— 404 —

и цифры.... Глядитъ онъ на эти цифры внимательно, но ничего въ нихъ не видитъ и вовсе не объ нихъ думаетъ.... Думаетъ про невѣсту, думаетъ про Веденѣева, про тюленъ, про Морковникова, про Брайтона и про Марью Ивановну, но ни надъ чѣмъ не можетъ остановиться, ни надъ какимъ предметомъ не можетъ сосредочиться.... Больше все Брайтонъ да Брайтонъ, да его подаренье.... Съ годъ прошло, какъ не вспоминалъ Англичанина, а сегодня онъ у него безпрестанно на умѣ.... «Это отъ того сна, думаетъ Меркуловъ. Какъ однако я живо видѣлъ его, какъ есть на яву.... Такъ же точно и послѣ смерти — тогда вѣдь все равно что день, что тысяча, милліонъ лѣтъ.... Американецъ тогда у Брайтона правду говорилъ ... А у насъ мытарства!... Нѣтъ, такъ лучше, какъ Американецъ говорилъ: только-что умрешь, тôtчасъ тебѣ и судь, тôtчасъ тебѣ и мѣсто, гдѣ Господь присудитъ.... Какъ Онъ милосердъ, какъ Онъ премудръ, какъ это хорошо Онъ устроилъ!... Что часъ, что тысяча лѣтъ — Ему все одно.... А чтò это за вѣра фармазонская?... Тайная.... Какъ бы узнать?... Морковниковъ не знаетъ ли.... Развѣ съ Марьей Ивановной познакомиться, ее разспросить?... Не скажетъ, пожалуй.... Тайности вѣдь у нихъ».

Дверь съ шумомъ растворилась.

— Наконецъ-то! вскликнулъ Никита Өедорычъ и кинулся было обнимать Веденѣева.

Но это былъ не Веденѣевъ.

— Давича, въ обѣденну пору, стучалъ я, къ вамъ стучалъ, въ каюту, государь мой, такъ-таки и не могъ об будиться. Нечего дѣлать — одинъ пообѣдалъ.... Теперь ужъ не уйдете отъ меня. Пойдемте-ка ужинать.... Один-надцатый ужъ часъ....

Такъ говорилъ Василій Петровичъ, растопыря врозь

— 405 —

руки, будто въ самомъ дѣлѣ хотѣлѣ изловить Меркулова,
ежели тотъ вздумаетъ лыжи отъ него навострить.

— Я вѣдь не ужинаю, Василій Петровичъ. Да и
ѣсть-то вовсе не хочется, сказалъ Меркуловъ.

— Какъ такъ?... съ удивленіемъ вскрикнулъ Морков-
никовъ. — Не обѣдалъ, да и ужинать не хочетъ!... На
чтo это похоже?... Смирять что ли себя вздумали?...
Нѣтъ, батюшка, этого я не позволю. Покончимъ съ тю-
ленёмъ, тогда хоть совсѣмъ отъ йды откинься, хоть съ
голоду помри—тогда мнѣ все равно.... А до тѣхъ поръ
не позволю, ни подъ какимъ видомъ не позволю. Изволь-
те-ка, сударь, идти со мной въ общую залу. У Өедора
Яковлича рыба отмѣнная, по всей ярманкѣ лучше нѣтъ.
Куда до него Барбатенкѣ, да хоша объ и самому модному
вашему Никитѣ Егорову.... У нихъ на счетъ рыбнаго
тѣхъ же щей да пожиже влей. Подаютъ красиво, любо,
дорого посмотрѣть, да йда-то намъ по брюху не приходится,
не по-русскому скусу, она... Идемъ же, идемъ, не-
чего попусту лясы точить.

П схватилъ Меркулова за руку.

— Хоша и силкомъ, а ужь стащу друга поужинать,
говорилъ онъ. — Сердись, не сердись, по мнѣ, братъ,
все едино.... А на своемъ ужь безпремѣнно поставлю!...
Какъ это можно безъ ужина?... Помилуйте!

— Да ей-богу же въ горло кусокъ не пойдетъ. — Я,
такъ съ вами давича назавтракался, что, кажется, и зав-
трашній день йсть не захочу.

— Нельзя, голубчикъ, нельзя, стоялъ на своемъ Мор-
ковниковъ. — Ты продавецъ, я покупатель — безъ того
нельзя, чтобы не угоститься.... я тебя угощаю.... И пе-
речить ты мнѣ не моги, не моги.... Нечего тутъ — рас-
ходы пополамъ.... Это, батюшка, штуки нѣмецкія, на-
шему брату русскому человѣку онѣ не подстать.... я

— 406 —

угощаю — перечить мнѣ не моги... Ну, поцѣлуй меня, душа ты моя Никита Өедорычъ, да пойдем скорѣй. Больно ужь я возлюбилъ тебя.

Ни не дождавшись отвѣта, купчина облапилъ Меркулова и сталъ цѣловать его со щеки на щеку.

Какія бы цѣны на тюленя завтра ни стали, тôtчась сполна чпстоганомъ плачу, говорилъ Василій Петровичъ.— Слова не вымолвлю, разомъ на столъ всѣ до послѣдней копѣйки. Помни только давишній уговорецъ—гривну съ рубля скытить... Уговоръ пуще денегъ... Да ну же, пойдемъ!.. Чего еще корячиться-то?... Зовутъ не на бѣду, а на ѣду, а ты еще упираешься!... Ёда, любезный ты мой, во всякомъ разѣ первѣющее дѣло!... Что бъ мы были безъ ѣды?... Опостылѣлъ бы тогда весь бѣлый свѣтъ.... А я и на предбудущую ярманку и навсегда твой покупатель. Коли хорошо пойдетъ заводъ, втрое, вчетверо больше буду брать у тебя... Только того изъ памяти не выкидывай—гривна скидки.... Да ну же, пойдемъ... Нечего тутъ еще кочевряжиться!... Пойдемъ, говорю, — больно ужь я возлюбилъ тебя.

Ни потащилъ Меркулова за руку.

А Митеньки все нѣтъ какъ нѣтъ. Что станешь дѣлать? Пошелъ Никита Өедорычъ съ безотвязнымъ Морковниковымъ, хоть и больно ему того не хотѣлось. «Все равно, подумалъ, не дастъ же покоя съ своимъ хлѣбосольствомъ. Теперь его ни крестомъ, ни пестомъ не отгонишь.» И наказалъ корридорному, какъ только воротится Веденѣевъ либо другой кто станетъ Меркулова спрашивать, тôtчась бы повѣстилъ его.

Никита Өедорычъ съ Морковниковымъ едва отыскали порожній столикъ, — общая зала была полнымъ-полне-

— 407 —

хонька. За всѣми столами ужинали молодые купчики и
прикащики. Особенно Армянъ много было. Сладостраст-
ные сыны Арарата усѣлись поближе къ помосту, гдѣ
пѣли и танцовали смазливыя дщери Остзейцевъ. За од-
нимъ столикомъ сидѣли Сибиряки, передъ ними стояло
съ полдюжины порожнихъ бѣлоголовыхъ бутылокъ, а на
другихъ столахъ болѣе виднѣлись скромныя бутылки съ
пивомъ мѣстнаго завода Барбатенки. Очищенная всюду
стояла.

Подлетѣлъ половой въ спней канаусовой рубахѣ, ото-
роченной тоненькими серебряными позументами. Ловко
перекпнувъ на лѣвое плечо салфетку и низко нагнув
шлись передъ Морковниковымъ, спросилъ у него:

— Что потребуется вашему почтенію?

— Сперва-нàперво, милый ты мой, поставь намъ
водочки да порцю икорки хорошенькой, сказалъ Василій
Петровичъ.

— Зернистой прикажете, а ли паюсной? почтительно
опуская глаза спросилъ половой.

— Зnamо зернистой, — паюсну самъ Ђшь, отвѣтилъ
Морковниковъ. — Самой наилучшей зернистой подавай.

— Стерляжей не прикажете ли? Сейчасъ только вы-
нули, осклабясь во весь ротъ, сказалъ половой.

— Тащи порцю. Да балыка еще подай. Семга есть?

— Есть-съ, только для вашей чести не совсемъ бу-
детъ хороша, отвѣтилъ половой.

— Такъ ну ее ко псамъ. Икры подай да балыка,
огурчиковъ свѣжепросольныхъ, приказывалъ Василій Пе-
тровичъ. — Нехорошее подашь — назадъ отдамъ, и де-
негъ не заплачу, Өедору Яковличу пожалуюсь. Слышишь?

— Слушаю-съ, съ лукавой улыбкой молвилъ поло-
вой. — Еще чего не пожелается ли вашей милости?

— Росписанье подай, сказалъ Василій Петровичъ.

— 408 —

— Какое росписанье? въ неудомѣнны спросилъ по-
ловой.

— Роспись кушаньямъ, какія у васъ готовятъ, — по-
выся голосъ, крикнулъ на него съ досадой Морковни-
ковъ.

— Карточку, значитъ? Сію минуту-съ, сказалъ по-
ловой и подалъ ее Василію Петровичу.

— «Закуски: — по складамъ почти читаетъ Морковни-
ковъ. — Икра паюсная конторская....» Мимо, — закуску мы
ужь заказали. «Мясное: лангетъ а ланглезъ, рулетъ де
филе де фёбъ, ескалопъ о трюфъ.» Песъ ихъ знаетъ, что
такое тутъ нагорожено!... Кобылятина, еще пожалуй, али
собачье мясо.... Слышишь? строго обратился онъ къ улы-
бавшемуся половому.

— Другой карточки не имѣется-съ, отвѣтилъ по-
ловой.

— Отчего же не имѣется? вскрикнулъ Василій Пе-
тровпчъ.—Не одна же чать нехристь къ вамъ въ гости-
ницу ходить, бываютъ и росейскіе люди, значитъ право-
славные христіане. Носомъ бы тыкать вотъ сюда Өедора-
то Яковлича, чтобы порядки зналъ, — прибавилъ Морковни-
ковъ, тыкая пальцемъ въ непонятныя для него слова на
карточкѣ.

— Зачѣмъ же-съ? Помилуйте, вступился за хозяина
половой. — Осетринки не прикажете ли, стерляди отлич-
ныя есть, поросенокъ подъ хрѣномъ — московскому не
уступитъ, цыплята, молодые тетерева.

— Слушай: Давай ты намъ ракову похлебку да пи-
роги подовые съ рыбой.... Имѣется?

— Раковый супъ? Имѣется-съ.

— Стерлядку разварную.

— Слушаю-съ.

— Осетрины хорошей съ хрѣнкомъ.

— 409 —

— Слушаю-съ.

— Поросенка подъ хрѣномъ. Это я для тебя, обра-
тился Морковниковъ къ Никитѣ Өедорычу.—Мнѣ-то не
слѣдуетъ—середа.

Меркуловъ не отвѣчалъ. Далеко въ то время носились
его думы.

— Слушаю-съ, отвѣчалъ между тѣмъ половой Мор-
ковникову.

— Цыплять жареныхъ можно?

— Можно-съ.

— Цыплять порцію да леща жаренаго на подсол-
нечномъ маслѣ.

— Слушаю-съ.

— Чего бы еще-то спросить? обратился Морковни-
ковъ къ задумавшемуся Никитѣ Өедорычу.

— Помилуйте, Василій Петровичъ. Да п того, чтō
заказали, не возможно съѣсть, сказалъ Меркуловъ.

— Коли Богъ грѣхамъ потерпитъ — все, голубчикъ,
сжуемъ во славу Господню, все безъ остаточка, молвилъ
Морковниковъ. — Тебѣ особеннаго чего не въ охотку ли?
Такъ говори.

— Я ужъ съюлъ, что вовсеѣсть не хочу, отвѣчалъ
Меркуловъ.

— Это ты шалишь-мамонишь. Подадутъ, такъ ста-
нешьѣсть.... Какъ это можно безъ ужина?... Помило-
сердуй, ради Господа! — И обращаясь къ половому, ска-
залъ:

— Шампанскаго въ ледокъ поставь, да мадерки бу-
тылочку давай сюда, самой наилучшей. Слышишь?

— Слушаю-съ, отвѣтилъ половой.

— Съ Богомъ. Ступай. Готовь живѣе.

Летомъ вылетѣлъ половой вонъ изъ залы.

А на помостѣ межь тѣмъ бренчитъ арфа, звучатъ

— 410 —

разстроенные фортепьаны, визжить неистово скрипка, и
дюжина арфистокъ съ тремя, четырьмя молодцами, не то
Кидами, не то сынами Германскаго отечества, наяршва-
ютъ пѣсенки, чуждыя русскому уху. Но когда которая-
нибудь изъ толстомясыхъ дщерей Liv-Est-und Kur-ланда
выходила на середку, чтобъ танцовать, и, поднявъ подолъ,
начинала повертывать дебелыми плечами и обнаженною
грудью, громкое браво, даже ура раздавалось по всей
залѣ. Полупьяные купчики и молодые прикащи неисто-
выми кликами дружно встрѣчали самый безцеремонный,
настоящій ярманочный канканъ, а Гайканскій народъ ¹)
даже съ мѣста вскакивалъ, страстно губами причмо-
кивая.

— Экая гадость! отплюнувшись брезгливо и тряхнувъ
сѣдой головой, молвилъ Василій Петровичъ. — Сколько
нонѣ у Макарья этихъ Иродіадъ расплодилось!... Бѣда!...
Пообѣдать негдѣ стало какъ слѣдуетъ, по-христіански,
лба передъ бѣдой перекрестить невозможно.... Ты съ
крестомъ да съ молитвой, а эта треклятая нежить ²) съ
пляской да съ пѣснями срамными! Ровно въ какой ба-
сурманской землѣ!

— Хорошаго тутъ конечно немного, однакожь.... — на-
чалъ было Никита Өедорычъ.

— Чего тутъ «однакожь»? вскинулся вдругъ на него
Василій Петровичъ. — Обойди ты теперь всю здѣшнюю
ярмарку, загляни въ любой трактиръ, въ любую гости-
ницу — вездѣ вопль содомскій; и гоморрскій, вездѣ вави-
лонское смѣшеніе язьковъ.... Въ прежнія времена такого

¹ Арямяне.

²) Нежить—все, чтò живетъ безъ души и безъ плоти, но въ видѣ человѣка. Это не дьяволъ, не мертвецъ и не привидѣнье, но особыя существа. По народнымъ понятіямъ, къ нежити относятся: домовой, лѣшій, водяной, кикимора, шишига, лобаста, русалка и пр.

— 411 —

нечестія здѣсь и въ духахъ не бывало. На послѣднихъ только годахъ развелось... Купечество того не желаетъ, непотребство ему противно, потому хоша мы люди и грѣшные, однакожь по силѣ возможности кобей бѣсовскихъ ¹) бѣгаемъ... И вѣдь нигдѣ опричь Макарья, ни на единой ярманкѣ нѣтъ такой мерзости... Гляди-ка, гляди, высыпальъ полкѣ сатанинъ, разсѣлись по стульямъ на помостѣ скверныя еретицы, цѣлая дюжина никанъ... И у каждой некошной ²) руки, плечи и грудь на-голо ради соблазна слабыхъ, а ежели плясать пойдетъ которая, сейчасъ подолъ кверху, это по-ихнему значитъ капканъ ³). И поглинно капканъ молодымъ купцамъ, особливо прикащикамъ... Распаляются, разжигаются и пойдутъ съ этими нѣмецкими дѣвками пьянствомъ да всякимъ срѣмнымъ дѣломъ займоваться... И гдѣ прокудятъ бѣсу въ честь эти лобасты окаянныя ⁴), тамъ же и крещеные трапезуютъ... Глянь-ка въ углу-то что... Догадливъ Өедоръ Яковличъ, и Богу и чорту заодно угодить хочетъ — на помостъ-отъ араву нѣмецкой нѣчпости нагналъ, а надъ помостомъ Богородиченъ образъ въ золоченой ризѣ поставилъ, лампаду передъ нимъ негасимую теплитъ... Подъ святыней-то у него богомерзкія шутовки ⁵) своему царю Сатанѣ служатъ бѣсовскіе молебны... У невѣрныхъ, не знающихъ Бога, Калмыковъ, доводилось мнѣ на

¹) Кобь—погань, скверность, также волхвованіе.

²) Некошный—нечистый, дьявольскій, сатанинскій.

³) Канканъ.

⁴) Лобаста — родъ русалки, живущей въ камышахъ. Это некрещенные младенцы и проклятыя родителями дѣти, нетерпѣливо ожидающіе конца міра, а до тѣхъ поръ забавляющіяся разными проказами надъ людьми.

⁵) Шутъ, шутовка — въ смыслѣ нечистой силы. Шутъ — чортъ, шутовка — русалка и всякая другая нежить женскаго пола.

— 412 —

ярманках бывать, и у них такой срамоты я не видывалъ, какъ здѣсь подъ кровомъ преподобнаго Макарія, Желтоводскаго чудотворца!... Первостатейные купцы не одинъ разъ приговоры писали прекратить бы это безчинство, однакожь ихнія хлопоты завсегда втунѣ остаются... Съ крестомъ да съ молитвой пообѣдать мѣста не сыщешь, а шутовкамъ ширь да просторъ. Начальство!...

Подъ это слово подлетѣлъ быстроногій, чистотѣлый
Любимовецъ и ловко поставилъ закуску на столъ.

— А вотъ и икорка съ балычкомъ, вотъ и водочка
цѣлительная, сказалъ Василій Петровичъ.—Милости про-
симъ, Никита Өедорычъ.... Не обезсудьте на угощеньи—
не домашнее дѣло, чтò хозяинъ далъ, то и Богъ послалъ....
А ты, любезный, постой-погоди, прибавилъ онъ, обращаясь
къ Любимовцу.

Половой какъ вкопаный сталъ, въ ожиданьѣ заказа.

— Вотъ чтò я скажу тебѣ, милый человѣкъ, молвилъ
Морковниковъ.—Заказали мы тебѣ осетринку. Помнишь?

— Какъ можно забыть, ваше степенство? Готовятъ-съ!....

— Подай-ка ты намъ ее съ ботвиньей. Можно?

— Можно-съ.

— А коли можно, такъ значитъ ты хорошій чело-
вѣкъ. Тури-ка поди, да потуривай.

Половой ушелъ.... За водочкой да закусочкой Василій
Петровичъ продолжалъ роптать и плакаться на новые по-
рядки и худые нравы на ярманкѣ.

— Я еще къ Старому Макарью на ярманку зажалъ,
разсказывалъ онъ Меркулову,— такъ и знаю, какіе тамъ
порядки бывали. Не то что въ Госпожинки, въ середу
аль въ пятницу опричь татарскихъ харчевень ни въ од-
номъ трактирѣ скоромятины ни за какія деньги бывало
не найдешь, а здѣсь погляди-ка чтó.... Захочешь попост-

— 413 —

ничать, голоднымъ насидишься.... У Стараго Макарья было цѣлый день въ монастырѣ колокольный звонъ, а колокола-то были чудные, звонъ-отъ серебристый, малиновый — сердце бывало не нарадуется.... А здѣсь бубны да гусли, свирѣли да эти окаянные пискульки, чтó съ утра дѣ ночи спокою не даютъ христіанамъ!.... Кажись бы, не ради скомороховъ люди ѣздятъ сюда, а ради добраго торга, а тутъ тебѣ и волынщики и гудочники, и гусяры и свирѣщики, и всякій другой неподобный кличъ.... Слабъ нонѣ сталъ народъ. Послѣдни времена!... Охъ, Ты Господи милостивый.

И при этомъ такъ громко зѣвнулъ, что всѣ на него оглянулись.

Принесъ половой ботвинью п, перекинувѣ салфетку черезъ плечо, ожидалъ новыхъ приказовъ.

— Значитъ ты, милый мой человѣкъ, изъ мѣста родима изъ города любима? спросилъ у него Василій Петровичъ, разливая ботвинью по тарелкамъ.

— Такъ точно-съ, любимовскіе будемъ, тряхнувъ свѣтлорусыми кудрями, съ ужимкой отвѣтилъ половой.

— Козу пряникомъ, значитъ, кормилъ? улыбаясь примолвилъ Василій Петровичъ.

— Должно-быть что такъ-съ.... — кругомъ поводя гollубыми глазами, съ усмѣшкой отозвался половой.

— Вѣдь у васъ въ любимѣ не учи козу — сама стянетъ съ возу, а рука пречиста все причиститъ.... ') Такъ что ли? прищурясь продолжалъ шутить Морковниковъ.

— Кажинному городу своя поговорка есть, молвилъ Любимовецъ, перекинувъ салфетку съ одного плеча на другое.—Еще чтó вашей милости потребуется?

¹) Про Любимовцевъ всѣ эти поговорки издавна сложены народомъ.

— 414 —

— А вотъ бы чтò мнѣ знать требовалось, какое у тебя пмя крещеное? спросилъ Василій Петровичъ.

— Попъ Васильемъ крестиłъ, Васильемъ съ того часу и пошелъ я называться... — отвѣчалъ половой.

— Тезка значитъ мнѣ будешь. И меня попъ Васильемъ крестиłъ, шутливо примолвилъ Морковниковъ. — А по батюшкѣ-то какъ тебя величать?

— Петровымъ.

— Ну, братъ, какъ есть въ меня. И я вѣдь Василій Петровъ. А прозванье-то есть ли какое?

— Какъ же прозванью не быть? тряхнувъ кудрями молвилъ половой. — Мы вѣдь Ярославцы, не чувашска лопатка ¹) какая-нибудь. У насъ всякъ человѣкъ съ прозвищемъ вѣкъ свой живетъ.

— Какъ же тебя прозвываютъ?

— Полушкины пишемся.

— Ну вотъ прозванье-то у тебя, тезка, не изъ хорошихъ, сказалъ Василій Петровичъ. — Тебѣ бы, братецъ ты мой, Рублевымъ прозвываться, а не Полушкинымъ.

— Капиталовъ на то не хватаетъ, ваше степенство, подхватилъ разбитной половой, лукаво поводя глазами то на Морковникова, то на Меркулова. — Удостойте хотя маленькимъ какимъ капитальцомъ — Чорвонцевымъ бы сталъ прозвываться, оно бъ и сходнѣй было съ настоящимъ-то нашимъ прозваньемъ.

— Нешто у тебя два прозванья-то? спросилъ Морковниковъ.

— А то какъ же-съ? Полушкины пишемся, а Червецовы прозвываемся, отвѣчалъ Любимовецъ. — По нашей сторонѣ все такъ.... Изстари такъ ведется.... Какже на-

¹) Чувашей зовутъ «чувашска лопатка»; у нихъ всѣ Васильи Иванычи, а прозваній нѣтъ.

— 415 —

счетъ капитальцу-то, ваше степенство?... Прикажете въ
надеждѣ оставаться? немного помолчавъ, бойко обратился
половой къ Василью Петровичу.

— Надѣйся, тезка, надѣйся. Молодъ еще, Богъ дасть
и до денегъ доживешь. Дождешься времени, и къ тебе
на дворъ солнышко взойдетъ, сказалъ Василій Петровичъ.

— Эхъ, ваше степенство, ждать-то не охота бы. По-
жаловали бы теперь же тысченку другую и дѣлу бы ко-
нецъ, закинувъ назадъ руки и склонившись передъ Мор-
ковниковымъ, говорилъ половой.

— Малаго захотѣлъ! засмѣялся Василій Петровичъ.

— Пожалуй не снесешь такую кучу.

— На этотъ счетъ не извольте безпокоиться. Поста-
рались бы, понатужились, сказалъ половой.

— Ну ладно, ладно, молвилъ Морковниковъ.—А ты
слетай-ка къ буфетчику, да спроси у него еще другую
бутылочку мадерцы, да смотри такой, которую самъ Ее-
доръ Яковличъ по большимъ праздникамъ пьетъ.... Самой
наилучшей!

Схватая порожнія тарелки, Полушкинъ-Червецовъ опро-
метью кинулся вонъ изъ залы.

Поужинали и бутылочку съ бѣлой головкой роспили
да мадеры двѣ бутылки. Разговорился словоохотный Мор-
ковниковъ, хоть Меркуловъ почти вовсе не слушалъ его.
Только и было у него на умѣ: «не воротился ли Веде-
нѣевъ, да какъ-то завтра Богъ приведетъ съ невѣстой
встрѣтиться, да еще какія цѣны на тюленя означатся».
То и дѣло поглядывалъ онъ на дверь, «авось Митенька»
не подойдетъ ли, думалъ онъ. Оттого и рѣдко отвѣчалъ
онъ на докучные вопросы Морковникова.

— Чего молчишь? Тебя спрашиваю, сказалъ наконецъ
Василій Петровичъ, тронувъ Меркулова за колѣнку.

— 416 —

— Что такое? ровно ото сна очнувшись, спросилъ Никита Өедорычъ.

— Чего носъ-отъ повѣсилъ?...

— Спать хочется, молвилъ Меркуловъ, и зѣвнулъ во весь ротъ.

— И впрямь, брательникъ, на боковую пора, согласился Василій Петровичъ. — Выпьемъ еще по калишкѣ ¹), да и спать.

Взявшись за рюмку мадеры, Никита Өедорычъ сказалъ Морковникову:

— А я давича на Нижнемъ Базарѣ въ гостиницѣ знакомыхъ разыскивалъ. Ту барыню встрѣтилъ....

— Какую барыню? спросилъ зѣвая Морковниковъ.

— А чтѣ на пароходѣ-то съ нами ёхала, сказалъ Никита Өедорычъ.

— Марью Ивановну? Ну вотъ, сударь! молвилъ Василій Петровичъ. — Такъ впрямь она въ гостиницѣ пристала? Надо думать, что изъ своихъ никого здѣсь не отыскала.... Не любятъ вѣдь они на многолюдствѣ жить, имъ бы все покой да затишье. И говорятъ все больше шепоткомъ да втихомолку; громкаго слова никто отъ нихъ не слыхивалъ.

— Отчего жь это? спросилъ Меркуловъ.

— Такое ужъ у нихъ поведенье, сказалъ Морковниковъ. — По уставу видно по ихнему такъ требуется, а впрочемъ лѣшій ихъ знаетъ, прости Господи.

— Да чтѣ это за фармазоны такіе, Василій Петровичъ?... Растолкуйте мнѣ пожалуйста, съ любопытствомъ спрашивалъ Никита Өедорычъ.

¹: Калишка — стаканъ, рюмка. Отъ латинскаго calix. Въ велико-русскій народный языкъ перешло изъ Бѣлоруссіи еще въ XVII столѣтіи.

— 417 —

— Вѣра такая. Потаенная значитъ, молвилъ Васи-
лій Петровичъ, отирия лицо платкомъ и разглаживая
бороду.

— Чтó жь это за вѣра? Въ чемъ она состоитъ? съ
возрастающимъ любопытствомъ спрашивалъ Меркуловъ.

— Кто ихъ знаетъ, въ чемъ она состоитъ.... Все вѣдь
по тайности, сказалъ Морковниковъ. — У нихъ, слышь,
ежели какой человѣкъ приступаетъ къ ихней вѣрѣ, такъ
они съ него берутъ присягу, заклинаютъ его самыми
страшными клятвами, чтобы никакихъ ихнихъ тайностей
никому не смѣлъ открывать: ни отцу съ матерью, ни роду,
ни племени, ни попу на духу, ни судьѣ на судѣ. Кнутъ
и плаху, топоръ и огонь, холодъ и голодъ претерпи, а
ихняго дѣла не выдай и тайностей ихъ никому не открой.
И еще у нихъ, слышь, такой уставъ — не женатый не
женись, а женатый разженись.... Хмѣльнаго въ ротъ не
берутъ: ни пива, ни вина, ни браги, ни даже сыченаго
квасу. На пиры, на братчины, на сватьбы и на крестины
не ходятъ, пѣсенъ не поютъ, ни на игрища, ни въ хоро-
воды, ни на другія деревенски гулянки ни за чтò на
свѣтѣ. Мяснаго въ ротъ не берутъ, а молочное ѣсть и
въ Велику Пятницу не ставятъ во грѣхѣ.... А впрочемъ
народъ смирный, кроткій, обиды отъ нихъ никому нѣтъ,
и до церкви Божьей усердны ... Худаго за ними не ви-
дится.

— И между крестьянъ есть такіе? спросилъ Никита
Оедорычъ.

— А то какъе! отозвался Морковниковъ.—Сергѣй-
отъ лѣсникъ, про коего вечоръ на пароходѣ у меня съ
Марьей Ивановной разговоръ былъ — за попа у нихъ,
святымъ его почитаютъ....

— А изъ господъ много въ этой вѣрѣ?

— Всякаго тамъ есть сословія: и господъ, и куп-

НА ГОРАХЪ. І.

27

— 418 —

цовъ, и мужиковъ, отвѣчалъ Василій Петровичъ. — У Марья Ивановны вся родня, говорятъ, въ этой самой фармазонской вѣрѣ состоитъ.... Дая ей родной, богатый баринъ, Луповицкимъ прозвается, по этой вѣрѣ у нихъ, слышь, самымъ набольшимъ былъ, ровно бы архіерей..., Такъ его въ монастырь услали, въ Соловкахъ такъ и по-меръ.... У него Марья-то Ивановна по смерти родителей и проживала, да тамъ этого духа и набралась.... Да чтò Марья Ивановна, чтò господинъ Луповицкій! Толкуютъ, будто изъ самыхъ что ни на есть важнѣющихъ людей, изъ енараловъ, да изъ сенаторовъ по той фармазонской вѣрѣ не мало есть.... А все по тайности.... Иному и хотѣлось бы, пожалуй, изъ той вѣры вонъ какъ-нибудь, да нельзя, — въ одночасье помрешь.

— Какъ такъ, Василій Петровичъ? спросилъ Меркуловъ.

И сонъ у него прошелъ, про Веденѣева, про невѣсту, про тюленя пересталъ думать.

— Самъ я того не знаю, отвѣчалъ Морковниковъ,— а по людямъ въ нашей сторонѣ идетъ такая намолька: ежели кто въ ихню вѣру переходитъ, прощается онъ со всѣмъ свѣтомъ и ото всего отрекается. «Ты прости-прощай, говоритъ, небо ясное, ты прости-прощай, солнце красное, вы прощайте, мѣсяцъ и звѣзды небесныя, вы прощайте, моря, озера и рѣки, вы прощайте, лѣса, поля и горы, ты прости-прощай, мать сыра земля, вы простите, ангелы, архангелы, серафимы, херувимы и вся сила небесная.» Ото всего, значитъ, отрекается, со всѣмъ прощается.... И послѣ того съ него пишутъ портретъ, а ежели некому портрета написать, берутъ рукописанье — и тутъ бываетъ волхвованье.... Ежели кто потомъ въ ихней вѣрѣ станетъ некрѣпокъ, либо тайность какую чужому откроетъ, на портретѣ лицо потускинетъ, и съ

— 419 —

рукописанья слова пропадутъ. По тому и узнаютъ они невѣрныхъ.... И тогда въ тотъ портретъ стрѣляютъ, а рукописанье жгутъ на огнѣ. И отъ того человѣкъ тотчасъ помираетъ, хоша бы на другомъ концѣ свѣта былъ.... Отъ того отъ самаго фармазонамъ и нельзя изъ ихней вѣры выйдти....

— Какъ же вы-то объ этомъ узнали, Василій Петровичъ? спросилъ увлекаемый любопытствомъ Меркуловъ.

— Слухомъ земля полнится, Никита Федорычъ, отвѣчалъ Морковниковъ.—Съ чего-нибудь говорятъ же люди.... Вонъ и за Волгой въ низовыхъ степяхъ такихъ фармазоновъ довольно есть. Только тамъ съ чего-то ихъ монтанами называютъ. А все тѣ же фармазоны. А то еще «вертячками» ихъ тамъ прозваютъ. Года три назадъ довелось мнѣ за Самару сѣздить, барановъ въ стени на вытопку сала закупалъ. Прожилъ тогда я въ одномъ селѣ больше двухъ недѣль и довольно таки наслушался про этихъ монтановъ. Старыхъ дѣвокъ больше всего въ той вѣрѣ, бываютъ однако и молодыя. А живутъ тѣ дѣвки отъ своихъ семейныхъ отдѣльно, кельи у нихъ на задворкахъ особыя поставлены. Про себя говорятъ: «хлѣба не съемъ, работы не работаемъ, потому что сѣемъ слово Господне и работаемъ на Бога, по вся дни живота своего въ трудахъ и въ молитвѣ пребываемъ». А по вечерамъ, особливо подъ праздники, сходятся они въ келью, которая попросторнѣй, и тамъ сначала божественные книги читаютъ, а потомъ зачнутъ пѣть свои фармазонскія пѣсни. И подъ тѣ пѣсни скачутъ они и пляшутъ, да вертятся по избѣ, отъ того «вертячками» ихъ и прозвали. А ходятъ завсегда въ черномъ, когда же сойдутся на бесѣды, надѣваютъ бѣлы рубахи, длинныя до самого полу.... И мужчины ихняго согласу на тѣхъ бесѣдахъ въ такихъ же

27*

— 420 —

бѣлых рубахъ бываютъ — такое, значитъ, у нихъ заведенье. По уставу что ли по какому, песъ ихъ знаетъ...

— Странно это все, Василій Петровичъ, въ раздумьѣ молвилъ Меркуловъ. — А мнѣ бы, признаться, хотѣлось узнать хорошоенько, что это за вѣра такая....

— Узнавать-то нечего, не стоитъ того, отвѣтилъ Морковниковъ. — Хоша ни поповъ, ни церкви Божьей они не чуждаются, и какъ служба въ церкви начнется, приходятъ первыми, а отойдетъ — уйдутъ послѣдними; хоша раза по три да по четыре въ году къ попу на духъ ходятъ и причастье принимаютъ, а все же ихняя вѣра не отъ Бога. Отъ врага навожденье, потому что ежели бъ ихняя вѣра была прямая, богоугодная, зачѣмъ бы таить ее? Опять же тутъ и волхвованія, и пляска, и верченье, и скаканье. Божеско ли это дѣло, самъ посуди....

— Странное дѣло! молвилъ Меркуловъ.

— Чудное, какъ есть чудное, сказалъ Василій Петровичъ. — А никакъ невозможно понять, потому тайность... Опять же вотъ еще что у нихъ есть. Разъ у хозяина, гдѣ приставалъ я въ степяхъ-то, съ сестрой съ его, съ дѣвкой разговорился, съ монтанкой то же. Многаго-то она мнѣ не открыла, а сказала, что по ихнему Богъ человѣка не всего сотворилъ, отъ Бога, слышь, только одна душа, а плоть отъ дьявола. Душа-де какъ въ темницѣ заперта въ дьявольской плоти, страдаетъ въ ней, и мучится, и тоскуетъ, на волю-то вишь ей хочется вырваться. И для того-де слѣдуетъ плоть свою ненавидѣть, потому что она — самъ дьяволъ.

— А попы что говорятъ про нихъ? спросилъ Никита Өедорычъ.

— Что попы? Попамъ отъ нихъ хорошо, отвѣтилъ Василій Петровичъ. — Говорилъ вѣдь я, что монтане по три да по четыре раза нà духъ ходятъ; попу, значитъ,

— 421 —

доходъ. Да окромѣ того кто холстика попадьѣ, кто овощей со своего огорода, работа какая у попа случится, безъ зова придутъ и мѣдной копѣйки съ него не возьмутъ, Оттого попы и берегутъ ихъ, оттого и говорятъ, что они по всему приходу самые усердные... Однако жь закалякались мы съ тобой, Никита Өедорычъ. Глань-ка послѣдни остались — даже и еретицы-то спать захотѣли, разбрелись по своимъ мурьямъ. Выпьемъ-ка еще по калишкѣ, покончимъ бутылку-то, да и спать айда.

Покончили бутылку и пошли. Прощаясь съ Меркуловымъ у дверей его номера, Василій Петровичъ сказалъ:

— Такъ ужь завтра пожалуста порѣшимъ съ тюленемъ-то. Я на тебя въ полной надеждѣ. Встанемъ раньше, я схожу на Гребновскую, поразузнаю тамъ про послѣднія цѣны, и ты узнай, а тамъ Богъ дастъ и покончимъ.... Пожалуста не задержи. Мне бы ко дворамъ поскорѣй — заводъ пора въ ходъ пускать. Ежели бы завтра съ тобой мы покончили, послѣзавтра бы отправился, а товаръ принять прикащика оставилъ бы. Затрашняго числа онъ долженъ безпремѣнно сюда пріѣхать.

Меркуловъ обѣщалъ.

КОНЕЦЪ ПЕРВОЙ ЧАСТИ.

КНИГОПРОДАВЦЕМЪ-ИЗДАТЕЛЕМЪ М. О. ВОЛЬФОМЪ ИЗДАНЫ:

БИБЛИОТЕКА

СОВРЕМЕННЫХ Х ПИСАТЕЛЕЙ.

Авенаріусъ, В. П. Бродяція силы. Двѣ повѣсти: 1-я—Современная идиллія, 2-я—Повѣтріе. Въ 8 д. л. Ц. 1 р. 50 к.

Бэло, А. и Додэнъ, Ж. Даколяръ и Любенъ. Уголовный романъ. Въ 8 д. л. Ц. 1 р.

Вельтманъ. Новый Емеля, или превращенія. Романъ. 4 части. Въ 16 д. л. Ц. 4 р.

Вердеревскій, Е. А. Кавказскія плѣнницы или плѣнъ у Шамиля. Невымышленная повѣсть. Въ 8 д. л. Ц. 1 р. 50 к.

Графиня-маменька, переводъ съ нѣмецкаго Ольги Павловой. Въ 8 д. л. Ц. 75 к.

Гейзе, П. Несчастная Елена и слѣпыя. Въ 12 д. л. Ц. 75 к.

Гуссе, А. Руки, полныя золота, полныя розъ и полныя крови. Въ 8 д. л. Ц. 1 р. 50 к.

Даль, В. Сочиненія. Новое полное изданіе. 8 т. въ 12 д. л. Ц. 10 р.

Дмитріевъ, П. Недалекое прошлое. Повѣсти и разсказы. Въ 8 д. л. Ц. 2 р.

Дрозъ, Г. Баболенъ. Романъ. Въ 12 д. л. Ц. 1 р. 50 к.

Золя, Э. Завоеваніе Плассанса. Романъ. Переводъ съ француз. Въ 8 д. л. Ц. 1 р. 50 к.

Крашевскій, І. Сиротская доля. Романъ. Въ 8 д. л. Ц. 1 р. 50 к.

Корженевскій, І. Заслуженный учитель. Романъ. Переводъ съ польскаго Аванасьева-Чужбинскаго. Въ 8 д. л. Ц. 1 р.

Крестовскій, В. Кровавый пусть, хроника о новомъ смутномъ времени Государства Россійскаго. 4 т. Въ 8 д. л. Ц. 6 р.

Крестовскій, В. (псевдонимъ). Большая медвѣдица. Романъ въ пяти частяхъ. 2 т. въ 8 д. л. Ц. 3 р.

Крестовскій. Романы и повѣсти. Части 7 и 8. Въ 16 д. л. Ц. 2 р.

Масальскій. Лейтенантъ и поручикъ. Быль вре-
менъ Петра Великаго. 2 т. въ 8 д. л. Ц. 1 р. 50 к.

Майковъ, А. И. Стихотворенія. Изд. третье. 3 т. въ 8 д. л. Ц. 4 р. 50 к.

Маркевичъ, Б. М. На поворотѣ. Два романа. Т. І. Марина изъ Алаго-Рога. Современная быль. Т. ІІ и ІІІ. Забытый вопросъ. 3 т. въ 8 д. л. Ц. 4 р. 50 к.

Милюковъ, А. Царская свадьба. Былина о госу-
дарѣ Иванѣ Васильевичѣ Грозномъ. Въ 16 д. л. Ц. 1 р.
25 к.

Мицкевичъ, Адамъ. Конрадъ Валленродъ. Гра-
жина. Двѣ поэмы. Переводъ Бенедиктова. Оъ 80 боль-
шими иллюстраціями по рисункамъ Тысѣвича. Въ б.
8 д. л., на ватманской бумагѣ, въ парижскомъ пере-
плетѣ съ золотыми тисненіями и портретомъ на стали.
Ц. 5 р. Безъ переплета, на веленевой бумагѣ. Ц. 2 р.

Мещерскій. Женщины изъ петербургскаго большаго свѣта. Оригинальный романъ. Изданіе третье. 3 т. въ 16 д. л. Ц. 4 р.

— Лордъ-апостолъ въ большомъ петербургскомъ свѣтѣ. Повѣсть. 4 т. въ 16 д. л. Ц. 6 р.

— Одинъ изъ нашихъ Бисмарковъ. Фантастическій романъ въ трехъ частяхъ. Изданіе второе. 2 т. въ 16 д. л. Ц. 2 р. 50 к.

Османъ-Бей. Женщины въ Турціи. Очерки турецкихъ нравовъ. Въ 12 д. л. Ц. 60 к.

— Турки и ихъ женщины, султанъ и его га-
ремъ. Въ 8 д. л. Ц. 1 р. 50 к.

Писемскій, А. Очерки изъ крестьянскаго быта
Въ 8 д. л. Ц. 2 р.

Полонскій, Я. П. Сочиненія. 4 т. въ 8 д. л. Ц. 5 р. 50 к.

Саліасъ, Е. Пугачевцы. Историческій романъ. 4 т. въ 8 д. л. Ц. 5 р.