48

по рукамъ и пзмѣнной впослѣдствіи, обрекалъ Летъ и забвенію
тѣ лица, которыя упорно держались старыхъ формъ и смотрѣли не-
доброжелательно на попытки разработывать новыя стороны искус-
ства. Не говоримъ уже о многихъ мелкихъ статьяхъ, эпиграммахъ,
басняхъ и посланіяхъ.

Когда, въ двадцатыхъ годахъ, стали обнаруживаться въ литера-
турѣ нашей идей романтизма, въ противоположность идемъ клас-
сицизма, то Арзамасъ и враждебное ему направленіе отдѣлились
еще рѣзче и явственнѣе. Можно сказать, что идей романтизма на-
ходились уже въ Арзамасѣ прежде появленія ихъ въ нашей лите-
ратурѣ.

Сторона противудѣйствующая нашла тогда представителя въ
Вѣстникѣ Европы, М. Т. Каченовскаго, и въ столкновеніяхъ ея съ
новыми теоріями искусства обнаружила послѣдовательность, какой
не было прежде. Споры пропсходили теперь уже преимущественно
по поводу произведеній Александра Сергѣевича, какъ прежде пред-
метомъ ихъ были Карамзинъ и Жуковскій; но приемы, направленіе и
мысли почти однаковы у почитателей новаго дѣятеля. Князь П. А.
Вяземскій является и здѣсь первымъ защитникомъ его. Въ 1821 г.
онъ напечаталъ въ Сынѣ Отечества, № II, свое ёдкое посланіе къ
Каченовскому, которое, во многихъ мѣстахъ, было буквальнымъ пе-
реводомъ Вольтерова стихотворенія: De l'Envie. Къ 1824 принадле-
житъ его жаркая полемика съ Вѣстникомъ Европы по поводу
Бахисарайскаго Фонтана и Разговора, приложеннаго къ нему, п,
наконецъ, только въ 1825 году слѣды борьбы Арзамаса съ старой
партіей зещитниковъ прежнихъ формъ искусства пропадаютъ со-
всѣмъ или принимаютъ другой видъ. Такъ важно было вліяніе Ар-
замаса на литературу нашу и, надо прибавить къ этому, что Пуш-
кинъ уже сохранилъ навсегда уваженіе, какъ къ лицамъ, признан-
нымъ авторитетами въ средѣ его, такъ и къ самому способу дѣй-
ствованія во пмя идей, обсуженныхъ цѣлымъ обществомъ. Онъ
сильно порицалъ у друзей своихъ попытки разъединенія, проявив-
шіяся одно время въ видѣ нападокъ на произведенія Жуковскаго,
и вообще всѣ такого же рода попытки, да п къ одному личному
мнѣнію, становившемуся наперекоръ мнѣнію общему, уже нпкогда
не имѣлъ уваженія.

Много и другихъ литературныхъ обществъ существовало тогда
въ обѣхъ столицахъ; такъ, въ Москвѣ было Общество Любителей

49

Словесности, в Петербург— Общество Любителей Словесности, Наук и Художествъ и Общество Соревнователей Просвѣщенія и Благотворенія'). Послѣднее издавало журналъ, а второе печатало свои труды по большей части въ журналѣ: «Благонамъренный». Московское общество держалось весьма долго, оно также издавало журналъ подъ названіемъ: «Труды Общества Любителей Россійской Словесности при Московскомъ университетѣ», въ которомъ, какъ мы видѣли, печатались первые опыты Пушкина. Журналъ этотъ прекратился въ 1827 году. Кромѣ самихъ обществъ были еще кружки, составлявшіе, такъ сказать, повтореніе ихъ, но въ уменьшенномъ видѣ; таковъ былъ незабвенный кругъ А. Н. Оленина, имѣвшій, какъ извѣстно, важную долю вліянія на современную литературу. Вечера В. А. Жуковскаго также принадлежатъ къ этой цѣпи небольшихъ частныхъ академій, гдѣ молодые писатели получали и первую оцѣнку и первые уроки вкуса. Вліяніе всѣхъ этихъ офиціальныхъ и неоффиціальныхъ собраній на просвѣщеніе вообще еще не нашло у насъ оцѣнки, даже и приблизительной. Хотя Пушкинъ не принадлежалъ къ нѣкоторымъ изъ нихъ, однакоже слѣдилъ равно внимательно за ихъ занятіями. Надо прибавить, что они уничтожены были столько же временемъ, сколько и распросраненіемъ круга писателей, вслѣдствіе общаго разлива свѣдѣній и грамотности. (Съ увеличеніемъ класса авторовъ сдѣлались невозможны и тѣ труды сообща, та взаимная передача замысловъ и плановъ литературныхъ, обсужденіе начатыхъ произведеній всѣми гolorосами, единство направленія, словомъ, всѣ тѣ особенности, которые заставляютъ старожиловъ; по справедливости, вспоминать съ умиленіемъ объ этой эпохѣ нашего литературнаго образованія. Самъ Пушкинъ, создавшій такъ много новыхъ читателей на Руси и не менѣе того стихотворцевъ, сильно способствовалъ уничтоженію дружескихъ литературныхъ круговъ; но вмѣстѣ съ тѣмъ онъ сохранилъ до конца своей жизни, какъ уже мы сказали, существенные, характеристическія черты члена старыхъ литературныхъ обществъ, и уже не имѣлъ симпатіи къ произволу журнальныхъ су-

1) Общество это носило еще названіе: Высочайше утвержденнаго Вольнаго общества. Любителей Русской Словесности. Журналъ его «Соревнователь» снабжался особенной оберткой по окончанію каждой части, съ заглавіемъ: «Труды Высочайше утвержденнаго, и проч.» Пушкинъ помѣстилъ въ немъ съ 1819 года 5 пьесъ: Эпиграмму (Мараетъ онъ единымъ духомъ), Дѣва (Я говорилъ тебе страшися), Мила красавица, Желаніе славы, Елизаветѣ.

МАТЕР. ДЛЯ ВІОГР. ПУШКИНА.

4

50

жденій, вскорѣ замѣстившему ихъ и захватившему довольно об-
ширный кругъ дѣйствія.

Батюшковъ, проѣздомъ въ Неаполь, гдѣ суждено ему было испы-
тать первые симптомы болѣзни, отнявшей его еще за-живо отъ
свѣта русской поэзіи, находился въ Петербургѣ и слышалъ первыя
пѣсни Руслана и Людмилы на вечерахъ у Жуковскаго, гдѣ онъ
обыкновенно прочитывались. Извѣстно, что послѣ чтенія послѣдней
изъ нихъ, Жуковскій подарилъ автору свой портретъ, украшенный
надписью: «ученику отъ побѣжденнаго учителя». Батюшковъ, съ
своей стороны, нерѣдко съ изумленіем смотрѣлъ, какъ антологи-
ческій родъ поэзіи, созданный имъ на Руси, легко и непринужденно
подчиняется перу молодаго человѣка, занятаго, повидимому, только
удовольствіями и разсѣяніями свѣта. Тогда уже были написаны тѣ
замѣчательныя стихотворенія Пушкина, для которыхъ содержаніемъ
послужилъ древній, языческій міръ: Торжество Вакха, Кривцову и
проч. Разсказываютъ, что Батюшковъ судорожно сжалъ въ рукахъ
листокъ бумаги, на которомъ читалъ Посланіе къ Ю—ву (Поклон-
никъ въ треныхъ Лаись, 1818 г.) и проговорилъ: «О! какъ сталъ пи-
сать этотъ злодѣй!» И дѣйствительно, во многихъ стихотвореніяхъ
этой эпохи врожденная сила таланта проявлялась у Пушкина сама
собой, замѣняя, при случаѣ, геніальной отгадкой то, чего не мотъ
еще дать жизненный опытъ начинающему поэту.

Пушкинъ легко подчинялся вліянію вслѣдкой благородной личности. Въ эту эпоху жизни мы встрѣчаемъ вліяніе на него замѣчательнаго человѣка и короткаго его пріятеля, П. А. Катенина. Пушкинъ про-сто пришелъ въ 1818 году къ Катěнину и, подавая ему свою трость, сказалъ: «Я пришелъ къ вамъ какъ Діогенъ къ Антисфону: побей—но выучи!»—«Ученаго учить—портить!»—отвѣчалъ авторъ Ольги. Съ тѣхъ поръ дружескія связи ихъ уже не прерывались. П. А. Кате-нинъ былъ знатокъ языковъ и европейскихъ литературъ вообще. Можно основательно сказать, что Пушкинъ обязанъ отчасти Кате-нину осторожностію въ оцѣнкѣ иностранныхъ поэтовъ, литератур-нымъ эклектизмомъ и особенно хладнокровіемъ при жаркихъ спо-рихъ, скоро возникшихъ у насъ по поводу классицизма и романтиз-ма. Стойкость сужденія Катенина научила его видѣть достоинства тамъ, гдѣ, увлекаемые споромъ, уже ничего не находили журналы наши. Независимость убѣжденій П. А. Катенина простиралась до того, что, сдѣлавъ нѣсколько опытовъ въ романтической поэзіи, онъ тотчасъ же перешелъ къ противной сторонѣ, какъ только число

51

сподвижниковъ новаго рода произведеній достаточно расплиодилось
Катенинъ, между прочимъ, помирилъ Пушкина съ кн. Шаховскимъ
въ 1818 г. Онъ самъ привезъ его къ извѣстному комику, и радуш-
ный пріемъ, сдѣланный поэту, связалъ дружескія отношенія между
ними, нисколько, впрочемъ, не измѣнившія основныхъ убѣжденій
послѣдняго. Тогдашній посредникъ ихъ записалъ слово въ слово
любопытный разговоръ, бывшій у него съ Пушкинымъ, когда оба они
возвращались ночью въ саняхъ отъ кн. Шаховскаго. — Savez-vous,
сказалъ Пушкинъ, qu'il est très bon homme au fond? Jamais je ne
croirai qu'il ait voulu nuire sérieusement à Ozerow, ni à qui ce soit. —
«Voue l'avez cru pourtant, отвѣчалъ Катенинъ, vous l'avez écrit et
publié; voila le mal.» — Heureusement, возразилъ Пушкинъ, personne
n'a lu ce barbouillage d'écolier; pensez-vous qu'il en sache quelque
chose? — «Non, car il ne m'en a jamais parlé.» — Tant mieux, faisons
comme lui, et n'en parlons jamais. — Такъ точно П. А. Катенинъ по-
мирилъ Александра Сергѣевича и съ А. М. Колосовой, дебюты ко-
торой поэтъ нашъ встрѣтилъ довольно злой эпиграмой. Извѣстно
его поэтическое раскаяніе въ грѣхѣ, заключающееся въ небольшомъ
стихотвореніи: Кто мнѣ пришлетъ ея портретъ? Вообще, П. А. Ка-
тенинъ замѣтилъ въ эту эпоху характеристическую черту Пушкина,
сохранившуюся и впослѣдствіи: осторожность въ обхожденіи съ
людьми, мнѣніе которыхъ уважалъ, ловкій обходъ спорныхъ вопро-
совъ, если они поставлялись слишкомъ рѣшительно. Александръ
Сергѣевичъ былъ весьма доволенъ эпитетомъ: Le jeune M·r Arouet,
даннымъ ему за это качество пріятелемъ его, и хохоталъ до упада
надъ каламбуромъ, въ немъ заключавшимся. Можетъ быть это ка-
чество входило у Пушкина отчасти и въ оцѣнку самихъ произведе-
ній Катенина. Извѣстно, что вмѣстѣ съ достопствомъ хладнокров-
ного критика, Пушкинъ признавалъ въ немъ и замѣчательныя твор-
ческія способности. Онъ даже сердился на московскихъ литерату-
ровъ, не понимавшихъ поэтической важности балладъ и переводовъ
его друга, раздѣляя, впрочемъ, благопріятное мнѣніе о произведе-
ніяхъ П. А. Катенина со многими изъ извѣстныхъ своихъ современ-
никовъ. Такъ Грибоѣдовъ предпочиталъ Ольгу Катенина Людмилъ
Жуковскаго, съ которой она имѣла одинаковое содержаніе — и кото-
рую превосходила, по мнѣнію автора Горе отъ ума, цвѣтомъ народ-
ности и планомъ. Пушкинъ нацисалъ цѣлую статью о сочиненіяхъ
его (Литературныя Прибавленія къ Русскому Инвалиду 1833 года,
№ 26), сохраненную въ нашемъ изданіи, и прежде того еще сдѣлалъ

52

лестную замѣтку въ Сѣверныхъ Цвѣтахъ 1829 г., посылая туда одно изъ его стихотвореній ¹).

Въ дополненіе къ этому мы прибавимъ, что, не смотря на пріятель-
скія отношенія нашихъ авторовъ, была въ жизни ихъ минута недо-
разумѣнія, которая особенно заслуживаетъ упоминовенія по благо-
родству, съ какимъ обѣ стороны отстранили ее почти тотчасъ же.
Пушкинъ находился уже въ Кишиневѣ, когда въ Петербургѣ давали
переводную комедію Катенина: «Сплетни», гдѣ, какъ утверждали, за-
ключается намекъ на отсутствующаго поэта ²). П. А. Катенинъ,
жившій въ деревнѣ, нашелъ съ своей стороны намекъ на самаго себя

1) Это былъ разсказъ П. А. Катенина, подъ названіемъ: «Русская быль», напечатанный въ альманахъ съ слѣдующимъ примѣчаніемъ: «За стихотвореніе сіе обазаны мы А. С. Пушкину, который доставилъ намъ оное при слѣдующемъ письмѣ: «П. А. Катенинъ далъ мнѣ право располагать этимъ прекраснымъ стихотвореніемъ. Я увѣренъ, что вамъ будетъ пріятно украсить имъ ваши «Сѣверные Цвѣты». Пусть вспомнятъ читатели, что въ разсказѣ П. А. Катенина, князь Владимиріръ присутствуетъ на состязаніи пѣвцовъ и присуждаетъ желепоподобному греку-пѣвцу коня и латы, а русскому его сопернику завѣтный кубокъ, данный Свято-славу императоромъ Цимисхіемъ». «Старая Быль» П. А. Катенина, посвященная Пушкину, еще сопровождалась стихотворнымъ посланіемъ къ Александру Сергѣевичу, въ которомъ авторъ разсказа, невинно и тонко посмѣявшись надъ роман-тиками и археологами, т. е. надъ двумя литературными кругами нашими, гово-рить, что завѣтный кубокъ не потерянъ и находится теперь въ рукахъ автора Онѣгина. Пушкинъ не рѣшился напечатать это посланіе вмѣстѣ съ разсказомъ; оно явилось только въ 1832 году въ сочиненіяхъ Катенина (часть 1-я стр. 98). Пушкинъ помѣстилъ одинъ свой отвѣтъ на него въ тѣхъ же «Сѣверныхъ Цвѣтахъ» на 1829. Это извѣстная пьеса, подъ названіемъ: «Ответы Катенину», ко-торая начинается стихами:

Напрасно, пламенный поэтъ,
Свой чудный кубокъ мнѣ подносишь —
И выпить на здоровье просишь:
Не пью, любезный мой сосѣдъ!

и которая безъ поясненія остается какимъ-то темнымъ намекомъ. Всего любо-
пытнѣе, что когда, нѣсколько лѣтъ спустя, Катенинъ спрашивалъ у него: почему
не приложилъ онъ къ «Старой Были» и посланія, то въ отвѣтахъ Пушкина ясно
увидѣлъ, что намеки на собратію были истинными причинами исключенія этой
пьесы. Такъ вообще былъ остороженъ Пушкинъ въ спокойномъ состояніи духа!

2) «Сплетни, комедія въ трехъ дѣйствіяхъ, въ стихахъ, Павла Катенина, по-
дражаніе Грессетовой комедіи: Le méchant (С.-Пб. 1821)» — представлена была
въ Петербургѣ 31 декабря 1820. Клеонъ Грессета переродился у П. А. Кате-
нина въ Зельскаго, но мы никакъ не могли угадать въ тирадахъ послѣдняго ка-
кого либо намека на Пушкина. Слѣдуетъ сказать, между прочимъ, что выходки
Зельскаго противъ современныхъ страшностей и обычаевъ были предтечами, а

53

въ Пушкинском посланіи къ Ч — ву, написанномъ въ 1821 году и именно въ одномъ стихѣ его:

И сплетней разбирать игривую затпью.

Но первое объясненіе уничтожило всѣ недоразумѣнія. Вотъ письмо Пушкина по этому поводу:

«Ты упрекаешь меня въ забывчивости, мой милый: воля твоя! Для малаго числа избранныхъ желаю еще увидѣть Петербургъ. Ты конечно въ этомъ числѣ, но дружба не Италіанской глаголъ piombare, ты ея также хорошо не понимаешь. Ума не приложу, какъ ты могъ взять на свой счетъ стихъ:

«Это престительно всякому другому, а не тебѣ. Развѣ ты не знаешь несчастныхъ сплетней, коихъ я былъ жертвою, и не твоей ли дружбоѣ (по крайней-мѣрѣ такъ понималъ я тебя) обязанъ я первымъ извѣстіемъ объ нихъ? Я не читалъ твоей комедіи, никто объ ней мнѣ не писалъ; не знаю, задѣлъ ли меня Зельской. Можетъ быть да, вѣроятнѣе нѣтъ. Во всякомъ случаѣ не могу сердиться. Еслибъ я имѣлѣ что нибудь на сердцѣ, сталъ-ли бы я говорить о тебѣ на ряду съ тѣми, о которыхъ упоминаю? Лица и отношенія слишкомъ различны. Еслибъ ужъ на то рѣшился, написалъ-ли стихъ столь слабый и неясный, выбралъ-ли предметомъ эпиграммы прекрасный переводъ комедіи, которую почиталъ я непереводимою? Какъ дѣло ни верти, ты все меня обижаешь. Надѣюсь, моя радость, что это все минутная туча и что ты любишь меня. И такъ оставимъ сплетни и поговоримъ объ другомъ. Ты перевелъ Сида; поздравляю тебя и стараго моего Корнеля. Сидъ кажется мнѣ лучшею его трагедіею. Скажи: имѣлъ-ли ты похвальную смѣлость оставить пощечину рыцарскихъ вѣковъ, на жеманной сцѣнѣ 19-го столѣтія? Я слыхалъ, что она неприлична, смѣшна, ridicule. Ridicule! Пощечина, данная рукою Гишпанскаго рыцаря воину, посѣдѣвшему подъ шлемомъ! ridicule! Боже мой, она

можетъ быть и родоначальниками сатирическихъ вспышекъ Чацкаго... Кто знаетъ связь идей, которая существуетъ въ извѣстныя эпохи между писателями, тотъ пойметъ наше предположеніе. Мы имѣли, напримѣръ, въ рукахъ неизданную рукописную комедію въ прозѣ: «Студентъ», соч. Катенина и Грибондова. Дѣйствіе въ ней очень просто. Бэбалмашный и упрямый Звоновъ хочетъ выдать воспитанницу свою за студента, который говорить не иначе какъ тирадами изъ модныхъ писателей. Дѣло кончается женитьбой молодаго, умнаго человѣка на воспитанницѣ. Комедія осталась подъ судомъ, но мысль ея одинакова съ «Новымъ Стерномъ» князя Шаховскаго. Все это было только косвеннымъ отвѣтомъ Арзамасцамъ.

54

должна произвести болѣе ужаса, чѣмъ чаша Атреева. Какъ бы то ни было, надѣюсь увидѣть эту трагедію знной, по крайней-мѣрѣ постараюсь. Благодарю за подробное донесеніе, знаю что долгъ платежемъ красенъ, но non erat his locus... Прощай Эсхиллъ, обнимаю тебя какъ поэта и друга... 19 іюля.»

Прилагаемъ нѣсколько другихъ писемъ Пушкина къ Катенину, которыя чрезвычайно много способствуютъ къ объясненію нравственной физіономіи перваго. Всѣ они принадлежатъ 1825 году и писаны уже изъ Михайловскаго. Кромѣ прямаго свидѣтельства о вдіяніи Катенина на поэта нашего, они еще служатъ примѣромъ его уклончивости съ людьми, происходившей отъ тонины чувства и деликатности сердца. Будучи Арзамасцемъ по направленію своему, Пушкинъ находилъ одобрительныя слова для добросовѣстнаго труда во всѣхъ литературныхъ партіяхъ. Истинную мысль свою берегъ онъ только для себя и для немногихъ, къкъ увидимъ послѣ.

1) «Ты не можешь себѣ вообразить, милый и почтенный Павелъ Александровичъ, какъ обрадовало меня твое письмо, знакъ неизмѣнившейся твоей дружбы... Наша связь основана не на одинаковомъ образѣ мыслей, но на любви къ одинаковымъ занятіямъ. Ты огорчаешь меня увѣреніемъ, что оставилъ поэзію — общую нашу любовницу. Если это правда, чтожъ утѣшаетъ тебя, кто утѣшитъ ее?... Я думалъ, что въ своей глуши — ты созидаешь; нѣтъ — ты хлопочешь и тягаешься — а между тѣмъ годы бѣгутъ.

Heu fugant Posthume, Posthume labuntur anni ¹).

«А что всего хуже, съ ними улетаютъ и страсти и воображеніе. Послушайся, милый, запрись, да примься за романтическую трагедію въ 18-ти дѣйствіяхъ (какъ трагедіи Софіи Алексѣевны). Ты сдѣлаешь переворотъ въ нашей словесности и никто болѣе тебя того не достоинъ. Прочелъ въ Булг. ²) твое 3-е дѣйствіе, прелестное въ величавой простотѣ своей. Оно мнѣ живо напомнило одинъ изъ лучшихъ вечеровъ моей жизни; помнишь?... На чердакѣ к. Шаховскаго.

«Какъ ты находишь первый актъ Венцеслава? По мнѣ чудно-хо-

¹) Настоящій стихъ Горація въ его одѣ къ Постуму (книга II, ода XIV) таковъ:

Heu heu fugaces, Postume, Postume,
Labuntur anni.
(Увы, Постумъ, утекаютъ бѣгущіе годы).

²) Въ альманахѣ «Русская Талія», изд. г. Булгарина (1825), гдѣ было помѣщено нѣсколько язленій 3 дѣйствія Андромахи г. Катенина.

55

рошо ¹). Старика Rotrou, признаюсь, я не читалъ, по-гишпански не знаю, а отъ Жандра въ восхищеніи; кончена ли вся трагедія?

«Что сказать тебе о себѣ, о своихъ занятіяхъ? Стихи покамѣсть я бросилъ и пишу свои memoires, то-есть, переписываю набѣло скучную, сбивчивую черновую тетрадь; 4 пѣсни Онѣгина у меня готовы, и еще множество отрывковъ; но мнѣ не до нихъ. Радуюсь, что 1-я пѣснь тебя по нраву — я самъ ее люблю; впрочемъ на всѣ мои стихи я гляжу довольно равнодушно, какъ на старія проказы съ К..., съ театральнымъ Маіоромъ и проч.: больше не буду! — Addio, Poëta a rivederla, ma quando?...» На адресѣ штемпель: Опочка, 1825, сентября 14.

2) «Письмо твое обрадовало меня по многимъ причинамъ: 1) что оно писано изъ П. Б., 2) что Андромаха наконецъ отдана на театръ, 3) что ты собираешься издать свои стихотворенія, 4) (и что должно было бы стоять первымъ) что ты любишь меня по старому... Какъ бы хорошо было, если нынѣшней зимой я былъ свидѣテлемъ и участникомъ твоего торжества! Участникомъ — ибо твой успѣхъ не можетъ быть для меня чуждымъ. Мнѣ право совѣстно, что тебя такъ много наговорили о моихъ Цыганахъ. Это годится для публики, но тебя надѣюсь я представить что нибудь болѣе достойное твоего вниманія. — Онѣгpin мнѣ надоѣлъ и спитъ; впрочемъ я его не бросилъ. Радуюсь успѣхамъ Каратыгина, и поздравляю его съ твоимъ одобреніемъ. Признаюсь — мочи нѣтъ хочется къ вамъ. Прощай милый и почтенный — вспомни меня во время перваго представленія Андромахи. 4 декабря».

Гораздо яснѣе и рѣшительнѣе высказываетъ Пушкинъ свои чувства въ третьемъ, прилагаемомъ здѣсь письмѣ.

3) «Отвѣчаю тебя по порядку. Стихи о Колосовой были написаны въ письмѣ, которое до тебя не дошло. Я не выставилъ полнаго твоего имени, потому что съ Катениннымъ говорить стихами только о ссорѣ моей съ актрисою, показалось бы немного страннымъ.

«Будущій альманахъ ²) радуетъ меня несказанно, если разбудитъ онъ тебя для поэзіи. Душа проситъ твоихъ стиховъ; но знаешь ли что? Вмѣсто альманаха, не затѣять ли намъ журнала въ родѣ Edimburgh Review? Голосъ истинной критики необходимъ у насъ; кому

1) Въ томъ же альманахъ г. Булгарина было напечатано нѣсколько сценъ изъ трагедіи Венцеславъ, соч. Ротру, передѣланной А. А. Жандромъ.

2) «Невскій Альманахъ» г. Аладьина, въ судьбѣ котораго П. А. Катенинъ при-
нималъ участіе.

56

же какъ не тебѣ забрать въ руки общее мнѣніе, и дать нашей сло-
весности новое, истинное направленіе? Покамѣстъ, кромѣ тебя, нѣтъ
у насъ критика. Многіе (въ томъ числѣ и я) много тебѣ обязаны;
ты отучилъ меня отъ односторонности въ литературныхъ мнѣніяхъ,
а односторонность есть пагуба мысли. Еслибъ согласился ты сло-
жить разговоры твои на бумагу, то великую пользу принесъ бы ты
русской словесности: какъ думаешь? Да что Андромаха и собраніе
твоихъ стиховъ?»

Нельзя пропустить въ этомъ перечетѣ людей, окружавшихъ Пуш-
кина, друга его — Дельвига. Дельвигъ былъ истинный поэтъ, но по-
этъ въ душѣ, лишенный способности воспроизведенія своихъ созда-
ній. Отъ него чрезвычайно много ожидали и, какъ кажется, особенно
за способность развивать планы новыхъ произведеній и вообще при-
думывать содержаніе поэмъ. Строгость иден, глубина чувства, зна-
ченіе лицъ и происшествій въ его неосуществленныхъ фантазіяхъ
были таковы, что разъ В. А. Жуковскій, при разсказѣ объ одной
изъ замышляемыхъ имъ поэмъ, сказалъ, обнимая будущаго ея творца:
«Берегите это сокровище въ себѣ до дня его рождения», — но день
рожденія не наступилъ. Извѣстно, что Пушкинъ съ негодованіемъ
говорилъ о невниманіи, съ какимъ встрѣтила публика произведенія
вдохновеннаго юноши Дельвига, между-тѣмъ какъ стихи одного изъ
его товарищей, имѣвшіе, можетъ быть, одно достоинство—гладкость,
замѣчаетъ Пушкинъ, принимались, какъ нѣкое диво. Съ юга Россіи
онъ умолялъ Дельвига написать поэму и говорилъ: «поэма мрачная,
богатырская, сильная, байроническая — твой истинный удѣлъ». Та-
ковъ былъ первый взглядъ Пушкина на характеръ поэзіи, доступный
его лицейскому товарищу, съ которымъ онъ дѣлилъ еще на ученą-
ческой скамьѣ свои авторскія тайны и стремленія. Впослѣдствіи
взглядъ Пушкина на поэтическую способность Дельвига значительно
измѣнился, что можно видѣть изъ слѣдующаго отрывка: «Идилліи
Дельвига, писалъ Пушкинъ уже спустя нѣсколько лѣтъ послѣ смерти
его, для меня удивительны: какую силу воображенія должно имѣть,
дабы такъ совершенно перенестись изъ 19 столѣтія въ золотой вѣкъ,
и какое необыкновенное чутѣе изящнаго, дабы такъ угадать грѣ-
ческую поэзію сквозь латинскія подражанія или нѣмецкіе переводы;
эту роскошь, эту нѣгу, эту прелесть, болѣе отрицательную, чѣмъ
положительную, которая не допускаетъ ничего напряженнаго въ
чувствахъ, тонкаго, запутаннаго въ мысляхъ, лишняго, неестествен-
наго въ описаніяхъ.» Въ постоянныхъ разговорахъ съ Дельвигомъ

## ГЛАВА IV.

Русланъ и Людмила. 1820 г.: «Русланъ и Людмила». — Анекдотъ о заклеенной бумажкѣ. — Появленіе «Руслана» в 1820 г. — Публика, писатели старой школы, Н. И. Дмитріевъ, русская сказка, Каченовскій. — Тайная насмѣшка поэта надъ чопорностію прежнихъ русскихъ пѣсенъ и разсказовъ и надъ холодной эпической торжественностью. — Поклонники Пушкина. — Отношенье «Руслана» къ поэмѣ Аріоста. — Холодность поэмы и тщательность обдѣлки. — Вопросы Зыкова. — Критика на «Руслана и Людмилу» въ Сынѣ Отечества 1820, часть LXIV. — Эпиграмма Крылова, рецензія въ Невскомъ Зрителѣ 1820 г. часть 3. — Пріемъ въ публикѣ. — Значеніе Пушкина, какъ воспитателя изящнаго чувства и вкуса въ народѣ.

Въ 1819 году кончена была и поэма: Русланъ и Людмила, напечатанная только въ слѣдующемъ 1820 году, но она принадлежитъ еще къ первому отдѣлу поэтической дѣятельности Пушкина. Задуманная на скамьяхъ лицея, продолжаемая въ лѣтнія его поѣздки въ село Михайловское, она совершенно была окончена только на Кавказѣ, откуда (1820 г.) присланъ былъ извѣстный ея эпилогъ. По мѣрѣ того какъ она создавалась, ее обсуживали, какъ мы видѣли, голосами извѣстныхъ литераторовъ на вечерахъ Жуковскаго, и она составляла, вмѣстѣ съ другими предметами, содержаніе долгихъ бесѣдъ Пушкина съ Дельвигомъ и друзьями. Пушкинъ жилъ въ это время съ семействомъ своимъ на Фонтанкѣ у Калинкина моста, въ домѣ бывшемъ Клокачева, и часто провожалъ Дельвига на квартиру его отъ себя и отъ Жуковскаго, ко Владимірской, толкуя обо всемъ, что читали и говорили у послѣдняго. Считаемъ обязанностію сохранить одинъ анекдотъ, показывающій его уваженіе къ пѣвцу Людмилы. В. А. Жуковскій часто, вмѣсто переписки стиха, которымъ былъ недоволенъ, заклеивалъ его бумажкой съ другимъ новымъ. Разъ на вечерѣ у Д. Н. Б, одинъ изъ чтецовъ новаго произведенія Жуковскаго, вѣроятно недовольный перемѣной, сорвалъ такую бумажку и бросилъ на полъ. Пушкинъ тотчасъ же поднялъ ее и спряя-

59

талъ въ карманъ, сказавъ весьма важно: «Намъ не мѣшаетъ подбирать то, что бросаетъ Жуковскій».

Появленіе Руслана и Людмилы встрѣчено было съ восторгомъ публикой и съ недоумѣніемъ тѣми людьми, которые видѣли въ ней унінженіе поэзіи и, вообще, достоинства литературы, въ чемъ упрекали, какъ извѣстно и преобразованія Н. М. Карамзина, совершенныя имъ, нѣсколько лѣтъ назадъ, въ русскомъ языкѣ и въ русской словесности. Къ числу недовольныхъ принадлежалъ и Дмитріевъ, писавшій, впрочемъ, несомнѣнное уваженіе къ таланту Пушкина. Дѣло шло собственно о Русской сказкѣ, какъ о предметѣ для эпофеи. Теперь всякому ясно, что поэма Русланъ и Людмила весьма далеко отстоитъ—по духу, выраженію и облику самихъ героевъ—отъ народной сказки; но тогда разница не вполнѣ понималась и подалаповодъ къ весьма любопытнымъ спорамъ.

Когда появился въ Сынѣ Отечества 1820 года (№№ XV и XVI) первый отрывокъ изъ Руслана и Людмилы, Вѣстникъ Европы сдѣлался эхомъ ужаса, возбужденнаго въ нѣкоторыхъ людяхъ этимъ вводомъ сказочного Русскаго міра въ область поэзіи: «Обратите ваше внимание на новый ужасный предметъ, говорилъ онъ, возникающій среди океана россійской словесности... Наши поэты начинаютъ пародировать Киршу Данилова... Просвѣщеннымъ людямъ предлагаютъ поэму, писанную въ подражаніе Еруслану Лазаревичу». Критикъ Вѣстника Европы еще допускаетъ собираніе русскихъ сказокъ, какъ собираютъ и безобразныя старыя монеты, но уваженія къ нимъ не понимаетъ. Выписавъ сцену Руслана съ головой, критикъ восклицаетъ: «Но увольте меня отъ подробнаго описанія и позвольте спросить: если бы въ московское благородное собраніе какъ нибудь втерся (предполагаю невозможное возможнымъ) гость съ бородою, въ армянѣ, въ лаптяхъ и закричалъ зычнымъ голосомъ: «здорово ребята?» неужели бы стали такимъ проказникомъ любоваться?... Зачѣмъ допускать, чтобъ плоскія шутки старины снова появлялись между нами?» (Вѣстникъ Европы 1820 г., № ХІ.)

Вопросъ о народной поэзіи былъ поставленъ очень рѣзко какъ видимъ. Журналъ, поднявшій его, имѣлъ явныя и тайны симпатіи даже и такихъ людей, которымъ знакомы были итальянскія и нѣмецкія волшебныя поэмы, но которымъ фантастическій міръ русскихъ народныхъ сказаній казался дикимъ и неблагороднымъ.

Въ «Русланѣ и Людмилѣ» заключалось и другое зерно вражды, именно тайная насмѣшка поэмы надъ чопорностію прежнихъ, такъ

60

называемыхъ русскихъ пѣсенъ и разсказовъ изъ народной жизни.
Холодная эпическая торжественность не была и въ то время рѣд-
костю, но она имѣла соперницу въ элегической пѣсколько жеман-
ной поддѣлкѣ сказочныхъ лицъ и простонародныхъ пѣсенъ. Ничего
подобнаго не было въ поэмѣ: «Русланъ и Людмила». Она отличалась
безпрестанными отступленіями, неожиданными обращеніями къ раз-
нымъ постороннимъ предметамъ, свободнымъ теченіемъ разсказа и
насмѣшливостью. Самъ авторъ какъ будто шутитъ надъ сказочными
мотивами, которые употребляетъ въ дѣло, надъ собственными прие-
мами и образами. При нѣкоторомъ вниманіи, легко можно замѣтить
сатирическое направленіе поэмы, которое вышло разъ наружу само
собой и весьма ярко—именно въ 4 главѣ, гдѣ помѣщена народія на
«Двѣнадцать спящихъ Дѣвъ» Жуковскаго. Все это, вмѣстѣ взятое,
казалось многимъ не только дерзкимъ нововведеніемъ, но почти
разрывомъ со всѣми преданіями искусства.

Поклонники Пушкина особенно были затронуты послѣднимъ об-
виненіемъ. Имъ нельзя было оставить первое произведеніе люби-
маго поэта бобылемъ въ русской словесности. Они постарались при-
искать ему знаменитыхъ предковъ у себя и на сторонѣ: «Душеньку»
Богдановича, «Оберона» Виланда, «Непстоваго Орландо» Ариоста.
Мнѣніе о сходствѣ «Руслана и Людмили» съ «Неистовымъ Орлан-
домъ» особенно долго держалось, хотя и оно столь же мало можетъ
устоять при повѣркѣ, какъ и предиолагаемое сходство поэмы съ
русскими сказками. Внѣшней своей формой, оставленіемъ героевъ
своихъ посреди дѣйствія и возвращеніемъ къ нимъ послѣ долгаго
обхода, Русланъ приближается къ манерѣ Феррарскаго поэта, но въ
немъ нѣтъ и признака той долгой, постоянной страсти, перемѣшан-
ной съ проніей, какими отличается Орландъ. Въ русской поэмѣ все
молодо, свѣжо, исполнено порывовъ чувства, а не страсти, игривой
насмѣшливости, а не проніи. Это былъ, по нашему мнѣнію, послѣд-
ній блестящій метеоръ того же французскаго вліянія, подъ кото-
рымъ Пушкинъ находился такъ долго.

Пушкинъ удивлялся впослѣдствіи, что не замѣтили холодности
его поэмы, но этому была весьма основательная причина: прелесть
картинъ, свѣжесть всѣхъ молодыхъ ощущеній отводили глаза и мѣ-
шали видѣть, что за всѣмъ этимъ нѣтъ истиннаго чувства. Необы-
чайно тщательная отдѣлка лишила ее, можетъ быть, и послѣднихъ
его проблесковъ. Отдѣлка эта выказалась еще строже во второмъ
изданіи 1828 года, съ котораго печатались всѣ послѣдующія; тамъ

61

было пропущено и передлано болѣе 12 мѣстъ, но за то присоединено было вступленіе, которое, по сказочному духу и народнымъ краскамъ, превосходитъ всю поэму. Благодаря такому упорному труду, стихъ поэмы сохраняетъ постоянно хрустальную прозрачность и плавность изумительную, но лишенъ точности, поэтническаго лаконизма и долго извивается вокругъ предмета граціозными кругами, прежде чѣмъ успѣетъ охватить его со всѣхъ сторонъ. Все это могли мы замѣтить благодаря самому Пушкину, научившему насъ понимать своими послѣдующими произведеніями настоящее достоинство и стиха и созданія. Позднѣе, Пушкинъ замѣтилъ еще, что кромѣ «Вѣстника Европы» и весьма дѣлѣныхъ вопросовъ, изобличающихся слабость созданія поэмы, поэма «Русланъ и Людмила принята была благосклонно. Эти вопросы, напечатанные въ «Сынѣ Отечества» (1820, часть LXIV), принадлежали перу одного молодаго человѣка, диллетанта въ нашей литературѣ, рано похищенаго смертію ¹). Они составляютъ родъ лаконическаго допроса, гдѣ истинно-дѣльное перемѣшивается, иногда, съ весьма капризными и произвольными требованіями, какъ это можно видѣть изъ начала ихъ здѣсь приводимаго:

«За чѣмъ Финнъ дожидался Руслана?

«За чѣмъ разсказываетъ Руслану свою исторію и какъ можетъ Русланъ въ такомъ несчастномъ положеніи съ жадностію внимать разсказы (или по русски разсказамъ) старца?

¹) Гвардейскому офицеру Дм. Петр. Зыкову, умершему 30 лѣтъ отъ роду, по указанію П. А. Катенина.

Вотъ какъ описываетъ онъ молодаго автора. «Сочинителя статьи открылъ я нѣсколько недѣль спустя въ Дм. Петр. Зыковѣ. Этотъ умный молодой человѣкъ, страшный къ ученію, несмотря на военнаго ремесла заботы, успѣлъ ознакомиться почти со всѣми древними и новыми европейскими языками, извѣстными по изящнымъ произведеніямъ. Онъ былъ нетолько скроменъ но даже стыдливъ и, не довѣря еще себѣ, таилъ свои занятія отъ всѣхъ. Ранняя смерть на 30 году не позволила ему сотворить имя свое общеизвѣстнымъ и уничтожила надежды его пріятелей». Любопытно, однакожъ, что Пушкинъ приписалъ *Вопросы* Катенину и при первомъ свиданіи съ пимъ въ театрѣ, сказалъ: «Критика твоя немножко колется, но такъ умна и мила, что за нее не только нельзя сердиться, но даже...» П. А. перебилъ его, отказываясь отъ незаслуженной чести, и даже устроилъ очную ставку съ первымъ распускателемъ ложнаго слуха, но кажется это не помогло. Пушкинъ притворился, что вѣритъ отреченію, но черезъ годъ писалъ опять изъ Кишинева къ брату своему, остававшемуся тогда въ Петербургѣ: «Что дѣлаетъ Катенинъ? Онъ ли задавалъ Воейкову вопросы въ Сынѣ Отечества прошлаго года? Кто на ны?»

62

«За чёмъ Русланъ ирисвистываетъ, отправляясь въ путь: показываетъ ли это огорченнаго человѣка? За чёмъ Фарлафъ съ своей трусостью поѣхалъ искать Людмилы? Намъ скажутъ: затёмъ, чтобъ упасть въ грязный ровъ: et puis on en rit et cela fait toujours plaisir....» и проч.

М.ладенческое состояніе тогдашней критики особенно проявилось въ разборѣ поэмы при выходѣ ея впопѣ (Сынъ Отечества, часть LXIV, 1820 года), подписанномъ буквою В. Уже съ этой ранней эпохи, всѣ редензіи на Пушкина были ниже его и онъ имѣлъ полное право говорить впослѣдствіи, что ничему отъ нихъ не выучился. Вѣрное эстетическое чувство въ оцѣнкѣ его произведеній явилось не за долго до его смерти и было имъ же воспитано и приготовлено. Рецензентъ Сына Отечества разсказываетъ содержаніе поэмы собственною своей прозой, опредѣляетъ характеры героевъ общими чертами, въ родѣ слѣдующихъ: «Русланъ великодушенъ, храбръ, чувствителенъ, ретивъ,... но вспыльчивъ и нетерпѣливъ. Онъ напоминаетъ Ахиллеса.... Людмила веселонравна, рѣзва, вѣрна любви своей, нѣжна и сильна душа ея, ненорочно сердце...» и проч., пересчитываетъ описательныя мѣста и шуточные стихи, прибавляя: «нынѣ сей родъ поэзіи называется романтическимъ». Не забытъ, разумѣется, и упрекъ въ излишней вольности фантазіи, который сдѣлался потомъ избитымъ орудіемъ литературнаго спора. Критикъ заключаетъ свою статью, по обыкновенію, разборомъ выраженій, находитъ непонятнымъ между прочимъ могильный голосъ (не голосъ ли это какого нибудь неизвѣстнаго намъ музикальнаго орудія? говоритъ онъ) и останавливается съ изумлениемъ передъ выраженіемъ: нѣмой мракъ. «Смѣло до непонятности, замѣчаетъ онъ, и если допустить сіе выраженіе, то можно будетъ напечатать: говорящій мракъ, болтающій мракъ, болтунъ мракъ....» и проч.

И. А. Крыловъ, часто умалчивавшій о странностяхъ въ людяхъ и въ обществѣ, но всегда понимавшій ихъ, написалъ эпиграмму, ходившую тогда по рукамъ:

«Напрасно говорятъ, что критика легка. Я критику читалъ Руслана и Людмилы: Хоть у меня довольно силы, Но для меня она ужасно какъ тяжка! ¹).

¹) Эпиграмма эта, вмѣстѣ съ другой, тогда же была напечатана въ Сынѣ Отечества 1820, № XXXVIII. Кстати о журнальныхъ толкахъ. Прилагаемъ еще первыя строки рецензіи на поэму, какія находимъ въ журналѣ «Невскій Зри-

63

Восторгъ публики и особенно той части ея, которая увлеклась нѣжными илли роскошными описаніями, заключающимися въ поэмѣ, долженъ былъ съ избыткомъ вознаградить автора за нѣсколько придирчивыхъ замѣчаній. Публика готова была всюду слѣдовать за пѣвцомъ своимъ по этой легкой и цвѣтистой дорогѣ; но поэтъ, которому суждено было сдѣлаться воспитателемъ эстетическаго чувства въ нашемъ отечествѣ, вскорѣ избралъ другой путь. Можно сказать безъ преувеличенія, что учитель изящнаго, данный въ немъ публикѣ, былъ не ниже своихъ обязанностей. Его иeanствомая сила, разнообразіе его таланта, овладѣвшаго образами, какъ своей народной, такъ и чужестранной поэзіи съ одинаковой мощью, наконецъ истина и глубина чувства—давали призванію его видъ законности, которую тщетно хотѣли оспорить его противники. Заслуги Пушкина, какъ воспитателя художественнаго чувства въ обществѣ, еще не оцѣнены вполне, но съ этой точки зрѣнія литературное его поприще пріобрѣтаетъ особенную важность.

---950---

тель» 1820 г., (часть третья, іюль). Онъ особенно замѣчательны тѣмъ, что составляютъ отголосокъ мнѣнія даже друзей Пушкина. Извѣстно, что въ числѣ редакторовъ журнала были многіе короткіе пріятели поэта: «Чрезвычайная легкость и плавность стиховъ, отмѣнная версификація составляли бы существенное достоинство сего произведенія, если бы піитическія красоты, въ немъ заключаются, не были перемѣшаны съ низкими сравненіями, безобразнымъ волшебствомъ, сладострастными картинами и такими выраженіями, которые оскорбляютъ хорошій вкусъ.»

ПЛАВА V.

ЕКАТЕРИНОСЛАВЬ, КАВКАЗЬ, КРЫМЪ. 1820 г.: Поводы къ удаленію Пушкина изъ С.-Петербурга въ 1820 г. — Пушкинъ въ Екатеринославѣ, болѣзнь, Инзовъ, Раевскій. — Записка доктора Рудыковскаго о встрѣчѣ съ Пушкинымъ. — Отъѣздъ на Кавказкія воды, эпилогъ къ «Руслану». — Пушкинъ въ вьбриваетъ голову и носить оригинальный костюмъ. — Строфа изъ Онѣгина о нарядѣ: «Носилъ онъ русскую рубашку». — О Кавказѣ изъ «Путешествія въ Арзрумъ». — Обратный путь съ Кавказа, Кубань, Тамань, Крымъ. — Важный переворотъ въ нравственномъ состоявіи. — Стихотвореніе: «Погасло дневное свѣтило». — Антологическія стихотворенія, какъ слѣды сближенія съ А. Шенье. — Керчѣ, письмо къ Дельвигу о южномъ берегѣ. — Пребываніе на южномъ берегу, подробное изложеніе всего путешествія на югъ въ письмѣ Пушкина къ брату изъ Кишинева отъ 24 сентября 1820 г. — Черта личнаго характера.

Одно событіе въ жизни, удалившее Пушкина изъ Петербурга на другой конецъ имперіи, ускорило развитіе его, какъ поэта. Въ промежутокъ времени съ 1820 по 1826 годъ, проведенный имъ сперва въ Кишиневѣ, потомъ въ Одессѣ и наконецъ въ Псковской своей деревнѣ, онъ понялъ, какъ важность своего призванія, такъ и размѣры собственнаго таланта. Въ это время положено было основаніе многимъ произведеніямъ творческаго его генія, которые и доселѣ еще не оцѣнены вполне отечественной нашей критикой. Поводомъ къ удаленію Пушкина изъ Петербурга были его собственная несмотрительность, заносчивость въ мнѣніяхъ и поступкахъ, которые вовсе не лежали въ сущности его характера, но привились къ нему по легкомыслію молодости, и потому, что проходили тогда почти безъ осужденія. Этотъ недостатокъ общества, намъ уже, къ счастію, неизвѣстный, долженъ былъ проявиться сильнѣе въ натурѣ воспріимчивой и пламенной, какова была Пушкина. Не разъ переступалъ онъ черту, у которой остановился бы всякій, болѣе разсудительный человекъ, и скоро дошелъ до края той пропасти, въ которую бы упалъ непремѣнно, еслибъ его не удержали снисходительность и по-

65

печительность самого начальства. Говорятъ, что наказаніе, ожидавшее
Пушкина за грѣхи его молодости, было смягчено ходатайствомъ ц
порукой Н. М. Карамзина. Пушкинъ былъ переведенъ на службу
изъ министерства иностраннихъ дѣлъ въ канцелярію главнаго
попечителя колонистовъ Южнаго края, генералъ-лейтенанта Ивана
Никитича Инзова, благороднѣйшаго старца, прямодушіе, честность
п доброта которого осталось въ памяти всѣхъ его знавшихъ. 5-го
мая 1820 года Пушкинъ получилъ изъ мѣста своего прежняго слу-
женія видъ для свободнаго проѣзда къ новой должности, и отпра-
вился вслѣдъ за симъ. Попечительный комитетъ о колонистахъ
Южнаго края Россіі находился тогда въ Екатеринославѣ. Почти
въ одно время съ прибытіемъ Пушкина, генералъ Инзовъ назначено
былъ исправляющимъ должность полномочнаго намѣстника Бесса-
рабской области, при чемъ и самый комитетъ о колонистахъ пере-
веденъ въ Кипшневъ—главный городъ области. Генералъ Инзовъ
говорилъ, что и новое назначеніе и вновь определенный чиновникъ
равно озаботили его и заставили не разъ призадуматься о своихъ
обязанностяхъ.

Вскорѣ послѣ пріѣзда въ Екатеринославль, Пушкинъ заболѣлъ
лихорадкой, можетъ быть предшественницей той болѣзни, которая
уже посѣтила его разъ въ Петербургѣ, за два года предъ тѣмъ, но
тогда онъ лежалъ въ недугѣ окруженный своимъ семействомъ и да-
же утѣшаемый шалостями своихъ друзей, вмѣстѣ съ ихъ заботами
(см. стихотвореніе: *Выздоровленіе*); теперь было совсемѣмъ другое дѣло.
Оставшись единственно на попеченіи своего начальника, занятаго
дѣлами службы, отнимавшими все его время, п лишенный, по условіямъ
самаго края, хорошихъ медицинскихъ пособій, Пушкинъ боролся съ
недугомъ почти одинокій. Къ счастію, въ то же время проѣзжалъ
черезъ Екатеринославль, по дорогѣ къ Кавказу, генералъ Р..., одинъ
изъ героевъ 12-го года, съ двумя сыновьями своихъ и—принялъ
больнаго на свое попеченіе. Крѣпкая органпзація Пушкина быстро
возвращала утерянныя силы, какъ только ослабляли вліяніе на нее
душевной или тѣлесной болѣзни ¹). Онъ вскорѣ могъ слѣдовать за

¹) Выписываемъ здесь изъ журнала «Русскій Вѣстникъ» 1841, № 1-й, любо-
пытную статью доктора Рудыковскаго, встрѣтившаго Пушкина въ Екатеринославѣ.

Встрѣчка съ Пушкинымъ.
(Изъ записокъ медика.)

Оставивъ Кіевъ 19 мая 1820 года, я, въ качествѣ доктора, отправился съ
генераломъ Р. на Кавказ. Съ нимъ хали двѣ дочери и два сына, одинъ —
МАТЕР. ДЛЯ ВЮГР. ПУШКИНА.

5

66

генераломъ Р... на Кавказскія минеральныя водя, на что, по хода-
тайству послѣдняго, согласился и начальникъ Пушкина. Семейство
Р... избрало путь чрезъ Землю Донскихъ казаковъ, и благодаря дѣ-
ятельной жизни, дружбѣ и нравственному довольству, съ ней нараз-
лучному, Пушкинъ быстро поправился. Въ іюнѣ того же года, онъ

полковникъ гвардіи, другой — капитанъ. Едва я, по пріѣздѣ въ Екатеринославль
расположился, послѣ дурной дороги на отдыхъ, ко мнѣ, запыхавшись, вбѣгаетъ
младшій сынъ генерала: — «Докторъ! Я нашелъ здѣсь моего друга; онъ болѣнъ,
ему нужна скорая помощь — поспѣшите со мною !»

Нечего дѣлать — пошли. Приходимъ въ гадкую избенку, и тамъ, на досчатомъ диванѣ, сидитъ молодой человѣкъ — небритый, блѣдный и худой.

— Вы нездоровы? спросилъ я незнакомца.

— Да, докторъ, немножко пошлилъ, купался: кажется, простудился.

Осмотрѣвши тщательно больного, я нашелъ, что у него была лихорадка. На столѣ предъ нимъ лежала бумага.

— Чѣмъ вы тутъ занимаетесь?

— Пишу стихи.

Нашелъ, думалъ я, и время, и мѣсто. Посовѣтовавши ему на ночь напиться чего нибудь теплаго, я оставилъ его до другаго дня.

Мы остановились въ домѣ губернатора К. Поутру гляжу — больной ужъ у насъ: говорить, что онъ ёдетъ на Кавказъ вмѣстѣ съ нами. За обѣдомъ нашъ гость веселъ и безъ умолку говорить съ младшимъ Р. по-французски.

Послѣ обѣда у него ознобы, жаръ и всѣ призваки пароксизма.

Пишу рецептъ.

— Докторъ, дайте что нибудь получше, — дряви въ ротъ не возьму.

Что будешь дѣлать? Прописалъ слабую микстуру. На рецептѣ нужно написать кому. Спрашиваю: Пушкинъ. Фамилія незнакомая, по крайней мѣрѣ, мнѣ. Лечу какъ самаго простаго смертнаго и на другой день закатилъ ему хины. Пушкинъ морщится. Мы поѣхали далѣе. На Дону мы обѣдали у атамана Денисова.

Пушкинъ меня не послушался: покушалъ бланманже и снова заболѣлъ.

— Докторъ, помогите!

— Пушкинъ, слушайтесь!

— Буду, буду!

Опять микстура, опять пароксизмы и гримасы.

— Не ходите, не здите безъ шинели.

— Жарко, мочи нѣтъ.

— Лучше жарко, чѣмъ лихорадка.

— Нѣтъ, лучше ужъ лихорадка.

Опять сильные пароксизмы.

— Докторъ, я болѣнъ.

— Потому что упрямы. Слушайтесь!

— Буду, буду!

И Пушкинъ выздоровѣлъ. Въ Горячеводскъ мы пріѣхали всѣ здоровы и веселы. По прибытіи генерала въ городъ, тамошній комендантъ къ нему явился, и вскорѣ прислалъ книгу, въ которую вписывались имена посвѣтителей водъ. Всѣ читали,

67

послалъ въ Петербургъ извѣстный эпилогъ Руслана и Людмилы ¹);
единственнымъ признакомъ тяжелой болѣзни поэта осталась только
бритая голова. Онъ долго ходилъ потомъ въ молдаванской фескѣ
или красной ермолкѣ, что, между прочимъ, позднѣе, въ Кишпневѣ
принято было за уловку суетнаго желанія казаться оригинальнымъ
и поставилось ему въ упрекъ, подобно тому, какъ и Онѣгинъ не из-
бѣгъ осужденія за свой нарядъ. Вотъ одна неизданная строфа романа:

Носилъ онъ русскую рубашку,
Платокъ шелковый кушакомъ,
Армякъ татарскій на-распашку
И шапку съ бѣлымъ козырькомъ;—
Но только симъ уборомъ чуднымъ,
Безнравственнымъ и безразсуднымъ,
Была весьма огорчена
Его сосѣдка Дурина,
А съ ней Мизинчиковъ. Евгеній,
Быть можетъ, толки презпиралъ,
Быть можетъ, и про нихъ не зналъ;
Но всѣхъ своихъ обыкновеній
Не измѣнилъ въ угоду имъ:
За то былъ ближнимъ нестерпимъ.

любопытствовали. Послѣ цікло было книгу возвратить и вмѣстѣ съ тѣмъ послать
списокъ свиты генерала. За исполненіе этого взялся Пушкинъ. Я видѣлъ, какъ
онъ, сидя на кучѣ бревенъ на дворѣ, съ хохотомъ что-то писалъ, но ничего и
не подозрѣвалъ. Книгу и списокъ отослали къ коменданту.

На другой день, во всей формѣ, отправляюсь къ доктору Ц..., который былъ
при минеральныхъ водахъ.

— Вы лейбъ-медикъ? приехали съ генераломъ Р...?

— Послѣднее справедливо, но я не лейбъ-медикъ.

— Какъ не лейбъ-медикъ? Вы такъ записаны въ книгѣ коменданта; — бѣгите
къ нему, изъ этого могутъ выйдти дурныя послѣдствія.

Бѣгу къ коменданту, спрашиваю княгу, смотрю: тамъ въ свитѣ генерала вписаны—двѣ его дочери, два сыпа, лейбъ-медикъ Рудыковскій и недоросль Пушкинъ.

Насилу убѣдилъ я коменданта все это исправить, доказывая, что я не лейбъ-медикъ и что Пушкинъ не недоросль, а титулярный совѣтникъ, выпущенный съ этимъ чиномъ изъ Царскосельскаго лица. Генералъ порядочно пожурилъ Пушкина за эту шутку. Пушкинъ немного на меня подулся, а вскорѣ мы разстались. Возвратясь въ Кіевъ, я прочиталъ Руслана и Людмилу, — и охотно простилъ Пушкину его шалость.

Рудыковскій.

¹) Эпилогъ Руслана вмѣстѣ съ добавленіями къ шестой его пѣсни налечатаны въ «Сынѣ Отечества» 1820 года, № XXXVIII. Первый, послѣ имени Пушкина, имѣлъ еще помѣтку: «26-го июня 1820. Кавказъ.»

*

68

Кавказъ поразилъ пламенное воображеніе Пушкина. Вотъ что
писалъ онъ 9 лѣтѣ спустя, при вторичномъ посѣщеніи Георгіевска
и Горячихъ водъ:

«Въ Ставрополѣ увидѣлъ я на краю неба облака, поразившія мнѣ
взоры ровно за девять лѣтъ. Они были все тѣ же, все на томъ же
мѣстѣ: это снѣжныя вершины Кавказской цѣпи.

«Изъ Георгіевска заѣхалъ я на Горячія воды. Здѣсь я нашелъ
большую переменѣну. Въ мое время ванны находились въ лачужкахъ,
на-скоро построенныхъ. Источники большею частію въ первобытномъ
своемъ видѣ, били, дымились п стекали съ горъ по разнымъ направ-
леніямъ, оставляя по себѣ бѣлые п красноватые слѣды. Мы черпали
кипучую воды ковшикомъ изъ коры, или дномъ разбитой бутылки.
Нынче выстроены великолѣпныя ванны и дома...

«Признаюсь: Кавказскія воды представляютъ нынѣ болѣе удобно-
стей; но мнѣ было жаль ихъ прежняго, дикаго состоянія; мнѣ было жаль
крутыхъ каменныхъ тропинокъ и неогороженныхъ прощай, надъ
которымъ, бывало, я карабкался. Съ грустью оставилъ я воды, п
отправился обратно въ Георгіевскъ. Скоро настала ночь. Чистое небо
усѣялось милліонамъ звѣздъ; я ѣхалъ берегомъ Подкумка. Здѣсь,
бывало, снживалъ со мною А. Р., прислушиваясь къ мелодіи водъ.
Величавый Бешту чернѣе и чернѣе рисовался въ отдаленіи, окру-
женный горами, своими вассалами, п наконецъ исчезъ во мракѣ....

Съ Кавказскихъ водъ, Пушкинъ отравился Землею Черноморскихъ
казаковъ въ Крымъ. Онъ ѣхалъ по Кубанц, о-бокъ съ военными
и всегда опасными племенами черкесовъ. Устлабинская крѣпость,
станица черноморцевъ Екатеринодаръ, — были наполнены свѣжимп
воспоминаніямъ ихъ набѣговъ и геройскихъ подвиговъ казаковъ.
Путешественниковъ нашпхъ во многихъ мѣстахъ сопровождалъ
конвой съ заряженной пушкой, п Пушкинъ радовался военной об-
становкѣ своего волжа, любовался казаками, шумомъ и говоромъ,
сопровождавшимъ передъздѣ его. Поэма, связанная съ Кавказомъ и
бытомъ его обитателей, уже тогда представлялась его воображенію,
но онъ кончилъ ее только въ февралѣ слѣдующаго 1821 года и уже
въ Кіевской губерніи, какъ увидимъ послѣ. Онъ усівѣвалъ только
наслаждаться приливомъ новыхъ, доселѣ неизвѣстныхъ ему чувствъ.
Въ Таманц онъ увидѣлъ впервые Южное море, а вскорѣ и роскошные
берега Крыма, о которыхъ такъ часто п въ такихъ чудныхъ стихахъ
вспоминалъ потомъ. Разница между обычными впечатлѣніямъ город-
ской жизни и впечатлѣніями пребыванія на Кавказъ и самаго путе-

вм

шествія была неизмѣрима. Вседневныя удовольствія столицы не имѣли ничего общаго со всѣмъ этимъ движеніемъ, съ разнообразіемъ картинъ, встрѣчаемыхъ на каждомъ шагу, съ трудами дня, крѣпящими тѣло, и отдыхами, еще исполненными поэтическихъ впечатлѣній. Съ измѣненіемъ природы и внѣшней обстановки измѣнилось въ немъ и теченіе мыслей. Самъ Пушкинъ оставилъ намъ драгоцѣнную замѣтку о внутреннемъ своемъ переворотѣ въ стихотвореніи: «Погасло дневное свѣтило», которымъ онъ привѣтствовалъ Черное море. Пьеса эта, написанная въ сентябрѣ 1820 года, названа была имъ впослѣдствіи: *Подражаніе Вайрону* ¹).

Холодные, хотя и блестящіе, образы обычныхъ спутницъ всякой молодости, которыми занималась муза Пушкина до 1819 года, теперь совсѣмъ пропадаютъ и мѣсто ихъ заступаютъ образы антологическихъ его стихотвореній, полные жизни и чувства. Нельзя не согласиться, что большая часть ихъ навѣяна чтеніемъ Андрея Шенье, но есть между обоими поэтами и существенная разница. Пушкинъ сокращаетъ представленія Шенье, когда беретъ его за образецъ, и даетъ своимъ передѣлкамъ мѣру и изящество, не всегда сохраняемыя подлинникомъ. Качества эти еще сильнѣе выступаютъ въ собственныхъ его созданіяхъ и тогда къ аттической граціи очертаній присоединяется у него тонкій психологическій анализъ. Таковы стихотворенія: *Нереида, Дорида, Доридъ* и проч., написанныя въ это время. Мы нимѣемъ полное право сказать, что красота формы, гармонія внѣшнихъ линій, были первымъ навѣяніемъ классической Тавриды, первымъ ея подаркомъ поэту — странствователю.

Переѣхавъ проливъ, Пушкинъ очутился въ Керчи. Извѣстно его письмо, заключающее въ себѣ бѣглое описаніе путешествія по Южному берегу Крыма. Оно помѣщено теперь въ примѣчаніяхъ къ *Бахчисарайскому Фонтану*, но «прежде напечатано было отдѣльно въ «Сѣверныхъ Цвѣтахъ на 1826», подъ заглавіемъ: *Отрывокъ изъ письма А. С. Пушкина къ Д*¹. Письмо было вызвано появліемъ въ 1823 году новой книги ²), но начало его, по желанію самаго Пушкина, не попало въ печать. Прилагаемъ его здѣсь, вмѣстѣ съ разборомъ самаго документа, который можетъ подать поводъ къ любопытнымъ соображеніямъ.

¹) Въ тетради, съ которой печатались стихотворенія 1826, и о которой мы уже говорилн, пьеса названа была просто: *Черное Море*. Пушкинъ зачеркнулъ заглавіе и написалъ вмѣсто него: *Подражаніе Вайрону*.

²) Путешествіе по Тавридѣ въ 1820 г., соч. Муравьева-Апостола, 1823 г. СПб.

70

«Путешествіе по Таеридъ прочель я съ чрезвычайнымъ удовольствіемъ. Я былъ на полуостровѣ въ тотъ же годъ и почти въ то же время, какъ и И. М. ¹). Очень сожалѣю, что мы не встрѣтились. Оставляю въ сторонѣ остроумныя его изысканія; для повѣрки оныхъ потребны обширныя свѣдѣнія самаго автора. Но знаешь ли, что бо-lěe всего поразило леня въ этой книгѣ? Различіе нашихъ впечатлѣній—посуди самъ.»

За тѣмъ Пушкинъ излагаетъ довольно равнодушно впечатлѣнія, доставленныя ему видомъ Митридатовой гробницы, гдѣ онъ сорвалъ цвѣтокъ и потерялъ его безъ всякаго сожалѣнія на другой день; упоминаетъ о развалинахъ Пантикапеи, какъ о грудѣ кирпичей со слѣдами улицъ и бывшаго рва. Изъ Феодосіи онъ бѣхалъ моремъ до Юрзуфа, бѣдной татарской деревни. Картина ночнаго моря не дала ему спать до развѣта. На Чатыръ-Дагъ, показываемый ему капitanомъ, онъ взглянулъ равнодушно; но когда, проснувшись подъ самымъ Юрзуфомъ, увидѣлъ берегъ съ его зеленью, тополями, разноцвѣтными его горами, огромнымъ Аю-Дагомъ,—равнодушіе поэта пропало и нѣсколько жаркихъ строкъ письма оканчиваютъ парографъ, начатый совсемъмъ въ другомъ тонѣ.

Въ Юрсуфѣ онъ объѣдался впноградомъ; ухаживалъ съ любовью за кипарисомъ, который росъ въ двухъ шагахъ отъ его дома; прислушивался къ шуму моря по цѣлымъ часамъ, и все это, прибавляетъ онъ, съ равнодушіемъ и безпечностію неаполитанткаго Lazzaroni.

Но есть другое письмо Пушкина, которое излагаетъ впечатлѣнія тогдашней жилни живѣе и, можетъ быть, откровеннѣе.

«Корабль плылъ, говорптъ Пушкинъ, передъ горами, покрытыми тополями, лаврами и кипарисами; вездѣ мелкали татарскія селенія; онъ остановился въ виду Юрзуфа, гдѣ находилось семейство Р. Тамъ прожилъ я три недѣли. Счастливѣйшія минуты жизни моей провелъ я посреди семейства Р. Я не видѣлъ въ немъ героя, славу Русскаго войска; я въ немъ любилъ человѣка съ яснымъ умомъ, съ простой прекрасной душой, снисходительнаго, попечительнаго друга, всегда милаго, ласковаго хозяина. Свидѣтель Екатерининскаго вѣка, памятникъ 12-го года, человѣкъ безъ предразсудковъ, съ сильнымъ характеромъ и чувствительный, онъ невольно привяжетъ къ себѣ всякаго, кто только достоинъ понимать и цѣнитъ его высокія ка-чества.... Суди, былъ я счастливъ? Свободная, безпечная жизнь въ

¹) Иванъ Матвѣевичъ |Муравьевъ.

71

кругу милаго семейства, которую я такъ люблю и которою никогда не наслаждался; счастливое полуденное небо, прелестный край, природа, удовлетворяющая воображеніе, горы, сады, море... Другъ мой! Любимая моя мечта—увидѣть опять полуденый берегъ и семейство Р.»¹).

Какъ превосходно отразилась въ этомъ задушевномъ письмѣ на-

¹) Матеріалы наши для біографіі Пушкина были уже окончательно составлены, когда мы получили это письмо Пушкина віолій. Изъ него оказывается, что оно писано было къ Льву Сергѣевичу Пушкину изъ Кишинева, отъ 24 сентября 1820 года. Такъ какъ вмѣстѣ съ тѣмъ оно содержитъ автобіографическое подтвержденіе всего сказаннаго нами о пребываніи поэта на Кавказъ и въ Крыму, то и прилагаемъ его цѣликомъ:

> «Милый братъ, я виноватъ передъ твоею дружбою. Постараюсь загладить вину мою длиннымъ письмомъ и подробными разсказами. Начинаю съ лицъ Леды. Пріѣхавъ въ Екатеринославль, я соскучился, поѣхалъ покататься по Днѣпру, выкупался и схватилъ горячку, по моему обыкновенію. Генералъ Раевскій, который ёхалъ на Кавказъ съ сыномъ и двумя дочерями, нашелъ меня въ жидовской хатѣ, въ бреду, безъ лекаря, за кружкою оледенѣлаго липонада. Сынъ его (ты знаешь нашу тѣсную связь и важныя услуги, для меня вѣчно незабвенных), сынъ его предложилъ мнѣ путешествіе къ кавказскимъ водамъ; лесарь, который съ нимъ ёхалъ, общалъ меня въ дорогѣ не уморить; Инзовъ благословилъ меня на счастливый путь; я легъ въ коляску больной, чрезъ недѣлю вылечился. Два мѣсяца жилъ я на Кавказѣ; годы были мнѣ очень нужны и чрезвычайно помогли, особенно сѣрии горячія; впрочемъ купался въ теплыхъ кислосѣрныхъ, въ желѣзныхъ и въ кислыхъ холодныхъ. Есѣ эти цѣлебные ключи находятся не въ далекомъ разстояніі другъ отъ друга, въ послѣдншъ отрасляхъ Кавказскихъ горъ. Жалѣю, мой другъ, что ты со мною вмѣстѣ не видалъ великолѣпную цѣнь этихъ горъ, ледяныя ихъ вершины, которые издали, на ясной зарѣ кажутся стравными облаками, разноцѣтными и неподвижными; жалѣю, что не всходилъ со мною на острый верхъ пятихолмнаго Бешту, Машука, Желѣзной горы, Каменной и Змѣиной. Кавказскій край, знойная граница Азіи, любопытенъ во всѣхъ отношеніяхъ. Дикіе Черкесы напуганы, древняя дерзость ихъ исчезаетъ; дороги становятся часъ отъ часу безопаснѣе, многочисленные конвои излишними. Должно надѣяться, что эта завоеванная страна, до сихъ поръ не приносившая никакой пользы Россіи, скоро сблизить насъ съ Персіанами безопасною торговлею. Видѣлъ я берега Кубани и сторожевыя станцы; любовался нашими казаками. За нами тащилась заряженная пушка съ заженными фітилемъ. Хотя Черкесы нынче довольно смирны, но нельзя на нихъ положиться; въ надеждѣ большаго выкупа, они готовы напасть на извѣстнаго русскаго генерала... Ты понимаешь, какъ эта тѣнь опасности нравится мечтательному воображенію. Когда нибудь прочту тебе мои замѣчанія объ Черноморскихъ и Донскихъ казакахъ; теперь тебя не скажу объ нихъ ни слова. Съ полуострова Тамани, древняго Тутараканскаго княжества открылись мнѣ берега Крыма. Моремъ пріѣхали мы въ Керчъ. Здѣсь увижу развалины Митридатова гроба, здѣсь увижу я слѣды Пантикапеи, думалъ я. На ближней горѣ, посреди кладбища,

72

тура Пушкина, всегда жаждавшая привязанности и наслажденій
дружбы! Но будемъ слѣдить далѣе за напечатаннымъ письмомъ. Отъ
Юрзуфа Пушкинъ начинаетъ объѣздъ Южнаго берега Крыма и пе-
редаетъ его подробности въ томъ же полуравнодушномъ, полудо-
вольномъ духѣ. Переходъ по скаламъ Кикениса оставилъ въ немъ
только забавное воспоминаніе о подъемѣ на гору, при чемъ путеше-

увидѣлъ я груду камней, утесовъ, грубо высѣченныхъ, замѣтилъ нѣсколько ступеней, дѣла рукъ человѣческихъ. Гробъ ли это, древнія ли основанія башни — не знаю. За нѣсколько верстъ остановились мы на Золотомъ холмѣ. Ряды камней, ровъ, почти сравнившийся съ землею — вотъ все, что осталось отъ города Пантиканен. Нѣтъ сомнѣнія, что много драгоцѣннаго скрывается подъ землею, насыпанной вѣками. Какой-то французъ пріѣхалъ для розысканій, но ему не достаетъ ни денегъ, ни свѣдѣній. Изъ Керчи пріѣхали мы въ Кефу, остановились у Броневскаго, человѣка почтеннаго по непорочной службѣ и по бѣдности. Онъ, подобно старику Виргилію, разводитъ садъ на берегу моря, недалеко отъ города: виноградъ и миндаль составляютъ его доходъ. Онъ имѣетъ большія свѣдѣнія о Крымѣ, странѣ важной и запущенной. Отсюда отправились мы моремъ, мимо полуденыхъ береговъ Тавриды, въ Юрзуфъ, гдѣ находилось семейство Раевскаго. Ночью на кораблѣ написалъ я Элегіе, которую тебя прасылаю; отошли ее къ Гречу безъ подписи. Корабль плылъ передъ горами, покрытыми тополями, виноградами, лаврами и кипарисомъ; вездѣ мелькали Татарскія селенія; онъ остановился въ виду Юрзуфа; тамъ прожилъ я три недѣли, мой другъ. Счастливѣйшія минуты жизни моей провелъ я посреди семейства почтеннаго Раевскаго. Я въ немъ любилъ человѣка съ яснымъ умомъ, съ простой, прекрасной душою снисходительнаго, попечительнаго друга, всегда милаго, ласковаго хозяина. Свидѣтель Екатерининскаго вѣка, памятникъ 12-го года, человѣкъ безъ предразсудковъ, съ сильнымъ характеромъ и чувствительный, онъ невольно привяжетъ къ себѣ всякаго, кто только достоинъ понимать и цѣнить его высокія качества. Старшій сынъ его будетъ болѣе нежели извѣстенъ. Всѣ его дочери — прелесть; старшая—женщина пеобыкновенная. Суди, былъ ли я счастливъ: свободная, безпечная жизнь, которую и такъ люблю и которой никогда не наслаждался, счастливое полуденное небо, прелестный край, природа, удовлетворяющая воображеніе, горы, сады, море! Другъ мой, любимая моя надежда увидѣть онять полуденныя берегъ и семейство Раевскаго. Будешь ли ты со мной? Скоро ли соединимся? Теперь я одинъ въ пустынной для меня Молдавіи. По крайней мѣрѣ пиши ко мнѣ. Благодарю тебя за стиха, болѣе благодарилъ бы за прозу. Ради Бога, почитай поэзію доброй, умной старушкою, къ которой можно пногда зайти, чтобы забыть на минуту сплетни, газеты и хлопоты жизни, повеселиться ея мыльнымъ болтаніемъ и сказками, но влюбиться въ нее — безразсудно....

Прости, мой другъ, обнимаю тебя. Увѣдомь меня объ нашихъ; все ли они еще въ деревни. Мы деньги нужны, нужны! Прости. Обними же за меня К. и Дельвига. Видишь ли ты иногда молодаго Молчанова? Ппши же мы обо всей братіи.»

Элегія, написанная Пушкинымъ на кораблѣ, есть, по всѣмъ вѣроятіямъ, стихотвореніе: Погасло дневное сопришло, о которомъ уже упоминали.

73

ственники держались за хвосты татарских лошадей. Георгіевской
монастырь съ его кругой лѣстницей къ морю произвелъ въ немъ
однако же сильное впечатленіе, а баснословныя развалины храма
Діаны переродили въ его даже въ слѣпаго почитателя народныхъ пре-
даній. Они вызвали извѣстные стихи:

Къ чему холодныя сомнѣнья?
Я вѣрю: здѣсь былъ грозный храмъ,
Гдѣ крови жаждущимъ богамъ
Дымились жертвоприношенья, и проч.

«Видно, замѣчаетъ Пушкинъ, миологическія преданія счастливѣе
для меня воспоминаній историческихъ.» Бахчисарай былъ особенно
несчастливъ. Пушкинъ прибылъ туда опять больной лихорадкой и
едва посмотрѣлъ на ржавую трубку знаменитаго фонтана, изъ ко-
торой капала вода. Въ развалины гарема и на Ханское кладбище
его повели уже почти насильно, но вскорѣ послѣ этого осмотра, онъ
наппсалъ увлекательное стихотвореніе, гдѣ тѣ же предметы являются
совсѣмъ въ другомъ свѣтѣ.

Фонтанъ любви, фонтанъ жвальной!
Принесъ я въ даръ тебя двѣ розы.
Люблю немолчный говоръ твой
И поэтическия слезы! и проч.

Окончаніе письма, непопавшее въ печать, какъ и начало его, по
требованію — какъ мы уже сказали — самого Пушкина, содержитъ
въ себѣ неожиданное опроверженіе всѣхъ предшествующихъ увѣре-
ній въ равнодушіи. Вотъ оно:

«Растолкуй мнѣ теперь, почему полуденный берегъ и Бахчисарай
имѣютъ для меня прелесть непзъяснимую? Отчего такъ спльно во
мнѣ желаніе вновь посѣтить мѣста, оставленныя съ такимъ равно-
душіемъ? Или воспоминаніе самая спльная способность души нашей,
и имъ очаровано все, что подвластно ему... и проч.？」

Такимъ образомъ Пушкинъ выказывается здѣсь со всѣмъ жаромъ
своей души, со всею свою впечатлительностію и, вмѣстѣ, съ какой-
то осторожностью въ передачѣ чувства. Онъ, вообще, любилъ закры-
вать себя и мысль свою шуткой, или такимъ оборотомъ рѣчи, кото-
рый еще оставляетъ возможность сомнѣнія для слушателей: вотъ
почему весьма мало людей знали Пушкина, что называется, лицомъ
къ лицу.

## ГЛАВА VI.

Кишиневъ, поўздки, «Кавказскій Плънникъ», отдѣльныя стихотворенія. 1820—1823 г.: Кишиневъ. — Поўздка въ Кіевъ на свадьбу М. Θ. Орлова, пребываніе въ деревнѣ Давыдовыхъ, Каменкѣ, гдѣ въ февралѣ 1821 конченъ «Кавказскій Плънникъ». — Въ маѣ 1821 Пушкинъ въ Одессѣ. — Доходы Пушкина отъ поэмъ, анекдотъ о Гнѣдичѣ. — Стихотвореніе: «Другъ Дельвигъ, мой парнасскій братъ», и письмо къ Дельвигу. — Пушкинъ основывается въ Кишиневѣ. — О перепискѣ Пушкина съ друзьями. — Картина Кишинева. — Временные отлучки Пушкина изъ Кишинева, история происхожденія стихотвореній: «Іsto знаетъ край», «Подъ небомъ голубымъ», «О, если правда что въ ночи», «Для береговъ отчизны». — Стихи «Гречанкѣ» и «Иностранкѣ». — Пушкинъ въ обществѣ. — Пушкинъ въ литературныхъ отношеніяхъ, заботливость его о своихъ производіяхъ, Полярная Звѣзда. — Кишиневская жизнь, Пушкинъ и Инзовъ, наклонность къ рѣзвой шуткѣ у перваго и добродушная строгость послѣдняго. — Напоминованія помнить важность своего призванія. — Письмо неизвѣстнаго на французскомъ языкѣ и отвѣтъ на него: «Ты правъ, мой другъ, напрасно я презрѣлъ». — Мелкія стихотворенія, написанныя въ Кишиневѣ. — Сильная поэтническая дѣятельность и возрастающая крѣпость генія. — Появленіе стихотвореній: «Къ Чадаеву», «Наполеонъ», «Овидію», и проч. — Поўздка въ Измаилъ за цыганскимъ таборомъ и стихотвореніе: «За ихъ лѣнивыми толпами». — Замѣчанія о думахъ Рылѣева. — «Братья разбойники» и первая строфа Онѣгина. — Стихотвореніе: «Воспоминаньемъ упоенный».

Въ сентябрѣ мѣсяцѣ 1820 г. Александръ Сергѣевичъ является впервые въ Кишиневъ, но въ концѣ того же года мы находимъ его въ Кіевской губерніи, въ деревнѣ одного изъ своихъ знакомыхъ, гдѣ написана была пьеса: Рѣдкѣетъ облаковъ летучая гряда, съ помѣткою: «Каменка». Онъ уже собиралъ тамъ свои воспоминанія и писалъ поэму: Кавказскій Плънникъ, въ которой сохранилъ живыя впечатлѣнія недавно совершеннаго имъ объѣзда. Начало 1821 года застало его уже въ самомъ Кіевѣ, какъ свидѣтельствуетъ стихотвореніе: Морской берегъ, подъ которымъ выставлено въ оригиналѣ: «8 февраля 1821. Кіевъ». Мы знаемъ, что въ это время генералъ Р., подъ покровительствомъ которого состоялъ Пушкинъ, праздновалъ въ

75

Кіевѣ семейную свою радость. Пушкинъ скоро возвращается опять въ поименованную нами деревню и, 20 февраля, кончаетъ тамъ Кавказскаго Плънника. Посвященіе поэмы Н. Н. Р. и эпилогъ къ пей написаны гораздо позднѣе (въ маѣ мѣсяцѣ) и уже въ Одессѣ. Въ 1822 году поэма явилась въ печати. Петербургскіе книгопродавцы предлагали весьма скудную сумму за право изданія ея, которое окончательно было пріобрѣтено переводчкомъ Иліады, Н. И. Гнѣдичемъ. Пушкинъ получилъ одинъ печатный экземпляръ поэмы и 500 руб. ассиг. Онъ былъ весьма недоволенъ такимъ скуднымъ вознаграждениемъ за поэтическій трудъ свой и долго вспоминалъ объ этомъ съ досадой ¹). О впечатлѣніи, которое произвела поэма на читающую публику, будемъ говорить впослѣдствіи.

Въ началѣ весны 1821 года, Пушкинъ снова является въ Кишиневъ, вмѣстѣ съ однимъ изъ высшихъ военныхъ чиновниковъ, М. Θ. О., прибывшимъ къ мѣсту своего служебнаго назначенія въ Бессарабію, тоже изъ Кіева. Генералъ Иванъ Никитичъ Инзовъ принялъ Пушкина въ собственный свой домъ, гдѣ послѣдній и оставался до 1822 года. Пушкинъ переѣхалъ послѣ того въ домъ одного изъ своихъ друзей, Н. С. Алексѣева, и жилъ тамъ до самаго отправленія своего въ Одессу. Вотъ что писалъ Пушкинъ отъ 23 марта 1821 года къ Дельвигу, въ Петербургъ, вскорѣ послѣ своего новоселья, но уже собираясь опять на временную поѣздку, въ Одессу, куда черезъ два мѣсяца и прибылъ действительно, какъ мы видѣли:

«Другъ Дельвигъ, мой Парнасскій братъ,
Твоей я прозой былъ утѣшенъ;
Но признаюсь, Баронъ, я грѣшенъ:
Стихамъ я больше былъ бы радъ....
Ты знаешь: я въ минувши годы,
У береговъ Кастальскихъ водъ,

1) Русланъ и Людмила тоже не принесли автору почти ничего, но второе издание двухъ первыхъ. поэмы его уже куплено Смирданымъ за 7 тысячъ рублей ассигнаціями. Кстати будетъ сообщить здѣсь анекдотъ о Н. П. Гнѣдичѣ, который былъ однимъ изъ первыхъ и самыхъ жаркихъ поклонниковъ заражающейся славы Пушкина. По прочтеніи стиховъ Бахчисарайскаго фонтана:

Твои плѣнительныя очи
Ясне дня, чернѣе ночи,

будущій переводчикъ Иліады, одинъ глазъ котораго, какъ извѣстно, былъ пораженъ давней болѣзнію, говорилъ шутя, что готовъ за нихъ отдать и послѣднее свое око.

76

Любнъ марать поэмы, одн;
Ревнивый зрѣлъ меня народъ
На кукольномъ театрѣ моды;
Поклонникъ правды и ..., Бывало, что ни напишу,
Все для иныхъ не Русью пахнетъ;
Теперь я, право, чуть дышу,
Отъ воздержанья муза чахнетъ,
И рѣдко, рѣдко съ ней грѣшу.
Къ молвѣ болтливой я хладѣю
И изъ учтивости одной
Донынѣ волочусь за нею,
Какъ мужъ лѣнnyый за женой.
Наскуча музъ безплодной службой,
Другой богиней, тихой дружбой
Я славы замѣнилъ кумиръ.
Но все люблю, мои поэты,
Фантазіи волшебный міръ,
П чуждымъ пламенемъ согрѣтый,
Внимаю звукъ вашихъ лиръ...

«Жалѣю, Дельвигъ, что до меня дошло только одно изъ твоихъ писемъ, именно то, которое мнѣ доставлено любезнымъ Гнѣдичемъ вмѣстѣ съ дѣвственной Людмилою. Ты не довольно говоришь о себѣ и объ друзьяхъ нашихъ. О путешествіяхъ К. слышалъ я ужъ въ Киевѣ. Въ твоемъ отсутствіи — сердце напоминало о тѣѣ; объ твоей музѣ — журналы. Ты все тотъ же талантъ прекрасный и лѣнnyый. Долго ли тѣѣ шалить; долго ли тѣѣ размѣнивать свой геній на серебряные четвертаки. Напиши поэму славную, только не четыре части дня и не четыре времени года — напиши своего Монаха. Поэзія мрачная, богатырская, спльная, Байроническая — твой истинный удѣлъ; умертви въ себѣ ветхаго человѣка — не убивай вдохновеннаго поэта. Что до меня, моя радость, скажу тѣѣ, что кончилъ я новую поэму Кавказкій Плѣнникъ, которую надѣюсь скоро вамъ прислать, — ты ею не совсемъмъ будешь доволенъ, и будешь правъ. Еще скажу тѣѣ, что у меня въ головѣ бродятъ еще поэмы — но что теперь ничего не пишу; я перевариваю воспоминанія и надѣюсь набрать вскортѣ новыя; чѣмъ намъ и жить, душа моя, подъ старость нашей молодости, какъ не воспоминаніями?

«Недавно пріѣхалъ въ Кишиневъ, и скоро оставляю благословенную Бессарабію; есть страны благословеннѣе. Праздный миръ не са-

77

мое лучшее состояніе жизни, даже и Скарментадо кажется не правъ ¹). Самаго лучшаго состоянія нѣтъ на свѣтѣ; но разнообразіе спасительно для души.

«Другъ мой, есть у меня до тебя просьба — узнай, напиши мнѣ, что дѣлается съ братомъ. Ты его любишь, потому что меня любишь. Онъ человѣкъ умный во всемъ смыслѣ слова, и въ немъ прекрасная душа. Боюсь за его молодость; боюсь воспитанія, которое дано будетъ ему обстоятельствами его жизни и имъ самимъ: другаго воспитанія нѣтъ для существа, одареннаго душею. Люби его; я знаю, что будутъ стараться изгладить меня изъ его сердца. Въ этомъ найдутъ выгоду; но я чувствую, что мы будемъ друзьями и братьями — не только по африканской нашей крови. Прощай».

Съ этого письма начинается литературная переписка Пушкина съ друзьями, оставленными пмъ въ Петербургѣ, продолжавшаяся вплоть 1826 года — времени появленія поэта нашего въ Москвѣ. Дельвигъ, братъ Пушкина Левъ Сергѣевичъ, П. А. Плетневъ и нѣ- сколько другихъ лицъ были повѣренными какъ его дѣлъ, такъ и его мыслей и сужденій объ отечественной и иностранныхъ литера- турахъ. Изъ этого источника, на сколько онъ намъ доступенъ, бу- демъ мы впослѣдствіи приводить черты наполѣе яркія; теперь же скажемъ, что, судя даже по немногимъ образцамъ, какіе находятся въ рукахъ нашихъ, переписка Пушкина съ друзьями своими обни- мала почти всѣ почему-либо замѣчательныя явленія русской жизни и русской словесности.

Городъ Кишпневъ представлялъ, въ ту эпоху, картину чрезвы- чайно оживленную. Нѣкоторое время по присоединеніи къ имперіи Бессарабской области, послѣдняя была, по замѣчанію старожиловъ сборищемъ самыхъ разнородныхъ національностей, театромъ уди- вительнаго смѣшенія костюмовъ, языковъ, нравовъ и физіогномій. Возстаніе грековъ наполнило городъ значительнымъ количествомъ греческихъ и молдаванскихъ фамилій,искавшихъ убѣжища отъ ту- рокъ или просто отъ политическихъ смутъ своей родины. Присут- ствіе ихъ сообщило спильный восточный оттѣнокъ Кишиневу и при- дало сношеніямъ между туземцами и новыми обладателями страны особенный характеръ, въ которомъ европейская образованность и чуждыя ей привычки смѣшивались весьма оригинально и живописно. Вмѣстѣ съ тѣмъ таможенная и картинная линія, находившіяся тогда

¹) См. Вольтера: «Histoire des voyages de Scarmentado.

78

еще по Днѣстру, не защищали Бессрабію и отъ искателей приключеній всѣхъ странъ — отъ выходцевъ французскихъ и итальянскихъ и проч. Значительное число офцеровъ Генеральнаго Штаба, людей вообще умныхъ и образованныхъ, занимавшихся съемкою плановъ ново-пріобрѣтенной мѣстности, увеличивало интересъ общей картины, въ которой немаловажную часть долженъ еще занимать штабъ 16-й пѣхотной дивизіи, постоянно прибывавшій въ Кишиневѣ. Пушкинъ жилъ въ обществѣ своихъ военныхъ соотечественниковъ и, говорятъ, довольно забавно сердился на ихъ военную прислугу, плохо слушавшую его приказанія и обносившую его за обѣдами. Пестрота, шумъ, разнообразіе тогдашняго Кишинева произвели довольно сильное впечатлѣніе на Пушкина: онъ полюбилъ городъ.

Частыя отлучки Пушкина изъ Кишинева еще освѣжали для него удовольствія полу-азіатскаго и полу-европейскаго общества. Въ этихъ отлучкахъ, а можетъ быть и въ сношеніяхъ своихъ съ пестрымъ и разнохарактернымъ населеніемъ его, Пушкинъ встрѣтилъ то загадачное для насъ лицо, иллѣ загадочныя лица, къ которымъ, въ разныя эпохи своей жизни, обращалъ пѣсни, исполненные нѣжнаго воспоминанія, ослабѣвшаго потомъ, но сохранившаго способность возставать, при случаѣ, съ новой и большей силой. Кто не знаетъ этихъ чистыхъ созданій его лпры: Подъ небомъ голубымъ страны своей родной (1825), О, если правда, что въ ночи (1828), Для береговъ отчизны дальней (1830) ¹). Мы еще возвратимся къ

1) Сибшимъ сказать, чю со всѣми этими стихотвореніями не пьетъ ничего общаго одно стихотвореніе Пушкина, гдѣ тоже говорится о югѣ Европы, объ Италіи, и всѣмъ ея чудесамъ противопоставляется вдохновенный образъ женщины, любующейся ими. Стихотвореніе это, начинающееся стихами: Кто знаетъ край, гдѣ небо блещетъ, написано въ 1827 году, а сдѣлалось низвѣстно только въ 1838-мъ, уже послѣ смерти автора. Въ рукописи оно носить двойной эпиграфъ, въ слѣдующемъ видѣ. Сперва написано Пушкинымъ: «Könnst du das Land.... Vilh. Meist,» вслѣдъ затѣлъ прибавлено:

«По клюкву, по клюкву,
По ягоду, по клюкву.»

Эпиграфъ, кажется, объясняется извѣстнымъ въ свое время анекдотомъ: одна молодая русская путешественница, послѣ долгаго пребыванія за границей, сказала, что, по возвращеніи на родину, весьма обрадовалась клюквѣ. Пушкинъ намѣревался выразить въ стихотвореніи калризъ красавицы, по отдѣлалъ только поэтическую часть пьесы, соотвѣствующую эпиграфу изъ В. Мейстера и не приступилъ даже ко второй ея половинѣ... Пародія, мы увидимъ, не была въ его талантѣ и часто принимала у него серьезные, вдохновенные звуки, ей несвойственные.

79

нимъ, а здѣсь замѣтимъ, что отъ пребыванія его въ Кишиневѣ осталось еще воспоминаніе въ двухъ стихотвореніяхъ: *Гречанкъ (Ты рождена воспламенять)* и *Иностранкъ (На языкъ тебя невнятномъ)*. О первой Пушкинъ сберегъ замѣтку въ запискахъ своихъ, гдѣ назвалъ ее: «прелестной Гречанкой». Иностранка, имя которой тоже не сохранилось у насъ на Руси, замѣчательна еще особенной характеристикой подробностью, касающеся Пушкина. Послѣ двухъ-лѣтнего знакомства, она узнала, что Пушкинъ — поэтъ только по стихотворенію: *На языкъ тебя не внятномъ, вписанному въ ея альбомъ уже при разставаніи.* — Что это значитъ? спросила она у Пушкина: «Покажите это заграницей любому Русскому и онъ вамъ скажетъ!» отвѣчалъ Пушкинъ.

Дѣйствительно, никто такъ не боялся, особенно въ обществѣ, своего званія поэта, какъ Пушкинъ, о чемъ мы будемъ еще говорить подробнѣе. Онъ искалъ въ немъ успѣховъ совсемѣмъ другаго рода. По мѣткому выраженію одного изъ самыхъ близкихъ къ нему людей, «предметы его увенія могли мѣняться, но страсть оставалась при немъ одна и та же.» И онъ вносилъ страсть во всѣ свои привязанности и почти во всѣ сношенія съ людьми. Самый разговоръ его, въ спокойномъ состояніи духа, ничѣмъ не отличался отъ разговора всякаго образованнаго человѣка, но дѣлался блестящимъ и неудержимымъ потокомъ, какъ только прикасался къ какой-нибудь струнѣ его сердца или къ мысли, глубоко его занимавшей. Братъ Пушкина утверждаетъ, что бесѣда его въ подобныхъ случаяхъ была замѣчательна почти не менѣе его поэзіи. Особенно передъ слушательницами любплѣ онъ расточать всю гибкость своего ума, все богатство своей природы. Онъ называлъ это, на обыкновенномъ насмѣшливомъ языкѣ своемъ, «кокетничаньемъ съ женщинами.» Вотъ почему, не смотря на извѣстную небрежность его костюма, на неправильныя, хотя и энергическія черты лица, Пушкинъ вселялъ такъ много привязанности въ сердцахъ, оставлялъ такъ много непзгладимыхъ воспоминаній въ душѣ. . .

Но тамъ, гдѣ дѣло шло о литературѣ и въ сношеніяхъ съ литераторами, не было человѣка строже и взыскательнѣе Пушкина. Онъ со вниманіемъ прочитывалъ все, что писали объ немъ свои и иностранные журналы. Надо видѣть изъ его переписки степень неговованія, какое испыталъ онъ, когда извѣстная его пьеса: *Рѣдпетъ облаковъ летучая чряда напечатана была въ «Полярной Звѣздѣ 1824 года» съ тремя послѣдними стихами, исключенными авторомъ въ*

80

рукописи своей. Онъ просто говоритъ, что его осрамили и приба-
вляетъ: «Я давно уже не сержусь за опечатки, но въ старину мнѣ
случалось забалтываться стихами, и мнѣ грустно, что со мною посту-
паютъ какъ съ умершимъ, не уважая ни моей воли, ни бѣдной соб-
ственности». Несправедливо было и увѣреніе, что онъ не сердится
за опечатки. Въ 1825 году писалъ онъ въ Петербургъ: «Надоѣла
мнѣ печать опечатками, критиками, защищеніями etc. Однако поэмы
мои скоро выдутъ. И онѣ мнѣ надоѣли. Русланъ — молокососъ; Нѣпн-
никъ — зеленъ и предъ поэзіей Кавказской природы, поэма моя—
Голиковская проза» ¹). Еще сильнѣйшій примѣръ оскорбленнаго
авторскаго чувства подалъ Пушкинъ, когда въ той же «Полярной
звѣздѣ» 1824 года» въ стихотвореніи: *Нереида вмѣсто стиха:*

«Надъ ясной влагою полубогиня грудь,»

было напечатано:

«Какъ ясной влагою полубогиня грудь»,

А въ стихотвореніи: *Простишь ли мнѣ ревнивыя мечты*, стихъ, начи-
наючійся: «Съ боязнью и мольбой...» былъ замѣненъ: «Съ больznью и
мольбой...» Пушкинъ тотчасъ же переслалъ обѣ пьесы въ другой жур-
налъ (Литературные листки 1824, № IV), прося редактора о перепеча-
таніи: «Вы очень меня обяжете, говорилъ онъ, если помѣстите въ своихъ
листкахъ здѣсь прилагаемыя двѣ пьесы. Онѣ были съ ошибками папе-
чатаны въ Полярной Звѣздѣ, отъ чего въ нихъ и нѣтъ никакого
смысла. Это въ людяхъ бѣда не большая, но стихи не люди. Свид-
ѣтельствую вамъ искреннее почтеніе. Одесса 1-го февраля 1824».
Замѣчательно, что Пушкинъ не достигъ своей цѣли. Въ Литератур-
ныхъ Листкахъ послѣднялъ пьеса помѣщена была съ пропусками
противъ редакціи альманаха, но такова была взыскательность поэта
въ отношеніи своихъ произведеній и такъ онъ дорожилъ ими во-
обще.

Шумная жизнь Кишинева не могла обойтись безъ хлопотъ. При-

¹) Продолженіе этой выдержки изъ письма отъ 3 декабря 1825 тоже прилагаемъ здѣсь: «Кстати: кто писалъ о Горцахъ въ Пчелѣ. Какая поэзія! Я... ли, герой моего воображенія? Когда я вру съ женщинами, я ихъ увѣряю, что я съ нимъ былъ на Кавказѣ, прострѣливалъ Грібоѣдова, хоронилъ Шереметьева. Въ немъ много, въ самомъ дѣлѣ, романтизма. Жаль, что я съ нимъ не встрѣтился въ Кабардѣ — поэма моя была бы еще лучше. Важная вещь! Я написалъ трагедію и ею очень доволенъ, но страшно въ свѣтѣ выдать: робкій вкусъ нашъ не стерпитъ истиннаго романтизма. Подъ романтизмомъ у насъ разумѣютъ Ла-мартина. Сколько я ни читалъ о романтизмѣ — все не то.» Послѣднія слова Пуш-кина мы объясняемъ далѣе въ нашихъ материалахъ.

81

родная живость Пушкина, быстрота и ъдкость его отвѣтовъ, откро-
венное удальство нажили ему много враговъ и иногда, по справедли-
вости, возбуждали жалобы. Генералъ Иванъ Никитичъ Инзовъ отры-
вался отъ важныхъ занятій, чтобъ устроить дѣла вѣтреннаго сво-
его чиновника. Онъ разбиралъ его ссоры съ молдаванами; взыски-
валъ за излишне-рѣзвыя продѣлки; наказывалъ домашнимъ арестомъ;
приставлялъ часовыхъ къ его комнатѣ и посылалъ плѣннику книги
и журналы, для развлечения. Пушкинъ любилъ Инзова, какъ отца.
О тогдашнихъ шалостяхъ квашиневской молодежи сохранилось въ
городѣ нѣкоторое воспоминаніе и до-сихъ-поръ ¹). Замѣтимъ, что
остроумная проказа всегда имѣла особенную прелесть для Пушкина
даже и въ позднѣйшіе года жизни. Объ этой склонности къ замы-
словатой шуткѣ упоминаетъ и онъ самъ въ незданныхъ строахъ
Домика въ Коломинѣ.

Но одни увія страсти, однѣ выходки живаго ума, даже однѣ
вспышки поэтническаго генія, не смотря на все ихъ значеніе, еще
не могли составить окончательную форму жизни для человѣка, столь
надѣленнаго природой, какъ Пушкинъ. Не для того готовился онъ
самъ, не того хотѣли почитатели его таланта, безпрестанно требо-
вавшіе отъ него дѣятельности и предрекавшіе ему славную будущ-
ность въ отечествѣ. Такіе вызовы сопровождали всѣ молодые его
года. Изъ этихъ заботливыхъ напоминовеній, которые Пушкинъ по-
лучалъ со всѣхъ сторонъ, вплоть до 1830 года, самое замѣчательное
намъ кажется то, выписку котораго приводимъ здѣсь въ переводѣ.
Оно написано было по французски и удѣлѣло въ его бумагахъ. Только
къ Пушкину можно было обращаться съ подобными требованіями,
только съ Пушкинымъ можно было такъ говорить. Вотъ этотъ от-
рывокъ:

«Когда видишь того, кто долженъ покорять сердца людей, рабо-
łъствующаго передъ обычаями и привычками толпы, человѣкъ
останавливается посреди пути и спрашиваетъ самого себя: почему

¹) Такъ, братъ поэта разсказываетъ въ своей запискѣ, что, однажди, оскор-
бясь замѣчаніемъ одной женщины, онъ потребовалъ отчета у мужа ея и на немъ
вымѣстилъ обиду. Много и другихъ анекдотовъ отъ этой эпохи можно было бы
собрать. Разъ, замѣтивъ привычку одной дамы сбрасывать съ ногъ башмаки за
столомъ, онъ осторожно похитилъ ихъ и привелъ въ большое замѣшательство
красивую владѣлицу ихъ, которая выпуталась изъ дѣла, однако, съ великимъ
присутствіемъ духа, и проч. и проч.

МАТЕР. ДЛЯ ВЮГР. ПУШКИНА.

6

83

стотѣ поэтическаго языка есть первообразъ знаменитаго посланія
Вельможъ («Отъ спверныхъ оковъ освобождая міръ»). 18 іюля 1821
получено было въ Кпшиневѣ пзвѣстіе о смерти Наполеона и поро-
дило ту превосходную лирическую пѣснь, которая посвящена его
імени. Декабря 26, 1821, создано было стихотвореніе, порожденное
другимъ именемъ — «Овидіе.» Пушкинъ считалъ его лучшимъ сво-
имъ произведеніемъ въ то время и предпочиталъ «Наполеону». Не-
большое предисловіе къ нему и историческія замѣтки свидѣтель-
ствуютъ, что Пушкинъ приготовлялся къ нему чтеніемъ римскаго
поэта. Между тѣмъ одинъ за другимъ слѣдовали тѣ художественно-
спокойные образы, въ которыхъ уже очень полно отражается арти-
стическая натура Пушкина: Дюнея, Дѣва, Муза (Въ младенчествѣ
моемъ она меня любила), Желаніе (Кто видѣлъ край), Умолкну скоро
я, М. А. Г. Въ послѣднихъ двухъ глубокое чувство выразилось въ
удивительно-величавой и спокойной формѣ, которая такъ поражаетъ
и въ пьесѣ: *Примѣтъ (Старается наблюдать различныя примѣтъ),*
этомъ образцѣ сельской картины, гдѣ впервые проявилось чувство
природы, такъ сильно развитое у него впослѣдствіи. Въ 1822 году
написана была: *Пѣснь о въщемъ Олегѣ, которая, при появліи сво-
емъ, немногимъ была оцѣнена по достоинству. Ея лѣтописная про-
стота, ея безъпскусственный разсказъ, такъ свойственный легендѣ,
былъ новостію и слишкомъ рѣзко отличались отъ кудрявыхъ и за-
мысловатыхъ историческихъ стихотвореній эпохи, которые не всегда
отличались и историческою вѣрностію* ). Въ томъ же году Пушкинъ
на нѣсколько дней пропалъ изъ Кишинева. Онъ отправился въ

1) Такъ, напримѣръ, въ одной современной лумѣ, Олеговъ щить имѣетъ гербъ Россіи. Пушкинъ замѣтилъ несообразность и писалъ: «Древній гербъ св. Георгій не могъ находиться на щитѣ язычника Олега. Новѣшій двуглавый орел есть гербъ Византійской и принятъ у насъ во времена Юанна Ш, не прежде. Лѣтопись просто говоритъ: «тоже повѣси щить свой на вратѣхъ на показаніе побѣды». Онъ вообще отзывался объ историческихъ стихотвореніяхъ той эпохи довольно строго: «Во;ще всѣ слабы изобрѣтеніемъ и изложеніемъ. Всѣ на одинъ покрой (loci topici): описаніе мѣста дѣйствія, рѣчъ героя и нравоученіе. Національного Русскаго нѣтъ въ нихъ ничего, кромѣ именѣ». . . . «Милый мой, пишетъ Пушкинъ къ брату изъ Кишинева по поводу тѣхъ же стихотвореній—у васъ пишутъ, что «лучъ денницы проникалъ въ полдень въ темницу Хмѣльницкаго». Это не Х—ъ написалъ—вотъ что меня огорчило. Что дѣлаетъ Дельвигъ? Чего онъ смотрить? Черезъ нѣсколько времени Пушкинъ возвращается еще на свои замѣтки въ новомъ письмѣ къ брату: «Душа моя, говорить онъ, какъ перевесть по-русски бěvues.

84

Измаилъ и на пути присталъ къ цыганскому табору, ночевалъ въ
шатрахъ его и жилъ дикой жизнью кочеваго илемени. Онъ сохра-
нилъ воспоминаніе объ этомъ путешествіи въ слѣдующей строфѣ
эпилога къ Цыганамъ, не попавшей въ печать:

За ихъ лѣнивыми толпами
Въ пустыняхъ, праздный, я бродилъ;
Простую пищу ихъ дѣлилъ,
И засыпалъ предъ ихъ огнями . .
Въ походахъ медленныхъ любилъ
Ихъ пѣсней радостные гулы,
И долго милой Маріулы
Я пля пѣжное твердилъ.

Пушкинъ доходилъ тогда до самыхъ границъ имперіи. У насъ
есть одинъ стихотворный отрывокъ, свидѣтельствующій это несо-
мнѣнно и потому драгоцѣнный:

Воспоминаніем упоенный,
Съ благоговѣніемъ и тоской
Объемлю грозный мраморъ твой,
Кагула памятникъ надменный!
Не смѣлый подвигъ россіянъ
Не слава, даръ Екатеринѣ,
Не Задунайскій великанъ
Меня воспламеняютъ нынѣ...

Отлучь Пушкина изъ Кишинева не только не мѣшали вдохновенію
и занятіямъ поэзіей, а напротивъ только возбуждали и множили ихъ.

Должно бы издавать у насъ журналъ: Revue des bévues. Мы помѣстили бы тамъ выписки изъ критикъ В—ва, полудневную денницу, гербъ Россійской на вратахъ византійскихъ (во время Олега герба русскаго не было: двухглавый орелъ есть гербъ Византійской и означаетъ раздѣленіе имперіи на восточную и западную...) Повѣришь, мой милый, что нельзя прочесть ни одной статьи вашихъ журналовъ, чтобъ не найдти съ десятокъ этихъ bévues. Поговори объ этомъ съ нашими, да похлопочи о книгахъ... Въ другой разъ онъ останавливается на стихотвореніи «Олимпійскія игры», напечатанномъ въ «Мнемозинѣ» 1825. Т. IV, и снова пишетъ къ брату: «Читалъ стихи и прозы К. — что за чудакъ! Только въ его голову могла войдти мысль воспѣвать Грецію, великолѣшнюю Грецію, Грецію, гдѣ все дышетъ миологіей и героизмомъ — Славянской Русскими стихами... Что бы сказалъ Гомеръ и Пиндаръ? Но что говорить Дельвигъ и Баратынскій?» Мы видимъ, что близкое знакомство не мѣшало Пушкину замѣчать погрѣшности пріятелей, но онъ не всегда ихъ высказывалъ на-чисто.

85

Въ Бессарабіп же написаны были: *БРАТЬЯ Разбойники* и набросаны первыя строфы *Евгенія Онькина...*. Если представимъ себѣ картину литературної дѣятельности этой въ полномъ ея объемѣ, то разнообразіе ея частей, особенный характеръ каждой подробности и самобытность нѣкоторыхъ пзъ нихъ приведутъ невольно въ пзумленіе какъ приводили они и современниковъ Пушкина.

## ГЛАВА VII.

Одесса. 1823—1824 г. Переїздь въ Одессу и потомъ увольненіе отъ службы. — Письмо къ брату отъ 23 августа 1823 съ выраженіемъ сожалѣнія о покидаемомъ Кипиневѣ. — Первая глава Онѣгина кончена 22 октября 1823 и зимой 1824 начаты Цыгане. — Лирическія стихотворенія въ сильно возбужденномъ состояніи духа. — Эстетическое чувство, умѣряющее всѣ порывы. — «Демонъ», его зна-ченіе. — Письмо къ Дельвигу о Бахчисарайскомъ Фонтанѣ съ первымъ извѣсті-емъ объ «Онѣгинѣ». — Стремленіе собрать книги, изученіе Итальянскаго языка. — Итальянскіе элиграфы къ Кавказскому Пітѣнику, журналъ Греческой револю-ціи. — Пушкинъ остепенется. — Стихотворенье: «Къ морю», какъ прощанье съ старымъ Байроновскимъ направленіемъ. — Подробности о появленіи въ печати «Демона» и стиховъ: «Къ морю».

28 июля 1823 года генералъ Иванъ Никитичъ Инзовъ сдалъ должность Новороссійскаго генералъ-губернатора, которую исправ-лялъ съ июля 1822 года, новому начальнику, графу М. С. Ворон-цову, уже славному подвигами въ Отечественную и Французскую кампаніи и который долженъ былъ дать новую жизнь краю, ввѣрен-ному его управленію. Тогда же соединено было въ одной власти и управленіе Бессарабіей. Центромъ правительства сдѣлалась Одесса, куда переїхалъ и Пушкинъ, зачисленный въ канцелярію генералъ-губернатора. Нѣкоторое время онъ скучалъ по Кипиневу но, пестрое разноцлеменное народонаселеніе Одесы, ея театры, французскія рестораніи, море, ее омывающее и приносившее толпы иностранцевъ вмѣстѣ съ товарами и съ извѣстіями изъ Европы, вскорѣ помирили его съ новымъ мѣстопребываніемъ. Впрочемъ, усложнившаяся адми-нистрація края требовала особенной дѣятельности чиновниковъ, въ ней числившихся, а Пушкинъ, по роду своихъ занятій, мало былъ способенъ къ ней. Почти ровно черезъ годъ, 8 июля 1824 года, узо-ленъ онъ былъ вовсе отъ службы, а 11-го того же июля переведенъ на жительство въ Псковскую губернію, въ имѣніе своей матери, из-вѣстное Михайловское.

01

Мы имѣемъ письмо Пушкина изъ Одессы къ брату отъ 26 ав-
густа 1823 года. Изъ содержанія его видно, что Пушкинъ былъ въ
Одессѣ еще тремя мѣсяцами ранѣе своего перечисленія на службу
въ этотъ городъ, подобно тому, какъ онъ посѣтилъ его два года тому
назадъ. Въ послѣдній разъ, однакоже, онъ узналъ о новомъ своемъ
назначеніи, вернулся на нѣсколько дней въ Кишиневъ проститься
съ особами, дорогими его сердцу, п затѣмъ уже покинулъ его совсемѣмъ.
«Мнѣ хочется, душа моя, говоритъ онъ, написать тебѣ цѣлый
романъ—три послѣдніе мѣсяца моей жизни. Вотъ въ чемъ дѣло.
Здоровье мое давно требовало морскихъ ваннъ. Я насилилъ упросилъ
Инзова, чтобъ онъ отпустилъ меня въ Одессу. Я оставилъ мою Мол-
давію и явился въ Европу. Ресторація и Италліанская опера на-
помнили мнѣ старину и, ей-Богу, обновилли мнѣ душу. Между тѣмъ...
перехожу на службу п остаюсь въ Одессѣ. Кажется п хорошо, да
новая печаль сжала мнѣ грудь. Мнѣ стало жаль моихъ покинутыхъ...
Пріѣхалъ въ Кишиневъ на нѣсколько дней, провелъ ихъ непзъяснимо
элегически—и выѣхалъ оттдуа навсегда. О Кишиневѣ я вздохнулъ.
Теперь я опять въ Одессѣ и все еще не могу привыкнуть къ евро-
пейскому образу жизни. Впрочемъ, я нигдѣ не бываю, кромѣ театра.»
Письмо это кончается требованіемъ денегъ отъ брата, въ которыхъ
поэтъ нуждался почти весь вѣкъ свой. Весьма оригинально объясняетъ
онъ причины скудости: «Нѣчить перомъ мнѣ невозможно... Ремеслу
же столярному я не обучался; въ учителя не могу идти, хотя знаю
законъ п четыре первыя правила...» Онъ заключаетъ его словами:
«Прощай, душа моя, у меня хандра и это письмо не развеселило меня.»

22 октября 1823 кончена была въ Одессѣ первая глава Онъгина,
начатая въ Бессарабіи, въ маѣ. Осенній мѣсяцъ тутъ имѣетъ свое
значеніе. Извѣстно, что осень была временемъ особеннаго раз-
витія его творческой дѣятельности вообще. Она приносила ему нрав-
ственное спокойствіе, равновѣсіе всѣхъ силъ, необыкновенную бод-
рость мысли. На сѣверѣ онъ радовался туманной и дождливой осени
п боялся сухой и свѣтлой, какъ предательницы, которая влечетъ къ
прогулкамъ и разсѣянности. Южная осень съ ея чистымъ небомъ и
освѣжительно-теплымъ воздухомъ заставляла его прибѣгать къ хи-
трости. Онъ вставалъ рано и, не покидая постели, писалъ нѣсколько
часовъ безъ отдыха. Пріятели заставали его часто или въ задумчи-
вости, или помирающего со смѣха надъ строфами Евгенія Онѣгина.
Такъ написаны были три главы этого романа п зимой 1824 г.
начаты Цыганы.

88

Лирпческія стпхотворенія, писанныя въ Одессѣ, пріобрѣтают
новый оттѣнокъ. Вмѣсто прежнихъ обдуманныхъ и, потому, спокой-
ныхъ созданій, являются такія, какъ Ненастный день потухъ, Про-
стишь ли мѣн ревнивыя мечты, Коварность, исполненные бурь сердца,
сомнѣній страсти и спльнаго драматическаго движенія. Они вылились
изъ подъ пера того человѣка, который въ мученіяхъ ревности и
досады могъ пробѣжать пять верстъ безъ шляпы, по паящему жару
въ 35°, какъ это разъ случилось съ Пушкинымъ въ Одессѣ. Но мы
обязаны сдѣлать замѣтку, весьма важную для опредѣленія общаго
характера его. Какъ ни великолѣпень еще этотъ ураганъ уязвлен-
наго сердца въ поэтическомъ своемъ направленіи, но здѣсь, какъ и
всегда у Пушкина, порывы его умѣряются требованіями искусства
и выраженіе его столь же изящно, какъ и выраженіе задумчивости
и граціозныхъ образовъ въ другихъ произведеніяхъ поэта. Вообще
поэтическое творчество было у Пушкина какъ будто поправкой вол-
неній жизніи. Оно сглаживало рѣзкія ея проявленія, смягчало и об-
лагораживало все, что было въ нихъ случайно-грубаго, неправильнаго
и жесткаго. По неизмѣнному закону отраженія творческаго произ-
веденія на самомъ художнике, умѣрялся въ въ послѣднемъ пыль
увлеченія и замолкали струны, которые звучали бы безъ того тре-
вожно и несогласно, можетъ быть еще долгое вромя. Вотъ почему
Пушкинъ могъ выходить изъ всѣхъ порывовъ еще свѣжѣе прежняго,
и вотъ почему въ теченіе всей его жизни мы не видимъ, чтобы онъ
остановился на какомъ нибудь исключительномъ направленіи и ока-
менѣлъ въ какомъ нибудь любимомъ представленіи. Въ Одессѣ, на-
примѣръ, написалъ онъ своего Демона,—этотъ неопределенный образъ
существа, произвольно и безъ права старающагося заслонить Божій
свѣтъ отъ другихъ. При появліи своемъ въ 1823 году, пьеса поро-
дила живѣйшій восторгъ. Одинъ журналъ, въ Москвѣ, хотѣлъ по-
святить ей цѣлую статью, но не сдержалъ объщаніе; другой, въ Не-
тербургѣ, называя произведеніе геніальнымъ, искалъ объясненія ему
въ действительномъ существованіи подобнаго характера. Но всего
замѣчательнѣе, что Пушкинъ истощилъ всю пдею въ одномъ про-
изведеніи—и болѣ къ ней уже не возвращался, не смотря на общія
похвалы ¹). Такъ изъ произведенія, относительно-превосходнаго,

1) Можно замѣтить послѣдній отголосокъ идей, породившей Демона въ стихотвореніи, принадлежащемъ къ 1827 г.: Ангелъ (Въ дверяхъ Эдема Ангелъ ныжный); но здѣсь уже представленіе смягается подъ действіемъ жизни и, можетъ быть, личнаго опыта. Кстати прилагаемъ письмо Пушкина изъ Одессы

89

вышел онъ не въ подчиненности къ нему, а напротивъ съ другимъ п
болѣе обширнымъ взглядомъ на міръ — процессъ безпрестанно повто-
рявшійся п оправдывающій мнѣніе тѣхъ людей, которые поэзію
Пушкина считаютъ, по пренبوществу, существенною, реальною, при-
носящю съ собою бодрость для духа и свѣжесть для мысли.

Къ этой же эпохѣ относятся возникшее стремленіе Пушкина соби-
рать книги, которое заставило его сказать такъ живописно, что онъ
походилъ на стекольщика, разоряющегося на покупку необходимыхъ
ему алмазовъ. Большая часть его денегъ уходила этимъ путемъ, п
превосходная библиотека, оставленная пмъ послѣ смерти, свидѣтель-
ствуетъ теперь о разнообразіи и основательности его чтенія. Пуш-
кинъ успѣлъ выучиться на югѣ по англійски и по итальянски — п
много читалъ на обоихъ языкахъ. Кавказскій Плънникъ украшенъ
въ рукописи эпиграфомъ изъ Пиндемонте ¹) и Нѣмецкимъ: Gieb

къ Дельвигу, замѣчательное, между прочимъ, и тѣмъ, что тутъ впервые упоми-
наетъ онъ о Ев. Онъвигнѣ: «Мой Дельвигъ, я получилъ всѣ твои письма и отпѣ-
чалъ почти на всѣ. Вчера повѣяло мнѣ жизнью лицейскою — слава и благода-
реніе за то тебѣ и моему П! Вамъ скучно, намъ скучно: сказать ли вамъ
сказку про бѣлаго быка? Душа моя, ты слишкомъ мало пишешь, по крайней
мѣрѣ слишкомъ мало печатаешь. Впрочемъ я живу по-Азіитски, нечитая вашихъ
журналовъ. На дняхъ попались мнѣ твои прелестные сонеты, прочѣть ихъ съ
жадностью, восхвѣщеніемъ и благодарностью за вдохновенное воспоминаніе дружбы
нашей. Раздѣляю твои надежды на Языкова и давнюю любовь къ непорочной музѣ
Баратынскаго. Жду и не дождусь вашихъ стиховъ, только ихъ получу, заколю
агнаца и украшу цвѣтами свой шалашъ, хоть Б. находитъ это слишкомъ сладо-
страстнымъ... Ты просишь Вахчисарайскаго Фонтана. Онъ на дняхъ отосданъ
Вяземскому: это безсвязные отрывки, за которые ты меня пожуришь и все таки
похвалишь. Пишу теперь новуюintrum', въ которой забалтываюсь до нельзя.
Б. ее не увидитъ за то, что онъ фи — дитя, блажное датя. Богъ зпаетъ, когда
и мы прочтемъ ее вмѣстѣ. Скучно, моя радость. Если-бъ хоть брать, Левъ,
прискакалъ ко мнѣ въ Одессу. Гдѣ онъ? Что онъ? Ничего не знаю... Правда ли,
что къ вамъ йдетъ Россили и Италіянская опера? Боже мой! Умру съ тоски и
зависти. 16-го ноября. Вели прислать мнѣ нѣмецкаго Плънника.»

1) Oh felice que mai non pose il piede
Fuori della natia sua dolce terre:
Egli il cor non lascio fitto in oggetti,
Che di più riveder non ha speranza, etc.

«О, счастливъ, кто никогда не переступалъ за границу священной земли собственнаго отечества: сердце его не привязано къ предметамъ, которыхъ нѣтъ ему надежды увидѣть снова».

Отецъ поэта, Сергій Львовичъ Пушкинъ замѣчаетъ, что вмѣстѣ съ итальян-
семь языкомъ, сынъ его учился и по-испански.

yU

miene Jugend mir zurück, изъ Гете. Кромѣ своихъ обычныхъ занятій, онъ еще слѣдилъ за ходомъ греческаго возрожденія, которому велъ журналъ, и мысль его была въ постоянной дѣятельности, даже и тогда, какъ жаркія лирическія произведенія свидѣтельствовали о самомъ возбужденномъ состояніи его духа. Къ концу пребыванія поэта въ Одессѣ, знакомые его замѣтили нѣкоторую осторожность въ сужденіяхъ, осмотрительность въ принятіи мнѣній. Первый пылъ молодости прошелъ: Пушкину было уже 25 лѣтъ.

Въ началѣ осени 1824 года, Пушкинъ простился съ южнымъ краемъ Россіи чуднымъ своимъ стихотвореніемъ Къ морю:

> Прощай, свободная стихія!
> Въ послѣдній разъ передо мной
> Ты катишь волны голубия
> И блещешь гордою красой ¹).

Этимъ же стихотреніемъ прощался онъ и съ властивотелемъ своихъ думъ — Байрономъ, посвящая ему, на разставаньи, послѣднюю дань удивленія, послѣднюю свою пѣснь. Другое направленіе, другое развитіе ожидали его въ Михайловскомъ.

¹) Стихотвореніе: Къ морю напечатано было впервые въ альманахъ «Мнемозина» 1824 г., Москва, часть IV, и сопровождалось любопытнымъ примѣчаніемъ издателей. При стихѣ: «Міръ опустѣлъ», который въ альманахъ не писалъ окончаніа, сдѣлана выноска: «Въ семъ мѣстѣ авторъ поставилъ три съ половиною строки точекъ. Издателамъ сіе стихотвореніе доставлено кн. П. А. Вяземскимъ и здѣсь отпечатано точно въ томъ видѣ, въ какомъ оно вышло изъ-подъ нера самаго Пушкина. Нѣкоторые списки онаго, ходящіе по городу, искажены нелѣными прибавленіями. Изд.» Видно, что и эта пьеса не избѣгла участи многихъ другихъ стихотвореній поэта. Между прочимъ, она вошла въ составъ изданій 1826 г. и 1829, съ нѣкоторыми измѣненіями, не смотря на то, что въ альманахъ печаталось съ Пушкинскаго подлинника (См. примѣчанія наши къ стихотворенію). Кстати скажемъ, что въ томъ же альманахъ — журналъ «Мнемозина» только въ III части (1824 г.) помѣщено было и стихотвореніе: «Демонъ», но съ такими ошибками, что Пушкинъ перепечаталъ его въ Сѣверныхъ Цвѣтахъ и писалъ къ брату изъ деревни: Нестыдно ли К—* напечатать ошибочно моего Демона! Моего Демона!.... Не давать ему за то ни Моря, ни капли стиховъ отъ меня....» Однакоже Море было дано: поэтъ, видно, умилостивился надъ пріятелемъ.

## ГЛАВА VIII.

Обозрѣніе поэмъ Пушкина, созданныхъ съ 1821 по 1824 г.: «Кавказскій Плѣникъ», два письма Пушкина о недостаткахъ поэмы. — Незданные стихи изъ предисловія поэмы. — Стихотворенія: «Демонъ», «Я пережилъ свои желанья», какъ части однороднаго созерцанья. — Журнальная критика. — Извѣстія о стихотвореніи «Мстислава древній поединокъ» и о поэмѣ «Владиміръ». — Журнальная прицѣпка къ стихамъ его. — «Вахчисарайскій Фонтанъ». — Вліяніе Байрона и значеніе его въ жизни поэта вообще. — Сочувствіе Пушкина къ А. Шенье п малое расположеніе къ Ламартину. — Происхожденіе «Вахчисарайскаго Фонтана» объясняетъ господствующій тонъ въ поэмѣ. — Письмо Пушкина къ Бестужеву съ жалобой на самовольную припечатку выпущенныхъ стиховъ и съ разборомъ про- изведеній, помѣшенныхъ въ Поларной Звѣздѣ 1824 г. — Стихотвореніе: «Печа- ленъ будетъ мой разсказъ». — Отсутствіе изнѣженности въ стихѣ поэмы. — Изда- ніе ед. — Почему «Кавказскій Плѣникъ» не могъ быть изданъ своевременно во второй разъ. — Предисловіе кн. Вяземскаго къ «Вахчисарайскому Фонтану» и полемика, возгорѣвшаяся по поводу его. — Письмо Пушкина въ редакцію Сына Отечества съ заявленіемъ своего сочувствія къ мыслямъ кн. Вяземскаго о роман- тизмѣ. — Пренія о классицизмѣ и романтизмѣ. — «Мнемозина» кн. Одоевскаго объ элегіяхъ. — Сбивчивость понятій. — Пушкинъ принужденъ толковать свои созданія. — Его объясненія «Пѣсни о вѣщемъ Олегѣ», «1-й гласи Онѣгина», опро- верженіе мысли, что въ стихахъ стихи не главное. — Замѣтка Пушкина о Жуков- скомъ. — Отношенія Пушкина къ обѣимъ враждующимъ партіямъ. — Какъ по- нималъ Пушкинъ классицизмъ и романтизмъ въ собственной мысли. — Слова его объ этомъ предметѣ и различеніе произведеній по формѣ. — Неспособность его къ теоретическимъ тонкостямъ. — Пушкинъ часто разумѣетъ подъ романтизмомъ творчество и творческое созданіе. — Идеи Пушкина о классической трагедіи. — Сужденіе Пушкина о переводѣ «Федры» Лобановымъ и о Распѣѣ вообще изъ письма 1325 года. — «Братья Разбойники». — Стихотворенія: «Сонъ» и «Два Пут- ника», какъ части новой поэмы: «Вадимъ».

Остановимся здѣсь на минуту — и сдѣлаемъ нѣсколько замѣтокъ на всѣ поэмы, созданныя Пушкинымъ въ этотъ четырехлѣтній про- межутокъ времени, столь обильный разнородными впечатлѣніями, столь плодовитый въ литературномъ отношеніи. Любопытно видѣть тайну пхъ происхожденія, значеніе, которое придавала имъ публика,

92

и крптическія убѣжденія самого автора, вызванныя толками и суж-
деніями объ нпхъ.

Поэма: Кавказскій П.льнникъ была первымъ опытомъ Пушкина
создать характеръ и опытомъ, какъ пзвѣстно, не в; полнѣ удачнымъ.
Замѣчательно, что первый, открывшій это, былъ самъ Пушкпнъ. Вотъ
что писалъ онъ издателю поэмы, въ то время, какъ едва успѣли
остыть чернила на его рукописи: «Недостаткъ этой повѣсті, поэмы
или чего вамъ угодно — такъ явны, что я долго не могъ рѣшиться
ее напечатать. Простота плана близко подходить къ бѣдности пзоб-
рѣтенія, описаніе нравовъ Черкесскихъ не связано съ происше-
ствіемъ и есть не пное что какъ географпческая статья, илі отчетъ
путешественника. Характеръ главнаго лица (а всего-то пхъ двое)
приличенъ болѣе роману, нежели поэмѣ, да и что за характеръ?
Кого займетъ изображеніе молодаго человѣка, потерявшаго чувстви-
тельность сердца въ какихъ-то несчастіяхъ, незвѣстныхъ читателю?
Его бездѣйствіе, его равнодушіе къ дпкой жестокости Горцевъ и къ
прелестямъ Кавказской дѣвы могутъ быть очень естественны, но что
тутъ трогательнаго? Легко было бы оживить разсказъ происшествіями,
которыя сами собой истекали бы изъ предметовъ. Черкесъ, плѣнпв-
шій моего Русскаго, могъ быть любовникомъ его избавительницы;
мать, отецъ и братья ея могли бы пмѣтъ каждый свою роль, свой
характеръ — всѣмъ этимъ я пренебрегъ: во-первыхъ, отъ лѣни; во-
вторыхъ, что разумныя эти размышленія пришли мнѣ на умъ тогда,
какъ объ части поэмы были уже кончены, а съизнова начинать не
имѣлъ я духа... Вы вдите, что отеческая нѣжность не ослѣпляетъ
меня на счетъ Кавказскаго Пльнника, но, признаюсь, люблю его,
не зная за что: въ немъ есть стихи моего сердца... ¹)».

Другое письмо Пушкина о томъ же предметѣ къ одному изъ дру-
зей, В. П. Г—ву, не менѣе замѣчательно въ своей простодушной
откровенности:

«Замѣчанія твои, моя радость, очень справедливы и слишкомъ
снисходительны. За чѣмъ не утопился мой Плѣнникъ вслѣдъ за чер-
кешенкой? Какъ человѣкъ, онъ поступилъ очень благоразумно, по въ
героѣ поэмы не благоразумія требуется. Характеръ Плѣнника не-
удаченіе; это доказываетъ, что я не гожусь въ герои романтическаго
стихотворення. Я въ немъ хотѣлъ изобразить это равнодушіе къ
жизни и къ ея наслажденіямъ, эту преждевременную старость души,

1) Съ черноваго письма къ Н. П. Гнѣдичу, оставшагося въ бумагахъ Пушкина.

96

но многое угадано и выражено върно.» Это было повтореніемъ того, что онъ говорилъ о немъ на другой день, такъ сказать, его рождія.

При разборѣ Вахчисарайскаго Фонтана, къ которому теперь переходимъ, уже много было толковъ о вліяніи Байрона на нашего поэта. Дѣйствительно, лице Гпрея, какъ и лице Кавказскаго Плѣнника, носять признаки родства съ обычными героями Байрона, хотя, при нѣкоторомъ вниманіи, можно легко замѣтить, какъ проглядываетъ сквозь подражаніе собственная, творческая способность ашего автора, со всѣми условіями жизни и мѣстныхъ требованій, въ которыхъ заключалась. Чуждый обликъ, невольно положенный на оба характера, объясняется постояннымъ чтеніемъ Байрона, которому предался Пушкинъ въ это время.

Люди, слѣдившіе вблизи за постепеннымъ освобожденіемъ природнаго генія въ Пушкинѣ, очень хорошо знаютъ, почему такъ охотно я съ такой радостью преклонился онъ предъ британскимъ поэтомъ. Байронъ былъ указателемъ пути, открывавшимъ ему весьма дальнюю дорогу и выведшимъ его изъ того французскаго направленія, подъ которымъ онъ находился въ первые года своей пѣятельности. Разумѣется, все, что впослѣдствіи говорено было объ общей настроенности вѣка, о духѣ европейскихъ литературъ, имѣло свою долю истины; но ближайшая причина байроновскаго вліянія на Пушкина состояла въ томъ, что онъ одинъ могъ ему представить современный образецъ творчества. По-нѣмецки Пушкинъ не читалъ, или читалъ тяжело; перевѣсъ оставался на сторонѣ британскаго лирика. Въ немъ почерпнулъ онъ уваженіе къ образамъ собственной фантазіи, на которые прежде смотрѣлъ легко и поверхностно, въ немъ научился художественному труду и повлманію себя. Байронъ вложилъ могущественный инструментъ въ его руки: Пушкинъ извлекъ имъ виослѣдствіи изъ міра поэзіи образы, ни сколько не похожіе на гōбимыя представленія учителя. Послѣ трехъ лѣтъ родственнаго знакомства, направленіе и приемы Байрона совсемъмъ пропадаютъ въ Пушкинѣ; остается одна крѣпость развившагося таланта: обыкновенный результатъ сношеній между истинными поэтами! Нельзя сказать даже, чтобы одинъ Байронъ исключительно присутствовалъ при этомъ процессѣ развитія художническихъ силъ. Рядомъ съ нимъ стоялъ, въ эту эпоху, А. Шенье, которымъ Пушкинъ восхищался почти столько же, сколько и первымъ. Пушкинъ прежде всѣхъ въ Россіи заговорилъ объ А. Шенье, и, конечно, одинъ изъ первыхъ въ Европѣ, угадалъ прелестъ его нѣжныхъ произведеній, осо-

97

бенно антологическихъ, гдѣ обычное щегольство его замѣнено истиннымъ изяществомъ. Слѣдуетъ вспомнить, что въ шумѣ, который производили тогда элегиі Ламартина, одно это обстоятельство показываетъ, какъ мало подчинялся Пушкинъ вообще шуму, хотя бы онъ шелъ издалека. Нѣкоторые изъ пріятелей его печатали и писали ему о Ламартинѣ съ жаромъ убѣжденія, не находя въ немъ, однакожъ, ни малѣйшаго отголоска на все ихъ увлеченіе. Можно сказать съ достовѣрностью, что очень долгое время Пушкинъ восхищался у насъ произведеніями А. Шенье совершенно уединенно. Совсѣмъ тѣмъ, и Байронъ, и Шенье играли одинаковую роль въ жизни нашего поэта: это были помѣтки его собственнаго, прибывающего таланта; ступени, по которымъ онъ восходилъ къ полному проявленію своего генія.

Всѣ оттѣнки мнѣній, раздѣлявшихъ литературу нашу, слились при появлении «Бахчисарайскаго Фонтана» въ одну похвалу неслыханной еще дотолѣ гармоніи языка, небывалой у насъ роскоши стиховъ и описаній, какими отличалась поэма. Въ ней видѣли торжество русскаго языка, и только дальнѣйшее развитіе автора показало, что русскій стихъ еще болѣе можетъ быть усовершенствованъ. Критика ограничилась робкой замѣткой о недостаткѣ движенія, хода въ новомъ созданіи. (Сынъ Отечества 1824, часть ХСII). Происхожденіе поэмы достаточно объясняетъ ея сжатость и почти анекдотическую форму. Пушкинъ просто переложилъ въ стихи разсказъ одной прелестной женщины. Въ извѣстномъ письмѣ своемъ изъ Таѣриды, онъ говоритъ при первомъ посѣщеніи Бахчисарая: «Я прежде слыхалъ о странномъ памятникѣ влюбленнаго хана. К** поэтически описывала мнѣ его, называя la fontaine des larmes». Позднѣе, онъ писалъ изъ Одессы: «Радуюсь, что мой фонтанъ шумить. Недостатокъ плана не моя вина. Я сувѣрно перекладывалъ въ стихи разсказъ молодой женщины:

> Aux douces lois des vers je pliais les accents
> De sa bouche aimable et naïve.

Впрочемъ я писалъ его единственно для себя, а печатаю потому,
что деньги нужны ¹). Деньги пришли къ Пушкину. Поэма напеча-

1) Послѣднія строки Пушкина извлечены изъ журнала Θ. В. Булгарина «Ли-
тературные листки» (1824, № IV), гдѣ они помѣщены были въ объявленіи о
скоромъ выходѣ поэмы. Они составляли часть большаго письма Пушкина къ
одному изъ своихъ друзей, которое здѣсь приводимъ вполне.

МАТЕР. ДЛЯ ВЮГР. ПУШКИНА.

7

98

тана была въ Москвѣ, въ 1824 году, княземъ Вяземскимъ, и все
изданіе куплено потомъ обществомъ книгопродавцевъ за 3000 р. асиг.

Въ бумагахъ Пушкина есть неизданное стихотвореніе, которое
сперва назначено было служить вступленіемъ къ поэмѣ. Откинутое
при окончательной переправкѣ и совсѣмъ забытое впослѣдствіи, оно
подтверждаетъ свидѣтельство письма о происхожденіи поэмы.

Письмо было получено въ Петербургѣ вскорѣ послѣ выхода альманаха «Полярная Звѣзда» 1824 и содержить еще бѣглую оцѣнку произведений, тамъ напечатанныхъ, именно повѣсти: «Замокъ Нейгаузенъ», статьи Корниловича: «Объ увеселеніяхъ Русскаго Двора при Петрѣ I-мѣ», статьи: «Объ удовольствіяхъ на морѣ», Арабской сказки г. Сенковскаго: «Витязь буланаго коня», мадригала Родзянки: «Къ милой», гдѣ были стихи:

Вчера, сегодня, безпрестанно

Люблю — и мыслю о тѣбѣ,

и наконецъ стихотворенія Плетнева: Родина. Въ этомъ же письмѣ есть въ
концѣ намекъ о новой поэмѣ Пушкина, именно о Ев. Онѣгинѣ.

«Ты не получилъ видно письма моего. Не стану повторять то, чего довольно и на одинъ разъ. О твоей повѣсти въ «Полярной Звѣздѣ» скажу, что она не въ-примѣръ лучше (т. е. занимательнѣе) тѣхъ, которые были напечатаны въ прошломъ годѣ, et c'est beaucoup dire. Корниловичъ славный малый и много объщаетъ: но зачѣмъ пишешь онъ «для снисходительного вниманія», Милостивый Государь Н.Н., и ожидаетъ «одобрительной улыбки прекраснаго пола» для продолженія любопытныхъ своихъ трудовъ. Все это старо, ненужно, и слишкомъ пахнетъ Шаликовскою невинностію. Булгаринъ говорить, что Н. Б. отличается новостію мыслей, можно бы съ большимъ уваженіемъ употреблять слово мысли. Арабская сказка—прелесть. Между поэтами не вижу Гнѣдича,—это досадно: нѣтъ и Языкова—и его жаль. «Вчера люблю и мыслю» помѣстятъ со временемъ въ грамматику, для примѣра безсмыслицы. Плетнева «Родина» хороша, Баратынскій—чудо, мои пьесы плохи. Радуюсь, что мой Фонтанъ шумить. Недостатокъ плана не моя вина. Я суевѣрно перекладывалъ въ стихи разсказъ молодой женщины:

De sa bouche aimable et naïve...

«Впрочемъ я писалъ его единственно для себя, а печатаю потому, что деньги
нужны.

«Третій пунктъ и самый нужный съ эпиграфомъ безъ церемоніи. Ты требуешь
отъ меня десятка пьесъ, какъ будто у меня ихъ сотни. Едва ли наберу ихъ и
пятокъ, да и то незабудь моихъ отношеній съ **. Даромъ у тебя брать денегъ
не стану; къ тому же я обѣщалъ К., которому вѣрно мои стихи нужнѣе, неже-
ли тебѣ. Объ моей поэмѣ нечего и думать. Если когда нибудь она будетъ на-
печатана, то вѣрно не въ Москвѣ и не въ Петербургѣ. Прощай, поклонъ Р,
обними Дельвига, брата и братью».

Кстати сказать: чувствительныя сротоки, какъ называлъ Пушкинъ отрывокъ изъ

99

Печаленъ будетъ мой разсказъ!
Давно, когда мнѣ въ первый разъ
.Любви повѣдали преданье,
Я въ шумѣ радостномъ унылъ—
И на минуту позабылъ
Роскошныхъ оргій ликованье.ˇ
Но быстрой, быстрой чередой
Тогда смѣнялись впечатлѣнья!
Веселье—тихою тоской,
Печаль—восторгомъ· упоенья.

Поэтическая передача разсказа должна была, какъ легко понять,
упустить изъ вида развитіе драмы и только сохранить тонъ и жи-
вость впечатлѣнія, которыми пораженъ былъ самъ поэтъ—слуша-
тель. И дѣйствительно, въ поэмѣ существенное одно: стихи и бла-
гоуханіе женскаго чувства, которымъ она проникнута отъ начала
до конца. Кстати замѣтить, что поэма сперва называлась Гаремомъ,
но «меланхолическій эпиграфъ (который конечно лучше всей поэмы),
говоритъ авторъ въ запискахъ своихъ, соблазнилъ меня». Этотъ
эпиграфъ, еще находившійся при второмъ изданіи поэмы въ 1827
году, былъ изъ Садп: «Многіе, также какъ и я, посѣщали сей фон-
танъ, но иныхъ уже нѣтъ, другие странствуютъ далече ¹).»

этого письма, напечатанный въ «Итературныхъ Листкахъ», также точно огор-
чили Пушпина, при видѣ ихъ въ печати, какъ прежде опубликованіе трехъ сти-
ховъ въ элегіи: «Рѣдѣетъ облаковъ летучая гряда». «Вообрази мое отчаяніе, пи-
салъ онъ по этому поводу, когда увидѣлъ ихъ напечатанными,—журналъ можетъ
попасть въ ея руки. Чтожъ она подумаетъ, вида съ какой охотой я бесѣдую,
объ ней съ однимъ пзъ Петербургскихъ моихъ пріятелей... Признаюсь, одной
мнѣсію этой женщины дорожу я болѣе, чѣмъ мнѣніям всѣхъ журналовъ...» Въ
первое время онъ готовъ былъ требовать объясненія, но вскорѣ предалъ заб-
венію всю эту нескромность журналистики и даже прибавлялъ въ письмѣ къ
брату изъ Одессы, отъ 13-го юня 1824 года, чтобъ онъ оставилъ все дѣло безъ
вниманія, изъ уваженія къ самому себѣ.

1) Кавказскій П.льникъ, появившійся въ 1822 году, издавался потомъ 4 раза:
въ 1824, 28, 36 гг. и въ полномъ посмертномъ собраниі сочиненій въ 1838 г.
Бахчисарайскій Фонтанъ имѣлъ тоже 4 изданія, кромѣ перваго, именно въ
1827, 30, 35 гг. и въ полномъ посмертномъ собраниі. Въ 1824 году появился
между прочимъ, нѣмецкій переводъ «Кавказскаго Плѣнника, къ которому, для
сличенія, приложенъ былъ весь русскій подлинникъ чѣликомъ. Библиографы
(См. Роспись книгамъ изъ библиотеки Смирдина) считаютъ этотъ переводъ но-
вымъ изданіемъ «Кавказскаго Плѣнника», хотя настоящаго изданія его отъ автора
въ 1824 году и не было. Нѣтъ сомнѣнія, что нѣмецкій переводъ съ его при-

100

По поводу Бахчисарайскаго Фонтана остается сдѣлать еще одно замѣчаніе. Пушкинъ былъ мужественъ во всѣхъ чувствахъ своихъ. Онъ также мало способенъ былъ къ нѣжничанью и къ игрѣ съ ощущеніями, какъ, наоборотъ, легко подчинялся настоящей страсти. Мы знаемъ, что онъ совѣтовалъ людямъ, близкимъ его сердцу, скорѣе отдѣлываться отъ неопредѣленныхъ томленій души, выходить на прямую дорогу и назначать цѣль своимъ стремленіямъ. Тоже требованіе бодрости и сплы, которое присущо ему было по натурѣ, перенесъ онъ и на самый языкъ впослѣдствіи. Всякій согласится, что въ Бахчисарайскомъ Фонтанѣ, не смотря на всю его нѣгу, нѣтъ ничего изнѣженнаго, вымученнаго и слабосильнаго. По случаю пе- ремѣны одного прилагательнаго въ стихѣ, казвавшагося слишкомъ смѣлымъ,—Пушкинъ писалъ къ издателю: «Я не люблю видѣть въ городомъ первобытномъ языкѣ слѣды европейскаго жеманства и французской утонченности; сила и простота болѣе пристали ему: проповѣдую изъ внутренняго убѣжденія, а по привычѣ—пишу иначе ¹).» Впослѣдствіи, онъ совѣтовалъ учиться русскому языку у старыхъ московскихъ барынь, которые никогда не замѣняютъ энергическихъ фразъ: я была въ. дѣвкахъ, лечлась и т. п. жеман- ными фразами: я была въ дѣвикахъ, меня пользовалъ и проч. Въ запискахъ своихъ онъ насмѣшливо совѣтуетъ русскимъ литерато- рамъ прислушиваться даже къ разговору московскихъ просвирень: Пушкинъ не замедлилъ самъ представить образцы сжатаго и силь- наго русскаго слова, котораго искалъ уже съ начала своего поприща.

Нельзя пройти молчаніемъ полемики, возбужденной предисловіемъ кн. Вяземскаго къ поэмѣ. Статья кн. Вяземскаго подъ названіемъ: «Вмѣсто предисловія. Разговоръ между издателемъ и классикомъ съ Выборцкой стороны или Васильевскаго острова», помѣщенная передъ поэмой, заключала какъ бы напередъ опроверженіе всѣхъ критикъ классической партіи, имѣвшей тогда еще у насъ сильныхъ представителей ²). Будто предугадывая возраженія ихъ, авторъ статьи

ложеніями слѣлалъ невозможнымъ всякую попытку такого рода. Пушкинъ былъ огорченъ, жаловался на нарушеніе авторскихъ правъ своихъ и переписывался объ этомъ съ друзьями въ весьма сердитомъ расположеніи духа. Настоящее 2-е издание поэмы напечатано только въ 1828.

1) Въ первомъ издаваніи поэмы стихъ: «Твоихъ язвительныхъ лобзаній» былъ замѣненъ стихомъ: Твоихъ пронзительныхъ лобзаній.

2) Въ самомъ заглавіи статьи, написанной вообще очень остроумно, заключался колкій намекъ. Чтобы понять его, надо вспомнить о многочисленныхъ

101

говорилъ, что настоящее **движеніе** поэмы—находится въ рѣчи, въ теченіи ея разсказа; что въ описаніяхъ ея есть поэтическая ясность и опредѣленность, и что довольно видѣть красное зданіе, а не разбирать его остовъ. Существеннѣйшій отдѣлъ статьи, однако, состоялъ въ ея взглядѣ на романтизмъ. Авторъ видимо полагалъ его въ соблюденіи искусственныхъ красокъ, couleur locale, тогда сильно прославляемомъ современными французскими эстетиками.

«Отпечатокъ народности, мѣстности, говорилъ издатель поэмы отъ своего лица въ статьѣ,—вотъ что составляетъ, можетъ быть, главное, существеннѣйшее достоинство древнихъ и утверждаетъ ихъ права на вниманіе потомства. Глубокомысленный Миллеръ не даромъ во Всеобщей Исторіи своей указалъ на Катулла въ числѣ источниковъ и упомянулъ о немъ въ характеристикѣ того времени». Выслушавъ замѣчаніе антиромантика, что такимъ образомъ, пожалуй, и Омеръ съ Виргиліемъ попадутъ въ романтики, издатель поэмы отвѣчаетъ еще рѣшительнѣе. «Назовите ихъ какъ хотите, но нѣтъ самѣнія, что Омеръ, Горацій, Эсхилъ имѣютъ гораздо болѣе сходства и соотношеній съ главами романтической школы, нежели съ своими холодными рабскими послѣдователями, кои силятся быть греками и римлянами заднимъ числомъ». Нѣсколько сжатое изложеніе сообщило этой мысли, въ сущности справедливой, видѣ софизма, но уже дѣйствительный софизмъ представляло другое положеніе автора, особенно возбудившее распрю. Онъ говорилъ именно, что появленіе романтизма въ нашей литературѣ связывается съ Ломоносовымъ, который бралъ свои образцы у германцевъ, отъ чего поэзія романтическая намъ должна быть также сродна, какъ поэзія Ломоносова или Хераскова. По поводу всѣхъ этихъ положеній, выраженныхъ весьма остроумно и отчасти рѣзко, възгорѣлся сильный споръ. Вѣстникъ Европы (1824, № 4 и 8) напечаталъ другой разговоръ, уже между Классикомъ и Издателемъ Бахчисарайскаго Фонтана, гдѣ сильно опровергалъ теоретическіе афоризмы послѣднаго, а авторъ разбираемой статьи возражалъ ему въ «Дамскомъ Журналѣ» съ энергіей и ловкостію, которыя еще у многихъ свѣжи въ памяти. Границы

псевдонимахъ во вкусѣ Жуи, появившихся тогда безпрестанно въ журналахъ. Критики, большею частію, скрывались подъ фирмами: жителей Бутырской слободы, Тентелевой деревни, Галерной гавани, Лужницкихъ старцевъ и проч. Страницы повременныхъ изданій испещрены именами: Вередиковыхъ, Ферулиныхъ, Аристотелидовыхъ и проч. Это былъ вѣкъ псевдонимовъ, никого впрочемъ не скрывавшихъ.

102

нашей біографіі не позволяют разсказать весь ходъ этой борьбы, весьма любопытной, которая держала въ напряженномъ вниманіи всю публику, еще занимавшуюся тогда явленіями отечественной сло- весности, и вовлекла наконецъ въ полемику самого Пушкина'). Вотъ что писалъ онъ изъ Одессы въ журналъ Сынъ Отечества (1824 г. № XVIII), откуда извлекаемъ прилагаемый документъ:

«Въ теченіи послѣднихъ четырехъ лѣтъ мнѣ случалось быть пред- метомъ журнальныхъ замѣчаній. Часто несправедливыя, часто не- пристойныя, иныя не заслуживали никакого вниманія; на другія из- дали отвѣчать было невозможно. Оправданія оскорбленнаго автор- скаго самолюбія не могли быть занимательны для публики; я молча предполагалъ исправить въ новомъ изданіи недостатки, указанные мнѣ какимъ бы то ни было образомъ, и съ живѣйшею благодарно- стію читалъ изрѣдка лестныя похвалы и одобренія, чувствуя, что не одно довольно слабое достоинство моихъ стихотвореній давало поводъ благородному изъявленію снисходительности и дружелюбія.

«Нынѣ нахожусь въ необходимости прервать молчаніе. Князь П. А. Вяземскій, предпринявъ, изъ дружбы ко мнѣ, изданіе Бахчи- сарайскаго Фонтана, присоединилъ къ оному «Разговоръ между Издателемъ и Антиромантикомъ», разговоръ, вѣроятно, вымышленный: по крайней мѣрѣ, если между нашими печатными классиками многіе силою своихъ сужденій сходствуютъ съ Классикомъ Выборгской стороны, то, кажется, ни одинъ изъ нихъ не выражается съ его остротой и свѣтской вѣжливостью.

¹) Кстати сказать, что смѣлость произвольныхъ, хотя иногда и блестящихъ положеній была тогда въ модѣ, какъ убѣдиться всякий, кто прослѣдитъ за луч- шими обозрѣніями литературы, писанными въ ту эпоху, и за возбужденной ими полемикой. Мы представили одинъ, довольно рѣзкій обращикъ ея въ мнѣніи Вѣстника Европы о Русланѣ и Людмилѣ. Изъ того же журнала выбираемъ и другой. Въ 1823 году, Черная шаль Пушкина, первоначально названная имъ Молдавской пьескью, положена была на музыку и, подъ именемъ кантаты, испол- нялась въ московскомъ театрѣ. Журналъ, отдавая отчетъ о новомъ произведеніи, сильно упрекалъ композитора (г-на Верстовскаго) за то, что онъ расточилъ такъ много музыкального таланта на темное злодѣаніе кавихъ-то неизвѣстныхъ людей, молдованъ, армянѣ. Достойно ли это того, спрашиваетъ критикъ, чтобы искусный композиторъ изыскивалъ средства потрясать сердца слушателей, и что онъ будетъ дѣлать, когда представится ему изображеніе историческихъ и миологическихъ лицъ занимательныхъ для каждаго? (Вѣст. Евр. № 1, 1823.) Критикъ смѣшалъ важность историческаго лица съ важностью лица въ поэтиче- скомъ отношеніи, но этому мнѣнію суждено было возраждаться еще не разъ по поводу различныхъ произведеній Пушкина.

103

«Сей разговоръ не понравился одному изъ судей нашей словесности. Онъ напечаталъ въ 5 Л: Вѣстника Европы второй разговоръ между Издателемъ и Классикомъ, гдѣ, между прочимъ, прочелъ я слѣдующее:

«Издатель: И такъ разговоръ мой вамъ не нравится? Класс.: Признаюсь, жаль, что вы напечатали его при прекрасномъ стихотворении Пушкина! Думаю и самъ авторъ объ этомъ пожалѣетъ».

«Авторъ очень радъ, что имѣетъ случай благодарить Кн. Вяземскаго за прекрасный его подарокъ. Разговоръ между Издателемъ и Классикомъ съ Выборгской Стороны или съ Васильевскаго Острова писанъ болѣе для Европы вообще, чѣмъ исключительно для Россіи, гдѣ противник романтизма слишкомъ слабы и незамѣтны и не стоять столь блистательнаго отраженія.

«Не хочу, или не имѣю права, жаловаться по другому отношенію, и съ искреннимъ смиреніемъ принимаю похвалы извѣстнаго критика».

«Александръ Пушкинъ.»

«Одесса.»

Споръ о классицизмѣ и романтизмѣ занесенъ къ намъ былъ изъ Франціи и, кажется, потерялъ на пути свою серьезную и ученую сторону. Извѣстно, что первое основаніе для послѣдующихъ преній положили нѣмцы еще въ прошломъ столѣтіи, сравнительной критикой различныхъ литературъ: древнихъ, восочныхъ и старо-европейскихъ. Критика эта уже очистила путь двумъ самостоятельнымъ поэтамъ Германіи—Шиллеру и Гёте; но въ другихъ странахъ, не-vполнѣ переданная и оцѣненная, породила ту литературу поддѣлокъ, которая еще недавно казалась высшею степенью искусства. Къ намъ перешли только одни опредѣленія романтизма изъ вторыхъ рукъ, изъ Франціи, а первоначальная работа науки, которая одна и могла объяснить сущность самаго дѣла,—была пренебрежена. Отсюда тотъ недостатокъ почвы, дѣльнаго содержанія, какія чувствуются у насъ въ большей части статей этой эпохи по предмету, раздѣлившему літературу на двѣ враждебныя партіи. Всего чаще, напримѣръ, вопросъ о романтизмѣ представляется критикамъ чѣмъ-то въ родѣ любопытной новости, почти какъ извѣстіе о неожиданномъ случаѣ, и такъ ими и обсуживается. Произвольное пониманіе его, смотря по случайностямъ личныхъ впечатлѣній каждого автора или критика, было уже въ порядкѣ вещей. Такимъ образомъ иные объясняли его своенравіемъ мысли, скучающей положительными законами искус-

104

ства, а сущность его опредѣляли смѣсью мрачности съ сладостра-
стіемъ, быстроты разсказа съ неподвижностію дѣйствія, пылкости
страстей съ холодностью характеровъ (Вѣст. Евр. 1824, № 4). Дру-
гіе отстаивали право генія и таланта творить на-перекорѣ теоріямъ,
и поясняли новое направленіе тѣмъ высокимъ наслажденіемъ, «въ
которомъ человѣкъ, упоенный очаровательнымъ восторгомъ, не мо-
жетъ, не смѣтъ дать отчета самому себѣ въ своихъ чувствахъ»,
и прибавляли: «въ неопредѣленномъ, непзъяснимомъ состояніи сердца
человѣческаго заключена и тайна и причина такъ называемой роман-
тической поэзіи» (Моск. Телегр. 1825, № 5). Иные еще полагали,
какъ мы уже видѣли, истинное содержаніе романтизма въ мѣстныхъ
красках и народности, о которой однако никто особенно не рас-
пространялся, по непмѣнію яснаго понятія о самомъ словѣ. Мы
могли бы представить еще болѣе выписокъ для подтвержденія на-
шего мнѣнія, но ограничиваемся тѣми, которые приведены здѣсь.
Текущія явленія словесности, требованія немедленной оцѣнки, еще
болѣе затемняли дѣло. Были у насъ романтики, восхищавшіеся эпо-
пеями Хяраскова и его подражателей, составившіе особый отдѣлъ
классическихъ романтиковъ, представителемъ которыхъ сдѣлался
Журналъ кн. В. Одоевскаго: «Мнемозина», и были такие романтики,
которые упрекали В. А. Жуковскаго за наклонность его къ повѣрь-
ямъ, за мечтательность, неопредѣленность и туманность его поэзіи ¹).
Пушкинъ весьма остроумно и колко сравнивалъ послѣднихъ съ ре-
бенкомъ, кусающимъ грудь своей кормилицы потому только, что у
него зубки прорѣзались. Онъ самъ не могъ избавиться отъ прихот-
ливыхъ толкованій собственныхъ друзей, и принужденъ былъ объ-
яснять смыслъ своихъ стихотвореній обычнымъ своимъ поклонни-
камъ, приходившимъ въ тупикъ отъ неожиданности какъ содержа-
нія, такъ и пріемовъ ихъ. Подобными объясненіями сопровождались:

¹) Въ журналѣ Мнемозина 1824 г., напримѣръ, была статья, на которую Пушкинъ писалъ свои замѣтки, какъ увидимъ послѣ и о которой упомянулъ даже въ IV главѣ своего Онѣгина:

Но тише! слышишь? Критикъ строгой
Поведѣваетъ сбросить намъ
Элегіи вѣнокъ убогой, и проч.

Статья называлась: «О направленіи нашей поэзіи, особенно лирической въ по-
слѣднее десятилетіе.» Сочинитель ея принадлежалъ къ романтикамъ и осуждалъ
элегіи вообще и элегіи Пушкина въ особенности, какъ мелочной родъ поэзіи, не

105

Пъснь о впъщемъ Олегъ, 1-я глава Онгъина и Цъганъи. О послѣднихъ мы будемъ говорить пространнѣе въ своемъ мѣстѣ, а здѣсь только приводимъ отрывокъ изъ письма его, касающійся до пѣсни, въ которомъ Пушкинъ принужденъ былъ растолковать ея значеніе: «Тебѣ, кажется, Олегъ не нравится—напрасно. Товарищеская любовь стараго князя къ своему коню и заботливость о его судьбѣ есть черта трогательнаго простодушія, да и прописывіе само по себѣ въ своей простотѣ пмѣетъ много поэтическаго». Къ такимъ коментаріямъ еще долженъ былъ прибѣгать поэтъ нашъ даже передъ судьями, нап болѣе шумѣвшими о романтизмѣ.

Любопытно знать, въ какомъ отношеніи стоялъ Пушкинъ къ имъ враждующимъ сторонамъ и какъ понималъ литературный споръ въ глубинѣ собственной мысли. Никто тогда еще и не подозрѣвалъ, что его произведенія вскорѣ сдѣлаютъ споръ этотъ анахронизмомъ, и замѣнятъ оба понятія, соединенные съ именами класспизма и романтизма, новымъ и гораздо высшимъ понятіемъ творчества и художественности, отыскивающихъ законы для себя, въ самихъ себѣ. Онъ понималъ сущность дѣла весьма просто, полагая разницу между обоими родами произведеній только въ формѣ ихъ и говоря, что если различать ихъ. по духу, то нельзя будетъ выпутаться изъ противорѣчій и насильственныхъ толкованій. Вотъ что писалъ онъ для самого себя о вопросѣ, занимавшемъ тогда литературу нашу: «Наши критики не согласились еще въ ясномъ различіи между родами классическимъ и романтическимъ. Сбивчивымъ понятіемъ о семъ предметѣ обязаны мы французскимъ журналистамъ, которые, обыкновенно, относятъ къ романтизму все, что имъ кажется ознаменованнымъ печатью мечтательности и германскаго идеологизма или основаннымъ на предразсудкахъ и преданіяхъ простонародныхъ. Определеніе самое неточное. Стихотвореніе можетъ являть всѣ эти

выдерживающей сравненія съ пареніемъ оды. Мѣриломъ художническаго достоинства обоихъ родовъ онъ взялъ—восторгъ, и пришелъ къ заключенію, что въ одѣ заключается гораздо болѣе поэзіи, чѣмъ въ элегіи.

Къ тому же разряду запутанныхъ мыслей объ искусствѣ принадлежитъ и та, о которойъ упоминаетъ въ 1825 г. Пушкинъ въ письмѣ къ брату изъ деревни: «У васъ ересь. Говорятъ, что въ стихахъ —стихи не главное. Что же главное? Проза? Должно заранѣе истребить это гоненіемъ, кольями, пѣснями на голосѣ: Одинъ сижу я бо компаніи и тому подоб...». О Жуковскомъ тогда же замѣчаетъ Пушкинъ въ письмѣ къ тому же лицу: «Письмо Жуковскаго наконецъ я разобралъ. Что за прелесть... его небесная душа. Онъ святой, хотя родился романтикомъ и не Грекомъ, а человѣкомъ, да какимъ еще!»

106

признаки, а между тѣмъ принадлежать къ роду классическому. Къ сему роду должны относиться тѣ стихотворенія, коихъ формы пзвѣстны были грекамъ и римлянамъ, или коихъ образцы они намъ оставили. Если же, вмѣсто формы стихотворенія, будемъ брать за основаніе только духъ, въ которомъ оно написано, то никогда не выпутаемся изъ опредѣленій. Гимнъ Пиндара духомъ своимъ конечно отличается отъ оды Анакреона, сатира Ювенала отъ сатиры Горація, Освобожденный Іерусалимъ отъ Энеиды—всѣ они однакожъ принадлежать къ роду классическому. Какіе же роды стихотвореній должно отнести къ поэзіи романтической? Тѣ, которые не были извѣстны древнимъ, и тѣ, въ коихъ прежнія формы измѣнились или замѣнены другими».

Это простое, не хитрое опредѣленіе обнаруживаетъ вообще малую способность Пушкина къ теоретическимъ тонкостямъ, что доказалъ онъ многими примѣрами и впослѣдствіи. Чрезвычайно мѣткій въ оцѣнкѣ всякаго произведенія, даже и своего собственнаго, онъ былъ чуждъ, по природѣ, той тяжелой работы мысли, какую требуетъ отъ влеченная теорія искусства. Часто не хотѣлъ онъ доискиваться значенія идеи, вѣрность которой только чувствовалъ, и отрывочно бросалъ ее на бумагу въ своихъ тетрадяхъ. И вотъ примѣръ:

Пушкина называли романтикомъ и онъ самъ себя называлъ романтикомъ, но подъ этимъ словомъ въ умѣ его таилось совсѣмъ другое пониманіе. Такъ, онъ постоянно употребляетъ въ письмахъ къ друзьямъ выраженіе: романтическое произведеніе, но видимо соединяетъ съ нимъ значеніе творческаго созданія, не принадлежащаго къ какой-либо системѣ или одностороннему воззрѣнію. Другаго выраженія для истинной своей мысли онъ не находилъ, да, вѣроятно, и не искалъ. Всѣмъ извѣстное и принятое слово обозначило у него понятіе, о которомъ еще немногіе тогда думали. Мы увидимъ, въ письмахъ его о Борись Годуновѣ, что подъ пменемъ романтической трагедіи онъ разумѣлъ совершенно-свободное проявленіе творящаго духа въ области искусства. Такъ, онъ безпрестанно пишетъ: «Я хотѣлъ бы написать что-нибудь истинно романтическое». Въ другой разъ, мы уже видѣли, онъ говоритъ: «Важная вещь! я написалъ трагедію и ею очень доволенъ, но страшно въ свѣтѣ выдать — робкій вкусъ нашъ не стерпитъ истиннаго романтизма». Сколько я ни читалъ о романтизмѣ—все не то». За этими простыми замѣтками можно различить мысль о художническомъ произведеніи; но онъ никогда не разбиралъ ея, предоставляя выразить в полнѣ только своимъ

107

созданіямъ. Дѣствительно, они ясно указали законы, на которыхъ должна основываться истинная теорія искусства, и сдѣлали изъ Пушкина, какъ уже замѣчено, настоящаго учителя изящнаго и воспитателя эстетическаго вкуса въ обществѣ.

Мы видѣли прежде, что Пушкинъ въ перепискѣ своей съ П. А. Катенинымъ отзывался снисходительно, какъ о переводахъ своего друга, какъ и о классической трагедіи вообще. Совсѣмъ тѣмъ, это была съ его стороны только уступка, вызванная расположеніемъ къ переводчику и мягкостью его сужденій предъ всякимъ дѣльнымъ трудомъ. Въ эпоху пребыванія поэта нашего на югѣ, если идеи его о романтизмѣ выходили уже изъ разряда существующихъ тогда идей, то замѣнъ классческая трагедія все еще оставалась для него явленіемъ, какъ бы незаконнымъ и необъяснимымъ. Только въ 1825 году въ деревнѣ своей, въ Михайловскомъ, за строгимъ трудомъ созданія хроники—Борисъ Годуновъ и за мыслямъ, вызванными ею, нашелъ онъ, какъ увидимъ, настоящее мѣсто и классической трагедіи въ ряду произведеній искусства. Годомъ ранѣе онъ еще находился подъ неотразимымъ вліяніемъ Байрона, и вотъ что писалъ брату изъ Одесы (1824), по поводу новаго перевода Федры, тогда явившагося.

«... Читалъ *Оедору* Л—ва. Хотѣлъ писать на нее критику, не ради Л—ва, а ради Маркиза Расина. Перо вывалилось изъ руки. И объ этомъ у васъ шумятъ, и это называютъ ваши журналпсты прекраснѣйшимъ переводомъ извѣстной трагедіи г. Расина!

Croyez-vous découvrir la trace de ses pas.

Надѣшься найти

Тезея жаркій слѣдъ пль темные пути...

«Вотъ какъ все переведено. А чѣмъ же и держится Иванъ Ивановичъ Расинъ, какъ не стихами, полными смысла, точности и гармоніи! Планъ и характеры Федры верхъ глупости и ничтожности въ изобрѣтеніи. Тезей ничто иное какъ первый Мольеровъ рогачъ; Ипполитъ—le superbe, le fier Hippolyte et même un peu farouche— Ипполитъ, суровый Скифъ... ничто иное какъ благовоспитанный мальчикъ, учтивый и почтительный.

D'un mensonge si noir etc.

«Прочти всю эту хваленую тираду и удостовѣришься, что Расинъ понятія не имѣлъ объ созданіи трагическаго лица. Сравни его съ

108

рѣчью молодаго любовника Паризины Байроновой: увидишь разницу умовъ. А Тераменъ? Аббатъ и...

Vous même où seriez-vous etc.

Вотъ глубина глупости!...

Остается сказать о *Братьяхъ-разбойникахъ*, разсказѣ, основанномъ на истинномъ происшествіи, случившемся въ Екатеринославѣ въ 1820 году. Онъ составлялъ отрывокъ изъ поэмы, которую Пушкинъ началъ писать въ 1822 году и сжегъ почти тотчасъ же какъ написалъ, но планъ которой сохранился въ бумагахъ его, въ слѣдующей короткой замѣткѣ: «Разбойники, исторія двухъ братьевъ, Атаманъ на Волгѣ, купеческое судно, дочь купца.» Чуткому слуху Пушкина сейчасъ открылось, что сознаніе душегубца слишкомъ сложно, эффективно и потому не въ русскомъ духѣ, хотя картина разбойничьяго стана и лицо разскалцка, выступающаго изъ нея, написаны были мастерскою кистью. При пересылѣ отрывка въ Петербургъ для напечатанія, Пушкинъ замѣчалъ: «Разбойниковъ я сжегъ—и по дѣломъ. Одинъ отрывокъ удѣлѣлъ въ рукахъ у Н. Р. Если звуки харчевня, осртогъ... не испугаютъ нѣжныхъ ушей читательницъ, то напечатай его. Впрочемъ, чего бояться читательницъ? Ихъ нѣть и не будетъ на Русской землѣ, да и жалѣть не о чемъ.» Можно полагать съ достовѣрностію, что изъ матеріаловъ, заготовленныхъ для *Разбойниковъ*, вышла впослѣдствіи, въ 1825 году, пьеса: *Женихъ первый образецъ простонародной Русской сказки, написанный уже въ Михайловскомъ, куда теперь, вслѣдъ за поэтомъ, и переходимъ* ¹).

¹) Кромѣ разобранныхъ нами произведеній, къ эпохѣ бессарабско-одесской жизни Пушкина принадлежитъ еще планъ поэмы: *Вадимъ—вскорѣ уничтоженной*, но изъ которой извѣстны два отрывка: *Сонъ (отрывокъ изъ новгородской повѣсти Вадимъ) и Два путника*. Въ дополненіе къ картинѣ литературной дѣятельности Пушкина, прилагаемъ еще числовыя помѣтки, сохранившіяся въ тетрадяхъ его на поэмахъ. Первая глава Онѣ гина кончена 23 октября 1823 года, въ Одессѣ; вторая 8 декабря того же года и тамъ же; третья начата въ Одессѣ же, 8 февраля 1824. Въ сентябрѣ 1824 года Пушкинъ находился въ Михайловскомъ и въ слѣдующемъ мѣсяцѣ *Цыганы*, еще начатые въ Одессѣ, получили окончательную отдѣлку, которая уже совпадаетъ съ первыми сцевами *Бориса Годупова*.

## ГЛАВА ІХ.

Михайловское. 1824—1826 г.: Прибытіе в Михайловское, нравственное перерождение. — Новый отрывок из пьесы «Опять на родинę»: «Въ разны годы». — Душевное настроение Пушкина в Михайловскомъ, пріѣздъ Языкова в 1826 г. — Стихи Языкова, поясняющіе внѣшнюю жизнь поэтā, игра въ карты, анекдотъ въ Боровичахъ. — Образъ жизни въ деревнѣ. — Сцена «Димитрия съ Мариной» в Годуновѣ. — Анна Родіоновна, ея сказки, обдѣланныя Пушкинымъ. — Сказка о «Царѣ Салтанѣ», прологъ къ «Руслану», почерпнутые изъ Михайловскихъ бесѣдъ съ няней. — Примѣчаніе Пушкина къ сказкамъ о Царевичѣ и купцѣ Шелковниковѣ. — Письмо Пушкина 1824 г. къ брату о нянь. — Тригорское, П. А. Осипова, владѣтельница его. — Миръ въ ослабѣвшихъ страстяхъ и жажда славы. — Переписка и ея характеръ.

Пушкинъ пріѣхалъ въ Михайловское въ тревожномъ состояніи духа. Легко угадать причину нравственного безпокойства его, если вспомнимъ, что четверть жизни прошла для Пушкина и должна была переставить точку зрѣнія на людей и разъяснить взглядъ на самого себя. Нравственный переворотъ, незабѣжный въ такихъ случаяхъ, оставляетъ по себѣ грусть, чувство раскаянія и тоски; но въ сильныхъ и благородныхъ натурахъ, какова-была натура Пушкина, есть только новое побужденіе къ дѣятельности и преобразованію себя. Въ неизданномъ отрывкѣ извѣстнаго стихотворенія: «Опять на родинę»—Пушкинъ оставилъ намъ замѣтку о душевной настроенности своей въ эпоху прибытія его въ Михайловское. Разъ всегда скажемъ здѣсь, что Пушкинъ постоянно откидывалъ цзъ поэмъ и стихотвореній своихъ все, что прямо, безъ покрова искусства и художественнаго обмана, напоминало его собственную личность. Предлагаемый отрывокъ, въ своей необдѣланной формѣ, трогателенъ, какъ истина:

> Въ разны годы
> Подъ вашу сѣнь Михайловскія рощи,
> Являлся я! Когда вы въ первый разъ
> Увидѣли меня, тогда я былъ

110

Веселымъ юношей. Безпечно, жадно
Я приступалъ лишь только къ жизни; годы
Промчалися—и вы во мнѣ пріяли
Усталаго прищельца! Я еще
Былъ молодъ, но уже судьба
Меня борьбой неровной истомила;
Я былъ ожесточень! Въ уныньи часто
Я помышлялъ о юности моей,
Утраченной въ безплодныхъ испытаніяхъ,
О строгости заслуженныхъ упрековъ,
О дружбѣ, заплатившей мнѣ обидой
За жаръ души довѣрчивой и нѣжной—
И горькія кипѣли въ сердцѣ чувства!

Дальнѣйшее пребываніе въ деревнѣ сгадило рѣзкость ощущенія; тамъ онъ нашелъ и теплую дружбу, и гармонію душевныхъ силъ, и главное: наслажденія творчества, сбереженного цѣликомъ, благодаря тишинѣ, окружавшей поэта. Одно это обстоятельство примирило бы всякаго другаго съ однообразіемъ деревенской жизни; но какъ человѣкъ, привыкшій къ движенію городскаго и свѣтскаго быта, отъ котораго, между прочимъ, онъ во всю жизнь отстать не могъ, чувство недовольства проглядываетъ въ описаніяхъ этого времени, оставленныхъ имъ въ письмахъ и въ произведеніяхъ своихъ, какъ напримѣръ: въ IV главѣ Онѣгина, тогда же начатой. Другая сторона его деревенской жкзни, украшенная привязанностью окружающихъ людей и всѣми утѣхами творчества, сознающего свою силу, была и осталась немногимъ извѣстна.

Пушкѣнъ вызвалъ изъ Дерпта Н. М. Языкова, тогда еще студента, извѣстнымъ своимъ стихотвореніемъ: *Издревле сладостный союзъ*. Языковъ, пріѣхавшій въ Михайловское вмѣстѣ съ молодымъ В., сосѣдомъ Александра Сергеѣвча по деревнѣ, только въ 1826 г., оставилъ намъ любопытное описаніе самой комнаты, гдѣ няня, Арина Родіоновна, накрывала имъ на столъ обыкновенно.

Вотъ тамъ: обоями худыми
Гдѣ-гдѣ прикрытая стѣна,
Полъ нечиненный, два окна
И дверь стеклянная межъ ними;
Диванъ предъ образомъ въ углу,
Да пара стульевъ; столъ украшенъ
Багатствомъ винъ и сельскихъ брашенъ
И ты прешедшая къ столу!

111

Вообще Пушкинъ былъ очень простъ во всемъ, что касалось собственно до внешней обстановки. Одѣвался онъ довольно небрежно, заботясь преимущественно только о красотѣ длинныхъ своихъ ногтей. Имѣть простую комнату для литературныхъ занятій было у него даже потребностью таланта и условіемъ производительности, Онъ не любилъ картинъ въ своемъ кабинетѣ, и голая сѣренькая комната давала ему болѣе вдохновенія, чѣмъ роскошный кабинетъ съ эстампами, статуями и богатой мебелью, которые обыкновенно развлекали его. Онъ довольствовался незатѣливымъ помѣщеніемъ въ Демутовомъ трактирѣ, гдѣ обыкновенно остававливался въ пріѣздахъ своихъ въ Петербургъ. Вообще, привычки его были просты, но вкусы и наклонности уже не походили на нихъ. Такъ, поздніе объѣды въ Михайловскомъ были довольно прихотливы, по собственному его свидѣтельству (IV глава Ев. Онѣгина, стр. 28—29), и кромѣ книгъ, куда уходили его деньгъ, былъ имъ еще другой истокъ: это страсть къ игрѣ, которой предавался онъ иногда съ необычайнымъ жаромъ. Карты поглотили много трудовъ его, унесли добрую часть доходовъ, полученныхъ имъ съ сочиненій, и, случалось, даже брали въ залогъ будущія, еще не родившіяся произведенія. Въ одномъ отрывкѣ изъ своихъ записокъ, онъ простодушно разсказываетъ довольно забавный анекдотъ изъ своей жизни: «15 октября 1827. Вчерашній день былъ для меня замѣчателенъ. Пріѣхавъ въ Боровичи, въ 12 часовъ утра, засталъ я проѣзжающаго въ постелѣ. Онъ металъ банкъ гусарскому офицеру. Передъ тѣмъ я объѣдалъ. Прис расплатѣ не достало мнѣ 5 рублей. Я поставилъ ихъ на карту. Карта за картой, пропреталъ 1600 рублей. Я расплатился довольно сердито, взялъ въ займы 200 рублей и уѣхалъ очень недоволенъ самъ собой.»

Образъ его жизни въ деревнѣ чрезвычайно напоминаетъ жизнь Онѣгина IV глава Ев. Онѣгина, стр. 37, 38, 39, 44). Онъ также вставалъ очень рано и тотчасъ же отправлялся на легкъ къ бѣгущей подъ горой рѣчкѣ и купался ¹). Зимой онъ, какъ и Онѣгинъ, садился въ ванну со льдомъ передъ своимъ завтракомъ. Разница состояла въ томъ, что вездѣ Пушкинъ посвящалъ утро литературнымъ занятіямъ: созданію и приготовительнымъ его трудамъ, чтенію, выпи-

1) Деревянный домъ Михайловскаго съ однимъ этажемъ, стоитъ на небольшомъ косогорѣ, внизу котораго, съ одной стороны, течетъ рѣка Сороть, впадающая въ Великую. Фасадъ дома обращенъ задомъ къ рѣкѣ и лицемъ къ небольшому скверу, сзади котораго тянется, почти на версту густой паркъ, съ цвѣтниками и дорожками.

112

скамъ, планамъ. Осенью — эту всегдашною эпоху его сильной производительности, онъ принималъ чрезвычайныя мѣры противъ разсѣянности и вообще красныхъ дней: онъ или не покидалъ постели, или не одѣвался вовсе до обѣда. По замѣчанію одного изъ его друзей, онъ и въ столицахъ оставлялъ до осенней деревенской жизни исполненіе всѣхъ творческихъ своихъ замысловъ и, въ нѣсколько мѣсяцевъ сырой погоды, приводилъ ихъ къ окончанію. Пушкинъ былъ, между прочимъ, неутомимый ходокъ пѣшкомъ и многоѣздилъ верхомъ, но во всѣхъ его прогулкахъ, поэзія неразлучно сопутствовала ему. Самъ онъ разсказывалъ, что, бродя надъ озеромъ, тѣшился тѣмъ, что пугалъ дикихъ утокъ сладкозвучными строфами своихми, а разъ, возвращаясь изъ сосѣдней деревни верхомъ, обдумалъ всю превосходную сцену свиданія Димитрія съ Мариной въ Годуновъ. Какое-то обстоятельство помѣшало ему положить ее на бумагу тотчасъ же по приѣздѣ, а когда онъ принялся за нее черезъ двѣ недѣли, многія черты прежней сцены изгладились изъ памяти его. Онъ говорилъ потомъ друзьямъ своимъ, восхищавшимся этой вѣрѣчей страстнаго Самозванца съ хитрой и гордой Мариной, что первоначальная сцена, совершенно оконченная въ умѣ его, была несравненно выше, несравненно превосходнѣе той, какую онъ написалъ. Такъ оправдываются стихи его:

На морѣ жизненномъ, гдѣ бури такъ жестоко,
Преслѣдуютъ во мглѣ мой парусъ одинокій,
Какъ онъ, безъ отзыва, утѣшно я пою
И такъ стихи обдумывать люблю.

Если случалось оставаться ему одному дома безъ дѣла и гостей, Пушкинъ игралъ двумя шарами на биліярдѣ самъ съ собой, а длинные зимніе вечера проводилъ въ бесѣдахъ съ няней Ариной Родіоновной. Онъ посвящалъ почтенную старушку во всѣ тайны своего генія. Къ несчастію, мы ничего не знаемъ, что думала няня о стихотворныхъ забавахъ своего питомца.

Но я плоды моихъ мечтаній
И гармоническихъ затѣй,
Читаю только старой нянь,
Подругѣ юности моей.

(Глава IV, Ев. Онѣг.)

Арина Родіоновна была посредницей, какъ извѣстно, въ его сношенілхъ съ Русскимъ сказочнымъ міромъ, руководительницей его

113

въ ўзнаніп повѣрій, обычаевъ и самыхъ пріемовъ народа, съ какими подходилъ онъ къ вымыслу и поэзіи. Александръ Сергѣевичъ отзывался о нянѣ, какъ о послѣднемъ своемъ наставнике, и говорилъ, что этому учителю онъ много обязанъ исправленіемъ недостатковъ своего первоначальнаго, французскаго воспитанія. Простонародный разсказъ «Женихъ» остается блестящимъ результатомъ этихъ сношеній между поэтомъ и бывалой старушкой. Въ тетрадяхъ Пушкина находится семь сказокъ, бѣгло записанныхъ со словъ няни. Изъ нихъ три послужили основой для извѣстныхъ сказокъ Пушкина, писанныхъ имъ съ 1831 года, именно: для сказки О Царь Салтанѣ, О Мертвой Царевне и семи богатыряхъ, О купцѣ Остолопѣ и разботникѣ его, Балдѣ, да вѣроятно, и остальные простонародные разсказы Пушкина вышли изъ того же источника, хотя оригиваловъ ихъ мы п не находимъ въ его тетрадяхъ ¹). Для примѣра, какимъ образомъ Пушкинъ передѣлывалъ полученные имъ матеріалы, пропуская нѣкоторыя подробности, измѣняя другія и придумывая всѣмъ новыя, укажемъ на Царя Салтана. Въ немъ сохранено, на примѣрѣ, извѣстіе о рожденіп Царевича (Гвидона) и притомъ съ небольшимъ измѣненіемъ словами самой няни:

Родила Царица въ ночь
Не то сына, не то дочь,
Не мышенка, не лягушку,
А невѣдому звѣрюшку,

но выпущены 33 брата его и введено новое лицо—Царевня Лебедь,
совершенно необходимое для красоты и граціи разсказа. «Мачиха»
Арины Родіоновны замѣнена Бабой Бабарихой и самыя чуда, разве-
денныя Царевичемъ на своемъ островѣ, благодаря Лебеди, расхо-
дятся у Пушкина во многомъ съ разсказомъ няни. Такъ у ней былъ
котъ: «У моря—лукоморья стоитъ дубъ, и на томъ дубу золотыя
цѣпи, а по тѣмъ цѣпьямъ ходитъ котъ: вверхъ идетъ — сказки ска-
зываетъ, внизъ идетъ — пѣсни поетъ». Этотъ котъ замѣненъ у Пуш-
кина бѣлкой, грызущей золотые орѣшки и выбрасывающей изумруды
вмѣсто зерна, но котъ не пропалъ: онъ очутился при изданіи Ру-
слана и Людмилы въ 1828 году въ прологѣ поэмы:

У Лукоморья дубъ зеленый;
Златая цѣнь на дубѣ томъ:

¹) См. сказки Арины Родіоновны въ Приложеніи II къ матеріаламъ.
МАТЕР. ДЛЯ ВЮГР. ПУШКИНА.

8

114

И днемъ, и ночью котъ ученый
Все ходить по цѣпи кругомъ:
Идетъ направо — пѣснь заводитъ,
Налѣво — сказку говорить.

Вмѣстѣ съ отсутствіемъ 33-хъ братьевъ Царевича, брошенныхъ
въ море, какъ и онъ, — пропали и всѣ подробности, до нихъ касаю-
щіяся, между прочимъ, и способъ, какимъ Царевичъ узнаетъ, послѣ
ихъ чуднаго спасенія, что они — его братья. Онъ проситъ мать свою
нанечь лепешекъ изъ молока ея грудей: первый братъ, отвѣдавшій
лепешку, тотчасъ же воскликнулъ: «Ахъ, братцы, до сихъ поръ не
знали мы материнскаго молока» — и открылъ себя. Много еще и
другихъ выдумокъ, созданныхъ или полученныхъ народомъ, со всей
ихъ затѣйливостью, съ признаками особенной дѣятельности вообра-
женія, тщательно занесено Пушкинымъ въ свои тетради. Къ нѣко-
торымъ онъ сдѣлалъ поясненія. Въ одной сказкѣ, баснословнаго
Царевича ведутъ на казнь по проискамъ мачихи; онъ хоочеть. А
чему? Да тому, что переднія колеса ѣдуть за лошадью, а заднія-то
за чѣмъ? Когда потомъ этотъ же Царевичъ вѣшаетъ купца Шел-
ковника на шелковой висѣлицѣ, Пушкинъ приписываетъ: «Вотъ куда
каламбуры зашли». Трогательное впечатленіе производятъ эти раз-
сказы няни, записанные въ той же тетради, гдѣ и начало романа:
Арабъ Петра Великаго, и Евгеній Онѣгенъ, и Цыганы, и много от-
дѣльныхъ мыслей, блещущихъ умомъ и проницательностію ¹).

Въ двухъ верстахъ отъ Михайловскаго лежитъ село Тригорское,

1) Вотъ что писалъ самъ Пушкинъ осенью 1824 года изъ деревни къ брату: «Знаешь ли мои занятія? До обѣда пишу записки, обѣдаю поздо, послѣ обѣда ѣзжу верхомъ, вечеромъ слушаю сказки и вознаграждаю тѣмъ недостатки про- клятаго своего воспитанія. Что за прелесть эти сказки! Каждая есть поэма. Ахъ, Боже мой! Чуть было не забылъ. Вотъ тѣбѣ задача: — историческое, сухое известіе о Разинѣ...» У насъ есть еще весьма любопытный документъ о хозяйственныхъ хлопотахъ Пушкина, когда въ 1825 году, по отвѣздѣ отца и матери изъ деревни, онъ остался одинъ въ Михайловскомъ. Документъ содер- житъ трогательную черту въ отношенін Арины Родіонновы: «У меня произошла перемѣна въ управлѣніи. Розу Григ. я принужденъ былъ выслать за ... пове- деніе и слова, которыхъ не долженъ я былъ вынести. А то бы она уморила няню, которая начала отъ нея худеть. Я велѣлъ Розѣ подать мнѣ счеты. Она показала мнѣ, что за 2 года (1824 и 25) ей ничего не платили и считаетъ по 200 р. на годъ — итого 400 р. По моему счету ей слѣдуетъ наличныхъ де- негъ 300 р. Изъ оныхъ 100 выдамъ ей, а 200 перешлю въ С.-Петербургъ. Узнай и отпинши обстоятельно, сколько именно положено ей благостыни и заплачено ли

115

извѣстное нубликѣ по стихамъ Н. М. Языкова. Тамъ жило доброе,
благородное семейство П. А. О—й, съ которомъ Пушкинъ былъ въ
постоянныхъ сношеніяхъ, любя его образованную и вмѣстѣ сельски-
простую жизнь. Онъ часто тамъ обѣдывалъ, часто туда заходилъ
въ своихъ прогулкахъ и проводилъ тамъ цѣлые дни, довольный от-
кровенной дружбой, съ какой его встрѣчали, и привязанностью всѣхъ
членовъ его. Онъ посвятилъ П. А. О—й свои чудныя подражанія
Корану, написанныя, можно сказать, передъ ея глазами, и вообще
семейство это дѣйствовало успокоительно на Пушкина. Онъ встрѣ-
чалъ въ немъ и строгій умъ, и расцвѣтающую молодость, и рѣзвость
дѣтскаго возраста. Усталый отъ увлюбленій первой эпохи своей жизни,
Пушкинъ находилъ удовольствіе въ тихомъ чувствѣ и родственной
веселости: граціозная гrimаса, дѣтская шалость нравились ему и
занимали его. Если около этой поры еще встрѣчаются восторженные
стансы, какъ напримѣръ: *Я помню чудное мгновенье,— то болѣе въ
видѣ мгновеннаго порыва, чѣмъ постояннаго душевнаго настроенія.
Погруженный въ свои воспоминанія, Пушкинъ думалъ о славѣ и
въ ней искалъ успокоенія для своего сердца и отмщенія за всѣ
волненія и утраты его:*

что нибудь въ эти два года. Я нарядилъ комитетъ изъ Василья Архипова и
старосты, велѣлъ перемѣрить хлѣбъ и открылъ нѣкоторныя злоупотребленія, т. е.
нѣсколько утаенныхъ четвертей... покамѣсть я принялъ бразды правленія.в

Въ приложеніяхъ къ біографическимъ матеріаламъ, читатель увидитъ нѣсколько
разсказовъ Аринны Родіоновны. Они поражаютъ вообще хитростію и запутан-
ностію содержанія, которое иногда трудно и разобрать. Тутъ есть и Пванъ
Царевичъ, отправляющійся за смертію Кощея Безсмертнаго, которая живетъ на
морѣ, на Окіянѣ, на островѣ Буянѣ, и при томъ въ дубѣ, а въ дубѣ—дупло, а въ
дуплѣ — сундукъ, а въ сундукѣ — заяцъ, а въ зайцѣ — утка, а въ уткѣ — яйцо.
Иванъ Царевичъ голоденъ, но не трогаетъ ни собаки, ни ястреба, ни волка, ни
барана, ни рака, встрѣтившихся ему, а тѣ служатъ ему за то вѣрную службу
волкъ перевозитъ его черезъ море, баранъ рогами сваливаетъ дубъ, собака
ловитъ зайца, ястребъ ловитъ утку, ракъ приноситъ яйцо со дна морскаго.
Такъ еще подмѣнный Царевичъ дѣлается сыномъ кузнеца, удивляетъ народъ
раннимъ умомъ, разгадываетъ всѣ загадки и выпутываетъ изъ бѣды названнаго
своего отца, когда Царь наказываетъ ему пріѣхать къ себѣ ни верхомъ, ни
пѣшкомъ, показать ему друга и недруга, пі поднести даръ, котораго бы онъ не
взялъ. Кузнецъ пріѣзжаетъ на козлѣ, приводить недруга жену, которая отъ
нобой бранится и убѣгаетъ, друга—собаку, которая отъ нобой визжить и лас-
кается, въ даръ приносить ястреба подъ блюдомъ, и проч. Изложеніе Пушкина,
однакоже, чрезвычайно бѣгло и едва даетъ понятіе о самомъ цвѣтѣ и физіо-
номіи, такъ сказать, няниныхъ разсказовъ.

116

И нынѣ
Я новымъ для меня желавіемъ томимъ:
Желаю славы я, чтобъ именемъ моимъ
Твой слухъ былъ пораженъ всечасно; чтобъ ты мною
Окружена была; чтобъ громкою молвою
Все, все вокругъ тебя звучало обо мнѣ....

Съ тѣхъ поръ действительно началось его постоянное служение
славѣ, хотя цѣль, выраженная въ стихахъ, давно была утрачена.

Непрерывная литературная переписка съ друзьями принадлежала къ числу любимыхъ и немаловажныхъ занятій Пушкина въ это время. Переписка Пушкина особенно драгоцѣнна тѣмъ, что ставитъ, такъ сказать, читателя лицемъ къ лицу съ его мыслію и выказываетъ всю ея гибкость, оригинальность и блескъ, ей свойственный. Эти качества сохраняетъ она даже и тогда, когда теряетъ достоинство непреложной истины или возбуждаетъ вопросъ. Мы имѣемъ только весьма малую часть переписки Пушкина, но и та принадлежитъ къ важнымъ біографическимъ материаламъ.

---

## ГЛАВА Х.

Созданія этой эпохи: «Онѣгинъ», «Цыгане», «Годуновъ». Первая глава «Онѣгина» (появилась 1825 г.). — Прологъ къ ней: «Разговоръ книгопродавца съ поэтомъ», значеніе его. — Журнальные толки объ «Онѣгинѣ». — Московскій Телеграфъ 1825 г. — Отзывъ Сынъ Отечества 1825 г. — Мнѣніе друзей и почитателей. — Пушкинъ письменно защищаетъ поэму. — Вопросъ о томъ: «что выше—вдохновеніе или искусство». — Преніе Байрона съ Боульсомъ и примѣненіе этого спора къ русскому спору по поводу «Онѣгина». — Предчувствіе будущаго развитія пден романа и письмо Пушкина объ этомъ. — Замѣтка о Татьянѣ. — Осужденіе эпипета: «сатирическій», даннаго роману въ предисловіи. — Значеніе романа. — Появленіе: «Горе отъ ума», письмо Пушкина съ критическимъ разборомъ комедіи. — «Цыгане», отрывокъ изъ письма съ замѣткой о нихъ и объ «Онѣгинѣ». — Появленіе отрывковъ «Онѣгина» въ Сѣверныхъ Цвѣтахъ. — Появленіе «Цыганъ среди другихъ печатныхъ произведеній Пушкина. — Требованія по поводу «Цыганъ». — Созданіе «Бориса Годунова». — Мнѣніе самаго Пушкина о «Борисѣ Годуновѣ». — Около «Бориса Годунова» сосредоточиваются мысли Пушкина о драмѣ. — Французскія письма Пушкина о трагедіи вообще и о «Борисѣ Годуновѣ». — Планъ предиеловія къ «Борису Годунову». — Второе французское письмо съ измѣнившимися взглядомъ на Байрона и мыслію сблизиться съ Шекспиромъ. — Отрывокъ изъ предполагавшагося предисловія къ драмѣ. — Значеніе и примѣръ полу-русскихъ, полу-французскихъ фразъ у Пушкина: «о Валтерѣ-Скоттѣ». — Намѣреніе написать полную картину смутнаго времени. — Примѣры сочетанія размышленія съ вдохновеніемъ. — Программа письма Татьяны къ Онѣгиву. — Программа стихотворенія: «Наполеонъ», писаннаго въ Кишиневѣ. — Программа для встрѣчи Онѣгина съ Татьяной. — Какъ писалъ Пушкинъ первая сцены «Годунова». — Процессъ созданія сцены Григорія съ Пименомъ. — Отступленія, рисунки, перерывы въ сценѣ, окончательная отдѣлка сцены Пимена. — Первоначальная форма стиховъ: «Не много лицъ мнѣ память сохранила». — Сцена Пимена въ печати въ Москов. Вѣстникѣ 1827 г. и несбывшіяся ожиданія успѣха. — Новый взглядъ на споръ о классицизмѣ и романтизмѣ и на потребности публики. — Письмо по поводу «Бориса Годунова» о требованіяхъ публики. — Замѣчаніе о лѣтописяхъ. — Несмотря на холодный приёмъ Пушкинъ возвращается къ своему труду. — Аристократизмъ Пушкина, любовь къ предкамъ. — Пять строфъ изъ: «Моей родословной» въ Отеч. Запискахъ 1846 г. — Значеніе «Бориса Годунова». — Пушкинъ отдаляется отъ публики и уходитъ въ себя. — Отрывки изъ французскихъ писемъ Пушкина, касательно его настроенія по окончаніи «Бориса Годунова» онъ прощается съ публикой.

Первая глава Онѣгина появилась въ печати въ теченіе 1825 года, предшествуемая извѣстнымъ прологомъ: «Разговоръ книгопродавца съ

118

поэтомъ, который былъ оконченъ въ Михайловскомъ, 26 сентября 1824 года, и о значеніи котораго весьма мало говорили: такъ затемненъ онъ былъ романомъ, поглотившимъ все вниманіе публики и журналистовъ. А между тѣмъ въ прологѣ глубоко и поэтически выражено состояніе художника, уединенно творящаго свои образы, посреди шума и внѣшнихъ волненій, какъ вообще любплѣ себѣ представлять художника самъ Пушкинъ. Вскорѣ мы увидимъ, что онъ усвоилъ себѣ теорію творчества, которая проводила рѣзкую черту между художникомъ и бытомъ, его окружающимъ. Стихи, которыми онъ очертилъ свой идеалъ поэта, весьма основательно прилагались у насъ къ самому автору ихъ:

Въ гармоніи сонерникъ мой
Былъ шумъ лѣсовъ, пль вихорь буйной,
Иль иволги напѣвъ живой,
Иль ночью моря гулъ глухой,
Иль шепотъ рѣчки тихоструйной.

Толки о новомъ романѣ не замедлили показаться. Журналъ, только-что основанный тогда въ Москвѣ, встрѣтилъ его похвалами, весьма искренними, но которыя не вполнѣ шли къ Онѣгину (Московскій Телеграфъ № 5. 1825) — по весьма простой причинѣ: угадать въ первыхъ чертахъ Онѣгина всю его физіогномію, какъ она выразилась впослѣдствіи, было бы дѣломъ сверхъ-естественной прозорливости. Предоставляя классикамъ отыскивать, къ какому отдѣлу піитики принадлежитъ новый романъ Пушкина, рецензентъ журнала удерживаетъ за собой только право наслаждаться новымъ торжествомъ ума человѣческаго. Что же касается до опредѣленія его, то рецензентъ причисляетъ романѣ къ тѣмѣ истинно-шуточнымъ поэмамъ, гдѣ веселость сливается съ уныніемъ, описаніе смѣшнаго идетъ рядомъ съ рѣзкой строфой, обнаруживающей сердце человѣка. Образы такихъ поэмъ представлены были, по его мнѣнію, Байрономъ и Гете и они ничего не имѣютъ общаго съ легкими поэмами Буало и Попе, которыя только смѣшать. Легко замѣтить, что и похвальная статья о Пушкинѣ была въ сущности, хотя и косвенно, только полемической статьей. Это составляло основный характеръ журнала.... Онѣгина онъ понималъ очень просто: «шалунъ съ умомъ, вѣтреникъ съ сердцемъ — онъ знакомъ намъ, мы любимъ его» — и хотя называлъ произведеніе Пушкина національнымъ, но потому, что въ немъ «видимъ свое, слышимъ свои родныя поговорки, смотримъ на

119

свои причуды, которымъ всь мы не чужды были нѣкогда.» Противники Пушкина отнесли, наоборотъ, всю главу къ чистому подражанію и притомъ съ оговоркой, которая вообще ставила неизмѣримое пространство между способомъ представлять свои мысли у оригинала и у подражателя его. «Цѣль Байрона, говорили они съ ироніей (Сынъ Отечества 1825 г., часть С) не разсказъ, характеръ его героевъ не связь описаній, онъ описываетъ предметы не для предметовъ самихъ, не для того, чтобы представить рядъ картинъ, но съ намѣреніемъ выразить впечатлѣнія ихъ на лицо, выставленное имъ на сцену. Мысль истинно піитическая, творческая...» Онѣгину критикъ отказывалъ въ народности, слѣдующими рѣзкими словами: «Я не знаю, что тутъ народнаго, кромѣ именъ Петербургскихъ улицъ и ресторацій. И во Франціи и въ Англіи пробки хлопаютъ въ потолокъ, охотники ёздятъ въ театры и на балы». Но взамѣнъ находилъ ее въ Русланѣ и Людмилѣ: «Приписывать Пушкину лишнее, значитъ отнимать у него то, что истинно ему принадлежитъ. Въ Русланѣ и Людмилѣ онъ доказалъ намъ, что можетъ быть поэтомъ наріональнымъ.»

Оставляя въ сторонѣ мнѣнія журналовъ, должно сказать, что самые друзья Пушкина, которымъ было знакомо свойство его остававливаться преимущественно на творческихъ идеяхъ, находили содержаніе Онѣгина едва-едва достойнымъ поэтическаго дарованія. Подобно нѣкоторымъ журналамъ, глава новаго романа казалась имъ только ошибкой геніального человѣка, увлеченнаго чтеніемъ Байрона. Они видѣли въ его произведеніи «чертовское», по ихъ словамъ, дарованіе, способное сообщить увлекательность и предмету ничтожному въ самомъ себѣ. Упорно держались они мнѣнія, что Онѣгинъ ниже и Кавказскаго Плѣнника и Бахчисарайскаго Фонтана, и готовы были, какъ сами утверждали, отстаивать свое мнѣніе, хоть до свѣтопреставленія. Съ какой-то недовѣрчивостью смотрѣли они на шутку романа и на веселость, разлитую въ немъ, въ которой не замѣчали ни малѣйшей примѣси сатиры. Длинныя письма размѣнены были по этому поводу; Пушкинъ защищался съ жаромъ. «Мнѣ пишутъ много объ Онѣгинѣ, сообщалъ онъ одному изъ своихъ друзей, скажи пмъ, что они не правы. Уже хотятъ изгнать все легкое и веселое изъ области поэзіи? Куда же дѣнутся сатиры и комедіи? Слѣдственно должно будетъ уничтожить и Orlando furioso, и Гуdivбраса, и Веръ-Вера, и Рейнеке, и лучшую часть Душеньки, и сказки Лафонтена, и басни Крылова, и проч. Это немного строго. Картина

120

свѣтской жизни также входит въ область поэзии, но довольно...»

Особенно затрудняло почитателей Пушкина отсутствіе всякой торжественности въ новомъ романѣ, или вдохновенія, какъ говорили они. Въ немъ видѣли они одну побѣду искусства и споръ перешелъ къ вопросу: что выше—вдохновеніе или искусство? Пушкинъ запутался въ этомъ спорѣ, какъ и слѣдовало ожидать. Онъ приводилъ мнѣніе Байрона въ извѣстномъ спорѣ его съ Боульсомъ (Bowles), что человѣкъ, мастерски описавшій колоду картъ, какъ художникъ, выше человѣка, посредственно описывающего деревья, хотя бы ихъ была дѣлая роща; но вскорѣ почувствовалъ неловкость примѣра ¹). По первому замѣчанію пріятелей онъ отступилъ отъ своего мнѣнія и добродушно признался, что онъ былъ увлеченъ въ жару полемики. Пушкинъ, какъ видно, самъ предпочиталъ вдохновеніе искусству: «Я было хотѣлъ покривить душой, писалъ онъ, да не удалось. И

¹) Остроумная и довольно странная полемика Байрона съ посредственнымъ поэтомъ и лицепріятнымъ біографомъ Попе, Боульсомъ происходила немного ранѣе Пушкинскаго спора съ пріятелями, именно въ 1821 году, но тамъ дѣло шло о вопросѣ: что выше—изображенія ли природы или изображенія тѣнныхъ, искусственныхъ вещей? Байронъ держался послѣдняго мнѣнія и отъ этого произвольнаго раздѣленія двухъ необходимыхъ элементовъ каждогоъ созданія произошелъ споръ, удивляющій теперь богатствомъ ловкихъ и блестящихъ парадоксовъ. Боульсъ говорить, напримѣръ, что корабль заимствуетъ всю свою поэзию, отъ волнѣ, вѣтра, солнца и проч., а самъ по себѣ ничего не значитъ. Байронъ, не терпѣвшій поэзіи Лакистовъ, на сторону которыхъ склонялся его противникъ, утверждалъ, что волны и вѣтры сами по себѣ, безъ поэзіи искусственныхъ предметовъ, еще не могутъ составить картины. Воду, говорилъ онъ, можно видѣть и въ лужѣ, вѣтеръ слышать и въ трещинахъ хлѣва, а солнцемъ любоваться и въ мѣдной посудинѣ — отъ этого еще ни вода, ни вѣтеръ, ни солнце не сдѣлаются предметами поэтическими. Споръ этотъ можно назвать истиннымъ предшественникомъ того, о которомъ говоримъ теперь въ біографіи. Нѣтъ сомнѣнія, что Байронъ выдерживалъ его съ удивительнымъ мастерствомъ, изворотливостью и остроуміемъ. Между прочимъ онъ говорилъ, что много есть морей величественѣе Архипелага, скалъ выше, красивѣе Акрополиса и мыса Суніума, мѣстъ живописнѣе Аттики, но болѣе поэтическихъ предметовъ, благодаря памятникамъ искусства, возвышающимъ ихъ достопинство, нѣтъ на свѣтѣ. Онъ спрашивалъ потомъ: «Отымите Римъ, оставьте только Тибръ и семь холмовъ его и заставьте Лакистовъ нашихъ описывать красоту мѣста, спрашиваю: что будетъ сильнѣе исполнено поэзіи — картина ли ихъ произведеній или первый указатель предметовъ, первый Indicateur d'objets, попавшійся вамъ подъ руку? (Смотри письмо Байрона къ Мурраю изъ Равенны, отъ 7-го февраля 1821). Переходя къ возраженію Боульса, который утверждалъ, что описать деревья достопочтеннѣе, чѣмъ употребить талантъ на изображеніе колоды картъ, Байронъ замѣчалъ, что

121

Howles и Байронъ въ моемъ спорѣ заврались. У меня есть на то
день дѣльное опроверженіе, переписывать скучно...» Въ другомъ
срывкѣ письма, который прелагаемъ, Пушкинъ уже находится въ
одномъ обладаніи идеей собственнаго произведенія. Если съ одной
тороны правда, что онъ въ первой главѣ Онѣгина еще не ясно раз-
чалъ даль своего романа, то съ другой не менѣе истинно, что онъ,
о крайнѣй мѣрѣ, предчувствовалъ его развитіе. Это оказывается изъ
срывка нашего:

«Твое письмо очень умно, но все-таки ты не правъ, все-таки ты
мотришь на Онѣгина не съ той точки, все-таки онъ лучше проправ-
ніе мое. Ты сравниваешь первую главу съ Д. Жуаномъ. Никто бо-
ве меня не уважаетъ Д. Жуана (первыя пять пѣсней; другихъ не
пталъ), но въ немъ нѣтъ ничего общаго съ Онѣгинымъ. Ты гово-
шь о сатирѣ англичанина Байрона, и сравниваешь ее съ моею, и
ребуешь отъ меня таковой же. Нѣтъ, моя душа, многаго хочешь.
дѣ у меня сатира? О ней и помину нѣтъ въ Ев. Онѣгинѣ... Самое
юво сатирическій не должно бы находиться въ предисловіи ¹).
ождись другихъ пѣсенъ... Ты увидишь, что если ужъ и сравни-
ить Онѣгина съ Д. Жуаномъ, то развѣ въ одномъ отношеніи: кто
залѣе и прелестнѣе (gracieuse), Татьяна или Юлія? Первая пѣснь

тѣ есть смѣшеніе предметовъ, но что писатель, умѣшій сдѣлать поэтическій
ведметъ изъ колодні картъ, конечно, выше того, кто вяло описываетъ деревья,
блюдая, напримѣръ, только вѣрность и сходство съ ихъ внѣшними признаками.
/шкинъ образовался этой мысли Байрона, какъ благодѣтельному союзнику въ
о собственномъ спорѣ; однакожъ она нашла сильный отпоръ въ его пріятеляхъ:
[нѣніе Байрона, писали они, тобою приведенное, несраведливо. Поэтъ, опи-
вшій колоду картъ лучше, нежели другой деревья, не всегда выше своего со-
рника. У каждогоъ свой даръ, своя муза. Майкова «Елисей» прекрасенъ, но
слѣ ли онъ такимъ у Державна — не думаю, несмотря на превосходство та-
нта его передъ талантомъ Майкова. Державина Маріамна никуда не годится.
вѣдутъ ли изъ того, что онъ ниже Озерова. Не согласенъ и на то, что Онѣ-
нъ выше Бахчисарайскаго Фонтана и Кавказскаго Плѣнника, какъ твореніе
кусства. Сдѣлай милость, не оправдывай софизмовъ В.: имъ только дозволи-
льно ставить искусство выше вдохновенія. Ты на себя клеплешь и выводишь
пъ знаетъ что...»

¹) Первая глава Ев. Онѣгина сопровождалась, кромѣ «Разговора Книгопро-
вда съ Поэтомъ» еще вступленіемъ. (О немъ и о нѣкоторыхъ приложеніяхъ
дробнѣе сказано въ примѣчаніяхъ нашихъ къ роману.) Небольшое вступленіе
з, неимѣвшее никакого оглавленія и писанное самимъ Пушкинымъ, заключало
ова: «Но да будетъ намъ позволено обратить вниманіе читателя на достоин-
ва, рѣдкія въ сатирическомъ писателѣ: отсутствіе оскорбительной личности и

122

просто быстрое введеніе, и я имъ доволенъ (что очень рѣдко со мною случается). Симъ заключаю полемику нашу... 12 марта. Михайловское.»

Такія-то бури окружали рожденіе этого дѣтища, которому суждено было пройти, такъ сказать, рядомъ съ Пушкинымъ почти черезъ все существованіе его и выразить взглядъ на его современное общество. Основательно сказано было, что романъ этотъ столько же принадлежить поэзіи, сколько и исторіи нашей, какъ драгоцѣнное свидѣтельство о нравахъ, обычаяхъ и понятіяхъ извѣстной эпохи.

При появліеніи Онѣгина вниманіе публики было раздѣлено между нимъ п комедіей: *Горе отъ ума*, съ которой она тогда ознакомилась. Это произведеніе, одно во всей нашей литературѣ, соперничало, по успѣху своему, съ романомъ Пушкина и имѣло одинаковую съ нимъ участь. Оба разошлись по лицу Россіи въ безчисленныхъ примѣніяхъ къ ежедневнымъ случаямъ, сдѣлались родникомъ пословицъ, нравственныхъ сентенцій, и проч. Сужденіе Пушкина о комедіи Грибоѣдова чрезвычайно замѣчательно. Оно опередило нѣсколькими годами всю послѣдующую, весьма основательную критику, какой подвергнута была комедія, и рѣдко случается, какъ сейчасъ увидимъ, встрѣтить въ немногихъ простыхъ словахъ такъ много существенного п вызывающаго на размышленіе:

> «Нَ Н доставить тебя моихъ Цыгановъ: пожури моего брата за то,
> что онъ не сдержалъ своего слова: я не хотѣлъ, чтобъ эта поэма
> была извѣстна прежде времени; теперь нечего дѣлать—принужденъ
> ее напечатать, пока не растаскаютъ ее по ключкамъ. Слушалъ Чац-
> каго, но только одинъ разъ и не съ тѣмъ вниманіемъ, коего онъ
> достоинъ. Вотъ что мелькомъ успѣлъ я замѣтить. Драматическаго
> писателя должно судить по законамъ, имъ самимъ надо собою при-
> знаннымъ — слѣдственно не осуждаю ни плана, ни завязки, ни при-
> личій комедіи Грибоѣдова. Цѣль его — характеры и рѣзкая картина
> нравовъ. Въ этомъ отношеніи Фамусовъ и Скалозубъ превосходны.

наблюдение строгой благопристойности въ шуточномъ описаніи нравовъ.» Въ томъ же письмѣ Пушкина, первая половина которого будетъ нами приведена впослѣдствіи, заключаются еще эти замѣчательныя слова: «Надѣюсь, что наконецъ отдашь справедливость Катенину. Это было бы кстати, благородно, достойно тебя. Ошибаться и усовершенствовать сужденія свои сродно мислящему созданію. Безкорыстное признаніе въ этомъ требуетъ лушевой силы.» Это относилось къ критику Полярной Звѣзды.

123

Софья начертана неясно. Молчалинъ не довольно рѣзко подлъ: не нужно ли было сдѣлать изъ него и труса? Старая пружина, но штатскій трусъ въ большомъ свѣтѣ, между Чацкимъ и Скалозубомъ, могъ быть очень забавенъ. Les propos du bal, сплетни, разсказъ Репетилова о клубѣ, Загорѣцкій, всѣми отъявленный и вездѣ принятый— вотъ черты истинно комическаго генія. Теперь вопросъ: въ комедіи «Горе отъ Ума» кто умное дѣйствующее лапце? Отвѣтъ: Грибоѣдовъ. А знаешь ли, что такое Чацкій? Пылкій, благородный и добрый малой, проведшій нѣсколько времени съ очень умнымъ человѣкомъ (именно съ Грибоѣдовымъ) и напитавшійся его мысями, остротами и сатирическимъ замѣчаніями. Все это говоритъ онъ очень умно, но кому говоритъ онъ все это? Фамусову? Скалозубу? На балѣ Московскимъ бабушкамъ? Молчалину? Это непростительно. Первый признакъ умнаго человѣка, съ перваго раза знать съ кѣмъ имѣешь дѣло и не метать бисера передъ Репетиловыми и тому под. Кстати, что такое Репетиловъ? Въ немъ 2, 3, 10 характеровъ. Зачѣмъ дѣлать его гадкимъ? Довольно, что онъ вѣтрень и глупъ съ такимъ простодушіемъ; довольно, чтобъ онъ признавался поминутно въ своей глупости, а не въ мерзостяхъ. Его смущеніе чрезвычайно ново на театрѣ; хоть кому изъ насъ не случалось конфузиться, слушая ему подобныхъ кающухся... Между мастерскимъ чертами этой прелестной комедіи недовѣрчивость Чацкаго въ любви Софья къ Молчалину прелестна. И такъ натурально! Вотъ на чемъ должна была вертѣться вся комедія, но Грибоѣдовъ вѣрно не захотѣлъ: его золя! О стихахъ я не говорю—половина должна войти въ пословицу. Покажи это Грибоѣдову: можетъ быть я въ иномъ ошибся. Эти замѣчанія пришли мнѣ въ голову послѣ, когда уже не могъ я справиться. По крайней мѣрѣ говорю прямо, безъ обияковъ, какъ истинному таланту.»

«Цыганы», о которыхъ упомянулъ Пушкинъ въ началѣ своего письма, в內рвые являются между второй и третьей главой Онѣгина, какъ уже знаемъ, но кончены въ Михайловскомъ, откуда и письмо, приложенное нами, написано. Кажется, то же самое мѣсто должны они сохранять и въ критической оцѣнкѣ литературной дѣятельности Пушкина. Подобно тому какъ Онѣгинъ въ первой главѣ романа еще сохраняетъ какую-то дальнюю, неопределенную родственную черту съ типами британскаго поэта (слѣдующія главы романа уже вступаютъ въ самое сердце русской жизни): такъ и на физіономіи Алеко,

124

въ Цыганахъ, еще волнутся тѣнь Байроновскихъ героевъ За то кар-
тина цыганскаго табора и характеръ Земфиры отличаются самостоя-
тельностію и выраженіемъ строгой красоты, свойственной послѣд-
нему періоду Пушкинскаго развитія. Эти качества не утеряли и до-
селѣ своей цѣны. По прошествіи 25-ти лѣтъ со времени появленія
Цыганъ, они еще производятъ обаятельное впечатлѣніе на читателя
по свѣжести и теплотѣ красокъ, разлитыхъ въ нихъ. Не будемъ го-
ворить о главномъ дѣйствующемъ лицѣ. Хотя оно и навѣяно Бай-
рономъ, но трагическаго величія героевъ его въ немъ иѣтъ нисколь-
ко. Философствующій эгоистъ, съ сердцемъ испорченнымъ, постоян-
ною мыслію о самомъ себѣ, онъ гораздо яснѣе Кавказскаго Плѣн-
ника и гораздо лучше очерченъ Пушкинымъ, чѣмъ прежніе харак-
теры, имъ созданные. Поэтъ весьма ловко противопоставилъ этотъ
образъ существа, не отыскавшаго истока чувству гордости и тще-
славія—быту простаго, дикаго племени, котораго онъ, по грубости
сердца, еще п недостоннѣ. Скажемъ только, что ни одно произведе-
ніе поэта, ни прежде, ни послѣ, не производило такого впечатлѣнія
на публику, какъ Цыганъ. Еще ранѣе печати (1827 г.), они въ без-
численныхъ копіяхъ разошлись по всему читающему міру нашему,
что, между прочимъ, отняло у автора много денежныхъ выгодъ. Мы
видѣли уже, какъ безпокоился онъ преждевременной извѣстностью
поэмы. Въ томъ же 1824 году, Пушкинъ писалъ къ Дельвигу:
«Знаешь ли? Ужъ если печатать что, такъ возьмемся за Цыгановъ.
Надѣюсь, что братъ ихъ перепишетъ, а ты пришли рукопись қо
мнѣ, я доставлю предисловіе и, можетъ бытъ, примѣчанія—и съ
рукъ долой. А то всякій разъ, какъ я объ нихъ подумаю, или про-
чту слово въ журналѣ—у меня кровь портится. Въ собраніи же
моихъ поэмъ, для новинки, помѣстимъ мы другую повѣсть въ родѣ
Верро, которая у меня въ запасѣ. Жду отвѣта ¹)».

Эта повѣсть въ родѣ Беппо былъ именно Ев. Онѣгинъ, съ кого-
рымъ ознакомились петербургскіе литераторы впервые по отрыв-
камъ, напечатанымъ въ Сѣверныхъ Цвѣтахъ на 1825 годъ. Тогда и
возгорѣлась полемика, изложенная нами нѣсколько прежде. Что ка-
сается до предисловія къ Цыганамъ, то въ рукописяхъ автора со-
храняется, дѣйствительно, что-то похожее на предисловіе (см. при-

¹) Переписку поэта съ братомъ своимъ вообще, мы изложимъ позднѣе, при описаніи отношеній между ними.

125

мѣчанія къ поэмѣ). Ни одно изъ предположеній Пушкина, однако же, не состоялось. Поэма: *Цыганы* явилась только три года спустя послѣ письма, и ей предшествовало еще собраніе стихотвореній Александра Пушкина, изданное въ 1826 году, а изданіе всѣхъ поэмъ вмѣстѣ приведено въ исполненіе весьма поздно—въ 1835 году.

Не можемъ пропустить безъ вниманія и странныхъ требованій, возникшихъ по поводу «Цыганъ». Они чрезвычайно хорошо опредѣляютъ одностороннее воззрѣніе на искусство, нисколько непотрясенное вводомъ романтизма въ нашу литературу. Одинъ изъ приверженцевъ новой школы возмущался тѣмъ, что Алёко водить медвѣдя, собираетъ деньги etc., и сожалѣлъ, что авторъ не сдѣлалъ изъ него—хоть кузнецца. Это черта характеристическая!

Безъ всякаго посредствующаго звена, мы переносимся въ *Борису Годунову* и, конечно, подобный скачокъ было бы совершенно невѣроятенъ, если бы несомнѣнная хронологическая цѣпь произведеній Пушкина положительно не указывала на него и не приводила къ нему. Борись Годуновъ начатъ и конченъ въ Михайловскомъ. Слѣдуя нашей системѣ, прежде всего мы соберемъ вокругъ «Бориса Годунова» все, что думалъ и писалъ о немъ самъ авторъ.

Начнемъ съ того, что это любимое произведеніе поэта составляло, такъ сказать, часть его самого, зерно, изъ котораго выросли почти всѣ его историческія и большая часть литературныхъ убѣжденій. Не безъ волненія отдавалъ онъ его въ свѣтѣ, не безъ волненія знакомилъ съ нимъ друзей своихъ, и холодный пріемъ, сдѣланный Борису Годунову публикой и журналистами, не смотря на то, что онъ ожидалъ его, оставилъ въ авторѣ надолго глубокое огорченіе... Только поздѣе помнился онъ съ критикой, откровенно и благородно, по обыкновенію своему, предоставляя другому времени поправить ошибки настоящаго. Въ бумагахъ Пушкина есть черновое письмо, неизвѣстно къ кому, гдѣ мы читаемъ: «съ отвращеніемъ рѣшаюсь я выдать въ свѣтѣ... И хоть я вообще довольно равнодушенъ къ успѣху или неудачѣ своихъ сочиненій, но признаюсь неудача Бориса Годунова будетъ мнѣ чувствительна, а я въ ней почти увѣренъ. Какъ Монтань я могу сказать о моемъ сочиненіи: «c'est une œuvre de bonne foi». Писанная мною въ строгомъ уединеніи, вдали охлаждающего свѣта, плодъ добросовѣстныхъ изученій, постояннаго труда, трагедія сія доставила мнѣ все, чѣмъ писателю насладиться дозволено: живое занятіе вдохновенію, внутреннее убѣжденіе, что мною употреблены были всѣ усилія, наконецъ одобреніе малаго

123

числа избранныхъ... Трагедія моя уже извѣстна почти всѣмъ тѣмъ, мнѣніемъ которыхъ дорожу. Одного недоставало въ числѣ моихъ слушателей: того, кому я обязанъ мыслію моей трагедіи, чей геній одушевилъ и поддержалъ меня, чье одобреніе представлялось во-ображенію моему сладкою наградой и единственно развлекало посреди уединеннаго труда ¹).»

Такъ много соединялось для Пушкина въ Борисѣ Годуновѣ воспоминаній сердца; такими тонкими нитями связанъ онъ былъ съ душой самого поэта! Мало того: онъ собралъ вокругъ трагедіи мысли о драматическомъ искусствѣ, рожденныя чтеніемъ и собственными размышленіями и оперся на нее въ окончательной установкѣ своего взгляда на этотъ предметъ. Мы имѣемъ нѣсколько черновыхъ писемъ его къ разнымъ лицамъ, которыми и воспользуемся, въ ожиданіи того, когда владѣителямъ ихъ угодно будетъ ознакомить публику съ настоящими, исправленными подлинниками. Цѣль біографии—уловить мысль Пушкина, и для того она можетъ употребить въ дѣло даже первые, еще блѣдные очерки.

Мы принуждены, однако, начать съ двухъ французскихъ писемъ Пушкина о трагедіи: они, можетъ быть, замѣчательнѣе всѣхъ писанныхъ имъ по этому случаю. Всякій, кто потрудится сличить переводъ нашъ съ оригиналами, отнесенными нами въ приложенія конечно увидитъ, какъ много потеряли они здѣсь въ энергіи выраженія и въ колоритѣ вообще ²).

«Вотъ моя Трагедія,— если ужъ вы настоятельно того хотите, но прежде всего требую, чтобъ вы пробѣжали послѣдній томъ Карамзина... Она исполнена шутокъ и тонкихъ намековъ, относящихся къ исторіи того временни. Надо умѣть понимать ихъ—sine qua non.

¹) Это воспоминаніе о Карамзинѣ показываетъ, что самыя строки написаны гораздо позднѣе 1825 г.

²) Первое письмо, которое теперь приводимъ, писано Пушкинымъ въ 1829 году. Оно носить помѣтку: «1829 S. P. b.» и при ней число 30-е, но съ неразборчивымъ озбозначеніемъ мѣсяца, которое можно читать одинаково: Juin и Janvier. Слова «S. P. b», къ удивленію, тоже зачеркнуты, такъ что мы теперь имѣемъ одно только несомнѣнное указаніе года, а указаніе мѣста и числа недостаетъ. Съ раввой основательностію можно думать, что Пушкинъ нашисалъ его до отправенія въ Арзрумъ, когда онъ былъ въ Петербургѣ, или въ самомъ Арзрумѣ, гдѣ онъ находился въ юнѣ мѣсяцѣ 1829. Какъ бы то ни было, но оба письма принадлежатъ къ плану составить предисловіе для Бориса Годунова, явившагося въ свѣтѣ, какъ извѣстно, въ 1831 году. Копіи съ оригиналовъ находятся въ Приложеніи III къ нашимъ матеріаламъ.

127

«По примѣру Шекспира, я ограничился изображеніемъ эпохъ и лицъ историческихъ, не гоняясь за сценическими эффектами, розманическими вспышками и проч. Стиль ея вышелъ смѣшанный. Онъ пошлъ и низокъ тамъ, гдѣ мнѣ приходилось выводить грубыя и пошлыя лица. Не обращайте вниманія на злоупотребленія этого рода—все это писалось очень бѣгло и можетъ быть исправлено при первой перепискѣ. Не безъ удовольствія думалъ я сперва о трагедіи безъ любви; но кромѣ того, что любовь составляла существенную часть романическаго и страстнаго характера моего пройдохи, но Лже-Димитрій еще влюбляется у меня въ Марину; я принужденъ былъ допустить это изъ желанія выказать сильнѣе странный характеръ послѣдней. Карамзинъ собственно только дотронулся до нея. Конечно, это была изъ хорошенькихъ женщинъ—самая странная. Въ жизнь свою она имѣла одну страсть—честолюбіе, но въ степени энергіи, бѣшенства, какую трудно и представить себѣ. Посмотри те, какъ она борется съ войной, нищетой, позоромъ и, въ то же время, сеносится съ польскимъ королемъ, какъ будто равная съ равнымъ и, наконецъ, постыдно кончаетъ самое бурное, самое необыкновенное существованіе. Она является только два раза у меня; но я возращусь къ ней, если продлятся дни мои. Она возмущаетъ меня какъ страсть.

«Гаврила Пушкинъ—мой предокъ. Я изобразилъ его какъ нашелъ въ исторіи и въ бумагахъ моей фамиліи. Онъ обладалъ большими способностями, будучи въ одно время и искуснымъ военнымъ и прідворнымъ человѣкомъ. Вмѣстѣ съ Плещеевымъ онъ былъ первый, очистившій путь Самозванцу своей неслыханной дерзостью. Мы находимъ его потомъ въ Москвѣ въ числѣ 7 начальниковъ, защищавшихъ ее въ 1612 году; въ 1616, въ Думѣ, рядомъ съ Козьмой Мининымъ, потомъ воеводой въ Нижнемъ, наконецъ посланннкомъ. Онъ былъ всѣмъ. Онъ выжегъ одинъ городъ въ видѣ наказанія за кайкой-то проступокъ, какъ я это нашелъ въ одной грамотѣ «Погорѣлаго Городища.»

«Я также намѣренъ возвратиться къ Шуйскому. Онъ представляетъ въ исторіи странное смѣшеніе дерзости, изворотливости и силы характера. Слуга Годунова, онъ одинъ изъ первыхъ переходить на сторону Димитрія, первый начинаетъ заговоръ и, замѣьте —онъ же первый и старается воспользоваться сумятицей, кричитъ, обвиняетъ, изъ начальника дѣлается сорванцемъ. Онъ уже близокъ къ казни, но Димитрій даетъ ему помилованіе, изгоняетъ его и сно-

128

ва возвращаетъ ко двору своему, осыпая честью и щедротами. И
что же дѣлаетъ Шуйскій, уже стоявшій разъ подъ топоромъ? Тот-
часъ же принимается за новый заговоръ, успѣваетъ, захватываетъ
престолъ, падаетъ и въ паденіи своемъ уже показываетъ болѣе до-
стопнства и душевной силы, чѣмъ въ продолженіе всей своей жизни.

«Грибѣдовъ недоволенъ былъ Ювомъ.

«При сочиненіи Годунова, я думалъ вообще о трагедіи — не обо-
шлось бы безъ шума. Родъ этотъ не изслѣдованъ. Законы его стара-
ются вывести изъ правдоподобія, а по существу своему, драма ис-
ключаетъ правдоподобіе. Не говоря уже о единствѣ времени и мѣста, да
какое же, чортъ возьми, правдоподобіе можетъ быть въ залѣ, одна поло-
вина которой наполнена 2000 человѣкъ, а другая людьми, которые ста-
раются показать, что не замѣчаютъ первыхъ. 2) Языкъ. Напримѣръ:
Филоктетъ у Лагарпа чистымъ французскимъ языкомъ отвѣчаетъ
Пррру, выслушавъ его тираду: Увы! Я слышу сладкіе звуки Еллин-
ской рѣчи! Все это только условное неправдопобіе. Истинные геніи
трагедіи понимали иначе: они старались достигнуть только правдо-
подобія характеровъ и положеній. Посмотрите какъ Корнель за-
просто поступилъ съ своимъ Сидомъ. Вамъ непремѣнно нуженъ за-
конъ 24 часовъ. Извольте. И въ 24 часа онъ нагромождаетъ собы-
тій на 4 мѣсяца. А какъ смѣшины маленькія поправки въ приня-
тыхъ уже законахъ. Алфіери глубоко чувствуетъ смѣшную сторону
а parte, унапачтожаетъ эту уловку, но вмѣстѣ съ тѣмъ растягиваетъ
до нельзя монологъ. Какое ребячество!

«Длинно мое письмо, болѣе чѣмъ я хотѣлъ, но сберегите его. Мо-
жетъ быть, оно мнѣ понадобится, если придетъ на умъ сочинить
предисловіе.»

Второе французское письмо Пушкина написано уже въ 1825 году и содержитъ первую мысль того, которое нами приведено. Такимъ образомъ Пушкинъ думалъ о предисловіи къ Борису Годунову почи въ одно время съ его созданіемъ. Это письмо особенно дорого тѣмъ, что выражаетъ уже измѣнившійся взглядъ Пушкина на Байрона и сближеніе нашего поэта съ Шекспиромъ.

«Правдоподобіе положеній, истина разговора — вотъ настоящіе за-
коны трагедіи. Я не читалъ ни Кальдерона, ни Вегу, но что за че-
ловѣкъ Шекспиръ? Я не могу притти въ себя отъ изумленія. Какъ
ничтоженъ передъ нимъ Байронъ — трагикъ, Байронъ, во всю свою
жизнь понявшій только одинъ характеръ — именно свой собствен-
ный (женщины не имѣютъ характера, онѣ имѣютъ страсти въ мо-

129

лодости—отъ того не трудно и выводить ихъ). И вотъ Байронъ од-
ному лицу далъ свою гордость, другому ненависть, третьему мелан-
холическую настроенность; такимъ образомъ изъ одного полнаго,
мрачнаго и энергическаго характера вышло у него множество не-
значительныхъ характеровъ. Развѣ это трагедія?

«Существуетъ и еще заблужденіе. Придумавъ разъ какой нибудь
характеръ, писатель старается высказать его и въ самыхъ обыкно-
венныхъ вещахъ, наподобіе моряковъ и педантовъ въ старыхъ ро-
манахъ Фильдинга. Злодѣй говоритъ: дайте мнѣ пить, какъ зло-
дѣй,—а это смѣшно. Вспомните Байронова Озлобленнаго: На pagato!
(Онъ заплатилъ!) Это однообразіе, этотъ придуманный лаконизмъ и
безпрерывная ярость—все это далеко отъ природы. Отсюда нелов-
кость разговора и бѣдность его. Но разверните Шекспира. Никогда
не выдастъ онъ своего дѣйствующаго лица преждевременно. Оно
говоритъ у него со всею беззаботливостію жизни, потому что въ дан-
ную минуту, въ настоящее время, поэтъ уже знаетъ какъ заставить
его говорить, сообразно характеру, имъ выражаемому.

«Вы спросите еще: трагедія ли это только съ характерами, или
трагедія съ исторической вѣрностію (de costume). Я избралъ лег-
чайшій путь, но старался соединить оба эти рода. Я пишу и вмѣстѣ
думаю. Большая часть сценъ требовала только обсужденія. Когда
приходилъ я къ сценѣ, требовавшей уже вдохновенія, я или пере-
жидалъ, или просто перескакивалъ черезъ нее. Этотъ способъ рабо-
тать для меня совершенно новъ.—Я знаю, что силы мои развились
совершенно и чувствую, что могу творить...»

Невольно останавливаясь на этихъ строкахъ, столь исполнен-
ныхъ мысли и по которымъ пробѣгаетъ электрическая искра жива-
го ума. Строки эти были исходнымъ пунктомъ всѣхъ послѣдующихъ
статей Пушкина о драматическомъ искусствѣ. Положенія, въ нихъ
заключающіяся, онъ развивалъ въ письмахъ къ другимъ лицамъ, въ
проектахъ статей, въ отдѣльныхъ замѣткахъ, а нѣкоторыя изъ нихъ
даже перенесъ съ Байрона на Мольера: «У Мольера, говоритъ онъ,
лицемѣръ волочится за женой своего благодѣтеля, лицемѣря, при-
нимаетъ имѣніе лицемѣря, спрашиваетъ стаканъ воды лицемѣря. У
Шекспира лицемѣръ произноситъ судебный приговоръ съ тщеслав-
ною строгостью, но справедливо и проч...» (См. записки Пушкина).
И въ оббихъ случаяхъ Пушкинъ былъ правъ, потому что и Бай-
ронъ трагикъ и Мольеръ сходствуютъ въ манерѣ творчества, за-
ботясь преимущественно о томъ, чтобы лицо ни на минуту не уте-

МАТЕР. ДЛЯ ВЮГР. ПУШКИНА.

9

130

ряло идеи и характера, которые призвано выражать. Неоконченная, едва набросанная статья его о *Драма*, которая помѣщена была въ послѣднемъ изданіи и исправлена нами по рукописи, есть также развитіе основной мысли писемъ о невозможности полной истины на театрѣ, замѣненной п древними трагиками, и новыми подражателями ихъ, и романтическими писателями—только условной правдоподобностью. Нить, связывающая всѣ виды драмы, по мнѣнію Пушкина, есть правдоподобіе характеровъ, истина чувствъ, и это мнѣніе далеко оставляло за собой тогдашніе споры, указывая нетчетное мѣсто въ области изящнаго Расину, Корнелю наравнѣ съ Шекспиромъ, Кальдерономъ и др. Каждая строка послѣдующихъ его изысканій есть только повтореніе и распространеніе этихъ коренныхъ, такъ сказать, убѣжденій. Переходимъ къ Русскому черновому отрывку. Онъ едва набросанъ у Пушкина, съ трудомъ разобранъ нами, но крайне любоытенъ: онъ также принадлежитъ къ цѣпи предварительныхъ замѣтокъ, какія составлялъ около 1830 г. Пушкинъ, имѣя въ виду предисловіе къ Борису Годунову.

...о Царѣ Борисѣ и о Гр. Отрепьевѣ писана въ 1825 году и долго не могъ я рѣшиться выдать ее въ свѣтѣ. Изученіе Шекспира, Карамзина и старыхъ нашихъ лѣтописей дало мнѣ мысль ожидить въ драматическихъ формахъ одну пзъ самыхъ драматическихъ эпохъ новѣшей исторіи. Шекспиру подражалъ я въ его вольномъ и широкомъ изображеніи характеровъ; Карамзину слѣдовалъ я въ свѣтломъ развитіи происшествій; въ лѣтописяхъ старался угадать образъ мыслей и языкъ тогдашняго временп. Источники богатые! Успѣлъ ли ими воспользоваться—не знаю. По крайней мѣрѣ труды мои были ревностны и добросовѣстны.

«Долго не могъ я рѣшиться напечатать свою драму. Хорошій или худой успѣхъ моихъ стихотвореній, благосклонное или строгое рѣшеніе журналовъ о какой-нибудь стихотворной повѣсти слабо тревожили мое самолюбіе. Читая разборы самые оскорбительные, старался я угадать мнѣніе критика, понять въ чемъ именно состоять его обвиненія, и если никогда не отвѣчалъ на оныя, то сіе происходило не изъ презрѣнія, но единственно изъ убѣжденія, что для нашей литературы *il est indifférent*, что такая-то глава Онѣгина выше или ниже другой ¹). Но признаюсь искренно, неуспѣхъ драмы

¹) Эта полу-русская, полу-французская фраза принадлежитъ тоже къ особенностямъ Пушкинскаго таланта. Удивительно развитое чувство русскаго языка нисколько не портилось и нисколько не потемнялось въ немъ тѣмъ, что онъ

131

моей огорчилъ бы меня; ибо я твердо увѣренъ, что нашему театру
приличны народные законы драмы Шекспировой, а не свѣтскій обы-
чай трагедіи Расина, и что всякой неудачный опытъ можетъ заме-
длить преобразованіе нашей сцены.»

Такъ предпочтеніе Шекспира всѣмъ другимъ образцамъ не было
у Пушкина дѣломъ увлеченія, а результатомъ обдуманнаго намѣре-
нія, и связывалось съ довольно трудной задачей, которую онъ впо-
слѣдствіи, однакожъ, совсѣмъ отбросилъ и на которую смотрѣлъ
даже насмѣшливо, какъ увидимъ вскорѣ. Слѣдующіе за тѣмъ отрыв-
ки не менѣе любопытны:

1) «Приступаю къ нѣкоторымъ частнымъ объясненіямъ. Стихъ,
употребленный мною (пятистопный ямбъ), принятъ обыкновенно ан-
гличанами и нѣмцами. У насъ первый примѣръ оному находимъ мы,
кажется, въ Аршвянахъ. А. Жандръ въ отрывкѣ своей прекрасной
трагедіи, писанной стихами вольными, преимущественно употребляетъ
его. Я сохранилъ цезурку французскаго пентаметра на второй сто-
пѣ и, кажется, въ томъ ошибся, лишивъ добровольно свой стихъ
свойственнаго ему разнообразія.

2) «Есть шутки грубыя, сцены простонародныя. Поэту не должно
быть площаднымъ изъ доброй воли, если можетъ ихъ избѣжать;

мыслилъ иногда на чужомъ языкѣ. Въ бѣглыхъ замѣткахъ, писанныхъ для себя
на-скоро, чудно мѣшаются у него оба языка, смотря по тому, какой пришелъ
первый на мысль. Пушкинъ, по произволу, сбрасывалъ, когда хотѣлъ, всякую
чуждую примѣсь и допускалъ ее потомъ безъ малѣйшаго ущерба для своей на-
родной, русской рѣчи. Почти нѣтъ замѣтки въ ерѣ бумагахъ безъ талицизмовъ
и французскихъ фразъ. Вотъ, напримѣръ, замѣчательный образецъ этого смѣ-
шенія: «Главная прелесть романовъ W. Scot состонтъ въ томъ, что мы знако-
мимся съ прошедшимъ временемъ, не съ enflure фр. трагедіи, не съ чопорно-
стю чувствительныхъ романовъ, не съ dignité исторіи, но современно, но домаш-
нимъ образомъ. Они не походить (какъ герои французскіе) на холопей, пере-
дразнивающихъ la dignité et la noblesse. Ils sont familiers dans les circon-
stances ordinaires de la vie, leur parole n'a rien d'affecté, de théâtral, même
dans les circonstances solennelles — car les grandes circonstances leur sont
familières.»

Вѣроятно, эта замѣтка приготовлялась для какой-либо критической статьи и
была бы изложена тѣмъ простымъ и легкимъ русскимъ словомъ, какимъ обла-
далъ авторъ ея въ высшей степени. Не надо выпускать изъ вида, однакоже,
другаго обстоятельства. Пушкинъ сознавался, что писать по-русски все-таки
трудъ. «У насъ нѣтъ, говорилъ онъ, готоваго оборота для самаго обыкновен-
наго понятія, а все надо создавать» (См. статью о предисловіи Лемонте). Фран-
цузскій языкъ былъ, въ этомъ случаѣ, уже важнымъ облегченіемъ, особенно для
письма, записки, отдѣльной мысли, на которыя нельзя было терять много времени.

132

если ж нѣтъ, то ему нѣтъ нужды стараться замѣнять ихъ чѣмъ
нибудь инымъ».

3) «Нашедъ въ исторіи — одного изъ предковъ моихъ, игравшаго важную роль въ сію несчастную эпоху, я вывелъ его на сцену, не думая о щекотливости приличія, con amore.» и проч.

Не одни основныя положенія французскихъ писемъ развивалъ Пушкинъ въ своихъ статьяхъ, перепискѣ и даже въ разговорѣ съ друзьями, но и многія подробности ихъ. Такъ, обещаніе возвратиться къ Шуйскому и къ Маринѣ подтверждается свидѣтельствомъ короткихъ знакомыхъ его, что онъ имѣлъ намѣреніе написать хронику изъ жизни Шуйскаго, Лже-Димитрія, и нѣсколько сценъ изъ Междуцарствія, что составило бы полную картину избранной имъ эпохи. Такъ еще собственное его указаніе о способѣ работы при созданіи Годунова можетъ быть распространено на всѣ его произведенія, и мы приводимъ здѣсь поучительные примѣры тому глубокому сочетанію размышленія и вдохновенія, о которомъ онъ говоритъ въ нихъ.

Почти каждая строка его стиховъ свидѣтельствуетъ объ этой
особенности его удивительно мужественнаго таланта. Поучительно
видѣть, какъ изъ страницы, кругомъ исчерченной и, можно сказать,
обращенной въ самую мелкую сѣтку помарокъ, вытекаетъ стихо-
твореніе чистое, какъ алмазъ, съ роскошной игрой свѣта и въ изу-
мительной обдѣлкѣ. Мы вправѣ думать, что пьесы, написанныя
Пушкинымъ съ-разу, прошли чрезъ то же горнило художественнаго
труда, но только въ головѣ его; по крайней мѣрѣ такъ слѣдуетъ
заключать изъ обыкновенной его методы созданія. Блестящая па-
мять Пушкина, на которую онъ расчитывалъ съ основательностію,
унесла съ собою много его стихотвореній. Въ бумагахъ остались
отъ этихъ произведеній—вѣроятно, совершенно конченныхъ въ умѣ
поэта, — одни только послѣднія слова каждого стиха, однѣ только
рифмы. Въ концѣ біографіи нашей собрана большая часть этихъ
слѣдовъ утерянной мысли поэта, если не всѣ они. Часто даже онъ
излагалъ основную мысль стихотворенія, строфы или монолога въ
прозѣ, въ предварительныхъ, бѣглыхъ замѣткахъ; они служили ему
расчитанными ступенями, по которымъ восходило его поэтическое
одушевленіе тихо, ровно, но вмѣстѣ свободно и легко. Письму Татья-
ны къ Онѣгину предшествовали, напримѣръ, слѣдующія, едва разби-
раемыя теперь строки: «Я знаю, что вы презираете... я долго хо-
тѣла молчать.. я думала, что васъ увижу... я ничего не хочу—

133

хочу васъ видѣть... Придите... Вы должны быть — и то, и то,...
Если нѣтъ — меня обманулъ...» И вслѣдъ за этимъ Пушкинъ пере-
лагаетъ эту бѣдную програмку на тѣ чудные стихи, которые, вѣро-
ятно, живутъ въ памяти всѣхъ нашихъ читателей:

Спачала я молчать хотѣла;
Повѣрьте: моего стыда
Вы не узнали-бъ никогда,
Когда-бъ надежду я имѣла,
Хотъ рѣдко, хоть въ недѣлю разъ,
Въ деревнѣ нашей видѣть васъ», и проч. ¹).

Все письмо, до самаго конца, идетъ, не отступая отъ перво-
чальныхъ замѣтокъ и развивая только въ превосходной картинѣ
ихъ сухія указанія. Еще поразительнѣе этотъ способъ творчества
въ сценѣ встрѣчи Онѣгина съ Татьяной и его холодныхъ совѣтовъ.
Содержаніе всей сцены изображено въ слѣдующихъ безсвязныхъ
словахъ: «Когда-бъ я думалъ о бракѣ, когда бы мирная семействен-
ная жизнь нравилась моему воображенію, то я бы васъ выбралъ —
никого другаго... я бы въ васъ нашелъ... но я не созданъ для
блаженства etc.... (недостоинъ)... Мнѣ ли соединить мою судьбу
съ вашей?.... Вы меня избрали: вѣроятно я первая ваша passion—
но увѣрены ли.... Позвольте вамъ совѣтъ дать». Здѣсь мы уже ви-
димъ, что поэту даже представлялась, въ ту минуту, какъ онъ пи-
салъ свою программу, — самая поэтическая форма будущаго моно-
лога. Въ ней встрѣчаете вы уже одинъ полный стихъ его, и словомъ
«недостоинъ» въ скобкахъ обозначено три слѣдующихъ за нимъ:

Но я не созданъ для блаженства:
Ему чужда душа моя;
Напрасны ваши совершенства:
Ихъ вовсе недостоинъ я.»

Несмотря на это, поэтъ не бросилъ своей программы, увѣренный,
что найдетъ свое добро тотчасъ, какъ захочетъ. Спокойно допи-
салъ онъ свои замѣтки, и вслѣдъ за ними началъ:

¹) Мы забыли сказать, что первый образецъ программы для стихотвореній мы встрѣтили еще въ Кишиневской тетради поэта, передъ лирической пѣснію: *Наполеонъ*. Вотъ ея содержаніе: «Народы спрашиваютъ: Тотъ ли, который... Гдѣ онъ?... Угасъ тотъ, который то и то — и Россію... Но да не упрекнетъ его Русской... Россія славна — бѣдная Франція въ униженіи... Онъ объ ней мыслилъ... Островъ Елены — тамъ онъ думалъ объ Россіи...»

134

Когда бы жизнь домашнимъ кругомъ
Я ограничить захотѣлъ;
Когда-бъ мнѣ быть отцемъ, супругомъ¹;
Приятный жребій повелѣлъ;...

и такъ, не отступая отъ значковъ, поставленныхъ на пути своемъ,
дописалъ онъ весь превосходный монологъ Онѣ гина... Все это
принадлежитъ къ сокровеннымъ тайнамъ творчества, заслуживаю-
щимъ изученія.

Къ сожалѣнію, мы не имѣемъ полной черновой рукописи Бориса
Годунова. Въ тетрадяхъ Пушкина остались только четыре первыя
сцены, начиная съ разговора Шуйскаго и Воротынскаго въ Крем-
левскихъ Палатахъ до сцены лѣтописца Пимена въ Чудовомъ мо-
настырѣ включительно; но и это принадлежитъ къ драгоцѣннымъ
остаткамъ для тѣхъ, кто понимаетъ значеніе первыхъ плановъ, по
которымъ выстроились великія произведенія. Борись Годуновъ па-
сался вмѣстѣ съ Цыганами, вмѣстѣ съ IV и другими главами Онѣ-
гина, которые перерѣзываютъ его, такъ сказать, во многихъ мѣ-
стахъ. Въ добавокъ еще, между первой и второй сценой его, нахо-
дится черновая записка, касающаяся лично до Пушкина и напи-
санная, какъ будто, отъ бездѣлья. Всего замѣчательнѣе, что сцена
лѣтописца Пимена, проникнутая съ начала до конца поэтическимъ
вдохновеніемъ, прерывается нѣсколько разъ, подтверждая несомнѣн-
нымъ образомъ свидѣтельство автора, что онъ поджидалъ вдохно-
венія, когда необходимо было его участі въ созданіи. Съ перваго
монолога Пимена, со стпха: «Немного словъ доходитъ до меблы»,
Пушкинъ покидаетъ лѣтописца, набрасываетъ строфу изъ Цыганъ,
стпхотвореніе: *Сожженное письмо*, XVII и XXIII строфы Евгенія
(IV главы) и возвращается къ нему съ пророческимъ сномъ Григо-
рія, столь удивительно просто изложеннымъ и столь зловѣщимъ въ
устахъ молодаго послушника:

«Ты все писалъ и сномъ непозабылся,
А мой покой бѣсовское мечтанье
Тревожило, и врагъ меня мутилъ... и проч.

Между прочимъ эти три превосходные стиха находятся еще въ
видѣ одно, не вполне развитаго въ рукописи. Тамъ вмѣсто ихъ
еще читается только: «Три раза въ ночь злой врагъ будиль меня».
Разсказъ Григорія написанъ въ первыхъ числахъ января 1825. Онъ
при самомъ началѣ оставляется Пушкинымъ для XXIV строфы

136

мѣрѣ. Произошла удивительная перестановка монолога; такъ моно-
логъ Григорія:

«Борись! Борись! все предъ тобой трепещетъ....»

который въ печати превосходно замыкаетъ все явленіе, стоялъ
прежде въ началѣ его, тотчасъ послѣ размышленія Ппмена: «Еще
одно послѣднее сказанье....» Вмѣстѣ съ тѣмъ выпущено было и
много поэтическихъ фразъ, которыея современной своей живостью
противорѣчили торжественному и спокойному выраженію, какое
прилично исторической картинѣ. Два удивительные стиха, напри-
мѣрѣ, замыкающіе раздумье Ппмена надъ лѣтописью своєю:

«Немного лицъ мнѣ память сохранила,
Немного словъ доходить до меня»

въ рукописи еще выражаются десятью стихами. Это ихъ первона-
чальная форма, которую здѣсь и приводимъ:

«Передо мной опять выходить люди,
Уже давно покинувшіе міръ,
Властители, которыхъ былъ покоренъ,
И недруги и старые друзья —
Товарищи моей цвѣтущей жизни...
Какъ ласки ихъ мнѣ радостны бывали,
Какъ живо жгли мнѣ сердце ихъ обиды!
Но гдѣ же ихъ знакомый ликъ и страсти?
Чуть-чуть ихъ слѣдъ ложится легкой тѣнью —
И мнѣ давно, давно пора за ними!...»

Такъ создавалась эта геніальная сцена, плодъ глубокаго размыш-
ленія и неослабнаго поэтическаго вдохновенія, которая по силѣ
творчества, въ ней проявившагося, есть столько же наше достояніе,
 сколько и достояніе литературъ всѣхъ образованныхъ народовъ.

Самъ авторъ любилъ ее и предназначилъ ей роль весьма важную.
Онъ помѣстилъ сцену лѣтописца въ первомъ нумерѣ журнала, только
что появившагося (Московскій Вѣстникъ 1827), съ цѣлію испробо-
вать на ней вкусъ публики и узнать впечатлѣніе, какое произведетъ
первый опытъ драмы, основа которой вращается на историческомъ
изученіи и на теоріи творчества, еще не имѣвшей у насъ приложе-
нія. Кажется, что опытъ былъ неудаченъ. Общее мнѣніе поражено
было новымъ направленіемъ, какое принялъ поэтъ, но не увлечено
пмъ. Ресьма немногіе угадали въ отрывкѣ поэтическое откровеніе

137

одной народной эпохи. Наиболче расположенные къ поэту еще при-
знавали достоинство стиха, но другіе, численительно сильнейшіе не
видѣли уже прежняго сладковучнаго пѣвца своего за этимъ бѣ-
лымъ стихомъ, п сожалѣли о юношескихъ, блестящихъ его произве-
деніяхъ, гдѣ рифма заканчивала образъ, всѣмъ понятный и увлека-
тельный. Толки, возбужденные отрывкомъ, привели Пушкина къ мы-
сли, что весь споръ о классицизмѣ п романтизмѣ былъ оптическій
обманъ, созданный журналами, которому и онъ самъ поддался, и
что необходимость преобразованія литературныхъ формъ не лежала
въ общихъ потребностяхъ, въ действительность возмужаломъ и измѣ-
нившемся вкусѣ публики. Почти съ той же минуты сталъ Пушкинъ
считать трагедію свою анахронизмомъ и смотрѣть съ ироніей на
предположеніе свое создать народную драму. Какъ ни горекъ былъ
опытъ, но авторъ нашелъ ему оправданіе въ общемъ французско-
классическомъ воспитаніи, какое получило все современное поколѣ-
ніе. Мы уже знаемъ, что Пушкину всегда казались смѣшными ма-
ленькія попытки преобразованія, а несвоевременность большаго пре-
образованія сама собой привела его къ заключенію, что авторъ
долженъ подчиняться литературнымъ законамъ, уже признаннымъ
всѣми и всѣхъ удовлетворяющимъ. Онъ началъ развивать эту мысль
въ длинномъ письмѣ, одна часть которого была уже совсемъ обдѣ-
лана. Прилагаемъ ее здѣсь — и если въ строкахъ этихъ скорѣе про-
глядываетъ иронія и чувство огорченія, чѣмъ истинное убѣжденіе,
то мы нойемъ, какъ тяжело долженъ былъ подѣйствовать на Пуш-
кина неуспѣхъ его любимой и знаменитой сцены:

« Благодарю васъ за участіе, принимаемое вамъ въ судьбѣ Году-
нова. Ваше нетерпѣніе видѣть его очень лестно для моего само-
любія; но теперь, когда, по стеченію благопріятныхъ обстоятельствъ,
открылась мнѣ возможность его напечатать, предвижу новыя затруд-
ненія, мною прежде не подозрѣваемыя ¹).

« Съ 1820 года, будучи удаленъ отъ Московскихъ и Петербург-
скихъ общетвъ, я въ однихъ журналахъ могъ наблюдать направ-
леніе нашей словесности. Читая жаркіе споры о романтизмѣ, я
вообразилъ, что и въ самомъ дѣлѣ намъ наскучили правильность и
совершенство классической древности и блѣдные, однообразные
списки ея подражателей; что утомленный вкусъ требуетъ пныхъ,
сильнейшихъ ощущеній и пщетъ ихъ въ мутныхъ, но кипящихъ

¹) Строки эти писаны, по всемъ вѣроятіямъ, тоже въ 1829 году.

138

источниках новой, народной поэзии. Мнѣ казалось однако довольно
страннымъ, что младенческая наша Словесность, ни въ какомъ родѣ
не представляющая никакихъ образцовъ, уже успѣла немногими
опытами притупить вкусъ читающей публики; но, думалъ я, Фран-
цузская Словесность, всѣмъ намъ съ младенчества и такъ коротко
знакомая, вѣроятно, причиною сего явленія. Искренно признаюсь,
что я воспитанъ въ страхѣ почтеннѣйшей публики и что не вижу
никакого стыда угождать ей и слѣдовать духу времени. Это пер-
вое признаніе ведетъ къ другому, болѣе важному: такъ и быть
каюсь, что я въ литературѣ скептикъ (чтобъ не сказать хуже), и
что всѣ ея секты для меня равны, представляя каждая свою вы-
годную и невыгодную сторону. Обряды и формы должны ли суе-
вѣрно порабощать литературную совѣсть? Зачѣмъ писателю не по-
виноваться принятымъ обычаямъ въ словесности своего народа,
какъ онъ повинуется законамъ своего языка? Онъ долженъ владѣть
своимъ предметомъ, несмотря на затруднительность правплъ, какъ
онъ обязанъ владѣть языкомъ, несмотря на грамматическія оковы.»

За тѣмъ слѣдуетъ необдѣланная, разбросанная часть письма, изъ
которой и приводимъ слѣдующіе отрывки, съ трудомъ прочтенные,
но списанные уже со всевозможною точностью.

1) «Между тѣмъ, читая мелкія стихотворенія, величаемыя роман-
тическими, я въ нихъ не видѣлъ и слѣдовъ искренняго и свобод-
наго хода романтической поэзіи, но жеманство лже-классицизма
Французскаго.»

2) «Все это сильно поколебало мою авторскую увѣренность: я
началъ подозрѣвать, что трагедія моя есть анахронизмъ.»

3) «Скоро я въ томъ удостовѣрился. Вы читали въ 1-й книжкѣ
Московскаго Вѣстника отрывокъ изъ «Бориса Годунова», сцену лѣ-
тописца. Характеръ Пимена не есть мое изобрѣтеніе. Въ немъ со-
бралъ я черты, плѣнившія меня въ нашихъ старыхъ лѣтописяхъ;
умилительная кротость, младенческое и вмѣстѣ мудрое простодушіе,
набожное усердіе къ власти Царя, данной Богомъ, совершенное от-
сутствіе суетности, дышать въ сихъ драгоцѣнныхъ памятникахъ
временъ давно-минувшихъ, между коими озлобленная лѣтопись кн.
Курбскаго отличается отъ прочихъ лѣтописей, какъ бурная жизнь
Юаннова изгнанника отличалась отъ смйренной жизни безмятеж-
ныхъ иноковъ.»

4) «Мнѣ казалось, что сей характеръ вмѣстѣ новъ и знакомъ для
Русскаго сердца; что трогательное добролушіе древнихъ лѣтопис-

139

цевъ, столь постигнутое Карамзинымъ и отразившееся въ его без-
смертномъ созданіи, украсить простоту моихъ стиховъ и заслужить
снисходительную улыбку читателей. Чтожъ вышло? Обратили вни-
маніе на политическія мнѣнія Пимена и нашли ихъ запоздалыми;
другіе сомнѣвались, могутъ ли стихи безъ рифмъ назваться стихами.
Г-нъ З. предложилъ промѣнять сцену Бориса Годунова на картинку
Дамскаго Журнала. Тѣмъ и кончился строгій судъ почтеннѣйшей
публики.»

5) «Чтожъ изъ этого слѣдуетъ? Что г-нъ З. и публика правы, но что гг. журналисты виноваты ошибочными извѣстіями, введшими меня въ искушеніе. Воспитанные подъ вліяніемъ Французской критики, Русскіе привыкли къ правиламъ, утвержденнымъ сею критикою, и неохотно смотрятъ на все, что не подходитъ подъ ея законы. Нововведенія опасны и, кажется, не нужны.»

Не надо и прибавлять, что это заключеніе, свидѣтельствующее такъ положительно о глубокой ранѣ, нанесенной холодностью публики надеждамъ и ожиданіямъ поэта, было только дѣломъ минуты перваго впечатлѣнія. Пушкинъ не могъ остановиться на немъ уже и по силѣ таланта, безпрестанно понуждавшаго его къ новой дѣятельности, къ новымъ попыткамъ и, еще болѣе, по характеру, который не выносилъ рѣзкихъ опредѣленій и неспособенъ былъ къ долгому упорству въ ложной рѣшимости. Онъ возвратился къ драмѣ «романтической», какъ онъ называлъ художественные драматическія произведенія вообще, уже не разсчитывая на успѣхъ и не думая о немъ, движимый еднинственно потребностью творчества, и создалъ тѣ геніальныя сцены, которые стоять въ Русской литературѣ до сихъ поръ въ уединенномъ величіи.

Переходя отъ литературныхъ убѣжденій, порожденныхъ или укрѣпленныхъ Борисомъ Годуновымъ, къ историческому созерцанію, которое Пушкинъ почероннулъ въ немъ же, легко замѣтить, что оно состояло преимущественно въ спокойномъ, безкорыстно-благородномъ уваженіи къ прошлымъ дѣятелямъ на исторической сценѣ нашего отечества. Еще въ Одессѣ думалъ онъ о важности обязанностей, лежащихъ вообще на человѣкѣ и, особенно, на писателѣ, который своимъ происхожденіемъ связанъ съ сословіемъ, наіболѣе участвовавшимъ въ общемъ преуспѣяніи нашего отечества. Съ жаромъ объяснялъ онъ свою мысль, которая предписывала не Байровоскую спѣсь, а строгое, благородное пониманіе своего призванія. Работы, предшествовавшія Годунову, отдѣлили все случайное, лич-

140

ное, наносное въ этомъ взглядѣ и превратили его въ сочувствіе къ
давно-прошедшимъ лицамъ, къ пониманію ихъ трудовъ, ошибокъ и
успѣховъ въ дѣлѣ прославленія и нравственнаго развитія отчизны.
Эта отвлеченная, кабинетная, такъ сказать, любовь къ прошедшему,
не связанная ни съ какой посторонней, корыстной мыслію, соста-
вила основаніе его сужденій объ историческихъ лицахъ и эпохахъ
и сообщила имъ теплоту и чувство. Онъ выразилъ ее превосходно
въ одной замѣткѣ, помѣщенной, со многими другими, въ Сѣверныхъ
Цвѣтахъ на 1828 годъ: «Безкорыстная мысль, что внуки будутъ
уважены за имя, нами переданное, не есть ли благороднѣйшая на-
дежда нашего сердца?» Другая рукописная замѣтка тоже объясня-
етъ ее: «Образованный Французъ или Англичанинъ дорожить стро-
кою стараго лѣтописца, въ которой упомянуто имя его предка, че-
стнаго рыцаря, падшаго въ такой-то битвѣ, или въ такомъ-то году
возвратившагося изъ Палестины; но Калмыки не имѣютъ ни дво-
рянства, ни Исторіи. Только дпкость и невѣжество не уважаютъ
прошедшаго....» Чѣмъ глубже проникали его историческія пыска-
нія, тѣмъ болѣе очищалась и свѣтлѣла эта симпатія къ отечествен-
нымъ дѣятелямъ и эпохамъ, которая не исключала сочувствія къ
достоинству и благородству на всѣхъ ступеняхъ общества, а на-
противъ вызывала и укрѣпляла его. Въ той же послѣдней замѣткѣ
онъ прибавляетъ, что потомство Мининыхъ и Ломоносовыхъ, по
справедливости, можетъ гордиться сими именами, какъ лучшимъ
своимъ достояніемъ. Съ уваженіемъ смотрѣлъ онъ и на собствен-
ныхъ предковъ, говорилъ объ нихъ съ любовью и часто возвышался
до поэтическаго представленія эпохи, видѣвшей ихъ дѣятельность.
Такъ въ Отечественныхъ Запискахъ 1846 года (апрѣль, томъ 45)
приведено пять строфъ неизданнаго стихотворенія, посвященного
памяти предковъ его; объ этомъ произведеніи мы скажемъ еще нѣ-
 сколько словъ впослѣдствіи.

Вообще, взглядъ глубокаго сочувствія и глубокаго уваженія къ
сошедшимъ въ вѣчность историческимъ лицамъ сдѣлался въ Пуш-
кинѣ даже мѣриломъ, по которому онъ судилъ степень способно-
стей въ другихъ людяхъ къ полезному историческому труду вообще.

Собравъ такимъ образомъ почти всѣ свидѣтельства, какія нужны
были для полнаго уразумѣнія важности этого произведенія въ жизни
Пушкина и въ отечественной словесности, мы удерживаемся отъ
оцѣнки его, предоставляя спеціальному труду критиковъ. Много и
много слѣдуетъ говорить объ этихъ сценахъ, рисующихъ намъ

141

столкновеніе двухъ различныхъ, хотя и одноплеменныхъ народовъ,
сценахъ, принадлежащихъ къ рѣдкимъ памятникамъ, гдѣ исторія,
оживленная поэтическимъ вдохновеніемъ, проходитъ передъ гла-
зами нашими во всей своей яркости, пестротѣ и жизни. Начиная
съ русскаго величаваго пониманія властительныхъ обязанностей,
до блестящаго хвастовства Самозванца; съ начальнаго, ученическаго
труда Θεοδора Годунова, до латинскихъ стихотворцевъ, сопровож-
дающихъ станы Литовскихъ вельможъ; съ затворнической любви
Ксеніи, до хитраго кокетства Марины; начиная со способа выра-
жать мысли, столь различнаго въ двухъ партіяхъ, до ихъ пониманія
свопхъ обязанностей и своего достоинства — все это представляетъ
удивительно яркую картину двухъ противуположныхъ цивилізацій,
поставленныхъ лицемъ другъ къ другу и на минуту смѣшавшихся
въ общемъ хаосѣ, порожденномъ обстоятельствами. Конечно, вся-
кій, кто прочтетъ Бориса Годунова, съ глубокимъ сожальніемъ по-
думаетъ о продолженіи хроники, которое замышлялъ Пушкинъ и,
можетъ быть, остановился по неуспѣху первого опыта. Въ этомъ
продолженіи словесность наша потеряла новое, рѣдкое вообще, по-
ясненіе пistorii — поэзіей. Съ Бориса Годунова, Пушкинъ ушелъ
въ самого себя, распростился на время съ прихотливымъ вкусомъ
публики и ея требованіями, сдѣлался художникомъ про себя, тво-
рящимъ уединенно свои образы, какъ онъ вообще любилъ предста-
влять художника. Слѣдующія задумчивыя и трогательныя француз-
скія строки, найденныя нами въ двухъ отрывкахъ, свидѣтельству-
ютъ это несомнѣннымъ образомъ. Ими и заключаемъ всѣ свѣдѣнія,
собранныя нами вокругъ трагедіи, составляющей первое звено са-
мобытныхъ произведеній нашего поэта. Скажемъ только, что и онъ
готовились для предисловія къ Борису Годунову.

Первый отрывокъ:

«Pour une préface. Le public et la critique ayant accueilli avec une indulgence passionée mes premiers essais et dans un tems, où la sévérité et la malveillance m'eussent probablement dégoûté de la carrière que j'allais embrasser, je leur dois reconnaissance entière, et je les tiens quitte envers moi — leur rigueur et leur indifférence ayant maintenant peu d'influence sur mes travaux».

Второй отрывокъ:

«Je me présente ayant renoncé à ma manière première. N'ayant plus à illustrer un nom inconnu et une première jeunesse, je n'ose

142

plus compter sur l'indulgence avec laquelle j'avais été accueilli. Ce
n'est plus le sourire de la mode que je brigue. Je me retire volontaire-
ment du rang de ses favoris, en faisant mes humbles remerciements de
la faveur, avec laquelle elle avait accueilli mes faibles essais pendant
dix ans de ma vie» ¹).

Такъ прощался Пушкинъ съ публикой, и не на однихъ словахъ,
какъ увидимъ.

1) **Первый отрывокъ:** «Для предисловія. Публика и критика, принявшія мои первые опыты съ жвымъ снисхожденіемъ и притомъ въ такое время, когда строгость и недоброжелательство отвратили бы меня, вѣроятно, навсегда отъ поприща, мною избираемаго, заслуживаютъ полной моей признательности: онъ расплатились со мной совершенно. Съ этой минуты ихъ строгость или равно- душіе уже не могутъ имѣть вліянія на труды моц.»

Второй отрывокъ: «Представляюсь съ новыми приемами въ созданіи. Не имѣя болѣе надобности заботиться о прославленіи неизвѣстнаго имени и первой своей молодости, я уже не смѣю надѣяться на снисхожденіе, съ которымъ былъ принять доселѣ. Я уже не ищу благосклончой улѣбки моды. Добровольно выхожу я изъ ряда ея любимцевъ, принося ей глубокую мою благодарность за все то расположеніе, съ которымъ принимала она слабые мои опыты въ долженіи 10 лѣтъ моей жизни».

## ГЛАВА ХІ.

Общая двятельность въ Михайловскомъ: Пріѣздъ Дельвига въ Михайловское (1825). — Орывокъ изъ письма къ брату о пріѣздѣ Дельвига, отъѣздъ его и сосѣдей. — Пушкинъ въ деревнѣ съ няней и трагедіей. — Пушкинъ въ Псковѣ изучаетъ народность. — Слова Кирѣевскаго о его сборникѣ пѣсенъ. — Утерянныя посланія его. — Полународныя, полувыменленныя произведенія. — Разсказъ о медвѣдѣ: «Какъ весенней порой». — Монологъ пьянаго мужика: «Свѣтъ Иванъ, какъ пить мы станемъ». — Письмо къ Дельвигу отъ 8 июня 1825 съ мнѣніемъ о Державинѣ. — Взглядъ Пушкина на русскую литературу прошлаго стоятія. — Определеніе Ломоносова, Сумарокова, Третьяковскаго, какъ писателей. — Слова Пушкина о 18 столѣтіи и его подражаніяхъ. — Пушкинъ измѣнаетъ, съ теченіемъ времени, рѣзкость своихъ мнѣній о писателяхъ старой эпохи. — Письмо Пушкина отъ 12 марта 1825 по поводу «Взгляда на русскую словесность», помѣщеннаго въ Полярной Звѣздѣ 1825 г. — Его опроверженія и дополненія къ нему: сужденіе Пушкина о романахъ Бестужева и о русской пLEMикѣ вообще. — Снисходительность и ласковость Пушкина къ тогдашнимъ літераторамъ. — Отношенія его къ Дельвигу, Баратынскому и Языкову. — Впечатлѣніе отъ элегіи втораго: «Признаніе». — Отзывъ объ Эдѣ и о Слѣнушкинѣ. — Письмо Пушкина о «Вечерахъ на хуторѣ, близъ Диканьки». — Пушкинъ и Кольцовъ. — Письмо Пушкина къ Шишкову 2. — Примѣры вниманія Пушкина къ талантамъ. — Совѣты товарищу-моряку, сношенія его съ Щепкинымъ, Шевыревымъ, бар. Розеномъ, Ершевымъ, Губеромъ, альманахъ студента. — Въ Михайловскомъ написаны шесть главъ Онѣгина и гр. Нулинъ. — Происхожденіе гр. Нулина. — Пушкинскій переводъ Аріостова Орландо. — Исторія созданія «Египетскихъ nowчей», тогда же начатыхъ. — Долгій искусъ, какому онъ были подвержены. — Замѣтки при чтеніи. — Библіотека Пушкина. — Два отрывка изъ Пушкинскаго труда надъ Шекспиромъ. — Замѣтки при чтеніи исторіи Тацита: взглядъ на Тиберія, толкованіе разныхъ мѣстъ у Тацита. — Мысль основать журналъ. — Знойное лѣто въ Михайловскомъ и ожиданіе осени.

Въ 1825 году Пушкинъ былъ обрадованъ посѣщеніемъ нѣкоторыхъ друзей своихъ, а въ томъ числѣ и Дельвига. Поэтъ нашъ выразилъ благодарность свою за это вниманіе дружбы въ нѣкоторыхъ стихотворныхъ посланіяхъ къ гостямъ своимъ, но, къ сожалѣнію,

144

мы весьма мало имѣемъ свѣдѣній о времяпровожденіи и вообще
объ образѣ жизни ихъ въ Михайловскомъ. Касательно Дельвига
сохранился только намекъ въ письмѣ Пушкина къ брату въ Петер-
бургъ: «Какъ я былъ радъ Баронову приѣзду. Онъ очень милъ! Наши
въ него влюбились, а онъ равнодушенъ, какъ колода любитъ лежать
на постелѣ, восхищаясь Чигринскимъ старостою; приказываетъ тебѣ
кланяться; мысленно цѣлуя 100 разъ, желаетъ тебя 1000 хорошихъ
вещей, напримѣръ, устрицъ...» Въ томъ же году и семейство поэта,
отецъ и мать его, покинули деревню. Съ отѣздомъ семейства и
друзей, вокругъ Пушкина образовалось полное уединеніе, такъ много
способствовавшее развитію его идей и таланта. Единственная дер-
венская сосѣдка его, въ семействѣ которой любилъ онъ отдыхать
отъ трудовъ и мыслей, волновавшихъ его, тоже покидала Тригор-
ское. Пушкинъ оставался въ деревнѣ совершенно одинъ съ няней
своей и трагедіей, какъ самъ писалъ. Впрочемъ онъ еще проводилъ
сосѣдей до Пскова, извѣщая при томъ друзей, что йдетъ совѣто-
ваться съ докторами объ аневризмѣ въ сердцѣ, который предпола-
галъ въ себѣ. Время пребыванія въ Псковѣ онъ посвятилъ тому,
что занимало теперь препмущественно его мысли — изученію на-
родной жизни. Онъ изыскивалъ средства для отысканія живой на-
родной рѣчи въ самомъ ея источникѣ; ходилъ по базарамъ, терся,
что называется, между людьми, и весьма почтенные люди города
видѣли его переодѣтымъ въ мѣщанскій костюмъ, въ которомъ онъ
даже разъ явился въ одинъ изъ почетныхъ домовъ Пскова.

Не удивительно послѣ того, что П. В. Кирѣевскій, въ предисловіи
къ своему «Собранію народныхъ Пѣсенъ», напечатанныхъ въ Чте-
ніяхъ Общества любителей Исторіі, 1848, Москва, № 9, говорить
слѣдующее: «А. С. Пушкинъ еще въ самомъ началѣ моего предпрія-
тія доставилъ мнѣ замѣчательную тетрадь пѣсень, собранныхъ имъ
въ Псковской губерніи.» Если не ошибаемся, начало предпріятія
П. В. Кирѣевскаго должно отнести къ 1830 году. Пушкинъ въ это
время уже владѣлъ значительнымъ количествомъ памятниковъ на-
роднаго языка, добытыхъ собственнымъ трудомъ.

Въ бумагахъ Пушкина сохранилась любопытная записка, писан-
ная карандашемъ. Это заглавіе разныхъ стихотвореній, созданныхъ
до 1826 года включительно. Нѣкоторыя изъ этихъ заглавій, измѣ-
ненные или выпущенные въ изданіяхъ его сочиненій, состоять изъ
собственныхъ именъ, и такимъ образомъ знакомятъ съ лицами, вну-

145

шившими ему поэтическіе образы или направившими его вдохновение. Такъ извѣстная пьеса: *Я помню чудное мгновенье носить у Пушкина заглавіе: «Къ А. П. К.»; другое стихотвореніе обозначено словами: «Къ Кн. Гол.» (это извѣстная его пьеса: *Давно объ ней воспоминанье*); третье, тоже весьма извѣстное стихотвореніе, озаглавлено просто: «Къ Зинѣ».

Но для насъ всего важнѣе въ этой запискѣ перечетъ утерянныхъ пли, по крайней мѣрѣ, еще скрывающихся его стихотвореній, которые и въ бумагахъ его не находятся. Таковы посланія: *къ Гр. О*, къ *Р* и, наконецъ, коллекція пѣсенъ о С. Разинѣ, обозначенная въ запискѣ просто: *Пьесни о С. Разинь*. Вѣроятно, что она принадлежала къ тому собранію пѣсень, часть которыхъ послана была П. В. Кирѣевскому.

По поводу пѣсень и вообще народныхъ произведеній слѣдуетъ, однако, сдѣлать необходимое замѣчаніе. Между сборникомъ этихъ памятниковъ и попытками художественного воспроизведения, ихъ манеры и содержанія въ сказкахъ и въ разныхъ другихъ формахъ поэзіи, былъ еще у Пушкина третій отдѣлъ народныхъ произведеній, большею частію неизвѣстный публикѣ. По сущности своей, отдѣлъ этотъ принадлежитъ отчасти простому, вѣрному сборнику, а отчасти переходитъ въ область подражанія и искусственныхъ соображеній своими поддѣлками, украшеніями и выправкой подробностей. Эти полу-народныя, полу-выдуманныя произведенія сохраняются у Пушкина въ первомъ, еще необдѣланномъ видѣ и, вѣроятно, такъ остались бы и при болѣе долгой жизни поэта. Онъ забылъ объ нихъ и, можетъ быть, потому, что самъ былъ недоволенъ смѣшеніемъ творчества личнаго и условнаго съ общенароднымъ и непосредственнымъ творчествомъ, какое въ нихъ уже неизбѣжно. Можетъ статься, онъ былъ правъ, но надо сказать, сила Пушкина и близкое знакомство съ духомъ Русской поэзіи выступаютъ тутъ особенно ясно. Складъ и теченіе рѣчи удивительно близко подходятъ къ обыкновеннымъ приемамъ народной фантазіи, и только по особенной полнотѣ и граціи подробностей видите, что тутъ прошла творческая рука поэта. Они кажутся деревенской пѣсней, пропѣтой великимъ мастеромъ. Въ этомъ, по нашему мнѣнію, заключается в тайна особенного наслажденія, доставляемаго ими. Для образца выписываемъ пѣсню пли, лучше, разсказъ о Медвѣдѣ, созданный по этому способу, который такъ рѣдко удается писателямъ менѣе гениальнымъ, менѣе проникнутымъ духомъ народныхъ созданій.

МАТЕР. ДЛЯ ВЮГР. ПУШКИНА.

10

146

Какъ весенней теплой порою,
Изъ-подъ утренней бѣлой зорюшки,
Что изъ лѣсу, лѣсу дремучаго —
Выходила медвѣдица,
Съ малыми дѣтупками-медвѣжатами,
Поиграть, погулять, себя показать.
Сѣла медвѣдица подъ березкой;
Стали медвѣжата про межъ собой играти
Обниматися, боротися,
Боротися, да кувыркатися.
Отколь ни возмись мужикъ идетъ:
Онъ въ рукахъ несетъ рогатину,
А ножъ-то у него за поясомъ,
А мѣшокъ-то у него за плечами.
Какъ завидѣла медвѣдиха
Мужика съ рогатиной,
Заревѣла медвѣдиха,
Стала кликать дѣтушект,
Глупыхъ медвѣжатъ своихъ:
«Ахъ, вы дѣтушки, медвѣжатушки!»
«Шерестаньте валятися,
«Обниматися, кувыркатися!»
«Становитесь, хоронитесь за меня.»
«Ужъ я васъ мужику не выдамъ,
«Я сама мужику брюхо выѣмъ!»
Медвѣжатушки исцужалися,
За медвѣдиху побросалися,
А медвѣдиха осержалася —
На дыбы подымалася.
А мужикъ-отъ, онъ догадливъ былъ,
Онъ пускался на медвѣдиху,
Онъ сажалъ въ нее рогатину,
Что повыше пупа, пониже печени.
Грянулась медвѣдиха о снру землю;
А мужикъ-то ей брюхо поролъ,
Брюхо поролъ, да шкуру снималъ,
Малыхъ медвѣжатъ въ мѣшки поклалъ,
А поклавши-то домой пошолъ:
«Вотъ тебя, жена, подарочекъ
Что медвѣжья шуба въ 50 рублевъ,
А что вотъ тебя подарочекъ
Трои медвѣжатъ по 5 рублевъ».

149

«Жду, жду писемъ отъ тебя — и не дождусь. Не принялъ ли ты опять въ услуженіе покойнаго Никиту, или ждешь оказіи? Проклятая оказія! Ради Бога, напиши мнѣ что нибудь: ты знаешь, что я имѣлъ несчастіе потерять бабушку Ч. и дядю Петр. Льв. Получилъ эти извѣстія безъ пріготовленія и нахожусь въ ужасномъ положеніи. Утѣшь меня: это священной долгъ дружбы (сего священного чувства)!

« Что дѣлаютъ мои Разн. стихs.? Отъ Плетнева не получилъ ни одной строчки; что мой Онѣгинъ? Продается ли? По твоемъ отѣздѣ перечелъ я Державина всего — и вотъ мое окончательное мнѣніе. Этотъ чудакъ не зналъ ни Русской грамоты, ни духа Русскаго языка (вотъ почему онъ ниже Ломоносова). Онъ не имѣлъ понятія ни о слогѣ, ни о гармоніи, ни даже о правилахъ стихосложенія: вотъ почему онъ и долженъ бѣсить всякое разборчивое ухо. Онъ не только не выдерживаетъ Оды, но не можетъ выдержать и строфы (исключая чего знаешь). Что же въ немъ? Мысли, картины и движения истинно поэтическія. Читая его, кажется, читаешь дурной, вольной переводъ съ какого-то чудеснаго подлинника.... Державинъ, современемъ переведенный, изумитъ Европу, а мы изъ гордости народной не скажемъ всего, что мы знаемъ объ немъ. У Державина должно сохранить будетъ одъ восемь, да нѣсколько отрывковъ, а прочее сжечь. Геній его можно сравнить съ геніемъ С*** Жаль, что нашъ поэтъ слишкомъ часто кричалъ пѣтухомъ. Довольно объ Державинѣ ¹). Что дѣлаетъ Жуковскій? Передай мнѣ его мнѣніе о 2-й главѣ Онгіина, да о томъ, что у меня въ пяльцахъ. Какую Крыловъ выдержалъ операцію! Дай Богъ ему многія лѣта! Его Мѣльникъ хорошъ какъ Демьянъ и Оока. Видѣлъ ли ты Н. М.? Идетъ ли впередъ исторія? гдѣ онъ остановился?...»

Письмо это само собой приводить насъ къ попыткѣ опредѣлить вообще взлядъ Пушкина на русскую литературу прошлаго столѣтія. Большимъ пособіемъ для такого труда можетъ служить статья

¹) Приведенное здѣсь сужденіе Пушкина о Державинѣ относится къ 1815 г., какъ видимъ. Далѣе читатель убѣдится, что съ теченіемъ времени, накопленіемъ опытности, идей и развитіемъ мыслящей способности, Пушкинъ измѣнилъ свои сужденія какъ о Державинѣ, такъ и о другихъ старыхъ писателяхъ нашихъ къ лучшему. Такимъ образомъ отрывки Пушкина дѣлаются поучительнымъ примѣромъ, какъ истинно замѣчательный писатель поправляетъ свои сужденія и предостерегаетъ тѣмъ другихъ отъ раннихъ увлеченій, кончающихся неизбѣжно раскаяніемъ.

150

Пушкина: «О предисловії Г. Лемонте къ баснямъ Крылова», издан-
нымъ во французкомъ и итальянскохъ переводахъ, въ Парижѣ, при
помощи 89 французскихъ и итальянскихъ писателей, собранныхъ
усиліями соотечественника нашего, графа Г. Г. Орлова, напечатав-
шаго потомъ труды ихъ въ двухъ томахъ. Статья Пушкина, по по-
воду предисловія Лемонте, написана была въ 1825 году и тогда
же напечатана въ Московскомъ Телеграфѣ (1825; часть V, № XVII),
съ подписью: Н. К.; но въ посмертное изданіе его сочиненій не
попала. Въ ней опредѣляетъ онъ значеніе поэта этими превосход-
ными словами:

«Поэзія бываетъ исключительною страстію не многихъ; она объ-
емлетъ и поглощаетъ всѣ наблюденія, всѣ усилія, всѣ впечатлѣнія
ихъ жизни» и проч.

По этому опредѣленію, отдавая справедливость заслугамъ Ломо-
носова въ отношеніи перваго созданія стихотворной формы п, осо-
бенно, въ отношеніи ввода въ языкъ величавыхъ оборотовъ церков-
наго стиля, Пушкинъ не признаетъ его поэтомъ. Самъ Ломоносовъ,
по другой замѣткѣ нашего поэта, немного дорожилъ славой стихо-
творца, отвращенный отъ нея успѣхами Сумарокова, «бездарнѣй-
шаго изъ подражателей», по мнѣнію Пушкина. «Стихотворство для
Ломоносова. говоритъ Пушкинъ, было иногда забавою, но чаще дол-
жностнымъ упражненіемъ». Мысль о невозможности предписывать
нынѣ чтеніе Ломоносова въ видахъ эстетическаго наслажденія, Пуш-
кинъ выразилъ чрезвычайно-осторожно слѣдующими словами: ....
«Но странно жаловаться, что свѣтскіе люди не читаютъ Ломоносова,
и требовать, чтобъ человѣкъ, умершій 70 лѣтъ тому назадъ, оста-
вался и нынѣ любимцемъ публики. Какъ будто нужны для славы
великаго Ломоносова мелочныя почести моднаго писателя!» Со всѣмъ
тѣмъ, какъ велико было уваженіе Пушкина къ Ломоносову, свидѣ-
тельствуетъ довольно большая и превосходная статья, посвященная
исключительно характеристикѣ знаменитаго академика нашего—какъ
ученаго, писателя и человѣка, и сохраненная настоящимъ изданіемъ.
Нельзя пройти здѣсь молчаніемъ, что вѣчный труженикъ, Тредья-
ковскій, нашелъ въ Пушкинѣ цѣнителя чрезвычайно снисходитель-
наго, разумѣется, не въ отношеніи своихъ произведеній, а за свои на-
мѣренія и взглядъ на словесность. Изъ программы, набросанной Пуш-
кинымъ для статьи о Русской литературѣ, извлекаемъ слѣдующій
параграфъ: «Начало Русской Словесности; Кантемиръ въ Парижѣ
обдумываетъ свои сатиры, переводить Горація, умираетъ 28 лѣтъ.

151

Ломоносовъ, плѣненный гармонією риою, пишетъ, въ первой своей
молодости, оду, исполненную живости etc., и обращается къ точнымъ
наукамъ, degouté славою Сумарокова. Сумароковъ въ сіе время.
Тредьяковскій—одинъ, понимающій свое дѣло . . .»

Конецъ восемнадцатаго столѣтія и начало текущаго находить въ
Пушкинѣ судью весьма строгаго: «Ничтожество общее, пишетъ онъ
въ той же программѣ, Французская обмельчавшая Словесность envahit
tout. Здѣсь еще прибавить слѣдуетъ, что, по от-
рывкамъ черновыхъ писемъ къ друзьямъ, можемъ заключить еще объ
одной замѣчательной чертѣ, отличавшей сужденіе Пушкина въ эту
эпоху его развптія: онъ не признавалъ сильнаго поэтическаго талан-
та ни въ И. И. Дмитриевѣ, ни въ Богдановичѣ, объясняя ихъ славу,
какъ поэтовъ, общимъ, отчасти слѣпымъ соглашеніемъ и подтверждая
свое мнѣніе соображеніями, основанными на отсутствіи поэтическихъ
образовъ, истинной теплотѣ и одушевленія.

Дальнѣйшій ходъ жизни, умѣривъ въ Пушкинѣ первый пылъ, какъ
самой мысли, такъ и слова, измѣнилъ отчасти и взглядъ его на
своихъ предшественниковъ. Сохранивъ многое изъ прежнихъ убѣж-
деній, онъ, однакожъ, смягчилъ большую часть своихъ приговоровъ,
а въ отношеніи нѣкоторыхъ писателей открылъ стороны, упущен-
ныя изъ вида при первоначальной оцѣнкѣ. Это могло казаться про-
тиворѣчіемъ, хотя въ сущности такие переходы скорѣе свидѣтель-
ствуютъ о бодрости мысли, чѣмъ о слабости ея. Можетъ быть, рѣд-
кій человѣкъ представлялъ столько измѣненій во взглядѣ на искус-
ство, какъ Пушкинѣ; но эти-то измѣненія и привели его къ Борису
Годунову, Мпѣдному Всаднику, и проч. Съ мужествомъ таланта пе-
ремѣщалась и точка его зрѣнія на предметы. Прежде своихъ судей
понялъ Пушкинѣ, что оцѣнка старыхъ писателей, чисто отвлеченная,
не заботящаяся объ условіяхъ времени, положенія автора и его от-
ношеній къ общему развитію эпохи—можетъ быть справедлива, но
окончательный приговоръ ея рѣдко бываетъ основателенъ. Для до-
стиженія извѣстной степени писты, критику необходимо еще перей-
ти къ исторической точкѣ зрѣнія, при которой всѣ предметы нахо-
дятъ свои настоящія мѣста и ровно освѣщаются въ глазахъ его, при
чемъ даже тѣни и полутѣни пріобрѣтаютъ важное значеніе и, по
большей части, оправданіе свое. Противорѣчія Пушкина основыва-

152

лись именно на ближайшемъ знакомствѣ съ существомъ дѣла и были признаками его развитія. Онъ самъ понималъ это. Кажется, за годъ до кончины своей, онъ говорилъ одному изъ друзей своихъ: «Меня упрекаю въ измѣнчивости мнѣній. Можетъ быть: вѣдь одни глупцы не" перемѣняюся.»

Пояснивъ такимъ образомъ истинный смыслъ направленія, въ которомъ Пушкинъ находился нѣкогда, намъ уже легко привести большое полемическое письмо его, написанное противъ одного Обозрѣнія Русской Литературы, въ которомъ заключалось нѣсколько парадоксальныхъ мыслей. Обозрѣніе носило заглавіе: «Взглядъ на Русскую Словесность въ теченіи 1824 и въ началѣ 1825.» Письмо Пушкина служитъ ему отвѣтомъ и писано изъ Михайловскаго, 12 марта 1825 г.

«Отвѣчаю на первый параграфъ твоего: «Взгляда»... У Римлянъ въкъ посредственности предшествоваль въку Геніевъ. Грѣхъ отнять это тигло у таковыхъ людей, каковы: Виргилій, Горацій, Тибуллъ, Овидій и Лукрецій, хотя они, кромѣ двухъ послѣднихъ, шли столбовой дорогой подражанія ¹). Критики Греческой мы не имѣемъ. Въ Италіи Dante и Petrarcha предшествовали Тассу и Ариосту; сіи предшествовали Alfiere и Foscolo. У Англичанъ Мильтонъ и Шекспиръ писали прежде Адиссона и Попа, послѣ которыхъ явились Southey, W. Scott, Moor и Byron. Изъ этого мудрено вывести какоенибудь заключеніе или правило. Слова твои вполне можно применить къ одной Французской литературѣ.

«У насъ есть критика и нѣть литературы. Гдѣ же ты это нашелъ? Именно критики у насъ и недостаетъ. Отселѣ репутація Ломоносова (уважая въ немъ великаго человѣка, но конечно не великаго поэта: онъ понялъ истинный источникъ Русскаго языка и красоты онаго: вотъ его главная услуга) и Хераскова, и если послѣдній упалъ въ общемъ мнѣніи, то вѣрно уже не отъ критики Мерзлякова. Кумиръ Державина ¹/₄ золотой, ³/₄ свинцовой, до-нынѣ еще не оцѣненъ. Ода «Къ Фелицѣ» стоитъ на ряду съ «Вельможей», ода «Богъ» съ одой «На смерть Мещерскаго», ода «Къ Зубову» недавно открыта. Княжнинъ безмятежно пользуется своею славою. Богдановичъ причисленъ къ великимъ поэтамъ, Дмитриевъ также. Мы не имѣемъ ни единаго комментарія, ни единой крптической книги. Мы не знаемъ что такое Крыловъ, Крыловъ, который стоитъ выше Лафонтена, какъ Державинъ выше Ж. Б. Руссо! Что же ты называешь критикою?

¹) «Виновать! Горацій не подражатель». Пр. Пушки.

153

Вѣстникъ Европы и Благонамѣренный? Библіографіческія извѣстія Греча и Булгарина?... Но признайся, что это все не можетъ установить какого-нибудь мнѣнія въ публикѣ, не можетъ почесться уложеніемъ вкуса ¹). ... Но гдѣ же критика? Нѣтъ, фразу твою можешь сказать наоборотъ: Литература кой-какая есть, а критики нѣтъ. Впрочемъ, ты самъ немного позже съ этимъ соглашаешься.

«Отчего у насъ нѣпѣ геніевъ и мало талантовъ? Во-первыхъ у насъ Державинъ и Крыловъ; во-вторыхъ, гдѣ же бываетъ много талантовъ?

«Ободренія у насъ нѣпѣ, и Слава Богу. Отчего же нѣтъ? Державинъ, Дмитріевъ были въ ободреніи... Вѣкъ Екатерины — вѣкъ ободреній... Карамзинъ, кажется, ободренъ. Жуковскій не можетъ жаловаться. Крыловъ также. Гнѣдичъ въ тишинѣ кабинета совершаетъ свой подвигъ: посмотримъ когда появится его Гомеръ....

«Ободреніе можетъ оперить только обыкновенные дарованія. Не говорю объ Августовомъ вѣкѣ. Но Тассъ и Аріостъ оставили въ своихъ поэмахъ слѣды княжескаго покровительства. Шекспиръ лучшія свои комедіи написалъ по заказу Елисаветы. Мольеръ былъ камердинеромъ Людовика. Безсмертный Тартюфъ, плодъ самаго сильнаго напряженія комическаго генія, обязанъ бытіемъ своимъ заступничеству монарха... Державину покровительствовали три Царя. Ты не то сказалъ, что хотѣлъ. Я буду за тебя говорить ²)».

¹) «У одного только народа критика предшествовала литературѣ — у Германцевъ». Прим. Пушкина.

²) Вотъ еще дополненіе къ этому письму, гдѣ есть нѣсколько замѣтокъ, касающихся того же взгляда и повѣсти: Ревельскій турниръ. «Все, что ты говоришь о нашемъ воспитаніи, о чужестранныхъ и междусобныхъ (прелесть!) подражаніяхъ — прекрасно, выражено сильно и съ краснорѣчіемъ сердечнымъ. Вообще мысли въ тебѣ кипятъ. Объ Онѣгинѣ ты не высказалъ всего, что имѣлъ на сердцѣ — чувствую почему и благодарю, но зачѣмъ же ясно не обнаружить своего мнѣнія? Покамѣсть мы будемъ руководствоваться личными нашими отговореніями, критики у насъ не будетъ, а ты достоинъ создать ее.

«Твой турниръ, напоминаетъ турниръ Walt. Scott-a. Брось Нѣмцевъ и оборотись къ намъ православнымъ. Да полно тебѣ писать быстрыя повѣсти съ романтическими переходами. Это хорошо для поэмы Байроновской. Романъ требуетъ болтовки: высказывай все на-чисто. Твой Владиміръ говоритъ языкомъ Нѣмецкой драмы, смотритъ на солнце въ полночь (стр. 330) etc, но описанія стана Литовскаго, разговоръ плотника съ часовымъ — прелесть. Конецъ также. Впрочемъ ведѣ твоя необыкновенная живость....» Мы уже видѣли письменную полемику между литераторами по поводу Онѣгина, о которой намекаетъ Пушкинъ и въ этомъ письмѣ. Замѣчательно особенно то обстоятельство, что поэтъ

154

Но если Пушкинъ былъ строгъ къ прошлымъ дѣятелямъ на ли-
тературномъ поприщѣ, то къ современнымъ ему писателямъ сохра-
нялъ уже, безъ измѣненій и безъ ограниченій, удивительное добро-
душіе и снисходительность. Черта эта уже не можетъ быть пояс-
нена одной извѣстной его осторожностію въ обхожденіи съ людьми.
Если послѣднее качество сопутствуетъ ему неразлучно повсюду, то,
съ другой стороны, выступаетъ при этомъ новое и гораздо важнѣй-
шее — желаніе пособить всякому труду, и вмѣстѣ съ тѣмъ обнару-
живается благородный характеръ, во всю жизнь не знавшій зави-
сти, можетъ быть, отчасти и потому, что во всю свою жизнь не
зналъ соперничества. Не говоря о Жуковскомъ и Батюшковѣ, на-
падки на которыхъ способны были раздражать Пушкина, но онъ
ободрялъ всѣхъ дѣятелей на литературномъ поприщѣ, съ безкоры-
стіемъ, готовностію на совѣтѣ и услугу, которые не имѣютъ уже
другихъ причинъ, кромѣ расположенія къ добру. Многіе изъ нашихъ
заслуженныхъ писателей, тогда еще молодые люди и товарщи
Пушкина, должны помнить его простое, пряmodушное участіе, воз-
буждавшее силы и нравственную бодрость. Даже нѣкоторая запу-
танность личныхъ сношеній съ людьми не имѣла никакого вліянія
на это расположеніе цѣнить высоко всякій трудъ и увеличивать
его достопинство, изъ опасенія не в; полнѣ отдать должное ему. Онъ
строго наблюдалъ за собой и преимущественно за своей врожденной
наклонностью къ шуткѣ и веселости, боясь измѣнить чѣмъ бы то
ни было основному правилу снижденія къ людямъ. Такъ, онъ
тщательно избѣгалъ разговора о стихахъ одного изъ свопхъ знако-
мыхъ, потому что они имѣли силу иногда возбуждать въ немъ неу-
держимый смѣхъ, который старался онъ истощить въ уединеніи
своего кабинета. Нѣсколько эпиграммъ, въ которыхъ Пушкинъ
долго раскаявался, показали ему необходимость подобной достои-

прелавался полемикѣ только на письмѣ въ это время, а нечатной избѣгалъ, по-
лагая, что вѣкъ наступилъ не полемическій. Вотъ что замѣтилъ онъ вскорѣ по-
слѣ своего вмѣшательства въ преніе между кн. Вяземскимъ и Вѣстникомъ Ев-
ропы. «Если бы покойникъ Байронъ связался браниться съ полупокойнымъ Гете,
то и тутъ бы Европа не шевельнулась, чтобъ ихъ стравить, подразнить или
окатить холодной водой. Вѣкъ полемики миновалъ. Для кого же занимательно
мнѣніе Д...ва о мнѣніи кн. Вяземскаго или мнѣніе Пи...ва о самомъ себѣ?
Я принужденъ былъ вмѣшаться, ибо призванъ былъ въ свидѣтели, юю больше не
буду.... 24 июня 1824. Одесса». Однакоже онъ совершенно измѣнилъ свой взглядъ
на предметы, лѣтъ шесть спустя, какъ увидимъ.

155

рожности съ самимъ собою. Вообще же надо было много самона-
дѣянности, дерзости и непризнанія чужихъ заслугъ (послѣдняго
Пушкинъ не могъ выносить, если относилось оно даже и къ лицамъ
совершенно непозвѣстнымъ ему), надо было много оскорбленій для
нравственнаго чувства и нападокъ на собственное его признаніе,
чтобъ сдѣлать его литературнымъ врагомъ; но тогда, по другому
закону своей при проды, онъ уже слѣпо и неудержимо предавался не-
годованію...

Три поэта составляли для него плеяду, поставленную имъ почти
внѣ всякой возможности суда, а еще менѣе, какого-либо осужденія:
Дельвигъ, Баратынскій и Языковъ. На Баратынскаго Пушкинъ из-
лилъ, можно сказать, всю нѣжность сердца, какъ на брата своего
по музѣ. Почти нельзя было сдѣлать при немъ ни малѣйшаго замѣ-
чанія о стихахъ Баратынскаго и авторы критикъ самыхъ снисхо-
дительныхъ на пѣвца Эды принуждены были оправдываться предъ
Пушкинъ лмъ, и словесно, и письменно. Еще изъ Одессы въ 1824 г.
(отъ 12 января) писалъ онъ по прочтеніи элегіи Баратынскаго
Признаніе: «Баратынскій прелесть и чудо. Признаніе — совершен-
ство. Послѣ него — никогда не стану печатать своихъ элегій, хотя
бы наборщекъ клялся поступать со мною милостивѣе.» Въ самую
эпоху, гдѣ мы находимся, онъ уѣдомлялъ Дельвига о томъ, что
остался совершенно одинокимъ въ деревнѣ и прибавлялъ: «Праск.
Алекс. уѣхала въ Тверь. Сейчасъ пишу къ ней и отсылаю «Эду». Что
за прелесть эта Эда! Оригинальности разсказа наши критики не
поймутъ, но какое разнообразіе!... Гусаръ, Эда и самъ поэтъ —
всякой говоритъ по своему. А. описанія Финляндской при проды! А
утро послѣ ночи! А сцена съ отцемъ! Чудо! Видѣлъ я и Слѣпуш-
кина. Неужто никто ему не поправилъ Святки, Масляницу и Избу?
У него истинный свой талантъ; пожалуйста пошлите ему отъ меня
экземпляръ Руслана и моихъ стихотвореній, съ тѣмъ, чтобъ онъ мнѣ
не подражалъ, а продолжалъ идти своей дорогой. Жду отвѣта».
Съ годами наслажденіе Баратынскимъ только росло въ Пушкинѣ,
но имя Слѣпушкина, поставленное вслѣдъ за именемъ любимаго
имъ поэта и сопровождаемое такимъ добродушнымъ изъявленіемъ
удивленія — опять возвращаетъ насъ къ его готовности на поддер-
жаніе вслѣкаго усилія. Нигдѣ не выразилось это качество благород-
наго характера съ такой теплотой, съ такимъ жаромъ, какъ при
встрѣчѣ первыхъ произведеній Н. В. Гоголя. Въ одномъ старомъ
журналѣ, въ Литературныхъ прибавленіяхъ къ Русскому Инвалиду

## ГЛАВА XXIII.

Вторая половина 1830 г., отъездъ въ Болдино осенью и цѣлые труды, тамъ возникшіе или оконченныe: Сватовство и эпоха его. — Съ апрѣля по августъ Пушкинъ въ Москвѣ. — Письмо отца съ согласіемъ на бракъ. — Въ августѣ Пушкинъ въ Петербургѣ на короткое время. — Онъ отправляется въ Болдино, Дельвигъ его провожаетъ, записка Пушкина объ этомъ послѣднемъ свиданіи съ другомъ — Холера, разсказъ Пушкина о ней и какъ получилъ овъ первья свѣдѣнія объ эпидеміи. — Пушкинъ остается въ Болдинѣ до декабря 1830 г. — Происхожденіе стиховъ: «Герой». — Плодовитость творчества въ Болдинѣ, исчисленіе того, что написано имъ въ Болдинѣ въ письмѣ къ Плетневу и въ письмѣ къ Дельвигу. — «Скупой Рыцарь», «Моцартъ и Сальери», «Реестръ драмъ» съ упоминовеніемъ о неизданныхъ. — «Пиръ во время чумы» изъ Уильсона съ перемѣнами. — Мнимый подлинникъ «Скупаго Рыцаря», выдуманный «Ченстонъ». — Пушкинъ приписываетъ и другія свои произведенія иностраннымъ писателямъ, какъ «Рославлева», «Цыганъ» (лирическое стихотвореніе) и др. — Подробности о созданіи «Моцарта». — Подробности созданія «Каменнаго Госта». — О дѣятельности Пушкина въ Болдинѣ вообще. — «Русалка». — Онъ признаетъ въ себѣ драматическій талантъ еще съ «Цыганъ». — О драмахъ Пушкина вообще и о тѣхъ, которыя не сохранились. — «Берольдъ Савойскій». — «Повѣсти Бѣлкина», тогда же написанныя и «Лѣтопись села Горохина», написанная въ это же время. — Онъ оканчиваетъ «Домикъ въ Коломѣ».

Пушкинъ познакомился съ семействомъ Н. Н. Гончаровой еще въ 1828 году, когда будущей супругѣ его едва наступила шестнадцатая весна. Онъ былъ представленъ ей на балѣ и тогда же сказалъ, что участь его будетъ на-вѣки связана съ молодой особой, обращавшей на себя общее впиманіе. Два года однакожъ протекли для Пушкина въ тѣхъ безпрерывныхъ трудахъ и разъѣздахъ, какіе мы старались описать. Въ 1830 г., прибытіе части Высочайшаго Двора въ Москву оживило столпцу и сдѣлало ее средоточіемъ веселій и празднествъ. Наталья Николаевна принадлежала къ тому созвѣздію красоты, которое въ это время обращало вниманіе и, смѣемъ сказать удивленіе общества. Она участвовала во всѣхъ удовольствіяхъ, ко-

271

торыми встрѣтила древняя столица Августѣйшихъ своихъ Посѣти-
телей и между прочимъ въ великолѣпныхъ живыхъ картинахъ, дан-
ныхъ г. Московскімъ генералъ-губернаторомъ княземъ Дмитriемъ
Владиміровичомъ Голицинымъ. Молва объ ея красотѣ и успѣхахъ
достигла Петербурга, гдѣ жилъ тогда Пушкинъ. По обыкновенію
своему, онъ стремительно уѣхалъ въ Москву, не объяснивъ никому
своихъ намѣреній в возобновилъ прежнія свои исканія. Въ самый
день Свѣтлаго Христова Воскресенья, 21-го апрѣля 1830 года, онъ
сдѣлалъ предложеніе семейству Натальи Николаевны, которое пы-
ло принято. Вѣроятно Пушкинъ уже могъ надѣяться на успѣхъ въ
первомъ дѣлѣ, гдѣ сердце его испытывало чувство живое и благо-
творное вмѣстѣ. Еще до предложенія своего, онъ уже писалъ къ
собственному семейству, оставленному имъ въ Петербургѣ, прося его
благословенія и извѣщая о происшествіи, измѣняющемъ жизнь его.

Отецъ поэта, Сергѣй Львовичъ Пушкинъ отвѣчалъ ему изъ Петер-
бурга отъ 16-го апрѣля 1830 года письмомъ, выражавшимъ живую
радость: Béni soit mille et mille soit le jour d'hier, mon cher Alexandre,
pour la lettre, que nous avons reçue de toi. Elle m'a pénétré de joie et
de reconnaissance. Oui, mon ami, c'est le mot. Depuit longtemps j'avais
oublié la douceur des larmes, que j'ai versées en la lisant. Que le ciel
répande sur toi toutes ses bénédictions et sur l'aimable compagne qui
va faire ton bonheur. J'aurais désiré lui écrire, mais je n'ose encore
le faire, crainte de n'en avoir pas le droit... Mon bon ami, приба-
влялъ Сергѣй Львовичъ, далѣе въ письмѣ, j'attends ta réponse avec
la même impatience que tu pourrois éprouver en enttendant l'assurance
de ton bonheur de la bouche de M-lle Гончаровъ elle-même, car si je
suis heureux—c'est de votre bonheur, fier de vos succès, calme et tran-
quille, quand je vous crois tels. Adieu. Puisse le ciel te combler des
ses bénédictions, mes prières journalières ont été et seront toujours
pour implorer de lui votre bien-être. Je t'emsbrasse bien tendrement et
te prie, si tu le juge à propos de me recommander à M-lle Гончаровъ,
comme un ami bien et bien teudre».

Судьба опредѣлила Сергѣю Львовичу пережить сына, котораго онъ
такъ трогательно и такъ краснорѣчиво благословлялъ на счастіе и
длинный путъ радостей.

Между тѣмъ въ исходѣ лѣта, А. С. Пушкинъ самъ отправился въ
Петербургъ для устройства своихъ дѣлъ и личнаго переговора съ
Сергѣемъ Львовичемъ, касательно основанія будущаго своего дома
и состоянія. Друзья его едва успѣли встрѣтить и поздравить съ но-

272

вымъ переворотомъ въ жизни, какъ Пушкинъ покинулъ Петербургъ. Въ августѣ 1830 года, онъ отправился изъ столицы, черезъ Москву, въ Нижерогодскую губернію, въ родовое имѣніе отца своего, село Болдино, для принятія и оцѣнки той части его, которая была отдана ему Сергѣемъ Львовичемъ во владѣніе. Краткое пребываніе въ Петербургѣ осталось въ памяти Пушкина весьма долго. Тутъ въ послѣдній разъ видѣлся онъ съ Дельвигомъ, который при отъѣздѣ провожалъ его за заставу. Ни тотъ, ни другой не могли и подумать, что дружеское разставанье ихъ, еще исполненное разговоровъ о литературѣ—будеть вѣчнымъ. Вотъ что писалъ Пушкинъ объ этой послѣдней бесѣдѣ ихъ:

«Я ёхалъ съ В* изъ Петербурга въ Москву. Дельвигъ хотѣлъ проводить меня до Царскаго Села. 10-го августа по утру мы вышли изъ города. В* долженъ былъ насъ догнать на дорогѣ.

«Дельвигъ обыкновенно просыпался очень поздно—и разбудить его преждевременно было почти невозможно. Но въ этотъ день всталъ онъ въ осломъ часу и у него съ непривычки кружилась и болѣла голова. Мы принуждены были зайти въ низенький трактиръ. Дельвигъ позавтракалъ. Мы пошли далѣе. Ему стало легче, головная боль прошла. Онъ сталъ веселъ и говорливъ.

«Завтракъ въ трактирѣ напомнилъ ему повѣсть, которую намѣревался опъ написать. Дельвигъ долго обдумывалъ свои произведенія, даже самыя мѣлкіи. La raison de ce que Delvig a si peu écrit tient à sa maniere de composer. Онъ любилъ въ разговорахъ развивать свои поэтнические помыслы и мы знали его прекрасныя созданія нѣсколько лѣтъ прежде, нежели были они написаны, но когда наконецъ онъ ихъ читалъ, облеченныя въ звучные генезметры, они казались намъ новыми и неожиданными. Такимъ образомъ Русскал его Идиллія, напечатанная въ самшій годъ его смерти ¹), была въ первый разъ рассказана мнѣ еще въ Лицейской залѣ, послѣ скучнаго математическаго класса».

Москва уже опустѣла, когда Пушкинъ посѣтилъ ее на пути въ деревню. Прекратились веселья п'замолки праздники ея. Слухи о тяжелой болѣзни, еще въ первый разъ львившейся тогда въ Россіи и въ Европѣ, распространяли всеобщій страхъ, который теперь уже не имѣетъ прежнихъ поводовъ, а съ успліями науки, вѣроятно, сдѣ-

¹) Отставной солдатъ (Русская Идиллія), Сѣверные Цвѣты на 1830 годъ. Дельвигъ скончался, однакоъ, 14-го января 1331 года.

273

лается и выполнить неосновательнымъ. Но тогда холера занимала всѣ умы и какъ бываетъ обыкновенно съ неожиданными явлениями въ мірѣ физпческомъ и нравственномъ, получала толкованія несбыточныя, преувеличеннія и нелѣпья. Самъ Пушкинъ смотрѣлъ на дѣйствіе болѣзни съ недоумѣніемъ и страхомъ, много думалъ и писалъ о ней, и вообще удостоивалъ ее вниманія, которое теперь, при частомъ ея появленіи, уже истощилось у современниковъ нашихъ. Едва приѣхалъ онъ въ деревню, какъ очутился будто на островѣ, отдѣленный отъ города и столицъ карантиными. Вотъ что писалъ онъ, нѣсколько времени спустя, о болѣзни, поразившей его воображеніе, какъ и воображеніе почти всѣхъ его современниковъ. Это вмѣстѣ съ тѣмъ и замѣчательный отрывокъ изъ записокъ его:

«Въ концѣ 1826 года я часто видѣлся съ однимъ Дерптскимъ студентомъ (нынѣ онъ Гусарской офицеръ и промѣнялъ свои Нѣ-мѣцкія книги, свое ппво, свои поединки на гнѣдую лошадь, на Поль-скія грязи). Онъ много зналъ, чему научаются въ Университетахъ, между тѣмъ какъ мы съ вами выучились танцовать. Разговоръ его былъ простъ и важенъ. Онъ имѣлъ обо всемъ затверженное поня-тіе, въ ожиданіи собственной повѣрки. Его занимали такие предметы, о которыхъ я и не помышлялъ. Однажды, пграя со мною въ шахматы и давъ конемъ матъ моему королю и королевѣ, онъ мнѣ сказалъ: Холера—motbus подошла къ нашимъ граппцамъ и черезъ лѣтъ пять будетъ у насъ. О холерѣ имѣлъ я довольно темное поня-тіе, хотя въ 1822 году, старая Молдаванская княгиня, набѣленная и нарумяненная, умерла при мнѣ въ этой болѣзни. Я сталъ его рас-прашивать. Студентъ объяснилъ мнѣ, что холера есть повѣтріе, что въ Индіи она поразила не только людей, но и животныхъ, но и са-мыя растенія, что она желѣзной полосой стелется вверхъ по тече-нію рѣкъ, что, по мнѣнію нѣкоторыхъ, она заражается отъ гни-лыхъ плодовъ и прочее—все, чему послѣ мы успѣли наслышаться.

«Такимъ образомъ въ дальнемъ уѣздѣ *** губерніп, молодой студентъ и вашъ покорнѣйшій слуга, вѣроятно один во всей Россіи, бесѣдовали о бѣдствіи, которое черезъ пятъ лѣтъ сдѣлалось мыслію всей Европы.

«Спустя 5 лѣтъ я былъ въ Москвѣ: домашнія обстоятельства требовали непремѣнно моего присутствія въ Нижегородской деревнѣ. Передъ моимъ отѣздомъ В* показалъ мнѣ письмо, только что имъ полученное: ему писали о холерѣ, уже перелетѣвшей изъ Астрахани въ Саратовскую губернію. По всему видно было, что она не минуетъ

МАТЕР. ДЛЯ БІОГР. ПУШКИНА.

18

274

и Нижегородской (о Москвѣ мы еще не безпокоились). Я поѣхалъ съ равнодушіемъ, коимъ былъ обязанъ пребыванію моему между Азіатцами. Они не боятся чумы, полагаясь на судьбу и на извѣстныя предосторожности. Пріятели, у коихъ дѣла были въ порядкѣ (или въ привычномъ безпорядкѣ, что совершенно одно), упрекали меня за то и важно говорили, что легкомысленное безчувствіе не есть еще истинное мужество.

«На дорогѣ встрѣтилъ я Макарьевскую ярмарку, прогнанную холерой. Бѣдная ярмарка! Она бѣжала, разбросавъ въ половину свои товары, не успѣвъ перечитать свои барыши. Воротиться въ Москву казалось мнѣ малодушіемъ; я поѣхалъ далѣе, какъ, можетъ быть, случилось вамъѣхать на поединокъ, съ досадой и большой неохотой.

«Еду успѣлъ я пріѣхать, какъ узнаю, что около меня оцѣпляются деревни, учреждаются карантины. Я занялся монми дѣлами, перечитывая Кольриджа, сочиняя сказочки и неѣзда по сосѣдямъ. Между тѣмъ начинаю думать о возвращеніи и безпоконьми о карантинѣ. Вдругъ (2 Октября) получаю пзвѣстіе, что холера въ Москвѣ... Я тотчасъ собрался въ дорогу и поскакалъ. Проѣхавъ 20 верстъ, ямщикъ мой останавливается: застава!

«Нѣсколько мужичковъ съ дубинами — охраняли переправу черезъ какую-то рѣчку. Я сталъ распрашивать ихъ, и доказывалъ имъ, что вѣроятно гдѣ-нибудь да учрежденъ карантинъ, что не сегодня, такъ завтра на него наѣду и въ доказательство предложилъ имъ серебряный рубль. Мужики со мной согласились, перевезли меня и пожелали многія лѣта.»

Этотъ листокъ записокъ еще не досказываетъ происшествіе: если дѣйствительно Пушкинъ выѣхалъ изъ Болдина вскорѣ послѣ 2 Октября, то онъ вернулся съ дороги назадъ, потому что въ Ноябрѣ и Декабрѣ мѣсяцахъ, мы находимъ его, по другимъ бумагамъ, все еще въ Нижегородской деревни ¹). Какъ бы то ни было, но взоры Пушкина постоянно устремлены были на Москву.

Когда тосударъ императоръ соизволилъ въ самомъ разгарѣ повѣрія, собственнымъ личнымъ присутствіемъ въ Москвѣ, утѣшить и ободрить опечаленный народъ, Пушкинъ излилъ свое восторженное удивленіе въ извѣстнонъ стихотвореніи: *Герой*, которое послалъ

¹) Замѣчаніе это подтверждается письмами къ М. П. Погодину, изъ которыхъ видно, что Пушкинъ еще два раза пробовалъ уѣхать въ Москву и всякій разъ возвращался назадъ.

275

въ Москву при письмѣ къ М. П. Погодину. Письмо это, отъ декабря 1830 года, сдѣлалось извѣстнымъ только послѣ смерти поэта: Пушкинъ хотѣлъ, чтобы глубокое чувство удивленія было сбережено какъ святыня его сердца.

Между тѣмъ отдѣленный отъ всѣхъ близкихъ людей, Пушкинъ предался творчеству съ жаромъ и постоянствомъ, которые поистинѣ могутъ привести въ изумленіе. Ни одна еще осень въ его жизни не порождала столько разнородныхъ произведеній, и это обстоятельство само-по-себѣ свидѣтельствуетъ уже о свободномъ состояніи его духа. Безпокойство о положеніи особъ, драгоцѣнныхъ его сердцу, въ Москвѣ, одно нарушало гармонію его. Мы не имѣемъ никакихъ свѣдѣній объ образѣ жизни поэта нашегоъ въ Болдинѣ. Полагаемъ, что глухое уединеніе, на которое онъ обрекъ себя въ продолженіе трехъ мѣсяцевъ, еще развило его обыкновенныя привычки по осени: долгія прогулки верхомъ, поздній объѣдѣ, ночи, отданныя чтенію, и творческіе часы утра, проведенные въ постелѣ или по крайней мѣрѣ въ спальнѣ, съ первомъ и бумагой! Какъ бы то ни было, но Пушкинъ самъ удивлялся своей производительности. Извлекаемъ изъ краткой біографіи поэта, напечатанной въ Современникѣ 1838 года, томъ х, стр. 45, письмо его къ П. А. Плетневу, тамъ помѣщенное и писанное уже по возвращеніи Пушкина въ Москву:

> «Скажу тебе за тайну, что я въ Болдинѣ писалъ, какъ давно уже не писалъ. Вотъ что я привезъ сюда: двѣ послѣднія главы Онѣгина, совсемъ мѣ готовыя для печати; повѣсть, писанную октавамъ (Домикъ въ Коломнѣ); нѣсколько драматическихъ сценъ: Скупой рыцарь, Моцартъ и Сальери, Пиръ во время чумы и Донъ-Жуанъ. Сверхъ того я написалъ около трицати мелкихъ стихотвореній. Еще не все: написалъ я прозою (весьма секретное!) пять повѣстей (Повѣсти Бѣлкина).»

Мы имѣемъ другое письмо Пушкина къ барону Дельвигу съ выраженіемъ, можетъ быть, сильнѣйшаго довольства самимъ собою. Писано оно 4 ноября изъ Болдина и дополняетъ первое въ отношеніи извѣстій о литературныхъ его занятіяхъ:

> «Посылаю тебя, Баронъ, вассальскую мою подать, именуемую цвѣточною, по той причинѣ, что платится она въ ноябрѣ, въ самую пору цвѣтовъ. Доношу тебя, моему, Владѣльцу, что нынѣшняя осень была дѣтородна, и что коли твой смиренный вассаль не околѣетъ отъ Сарацинскаго падежа, холерой именуемаго и занесенного,

*

276

намъ крестовыми воинами, т. е. бурлаками, то въ замкѣ твоемъ, Литературной Газетѣ, пѣсни трубадуровъ не умолкнутъ круглый годъ. Я, душа моя, написалъ пропасть полемическихъ статей, но не получалъ журналовъ, отсталъ отъ вѣка и не знаю въ чемъ дѣло. Отецъ мнѣ ничего про тебя не пишетъ, а это безпокоитъ меня, ибо я все таки его сынъ, т. е. мнителенъ и хандрливъ (каково словечко?) Скажи Плетневу, что онъ расцѣловалъ бы меня, видя мое осеннее прилежаніе. Прощай, душа моя; на другой почтѣ я, можетъ быть, еще что нибудь тебя пришлю. 4 ноября. Р. С. Я живу въ деревнѣ, какъ въ островѣ, окурженный карантинами. Жду погоды, чтобъ жениться и добраться до Петербурга, но я объ этомъ не смѣю еще подумать.»

Въ перечетѣ своихъ произведеній, Пушкинъ пропустилъ только «Льтопись села Горохина» и едва намекнулъ на весь тотъ переборъ. Журнальныхъ мнѣній, который содержитъ собственное его воззрѣніе на нихъ, и такъ необходимъ для пониманія литературнаго образа мыслей поэта. Вскользь упомянулъ онъ и о мелкихъ стихотвореніяхъ, но нѣкоторыя изъ нихъ сами по себѣ представляютъ большія поэмы. по внутреннему содержанію своему. Дѣятельность, по истинѣ, удивляющая разнообразіемъ мыслей, тоновъ, красокъ и пріемовъ своихъ!

Намъ предстоитъ еще объяснить и дополнить ее подробностями изъ черновыхъ рукописей Пушкина. Начинаемъ съ драмъ:

Скупой, Моцартъ и Сальери, Донъ-Жуанъ принадлежатъ къ ряду небольшихъ, но удивительно изящныхъ по формѣ и необычайно живыхъ по содержанію драмъ, которыхъ у Пушкина было гораздо болѣ, чѣмъ сколько напечатано. Мы имѣемъ несомнѣнное доказательство тому. На оборотной стараницѣ стихотворенія: «Подъ небомъ сладостнымъ Италіи своей» мы нашли перечетъ всѣхъ драмъ, написанныхъ имъ, изъ которыхъ только половина намъ извѣстна; другал или была истреблена авторомъ, или изложена вчерѣнѣ и затеряна потомъ. Пушкинъ никогда не дѣлалъ перечета произведеніямъ, еще не существующимъ. Любопытный реестръ, о которомъ говоримъ, написанъ карандашемъ рукой Пушкина, и здѣсь представляется читателямъ:

«Скупой.
Ромуль и Ремь,
Моцардъ и Сальери.
Донъ-Жуанъ.

...........

277

Берольдъ Савойской.

Влюбленный бъсъ.

Дмитрій и Марина.

Курбскій».

Къ реестру должна принадлежать и одна переводная сцена: *Пиръ
во время чумы* (четвертая сцена 1-го акта Уильсоновой трехъ-актной
драмы: *The city of the Plague*), но и тутъ пѣсня Мери и пѣсня Пре-
зидента принадлежатъ Пушкину, который покидаетъ своего автора
еще до окончанія сцены его. У Англійскаго поэта, Мери поеть длин-
ную пѣсню на Шотландскомъ нарѣчіи, не имѣющую ничего общаго
съ простодушной и сердце-раздирающей пѣснію, вложенной Пуш-
кинымъ въ ея уста. Неизмѣримая разница въ талантахъ и крѣпо-
сти поэтическаго генія между обоим авторами, открывается особен-
но въ пѣснѣ Президента. Уильсонъ начинаетъ ее описаніями двухъ
кораблей, сражающихся на морѣ, и двухъ армій, бьющихся на зе-
млѣ, бѣдствія и страсти которыхъ противополагаются ощущеніямъ
заразы. Ни одного признака — подобнаго придумыванья мотивовъ и
искусственнаго распространенія ихъ у Пушкина. Свободно и силь-
но вылетаетъ лирическая пѣснь его, полная отваги, безъ примѣне-
ній и исканій по сторонамъ, хотя и сберегаетъ нѣкоторыя черты
подлинника ¹):

Есть упоеніе въ бою,
И бездны мрачной на краю
И въ разъяренномъ океанѣ
Средь грозныхъ волнъ и бурной тъмы,
И въ аравійскомъ ураганѣ . . .

Это единственная переводная сцена Пушкина. Что касается до
другой, то она требуетъ особенного поясненія. Пушкинъ, какъ извѣст-
но, приписывалъ и «Скупаго», какъ прежде называлась драма, Чен-
стону и указалъ на трагедію: «*The caveteous Kingth*» какъ на первую
мысль своего произведенія, но до сихъ поръ всѣ справки наши для
отысканія этого источника остались безусибшны. Въ спискѣ пред-
шественниковъ и современниковъ Шекспира на драматическомъ по-
прищѣ, обыкновенно прилагаемомъ къ полнымъ изданіямъ твореній

1) Любопытные могутъ повѣрить наши слова въ Сборникѣ, изданномъ въ Па-
рижѣ въ 1829 году подъ названіемъ: «The pœticale works of Milman. Bowles
Wilson and Barry Cornwall».

278

его, въ числѣ 39 именъ не находится ни имени Ченстона, ни трагедіи, ему приписываемой Пушкинымъ. Въ концѣ 17 столѣтія послѣ перерыва, произведенного реформаціей, являются опять въ Англіи трагики Шекспировской школы, но между именами Драйдена, Роу, Конгрева, Отвая, etc., напрасно стали бы искать имени и трагедіи Ченстона. Съ Адиссона наступаетъ подраженіе французскимъ классикамъ, и объ этомъ періодѣ англійской словесности говорить ничего. Точно такое же молчаніе въ отношеніе Ченстона сохраняютъ и всѣ диксіонеры: *Conversations Lexicon, Biographie universelle* и проч. ¹). Самъ Пушкинъ въ бумагахъ своихъ никогда не обозначалъ драму свою, какъ переводъ, между тѣмъ какъ «Пиръ во время чумы» онъ постоянно называетъ по-англійски въ сокращенномъ видѣ: «*The Plague*.» Не маловажно для разъясненія дѣла и то, что Пушкинъ сочинялъ, придумывалъ названіе Ченстоновой трагедіи, чего, разумѣется, не могло бы случиться, если бы трагедія дѣйствительно существовала. Такъ онъ написалъ на заглавномъ листѣ послѣ титла: «Скупой» и эпиграфа изъ Державина, слѣдующую фразу въ скобкахъ: *The caretous Knight* безъ имени Ченстона. Не довольствуясь этимъ, онъ зачеркнулъ прилагательное «caretous», однакожъ при печатаніи драмы въ Современникѣ 1836 г. (томъ первый) прилагательное снова очутилось, но съ другимъ правописаніемъ «The caretous Knight». Всего этого, разумѣется, не могло бы случиться, если бы нужно было только списать просто затлавіе подлинника. Тогда же явилось и имя Ченстона, да и самый Скупой сдѣлался уже «Скупой Рыцарь». Такого рода проба заглавія указываетъ на соображеніе и придумываніе источника уже послѣ созданія, особенно когда вспомнимъ, что рукопись наша, помѣченная числомъ: «23 октября 1830, Болдино», есть послѣдняя перебѣленная рукопись, съ которой драма уже печаталась въ журналѣ. Причину, понудившую Пушкина отстранить отъ себя честь первой идей, должно искать, какъ мы слышали, въ боязни примѣненій и неосновательныхъ толковъ, что у него часто было поводомъ къ незъяснимому потворству толпѣ, которую съ другой стороны онъ такъ много презиралъ въ стихахъ своихъ... Мы уже видѣли нѣсколько примѣровъ подобной суевѣрной робости въ лите-

¹) Въ англійской литературѣ есть имя, похожее на пмя, выдуманное Пушки-нымъ—это Шенстонъ (Schenstone), авторъ довольно приторныхъ идиллій, жившій въ прошломъ столѣтіи. Лучшимъ его произведеніемъ, и кесьма справедливо, считается пьеса, подъ названіемъ: «Шекльная Учительница» (The school-mistress).

279

ратурныхъ его произведеніяхъ. Вотъ еще новые: Рославлева своего, написаннаго просто изъ негодованія на вялую передачу г-мъ За-
госкинымъ происшествія, весьма живаго и романическаго въ самомъ
себѣ, онъ назвалъ: «Отрывокъ изъ записокъ одной дамы» и еще
прибавилъ: съ Французскаго (см. Современникъ 1836 года, томъ III);
къ извѣстной, прекрасной своей пьесѣ «Цыганы» (Надъ люсистыlli
брегами) сдѣлалъ также указаніе «съ Англійскаго», хотя она принад-
лежитъ къ поэтическимъ воспоминаніямъ изъ его собственной жизни.
Мы имѣемъ одно неизданное стихотвореніе Пушкина, гдѣ объясняет-
ся его манера произвольныхъ указаній очень ясно и наньно. Свер-
ху пьесы своей Пушкинъ написалъ сперва: «Изъ Alfred Musset», а
потомъ замѣнилъ это другимъ указаніемъ: «Изъ IV Пиндемонте», но
стихотвореніе все-таки не имѣетъ ничего общаго съ обоими выбран-
ными и столь противоположными между собой авторами ¹).

«Моцартъ и Сальери» явился въ альманахѣ «Сѣверные Цвѣты» на 1832, съ помѣткой: 26 октября 1830, однакоже безъ обманчивой ссылки на источникъ, хотя это было еще первая драматическая сцена Пушкина, съ которой знакомилась публика, если исключимъ: «Но-вую сцену къ Фаусту», напечатанную прежде (Московскій Вѣстникъ 1828 г.). Ключекъ бумажки, оторванный отъ частной и совершенно незначительной записки, сохранилъ нѣсколько словъ Пушкина, ка- сающихся до сцены. Любопытно видѣть на какомъ незначительномъ основаніи созданъ былъ этотъ превосходный драматическій отрывокъ.

«Въ первое представленіе Донъ-Жуана, пишетъ Пушкинъ, въ то время, когда весь театръ безмolvно упивался гармоніей Моцарта, раздался свистъ: всѣ обратились съ пзумленіемъ и негодованіемъ, а знаменитый Сальери вышелъ изъ залы въ бѣшенствѣ, снѣдаемый завистью.

«Сальери умеръ лѣтъ 8 тому назадъ ²). Нѣкоторые нѣмецкіе жур-
налы говорили, что на одрѣ смерти признался онъ будто-бы въ ужа-
сномъ преступленіи, въ отравленіи великаго Моцарта.

«Завистникъ, который могъ освистать Донъ-Жуана, могъ отра-
вить его творца».

¹) Для окончательнаго объясненія дѣла, мы сносились посредствомъ одного изъ нашихъ знакомыхъ съ издателями «Athenaeum» въ Англіи, просуя нихъ свѣдѣній о загадочномъ Ченстонѣ. Отвѣтъ былъ таковъ вкратцѣ: «Вашъ ве-
ликій поэтъ подшутилъ надъ своей публикой, сославшись на небывалаго въ Англіи
писателя».

2) Вѣ 1825 году 7 мая (Изъ Conversations L.)

280

Слова эти, можетъ быть, начертаны въ видѣ возраженія тѣмъ иззъ изъ друзей его, которые безпокоились на счетъ поклепа, взведенного на Сальери въ новой пьесѣ ¹). Только этимъ обстоятельствомъ можно объяснить рѣзкій приговоръ Пушкина о Сальери, не выдерживающій ни малѣйшей критики. Вѣроятно къ спору, тогда возникшему, должно относиться и шуточное замѣчаніе Пушкина: «Зависть сестра соревнованія—стало быть иззъ хорошаго роду». Не входя теперь въ разборъ вопроса о степени предположеній, дозволенныхъ автору при выводѣ историческаго лица, скажемъ, что если со стороны Пушкина было какое-либо преступленіе передъ Сальери, то преступленія такого рода совершаются безпрестанно и самыми величими драматическими писателями. Такъ Елизавету Англійскую сдѣлали типомъ женской ревности и препмущественно одной этой страстью объяснили погибель Маріи Стюартъ, едва упоминая о всѣхъ другихъ поводахъ къ тому. Если тутъ есть порокъ, то онъ уже скрывается въ сущности исторической драмы вообще, которая, взявъ лице иззъ исторіи или иззъ дѣйствительной жизни, принуждена заниматься развитіемъ только одной основной черты его характера и пренебречь всѣмъ прочимъ. Пушкинъ, какъ будто чувстуя это, колебался въ выборѣ заглавія для своей пьесы. Первоначально онъ назвалъ ее просто: «Зависть», словно желая отстранить или ослабить историческую провѣрку лицъ, въ ней дѣйствующихъ. Вѣроятно, понявъ безполезность уловки, онъ далъ уже ей настоящее ея заглавіе: «Моцартъ и Сальери».

Почти несомнѣнно, что Каменный Гость пли Донъ Гуанъ, по правописанію Пушкина, употребленному только въ этотъ разъ, былъ выведенъ на свѣтъ мыслію о Моцартѣ, съ именемъ котораго такъ неразлутно онъ связанъ. Драма эта окончена Пушкиннымъ въ Болдинѣ 4-го ноября 1830, а не 1836 года, какъ указано прежними издателями, что произошло отъ ошбочнаго чтенія послѣдней цифры. Въ 1836 году Пушкинъ не былъ въ Болдинѣ. Между прочимъ въ попсмертномъ изданіи его сочиненій пропущена одна строфа пзъ монолога Донъ Гуана, находящаяся какъ въ рукописи Пушкина, такъ и въ альманахъ книгопролавца Смирдина 1839 года: «Сто русскихъ Лите-

¹) Къ числу ихъ принадлежалъ напр. П. А. Катенинъ. Въ запискѣ своей онъ смотрить на драму Пушкина съ чисто юридической стороны. Она производила на него точно такое же впечатлѣніе, какое производить краснорѣчивый и ускуслый адвокатъ, поддерживающій несправедливое обвиненіе.

281

раторовъ», гдѣ драма впервые были напечатана, уже два года спу-
стя послѣ смерти ея автора. Дальнѣйшія замѣчанія о различныхъ ре-
дакціяхъ этого произведенія читатель найдетъ въ нашихъ примѣча-
ніяхъ къ нему. Что касается до самой драмы, то по правилу, при-
нятому нами, мы удерживаемся отъ оцѣнки и разбора ея, но не мо-
жемъ не сказать, что глубокое, поэтическое проникновеніе автора въ
жизнь и нравы Испаніи затемнило въ глазахъ читателей другихъ по-
нятій и другаго неба существенную часть ея красоты. Быстрый пере-
ходъ Доны Анны онъ недовѣрчивости къ забвенію своего долга и къ
примиренію, притворная любовь героя, еще выражающаяся мелоди-
ческимъ, увлекательнымъ языкомъ истинной страсти, все это было
ново. Пушкинъ видѣлъ въ Донъ Гуанѣ почти тоже, что Моцартъ: ге-
ніальнаго человѣка, обратившаго только всѣ свои дары въ одну сто-
рону, Рафаэля любви и нѣжныхъ связей, если смѣемъ такъ выразить-
ся Изящный, вкрадчивый и вдохновенный въ минуты исканій и за-
мысловъ своихъ, Донъ Гуанъ Пушкина принадлежитъ ему одному и
ничего общаго съ другими созданіями, извѣстными подъ этимъ име-
немъ, не имѣетъ.

Читатель уже замѣтилъ, что Скупой Рыцарь носитъ помѣтку: 23-го
октября 1830 года, Моцартъ и Сальери: 26-го октября 1830, Камен-
ный Гость 4-го ноября 1830 года. Все это неболѣе какъ помѣтки,
означающія время окончательнаго исправленія рукописей и нисколь-
ко не указывающія настоющей эпохи созданія. Иначе приходилось бы
три дня труда для Моцарта, восемь дней для Каменнаго Гостя, что при
извѣстномъ, долгомъ осмотрѣ своихъ произведеній у Пушкина, до-
пустить нельзя. Время настоящаго созданія могли бы только указать
черновыя рукописи его, но ихъ нѣтъ въ бумагахъ поэта, а сохрани-
лись одинъ уже перебѣленныя копіи ихъ. Такимъ образомъ мы имѣ-
емъ ключъ для поясненія многообразной производительности Пуш-
кина въ Болдинѣ, которая безъ того была бы не понятна. Нѣкото-
рыя части драмъ, статья можетъ, написаны были имъ вчерѣнѣ ра-
нѣе 1830 года; къ Болдинскому пребыванію относится только ихъ
окончательное исправленіе. Съ полнымъ убѣжденіемъ можно, по
крайней мѣрѣ, утверждать, что планъ и содержаніе ихъ заготовле-
ны прежде и на долю осени 1830 года приходится только ихъ худо-
жественное исполненіе. Самый реестръ драмъ, недавно приведенный
нами, кажется составленъ не только рачѣе 1830, но даже ранѣе 1829
года. Въ немъ пропущенъ одинъ драматическій отрывокъ «Русалка»,
вѣроятно потому, что не было и мысли о намъ, но первые стихи,

282

первые зачатки Русалки мы нашли въ тетрадяхъ поэта, принадле-
жащихъ къ 1829 году. Такъ самый реестръ, по нашему мнѣнію, дол-
женъ предшествовать этому году и тѣмъ правдоподобнѣе становится
это заключеніе, что мысль о «Димитрій и Маринѣ» и о «Курбскомъ»
должна было занимать Пушкина вскорѣ послѣ Бориса Годунова. Все
это не покажется страннымъ, если мы вспомнимъ, что Пушкинъ при-
зналъ въ себѣ дрматическій талантъ еще съ «Цыганъ». Онъ гово-
рилъ друзьямъ своимъ, что послѣ Цыганѣ ему самому вдругъ от-
крылась новая дорога, о которой онъ и не помышлялъ прежде. Цѣпь
драмъ, созданныхъ имъ съ 1825 по 1830, была естественнымъ резуль-
татомъ этого вдохновеннаго открытія и ограничивать ее однимъ го-
домъ нѣтъ уже никакой возможности.

Съ 1831 являются у Пушкина признаки другаго направленія. Дра-
ма была уже пережита и ея мѣсто мало-по-малу начинаетъ заступать
эпопеи, на что укажемъ еще въ своемъ мѣстѣ, но драмы Пушкина
остаются попрежнему однимъ изъ многихъ правъ его на нашу бла-
годарность. Въ каждой изъ нихъ заключена основная поэтическая
мысль, къ которой стремятся, какъ къ путеводной звѣздѣ, всѣ сцены
и лучи которой проникаютъ всѣ частности, мысли и замѣтки произ-
виденія. Простая, весьма несложная постройка ихъ обдумана изу-
мительно и составляетъ особенное наслажденіе для тѣхъ, которые
умѣютъ наслаждаться планами сочиненій, такъ высоко цѣнимыми
и самимъ Пушкинымъ. Въ 1830 году онъ думалъ собрать драматиче-
скіе отрывки и издать ихъ отдѣльной книжкой. Онъ уже приготов-
лялъ заглавный листокъ для нихъ, разукрашенный, по извѣстному
его обыкновенію разрисовывать свои рукописи—изображеніемъ ры-
цари въ доспѣхахъ и головы пожилаго мужчины. На листкѣ этомъ
мы чтаемъ слова, которымъ Пушкинъ приноровлялся къ оглавленію
и, такъ сказать, пробовалъ его; «Драматическія сцены, Драматиче-
скіе очерки, Драматическія изученія, Опытъ Драматическихъ изуче-
ній.» Невольно представляется вопросъ: какъ было бы принято то-
гда неожиданное появленіе драмъ Пушкина вполнѣ, если бы намѣре-
ніе его состоялось?

Переходимъ къ тѣмѣ сценамъ или отрывкамъ реестра нашего, кото-
рые утеряны для насъ, чему, можетъ статься, причиною былъ и самъ
Пушкинъ. Нельзя не подумать, что онъ самъ истребилъ опыты, ко-
торыми былъ не доволенъ, выбравъ въ Болдинѣ, для окончательной
отдѣлки, только такіе, которые удовлетворяли собственному его взы-
скательному чувству. Остается сказать не много по поводу этихъ, уже

283

не существующихъ произведеній. Замѣтимъ напримѣръ, что между
заглавіями ихъ встрѣчается одно необъяснимое: *Берольдъ* или *Бе-
ральдъ* Савойскій. Имя это намъ совершенно незнакомо. Предоста-
вляемъ людямъ, болѣе насъ опытнымъ и библіофиламъ, объяснить
его, что напрасно старались сдѣлать мы сами, и пока остаемся при
мнѣніи, что герой предполагавшейся сцены—лицо выдуманное. Про-
ектъ написать драматическую сцену: Димитрій и Марина былъ уже
извѣстенъ и до открытія списка драмъ. Вспомнимъ объщаніе, изло-
женное Пушкинымъ во французскихъ письмахъ 1829 года, по пово-
ду Годунова: тамъ онъ говоритъ, что намѣренъ еще возвратиться
къ обѣимъ этимъ личностямъ, которыя спльно занимали тогда его
воображеніе Весьма жалко, что при имени Курбскаго Пушкинъ не
объяснилъ, котораго Курбскаго имѣлъ онъ въ виду: историческаго
ли изгнанніка, или того молодаго красавца, который является въ
хроникѣ «Борись Годуновъ», и съ европейскимъ образованіемъ, съ за-
паднымъ воспитаніемъ свопмъ, долженъ былъ составлять лицо тра-
гическое въ настоящемъ своемъ отечествѣ. Вотъ все, что можно за-
мѣтить по поводу неизвѣстныхъ драмъ Пушкина.

Драмы были настоящимъ высокимъ трудомъ этой осени; а отдох-
новеніемъ поэта можно считать: *Повѣсти Бѣлкина, Лѣтопись села
Горохина, Домикъ въ Коломнѣ*, написанные въ то же время. *Повѣсти
Бѣлкина* должно разбирать теперь только со стороны слога, изложе-
нія, а не содержанія, которое отъ качествъ того и другаго заимство-
вало все свое значеніе. Такъ понималъ ихъ и самъ авторъ. Тонкая
иронія, лукавый и вмѣстѣ добродушный юморъ ихъ, простота языка
и средствъ, употребляемыхъ авторомъ для сцѣпленія и развитія про-
исшествій, — заслуживаютъ и теперь вниманія. Очерки и краски повѣ-
стей Бѣлкина чрезвычайно нѣжны и, послѣ яркой живописи Гоголя,
надо уже вниманіе и зоркость любителя, чтобъ оцѣнить ихъ по достоин-
ству. Въ Лѣтописи села Горохина, начатой 31-го октября, они за-
мѣтно крѣпчаютъ, особливо съ перехода къ разсказу о баснословной
эпохѣ Горохина. Для насъ эта, къ сожалѣнію, неконченная повѣсть
еще замѣчательна и тѣмъ, что въ ней поэтъ обратился къ простой
дѣйствительности и къ быту, въ которомъ прежде, да и потомъ, искалъ
только родниковъ поэзіи и тайнъ живописнаго языка. Прозаическая
сторона этого быта нашла въ лѣтописи Горохна, не смотря на ве-
селый, насмѣшливый ея тонъ, истинное сочувствіе, какъ и должно
было ожидать отъ человѣка съ многостороннимъ умомъ и сердцемъ,
но въ повѣсти особенно замѣтно, что авторъ осматриваетъ свой пред-

284

метъ свысока, описываетъ его и глядитъ на него постоянно съ верху внизъ. Иронія его добродушна и благородна, но это еще не юморъ, порождаемый тѣсною, родственной жизнію съ предметомъ. Читая изображеніе деревенскаго быта у Пушкина, невольно вспоминаешь превосходныя строфы Онѣгина, въ которыхъ съ такимъ сожалѣніемъ замѣчаетъ поэтъ наштъ, что мысль его уже клонится къ простымъ, непышнымъ картинамъ, къ дѣйствительности скромной и не мечущейся въ глаза.

Инъя нужны мнѣ картины,
Люблю песчаный косорогъ,
Передъ избушкой двѣ рябны,
Калитку, сломанный заборъ и проч.

Съ какимъ горькимъ чувствомъ подмѣтилъ онъ, что бытъ, далеко противоположный поэзіи Байрона и Шенье, тянетъ его къ себѣ невѣдомой силой:

Порой дождливою намедни
Я завернулъ на скотный дворъ...
Тьфу! прозанческія бредни,
Фламандской школы пестрый соръ!
Таковъ ли былъ я, расцвѣтая?
Скажи фонтанъ Бахчисарая!
Такія-ль мысли мнѣ на умъ
Навелъ твой безконечный шумъ,
Когда безмольно предъ тобою
Зарему я воображалъ....

Тоже самое чувство, по нашему мнѣнію, сквозитъ и въ самой веселости Пушкина, когда чертитъ онъ картины, подходящія къ пestrому сору фламандской школы. Мы полагаемъ даже, что тайное раскаяніе поэта и особенно опасеніе злыхъ сближеній, были причинами—почему Лѣтопись села Горохина, пренебреженная и забытая самимъ авторомъ, явилась уже послѣ смерти его въ томъ неоконченномъ видѣ, какой знаемъ ¹) Нельзя не пожалѣть пскренно объ этомъ обстоятельствѣ. По довольно запутанной программѣ ея, которую затѣмъ и не прилагаемъ, видно, что Пушкинъ хотѣлъ заставить владѣтеля Горохина, г. Бѣлкина, разсказать жизнь и хозяйство своего прадѣда, дѣда и отца. Всѣмъ извѣстно, какъ дорожилъ Пушкинъ

¹) Лѣтопись Села Горохина напечатана впервые въ 1837 году, Современникъ томъ VII.

285

извѣстіями о нравахъ и бытѣ старины, съ какой любовью и вниманиемъ собиралъ черты для характеристики прошлыхъ временъ и какъ мастерски воспроизводилъ ихъ. Пренебреженіе, въ которомъ оставилъ онъ свою Лѣтопись, лишила насъ вѣроятно и тутъ, какъ во многихъ другихъ случаяхъ, нѣсколькихъ мастерскихъ страницъ, которые являлись у него тотчасъ, какъ переходилъ онъ на почву историческаго романа. Ранѣе своей Лѣтописи и Повѣстей Бѣлкина, Пушкинъ написалъ еще стихотворную повѣсть: «Домикъ въ Коломнѣ», которая кончена въ Болдинѣ 9-го октября. Каждый день октября мѣсяца, повидимому, преисполнень былъ неистощимаго вдохновенія. Домикъ въ Коломнѣ, впрочемъ, начатъ былъ еще въ предшествующемъ году, а папечатанъ въ альманахѣ: «Новоселье» (1833 г.), съ выпускомъ 13-ти октавъ 1). Надъ этими выброшенными строфамп, Пушкинъ надписалъ въ рукописи: «Сіи октавы с. лужили вступленіемъ къ шуточной поэмѣ, уже уничтоженной». Изъ этихъ словъ можно заключить, что онъ хотѣлъ подѣлиться ими съ публикой, но обязанность эта уже выпала на нашу долю 2). Въ нихъ Пушкинъ представляется намъ съ новой стороны. Не заботясь о достиженіи художнической цѣли, онъ отдается вполнѣ теченію мыслей и перу своему, но какая тонина и беззлобивость шутки, какой превосходный, нравственный профиль, прикрыты этой сѣтью октавъ, едва небросанныхъ, и какъ она свѣтятся въ этомъ стихѣ на распашку! Тотъ же характеръ отражается и въ самой повѣсти. Когда въ сокращенномъ видѣ напечатана она была въ «Новосельѣ» 1833 года, то почти всѣми принята была за признакъ конечнаго паденія нашегоъ поэта. Даже въ обществахъ старались не упоминать объ ней въ присутствіи автора, щадя его самолюбіе и покрывая снисхожденіемъ печальный фактъ преждевременной потери таланта. Пушкинъ все это видѣлъ, но уже не сердился и молчалъ. Толкъ и мнѣнія онъ предоставилъ тогда собственной ихъ участи—повѣркѣ и дѣйствію времени.

1) Первая мысль объ этомъ стихотвореніи должна быть отнесена даже ко времени прибытія автора изъ Царскаго Села въ Петербургъ, тотчасъ по выпускѣ изъ лица. Онъ тогда жилъ дѣйствительно у Покрова, въ сосѣдствѣ той пышной красавицы, которая, какъ онъ выразился въ стихотворенія,

«Входила въ церковь съ шумомъ, величаво;
Молилась гордо (гдѣ была горда!).

2) С. л. Прюкеніе VII къ материаламъ.

## ГЛАВА XXIV.

Продолженіе того же. Болдино 1830 г. ПЕРЕСМОТРЬ ПОЛЕМИЧЕСКИХЪ СТАТЕЙ ЖУРНАЛОВЪ: Замѣтки Пушкина на критики его сочиненій. — Возраженія собранныя въ его «Записках». — Замѣтки Пушкина по поводу упрековъ въ безчинности и неприличіи его сочиненій. — Слова его объ этомъ предметѣ. — Слова его по поводу первыхъ произведеній Альфреда де Мюссе. — Замѣчанія Пушкина о современной французской литературѣ, о Беранже, Ламартинѣ, Сень-Бевѣ. — Признаніе Пушкина, что критическія статьи журналовъ волновали его. — Изъ филологическихъ опроверженій Пушкинъ воспользовался пятью указіями.

Въ 1830 году онъ рѣшился на досугѣ, въ деревнѣ, пересмотрѣ все, что о немъ было писано въ журналахъ нашихъ литературного и нелитературнаго. Плодомъ этого занятія осталпсь тѣ замѣтки, которыя въ посмертномъ изданіи его сочиненій напечатаны подъ рубрикой: «Отрывки изъ записокъ Пушкина» и притомъ напечатаны довольно безпорядочно: оглавленія статей вошли тамъ въ текстъ, замѣтки о двухъ разныхъ предметахъ событі вмѣстѣ, собственныя имена перепутаны и проч. Приведенныя въ нѣкоторый хронологическій порядокъ и провѣренныя съ рукописями, замѣтки эти составляютъ теперь довольно любопытную картину современныхъ поэту толковъ и мнѣній, п драгоцѣнны какъ матеріялъ для исторіи литературы, и какъ матеріялъ для біографіі. Правда, они далеко еще не исчерпали всего, что произвела отечественная критика въ отношеніи произведеній нашегоъ поэта, оставивъ безъ вниманія самый любопытный отдѣлъ ея: поводы и причины ея восторга при первыхъ опытахъ его. Пушкинъ обратилъ преимущественно вниманіе только на двѣ яркія черты современной ему критики: филологическія прицѣпки къ словамъ и на требованіе чинности, преслѣдовавшія его съ самаго вступленія на литературное поприще. Мы говоримъ чинности — въ отличіе отъ приличія, которое есть первый долгъ каждого писателя и которому Пушкинъ съ умысломъ никогда не измѣнялъ, какъ толь-

287

ко выходилъ передъ публикой. Требованія чинности или лучше чопор-
ности, начавшіяся съ появленія Руслана и Людмилы, за тѣмъ уже
не умолкали: они не оставили въ покоѣ, какъ уже видѣли, самую
Полтаву и не отступили даже передъ Борисомъ Годуновымъ. Въ
одномъ изъ довольно дѣльныхъ разборовъ Бориса Годунова, кото-
рому только вредитъ его противуэстетическая форма (см. Жур-
налъ Телескопъ 1831, часть 1, критика, стр. 571), сцена свиданія Само-
званца съ Мариной еще найдена неприличной. Возрастающее безу-
міе Самозванца и возрастающая наглость Марины выводятъ критика
изъ терпѣнія, который восклицаетъ наконецъ: Ну на что это похоже?
и проч.—Около 1830 года легкая ежедневная рецензія уже почти
только и производилась во имя дамъ высшаго крупа, молодыхъ людей,
и проч., но это была только уловка полемики, потому что никакихъ
основательныхъ поводовъ къ защитѣ ихъ не было и не могло быть,
особенно у Пушкина. Въ своемъ широкомъ, ясномъ и благородномъ
ворчествѣ онъ былъ доступенъ всѣмъ чтецамъ,— и вотъ что писалъ,
въ томъ же 1830 году: «Хорошее общество можетъ существовать
не въ одномъ кругу, а вездѣ, гдѣ есть люди честные, умные и обра-
зованные. Жеманство и напыщенность болѣе оскорбляютъ, чѣмъ
простонародность. Откровенные, оригинальныя выраженія про-
столюдиновъ повторяются и въ высшемъ обществѣ, не оскорбляя
слуха, между тѣмъ какъ чопорные обиняки провинціяльной вѣжли-
вости возбудили бы общую улыбку. Незабавно ли видѣть нашихъ
опекуновъ высшаго общества»? Въ словахъ этихъ, извлеченныхъ изъ
неконченной полемической статьи, хорошо видѣнъ человѣкъ, пора-
жавшій соединеніемъ геніальности съ простотой характера, обра-
щенія и языка.

Въ 1830 году Пушкинъ встрѣтилъ первыя произведенія Аль-
фреда-де-Мюссе съ особеннымъ участіемъ. Находя возможность
сказать по поводу французскаго автора нѣсколько словъ о своихъ
отношеніяхъ къ тогдашней полемикѣ, онъ написалъ въ Болдинѣ
слѣдующія строки, съ которыми, конечно, нельзя согласиться во
всемъ. Онъ порождены досадою на журнальныя придирки и принад-
лежатъ скорѣе къ плану косвеннаго отраженія ихъ, чѣмъ къ на-
стоящему обсужденію предмета, но и въ этомъ видѣ еще замѣчатель-
ны: «Между тѣмъ какъ сладкозвучный, но однообразный Ламартинъ
готовилъ новыя, благочествыя размышленія, подъ залуженнымъ на-
званіемъ *Harmonies religilieuses*; между тѣмъ какъ важный Victor
Hugo издавалъ свои блестящія, хотя и натянутыя Восточные сти-

288

хотворенія (Les Orientales); между тѣмъ какъ бѣдный скептикъ Делормъ воскресалъ въ видѣ исправляющагося неофита, и строгость приличій была объявлена въ приказѣ по всей французской литературѣ,—вдругъ явился молодой поэтъ, съ книжечкой сказокъ и пѣсенъ, и пропзвелъ недоумѣніе... Какъ приняли молодаго проказника? За него страшно. Кажется, видишь негодованіе журналовъ и всѣ ферулы, поднятыя на него. Ни чуть не бывало. Откровенная шалость любезнаго повѣсы такъ изумила, такъ понравилась, что критика не только его не побранила, но еще сама взялась его оправдать, объявила, что можно описывать разбойниковъ и убійцъ, даже не имѣя цѣлію объяснить, сколь не похвально это ремесло—и быть добрымъ и честнымъ человѣкомъ, что вѣрятно семейство его, читая его стихи, не станетъ раздѣлять ужаса нѣкоторыхъ и видѣть въ немъ изверга, что, однимъ словомъ, поэзія—вымыселъ и ничего съ прозаической истиной жизни общаго не имѣтьъ. Давно бы такъ Мм Гг.»¹).

¹) Пушкинъ еще продолжаетъ въ отрывкѣ разборъ сочиненій Альфреда де Мюссе: «Итальянскія и Испанскія сказки Мюссе отличаются живостію необыкновенной. Изъ нихъ Purtia, кажется, имѣть болѣ всего достоинства: сцена ночнаго свиданія, картпна ревнивца, посѣдѣвшаго вругъ, разговоръ двухъ любовниковъ на морѣ, все это прелесть. Драматическій очеркъ: *Les marrons du feu* объщаетъ Фравціи романтическаго трагика. А въ повѣсти Mardoche, Musset, первый изъ французскихъ поэтовъ, умѣлъ схватить топъ Байрона въ его шуточныхъ прозведеніяхъ, что вовсе не шутка. Если мы будемъ понимать слова Горація: *Difficile est propria communia dicere*, какъ понялъ ихъ Англійскій поэтъ въ эпиграфѣ къ Донъ-Жуану, то мы согласимся съ его мнѣніемъ: трудно прилично выражать обыкновенные предметы. *Communia* значитъ не обыкновенные предметы, но обще всьмъ (Дѣло идетъ о предметахъ трагическихъ, всѣмъ извѣстныхъ, общихъ въ противоположность предметамъ вымышленнымъ).... Такимъ образомъ извѣстный стихъ Горація въ его пославіи къ Пзою (Art poet) выражаетъ, по мнѣнію Пушкина, не то, чтобы тяжело было говорить о маловажныхъ предметахъ, а мысль, что тяжело говорить о предметахъ общензвѣстныхъ.

Кстати уже изложить здѣсь мнѣніе поэта о современныхъ писателяхъ Фравціи вообще. Съ 1831 года становится въ немъ замѣтно перасположеніе къ представителямъ ея поэтической дѣятельности. «Всѣмъ извѣстно, пишетъ онъ около этого времени въ видѣ программы для статьи, что французы народъ самый антипоэтической. Славнѣйшіе представители сего остроумнаго и положительнаго народа: Монтань, Монтескье, Вольтеръ, доказали это. Монтань, путешествовавшій по Италіи, не упоминаетъ ни о Микель-Анджело, ни о Рафаэлѣ; Монтескье смѣется надъ Гомеромъ; Вольтеръ, кромѣ Расина и Горація, кажется, не понялъ ни одногоъ поэта.... Если обратимъ вниманіе на критические результаты, обращающіеся въ народѣ и принятые за литературныя аксіомы, то мы

289

Можно удивляться, по прошествіи уже довольно долгаго промежутка времени, тому, что неосновательная молва способна была такъ сильно занимать Пушкина, но при этомъ не слѣдуетъ упускать изъ вида пылкаго, сангвинническаго характера его, на который горько и глубоко ложились всѣ жизненные, даже ничтожные противорѣчія. Съ удивительнымъ добродушіемъ выразилъ онъ самъ эту способность принимать къ сердцу и такія стрѣлы, которые не должны были бы, по видимому, касаться его. «Будучи Русскимъ писателемъ, говорилъ онъ, я всегда почиталъ долгомъ слѣдовать за текущей Литературой и всегда читалъ съ особеннымъ вниманіемъ критики, коимъ подавалъ я поводъ. Чистосердечно признаюсь, что похвалы трогали меня, какъ явные, и вѣроятно, искренніе знаки благосклонности и дружелюбія. Читая разборы самые непріязненные, смѣю сказать, что всегда стался войти въ образъ мыслей моего противника и слѣдовать за его сужденіями, не отвергая оныхъ съ самолюбивымъ нетерпѣніемъ. Къ несчастію замѣчалъ я, что по большей части, мы другъ друга не понимали. Что касается до критическихъ статей, написанныхъ съ одною цѣлію оскорбить меня, какимъ бы то ни было образомъ, скажу только, что они очень сердли меня, по крайней мѣрѣ въ первая минуты, и что слѣдственно сочинительныхъ могутъ быть довольны, удостовѣрясь, что труды ихъ не пропали.» Еще сильнѣе и можетъ

изумимся ихъ бѣдности...» По статьѣ Пушкина «О Мильтонѣ», мы уже знаемъ его мнѣніе о Викторѣ-Гюго и объ Альфредѣ-де-Виньи. Вотъ что писалъ онъ о Ламартинѣ: «Ламартинъ скучнѣе Юнга и не имѣетъ его глубины. Не знаю, признались ли они въ тощемъ однообразіи, въ вялой безцвѣтности своего Ламартина, но тому лѣтъ 10 — его ставили наравнѣ съ Байрономъ и Шекспиромъ». Всего замѣчательнѣе, что Пушкинъ не признавалъ поэтомъ и Беранже, по причинѣ весьма характеристической. Онъ ставилъ въ упрекъ веселому и остроумному нѣсеннику, произведенія которого цѣнилъ ниже «прелестныхъ шалостей Коле», особенно то обстоятельство, что «не импетъ ничего страстинаго, вдохновеннаго». Присутстvie этихъ качествъ было такъ важно въ глазахъ Пушкина, что, предполагая ихъ въ Делормѣ, онъ считалъ произведеніе С. Бева чуть ли не самимъ замѣчательнымъ явліемъ во французской литературѣ, послѣ сочиненій Мюссе. Черта, много объясняющая и самого Пушкина, какъ писателя. Кстати сказать: Литературная Газета 1830 и 1831 года заключаетъ двѣ статьи, подписаны буквою: Р, какой были подписаны впослѣдствіи: «Скупой Рыцарь» Пушкина и «Никовая Дама». Первая статья есть разборъ Исторіи Русскаго народа г. Полеваго (Литер. Газ. 1830, № 4). Вторая есть рецензія произведеній С. Бева: *Vie, poésies et pensies de Dolorme et Les Consolations* (Литер. Газ. 1831, № 32). Мы не приписываемъ ихъ Пушкину, не имѣя для этого никакихъ данныхъ, но находимъ въ нихъ сходство съ его образомъ мыслей.

МАТЕР. ДЛЯ БЮГР. ПУШКИНА.

19

290

быть, еще добродушнѣе выразилось это качество пріимчиваго и не-
обычайно чувствительнаго сердца въ слѣдующей откровенной за-
мѣткѣ: «Въ одной газетѣ объявили, что я собою весьма не благо-
образенъ и что портреты мои слишкомъ льстивы. На эту личность
я не отвѣчалъ, хотя они меня глубоко тронула.» И наконецъ об-
щую мыслѣ всѣхъ напечатанныхъ его замѣтокъ, которыми теперь
занимаемся и въ которыхъ читатель долженъ особенно замѣтить
отсутствіе всякаго раздраженія и мелкой злобы, очень хорошо вы-
ражаетъ эпиграфъ изъ Соутэ, какимъ хотѣлъ начать ихъ Пушкинъ.
Вотъ онъ: «Сколь не удаленъ я моими привычками и правилами отъ
полемики всякаго рода, но еще не отрекся я совершенно отъ права
самозащищенія. Southey». Прибавимъ, что замѣтки начаты въ Болдинѣ
2 октября, стало быть, вмѣстѣ съ рядомъ всѣхъ художественныхъ
произведеній, написанныхъ или доконченныхъ въ томъ же мѣсяцѣ.

Въ отношеніп филологическихъ указаній и изслѣдованій критики,
Пушкинъ подвелъ имъ общій итогъ и благодарилъ за указаніе 5-ти
грамматическихъ ошибокъ въ его сочиненіяхъ. Вся груда журналь-
ныхъ разсужденій, весьма любопытныхъ, какъ мы видѣли уже изъ
нѣкоторыхъ примѣровъ, сводится, по мнѣнію поэта, на эту скром-
ную цитру и самъ онъ въ рукописи прилагаетъ перечень своимъ
недосмотрамъ: «1) Остановлялъ взоръ на отдаленныея громады. 2) На
темъ горъ, вм. темени. 3) Вонлъ вм. вылъ, 4) Былъ отказанъ вм. ему
отказали и 5) Игумену вм. Игумну ¹).» Таковъ результатъ многихъ
годовъ письма, многаго шума и многихъ соображеній тогдашней фило-
логіи: онъ все-таки значительнѣе того, что осталось послѣ эстети-
ческой критики этого времени!

¹) Въ «Кавказскомъ Плѣнникѣ», въ первомъ издании находимъ стихъ:

Остановлялъ онъ долю взоръ

На отдаленныея громады,
который замѣненъ былъ впослѣдствіи такимъ:

Вперялъ онъ неподвижный взоръ etc.

Въ стихотвореніи «Буря» попался странный стихъ: «И вѣтеръ вонлъ и леталъ», исправленный потомъ такъ: «И вѣтеръ былся и леталъ.» Въ примѣчаніяхъ къ Полтавѣ была совершенно неправильная фраза: «Мазепа сваталъ свою крестницу, но былъ отказанъ.» Посмертное издание исправило вторую половину фразн такъ: «но ему отказали», а первую оставило попрежнему. При появлении сцены Івтописца изъ «Бориса Годунова», въ Московскомъ Вѣстникѣ 1827 г. въ ней былъ стихъ: «Онъ говорилъ Игумену и братьи». Этотъ стихъ измѣненъ Пушкинымъ въ

## ГЛАВА XXV.

Продолженіе того же. Болдино 1830 г. Вопросъ объ аристократизмѣ, связанный съ воззрѣніемъ на исторю. «Моя родословная». — Копія ст. письма Екатерины II къ Ганибалу. — «Родословная Пушкинъ и Ганнибаловъ», помѣщенная въ «Записках» Пушкина. — Взглядъ на Карамзина, какъ выраженіе собственныхъ его потребностей. — Отношеніе Пушкина къ историческимъ трудамъ и изслѣдованіямъ эпохи. — Причина высокаго уваженія къ ученымъ трудамъ и историческимъ драмамъ Погодина. — Свидѣтельство того же въ письмѣ къ Погодину о «Маре-посадницѣ».

Въ одно время съ замѣтками, Пушкинъ составлялъ назвѣстную родословную своей фамиліи и писалъ ту стихотворную повѣсть своего дома, о которой покойный библіофилъ Безсоновъ такъ вѣрно говорилъ, что она, кажется, подслушана у Исторіп. Пьеса эта, назвѣстная подъ названіемъ «Моя родословная», отличается, по замѣчанію того же критика. спокойнымъ, свѣтлымъ состояніемъ духа, не смотря на обманчивые полемические приемы свои. Дѣйствительно, первая ея мысль принадлежитъ проекту отраженія какого-то намека, стало быть безплоднымъ и темнымъ отношеніяхъ эпохи, но въ процессѣ творчества поэтическій элементъ одолѣлъ первое побужденіе и совершенно уничтожилъ его въ собственной своей мысли. Основная причина, породившая пьесу, до того пропадаетъ изъ глазъ, что поэту надо упоминать объ ней отдѣльно отъ своей пьесы. Такъ онъ писалъ въ Болдинѣ: «Гдѣ-то сказано было, что прадѣдъ мой Абрамъ Петровичъ Ганнибалъ крестникъ и воспитанникъ ПЕТРА Великаго,

1831 г., при полномъ изданіи хроники, въ следующій: Онъ говорилъ Пгумку и всей братью». Кстати объ ошибкахъ. Самал странная была сдѣлана Современникомъ 1837 года, при передачѣ «Мѣднаго Всадника». Въ примѣчаніяхъ къ нему у Пушкина было сказано, что описаніе памятника Петру Великому заимствовано было однимъ Польскимъ поэтомъ изъ Рубана. Современникъ 1837 — нанечаталъ: «изъ Рыбака», что не имѣло смысла. Такъ перешло и въ посмертное изданіе сочиненій Пушкина.

*

292

наперсникъ его (какъ видно изъ собственноручнаго письма Екате-
рины II), Генералъ-Аншефъ, отецъ Ганнибала, покорившаго Нава-
ринъ п проч. былъ купленъ шкиперомъ за бутылку рому. Прадѣдъ
мой, если былъ купленъ, то вѣроятно дешево, но достался онъ шки-
перу, коего имя всякой Русской произноситъ не всеу...» На другомъ
листкѣ, носящемъ помѣтку: «16 октября 1830 года, Болдино», онъ
повторяетъ то же самое замѣчаніе въ четверостишіи, но въ слѣдую-
щихъ за нихъ строахъ, совершенно освобождается отъ всякаго
полемическаго направленія и переходитъ въ область чистой поэзіи:

«Сей Шкиперъ былъ тотъ Шкиперъ славный,
Къмъ наша двигнулась земля,
Кто придалъ мощно бѣгъ державный
Кормѣ роднаго корабля.

Сей Шкиперъ дѣду былъ доступень
И сходно купленный Арапъ
Возрось усерденъ, не подкупень,
Царя наперсникъ, а не рабь.
И былъ отецъ онъ Ганнибала,
Предъ кѣмъ, средь гибельныхъ пучинъ,
Громада кораблей вспылала
И палъ вінервые Наваринъ!

Такъ и написана была вся эта пьеса, принадлежащая, по первому
замыслу, къ заносчивымъ спорамъ того времени, по исполненію—
міру свѣтлаго искусства.

Здѣсь покидаемъ на нѣсколько минутъ нашъ сборъ біографиче-
скихъ матеріаловъ, чтобъ представить читателямъ любопытный доку-
ментъ, упоминаемый Пушкинымъ: копію съ письма императрицы Ека-
терина II къ А. П. Ганнибалу. Письмо во-первыхъ объясняетъ зна-
ченіе Ганнибала, какъ сподвижника Петра I-го и его отношенія къ
великому Преобразователю Россіи, а во-вторыхъ само по себѣ при-
надлежитъ исторіи и, можетъ быть, не всѣмъ извѣстно. Копія най-
дена въ бумагахъ Пушкина; мы не знаемъ, въ чьихъ рукахъ нахо-
дится теперь подлинникъ его.

Копія съ письма

ИМПЕРАТРИЦЫ ЕКАТЕРИНЫ II.

«Абрамъ Петровичъ! Миѣ не безъизвѣстно, что многіе чертежи
въ сохраненіи вашемъ находилися, когда блаженные памяти Госу-

293

дарь Петръ Великій, по способности вашей, употреблялъ васъ по
многимъ дѣламъ; почему я думаю, что вы, сохраняя память сего
Великаго Государя и своей тогдашней при Немъ службы, сберегли
въ своихъ рукахъ всѣ любопытства достойныя бумаги. А какъ мнѣ
извѣстно же, что Онъ помнишлялъ о строеніи канала отъ Москвы
до Петербурха и ктому уже и проектъ здѣланъ былъ, то вы Мнѣ
особлпвую благодарность здѣлаете, ежели, чертежъ тому отъискавъ
(когда онъ у васъ былъ), пришлете ко Мнѣ со всѣми принадлежа-
щими къ нему бумагами, хотя бы онъ въ черниль только былъ здѣланъ.
Но ежели вы ничего о семъ дѣлѣ въ рукахъ своихъ не имѣли, то по
крайней мѣрѣ укажите Мнѣ, гдѣ оный отъискать можно, который Я
съ нетерпѣніемъ видѣть хочу.

Также естьли вы о семъ проектѣ отъ Его Величества раз-
сужденіи слышали, прошу сколь вы о томъ вспомните, ко Мнѣ
отписаться. Остаюсь вамъ доброжелательная.

ЕКАТЕРИНА.

2-го сентября 1765 года. Царское Село.

Отмѣтка: «собственноручно» и скобка при ней сдѣланы рукой
А. С. Пушкина.

Возвращаемся къ предмету нашему. Отъ стихотворной пьесы: «Моя родословная»—къ извѣстной статьѣ Пушкина въ прозѣ, содержащей краткую повѣсть о Пушкиныхъ и Ганнибаловыхъ, переходѣ былъ естественъ, особливо у человѣка, который почти всякое изслѣдованіе пояснялъ еще поэзіей, и наоборотъ. Мы уже знаемъ, что Пушкинъ уважалъ справедливую гордость родомъ и пропсхожденіемъ вездѣ, гдѣ она дѣлается источникомъ нравственного достоинства и сочувствія къ прошлому своего отечества. Уваженіе къ предкамъ считалъ онъ единственной платой, на какую имѣютъ заслуженное право лица, исчезнувшія съ семи. Съ другой стороны, Пушкинъ былъ весьма далекъ отъ мысли гордиться даже пороками своихъ предшественниковъ, что иногда бываетъ отъ неправильнаго пониманія достоинства. Исторіи и своего собственнаго. Это доказывается самой «Родословной Пушкиныхъ и Ганнибаловыхъ», гдѣ такъ откровенно и просто разсказалъ онъ, безъ всякой утайки, все что зналъ о ближайшихъ своихъ предкахъ. «Родословная» эта, подъ названіемъ: «Отрывки изъ дневника А. С. Пушкина», напечатана была впервые послѣ смерти

294

автора въ Сынѣ Отечества (1840, № 7.) и нѣкоторыя ошибочные показанія ея вынудили извѣстное опроверженіе отца поэта, Сергѣя Львовича, опроверженіе, напечатанное въ Современникѣ 1840, № 3. По изъявленному тогда Сергѣемъ Львовичемъ убѣжденію въ несправедливости нѣкоторыхъ анекдотовъ, касающихся Пушкиныхъ и Ганнибаловыхъ, они были выпущены при перепечаткѣ статьи въ погомерномъ изданіи 1838—41 года. Совсѣмъ тѣмъ «Родословная» остается образцомъ яснаго взгляда на предметъ и образцомъ мастерскаго историческаго изложенія нашего автора.

Здѣсь представляется возможность сказать нѣсколько словъ вообще объ отношеніяхъ его къ историческимъ изслѣдованіямъ и трудамъ той эпохи.

По свойству своего ума и особенно по свойству своего таланта, преобладавшаго надъ всѣми другими способностями, Пушкинъ искалъ вездѣ ясныхъ образовъ и положительныхъ результатовъ: отсюда его безграничное уваженіе къ свѣтлому труду Н. М. Карамзина и равнодушное отношеніе къ критической школѣ, появившейся за нимъ. Кто знаетъ, что Пушкинъ въ 88 всю свою жизнь никогда не былъ скептикомъ, тотъ пойметъ эту черту его жизни. Онъ не могъ долго стоять на полути и предпочиталъ всякое объясненіе продолжительному недоумѣнію спора и запутанности его. Къ Карамзину приведенъ онъ былъ и требованіями эстетическаго рода. Теперь уже ясно, что нѣтъ никакой возможности созидать образы изъ недосказанныхъ намековъ критики, неразрѣшенныхъ опредѣленій и вообще изъ всего тяжелаго, предуготовительнаго труда ея. Для поэта необходимо лицо. совсѣмъ обдѣланное или исторіей, или преданіемъ: только тогда начинаетъ онъ свою работу открытія въ немъ психическихъ сторонъ, дополняющихъ и ту и другое, и только тогда избѣгаетъ онъ ошибки тѣхъ драмъ и романовъ, которые написаны съ цѣлью представить собственные соображенія авторовъ на запутанныя историческія темы. Такимъ образомъ требованія нравственной природы, практической по преимуществу, и требованія таланта равно привели Пушкина къ Карамзину. Ими же отчасти поясняются и всѣ прочія его предпочтенія и наконецъ даже его ученыя вражды ¹).

Пушкинъ высоко цѣнилъ труды извѣстнаго историка нашего М. П.

¹) Не лашнимъ будетъ упомянуть здѣсь, что замѣтка о II томѣ Исторіи Русскаго Народа г. Полеваго, приведенная нами выше, написана тоже осенью 1830 года, въ Болдинѣ.

295

Погодина, съ которымъ находился въ дружескихъ сношеніяхъ. Уваніе его къ точному смыслу и къ самой буквѣ лѣтописей было, въ глазахъ Пушкина, ручательствомъ за истину и достовѣрность выводовъ, хотя, съ другой стороны, Александръ Сергѣевичъ любилъ спорить съ ученымъ профессоромъ о данныхъ, представляемыхъ лѣтописями, толковать ихъ по своему и объяснять съ своей точки зрения лица и происшествія. Какъ бы то ни было, но онъ писалъ ему, приглашая въ 1834 году раздѣлить съ собой труды по сбору материаловъ для исторіи Петра Великаго. «Съ вашей вдохновенной дѣятельностію, съ вашей чистой добросовѣстностію — вы произведете такія чудеса, что мы и потомство наше будетъ за васъ Бога молпть, какъ за Шлецера и Ломоносова». Историческія драмы заслуженного профессора нашегоъ цѣнились имъ чрезвычайно высоко, почти наравнѣ съ его учеными трудами — и по одной и той же причинѣ, имѣвшей въ глазахъ Пушкина необыкновенную важность: онѣ представляли характеры и лица, которыхъ можно распознать и о которыхъ потому судить можно; словомъ, существенность, которой онъ добивался во всякомъ произведеніи. Онъ писалъ къ М. П. Погодину въ 1832 году: «Мнѣ сказываютъ, что васъ гдѣ-то разбранили за Посадницу: надѣюсь, что это никакого вліянія не будетъ имѣть на ваши труды. Вспомните, что меня лѣтъ 10 сряду хвалили, Богъ вѣсть за что, а разругали за Годунова и Полтаву. У насъ критика ниже даже и публики, не только самой литературы, сердиться на нее можно, но доверять ей въ чемъ бы то ни было — непростительная слабость. Ваша «Марфа», вашъ «Петръ» — исполнены истинной драматической силы и если когда нибудь могутъ быть на сценѣ, то предрекаю вамъ такой народный успехъ, какого мы холодные, сѣверные зрители Скребовыхъ водевилей и Дидлотовыхъ балетовъ и представить себѣ не можемъ». Драма г. Погодина: «Марфа Посадница» была переслана авторомъ ея въ Болдино, осенью 1830, по просьбѣ самого Пушкина, писавшаго оттуда: «Изъ Московскихъ вѣдомостей, единственнаго журнала, доходящаго до меня, вижу, любезный и почтенный М. П., что вы не оставили Матушки нашей. Дважды порывался я къ вамъ понять возвращался на мой несносной островокъ, откуда простираю къ вамъ руки и вопію гласомъ велиимъ: пошлите мнѣ слово живое, ради Бога. ... Никто мнѣ ничего не пишетъ. Ради Бога отншите мнѣ въ Лукояновскій уѣздъ, въ село Абрамово, для пересылки въ село Болдино. Если притомъ пришлете мнѣ вѣчевую свою трагедію, то вы будете мнѣ благодѣтелемъ, истиннымъ благодѣтелемъ: я бы на досугѣ васъ

296

раскритиковалъ, а то ничего не дѣлаю»¹). Пушкинъ не раскритико-
валъ трагедію, но написалъ разборъ ея, впервые напечатанный по
смерти его въ Москвитянинѣ, 1842, № 10: онъ очень любопытенѣ,
какъ образецъ пониманія Пушкинымъ приличій и эффектовъ Русской
драмы. За разборъ Маровъ Посадницы онъ взялся чрезвычайно серьез-
но и хотѣлъ предпослать ему полную теорію драмы — почти тоже,
что предполагалъ онъ сдѣлать для собственнаго Бориса Годунова.
Изъ замѣтокъ его, набросанныхъ для будущей статьи, составилась
та статьйка о драмѣ, о который мы уже упоминали. Въ рукописи
она кончается словами: «Но передъ нами лнжить опытъ народной
драмы»... т. е. Марова Посадница г. Погодина.

Имя Бориса Годунова напоминаетъ, что въ печатныхъ литератур-

1) Оба отрывка эти извлечены изъ переписки Пушкина съ М. П. Погоди-
нымъ, о которой уже было говорено. Вотъ въ дополненіе къ нимъ еще третій,
гдѣ восторгъ Пушкина, послѣ чтенія Маровъ, доходить до необыкновенныхъ раз-
мѣровъ: «Я было опять къ Вамъ попытался: доѣхалъ до перваго карантина, но
на заставѣ смотритель протурилъ назадъ въ Болдино. Какъ быть! Въ утѣшеніе
нашелъ я Ваше письмо и Марфу и прочель ее два раза духомъ. Ура!.... Я
было, признаюсь, боліся, чтобъ первое впечатлѣніе не ослабѣло потомъ; но
нѣтъ — я все-таки при томъ же мнѣніи: Марфа имѣетъ Европейское, высокое
достоинство. Я разберу ее какъ можно пространнѣе. Это будетъ дія меня изу-
ченіе и наслажденіе. Одна бѣда — слогъ и языкъ. Вы неправильны до безконеч-
ности. Ошибокъ грамматическихъ, противныхъ духу его, усѣченій, сокращеній—
тыма. Но знаете ли? И это бѣда не бѣда. Языку нашему надобно дать воли болѣе.
Разумѣется сообразно съ духомъ его. И мнѣ ваша свобода болѣе по сердцу
чѣмъ чопорная наша правильность. Не посылаю вамъ замѣчаній... Покамѣсть
скажу вамъ, что антидраматическимъ показалось мнѣ только одно мѣсто: раз-
говоръ Борецкаго съ Ioанномъ. Ioаннъ не сохраняетъ веллчія (не въ образѣ
рѣчи, но въ отношеніи къ предателю). Борецкій (хотя и Новгородецъ) съ нимъ
слишкомъ за-панибрата; такъ торговаться могъ бы онъ разѣвъ съ болшиномъ
Ioанна, а не съ нимъ самимъ.... Вы принуждены были даже заставить его
пъясняться слогомъ, нѣсколько вадутымъ. Вотъ главнага критика моя.... О
слогѣ упомяну я вратцѣ..., Для васъ же пришло я подробную критику надстроч-
ную.... Что за прелесть сцена пословъ! Какъ вы поняли Русскую дипломатику!
А Вѣче? А Посадникъ? А Князь Шуйскій? А Князья удѣльные? Я вамъ говорю,
что это все достоинства Шекспировскаго.»

Кромѣ причинъ, указанной выше, восторгъ Пушкина еще поясняется и дѣй-
ствіемъ, какое производили на него сочиненія, отличавшіяся живою страстію,
пафосомъ. Такова была и трагедія г. Погодина. Участіе личныхъ отношеній въ
сужденіи людей, столь впечатлѣللныхъ, каковъ былъ вообще Пушкинъ, тоже
не должно быть забыто. Отвлеченная критика, почти всегда выпускающая изъ
сцена это обстоятельство, тѣмъ самыми и лишена возможности оцѣнить правильно
обла:ъ мыслей писателя.

297

ныхъ замѣткахъ Пушкина находятся эти слова: «Вѣроятно трагедія
моя не будетъ имѣть никакого успѣха. Журналы на меня озлоблены.
Для публики я уже не имѣю главной привлекательности: молодости и
новизны литературнаго имени. Къ тому же главныя сцены уже
напечатаны, или искажены, въ подраженіяхъ.» Слова эти требуютъ
поясненія. Когда писались они осенью въ Болдниѣ, трагедія Пушкина
печаталась въ Петербургѣ и вышла въ свѣтъ 1-го января 1831 года,
безъ предисловія, которое замышлялъ онъ присоединить къ ней
и даже безъ обозначенія: трагедія ли это, драма или хроника. За-
главный листъ носитъ только имя: «Борисъ Годуновъ», и послѣ помѣтки
мѣста печатанія, года и типографіи, слова: Съ дозволенія Началь-
ства». Борисъ Годуновъ вышелъ при всеобщемъ молчаніи. Общест-
венное мнѣніе, ни кѣмъ не направляемое, притихло, Лучшій современ-
ный разборъ Бориса Годунова, какъ уже мы сказали, въ Телескопѣ
1831 года, принадлежалъ перу стараго противника Пушкина, критика,
разбирашаго Графа Нулина и Полтаву въ Вѣстникѣ Европы, и дѣй-
ствительно произвелъ нѣкоторое впечатлѣніе тѣмъ, что прежній ху-
литель обратился, съ нѣкоторыми оговорками, въ поклонника его, меж-
ду тѣмъ какъ всегдашніе поклонники Пушкина мало по малу отходили
отъ него и скрывались ¹).

¹) Впрочемъ, это относится только къ литературнымъ мнѣніямъ. Матеріальна-
сторона предмета не испитала ушерба. Борисъ Годуновъ раскупался хорошо —
можетъ быть, по причинѣ любопытства, возбужденнаго долгимъ его ожиданіемъ.
Почти въ самый мѣсцъ его выхода, Пушкинъ былъ въ Москвѣ и сказалъ въ од-
ной частной запискѣ: «Мнѣ пишутъ изъ Петербурга, что Годуновъ имѣлъ успѣхъ.
Вотъ еще для меня даковинка!» Черезъ полгода одинъ изъ друзей, завѣдывавшій
его литературными доходами, писалъ Пушкину въ Царское Село (отъ 25 юля
1831 года), что за Бориса виручено 10000 р. ассигна. Наконецъ мы находимъ
въ .Интературной Газетѣ 1831 г. томъ III № 1, въ смѣси, слѣдующія слова: «Бо-
риса Годунова соч. А. С. Пушкина въ первое утро раскуплено было, по пока-
заніямъ здѣшнихъ книгопродавцевъ, до 400 экземпляровъ. Это доказываетъ, что
непривѣтливые журналисты напрасно винятъ нашу публику за равнодушіе къ
истинно-хорошему въ нашей литературѣ, и вообще ко всему отечественному.»

## ГЛАВА XXVI.

Продолженіе того же. Болдино 1830 г. Отдѣльныя стихотворенія.
Отдѣльныя стихотворенія: «Пажъ или 15 годъ»; «Безумныхъ дѣтъ уласшее
веселье»; «Разлука»; «Разставанье»; «Мадона»; «Капризъ»; «Вѣсы». — «Осень» четы-
ре послѣднія строфы «Онѣгина», «Трудъ». — Появленіе новаго рода произведеній
съ характеромъ спокойно-поэтическихъ разсказовъ; — Первый образецъ: «Стра-
никъ», «Подражанія Данту». — Дальнѣйшее развитіе эпическаго направленія, сти-
хотвор. — «Полководецъ», «Онъ между нами жилъ», «Съ Гомеромъ долго ты бес-
дозалъ одинъ», начало поэмы «Стамбуль гяуры нынче славятъ». — Что значило у
Пушкина заимствовать и подражать. — Пью за здравіе Мери»; «Я здѣсь, Ине-
зилья»; значеніе этихъ заимствованій. — Замѣтка объ отношеніяхъ Пушкина къ
Шень. — Еще образецъ подражанія: «Какъ съ древа сорвался». — О другихъ по-
дражаніяхъ. — Копецъ дѣятельности Пушкина въ Болдинѣ.

### Переходимъ къ отдѣльнымъ стихотвореніямъ:

«Въ замкѣ твоемъ, Литературной газетѣ, пѣсни трубауровъ не умолк-
нутъ круглый годъ», — пишетъ Пушкинъ другу своему, съ чувствомъ
гордости указывая на вдохновенную дѣятельность свою въ деревнѣ.
И дѣйствительно, въ это время перепробовалъ онъ множество раз-
нообразнѣйшихъ тоновъ своей лиры. Глядя на изобиліе мотивовъ въ
стихотвореніяхъ, принадлежащихъ къ его осенией Болдинской жизни,
на безпрестанную перемѣну метровъ ихъ, на чудные переходы къ
самымъ противоположнымъ мыслямъ и настроеніямъ поэтическаго
духа, кажется, видишь художника, безгранично предающагося въ
уединеніи многосложной импровизаціи своей. Тутъ есть даже аккордъ,
напоминающий Альфреда де-Мюссе, какъ напримѣръ, въ неконченомъ
стихотвореніи «Пажъ, или пятнадцатый годъ», названномъ въ посмерт-
номъ изданіи: Пажъ, или 15-ти лѣтній Король. Затѣмъ являются
его пѣсни, исполненные глубокаго и вмѣстѣ бодраго чувства, какъ:
«Безумныхъ лѣтъ уласшисе веселье» (8-го сентября), «Разлука: Для бер-
говъ отчизны дальней», «Разставанье: Въ послѣдній разъ твой образъ
милый» (5-го октября), «Мадонна: Не множествомъ картинъ». Рядомъ

299

съ этими нѣжными, пзумительно-честными созданіями блистаютъ фантастическіе рисунки, въ которыхъ своевольно запутаны черты народной жизни и фантазіи, стихотворенія: «Капризъ: Румяный критик. мой, насмѣшникъ толстопузой» (1-го октября), и «Бьёсы: Мчится тучи, вьются тучи» (7-го сентября), пзъ которыхъ надъ послѣдней Пушкинъ надписалъ: «шалость» — замѣтка, не сохраненная посмертнымъ изданіемъ. Въ замѣчательной противуположности съ этими фантастическими созданіями, возвышается картина природы, переданная Пушкинымъ въ пьесѣ: «Осень: Октябрь уже наступитъ», написанной вчерѣнѣ тогда же. Евгеній Онѣгинъ, неразлучный спутникъ поэта въ продолженіе нѣсколькихъ лѣтъ, и здѣсь не покидаетъ его. 25-го сентября, какъ уже знаемъ, окончены въ Болдинѣ 4 послѣднія прощальныя строфы VIII главы, между тѣмъ какъ предшествующія имъ строфы додѣланы, по обыкновенію Пушкина, годъ спустя, въ октябрѣ 1831 года и уже въ Царскомъ Селѣ. Въ серединѣ всѣхъ этихъ созданій набросано нѣсколько антологическихъ отрывковъ, какъ будто для пробы своего таланта, но между ними встрѣчается превосходная пьеса: «Трудъ: Мигъ вожделѣнный насталь» и, наконецъ, въ эту же эпоху появляются совершенно новые, еще неслыханные доселѣ звуки: мы говоримъ о тѣхъ спокойныхъ, поэтическихъ разсказахъ, которые въ невозмутимомъ своемъ теченіи открываютъ мысли читателя далекое, необозримое пространство. ...

Высокій образецъ такихъ разсказовъ мы имѣетъ въ стихотвореніи «Странникъ: Однажды странствуя среди долины дикой», принадлежащемъ къ 1833 году. Отъ Болдинскаго пребыванія Пушкина сохранился въ бумагахъ его замѣчательный листокъ. На одной сторонѣ своей онъ носить крупныя слова: Зависть — (прежнее оглавленіе драмы: Моцартъ и Сальери), а на другой вчерѣнѣ написаны извѣстные стихи, сочиненные Пушкинымъ ночью во время безсонницы, тоже въ Болдинѣ: «Мигъ не спится, нигъ огня» (октябрь). Рядомъ съ этими стихами начинается разсказъ:

• Вь началѣ жизни школу помню я.
Тамъ маленькихъ дѣтей насъ было много.
Какъ на градѣ одной—цвѣтовъ семья,
Росли не ровно мы, за нами строго
Смотрѣла нѣкая жена» . . . .

Разсказъ пропадаетъ здѣсь въ безчисленныхъ помаркахъ, но изъ него вышло то самое повѣствованіе, которое у Пушкина начиналось потомъ уже слѣдующимъ образомъ:

300

«Въ началѣ жизни школу помню я,
Тамъ насъ дѣтей безпечныхъ было много:
Неравная и рѣзвая семья!
Смиренная, одѣтая убого,
Но вдомъ величавая жена,
Надъ школою надзоръ хранила строго.

Конецъ этого сочиненія утерянъ, и, пли недописанъ, да и вообще оно не получило послѣдней художнической обдѣлки. Это не мѣшаетъ усмотрѣть въ немъ, вмѣстѣ съ глубокими чертами поэзіи, и первый проблескъ того эпческаго настроенія, которое впослѣдствіи развивось у Пушкина и опредѣлило всю поэтическую его дѣятельность, о чемъ мы будемъ еще имѣть случай говорить подробѣе. Съ 1830 года мысль автора начинаетъ преимущественно выбирать повѣствованіе для проявленія своего и вмѣстѣ съ тѣмъ подчиняется величавому, строгому, спокойному изложенію, которое порабощаетъ читателя невольно, неудержимо и безпрекословно. Таковы стихотворенія: Полководецъ, Онъ между нами жилъ, Съ Гомеромъ долго ты беседовалъ одинъ и проч. и проч. Эпческій тонъ этихъ стихотвореній ясень для слуха, наименѣе изошреннаго. Сочетаніе въ одномъ поэтическомъ разсказѣ картины поразительнаго величія съ строгою мыслью, положенной въ основаніе пхъ,— обличаетъ самые законы, по которымъ могла бы создаться современная эпопея, въ отличіе отъ народной, имѣющей другія требованія и условія. Стремленіе Пушкина къ эпосу, по всей вѣроятности, безсознательное, обнаруживается впервые съ 1830 года и за тѣмъ уже не оставляетъ его до конца поприща, какъ увидимъ.

Стихотвореніе, сейчасъ покинутое нами (Въ началѣ жизни школу помню я), напечатано было въ посмертномъ изданіи вмѣстѣ съ другой пьесой подъ общимъ оглавленіемъ: «Подражанія Данту», чего совѣтѣ нѣтъ у Пушкина. Эта вторая пьеса, начинающаяся стихомъ: «И далѣ мы пошли и страшъ обняль меня» написана, по всѣмъ вѣроятіямъ, позднѣе своей предшественницы, можетъ быть, въ 1832 году. Она останавливаетъ особенно вниманіе наше тѣмъ, что можетъ служить разительнымъ свидѣтельствомъ, какъ артистической способности Пушкина усвоять всѣ формы, такъ и подвижности его таланта. Для простой шутки, какую предполагалъ онъ написать, Пушкинъ избралъ форму Дантовскаго разсказа и такъ овладѣлъ ею, что шутка совѣтѣ пропала въ изложеніп. Всякій согласится, что печенный ростовщикъ, лопающийся на огнѣ и испускающий сѣрный запахъ,

301

уже не имѣетъ признаковъ пародіи: онъ ярко освѣщень луčами поезіи. Немного яснѣе выражается она въ женѣ съ ея сестрой, выведенныхъ на страшную казнь, даже безъ поясненія ихъ преступленій, но здѣсь опять удивительное описаніе казни ихъ отводить глаза и устраняетъ всякое подозрѣніе о первомъ поводѣ стихотворенія. Совсѣмъ тѣмъ рукопись свидѣтельствуетъ несомнѣнно, что все стихотвореніе порождено скорѣе сатирической мыслію, чѣмъ какой либо другою, но въ развитіи своемъ необычайная поэтическая мощь автора подавила первое намѣреніе и, вмѣсто насмѣшкі, произвела картину превосходную, исполненную величія и ужаса. Такъ обыкновенно геніальный талантъ измѣняетъ самому себѣ ¹).

Мы уже видѣли прежде, что всякій незначительный въ самомъ себѣ случай, всякое явленіе жизни будущія творческій духъ Пушкина и доставляли матеріалъ для его вдохновенія. Вотъ еще припѣръ. На рукописи извѣстнаго стихотворенія: «Стамбуль: Гняуры нынче славятъ», названіаго, Богъ знаетъ по какимъ причинамъ, въ посмертномъ изданіи: «Началомъ поэмы», мы находимъ слова: «17 октября 1830 года, передъ раз. ст.», которые должно, кажется, читать: «предъ разбитой статуей». Стихотвореніе это въ исправленномъ видѣ помѣщено авторомъ гораздо позднѣе, въ его Путешествіи въ Арзрумъ, и читатель можетъ сличить въ нашемъ изданіи первую мыслę пьесы съ нослѣдней отдѣлкой ея. Солѣженія подобнаго рода весьма поучительны. Изъ нѣсколькихъ такихъ обращиковъ, собранныхъ нами въ изданіи, внимательный изслѣдователь можетъ извлечь предметъ для эстетическихъ соображеній и для статьи о законахъ, какіе художнѣе долженъ полагать самому себѣ. Та же самая артистическая способность останавливаться на одной чертѣ, принимать и развивать ее по-своему, не оставляла Пушкина и въ чтеніи. Одинъ стихъ писателя, одна мыслѣ его порождали стихотвореніе, которое въ дальнѣйшемъ ходѣ покидаетъ обыкновенно подлинникъ и къ концу уже не имѣетъ съ нимъ ничего общаго. Вмѣстѣ съ Кольриджемъ, Уордсворсомъ, Пушкинъ читалъ въ деревнѣ поэта Берри Корньюля (псевдонимъ Г. Уаллера, проктора). Онъ остановился на начальныхъ стихахъ двухъ его стихотвореній и создалъ двѣ извѣст-

¹) Посмертное изданіе напечатало эту превосходную пьесу небрежно, съ однимъ неконченнымъ стихомъ въ третьемъ терцетѣ: «кръ должниковъ сосаль сей злой...» пропущено слово старихъ, оччего терцетъ лишился риемы, а стихъ мѣры. См. томъ ІХ, стр. 175. Въ рукописи пьеса раздѣлена на два стихотворенія. Второе начинается со стиха: «Тогда я демоновъ увидѣлъ черный рой».

303

двухъ, чисто переводныхъ пьесъ, остальныя подражанія его фран-
цузскому поэту имѣютъ тотъ же характеръ. Одинъ стихъ изъ эле-
гіи послѣдняго: Tel j'étais autrefois el tel je suis encore, раждаетъ сти-
хотвореніе: «Іаковъ я прежде былъ, таковъ и нынѣ я», которое едва-
едва напоминаетъ содержаніе подлинника. Въ другой разъ Пушкинъ
отымаетъ изъ довольно длинной элегіи Шенье одинъ только стихъ:
Et des noms capessants la mollesse enfantine (и ласковыхъ именъ мла-
денческая нѣжность), п сознаетъ на немъ легкій, граціозный образъ
(см. стихотвореніе «Доридѣ»). Въ эпоху мужества и крѣпости талан-
та, подражанія Пушкина значительно расширяютъ образы и мысли
подлинника; таково его подражаніе сонету Франческо Джіани: «Sopra
Guida», извѣстное подъ названіемъ: Подражаніе Итальянскому (Какъ
съ древа сорвался предатель ученикъ). Картина Пушкина пріобрѣ-

Шелковыя петли
Къ окошку привѣсь...
Что жъ медлишь?... Ужъ нѣтъ ли
Соперника здѣсь?
Я здѣсь, Иnezилья,
Стою подъ окномъ!
Объята Севилья
И мракомъ и сномъ!

Пушкинъ до послѣдняго времени сохранялъ особенное расположеніе къ Barry
Cornwall, вѣроятно, столько же за энергію его произведеній, сколько и за
его подражанія стилю и пріемамъ старыхъ драматурговъ Англіи. За два дня до
трагической смерти своей, въ полномъ спокойствіи духа, онъ писалъ къ А. О.
Ишимовой, сочинительницѣ извѣстной «Исторіи Россіи въ разсказахъ для дѣтей:
Мнѣ хотѣлось бы познакомить публику съ произведеніями Barry Cornwall.
Не согласитесь ли вы перевести нѣсколько изъ его Драматическихъ очерковъ?
Въ такомъ случаѣ буду имѣть честь препреводить къ Вамъ его книгу». Наканунѣ
своей смерти, онъ посылаетъ самую книгу А. О. Ишимовой и въ томъ же са-
момъ состояніи духа, помышляя о своемъ журналѣ, пишетъ къ ней: «Крайне жа-
лѣю, что мнѣ невозможно будетъ сегодня явиться на ваше приглашеніе. Пока-
мѣстъ честь имѣю препроводить къ Вамъ Barry Cornwall. Вы найдете въ концѣ
книги пьесы, отмѣченныя карандашемъ, переведите ихъ какъ умѣете — увѣряю
васъ, что переведете, какъ нельзя лучше. Сегодня я нечаянно открылъ вашу
Исторію въ разсказахъ и поневодѣ зачитался. Вотъ какъ надобно писать.»
Исполняя завѣщаніе поэта, А. О. Ишимова, перевела пять драматическихъ чер-
ковъ Корноуля, вѣроятно тѣхъ самыхъ, которые были отмѣчены Пушкинымъ.
Они помѣщены, вмѣстѣ съ небольшимъ вступленіемъ Англійскихъ издателей Кор-
нуоля, въ Современникѣ 1837, томъ 8, когда Современникъ издавался уже друзьями
покойнаго нашегоъ поэта.

304

таетъ энергію, которая затмѣваетъ превосходный образецъ, лежавшій передъ нимъ. Заключительные стихи Итальянскаго поэта исполнены силы и красокъ:

Poi fra le braccia si reco quel tristo,
E con la bocca fumigante e nera
Gli rese il bacio, che avea dato a Cristo.

(«И принявъ несчастнаго въ свои объятія, дымящимпся, черными устами онъ (Сатана) возвратплъ ему поцѣлуй, данный имъ Христу»). Пушкинъ воспрозвелъ картину художника такъ:

«И Сатана, привставъ, съ веселіемъ на ликѣ,
Лобзаніемъ свопмъ насквозь прожегъ уста,
Въ предательскую ночь лобзавшія Христа».

Ничего не можемъ сказать объ антологическихъ его подражаніяхъ, по незнанію Греческаго языка и сампхъ переводовъ, съ которыхъ они взяты Пушкинымъ; но между ними есть пьеса: «Кобылица молодая», принадлежащая, кажется, къ тому же отдѣлу творческихъ пereдѣлокъ, о которыхъ говоримъ. Характеры самобытныхъ произведенийі носять и пьеса: «Не пльняйся бранной славой», взятая съ арабскаго, и подражанія Пушкина Корану. Полный образецъ какъ способа передѣлки, такъ и геніальныхъ добавленій подлинника, представляютъ знаменитыя его подражанія, извѣстныя подъ именемъ Пьеси Западныхъ Славянъ, но объ нихъ мы будемъ говорить подробнее въ своемъ мѣстѣ.

Здѣсь кончаемъ описание дѣятельности нашегоъ поэта осенью 1830 года въ Болдинѣ. Картина требовала бы и заслуживала большаго развитія. Какъ будто передъ началомъ строгаго эпическаго направленія, Пушкинъ въ послѣдній разъ отдался, въ уединеніи своей деревни, всему упоенію творчества, безъ цѣли и преднамѣреннаго плана. Трехмѣсячное пребываніе его въ Болдинѣ остается памятникомъ артистическойъ импровизаціи, безграничнаго наслажденія своимъ талантомъ, гибкости, многосторонности и неистощимости средствъ его.

## ГЛАВА XXVII.

1831 годъ. Женитьба. Царское Село, дѣятельность въ немъ и конецъ года. Пушкинъ въ Москвѣ 1831 г. — Приготовленіе къ женитьбѣ. — Извѣстіе о смерти Дельвига, письмою къ Плетневу по этому поводу. — Бодрость духа въ Пушкинѣ. — Отрывки о Дельвигѣ изъ другихъ писемъ. — Женитьба. — Лѣто 1831 г. Пушкинъ въ Царскомъ Селѣ, жизнь тамъ. — Залогъ доставшагося ему имѣнія. — Пушкину дозволенъ входъ въ государственные архивы для собиранія матеріаловъ къ исторіи Петра Великаго. — Пушкинъ вновь зачисленъ на службу въ Коллегію Нностранныхъ Дѣлъ съ жалованьемъ по 5000 р. ас., — Онъ пишетъ патріотическіе стихи: «Клеветникамъ Россиі», «Бородинская годовщина». — Переводъ первой на Французскій языкъ кн. Голицыннымъ. — Замѣтка Пушкина о трудности подобныхъ переводовъ. — Другіе виды литературной дѣятельности: «письмо Онѣгина къ Татьянѣ». — Условіе съ Жуковскимъ написать по Русской сказкѣ: «Сказка о царѣ Салтанѣ», «О купѣ Остолопѣ». — Другія сказки въ томъ же родѣ. — Заканчиваетъ этотъ родъ въ 1833 г. сказкой «О рыбакѣ и рыбкѣ». — Подражанія, ими возвANNЫЯ. — Неизданное посланіе Гнѣдича къ Пушкину по поводу царя Салтана. — Конецъ 1831 года. — Пушкинъ переѣзжаетъ въ Петербургъ. — Квартири его въ столицѣ. — Письмо въ Москву объ изданіи «Сѣверныхъ Цвѣтовъ» для братьевъ Дельвига и выходъ «Повѣстей Бѣлкина». — Поѣздка въ Москву и возвращеніе назадъ къ 1-му января 1832 г. — Письмо къ П. В. Нацокину о пересылѣ опекунскаго билета и счастливой серебряной копьечки. — Полотое кольцо съ бирюзою, какъ талисманъ отъ внезапной бѣды.

Только въ декабрѣ мѣсяцъ Пушкинъ успѣлъ пробраться въ Москву со свидѣтельствомъ для залога въ Опекунскомъ Совѣтѣ части имѣнія, выдѣленнаго ему въ Болдинѣ Сергѣемъ Львовичемъ. Новый 1831 годъ засталъ его въ приготовленіяхъ къ женитьбѣ, но за мѣсяцъ до свадьбы онъ получилъ неожиданное извѣстіе о смерти Дельвига, скончавшагося 14 января 1831 года. Трогательное письмо его по этому случаю къ П. А. Плетневу сообщено въ Современникѣ 1838 года (томъ ІХ стран. 63, статья: Александръ Пушкинъ): «21 января, 1831 года, Москва. «Что скажу тебе, мой милый! Ужасное извѣстіе получилъ я въ воскресенье. На другой день оно подтвердилось. Вчера.

МАТЕР. ДЛЯ ВЮГР. ПУШКИНА.

20

306

Ђздилъ я къ Салтыкову ') объявить ему все—и не имЂѣлъ духу. Вечеромъ получилъ твое письмо. Грустно, тоска. Вотъ первая смерть, мною оплаканная. Карамзинъ подъ конецъ былъ мнѣ чуждъ: я глубоко сожалѣлъ о немъ, какъ Русскій; но никто на свѣтѣ не былъ мнѣ ближе Дельвига. Изъ всѣхъ связей дѣтства онъ одинъ оставался на виду—около него собиралась наши бѣдная кучка. Безъ него мы точно осиротѣли. Считай по пальцамъ: сколько насъ? Ты, я, Б—й—вотъ п всѣ. Вчера провелъ я день съ Н*, который сильно пораженъ его смертію. Говорили о немъ, называя его покойникъ Дельвигъ и этотъ эпитетъ былъ столько же страненъ, какъ и страшенъ. Нечего дѣлать! Согласимся: покойникъ Дельвигъ—быть такъ: Б — й боленъ съ огорченія. Меня не такъ-то легко съ ногъ свалить. Будь здорвъ и постараемся быть живы».

Письмо это, какъ видно, оканчивается характеристикической чертой. Какая-то особенная бодрость духа не покидала Пушкина въ минуты самыхъ тяжелыхъ ударовъ. Она не измѣнила ему и въ мукахъ смертного одра, какъ извѣстно, и всегда находила истокъ болѣзненною чувству, возбраняя жалобу, уныніе и нравственную слабость. Черезъ мѣсяцъ съ небольшимъ, именно 31 января, Пушкинъ писалъ, вѣроятно къ тому же лицу, слѣдующія строки, уже отличающіяся тихой грустію: «Я зналъ его (Дельвига) въ Лицеѣ, былъ свидѣテлемъ перваго, незамѣченнаго развитія его поэтической души и таланта, которому еще не отдали мы должной справедливости. Съ нимъ читалъ я Державпна и Куковскаго, съ нимъ толковалъ обо всемъ, что душу волнуетъ, что сердце томить. Жизнь его богата не романтичми, приключеніями, но прекрасными чувствами, свѣтлымъ, чистымъ разумомъ и надеждами...» Въ третьемъ письмѣ по поводу Дельвига, отъ 24 февраля, чувство Пушкина переражается уже въ воспоминаніе: «Я женатъ. Одно желаніе мое, чтобъ ничего въ жизни моей не измѣнилось. Это состояніе для меня такъ ново, что, кажется, я переродился. Память Дельвигаесть единственная тѣнь моего свѣтлаго существованія».

Пушкинъ былъ обвѣнчанъ съ Н. Н. Гончаровой февраля 18 дня 1831 года, въ Москвѣ, церкви Стараго Вознесенья, въ среду. День его рожденія былъ тоже, какъ извѣстно, въ самый праздникъ Вознесенья Господня. Обстоятельство это онъ не приписывалъ одной служайности. Важнѣйшія событія его жизни, по собственному его при-

¹) М. А. Салтыковъ — тести барона А. А. Дельвига.

307

знанію, всѣ совпадали съ днемъ Вознесенья. Незадолго до своей смер-
ри, онъ задумчivo разсказывалъ объ этомъ одному изъ своихъ дру-
зей и передалъ ему твердое свое намѣреніе выстроить, современемъ,
въ селѣ Михайловскомъ, церковь во пмя Вознесенія Господня. Упо-
минал о тайнственной связи всей своей жизни съ однимъ великимъ
днемъ духовнаго торжества, онъ прибавилъ: «Ты понимаешь, что
все это произошло недаромъ и не можетъ быть дѣломъ одного слу-
чая». Въ концѣ своей жизни Пушкинъ былъ проникнутъ весьма жи-
вымъ и теплымъ религіознымъ чувствомъ.

Новобрачные жили еще въ Москвѣ до весны, но послѣ Святой не-
дѣли выбѣхали въ Петербургъ. Пушкинъ остановился, по обыкновен-
ню, въ Демутовомъ трактирѣ. Довольно долгое время употребилъ
онъ на выборъ и прiiskаніе себѣ дачи. Не желая тратить денегъ на
временный наемъ квартиры въ городѣ, онъ перебѣхалъ съ супругой
своей въ Царское Село прямо изъ Демутова трактира и поселился
тамъ на все лѣто. 26 марта онъ уже писалъ оттуда въ Петербургъ
къ П. А. Плетневу: «Мысль благословенная! Лѣто и оссень такимъ о-
бразомъ я проведу въ уединеніи вдохновительномъ, вблизи столицы,
въ кругу милыхъ воспоминаній и тому подобныхъ удобностей, съ то-
бою буду видѣться всякую недѣлю, съ Жуковскимъ также. Петер-
бургъ подъ бокомъ. Жизнь дешевая; экипажа ненадобно. Чего лучше?»
Жуковскій вскорѣ, однакожъ, самъ прибылъ въ Царское Село. Раз-
витіе повѣтрія въ столицѣ вслѣдъ затѣмъ затруднило сношенія съ
городомъ. Пушкинъ предоставленъ былъ небольшому обществу дру-
зей, великолѣпнымъ садамъ дворца, молодой семейной жизни и уеди-
ненію. Онъ чувствовалъ себя довольнымъ, хотя письма его отъ это-
го времени носятъ слѣды мысли, сильно занятой устройствомъ сво-
ихъ дѣлъ и будущности. Новыя тяжелыя обязанности лежали на немъ,
да и наступила та пора расчета съ прошлой жизнію, поправокъ ея
промаховъ и увлеченій, которая рано или поздно наступаетъ для вся-
каго. Онъ начиналъ ликвидацію своихъ молодыхъ годовъ и притомъ
съ безпокойствомъ и часто съ неопытностію, которая, по временамъ,
выражалась весьма простодушно. Для залога своего имѣнія, что препо-
ручено было, вмѣстѣ со многими другими дѣлами, одному изъ са-
мыхъ близкихъ ему людей въ Москвѣ, онъ не могъ составить довѣ-
ренности и писалъ: «До сихъ поръ я не получалъ еще черновой довѣ-
ренности, а самъ сочинить ее не съумѣю. Перешли поскорѣе». По со-
вершеніи залога и полученіи 40,000 р. асс. онъ пишетъ къ тому же
лицу: «Да растолкуй мнѣ, сдѣлай милость, какимъ образомъ платять

*

308

въ ломбардъ? Самому ли мнѣ пріѣхать? Довѣренность ли кому при-
слать? Или по почтѣ отослать деньги? Любопытны его замѣтки о
мелкихъ подробностяхъ домашней жизни, которые такъ близко вы-
водятъ людей передъ глаза наши: «Теперь кажется все уладинлъ и бу-
ду жить потихоньку безъ экипажа, слѣдовательно безъ большихъ рас-
ходовъ.... Прощай, пиши и неслишкомъ скучай по мнѣ. Кто-то го-
ворилъ: если я теряю друга, то ѣду въ клубъ и беру себѣ другова.
Мы съ женой тебя вслѣдій день поминаемъ. Она тебѣ кланяется. Мы
ни съ ебѣмъ еще незнакомы, и она очень по тебѣ скучаетъ. 1 ЮНЯ».
«Яду дороговизны, прибавляетъ онъ въ другомъ письмѣ, и скупость
наслѣдственная и благопріобрѣтенная во мнѣ тревожится». «Мы здѣсь
живемъ тихо и весело, будто въ глуши деревенской: на-силу до насъ
п вѣсти доходятъ». —«Холера прижала насъ и въ Царскомъ Селѣ
оказалась дороговизна. Я здѣсь безъ экипажа и безъ пирожнаго, а день-
ги все-таки уходятъ». —И проч. 1). Не малую сумму заботъ и безпо-
койство доставляли ему Московскіе его кредиторы, о которыхъ онъ
безирестанно сносится съ тѣмъ же лицемъ, принявшимъ на себя
трудъ устройства его дѣль: имъ посвящена и добрая часть всей его
переписки изъ Ц. Села.

Въ юлѣ мѣсяцѣ, однако же, онъ извѣщаетъ своего Московскаго
корреспондента, что ему дозволенъ входъ въ Государственные ар-
хивы для собиранія матеріаловъ къ исторіи Петра Великаго, при-
бавляя: «ныньче осенью займусь литературою, а зимой зароюсь въ

1) Очень забавень шуточный разсказъ Пушкина о хозяйственныхъ дѣлахъ своихъ. «У меня, слава Богу, все тихо, жена здорова... Дома произошла у меня перемѣна управленія. Бюджетъ Алекс. Григорьевича оказался ошибочнѣ — я потребовалъ отчетовъ; засѣданіе было столь ж貴ное, какъ и то, въ коемъ уничтоженъ былъ Иванъ Григорьевичъ; въ слѣдствіе сего Алекс. Григорьевичъ сдалъ управленіе Василью (за коимъ блохи другаго рода). Въ тотъ же день поваръ мой явился съ требованіемъ отставки; сего управляющего хотѣть отдать въ солдаты и онъ ѣдетъ хлопотать о томъ въ Москву — вѣроятно явится къ тебе. Отсутствіе его мнѣ будетъ ощутительно, но можетъ быть все къ лучшему. Забылъ я тебя сказать, что Алекс. Григорьевичъ, при отставкѣ, получилъ отъ меня въ родѣ аттестата плюху, за что онъ было вздалѣ произвести возмущеніе и явился ко мнѣ съ военною силою, т. е. съ квартальнымъ, но это обратилось ему же во вредъ, ибо лавочники, провѣдавъ обо всемъ, засаднили было его въ тюрьму, отъ коей по своему великодушію избавилъ я его.... Моцѣла идутъ по-маленьку, печатаю incognito мои повѣсти *); первый экземпляр перешлю тебя. Прощай, душа. Да не позабудь о ломбардѣ пораспросить. 3-го сентября.»

*) Повѣсти Бѣлкина.

309

архивы;» а въ сентябрѣ мѣсяцѣ сообщаетъ ему известіе о своемъ
опредѣленіи на службу. 14-го ноября 1831 года, онъ действитель-
но зачислѣнъ былъ снова на службу въ ведомство Государствен-
ной Коллегіи Иностранныхъ Дѣлъ, но стъ особенно Высочайшее
милостію — жалованьемъ по пяти тысячъ рублей ассиг. въ годъ,
которая была предтечей многочисленныхъ щедротъ и благодѣяній,
пзлившихся потомъ какъ на самаго поэта, тѣлѣ и на все семейство его.

Но жизнь въ Царскомъ Селѣ не могла пройти у Пушкина безъ
минутъ, отданныхъ вдохновенію, не смотря на преимущественныя
занятія по устройству своей будущности, не смотря на силу пер-
выхъ наслажденій семейной жизни, которая, можетъ статься, и была
причиной сравнительно меньшей литературной его дѣятельности въ
этотъ годъ. Въ виду смущенной Европы и укрощенія Нольскаго
мятежа въ предѣлахъ самой Имперіи. Пушкинъ возвысилъ патріо-
тическій голосъ, сполненный энергіи. Съ Державина Россія не слы-
хала столь мощныхъ звуковъ. 5-го августа написано было въ Цар-
скомъ Селѣ стихотвореніе: «Клеветникамъ Россіи», за которымъ вскорѣ
послѣдовала: «Бародинская Годовищѣ» ¹). Съ вершины патріотче-
скаго одушевленія, онъ сошелъ къ безразлучному своему труду—
Евгенію Онѣгину и 5-го октября написалъ известное письмо Онѣ-
гина къ Татьянѣ, уже блестящей свѣтской женщинѣ.

Предвижу все—васъ оскорбить

Печальной тайны обясненье и проч.

Наконецъ въ это же время, по какому-то дружелюбному состяза-
нію, Пушкинъ пъ Жуковскій согласился написать каждый по Русской

1) Оба эти стихотворенія, известѣ съ патріотической: пьесой Жуковскаго: «Русская Слава» напечатаны были тогда же отдѣльной книжкой, подъ названіемъ «На взлѣтіе Варшавы, три стихотворенія В. Жуковскаго и А. Пушкина. С.-Петербургъ. 1831 года». Пушкинъ гораздо поздіе, въ 1836 году, выразилъ во французскомъ письмѣ (отъ 10 ноября) къ князю Н. Б. Голоцыну (переводчику по французски Чернеца Козлова. и пьесы: Клеветникамъ Россіи), чувства, одушевлявшія его во время создания самаго стихотворенія: Merci mille fois, говорить онъ, cher Prince, pour votre incomparable traduction de ma pièce de vers, lancée contre les ennemis de notre pays. Que ne traduisites-vous pas cette pièce en temps opportun? Je l'aurais fait passer en France pour donner sur le nez à tous ces vociférateurs de la Chambre des députés. (Тысячу разъ благодарю васъ, любезный князь, за вашъ несравненный переводъ моей пьесы, устремленный на граговъ нашей земли.... Зачѣмъ не перевели вы ее во время,—я бы тогда переслалъ ее во Францію, какъ урокъ всѣмъ этимъ крикунамъ Палаты...). Въ концѣ письма, Пушкинъ дѣлаетъ замѣчаніе о труд-

310

сказкѣ. Кому принадлежитъ первая мыслъ этого поэтическаго тур-
нира, мы можемъ только догадываться. Пушкинъ уже ознакомился
съ міромъ народныхъ сказаній, какъ было говорено, и много думалъ
объ немъ про себя. Онъ владѣлъ уже значительной коллекціей на-
родныхъ пѣсень, переданныхъ имъ П. В. Кирѣевскому, но до сихъ
поръ приступалъ къ этому новому источнику творчества только урыв-
ками, какъ напримѣръ въ стихотвореніяхъ: Женныхъ. Утопленникъ.
Бѣсы. Первал полная Русская сказка, написанная имъ «Сказка о
Царль Салтань», тотчасъ выказала давнишнее знакомство его съ на-
родной рѣчью и поразила многихъ развязностью, такъ сказать, своихъ
приемовъ, подмѣченныхъ у парода. Со всѣмъ тѣмъ это была только
мастерская поддѣлка. Насмѣшливое выраженіе, которое постоянно
проглядываетъ на физіономіи самого сказочника, ироническая безза-
ботность, съ какой кладетъ онъ чудеса на чудеса, скорѣе свидѣтель-
ство о глбкости авторскаго таланта, чѣмъ выражали настоящій духъ на-
родной сказки. Одинъ стихъ былъ чисто и неподдѣльно Русскій.
Послѣ сказки о Салтанѣ, Пушкинѣ, особенно замѣчавшій и любив-
шій юмористическую сторону народныхъ разсказовъ, написалъ сказку
«О Купчѣ Остолотѣ и работникѣ его Балдѣ», которая такъ смѣшила
В. А. Жуковскаго и друзей его ¹). Можетъ бытъ ловкость Пушкина
въ перемкнѣ народнаго жеста и ухватки нравилась ему: онъ напи-
салъ въ духъ первой своей сказки еще: «О Мертвой Царевнѣ», «О
Золотомъ Пѣтушкѣ»; но въ 1833 году создалъ сказку «О Рыбакѣ и
Рыбкѣ», гдѣ уже нашелъ рѣчь до того безъискусственную, что труд-
но замѣтить въ ней малѣшій признакъ сочинительства и разсказъ

ности, предстоящей переводчику русскихъ стиховъ по французски: «A mon avis
rien n'est plus difficile que de traduire de vers russes en vers français, car
vû la concission de notre langue, on ne peut jamais être assez bref. («По
моему мнѣнію чрезвычайно трудно перелагать русские стихи на французскіе.
Языкъ нашъ сжать и краткости его выраженія достичь мудреко»). Переводъ
Кн. Голицина напечатанъ въ Москвѣ въ 1839 году.

1) Вообще пребываніе поэта въ Царскомъ Селѣ было цѣпью дружескихъ веселыхъ
бесѣдъ, въ которыхъ царствовало постоянно одинаковое, ровное состояніе духа.
Случалось, что В. А. Жуковскій спрашивалъ въ этомъ кругу совѣта, не раз-
сердиться ли ему на то или другое обстоятельство. Пушкинъ почти всегда от-
вѣчалъ одно: непремѣнно разсердиться, но ни самъ онъ, ни искавшій его совѣта
не слѣдовали приговору. Пушкинъ былъ любезенъ, добродушенъ и радовался
всекому счастливому слову отъ души. Такъ онъ пришелъ въ восторгъ отъ замѣ-
чанія одной, весьма умной его собесѣдницы, что стихъ въ пьесъ: «Подъезжал
подъ Ижоры» какъ будто въ самомъ дѣлѣ ћдетъ подбоченіясь и проч.

311

до того простой и добродушный, что нѣтъ въ немъ и тѣни подозрѣ-
нія о собственномъ достопнѣзѣ, и ни тѣни щегольства самимъ со-
бою. Нельзя не подивиться этой мастерской стихотворной передачѣ,
не пмѣющей почти ни размѣра, ни версификаціи и сохраняющей
одинъ только свободный ритмъ народнаго языка, съ его созвучіями
и оборотами. Но первая сказка еще далеко не походила на послѣд-
нюю, хотя можетъ быть произвела болѣе восторга въ публикѣ. За
ней послѣдовали безчисленныя подражанія. Иначе было съ двумя
произведеніями Жуковскаго. Его «Спящая Царевна» и «Берендей»
не произвели впечатлѣнія, какое слѣдовало бы ожидать отъ ихъ пре-
красныхъ, гармоническихъ стиховъ. Причина понятна. Они совершен-
но покинули мѣстный, сказочный колоритъ и скорѣе принадлежа-
ли Германской легендѣ и романтической поэзіи, чѣмъ Русскому міру.
Между прочимъ, сказка о Берендей взята Жуковскимъ изъ разска-
зовъ Арины Родіоновны, вѣроятно, переданныхъ ему Пушкинымъ.
Въ дополненіе можно сказать, что «Салтанъ» Пушкина породилъ осо-
бенное впечатлѣніе въ кругу литераторовъ, мечтавшихъ о народной
поэзіи изъ кабинета, и писателей. Преимущественно занимавшихся
изученіемъ иностранныхъ словесностей. Въ «Салтанѣ» находили они
зародышъ новаго періода въ литературѣ, возможность новаго въ ней
направленія. Много толковъ, шума и споровъ произвела между ними
первая сказка Пушкина. Памятникомъ живаго участія, возбужденнаго
ею, осталось незданное посланіе Н. И. Гнѣдпча къ Пушкину.
Авторъ извѣстной Русской Идилліи: «Рыбаки» былъ однимъ изъ са-
мыхъ восторжепныхъ поклонниковъ новаго прописенія. Онъ по-
слалъ къ Пушкину стихи, съ надписью: «Пушкину по прочтеніи сказки
про Царя Салтана», которые мы здѣсь и выписываемъ:

Пушкинъ, Протей
Гибкимъ твоимъ языкомъ и волшебствомъ твопхъ иѣсношѣній!
Уши закрой отъ похвалъ и сравненій
Добрыхъ друзей!
Пой, какъ поешь ты, родной соловей!
Байрона геній, иль Гёте, Шекспира —
Геній ихъ неба, ихъ нравовъ, ихъ странъ:
Ты же, постигнувшій таинства Русскаго духа и міра,
Ты, нашъ Баянт!
Небомъ роднымъ вдохновенный,
Ты на Руси нашъ пѣведѣ несравненный!

Такъ высоко цѣнился первый опытъ Пушкина въ народной поэзіи.

312

Въ октябрѣ, и именно 22-го числа, Пушкин покинул Царское Село и перебрал въ Петербургъ ¹). «Вотъ я въ Петербургѣ, гдѣ былъ принужденъ перемѣнить нанятый домъ, увѣдомляетъ онъ московскаго своего корреспондента, ппши мнѣ: на Галерной, въ домѣ Брискорнъ. Все это очень измѣнить мой образъ жизни и обо всемъ надо подумать. Не знаю, не затѣю ли чего ппбудь литературнаго, журнального альбома ппни тому подобнаго: лѣны! Кстати, я издаю Сѣверные Цвѣты для братьев покойнаго Дельвипа—заставь пхъ разбирать. Доброе дѣло сдѣляемъ. Повѣсти мон напечатаны; на дняхъ получишь. Поклонъ твопмѣ: обнимаю тебя отъ сердца.»

Вскорѣ за письмомъ этимъ, но уже приготовивъ альманахъ «Сѣверные Цвѣты» къ печатанію (альманахъ, семь лѣтъ пользовавшійся живымъ, неслабнымъ вниманіемъ публики и въ продолженіе этого вре менп помѣстившій до 56 стихотвореній нашего поэта), Пушкин на скоро уѣхалъ въ Москву, куда призывали его дѣла, ппкакъ не укла дывавшіяся въ должный порядокъ. Онъ пробылъ тамъ недолго, и къ 1-му января 1832 года былъ уже снова въ Петербургѣ, откуда 5-го числа увѣдомлялъ о своемъ пріѣздѣ П. В. Н—а, которому вооб ще отдавалъ подробный отчетъ во всѣхъ своихъ дѣлахъ и помыслахъ. Переписка Пушкина съ нимъ между прочимъ открываетъся, такъ ска зать, оборотную сторону жизни, иногда столь живой и блестящей съ виду. «Да сдѣлай одолженіе, прибавляетъ Пушкинъ въ концѣ своей записки 1832 г., перешли мнѣ Опекунскій билетъ, который я оста-

¹) Пушкин часто перемѣнялъ квартиры. Въ Царскомъ Селѣ онъ жилъ въ домѣ Катаева. По пріѣздѣ въ Петербургъ, онъ съѣхалъ съ квартирами почти тотчасъ же какъ панялъ (она была очень высока), и поселился въ Галерной въ домѣ Брискорнъ. Въ 1832 году онъ жилъ на Фурштатской, у Таврическаго дворца, въ домѣ Али мова, гдѣ его нашло посланіе графа Хвостова, подъ заглавіемъ: «Соловей въ Таврическомъ саду», изъ котораго выписываемъ послѣдній куплетъ:

> Любитель Музъ съ зарею майской
> Сибши къ источникамъ ключей;
> Ступай подслушать на Фурштатской,
> Поетъ гдѣ Пушкинъ соловей.

Пѣсека положена была и на музыку. Пушкин отвѣчалъ на все учтивымъ письмомъ въ прозѣ (см. стих. гр. Хвостова томъ 7, при. 151). Оттуда онъ перебралъ въ октябрѣ 1832 въ Морскую, въ домъ Жадимповскаго. Въ 1833 и 34 онъ жилъ на Дворцовой набережной въ домѣ Балашевой, у Прачечнаго моста; въ 1834 же — у Лѣтняго Сада, въ домѣ Оливіера; въ 1836 у Гагарин- ской пристани, въ домѣ Баташева и въ 1836 же у Пѣвческаго моста, въ домѣ Волконской, гдѣ и умеръ.

313

вилъ въ секретномъ твоемъ комодѣ; тамъ же выронилъ я серебря-
ную копѣечку. Если и ее найдешь, и ее перешли. Ты ихъ счастью не
вѣруешь, а я вѣрую.» Прибавимъ къ этой простодушной и весьма
живой чертѣ, что другъ Пушкина, не вѣровавшій счастію серебря-
ной копѣечки, вѣрилъ въ оберегательную сплу колецъ. Незадолго до
смерти поэта, онъ заказалъ для него золотое кольцо съ бирюзой,
которое долженствовало предохранить его отъ внезапной бѣды и про-
силъ носить, не скрдывая. Пушкинъ повиновался, и перстень былъ
снять уже съ мертвой руки его К. К. Д—мъ, какъ дорогой и неза-
мѣнимый памятникъ о товарищѣ и человѣкѣ.

## ГЛАВА XXVIII

1832 годъ. Появленіе послѣдней главы Онѣгина въ печати. Изложеніе способа его создания: Тройное значеніе Онѣгина. — Обозрѣные всѣхъ главъ его. — Строфа XIII и XIV, выпущенные изъ первой его главы: «Какъ онъ умѣлъ вдовы смиренной», «Насъ пылъ сердечный». — Примѣръ какъ растяговое мѣсто рукописи измѣнено въ легкую черту: «По всей Европѣ въ наше время». — Глава 2-я, Ленскій сочувствіе къ нему поза, стихи: «И моря новый блескъ и шумъ». — 10-я строфа 2-й главы, посвященная поэтическому дару Ленскаго, по рукописи: «Не пылъ порочной онъ забавы». — Ленскій читаетъ Онѣгину отрывки съверныхъ поэмъ, образчики ихъ: «Прійдетъ ужасный мигъ», «Надеждой сладостной». — Еще нѣ сколько мѣстъ изъ 2 главы, не вошедшихъ въ печать: «Мелокъ оставилъ я въ покой». — Портретъ Ольги за строфою XXII: «Ни дура Английской породы». — Конецъ второй главы по рукописи: «Но можетъ быть». — Третья глава. — Строфа, пропущенная въ печати послѣ XXV: «Внукъ нянинъ воротился». — О строфахъ изъ Евгенія Онѣгина въ посмертномъ издания. — Четвертая глава. — Пропущенные строфы: пхъ замѣняютъ строфы о «Женщинахъ». — Нарядъ Онѣгина, приведенный выше. — Съ четвертой главы нить созданія романа потеряна. — Строфы XIII и ІХ, пропущенные въ седьмой главѣ: «Разъ вечернею порою», «Нагнувъ широкія плеча». — Стихи къ ХІ строфѣ той же главы: «По крайней мѣрѣ изъ могилы»; цѣлому дренность музы Пушкина. — Альбомъ Онѣгина. — Орывчатыя замѣтки въ родѣ тѣхъ, которые составляютъ альбомъ Онѣгина: семь образчиковъ ихъ. — Къ пропущенной главѣ о «Странствованіяхъ Онѣгина» четверостішіе о Москвѣ. — Встрѣча Онѣгина съ Пушкинымъ въ Одессѣ. — Орывокъ описывающій эту встрѣчу: «Не долго вмѣстѣ мы бродили». — Восьмая глала. — Описаніе первыхъ томленій творческой силы. — Четыре строфы ея, изъ которыхъ двѣ приведены выше: «Въ тѣ дни, во мглѣ дубравныхъ сводовъ», «Вездѣ со мной, неутомима». — Пробы письма Онѣгина къ Татьяни. — Все смутное и неопредѣленное выпущено изъ него: «Я позабылъ вашъ образъ милый». — Мысль продолжать Онѣгина. — Отвѣтъ друзьямъ, совѣтовавшимъ это и начало самихъ строфы: «Вы за Онѣгина совѣтуете, други». Въ мои осеніе досуги.

Мы впѣдли, что 1831 годъ ознаменованъ былъ появлениемъ Бориса Годунова и повѣстей Бѣлкина. Слѣдующій за тѣмъ годъ принесъ послѣднюю VIII главу Онѣгина. Романъ былъ конченъ, и хотя полное изданіе его уже относится къ 1833, но мы здѣсь остановимся, чтобъ

315

обозрѣть, по черновымъ рукописямъ поэта, исторію его созданія.
Читатель, слѣдившій вмѣстѣ съ нами за отдѣльнымъ появленіемъ
каждой главы, найдетъ дополнительныя свѣдѣнія въ примѣчаніяхъ,
прложенныхъ къ роману. Тамъ собраны варіанты различныхъ редак-
цій его и всѣ указанія, пужныя для опредѣленія вида и временп
измѣненій, полученныхъ имъ. Вдѣсь будемъ говорить только о спо-
собѣ, какимъ онъ созидался.

Тройное значеніе романа, какъ художественнаго произведенія, какъ
картины нравовъ нашихъ и какъ взгляда на предметы самого автора
– дѣлаетъ его, по-пистинѣ, драгоцѣннымъ достояніемъ литературы.
Въ 1833 году публика писѣла его впѣлѣ и могла любоваться всѣмѣ
ходомъ его, весьма строго расчитаннымъ, не смотря на одну пропу-
щенную главу и на манеру писать строфы въ-разбивку. Во все про-
долженіе труда нашегоъ слѣдили мы за романомъ по первымъ чертамъ
измаранныхъ и перекрещенныхъ рукоппсей Пушкина и сколько нахо-
дили мыслей, еще въ жесткой формѣ, еще въ дикой энергіи началь-
наго замысла, разбіцой и смягченной потомъ искусствомъ, и сколько.
на-обротъ, видѣли легкихъ, едва внятныхъ намековъ, получившихъ
затѣмъ содержаніе и сильный ударъ кисти, обратившій ихъ въ круп-
ныя, поэтническія черты. Немалое количество отдѣльныхъ мыслей раз-
бросано было Пушкинымъ въ теченіе своего разсказа и не поднято
имъ: онѣ остаются въ тетрадяхъ его, какъ быстрые, неопредѣленные
этюды художника, и романъ указываетъ на мѣста, имъ назначенные
только Римскими цифрами. (Въ числѣ последнихъ есть, какъ было
сказано, и такія, которые выражаютъ одно намѣреніе автора, мысль,
оставшуюся безъ исполненія). Довольно странное дѣйствіе произво-
дятъ однакожъ эти покинутыя строфы Пушкина. Нп на чемъ нельзя
остановиться въ нихъ, хотя въ каждой чувствуется зародышъ пре-
восходнаго стихотворенія. Въ первой главѣ ромапа выпущены строфы
XIII и XIV; онѣ относились къ Онѣгину и набросаны были такъ
(точки замѣняютъ у пась вездѣ стихи, не разобранные нами или
недописанные авторомъ):

XIII.

Какъ онъ умѣлъ вдовы смиренной
Привлечь благочестивый взоръ,
И съ нею скромной и смущенной
Начать, краснѣя, разговоръ.

...

316

Такъ хицный волкъ, томясь отъ глада,
Выходить изъ глуши лѣсовъ
И рыцеть безпечныхъ псовъ,
Вокругъ неопытнаго стада.

XIV.

Насъ пылъ сердечный рано мучитъ,
Какъ говорить Шатобріанъ.
Не женщины любви насъ учатъ,
А первый пакостный романъ.
Мы алчны жизнь узинать заранѣ,
И узпаемъ ее въ романѣ:
Уйдеть горячность молодая,
Лѣта пройдутъ, а между тѣмъ,
Прелестный опытъ упреждая,
Не васладились мы ичѣмъ.

Все это недодѣлано и было брошено, можетъ быть, самимъ поэтомъ, какъ не заслуживающее обдѣлки, но онъ сберегъ воспоминаніе о первой своей мысли въ Римскихъ цыфрахъ, обозначающихъ пропускъ ея въ самой главѣ. Почти вслѣдъ за тѣмъ находимъ мы тамъ же при- мѣръ, какъ растянутое мѣсто рукописи обращалось, при поправкѣ, въ легкую черту. Въ строфѣ XXV мы читаемъ:

Быть можно дѣльнымъ человѣкомъ
И думать о красѣ ногтей:
Къ чему безплодно спорить съ вѣкомъ;
Обычай—деспотъ межъ людей.

Но въ рукописи это мѣсто еще очень слабо и растянуто:

По всей Европѣ въ наше время,
Между воспитанныхъ людей,
Не почтается за бремя
Отдѣлка вѣжная ногтей;
И нынче воинъ, и придворный,
И журналистъ задорный,
Поэтъ и сладкій дипломать
Готовы . . .

317

Пушкинъ не дописалъ стиха и самой строфы, почувствовавъ тотчасъ же недостатокъ содержания въ нихъ, но подобныхъ мѣстъ, совершенно измѣненныхъ послѣдующей отдѣлкой, многое находится въ рукописяхъ его ¹).

Со второй главы начинается портретъ Ленскаго. Не смотря на легкій оттѣнокъ насмѣшливости, съ какимъ авторъ иногда говоритъ о молодомъ восторженномъ поэтѣ, видно, что Пушкинъ любилъ своего Ленскаго и притомъ любовью человѣка, уважающего высокое нравственное достоинство въ другомъ. Иногда кажется, будто Пушкинъ ставитъ Ленскаго непозримо выше настоящаго героя романа, и всѣ странности перваго, какъ и всѣ его заблуждения считаетъ почтеннѣе, такъ называемыхъ, истинъ Онѣ гина. По крайней мѣрѣ въ едва набросанныхъ и недодѣланныхъ строфахъ, онъ обращается къ Ленскому съ жаркимъ выраженіемъ любви и удивленія. Черта, въ нравственномъ отношеніи, замѣчательная и которой біографія пренебречь не можетъ. Мы знаемъ почти все, что Пушкинъ отдалъ свѣту по расчету и своимъ соображеніямъ, и мало знаемъ, что думалъ онъ про себя. Такъ въ 7-й строфѣ 2 главы, вмѣсто нынѣшнихъ стиховъ ея, рукопись сохраняетъ еще слѣдующіе:

И міра новый блескъ п шумъ.
Обворожили юный умъ.
Онъ вѣдалъ трудъ и вдохновенье
П освѣждительный покой.
Къ чему-го жизни молодой
Незысаснимое влечение . .
Страстей кипящихъ . . пиръ
И бурп ихъ, и сладкій міръ.

Но особенно проявляется сочувствіе Пушкина къ Ленскому въ 10 строфѣ, посвященной его поэтическому таланту. Вся эта сжатая п отчасти ироническая строфа въ печати, отличается, наоборотъ, многогословіемъ и лирическимъ харалтеромъ въ рукописи:

Не пѣлъ порочной онъ забавы,
Не пѣлъ презрительныхъ цирцей:
Онъ оскорблять гицжался нравы
Прелестной лирою своей.

1) Кстати замѣтить, что строфы IX, XXXIX, XL, XLI первой главы пропущены въ печати, кажется со wholeъ пе были написаны поэтомъ; по крайней мѣрѣ ихъ нѣ тѣ въ черновой рукописи.

319

Живое участіе къ Ленскому и еще разъ является весьма значи-
тельнымъ образомъ у Пушкина. Ленскій, какъ извѣстно, читалъ
Онѣгину отрывки Сѣверныхъ поэмъ.

П снисходительный Евгеній,
Хоть ихъ немного понималъ,
Прилежно юношѣ внималъ

(Глава II строфа XVI).

Въ рукописяхъ находимъ, что, вмѣсто этихъ последнихъ стпховъ-
Пушкинъ вздумалъ приложить и образчики самихъ поэмъ, въ двухъ
отрывкахъ, которые уже покидали стпхотворный размѣръ, принятый
для Онѣгина и выходили изъ рамы, такъ сказать, самого романа,
Оба отрывка ничто иное какъ штуточное подражаніе Макферсону,
роду поэзіи, къ какому особенно склонна была муза Ленскаго, по
мнѣнію Пушкина. Они, разумѣется, недописаны, лишены во многихъ
мѣстахъ необходимыхъ стопъ и походятъ скорѣе на замѣтку въ
стпхотворной формѣ, чѣмъ на стпхотворенія:

Прійдетъ ужасный мигъ. . . Твои небесны очи
Покроются, мой другъ, туманомъ вѣчной ночи,
Молчанье вѣчное твои сомкнетъ уста—
Ты навсегда сойдешь въ тѣ мрачные мѣста,
Гдѣ прадѣдовъ твоихъ почіютъ мощи хладны;
Но я, дотолѣ твой поклонникъ безотрадный,
Въ обитель скорбную сойду печально за тобой
П сяду близъ тебя, недвижный и нѣмой. . . .

Далѣе нельзя разобрать. Такъ точно и во второмъ отрывкѣ можно
сберечь только нѣсколько стпховъ:

Надеждой сладостной младенчески дыша,
Когда бы вѣрилъ я, что нѣкогда душа,

Онъ стройной арфѣ повѣряетъ
Богинь завѣтныя мечты,
И жизни лучшіе цвѣты
Въ вѣнокъ свой гордо заплетаетъ . . . .
Блаженный тотъ, кто посвящалъ
Пѣвцамъ великимъ дни досуга,
Кто жаръ къ высокому питалъ;
Но снисходительнаго друга
Своимъ стихомъ не искупалъ.

320

Могилу переживъ, уносить мысли вѣчны,
И память, и любовь въ пучины безконечны—
Клянусь! давно бы я покинулъ грустный міръ. . .
Узналъ бы я предѣлъ восторговъ, наслажденій,
Предѣлъ, гдѣ смерти нѣтъ, гдѣ нѣтъ предразсужденій,
Гдѣ мысль одна жгветъ въ небесной чистотѣ;
Но тщетно предаюсь плѣнительной мечтѣ!
Мы страшно. . . и на жизнь гляжу печально вновь
И долго жить хочу, чтобъ долго образъ милый
Танлся и пылалъ въ душѣ моей унылой ¹).

Оба отрывка содержатъ, какъ видно, пародію на тяжелыя шести-
стопныя элегіи, бывшія нѣкогда въ модѣ и вмѣстѣ лукавую насмѣш-
ку надъ туманными произведеніями Ленскаго. Замѣчательно одна-
кожъ, что точно въ такомъ же духѣ есть нѣсколько Лицейскихъ
стихотвореній самаго Пушкина, такъ, что онъ могъ набросать свои
отрывки по одному воспоминанію. Читатель вѣроятно уже замѣтилъ,
что поэтъ нашъ сообщилъ отрывкамъ Ленскаго, полагаемъ, не безъ
намѣренія, искру чувства и души и тѣмъ отмечилъ ихъ отъ подра-
жаній другаго рода, столь же тяжелыхъ и притомъ лишенныхъ уже
всейкой теплоты, отъ подражаній анакреонтическихъ, какія являлись
у насъ вмѣстѣ съ Оссіановскими элегіами и какими также обнару-
жилась впервые авторская дѣятельность самого Пушкина. Не безъ
удивленія видимъ мы вмѣстѣ съ тѣмъ, что Пушкинъ гораздо позд-
нѣе возвратился къ стихамъ Ленскаго и взялъ отъ нихъ отчасти
мысль, которая является въ знаменитой пьесѣ: «Безумныхъ лѣтъ
угасшее веселье».

Но не хочу, о други, умирать....
Я жить хочу, чтобъ мыслить и страдать,

но уже какое необятное пространство лежитъ между первымъ
опытомъ Ленскаго и послѣдней формой, данной его мысли Пуш-
кинымъ, въ 1830 году.

Прибавимъ, что оба приведенные открывка, набросанные въ самомъ
ходу сочиненія, замѣнены въ XVI строфѣ шестью стихами, но что

¹) Не нужно указывать читателю, что этотъ отрывокъ есть каракатура на Макферсоновскаго Оссіана и видимо написанъ съ цѣлью осмѣять всѣ подобныя философствованія.

321

поэтъ нашъ только въ VI главѣ (строда XXI), предъ дуэлью Лен-
скаго, рѣшился дать новый, настоящій обращикъ поэзіи его. Это
уже романтическая, журнальная легія двадцатыхъ годовъ, писанная
ямоами, какъ и Онѣгинъ.

Есть еще нѣсколько мѣстъ во второй главѣ, уже не оставившихъ
ни малѣйшаго слѣда въ самомъ романѣ. Это всѣ тѣ невольные и
незамѣтные приросты въ созданіи, которые Пушкинъ отсѣкалъ тот-
часъ же при появленіи ихъ, но и въ нихъ еще легко усмотрѣть его
руку и свойства его таланта. Послѣ XVII строны:

Блаженнѣй тотъ, кто ихъ не зналъ
И дѣдовъ вѣрный капиталь
Коварной тройкѣ не ввѣрялъ,

Пушкинъ пшетъ еще двѣ строфы съ шуточнымъ изображеніемъ волненій азартной игры, которое заслѣдился стихами:

Мѣлокъ составилъ я въ по-
«Атанде»—слово роковое
Миѣ не приходитъ на языкъ.
Огъ рheimы тоже я отвѣкъ.
Что буду дѣять? Между нами
Всѣмъ этимъ утомился я.
На дняхъ попробою, друзья,
Заняться бѣлыми стихами.

Такъ еще въ 1823 году Пушкинъ шутилъ надъ бѣлыми стихами,
которыми черезъ два года написалъ Бориса Годунова. Далѣе за стро-
фой XXII, встрѣчается портретъ Ольги:

Ни дура Авглійской породы,
Ни своенравная мазель
(Благодаря уставамъ моды
Необходимыя досель)
Не баловали Ольги милой.
Одѣревна рукою хилой
Ея качала колыбель...,
Она жъ за Ольгою ходила,
Стлала ей дѣтскую постель,
«Помилуй мя» читать учила,
Бову средъ ночи говорила,
По утру наливала чай—
И баловала невзначай.

МАТЕР. ДЛЯ ВЮГР. ПУШКИНА.

21

322

Все это отброшено въ романѣ и замѣнено совсемъ другой мыслію:

Но любой романъ
Возьмите, и найдете върно
Ея портретъ: онъ очень милъ;
Я прежде самъ его любилъ,
Но надоѣлъ онъ мнѣ безмѣрно.
(Глава II стр. XXIII.)

Само окончаніе главы еще сильно разнится съ черной рукописью
поэта. Вмѣсто задушевнаго голоса, вмѣсто благородной надежды,
теперь уже превратившейся въ существенность, какія слышатся въ
этой строфѣ:

Но отдаленные надежды
Тревожать сердце иногда.
Безъ непримѣтнаго слѣда
Мнѣ было-бъ грустно свѣтъ оставить.
Живу, пишу не для похвалъ;
Но я бы, кажется, желалъ
Печальный жребій свой прославить,
Чтобъ обо мнѣ, какъ вѣрный другъ,
Напомнилъ хоть единый звукъ. . .

вмѣсто этого прекраснаго конца, вторая глава завершается въ ру-
кописи шуткой, какъ любилъ оканчивать Пушкинъ свои сердечныя
изліянія, по извѣстной своей пугливости передъ толками и пересу-
дами людей.

Но можетъ быть (и это даже
Правдоподобнѣе сто разъ)
Изорваный, въ пыли и сажѣ,
Мой недочитанный разсказъ,
Съ. . . изгнанъ изъ уборной,
Въ передней кончитъ вѣкъ позорной,
Какъ Инвалидъ, иль Календарь,
Или затасканный букварь.
Ну чтожъ? въ гостинной иль передней
(Не я первой, не я послѣдній)
Равны читатели—
Надъ книгой ихъ права равны . . . .

323

Пушкинъ недодѣлалъ и выбросилъ строфу, побѣдивъ на этотъ разъ
свою осторожность и врожденную уклончивость.

Третья глава открывается въ рукописи помѣткой: 8 février, la nuit. 1824. Въ ней также есть выпущенное мѣсто, особенно характеристическое въ отношеніи Онѣгина. Послѣ отправленія извѣстнаго письма Татьяны къ Онѣгпну со внукомъ няни (стр. XXV), слѣдуетъ еще строфа:

... Внукъ няпинъ воротился
«Ну чтожъ сосѣдтъ? — «Верхомъ садился
И положилъ письмо въ карманъ,
Татьяна». — Вотъ и весь романъ!
Теперь какъ сердце въ ней забилось!
О Боже, страхъ и стыдъ какой!
Въ груди дыханіе стѣн�лось. ...

На мать она глядѣть не смѣеть:
То вся горшѣ, то вся блѣднѣеть,
При ней, потупя взоръ, молчитъ ...
И чуть не плачетъ ...

Въ посмертномъ собраніп сочиненій Пушкина 1838—41 было при-
ложено подъ названіемъ: «Новыя строфы изъ Евгенія Онѣгина —
нѣсколько обращниковъ подобныхъ выпусковъ. Всѣ они относятся
къ III главѣ п притомъ указаны въ изданіи, какъ принадлежащіе къ
строфамъ 10, 25 и 26. Строфы эти, однакожъ, замѣщены въ текстѣ
романа другими, такъ что приложенія эти уже составляютъ не чер-
новую, а двойную работу поэта: на нѣкоторыя строфы приходилось
у него по двѣ редакціи, и вѣроятно даже по нѣсколько редакцій.
Всего замѣчательнѣе, что ихъ нѣтъ въ оставшихся бумагахъ его.
Этимъ уже доказывается существованіе другой, полной кошіи Евгенія
Онѣгина, которую, не смотря на старанія наши, мы уже не могли
видѣть ¹).

¹) Эти строфы третьей главы перешли въ посмертное изданіе сочиненій Пушкина изъ Современника 1838, т. 12-й, гдѣ также носили заглавіе: Новыя строфы изъ Евгенія Онѣгина. Въ томъ же журналѣ (1838, томъ І-й) помѣщенъ былъ и неизданный отрывокъ Онѣгина: «Сокровище роднаго слова», но онъ сопровождался примѣчаніемъ издат., которое уже несомнѣнно свидѣтельствуетъ о существованіи полной рунописи Евг. Онѣгина, къ сожалѣнію, не бывшей подъ глазами составителя этихъ матеріаловъ. Вотъ примѣчаніе: «Веселая и граціозныя

*

324

Четвертая глава романа начинается въ печати прямо съ пропуска шести строфъ (стр. I, II, III, IV, V, VI), но читатель можетъ замѣстить ихъ въ умѣсвоемъ тѣми строфами Онѣгина, которые извѣстны подъ заглавіемъ: «Женщины». По нашему мнѣнію онѣ принадлежать къ этому мѣсту. Мы уже выписали прежде изъ IV главы романа нарядъ Онѣгина, не попавшій въ печать, можетъ быть, и потому, что, говорятъ, онъ очень походилъ на тотъ, который усвоилъ себѣ самъ Пушкинъ въ Кишиневѣ. Это, кажется, единственное мѣсто въ главѣ, откинутое авторомъ при исправленіи.

Съ VI главы мы уже теряемъ нить романа. Онъ писался, вѣроятно, съ этой поры въ особенной тетради, не сохранившейся въ бумагахъ, гдѣ остаются только отдѣльные кочки и этюды его. Но и тутъ попадаются безпрестанно подробности, заслуживающія полнаго вниманія; такъ въ VII главѣ есть мѣсто, гдѣ какъ будто начиналась картина, брошенная на половинѣ. Въ смутныхъ ел краскахъ видны всѣ пробы, такъ сказать, художнѣческой кисти и въ этомъ отношеніи она особенно любопытна. Послѣ описанія уединенной гробницы Ленскаго и выхода замужъ Ольги, предмета его поэтическихъ восторговъ, слѣдуетъ отрывокъ неконченный и необдѣланный, который въ печати замѣненъ однѣми Римскими цыфр.: VIII, ІХ. Эти Римскія цыфры выражаютъ черновую работу, покинутую авторомъ:

Разъ, вечернею порою,
Одна изъ дѣвъ сюда пришла;
Казалось тайною тоскою
Она встревожена была.
Объятая невольнымъ страхомъ ¹),
Она въ слезахъ, предъ мышлѣмъ прахомъ,
Стояла голову склонить
И руки съ трепетомъ сложивъ;
Но тутъ поспѣшными шагами,
Красуясь черными усами,

шутки, составляющія отличительность этой поэмы покойнаго Пушкина, не всегда, какъ увидать читатели въ новихъ строфахъ, приходили прямо подъ перо поэта. Онъ писалъ и въ расположеніи строже сатирическомъ, но такъ умѣлъ владѣть своимъ предметомъ, что обработывалъ его долго, прежде нежели оканчивалъ трудъ совершенно. Приводимыя здѣсь строфы вписаны въ его оригиналь особо противъ XXVII и XXVIII строфъ главы III.

¹) Въ подлинникѣ: объятая невольнымъ зачеркнутою и замѣнено фразой недоступной разбору.

325

Ее настигъ младой уланъ,
Затянутъ, статенъ и румянъ.

Здѣсь слѣдуютъ отдѣльные стихи, которыхъ иначе нельзя считать, какъ слѣдами фантазіи, предоставленной себѣ самой, чтобъ имѣть служащай провѣрить ходъ ея впослѣдствіи.

Нагнувъ широкія плеча,
ІІ гордо шпорами звуча

Она на вонна взглянула:
Горѣлъ досадой взоръ его,

И тихо руку протянула,
Но не сказала ничего.

Затѣмъ уже описаніе снова продолжается:

И молча Ленскаго невѣста,
Отъ сиротѣющего мѣста
Съ нимъ удалилась, и съ тѣхъ поръ
Ужъ не являлась изъ-за горъ.

Изъ такихъ, еще перепутанныхъ линій составлялись по томъ у Пушкина тѣ граціозныя и трогательныя картины, которыми наполнены страницы романа. Нѣтъ сомнѣнія, что и приведенный отрывокъ, если бы у dostoeњъ былъ отдѣлки, превратился бы въ картину, столь же простую и изящную, какъ эта:

На вѣтви сосны преклоненный,
Бывало, ранній вѣтерокъ,
Надъ этой урною смиренной,
Качалъ тайнственный вѣнокъ;
Бывало, въ поздніе досуги
Сюда ходили двѣ подруги,
И на могплѣ при лунѣ,
Обнявшись, плакали онѣ.

(Глава VII стр. VII).

Такъ точно въ ХІ строфѣ той же главы, послѣ стиховъ:

Или надъ Летой усыпленной
Поэтъ, безчувствіемъ блаженый,

326

Ужъ не смущается ничѣмъ
И міръ ему закрытъ и нѣмъ.

Пушкинъ еще рисуетъ:

По крайней-мѣрѣ, изз могилы
Не вышла въ сей печальный день
Его ревнующая тѣнь
И въ поздній часъ, Гипмену милый,
Не испугали молодыхъ
Слѣды явленій гробовыхъ . . .

Но эту подробность онъ уже просто выбрасываетъ, не обозначал
ни Римскими цыфрами, ни точками.

Въ седьмой же главѣ романа, при осмотрѣ кабинета Онѣгина,
Татьяна встрѣчаетъ и альбомъ его. Выдержки изъ этого альбома,
описаніе котораго, не бывшее въ печати, уже приведено нами
прежде, — были приложены къ послѣднему посмертному изданію
сочиненій Пушкина, но мы имѣемъ поводъ думать, что дѣйствитель-
наго альбома Онѣгина не существовало. То, что подъ этимъ именемъ
оставалось у автора въ бумагахъ, есть только собраніе отдѣльныхъ
мыслей и замѣтокъ, большая часть которыхъ предназначалась войти
въ составъ самого романа. Вотъ почему мы встрѣчаемъ въ альбомѣ
стихи, повторенные писавленные романомъ. Такъ первый отры-
вокъ альбома:

«Меня не любятъ и клевешутъ»

есть только черновой оригиналъ одной изъ строфъ (ІХ) осьмой главы
самого романа, гдѣ сохранены почти и всѣ его стихи; такъ еще
послѣдній его отрывокъ:

Часы бѣгутъ; она забыла,
Что дома ждутъ ее давно:
Уже ль загадку разрѣшила,
Уже ли слово найдено? . . .

отрывокъ, неимѣющий отдѣльно почти никакого смысла, есть буквально повтореніе стиховъ седьмой главы (стр. XXV), только въ другомъ порядке — и въ главѣ они имѣютъ настоящее значеніе. Все это мало похоже на дѣйствительный альбомъ; но если подъ этимъ именемъ собрать отрывочныя замѣтки Пушкина, падавшія съ пера его во время труда надъ романомъ, то альбомъ Онѣгина можетъ

329

VII.

Увы!... Языкъ любви болтливый,
Языкъ невинный и простой,
Своею прозой нерадивой
Тебѣ докутенъ, ангелъ мой!
Ты любишь мѣрные напѣвы,
Ты любишь рифмы гордый звонъ,
И сладокъ уху милой дѣвы
Честолюбивый Аполлонъ!
Тебя страшить любви признанье:
Письмо любви ты разорвешь,
Но стихотворное посланье
Съ улыбкой нѣжною прочтешь!

Мы знаемъ, что одна глава, по сознанію самого Пушкина, выпущена и только нѣсколько отрывковъ ея, содержавшихъ описаніе вояжа Онѣгина по Россіи, приложены были къ послѣдней 8-й главѣ романа, вышедшей въ 1832 году, но какіе отрывки! Это превоходныя картины разныхъ мѣстностей п вмѣстѣ это поэтическія записки (мемуары) самаго автора. По нѣкоторымъ признакамъ мы полагаемъ, одинакожъ, не смотря на увѣренія самого автора и даже на таблицу главъ, видѣнную нами прежде, что собственно отдѣльнаго описанія «Странствій Онѣгина» въ полномъ, оконченномъ видѣ не существовало. Въ черновой рукописи, странствованія Онѣгина начинаются съ XII строфы нынѣшней 8-й главы, и этому эпизоду ея Пушкинъ хотѣлъ дать отдѣльную и самостоятельную форму; но, по нашему мнѣнію, не исполнилъ намѣренія, а только выбросилъ эпизодъ свой цѣлкомъ изъ поэмы. Теперь весьма мало остается прибавить къ тому, что уже сообщено самимъ авторомъ изъ эпизода. Рукопись въ этомъ мѣстѣ исполнена помарокъ непобѣдныхъ. Вотъ одно четверостишіе, касающееся до Москвы, которое еще выступаетъ изъ общаго хаоса:

Москва Онѣгина встрѣчаетъ
Своей всечастной суетой,
Старинной кухней угощаетъ,
Стерляжьей подчуетъ ухой....

Затѣмъ вся добыча прилежнаго разбора уже ограничивается нѣ-
сколькими словами, обломками стиховъ, не вяжущимися между собою.
Одно только мѣсто эпизода успѣли мы разобрать въ рукописи, но

333

II что же? Вотъ чего хочу:
Пройду немного съ вами рядомъ,
Упьюсь по каплѣ сладкимъ ядомъ
II, благодарный, замолчу....

Такъ создавался Онѣгинъ, любимое дитя Пушкина, въ которомъ
сберегъ онъ добрую часть своей собственной мысли, своего чувства
и даже своей жизни.

И еще долго послѣ окончанія Онѣгина, Пушкина влекло къ нему
противъ воли. Поэту нашему, какъ будто не доставало своего посто-
яннаго труда, съ которымъ онъ сжился въ продолженіе столькихъ
лѣтъ. Онъ жалѣлъ о романѣ и скучалъ по немъ. Возвратиться къ
нему и связать опять свое вдохновеніе съ его строгимъ и вмѣстѣ
свободнымъ ходомъ не было возможности. Онѣгинъ кончился со-
вершенно, и трудно было выискать благовидную причину, чтобъ на-
чать новыя придѣлки къ нему. Пушкинъ чувствовалъ это невольно,
и потому отъ всѣхъ его порывовъ къ старому и любимому труду
сохранилась только добродушная шутка, гдѣ онъ слагаетъ даже съ
себя отвѣтственность за мысль возстановить опять Онѣгина и ссы-
лается на друзей. Вотъ она:

Вы за Онѣгина совѣтуете, други,
Опять приняться мнѣ въ осенніе досуги;
Вы говорите мнѣ: «Онъ живъ и не женатъ—
И такъ еще романъ не кончENT: это кладъ!
Въ его свободную, вмѣстительную раму
Ты вставшшь рядъ картинъ, откроешь діораму;
Прихлянетъ публика, платя тебѣ за входъ,
Что дастъ тебя еще и славу и доходъ».
Пожалуй, я бы радъ.

Послѣднія слова зачеркнуты Пушкинымъ въ рукописи, но они сви-
дѣтельствуютъ о тайной наклонности его къ прежнему труду своему,
которую онъ побѣдилъ не безъ усилий, какъ видно ¹).

1) Выписываемъ здѣсь еще двѣ черновыя строфы этого отрывка. Можетъ быть
ими онъ даже хотѣлъ начать снова романъ свой, по потомъ одумался и поки-
нулъ намъреніе . . .

I.

Въ мои осенніе досуги,
Въ тѣ дни, какъ любо мнѣ писать
Вы мнѣ совѣтуете, други,
Разсказъ забытой продолжать.

["334", "Приведенные отрывки составляют часть тѣхъ многочисленныхъ\nстихотворныхъ замѣтокъ, какія разбросаны по всѣмъ тетрадямъ,\nпоэта. Онѣ напоминаютъ намъ обязанность познакомить читателя\nсо всѣми этими матеріалами, зоготовленными Пушкинымъ, изъ ко-\nторыхъ многіе остались безъ употребленія. Всякій пойметъ, какъ\nважно и какъ любопытно собрать и сохранить первые проблески\nпоэтическихъ мыслей его, образы и стихотворныя фразы, набѣгав-\nшія минмолетомъ, такъ сказать, на способность воображенія п фан\nтазію его. Богатство поэтическихъ средствъ, обиліе творческаго ма-\nтеріала не мѣшали Пушкину постоянно записывать мотивы, зара-\nдавшіеся сами собой, звуки, мгновенно возстававшіе въ душѣ его.", "Вы говорите справедливо,\nЧто странно, даже неучтиво\nРоманъ, не конча, прерывать . . . .\n. . . . . . . . . . . . . . . .

## ГЛАВА XXIX.

ОБЩЕЕ ОБОЗРЬНІЕ ВСЬХЪ ОСТАВШИХСЯ СТИХОТВОРНЫХЪ ОТРЫВКОВЪ ПУШКПНА. Стихотворныя замѣТКИ Пушкина, разбросанныя въ его бумагахъ. — Ихъ значеніе. — Первый отдѣлъ: обломки впечатлѣній, данныхъ природою, три обращика. — Примѣръ фантастического представленія явленій: «Колокольчики звеньять». — Програмка стихотворенія, второй отдѣлъ — чисто лирическіе звуки и выраженіе одного душевнаго порыва, семь отрывковъ. — Стихотворныя фразы, записанныя на-лету. — Переводы иностранныхъ поэтовъ и подражанія имъ въ отрывкахъ. — Переводъ изъ Орландо, отнесенный въ приложенія; подражаніе Вуало, романъ Трубадура, отрывокъ изъ трагедіи Альфіери, подражанія тону французской комедіи, подражанія Древнимъ и другія, какъ результатъ чтеній Пушкина. — Разныя отрывки: «Посланіе къ М.»; стихотвореніе «Пиклопъ». — Стихотворенія, обозначенныя единственно ріємами. — Очеркъ пьесы «Везувій зѣвъ открылѣ». — Начало стиховъ къ Мордвинову: «Подъ хладомъ старости», отношеніе ихъ къ Одѣ Петрова. — Окончаніе стиховъ къ Мордвинову.

Вѣроятно Пушкинъ считалъ себя не въ правѣ бросать безъ вниманія эти невольныя проявленія зиждущей способности, даже въ минуты ея наружнаго покоя. Звуки, по собственному его выраженію, безпрестанно переливались въ жили въ немъ; но слѣдуетъ прибавить, что онъ внимательно прислушпвался къ нимъ, что онъ наслаждался ими почти безъ перерыва. Это было важное дѣло его жизни, не смотря на всѣ усилия его скрыть тайну свою отъ свѣта и увѣрить другихъ въ равнодушіи къ поэтической своей способности. Отдѣлные листки и страницы его тетрадей поражаютъ этими стихотворными нотами разныхъ метровь и разныхъ ключей, возникшими мгновенно и сбerezженными самимъ художникомъ въ минуту ихъ рожденія. Постараемся разобрать ихъ.

Прежде всего останавливаютъ здѣсь вниманіе обломки, такъ сказать, впечатлѣній, данныхъ природой, краски и черты, подобранныя на-скоро, чтобъ сохранить явленія, быстро и мгновенно скользнувшия по фантазіи поэта:

### I.

Надо мной въ лазури ясной
Свѣтить звѣздочка одна;
Справа западъ темнокрасный,
Слѣва блѣдная луна.

337

многихъ изъ нихъ. Замѣтки эти авторъ только писалъ для самого
себя и одинъ зналъ настоящій смыслъ и форму ихъ.

Вотъ одинъ примѣръ этихъ гіероглифовъ, остающихся еще въ
значительномъ количествѣ между рукописями его:

V.

Только что на проталинахъ весеннихъ
Показались ранніе цвѣточки,
Какъ изъ царства восковова,
Изъ душистой келейки медовой
Вылетаетъ первая пчелка.
Полетѣла по раннимъ цвѣточкамъ
О красной веснѣ развѣдать:
Скоро ль будетъ гостья дорогая?
Скоро ль луга зазеленѣютъ ...
Распустятся клейкіе листочки....
Зацвѣтетъ черемуха душиста?...

Ко второму отдѣлу замѣтокъ должно уже отнести всѣ чисто ли-
рическіе звуки, въ которыхъ заключенъ одинъ порывъ души, одна
мысль, тревожно мелькнувшая въ головѣ поэта. Они писаны въ раз-
ное время и, въ цѣии стихотвореній, настоящее мѣсто ихъ извѣстно
было только самому автору. Теперь уже нѣтъ возможности опредѣ-
лять ихъ порядокъ и сообщать какую-либо классификацію.

VI.

Тамъ на беређу, гдѣ дремлетъ лѣсъ священный,
Твое я пмя повторялъ,
Тамъ часто я бродилъ уединенный
И въ даль глядѣлъ... и милой встрѣчи ждалъ.

VII.

И чувствую, душа
Твоей любви, тебя достойна;
Зачѣмъ же не всегда
Чиста, печальна и покойна? . . . .

VIII.

Все въ жертву памяти твоей:
И голосъ лиры вдохновенный,
И слезы дѣвы воспаленной,
И трепетъ ревности моей.

МАТЕР. ДЛЯ: ВЮГР. ПУШКИНА.

22

338

## IX.

Счастливъ тотъ, кто близъ тебя, любовникъ упоенный,
Безъ томной робости твой ловитъ свѣтлый взоръ,
Движенья миллия, шгривый разговоръ
И слѣдъ улыбки незабвеной.

## X.

Два чувства дивно близко къ намъ,
Въ нихъ обрѣтаетъ сердце пищу:
Любовь къ родному пепелищу,
Любовь къ отеческимъ гробамъ.

## XI.

Забылъ и рощу, и свободу,
Невольникъ — чижикъ надо мной:
Зерно клюетъ, и брызжетъ воду,
И пѣсенью тѣшится живой.

## XII.

«Все кончено; межъ нами связи нѣтъ».
Въ послѣдній разъ обнявъ твои колѣна,
Произносплѣ я горестныя пени:
«Все кончено» — я слышу твой отвѣтъ.

Чертатель вѣроятно замѣтилъ, что нѣкоторыя изъ приведенныхъ на-
ми стихотворныхъ фразъ принадлежатъ уже къ извѣстной поэтиче-
ской дѣятельности автора; такъ обозначенная цыфрой ІХ къ ряду
антологическихъ его произведеній, писанныхъ въ Крыму, а XII—мо-
жетъ быть, къ тѣмъ лирическимъ пѣснямъ, въ числѣ которыхъ счи-
тается «Заклинаніе». Но есть между ними и такія, которые не тро-
нуты съ минуты ихъ изложенія. Пушкѣнѣ, вѣроятно, забылъ объ
нихъ, вмѣстѣ, можетъ быть, съ чувствами, возбудившими поэтическую
мысль. Поблеклия отъ времени и пренебреженныя самимъ авторомъ,
они сохранились въ бумагахъ его, какъ сохраняется у знаменитаго
художника старый рисунокъ его, на который, при случаѣ, онъ бро-
ситъ взглядъ съ участіемъ. . . .

Къ третьему отдѣлу замѣтокъ мы относимъ всѣ стихотворныя фра-
зы, записанныя Пушкинымъ на лету, для печати. Онѣ уже не отно-
сятся къ какому-либо впечатлѣнію извѣнѣ или къ душевной его по-

339

вѣсти, а представляютъ только подробности, орнаменты, части со-
зданій, замышленныхъ въ тиши кабинета. Работающая фантазія по-
эта тотчасъ помѣчала оборотъ или идею, мелькнувшіе въ головѣ, для
употребленія ихъ въ дѣло, когда наступитъ часъ творчества. Къ нѣ-
которымъ онъ самъ приложилъ указанія, куда слѣдуетъ отнести ихъ,
а другіе очертилъ кругомъ, отдѣлявшимъ ихъ отъ всего написан-
наго рядомъ. Значительное количество такихъ замѣтокъ разсѣяно
по разнымъ мѣстамъ всей его кипы бумагъ.

(По расчисленію философическихъ таблицъ.
«Евгеній Онѣгинъ. Пѣснь VII».)

Какъ нянька бѣдная
За вами я слѣжу.

Порой воспоминанье
Какъ тѣнь опять бѣжить ко мнѣ . . .

Грызетъ мнѣ сердце въ тишинѣ.

Въ пещерѣ тайной, въ день гоненья,
Читалъ я сладостный коранъ;
Внезапно ангелъ утѣшенья
Влетѣвѣ, принесъ мнѣ талисманѣ.

Безъ труда можно было бы увеличить объемъ этого отдѣла, въ ко-
торомъ записаны первые проблески поэтическихъ идей или оборо-
товъ, развитыхъ впослѣдствіи авторомъ ихъ, но цѣль, какую имѣли
въ виду, достигается и этими немногими приложеніями.

Весьма значительную часть въ отрывкахъ составляютъ всѣ тѣ пер-
еводы иностранныхъ поэтовъ, всѣ тѣ подражанія имъ, посредствомъ
которыхъ Пушкинъ любилъ испытывать свою способность усвоивать
чуждые пріемы и принимать, по произволу, различныя формы и от-
тѣнки стихотворства. Это была, такъ сказать, его поэтическая заба-
ва. Къ этому отдѣлу должно отнести и переводъ изъ Орландо, о ко-
торомъ уже говорено. Такъ точно онъ въ шуточномъ видѣ перени-
малъ Александрійскій, важный стихъ Буало, послѣ него старался под-
дѣлаться подъ ребяческую сантиментальность трубадура, затѣмъпе-
реходилъ къ риторическойъ торжественности Альфіери и, наконецъ,
даже пробовалъ передать безцвѣтную текучесть свѣтскаго разговора
во французской комедіи. По всему этому остались образцы въ тетра-
яхъ его. Вотъ подражаніе Буало.

342

заю я любить? я! — Но кто можетъ видѣть его и не любить? Смѣлое
исполненное человѣколюбія сердце, благородная гордость, высокой
умъ и въ прекрасномъ тѣлѣ прекраснѣйшая душа — ахъ! для чего при-
рода и небо сотворили тебя таковымъ?... Увы! что я говорю? Такъ ли
сладкой образъ его вырываю изъ глубины моего сердца? О! ежели бы
о семъ пламени кто-нибудь изъ живущихъ на земли былъ извѣ-
стень! О! ежели бы могъ онъ самъ подозрѣвать его! Онъ всегда не-
чальну меня видить. ... печальну, правда, но въ то же время и убѣ-
гающу отъ лица его; и знаетъ, что всякое веселіе изгнано изъ
Гишпаніи — а въ сердцѣ у меня кто можетъ прочитать? Ахъ! когда
бы сама я, что происходить въ немъ, столько же, какъ и другіе, не
знала! о! есть-ли бы могла обманывать себя, убѣгать отъ себя са-
мой также, какъ отъ другихъ! ... Несчастная: слезы одна мнѣ
отрада; но и слезы преступленіе. — Сокроемъ далѣе внутрь храминъ
моихъ печаль мою; тамъ свободнѣе. ... Чго я вижу? Карлъ? Ахъ,
уйдемъ: каждое слово мое, каждый взглядъ, могутъ мнѣ измѣнить:
о небо! уйдемъ».

Въ параллель съ этимъ переводомъ и почти слѣдуя за всѣми его
выраженіями, съ нѣкоторыми измѣненіями въ концѣ, Пушкинъ пе-
редалъ въ пятистонныхъ бѣлыхъ стихахъ монологъ Альфіери. Это
столько же прямой переводъ съ Итальянскаго, сколько и обращеніе
прозы А. С. Шишкова въ метръ и стопы.

XV

*(Низь Alfieri.)*

Сомнѣнье, страхъ, порочную надежду
Уже въ груди не въ силахъ я хранить;
Невѣрная супруга Филиппу —
И сына я его любить дерзаю!
Но какъ же зрѣть его и не любить?
Нравъ пылкій, добрый, гордый, благородный,
Высокій умъ съ наружностью прелестной.
Прекрасная душа!... Зачѣмъ природа
И небеса такимъ тебя создали?
Что говорю? Ахъ, такъ ли я успѣю
Изъ глубины сердечной мыльный образъ
Искоренить? О, если пламень мой
Подозрѣвать онъ станетъ! Передъ нимъ
Всегда печальна я; но избѣгаю

343

Я встрѣчи съ нимъ. Онъ знаетъ, что веселье
Въ Испаніи запрещено. Кто можетъ
Въ душѣ моей читать? Ахъ, и самой
Не должно мнѣ!... II онъ, какъ и другіе,
Обманется — и станетъ, какъ другие,
Онъ убѣгать меня.... Увы мнѣ, бѣдной!....
Другаго мнѣ въ горѣ утѣшенья
Окромѣ слезъ и слезы — преступление!
Иду къ себѣ; тамъ буду на свободѣ....
Что вижу? Кардѣ! Уйдемъ. Мнѣ измѣнить
И рѣчь и взоръ — все можетъ. Ахъ, уйдемъ.

Подражаніе тону французской комедіи и притомъ еще въ приложеніи ея къ русскому быту также принадлежитъ, по нашему мнѣ-нію, къ капризу художника и къ мысли посмотрѣть, какъ составляются подобныя произведенія у насъ. Можетъ быть и этотъ любопытный отрывокъ порожденъ какой-нибудь ближайшей причиной, которая уже для насъ потеряна.

Все жалобы, упреки, слезы — мочи нѣтъ;
Откладываясь пока, она мнѣ надоѣла,
Къ тому жъ и безъ нее мнѣ слишкомъ много дѣла:
Я отыскалъ за Каменнымъ мостомъ
Вдову съ илемянницей; пойду туда пѣшкомъ
Подъ видомъ будто бы невиннаго гулянья.
Ахъ, матушка! Предвзяку увѣщанья!
А, здравствуйте, маман.— «Куда же ты? постой.
Я шла къ теобѣ, мой другъ. Мнѣ надобно съ тобой
О дѣлѣ говорить». — Я зналъ. — «Имѣй терпѣнье,
Мой другъ. Не нравится твое мнѣ поведенье...."
А въ челѣ же? — «Да во всемъ; во первыхъ ты жены
Не видишь никогда — точь-въ-точь разведены:
Адель всегда одна, все дома; ты въ каретѣ,
На скачкѣ, въ оперѣ, на балахъ, вѣчно въ свѣтѣ;
Или нельзя никакъ съ женою пондѣть?....»

Такъ забавлялся про себя поэтъ нашъ всѣми видами стихотворства
и бросалъ нѣкоторыя черты, напробѣе остановившія его вниманіе,
на бумагу, какъ скидцы или очерки. Между прочимъ къ этому от-
дѣлу принадлежатъ почти всѣ его позднѣйшія подражанія древнимъ.
Собранныя посмертнымъ изданіемъ его сочиненій безъ порядка и
безъ всякой оговорки, они давно уже поражали читателей слабостію

344

стиха и отдѣлки, не имѣвшихъ ничего общаго съ обыкновенными признаками его произведеній: силой содержанія и оконченностью внѣшней формы. Дѣло въ томъ, что антологическія пьесы Пушкина есть точно такіе же отрывки, записанные наскоро и безъ особеннаго вниманія, какъ и тѣ, которые приведены здѣсь. Это опять программы произведеній, но не произведенія; результатъ перваго впечатлѣнія отъ чтенія древнихъ поэтовъ и артистической потребности воспроизвести содержаніе и манеру ихъ. Таковы: VII Ода Анакреона, Отрывокъ изъ Анакреона, Богъ веселый винорада, Юноша скромно пируй, Мальчикъ, Юноша горько рыдая, Отъ меня вечоръ. Геила, Не розу Пафосскую, Подражаніе Арабскому. Всѣ эти пьесы найдены нами въ особенномъ пакетѣ, куда вложены были, вѣроятно, самимъ Пушкинымъ. Можно бы присоединить къ отрывочнымъ стихотвореніямъ пі такія какъ: «Пажъ или 15-й годъ», романсъ: «Предъ Испанкой благородной» и нѣсколько другихъ. Они стоятъ теперь рядомъ со всѣми изящнѣйшими произведеніями его, и по качествамъ своимъ сильно отлпчаются отъ этихъ полныхъ пі обдуманныхъ созданій ¹).

Послѣдній отдѣлъ отрывковъ составляетъ наконецъ стихотворенія, обозначенныя единственно рифмами, которые такимъ образомъ подходятъ какъ будто на раму, заготовленную для принятія поэтической мысли. Нужно ли говорить, что стихотвореніе у Пушкина не цѣплилось за рифмы, изготовленныя прежде, чтобъ выйти на свѣтѣ, какъ это дѣлаетя у тружениковъ стихотворства, а что рифмы были у него такія же помѣтки для сбереженія мысли въ цѣлости, какія представляютъ намъ всѣ его программы? Изъ многихъ примѣровъ этого способа созданія, находящихся у насъ подъ руками, приведемъ одинъ. Подъ

¹) Въ бумагахъ Пушкина сохранилось еще нѣсколько отрывковъ изъ посланій къ друзьямъ, нигдѣ не налечатанныхъ: лица, имѣющія ихъ въ рукахъ своихъ, въ полномъ и оконченномъ видѣ, вѣроятно, сообщать публикѣ эти весьма любопытныя произведенія нашегоъ поэта. Мы не имѣемъ возможности приводить здѣсь урывки, которые, статься можетъ, совсемъ не похожи на настоящія стихотворенія. Вотъ примѣръ такого посланія къ одному изъ товарищей поэта:

Къ М.*

Завидую тебе питомецъ моря смѣльный,
Подъ сѣнью парусовъ и въ буряхъ посѣдѣльный!
Спокойной пристани давно ли ты достигъ?
Давно ли тишины вкусилъ отрадный мигъ?
И снова ты бѣжишь Европы обветшалой....

Въ Москвитяничѣ 1841 года № 10, г. И. Добр—нъ, въ письмѣ къ издателю

345

живымъ впечатлѣніемъ знаменитаго произведенія К. П. Брюлова:
Послѣдній день Помпеи, Пушкинъ началъ поэтическую картину
изверженія Везувія и гибель древняго города, съ яснымъ намѣреніемъ
идти не только параллельно съ живописнымъ разсказомъ художника,
но и передать его одушевленіе, его энергію и краски. И вотъ какъ
записалъ Пушкинъ свою собственную картину, которая должна была
соперничать, въ другомъ родѣ изящнаго, съ созданіемъ художника:

Везувій зѣвъ открылъ — дымъ хлынулъ клубомъ, пламя
Широко развилось какъ боевое знамя...
Земля волнуется... съ... колонпъ
Кумши падають!... стонъ
... народъ, гонимый страхомъ
(Подъ каменнымъ дождемъ)...
И воспаленнымъ прахомъ
Бѣжить... пожаръ блеща...

Съ опасеніемъ докучныхъ повтореній скажемъ, что изъ такихъ
безсвязныхъ намековъ, гдѣ только слышатся окончанія стиховъ, со-
здавалъ Пушкинъ картины высокаго пластическаго совершенства, и
сейчасъ же приводимъ замѣчательный примѣръ этому.

Перебирая бумаги поэта, мы встрѣтили одно стихотвореніе его,
принадлежащее къ тому же отдѣлу черновыхъ отрывковъ, которыми
теперь занимаемся, но уже въ немъ заключенъ образъ столь яркій
и смѣлый, что, кажется, недостаетъ только самой легкой отдѣлки
для превращенія его въ полную и превосходную поэтическую кар-
тину, въ классическомъ родѣ. Можно подивиться, какъ пьеса эта

его о сочиненіяхъ Пушкина, приводить неизданное стихотвореніе Пушкина:

Циклопъ.

Языкъ и умъ теряя разомъ,
Гляжу на васъ единымъ глазомъ.
Единый глазъ въ главѣ моей.
Когда бъ судьбы того хотѣли,
Когда бъ имѣлъ я сто очей:
То всѣ бы сто на васъ глядѣли.

Г. Добр—нъ сопровождаетъ это стихотвореніе замѣчаніемъ, которое остается для насъ необъяснимымъ. «Оно (стихотвореніе) напечатано, говорить онъ, вмѣстѣ съ другими французскими и нѣмецкими стихами, сдѣланными на той же случай въ немногихъ экземплярахъ. Я имѣлъ удовольствіе видѣть один изъ нихъ и читалъ между ними русскіе стихи И. А. Крылова, которыхъ, къ сожалѣнію, не могу припомнить». Такихъ отдѣльныхъ произведеній, таящихся въ рукахъ знакомыхъ и прирятелей поэта, вѣроятно еще много.

346

затерялась въ бумагахъ Пушкина и не заслужила его вниманія. Пред-
ставляемъ здѣсь первыя три ея строфы:

Подъ хладомъ старости угрюмо угасалъ
Единый изъ сѣдыхъ орловъ Екатерины.
Въ крылахъ отяжелѣвъ, онъ небо забывалъ
И Пинда острыя вершины.

Въ то время ты вставалъ: твой лучъ его согрѣлъ:
Онъ поднялъ къ небесамъ и крылья и зѣницы —
И съ шумной радостью взыгралъ и полетѣлъ
Во срѣтенье твоей денницы.

М....! Не вотще Петровъ тебя любилъ:
Тобой гордится онъ и на брегахъ Коцыта.
Ты лиру оправдалъ: ты ввѣкъ не измѣнилъ
Надеждамъ вѣщаго Піита!....

Отрывокъ этотъ, писанный, вѣроятно, въ 1825 году, кромѣ своего
достоинства и интереса, связаннаго съ исторіей его происхожденія
имѣтъ еще интересъ по отношенію къ старой литературѣ нашей.
Угасавшій орелъ Екатерины, поэтъ Петровъ, на 60 году своей жизни
написалъ извѣстную свою оду: Его Высокопревосходительству Адми-
ралу Николаю Семеновичу Мордвинову 1796 г. (см. сочиненія Пе-
трова, часть 2, стр. 182, изд. 1811 года.), которая блеститъ если не
изяществомъ внѣшней отдѣлки, то глубокимъ чувствомъ дружбы и
расположенія. Они дѣлаютъ ее трогательной, не смотря на отсутствіе
поэтическихъ красокъ. . . . Теплота и одушевленіе оды Петрова ста-
новятся тѣмъ замѣтнѣе, чѣмъ труднѣе уже старцу-поэту справиться
съ непокорнымъ матеріаломъ, съ версификаціей строфы. Вся пьеса
есть образецъ истиннаго чувства, не обрѣтающаго поэтической формы
для выраженія своего. Стихотвореніе Пушкина указываетъ не только
на посланіе Петрова, но еще какъ будто особенно связано съ одной
строфой его, которую здѣсь выписываемъ:

Твоя, о другъ, еще во цвѣтѣ раннемъ младость,
Обильный обѣщая плодъ,
Лила во мысли мнѣ живу, предвѣстну радость:
Ты будешь отчества оплотъ!
Свершеніе надежды,
Монми зря днесь вѣжды
И славу сбытія,
Не возыграю ль я!

347

Пушкинъ, подхвативъ мысль поэта-старца, развиваетъ ее въ духѣ стремленія къ пластической передачѣ явленій, что составляетъ отличительное качество, такъ называемой, классической поэзіи. Строфа, изображающія пробужденіе стараго орла, есть какъ будто дополненіе строфы Петрова, слѣланное спустя 30 лѣтъ и поэтомъ, въ которомъ ид/en предшественниковъ обнаруживаютъ только новую сторону творческой силы. Слѣдующія за ней уже пять не болѣе, какъ стихотворныя замѣтки, и характеръ этотъ обнаруживается даже въ самомъ механизме ихъ:

Какъ славно ты сдержалъ пророчество его,
Сіяя доблостью, и славой, и наукой,
Въ совѣтахъ недвижимъ у мѣста своего
Стопшь ты новый Долгорукій!

Такъ.... съ вершины горы скатясь,
Стоинтъ сѣдой утесъ. Вотще брега трепешутъ,
Вотще грохочетъ громъ п волны вкругъ мутясь
ІІ увиваются, и плещутъ!

Одинъ на рамена подъявши мощный трудъ
Ты зорко бодрствуешь надъ Царскою казною!
Вдовицы бѣдный лептъ, и дань Сибирскихъ рудъ
Равно священны предъ тобою....

На этомъ замѣчательномъ произведеніи кончаемъ пересмотръ
отрывковъ. Мы видѣли прежде кабинетную дѣятельность поэта; те-
перь покиаемъ вмѣстѣ съ читателемъ обширную мастерскую худож-
ника, гдѣ навалены груды разнородныхъ матеріаловъ съ неясными
помѣтками его и гдѣ со всѣхъ сторонъ бросаются въ глаза рисунки,
модели, частности и обломки произведеній, вполне возбуждающіе вни-
маніе, но иногда не вполне удовлетворяющіе его.

## ГЛАВА XXX.

Продолженіе 1832 года. Весна и лѣто 1833 года. Плодовитость овощей въ литературном отношении. Возвращеніе къ 1832 г. — Пушкинъ продаетъ Смирдину право полнаго изданія Онѣгина. — Третья часть собранія стихотвореній Пушкина. — Проэктъ основать политико-литературную газету. — Мысли Пушкина по поводу этого проэкта. — Въ какой мѣрѣ изданіе газеты соблашалось съ характеромъ Пушкина. — Дозволеніе на газету и отвѣтъ Пушкина друзьямъ на вопросы ихъ по этому предмету. — Статейки, заготовленныя въ видѣ образчика для газеты. — Работа въ Архивахъ съ зными 1832 г. — 7 января 1833 г. Пушкинъ членъ Россійской Академіи статьи его: «Россійская Академія», «О мнѣніи М. А. Лобанова». — Весною 1833 г. Пушкинъ живетъ на «Черной рѣчкѣ». — Труды и купанье его. — Къ осени 1833 г. у Пушкина готовы «Матеріалы для исторіи Пугаческаго бунта», черновые оригиналы «Капитанской дочки», «Русалки», «Дубровскаго».

Возвращаемся назадъ къ 1832 году. Существованіе Пушкина въ это время расширялось все болѣе и болѣе и жизнь начпнала принимать размѣры, для поддержанія которыхъ требовалась постоянная дѣятельность и усиленная работа. Продавъ полное пзданіе Онѣгина книгопродавцу Смирдину, онъ вмѣстѣ съ тѣмъ выдалъ третью часть собранія стихотвореній своихъ (первые двѣ явились въ 1829 г., а четвертая, послѣдняя, въ 1835). Въ попскахъ своихъ для обезпеченія новыхъ потребностей жизни и покрытія старыхъ недочетовъ, онъ остановился на мысли основать политико-литературную газету, на подобіе тѣхъ, какія уже существовали у насъ. На все это дѣло онъ смотрѣлъ преимущественно съ коммерческой стороны и въ поводахъ, изложенныхъ имъ для осуществленія своей мысли, она же стоптъ на первомъ иланѣ. Мы имѣемъ вчерѣнѣ весьма любопытный документъ, прилагаемый здѣсь.

«10 лѣтъ тому назадъ литературою занималось у насъ весьма малое число любителей. Они видѣли въ ией пріятное, благородное упражненіе, но еще не отрасль промышленности: читателей было еще мало

349

Книжная торговля ограничивалась переводами кой-какихъ романовъ
и перепечатываніемъ сонниковъ и пѣсенниковъ.

«Человѣкъ, имѣвшій важное вліяніе на Русское просвѣщеніе, по-
святившій жизнь единственно на ученые труды, Карамзинъ первый
показалъ опытъ торговыхъ оборотовъ въ литературѣ. Онъ и тутъ
(какъ и во всемъ) былъ исключеніемъ изъ всего, что мы привыкли
видѣть у себя.

«Литература оживилась и приняла обыкновенное свое направленіе,
т. е. торговое. Нынѣ составляетъ она часть частной промышленности,
покровительствуемой законами.

«Изъ всѣхъ родовъ литературы періодическія изданія болѣе при-
носятъ выгодъ, и чѣмъ разнообразіѣе по содержанію, тѣмъ болѣе
расходятся.

«Одна «Газета», издаваемая двумя извѣстными литераторами, имѣя
около 3,000 подписчиковъ, естественно должна имѣть большое влія-
ніе на читающую публику, слѣдственно и на книжную торговлю.

«Всякій журналъ имѣетъ право говорить мнѣніе свое о невовышед-
шей книгѣ столь строго, какъ угодно ему. «Газета» пользуется симъ
правомъ и хорошо дѣлаетъ.

«Автору осужденной книги остается ожидать рѣшенія читающей
публики или искать управы и защиты въ другомъ журналѣ, но жур-
налы чисто литературные, вмѣсто 3,000 подписчиковъ, имѣютъ едва
ли и 500,—слѣдственно голосъ ихъ въ его пользу былъ бы вовсе не
дѣйствителенъ.

«Для возстановленія равновѣсія въ литературѣ необходимъ жур-
налъ, коего средства могли бы равняться средствамъ «Газеты.»

Неопытность Пушкина въ собственномъ дѣлѣ обнаружилась здѣсь
сильнѣе, чѣмъ когда либо, хотя мы имѣемъ и кромѣ того множество
другихъ доказательствъ, что результаты его финансовыхъ предпрія-
тій почти всегда были въ обратномъ отношеніи съ надеждами и пер-
вой пылкой мыслію, ихъ пораждавшей. Практическій смыслъ Пуш-
кина, о которомъ мы часто упоминали, проявлялся въ мірѣ умствен-
ныхъ требованій весьма ясно, но часто измѣнялъ ему, когда дѣло
шло о требованіяхъ другаго рода. Никогда не могъ быть поэтъ нашъ
издателемъ журнальнаго листка. Необходимость ежедневнаго выхода
передъ публикой, отдачи своей мысли по мелкимъ частямъ, все это
было уже противно его природѣ. Не говоримъ о томъ, что Пушкинъ
не могъ бы пріобрѣсть, даже съ помощью долгаго времени, той сно-
ровки издателя газеты, которая замѣняетъ ему часто знаніе и раз-

350

мышленіе и такъ необходима въ его спѣшной работе. Однако же
просьба и домогательства его увѣнчались успѣхомъ. Онъ получиль
дозволеніе на изданіе газеты, но почти на другой же день писалъ съ
досадой къ друзьямъ, отвѣчая на ихъ любопытные разспросы: «Какую
программу хотите вы видѣть? Извѣстіе о курсѣ, о пріѣзжающихъ и
отвѣзжающихъ: вотъ вамъ и вся программа. Я хотѣлъ уничтожить
монополію. . . . Остальное мало меня интересуетъ.» и проч. Вмѣстѣ съ
тѣмъ, откладывая день за день исполненіе своего предпріятія, Пуш-
кинъ наконецъ совсѣмъ потерялъ его изъ виду и забылъ объ немъ,
какъ и слѣдовало ожидать. Нѣкоторое время еще оставались въ
рукахъ его друзей статейки, приготовленныя имъ для газеты въ видѣ
обращика. Эти послѣдніе свидѣтели намѣренія его теперь сохраня-
ются въ. бумагахъ его, какъ примѣры мастерскаго изложенія событій.

Другаго рода занятія, болѣе строгія и болѣе плодотворныя, ожидали поэта въ ту же эпоху. Съ зимы 1832 года онъ сталъ посвящать все свое время работѣ въ Архивахъ, куда доступъ былъ ему открыть еще въ прошломъ году. Изъ квартиры своей въ Морской (домъ Жадимеровскаго) отправлялся онъ каждый день въ разныя вѣдомства, предоставленныя ему для изслѣдованій. Онъ предался новой работѣ своей съ жаромъ, почти со страстью. Такъ протекла зима 1832. 7-го января слѣдующаго 1833 года, онъ былъ принятъ въ число членовъ Императорской Россійской Академіи и дипломъ, выданный ему на званіе это 13-го числа того же мѣсяца, скрѣпленъ подписью тогдашнаго президента ея, адмирала Александра Семеновича Шишкова. Въ остальную часть зимы Пушкинъ прилежно посѣщалъ засѣданія Академіи по субботамъ: онъ вообще весьма серьезно смотрѣлъ на труды и обязанности ученаго сословія, что доказывается и нѣкоторыми статьями его, каковы: «Россійская Академія» и «О мнѣніи М. А. Лобанова» ¹). Весной 1833 года онъ перебхалъ на дачу, на Черную рѣчку, и отправлялся пѣшкомъ оттуда каждый день въ Архивы, возвращаясь такимъ же образомъ назадъ. Какъ только истощались его силы отъ усиленнаго физическаго и умственнаго труда, онъ шелъ купаться и этого средства уже достаточно было, чтобъ снова возвратить

¹) Мы еще не упоманули, что весной 1830 Пушкинъ былъ выбранъ также Членомъ и Общества любителей Россійской Словесности, существовавшаго тогда въ Москвѣ. Извѣстно, что въ периодическомъ изданіи этого Общества появились нѣкоторня изъ первыхъ его произведеній. Однакоъ Пушкинъ ни разу не существовалъ въ засѣданіяхъ Общества и путя говорилъ о немъ, что оно уже до излишества выказываетъ отличительное свойство Москвы — гостепріимство.

351

ему бодрость и способности. При такой непрерывной и страстной
дѣятельности не мудрено, что къ осени 1833 года были у него го-
товы материалы для Исторіи Пугачевскаго бунта, написана вчернѣ
Капитанская дочка и въ портфеляхъ лежали почти совсемъ обдѣлан-
ные—Русалка и Дубровскій.

ПЛАВА ХХХІ.

«Исторія Пугачевскаго вунта», Капитанская дочка», «Русалка», «Дубровский». Пушкинъ и Гоголь. «Исторія Пугачевскаго бунта». — Перечисленіе архивовъ и книгохранилищъ, которые открыты были для Пушкина. — Характеръ его работъ. — Работа и свѣтъ. — «Капитанская дочка» идетъ объ руку исторіей «Пугачевскаго бунта». — Она служитъ предлогомъ къ поѣздкѣ въ Казань и Оренбургъ. — Черновой отрывокъ, изъ коего составлена просьба объ отпускѣ. — «Русалка», черновой оригиналъ въ тетрадяхъ 1826 г. — Помѣтка послѣ первой сцены, ея значеніе. — Программа драмы. — Родство драмы съ пѣсню «Янышъ-королевичъ». — Время появленія въ свѣтъ «Капитакской дочки», «Русалки», Дубровскаго». — Когда написанъ и изданъ въ свѣтъ «Аранъ Петра Великаго». — (1827 — 37). — Сцена, выброшенная изъ «Русалки». — Двойная редакція пѣсенъ Русалокъ въ IV дѣйствіи, либretto для оперы. — Значеніе «Русалки» въ исторіи Пушкинскаго творчества. — Значеніе «Дубровскаго» и отношеніе къ Гоголю. — Явленіе Гоголевыхъ «Вечеровъ». — Знакомство Гоголя съ Пушкинымъ. — Слова Гоголя объ отношеніяхъ Пушкина къ нему. — Сюжетъ «Мертвыхъ Душъ» и «Ревизора». — Мнѣніе Пушкина о Гоголѣ. — Анекдотъ 1829 г., касающійся послѣдняго. — Орывки изъ письма Пушкина 1832 г., касающіеся «Дубровскаго», изданія «Сочиненій Баратынскаго», оперы Вельтмана: «Лѣтняя ночь», компониста Есаулова.

При собираніи документовъ для исторіи Петра Великаго, Пушкинъ встрѣтился съ матеріалами, которые показались ему столь важными, что онъ положилъ ихъ въ основаніе побочнаго изслѣдованія, ни сколько не упуская изъ вида главнаго предмета своихъ розысковъ. Второстепенный, эпизодическій трудъ этотъ породплъ Исторію Пугачевскаго бунта, вышедшую въ 1834 году. Здѣсь кстати будетъ перечислить всѣ мѣста, съ которыми Пушкинъ вошелъ въ сношенія послѣ Всемилостивѣйшей довѣренности, облекшей его правомъ пользованія сокровищами Государственныхъ Архивовъ. Вслѣдъ за первымъ дозволеніемъ, онъ получилъ Высочайшее согласіе на разсмотрѣніе библиотеки Вольтера, находящейся въ Императорскомъ Эрмитажѣ (29 февраля 1832); затѣмъ получилъ право сноситься съ С.-Петербургскимъ Архивомъ Инспекторскаго Департамента и съ Московскимъ Отдѣле-

353

ніемъ его, препроводившимъ къ нему три книги, касавшіяся до исто-
рін Графа Суворова-Рымникскаго, вмѣстѣ съ донесеніями и реляціями
Фельдмаршала во время кампаній 1794, 1799 и частію 1800 года.
Вмѣстѣ съ тѣмъ ему открытъ былъ Главный Московскій Архивъ
Министерства Иностранныхъ Дѣлъ, которому, между прочимъ, посвя-
тилъ онъ пѣсколько мѣсяцевъ 1836 года— послѣдняго года своей
жизни. Съ сокровищами Государственного Архива онъ ознакомился
подъ руководствомъ и наблюденіемъ его сіятельства графа Дими-
трія Николаевича Блудова. Такъ разнообразны были археологическія
занятія Пушкина. Во всемъ этомъ особенно изумительно распоряженіе
его свопмъ временемъ, способность сохранять неослабно строгую
задачу жизни въ средѣ обширнаго знакомства, какое онъ имѣлъ, п
между разнообразнѣйшими требованіями и наслажденіями общества,
которыми никогда не пренебрегалъ. Мысль его сберегалась, безъ
ущерба, въ шумѣ заботъ и во всемъ ходѣ великолѣпной столичной
жизни. Не смотря на непрерывную дѣятельность свою, онъ еще нахо-
дилъ время и много времени для исполненія условій и необходимостей
личнаго своего положенія. Рѣдко измѣняла ему нравственная сила,
потребная для того, чтобы сохранять равновѣсіе между противополож-
нымъ впечатлѣніями такой жизни и не допускать развитія менѣ
важной стороны ея на счетъ другой. Эти рѣдкія минуты наступалъ
особенно тогда, когда, по стеченію случайныхъ обстоятельствъ, раз-
сѣянія и заботы слишкомъ выдавались впередъ. Никогда не слѣдо-
валъ онъ, да и не могъ слѣдовать, афоризму, пропознесенному имъ въ
статьѣ о Вольтерѣ: «настоящее мѣсто писателя есть его ученный кабп-
нетъ». Правда, онъ жаловался, если на нѣкоторое время одна сторона
жизни его перемогала другую, но это принадлежало къ минутнымъ
случайностямъ жизни. Такъ въ 1833 году писалъ онъ въ Москву,
«заботы о жизни мѣшаютъ мнѣ скучать, но нѣтъ у меня досуга...
необходимаго для писателя... Кручусь въ свѣтѣ... все это требуетъ
денегъ: деньги достаются мнѣ черезъ труды, а труды требуютъ
уединенія». Послѣ такихъ жалобъ, Пушкинъ снова возвращался къ
обыкновенному теченію жизни и старался возстановить равновѣсіе
между ея противоположными элементами. Въ такой рамѣ заключена
была его поэтическая и ученая дѣятельность. Рядомъ съ свопмъ исто-
рическимъ трудомъ Пушкинъ началъ, по неизмѣнному требованію
артистической природы, романъ: Капитанская Дочка, который пред-
ставлялъ другую сторону предмета—сторону нравовъ и обычаевъ
эпохи. Сжатое и только по наружности сухое изложеніе, принятое

МАТЕР. ДЛЯ БЮГР. ПУШКИНА.

23

354

пмъ въ историі, нашло какъ будто дополненіе въ образцовомъ его
романѣ, имѣющемъ теплоту и прелесть историческихъ записокъ. Оба
произведенія былі кончены въ одно время, п когда въ августѣ 1833 г.
собрался онъ посѣтить Оренбургъ и Казань, то въ числѣ причинѣ,
побуждающихъ его къ этой поѣздкѣ, представлялъ и необходимость
довершить романъ на тѣхъ самыхъ мѣстахъ, гдѣ происходитъ его
джѣствіе. Коммерческія соображенія занимаютъ тутъ, какъ и всегда,
свою долю. Все это можно видѣть изъ черноваго отрывка, съ кото-
ряго, вѣроятно, составлена была просьба объ отпускѣ, поданная имъ
своему начальству по службѣ. «Въ продолженіи двухъ послѣднихъ
лѣтъ занимался я одними историческими изысканіями, не написавъ
ни одной строчки чисто литературной. Мнѣ необходимо мѣсяца два
провести въ совершенномъ уединеніи, дабы отдохнуть отъ важнѣй-
шихъ занятій и кончить книгу, давно мною начатую и которая до-
ставитъ мнѣ деньги, въ копхъ имѣю нужду. Мнѣ самому совѣстно
тратить время на суетныя занятія, но они доставляютъ мнѣ способъ
проживать въ С.-Петербурѣ, гдѣ труды мои, благодаря начальство,
имѣютъ цѣль болѣе важную и полезную. Если угодно будетъ знать,
какую именно книгу хочу я дописать въ деревнѣ: это романъ, коего
большая часть дѣствія происходитъ въ Оренбургѣ и Казани и вотъ
почему хотелось бы мнѣ посѣтить обѣ сіи губерніи... 30 Юля.
Черная рѣчка».

Русалка, мы уже знаемъ, не имѣла оглавленія у Пушкина. Въ рукописяхъ его сохраняется одна перебѣленная копія ея, съ помѣткой послѣ первой сцены: «12 Апрѣля 1832», хотя первыя неясныя черты драмы встрѣчаются уже въ тетрадяхъ 1829 года. Это превосходное созданіе особенно поражаетъ соединеніемъ фантастического сказочного содержанія съ пистинно-драматическимъ положеніемъ лицъ, отъ чего въ одно время и въ удивительной гармоніи развивается чудное и сверхъестественное о бокъ съ самымъ опредѣленнымъ содержаніемъ и съ картиной стараго Русскаго была. Изящество отдѣлки въ этомъ отрывкѣ достаточно извѣстно публику, но примое участіе фантастческаго міра въ дѣлахъ земли, обещавшее новое развитіе страстей и положеній, новыя откровенія человѣческаго сердца, внезапно прерывается съ появлENіемъ молодой Русалочки и со словами Князя: «Откуда ты, прекрасное дитя?» Программа не открываетъ намъ ничего далѣе. Вотъ въ какомъ видѣ находится она въ бумагахъ:

Мельникъ и его дочь.

Свадьба.

355

Княгиня и мамка.

Русалки.

Князь старикъ и Русалочка.

Охотникъ.

Только «охотники» еще не тронуты были авторомъ, но теперь они ничего не выражаютъ и не даютъ ни малѣйшей пищи любопытству изслѣдователя. Дальнѣйшее развитіе фантастической драмы должно искать не тутъ, а въ Чешскомъ сказаніи: «Янышъ Королевичъ, которое переведено было Пушкинымъ и помѣщено въ «Пѣсняхъ Западныхъ Славянъ». Въ пьесѣ Янышъ Королевичъ находимъ первую мысль Русалки, и замѣчательно, что Пушкинъ перевел изъ сказанія столько, сколько переложилъ въ драму, а объ остальной части вскользь упомянулъ въ примѣчаніяхъ къ Пѣснямъ Западныхъ Славянъ: «Пѣсня о Янышѣ Королевичѣ въ подлинникѣ очень длинна и раздѣляется на нѣсколько частей. Я перевелъ первую, и то не всю». Перебѣленная рукопись Пушкина сохраняетъ еще множество помарокъ и исправленій карандашемъ, изъ которыхъ одни вошли въ текстъ при печатаніи драмы, а другія не могли войти, будучи только непонятными намеками на поправки ¹). Между прочимъ п въ ней встрѣчается одно мѣсто, зачеркнутое Пушкинымъ, крестъ на-крестъ и которое действительно принадлежитъ къ уклоненіямъ фантазіямъ, принявшей незамѣтно боковой, неправильный ходъ. По обыкновенію приводимъ это мѣсто для поученія молодымъ писате-лямъ. Во второй сценѣ драмы, послѣ свадьбы Князя и укоритель-ныхъ словъ Дружки дѣвушкамъ за несвадебную пѣсню пхъ, въ ру-кописи сцена еще продолжается:

Дружко.

Ужъ эти девушки! Никакъ нельзя имъ
Не напроказить. Статочное ли дѣло

¹) «Капитанская дочка» напечатала была при жизни автора въ Современникѣ 1836 года, томъ четвертый. «Русалка» — въ Современникѣ 1837, послѣ смерти поэта, томъ шестой, а «Дубровскій» уже сообщенъ былъ посмертнымъ изданиемъ сочиненій Пушкина въ 1841 году. Такимъ образомъ первое произведеніе оставалось непозвѣстнымъ публикѣ 4 года, второе 5 лѣтъ, третье почти 9. Кстати сказать, что и Арапъ Петра Великаго не писѣтъ оглавленія у Пушкина. Онъ былъ написанъ въ 1827—1828 году, напечатанъ послѣ смерти автора въ Современникѣ же 1837 года, томъ шестой, и пролежалъ въ тетрадяхъ Пушкина тоже сlichtкомъ 9 лѣтъ.

*

357

Пойти-ко мнѣ садиться на коня.
Прощай кума.

СВАХА.

Охъ, сердце не на мѣстѣ.
Не въ пору сладили мы эту свадьбу.

Въ замѣнѣ, обаятельныя пѣсни Русалокъ въ 4 сценѣ драмы имѣ-
ютъ еще у Пушкина двойную редакцію. Рядомъ съ первымъ тек-
стомъ, принятымъ всѣми изданіями:

Поздно. Волны охладѣли,
Пѣтухи вдали пропѣли,
Высь небесная темна,
Закатилась луна,

у Пушкина еще стонтѣ другой:

Поздно. Рощи потемнѣли,
Холодѣетъ глубпна,
Пѣтухи въ селѣ пропѣли,
Закатилась луна.

Въ первой пѣснѣ Русалокъ, послѣ стиховъ:

И зеленый влажный волосъ
Въ немъ сушить и отряхать,

Пушкинъ съ боку, словно намѣреваясь еще продолжать ее, написалъ:

«Слушать ухомъ ненасытнымъ
Шумы разные земли . . . .

Слѣдующій за тѣмъ речитативъ Русалокъ, начинающійся во всѣхъ
изданіяхъ такъ:

Тише! птичка подъ кустами
Встрепенулася во мглѣ,

можетъ быть читанъ еще и такъ:

Тише, тише! подъ кустами
Что-то дрогнуло во мглѣ.

Намъ кажется даже, что эти вторыя редакціи еще лучше первыхъ.
По нѣкоторымъ разсказамъ, сообщеннымъ недавно публикѣ, можно
заключить, что Пушкинъ смотрѣль на Русалку свою, какъ на ли-
бретто для оперы. Въ такомъ случаѣ ни одна страна Европы не

358

имѣетъ либретто, болѣе исполненнаго чудной поэзіи, болѣе близкаго къ геніальному воспроизведенію въ искусствѣ народныхъ представлENй. Намъ кажется, однакожъ, что Русалка Пушкина есть выѣстѣ п его лебединая пѣснь, которой онъ прощался съ вольнымъ артистическимъ взглядомъ своимъ на предметы, переходя къ опредѣленному, строгому направленію, гдѣ артистъ уже подчиняется идеи, имъ самимъ избранной для себя.

Повѣсть: «Дубровскій» тоже не имѣла заглавія у Пушкина, мѣсто котораго занимаетъ помѣтика «21-го Октября 1832 года». Затѣмъ уже авторъ помѣчалъ каждую главу до послѣдней (см. примѣчанія къ роману), конченной 3 января, такъ что вся повѣсть была написана съ небольшимъ въ три мѣсца и притомъ еще карандашемъ для скорости. Эта быстрота сочиненія объясняетъ нѣкоторые перерывы и отчасти романическій конецъ ея, который разнорѣчить съ сущностію всего остального содержанія, замѣчательнаго строгой вѣрностію съ действительнымъ бытомъ и нравами описываемаго общества. Пушкинъ нарисоваль свою картину съ особенной энергіей, а въ характерѣ Троекурова явился глубокимъ психологомъ. Вся повѣсть его и теперь поражаетъ соединеніемъ истины и поэзіи. Въ Русской литературѣ мало разсказовъ, отличающихся табимъ твердымъ выраженіемъ физіономіи: это живопись мастера. Весьма важно для литературныхъ соображеній и то, что Дубровскій написанъ ранѣе произведеній Гоголя изъ Русскаго быта, веденъ иначе, чѣмъ они, и совѣмъ въ другомъ тонѣ; но мысль поставить современную жизнь на главный планъ, сохраняя ей тѣ черты поэзіи, драмы и особенностей, какія она заключаетъ въ себѣ, имъ обща.

Въ концѣ 1832 года, Н. В. Гоголь жилъ неподалеку отъ Пушкина, въ Малой Морской. Онъ издалъ тогда вторую часть своихъ Вечеровъ на хуторѣ, за которыми послѣдовали: Мпргородъ, Арабески и Ревизоръ. Все это выходило подъ глазами, такъ сказать, Пушкина и друзей его ¹). Такимъ образомъ со многими изъ произведеній, заключавшимися въ сборникахъ Гоголя, Пушкинъ знакомъ былъ еще до появленія ихъ: Н. В. Гоголь читалъ ему предварительно свои разсказы. Мы уже видѣли, съ какимъ живымъ одобреніемъ встрѣтилъ онъ Вечера на Хуторѣ; дальнѣйшее развитіе Гоголя только увеличивало

1) Изданіе «Вечеровъ» и самое заглавіе этой книги (какъ нынѣ извѣстно) задумано и совершено по совѣту Н. А. Петнева, который говорилъ тогда не умѣвшимъ цѣнить этотъ таланть: «Въ его произведеніяхъ хранятся цѣльные куски золота».

359

надежды его на будущность молодаго писателя. Онъ понуждалъ его къ начатію какого-либо большаго созданія и Н. В. Гоголь сохранилъ намъ слова поэта въ одной изъ незданныхъ своихъ записокъ, слова, которыя мы буквально переписываемъ здѣсь.

« . . . . . Но Пушкинъ заставилъ меня взлянуть на дѣло серьезно. Онъ уже давно склонялъ меня приняться за большое сочиненіе и наконецъ, одинъ разъ послѣ того, какъ ему прочелъ одно небольшое изображеніе небольшой сцены, но которое, однакожъ, поразило его больше всего, мной прежде читаннаго, онъ мнѣ сказалъ: «Какъ съ этой способностью угадывать человѣка и нѣсколькими чертами выставлять его вдругъ всего, какъ живаго, съ этой способностью, не приняться за большое сочиненіе: это просто грѣхъ!» — Вслѣдъ за этимъ началъ онъ представлять мнѣ слабое мое сложеніе, мои недуги, которые могутъ прекратить мою жизнь рано; привелъ мнѣ въ припѣръ Сервантеса, который хотя и написалъ нѣсколько очень замѣчательныхъ и хорошихъ повѣстей, но если бы не принялся за Донъ-Кишота, никогда бы не занялъ того мнѣста, которое занимаетъ теперь между писателями; и въ заключеніе всего отдалъ мнѣ свой собственный сюжетъ, изъ котораго онъ хотѣлъ сдѣлать самъ что-то въ родѣ поэмы, котораго, по словамъ его, онъ бы не отдалъ другому никому; это былъ сюжетъ Мертвыхъ душъ (Мысль Ревизора принадлежитъ также ему)».

И такъ, по сознанію самого Гоголя, и Ревизоръ и Мертвяя души принадлежали къ вымысламъ Пушкина. Въ 1835 году, когда Гоголь знакомилъ Петербургскихъ друзей своихъ съ первымъ изъ сихъ произведенийъ вдоволь часто читалъ комедію на вечерахъ у разныхъ лицъ, Пушкинъ не уставалъ слушать его. Наклонность поэта къ веселости (самому драгоцѣному и самому рѣдкому свойству въ писателѣ, по его мнѣнію), нашла здѣсь полное удовлетвореніе, какъ прежде въ разсказѣ о ссорѣ Ивана Пвановича съ Иваномъ Никифоровичемъ — и надъ обоими произведеніями смѣхъ его былъ почти неистощимъ. Серьезную сторону въ талантѣ Гоголя постигалъ онъ, однакожъ, съ замѣчательной вѣрностью. Онъ считалъ одно время «Невскій проспектъ» лучшею повѣстью его. Въ ней находилъ онъ замѣчательный шагъ отъ идиллической, комической и даже геропческой живописи Малороссійскаго быта къ болѣе близкой намъ дѣйствительности, которая подъ своею ровною поверхностію тантъ множество источниковъ поэзіи и разработка которой дѣлается тѣмъ почетнѣе, чѣмъ она труднѣе. Взглядъ Гоголя на способъ созданія, его манера

360

представленія лиць і образовъ прямо, безъ оговорокъ и умствованій, совпадала съ мыслями, какія имѣлъ Пушкинъ о сущности и достоинствѣ разсказа. Даже неправильность языка, пногда такъ сильно бросающаяся въ глаза, особенно въ первыхъ произведеніяхъ Гоголя, находила оправданіе у человѣка, который писалъ къ Погодину: «надо дать языку нашему болѣе волп», а про себя говориль: «прозой пшу я гораздо неправильнѣе ¹), а говорю еще хуже и почти такъ, какъ пшетъ Гоголь.» Все это показываетъ несомнѣнно одно: съ раннихъ поръ Пушкинъ прозрѣвалъ къ Гоголѣ дѣятеля, призваннаго дать новую жизнь той отрясли изящнаго, которую онъ самъ пробовалъ съ славой, но для которрй потребъ былъ другой талантъ, способный посвятить ей одной всѣ усилия свои и подарить ее созданіями, долго и глубоко продуманными. На это и указывалъ онъ Гоголю, представляя тѣмъ самымъ еще разъ подверженіе мысли, что въ нравственномъ, какъ и въ физическомъ мірѣ, нѣтъ внезапныхъ перескоковъ. То, что кажется явленіемъ, отрѣзаннымъ отъ всего прошедшаго, при ближайшемъ размотрѣніи, оказывается естественнымъ слѣдствіемъ предшествующаго развитія ²).

Съ другой стороны (и это весьма важно для большаго поясненія самой личности нашего поэта), онъ не могъ быть вполне доволенъ всѣмъ содержаніемъ Гоголя въ эту эпоху его развитія. Отъ зоркости Пушкинскаго взгляда не могли укрыться и рѣзкое, повременамъ, изложеніе мысли и еще жесткое проявленіе силы, не покорен-

¹) Т. с. стиховъ. Замѣтка, однакожъ, не подтверждаемая прозалческими сочиненіями Пушкина.

²) Не можемъ удержаться, чтобъ не привести здѣсь забавнаго разсказа самого Гоголя о попыткахъ его познакомиться съ Пушкинымъ, когда онъ еще не имѣлъ права на это въ своемъ званіи писателя. Впослѣдствіи онъ былъ представленъ ему на вечерѣ у П. А. Плетнева, но прежде и тотчасъ по приѣздѣ въ С.-Петербургъ (кажется въ 1829 году), Гоголь, движимый потребностью видѣть поэта, который занималъ все его воображеніе еще на школьной скамьѣ, прямо изъ дома отправился къ нему. Чѣмъ ближе подходилъ онъ въ квартиръ Пушкина, тѣмъ болѣе овладѣвала имъ робость и наконецъ у самыхъ дверей квартиры развилась до того, что онъ убѣжалъ въ кандитерскую и потребовалъ рюмку ликера.... Подкрѣпленный имъ, онъ снова возвратился на приступъ, смѣло позвонилъ и на вопросъ свой: «дома ли хозяинъ», услыхалъ отвѣтъ слуги: «почвaintъ!» Было уже поздно на дворѣ. Гоголь съ великимъ участіемъ спросилъ: «вѣрно всю ночь работалъ.» — «Какъ же, работалъ, отвѣчалъ слуга, въ картишки пegrалъ». Гоголь признавался, что это былъ первый ударъ, нанесенный школьной преализаціи его. Отеъ иначе не представлять себѣ Пушкина до тѣхъ поръ, какъ окруженнаго постоянно облакомъ вдохновенія.

361

ной искусствомъ. И та и другая, часто еще у Гоголя вырывались
наружу, помимо эстетическихъ условій, ограничивающихъ и умѣ-
ряющихъ ихъ. При томъ же Гоголь не обладалъ тогда и необходи-
мою многосторонностію взгляда. Ему недоставало еще значитель-
наго количества матеріяловъ развитой образованости, а Пушкинъ
признавалъ высокую образованность, какъ извѣстно, первымъ, су-
щественнымъ качествомъ всякаго истиннаго писателя въ Россіи.
Но мысли свои о людяхъ Пушкинъ высказывалъ чрезвычайно осто-
рожно, цѣня всего болѣе лицевую сторону ихъ жизни, какъ знаемъ.
Наединѣ, однакожъ, съ особами, которымъ хотѣлъ показать при-
знаки всей своей довѣренности, онъ любилъ представлять образцы
своего мѣткаго опредѣленія характеровъ и наблюдательной способ-
ности. Отсюда и причина нѣкоторыхъ недоразумѣній, какъ въ отно-
шеніи самого Гоголя, такъ и въ отношеніп другихъ его знакомыхъ.
Люди, слышавшіе довѣрчивыя его сужденія, принимали ихъ за нѣ-
что противоположное съ тѣми, какія высказывалъ онъ передъ свѣ-
томъ, публично, когда собственно никакого противорѣчія между ни-
ми не существовало и одни не исключали другихъ. Пишущій эти
строки самъ слышалъ отъ Гоголя о томъ, какъ разсердился на не-
го Пушкинъ за легкомысленный приговоръ Мольеру: «Пушкинъ, го-
ворилъ Гоголь, далъ мнѣ порядочный выговоръ и крѣпко побранилъ
за Мольера. Я сказалъ, что интрима у него почти одинакова и пру-
жины схожи между собой. Тутъ онъ меня поймалъ и объяснилъ,
что писатель, какъ Моллеръ, надобности не имѣетъ въ пружинахъ и
интригахъ, что въ великихъ писателяхъ нечего смотрѣть на форму
и что куда бы онъ ни положплъ добро свое—бери его, а не ломай-
ся.» И таково было обаяніе личности поэта нашего, что когда за три
мѣсяца до смерти Гоголя, составитель этихъ матеріаловъ напомнилъ
ему о Пушкинѣ, то могъ видѣть, какъ перемѣнилась, просвѣтлѣла
и оживалась его физіономія ¹)....

¹) Въ 1832 году, Пушкинъ еще оторвался отъ всѣхъ важныхъ своихъ занятій и уѣхалъ въ Москву на 28 днейъ (съ 12-го сентября), для приведенія въ порядокъ тамошнихъ дѣль, которыя сильно безпокоили его. По возвращеніи своемъ въ Петербургъ, онъ написалъ къ П. В. Нацокину письмо, которое вкратцѣ передаетъ почти все, что гораздо подробнѣе разсказано нами прежде: «... Сіе да будетъ моимъ оправданіемъ, пишетъ онъ, въ неакуратности. Пріѣхавъ сюда, нашелъ большіе безпорялки въ домѣ, принужденъ былъ выгонять людей, перемѣнять

## ГЛАВА XXXII.

Осень 1833 г. Поцдка въ Оренбургъ и Болдино. Стихотвореніе «Странникъ», написанное на Черной-рѣчкѣ. — Пушкин получает разрѣшеніеѣ хать въ Казань и Оренбургъ, заѣзжаетъ въ Болдино. — Въ сентябрѣ прибываетъ въ Казань. — А. Ф. Фуксъ. — Свѣдѣнія, сообщенныя ею о пребываніи Пушкина въ Казани. — Портретъ Каменева. — Выѣздъ изъ Казани и путь въ Оренбургъ, Даль, Пьяновъ, еще свѣдѣнія объ Есауловѣ. — Пушкинъ выѣзжаетъ изъ Оренбурга 25 сентября и 2 октября является опять въ Болдино. — Мѣсяцъ творческой дѣятельности въ Болдинѣ. — Новый и послѣдній видъ творчества.

Мы видѣли, что съ дачи своей на Черной рѣчкѣ, гдѣ, между прочимъ, написанъ былъ 26 июня: Странникъ (Однажды странствуя...), къ которому скоро возвратимся, Пушкинъ просилъ позволеніяѣ хать въ отпускъ, въ Казань и Оренбургъ. Онъ получилъ разрѣшеніе на поѣздку 12-го августа, но началъ свое путешествіе, кажется, съ Дерпта, гдѣ тогда жила К. А. К—а. Въ концѣ этого мѣсяца мы уже находимъ его въ Нижегородской губерніи, въ селѣ Болдинѣ, откуда онъ пredeпринялъ дальнѣйшее путешествіе по губерніямъ. 6-го сентября Александръ Сергеевичъ прибылъ въ Казань и на другой

позаровъ, наконецъ нанимать новую квартиру и слѣдственно употреблять суммы, которыя въ другомъ случаѣ остались бы неприкосновенными... Долтъ получить въ Генварѣ, какъ я уже распорялился, продавъ Смирдину второе изданіе Онѣгина. Sur ce — поговоримъ о дѣлѣ. Честь имѣю тебѣ объявить, что первый томъ Островскаго конченъ и на дняхъ присланъ будетъ въ Москву на твое разсмотрѣніе и подъ критику Г. К. Я написалъ его въ двѣ недѣли, по остановился по причинѣ жестокаго ревматизма, отъ котораго прострадалъ другія двѣ недѣли, такъ что не брался за перо и не могъ связать двѣ мысли въ головѣ. Что твои меморіи? Надѣюсь, что ты ихъ не бросишь. Пиши ихъ въ видѣ пасемъ ко мнѣ. Это будетъ и мнѣ пріятно, да и тебѣ легче — незамѣтнымъ образомъ выростетъ томъ, а тамъ, поглядишь, и другой. Мой журналъ остановился, потому что долго не приходило разрѣшенія. Нынѣшній годъ онъ издаваться не будетъ... Я и радъ. Къ будущему успѣю осмотрѣться и приготовиться, покамѣсть буду жаться понемногу. Мою статью я еще не продалъ, но протамъ во что

363

день рано утромъ отправился за 10 верстъ отъ города къ Тропцкой мельнице, гдѣ Пугачевъ стоялъ лагеремъ, а вечеромъ посѣтилъ купца Крупенникова, бывшаго въ плѣну у самозванца. А. В. Фуксъ, супруга К. О. Фукса, замѣчательнаго человѣка, оставившаго такую благодарную памятъ по себѣ въ Казани, разсказала намъ пребываніе Пушкина въ городѣ и въ ея домѣ (Казанскія Вѣдомости 1844 г., № 2). Пушкинъ говорилъ съ ней о значеніи магнетизма, которому вѣрилъ в-&mdash;нѣ, передалъ анекдотъ о сдѣланномъ ему предсказаніи одной гадальщцей въ Петербургѣ, разбирая и оцѣнялъ современныхъ ему литераторовъ и людей, прибавивъ по обыкновеннію

бы то постало. Къ лѣту будутъ у меня хлопоты... Я такого мнѣнія, что Петербургъ былъ бы для тебя пристанью и ковчегомъ спасенія. Скажи Баратынскому, что Смирдинъ въ Москвѣ и что я говорилъ съ нимъ объ позданіи полныхъ стихотвореній Евгенія Баратынскаго. Я говорилъ о 8 и 10 тысячахъ, а Смирдинъ боялся, что Баратынскій не согласится, слѣдственно Баратынскій можетъ съ нимъ сдѣлаться; пускай онъ попробуетъ. Что Вельтманъ? Каковы его обстоятельства и что его олера? Прощай! 1832 года 2-го Октября, С-Пб. Письмо это требуетъ нѣкоторыхъ поясненій. Во первыхъ «Дуб-овскій» названъ въ немъ «Островскими», а во вторыхъ мѣсто о статуѣ совсемѣмъ не отнесисѣлъ въ «Мѣдному Всаднику», какъ замѣчено въ Москвитянинѣ 1851 (№ 23) къ выноскѣ, а къ дѣйствительной бронзовой статуѣ, которой владѣлъ Пушкинъ и собирался иродать. Опера Г. Вельтмана, носила названіе, если не ошибаемся: «Лѣтняя ночь». — Содержаніе авторъ занимствовалъ, вѣроятно, пъзъ извѣстной пьесы Шекспира. Она писалась для молодаго музыканта А. П. Есаулова, замѣчательнымъ способностямъ котораго отдаютъ справедливость всѣ знавшіе его коротко. Пушкинъ самъ принмалъ въ немъ живѣйшее участіе, и мы думаемъ, что, не смотря на оперу Г. Вельтмана, онъ для А. П. Есаулова началъ свою «Русалку». Онъ хотѣлъ вывести въ люди непозвѣстнаго композитора... Романическая жизнь А. П. Есаулова заслуживала бы описаниея. Отъ него извѣстенъ намъ одинъ только романсъ на слова Пушкина «Разставаніе» (Въ послѣдній разъ твой образъ милый), свидѣтельствующій о глубинѣ чувства, дарованіи автора и его познаніяхъ въ гармоніи. Вѣроятно объ этомъ романсъ Пушкинъ писалъ въ Москву: «Что жъ не присылаешь ты Есауловскаго романса, исправленнаго во второмъ изданіи. Мы бы его въ моду пустинлъ между Фрейлиннами». Не знаемъ, что помѣшало дальнѣйшему развитію и успешамъ музыканта, покровительствуемаго Пушкинымъ. Въ письмахъ послѣдняго, панечатанныхъ въ Москвитянинѣ 1851, есть еще характеристика художника, неизвѣстно въ кому относящаяся: «NN умиралъ съ голоду и сходилъ съ ума. SS и я — мы помогали ему деньгами скупо, увѣщаніями щедро. Теперь думаю отправить его въ полкъ — капельмейстеромъ. Онъ художникъ въ душѣ и привычкахъ, т. е. безпечнѣ, перѣшителенъ, лѣнивъ, гордъ и легкомысленѣ, предпочитаетъ всему независимость. Но вѣдь и нищій независимѣе поденщика. Я ему ставлю въ примѣръ Нѣмецкихъ геніевъ, преодолѣвшихъ столько горя, дабы добиться славы и куска хлѣба...»

364

«смотрите: чтобъ все осталось между нами—сегодня была моя исповѣдь.» Онъ хвалилъ так же стихи самой хозяйки и, какъ будто скучалъ заботами, сопряженными съ ученымъ трудомъ, замѣтилъ «какъ жалки тѣ поэты, которые начинаютъ писать прозой; признаюсь, ежели бы я не былъ вынужденъ обстоятельствами, я бы для прозы не обмакнулъ пера въ чернилы.» Всего замѣчательнѣе, что онъ два раза возвращался къ портрету Гаврилы Петровича Каменева, находившемуся въ кабинетѣ хозяйки, и просилъ свѣдѣній о немъ, обѣщаясь написать его біографію: «это замѣчательный человекъ, скажалъ онъ, и сдѣлалъ бы многое, ежели бы не умеръ такъ рано. Онъ первый отступилъ отъ классицизма и мы, Русскіе романтики, обязаны ему благодарностію.» Извѣстно, что означали эпитеты клас- сическій и романтическій у Пушкина. Съ живою благодарностію по- кинулъ онъ и Казань и семейство Фукса. На другой день, 8-го сен- тября, онъ до свѣта еще уѣхалъ въ Симбирскъ и 12-го числа былъ въ селѣ Языковѣ (Симбирской губерніи), принадлежащемъ поэту Н. М. Языкову. 14-го числа выѣхалъ онъ изъ Симбирска по направ- ленію въ Оренбургъ и возратился опять назадъ съ третьей стан- ціи, выбравъ другой трактъ для путешествія, чему причиною вы- ла случайная задержка въ лошадяхъ. Заяцъ, перебѣжавшій ему до- рогу и котораго, по его словамъ, хотелось бы ему затрявить на мѣ- стѣ,—накликалъ ему эту помѣху. 19-го сентября прибылъ онъ въ Оренбургъ. Тамъ останавливался онъ, какъ мы слышали, въ домѣ самого генералъ-губернатора и вмѣстѣ съ В. Н. Далемъ объѣхалъ Оренбургскую линію крѣпостей, ища вездѣ живыхъ преданій и сви- дѣтельства очевидцевъ. Подобно тому, какъ онъ провелъ полтора часа у купца Крупеникова въ Казани, такъ въ Оренбургской губер- ніи онъ разговаривалъ со старикомъ Дмитриемъ Пьяновымъ, сыномъ того Пьянова, о которомъ упоминается въ Исторіи Пугачевскаго бунта; а въ селеніи Берды встрѣтилъ старую казачку, помнившую прописствія того временъ очень живо. Онъ пишетъ, что чуть-чуть въ нее не влюбился, не смотря на мало-привлекательную наружность. Въ Уральскѣ Пушкинъ былъ принятъ съ необычайнымъ радушіемъ всѣмъ обществомъ города, соединившимся въ одномъ объѣдѣ, дан- номъ въ честь поэта. 23-го выѣхалъ онъ изъ Оренбурга и черезъ Саратовъ и Пензу возвратился въ Болдино, гдѣ былъ 2-го октября. Такимъ образомъ на юѣздку въ Оренбургъ, на тамошнія изслѣдо- ванія и на возвращеніе къ себѣ въ Нижегородскую губернію, Пуш- кинъ употребилъ не болѣе одного мѣсяца. Съ начала октября до

365

самаго ноября мѣсяца, Пушкинъ уже не оставлялъ деревни, и 28-го числа послѣдняго мѣсяца прибылъ въ С-Петербургъ къ мѣсту слу-
женія, какъ обозначено въ его формулярѣ. Въ этотъ промежутокъ времени написано имъ въ глухомъ уединеніи Болдина нѣсколько
произведеній, которые по характеру своему составляютъ новый видъ
творчества, въ какомъ уже застала его и смерть ¹).

---

¹) Еще съ дороги во свояси Пушкинъ писалъ въ Петербургъ: «Рифмы и сти
хи не даютъ мнѣ покоя въ кабинетѣ. Что же будетъ, когда очучись дома и въ
постелѣ?»

## ГЛАВА ХХХІІІ

Дѣятельность въ Болдинѣ 1833 г. Окончаніе «Мѣднаго Всадника», Родословной моего героя, сказки о Рыбакѣ, Пѣсенѣ Западныхъ славянъ. Новое и послѣднее направленіе музей Пушкина. Сказка о «Рыбакѣ и рыбкѣ». — «Мѣдный Всадникъ» конченъ въ Болдинѣ 1833 г. — «Исторія Пугачевскаго бунта» довершена тамъ же. — Окончаніе «Пѣсенъ западныхъ Славянъ», въ эту же эпоху. — Исторія происхожденія «Пѣсенъ»; книга Мериме, ея опредѣленіе. — Источники пѣсенъ Мериме. — Пѣсни, заимствованные у Мериме Пушкинымъ. — Какъ Пушкинъ передавалъ его текстъ. — Французскій текстъ пьесы: Конь; три Французскіе куплеты изъ похоронной пѣсни Маглановича. — Пѣсни, заимствованныя у Вука Стефановича и другихъ источниковъ. — Орывокъ изъ 17 Сербской пѣсни. «Что бѣлѣется на горѣ зеленой». — Развитіе эпической стороны Пушкинскаго таланта въ эту эпоху. — «Родословная моего героя» и «Мѣдный Всадникъ» — части однойъ поэмы. — Общее начало объ-ихъ; различныя редакціи этого начала. — Личность Евгенія въ Мѣдномъ Всадникѣ. — Стихи, выпущенные изъ Мѣднаго Всадника о мечтавіяхъ Евгенія: «Что врядъ еще черезъ два года». — Личность Евгенія или Ивана Езерскаго въ «Родословной». — Поправка стиха о толстобрюхой старинѣ. — Выпущенная строфы изъ «Родословной». — Заключительная мысль. — Религіозное настроеніе духа въ Пушкинѣ съ 1833 г. — Первый образчикъ его въ стихотвореніи: «Странникъ». — Родство «Странника» съ однимъ мѣстомъ въ прологѣ. — Переложеніе нѣкоторыхъ мѣстъ пролога на простой языкъ и участіе рѣ изданіи «Словаря о Святыхъ Россійской церкви». — Легендерная поэзія Запада и «Сцены изъ рѣцарскихъ временъ». — Повѣствовательная форма дѣлается господствующей въ творчествѣ Пушкина. — Ею объясняется переложеніе Шекспировой драмы: «Мѣра за мѣру» въ повѣсть: «Анжело».

Прежде всего является тутъ Сказка о Рыбакѣ и Рыбкѣ, написанная въ Болдинѣ 14 октября 1833 и имѣющая помѣтку: «18 пьесня Сербская». Въ Болдинѣ же конченъ Мѣдный Всадникъ и на первой перебѣшенной его рукописи подписано: «31 Октября 1833. Болдино». Наконецъ Исторія Пугачевскаго бунта была тогда же приведена въ окончательный порядокъ. Предисловіе къ ней помѣчено у Пушкина: «2 Ноября 1833, Болдино». Ограничиваясь одними поэтическими произведениями, мы видимъ, что село Болдино имѣетъ въ жизни поэта свою

367

долю поэтическаго вліянія. Если въ Михайловскомъ написанъ Борись
Годуновъ, то въ Болдинѣ обдуманъ и завершенъ Мѣдный Всадникъ.

«Рыбакъ и Рыбка, 18-я пѣсня Сербская» сама собой свидѣтельствуетъ, что «Пѣсни Западныхъ Славянъ» написаны были Пушкинымъ ранѣе осени 1833 и по всѣмъ вѣроятіямъ лѣтомъ этого года, на дачѣ Черной рѣчки. Другія, какъ Янышъ Королевичъ, можетъ написаны еще и ранѣе—въ 1832 г. Извѣстно, что нѣкоторая часть эгихъ пѣсенъ взята изъ книги г. Мериме: «La Guzla, ou choix de poésies illyriques, recueillies dans la Dalmatie, la Bosnie, la Croatie et l'Herzegowine, Paris. 1827», но поэтъ нашъ, какъ видно, нисколько не соблюдалъ критическаго раздѣленія народныхъ Славянскихъ произведеній по племенамъ. Онъ давалъ общее генерическое названіе Сербскихъ—всѣмъ пѣснямъ Южнаго Славянскаго происхожденія.

Книга г. Мериме надѣлала въ Европѣ шума между учеными и ос-
тается памятникомъ ловкой, остроумной и вмѣстѣ весьма явной под-
дѣлки народныхъ мотивовъ. Довольно странно, что немногіе замѣ-
тили тогда весьма важное обстоятельство. Почти всѣ примѣчанія
книги Мериме взяты цѣликомъ, а иногда слово въ слово изъ Путе-
шествія по Далмаціи Аббата Форти (Voyage en Dalmatie par l'Abbé
Fortis, traduit de l'Italien, 2 v. Berne. 1778) ¹), а также и всѣ на-
званія горъ, рѣкъ, деревень и даже собственные имена. Это могло
бы навести и на тайну ея происхожденія. Самымъ положительнымъ
доказательствомъ подлога служить манера автора возводить каждую
черту народнаго характера, встрѣченную въ книгѣ Форти, до обра-
зовъ и легенды, между тѣмъ какъ въ настоящей народной поэзіи
они проходятъ легкими намеками, никогда не имѣютъ самостоятель-
ности и брошены невзначай, безъ вниманія и разработки. Такъ у
Мериме есть пѣсни на дурной глазъ; на свадебные обряды; да и са-
мое вурдалаки или вукодлаки, въ извѣстномъ Сербскомъ сборникѣ
Вука Стефановича, не имѣютъ отдѣльныхъ пѣсенъ, какъ представ-
леніе низшее, не выросшее до пѣсни. Подобное замѣчается и въ
Русскихъ пѣсняхъ, гдѣ Лѣшій, Домовой еще иногда входятъ, какъ
подробность, въ пѣсню, но никогда не составляютъ главныхъ лицъ ея,
на которыхъ сосредоточена мысль произведенія. Въ замѣнѣ лучшій и
совершенно обработанный образъ Южной Славянской поэзіи— Вилы,
совершенно упущенъ изъ вида Мериме, потому что о немъ едва

1) Мы не могли достать Итальянскаго подлинника этой книги; примѣчанія Мериме переданы въ соеніи и Пушкинымъ.

368

упоминаетъ и Аббатъ Форти. Вся біографія Маглановича удивитель-
но ловко составлена изъ этнографическихъ данныхъ, почерпнутыхъ
въ томъ же путешествіи, но пѣсня, названная Мериме: *Improvisation de Maglanovich*, совершенно теряетъ мѣстный колоритъ. Хвастов-
ство стараго гусляра своими поэтическими способностями — не можетъ
никакъ принадлежать Славянокому міру. Вообще же на всѣхъ лицахъ,
выведенныхъ Мериме, весьма ясны, при внимательномъ наблюдении,
слѣды раскраски и притомъ съ ученымъ понипманіемъ эффекта и ос-
вѣщенія, рѣдкимъ въ простыхъ соображеніяхъ народа. Въ одной
пѣснѣ (Maxime et Zoe), Мериме вывелъ даже человѣка съ дурнымъ
глазомъ, распѣвающаго вечеромъ на гусляхъ, подъ окномъ Зои какъ
настоящій испанецъ, и самъ принужденъ былъ оговориться въ при-
мѣчаніи: *Cette ballade peut donner une idée du goût moderne. On y voit
un commencement de prétention qui se mêle à la simplicit des anciennes poésies illiriques*, etc. По всѣмъ этимъ причинамъ зоркій глазъ
Гете не былъ обманутъ мастерскимъ подлогомъ, да и Пушкинъ ни-
когда не вѣрилъ подлинности пѣсень Мериме: просьба къ пріятелю
снестись объ этомъ съ авторомъ Гузлы, вызвавшая извѣстный от-
вѣтъ послѣдняго, скорѣе доказываетъ его сомнѣніе, чѣмъ что либо
другое. При второмъ изданіи Гузлы, Мерпме, съ простительнымъ са-
модовольствомъ исчисляя людей, обманутыхъ его произведеніемъ,
упоминаетъ: 1-е, объ англичанинѣ Боурингѣ, издавшемъ въ 1825
году Русскую Антологію, который просилъ у Мериме подлинниковъ
его подражаній; 2-е, о нѣмцѣ Герхардѣ, который увѣдомлялъ Ме-
риме, что въ его прозвѣ открылъ даже самый метръ иллирийскихъ
стиховъ, и 3-е, о Пушкинѣ. Вотъ его слова о послѣднемъ: *Enfin
M. Pousckine a traduit en russe quelques-unes de mes historiettes et cela
peut se comparer à Gil Blas traduit en espagnol et aux Lettres d'une
rellgieuse portugaise traduites en portugais*.

Въ словахъ Мериме, можетъ, заключается болѣе истины, чѣмъ
сколько онъ самъ предполагалъ ¹). Мы сейчасъ это увидимъ.

1) Впрочемъ при первомъ изданіи Гузлы, самъ Мериме хорошо объясняетъ
свою книгу, называя ее слѣдствіемъ того стремленія къ мѣстнымъ краскамъ,
couleur locale, которое завладѣло Французской Литературой около 1825 года.
Дѣйствительно книга его есть только эта завѣтная couleur locale, разбитая на много
пьесъ, болѣе или менѣе остроумныхъ. Вмѣстѣ съ тѣмъ нужно замѣтить, что кро-
мѣ Abbata Форти могли быть у Мериме и другие источники,— напримѣръ изу-
стные разсказы Славянскихъ путешественниковъ ч эмигрантовъ. Можетъ быть
въ книгѣ его таится и нѣсколько дѣйствительныхъ предавій или былей, не

369

Пушкинъ взялъ изъ сборника Мериме 11 пѣсенъ, включая сюда и пьесу: Конь («Что ты ржешь, мой конь ретивой?»), напечатанную сперва отдѣльно отъ пѣсенъ Западныхъ Славянъ. За тѣмъ двѣ певеревелъ онъ изъ сборника Сербскихъ пѣсенъ Вука Стефановича (Сестра и Ератья, Соловей); одну изъ Чешскихъ народныхъ сказаний (Янышъ Королевичъ) и двѣ почерпнулъ изъ современной Сербской Исторіи (Пьсня о Георгіѣ Черномъ, Воевода Милошъ). Источника послѣднихъ мы не знаемъ и весьма наклонны думать, что онъ принадлежатъ самому Пушкину безраздѣльно.

При передачѣ 11 пѣсенъ Мериме, действительно лучшихъ изъ всей его книги (содержащей 29 подражаній), Пушкинъ наложилъ на них печать Славянской народности, въ которой основная идея каждой, откуда бы ни взята она была первоначально, получила общій племенный обликъ, близкій всякому, кто его знаетъ и въ себѣ носить ¹). Подъ рукой его образовался рядъ небольшихъ народныхъ эпопей п каждое звено этой цѣни могло бы быть понятно для всякой Славянской группы, которая еще не утеряла воспоминанія о своемъ происхожденіи. Складъ ихъ, приемы, способъ выраженія, передавая иногда буквально образъ или мысль французской поддѣлки,— вмѣстѣ съ тѣмъ отходятъ къ общему Славянскому источнику слова и мысли. Не говоримъ о пьесахъ съ риемами, каковы: Вурдалакъ, Похоронная пьесь Маглановича, Бонапартъ и Черногорцы, Конь; здѣсь у нашегоъ поэта, вышедшаго совсемѣмъ изъ роли своей переводчика, начертаны яркіе образы, между тѣмъ какъ у подлинника они обозначены только слабыми намеками ²). Гораздо труднѣе уяснить

облеченныхъ въ пѣсню, но живущихъ въ средѣ племени, которому принадлежать. Разобрать и отличить предоставляемъ тѣмъ изъ нашихъ соотечественниковъ, которые знакомы лично съ Славяnsкими національностями, разумѣется, если они трудъ этотъ считаютъ полезнымъ для литературы нашей. Любопытно было бы знать, похожи ли напримѣръ: «Видѣніе Короля» на настоящее Южно-славянское преданіе, или создано Мериме на мученической смерти Короля Θомы II, которая естъ историческій фактъ.

1) Въ изданіи 1840 г., Мериме присоединилъ къ нимъ еще три пѣсни поддѣльныхъ и одну настоящую Сербскую, найденную, какъ онъ говоритъ, въ библіотекѣ Арсенала въ Парижѣ.

2) Вотъ напримѣръ пьеса «Конь» у Мериме.

## LE CHEVAL DE THOMAS II.

Pourquoi pleures-tu mon beau cheval blanc? Pourquoi hennis-tu doloureusement? N'es-tu pas harnaché assez richement à ton gré? N'a-tu pas des fers d'argent avec des clous d'or? N'a-tu pas des sonnettes d'argent à ton cou? Et MATEP. DЛЯ ВЮГР. ПУШКИНА.

24

370

себѣ какимъ образомъ, слѣдуя неотступно за книгой Мериме въ другихъ пьесахъ, Пушкинъ расходится въ тонѣ и разсказѣ съ нею такъ, что близкій переводъ уже дѣлается нисколько не похожимъ на свой оригиналъ. Тутъ все дѣло въ оборотѣ рѣчи, въ постановкѣ мысли и образа, словомъ въ томъ неуловимомъ проявленіи творчества, которое чувствуется, но мало поддается разбору и критикѣ.

Можно только замѣтить систему общирнаго упрощенія подлинника Такъ въ лучшей пьесѣ Мериме, въ легендѣ: «Видѣніе Короля» (у Мериме она названа: *La vision de Thomas II, Roi de Bosnie, par H. Maglanorich*), Пушкинъ встрѣчаетъ при описаніи ужаса Короля, отправляющагося ночью въ Божію церковъ, слѣдующую фразу: «il a pris de sa main gauche une amulette d'une rentve éproucée et plus tranquille alors il entra dans la grande église de Klutsch». (Въ переводѣ: «тогда онъ взялъ лѣвой рукою амулетъ испытаннаго свойства и уже спокойнѣе вошелъ въ большую церковь Ключа-города»). Этотъ амулетъ есть опять черта нравовъ, вычитанная въ путешествіи Форти и довольно хитро введенная въ разсказъ, но Пушкинъ минуетъ ее, замѣщая другой совершенно народной подробностью:

не portes-tu pas le roi de la fertille Bosnie? — Je pleure, mon maître, parceque l'infidèle m'otera mes fers d'argent et mes clous d'or et mes sonnettes d'argent. Et je hennis, mon maître, parceque avec la peau du roi de Bosnie le mécreant doit me faire une selle.

Пусть читатель потрудится сличить это со стихотвореніемъ Пушкина. Вотъ еще три куплета Мериме изъ Похоронной пѣсни Маглановича:

V.

Dis à mon père que je me porte bien, que je ne me ressens plus de ma blessure et que ma femme Hélène est accouché d'un garçon.

VI.

Je l'ai appelé Wladin comme lui. Quand il sera grand je lui apprendrai à tirer le fusil, à se comporter comme doit le faire un brave guerrier.

VII.

Chrusich a enlevé ma fille ainée et elle est grosse de six mois. J'espère qu'elle accouchera aussi d'un garçon beau et fort.

Это соотвѣтствуетъ стихамъ Пушкина:

Ты скажи ему, что рана

У меня ужъ зажила, и проч.

Вся пѣсня у Мериме порождена замѣчаніемъ Аббата Форти, что Морлаки даютъ умершамъ комиссіи на тотъ свѣтъ, и наполнена разными подобранными чертами ихъ нравовъ (какъ напр. *Chrusich a enlevé ma fille ainée*), отъ которыхъ Пушкинъ ее освободилъ.

371

Ужасомъ въ немъ замерло сердце,
Но великую творить онъ молитву
И спокойно въ церковь Божію входитъ.

Такъ еще въ разсказѣ Өедоръ и Елена, Мериме всю половину
первой части (La belle Hélene) своего повѣствованія занимаетъ грубымъ
разговоромъ Елены со Стамати, чтобъ сказать только потомъ: какъ
сильно Елена толкнула навязчиваго любовника. Это было опять
воспроизведеніемъ замѣчанія путешественниковъ, что женщины Мор-
лаковъ высоки и сильны, и иногда своеручно расправляются съ обид-
чикомъ, но Пушкинъ всю эту половину сжалъ въ 6 стиховъ, такъ
народно окончивающихся:

По дѣломъ тебя старый безстыдникъ!
Ай да баба! Отдѣлалась славно!

Вмѣстѣ съ тѣмъ изъ двухъ частей Меримеевскаго разсказа онъ
составилъ одну, притомъ еще небольшую, пѣсню и выпустилъ лице са-
мого пѣсенника. У францускаго автора именно, гусьялъ Иванъ Битко
(Jean Bietko), передъ началомъ своего повѣствованія, обращается,
къ публикѣ съ привѣтствіемъ, а въ серединѣ его, на занимательномъ
мѣстѣ, прерываетъ повѣствованіе, прося доброхотнаго подаянія. Этотъ
чисто сценическій эффектъ, можетъ быть, даже вѣренъ и въ жизни,
но ложенъ, искусствененъ въ пѣснѣ. Такъ исправлялъ Пушкинъ свой
образецъ. Много и другихъ подобныхъ замѣтокъ можно было бы пред-
ставить, но всѣ онѣ еще не дадутъ понятія о томъ живительномъ
дѣйствіи таланта, которой преобразуетъ и то, что хочетъ сохранить
повидимому. Это его сущность и вмѣстѣ его тайна.

О буквальномъ и вмѣстѣ удивительно поэтическомъ переводѣ двухъ
настоящихъ Сербскихъ пѣсенъ намъ ничего не остается сказать. У
Пушкина есть еще и пѣсня Чешскаго пропсхожденія: «Янышъ-Коро-
левичъ». Ей мы обязаны, между прочимъ, идеей Русалки, которая при-
няла въ себѣ уже элементы чисто русскіе, при осуществленіи своемъ.
Сохраняя, какъ намъ извѣстно, общее имя Сербскихъ всѣмъ 16-ти
пѣснямъ своимъ, взятымъ изъ разныхъ источниковъ, Пушкинъ хо-
тѣлъ присоединить къ нимъ 17-ю и 18-ю Сербскую пѣсню. Семнадца-
тую должна была составлять извѣстная Южно-славянская эпопея, изъ
сборника Вука Стефановича: Жалобная пьснь о благородной жень
Ассангъ-Аши, которой такъ посчастлиилось въ Европѣ. Форти пере-
велъ ее по-Итальянски еще въ прошломъ столѣтіи, французы имѣ-

*

372

ютъ два еа перевода (Гг. Нодье и Мериме), нѣмцы нѣ сколько и самый лучшій пзъ нихъ переводъ Гёте. Послѣ дній передалъ, согласно съ Итальянскимъ переложеніемъ Аббата Форти, первый стихъ пѣсни такъ: «Что тамъ бѣ лѣ тся въ рощи зеленой?» (Was ist Weisses dort am grünen Walde). Нодье, передавая первый стихъ еа, совсѣ мь иска- зилъ его смыслъ. Онъ уже говорить: Что бѣ лѣ тся въ зеленой равни- нь? Мериме, замѣ тивъ промахъ соотечественника, исправляетъ его, но не впо лнѣ основательно. По его мнѣ нію, стихъ Сербской пѣ сни: «Sto se bjeli na gor'ie seleno?»— долженъ быть переведенъ: что это бѣ лое на зеленой гор'и? — Толкованію Мериме послѣ довалъ и Пушкинъ въ своемъ опытѣ переложенія Сербской эпопеи, но гора по-Сербски оз- начаетъ возвышенное мѣ сто, покрытое льсомъ. Такимъ образомъ Гёте и Аббатъ Форти были правы, и вотъ почему А. Х. Востоковъ '), подобно имъ, передалъ первый стихъ пѣ сни такъ: Что бѣ лѣ тся у рощи, у зеленыя. Наконецъ подъ сказкой о Рыбакѣ и Рнѣ кѣ мы видѣ лі подпись: 18-я пѣ сня Сербскал. Такимъ образомъ онъ зачис- лилъ въ одинъ разрядъ съ ними народный апологъ, принадлежащій столько же Русскому міру, сколько Славянскому вообще и Герман- скому, потому что корень его скрывается уже въ Индѣ йскихъ пред- ставленіяхъ. Мысль поэта о пристройкѣ сказки къ ряду Сербскихъ пѣ сенъ могла только родиться изъ убѣ жденія, что она приняла подъ рукой его родовые признаки Славянской поэмы, какъ и многія другія пьесы, взятыя имъ, такъ сказать, со всѣ хъ сторонъ.

1) А. Х. Востоковъ напечаталъ впервые свой переводъ въ Сѣ верныхъ цвѣ тахъ на 1827 годъ съ замѣ чаніемъ: «Изъ перваго изданія Сербскихъ пѣ сенъ: Мала простонародна Словено-Сербска песнарица, у Віени. 1814 стр. 113...» Вотъ переложеніе Востокова для сличенія съ Пушкинскимъ:

Что бp.льется у рощи—у зеленыя?
Снѣгъ ли то, или бѣ лые лебеди?
Кабы снѣгъ, онъ скоро растаялъ бы;
Кабы лебеди были, улетѣ ли бы прочь.
Не снѣгъ-то, не бѣ лые лебеди,
А бѣ лѣ тся шатеръ Ассанъ-Аги,
Гдѣ онъ лежитъ тяжко раненый.
Его мать и сестра посѣ шали тамъ;
Молода жена придти постыдилась.
Когда легче ему стало отъ тяжкихъ ранъ,
Онъ послалъ сказать молодой женѣ :
Не жди меня больше въ дому моемъ,
Ни въ дому, ни во всемъ роду племени!
Вняла жена таковы слова и проч.

373

За тѣмъ приводимъ отрывокъ Пушкина (17-ю Серб. пѣсню), пре-
восходно сохраняющій духъ подлинника и заставляющій сожалѣть
невольно о томъ, что онъ не имѣтъ продолженія.

Что бъллется на горь зсленой?
Снѣгъ ли то, али лебеди бѣлы:
Былъ бы свѣгъ — онъ давно-бъ растаялъ,
Были бъ лебеди — они-бъ улетѣли:
То не свѣгъ и не лебеди бѣлы,
А шатеръ Аги Ассанъ-Аги:
Онь лежитъ въ немъ весь израненъ.
Посѣтили его сестра и мать:
Его люба не пришла, застыдилась.
Какъ ему отъ боли стало легче,
Приказалъ онъ своей вѣрной женѣ:
Ты не жди меня въ моемъ бѣломъ домѣ,
Въ бѣломъ домѣ — ни во всемъ моемъ родѣ ..

Такъ уже развилась эпическая сторона Пушкинскаго таланта въ
1833 году, но пониманіе особенностей народнаго творчества еще не
псчершывало всего, что составляетъ сущность эпической поэмы, какъ
она представляется критическому соображенію. Художественное, и по-
тому уже искусственное произведеніе въ этомъ родѣ, кажется, должно
сверхъ того заключать и историческій взглядъ поэта на прошедшее
и его религіозное созерцаніе. Первобытная, чисто-народная поэзія мо-
жетъ обойтись безъ заявленія этихъ качествъ, потому что она сама
есть и наивная исторія и младенчески твердое убѣжденіе. Для поэ-
та высшей образованности это уже приобрѣтеніе, въ которомъ онъ
и себѣ и другимъ отдаетъ отчетъ, увеличивая тѣмъ значеніе своихъ
имъроизведеній и сознайця мощно-поэтическіе образы на глубокомъ изученіи и обсужденіи ихъ.

Переходимъ теперъ, по порядку, къ Мѣдному Всаднику. «Мѣдный
Всадникъ» составлялъ вторую половину большой поэмы, задуманной
Пушкинымъ ранѣе 1833 года и имъ не конченной. Отъ первой ея
половины остался отрывокъ, извѣстный подъ названіемъ: «Родослов-
ная моего героя», напечатанный еще при жизни автора въ Современ-
никѣ 1836, томъ III. Сама поэма «Мѣдный Всадникъ» явилась уже
послѣ смерти его. Какъ отрывокъ, такъ и поэма родились вмѣстѣ
или лучше составляли одно цѣлое до тѣхъ поръ, пока Пушкинъ, по
своимъ соображеніямъ, не разбилъ ихъ на-двое. Свидѣтельство ру-
кописей въ этомъ отношеніине оставляетъ нй малѣйшаго сомнѣнія.

375

женная въ отрывкѣ, едва-едва отсвѣчивается въ поэмѣ легкимъ намекомъ:

Прозванье намъ его не нужно,
Хотя въ минувши времена
Оно, быть можетъ, и блистало
И, подъ перомъ Карамзина,
Въ родныхъ преданьяхъ прозвучало, и проч.

Даже самые стихи эти еще представляютъ отbirdъ одной строфы «Родословной», выпущенной въ печати, которую приводимъ:

Могучихъ предковъ правпукъ бѣдной,
Люблю встрѣчать ихъ имена
Въ двухъ-трехъ строкахъ Карамзина.
Отъ этой слабости безвредной
Какъ ви старался — видитъ Богъ —
Отвыкнуть я викакъ не могъ.

Разчленивъ такимъ образомъ на два состава поэму свою, Пушкинъ преимущественно занялся отѣдной втораго звена, забывъ первое или оставивъ его только при томъ, что было уже для него сдѣлано. Само собой разумѣется, что дѣйствующее лице въ поэмѣ Евгеній или Иванъ Езерскій должно было при этомъ утерять много въ ясности и въ тѣхъ основныхъ чертахъ, которые составляютъ портретъ лица. Дѣйствительно, Евгеній Мѣднаго Всадника окруженъ полусвѣтомъ, гдѣ пропадаютъ и сглаживаются родовыя, характерныя линіи физіономіи. Иначе и быть не могло. Во второй части своей поэмы или Мѣдномъ Всадникѣ, Пушкинъ уже приступаетъ къ описанію катастрофы, которая одна должна занимать, безъ всякаго развлеченія, вниманіе читателя. Всякая остановка на частномъ лицѣ была бы тутъ примѣтна и противухудожественна. По глубокому понима-

Вошелъ одинъ чиновникъ бѣдной,
Задумчивой, худой и блѣдной;
Вздохнувъ, свой осмотрѣлъ чуланъ,
Постелю, пыльный чемодамъ,
И столъ бумагами покрытый
И шкапъ со всѣмъ его добромъ;
Нашелъ въ порядкѣ все — потомъ,
Дымкомъ своей сигарки сытый,
Разлѣлся самъ и легъ въ постель
Подъ заслуженную шинель.

378

Во время смути безначальной,
Когда то Ляхъ, то гордый Шведъ
Одолѣвалъ нашъ край печальной
И гибла Русь отъ разныхъ бѣдъ,
Когда въ Москвѣ сидѣли воры,
А съ Крулемъ велъ переговоры
Предатель хвѣтрый Салтыковъ,
И средь озлобленныхъ враговъ
Посольство Русское гладало,
И за отчизну сталъ одинъ
Нижегородскій мѣщанинъ,
Въ тѣ дни Езерскій...

Наконецъ нѣсколько строфъ, набросанныхъ карандашемъ, представляютъ много отдѣльныхъ фразъ, но выписка ихъ потребовала бы еще объясненій, которыя такъ легко переходятъ въ произвольныя толкованія и отъ которыхъ поэтому удерживаемся.

Сообразивъ все сказанное, читатель легко соединитъ въ умѣ своемъ отрывокъ, извѣстный подъ именемъ: «Родословная моего Героя», съ поэмой: «Мѣдный Всадникъ». Нѣтъ сомнѣнія, что пополненные таккимъ образомъ одинъ другимъ, оба произведенія представляются воображенію въ особенной цѣлости, которой теперь пмѣ недостаетъ. Изъ соединенія ихъ возникаетъ идея объ обширной поэмѣ, имѣющей уже очертанія и сущность настоящей эпопеи.

Религіозное настроеніе духа въ Пушкинѣ начинаетъ проявляться особенно съ 1833 года тѣми превосходными пѣснями, основаніе которымъ положило стихотвореніе: *Странникъ*, написанное лѣтомъ того же года, какъ знаемъ. Стихотвореніе это, составляющее поэму само по себѣ, открываетъ то глубокое духовное начало, которое уже пронпкло собой мысль поэта, возвысивъ ее до образовъ, принадлежащихъ, по характеру своему, образамъ чисто-эпическимъ. Что это не было въ Пушкинѣ отдѣльной поэтической вспышкой, свидѣтельствуютъ многія послѣдующія его стихотворенія, какъ: «Молитва», «Подражаніе Итальянскому» и нѣсколько еще неизданныхъ. Лучшимъ доказательствомъ постояннаго, опредѣленнаго направленія служать опять рукописи поэта. Въ нихъ мы находимъ, что онъ прилежно изучалъ повѣствованія Четьи-Минеи и Пролога, какъ въ формѣ, такъ и въ духѣ ихъ. Между прочимъ онъ выписалъ изъ послѣдняго благочестивое сказаніе, имѣющее сильное сходство съ самой пьесой: *Странникъ*. Осмѣливаемся привести его здѣсь:

379

«Вложи (діаволь) убо ему мысль о родителяхъ, яко жалостію сокру-
шатися сердцу его, воспоминающи велію отца и матере любовь, юже
къ нему имѣша. И глаголаше ему помыслъ: что нынѣ творятъ ро-
дители твои безъ тебя, колико многую имутъ скорбь и тугу и плачь
о тебѣ, яко невѣдающимъ имъ отшелъ еси. Отецъ плачетъ, мать
рыдаетъ, братія сѣтуютъ, сродницы и ближніи жалѣютъ по тебѣ и
весь домъ отца твоего въ печали есть, тебе ради. Еже воспоминаше
ему лукавый богатство и славу родителей, и честь братій его, и
различная мірская суетствія во умъ его привождаше. День же и
нощь непрестанно таковымп помыслами смущаше его яко уже изне-
мощи ему тѣломъ, и еле живу быти. Ово бо отъ великаго воздержанія
и иноческихъ подвиговъ, ово же отъ смущенія помысловъ изше яко
скудель крѣпость его и плоть его бѣ яко трость вѣтромъ колеблема».

Въ другой разъ Пушкинъ переложилъ на простой языкъ, доступный
всякому человѣку, даже весьма мало искушенному въ грамотѣ —
повѣствоваіе Пролога о житіи Пренодобнаго Саввы Игумена. Записка
эта сохраняется въ его бумагахъ подъ слѣдующимъ заглавіемъ: «Декабря 3, Преставленіе Пренодобнаго отца нашего Саввы, Игумена Святкія обители Пресвятой Богородицы, что на Сторожехъ, новаго Чудотворца (Изъ Пролога).» Въ 1835 году, онъ участвовалъ и совѣ-
томъ и, если не ошибаемся, самимъ дѣломъ въ составленіи «Словаря
псторическаго о Святыхъ, прославленныхъ въ Россійской Церкви»,
который предпринялъ тоже одинъ изъ бывшихъ Лицейскихъ воспи-
танниковъ. Когда вышла книга (въ 1836 году), онъ отдалъ отчетъ
объ ней въ своемъ журналѣ Современникъ, гдѣ удивляется, между
прочимъ, людямъ, часто не имѣющимъ понятія о жизни того Святаго,
имя котораго носятъ отъ купели до могилы. Всѣ эти свидѣтельства
совершенно сходятся съ показаніями друзей поэта, утверждающихъ,
что въ послѣднее время онъ находилъ неистощимое наслажденіе въ
чтеніи Евангелія и многія молитвы, казавшіяся ему наибо.іе исполн-
енными высокой поэзіи, — заучивалъ наизустъ.

Легендарная поэзія Запада сама собой должна была обратить его
вниманіе, потому что всякій предметъ, представившійся его уму,
Пушкинъ любилъ осматривать со всѣхъ сторонъ. Конечно въ ней
изучалъ онъ не романтическій элементъ, уже исчерпанный до него
Жуковскимъ, а преимущественно способъ созданія картинъ и пред-
ставленій религіознаго содержанія. Это оказывается изъ выбора, ко-
торый онъ сдѣлалъ между многочисленными образцами, какіе были
у него подъ рукой. Онъ перевелъ старый Испанскій романъ: *Родригъ*

381

Какъ мужъ на стражѣ, въ типинѣ,
Стонтъ, бѣлѣясь, Ветилуя
Въ недостижимой вышинѣ!
Сатралъ смутился...

О другихъ отрывкахъ послѣ, а здѣсь скажемъ только, что повѣст-
вовательная форма сдѣлалась любимой поэтической формой для
Пушкина съ этого времени и что въ ней заключено качество настоя-
щаго эпоса: строгая мысль, порожденная двойнымъ вдохновніемъ
историческаго и религіознаго свойства. Пушкинъ не успѣлъ выразить
послѣднее свое направленіе въ одномъ цѣломъ, образцовомъ созданіи,
но оставилъ глубокіе и многозначительные слѣды его въ отдѣльныхъ
стихотвореніяхъ, какъ мы уже сказали, писанныхъ съ 1833: Стран-
никъ, Къ Н., Полководецъ, Пиръ Петра Великаго, М*, Подражаніе
Итальянскому, Молитва, Лицейская Годовщина ¹).

¹) До сихъ поръ многіе критики еще затрудняются опредѣленіемъ намѣреній поэта при переложеніи въ разсказъ Шекспировой драмы: *Measure for measure* (Мѣра за мѣру). Разсказъ «Анжело» написанъ Пушкиными тоже въ 1833 году. Только однимъ обстоятельствомъ и поясняется мысль Пушкина — именно по-слѣднимъ направленіемъ его. Эпический разсказъ сдѣлался столь важенъ и такъ завладѣлъ всей творческой способностью его, что, можетъ быть, хотѣлъ онъ видѣть, какъ одна изъ самыхъ живыхъ драмъ нового искусства отразится въ по-вѣствованіи. Сознаемся, что предположеніе это имѣть для насъ уже очевид-ность, не подлежащую сомнѣнію.

## ГЛАВА XXXIV.

ХАРАКТЕРЪ жизни въ 1834 и 35 годахъ и нъкоторыя жизненные обстоятельства. Въ декабрѣ 1833 года «Исторія Пугачевскаго бунта» представлена начальству.—Пушкинъ камеръ-юнкеръ.—20000 руб. ас. на напечатаніе Исторіи.— Слова Пушкина изъ письма къ Нащокину о ней по выходѣ въ свѣтѣ осенью 1834 года.—Весной 1834 Пушкинъ отправляет семейство въ Калужскую губернію, а самъ остается въ Петербургѣ.—Лѣто въ Петербургѣ.—Новое издание новѣстей Бѣлкина.—Пушкинъ въ Калужской губерніи, потомъ въ Болдинѣ и въ Петербургѣ.—Три отрывка изъ писемъ къ Нащокину.—Семейныя дѣла, затруднительныя обстоятельства, мысль поселиться въ деревнѣ.—Ссуда въ 50000 руб. ас. отъ милостей Государя.—Въ маѣ 1835 Пушкинъ въ Москвѣ, проѣздомъ въ Михайловское.—Деревня эта только по смерти поэта дѣлается исключительно собственностью его семейства.—Письма къ Нащокину съ извѣстіемъ о намѣреніи издавать журналъ.—Обширное участіе Пушкина въ тогдашней «Библіотекѣ для чтенія».—Перечень его стихотвореній, тамъ помѣщенныхъ.— «Кирджали» и «Пиковая Дама», отданные въ «Библіотеку».

По прибытіи въ Петербургъ, Пушкинъ представилъ (декабрь 1833) на разсмотрѣніе начальства свою Исторію Пугачевскаго бунта и получилъ дозволеніе на напечатаніе ея, вмѣстѣ съ двумя наградами: 31 декабря 1833 года, Всемилостивѣйше пожалованъ онъ въ камеръ-юнкеры Двора Его Императорскаго Величества и на печатаніе книги дано ему заимообразно 20 тысячъ руб. асс., съ правомъ избрать для сего одну изъ казенныхъ типографій. Осенью 1834 г. Исторія отпечаталась и поступила въ продажу. Черезъ три мѣсяца Пушкинъ шутливо писалъ къ П. В. Нащокину: «Пугачевъ сдѣлался добрымъ, исправнымъ плательщикомъ оброка . . . . Денегъ принесъ онъ мнѣ довольно, но каѣ около двухъ лѣтъ жилъ я въ долгъ, то ничего не остается у меня за пазухой и все идетъ на расплату.»

Весной 1834 года, Александръ Сергѣевичъ отправилъ семейство свое къ роднымъ, въ Калужскую губернію, проводивъ его до Ижоры. Здѣсь попадается намъ листокъ изъ семейной переписки его. Благо-

383

уханіе тихой домашней, которым онъ проникнутъ, вѣроятно, оправ-
даетъ сообщеніе этой тайны. «Вторникъ. Благодарю тебя, мой ан-
гелъ, за письмо изъ подъ Торжка. Ты умна, ты здорова, ты дѣтей
кашей кормишь; ты подъ Москвою. Все это меня очень порадовало
и успокоило, а то я былъ самъ не свой. У насъ Святая недѣля,
шумная, бурная. Вчера былъ у К—ой. Сегодня поѣду къ теткѣ съ
твоимъ письмомъ. Завтра напишу тебя много. Покамѣстъ цалую тебя
и всѣхъ васъ благословляю.» Все лѣто пробылъ Пушкинъ въ Петер-
бургѣ, сдѣлавъ только новое изданіе повѣстей Бѣлкина и написавъ
10 августа стихотворенія: (М* Онъ между нами жиль). Въ половинѣ
этого мѣсяца онъ поѣхалъ самъ за своимъ семействомъ. Въ Москвѣ
пробылъ онъ тогда всего на-все нѣ сколько часовъ. «Потомъ отпра-
«вился въ Калугу — говоритъ онъ въ одной записѣ, на переклад-
«ныхъ, безъ человѣка. Въ Тарутинѣ пьяные ямщики чуть меня не
убили, но... я поставилъ на своемъ. Въ Зав. ¹) прожилъ я двѣ
недѣли, потомъ привезъ Нат. Ник. въ Москву, а самъ съѣздилъ въ
Нижегородскую деревню, гдѣ управителі меня морочили, а я передъ
ними шарлатанилъ и кажется неудачно ²).» 14 ноября Пушкинъ уже
возвратился къ мѣсту служенія, а по письму къ А. А. Фуксъ видно,
что въ городъ прибылъ онъ еще ранѣе, именно 18 октября. Посѣ-
щеніе Болдина въ 1834 г. напоминаетъ намъ, что въ это время
Пушкинъ принялъ уже на себя распоряженіе всѣмъ достояніемъ

1) Село, гдѣ проживало его семейство.

2) Все это черты добродушія, которые иногда идутъ рядомъ съ обыкновенной его рѣшимостію и пылкимъ характеромъ, а иногда рядомъ съ самымъ простосердечнымъ выраженнымъ благороднаго характера, ясной и любящей души. Мы имѣемъ еще три письма 1834 года къ Нащокину, въ которыхъ качества эти обнаруживаются съ особенной силой.

Первое письмо: «Vous êtes éminement un homme de passion—и въ страстномъ состояніи духа ты въ состояніи сдѣлать то, о чемъ и не осмѣлился бы подумать въ трезвомъ видѣ. ... какъ нѣкогда переплылъ ты рѣку, не умѣлъ плавать. Нынѣшнее дѣло на тоже похоже.... Теперь скажу тебя о своемъ путешествіи. Я совершилъ его благополучно. При выѣздѣ моемъ изъ Москвы Гаврила мой такъ былъ пьянъ и такъ меня взбѣсилъ, что я велѣлъ ему слѣзть съ козелъ, и оставилъ его на большой дорогѣ въ слезахъ и въ истерикѣ; но это все на меня не подѣйствовало; я подумалъ о тебе. Вели-ка своему Гаврилѣ... слѣзть съ козелъ—полно ему воевать. Дома нашелъ я все въ порядкѣ.... Денежья мои обстоятельства безъ меня запутались, но я ихъ думаю распутать. 24 ноября 1834».

Второе письмо:.... Все лѣто рыскалъ я по Россіи и нигдѣ тебя не засталъ; изъ Тулы выгнанъ ты былъ пожарами, въ Москвѣ на засталъ я тебя не-

384

своей фамилії, которая видѣла въ немъ теперь главу свою и чело-
вѣка, способнаго поправить дѣла, довольно запутанныя долгимъ
небреженіемъ. Все это присоединяло еще новыя обязанности къ
тѣмъ, которыя уже лично до него касались и такъ много озабочивали
его. Вотъ почему неудивительно, что, въ томъ же 1834 году, онъ
помышлялъ о необходимости поселиться на нѣкоторое время въ
деревнѣ. Одинъ только неизбѣжное слѣдствіе этого плана—выходъ,
въ отставку и съ тѣмъ вмѣстѣ потеря права на посѣщеніе Архивовъ,
что такъ дорого было ему, мѣшало исполненію предпріятія и уничто-
жало всю рѣшимость Пушкина.

Но здѣсь, какъ и всегда въ затруднительныхъ случаяхъ жизнц,
вызванныхъ или имъ самимъ, или порожденныхъ обстоятельствамъ,
Высочайшая милость снова обращена была на Пушкина, уже столько
разъ испытавшаго ея дѣйствіе. Августа 16 дня 1835 пожаловано
было ему въ ссуду 30 тысячъ руб. асс., безъ процентовъ, съ обра-
щеніемъ въ уплату этой суммы получаемаго имъ по 5000 руб. жало-
ванья въ годъ. Вмѣстѣ съ прежнимъ долгомъ, вновь пожалованнага
сумма представляетъ цифру въ 50,000 руб. асс. Чрезъ годъ, въ ноя-
брѣ 1836, за вычетомъ въ первый разъ годоваго жалованья Пушкина
она уменьпилась до 45,000 руб. асс. Въ это время онъ проспилъ
частнымъ письмомъ бывшаго Министра Финансовъ, его сіятельства
графа Егора Францовича Канкрина, содѣйствія его на принятіе
въ окончательную уплату этого долга 220 душъ, принадлежащихъ
лично ему, Пушкину, въ Нижегородской губерніи, изъ коихъ 200

дѣлю, въ Торжѣкѣ никто не могъ о тѣбѣ датя извѣстіе. Радъ я твоему письму, по
которому вижу, что твое добродушіе удивительная и умная терпѣливая снисхо-
дительность не измѣнилась ни отъ хлопотъ новой для тебя жизни, ни отъ ви-
новности дружбы передъ тобою. Когда бы намъ съ тобою видѣться? Много бы я
тебѣ наговорилъ, много скопилось для меня въ этотъ годъ такого, о чемъ не
худо бы потолковать у тебя на диванѣ, съ трубкой въ зубахъ.... Пиши мнѣ,
если можешь, почаще на двор. набереж. въ домѣ Балашова у прачеч. моста
(гдѣ жилъ Вяз.). [Съ любопытствомъ взглянулъ бы я на твою семейственную и де-
ревенскую жизнь. Я зналъ тебя всегда подъ бурею и въ качкѣ. Какое дѣйствіе
имѣтъ на тебя спокойствіе? Видѣлъ ли ты лошадей, выгруженныхъ на С. П.
Биржѣ? Онѣ шатаются и не могутъ ходить. Не то ли и съ тобою?....

Третью письмо: «Ты не можешь вообразить, милый другъ, какъ обрадовался я твоему письму. Во первыхъ получаю отъ тебя тетрадку: доказательство, что у тебя и лишнее время, и лишняя бумага, и спокойствіе, и охота со мною болтать... Говорить, что несчастіе хорошая школа; можетъ быть. Но счастіе есть лучшій университетъ. Она довершаетъ воспитаніе души, способной къ доброму и прекрасному, какова твоя, мой другъ, какова и моя, какъ тѣбѣ извѣстно...»