произведеній. Еще пмие-
ратрица Марія Феодоровна поручала ему вырѣзать на камвѣ
обронно нѣсколько портретовъ пилератора Нпколая Павловича.
Для всѣхъ почти особъ императорской фамиліі онъ работалъ на кам-
нѣ, отдѣлывая алегорическія и другія фигуры по назначенію. Раз-
сматриваніе однхъ слѣпковъ, хранящихся въ его мастерской ¹),
доставляетъ пистинное удовольствіе любителямъ медальёрнаго
искуства и всѣмъ вообще любопытствующимъ видѣть эти пре-
красныя произведенія. Для панагіи покойному архимандриту
Фотію на большомъ топазѣ обронно вырѣзанъ былъ Клепико-
вымъ образъ коронованія Божіей Матері; для него же на драго-
цѣнныхъ камняхъ — ветхій и новый Завѣтъ. Множество слѣп-
ковъ съ гербовъ первыхъ нашихъ фамплій дополняютъ занима-
тельную коллекцію Клепикова. Онъ работалъ по порученію гра-
фа Паскевича Эриванскаго князя Варшавскаго, графа Г. А.
Строгонова, С. С. Уварова, гр. Браницкаго и мн. др. Изъ мифоло-
гическихъ фигуръ особенно любопытны: Амуръ и Психея,
Юпитеръ и Леда — работы, произведенныя художникомъ для
англійскаго магазина.

При видѣ такого множества прелестныхъ произведеній не-
вольно сожалѣешь, что художники наши не довольно любятъ сла-
ву отечества. Они живутъ какъ бы для настоящаго. Въ пхъ ма-
стерскихъ нѣтѣ важнѣйшаго пособія для исторіи художества, т. е.
подробнаго и полнаго указателя произведеній, хронологически
составленнаго, такъ чтобы внимательный посѣтитель могъ од-
нимъ взглядомъ обнять цѣлый рядъ созданій, принадлежащихъ
таланту. Можетъ-быть, половина этой вины падаетъ на самое
хладнокровіе, съ которымъ иногда принимаются труды человѣка,
преданнаго только его искусству.

¹) Мастерская г. Клепикова теперь находится въ Милліонной улицѣ, въ дозмѣ Поцалуевой

470

ПЕРВОЕ ПОСЁШЕННЕ АЛЕКСАНДРОВСКАГО УНИВЕРСИТЕТА
АВГУСТСЁЙШИМЪ ЕГО КАНЦЛЕРОМЪ ¹).

1842.

Тридцать три года, со времени присоединенія Новой Финляндіи ²) къ Росси, тамошній унпверситетъ пользуется благодѣяніями монарховъ русскихъ. Императоръ Николай Павловичъ, съ 1816 года до вступленія своего на престолъ, былъ канцлеромъ унпверситета. Съ какимъ высокимъ достоинствомъ и вмѣстѣ съ какимъ уваженіемъ къ унпверситету изволилъ тогда выразиться въ рескриптѣ новый канцлеръ, вступая въ свою должность! Вотъ что онъ писалъ къ прокандлеру и консисторіи (совѣту) унпверситета: «Милостивые государъ! Его Императорское Величество изволилъ ввѣрить мнѣ должность канцлера Абовскаго (вынѣ Александровскаго) унпверситета. Чувствую, что спимъ знакомъ Его благоволенія обязанъ я только вашему единодушному и добровольному выбору, и поспѣшаю изъявить вамъ мою признательность. Руководимый болѣе моею любовію къ наукамъ, нежели убѣжденіемъ въ собственныхъ силахъ мопхъ, я принимаю сію должность въ надеждѣ, что съ помощью вашихъ свѣдѣній буду содѣйствовать къ благоденствію университета, пользующагося въ ученомъ мірѣ столь справедливымъ уваженіемъ. Финляндія, счастливая подъ отеческою державою Государя Императора, счастливая свопми постановленіями и успѣхами образованности, всегда будетъ наслаждаться процвѣтаніемъ наукъ и пскуствъ, доколѣ не оставитъ пути, которому понынѣ слѣдовала. Съ моей стороны мнѣ будетъ пріятно способствовать тому въ качествѣ пведставителя унпверситета предъ Его Императорскимъ Величествомъ. Примите, милостивые государъ, увѣреніе въ сихъ чув-

1) *Союременники* XXVII, 5 — 18.

2) Такъ называлась нѣ когда часть великаго княжества, присоединенныя въ 1809 г. по Фридрихсгамскому миру, въ отличіе отъ Старой Финляндіи, т. е. Выборгской губерніи, завоеванной еще Петромъ. Великимъ въ 1710 году.

ПОСЕЩЕНІЕ АЛЕКСАНДРОВСКАГО УНІВ. ЕГО КАНЦЛЕРОМЬ.

471

ствованіяхъ, копли я пронпкнутъ. Время и опытность еще укрѣпятъ ихъ, но не успятъ того благорасположенія, какое я всегда буду оказывать столь достопочтенному учрежденію. 31 марта 1816 г. С. п. б.»

Въ 1825 году, по вступленіи на престолъ, Императоръ изволилъ назначить на свое мѣсто канцлеромъ университета Государя Наслѣдника съ повелѣніемъ покойному графу Ребиндеру исполнять сію должность до времени дѣйствительнаго въ нее вступленія Его Императорскаго Высочества. Еще прежде этой эпохи, столько радостныхъ надеждъ представлявшей въ будущемъ университету, Государь Наслѣдникъ, въ 1840 году, изъявилъ учелному сословію университета живое, исполненное прекраснаго чувства участіе въ судьбахъ его. Читатели Современника конечно навсегда сохранятъ въ памяти своей рескриптъ Его Императорскаго Высочества консписторіи университета по случаю празднованія тамъ двухсотѣтняго юбилея ¹). Наконецъ съ 1841 года вслѣдствіе Высочайшей воли Его Императорскаго Величества, Государь Наслѣдникъ принялъ въ непосредственное собственное вѣдѣніе дѣла Александровскаго университета.

Но универспетъ, до весны нынѣшняго года, еще не имѣлъ счастія видѣть предъ собою высокаго своето канцлера. Мы увѣрены, что чптатели наши съ благодарностію примутъ описаніе события, которое уже принадлежитъ исторіи и университета и его канцлера.

Государь Цесаревичъ Великій Князь Александръ Николаевичъ изволилъ отсюда отправиться въ Гельспингфорсъ на пароходъ, который прибылъ въ Свеаборгъ 15 мая 1842 года въ 5-мѣрчасу пополудни. Сильная пушечная пальба съ крѣпости возвѣстіла объ этомъ вожделѣнномъ событии жителямъ Финляндской столицы. Многочисленная толпа мгновенно собралась у пристани для встрѣчи и привѣтствія Его Высочества. Всѣ окна ближнихъ домовъ были (какъ разсказываетъ очевидецъ) облѣплены лицами,

¹) См. выше стр. 444.

472

ПЕРВОЕ ПОСЕЩЕНІЕ АЛЕКСАНДРОВСКАГО УНИВЕРСИТЕТА

вся площадь занята народомъ. Но къ общему сожалѣнію узнали часа черезъ два, что Великій Князь, приставъ у заведенія искустvenныхъ минеральныхъ водъ, пикогнито проѣхалъ по городу и уже находился въ домѣ справлявшаго должность генералъ-губернатора, назначенномъ для пребыванія Его Высочества. Вечеромъ Государь Цесаревичъ изволилъ Єздить по городу въ коляски, сопровождаемый г. министромъ статсъ-секретаремъ Филияндіп графомъ А. Г. Армфельтомъ. При возвращеніи, толпа, тѣснившаяся у подъѣзда, встрѣтила Его Высочество громкими урфами.

На другой день, 16 мая, все сословіе университетскихъ чиновъ собралось въ десять часовъ утра въ домѣ подлѣ генералъ-губернаторскаго, а оттуда, по объявленному созволенію, къ Великому Князю. Члены университета представляемы были по старшинству пхъ службы воце-канцлеромъ генераломъ оть пинфантеріп А. П. Теслевымъ. Его Высочество удостоивалъ профессоровъ вопросами объ усѣхахъ ввѣренныхъ пмѣ частей. Съ особеннымъ благоволеніемъ Его Высочество изволилъ распрашивать ордпнарнаго профессора Исторіи Россіи и Русской литературы Грота, какое получили движеніе эти объ части, по новому плану образованныя въ университетѣ. По окончаніи представления высокій канцлеръ объявилъ представлявшимся, что скоро увидится съ ним въ университетѣ.

Зданіе Александровскаго университета прелестно по своей классической простотѣ, красоти пропорцій и удобству для своего назначенія. Гельсингфорсъ этимъ украшеніемъ, гдѣ обращается почти все юношество Филияндіп, обязанъ щедротамъ Императора Николая Павловича. Оно построено на правильной квадратной площади противъ сената. Государь Наслѣдинкъ изволилъ въ это же утро смотрѣть парадъ и затѣмъ посѣтить сенатъ. Отсюда Его Высочество прибылъ въ университетъ, котораго лѣсница и сѣни наполнены были любопытствующими. За Великимъ Княземъ старшіе члены университета, пмѣющіе право присутствовать въ консисторіп, отправились въ присутствіе. Августѣйшій канцлеръ университета изволилъ взять въ консисторіп мѣсто рек-

АВГУСТСЬЯНЫЙ ГОРО КАИЦЛЕРОМЬ.

473

тора, который въ свою очередь взялъ мѣсто старшаго члена. Съ
правой стороны Его Императорскаго Высочества стоялъ ми-
нистръ статсъ-секретарь, а съ лѣвой вице-канцлеръ. Это ко-
нечно была одна изъ прекрасныхъ минутъ въ жизни юнаго
Наслѣдника престола. Въ собраніи представителей учености, ко-
торой илодамъ цѣлый край обязанъ мирными своими доблестями
и чистотою правовъ, Онъ видѣлъ себя главою ихъ и предста-
теремъ у благодушнаго Монарха. Присутствіе открыто было чте-
ніемъ всемилостивѣшаго объявленія о пожаловании Государемъ
ежегодной суммы на путешествія молодыхъ людей, отличающихся
въ университѣ успѣхами въ наукахъ и благоправіемъ. Когда
графъ Армельдъ кончилъ это чтеніе, всѣ члены консисторіи
встали для изъявленія Его Высочеству благодарности за новое
благодѣяніе отъ престола университету. Затѣмъ былъ доклады-
ваемы обыкновеннымъ порядкомъ дѣла на разрѣшеніе канцлера.
По окончаніи засѣданія Его Высочество изволилъ обратиться къ
собранію съ слѣдующими словами: «Присутствіе Мое въ вашемъ
засѣданіи Я считаю для Себя особенною честью. О вашемъ уни-
верситетѣ со всѣхъ сторонъ Я слышу одинъ только похвалы — и
это для Меня тѣмъ дороже, что Родитель Мой былъ здѣсь канц-
леромъ. Я надѣюсь видѣть въ васъ и на будущее время тѣхъ
же сподвижниковъ, которые до сихъ поръ исполняли свои обя-
занности столь добровольно и съ такімъ усердіемъ. Я надѣюсь
также, что не въ послѣдій разъ имѣю удовольствіе посреди васъ
находиться». Передъ самымъ выходомъ канцлера изъ консисто-
ріи графъ Армельдъ доложилъ Его Высочеству, что профессоръ
Гейтлинъ желаетъ пмѣть счастіе поднести экземпляръ Русско-
Шведскаго лексикона, имъ составленнаго, какъ первый опытъ въ
семъ родѣ сочпненій, а профессоръ Гротъ свое привѣтствіе, для
встрѣчи Его Высочества назначавшееся.

Оставивъ залу консисторіи, Великій Князь осматривалъ про-
чія части университета, какъ то: музеумы, аудиторіи, и наконецъ
вступилъ въ нарадную залу, гдѣ стояли всѣ студенты по отдѣ-
леніямъ, каждое при своемъ кураторѣ и инспекторѣ. Поговоривъ

474

ИПРВОЕ ПОСЕЩЕНІЕ АЛЕКСАНДРОВСКАГО УНИВЕРСИТЕТА

прежде частно съ нѣкоторыми, Его Высочество изволилъ стать
передъ кафедрою (замѣчательнымъ памятникомъ въ новомъ зда-
ніи: она спасена отъ пожара въ Або и перевезена въ гельсинг-
форское зданіе университета), обратился ко всѣмъ съ трогатель-
ною рѣчью, въ которой изъявилъ свое удовольствіе студентамъ,
желаніе, чтобы они также продолжали учиться и вести себя, и
благодарилъ «всѣхъ, всѣхъ» за ихъ усердіе. Въ оба раза (раз-
сказываютъ присутствовавшіе тамъ), въ консторіи и въ залѣ,
Великій Князь говорилъ съ такимъ искреннимъ благоволеніемъ,
съ такою сердечною теплотой, что можно было, и не зная языка,
на которомъ Онъ говорилъ, понимать Его Высочество. Это посѣ-
щеніе кандлера будетъ пмѣть самое благодѣтельное вліяніе на
весь составъ университета. Великій Князь изволилъ отправиться
послѣ въ ботаническій садъ, на магнитную обсерваторію и осма-
тривалъ нѣкоторыя другія заведенія.

Въ день прибытия въ Гельсингфорсъ Его Высочества, вече-
ромъ, городъ былъ прелестно илюминованъ; особенно лютеран-
ская Николаевская церковь (еще не освященная) и университет-
ская обсерваторія, на одной пзѣ самыхъ высокихъ скалъ устро-
енная, унпзаныя огненными полосами, чудесно сіяли на своихъ
высотахъ. Передъ зданіемъ университета пылало огромное А съ
двумя щитами по обѣ стороны и огнями во всѣхъ окнахъ. Окна
ратуши составляли каждое особую букву, а всѣ вмѣстѣ пмя:
Alexander. Сенатъ и многіе изъ частныхъ домовъ также освѣ-
щены были великолѣпно. На другой день, къ обѣду Его Импера-
торскаго Высочества, пмѣли счастіе получить приглашеніе всѣ
почетныя особы города, въ томъ числѣ п ректоръ университета
профессоръ Урсинъ. Вечеромъ, въ Соціетесгусѣ, для Августій-
шаго гостя приготовленъ былъ балъ п ужинъ. Комнаты убраны
были съ необыкновенною пышностію. Его Высочество пожало-
валъ въ 9 часовъ и изволилъ принимать участіе въ танцахъ, а въ
половинѣ 12 часа возвратился къ себѣ, объявивъ напередъ, что
не имѣетъ привычки ужинать.

На слѣдующее утро, въ воскресенье, Его Высочество былъ

Августъйšíмъ его канцлеромъ.

475

въ русской церкви, а послѣ изволилъ смотрѣть на стрѣльбу Фран-
скаго стрѣлковаго баталіона. Всѣдъ за тѣмъ представлялись Его
Высочеству депутаты отъ города съ изъявленіемъ благодарностя
за присутствіе на балѣ. Представители Александровскаго универ-
ситета имѣли счастіе получить отъ Августѣйшаго канцлера дра-
гоцѣнные подарки. Въ этотъ же день вице-канцлеръ университе-
та давалъ для Его Высочества балъ въ залѣ заведенія искусствен-
ныхъ минеральныхъ водъ. Этотъ почти сельскій праздникъ дол-
женъ былъ начаться въ 6 часовъ вечера. Зелень и цвѣты съ уди-
вительнымъ вкусомъ украшали залу. У самаго подъѣзда Великій
Князь былъ встрѣченъ дѣтьми генерала Теслева, которые для
высокаго гостя усыпалли цвѣтами лѣстницу. Хотя Его Высочество
не изволилъ танцовать, но удовольствіе и участіе въ общемъ ве-
селіи видимо изображались на лицѣ. Онъ милостиво удостоивалъ
разговорами окружавшихъ его. Въ 9 часовъ Великій Князь из-
волилъ оставить залу; у подъѣзда уже коляска окидала Его Вы-
сочество. Всѣ присутствовавшіе, даже дамы, устремились мгно-
венно къ выходу, чтобы еще разъ имѣть счастіе взглянуть на
удалявшагося гостя, котораго посѣщеніе конечно останется не-
забвенною эпохою въ лѣтописяхъ Гельспнгфорса. Между тѣмъ на
берегу, у морскихъ купалень, въ виду которыхъ стоялъ пароходъ,
уже собралась густая толпа народа. На деревянной косѣ помѣ-
стлись всѣ студенты. Когда Его Высочество изволилъ сѣсть въ
шлюпку, въ народѣ раздалось ура, а студенты запѣли стихи, со-
чиненные на финскомъ языкѣ профессоромъ Линсéномъ. Вотъ
они въ русскомъ переводѣ:

«Юный Хранитель нашъ! свѣтлой надежды
Образъ прекрасный для юныхъ сердецъ!
Чистыя радости скромный привѣтъ
Съ трепетомъ нынѣ Тебѣ мы поемъ.
«Сердце младое открыто и пылко:
Съ нашимъ не сходно ли бьется Твое?
Да! Мы читаемъ такъ ясно объѣтъ

476 БЕРВ. ПОСЕЦІ. АЛЕКСАНДРОЕСКАГО УНВЕ. АВГУСТЭЙН. ЕГО КАНЦІ.

Нашего счастья во взорѣ Твоемъ.

«О, какъ внушаетъ Твой видъ нетерпѣнье
Дѣломъ заботы Твои оправдать,
Съ цѣлью высокою выступить въ свѣтѣ,
Правдѣ служить безкорыстнымъ трудомъ».

Веллкій Князь два раза позволилъ вставать и благодарить ихъ.
Во все время, пока шла шлюнка Его Высочества, голоса студен-
товъ не умолкали. Тутъ слышалось сперва народное наше: Боже,
Царя храни, прекрасно переведенное на шведскій языкъ, п на-
конецъ общее ура. Въ добродушномъ восторѣ своемъ, студен-
ты не только пѣли, но и махали безирестапно шляпами свои.
Возвратившійся на берегъ отъ парохода лоцманъ разсказывалъ,
что и Его Императорское Высочество, взошедъ на пароходъ, ма-
халъ имъ въ отвѣтъ фуражкою. Пѣніе студентовъ тогда только
замолкло. когда пароходъ печені изъ ихъ вида.

ЧИЧИКОВЪ ИЛИ МЕРТВЫЯ ДУШИ, ГОГОЛЯ ¹).

1842.

I.

Къ вамъ, г. редакторъ Современника, яPIOВАЮСЬ СЪ МО-
ИИ ЗАМЪЧАНІЯМИ О НОВОМЪ СОЧИНЕНИ ГОГОЛЯ И О ДРУГИХЪ ПРЕДМЕ-
ТАХЪ, ПРИКОСНОВЕННЫХЪ КЪ ДѣЛУ КРИТОКИ — ПОТОМУ КЪ ВАМЪ, ЧТО
САМЫ ВЫ НЕ ЛЮБИТЕ ГОВОРить МНОГО, И ЕШЕ БОЛЬЕ ПОТОМУ, ЧТО,
КАЖЕСЬ, НЕ ЗАНИМАЕТСЬ СУЖДЕНИЯМИ ДРУГИХЪ ЖУРНАЛИСТОВЪ. СЛѣ-
ДОВАТЕЛЬНО ВЫ, КАКЪ ГОВОРИТСЯ, ЧЕЛОВѣКЪ СВѣЖІЙ.

Я прочиталъ въ Сѣверной Пчелѣ, что у Гоголя, судя по Чи-
чекову, нѣтъ таланта, что книга написана безъ вкуса, и что даже

¹) Современникъ XXVII, 19 — 61. Подъ статью вымышленная подпись
С. Ш. съ прибавленіемъ: «19 июня 1842. Житоміръ».

ЧИЧПКОВЪ ИЛИ МЕРТВЫЯ ДУШИ, ГОГОЛЯ.

477

она нанолнена литературными непристойностями. Обвиненія, взве-
денныя на писателя, давно пзвѣстнаго съ хорошей стороны пуб-
ликѣ, естественно заставили меня поскорѣе приняться за чтеніе
поэмы. По-моему выходитъ, что Гоголь едва ли не на столько
же поднялся выше въ искусствѣ, сравнительно съ прежними его
произведеніями, сколько онъ свопмъ талантомъ вообще превосхо-
дитъ теперешнихъ русскихъ писателей. Скажу болѣе: миѣ ка-
жется странно, говоря о немъ, входить въ объясненіе, чѣмъ со-
чиненіе его лучше той или другой книги изъ напечатанныхъ съ
нимъ въ одно время. У него въ искусствѣ не видно уже авторска-
го успія проплываться къ опрѣтѣнной цѣлѣ, какъ напримѣръ
навести читателя на любимую идею, развеселить его забавною
сценою, растрогать идеальною картиною горестнаго положенія,
красивымъ описаніемъ природы приготовить воображеніе къ по-
разительной нечаянности, п тому подобное. Онъ самъ весь про-
никунутъ жизнію — и вмѣсто того, чтобы сочинять, онъ вопло-
щаетъ въ действительность свою внутреннюю жизнь, это чудное
вмѣстилище всего вышšíяго. Вышедши изъ своего уедпненія мы-
сли на поприще явленій жизни, онъ обязанность созерцателя пе-
ремѣняетъ на обценіе действующихъ, и мы видимъ только рядъ
поразительныхъ сценъ, не подозрѣкая, что дѣло состоитъ въ пс-
куствѣ автора. Таково было всегда разстояніе отъ великихъ,
впрочемъ столь рѣдко появляющихся художниковъ, до самыхъ
умныхъ, разборчивыхъ и всякой похвалы достойныхъ ихъ уче-
никовъ или послѣдователей. То, что говорилъ у васъ въ Петер-
бургѣ объ пгрѣ Лпста, меня наводитъ на эту же мысль. Состол-
ніе душъ его во время исполненія музыки, и то, чѣмъ сила его
чуднаго постиженія нанолняетъ, прописываетъ, такъ сказать, дро-
бящіеся у другого звуки, и то, что онъ действительностію со-
чувствія съ пдеею автора вноситъ въ сердце слушателей, развѣ
это все успіе испкуства, а не страданіе или радость жизни? Раз-
вѣ можно при этомъ говорить о чистотѣ, вкусѣ п бѣглости пгры
другого артиста, чтобы каждому отдать ему принадлежащее?

478

ЧИЧИКОВЪ ИЛИ МЕРТВЫЯ ДУША, ГОГОЛЯ.

II.

Вы не подумаете конечно, что поэма Гоголя начата безъ ос-
новной идеп, что искусство ему не покоряется, и что онъ влечется
за мимолетящими ощущеніями. Но дѣло въ томъ, что у писа-
телей высшаго разряда, какъ въ самой природѣ, явленія просты,
доступны постиженію всякаго, а зараждаемыя пми мыслі разно-
образны, общпрны и толпятся въ душѣ во всѣхъ видахъ, какіе
только созерцающая душа воспринимать способна. Сколько лю-
дей разсматриваетъ, наприм., захожденіе солица. Всѣмъ знакомы
явленія, его сопровождающія, между тѣмъ какъ у каждаго изъ
размышляющихъ почти всякій разъ возникаетъ новая идѣя при
этомъ зрѣлѣші. На книгу Гоголя нельзя пначе смотрѣть, какъ
только на вступленіе къ великой идѣ о жизни человѣка, увлекае-
маго страстями жалкими, но неотступно действующими въ мел-
комъ кругу общества. Мы еще не знаемъ, куда вынесетъ его
этотъ потокъ, а между тѣмъ видимъ развитіе первыхъ склонно-
стей души и уже прожили съ героемъ періодъ замѣчательный,
не по действіямъ его, но по впечатлѣніямъ. То еще впереди, что
въ поэмѣ называется действіемъ: передъ вами только поднѣта
завѣса для объясненія первыхъ, странныхъ его шаговъ. Непз-
вѣстный никому человѣкъ прибылъ въ губернскій городъ. Испол-
нивъ известные обряды общежитія, онъ втирается въ тамошній
кругъ. Это представляетъ ему возможность завести по-одиначкѣ
съ каждымъ изъ владѣльцевъ неожиданный и неслыханный до-
толѣ торгъ. Онъ видитъ уже исполинившимся намѣреніе свое. Но
тайна его полулукрыта — п онъ едва успѣваетъ убраться изъ
города.

Вотъ какъ еще немного развито действія, если говорить о
сочиненіи, измѣряя достописство его тѣмъ, чѣмъ питается празд-
ное и немыслящее любопытство. Но въ сущности искусъ не вы-
мыселъ важенъ, а жизнь. Ея полное и поэтническое развитіе есть
прямая цѣль великохъ художниковъ. Накопленіе разнообразныхъ
геріодовъ жизни безъ глубокаго и вѣрнаго пхъ обозначенія во

ЧИЧИКОВЪ И.П. МЕРТВЫЙ ДУШИ, ГОГОЛЯ.

479

ЕЛАСТІ КАЖДАГО ПИСАТЕЛЯ, ХОТЯ БЫ ОНЪ БЫЛЪ БЕЗЪ ТАЛАНТА И ПРИ-
ЗВАНІАП. КОНЕЧНО ЕСТЬ ПРАВИПЛО ВЪ КРИТИКѣ: НЕ ОСТАНОВЛІВАТЬ ДВІ-
ЖЕНІЯ ДѣЙСТВІЯ. НО КАКЪ ПОНИМАТЬ ЕГО? ЗИАЧІТЪ ЛИ ЭТО БЕЗПРЕ-
СТАННО ПРИБАВЛЯТЬ ЧТО-ИПУДЬ НОВОЕ КЪ ОБЩЕМУ ХОДУ ПИСТОРІИ?
СОВСѣМЬ НІЙТЪ. КАКЪ ВЪ ДѣЙСТВИТЕЛЬНОЙ ЖИЗНІИ НАРУЖНОЕ ДВІЖЕНІЕ
НЕ ДОКАЗЫВАЕТЪ ЕЩЕ ВНУТРЕННЕЙ ДѣЙТЕЛЬНОСТИ, КОТОРАЯ ОДНА ПО
СПРАВЕДЛИВОСТИ НАЗЫВАЕТСЯ НАШЕЮ ЖИЗНЬЮ; ТАКЪ И ВЪ ПРОИВЕ-
ДЕНІИ ПИСКУСТВА Развитіе ДѣЙТЕЛЬНОСТИ КАЖДАГО МОМЕНТА ЕСТЬ ИСТІН-
НО-ХУДОЖНИЧЕСКОЕ ДВІЖЕНІЕ. ВПРОЧЕМЪ КРИПТЯ, НА ТЕОРІІ ОСНО-
ВАННАЯ, И КРИПТИКА, РОЖДАЮЩАЯСЯ ВЪ МИПУТЫ СОЗЕРЦАНИЯ САМЫХЪ
ЯВЛЕНІЙ, ЧАСТО КЕ СОГЛАШАЮСЬЕМУ ЗАБОЮ — ПО ПРИЧИНѣМЪ,
ОЧЕНЬ ПОНИЯТНЫМЪ КАЖДОМУ ОПЫТНОМУ СУДЬЕ. ВСѣ ПРАВИЛА САМЫ
ПО СЕБѣ КОНЕЧНО ДОЛЖНЫ БЫТЬ ХОРОШИ, ПОТОМУ ЧТО РОЖДАЮСЬ
ОТЪ ДОЛГОВРЕМЕННЫХЪ НАБЛЮДЕНІЙ. НО ПРИМѣНЕНІЕ ЭТОХЪ ПРАВИЛЪ
ЕСТЬ ОПЫТЪ, ЗАВЫСІЙ ОТЪ СИЛѣ КАЖДАГО. КТО ИХЪ УСЛОВІЯ СО-
ЗНАЕТЪ САМЪ СОБОЮ, ТОТЪ И ДѣЙСТВУЕТЪ УСПѣШНО; А КТО ЛОВИТЪ
ИХЪ И БЕЗСОЗНАТЕЛЬНО ПРИМѣНЯЕТЪ, ТОТЪ ПРОИВОДИТЪ ОДНУ МЕХА-
НИЧЕСКУЮ РАБОТУ, НИЧЕГО НЕ ТВОРЯ ХУДОЖНИЧЕСКИ.

ШШ.

ДЛЯ ТОГО, ЧТО ТЕПЕРЬ НАПЕЧАТАЛЪ ГОГОЛЬ, ОНЪ ВЫЗАЛЪ ПЛАНТЪ ДО
ТАКОЙ СТЕПени ПРОСТОЙ И НЕЗАМАНЧИВЫЙ, ЧТО АВТОРА МОЖНО УПРЕ-
КАТЬ ВЪ ОТСУТСТВІИ РАЗНООБРАЗІЯ ХОДА ПОЭМЫ. У НЕГО ОДИННАД-
ЦАТЬ ГЛАВЪ. ПЕРВАЯ СОДЕРЖИПТЪ ОПИСАНИЕ ПРИБЫТІЯ ЧИЧИКОВА, А
ПОСЛѣДНЯ ОТЪѣЗДЪ. СРЕДИНА ЗАКЛЮЧАЕТЪ СЦЕНЫ ТО У ПОМѣЩОКOVЪ,
ПРОДАЮЩИХЪ ЕМУ НЕ ТОЛЬКО БЕЗПОЛЕЗНОЕ, ИО И ТЯГОСТНОЕ ИМУЩЕ-
СТВО СВОЕ, ТО У ГОРОДСКПХЪ ЕГО ЗИНАКОМЫХЪ. ГЛАВНОЕ ДѣЙСТВУЮЩЕЕ
ЛИЦО ПОКА ОДИНъ ЧИЧИКОВЪ, ЛИЦО, ЕЩЕ НЕ ВЫСКАЗАВШЕЕСЯ, НЕ ГЕ-
РОЙ, ПО СТАРЫМЪ ПОНИЯТЯМЪ, НЕ ПДЕСАЛЪ, ПО ТРЕБОВАНІЯМЪ ЭСТЕТПКИ,
А ЧЕЛОВѣКЪ ОБЫКНОВЕННЫЙ, СТЪ КАКОЮ-ТО ПЕНЗВѣСТНОЮ НАМЪ ЦѣЛЮ,
НЕМПОЖКО ОСТОРОЖНЫЙ, ВПРОЧЕМЪ ПОПАВШІЙСЯ УЖЕ РАЗЪ ВЪ БѣЛУ
ОТЪ СВОЕЙ НЕОСМОТРИТЕЛЬНОСТИ. ПРИ НЕМЪ СЛУГА И КУЧЕРЬ — БЕЗЪ
ВСЯКАГО ОТНОШЕНІЯ КЪ ЕГО ДѣЛУ. БОЛЬЕ ВЫКАЗАВШІЯСЯ И, КАЖДОЕ

480

ЧИЧАКОВЪ ИЛИ МЕРТВЫЙ ДУША, ГОГОЛА.

ВЪ своемъ мѣстѣ, болѣе действующія лица найдены авторомъ въ томъ обществѣ, посреди которого очутплся нашъ герой. Они лучше всего доказываютъ, какое неистощимое богатство характеровъ, оттѣнковъ, наблюденій, всѣхъ видимыхъ и сокровенныхъ движеній жизни хранится въ душѣ автора. Я могъ бы вамъ писцлить очень обстоятельно лица, выведенныея въ поэмѣ, и обозначить приблизительно черты каждогоъ изъ нихъ. Но все это не будетъ ничего доказывать. Можетъ быть, другой сочинитель еще болѣе наберетъ лицъ и представитъ ихъ въ такихъ обстоятельствахъ, которыхъ тема многозначительнѣе. Но можно ли уже сказать, судя по одному плану, что произведеніе будетъ совершеннѣе? Все въ немъ завпспитъ отъ совершенства исполненія. А этогоъ пельзя пначе почувствовать, какъ читая книгу, или вѣрнѣе сказать, проживъ съ лицами весь периодъ, обятый сочинителемъ.

Изображеніе цѣлаго общества, пли порознь его членовъ, столько прилагаетъ особенностей, что невозможно пикакой на это привести классицикація. По большей части мы замѣчаемъ тутъ особенность самого автора. Но самыя высшія, какъ говорить, красоты этого рода уже доказываютъ неуспѣхъ. Краски и тонъ должны выразить жизнь представляемаго, а не представляющаго. Если п замѣтно въ авторѣ стремленіе къ достиженію этой цѣли, сколько видопизнѣній окажется въ создавіпъ въ соотвѣтственность чувству, уму и воображенію писателя! Изучая пропизденіе, самый критикъ, безъ сочувствія, безъ равенства эстетическихъ силъ дапныхъ природою художнику, не впадетъ ли въ собственныя ошибки? Всѣ подобнаго рода соображенія надобно пмѣть въ впду, когда мы желаемъ пропизнести ли принять мѣніе касательно всякой новой книги, а тѣмъ болѣе созданія ума высшаго и необыкновенно оригинальнаго.

IV.

Гоголь, какъ я сказалъ, возвѣръ характеръ пкуства въ поразительное явленіе самой жизни. Онъ, въ этомъ художническомъ отчужденіи собственнаго участія, такъ превосходитъ всѣхъ пи-

ЧИЧИКОВЪ ПЛИ МЕРТВЫЯ ДУШП, ГОГОЛЯ.

481

сателей, что нерѣдко перестаешь подозрѣвать его присутствіе тамъ, гдѣ онъ, какъ разсказчикъ, обязанъ находиться. Онъ весь проникнутъ сферою движущагося около него общества, дѣлитъ его образъ мыслей, говоритъ его языкомъ, признаетъ за истину всякую, самую ложную его идею — и такимъ образомъ ничто васъ не потребовить въ очарованіи созданной имъ дѣйствительности. Послушайте наприм. толки городскихъ жителей, прослышавшихъ, что Чапчиковъ накупилъ крестьянъ на выводъ.

«Покупки Чапчикова сдѣлались предметомъ разговоровъ. Въ городѣ пошли толкп, миѣнія, разсужденія о томъ, выгодно ли покупать на выводъ крестьянъ. Изъ преній многія отзывались совершеннымъ познаніемъ предмета. «Конечно, говорили иные, это такъ, противъ этого и спору нѣтъ: земли въ южныхъ губерніяхъ точно хороши и плодородны; но каково будетъ крестьянамъ Чапчикова безъ воды? рѣкп вѣдь нѣтъ искакой. Это бы еще иначе, что нѣтъ воды, это бы иначе, Степанъ Дмитриевичъ, но переселеніе-то ненадежная вещь. Дѣло пзвѣстное, что мужикъ, на новой землѣ, да заняться еще хлѣбопашествомъ, да иначе у него нѣтъ, ни избы, ни двора. убѣжитъ какъ дважды-два, навострѣтъ такъ лыжи, что и слѣда не отыщешь». «Нѣтъ, Алексей Ивановичъ, позвольте, позвольте: я несогласенъ съ тѣмъ, что вы говорите, что мужикъ Чапчикова убѣжитъ. Русскій человекъ способенъ ко всему и привыкаетъ ко всемкому климату. Пошли его хоть въ Камчатку, да дай только теплыя рукавицы, онъ похлопаетъ руками, топоръ въ руки, и пошелъ рубить себѣ новую избу». «Но, Иванъ Григорьевичъ, ты упустилъ изъ виду важное дѣло: ты не спросилъ еще, каковъ мужикъ у Чапчикова? Позабылъ то, что вѣдь хорошаго человѣка не продастъ помѣщикъ. Я готовъ голову положить, если мужикъ Чапчикова не воръ и не пьянца въ послѣдей степени, праздношатайка, и буйнаго поведенія». «Такъ, такъ, на это я согласенъ. Это правда: искто не продастъ хорошихъ людей, и мужики Чапчикова пьяницы; но нужно принять во внимание, что вотъ тутъто и есть мораль, тутъ-то и заключена мораль: они теперь него-

Соч. Шлетнева.

31

482

ЧИЧИКОВЪ ИЛИ МЕРТВЫЙ ДУШП, ГОГОЛЯ.

дяи, а переселившись въ новую землю, вдругъ могутъ сдѣлаться
отличными подданными. Ужъ было немало такихъ примѣровъ:
просто въ мірѣ, да и по исторіі тоже». «Никогда, никогда, гово-
рилъ управляющій казенными фабриками, повѣрьте, никогда, это
не можетъ быть, по б крестьянъ Чичикова будутъ теперь два
спильные врага: первый врагъ есть близость губерній Малорос-
сійскихъ, гдѣ, какъ извѣстно, свободная продажа вина. Я васъ
увѣряю: въ двѣ недѣли они пзопьются и будутъ стельки. Другой
врагъ есть уже самая привычка къ бродяжнической жизни, кото-
рая необходимо приобрѣтется крестьянами во время переселенія.
Нужно развѣ, чтобы они вѣчно были предъ газами Чичикова, и
чтобъ онъ держалъ пхъ въ ежовыхъ рукавищахъ, гонялъ бы пхъ
за всякій вздоръ, да и не то, чтобы полагаясь на другого, а что-
бы самъ-таки лично, гдѣ сѣдуетъ, далъ бы и зуботычну и под-
затыльника». Зачѣлъ же Чичикову возиться самому и давать под-
затыльникъ? Онъ можетъ найти и управителя. Да, найдете упра-
вителя! все мошенники». «Мошенники потому, что господа не зани-
маются дѣломъ». «Это правда, подхватило многіе. Знай господинъ
самъ хотя сколько-нибудь толку въ хозяйствѣ, да умѣй разлѣчать
людей: у него будетъ всегда хорошій управитель. Но управляю-
щій сказалъ, что меньше, какъ за 5000, нельзя найти хорошаго
управителя. Но предѣдатель сказалъ, что можно и за 3000 сы-
скать. Но управляющій сказалъ: гдѣ же вы его сышете? развѣ
у себя въ носу? Но предѣдатель сказалъ; нѣтъ не въ носу, а въ
здѣшнемъ же уѣздѣ, именно Петръ Петровичъ Самойловъ; вотъ
управитель, какой нуженъ для мужиковъ Чичикова». Многіе спиль-
но входили въ положеніе Чичикова, и трудность переселенія та-
кого огромнаго количества крестьянъ пхъ чрезвычайно устрашала.
Стали сильно опасаться, чтобы не пропошлю даже бунта между
такимъ безпокойнымъ народомъ, каковы крестьяне Чичикова. На
это полицейстеръ замѣтилъ что бунта нечего опасаться, что въ
отвращеніе его существуетъ властѣ капітанѣ-исправника; что ка-
пітанѣ-исправника самъ хоть и неѣзди, а пошли только на мѣ-
сто себя одинъ картузъ свой, то одинъ этотъ картузъ погонить

ЧИЧИКОВЪ ПЛИ МЕРТВЫЯ ДУШИ, ГОГОЛЯ.

483

крестьянъ до самаго мѣста вхъ жительства. Многіе предложили свои мнѣнія на счетъ того, какъ пскоренить буйный духъ, обу-ревавшій крестьянъ Чичикова. Мнѣнія были всякаго рода; были такія, когорыя уже черезчуръ отзывались военною жестокостью и строгостію, едва ли не излишнею; были однакоже и такія, ког-торыя дышали кротостію. Почтмейстеръ замѣтилъ, что Чичикову предстоитъ священная обязанность, что онъ можетъ сдѣлаться среди своихъ кресьянъ пѣкотораго рода отцомъ, по его выраженію: ввести даже въ благодѣтельное просвѣщеніе, и при этомъ случаѣ отозвался съ большою похвалою объ Ланкастеровой шко-лѣ взапмнаго обученія.

«Такимъ образомъ разсуждали и говорили въ городѣ, и многіе, -побѣждаемые участіемъ, сообщили даже Чичикову лично пѣкото-рые изъ спхъ совѣтовъ. предлагали даже конвой для безопаснаго препровожденія крестьянъ до мѣста жительства. За совѣты Чи-чиковъ благодарилъ, говоря, что при случаѣ не преминетъ пми воспользоваться, а отъ конвоя отказался рѣшительно, говоря, что онъ совершенно не нуженъ, что купленные пмѣ крестьяне отмѣн-но смирнаго характера, чувствуютъ сами добровольное расположеніе къ переселенію, и что бунта ни въ какомъ случаѣ между ними быть не можетъ»

Приведенный мною отрывокъ есть общій очеркъ значитель-  
ной части общества, посреди которого находится Чичиковъ. Я  
предпочель это спокойное изложение сужденій рѣзкимъ явленіямъ  
какого-нибудь частнаго случая, пменно потому, что оно менѣе  
представляетъ успѣха обыкновенному ппсателю. Въ успѣи на-  
бросать, при заготовленной сценѣ, каррикатурный или даже вы-  
сокій характеръ, не мудрено попасть на удачу и сорвать дань  
улыбки или похвалу чоптателя; но это я называю искусствомъ, чтобъ  
не сказать вѣрнѣе ремесломъ. Оно говоритъ много въ пользу  
труда, и иначе можетъ не доказывать въ пистинѣ таланта. Но от-  
сутствіе успѣя, естественное положеніе всѣхъ лицъ и между тѣмъ  
всеобщая жизнь и постоянное дѣйствіе компческой красоты —

31*

484

ЧИЧИКОВЪ ИЛИ МЕРТВЫЯ ДУШИ, ГОГОЛЯ.

ВОТЪ ЧТО ИЗУМЛЯЕТЪ ВЪ авторѣ, ПОВИДИМУ БИЗПЕЧНОМЪ И ВСЕ ПРЕД-
ОСТАПИВШЕМЪ самой ПРИРОДѣ.

V.

ВЫ найдете во многих сочинениях сцены или по крайней
мѣрѣ отрывки, со всемю вѣрностію церенесенные изъ жизни въ
область искусства. Между тѣмъ отъ нихъ несколько не выигры-
ваетъ книга, точно такъ, какъ она остается безъ малѣйшаго до-
стопнства, удовлетворивши всѣмъ требованіямъ теоріи. Какъ вла-
дѣть предметомъ: ожидать ли полнаго его развитія въ самой жиз-
ни, возводить ли его въ идеальное состояние, ограничиваться ли
въ его бытии лучшими моментами, подчиниться ли слѣно его соб-
ственной натурѣ? это все вопросы, ежедневно раждающіеся, ко-
гда дѣло доходитъ до критики; но вопросы, которыхъ ни судьи,
ни подсудимые удовлетворительно разрѣшить не могутъ. Противъ
каждаго приговора можно поставить множество явлений, которые
торжественно будутъ доказывать то односторонность, то полное
заблужденіе судей. Въ душѣ человѣка, одареннаго талантомъ,
непзъяснимо, можетъ-быть и безотчетно, но вѣрно и могуще-
ственно дѣйствуетъ это чувство, этотъ вкусъ, этотъ тактъ, сколь-
ко, гдѣ и когда надобно воплощать природу, а равнымъ образомъ
 сколько, гдѣ и когда не довѣрять ей и образовать собственное цѣ-
 лое, лишь бы оно въ согласіи было съ ея законами.

Если бы успѣхъ пскуства постоянно зависѣлъ отъ устране-
нія безполезныхъ усилий производящей способности души, много
бы у насъ сочиненій достигло того совершенства, которое пора-
жаетъ меня въ Гоголѣ. Итакъ весомнѣнно тутъ сокрыта высо-
чайшая дѣятельность таланта въ соединеніи съ этимъ непости-
жимымъ, какъ я сказалъ, тактомъ, или съ этой врожденною вос-
приемлемостію однѣхъ художническихъ красотъ всякаго предмета.
Отчего, напримѣръ, столько неожиданныхъ перерывовъ въ ча-
стяхъ, повидимому требовавшихъ равной отдѣлки? Есть рѣчи,
которыя льются нескончаемо, а другія едва начаты и прерваны.
Есть характеры, которые развиты и спова пополняются, а много

ЧИПКОВЪ ИЛИ МЕРТВЫЯ ДУШИ, ГОГОЛЯ.

485

едва намѣченныхъ. Подобныхъ вопросовъ много. Но явленія не
случайны. Они постигнуты сочувствіемъ поэта съ таинствомъ не
книжной, а его собственной внутренней эстетики, которая, будь
она приведена вмѣ въ науку, привела бы другого къ заблужде-
ніямъ и ошібкамъ, столько разъ повторявшимся отъ теорій.

VI.

Въ пропизденіяхъ искусствъ, называемыхъ изящными, первое достоинство заключается въ независимости созданія. Она составляетъ самый несомнѣный признакъ, что художникъ творить по призванію природы, и слѣдовательно законно вступаетъ на свое поприще. Независимость не отстраняетъ другихъ совершенствъ, заключающихся въ самой идеѣ, всякаго изящного пропизденія, которое не отходитъ ни въ чемъ отъ общихъ законовъ природы, то есть, пстины. Но исполненіе послѣднихъ еще не доказываетъ самобытности таланта, который долженъ всему въ твореніп сообщить собственное содержаніе, объемъ, части, характеръ, форму, краски и выраженіе. Все это поразительно чувствуешь, читая Мертвыя души. И прежде Гоголя были писатели съ настроеніемъ чисто комическимъ. И прежде него провиція давала богатый матеріалъ талантамъ. И прежде него смѣсь европейскихъ нравовъ съ невѣжествомъ и безвкусіемъ рѣзко отражалась то въ романахъ, то въ комедіяхъ, то въ повѣстяхъ. И прежде Гоголя простонародный языкъ пгралъ веселую роль на устахъ героевъ, подмѣченныхъ авторами въ глупши, на облучкѣ саней, въ людской избѣ, или даже въ нашей вентѣ. Мы всѣ читали это съ удовольствіемъ, начавъ съ Фонвизпна п кончивъ М. Н. Загоскинымъ. Но вслушайтесь повилмательнѣе въ какой угодно разговоръ, помѣщенный въ Чичиковѣ Гоголемъ. Напримѣръ, вотъ старая помѣщица Коробочка Чичиковъ попалъ къ ней изъ дороги ночью. Они сошлись утромъ у самовара.

— Здравствуйте, батюшка. Каково почвали? сказала хозяй-
ка, приподнимаясь съ мѣста. Она была одѣта лучше, нежели вче-

486

ЧИЧИКОВЪ ИЛИ МЕРТВЫЯ ДУШП, ГОГОЛА.

ра: въ темномъ платьѣ, и уже не въ спальномъ чепцѣ; но на шеѣ
все также было что-то навязано. ¹)

—«Какъ же: Протопопа, отца Кирила, сынъ служить въ па-
латѣ, сказала Коробочка. Чичиковъ попросилъ ее написать къ не-
му довѣренное письмо, и чтобы избавить лишнихъ затрудненій,
самъ даже взялся сочинить».

Сцена еще не оканчивается здѣсь. Угощеніе, послѣдовавшее
за совершившимся торгомъ, изображено столько же оргинально,
какъ и живо. Но мы ограничимся выписанными мѣстами. Они до-
статочно могутъ показать, въ чемъ состоять независимость та-
ланта Гоголя. Развитіе идей въ обоихъ лицахъ, настойчивость съ
одной стороны, трусливость и корыстолюбіе съ другой, хитро-
сплетенные доказательства обманщика и простодушныя опровер-
женія глупой старухи, ихъ рѣчи, то сжатыя, то многословныя,
но всегда вѣрныя духу нашего неистощимо-разнообразнаго язы-
ка, вѣрныя рѣзкимъ особенностямъ народнаго мышленія — все
является въ какомъ-то чудномъ, поразительномъ образѣ, пронпк-
нутомъ и новостію, и истпною, безъ малѣйшихъ излишествъ, безъ
переувеличеній, въ естественномъ движеніп, въ полнотѣ и въ за-
видномъ спокойствіп, которое одно сообщаетъ сценѣ высокое
значеніе въ художественномъ отношеніи. Я пзъяснилъ уже преж-
де, почему характеры, дѣйствія и положенія лицъ не въ усплен-
номъ состояніи, въ состояніи жизни безыскуственной, предпоч-
таю всемъ вымысламъ разительнымъ, часто призываемымъ въ
художества за недостаткомъ естественнаго могущества красоты.
По этой самой причинѣ я здѣсь привелъ примѣръ, который свп-
дѣтельствуетъ, сколько внутренней силы, не зависящей отъ услов-
ныхъ достоинствъ труда, вложила природа въ душу художника.
Его собственный, пронпцательный, вѣрий взглядъ возводитъ въ
эстетическую сферу такія обстоятельства, пзъ которыхъ обыкно-

1) Для сбереженія мѣста пропускаемъ здѣсь длининую быписку, оканчи-
вающуюся словами, которые за симъ включаемъ въ текстъ.

ЧПЧИКОВЪ ИЛИ МЕРТВЫЯ ДУША, ГОГОЛЯ.

487

венный писатель не пизлекъ бы иначего, кромѣ натянутыхъ остротъ
и скучныхъ шуточекъ. У Гоголя, напротивъ, никто не смѣшонъ,
потому что въ жизни и дѣйствіяхъ каждаго есть истина, убѣ-
ждающая читателя. Перейдешь по всѣмъ отдѣленіямъ веицей и
лицъ, не только начиная отъ Селпфана, но и отъ самого Чуба-
раго, до легковоздушной пиститутки и ея отца, и ип въ чемъ не
откроешь тѣни подложнаго или сомнительнаго: все возникаетъ
изъ закона внутренней жизни, слѣдовательно все появляется не
для потѣхи, не отъ умыслу на забаву, а по назначенію, по при-
званію природы: и такъ все серьезно, все важно, все внушаетъ
естественное участіе.

VII.

Вы конечно не удивьтесь, что княгу, которая можетъ слу-
жить посточникомъ и образцомъ комической красоты, я нахожу
серьезною. Въ противоположность серьезному я представляю все,
что говорится или дѣлается съ видимымъ сознаниемъ не-пстпы,
шутки, и т. п. Въ Чапчиковѣ, какъ можно было замѣтить по мно-
гимъ мѣстамъ первой моей выписки, не только дѣйствующія лип-
ца, но и самъ авторъ такъ проникнуты сочувствіемъ съ малѣй-
шимъ обстоятельствомъ описываемыхъ предпріятій и жизни, что
нерѣдко и читатель перестаетъ быть постороннимъ лицомъ, не-
чувствительно увлекаясь въ окружающую его сферу. Нѣтъ со-
минѣя, что все это слѣдствіе искусства; но въ томъ и торжество
таланта, что онъ изъ него умѣлъ создать дѣйствительность. По
моему вкусу, тѣ только черты выбираются изъ этой волшебной
комедіи, которые рѣзко наводятъ на умышленную эффективность,
какъ наприм., нѣсколько словъ въ устахъ Манzlова и нѣсколько
поступковъ въ жизни Плюшкина. Первое лицо, идѣалъ притор-
ной вѣзливости, можетъ-быть, и подмѣчено авторомъ въ натурѣ,
но по своей рѣдкости отзывается сочиненіем. Плюшкинъ упа-
даетъ нѣсколько въ толпу подобныхъ себѣ скрягъ, уже выведен-
ныхъ столько разъ на сцену. Вѣроятно, самые недостатки его ху-

488

дожественности, т. е. все переувеличенное въ его поступкахъ, и заслужатъ ему похвалы отъ людей, которые неспособны ничѣмъ быть тронуты, кромѣ переувеличенія.

Между тѣмъ, въ этомъ же изображеніи Плюшкина находится разсказъ, погружающій читателя въ тѣ невольныя, глубокія думы, которые возникаютъ въ душѣ каждый разъ, когда ее поражаютъ печальныя, но несомнѣнныя истины. Это описаніе постепенности паденія человѣка.

«А вѣдь было время, когда Плюшкинъ только былъ бережливымъ хозяиномъ ¹)»...

Дополнивъ это развитіе характера сценами, авторъ, какъ бы въ негодованіи на своего актера, восклицаетъ:

«И до такой нпчтожности, мелочности, гадости могъ снпзойти человѣкъ! могъ такъ пзмѣниться! И похоже это на правду! Все похоже на правду: все можетъ статься съ человѣкомъ. Нышѣшній же пламенный юноша отскочилъ бы съ ужасомъ, если бы показали ему его же портретъ въ старости. Забпрайте же съ собою въ путь, выходя изъ мягкихъ юношескихъ лѣтъ въ суровое ожесточающее мужество, забпрайте съ собою всѣ человѣческія движенія, не оставляйте ихъ на дорогѣ; не подымете потомъ! Грозна, страшна грядущая впереди старость, и нпчего не отдаетъ назадъ и обратно. Могила мплосерднѣе ея; на могилѣ напишется: здѣсь погребенъ человѣкъ! но нпчего не прочиташеь въ хладныхъ безчувственныхъ чертахъ безчеловѣчной старости».

Вы чувствуете, что тотъ же самый Плюшкинъ, надъ которымъ за минуту нельзя было не смѣяться, довелъ васъ до созерцанія красоты высокой. Такъ все во власти великаго таланта.

¹) И т. л. до словъ: «Плюшкинъ приласкалъ обоихъ внукувъ и, посадивши ихъ къ себѣ — одного на правое колѣно, а другого на лѣвое, — покачалъ ихъ сопершенно такимъ образомъ, какъ будто они ёхали на зошадяхъ, куличъ и халатъ взялъ, но дочери рѣшительно нпчего не далъ; ст. тѣмъ и уѣхала Александра Степановна».

489

VIII.

Ежели характеры Манилова, который отъ всякаго слова
улыбается пъ въ сладостномъ умиленіи почти зажмуриваетъ глаза,
пъ Плюшкина, одѣтаго такъ, что вы не узнаете издали, кто передъ
вами: мужикъ или баба, — ежели эти характеры мнѣ кажутся со-
чиченными, и это говорю не потому, чтобы авторъ въ пхъ бытъ
не довольно внесъ жизни и ен частностей — пхъ столько, что для
обыкновеннаго писателя довольно было бы на порядочную книгу
— но мнѣ кажется, что въ поэмѣ, которая такъ ярко отражаетъ
все народное, предпочитать надобно п самыя особенности или да-
же странпости болѣе свойственныя наци, нежели просто обще-
человѣческія. Народная поэма есть история въ лапцахъ, между
которыми, естественно, пзбираются выставляющіяся чаще и ярче.
Вотъ что противъ изображенія Плюшкина сказалъ самъ Гоголь:

«Итакъ, вотъ какого рода помѣщикъ стоялъ передъ Чапш-
ковымъ. Должно сказать, что подобное явленіе рѣдко попадается
на Руси, гдѣ все любитъ скорѣе развернуться, нежели съежиться,
и тѣмъ поразительнѣе бываетъ оно, что тугъ же въ сосѣдствѣ
подвернется помѣщикъ, кутящій во всю шрипну русской удалы и
барства, прожигающій, какъ говорится, насквозь жизнь. Небы-
валый проѣзжій остановится съ изумленіемъ при видѣ его жили-
ща, недоумѣвая, какой владѣтельный принцъ очутился внезанно
среди маленькихъ, темныхъ владѣльцевъ: дворцамъ глядятъ его
бѣлые каменные домы съ безчпленнымъ множествомъ трубъ,
бельведеровъ, флюгеровъ, окруженные стадомъ лигелей п вся-
кими помѣщеніями для приѣзжихъ гостей. Чего нѣтъ у него? те-
атры, балы; всю ночь сіяетъ убранный огнями и плошками, огла-
шенный громомъ музыкамъ, садъ. Полгуберніи разодѣто п весело
гуляетъ подъ деревьями, и никому не является дикое и грозящее
въ семъ насильственномъ освѣщеніи, когда театрально высоки-
ваетъ изъ древесной гущи озаренная поддѣльнымъ свѣтомъ вѣтьь,
лишенная своей яркой зелени, а вверху темнѣе п суровѣе, и въ
двадцать разъ грознѣе, является чрезъ то ночное небо, и, далеко

490

трепеща листьями въ вышпинѣ, уходя глубже въ непробудный
мракъ, негодуютъ суровыя вершины деревъ на сей пишурный
блескъ, освѣтившій снизу ихъ корни».

Мы живемъ въ эпоху, въ которую отъ каждаго художника
критика требуетъ ближайшаго, ясно высказавшагося соотношенія
между жизнію и произведеніемъ искусства. Если поэтъ и вздумаетъ
въ своемъ созданіи возобновить дѣйствіе другой націи или давно
прошедшаго времени, тѣмъ не менѣе отъ него мы требуемъ пол-
наго пзученія избраннаго пмѣ предмета и самаго неподдѣльнаго
сочувствія съ жизнію прошлою. Теперь странно вносить въ ху-
дожества неопредѣленныя пдеп, вѣрныя по изученію сердца че-
ловѣческаго вообще, но не схваченныя на пзвѣстномъ мѣстѣ и въ
извѣстное время. Такого рода художественные задачи забыты въ
старыхъ книгахъ и отяжелѣвшихъ школахъ. Поэма Гоголя во
всѣхъ прочихъ частяхъ можетъ служить образцомъ соотношенія
между жизнію и искусствомъ. Я могъ бы указать на каждый пзъ
выведенныхъ пмѣ характеровъ, какъ они окружаютъ читателя
явленіями русской жизни. Но меня особенно поражаетъ докон-
ченность въ объемѣ всякаго пзъ нихъ. Указать на пзвѣстныя чер-
ты какого-нибудь лица можно и не бывши величимъ поэтомъ. У
кого есть нѣсколько наблюдательности, памяти и соображенія, тотъ
п достигнетъ до описанія удачнаго. Но исчерпать всю глубину
недѣлимаго, постигнуть его во всѣхъ обстоятельствахъ; разо-
брать самыя противоположности его дѣйствій и привести пхъ къ
одному началу — вотъ труднѣйшая задача, которую рѣшали один
геніальные шисатели. Укажу вамъ на характеристику Ноздрева.
Не говоря уже о томъ, какъ въ каждомъ его движении разыгры-
вается сцена типической жизни, наблюдайте его во всѣхъ явле-
ніяхъ, гдѣ только авторъ встрѣчается съ лимъ — вы изумлены
будете непстощимостію его оттѣнковъ, всегда новыхъ, всегда по-
этическихъ, всегда пстинныхъ, всегда однородныхъ при самыхъ
протпворѣчащихъ по наружности дѣйствіяхъ. Подлѣ нашего
Ноздрева итальянецъ Яго покажетсячеркомъ, не болѣе: такъ
широко провелъ Гоголь по картинѣ своею мастерскою кистью.

ЧИЧПКОВЪ ИЛИ МЕРТВЫЙ ДУША, ГОГОЛЯ.

491

ІХ.

При всѣхъ достоинствахъ, которые зависѣли единственно отъ
таланта художника, поэма конечно поразитъ каждаго недостат-
комъ важнымъ. Въ ней пѣтъ того, чего мы еще не встрѣчаемъ
въ нашей жизни — серьезнаго общественнаго интереса. Я не
умѣлъ придумать другого названія тому качеству нашихъ раз-
говоровъ, мыслей и поступковъ, которое, не отипная у ипхъ осо-
бенностей національности, придаетъ имъ цѣнность общую и вво-
дитъ ихъ съ сопрпкосновоніе съ пытересами другихъ народовъ.
Самыя поразительныя мѣста, отъ которыхъ приходилѣ въ вос-
хищеніе, не выносять душъ на тотъ горизонтъ, откуда она обо-
зрѣваетъ подобныя явленія у иностранныхъ писателей. Во всемъ
чувствуешь мелочность и ограниченность. Въ первой моей выпис-
кѣ, гдѣ на сценѣ цѣлое общество, разговорѣ живъ, разнообра-
зенъ; въ немъ писерпано все комическое, прямо относящееся къ
тому случаю, о которомъ пдетъ рѣчь — но онъ прекрасенъ только
относительно, когда читатель какъ-небудь сближенъ съ понятіями
общества. Для иностранца, который не въ состоянии трепетать
отъ художническаго мастерства автора, вся прелесть печезаетъ
за недостаткомъ жизни болѣе цѣнной и болѣе общепонятной. Это
все нисколько не говорить противъ Гогола, напротивъ, еще
оправдываетъ его Авторъ безъ такту, привыкнувшій обманы-
ваться въ своихъ ощущеніяхъ, легко подымаютійся на ходули,
когда не на чемъ болѣе показаться высокимъ. обыкновенно под-
дѣлывается подъ какой-небудь пивѣстный ему тонъ — и такимъ
образомъ все рисуетъ ложно. Гоголь возвратилъ обществу то,
что оно могло ему дать само. Исключенія встрѣчаются пли въ
другомъ разрядѣ людей, пли, проглядывая даже здѣсь, не вхо-
датъ еще въ жизнь какъ черты рѣзкія. Какъ прежняя, такъ и
пытѣнная наша общеписательность хранитъ въ своей истории ле-
бопытныя доказательства въ оправданіе того, что и у всѣхъ са-
мыхъ великихъ писателей русскихъ степень развитія интересовъ
всегда была ипже. нежели у писателей другихъ народовъ.

492

ЧИПИКОВЪ ИЛИ МЕРТВЫЯ ДУШП, ГОГОЛЯ.

Я не смѣшиваю этого достоинства съ развитіемъ происшес-
ствія въ поэмѣ или романѣ. Тутъ снова требованіе обращается
къ автору. Если въ вышедшемъ томѣ поэмы Гоголя мы не удо-
влетворены съ этой стороны, обвпнять его ни кто не въ правѣ. Онъ
самъ объявлѣлъ, что теперь напечаталъ одно вступленіе, слѣдственно
поэма, въ собственномъ смыслѣ, еще впереди. О ней заключеніе
надобно поберечь до выхода обѣщанныхъ двухъ томовъ.

X.

Въ языкѣ поэмы есть недосмотры. Гоголь воображеніемъ
своимъ такъ сливается съ образомъ вещей и лицъ, о которыхъ
разсказываетъ, или которыя заставляетъ дѣйствовать, что удоб-
ство или красоту размѣщенія словъ совсемъ онускаетъ изъ ви-
ду, лишь бы не ослабить силы представленія. Грамматическая
критика, навѣрное, возьметъ за то свой полушечный оброкъ съ
автора. Я думаю, что дурной языкъ нигдѣ такъ не господствуетъ,
какъ въ сочиненіяхъ безталантныхъ писателей, которые, ничего
спильно не чувствуя, не обнимая вполне пдей, не умѣя войти въ
оттѣ нки частностей, обо всемъ говорятъ безъ отчету, безъ мѣ ры,
вяло или съ переувеличеніемъ, словомъ, каждою фразою портятъ
языкъ, если только находятъ вѣрящихъ себѣ читателей. У Го-
голя, въ замѣнѣ ничтожныхъ недосмотровъ, пропущенныхъ безъ
сомнѣнія отъ поспѣшности изданія книги, есть положительныя со-
вершенства языка, красоты, вѣчно сіяющія у геніальныхъ пи-
сателей: сжатость выраженій, мѣ ткость и точность словъ и не-
разъединяемость ихъ отъ понятій. Вы лучше всего можете объ
этомъ судить по нашимъ выпискамъ. Въ дополненіе привожу еще
одно описание — образецъ краснорѣчиваго языка и картинаго
представленаія предметовъ.

«Старый, общпрый, тинувшійся позади дома садъ, выходив-
шій за село и потомъ пропадавшій въ полѣ, зарослій и заглох-
лый, казалось, одинъ освѣжалъ эту общриную деревню и одинъ

493

былъ вполнѣ живописенъ въ своемъ картинномъ описѣ» и т. д.

«Словомъ, все было хорошо, какъ не выдумать ни природы, ни искусству, но какъ бываетъ только тогда, когда онъ соединяются вмѣстъ; когда по нагроможденному, часто безъ толку, труду человѣка пройдетъ окончательнымъ рѣзцомъ своимъ природа, облегчить тяжелыя массы, уничтожить грубоощутительную правильность и низенскія прорѣхи, сквозь которые проглядываетъ нескрытый, нагой планъ, и дастъ чудную шеплоту всему, что создалось въ зладь размнѣренной чистоты и опрятности».

Послѣднюю мысль отмѣтилъ я съ тѣмъ намѣреніемъ, чтобы вы, остановившись на ней, вошли въ духъ писателя, который можноходомъ, но съ позитивною отчетливостію, изложилъ въ этихъ краткихъ словахъ всю свою теорію позящаго — и тѣмъ самъ приготовилъ отвѣтъ критикамъ на всѣ замѣчанія о его вкусѣ, родѣ сочиненія, слогѣ, украшеніяхъ и даже, какъ выражаются они, неотдѣлкѣ языка. Его кипга точно этотъ садъ. Кому не понравится зрѣлище, здѣсь имъ представленное, это волнебное вмѣстлище свѣжести, зелено, благоуханія, прохлады, дикости, красоты и безмолвія, тотъ конечно не пойметъ ни меня, ни автора. Но что сказать тѣмъ, которые будутъ недовольны языкомъ его? Не лучше ли отослать ихъ къ тощымъ писателямъ, которые вмѣсто краснорѣчія сердца и воображенія поднесутъ имъ строчки, выпрямленныя по линейкѣ грамматики? Мы точно не привыкли къ языку действительнаго чувства, къ языку поэтовъ-живописцевъ, къ языку страствыхъ поклонниковъ и знатоковъ природы. Кромѣ Жуковскаго, я не помню, кто у насъ рисовалъ словомъ, увлекающий прелестію природы и постигая искусство словесной живописи. Между тѣмъ, языкъ, это мощное орудіе ума, чувства и воображенія, только и сознается вдохновеніемъ. Послѣ всего этого предоставляю судить вамъ, хорошъ ли языкъ у Гоголя.

491

ФИНАНСКОЕ УЧЕНОЕ ОБЩЕСТВО.

Я писалъ подъ вліяніемъ первыхъ впечатлѣній. Мне не уда-сялось сообщить замѣчаніямъ моимъ формы правильной и легкой. Но я убѣжденъ, что истина во всякомъ видѣ полезна.

ФИНАНСКОЕ УЧЕНОЕ ОБЩЕСТВО ¹).

1842.

За четыре года передъ симъ, въ Гельшингорсѣ несколько лицъ изъ ученыхъ финляндцевъ образовало особое общество, что-бы свои трудами способствовать успехамъ наукъ и распостраненію пользы отъ нихъ въ отечествѣ. Они убѣждены были, что соединеннымъ силами върхove можно достигнуть этой благородной цѣли, нежели отдѣльными успехіями каждого, сколько бы у него ни было любви къ наукамъ и постоянства въ занятіяхъ. Напобо-лѣе побуждалли ихъ къ тому сознаваемые всѣми успехи другихъ обществъ въ Финляндіп же, учрежденныхъ для достиженья цѣлей, препущественно спеціальныхъ: такъ финская литература образ-ботывается особымъ обществомъ ученыхъ людей; естественная історія и даже сельское хозяйство — равнымъ образомъ.

Предметы постоянныхъ занятій своихъ они раздѣлли на три класса: I. Науки математическія и физическія; II. Науки соста-вляющія естественную історію; III. Политическая історія и фи-лологія.

Сближеніе разнородныхъ наукъ въ сосредоточенной дѣятель-ности лицъ, дружелюбно соединяющихся для одной всѣмъ общей цѣли, вездѣ полезно, потому что ни одна ученая часть не можетъ обойтися безъ помощи другой; а въ Финляндіи это необходимѣе, нежели гдѣ-нибудь. Тамъ процветаетъ старинный университетъ, третье столѣтіе существующій. Ученое его сословіе должно без-

1) Современникъ XXVII, 62—70.

ФИНАНСКОЕ УЧЕНОЕ ОБЩЕСТВО.

495

прерывно стремиться къ совершенствованию всѣхъ отраслей уче-
ности. Общество, обработывая разныя вѣтви той или другой нау-
ки, будетъ заготовлять матеріалы, которые удобно вносить въ
систему для ея поноленія новыми пистинами. Сверхъ того Фин-
ляндія, естественнымъ положеніемъ своимъ отстраненная отъ про-
чихъ земель Европы, где всѣ сношенія такъ близки и удобны, по
необходимости должна въ нѣдрѣ своемъ пскать замѣны этихъ вы-
годъ сообщенія, которые содѣйствуютъ успѣхамъ наукъ въ про-
чихъ государствахъ.

Общество, предположивъ действовать на избранномъ попри-
щѣ неослабно п стремиться къ цѣпі по прямому пути послѣ нѣ-
сколькихъ собраний своихъ приготовило для себя проектъ устава,
который всеподданійѣше повергнуло на всемилостивѣйшее воззрѣ-
ніе Императора Няколая Павловича. Его Величество, утвердивъ
въ 14 (26) день апреля 1838 года существованіе Ученаго Фин-
ляндскаго Общества, въ слѣдующій же мѣсяцѣ сопровѣлъ изъ-
явить согласіе на всѣ статьи самаго устава. Августѣйшій По-
кровитель наукъ п всѣхъ общеполезныхъ знаній въ отечествѣ
удоступлѣ войти выпманіемъ своимъ въ дальнѣйшія нужды Обще-
ства. По докладу министра статсъ-секретаря великаго княже-
ства Финляндіи, Государь позволилъ разрѣшить, чтобы изъ запас-
ныхъ суммъ великаго княжества ежегодно отпускаемо было об-
ществу по 1500 р. ас. на покрытие издержекъ при печатаніи
трудовъ его.

Первое собраніе Ученаго Финляндскаго Общества, послѣ
утвержденія его устава, было 16 (28) мая 1838 года. Съ
этой эпохи Общество ежегодно 17 (29) апреля, въ день ро-
жденія Государя Цесаревича Великаго Князя Александра Ни-
колаевича, празднуетъ свое основаніе. Въ торжественномъ его
собрании чтается между прочимъ годичный отчетъ о предста-
венныхъ Обществу сочиненіяхъ, какъ его членами, такъ и посто-
ронными лицами. Въ продолженіе всего времени существованія
Общества, оно получило уже сто-три статьи, изъ которыхъ опре-
дѣлено напечатать въ собраніи Трудовъ его пятдесятъ-пять.

496

ФИНЛАНДСКОЕ УЧЕНОЕ ОВИЦЕСТВО.

Въ їюль 1840 года вышелъ изъ печати первый выпускъ статей, подъ общимъ названіемъ: *Acta societatis Scientiarum Fenicae. Tomi primi fasciculus I.* Второй выпускъ напечатанъ въ октябрѣ 1841 года. Третій явился въ свѣтъ въ апрѣлѣ 1842. Въ числѣ сорока напечатанныхъ статей девятнадцать писаны на французскомъ языкѣ, двѣнадцать на шведскомъ и девять на латинскомъ.

Профессоръ физики въ Александровскомъ университете, докторъ философіи и богословія, Густавъ Габриилъ Гелстріймъ (Hällström) есть одинъ изъ замѣчательнейшихъ членовъ Общества, равно какъ и самый известный изъ физляндскихъ ученыхъ въ Европѣ, обогатившій физику важными открытиями. Въ первый годъ по основаніи Общества, онъ былъ его предсѣдателемъ. Статьи его, которыхъ напечатано девять, писаны на латинскомъ и шведскомъ языкахъ. Другой замѣчательнейшій изъ членовъ Общества по деятельности своей и основательнымъ знаніямъ предмета — профессоръ математики въ томъ же университете, докторъ философіи Нафанаилъ Герардъ Шультенбенъ (de Schultèn), непременный секретарь Общества. Онъ въ трудахъ его помѣстилъ также девять статей, всё на французскомъ языке. Нынѣшній предсѣдатель, Николай Норденшельдъ (Nordenskiöld), докторъ философіи, главный начальникъ горныхъ дѣлъ въ Финляндіи¹), напечаталъ на французскомъ и шведскомъ языкахъ шесть статей по части минералогіи. Предсѣдатель общества въ продолженіе второго года, бывшій профессоръ зоологіи и ботаники въ Александровскомъ университете, оставившій нынѣ кафедру съ званіемъ заслуженнаго, Карлъ Герно Сальбергъ (Sahlberg), докторъ философіи и медицины, помѣстилъ шесть статей о разныхъ предметахъ естественной истории. Онъ писаны на латинскомъ и шведскомъ языкахъ.

Всѣхъ дѣйствительныхъ членовъ Общества теперь двадцать четыре: изъ нихъ семь въ отдѣленіи физико-математическомъ,

¹) Отецъ знаменитаго въ наше время ученаго путешественника.

УЧЕНОЕ ФИНЛЯНДСКОЕ ОБЩЕСТВО.

497

восемь по части естественной истории, девять въ отдѣленіи полі-
тической истории и филологіи. Въ изданныхъ трудахъ Общества
участвовали еще слѣдующія лица. Изъ перваго отдѣленія: Нванъ-
Яковъ Нервандеръ (Nervander), докторъ философіи, экстраорді-
парный профессоръ, дпректоръ магистной обсерваторіи и адъ-
юнктъ-профессоръ математики и физики въ Александровскомъ
университетѣ; Глирихъ Густавъ Бореніусъ (Borenius), докторъ фи-
лософіи, лекторъ нѣмецкаго языка и преподаватель математики
въ томъ же университетѣ; Карлъ Густавъ Тавастшерна (Tavast-
stjerna), главный дпректоръ межевой части въ Финляндіи. Изъ
второго отдѣленія: Эммануэль Наймони (Ilmoni), докторъ фило-
софіи и медицины, профессоръ медицины въ Александровскомъ
университетѣ и асессоръ въ медицинской коллегіи; Графъ Карлъ
Густавъ Маннерлиемъ (Mannerheim), докторъ философіи и правъ,
предсѣдатель верхняго суда юстиции въ Выборгѣ. Изъ третьаго
отдѣленія: Фредерикъ Вицельемъ Ниппингъ, докторъ философіи,
членъ финляндскаго сената, библіотекарь и бывшій профессоръ
исторіи литературы въ Александровскомъ университетѣ.

Несмотря на кратковременное существование, Общество уже
лишилось одного изъ ревностнѣйшихъ и достойнѣйшихъ свопхъ
членовъ, профессора химіи въ тамошнемъ университетѣ Бонсдор-
фа (von Bonsdorff). Онъ принадлежалъ къ числу первоначально
избранныхъ и умеръ 30 декабря 1838 года. Бъ третьемъ вы-
пускѣ трудахъ Общества напечатано похвальное слово, написан-
ное въ честь ему на шведскомъ языке профессоромъ Нерван-
деромъ.

Мы почти обязанностію своюю обратить впіманіе русскіхъ
ученыхъ на общество, подвзающееся добросовѣстно, ревностно
и съ видимымъ успехомъ. Успія благомыслящихъ людей не долж-
ны оставаться безъ участія со стороны тѣхъ, которые съ ними
одинаково думаютъ и одного желаютъ. Нѣкоторые изъ гельсинг-
форскіхъ учныхъ, попменованныхъ нами, находятъ время уча-
ствовать своими сочиненіями въ трудахъ нашей Академіи наукъ
(см. Bull. Scient., publ. p. l'Acad. T. IX. № 9). Можно не безъ

Соч. Петнева.

32

498

УЧЕНОЕ ФИНЛЯНДСКОЕ ОБЩЕСТВО.

основанія надбиться, что сношения этого рода скоро сдѣлаюся взапимными между учеными Россией и Финляндіей, тѣмъ болѣе, что въ трудахъ Общества, о котором мы пишемъ, статьи печатаются на всякомъ языке, на какомъ только сочинителю удобнѣе изъясняться. Такъ мы встрѣтили тамъ сочиненіе и на иѣмецкомъ языке. Науки составляютъ достояніе всеобщее. Изъ пишъ нѣкоторыя обработывались болѣе въ одномъ государствѣ, нѣкоторыя въ другомъ. Естественно, что и писать по какой нибудь чести приятнѣе и удобнѣе на томъ языке, на котором она, такъ сказать, воспитана, хотя это обстоятельство не препятствуетъ на другомъ хорошо выразиться о томъ же самомъ. Но есть предметы, о которыхъ уже и нельзя почти говорить, наче, какъ на одномъ языке. Въ противномъ случае всѣ успѣя выразить въ точности мысль и показать рѣзко ея оттѣнки останутся тщетными. Мы разумѣемъ здѣсь все собственно народное, образовавшееся безъ постороннаго участія въ соотвѣтственность духу народа. Все, что воспитано религіею, законодательствомъ, правительствомъ обычаями, нравами, бытомъ, языкомъ одного народа, подъ вліяниемъ опредѣленной мѣстности и извѣстной эпохи, все это и передавать лучше на языке того же народа, особенно раскрывая предметъ въ первый разъ для ученаго свѣта. Здѣсь уже никакіе расчеты ученаго космополитисма не должны посягать на самый малоупотребительный языкъ. Иначе истпна будетъ или потемне-на, или совершенно обезображена. Пусть предварительно, хотя для небольшого круга читателей, она явится въ своемъ естественномъ видѣ. Это останется тѣмъ ея дѣйствительнаго существованія для потомства и исторіи. Переводчики, ослабивъ или искаживъ ее въ угожденіе обширнѣйшему кругу хладнокровныхъ читателей, не умертвятъ первообраза, который сохранится въ душѣ властныхъ и достойныхъ наслаждаться его совершенствами. Таковы, новидимому, образъ мыслей и таково убѣжденіе Ученаго Финляндскаго Общества, выразившееся съ полюю несомкнąlostію въ трудахъ, нынѣ пмъ изданныхъ. Мы совершенно раздѣляемъ съ нимъ это убѣжденіе, тѣмъ болѣе, что мало извѣстный и пострани

УЧЕНОЕ ФИНЛЯНДСКОЕ ОБЩЕСТВО.

499

цамъ нашъ отечественный языкъ, при всей занимательности, при всемъ богатствѣ предметовъ, которые на немъ только и могутъ быть вполнѣ цѣнны для знатоковъ, не нашелъ бы правъ гражданства во многихъ ученыхъ пзданіяхъ, если бы въ нихъ вздумали держаться противнаго сему мнѣнію. Но теперь никакой нѣтъ причины собственно Русскимъ, для пользы наукъ, не вступить въ сношенія съ Обществомъ финляндскимъ, когда тамъ цѣнитъ единочно истину.

ГРАФЪ АЛЕКСАНДРЪ СЕРГѣЕВИЧЪ СТРОГАНОВЪ ¹).

1843.

Послѣ пменп Ивана Ивановича Шувалова ничье имя изъ частныхъ лицъ не произносится русскими литераторами и художниками съ такою любовію и благодарностію, какъ имя графа Александра Сергѣевича Строганова. Въ свое время тотъ и другой были русскими Меценатами. Ихъ благородная, прекрасная дѣятельность устремлена была по преимуществу на распространеніе въ отечествѣ изящной образованности и совершеннѣйшаго вкуса. Не напрасно счастіе возвело ихъ на такую степень знаменитости и высоты гражданской, гдѣ они удостоились быть посредниками между престолодержавіемъ и нуждами людей, посвящавшихъ себя безкорыстному служенію музъ. Въ сочиненіяхъ Ломоносова и даже Державина мы съ умпиленіемъ встрѣчаемъ имя Шувалова, пхъ непосредственнаго покровителя. Ему же служатъ памятниками Московскій университетъ и Санкт-петербургская академія художествъ. Неоцѣненное сокровище академіи художествъ, слѣники со всѣхъ древнихъ статуй, эти без-

¹) Современник. ХХХІ. 121–142.

32*

500

ГРАФЪ АЛЕКСАНДРЪ СЕРГЪЕВИЧЪ СТРОГАНОВЪ.

смертные образцы, по которымъ образовалось и еще будутъ
образоваться наши художники, было его же послѣднимъ прино-
шеніемъ пользъ общественной.

Графъ Александръ Сергѣевичъ Строгановъ вступилъ на по-
прище гражданской дѣятельности въ царствованіе императрицы
Елисаветы Петровны. Еще недавно разобранъ въ Санктпетер-
бургѣ на Невскомъ проспектѣ двуэтажный каменный домикъ
(подлѣ дома, принадлежащаго нынѣ Казанскому собору), куда
сама императрица изволила прибыть, чтобы отцу А. С. Строга-
нова предложить соединеніе бракомъ молодого, девятнадцати-
летняго сына его съ единственной дочерью тогдашняго канцлера
графа Воронцова, что и послѣдовало по прибытіи Александра
Сергѣевича изъ-за границы. Кончина супруга императрицы
Маріи Терезы представила случай А. С. Строганову опять
отправиться за границу. Онъ посланъ былъ въ Австрию для изъ-
явленія вдовѣ-императрицы того участія, которое россійскій
дворъ принималъ въ ея горестной потерѣ. Марія Тереза, въ
ознаменованіе благоволенія своего къ посланиному, пожаловала
ему титло графа Нѣмецкой имперіи. Приготовленный отличнымъ
воспитаніемъ, которое довершено было внимательнымъ наблю-
деніемъ нравовъ и просвѣщенія въ другихъ земляхъ во время
его путешествія, графъ Александръ Сергѣевичъ предался со всюю
юношескою страстію развітію въ отечествѣ словесности и худо-
жествъ. Тогда воздвигалъ въ Санктпетербургѣ геніальные зданія
знаменитый графъ Растрелли. Ему фамилія Строгановыхъ обяз-
ана планомъ этого истинно-велиможескаго дома, который до
сихъ поръ у Полицейскаго моста служитъ и украшеніемъ Нев-
скаго проспекта пъ памятникомъ Елисаветинскаго вѣка. Новое
жилище графа Александра Сергѣевича скоро сдѣлалось истин-
нымъ храмомъ вкуса и мѣстомъ соединенія всѣхъ, кто только
любѣлъ изящное. Какъ роскошно и выразительно представляетъ
Державинъ въ своихъ стихахъ это жилище велиможи, покро-
вителя художниковъ:

ГРАФЪ АЛЕКСАНДРЪ СЕРГЕВИЧЪ СТРОГАНОВЪ.

501

Наполнилъ грудь восторгъ священный,
Благоговейный обнялъ страхъ,
Пріятный ужасъ потаенный
Течетъ во всѣхъ моихъ костяхъ;
Въ весельи сердце утопаетъ,
Какъ будто бога ощущаетъ,
Присутствующаго со мной:
Я вижу, вижу Аполлона
Въ тотъ мигъ, какъ онъ сразуłъ Тифона
Божественной своей стрѣлой;
Зубчата молнія сверкаетъ,
Звенить въ рукѣ священный лукъ;
Ужасная змія зіяетъ
И въ мигъ свой испущаетъ духъ, и проч.

Эдѣсь наконецъ образоваллись карточная галлерей, библиотека и хранилище манускриптовъ — собранія, достойныя даже вла-джѣтельныхъ особъ. Въ продолженіе следующихъ за симъ четы-рехъ царствованій графъ Александръ Сергѣевичъ пользовался милостямъ царственныхъ особъ, и сохранялъ свои Лукулловскіе способы къ благотворной дѣятельності на благо общее, и — что конечно всего драгоцѣннѣе — непознанную любовь къ участію въ трудахъ талантовъ. Не въ одной Россіи пропизносплось съ уваженіемъ пмя Строганова: многіе изъ государей западной Европы изъявляли ему псьменно знакъ своего дружелюбія и почтенія. Въ собраніп рѣдкихъ манускриптовъ, сохраняющихся въ домѣ Строгановыхъ, есть собственноручныя письма королей француз-скпхъ.

Прп императрицѣ Екатеринѣ II, въ первый годъ послѣ вступленія ея на престолъ, графъ А. С. Строгановъ пожалованъ былъ въ камергеры, черезъ шесть лѣтъ прописанъ въ тайные, а спустя одиннадцать въ дѣйствительные тайные совѣтники. Императоръ Павелъ Петровичъ, по вступленіп на престолъ, про-пизвелъ его въ оберъ-камергеры и пожаловалъ ему титло графа

502

Россійской имперіі. Кончина графа Александра Сергѣевича по-
слѣдовала при императорѣ Александрѣ Павловичѣ, 27 сентября
1811 года. Нп почести, ни богатства, ни даже лѣта не измѣнили
въ немъ прекраснаго характера и тѣхъ возвышенно-чистыхъ
правилъ, которыми онъ всегда руководствовался въжизнѣ.
Императрица Екатерина, по своей столь извѣстной любви ко
всему, что доставляло блескъ и славу Россіи и что расширяло
въ ней кругъ свѣтлыхъ идей, признавала въ Строгановѣ одного
изъ лучшихъ сиодвижниковъ своихъ на поприщѣ мысли и вкуса.
Павелъ Петровичъ отличалъ его всѣми знаками своего дружелю-
бія, удостопвая его обхожденія искренняго и ласковаго. Импера-
торъ Александръ Павловичъ дѣлалъ съ нимъ высокіе свои пла-
ны, когда предпринималъ преобразованіе администраціи, особенно
что касалось до успѣховъ наукъ и художествъ.

Какъ президентъ Академіи художествъ, Строгановъ по сира-
ведлѣвости долженъ быть названъ истиннымъ образователемъ
и вдохновителемъ тѣхъ знаменитыхъ художниковъ нашихъ, ко-
торые явлись у насъ во второй половинѣ XVIII и въ началѣ
XIX столѣтія. Доступный каждому изъ нихъ во всякое время,
знатокъ ихъ дѣла, участникъ и совѣтникъ въ ихъ предпріятіяхъ,
ходатай передъ престоломъ, помощникъ въ нуждѣ, кроткой и
теплой души человѣкъ, онъ не только не отвергъ просьбы ни
одного художника, но и не пренебрегъ ни однимъ случаемъ, что-
бы найти, ободрить талантъ и пизъавить сочувствіе къ труду его.
Это влеченіе къ искусствамъ сообщалось отъ него и тѣмъ лицамъ,
которыя находились съ нимъ въ частыхъ сношеніяхъ. Преемникъ
его по Академіи художествъ, А. Н. Оленинъ, котораго онъ удо-
стовывалъ дружбы своей, конечно много отъ него запмствовалъ
въ постоянномъ стремленіп своемъ ко всему, что касалось до
литературы и художествъ. При образованіп манистерства про-
свѣщенія, этой блестящей эпохѣ для наукъ въ Россіи, графъ
Александръ Сергѣевичъ назначенъ былъ членомъ Главнаго пра-
вленія учлищъ — и ему же поручалась должность во время
отсутствія попечителя Санктпетербургскаго учебнаго округа.

503

Мѣсто пынѣшняго здѣсь университета занималъ тогда такъ называвшійся Императорскій Педагогческійнстытутъ. Уже въ преклонныхъ лѣтахъ, Строгановъ принесъ ему послѣднюю дань тогдѣ усердія и непзѣннаго участія, которымъ всю жизнь такъ полна была душа его къ распространенію въ отечествѣ добра и свѣта.

Пъзѣ литераторовъ, современныхъ графу А. С. Строганову, конечно не было ни одного, который бы не пользовался его впяманіемъ, благорасположеніемъ и дружескими пособіями. До сихъ поръ самое трогательное о немъ воспоминаніе сохраняется въ устахъ и сердцѣ Ивана Андреевича Крылова, который между нами одинъ остался знаменитымъ представителемъ тѣхъ временъ. Есть еще въ литературѣ нашей непзѣнный памятникъ въ честь и славу графа Строганова. Мы пмѣ обязаны незабвенному переводчіку Иліады. Гиѣдичѣ еще успѣлъ вкусить это счастіе, которое доставляетъ высоко-образованной душѣ бесѣда и участіе въ ея трудахъ истиннаго цѣнителя плящныхъ пкуствъ. Присѣвши изъ Московскаго университета на службу въ С.-Петербурѣ, Гиѣдичѣ, молодой человѣкѣ, безъ покровительства, нѣкѣмъ незнаемый, скоро открытъ былъ Строгановымъ. Домъ вельможні сдѣлался родственнымъ пріютомъ еще мало-пзвѣстному поэту. До конца жизни своей Гиѣдичѣ немнѣ говорить о Строгановѣ безъ эптузіазма и слезъ. Въ сердцѣ пренательнаго поэта нѣсколько лѣтъ зрѣла мысль—освятить чѣмъ-нибудь достойнымъ и поэзіи и Строганова память о собліженіи бѣднаго человѣка съ вельможею. И вотъ наконецъ, черезъ нѣсколько лѣтъ послѣ смерти графа Александра Сергѣевича, Гиѣдичѣ кончилъ и напечаталъ свою идентію Рыбаки, идентію, которою восхищался самъ взыскательный Пушкинъ. Въ ней всякой узнаетъ и загородный домъ Строганова, и его сбіщество, и наконецъ его самого съ этой непзѣнною любовію къ пкуству.

У графа А. С. Строганова, отъ второго брака его съ княажною Трубецкой, былъ еднівенный сынъ графъ Павелъ Александровичъ. Можнѣ вообразить, сколько радостныхъ надеждъ п

504

 сколько чистыхъ благословеній носилось надъ этимъ юношею.
 Счастливый отецъ, еще при жизни своей, соединилъ его бракомъ
 съ княжною Софіею Владиміровною Голицыной. Одинъ внукъ,
 графъ Александръ Павловичъ, и четырѣе внуковъ, какъ залогъ не-
 пиздѣннаго счастія, уже обрадовалъ сердце дѣда, который поки-
 далъ міръ, не утративъ любви къ людямъ и полный благодарно-
 сти къ Провидѣнію. Но чѣмъ выше ступень, на которую ставитъ
 насъ отечество, тѣмъ неотвратимѣе жертвы, которыхъ оно по
 праву требуетъ отъ насъ. Графъ Александръ Павловичъ Строга-
 новъ, въ особѣ котораго сливались всѣ сладостныя ожиданія
 знаменитаго дома графовъ Строгановыхъ, двумя только годамъ
 пережилъ своего дѣда. Этотъ прекрасный юноша, единственный
 наслѣдникъ доблестей, вмущества и самаго титла дѣда своего,
 принесъ въ жертву отечеству цвѣтущую жизнь свою и все, что
 къ ней должно было его привязывать. Въ отечественную войну,
 передъ стѣнами Парижа, онъ палъ въ рядахъ героевъ, защи-
 щавшихъ права и честь народовъ Европы. Графъ Павелъ Але-
 ксандровичъ, отецъ его, пораженный горестію, не въ состояніи
 былъ перенести ужасной утраты: скоро послѣдоваль и онъ за
 своимъ отцомъ и сыномъ. И вотъ, въ продолженіе пяти лѣтъ,
 украшеніе Россіп, семейство графовъ Строгановыхъ опустѣло,
 какъ бы въ оправданіе страшной истины, прописенной Шил-
 леромъ:

> Прекрасное погибло въ пышномъ цвѣтѣ:
> Таковъ удѣлъ прекраснаго на свѣтѣ!

Когда нынѣ посѣтите вы въ С.-Петербургъ этотъ исторический
домъ, где каждая картина, каждая статуя невольно перенесетъ
воображеніе ваше въ эпоху минувшаго, столь блестящаго и утѣ-
шпельнаго для души, васъ встрѣтитъ въ немъ посреди нена-
рушенной тишины однокое существо, которое, съ вѣрою пре-
давшись Провидѣнію, живетъ не столько въ настоящемъ, сколько
въ прошедшемъ. Это графыя Софія Владиміровна Строганова,
невѣстка графа Александра Сергѣевича, whichs'

505

жаніе знаменитому свекру своему, всѣ избытки достоянія на рас-
пространеніе общеполезныхъ знаний между разными классами
согражданъ. Кромѣ супруга и сына, судьба у нея отняла еще и
дочь, графиню Ольгу Павловну Ферзенъ. Такимъ образомъ, ду-
шою своею болѣе принадлежа другому міру, она здѣсь напоми-
наетъ о себѣ обществу только своимъ благотвореніями, да тремя
дочерьми, которыхъ умъ и добрыя качества увѣковѣчиваютъ въ
молодомъ поколѣніи память незабвеннаго ихъ дѣда.

Если бы особенный случай, о которомъ сейчасъ будетъ упо-
мянуто ниже, не заставлъ насъ расказать по памяти то, что въ
ней сохранплось о графѣ А. С. Строгановѣ, мы не осмѣлились
бы представить читателямъ столь неполную и безцвѣтную біогра-
фію этого историческаго лица. Въ историческихъ словаряхъ на-
шихъ мы ничего не могли найти о немъ. Такимъ образомъ по-
тотство съ каждымъ годомъ болѣе и болѣе теряетъ воспоминаній, которые были бы ему и назидательны и усладительны. Въ
Словарь достопамятныхъ людей Русской земли помѣщены ко-
ротенькія выписки изъ Исторіи Карамзина о Яковь, Григоріи и
Семенѣ Аникшахъ Строгановыхъ, да изъ Русскаго Вѣстника о
Петрѣ Семеновичъ Строгановъ. Болѣе ни о комъ. О графѣ
Александрѣ Сергѣевичѣ мы вызваны были что-нибудь сказать
находкою драгоцѣнной бумаги, имъ писанной. Изъ нея видно,
что онъ не только какъ вельможа п государственный человекъ,
но какъ и помѣщикъ, въ высшей степени замѣчателепъ. Пред-
писаніе его Главному Пермскому Управителю исполнено самыхъ
высокихъ истины человѣколюбія, правосудія и справедливости.
Оно намъ передано Е. П. Егоромъ Антоновичемъ Энгельгард-
томъ, который расказываетъ следующее о своемъ открытіи.

Письмо Егора Антоновича Энгельгардта къ издателю Современника.

«При посѣщеніи моемъ въ 1830 году Пермской губерніп, я
познакомился съ управляющімъ пмѣніемъ графини С. В. Стро-
гановой, Сергѣемъ Климовичемъ Спвковымъ. Все, что видѣлъ

506

п слышалъ я единогласно отъ всѣхъ подвѣдомственныхъ ему крестьянъ объ этомъ необыкновенномъ человѣкѣ, заставило меня въ моихъ путевыхъ запискахъ разсказать нѣкоторыя подробно-сти объ немъ и дѣлахъ его и выразить искреннее мое къ нему уваженіе. Попавшаяся, не знаю какимъ случаемъ, въ руки его 4-я часть моихъ Russische Miscellen, въ копхъ помѣщены эти замѣчанія, доставила мнѣ удовольствіе получить отъ почетнаго старца Сергѣя Климовча письмо, гдѣ онъ между прочимъ говорить:

> «При покорнѣйшей моей благодарности за лестные обо мнѣ отзывы, считаю однако долгомъ объяснить, что тутъ сказано на счетъ мой очень много похвалы свыше моихъ заслугъ. Я былъ здѣсь только добросовѣстный исполнитель воли моего незабвеннаго господина и благодѣтеля, по наставлению, которое получлѣ отъ его сіятельства назадъ тому лѣть 50, когда угодно ему было ввѣрить мнѣ управленіе здѣшнимъ имѣніемъ. Въ доказательство того, почитаю священнымъ долгомъ представить вамъ при семъ въ копіи этотъ благодѣтельный п тѣмъ болѣе уважительный документъ, что онъ, какъ видно, написанъ не для словеснаго предъ свѣтомъ хвастовства, а просто по чувству сердца боярскаго, въ руководство при управленіп счастливыхъ его подданныхъ. Покорнѣйше прошу, при удобномъ случаѣ, помѣстить это драгоцѣное наставленіе, какъ повѣрку и дополненіе къ прежнимъ замѣчаніямъ вашимъ на мой счетъ...»

> «Письмо это съ приложеніемъ я получлѣ въ началѣ прошлаго (1842) года, но по сіе время не находлѣ возможности прилично выполнить скромное желаніе добраго Сергѣя Климовча. Нынѣ появленіе книги: «Именитые люди Строгановы», кажется, представляетъ удобный поводъ довести до всеобщаго свѣдѣнія этотъ единственной, мокетъ-быть, въ своемъ родѣ документъ, выражающій столь превосходно душу и сердце достойнаго пхъ по-тотомка, истиннаго русскаго боярина, и составляющій точно по-полненіе не къ моимъ малозначащимъ замѣткамъ, а къ труду г. Устрялова, остановившагося на 1772 годѣ, тогда какъ и

507

впослѣдствія было много Строгановыхъ, поддержавшихъ добрую
славу сего почтеннаго имени. Кажется, Современнику приппчно
говорить о такихъ современникахъ; итакъ вотъ вамъ и грамота
и подробности о Сивковѣ. Въ прошлую осень, какъ я слышу,
онъ послѣдовалъ за своимъ господиномъ-благодѣтеремъ. Миръ
праху ихъ!»

Е. Энгельгардтъ.

25 апрѣля 1843.

С.-Петербургъ.

Предисланіе графа А. С. Строганова Главному пермскому
управителю.

Сергѣй Клпмовъ!

Хотя первые опыты твоего ко мнѣ усердія и увѣряютъ, что
ты истиннымъ долгомъ себѣ поставишь возложенное на тебя
званіе Главнаго Пермскаго управителя соправлить, какъ должно
честному и мнѣ преданному человѣку; однако таковое усердіе
тѣмъ правильнѣе и любезнѣе будетъ мнѣ, чѣмъ ближе подойдетъ
къ моей волѣ, которую я на основаніи истиннаго человѣколюбія
открываю въ слѣдующемъ тѣбѣ предписаніи:

Правило, по которому долженъ поступать Главный пермскій
управитель.

1) Во всѣхъ твоихъ предпріятіяхъ и расположеніяхъ помни,
что ты сердцу моему ни спокойствія, нпже сладкаго удовольствія
принести не можешь, когда, хотя бъ до миллюновъ распростра-
нилъ мои доходы, но отягчилъ бы чрезъ то судьбу моихъ крестьянъ;
въ такомъ случаѣ приказываю тѣбѣ всегда предпочесть мо-
имъ выгодамъ выгоды тѣхъ людей, комь я долженъ и хочу
быть бытьifle огцомъ, нежели господиномъ. Усердіе безъ сего пра-
вила есть токмо подлое угожденіе господской гордости, изъ соб-

508

ственнаго своего честолюбія, въ чемъ нерѣдко человекъ и самъ себя обманываетъ; почему и должно таковыя въ себѣ двпженія разсматривать безпристрастно и быть справедливымъ дѣлителемъ межъ угожденіемъ господину и успокоеніемъ крестьянъ его; что тѣмъ удобнѣе исполняется, когда угожденіе перваго соединено съ успокоеніемъ послѣднихъ, и когда любовь къ ближнему не-чужда сердцу.

2) Человѣку честному и благоразумному, которому поручается судьба нѣсколькихъ тысячъ людей, должно быть восхитительно не то, что онъ обленъ властію столь общпрною, но что имѣетъ случай толикому числу подобныхъ себѣ вспомогать христианскі, и чѣмъ болѣе правленію его поручается оныхъ, тѣмь болѣе долженъ онъ находить нужды въ безпристрастіи, вѣдая, что малѣйшая упрямой его натуры наклонность есть величайшая уже на судѣ несправедливость; итакъ я не сомнѣваюсь, что ты, пмѣя въ впду сіе христианское правило, будешь хранить во вслекомъ сужденіи даже въ самомъ себѣ справедливость.

3) Всякій судъ между порученными тѣбѣ людьми конечно булетъ послѣднемъ или оправданіемъ, или прошеніемъ, или наказаніемъ. Въ исполненіи всего онаго не меньше нужна добросердная, но благоразумная безпристрастность, какъ и въ самомъ сужденіи; пбо излишняя потачка превращаетъ человекѣколюбіе въ слабость, влекущую за собою безпорядокъ; а излишняя строгость есть безразсудное, а иногда и злобное тиранство. Нпчего нѣтъ сленѣе, какъ первое, и нпчего нѣтъ подленѣе и скотообразнѣе подленняго; итакъ, дабы обѣихъ сихъ чрезвычайностей избѣгнуть, должно во всѣхъ случаяхъ остерегаться всяески слѣдовать личнымъ уваженіямъ, а смотрѣть лишь только на дѣло и забыть все, что бы могло тебя сдѣлать участникомъ въ состояніи подсудимаго, кромѣ общаго человекѣколюбія. Наконецъ, употреблять прошенія и наказанія не только по степенямъ проступковъ, но и по надеждѣ дѣйствія, какое могутъ имѣть то и другое на человѣка. Родъ же наказанія всегда справедливо будетъ употребляемъ, если будешь представлять оное не мщеніемъ какимъ-либо

509

за вану, но паче средствомъ къ исправленію виновнаго, и при таковыхъ случаяхъ, чтобы меньше предъ Всевидящимъ Судіею согрѣшить, должно прибѣгать къ чувствамъ любви родительской, и представлять себѣ того несчастнаго какъ бы заблудшаго сына своего.

4) Должно замѣтить, что нигдѣ такъ мы удобнѣе не можемъ впасть въ несправедливость, какъ въ судѣ между самимъ собою и другимъ, а. паче въ наказаніи за причиненные намъ самимъ обиды; потому-то христіанство и обязываетъ насъ прощать врагамъ нашимъ. Да и нѣтъ ни въ чемъ блистательнѣе отличія, какое можетъ человѣкъ предъ прочими пмѣть, какъ въ правилѣ — обиды забывать и прощать; если бы обида была такого рода, что для общаго порядка не должно пропустить ее, тогда благо-роднѣе судиться порядкомъ со своимъ подчиненнымъ, нежели самому онаго судить.

5) Истинный представитель благосостоянія толикаго множества людей, какое я тебя поручаю, имъя всегда сердце открыто къ бѣдствіямъ вдовъ, спротъ и утнетенныхъ бѣдностію, не ослабнетъ никогда въ свопхъ трудахъ и попеченіяхъ о ихъ состояніи, почитая это себѣ честію, внутреннимъ удовольствіемъ и спасеніемъ; почему я надѣюсь, что и ты непремѣнно будешь наблюдать упокоеніе обремененныхъ несчастіями, отпирать слезы вдовъ, прибѣжще давать безпомощному спротству, а кольми же паче не подашь и повода къ какимъ-либо противъ тебя справедливымъ неудовольствіямъ: поѣ быть справедливо любимымъ подобными себѣ нѣтъ превосходнѣе качества въ человѣкѣ. Исполненіяихъ правилъ тѣмъ съ большею ожидаю надеждою, что я довольно видѣлъ уже въ тебя признаковъ добросовѣстнаго человѣка; стараясь угодить моему желанію и оправдать сдѣланый тебя мною выборъ; а я съ своей стороны ничего не пощажу для вознагражденія за столь достойные отличнаго человѣка труды.

Впрочемъ, ты долженъ точно поступать по приложеннымъ при семъ правиламъ, которыя навсегда останутся непремѣнными.

510

зерцаломъ и будущимъ впредь Пермскимъ управляямъ, и да будутъ въ Главномъ правленіи всегда предъ глазами оныхъ.

На подлинномъ собственною его сіятельства рукою доба-
влено: «если всегда будешь человекомentionn и честенъ, то и я все-
гда буду, какъ теперь, твой другъ».

Графъ Александръ Строгановъ.

22 февраля 1786 года.

Выписка изъ Russische Miscellen o C. K. Сивковѣ ¹).

Нельзя представить себѣ мѣста угрюмѣе и скучнѣе Усолья.
Я спѣшалъ, сколько можно, окончить всѣ здѣшнія дѣла мои и
оставить это соленое гнидло. Но въ послѣдній вечеръ моего пре-
быванія здѣсь я сдѣлалъ такое открытіе, за которое вездѣ бы
дорого заплатилъ.

Окончивъ скучную дневную работу, пошелъ я пошататься
по окрестностямъ, чтобъ между прочимъ осмотрѣть каменную
церковь, построенную на возвышеніи и поразившую меня еще
издали своюю архитектурою, исполненною необыкновеннаго вкуса.
Дорога моя лежала мимо однаго красиваго домика, стоявшаго
недалеко оттуда; прекрасный садъ съ роскошнымъ цвѣтникомъ и
прелестною бесѣдкою, сзади маленькая оранжерея, внутри кар-
тины въ золотыхъ рамахъ, шкафы съ книгами — все показывало
образованнаго хозяина и походило на оазъ въ пустынѣ. «Кто
живетъ въ этомъ хорошенькомъ домикѣ?» спросилъ я у одного
прохожаго. — Да кто же, какъ не Сергей Климовичъ? малый
ребенокъ знаетъ его! — И я также зналъ его, хотя не лично, но
понаслышкѣ. Это былъ Сивковъ, главноуправляющій графа
Строганова. Вездѣ, между своими и чужими крестьянами, это
имя произносилось часто и всегда съ любовіем, увалкеніемъ и

¹) Въ печатныхъ экземплярахъ Сивковъ ошибочно названъ Александромъ Петровичемъ. Вместо Сергея Климовича

ГРАФЪ АЛЕКСАНДРЪ СЕРГЕЕВИЧЪ СТРОГДНОВЪ.

511

благословеніями; только двое изъ его сослуживцевъ говорили о немъ, какъ о человѣкѣ гордомъ, надменномъ, удалявшемся отъ всякаго сообщенія съ другими людьми. Это еще болѣе утвердило меня въ моемъ добромъ о немъ мнѣніи, и я очень сожалѣлъ, что въ то самое время, какъ я пріѣхалъ въ Усолье, онъ былъ въ отлучкѣ, и такимъ образомъ я не могъ познакомиться съ нимъ. Тѣмъ болѣе обрадовался я теперь неожиданному случаю сдѣлать это знакомство. Собравшіяся на небѣ тучи, предвѣщавшія грозу, доставли мнѣ прекрасный предлогъ начать дѣло, и вотъ я вошелъ на дворъ, гдѣ въ самую эту минуту какой-то старичекъ пріятной наружности въ желтомъ панковомъ сертукѣ разговаривалъ съ работниками: это былъ Сивковъ. Едва сказалъ я ему нѣсколько словъ о томъ, что я путешественникъ и прошу у него убѣжища на время грозы, какъ онъ началъ благодарить меня за честь, оказанную его дому, и повелъ прямо въ комнаты. Эти комнаты были красивы и чисты, мебели въ нихъ просты, но всѣ сдѣланы съ чрезвычайнымъ вкусомъ: прекрасныя гравюры и живописныя картины, очень порядочная библіотека, минеральный кабинетъ, на окнахъ разныя иностранныя растенія въ горшкахъ — однимъ словомъ, я увидѣлъ себя въ жилищѣ человѣка съ утонченною образованностію. Это былъ тотъ Сивковъ, съ которымъ я провелъ чрезвычайно занимательный вечеръ. Наружность этого старика внушаетъ искреннюю довѣренность къ нему; разговоръ его остроуменъ и живѣ; на все у него свѣтлый практическій взглядъ, дѣятельная голова, и въ добавокъ — спокойное и зрѣлое суждение, что рѣдко встрѣчается у людей съ необыкновенно-живымъ нравомъ. Онъ въ одно и тоже время администраторъ, сельскій хозяинъ, архитекторъ, механикъ, минералогъ, землемѣръ, садовникъ, и кромѣ того имѣть такія ясныя и справедливыя понятія о высшемъ государственномъ управлении, какъ будто бы онъ всю жизнь занимался имъ. «Да кто же вы, любезный другъ, и гдѣ учились?» — Я, отвѣчалъ онъ съ величайшымъ спокойствіемъ, сын здѣшняю крепостною крестьянинą, а учился-то я... ну, учился сначала въ нашей фабричной школѣ.

512

читать, писать и считать, а потомъ года три ходилъ въ приходское учлилще въ Екатеринбургъ. — «Но, скажите ради Бога, развѣ можно вынести изъ приходскаго учлилща все это образование, всѣ эти ученыя познанія, какія вы имѣете»? — Ну, если въ самомъ дѣлѣ есть у меня кой-какія познанія, то я самъ помаленьку учлился, да и теперь еще каждый день чему-нибудь учусь. Видите, я былъ такъ счастливъ, что прямо изъ школы взялъ былъ писаремъ на графскую контору въ Москвѣ. Какъ я обглядѣлся тамъ немножко, то и увидѣлъ, что если хочу я быть полезнымъ человѣкомъ, то надобно мнѣ еще гораздо болѣе учиться и знать, нежели сколько я зналъ. Вотъ я и пользовался каждою свободной минутой отъ господской работы, чгобы, какъ можно болѣе, читать и узнавать о томъ и о другомъ. Гувернеръ графскихъ дѣтей — награди его Богъ! — помолилъ меня, давалъ мнѣ читать хорошія и полезныя книги, объяснялъ мнѣ то, чего я не понималъ, и ободрялъ мое прилежаніе. Черезъ три года представилъ онъ меня графу, который опредѣлилъ меня на здѣшнюю контору. Здѣсь-то служа, я помаленьку изучилъ все въ нижнихъ должностяхъ, и это точное, практическое изученіе вѣрно приняло моему господину гораздо болѣе пользы, нежели то, чему я выучился изъ книгъ. По-настоящему, надобно всегда выбрать въ главноуправляющіе только такихъ людей, которые дослуживаются до этого званія съ нижнихъ должностей, потому что только такие въ состояніи узнать цѣлое во всѣхъ отдѣльныхъ частяхъ его и съ успѣхомъ противостать тѣмъ безчписленнымъ злоупотребленіямъ п уловкамъ, которыми — несмотря на лучшія п благодѣтельнѣйшія постановленія помѣщика—бѣдный крестьянинъ все-таки угнетается, а иногда и совсемъ разоряется; потому что кто самъ не былъ довольно временп посреди всего этого и не видѣлъ всего свопми глазами, тотъ не въ состояніи будетъ помочь и съ самою чистою волею: онъ не знаетъ дѣла. Я былъ такъ счастливъ, что удовлетворилъ всѣмъ ожиданіямъ моего господина: онъ сдѣлалъ меня главнымъ управителемъ и подарилъ свободу. Вотъ уже сколько времени я управляю мнѣ-

513

ніемъ моего благодѣтеля, который удостопляетъ меня своей
полной довѣренности — и Богъ помогъ мнѣ! Мужчики сдѣлались
зажпточнѣе, доходы значительно увеличились, и нѣтъ никакихъ
жалобъ. — «Итакъ все это время провели вы въ этой пустынѣ!
Однакожъ это должно быть ужасно — съ вашимъ образованіемъ
жить въ такомъ совершенномъ удаленіи отъ свѣта и не видѣть
никого, кромѣ людей самыхъ грубыхъ». Съ чувствомъ высокаго
умиленія онъ посмотрѣлъ на меня и сказалъ: — Всѣмъ тѣмъ,
чѣмъ вы меня видите и что я имѣю, я обязалъ графу, доброму
господину моему: онъ далъ мнѣ средства кой-чему научиться;
далъ мнѣ богатое содержаніе, воспитываетъ сыновей моихъ
быть способными слугами государя — и, что всего выше для
меня, онъ удостопваетъ меня своей полной довѣренности; послѣ
всего этого я былъ бы самымъ негоднымъ человекомъ, если бы
какая-нибудь малѣйшая услуга моему благодѣтелью могла казаться
мнѣ тягостною. Вѣдь все это прахъ въ сравненіи съ тѣми без-
чпеленнымъ благодѣяніям, какія я получилъ отъ него. Впрочемъ
я здѣсь очень счастливъ: дѣла у меня вдоволь; мое общество п
увеселенія составляютъ жена и дѣти, книги, садикъ мой — я и
въ Петербургѣ не могъ бы жить иначе, не могъ бы жить до-
вольнѣе, нежели здѣсь, гдѣ мнѣ никто не мѣшаетъ, никто не до-
саждаетъ. А кромѣ того, все, что окружастъ меня здѣсь, есть
мое твореніе; этотъ домъ, садъ, та церковь, въ которой по вос-
кресеньямъ я молюсь за моего благодѣтеля, школа, въ которой я
приготовляю ему, какъ умѣю, добрыхъ и честныхъ слугъ, всего
этого до меня не было; я создалъ это, а 17,000 крестьянъ, мо-
ихъ собратій, которые приходятъ ко мнѣ съ любовію и довѣрен-
ностію за совѣтомъ и охотно слушаются, потому что увѣрены
въ добрѣ, какое я желаю пить: о! все это стои гораздо доро-
же, нежели радости большого свѣта! Я быль бы очень несчаст-
ливъ, если бы промѣнялъ на нихъ мой маленький, тихій міръ! —

Да, это прпѣчательный человекъ! Въ продолженіе нашего
разговора сообщилъ онъ мнѣ разныя, чрезвычайно интересныя
черты изъ жизни и занятій здѣшнихъ крестьянъ, и — что отлп-

Соч. Плотник.

33

514

НАЛЬ И ДАМАЯНТИ,

чаетъ его, какъ истинно-образованнаго человѣка — все ориги-
нальное, пли характеристическое въ этихъ чертахъ не сдѣлалось
дія него обыкновеннымъ, пли не ускользнуло отъ него: онъ
наблюдаłъ и умѣлъ цѣнить его ¹).

)

НАЛЬ И ДАМАЯНТИ,

ИНДЪЙСКАЯ ПОВѣСТЬ В. А. ЖУКОВСКАГО ²).

1844.

I.

Есть таланты неувядающіе и вмѣстѣ непстощимые. Лѣта не
прикасаются къ могуществу ихъ души и не склоняютъ ея на-
правленія къ односторонности. Овладѣвшись тайнами своего иску-
ства, они превращаютъ его въ дыханіе жизни своей, и все, чѣмъ
жизнь способна наполниться, вносять въ свои созданія. Ихъ уси-
хъ не зависятъ отъ лучшей эпохи въ жизни, а представляютъ толь-
ко слѣды бытія, не поддерживаемаго усиліями, но естественнаго и
свободнаго. Перемѣны въ явленіяхъ трудовъ ихъ свидѣтельству-
ютъ, до какой степени воспринимчива душа ихъ и вѣрна непсто-
щимому влѣянію міра физическаго и духовнаго. Въ этомъ раз-
рядѣ талантовъ никто изъ нашихъ поэтовъ не сіяетъ такъ ярко
какъ Жуковскій. Сорокъ лѣтъ прошло съ тѣхъ поръ, какъ его
вми явилось въ нашей литературѣ; его позднѣйшія произведенія
дышать всѣмъ очарованіемъ, всею силою, всею роскошью цвѣту-
щихъ лѣтъ. Даже никому на мысль еще не приходило отдѣлить
нѣкоторыя изъ его стпхотвореній, какъ запечатленныя красотами

¹) Russische Miscellen zur genauern Kenntniss Russlands und seiner Bewoh-
ner. IV Bandchen. 283.

²) Современникъ. ХХХІІІ, 293–317, и ХХХIV, 5–32.

ПНДЪЙСКАЯ ПОВѣСТЬ В. А. ЖУКОВСКАГО.

515

лучшей его эпохп. Дѣятельность его воображенія, этой чудной
способности ко всему прикасаться каждою стороною души, такъ
неизмѣнна и полна силы, что во всякой чертѣ сознаемыхъ пмь
образовъ чувствуешь біеніе житніи. Слогъ его поэзіп, гдѣ мысли,
чувства, звуки и краски требуютъ строжайшаго сохраненія непс-
числымыхъ условій, иі въ какомъ отношеніи не измѣнился. Мож-
но даже сказать, что онъ принимаетъ выраженіе все лучше и
лучше, какъ фпзіономія артиста, увлекаемаго силыпѣйшими ощу-
щеніями. Столь позумительно-юныя, цвѣтущія, вѣчною дышащія
весною способности и силы поэтическаго духа своего Жуковскій
приводитъ передъ намп въ дѣйствіе не въ одной сферѣ идей и
ощущеній, не въ одной эпохѣ псторіп, не въ одной странѣ избран-
ной пмь красоты: область его поэзіп столь же общирна, столь
же разновидна и во всемъ столь же многозначительно-прекрасна,
какъ вселенная и человѣчество. Суровыя доблести героическихъ
вѣковъ и умилительные обѣты христіанскій рыцарей, патріар-
хальная жизнь номадовъ и утопченная роскошь столицъ, фанта-
стическія преданія суевѣрія и иламенныя чувства патріотизма,
мертвыя пустыні сѣвера п холмы юга, покрытые виноградомъ,
все мечтательное и религіозное Европы, все торжественно-не-
подвижное и дышащее нѣгою Азіп магическихъ обнято пмь, худож-
нически воспроизведено и увѣковѣчено.

II.

Жизнь и ея разнообразіе могутъ поражать самаго поверх-
ностиаго наблюдателя: такъ рѣзки пхъ внѣшнія отличія. Оттѣ-
нить невольныя впечатлѣнія бываетъ способенъ и пехудожникъ.
Въ его искусствѣ они примутъ свои разнохарактерные образы, не
получивъ той глубокой мысли и того нехловимаго выраженія, ко-
торыя сокрыла природа въ тайномъ святілліцѣ всего внутрення-
го. Чтобы уразумѣть поживотворить въ каждомъ явленіи высшее
его значеніе, для этого надобно приносить къ созерцанію соб-
ственную гармонію съ природою и постпженіе ея смысла, не всѣмъ

33*

516

НАЛЬ П ДАМАЯНТЯ,

откровеннаго. Люди, самою природою предназначенные къ этому высокому уразумѣнію тайнъ ея и приготовившіеся мышленіемъ и наукою, иное читаютъ, иное чувствуютъ, иное берутъ въ душу пзъ разсматриванія міра, нежели тѣ, которые довольствуются однимъ узоромъ буквы, цвѣтомъ краски, тономъ звука и внѣшностію предмета. Такимъ образомъ пзъясняется безконечное различіе ощущеній, пропиздымыхъ въ насъ созданіямъ искусствъ, да-же въ томъ случаѣ, когда одно и то же явленіе, одинъ и тотъ же случай служили предметомъ пхъ пропизденій. На картинахъ опытныхъ живописцевъ, въ аккордахъ учепыхъ артистовъ, въ со-чиненіяхъ непостоянно-дѣятельныхъ авторовъ много схвачено бываетъ вѣрнаго съ природы и человѣка; но душа наша не вы-поспитъ пзъ иныхъ того, что называется опредѣленнымъ ея на-строеніемъ, что проникаетъ ее сознаніемъ новой писты и вно-сить въ ея сферу отдѣльный, ясный міръ. Въ Куковскомъ пре-обладаетъ способность сливать съ внѣшнею стороною явленій вяутреннее пхъ значеніе. Въ самомъ тихомъ движении, въ полу-закрытомъ взглядѣ, въ чертѣ едва замѣтной, въ зародышѣ цвѣт-ка, въ тишинѣ и мракѣ ночи, онъ ясно опредѣляетъ оттѣп и тѣхъ понятій, которые въ нихъ заключаются и которые постигаетъ его душа. Чтеніе стихотвореній его пропиздитъ дѣйствіе не только вкушенія самой жизни, но и очарованіе минутъ, въ которыя мы прекрасно настроены и способнѣ обыкновеннаго сочувствовать съ откровеніямъ другого сердца, пли внѣшней природы, обнимаю-щей насъ своею поэзіею. Ни одно пзъ его стихотвореній не мо-жетъ быть забыто, если разъ одинъ пронеслось оно передъ намп съ ароматомъ души своей, съ гармоніей звуковъ и выраз-ительностію какдаго въ немъ явленія. Отвлечения понятія, въ его стихахъ, не только сохранили точность своей многообятной значительности, но и приняли какъ бы для самыхъ чувствъ на-пихъ характерные впды, довершающіе, выражение действитель-наго ихъ смысла; физические же предметы у него высказали со-бою то духовное знаменование, которое для мыслищей души за-ключала въ нихъ природа.

ИНДЭЙСКАЯ ПОВЕСТЬ В. А. ЖУКОВСКАГО.

517

III.

Какъ вселенная, при всей неисчеплимости созданій, ес
зующихъ, запечатлѣна единствомъ всемогущества и воли
премудраго Творца своего; такъ естественно и во всѣхъ помыслахъ
души нашей должно тапиться одно сокровенное начало, изъ кото-
раго они проистекаютъ. Этотъ общій законъ господствуетъ по-
всюду. Ограниченность соображеній нашхъ препятствуетъ намъ
ясно выразумѣть всѣ опредѣленности единства не только въ мас-
сѣ мірозданія, но часто и въ собственныхъ нашхъ дѣйствіяхъ.
Но, изучая долго и внимательно какой-нибудь избранный кругъ
явленій, мы не безъ смысла и не безъ убѣжденія начнаемъ раз-
бпрать эту трудную для ума задачу. Въ пропизденіяхъ таланта,
болѣе нежели гдѣ-нибудь, должно быть замѣтно единство. Оно
служить доказательствомъ не только внутренней гармоніи, но и
самобытности художника. Противорѣчіе, разногласіе, пли даже
несоотвѣтственность между явленіями одной и той же души об-
наруживаютъ отсутствіе собственныхъ ея убѣжденій, дѣятель-
ность случайную, не вызываемую внутреннею потребностію, а
завпсящую отъ посторонней сплы. Впечатлѣнія, производимыя на
насъ вещественною природою и нравственнымъ явленіями, только
тогда превращаются въ собственное наше достояніе, когда они
гармонически дополняютъ внутренній міръ нашъ и вносятъ въ
него стихіи, однородныя съ пимъ. При этомъ общемъ единствѣ
самое разнообразіе дышитъ стройностію и красотою. Судя по
удивительной воспринимчивости, какою отлічается талантъ Жу-
ковскаго, можно бы сомпѣваться, подчинены ли его 'пропизденія
основному закону художнической дѣятельности, т. е. единству.
Но замѣчено уже, что поэты по призванію не могутъ быть по-
обѣждены чѣмъ-нибудь противорѣчащимъ пхъ природѣ. Восприним-
чивость не выражаетъ собою безхарактерности. Она не что иное
какъ естественное предрасположеніе, готовность къ ясному и пол-
ному сочувствію всего согласнаго съ нашимъ характеромъ. Раз-

518

НАЛЬ И ДАМАЯНТА,

нообразіе природы, правовъ, страстей и прочихъ особенностей общественного человека не протворитъ главному направленію, которое у Куковскаго повсюду одно: это «стремленіе поэта выразить и въ другихъ вдохнуть убежденіе о высокомъ пазначеніи человѣка здѣсь и тамъ». Нигдѣ не познѣнилъ онъ себѣ выборомъ. Столь поразпительное единство въ безчисленности действій, характеровъ, положеній и описаній на всѣхъ его сочиненіяхъ утвердило печать его собственности, несмотря на то, что большая часть изъ нихъ займствована. Перечитывая ихъ, остаешься въ полномъ сознаніи, что Куковскій переводилъ ихъ не какъ существо пассивное, а во всемъ смыслѣ активное. Не только со всемо живостію онъ видѣлъ лица и чувствовалъ ихъ бытіе, но самъ воспринималъ въ душу и сердце каждую мысль, каждое желаніе изображаемыхъ лиц людей; онъ восхищался каждымъ предметомъ въ картинѣ, имъ передаваемой. Вотъ что и сообщило его переводамъ все достоинство оргинальныхъ сочиненій.

IV.

Единство произведеній Куковскаго запечатлѣно не только ихъ характеромъ и внутреннимъ направленіемъ, но самымъ языкомъ, сколько онъ ни разнообразенъ по существу предметовъ, имъ изображаемыхъ. Высокое и простодушное, комическое и страстное, тихое и бурное — всѣ непечелимые оттѣнки человѣческой души и физической природы, рѣзко отличаясь частными своплѣми красотами и тономъ, выказываются однакоже въ какомъ то общемъ освѣщеніи, которое на нихъ наводитъ одна рука живописца, пріющающаго ихъ къ семейству свопхъ произведеній. Кто выполнилъ постигнулъ особенность колорита, формъ, положеній пърочихъ выѣшнихъ принадлежностейъ въ картинахъ великихъ живописцевъ, препущественно Рафаэля, Корреджіо, Тиціана, Рембранта и фанц-Дика; тотъ безъ сомнѣнія чувствуетъ, какимъ образомъ художникъ, самый непстощимый въ созданиихъ, всегда новыхъ, всегда поражающихъ вѣрностію и силою натуры, обле-

ПИДЭЙСКАЯ ПОВЕСТЬ В. А. ЖУКОВСКАГО.

519

каетъ ихъ, такъ сказать, атмосферою своихъ началъ. Такого же
рода обладаніемъ ознакоменованы творенія древнихъ и новыхъ по-
этовъ, достигнувшихъ артистической власти надъ своимъ слогомъ
и вообще надъ языкомъ. Эврипидъ и Виргилій, Шиллеръ и Бай-
ронъ умѣли вдохнуть въ каждый стихъ свой выраженіе собствен-
ной ихъ души, настроеніе ихъ ума, трепетъ ощущеній, утончен-
ность слуха пѣ живость каждого изъ чувствъ своихъ. Такимъ об-
разомъ русскій языкъ Жуковскаго проникнутъ такими стихіями,
какихъ не найдешь ни у кого. Въ одно пѣ то же время, одного и
того же автора переводили Гнѣдпчъ и Жуковскій. Вотъ для об-
разца стихи Гнѣдича. Ахпллесъ (Нілады пѣснь ХІХ, ст. 328),
оплакивая смерть Патрокла, говоритъ:

Прежде меня утѣшала хранимая въ сердцѣ надежда,
Что умру я одинъ, далеко отъ отчизны любезной,
Въ чуждой Троянской землѣ, а ты возвратишься во Фтію;
Ты, уповаль я, мнѣ сына въ своемъ кораблѣ быстролетномъ
Въ домъ привезешь изъ Скироса, и юношѣ все тамъ покажешь
Наше владѣнье, рабовъ, и высокія кровлей палаты.
Ибо Пелей, говорить мое сердце, уже пли умеръ,
Или, быть можетъ, едва уже дышитъ, согбенный подъ игомъ
Старости скорбной и грусти, и ждетъ обо мнѣ безпрестанно
Вѣсті убійственной сердцу, когда о погибшемъ услышитъ!

Въ переводѣ Жуковскаго это мѣсто изображено слѣдую-
щимъ образомъ:

Я донынѣ всегда упованіемъ тайнымъ
Сердце свое утѣшалъ, что умру я одинъ, разлученный
Съ славнымъ конями Аргосомъ, въ Троянской землѣ; что въ пре-
дѣлы
Фтіп родной возвратятся, ты самъ въ корабляхъ обѣлокрылыхъ
Сына въ Скпросѣ возьмешь пѣ ему покажешь въ отчизнѣ
Всѣ богатства мол, рабовъ и царевы чертоги.
Чувствовалъ я, что тогда ужъ Пелей пль въ землѣ, бездыханный,

520

НАЛЬ И ДАМАЯНТИ,

Будетъ лежать, иль, можетъ-быть, грустно свой вѣкъ доживал,
Будетъ согбенъ отъ печали и лѣтъ, все боясь, что отъ Троп
Вѣстникъ придетъ и скажетъ ему: Ахиллеса не стало!

Вотъ и еще примѣръ, до какой степени непзъяснимо-очаро-
вательный колоритъ покрываетъ каждую мысль, пизбражаемую
Жуковскимъ. Онъ и Батюшковъ перевели въ одно время пзвѣст-
ную Лафонтенову басню: *Сонъ Могольца*. Одна пзѣ лучшихъ
элегпическихъ картинъ помѣщена въ концѣ басни. Батюшковъ
изобразилъ ее такъ:

Иль если мнѣ дана
Способность малая и скудно дарованье,
Пускай плѣнитъ меня источниковъ журчанье,
И я любовь и миръ пустынный воспою!
Пусть Парка не прядетъ пзѣ злата жизнь мою,
И я не буду спать подъ бархатнымъ наметомъ;
Ужеп черезъ то я потеряю сонъ?
И меньше ль по трудахъ мнѣ будетъ сладокъ онъ?
Эпной блзь огонька, въ тѣнде древесной лѣтомъ,
Безъ страха двери самъ для Парки отопру,
Безпечно вѣкъ проживъ, спокойно я умру.

У Жуковскаго она приняла слѣдующій видъ:

Когда жъ не мой удѣлъ познанье сихъ чудесъ:
Пусть буду напоснѣ лѣсовъ очарованьемъ,
Пускай плѣняюся источниковъ журчаньемъ,
Пусть буду воспѣвать ихъ блескъ и тихій токъ!
Нить жизни моея совьется не пзѣ злата;
Мой сладокъ будетъ кровъ, постеля не богата:
Но меньше ль бѣдныхъ сонъ и сладокъ п губокъ?
И мепьше ль онъ душъ невидной услажденье?
Ему преобращу мою пустыню въ храмъ;
Придетъ ли часъ отбыть къ невѣдомымъ брегамъ —
Мой вѣкъ былъ тихій день, а смерть успокоенье.

521

Видимо, что въ слогѣ и языкъ Жуковскаго, какъ въ самой
душѣ его, есть высшее сочувствіе съ характеромъ представленій,
занимающихъ его воображеніе. Ясно, что онъ не только облумы-
ваетъ ихъ, но сливается съ пхъ бытіемъ, и оттого они такъ
свѣтло бываютъ озарены колоритомъ собственнаго его таланта,
между-тѣмъ, какъ у другихъ едва схвачены первые очерки дѣй-
ствій пли положеній.

V.

Какъ назвать языкъ Жуковскаго, судя потому, чистый ли
преобладаетъ въ немъ элементъ русскій, или соединеніе русскаго
съ церковно-славянскимъ, противъ котораго иногда воюютъ люди
буквы, а не рѣч? Это языкъ не теоріп, а истины. Мы Русскіе
въ историческомъ отношеніи прожили два періода: оъ одномъ все
образованіе шло отъ богослужебной литературы, въ другомъ отъ
гражданской, какъ дополненія первой. Тотъ и другой периодъ
утвердилъ за языкомъ свопмъ идеп и образы, которыхъ не выра-
зпь в, замѣняя старое слово новымъ, или новое старымъ.
Писатель холодный, равнодушно, безъ участія расчитывающійся
съ понятіями свопми, облекаетъ ихъ въ формы по указаніямъ
школьныхъ правилъ: вотъ отчего, смотря по школѣ, и являются
то словяно-фплы, то русскіе пурпсты, то ученые медіаторы
двухъ школъ. Но истина одна: ею глубоко проникнута мысль та-
ланта, который, только ей удовлетворяя, не думаетъ о требова-
ніяхъ школы. Жуковскій, начавшій писать въ время пресловутой
войны славяно-фпловъ и видимо принадлежавшій къ сторонѣ пхъ
противниковъ, не заботясь ни о комъ, началъ писать такъ, какъ
находилъ согласнѣе съ пистиню свопхъ представленій: онъ оба
элемента (можно прибавить и третій — слова и постранныя, для
пдей, не получившихъ у насъ грязданства) равно присвоилъ себѣ.
Но въ немъ не повторился ни одинъ изъ его предшественниковъ,
потому что онъ писалъ отъ поллоты убѣжденія, а не по требова-
нію теоріп. Замѣчательнѣе всего, что языкъ Жуковскаго не встрѣ-

522

НАЛЬ И ДАМАЯНТИ,

чень былъ гоненіями ни съ той, ни съ другой стороны. Вотъ
лучипее доказательство, что живое созданіе привлекаетъ къ себѣ
общую любовь, какъ оно ни различествуетъ отъ пзвалннаго нами
кумира. Самыя первыя его стпхотворенія уже показываютъ сво-
ими красками языка это независимое творчество, эту полноту ду-
ши и область самобытнаго таланта. Описаніе страждущаго Гро-
мобоя, окруженнаго дочерьми, запечатлѣно всею силою независи-
мости поэта.

И страшнаго одра кругомъ —
Гдѣ, бledень, пзможденный,
Съ обезображенныѣ челомъ,
Всѣ кости обнаженны,
Брада до чреслъ, власы горой,
Взорѣ дикій, впалы очи,
Вопіль отъ муки Громобой
Съ утра до поздней ночи —
Стеклпся дѣвы, ясный взоръ
На небо устремлп,
ІІ въ тпхій къ Провидѣнью хоръ
Сердца совокупалп.

О, впдъ, угодный небесамъ!
Такъ Ангелы спасенья,
Вонмя раскаянья слезамъ,
Съ улыбкой примиренья,
Въ очахъ отрада и покой,
Отъ горняго чертога
Нисходятъ съ милостью святой,
Предшественники Бога,
Къ одру болѣзни въ смертный часъ..
И, утомленъ страданьемъ,
Сынъ гроба слышитъ тихій гласъ:
Отыдп съ упованьемъ!

ИНДЭЙСКЯ ПОВЬСТЬ В. А. ЖУКОВСКАГО.

523

Не только слова, цѣлые обороты сюда взяты изъ языка церковно-славянскаго. Но природа существъ, изображаемыхъ поэтомъ, краскп, вызываемыя положеніемъ пхъ и прочими обстоятельствами, не удовлетворли бы требованію истины, если бы поэтъ принялъ другой языкъ, выработанный общим соображеніями, не родившійся вмѣстѣ съ яркпми его пдеями на той сценѣ, на которой все это такъ живо ему представилось.

VI.

Сорокалѣтняя литературная жизнь Жуковскаго дѣйствовала на талантъ его, какъ на силу магнита дѣйствуетъ постоянное возвышеніе тяжести. Чѣмъ болѣе оканчивалъ поэтъ своихъ трудовъ, тѣмъ значительнѣе избиралъ онъ для себя новые. Его свѣжесть ощущеній, разнообразіе предметовъ, живость представленій, созданный имъ языкъ и — отраженіе всей его души—энергическій слогъ его постоянно сильнѣе и сильнѣе выражали художническое его призваніе. Онъ уже внесъ въ свою область тѣ картпны и сцены европейской поэзіи, съ которыми гармонировало настроение его. Нынѣ перешагнулъ онъ въ новый міръ, столь отъ насъ отдаленный и эпохою событий, изображаемыхъ въ немъ, и мѣстными краскамп, которыхъ чудные переливы внесла въ поэму Восточная природа съ Восточнымъ воображеніемъ. Наль и Дамаянти — эпизодъ Магабараты. Для полногы его и занимательности нѣтъ нужды въ указаніяхъ на цѣлое, комрѣ общихъ свѣдѣній о мифологіи и жизни Индѣйцевъ. Новая поэма Жуковскаго посвящена ея императорскому высочеству В. К. Александрѣ Николаевич. Содержаніемъ посвященія послужили для поэта три эпохи собственной его жизни, события, которые конечно никогда не изгладятся изъ его намити. Послѣдняя изъ нихъ переноспѣтъ читателя въ тотъ мирный уголокъ на берегу Рейна, гдѣ Провидѣніе приготовило поэту лучшія изъ благъ, вкушаемыхъ на землѣ. Какое число, возвышенное чувство проппкаетъ его поэзію!

ПИДЪИСКИЯ ПОВЪЕСТЬ В. А. ИКУКОВСКАГО.

525

Разсказами досугъ мой веселить.
И жпвъ въ моей душѣ тотъ свѣтлый образъ,
Который такъ ее очароваль
Во время оно... Часто на краю
Небесъ, когда ужъ солаце сѣло, видимъ
Мы облака: изъ-за пурпурныхъ ярко
Выглядываютъ золотыя, свѣтлымъ
Вершинамъ горъ подобныя; и видитъ
Воображенье тамъ какъ будто область
Иного міра. Такъ теперь, созданьемъ
Мечты, какой-то областью воздушной
Лежитъ вдали монувшее мое;
И мнится мнѣ, что благодатный образъ,
Мной встрѣченный на жизнешномъ пути,
Попрежнему оттуда мнѣ сіяетъ.
Но онъ ужъ не одинъ, ихъ два; и прежній
Въ коронѣ, а другой въ вѣнкѣ живомъ
Изъ обѣлыхъ розъ, и съ прежнимъ сходень онъ
Какъ разцвѣтающій съ разцвѣтшімъ цвѣтомъ:
И на меня онъ свѣтлый взоръ склоняетъ
Съ такою же привѣтною улыбкой,
Какъ тотъ, когда его во снѣ я встрѣтилъ.
И пмя имъ одно. И пынѣ я
Тѣмъ мылымъ именемъ послѣдній цвѣтъ,
Поэзіей мнѣ данный, знаменую
Въ воспоминаніе всего, что было
Сокровищемъ тѣхъ свѣтлыхъ жизни лѣтъ,
И что теперь такъ сладостно чаруетъ
Покой моей обвечерѣшей жизни.

VII.

Въ повѣсти Наль и Дамаянти содержится десять главъ, изъ которыхъ каждая раздѣлывается на три картины или сцены. Главная падея повѣсти взята изъ убѣжденія, пришледжащаго всѣмъ

526

ВАЛЬ И ДАМАЯНТИ,

вѣкамъ и всѣмъ народамъ, что взаимная любовь супруговъ, вѣр-
ность и снисхожденіе пхъ другъ къ другу составляютъ един-
ственно-прочное основаніе пхъ счастія. На первомъ планѣ этой
воспитительно-трогательной картины только и являются два лица:

Наль — Визарены

Сильнаго сынъ, обладатель царства Нишадскаго. Этотъ
Наль былъ славенъ дѣлами, во младости мудръ, и прекрасенъ
Такъ, что въ цѣломъ свѣтѣ царя, подобнаго Налю,
Не было, иѣтъ и не будетъ; между другими царями
Онъ сіялъ, какъ сіяетъ солнце между звѣздами.
Крѣпкій мышцею, свѣтлый разумомъ, чтитель смиренный
Мудрыхъ духовныхъ мужей, глубоко проникнувшій въ тайный
Смыслъ писаній священныхъ; жертвъ сожитель усердный
Въ храмахъ боговъ, вожделѣній своихъ обуздатель, нечистымъ
Помысламъ чуждый, любовь и тайная дума
Дѣвъ, гроза и ужасъ враговъ, друзей упованье,
Опытный въ трудной военной наукѣ, искусный и смѣлы й
Вождь, изъ лука дпвный стрѣлокъ, напаче же славный
Чуднымъ искусствомъ править конями.

Другое лицо — Дамаянти.

Звѣздой красоты разцвѣла Дамаянти.

Прелесть ея прошла по землѣ чудесной молвою.
Въ домѣ отца окруженная роемъ подружекъ, какъ будто
Свѣжимъ вѣнкомъ, сіяла межъ нихъ Дамаянти, какъ роза
Въ пышной зелени листьевъ сіяетъ, и въ этомъ собраны
Дѣвъ сверкала, какъ молнія въ тучѣ небесной. Нп въ здѣшнемъ
Свѣтѣ, ни въ мірѣ безплотныхъ духовъ, ни въ странѣ, гдѣ святые
Боги живутъ, никогда подобной красы не видали:
Очи ея могли привлечь и безсмертныхъ на землю
Съ неба.

Поэзія, запимствованная прямо изъ человѣческаго сердца, ни-
гдѣ не клеветала на него. Иныхъ цы и Греки, Англичане и Рус-
скіе, въ высокихъ созданіяхъ изящныхъ искусствъ, не противѣ-

527

чатъ другъ другу, если разсматриваютъ человѣка какъ худож-
ники по призванію, т. е. глубоко и вѣрно. Такимъ образомъ по-
всюду сердце мужчины представляется доступнѣе разнымъ стра-
стямъ, пежелѣ сердце женщины, которая вся проникается глав-
ною страстію — любовью. У Шиллера Текла говоритъ:

О, другъ! я все земное совершила:
Я на землѣ любила и жила!

У Шекспира Десдемона представляетъ совершенійшее осу-
ществленіе любви. Подобною любовію дышитъ и Дамаянти. Она
не измѣняетъ своему единственному чувству ни въ какихъ обсто-
ятельствахъ. Какъ всё поэмы древнихъ народовъ, и разсматри-
ваемая нами повѣсть занимуетъ для завязки своей и развязки
участіе высшихъ сплѣ. Поэтому она становится полною карти-
ною вѣка, народа и самой страны. Вы, съ помощью разсказа
этого, изучаете иравы и страсти, вѣрованія и преданія, красоты
и особенности тамошняго края. Краски мѣстности и эпохи выво-
дятъ художническое созданіе изъ безцвѣтности, которая могла
бы охолодить и изсушить самый многосложный, самый остроум-
ный разсказъ. Все общее, свойственное человѣку, какъ существу
разсматриваемому безъ отношенія къ пзвѣстному времени в про-
странству, принимаетъ истинно-поэтическій образъ и художниче-
скую занимательность отъ сліянія его съ частнымъ, выражаю-
щимъ дѣйствительную жизнь. Вмѣсто основанія, столь вѣрнаго и
въ то же время простого, основанія, незыблемо поддерживаяща-
го цѣлыя тысячелѣтія каждую мысль и картину вѣчныхъ поэтовъ,
прибѣгать къ метафизическимъ бреднямъ, къ клеветамъ и стра-
шилищамъ ложно-настроеннаго искусства, значитъ не понимать
средствъ и цѣли своего дѣла. Только во времена упадка изящ-
ныхъ искусствъ художники искали помощи въ сплетеніи трудно-
развязываемыхъ вымысловъ, сочиняемыхъ ребяческою прихотью
безсильнаго ихъ таланта. Ясность, простота и петина всегда со-
путствовалці величію произведенія. То же самое явленіе встрѣ-

528

НАЛЬ И ДАМАЯНТИ,

чаемъ въ слогѣ и языкѣ писателей. Въ повѣсти Наль и Дамаян-
ти, развитіе события такъ естественно и легко, что становится
доступно самому неприготовленному читателю. То же надобно
сказать и объ изложеніи повѣсти.

У Наля была несчастная страсть играть въ кости. Адскій
богъ Кали, въ злобѣ, что Дамаянти не ему досталась, а Налю,
рѣшился погубить ихъ, поселясь въ сердце молодого супруга и
разжигая его гпбельную наклонность къ игрѣ. Несчастный Наль,
жертва тайнаго кова, проигрывасть всѣ свои сокровища и самое
царство свое, пзъ котораго изгоняется новымъ его владѣльцемъ.
Дамаянти не покидаетъ его въ бѣдствіи. Мучимый раскаяніемъ
при видѣ невинно-страхдущей супруги, и въ предположеніп, что
безъ него она еще можетъ найти счастіе, Наль, пользуясь време-
немъ сна Дамаянти, разлучается съ нею. Описаніе странствій
ихъ по разлукѣ представляетъ разнообразійшія картины пра-
вовъ и природы Индіи: оно съ главы IV продолжается до Х.
Повѣсть окапчивается тѣмъ, что супруги нашли другъ друга и
Наль возвратилъ себѣ царство свое. На событие, столь простое
п естественное наведены краски и подробности, пзумляющія
свою живостію и занимательностію. Что шагъ, то новое очаро-
ваніе. Игривый, чуждый малѣйшей изысканности умъ, грація
положеній, чистота и свѣжесть въ каждомъ приплѣ чувства,
младенческая прелесть разговоровъ, словомъ, все вѣтъ на чпта-
теря чѣмъ-то непспытанымъ здѣсь, но понятнымъ и согласнымъ
съ общею природою человѣка. Иквѣшь какъ будто въ темномъ
воспоминаніи; чувствуешь осуществленіе какой-то любимой меч-
ты; освобождаешься отъ утомительной тяжести, которую пало-
жили на тебя безкалостные люди. Эта дивная страна, въ которой
вѣрованіе такъ сблизило самыя разнородныя существа и связало
ихъ закономъ общей судьбы; эта страна избытка, жизненности,
солица, уединенной мудрости и съвязанныхъ с Symbolовъ — она всѣ
раскрывается передъ вами какъ въ панорамѣ. Никогда, самый
блестящій европейскій талантъ, безъ собственнаго прикосповенія
къ дѣйствительнымъ красотамъ Индіи, не наведетъ васъ, силю

529

однаго воображенія и книжныхъ знаній, на прямыя и точныя
красоты ея. Сколько усплій употреблено было Томасъ-Муромъ,
чтобы его Лалла-Рукъ вдохнула въ васъ ощущеніе тамошняго
края. Сравнивая его поэму, плодъ чтенія, ума и таланта, съ этою
повѣстію, почерпнутою въ самомъ источникѣ народной поэзіи,
видишь въ первой одни указанія на предметы безъ ихъ действи-
тельной жизни, подобно тому, какъ въ лексконѣ находишь языкъ,
но не чувствуешь образовъ мысли. Здѣсь, напротивъ того, съ
первыхъ представленій становишься созерцателемъ дѣйствій,
отношеній, понятій, которые естественны, при всемъ ихъ не-
сходствѣ съ нашпми.

## ІХ.

Отецъ геронни былъ Видаропискій царь Вима. Молва о со-
вершенствахъ Наля и Дамаянти приготовила задолго до свиданія
ихъ взамнно-нѣжное, чистое влеченіе сердецъ, которое повсюду
подобно аромату цвѣтка до превращенія его въ прекрасный
плодъ.

### И каждый

Часъ о великомъ царѣ Нишадской земли Дамаянти
Слышала; каждый часъ о звѣздѣ красоты благородный
Царь Нишадскій слышалъ: и цвѣтъ любви изъ живого
Сѣменя словъ межъ ними, другъ друга не знавшими, скоро
Выросъ. Однажды царь, безымянной болѣзнію сердца
Мучимый, въ рощѣ задумчивъ гуляль; и вдругъ онъ увидѣлъ
Въ воздухѣ бѣлыхъ гусей: распустивъ златоперыя крылья,
Стаей летѣли они, и громко кричали, и въ рощу
Шумно спустились. Проворной рукой за крыло золотое
Наль схватилъ одного. Но ему сказалъ человекъ чьимъ
Голосомъ гусь: отпусти ты меня, государь, я за это
Службу тебя сослужу: о тебя Дамаянти прекрасной
Слово такое при случаѣ молвлю, что только и будетъ
Думать она о Налѣ одномъ.

Сон. Петнева.

34

530

НАЛЬ И ДАМАЯНТИ,

Тамъ, гдѣ возникло ученіе метемпсихозиса, участіе всѣхъ
существъ въ судьбѣ человѣка не странно и представляетъ со-
вершенно другое явленіе въ произведеніяхъ поэзіи, нежели у
Европейцевъ. Въ Индіи оно согласуется съ общими понятіями и
довершаетъ собою истину изображаемой картины. Въ разсма-
триваемой поэмѣ еще много разъ мы увидимъ вліяніе метем-
психозиса на поэзію. Европейцы не безъ основанія утверждаютъ,
что басни и другія апологическія преданія возникли на Востокѣ
въ Индіи. Тамъ, гдѣ все въ органической природѣ рѣзко пора-
жаетъ взоры избыткомъ жизни и какимъ-то духовнымъ выраже-
ніемъ, ощущаемымъ въ каждомъ явленіи и громко отзываю-
щимся на привѣтъ человѣка, тамъ естественно могло возникнуть
это странное для насъ ученіе и сообщить поэзіи краски, пере-
шедшія у насъ въ холодное аллегорическое украшеніе. Но воз-
вратились къ тому, какъ исполнилъ гусь обѣщаніе свое. Вотъ что
онъ сказалъ прекрасной царевнѣ:

Дамаянти!

Въ царствѣ Нишадскомъ царствуетъ Наль; и нѣтъ, и не будетъ
Между людьми красавца такого. Когда бы его ты женою
Стала, то счастье твое вполне бъ совершилось; какой бы
Плодъ родился отъ союза съ его красотою могучей
Нѣжной твоей красоты. Васъ другъ для друга послали
Боги на землю. Повѣрь тому, что тебя говорю я,
О тихонравная, сладкопривѣтная, чистая дѣва!
Много мы въ странствіяхъ нашихъ луговъ человѣческихъ, много
Райскихъ обителей неба видали; въ страны великановъ
Также проникнули мы, но донынѣ еще, Дамаянти.
Встрѣтить подобнаго Налю царя намъ нигдѣ не случалось:
Ты жемчужина дѣвъ, а Наль мужей драгоцѣный
Камень. О если бы вы сочетались! тогда бы узрѣли
Мы на землѣ неземное. Такъ гусь говорилъ. Дамаянти
Слушая радостно рдѣла; потомъ въ отвѣтъ прошептала,
Вся поблѣднѣвъ отъ любви: Скажи ты то же и Налю.

531

Можно ли граціознє, точнєе и проще вести ходъ повѣсти?
Исключая то, что относится къ повѣрямъ и преданіямъ мѣст-
нымъ, все въ ней представляетъ подробности и явленія столь
естественныя, столь несомнѣнныя и понятныя каждому изъ насъ,
что ни малѣйшаго не нужно усплія воображенію для участія въ
событіп.

Послѣ того, что сказалъ ей гусь золотой, Дамаянти,
Словно какъ будто съ собою разставшись, была безпрестанно.
Съ Налемъ прекраснымъ. Объятая тайною думой, скптаясь
Шаткой, невѣрной стопою, какъ будто въ какомъ разслабленьи,
То подымая къ небу грустныя очи, то въ землю
Ихъ потупляя, то съ полною тяжкими вздохами грудью—
Временемъ щеки какъ жаръ, временемъ блѣдныя; очи
Полныя слезъ; засохшія губы, и всѣ въ безпорядкѣ
Мысли, какъ волосы — день и ночь Дамаянти вздыхала,
Слабая, томная; не было ей ни сна на постели,
Ниже покоя на мѣстѣ иномъ; и тая въ болѣзни
Пищи она, ни питья принимать не хотѣла.

Бима опечалился. Онъ понялъ, что настало время любви для
его дочери. Гонцы изъ Видарбы отправлены по всѣмъ царствамъ
Индіи. Они приглашаютъ царей на пиръ къ Бимѣ.
Только къ царямъ и царевичамъ вѣсть объ этомъ достигла,
Всѣ сварядлися въ путь. Съ востока и запада быстрый,
Шумный потокъ путп наводнилъ, наполняя всю землю
Смутнымъ гуломъ слоновъ, коней, колесницъ, и до неба
Пыль густую подъемля. Сіяя богатствомъ уборовъ,
Множествомъ ратnpковъ, блескомъ оружій, пышностью броней,
Съѣхались гости въ Видарбу.

Въ это время два старца, Нерада и Первата (какъ въ са-
мыхъ собственныхъ пменахъ санскритскаго языка слышны
звуки и смыслъ славянскаго!), блаженные отшельники, съ земли
проникаютъ въ обитель міродержавца Индры. На вопросъ его о
здоровьи гостей и цѣлаго свѣта Нерада отвѣчаетъ:

34*

532

НАЛЬ И ДАМАЯНТА,

Божеской милостью вашей здоровы

Мы, и весь свѣтъ нашъ здоровъ: благоденствуютъ люди и звѣри:
Въ каждой пылинкѣ, въ каждой былинкѣ жизнь и веселье.

Во второй половинѣ этого отвѣта подтверждается наше
замѣчаніе, что для жителя Индіи въ природѣ нѣтъ ничего безъ
души. Индра желаетъ узнать причину, отчего теперь у нихъ
на землѣ нѣтъ ни войны, ни сраженій. Нерада расказываетъ о
празднествѣ въ Видарбѣ. Индра съ прибывшими къ нему со-
участниками въ міродержавствѣ: Агнисомъ, властителемъ огня,
Варуною, повелителемъ воды, и Ямою, земледержавцемъ, отпра-
вляется на землю: боги пожелали представить на выборъ Дамаянти.
Имъ встрѣчается Наль, котораго отправляютъ они посланникомъ
отъ себя къ дочери Бимы. Огвѣтъ Дамаянти Налю восхититель-
но-страстенъ:

Не боги, а ты, мой избранный,
Свѣтлый женщъ; я твоя, и все, чѣмъ я обладаю,
Все, что люблю я, каждое явное, тайное чувство
Сердца, всѣ мысли, желанья, я жизнь, и все, мой прекрасный
Царь, владыка души, твое безъ пзъятья.

X.

Внпкая въ многозначительный смыслъ истинной поэзіи, болѣе
и болѣе убѣждаешься, что ея основаніе, переходъ изъ идей въ
образъ, ея непзѣнныя повсюду черты нисколько не подлежатъ
случайнымъ обстоятельствамъ нашей жизни, а нераздѣльно свя-
заны съ самою сущностію человѣческаго духа. Разпообразіе
поэтпческихъ созданій выражаетъ собою только естественно-
разновидное проявленіе духа нашего, такъ непзѣяннимо подчинен-
ного организму природы. Но какъ общія духовныя условія не-
измѣны и не могутъ быть уничтожены всею силою времени и
мѣста, такъ и основныя начала поэзіи повсюду и вѣчно въ гармо-
ніи между собою. Понятіе, наприм., о благочестіи, какъ о при-

533

надлежности совершенства души, въ формѣ своей можетъ взмѣ-
няться, но главный элементъ его остается неприкосновеннымъ.
Сознаніе нашего ничтожества, благоговѣніе къ высшимъ силамъ,
покорность волѣ ихъ равно объемлютъ человѣка во всѣхъ стра-
нахъ и на каждой ступени умственнаго его развитія Проникну-
тый глубоко могущественнымъ чувствомъ присутствія въ себѣ
духа жизни, пээтъ никогда не въ протпворѣчіп съ человѣчествомъ,
а между тѣмъ повсюду новъ и полонъ откровеній для человѣка
въ частности. Такимъ образомъ, вводя читателя въ невѣдомую
для него область поэзіп, критикъ невольно вдается въ созерцаніе
красоты пивдивдуальной, препмущественно въ ней ощущая жизнь
еще свѣжую, неразгаданную и трепещущую вдохновеніемъ.

Наль отвѣчаетъ Дамаянти:

Какъ же ты можешь

Вѣчнымъ богамъ предпочесть обреченнаго смерти? Какъ можешь
Съ тѣми, отъ кохъ жизнь истекаетъ, кѣмъ держится зданье
Міра, ставить меня на ряду, недостойнаго съ прахомъ
Ногъ ихъ сравняться? Пдущій противъ воли безсмертныхъ
Смерти навстрѣчу детъ. О п.ѣнительно-стройная дѣва,
Будь мнѣ спасеньемъ, избравши небесное вмѣсто земного.
Легкость чистыхъ, безпыльно-эоприныхъ одеждъ, неземные
Перлы, вѣнкі и повязки боговъ предпочти, и блаженствуй.
Что желаннѣй тебя: благовонный ли воздухъ, огня ли
Жертвенный пылъ, живая ли влага воды, иль твердыя
Вѣчной земли? Одинъ, лазурно-воздушнымъ пространствомъ
Міръ объемля, двпженьемъ и свѣтомъ его наполняетъ;
Искрою въ каждой пылинкѣ таяся, другой проникаетъ
Все, разрушая тѣла и духу даруя свободу;
Третій, кристальною цѣпью землю обвивъ п на зыбкомъ
Пухѣ воды отдыха, скемчужныя нити вплетаетъ
Въ кудри свои; четвертый даетъ живущему мѣсто,
Мертвому пристань, и все созданье на судь собираетъ:
Вотъ твои женихи, Дамаянти!

534

НАЛЬ И ДАМАЯНТИ;

Здѣсь поэзія наложила свои частныя черты, свои мѣстныя краски на общую идею могущества и власти высшихъ силъ. Не извлекши этихъ особенностей изъ первоначальнаго представленія, едва ли можешь составить ясную мысль о совершенствѣ или недостаткахъ народныхъ произведеній поэзіи. И чѣмъ она самобытнѣе, тѣмъ обильнѣе встрѣчаются подобныя частности. Нельзя не удивляться, съ какою художническою утонченностью, съ какимъ вкусомъ и блескомъ представлено здѣсь каждое лицо.

XI.

Описаніе собравшихся гостей, изъ числа которыхъ Дамаянти должна избрать себѣ супруга, всего оригинальнѣе. Нп въ какомъ другомъ сочпненіи нельзя найти и подобія этой странности, смѣлости и въ то же время вѣрности образовъ.

Собрались въ обширной

Царской палатѣ цари и царевчи: взоры ихъ жаркой
Жаждой любви пламенѣли; онп прошли сквозь златые
Своды высокихъ дверей, какъ львы сквозь разсѣлшу. Въ блескѣ
Свѣжихъ душпстыхъ вѣнковъ, въ серьахъ драгоцѣнныхъ сидѣли
Тамъ веллчавые гости на пышныхъ, упругихъ подушкахъ;
Тѣсно ихъ сомище было, какъ львальная грива густая;
Полная жъ пми палата казалась разпнутымъ зѣвомъ
Тигра, полнымъ зубовъ. II было тутъ чѣмъ любоваться:
Крѣпкія бедра, какъ будто столбы, латые изъ мѣди;
Сильныя мышцы и плечи, какъ будто могучіе дубы;
Съ гибкими пальцами руки, какъ змѣи съ пятью головами:
Гордыя шеп, свѣтлымъ гранитнымъ зубцамъ на вершинахъ
Горныхъ подобныя, въ блескѣ прекрасныхъ, весельемъ горящихъ
Лицъ и пышныхъ волосъ и высокихъ бровей и огнистыхъ
Глазъ.

535

Входитъ невѣста, чтобъ взглядомъ однимъ помутить ихъ умъ.
Они прильнули къ ней очами, какъ птицы къ клейкой охотничей
жерди. Дамаянти ищетъ Наля — и пять его образовъ является
передъ нею. Такъ устроили могущіе боги, чтобы подвергнуть ее
испытанію. Ея смущеніе и страхъ, ея молитва и преданность
трогаютъ безсмертныхъ, которые приняли свои обыкновенные
знаки, чтобы она отъ нихъ отличила Наля. Наконецъ все устрои-
лось. Супруги возвратились въ Нишадское царство. Но тамъ
ожидала ихъ погубель, приготовленная озлобленными адскими
богами Калп и Двепарой: первый вселился въ душу Наля, а дру-
гой въ нгорныя кости. Сведеный братъ Наля, Пушкара, овла-
дѣлъ всѣмъ, что принадлежало Нишадскому царю. Изгнанники
терпятъ голодъ и во всемъ крайнюю нужду. Когда Наль пред-
ложилъ, чтобы его супруга отправилась одна къ родителямъ ея
въ Видарбу, вотъ что отвѣчала Дамаянти:

Царства лишенный, счастье утратившій, голодомъ, жаждой,
Всякой нуждою томимый, царей красота, мой единый
Другъ, какъ могъ пожелать ты, какъ могъ ты подумать, чтобъ
было

Мнѣ возможно покинуть тебя, отъ тебя отказаться!
Нѣтъ, мой прекрасный: тебя, пзнуренного голодомъ, жаждой,
Горемъ о счастьи погибшемъ томимаго, буду въ дпкомъ
Лѣсѣ и въ знойной степи утѣшать я и словомъ и взглядомъ.
Знай, что нѣтъ для души и тѣла вѣрнѣе лѣкарства
Вѣрной жены.

Между тѣмъ страданія превозмогли. Наль оставилъ сонную
Дамаянти, какъ ни тягостна была для его сердца эта разлука.
Онъ глубоко убѣжденъ былъ, что безъ него должны скоро пре-
кратиться обѣдствія ея. Какъ трогательно изображено состояніе
несчастной, пробудившейся въ страшномъ одночествѣ. Предавши
проклятію тайнаго врага, разлучившаго съ нею Наля (она по
собственнымъ чувствамъ знала, что самъ онъ не могъ бы сдѣ-

536

НАЛЬ И ДАМАЯНТИ,

латься до такой степени жестокимъ), Дамаянти продолжала свое опасное странствованіе. Здѣсь на каждомъ шагу поражаетъ чита-
теля эта чудная страна, полная существъ и картинъ то прекрасно-
грозныхъ, то прекрасно-мирныхъ, то величественныхъ, то игри-
выхъ и веселыхъ. Мы не можемъ пропустить особенно одного
обращенія къ горѣ, которое поэтъ вложилъ въ уста безутѣшной
Дамаянти.

Тамъ подымается, въ небо упершись вершиной, обвитый
Пышнымъ вѣнцомъ пзъ деревъ и кустовъ благовонныхъ, цвѣтами
Ярко пестрѣющій, солнечно-блещущій, слѣптый изъ твердыхъ
Скалъ, насквозь просіянный металламп, рѣкъ и потоковъ
Древній отецъ, лѣсовъ неприступная башня, пустын
Сторожъ, владыка горѣ — подойду и скажу: о владыка
Горъ первозданный, спокойно-блаженный, прохладно-роспистый,
Тучеподобный, земли подпиратель, тебѣ поклоняюсь;
Слезно тебя, о великій, молю, скажи: не видалъ ли
Наля? Я дочь благодушнаго Бимы царя, Дамаянти;
Сынъ Впразены, Наль Пуньялока, супругъ мой, Нпшады
Царь богомудрый, глубоко постпгнувшій Веду святую,
Чистый и мыслью и словомъ и дѣломъ, гонпмыхъ защитникъ,
Зла истребитель, сѣятель благъ, мнѣ данный богамп
Спутникъ, покинулъ меня, п разставшись съ нимъ, я разсталась
Съ жизнію. Нынѣ къ тебѣ прихожу, многоглавый властитель
Горъ, съ высоты все объемлющій окомъ, скажи: не видалъ ли
Наля? Отрѣствуй, могуій созданія первенецъ; словомъ
Сладкой надежды утѣшь спроту, какъ отецъ утѣшаетъ
Дочь сокрушенную: гдѣ мой возлюбленный, гдѣ мой желанный?
Гдѣ мой прекрасный, мой болѣе жизни мнѣ милый сопутникъ?
Гдѣ мой царь, мой владыка, мой вождь, мой ангелъ-хранитель?
Рвется сердце къ нему; по немъ душа унываетъся;
Очи пшутъ его, и голоса милаго жаждетъ
Слухъ, и грудь сгораетъ желаньемъ прижаться ко груди
Жаркой его.... О, когда же прдется услышать мнѣ снова

537

Милое слово изъ сладостныхъ Налевыхъ устъ: *Дамаянти?*
Такъ говорила въ своемъ сокрушеньи съ горою пустынной
Бѣдная царская дочь; но гора не дала ей отвѣта.

Сравните это выражение горести, жалобы, любви, благородства и отчаянія со всеми такъ уже прославленными отрывками древнихъ и новыхъ трагедій, поэмъ, гдѣ ни была выведена любовь женская, нѣжная и растерзанная — ни одно изъ нихъ не дойдетъ такъ прямо до сердца и не врушитъ такого участія, какъ эта рѣчь Дамаянти, любящей страшно, но цѣломудренно, жалующейся, но всегда возвышающей душу своего Наля. Это характеръ столь высоко и вѣрно постигнутый, столь художнически развитый, что критикѣ болѣе пожелать нечего.

XII.

Разсказъ о путешествіи Дамаянти украшенъ двумя эпизодами:
въ одномъ содержится описание обители отшельниковъ; въ другомъ читатель видитъ картину Азіятскаго каравана. Въ томъ и другомъ случаѣ не только съ любопытствомъ и изумленіемъ переселяешься въ этотъ новый міръ пдей и предметовъ, но и въ восхищеніе приходишь отъ избытка чудной поэзіи, озаряющей картыны и плѣняющей воображеніе. Переливы красокъ, гибкость языка, сила и нѣжность слога, музыка звуковъ такъ влекутъ и наполняютъ душу читателя непытаннымъ счастіемъ, что предаешься упоенію безотчетному, не замѣчая, какъ беззаботень поэтъ въ развптіп дѣйствія, какъ онъ мало занятъ движеніемъ событий. Наконецъ Дамаянти приходить въ городъ Шедди. Здѣсь мать царя принимаетъ ее съ участіемъ и поручаетъ дружескимъ попеченіямъ дочери своей царевны Сунанды. Дамаянти живетъ въ Шедди, а ея отецъ Бима разослалъ всѣхъ Видароппскихъ Брахмановъ по разнымъ странамъ Индіи отыскивать дочь свою и зятя. Одинъ изъ нихъ былъ такъ счастливъ, что нашелъ Дамаянти, которая и возвратилась къ отцу. Краски восточной по-

538

НАЛЬ И ДАМАЯНТИ,

эзип особенно ярко наложены на описание Дамаянти, скрывающей сань свой и узнанной брахманомъ, который, смотря на нее, говоритъ про себя:

Тотъ же образъ я вижу, который столь сладостно-свѣтелъ
Былъ въ то утро, когда всѣ земные цари и владыки,
Съ нами п вѣчные боги, въ тревогѣ надежды, смиренно
Ждали, кому изъ нихъ благодатную руку подастъ Дамаянти.
Это она, полногрудая, темнокудрявая, райскимъ
Блескомъ очей веселящая душу, любовь п утѣха
Міра; она, молодая лилея, лишенная корня,
Лотосъ, слоновой стопой сокрушенный, высокое въ низкомъ;
Это она, по супругѣ скорбящая, вмѣстѣ съ супругомъ
Всю потерявшая жизнь, какъ источникъ, нынѣ безводный,
Нѣ когда быстро бѣжавшій, какъ лунная ночь по затмень
Полномъ луны, поглощенной внезапно небеснымъ дракономъ:
Это она, достойная жить въ перломутровомъ царскомъ
Домѣ; живущая нынѣ въ чужомъ спротою бездомной;
Славная царской породою въ горькомъ безславномъ изгнаньп,
Счастья достойная, жарко любящая, чуждая счастью,
Чуждая сладкой любви. Ея измучено сердце
Страстнымъ стремленьемъ къ супругу, избранному сердцемъ; на
свѣтѣ
Мужъ украшене жены; потерявъ сей небесно-прекрасный
Перлъ, и блестящая тратитъ свой блескъ. Но гдѣ ж онъ
могучій
Наль? Перенесъ ли разлуку съ такою женою, иль мертвый
Палъ, утративъ ее? И мнѣ всю душу пронзаетъ,
Горе при видѣ ея красоты сокрушенной, при встрѣчѣ
Огненно-темныхъ ея, въ слезахъ угасающихъ взоровъ.
Скоро ль, скоро ль, весь міръ подходивъ путемъ испытанья,
Къ цѣлѣ желанной достпгпетъ она п съ желаннымъ супругомъ,
Съ мплымъ душп, со властителемъ жизни встрѣтится въ мірѣ,
Такъ какъ звѣзда встрѣчается съ мѣсяцемъ?

539

Читатель замѣтилъ, безъ сомнѣнія, отличительную черту
разсматриваемой нами поэмы: мы хотимъ остановиться на томъ,
какъ неистощимъ поэтъ въ описаніяхъ наружной красоты и
душевныхъ совершенствъ героевъ своихъ. Никогда, ниждѣ не
упоминаетъ онъ о нихъ, не предаваясь съ какимъ-то увемъ
новому исчисленію пхъ доблестей и прелести. Въ этомъ избыткѣ
качествъ, наполняющихъ его воображеніе, открывается настроеніе
созерцательной жизни Индѣцевъ. Окружающія ихъ явленія
такъ разнообразно-прекрасны, природа такъ богата и щедра для
человѣка, онъ самъ такъ обезпеченъ и проникнутъ любовію ко
всему, услаждающему его чувства и душу, что дѣйствительно
жизнь его незамѣтно можетъ превратиться въ одно созерцаніе и
ощущеніе — два источника, изъ которыхъ и образуется этотъ
характеръ поэзіи, не гоняющейся за драмами страстей и приклю-
ченіями жизни, а превратившейся въ сладостное сознаніе кра-
соты и бытія.

XIII.

По возвращеніи своемъ къ родителямъ, Дамаянти еще живѣе
чувствуетъ тягость разлуки съ Налемъ. Бима снова отправляетъ
браминовъ на попскъ. Между тѣмъ путешествіе Наля дало сред-
ство поэту развернуть передъ нами другія стороны Индіи. Онъ
вводитъ насъ въ лѣсъ, охваченный пламенемъ, гдѣ эмипный царь
Керкота расказываетъ Налю любоытную свою исторію. Много
писали и нынѣ даже есть голоса противъ индѣйскихъ миовъ.
Но отчего между нами такое предпочтеніе миовъ греческихъ?
Естественно, что, воспитавшись понятіями этого народа, который
сверхъ того даже мѣстностію и гражданственностью такъ не-
много рознитъ съ нами, мы сжалі сужденія свои на одномъ и
томъ же масштабѣ, стремимся все подчинить одному закону,
ишемъ вездѣ своего образца, и успѣшаемся на всѣхъ концахъ
міра утвердить юго-западный европейскі. Между тѣмъ природа
справедливѣе къ людямъ, такъ же какъ она разнообразнѣе и по-

540

НАЛЬ И ДАМАЯВТИ,

слѣдовательнѣе ихъ во всемъ. Она повсюду одарила человѣка высшими способностями души, сердца и чувства. Но, не нарушая вѣчныхъ законовъ мудрости, она такъ неразрывно связала внутреннее человѣка съ виѣшнимъ, что жизнь, красота и дѣйствія нигдѣ не образуютъ ей противорѣчія: онѣ разумно и гармонически сходятся съ нею. Воззрѣніе на міръ съ высшей точки приморяетъ умъ съ несообразностями, кажущимися ему при первомъ сужденіи за отверженіе природы. Восходя къ происхожденію индѣйскихъ миовъ въ глубокой древности на отдаленномъ и такъ несходномъ съ нашими краями Востокѣ и безпиристрастно сравнивая первоначальныя наши идей въ эпоху, столь же отдаленную отъ настоящаго времени, кто не убѣдится, что люди Востока въ отношеніи къ людямъ Запада не безмыслепныя животныя, какъ многимъ кажется? Самая поэма, которая заставляетъ насъ говорить объ этомъ, свидѣтельствуетъ о чудныхъ умственныхъ эстетическихъ способностяхъ того края. Европеецъ, въ индѣйской поэзіи, съ отвращеніемъ встрѣчаетъ Керкоту, потому что онъ не выросъ предъ зрѣлѣщемъ чудной красоты, живости и разнообразія этихъ твореній, не столько ужасающихъ, сколько веселяющихъ взоры Индія. Въ дополненіе прпавьте еще разъ тамошнее ученіе о метемпізозись — и вы примиритесь, даже при господствѣ обыкновенныхъ предразсудковъ нашихъ, съ поэтомъ Индіи. Послѣ эппзода, въ которомъ разсказывается о причинѣ ссоры между Нерадою и Керкотой, судьба Ная начинаетъ принимать характеръ болѣе опредѣленный. Но мы не можемъ оставить Керкоту, не взявъ нѣсколько стиховъ изъ его разсказа о пламени, въ которомъ онъ осужденъ былъ ожидать Ная:

Окружала мой камень

Голая степь; вдругъ услышалъ я шорохъ и трескъ; озираюсь — Всюду изъ трещинъ земли, какъ острыя пглы, выходить Пламя; все гуще и гуще растетъ, все выше и выше Вьется, все ярче и ярче пылаетъ. Прикованный къ камню,