28

ФЛОРЕНТИНСКИЯ НОЧИ.

зыканшомъ, кажешься, ушромъ въ день его свашьбы.
Лица всѣхъ присутствовавшихъ покрывались блѣд-
носшью, грудь стѣснялась, дыханіе быстро ли-
лось въ продолженіе паузъ, и наконецъ всѣ осыпа-
ли музыканша громкими рукоплесканіями. Тѣмъ съ
большей веселостью виллисы гостиной предались
манцамъ, и въ этой суешнѣ я съ трудомъ могъ
выбраться въ сосѣдственную комнату. Тамъ игра-
ли въ карты; на большихъ креслахъ покоилось нѣ-
сколько дамъ, кошорыя смотрѣли на игроковъ, или
показывали видъ будто принимающъ учасшіе въ игрѣ.

Проходя мимо одной изъ этихъ дамъ, я задѣлъ за
ея пластье и почувствовалъ во всей рукѣ ошь кисши
до плеча пошрясеніе, похожее на легкій электри-
ческій ударъ. Такое же движеніе, но еще болѣе
сильное, пробѣжало по сердцу моему, когда я взгля-
нулъ дамѣ въ лицо. Она это или нѣшь? Эшо было
може лице, сходное по цвѣшу и формѣ съ анши-
комъ, оно шолько не много утрашило своего мра-
морнаго блеска и чисшоты. Опышный глазъ могъ
замѣшить на лбу и щекахъ небольшія искаженія,
точно язвинки ошь оспы, кошорыя были сходны съ
пяпнами, оставленными вліяніемъ непогоды на ста-
туяхъ, стоявшихъ нѣсколько времени на опкры-
шомъ воздухѣ. Волосы были у ней шѣже черные,
шакже лежали по вискамъ гладкими овалами, какъ
вōроновы крылья. Но когда глаза ея встрѣтились
съ моими, когда она кинула на меня шошко
извѣстный косвенный взглядъ, котораго быстрая
молнія всегда шакъ загадачно потрясала душу мою,
шо во мнѣ не оспалось ни малѣйшаго сомнѣнія:
эшо была дѣвица Лауренца!

Небрежно лежа въ креслахъ, держа въ одной

ФЛОРЕНТИНСКИЯ НОЧИ.

29

рукѣ букетъ, а другою опираясь на ручку, дѣвица
Лауренца сидѣла возлѣ карточнаго стола и все свое
вниманіе, казалось, обращала на каршы. Туалетъ
ея былъ красивъ и изященъ, хошя простъ; онъ
весь сослюялъ изъ бѣлаго ашласа. Алмазовъ на ней
совсѣмъ не было, были только жемчужныя брасле-
шы. Молодая грудь ея была покрыта, закушана
кружевами почти на Пуританскій образецъ до са-
мой шеи. Эшой благопристойносью и простотой
одежды она представляла пріятный и трогатель-
ный коншрасшъ съ нѣкошорыми старыми дамами,
кошорыя сіяли алмазами, одѣшы были пестро и,
сидя возлѣ дѣвицы Лауренцы, выставляли въ мелан-
холической наготѣ развалины своего древняго ве-
ликолѣпія, безплодную степь, гдѣ была нѣкогда
Троя. Лицо Лауренцы еще сохранило свой плѣни-
тельный видъ груши; я чувствовалъ, что неодо-
лимое очарованіе увлекаетъ меня къ ней. Наконецъ
я сталъ у ней за кресломъ, горѣлѣ желаніемъ всшу-
пить съ ней въ разговоръ, но не рѣшался нару-
шить приличіе.

Нѣсколько времени простоялъ я молча позади ея,
но вдругъ она вынула изъ букета своего цвѣшокъ
и, не оборачиваясь, подала его мнѣ черезъ плечо.
Эшотъ цвѣшокъ имѣлъ рѣдкій, чудный запахъ, ко-
шорый произвель на меня дѣйшвіе совершенно осо-
беннаго рода. Я почувствовалъ себя освобожденнымъ
ошь всякой общественной формальноси, какъ бы
во снѣ, когда говоришь и дѣлаешь вещи всвѣмь не-
обычайныя, кошорымъ самъ первый дившься, и
когда слова наши принимають харакшеръ за-
мѣчательной простошы, ребячества и друже-

30

ФЛОРЕНТИНСКИЯ НОЧЬ.

любія. Съ видомъ спокойнымъ, равнодушнымъ, небрежнымъ, какой исключительно приличенъ для сіпаринныхъ друзей, я облокоппся на спинку креселъ и сказалъ ей на ухо: Лауренца, гдѣ же ваша мартушка съ большимъ ящикомъ?

— Умерла, оживѣла она штѣмъ же спокойнымъ, равнодушнымъ, небрежнымъ шономъ.

Послѣ крашкаго молчанія, я опять нагнулся къ сказалъ на ухо: Лауренца, а гдѣ же ваша ученая собака?

— Оправилась рыскать по свѣту, оживѣла она штѣмъ же спокойнымъ, равнодушнымъ, небрежнымъ шономъ.

Потомъ еще послѣ крашкаго молчанія, я опять нагнулся къ сказалъ ей на ухо: Лауренца, а гдѣ же ваш карликъ, г. Тюрлютю?

— Онъ съ Исполнами на бульварѣ Тампль, оживѣла она, и, едва она успѣла сказать эти слова штѣмъ же спокойнымъ, равнодушнымъ и небрежнымъ шономъ, какъ къ ней подошелъ старый, важнаго вида господинъ, высокаго росINA, въ военномъ мундирѣ, и сказалъ, что кареша приѣхала за ней. Она медленно всшала съ кресла, подала эпюру человѣку руку и, не бросивъ на меня ни одного взгляда, вышла измѣстѣ съ нимъ изъ комнаты.

Я пошелъ къ Хозяйкѣ дома, кошорая цѣлый вечеръ сидѣла при входѣ въ первую гостиную, улыбаясь входящимъ и выходящимъ. Хозяйка, когда я спросилъ у ней объ имени молодой дамы, шолько что вышедшей съ старымъ господиномъ, захохотала и

ФЛОРЕНТЕНСКИЯ НОЧИ.

31

вскрикнула: Боже мой! какъ можно знать всѣхъ! я знаю столько же... и остановилась: она хошѣла; можешь быть, сказать столько же какъ и меня, потому что видѣла меня пѣмъ вечеромъ въ первый разъ. Не можешь ли, ошѣчалъ я, мужъ вашъ объяснить мнѣ это; гдѣ онъ?

Въ Сен-Жерменѣ на охотѣ, ошѣчала она смѣясь еще болѣе; онъ уѣхалъ сегодня утромъ и воровится не прежде какъ завтра вечеромъ... Ахъ! да постойте, я знаю человѣка, который много говорилъ съ этой дамой; не помню его имени... да вы легко найдете его, спросите только молодаго человѣка, которому первый министръ далъ шолчка ногою, забыла за что.

Хочя и не очень было легко узнать человѣка, которому первый министръ далъ шолчка ногою, однокожь я скоро нашелъ его и просилъ дать мнѣ иѣ сколько объясненій о странной дамѣ, внушавшей мнѣ участіе, и кошорую я описалъ ему довольно ясно.—Да, ошѣчалъ молодой человѣкъ, а знаю ее очень коротко, я часто разговаривалъ съ ней на вечерахъ.—И расказалъ мнѣ множество незначащихъ мѣлочей, о кошорыхъ онъ говорилъ съ нею. Всего болѣе удивлялъ его важный взглядъ, съ какимъ она всшѣтчала всякую лесшь, какую онъ ей говорилъ. Не мало также дивился онъ, что она отказалась шанцовать съ нимъ, увѣряя, будшо не умѣть шанцовавшь. Впрочемъ онъ не зналъ ни имени ея, ни званія въ общесшѣ. И никшо, сколько я ни освѣдомлялся, не могъ мнѣ сказать ничего болѣе. Напрасно ѣздилъ я на всѣ вечера, дѣвица Лауренца нигдѣ мнѣ не попадалась.

32

ФЛОРЕНТИНСКІЯ НОЧІ.

— Только и всего? вскричала Марія, медленно повертываясь и звівая, какъ полусонная; шушь и вся эша чудная испорія? И ты не видалъ послѣ того ни дѣвицы Лауренцы, ни маменьки съ большимъ ящикомъ, ни карлика Тюрлюмютю, ни даже ученой собаки?

« Лежи спокойно, » отвѣчалъ Максимиліанъ, я видѣлъ ихъ всѣхъ, даже ученую собаку. Правда, что послѣднюю случилось мнѣ всстрѣпить въ минушу для нея ужасную! Это было въ Парижѣ, въ Ламинскомъ кварталѣ. Я проходилъ мимо Сорбонны, какъ вдругъ изъ дверей выскочила собака, а за нею дюжина студеншовъ съ палками, а за студеншами двѣ дюжины старыхъ бабъ, и всѣ кричали хоромъ: бѣшенал собака! — У бѣднаго животнаго, одержимаго смертельнымъ страхомъ, взглядъ былъ шочно человѣчій, слезы текли изъ его глазъ, и когда оно пробѣжало мимо меня, поджавши хвостъ, когда взглядъ скользнулъ по мнѣ, то я узналъ ученаго пса, панегирища Веллингтонова, пса, который нѣкогда изумлялъ весь народъ Англійскій! Въ самомъ дѣлѣ эша бѣдная собака взбѣсилась? Бышь можешь она и въ самомъ дѣлѣ рехнулась, набравшись уже слишкомъ много учености въ Ламинскомъ кварталѣ. Бышь можешь, она неодобирѣльно зарычала на какого нибудь надушаго шарлатана-профессора, и онъ вздумалъ избавиться отъ такого разборчиваго слушателя, объявивъ студенцамъ, что онъ бѣшеный. Увы! юношество не подвергаетъ внимательному изслѣдованію, педантизмъ ли оскорбенный или зависшь соперника вопіетъ объ отпещеніи, студеншы бросились битья своего бѣднаго однокурс-

ФЛОРЕНТИНСКИЯ НОЧИ.

33

сника, а старухи всегда какъ тупъ готовы сво-
имъ ревомъ заглушить голосъ разсудка и невиннос-
ши. Несчасшый другъ мой палъ передъ моим
глазами: его безжалостно заколотили палками и
бросили на кучу навозу. Бѣдный страдалецъ нау-
ки!

Положеніе карлика г. Тюрлютюшю было нискол-
ко не лучше, когда я нашелъ его на Тампльскомъ
бульварѣ. Дѣвица Лауренца правду сказала мнѣ,
что онъ поселился съ исполинами; но потому ли,
что я не надѣялся точно найти его шамъ, или тол-
па мѣшала мнѣ, но я долго не могъ замѣшить лав-
ки, гдѣ показывались исполны. Вошедши въ эту
лавку, я нашелъ двухъ бездѣльниковъ, лѣниво лежав-
шихъ на складной пошелѣ; они шоропливо вско-
чили, чтобы стать передо мною въ положеніи
исполиновъ. Росшъ ихъ совсѣмъ не соошвѣшствуо-
валъ пышнымъ возгласамъ ихъ афишп. Это были два
длинные негодяя, одѣтые въ розовое шрико; на
щекахъ у нихъ попорщились огромныя, черныя,
быть можешь пскушвенныея, бакенбарды; оба они
приняли на себя свирѣпый видъ, припичный по ихъ
мнѣнію исполинамъ, и махали огромными картоп-
ными палицами, окрашенными подъ дерево. Я спро-
силь у нихъ о карликѣ, про кошораго также ска-
зано было въ афишѣ; они ошвѣчали, что онъ съ
мѣсяцѣ уже не показывается публикѣ, по причинѣ
болѣзни, безпрерывно сильнѣющей. Но что, если я
заплачу вдвое, покажутъ-ли его? Кшо не радъ запла-
шить вдвое, чтобъ увидѣться съ другомъ! А эшотъ
другъ сверхъ того лежалъ уже на смершномъ одрѣ!
Смершный одрѣ карлика сосшавляла дѣтская колы-
май, книжка 1.

3

34

ФЛОРЕНТИНСКИЯ НОЧИ.

бель; въ ней лежалъ Тюрлютюшю съ своимъ старымъ, желтымъ, сморщеннымъ лицомъ. Возлѣ него сидѣла маленькая дѣвочка лѣшъ четырехъ, качала колыбель ногою и пѣла:

Бай, бай, Тюрлютютю! бай, бай!

Увидѣвъ меня, карликъ открылъ сколько могъ бо- лѣе свои угасшіе, шусклые глаза; горестная улыб- ка искривила его блѣдныя губы. Казалось, онъ у- зналъ меня, прошянулъ ко мнѣ свою изсохшую ру- ченку и сказалъ замирающимъ голосомъ:

— Старинный другъ мой!

Горько было въ эту минушу положеніе человѣка, кошорый по восьмому году имѣлъ продолжитель- ный разговоръ съ Людовикомъ XVI, кошораго Импе- ратора Францъ кормилъ конфекшами, княжна Ко- рицъ сажала на колѣни, кошорый галопривалъ на собакахъ Герцога Брауншвейгскаго, кошорому Ко- роль Баварскій чишалъ свои сшихотворенія, кошо- рый курилъ изъ одной шрубки съ Германскими Кня- зьями, передъ которымъ благоговѣлъ Папа, и ко- шораго наконецъ Наполеонъ никогда не любпѣл. Послѣднее обсшояшельшшво еще огорчало несчасш- наго на его смершномъ одрѣ, илли, какъ я уже ска- залъ, въ его смершной колыбели; онъ оплакивалъ жребій великаго Императора, шакъ горестно кон- чившаго жизнь на островѣ Святой Елены. — «Онъ умиралъ, прибав&Pd9 карло, точно какъ я, одинокій, забытый, покинутый Королями и Принцами, изо- бражая собою посмѣшнице величія минувшаго!

Хотя я плохо понималъ, какимъ образомъ кар- ликъ, умирающій среди великановъ могъ сравни-

ФЛОРЕНТИНСКИЯ НОЧИ.

35

Вашъ себя съ великаномъ умершимъ между карли-
ковъ, но шѣмъ не менѣе словѣ бѣднаго Тюрлюю-
тю, особенно же его одиночесшво въ послѣднія ми-
нушы жизни, глубоко тронули меня. Я не могъ
удержаться и не изъявить передъ нимъ моего уди-
вленія, что дѣвица Лауренца, ставшая теперь та-
кой знашной дамой, не позаботится о немъ. Услы-
шавъ имя Лауренцы, карло пришелъ въ судорож-
ное двишеніе и сказалъ стенающимъ голосомъ: «О,
неблагодарная! я воспиталъ ее въ дѣшавшѣ, хо-
шѣлъ возвысить въ достоинство моей супруги, по-
казывалъ какъ должно вести себя, какія дѣлавы
тѣлодвиженія при знахныхъ особахъ, какъ улы-
баться, кланяться при Дворѣ, представляться....
Она умѣла воспользоваться моими наспавленіями,
сдѣлалась знашной госпожей, имѣшь карету, ла-
кеевъ, у ней много денегъ и много гордосши, но
нѣтъ сердца. Она бросила меня здѣсь, я умираю оди-
нокій, несчастный, какъ Наполеонъ на островѣ
Святыя Елены! О Наполеонъ, шы никогда не лю-
билъ меня... Тюрлюють прибав&PYR;&D; еще что-то,
но я не могъ разобрать. Онъ поднялъ голову, сдѣ-
лалъ нѣсколько двишеній, какъ будшо отбивалъ чьи-
то удары, быть можешь удары смершь. Но косы
этого прошивника ни что отбить не можешь, ни
Наполеонъ, ни Тюрлюють: прошивъ него всѣ
успія напрасны. Истощенный, какъ будто низло-
женный рѣшительнымъ ударомъ, карликъ уронилъ
на подушку голову; долго смочрѣлъ онъ на меня
невыразимымъ взоромъ умирающаго, вдругъ крик-
нулъ пѣшухомъ и умеръ.

Смерть его шѣмъ болѣе огорчила меня, что онъ
не сообщилъ мнѣ ни какихъ свѣдѣній о дѣвице Лау-

3*

36

ФЛОРЕНТИНСКІЯ НОЧІ.

ренцѣ. Гдѣ найши ее теперь! Я не былъ влюбленъ въ нее, не чувствовалъ къ ней неодолимаго влеченія, однакожь, какое-то тайное желаніе засшавляло меня вездѣ искать ее. Когда я входилъ куда нибудь въ гостиную и, осмошрѣвъ общество, не находилъ ея лпца, неразлучнаго съ моей памятью, шо мною овладѣвало грызущее нешерпѣніе, и я тотчась уходилъ.

Однажды въ полночь, я размышлялъ объ этомъ чув-
сшвѣ стоя одиноко, при выходѣ изъ оперы, п ожп-
дая фіакра. Но фіакровъ не было, были шолько ка-
решы, и то ненаемныя; всѣ мало по мало разъѣхались,
и нечувсвештельно вокругъ меня шало пусшо. —
«Дѣлать нечего, вы должны ѣхашь въ моей каре-
шѣ,» сказала мнѣ вдругъ дама, кошорая закушав-
шись совершенно въ черную мантилью, ждала нѣ-
сколько времени возлѣ меня п располагалась са-
диться въ карешу. Голосъ ея пошрясь мое сердце.
Памятный косвенный взглядъ снова оказалъ надо
мною свое магческое вліяніе, с я какъ будто во
снѣ очушился возлѣ дѣвицы Лауренцы въ теплой,
мягкой каретѣ. Мы не говорили ни слова въ про-
долженіе ѣзды, да и не лызя было: ни я ее, ни она
меня не услышали бы: кареша кашилась по мосшовой
съ оглушительнымъ громомъ и трескомъ. Долго ѣха-
ли мы и наконецъ остановились передъ ворошами
огромнаго дома.

Лакең въ богашій ливреп свѣтили намъ по лѣст-
ницѣ и въ длининомъ ряду комнатѣ. Къ намъ вышла
полусонная горничная и пробормошала со многими
извиненіями, что каминъ зашопленъ только въ кра-
сной комнатѣ. Сдѣлавъ горничной знакъ, чтобы
она вышла, Лауренца засмѣлась и сказала мнѣ:—Слу-

ФЛОРЕНТИНСКИЯ НОЧИ.

37

чай завелъ васъ сегодня очень далеко: каминъ топис-
ся шолько въ спальнѣ моей.

Въ каминѣ этой спальни, въ кошорой мы скоро
остались одни, былъ разведень яркій огонекъ, шѣмъ
болѣе имѣвшій цѣны, что комната была очень об-
ширна и высока. Она предшавляла какой-то стран-
ный видъ пустоны. Въ ней все, и мебель и укра-
шенія, носило на себя печать шакого времени,
блескъ кошораго кажется намъ теперь шакъ про-
запченъ и пустъ, что его разваллены возбуждающі
улыбку. Говорю о времени Имперіи, времени золо-
шыхъ орловъ, гордыхъ, вѣющихъ плюмажей Греческихъ
причесокъ, громкой славы шоржесшвенныхъ молеб-
новъ, офиціальнаго безсмертія, раздаваемаго Мо-
нитеромъ, кончиненшальнаго кофея, дѣланнаго изъ
цикорея, дурнаго сахара изъ жалкаго винограднаго
сыропа и Принцевъ и Герцоговъ, которыхъ стря-
пали ровно изъ ничего. Однакожь эшошъ вѣкъ па-
метческаго манеріалпизма имѣлъ свою прелесть.
Тальма декламироваль, Гро писаль картины, Би-
готшини танцоваль, Мори проповѣдываль, Ровіго
управляль полиціей, Императоръ читаль Оссіана,
Паулина Боргезе позволяла дѣлать съ себя сшашую
Венеры, совершенно нагой, потому что комната ея
была шакъ-же хорошо нашоплена, какъ ша, гдѣ я
былъ съ дѣвицей Лауренцой.

Мы сѣли передъ каминомъ, дружески разговари-
вая; она расказала мнѣ вздыхая, что вышла
за-мужъ за одного изъ Бонапарніовскихъ героевъ,
кошорый каждый вечеръ, прежде чѣмъ ложился
спашь, угощаетъ ее описаніемъ какой-нибудь биш-
вы; что наканунѣ, передъ ошьѣздомъ, далъ онъ ей

38

ФЛОРЕНТИНСКИЯ НОЧИ.

Іенскую битву, но что онъ очень слабъ здоровьемъ, и вѣtrояшно не переживетъ Русскаго похода. Когда я спросилъ у ней, давно- ли умеръ ощецъ ея, она за- хохолала и призналась, чшо не помнишь омца сво- его, и чшо мнимая мать ея никогда не была за-му- жемъ.

— Никогда не была за-мужемъ ! закричалъ я, да вѣдь она носила- жь глубокій шрауръ по мужѣ.

«О, омвѣчала Лауренца, она его носила лѣшъ двѣ- надцашь, чшобы внушить участіе къ несчастной вдо- вѣ, а можешь быть и для шого, чтобы приманишь какогонибудь дурачка-жинишка; подъ чернымъ фла- гомъ надѣялась она скорѣе доплыть до пристани Гименея. Но надъ ней сжалилась шолько смерть, она умерла отъ кровошеченія. Я никогда не чув- ствовала къ ней привязанностіи, потому что она много била меня и мало кормила. Я умерла бы съ голоду, еслібъ г. Тюрлюшютю не давалъ мнѣ у- крадкой хлѣба; но карло требовалъ, чтобы я вы- шла за него за-мужъ, и какъ надежды его не сбылись, шо онъ началъ шакже мучить меня за одно съ моей машерью, говорю моей матерью, по привычкѣ. Они всегда швердили, чшо я безполезная шварѣ, что ученая собака въ тысячу разъ болѣе имѣшь до- стоинствъ, чѣмъ я съ моей скверной пляской, и шогда, чшобы еще болѣе оскорбить меня, превоз- носили до небесъ собаку, ласкали ее, кормили ип- рогами, отъ кошорыхъ только крошки кидали мнѣ. Собака, говорили они, одна кормишь ихъ, привле- каетъ публику, кошорая нисколько не забавляется моей пляской, и слѣдственно собака кормишь меня своими трудами, я питаюсь милостыней отъ со- баки.... Проклятая собака !

ФЛОРЕНТИНСКИЯ НОЧИ.

39

— О, не проклинайте ея, сказалъ я, она убиша,
я самъ это видѣлъ.

«Въ самомъ дѣлѣ? вскрпчала Лауренца, прыгая и
краснѣя ошь радосши.

— Карло также умеръ, прибавилъ я.

«Г. Тюрлюшютю? закрпчала она также съ ра-
достью. Но эта радость пошчасъ изчезла и замѣ-
нилась видомъ грусти; Лауренца прибавила: бѣдный
Тюрлюшютю!

Я не скрылъ отъ ней, что карло въ послѣдніи
минуты свои горько жаловался на нее; она была
очень эпимъ тронута и увѣряла съ кляшвами, что
намѣрена была щедро наградить карлика, предла-
гала ему пожизненный пенсіонъ, требуя шолько,
чтобы онъ жилъ въ провинціи спокойно и скромно.
— Но, продолжала Лауренца, онъ былъ честолю-
бивъ, хотѣлъ осшашься въ Парижѣ, жишь въ моей
отели, надѣлся черезъ мое посредство возобно-
вить связи свои въ предмѣстіи Сень-Жермень и
опяшь занявшись въ обществѣ прежнее блестящее мѣ-
сто свое. Когда я начислю отказала ему, что онъ
велѣлъ сказать мнѣ, что я проклятое привидѣніе,
вампиръ, дишя смерти...

Лауренца вдругъ осшановилась, дрожа всѣмъ шѣ-
ломъ, и сказала съ глубокимъ вздохомъ: «Увы! ми-
лость Божія была бы, еслибъ они осшавли меня
въ могилѣ вмѣстѣ съ манерью моей!» Я проспѣлъ
объяснилъ мнѣ эти таинственные слова; она зали-
лась слезами, дрожала, блѣднѣла, созналась нако-
нецъ, что женщина съ большимъ ящикомъ расказы-

40

ФЛОРЕНТИНСКІЯ НОЧІ.

вала ей слѣдующее: «Въ городѣ, гдѣ мы жили, меня звали дитятей смерти. Спарыя пряхи утверждали будто я дочь одного шамошняго Графа, кошорый всегда билъ жену свою, и когда она умерла, ее погребли великолѣпно; но она была въ то время беременна на сносѣ и шолько обмерла; могилу разрыли воры, чтобы обобрать съ нея великолѣпныя украшенія, и нашли Графиню еще живую въ родахъ; а какъ она родивши умерла въ самомъ дѣлѣ, шо они зарыли ее опять, а ребенка отдали любовницѣ великаго чревовѣщателя. Съ шѣхъ поръ этого бѣднаго ребенка, погребенного прежде рожденія, звали вездѣ дитятей смерти! Увы! вамъ не понятно, какую горесть я испытывала съ первыхъ лѣшъ дѣшества моего, когда меня шакъ называли. Великій чревовѣщатель, бывая недоволень мною, а это часто случалось, всегда кричаль: прокляшое дитя смерти, жаль, чко шебя вырыли изъ могилы! Онъ былъ очень искусень въ чревовѣщаніи, и шакъ измѣняль голосъ свой, что казалось, будшо онъ точно выходилъ изъ земли, и тогда меня увѣряли, чко это покойная мать моя расказываемъ мнѣ свою жизнь. Чревовѣщатель сверхъ мого хорошо зналъ эшу горестную жизнь, пособу чко былъ когда-то камердинеромъ у Графа. Онъ жесшоко забавлялся ужасомъ, какой я испытывала, слыша слова выходившія точно изъ-подъ земли. Этомъ подземный голосъ расказываль мнѣ страшныя исторіи; я ихъ никогда не могла выполнѣ запомнишь, но во время пляски, онѣ живо пробуждались въ памяти моей. Да, во время пляски, мною вдругъ овладѣвали странныя воспоминанія. Я забывала самоё себя, дѣлалась совсемъ другимъ человѣкомъ и страдала горестями и шайнами этого

ФЛОРЕНТИНСКИЯ НОЧИ.

41

другаго лица. Какъ скоро я переставала плясать, то все опяпь пропадало изъ памяти моей.»

Между шѣмъ какъ Лауренца говорила медленнымъ, почти сопрошающимъ шономъ, стоя у камина, гдѣ еще пылалъ свѣшлый, веселый огонекъ, я сидѣлъ въ большихъ креслахъ, въ которыхъ вѣроятно сиживалъ и мужъ ея, по вечерамъ, расказывая о своихъ битвахъ. Лауренца глядѣла на меня и, казалось, требовала совѣша. Она качала головой съ шакой шомной мечшапельностью, внушала мнѣ такое благородное, такое нѣжное состраданіе, она была шакъ стройна, шакъ молода, шакъ прекрасна, она цвѣтокъ, лилія выросшая изъ могилы, дочь смерши, привидѣніе съ лицомъ ангельскимъ, съ шѣломъ баядерки! Не знаю какъ это случилось, можетъ быть тупъ вмѣшалось вліяніе кресла, на которомъ я сидѣлъ, но мнѣ представилось будто я шарый генералъ, мужъ ея, расказывавшій наканунѣ объ Iеннской битвѣ и хошѣвшій на другой день докончишь рассказъ, но я сказалъ: «Послѣ Iеннской битвы, моя милая, всѣ Прусскія крѣпости сдались въ продолженіи нѣсколькихъ недѣль, почти безъ сопротивлѣнія. Магдебургъ сдался первый, это была самая сильная крѣпоссть: въ ней было до трехъ сошъ пушекъ. Не стыдъ-ли это?

Лауренца не дала мнѣ договорить; мрачныя идеи слешѣли съ прекраснаго лица ея, она засмѣялась какъ ребенокъ и сказала: «О, это стыдно, очень стыдно! Если-бы я была крѣпосшь и имѣла три ста пушекъ, то никогда бы не сдалась!»

Но какъ дѣвица Лауренца была не крѣпосшь и не имѣла трехъ сошъ пушекъ....

42

ФЛОРЕНТИНСКИЯ НОЧИ.

Тушь Макспмиліань перервалъ расказь свой и по-
слѣ короткаго молчанія спросилъ въ полголоса: —
Марія, шы спишь?

«Сплю, ошьчала Марія.

— Тѣмь лучше, сказалъ Макспмиліанъ улыбаясь, и
шакъ я могу, не опасаясь наскучить шебѣ, продолжать по примѣру нынѣшнихъ романпшовъ подробное описаніе всѣхъ мебелей той комнаты, гдѣ я
былъ тогда.

« Говори, что хочешь, другъ мой, я сплю.

— Кровать была въ полномъ счыслѣ слова вели-
колѣпная. Ножки, какъ и у всѣхъ кровавшей временѣ
Имперія, состояли изъ каріяшдь и сфпнковъ, бал-
дахинь сіяль позолотой, украшался орлами. Зана-
вѣсы были сдѣланы изъ красной шелковой матеріи,
а какъ огонь, разведенный въ каминѣ, освѣщалъ ихъ
яркимъ свѣшомъ, то я находился съ Луренцой въ
огненномъ полу-свѣшѣ, и почпталъ себя Плушономъ,
кошорый при сіяніп адскаго пламени обнимаетъ
спящую Прозерпину. Она въ самомъ дѣлѣ спала, и
въ эшомъ положеніи я разсмашривалъ ея прекра-
сную голову, искалъ у ней въ чердахъ объясненія
ей симпатіи, кошорую чувствовала къ ней душа моя.
Чтозначитъ эша женщина? Какой смыслъ заклю-
чается подъ символикой ея прекрасныхъ формъ? Эта
пальмительная загадка покоялась шеперь у меня въ
объятіяхъ, какъ моя собственношь, а я не могъ
еще разгадать ея.

Но не безуміе ли искашь смысла въ лявленіи по-
спороннемъ, когда мы не можемъ объяснить ма-
пиншь собственной нашей души? И вѣрио ли мы

ФЛОРЕНТИНСКИЯ НОЧИ.

43

знаемъ, что все окружающее насъ точно существуетъ! Часто бываемъ, что мы не можемъ означить сна отъ существенности. То, на примѣръ, чшò я видѣлъ и слышалъ въ эшу ночь, было ли произведёніе фантазіи моей, или настолѣе происшесвѣе? Не знаю. Помню полько, что въ ту минуту, когда приливъ мыслей самыхъ странныхъ зашопилъ голо-ву мою, я услышалъ странный шумъ. Это была разгульная, но очень глухая мелодія. Казалось, я слыхалъ ее, и наконецъ я различилъ звуки триуголь-ника и большаго ящика. Музыка эта какъ будто приближалась издалека, однакожь, поднявъ глаза, я увидѣлъ возлѣ себя середи комнашь зрѣлище очень знакомое. Г. Тюрлюшюшю играль на триугольникѣ, старшенка барабанила по большому ящику, а ученая собака нюхала вокругъ себя полъ, какъ будто отыскивая деревянныя буквы. Собака едва шащі-лась, кожа у ней мѣстами была въ крови. Стару-шенка была какъ и всегда въ шраурѣ, но животѣ ея чрезвычайно убавился, лицо потеряло свой преж-ній багровый цвѣтъ, сдѣлалось желто. Карло, одѣ-тый шакъ-же какъ и прежде, въ шипый кафтанъ, рас-нудренный какъ старинный Французскій Маркизъ, ка-залось, сдѣлался немного больше росшомъ, быть мо-жешъ поопому, что ужасно похудѣлъ. Онъ щеголялъ еще ловкостью въ фехтованьѣ, и, кажешься, пускал-ся въ свои старинныя росказни, но говорилъ шакъ шихо, что я ни слова не могъ разслушать, и шоль-ко по движеńію губъ угадывалъ, когда онъ пѣлъ пѣ-шухомъ.

Между шѣмъ пока эти карикашуры-привидѣнія двигаллись у меня передъ глазами, какъ тѣни Китай-скія, съ шаинственной шоропливоспѣю, я почувспво-

44

ФЛОРЕНТИНСКИЯ НОЧИ.

валъ; что дѣвица Лауренца, спавшая на груди моей,
дышала все шяжеле и шяжеле. Холодный трепешъ
пробѣгалъ по всѣмь членамъ ея, точно ее подверга-
ли несносной пыткѣ. Наконецъ, гибкая какъ угорь,
она ускользнула изъ объятій моихъ, стала на сере-
дину комнаты и начала плясать, а между тѣмъ
старшенка и карло продолжали свою глухую, ба-
рабанно-триугольную музыку. Лауренца плясала
шочно такъ-же какъ нѣкогда у Вашерлооскаго моста
и на площадяхъ Лондона. Таже шаиншвенная пан-
томима, тѣже сшрасшные, порывистые скачки, шо-
же вакханальное закидное движение головы на-
задъ, шоже склоненіе къ землѣ, чтобы вслушаться
въ шаиншвенный голосъ, пошомъ трепешъ, блѣд-
носшь, недвижность, новое вниманіе къ подземнымъ
словамъ. Такъ-же терла она руки, какъ буд-
то умывая пхъ. Наконецъ она опять, казалось,
бросила на меня свой косвенный, полный го-
ресести и моленія взглядъ... Но я могъ прочесшь
эшотъ взглядъ только въ измѣненіяхъ лица ея, а не
въ глазахъ: они закрышь. Музыка разрѣдилась,
разсѣялась, зашихла; карликъ и старшенка блѣднѣ-
ли мало по малу, растаяли, изчезли какъ шуманъ,
а дѣвица Лауренца еще плясала съ закрыпыми гла-
зами. Такая слѣпая пляска, ночью, среди всеобщей
шишины, сообщала ей какое-то сходство съ при-
видѣніемъ, это было для меня очень тягостно, такъ
что я по временамъ вздрагивалъ и былъ очень радъ,
когда она кончила плясать, снова упавши ко
мнѣ въ объятія съ шой же гибкосшью, съ какой у-
скользнула изъ нихъ.

Разумѣшься, что эта сцена не имѣла ничего для меня пріятнаго. Но человѣкъ привыкаешь ко всему,

ФЛОРЕНТИНСКИЯ НОЧЬ.

45

и надобно думать, что харакшеръ маинственно-
си придавалъ этой женщинѣ новую прелесть, мѣ-
шавшую къ наслажденіямъ моимъ какое-то трепети-
ное удовольствіе... Короче, спустя нѣсколько не-
дѣль, я ужъ не дивился, когда ночью раздавалась
музыка шриугольника и ящика, и любезная моя Лау-
ренца вдругъ вспавала и пускалась плясать соло съ
закрышными глазами. Мужъ ея, старый Бонапартов-
скій герой, имѣлъ команду недалеко отъ Парижа,
и служба позволяла ему бышь въ городѣ шолько
днемъ. Разумѣшся, что я сдѣлался ему самымъ ис-
креннимъ другомъ, и онъ горько плакалъ, когда въ
послѣдствіи намъ пришлось надолго проститься.
Онъ уѣхалъ съ женою въ Сицилію, и я послѣ того
не видался съ ними.

Кончивъ расказъ свой, Максимиліанъ проворно
схвашилъ шляпу и ускользнулъ.

H. Heine.

ЧУДНАЯ БАНДУРА.

==

Гуляешь по Дону козакъ молодой;
Льешь слезы дѣвица надъ быстрой рѣкой.

— О чемъ ты льешь слезы изъ карихъ очей?
О добромъ конѣ ли, о збруѣ-ль моей?

О томъ ли грустишь ты, что крѣпко любя,
Я, милая сердцу, просвашалъ шебя? —
«Не жаль мнѣ ни збруп, не жаль мнѣ коня!
Съ шобой обручили охшой меня!»

— Родной ли, ощца ли, сестеръ тебѣ жаль?
Иль милаго браша? пугаетъ ли дальше?

«Съ ощцомъ и родимой мнѣ вѣкъ не пробыть;
Съ шобой и далече мнѣ весело жить!

ЧУДНАЯ БАНДУРА.

47

Грушу я, что скоро мой локонъ златой
Донъ быстрый покроешь холодной волной.

Когда я ребенкомъ безпечнымъ была,
Смѣясь мою руку цыганка взяла.

И, пристально глядя, шряся головой,
Сказала: ушонешь въ день свадебный свой!»

— Не вѣрь ей, другъ милый, я высшрою москѣ,
Чугунный и длинный хошь въ пысячу верстъ;

Поѣдешь къ вѣнцу шы, — я конниковъ дамъ;
Впередъ будешь двадцать, и сто по бокамъ. —

Вотъ двинулся поѣздъ. Всѣ конники въ рядъ.
Чугуниныя плиты гудяшь и звѣняшь;

Но конь подъ невѣстой, споткнувшись упалъ,
И Донъ ее принялъ въ клубящійся валъ...

— Скорѣе бандуру звончашую мнѣ!
Размыкаю горе на быстрой волнѣ! —

Ладъ первый онъ шихо и робко берёшь...
Хохочешь русалка сквозь пѣнисшыхъ водъ.

Но въ струны смѣлѣе ударилъ онъ разъ...
Вдругъ брызнули слезы русалки изъ глазъ,

СИМОНЪ.

ПОВѣСТЬ.

окончание.

XVI.

Фіамма прежде вышла изъ церкви; она не
имѣла духу объявить Симону о болѣзни его
матери и сама хошѣла освѣдомиться о ел но-
ложеніи, прежде нежели возвраш信息技术 въ замокъ.

— Она нашла её спящую спокойнымъ сномъ. —
Чувствуя себя не въ силахъ идти въ церковь,
Юанна велѣла положить къ себѣ на посшель
свой молинвенникъ и распяпіе. Псалпырь былъ
раскрышъ на молитвѣ de profundis и чемки
были продѣшь между цальцами, крестьнообразно
сложенныхъ рукъ епарой женщины, по видимому
уснувшей, мысленно бесѣдуя съ душою браша.

МАЙ, КНИЖКА I.

4

50

СИМОНЪ.

Бонна, сидя подлѣ нея, чипо-по вышивала. Фіамма шихо поцѣловала въ сморщенный лобъ Юанну и крѣпко прижала къ сердцу Бонну. Опъ взоровъ Бонны не могло укрыться, чipo смущеніе ея пріятельницы предвѣщало чipo ни-будь необыкновенное, вѣроятно, случившееся между нею и Симономъ. Она хошѣла прово-дить ее до порога хижины, и шамъ, какъ во-дился, норазспросипь. Но ничко шакъ не ще-кошливо для молодыхъ дѣвушекъ, ничего шакъ не сшыдатся онѣ, какъ подсшереженнаго чув-смва любви, хоши даже подругою. Фіамма, при-ложивъ указательный палецъ къ коралловому своему ротику, какъ будто намекая на ю, чipo болжился даже шихимъ разговоромъ разбу-дить старуху Фелинъ, убѣжала онъ удивленной и любопытной своей подруги.

Симонъ скоро возврашился. Онъ безноколился не видя машери своей въ церкви, копорая и въ обыкновенные дни не опаздывала, а шімъ еще болѣе въ эпошъ день никогда не пропу-скала разсвѣта, чпюбы первой не явиться на по-клоненіе бреннымъ осшашкамъ возлюбленнаго своего браша. Онъ еще болѣе испугался увидя ее въ поспелѣ; но Бонна успокоила его, и они начали разговаривать въ полголоса. Бонна была любопытна; но любопытство ея искало пищи не въ пуспыхъ и нелѣпыхъ мѣлочахъ жизни; но во всемъ чипо шолько имѣло хоть какую-нибудь

ПОВЪСТЬ.

51

связь съ любящимъ и добрымъ ея сердцемъ.
Благородное ея самопожертвованіе, примѣрный
ея поступокъ съ Симономъ, вызывали съ его
сшороны безграничную къ ней довѣренносТЬ.
Онъ ошкрылъ ей душу свою, дѣлился съ ней
своими надеждами и своей радоснію и дока-
залъ ей, что счаспіемъ своимъ будешъ ей же
обязанъ. Послѣднія слова его наполнили душу
молодой лѣвушки сроднымъ чувствомъ само-
довольствія, и когда она узнала, что любовь Си-
мона ошозвалась въ сердцѣ Фіаммы, она пакъ
была энимъ умѣшена и обрадована, какъ будто
между нею и Фелиномъ никогда и не было ипа-
го чувства кромѣ самой умилишельной, браш-
ской дружбы.

По выходѣ изъ церкви, Симонъ ношелъ къ
сшарику Парке. Добрый Маклеръ до послѣдняго
благовѣста предавался сну, и еслибъ благоче-
спивая обязанносѣть не призывала его помолить-
ся на гробѣ сшараго своего друга, то онъ рѣ-
шишельно говорилъ, что послѣ ночи, проведен-
ной имъ въ шакомъ волненіи и въ шакихъ
хлопоўахъ, онъ бы ни за что не разстался съ
объятіями Морфей, прежде заката Өебовой колес-
ницы.

— Почченный другъ мой, сказалъ ему крест-
никъ его, я пришелъ вамъ объявишь и просить
васъ, что бы вы, во что бы шо ни шало, ула-
дили мою свадьбу.

4*

52

СИМОНЪ.

— О, о! да какъ же это рѣшительно, ответively, началъ Парке, не видавшій въ продолженіи благо дня своей дочери. Однако, мне еще надобно предложить это нѣкошорыя мои замѣчанія. Я говорилъ объ this въ дѣвицею де Фужеръ.

— И я може съ ней говорилъ.

— А! пона конечно лишила тебя послѣдней надежды? Если оно такъ, то, говоря откровенно, и я опчаиваюсь...

— Нетъ, любезный и добрый мой Парке, не отчавайтесь; она любитъ меня!

— Она призналась тобой? Да я въдь это зналъ; но, признаюсь, мне чipo-пo не вѣрилось, чтобы она согласилась выдти за тебя. Но съ пой минуты, когда она сама опкрыла это свои чувства, она согласна былъ пивоей женою, потому чю Фамма такова; надъ ней сираспин не имѣютъ такой мятежной воли, какъ надъ другими женщинами. Все, чю она говорила, все что предпринимаешь, прежде уже обдумано и есть уже выводъ пепоколебимаго убѣжденія. И такъ, дѣло идетъ не о Боннѣ, а о Фамме?

— Да, батюшка.

— Называй меня такъ, я люблю слышать отъ тебя это имя, и никогда не перестану быть this опцомъ. Подожди же меня здѣсь, а я пойду и скоро возвращусь.

новость.

53

— Куда вы такъ спѣшите?

— Къ г-ну де Фужеру.

— Но къ чему такой спѣхъ? Хорошо ли вы обдумали первый приступъ къ предложенію? Совѣшовались ли съ Фіаммой, какъ и чтѣмъ добипься согласія оціда ея, не пресшупая границъ, предумоприцѣельности и не пакликавъ на себя новыхъ зарудненій, коморыхъ и безъ什аго довольно?

— А какія еще находишь мы зарудненія?

— Право и самъ не знаю; но предполагаю, что опашь люже чвансшво и таже дворянская спѣсь г-на Графа.

— О, если только это, то будь спокоенъ, дѣло ишьое въ шляпѣ!

— А почему?

— Кончено.—Фіамма опкрыла ли шебѣ свою шайну?

— Нѣшь!

— Въ шакомъ случаѣ, я и самъ не знаю чтò дѣлаю и куда иду. У эпой Ипальянки желѣзная голова, и мы до сихъ поръ ее не разгадали. Посмотримъ однакоже, чтò она ліебѣ говорила и чтò объщала?

— Ничего; но она меня любишь.

— И такъ, надо дѣйствовать не спрашивая ея согласія. Въ ней кроется какая-то неумѣ-

54

СИМОНЪ.

стная щекопливость и неразгаданная боязнь, которыя слѣдуешь побѣдить. Она не хочешь принимать приданого, а ты богашь: вошь, я думаю, настоящая причина всѣхъ зарудненій.

— А я погода-по и не хочу быть ея мужемъ, когда она получилъ приданое.

— Хорошо! ошьѣчалъ Маклеръ, шакъ, сынъ мой, шакъ! Люблю швою безкорыстную гордосТЬ. Я понимаю пебя!... Прощай-же; да гдѣ моя тросить; куда поставилъ я ее, да и шляпы своей я не вижу...

— Куда это вы идете, батюшка? спросила его вошедшая Бонна.

— Въ замокъ.

— Такъ надѣньне же ваше новое плаше, кошорое вы сей часъ сняли.

— О, нѣтъ! Это было бы слишкомъ много чести Сілтельному скрягѣ.

— Какъ! вы безъ шутокъ рѣшились идти въ замокъ въ эшомъ дыравомъ плашѣ, кошорое шолько носите рабочая въ саду.

— Безъ сомнѣнія, и еще въ своихъ деревянныхъ башмакахъ. Не думаешь ли пы, что я снаручу наряжаться для какого-нибудь Фужера?

— Но жена его? Дамамъ, какъ кажется, всякой обязанъ нѣкоторымъ уваженіемъ.

— Гм! жена его? Для нея я и въ эшомъ нарядѣ буду слишкомъ хорошь.

ПОВЕСТЬ.

55

— Увѣряю васъ, батюшка, что вы совершен-
но не правы. И безъ этого Графъ вчера обо-
шелся съ вами очень холодно. Вы потеряете
ходашайство по его дѣламъ, я вамъ это пред-
сказываю; а жена его, вида васъ шакимъ нечи-
сшымъ и неряхою, можешь подумапь, чипо дочь
ваша беззабошная лѣнивица, шолько и думашь
о своихъ нарядахъ и ни мало не забошился о
шомъ, чшобы вы были прилично одѣпы.

— Я не пошеряю ходашайства ни по чьимъ
дѣламъ, охвѣчалъ Маклеръ со всѣмъ величіемъ
благородной души; я увѣренъ, чипо при мнѣ ни-
кшо не позволитъ себѣ подобныхъ заключеній.

Такъ разсуждая, пошелъ онъ по дорогѣ къ
замку. Съ грубымъ и непочищеннымъ видомъ,
даже не обшерши башмаковъ при входѣ, къ удив-
ленію всѣхъ лакеевъ вошелъ онъ въ залу. Возвы-
сивъ голосъ, онъ спросилъ Графа, и прямо, безъ
докладу почти, ворвался въ гостиную, спуча
каблуками по паркешу, плюя на ковры, и сыпля
щедрой рукой пябакъ по кресламъ и по всей
Графской мебели.

Эпли грубые пріемы и проспонародныя у-
хвашки, особливо въ пакомъ вѣжливомъ и оспо-
рожномъ человѣкѣ какъ Парке, неожидан-
носію своей до того удивили и устрашили
молодую Графиню де Фужеръ, которая въ то
время вышивала подлѣ окна, чипо она, вмѣсто
шого, чтобы гордымъ пріемомъ, разомъ пресѣчь

56

СИМОНЪ.

его дерзость и внушить ему должное поче-
ніе, осыпала его учтивосиями, даже сама вы-
звалась сходиться за мужемъ своимъ, боясь, чпо-
бы невѣжливый Маклеръ не могъ выразиться сло-
вами одного изъ великихъ и извѣспінѣшихъ
Королей: «Я гуть, гуть не дожидался. Новая
Графиня де Фужеръ была провинціальная ра-
сченнівая вдова, шакъ-же хорошо соблюдающая
свой выгоды, какъ и самъ Графъ и, однимъ сло-
вомъ, достойная быть его половиной. Но съ
нѣкопіораго времени она много потеряла изъ
прежнихъ доспоинствъ во мнѣніи своего су-
пруга. Большая чась ея соспоянія была въ со-
мнительной пляжѣ, и Графъ не безъ причины
боялся проиграть началое дѣло.

— Извините меня, пожалуйста извините! вскричалъ входящій Графъ де Фужеръ (нарочно для пого сгорбясь, чпо хошя онъ и желалъ обойтись съ госпемъ своимъ какъ не льзя вѣжливѣе и привѣшливѣе, но вмѣспѣ съ шѣмъ безъ лишнихъ освободныхъ поклоновъ). Я право невольно заспавилъ васъ дожидашься. Мне хошлось освашиться въ церкви до окончанія служения, и даже самому бросить нѣсколько капель свяшой воды на гробницу этого почленнаго Аббапа Фелина.

— Вы приняли на себя лишній трудъ, г-нъ
Графъ, грубо и оррывиспо ошвѣчалъ Парке,
Аббашъ Фелинъ давно уже удостоился Цар-

ПОВЪСТЬ.

57

снива небеснаго, а мы съ вами Богъ еще въсшіь
попадемъ туда или нѣшій!

— Вы совершенно правы, возразилъ съ при-
пворнымъ вздохомъ и съ благочесшивой ужим-
кой Графъ. Блажепъ, что крашъ блаженъ даже
и пошъ, что надѣшлся жизнію на землѣ заслу-
жить мѣсто въ обѣшованной обнѣели Господа.

— Ла, одни только пѣ будушъ избранника-
ми, кошорые пренебрегушъ въ эшой жизни зем-
ными благамъ, продолжалъ Маклеръ. Но осша-
вимъ эшо, г-нъ Графъ, я пришелъ сюда не раз-
говаривать съ вами о Богословскихъ догма-
махъ, а за штѣмъ, чѣбы рѣшилось опказашь-
ся ошъого, чѣно вамъ угодно было поручить
ми.

— Въ самомъ дѣлѣ пакъ! вскричалъ Графъ,
принимая на себя печальный и всшевоженный
видъ, и думая пѣмъ возбудить сожалѣніе, или
даже раскаяніе въ душѣ своснравнаго Парке.

— Да, исшишно пакъ, г-нъ Графъ. Вы возложили
на меня несправедливое и нѣсколько щекопили-
вое порученіе, кошораго я не могу выполнить,
не нарушивъ приличій, и не вакликавъ на свою
сѣдую голову сыда и посмѣшища.

— Слѣдовашельно вы еще не говорили съ г.
Фелиномъ о моемъ порученіи!

— О пакихъ важныхъ дѣлахъ, г. Графъ, не
говорятъ черезъ посланниковъ и довѣрицей,
но прямо односялся сілъ одной власи къ дру-

58

СИМОНЪ.

гой и шогда уже рѣшаюшь дѣло. А! вамъ эпю
кажется сирраннымъ? и вы, можешь быть, думае-
ше, чпю я черезъ чуръ сильно выразился и слишкомъ
много придалъ значенія проспому адво-
кашу, назвавъ его властію; но оно по испинѣ
шакъ, и по всѣмъ правамъ не можешь быть ина-
че. Фелинъ, креспникъ мой, сынъ спарухи Іо-
анны, для васъ, какъ для человѣка имѣющаго
процессъ, сильная и даже спирашная власпь, пе-
редъ кошорой должны преклоняться и чесполю-
біе и боганішьо; пошому чпю и чипы и бога-
сшва ваши ровно ничего не значать безъ зако-
на и безъ основныхъ уложеній и народныхъ
правъ; а Адвокашъ, воплощенный словошолкова-
тель и правовѣдѣцъ того же закона и итѣхъ
же правъ: теперь понимаете ли вы меня, г. Графъ
де Фужеръ?

Какъ будто нарочно, за нѣсколько дней пе-
редъ тѣмъ, Фіамма дала ему прочитать коме-
дію Гольдони, подъ названіемъ Венеціанскій
Адвокатъ. Парке шакъ восхищился этимъ сочине-
ніемъ, чпю пошчасъ же перевел изъ него нѣсколь-
ко пірадъ, полныхъ возгласовъ и декламаціи; те-
перь обрадованный случаемъ, кошорый такъ
кспаши ему представился, онъ, не переводя
духа, опускалъ ихъ постепенно г. де Фуже-
ру, какъ будто импровизируя и разыгрывая
варіаціи на любимую свою тему.

— Праведное небо! отвѣчалъ Графъ, оглушен-
ный его краснорѣчивыми возгласами, сохранив-

ПОВЪСТЬ.

59

шими даже всѣ звуки и переливы адвокашской
прибуны; никто болѣе меня, почпеннійшій г.
Парке, не омдаетъ должной справедливосши
снособнощамъ вашего крестника. Г. Фелинъ
въ особенносши шовѣ человѣкѣ, кошораго бла-
городному харакіперу и возвышенности мы-
слей я всегда удивлялся. Сказали ли вы ему
это?

— Я ему все сказалъ, чпю шолько слѣдовало
и должно было сказать!

— Объаснили ли вы, какъ это дѣло важно и
для меня и для жены моей? Подумалъ ли онъ,
что принимая на себя хожденіе по дѣламъ мо-
его прошивника, онъ самъ сшановился прошив-
никомъ всѣми уваженнаго и почпеннаго семей-
сшва, и въ особенносши лого человѣка, кошю-
рый, опдавая должную дань удивленія его до-
сшониншвамъ, осыпалъ его привѣпінствіями од-
ного изъ шарыхъ друзей его семейсшва и пред-
почнійально передъ другими его дяди; словомъ,
шого человѣка, кошорый, спіавъ выше предубѣж-
денія своего сословія и предугадывая блиспа-
шельную будущносшь молодаго Адвокаша, по-
гда еще принималъ и отличалъ его, когда по-
ложеніе его въ обществѣ было нерѣшено и
подвержено двусмысленнымъ догадкамъ.

— Позвольте мнѣ вамъ напомнить, г. Графъ,
что положеніе Симона никогда и никакимъ до-
гадкамъ не было подвержено. Симонъ родился

60

СИМОНЪ.

геніемъ: съ эпимъ даромъ, положеннымъ ему на зубокъ щедрою природою, и съ малымъ пособіемъ друга до всего можно достигнуть. Въ пособіи ему недоснапіка не было, и еслибъ это сдѣлалъ не я, шо вѣрьше мнѣ, двадцать чело- вѣкъ на моемъ мѣсѣш ючно шакъ же бы посту- пили съ эпимъ благороднымъ семействомъ; да, благороднымъ, г. Графъ. Истинное благородство шашишь въ душевныхъкачеспвахъ, а не печешъ въ кровленныхъ жилахъ пѣла.

Въ эшомъ мѣсѣ г. Парке кстати вмѣстилъ новую шумиху декламаціи, которая произвела може самое дѣйствіе чѣ и первая.

— Ахъ! г. Парке, сказалъ Графъ, который чѣмъ болѣе шерялъ терпѣніе и внушренно выходилъ изъ себя, мѣмъ болѣе становился до припіорносіи вѣжливъ; вы проповѣдуете вѣ- рующему. Чѣмъ могъ я оскорбить г. Фели- на? Чѣмъ показалъ ему, чѣто не цѣню его геніальныхъ способностей? Не обнесли ли меня передъ нимъ злые люди? Не виновашъ ли я въ чемъ нибудь, самъ того не зная, передъ его се- мейспівомъ? Не забыла ли дочь моя, по пріѣздѣ сюда, навѣсившіе г-жу Фелинъ и освѣдомиться о ея здоровѣ. Онѣ прежде были такъ дружны между собой! и я съ удовольствіемъ смозрѣлъ на дружескую ихъ связь. Я не только не запре- щалъ дочери своей, посѣщашь семейство Фели- новъ, но даже хвалилъ ее за это.

— А почему-жь бы вы стали запрещать ей?

ПОВЪСТЪ.

61

Эшо было бы и безразсудно и даже подло со
спороны шакого въжливаго и просвѣщеннаго
человѣка, какъ вы, г. Графъ.

— Вамъ, кажется, должно быть извѣстно бо-
лѣе другаго, что я вовсе не придерживаюсь
правилъ моей касны, и не люблю ни передъ
кѣмъ навлипшійся своимъ званіемъ! Какъ же г.
Фелинъ могъ вообразить себѣ, что я омъ юго
не просилъ его взяться за мое дѣло, члю не
хочѣлъ будшо-бы снизойши до него!

— Г. Фелинъ ничего не воображаетъ, г. Графъ; но я именно, я вообразилъ, и не безъ основанія, одинъ случай, кошорый и объясню вамъ окры-
венно. Извольше же меня выслушашь. Ошь ош-
ца и до сына, все семейспво гражданъ Парке
преимущесшвенно предпочитаło всѣмъ прочимъ
довѣришелямъ своимъ господъ Фужеровъ: не
шакъ-ли? Вы имѣли одно дѣло, помомъ другое,
а шамъ еще и шрещье; вашъ покорный слуга
Симонъ Парке, перерылъ и поднялъ всю архиву
господина графа Фулона де Фужера; горячо при-
нялся за его шлябы, шнырялъ по всѣмъ судеб-
нымъ мѣснамъ, и не знаю чшо, правопа-ли дѣла,
спараніе-ли адвокаша, или ловкоспь Маклера,
но г. де Фужеръ выигралъ три процесса...

— Я и не приписываю своихъ побѣдъ почему
болѣе какъ вашему шаланшу и вашимъ стара-
ніямъ, мой любезный г. Парке.

— Позвольте мнѣ досказапь. Я приближаюсь
къ развязкѣ, къ четвертому дѣйствію (у г.

62

СИМОНЪ.

Парке не выходила изъ головы роль Алберта Казабони), шо есть, я хочу сказать къ чешвер-шой вашей шляхѣ. Г. де Фужеръ женился на женщинѣ хорошей фамиліи и довольно боганой, кошорая въ первый годъ разомъ дарилъ его двумя наслѣдниками и пріятной надеждой, чѣно и въ по-слѣдствіи времени за ними недосташка не бу-дешь. Вошь обстоятельство, невольно заслав-ляющее думашь, хоть не о приращеніи, по край-ней мѣрѣ о сохраненіи своего сос邦ія. Вдругъ неожиданный случай разрушаетъ предусматр-иенные планы чадолюбиваго омца. Г-жа де Фу-жеръ, по всѣмъ соображеніямъ, должна лишиться чѣнки сотѣ пысясь франковъ, а можешь быть и бо-лѣе пого, слѣдуемыхъ выше упомянутой госпожѣ, въ силу духовнаго завѣщанія одного изъ ея дядей, *dicat testator et erit lex*. Но на повѣрку выходилъ, чѣно вынесказанное завѣщаніе совер-шено не въ здравомъ разсудѣ завѣщелемъ....

— Вамъ извѣстно, г. Парке, чѣно сираведли-восьшь на нашей сторонѣ!..

— Я не рѣшаю и не сужу, г. Графъ, а шолько излагаю ходъ дѣла. Слѣдовашельно, г. Графъ де Фужеръ находился въ необходимосши обращенья уже въ чешверший разъ къ чеснocoши и старанію пого же гражданина Симона Парке.

Графъ зашалѣ въ сѣбѣ вздохъ душевной му-ки, и г. Парке между штѣмъ перешелъ къ крас-норѣчивымъ убѣжденіямъ и продолжалъ пашеши-ческимъ голосомъ.

ПОВЪСТЬ.

63

— Но Симонъ Парке, не прежній могучій ам-
лешъ, не пошъ уже древній боецъ, кошорый съ
быстрою молніи бросалъ въ рисшалище ору-
жіе по ихнему, а по нашему доказательство съ
опущеннымъ съ обѣхъ сторонъ ослѣемъ. —
Да, слава его пошемнѣла, волосы на головѣ вы-
линяли, зуби выкрошились, голосъ его ослабѣлъ
(г. Парке произнесъ послѣднія слова голосомъ
Сменщора) и не наносилъ слушателямъ и
судьямъ своимъ ни лихорадочной дрожи стра-
ха, ни постепенно увеличивающагося и возраста-
ющаго убѣжденія. Теперь, покоясь и ослѣхая на
заслуженныхъ своихъ креслахъ, какъ слѣдуешь
послупапь каждому благоразумному спарцу и
опынному юрисконсульту, Симонъ Парке не мѣ-
шаешь болѣе въ юридическія схвашки; опъ
только наспавляешь и поучаешь молодаго ад-
вокапа, предосшавляя ему упиваться непроч-
нымъ дымомъ шоржесшва и собирать дань об-
щесшенныхъ рукоплесканій. Словомъ, опъ ус-
шупилъ своему креспнику, другу, ученику, на-
реченному сыну, знаменитому адвокату Симо-
ну Фелину скипепръ громозвучнаго слова.

Г. де Фужеръ, видя невозможности проши-
ворѣчить запальчивому Маклеру, и желая
опдохнуть вниманіемъ, съ радоспію восполь-
зовался приглашеніемъ г. Парке, и опустилъ
пальцы въ его шабакерку. А пошъ, освѣ-
живъ щепошкой Испанскаго пабаку свои по-

64

СИМСНЬ.

няшія и мьсли, продолжалъ рѣчь свою, хотія и безъ шакихъ взрывовъ, но за шо пересыпал безпрестанно фразы свои софизмами.

— Дѣло было весьма просшо, весьма справедливо, весьма естественно и даже правдоподобно, что г. Графъ де Фужеръ, поручая Парке ходашайсво по новому своему процессу, долженъ былъ шакже поручить ему спросить нерваго адвоката всей провинціи, и одного изъ первыхъ цѣлой Франціи, Симона Фелина, угодно ли ему будешь взапь на себя его порученіе. До сихъ поръ никто изъ прежнихъ довѣришелей Парке не ощупалъ отъ этого правила, какъ въ ошношеніи любимаго ученика спараго покровищеля, шакъ и обращно въ ошношеніи самого спараго покровищеля; одинъ г. Фужеръ былъ первый, кошорый нарушилъ эми причія и, разумѣніе, что ни незнаніе свѣша, ни уполноженное чувство общественныхъ ошношеній не могутъ извинить обвинѣмаго. ... То есшь, я хочу сказать, г. Графа де Фужера; шакже ни умышленное злое намѣреніе, ни пайная вражда, ни ненависнѣ, ни зависнѣ, ни презрѣніе и, словомъ, ни одна изъ этихъ сильныхъ спасшей не могла (опять повышорю сказанное выше) вынудить г. де Фужера нанести сpol явное оскорбленіе г. Симону Парке, и моему довѣрителю. ... извинише, хошѣлъ сказать г. Симону Фелину.—Нѣшь, го-спода, г. де Фужеръ человѣкъ почтенный во всѣхъ ошношеніяхъ, чуждый злобныхъ замысловъ

ПОВЪСТЪ.

65

и неспособный ни къ какому низкому поспупку...

— Полноте, мой добрый Парке, сказалъ Графъ, съ ласковымъ видомъ, думая умилосившить своего неумолимаго уличишеля и вмѣстѣ съ иѣмъ избавиться оíпъ этого безпощаднаго судопроизводеціва, въ кошоромъ, по странной прихоти орашора, въ одно и може время былъ и судьей и подсудимымъ. Скорѣй къ дѣлу, мой почтенный другъ! Въ чемъ упрекаешь вы меня? въ какой именно недовѣрчивости подозрѣваете вы меня? Какъ не поняли вы, что одинъ только служай и нѣкоторыя особенные омношенія, кошорыхъ не льзя было нарушипь, не оскорбляя почтеннаго адвоката, стараго друга семейства жены моей, и изъявленное на то ея желаніе... волшъ, говорю вамъ, настоящія причины, кошорыя внушили мнѣ несчастную мысль поручить г-ну М* * * ходамайство по моему дѣлу.

— Да, безъ сомнѣнія, несчастная мысль! вскричалъ Парке, запачкавъ лицо шабакомъ! Болѣе чѣмъ несчастная, гибельная мысль, завлекшая васъ въ эпопѣ поспупокъ! Но, видно, дѣлать нечего, г. Графъ, шеперь придержился вамъ перпѣливо сносить, если на васъ обрушился груда непріятностей и неудачь! М* * * ли выдержать нашискъ Симона Фелина!.. Признавшись, эта борьба будетъ не ровна, и попыцка какъ съ его май, кніжка і.

5

66

СИМОНЪ.

шакъ и съ вашей спороны самая безразсудная,
самая странная, самая опчаянная, кошорю
только могли внушить или оступиться совер-
шеннаго разсудка, или преслѣдующий вась фа-
шализмъ. Чоршъ побери! гдѣ на это время былъ
вашъ умъ? Извините меня за смѣлость моихъ
словъ; но участіе, принимаемое мною, зашав-
ляемъ меня невольно содрогаться за шо, что
ожидаемъ васъ въ будущносни, и за развязку
вашей чеśвертой шяжбы.

— Ахъ, Боже мой! и шакъ Фелинъ рѣшишель-
но будетъ дѣйствовать пропивъ меня? Его ко-
нечно просили объ эшомъ? Онъ согласился и
принялся за дѣло моего прошивника. Ахъ! Пар-
ке, отъ вась зависѣло и шеперь еще можемъ
быть зависимъ ошсовѣшовать ему вспупасться
въ эпу шяжбу. Клянусь вамъ чесшію, чѣ по ес-
ли-бъ только не ушло время, и я бы не боялся
нанести кровной обиды заслуженному адвока-
ту, котораго я по неоспорожносни своей пред-
почель Фелину, я бы и шеперь готовъ его умо-
лять быть моимъ защищникомъ. Но шакъ какъ
это не возможно, шо не могу-ли я по крайней
мѣрѣ надѣяться, что онъ по этимъ причинамъ
ошкажется дѣйствовать противъ меня? Съ его
огромной репутаціей, съ его доходами, съ его
безпрецшанными заняшіями, копорыя и безъ мо-
го ежедневно ему способствовали соспавить
себѣ извѣстное почетное имя, мнѣ кажется, г.

ПОВЪСТЬ.

67

Симона легко будетъ уговорить отказаться онъ выгодъ, предлагаемыхъ ему моимъ соперникомъ.

— Не только ежедневно, но даже ежечасно отказываешь онъ просителямъ, требующимъ его помощи и ходайспіва, и возвращешь имъ бу-маги.

— Не ужели же не можешь онъ пожертвовать однимъ дѣломъ, когда отъ благоприятного рѣшенія зависитъ столь важный интересъ его друга.

— Гм!, подумалъ Парке, Графъ проговорился и вымолвилъ такое сильное слово, чipo шеперь онъ почти въ нашихъ рукахъ, и попадешь въ ловушку. Друга его, возразилъ онъ, эпо черезъ чуръ много сказано. Симону три, шесшь или двѣнадцать дѣлъ просто ничего не значашъ; но ему тяжело и оскорбительно переносишь не-справедливыя подозрѣнія и обидную недовѣрчивость.

— Ради Бога объяснитесь, вскричалъ Графъ съ живостію, что я ему сдѣлалъ? чipo такое сказалъ? чѣмъ можешь онъ упрекнуть меня?

— Вы непремѣнно хошише, чтобы я сказалъ вамъ?

— Я васъ не только прошу, но умоляю!

— Хорошо, пусь будемъ по вашему, я скажу вамъ. Въ эпомъ дѣлѣ кроется дипломатическая пайна, г. Графъ.

5*

68

СИМОНЪ.

Парке догадывался, что разговоръ клонился къ развязкѣ, пособу чего, не смотря на свою увертливость, Графъ примѣшно смѣшался.

— Да, тутъ кроется дипломатическая тайна, говорю вамъ, продолжалъ Парке, съ твердосію укрошивъ порывы своей двусмысленной напыщенности. Ваши противники плебеи, личные вамъ враги, имѣющие вѣсъ въ Миниспир-сшвѣ. Кто правъ! Никто этого еще не знаетъ, ни вы, ни я, ни ваши противники. Теперь пока борьба равная съ обѣихъ споронъ. — Разумѣшся, что Симонъ долженъ бы болѣе чувствовать симпатіи къ плебеямъ, чѣмъ къ вамъ: Симонъ не любилъ патриціевъ, и его вольнодумныя мнѣнія успирали васъ. Легко можешь быть, что Симонъ не взялся бы за ваше дѣло, впрочемъ этого я не утверждаю. Но за это я головою ручаюсь, что въ случаѣ, еслибъ онъ принялъ на себя ходатайшьво вашей трябы, то ужъ конечно онъ бы защищалъ её, съ свойственной ему честности, съ силой, и упвердительно могу сказать вамъ, что одержалъ бы побѣду. Но вы боялись отказа г. Фелина, то есть самолюбіе ваше не хопіло подчиниться необходимости, или, что еще хуже, вы боялись измѣны. — Говорите откровенно, положа руку на сердце — шакъ ли было, того или другаго вы боялись?

— Никогда, г. Парке, никогда; даю вамъ честное...

ПОВЪСТЬ.

69

— Не божипесь, г. Графъ, не божишесь, вы говорили эпю одному человѣку, и вопіъ слова ваши: «эти люди другъ друга не выдадутъ, они всѣ за одно; какъ хопише вы, чпубы я положился на истину и святость ихъ юридическихъ преній; можетъ ли быть чipo-нибудь свято для такого народа, который по вечерамъ собирается по шинкамъ брашспівовашь или бражничать за пиршевой чашей, или, что еще гаже, давать ужасныя кляшвенные обѣщанія въ какомъ-то карбонарскомъ клубѣ?»

— Эшого я никогда не говорилъ, г. Парке, вскричалъ Графъ въ омчаяніи. Я самый несчастныйъй человѣкъ въ цѣломъ мірѣ; на меня безжалосшно и подло наклеветали.

Омчаяніе и униженіе его въ одно и може время казалось какъ жалкимъ шакъ и смѣшнымъ г. Парке, потому что никшо болѣе его не зналъ совершенной невинности г. де Фужера. Въ головѣ Парке все было обдумано. Графъ поручилъ другому а не Симону свое дѣло, не полагаясь на его умѣнье, и шакже не довѣряя его двусмысленной уклончивости. Дѣло и безъ его было весьма затруднипельно, онъ зналъ эпо. Ему нужно было имѣть въ адвокатѣ не краснорѣчиваго и горячаго орапюра, а смѣлаго спорщика-крикуна и мѣлочнаго софиспа. Съ человѣкомъ имъ избраннымъ онъ могъ поржеслвовать и одержать верхъ, но не противъ Симона въ

70

СИМОНЪ:

случаѣ еслибъ онъ былъ избранъ адвокашомъ
пропивной спороны, и который въ этомъ дѣлѣ,
болѣе чѣмъ когда либо,—пошому что оно со-
гласовалось съ его характеромъ,—могъ выказать
всю мощь свою, всю непоколебимую швердость
воли, и, если полько можно такъ выразиться,
всю жесткость неподкупной чеснноси. Онъ
долженъ былъ однимъ сильнымъ и опичешливымъ
словомъ опровергнуть всѣ возраженія, всѣ юри-
дическія увершки, а это полько и нужно бы-
ло Симону, который былъ предпріимчивъ до
дерзости и заносчивъ въ полишическихъ схваш-
кахъ.

И шо правда, что соперники Графа не из-
брали еще Симона своимъ защипникомъ, и что
Симонъ нимало и не думалъ предлагать имъ
свои услуги. Словомъ, всѣ эти негодованія,
всѣ угрозы были обдуманной хитросшію одного
Парке, который наканунѣ еще все пригоповилъ,
скрывалъ отъ самого Симона и рѣшился дѣй-
ствовать въ пользу его, употребляя всѣ возмо-
жныя запушанносши слова и наступаяльно и
оборонительно.

Хишрость его не удалась бы ни съ чѣмъ такъ
скоро, какъ съ Графомъ, копорый съ упрямствомъ
характера соединялъ чрезвычайную робость ума
и шаткось правилъ. Привыкшій лавировать, и
позволяя себѣ всё подъ прикрышіемъ лицемѣр-
ной вѣжливосши, онъ при первомъ внезапномъ

ПОВЪСТЬ.

71

нападенію шерялъ присуществіе духа. Впрочемъ, возвышеннымъ душамъ онъ внушалъ болѣе со- жалѣнія, нежели отвращенія и, баюкая всѣхъ обѣщаніями и увѣреніями въ дружбѣ, предлагалъ всѣмъ послуги свои, разумѣлся не денежныя, и былъ до пюго низокъ, чюо никто не хотѣлъ состязашься съ нимъ, и даже упрекать его; самъ Парке не взялъ бы на себя этого шруда, ес- либъ не думалъ извлечь пользы изъ его замѣша- тельства для своихъ огромныхъ замысловъ.

Чшò онъ предвидѣлъ по и случилось. Графъ, вмѣсто гордаго сопропивленія, обратился къ обыкновенному своему оружію и разсыпался въ увѣреніяхъ совершеннаго почленія, безпредѣль- ной довѣренности, преданности и шакъ далѣе, ко всѣмъ плебеямъ и въ особенностии къ Симо- ну Фелину. Онъ предавалъ поруганію дворян- ство, родство, связи и, однимъ словомъ, всѣ власши, лишь бы ярко не мѣшали ему вы- играть своего процесса. Онъ шакъ ловко и шакъ хипро умѣлъ вывершываться изо всѣхъ зашруд- нишельныхъ обспоянельствъ, что его трудно было поймать и озадачить. Но Парке шакъ сильно, шакъ настоящельно его преслѣдовалъ и казнилъ каждое его умышленное слово, чюо наконецъ Графъ самъ запукался въ лабиринтѣ своихъ хипросплешеній и невольно ощдался въ руки своего непріянѣпеля.

— Полноте, сказалъ онъ ему, не надобно шакъ горячиться и обвинять шѣхъ, которые въ

72

СИМОНЪ.

томъ только и виновашы, что передали мнѣ
слова ваши. Впрочемъ, шутъ еще бѣда не вели-
ка, вы даже имѣете нѣкоторое право не лю-
бить насъ плебеевъ и гражданъ послѣ револю-
ціи, копорая изгнала васъ изъ омечества и
кругомъ обобрала не только ваши питулы, но
и состояніе. Послѣ этого не странно, что вы
всѣхъ насъ считаете заклятыми врагами и
стараетесь вымѣщаясь, не разбирая на комъ, свое
негодованіе.

— Я никому ничего не вымѣщаю, вскричалъ
Графъ, и не имѣю ни малѣйшаго предубѣжденія
противъ вашего сословія, и не позволяю себѣ
негодовать на ваше сословіе, и никого не обви-
няю, кромѣ того же дворянства. — Я очень
хорошо знаю, что всѣ люди равны передъ Го-
сподомъ, такъ-же какъ и передъ закономъ; передъ
здравымъ сужденіемъ, такъ-же какъ и передъ об-
щественнымъ правомъ. — Словомъ, я уважаю
гражданина Парке, человѣка честнаго, зпающа-
го, щедраго, ученаго во сшо крашъ болѣе чѣмъ
инаго дворянина, невѣжду, эгоиста и глупца.

— Положимъ что такъ; я гошовъ вѣришь вамъ
до нѣкоторой спепени, ошвѣчалъ Парке; но ес-
либъ я вз düşалъ предложишь вамъ одно испы-
таніе, то посмотримъ, устояли ли бы вы или
нѣшъ. Положимъ, что мнѣ было бы двадцать
пять лѣшъ, чпю я бы имѣлъ досташочное со-
стояніе и извѣстное имя, и вдругъ бы влю-

ПОВЪСТЬ.

73

бился въ дочь вашу, согласились ли бы вы на
замужсво мое съ ней?

— Почему же бы и не такъ? отвѣчалъ Графъ,
ни мало не подозрѣвавшій тайныхъ видовъ Пар-
ке на Фіамму.

— Мнѣ, проспому гражданину Симону Парке,
Графъ де Фужеръ согласился-ли-бы бышь тесшемъ
и мерпѣливо выслушивать, какъ дочь его стали
бы называть г-жа Парке? Имѣть зятемъ Про-
винціальнаго Прокурора! Полноше, Графъ, вы
не по говорите чмò у васъ на душѣ.

— Я не думаю, сказалъ Графъ смѣясь, чтобы
въ ваши лѣша можно жениться. Но еслибъ вамъ
было двадцать пять лѣпъ, піогда бы я сказалъ:
«ступайте къ Фіаммѣ, мой любезный Парке, и
если она согласна омдашь вамъ сердце свое, я
отдаю вамъ ея руку. Я бы почелъ себя счаст-
ливымъ вступшіь въ родство съ такимъ по-
чшеннымъ человѣкомъ, какъ вы.

— Хорошо! теперь я вижу, что вы хорошій
человѣкъ, вскричалъ Парке, и глаза его засвер-
кали лукавымъ удовольствіемъ, коñорое Графъ
принялъ за выраженіе удовлешвореннаго само-
любія. — Я теперь же пойду за Симономъ и
приведу его сюда.

— Ступайпе, другъ мой, ступайше скорѣй,
мой добрый Парке, сказалъ Графъ, сжимая дру-
жески ему руку. — Я буду вамъ вѣчно благо-
даренъ.

74

СИМОНЪ.

— И вы согласишесь выдать за него дочь вашу, возразилъ Парке, съ условіемъ, чтобы онъ оказался дѣйствовашь прошивъ васъ, и обязался на будущее время безъ плашы хо- дипь по вашимъ тяжбамъ, сколько бы ихъ ни было, примѣрно положимъ хоши до двухъ сомъ...

— Выдать дочь мою?... сказалъ Графъ Фужеръ, пяшясь назадъ, и постепенно блѣднѣя отъ до- сады. Такъ вошь въ чемъ дѣло? Фелинъ хочешь жениться на Фіаммѣ?

— А почему-ж бы ему и не хопѣшь эпіого?.. возразилъ Парке, съ самодовольнымъ и само- увѣреннымъ видомъ. Онъ ровесникъ Фіаммѣ, это кажется не спаръ, хорошъ собою, и имя его, озаренное славой, чупь-ли не поважнѣе вашихъ шинуловъ, осшавленныхъ вамъ предка- ми. Онъ принадлежитъ къ одному изъ самыхъ честнѣйшихъ семейшвъ нашего края. Онъ за- рабошываемъ ежегодно отъ 25 до 30 ты- сачь франковъ. Всѣ выгоды, всѣ добродѣшели, всѣ прелесши, очаровывающія женщинъ, на его споронѣ. — Онъ просишъ руку вашей дочери, и вы еще колеблесь?

— Дочь моя не хочешь выходить за-мужъ, сухо и полуразсѣянно отвѣчалъ Графъ.

— Наспющая ли это причина вашего опіка- за, г. Графъ?

ПОВЪСТЬ.

75

— Да, господинъ Парке, наспоящая—и вамъ должно быть известно, что желаніе моей дочери для меня свяшь.

— Я совершенно ни чего не знаю, г. Графъ, кромѣ этого, чѣмъ вамъ угодно будетъ открыться передайтесь. Уполномочиваюсь ли вы меня въ помъ, что не за-долго передъ этимъ сами предлагали обрашиться къ самой Фіаммѣ и испрашивань ея согласія на замужсько не со мной, старымъ хрычемъ, а съ Симономъ Фелиномъ, и, въ случаѣ, если я получу ея согласіе, скрѣпите ли вы его, безъ ошлагашеньяствъ и не сходя съ мѣсха, вашей подписью?

— Согласенъ, г. Парке, ошѣчалъ Графъ, кошорый въ продолженіи этого времени уже успѣлъ собраться съ мыслями и опять попасть на свою обычную колею припворной вѣжливости; только позвольте мнѣ вамъ напомнишь, что средство, придуманное мною въ жару разговора и въ веселомъ расположеніи шушки, не льзя выполнить въ точності, не нарушивъ принятыхъ приличій и строгихъ правилъ обще-жизнія. Но мы можемъ доспигнуть шой же цѣли, ни мало не оскорбляя дѣвственной спыд-ливости Фіаммы.

— Фіамма не будетъ со мною спыдиться, увѣряю васъ, г. Графъ. Я по лѣшамъ могу быть не только ея, но и вашимъ отцемъ. Позволь-

76

СИМОНЪ.

ше же мнѣ переговорить съ нею, и я ручаюсь вамъ, что она ошкровенно выскажешь мнѣ чшіо у нея на душѣ.

— Я не могу на это согласиться, возразилъ Графъ: жена моя замѣняетъ Фіаммѣ мать, и пошому къ ней сперва должно обращиться, а она уже переговоритъ съ моей дочерью...

— Жена ваша однѣхъ лѣшъ съ Фіаммой, и пошому засшупать мѣсто машери ей—просшо не возможно. Къ пому же, я почти увѣренъ, что она не имѣетъ ни малѣйшаго вліянія на мысли вашей дочери, слѣдовашельно, это поль-ко одинъ предлогъ.

— Предлогъ, говорите вы? Слѣранное дѣло, сказалъ оскорбленный Графъ, и вы предполагаете, члю я буду выдумывать您的 предлоги, когда просшо, властію ощца, могу согласиться или ошказать въ рукѣ своей дочери.

— Именно, въ этомъ-то и заключается рѣшеніе вопроса, можете ли вы или нѣтъ? смѣло омвѣчалъ Парке, кошораго не шакъ лег-ко было оспановить. Но вотъ и сама Фіамма: штѣмъ лучше, она, въ присутствіи своего роди-пеля, будетъ омвѣчапь гражданину Симону Парке.

— Прошу васъ, не говорите ни слова: ме-перъ право не время и не мѣсто, сказалъ Графъ, стараясь внушить свою власцѣ и за-

ПОВЪСТЪ.

77

ставивъ молчать безоштъянаго Парке. Но Пар-
ке швердо рѣшился идти на перекоръ всему,
только бы поставить на своемъ и сдѣлать
добро друзьямъ своимъ. Дѣвица де Фужеръ въ
эту минупу входила въ комнату. Онъ пошелъ
къ ней на вспрѣчу и взялъ ее за руку. Каза-
лось, онъ боялся, чпобы ея не вырвали у не-
го. «Фіамма, сказалъ онъ, подводя ее къ ощу,
отвѣчайте на мой вопросъ, заключающій въ
себѣ судьбу вашу: согласны ли вы всплунпить въ
бракъ съ Симономъ Фелиномъ?» Фіамма вздрог-
нула, но скоро оправилась, гордо взглянула на
блѣдное лицо отца своего, и, замѣтивъ по
посинѣлымъ губамъ у него, что яросшь свирѣп-
ствовала въ душѣ у него, ошѣчала безъ малѣй-
шаго признака, замѣшашельствія: «Я согласна,
если только батюшка согласенъ!»

— Дѣвушка, рожденная отъ благородныхъ ро-
дипелей и воспипанная въ правилахъ скромнос-
ти и благочестія, никогда не позволитъ се-
бѣ шакого неумѣшнаго отвѣша, сказалъ Графъ,
вставая съ креселъ; прежде чѣмъ шакъ рѣши-
тельно обнаружитъ свои чувства, она посо-
вѣтуется съ родителями. Такіе поступки ош-
зывающіся нахальствомъ и безспыдствомъ. —
Очевидно, что я не могу вамъ отказашь въ
своемъ согласіи, хотя бы и могъ, но не хочу,
попому члю в одобряю вашъ выборъ; но
со всѣмъ тѣмъ я нахожу весьма неприличнымъ,
какъ скрытность вашихъ поступковъ, шакъ и

78

СИМОНЪ.

неблагородшво, съ кошорымъ вы воспользовались моею откровенностю. Эти всѣ поступки не согласны ни съ правилами благопри�шноспи женщины, ни съ честностію и прямодушіемъ друга, ни съ шѣмъ уваженіемъ, кошорое слѣдуемъ, оказывашь лицу.

Проговоривъ это съ значительнымъ видомъ превосходства и собственнаго достоинства, кошорое старые арисшократы умѣютъ сохранить во всѣхъ случаяхъ жизни, стараясь уловить даже малѣйшіе оштѣнки этого падшаго величія, какъ въ словахъ такъ и въ шѣлодвиженияхъ, Графъ небрежно отмолкнулъ ногою кресло, на кошоромъ сидѣлъ, поспѣшно вышелъ изъ комнаты, не поклонившись ни Парке, ни Фіаммѣ.

— Это согласіе похоже на отказъ, сказала Фіамма своему другу; Парке, мы кажется слишкомъ съ вами поторопились.

— Мячъ взброшенъ, сказалъ Парке, ненадо допускать его упась на землю.

— Я беру на себя преклонить баптушку на нашу сторону, какъ гибкую лозу, если только Фелинъ согласенъ о показашься ошъ приданаго.

— Онъ не только соглашается, а настоятельно этого требуетъ, отвѣчалъ Парке.

— Если же и эта приманка не соблазнилъ его, возразила Фіамма, потому что дальнѣй-

ПОВЪСТЬ.

79

шаго объясненія съ нимъ я не хочу, я не могу, я не должна имѣть: пю лучше соглашусь за-живо похоронить себя въ монасшырѣ, чѣмъ выдпи за Симона, выдержавъ пышку эпюго объясненія.

— Опять эша ненависпіная шайна! продолжалъ Парке, уходя съ досадою. Какъ веспи тяжбу, при кошорой нѣмъ ни документовъ, ни приложеній.

XVII.

Фіамма предвида, чю гнѣвъ омца ея долженъ кончиться ужасною вспышкою, ушла въ самую глубину парка, желая скрыться отъ него въ первыя минуты его запалчивости. Но судьба сполкнула ихъ неожиданно и въ самомъ ошдаленномъ углу сада: Графъ де Фужеръ шелъ прямо туда скрыть и пошушить свою досаду, но, вспрѣтясь съ предшепомъ своей яросши, онъ совсемъ забылъ принятое намѣреніе удержать себя; узкіе глаза его разшинулись, морщиновапыя вѣки напряглись, и, задыхаясь отъ злобы, онъ бросился на скамейку.

Въ самомъ дѣлѣ, неожиданное окрытие, и нападеніе Парке, и быстрое согласіе его дочери чрезвычайно распревожили Графа. Когда

80

СИМОНЪ.

Фіамма удалилась въ монастырь, и только из-
рѣдка, и по на самое короткое время, показы-
валась въ его домѣ, онъ цѣлые два года пи-
талъ омрадную надежду—и вовсе избавиться опъ
дочерд, какъ ошъ самой докучливой особы, раз-
строивающей всѣ его планы. Радость его была
невыразима, когда за недѣлю передъ этимъ,
Фіамма объявила ему рѣшищенное свое намѣ-
реніе навсегда оспашься въ монастырѣ, и
что она ѳдень съ нимъ въ Фужеръ единствен-
но для того только, чтобы проспиться съ
деревенскими своими друзьями и увѣрипъ ихъ,
что принимаешь монашескій санъ съ спокойнымъ
духомъ, и даже съ сердечнымъ удовольствіемъ.
Желаніе ея быть въ Фужерѣ казалось Графу очень
приличнымъ и выгоднымъ въ опношеніи обща-
го мнѣнія и еще болѣе удостовѣряло его въ
непоколебимомъ рѣшеніи дочери. Склонноспь ея
къ Фелину никогда не казалась ему глубокимъ
и укоренившимся чувствомъ, и, если прежде и
спрашила его немного, то время давно разсѣя-
ло эмопъ спрахъ. Онъ ничего не зналъ о не-
реппскѣ ихъ, а еслибъ даже и читалъ всѣ пись-
ма, по заключилъ бы изъ нихъ, что Симонъ
излечился отъ любви своей, а Фіамма никогда
ея и не раздѣляла.— Слѣдовашельно, случившее-
ся происшествіе было для него громовымъ уда-
ромъ; не потому, чтобы союзъ ея съ Фелиномъ
казался очень неравнымъ, какъ назадъ тому два
года. Особенно же, пріѣхавъ въ провинцію, Графъ

ПОВЕСТЬ.

81

Фужеръ пачалъ цѣпить вполѣ вěю важносѣь по-
знаній, и всѣ выгоды сопряженныя съ званіемъ
Симона. По возвращеніи своемъ онъ посѣщалъ
всю высную ариспокрашію; объдан въ префек-
турѣ онъ слышалъ какъ посѣшники съ жаромъ
снарались привлечь на свою сторону мнѣніе
Фелина; чисто доказывало и спу его, и
внушаемое всѣими уваженіе. Всѣ удивлялись не-
осторожности Графа, пеизбравшаго его сво-
имъ адвокашомъ, и неувѣрившагося напередъ
въ его снисхожденіи. Живши въ Парижѣ, не-
волько пренебрегающі провинціальными шалан-
шами, воображая, что сполица соединяющі въ
себѣ всѣ совершенствва, — не освавляя ничего,
для прочихъ омдаленныхъ мѣстъ. Тоже самое
случилось и съ Графомъ Фужеромъ; онъ съ шя-
госпѣшнымъ чувствомъ раскаянія очнулся отъ сво-
его заблужденія тогда только, когда всѣ Перы
единогласно, въ его присутствіи, изложили мнѣ-
нія свои о могущесшѣ Фелина. — Удивленіе и
безпокойство его были чрезвычайны, когда онъ
увидѣлъ, какъ быстро и неожиданно эта моло-
дая слава озарилась полнымъ сіяниемъ. Онъ по-
спѣшилъ томчасъ объяснишься съ Парке. То-
гда-то Бонна, возвращившаяся въ деревню ве-
черомъ наканунѣ пого дня, привыла его сму-
щеніе за холодносѣть, полагая на вѣрное, что
Графъ проникнулъ намъреніе отца ея, въ опо-
шеніе къ Фіаммѣ, и вѣрно очень былъ раздо-
садоватъ.

МАЙ, КНИЖКА І.

6

82

СИМОНЪ.

Однакожь Графъ Фужеръ надѣялся, чіпо Си-
монъ вѣрно не осмѣлился такъ явно идти про-
тивъ него, боясь имѣть врагомъ себѣ пяко-
го человѣка, какъ онъ, почему и рѣшился
чрезъ Парке предварительно объясниться съ
нимъ, ни какъ не ожидая, чѣбы самъ попалъ
въ сѣть. Оплошность, съ кошорою онъ попалъ
въ нее, покрывала его спыдомъ въ собствен-
ныхъ глазахъ своихъ и усиливала до бѣшен-
ства глубочайшее презрѣніе, кошорое онъ
всегда имѣлъ къ плебейской каспѣ. Не смопіря
на плоскія вѣжливоспии и уваженіе, оказывае-
мыя всегда Фужеромъ эшому сословію, онъ
нипалъ тайно, въ сердцѣ своемъ, наслѣдспівен-
ную ненависть. Она опзамывается особенно
въ сердцахъ ишѣхъ изъ нихъ, кошорые изъ шру-
соспии должны обманывать, и изъ подлоспии
выпрашивать помощи своихъ проиивниковъ.

Сосредопочивая въ теченіи цѣлыхъ двухъ
лѣпъ всю свою привязанность (если скупцы
могутъ только ее къ кому нѣбудь чувство-
вать) на новую опрасль семей співа своего, онъ
радовался и гордился возможностію сохра-
нипъ и передать наслѣдникамъ своимъ огром-
ное сосполніе. Онъ смотрѣлъ на Фіамму какъ
на умершую уже, и только изъ приличія пред-
лагалъ ей, при всупленіи въ монастырь,
пысьть двадцапь франковъ, какъ бы удѣляя эшу
сумму для ея погребенія, достойнаго высокаго

ПОВЪСТЬ.

83

шипула его фамиліі. Но Фіамма оказалась
и ошъ эпюго, объявивъ, чюю и маленькаго на-
слѣдства матери ей досташочно будетъ для
вступленія въ монастырь и для скромной, не-
прихотливой монастырской жизни.

Теперь же вмѣсто шюго, чюбы опідѣлапісья
шакъ счасшиливо ошъ несноснаго сущеспівованія
любезной своей дотери (шакъ называлъ онъ ее,
особенно съ тѣхъ поръ, какъ она приближа-
лась къ гробу, куда съ радоспію гошовъ бы онъ
былъ заключить ее живую), онъ предвидѣлъ,
чюю ему необходимо слѣдуетъ дапь ей при-
личное приданое. Предполагая, что Фелинъ
имѣшь и много долговъ и много чеспопюбія,
онъ смотрѣлъ на все поколѣніе адвокашовъ и
Прокуроровъ, какъ на непріятельскую армію,
которая не замедлила бы огласить и очернишь
его передъ всѣми, если онъ не раздѣлается
честно; а, въ заключеніе всего, онъ очень хо-
рошо зналъ, чюю дочь его весьма можешь обой-
шись и безъ его согласія. Теперь всѣ черви
скряжничества шочили и раздирали его душу, и
онъ не находилъ способа выдти изъ запрудни-
шельнаго замѣшательсшва. Твердая увѣренносшь
его, что Фіамма рѣшилась не выходить за-мужъ,
мгновенно разрушалась ея корошкимъ, рѣшитель-
нымъ ожившомъ, кошораго силу онъ очень зналъ
и постигалъ. Сильный гнѣвъ былъ единствен-
ное средство облегчить себя, и надобно, чюбы
это средство было очень увлекательно, пою-

6*

84

СІМОНЪ.

му чю, не смочря на вредъ, кошорый могъ онъ причинить, Графъ предался ему в полнѣ.

Онъ излилъ негодованіе свое въ жестокихъ упрекахъ прошивъ измѣны Парке, въ кошорой и Фіамма явно участвовала, заславивъ его разыграшь, какъ въ комедіп, ролю опца—шута; называлъ эту выходку подлымъ и презрѣннымъ замысломъ, а послупокъ Фіаммы, опъявленнымъ лицемѣемъ. «Вошъ куда привелъ васъ, сказалъ онъ ей, строгая ваша набожносТЬ и непреободимая склонность къ уединенію. Я поблагодарю за это монахинь вашихъ, кошорыя п сами, пли обмануныя дуры, пли сообщницы ваши. Удивляюсь очень, чю подъ личиною благоразумной осторожности, вы пришли сами ко мнѣ, свашаться за г. Фелина. Вы приняли на себя ишеперь дѣло мужчины. Не онъ желаетъ изморгнуть мое согласіе, а вы сами Я увѣренъ, чю вы рѣшившись скоро пришли ко мнѣ съ полпою ношаріусовъ и подапь на меня потребованіе въ судъ, кошорое онъ называюшъ уважительныхъ, безъ сомнѣнія въ насмѣшку родишельской власти.

— Милосивый государь, возразила Фіамма, съ обыкновеннымъ спокойствіемъ духа, кошорое всегда сохраняла въ шакихъ защрудншельныхъ случаяхъ, я надѣюсь, чю никогда не принѣгну къ подобнымъ средствамъ, и чю, посовѣшуясь съ вашимъ благоразуміемъ и обдумавъ все

ПОВЕСТЬ.

85

хорошо, конечно вы изъявите на бракъ мой даже снисходимое согласіе ваше. Если-бы вы были спокойнѣе, я просила бы васъ объяснилъ ми, на чемъ основывается обращеніе ваше къ этому браку; но шеперь, въ эту минушу, вы не можете понимашь меня. Я ограничусь на эпюшъ разъ, объяснивъ вамъ: что вы нимало не были обмануты, что эшого даже и въ мысляхъ у меня никогда не было, что я совершенно не знаю, какимъ образомъ изложилъ вамъ Парке предложенія Фелина; что я до сихъ поръ ничего эшого и не знала, и что трепьяго дви еще рѣшипельное намѣреніе мое, надѣшь черную рласу, казалось ми непоколебимымъ. — Пріхавши сюда, я думала, что буду на свадьбу Фелина съ Бонною Парке; и увѣрля васъ прежде ческнымъ словомъ своимъ, что никогда не буду поддерживашь надеждъ Фелина, прошивныхъ разсудку и чесни....

— Вы и тогда лгали такъ-же какъ и шеперь! вскричалъ де Фужеръ. Надобно, чтобы вы были сильно очарованы эмимъ человѣкомъ, чтобы, послѣ такой долгой разлуки, одного дня, проведенного вмѣстѣ, доспапочно было заспавшись васъ дѣйствовавшіь за одно. Послушайше, вѣдь я не Героншъ. Хоня вы и очень искусная иншриганка, но вы не заспавите меня никакъ вѣришь, чтобы время монастырскаго вашего уединенія было очень свяпю вами проведено. По слѣ той жизни, кошорую вы вели здѣсь, прово-

86

СИМОНЪ.

дя дни и ночи Богъ знаемъ гдѣ, я ни мало не удивляюсь, что сильныя причины принудили васъ внезапно скрыться; и я увѣренъ, что разбогапіѣвшій г. Фелинъ почувствовалъ теперь угрызеніе совѣстни. Вы всѣ очень благочестивы, и онъ, и машь его, и вы, и повѣренная вашия дѣвица Парке !...

— Вы меня жестоко обижаете, сударь, силь- но возразила Фіамма, я не снесу этого, попо- му чipo вы не имѣете никакого на это права. Извѣстно Господу, что вы и надо мною не имѣете никакого права.

— Я имѣю, сударыня, правà, кошорыхъ вы и сами не знаете, и которыя время уже вамъ располковать. Я имѣю право благодѣтеля надъ облагодѣпельствованнымъ, право давшаго надъ получившимъ; однимъ словомъ, право, кооторое пріобрѣтаетъ человѣкъ, мерпя въ своемъ до- мѣ присутствіе чужаго, воспитывая его у себя изъ сосْтраданія. Это право, г-жа Карпаччіо, Графъ де Фужеръ пріобрѣлъ шѣмъ, что позво- лилъ себѣ вскармливать дочь разбойника и....

— И совершенѣйшей женщины, недосшойно принесенной въ жершву такимъ подлецомъ какъ вы, опѣчала Фіамма, съ такимъ рѣзкимъ го- лосомъ и видомъ, что заставила Графа неволь- но сѣсть. Такъ какъ вы знаете все, г. Графъ, знайте же, что и я съ своей стороны все знаю

ПОВЕСТЬ.

87

и шопчасъ докажу вамъ эшо. Оспаньтесь здѣсь; не шрогайтесь съ мѣсна вашего и не прерывай-ше меня, я вамъ запрещаю! Память матери моей священна для меня. Не надѣйтесь помра-чить ее въ глазахъ моихъ и приспыдить меня шѣмъ, чѣю я обязана жизнію моей начальнику Парпизановъ, герою, кошорый умеръ за свое отечество, и кошорымъ горжусь я болѣе, чѣмъ всѣми вашими предками. Біанка Фальеро, проис-ходящая омъ поколѣнія Венеціанскихъ Герцо-говъ, и Діофини Карпаччіо, кресѣянинъ Альпій-скихъ горъ, сосѣвляли благородный союзъ; и одна только возвышенная душа моей машери могла предпочесть великодушное покровитель-шво храбраго Партизана унизишельной благо-склонности Графа де Спагенбрахтъ.

— Чшò хотите вы сказать? вскричалъ Графъ, усиливаясь всшашь со стула, и поворачиваясь во всѣ спороны, съ видомъ помѣшапѣльства, на своемъ мѣспѣ; какое имя произнесли вы? Въ какомъ нечистомъ источнику клевешы по-черпнули вы неблагодарносѣть и оскорбленіе, ко-шорыми вы мнѣ плашите за благодѣянія мои къ вамъ?

— Вошь онъ, нечистый эшошь источникъ! сказала Фіамма, вынимая изъ кармана связку писемъ. Здѣсь заключается вся знаменосТЬ и бо-гатство ваше г. Спацении. Вошь доказатель-

88

СИМОНЪ.

спива вашего безчестія, написанная собствен-
пою вашею рукою; вотъ договоръ и условія,
компорция вы заключили съ Авспірійскимъ вель-
можею, продавая ему жену свою; тупъ-же и
первый лучъ надежды вашей, Сіяшельный Графъ,
выкупинпь помѣстье Фужеръ, пошому чіно вашъ
здѣсь и форменная росписка, данная вамъ въ за-
ченіѣ обѣщаннаго безчестія моей манер. Но
она не хотѣла принять ничего, ип для васъ
ни для себя; вотъ бумага, ушверждающая за
вамъ подаренный вамъ загородный домъ, гдѣ вы
иѣкогда помѣслили машь мою, для избѣжанія
скупъ, какъ говорили вы, слушанъ коммерче-
скія мелочи, и для поправленія слабаго ея здо-
ровья, а въ самомъ дѣлѣ для этого, чтобы по-
мѣстишь ее подлѣ Графа, за при шага онъ его
виллы... Но все это расположили вы, г. Графъ,
не ожидаа защины храбраго, могучаго Карпач-
чю. Къ несчастію, онъ находился подлѣ замка
Графа де Сшагенбрахтъ въ шо самое время,
когда крики манери моей, похищаемой по его
приказанію и съ вашегоъ позволенія, раздаллись и
досингли его слуха. Тогда-то бросясь съ ош-
чаяніемъ прое на десятерыхъ, онъ сдѣлалъ
шо, чинѣ-бы вы должны были сдѣлать, убилъ
изъ собственныхъ рукъ ея похмилкѣля. Если
признательность манери моей къ своему из-
бавилѣю и удивленіе къ непобѣдимому его
мужеству, засмавили ее пресмuthить свои
обязанности, компория вы первые нарушили

ПОВЪСТЬ.

89

самымъ недостойнымъ образомъ, по одному
Господу принадлежитъ власть и судишь и про-
спить ее. А вамъ, г. Графъ, вмѣсто этого,
чтобы порицать память этой несчастной жен-
щины, вамъ слѣдовало-бы спыдиться и молчать.
— Вы видите, что ми все извѣстно!

Въ самомъ дѣлѣ Графъ молчалъ и стоялъ не-
подвижно, какъ убитый.

— Я сказала вамъ по, продолжала Фіамма,
чтo должна была сказать для оправданія че-
спи моей машери, чпожь касается до моей
чести, милосшивый государь, по я должна на-
поминать вамъ, что вы вовсе не имѣете надоб-
ности наблюдашь за нею; мы съ вами совсемъ
чужіе, и не шолько ни какой родственной свя-
зи не существуемъ между нами, но я и
взросла далеко ошь васъ, и вы совершенно ни-
когда и ничего для меня не дѣлали... Не пре-
рывайпе меня. — Я знаю, шакже и по, что
шолько боязнь видѣшь преспупленіе свое всѣмъ
извѣстнымъ, заставила васъ располагать се-
бя шакъ снисходительно съ моей манерью,
къ чему иной ческий человѣкъ убѣжденъ былъ
бы и собственнымъ своимъ великодушіемъ. Вы
удостоивали не лишашь ее необходимаго содер-
жанія болѣе потому, что она получила ошь
родителей своихъ небольшое соспояніе, копо-
рымъ я теперь владѣю. Я знаю, что вы не по-

90

СИМОНЪ.

суппали съ нею худо, а довольсіпвовались поль-
ко угрозами и порицаніемъ; и наконецъ знаю,
что дали умерець ей спокойно, не огорчая
ея своимъ присутспівіемъ. Вошъ ваше милосер-
діе къ ней. — Милосипи же ваши ко мнѣ со-
стояли въ шомъ, чшо вы позволили мнѣ жипць
въ небольшомъ моемъ наслѣдспівѣ до шой ми-
нуты, когда, надѣясь черезъ мое замужество
пріобрѣспль себѣ покровищеельспіво, увлекли меня
изъ моего уединенія, ошорвали отъ могілы ма-
шери моей для шого, чпобы бросиць въ свѣпіъ,
гдѣ я ни мало не хотѣла служішь супупенью для
возвышенія вашего. Я знала все, къ чему вы
способны, г. Графъ; но ограждалъ меня прошивъ
васъ конпракшъ, сбереженный мною на беззакон-
ную покупку, и коморый, ни мало не благо-
пріятспівуя вашимъ выгодамъ, конечно много
повредилъ бы вамъ. Вы не ограничивались очи-
щеніемъ коммерческой выручки, а желали окру-
жить домъ свой новыми блестящими лучами.—

Я никогда не сблизилась бы съ вами безъ
эпой ненарушимой шайны, кошорая связала ме-
ня съ несчаспіями моей манери, и безъ обду-
манной оспорожносни, съ которою желала на-
ружною покорностію къ вашей волѣ удалиць
всякое подозрѣніе, и здѣсь шакъ-же какъ въ Има-
лии, на счетъ незаконнаго моего рожденія.
Вѣрыпе мнѣ, чшо для нея, для нея одной, для
успокоенія шревожной души ея, изъ должнаго
почтенія къ бренному, всѣми оспавленному пра-

ПОВЕСТЬ

91

ху ея, рѣшилась я прожить съ вами нѣskоль-
ко лѣпія, и, не выводя васъ изъ границъ, оспо-
ривапіь у васъ поспепенно свою независимосіь.
Неосторожный другъ зажегъ теперь ярость
вашу прошивъ меня до такой степени, чю
она разрушила и опрокинула всѣ ограждавшіе
насъ оплоты. Эшо объясненіе, первое, кою-
рое имѣемъ мы съ вами на этотъ предметъ и,
надѣюсь, послѣднее, произошло отъ спеченія
обстоятельствъ, противныхъ моей волѣ. Но
шакъ какъ уже эшо случилось, шо я выскажу
вамъ опокровенно все, чшь-бы сказала я вамъ
полько надѣви черное монашеское покрывало,
и объясню настоящую причину мнимаго обѣпа
бѣдности, произнесенного мною. Вы можете смѣ-
ло опдать руку мою Симону Фелину, не стра-
шась ни мало, чтобы я стала требовапіь со-
споянія, слѣдующаго мнѣ по законамъ, но ко-
шорое отвергаетъ совѣсть моя и гордость.
Эшо отверженіе естъ единственное условіе,
съ которымъ обещалась я за него выдпи. Но,
чтобы сохранить наружную благоприспійность
и оградить законныхъ дѣпей вашихъ отъ тре-
бованій будущаго моего поколѣнія, (если про-
клятіе Всевышняго не опяготѣетъ надъ по-
шомспівомъ Карпаччіо и продлипъ его), Фе-
линъ дастъ вамъ законную подписку, что от-
казывается отъ настоящаго и будущаго имѣ-
вія вашего, кошорое желали вы удѣлить мнѣ,
уважая приличіе и права мои на наслѣдство....

92

СИМОНЪ.

— Развѣ Фелинъ знаетъ шайну рожденія вашего? спросилъ Графъ Фужеръ съ сердечнымъ шрепеномъ.

— Онъ не знаетъ ни моей шайны, ни вашей, милостивый государь, ошѣчала Фіамма; обѣ шайны неразлучны между собою, вы должны согласиться: открывши одну изъ нихъ, я помрачила бы конечно и имя и намиль мацері моей, и, для ея оправданія, принуждена бы была окрыть и другую. И такъ, будьше покойны, бумаги и письма, найденыя мною послѣ смерти ея, никогда и никому не будутъ открышь, если вы не принудите меня къ эшому какимъ нибудь безумнымъ пошупкомъ. Онѣ умрутъ со мною, и даже мужъ никогда не узнаешь о ихъ существованіи.

Съ шой самой минуты, какъ Графъ Фужеръ увидѣлъ въ рукахъ Фіаммы бумаги, и до шой, когда она положила ихъ обращно въ свой карманъ, онъ волнуемъ былъ поперемѣнно шревожными чувствами смущенія, замѣшательства и покушенія бросинься на нее и вырвавь ихъ изъ ея рукъ. Онъ не исполнилъ послѣдняго намѣренія, пошому что хорошо зналъ силу Фіаммы и неуспираюмость ея; онъ зналъ, что она скорѣе позволишь олнять у себя жизнь, чѣмъ драгоцѣнный эшотъ залогъ, кошорымъ обладала. Впрочемъ онъ надѣлся еще и добровольно получить его. Онъ пробормошалъ иѣсколько словъ, желая выразить,

ПОВЕСТЬ.

93

что согласіе на бракъ ея зависѣло отъ уничтоженія этихъ ужасныхъ доказашельствъ. Фіамма отвѣчала ему на эшо улыбкою, выражавшею нвердый отказъ, опкланялась и, удаляясь въ молчаніи, не удоспоила даже испросишь его объщанія, въ кошоромъ знала, что онъ не могъ опказать ей. Тогда Графъ вспалъ и сдѣлалъ нѣсколько шаговъ вслѣдъ за нею, сильно покушаясь напаспь на нее нечаянно и упопребить все возможное усиліе, чшобы вырвашать изъ рукъ ея явный приговоръ своего безчесшія. Но въ эту минуту блѣдное и спокойное лицо Симона Фелина показалось по другую спорону забора, изъ саду сосѣда Парке.

Графъ низко поклонился ему, повернулся и изчезъ.

Въ концѣ весны праздповали свадьбу Симона Фелина съ Фіаммою Фальери, въ этой же маленькой церкви, гдѣ нѣкогда приносили они шакія усердныя мольбы, въ день взаимнаго ихъ признанія. Рядомъ съ прекрасною чемпою спояла и милая Бонна, произнося шошь же самый объшь съ молодымъ лекаремъ, кошорый очень любилъ ее и ей былъ непропивень, какъ выражалась она сама. Графъ де Фужеръ присушивовалъ при свадьбѣ съ изысканною любезноспію. Никогда не спарался онъ столько всѣмъ нравинься, какъ въ эшошь день. Къ счаспію его, свадьбу праздновали въ своемъ семействѣ, безъ всякой пышности и блеску, въ деревни, въ

94

СИМОНЪ.

домъ Парке. — Ни одинъ изъ Перобъ, и даже молодая супруга его, кошорая очень кспаши въ эпошъ день занемогла, не могли быть свидѣшелями эшого празднесіва, сопровождающаго, по его мнѣнію, неровный бракъ. Добрая мань Фелина повыздоровѣла и могла принмашь госніей. Все происходило съ пишиною, кропюсшію, просшою и эшимъ возвышеннымъ величіемъ, сіполь рѣдко присупствующимъ прп юрже-сівахъ Гименея. Ни одно нескромное, непрп-личное слово не зарумянило ни разу плейнаго чела прелесшныхъ нашихъ новобрачныхъ. Одинъ старикъ Парке ошпускалъ изрѣдка нѣкошорые Анакреонпическіе мадригалы, за кошорые никто не сердился, видя, что онъ на радоспи подвыпилъ болѣ обыкновеннаго. Однакожь ни онъ, п никшо изъ посѣшителей не переходилъ границъ непринужденной веселости и усладительной философіи, какъ говаривалъ Парке. Приходскій Священникъ обѣдалъ пакже вмѣстѣ со всѣми, п обѣщалъ Юаннѣ никому изъ смерщныхъ не воздавшь почестей, присвоенныхъ одной свяшеннѣ. Одно непріянное происшествіе было слѣдствіемъ эшого скромнаго и шихаго пришества: шю была смерть Италіа. На другой день свадьбы нашли его распянувшагося и охолодѣлаго подлѣ осташковъ обѣда, жерпью неумѣренного своего обжорства.

Въ силу учрежденія присовѣшеннаго и рѣшеннаго г. Парке, Графъ де Фужеръ, чтобъ не

ПОВЪСТЬ.

95

попереляпъ всего процесса, и съ нимъ вмѣстѣ и
чеши своей фамиліи, отказался опъ главныхъ
выгодъ духовнаго завѣщанія, сдѣланнаго въ
пользу жены его.

Поперя эта, кошорую не вознаграждало впол-
нѣ опреченіе Фелина опъ приданаго и наслѣд-
співа, очень его огорчила. Онъ поспѣшно оспа-
вилъ эшопъ край, радуясь сердечно, чшо по
крайней мѣрѣ избавился опъ докучливой
дружбы и сосѣдства Фелиновъ, которые не
очень безпокомли ему своими посѣщеніями, но
опъ спарика Парке. Топъ съ нѣкопіорой поры
очень надъ нимъ подсмѣвалъ, ловилъ его часпо
въ каждомъ неоспорожномъ словѣ, обращался съ
нимъ какъ съ равнымъ, и всѣмъ эшимъ серділь
и мучилъ его чрезвычайно.

Правда, что сношенія жипелей деревни съ
владѣителями замка становились день ошо дня
все рѣже и холоднѣе, но одно неожиданное
происшествіе заспавило вдругъ почленнаго
Графа де Фужера согнуть до земли гибкую
свою спину: шо было паденіе одной динаспіи,
и возрожденіе другой.

Возвышеніе средняго сословія, казалось, уни-
ч themselves вмѣстѣ родовые списки, которые
г-нъ де Фужеръ однакоже не забылъ взглядъ изъ
мелочной своей лавочки, въ кошорой шорговалъ
подъ скромнымъ плебейскимъ именемъ Спацет-
ма. Покуда плебеи піоржесповали совершенно

96

СИМОНЪ.

надъ противною спороною, Графъ, надъясь всего или, говоря омчешливѣе, спрашась всего отъ вліянія адвокашовъ и могущесіва людей съ возвышенной душой, сдѣлался вполѣ почищашелемъ своего зыня, слѣдовашельно и г-на Парке. Симонъ съ трудомъ скрывалъ ошвращеніе свое противъ этой внезапной перемѣны, старикъ же Парке находилъ въ ней непсшоци-мый предмешъ для безконечныхъ своихъ шушокъ и насмѣшекъ. Но едва царствующая династія во Франціи подавила и обращила на свою свою спо-рону оппозицію, и, не спрашась болѣе респуб-ликанской партии, опять обращилась къ ари-снокрашіп, спаралась ее возшановить и воз-высить, тогда Графъ де Фужеръ послѣдо-валъ примѣру поколѣнія придворныхъ. Сидя въ замкѣ своемъ онъ пересchalъ негодо-вашть на насмѣшки язвительнаго Парке, и по-ссорился какъ съ нимъ, шакъ и съ Симономъ, при первомъ удобномъ случаѣ. Потомъ возвра-пился въ Парижъ льстить и подличать пер-вому изъ величкъ, кіо пілько общалъ и вызывался вывесіи его въ Перы — несЫшоч-ная надежда, колорую лелѣяль онъ въ продолженіи всего предшесшовавшаго царствованія.

GEORGE SAND.

МЫСЛЬ.

=

Дочь ясныхъ думъ и вдохновеньи
Едва на свѣшь сей рождена,
Нагая, полная смятенья,
Ужь я на судь предашь должна,
И оскорбишаeльные взгляды
Толпы безчувственной сношенья;
Ея привѣша, какъ награды,
Какъ подаянія молитвѣ.

Невѣжды выслушашь сужденье,—
И—какъ судьба моя жалка!
На мнѣ освавишь впечатлаeнье
Педанта мощая рука.

Меня обстанешь съ громкимъ свистомъ
Самолюбивой черни сбродъ,
И будь я солнце въ избѣ числомъ,
Журнальный червь пятно найдешь.

МАЙ, КНИЖКА I.

7

ВЕЛЬТАНЬ

И

ЕГО СОЧИНЕНИЯ.

СТАТЬЯ I.

Трудно, даже не возможно объяснять Поэзию: можно объяснишь, доказашь математическо-философскими формулами истину идей о природѣ, о душѣ, объ Искусствѣ — и слѣдственно о Поэзіи — но передашь другому своей поэтическій взгляд на все находящееся внѣ насъ и въ глубинѣ души нашей — это сама невозможность. Какъ вы внушише губство красошь человѣку, кошорый не имѣлъ для этого въ душѣ своей необходимаго ἀргана? Вы можете объяснишь ему идею Прекраснаго по идеямъ Шеллинга, Зольгера, Гёрреса, Вагнера: но для него все прекрасное будетъ мершво, потому что чувство красоты для него недосшупно; вы ему покажете на прекрасную женщину, — для него это бездущныя математическія линіп, или матеріальный аппаратъ костей, мышцъ, нервъ, жилъ; — вы ему будете говорить о чувствѣ любви, — а онъ примешъ его за чувственное наслажденіе — словомъ: матеріализмъ, для кошораго существующъ только

7*

100

КРИТИКА.

законы необходимости міра внішнаго — настоящій
Процей, котораго оковаль навозможно никакими
таинственными чарами! Не понимають поэта шѣ,
которые думають, что онъ весь эонъръ, чуждѣ зем-
наго: о, да какъ любить опь все земное, но оно
преображено, облагорожено его внутреннимъ чув-
ствомъ! Для него вездѣ и все Поэзія: даже самыя
бѣдствія, самыя сираданія для него сладосипны, ихъ
даже золотитьъ онь душою: вы помните Байронова
Шпелььонскаго узника, который полюбилъ мюрюму
свою?... И пошому, мы не возмемся доказать, что
Вельтмань — Поэтъ; но можемъ шолько указаты:
какъ смотрѣть на него, какъ понимашь его...

Мы, Русскіе, привыкли къ легкому членію: намъ
давайте книги, которые бы могли читать засыпая,
црііхавши съ бала, или посѣд утомительныхъ шру-
довъ должностной жизни; мы хошимъ отдыхать за
членіемъ: когда намъ внѣкать въ мысли, чувства
поэта? Мы эгопсты — забавляйте насъ! мы устали,
а куда намъ носиться на крыльяхъ фантизіи — намъ
скучно, это шрудъ... Но Вельтмана читать
должно не такъ: у него вездѣ мысль, вездѣ чувст-
во, и все это облечено и поняло фантизіей — вотъ
кажется настоящая причина, почему раннія его
прозведенія болѣе нравились публикѣ. Конечно,
его Странникъ—очень милое произведение. Въ комо-
ромъ видно много юморизма, блесшковъ ума, игри-
восши и необыкновенной легкости переходить опь
впечатлянія къ впечатлянію; но это, такъ ска-
зать, разбитое зеркало поэтической души его:
это ощѣльныя картины, прические орлыкъ
будущаго эпика, который прелюдироваль свомь
Эскандеромъ (см. ч. І. стр. 101.); и тушь уже

КРИТИКА.

10т

было видно, что это молодой орелъ, который рас-
правляетъ свои крылья — но мы объ этой кассидѣ,
какъ назвалъ ее одинъ кришикъ, поговоримъ въ по-
слѣдствіи больше. Впрочемъ есть подъ пару Эскан-
деру: это его космогопитескал выходка:

« Хаосъ наполнялъ безпредѣльность » и т. д.

(Ч. II. ст. 26) — въ этомъ не большомъ опрывскѣ видно,
что поэтиъ думаетъ не объ одинъ хъ увладающихъ ро-
захъ: мушъ иден философскія, высказанныя звучны-
ми стихами (эшо, думаю, замѣшви чипташели, да-
ромъ что авторъ написалъ пхъ прозой), — испол-
ненными силы и величія. Впрочемъ въ Странникѣ
такого рода описанія рѣдкі; но посмоірше, какъ
игриша его легкая поэзія, на пр. эта бездѣлка:

О, какъ мила, какъ богомольна !
Зевесъ, Олимпа строгій богъ,
Грѣхи проспилъ бы ей невольно
За обращенный къ небу вздохъ! —
Ея блиштательныя слезы
Обезоружили-бъ его,
И, вмѣсто грома своего,
На дѣву бросилъ бы онъ розы (Ч. І ст. 53.)

Не правда-ли: это точно Анакреонъ? Мы помнимъ
молько одно сшихотвореніе Державина, гдѣ опъ
описываемъ сраженіе сѣвернаго жителя съ куппдо-
номъ — и кромѣ этого, на Русскомъ, не знаемъ ип-
чего лучшаго въ этомъ родѣ!... А его буря въ
шонѣ *burlesque*:

«Поднявшись съ цѣли горъ огромной,
Накинувъ мрачный саванъ свой;

102

КРИТИКА.

Спаруха-буря, въ пучѣ пемной
На міръ сбирается войной,
Спихіи ссоришь и бунтуешь!
Ея союзникъ Ураганъ,
Жестокій сорванецъ, буянъ,
Свисшишь и что—есть мочи дуешь! и т. д.

Что за легкось! что за игривость! это шутка;
но сколько вкусу, какая нежность въ отшѣнках! —
ничего рѣзкаго — но п шушь есть супхи, которые
бы не исцорили въ любой романтической Поэмѣ,
каковы на пр:

« Сѣдую бровь, какъ лѣсъ нахмуря » — или
« Какъ лѣстецъ змѣею молнья вьется! » —

А какъ онъ милъ въ своихъ шушкахъ, на пр: ( I. ч.
стр. 76.)

Онъ.

очи!

« Ты видѣлъ этошь блескъ очей ?

л.

А какъ же? — время было къ ночи,
А намъ не подали свѣчей,
Не нужно было!

Ну, а вотъ въ этихъ стихахъ, гдѣ онъ говоришь
о своей идеальной дѣв:

« Земной ли шаръ твоя обитель ?
Или изъ области тѣней,
Незримый сердца искусствель,
Какой-то глыбою огня,
Ты прилетаешь жечь меня.

КРИТИКА.

103

Какой пыль юношеской души! читайше далѣе:

« Послѣдуй чудному примѣру,
И дѣвою, въ шестнадцать лѣтъ,
Сойди, явись на бѣлый свѣтъ,
Прими крещеніе и вѣру!
О, надъ купелію вѣнцомъ
Сплелись бы Ангелы и пѣли;
А я бы крестнымъ былъ отцомъ,
И принялъ дѣву изъ купели!

Мы еще выписали не все стихотвореніе; но и
шушь сколько переливовъ изъ чувства въ чувство! —
Но будетъ о стихахъ. — Что сказать о прозвѣ
Странника? Проза, во многихъ мѣстахъ — состав-
ляешь шолько балластъ его поэтическаго зеркаль-
ного корабля, или говоря точнѣе: это накидные
мосшы изъ одной области фантаzіи въ другую — но
и въ прозвѣ есть ошрывки, которые постоять за
себя, на пр: обѣдъ, данный Поэтомъ чишашелямъ
( ч. П. стр. 21): «для окрестностей мы выберемъ
лучшія мѣста,» и т. д. это невольно наноминаешь
» Das Campaner Thal Жанъ Поля. Man nehte zu den Hoh-
» len seiner Miniatur = und dito-Erde die von Antiparos und von
» Baumann — zu den Ebenen die Rheiingegenden — zu den Ber-
» gen den Erbla und Thabor und Montblanc, u. s. w. (см. 1. с.)

Мы часто будемъ имѣть случай встрѣшить въ
Вельшманъ тушь этого Германскаго геніальнаго
писателя: правда, Жанъ-Поль несравненно ученѣе,
касть его шире; это гиганшь, бросающій Оссу на
Пеліонъ и Пеліонъ на Оссу; но какъ часто меша-
форизмъ его, заимствованный изъ техники наукъ,
даже цѣлыхъ книгъ, затрудняетъ читашеля своими
латиназированными выраженіями шакъ, чipo для

104

КРИТИКА.

чтенія его — какъ увѣряетъ Дёрингъ — изданъ осо-
бенный лексиконъ; а въ нашемъ поэмѣ все ясно и
просшо: сравненія его заимствованы, по большей
части, изъ природы, изъ любимой его — въ то вре-
мя — Мпеологіи Пндѣйской, или изъ исшоріи; а
фантазія у него также огромная и смѣлая; притомъ
онъ избѣжалъ геніальной ошпбки Жанъ-Поля, у
кошораго каждая мысль какъ ракъ — эшотъ Атилла
болѣзней — кошорый нуская по всѣмъ направленіямъ
свои отпрыски, представляетъ душѣ безчислен-
ныя перспективы; — но согласишесь, что необхо-
димо имѣпь столь необычновенно-организованную
голову, какова Жанъ-Полева, чтобы обнять все
эшо вдругъ, въ противномъ случаѣ наслажденіе
невозможно... — Обратимся же снова къ Автору
Странника. — Говоря о сшихахъ, мы забыли упомя-
нушь о его несравненной Манигкѣ (ч. І. стр. 115.)
и его Маріелицѣ (ib. стр. 132 и ч. ІІІ. 109 стр. )
урожденкѣ Молдавін, гдѣ Вельшманъ пробылъ
шакъ долго, вывезъ отшуда столько поэтическихъ
воспоминаний, и разбросалъ ихъ, какъ цѣшты, по
всему полу своего странствованія; но мы сожа-
лѣемъ только объ одномъ: за чѣмъ Авторъ не при-
ложплѣ къ концу своей книги пояснительныхъ при-
мѣчаній — и шогда наслажденіе читашелей было бы
полнѣе... а то многіе изъ его намековъ намъ не-
понялись. — Да, мы позабыли было напомнить о его
Октавіт Августѣ и Овідіт-Назонт въ банкѣ (ч. ІІІ.
стр. 191.), синхотворной пьесѣ, кошорой главный
узел заключается въ саѣдующихъ выраженіяхъ:

« Я только зналъ одно, что Августъ — Импера-
торъ, и долгъ его — писать законы Риму » — эшо
поэтическая догадка о двухъ зашерянныхъ трагеді-

106

КРИТИКА.

АПОЛЛОНЪ

Лесть!

Прошу обыкновеннымъ слогомъ!..

СТРАННИКЪ.

Я—я...

АПОЛЛОНЪ.

Ты—ты? довольно, съ Богомъ!

(Странникъ выходить въ свѣтъ.)

Замѣчаете ли, сколько остршоты: *Аполлонъ въ рубищѣ сооружаетъ Трою — это шонкая насмѣшка надъ блаженной памяти старинно-классическими Эпикамц Франціп и ш. д.; пошомъ, какъ забавно его извиненіе въ небрежности изданія самой книги въ явленіи Странника... но довольно.—*

Чтò сказать намъ о его *Етѣлецѣ?* Можешь быть какія нибудь частныя воспоминанія украшающь въ глазахъ самого автора это произведеніе и невинно подкупающі свѣтлый его взглядъ на милое, перворожденное свое душа —, но, мы думаемъ, что это слишкомъ молодое произведеніе — сколокъ съ поэмъ Пушкина — и только! Стихи не довольно звучны и плавны; сюжешь и дѣйствующія лица носящъ на себѣ отпечатокъ еще не устоявшагося таланша — словомъ, это новорожденный младенецъ, на кошораго могущъ любоваться только ощецъ съ манерью и, можешь быть, еще нѣ сколько чадолюбивыхъ женскихъ сердецъ, кошорыя, глядя на него, думающъ о своихъ дѣтяхъ — впрочемъ

« Расми, расми, мое дитя »...

КРИТИКА.

107

Въ стихошворной повѣсти Муромскіе лѣса Вельммана, авторъ видимо выросъ: конечно, и тутъ есть еще нѣкоторый оттѣнокъ стариннаго направленія, даннаго намъ — Русскимъ — Пушкинымъ, но видно уже, что нашъ поэтъ пробивается на свою собсшвенную тропу. Правда, это еще, если хотите, поэма въ стихахъ, но онъ уже отсталъ отъ вѣтнаго четырестопнаго ямба ( — который впрочемъ, замѣтимъ мимоходомъ, совсѣмъ не новое въ нашемъ стихосложеніи: не говоримъ о Ломоносовѣ, — этимъ размѣромъ писана преогромная и — намъ не повѣряшь чипатели! — исполненная во многихъ мѣсахъ прекраснѣйшихъ каршинъ, въ родѣ Аріостовыхъ, поэма Хераскова — Вахаріана или Непѣстный.... ) — Муромскіе лѣса Вельшмана писаны четырестопнымъ амфибрахіемъ; стихи звучные и легкіе; далѣе, самый предмѣшъ сбивается (и не болѣе!) на Русскій нашъ родной грунтъ, хося тушь нѣтъ почти ничего, чшо-бы напоминало намъ объ избранномъ авторомъ периодѣ времени, и мы только по разсказу одного изъ разбойниковъ узнаемъ о Теребовльскомъ Князѣ Василькѣ; впрочемъ, едва-ли можно было при этомъ чужомъ для насъ размѣрѣ, создашь чшо-либо чисто въ Русскомъ духѣ ( въ чемъ, вѣроятно, сознавался и самъ авторъ). Но, какъ бы тò ни было, а эта повѣстѣ ничего бы не потеряла, если-бы и не было самозванца Поляна, этого пришельца съ того свѣта; самое происшесшіе, ходъ, завязка—все чисшо новое и современное намъ, — и разсказано языкомъ прекраснымъ и исполнено картинь поэтическихъ. Намъ помнился, что въ Телеграфѣ замѣчаны были кое-какіе анахронизмы, напр.: что въ шо время не было города Касимова,

108

КРИТИКА.

вопреки прекрасному сшиху въ *Зеринькѣ*, пѣснѣ
Вельпмана, о кошорой, думаю, ненужно упоми-
нать нашимъ читателямъ: на нее многіе сочиняли
музыку и, какъ говорятъ, она еще недавно *faisait
fureur* въ Пешербургѣ... да, кēшаши о пѣсняхъ;
шуть есть еще двѣ, одна:

«Лей, лей, заливай, други, пѣннымъ виномъ
Пламень негасущей жажды.» и т. д. 3. стр.

И другая, въ кошорой видно все молодчество греб-
цовъ: тушь Русскій харакшеръ выраженъ вполнѣ;
а въ самомъ размѣрѣ кажется слышиншъ: какъ эти
удальцы мѣрно ударяющъ веслами по волнамъ рѣки.
Мы не въ силахъ удержаться, чшобы не выписашь
ея для нашихъ читашелей:

I.

Разъ, два!

Ну, дружнѣе, веселѣе пойте пѣсни, гребцы!

Разъ, два!

Пей, да пой, пѣвали, пили, пѣли пѣсню опцы!

II.

Разъ два!

Ты спрѣлѣю каленою лепи, лебедь-ладья!

Разъ, два!

Гдѣ найти намъ, други-братцы, веселѣе житья!

III.

Разъ, два!

Разгуляйся наше сердце, такъ какъ волны въ Окѣ!

Разъ, два!

Прокатимся же, сударики, мы вдоль по рѣкѣ!

КРИТИКА.

109

Приступая къ разбору романовъ. Вельмапа, да
позволено будешь намъ сказать нѣсколько словъ
вообще объ Исторіи словесности.

Слишкомъ долго было бы доказывашь, но ка-
жется несомнѣнно, что благодарственный Гимнь
первосозданнаго человѣка, Басня пли Апологъ —
соспавляющъ неотъемлемую принадлежность ран-
няго востока; Поэма, коей главныя условія состав-
ляющъ мнонзмъ п едишшво дѣйствія, дробящагося
на безчисленное разнообразіе происшесшій и харак-
теровъ, которые всѣ роятся вокругъ одного глав-
наго дѣйствующаго лица, какъ планешы вокругъ
солнца, какъ дѣти вокругъ машери — п поэтигеекал
Исторія, не совсемъ еще разоблаченная отъ бас-
нословно-мнепческаго своего наряда — есшь собш-
венность Греціи; на долю Рима досшалась молько
сухая Исторія, пошому чіпо ея поэзія—бѣдная Гре-
чанка—пзгнанница: она, забывъ родные свои напѣсы,
поепъ коё—какъ, на чуждомъ ей языкъ, подъ чужимъ
небомъ, подъ звонъ мечей миродержавнаго своего
Повелишеля; но Среднія времена — это пошь же са-
мый восшокъ, но Христіанскій: Сказка, Ода, Пьес-
ня, религіозная Легенда — вōшь его достояніе: въ
немъ все волшебшшво, вѣздѣ чувства — отъ самыхъ
нѣжныхъ до самыхъ ужасныхъ, словомъ — Историче-
скій Брокенъ, куда слетаются на шоржественный
и сшрашный шабашъ штѣни вѣковъ минувшихъ—, это
миочическія чудища съ свѣшлыми, божесшвенными
образами Христіанства.— Близкимъ къ намъ столѣ-
шіямъ и нашему периоду времени достался Романь;
и могло ли бышь иначе? Мы штали опытны собы-
піями вѣковъ и не вѣримъ въ чудеса чародѣйства ;
разумѣрились въ самыхъ чувствахъ любви — и потому

110

КРИТИКА.

нѣшь ни Романса, ни Канцоны — но мы обо всемъ
эшомъ знаемъ, вспомпнаемъ иногда съ сожалѣніемъ,
разсказываемъ объ эшомъ какъ о быломъ, и выво-
дамъ такую аксіюму: нѣтъ вымысла, который былъ
бы лугше действительной жизни. Вотъ происхож-
деніе Романа : онъ шакъ-же имѣлъ свои фазы, свою
исторію, какъ и всякій другой родъ сочиненія;
( любопытнымъ совѣшуемъ заглянушь въ Телескопъ
1831. N° 13, отъ 77-93 стр. ); мы скажемъ полько
наше мнѣніе о пропсхожденіи Романа историге-
скаго.

Осьмнадцатый вѣкъ былъ вѣкомъ разрушенія
формъ, между шѣмъ какъ новый міръ идей развивался
въ Германіи, кооторая изнутри возсоздавала шо, что
разрушала Франція извѣтъ. Сильный взрывъ революціи
сообщился всѣмъ народамъ Европы — кромѣ Россіи,
кооторая развивается въ духѣ иныхъ началѣ, неже-
ли ея западные сосѣди — и Государства, съ боязнію
за свою самостоятельность, стали вопрошать себя
о правахъ своихъ, сшали рыться въ цыльныхъ архи-
вахъ прошедшаго — и возникъ духъ Историческихъ
изслѣдованій. Но, занимаясь изученіемъ событій,
они замѣтили, что Исторія, выражая общность
происшесшій и исключительно политическихъ бытъ
Государствъ, не имѣшь полноты, оставаясь въ не-
бреженіи преданія, повѣрья, домашнюю жизнь на-
родовъ, со всѣмъ ея разнообразіемъ — предмешы,
кошорые будучи включены въ Исторію, замедлили
бы и запутали ходъ ея, а представленные безъ
отношенія къ оной — превратились бы въ безжиз-
ненную Археологію : они облекли ихъ въ форму
Историческаго романа — и В. Скотшь, предста-
витель сего новаго стремленія, оживилъ предъ

КРИТИКА.

111

нами события временъ минувшихъ. Примѣру его
послѣдовала Ишалія, Германія, Франція и Россія,
тѣмъ болѣе, что Европа пережила — какъ мы уже
сказали— вдохновеніе и Романъ замѣнпль єй Поэму.

Мы, Русскіе, имѣли также свои фазы въ липе-
ратурѣ. До временъ Пепра І. грамашы, посла-
нія духовныхъ сановниковъ, завѣщанія или духов-
ныя В. Князей, разнаго рода записи, письма, от-
рывки изъ пушешествій — едва-ли не единственное
наслѣдство оставшееся намъ ошь предковъ....
правда, есть еще порядочный запасъ стихотворе-
ній—каковы, на пр: изданныя Киршею Даниловымъ,
Русскія пъсни, собранныя (но еще не изданныя),
какъ намъ досшовѣрно извѣстно, изъ изустныхъ
преданій двумя образованнѣйшили изъ нашихъ со-
отечественниковъ; сказки, перепечатываемыя въ
искаженномъ видѣ — запасъ богатый! Но историче-
ская критика еще не успѣла ощѣлишь благород-
наго чисшаго мешалла истины ошь всякой посто-
ронней примѣси, и пошому робко еще намъ назвать
ихъ родною собственносшію. Со временъ Пепра
І. у насъ стали появляться: оды, торжесшеныя
рѣчи, гимны, идилліи, и ш. д. — вообще Лирика, —
сентиментальныя пушешествія, — пошомъ — Баллады,
Романтическія поэмы — и наконецъ — преимуществен-
но — Историческіе романы и всякаго рода Повѣсті.

Мы не примемъ на себя шруда оцѣнки каждаго
изъ Романистовъ: это составило бы порядочную
книжку; мы и такъ довольно уклонились ошь сво-
его предмета — и поспѣшимъ прямо къ цѣли, на-
чиная рецензіей Кощел безсмертнаго, романа
Вельшмана. Скажемъ опкровенно, что мы не

112

КРИТИКА.

вполнѣ довольны разборами, по случаю появленія этого романа, и полагаемъ, что ни липераторы, ни публика не успѣли еще надлежащимъ образомъ прочесть его, но пробѣжалі вскользь. И дѣйствительно: что сказали о немъ в Молѣт (см. № 123. 1833.)? Рецензентъ наталь — вопреки Русской пословицѣ — за упокой, а кончить за здоровье, сперва ошозвался о Вельшманѣ какъ объ ученикѣ, а попью пророчилъ въ немъ Русскаго Якоба Библіографіа; но этаго мало! Въ С. Пчелѣ (см. № 255. 1833) г. Критикъ хвалилъ романъ Вельшмана п, посвящая ему трп небольшія полустранчики, обвиняешь его въ анахронизмѣ, въ чемъ Авторъ Кощея безсмертнаго и оправдался (см. № 285. 1833. С. Птел. ) передъ публикою — и этого недосташочно! Но что сказашь о разборѣ Телеграфа (см. Тел. 1833. № 12.)? это панегирикъ, — и публика, привыкшая встрѣчать въ отзывъ Журналистовъ духъ партій, могла легко принять это за жертву снисходительной пріязни... Мы, по мѣрѣ сиља нашихъ, постараемся дать большѣ подробный и строгій отчепъ объ этой книгѣ.

Краеугольнымъ камнемъ нашей рецензіи мы полагаемъ слѣдующую аксіому: не требуйте отъ автора нитего болѣе, какъ сколько самъ онъ предположилъ себѣ исполнить — и если онъ выполнилъ то, что хотѣлъ, согласно съ законами образованнаго вкуса и своего Искусства — онъ сдѣлалъ все. Но что можешь служить мѣриломъ вкуса исшиннаго и машшабомъ Искусства? Вопросъ, по вдимому, не шрубанный для рѣшенія: начала самаго Искусства, основаныя на идеяхъ философіи и — внутреннее поэтическое чувство. Но всё ли одарены имъ? Здѣсь при-

КРИТИКА.

113

томъ, необходимо самоотверженіе, которое въ
Искусствѣ сосшавляемъ одно изъ главныхъ условій:
частный мой вкусъ, мон склонности, привычки,
ничего не значатъ.

Но съ чего начать намъ? Начнемъ съ самаго
плана; — имъ мы не совсемъ довольны: у Автора
ходъ прописшѣшій вышнянутъ въ прямую линію,
которая можете продолжаться безконечно; при-
шомъ самое расположеніе романа довольно стран-
но: мы знакомимся съ героемъ его при началѣ пер-
вой главы І-го шома, и помошъ снова теряемъ изъ
виду до половины ІІ-го, а первый — весь наполнень
его родословною. Далѣе, харакшеры, а особливо жен-
скіе, не довольно индивидуальны: автору кажешься
скучно и мѣлко всмашривашься въ лица, когда онъ за-
няшь только целовѣкомъ. Но исчисленные нами — если
вамъ угодно — недосшашки происходятъ всѣ изъ осно-
вы поэтическаго харакшера самого автора: онъ весь
въ мірѣ фантазіи, которая чуждается всего част-
наго: оно для него такъ мало значишь. По шой же
самой причинѣ вы не найдете у него того доброт-
сердечія, какъ на пр.; въ Гольдсмитѣ, который васъ,
трогаетъ до слезъ, или заставляемъ смѣяться ошь
души; у него много чувства, но оно мечапельно;
онъ веселъ, игривъ, но эпо юмёръ. Таковъ Жанъ
Поль; но у нашего автора больше вкуса; даже не
смыслѣ-то скромные его намеки не оскорбляющъ
нѣжнаго чувства, или лучше, зашавляющіе пзви-
няшь ихъ — и въ эшомъ онъ сходень съ Аріосто.

Охотникамъ до классификацій мы скажемъ, что
разбираемый нами романъ принадлежитъ къ роду
Историтеско-фантаститескихъ; и хоши автору
МАЙ, КНИЖКА І.

8

114

КРИТИКА.

хотѣлось бы по примѣру В. Скошта (Х. гл. 1. м.)
вымышленное, (но далеко еще не главное лицо)
Иву Иворовича, слившись с историческим героем,
Кн. Мспиславомъ Мспиславичемъ Удатнымъ, кошо-
рый, пріѣхавъ въ Новгородъ и полюбя Ивора, шалѣ
крестнымъ ошцомъ его сына, — но попышка была
неудачна — этимъ все и кончилось: шонкая эма
нить оборвана — и мы читаемъ (ib. 143 сшр. ),
что бѣдный Ива, Богъ вѣсшь куда, скрылся отъ
Юрги, а Князь Мспиславъ послалъ гонцевъ искать
своего кресшника — между тѣмъ какъ мы на коврѣ-
самолетѣ поэша носимся надъ бездною временѣ
прошедшихъ, узнаемъ ихъ обряды, законы, повѣрія,
вслушиваемся въ старинный языкъ ихъ — и не по-
нимаемъ его! — прервутъ меня читашели: — въ этомъ
ни мало невиновашъ авшоръ: многіе изъ покупа-
телей Писемъ Курбскаго досадовали: зачѣмъ знаме-
ний изгнанникъ выражается не на-чисшо Рус-
скомъ языкъ? Не угодно- ли вамъ любимаго вашего
В. Скошта прочиташь въ подлинникѣ, а не въ Рус-
скомъ и даже не во Французскомъ переводѣ — и не
будете ли вы шакже негодовать и на него за Шот-
ландщину? Пришомъ у Велишмана языкъ древне-
Русскій, т. е. разговорный, а не Славянско-би-
блейскій. — Но шѣмь-ли еще языкомъ говорили въ
шомъ периодѣ времени? — Вомъ это возраженіе нѣ-
сколько подѣльнѣе: можешь быть самъ авшоръ ког-
да нибудь ученымъ образомъ оправдается въ этомъ
предъ читашеллями; но мы пока скажемъ, что онъ
слѣплялъ его какъ камешки мозаики изъ современ-
ныхъ шѣмъ вѣкамъ сказаній и лѣшописей. Конечно,
машемашичской точности пушь и быпь не мо-
жешь, ибо не шолько языкъ, но и самыя лѣшописи-

КРИТИКА.

115

принимая ихъ достовѣрность — не говоримъ уже
Исторія, почерпавшая изъ нихъ свои повѣство-
ванія — выражаютъ молько индивидуальный взглядъ
одного, двухъ, трехъ человѣкъ, но не всего чело-
вѣчесшва : молько сами собышія, но не разсказъ о
собышіяхъ — вѣрно себя высказываютъ, слѣдствен-
но все молько приблизительно истинно.

Теперь мы было хотѣлп попросить чипашелей
прогуляться съ нами по картинной галлереѣ наше-
го Романиспа, но боимся утомить ихъ, шѣмъ бо-
лѣе, что намъ осшается совершить еще долгій
путь по фантастическому поприщу Поэма : и по-
тому должны ограничиться-почти молько простымъ
указаніемъ лучшихъ мѣстъ въ романѣ; но не мо-
жемъ удержаться, чтобы не выписашь пѣсни дѣву-
шекъ ( т. І. 23. с. ):

« Чему пы мое веселье
По ковылью вѣешь?
Чему пы на злакъ излила
Ссуденную росу?
Вѣща душа въ дружнемъ тѣлѣ,
Сглядай мои слезы!
Изрони ты слово злашо,
Взлѣй мою радосТЬ:
Я люблю ти голубицу
Жемчужную душу! —»

Далѣе, припомнимъ еще нашимъ чипашелямъ о
гимкѣ жрецовъ (ib 29.): «свѣпь, свѣшь, свѣше вѣко-
жизный! —»; о Половецкой гаровницѣ (ib 35.), кою-
рой «паполома изъ бипой черной шерсти служила
«вмѣсто одежды, ниже пояса, а остроконечная
«шапка, вмѣсто головнаго убора; сѣдые длинные

8*

116

КРИТИКА.

« волоса были разбросаны по плечамъ и прикрыва-
« ли нагошу груди; обнаженные руки похожи были
« на выдавшиеся изъ земли корни засохшаго дере-
« ва » — это описанне ни чѣмъ не хуже В. Скот-
мова, въ его романѣ: *The Betrothed* (v. II. ch.
XIII., гдѣ онъ изображаетъ шетку Эвелини, —
зеди Бальдрингамъ: « fourscore years had not quen-
ched the brightness of her eyes, » п. м. д.
Чистая рассказъ Поэта о празднике Новогородцевъ
(ib. 90-103.), слушая ихъ дивную пѣсню: « Слава
Миру ши, Миру ши слава!» невольно вспоминаешь
о карманѣ Маншенья—Цезарёва мріумфа, въ Гёшѣ
(Propyl. II. Th. s. 147.—158.); а повѣсть его Гюль-
бухара носитъ на себѣ вполнѣ отпечатокъ Восто-
ка — выпишемъ символическіе знаки, начершанные
красавицей на мраморномъ помостѣ. « Роза — вскрип-
чаль онъ ( м. е. Ханъ), » Гюльбухара... не...
« Хадыня... дочь Мпрзы... не... раба!... два кру-
« га на Толѣ!... Погибли! » (ib. 192.). — Даже, какъ
трогательно-юморисшически описанъ Ива Иворо-
вичь, возвращившийся изъ дальнаго своего пушеше-
ствія (ib 241)! Но что можешь быть прекраснѣе
эпизода: Младень и Мильца (ib 265—281. и II. ш.
20-27.)? Сцена дѣйствія на правомъ берегу Данас-
стры (Днѣстра): Мильца сидишь при вечернемъ
сіяніи солнца у огня и задумчиво поешь: « Бѣдуе,
« бѣдуе мое сердце» — ибо любимый ею Младень ее
уже не любишь; вошь онъ возвращается и гово-
рить ей, что онъ полюбилъ Гречанку «дѣвойку
юну» — Мильца бѣжить, бросается съ умеса — ея
ишуть: «чи ли черный змѣй уѣль красную Мильну?»
а она « какъ соціное диплом, опушанное пеленою
лежала шамь» гдѣ дикій виноградникъ, какъ сѣть

КРИТИКА.

117

«звѣрлова, расштлялся по вѣтвямъ бука, какъ «паулина переплѣлъ длинныя свои нипп, унизан- «ныя огромными листьями!»... Но недолго невѣр- ный Младень наслаждался любовію красавицы-Гре- чанки, кошорую его побратими ощияли у ощца ея: «Смотрѣ Мильца» — говоришь онъ, вбѣжавъ къ прежней своей подругѣ, женѣ Саввы Ивпча—«ядови- «пая Зоя Грекина ужалила меня своимъ желѣзомъ»— онъ падаетъ окровавленный — и «ищейный песь лижетъ теплую кровь.» — Читай расказъ Поэма о лабрѣ и стантѣ — (м. II. 34, — 65.) невольно ду- маемъ о Тассовой Эрминіи, которая —

«...in rileggendo poi le proprie note
«Rigò di belle lagrime le gote.»

Вспомнимъ, наконецъ, его миологическія догадки о Чудѣ-Юдѣ и ш. д. и послѣ всего этого, кажешься памъ, что небольшіе недостатки щедро выкуплены поэтическими красотами романа. Не возра- зяшь ли еще, что герой его Ива не шакъ-по далекъ: да Сервантесовъ Донъ Кихофѣ нѣмѣтъ! то пъ и другой странствующъ по свѣту: одинъ съ своимъ Санчо Пансой, а другой съ Лазаремъ сказочникомъ; одинъ начался сказаній о рыцарскихъ подвигахъ, другой наслушался сказокъ ошъ попа Симона и ъдѣшнѣ ошыскивать жену свою, кошорую въ самую ночь брака сманилъ у него Полякъ; а бѣд- ный Ива, воображал, что ее похилия Кощей без- смертный, скачешь себѣ да скачешь...... добрый пушь ему!

будемъ продолженіе.

ТЕАТРЪ.

=

РЕВИЗОРЪ, комедія, въ 5 дѣйствіяхъ, соч. Н.
Гоголя.

Странное дѣло: мы, кажешься, любимъ трунить,
иногда шушить, чаще насмѣхашься, умѣемъ иногда
довольно удачно и осмѣять одинъ другаго, и, со всѣмъ
нѣмъ, комедія, эшопъ родъ сочиненій, который
болѣе другихъ могъ бы удовлетворить нашей по
видимому общей наклонности, есťь явленіе чрез-
вычайно у насъ рѣдкое. Опъ чего это? — Исто-
щаемъся ли остроуміе наше въ однихъ пересудахъ,
не получивъ еще драматическаго направленія, или
ошь хого, что само общество наше не представ-
ляешьъ ni довольно способовъ, ни довольно посто-
яннаго разнообразія для комическаго дарованія? рѣ-
шить трудно. Можешь быпь то или другое вмѣ-
стѣ. — И по эшой-то причинѣ мы должны чрезвы-
чайно дорожишь счастливымъ явлениемъ, когда ша-
ланшь умѣешь выбиться изъ пошлыхъ житейскихъ

ТЕАТРЪ.

121

сплешней, а благопріятныя обстоятельства допу-
слятъ его выразиться свободно, безопасительно.

Комедія есть дѣло общесвѣд енное. Эпо подвигъ,
это произшествіе. Исчинная комедія — эпо или ис-
повѣдь ил жалоба общества. И, смотря потому,
сколько она захватываемъ своимъ вліяніемъ обще-
ственныхъ интересовъ, она — или подымается на
степень исчинной комедіи, или — дѣлается просто
зрѣлищемъ, болѣе или менѣе забавнымъ, съ невин-
ною цѣлію занять праздное вниманіе и нѣсколько
праздныхъ минутъ нашей жизни. Если — бы нужно
было, слаѣдя прежнимъ примѣрамъ, находишь и въ
комедіи роды и виды, то, по весьма многимъ основа-
тельнымъ причинамъ, можно бы высокою комедією
назвать въ наше время ту, которая имѣешъ силу
урока, осшавляешъ упрекъ на совѣстии, вмѣстѣ
съ смѣхомъ, подымаемъ краску стыда въ лицо. Ис-
тина никогда не опасна, какъ бы она безжалостно
не унижала кого-нибудь изъ насъ. Вредъ ея въ эпою
случаѣ будетъ относительный, частный и цѣлеб-
ный. Если падъ остроумія одинъ только смѣхъ,
то эпою смѣхъ имѣть всю святосшь добро-
дѣтели, все достоинство нравоученія, всю заслугу
добра. Тутъ чѣмъ болѣе смѣются, чѣмъ искрен-
нѣе, чѣмъ злѣе смѣются, тѣмъ болѣе надеждъ для
нравственности, тѣмъ эми надежды сбыточнѣе.
Что за заслуга напась на мѣлочную, частную сла-
босшь, на какойнибудь темный недоспамокъ, на
какойнибудь ничтожный порокъ — все это очень

122

ТЕАТРЪ.

можешь быть смѣшно, но для кого важно? —
Что въ этомъ смѣхѣ, какъ бы мы много не смѣя-
лись, когда намъ высшавятъ или какого-нибудь
бѣднаго скрягу, или какого-нибудь полуумнаго ошь
любви старичишку, или мужа, который немножко
щекошливѣе другихъ къ своей чесши? Надъ чѣмъ
мы шуть смѣемся? Надъ своею бѣдною природою,
кошорая и у всѣхъ насъ не довольно тверда, надъ
этимъ недосшашкомъ здраваго смысла, которымъ
право не многіе изъ насъ могушъ похвалишься. Мы
шуть смѣемся нѣкоторымъ образомъ надъ несчастіемъ
другаго: потому что глупоссть есть несчастіе. Нась
забавляешь тушь бѣда другаго: мы здѣсь смѣемся
отъ того, что другой стоить передъ нами въ ша-
комъ положеніи, что ему не до смѣха. Ошь того-по
комедія во всѣ шѣ времена, когда ее шакъ понима-
ли, счидалась просто забавою, пошѣхою, часто шу-
шовствомъ и всегда средствомъ развлеченія. Ошсюда
могло бышь и мнѣніе, что человѣку, которому, по
общественнымъ ошношеніямъ его, не лызя было безъ
укоризны для своего досшоинства принимашь уча-
стія въ общихъ житейскихъ сплетняхъ, шакже ма-
ло счидалось приличнымъ посѣщать и комическія
зрѣлища. Комедія долгое время была—грѣхъ поэти-
зрованный!

Но есть другая, или готовится другая комедія,
комедія цивилизаціи, гдѣ человѣкъ семейный усту-
паетъ мѣсто человѣку общественному, гдѣ частныя
отношенія замѣняются общинами.—Каждый вѣкъ имѣ-
епъ свою мысль, каждая мысль ищетъ способовъ выра-
зить себя въ дѣйствіи. Если Тартюфъ былъ въ свое
время комедіею высокою, то это потому только, чтоо
онъ былъ комедіею общественною: въ ней вырази-

ТЕАТРЪ.

123

лось тогдашнее общество не въ частныхъ своихъ
ошношеніяхъ, кошорыя во вское время ничтожны,
но въ ошношеніяхъ той мысл, кошорая въ то вре-
мя власштвовала въ немъ, давала направленіе ему,
составляла духъ его.

Могущему порокъ — брань,
Безсильному — презрѣнье.

какъ говоришъ Поэтъ нашъ. Дайше намъ не ли-
цо, которое можетъ имѣть слабости шакъ-же какъ
и добродѣтли, но идею, кошорая дѣлаешь это
лицо негоднымъ въ обществѣ; изобразите намъ не
отрывокъ изъ жизни нѣкошорыхъ людей, которые
могушъ быть самъ по себѣ очень смѣшны, но ош-
рывокъ изъ шѣхъ нравовъ, кошорые болѣе или ме-
нѣе составляющъ собою чершы современной физіо-
номіи общества. Личная слабость, личный недо-
сташокъ, могушъ быть смѣшны, но для кого они
вредны? Только для самихъ себя, много что еще
для шѣхъ, которые связаны съ ними жизненными
ошношеніями; но есть лица, въ кошорыхъ смѣшна
не собственная ихъ слабоссть, не слабость человѣ-
ка, но то, чтоб ему присвоено общественными его
ошношеніями, то, чтоб дѣлается въ немъ вредомъ для
другихъ. И вотъ куда долженъ быть устремленъ бичь
Комедіи. Дурное свойство человѣка, поддерживаемое
общественнымъ его положеніемъ должно быть пре-
слаŭдаемо нещадно: тушь мы бьемъ уже не человѣка,
а злоупотребленіе. Но, смѣясь надъ нимъ, скажушъ,
не ослабляемъ ли мы этимъ уваженіе къ такимъ
предметамъ, которые для блага общественнаго
должны быть благоговѣйно уважены? Нисколько;
напротивъ, это очищаемъ, укрѣпляемъ наше уваже-

124

ТЕАТРЪ.

ніе къ нимъ. Власть всегда свяша: въ душѣ каждаго
есть неискоренимое уваженіе къ ней, — потому что
не льзя быпь безъ уваженія къ порядку, къ справедливости; и, какъ нѣшь ничего смѣшнаго ни
въ порядкѣ, ни въ справедливости, такъ ничего
нѣшь смѣшнаго и въ идеѣ власти. Кто будешь
смѣяться надъ властью родительскою, или надъ
подчиненностью дѣшей лицу? Но если эпотъ
порядокъ, эша справедливость или законность, ста-
новился маскою для какого-нибудь негодяя, сред-
швомъ удовлетворенія его природы, которая въ
явномъ раздорѣ со всякою законносшью, и если-бы
что умѣль осмѣять предъ нами это злоупотребле-
ніе, шо едва-ли это повредить нашему уваженью къ
порядку. Одно свято, другое постыдно: эпіого не
льзя связать вмѣстѣ. Если мы смѣемся надъ взяточникомъ Городничимъ, или надъ взяточникомъ Судьею:
значитъ-ли что мы смѣемся надъ благоустройствомъ
или правосудіемъ? Эшо значитъ только то, что
мы мстимъ за оскорбленіе нашей нравственной при-
роды, вооружаемъ ее презрѣньемъ къ злу, грозимъ
ей казнію общественнаго мнѣнія.

Взглянувши такъ на Комедію, мы найдемъ, что по
«Ревизоръ» есть явленіе чрезвычайно важное въ на-
шей Словесности. Кто знаешь, какъ тяжело у насъ
добывается современность, тошь будешь умѣть
цѣнить трудъ Гоголя. Мы часто твердимъ, что
Словесность есть выраженіе общества, не обращая
вниманія, или забывая то, что это испина не на-
ша. Наше общество начинаешь сознавать себя, но
не выражаемъ еще. Мы по-очереди, то скромны,
то засѣнчивы, и безъ очереди лѣнивы. Кромѣ
этого, мы не пріучили еще ссѣя къ общественнымъ

ТВАТРЪ.

125

урокамъ: мы, по видимому, не выжили еще изъ вре-
менъ Басни. Начиная уже съ чувствомъ негодованія
опворачиваться отъ злоупотребленій и порочныхъ
дѣйствій, мы все еще осторожно презираемъ ихъ,
какъ-то церемонимся съ ними и, хошя уже рѣже
пожимаемъ имъ руку, но все еще какъ-то совѣ-
стимся по спарой пріязненной памяти — позорить
ихъ звонкимъ смѣхомъ на сценѣ. Я столько ува-
жаю мое время, что ни какъ не соглашусь, будто
бы это пошому, что сцена въ этомъ случаѣ сбере-
гаетъ много родственнаго съ партнеромъ. Нѣтъ!
мы, какъ кто ни говори, кто на что ни указывай,
а мы лучше временъ Ябеды, Честнаго Секретаря,
или временъ до-Недорослевскихъ, даже и пошому
лучше, что имтемъ «Ревизора.»

Да, Ревизоръ смѣшонъ, говорятъ, это преумо-
рительный фарсъ! Нѣтъ, господа, найдите, пошру-
дись yourself изобрѣсти другое выраженіе. Чтобы то-
но характеризовать комедію съ такимъ содержа-
ніемъ какъ Ревизоръ, для этого традиціи вашей
піотики не сыщушь причичнаго прилагательнаго.
Если правила пишутся съ произведеній, а произве-
денія выражаютъ общества, — пю наше общесвѣто
другое нежели то, когда эти Риторики и эти
Піотики составились. Другіе элементы общества:
другіе элементы и комедіи! Тушь, можешь бышь,
начинается новая драма, хотя съ перемѣною вещи
мы и оставляемъ прежнее ея названіе.

Есшь двѣ драматическія истины: испина действи-
тельнаго и испина бозможнаго. Первая—когда бе-
рушься лица, шакъ какъ они предспавляющіся наблю-
дательному вниманію въ извѣсшное время, въ извѣ-

126

ТЕАТРЪ.

сшныхъ отношеніяхъ, со всѣми индивидуальными свой-
свивами своими—это проспос ошрывокъ изъ жизни, по-
вторяемый сценическимъ искусствомъ. А пособу
здѣсь, какъ въ подражаніи, чѣмъ болѣе будетъ удер-
жано сходство съ подлинникомъ, шѣмъ произведеніе
будеть выше, шѣмъ оно совершеннѣе. Тутьі-
альная вѣрносТЬ есть чѣль и мѣра успѣха. Произвед-
нія этого рода може самое въ искусствѣ драмашчеч-
скомъ, что поршрѣть въ живописи. И хотя не льзя
не признашъ всей трудности, всей рѣдкости даро-
ваній для подобныхъ произведеній, но все это
шаланшъ памятиваго вниманія, живаго, гибкаго
чувства, на кошоромъ различныя ощущенія оста-
вили вѣрные отпечатки, гошовые при первомъ
требованіи фантазіи опять сомкнуться въ живые
образы. Спла этого рода шаланша — есть порази-
тельное правдоподобіе, и, какъ сравненіе вообще
вещь нетрудная, шо и достописство эпшъ шалан-
шовъ легче постигается п согласнѣе признается. Въ
«Горѣ отъ ума» мы пмѣемъ образцовое произведеніе
такого шаланша. Другая драмашческая поспина—ис-
тина возможнаго—глубже, рѣже всшрѣчается и еще
рѣже увѣнчивается общимъ согласнымъ успѣхомъ.
Она не въ шомъ соспошшъ, чтобы создать лица,
составить правдоподобно действіе, снять отпета-
токъ действительной, момента жизни общесшва,
или, по крайней мѣрѣ, не имѣть всего этого исключи-
тельно въ виду, нѣтъ, она сплится выразить сущно-
сти, или, какъ говорять, шпцы лицъ, изобразить
не шо, чтоб думалъ, говорилъ, или какъ действо-
валъ шопь или другой, въ томъ или другомъ полож-
еніи, но піо, чтоб каждый изъ нихъ, по свойству
своей природы, могъ и долженъ былъ бы чувство-

ТЕАТРЪ.

127

вать, мыслишь, или какъ поступать въ данныхъ об-
стоятельствахъ. Тутъ не въ шомъ дѣло: дѣйстви-
тельность ли такъ было; но въ шомъ: такъ ли бы было,
если-бы данныея лица поставить въ тѣ соотноше-
нія, въ какихъ авшоръ ихъ выводишь на сцену.
Для этого не довольно списать со всемю мѣлочною
вѣрностію одно какое — нибудь лицо, потому что
другое лицо, съ другимъ харакшеромъ, съ другимъ
темпераментомъ, стало-бы дѣйствовашь иначе:
нѣтъ, надобно посшичъ шошъ элеменшъ, шо нагало,
кошорое бы опредѣлило дѣйствіе лица въ извѣст-
ныхъ отношеніяхъ, независимо ошъ всѣхъ разно-
образныхъ случайностей возраста, темперамента,
характера и другихъ особыхъ отличій. Не дѣло
Комика разыскивашь откуда взялось, или какъ со-
ставилось это начало: для этого нуженъ умъ
другаго свойства, онъ сколько глубоко ощущаетъ
это начало, видитъ его вліяніе, замѣчаетъ его въ
дѣйствіи, и пошомъ въ видимой формѣ, въ живомъ
человѣкѣ воплощаетъ эшу душу, кошорая въ дѣй-
ствиемѣльности кроется глубоко на днѣ нашей
природы.

Съ этой стороны надобно разсматривать и «Ревизора». Комикъ нашъ вовсе, по видимому, не за-
ботился о томъ, чшобы изобразить затруднитель-
ное положеніе людей, которые ждутъ справедливой
бѣды для себя. Можешь бышь, по свойству своего
шаланта, онъ и не могъ бы списать съ комическою
вѣрностію такого происшествія, кошорое само
по себѣ скорѣе возбуждаемъ негодованіе, нежели
смѣхъ, скорѣе родить горечь сатиры, чѣмъ
добродушную веселосшь комедіи. И пошому въ «Ре-
визорѣ» мы будемъ напрасно искать этой наружной

128

ТЕАТРЪ.

истины, которой мы привыкли до сихъ поръ требо-
вать отъ Комедіи. Тушъ есть истина Идъи, истина
внутренняя, кошорая ставишъ эту комедію высоко
между небольшимъ числомъ нашихъ оригинальныхъ
драматическихъ произведеній. Содержаніе Ревизора,
конечно уже всѣмъ извѣстно. Въ одномъ неболь-
шомъ городкѣ, наполненномъ Бобчинсками и Доб-
чинскими, Городничій, имѣвшій весьма уважитель-
ныя причины не жаловать Ревизоровъ, со страху,
принялъ за него ошибкою молодаго шалуна, Шеер-
бургскаго чиновника, который, ъхавши въ опускъ
къ ощу въ деревню, профинтилъ, какъ выражает-
ся его слуга Осипъ, свои денежки, и былъ застиг-
нушь въ томъ городкѣ величайшимъ изъ человѣче-
скихъ злощастій — безденежьемъ. Мы согласимся
охотно, съ нѣкоторыми криками, чipo предметъ
этотъ сливкомъ уже не новъ ни для комедіи, ни
для действительности. Люди шакъ много и во
всемъ ошибались, чipo весьма уже трудно найти
новую ошибку, изъ которой можно было бы сдѣ-
лазать что-нибудь новое въ комедіи. Но если спра-
ведливо старое правило, чipo ошибаться целовѣку
сродно, то я не вижу причинъ, почему бы не оши-
бившься и Городничему, который, какъ изъ комедіи
видно, къ свойствамъ человѣческимъ, присоединялъ еще и свойства городничаго. Но дѣло не
въ томъ, какъ мы уже замѣтили. — Надобно взгля-
нуть, какъ, сдѣлавши эту ошибку действующею
основою въ своей комедіи, авшоръ нашъ умѣль вы-
разить сущности щѣхъ людей, изъ которыхъ со-
ставляешься разнородная масса нашихъ провинціяль-
ныхъ нравовъ. Я не знаю, почему все это можешь
быть оскорбительно для щѣхъ, кого судьба назвала

ТЕАТРЬ.

129

Городничем, Судьею или Купцомъ: комед'я не аксісма, она ни какъ не дѣлаешь общихъ правилъ, или, говоря выраженіемъ менте понятнымъ, хомя и болѣе употребительнымъ, не обобщаешь въ своихъ лицахъ всего общества. Мы смѣяться можемъ шолько надъ исключеніями вольными и невольными, особенно надъ послѣдними. А эти-по послѣдія и смѣшашь пась макъ въ Ревпзорѣ.

Скажемъ теперь нѣсколько словъ о поставкѣ этой комедіи на Московской сценѣ. Слухи, письма и пріѣзжіе изъ Петербурга возбудили общее нешерпѣніе видѣть скорѣе эшу комедію. Нѣсколько экземпляровъ, скупо доставленныхъ въ наши книжныя лагки, наскоро прочитанныхъ, пропзвели не менѣе различные молки: хвалили и смѣялись, бранили и смѣялись и просто смѣялись: и попому весьма любопытно было видѣть, какое впечатѣніе сдѣлаешь представленіе ея на сценѣ. Намъ много говорили объ усѣхѣ этой комедіи въ Петербургѣ, объ образцовой игрѣ Сосницкаго, объ остроумной-обстановкѣ; мы радовались и ждали нешерпѣливо видѣть все эпо и у себя. Тушь шло дѣло не о Французскихъ маркизахъ, не объ Арисшокрашическихъ госшиныхъ, кошорыхъ узнать не всякому Богъ судилъ à posteriori, но о нашемъ обыкновенномъ бытѣ; мутъ нашъ Городничий; вотъ нашъ судья Тяпкинъ-Алпкинъ; вошь любознавельный почтмейстеръ; вошь емопритель надъ Богоугодными заведеніями, у кошораго больные выздоравливаютъ какъ мухи, несшолько медикаментами, какъ гестностію и порядкомъ; вошь Добчинскій, кошорый радъ бѣжать пѣшушкомъ за городническими дрожками; вошь другой Бобчинскій, кошораго невольная дрожь берешь,

МАЙ, КНИЖКА І.

9

130

ТЕАТРЪ.

когда говоришъ вельможа: все это наше, безъ займа, безъ бусурманскаго вліянія, шушъ для вѣрносши не надобно справляшься съ хрониками, съ древними статуями, съ каршинами: чашьме на первомъ перекресткѣ — и вошь пошянешся передъ вами нескончаемая перспекшива этихъ Бобчинскихъ, Добчинскихъ, Землиникъ, Андреевпчей, Аммосовичей, купцовъ съ кулечками и подносиками и пр. пр. Тушь актеру не зачѣмь ломать головы надъ придумками: чашнь и смошри. Вошь отъ чего «Ревизоръ» при всѣхъ сценическихъ недоспаткахъ — непзбѣжныхъ впрочемъ у насъ,—въ цѣломъ идешь, можешь быть, удачнѣе всѣхъ комедій на нашей сценѣ. Мы не пишемъ здѣсь разбора игры, и пошому не входимъ въ подробносши сужденій объ исполненіи, но все считаемъ не пзлишнимъ замѣшить, что при первомъ предшавленіи пьеса шла очень скоро. Въ разговорахъ не было шой лѣнивой медленности, шой благоразумной неспѣшности, кошторыя сосшавляющъ природныя принадлежности нашего шемпераменша. У насъ не много пылкихъ говоруновъ: мы говоримъ разсудишельно. Даже въ столицахъ у насъ, гдѣ общесшвенное положеніе возбуждаетъ большую движимосшь по крайней мѣрѣ, если недѣятельность, скороговорка вещь рѣдкая, а шѣмь менѣе въ провинціяхъ, гдѣ можно иногда говоришь цѣлый вѣкъ въ просонкахъ. Гоголь глубоко понялъ это. Перечшите его комедію, вы увидите, съ какимъ необыкновеннымъ искусствомъ онъ умѣлъ передать намъ эту вѣчно затруднительную, полузаикающуюся фразу провинціи, съ этими привабленіями: онъ говорить, мы говорить, какъ онъ мастерски схватилъ эту лѣнивую неточность, бѣд-

ТЕАТРЪ.

131

посьь въ выраженніи съ добавкою руки. Далѣе, по
свойству комедіи, жизнь всегда въ ней изобраз
жается ярче, рѣзче, нѣсколько усиленнѣе, нежели мы
находимъ ее между нами. Въ Ревизорѣ эша яркость
сама по себѣ доведена уже нѣкоторымъ образомъ
до рѣзкости, а пошому усиливашь ее значишъ по-
дымать до каррикашуры, чшо омчасти и было на
нашей сценѣ. Въ эшомъ то и искусство, чтобы не
переходишь черезъ край: тушь актеръ и авторъ
сливаются: одинъ поддерживаешь и дополняешь дру-
гаго. Комната городничаго устроена была, вѣроян-
но, по Петербургскимъ традиціямъ и превосход-
но. Кшо не помнитъ и эшихъ фамильныхъ порніре-
шовъ хозяина и хозяйки, которые для повѣрки
тушь же и сами на лицо, и эшихъ пашентовъ на
чинъ Тишулярнаго Совѣтника въ рамкахъ, и эшой,
наконецъ, вѣчной огромной бушыли съ наштойкою
на окнѣ, коморая при всѣхъ нашихъ обществен-
ныхъ перемѣнахъ, улучшеніяхъ, нововведеніяхъ,
движеніяхъ впередъ и назадъ, осchalась неподвижна,
на прежнемъ мѣстѣ, въ прежнемъ величіи.

Какое же впечатлѣніе Ревизоръ произвелъ въ Мо-
сквѣ, и въ чемъ заключается достоинство этого за-
мѣчашельнаго произведенія какъ Комедіи, объ эшомъ
мы скажемъ, можетъ быть, нѣсколько поболѣе въ
Перечнѣ Наблюдателя.

АНДРОССОВЪ.

9*

Нурнальныя Отмітки.

=

НАПОЛЕОНЪ МИЁЪ, НАПОЛЕОНЪ НЕ СУЩЕ-
СТВОВАЛЪ (*).

Наполеонъ Бонапарте, о конопоръ макъ много бы-
ло говорено и писано, никогда не сущесшвовалъ. Это
лицо чисто аллегорическое. Оно не что иное, какъ
олицетворенное солнце: мнѣніе это утверждается на
томъ, что все извѣстное намъ о великомъ Наполеонѣ
взято изъ принадлежностей этого свѣтила.

Пересмотримъ итогъ, чтобъ намъ говорятъ объ этомъ
чудномъ человѣкѣ. Намъ говорятъ:

Что онъ назывался Наполеономъ Бонапарте;

Что онъ родился на островѣ Средиземнаго моря;

Что мать его называлась Летиціею;

Что онъ имѣлъ трехъ сестеръ и четырехъ брать-
евъ, изъ кошорыхъ трое были королями;

(*) Мы взяли эту сташью изъ одного Ньмецкаго журнала,
кошорый перевелъ ее изъ Французскаго: EMANCIPATION.