ОГЛАВЛЕНІЕ.

<table><tr><td>Предисловіе</td><td>1</td></tr><tr><td>Свѣдѣнія о жизни Всеволода Михайловича Гаршина</td><td>5</td></tr><tr><td>Лягушка путешественница</td><td>93</td></tr><tr><td>Сказаніе о гордомъ Аггеѣ</td><td>103</td></tr><tr><td>Сигналъ</td><td>119</td></tr><tr><td>Замѣтки о художественныхъ выставках</td><td>135</td></tr><tr><td>Стихотворенія</td><td>157</td></tr><tr><td>Боевыя картинки (Аясларское дѣло)</td><td>161</td></tr><tr><td>Очень коротенькій романъ</td><td>187</td></tr><tr><td>Петербургскія письма</td><td>197</td></tr><tr><td>Новая картина Семирадскаго «Свѣточи христіанства».</td><td>223</td></tr><tr><td>Вторая выставка «Общества выставокъ художественныхъ произведеній»</td><td>237</td></tr><tr><td>Императорская академія художествъ за 1876—1877 учебный годъ</td><td>250</td></tr></table>

ПРЕДИСЛОВІЕ.

Надежда Михайловна Гаршина и Евгеній Михай-
ловичъ Гаршинъ, жена и братъ покойнаго В. М. Гар-
шина, пожертвовали въ пользу «Общества для пособія
нуждаюцимся литераторамъ и ученымъ» принадлежа-
щія имъ части правъ на сочиненія В. М. Гаршина.
Затѣмъ лицомъ, пожелавшимъ остаться непзвѣстнымъ,
была пріобрѣтена у Георгія Михайловича Гаршина
часть принадлежащихъ ему правъ на сочиненія покойнаго
его брата и также принесена въ даръ «Обще-
ству». Принося отъ имени «Общества» горячую благо-
дарность жертвователямъ, комитетъ «Общества» рѣ-
шился приступить къ изданію сочиненій В. М. Гаршина
и прежде всего счелъ своимъ долгомъ выпустить на
стоящую третью книжку «Разсказовъ В. М. Гаршина»
чтобы такимъ образомъ дать возможность имѣть пол-
ное собраніе сочиненій покойнаго писателя всѣмъ тѣмъ
лицамъ, которые уже пріобрѣли первыя двѣ книжки
его разсказовъ. Собранный въ этихъ трехъ томикахъ
литературный матеріалъ ничѣмъ не будетъ дополненъ
и въ послѣдующихъ изданіяхъ «Сочиненій В. М. Гар-
шина», которые могутъ появиться съ теченіемъ вре-


ТРЕТЬЯ КНИЖКА.

1

— 2 —

менш. Относительно статей, собранныхъ въ этой третьей книжкѣ «Разсказовъ В. М. Гаршина», мы должны за- мѣтить, что нѣкоторыя изъ нихъ относятся къ раннему періоду литературной дѣятельности покойнаго писателя, а другія появляются въ томъ видѣ, какъ онѣ были первоначально напечатаны, хотя покойный В. М. Гар- шинъ и думалъ ихъ пересмотрѣть и отдѣлать для от- дѣльнаго изданія, но не успѣлъ. Мы не считали себя въ правѣ входить въ оцѣнку достоинства тѣхъ или другихъ изъ этихъ произведеній и только сочли своей съященной обязанностью отклониться на голосъ почи- тателей и друзей покойнаго писателя и дать этимъ ли- цамъ возможно полное собраніе его произведеній. Статьи, которые хотѣлъ еще просмотрѣть покойный В. М. Гар- шинъ, а такъ же три его стихотворенія мы относимъ въ настоящемъ второмъ изданіи третьей книжки его раз- сказовъ въ приложеніе.

Вотъ перечень статей, вошедшихъ въ третью книжку «Разсказовъ В. М. Гаршина»:

1) Лягушка путешественница («Родникъ» 1886 г.).

2) Сказаніе о гордомъ Аггеѣ («Русская Мысль» 1886 г.).

3) Сигналъ («Сѣверный Вѣстникъ» 1887 г.).

4) Замѣтки о художественныхъ выставкахъ («Сѣ- верный Вѣстникъ» 1887 г.).

5) Три стихотворенія В. М. Гаршина (Нзъ сборника «Памяти В. М. Гаршина»).

6) Боевыя картинки (Аяслярское дѣло) («Новости» 1877 г.).

7) Очень коротенькій романъ («Стрекоза» 1878 г.).

8) Петербургскія письма («Южный Край» 1882 г.).

-3-

9) Новая картина Семирадскаго «Свѣточи христіанства» («Новости» 1877 г.).

10) Вторая выставка «Общества выставокъ художественныхъ произведеній» («Новости» 1877 г.).

11) Императорская академія художествъ за 1876—77 учебный годъ («Новости» 1877 г.).

Къ издаваемой въ настоящее время третьей книжкѣ:
«Разсказовъ В. М. Гаршина» приложены два портрета
покойнаго писателя, исполненные въ фототипіи худож-
ника В. Классена, и біографія его, написанная А. М.
Скабичевскимъ.

СВѣДѣНІЯ О ЖИЗНИ ВСЕВОЛОДА МИХАЙЛОВИЧА ГАРШИНА.

Первое и главное мѣсто изъ всѣхъ біографиче-
скихъ свѣдѣній о Всеволодѣ Михайловичѣ Гаршинѣ
должно быть безспорно отведено его автобіографиче-
ской запискѣ, данной имъ С. Аө. Венгерову въ концѣ
1884 года. Вотъ что сообщаетъ В. М—чѣ въ этой за-
пискѣ о своихъ предкахъ, родителяхъ и первыхъ го-
дахъ своей жизни *):

«Родъ Гаршинныхъ—старинный дворянскій родъ.
По семейному преданію, нашъ родоначальникъ, мурза
Горша или Гарша, вышелъ изъ Золотой орды при Пванѣ
ІІІ и крестился. Ему или его потомкамъ были даны
земли въ нынѣшней Воронежской губерніи, гдѣ Гар-
шины благополучно дожили до нынѣшнихъ временъ и
даже остались помѣщиками въ лицѣ моихъ двоюродныхъ
братьевъ, изъ которыхъ я видѣлъ только одного, да и
-то въ дѣтствѣ. О Гаршинныхъ много сказать не могу.
Дѣдъ мой, Егоръ Архиповичъ былъ человѣкъ крутой,
жестокій и властный: поролъ мужиковъ, пользовался
правомъ primae noctis и выливалъ князькомъ фрукто-

*) См. сборникъ «Красный цвѣтокъ», стр. 60.

— 6 —

выя деревья непокорныхъ однодворцевъ. Онъ судился
всю жизнь ст. событiami изъ-за какихъ-то подтоповъ
мельницы, и къ концу жизни сильно разстроилъ свое
крупное состояніе, такъ что отцу моему, одному изъ
четверыхъ сыновей и одиннадцати дѣтей, досталось
только 70 душъ въ Старобѣльскомъ уѣздѣ. Страннымъ
образомъ, отецъ мой былъ совершенною противуполож-
ностью дѣду: служа въ кирасирахъ (въ глуховскомъ
полку) въ николаевское время, онъ никогда не билъ
солдатъ; развѣ ужъ когда очень разсердится, то уда-
ритъ фуражкой. Онъ кончилъ курсъ въ 1-й московской
гимназіи и пробылъ года два въ московскомъ универ-
ситетѣ на юридическомъ факультетѣ; но потомъ, какъ
онъ самъ говорилъ, «увлекся военной службой» и по-
ступилъ въ кирасирскую дивизію. Квартируя съ пол-
комъ на Донцѣ и юзда съ офицерами по помѣщикамъ,
онъ познакомился съ моею матерью Екатериною Сте-
пановною, тогда еще Алимовою, и въ 1848 году же-
нился.

«Ея отецъ, помѣщикъ Бахмутскаго уѣзда, Екате-
ринославской губерніи, отставной морской офицеръ, былъ
человѣкъ очень образованный и рѣдко-хорошій. Отно-
шенія его къ крестьянамъ были такъ необыкновенны
въ то время, что окрестные помѣщи прославили его
опаснымъ вольнодумцемъ, а потомъ—и помѣшаннымъ.
Помѣшательство его состояло, между прочимъ, въ томъ,
что въ голодъ 1843 года, когда въ тѣхъ мѣстахъ чуть
не полнаселенія вымерло отъ голоднаго тифа и цынги,
онъ заложилъ имѣніе, занялъ денегъ и самъ привезъ
«изъ Россіи» большое количество хлѣба, который и роз-
далъ голодавшимъ мужикамъ, своимъ и чужимъ. Къ

— 7 —

сожалению, онъ умеръ очень рано, оставивъ пятерыхъ дѣтей: старшая, моя мать, была еще дѣвочкой, но его заботы о воспитаніи ея принесли плоды, и послѣ его смерти по прежнему вышисывались учителя и книги, такъ что ко времени выхода замужъ моя мать сѣлалась хорошо образованной дѣвушкой, а по тогдашнему времени и для глухихъ мѣстъ Екатеринославской губерніи даже рѣдко образованной.

«Я родился третьимъ (въ имѣніи бабушки, въ Бахмутскомъ уѣздѣ) втораго февраля 1855 года, за двѣ недѣли до смерти Николая Павловича. Какъ сквозь сонъ помню полковую обстановку, огромныхъ рыжихъ коней и огромныхъ людей въ латахъ, обѣныхъ сѣ голубымъ колетахъ и волосатыхъ каскахъ. Вмѣстѣ съ полкомъ мы часто переѣзжали съ мѣста на мѣсто: много смутныхъ воспоминаній сохранилось въ моей памяти изъ этого времени, но разсказать я ничего не могу. боясь опionьться въ фактахъ. Въ 1858 году отецъ, получивъ наследство отъ умершаго дѣда, вышелъ въ отставку, купилъ домъ въ Старобельскѣ, въ 12 верстахъ отъ костораго было наше имѣніе. И мы стали жить тамъ. Во время освобожденія крестьянъ отецъ участвовалъ въ харьковскомъ комитетѣ членомъ отъ (Старобельскаго уѣзда. Я въ это время выучился читать: выучилъ меня по старой книжкѣ: «Современника» (статьи не помню) нашъ домашній учитель II. В. Завадскій, въ послѣдствіи сосланныхъ—за безпорядки въ харьковскомъ университетѣ — въ Петрозаводскъ и теперь уже давно умершій.

«Пятый годъ моей жизни былъ очень бурный: меня возили изъ Старобельска въ Харьковъ, изъ Харькова въ Одесу. оттуда въ Харьковъ и назадъ въ Старо-

— 8 —

OTTEN (Vсе это на почтовыхъ, зимою, лѣтомъ и осенью); нѣкоторыя сцены оставили во мнѣ неизгладимое воспоминаніе и, быть можетъ, слѣды на характерѣ. Преобладающее на моей физіономіи печальное выраженіе, вѣроятно, получило свое начало въ эту пору».

Уже въ этомъ нѣжномъ возрастѣ В. М—чѣ началь обнаруживать своїства, которые привлекали всѣхъ знавшихъ его, впослѣдствіи. Такъ уже тогда, по сложамъ брата его, онъ «былъ необыкновенно красивъ, добръ, кротокъ и пользовался общей любовью всѣхъ окружающихъ» *). Ему было четыре года, когда однажды, при выходѣ изъ церкви, къ матери его подошелъ незнакомый старикъ, и замѣтилъ, восхищаясь мальчи-комъ:

— Вашъ сынъ удивительно хорошъ, но эта красота не ангельская: болѣе всего онъ напоминаетъ мнѣ Юанна Крестителя, какъ его изображаютъ съ агнцемъ. Я именно такого видѣлъ за границей, въ Дрезденской галлерѣ.

Въ особенности прекрасны бышъ его глаза—обольшіе, свѣтлокаріе, съ длинными рѣсницами. Уже съ дѣтства свѣтились въ нихъ и доброта, и кротость, и какая-то грусть.

Вмѣстѣ съ тѣмъ уже въ первые годы его жизни обнаружились въ ребенкѣ крайняя чуткость нервовъ, впе-чатлительность и чувствительность. Такъ, въ тѣхъ же воспоминаніяхъ брата въ «Родникѣ» мы читаемъ, что въ Старобельскѣ, гдѣ жила семья Гаршинныхъ во время крымской войны, постоянно смѣнялись квартировавшіе

*) «Родникъ», 1888. № 6, стр. 559.

— 9 —

тамъ кавалерійскіе полки. Въ домъ Гаршиныхъ часто
бывали офицеры, защитники Севастополя, и разсказы
о всѣхъ ужасахъ и подвигахъ севастопольской обороны
не прерывались. Надно прислушивался ребенокъ къ
этимъ разсказамъ и такъ наэлектризовался ими, что у
него явилось серьезное намѣреніе идти на войну. Нѣ-
сколько разъ собирался онъ въ дорогу: заказывалъ по-
вару на дорогу шрожки, собиралъ бѣлье въ узелокъ,
надѣвалъ его на плечи и являлся прощаться съ домаш-
ними. Эти прощанія доводили его до горькихъ слезъ и
послѣ немалыхъ увѣщаній онъ соглашался отложить
походъ до утра. Проснувшись утромъ, онъ забывалъ о
вчерашнемъ, но черезъ нѣсколько времени снова начи-
нались тѣ же сборы на войну.

Согласно со всѣмъ этимъ вспоминаетъ о дѣтскихъ
годахъ В. М—ча и дядя его. В. С. Акимовъ *). «Я—
говорить онъ — познакомился со Всеволодомъ въ маю
1857 года. Ему было два года. Это былъ забавный
бутузъ, только-что начавшій болтать, общій баловень
въ семьѣ. Когда онъ начинать капроншить, нашъ
старый лакей, Дмитрий, пугалъ его «Грицкомъ», и этотъ
фантастическій Грицко приводилъ ребенка въ такой
ужасъ, что, при одномъ произнесеніи страшнаго имени,
онъ глоталъ слезы и утихалъ. Помню, что онъ любилъ
молиться Богу и усердно поминалъ «дѣдаку» и «баба-
ку» (дѣдушку и бабушку). Часто онъ изображалъ свя-
тогорскаго іеродіакона и, надѣвъ на себя простыню вѣрь
видѣ мантіи, съ линейкой въ рукѣ, изображавшей свѣ-
чу, прохаживался по комнатамъ, возглашая: «Возста-

*) «Красный цвѣтокъ», стр. 10.

— 10 —

ните»! Позже, въ началѣ 1860 г., онъ пріѣзжалъ съ
матерью ко мнѣ въ Одессу, куда я только-что возвра-
тился изъ лондонскаго плаванія на пароходѣ «Веста»
(впослѣдствіи знаменитомъ). Это былъ уже пятилѣтній
мальчикъ, очень кроткій, серьезный и симпатичный,
носившійся постоянно съ «Міромъ Божьимъ». Разина, ко-
торый онъ оставлялъ только ради излюбленнаго имъ
рисованія. У меня до сихъ поръ сохраняются мои за-
мѣтки о плаваніи, совершенно имъ испорченныя изоб-
раженіями на каждой страницѣ «Весты».

Здѣсь встрѣчается маленькое противорѣчіе между
сообщеніями дяди и племянника. Такъ, по свидѣтель-
ству В. М—ча, читать выучился онъ во время осво-
божденія крестьянъ, слѣдовательно, около 1861 года:
у А. Акимова же мы читаемъ, что уже въ началѣ
1860 года онъ видѣлъ племянника постоянно съ Мі-
ромъ Божьимъ въ рукахъ». Свидѣтельство А. С. Аки-
мова заслуживаетъ большаго вѣроятія, какъ воспоми-
наніе, принадлежащее къ зрѣлому уже возрасту, да и
откуда же иначе могло бы взяться въ его памяти пред-
ставленіе мальчика съ книгою въ рукахъ. Гаршинъ же
моть и сбиться въ годахъ, вспоминая о такомъ нѣж-
номъ возрастѣ, и къ тому же незвѣстно, какъ пони-
маль онъ освобожденіе крестьянъ: появленіе ли мани-
феста, или вообще весь актъ, начавшійся, какъ низвѣ-
стно, съ 1858 года?

Какъ бы то ни было, но съ пятилѣтняго возраста
мы видимъ уже В. М—ча грамотнымъ, и, какъ рѣбе-
нокъ крайнее любознательный, онъ съ жадностью на-
брожился на книги. сразу раскрывшія передъ нимъ цѣ-

— 11 —

лый невѣдомый ему міръ. Вотъ какъ вспоминаетъ онъ
о периодѣ своей жизни съ пяти и восьми лѣтъ *):

«Старшихъ братьевъ отправили въ Петербургъ: матушка поѣхала съ ними, а я остался съ отцомъ. Кили мы съ нимъ то въ деревнѣ, въ степи, то въ городѣ, то у одного изъ моихъ дядей въ Старобельскомъ уѣздѣ. Никогда, кажется, я не перечиталъ такой массы книгъ, какъ въ три года жизни съ отцомъ, отъ пяти до восьмилетняго возраста. Кромѣ разныхъ дѣтскихъ книгъ (изъ которыхъ особенно памятенъ мнѣ превосходный «Міръ Божій» Разина), я перечиталъ все, чтò могъ едва понимать изъ «Современника». «Времени» и другихъ журналовъ за нѣсколько лѣтъ. Сильно на меня подѣйствовала Бичеръ-Стоу («Христина для Тома» и «Жизнь негровъ»). До какой степени свободенъ былъ я въ чтеніи, можетъ показать фактъ. что я прочелъ «Соборъ парижской Богоматери» Гюго въ семь лѣтъ и, перечитавъ его въ 25, не нашелъ ничего новаго, а «Чтò дѣлать» читалъ по книжкамъ въ то самое время, когда Чернышевскій сидѣлъ въ крѣпости. Это раннее чтеніе было, безъ сомнѣнія, очень вредно. Тогда же я читалъ Пушкина, Лермонтова («Герой нашего времени» остался совершенно непонятнымъ, кромѣ Бэлы, о которой я горько плакалъ). Гоголя и Луковскаго.

Вотъ все, что намъ известно о первомъ периодѣ жизни В. М—ча, о годахъ дѣтства, проведенныхъ имъ въ провинции. На девятомъ году послѣдовалъ полный переворотъ въ его жизни: онъ былъ перевезенъ въ столицу и вслѣдъ затыть отданъ въ одну изъ петер-

*) «Кр. цвѣт.», стр. 62.

— 12 —

бургскихъ гимназій. Вотъ какъ самъ онъ вспоминаетъ
объ этомъ событии, равно какъ о своихъ гимназиче-
скихъ годахъ *):

«Въ 1863 году матушка пріѣхала за мною изъ Пе-
тербурга и увезла съ собою. 15-го августа въѣхали мы
въ него послѣ путешествія изъ Старобѣльска до Мо-
сквы на перекладныхъ и отъ Москвы по желѣзной до-
рогѣ; помню, что Нева привела меня въ неописанный
восторгъ (мы жили на Вас. остр.), и я началъ даже
съ извощика сочинять къ ней стихи, съ риами «ши-
рока» и «грубока». Съ тѣхъ поръ я — петербургскій
житель, хотя часто уѣзжалъ въ разныя мѣста.

«Въ 1864 году меня отдалі въ 7-ю спб. гимназію,
въ 12 линіи Вас. остр. Учился я вообще довольно плохо,
хотя не отличался особенною лѣностью: много времени
уходило на постороннее чтеніе. Во время курса я два
раза болѣлъ и разъ остался въ классѣ по лѣности,
такъ что семилѣтній курсъ для меня превратился въ
десятилѣтній, чтò впрочемъ, не составило для меня
большой объды, такъ какъ я поступилъ въ гимназію
9 лѣтъ. Хорошія отмѣтки я получаль только за рус-
скія «сочиненія» и по естественнымъ наукамъ, къ ко-
торымъ я чувствовалъ сильную любовь, не умершую до
сихъ поръ, но не нашедшую себѣ приложенія. Мате-
матику искренно ненавидѣлъ, хотя трудна она мнѣ не
была, и старался, по возможности, изѣгать занятій ею.
Наша гимназія въ 1866 году была преобразована въ
реальную гимназію и долго служила образцовымъ за-
веденіемъ для всей Россіи (теперь она 1-е реальное

*) «Кр. цвѣт.», стр. 62—64.

— 13 —

училище). Мнѣ рѣдко случалось видѣть воспитанниковъ, которые сохранили бы добрую память о своемъ учебномъ заведеніи; что касается до 7-й гимназіи, то она оставила во мнѣ самыя дружелобныя воспоминанія. Къ В. Θ. Эвальду (директоръ въ мое время, директоръ и теперь) я навсегда, калется, сохраню хорошія чувства. Изъ учителей я съ благодарностью вспоминаю В. П. Геннинга (словесность) и М. М. Федорова (ест. исторія); послѣдній былъ превосходный человекъ и превосходный учитель, къ сожалѣнію, погубленный рюмочкой. Онъ умеръ нѣ сколько лѣть тому назадъ.

«Начиная съ 4-го класса, я началъ принимать участіе (количественно, впрочемъ, весьма слабое) въ гимназиической литературѣ, которая одно время у насъ пышно цвѣла. Одно изъ изданій, «Вечерняя газета», выходило еженедѣльно аккуратно въ теченіе года. Сколько помню, фельетоны мои (за подписью «Агасферъ») пользовались успѣхомъ. Тогда же я подъ вліяніемъ «ІІ. ліады» сочинилъ поэму (гекзаметромъ) въ нѣ сколько сотъ стиховъ, въ которой описывался нашъ гимназическій бытъ, преимущественно—драки.

«Будучи гимназистомъ, я только первые три года жилъ въ своей семѣ. Затѣмъ мы съ старшими братьями жили на 'отдѣльной квартире' (имѣ было тогда 16 и 17 лѣть); слѣдующій годъ прожилъ у своихъ дальнíchъ родственниковъ, потомъ былъ пансіонеромъ въ гимназіи: два года жилъ въ семѣ. Знакомыхъ петербургскихъ чиновниковъ и наконецъ былъ принятъ на казенный счетъ. Передъ концомъ курса я выдержалъ тяжкую болѣзнь, отъ которой едва спасся послѣ полугодоваго

— 14 —

льченья. Въ это же время застрѣлился мой второй братъ».

Вопреки свидѣтельству В. М—ча о томъ, что онъ учился въ гимназіи плохо, Я. В. Абрамовъ въ своемъ собраніи матеріаловъ для біографіи В. М. Гаршина *) утверждаетъ, что «учился В. М. хорошо и оставилъ самыя пріятныя воспоминанія въ своихъ учителяхъ и воспитателяхъ». Противорѣчіе это очень легко разрѣшается тѣмъ соображеніемъ, что В. М—чу могло казаться, что онъ учится плохо, просто потому, что при блестящихъ способностяхъ ему не приходилось на приготовленіе уроковъ тратить много времени; но это не мѣшало ему производить на учителей впечатлѣніе отличнаго ученика. Будучи любимцемъ гимназическаго начальства, онъ пользовался общею симпатіею и со стороны товарищей. «Среди товарищей, по словамъ Я. В. Абрамова, онъ съ первыхъ же лѣтъ пріобрѣлъ много друзей, съ которыми и поддерживалъ затѣмъ самыя задушевныя отношенія до самой смерти. Въ томъ возрастѣ въ немъ уже ярко проявлялись всѣ тѣ прелестныя черты его характера, которые позднѣе невольно очаровывали и покоряли всякаго, имѣвшаго съ нимъ какое-либо дѣло: его необычайная мягкость въ отношеніяхъ къ людямъ, глубокая справедливость, уживчивость, строгое отношеніе къ себѣ, скромность, отзывчивость на горе и радость ближняго и многое другое».

Вотъ что сообщаетъ о Гаршинѣ, какъ гимназистѣ, товарищѣ его, М. Малышевѣ, знавшій его съ 1865 года,

*) Памяти В. М. Гаршина, худ.-лит. сб., стр. 2.

— 15 —

когда Гаршинъ перешелъ изъ перваго класса во второй *):

«Онъ былъ мальчикъ необыкновенно скромный, но веселый, уживчивый и чудесный товарищъ, и хотя я не отличался всеми этими качествами, но мы съ нимъ подружились и до самой трагической кончины Гаршина жили душа въ душу. Разъ только нашла тучка на нашу дружбу, да и то кругомъ былъ виноватъ я, и Вс. Мих. разсердился больше по принципу. Я былъ пансіонеромъ, а Вс. Мих. приходящимъ; насъ, пансіонеровъ, кормили не важно, а для здороваго, сильнаго шалуна даже очень мало, почему я частенько бывалъ впроголодь. Гаршинъ же, приходя въ училище ежедневно, приносилъ съ собою завтракъ,— и вотъ разъ, въ особенно плохую минуту, я напалъ на него, отнялъ завтракъ и съѣлъ. Это грубое насилие страшно возмутило Вс. М—ча и мнѣ стоило большихъ усилий, признавъ всю неблаговидность моего поступка, примириться съ нимъ. Это—наша единственная ссора за whole 23 года дружбы.

«Частенько, вспоминая годы дѣтства и дойдя до этого эпизода, В. М—чѣ не могъ не прибавить: «а все же, сознайся, это было подло!».

«Изъ всемъ знавшихъ покойнаго В. М—ча врядъ ли найдется кто, могущій сказать дурное объ этомъ глубоко честномъ, миломъ и хорошемъ человѣкѣ». Вмѣстѣ съ нравственными уже въ гимназическіе годы начали обнаруживаться въ В. М—чѣ и тѣ уственныя качества, которые поражали всемъ знавшихъ его: его

*) ibid., стр. 124.

— 16 —

вдумчивое отношение ко всему виденному, слышанному и читанному, способность быстро схватывать сущность дѣла и находить разрѣшеніе вопроса, видѣть въ предметѣ тѣ стороны, которые обыкновенно ускользаютъ отъ вниманія другихъ, оригинальность выводовъ и обобщеній, способность быстро и легко пріискивать доводы и аргументы въ подкрѣпленіе своихъ воззрѣній, умѣнье находить связь и зависимость между предметами какъ бы они затемнены и были и пр.

Вотъ въ какомъ видѣ изображаетъ В. М—ча, Н. В. Рейнгардтъ, видѣвшій его въ началѣ 1866 года, т. е. когда Гаршину было еще всего 11 лѣть *):

«Помню, мнѣ нравились въ маленькомъ Всеволодѣ любознательность и основательное знаніе тѣхъ предметовъ, съ которыми онъ успѣлъ познакомиться. Онъ очень любилъ естественныя науки и сильно интересовался ими. Пользуясь полной свободой, проводя часто время со взрослыми, онъ не былъ похожъ на тѣхъ дѣтей, которые любятъ корчить большихъ, вмѣшиваться въ разговоры, резонерствовать. Ничего подобнаго у него не было. Онъ былъ добрымъ, милымъ ребенкомъ и, вмѣстѣ съ тѣмъ, очень умнымъ. Впрочемъ, я помню, какъ онъ однажды вмѣшался въ разговоръ взрослыхъ, но это вмѣшательство было необходимо и вышло само собой. Какъ-то вечеромъ собралось у Екатерины Степановны несколько знакомыхъ, между которыми были довольно известныя въ интеллигентныхъ кружкахъ лица. Мы со Всеволодомъ сидѣли въ сторонѣ и о чемъ-то вполголоса толковали. Но какому-то поводу одна дама,

*) «Кр. Цвѣт.», стр. 54—57.

— 17 —

очень образованная и начитанная особа, задала вопросъ: почему такъ легко подымается якорь изъ воды, между тѣмъ какъ онъ такъ крѣпко держится на дѣь, что скорѣе лопнеть во время бури якорная цѣпь, чѣмъ сдвинется корабль? Изъ присутствовавшихъ никто не могъ дать отвѣта; одинъ очень образованный господинъ замѣтилъ, между прочимъ, что надо спросить моряка. Услышавъ это, Всеволодъ всталъ съ своего мѣста и подошелъ туда, гдѣ шелъ разговоръ объ якорѣ.—«Вотъ почему его такъ легко поднять», обратился онъ къ вопрошавшей особѣ, и затѣмъ объяснилъ весьма просто и наглядно способъ подъема якоря. Оказалось, что собазованные люди, изучавшіе физику и много разъ вѣрятно видѣвшись поднятіе якоря, не могли дать объясненія относительно очень простаго и обыкновеннаго явленія, которое объяснилъ гимназистъ 3-го или 4-го класса (на самомъ дѣлѣ втораго).

«В. М—чѣ, насколько я успѣлъ замѣтить, былъ в;омъ самостоятельной натурой. Эта самостоятельность, какъ мнѣ казалось тогда, выражалась въ томъ, что на него не имѣла никакого вліянія окружакщая останновка. Вообще дѣти, которымъ предоставлена полная свобода, являются часто вѣрнымъ отраженіемъ всего окружающего; они повторяютъ слова, фразы, которые приходится имъ слышать, стараются интересоваться тѣмъ, чѣмъ интересуются взрослые. В. М—чѣ представлялъ, по моему мнѣнію, въ этомъ отношеніи нѣчто особенное: онъ жилъ какъ будто въ другомъ мірѣ. Да и дѣйствительно, у него былъ свой маленькій мірокъ, который заключался въ книжкахъ, рисункахъ, различныхъ вещицахъ, небольшихъ естественно-историческихъ

ТРЕТЬЯ КНИЖКА.

2

— 18 —

коллекціяхъ,—кажется, если не ошибалось, имъ самимъ составленныхъ,—и этотъ маленькій мірокъ сосредоточивалъ на себѣ все его вниманіе, всѣ его созерцательныя способности, отвлекая мысли отъ окружающихъ явленийъ.

Страсть къ естествознанію и наблюденіямъ явленій природы въ особенности проявлялась въ В. М—чѣ лѣтомъ, въ деревѣ. По цѣлымъ днямъ бродилъ онъ по окрестностямъ, то собирая грибы, то возясь съ лягушками, ящерицами и жуками. Однажды онъ распоролъ брюхо лягушкѣ, разсмотрѣлъ ея внутренности, затѣмъ аккуратно зашилъ, приложилъ деревяннаго масла, обвязалъ тоненькимъ бинтикомъ, и лягушка послѣ этого ускакала *). Особенно же любилъ онъ составлять гербаріи. Страсть собирать растенія онъ сохранилъ до конца жизни.

Когда В. М—чѣ былъ въ среднихъ классахъ гимназіи, родные его переселились на югъ, и онъ сталъ жить въ семьѣ одного изъ товарищей по гимназіи В. П. Афанасьева, пріѣзжая на лѣтніе каникулы къ роднымъ въ Старобельскъ или въ Харьковъ, что продолжалось до 1877 года, до поступленія его въ армію, при чемъ ему приходилось иногда путешествовать одному безъ провожатыхъ, даже 13-летнимъ ребенкомъ. Въ это время онъ образовалъ съ нѣколѣшніями товарищами нѣчто въ родѣ общества для составленія собліотеки. Средства на покупку книгъ добывались самыми разнообразными способами: собирались членскіе взносы и добровольныя пожертвованія; туда же шли деньги, от-

*) См. «Родникъ» 1888 г., № 6, стр. 559.

— 19 —

пускаемыя на завтракъ или выручаемыя отъ продажи
въ мелочныя лавочки старыхъ тетрадокъ. Не было въ
Петербургѣ букиниста, которому В. М—чѣ со своими
сочленами не надоѣли бы, розыскивая разрозненныя
книги старыхъ журналовъ. Собранныя книги разры-
вались и изъ нихъ составлялись цѣлые романы, повѣсти
и пр., и все это переплеталось экономическимъ способомъ:
кое-чго изъ переплетныхъ инструментовъ было
прюобрѣтено, а остальное замѣнялось домашнею утварью").

Въ старшихъ классахъ гимназіи начались уже, какъ
мы выше видѣли, первыя попытки сочинять. Отъ этого
времени сохранилось небольшое сочиненіе В. М—ча,
поданное имъ въ 1872 году учителю словесности и об-
наруживающее уже всѣ признаки его таланта. При-
водимъ цѣликомъ это первое, дѣтское проявленіе твор-
чества В. М—ча **).

СМЕРТЬ.

«Я прочель «Смерть» Тургенева и не могу не согласиться съ
нимъ, что русскій человѣкъ умираетъ удивительно. Другаго
слова и не подберешь. Припомните смерть Максима, обгорѣв-
шаго мельника, Авенира Сорокоумова—какъ они умирали: тихо,
спокойно, какъ будто исполняя свою непремѣнную обязанность.
И развѣ это не обязанность?

Помню и я смерть близкаго мнѣ дорогого человѣка, Е. Ф. Ф.
Часто, бывало, сажалъ онъ меня въ своей комнатѣ и застав-
лялъ слушать докучные разсказы о томъ, откуда происходитъ
слово серыа (не помню уже откуда, кажется, съ языка Фризовъ
или Бетовъ), что ни одному филологу доподлинно неправильно
происхожденіе слова хорошо. Вылѣ онъ человѣкъ маленькій,
крайне некрасивый, съ такимъ же землянымъ цвѣтомъ лица, ка-

*) Сб Памяти Г., стр. 6—8.

**) Ibid., стр. 6.

— 20 —

кой былъ у Авенира Сорокоумова. Былъ онъ записнымъ филологомъ; писалъ диссертаціи на магистра, ёздилъ и къ Костома-рову, и къ Срезневскому, которые признавали въ немъ глубоко-ученаго языковѣда. Умеръ Е. Ф.—и вся его ученость канула въ Лету. Но не въ томъ дѣло; я взялся описывать его смерть.

Е. Ф. страдалъ болѣзнью, погубившею много добрыхъ и умныхъ, сильныхъ и слабыхъ людей. Онъ страшно пилъ. Когда я жилъ вмѣстѣ съ нимъ на дачѣ въ 1866 году, однажды онъ попросилъ у меня пучокъ соломы; я принесъ. Е. Ф. молча перерѣзалъ ее въ трубочки вершка по три и спряталъ въ столъ. Скоро я узналъ, для какого страшнаго употребленія предназначаются эти трубочки; онъ тянулъ черезъ нихъ вино. Конечно, я утащилъ несчастную солому и забросилъ ее въ рѣку.

Это было лѣтомъ 1866 г., когда въ Петербургѣ и по его окрестностямъ страшно свирѣпствовала холера. Соломенки помогли ей убить Е. Ф. Онъ заболѣлъ, нашъ докторъ И. П. Б. вылѣчилъ его отъ холеры, но не спасъ отъ воспаленія въ кишках и печені. Черезъ мѣсяцъ послѣ начала болѣзни Е. Ф. пришлось очень плохо. Онъ умеръ въ сентябрѣ, въ дождливый вечеръ. Онъ лежалъ на постели; его густые волосы падали на липкій, зеленоватый лобъ, покрытый каплями пота. Тѣло исхудало страшно, на ребрахъ осталась одна кожа; на ногахъ и спинѣ были пролежни. На столпѣ предъ нимъ горѣли двѣ лампы (онъ уже жаловался на недостатокъ свѣта), стояли лекарства, лежали его любимыя нѣмецкія книжки, да тетрадь съ диссертаціей. Я сидѣлъ въ углу комнаты и смотрѣлъ на сцену съ лихорадочнымъ нetherпѣніемъ. Какъ ни любилъ я моего Е. Ф., какъ ни былъ привязанъ къ нему, но зная, что черезъ четверть часа онъ умретъ, я уже не жалѣлъ о немъ. Это не была холодность или равнодушіе: я уже отпѣлъ и похоронилъ своего больного друга; передо мной лежалъ просто умирающій человекѣ, а я видѣлъ смерть еще въ первый разъ. Надъ больнымъ склонился его другой другъ, бывшій товарищъ. Далеко теперь ужъ онъ, за Атлантическимъ океаномъ, но какъ теперь помню его блѣдное, страдающее за больного лицо. Всѣ мои воспоминанія объ этомъ человекѣ касаются только смерти Е. Ф.

Больной лежалъ почти неподвижно, только губы шептали

— 21 —

что-то, изрѣдка произнося слова. Его другъ уговаривалъ его при-
частиться. Е. Ф. жилъ атенстомъ и хотѣлъ умереть такъ, какъ
жилъ. Послали за священникомъ; онъ пришелъ. Это былъ вы-
сокій, худощавый человѣкъ въ широкой рясѣ, со строгимъ ху-
дымъ греческимъ профплемъ и симпатичнымъ лицомъ. Онъ на-
клонился надъ кроватью: Е. Ф. отрицательно покачалъ головой.
«Не надо»—тихо произнесъ онъ. «Ужъ пора-бы»—сказалъ свя-
щенникъ. Другъ бросился уговаривать больного, говоря, что чет-
верть часа и онъ умретъ. Е. Ф. серьезно слушалъ сначала, по-
томъ на лицѣ его появилась широкая, добродушная улыбка. «Ка-
кой ты странный, Лева! всю жизнь былъ умнымъ человѣкомъ,
а теперь глупости говоришь. Ну, умру,—ну, что же такое? Пора
п на покой; жаль только—диссертацію не кончу». Все это онъ
говорилъ шопотомъ; послѣднія слова были слышны только Левѣ
и мнѣ (я подошелъ къ кровати). «Дописалъ-бы ты ее... охъ, да
вѣдь ты математикъ», какъ бы вспомнилъ онъ. Онъ замолчалъ;
наступила долгая, томительная толшина.

Священникъ началъ исповѣдывать. Уйдите, батюшка, пожа-
луйста; Лева, попроси батюшку уйдти». «Да причастись ты,
Бога ради, отца-то успокой!» Е. Ф. не отвѣчалъ, ваконецъ онъ
выговорилъ уже съ трудомъ: «Дайте свѣчку, темно... уже пора
зажигать». Подали свѣчей. Вдругъ больной оживился, припод-
нялся даже, схватилъ Леву за руку и сказалъ ему: «А если
Reine Glaube...» Онъ не кончилъ и упалъ мертвый на подушку.
Я заплакалъ. Лева зарыдалъ, какъ ребенокъ.. Священникъ какъ-
то странно смутился и поспѣшно сталъ снимать съ себя эпитра-
хиль. На лицѣ мертваго осталось странное выражение; ни испуга,
ни боли душевной, ничего на немъ не было: оно было спокойно
...И страненъ

Былъ томный ликъ его чела.

Его похоронили на Волковомъ кладбищѣ. Отцу написали, что
сынъ умеръ, какъ христіанинъ. На могилѣ поставили маленькій
памятник: окруженный другими, подъ которыми лежатъ люди,
умершіе такимъ же страннымъ образомъ, какъ Е. Ф. Также
умерли и тургеневскіе Максимъ, мельникъ, Авениръ, старушка-
помѣщица. Ни бравурства, ни горести, ни страха не увидите вы
на лицѣ умирающего русскаго человѣка: въ послѣднюю минуту

— 22 —

жизни онъ будетъ заботиться о своихъ дѣлахъ, о какой-нибудь
коровѣ, о томъ, чтобы заплатить священнику за свою отходную.
Вѣрующій былъ человѣкъ—онъ, точно, обрядъ надъ собой со-
вершитъ; невѣрующій умретъ въ большинствѣ случаевъ безъ
сознательнаго раскаянья, не отступивъ отъ того, за что онъ
стоялъ передъ самимъ собой всю жизнь, что досталось ему послѣ
тяжкой борьбы».

На этомъ сочиненіи учитель словесности выставилъ
отмѣтку 4¹/₂.

Въ концѣ 1872 года начали обнаруживаться у В.
М—ча признаки того психическаго недуга, о которомъ
онъ говорилъ въ своей автобіографической запискѣ. Бо-
лѣзнь началась съ того, что онъ обратилъ квартиру
старшаго брата Виктора въ средоточіе разнообразныхъ
естественнонаучныхъ занятій и опытовъ, всецѣло по-
грузившись въ нихъ и придавая имъ міровое значеніе:
занялся, между прочимъ, гальванопластикой, устрой-
ствомъ химической лабораторіи, проведеніемъ въ квар-
тиру газа и мног. др. Увѣренный въ чрезвычайной
важности своихъ занятій, онъ увлекъ ими и многихъ
изъ своихъ товарищей; всѣмъ и каждому изъ взрос-
лыхъ разъяснялъ значеніе своихъ затѣй и въ особен-
ности энергично нападалъ на директора гимназіи, же-
кая и его привлечь на свою сторону. Его странности,
крайнее нервное возбужденіе, припадки, наконецъ, обра-
тили на себя общее вниманіе и заставили помѣстить
его въ больницу св. Николая. Здѣсь онъ первое время
вели себя сравнительно спокойно и пользовался полной
свободой, перевезъ сюда свою лабораторію и всѣ инстру-
менты, задумалъ у другихъ больныхъ учиться музы-
кѣ, англійскому языку, говоря, что и во время леченія
нельзя терять даромъ время. Скоро, однако, недугъ его

--- 23 ---

успелися. Болѣзнь шла crescendo и въ началѣ 1873 года онъ былъ уже на столько боленъ, что къ нему не всегда пускали навѣщавшихъ его. Иногда на него находили минуты просвѣтлѣнія и онъ вспоминалъ все, что дѣлалъ въ периоды безумія. Мало-по-малу здоровье его возстановилось. Оставались лишь нервные припадки по ночамъ. Тогда его помѣстили въ лечебницу д-ра Фрея, гдѣ разумное леченіе оправило его, и лѣтомъ 1873 года онъ совершенно выздоровѣлъ *).

Въ слѣдующемъ 1874 году В. М—чѣ успѣшно окончилъ курсъ гимназіи и поступилъ въ Горный институтъ. Вотъ какъ объясняетъ свое поступленіе въ это техническое училище въ своей автобіографической запискѣ **):

«Не имѣя возможности ***) поступить въ университетъ, я думалъ сдѣлаться докторомъ. Многіе изъ моихъ товарищей (предыдущихъ выпусковъ) попали въ медицинскую академію и теперь доктора. Но какъ разъ ко времени моего окончанія курса Д—въ подалъ записку покойному государю, что вотъ, молъ, реалисты поступаютъ въ медицинскую академію, а потомъ проникаютъ изъ академіи въ университетъ. Тогда было приказано реалистовъ въ доктора не пускать. Пришлось выбирать какое-нибудь изъ техническихъ заведеній: я выбралъ то, гдѣ поменьше математики — Горный институтъ»...

*) Сб. Пам. Г., стр. 9—10.

**) Кр. цвѣт., стр. 64.

***) Вслѣдствіе того, что гимназія, гдѣ учился В. М., была реальная, не дававшая правъ на поступленіе въ университетъ.

— 24 —

Въ институтъ В. М—чъ удѣлялъ горнымъ наукамъ
пшѣ столько времени, сколько было это необходимо,
чтобы слѣдить за курсомъ. Главное же вниманіе его
было теперь обращено на развитіе своего таланта
и подготовленіе къ литературной деятельности, при-
званіе къ которой окончательно къ этому времени
овладѣло имъ. Какое серьезное значеніе придавалъ онъ
этимъ трудамъ, видно изъ письма его, которое онъ пи-
салъ лѣтомъ изъ Харькова, кула ъздилъ на каникулы,
А. Я. Герду, съ которымъ познакомился еще въ гим-
назіи, благодаря одному изъ товарищей, В. М. Латки-
ну, и которому онъ былъ обязанъ, какъ самъ выра-
жался, бОльѣ чѣмъ кому-нибудь другому въ дѣлѣ ум-
ственнаго и нравственнаго развитія:

«Дѣлаю довольно мало; это касается институтскихъ
занятій; вообще же сижу за столомъ цѣлое утро и испи-
сываю весьма значительное количество бумаги. То, что
я пишу, очень интересуетъ меня и, будучи близко моему
сердцу, доставляетъ хорошія минуты. Мои литератур-
ные замыслы очень широки, и я часто сомнѣваюсь въ
томъ, смогу-ли исполнить поставленную задачу. То, что
написано, по моему, удачно; само собою разумѣется, что
я не могу не быть пристрастнымъ, не смотря на са-
мое строгое и недовѣрчивое отношеніе къ своимъ спи-
ламъ... Но если я буду имѣть успехъ?!.. Дѣло въ томъ
(это я чувствую), что только на этомъ поприщѣ я буду
работать изо всѣхъ силъ, стало быть успехъ—вопросъ
въ моихъ способностяхъ и вопросъ, имѣющій для меня
значеніе вопроса жизни и смерти. Вернуться ужъ я не
могу. Какъ въчному жиду голосъ какой-то говорить:
«Иди, иди», такъ и мнѣ что-то суетъ перо въ руки и

— 25 —

говорить: «Пиши и пиши». Не подумайте, что это за-
ставить меня бросить ученье. Нѣтъ, я очень хорошо
знаю, что будь я семи пядей во любу, курсъ даже и
Горнато института мнѣ необходимъ: вѣдь я совершен-
нѣйшій еще невѣжда...»

Въ 1876 году В. М—чѣ впервые выступилъ въ пе-
чати, напечатавъ гдѣ-то маленькій разсказъ *), но В.
М. не придавалъ значенія этому своему деююту, и упорно
умалчивалъ о немъ. Не любилъ говорить онъ и о своихъ
трехъ статьяхъ о художественныхъ выставкахъ, помѣ-
щенныхъ имъ въ теченіе 1877 года въ «Новостяхъ».
Этими своими статьями В. М—чѣ, безспорно, былъ
обязанъ своему сбѣлѣнію съ кружкомъ художниковъ,
которое послѣдовало какъ разъ въ это время. Вотъ
чтo мы читаемъ объ этомъ въ воспоминаніяхъ г. М. Ма-
лышева **):

«Кончивъ гимназію и поступвъ въ Горный инсти-
тутъ, В. М. сблизился съ кружкомъ молодыхъ художни-
ковъ и сталъ непремѣннымъ членомъ ихъ соборщі. На
этихъ собраніяхъ, «пятницахъ», читались впервые нѣ-
которыя изъ произведеній его, обсуждались и комменти-
ровались, а такъ какъ тѣсная дружба царила между
членами кружка, то и мнѣнія, иногда, правда, нелѣшыя,
бывали всегда искренни. Споры объ искусствѣ не умол-
кали, и В. М—чѣ горячо, горячѣе многихъ художни-
ковъ, ратовалъ за искусство, какъ служеніе высшимъ
идеаламъ добра и правды, и этому искусству оставался
вѣренъ всю свою жизнь. Дружбу и симпатію къ нѣко-

*) Сб. Пам. Гарш., стр. 13 и 77.

**) Сб. П. Гарш., стр. 124.

— 26 —

торымъ членамъ этого кружка онъ сохранилъ до самой
своей смерти, и воспоминаніе о «пятницахъ» всегда
было однимъ изъ лу�шихъ его «юношескихъ воспоми-
наній».

Живя вмѣстѣ со своими пріятелями въ области ху-
дожественныхъ интересовъ, В. М—чѣ, конечно, не могъ
унुстить изъ вниманія бывшую въ 1874 г. въ Петер-
бургѣ и надълавшую не малаго шума выставку кар-
тинъ Верещагина; картины эти прозвели на него та-
кое потрясающее впечатленіе, что онъ выразилъ его
стихами. Считаемъ не лишенімъ привести эти стихи цѣ-
ликомъ, какъ весьма важный біографическій матеріалъ:

Толпа мужчинъ, дѣтей и дамъ нарядныхъ
Тѣнится въ комнатахъ парадныхъ
И, шумно проходя, болтаетъ межъ собой:
Ахъ, милая, постой!
Regarde Lili,
Comme c'est joli!
Какъ это мило и реально,
Какъ нарисованы халаты натурально!
— Какая техника! толкуетъ господинъ
Съ очками на носу и съ знаніемъ во взорѣ;
Взгляните на песокъ: что стойтъ онъ одинъ;
Дѣйствительно пустыни море
Какъ-будто солнцемъ залито
И лица недурны!.. Не то
Увидѣлъ я, смотря на эту степь, на эти лица,
Я не увидѣлъ въ нихъ эффектнаго эскизца,
Увидѣлъ смерть, услышалъ вопль людей,
Измученныхъ убійствомъ, тьмой лишеній...
Не люди то, а только тѣни
Отверженниковъ родины своей.
Ты предала ихъ, мать! Въ глухой степени—одни,
Безъ хлѣба, безъ глотка воды гнилой.

— 27 —

Изранены врагами, всё они
Готовы пасть, пожертвовать собой,
Готовы биться до послѣдней крови
За родину, липшившую любови,
Пославшую на смерть своих сыновъ...
Кругомъ—песчаный рядъ холмовъ,
У пхъ подножія—орда свирѣпая кольцомъ
Объяла горсть героевъ. Нѣтъ пощады!
Къ нимъ смерть стоптъ лицомъ!..
П, можетъ быть, они ей рады;
П, можетъ быть, не стоптъ—жить-страдать?!
Плачь и молись, отчизна-мать:
Молись! Стенанія дѣтей,
Погибшихъ за тебя въ глухихъ степяхъ степей,
Вспомянутся чрезъ много дѣтъ
Въ день грозныхъ бѣдъ!

Стихотвореніе это интересно въ двухъ отношеніяхъ.
Во-первыхъ, оно показываетъ намъ міросозерцаніе
В. М—ча въ это время и его серьезные взгляды на
задачи искусства. Въ которомъ уже тогда онъ видѣлъ
не один эстетическія наслажденія, но и высокое слу-
женіе человѣчеству и родинѣ: а во-вторыхъ, это же
стихотвореніе свидѣтелствуетъ намъ, что созерцаніе
картинъ Верещагина было какъ бы предутотовленіемъ
къ тѣмъ впечатлѣніямъ, которые пришлось В. М—чу
вскорѣ вынести изъ собственнаго военного опыта. Кар-
тины настроили заранѣе В. М—ча видѣть въ войнѣ
страшную трагедію пролитія человѣческой крови и по-
тери родинной лучшихъ своихъ сыновъ, трагедію, не-
справедливость которой не могутъ загладить никакія
блестящіе результаты войны, а такъ какъ кровь па-
даетъ равно на всѣхъ согражданъ, ради которыхъ она
пролита, отсюда В. М—чѣ логически вывелъ заключе-

— 28 —

ніе об'язанности каждого принять непосредственное
участіе в'ю общем'ь об'дствін. Этотъ выводъ совѣсти и
заставилъ В. М—ча принять участіе въ русско-турец-
кой войнѣ. Нужно-ли говорить о томъ, что впечатлѣніе
картинъ Верещагина отразилось на самомъ выборѣ де-
талей последующихъ разсказовъ В. М—ча изъ военныхъ
дѣйствій, особенно «Четыре дня» и «Трусь».

Если художественныя картины произвели на Гар-
шина такое потрясающее впечатлѣніе, то можно себѣ
представить, въ какое волненіе пришелъ онъ весною и
лятомъ 1876 года, когда до его слуха начали долетать
ужасающія извѣстія о неистовствахъ турокъ въ Бол-
гаріи, когда все русское общество встрепенулось; вопн-
ственное настроеніе росло въ немъ съ каждымъ днемъ
болѣе и болѣе; начались всеобщія пожертвованія на
славянъ; со всѣхъ концовъ потянулись въ Сэрбію до-
бровольцы. Какъ все это отражалось на В. М—чѣ,
видно изъ следующихъ отрывковъ изъ писемъ его къ
Н. С. Дрентельну, писанныхъ лѣтомъ 1876 г. изъ
Харькова:

«2 июня 1876 г. Харьковъ... Пишу я съ отчаяніемъ;
вчера исписалъ несколько листовъ бумаги. Работа удо-
вольствія не доставляетъ, скорѣе какое-то робкое, желч-
ное чувство. Если это такъ пойдетъ всегда, то неза-
видная предстонть мнѣ участь. А не писать не могу,
да и что со мной будетъ безъ этого...»

«18 июня 1876 г. Харьковъ... За сообщеніе новостей
изъ профессорскаго міра весьма благодаренъ, хотя, по
правдѣ сказать, электрофорная машина Теплова и сое-
диненіе химическаго и физическаго обществъ интере-
суютъ меня гораздо меньше, чѣмъ то, что турки пере-

— 29 —

рѣзали 30.000 безоружныхъ стариковъ, женщинъ и re-
бятъ. Плевать я хотѣлъ на всѣ ваши общества. если
они всякими научными теоріями никогда не уменьшать
вѣроятностей совершенія подобныхъ вещей...»

«18 июня 1876 г. Харьковъ. Дражайшій Н. С., пи-
ши, пожалуйста. Ей Богу, я тоже нуждаюсь въ чьихъ-
нибудь письмахъ. Если бы ты зналъ, каково бываетъ
у меня на душѣ, особенно со времени объявленія вой-
ны. Если я не заболѣю это лѣто, то это будетъ чу-
домъ».

«Получилъ письмо отъ Alexander Heard Esq-ve изъ
Лондона. Тоже тоскуетъ. Господи. куда же дѣваться?
Развѣ въ самомъ дѣлѣ удариться въ гартмановщину
или еще въ какую-нибудь ерундинку? Не ударшься ни
во что подобное; мозги все-таки такъ положительно
устроены, что Гартманъ не соблазнить *)».

Какія мысли сложились около этого времени въ
В. М—чѣ относительно необходимости идти на войну,
объ этомъ мы можемъ судить по факту, приводимому
г. Павловскимъ въ его воспоминаніяхъ о В. М—чѣ, **).
Дѣло заключалось въ томъ, что когда. года два спустя,
В. М—чѣ выразилъ однажды желаніе вновь идти на
войну, одинъ молодой человѣкъ началъ доказывать ему
всю несообразность этого съ разныхъ радикальныхъ
точекъ зрѣнія. По мѣрѣ того, какъ онъ говорилъ, Гар-
шинъ приходилъ все въ большее негодованіе, наконецъ
не выдержалъ, вскочилъ и въ волненіи захромалъ по
комнатѣ.

*) Сб. П. Г., стр. 15.

**) «Кр. цв.», стр. 21.

— 30 —

— Неть, позвольте, позвольте... Вы, стало быть, находите безнравственнымъ, что я буду жить жизнью русскаго солдата и помогать ему въ борьбу, где каждый полезенъ? Неужели будетъ болье нравственно сподеть здѣсь, сложа руки, тогда какъ этотъ солдатъ будетъ умирать за пасъ!.. Извините, я этого не могу допустить.

И вотъ въ продолженіе всего 1876 года В. М—ча такъ и подмывало бросить все и брать въ Сербію. «Но, къ несчастію—писалъ онъ въ своей автобіографической записки,—меня не пустили, такъ какъ я былъ призывного возраста». За то, когда была объявлена война Россіи съ Турціей, онъ не могъ уже удержаться. «12 апреля 1877 г.—говорить онъ—я съ товарищемъ (Афанасьевымъ) готовился къ экзамену изъ химіи: принесли манифестъ о войнѣ. Наши записки такъ и остались открытыми: мы подали прошеніе объ увольненіи изъ института и убхали въ Кишиневъ» *).

Въ Кишиневѣ В. М—чѣ и его товарищѣ поступили рядовыми въ 138 болховской пѣхотный полкѣ и черезъ день выступили въ походъ. Походъ къ Дунаю былъ очень тяжелъ. В. М—чу пришлось страдать вдвойнѣ: и физически, переносясь всю трудную лямку рядоваго, и нравственно, такъ какъ сердце его постоянно возмущалось печальнымъ положеніемъ нашего солдата, царившими въ арміи злюупотребленіями и т. п. Но не смотря на всю трудность, большіе переходы, грязь, жару, жажду, В. М—чѣ никогда не былъ въ чистѣ отсталыхъ. И не только самъ, повидимому, легко пере-

* ) «Кр. цв., стр. 64.

— 31 —

носилъ тягости похода, но и другихъ подободрялъ,—то займетъ разсказомъ, то попотчуетъ табакомъ, то пристыдить. По приходъ на привалъ или ночлегъ, онъ первый бѣжалъ съ манеркой за водой, и пока другие отдыхали, устраивалъ чай. Съ солдатами онъ скоро сошелся очень близко. II по натурѣ, и по принципамъ онъ не терпѣлъ никакихъ отмечекъ или возвышеній надъ товарищами: тотчасть же всталъ на совершенно равную ногу съ ними, принималъ участіе во всѣхъ ихъ работахъ и кромѣ того писалъ и читалъ himself письма, давалъ разнаго рода объясненія, объяснялся за нихъ съ начальствомъ, училъ ихъ грамотѣ. Солдаты полюбили его, и память о немъ долго хранилась между ними. Когда позднѣе они узнали, что онъ почему-то не получилъ ордена св. Георгія, къ которому былъ представленъ, они крайне сожалѣли, что въ надеждѣ, что онъ и безъ того получитъ этотъ орденъ, не присудили ему ротный Георгій. Самъ В. М—чѣ весьма привязался къ своимъ товарищамъ по походу и многихъ изъ нихъ охотно вспоминалъ *).

Вотъ что писалъ изъ своего похода своимъ близкимъ В. М—чѣ. Такъ, товарину II. Е. Малышеву онъ писалъ 5 мая 1877 г. изъ Кипшинева:

«Мы очень удачно приѣхали въ Кипшиневъ: приѣхали вчера, 4 мая, а завтра, 6-го, уже выступаемъ въ походъ съ 138 пѣхотнымъ полкомъ. Служить будемъ въ ротѣ у Ив. Наз. Афанасьева, брата Васи (товарища В. М—ча), и притомъ вмѣстѣ. Одинаковыі ростъ поволяетъ намъ даже во фронтѣ стоять рядомъ. Не знаю,

*) Сб. Пам. Гарш., стр. 15, 19.

— 32 —

каково вынесем мы походъ. Выступивъ завтра въ 5¹/₂ часовъ утра, мы приедем въ Баніасъ (покуда наша ко- нечная цѣль, мѣстечко на Дунаѣ противъ Рущука) 28 мая. Походъ—пляшкомъ, по 20—30 верстъ въ день.

И такъ, почти на мѣсяцъ мы лишины всякихъ сно- шеній съ міромъ: можетъ быть, не придется увидѣть ключа печатной бумаги, такъ какъ маршрутъ избѣ- гаетъ всѣхъ городовъ. Только черезъ Плœшти (гдѣ теперь главная квартира) придется проходить.

Писалъ бы больше, да нужно идти представляться полковому командиру. До свиданья, когда-то увидимся? Да и увидимся ли еще?»

1-го июня тому же Малышеву изъ Баніаса, пред- мьства 1. Бухареста:

«Походъ нашъ по первому маршруту конченъ: мы пришли въ Баніасъ, который оказался вовсе не на Ду- наѣ, а около Бухареста (напи офицеры, не имѣя картъ ошиблись). Дня черезъ 3 или 4 идемъ на Дунай. Сдѣ- ланный походъ былъ не летокъ. Переходы доходили до 48 верстъ. Это — при страшной жарѣ, въ суконныхъ мундирахъ, ранцахъ, съ шинелями черезъ плечо. Въ одинъ день изъ нашего баталюпа упало на дорогѣ до 100 человѣкъ; по этому факту можете судить о труд- ности похода. Но мы съ В. (т. е. съ Афанасьевымъ) держимся и не плашаемъ. Хорошо, что теперь уже идемъ въ очень легкихъ костюмахъ: облыя рубахи и штаны».

9 июня А. Я. Герду изъ Черницы (между Бѣлою и Рунцкомъ):

«Что писать, я рѣшительно не знаю. Правда, впе- чатленій множество, но если бы я вз düşалъ излагать

— 33 —

ихъ, то необходимо вдался бы въ такія подробности, которые сдѣлали бы доставку этого письма невозможной. Удивляюсь нашимъ корреспондентамъ! Какъ они ухитряются писать, лавируя между Спілью и Харибдою,— достойное изученія явленіе.

«Наша дивизія (35), какъ вы, вѣроятно, знаете изъ тазетъ, прикомандирована къ Грушукскому отряду. До сихъ поръ я не слышалъ ни одного выстрѣла и до того привыкъ къ мирному характеру нашего похода что мнѣ теперь калется, что мы и вернемся въ Россию, не бывъ въ бою. Впрочемъ, кто знаетъ?

«Вчера вернулся изъ довольно интереснаго путешествія. Изъ Кассова, гдѣ мы стояли раньше, мы, т. е. я, Афанасьевъ и еще трое солдатъ, были посланы въ Тырново за покупками для роты. Мы отправились рано утромъ, а въ 10 ч. нашей бригадѣ приказано было выступить, и когда мы вернулись изъ Тырнова, то не нашли на мысѣ бивуака ничего, кромѣ золы и проч. признаковъ оставленнаго лагеря. Куда ушелъ отрядъ— незвестно. Два дня блуждали мы и наконецъ догнали нашъ полкъ уже здѣсь, въ Черницѣ».

«Тырново — прентересный городъ. Узкія, кривыя улицы (узкія до того, что во многихъ містахъ разъѣхаться нельзя), двухъ-трехъ-этажные дома съ выдающимися верхними этажами, открытыя на улицу лавки и мастерскія, водоемы. Болгарѣ радуются. ВЫшаютъ по-перекъ своихъ переулковъ гирлянды, а въ окнахъ лоскутныі бумаги съ надписями въ родѣ: «Ура, ура. ура, царь Александръ!» Въ деревняхъ этой радости меньше. Весьма понятныя причины этого не могу изложить вамъ. Говорить съ болгарами не составляетъ обобаго

ТРЕТЬЯ КНИЖКА.

3

— 34 —

труда, особенно съ грамотными, знающими церковный языкъ. Съ однимъ же образованнымъ лавочникомъ я объяснялся совершенно свободно...

29 июня, И. Е. Малышеву отъ Ковачицы:

«Наполѣе выдающееся событіе нашей жизни вамъ уже описалъ Вася; поэтому не стану распространяться объ немъ. Скажу только, какое впечатлѣніе произвелъ на меня видъ раненыхъ, крови, труповъ и прочихъ аксесуаровъ войны.

«Я никогда не ожидалъ, чтобы при моей нервности я до такой степени спокойно отнесся къ сказаннымъ предметамъ. Трупы мы видѣли истинно ужасные: одного турку вмѣсто того, чтобы зарывать, казаки обложили спонами и зажгли! Представьте, что изъ него вышло. Черная, обутленная масса, приблизительно подходящая по формѣ къ человѣческому тѣлу. Въ нѣкоторыхъ мѣстахъ трещины, въ которыхъ видно красное мясо. Черепъ оскалилъ зубы; они рѣзко выдаются на черномъ фонѣ своею обълизною. Тамъ, гдѣ были ноги, какія-то черныя, угольныя бревна. Кости высовываются изъ нихъ, потому что ступни отвалились. И все это отъ пятидневнаго лежанія на солнѣ издаетъ невыносимый запахъ. (Перечитавъ это описание, я всею душою пожелалъ, чтобы вамъ не пришлось читать его за столомъ). И представьте, даже такое нехудожественное описание действуетъ на меня самого болѣе непріятно. болѣе вывертываетъ душу, чьмъ самый видъ неприятнаго правовѣрнаго.

«Тоже и раненые. Непріятно слушать, читать объ ужасныхъ рашахъ, видѣть ихъ на картинахъ; но на самомъ дѣлѣ впечатлѣніе значительно смягчается. А

— 35 —

какія ужасныя бывають раны! Я пересмотріль около
150 человѣкъ и видѣлъ страшно искалеченныхъ людей.
Особенно непріятны раны въ лицо. Констатировано.
что турки стрѣляли, между прочимъ и разрывными
пулями.

«18-го и 19-го іюля нашъ батальонъ (2-ї) посы-
лали приобрать трупы послѣ боя. Турки лежали какъ
костяные. Нашихъ было гораздо менѣе. Турецкіе сол-
даты (бывшіе въ этомъ дѣлѣ)—огромный, жирный на-
родъ. Раздуло ихъ въ пять дней ужасно. На позиціи
осталось множество большихъ цинковыхъ ящиковъ и
цѣлыя труды гильзъ. Страшно подумать, что все это
было высыпано въ наши нѣсколько ротѣ.

«Полковника венгерца узнали по надписи на клинки:
Patrona Hungariae, Virgo Maria. Кромѣ того на бойѣ
у него мѣтка латинскими буквами—А. М.

«Обмундировка турокъ. аммунизія и оружіе пре-
восходны. Ружья Снайдера лучше нашихъ Крика. но
хуме Бердана, но за то ружья Пибоди лучше даже и
Бердана. Заряжаются моментально. Кромѣ Снайдера и
Пибоди у турокъ были еще «магазинныя ружья», изъ
которыхъ можно выпустить безъ перерыва чуть не
90 пуль.

«Это-то хорошее оружіе отчасти и было причиною
турецкой неудачи. Имѣя огромное количество патроновъ,
и скоро заряжающіяся ружья, они не жалѣли патро-
новъ и сыпали пулями. не цѣльсь, тогда какъ наши
солдаты стрѣляли рѣдко да мѣтко.

«Изъ газетъ вы, колечко, знаете, гдѣ стоптъ 13
корпусъ и каково его назначеніе. Быть можетъ, къ тому
времени, какъ это письмо дойдетъ до васъ, вы уже

— 36 —

прочтете о дѣлѣ, въ котором мы, конечно, будем участвовать. Турки непремѣнно будутъ наступать на насъ отъ Разграда до Шумы.

«Теперь они отъ насъ верстахъ въ 10—12. Видно каждый день зарево то тамъ, то сямъ. Это горятъ болгарскія деревни. Самыхѣ болгаръ рѣжутъ. Богатѣйшіе хлѣба, уже готовые (рожь даже осыпается), стоять неприбранными. Несчастная страна! сколько она заплатитъ выкупа за освобожденіе!

«Вообще турки—премилый народъ. Недѣли девѣ назадъ казаки привели двухъ негодяевъ («мирныхъ» жinetелей), которые изнасиловали дѣвочку лѣтъ 15, а потомъ перерѣзали ей жилы на рукахъ» *).

В. М—чу попшлось принять участіе въ двухъ дѣлахъ съ турками. Первое было небольшимъ дѣломъ. Послѣ него позиція осталась за турками, которые, однако, затѣмъ очистили ее. Были постаны войска для уборки и погребенія труповъ. И здѣсь-то былъ найденъ среди труповъ живымъ солдатъ также Болховскаго полка, въ которомъ служилъ и В. М—чѣ, остававшійся на полѣ сраженія четыре дня безъ пшици и воды съ перебищами ногами. Это и послужило темой для знаменитаго разсказа Гаршина «Четыре дня».

Вторымъ дѣломъ, въ котором участвовалъ В. М—чѣ, было сраженіе при Аясларѣ, описанное имъ въ «Новостяхъ». Въ реляціи объ этомъ сраженіи было сказано, что «рядовой изъ вольноопредѣлѣющихся В. Гаршинъ примѣромъ личной храбрости увлекъ впередъ товарищей въ атаку, во время чего и раненъ въ ногу». Вотъ.

*) Сб. П. Г., стр. 15—19.

— 37 —

какъ онъ описываетъ это дѣло въ письмѣ къ Н. Е. Малышеву.

«Была. 56 военный временный госпиталь. 20 августа 1877 года. Пищу къ вамъ леда; поэтому прошу назвинить за. можетъ быть, ужъ слишкомъ дурной почеркъ. Вѣроятно, вы уже знаете отъ В. о томъ, что мнѣ прострелили ногу. Рана неопасная, но все-таки придется провозиться съ нею мѣсца три, четыре.

«Тежу я въ 56 военномъ временномъ госпитальѣ. Такъ какъ В.. вѣроятно, описывать вамъ бой, то о немъ умолчу. Могу сказать, впрочемъ, что мы лицомъ въ грязь не ударили. Я удивлялся самъ своему спокойствію: жаркій споръ съ вами изъ-за жидовъ (въ былые времена) производилъ во мнѣ гораздо бѣлѣе волненін. В. скажетъ вамъ то же самое. Гранатамъ, конечно, кланялись земно, да и пельзя было не кланяться: безъ этихъ поклоновъ разнесло бы на кусочки. Пахнѣтъ дымъ (орудія стояли отъ наслѣд़ всего на 1200—1300 шаговъ), жужжить граната, прямо на тобой. Бронiszься ниткомъ и чрезъ секунду, когда съ воемъ и визгомъ пронесутся надъ тобою осколки, встаешь, весь засыпанный землею. Около—ямы: это мѣсто, гдѣ «она» разорвалась.

«Меня ранили (точно дубиной хватило) тотчасъ же послѣ того, какъ мы отбили турецкую атаку. Помню, какъ я сѣлъ на землю и закрылъ оба отверстія раны руками. Кровь лилась: я перетянулъ ногу выше раны шаткомъ, снялъ съ плеча шинель, сухари, отстегнулъ патроны и поползъ. Ахъ, какъ трудно ползти съ престрѣленной ногой, да еще подъ выстрелами, когда пули визжать и лопаются около твоего носа. Гранаты рвало

— 38 —

чуть не возьмę меня. Однако, Богъ спасъ, я протащился шаговъ съ сотню; тутъ меня подняли нашъ барыбан-щикъ и еще какой-то унтеръ-офицеръ и повели. Больная нога цѣлилась за кусты... Съ полверсты вплѣ они меня, наконецъ, встрѣтили носилки, и я запачался на нихъ. Это была сущая благодать. Черезъ два часа я уже халъ, перевязанный, въ фургонѣ въ дивизіонный лазаретъ.

«О нашей санитарной части я ничего не могу сказать, кромѣ хорошаго. Такая заботливость, такой уходъ, что хоть куда. Сестры — сущіе ангелы и ангелы, не торчаніе даромъ, а работающіе не хуже докторовъ.

«14 августа насъ привезли сюда, въ Бѣлу. Здѣсь пробуду я, быть можетъ, недѣли двѣ. Лежу, конечно, цѣлый день (нога въ лубкѣ), тмѣ (винограду фунта по 3 въ день), пью, сплю. Два раза въ день перевязка: сквозь рану просунули дренажъ и промываютъ карбо-новой кислотой.

«Сейчасъ пріѣхалъ транспортъ раненыхъ 140-го Запайскаго полка. Это дѣло 18-го августа. Вѣдные запайцы цѣлый день держались противъ цѣлой арміи! Убитыхъ и раненыхъ множество. Вообще наша дивизія хоть изъ молодыхъ, а уже потрепаны изрядно всѣ четыре полка. Рядомъ со мною положили офицера стѣ раздробленною стопою.*).

Покончивши такимъ образомъ свое участіе въ общемъ военномъ обществіи и успокоивши свою чуткую совѣсть, В. М—чѣ всѣ мысли свои устремилъ на родину. Всѣ вопросы и явленія нашей жизни, которые вол-

*) Сб. П. Г., стр. 20—22.

— 39 —

новали его ране. вновь встали на первый планъ. Въ
письмахъ изъ госпитали онъ ужеенно проситъ писать
о томъ, что дѣлается въ Петербургѣ и вообще въ Рос-
сіи; просить о присылѣ газетѣ, и, получивъ таковѣй,
несказанно радуется и благодаритъ приславшихъ, не
менѣе радуется встрѣчѣ съ людьми, съ которыми можно
говорить о Петербургѣ, а еще больше съ только что при-
бывшими оттуда. Такъ, напримѣръ, его постилъ това-
рищъ М. Малышевъ.

«Наша встреча—разсказываетъ онъ *) —въ Бѣлѣ
была совершенной неожиданностью для насъ обонѣ и
постому, несмотря на печальную госпитальную обста-
новку, очень насъ порадовалася. Рана Гаршинна была
неопасна: пулей пробло ему мякать ноги выше колѣна
на вылетѣ; кость осталась цѣла. Я нашелъ его на
койкѣ бодрымъ и веселымъ. Тѣ нѣ сколько часовъ, ко-
торые мы провели вмѣстѣ, был для насъ обонѣ ман-
ной небесной. Я привезъ цѣлый коробъ новостей о Пе-
тербургѣ, откуда я выхалъ только мѣсяцъ назадъ, а
Гаршинъ посвятилъ меня въ тайны военно-походной и
боевой жизни, съ которой уже ознакомился на опыѣ.
Тутъ-же въ госпиталь услышалъ я отъ него эпизодъ,
послужившій темой для его разсказа «Четыре дни»...
Фактъ этотъ такъ поразилъ В. М—ча, что онъ, прида
на бивуакъ, немедленно же принялся за свои «Четыре
дня». Такъ какъ всѣ детали были еще свѣжи въ его
памяти, то разсказъ, — а разсказывалъ онъ очень хо-
рошо, — вышелъ необыкновенно сильнымъ и прозвелъ
на меня громадное впечатленіе. Однако, Гаршинъ, по

*) Сб. П. Г., стр. 126.

— 40 —

свойственной ему сромности, сильно побаивался, что разглаза его не примутъ въ «Отечественныя Записки».

Въ копцѣ августа В. М—ча въ числѣ прочихъ раненыхъ повезли въ Россию. Вотъ какъ онъ описывалъ путешествіе отъ Бълы до Харькова своимъ, оставшимся на театрѣ войны, товарищамъ *):

«25 августа нами нагрузили транспортъ и повезли. Шоссе каменное, трясеть, да еще холоъ, чтобы по-dогнать, иногда катаетъ рысью. Мы ночевали около той самой горы, гдѣ, помиши, у насъ быть большой оптуакъ. Холодъ былъ страшный, и я простудился и схватилъ лихорадку. Севѣсмь она меня изнурила. Да еще рана, не перевязанная два дня, уже начала вонять. Просто обѣда. Пріѣхали въ Ферешти, переночевали, а утромъ я уже катилъ на санитарномъ поѣздѣ Герлинскаго преста. Очень хорошо ёздить на этихъ поѣздахъ. Въ Яссахъ насъ пересадили на поѣздъ Александры Юспировны. Ёхалъ я на немъ до Бризулы, а отсюда просто во второмъ классѣ».

Хотя В. М—чъ и писать домой о своей ранѣ и о скоромъ пріѣздѣ, но почему-то ему не удалось изъвѣстить родныхъ телеграммой о днѣ. пріѣзда, и никто не встрѣтилъ его на вокзалѣ, когда онъ прибылъ въ Харьковъ съ партіей раненыхъ. Ему наняли извозничью когласку и отправилъ въ офицерскій баракъ, на другой конецъ города. Протѣзкая по улицамъ, онъ все ждалъ, не встрѣтить-ли кого-нибудь, и перваго попавшагося знакомаго окрикнулъ, остановилъ и попросилъ пойти увѣдомить мать о его пріѣздѣ. На другой же день его

*) Сб. Н. Г., стр. 23

— 41 —

перевезли въ маленькую квартиру его родныхъ, на Мало-
Сумской улицѣ, гдѣ онъ и пробылъ все время до своего
выздоровленія.

«Это время его выздоровленія — читаемъ мы въ во-
споминаніяхъ о В. М—чѣ В. Фауссека *) — было сча-
стливое и веселое время; рана его шла хорошо, и онъ
пролежалъ, я думаю, всего мѣсяцъ или полтора. Когда
ему перелязывали и промывали ее, онъ стоналъ, отъ
болѣ и капризничалъ; но въ остальное время чувство-
валъ себя по большей части хорошо и былъ въ самомъ
веселомъ и хорошемъ настроеніи духа. Изъ Петербурга
пріхалъ навѣстить его товарищѣ и пріятель Вл. М.
Латкинъ и прокилъ нѣ сколько времени въ Харьковѣ;
товарищи его брата, молодые люди и молодыя дѣ вицы
толшились постоянно въ домѣ Гаршинныхъ, и В. М—чѣ,
рѣдко оставался одинъ. Длинные вечера проходили въ
недостockимыхъ разговорахъ, путкахъ и смѣхѣ».

Не столь въ радужномъ цвѣтѣ представляетъ это
время самъ В. М—чѣ въ шпэмъ къ В. Афанасьеву
отъ 12 сентября **):

«Ежедневно ко мнѣ являются разные посттители;
жду скоро даже одного генерала. Десятки разъ при-
ходится мнѣ повторять о нашемъ положеніи, о туркахъ,
какъ они вооружены, каково дерутся и пр. и пр. На-
доѣло порядкомъ. Надоѣло также и валяться. Уже вто-
рой мѣсяцъ, какъ я нахожусь въ горизонтальномъ по-
ложеніи, да, кажется, придется оставаться въ немъ
еще не одинъ мѣсяцъ. Рана идетъ хорошо, но страшно

*) Сб. П. Г., стр. 79.

**) Тамъ же, стр. 23.

— 42 —

медленно. Ужь очень много мяса выхватила проклятая пуля. А тутъ еще любезная сестра милосердія помогла. обожгла ногу чистою карболовою кислотою. Обскогъ му- чаетъ еще больше раны».

Къ этому ко всему присоединилась еще мучившая В. М—ча лихорадка. Выздоровленіе было медленно. Рана долго не затягивалась, да и потомъ долго нельзя было ходить. Но для живой натуры В. М—ча неподвижность была не по силамъ. Поэтому онъ часто Щздилъ кататься по городу, а дома ухитрился ползать по комнатамъ, выставляя впередъ туго забинтованную ногу.

Въ первые же дни по приїздѣ въ Харьковъ В. М—чѣ принялся за обработку разсказа «Четыре дня». Разсказъ былъ посланъ въ «Отечественные Записки», былъ напечатанъ въ октябрьской книжкѣ этого журнала и тотчасть же обратилъ на себя общее вниманіе, доходъ-зшее до сенсаціи. Общимъ приговоромъ и публики, и критики за авторомъ былъ признанъ выдающійся талантъ, и литературное имя его было сразу упрочено.

Окрыленный этимъ успехомъ, Гаршинъ не могъ дождаться выздоровленія: его такъ и потянуло въ Петербургъ. Но раньше декабря желаніе его не могло существиться, да и то ему пришлось ёхать, далеко не возстановивши своего здоровья. Вотъ что писалъ онъ В. Н. Афанасьеву передъ отъездомъ *):

«Послѣ завтра утромъ я уѣзжаю въ Питеръ, безъ денечъ, больной, но все-таки ёду. Очень ужъ захотѣлось Питера. Предвижу въ немъ не мало себѣ затрудненій. Хотя литературный работа теперь для меня вполнѣ

*) Сб. Н. Г., стр. 26.

— 43 —

обеспечена, но вотъ загвоздка: въ 55 (кажется) № Летучаго В. Листка есть приказъ, воспрещающій «восennослужащімъ» всякое литераторство. Но я буду писать, пока не посадить. Къ январьской книжѣ. думаю, посѣветъ новенькое. Мнѣ, къ удивленію моему, дали (безъ всякой съ моей и матушкиной стороны просьбы) отпускъ на годъ, а что еще лучше — даровой билетъ до Петербурга. Впрочемъ, нога у меня попорчена надолго— это върно. Волить часто, устаетъ посѣп полуверсты ковылянья на палочкѣ. Болью ежедѣльно и все разными напастями. Теперь желудочная лихорадка... Просто гере. Нервы разстройлись совершенно, и все мое спокойствіе, пріобрѣтенное за походъ, пошло къ чорту».

Черезъ несколько дней В. М—чѣ был уже въ Петербургѣ. Устроившись въ столицѣ, онъ весь предался писательству. Въ это время онъ написалъ маленькій разсказъ «Очень маленькій романъ. Написанъный въ «Стрекозѣ», и разсказъ «Происпествіе». Снова вошѣлъ онъ въ кружокъ художниковъ, началъ усердно посѣщать выставки, всматриваться въ картины и изучать ихъ. До какой степени проникался онъ въ это время вопросами художественного творчества, можно судить по тому, что, не будучи лично знакомъ съ Н. Н. Крамстимъ, онъ, тѣмъ не менѣе, обратился къ нему съ следующимъ письмомъ 14 февраля 1878 г. *):

«М. г. Пванъ Николаевичъ! Беру на себя смѣлость обратиться къ вамъ съ покорнѣйшемю просьбомъ. Я увѣренъ въ правотѣ моего мнѣнія, и для себя вовсе не сталъ бы безпокоить васъ, но мы хотѣлось бы полу-

*) См. С. П. Г., стр. 27.

— 44 —

чить разъясненіе отъ васъ самихъ. для того, чтобы
другихъ вывести изъ заблужденія. Для идетъ о мо-
ментѣ, изображаемомъ вашею картиною «Христосъ въ
пустыни». Утро-ли это 41-го дня, когда Христосъ уже
вполнѣ рѣшился и готовъ идти на страданіе и смерть,
или та минута, когда «пріиде къ нему обѣсь», какъ
выражаются мои оппоненты. Я вполнѣ увѣренъ въ
правотѣ перваго толкованія. Видѣть въ фигурѣ Іисуса
страданіе и борьбу только потому, что у него изму-
ченное лицо, — это показываетъ очень поверхностное
знакомство съ человѣческою душою. Если бы онъ рѣ-
шился, онъ имѣлъ бы сіяющее лицо», сказалъ мнѣ одинъ
изъ публики. Христу сіять изъ-за сознанія того, что
онъ рѣшился на хорошее дѣло! «Какой, дескать, я хо-
рошій!»

«Тѣ черты, которые вы придали своему созданію,
по своему, вовсе не служатъ къ возбужденію жалости
къ «страдальцу» (говорю это потому, что одинъ изъ
толкователей нашелъ, что лицо Христа ужасно жалко).
Нѣтъ, меня онъ сразу поразили, какъ выражение гро-
мадной нравственной силы ненависти ко злу, совершен-
ной рѣшимости бороться съ нимъ. Онъ поглощень своею
наступающею деятельностью, онъ переopраетъ въ то-
ловѣ все, что онъ скажетъ презрѣнному и несчастному
поду, отъ которого онъ ушелъ въ пустыню подумать
на свободѣ; онъ сейчасъ же взялъ бы связку веревокъ
и погналъ изъ храма безстыкихъ торгашей. А стра-
даніе до него теперь не касается: оно такъ мало, такъ
ничтожно въ сравненіи съ тѣмъ, что у него теперь
въ груди, что и мысль о немъ не приходитъ ему въ
голову...

— 45 —

Увлечение искусствомъ не отвлекало В. М—ча отъ
заботъ объ общемъ образованіи. Онъ много въ это
время читалъ, но при этомъ былъ врагъ всякаго си-
стематическаго чтенія, имъ щаго видъ «изученія». Такъ,
когда близкій прілатель его Н. С. Дрентельнъ предло-
жилъ ему пройти систематическій курсъ біологіи, онъ
ему писалъ 18 мая 1878 г. *): «Ты рекомендуешь мнѣ
курсъ біологіи, точно будто не знаешь, что у меня въ
головѣ постоянно будетъ сидѣть вопросъ: на кой чортѣ
мнѣ эта біологія? Вопръст «зачѣмъ» до такой степени
овладѣлѣ монмѣ супreamвомъ, что ни за чтото, не даю-
щее практическихъ результатовъ, я не рискувъ взяться.
Писательство иметь результаты, непосредственныe—
изящное (насколько изящное—это другой вопросъ) про-
изведеніе, шевелищес еслі не мозги, то чувства (въ
моемъ случае, беря меня) людей. Вотъ почему я пи-
сать не оршу. Учиться (т. е. читать разныя умныя
книжки) я не оршу до смерти, но взяться за какой-
нибудь «курсъ» не ради себя, своего любопытства, я
никогда не возьмусь. «Что онъ дѣлаетъ?» Учится! До
какихъ же это поръ я буду учиться, до какихъ поръ
съ меня не будетъ ни шерсти, ни молока?»

Нѣсколько позднѣе, 7 августа онъ писалъ тому же
лицу: «А все-таки поступлю въ уншверситетъ Конечно,
біологіей заниматься не буду. Что ты не разговарывай,
а съ легкой рукі Писарева послѣднее мнѣніе о значе-
ніи естественныхъ наукъ я мало раздѣляю». Въ это
время В. М—ча начала уже занимать исторія, для луч-
шаго ознакомленія съ которою онъ осенью 1878 г. по-

*) См. С. П. Г., стр. 28.

— 46 —

Ступилъ даже powerослушателемъ на историко-филологи-
ческій факультетъ петербургскаго университета, но про-
былъ тамъ недолго.

О своихъ литературныхъ занятіяхъ В. М—чѣ пи-
сали В. Афанасьеву въ январѣ 1873 г. *): «Литератур-
цыя мои дѣла находятся въ блестящемъ положеніи,
если брать «ціаль». Только пиши, а брать вездѣ
будутъ. Въ нѣкоторые журналы («Слово», «Пчела») я
приглашенъ самими редакціями. Но печататься теперь
я буду только въ крайнемъ случаѣ. Пишу, правда, я
довольно много, но все это для меня этюды и этюды:
выставлять же ихъ я не желало, хотя увѣренъ, что
они шли бы не безъ успеха. Буду печатать столько,
чтобы только просуществовать».

Но какъ ни оживленьѣ былъ В. М—чѣ въ теченіи
зимы, къ веснѣ расположеніе духа его внезапно омра-
чилось, и съ этого времени почти каждую весну съ
нимъ повторялся пароксизмъ безпредметной тоски. Такъ
уже 21 февраля 1878 г. онъ пишетъ В. Афанасьеву:
«Петербургъ уже падѣлъ мнѣ хуже горькой рѣдкіи.
Стремлюсь изъ него удрать. Сообственно говоря, здѣсь
можно бы было жить и интересно: мы открыта пол-
ная возможность познакомиться со всеми знаменито-
стями: да со мной что-то сѣдалось странное: прежняя
страсть къ знакомствамъ перезла. Основно не хочется
знакомиться съ разными генералами отъ интеллигенціи,
можетъ быть, потому, что не хочется «ученичествовать»
и съ почтеніемъ выслушивать слова, изрекаемыя на
манеръ пророчества. Богъ съ шими. Къ своей литера-


*) См. С. П. Г., стр. 28.

— 47 —

турѣ я сталь относиться строке. Художественные ре-
цензіи писать оросилъ, ноб вѣдь собственно это было
съ моей стороны шарлатанство. Буду работать побольше,
вылѣзать поменьше, аось, что нибудь и выйдет?»

Въ половинѣ марта онъ уѣхалъ въ Харьковъ, по и
тамъ тоска не покидала его. «Киву я скверно, писалъ
онъ тому же лицу отъ 2-го апрѣля,—скверность исхо-
дить изъ меня самаго, потому что выѣшнія обстоятель-
ства всѣ благополучны. Часто спрашиваешь: какого
есще тѣбѣ рожна нужно? и не находишь отвѣта. Но что
рожонъ этотъ гдѣ-то завалился и необходимо его сы-
скать—это ясно, какъ день. Полторы недѣли какъ я
пріѣхалъ въ Харьковъ, и до сихъ поръ, что называется,
палецъ о палецъ не ударилъ. Не дѣлаю рышительно
ничего. Хандра, печальныя соображенія о своемъ ни-
чтожествѣ. Одинъ хохолъ, никогда до тѣхъ поръ не
пившій, напился пьянъ и начать горько плакать. «Чего
ты ревешь?»—«Да какъ же я пахать буду, какъ же
я косить буду, когда я теперь и на печь взлѣсть не
могу».—Вотъ и я нахожусь теперь въ точно такомъ
же положеніи. Впрочемъ, не думаю, чтобы это продолжалось долго: вокругъ все такъ хорошо. Весна и про-
чія обстоятельства».

Хандра эта должна была еще больше обостриться
тѣмъ обстоятельствомъ, что вскорѣ по пріѣздѣ въ Харь-
ковъ В. М—чѣ серьезно заболѣлъ. Двѣ недѣли провелъ
онъ безъ сна и безъ пищи, переносясь ужасную боль.
Послѣ болѣзни онъ долго едва могъ ходить.

При такомъ душевномъ и физическомъ недомоганіи
не утѣшило В. М—ча и производство въ офицеры, со-
стоявшееся какъ разъ въ это время.

— 48 —

«Поздравляю тебя съ чиномъ,— писалъ онъ 6 мая
В. Афанасьеву,— себя съ производствомъ, не поздравляю,
а напротивъ, желать бы быть скромнымъ унтеръ-офи-
церомъ. Дѣло въ томъ, что отнынѣ мой годичный от-
пускъ пропадаетъ, и я, какъ и всѣ офицеры, обязаць
свидѣтельствоваться. Хоти я хромаю до сихъ поръ, но
вдругъ признаю здоровымъ,— и отправляйся къ вамъ
въ Виддинъ. При моемъ теперешнемъ состояніи здо-
ровья (нервы) это мнѣ смерть. Если бы я былъ спо-
собенъ пьянивовать, я спился бы въ Виддинѣ въ мѣ-
сяцѣ. Чую это и смотрю на полкѣ, какъ на гробъ. Мнѣ
очень плохо: хандрю, потому что не могу ничего дѣ-
лать, ничего не дѣлаю, потому что хандрю. Всѣ во-
кругъ работаютъ; одинъ я палецъ о палецъ не ударю.
Тоска...» *)

Замѣчательно, что одновременно съ этими сѣтова-
ніями, В. М—чѣ въ письмѣ къ другому своему другу,
Н. С. Дрентельну, высказываетъ, наоборотъ, желаніе
оставаться въ военной службѣ:

«Отъ очень многихъ хорошихъ людей—пишетъ онъ—
выданъ и мнѣ аттестатъ «хорошаго». Эти хорошия ка-
чества (буде они существуютъ) нужно, наконецъ, пу-
стить въ оборотъ. Ты, вѣролтно, удившись, когда я
скажу тебе, на что я рѣшился. Я хочу оставаться въ
военной службѣ. Буду даже добавиться академіи».

То же самое около этого же времени писалъ онъ въ
письмѣ къ товарину-офицеру:

«Мы съ тобой достаточно убѣдились въ плохомъ по-
ложеніи нашей арміи. Мы хотимъ уходить изъ нея по-

*) Сб. П. Г., стр. 29—30.

— 49 —

тому, что въ ней для насъ скверно, душно. Если такъ
будутъ разсуждать всѣ, видящіе гадость въ военной
средѣ, то никогда и среда не измѣнится. Не лучше- ли
намъ влыбѣть въ эту среду? Можетъ быть, что-нибудь
и сдѣляемъ путнаго. Можетъ быть, со временемъ, мы
будемъ иметь возможность не дозволить бить солдата,
какъ это дѣлается теперь, не дозволить вырывать изъ
его рта послѣднюю корку хлѣба».

Такія мысли можно объяснить двояко. Съ одной
стороны нельзя не видѣть здѣсь той чуткости совѣсти
и глубокой вдумчивости въ каждое дѣло, какія были
присущи В. М—чу; съ другой же стороны замѣчается
здѣсь и одинъ изъ синттомовъ его хандры, такъ какъ
потомъ каждый разъ, когда обозtrялся тяжкій ду-
шевый передъ В. М—ча въ разгарѣ самоуниччиенія,
ему начинало казаться, что онъ ни на что бpльc не
способенъ, какъ лишь на военную службу. Такъ въ
1880 г., почти накапѣнъ поступленія въ Харьковскую
больницу для душевно-больныхъ, онъ, въ письмѣ къ
А. Я. Герку 25 апреля, сообщаетъ о своемъ рѣшеніи
поступить въ какой-нибудь кавалерійскій полкъ. Еще
позднѣе, оправдывшись оттѣ болѣзни, но находясь все еще
въ самомъ мрачномъ настроении, онъ пишетъ 10 ян-
варя 1882 г. В. А. Фауссеку: «а спасте-ш, В. А.,
мнѣ очень часто приходить въ голову: не махнуть-ш
и мнѣ въ свой Болховскій полкъ! Завязнуть туда по
уши, да и все. Ей Богу, правда: ну, на какого чорта
я гожусь, если не писать, а писать я, право, кажется,
не буду никогда. Буду солдатъ обучать «словесности»,
и то хорошо, что бить ихъ по мордѣ не стану...»

Но въ 1878 году, когда бользнь не представляла

ТРЕТЬЯ КНИЖКА.

— 50 —

еще столи сильного развитія, какъ впослѣдствіи, воин-
ственное настроение В. М—ча было непродолжительно,
и уже 9 августа онъ писалъ тому же товарищу-офи-
церу: «Дѣла мои очень скверны. Чувствую непреобо-
римое желаніе удрать изъ службы, а между тѣмъ это
едва-ли удастся».

Въ концѣ 1878 года онъ, наконецъ, получил от-
ставку *)

Въ течении лѣта 1878 года В. М—чѣ изѣдлѣ къ
теткѣ въ Орловскую губернію, гдѣ прожилъ около мѣ-
сяца. Это развѣлекло его на время и онъ съ одушевле-
ніемъ отдавался лѣтнимъ деревенскимъ удовольствіямъ.
Но по возвращеніи въ Харьковъ вновь затосковалъ.
«Долю латынь — писалъ онъ 7 августа Н. С. Дрен-
тельну—читаю Куно-Фишера. Куно-Фишеръ оченьхо-
рошій и немецъ, но по правдѣ сказать мнѣ теперь не до
него! Писать теперь ужасно трудно, хотя очень хочется
написать что-нибудь къ сентябрю. Пишу тую, да что
и нашишу, безжалостно рву...»

Зиму 1878—79 гг. В. М—чѣ провелъ снова въ Пе-
тербургѣ, и она была повтореніемъ предшествовавшей
зимы. Онъ писалъ, читалъ, по прежнему интересовался
научою и искусствами. Въ это время были имъ напи-
саны «Трусъ» и «Встрѣча». Но не было въ немъ ожив-
ленія предшествовавшей зимы. Тоска не оставляла. И
къ тому же внѣшнія событія, тяжело ложившіяся на
его впечатлительную душу, имѣли крайне мрачный ха-
рактеръ. Онъ лишился многихъ друзей и знакомыхъ,

*) Сб. П. Гар., стр. 25.

— 51 —

что еще больше заставляло его чувствовать тягость об-
щаго положенія вещей.

Гозвратившись весною въ Харьковъ, В. М—чѣ, по-
видимому, былъ настроенъ весьма жизнерадостно.

«Никогда онъ не былъ такъ полонъ кипучимъ ве-
сельемъ, такою жизненностью, такой суетливой энер-
гіей, какъ весной 1879 года», говорить Фауссекъ въ
своихъ воспоминаніяхъ». — Онъ былъ въ это время
душою веселой компаніи, состоявшей изъ молодежи обо-
его пола и предававшейся всевозможнымъ удовольствіямъ
и экскурсіямъ. Но это веселое настроеніе, равно и уча-
стіе въ молодыхъ развитеніяхъ — были напускными,
средствомъ забыться отъ той щемящей тоски, которая
не покидала В. М—ча, какъ объ этомъ можно судить
по такимъ мрачнымъ произведеніямъ, какъ «Худок-
ники» и «Attalea princeps», а также по нѣкоторымъ
письмамъ, относящимся къ этому же времени. Такъ, въ
письмѣ къ старому другу, написанномъ тотчасъ по воз-
вращеніи изъ веселой экспедиціи въ Куряжскій мона-
стырь, которая описана въ воспоминаніяхъ Фауссека,
В. М—чѣ отзываетъся о своемъ веселѣ, какъ о чемъ-то
въ родѣ «Пира во время чумы»

«Прочелъ Маудли Дуну». Хочу Гризинтера про-
честь и сверхъ того хочу со студентами V курса въ
психіатрическую большинцу на «разборъ больныхъ». Ка-
кая это интересная вещь! Дурная сторона: невольно
начинаешь «разбирать» не больныхъ, а т. наз. здоро-
выхъ» и находишь то Tabsucht, то Wahnsinn, что, впро-
чемъ, невозможно должно случиться при внимательномъ

*) Сб. П. Гар., стр. 81.

— 52 —

разсмотрѣніи людскихъ поступковъ. Профессоръ, дай Богъ ему здоровья, не гопитъ съ лекціи, такъ что я надѣюсь походить на Сабурову дачу (больница) еще съ мѣсяцъ. Что-нибудь въ головѣ останется».

Въ теченіи лѣта В. М—чѣ не мало путешествовавшѣ, посѣщая своихъ многочисленныхъ друзей; былъ въ Екатеринославской губерніи, въ Донской области, въ Орловской губерніи. Все это до нѣкоторой степени развлекало его и успокоивало нервы. Но осенью, по возвращеніи въ Харыковъ, хандра съ новою, еще небывалою силю овладѣла имъ. «Дѣлать онъ ничего не могъ—разсказываетъ П. Фауссекъ въ своихъ воспоминаніяхъ *)—онъ чувствовалъ страшную апатію и упадокъ силъ; нетолько всякая забота была ему мучительно тяжка, всякое проявленіе воли, всякій поступокъ казался ему тяжелымъ, мучительнымъ. Всякое, самое простое дѣйствіе требовало отъ него напряженія душевыхъ силъ, совершенно непропорціональнаго значенію дѣйствія и физической работы, съ нимъ сопряженной. Душу его угнетала постоянная тоска. Онъ измѣнился и физически; осунулся, голосъ сталъ слабымъ и болѣзненнымъ, походка вялая; онъ шелъ, понуря голосу, и казалось, даже идти было для него непріятнымъ и болѣзненнымъ трудомъ. Его мучила безсонница. Цѣлый день онъ не могъ ничего дѣлать, а по ночамъ лежалъ до 4, до 5 часовъ и не могъ заснуть. Онъ проводилъ ночи за чтеніемъ романовъ и старыхъ журналовъ. Чтеніе, случайное и неправильное, перваго, что попадется подъ руку, было единственное доступное ему

*) Сб. П. Г., стр. 84.

— 53 —

занятіе. Ничто не могло доставить ему удовольствія или
обрадовать его. Самое ощущеніе удовольствія стало для
него недоступно; всѣ душевныя проявленія были для
него болѣзненны. Онъ ходилъ иногда къ знакомымъ,
разъ или два былъ въ театрѣ или въ концертѣ, куда
его затаскивали почти насильно, но нигдѣ не покидалъ
своего мрачнаго вида».

О душевномъ состояніи Гаршина можно судить по
его произведенію «Ночь», которое было написано именно
въ эту зиму. Къ концу зимы возбужденіе достигло
крайнихъ пределовъ и, наконецъ, разразилось кризисомъ *).
Всѣ йдѣ за покушеніемъ на гр. Лорисъ-Мелликова, В. М—чѣ явился къ послѣднему ночью—убѣдить
его въ необходимости «примиренія» и произнесенія
«всепрощенія». В. М—чѣ былъ до такой степени про-
никнутъ сознаніемъ важности и необходимости своей
миссіи, и такъ импонировалъ, что хотя графа въ то
время строго охраняли, В. М—чѣ былъ допущенъ къ
нему пі долго бесѣдовалъ съ шимъ. Съ этого момента
дальнѣйшія действія В. М—ча доказываютъ всеіще
ненормальный характеръ. Всѣ видѣвшіе его въ это
время говорятъ о немъ, какъ о человекѣ крайне воз-
бужденномъ и действовавшемъ полубезсознательно. Скоро
онъ уѣхалъ въ Москву. Тамъ онъ скитался по какимъ-
то вертепамъ, попалъ въ участокъ, въ свою очередь
бесѣдовалъ съ московскимъ оберъ- полиціймейстеромъ Коз-
ловымъ. Изъ Москвы йствілъ въ Рыбинскъ; оттуда,
растративши всѣ деньги, какія у него были, при по-
мощи уже Афанасьева, онъ отправился въ Харьковъ,

*) Сб. П. Г., стр. 33.

— 54 —

но, дочерям до Тулы, ухалъ верхомъ, обросивъ всѣ
свои вещи въ гостиницѣ, и совершилъ цѣлый рядъ
странствій, то верхомъ, то пышкомъ, по Тульской и
Орловской губерніямъ, что-то проповѣдывая крестья-
намъ: жилъ нѣкоторое время у матери известнаго кри-
тика Писарева, попалъ въ Ясную Поляну къ Л. Н.
Толстому, ставилъ послѣднему какіе-то мучившіе его
вопросы, иногда выдавалъ себя за тайнаго правитель-
ственнаго агента.

Во все это время онъ строилъ колоссальные планы
какъ о поѣздкахъ по разнымъ частямъ Россіи, въ Бол-
гарію и т. п., такъ и о литературныхъ работахъ, тол-
ковалъ о романѣ изъ болгарской жизни, объ изданіи
своихъ разсказовъ подъ заглавіемъ «Страданія человѣ-
чества», о большомъ произведеніи, подъ заглавіемъ
«Люди и война», долженствовавшемъ служить проте-
стомъ противъ войны. Изъ письма къ А. Я. Герду, пи-
санному изъ Тулы 13 апреля, видно, что помѣщенный
около того время въ «Русскомъ Богатствѣ» разсказъ
его «Деньщикъ и офицеръ», былъ началомъ этого произ-
веденія, при чемъ въ письмѣ этомъ В. М—чѣ извѣ-
щаетъ А. Я. Герда, что у него «написано вполѣ уже
6—7 листовъ, и заготовлено на ключахъ всего съ на-
писаннымъ до 15, и книга все еще не кончена». Все
это безследно погибло во время бользни В. М—ча, если
только когда-либо существовало, а не было оредомъ
большаго воображенія *).

Во время странствій его В. М—чѣ былъ, наконецъ,
отыканъ братомъ Евгеніемъ и препровожденъ въ Харь-

*) Тамъ же, стр. 34, 35.

— 165 —

раньше всѣхъ; насъ выстроили и повели на мѣсто
сбора. Это была небольшая площадка. свободная отъ
палатокъ и орудій. Здѣсь мы остановились; доктора
не было, и приходилось ждать. Отъ нечего дѣлать я
сталъ смотрѣть на палатки. Странную картину пред-
ставляетъ лагерь въ военное время. Маленькія сол-
датскія палатки ярко бѣляютъ, облитыя солнцемъ;
ружейные козлы и разноцвѣтныя фигуры солдатъ
пестрятъ этотъ бѣлый фонъ. Преобладаютъ лиловыя
пятна пестрядинныхъ рубахъ; затѣмъ, краспѣютъ
кумачевыя, желтѣютъ, алѣютъ, зеленѣютъ спичевыя.
Черные мундиры надѣваются развѣ только на ка-
кую-нибудь службу: всѣ предпочитаютъ самое не-
умѣренное дезабилье. Тутъ голыя ноги, тамъ голая
спина и грудь. Сапогъ не надѣваютъ, потому что
жарко, да и беречь ихъ надо, тысяча верстъ похода
дала имъ себя знать.

Мы ждали довольно долго; кто-то пошелъ доло-
жить доктору, что люди собираются. Но намъ, видно,
не суждено было испытать «тѣлеснаго смотра». Въ
палатку командира третьяго батальона вбѣжалъ пол-
ковой адъютантъ и тотчасъ-же очень низенькій и
полный маіоръ Ф—скій вылетѣлъ изъ палатки почти
безъ всякаго одѣянія, снятаго имъ съ себя по слу-
чаю жары.

— Третій батальонъ, спимай палатки! Ранцевъ
не брать! звонко закричалъ онъ.

И затѣмъ скрылся въ своемъ помѣщеніи, которое
тотчасъ же было снято и обнаружило маіора, спяч

— 166 —

щаго на складномъ табуретѣ и надѣвающаго, при помощи деньгициа, различныя необходимыя части туалета. Менялу тѣмъ, третій батальонъ сразу измѣнилъ свой видъ. Изъ всехъ палатокъ, какъ муравьи, вылетѣли люди; быстро надѣвалісь муниеры, палатки исчезали, свертывались, шищели сматывались. И черезъ пять минутъ послѣявленія маіора Ф—скаго изъ палатки, вмѣсто пестроты спокойнаго бивуака, явились темные, стройные ряды. Кое-гдѣ солнце пырало на штыкахъ, на стволахъ ружей. Офицеры обѣкали къ батальону, застегивая на ходу портупеи. Самъ маіоръ вышелъ передъ батальонъ, усѣлся при посторонней помощи на коня и скомандовалъ: «изъ середины, рядами!» Раздались команды ротныхъ командировъ. Человѣческая масса всколыхпулась, и изъ темнаго четыреугольника начала змеюю вытягиваться походная колонна. Куда она пойдетъ? Маіоръ, выхавъ на дорогу, повернулъ налѣво и повелъ колонну къ Попкіою.

Не успѣлъ батальонъ вытянуться по дорогѣ, какъ прибѣжалъ нашъ дневальный.

— Кузьма Захарычъ, ведите роту, выступаемъ! Кричалъ онъ.

— Безъ ранцевъ? спросило вдругъ нѣсколько голосовъ.

Вопросъ былъ первостатейной важности. Изъ всехъ невзгодъ солдатской походной жизни сдва-ли не третью часть причинъ «телятши» или «теле-покъ», какъ прозвали солдаты свой неудобный по-

— 167 —

ходный мѣшокъ. Иные зовутъ его еще «комодомъ». Этотъ «комодъ» причниять боль въ плечахъ, давить грудь. Утомляетъ ноги, уменьшая устойчивость тѣла; подъ нимъ, даже въ свѣжую погоду, сипна взмаукаетъ послѣ пяти минутъ ходьбы. Поэтому, неудивительно, что оставленіе ранцевъ было встрѣчено общимъ сочувствіемъ *).

Бѣгомъ пустилась рота къ своему бивуаку. Здѣсь уже всѣ собрались; ранцы были свалены въ кучу, палатки сняты. Мы торопились одѣваться. Какъ ни любить русскій человекъ погалѣть при всякомъ удобномъ случаѣ и когда онъ находится въ скопѣ, но все было тихо. Меня всегда удивляла эта тишина во время сборовъ по тревогѣ.

Черезъ четверть часа мы выступили. Отъ Кова-
чицы до Попкіоя всего верстъ 9—10. Но, хотя мы
шли и налегкѣ, безъ ранцевъ, а только съ шине-
лями, перекинутыми черезъ плечо, съ закатанными
въ нихъ палатками, эти 10 верстъ насъ совершенно
измучили. Кара была смертная, больше 35° въ тѣни,
и ни малѣйшаго вѣтерка. Какъ будто бы все умерло:
кукуруза не шелестила своими еще темнозелеными
листьями; вѣтви и листья попадавшихся намъ груше-
выхъ деревъ были неподвижны. Ни одной птицы не

*) Одинъ изъ корреспондентовъ «Голоса» ставитъ въ особую заслуту солдатамъ генерала Циммермана то, что они перешли черезъ Дунай и разбили турокъ «даже безъ ранцевъ». Вѣроятно корреспондентъ воображаетъ, что ранецъ есть нѣчто въ родѣ воздушнаго шара, поддерживающего солдата въ воздухѣ.

— 168 —

увидали мы во все время перехода. Солдаты изнемогали уже, послѣ четырехъ верстъ пути. Когда, на полудорогѣ, намъ дали отдыхъ у колодца, люди, едва успѣвъ составить ружья, буквально попадали на землю.

— Отвыкли ходить, Гаврило Васильевичъ? образился я къ своему сосѣду. Онъ лежалъ съ полузакрытыми глазами и тяжело дышалъ.

— Да! Вотъ не походи ты недѣльки двѣ, вѣдь какъ избалуешься! глухо отвѣчалъ онъ.—Пойдемте водицы испить.

Мы встали и пошли доталкиваться къ колодцу пли, вѣрнѣе, фонтану. Изъ желѣзной трубки, вставленной въ стѣнку въ ростѣ человѣка, сложенную изъ дикаго камня, чистая, прозрачная струя текла въ каменное корыто. Солдаты тѣснились, доставая воду. и обливали другъ-друга, переносяя полныя воды манерки черезъ головы сосѣдей. Мы напились и набрали воды въ свои бутылки.

— Ну, полегчало; можно и опять въ походъ, сказалъ Гаврило Васильичъ, утирая рукавомъ свои бѣлокурые усы и бороду.

Онъ былъ замѣчательный красавецъ, голубоглазый, стройный, ловкій. Онъ лежитъ теперь на Айсларской горѣ и отъ его голубыхъ глазъ и прекраснаго лица уже ничего не осталось.

Давъ отдохнуть полчаса, маіоръ Ф. повелъ насть далѣе. Чѣмъ ближе мы подходили къ Попкіою, тѣмь становилось труднѣе и труднѣе. Солнце пекло съ ка-

— 169 —

кою-то яростью. Будто торопилось дочечь насъ, пока мы еще не пришли на мѣсто и не спрятались отъ жары въ палатки. Нѣкоторые не выдержали этой ярости: едва оредя съ опущенною головою, я чуть не споткнулся объ упавшаго офицера. Онъ лежалъ красный, какъ кумачъ, в судорожно, тяжело ды- шалъ. Его положили въ лазаретную фуру.

Полутораверстный подъемъ изъ долины, по которой мы шли, на правый склонъ ея показался намъ хуже всей дороги. Запахи, дающіе себя знать при приближеніи ко всякому лагерю, еще прибавляли ду- хоты. Какъ дошелъ я — рѣшительно не помню. но все-таки дошелъ; другіе были менѣе счастливы. Едва таща ноги. мы перестройлись въ порядокъ. въ которомъ должны были расположиться на отдыхъ, и едва стоя на ногахъ, дождались, наконецъ, благосло- веннаго возгласа маіора Ф.:

— Составь!

Т. е. составь ружья и дѣлай что тобѣ угодно.

## II.

Люди такъ измучились, что даже певыносимая жажда не могла заставить ихъ идти за водою. Только черезъ полчаса собрались команды съ манерками п отправились въ деревню. На томъ склонѣ долины, на вершинѣ когораго мы расположились, находлась мусульманская часть Попкіоя,—пустая, словно послѣ

— 170 —

чумы. На противоположной сторонѣ тѣснились бол-
гарскія «кишты», точно такія же, какъ и турецкія,
съ такими же низенькими черепичными крышами.
Тамъ слышался лай собачь, виднѣмься люди, овцы,
буйволы, или, какъ ихъ прозвали наши солдаты,
«буйлы». Направо шла долина, по которой мы только-
что шли, съ ручейкомъ посрединѣ и стъ безконеч-
ными кукурузными, ячменными и пшеничными по-
лями по склонамъ. Налѣво, перпендикулярно къ па-
шей долинѣ, шла долина Лома, уходившая въ обѣ
стороны въ туманную синеватую даль, изъ которой
все слабѣе и слабѣе выписовывались горы праваго
берега рѣки.

Противъ насъ эти возвышенности были очень
высоки. На нихъ, въ одномъ мѣстѣ, изрѣдка по-
являлся дымъ бѣлымъ клубомъ и медленно, медленно
несся, тая и расплывались въ воздухѣ; черезъ пол-
минуты раздался глухой ударъ, въ родѣ далекаго
раската грома. Это была рекогносцировка моршан-
скаго полка.

Мы сыскали фонтанъ, пабрали воды и въ раз-
бродѣ вернулись на бпвуакъ. Солдаты, немного от-
дохнувъ, уже оживились, чему, конечно, способство-
вали эти далекіе выстрѣлы.

— Ишь, какъ садить!

— Что, братцы, наши это пли турки? задалъ
кто-то вопросъ.

Кто-то другой отвѣтилъ, что моршанцы не взяли
съ собою пушекъ. И, действительно, судя по поло-

— 171 —

женію и направленію дыма, это не могли быть вы-
стрілы нашихъ орудій.

Правѣе деревни, гораздо ближе, чѣмъ орудій-
ные выстрѣлы, не на возвышенности, а подъ нею,
въ долгѣе Лома, застучала ружейная стрѣлба, сна-
чала рѣдко, какъ будто бы рубли лѣсъ въ нѣсколько
топоровъ, потомъ все чаще и чаще. Иногда звуки
сливались въ сплошную трескотню.

Я подошелъ къ офицерамъ нашей роты. Н. Н. А.,
нашъ ротный командиръ, говорилъ другому офицеру,
С.. что, какъ ему только сейчасъ разсказывали, та-
кія перепалки бываютъ здѣсь чуть не каждый день.

— Ну, кажется,都要далось дѣла, сказалъ С.

— Да дѣло-то это такое... развѣ это дѣло? За-
сѣли жители съ черкесамъ въ лѣсу, только безпо-
коять, а между тѣмъ, шальныя пули вѣдь и здѣсь
летаютъ. Не хотѣлъ бы я быть убитымъ такимъ
образомъ.

— Отчего, И. Н.? спросилъ я.

— Да такъ, что это за сраженіе!

И. Н. хорошій знатокъ военнаго ремесла и боль-
шой поклонникъ стратегіи и тактики. Онъ не разъ
выражалъ мысль, что если быть убитымъ, то укъ
какъ спѣдуетъ, въ правильномъ бою, а еще лучше
въ генеральномъ сраженіи. Теперешняя перестрѣлка
ему, видимо, не нравилась; онъ безпокойно пощипы-
валъ нѣсколько одинокихъ волосковъ на своемъ под-
бородкѣ и вдругъ, добродушно и серьезно улыбнув-
шись сказать:

— 172 —

— Пойдемте лучше, господа, чай пить; самоварь готовь.

Мы забрались въ палатку и уселись чайничать. Стрѣльба мало-по-малу замолкла, и остатокъ дня и ночь мы провели въ совершенномъ спокойствіп. Впрочемъ, всю ночь мы снились бѣлые клубы дыма и ружейная трескотня.

Когда я проснулся, солнце стояло уже высоко. Жара была такая же, какъ и вчера. Батальонъ невскаго полка, прошедшій мимо насъ, по направленію вчерашнихъ орудійныхъ выстрѣловъ, шелѣ, однако, довольно бодро: люди чувствовали близость боя.

Они, однако, скоро вернулись и, обогнувъ деревню, вѣроятно, пошли туда, гдѣ вчера была ружейная перестрѣлка. Сегодня онабыла слышна хуже— выстрѣлы удалились отъ насъ. Загремѣли и пушки, сначала съ нашей стороны, но скоро на высотахъ съ того берега показались бѣлые клубы дыма. Турки привезли артиллерію.

Я предложилъ С. пойти въ деревню и, взойдя на какую-нибудь крышку, сѣдить за боемъ; оттуда было лучше видно. Хотя минаретъ мечети былъ цѣлъ и, конечно, былъ выше всѣхъ крышъ, но мечеть стояла низко, почти въ долинѣ; поэтому мы взглялись на первую попавшуюся галлерейку черкесскаго дома, обращенную къ мѣсту битвы. Но хотя оно и разстилилось передъ нами, но ни войскъ, ни даже дыма ружейнаго огня не было видно; смотрѣть было рѣшительно печего. Мы слѣзли съ галлерей въ ма-

— 173 —

ленькій садикъ съ абрикосовыми деревьями и бѣ-
лыми акаціями; въ немъ все было въ порядкѣ, какъ
будто-бы еще вчера хозяева полили гряды съ цвѣ-
тами. Тыквы вились свои цѣпкими стеблями по
плетню, нѣсколько стеблей кукурузы и высокихъ
«крысьихъ хвостовъ» съ красными колосьями раз-
нообразили пестрый цвѣтникъ. Мы вошли въ домъ.
Стѣны были гладко и чисто вымазаны сѣрою гли-
ною. Все было цѣло; только очагъ, сложенный изъ
кусковъ черепицы, былъ проломленъ. На полу ва-
лялось нѣсколько листовъ изъ какой-то писаной му-
сульманской книги съ заглавными украшеніями, сдѣ-
ланными золотомъ и красками.

Больше рассматривать было нечего, и мы, вы-
бравшись изъ лабиринта плетней, вышли на улицу.
Депьщикъ С—ва, красный какъ ракъ, бѣжалъ къ
памъ.

— Ваше благородіе, пожалуйте! Уже въ ружье
стали!

Мы добѣкали до батальона, и черезъ двѣ минуты
я уже шагалъ въ рядахъ съ ружьемъ на плечѣ.

Мы шли къ мѣсту вчерашней рукейной пе-
рестрѣлки. Солдаты крестились. Длинный рядъ лаза-
ретныхъ фуръ остановился на дорогѣ, чтобы дать
намъ пройти, и потянулся вслѣдъ за нами.

— 174 —

III.

Мы обогнули деревню, спустились въ минуту по мостику. перекинутому черезъ ручей. Дорога шла слегка въ гору по молоденькому лѣсу; деревца ки- зила, всѣ красныя отъ множества плодовъ, мѣша- лись съ терномъ. Дорога была узкая: не болѣе че- тырехъ человѣкъ могло идти по ней рядомъ; вправо отъ нея, въ кустахъ, были выкопаны ложементы, приготовленные на случай нападенія турокъ на Поп- кіой.

Мы пріостановились и дали пройти какому-то
полку. Это былъ невскій полет, цѣлый день бывшій
въ огнѣ и возвращавшійся въ лагерь, такъ какъ онъ
разстрѣлялъ всѣ патроны. Сколько помнится, убийныхъ
и раненыхъ въ этотъ день у невцевъ было мало.
Они шли измученные, усталые, но весело и оки-
вленно.

— Вы чего-жъ это, землячки, на понятный? спра-
шивали мы невскихъ солдатиковъ. Нѣкоторые молча
открывали пустая сумки, другіе отвѣчали, что па-
троновъ-де нѣтъ, что ихъ смѣнили софійцы, которые
пошли впередъ, и турки подались.

— Эхъ вы!

— Чего «эхъ вы!» Вотъ ты поди-ка самъ, два
дня не were! да и патроновъ нѣтъ. Солдатъ безъ
патроновъ—трубка безъ табаку, сказалъ невскій сол-

— 175 —

датъ, набивая трубку,—поворачивай назад! Коли-об
они на насъ лѣзли, а то такъ, они пострѣливаютъ
и мы пострѣлваемъ,— пустое дѣло! Дайте, земля-
чектъ, прикурить.

Онъ «прикурилъ» и побѣжалъ догонять свою
роту.

Рысью пронеслась по дорогѣ батарея, за нею
пошли и мы. Солнце садилось; все зарумянплось. Мы
спустились въ лощину, гдѣ текъ маленькій руческъ.
Десятокъ гигантскихъ черныхъ тополей будто бы
крышей закрывали мѣсто, гдѣ мы снова останови-
лись. Лазаретныя повозки расположились въ нѣ-
сколько рядовъ. Долтора, фельдшера и санитары сүе-
тились и приготовлялись къ перевязкѣ. Пушечные
выстрѣлы гремѣли невдалекѣ: удары становились все
чаще и чаще.

Еще два батальона прошли мимо насъ впередъ;
мы, вѣроятно, были оставлены для резерва. Насъ
отвели въ сторону: люди составили ружья и улег-
лись на землѣ, покрытой мягкой, душистой матой.

Я лежалъ на спинѣ и смотрѣлъ сквозь вѣтви на
потемнѣвшее небо. Гигантскіе, въ шесть обхватовъ
стволы уходили вверхъ, вѣтвились, переплетались.
Только кое-гдѣ выглядывала звѣздочка на черно-си-
немъ небѣ и далеко-далеко казалась она, на днѣ ка-
кой-то бездны и мирно посматривала эттуда. А вы-
стрѣлы гремѣли и гремѣли. Вершины деревьевъ на
мгновеніе озарялись краснымъ свѣтомъ и потомъ ка-
зались еще страшнѣе и мрачнѣе. Ружейнаго огня не

— 176 —

было слышно. Върхольно совершалось то, что на военномъ языке такъ скверно называется артиллеріі: кою подготовкою атаки.

Я лежалъ и почти дремалъ. Около меня солдаты тихо и сдержанно разговаривали. Теперь припоминаю странное обстоятельство, не могшее въ то время обратить на себя мое внимание: никто ни словомъ не памекнулъ, не всномилъ, что у него есть другой міръ, родина, родные, друзья. Какъ будто бы всё забыли свою прежнюю жизнь. Говорили объ этихъ грозныхъ пушечныхъ выстрелахъ, о томъ, что й отошли невцы и отчего не подвезли патроновъ, о томъ, сколько можетъ быть турокъ и кто дерется съ нашей стороны: только ли три полка (невскій, софійскій и болжовской), или объ дивизіи. «Да, можетъ, братцы, еще и одинвадцатая подоспѣетъ; насечали бы мы ему зубы.» — «Ну, разсказывай, насечали! Кто его знаетъ; можетъ, онъ всю свою силу вывелъ. Намъ бы его попридержать, и то ладно; больше съ насъ не спросять.» — «И то правда, наступать, говорятъ, не велѣно.» — «Кто тебя говорилъ?» «Ивановъ, писарь изъ штаба; онъ землякъ мнѣ». — «Знаетъ онъ, твой Ивановъ!» съ сомнѣніемъ говорить солдатикъ.

Верхушки тополей поблѣдили; листья осеребрились и заблестли мяткимъ отраженіемъ луннаго свѣта. Луна взошла, но намъ ед не было видно, такъ какъ мы лежали на днѣ оврага. Все-таки стало немного свѣтлѣе. На краю оврага показался

— 177 —

верховой офицеръ; онъ отчаянно кричалъ: «патрон-
ные ящики софійскаго полка дава-а-ай!» Но ящики
стояли по ту сторону оврага, и звукъ его голоса, не
смотря на крайнее напряженіе, не доходилъ до звдо-
выхъ. Кто-то изъ нашего начальства крикнулъ: «пе-
редать дальше!» И началось что-то въ родѣ того,
что музыканты называютъ фугою. Одинъ кричалъ:
«патропные ящики дава-ай!» Другой начиналъ ту же
фразу, когда первый выкрикивалъ «ящики», а трет-
ій, когда второй кончалъ «патронные». Какъ бы то
ни было, дремавшіе звдовые проснулись и, ударивъ
по лошадямъ, вскачь перенеслись черезъ оврагъ.

Черезъ десять минутъ началась и ружейная
стрѣльба. Ухо, сначала чутко прислушивавшееся къ
каждому выстрѣлу, утомилось. Да и сонъ клонилъ.
Скоро выстрѣлы слились въ какой-то неясный шумъ,
какъ будто бы шумъ падающей воды; потомъ смолкъ
и онъ. Я уснулъ.

— Вставать!

Звучный голосъ нашего батальоннаго командира
разбудилъ меня. Всѣ подпимались, потягивались, пе-
рекидывали черезъ плечо шинели, только-что слу-
жившія изголовьемъ.

«Въ ружье!» Орудія не умолкали. Мы выбрались
изъ оврага и пошли по широкой дорогѣ, проложен-
ной артиллеріей. Огни выстрѣловъ были уже близки,
звукъ ихъ дѣлался непріятно силенъ. Тотчасъ вслѣдъ
за огнемъ, иглой прорѣзавшимъ воздухъ, слышался
громовой ударъ; потомъ что-то звеньѣло, сверля воз-

ТРЕТЬЯ КНИЖКА.

12

— 178 —

духъ. Это наша граната летѣла на мрачную обры-
вистую высоту, занятую турками. Артиллеристы
беззвучно суетились у орудій и стрѣляли безъ пере-
рыва: иногда два орудія сливали свой ревъ, и обѣ
гранаты летѣли вмѣстѣ. Онѣ лопались на склонѣ
горы въ самой турецкой цѣпи.

Мы шли все впередъ и впередъ. До высоты
было версты двѣ. Ровная и широкая дорога кончи-
лась; мы вошли въ рѣдкій лѣсокъ, весь заросшій
кустами. Трудно было идти, раздвигая терновникъ
и карагачъ, да еще въ темнотѣ, но люди даже ста-
рательно сохраняли равненіе. Показались какіе-то
камни, плиты, поставленныя ребромъ. Это мусуль-
манское кладбище. Вотъ и настоящіе магометанскіе
момументы,—камень, грубо обсѣченный сверху, въ
видѣ чалмы. Здѣсь мы остановились.

Луна спильно свѣтила и озаряла гору, за ко-
торую шелъ бой. Снизу горы линія огней, наша
цѣнь и сверху другая, болѣе густая линія огней—
турецкая; обѣ эти линіи перемѣшались. Софійцы шли
въ атаку. Верхніе огни вспыхивали все дальше и
дальше, все выше и выше. Но мы недолго могли
слѣдить за боемъ, потому что насъ отвели куда-то
въ сторону и положили каждую роту отдѣльно. От-
сюда опять мы увидѣли огоньки выстрѣловъ. Звуки
ихъ, какіе-то тупые, деревянные, безпрестанно доле-
тали до насъ. Но скоро стали доходить и не один
звуки.

— 179 —

Ссс... ссс... ссс... раздавалось въ воздухѣ надъ нами справа и слѣва.

— Пуля! закричалъ кто-то.

— Ладно! лежи... Помирать долетаютъ.

Дѣйствительно пули были уже на излетѣ; это всегда слышно по звуку. Пуля близкаго выстрѣла визжитъ и свиститъ, а та, которая «помирать долетаетъ», только шинитъ, какъ змѣя.

Пулъ летѣли и летѣли. Рота молчала. Напряженное состояніе, невольно явившееся при звукѣ смерти, ослабѣло; всѣ стали думать, что пули только перелетаютъ, или безвредно падаютъ на землю. Нѣкоторые, снявъ шинелли, устранялись уснуть поудобнѣе, если только можно удобно уснуть на колеяхъ изъ засохшей грязи, держа ружье въ рукахъ и подъ пулями. Задремалъ и я. Тяжела, мучительна была эта дремота... Недалеко отъ насъ, кажется, въ седьмой ротѣ, вдругъ заговорили, загомонили. «Несп!» услышалъ я. «Куда ужъ его нести»... перебилъ кто-то; конца фразы я не разслышалъ. И. Н. послалъ узнать, что случилось. Оказалось, что пуля, прилетѣвшая умирать, не захотѣла умирать одна и попала прямо въ сердце солдату. Эта смерть произвела скверное, давящее впечатлѣніе: быть убптымъ, не видя непріятеля, пулею, пролетѣвшею 3000 шаговъ, двѣ версты, казалось всѣмъ чѣмъ-то роковымъ, ужаснымъ. Однако, мало-по-малу, всѣ замолчали, успокоились, начали дремать. Негромкій, рѣзкій звукъ разбудилъ всѣхъ: пуля пробила обѣ барабанныя кожи.

— 180 —

И кто-то нашелся даже пустить по поводу «шкуры барабанной» шутку, которая, однако была встрѣчена общимъ неодобреніемъ. «Нашелъ время баляснить», угрюмо говорили солдаты.

Всѣмъ было немного жутко, всѣ чего-то ждали. И вдругъ раздался крикъ, но не отъ боли, а скорѣе отъ испуга. Дѣйствително, пуля попала въ патронную сумку солдатика, который, блѣдный и съ дрожащимъ лицомъ, понесъ показывать ее ротному командиру. И. Н. внимательно осмотрѣлъ пулю и, замѣтвѣвъ, что она четырехлинейнаго калибра, изъ ружья Пибоди и Мартини, перевелъ роту въ какую-то выемку дороги.

Здѣсь мы, не смотря на свистъ и шипѣнье, успокоились. На горѣ раздавалось наше «ура!» Это софійцы штурмовали гору.

IV.

Я проснулся, когда было еще почти темно. Бока болѣли невыносимо. Пули летали попрежнему, но теперь уже очень высоко въ воздухѣ надъ нами. Огоньковъ на горѣ не было видно, но стрѣльба слышалась частая. «Значитъ гора взята, и софійцы держатся на гребнѣ», подумалъ я.

Чуть встало солнце, насъ подняли. Солдаты, кряхтя и зѣвая, вставали. Было холодно; большинство, продрогнувъ, тряслось, какъ въ лихорадкѣ. Роты со-

— 181 —

брались у фонтана, и оба наши батальона (2 и 3) двинуллись къ горѣ.

Тотчасъ же послѣ того, какъ мы перешли Ломъ по небольшому мостику, дорога пошла въ гору. Сначала подъемъ, хотя и весь покрытый кустами, былъ сносенъ, но, чѣмь выше мы поднимались, тѣмъ круче становилась покатость, тѣмъ уже дорога. Наконецъ, мы были принуждены взбираться по одиночкѣ, иногда подпираясь ружьями. Роты перепутались. Среди насъ, вмѣстѣ съ офицерами другого батальона, очутился нашъ полковникъ, съ трудомъ взбирашійся на высоты. «Вотъ мучительная гора! сказалъ онъ своему адъютанту,—какъ это софійцы умудрились взять ее!»—«Трудно, ваше высокоблагородіе!» —промолѣлъ какой-то крохотный солдатикъ изъ самой низенькой 8-й роты.

Софійцы спускались съ горы, такъ какъ мы шли имъ на смѣну. Измученные безсонной ночью, жаждой и нервнымъ напряжениемъ, они едва брели, ничего не отвѣчая на наши разспросы, много ли турокъ, спленъ ли огонь. Только пѣкоторые тихо говорили: «Дай вамъ, Господи! И-и-и, какъ жаритъ».

Наконецъ, мы добраллись до вершины горы. Въ самомъ концѣ подъемъ переходилъ въ совершенно отвѣсную скалу; подъ нею была небольшая площадка, гдѣ роты могли построиться въ безопасности отъ выстрѣловъ. Не смотря на то, что трудный подъемъ, кусты, узкая дорога совершенно перепутали насъ, люди разобрались и стали на мѣста чрезвычайно

— 182 —

быстро. Пули, перелетая черезъ скалу, визкади надъ
пами пронзительно и крайше непріятно. Здѣсь подъ
скалой было безопасно, но каково было на ней?
Вѣтви кустовъ, растущихъ на гребнѣ, трещали,
сломанныя пулями, иногда нѣсколько листьевъ сы-
палось сверху. Мы двинулись вправо, сначала подъ
обрывомъ, потомъ мало-по-малу стали вскарабки-
ваться по одному человеку съ камня на камень.
Обогнувъ скалу, мы вылетѣли совсемъ наверхъ и
двинулись между густыхъ и высокихъ кустовъ. Кто
насъ велъ—не знаю; всѣ шли по направленію вы-
стрѣловъ, съ трудомъ пробираясь между кустами.
Вотъ, наконецъ, и узенькая дорожка. Впередъ бѣ-
гомъ! Тутъ уже лежали свѣжіе трупы нашихъ и
турокъ; навстрѣчу намъ уже несли раненыхъ. Сол-
датикъ восьмой роты, такъ смѣло вступившій въ
разговоръ съ полковымъ командиромъ, брелъ самъ,
жалобно воя и придерживая одной рукой другую
изъ которой ручьемъ текла кровь. Мы все бѣжали
и бѣжали и, наконецъ, очутились на открытомъ мѣ-
стѣ. Нашъ маленькій и худощавый маіоръ Ф. уже
былъ на мѣстѣ и хладнокровно расхаживалъ по цѣпи.
«Куда идти, г. маіоръ?» спросилъ я. Онъ молча
показалъ саблей налѣво. Я побѣжалъ туда, по до-
рогѣ разъ припавши къ землѣ отъ рвущейся гра-
наты. И. Н. медленно прогуливался, пощипывая
свои одинокіе волоски. «И. Н., закричалъ я ему: я
не знаю, гдѣ нашъ полувзводъ, позвольте въ пер-
вый!» Идите, идите скорѣе, сказалъ онъ, погляды-
вая вдаливъ, на турецкія линіи.

— 183 —

Однако, ни перваго, ни впередаго полувзвода оты-
скать было невозможно: въ лесу всѣ перепутались.
а разбираться подъ пулями и гранатами было поздно.
Я улегся за первымъ попавшись бугоркомъ землп
и началъ стрѣлать. По одну сторону, рядомъ со
мною, лежалъ нашъ канцральный, по другую,— сол-
датъ софійскаго полка. «Вы бы ушли, землякъ, ска-
залъ я ему, вѣдь вашъ полкъ спустился».—«Да
ужъ все одно, постопъ до конца!» отвѣчалъ онъ.
Не знаю, какъ зовутъ его, не знаю даже, живъ ли
онъ, но всегда буду помнить торжественный тонъ
его голоса.

Турецкіе стрѣлки были отъ насъ шагахъ въ
восьмнѣ стахъ, такъ что наши ружья врядъ ли дѣлали
имъ большой уронъ. Кромѣ того, цѣлый рядъ ту-
рецкихъ орудій стоялъ отъ насъ шагахъ въ 1200—
1500 и засыпалъ нашу слабую цѣнь гранатами.
Хотя пули убиваютъ и ранятъ гораздо больше, но
сильнѣйшее правственное дѣйствіе пропроодятъ гра-
наты. Я лежалъ, понемногу пострѣливалъ, совѣтуясь
иногда съ Павломъ Игнатьичемъ (канральный) о вы-
сотѣ прицѣла и не стрѣлать ли намъ на-авось въ
артиллерію. Пули визкали все чаще и чаще, наконецъ,
отдѣльныхъ выстрѣловъ вовсе не стало слышно: все
слилось въ какое-то жужжанье. Гранаты летѣли, визжа
пзлали; когда онъ приближались, то уже не визжали,
а скрежетали и хлопали, разрываясь и обдавая людей
осколками и землею. Я приподнялся посмотрѣть, что
дѣлается у насъ въ цѣпи. Лежавшіе пэрѣдка дико

— 184 —

вскрикивали, стоявшіе за деревьями и на колѣнях падали тогда съ крикомъ, иногда молча. Гаврило Васильичъ, только-что выступивъ и заряжая ружье, повалился и пчкомъ: осколокъ гранаты ударилъ ему въ пахъ, вырвавъ внутренности. Раненые, кто могъ, уползали. большею частью молча; впрочемъ, быть можетъ, ихъ крика и не было слышно за шумомъ боя.

Я началъ стрѣлять снова. Турки собрались внизу котловины, на другомъ краю которой стояла ихъ артиллерія, въ колонны, и шли на наши цѣпи въ ат-таку. Прицѣливаться стало ближе. Павелъ Игнатьевичъ методично заряжалъ и стрѣлялъ. Я также не жалѣлъ патроновъ, потому что цѣлить было удобно. Темныя фигуры съ красными головками шедшія на насъ, падали, но все-таки шли. Вдругъ, красныя головы исчезли; не знаю, неровность-ли почвы или кусты закрыли колонну. Потерявъ цѣль вблизи, я снова сталъ стрѣлять въ даль, въ массы, стоявшія на днѣ котловины, и едва успѣлъ замѣтить, что и Павелъ Игнатьевичъ, и софійскій солдатъ исчезли, и всей нашей цѣпи уже не было. Я обернулся назадъ: солдаты собѣжались въ кучки и скаркимъ ружейнымъ огнемъ встрѣчали наступавшихъ турокъ. Я былъ одинъ между нашими и турецкою колонною.

Что мнѣ было дѣлать? Не успѣлъ этотъ вопросъ мелькнуть въ головѣ, какъ около меня раздалось мое имя. Я опустилъ глаза—у моихъ ногъ лежалъ Өедоровъ, молоденькій солдатъ нашей роты, побы-

— 185 —

вавшій въ Петербургѣ, хватившій цивилізаціі и выражавшійся почти литературнымъ языкомъ. Теперь онъ лежалъ облѣдный, какъ эта бумага; изъ различаго плеча волюю текла кровь. «В. М., батюшка, дайте пить. Унесите, унеси-ите», жалобно проспѣл онъ. Я забылъ все: и турокъ, и пули. Одному мнѣ нечего было и думать поднять рослаго Өедорова, а изъ нашихъ никто не рѣшался выскочить на тридцать шаговъ, даже для того, чтобы поднять раненаго, не смотря на мои отчаянные вопли. Увидавъ офицера, молодѣцкаго прапорщика С., я началъ кричать и ему: П. Н., помогите! Никто не пдетъ, помогите хоть вы! Можетъ быть, С. и пришелъ бы, но пуля свалила его. Я чуть не заплакалъ... Наконецъ, два солдата, кажется, нашей роты, кинулись к о мнѣ. Мы взяли Өедорова, неперестававшаго жалобно повторять:—«унесите, голубчики, Христа ради», я за ноги, двое за плечи; тотчасъ же они опустили его на землю. «Турки, турки!» кричали они, убѣгая. Өедоровъ былъ мертвъ. Я обернулся: въ двадцати шагахъ отъ меня остановилась турецкая колонна, смутившаяся, испугавшаяся нашихъ штыковъ.

Черезъ минуту что-то ударило меня будто огромнымъ камнемъ. Я упалъ; кровь лилась изъ ноги струею. Помню, что тутъ я вдругъ сразу вспомнилъ все: родину, родныхъ, друзей, и радостно подумалъ; что я еще увижу пхл.

ОЧЕНЬ КОРОТЕНЬКИЙ РОМАНЬ.

Стужа, холодъ... Январь на дворѣ и даетъ себя
знать всякому бѣдному люду, дворникамъ, городо-
вымъ — всѣмъ, кто не можетъ спрятать носъ въ
теплое мѣсто. Онъ даетъ себя знать, конечно, и мнѣ.
Не потому, чтобы я не нашелъ себѣ теплаго угла,
а по моей собственной фантазіи.

Въ самомъ дѣлѣ: зачѣмъ я брожу по пустой на-
бережной? Четырехрожковые фонари ярко горятъ,
хотя вѣтеръ врывается въ фонарь и заставляетъ
газовое пламя плясать. Отъ ихъ яркаго свѣта тем-
ная масса роскошнаго палаццо, а особенно его окна
кажутся еще мрачнѣе. Въ огромныхъ зеркальныхъ
стеклахъ отражается метель, мракъ. Воетъ, стонетъ
вѣтеръ надъ ледяной пустыней Невы. «Дингъ-дангъ!
дингъ-дангъ!» раздается сквозь вихрь. Это куранты
крѣпостнаго собора звонятъ, и каждый ударъ за-
унывнаго колокола совпадаетъ со стукомъ моей де-
ревяшки объ обледенѣлыя гранитныя илиты и съ

— 190 —

ударами моего больнаго сердца о стѣнки его тѣснаго
помѣщенія.

Я долженъ представиться читателю. Я молодой
человѣкъ на деревянной ногѣ. Быть можетъ, вы
скажете, что я подражаю Диккенсу; помните: Сай-
ласъ Вегъ, литературный человекъ съ деревянной
ногой (въ романѣ «Our common friend»)? Нѣтъ, я
не подражаю: я, дѣйствительно, молодой человекъ на
деревянной ногѣ. Только я сдѣлался имъ такъ не-
давно....

«Дингъ-дангъ! дингъ-дангъ!» куранты бьютъ сна-
чала свое заунывное «Господи, помплуй», а потомъ
часъ. Еще только часъ! Еще семь часовъ до свѣта.
Тогда эта черная, полная мокраго снѣга ночь уйдетъ
и дастъ мѣсто сѣрому дню. Пойду ли я домой? Не
знаю; мнѣ рѣшительно все равно. Мнѣ не нужно сна.

Весною я тоже любилъ прохаживать цѣлыя ночи
напролетъ на этой набережной. Ахъ, какія это были
ночи! Что лучше ихъ? Это не душная ночь юга, съ
его страстнымъ, чернымъ небомъ и большими звѣз-
дами, преслѣдующими васъ своимъ взглядами. Здѣсь
все свѣтло и нарядно. Разноцвѣтное небо холодно и
красиво; извѣстная по «мѣсяцеслову заря во всю
ночь» золотитъ сѣверъ и востокъ; воздухъ свѣжъ и
рѣзокъ; Нева катится, гордая и свѣтлая, и спокойно
плещетъ маленькими волнами о камни набережной.
И на этой набережной стою я. И на мою руку опп-
рается дѣвушка. И эта дѣвушка....

Ахъ, милостивыя государыни и господа! Зачѣмъ

— 191 —

я началъ разсказывать вамъ о своихъ ранахъ?
Но ужъ таково глупое, бѣдное человѣческое сердце.
Когда оно ранено, оно мечется навстрѣчу каждому
встрѣчному и пщетъ облегченія. И не находитъ его.
Оно совершенно понятно: кому нуженъ дырявый, не-
штопанный чулокъ? Всякій старается отбросить его
носкомъ, подальше отъ своей ноги...

Мое сердце еще не нуждалось въ штопаньѣ,
когда весною этого года я познакомился съ Машею,
навѣрно самою лучшею изъ всѣхъ Машъ въ мірѣ.
Познакомился я съ нею на этой самой набережной,
которая вовсе не была такъ холодна, какъ теперь.
И у меня была настоящая нога, вмѣсто этой сквер-
ной деревьяшки, настоящая, стройная нога, такая же,
какъ и моя оставшаяся лѣвая. Я вообще былъ до-
вольно строенъ и уже, конечно, не походилъ, какъ
теперь, на какого-то раскаряку. Дурное слово, но
теперь мнѣ не до слова.... Итакъ, я познакомился
съ нею. Случилось это очень просто: я шелъ. Она
шла (я вовсе не волокита, т. е. не былъ волокитою,
потому что теперь съ деревяшкою)... Не знаю, что-то
меня толкнуло, и я заговорилъ. Прежде всего, ко-
нечно, о томъ, что я вовсе не изъ тѣхъ наглецовъ
л. т. д.; потомъ о томъ, какія у меня чистыя памѣ-
ренія, и пр., и пр. Моя добродушная физіономія (на
которой теперь толстая складка повыше перенось,
очень мрачная складка) успокоила дѣвушку. Я про-
водилъ ее до Галерной улицы и до самаго дома,
гдѣ она жила. Она возвращалась отъ своей старой

— 192 —

бабушки, жившей у Лѣтняго сада, къ которой она каждый вечеръ ходила читать романы. Съдная бабушка была слѣпа!

Теперь бабушка умерла. Въ этомъ году умерло такъ много и нестарыхъ бабушекъ. Могъ умереть и я и даже очень могъ, увѣряю васъ. Но я выдержалъ. Господа, сколько горя можетъ выдержать человѣкъ? Вы не знаете? И я тоже не знаю.

Очень хорошо. Маша приказала мнѣ быть ге- роемъ, и поэтому мнѣ нужно было поѣхать въ армію...

Времена крестовыхъ походовъ прошли; рыщары йсчезли. Но если любимая дѣвушка скажетъ вамъ: «это кольцо—я!» и бросить его въ огонь пожара, ну, хоть самаго большого пожара, положимъ, Фей- гинской мельницы (капѣ это было давно!), — развѣ вы не броситесь, чтобы его достать? «Ахъ какой онъ странный, конечно, нѣтъ, отвѣчасте вы. Конечно нѣтъ! Я отправлюсь къ Бутцу и куплю ей новое, въ десять разъ дороже». — И она скажетъ, что оно теперь уже не то, а это, дорогое кольцо? Никогда не повѣрю. Впрочемъ, я не вашего закона, читатель. Быть можетъ, та женщина, которая вамъ нравится, и сдѣлаетъ такъ. Вы вѣдь, навѣрное, владѣлецъ многихъ сотенъ акцій и, можетъ быть, даже членъ «Грегеръ и К.». Вы даже въ Бухарестъ выписываете «Стрекозу» для развлечения. Помните, быть можетъ, въ дѣтствѣ вамь случалось наблюдать ба-

— 193 —

бочку, налетѣвшую на огонь? Вы тогда тоже раз-
влекались. Бабочка трепетала, лежа на спинѣ и ма-
хая короткими, опаленными крыльями. Вы находили
это интереснымъ; потомъ бабочка надоѣла вамъ, и
вы давили ее пальцемъ. Бѣдное созданьице перестало
страдать. Ахъ, благосклонный читатель! Если бы вы
могли придать пальцемъ и меня, чтобы и я пере-
сталъ страдать.

Она была странная дѣвушка. Когда объявили
войну, она нѣсколько дней ходила мрачная, молча-
ливая; я ничѣмъ не могъ развлечь ее. «Послушайте,
сказала она мнѣ однажды: вы честный человекъ?»—
Могу допустить это, отвѣчалъ я. «Честные люди
дѣломъ подтверждаютъ свои слова. Вы были за войну;
вы должны драться». Она хмурила брови и крѣпко
жала мою руку своею маленькой ручкой.

Я посмотрѣлъ на Машу и серьезно сказалъ ей:
«Да!»

«Когда вы вернетесь, я буду вашей женой», го-
ворила она мнѣ на дебаркадерѣ. Вернетесь! Слезы
душили меня, я чуть не разрыдался. Но я былъ
твердъ и нашелъ силы отвѣчать Машѣ:

— Помните, Маша, честные люди...

— Дѣломъ подтверждаютъ свои слова, докоп-
чила она фразу.

Я прикалъ ее въ послѣдній разъ къ сердцу и
бросился въ вагонъ.

Я пошелъ драться изъ-за Маши, но я честно
исполнилъ свой долгъ и относительно родины. Я бодро

ТРЕТЬЯ КНИЖКА.

13

— 194 —

实施者 по Румыніи подъ дождемъ и пылью, въ жаръ и холодъ. Я самоотверженно грызъ сухари «компани». Когда случилась первая встрѣча съ турками, я не струсилъ; за это мнѣ дали крестъ и произвели въ унтеръ-офицеры. Когда случилась вторая встрѣча—что-то хлопнуло; и я хлопнулся о землю. Стонъ, туманъ... докторъ въ обломъ передникѣ съ окровавленными руками... Сестры милосердія... Моя отрѣзанная нога съ родимымъ пятномъ ниже колѣна... Все это какъ сонъ пролетѣло мимо меня. Санитарный поѣздъ съ комфортабельнѣйшими постелями и нанизящѣйшею уполномоченною дамою летитъ и несетъ меня въ Петербургъ.

Когда покидаешь городъ какъ слѣдуетъ, двуно- гій, а возвращаешься въ него съ одной ногой п обрубкомъ, вмѣсто другой,—это чего-нибудь стоитъ, повѣрьте мнѣ.

Меня положилъ въ госпиталь; это было въ юлѣ. Я просилъ отыскать въ адресномъ столѣ адресъ Марьи Ивановны Г., и добродушный сторожъ-солдатъ принесъ мнѣ его. Все тамъ-же, на Галерной!.. Я пишу письмо, другое, третье и не получаю от- вѣта.

Мой добрый читатель, я разсказалъ вамъ уже все. Вы мнѣ, конечно, не повѣрили. И исторія не- вѣроятная: какой-то рыцарь и какая-то коварная пизмѣница. «Точь-въ-точь старый романъ!» Мой проницательный читатель, вы напрасно не вѣрили мнѣ. Есть такие рыцари и кромѣ меня...

— 195 —

Наконецъ, мнѣ приѣдали деревяшку, и я могъ самъ узнать, что было пристиню молчанія Маши. Я добылъ до Галерной на извозчикѣ, потомъ заковылялъ по длинной лѣстницѣ: Какъ я взлегалъ на нее восемь мѣсяцевъ тому назадъ! Наконецъ, вотъ и дверь. Я звоню съ замираніемъ сердца.—За дверью слышны шаги; старая горничная Авдотья отворяетъ мнѣ, и я, не слушая ся радостныхъ возгласовъ, бѣгу (если можно бѣжать на разнокалиберныхъ по-гахъ) въ гостиную. Маша!

Она не одна: она сидитъ съ своимъ дальнимъ родственникомъ, очень хорошимъ молодымъ человѣкомъ, который при мнѣ кончалъ курсъ въ унверситетѣ и разсчитывать получить очень хорошее мѣсто. Оба они очень и нѣжно (вѣроятно, по случаю деревяшки) поздоровались со мною, но оба были скошвужены. Черезъ четверть часа я все понялъ.

Я не хотелъ становиться поперекъ ихъ счастья. Проницательный читатель ехидно улыбается. Неужели вы хотите, чтобы я въерилъ всѣмъ этимъ росказнямъ? Кто-же уступитъ любимую дѣвушку какому-нибудь шалопаю даромъ?

— Во-первыхъ, онъ вовсе не шалопай, а вторыхъ... Я бы, пожалуй, сказалъ вамъ что вторыхъ, но вы не поймете... Вы не поймете, потому-что не върите, что въ наше время есть добро и правда. Вы бы предпочли несчастіе трехъ людей несчастію васъ одного. Вы не върите мнѣ, проницательный читатель. И не върьте; Богъ съ вами!

— 196 —

Третьяго дня была свадьба; я былъ шаферомъ. Я гордо исполнялъ свои обязанности при церемоніи, во время которой драгоцѣннѣйшее для меня существо отдавало себя другому. Маша иногда робко взглядывала на меня. И ея мужъ обращался со мною такъ смущенно-внимательно. На свадьбу было ве-село. Пили шампанское. Нѣмцы-родственники кри-чали hoch! и называли меня «der Russische Held». Маша и ея мужъ были лютеране.

«Ага, ага, вопить проницательный читатель: вотъ вы и попались, господинъ герой! Для чего вамъ по-надобилось лютеранское исповѣданіе? А для того, что въ декабрѣ православныхъ не вѣнчаютъ! Вотъ и все-съ. И всѣ ваши росказни—чистая выдумка!»

Думайте, что хотите, проницательный читатель. Мне это рѣшительно все равно. Но если бы вы походили со мною этими декабрьскими ночами по дворцовой набережной, послушали бы со мною бурю и куранты и стукъ моей деревьяшки; если бы вы прочувствовали, что у меня дѣлается на душѣ въ эти зимнія ночи, вы бы повѣрши... «Дингъ-дангъ! дингъ-дангъ!» Куранты бьютъ четыре часа. Пора идти домой, броситься на одинокую, холодную по-стель и уснуть. До свиданья, читатель!

—•—•—•—•—•—•—

ПЕТЕРБУРГСКІЯ ПИСЬМА.

I.

Я не былъ въ Петербургѣ почти три года.
Странное волненіе охватило меня, когда поѣздъ, пе-
рейдя обводный каналъ, сталъ идти тише и тише.
когда замелькали красные и зеленые фопари, когда
подъ сводомъ дебаркадера гулко заревѣлъ свистокъ.
Я не петербуржецъ по рожденію, но жилъ въ Пе-
тербургѣ съ ранняго дѣтства, ссыкся съ нимъ, узналъ
его; южанинъ родомъ, я полюбилъ обѣдную петер-
бургскую прпроду, обѣды весеннія ночи, которые—
къ слову сказать—ничѣмъ не хуже вашихъ пресло-
вутыхъ украинскихъ ночей, полюбилъ безпрерывную
сутолоку на улицахъ, безконечные рады домовъ-двор-
цовъ, чистоту города, прекрасные городскіе сады,
Неву... Полюбилъ я петербургскую жизнь, ту самую,
о которой собираюсь писать теперь на родину физи-
ческую съ родины духовной. Вотъ это-то послѣднее,
что Петербургъ есть духовная родина моя, да и

— 200 —

всякаго, проявившаго въ пемь дѣтство и юность, заставляетъ, когда подъезкаешь къ городу, волниваться, и волненіе это не мельчее того, что испытываетъ юноша... при свиданіи, хотелъ я сказать, да нашелъ ботѣе сильное сравненіе: когда выпимасть на окзаменѣ биленъ, рѣшающій быть или не быть за перегородкой, отдѣляющей сытыхъ отъ голодныхъ и полуголодныхъ.

Да, этотъ болотный, итъмецкій, чухонскій, бюро-
кратическій, крамольническій, чужой городъ, этотъ
«линній административный центру», какъ выра-
зился подавно и йкій мудрый провинціальный и йвець,
приглашаемый на здѣшнюю сцену и отказавшійся, по
его словамъ, «изъ принципа», — этотъ городъ, про-
славленный, будто-бы, безсердечностью своихъ жи-
телей, формализмовъ и мертвечиной, а по моему
скромному мнѣнію — единственный русскій городъ,
способный быть настоящею духовною родиною. За
внѣшнею сухостью скрывается настоящая уствен-
ная жизнь, на сколько такая можетъ существовать
у насть, въ Россіи. Пусть Петербургъ далѣе отъ Рос-
сіи (всѣ обвиненія московскихъ звонарей, главнымъ
образомъ, основываются на этой мысли), пусть Не-
тербургъ часто опňбается, говоритъ о томъ, что
люхо знасть, по онѣ, все-таки, думаетъ и говорить.
Не въ Москвѣ фокусъ русской жизни или того об-
наго, что есть въ этой жизни, а въ Петербургѣ.
Лурное и хорошее собирается въ него отовсюду, и—
дерзкія скалку слова! — не иной городъ, а именно

— 201 —

Петербургъ есть нанбопѣе рѣзкій представитель жизни русскаго народа. не считал, конечно, за русскій народъ только подмосковныхъ кацаповъ, а расширяя это поятіе и на хохла, и на бѣлорусса, и на жителя Новороссіи, и на сибирика, и т. д., и п. д.

Привыкли говорить у васъ въ томъ смыслѣ, что-де Москва—естественное произведеніе русской жизни, а Петербургъ—искусственно насажденное и искусственно питаемое растеніе; что Москва Россіи нужна, а Петербургу нужна Россия: что Петербургъ—пара-зить, выросшій на счетѣ народнаго пота...; что когда вся Россия страдаетъ, Петербургъ наслаждается, ре-зонерствуетъ, и больше ничего.

Ахъ, милостивые государши! Придите сюда, въ этотъ наслаждающійся и равнодушный городъ, и по-живите здѣсь зиму и, если у васъ есть глаза, чтобы видѣть, и уши, чтобы слышать, вы на себѣ почув-ствуете эту, можетъ быть, и непонятную, но реаль-ную и могучую связь между страною и ея настоя-щею, невыдуманною столицей! Вы увидите, что удары, по всему лицу русской земли наносимые че-ловѣческому достопнству, отзываются и больно отзы-ваются здѣсь. Я не буду говорить о томъ, въ чьихъ и какихъ сердцахъ они отзываются... Вездѣ есть вскіе люди... Но все-таки большіе и радуется (когда есть чему) за всю Россию одинъ только Пе-тербургъ.

Потому-то и жить въ немъ трудно. На улицахъ благоустройство, порядокъ: городовые въжливы, уве-

— 202 —

селеній много; матеріальныя трудности жизни не
больше, чѣмъ въ другихъ большихъ городахъ. Смерт-
ность, вопреки установившемуся предразсудку, не
большая, чѣмъ вездѣ въ Россіи (въ Петербургѣ 37,
въ Москвѣ 36, въ Орлѣ что-то около 60 на тысячу),
дасть прямое указаніе, что Петербургъ не особенно
страдаетъ. У нѣмцевъ смертность меньше, но гни-
лые нѣмцы намъ, конечно, не указъ. Не знаю, какъ
полагаютъ на этотъ счетъ московскіе патріоты, а я
такъ готовъ преднолокить, что слишкомъ малая
смертность показываетъ трусость и страхъ смерти:
доблестный славяниńъ врядъ ли унизится до заботъ
о томъ, чтобы довести смертность въ своей странѣ
до 17 на тысячу, какъ какой-нибудь голоногій шот-
ландецъ или селедочникъ-датчанинъ. Поэтому, я
сравниваю Петербургъ только съ русскими городами.
А по сравненію съ ними, онъ еще, слава Богу, ни-
чего. Но жить въ немъ труднѣе, чѣмъ гдѣ-нибудь,
не по внешнимъ условіямъ жизни, а потому нрав-
ственному состоянію, которое охватываетъ всяаго
думающего человека, попавшаго въ этотъ большой
городъ. Здѣсь, въ Маркизовой лужѣ (такъ прозвали
Невскую бухту Флискаго залива во времена мор-
ского министра маркиза де-Траверсе. который за
свое долголѣтнее управленіе нашимъ флотомъ въ
александровскія времена, какъ говорятъ, ни разу не
вывелъ его изъ этой бухты). Живешь, кажется, вълли
и отъ Старобельска, и отъ Вилюйска, а принимаешь,
невольно принимаешь, и старобельскіе, и вилюйскіе

— 203 —

интересы такъ близко къ сердцу, какъ врядъ ли при-
шимаютъ ихъ сами жители этихъ богоспасаемыхъ
городовъ. Я не въ состояніи ясно показать, въ чемъ
и какъ проявляется эта связь, но она есть. И для
фельетониста, пишущаго петербургскія письма, не
легко ограниться чисто мѣстными интересами:
начнешь писать, положимъ, какъ прекрасно пграетъ
военный оркестръ въ лѣтнемъ саду, при электри-
ческомъ освѣщеніи, и какія большія деньги беретъ
г. Балашовъ, буфетчикъ этого сада, за бифштексы,
а незамѣтно перейдешь и на югъ, и на западъ, по-
сѣтишь Кавказъ и, чего добраго, поинтересуешься
познакомиться и съ «болѣе отдаленнымп мѣстами»
востока и «тундрами сѣвера».

Поэтому, заранѣе прошу позвиненія, если въ моихъ
письмахъ читатель найдетъ иногда разговоры, мало
относящіеся въ столицѣ, если мнѣ въ письмахъ въ
Харьковъ придется говорить иногда, даже о самомъ
Харьковѣ. Обѣщаю стараться, чтобы этого посто-
ронняго элемента было поменьше, и такъ какъ вступ-
пгельною болтовнею я занялъ чуть ли не половину
письма, то ставлю черточку.

Лѣтній сезонъ уже наступилъ. Петербургъ опу-
стѣлъ, почти до своей лѣтней нормы. Численно,
правда, населеніе города почти не уменьшилось, если
только не увеличилось, не смотря на то, что повѣды,
отъѣздающіе въ Москву, за гранцу и въ Финляндію
бпткомъ набпты пассажирами. Взамѣнѣ этихъ счаст-

— 201 —

ливыхъ людей, изمة, возможность «отдохнуть»
летомъ на лонъ русской или пѣмцкой природы,
обратные повѣда и барки, приходящія сверху по
Невѣ, привозить цѣлые полки рабочихъ. За лето
пужно подновить, починить городъ, выстроить не-
сколько десятковъ новыхъ домовъ, навести на судахъ
зимний захаръ дровъ, сѣна, хлѣба. Итѣ улицы, по
которой можно было бы проѣхать, не встрѣтивъ пре-
пятствія въ видѣ разломанной мостовой, ямы, раз-
рытой для исправленія водной или газовой трубы,
забора, отгораживающаго новое сооруженіе, или
старый, навстрѣающійся на одинъ или два этажа
домъ. Кара и пыль—почтожныя, сравнительно, съ
харьковскими, конечно, заставляютъ и тѣхъ обывателей, которые не могутъ покинуть городъ на все
лето, искать спасения на дачахъ. Сообщенія (паро-
ходы, конечно-желѣзныя и паровыя желѣзныя дороги)
настолько удобны и дешвы, что здѣшнему чиновнику или конторщику ничего не стопать, здѣть как-дое утро въ городъ, а «послѣ должности» возра-
щаться къ семѣ и природѣ за какія-нибудь 15, 20,
даже 30 верстъ, чтобы остальное время дня провести
въ гулянѣ по сосновому лѣсу или березовой рощѣ,
а то и просто по недавно дрепащированныму болотну;
въ ужеѣ рыбы (посмотрите въ летіе №№ сати-
рическихъ изданій: чуть не третья частъ каррика-
туръ направлена противъ этой несчастной и невин-
ной страшинки), — рыбы, никогда не попадающіяся
на удочку; въ охотѣ на умудренныхъ охотомъ ип-

— 205 —

германландских уточн. рябчиков и глухарей, считавших позором быть подстрѣленными охотникомъ-диллетантомъ. Иные отцы семействъ избираютъ болѣе благую часть: проводятъ лѣтніе вечера, какъ проводили и зимніе, садясь за зеленый столикъ въ 9—10 часовъ вечера и «винтя» до солнечнаго восхода. Прибавьте къ этому увеселенія, разсѣянныя лѣтомъ вокругъ Петербурга: вокзалы, лѣтніе театры, оркестры музыки на открытомъ воздухѣ и пиво, пиво и пиво; вотъ и весь фонъ дачной жизни петербургской семьи средней руки. На этомъ фонѣ разыгрываются всевозможныя дачныя событія. Завязываются знакомства, начинаются романы, развиваются драмы. Но все это дѣлается какъ-то особенно, «пе въ серьезъ, а по-дачному», какъ удалось мпѣ недавно услышать.

Для этого мирнаго литія необходимы, само собою разумѣется, хлѣбъ, мясо, свѣчи, дрова и прочіе продукты. Десатки тысячъ семействъ переселяются изъ города въ окрестности: всѣмъ имѣ надо ѣсть и пить; петербургскія же хозяйки привыкли вести свое хозяйство безъ хлопотъ. Изъ сотни хо-зяек врядъ ли одна дѣлаетъ какіе-нибудь запасы по провинціальному; остальныя пользуются услугами мелочной лавки, удивительнѣйшаго учрежденія, въ которомъ нельзя достать только сыраго мяса и матерій, а все остальное, нужное въ домашней жизни, ссть всегда и въ достаточномъ количествѣ. Мелочная лавка перебралась и за городъ и торгуетъ тамъ.

206

въ лѣтніе мѣсяцы очень бойко. Кромѣ пея, къ услугамъ потребителей существуетъ еще цѣлая армія бесвозможныхъ разнодечниковъ, препмутиственію прославцевъ; они поз然ъ по дачамъ и вѣлѣливо предлагаютъ «вашему сіятельству» и «вашему превосходительству» говѣдить, рѣшить, раковить, зеленѣ, хлѣбъ, икрожныя, мороженныя, цѣлты въ горшкахъ, корзины и легкую мебель, шторы и багеты для картины, провозочныя издѣяни, посуду, письменныя припадлежности; даже книги – и тѣ разносятся ярославцами и даются на прочтение скучающими дачницамъ по гривеннику за томъ. Походный парикмахеръ ёздить въ телѣзникъ; походный фотографъ разъезжаетъ въ цѣломъ фурговъ; тамъ у него лабораторія, а павильонъ, конечно, на воздухѣ.

Дачная жилье выработала совершенно особые тины. Нокойный Кушевскій, долго жившій въ Нестербургѣ и хорошо его знавшій, пабросалъ уже много лѣтъ тому пазлы цѣлый рядъ талантливыхъ очерковъ этихъ типовъ; склающихъ познакомиться съ ними отсылаю къ нему. Но не могу не отмѣтить одной, довольно часто вѣрѣчающейся, разновидности пестербургскаго жителя. Это человекъ, большейю частію, молодой, съ приличной физиономіей и франтовато одѣтый. Гдѣ онъ житьетъ лѣтомъ – непизьетно: типовикъ въ адресномъ столѣ на справку отвѣтываетъ, что «Иванъ Ивановичъ Петровъ выбылъ въ Херсонскую губернію». По Иванѣ Ивановичѣ въ Херсонской губерніи никогда не бывалъ, и врадѣ ли бы-

— 207 —

валъ гдѣ-нпбудь за Павловскомъ или Петергофомъ. Иванъ Ивановичъ состоптъ на службѣ; въ чемъ заключаются его служебныя обязанности—не знаетъ никто изъ его знакомыхъ, но онъ служитъ и получаетъ рублей 40—50 въ мѣсяцѣ. И то сказать, здѣсь, въ Петерѣ, есть удивительныя «мѣста» *)... Какъ бы то ни было, сорока или пятидесятъ рублей въ мѣсяцъ Ивану Ивановичу не хватаетъ: ему нужно фракъ, цилиндръ, лапированные сапоги, тонкое бѣлье—видимое міру, конечно,—перчатки. Комнату (въ городѣ зимою) онъ нанимаетъ маленькую и скверную; бѣсть, благодаря безчпленнымъ знакомствамъ, хорошо. Пятнадцать знакомыхъ семействъ— вотъ и все, что ему нужно; можно объѣдать въ каждомъ мѣлько разъ въ двѣ недѣли, что и выгодно и прилично. Но наступаетъ лѣто; всякая тварь радуется и стремится въ зелень, на воздухъ; почему же не стремиться и Ивану Ивановичу? И вотъ онъ, узнавъ адресы всѣхъ знакомыхъ, начинаетъ свой лѣтній туръ. Ъдетъ въ Лѣсной, къ дѣйствит. статск. совѣтн. Дыбѣ, и въ его миломъ семействѣ—онъ принятъ въ немъ, какъ родной,—проводитъ недѣльку. Затѣмъ «дѣла» призываютъ его въ Петербургъ; попадавшись въ городѣ полдил, онъ стремится въ Ораніенбаумъ къ тайн. сов. Стрекозѣ. Стрекоза,

*) Напримѣръ, мѣсто кума въ воспитательномъ домѣ. «Кумъ» по слухамъ, получаетъ за каждаго крестника пятакъ и рюмку водки. Впрочемъ, это, можетъ быть, «одна беллетристика»; навѣрно не знаю.

— 208 —

хотя и презираетъ его, но по русскому хлѣбосольству не гонитъ, а кормитъ дней 5 или 6. Дочь Стремоцы, томная дѣвица лѣтъ 30-ти, говоритъ съ нимъ о чувствахъ и литературѣ (Иванъ Ивановичъ и это можетъ); компаньонка-французкенка шутя учитъ его болтать по-французски; время проходитъ весьма пристяго. Но Иванъ Ивановичъ до-нельзя деликатенъ,— деликатность—основная черта его характера. Онъ помнитъ, что его ждутъ (увы! ждутъ! ибо знаютъ, что отъ Ивана Ивановича нѣтъ спасенья), и живущій на дачѣ, въ окиданіи кассаціи, а затѣмъ отданнаго вояжа, интендантскій полковникъ Загреби, и почтенный старецъ, недавно вернувшійся изъ та-кого-же вояжа и живущій на покой, бывшій коммерціи соцѣтникъ Потащиловъ, и семсійство знакомаго протоіерея, отправившаго своихъ чадъ и домочадцевъ въ Новосаратовскую нѣмецкую колонію, и товарищъ его, Ивана Ивановича, по гимназіи, художникъ, живущій въ Лиговѣ «на этюдахъ», питающійся колбасою, пивомъ, табакомъ и запахомъ хвойнаго лѣса и масляныхъ красокъ... Иванъ Ивановичъ, какъ мотылекъ, перелетающій съ одного цвѣтка на другой, перелетаетъ по конно-желѣзнѣмъ и паровымъ путямъ, на пароходахъ, а то и на своихъ двоихъ, съ дачи на дачу, говоритъ за двоихъ,ѣстъ за троихъ, любезничаетъ съ дамами и благополучно доживаетъ лѣто, тратя свои скучные гроши только на пріобрѣтеніе билетовъ на проѣздъ. Даже спгары (у Загреби) и паприсы (у художника) онъ

— 209 —

куритъ не своп, а хозяйскія, вознаграждая за сп-
гары разсказомъ о томъ, какъ онъ однажды выку-
рилъ у такого-то спгару въ полтора рубля штука,
а за папиросы—набиваніемъ ихъ въ пользу хозяи-
на. И такъ живетъ Иванъ Ивановичъ изъ года въ
годъ, пока не явится лысина и брюшко, и кали-
ми-то чудными и невѣдомыми путями не оттопы-
рится боковой карманъ...

Милостивый государь, скажетъ мнѣ читатель:—
странно мнѣ это: начали вы съ такихъ, можно ска-
зать, благородныхъ словъ, обещали показать Петер-
бургъ, страдающій п мыслящій, а вмѣсто того го-
ворите о дачахъ и объ Иванѣ Ивановичѣ, старомъ,
заношенномъ еще въ пятидесятыхъ годахъ типѣ.
Гдѣ-же тутъ мысль, гдѣ страданье?

О! конечно, конечно, читатель! Иванъ Ивано-
вичъ вовсе не страдаетъ. И стыдно мнѣ было бы
ограничиться одинъ Иваномъ Ивановичемъ, но дѣло
въ томъ, что мыслящій Петербургъ весь уже уѣ-
халѣ. Дѣло лѣтнее. А вообще-то вѣдь не Иваны
Ивановичи и кумовья воспитательнаго дома дѣлаютъ
правственную физіологію города.

О мосмъ же дачслюбивомъ пріятелѣ я вспомнилъ
потому, что онъ знаетъ всѣхъ и все. Надѣюсь по-
пасть съ имъ и къ Стрекозѣ, и къ Дыбѣ, и къ
Загребѣ, и ко всѣмъ прочимъ; а что я тамъ уви-
жу—сообщу черезъ двѣ недѣли.

ТІЕТЯ КНИЖКА.

14

## II.

Иванъ Ивановичъ обманулъ меня: обѣщалъ зайти за мною и повезти въ Петергофъ къ какимъ-то своимъ знакомымъ и не пришелъ. Сlichу одинъ и скучаю.

Лето, жара и тоска. Хочется уйти куда-нибудь подальше отъ камня, въ зелень въ какое-нибудь тихое мѣсто, куда не доходить шумъ города, гдѣ пѣть толны. Трудно найти такое уединенное мѣстечко: сады биткомъ пабиты гуляющими, дачныя мѣста тоже. Нойду на кладбище. Если скучно среди живыхъ, то куда же дѣватся, какъ не къ мертвымъ? Говорить съ ними, т. е. читать ихъ книги, я усталъ; пойду посмотреть, гдѣ они лежать.

Мертвый Петербургъ больше живаго. Не говоря уже о томъ, что каждая падь земли города при Петрѣ Великомъ, когда рабочіе, слушалось, цѣлое лето питались только рѣной, стопна человѣческой жизни, обычный покосъ смерти давнымъ давно на-селилъ и переполнилъ городскія кладбища. Начали устраивать загородныя по линіямъ желѣзныхъ до-рогъ. Цѣлые похоронные позѣда отходить ежедневно изъ Петербурга, увоза десатки гробовъ; иные на-ставлены кучей въ одномъ вагонѣ, другіе занима-ютъ отдѣлныя вагоны, торжественно красуясь на траурныхъ катафалкахъ. Связить машина, трогаясь

— 211 —

поѣздъ съ мертвымъ грузомъ, а навстрѣчу ему подходятъ къ городу поѣзды съ живыми, съ новымъ запасомъ народа, изъ которого многіе и многіе поѣдутъ назадъ только до первой станціи—Преображенскаго или Удѣльнаго кладбища. Здравствуйте, живые; прощайте, мертвые!

Не закрылись еще и городскія кладбища: Смоленское, Митрофаніевское, Волково и нѣсколько другихъ меньшихъ и большею частью привлекиранъныхъ. Правда, жильцы ихъ давно уже лежатъ другъ на другѣ, и нельзя вырыть могилы, чтобы не наткнуться на полусгнившій, а то и новый гробъ. Но петербуржцы больше любить эти старые, тѣсные, не смотря на свою огромность, мертвые города, чѣмъ ихъ новыя колоніи. Ничего, если придется потревожить сопѣда; его подвинутъ къ сторонѣ, а рядомъ съ нимъ ляжетъ новый жилецъ. Итомъ и зимою на кладбищѣ хорошо. Оно представляетъ собою сплошной садъ: ольха, береза, бузина绝чно растутъ на жирной почвѣ: кладбища самые тѣнистые сады въ городѣ. Могилки раздѣлены дорожками съ деревянными мостками; сбоку падинпис съ обозначеніемъ разрядовъ отъ I до VI и названіями мостковъ. Точно улицы въ живомъ городѣ. На Волковомъ кладбищѣ, гдѣ я былъ сегодня, есть мостки цыганскіе, нѣмецкіе, духовные; есть и литераторскіе.

Къ кладбищу ведетъ длинная Разстанная улица. Несольшіе дома по большей части заняты монументными мастерскими; готовые мраморные и гранитные

— 212 —

памятники глядятъ изъ оконъ; на нихъ приготовлены мѣста для надписей, а самихъ надписей еще нѣтъ: смерть напишетъ ихъ сегодня или завтра. Въ заборахъ — лавочки для продажи цвѣтовъ и вѣнковъ изъ мха и иммертелей: всѣ заборы увѣшаны пми. Одинадвѣ кухмистерскія съ большими залами для поминанія усопшихъ. Кладбищенская богадѣльня: ветхія старухи поглядываютъ изъ сада на прохожихъ, идущихъ къ кладбищу и отъ него, ожидая, когда и имъ придется отправиться туда же на покой. Два дома причта кладбищенской церкви на концѣ улицы, у самой площадки передъ воротами. Густая зелень закрываетъ кладбище; церковь, маленькая, старинная, едва виднѣется изъ нея. Недавно поставили въ сторонѣ другую, большую. Старый сторожъ спидитъ на лавочку съ трубкой и поплевываетъ на мостовую. За воротами небольшой навѣсъ съ прилавкомъ; тамъ сидитъ старушка изъ богадѣльни и принимаетъ пожертвованія.

Въ церкви почти всегда нѣсколько гробовъ; запахъ ладана смѣшивается съ тяжелымъ запахомъ покойника; кадильный дымъ плаваетъ облакомъ, слышно торопливое чтеніе и пѣніе. Уйдемъ отсюда подальше, туда, въ третій и четвертый разряды, гдѣ памятники проще, гдѣ «дешеваго рѣзца нелѣпыя затѣи» уступаютъ мѣсто простымъ плитамъ и деревяннымъ крестамъ. Крайняя лѣвая дорожка и есть литераторскіе мостки. Подходишь къ мѣсту, гдѣ легли лучшіе русскіе люди, и невольно сжимается сердце. Вспоминается прелестное описаніе Вашингтона Првинга

— 213 —

«Уголка поэтовъ» въ Вестминстерскомъ аббатствѣ, кладбищѣ величайшихъ людей величайшей страны. Мы не заботимся о нашихъ великихъ мертвыхъ, какъ заботятся англичане. Мы не заботимся о нихъ и при жизни. Мы умѣли только брать отъ нихъ, ничего не давая взамѣнъ.

Нашъ «Poets Corner» (собственно уголокъ не поэтовъ, а публицистовъ) очень невеликъ. Лежить здѣсь Бѣлинскій рядомъ съ своимъ другомъ Кульчицкимъ (могила котораго пчезла и на мѣстѣ котораго похоронили, нѣсколько лѣт тому назадъ, съ большимъ скандаломъ студента Чернышева); рядомъ съ Бѣлинскимъ могила Добролюбова, черезъ дорожку Писаревъ. Въ сторонѣ—Афанасьевъ-Чужбинскій, теперь уже почти забытый, но въ свое время известный и трудолюбивый изслѣдователь юга Россіи и романистъ. Умпрая, онъ просить, чтобы его положили поближе къ Бѣлинскому и Добролюбову, и друзья исполнили его желаніе. Они лежать вмѣстѣ на пространствѣ трехъ-четырехъ квадратныхъ саженъ, окруженные безчисленною толпою темныхъ именъ, написанныхъ на мраморѣ, гранитѣ, плитѣ и деревѣ. Толпа, которую они любили и учили и которая задушила ихъ, не оставила ихъ и послѣ смерти, стѣнила и сдавила ихъ маленькій уголокъ, такъ что новому другу уже негдѣ будетъ лечь...

Надъ Бѣлинскимъ черный, высокій памятникъ изъ гранита съ такимъ же крестомъ и простою надписью: «Висаріонъ Григорьевичъ Бѣлинскій, 26-го

— 214 —

мая 1848 г.». Добромобовъ лежитъ подъ тяжелымъ чернымъ саркофагомъ безъ всякаго украшенія и сим-вола; только имя, годы рождения и смерти. У Писарева маленькій объный крестъ на черномъ основа-ніи. Друзья Чужобинскаго поставили ему большой объый мраморный памятникъ. Деревянныя рѣшетки, отдѣляющія содѣнія «семейныя мѣста»,писаны карандашемъ. Тутъ и стихи, но не собственнаго со-чиненія, а большею частью изъ Некрасова; туть и панвная проза съ выраженіемъ любви и горя. «Всѣ, кого ты училъ, помнить тебя». «Неужели ты за-бытъ?»

... Природа мать! Когда-бъ такихъ людей
Ты иногда не посылала міру,
Заглохла-бъ нива жизни...

Таковы надписи падъ могилой Писарева. У Бѣ-
лиanskаго кто-то написалъ строчку изъ молодаго по
эта:

Учитель, гдѣ ты? гдѣ? Прійди и научи!

Этотъ страстный вопль, эта жалоба на смерть,
унесшую учителя, — еднственная падпись падъ моги-
лой Бѣлиanskаго. Забыли его. На черномъ гранитѣ
памятника итъ ни одного вѣнка...

А вокругъ—неутѣшная купчиха. 2-й гильдіи пи-
шетъ на памятникъ муха о томъ, что «всѣ тѣнь и
прахъ, а мы всѣ по тѣ въ слезахъ»; вдовецъ жа-
луется, что жена его умерла, оставить 7 человѣкъ
дѣтей, «воздоенныхъ отъ сосцовъ ся»; падворный
совѣтникъ и ордена св. Владиміра 4-й степени ка-

215

валерь лежить подъ мавзолемъ, украшенымъ фан-
гелами съ каменными пламенемъ и дубовыми длин-
шими стихами; на деревянномъ кресті написано —
страшно сказать! — семь дѣтскихъ именъ и выста-
вленья возрастъ дѣтей, отъ трехъ мѣсяцевъ до года
и четырехъ мѣсяцевъ... Сильно мрутъ пестербургскія
дѣти...

Однажды я понялъ на кладбинѣ въ родительскую
субботу. Не смотря на строгое запрещеніе, поми-
нающіе все-таки ухитряются проповѣть водку въ
самоварахъ и чайникахъ. Тысячи сидятъ на могил-
кахъ, пьютъ, и бдятъ. Поминаніе копнастся шляп-
ствомъ и скандаломъ. Городовые, дворники, уча-
стокъ, протоколъ... Закрыть глаза и бѣднать... Но
теперь все тихо, пусто и спокойно; только могиль-
ники ходятъ съ лонатами, да каменщики обтесы-
ваютъ новые памятники и высканчаютъ имена и лѣсти-
выя падниси. Стукъ молота, негромка и юсень рап-
ботника о томъ, что

А въ деревню не хватало
Двадцати пяти рублей...

пѣніе, доносящееся изъ церкви, да далекій, неумолч-
ный пумѣ зливого милліонщаго населенія города,—
вотъ и всѣ звукъ. Изрѣлка палетитъ вѣтеръ, зашу-
митъ въ вѣтвяхъ деревьевъ, и снова все тихо.

Уйдঁмъ отсюда. Оставঁмъ мертвыхъ, вернемся
къ живымъ. Не пойхать ли намъ, читатель, въ Пе-

216 —

тергофъ? Тамъ сегодня пускены фонтаны, паркъ на-
битъ биткомъ гуляющими, играютъ три оркестра.

Пароходъ, отходниці отъ англійской паберелкой,
до того полонъ пассажировъ, что многіе изъ нихъ
должы стоять всю дорогу на погахъ. Пестрана, раз-
покаллиберная толна. Русскій языкъ почти не слы-
шепъ среди другихъ: пѣмцы, шведы, англичане го-
ворятъ по-своему, а большинство русской публики,
первоклассной, конечно, трещитъ, съ грѣхомъ поно-
ламъ, по-французскі. Петергофскіе дачники принад-
лежатъ, большею частью, къ очень состоятельному
классу; часть бомбда, пеўхвавшая за гранцу по
случаю цѣны полуминерала въ 8 р. 20 к., тоже ютится
въ Петергоф и Павловск. Это очень люди мѣста.

Пароходъ быстро проходить Невское устье; по
берегамъ возвышаются верфи и магазины. Вотъ ог-
ромная корма «Владиміра Мономаха» навиела падъ
водой изъ-подъ крыши элигна; военные суда, живыя
и мертвыя, назначены къ сломкѣ, запираютъ лѣ-
вый берегъ: нить минопосокъ тяется чуть не на
полверсты. Дальше начало морского канала, кото-
рый, къ осепи, говорятъ начистъ уже действовать,
проводя прямо въ Петербургъ самыя большія суда,
такъ какъ глубина его—28 футовъ. Вдругъ берега
расширяются, уходятъ вправо и вперед, сгибая воз-
вышеностями и лѣсами. Маркизова луга спокойна:
черные и бѣлые бакены обрамляютъ фарватерѣ, а
по сторонамъ его желтѣютъ несапаныя мели. Въ са-
момъ узкомъ и мелкомъ мѣстѣ фарватера, верстахъ

— 217 —

въ 8 отъ устья Невы, шведскій пароходъ плотно
усялся на мель и бурлить винтомъ, тщетно пытаясь
сдвинуться съ мѣста; букспрный пароходъ также на-
прасно старается стянуть его. Тутъ мы идемъ пи-
химъ ходомъ, осторожно обходя потерпѣвшаго шведа.

Впереди, сквозь легкую мглу, какая часто вы-
ваетъ на морѣ, когда солнце свѣтить слишком ярко,
видна узкая полоска, иззубренная шпицами церквей
п мачтами судовъ. Ого Кронштадтъ: пятна справа п
слѣва—его грозные форты. Направо финляндскій бе-
регъ уходить въ туманъ волнистою линіею, налѣво
берегъ Стрѣльны и Петергофа, весь заросшій пар-
ками и садами. Сзади широкая картина уходящаго
Петербурга: отдельныхъ зданій уже почти нельзя
разсмотреть; только куполь Псаакія нестерпимо го-
ритъ золотою звѣздой.

Петербургская пристань состоитъ изъ длиннаго де-
ревяннаго помоста, вытянутаго отъ берега почти на
полверсты. У самаго ея пачала — входъ въ зпаме-
нитый паркъ, около ресторанчика, гдѣ гремитъ му-
зыка. Пройдя мимо его, вступаешь въ царствопе-
тербургской старины.

Здѣсь все старо; солидно и прочно. Старъ са-
мый паркъ, множество деревъ котораго посажены
самимъ Петромъ Веллкимъ; стары фонтаны, однажды
навсегда устроенные такъ, что почти не требуютъ
починки; старый дворецъ глядить сквозь брызги
Самсона и множество другихъ водометовъ, на зна-
менитый каналъ, ведущій къ морю и выкопанный

218 —

въ одну ночь. Толпа, наполняющая садъ, и тесня-
цаясь особенно около Монгuezира (недалеко отъ
него ищают два оркестра военной музыки), совѣщать
не подходитъ къ этимъ вакантымъ и чиннымъ. Мѣ-
стамъ; хотелось бы видѣть физZYы, пудру, француз-
скіе кафтаны, шелковые чулки и шпаги. Один только
придворные лакеи въ кургизыхъ фракахъ съ галу-
нами, въ красныхъ жилетахъ, короткихъ штанихъ
и ноколѣнаго цвѣта и штаблетахъ, напоминаютъ
прошлое. Они стоятъ у дверей Монгuezира, и, ка-
жется, вотъ-вотъ, отворятся эти старые двери, и
выйдетъ матушка-царица съ кмъ. и изъ сво-
ихъ орловъ. По лакеи стоятъ только для красы, да
еще для того, чтобы взимать двугривенные съ же-
лающихъ посмотрѣть. любимое мѣстечко Нестра и
Екатеринъ. Монгuezиръ изъкое кирпичное здание,
очень простой и красивой постройки, въ голланд-
скомъ. вкусъ XVII вѣка: въ немъ одна только боль-
шая зала и нѣсколько маленькихъ комнатъ; по сто-
ровамъ двѣ длины галлерен съ большими окнами.
Кто изъ читателей видѣлъ картину Ге. «Нестрѣ. І
допрашиваясь паревича Алексея, или копьо съ нея,
тотъ имѣется полное попитіе о большой залѣ. Г. Ге пи-
салъ ее съ патуры и не упустилъ пи малѣйшей под-
робности. Входилъ въ залу и какъ-то странно ка-
жется, что посреди не стоять большой столѣ, за сто-
ломъ не сидить грозный судья-отецъ и противъ него
плѣ смутившаго, дрожаваго сына.

Нередъ Монгuezиромъ терраса, выходящая прямо

Новая картина Семирадскаго «Свѣточи хри-
стіанства».

16 марта 1877 г.

«Однихъ зашивали въ звѣриныя шкуры, и они
ногибали, пожираемые собаками; другіе умирали на
крестѣ, или ихъ покрывали горючими веществами и,
по заходѣ солнца, жгли вмѣсто факеловъ. Неронъ
уступалъ свои сады для этого зрѣлости... Хотя ли люди
и были виновны и заслуживали строгое наказаніе,
но сердца все-таки открыты для жалости къ нимъ».

Такъ говоритъ Таціть о заживо-сожженныхъ въ
царствованіе Нерона христіанахъ.

«И свѣтъ во тьмѣ свѣтить, и тьма не объяла его».

Эти слова вырѣзаны Семирадскимъ на рамѣ его
колоссальнаго произведения.

Когда вы входите въ залъ, гдѣ стоитъ картина,
почти непріятное чувство овладѣваетъ вамъ: вы ви-
дите предъ собою какую-то яркую пеструю путаницу
мраморовъ и человѣческихъ фигуръ, путаницу съ
рѣзкими пятнами, огненными, черными, перламут-
ровыми, золотыми.

— 224 —

Только подходя ближе и дѣлая нѣкоторое успіе,
вы можете разобратъ, въ чемъ дѣло. Слѣва пестрая
народная толпа, тѣснящаяся на мраморномъ крыльѣ
дворца, выходящемъ въ садъ. Болѣе ста фигуръ въ
свѣтлыхъ и яркихъ одеждахъ, мраморы, сосуды,
блестящіе металлами, украшенія, горящія драгоцѣн-
ностями, цвѣты, опахала, роскошныя носилки цезаря,
его ручной тигръ. Справа цвѣтами обвитые столы,
около которыхъ блестятъ пламя жаровни и факеловъ,
зажигаемыхъ нагими рабами, на столобахъ увязан-
чые веревками пукі соломы, куда по грудь запря-
таны мученики... Сейчасъ зажгутъ эти пукі, а нѣ-
которые, сзади, уже начали горѣть, разбрасывая
пскры.

Взгляните на эту пеструю толпу. Недостатокъ ли
пскусства художника или, быть можетъ, его памѣре-
ніе, не берусь рѣшить, сдѣлали разсматриваніе от-
дѣльныхъ фигуръ картины крайне утомительнымъ.
Вы видите толпу, массу, разодѣтую и полуобнажен-
ную, разукрашенную тканями и золотомъ. Но ваше
вниманіе скоро утомляется, когда вы начнете раз-
сматривать отдѣльные фигуры; ни одна фигура, ни
одна группа не выдѣляются рѣзко на этомъ об-
щемъ фонѣ.

Главную фигуру, цезаря Нерона, вамъ приходится
искать глазами. Вотъ онъ, одутловатый и смутлый,
пресыщенный, скучающий, для возбуждения притуп-
ленныхъ нервовъ придумавшій такое утонченное зрѣ-
лище, сндить въ роскошномъ, раззолоченномъ, пи-

— 225 —

крустированномъ перламутромъ паланкинѣ, вмѣстѣ съ своею женою Поппеею. Въ ея лицѣ, жирномъ и вяломъ, ищего не видно, кромѣ чувственности; даже на такое экстра-тонкое зрѣлище она смотритъ ана-тично и тупо. Черные рѣбы, несущіе носилки, почти не выражаютъ своими лицами ни жалости, ни зло-радства. Ихъ черную кожу не проберешь чужимъ страданіемъ, а ненависти къ христіанамъ они имѣть не могутъ: что для нихъ христіане?

Носили Неропа остановились на средней площадкѣ мраморной лѣстницы. Отъ нея идутъ два марша: одинъ налѣво и вверхъ, во дворецъ, другой прямо къ зрителю внизъ, оканчивающійся большою площад-кой, на которой расположенъ «первый планъ» кар-тины, наполѣе выдающаяся и интересная ея часть. Тамъ, вверху, за цезаремъ, большая давка; масса зрителей спускается по лѣстницѣ, чтобы посмотреть, какъ будутъ горѣть «поджигатели Рима». Видны тамъ и черная кожа раба, и красная полоса на обѣлой тогѣ сенатора, и шлемъ императорскаго пол-ководца, и яркія одежды, и обнаженные руки и плечи женщинъ. Все это смѣшивается въ общее пятно, и пятно межѣе удачное изъ всей картины: часть лѣстницы, заворачивающая въ глубь картины, на самый верхъ, съ многочисленною толпою, лишена воздушной перспективы и, какъ говорить, худож-ники, «лѣзетъ впередъ», не смотря на сравнитель-ную туманность тоновъ.

А здѣсь, около насъ, внизу, какая смѣсь одеждъ

ТРЕТЬЯ КНИЖКА.

15

— 226 —

и лицъ! Какое разнообразіе типовъ и красокъ! Вотъ соѣралась кучка серьезныхъ людей: сенаторъ, стоящій спиною къ зрителю, грекъ-философъ съ повязкою на головѣ, что-то ему убѣдительно доказывающій, и еще слушатели. Что говорить грекъ? Ужъ не доказываетъ ли онъ не littlegость подобнаго препровожденія времени: нѣтъ, гдѣ ему. обѣдному, имѣть свое собственное мнѣніе, когда въ двухъ шагахъ отъ него сидить самъ цезарь, всегда имѣющій возможность — посадить на столѣ въ соломѣ любого философа. Должно быть, онъ прославляетъ цезаря за его мудрую предусмотрительность и строгое правосудіе. Около этой группы стоитъ однокая фигура, старпка сенатора. Врядъ ли я ошþбусь, если скажу, что это одно изъ наполѣе удавшихся художнику лицъ. Старый, толстый, обрюзглый, съ отвисшими щеками, съ маленькими глазками на пошломъ жпрономъ лицѣ, онъ какъ-то скотски-равнодушно смотритъ на начинающуюся казнь. Его сѣдая развратная голова увѣнчана пышными и нѣжными обѣлыми розами; какъ-то дико, нелѣпо видѣть дѣвственные цвѣты на такой головѣ: но они показываютъ, что престарѣлый сенаторъ только-что пересталъ пить п. вѣроятно, сейчасъ же послѣ спектакля начнетъ вновь. (Древніе думали, что вѣнки изъ розъ предохраняютъ отъ опьяненія).

Какъ спокойно смотрить онъ! Да чего ему волноваться? Можно ли чѣмъ-нибудь уливать его, впѣдѣвшаго Тиверія, Калигулу, Клавдія?.. Цезарь

— 227 —

скажетъ христіанъ; до него, сенатора, очередь еще не допла, онъ и пользуется временемъ, наслаждается кпзнью съ розами на челѣ. А можетъ быть судьба и поблагоприятствуетъ ему, и онъ уйдетъ отъ яда пли казни и умретъ «естественно» смертью отъ пьянства и разврата. Ближе къ нимъ и къ скретвамъ Рима стоитъ интересная, прекрасно задуманная художникомъ пара: какой-то смуглый юноша въ роскошномъ, яркомъ восточномъ костюмѣ со своею подругою. Они оба, особенно онъ, чужие на этомъ буйномъ иршествѣ разврата и безчеловѣчія. Онъ, очевидно, не римлянинъ, а какой-то азіатскій принцъ, сѣдняшій тысячи миль. чтобы подивиться владычествующему падѣ міромъ человѣку и городу-царю. Что-же онъ нашелъ здѣсь? Безумца, переходящаго съ тропа на театральные подмостки и скидывающего закиво людей не такъ. какъ тамъ. на южномъ востокѣ, изъ «поштической необходимости», а просто для потѣхи. — и толпу льстецовъ, этихъ римскихъ гражданъ. владыкъ всего міра, раздѣляющую забавы этого безумца, льстивую, презрѣнную толпу. И вотъ передъ нимъ привязанные къ позорнымъ столбамъ люди, которыхъ сейчасъ будутъ жечь... Можетъ быть одно слово отреченія освободить ихъ, но они не отрекаются. Что-лѣ это такое, откуда оно? II юноша задумчиво и тоскливо смотритъ на факелы изъ жилыхъ людей: его настроеніе передается и его прекрасной подругѣ, боязливо прислошпьейся къ нему и сострадательно смотрящей на мученниковъ.

228

И не один они относятся къ предложенному Неропомъ, зрѣлищу не ст. аналогичнымъ и тупымъ способствіемъ или злорадствомъ. Вотъ, на первомъ плагѣ, балансе всего къ зрѣтѣю, сидить же непропа. Оделѣда ся роскошна, самодайи прикрѣмлены драгоцѣнными застелками, горячими золотомъ и камнями. Она опустила дорогую, всю разголоченную лиру (въкроптно, это низкія) и сидить въ позѣ: Сафо. Она завѣо жалѣть и этого старика съ дѣтскимъ выразленіемъ лица, безропотно висящаго тамъ, на столѣ, и эту молодежькую двѣвунку, которую, какъ едѣ, укъ пожарм.

Экспрессія лица этой же непропа не осоюсно уда-
лась художнику, хотія по рисунку и письму это дуч-
шая фигура картины. Она могла бы служить вся
цѣлкомъ, какъ она есть, превосходнымъ изобразке-
ніемъ Сафо, по вовсе не Сафо, смотрѣній на иста-
ванія людей. Въ ея лицѣ болѣе задумчивости, чѣмъ
жалости и погодованія. По рѣбнокъ, радомъ съ нею,
съ любопытствомъ укаса смотрѣній на странную
сцену — пренрасанFIGURA и по экспрессіи. Сочѣмъ
палѣво, у самой стѣны, еще фигура человѣка, жа-
лѣніяго христіанъ: это младіаторъ, частью однѣй
къ своим тяжелыми и безобразными достѣхъ, частью
деревацій ихъ къ рукахъ; они, присмотрѣла свѣсю
пирокою спільно къ мраморной стѣнѣ и смотрѣть
съ состраданіемъ. Ещѣ простое, гладованное лицо, съ
выразленіемъ дикари, написано не осоюсно удачно,
по состраданіе варвара, смотрѣнное съ дѣтскимъ.

— 229 —

изумлением, прекрасно выражено. Итак, что художник не потрудился тщательно заняться этой фигурой и поставил ее довольно неловко: спина гладиатора как-то врзявлывается в мраморъ, къ которому онъ прислонился. Перед гладиаторомъ—дѣлушка-тапховицца, заблывшая пляску и свои мѣдныя та-релочки, которыми она такъ весело побракивала ми-нуту тому назадъ. Она облокотилась на край мраморной полощадки и смотритъ на рабовъ, готовящихся подкочить живые свѣточи. Ее фигура, паклонившаяся впередъ, полуприкрытая коричневой золотистой дра-пировкой, полна ожиданія и ужаса: только небрежно написанное лицо и�сколько портить общее впечат-ление. У ногъ ся расположилась группа, стоящая бОльѣ подробного описания.

Это три лица: старикъ сепаторъ, молодой мужчина и женщина, сдва выпиедшая изъ дѣтскаго возраста. Мужчины играютъ въ кости, она сидить на колѣнахъ у младшаго и хохочетъ падъ проигравшимся въ пухъ и прахъ и растерявшимся старикомъ. который уперся глазами въ костюмы публики. Это—совсѣмъ глупый, дряхлый стариканца, впавшій въ дѣтство. Не таковъ его счастливый соперникъ въ любви и игрѣ. Здоровое веселѣ видно на его хохочанцей физиопоміи: посмотрите, съ какимъ торжествомъ поднялъ онъ одну руку съ стаканчикомъ, выбросилъ изъ него кости на круглый мраморный столикъ, а другую, съ чашей, полюю випа. Онъ на-слѣдкается жизнью и удачею и не обращаетъ ни

— 230 —

мальшаго вниканія на то, что два десятка людей сейчасъ начнутъ горѣть закиво. Какое ему дѣло до нихъ, когда игра кончилась такъ весело, когда на его колѣяхъ такъ удобно пріютилось молодежькое веселое существо! Онъ радуется и выражаетъ свою радость гомерическімъ хохотомъ надъ выжившимъ изъ ума римскимъ сенаторомъ. А она, эта женщина-дѣвочка, съ смѣющимся, по утомленнымь отъ оргій лицомъ, она также не смотрить на казнь. Въ ея молодой душѣ не выросли человѣческія чувства, жалость и состраданіе; ранній разврать сгублѣ все и оставить только способность находить удовольствіе въ ласкахъ друга, на колѣяхъ котораго она сидитъ, да на дѣло его золотой чаші.

Еще болѣе омерзительна женщина, полулежащая на земѣ пѣсколько правѣ описанной группы. Она— вся окиданіе и нетерпѣніе. Его волшующееся злос лицо, чувственный взоръ, въ которомъ ясно видна скажда крови и волей, прекрасно удалісь художнику по силь экс pression.

Выше этихъ фигуръ помышается пара: полный смуглый сенаторъ въ викѣ изъ желтыхъ цвѣтовь со свосю подругою, стройною прекрасною женщиною. Онъ, небрежно развалясь на мраморѣ, исодобрительно смотрѣть на пеплѣкую скестокость, конечно, не знал, кто пистинный виповикъ римскаго пожара. Ему гораздо пріятѣе было бы, быть можетъ, уйти отсюда съ красною подругою, которую онъ ласково держить за обнаженную руку повыше

— 231 —

кисти. И она, нервная, впечатлительная, тоже ушла
бы, если бы было можно: готовящаяся казнь воз-
мущает ее, заставляет страдать, и прекрасное
лицо невольно складывается въ выраженіе ужаса и
отвращенія. Сзади этой пары, превосходно испол-
ненной, опять люди, забывшіе и казнь, и всѣхъ, и
все. увлекшіеся своимъ бѣшенымъ, бурнымъ, пьянымъ
весельемъ. Громко свистить двойная флейта, гудить
и бренчитъ бубенъ, быстро двигаются тѣла опьянѣв-
шихъ отъ вина и пляски танцовъ, мелькаютъ въ
воздухѣ тирсѣ и поднятыя руки. А вотъ одна изъ
танцовщицъ уже упала въ опьяненіи и валяется
ничкомъ головою къ зрителю. Тутъ же шутъ въ
костюмѣ, похожемъ на костюмъ арлекина, хочетъ
выкинуть какую-то штуку, пустить шутку въ толпу.
Но движеніе его застыло. Шутка замерла въ полу-
раскрытыхъ устахъ. Шуты — впечатлительный на-
родъ...

Еще одна фигурка: строгая мрачная фигура рим-
лянки около гладіатора. Она сидитъ такъ, что ее не
видитъ никто изъ окружающихъ, и мрачно съ нена-
вистью глядитъ на загорающихся христіанъ. На кого
обращена эта ненависть? На тѣхъ ли, которые го-
рятъ, или на тѣхъ, по чьему повелѣнію совершается
страшное дѣло? По выраженію лица нельзя сказать
навѣрно. А вотъ парочка, стоящая ближе всѣхъ къ
казиннымъ, но меньше всѣхъ обращающая на нихъ
вилманіе. Они оба оперлись на черный мраморъ, ко-
торымъ кончается баллюстрада лѣстницы. Они шутя

— 232 —

и дружелюбно болтают между собою, даже не смолят на угощеніе цезаря; они сами интересуются другом друга гораздо больше, чѣмъ всѣ на свѣтѣ христіане.

Тамъ, вдаль, въ глубинѣ картины, видны еще и еще фигуры воиновъ, сенаторовъ, вольноотпущенныхъ; дворцовой челяди. Вотъ одинъ изъ нихъ махнулъ краснымъ платкомъ—это знакъ начинать представление.

Его уже начинаютъ. Каровня съ растопленною смолою пылаетъ краснымъ пламенемъ, сверкая и дымя; рабъ возится около незя, отмахивая крыломъ летящій въ сторону цезаря дымъ. Другой обмакиваетъ свой факелъ въ смолу. Еще несколько человекъ закигаютъ пучи соломы, иные взобрались на лѣстницы. Лица ихъ совершенно спокойны и хладнокровны; спокойствіе это напоминаетъ выраженіе лица у прислужниковъ современнаго цирка; безстрастно, машинально исполняютъ они свое дѣло.

На высокихъ шестахъ, увитыхъ гирlandамъ, привязаны они, актеры представленія, въ первый и последній разъ выступающіе на сцену. Тутъ и старики, и юноши, и дѣвушки; длинный рядъ ихъ теряется между кинописцами сада. Безпомощные, пагіе, обложенные соломою, увязанные веревками, смотрѣли они съ высоты на истязующую ихъ толпу. Хорошо виденъ изъ нихъ второй отъ зрителя (лицо перваго ушло изъ картины), старикъ, съ кроткимъ, дѣтскимъ выражениемъ лица, съ сѣдою головою. Какъ непохожъ онъ на поджигателя и преступника! Какъ

— 233 —

непохожа эта молоденькая дѣвушка на подрывательницу государственного строя! Однако они визеть на шестахъ вмѣстѣ съ своими товарищами; сейчасъ пламя начнетъ лизать солому, въ которую они завернуты. начнетъ душить ихъ дымомъ воюночимъ, потомъ доберется до тѣла... И раздадутся душу разрывающиеся нечеловѣческие вопли: живое человѣческое тѣло горить! Тутъ даже и твердая вѣра, беззавѣтная вѣра въ спасеніе и будущую жизнь, «пѣдѣке нѣсть печали», не помогутъ несчастнымъ страдальцамъ; мученія вызовутъ пзъ ихъ грудей безумные, страшные вопли, и дрогнутъ сердца безчеловѣчной толпы, смутится она, и только развѣ въ пьяной и развратной оргіи забудетъ совершенное ея повелителемъ и одобренное ею преступление.

Таково содержаніе картыны Семирадскаго. Я не могъ, конечно, описать и половины всѣхъ фигуръ: ихъ, какъ сказано уже, болѣе ста; описаны только болѣе выдающіяся или замысломъ, или выполненіемъ. О техникѣ Семирадскаго, гдѣ она касается человѣческихъ фигуръ, тканей, украшеній, мрамора, сосудовъ п другихъ аксессуаровъ, врядъ ли можно сказать что-нибудь, кромѣ того, что она безукоризнена. Золото нѣкоторыхъ сосудовъ блестить точно такъ же, какъ и позолоченная рама картыны. Блестящее перламутровое сидѣнье въ паланкинѣ пмператора какъ будто бы вырѣзано изъ настоящаго перламутра и налѣплено на картину. Роскошныя ткань только-что не скатываются съ женскихъ плечъ. Мра-

— 234 —

моры представляютъ совершенныйшую иллюзию; осо-
бенно хорошъ мраморный барельефъ съ группою
людей, колесницею и конями на стѣнѣ дворца.

Важные недостатки картины—ошибочность и не-
цельность освѣщенія, уже указанное отсутствіе воз-
душной перспективы въ лѣвомъ углу картины п
весьма слабо написанная правая часть, гдѣ помѣ-
щены сами мученики.

Семирадскій выбралъ для своей картины весьма
трудный моментъ—раннія сумерки. Солнце только-
что зашло: заря, какъ всегда на югѣ, скромна и
блѣдна; тьма наступаетъ быстро. Вся картина, всѣ
фигуры, всѣ мраморы и украшенія, все должно было
бы быть подернуто сѣрыми тонами наступающей
темноты; золото не должно ярко горѣть, драпировки
не должны кршчать свопми яркими тонами.

Посмотрите, такъ ли это на «Свѣточахъ христіан-
ства». День кончился, солнце зашло, справа видна
потухающая заря, а между тѣмъ передній планъ
картины очень хорошо освѣщенъ почти отъ зрі-
теля бѣлымъ дневнымъ свѣтомъ. Особенно рѣзко
видно это на бѣлыхъ драпировкахъ и на сочетаніяхъ
яркихъ тоновъ между собою. Золото блеститъ, правда,
такъ, какъ оно не можетъ блестѣть ни у одного ху-
дожника, но также и такъ, какъ оно не должно бле-
стѣть въ такомъ сѣромъ свѣтѣ сумерекъ, блеститъ,
не смотря на искусственныя сумерки, производимыя
запавѣсами, задернутыми во всей залѣ, гдѣ стоптъ
картина.

— 235 —

Невърность освѣщенія имѣла, конечно, огромное
вліяніе на цѣльность всей картины и особенно на
ея воздушную перспективу. Относительно послѣдней
грѣшать два мѣста картины: часты лѣстницы, о ко-
торой уже было говорено, и группа черныхъ рабовъ
на площадкѣ, несущихъ паланки. Какъ толпа на
лѣстницѣ, такъ и черные рабы какъ-то выдѣляются
впередъ изъ всей картины.

Уходящее въ глубь сцены зданіе, все изъ бѣлаго
мрамора, съ роскошными барельефами и статуями,
не оставляетъ желать ничего лучшаго.

Я упомянулъ въ числѣ недостатковъ также и слаб-
бость правой части картины. Дѣйствительно, она по
письму значительно уступаетъ всей остальной кар-
тинѣ, начиная отъ рабовъ-палачей и кончая зарею
и тяжелаго свинцоваго тона небомъ. Я не говорю
о христіанахъ, потому что они, а особенно сѣдой
старпкъ, прекрасны. Но рабы очень напоминаютъ
хорошіе этюды съ нашихъ натурщиковъ, особенно
одинъ, съ темной бородой, протянувшій свой факелъ
къ жаровнѣ. Небо, именно верхняя его часть, со-
ставляетъ самое слабое мѣсто картины.

Вначалѣ я замѣтилъ, что картина производить
впечатлѣніе путаницы, въ которой весьма трудно ра-
зобраться. Съ этимъ, безъ сомнѣнія, согласится вся-
кій, кто увидитъ новую вещь Семирадскаго, но
врядъ-ли можно вмѣнить это въ укоръ художнику.
Мы не можемъ знать, вышла ли путаница фигуръ,
драпировокъ и проч. отъ неумѣнья скомпановать

— 236 —

картпну или она является слѣдствіемъ обдуманнаго
памѣренія представить толпу какъ она есть, во всемъ
ея безпорядкѣ и пестротѣ. Я желалъ бы, чтобы была
справедлива вторая догадка и падѣюсь, что она вѣрна.
Я основываюсь на предыдущей большой картинѣ
Семирадскаго «Грѣшница», гдѣ Христосъ, грѣшница
п стоящія около нихъ фигуры составляютъ сильное
п эффектное «пятно».

• Вторая выставка „Общества выставокъ художественныхъ произведеній“

12 марта 1877 г.

Пятаго марта въ академіи художествъ открылась вторая выставка «Общества выставокъ художественныхъ произведеній». Съ грустными размышленіями поднимался я по гранитнымъ ступенямъ рашего храма «свободныхъ искусствъ». Когда-то,— вспоминалось мнѣ,—здѣсь, въ этихъ стѣнахъ, соединялись всѣ художественные русскія сплы; здѣсь, на ряду съ произведеніями маститыхъ профессоровъ, стояли первые опыты теперешней русской школы: гг. Ге, Крамского, Маковскихъ, Якоби, Шишкина... Здѣсь можно было шагъ за шагомъ прослѣдить всю лѣтопись нашего искусства, а теперь! Раздвоеніе, вражда!

Передвижная выставка удалилась изъ родныхъ стѣнъ п основала колонію; метрополія не снесла процѣтанія своей младшей сестры и сама задумала удивить міръ. Основалось «Общество выставокъ».

— 238 —

Первая прошлогодняя выставка, нужно сказать правду, не удивила міра, т.-е., пожалуй, и удивила, но какъ-то въ другую сторону.

Съ такими печальными мыслями подошелъ я къ кассѣ, купилъ билетъ и каталогъ. Еще не входя въ залъ, я случайно раскрылъ его и, о укасъ! что представилось моимъ глазамъ! На 11-й страницѣ четкимъ шрифтомъ напечатано: «Н. Ф. Ясинскій. Братья разбойники .Термонтова». Я не вѣрилъ своимъ глазамъ. Какъ! О, гг. Якоби, Мещерскій, Орловскій, цвѣтъ «Общества выставокъ», зачѣмъ не смотрѣли вы за «агентомъ общества Ив. Фед. Шене», крупнымъ шрифтомъ означеннымъ на обертѣ ката- лога? Зачѣмъ не назначили этому почтенному агенту помощника, знающаго, кому изъ нашихъ поэтовъ принадлежать «Братья разбойники»?

Я вошелъ въ конференцъ-залъ, откуда откры- ваются по обѣ стороны двери въ галлерен. Одна пъ нихъ была заперта, слѣдовательно, для выставки хватило половины обыкновеннаго помѣщенія. Я за- глянулъ на послѣднюю страницу каталога: всѣхъ произведеній оказалось 171. Въ прошломъ году было 244. Мнѣ осталось только тяжело вздохнуть. Вес- нюю на передвижной выставкѣ картинѣ было вчѣ- веро меньше; входя въ залъ, я тоже, помню, испُ устилъ вздохъ, но, обойдя картины, я развеселился. Таксе свѣжее, отрадное впечатленіе прозвела эта выставка, крохотная, но составленная изъ образцо- выхъ произведеній.

— 230 —

На выставке «Общества» мое грустное настроение еще больше усилилось под влясніем общаго ансамбля пейзажей, портретовъ, сканровъ и другихъ «художествъ», которые, за немногими исключеніями, смотрятъ тоскливо и печально.

Пейзажи. По огромности труда, первое мѣсто между пейзажистами безспорно принадлежитъ г. П. Верещагину, который выставилъ 19-ть видовъ уральской железнозерной дороги, исполненные имъ по заказу г. Голубева. Виды превосходные, но исполненіе заставляетъ желать многаго; г. Верещагинъ, вѣроятно, принявъ во вниманіе прошлогоднія замѣчанія о чрезмѣрной облесоватости его типовъ и на этотъ разъ пересолилъ въ другую сторону: картины его бьютъ въ глаза цвѣтистостью. То же можно сказать о г. Мещерскомъ, прибавивъ развѣ только въ похвалу его, что онъ отличается замѣчательною любовью къ чистотѣ. На его пейзажѣ «на р. Ріонѣ» все точно будто вымыто: вымыты скалы, вымыто неоо, вымыта вода, искусно приготовленная изъ цвѣтнаго стекла; впрочемъ, картина въ обцемъ является приятнымъ сочетаніемъ цвѣтовъ. Нельзя сказать того же о картинѣ Мещерскаго «Передъ грозою», съ ярко-зелеными дубами, ярко скелтою розью и отполированною грязною дорогою. Орловскій выставилъ нѣсколько береговыхъ пейзажей, о которыхъ можно сказать, что они какъ двѣ капли воды похожи на прошлогодніе, да еще два сухопутные пейзажа «Зимняя ночь» и «Зимнее утро». Эти вещи, сколько

— 240 —

я помню, первые опыты г. Орловскаго на поприщѣ
зимняго пейзажа и опыты не вполне удачные.

Нашъ маститый корифей г. Айвазовскій выста-
велъ 6 (почему бы не 60?) картинь, если можно
назвать этимъ именемъ продукты творчества ува-
скаемаго профессора. Все та же прозрачная водица,
тѣ же туманы надъ нею и все такое розовенькое,
голубенькое, красивенькое. Двѣ картины претендуютъ
на нѣкотораго рода жанровое значеніе, а одна мѣ-
титъ даже и въ историческій жанръ. А именно, на
одной изъ картинь («Буря у крымскихъ скалъ») на
скалѣ, куда рѣшительно нѣтъ возможности забраться
смертному, въ интересной позѣ съ скрещенными ру-
камп, стоптъ господинъ въ два вершка ростомъ, по
внепрепельномъ разсмотрѣніи обнаруживающій нѣко-
торое сходство съ Пушкинымъ. Картина посвящена
памяти поэта... Не плачь, дорогой поэтъ! Хоть и
очень обидѣли тебя, отнявъ «Братьевъ разбойни-
ковъ», но вотъ и утѣшенье: знаменитый маэстро
посвящаетъ тебе картину, которую писалъ уже на-
вѣрно не меньше двадцати пяти минутъ вмѣстѣ съ
твоею фигурою. Тебѣ, Пушкину, остается только
благодарить его, Айвазовскаго, за окальную честь!

Я подошелъ къ другой картинѣ И. К. Айвазов-
скаго «Льдины на Невѣ», гдѣ, вмѣстѣ съ прозрач-
ными, циклопической величины глыбами льда, изо-
ображены такие же прозрачные, розовые мужики-
ледоколы, и не могъ не вскрикнуть отъ удивлѣнія:
Г. Айвазовскій сатирикъ! Вотъ, что значитъ могучій

— 241 —

талантъ! На одной пзъ прозрачныхъ льдинъ лежптъ забытый прозрачными мужиками-пьянцами пустой, огромный штофъ, а рядомъ съ нимъ рукавица, вѣ- роятно, также забытая въ пьяномъ видѣ и оставлен- ная на скертву какой-то тапинственной птицѣ. Какъ обрадуются гг. Бланкъ, Лоде и прочіе землевладѣльцы, полагающіе причины всѣхъ золъ Россіи въ пьянствѣ и небрежности русскаго человѣка, видя эту картину знаменитаго майстро!

Г. Лагоріо выставилъ «Камыші на рѣкѣ Лжѣ», о которой какой-то каламбуристъ пзъ публики за- мѣтилъ, что въ ней довольно лжи, и морской пейзажъ. Хотя я не согласенъ съ каламбуристомъ, но не могу не сказать, что г. профессоръ Лагоріо не часто ба- луетъ публику хорошими пропızведеніями. Тоже и г. Судковскій: нѣсколько лѣтъ назадъ онъ выставилъ великолѣпную «Бурю у береговъ Очакова» и съ тѣхъ поръ не показывался. Въ этомъ году явился четыре его вещи на мотивы пзъ опрестностей Очакова. писаныя очень эскизно и даже грубо, но обнару- живающія недюжинный талантъ. Остается пожалѣть, что г. Судковскій работаетъ такъ мало.

Совершенно обратными качествами отличается г. Горовскій. Его виды въ с. Рамо и въ опочковскомъ уѣздѣ, луга и дороги выдѣляются рѣдкою прилизан- ностью и полнѣйшимъ отсутствіемъ правды въ тонахъ. Кстати замѣтнымъ о портретѣ г-жи Лышинской, ра- боты г. Горовскаго, выставленномъ рядомъ съ его пейзажами; портретъ этотъ какъ будто бы писалъ

КНИЖКА ТРЕТЯ.

16

— 242 —

съ дамы, неумывавшейся по крайней мѣрѣ двѣ пе-
дѣли.

Остается сказать еще нісколько словъ о фин-
ляндскихъ и заграничныхъ пейзажистахъ. Добросо-
вѣстный «Видъ Гельсингфорса» г. Клейне остана-
вливаетъ на себѣ вниманіе внушительностью размѣ-
ровъ и обстоятельностью рисунка. Какимъ-то чудомъ
попавшая на выставку вещица извѣстнаго Диде
«Гора Эйгеръ» навела меня на соображеніе, которое
считаю нелішнимъ сообщить читателю. Картинą
Диде принадлежитъ г. Куріару, здѣшнему доктору;
интересно было бы знать, кто выставилъ картину,
докторъ ли Куріаръ или Францъ Диде? Если г. Ку-
ріаръ, то я въ будущемъ году устраиваю превос-
ходную аферу: предлагаю владѣльцамъ всѣхъ кар-
тинъ въ Петербургѣ одолжить мнѣ ихъ на мѣсяцѣ
за извѣстную плату, небольшую, конечно, а если не
спросять платы, то и того лучше; затѣмъ беру на
прокатъ картины г. Дорэ изъ Вѣны и олеографіп
г. Пето и составляю выставку не изъ 171-го про-
пзведенія, а изъ 171,000. Успѣхъ громадный, деньги
льются рѣкой, я потираю руки, и, главное, эта не-
навистная «передвижная» будетъ посрамлена.

Картины моднаго живописца Клевера, котораго
я не могу причислить къ русскимъ художникамъ,
«Весна» и «Вечеръ», кидаются въ глаза, какъ п
большинство его произведеній, грубостью письма п
стремленіемъ къ эффекту.

Прекрасную, по моему скромному мнѣнію, лучшую

— 243 —

пзъ пейзажей, вещь выставилъ баронъ Тизенгаузенъ
пзъ Мюнхена, именно «У Адріатическаго моря»;
очень хорошъ также пейзажъ Венглейна, также мюн-
хенскаго художника, «Передъ грозою» съ испуган-
нымъ стадомъ на первомъ планѣ; но этимъ пейза-
жемъ любовалась уже половина Петербурга въ ма-
газинѣ Бегрова. Вообще, пейзажей много: до 80 ну-
меровъ; но кромѣ весьма и весьма немногихъ, о ко-
торыхъ уже было сказано, они не выдерживаютъ
ни малѣйшей критики, а произведенія гг. Красов-
скихъ, Пэне, Экгорстовъ и другихъ подобныхъ, про-
сто ужасны... Видно, что только настоящая на-
добность составить выставку заставила комитетъ «об-
щества» принимать на выставку вещи старая и совер-
шенно уничтожить экспертизу при приемѣ новыхъ.

Портретами настоящая выставка рѣшительно хро-
маетъ. По большей части они на столько дурны.
что говорить о нихъ — даромъ тратить мѣсто на
этихъ столобцахъ.

Душа «общества» В. И. Якоби выставилъ кар-
тинку, составляющую переходъ отъ портрета къ
жанру: «Портреть г-жи Розинской съ дочерью».
Спдить на креслѣ г-жа Розинская, около нея рѣз-
вится ея маленькая дочь; вокругъ обстановка рос-
кошной гостиной. Все это очень мило, ярко, пестро
вообще прекрасно; и другая картина г. Якоби «Лю-
битель рѣдкостей», съ криво поставленной дамой,
тоже прекрасна; только, странное дѣло, смотря на
эти картинки, я невольно вспомнилъ одну изъ преж-

— 244 —

Ихъ картинъ нашего Семевскаго живописи. Я вспом
мнить «Привалъ арестантовъ». Я вспомнилъ пора-
зительное впечатление, произведенное этою картиной
на публику (были въ ней, конечно, и недостатки,
но побочные). Какъ ухитрился художникъ такъ пе-
редѣлать свои симпатии, свои стремленія, свой вну-
трений складъ! Темное, пасмурное небо, дождь сля-
коть—п уютная гостиная съ экзотическими расте-
ніями. Мокрый верстовой столоб, мокрыя повозки,
съ колесами, до ступицъ покрытыми грязью,— и рос-
кошное кресло, въ которомъ такъ удобно располож
житься покойфовать послѣ обѣда. Измученные лица
арестантовъ, блѣдное и холодное лицо покойника,
которому безчувственный конвойный изъ какого-то
страннаго любопытства задираетъ пальцемъ глаза,—
и рѣзвая, улыбающаяся группа пизящой, или по
крайней мѣрѣ долженствующей быть такою, ари-
стократической матеріи и ребенка въ обѣломъ, хоро-
шенькомъ платьицѣ.

Но довольно объ этомъ, читатель; скучная тема,
не правда ли?

Лучшая вещь выставки—безспорно огромная кар-
тина профессора К. Е. Маковскаго «Возвращеніе
священного ковра изъ Мекки въ Капръ». Передъ
пами перспектива улицы восточнаго города: стройныя
массы домовъ съ полосатыми стѣнами, съ малень-
кими окнами неправильно тѣснятся и уходить въ
глубь карты, мѣшались съ минаретами и башнями
и рѣзко рисулись на прозрачномъ египетскомъ небѣ:

— 245 —

По улице прямо на нась движется пестрая толпа. Все теснится и бежитъ, все хочетъ посмотреть на святыню, совершившую опасное путешествіе. Толпа взбирается на ступени домовъ, чтобы лучше видѣть; черные глаза женщинъ любопытно высматриваютъ изъ-подъ покрывалъ. Самое шествіе открывается изувѣромъ, обсługимся съ обнаженною саблею въ рукахъ. За нимъ пдутъ взволнованные, горланящіе правовѣрные со знаменами и бунчуками, потомъ шагаетъ верблюдъ съ роскошнымъ, бархатнымъ, выштымъ золотомъ шатромъ на спинѣ; въ шатрѣ— святыня Капра. Особенно удалась художницу группа изъ трехъ людей, около самаго верблюда: два дервиша ведутъ подъ руки товарища, вѣроятно, доведшаго свое изступление до нервнаго припадка. Иествіе теряется въ глубинѣ сцены. На все это пущено столько свѣта и восточнаго зняя, все это нарисовано съ такою силою и правдюю, что одна картина г. Маковскаго почти вознаградила меня за обшее тягостное впечатленіе, произведенное выставкою. Она заставляетъ зрителя задуматься, она въ яркихъ краскахъ показываетъ вамъ внесшность того Востока, о которомъ теперь такъ много говорится, міра фанатизма и невѣжества, свирѣпости и изступленія.

Другая хорошая вещь выставки принадлежитъ кисти одного изъ талантливейшихъ нашихъ художниковъ П. П. Чистякова. Картина эта — «Старый русскій боярьнъ». Передъ вами поколѣнный порт-

— 246 —

ретъ старика въ богатой бархатной шубѣ; старое,
изборожденное морщинами лицо, кажется, заснуло,
умерло; только въ глазахъ осталась и сосредоточи-
лась жизнь. Они смотрятъ изъ-подъ нависшихъ бро-
вей прямо въ лицо зрителя съ какимъ-то презри-
тельнымъ выражениемъ. «Вы, маленькіе людишки,
думаетъ бояринъ, посмотрите на меня, водившаго
въ бой царскія рати, бывшаго въ ссылкѣ, бывшаго
въ почести и славѣ, какой только могъ достигнуть
русскій человекъ, сѣченнаго кнутомъ, чуть не ли-
шеннаго живота и уцѣлѣвшаго отъ всего этого. Вамъ
ли, съ вашими маленькими радостями и огорченіями,
или, какъ вы говорите, непріятностями, понять меня,
прочувствовать буйную жизнь стараго русскаго бо-
ярина». Написанъ «бояринъ» превосходно; рембранд-
товское освѣщеніе удачно выбрано для типа, изо-
браженнаго художникомъ.

Но опять-таки картина эта — картина старая,
бывшая уже на выставкѣ, какъ и подогрѣтый порт-
ретъ г-жи Розинской, Якоби, какъ и очень, очень
многія вещи на выставкѣ «общества». Странное
явленіе! Странно такжеявленіе на выставкѣ та-
кого множества совершенно ничтожныхъ жаприковъ
и русскихъ, и постранныхъ. Г. Самойловъ выста-
вилъ ни на что непохожихъ «Двухъ воровъ», верхъ
безобразія, съ какой-то дырою въ полу, изображаю-
щесю падающій изъ окна свѣтъ. Г. Ефимовъ пред-
ложилъ публикѣ «Иконописца-портретиста» и «Ста-
рушку, раскрашивающую лубочныя картины»; въ

247 ---

будущемъ году, вѣроятно, появится «Г. Ефимовъ, раскрашивающій свои картины» въ панданъ къ этимъ двумъ произведеніямъ.

Г. Беллоли, не довольствуясь успѣхомъ своей прошлогодней выставки голыхъ и полуголыхъ женщинъ, поставить одну изъ старыхъ вещей, «любовная зашиска». Прежде эта картина называлась «Первое любовное письмо», но г. Беллоли, вѣроятно, самъ устыдился претендовать на то, что его картина можетъ выразить какое-либо душевное движеніе! Просто сидитъ довольно пріятная дама, съ криво наригованными глазами, и держитъ въ рукахъ бумажку, вотъ и все. Дѣйствительно, здѣсь нѣтъ никакого «перваго любовнаго письма».

Беру смѣлость посовѣтовать «обществу» не трогать мертвыхъ, дабы они не имѣли срама; я намекаю на вещицу нокойнаго Нефа «Послѣ купанья»; лучше было бы не выставлять ее...

Иностранные, приславшіе... ахъ забылъ, забылъ, извините, г. Ясинскій, совѣмъ было забылъ васъ, авторъ «Братьевъ разбойниковъ Лермонтова». О вашихъ ужасныхъ разбойникахъ я не скажу ничего; пусть смотритъ публика и радуется. Но неужели вы, дѣлая изъ книги выписку, не могли потрудиться посмотреть на обертку?

Объ иностранныхъ художникахъ я говорить не стану; не могу только пройти молчаніемъ француза Девильи, приславшаго намъ удивительнѣйшій п огромнѣйшій «Набѣгъ казаковъ». Какіе-то азіатскіе но-

— 248 —

мады, столько же положіе на казаковъ, какъ тюр-
косы на французовъ, летатъ съ изступленными, звѣр-
скими рожами въ атаку. И, что всего замѣчатель-
нѣ, — летатъ они на чухонскихъ лошадяхъ! Не вѣ-
рите — подите посмотрите. Какую цѣль могло имѣть
«общество», принимая подобную картину, не знаю.
Развѣ въ видѣ ироніи? Вотъ, дескать, какъ фран-
цузы мало знаютъ насъ, бѣдные французы! Тогда
надо бы было сдѣлать и соответственное ирониче-
ское примѣчаніе; а такъ, ей-Богу, странно!

Есть еще на выставкѣ несколько изображеній
фруктовъ и животныхъ. «Виноградъ» г. Дюрани
изъ Рима такъ себѣ, но «Портретъ собаки» назвѣ-
стнаго академика Сверчкова, а особенно ужасные
звѣри г. Афанасьева обратили меня въ бѣгство.

Въ отдѣлѣ скульптуры можно упомянуть только
о хорошенькихъ вещицахъ изъ бронзцы г. Лансере
и о мраморномъ бюстѣ г. Громова, работы Чижова.
Съ послѣднимъ (бюстомъ) мы знакомы по прошло-
годней выставкѣ, когда онъ появился еще въ гипсѣ.

Что-жъ въ птогѣ? Три хорошія картины, иѣ-
сколько сносныхъ, — и только. Остальное печально
до нельзя. Грустная выставка, бѣдное «общество».
питающее себя подогрѣтыми картинами и новыми
произведеніями стряпни гг. Ясинскихъ, Красовскихъ,
Самойловыхъ и проч.!

Сегодня мы увидимъ знаменитую картину Семи-
радскаго «Факелы Неропа», которая уже поставлена
въ отдѣльномъ залѣ. Если хоть десятая часть по-

— 249 —

хвальныхъ о ней отзывовъ справедлива, то во что
обратится остальная выставка въ сравненіи съ нею!

Страннымъ показалось намъ присутствіе непо-
мѣченныхъ въ каталогѣ выставки превосходныхъ
вещей Рѣпина. Если онъ членъ «общества», то оно,
кажется, пимѣло время помѣстить въ каталогъ его
вещи, стоящія въ академіи съ осени: если же Рѣ-
пинъ не членъ, то «общество» должно удалить изъ
зала его пропзведенія, чтобы публика, какъ это те-
перь пропроходитъ, не считала картинъ Рѣпина въ
числѣ вещей, принадлежащихъ выставкѣ «Общества».

Императорская академія художествъ за 1876 —
1877 учебный годъ.

21 декабря 1877 г.

Нѣкоторыя уважительныя причины помѣшали
своевременному появлію на столбцахъ «Новостей»
отчета о выставкѣ работъ учениковъ академіи ху-
дожествъ. Выставка разбирается и скоро будетъ
закрыта; казалось бы уже поздно говорить о ней съ
чптателями, но она наводитъ на такія печальныя и
серьезныя размышленія о судьбахъ русскаго искус-
ства, что было-бы непростительно обойти ее молча-
ніемъ.

Количество выставленныхъ работъ очень велико:
нѣсколько «конкурсныхъ» картинъ на двѣ темы, за-
данныя академіею, множество эскизовъ также на
заданныя программы и, наконецъ, весьма значитель-
ное количество этюдовъ съ натурщиковъ, это—казен-
цыя академическія работы по живописи. Есть еще
и неказенные работы: этюды гг. Богданова, Крач-
ковскаго и Поплавскаго, о которыхъ придется пого-
ворить особо. Скульптура явилась въ незначитель-
номъ числѣ образцовъ; теперь залъ академіп укра-

— 251 —

шаеть только произведеніе г. Вельонскаго, получившаго 1-ю золотую медаль за весьма солидный барельефъ «Венера передъ Олимпомъ (не ручаюсь за вѣрность названія). Этимъ мы покончимъ съ скульптурой; больше сказать о ней печего.

Живопись—самое задушевное изъ пластическихъ искусствъ. Какъ же проявили себя молодые, свѣжіе таланты, возросшіе подъ обительнымъ надзоромъ академіи? Какія она возлагаетъ на нихъ требованія? Какъ они ихъ сполнили? Требованія странныя, а исполненіе жалкое.

На вторую золотую медаль конкурировали гг. Кудрявцевъ, Зиминъ и Данплевскій. Писали они на тему: «Адамъ и Ева при видѣ убитаго Авеля», а никакой Евы и никакого Адама, по правѣ сказать, не написали. Написано девять голыхъ фигуръ людей (на трехъ холстахъ) и одна собака весьма странной и рѣдкой въ настоящее время породы, по мысли г. Данилевскаго, обнюхивающая ноги убитаго Авеля. О, г. Данилевскій видимо богатъ мыслями; видно, что онъ тщательно обдумалъ сюжетъ! «Адамъ и Ева... думаетъ онъ,—ну, натурально, голые. На лицахъ ужасъ или тамъ что-нибудь такое. Освѣтить ихъ развѣ выше колѣнъ заходящимъ солнцемъ? Еще чего-то не хватаетъ; вотъ тутъ пустое мѣсто; что бы помѣстить сюда? Камень? Нѣтъ! Драпировку брошенную, собаку! Отлично!» И г. Данплевскій—

Чертить, и въ шляпѣ дѣло...

— 252 —

Пусть не обидится г. Данилевскій. Я не хочу подозривать его въ бездарности и даже въ нелюбви къ искусству. Я взялъ его картину, какъ примѣръ того, какъ относятся молодые художники къ заданнымъ имъ темамъ. Тамъ, гдѣ г. Данилевскій работаетъ для себя (къ сожалѣнію, я мало знакомъ съ его работами), я не сомниваюсь, что онъ не обнаруживаетъ ни такихъ поразительныхъ промаховъ въ рисункѣ, ни странной любви къ желтому бенгальскому огню, ни легкомысленности, съ которой онъ пригласилъ животное невѣдомаго типа играть въ его картинѣ роль собаки. Я увѣренъ, что увидь г. Данилевскій у себя, въ своемъ «собственномъ» альбомѣ, носъ, подобный носу его Евы, онъ вырвалъ бы страницу альбома или стеръ бы несчастный носъ резинкой. А въ программѣ — ничего, сойдетъ! И даже сильныя побужденія, желаніе, примѣръ, докончить на казенный счетъ свое художественное образованіе въ Италіи, въ Парижѣ, не въ силахъ преодолѣть той неохоты, которая овладѣваетъ всякимъ молодымъ живописцемъ. Когда его заставляютъ писать на тему заданную, навязанную. Хорошо еще, если случится, что она совпадаетъ съ настроеніемъ художника (чему примѣръ отчасти представляетъ прошлогодняя вещь г. Сурикова: «Павелъ передъ Продомъ»); тогда онъ вноситъ въ работу и стараніе, и душу, хотя, все-таки, и здѣсь навязанность темы мѣшаетъ свободѣ творчества; а если нѣтъ — съ отвращеніемъ «компонуется» картина, небрежно замазываются фоны,

— 253 —

на скорую руку, съ манекеновъ или натурщиковъ,
набрасываются: апостолы, Капны, пастухи, егппет-
скіе придворные, Вероники, русскіе бояре, словомъ,
весь программный штатъ академіи художествъ. И че-
ловѣкъ, немного знакомый съ закулисной стороной
дѣла, ясно видить, что это вовсе не Капнъ, а натур-
щикъ Иванъ, и не патріархъ Гермогенъ, а пзвѣстный
тремъ, если не болѣе, поколѣніямъ художниковъ,
старшій Тарасъ, тоже натурщикъ. Что крайне не-
удовлетворительное исполненіе программъ академіи
не можетъ быть объясено неспособностью нашей ху-
дожественной молодежи—это не подлежитъ ни ма-
лѣшему сомнѣнію и наглядно доказано г. Кпвшенко,
безспорно талантливымъ художникомъ, получившимъ
1-ю золотую медаль за свою программу «Бракъ въ
Канѣ Галилейской». Что г. Кпвшенко талантливъ—
явствуетъ какъ изъ прежнихъ его работъ (какъ, напр.,
его премированная «Общ. поощр. художн.» картина),
такъ и изъ карандашныхъ рисунковъ его на настоя-
щей выставкѣ. Они заслуживаютъ нѣсколькихъ словъ.
Обратимся къ «Браку».

Почему бракъ, а не аукціонъ, не толкучка—рѣ-
шить крайне затруднительно. Съ большимъ трудомъ
между фигурами можно сыскать жениха и невѣсту.
Гости толкутся безъ всякаго толку и смысла. Какіе-
то кривые баши-бузукъ на колѣняхъ передъ Хри-
стомъ не то вымаливаютъ у него прощеніе, не то...
впрочемъ, трудно сказать, что они выражаютъ сво-
пими позами и лицами. Вѣроятно, удивленіе. И я тоже

— 254 —

былъ удивленъ, замѣтивъ, что плечо одного изъ нихъ посыпано снѣгкомъ — однако, при внимательномъ разсмотрѣніи снѣжокъ оказался вышивкою бѣлыми нитками. Очень интересная подробность костюма древнихъ евреевъ. Или это прямое указаніе, названіе передъ публикой: назвите, молѣ, бѣлыми нитками шита картина, для наглядности изобразите.

За эту вещь, снѣшную по рисунку, печальную по колориту, жалкую по компоновкѣ, академія дала 1-ю золотую медаль! Она дана, впрочемъ, не за «Бракъ»; она дана за прежнія работы г. Кившенко, показывавшія несомнѣнный талантъ. И теперь два рисунка-эскиза того же художника не наводятъ на печальныя размышленія, ясно потому, что заданныя темы эскизовъ совпали съ желаніемъ работать г. Кившенко.

Первый эскизъ—тѣ же жпвые факты Нерона, которые показалъ намъ весною г. Семирадскій. Не оббуясь скажу, что композиція п замысель въ эскизной работе г. Кившенко гораздо выше компоновки знаменитой картины. Зажигаемые христиане г. Кившенко производятъ въ зрительѣ содроганіе, чего г. Семирадскій не достигъ.

Впечатленіе талантливости художника еще болѣе имѣть мѣсто при видѣ другого эскиза—«Голгоа». Христа еще не распяли. Крестъ не врыть въ землю, для него приготовлена яма. Около казпимаго Бога собралась кучка воиновъ, палачей; они дѣлять его простыя одежды п разсчитываются другъ съ другомъ деньгами. Пошлия лица, съ очень удовлетворительно

— 255 —

выраженною экспрессією, окружают Христа, бльд-
наго, стройнаго муха. Невыразпмое страданіе ясно
написано на его лицѣ. Двѣ аксесуарныя группы:
толпа угрозающаго народа и нѣсколько рыдающихъ
друзей написованы ловко и правильно.

Между прочимъ, на этомъ эскизѣ написано: «за
неполненіе темы назначается третья премія». Что
значитъ этотъ чудный сонъ? Чѣмъ г. Кившенко «не
исполнилъ» заданной темы? Тема «Голгооа» можетъ
дать матеріалъ для десяти различныхъ по содержа-
нію картинъ. Академія, даже не опредѣлѣвши строго
момента сцены на Голгооѣ, требуетъ отъ художника,
чтобы онъ угадалъ, чего ей хочется. А хочется ей,
вѣроятно, рабскаго подражанія прежнимъ образцамъ.
Одна эта новаторская черная яма, навѣрно, мозолить
глаза почтеннымъ профессорамъ академіи, Гг. Шам-
шину, Венигу и прочимъ столпамъ нашего искусства.

Отчего же, какъ не отъ этого стремленія обезп-
чить каждого художника, лишить его свободы твор-
чества, и зависить изображенное отношеніе учени-
ковъ къ своимъ казеннымъ работамъ. Я не стану
разобрать подробно всѣхъ выставленныхъ картинъ
на академическія темы... «Адамъ и Ева», какъ г. Ку-
дрявцева, такъ и г. Зимшиа, вовсе не выказывая
пхъ бездарности, однако вполнѣ доказываютъ все
сказанное выше. Небрежный рисунокъ, небрежное
письмо такъ п обьютъ въ глаза, какъ въ этихъ двухъ
картинахъ, такъ п въ выполненіи программъ на пер-
вую золотую медаль.

— 256 —

О картинах г. Кившенко сказано уже довольно. Кромѣ него, выставили «Бракъ въ Канѣ» гг. Голынскій, Винцманъ, Манизеръ, Шаховской и Прохоровъ. Ниже всякой критики картина послѣдняго: трудно понять, какъ рѣшается человѣкъ, съ столь слабыми задатками, посвятить себя живописи. Представьте, читатель, хлѣвъ, или, скорѣе, уголъ двора, покрытый сверху рогожею. Подъ рогожею совершается что-то странное. Какіе-то люди въ яркихъ и грязныхъ одеждахъ зачѣмъ-то сидятъ въ разныхъ позахъ. Вглядываясь ближе, вы видите, что это большею частью даже и не люди, а манекены. Что дѣлаютъ эти манекены—неправѣстно, но, во всякомъ случае, не пруютъ. Это ясно какъ день: какой же можетъ быть пиръ, когда на двадцать человѣкъ дано лишь два бокала,—золотой да стелѣнный, да на полтинникъ винограда и яблочекъ изъ фруктовой лавки. Правда, у стола стоять огромѣніе глиняные сосуды, пмѣющіе содержать въ себя впно, но какъ пить изъ нихъ? На эти сосуды манекенъ, написанный вмѣсто Спасителя, смотритъ съ выраженіемъ изумленія. Видно, что его чудо поразило его самого болѣе всѣхъ. Быть можетъ, г. Прохоровъ имѣлъ въ виду глубокую мысль?—не знаю. Думаю, что нѣтъ. Въ г. Прохоровѣ и академію обвинять было бы несправедливо.

Г. Шаховской, талантливый Шаховской, написавший уже несколько лѣтъ тому пазадъ «Гитариста», потомъ бравшій преміи на конкурсахъ, на этотъ разъ

— 257 —

положительно оказался ниже себя. Г. Винцманъ въ
своей небрежной картинѣ нѣсколькими уголками ея
показалъ сильный, симпатичный талантъ п очень не-
дюжинную технику, но вся картина слаба, небрежна,
писана сплеча. Болѣе труда положилъ въ свою работу
г. Мапизеръ. Мнѣ кажется, что если бы г. Кпв-
шенко не заслужилъ медали своими прежними ра-
ботами, то справедливость требовала бы присужденія
награды обойденному г. Мапизеру. Въ его картинѣ
я замѣтилъ одинъ уголокъ, написанный, очевидно,
внѣ программы, «отъ себя». Это — два музыканта,
дующіе въ свои свирѣли или другие инструменты;
эти два наскоро набросанныя лица, полныя экспрес-
сіи, такъ рѣзко отличаются отъ остального невыра-
зительнаго п вялаго персонала «Брака» (кромѣ не-
многихъ фпгуръ), что невольно привлекаютъ вип-
маніе зрителя. Наконецъ, г. Голынскій написалъ ка-
кой-то странный бракъ—на краю города, на улицѣ.
Никто въ этомъ бракѣ бракомъ не интересуется:
женихъ протягиваетъ чашу за виномъ съ выраже-
ніемъ: а ну-ка, дай, дай винца: Христосъ пригла-
шаетъ свою мать присѣсть рядомъ съ нимъ; какая-то
дѣвушка устремила въ даль томный и печальный
взоръ. Есть и одна недурная фигура (сравнительно) —
мужчины, стоящаго на первомъ планѣ. Кромѣ описан-
наго, академія выставила классныя работы своихъ
учениковъ. Если бы можно было выставить рядомъ
съ ними работы ученниковъ сороковыхъ или пятиде-
сятыхъ годовъ, тогда печальное зрѣлище сдѣлалось бы

ТРЕТЬЯ КНИЖКА

17

— 258 —

еще печальшЕ отъ нагляднаго доказательства понят-
наго движенія академическаго искусства.

Гг. ученики академіи Крачковскій и Богдановъ
выставили вовсе не академическія работы, — свои
лѣтніе этюды, написанные совершенно самостоятельно.
Г. Крачковскій, уже известный пейзажистъ, пока-
залъ, что безъ академическаго корсета и шнуровки
можно правильно и быстро развивать свой талантъ.
Его этюды каждый годъ дѣлают большее и боль-
шее впечатлѣніе. Врожденная художнику поэзія на-
ходить тѣмъ лучшее выраженіе, что г. Крачковскій
упорно трудится, если судить по его этюдамъ. Этюды
этого года отличаются отъ прежнихъ гораздо болѣе
сильнымъ, выработаннымъ колоритомъ.

Рядомъ съ этюлами Крачковскаго, г. Богдановъ
помѣстилъ свои жанровые этюды. И объ этомъ мно-
гообѣщающемъ художникѣ я ничего не могу ска-
зать, кромѣ похвалы, имѣя въ виду его постоянное
совершенствованіе. Главное качество таланта—чув-
ство мѣры и критическое отношеніе къ себѣ, вы-
ражено одинаково сильно какъ въ картинахъ при-
роды Крачковскаго, такъ и въ скивныхъ, полныхъ
правды фигурахъ Богданова.

Эти два художника составляютъ прямое указаніе
составу академіи на ошибочность ея направленія.
Таланты нуждаются въ поддержкѣ, а не въ рамкахъ.
Не пеленать надо искусство, а доставить ему воз-
можность свободно развиваться.

Выставленные тутъ же этюды г. Полавскаго

— 259 —

слабѣе другихъ работъ этого вообще талантливаго художника.

Обыкновенно художественные рецензенты проходятъ молчаніемъ работы архитектурнаго класса академіи. Это и вообще несправедливо, а въ этомъ году обойти молчаніемъ работы гг. Прейса, Померанцева и другихъ я считаю невозможнымъ, не потому, чтобы они являли собою что-нибудь замѣчательное въ положительномъ или отрицательномъ смыслѣ (правда, г. Померанцевъ выказалъ и громадный вкусъ, и изящество, совершенно мирящеся съ простотою, и вообще работы архитекторовъ въ этомъ году недурны), а потому, что и въ этомъ случаѣ академія учинила странность, задавъ ученикамъ самую странную тему. Тема эта—«проектъ увеселительнаго заденія близъ столицы». Каково? Убѣленныя, увѣischанныя головы профессоровъ академіи не могли выдумать для своихъ питомцевъ никакой темы лучше загороднаго колоссальнаго кафе-шантана съ рестораномъ, бильярдными, «зимнимъ садомъ» и отдельными «номерами»!

Постыдились бы господа. Постыдились бы поддерживать, хотя и косвенно, глубоко пустившее корни въ наше общество (вѣрнѣе, въ малоразвитую часть его) направленіе театра Берга, Демидрона и т. п. вещей. Неужели мало для васъ великихъ архитектурныхъ темъ? Неужели фантазія, поэзія, знаніе архитектора меньше выразились бы въ построеніи храма Вѣчному существу, предмету поклоненія