— 46 —

молчанія,—точно; по крайности, хошь одинъ изъ моихъ дѣтей голодать не станетъ; хошь одинъ, да будетъ счастливые! Авось, поможетъ, Богъ дастъ, возьмутъ, взимаются, беречь станутъ... Нонче же день такой, подъ новый годъ... Подумаютъ, на счастье послалъ Господь, ну, и возьмутъ, оберегать станутъ.

— Эхъ, хе! вотъ-те и новый годъ!.. Чѣмъ бы радоваться, тѣшиться... Эхъ, фу! фу, а!

— А насчетъ человѣка, о комъ мы вечоръ говорили, продолжалъ Яша, пропустившій мимо ушей восклицаніе тестя,—человѣкъ хорошій, надежный, тоже вотъ и достатки большіе имѣть, что ему! не даромъ идетъ о немъ слава по всему кварталу.

— Что говорить! возразилъ тесть тономъ раздумья,— человѣкъ хорошій, это точно; а все жаль, Яша! фу, фу; а человѣкъ, то-есть, лучше быть нельзя; точно, хорошій человѣкъ! Больше ста разъ можетъ статься довелось мнѣ играть у него на дворѣ: только занigliръ—себчасъ тѣбѣ гривенникъ высылаетъ... И не то, примѣрно, есть другие госнода, играть очень заставляютъ, то-есть, безперечь; нѣтъ, говорилъ, ступай, братецъ; самъ изъ форточки покажется; игры, говоритъ, мнѣ твоей ненадобно... такъ, ни за что дастъ гривенникъ... баринъ чего ужъ лучше!

Яша ничего не отвѣчалъ; у старика также, видно, отпала охота разговаривать; оба шли молча до тѣхъ поръ, пока мальчикъ, выглядывавшій время отъ времени изъ своей засады, окончательно не оторвалъ носа отъ клапана, мѣшавшаго ему глядѣть на улицу, и не закричалъ:

— Пусти меня, дѣдушка, домой пришли!

— Тсс... тише, не шуми! сказалъ старикъ, снова набрасывая полу шинели на голову внучка,—надо изловчиться, примѣрно, какъ-нибудь, пройти, такъ легонько... промолвилъ онъ, наклоняясь къ зятю.—Главная причина, слышь, не повстрѣчаться бы намъ съ Васильемъ Аова-насьевичемъ: очень сердитъ нонче; ужъ коли да провѣдаетъ это—денегъ нѣтъ, велить съѣзжать съ квартиры, это ужъ безпремѣнно!.. Завтра, можетъ статься, для наваго-то года какъ-нибудь посовѣстится... А мы тѣмъ временемъ извернемся... Завтра съ утра пойду играть, авось что и добуду; малую толику выплатимъ ему за квартиру, онъ, слышь, того, и обождеть!

Проговоривъ все это съ явнымъ намѣреніемъ обнаде-

— 47 —

жить зятя, старикъ опустилъ ладонь къ тому мѣсту ши-
нели, гдѣ скрывалась голова внучка. чтобъ, въ случаѣ
надобности, тотчасъ же зажать ему ротъ, и, бережно сту-
пая по снѣгу, вошелъ подъ ворота вмѣстѣ съ Яшей.

Домъ выходилъ на уголъ двухъ переулковъ; то было
каменное, но одноэтажное и неоштукатуренное зданіе,
принадлежавшее вдовѣ какого-то Дроздова, что можно
было прочесть, при дневномъ свѣтѣ, на же,томъ ярлыкѣ,
прибитомъ надъ воротами. Къ этому дому примыкали,
одинъ за другимъ, еще четыре дома, но ужъ деревянные
и глядѣвшіе своими низенькими окнами прямо на распи-
вочную, расположенную въ сосѣднемъ переулкѣ. Ворота
каменнаго, передового зданія служили единственнымъ со-
общеніемъ съ другими владѣніями вдовы Дроздовой. Чтобы
попасть въ дальній домъ, вмѣщавшій квартиру гаера, слѣ-
довало пройти длинный, предлинный дворъ, ограниченный
справа четырьмя деревянными домами, слѣва заборами;
дно двора замыкалось тѣми же барочными досками, про-
сверленными дырами.

Въ лѣтнее время дворъ Дроздовой походилъ еще на
что-нибудь: трава и крапива росли въ изобиліи; въ зад-
немъ углу возвышалось даже какое-то деревцо; и дѣти
обывателей могли дышать свѣжимъ воздухомъ, какъ только
очищалась помойная яма, что происходило ровно разъ въ
мѣсяцѣ. Но лишь только наступалъ ноябрь съ своими
вѣтрами и снѣгами, дворъ дѣлался окончательно ужъ ни
на что не похожимъ: учитель словесности и чистописанія,
жившій на хлѣбахъ у самой хозяйки, не даромъ называлъ
ея дворъ Кавказомъ Дарьяльскаго ущелья. Снѣгъ съ кро-
вель сметали внутрь двора, и снѣжные бугры возвыша-
лись со всѣхъ сторонъ, какъ волны окаменѣлаго. Недо-
витаго моря; всякій жилецъ выносилъ сюда все, что на-
ходилъ лишнимъ въ хозяйствѣ; кромѣ того, выкатывалъ
бочки, корчаги, корыта; веревки съ висѣвшимъ бѣльемъ,
протянутыя отъ кровель до забора, распространяли по-
всюду темноту полярныхъ ночей. Если бъ Яша и его тесть
не были здѣшними обывателями, и если бъ, вдобавокъ, не
раскидывалось надъ ними ясное морозное небо, усѣянное
ярко блиставшими звѣздами, они, вѣрно, не нашли бы
дороги. На дворѣ царствовала мертвая тишина, изрѣдка
прерываемал звяканьемъ колокольчика, возвѣщавшаго, что
въ распивочную сосѣдняго переулка навѣдывались гости.

Къ типинѣ этой, вскорѣ, однакожъ, примѣшалось ка-

— 48 —

кое-то шипѣнье, очевидно выходившее изъ дальнейшъ сѣ-
ней. Сдѣлавъ еще нѣсколько шаговъ, старый кларнетистъ
увидѣлъ на полу сѣней огненную звѣзду, а немного по-
выше—круглое, одутловатое лицо, освѣщенное трубою за-
кипавшаго самовара.

— Эхъ, нелегкал его возьми, онъ... шепнулъ старикъ,
невольно дѣлая шагъ назадъ и тотчасъ же приводя въ
джѣствіе опущенную ладонь, то-есть, зажимая ротъ внучку,
изъ предосторожности, чтобъ тотъ какъ-нибудь не вы-
далъ.

— Анна Ивановна, это вы? раздался почти въ то же время въ сѣняхъ гнусливый голосъ, старавшійся казаться пріятнымъ.

— Гм! гм! откашлянулся старикъ.

— Что его бояться! пускай гонить съ квартиры, квар-
тира его!.. пробормоталъ Яша, который, подобно всѣмъ
людямъ, обнаруживающимъ робость и нерѣшительность въ
мелочахъ жизни, сдѣлался вдругъ необыкновенно храбръ
въ минуту истинной опасности.

— Анна Ивановна, вы ли это? повторилъ голосъ.

— Нѣтъ, гм! гм'.. это я... гм! это мы! отозвался ста-
рикъ, приближалось къ сѣнямъ и опуская руки, при чемъ
полы шинели распахнулись и пропустили голову мальчи-
ка.—Поди, Ваня, къ матери, скажи, сейчасъ, молъ, бу-
демъ, примолвилъ старикъ, нагибаясь къ внучку, который
мгновенно исчезъ въ какой-то темной двери.—Это мы! за-
ключилъ старикъ, окончательно ужъ вступая въ сѣни,
обѣщенныея сверху до низу инеемъ.

Василій Атанасьевичъ человѣкъ среднего роста, сред-
няго возраста, лѣтъ, такъ, подъ пятьдесятъ, съ лицомъ
пухлымъ, но болѣзненнымъ и такимъ зеленымъ, какъ
будто питался онъ одинимъ только сѣпомъ (меня не уди-
вило бы, если бъ Василій Атанасьевичъ точно питался тра-
вою); онъ нюхалъ табакъ, и подъ посомъ его, изрядно
опухшимъ, виднѣлись всегда слѣды табачной пыли. Рѣд-
кіе волосы Василія Атанасьевича, зачесанные съ праваго
уха на лѣвое, съ явнымъ намѣреніемъ скрыть лысину,
были обѣлокуры. Говорятъ, будто лица людей обѣлокурыхъ
всегда мятче и пріятнѣе, чѣмъ у брюнетовъ; я съ этимъ
не согласенъ; встрѣчаются и обѣлокурыя лица, на которыхъ
грубыя человѣческія свойства какъ бы сосредоточили свою
резиденцію. За доказательствами идти не далеко... но оста-
вимъ это! Коротенькій халатъ, подпоясанный платкомъ,

— 49 —

позволялъ любоваться на груди Василія Аөанасьевича тем-
нымъ съ свѣтлыми пуговицами жилетомъ, подъ которымъ
дрожалъ, какъ студень, жирный подбородокъ. Василій
Аөанасьевичъ былъ золотильщикъ; но въ настоящее время
онъ мало занимался ремесломъ своимъ; время уходило на
разыскиваніе невѣсты, которая по возможности дочина
была осуществлять (такъ самъ онъ говорилъ) три достоин-
ства: молодость, красоту и достатокъ. Василій Аөанасье-
вичъ нанималъ у Дроздовой весь задній домъ, состоявшій
изъ четырехъ комнатъ; девъ комнаты отдавалъ внаймы,
въ остальныхъ двухъ самъ помѣщался. Съ жильцами сво-
ими обходился онъ хорошо, то-есть, требовалъ только съ
ихъ стороны строжайшей аккуратности и еще безграни-
наго уваженія къ себѣ собственно, какъ къ главному хо-
зяину квартиры. Вообще говоря, онъ человѣкъ обращенія
ровнаго, но твердъ въ словѣ; если укъ скажетъ, чтобъ
жилецъ черезъ часъ очистилъ квартиру, такъ укъ поста-
витъ на своемъ. Онъ никогда не горячился; голосъ его
возвышался въ тѣхъ только, рѣдкихъ, впрочемъ, случаяхъ,
когда упрямый, неуважительный жилецъ вынуждалъ его
грозить полиціей.

— Гм! гм! это мы, Василій Аөанасьевичъ, повторилъ
старикъ, стараясь придать слову „мы“ какое-то особенно
нѣжное выраженье.

— Вилку, братъ, вижу... сказалъ золотильщикъ, окиды-
вая жильцовъ такимъ взглядомъ, что когда онъ снова
обратилъ глаза къ самовару, самоваръ зашипѣлъ сильнѣе
прежняго.—Вилку, подхватилъ онъ; —только этого мало:
требуются деньги за квартиру, вотъ что!

— Гм! гм!.. изволишь видѣть, Василій Аөанасьевичъ... оно, то-есть... мы, изволишь видѣть...

— Что тутъ толковать! все одно, не сегодня, завтра
надо сказать, нѣтъ денег! отрывисто произнесъ Яша.

Василій Аөанасьевичъ поднялъ голову.

— Какъ же можешь ты это говорить своему хозяину?
повторилъ Василій Аөанасьевичъ съ чувствомъ глубочай-
шаго достоинства.

— Который цѣлковый мы вамъ должны, тотъ запла-
тимъ и квартиру очистимъ, а кричать на насъ нечего!
возразилъ Яша съ такою горячностью, какой вовсе нельзя
было ожидать отъ полузамерзнувшаго человѣка; впрочемъ,
говорятъ, и ледъ даетъ скру при сильномъ трени.

Такая выходка въ конецъ ошеломила золотильщика.

Сочиненіл. Д. В. Григоровича. Т. V.

4

— 50 —

— Когда такъ, сказалъ онъ, горделиво запахивая халатъ,—вонъ, ступай вонъ!.. не то я повелу сюда...

Слово полиція готово ужъ было сорваться съ языка раздраженного Василія Атанасьевича, и, нѣтъ сомнѣнія, онъ привелъ бы въ дѣйствіе свою угрозу, ели бъ старицъ не поспѣшилъ остановить его.

— Эхъ, Василій Атанасьевичъ, и для такого дня, для новаго - то года?.. полно! сказалъ онъ, толкая локтемъ зятя,—мы тебе заплатимъ, все до последней копеечки очистимъ... только, маленечко еще... слышь, повремени маленько!.. У насъ и разговору, примѣрно, матеріи такой не было бы, не случись горя... не сюми Яша ногу... Мы всегда платили, кажись, исправно; повремени, по силѣ возможности: то-есть, вотъ какъ: по гробѣ жизни благодарить станемъ! Ну хорошо, сгонишь, это примѣрно, ты насъ съ квартиры, нонче сгонишь; все одно, завтра никто ее не сметъ; вѣдь также пустая останется!.. Дай намъ воздохнуть, поуправиться... завтра новый годъ, авось сотворить Господь, для того для добуду деньженокъ... обожди, благодѣтель!

— Зачѣмъ же говорить такъ: „денегъ нѣтъ“, ворчливо возразить золотильщика, стараясь поддѣлаться подъ тонъ Яши,—ты знать долженъ, кому говоришь; хозяину своему говоришь! не на улицѣ попался человекъ, что ты можешь ему говорить такимъ манеромъ! Это, братецъ, не хорошо, подхватилъ онъ наставительнымъ, но ужъ смягченнымъ голосомъ,—да, долженъ благодарить, а не то, чтобъ такъ хозяину, потому, выходить, квартира первая вещь, всему голова, заплавіе... Н то держу изъ милости, по добродѣтіи по своей; давно бы согнать надо по-настоящему; потому, выходить, мы нищихъ никогда не держали; васъ держать, выходить, все единственно—срамота одна. Вотъ хоть бы сегодня, безъ васъ Анна Ивановна снесла вамъ хлѣба... что же это такое! какіе же вы жильцы послѣ этого? просто срамота одна съ вами: отчаянный самый народъ и больше ничего!..

— Конечно, поспѣшилъ подхватить старикъ изъ опасенія, чтобъ зять не вмѣшался въ разговоръ и не испортилъ дѣла,—конечно, Василій Атанасьевичъ, точно, тѣснота одолѣла... фу, фу... а все же надо, примѣрно, взять въ разсужденье... все же не по своей провинности: нога, вотъ его нога-варварка насъ всѣхъ зарѣзала!.. потому мы не какіе-нибудь мазурики... Хошь бы, примѣрно, взять мой,

— 51 —

помнишь, прошлый-то годъ бумажникъ нашелъ, съ деньгами нашелъ, вѣдь отдалъ же кому слѣдуетъ, не попользовался... Это значитъ не всякой такъ поступить! добавилъ старикъ, не пропускавшій случая приплести исторію найденного бумажника.

— А все, главная причина: не долженъ онъ такъ разговаривать съ своимъ хозяиномъ, перебилъ золотильщикъ,— потому квартира всему голова, заплавіе, и зоинъ квартиры самый выходитъ...

Скрипъ шаговъ, неожиданно раздавшійся на дворѣ, прервалъ рѣчь его.

— Анна Ивановна, это вы? произнесъ онъ, смягчая до крайней степени голосъ.

— Я, Василій Атанасьичъ, я самал! отвѣчалъ кисленький, но не лишенный пріятности голосокъ, какимъ говорятъ обыкновенно старая дѣвы, не утратившія еще надежды на замужество.

Вследъ за тѣмъ, въ сѣняхъ показалась крошечная, сухопарая женщина съ коротенькими руками, обремененными узлами, съ крошечной головкой, опутанной платкомъ, и крошечнымъ лицомъ, въ которомъ все какъ-то было кругло: и носъ, и щеки, и подбородокъ, и даже ротъ. То была другая жилица золотильщика! но, Боже, какая жилица! образецъ всѣхъ жилицъ! Самъ Василій Атанасьевичъ уважалъ Анну Ивановну. Она дѣйствительно заслуживала уваженье: женщина была добрая, платила за квартиру исправно, имѣла даже маленький капиталъ, въ триста рублей ассигнаціями, нажитый честными трудами. Анна Ивановна занималась, вотъ ужъ скоро пятнадцать лѣтъ, вязаньемъ шерстяныхъ носковъ, чепчиковъ и перчатокъ, предназначавшихся для продажи на Апраксиномъ дворѣ, гдѣ пользовалась она вѣсомъ и всеобщимъ уваженіемъ. Такое общественное положеніе дѣлало величайшую честь Аннѣ Пвановнѣ: круглая сирота, безъ связей, безъ подпоры, она всѣмъ была себе обязана. Анну Ивановну обвиняли въ гордости и часто происходившей отъ того обидчивости, щепетильности; но всякому покажется такая слабость весьма натуральною, если сказать, что покойный папенька Анны Ивановны содержалъ цырюльню на Владимірской. Содержать цырюльню не всякій можетъ — не бездѣлица; и, какъ хотите, простительно гордиться такимъ родителемъ.

— Здравствуйте, Василій Атанасьичъ! скороговоркою

4*

— 52 —

начала Анна Ивановна, перекладывал узелъ съ одной
руки на другую; — здравствуйте, Герасимъ Степанычъ,
примолвила она, обращаясь къ старику; — добраго вамъ
вечера, Яковъ Петровичъ! ухъ, какъ устамши! обжала,
знаете, изъ лавочки... наслу духъ перевожу... а тутъ,
знаете, человѣкъ... ахъ, какъ перепукалась... да, знаете,
дерзкой такой... о чемъ это вы здѣсь заговаривались?

— Да вотъ, Анна Ивановна, денегъ не отдаютъ за
квартиру...

— Просимъ то-есть обождать по силѣ-возможности...
хоть до завтра бы, Анна Ивановна, вмѣшался старикъ,—
вѣдь все одно, также пустая простоить!..

— Полноте, Василій Аванасьичъ, повремените, ваше не
ундетъ; знаете, завтра ужъ день такой! сказала Анна
Ивановна,— васъ за это во весь годъ Богъ счастьемъ на-
градить; добрымъ дѣломъ начнете годъ. добрымъ и кон-
чится... вотъ такъ же, знаете, покойный мой папенька...
содержалъ этта онъ, знаете, цырьюню на Владимірской,
ну былъ, знаете, человѣкъ не то, чтобъ какой-нибудь...
также, знаете, свой капиталъ имѣлъ; такъ разъ, знаете,
передъ новымъ годомъ весь день простилъ...

— Для васъ ужъ развѣ сдѣлаю уваженье, Анна Ива-
новна... такъ и быть! Народъ вотъ видите очень отчаян-
ный, вотъ что!..

— Ну, хоть для меня! хоть для меня! торопливо ска-
зала дѣвица. Ухъ, какъ устамши! Нойлу; прощайте; теперь,
знаете, некогда. Смотрите же, Василій Аванасьичъ, при-
ходите какъ обѣщали! знаете, этакъ черезъ часочекъ...
надо же вмѣстѣ новый-то годъ встрѣтить! я ужъ и въ
лавочки кое-что взяла; будутъ все знакомые вамъ люди:
Андреичъ... знаете, такой еще весельчакъ-то; такъ при-
ходите же!

— Ногодите, Анна Ивановна, вотъ что; неловко, какъ
словно... У меня, вамъ извѣстно, родственникъ изъ Тих-
вина гостить... сестринъ...

— Это сейный-то мужъ? Иванъ Тихонычъ! такъ что жъ
такое? и его зовите!

— Не приходится какъ-то...

— Вотъ вздоръ какой! непремѣнно приведите... такой
любезный, обходительный человекъ... скажите, очена
дескать рады знакомству.

— Хорошо, скажу, Анна Ивановна; только вотъ, какъ

— 53 —

я вамъ говорилъ: пожалуйста, чтобъ не было у васъ дяди Николая... одинъ уговоръ...

— Помилуйте, что вы, что вы! ни за какія благополу- чія не будетъ! что вы! я и такъ напрямикъ ему отказала... что вы! Онъ, хотя, знаете, и дядя мнѣ по маменькѣ, ейный братъ, а нечего дѣлать, потому человѣкѣ, знаете, невоздержанный, страсти подобно! разстроить только нашу пріятную компанію.

— То-то же; пожалуйста, Анна Ивановна, потому оно, знаете, и для квартиры пехорошо: затѣетъ шумъ, драку.

— Нѣтъ, нѣтъ, говорю вамъ—не будетъ! Такъ смотрите же этакъ черезъ часокъ приходите... Прощайте, Герасимъ Степанычъ, съ новымъ годомъ, съ новымъ счастьемъ! Прощайте, Яковъ Петровичъ! Поклонитесь Марѣ Гера- симовѣ, да скажите—навѣщу ее завтра утромъ, безпре- мѣнно, заключила Анна Ивановна, исчезая въ дверяхъ, расположенныхъ въ дальнемъ углу.

— Что жъ вы здѣсь стоите? спросилъ золотильщикъ, обращаясь къ двумъ оставшимся жильцамъ,—до завтраго вечера обожду... и то больше, что просила Анна Ивановна.

— Ну, благодарствуй, Василій Афанасьичъ! отвѣчалъ старикъ, — желаемъ тебя, фу, фу! желаемъ встрѣтить счастливо новый годъ!

— Спасибо, спасибо; и вамъ того желаю, торопливо проговорилъ золотильщикъ; при этомъ онъ поднялъ само- варъ, и, откинувъ назадъ зеленое лицо свое, въ которое неожиданно устремилась струя горячаго пара, поплелся за Анной Ивановной, бормоча сквозь толстыя свои губы:— Этакой отчаянный народъ, право! такой-то отчаянный, что просто и сказать нельзя!

Старый кларнетистъ и зять его, акробатъ, постояли на мѣстѣ секунды двѣ, потомъ повернулись къ дощаной двери, повѣсили голову и тоже побреши въ свою квартиру.

IV.

Семейство акробата. Похищеніе.

Мнѣ было бы чрезвычайно пріятно ввести васъ теперь, хоть для разнообразія, въ великолѣпную комнату, уста- новленную, не скажу—мебелью Гамбса или Тура, Лизере или Гальпена, нѣтъ, этого мало, но настоящею неподдѣль- ною булевскою мебелью; комнату, украшенную, сверхъ того, северскимъ, саксонскимъ и китайскимъ фарфоромъ, обвѣ-

— 54 —

шанную драгоцѣнными картинами, устланную мягким, какъ пухъ, ковромъ, и освѣщенную карселями въ нѣ- сколько сотъ рублей за штуку, и проч. Но, къ сожалѣнію, я долженъ подавить въ себе такое желаніе. Долгъ прежде всего: мы необходимо приносимъ ему иногда въ жертву лучшія наши фантазіи.

Волей-неволей, я снова долженъ буду новѣствовать о другъ моемъ, Яшѣ Жилетниковѣ. У Жилетникова же, сколько могу судить, не имѣется въ настоящее время не только булевской, но даже гамбовской мебели; я сильно даже сомнѣваюсь, была ли когда-нибудь у Жилетникова хоть одна самая маленькая, самая ничтожная японская ваза: мнѣ по крайней мѣрѣ никогда не приходилось видѣть у него что-нибудь въ этомъ родѣ. Комната Жилет- никова (квартира его состояла изъ одной комнаты) отмі- чалась необыкновенной простотой; никакого лишняго украшенія на стѣнахъ, кромѣ разѣтъ узоровъ, образовав- шихъ оть сырости, да еще трещинъ и впадинъ, про- писшедшихъ отъ обвалившейся штукатурки; строгая про- стота служила. казалось, девизомъ Яшѣ Жилетникову: простота въ разстановкѣ мебели, простота на окнѣ, гдѣ располагались просто, безъ всякаго намѣренія пустить пыль въ глаза: горшокъ, муравленая подбитая миска, нѣ- сколько деревянныхъ ложекъ и глиняная кружка. Мнѣ нравилось всегда, что единственное окно комнаты по- стоянно завѣшивалось какимъ-нибудь предметомъ изъ гар- дероба: фартукомъ, платкомъ, иногда даже панталонами; свѣтъ, конечно, нѣ сколько заслонялся, но зато Яша Жи- летниковъ, его жена, тесть и дѣти не имѣли съ утра до вечера передъ глазами помойной ямы, какъ нарочно рас- положившейся передъ окномъ. Не знаю, какъ вамъ, но по- моему, одно было не хорошо, именно, отсутствіе тепла; въ настоящую минуту вамъ стоило только дохнуть про- тивъ сѣта сальнаго огарка, чтобъ убѣдиться, какая страш- ная разница существовала между теплотою вашего дыха- нія и воздухомъ комнаты. Огарокъ, купленный часъ на- задъ старымъ кларнетистомъ, возвышался на шарманкѣ, поставленной къ окну: шарманка служила столомъ семей- ству акробата; тутъ обѣдали, ужинали, нили чай; вирочемъ, чаю давно ужъ не нили; столъ, какъ видите, былъ съ музыкой (такіе столы продавались, говорятъ, очень дорого на лондонской и дубинской выставкахъ).

Пламя огарка, придавленное мохнатой шапкой нагара,

— 55 —

освѣщало жалкую сосновую кровать съ лежавшей на ней женщиной. Какъ, неужели это та самая Маша, которую видѣлъ я когда-то на сценѣ балагана! Та самая Маша, которой любовался я, когда, бывало, вертѣлась она при блескѣ лампъ на деревянномъ круглѣ въ игривомъ образѣ Венеры, нимфы и тому подобнаго. Куда жъ дѣвались эти каріе, живые глаза? эти полныя плечи и икры, имѣвшія свойство приводить меня всегда въ неописанный восторгъ? Нѣтъ сомнѣнія, однакожъ, это Маша, жена лучшаго друга моего, Яши щилетникова! Никто не мотъ подмѣнить ее! Я вижу ее теперь въ профилѣ, вижу рѣдкія пряди бѣло-курыхъ волосъ на преждевременно увядшихъ вискахъ, вижу одну темную впадину вмѣсто праваго глаза, но, не-смотря на это, безошибочно узнаю старую свою знакомку.

Никогда еще, во всю ея жизнь, не приводилось ей принимать участія въ такой печальной живой картинѣ! Подлѣ нея лежалъ послѣдній ея ребенокъ, обвернутый въ какое-то бурое тряпье; остальные члены семейства помѣщались тутъ же, на той же кровати: въ ногахъ сидѣлъ знакомый намъ Ваня; раздрапированный платкомъ, которымъ больная мать поспѣшила его прикутать, онъ жадно вонзалъ зубы въ хлѣбъ, принесенный Анной Цвановной и оставленный на его долю; подлѣ располагалась сестра его, дѣвочка пяти лѣтъ, но ужъ большая мастерица плясать русскую и сохранять равновѣсіе въ тѣхъ слухахъ, когда отецъ, въ заключеніе спектакля, ставилъ ее себѣ на голову; она совсѣмъ почти исчезла подъ ветхой отцовской шинелью; наружу выглядывали только бѣлокурая, кудрявал головка и круглое личико, подрумяненное холодомъ; тутъ было еще двое дѣтей; но послѣднія окончательно ужъ затеривались въ многочисленныхъ складкахъ одѣяла и одежды, брошенной на постель. Изнуренный профиль матери, ея колѣни, голова Вани, кудри его сестры и складки одѣяла, приподнятаго головами двухъ младшихъ дѣтей, бросали на ближайшую стѣну густую зубчатую тѣнь, которая становилась все длиннѣе, по мѣрѣ того, какъ сокращался огарокъ; тѣнь начинала ужъ захватывать ветхое трико кирпичнаго цвѣта, принадлежавшее главѣ семейства и висѣвшее на гвоздѣ; немного поздальше, на другомъ гвоздѣ, видѣлись голубой камзолъ съ оставшимися кой-гдѣ блестками, бубенъ, маленькіи кошникъ и сарафанчикъ—предметы драгоцѣнные, но ви-сящіе безъ употребленія съ тѣхъ поръ, какъ яша сломилъ

— 56 —

себѣ ногу и пятилѣтняя дочь его не участвовала ужъ въ
представленийъ. Остальные предметы гардероба частью
находились на плечахъ Яши и его тестя, которые еще
не возвращались.

Для полноты живой картины, недоставало только ти-
шины; отсутствіе тишины отнимало весь эффектъ: мать
безпрестанно кашляла, новорожденный не переставалъ
пищать, пятилѣтняя дѣвочка ежилась, другіе два ребенка,
какъ самые неблагоразумные въ семействѣ, высовывали
поминутно головы и жаловались на стужу. Изъ всѣхъ
этихъ звуковъ я предпочитаю, однако, возгласы Вани,
который разсказывалъ съ необычайнымъ воодушевленіемъ
похождения свои съ отцомъ. Несмотря на частныя оста-
новки, происходившія единственно оттого, что кусокъ
хлѣба въ рукахъ его не былъ еще конченъ, онъ успѣлъ
передать о томъ, какъ отправились они съ отцомъ изъ
дома; сообщалъ, какъ началъ онъ думать, что умретъ
отъ холода, когда пробирались они по темнымъ закоул-
камъ своего квартала; какъ достигъ потомъ освѣщенныхъ
улицъ, и какъ другъ забылъ и вѣтеръ, и холодъ, когда
очутился предт. олистающими высокими окнами, заста-
вленными сверху донизу игрушками и лакомствами; онъ
слетка только коснулся дерзновенной мысли присвоить
себѣ маленькую изъ этихъ игрушекъ, и то потому больше,
что вызванъ былъ неумѣренными восторгами пятилѣтней
сестры своей; потомъ перешелъ Ваня къ тому, какъ отецъ
снова повелъ его темными холодными переулками; онъ
началъ ужъ разсказывать, какъ вошли они къ банщику,
но въ эту самую минуту въ дверяхъ послышалось топанье,
и всѣдѣ за тѣмъ на порогѣ комнаты показались его отецъ
и дѣдушка.

Разсказчикъ тотчасъ же остановился: на постели про-
изошло необычайное движение, точно заколыхалось море,
въ которомъ, вмѣсто плавающихъ матросовъ, ныряли ма-
ленькихъ дѣти. Не берусь передать вамъ крика, съ какимъ
встрѣчены были вошедшие; въ этомъ единодушномъ дѣт-
скомъ возгласѣ было что-то похожее на восторженную
пискотню неоперившихся еще птичекъ, когда, завидѣвъ
издалі мать, высовываютъ онъ изъ гнѣзда желѣнійкіе
носочки, въ полной увѣренности, что она несетъ имъ
гостинецъ. Но сравненіе нейдетъ къ дѣлу; а если и при-
шлось кстати, то говорить въ пользу дѣтей Жилетни-
кова: пискотня маленькихъ птичекъ, привыкшихъ двад-

— 57 —

цать разъ въ день получать гостинцы, свидѣтельствуетъ только о ихъ нетерпѣніи, неумѣренности, жадности, и ровно ничѣмъ не оправдывается, тогда какъ дѣти Ки- летникова имѣли полное право подымать суматоху, потому что, во-первыхъ, никогда еще не получали гостинца; во-вторыхъ, гостинецъ былъ имъ объщанъ. Да, дѣдушка Герасимъ объщалъ имъ гостинецъ, и я нахожу, что въ этомъ именно заключается главная вина его. Очень нужно было разсказывать, что сегодня новый годъ! что въ новый годъ умныхъ и послушныхъ дѣтей награждаю подар- ками! Хуже всего то, что Яша, думая избавиться какъ- нибудь отъ пискотни и желая дать покой своей женѣ, имѣлъ неосторожность подтвердить слова дѣда; къ довер- шенію всѣхъ обѣдъ, онъ добавилъ, что непремѣнно при- несетъ игрушечь всѣмъ дѣтямъ безъ исключенія, если только перестанутъ они надоѣдать матери: судите же сами, можно ли было оставаться равнодушнымъ при по- явленіи отца и дѣла!

Не говорю о пятилѣтней плясунѣ: одной секунды было достаточно, чтобъ освободиться изъ-подъ шинели, соско- чить на-земь и броситься къ отцу; но даже другіе два ребенка, присутствіе которыхъ обозначалось до сихъ поръ жалобами и движеніями подъ одѣяломъ, и тѣ поброса- лись съ кровати и облѣпили отца; казалось даже, самъ новорожденный закричалъ звончѣе обыкновеннаго.

Обманутые въ своихъ ожиданіяхъ (отцовскіе карманы тотчасъ же оказались пустыми), ребятишки мгновенно обратились къ дѣду, и хорошо, впрочемъ, сдѣлали: оглу- шенный ихъ крикомъ, стѣсненный въ своихъ движеніяхъ, Яша шагу не могъ сдѣлать къ женѣ, которая давно, между тѣмъ, повернула къ нему изнеможенное лицо свое и спрашивала о чемъ-то.

— Гдѣ вы долго такъ были?.. Измучили вы меня со- всѣмъ! говорила она слабымъ, но раздраженнымъ голо- сомъ, свойственнымъ женщинамъ, одержимымъ грудною болью.

— Никакъ нельзя было... не управленся... далеко очень ходилъ, произнесъ Яша, торопливо приближаясь къ по- стели, между тѣмъ какъ тесть увлекалъ дѣтей въ дальній уголъ.—Ты, Маша, не сумѣвайся, поспѣшилъ присово- купить мужъ, замѣтивъ с.гѣды безпокойства на блѣдномъ лицѣ жены,—ей-Богу не сумѣвайся... лучше то-есть быть нельзя!.. спроси хоть у батюшки.

— 58 —

— Не сумлѣвайся, Маша, все благополучно! гм! все, какъ есть! подхватилъ старикъ, становясь на цыпочки и бережно укладывалъ кларнетъ на гвозди подъ потолкомъ, въ такое мѣсто, куда не могли достать дѣти. — Лучше быть нельзя! подхватилъ онъ, — и банщикъ, и... и я вотъ кое-что того... фу, фу, добылъ! и все такое! Полно вамъ кричать-то... ну, что вѣшаетесь! (тутъ онъ неожиданно обернулся къ внучкамъ) — якъ какіе, право! сказано: принесъ—чего вамъ еще. А вотъ кто кричать станетъ, да досаждать, тому ничего не дамъ; такъ, ни съ чѣмъ останется! Видите матери пе здоровится... яки, право, безстыкіе какіе!..

Яша поглядывалъ украдкою на жену. Слова отца, показимому, не прошли на нее желанного действія: брови ея слегка протнули, глаза съ безпокойствомъ переходили отъ мужа къ отцу; грудь, по которой изтибалась темная, глубокал тѣнь, поднялась какъ бы стѣсненная мрачнымъ предчувствіемъ и недоверчивостью.

— Ты думаешь того... нѣтъ, пѣтъ, не сумлѣвайся! заговорилъ вдругъ Яша съ необычайной живостью; при этомъ онъ снять съ себя карту, тряхнулъ имъ по воздуху и даже усмѣхнулъ; но я былъ всегда того мнѣнія, что Яша Жилетниковъ былъ столько же ловкій акробатъ, сколько плохой актеръ: несмотря на улыбку, лицо его оставалось бѣднымъ и встрѣзленно, чему не мало способствовали черные волосы, разсипавшіеся въ безпорядокѣ не плечалъ; въ одномъ развѣ можно было отдать ему справедливость: онъ съ какимъ-то особеннымъ искусствомъ стискивать зубы, такъ что не было возможности замѣтить, какъ они щелкали.

— Скажете ли вы накопецъ толкомъ-то: что жъ банщикъ... далъ ли онъ денегъ? проговорила больная съ большею еще противъ прежняго раздражительностью.

— Какъ же... то-есть, далъ! возразилъ Яша съ увѣренностью.

— Гдѣ же онъ?.. покажи...

— Погоди маленько... дай вздохнуть... надо, то-есть, видишь ли... надо обождать немножко... Такъ и сказалъ: — сю секунду, говоритъ, въ наличности не имѣю... повремени часокъ, говоритъ, возьми впередъ, говоритъ, хоть за цѣлый мѣсяцъ... Ты бы, Маша, пальтомъ монмъ прикуталась, все бы, того, потеплѣе, ей-Богу! добавилъ неожиданно Яша, приводя въ действіе слова свои.

— 59 —

Въ отвѣтъ на это, жена его закрыла лицо руками и горько заплакала.

— Побойся Бога! эхъ! эхъ! ну, о чемъ? заговорили въ одно время Яша и тесть, торопливо подбѣжавшій къ постели, — вѣдь вотъ ты вѣдь какая! не дослушаешь, да и того...

— Эхъ, подхватилъ старикъ,—ну, о чемъ плакать-то? словно махонькая, разсудку, примѣрно, своего не имѣешь... говорятъ, обожди часокъ... вѣдь ждали же, ждали почитай цѣлые мѣсяцы...

— Ваня сказывалъ, встрѣтили Василия Аванасьича... съ квартиры обѣщалъ согнать... Обманываете вы меня! проговорила Маша, рыдая.

— Ну, вотъ поди-жъ ты! съ комическою увѣренностью воскликнулъ старикъ,—поди-жъ ты, о чемъ сокрушается!

— Самое, что ни есть пустяшное, нестоящее дѣло! прибавилъ Яша, украдкою грозя сыну.

— Слышь, о чемъ сокрушается! Эхъ-ма! подхватилъ старикъ,— слышь, Василья Аванасьича новстрѣчали! Да ты спроси сперва-наперва, что было-то? Слава Господу Богу, что еще встрѣтились! Переговорили съ нимъ и все такое... повременить обѣщалъ; то-то вотъ, не знамши-то, не спросимши, да въ слезы...

— А денегъ-то все нѣтъ!.. Теперь надо бы молочка ребенка, а гдѣ...

— Все будетъ, все, дай только срокъ! вѣдь я же толкомъ говорю: игралъ понче почитай весь вечеръ на кларнетѣ... ну, и выручилъ, и лавочнику заплатилъ; можно сейчасъ взять. А вотъ встрѣтился еще одинъ человѣкъ: „безпременно, говорить, принесу понче же вечеромъ“; былъ за нимъ маленькій должокъ, такъ онъ, примѣрно, обнадежилъ; „безпременно, говорить, принесу“; о чемъ крушиться-то? Бога только гнѣвишь, право!

Тутъ старикъ толкнулъ локтемъ Яшу, и оба с единенными сплами принялись увѣщевать больную. Яша краснорѣчиво распространился о добродѣтеляхъ банщика, коснулся, для вящшаго эффекта, о стѣсненныхъ обстоятельствахъ этого достопочтеннаго мужа, убеждалъ жену повременить только часъ, одинъ единственный часъ; говорилъ, что, по прошествіи этого времени, онъ готовъ следить лѣвую свою ногу, если банщикъ не принесетъ обещанныхъ денегъ. Старикъ, въ свою очередь, съ особеннымъ увемъ повѣствовалъ о лавочникѣ, о добытыхъ

— 60 —

деньгахъ и о случайно встрѣтившемся человекѣ, который черезъ часъ обывалъ выручить. Изъ словъ дѣдушки Герасима ясно значилось, что если онъ не захватилъ молока для новорожденнаго, такъ единственно потому лишь, что лавочка была биткомъ набита покупателями: никакъ не продерешься, и что ему и Яшѣ невтерпѣть ужъ было дожидаться на улицѣ: оба страхъ продрогли; а что, вотъ только немного пообогрѣются, сію жъ минуту пойдутъ въ лавочку, принесутъ все нужное и даже заберутъ кой-чего лишняго.

Не берусь рѣшить, что именно подѣйствовало на больную: краснорѣчивыя ли убѣжденія мужа и престарѣлаго отца, слабый ли лучъ надежды, нежданно прокравшійся въ ея встревоженную душу, или, попросту, ослабѣвшіе ея нервы утомились прошедшею сценой, по только она мало-по-малу успокоилась; она перестала плакать, подавила вздохъ и, прикутавъ спавшаго подлѣ младенца, опустилась на подушку, при чемъ верхняя часть ея туловища окончательно исчезла въ густой тѣни, бросаемой спинкой кровати.

Яша менѣенно отошелъ тогда въ дальній уголъ, сѣлъ на скамью и, уперевъ локти въ колѣни, опустилъ голову въ ладони.

Трудно рѣшить, о чемъ думалъ онъ въ эту минуту. Скорѣе можно поймать на лету одну за другою дюжину ласточекъ, чѣмъ уловить чужія мысли. Принимая въ сображеніе существующія обстоятельства, можно приблизительно догадываться, что Яша думалъ о теплыхъ квартирахъ и жильцахъ, которые блаженствовали, сидя теперь передъ топившейся печкой; думалъ о знакомыхъ гаерахъ, у которыхъ сытыя дѣти, здоровая жена и, добавокъ, цѣлыя ноги; думалъ о нѣсколькихъ тысячахъ сытныхъ пироговъ съ капустой и морковью, которые посѣвали теперь въ печкахъ; думалъ о нѣсколькихъ стахъ котлетахъ (Яша произносилъ всегда коклеты), которые жарились теперь въ трактирахъ, и проч. Мысли его, цѣпляясь одна за другую, перешли, наконецъ, незамѣтно къ бумажнику, найденному имъ прошлаго года; въ этомъ бумажникѣ, сказывали ему, было около тысячи рублей... Тысяча рублей!. Ну, что, если бы?.. Но Яша въ ту же секунду подавилъ въ себѣ такую мысль, и съ этой минуты исключительно ужъ занялся будущностью дѣтей своихъ, судьбою новорожденнаго.

— 61 —

Старикъ, между тѣмъ, давно присоединился къ внучкамъ. Онъ усѣлся съ ними на жиденькомъ тюфякѣ, брошенномъ на полу за спинкою кровати, и, посадивъ къ себе кого на колѣни, кого подлѣ, а кого такъ, просто, поглаживая по головкѣ, разсказывалъ сказку. Это былъ единственный способъ усмирить на время ребятишекъ и заставить ихъ забыть объ общщанныхъ гостинцахъ. И въ самомъ дѣлѣ, слушая дѣдушку Герасима, нельзя было не забыться, нельзя было не развѣсить ушей! Чего только не прилеталъ онъ къ своей сказкѣ! тутъ были и коровы съ золотыми рогами, у которыхъ на одномъ боку помѣщалась баня, на другомъ боку котелъ, такъ что можно было въ одно время и мыться, и париться; были золотыя березы, отягченныя серебряными яблоками; были острова съ медовыми рѣками, паточными ручьями, кисельными берегами и пряничными домами... Чего только не было! Слюнки текли сами собою. И неизвѣстно, до какихъ сластей дошелъ бы; наконецъ, старикъ, если бъ, поднявъ какъ-то голову, не встрѣтилъ взгляда Яши, взгляда, сопровождаемаго выразительнымъ движениемъ головы. Старикъ тотчасъ же замялся.

— Ну, дѣтушки, сказка наша теперь кончена: жили поживали, да добро наживали и все такое... А я вотъ что скажу вамъ, прибавилъ онъ вкрадчивымъ шопотомъ, — вотъ мы теперь всѣ, сколько насъ ни на есть, всѣ — и мать, и отецъ, и я, и вы — всѣ, слышь, того... соснемъ маленечко.

— Нѣтъ, пѣтъ, не хотимъ спать! закричали дѣти въ одинъ голосъ.

— Тсс... шт!.. прошипѣлъ старикъ, выглядывая изъ-за спинки постели и устремляя глаза на больную, лежавшую въ забытьи, — шт!.. прислушайте только: вотъ мы того, часочекъ соснемъ, а тамъ, слышь, новый годъ встрѣчать станемъ... время вѣдь много еще до новаго-то года! Тѣмъ временемъ, я знаю, подойдетъ одинъ человѣкъ, принесетъ денегъ... А вотъ кто плакать будетъ, прибавилъ старикъ, грозя двумъ младшимъ внучкамъ, которые принялись хнывать, — тому не будетъ гостинца, право, не будетъ! Ну, ребятушки, нут-ка, кто скорѣе заснетъ! Ваня, ты прозвать, голубчикъ, лятъ-ка, поди, какъ согрѣешься! заключилъ дѣдъ, обращаясь съ особенною заботливостью къ старшему внуку, какъ къ самому смышленому.

— Что жъ, дѣдушка, коли не хочется, возразилъ Ваня.

— 62 —

— Экой ты, братецъ ты мой, какой! понудь себя ма-
ленько... лягъ только, лягъ; я тебя прикутаю. А придетъ
тотъ человѣкъ — сапоги куплю! Вѣдь твои всѣ прорваны,
и на улицѣ-то стыдно показаться, мальчишки и то смѣются.
Ну, ребятушки, ляжемъ! Вотъ и я съ вами, только при-
кутаю.

Сказавъ это, старикъ снялъ съ гвоздя трико, камволѣ,
бросилъ ихъ на дѣтей, которые сбились въ кучу, и вскорѣ
самъ присоединился къ нимъ. Магическое слово „сапоги",
которые, можно сказать, были первою несбыточною мечтою
семилѣтняго мальчика, произвело на Ваню такое же вѣр-
ное дѣйствіе, какъ слово „гостинецъ" на его сестеръ и
братьевъ; свернувшись кренделемъ подъ лохмотьями отцов-
скаго гардероба, они закрыли глаза и, обманутые при-
творнымъ храпѣньемъ дѣда, вскорѣ заснули крѣпчайшимъ
сномъ...

— Снятъ? прошепталъ Яша, осторожно приподымаясь
со своего мѣста.

— Угомонились, отвѣчалъ старикъ, отрываясь какъ бы нехотя отъ группы внучковъ и вставая на ноги. — Яша, прибавилъ онъ, подходя къ зятю и взявъ его за руку, — Яша, неужто, въ самомъ дѣлѣ? Одумайся, подумай, съ ней-то что станетъ! заключить онъ, кивая головою на спавшую дочь.

Въ отвѣтъ на это Яша махнулъ только рукой, потомъ перекрестился и съ видомъ суетливаго какого-то замѣшательства приблизился на цыпочкахъ къ кровати; тесть шелъ за нимъ и также крестился.

Увѣрившись, что больная точно спала, Яша тихонько отвернулъ уголъ одѣяла, подъ которымъ лежалъ новорожденный (какъ дрожала въ эту минуту рука Яши, о, если бъ вы только видѣли!). Нужна была необычайная ловкость гаера (я увѣренъ, что никакой другой человѣкъ, кромѣ фокусника или гаера, не справился бы съ такою ловкостью), чтобъ приподнять младенца и не разбудить его. Одинъ крикъ — и все погибло! но крикъ не раздался, и Яша отошелъ съ младенцемъ къ двери.

Тутъ Яша остановился, пригнулъ заплаканное лицо свое
къ ребенку и перекрестилъ его.

— Мочи нѣтъ, силы не хватаетъ, не могу! прошепталъ
онъ задыхающимся отъ сдавленныхъ рыданій голосомъ,—
возьми ты его отнеси, батюшка... тебя все не такъ тяж-
ко... возьми! присовокупилъ онъ, поспѣшно укладывая ре-

— 63 —

бенка на руки старица, и, не давъ ему времени опо-
мниться. вывелъ его изъ комнаты.

Очутившись въ сѣняхъ, они остановились и стали при-
слушиваться. Имъ постышались чьи-то голоса, сопрово-
ждаемые хохотомъ. Догадавшись, что весь этотъ шумъ
выходилъ изъ квартиры Анны Ивановны, гдѣ, судя по
времени, должна была ужъ начаться пирушка, старикъ и
гаеръ подошли къ двери, выходившей на дворъ.

— Услышать... дверь подлѣ... неси... Христосъ съ то-
бою! Господи! проговорилъ Яша, прикладываясь губами
къ тому мѣсту, гдѣ скрывались ножки младенца, и при-
зывая на помощь всѣ свои силы, чтобъ не разразиться
вошлемъ.—Иди, батюшка! иди, Христосъ съ нимъ! счастли-
ве будетъ! Нонче такой день... я за тѣмъ больше и ждалъ
новаго года... ступай, батюшка!.. Господи!

Вѣтеръ врывался съ такою силою въ растворенные во-
рота, что крутилъ снѣгъ даже въ сѣняхъ; морозъ, каза-
лось, еще усилился: духъ захватывало, но Яша Жилет-
никовъ никакъ не могъ оторваться отъ сѣнныхъ дверей
и продолжалъ крестить окоченѣшею рукою младенца и
тестя, хотя оба были ужъ давнымъ-давно на улицѣ.

Дѣдушка Герасимъ шелъ между тѣмъ своей дорогой.
Дѣдушка Герасимъ былъ человекъ старый, и, слѣдовав-
ательно, опытный, много извѣдалъ онъ на вѣку своемъ
всякой всячины и больше всего горестей: приводилось
видѣть, какъ умирали собственные дѣти, привелось хоро-
нить жену, и какъ еще хоронить! безъ гроша денегъ!
случалось мерзнуть по цѣлымъ суткамъ и голодать по цѣ-
лымъ недѣлямъ, и проч., и проч. Но всѣ испытанія, такъ
по крайней мѣрѣ казалось ему въ настоящую минуту,
ровно ничего не значили противъ того, чтò приводилось
теперь испытывать.

Мудренаго нѣтъ: ни разу еще не случалось ему под-
кидывать внучковъ; впечатлѣніе было ново, и потому-то
самому сильно дѣйствовало. Онъ точно несъ подъ ши-
нелью не младенца, но трехъ-пудовую гирю; колѣни его
подгибались сами собою и стучали другъ о другу неми-
лосерднѣйшимъ образомъ; но хуже всего было то, что на
глаза его поминутно набѣгали слезы и застилали зрѣніе,
и безъ того ужъ довольно слабое. Это обстоятельство было
причиною, что съ нимъ произошло именно то, чего онъ
такъ опасался, когда завернулъ за уголъ и вступилъ въ
сосѣдній переулокъ.

— 64 —

Противъ самыхъ оконъ Анны Ивановны (квартира зо-
лотильщика, если помнить читатель, выходила въ пере-
улокъ), дѣдушка Герасимъ столкнулся носъ къ носу съ
дядей Николаемъ, родственникомъ Анны Ивановны.

Старикъ хотелъ было прошмыгнуть мимо, но дядя Ни-
колай ухватилъ его за шинель и назвалъ по имени. Отсту-
пать было поздно. Дядя Николай, освѣщенный съ одной
стороны окномъ своей родственницы, съ другой стороны
фонаремъ распивочной, представлялъ изъ себя безконечно
длинную, сухую, комически мрачную и встрепанную фи-
гуру съ остаткомъ картуза на головѣ, съ остаткомъ си-
няго длиннополаго кафтана на костлявыхъ плечахъ. Съ
перваго же слова легко было догадаться, что онъ только
что вышелъ изъ распивочной и съ пользой провелъ тамъ
время.

— Стой! произнесъ густымъ, надорваннымъ басомъ дядя Николай, стискивая пальцами воротникъ на шинели дѣ-
душки Герасима.—Стой!..

— Да пусти, сѣлѣлай милость... Ну, чего привязался,
недосугъ, возразилъ старикъ, стараясь высвободить одною
рукою шинель, тогда какъ другая рука поддерживала
внучка.

— Стой!.. ты оттедова... долженъ знать... всѣхъ знать
долженъ, какіе такіе у этой вѣдьмы... А я ихъ всѣхъ
разобью... потому какъ она меня не пущаетъ... да, потому,
выходитъ, всѣхъ разобью! мрачно проговорилъ дядя Ни-
колай, грозя кулакомъ въ окно Анны Ивановны, за кото-
рымъ раздавались голоса и хохотъ.

— Ну, да хорошо, хорошо, бей, пожалуй, только не
держи... право некогда, пусти пожалуйста... сказалъ ста-
рикъ, прислушиваясь испуганнымъ ухомъ, не заплакалъ
ли внучекъ.

— Погоди, стой!.. слышь, такъ имъ не пройдетъ... я
имъ покажу... потому какъ она вѣдьма меня не пустила,
да ну, я ей... слышь! слышь! крикнулъ вдругъ дядя Ни-
колай, окончательно выходившій изъ себя каждый разъ,
какъ за окномъ говоръ и хохотъ раздавались слышнѣе.

— Фу ты, братецъ, какой, право, несообразный! да пусти же, говорить недосугъ! досадливо проговорилъ старикъ, который, безъ сомнѣнія, давно бы урвался, если бъ не боялся разбудить младенца.

— Стой!.. погоди!.. такъ, говорю, не пройдетъ!.. про-
должалъ между тѣмъ бѣсноваться дядя Николай, яростно

— 65 —

махая кулакомъ передъ окномъ.—Я тебя покажу, вѣдьма ты евдакая, ехидная тварь! всѣхъ разобью!.. дамъ знать... слышь? слышь? пируютъ!.. кантуютъ!.. о! о! о!.. съ возраставшимъ гнѣвомъ крикнулъ обиженный дядя Николай, замахиваясь вдругъ обоим кулаками въ огно и княгъ бы намѣреваясь разбить его вдребезги. Онъ тутъ же, однакожъ, перемѣнилъ страшное свое намѣреніе; надо полагать: духу не хватало, или чувство мести недостаточно еще созрѣло въ оскорбленной груди дяди Николая; пылая, вѣроятно, яростнымъ нетерпѣніемъ подкрѣпить одно и возбудить другое, онъ выпустилъ вдругъ шинель ставрика и опрометью, со всѣхъ ногъ, кинулся въ распиночную.

Дѣдушка Герасимъ торопливо подобралъ полы шинели, прикрылъ измѣнѣ драгоцѣнную свою ношу, и немного погода достигнулъ противуположнаго угла переулка.

V.

Вечеринка у Анны Ивановны.

Я смотрю съ невозмутимымъ равнодушіемъ на успѣхи моихъ пріятелей на поприщѣ жизни, искусствъ, наукъ и литературы. Менл не возмущаютъ обѣдники, получающіе огромное наслѣдство; но возмущаетъ блескъ и великолѣшіе, которыми окружаютъ себя мои знакомые... Разсудокъ ясно говорить мнѣ, что завидовать всему этому, въ моемъ положеніи, такъ же нелѣпо, дико и безразсудно, какъ завидовать росту и сановитости страсбургской колокольни. При всемъ томъ, однакожъ, я никакъ не могу поѣдить въ себѣ чувство зависти при видѣ нѣкоторыхъ общественныхъ положеній. Да, я завидую, напримѣръ, всѣмъ людямъ съ маленькимъ независимымъ состояніемъ, добытымъ собственными трудами; людямъ, живущимъ въ маленькихъ, но комфортабельныхъ и теплыхъ квартирахъ, за которые выплачены деньги впередъ за весь годъ; людямъ, которые ровно никому не должны и никому не завидуютъ, которыеѣ в довольны своимъ состояніемъ, довольны своею судьбою, и могутъ, къ довершенію всѣхъ этихъ благъ, давать маленькіе вечера и веселые чай и своимъ добрымъ знакомымъ и пріятелямъ,—словомъ: я завидую всѣмъ людямъ, поставленнымъ въ положеніе... пу хоть бы (далеко идти не за чѣмъ), хоть бы въ положеніе Анны Ивановны. Да, я завидую Анну Ивановну: у нея нѣтъ доходныхъ

Сочиненія Д. В. Григоровича. Т. У.

5

— 66 —

помѣстьевъ, съ которыми связывается всегда столько х.лю-
потъ. Вотчина ея заключается вся въ правой рукѣ ея;
живетъ она въ теплой комнатѣ и платить всегда впередъ
Василію Аванасьевичу; душа ея такъ же чиста, безгрѣшна
и покойна, какъ у новорожденнаго младенца; капиталъ
ея не великъ, но вѣренъ; доходы не большіе, но позво-
ляютъ ей давать вечеринки и приглашать къ себѣ такихъ
людей, какъ, напримѣръ, Авениръ Михайловичъ, какъ
Андрей Андреевичъ, пріятель Авенира Михайловича...
Да, я завидую Аннѣ Ивановнѣ, завидую особенно въ по-
слѣднемъ случаѣ, потому что такихъ людей, какъ Аве-
ниръ Михайловичъ, прошу замѣтить, не много. Богъ знаетъ,
чѣмъ я готовъ пожертвовать, чтобы хоть разъ, одинъ разъ,
зазвать къ себѣ Авенира Михайловича! Но штука въ томъ,
что Авениръ Михайловичъ не рѣшится пойти къ встрѣч-
ному-поперечному; такъ и слѣдуетъ, впрочемъ: человѣку,
какъ Авениръ Михайловичъ, который съ самаго дѣтства,
можно сказать, вертѣлись между одинами князьями да гра-
фами, согластесь сами, не совсемъ прилично мѣшаться
во всякую компанию. Миѣ будетъ очень приятно короче
познакомить васъ хоть съ наружностью этого достойнаго
молодого человѣка; въ настоящую минуту это весьма
удобно: въ комнатѣ Анны Ивановны четыре свѣчки,—двѣ
на комодѣ, двѣ на окнѣ; намъ легко разсмотреть со всѣхъ
сторонъ ея гостя. Если вамъ случалось любоваться ли-
цами тѣхъ прекрасныхъ молодыхъ людей, которыхъ из-
ображаютъ обыкновенно на вывѣскахъ портныхъ и парик-
махеровъ, вамъ нечего описывать лицо Авенира Михай-
ловича: оно было нѣсколько изношено (художники всегда
льстятъ оригиналу), но выигрывало непомѣрно отъ ще-
гольски закрученныхъ усиковъ, бакеновъ à l'anglaise и
завиточковъ на лобу и вискахъ; волосы его подобраны на
затылѣ и съ боковъ, на манеръ тѣхъ рыцарскихъ па-
риковъ, въ которыхъ являются на сценѣ статисты. О
фракѣ его говорить нечего; три года назадъ, фракъ этотъ
красовался сначала на вѣшалкѣ у Шармера, потомъ на
плечахъ одного молодого щегола; въ то время еще всѣ
столичные дефины восхищались этимъ фракомъ, и даже за-
казали себѣ точно такіе: аклетъ, травяного цвѣта, былъ,
можетъ статьться, не соразмѣренъ съ тощѣю грудью Аве-
нира Михайловича; но Авениръ Михайловичъ сохранялъ
его на груди своей какъ предметъ, данный ему на па-
мить однимъ толстымъ господиномъ, погибшимъ парали-

— 67 —

чомъ; та же уважительная причина заставляла носить нем-имовѣрно узенькіе сѣрые панталоны одного молоденькаго богача, умершаго весною чахоткой; вирочемъ, послѣднимъ предметомъ Авениръ Михайловичъ завладѣлъ самопроизвольно: привязанность къ молоденькому богачу увлекала его; ему хотелось во что бы то ни стало сохранить у себя память о немъ. Пестрый галстукъ (также чья-то память) лежалъ красивымъ бантомъ на манишки Авенира Михайловича; не различаю отсюда, точно ли манишка у Авенира Михайловича... меня беретъ сомнѣніе, глядя на остроконечные воротнички, выглядывающіе изъ-за галстука и стѣсняющіе пышные бакены à l'anglaise... впрочемъ, могутъ быть и воротнички, и манишки. Онъ сидѣлъ, живописно изогнувшись на стулѣ и устремивъ сѣрые глаза свои съ поволокою на Анну Ивановну, выбивалъ пальцами правой руки какой-то маршъ на столѣ, лѣвая нога его лежала на правой и граціозно балансировала, — обстоятельство, позволявшее различать не совсемъ надежную подошву. Въ общей сложности, гость Анны Ивановны не могъ назваться безукоризненнымъ франтомъ, несмотря даже на то, что каждая часть его костюма, отдѣльно взятая, принадлежала первымъ столичнымъ щеголямъ: кое-какіе швы пообносились, кое-какіе обшлага лоснились, какъ сафьянъ, кое-гдѣ недоставало пуговидцѣ; но все это тотчасъ же объяснится, когда я скажу вамъ, что въ настоящее время обстоятельства Авенира Михайловича были весьма плохи; съ кѣмъ, скажите на милость, этого не случается? Но нѣтъ худа безъ добра: не будь такихъ обстоятельствъ, Авениръ Михайловичъ, весьма вѣроятно, не удостоить бы Анну Ивановну своимъ посѣщеніемъ. Онъ началъ за ней ухаживать съ того времени, какъ лишился послѣдняго своего мѣста; онъ думалъ амуры свести съ Анной Ивановной; не прочь даже былъ на ней желниться въ крайней надобности. Не далѣе какъ недѣло тому назадъ, Авениръ Михайловичъ послалъ ей объяснительное письмо, начинавшееся такимъ образомъ: „Ничто не волнуетъ положеніе жизни, какъ мысль кинувшая выстрый полетъ коихъ душа возноситъ къ заповѣданнымъ чтимымъ благороднымъ очамъ! Душа ясная для васъ свѣтла; сердце благороднаго намѣренія для васъ открыто; помощь обѣщана, слѣдовательно частица надежды воздвигнута!..“ Изъ этого мы смѣло заключаемъ, что Анна Пвановна не прочь была, съ своей стороны, отдать свое

5*

— 68 —

сердце Авениру Михайловичу и даже обнадежила его ка
кою-то надеждою.

Многіе утверждаютъ, будто Авениръ Михайловичъ имѣлъ
виды не столько собственно на Анну Ивановну, сколько
на ея капіталъ: весьма быть можетъ, но удивительнаго
ничего нѣтъ: во-первыхъ, Анна Ивановна сама по себѣ
не представляла ничего особеннаго, кромѣ того, развѣ, что
напенька ея содержалъ когда-то цырюльню на Владимір-
ской; тридцати-пяти лѣтъ, крошечная какъ оненокъ и
такая же почти сморщенная, вотъ вамъ и вся Анна Ива-
новна; во-вторыхъ, Авениру Михайловичу предстояла
крайняя надобность привести въ порядокъ свой гардеробъ;
къ тому же и человѣкъ еще былъ онъ молодой, красивъ
собою, любезнѣ: требовалось немножко пожуировать
жизнью, повеселить себя. Все это въ порядке вещей, и я
не нахожу тутъ достойнаго порицанія, тѣмѣ болѣе, что
пришлось бы послѣ этого осуждать многихъ моихъ друзей,
знакомыхъ пріятелей, чего я пикакъ не намѣренъ дѣлать.

Пріятель Авенира Михайловича былъ человѣкъ коротенький, но толстенький, черезчуръ даже толстый, потому что сюртукъ его, и безъ того ужъ ветхий, грозилъ разъѣхаться на спинѣ своего владѣльца; вы могли бы подумать, что Андрей Андреевичъ косилъ однимъ глазомъ; но это былъ только оптическій обманъ: Андрей Андреевичъ сидѣлъ наискось отъ маленькаго столика съ закусками и съѣстными припасами, взятыми въ лавочку, и такъ какъ онъ не отрывалъ глазъ отъ студия, до которого былъ большой охотникъ, то, понятно, долженъ былъ косить глазами. Лицо Андрея Андреевича чрезвычайно глупо; самъ онъ, признаться сказать, сильно глупъ; но это ничего: онъ доволенъ собою — и дѣлу конецъ. Оба пріятеля сидѣли подлѣ круглаго стола, уснащеннаго всѣми возможными чайными принадлежностями, посреди которыхъ величественно возносялся самоваръ, шипѣвшій и свистѣвшій на всѣ лады. Василій Аванасьевичъ и его тихвинскій родственникъ еще не являлись, но угощеніе ужъ началось. Анна Ивановна совсемъ захлопоталась; она металась, какъ гумиластиковый мячикъ, перебѣгая отъ гостей къ столу, отъ стола къ гостямъ: маленькія щеки ея горѣли, частью отъ близкаго собѣдства съ самоваромъ, но больше, повѣрьте, отъ присутствія Авенира Михайловича, который не переставалъ глядѣть на нее сѣрыми своими глазами съ поволокой.

— 69 —

— Авениръ Михайловичъ, еще чашечку... ну хоть одну разъединую! говорила Анна Ивановна голосомъ, замираю- щимъ отъ радостнаго чувства, наполнявшаго ея маленькую грудь.

— Нѣтъ-съ, этого будетъ, зачѣмъ же... Это, позвольте вамъ сказать... а впрочемъ, развѣ для вашего блезиру, извольте, готовъ!

— Ну, хоть для меня... Ахъ, какъ вы говорите, просто заслушаешься — опасный человекъ! Выкушайте! востор- женно возразила Анна Ивановна, покручивая головкой, — я ужъ не знаю, что это такое съ вами нонече; вы обык- новенно бываете охотники до чаю, а сегодня трехъ не выкушали... должно-быть поздно обѣдали?

— Нѣтъ-съ, признаться сказать, вовсе не обѣдалъ, то- есть, не то, чтобъ время не дозволяло, притомъ и фри- штикалъ очень поздно.

— Эхъ ты, команъ ву франсе, фимфъ ундъ цванцихъ— андеръ маниръ! неожиданно произнесъ Андрей Андрее- вичъ, отрывая глаза отъ студня.

Онъ хлопнулъ по плечу пріятеля и залился во все горло.

— Ну, теперь ужъ пошелъ, пошелъ! расходился! ска- залъ Авениръ Михайловичъ Аннѣ Пвановнѣ, которая ухва- тилась за бока и упала на стулъ.

— Ахъ, что это, что это... просто уморитъ совсемъмъ.

— Да-съ, я, знаете, вѣдь уждасти какой веселый чело- вѣкъ, ей-Богу! и этакъ разъ, знаете, въ компаніи... на- чалъ было Андрей Андреевичъ, но тутъ же остановился, потому что въ дверяхъ раздался шумъ, и вслѣдъ за тѣмъ вошли Василій Аθанасьевичъ и тихвинскій его род- ственникъ.

Василій Аθанасьевичъ былъ въ д.линнополомъ сюртукѣ и бѣломъ бумажномъ галстукѣ; одежда тихвинца состояла изъ купеческаго кафтана въ распашку, ситцеваго жилета, сапоговъ, издававшихъ дегтярный запахъ, и полосущатыхъ шароваръ, запрятанныхъ въ саноги. То былъ человекѣкъ пожилой; въ пріемахъ его виднѣлись остатки гостинодвор- ской галантерейности; въ голосѣ сохранялись еще многія изъ тѣхъ живыхъ нотъ, когда, стоя, бывало, у Щукина, говорилъ онъ, протягивая руку къ лавкѣ:

— Ситцы, нанки, демикатоны, канифасы самые лучшіе, пожалуйте, у насъ покупали!

Однимъ словомъ: былъ еще препріятный человекъ, не- смотря на свои пятьдесятъ лѣтъ.

- 70 -

— Господа, покорно прошу садиться, сказала Анна Ивановна, послѣ того, какъ гости ея обмѣнялись поклонами и пожатіями рукъ. Иванъ Тихонычъ, прошу покорно, безъ перемоніи, добавила она, обращаясь къ тихвинцу.

— Не извольте безнокоиться, мы сядемъ, не безъ любезности произнесъ тихвинецъ, усаживаясь на край ступа, подгибая ноги и покрякивая.

Анна Ивановна бросилась къ чашкамъ и окончательно ужъ превратилась въ гумнастикъ.

Минуту спустя, въ рукахъ гостей появились чашки чаю и куски сахару: за первой чашкой послѣдовала тотчасъ же вторая, тамъ третья; присутствовавшіе не успѣли еще сказать двухъ словъ другъ другу, какъ ужъ самоваръ опустѣлъ совершенно.

— Гм! гм! началъ Василій Аванасьевичъ, опрокидывая чашку на блюдечко и придвиняясь вмѣстѣ со стуломъ къ Авениру Михайловичу,— давно не видались мы съ вами.

— Да-съ, давно не пѣлъ авантажу, дѣла, знаете... возразилъ тотъ, перекидывая правую ногу на лѣвую.

— Ну, что, сударь мой, какъ, осмѣлюсь спросить, дѣла ваши? въ послѣдній разъ, помнится, говорили...

— Да какъ вамъ сказать, все на той же точкѣ, перебилъ Авениръ Михайловичъ.

— Не сыскали еще мѣста?

— Нѣтъ, мѣстовъ много; какъ въ такой обширности Петербурга не быть мѣстъ! съ достоинствомъ возразилъ Авениръ Михайловичъ,— да только мѣста, знаете, не такія, потому какъ я служилъ собственно въ княжескихъ дожмахъ, взросъ, такъ сказать, на паркетѣ, не приходится, понимаете, ко всему...

— Это какъ есть, сказалъ тихвинецъ глубокомысленно.

— Вы, помнится, сказывали, хотѣли къ доктору опредѣлиться? спросилъ Василій Аванасьевичъ.

— Это я такъ, знаете, больше для одного препровожденія времени, можно сказать, мѣсто совсемъ не такъ выглядитъ, не стоитъ заниматься.

Тутъ хозяйка дома перебила Авенира Михайловича, явившись съ тарелкой, наполненной финиками.

— Авениръ Михайловичъ, вы это можете? сказала она, покручивая головкой.

— Почему жъ не такъ-съ, для васъ можно-съ! съ обворожительною любезностью отвѣчалъ гость, протягивая руку и какъ бы желая обратить особенное вниманіе при-

— 71 —

сутстюющихъ на свой указательный палецъ,—привычка, оставшаяся у Авенира Михайловича съ тѣхъ поръ, какъ на этомъ пальцѣ сверкалъ стразовый перстень, но, увы! перстень давно ужъ находился въ ученьѣ, то-есть въ закладѣ.

— Андрей Андреевичъ, вы этого можете? сказала Анна Ивановна, поднося финики сосѣду.

— Самое милое кушанье-съ, позвольте... заговорилъ Андрей Андреевичъ, запустилъ всю пятерню въ тарелку, поднялся съ мѣста, всталъ на третью позицію и раскладался съ комискою важностью.

Всѣ засмѣялись, не выключая золотильщика, въ хохотѣ котораго было что-то похожее на лошадиное ржанье.

— Ахъ, это просто ужасти!.. просто всѣхъ уморилъ... Ахъ!.. воскликнула Анна Ивановна. — Иванъ Тихонычъ, вы этого можете? присовокупила она, измѣняя неожиданно интонацію и подходя къ тихвинцу.

— Съ нашимъ удовольствіемъ-съ.

— Анна Ивановна, гдѣ вы брали финики, въ лавочкѣ? спросилъ Василій Атанасьевичъ.

— Да-съ; а что, хороши?

— Отмѣнно, настоящій сахаръ.

— То-есть сдѣлайте ваше одолженіе, объяденье! примолвилъ Андрей Андреевичъ, снова выкидывая какую-то штуку.

Всѣ засмѣялись.

Въ отвѣтъ на это изъ переулка, и, какъ казалось, подлѣ самаго окна Анны Ивановны, послышался баспостый надорванный голосъ, и кто-то даже застучалъ въ раму.

— Кто-то стучитъ, Анна Ивановна: не къ вамъ ли? сказалъ Авениръ Михайловичъ, оборачиваясь къ окну.

— Должно быть, дядя Николай, сродственникъ Анны Ивановны, сказалъ недовольнымъ голосомъ золотильщикъ.

— Вѣрно онъ, подхватила съ явнымъ огорченіемъ Анна Ивановна,—онъ хоть мнѣ и съ родни по маменькѣ, а я, знаете, пе могу его принять, и рада бы, но никакъ, знаете, невозможно, ужасти какой безпокойный человекъ!

— Вѣрно, сюда-съ заливаетъ, кранкенъ, значитъ? промолвилъ Андрей Андреевичъ, щелкнувъ себя по галстуку и подмигивалъ всей компаніи.

— Просто, знаете, мѣры нѣтъ, никакой возможности! дошелъ, можно сказать, до самаго безобразія! отвѣчала Анна Ивановна.—Главное, очень жаль семейство, знаете,

— 72 —

съ самаго дѣтства. Помню, когда еще папенька содержалъ
пырьюлню на Владимирской, потому папенька свой капи-
талъ имѣлъ,—такъ и тогда ужъ очень пилъ; и пустить
къ себѣ, принять—разстроитъ всю компанію. Нѣтъ воз-
можности, я ему и отказала: онъ, должно-быть, и ходитъ
теперь по нашему переулку, сердится, знаете...

— Выходитъ, примѣрно, человѣкъ разсудка своего не
знаетъ, потому больше, сказамъ тихвинецъ, значительно
двигая бровями.

— Алаберный самый человѣкъ, и больше ничего, ворч-
ливо проговорилъ Василій Аθанасьевичъ.

— Мы, точно, какъ шли это къ вамъ, повстрѣчали ка-
кого-то человѣка супротивъ вашихъ оконъ, можно сказать:
ужъ и тогда былъ на точке степени подъ шефе; должно
быть, онъ и есть, произнесъ Авениръ Михайловичъ,—но
вы, Анна Ивановна, напрасно себя безпокоите: предметъ
такой, знаетъ, совсемъ нестоющій... Ну что, Василій Аθа-
пасьевичъ, какъ ваши собственныя дѣла? примолвилъ онъ,
обнаруживая этимъ неожиданнымъ оборотомъ рѣчи удиви-
тельный такъ и необыкновенную привычку свѣтскаго об-
разенія,—какъ, сударь мой, ваши собственныя дѣла?

— Да что, все жениться хочетъ! возразила повеселѣв-
шая Анна Ивановна.

— Что жъ, доброе дѣло; холостой человѣкъ—сирота,
все единственно, сказалъ тихвинецъ.

— И я хочу жениться! такую сыскалъ себѣ милушку-
красоточку — разлюли, маширъ на хаззъ! воскликнулъ
Андрей Андреевичъ, чмокнувъ толстыми своими губами.

Каждое движеніе Андрея Андреевича, сопровождав-
шеся почему-то хохотомъ, произвело точно такъ же и те-
нерь свое обыкновенное дѣйствіе на присутствующихъ.

При этомъ, тукъ въ оконную раму раздался съ удвоен-
ною силой.

— Ахъ, Боже мой! что же это? просто какое-то нака-
заніе, разстройство всей компаніи, воскликнула Анна Ива-
новна, отчаянно всилескивая руками.

— Нѣтъ, Анна Ивановна, что-жъ это въ самомъ дѣлѣ
такое? Вѣдь онъ этакъ раму выбьетъ; такъ буйствовать
не позволено! Я этакъ и въ полицію схожу, мнѣ не долго,
сказалъ раздосадованный золотильщикъ.

— А что-жъ мнѣ дѣлать-то? Василій Аθанасьевичъ!
проговорила Анна Ивановна, смущенная до нельзя пове-
деніемъ своего родственника.

- 73 -

— Полноте, Анна Ивановна, я вамъ говорю — предметъ
совсѣмъ не стоющій.

— Конечно не стойтъ сумлѣнія, подтвердилъ тихви-
нецъ.

Шумъ за окномъ умолкъ, и снова входилась веселость
въ комнатѣ радушной Анны Ивановны.

— Такъ что жъ, Василій Атанасьевичъ, смѣю спросить:
за чѣмъ же дѣло стало? Невѣстъ въ обширности Петер-
бурга довольно, произнесъ Авениръ Михайловичъ, между
тѣмъ какъ пріятель его, Андрей Андреевичъ, снова ско-
силъ глаза на студень.

— Какъ не быть невѣстамъ, невѣстъ много, да все,
этакъ, раздумье беретъ, дѣло не пустящее, разсудка
требуетъ. А невѣстъ много; каждый день смотришь, да
все не то, не приходится, началъ золотильщикъ, пожи-
жая губами. — Вотъ хотя бы смотрѣлъ теперіча въ Семе-
новскомъ полку; триста рублевъ чистыми деньгами, а
все не приходится, не то.

— Что жъ такъ?

— Да такъ: побочна дочь! съ особеннымъ удареніемъ
проговорилъ золотильщикъ, — не приходится! Ну, также
глядѣлъ вотъ и на Гороховой, признаться и ничего нѣтъ;
только дѣвочка, знаете, такая молоденькая, хорошенькая,
и можно бы... да одна есть такая статья... Провѣдалъ я
кое-что... ну, и нельзя никакъ, не приходится... къ тому
и денегъ-то нѣтъ, какъ я вамъ сказывалъ: одно къ
одному. Глядѣлъ вотъ также третьяго дня на Васильев-
скомъ острову; всѣмъ бы взяла: дѣвочка молоденькая,
хорошенькая такая, и приданое также порядочно, все бы
хорошо: въ одной вотъ только статьѣ сумлѣнье беретъ...

— Что жъ такое?

— А знаете, бѣльмо на лѣвомъ глазу. Оно бы и ни-
чего, можно; да наше дѣло хозяйственное, не равно этакъ
повздоримъ, не угодимъ въ чемъ, всякое бываетъ; раз-
махнешься какъ-нибудь, зацѣпилъ ее по правому глазу—
совсѣмъ окривѣетъ; ну, что я съ ней тогда стану дѣлать,
съ слѣпой-то? Надо обсудить; женитьба не пустяшное
дѣло; нѣтъ, никакъ невозможно; не приходится.

— Зачѣмъ же такъ? можно лаской. Пріятное обхо-
жденье лучше всего, сказалъ Авениръ Михайловичъ,
умильно поглядывая на хозяйку.

— Нѣтъ, не приходится, прямо возразилъ Василій Ата-
насьевичъ. — Анна Пвановна, примолвилъ онъ, неожиданно

— 74 —

обращаясь къ хозяинъ и кивая ей головою на водку и закуску,— какъ вы думаете, пора бы сѣдѣть движение!

Анна Ивановна торопила привесталася съ мѣста, подошла къ комоду и вооружилась подносомъ.

— Господа, прошу дерзнуть, сказала она, обращаясь съ веселымъ видомъ ко всемъ компаніи.—Авениръ Михайловичъ, вы можете этого? прибавила она нѣжнымъ головомъ и подошла къ избранному своего сердца.

Авениръ Михайловичъ былъ очень радъ приглашенію.

— Василій Атанасьевичъ, можете? сказала Анна Ивановна, подходя къ золотильщику.

Василій Атанасьевичъ не отказался.

— Иванъ Тиханычъ, вы этого можете?

Тихвинецъ былъ также не прочь. Что жъ касается до Андрея Андреевича, онъ выпилъ съ величайшего готовностью три рюмки сряду. Обойдя всѣхъ гостей, хозяйка дома поставила водку на столѣ и выразительно указала гостямъ на рюмки.

— Вотъ такъ-то будетъ лучше, сказала она съ невыразимою привѣтливостью.

Гости отъѣхали поклономъ и протянули поочередно руки къ рюмкамъ,— обстоятельство, которое не замедлило придать бесѣдѣ характеръ болѣе оживленный.

— Нѣтъ, Василій Атанасьевичъ, сели этакъ судить, позвольте вамъ сказать, никогда не найдемъ себѣ предмета, началъ Авениръ Михайловичъ,— показуй, что и вовсе не женишься. Вотъ я вамъ скажу, видѣлъ я разъ въ театрѣ одну такую ролью, какъ вы изволили разсказывать, точь-въ-точь. Вотъ тоже одинъ, знаете, человѣкъ сватался, сватался... та не приходится, эта, знаете, не годится, тѣмъ и рѣшить свою кальеру: холостякомъ на одной точкѣ остался. Отлично было представлено!

— Ахъ, какъ бы мнѣ хотелось посмотреть на эту роль! восторженно воскликнула Анна Ивановна.— Въ какомъ это тіатрѣ ее показываютъ, Авениръ Михайловичъ?

— Въ Александрынскомъ-съ, а впрочемъ, и на другихъ также. При живности покойнаго князя я каждый день бывалъ въ театрѣ, проговорилъ Авениръ Михайловичъ, украдкою толкая локтемъ Андрея Андреевича, который протягивалъ руку безъ зазрѣнія совѣсті уже къ седьмой рюмкѣ.

— Ахъ, какъ это должно быть пріятно! Я такъ вотъ давно ужѣ не была въ тіатрѣ! сказала Анна Ивановна,—

— 75 —

съ тѣхъ поръ не была, знаете, какъ папенька содержалъ цырюльню на Владимирской, потому, имѣя свой капиталъ, знаете...

— Полноте, Анна Ивановна, ничего нѣтъ хорошаго въ эвтихъ тіатрахъ; самое пустяшное дѣло; только какъ бы деньги сманить; какъ есть одинъ обманъ, одно надувательство! промолвилъ Василій Аванасьевичъ. — Вотъ я вамъ скажу, чего лучше, была здѣсь одна такая штукарка, Тальеновой звали, такъ вѣдь все потомъ оказалось, всѣхъ надула.

— Что вы?

— Право надула! какъ есть, всѣхъ обмишулила! Всѣ зѣдили смотрѣть на нее, и дворянство, и генералы, и подлинно, говорить: подпрыгнетъ это она на воздухъ, да такъ съ полчаса въ воздухъ-то и мается. Что жъ бы вы думали? оказалось все внаружу, только денежки даромъ обирала. Стала это она отѣзжать въ свою нѣмецкую сторону; пріѣзжаетъ на пароходъ, провожаютъ ее господа, смотрятъ, чтo вы думаете? а это у ней все крылья были подвязаны.

— Нѣтъ, Василій Аванасьевичъ, это быть не можетъ! Воля ваша, это не такъ, вмѣшался Авениръ Михайловичъ,— я самъ сколько разъ видѣлъ Тальони при живности покойнаго князя. Точно, были у ней крылья, только собственно такъ, для одного виду... это не то, совсемъ не то: легкость она имѣла такую воздушную, повѣрьте, а ужъ насчетъ, то-есть, лучше быть нельзя, настоящей графиней выглядитъ!

— Это такъ точно, справедливо изволили сказать, подтвердилъ тихвинецъ, — отмѣнно отличалась, это ужъ на что лучше-съ!

— Ну, братъ, Иванъ Тихонычъ, тебѣ бы лучше не говорить про эвту Тальону; солоно, братъ, она тебѣ пришлась, помнишь?

— Да, точно, случилась въ тѣ поры оказія-съ.

— Что же такое, Иванъ Тихонычъ? спросила Анна Ивановна.

— Да вотъ, даромъ что зажиточный, возразилъ золотильщикъ посмѣиваясь, — а по милости ея три дня улицы мелѣ!

— Точно, былъ грѣхъ. Главная причина, выходитъ, насчетъ то-есть полиции. Точно посидѣлъ три дня-съ.

— Ахъ, Боже мой! какъ же это?

— 76 —

— Да такъ-съ, городъ Питеръ, изволите видѣть, оченна,
то-есть, отмѣнно хорошъ-съ, да насчетъ, то-есть, большую
осторожность требуетъ соблюдать-съ. Въ тѣе пору, какъ
Тальенова здѣсь была, и говоритъ мнѣ разъ жена, вотъ
Василій Атанасьевичъ знаетъ-съ...

— Какъ же, Марөа Савишна!

— Такъ вотъ-съ и говоритъ эта она мнѣ: „Пванъ Ти-
хонычъ, говоритъ, покажьте, говоритъ, къ примѣру этакъ,
покажьте, говоритъ, Тальену-то, что ни есть, говорятъ,
первѣйшая статья!" Почему-жъ, думаю, не уважить! Пять
цѣлковыхъ, не конецъ разоренія, можно; взялъ, примѣрно,
ложу въ пятомъ бѣль-этакѣ-съ; супруга-то моя поѣхала,
знаете, самъ-одиннадцать; какъ водится, родственниковъ
себѣ пригласила, дѣтокъ забрала, знаете-съ. Такъ я-съ,
больше по тѣснотѣ, отъ народности, взялъ себѣ билетъ
внизу, въ мѣстахъ-съ; а ей по той же причинѣ, ради гостей,
велѣлъ взять съ собою прохладительнаго: жарко, знаете,
въ тіятѣ; она, знаете, на ту обѣду и возьми кисленныхъ
щецъ, двѣ бутылочки. Хорошо-съ; вотъ сидимъ, каждый
на своемъ мѣстѣ: публика сѣзжается и все этакое,
знаете-съ, дворяниство одно-съ; сидитъ каждый въ своей
ложѣ и каждый-съ, понимаете, своимъ дѣломъ занимается.
Хорошо; начинается представленіе: Тальена танцуетъ, му-
зыка играетъ, публика хлопаетъ, все какъ слѣдуетъ-съ.
Вдругъ, знаете, сынокъ мой Миколинька, самый млад-
шій-съ, это въ ложѣ-то и говоритъ: „маменька, говоритъ,
нить хочу, дайте кисленныхъ!“ Марөа Савишна моя и
ну, знаете, съ пробкой-то, да и не совладала: пробка-то
въ потолокъ-съ, а кислыя-то щи и давай хлестать
внизъ-то, на низкайшую публику-съ! Дѣло, знаете, жен-
ское, оробѣла очень... сидитъ съ бутылкой-то, оробѣла,
а публика ужъ поднялась съ своихъ мѣстовъ... Смѣхъ
такой пошелъ. Вижу, знаете, дѣло плохо-съ, надо хо-
зяйку выручить. Вотъ я эвтакъ изъ-за мѣстовъ-то при-
всталъ-съ, пріосамился,—самъ, понимаете, оробѣлъ ужъ
очень-съ,—пріосамился, эвтимъ вотъ самымъ пальцемъ по-
казываю ей, супругъ-то... не видитъ-съ, я и крикнулъ:
„Марөа Савишна! Марөа Савишна! перстомъ-та-съ, пер-
стомъ!“ показываю ей насчетъ, то-есть, бутылку зажми!
Откедова ни возьмись квартальный! Хвать меня эвтакъ
за шиворотъ, да вонъ изъ тіятру; то-то вонъ оно и
есть-съ, что робость-то бабья, значитъ-съ; оттого вся и
оказія вышла.

— 77 —

— А еще хвалишь! вотъ оно и по театрамъ-то шляться!
сказалъ Василій Аөанасьевичъ.

— Нѣтъ, не говорите этого, Василій Аөанасьевичъ! воз-
разила Анна Ивановна.—Конечно, съ Пваномъ Тихоны-
чемъ случилась, можно сказать, непріятность, но какъ они
говорятъ, все больше по неосторожности ихной супруги.
Нѣтъ, какъ можно! тіятръ самое пріятное удовольствіе...
Я безпремѣнно пойду погляжу на ту ролю... вотъ что раз-
сказывалъ Авениръ Михайловичъ.

— Позвольте мнѣ вамъ билетъ предоставить? сказалъ тотъ расшаркивалась.

— Зачѣмъ же вамъ безпокониться?

— Какое же это можетъ составить безпокойство! самое
пріятное будетъ препровожденіе времени!.. да вотъ-съ и
ходить по-настоящему не для чего-съ, смѣясь подхватилъ
Авениръ Михайловичъ, — у насъ здѣсь есть, примѣромъ
сказать, свой театръ на лучшій манеръ! присовокупилъ
онъ, указывая на Андрея Андреевича, который тотчасъ
же оторвалъ глаза отъ студни и показалъ присутствовав-
шимъ пухлое, глупое лицо свое, порядкомъ ужъ раскрас-
нѣвшеся, — онъ, пожалуй, покажетъ вамъ какую угодно
штуку: мастеръ распотѣшить!.. Ну-ка, Андрюша, тряхни!..

— Я?.. я вѣдь, знаете, ужасти какой веселый человѣкъ!
для компаніи готовъ на все... То-есть, какъ угодно! шпре-
хензиденчъ Иванъ Андреичъ? вскричалъ весельчакъ, скор-
чивая рожу, — нѣтъ, андеръ-маниръ! прибавилъ Андрей
Андреевичъ, стремительно подымаясь со стула и не со-
всѣмъ твердыми шагами выходя на средину комнаты. —
Ахъ-ма! гаркнулъ онъ, и чуть не шлепаясь на полъ: —
Что жъ вы?.. Иванъ Тихонычъ, пойдемъ!

— Отчего жъ, это можно-съ, сказалъ Иванъ Тихоно-
вичъ, пріосаниваясь и выступая впередъ.

— Ай-да Иванъ Тихонычъ! вотъ люблю, ходи! восклик-
нулъ Андрей Андреевичъ, закидывая руки за спину и
принимаясь вывертывать ногами, къ величайшему восторгу
общества, которое разразилось громкимъ хохотомъ, зато-
пало ногами и забило въ ладоши.

Такое поощреніе придало энергіи даже самому Ивану
Тихоновичу; онъ тряхнулъ головою, присоединился къ
Андрею Андреевичу, и оба засѣменили ногами, стукаясь
другъ о дружку, какъ будто ихъ встряхивали въ одномъ
мѣшкѣ.

Публика, между тѣмъ, заливалась все звончѣе и звон-

— 78 —

чѣе; Анна Ивановна просто захлебнулась; Авениръ Михайловичъ едва переводилъ духъ; Василій Аванасьевичъ топалъ ногами, оплѣ въ ладони и хохоталъ своимъ лошадинымъ смѣхомъ; словомъ: всѣ были въ восторгѣ, какъ вдругъ... Но тутъ произошло такое событие, о которомъ даже вспомянутъ страшно...

Представьте себѣ, что въ самую минуту, какъ восторгъ дошелѣ до своихъ предѣловъ, раздался подлѣ окна ужаснѣйшій трескъ, тысячи осколовъ посыпались вдругъ на полъ, рама цѣликомъ влетѣла въ комнату, и въ отверстіи окна предстала грозная, вся преисполненная яростнаго гнѣва, фигура дяди Николая!.. Ужасная картина!

Секунду всѣ стояли какъ громомъ пораженные, и вдругъ, всѣ разомъ закричали: „держи! караулъ! держи! держи!“

Василій Аванасьевичъ и тихвинскій его родственникъ бросились въ окно и побѣжали по переулку въ погоню за злодѣемъ. Анна Ивановна всплеснула руками, вскрикнула и упала на стуль; она, безъ сомнѣнія, упала бы на полъ, если бъ не подоспѣлъ Авениръ Михайловичъ и ловко не подхватилъ ее за талью.

— Это ничего-съ... успокойте себя, Анна Ивановна... я съ вами... сказалъ онъ, оглядываясь вокругъ.

Но въ комнатѣ оставался одинъ лишь веселый Андрей Андреевичъ, и такъ какъ видѣлись только ноги его изъза комода, Авениръ Михайловичъ чмокнулъ Анну Ивановну въ щеку и сильнѣе прижалъ ее къ своему сердцу.

Василій Аванасьевичъ и тихвинецъ стремились между тѣмъ по переулку: слова: караулъ и полиція производили магическое дѣйствіе на золотильщика; подобравъ фалды, онъ летѣлѣ со всѣхъ ногъ, преслѣдуя бѣжавшаго во всѣ лопатки дядю Николая, встрепанная фигура которого выставлялась каждый разъ, какъ на пути попадался фонарь.

Крики: „караулъ! держи!“ оглядывали весь переулокъ. Изъ дверей и воротъ вылетали, какъ ядра, дворники, кухарки, горничные и мальчишки; всѣ бѣжали за Василіемъ Аванасьевичемъ и тихвинцемъ. Толпа бѣгущихъ и кричащихъ прибывала съ каждой секундой, и вдругъ, все это разомъ остановилось и откачнулось, какъ будто въ концѣ переулка неожиданно возвиталась высокая плотина; вмѣстѣ съ этимъ послышался страшный, раздирающий крикъ дяди Николая, крикъ, возвѣстившій, что его схватили.

— Держи его, мазурка! держи! закричалъ воодушев

— 79 —

вляясь Василій Аөанасьевичъ, протискиваясь помощью рукъ и ногъ въ самую чащу толны.

— Держи! держи! подхватилъ подоспѣвшій тихвинецъ.

Неожиданную попадку дяди Николая и остановку обгу-
щей толпы произвелъ, однакожъ, одинъ человѣкъ. Впро-
чемъ, человѣкъ этотъ могъ действительно замѣнить въ
нѣкоторомъ родѣ плотину, если объ его положили поперекъ
переулка: росту три аршина, косая сажень въ плечахъ.
Въ ту секунду, какъ дядя Николай, отрезвившійся отъ
страха, готовился повернуть за уголъ, человѣкъ этотъ
схватилъ его за шиворотъ и остановилъ сразу, какъ оста-
навлѣвалъ когда-то Милонъ Кротонскій скачущія колес-
ницы. Однимъ словомъ: это былъ не кто другой, какъ
городовой квартала. Подлѣ него стоялъ будочникъ, чело-
вѣкъ малорослый и жидкій, но зато съ алебардой; оба
держали дядю Николая, который ревѣлъ какъ бѣлуга,
пронзенная острогою.

— Батюшки, отпустите!.. отцы мои!.. виноватъ... ба-
тюшки, виноватъ, нелегкая попутала... никогда не буду.

— А?! что?! попался, мошенникъ! мазурикъ ты эвтакой!
рамы бить, буйствовать! закричалъ Василій Аөанасьевичъ,
появляясь вдругъ изъ толпы и подымая оба кулака надъ
дядей Николаемъ.

— Прочь! сказалъ городовой, отодвигая могучей рукою
золотилыцика.—Назадъ! Чего сталъ? примолвилъ онъ го-
лосомъ, обозначавшимъ непоколебимое спокойствіе духа,
и обратился къ толпѣ, которая тотчасъ же попятилась.—
Чего стали? расходились... расходились!

— Но позвольте, Никандръ Степанычъ, какъ же это...
позвольте! заговорилъ оскорбленнымъ голосомъ Василій
Аөанасьевичъ, снова выдвигаясь впередъ,—онъ раму у
меня выбралъ! буйство, значитъ!.. Вотъ и свидѣтели есть...

Кромѣ Ивана Тихоновича, въ толпѣ оказалось, въ са-
момъ дѣлѣ, множество свидѣтелей; всѣ разомъ заговорили,
послышались даже женскіе голоса, которые утверждали
положительно, что рама точно была выбита.

Дядя Николай клялся въ свою очередь, что никогда
этого не бывало, что ничего такого за нимъ не важи-
валось.

— Ну, это не мое дѣло разбирать... я не сердцевѣ-
децъ! произнесъ, наконецъ, городовой.—Тамъ разберутъ,
я не сердцевѣдецъ, ступай! А вы расходись, что стали,
расходись!..

— 80 —

Сказавъ это, городовой приподнялъ виновнаго съ такою
легкостью, какъ будто въ рукахъ его находился одинъ
картузъ дяди Николая, и повелъ его, сопровождаемый
всей толпою.

Минуту спустя, въ переулкѣ было такъ же почти тихо,
какъ въ пустынѣ. Изъ всей толпы оставались только Ва-
силій Атанасьевичъ и тихвинецъ.

— Ну хорошо же, сказалъ золотильщикъ, грозя кула-
комъ вслѣдъ за дядей Николаемъ,—такъ, братъ, со мною
не раздѣлаешься... завтра же пойду къ частному: выучатъ
тебя, какъ бить хозяйскія рамы!.. Пойдемъ покедова,
Иванъ Тихоновичъ...

— Пойдемъ, Василій Атанасьевичъ, время.

Они не замедлили возвратиться къ Аннѣ Пвановнѣ.
Тамъ все ужъ было приведено въ порядокъ, кромѣ, мо-
жетъ быть, чувствъ самой хозяйки; по никто этого не за-
мѣтилъ. Окно общими усилиями заложено было тюфякомъ,
рюмки наполнились живительной влагой, всѣ снова усѣ-
лись вокругъ стола, не выключая, разумѣется, и Андрея
Андреевича, глупое лицо котораго мгновенно повеселѣло,
какъ только встрѣтилось со студнемъ. Вечеринка про-
должалась—и дѣло: дядя Николай разбилъ вѣдь только
окно, а не бутылки.

VI.

Неожиданная прибыль.

Но гдѣ же дѣдушка Герасимъ и его маленькій вну-
чекъ?.. А вотъ, позвольте, всему придетъ свой чередъ, бу-
детъ время доберемся и до дѣдушки Герасима. Я здѣсь
вовсе не сочиняю, а разсказываю только, какъ все про-
изошло въ дѣйствительности, и придерживаюсь строжай-
шей исторической послѣдовательности. Эта самая причина
заставляетъ меня перенестись на минуту въ одну улицу,
находящуюся не въ далекомъ разстояніи отъ квартиры
Яши Жилетникова, всего въ какихъ-нибудь трехъ-четыр-
ехъ поворотахъ, такъ что самый недобросовѣстный из-
возчикъ (а такихъ очень много) никакъ не запросить
больше гривенника, чтобъ проѣхать пространство отъ од-
ной улицы до другой.

Улица темная. Мудренаго нѣтъ: она состоитъ большею
частью изъ заборовъ, и только посрединѣ ея возвышался
одинъ домъ, достойный нѣкотораго вниманія: небольшое
каменное двухъэтажное зданіе, пять оконц въ нижнемъ...

— 81 —

виноватъ! въ нижнемъ этажѣ находилось всего три окна; крытый подъездъ, устроенный въ видѣ фонаря, занималъ мѣсто двухъ оконъ.

Въ то самое время, какъ вечеринка Аины Ивановны снова начала принимать свой оживленный, веселый характеръ, на подъездѣ этого дома проходило сливющееся одна половинка дверей отворилась и пропустила сначала лицо, потомъ туловище и, наконецъ, всю фигуру человека. Человѣкъ этотъ былъ, повидимому, просто человѣкъ, то-есть лакей. Онъ оглянулся нальво: глаза его встрѣтили одинокій фонарь, тускло горѣвшій въ отдаленіи; оглянулся направо: глаза его встрѣтили ту же заборную перспективу, оканчивавшуюся фонаремъ. Онъ началъ слушиваться... немного погодя, человѣкъ явственно различалъ торопливый, хотя тяжеловѣсный шумъ шаговъ.

— Севастьянъ, ты? спросилъ онъ.

— Я! отозвался чей-то грубоватый голосъ, и вслѣдъ за тѣмъ посреди темноты обозначилась другая фигура, тоже, повидимому, лакейскаго происхожденія.

— Ну, что тамъ такое?

— Да ничего, мазурика мовили... окно вышибъ противъ распивочной... влѣзть хотѣлъ...

— Словили?

— Взяли; самъ Никандръ Степанычъ поймалъ: какъ фатитъ его за шиворотъ, да какъ гаркнетъ: „стой, какой есть такой человѣкъ!“ такъ инда и повалился!

— Много было народу?

— Отовсюду навалилось.

— Ну, а что, Сашу и Варю не встрѣчалъ?

— Не видалъ; должно быть, не придутъ...

— Нѣтъ, придутъ, ужъ это безпремѣнно придутъ, сами назвались вмѣстѣ новый годъ встрѣтить... какъ же не прийти? я и угощенье приготовилъ: и мадерцы, и все такое... А каково я мадерцу-то поддѣдюлилъ, а? принялъ это со стола непочатую бутылку, понесъ въ буфетъ да рядомъ пустую бутылку и кокнулъ... онъ и кричить: „что, говорить, тамъ такое?“—„Виноватъ, говорю, сударь, непочатую мадеру разбилъ!..“ Проворчалъ только... а мадера-то теперь у меня подъ подушкой. Нѣтъ, какъ не прийти, безпремѣнно придутъ!..

— Коли придутъ, такъ придутъ въ квартиру: дорога назвѣстная... чего здѣсь ждать на холоту... смотри еще, медвѣдь хватится...

Сочиненіа Д. В. Григоровича. Г. У.

6

— 82 —

— Нѣтъ, сидитъ себѣ въ своей берлогѣ; чай отпилъ; приказалъ никого не пускать... гуляй, значитъ, весь вечеръ!

— Погоди... никакъ идуть... сказать мрачный Севастьянъ.

— Должно быть, онъ... Севастьянъ, спрячемся за дверь.

— Это зачѣмъ?

— Какъ пойдутъ этта къ подъезду, мы вдругъ и выскочимъ: какъ, дескать, сударыни, васъ зовутъ по имени, величаютъ по отчеству?.. то-то смѣхъ-то будетъ! Пойдемъ, спрячемся... ну же; ужъ близко...

Игривая мысль товарища нашла вѣрно сочувствіе въ сердѣ мрачнаго Севастьяна; онъ поднялся на ступеньки подъезда, и, секунду спустя, оба пританились за дверью.

Шаги между тѣмъ приближались. То были, однакожъ, какіе-то робкіе, нерѣшительные шаги. Минуты три спустя, шагахъ въ двадцати отъ дома, показался маленькій старичокъ, въ ветхой фризовой шинели и въ картузѣ, весьма близкомъ къ разрушенію. Онъ медленно, какъ словно нехотя, подвигался впередъ; боязливо, мало того, съ какимъ-то страхомъ озирался во всѣ стороны, и такъ бережно ставилъ ноги на снѣгъ, какъ будто боялся нарушить тишину улицы. Щеки старика отдувались немилосерднѣйшимъ образомъ; это могло происходить отъ холода, хотя, признаться сказать, я никакъ не понимаю, почему отдуванье щекъ можетъ предохранить человѣка отъ стужи; но, вѣрѣе, щеки старика отдувались отъ усталисти; въ рукахъ его находился довольно полновѣсный узелъ; старикъ то и дѣло придерживалъ его колѣномъ.

Поровнявшись съ домомъ, старикъ остановился и снова оглянулся на всѣ стороны; но тишина мертвая царствовала вокругъ... изрѣдка лишь, гдѣ-то далеко, раздавался шумъ дущихъ экипажей... Старикъ высвободилъ одну руку изъ-подъ шинели, набожно перекрестился, потомъ перекрестилъ свою ношу, снялъ съ себя шинель, окуталъ ею свой узелъ и бережно опустилъ его на подъездъ.

— Господи!.. до чего дожили... прошепталъ онъ дрожащимъ голосомъ, — ну, да что тутъ!.. Будь воля Божья!.. Христосъ сохрани тебя... и помилуй насъ грѣшныхъ!..

Тутъ онъ снова перекрестилъ узелъ, провелъ ладоюю по глазамъ, тряхнулъ мокрыми пальцами по воздуху, и, отдувая болѣе чѣмъ когда-нибудь свои щеки, пошелъ въ обратный путь...

— 83 —

Но не усилѣл онъ сдѣлать и пяти шаговъ, какъ по-
чувствовалъ себя въ крѣпкихъ рукахъ.

— Стой, мошенникъ! стой! такъ вотъ ты зачѣмъ пожа-
ловалъ? закричалъ мрачный Севастьянъ съ неожиданнымъ
воодушевленіемъ.—Стой! Петрушка, тащи его!..

— Небось, не вывернется, держу!

— Батюшки! отцы родные! воскликнулъ дѣдушка Ге-
расимъ,— помилуйте!.. я такъ только...

— Знаемъ мы; только!.. Ахъ ты мошенникъ ты этакой!
дѣтей подкидывать, а? Тащи его, Петрушка! тащи! тащи!
подхватилъ Севастьянъ, увлекательная старика къ подъѣзду,—
тащи! Вишь какой нашли здѣсь Воспитательный домъ!..
вишь что выдумали!

— Батюшки, не зналъ я... охъ! дайте хошь ребенка-то
взить!..

— Бери, бери! его-то намъ и надо! веди, Петрушка!
присовокупилъ Севастьянъ, когда ребенокъ очутился въ
рукахъ дяди Герасима, который дрожалъ всѣмъ тѣломъ и
кидалъ растерянные взгляды вокругъ.

Севастьянъ и Петръ повели его по темной лѣстницѣ,
не переставая держать его за руку. На второмъ поворотѣ
Севастьянъ отворилъ дверь обитую сукномъ, и всѣ трое
вошли въ небольшую, но чрезвычайно теплую прихожую,
освѣщенную топившеюся печкой.

Мысли и чувства дѣдушки Герасима находились, какъ
вы можете себѣ представить, въ ужаснѣйшемъ потрясе-
ніи; но, несмотря на то, онъ невольно принялся разду-
вать свои щеки съ явнымъ удовольствіемъ,— такъ благо-
творно подѣствовала на него теплота, его охватившая;
удивительнаго ничего нѣтъ: онъ разстался съ тепломъ съ
самаго почти іюля, этого благодѣтельнаго юля, согрѣ-
вающаго даромъ, безплатно! Казалось, даже самый мла-
денецъ на рукахъ дѣдушки Герасима обрадовался теплой
комнатѣ: смирный до сихъ поръ, онъ вдругъ закричалъ
благимъ матомъ! Въ отвѣтъ на это изъ соседней комнаты
послышался другой младенческій крикъ. Дѣдушка Гера-
симу почудилось въ первую секунду, что то было эхо, и
опять-таки тутъ не было бы ничего удивительнаго, потому
что во всей квартире царствовала такая же мертвая ти-
шина, какъ и на улицѣ; но каково же было удивление
старика, когда изъ ближайшей двери показалась вдругъ
сытая, румяная кормилица съ ребенкомъ на рукахъ.

„Ну, пропалъ! совсемъ пропалъ!" подумалъ старикъ,—

6*

— 84 —

„Какъ же это сказывали—у него дѣтей не было?.. сказывали—холостой человекъ... Пропала моя головушка... фу, фу, конченное, значитъ дѣло!..“

Въ то время, какъ онъ размышлялъ такимъ образомъ, лакей Петръ запиралъ на ключъ выходную дверь, а лакей Севастьянъ шелъ съ докладомъ въ кабинетъ своего господина.

Кабинетъ выходилъ окнами на дворъ и занималь всю заднюю часть дома. Изъ этого можете заключить, что кабинетъ обширень. Онъ былъ въ самомъ дѣлѣ такъ великъ, что лампа, поставленная у оконъ и прикрытая абажуромъ, могла освѣщать только одну половину комнаты; другая половина затеривалась въ потемкахъ; вздрагивавшее пламя полупогасшихъ угольевъ въ высокомъ каминѣ изрѣдка лишь бросало багровый, трепещущій свѣтъ на безчисленные ряды полокъ съ книгами и позволяло разумѣть старинные низенькие турецкіе диваны, обтертое земленое сукно на полу, мѣдныя катушки креселъ, обтянутыхъ сафьяномъ. Въ освѣщенной половинѣ кабинета видлись тѣ же полки съ книгами, подымавшіяся съ полу до потолка; кое-гдѣ сверкали химические снаряды: стеклянные тонко-горлые сосуды, тонкія стеклянныя трубочки, изломанныя на всѣ возможные лады, пузырьки съ цвѣтными жидкостями, лещики съ минералами; пеподалеку отъ лампы висѣлъ на гвоздѣ скелетъ, отбрасывавшій на сосѣднюю стѣну зубчатыя фантастическія тѣни, противъ оконъ вытягивался длинный-длинный столъ, заваленный бумагами, свертками, фоліантами, хирургическими инструментами, восковыми раскрашенными моделями, изображавшими многосложные, запутанные органы человѣческаго тѣла. Подлѣ старинной чугунной чернильницы, въ видѣ готическаго храма, лоснился распиленный пополамъ черепъ, служившій песочницей. Все въ этой комнатѣ пахло или докторомъ, или ученымъ, но, ужъ во всякомъ случаѣ, пахло старымъ холостякомъ. Какой-то стуженный, неподвижный воздухъ, какъ будто пропитанный запахомъ мыши, воздухъ свойственный вообще всѣмъ лицамъ старыхъ холостяковъ, воздухъ, ужъ располагающій почему-то къ ипохондріи, сдавливалъ ваше дыханіе; ныль на книгахъ и на полкахъ, безпорядокъ въ бумагахъ, лежавшихъ кое-гдѣ, даже на полу, ясно показывали, что въ комнатѣ никогда и ни къ чему не прикасалась женская рука. Кабинетъ этотъ и предметы, его на-

— 85 —

полнявшіе, пов'ствовали вамъ цѣлую исторію: видно было, что здѣсь въ продолженіе многихъ и многихъ лѣтъ со-средоточивалась жизнь одинокаго труженика. Владѣтель наконета былъ действительно и холостякъ, и ученый ме-дикъ, давно, впрочемъ, болѣе десяти лѣтъ оставившій практику.

Благодаря царствующей вокругъ тишинѣ, въ первую минуту легко было не замѣтить его присутствія.

Онъ сидѣлъ противъ камина въ широкихъ вольтеров-скихъ креслахъ; ноги его, закутанныя шелковымъ стега-нымъ халатомъ, поконлись на рѣшеткѣ камина.

То былъ человѣкъ полный, но полноты болѣзненной, свойственной только темпераментамъ лимфатическимъ, инохондрикамъ, сиднямъ, или, наконецъ, людямъ, всѣ дѣятельность которыхъ сосредоточивается въ одномъ мозгу. Вынуклый лобъ доктора значительно преобладалъ надъ другими частями лица; маленькіе черные глаза, не ли-шенные еще блеска, но постоянно задумчивые и какъ бы прикованные къ одной точкѣ, уходили далеко въ свои впадины; мягкіе, плискіе волосы, когда-то черные какъ смоль, начинали серебриться—вѣрный знакъ излишняго труда и усиленнаго мышленія, потому что, сколько из-вѣстно, докторъ не былъ подверженъ ни сильнымъ го-ловнымъ болямъ, ни сильнымъ огорченіямъ, имѣющимъ также свойство преждевременно серебрить человѣческія головы; густыя, но мягкія и гладкія брови показывали, впрочемъ, что жизнь этого человѣка прошла ровно, тихо, и не была подвержена особеннымъ бурямъ, страстямъ, испытаніямъ. Волосы, закинутые назадъ, открывали ма-ленькія женскія уши, необыкновенно тонкаго, нѣжнаго рисунка, вѣрный, несомнѣный знакъ необычайной дели-катности чувствъ, соединенныхъ съ природною скрыт-ностью. Наружность доктора не имѣла, однакожъ, ничего привлекательнаго: все въ ней было какъ-то кругло и ми-систо; желтизна ковы на вискахъ, на лобъ и вокругъ глазъ, выказывала нравъ желѣчный, раздражительный; онъ глядѣлъ какъ-то ворчливо, несообщительно; вся фигура его сохраняла характеръ какой-то грубоватости, раз-умѣется, только наружной грубоватости, что дѣлало док-тора весьма похожимъ на тѣ неуклюжіе, узловатые ини, въ глубинѣ которыхъ скрывается кубышка съ золотомъ; всякій пройдетъ мимо и не обратить вниманія, и тѣ только, которымъ открылись кладъ, прощаютъ такимъ

— 86 —

пнямъ ихъ грубую, неуклюжую оболочку; но дѣло въ томъ, что такого рода клады даются весьма рѣдко.

Положивъ локоть на ручку креселъ, опустивъ голову въ ладонь, докторъ задумчиво глядѣлъ на догоравшіе уголья камина.

Никогда еще, можетъ быть, во всю свою жизнь, не чувствовалъ онъ такъ сильно своего одиночества. Каждый годъ проводилъ онъ этотъ самый вечеръ нового года въ своемъ кабинетѣ и встрѣчалъ его при тѣхъ же условияхъ; одиночество было ему, слѣдовательно, въ привычку. Но есть минуты въ жизни человѣка, мыслящаго и чувствующаго, минуты, когда нежданно заговорятъ въ сердцѣ всѣ подавленныя, давно молчавшія чувства; когда въ потемнѣвшей душѣ нашей отразятся вдругъ, подобно тому, какъ отражаются въ темной стѣнѣ радужные образы волшебнаго фонаря, отразятся свѣтлыя картины давно минувшаго счастливаго дѣтства, когда въ ушахъ нашихъ нежданно, точно изъ другого міра, зазвучатъ вдругъ родственные, близкие намъ голоса... Въ такія минуты, по-вѣрьте, сердце и чувство, въ немъ воскреснувшія, берутъ верхъ падъ всѣми возможными привычками одиночества, и дѣлается намъ поневолѣ и горько, и грустно! Да, никогда еще во всю свою жизнь, не сознавалъ докторъ такъ глубоко своего одиночества, никогда не тяготился имъ такъ сильно. Мы можемъ сказать въ свою очередь, что новый приближающийся годъ особенно сильно способствовалъ къ такому расположенію. Мысли доктора не-vольно переносили его во всѣ безчисленные знакомые ему дома огромной столицы; всюду встрѣчалъ онъ радостныя лица, всюду встрѣчалъ собравшихся родныхъ и друзей, радостно устремившихъ глаза на часовую стрѣлку, близившуюся къ полуночи. Мысли его стремительно уносились тогда въ глубокую даль давно прошедшаго времени, передъ нимъ возникали картины его дѣтства, и тамъ встрѣчалъ онъ тѣ же радостныя лица, встрѣчалъ тѣ же живые, нетерпѣливые взгляды, обращенные къ часовой стрѣлкой. Но прошедшее давно завѣсилось непроницаемою пеленою, давно не существовало; будущее терялось въ непроницаемомъ мракѣ; онъ былъ одинъ, одинъ въ цѣломъ свѣтѣ въ настоящую минуту, и часовая стрѣлка, приближавшался къ полуночи, и радости этого вечера не имѣли для него никакого смысла и значенія. Онъ мысленно сталъ перебирать всю свою жизнь,

— 87 —

старалось дознаться, не заключалось ли въ его природѣ
какихъ-нибудь нравственныхъ или органическихъ при-
чинъ, которыя сдѣлали изъ него такое грустное, противо-
нормальное исключеніе: онъ перешелъ прямо къ эпохѣ
своей юности. Онъ увидѣлъ себя круглымъ сиротою, въ
нуждѣ, которая заставляла его просиживать напролетъ
цѣлыя ночи, заставляла работать и учиться не въ при-
мѣрѣ противъ товарищей: онъ былъ одинокъ, и только
трудомъ однимъ могъ держаться на ихъ уровне; вся
юридѣ его прошла въ трудахъ; онъ не имѣлъ времени
отдаваться увлечёніемъ, свойственнымъ его возрасту. Мо-
лодость его промелькнула почти незамѣтно. Онъ пере-
несся тогда къ эпохѣ возмужалаго своего возраста, когда
наука стала открывать передъ нимъ свои тайны, когда
она превратилась въ страсть и увлекла его, когда онъ
весь, всемъ существомъ, всеми своими помыслами и чув-
ствами, отдался наукѣ. Онъ посвящалъ ей все свое время
и ни о чемъ больше не думалъ. Онъ жилъ не такъ, какъ
жили другіе люди: жилъ вдали отъ всѣхъ, жилъ въ ислю-
чительной сферѣ таинствъ природы, въ мірѣ открытій,
обращавшихся въ пользу и благо человѣчества. Такъ до-
жилъ онъ до сорокалѣтняго возраста. Онъ увидѣлъ себя
окруженнымъ славой, богатствомъ. Мысленно перелисты-
вая такимъ образомъ день-за-день, годъ-за-годъ всю свою
жизнь, какъ листки фоліанта, дошелъ онъ до настоящей
минуты и спросилъ себя, наконецъ, о результатѣ прой-
деннаго поприща жизни; спросилъ себя: къ чему привели
его и слава, и деньги, и наука, и познанія? спросилъ
себя, почему, несмотря на славу, деньги и познанія, чув-
ствовалъ себя, однакоъ, такъ губоко несчастливымъ и
одинокимъ?.. О! какими ничтожными, шаткими и мед-
кими показались ему въ эту минуту человѣческія стре-
мленія и убѣжденія! Вечеръ новаго года, не болѣе какъ
этотъ вечеръ, опрокидывалъ навзничь и разбивалъ вдре-
безги всѣ его убѣжденія—плодъ долгихъ размышленій,
всѣ убѣжденія, жившія столько лѣтъ въ душѣ его и дви-
гавшія всею его жизнью. Въ эту минуту онъ охотно
отдалъ бы всю свою славу, всѣ свои деньги и познанія,
чтобъ въ этотъ вечеръ огонь камина освѣщалъ друже-
ское и женское лицо, и радостныя лица маленькихъ
дѣтей! Нѣтъ, никогда еще подобная мысль не вторгалась
такъ назойливо въ сердце доктора, никогда не тяготило
его такъ сильно одиночество!

— 88 —

Мысль о дѣтяхъ невольно перенесла его къ ребенку, котораго подкинули ему на прошлой недѣлѣ. Онъ ухватился за эту мысль, какъ утонающій хватается за соломинку. Секунду спустя, сердце его стѣснилось еще пуще прежняго: онъ прожилъ уже время сердечныхъ увеченийъ и привязанностей. Прошлаго не воротишь, да и въ будущемъ не предстояло радостей: ему уже не дождаться времени, когда подкинутый ребенокъ займетъ мѣсто въ его осиротѣломъ сердцѣ и будетъ имѣть значеніе въ его жизни. Онъ снова оглянулся на пройденное поприще жизни, но на этотъ разъ уже съ какимъ-то страхомъ и отчаяніемъ. Ему хотелось узнать, не найдется ли хоть одного человѣка въ цѣломъ мірѣ, которому былъ онъ особенно близокъ или дорогъ, котораго привязалъ бы онъ къ себѣ какимъ-нибудь доѣрымъ дѣломъ, хотя слюдомъ однимъ; онъ мысленно кинулся въ мелочи жизни, сталъ припоминать мельчайшіе случаи; нѣтъ, никого не могли привязать холодные совѣты, внушенные долгомъ, никого не трогало холодное воззрѣніе на человѣка съ ученой точкой зрѣнія. Онъ сталъ припоминать тогда, не былъ ли онъ причиной, хотя невольной, чьихъ-нибудь страданій, огорченій; не напланилъ ли кому-нибудь не-благодарностью, не оскорбилъ ли кого-нибудь грубымъ, жесткимъ, незаслуженнымъ словомъ, и нашелъ множество такихъ случаевъ. Такъ, переходя отъ одной мелочи къ другой, вспомнилъ онъ, что, не далѣе какъ годъ тому назадъ, потерялъ онъ бумажникъ съ деньгами, что бумажникъ былъ возвращенъ ему на другой же день полицейę, что въ этотъ день находился онъ въ какомъ-то особенно желчномъ, раздражительномъ расположеніи духа; онъ не позаботился даже освѣдомиться о человѣкѣ, возвратившемъ ему деньги, не позаботился поблагодарить его, хотя зналъ, что человѣкъ, возвратившій ему деньги, находился въ крайней облѣности. Поступокъ этотъ и многое другіе въ томъ же родѣ, заставили его бросить мысленно взглядъ на остающіеся дни его поприща, и сердце его наполнилось желаніемъ загладить доѣрымъ какимъ-нибудь дѣломъ такъ безплодно, такъ холодно проведенные годы; ему хотелось во что бъ ни стало найти человѣка, въ которомъ могъ бы онъ возбудить къ себѣ чувство привязанности, хотя самой слабой сердечной привязанности, которая въ этотъ печальный вечеръ нового года казалась ему во сто разъ дороже и славы, и денегъ, и обширныхъ познаній.

— 89 —

Такого рода мысли занимали доктора, когда ручка кабинетной двери застучала и на порог, показался мрачный Севастьянъ.

Увидя его, докторъ сдѣлалъ движение человѣка, которому неожиданная трескотня, разрушающаяся кровать, оторвавшаяся полка, пробуждаютъ отъ сна.

Не дождавшись вопроса, Севастьянъ передалъ съ необычайнымъ жаромъ и торопливостью происшествіе, случившееся за минуту передъ тѣмъ на подъездѣ.

Докторъ быстро поднялся съ своего мѣста, при чемъ на лицѣ его отразились всѣ признаки нетерпѣнья и досады; онъ мгновенно, однакожъ, овладѣлѣ собою, приказалъ Севастьяну ввести старика, и, пройдясь раза два по кабинету, вошелъ въ столовую.

Дѣдушка Герасимъ стоялъ въ дверяхъ, держа на рукахъ внучка, который, какъ на зло, кричалъ немилосерднѣйшимъ образомъ.

— Что ты за человѣкъ? отрывисто спросилъ докторъ, оглядывая старика строгимъ, проницательнымъ взглядомъ.

— Сударь!.. ваше высокоблагородіе... простите! проговорилъ дѣдушка Герасимъ, дѣлая движение, чтобъ стать на колѣни.

— Я тебя спрашиваю: что ты за человѣкъ? повторилъ докторъ, удерживая его.

— Шарманщикъ, сударь! отвѣчали въ одинъ голосъ Севастьянъ и Петрушка, высовываясь изъ прихожей.

— Нѣтъ, сударь, нѣтъ, подхватилъ дѣдушка Герасимъ,— то-есть, дочь моя съ шарманкой ходила... а я, сударь, ваше благородіе... больше, то-есть, играю... то-есть, насчетъ кларнета по эвтой части...

— Пьянчужка какой-нибудь! нетерпѣливо перебилъ докторъ.

Раскраснѣвшеся лицо дѣдушки Герасима, и особенно нось его, пылавшій какъ раздутый уголь, произвели, показимому, непріятное впечатленіе на доктора; онъ не зналъ, да и гдѣ жъ было знать ему, что дѣдушка Герасимъ провелъ весь день на морозѣ, и потому приписалъ необыкновенную краспоту носа такимъ причинамъ, которые ставили старика въ самое невыгодное мнѣніе.

— Пьянчужка! повторилъ онъ.

— Помилуйте, сударь!.. я... то-есть...

— Негодяй! присовокупилъ докторъ.

— За что же, сударь?.. оно, то-есть, конечно, виновать

— 90 —

передъ вами... а только за нами, то-есть, никакого, сударь, не водится художества... мы, сударь, честные люди!..

— Это по всему видно!.. хороша честность: прійти, самъ не зная куда и къ кому, и подкинуть ребенка. Можетъ даже быть свое собственное дѣтище... Чей это ребенокъ?

— Мой... то-есть, нашъ, сударь!.. внучекъ, сударь... родной внучекъ!..

— Еще лучше!

— Ахъ, сударь, сударь! съ отчаянѣемъ воскликнулъ дѣдушка Герасимъ, — вѣдь сердце-то, сударь, и у насъ есть! чувствіе есть, сударь!.. Развѣ намъ не жаль разставаться съ нимъ?.. Мы, сударь, я да зять мой, можетъ, патеро сутокъ не пимши, не вмши сидѣли, все объ немъ сомнѣвались!.. Нужда, сударь, заставила!.. Пятеро дѣтей, малъ-мала меньше, есть, сударь, просятъ, а дать нечего!.. Думали, авось хоть этотъ посчастливѣе будетъ... объ васъ, сударь, слыхали... благодѣтель, говорятъ... холостой!.. ну мы и того... то-то вотъ, сударь, не знамши-то!.. Простите, сударь, помилуйте! А насчетъ, то-есть, художествомъ никакимъ мы, сударь, не занимаемся; жили, сударь, честность соблюдали... вотъ хоть бы теперича зять мой, сударь, прошлаго года, вотъ объ эвту почитай пору, бумажникъ нашelъ...

— Какой бумажникъ? спросилъ докторъ съ необыкновенною скибостью.

— Да извѣстно, сударь, какіе такіе бываютъ; только намѣлъ съ деньгами; сказывали тысяча была!.. а вѣдь не польстился же: все въ полицію предоставилъ!.. Сказывали намъ, дохтуръ вишь какой-то обронилъ, можетъ, вы его и знаете, ваше благородіе... объ этомъ, сударь, и въ газетахъ распечатали... Нѣтъ, сударь, жили мы завсегда по честности, какъ слѣдуетъ, а не то, чтобъ другимъ, то-есть, какимъ манеромъ...

Но докторъ не слушалъ ужъ дѣдушку Герасима; закинувъ руки на спину, онъ торопливо ходилъ взадъ и впередъ по столовой: онъ казался взволнованнымъ. Досадловое выраженіе исчезло съ лица его. Внезапно веселая какая-то мысль освѣтила какъ будто черты его; но это продолжалось всего секунду; онъ снова вдругъ нахмурился; видно было, однакожъ, ясно ужъ было видно, что многихъ усилій стоило ему сохранить такую маску.

— Все равно, сказалъ онъ голосомъ, очевидно слишком-

— 91 —

комъ ужъ басистымъ, чтобъ быть естественнымъ, — все равно! об'дность не оправдываетъ такой поступокъ! Подкидывать дѣтей!.. Съ чего вы взяли въ самомъ дѣлѣ превращать мой домъ въ Воспитательный? Твоему зятю угодно было народить множество дѣтей, а я долженъ отвѣчать — вотъ новость! Съ чего вы это взяли? а? Съ чего вы это взяли? я тебя спрашиваю. Мало того, что на прошлой недѣли вы подкинули миѣ одного ребенка, теперь пришли подкидывать еще другого, а?!

— Помилуйте, сударь!.. Христосъ съ вами, сударь!.. проговорилъ дѣдушка Герасимъ, столбенѣя отъ удивленья и ужаса.

— Вы подкинули, вы! больше не кому! Я вижу теперь исно, вы подкинули!

— Христосъ съ вами, сударь! помилуйте!.. помилуйте, ваше высокоблагородіе!.. Да у насъ всего-на-все одинъ только грудной и есть... помилуйте сударь, я... мы...

— Разсказывай, любезный! Развѣ не могла у васъ родиться двойня? развѣ этого не бываетъ? а?

— Батюшка!..

— Полно, любезный, разговаривать, перебилъ докторъ, едва-едва удерживаясь, — очень радъ, что судьба натолкнула тебя сюда; очень радъ! Возьми своихъ внучатъ и ступай... да благодари еще, что такъ сошло... Эй! позвать сюда кормилицу!

— Помилуйте, сударь... что же это будетъ такое?.. отчаянно воскликнулъ старикъ, которому представилась вдругъ страшная картина того, какъ является онъ домой съ двумя ребенками, да еще съ однимъ чужимъ, въ придачу.—Батюшка! подхватилъ онъ, и безъ сомнѣнія упалъ бы на колѣни, если бъ не помѣшалъ ему внучекъ,—сударь, да разрази меня Богъ на эвтомъ самомъ мѣстѣ, нашли на меня всѣ несчастія, коли другого подкинулъ...

— Знать ничего не хочу! позвать сюда кормилицу! позвать кормилицу! кричалъ между тѣмъ докторъ, отворачиваясь къ двери, чтобъ скрыть смѣющееся лицо свое.— Марья, прибавилъ онъ, обращаясь къ кормилицѣ, которая входила съ младенцемъ на рукахъ,—ты, Марья, кормила ребенка?

— Сейчасъ, сударь, только отъ груди отняла.

— Хорошо; ну, такъ отдай же его этому человеку.

— Батюшки! ваше высокоблагородіе!.. да это вѣдь погибель наша! что жъ мы дѣлать-то станемъ?

— 92 —

— Возьми его, говорю, сейчас же бери, и чтобъ васъ не было здѣсь чрезъ минуту!

— Батюшки! отцы мон! завопилъ дѣдушка Герасимъ, когда положили ему на руки второго ребенка, закутан-наго съ головы до ногъ въ шубейку кормилицы.—Да нѣтъ же, сударь... нѣтъ, власть милости вашей... нельзя этого... сударь... никакъ нельзя!

— А, когда такъ, я сейчасъ же пошлю за полиціей!.. Ступай! Петръ, вывези его на улицу!

— Позвольте слово только одно... я...

— Ни слова... выведите его на улицу! сказалъ докторъ, указывая рукою на дверь.—Севастьянъ! заключилъ онъ, когда старикъ, два ребенка, Петръ и кормилица исчезли въ дверяхъ прихожей.

Явился Севастьянъ.

— Ступай сѣдомъ за этимъ старикомъ, сказалъ докторъ, поницая голосъ,—но, смотри, такъ, однакожъ, чтобъ онъ никакъ этого не замѣтилъ... въ противномъ случае, завтра расчетъ и паспортъ, слышишь?

— Слушаю-съ, будьте благонадежны.

— Ну такъ ступай же скорѣй; высмотрі хорошенько, куда онъ пойдетъ, узнай его квартиру и тотчасъ же при-ѣзжай сказать мнѣ обо всемъ. Смотри же не зѣвай! Да вели сказать кучеру, чтобъ скорѣе закладывать сани. Ступай!

## VII.

### Встрѣча нового года.

Можете сами судить, въ какомъ положеніи находился дѣдушка Герасимъ, когда Петръ захлопнулъ за нимъ дверь докторскаго дома, и онъ снова очутился на улицѣ, но только ужъ не съ однимъ ребенкомъ, а съ двумя.

„Вотъ-те и новый годъ! вотъ-те и новый годъ!" мотъ только проговорить онъ, раскачивая головою и придерживая колѣномъ то одного ребенка, то другого.

Положеніе его было въ самомъ дѣлѣ ужасно. Хуже всего то, что мысли старика, несмотря на взволнованныя его чувства, сохранили всю свою ясность. Онъ сознавалъ какъ нельзя лучше обстоятельства своего семейства; сознавалъ какъ нельзя отчетливѣе, что лишній этотъ младенецъ произведетъ действіе лишней тяжести, брошенной на вѣсы, и безъ того ужъ до края переполненные тя-

— 93 —

жестами всякаго рода. Что говорить: отдавать седь такимъ образомъ отчетъ въ своемъ положеніи очень похвально и даже полезно; но въ известныхъ случаяхъ жизни это рѣшительно ни къ чему не ведетъ. Дѣдушка Герасимъ чувствовалъ это очень хорошо. Онъ видѣлъ, что безъ особенного какого-нибудь благопріятнаго случая, безъ вмешательства посторонняго благодѣтельнаго лица, семейство его неминуемо погибетъ. А между тѣмъ, положительно не предстояло никакой надежды, и въ этотъ вечеръ, именно въ этотъ вечеръ, менѣе чѣмъ когда-нибудь можно было разсчитывать на постороннее участіе.

Хотя вечеръ этотъ и слыветъ благодѣтельнымъ какимъ-то вечеромъ, хотя съ незапамятныхъ временъ ведется обыкновеніе собираться въ кружки и толковать о пользѣ благотворительности, но въ сущности вечеръ новаго года проходитъ въ однихъ разговорахъ; всѣ заняты собою собственно; думаютъ о томъ, какъ бы веселѣе, приятнѣе провести достопамятный вечеръ, и особенно заняты новымъ приближающимся годомъ. Никому въ голову не приходило, стѣдовательно, отыскать Яшу Килетникова, узпать, что онъ? какъ онъ? все ли живетъ по-старому? не нуждается ли въ чьемъ-либо пособіи, и проч., и проч., —всѣ думали только о новомъ годѣ. Всѣ помыслы, всѣ чувства смертныхъ принадлежали новому году; на маковую росинку не оставалось чувствъ и мыслей для семьи Яшши Килетникова. Въ каждомъ окнѣ, въ каждомъ домѣ, въ каждой квартире, даже на улицахъ и подъ воротами, только и было разговора, что о новомъ годѣ; хоть бы слово, одно слово о другъ моемъ, Яшѣ Килетниковѣ! „Съ новымъ годомъ, съ новымъ счастьемъ!“ слышалось ото всюду.

И въ самомъ дѣлѣ, на всѣхъ лицахъ, встрѣчавшихся на улицахъ, отпечатывалось выраженье внутренняго повольства и счастья. О старомъ годѣ помышляли, казалось, такъ же мало, какъ о Яшѣ Килетниковѣ; повидимому, избѣгали даже вспоминать о старомъ годѣ, который въ свое время выбивался между тѣмъ изъ силъ, чтобъ подарить смертныхъ Петербурга раннею весною, надѣшть ихъ маленькими воздушными дачами, убрать цвѣтами и зеленью ихъ садики; старался поддерживать цвѣты и сады, поливая ихъ частыми дождями; старался перевезти какъ можно скорѣе продрогшихъ обывателей дачъ на теплые квартиры, и проч., и проч. Но все это было забыто, и старый

— 94 —

годъ, какъ дряхлый старикъ, отдавшій при жизни свое
имущество необлагодарнымъ дѣтямъ, какъ девяностолѣтній
король. Ипрѣ, выгнанный необлагодарными дочерями, спѣ-
шилъ оставить городъ и прямо повидимому направлялся
къ Смоленскому кладбищу.

Дѣдушка Герасимъ готеньѣ былъ постѣдовать его при-
мѣру. Между нимъ и старымъ годомъ было большое сход-
ство: оба отжили свой вѣкъ; оба никому не были нуканы.
Одно только обстоятельство удерживало старика: удержи-
вали два младенца на рукахъ его, которые кричали бла-
гимъ матомъ и какъ бы просили нести ихъ какъ можно
скорѣе на квартиру. Дѣлать было нечего. Онъ ускорилъ
шагъ, и во все продолженіе пути остановился одинъ
только разъ, а именно, когда раздался первый ударъ ко-
локола съ какой-то отдаленной колокольни. „Разь... два...
три...“ Онъ сосчиталъ одиннадцать ударовъ; до нового года
оставался одинъ только часть!

— Вотъ тебя и новый годъ! Фу, фу! вотъ тебя и новый
годъ! произнесъ старикъ машинально.

Приподнявъ колѣномъ сначала внучка, потомъ другого
младенца, дѣдушка Герасимъ продолжалъ подвигаться
впередъ. Такъ дообрелъ онъ до воротъ своего дома; но
тутъ онъ почти противъ воли остановился: смущеніе и не-
рѣшительность, окончательно овладѣвшія старикомъ, когда
поровнялся онъ съ окнами Анны Ивановны, перешли, ка-
залось, теперь въ его ноги,—ноги его напрямикъ отказы-
вались двигаться.

Не знаю, какъ долго простоялъ бы онъ на одномъ мѣстѣ,
еслиь шати, раздавшіеся за его спиною, не заставили
его противъ силы войти въ ворота.

Не стану разсказывать, какъ дѣдушка Герасимъ прохо-
дилъ дворъ, какъ вступить въ сѣни, и какъ отчаянно
отдувалъ щеки; достаточно сказать, что во все это время
оба младенца кричали немилосердно, и не переставали
кричать даже тогда, когда старикъ вошелъ съ ними въ
комнату.

Обстоятельство это было причиною, что больная Маша
тотчасъ пробудилась; вслѣдъ за тѣмъ послѣдовало мгно-
венное пробужденіе четырехъ дѣтей ея. Увидя дѣь полно-
вѣсныя ноши на рукахъ дѣдушки, ребятишки побросали
во всѣ стороны прикрывавшую ихъ одежду, кинулись къ
старику и закричали въ одинъ голосъ:

— 95 —

— Дѣдушка принесъ гостинцы! гостинцы! гостинцы принесъ!

Убѣдившись, однакожъ, въ чемъ дѣло, на что потребовалась одна секунда, они вдругъ отшатнулись и раскрыли удивленные глаза.

Маша, между тѣмъ, не найдя подѣл себя младенца, быстро подняла голову и съ безпокойствомъ смотрѣла на отца. Но всѣхъ изумленнѣе казался самъ Яша Жилетниковъ, который до того времени сидѣлъ въ углу, закутанный платкомъ крестъ-накрестъ (пальто его прикрывало женины ноги).

— Батюшка, сказала Маша, сияясь приподняться на локотѣ, — зачѣмъ ты взялъ ребенка?

Но тутъ глаза ея встрѣтили другого младенца на рукахъ дѣдушки Герасима, и она остановилась.

— Батюшка, что это? проговорила она съ испугомъ.

— Что это? что такое? спросилъ въ свою очередь Яша, не вѣря газамъ своимъ.

— Стойте! погодите, погодите маленько, уфъ, уфъ, сейчасъ, возразилъ, смущаясь и мѣшалсь, старикъ. — Вотъ я, примолвилъ онъ, оправляясь и стараясь даже умнѣнуться, — я, то-есть, взялъ, Маша, ребенка-то... да, онъ, видишь ли, кричалъ, спать тѣбѣ не давалъ; такъ я, того, и взялъ его, думалъ прогуляюсь, пойду по улицѣ... а тутъ, стойте! Сейчасъ все разскажу, фу, фу... Вотъ, иду я, такъ-то, назадъ, смотрю, а въ дверяхъ нашихъ вотъ этотъ и лежитъ, да, фу, фу, выходить, то-есть, намъ его подкинули!

Яша стоялъ какъ громомъ пораженный.

— Неси его назадъ, батюшка! сказалъ онъ наконецъ, судорожно схвативъ старика за шинель. — Неси на старое мѣсто; грѣхъ не на нашей душѣ, самимъ ѣсть нечего!

— Нѣтъ, погодите, не ходи, батюшка! дай мнѣ его сюда! проговорила неожиданно Маша, протягивая руки, — дай сюда обоихъ! Яша, Христосъ съ тобѣ, опомнись, о чемъ это ты говоришь, что ты хочешь дѣлать? Богъ милостивъ: можетъ, услышалъ наши молитвы, счастіе намъ посылаетъ... Вспомни нонче день какой! заключила она, укладывая обоихъ младенцевъ подлѣ себя.

— Оно все такъ... точно: новый годъ!.. Но и своихъ много... куда мы съ нимъ дѣнемся!.. нерѣшительно вымолвилъ Яша.

Дѣдушка Герасимъ разводилъ только руками и отдавалъ щеки.

— 96 —

— Какъ куда дѣнемся? не бросить же его на улицу, стало, такъ Господу Богу угодно... будетъ жить съ нами, если Господь дастъ ему здоровья, сказала Маша. — Богъ дастъ и я встану, не будетъ той тѣсноты въ домѣ, какъ-нибудь прокормимся. А пынче, самъ же ты говорилъ, банщикъ объщалъ прислать... что-то долго онъ нейдетъ!.. ты бы опять сходилъ, Яша. А батюшка сходитъ пока въ лавочку. молочка возьметъ... вѣдь ты, батюшка, лавочникъ-то заплатилъ, сказывалъ?..

— Какъ же, какъ же! гм! гм!.. Сейчасъ, сю минуту... суетливо заговорилъ дѣдушка Герасимъ, какъ бы отыскивалъ что-то въ углахъ комнаты. — Сейчасъ схожу, примолвилъ онъ, бросивъ выразительный взглядъ Яшѣ и выходя торопливо изъ комнаты.

— Батюшка, что ты съ нами надѣлалъ! Вѣдь это наша гибель! воскликнулъ гаеръ, когда оба они очутились въ сѣняхъ.

— Ну какъ быть! ничего, молчи только, возразилъ тесть, стараясь принять лукавый видъ и подмигивая обонии глазами, что было совершенно лишнее, потому что въ сѣняхъ зги не было видно. — Надо какъ-нибудь извернуться... надуть ее безпременно надо, потому, примѣрно, лавочникъ и банщикъ, и все такое... выходитъ пустяшное только дѣло!.. А вотъ что: сбѣгаю-ка я къ Аннѣ Ивановнѣ, скажу: такъ и такъ молъ, оказія какая случилась, попрошу ее, баба того... добрая душа, авось что и добуду... всего бы одинъ двугривенный, больше не надо... ты ступай пока къ Машѣ... а я какъ получу деньги-то, въ лавочку сбѣгаю за молокомъ... не въ нашу лавочку; тамъ не раздобудешься, сбѣгаю въ другую, слышь?

Сказавъ это, старикъ выпустилъ разомъ весь воздухъ изъ щекъ своихъ и пустился безъ оглядки въ квартиру Анны Пвановны.

Яша засталъ дѣтей своихъ подлѣ постели матери; всѣ— и мать, и дѣти, съ любопытствомъ разсматривали подкидыша.

— Погляди, Яша, погляди-ка, во что его закутали... шубейка-то какал! а одѣяльце-то... одѣяльце? стеганое шелковое! пеленки-то! а рубашечка... должно быть богатыхъ какихъ!.. Господи! и такіе люди подкидываютъ дѣтей своихъ!.. Яша, и башмачки-то какіе... точно игрушечные!.. да подойди же сюда, Яша.

Но Яша спѣлъ ужъ въ углу своемъ. и положивъ голову въ ладони, ни на что, казалось, не хотелъ смотрѣть.

— 97 —

Минутъ пять спустя, онъ поневолѣ долженъ былъ, однакожъ, поднять голову. Въ комнату вошелъ дѣдушка Герасимъ, сопровождаемый всѣмъ обществомъ Анны Ивановны, за исключеніемъ, впрочемъ, веселаго Андрея Андреевича, который такъ весело провелъ остатокъ вечера, что едва въ силахъ былъ двигать ногами. Вся компанія находилась также, повидимому, въ самомъ веселомъ расположеніи духа, и это самое обстоятельство выдавало еще рѣзче взбудораженное, встревоженное лицо дѣдушки Герасима.

Впереди всѣхъ выступалъ Василій Аванасьевичъ.

— Кого еще тутъ принесло? Какого ребенка? Мало тѣсноты было!.. сказалъ золотильщикъ, зеленоватое лицо котораго, благодаря крѣпкой настойкой Анны Ивановны и ея радушію, превратилось въ пунцовое.—Самимъть нечего, а еще чужихъ дѣтей принимать вздумали! Нѣтъ, прежде за квартиру заплатите — вотъ что, а тамъ и расположайтесь, да; спышите, за квартиру отдайте, а тамъ и пускайте, кого хотите...

— Это какъ есть настоящее дѣло... проговорилъ охмелѣвшій тихвинецъ.

— Ахъ, Авениръ Михайлычъ, посмотрите, какой хорошенькій ребенокъ! просто прелести... воскликнула Анна Ивановна.—Ахъ, какія прелести! посмотрите, Авениръ Михайловичъ, какое на немъ одѣяльце, какая рубашечка...

— Да-съ, можно сказать, княжеское дитя, только не приходится... знаете... не на семъ мѣстѣ, такъ сказать... проговорилъ Авениръ Михайловичъ съ видомъ знатока.

— Да, прежде за квартиру заплатите, вотъ что! кричалъ между тѣмъ Василій Аванасьевичъ,—а то норовятъ жить какъ-нибудь на шаромыжку, да еще жильцовъ къ себѣ пускаютъ...

— Какой же это жильецъ? вымолвилъ дѣдушка Герасимъ,—много ли ему надо? да никто и не пущалъ его.. Выслушай только, Василій Аванасьевичъ, что я скажу тебе... выслушай: нешто мы причиной, вѣдь его подкинули, самъ посуди!

— А зачѣмъ брали? брали зачѣмъ?.. вишь богачи какіе... самимъть нечего, а еще подкидышей берутъ...

— Какъ же быть-то? на морозѣ, что ли, его по-твоему оставить?

— Какъ же ты можешь отвѣчать такъ своему хозяину?

Сочиненія Д. В. Григоровича. Т. V.

7

— 98 —

закричалъ еще громче золотильщикъ,— какъ же ты можешь отвѣчать такъ грубо?.. Вонъ, когда такъ! вонъ, чтобъ духу вашего здѣсь не было!.. подхватилъ онъ, не обращая вниманія на усовѣщеваніе Анны Ивановны.

Но въ ту самую минуту, какъ Василій Аванасьевичъ произносиłъ эти послѣднія слова, торжественно приподнявъ руку, дверь отворилась и въ комнату вошелъ докторъ.

— Что здѣсь за шумъ?.. спросилъ онъ, окидывая быстрымъ взглядомъ присутствующихъ.

— Оттого и шумъ, что за квартиру не платятъ, вотъ что! отвѣчалъ довольно дерзко Василій Аванасьевичъ.

— Вы кто такой? нетерпѣливо спросилъ докторъ, обращаясь къ золотильщику.

— Я хозяинъ здѣшней квартиры, возразилъ тотъ съ горячностью.

— А, вы хозяинъ здѣшней квартиры... перебилъ докторъ, торопливо вынимая изъ кармана бумажникъ. — Сколько же они вамъ должны?..

— Должны три цѣлковыхъ... да вамъ до этого нѣтъ нужды: это мое дѣло съ жильцами, потому я хозяинъ...

— Вотъ вамъ деньги, прервалъ его докторъ,— вы, сленѣдовательно, теперь ужъ не хозяинъ, по крайней мѣрѣ, на нѣкоторое время, и потому можете убраться отсюда...

— Какъ бы можете мнѣ это говорить? я хозяинъ...

— Нѣтъ, повторяю вамъ, вы ужъ не хозяинъ, коль скоро деньги вамъ заплачены. Ступайте вонъ!

— Какъ?

— Да такъ же, вотъ какъ!..

И докторъ, повернувъ Василія Аванасьевича за плечи, вытолкалъ его за дверь безъ дальнѣйшихъ церемоній.

— Вамъ здѣсь что угодно? спросилъ онъ, обращаясь къ тихвинцу.

— Это, то-есть, насчетъ чего-съ... проговорилъ тихвинецъ, начинавшій ужъ подбираться къ двери.

— Не угодно ли вамъ уйти отсюда?

— Это мы съ нашимъ удовольствіемъ-съ... это можно... пробормоталъ Иванъ Тихоновичъ, исчезая въ сѣни.

— А ты, братецъ, зачѣмъ здѣсь? сказалъ докторъ, поворачивалась къ Авениру Михайловичу, который не переставалъ охрашиваться: чистилъ обшлага фрака и старался, повидимому, обратить на себя вниманіе доктора.—

— 99 —

Ты здѣсь зачѣмъ?.. Я, кажется, явственно, русскимъ языкомъ сказалъ, что ты напрасно безпоконшься и ходишь ко мнѣ каждый день; что я не возьму тебя въ камердинеры, потому что не люблю такихъ франтовъ... Чего же тебя еще? Ступай, братецъ, ступай... тебя здѣсь нечего дѣлать...

— Помилуйте, сударь... такимъ манеромъ... я у князей, в графовъ служилъ...

— Ну, очень радъ, а у меня служить не будешь, вотъ и все! Ступай отсюда! перебилъ докторъ, выпроваживая Авенира Михайловича.

Маленькая Анна Ивановна, столько удивленная, сколько огорченная обреченіемъ доктора съ избраннымъ ея сердца, не дождалась приглашенія оставить квартиру гостя; постряхивая съ чувствомъ достоинства крошечной своей головкой, она горделиво прошла мимо доктора, какъ бы желая дать ему почувствовать, что она не какая-нибудь сволочь, что папенька ея содержалъ цырольню на Владимірской, имѣлъ свой капиталъ, и проч., и проч.; она тотчасъ же исчезла.

Всѣ члены семейства Яши Килетникова глядѣли на доктора во всѣ глаза; въ этихъ взглядахъ выражался страхъ, радость, надежда. Маша сидѣла на постели, и, положивъ руку на обоихъ младенцевъ, придерживая другою рукою грудь, дрожала всѣмъ тѣломъ; Яша, обязанный крестъ-накрестъ женинымъ платкомъ, стоялъ какъ окаменѣлый; дѣдушка Герасимъ, изъ-подъ шинели котогравго выглядывали испутанныя лица четырехъ дѣтей, разводилъ только руками и отдувалъ свои щеки.

Прежде всѣхъ опомнился, все-таки, дѣдушка Герасимъ.

— Батюшка... сударь! ваше высокоблагородіе! заговорилъ онъ неожиданно, трогаясь впередъ, при чемъ дѣти быстро вынырнули изъ-подъ шинели и спрятались за спинку кровати.—Ваше высокоблагородіе... благо... благодѣтель вы нашъ! мы ужъ не чаяли съ квартирой-то справиться... Самъ Господь насталъ васъ, благодѣтель! заключилъ онъ, опускаясь на колѣни.

— Полно, старикъ, полно! проговорилъ докторъ, приподнимая его. — Перестань, это лишнее... Вы хозяинъ здѣшней квартиры? примолвилъ онъ, обращаясь къ Яшѣ.

— Я... я... сударь... пробормоталъ Яша, запинались на каждомъ словѣ.

— А это жена ваша?

7*

— 100 —

— Жена... сударь...

— Перестаньте тревожиться, успокойтесь, вымолвиłъ докторъ, подходя къ Машѣ, — я ничего не желаю вамъ, кромѣ добра; я докторъ и пришелъ къ вамъ единственно за тѣмъ только, чтобъ оказать вамъ пособіе... дайте вашу руку... Э! ничего! присовокупилъ онъ, внимательно прислушиваясь къ пульсу и глядя ей въ лицо. — Вы только слабы... болѣзни никакой нѣтъ... надѣюсь, вы скоро, очень даже скоро поправитесь...

Тутъ докторъ суетливо оглянулся во всѣ стороны; но такъ какъ нигдѣ не оказалось ни пера, ни чернильницы, ни ключка бумаги, онъ вырвалъ изъ бумажника бѣлый листокъ, положилъ на ладонь и поспѣшно принялся писать что-то карандашомъ.

— Вотъ такъ хорошо; чрезъ недѣлю, надѣюсь, вы будете на ногахъ и совершенно здоровы, сказалъ онъ, складывая бумажку,—вашъ мужъ тотчасъ же отнесетъ это въ аптеку... у меня тутъ, на дворѣ, стоять сани; а вотъ и деньги на лѣкарство... добавилъ онъ, протягивая руку Яшѣ Імилетникову.

— Благодѣтель!.. ваше благородіе!.. за что, сударь, жалуете... закричалъ дѣбушка Герасимъ, всплескивая руками.

— Подлинно, сударь, Самъ Господь посылаетъ васъ!.. Какъ намъ благодарить васъ за ваши добродѣтели!.. Сударь! ваше благородіе!.. Ужъ коли Господь послалъ намъ такого ангела-хранителя... такъ не оставьте насъ... будьте нашимъ благодѣтелемъ до конца!.. пожалѣйте насъ бѣдныхъ!.. Сами видите, сударь, какая наша жизнь... Ёсть нечего!.. плятеро дѣтей... Будьте отцомъ роднымъ, не отягожайте насъ лишнимъ ребенкомъ! не знаемъ, что и съ своими-то дѣлать!.. проговорилъ Яша Імилетниковъ, докторому, во время объясненія доктора съ Машей, дѣбушка Герасимъ передалъ на ухо всю исторію съ подкідышемъ.

— Нѣтъ, я этого никакъ не сдѣлаю, ребенокъ остается у васъ, съ веселостью отвѣчалъ докторъ,— вы знаете, долгъ красенъ платежомъ; часъ тому назадъ, вашъ тесть, и, вѣроятно, съ вашегоъ же согласія, принесъ на мой подъѣздъ вашего ребенка и хотѣлъ мнѣ его подкинуть...

На этомъ мѣстѣ докторъ былъ прерванъ страшнымъ рыданіемъ Маши.

— Яша!.. Яша!.. батюшка... что вы хотѣли сдѣлать! воскликнула она, страстно прижимая къ груди ребенка и обливалъся слезами.

— 101 —

— Такъ, стало быть, она ничего этого не знала?..

— Ничего, сударь, какъ есть... произнесли въ одно время тесть и зять.

— Полноте, перестаньте же... теперь плакать не о чемъ, вымолвиłъ докторъ, торопливо подходя къ постели и взявъ больную за руку,—вѣдь вашъ ребенокъ теперь съ вами и никогда ужъ не разлучатъ васъ; плакать, слѣдовательно, безразсудно... о чемъ? Вамъ, напротивъ, слѣдовало бы теперь радоваться! прибавилъ докторъ съ веселою улыбкой.—Вы, какъ я вижу, любите дѣтей, и вмѣсто одного ребенка у васъ стало вдругъ двое!.. Утрите же ваши слезы; плакать тѣмъ болѣе безразсудно, что мой ребенокъ, повѣрьте, нимало не стѣснитъ васъ... я думаю совсемѣмъ напротивъ... вотъ, напримѣръ, у васъ здѣсь очень холодно...

— Двѣ недѣли, сударь, не топили, перебилъ дѣдушка Герасимъ.

— Ну, вотъ видите ли! А мой ребенокъ привыкъ къ теплу, и потому необходимо сію же минуту достать дровъ и затопить печку, вотъ и деньги; во-вторыхъ, мой ребенокъ привыкъ очень хорошо ужинать; онъ безъ этого не засыпаетъ... и потому надо достать еще, во что бы то ни стало, хорошій ужинъ... Кромѣ этого, я знаю, мой ребенокъ приготовилъ вамъ маленькій подарокъ къ новому году... но объ этомъ послѣ; главное дѣло, надо теперь позаботиться объ ужинѣ... Нельзя же встрѣтить новый годъ съ пустымъ желудкомъ, не такъ ли? Мы сейчасъ же этимъ распорядимся...

Сказавъ это, докторъ вынулъ изъ бумажника нѣсколько мелкихъ ассигнацій, подошелъ къ оторопѣвшему Яшѣ и началъ съ нимъ о чемъ-то разговаривать; разговоръ происходилъ вполголоса, и Маша ничего не могла разобрать; до слуха ея доходили только восклицанія отца и мужа, которые, одинъ за другимъ, повторяли: — „Благодѣтель! отецъ нашъ! Господь заплатить вамъ за ваши добродѣтели“ и проч., и проч.

Совѣщаніе кончилось тѣмъ, однакоъ, что Яша и старикъ нахлобучили на голову картузы свои и опрометью выбѣжали изъ комнаты.

Докторъ придавинулъ скамью къ постели больной и ласково сталъ разспрашивать ее о прежнемъ житьѣ-бытьѣ ея.

Никогда еще полное лицо доктора не дышало такою добротою и не внушало столько довѣрія; въ чертахъ его

— 102 —

не оставалось и тѣни строгаго, глубокомысленно-задум-
чиваго выраженья; ученый исчезъ совершенно; оставался
только человѣкъ,— и лучше было!

Дѣти, которымъ инстинктивно дано понимать лучше
всякаго взрослаго движенія человѣческой души, давно
ужъ перестали бояться своего гостя; они вышли изъ-за
своей засады и окружали теперь доктора, который, про-
должая добродушно бесѣдовать съ Машей, не пропускалъ
случалі трепать пухленькія щеки то одному изъ наслѣд-
никовъ Яши Жилетникова, то другому.

Такъ продолжалось до тѣхъ поръ, пока въ дверяхъ не
показался дѣдушка Герасимъ съ охапкою дровъ на спинѣ,
съ кулькомъ на плечѣ и бутылкою за назухой; слѣдомъ
за нимъ выступалъ Яша съ полновѣсными узлами въ каж-
дой рукѣ.

Поставивъ свои ноши на столъ, оба остановились въ
какой-то нерѣшительности.

— Что жъ вы стали, братцы? смѣясь сказалъ докторъ,—
надо поторопиться, а то, чего добраго, новый годъ заста-
нетъ насъ въ холодной квартире...

— Помилуйте, сударь, какъ же?.. за что, то-есть... вы такія милости... отецъ нашъ!.. начали было оба смущенныхъ голосомъ.

Но докторъ не дослушалъ, приказалъ старику немед-
ленно затопить печь, Яшѣ велѣлъ развязывать узлы и
самъ принялся подсоблять ему.

Немного погодя, на шарманкѣ, приставленной къ по-
стели, появилась бутылка молока, двѣ жареныя курицы,
вино, общые хлѣбы, пироги; часть постели заставилась,
какъ бы по мановенію волнеобнаго жезла, новыми фаян-
совыми тарелками, ножами, вилками, стаканами, рюмками
и салфетками. Но радость и удивленіе дѣтей преврати-
лись въ совершенѣйшій восторгъ, когда докторъ развяз-
алъ узелъ, изъ котораго нежданно выглянули деревян-
ные коньи, приники и румяныя головки куколъ.

— Это послѣ, дѣти, послѣ; теперь садитесь всѣ ужинать! Кто первый сядетъ, тому лучшал игрушка! сказалъ докторъ, между тѣмъ какъ Маша осыпала его благословеніями, смѣивалась и плакала въ одно и то же время.

Когда дѣти усѣлись и ярко вспыхнувшая вдругъ печка
освѣтила ихъ радостныя лица, Яша Жилетниковъ, дѣ-
душка Герасимъ и его дочь снова принялись разсыпаться
въ благодарностяхъ и благословеніяхъ; но докторъ оста-

— 103 —

новілѣ ихъ, сказавъ, что если они не сядутъ ужинать, онъ минуты не останется въ ихъ квартире и предоставить ихъ на произволъ судьбы...

— Ну, теперь, сказалъ докторъ, когда обѣ курицы и пироги исчезли, — пора, кажется, подумать и о новомъ годѣ. Вы знаете, что изстарли ведется обычай дѣлать въ этотъ вечеръ другъ другу подарки. Вы подарили мнѣ или хотѣли подарить, что все равно, вашего ребенка, я отпła- тилъ вамъ тѣмъ же. Но мой ребенокъ находитъ, что этого недостаточно; онъ считаетъ себя въ долгу передъ вами, и хочетъ вамъ сдѣлать вотъ какой подарокъ, слушайте...

При этомъ докторъ вынулъ изъ бокового кармана ка- кое-то письмо, весело оглянулъ изумленныхъ членовъ се- мейства, развернулъ письмо и началъ читать во всеуслы- шаніе.

Въ письмѣ значилось, что ребенокъ, подкинутый та- кого-то числа декабря, доктору такому-то, принадлежитъ богатымъ родителямъ, которыхъ обстоятельства заста- вляютъ на время скрываться; далѣе объяснялось, что на имя ребенка положенъ капиталъ въ Опекунскій Совѣтѣ, и что проценты съ этого капитала, тысячу рублейъ въ годъ, предоставляется получать тѣмъ, кто будетъ заботиться о сохраненіи ребенка въ добромъ здравіи.

— Безъ васъ я покороче познакомился съ вашею же- ною, сказалъ докторъ, обращаясь къ Яшѣ Жилетникову,— васъ, собственно, я уже давно знаю за честнаго, добраго человѣка... я разсудилъ отдать на ваше попеченіе ребенка и предоставляю вамъ пользоваться его доходами. Что вы объ этомъ скажете?

Предоставляю вамъ самимъ судить о впечаткѣніи, ка- кое произвели слова доктора на семейство Яши Жилет- никова.

Дѣдушка Герасимъ и Яша бросились обнимать ноги доктора; Маша рыдала навзрыдъ, но ужъ на этотъ разъ отъ радости.

— Дѣти! воскликнулъ вдругъ дѣдушка Герасимъ, по- дымаясь на ноги и восторженно оглядывая внучатъ, ко- торыхъ докторъ надѣлилъ игрушками,— дѣти, что жъ вы?

Тутъ дѣдушка Герасимъ стремительно бросился въ уголъ, приподнялся на цыпочки и снялъ съ гвоздей клар- нетъ.

— Дѣти! на колѣни, въ ноги! благодарите нашегоъ бла- годѣтеля! на колѣни! стой! стой! онъ, отецъ нашъ, этого

— 104 —

не любить, стой! подхватилъ старикъ, восторженно махая кларнетомъ, — благодарите его, повеселите его, отца нашего, благодѣтеля! Ваня, Поля! становись! заключилъ дѣдушка Герасимъ, приставляя кларнетъ къ губамъ и страшно надувая щеки.

— Полно, старикъ, къ чему это? смѣясь проговорилъ докторъ, махая рукою, которою снова завладѣли Яша и жена его.

— Какъ же, сударь! какъ же, ваше благородіе! развѣ мы скоты какіе безчувственные? и въ насъ есть, сударь, искра Божія, мы должны все это то-есть чувствовать, сударь... Становись, Ваня! Поля! ну, живо, ходи!

Напрасно докторъ отнѣкивался.

Дѣдушка Герасимъ приставилъ кларнетъ къ губамъ, тоннулъ ногою, и въ комнатѣ, освѣщенной яркимъ пла-менемъ тонившейся печки, раздались вдругъ звуки ка-кой-то отчаянной плясовой пѣсни, послышался топотъ ма-ленькихъ пожекъ, восторженныя восклицанія, хохотъ. Кромѣ доктора, все плясало и прыгало, не выключая даже двухъ младенцевъ, скакавшихъ на рукахъ Яши Жи-летникова, не выключая скамьи, на которой помѣщался докторъ, не выключая шарманки, которая не хотѣла, видно, отстать отъ своихъ хозяевъ въ изъявленіи своей благодарности, и, повинуясь движенію ручки въ рукѣ Маши, залилась какимъ-то дребезжащимъ, неистовымъ вальсомъ.

Не знаю, до какихъ поръ могла бы продолжаться вся эта трескотня, если бъ докторъ не вынулъ изъ жилетнаго кармана часовъ и не провозгласилъ, что до новаго года осталась всего одна минута!..

Все разомъ остановилось и замолю. Докторъ налилъ тогда рюмку вина и привесталъ съ мѣста.

— Дѣти! сказалъ онъ, — поздравляю васъ съ новымъ годомъ, съ новымъ счастьемъ!

— Съ новымъ годомъ, съ новымъ счастьемъ! отозвалось дружнымъ хоромъ семейство Яши Жилетникова. — Съ новымъ годомъ, съ новымъ счастьемъ! повторили всѣ еще громче, повинуясь знаку дѣдушки Герасима, который управлялъ хоромъ въ качествѣ стараго, опытнаго музыканта...

Добрый дѣдушка Герасимъ! добрый Жилетниковъ! добранъ Маша! добрый докторъ! добрыя дѣти! добрый вечеръ новаго года!..

— 105 —

Нѣтъ, я рѣшительно не могу больше владѣть своими
чувствами! Выхожу изъ темнаго угла, въ котором стоялъ
я пять часовъ сряду, бросаю свой инкогнито, громогласно
объявляю себя лучшимъ другомъ Яши Жилетникова, под-
обѣгаю къ шарманкѣ, наливаю полный стаканъ вина, и,
не обращал вниманія на изумленіе всѣхъ присутствую-
щихъ, становлюсь на средину комнаты, потрясаю въ воз-
духѣ опорожненнымъ стаканомъ, топаю ногами и кричу
во всеуслышаніе:

1854 г.

РЫБАКИ.

(РОМАНЪ ПЗЪ ПРОСТОНАРОДНАГО БЫТА.)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

I.

Два пѣшехода.

Сѣверная часть Тульской губерніи, которая, какъ из-
вѣстно, отдѣляется отъ уѣздовъ Московской губерніи ши-
рокою лентою Оки, можетъ назваться одною изъ самыхъ
живописныхъ мѣстностей средней Россіи. Она подымается
крутымъ хребтомъ у самой рѣки и представляетъ нескон-
чаемую перспективу зеленѣщихъ, выпуклыхъ холмовъ,
долинъ и обрывовъ, которые съ одной стороны смотрятся
въ Оку, съ другой--убѣгаютъ, постепенно смягчаясь, во
внутренность земель. Тутъ, на протяженіи нѣсколькихъ
верстъ, не встрѣчаешь иногда гладкой, ровной десятины:
холмы идутъ за холмами, образуя безчисленное множество
изгибовъ и лощинъ, на днѣ которыхъ журчать ручьи,
иногда даже маленькія рѣчки, въ родѣ Смедвы. На каж-
домъ шагу открываются новые ландшафты; глаза не уто-
мляются скучнымъ однообразіемъ степи. Но зато дороги
(какъ и слѣдуетъ, впрочемъ, ожидать) рѣшительно здѣсь
непроходимы. Этому столько же способствуетъ почва и
расположеніе самой мѣстности, сколько частое сообщеніе
между деревнями и рѣкою, близость которой всегда ожи-
вляетъ окрестность. Каждый путникъ, каждая кляча, со-
ображаясь съ естественными препятствіями и руководимые

— 107 —

своимъ собственнымъ соображеніемъ и опытомъ, проводить
здѣсь свою тропинку. Кромѣ того, каждое время года
обозначаетъ еще свой цуть: гдѣ по веснѣ проходила до-
рога, тамъ къ лѣту образовался оврагъ — и, наоборотъ:
гдѣ былъ оврагъ, тамъ, благодаря осеннему наносу ила,
открывалась ровная поверхность. Мѣстами сосновый лѣсъ
замыкаетъ дорогу и такъ тѣсно сжимаетъ ее, что нѣть
ствола, на которомъ бы оси колесъ не провели царапины
или не положили дегтярнаго знака; мѣстами предстоитъ
въѣзжать по самую ступницу въ сыпучій несокъ, или, что
еще хуже, приходится объѣзжать на авось топкія мѣста
на днѣ лощинъ. Все это, въ совокупности, составляетъ
изрядный хаосъ, часто, впрочемъ, служащій преддверіемъ
нашихъ большихъ рѣкъ съ нагорной стороны.

Въ послѣднихъ числахъ марта, въ день самаго Благо-
вѣщенія, на одной изъ такихъ дорогъ, ведшей изъ села
Сосновки къ Окѣ, можно было встрѣтить оборваннаго
старика, сопровождаемаго такимъ же почти оборваннымъ
мальчикомъ. Время было раннее. Снѣжные, холмистые
скаты, обступившіе дорогу, и темные сосновые лѣса, вы-
глядывающіе изъ — за холмовъ, только что озарились
солцемъ.

Со всемъ тѣмъ въ воздухѣ начинала уже чувствоваться
какая-то легкость, предвѣщавшая къ полудню оттепель.
Время полной распутицы еще не наступило; но не было
уже никакой возможностиѣхать на саняхъ: снѣгъ, подо-
грѣваемый сверху мартовскимъ солнцемъ, снизу — отхо-
дившей землею, замѣтно осаживался; дорога не держала
копыта лошадей; темнобурый цвѣтъ рѣзко уже отдѣлилъ
ее отъ полей, покрытыхъ тонкoy ледяною коркой, сквозь
которую проламывались черные, засохшіе стебли прошло-
годнихъ растеній. По мѣрѣ того, какъ солнце подымалось
выше, небосклонъ со стороны Оки синѣлъ и покрывался
туманомъ, върнѣйшимъ знакомъ скорой оттепели, по мнѣ-
нію мѣстныхъ пахарей и рыболововъ. Скаты холмовъ,
обращенные къ югу, начинали желтѣть и мокнуть; ло-
щины наполнялись водою; кое-гдѣ даже показывалась
земля, усѣянная камнями. Этимъ, впрочемъ, и ограничи-
вались признаки наступавшей весны: на проталинкахъ
не видно было покуда ни жаворонка, ни грача — перваго
возвѣстника тепла, первой хлѣбной птицы; землей еще
не пахло...

Безнадежное состояниеіе Сосновской дороги дѣйствовало

— 108 —

различно на двухъ путешественниковъ. Мальчикъ, бѣ-
жавшій въ нѣкоторомъ разстояніи отъ старика, кричалъ,
свистѣлъ, производилъ отчаянные скачки, умышленно за-
ползалъ въ лужи и радостно оплѣ ногами въ водѣ. Ста-
рикъ былъ не въ духѣ. Онъ также приплясывалъ въ
лужахъ; но это приплясыванье выражало скорѣе явную
досаду, нежели радость: каждый разъ, какъ лаптишки
старика уходили въ воду (а это случалось безпрерывно),
изъ груди его вырывались жалобныя сѣтованія, относив-
шіяся, впрочемъ, болѣе къ мальчику, баловливость кото-
раго была единственной причиной, заставлявшей старика
ускорять шагъ и часто не смотрѣть подъ ноги. Но маль-
чикъ не обращалъ, повидимому, вниманія на жалобные
возгласы преклоннаго своего товарища; казалось, папро-
тивъ, онъ еще усерднѣе принимался тогда шмыгать по
лужамъ.

— Ахъ ты, окаянный! кричалъ старикъ, и всякий разъ
съ какимъ-то бездельнымъ гнѣвомъ, который походилъ
скорѣе на жалобу, чѣмъ на угрозу. — Ахъ ты, шавель ты
этакая! ступай сюда, говорятъ!.. Постой, погоди жъ ты у
меня! ишь те!.. Постой! постой, дай срокъ!.. Вишь, куда
его носить!.. эхва!.. эхва, куда нелегка носить!.. чтобъ
те быки забодали... у-у... Ахъ ты, Господи! Царица не-
бесная! заключалъ онъ, ударя руками объ полы прорван-
ной сермяги.

Мальчикъ останавливался, устремлялъ на спутника пару
черныхъ, лукавыхъ глазъ и, выкинувъ совершенно не-
ожиданно новую какую-нибудь штуку, продолжалъ бѣжать
впередъ по дорогѣ.

Видно было по всему, что онъ подтрунивалъ надъ ста-
рикомъ и ни во что не ставилъ его угрозы.

И въ самомъ дѣлѣ, жалкій, плясивый видъ старика
ни въ комъ не могъ пробуждать страха. Все существо
его, казалось, насквозь проникнуто было вялостью и без-
силіемъ. Свойства эти не были, однако, с.ѣдствіемъ
усталости или преклонности лѣтъ: три-четыре версты отъ
Сосновки до того мѣста, гдѣ мы застали его, никого не
могли утомить; что жъ касается до лѣтъ, ему было сорокъ-
пять, и ужъ никакъ не болѣе пятидесятіи — возрастъ, въ
которомъ наши простолюдины, благодаря постоянной дѣя-
тельности и простой, неприхотливой жизни, сохраняютъ
крѣпость и силу. Отсутствіе энергіи было еще замѣтнѣе
на суетливомъ, худощавомъ лицѣ старика: оно вѣчно

— 109 —

какъ будто искало чего-то, вѣчно къ чему-то притлядывалось; всѣ линіи шли какъ-то книзу и рѣшительно не было никакой возможности отыскать хотя одну рѣзкую, положительно выразительную черту. Худенькій носъ, совершенно неопредѣленнаго очертанія, печально свѣшивался надъ провалившимся полуоткрытымъ ртомъ, который, по привычкѣ, вѣроятно, сохранялъ такое выраженіе, какъ будто старикъ униженно что-нибудь выпрашивалъ; сѣренькіе глазки постоянно щурились, какъ будто собирались плакать.

Явное намѣреніе усилить по возможности свой, и безъ того уже жалкій, плаксивый видъ, придавало всей наружности старика что-то полазчивое и униженное.

Дядя Акимъ (такъ звали его) принадлежалъ къ числу тѣхъ людей, которые весь свой вѣкъ плачутъ и жалуются, хотя сами не могутъ дать себѣ яснаго отчета, на кого сѣтуютъ и о чемъ плачутъ. Если было существо, на которое слѣдовало бы, по-настоящему, жаловаться дядѣ Акиму, такъ это ужъ, конечно, на самого себя. Исторія его заключается всл въ нѣсколькихъ строкахъ: у Акима была когда-то своя собственная изба, лошади, коровы,—словомъ, полное и хорошее хозяйство, доставшееся ему послѣ отца, зажиточнаго мужика, торговавшаго скотомъ. Но не въ прокъ пошло такое добро. Не привыкши сызмала ни къ какой работѣ, избалованный матерью, вздорной, взбалмошной бабой, онъ такъ хорошо повелѣ дѣла свои, что въ два года сталъ бѣднѣйшимъ мужкомъ своей деревни. Крестьянину разориться не трудно: прогуляй недѣли двѣ во время пахоты, да недѣлю въ страдную, рабочую пору—и дѣлу конецъ! Дѣтей не было у Акима: послѣ смерти матери, онъ остался одинъ съ женою. Жена его, существо страдальческое, безгласное, бывши при жизни родителей единственной батрачкой и отвѣтчицей за мужа, не смѣла ему перечить; къ тому же, какъ сама она говорила, и жизнь ей прискучила. Молча жила она, молча сошла и въ могилу. Дѣла Акима пошли тогда еще плоше. Остался онъ, наконецъ, безъ крова и пристанища, или, какъ выразительно сказалъ его сосѣдъ, остался онъ крыть свѣтомъ да обнесенъ вѣтромъ. Акимъ заплакалъ, застоналъ и заохалъ. До того времени онъ въ усъ не дулъ; обжигался день-деньской на печкѣ, какъ словно и не чаялъ своего горя. Но убивайся, не убивайся, а жить какъ-нибудь надо. Пошелъ Акимъ наниматься къ сосѣдямъ въ

— 110 —

работники. Но уживался онъ недолго на одномъ и томъ
же мѣстѣ. Этому не столько содѣйствовала лѣнь, сколько
безалаберщина и какая-то странная мелочность его права.
Требовалось ли починить телѣту, онъ съ готовностью при-
нимался за работу, и стукъ его топора немолчно разда-
вался по двору битыхъ два часа; въ результатѣ оказыва-
лось, однакожъ, что Акимъ искромсалъ на цѣлыя три
подводы дерева, а дѣла все-таки никакого не сдѣлалъ,—
запрягъ прямо, какъ говорится, да похалъ криво! Хо-
зяинъ поручаетъ ему плетень заплести: ладно! Акимъ от-
правляется въ болото, нарубаетъ цѣлый возь хворосту,
возвращается домой, съ пѣснями садится за работу, но
вмѣсто плетня выплетаетъ настилку для подводы, или
верши для лова рыбы. Въ самонужную, рабочую пору онъ
забавляется издѣлемъ скворечницъ или дудочекъ для ре-
бятишекъ. Требуется ли исправить хомуты, онъ идетъ
покрывать крышку; требуется ли покрывать крышку, онъ
прочищаетъ колодецъ. Но зато въ разговорѣ,—разговорѣ
дѣльномъ, толковомъ, никто не могъ сравниться съ Аки-
момъ; послушать его: стоя йдетъ, семерыхъ везетъ! Жаль
только, что слова его никогда не соотѣствовали дѣлу:
наговорилъ много, да толку мало—ни дать ни взять, какъ
пузырь лождевой: вскочилъ — загремѣть, а лопнулъ — и
стало ничего!

Разъ нанялся онъ работникомъ у одного смедовскаго
мельника. Мельнику встрѣтилась надобность отлучиться
недѣли на двѣ изъ дому. Наканунѣ отъѣзда приводить
онъ Акима къ плотинѣ и говорить ему:

— Смотри, говорить, — вотъ въ этомъ мѣстѣ вода на-
чинаетъ подсачиваться; завтра же чѣмъ-свѣтѣ вали сюда
землю и навозъ. Долго ли до грѣха: нѣтъ, нѣтъ, да и
плотину промоетъ...

— Какъ не промыть! говорить Акимъ разсудительнымъ,
дѣловымъ тономъ, — тутъ не только промоетъ — все сне-
сетъ, пожалуй. Земля одной никакъ не удержишь—
сила! Я, говорить, — весь берегъ плитничкомъ выложу:
оно будетъ надежнѣе... Какая земля! здѣсь камень только
впору!

Но этимъ еще не довольствуется Акимъ: онъ ведетъ
хозяина по всѣмъ закоулкамъ мельницы, указываетъ ему,
гдѣ что плохо, не пропускаетъ ни одной щели и все это
обѣщаетъ исправить въ наилучшемъ видѣ. Обнадеженный
иый довольный, мельпикъ отправляется. Проходить

— 111 —

двѣ недѣли; возвращается хозяинъ. Подъѣзжая къ дому, онъ не узнаетъ его и глазамъ не вѣритъ: на макушкѣ кровли красуется рѣзной деревянный конь; надъ воро- тами торчитъ шестъ, а на шестѣ придѣлана скворечница; подъ окнами пестрѣетъ вычурная рѣзьба...

— Ай-да Акимъ! Вотъ нажилъ себѣ работника: мастакъ, нечего сказать! на всѣ руки парень!

Но въ это время глаза мельника устремляются на пло- тину — и онъ цѣпеньетъ отъ ужаса: плотины какъ не бывало; вода гуляетъ черезъ всѣ снасти... Вотъ тебѣ и мастакъ работникъ, вотъ тебѣ и парень на всѣ руки! Со всѣмъ тѣмъ, Боже сохрани, если недовольный хозяинъ начнетъ упрекать Акима: Акимъ ничего, правда, не скажетъ въ отвѣтъ, но ужъ зато съ этой минуты бросаетъ работу, ходить какъ словно обиженный, живетъ какъ вонъ глядить; тамъ кочергу швырнетъ, здѣсь ногой пих- нетъ, съ хозяиномъ и хозяйкой слова не молвитъ, да вдругъ и перешелъ въ другой домъ.

Въ продолженіе семи лѣтъ онъ столько перемѣнилъсь хозяевъ, что даже прозвища ихъ не помнилъ.

Живалъ онъ въ пастухахъ, нанимался сады караулить, нанимался на мельницахъ, на паромахъ, на фабрикахъ, исходилъ почти всѣ дома во всѣхъ прирѣчныхъ селахъ— и все-таки нигдѣ не пристраивался.

Разъ, однакожъ, счастіе какъ словно улюбнулось ему. Это произошло ровно за восемь лѣтъ до начала нашего разсказа. Акимъ случайно какъ-то встрѣтился съ одино- кой, вдовствующей солдаткой, проживавшей въ собствен- номъ домку на собственной землицѣ; онъ нанился у нел батракомъ и прожилъ безъ мага лѣтъ пять въ ея домѣ. Не слѣдуетъ заключать изъ этого, что Акимъ взялся на- конецъ за умъ и рѣшился сдѣлаться дѣловымъ мужикомъ: ничуть не бывало! онъ остался все тѣмъ же пустопорож- нимъ работникомъ и ни на волосъ не измѣнилъ своего нрава. Еще менѣе слѣдуетъ отнести такой фактъ къ не- обыкновенной терпимости или сговорчивости солдатки. Новая хозяйка Акима была самая задорная, назойливал и безпокойная баба; по увѣренію сосѣдокъ, она йла и „полоскала“ своего работника съ ранней утренней заря вплоть до позднихъ пѣтуховъ. Несмотря на такое частое полосканье, Акимъ не думалъ, однакожъ, разставаться съ домомъ солдатки. Словоохотливыя сосѣдки утверждали, впрочемъ,—положительно утверждали, что такое упорство

— 112 —

со стороны Акима единственно происходило изъ привязанности его къ сыну хозяйки, родившемуся будто бы годъ спустя послѣ вступленія батрака въ домъ солдатки. Не знаю, насколько вѣрны такие доводы; положительно известно только, что привязанность Акима къ ребенку была дѣйствительно замѣчательна. Онъ не выпускаль его изъ рукъ, няньчился съ нимъ какъ мамка; не было еще недѣли ребенку, какъ уже Акимъ, на собственныя деньги, купилъ ему кучерскую шапку. Онъ, правда, немножко ошибся въ расчетѣ: шапка не только свободно входила на голову младенца, но даже покрывала его всего съ головы до ногъ; но это обстоятельство нимало не мѣшало Акиму радоваться своей покупкѣ и выхвалять ее встрѣчному и поперечному. Бывало, день-денской сидитъ онъ надъ мальчикомъ и дуетъ ему надъ ухомъ въ самодѣльную берестовую дудку, или же возить его въ телѣжкѣ собственнаго издѣлія, которая имѣла свойство производить такой пискъ, что какъ только Акимъ тронется съ нею, бывало, по улицѣ, всѣ деревенскія собаки словно взбѣсятся: вытянутъ шеи и пачнутъ выть.

— Экъ ихъ подняло!.. Знать, Акимъ возить своего солдатенка! говорятъ бабы.

Такъ прожилъ Акимъ пять лѣтъ, вплоть до той самой минуты, когда солдатка его отдала Богу душу.

Послѣдующая жизнь его была преисполнена горестей и неудачъ всякаго рода. Если бъ кто-нибудь изъ окрестныхъ мужиковъ нуждался въ нянькѣ, Акимъ могъ бы еще какъ-нибудь пристроиться, но дѣло въ томъ, что окрестнымъ мужикамъ нуженъ былъ только дюжій дѣловой батракъ. Къ тому же въ эти пять лѣтъ Акимъ окончательно уже обѣщился и сталъ негоденъ ни къ какой работѣ. Поднялъ онъ себѣ на плечи сиротинку-мальчика и снова пошелъ стучаться подъ воротами, пошелъ толкаться изъ угла въ уголъ; гдѣ недѣльку проживетъ, гдѣ двѣ —а больше его и не держали; въ деревнѣ то же, что въ городахъ — никто себѣ не врагъ. „На тебѣ хлѣбца, да и Богъ съ тобой!“ Съ этого-то времени, понукаемый большею частью нуждою, и началъ онъ набрасывать на себя жалкенькій, плаксивый видъ, имѣвшій цѣлью возбуждать состраданіе ближнихъ. Цѣль эта съ каждымъ днемъ достигалась плоше и плоше. Жаловался онъ всѣмъ, да никто уже его не слушалъ!

Не далѣе какъ наканунѣ того самаго утра Благовѣ-

— 113 —

щенія, когда мы застали Акима на дорогѣ, его почти
выпроводили изъ Сосновки. Онъ домогался пасти соснов-
ское стадо; но сколько ни охалъ, сколько ни плакалъ,
сколько ни старался разжалобить своею объдностью и си-
ротствомъ мальчика, пастухомъ его не приняли, а ска-
зали, чтобъ шелъ себѣ по-добру, по-здорову.

— Знаемъ мы, братъ, каковъ ты есть, говорили сос-
новцы, — не даютъ — просишь, дадутъ — бросишь. Такой
ужъ ты человекъ уродился... Ступай съ Богомъ!

Поставленный этимъ отказомъ въ самое крайнее, почти
безвыходное положеніе, Акимъ рѣшился принуть къ
одной дальней родственницѣ по матери. Родственница
была замужемъ за рыбакомъ, который жилъ на горной
сторонѣ Оки, верстахъ въ семи или восьми отъ Сосновки.
Не будь мальчика на рукахъ у Акима, онъ ни за что не
предпринятъ бы такого намѣренія: мужъ родственницы
смолоду еще внушалъ ему непобѣдимый страхъ. Рыбакъ
былъ человекъ дѣятельный, расторопный,— крѣпкій былъ
мужикъ, пустыми дѣлами не занимался, любилъ работать,
любилъ также, чтобъ и люди не тормозили рукъ. Акимъ
зналъ, что мужъ родственницы не больно его жалуетъ;
 сколько разъ даже рыбакъ гонялъ его отъ себя. Но съ
другой стороны, дядя Акимъ зналъ также, что парнишка
сталъ въ-сукъ расти, сильно балуется, и что надо бы
пристроить его къ какому ни на есть рукомеслу. Вотъ
это-то обстоятельство невольно подавляло въ немъ страхъ
и заставило его направиться къ Окѣ. Забота его заклю-
чалась теперь въ томъ только, чтобы рыбакъ не отка-
залъ взять къ себѣ парнишку. Сокрушаясь мыслями, ко-
торыя, всѣ безъ исключенія, зарождались по поводу пар-
нишки, дядя Акимъ не переставалъ, однакоъ, кричать
на мальчика и осыпалъ его угрозами.

— Ахъ ты, безмятежный, пострѣлъ ты этакой! тянуть
онъ жалобнымъ своимъ голосомъ,— совѣсти въ тебя нѣтъ,
разбойникъ!.. вшить, какъ избаловался, и страху нѣтъ
никакого!.. Экъ его носить куда! продолжалъ онъ пріоста-
навливаясь и с.тѣдя даже съ какимъ-то любопытствомъ
за ребенкомъ, который бойко перескакивалъ съ одного
бугра на другой. — Вона! вона! вона!.. о-хъ, шустеръ!..
когда шустеръ! того и смотри, провалится еще, окаянный,
въ яму — и не вытащишь... Я тебя! о-о, погоди, погоди,
постой, придумъ на мѣсто, я тебя! все тогда припомню!

Въ отвѣтъ на это, мальчикъ приподнялъ объими руками

Сочиненія Д. В. Григоровича Т. У

8

— 114 —

высокую баранью шапку (ту самую, что Акимъ купилъ, когда ему минула недѣлъ, и которая даже теперь падала на носъ), подбросилъ ее на воздухъ и, не давъ ей упасть на землю, швырнулъ ее носкомъ сапога на дорогу.

— Ну, вотъ, поди-жъ ты! а? вымолвилъ дядя Акимъ съ такимъ выражениемъ, которое ясно показывало, что онъ скорѣе удивлялись выходкѣ баловня, чѣмъ сердцелся на него. — Эй, Гришутка, стой! стой! не по той дорогѣ пошелъ! Вернись назадъ, вернись, говорятъ! подхватилъ, немного погодя, Акимъ, отчаленно размахивая оборванными рукавами, — вернись назадъ: не ходи, говорятъ; ступай сюда! Ну, такъ и есть, пошелъ теперь по снѣгу шмыгать!.. Да ты обогни лучше дорогу-то, баловень ты этакой!.. Нѣтъ, дуетъ себѣ по снѣгу, да и полно! Что ты станешь съ нимъ дѣлать? Ну, на то ли я тебя сапоги-то купилъ, а? продолжалъ старикъ жалобнымъ, плаксивымъ голосомъ, — на то ли сапожиншки-то купилъ, чтобы ты шмыгалъ ими по лужамъ! Самъ лаптишки обулъ — дырявые лаптишки, ему сапоги далъ; а онъ... ахъ ты, безмятежный, разбсѣнникъ ты этакой, пра, разбойникъ! заключилъ онъ, сворачивая на едва замѣтную тропинку и суетливо преслѣдуя мальчика, который продолжалъ обижать впередъ, очевидно увлекаемый противъ воли непомѣрною тяжестью новыхъ сапоговъ своихъ.

## II.

### Утро Благовѣщенія.

Дорога, на которую свернулъ теперь дядя Акимъ вмѣстѣ съ мальчикомъ, служила въ зимнее время единственнымъ сообщеніемъ между домомъ рыбака, куда они направлялись, и Сосновкой. Такъ какъ сообщенія съ этой послѣдней было вообще очень мало—рыбакъ сбывалъ по большей части свою добычу въ Коломну или села, лежащія на луговой сторонѣ. Они—то наши путники принуждены были идти почти наобумъ. Единственною путеводною точкой служилъ старый дубъ, чернѣвшійся въ отдаленіи, на обнаженномъ холмѣ. Держась этого направленія, Акимъ и непокорный вожакъ его достигли наконецъ подошвы горы, за которой располагалась Ока.

Солнце не успѣло еще обогнуть гору, и часть ея, обращенная къ путешественникамъ, окутывалась тѣнью. Это обстоятельство значительно улучшало снѣжную дорогу:

— 115 —

лядя Акимъ не замедлилъ приблизиться къ вершинѣ. Съ каждымъ шагомъ впередъ выступала часть сіющаго, немуловимо-далекаго горизонта... Еще шагъ-другой, и дядя Акимъ очутился на хребтѣ противоположнаго ската, круто спускавшагося къ рѣкѣ.

Съ этого мѣста открывалось пространство, которому, казалось, конца не было: деревни, находившіяся верстахъ въ двадцати за Окою, видились какъ на ладони; за ними синѣли сосновые лѣса, кой-гдѣ перерѣзанные снѣжными, блистающими линіями. Влиже тянулись озера: покрытыя снѣгомъ наравнѣ съ лугами, но обозначавшіяся сѣрою каймою лѣсистыхъ береговъ своихъ, они принимали видъ небольшихъ продолговатыхъ круговъ; многія изъ нихъ имѣли, однакожъ, версты три въ окружности. Столѣтіе дубы, одиноко возвышавшіеся между озерами, мелькали какъ точки. Миллюны галокъ крушились отдѣльными стаями надъ лугами и озерами; крики ихъ, пропадавшіе въ воздухѣ, еще сильнѣе давали чувствовать всю необъятность этого простора, облитаго солнцемъ и пропадавшаго въ невидимомъ, слегка отутаненномъ горизонтѣ.

Дѣйствіе оттепели дѣлалось особенно замѣтнымъ по всему скату кругового берега, цѣликомъ обращеннаго къ солнцу. Ручьи гремѣли со всѣхъ сторонъ; каждая колея и разсѣлина обращались въ потокъ, катившій мутную, желтую воду къ Окѣ, котораю начинала уже синѣть и отдѣлялась земляною бахромою отъ снѣжныхъ береговъ своихъ. Кое-гдѣ чернѣли корни кустовъ, освобожденные отъ сугробовъ; теплые лучи солнца, пронизывая насквозь темную чащу сучьевъ, озаряли въ ихъ глубинѣ свѣжіе, глянцовитые прутики, какъ бы покрытые краснымъ лакомъ; затвердѣлый снѣгъ подтачивался водою, хрустѣлъ, излагывался и скатывался въ пропасть: однимъ словомъ, все ясно уже говорилъ, что дуло съ весны и зима миновала.

— Эге, овражки-то, овражки какъ разыгрались! словно къ Святой время пришлю! вымолвилъ Акимъ, прикладывая ладонь къ глазамъ и озирались на стороны, чтобъ отыскать мальчика, который, присѣвъ на корточки подлѣ потока, швырялъ въ воду камни.—Опять задурилъ! вона!.. вона!.. эхва! ахъ ты, Господи! да утomonись ты хоть на время-то. Ну, куда те несетъ? а? куда? а... а?.. Ступай сюда, без-стыжій ты этакой!.. Куда опять побѣжалъ? ступай сюда!.. Вонъ намъ куда идти-то, вонъ куда! промолвилъ старикъ, указывая лѣвою рукой на подошву ската.

8*

— 116 —

Съ той точки, гдѣ стоялъ Акимъ, домъ рыбака засло-
нялся крутыми выступами берега. Онъ показался тогда
лишь, когда старикъ подошелъ къ краю широкой про-
пасти, расходившейся амфитеатромъ. Илище рыбака
располагалось въ губинѣ этого амфитеатра, на возвы-
шенной площадкѣ, которую не затопляла вода даже и въ
самые сильные разливы. Оно состояло изъ избы и нѣ-
сколькихъ навѣсовъ, соединенныхъ плетнями; окна избы
были обращены на рѣку. Часть площадки, находившаяся
за избою, была занята огородомъ: ряды тоненькихъ по-
лосокъ, которые чернѣли сквозь снѣгъ, лественно обозна-
чали гряды. За огородомъ, у подошвы кремнистаго обрыва,
высилась группа ветелъ; изъ-подъ корней, приподнятыхъ
огромными камнями, вырывался ручей; темно-холодною
лентой сочился онъ между сугробами, покрывавшими по-
дошву ската, огибая владѣнія рыбака и, раздѣлившись
потомъ на множество рукавовъ, быстро спускался къ Окѣ,
усыкая берегъ мелкимъ булыжникомъ; плетень огорода,
обѣшанный пестрымъ тряпьемъ и обѣными рубахами, не
примыкалъ къ избѣ: между ними находился маленький
проулокъ, куда выходили заднія ворота. Тропинка, про-
топтанная отъ воротъ, вела къ задней части огорода, пе-
рекакивала черезъ ручей, всползала на кручу и, изви-
валось между кустарникомъ, выбѣгала на окранну пропасти.

Ступивъ на тропинку, Акимъ снова поверился къ маль-
чику; убѣдившись, что тотъ с.г.довалъ за нимъ не въ
далекомъ разстояніи, онъ одобрительно кивнулъ головою
и началъ спускаться.

По мѣрѣ приближенія къ жилищу рыбака, мальчикъ
замѣтно обнаруживалъ менѣе приткости; устремивъ, нѣ-
 сколько исподлобья, черные, любопытные глаза на кровлю
избы и недовѣрчиво перенося ихъ время отъ времени на
Акима, онъ с.г.довалъ, однако, за послѣднимъ и даже
старался подойти къ нему ближе. Наконецъ, они перешли
ручей и выровнялись за огородомъ. Заслышавъ голоса,
раздавшіеся на лицевой сторонѣ избы, мальчикъ подобѣ-
жалъ неожиданно къ старику и крѣпко ухватилъ его за
полу сермяги.

— Э, э! теперь такъ вотъ ко мнѣ зачалъ жаться!.. что,
баловень? э? то-то! пропизнесъ Акимъ, скорчивалъ при этомъ
лицо и какъ бы подразнивая ребенка,—пебось запужался,
а? Какъ услышалъ чужой голосъ, такъ ластиться сталъ:
чужіе-то не свои, знать... оробѣлъ, жмешься... Ну, смотри

— 117 —

же, Гришутка, не балуйся тутъ, — охъ, не балуйся, подхватить онъ увѣщевательнымъ голосомъ; — станешь баловать, худо будетъ: Глѣбъ Савиничъ потачки давать не любить... и-и-и, пропадешь — совсемъ пропадешь... такъ-таки и пропадешь... какъ есть пропадешь!..

Акимъ говорилъ все это вполголоса, и говорилъ, не мѣшаетъ замѣтить, такимъ тономъ, какъ будто относилъ всѣ эти совѣты къ себѣ собственно; пугливые взгляды его и лицо показывали, что онъ боялся встрѣчи съ рыбакомъ не менѣе, можетъ статься, самого мальчика.

— Ну, пойдемъ... чего ждать?.. пойдемъ, Гришутка... произнесъ нерѣшительно дяди Акимъ.

— Не пойду! воскликнулъ вдругъ мальчикъ, порываясь назадъ.

Но Акимъ успѣлъ ухватить его за руку.

— Чего же ты нейдешь?.. чего взаправду бопшься?.. пойдемъ, говорить...

— Не хочу, не пойду! повторилъ мальчикъ, упираясь ногами.

— А, такъ ты онять за свое, онять баловать!.. постой, постой, вотъ я только крикну „дядя Глѣбъ!“ крикну — онъ-те дастъ! такъ вотъ возьметъ хворостину да тебя тутъ же на мѣстѣ такъ вотъ и отхлещеть!.. Пойдемъ, говорю, до грѣха...

Побѣденный такимъ доводомъ, мальчикъ тотчасъ же замолкъ и еще плотнѣе прижался къ своему спутнику.

Акимъ перекрестился, взялъ мальчика за руку и, придавъ наружности своей самый жалкенький видъ, пошелъ впередъ, приковывая съ ноги на ногу.

Опасенія Акима пичѣмъ, однакожъ, пе оправдались: въ настоящую минуту онъ не засталъ рыбака передъ крылечкомъ избы. Тутъ находилась только жена Глѣба Савинова — женщина уже пожилая, сгорбленная — и подлѣ нея младшій сынъ, хорошенький бѣлокурый мальчикъ лѣтъ восьми, державшій въ рукахъ какое-то подобіе птицы, сдѣланной изъ тѣста. Для полноты сходства, въ глаза и носъ этой птицы воткнуты были зерна овса. Такія же точно изображенія наполняли подолъ матери; и тогда какъ одна рука ея поддерживала складки подола, другая брала поочередно одну птицу за другою и высоко подбрасывала пхъ на воздухъ.

— Жаворонки прилетѣли! жаворонки прилетѣли! радостно кричала она, забрасывая простодушныя изображе-

— 118 —

нія первой весенней птички на сосѣднюю кровлю и на-
вѣсы, — жаворонки прилетѣли! вонъ, вонъ, еще одинъ!
поглядь-кась, Ванюша, поглядь, соколикъ! вонъ еще одинъ!
продолжала она, суетясь вокругъ мальчика, который,
успѣвъ уже отвѣдать жаворонка, билъ, смѣясь, въ ладоши
и жадно сѣдилъ за всѣми движеніями матери *).

Ободренный такою мирною сценою, дядя Акимъ выступилъ впередъ и очутился противъ старухи въ ту самую минуту, какъ она подбрасывала свой послѣдній жаворонокъ.

Акимъ низко поклонился.

— Матушка... Анна Савельевна... касатушка... сказалъ онъ жалобнымъ, нищенскимъ голосомъ, — дай ему, пар-нечку-то моему, жавороночка!.. дай, касатушка! оробѣлъ добре... вишь... дай, родная, жаворопочка-то...

— Батюшки! Царица небесная! Акимушка! ты ли это?

— Я, матушка, произнесъ Акимъ, жалостно свѣши-
вая на бокъ голову. — Какъ васъ Богъ милуетъ? присово-
купилъ онъ со вздохомъ и перевѣсилъ голову на одинъ
бокъ.

— Живемъ по милости Царицы небесной... Ну, а ты какъ, родимый? откуда тебя Богъ несетъ?

— А изъ Сосновки, матушка, изъ Сосновки... О-охъ, васъ пришелъ провѣдать. Пойду-ка, молъ, погляжу, го-ворю...

Акимъ поднялъ глаза и тутъ же остановился, увидѣвъ
въ воротахъ грозную фигуру Глѣба Савинова.

Солѣе освѣщало рыбака съ головы до ногъ и позво-
ляло различать тончайшія морщинки на высокомъ лбу его.
То былъ рослый, плечистый мужикъ, съ открытымъ, ру-
мянымъ лицомъ, сохранившимъ энергическое, упрямое, но
далеко не грозное выражение. Черты его были строги и
правильны; но онъ какъ нельзя болѣе смягчались боль-
шими свѣтло-сѣрыми, быстрыми глазами, пасмѣшливыми
губами и гладкимъ, необыкновенно умнымъ лбомъ, окру-
женнымъ пышными кудрями черныхъ волосъ съ просьдою.
Наружность его принадлежала скорѣе весельчаку, чѣмъ
человѣку суроваго, несообщительнаго нрава. Со всѣмъ
тѣмъ стоило только взглянуть на него въ минуты душев-

*) Обрлдъ этотъ совершается простолюдинами Тульской губерніи ежегодно въ утро Благовѣщенія; въ это утро (такъ по крайней мѣрѣ увѣрятъ народъ) прилетаютъ жаворонки—первые возвѣстители теніа. Въ ознаменование такой радости домохозяйки пекутъ изъ тѣста ихъ изображенія и разбрасываютъ ихъ на кровли домовъ.

— 119 —

ной тревоги, когда губы переставали улыбаться, глаза
пылали гнѣвомъ и лобъ нахмуривался, чтобы тотчасъ же
понять, что Глѣбъ Савиновъ не былъ шутливаго десятка.
Въ настоящую минуту онъ находился, повидимому, въ
отличнѣйшемъ настроеніи духа. Поддерживая объими ру-
ками новенькія верши, которыея торчали у него подъ мыш-
ками, онъ весело пошелъ навстрѣчу гостю.

Жена дала ему дорогу и поспѣшила закрыть фарту-
комъ сына, который принялся было закусывать вторымъ
жаворонкомъ.

— А-а-а! здорово сватьюшка! добро пожаловать! вос-
кликнулъ рыбакъ, насмѣшливо тряхнувъ головою.

— Здравствуй, Глѣбъ Савинычъ! сказалъ Акимъ такимъ
голосомъ, какъ будто онъ только что лишился отца, ма-
тери и всего имущества.

— Здравствуй, сватьюшка!.. Ну-ну, разсказывай, отколѣ?
зачѣмъ?.. Э, э, да ты и парнишку привелъ! Не тотъ ли
это, сказывали, что послѣ солдатки остался... ась?.. Что-
то на тебя, сватъ Акимъ, смахиваетъ... маленько покоре-
настѣе да поплотнѣе тебя будетъ, а въ остальномъ—весь,
какъ есть, ты! вишь, ротъ-то... Эй, молодецъ, что ротъ-
то разинулъ? присовокупилъ рыбакъ, пригibаясь къ Гри-
шѣ, который смотрѣлъ на него во всѣ глаза. — Сватъ
Акимъ, или онъ у тебя такъ ужъ съ большимъ такимъ
ртомъ и родился?

— Накричалъ, Глѣбъ Савинычъ! простодушно отвѣчалъ
Акимъ.

— Что жъ такъ? сѣкалъ ты его много, что ли?.. Охъ,
сватъ, не худо бы, кабы и ты тутъ же себя маненько,
того... право слово! сказалъ посмѣиваясь рыбакъ.—Ну, да
Богъ съ тобой! Разсказывай, зачѣмъ спозаранку, ни-свѣтъ
ни-заря, пожаловалъ, а? чай, все худо можетъся, нездоро-
вится... въ людяхъ тошно жить... такъ стало тому и
быть! довершилъ онъ, заливаясь громкимъ смѣхомъ, при-
чемъ верши его и все туловище заходили изъ стороны
въ сторону.

— Нѣтъ, Глѣбъ Савинычъ, что жъ мнѣ отъ людей бѣ-
гать... кабы не...

— Скажешь, небось: люди виноваты?

— Свѣтъ нонѣ не тотъ сталъ, Глѣбъ Савинычъ—вотъ
что! произнесъ со вздохомъ Акимъ. — Я ли отлынивалъ
когда отъ дѣла? я ли не былъ работникомъ? Никто отъ
меня и сня-пороха не видалъ, не токмо другого худого

— 120 —

дѣла какого,—а все я во всем повинень... Нѣтъ, свѣтъ нонѣ не тотъ сталъ, Глѣбъ. Савинычъ: молодыхъ много очень развелось—вотъ что! Вотъ хошь бы вечоръ: пришелъ я въ Сосновку, прожилъ тамъ восемь денъ; бился, бился—норовилъ ихнее стадо стеречь. „Я ли, говорю, не настухъ? я ли эвтаго дѣла не вѣдаю?..“ а они все свое... взяли да молодого и найми! О-охъ, такая укъ, знать, моя сиротская доля!.. Ну, какъ вышло у меня это дѣло, я и мерекаю такъ-то себѣ: пойду-ка, говорю, понавѣдаюсь къ... Глѣбу Савинычу... съ родни онъ мнѣ... авось, говорю, взмилуется опѣ надо мною... Глѣбъ Савинычъ! будь отцомъ роднымъ! промолвилъ Акимъ, низко кланяясь и нагпбая лѣвою рукою голову Гришки,—Глѣбъ Савинычъ, пособи, кормилецъ!

Но рыбакъ сѣдалъ видъ, какъ будто не слыхалъ постѣднихъ словъ Акима: опѣ тотчасъ же отвернулся въ сторону, опустилъ на землю верши и, потирая ладонью голову, припался осматривать Оку и дальний берегъ.

— Окъ, какую теплынь Господь создалъ! сказалъ онъ, озираясь на всѣ стороны,—такъ и лѣть... Знатный день! А все „мокрякъ“ *) подулъ—оттого... Весна на дворѣ— гуляй, матушка Ока, кормилица наша!.. Слава-те, Господи! Старики сказываютъ: коли въ Благовѣщеніе красенъ день, такъ и рыбка станетъ знатно ловиться...

Во время этого монолога, жена Глѣба и дядя Акимъ не переставали моргать и подавать другъ другу знаки; пакопецъ последній сѣдалъ шагъ впередъ и кашлянулъ.

— Чего тебѣ? нехотя спросилъ рыбакъ.

— Батюшка, Глѣбъ Савинычъ, пособи, кормилецъ!

— Экой ты, братецъ ты мой, какой человѣкъ несобразный! заладилъ: пособи да пособи! Застала, знать, зима въ лѣтней о device, приняла нужда поперекъ живота, да по чужимъ дворамъ: пособи да пособи! Ну, чѣмъ же я тебѣ пособлю, самъ возьми въ толкъ!

— Ты только выслушай, чтоб я скажу тебѣ...

— А что слушать-то?

— Да выслушай только... Матушка, Анна Савелевича, хоть ты взмилуйся; скажи ты ему...

Старуха взглянула на муха, но тотчасъ же понурила голову и стала перебирать складки передника.

*) Юго-западный вѣтеръ на паркѣніи рыбаковъ и судопромышленниковъ.

— 121 —

— Ну, ступай въ избу! сказалъ рыбакъ послѣ молчка, сопровождавшагося долгимъ и нетерпѣливымъ почесываніемъ затылка,—теперь мнѣ недосугъ... Эхъ ты! во тоскѣ живу, на печи лежу! добавилъ онъ, бросивъ полу-презрительный, полу-насмѣшливый взглядъ на Акима, который поспѣшно направился къ избѣ, вмѣстѣ съ своимъ мальчикомъ, преслѣдуемый старухой и ея сыномъ.

Глѣбъ Савинычъ проводилъ его глазами; наконецъ, когда дядя Акимъ исчезъ за воротами, рыбакъ сдѣлалъ безнадежный жестъ рукой и сказалъ, выразительно тряхнувъ головой:

— Пустой человѣкъ!

Затѣмъ онъ приподнялъ свои верши, сунулъ ихъ подъ мышку и рѣшительнымъ шагомъ направился къ берегу, гдѣ виднѣлись двѣ-три опрокинутыя лодки и развѣшанный, сушившійся на солнцѣ, бредень.

### III.
Семейство рыбака.

Семейство рыбака было многочисленно. Кромѣ жены и восьмилѣтняго мальчика, оно состояло еще изъ двухъ сыновей. Старший изъ нихъ, лѣтъ двадцати шести, былъ женатъ и имѣлъ уже двухъ дѣтей. Дядя Акимъ засталъ всѣхъ членовъ семейства въ избѣ. Каждый занятъ былъ дѣломъ.

У входа располагался второй сынъ, юноша лѣтъ девятнадцати. Онъ представлялъ совершеннѣйшій типъ тѣхъ приземистыхъ, но дюжесплоченныхъ парней, съ румянцемъ во всю щеку, вьющимися бѣлокурыми волосами, бѣлой, короткой шеей и широкими, могучими руками, одинъ видъ которыхъ мысленно переноситъ всегда къ нашимъ столичнымъ щеголямъ и возбуждаетъ по поводу ихъ н革ольный вопрос: „чѣмъ только живы эти господа?“ Пaireнь этотъ, которому, мимоходомъ сказать, не стоило бы малѣйшаго труда заткнуть за поясъ десятокъ такихъ щеголей, былъ, однакоъ, вида смирнаго, хотя и веселаго; подлѣ него лежало нѣсколько кусковъ толстой березовой коры, изъ которой вырубалъ онъ топоромъ круглые, полнѣвѣсные поплавки для невода. Наружность старшаго сына, Петра, была совсемъ другого рода; исполнскій ростъ, длинные члены и узкая грудь не объщала большой физической силы; но зато черты его отражали энер-

— 122 —

гію и упрямство, которыми отличался отецъ. Сходства между ними было, однако, мало. Лицо Петра сохраняло мрачное, грубое выражение, чему особенно способствовали черные какъ смоль волосы, разсыпавшиеся въ безпорядкѣ, вдавленные черные глаза, выгнутыя густыя брови и не-обыкновенная смутность кожи, дѣлавшіе его похожимъ на цыгана, котораго только-что провели и надули. Петръ и жена его, повернувшись спиной къ окнамъ, пропускав-шимъ лучи солнца, сидѣли на полу: на колѣняхъ того и другого лежалъ бредень, который, обогнувъ нѣсколько разъ избу, поднимался вдругъ горою въ заднемъ углу и чуть не доставалъ въ этомъ мѣстѣ до любки, привѣшен-ной къ гнобкому шесту, воткнутому въ перекладину по-толка. Тонкая бечевка, привязанная однимъ концомъ къ шесту, другимъ концомъ къ правой рукѣ жены Петра, позволила ей укачивать ребенка, не прерывая работы (простой этотъ механизмъ придуматьѣł Глѣбъ Савиновъ, строго паблюдавшій, чтобъ въ домѣ его никто не осталъ попусту баклуши). Второй ребенокъ рыбака Петра, воору-женный ломтемъ хлѣба, котораго стало бы на завтракъ тридцатилетнему батраку, валился на неводѣ, въ двухъ шагахъ отъ матери.

Петръ, его братъ и жена изрѣдка перекидывались словами; всѣ трое, особенно Петръ, были какъ словно чѣмъ-то недовольны. Починка невода подвигалась впередъ, по-плавки умножались подъ топоромъ Василья (такъ звали второго сына); но видно было, что работа шла прину-жденно. Василью часто опускалъ топоръ, садился на кор-точки и, толкнувъ дверь, устремлялъ глаза въ сѣни, изъ которыхъ можно было обозрѣвать часть двора и ворота, выходившія на Оку. Петръ рѣже отрывался отъ дѣла; онъ вязалъ петлю за петлей и, несмотря на неудоволь-ствіе, написанное на каждой чертѣ смуглаго лица его, быстро подвигалъ работу. Время отъ времени подталки-валъ онъ локтомъ жену, которая, условившись, вѣроятно, заранѣе въ значеніи этихъ толчковъ, поспѣшно вставала и принималась глядѣть въ окно. Постѣ этого она завер-тывала обыкновенно, какъ бы по дорогѣ, къ любкѣ и снова усаживалась къ неводу.

Появленіе посторонняго лица, естественнымъ образомъ, должно было оживить присутствующихъ. Этому силѣнѣй-шимъ образомъ содѣйствовала старушка Анна. Она не на шутку обрадовалась своему гостю: кромѣ родственныхъ

— 123 —

связей, существовавших между нею и дядей Акимомъ—
связей весьма отдаленныхъ, но тѣмъ не менѣе дорогихъ
для старухи, онъ напоминалъ ей ея дѣтство, кровлю, подъ
которой жила она и родилась, семью — словомъ, всѣ тѣ
предметы, которые вѣкъ не забываются, и память кото-
рыхъ сохраняется даже въ самомъ зачерствѣломъ сердцѣ.
Оживленная воспоминаніями, она осадила дядю Акима
вопросами, обласкала его и, не зная уже тѣмъ бы выра-
зить свою радость, принялась снаряжать для него завтракъ.
Между тѣмъ Петръ и Василій, встрѣчавшіеся уже не въ
первый разъ съ Акимомъ, вступили, слово за словомъ, въ
разговоръ. Сначала послышались разспросы о томъ, какъ
поживаютъ тамъ-то и тамъ-то, что подѣлываетъ тотъ-то,
каковы дороги, что говорятъ на сторонѣ, и проч. и проч.;
наконецъ рѣчъ завязалась и сдѣлалась общею. Младший
сынушка Глѣба, смотрѣвший до того времени съ какимъ-то
нѣмымъ притупленнымъ любопытствомъ на спутника Акима,
продолжавшаго дико коситься на все окружающее, под-
сѣлъ къ нему ближе, началъ улыбаться и даже вынулъ
изъ-за назухи дудку изъ муравленой глины. Но всѣ эти
попытки первоначальнаго ознакомленія были вскорѣ пре-
рваны старушкой, неожиданно явившейся изъ-за печки,
съ горшкомъ въ одной рукѣ, съ чашкой и ложками въ
другой. Суетливо перекидывая то одну ногу, то другую
черезъ неводъ, который шелъ изгибами по всему полу,
она добрались наконецъ до стола.

— Прикушай, батюшка, прикушай, Акимушка, промол-
вила она, ставя свою ношу на столъ, — я чай, умаялся съ
дороги-то? куды-те, я чай, плохи стали нонѣ дороги-то!
Парнишечкѣ-то положи кашки... потѣшь его... Сядь поди,
болѣзный... а какъ бишь звать-то его?

— Гришутка, матушка Анна Савельевна, Гришутка!

— Сядь поди, Гриша, сядь, соколикъ!

— Ахъ ты, матушка ты наша! ахъ, ахъ! Анна Са-
вельевна, какъ намъ за тебя Бога молить! ахъ ты, род-
ная ты наша! воскликнулъ Акимъ, разводя руками и уми-
ленно взглядывая на старуху.

Языкъ Акима, смазанный жирною ячменной кашей, обод-
ренный ласковымъ, привѣтливымъ приемомъ, скоро раз-
вязался и замололъ безъ устали: дядя Акимъ, какъ уже
извѣстно, не прочь былъ покалякать. Не прерываясь на
этотъ разъ охами и вздохами, которые, за отсутствіемъ
грознаго Глѣба Савинова, были совершенно лишними, онъ

— 124 —

передалъ, съ поразительною яркостью, всѣ свои несчастія, поститшія его чуть ли не со дня рожденія. Изъ словъ его оказалось, что свѣтъ переродился и люди стали плохи съ того самаго времени, какъ онъ лишился имущества и вынужденъ былъ наниматься батракомъ. Онъ ли не былъ работникомъ? онъ ли не старался? Нѣтъ! не только никто не далъ цѣны ему, но даже никто не сказалъ: спасибо! Затѣмъ дядя Акимъ перешелъ къ воспоминаніямъ болѣе современнымъ и, пропустивъ почему-то житье свое у покойной солдатки, принялся поласнять настоящее свое положеніе. Онъ повторилъ вчерашнюю исторію свою съ сосновскими мужиками и объявилъ, что вотъ такъ и такъ, коли не вступится теперь Глѣбъ Савинычъ, коли не взмиленъся его сиротствомъ, придется и не вѣсть за что наниматься.

— Да мнѣ что! куда бы еще ни шло! пропадай, старая собака: туда и дорога! примолвилъ онъ, махнувъ рукою.— Не о тѣбѣ толкую... вотъ кого жаль! подхватилъ онъ, указывая на Гришку,—его хотѣлось бы пристроить, къ какому-нибудь дѣлу произвести... И то сказать: много ли сѣли бы мы хлѣба у Глѣба Савиныча! много ли намъ надыть? Вѣдь не то, чтобы даромъ, братцы, не даромъ же, матушка Анна Савельевна! Знамо, не сталъ бы лежать на печи: послать куда, сдѣлать ли что—во всемъ подсобилъ бы ему... Я ли не работникъ! Ну, вотъ и паренечекъ также. Вѣстимо онъ теперь махочка: взять нечего; ну, а какъ подрастетъ, произойдетъ ваше рыбапкое рукомесло, такъ и онъ также подмогать станетъ... Я вѣдь не даромъ прошуся. Вотъ объ этомъ-то болѣе и хотѣлъ поговорить съ Глѣбомъ Савинычемъ... да вишь ты онъ какой крѣпкій!.. А чего бы, кажись, ему отнѣкиваться? Я вѣдь не изъ-за денегъ, не изъ платы бысь: только изъ хлѣба и хлопочу...

При этомъ Петръ сомнительно покаłł головою.

— Да поди, столкуй съ пимъ, съ отцомъ-то! ты ему свое, а онъ те свое, произнесъ онъ, поворачивая къ гостю свое смуглое, недовоľное лицо,—какъ заберетъ чтоб въ голову, и не сговоришь никакъ! Хошь бы теперь въ моемъ дѣлѣ: уперся—нѣтъ, да нѣтъ! а что нѣтъ?.. Вотъ теперь верстахъ во ста отселева звалъ меня хозяинъ—также рыбною ловлей промышляетъ: только куда! богачъ: верстъ на сорокъ снялъ берега, да еще три озера нанимаетъ; мѣста привольныя, заведеніе большое, и рыбы много...

— 125 —

тысячъ на нять, сказываютъ, въ одну Коломну рыбы-то
продаетъ!.. Ну, такъ вотъ звалъ онъ меня къ себѣ, и
деньги даетъ хорошія. Говорю намедни отцу: нѣтъ, да
нѣтъ, только и слышалъ! Ну, а что нѣтъ-то? Вѣдь ему
же сталъ бы носить деньги. Положимъ, хозяинъ далъ бы
мнѣ полтораста въ годъ (самъ сулилъ столько): ну все
же въ домъ принесъ бы покрайности сколько-нибудь... А
теперь что? Что живу я здѣсь, что нѣтъ меня, никакого
толку: смерть прискучило! Къ тому же своя семья на ру-
кахъ, дѣти: мало ли нужда какая бываетъ!.. скажешь
отцу, бранится... „пропьешь“, говоритъ, либо другое что
вымолвитъ. И живешь какъ словно въ ту пору, когда на
карачкахъ ползалъ... Смерть прискучило! Вотъ хоть бы
сама матушка: на что, кажись, тошно ей съ нами разста-
ваться, и та скажетъ: здѣсь дѣлать мнѣ нечего! Заведеніе
малое — такъ только кормиться можно... работа пустая,
ловъ пюхой... Останься одинъ брать Вася, и тотъ упра-
вится; а найми онъ работника подешевле, который... ну,
хоть бы вотъ возьми онъ тебя, такъ и за глаза. Нѣтъ же
вотъ, поди! сталъ на одномъ: нѣтъ, да нѣтъ! что хошь
тутъ дѣлай!

Въ эту самую минуту заскрипѣли ворота.

— Батюшка идетъ! шепнула жена Петра, подсоблял
старушкѣ убрать со стола завтракъ и бросаясь къ неводу.

Всѣ смолкли и усердно принялись за работу. Хозяйка,
столявшая уже у печки, гремѣла горшками, какъ ни въ
чемъ не бывало.

На поротѣ избы показался старый рыбакъ.

Мы уже сказали, что Глѣбъ Савинычъ находился въ
отличномъ расположеніи духа; веселость его, несмотря на
утро, проведенное въ трудѣ, нимало, повидимому, не измѣ-
нила ему.

— Хозяйка, сказалъ онъ, бросая на полъ связку хво-
роста, старыхъ вѣтвей и засохнувшаго камыша,—на вотъ
тебѣ топлива: берегомъ идучи подобралъ. Нутка-сь, вы,
много ли дѣла надѣлали! Я чай, все болѣе языкомъ вы-
плетали... Покажь: ну нѣтъ, ладно, поплавки знатные и
неводокъ, тово, годень теперь сталъ... Маловато только
что-то сработали... утро, кажись, не одинъ часть: можно
бы и весь неводъ рѣшить... То-то, по-вашему: день раз-
свѣтъ—всталъ да поѣлъ, день прошелъ—спать пошелъ...
Эхъ, вы!

— По сторонамъ не зѣвали, пробормоталъ Петръ, не

— 126 —

подымая головы, — сколько велѣлъ, столько и сдѣлали, коли не больше, добавилъ онъ, почти шопотомъ.

— Сдѣлали, сдѣлали! то-то сдѣлали!.. Вотъ у меня такъ работникъ будетъ—почище всѣхъ васъ! продолжалъ Глѣбъ, кивая младшему сыну. — А вотъ и другой! (Тутъ онъ указалъ на внучка, валявшагося на бреднѣ). Ну, ужъ теплынь сотворилъ Господь, нечего сказать! такъ тебя солнышко и донимаетъ; рубаху-то, словно весною, хошь выжми... Упыхался словно середь лѣта, подхватилъ онъ, опускаясь на лавку подлѣ стола, но все еще дѣлая видъ, какъ будто не примѣчаетъ Акима.

— И чай, умаялся, Глѣбъ Савинычъ, усталъ? произнесъ дядѣ Акимъ заигрывающимъ голосомъ.

— Усталъ! а съ чего усталъ-то? полу-небрежно, полу-презрительно возразилъ рыбакъ. — Нѣтъ, сватъ, нашему брату уставать не показано: наша кость не пареная; вся-кій трудъ на себя принимаетъ... А и усталъ, не Богъ вѣсть какая бѣда: поѣлъ, отряхнулся—и опять пошелъ!.. Хозяйка, нутка-съ. чѣмъ пустыя-то рѣчи говорить, поше-веливайся: давай объѣдать... пора... Сноха, подсоби ей... Постой, дай-ка мнѣ напередъ вонъ энтого парня-то, чтō изъ люльки-то кулачи показываетъ,—давай его сюда! Экой молодчина! Эки кулачищи-то, подумашь! заговорилъ ры-бакъ, взявъ внучка на руки и поставивъ его голыми нож-ками къ сѣбѣ на колѣни.

Во все время, какъ сноха и хозяйка собирали на столъ, Глѣбъ ни разу не обратился къ Акиму, хотя часто бро-салъ на него косвенные взгляды. Видно было, что онъ всячески старался замять рѣчь и не дать гостю своему повода вступить въ объясненіе. Со всѣмъ тѣмъ, какъ только хозяйка поставила на столъ горячія щи со снѣтками, онъ первый заговорилъ съ нимъ.

## IV.

### За щами и кашей.

— Чего жъ ты, сватьюшка? садись, придвигайся! ве-сѣло сказалъ Глѣбъ, поступивая ложкою о край чашки,— можетъ статься, наши хозяйки—прыткія бабы, что гово-рить! —тебя ужъ угостили? а?

Старуха, находившаяся въ эту минуту за спиною мужа, принялась моргать изо всей мочи дядѣ Акиму. Акимъ взялъ тотчасъ же ложку, придвинулся ко щамъ и сказалъ:

— 127 —

— Маковой росинки во рту не было, Глѣбъ Савинычъ!

— Ну, такъ что жъ ты ломаешься, когда такъ? Бѣшь! али прикажешь въ упросъ просить? Ну, а парнишку-то! Не дворянскій сынъ: глядѣньемъ сытъ не будетъ; сажай и его! Что, смотрю, онъ у тебя такимъ бычкомъ глядить, слова не скажетъ?

— Знамо, батюшка, глупенекъ еще, отвѣчалъ Акимъ, суетливо подталкивая Гришку, который не трогался съ мѣста и продолжалъ смотрѣть въ землю. — Вотъ, Глѣбъ Савинычъ, подхватилъ онъ, переминаясь и робко взглядывая на рыбака, — все думается, какъ бы... о немъ, примѣрно, сокрушаюсь... Лѣта его, конечно, малыя, — какій его лѣта! а все... какъ бы... хотелось къ ремеслу какому приставить... мальчишечка смысленный, вострый... куды тѣбѣ! на всяко дѣло: такъ и...

— Что говорить! всякому свое не мыто бѣло! Съ чего жъ тѣбѣ больно много-то крушиться? Онъ какъ тѣбѣ: сынъ, либо сродственникъ приводится? перебилъ рыбакъ, лукаво прикуриваясь.

— Нѣтъ... кормилецъ, пріемышъ... пробормоталъ дядя Акимъ, жалобно скорчивая лицо.

— Вотъ какъ, пріемышъ... Смыхалъ я, сватьюшка, ста-рая пѣсня поется (тутъ рыбакъ насмѣшливо тряхнулъ го-ловою и произнесъ скороговоркою): отца, матери нѣту: сказываютъ, въ ненастье ворона въ пузырѣ принесла... такъ, что ли?..

Тутъ онъ занимался смѣхомъ, но вскорѣ снова обратился къ гостю:

— Ну, сказывай, о чемъ же ты хлопочешь?

— Дядюшка Акимъ говорить, ему, говоритъ, хочется произвести, говоритъ, паренечка къ нашему, говоритъ, рыбацкому дѣлу, неожиданно сказалъ Василій, высовывая впередъ свѣжее, руминое лицо свое.

— Охъ, ты: говоритъ, говоритъ! съ усмѣшкою возра-зилъ рыбакъ. — Что жъ, дѣло, дядя Акимъ, подхватилъ онъ, снова обращался къ гостю,—наше ремесло не леда-щее. Конечно, рыбаку накладнѣе пахаря: тамъ, примѣрно, всего одна десетина,—ходишь да зернышко бросаешь: гдѣ бросилъ, тутъ тѣбѣ и хлѣбъ готовъ... Ну, нашему брату не то... Рыбаку ли, охотнику ли, требуется больше про-стору; къ тому же, и зернышко-то наше живое: гдѣ за-хочешь, тамъ и водится; само въ руки не дается: поди, поищи да погоняйся за нимъ! Съ начатія, знамо, труд-

— 128 —

ненько покажется; ну да какъ быть! не безъ этого—при-
выкнетъ! Такъ-то и во всякомъ дѣлѣ: тяжко сдвинуть
только переднія колеса, а сдвинулъ—сами покатятся!..

— Кабы твоя бы милость была, Глѣбъ Савинычъ, жа-
лобно началъ Акимъ,—вѣкъ был сталъ за тебя Бога мо-
лить!.. Взмилуйся надъ сиротинкой, будь отцомъ роднымъ:
возьми ты его—приставь къ себѣ!..

— Куда мнѣ его! у меня и своихъ не оберешься!

— Кормилецъ! воскликнулъ Акимъ, подымая на рыбака
с.лезливые глаза свои,—вѣстимо, теперь онъ махочка! спо-
собу не иметь,— а подрастеть, вѣдь тебя же, тебя ра-
ботникъ будетъ!

— Кому въ тебя уродился, какъ хоть сто лѣтъ прокин-
ветъ, толку не будетъ, проговорилъ рыбакъ, пристально
взглянувъ на мальчика.

— Батюшка, Глѣбъ Савинычъ, да что же я такое
сдѣлалъ?

— А не больно много—объ томъ-то и говорить!

Глѣбъ окинулъ глазами присутствующихъ, посмотрѣлъ
на младшаго сына своего и снова устремилъ пристальный
взглядъ на Гришку.

— А который ему годъ? спросилъ онъ послѣ молчка.

— Съ зимняго Миколы восьмой годокъ пошелъ, ба-
тюшка, поспѣшилъ отвѣтить Акимъ.

— Стало, сверстникъ моему Ванюшкѣ?

— Однолѣточки, Глѣбъ Савинычъ, отозвался Акимъ та-
кимъ жалкимъ голосомъ, какъ будто дѣло шло о выпра-
шиваніи насущнаго хлѣба обоимъ мальчикамъ.

— Что же? сказалъ, немного погодя, рыбакъ,— пожа-
луй, малаго можно взять.

— Какъ намъ за тебя Бога молить! радостно восклик-
нулъ Акимъ, поспѣшно нагибая голову Гришки и самъ
кланяясь въ то же время.—Влагодѣтели вы, отцы наши!..
А ужъ про себя скажу, Глѣбъ Савинычъ, въ гробъ уложу
себя старика. Къ какому дѣлу пи приставишь, куда ни
пошлешь, что сдѣлать велишь...

Неожиданный, могучій смѣхъ Глѣба прервалъ дію
Акима.

— Э... э... охъ, батюшки!.. Такъ ты, свать, ко мнѣ въ
работники пришелъ напинаться!.. О-о, дай духъ переве-
сти... Ну, нѣтъ, братъ, спасибо!

— Зарокъ далъ...

— Ой ли?

— 129 —

— Какъ передъ Господомъ! провалиться мнѣ!

Рыбакъ запился пуще прежняго.

— Ну, нѣтъ, сватьюшка ты мой любезный, спасибо!
Знаемъ мы, какіе твои зароки: слава-те Господи, не впер-
вые встрѣчаемся... Ахъ ты, лядюшка Акимъ, Акимъ-про-
стота, по-нашему! Вотъ, не чаялъ, не гадалъ, зачѣмъ по-
жаловалъ... въ батраки напинаться! Ахъ, ты, шутникъ-
баянщикъ, ей-Богу, право!

При этомъ, дядя Акимъ, сидѣвшій все время смирно,
принялся вругъ такъ сильно колотить себя въ голову,
что Василій принужденъ былъ схватить его за руку.

— Ахъ, я, глупый! ахъ, я, окаянный! заговорилъ онъ,
отчаянно болтая головою,—что я надѣлалъ! что я надѣ-
лалъ!.. Бить бы меня, собаку! палочьемъ бы меня хоро-
шенько, негоднаго!.. Батюшка, Глѣбъ Савинычъ, подхва-
тилъ Акимъ, простирая неожиданно руки къ мальчику,
мѣшаясь и прерываясь на каждомъ словѣ,—что жъ я...
какъ же?.. какъ... какъ же я безъ него-то останусь?.. ба-
тюшка!

— Твое дѣло: какъ знаешь, такъ и дѣлай, сухо отвѣ-
чалъ рыбакъ. — Мы эти виды-то видали: смолоду на-
прилъ питокъ съ узлами, да потомъ: на-те, молѣ, вамъ,
кормитьцы, распутывайте!.. Я тебѣ сказалъ: парнишку
возьму, пожалуй, а тебя мнѣ не надыть!

Акимъ онустилъ руки и повѣсилъ голову, какъ чело-
вѣкъ, которому прочли смертный приговоръ. Минуты двѣ
сидѣлъ опѣ неподвижно, наконецъ взглянулъ на Гришку,
закрылъ лицо руками и горько заплакалъ.

Рыбакъ посмотрѣлъ съ удивленіемъ на свата, потомъ
на мальчика, потомъ перенесъ глаза на сыновей, но, уви-
дѣвъ, что всё сидѣлі понури голову, сдѣлалъ нетерпѣ-
ливое движение и пригнулся къ щамъ. Хозяйка его стояла
между тѣмъ у печки и утирала глаза рукавомъ.

Ньесколько минутъ длилось молчаніе, прерываемое сту-
комъ одной только ложки.

— Вотъ что, Петрушка, началъ вдругъ Глѣбъ, отч-
видно съ тою цѣлью, чтобы замять предшествовавшій раз-
говоръ,—весна приходить: пора о подкахъ побезпокопить-
ся... Ходилъ нынче смотрѣть — работы много: человѣкъ
вновь просмолить придется, а большую нашу лодку надо
всю проконопатить. Сдается мнѣ, весна будетъ ранняя;
еще недѣля, много двѣ такіи простоять, какъ нонѣшняя,
глазомъ не смигнешь—задурить рѣка; и то смотрю: от-

Сотиненія Д. В. Григоровича. Т. І.

9

— 130 —

ставать кой-гдѣ зачала отъ береговъ. Тогда не до „посудины“ *), присовокупить онъ, приходя постепенно въ свое обычное шутливое расположение духа,—знай только неводокъ забрасывай, да рыбку затаскивай! А въ рыбѣ (коли только Господь создастъ ей рожденье), въ рыбѣ недостачи, кажись, быть не должно! по примѣтамъ, ловъ нынче будетъ удачливъ!

Петръ, упорно молчавшій го все время обѣда, провелъ ладонью по волосамъ и поднялъ голову.

— Ты, батюшка, и позапрошлый годъ то же говорилъ, сказалъ онъ отрывисто,—и тогда весна была ранняя; сдавалось по-твоему, ловъ будетъ хорошъ... а наловили, по minится, немпого...

— Чего жъ тебя еще?.. возами возить, что ли? возразилъ отецъ довольно спокойно, чего никакъ не ожидали присутствовавшіе, знавшіе очень хорошо, что Глѣбъ не любилъ противорѣчий, особенно со стороны дѣтей,—слава те Господи, должны и за то благодарить... (Глѣбъ жаловался между тѣмъ весь протекшій годъ, что рыба плохо ловилась). Покуда недостатка не вылку; сводимъ концы съ концами: а что дать ей будетъ — темный человекъ: не узнаешь... Главное — требуется во всякомъ дѣлѣ порядокъ наблюдать—вотъ что; домъ — яма, стой прямо! Итимъ нашъ брать только и крѣпокъ!.. Вишь чего, возами возить захотѣлъ! Эхъ, ты, умища!.. Кабы съ нашего участка, что нанимаемъ, рыб-то возами возили, такъ съ насъ заломили бы тысячу, не то и другую... Сосновское общество знаетъ счетъ: своего не упустить; а мы всего сто цѣлковыхъ за участокъ-то платимъ; каковъ ловъ, такая и плата... а ты какъ думалъ?.. **)

— Противъ этого я не спорю.

— Ну, то-то же и есть! А туда же толкуетъ! погоди: мелко еще плаваешь; дай бородѣ подрасти, тогда и толкуй! присовокупить Глѣбъ, самодовольно посматривая на членовъ своего семейства и въ томъ числѣ на Акима, который сидѣлъ, печально свѣсивъ голову, и только моргалъ глазами.

*) Такъ рыбаки называютъ небольшія обиходныя лодки.

**) Берега Оки, равно какъ и другихъ рѣкъ, составляютъ собственность частныхъ и кайншыхъ имѣній, къ которымъ примыкаютъ. Применіе имѣній, соображаясь съ мѣстами, больѣ и пли мѣнѣ удачными для лова рыбъ, назначаетъ имъ соответственную цѣнность и отдаетъ ихъ ваймы рыбакамъ.

— 131 —

— Я не о томъ совсем рѣчъ повелъ, снова загово-
рить Петръ,— я говорю, примѣрно, по нашей по боль-
шой семьѣ надо бы больше прибыли... Рукъ много: я,
ты, брать Василь... не по работѣ рукъ много—вотъ что
я говорю.

— Э, Петрушка! вижу, отсѣлева вижу, куда норовишь
багромъ достать! Ловокъ, нече сказать; подумаешь: шуку
нырять выучитъ... Якъ только, мелки твон рѣчи, палп-
цемъ дно достанешь...

— Доставай, пожалуй; я тебя правду говорю.

— Ой-ли? А хочешь, я тебя скажу, какал твоя правда,—
хочешь? ноги будятъ—бѣжать хотятъ, да жаль, не ве-
лять... все, чап, туда тинеть? а?

— Куда?

— Чтой-то за хитрецъ, право? Куда? куда?.. знамо,
куда: въ „рыбацкія слободки“.

При этомъ веселость спова возвратилась къ Глѣбу; лицо
его просіяло; онъ зорко взглянулъ на сына и засмѣялся.

— А хоть бы такъ, хоть бы и въ „рыбацкія слободы“:
я, чап, вѣдь не даромъ нойду, произпесь Петръ отры-
вистымъ тономъ.

— Что-жъ, много сулишь? спросилъ, посмѣчиваясь, отецъ.

— Я ужъ тебя сказывалъ, нетерпѣливо отвѣчалъ сынь
и отвернулся.

— Точно, сказывалъ... Слышь, свать Акимъ, какого я
сынка возрастилъ?.. Да полно тебя хлюпать-то! послушан
лучше нашихъ рѣчей... слышь: полтораста рублевъ су-
лять, а? А ты все илачешься да жалишься: добрыми
людьми, говоришь, свѣтъ объѣднѣлъ. Какъ нѣть добрыхъ
людей? Я вотъ, скажу тебя, одного знаю, примолвилъ
Глѣбу съ усмѣшкою, косясь на Петра,— чарку поднесешь
ему, ни за что не откажется! такой-то, право, добрый,
говоричный... Хозяйка, давай перемѣну; ставь кашу:
что-то она скажетъ... Такъ какъ же, Петрушка, въ ры-
бацкія слободки, ась? продолжалъ, подтрунивая, отецъ.

— Оставь, батюшка: я съ тобой не къ смѣху говорю,
сказалъ Петръ, встряхивая волосами и смѣло встрѣчал
отцовский взгидъ,— я говорю тебя толкомъ: отпустишь
на заработки, тебя лучше; и самъ смекаешь, только что
вотъ на своемъ стопшь.

Старый рыбакъ нахмурить бровь: но это продолжалось
одну секунду: лицо его снова засмѣялось.

— Будь по-твоему, скажалъ опъ, потѣшаясь, повиди-

9-

— 132 —

МОМУ, недовольными выходками сына, — ладно; пу, ты уйдешь, а въ дому-то кто останется?

— Останутся ты, да брать Василий; а когда мало, работника найдешь — все сходнѣе...

— Ну, а работнику ты, что ли, изъ своей мошны станешь платить?

— Я па сторонѣ добуду полтораста; работника найдешь ты за половину... другой и меньше возьметъ...

Глѣбъ провелъ ладонью по высокому лбу и сѣдался внимательнѣе: ему не разъ уже приходила мысль отпустить сына на заработки и взять дешеваго батрака. Выгоды были слишком очевидны, но грубый, буйный нравъ Петра служилъ препятствіемъ къ приведенію въ исполненіе такой мысли. Отецъ боялся, что изъ заработковъ, добытыхъ сыномъ, не увидитъ онъ и гроша. Въ послѣдніе три дня Глѣбъ уже совсемъ было рѣшился отпустить сына, но не дѣлалъ этого потому только, что сынъ предупредилъ его — однимъ словомъ, не дѣлалъ этого изъ уніямства.

— Ладно, сказалъ онъ, — работникъ точно сходнѣе, коли станешь приносить въ домъ заработки... Ну, а гдѣ жъ бы ты взялъ такого работника, который денегъ-то мало возьметъ?

— А вотъ хошь бы дядюшка Акимъ; самъ говорить: изъ-за хлѣба иду. Чѣмъ онъ тебя не по нраву пришелъ? года его не старые...

Даля Акимъ естременулся.

— Какіе еще мои года! произнесъ онъ, охорашиваясь.

— Полно, свать, что пустое говорить! Года твои точно не старые, да толку въ томъ мало! Съ чего-жъ тебя никто не держить-то, а?

— Охъ, Глѣбъ Савинычъ, батюшка, и радъ бы жилъ, заговорилъ Акимъ съ оживленіемъ, какого вовсе нельзя было ожидать отъ него, — и радъ бы... я жъ говорилъ тебя: нынче старыми-то людьми гнушаются...

— Полно врать, перебилъ Глѣбъ,—человѣку рабочему вездѣ пробойная дорога...

— То-то, что нѣтъ, Глѣбъ Савинычъ, подхватилъ Акимъ. — Придешь: „Нѣтъ, говорятъ, случись неравно что, старому человѣку какъ словно грѣшно поперекъ сѣдѣлать; а молодому-то и подзатыльничка дашь — ничего!“ Молодыхъ-то много добре развелось нынче, Глѣбъ Савинычъ, — вотъ что! Я ли радъ на печи лежать: косить ли, жать ли, пахать ли, никогда позади не стану!

— 133 —

— Тебя послушать: какъ родился, такъ ужъ въ дѣло годился! Полно молодцовать! я вѣдь-то знаю: много сулишь, да мало даешь! А все оттого, самъ сказалъ: мало смолоду би!.. Эхъ, кабы учить тебя, учить въ свое время, такъ былъ бы ты человекъ. Полно куражиться! гдѣ тебя о чужихъ дѣлахъ хлопотать, когда самъ съ собой не управился!. Отцомъ обоженъ, кажись, не былъ, а куда пошло? осталось ни кола, ни двора, ни малаго живота, ни образа помолиться, ни хлѣба перекусить!. Слоняешься, какъ шатунъ-бродяга, поѣблому свѣту, да стучишь подъ воротами—вотъ до чего дошелъ! куда жъ ты годень послѣ этого?

— Батюшка, Глѣбъ Савинычъ! воскликнулъ дядя Акимъ, приподнимаясь съ мѣста,—выслушай только, что я скажу тебя... Вѣришь ты въ Бога... вотъ передъ образомъ за-
рокъ дамъ, примолили онъ, быстро поворачиваясь къ красному углу и принимаясь креститься,—вотъ накажи меня Господь всякими болѣстями, разрази меня на мѣстѣ, отсохни мон руки и ноги, коли въ чемъ тебя ослушаюсь! Что велишь — сработаю, куда пошлешь — схожу: слова супротивнаго не услышишь! Будь отцомъ роднымъ, за-
ставь за себя вѣчно Бога молить!..

Въ отвѣтъ на это, старый рыбакъ махнулъ только рукой и всталъ съ мѣста.

— Ну, ребята, произнесъ онъ неожиданно, обращаясь къ сыновьямъ, которые послѣдовали его примѣру и кре-
стились передъ образами,—пора за дѣло; бери топоры да паклю—ступай на берегъ!

Петръ и братъ его безпрекословно повиновались, взяли топоры и направились къ двери. Старый рыбакъ прово-
дилъ ихъ глазами.

— Ну, а ты-то что жъ, сватъ? пойдешь и ты съ нами? принужденно сказалъ Глѣбъ, поворачиваясь къ Акиму,
который стоялъ съ поднятою рукой и открытымъ ртомъ,— все одно: къ ночи не поспѣешь въ Сосновку, придется
здѣсь заночевать... а до вечера время много; бери то-
поръ... вонъ онъ тамъ, кажись, на лавкѣ.

Акимъ бросился безъ оглядки на указанное ему мѣсто,
но, не найдя топора, засуетился какъ угорѣлый по всей
избѣ. Хозяйка рыбака приняла деятельное участие въ
разысканіи затеряннаго предмета и также засуетилась не
менѣе своего родственника.

— 134 —

Во все продолженіе этой сцены Глѣбъ Савиновъ стоялъ у двери и не спускалъ съ глазъ жену и для Акима.

Наконецъ онъ выразительно тряхнулъ головою, усмѣхнулся и вышелъ изъ избы.

V.

Глѣбъ Савиновъ.

Старый рыбакъ, какъ всѣ простолюдины, вставалъ очень рано. Йтомъ и весною просыпался онъ вмѣстѣ съ жаворонками, зимою и осенью—вмѣстѣ съ солнцемъ. На другое утро послѣ разговора, описаннаго въ предъ-идущей главѣ, пробужденіе его совершилось еще раньше. Это была первая ночь, проведенная имъ на открытомъ воздухѣ.

Наши мужички начинаютъ спать на дворѣ съ самаго Влаговѣщенія. Несмотря на то, что въ эту пору утренники холоднѣе зимнихъ, семейства покидаютъ избу и перебираются въ сѣни или кѣти; даже грудные младенцы, и тѣ (поневолѣ, впрочемъ) слѣдуютъ за своими родителями. На печкѣ остаются одни хворые старики и старухи. Переселеніе на дачу происходитъ, какъ видите, раненько: всѣ, и малые, и большіе, корчатся отъ стужи подъ прорванными тулупинками, жмутся другъ къ другъ и щелкаютъ зубами; но что прикажете дѣлать! таковъ ужъ исконный обычай!

Трудно предположить, однакожъ, чтобъ холодъ именно могъ пробудить Глѣба Савинова. Вотъ жаръ развѣ, ну, то совсѣмъ другое дѣло! жаръ, какъ самъ онъ говарилъ, частенько донималъ его; холодъ же не произо-dилъ на Глѣба и малѣшаго действія.

„Съ начатія-то тебя какъ словно манепро и пощипываетъ; а тамъ ничего, нуждущи мало! Съ холоду-то, знамо, человѣкъ крѣпнетъ“, утверждали всегда старый рыбакъ. И что могла, въ самомъ дѣлѣ, значить стужа для человѣка, который въ глубокую осень, въ то время, какъ Ока начинала уже покрываться саломъ и стынуть, проводилъ нѣсколько часовъ въ водѣ по полѣ!

Въ настоящее утро лицо и одежда рыбака достаточно подтверждали всегдашня слова его: несмотря на довольно сильный морозъ, онъ былъ въ одной рубашкѣ; въ наружности его трудно было спускать малѣйшій признакъ при-нужденія, или того недовольнаго, ворчливаго выраженія,

— 135 —

какое является обыкновенно, когда не доспишь противъ воли. Видно было, что пробужденіе его совершилось подъ вліяніемъ самыхъ пріятныхъ, счастливыхъ мыслей. Какъ только приподнялся онъ съ саней, стоявшихъ подъ навѣсомъ и служившихъ ему ложемъ, первымъ дѣломъ его было взглянуть на небо.

Заря только-что занималась, слегка зарумянивая край неба; темные навѣсы, обступавшіе со всѣхъ сторонъ Глѣба, позволяли ему различить блѣдный серпъ мѣсяца, клонившійся къ западу, и послѣднія звѣзды, которые пропадали одна за другою, какъ бы задуваемыя едва замѣтнымъ вѣтеркомъ—предшественникомъ разсвѣта. Торжественно тихо начиналось утро; все обѣщало такой же красный, солнечный день, какъ былъ наканунѣ.

Простоявъ нѣсколько минутъ на одпомъ мѣстъ и оставшись, повидимому, очень доволенъ своими наблюденіями, рыбакъ подошелъ къ крылечку, глидѣвшему на дворъ. Тутъ, подъ небольшимъ соломеннымъ навѣсомъ, державшимся помощью двухъ кривыхъ столбиковъ, висѣлъ старый глиняный горшокъ съ четырьмя горлышками; тутъ же, на косякѣ, висѣло полотенце, обращенное морозомъ въ какую-то корку, сдѣлавшуюся неспособною ни для какого употребленія.

Глѣбъ разбилъ пальцемъ ледяния и глы, покрывавшія дно горшка, пригнулъ горшокъ къ ладони, плеснулъ водицей на лицо, помялъ въ рукахъ кончикъ полотенца, принялъ наклоненное впередъ положеніе и принялся тететь безъ того уже покраснѣвшіе носъ и щеки. После этой церемоніи, не имѣвшей, повидимому, никакой опредѣленной цѣли, но совершенной, вѣроятно, по привычкѣ или изъ угожденія давно принятому обыкновенію, рыбакъ повернулся къ востоку и началъ молиться.

Лицо его, за минуту веселое, мгновенно приняло выраженіе строгой, задумчивой сосредоточенности.

Заря между тѣмъ разгоралась. Блѣдная полоса свѣта, показавшаяся на востокѣ, окрасилась пурпуромъ и обняла весь горизонтъ; зарево росло и разливалось по небу. Въ дали, покуда еще сумрачной, но постепенно проясняющейся, стали открываться лѣса и деревни, кой-гдѣ задернутые волнистыми туманными полосами. Наконецъ, и самый дворъ рыбака освободился изъ мрака. Румяный свѣтъ, проникавшій сквозь щели плетня, позволялъ уже различать багры, кадки, старыя верши и другія хозяйственные

— 136 —

и рыбацкія принадлежности, наполнявшія темные углы. Со всѣмъ тѣмъ было все-такиочепь еще рано. Тинина не прерывалась ни однимъ изъ тѣхъ звуковъ, какими привѣтствуется обыкновенно восходъ солнца: куры и го- луби не думали подавать голоса; пріютившись на окраі- нę старой, дырявой лодки, помѣщенной на верхнихъ перекладинахъ навѣса, подвернувъ голову подъ теплень- кое, пушистое крыло, они спали крѣпчайшимъ сномъ. Все спало на дворѣ стараго рыбака; самъ хозяинъ только бодрствовалъ. Онъ принялся за дѣло тотчасъ же послѣ молитвы. Дѣлъ, правда, большихъ не было: на всемъ, куда только обращались глаза, отражался строжайшій порядокъ, каждая вещь была прибрана и стояла на мѣ- стѣ. Но хорошій хозяинъ никогда не доволенъ.

Посмотрите въ деревняхъ на хлопотливыхъ домохо- злѣстъ, которыхъ называютъ „затягными стариками“. Дни цѣные, съ утра и до вечера, проводить они у себя на дворѣ. Не велики, кажется, владѣнія, имущество также не Богъ вѣсть какое! всего одинъ навѣсъ, кѣть, соха, те- лѣга, пара клять, коровенка да три овцы—и хлопотать, кажется, не падъ чѣмъ! А между тѣмъ день-деньской бродить старичокъ по своему двору, стучить, сустится, и руки его ни на минуту не остаются праздными. Такъ же точно было и съ нашимъ рыбакомъ: вся разница заклю- чалась въ томъ, можетъ статься, что лицо его вырѣкало довольство и радость, не всегда свойственныя другимъ хо- зяевамъ. И то, впрочемъ, сказать надо: Глѣбъ Савиновъ никогда еще не имѣлъ столько причинъ радоваться.

Весь вечеръ и даже часть ночи раздумывалъ онъ о вчерашней бесѣдѣ. О сынѣ Петрѣ Глѣбѣ, по правѣ мол- вить, помышлялъ не много: онъ давно уже рѣшилъ отпра- вить его въ „рыбацкія слободы“, какъ уже выше сказано; до сихъ поръ одно только упрямство мѣшало ему осуще- ствить такое намѣреніе. Всѣ помыслы рыбака исключи- тельно обращались на дядю Акима и его мальчика, и чѣмъ болѣе соображалъ онъ объ этомъ предметѣ, тѣмъ болѣе приходилъ къ счастливымъ выводамъ. Но обыкно- венію своему, онъ не показалъ вчера только виду, но тотчасъ же смекнулъ, какъ выгодно оставить ихъ у себя въ домѣ. Не даромъ же весь прошлый вечеръ испытывалъ онъ дядю Акима, заставляя его приниматься за разныя дѣла; не даромъ также оставилъ ночевать его. Какъ ни плохъ былъ дядя Акимъ, но все-таки легко могъ таскать

— 137 —

неволъ, плести сѣти, грести весломъ. Какъ умѣмъ ни раскидывай, а платить за такую работу однимъ хлѣбомъ — дѣло сходное. Что Акимъ не станетъ сидѣть сложа руки и даромъ пропускать трохи, за то ручался хозяинъ.

Глѣбъ Савинычъ, какъ и всѣ люди, достигнувшіе неусыпными трудами цѣлой жизни вѣкотораго благосостоянія, крѣпко стоялъ за добро свое. Онъ, напримѣръ, съ трудомъ рѣшился бы отрѣзать даромъ, такъ себѣ, здоровоживешь, отъ хлѣба, испеченнаго для собственнаго семейства. Долгій опытъ, научившій его, какъ тяжко достается хлѣбъ, постоянный, добросовѣстный трудъ, горячал приязанность къ сем'йству, къ своимъ,— все это невольнымъ образомъ развило въ немъ тотъ грубый эгоизмъ, который часто встрѣчаемъ мы въ семьянистыхъ мужикахъ. Вывочемъ, расчеты рыбака въ особенности основывались на мальчикѣ, котораго привелъ женинъ родственникъ. Какъ бы ни велико было семейство простолюдина, лишній мальчикъ не бремя.

„Дочь — отрѣзанный домоть, лишніе зубы при хлѣбѣ; возрастетъ, прощайся съ пею, выдавай ее замужъ, да еще снаряжай и приданое!"

Мальчикъ — иное дѣло: лишній столбъ, подпора и надежда дома, — везде пригодится. Въ самыхъ многолюдныхъ, зажиточныхъ крестянскихъ семьяхъ встрѣчаешь пріемыша. Многіе смѣтливые мужики даютъ даже денегъ обществному, обремененному семействомъ сопѣду, съ тѣмъ, чтобы тотъ отдалъ имъ на „воспитаніе“ сынишку; они обязуются платить за пріемыша подати, справляютъ за него всѣ повинности. Вываютъ примѣры, что хозяинъ усыновляетъ своего пріемыша, женитъ его на родной дочери, передаетъ ему весь домъ и все хозяйство. Но такие примѣры—исключеніе изъ общаго правила. По большей части, участь пріемыша не представляетъ много утѣшительнаго. „Чужой человѣкъ!" И растетъ опъ, ничьему сердцу не близкій, ни къмъ не обласканный; ни одно привѣтливое слово, ни одинъ ласковый взглядъ не освѣтятъ дѣтскихъ лѣтъ его... Сызмала привыкаетъ онъ къ грубой рѣчи, неправому слову и всякой неправдѣ. Проходить годы, но время не улучшаетъ судьбы обществаго горько-одинокаго сироты. Продолжаетъ онъ нести свой трудный, часто непосильный крестъ съ тѣмъ, чтобы пойти за хозяйскаго сына въ солдаты, или умереть подъ старость боящемъ, безъ крова и хлѣба.

— 138 —

Такая участь, копечно, не предстояла Гришкѣ въ домѣ
рыбака. Ясна Глѣба была баба добрая, богообlationá; къ
тому же, парнишка приходился ей съ родни —обстоятель-
ство, имѣющее всегда въ нашемъ крестьянствѣ сильное
джйствіе на отношенія людей, живущихъ въ одной и той
же позѣ. Самъ Глѣбъ также не былъ злой человѣкъ. Онъ
былъ только крѣпковатъ, не любилъ потачки давать, лю-
билъ толкъ во всемъ и дѣло. Что говорить, много раз-
ныхъ соображеній бродило въ головѣ его по поводу пріе-
мыша—не безъ этого, но все же судьба Гришки не объ-
щала большихъ горестей.

Глѣбъ не замѣтилъ, какъ наступило утро, какъ пробу-
дились куры и голуби, и какъ затѣмъ, мало-по-малу, все
ожило вокругъ.

Но зато при первомъ звукѣ, разбавшемся въ сѣняхъ,
онъ быстро подпялъ голову и тотчасъ же обратился
въ ту сторону. Увидѣвъ жену, которая показалась на кры-
лечке, съ коромысломъ и ведрами, онъ пошелъ къ ней
навстрѣчу, самодовольно ухмыляясь въ бороду.

— Что рано поднялась? куда те несетъ? сказалъ онъ
съ обычною своею шутливостью.

— Ви нишь, съ ведрами, за водон иду, неохотно отвѣ-
чала Анна, спускаясь по шаткимъ ступенямъ крыльца.

Тетка Анна, не мѣшаетъ замѣтить, находилась въ это
утро въ самомъ пеблагопріятномъ настроеніи духа. Пріемъ,
сдѣланный Глѣбомъ ея родственнику, и особенно объясне-
піе его съ Алимомъ,— объясненіе, отнимавшее у нея по-
сѣднюю надежду пристроить какъ-нибудь родственника,—
все это сильнѣйшимъ образомъ вооружало старушку про-
тивъ мужа. Насмѣшливый видъ Глѣба окончательно раз-
джражилъ ее, и въ эту минуту она готова была ведрами
и коромысломъ проучить сожителя. Ничего этого не слу-
чилось, однакожъ; она ограничилась тѣмъ только, что по-
тупила глаза и придала лицу своему ворчливое, досадли-
вое выраженіе — слабые, но въ то же время единственные
признки внутренняго неудовольствія, какіе могла только
дозволить себѣ Анна въ присутствіи Глѣба. Дѣло въ томъ,
что тетка Анна, въ продолженіе двадцати-восьми-летняго
замужества своего, не осиливала побѣдить въ себѣ чув-
ства робости и страха, невольно овладѣвавшія ею при
мужѣ. Чувства эти раздѣляли, впрочемъ, всѣ остальные
члены семейства. Мудренаго нѣтъ: Глѣбъ былъ человѣкъ
нрава непреклоннаго, твердаго какъ кремень и вдоба-

— 139 —

вокъ еще горячаго и всныльчиваго. Жена ли, дѣти ли,— все это въ глазахъ его не представляло большой разницы: онъ всѣхъ ихъ держалъ въ одинаковомъ повиновеніи. Въ эти двадцать-восемь лѣтъ онъ или подтрунивалъ надъ дѣтьми и женою (когда былъ въ духѣ), или же всѣмъ доставалось въ равной степени, когда былъ въ сердцахъ. Всѣ бѣжали тогда куда могли, лишь бы на глаза не понадаться. Въ дѣлахъ семейныхъ и хозяйственныхъ никто не смѣлъ подавать голоса: жена не смѣла купить горшка безъ его вѣдома; двадцатилѣтніе сыновья не смѣли отойти за версту отъ дому безъ спросу. Замѣчательнѣе всего, что при всемъ томъ старый рыбакъ рѣдко поднималъ шумъ въ домъ и еще рѣже поднималъ руку; по большей части онъ находился въ веселомъ, шутливомъ расположеніи духа.

Отвѣтивъ мужу, что шла за водою, тетка Анна хотѣла пройти мимо, но Глѣбъ загородилъ ей дорогу.

— Вижу, за водой, сказалъ онъ, подсмѣчиваясь,—вижу. Ну, а сноха-то что жъ? а? лежить тѣмъ временемъ да проклажается, нѣтъ, нѣтъ, да поохаетъ!.. Оно что говорить: вѣстимо, жаль сердечную!.. Ну, жаль, не жаль, а придется ей нынче самой зачерпнуть водицы... Поставь ведра, пойдемъ: надо съ тобой слова два перемолвить.

Сказавъ это, рыбакъ направился къ заднимъ воротамъ, выходившимъ за огородъ. Старуха поставила ведра и, не безъ нѣкотораго смущенія, постѣдовала за мужемъ.

— Вотъ что, началъ онъ, когда оба они очутились въ проулѣ и ворота были заперты,—что ты на это скажешь: отпустить намъ Петрушку, али нѣтъ, не отпущать?

— Какъ знаешь, твоя воля, отвѣчала жена, обнаруживал удивленіе въ каждой чертѣ добродушнаго лица своего.

Первый разъ въ жизни Глѣбъ обращался къ ней за советомъ; но это обстоятельство еще сильнѣе возбудило внутреннюю досаду старушки: она предвидѣла, что все это дѣлается не спроста, что тутъ, вѣрно, танится какой-нибудь лукавый замыслѣ.

— Сдается мнѣ, отпускать его не зачѣмъ, сказалъ Глѣбъ, устремляя пытливый взглядъ на жену, которая стояла понуря голову и глядѣла въ землю,— проку никакого изъ этого не будетъ,—только что вотъ набалуется... Ну, что жъ ты стоишь? говори!

— Что мнѣ говорить, возразила Анна, знавшая напе-

— 140 —

редъ: чтò бы она ни сказала, мужъ все-таки поставитъ
на своемъ.

— Онъ, можетъ статься, говорилъ тебе объ этомъ. —
„Поди, молъ, отца попроси!“ либо другое что сказалъ?

— Словечка не промолвилъ.

Глѣбъ недовѣрчиво покосился на старуху.

— По-моему, вымолвилъ онъ, произнося каждое слово
съ какою-то особенною выдержкою, — пускай лучше дома
живетъ... ась?

Глѣбъ зналъ, что мать и дѣти ничего не таять другъ
отъ дружки: выпытывая мнѣніе жены — мнѣніе, до кото-
раго ему не было никакой пужды, онъ думалъ найти
въ немъ прямой отголосокъ мыслей Петра; но, не успѣвъ
въ этомъ, онъ тотчасть же перешелъ къ другому предмету.

— Не видала ли ты нынче Акпма? спросилъ онъ не-
ожиданно.

— Нѣтъ, не видала.

— Должно быть, спитъ еще. Ну, пущай его, пущай
понѣжится; встанетъ, смотри, покорми его.

Старушка подняла голову; по лицо ся, на минуту ожи-
вившееся, снова приняло недовольное выражение, когда
мужъ прибавилъ:

— А тамъ пущай идетъ, куда путь лежитъ... Вишь,
чтò забралъ въ голову: возьми его въ работники!

— Не знаю, съ чего такъ не полюбился, пробормотала
Анна, обращая, повидимому, все свое вниманіе на щепки,
валявшійся подлѣ плетни.

— Песь ли въ немъ! продолжалъ Глѣбъ, не отрывая
отъ жены зоркаго взгляда.

— Да что ты, въ самомъ-то дѣлѣ, глупую, что ли, на-
шелъ какую? нетерпѣливо сказала она. — Вечоръ самъ
говорилъ: не чаллѣ я въ немъ такого проку! вчера всѣмъ
былъ хорошъ, а нонѣ никогда не годится!.. Что ты, въ са-
момъ-то дѣлѣ, вертишь меня... чтò я тебя! заключила
она, окончательно выходя изъ терпѣнія.

Глѣбъ не спускалъ съ нея глазъ и только посмѣивался
въ бороду.

— Такъ какъ же, стало, по-твоему, надо взять его?
сказалъ онъ.

Тетушка Анна замялась.

— Что жъ, не худой онъ человѣкъ какой, прогово-
рила она смягченнымъ голосомъ, — ни табашникъ какой,
ни пьяница.

— 141 —

— Главное дѣло, потому отказать ему какъ словно не приходится: съ родни онъ намъ — вотъ что! замѣтилъ мужъ, лукаво прищуриваясь.

— Вѣстимо, не чужакъ! поспѣшила присовокупить ста- рушка.

— Такъ-то, такъ! И и самъ объ этомъ думаю: родны не малая; когда у моей бабки кокошникъ горѣлъ, его дѣдушка пришелъ да руки погрѣлъ... Эхъ, ты, сердечная! прибавилъ, смѣясь, рыбакъ, — сватьевъ не оберешься, свояковъ не огребешься, — мало ли на свѣтѣ всякой шу- шеры! всѣхъ ихъ въ домъ пущать—жирно будетъ!

Въ отвѣтъ на это тетушка Анна только плюнула.

— Ну, такъ какъ же, по-твоему, стало и мальчишку надо взять, а? продолжалъ доньтывать Глѣбъ.

— Да что я, въ самомъ дѣлѣ, за дура тобѣ досталась? воскликнула Анна, — что ты умомъ-то раскидываешь, словно передъ махолькой!

— Куды ты? полно, ногоди, постой, сказалъ рыбакъ, удерживая за руку жену, которая бросилась къ воро- тамъ,—постой! Ну, старуха, промолвилъ онъ,—вижу: хо- чется тебя, добре хочется пристроить къ мѣсту своего сродственника!

— Ничего мпѣ не падыть! ничего не хочу! тьфу! воз- разила она, порываясь къ воротамъ.

— Полно же, ну! вымолвилъ мужъ, перемѣнивъ вдругъ голосъ, — посмѣялся, и шабашъ! Такъ ужъ и быть: будь по-твоему! пущай оба остаются! Мотри, только, не говори объ этомъ до поры, до времени... слышь?

Старуха взглянула на мужа и тотчасть же перестала волноваться: видно было, что съ постѣдними словами Глѣба у ней разошлось сердце.

— Смотри же, ни полсловечка; смекай да послушивай, а лишняго не болтай... узнаю, худо будетъ!.. Эге-ге! про- молвиłł онъ, дѣлал пѣсколько шаговъ къ ближнему углу избы, изъ-за которого сверкнули вдругъ первые лучи солнца,—вотъ ужъ и солнышко! Что же они, въ самомъ дѣлѣ, долго проклажаются? ступай, буди ихъ. А я пойду покуда до берега: на лодки погляжу... Что же ты стала? спросилъ Глѣбъ, видя, что жена не трогалась съ мѣста и переминалась съ ноги на ногу.

— Ну, что ты въ самомъ дѣлѣ умомъ-то раскиды- ваешь? промолвила она полуворочливо, полуласково, — ты говори то-комъ... ну, что, въ самомъ дѣлѣ...

— 142 —

Глъбъ раскрылъ удивленные глаза.

— Вѣстимо, толкомъ говори, продолжала жена, — слушаешь, слушаешь, въ толкъ не возьмешь... вертитъ тобѣ только знаетъ!.. Ты толкомъ скажи: возьмешь, что ли, пхъ въ домъ-отъ?

— Экъ ее!.. фу, ты, тура-баба!.. чего же тобъ еще? сказалъ возьму, стало тому и быть... А я думать и не вѣсть что ей втемяшлось... ступан...

На этотъ разъ тотушка Ана не заставила сѣбѣ повтарить и, отворивъ ворота, поспѣшно заковылила въ изю.

Въ сѣняхъ она наткнулась на дядю Акима и его мальчика. Заслышавъ шаги, дяди Акимъ поспѣшнилъ скорчить лицо и принять жалкую, уничтоженную позу; при виѣхѣ родственницы, онъ, однако, ободрился, кивнулъ головою по направленію къ выходной двери и вопросительно приподнялъ общипанныя свои орови.

Въ отвѣтъ на это, старушка заморгала глазами, погрозила нальцемъ и выглянула на дворъ; поспѣ чего она подошла къ родственнику и сказала шопотомъ:

— Остаешься, Акимушка!

— Что ты, матушка?

— Ей-Богу, право! самъ сказать; сначала-то укъ онъ и такъ, и сякъ, путалъ, путалъ... самъ знаешь онъ какой: и въ толкъ не возьмешь, такъ тебя и дурить; а апосли самъ сказать: оставлю его, говорить, пускай живеть!

Во время этого объясненія лукавые глаза Гришки былостро неребѣгали отъ отца къ теткѣ Ани: съ постѣдними словами старушки испугъ изобразился въ каждом чертѣ плютовскаго лица его; онъ хватилъ дядю Акима за рукавъ и принялся дергать его изо всеп мочи.

— Смотри только, Акимушка, продолжала между тѣмъ старушка,— смотри, въ работѣ-то не плошай, касатикъ.

— Буду, матушка, буду! я ли когда на печи лескалъ, я ли...

— Ну, то-то, родимый, то-то; съ тѣмъ, говорить, и беру, коли работать станетъ!.. Самъ знаешь, человѣкъ онъ крѣпкій: что сказалъ, отъ того не отступится.

— Знаю, матушка, все знаю... Ахъ, ты, касатушка ты наша!.. родная ты наша! какъ намъ за тебя Бога молить?.. ахъ!.. Что ты, Гришутка? что на рукавѣ-то винешь..., вишь его, озорникъ! Оставь, говорить! заключить Акимъ, новорачиваясь неожиданно къ парнишкѣ.

— Пойдемъ! пойдемъ! не хочу я здѣсь оставаться! за-

— 143 —

говорил мальчикъ, принимаясь теребить еще пуще ру-
кавъ Акима и обнаруживая при этомъ столько же азарта,
сколько страха.

— Куды ты?.. Ахъ, ты, безмятежный ты этакой!..
пусти!

— Не хочу! не хочу! пойдем! кричалъ мальчикъ.

— Полно, батюшка, полно тель, сказала Анна. стараясь
обласкать Гришку,— а я лепешечки дамъ... подъ-ка-сь въ
избу: лепешечки дамъ, соколикъ...

— Не хочу! я хочу домой!.. пойдем!.. пойдем! кри-
чалъ Гришка,— цѣлилась за воротъ Акима, пригIBая его
къ себѣ и топая ногами.

Въ самую эту минуту неподалеку, почти у самаго крыльца,
послышались шаги Глѣба Савиныча.

Старуха опрометью кинулась въ избу.

— А! сватъ Акимъ, здорово! сказалъ рыбакъ, попявляясь
въ сѣняхъ.— Что вы тутъ дѣлаете?.. чего это онъ у тебя,
слышу я, не хочетъ, а? промолвилъ онъ, взглядывая на
мальчика, который остолбенѣлъ и поблѣднѣлъ какъ известь.

— Такъ, батюшка... Глѣбъ Савинычъ... глупенекъ...
вѣстимо... пробормоталъ Акимъ, разводя руками.

— Да чего жъ онъ не хочетъ-то? а?.. Иду, слышу: не
хочу, да не хочу!.. чего не хочу? а?

— Вотъ, кормилецъ, мѣшаясь подхватилъ Акимъ, —
умыться не хочетъ... воды боится; добре студена, знать!..
умойся, говорю... а онъ и того...

— Нутка-сь, сватъ, возьми-ка зачерпни поди водицы...
вонъ въ углу стоинъ; давай сюда: мы его умоемъ, когда
такъ! проговорилъ рыбакъ, ставя передъ собою Гришку
и наклоняя ему впередъ голову.—Лей! заключилъ онъ,
протягивая ладонь.

— Бррр... пробормоталъ Гришка, мотая головою.

— Лей еще! повторилъ Глѣбъ.

Дядя Акимъ, лицо котораго корчилось и ежилось са-
мымъ жалобнымъ образомъ, повиновался.

— Бр...рр...брр... батюшки! кричалъ Гришка.

— Ничего, врешь, не пуще холодна, лей еще!

— Брр...

— Ну, на здоровье; утрись поди! пропизнесъ Глѣбъ, вы-
пуская Гришку, который бросился въ уголъ какъ кошка
и жалобно завопилъ.— А то не хочу, да не хочу!.. до ко-
лѣнъ не доросъ, а туда же: не хочу!.. Ну, сватъ, пора,
я чай, и закусить: не вѣши легко, а повѣши-то все какъ-то

— 144 —

лучше. Пойдемъ, довершилъ рыбакъ, оторая дверь избы.

Во время завтрака веселье рыбака не прерывалось ни на минуту. Со всемъ тѣмъ, онъ не коснулся ни одного пункта, ни вшаго какое-нибудь отношение къ разговору съ хозяйкой; ни взглядомъ, ни словомъ не выдалъ онъ своихъ намѣреній. Съ окончаніемъ трапезы, какъ только Петръ и Василь покинули избу, а жена Петра и тетка Анна, взявъ вальки и коромысла, отправились на рѣку, Глѣбъ обратились къ Акиму:

— Вотъ, сватьюшка, что я скажу тебе, произнесъ онъ съ видомъ простодушія:—останься, пожалуй, у насъ еще день, коли снѣшніе некуда. Тѣмъ временемъ намъ въ чемъ-нибудь подобить... Такъ, что ли? ну, когда такъ,— ладно! бери топоръ, пойдемъ со мною.

Акимъ взялъ топоръ, подошелъ къ двери и молодцо-
вато нахлобучилъ шапку. Глѣбъ насмѣшило покоился
на него, повернулся къ Гришкѣ и Ванѣ, которые сидѣли
по разнымъ уграмъ, и погрозилъ пальцемъ:

— Смотри, ребятишки, не баловать безъ насъ! Кто забалуешь, быть тому безъ вихра на макушкѣ!

VI.
Гришутка.

Никогда еще, во всю свою долгую, по безполезную жизнь для Акимъ не трудился такъ много, какъ въ это утро, когда, обнадеженный словами Апны, остался гостить въ домѣ рыбака. Наставленія старушки были постоянно передъ его глазами. Опасались, съ одной стороны, не угодить въ чемъ-нибудь Глѣбу, исполненный, съ другой стороны, снійный шаго желанія показать всемъ и каждому, что онъ отличный, примѣрный работникъ—„мастакъ-работникъ“, Акимъ не щадилъ рукъ и рѣшительно лѣзъ изъ кожи. Подобно ручью, который въ продолженіе многихъ верстъ лѣниво, едва замѣтно пресмыкался въ густой и болотистой травѣ, и который, выбѣжавъ на крутизну, дѣлится вдругъ на безчисленное множество быстрыхъ, курчащихъ потоковъ, для Акимъ заходилъ во всѣ стороны и сдѣлался необыкновенно дѣятель: онъ таскалъ верши, собиралъ камышъ для топлива, тесалъ колы, расчищалъ снѣгъ вокругъ лодокъ,—словомъ, поспѣвалъ всюду и ни на минуту не оставался безъ дѣла. Иногда, уже не въ мочь одолѣваемый одышкой и поперхотой, онъ остапа-

— 145 —

вывалался, чтобы перевести духъ, но встрѣчалъ всякій разъ пристальный взглядъ Глѣба и принимался суетиться пуще прежняго. Ужъ зато и уходился же дядя Акимъ! Потъ катилъ съ него крупными горошинами, ноги подгигались какъ мочалы, илечи ломило, какъ словно ихъ вывихнули. Такое усердіе, конечно, не ускользало отъ вниманія Глѣба; но онъ оставался, повидимому, совершенно къ нему равнодушнымъ. Хозлева вообще не щедры на похвалы: „Похвала та же потачка—разсуждаетъ хозяинъ, извлекая, вѣроятно, это правило изъ наблюденій собственной природы — зазнается еще, чего добраво! возьметъ „форсъ“ на себя!..“ Такія мысли свойственны хозяевамъ, когда дѣло идетъ о работникѣ и труженикѣ. Русскій мужичокъ въ дѣлѣ практической хозяйственной смѣтливости пикому не уступить. Небрежный, безпечный и равнодушный ко всему, что не имѣть къ нему прямого, личнаго отношенія, онъ превращается у себя дома въ ломовую, неутомимую лошадь и становится столько же дѣятельнѣ, сколько взыскателенъ. Нѣтъ народа, который бы такъ крѣпко отставалъ свою собственность и такъ сильно соблюдалъ свои матеріальные выгоды, какъ русскій народъ. „Ничего, авось, небось и какъ-нибудь“, такъ часто производимыя русскімъ мужичкомъ, повторяются имъ точно такъ же, если хотите, когда онъ у себя дома; въ послѣднемъ случае, однакожъ, слова эти выражаютъ, повѣрьте, скорѣе торопливость, желаніе сработать больше, событь годнѣе, чѣмъ безпечность или нерадѣніе. Мужичокъ производить „кое-какъ“ только для міра, для общества; онъ знаетъ, что базаръ все юсть: юсть и говядину, коли есть говядина, юсть и что ни попало, коли нѣтъ мяса. Но за то войдите-ка во дворъ семьи нистаго, дѣлового, настоящаго хозяина, взгляните-ка на работу, которую предначаетъ онъ для себя собственно: тутъ ужъ на всемъ лежить печать прочности и долговѣчности, соединенные съ расчетомъ строжайшей, мудрой экономіи; здѣсь каждымъ ударомъ топора управляло уже, повидимому, сознаніе, что требуется сдѣлать дѣло хорошо, а не кое-какъ! У семьи нистаго хозяина даромъ корка не пропадаетъ. Бросилъ зерно въ землю—давай самъ-сёмъ; счетомъ взялъ—отдавай съ лихвою; взялъ лычко—отдай ремешокъ; на сколько съѣлъ, на столько сработай. Труды батрака собраются съ количествомъ пополняемой имъ каши и чистомъ копеекъ, слѣдующихъ ему въ жалованье, и по-

10

— 246 —

прибавляя къ этому, что хуже будетъ, коли онъ самъ
примется отряхать его. Но сынъ все-таки не произносиł
слова. Такъ миновали они луга и перехали рѣку.

Было еще довольно свѣтло, когда они достигли проти-
воположнаго берега. Солнце давно уже сѣло. Но весенній,
прозрачный воздухъ долго сохраняетъ отоблескъ заката;
сквозь сумерки, потоплявшія углубленіе высокаго хребта,
гдѣ располагались избы стараго рыбака, можно было
явственно различать предметы.

— Погляди, Ванюшка, вишь: никакъ лошадь у воротъ!
неожиданно произнесь Глѣбъ, выходя изъ челнока.

Ваня поднялъ голову.

У воротъ, действительно, стояла осѣдланная лошадь.

— Ну, не чаялъ я, что такъ скоро! проговорилъ Глѣбъ,
проводя ладонью по головѣ, — я думалъ, Гришка на свадьбе
на твоей попадуется... пѣтъ, не судьба видно ему!..

Первый предметъ, поразившій стараго рыбака, когда
онъ вошелъ на дворъ, была жена его, сидѣвшая на сту-
пеньках крыльца и рыдавшая во всю душу; подлѣ нея сп-
дѣли объ снохи, опустившія платки на лицо и качавшія
головами. Въ дверяхъ, прислонившись къ косяку, стоялъ
пріемышъ; блѣдность лица его проглядывала даже сквозь
густыя сумерки; въ избѣ слышались голоса Нетра и Ва-
силія и еще чей-то посторонній, вовсе незнакомый голосъ.

Глѣбъ не ошибся. Лошадь точно принадлежала сот-
скому изъ становой квартиры, который пріѣхалъ повѣстить
о выдачѣ регрута.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.

XVI.

Сынъ рыбака.

— Полно, говорю! тутъ хлюпаньемъ ничего не возьмешь!
Плакалась баба на торгъ, а торгъ про то и не вѣдаетъ; да
и вѣдать нѣтъ пужды! Словно и взаправчу горе какое при-
ключилось. Не навѣкъ разстаемся, Господь милостивъ:
доживемъ, назадъ верится — какъ есть, настоящимъ че-
ловѣкомъ вернется; сами потомъ не нарадуемся... Ну, о
чемъ плакать-то? Попривыкли! знаютъ и безъ тебя: по-
привыкли: не ты одна... Слава те, Господи! наслалъ еще
его къ намъ въ домъ... Каль, жаль, а все не какъ своего!

Такъ говорилъ Глѣбъ Савиновъ женѣ, вскорѣ послѣ
отѣзда сотскаго.

Разговоръ происходилъ между задними воротами и
плетнемъ огорода, въ извѣстномъ проулкѣ; тутъ, кромѣ
стараго рыбака и жены его, никого не было. Глѣбъ послѣ
ужина, на которомъ присутствовалъ, между прочимъ, и
сотскій, приказалъ тотчасъ же всемъ ложиться спать, а
самъ, подмигнувъ украдкою женѣ, отправился съ нею на
совѣщаніе. На дворѣ царствовалъ совершеннѣшій мракъ.
Мѣсяцъ, подымавшійся багровымъ шаромъ въ отдаленномъ
горизонѣ, не разливалъ почти никакого свѣта: Глѣбъ и
Анна съ трудомъ различали черты другъ друга. Никто,
можетъ-статься, не смыкалъ глазъ въ клыбушкахъ и сѣ-
няхъ, но со всемъ тѣмъ было такъ тихо, что мужъ и жена
говорили шопотомъ; малѣшшая оплошность съ ихъ сто-
роны, слово, прописенное мало-мальски громко, легко
могло возбудить подозрѣніе домашнихъ и направить ихъ
къ заднимъ воротамъ, чего никакъ не хотелось Глѣбу.

— 248 —

— Какой бы онъ тамъ чужакъ ни былъ — все одно: намъ обдѣлять его не слѣдъ; я его не обнялу! продолжалъ Г.ъ. — одно то, что сирота: ни отца, ни матери пѣту. И чужие люди, со стороны, такъ спротъ уважаютъ, а намъ и подавно не приходится оставлять его. Спарлдить надо, какъ слѣдуетъ; христіанскимъ дѣломъ разсуждать надо, по совѣсти, какъ слѣдуетъ! За что намъ обижать его? жилъ онъ у насъ какъ родной, какъ родного и отпустимъ; все одно, какъ своего бы отпустили, такъ, примѣрно, и его отпустимъ...

— И то, батюшка, я и сама такъ-то мерекаю... О-охъ!.. лепешечекъ напеку ему, сердечному... о-о-охъ! заботливо прошептала тетка Анна, утирая рукавомъ слезы и вздыхая въ нѣсколько приемовъ, какъ вздыхаютъ обыкновенно бабы, которые долго и горько плакали.

— Вотъ напла, что сказать: лепешки! велика нужда ему въ твоихъ лепешкахъ! закусиль разъ-другой — все одно, что ихъ и не было! Надо подумать о рубахахъ, а не о лепешкахъ — вотъ что!

— Вѣстимо, безъ холста не отпущу его, касатика, простонала тетка Анна.

— Холсть самъ по себѣ: пойдетъ на портянки *). Я говорю, примѣрно, о рубахахъ. Завтра день, да послѣ завтра день, — всего два дня остается! не успѣете вы обшить его какъ слѣдуетъ. Отдать ему Ванюшкины рубашки, которые залишія...

— Куда! коротки будутъ! замѣтила старуха съ такою живостію, что мужъ принужденъ былъ шикнуть и поднять руку.

— А коротки, такъ возьмемъ у Васьки.

— А какъ же Вася-то? вѣдь онъ также дома не остается: идетъ на заработки; самому нужны, шепнула жена.

— Нѣтъ, Васька дома останется взамѣнъ Гришки. Отпунцу я его на заработки! А самому, небось, батрака занимать, нѣтъ, зріально будетъ! Они и безъ того денегъ почитай-что не несутъ... Довольно и того, коли одинъ Нетрушка пойдетъ въ „рыбацкія слободы“... Ну, да не объ этомъ толкъ совѣмъ! Пойдутъ, стало-быть, Васькины рубахи; а я отъ себя цѣлковика два приложу: дѣло ихнее— походное, понадобится — саножишки купить, либо другое что, въ чемъ нужда встрѣнется.

Какъ ни перенолнено было сердце старушки, какъ ни

*) Букки холста, которыми обматываются ноги вмѣсто носковъ.

— 249 —

заняты были мысли ел предстоящей разлукой съ пріемышемъ, къ которому привыкла она почти какъ къ родному дѣтищу, но въ эту минуту всѣ ел чувства и мысли невольно уступили мѣсто удивленію: такъ поразила ее необыкновенная щедрость Глѣба. Ободренная этимъ, она сказала:

— Вотъ, батюшка, надо также и образочелѣ ему дать. Дамъ я ему, сердечному, вотъ тотъ, что въ ризонкѣ-то у насть...

— Что дѣло, то дѣло. Я, признаться, и самъ о томъ думалъ, перебилъ Глѣбъ,—только-что вотъ тотъ, который въ ризѣ, давать не зачѣмъ; можно простѣе сыскать. Главное дѣло, было бы ему наше родительское благословенье...

Переговорив еще кой о чемъ касательно Гришки, рыбакъ замѣтилъ, что время спать идти.

— Ты обогни избу да пройди въ тѣ переднія ворота, примолвилъ онъ,—а я пока здѣсь обожду. Виду, смотри, не показывай, что здѣсь была, коли, по случаю, съ кѣмъ-нибудь изъ робятъ встрѣнешься... Того и смотри, прочуяли; на слуху, того и смотри, сидятъ, собаки!.. Ступай!—Эхе-хе! промолвилъ старый рыбакъ, когда скрипѣ калитки возвѣстилъ, что жена была уже на дворѣ.—Эхъ! не все, видно, вещи да окуни: бываетъ такъ ину пору, что и песку съ рѣки отвѣдаешь!.. Якаль Гришку, добре жаль; озорливъ былѣ, плютоватъ, да больно ловокъ зато!

Глѣбъ огилнулъ разсѣянно небо, по которому величественно всплывалъ серебрившійся теперь мѣсяцъ, перекрестился, вошелъ на дворъ и, закутавшись въ овчину, улегся въ свои сани подъ навѣсомъ. Хотя старикъ свыкся уже съ мыслію о необходимости разлучиться, рано или поздно, съ пріемышемъ, тѣмъ не менѣе, однакожъ, заснуть онъ долго не могъ: большую часть ночи проворочался онъ съ боку на бокъ и часто такъ сильно покрякивалъ, что куры и голуби, пріютившіеся на окраинѣ дырявой лодки, почти надъ самой его головою, вздрагивали и поспѣшно высовывали голову изъ-подъ теплаго крыла.

Но не подозрѣвалъ старый Глѣбъ, что черезъ какихъ-нибудь пять-шесть часовъ придется перенести испытаніе, передъ которымъ настоящее его горе ровно ничего не будетъ значить. Не предвидѣлъ онъ, что ночь эта, проведенная въ тревожномъ забытьи, будетъ, сравнительно, его послѣднею покойною ночью!

Заря между тѣмъ, чуть-чуть занимавшался на гори-

— 250 —

зонтѣ, не предвѣщала ничего особенно печальнаго: напротивъ того, небо, въ котором начинали тухнуть звѣзды, было чистоты и ясности необыкновенной; слегка зарумяненное восходомъ, оно привѣтливо улыбалось и спѣшило, казалось, освободиться отъ тучъ, которые, какъ последнія морщинки на повеселѣвшемъ челѣ, убѣгали въ востоку длинными, постепенно обѣднѣющими полосками. Вся окрестность какъ словно раскрывала глаза и, приподымая освѣженныя росою рѣшенны, радостнымъ взгладомъ встрѣчала весеннее утро. Надъ лугами трещалъ уже жаворонокъ... Глѣбъ, по объекновенію своему, проснулся вмѣстѣ съ жаворонками; нѣжиться да потягиваться не любилъ старикъ: онъ поспѣшно выскочилъ изъ саней, провелъ широкою ладонью по лину и волосамъ, оглянулъ небо и перекрестился.

— Создалъ Господь ведро... знатное утро! сказалъ онъ, выходя за ворота и весело оглядывая Оку и дальній берегъ, только-что озаренные первымъ лучомъ солнца.

Ему въ голову не приходило, что это утро, такъ радостно улыбавшееся, запалетъ тяжелымъ камнемъ на его сердце и въчно будетъ жить въ его памяти.

Въ самое это утро Петръ и Василій должны были сообщить отцу о своихъ намѣреніяхъ. Оба заранѣе приготовились встрѣтить грозу, которая неминуемо должна была разразиться падѣ ихъ головами. Въ то времи, какъ отецъ спускался по площадкѣ и осматривалъ свои лодки (первое, непозитивное дѣло, которымъ старый рыбакъ начиналъ свои трудовoi день), сыновья его сидѣли, запершись въ клѣти, и переговаривали о предстоявшемъ объясненіи съ родителемъ; передъ ними стоялъ штофъ. Петръ, не мѣшаетъ замѣтить, плохо что-то надѣлся на брата: онъ зналъ, что Василій какъ разъ „солжетъ“—онлошаетъ передъ отцомъ, если не придашь ему заблаговременно надлежащей смѣлости. Основываясь на этомъ, Петръ наканунѣ еще, когда возвращался изъ Сосновки, приписъ „закрѣпу“: по миглію старшаго брата—мнѣнію весьма основательному—Василій безъ вина былъ то же, что вино безъ хмеля; тогда только и полагайся на него, когда пуражу прихватить! Подлывая брату, Петръ, конечно, не пропускалъ случая „тѣшить собственнную душу“, какъ онъ самъ выражался, и частенько-таки подносилъ штофъ къ губамъ. Онъ дѣлалъ это вовсе не изъ надобности; вино было ему въ охоту, какъ и всякому человѣку, который давно уже

— 251 —

хмелью зашибался. Онъ и безъ куражу не побоялся бы
отцовскаго гнѣва. Онъ принадлежалъ къ числу тѣхъ от-
чаянно загрубѣлыхъ людей, которыхъ ничѣмъ не прой-
мешь: ни лаской, ни угрозой,—которые, если заберутъ что
въ башку, такъ хоть отескай у нихъ руки и ноги, а на
своемъ поставятъ. Смѣлость Петра соответствовала его
упрямству. Казалось даже, онъ съ какимъ-то лихорадоч-
нымъ нетерпѣніемъ ждалъ минуты, когда станетъ передъ
отцомъ лицомъ къ лицу: цыганское лицо его, дышащее
грубой энергіей, выражало досаду тогда лишь, когда встрѣ-
чалось съ лицомъ Василія, въ чертахъ которого все еще
проступала время отъ времени какая-то неловкость. Сму-
щеніе Василія, благодаря предусмотрительности брата, не
замедлило, однакожъ, исчезнуть. Оба пошли тогда въ избУ.
Глѣбъ не возвращался еще съ рѣки; но все семейство, за
исключеніемъ Вани, однакожъ, котораго никто не видѣлъ
со вчерашняго вечера, находилось уже въ избѣ. Никто, кромѣ
жены Петра, не зналъ о намѣреніяхъ двухъ братьевъ; все-
общее вниманіе занято было, слѣдовательно, однимъ только
Гришкой. Въ ожиданіи Глѣба и завтрака, всѣ обступали
съ большимъ или меньшимъ участіемъ пріемыша, кото-
рый спѣлъ на скамьѣ у окна и, повернувшись бокомъ
къ присутствующимъ, прислонивъ голову къ стѣнѣ, гля-
дѣлъ въ землю. Наконецъ явился Глѣбъ, и всѣ сѣли зав-
тракать.

Окинувъ зоркимъ взглядомъ семейство, старый рыбакъ тотчасъ же замѣтилъ, что старшіе сыновья его были на- веселѣ. Какъ сказано выше, Глѣбъ мало обращалъ вни- манія на возрастъ дѣтей своихъ: онъ держалъ всѣхъ чле- новъ семейства безъ различія въ ежовыхъ рукавицахъ,— потачки никому не давалъ. Тѣмъ менѣе слѣдовало спу- стить Петру и Василію, что зоркій взглядъ Глѣба не разъ уже, въ послѣднюю побывку, встрѣчалъ ихъ въ хмель- номъ видѣ; отецъ давно собирался отжучить ихъ поряд- комъ и стучить отъ баловства. Онъ вспыхилъ тотчасъ же и осыпалъ ихъ градомъ ругательствъ. Тѣмъ бы, можетъ- быть, и кончилось дѣло, если объ они смолчали: но, разго- ряченные виномъ, они отвѣчали—отвѣчали грубо и дерзко. Это обстоятельство мгновенно взорвало старика: брови его выгнулись, голова гордо откинулась назадъ, губы задро- жали. Но сыновья зашли уже слишкомъ далеко: отступать было поздно; они встрѣтили наглымъ, смѣлымъ взглядомъ грозный взглядъ отца и въ отвѣтъ на страшный ударъ.

— 252 —

посланний въ стсъ кулакомъ Глѣба, приступили тотчасъ же, безъ обняковъ, къ своему объясненію... Но не станемъ описывать этой дико-необузданной сцены, изъ которой читатель ничего бы не вынесъ, кромѣ тягостнаго, непріятнаго чувства. Достаточно сказать, что бабы и дѣти опрометью кинулись вонъ и попрятались, кто куда могъ; пѣсколько минутъ пролежали онѣ въ своихъ пряткахъ совершенѣйшимъ пластомъ, ничего не видя, не слыша и не чувствовал, кромѣ того развѣ, что въ ушахъ звенью, а зубы щелкали пемилосерднѣйшимъ образомъ. Мало-помалу, однакожъ, бабы наши стали приходить въ себя; бѣдные лица ихъ, какъ словно по условленному заранѣе знаку, выглянули въ одно и то же время изъ разныхъ угловъ двора. Но страшные крики, раздававшіеся въ избѣ, — крики, посреди которыхъ какъ громъ раздавался голосъ Глѣба, заставляли бабъ посѣшно прятать головы, наподобіе того, какъ это дѣлаютъ испуганныя черепахи. Шумъ и крики подымались все сильнѣе и сильнѣе; казалось со двора, какъ будто по полу избы каталось пѣсколько пустыхъ сороковыхъ бочекъ. Но бабы, движимыя любопытствомъ, которое не оставлетъ человека въ самые критические минуты, не переставали высовывать головы и прислушиваться. Такъ продолжалось до тѣхъ поръ, пока шумъ не умолкъ и Глѣбъ не показался на крылечке. Тутъ уже бабы исчезли окончательно, залетли въ самые темные углы своихъ прятокъ и замерли.

Глѣбъ былъ, въ самомъ дѣлѣ, страшенъ въ эту минуту: сѣрые сухіе кудри его ходили на макушкѣ, какъ будто ихъ раздувать вѣтеръ; зрачки его сверкали въ налитыхъ кровью бѣлкахъ; ноздри и побѣлѣвшия губы судорожно вздрагивали; высокій лобъ и щеки старика были покрыты бѣдно-зелеными полосами; грудь его колыхалась изъ-подъ рубашки, какъ взволнованныя рѣка, разбивающія вешній ледъ. Ступеньки крылечка затряслись подъ его тяжелыми шагами. Очутившись на дворѣ, онъ остановился, какъ бы для того, чтобъ перевести дыханіе, и вдругъ быстро повернулся къ двери крыльца, торжественно приподнялъ объ руки и пронзись задыхающимся голосомъ:

— Не будетъ вамъ, непослушники, отцовскаго моего благослов...

Но тутъ опъ остановился; голосъ его какъ словно оборвался на перлѣднемъ словѣ, и только сверкающіе глаза, все еще устремленные на дверь, силились, казалось, до-

— 253' —

сказать то, чего не рѣшался выговорить языкъ. Онъ ощу-
стилъ сжатые кулаки, отступилъ шагъ назадъ, быстрымъ
взглядомъ окинулъ дворъ, снова остановилъ глаза на двери
крыльца, и вдругъ вышелъ за ворота, какъ будто воздухъ
тѣснаго двора мѣшалъ ему дышать свободно.

Прелестъ весенняго утра, невозмутимая тишина окрест-
ности, пѣніе и птицъ — все это, конечно, мало дѣйствовало
на Глѣба; со всѣмъ тѣмъ, благодаря, вѣролитно, вѣтерку,
который пахнулъ ему въ лицо и освѣжилъ разгорячен-
ную его голову, грудь старика стала дышать свободнѣе;
шагъ его сдѣлался тверже, когда онъ пачалъ спускаться
по илющадѣ.

Подойдя къ лодкамъ, Глѣбъ увидѣлъ Ваню. Тутъ только
всюмнѣлъ старицъ, что его не было за завтракомъ.

— Гдѣ ты шлялся? сурово спросилъ отецъ.

Онъ остановился и, повернувшись почти спиною къ
сыну, мрачно оглянулъ рѣку.

— Я здѣсь былъ все время, батюшка, кротко отвѣчалъ
сынъ.

— За какой надобностью? сухо и какъ бы не думал о
чемъ говорить, перебилъ отецъ.

— Тебя ждалъ, батюшка...

Голосъ, которымъ произнесены были эти слова, прозву-
чалъ такою непривычною твердостію въ ушахъ Глѣба,
что, несмотря на замѣшательство, въ которомъ находи-
лись его чувства и мысли, онъ невольно обернулся и съ
удивленіемъ посмотрѣлъ на сына.

Кроткій, спокойный видъ парня совершенно обезору-
жилъ отца.

— Чего тебѣ? спросилъ онъ отрывисто.

— Я хотѣлъ переговорить съ тобой, батюшка, началъ
Ваня,— хотѣлъ сказать тебѣ... ты только выслушай меня...

— Ну! перебилъ Глѣбъ съ возраставшимъ удивленіемъ.

Годъ, безъ малаго, не могъ онъ слова добиться отъ
парня, и вотъ теперь тотъ самъ къ нему приступаетъ.

— Выслушай меня, батюшка, продолжалъ сынъ тѣмъ
же увѣщевательнымъ, но твердымъ голосомъ,—слова мон,
можетъ статься, батюшка, горькими тебѣ покажутся... Я,
батюшка, во вѣки вѣковъ не посмѣлъ бы передъ тобою
слова сказать такого; да нужда, батюшка, заставила!..

— Какъ! вскричалъ отецъ, сжимая кулаки и дѣгнулъ
шагъ впередъ,— стало, они и тебя подговорили! стало, и
тебѣ ни во что мое родительское проклятие!

— 254 —

— Нѣть, батюшка, никто меня не подговаривалъ, возразилъ сынъ, не трогаясь съ мѣста, — родительское твое благословеніе мнѣ пуще дорого; безъ него, батюшка, я и жить не хочу...

— Чего жъ тебя? спросилъ изумленный отецъ.

— Я, батюшка, пришелъ переговорить съ тобою о Гришкѣ... Батюшка! что ты дѣлаешь? опомнись.

Глѣбъ отступилъ шагъ назадъ и опустилъ руки; старицъ не вѣрилъ глазамъ и ушамъ своимъ.

— Зачѣмъ же ты тогда воспиталъ его? Затѣмъ ли поилъ, кормилъ, растилъ его, чтобъ потомъ за насъ, за сыновей твоихъ, отвѣтъ держалъ... Батюшка! что ты хочешь дѣлать? опомнись. Вѣдь это выходитъ, батюшка, дѣлами добрыми торговать! продолжалъ сынъ, и лицо его при этомъ какъ словно озарилось какимъ-то необыкновеннымъ свѣтомъ, хотя осталось такъ же кротко и спокойно. — Не бери, батюшка, тяжкаго грѣха на свою душу!.. Господь благословилъ насъ, берегъ твой домъ, далъ тебя достатокъ... самъ ты сколько разъ говорилъ объ этомъ!.. Господь отступится отъ насъ за такое дѣло! Достатокъ твой не будетъ тогда Божьимъ благословеніемъ: все пойдетъ прахомъ, — все назадъ возьметъ! За то и берегъ „Онъ“ насъ. Самъ же ты говоришь, что жили по правдѣ!

Глѣбъ столѣ, какъ прикованный къ землѣ, и задумчиво смотрѣлъ подъ ноги; губы его были крѣпко сжаты, какъ у человѣка, въ душѣ котораго происходитъ сильная борьба. Слова сына, какъ крупныя канни росы, потушили, казалось, огонь, за минуту еще разжигавшій его ретивое сердце. Разлука съ приемышемъ показалась ему, почему-то, въ эту минуту тяжелѣе, чѣмъ когда-нибудь.

— Какъ же быть-то? откуда жъ намъ взять за него!.. Я и самъ, того, думалъ... Развѣ жеребій... промежъ вами кинуть? проговорилъ онъ, наконецъ, какъ бы раздумывая самъ съ собою.

Мысль эта родилась, можетъ-быть, въ головѣ старика при воснominаніи о старшихъ, непокорныхъ сыновьяхъ.

— Нѣть, батюшка! зачѣмъ бросать жеребій! спокойно вымолвилъ парень,— старшіе братья женаты; ужъ лучше... такъ, безъ жеребья...

Глѣбъ поднялъ голову.

— Очередь за нами, за твоими сыновьями, продолжалъ Ваня все тѣмъ же невозмутимо твердымъ голосомъ, — старшіе сыновья женаты... Что жъ!.. я и нойду, батюшка...

— 255 —

Старику не шутя представилось, что младший сын его
рехнулся. Предшествовавшая слова молодого парня, его
спокойный голосъ, а еще болѣе спокойный видъ убѣйдали,
однакожъ, старика въ противномъ.

„Что жъ бы такое значило? Ужъ не засорилъ ли па-
ренъ дурью свою голову?.. Ногоди жъ, я вотъ изъ тебя
дурь-то вышибу!“

При этой мысли Глѣбъ, которому шутить было не въ
охоту, вспыхнулъ.

— Видишь ты это? крикнулъ онъ, неожиданно выступ-
ная впередъ и показывая сыну коренастый, узловатый
кулакъ.

Но Ваня на волосъ не пошатнулся, не мигнулъ даже
глазомъ.

— Я тебя проучу, какъ дурью-то забираться! закри-
чалъ отецъ, сурово изгнай свои брови,—я выколочу изъ
тебя дурь-то: такъ отдую, что ты у меня на этомъ мѣстѣ
трое сутокъ проваляешься! заключилъ онъ, все болѣе и
болѣе разгорячаясь.

— Власть твоя, батюшка, сказалъ, съ самымъ крот-
кимъ, покорнымъ видомъ, парень, — бей меня — ты вла-
стенъ въ этомъ! А только я отъ своего слова не отступ-
люсь.

При этомъ гнѣвъ окончательно завладѣлъ старикомъ:
онъ ринулся со всѣхъ ногъ на сына, — по, пораженный
необычайнымъ спокойствіемъ, изображавшимся на лицѣ
Вани, остановился какъ вкопанный.

— Бей же меня, батюшка, бей! сказалъ тогда сынъ,
поспѣшно разстегивал запонку рубашки и подставляя рас-
крытую, обнаженную трудъ свою,—бей; въ этомъ ты вла-
стенъ! Негче мнѣ снести твои побои, чѣмъ видѣть тебя
въ тяжкомъ грѣхѣ... Я, батюшка (тутъ голосъ его возвы-
сился), не отступлюсь отъ своего слова, очередь за нами,
за твоими сыновьями; я пойду за Гришку! охотой иду!
Слово мое крѣпко; не отступлюсь я отъ него... Развѣ
убьешь меня... а до этого Господь тебя не допуститъ.

Глѣбъ остолбенѣлъ. Лицо его побагровѣло. Крупныя
канти пота выступили на лицѣ его. Не мысль о рекрут-
ствѣ поражала старика: онъ, какъ мы видѣли, здраво,
толково разсуждалъ объ этомъ предметѣ; мысль разстаться
съ Ваней, любимымъ дѣтищемъ, наконецъ, неожиданность
события потрясли старика. Такъ несбычна казалась по-
добная мысль старому рыбаку, что онъ подъ конецъ мах-

— 256 —

пулъ только рукой и сдѣлалъ исколько шаговъ къ рѣкѣ; но Ваня тутъ же остановилъ его. Онъ высказалъ отцу, съ большею еще твердостью, свою рѣшимость.

Тогда между сыномъ и отцомъ началась одна изъ тѣхъ тягостно-раздирающихъ снѣпъ, похожихъ на выпужденную борьбу страстно любящихъ другъ друга противниковъ. Глѣбъ осыпалъ сына упреками, припоминалъ ему его дѣтство—онъ ли не любилъ его, онъ ли не лелѣялъ!— осыпалъ его затѣмъ угрозами, грозилъ ему нобоями—por-что не помогало: какъ ни такъко было сыну гнѣвить преклоннаго отца, онъ стоялъ. однакожъ, на своемъ. Видя, что ничто не помогало, Глѣбъ рѣшился прибѣгнуть къ ласкѣ и принялся увѣщевать сына со всемо нѣжно тью, какая только была ему доступна. Но и это ни къ чему не послужило: сынъ остался твердъ, и рѣшимость его ни на волосъ не поколебалась. Тутъ только почувствовалъ Глѣбъ.— почувствовалъ первый разъ въ жизни, то крѣпкія, желѣзняли мышцы его какъ словно осла. разъ осмыслилъ онъ старческіе годы свои, не. разъ понялъ, что силы ужъ не тѣ стали, волы и мытье не тѣ, что въ прежние годы. Синшкомъ много потрясеній выдержали въ этотъ день его стариковскіе нервы; на этотъ разъ, казалось, горе раздавило его сердце.

— Ваня! воскликнуть старикъ, все еще не терявшій надежды убѣдить сына, — Ваня! вспомни! тебя ли не любилъ? тебя ли не отмечалъ я?.. Сызмальтства отмечалъ я тебя отъ твоихъ братьевъ!.. Ты былъ мобимъ любимцемъ, пепагляднымъ сыномъ монѣ! Ты моя падѣжда. II ты хочешь покинуть меня своей охотой,—на старости лѣть покинуть хочешь! старуху свою, мать покинуть хочешь!.. Ваня, вспомни... али ты этого не знаешь?.. вѣдь и братья твои насъ покидаютъ... Что жъ, какъ же, сиротами ты хочешь стариковъ оставить?.. Опомнись! Что ты дѣлаешь?.. Ваня!..

— Батюшка!.. батюшка! перестань! ты только мутишь меня! твердилъ въ то же время сынъ, напрягал всѣ силы своего духа, чтобы не разразиться понемъ,—перестань!.. Богъ милостивъ!.. Приду вовремя... приду закрыть глаза твои... не навѣкъ прощаемся... Полно, батюшка! не гниви Господа Бога! О чемъ ты сокрушаетесь? Развѣ я худое дѣло какое дѣлаю? Опомнись! развѣ я въ Сибирь за недоброе дѣло иду?.. Что ты?.. Опомнись! иду я на службу на ратную... иду вѣрой и правдой служить царю-государю

— 257 —

нашему... вишь: охотой иду, самъ по себѣ... Полно, опо-
мнись! Не сокрушайся, не мути меня, батюшка... Лучше
ты безъ мена останься, чѣмъ увижу я тяжкій грѣхъ на
душѣ твоей родительской!..

— Ну, послушай... вотъ... вотъ что я скажу тебе, под-
хватилъ отецъ, — кинемъ жеребій, Ваня!.. ну такъ, хошь
для виду кинемъ!.. кому выпадетъ, пущай хоть тотъ
знаетъ, по крайности, кущай знасть... что ты за него пошелъ!

— Нѣтъ, батюшка! зачѣмъ? возразилъ сынъ, качая го-
ловою,— зачѣмъ?.. Ну, а какъ кому-нибудь изъ братьевъ
вынется жеребій, либо Гришкѣ, вѣдь они вѣкъ мучиться
будутъ, что я за нихъ иду!.. Господь съ ними! пущай
себѣ живутъ, ничего не вѣдая, дѣло пущай ужъ лучше
будетъ закрытое.

Послѣднія слова сына, голосъ, какимъ были они произ-
несены, вырвали изъ отцовскаго сердца послѣднюю на-
дежду. Вѣроятѣльно его сломили. Онъ закрылъ руками
съ супѣръ безнадежный жестъ и безотраднымъ взгля-
дѣмъ оку. Оку, лодки, паконецъ, домъ и площадку.
Взглядъ его остановился на женѣ... Первая мыль ста-
рушки, послѣ того, какъ прошелъ страхъ, была отыскать
Ванюшу, который не пришелъ къ завтраку.

— Ступай сюда! ступай, старуха, закричалъ Глѣбъ,
махая обѣими руками.

Старушка, ковылялъ, подошла къ мужу и сыну.

— Вотъ, сказалъ Глѣбъ, уже разбитымъ голосомъ,—
вотъ, продолжалъ онъ, указывая на сына, — послушай
е... послушай, коли сердце твое крѣпко...

Испуганная мать бросилась къ сыну. Тотъ опустилъ
голову и молчалъ. Глѣбъ, въ короткихъ, отрывистыхъ
словахъ, передалъ женѣ намѣреніе Вани.

— Батюшка! закричала старуха,—батюшка! помилуй!

И какъ безумная повалилась она мужу въ ноги.

— Его проси! проговорилъ Глѣбъ, захлебываясь отъ
слезъ, хоть глаза его были сухи, — его проси, старуха!
заключилъ онъ, указывая на Ваню.

— Ваня!.. батюшка!.. помилуй! прокричала мать, бро-
саясь сыну въ ноги.

Но Ваня не отвѣчалъ; онъ поддерживалъ мать и ры-
далъ навзрыдъ, обливалъ ея лицо слезами.

Тутъ уже и самого старика слеза прошиła; онъ мед-
ленно подошелъ къ женѣ, положилъ ей широкую ладонь
свою на голову и произнесъ прерывающимся голосомъ:

17

— 258 —

— Терпи, старая голова, въ кости скована! При этомъ онъ провелъ ладоńью по газамъ своимъ, тряхнулъ мокрыми пальцами по воздуху и, сказавъ: „Вудь воля Божія!“ пошелъ быстрыми шагами по берегу, все дальше и дальше.

Какъ только нечезъ онъ за выступомъ высокаго берегового хребта, объ снохи, и за ними мужья, Гришка и дѣти, спустились съ площадки и обступили старуху и Ваню.

Но сколько ни допрашивали они, сколько ни допытывались, ничего не могли узпать.

Старуха рыдала какъ безумная. Сынъ сидѣлъ подлѣ матери, обнявъ ее рукою, утиралъ слезы и молчалъ. Когда разспросы дѣлались уже черезчуръ настойчивыми, Ваня обращалъ къ присутствующимъ кроткое лицо свое и глядѣлъ на нихъ такъ же спокойно, какъ будто ничего не произошло особенного.

Такъ простой русскій человекъ совершаетъ всегда ве- ликодушные поступки!

## XVII. Проводы.

Тусклый, сѣрпькій день. Сводъ неба какъ будто опустился, прилетъ въ раздумья надъ молчаливой землею. Если объ не теплота воздуха, не запахъ молодой, только что распустившейся золени, можно было подумать, что весна неожиданно смѣнилась осенью. Въ началѣ весны часто встрѣчаются такие дни. Они похожи на задумчивое, прекрасное лицо молодой дѣвушки. Вся природа вдругъ стихнетъ—стихнетъ, какъ рѣзвый ребенокъ, вынущенный на волю, который, не падѣясь на свои силы и не въ мѣру отдавшись шумному, крикливому веселью, падаетъ вдругъ, утомленный, на траву и сладко засыпаетъ... Въ такие дни вы звука не услышите. Все живущее какъ будто сдереживаетъ дыханіе, приготовляется къ чему-то, снова собирается съ силами къ шумному празднеству лѣта. Стада безмолвствуютъ, какъ бы опьяченны крѣпкимъ курениемъ распускающихся растеній, которое, за недостаткомъ солнечныхъ лучей, стелется надъ землею; животныя припали къ злачпой травѣ, опустили головы, или лѣниво бродять по окрестности. Итицы сонливо дремлють на вѣткахъ, проникнутыхъ свѣжимъ, молодымъ сокомъ; на-

— 259 —

сѣкомыя притаились подъ древесною корою, или забились въ тѣсные пласты моху, похожіе, въ безконечно-уменьшенномъ видѣ, на непроходимые сосновые лѣса; муха не прожужжить въ воздухѣ; самъ воздухъ боится, кажется, нарушить торжественную тишину и не трогаетъ ни однимъ стебелькомъ, не подымаетъ даже легкаго пуха, оставленнаго на лугахъ молодыми, только что вылупившимися гусенятами... Ничего не можетъ быть поэтичнѣе такихъ днѣй! Тонкій, счастливо настроенный слухъ различаетъ, посреди этой мертвой тишины, стройное, гармоническое пѣніе... Неизъяснимо-сладкимъ чувствомъ наполняется душа ваша. Но не восторженный экстазъ, не грустное раздумье (въ которомъ также есть своя прелесть) овладѣваютъ вами: нѣтъ! кровь и мозгъ совершенно покойны: вы просто чувствуете себя почему-то счастливымъ; все существо ваше невольно сознаетъ тогда возможность тихихъ, мирныхъ наслажденій, скромной задушевной жизни съ самимъ собою; жизни, которую вы такъ давно, такъ напрасно, можетъ-быть, искали въ столицахъ, съ ихъ шумомъ, блескомъ и обольщеніями, для васъ тогда не существуетъ: онъ кажутся такими маленькими, что вы даже ихъ не замѣчаете... Въ такія минуты на сердцѣ легко и свободно, какъ въ первыя лѣта счастливой юности; ни одно дурное помышленіе не придетъ въ голову. Вы довольны сами собою, довольны своими чувствами, довольны своимъ одиночествомъ и благословляете Провидѣніе, которое дало вамъ возможность жить, дышать и чувствовать...

Въ такой именно день, рано утромъ, Взнюша прощался съ своимъ семействомъ. Окрестность парочно, казалось, приняла самый тусклый, сѣренький видъ, чтобы возбудить въ сердцѣ молодого парня какъ можно меньше сожалѣнія при разставаньи съ родимыми мѣстами. Семейство рыбака стояло на дворѣ; оно теперь немногочисленно (Петръ, Василій, ихъ жены и дѣти ушли поканунѣ). Тутъ находятся всего-на-все: Глѣбъ, его старуха, сынъ, пріемышъ и дѣдушка Кондратій, который пришелъ провожать Ванюшу. Мы застаемъ ихъ въ самую роковую, трудную минуту. Уже ворота, выходящія на площадку, отворены: уже дѣдушка Кондратій отнесъ въ избу старую икону, которою родители благословили сына. Остается только сказать: „Пойдемте!..“ по старый Глѣбъ все еще медлить. Гришка, между тѣмъ, простился уже

17

— 260 —

съ товарищемъ своей юности; онъ отошелъ немного по-
одаль; голова его опущена, брови нахмурены, но темные
глаза, украдкой устремляющіеся то въ одну сторону двора,
то въ другую, ясно показываютъ, что печальный видъ
принятъ имъ по необходимости, для случая, что самъ
онъ слабо раздѣляетъ семейную скорбь. Никто, впрочемъ,
изъ присутствующихъ не думаетъ въ эту минуту о пріе-
мышѣ. Тетка Анна крѣпко охватила обѣими руками шею
возлюбленнаго дѣтища; лицо старушки принимается еще
крѣнче къ груди его; слабымъ, замирающимъ толосомъ
произносить она безсвязное, прощальное причитаніе. Пе-
редъ ними стоитъ Глѣбъ; глаза его сухи, не произносить
онъ ни жалобъ, ни упрековъ, ни жестокихъ укоритель-
ныхъ словъ; но скрещенныя на груди руки, опущенная
голова, морщины, которыхъ уже не перечтешь теперь па
высокомъ лобу, достаточно показываютъ, что душа стараго
рыбака переносить тяккое испытаніе. Напрасно дѣдушка
Кондратій, котораго Глѣбъ всегда уважалъ и слушалъ,
напрасно старается онъ уговорить его, призывая на по-
мощь душеспасительныя слова; слова старичка теперь
безсильны; они дѣйствуютъ на Глѣба, какъ на полоумнаго
человѣка: онъ слышить каждое слово дѣдушки, разли-
чаетъ каждый звукъ его голоса, по не удерживаетъ ихъ
въ памяти. Глѣбъ до сихъ поръ не можетъ еще со-
браться съ мыслями: въ эти три дня старикъ перенесъ
столько горя! Поступки дѣтей его изгладили изъ его
памяти цѣлыя шестьдесятъ лѣтъ спокойной, безмятежной,
можно даже сказать, счастливой жизни... Но сколько ни
думай, сколько ни сокрушайся, ничего этимъ не возь-
мешь,—время только проходить.

— Пойдемте! говорить Глѣбъ.

Дѣдушка Кондратій бережно разнимаетъ тогда руки
старушки, которая почти безъ памяти, безъ языка, виситъ
на шеѣ сына; тетка Анна выплакала вмѣстѣ съ послѣд-
ними слезами послѣдняя свои силы. Ваня передаетъ ее
изъ рукъ на руки Кондратію, торопливо перекидываетъ
за спину узелокъ съ пожитками, крестится и, не подымая
ваплаканныхъ глазъ, скишить за отцомъ, который уже
успѣлъ обогнуть избы.

Отчаянный, раздирающий крикъ, раздавшійся позади,
приковываетъ на мѣстѣ молодого парня.

— Ваня!.. Ваня!..

— Полно... матушка... не убивайся... Богъ милостивъ!

— 261 —

говорить онъ, обнимая старуху, которая какъ безумная
охватила его руками.

Но увѣщеванія тутъ напрасны! Дѣушка Кондратій и
Ваня, поддерживая Анну, продолжаютъ путь.

Вотъ уже миноваль огородъ, вотъ уже перешли ручей.
Этотъ ручей, свидѣтель младенческихъ лѣтъ, служить
послѣднимъ порогомъ родительскаго дома. Вотъ ступили
уже на тропинку и стали подыматься въ гору. Воспоми-
нанія тѣснятся въ душѣ молодого парня; съ каждымъ
шагомъ впередъ предстоитъ новая разлука... Какъ ни
подкрѣплять себя молодой рыбакъ мыслью, что поступкомъ
своимъ освободиль старица-отца отъ неправаго дѣла, осво-
бодилъ его отъ грѣха тяжкаго, какъ пи тверда была въ
немъ вѣра въ Провидѣніе, со всемъ тѣмъ онъ не въ си-
лахъ удержать слезъ, которые сами собою текутъ по мо-
лодымъ щекамъ его... Тяжко, вѣдь, разставаться впервые
съ домомъ родительскимъ; тутъ съ сердцемъ уже не со-
владаешь: не слушаетъ оно разсудка и не обольщается
мечтами и надеждами.

Простолюдину еще труднѣе покинуть родимый кровъ,
чѣмъ всякому другому человѣку. Какъ бы ни убога была
хижина обѣдняка, онъ привязанъ къ ней всеми своими
чувствами, всею душою. Привязанность образованнаго че-
ловѣка къ матеріальнымъ предметамъ, съ которыми онъ
свыкся, привязанность къ дому, къ почѣ, совершенно
ничтожна сравнительно съ привязанностью простолюдина
къ тѣмъ же предметамъ его привычки. Объясняется это
очень легко: умственная, духовная жизнь, которая отрѣ-
шаетъ человѣка, болѣе или менѣе, отъ грубаго матеріа-
лизма, весьма ограничена у простолюдина. Живя почти
исключительно матеріальной, илотской жизнью, простолю-
динъ срастается, такъ сказать, съ каждымъ предметомъ,
его окружающимъ, съ каждымъ бревномъ своей лачуги:
онъ въ ней родился, въ ней прожилъ безвыходно свой
вѣкъ; ни одна мысль не увлекала его за предѣль родной
избы: напротивъ, всем мысли его стремились къ тому только,
чтобы не покидать родного крова. Русскій мужикъ—семья-
нинъ и домосѣдъ, по преимуществу. Мне довелось разъ
видѣть, какъ семейство пахаря, добровольно отправляясь
въ плодородныя южныя губерніи, прощалось съ своимъ
полемъ — жалкими двумя десятинами глинистой, никуда
почти не годной почвы. Я въ жизнь не видалъ такого
страшнаго прощанья, такихъ горькихъ слезъ. Мать род-

— 262 —

ная, прощаясь съ любимыми дѣтьми, не обнимаетъ ихъ такъ страстно, не цѣлуетъ ихъ такъ горячо, какъ цѣло-
вали мужички землю, кормившую ихъ столько лѣтъ. Они
оставляли, казалось, на этихъ двухъ нивахъ часть самихъ
себя. Кусочки земли были зашиты даже въ ладонки груд-
ныхъ младенцевъ... Простолюдинъ покоренъ привычкѣ:
разставаясь съ домомъ, онъ разстается со всемъ, чтò при-
вязывало его къ землѣ. Онъ жилъ въ исключительной,
ограниченной своей сферѣ; въ дома для него не суще-
ствуетъ интересовъ; онъ недовѣрчиво смотритъ на міръ,
выходящій изъ предѣла его обыкновенныхъ, узкихъ по-
нятій. Покидая домъ, онъ не подкрѣпляетъ себя, какъ
мы, мечтами и надеждами: онъ положительно знаетъ
только то, что разстается съ домомъ, разстается со всемъ,
что привязываетъ его къ жизни, и потому-то всеми сво-
ними чувствами, всею душою отдается своей скорбі... До-
стигнувъ вершины высокаго берегового хребта—вершины,
съ которой покойный дѣлъ Акимъ боязливо спускался
когда-то вмѣстѣ съ Гришкой къ избамъ стараго рыбака,
Глѣбъ остановился. Но не быстрая ходьба въ гору уто-
мила его: ему, напротивъ, хотѣлось бы пройти еще ско-
рѣе, подняться еще выше. Страшная тяжесть висѣла на
сердцѣ старика; ему хотѣлось пройти теперь сто верстъ
безъ одышки: авось-либо истома угомонитъ назойливую
тоску, которая гложетъ сердце. Когда Вания и дѣдушка
Кондратій, все еще поддерживавшіе Анну, поднялись на
гору, Глѣбъ подошелъ къ нимъ.

— Зачѣмъ вы привели ее сюда? нетерпѣливо сказалъ онъ. — Летче отъ этаго не будетъ... Ну, старуха, полно тебѣ... простись, да ступай съ Богомъ. Лишніе проводы — лишніилезы... Ну, прощайся!

— Прощай, матушка! произнесъ сынъ и въ первый разъ не могъ хорошенько совладать съ собою, въ первый разъ зарыдалъ горько—зарыдалъ какъ мальчикъ.

При этомъ старуха вдругъ встрепенулась: забытье
исчезло, силы воскресли. Откинувъ исхудалыми руками
платокъ, покрывавшій ей голову, она окинула безумнымъ
взглядомъ присутствующихъ, какъ бы все еще не созна-
вая хорошенько, о чемъ идетъ рѣчь, и вдругъ бросилась
на сына и перекинула руки черезъ его голову. Крикъ,
сопровождавшій это движение, надрѣзалъ какъ ножомъ
сердца двухъ стариковъ. Въ лѣта дѣдушки Кондратія уже
не плачуть:лезы всѣ выплаканы: давно уже высокъ и

— 263 —

самый источникъ. Но Глѣбъ мало еще вѣдалъ горя: онъ не осилилъ. Сколько Глѣбъ ни крѣпился, сколько ни отворачивалъ голову, сколько ни хмурилъ брови, крупныя капли слезъ своевольно брызгали изъ очей его и серебрили и безъ того уже посѣдѣвшую его бороду. Онъ махнулъ рукою и еще скорѣе пошелъ впередъ. Ваня вырвался изъ объятій матери и побѣжалъ за нимъ, не переставая креститься.

— Ваня! Ваня!

Старуха бросилась было за сыномъ; но ноги ея ослабли. Она упала на колѣни и простерла впередъ руки.

Ваня продолжалъ между тѣмъ следить за отцомъ. Разъ только обернулся онъ: избушки, площадка, ручей, подки, сѣти—все исчезло. Надъ краемъ горы, которая закрывала углубленіе берега, замѣнявшее ему цѣлую родину, онъ увидѣлъ только бѣлую голову дѣдушки Кондратія, склененную надъ чѣмъ-то распространеннымъ посреди дороги. За ними, дальше, въ безпредѣльной глубинѣ, увидѣлъ онъ дальнюю луговую мѣстность. Съ этой высоты, маленькое озеро дѣдушки Кондратія виднѣлось какъ на ладони. Вѣлал подвижная точка какъ словно мелькала недалеко отъ зелени, окружавшей темною каймою озеро. Ваня какъ будто пріостановился, но тотчасъ же отвернулъ голову, перекрестился и пошелъ еще скорѣе. Очутившись въ нѣ- сколькихъ шагахъ отъ отца, онъ не выдержалъ и опять- таки обернулся пазадъ; но на этотъ разъ глаза молодого парня не встрѣтили уже знакомыхъ мѣстъ: все исчезло за горою, темный хребетъ которой упирался въ тусклое, сѣрое безъ просвѣта небо... Прощай, мать! прощай; родина, дѣтство, воспоминанія—все прощай!

На четвертый день, послѣ вышеписанной сцены, Глѣбъ возвратился домой. У воротъ онъ встрѣтился съ женою, которая, завидя его одного, ударилась въ слезы; но Глѣбъ прошелъ миномъ, не обративъ на нее ни малѣйшаго впиванія. На дворѣ ему подвернулся Гришка; но онъ не взглянулъ даже на него. Послѣ тягостной сцены со старшими сыновьями, послѣ разлуки съ Ваней, стараго Глѣба какъ словно ничто уже не занимало. Все это происходило утромъ. Во всю остальную часть дня, въ обѣдъ, въ ужинъ, старый рыбакъ ни разу не показался въ избѣ. Отсутствіе его замѣтила подъ конецъ и тетушка Анна. Старушка отправилась отыскивать мужа. Безпокойство еще хуже

— 264 —

овладѣло ею, когда, обойдя клѣтушки и навѣсы, она не нашла Глѣба. Наконецъ, послѣ долгихъ розысковъ, увидѣла она его лежащаго навзничь на грудѣ старыхъ вершей, въ самомъ темномъ, отдаленномъ углу двора. Голова стараго рыбака и верхняя часть его туловища были плотно закутаны полушубкомъ. Онъ не спалъ, однакожъ. Старушка явственно разслышала тяжелые вздохи, сопровождаемые именами Петра, Василія и Вани. Анна вернулась къ избѣ, сѣла на крылечко и снова заплакала. Такъ провела она всю ночь. На зарѣ она снова подошла къ мужу. Глѣбъ лежалъ недвижно на своихъ вершахъ. Глухіе, затаенные вздохи, сопровождаемые именами сыновей, попрежнему раздавались подъ полушубкомъ. Весь этотъ день прошелъ точно такъ же, какъ вчерашній. Глѣбъ не показывался въ избѣ, не пилъ, не йлъ и продолжалъ лежать на своихъ вершахъ. Тоска смертельная овладѣла тогда старушкой. Когда она увидѣла, что и на третій день точно такъ же не было никакон перемѣны съ мужемъ, безнокойство ея превратилось въ испугъ: и безъ того уже такъ нуто было въ домъ, такъ печально глядѣніи навѣсы! Старушка вышла за ворота, отыскала глазами Гришку, который приколачивалъ что-то подлѣ лодокъ, и пошла къ нему.

— Гриша, что это, касатикъ, съ нашимъ старикомъ прилучилось? сказала она, заботливо качая головою. — Вотъ третій день нонѣ ни йстъ, ни пьетъ, сердечный.

— Стало-быть, не въ охоту, оттого и не йстъ! отрыбisto отвѣчалъ пріемушъ, не подымая головы.

— О-охъ, нѣтъ, касатикъ, никогда съ нимъ такого не бывало! подхватила со вздохомъ старушка. — Лежить, не двинется, не пьетъ, не йстъ ничевохонько третьи сутки... не прилучился бы грѣхъ какой.

— Ничаво, небось! полежить, полежить, да встанешь.

— Хорошо, кабы такъ-то!.. О-охъ, боюсь, не разнемогся бы... помилуй Богъ!

— Небось, его не скоро возьмешь! Здоровъ онъ, какъ вода! что ему сдѣлается!

— Шутка, трое сутокъ маковой росинки во рту не было! продолжала старушка, которую всего больше озадачивало это обстоятельство, служащее всегда въ простонародьи несомнѣннымъ признакомъ какого-нибудь страшнаго недуга. — Съ той вотъ самой поры, какъ пришелъ... провожалъ нашего Вап...

— 265 —

Старушка не договорила: голосъ ея вдругъ ослабѣлъ.
Она какъ-то успешно закрыла глаза и замотала головою.
Сквозь распущенные вѣки ея, лишенныя рѣсницъ, пока-
зались слезы, которые тотчасъ же наполнили глубокія
морщины ея исхудалаго лица.

— Охъ, ненатглядный ты мой... сокровище ты мое! Ва-
нюшка! гдѣ-то ты? простонала Анна, тоскливо мотая го-
ловою.—А все вѣдь, Гриша... о-охъ... все вѣдь какъ слов-
но... все черезъ тебя вышло такое...

— Да что ты, матушка, въ самомъ-то дѣлѣ ко мнѣ
пристаешь съ этимъ? съ дерзкимъ нетерпѣніемъ произ-
несъ пріемышъ.— Разъ моя въ чемъ вина? „Черезъ тебя
да черезъ тебя!" Кабы я у васъ не случился, такъ все
одно было бы!

Старушка пичего не отвѣчала. Она положила голову на
ладонь и, подавивъ вздохъ, медленно пошла къ избамъ.

Ступивъ на дворъ, она прямехонько натолкнулась на
Глѣба.

Мужественное лицо стараго рыбака было красно-багро-
ваго цвѣта, какъ-будто онъ только-что вышелъ изъ бани,
гдѣ парился черезъ мѣру. Черты его исчезали посреди
опухлости, которая особенно рѣзко проступала вокругъ
глазъ, оттѣненныхъ мрачно нависнувшими бровями. Ста-
рушка замѣтила съ удивленіемъ, что въ эти три дня мужъ
ея посѣдѣлъ совершенно.

Горе старушки уступило на минуту мѣсто безпокойству,
которое проудила въ ней наружность мужа.

— Батюшка, Христосъ съ тобою! на тебя вѣдь лица,
касатикъ, нѣту! воскликнула она, опуская руки, — вотъ
почитай третьи сутки не тѣлѣ, не пилѣ ничевохонько! Что
мудренаго! ужъ не хвороба-ль какая заѣла тебя? помилуй
Богъ! продолжала она, между тѣмъ какъ мужъ мрачно
глядѣлъ въ совершенно противоположную сторону. — Ты
бы на себя-то поглядѣлъ: весь распухъ, лицо красное-
красное... должно быть, кровь добре привалила... О-охъ,
ты, батюшка, до грѣха, сходилъ бы въ Сосновку — кровь
кинулъ... все бы маленько поотлегло... сходи-ка съ Бо-
гомъ... право-ну!

Глѣбъ провелъ ладонью по лицу, разгладилъ морщины
и повернулъ голову къ женѣ.

— Вотъ что, старуха, произнесъ онъ твердымъ голод-
сомъ и, повидимому, не обращая вниманія на предше-
ствовавшія слова жены, — нонче въ Комаревѣ ярмарка.

— 266 —

Схожу — не навернется ли работникъ: безъ него нельзя. Погоревали, поплакали довольно, пора и за дѣло приниматься. Остаешься теперь одна въ дому: пособить некому... не до слезъ теперь... одна за все, про все... Поплакала, погоревала, ну и довольно! У меня, чтобъ я теперь эвтихъ слезъ не видѣлъ... слышишь?.. и безъ нихъ не весело, заключилъ рыбацъ, оглядывал дворъ, навѣсы и коп-какія рыбацкія принадлежности съ такимъ хлопотливымъ вибромъ, который ясно показывалъ, что скорбь отца пачинала мало-по-малу вытѣсняться заботами дѣлового, толкогаваго хозяина.

Глѣбъ вошелъ въ избу, посерчалъ на безпорядокъ, который невольно бросался въ глаза, велѣлъ все прибрать до возвращенія своего изъ Комарева и сѣлъ завтракать. Ъль онъ, однакожъ, неохотно, какъ словно даже понуждалъ себя — обстоятельство, заставившее жену повторить ему совѣтъ касательно метанія крови; но Глѣбъ, попрежнему, не обратилъ вниманія на слова ея. Послѣ завтрака, онъ вынулъ изъ сундучка, скрытаго въ каморѣ, деньги, одѣлся, вышелъ на площадку, разсчиталъ по солнцу время, перехалъ Оку и бодро направился въ Комарево.

## XVIII. Комарево.

Село Комарево, по величинѣ своей, красотѣ нѣкоторыхъ зданій и капиталамъ, находящимся въ рукахъ пяти-шести обывателей, было значительнымъ многихъ уездныхъ городовъ. Оно принадлежало наслѣдникамъ одного вельможи временѣ императрицы Екатерины II. Итъ двадцать назадъ, крестьяне, внесши за себя полмилліона, откупились, какъ говорится. Полмилліона, конечно, не бездѣлица; но если взять въ соображеніе средства, какими располагала вотчина, ея угодья и внутреннее богатство, комаревцы поступили не только разсчетливо, но даже глубоко обуманно. „Десятокъ мужиковъ равняется въ общей сложности тончайшему аферисту-спекулятору и хитрѣйшему диапломату“, замѣтилъ кто-то весьма справедливо. Распространяться долго не къ чему, потому что Комарево слегка прикасается къ нашему разсказу. Скажемъ только, что пять-шесть его обывателей, въ продолженіе послѣднихъ двадцати летъ, нажили сотни тысячъ цѣлковыхъ: Нѣкоторые занимались сплавомъ льса въ широкихъ размѣрахъ;

— 267 —

другие снимали верстъ на десять луга, которые къ осени
обставлялись нескончаемыми стогами сѣна, увозимыми по-
томъ въ Москву на баркахъ; третьи бралки на свой пай
озера и огромный участокъ берега, принадлежащій вот-
чинѣ. Рыбный промыселъ въ такомъ масштабѣ приносиль
большія выгоды. Четвертые, наконецъ, занимались ткаче-
ствомъ. Въ числѣ тысячи восьмнадцать душъ были, конечно,
обѣдняки — не безъ этого; но цифра ихъ была весьма не-
значительна. Богачи занимали весь почти народъ. Тысца
миткалевыхъ становъ неумолкаемо работали въ Комаревѣ.
Красильня, придильня, сушильня, навинная фабрика тре-
бовали не мало рукъ. Лаптей въ Комаревѣ никто не но-
силъ. Зато тамъ счету не было самоварамъ, сапогамъ,
краснымъ рубахамъ и гармоніямъ, которые, какъ извѣстно,
производятся по сосѣдству, въ Тулѣ. Мѣсто было приволь-
ное, какъ вообще всѣ села, расположенные поблизости
большихъ, судоходныхъ рѣкъ. Преимущество Комарева
заключалось въ томъ еще, что оно лежало на перепутыи
двухъ большихъ дорогъ: одна вела въ Коломну, другая—
въ Москву. Каждый годъ, въ день приходскаго праздника
(въ Комаревѣ были двѣ каменныя церкви), тутъ происхо-
дила ярмарка. Народъ сходился изъ двадцати окрестныхъ
деревень. Но комаревцы рѣзко отличались ото всѣхъ яр-
костью своихъ рубашекъ, мѣдными гребешками, висѣв-
шими на поясахъ щеголей, синими кафтанами пожилыхъ
людей, штофными и шелковыми коротайками на заячьемъ
мѣху, отливавшими всѣми возможными золотистыми отли-
вами на спинахъ бабъ. Гуливость и нѣкоторое зали-
хватство составляли не постѣднее свойство „комарниковъ“:
такъ величили въ околотѣ жителей Комарева. Прозвище
это вѣлось отъ комаровъ, которые, благодаря еловымъ
лѣсамъ, сѣтапавшимъ съ трехъ сторонъ Комарево, за-
ѣдали обывателей чуть не до смерти. Этой гулишости
и залихватству столько же содѣйствовавші достатокъ,
 сколько фабричный жиль, располагающая, какъ извѣстно,
къ шашнямъ всякаго рода, а также и баловству. Въ боль-
шихъ прирѣчныхъ селахъ, даже безъ фабрикъ и нѣкото-
раго достатка, разгуль принимаетъ всегда широкіе раз-
мѣры; народъ уже не тотъ: замѣтно ботѣ оживленіи,
болѣ удали, чѣмъ въ деревняхъ, отдаленныхъ отъ боль-
шихъ водныхъ сообщеній. И то сказать надо: было, впро-
чемъ, гдѣ и разгуляться въ Комаревѣ. При самомъ въѣздѣ
въ село, со стороны луговъ, возвышалось двухсрубное бре-

— 268 —

венчатое зданіе съ мезониномъ, которое всѣмъ было хорошо
извѣстно подъ именемъ „Разставанья“; по о кабакѣ мы
будемъ говорить послѣ. Скажемъ только, что село состояло
изъ нѣсколькихъ улицъ или порядковъ. Дома по большей
части плотные, здоровые, крытые тесомъ. Мудренаго пѣтъ:
село упиралось задами въ еловый лѣсъ, который синѣлъ
на безпределное пространство. Руби, сколько хочешь.
Общество — свой брать: смотритъ на тея сквозь нальцы;
и дѣло! сколько пи руби, всего вѣдь не вырубишь. Вишь
его куда раскинулся! и конца-краю не видно... Дома ка-
питалистовъ бросались въ глаза: то были неуклюжіе двухъ-
этажные каменные дома, съ желѣзною, зеленою или сѣрой
кровлей, съ воротами, украшенными каменными шарами
и палисадникомъ, засѣяннымъ вплотную отъ фундамента
до рѣшетки королевскими сѣчами. Издали казалось, пе-
редъ домомъ лежитъ исполнійский мѣдный, ярко вычищен-
ный тазъ. Комаревскія церкви (одна изъ нихъ превосход-
нѣйшей архитектуры) стояли почти бокъ-о-бокъ и зани-
мали середину села. Подлѣ нихъ возвышался когда-то
великолѣный барскій домъ, но теперь отъ него и слѣду
не оставалось. На его мѣстѣ торчали безконечные ряды
шестовъ, увѣшанныхъ супballею синею прижей. За
шестами раскидывался садъ. Дорожки, разбитыя когда-то
въ англійскомъ вкусѣ, по рисунку знаменитаго садоваго
архитектора, давно уже заросли травою, которал послѣ
того, какъ срубили роскошныя липовыя и кленовыя аллен,
пошла расти необыкновенно ходко, къ великой радости
обывателей, которымъ мало, видно, было луговъ, чтобы
кормить скотину. Спекулятивный духъ комаревцевъ на-
шелъ выгоднымъ засадить все пространство, занимаемое
садомъ, яблонями и крыжовникомъ. Часть отдавали въ
наемъ, часть шла для собственнаго употребленія. Плетень,
окружавшій ту сторону сада, которал пренумерительно
отдавалась въ наемъ, былъ замѣтно хуже загороди, обно-
сившей участокъ, предназначавшійся обывателюмъ. Двад-
цать лѣтъ тому назадъ дома располагались по сю сторону
церквей. Въ настоящее время, какъ уже сказано выше,
церкви и садъ очутились по срединѣ села, которое рас-
ползлось, какъ разбогатѣвшій мѣщанинъ, упитавшійся
чаемъ.

Представьте себѣ теперь посреди всего этого тысячи
четыре разгулявшагося народа, который движется и кри-
читъ между рядами нѣсколькихъ сотенъ подводъ. Шумъ

— 269 —

и пестрота нестерпимые! Глазъ не соберешь, уши заложить! — Комаревскія ярмарки не имѣютъ большого значения въ торговомъ отношеніи. Народъ достаточный, купеческий, запасливый: поэтому самому, сюда привозится товаръ „ходовой“, тө-есть тапой, котораго событъ вѣренъ... Но намъ пѣтъ никакой возможности продраться сквозь толпу и посмотрѣть, что именно заключается въ возахъ. Остается одно средство — взмоститься на ближайшую темлѣгу или вскарабкаться на крышу: посреди темнаго моря головъ рѣзко бросаются въ глаза желтые и ярко-пунцовые платки, охваченные солнцемъ. Бабы и дѣвки собираются обыкновенно въ кучки, принимающія издали видъ острововъ, заросшихъ піонами, макомъ и куринą с лѣпотою. Изъ средины этихъ кучекъ высовывается или холстяной навѣсъ, держащійся криво и косо на кольяхъ, или вертлявый, торопливый мужикъ, стояній на возу. Товаръ сказывается самъ собою: тутъ ничего не можетъ быть, кромѣ орѣховъ, стручковъ — словомъ, всего того, чѣмъ молодыя бабы и дѣвки любятъ зубки позабавить. Въ этихъ кучкахъ щелкотны идетъ страшная — отсюда слышно — точно перекрестный огонь. Всего изумительнѣе искусство, съ какимъ отплевываютъ онъ скорлупу, съѣвши ядрышко. Тутъ уже оборони Богъ ходить босикомъ или въ тонкихъ башмакахъ: какъ разъ ногу папорешь! Пестрые платки идругъ перемежаются синими, зелеными и темными картузами фабричныхъ. Картузы, словно по условному знаку, то подымаются козырьками кверху, то кинзу, и въ то же время надъ толпою подымается рука и взлетаетъ на воздухъ грошъ: тамъ идетъ орлянка; опять толна, опять бабы. Пестроты меньше, однакожъ, на платкахъ. Ясно, что подъ ногами бабъ съ темными, „вдовьями“ платками, возвышаются на рогожѣ коломенскія чашки, ложки, всякая щепная посуда, или же щелкъ, тесемки, набивной ситецъ, предметы дѣловые, солидные, разумѣется, на видъ только. Русыя головки дѣвчонокъ и вскосмаченные головы ребятъ, мелькающія кой-гдѣ подлѣ возовъ, обозначаютъ присутствіе офеней, явившихся на подводахъ; но олувянныя сережки, запонки съ фольгою, тавлинки со слюдою, крючки, нитки и итолки плохо идутъ въ Комарецъ. „Вотъ не видали какой дряни!“ говорить, проходя мимо, фабричныя бабы и дѣвки, которые, благодаря своей говорчивости, обѣщаны коломенскими бусами, серыгами и запонками — даровыми принченіями волокить-мигачей. Промежутки

— 270 —

между этими пестрыми, разнообразными кружками, запру-
жены мужскими шапками всѣхъ возможныхъ видовъ, на-
чиная съ мохнатаго треуха обѣдного мужика, который не
сколотился еще купить лѣтнюю покрышку, и кончая лос-
нящеся шелковой шляной съ заломомъ и павлиньимъ
перомъ щеголя. Все тискается, повидимому, безъ цѣли и
толку. Часто даже напираютъ дли oneой потѣхи; но го-
воръ, восклицанія, замашистаи пѣсня, звуки гармоніи, от-
чайніе крики бабъ, которыхъ стискиваютъ, не умолкаютъ
ни на минуту. Гулъ и движеніе страшные—ни дать, ни
взять, торговая баня! Но тутъ все еще замѣтна нѣкоторая
пестрота. Нестрота исчезаетъ только по мѣрѣ приближенія
къ „Разставанью“; тамъ сплошь уже мелькаютъ однѣ черныя
шапки. Замѣтно даже больше колебанья въ толпѣ. Шапки
рѣдко высятся перпендикулярно—косятся по большей части
на стороны; какъ какой-нибудь исполинскій контрбасъ,
ревущій въ три смычка—контрбасъ, у которого поминутно
лопаются струны, гудить народъ, окружающий „Разставанье“.

Такъ какъ кабакъ находился у входа въ село, и при-
томъ съ луговой стороны, Г.ѣбъ Савиновъ долженъ былъ
неминуемо пройти мимо. Поровнявшись съ „Разставаньемъ“,
старый рыбакъ остановился. Онъ подумалъ основательно,
что тутъ легче всего можно панасть на какого-нибудь
батрака; батраки вообще народъ гуļливый. Продравшись
сквозь толпу и отвѣсивъ нѣсколько дюжихъ пинковъ,
Г.ѣбъ приблизился къ зданію. Онъ поправилъ шапку и,
прищуривъ глаза, которые невольно суживались и ми-
гали, посреди пестерпимаго для слуха грома голосовъ,
принялся оглядываться.

Подлѣего, возлѣа ступенекъ крыльца, и на самыхъ
ступенькахъ располагалось нѣсколько нынешнихъ мужиковъ,
которые сидѣли вкривь и вкось, иной даже лежать, но
всѣ держались за руки или обнимались; они не обращали
вниманія на то, что черезъ нихъ шагали, наступали имъ
на ноги или же попросту валились на нихъ: дружескія
объятія встрѣчали того, кто спотыкался и падалъ; они
горланили, чтобѣ было моченьки, во сколько хватало духу,
какую-то раздирательную, нескладную пѣсню, и такъ
страшно раскрывали рты, что видны были не только ко-
ренные зубы, но даже небо и маленькій язычокъ, болтав-
шійся въ горлѣ. Хмельная ватага окружала Глѣба съ
другихъ трехъ сторонъ; всѣ махали руками, говорили,
кричали и пѣли въ разладъ.

— 271 —

„Ну, тутъ видно толку не доберешься!" подумалъ Глѣбъ.

Онъ уже хотѣлъ повернуться и пойти посмотрѣть на село, авось тамъ не павернется ли какой-нибудь работникъ, когда на крыльцовъ „Разставанья“ показался цѣло-вальникъ. Съ нимъ вышли еще какіе-то два молодые парня.

Необходимо здѣсь сказать два слова объ этомъ цѣло-вальникъ: онъ прикасается къ разсказу. То былъ человекъ необыкновенно высокаго роста, но худощавый какъ остовъ: широкія складки красной какъ кровь рубахи и синіе широчайшіе шаровары, изъ крашенины, болтались на его членахъ, какъ па шестахъ; бабы коты, надѣтыя на босыя, костлявыя ноги, замѣняли обувь. Чахлое существо это было насквозь проникнуто вялостью: его точно разварили въ котлѣ; блѣдное, отекшее лицо, мутные глаза, окруженные красными распухнувшими вѣками, желтые, прямые волосы, примазанные какъ у дѣвки; черты его были необыкновенно тонки и мягки; самое пмя его отчалось необыкновенною мягкостью и вялостью; не то, чтобы Аганитъ, Вафулій, Өедулъ или Ероөей,—нѣтъ! его звали Герасимомъ.

Со всѣмъ тѣмъ этотъ безжизненный, меланхолическій Герасимъ, который съ трудомъ, казалось, несъ бремя жизни, былъ негодий первой руки, плутъ первостатейный, —„темный“ плутъ, какъ говорится въ простонародьи.

Подъ этой мертвенной личиной скрывался самый расторопный, пронырливый, дѣятельный человекъ изо всего дѣятельнаго, промышленнаго Комарева. Выходило всегда какъ-то, что онъ поспѣвалъ всюду, даромъ, что едва не редвигалъ своими котами; ни одно дѣло не обходилось безъ Герасима; хотя самъ онъ никогда не участвовалъ на мірскихъ сходкахъ, но всѣ почему-то являлись къ нему за совѣтомъ, какъ словно никто не смѣлъ помимо него подать голоса. Вольшую половину села, нѣсколько окрестныхъ деревушекъ держалъ онъ въ костлявыхъ рукахъ своихъ. Не было почти человѣка въ околоткѣ, который не нуждался бы въ Герасимѣ, не нимѣлъ съ нимъ дѣла и не прибѣгнулъ къ нему хоть разъ въ качествѣ униженнаго просителя. Онъ давалъ денегъ кому угодно, лишь бы приносили задатокъ, цѣнность которого должна была всегда втрое превышать ссуженную сумму; предметъ задатка не останавливалъ сельскаго ростовщика: рожь, мука, полушубки, шапки, холстъ, рубахи, клячи, коровы, ободья—

— 272 —

все было хорошо; срокъ платежа назначался всегда при свидѣтеляхъ, въ которыхъ никогда не было недостатка подъ гостепріимною кровлею „Разставанья“. Если въ назначенный часъ не возвращалась сумма, задатокъ не возвращался: такъ ужъ положено было заранѣе. Иногда Герасимъ поступалъ с лѣдующимъ образомъ: мужичку понадобился цѣлковый; Герасимъ бралъ съ него полушубокъ и женинъ платокъ, давалъ ему на полтора цѣлковыхъ лыкъ; мужикъ продавалъ лыки (на его волю предоставилось сыскать покупщика), — продавалъ мужикъ лыки, положимъ, хоть за цѣлковый и покупать хлѣба. Хлѣбъ съѣденъ — опять просьба къ Герасиму, опять задатокъ. Подъ конецъ мужикъ оставался безъ хлѣба и безъ кола на дворѣ. Никто, однакожъ, не ропталъ и не злоствовалъ на Герасима: русскій мужикъ рѣдко ненавидить врага своего, когда врагъ этотъ сильнѣе его самого; робость, непобѣдный страхъ замѣнятъ ненависть. Цѣловальникъ всѣмъ внушалъ такое чувство: онъ никогда не возвышалъ голоса, говорилъ сонливо, нехотя, но его боллись и слушались самые отчаянные удальцы. Кабакъ служилъ только фирмой: спекулятивная дѣятельность Герасима не знала предѣловъ. Онъ торговалъ оптомъ, торговалъ по мелочамъ; у него можно было купить живую корову и четверть фунта коровьяго масла, возь рыбы и горсть мерзлыхъ пискарей на уху; деготь, сало, одежда, гвозди, соль, набивные платки, свѣчи, колеса,—словомъ, все, что входитъ въ составъ крестьянскаго хозяйства, всѣмъ торговалъ Герасимъ. Незъ дрянного кабака преображовалось постепенно что-то въ родѣ трактира и харчевни; всѣ свѣлки верстъ за пятнадцать въ окружности производились у Герасима, за парою „маюкончика“. Сонливый, безжизненный Герасимъ не пропускалъ, однакожъ, слова изъ того, что говорилось подъ кровлею „Разставанья“, все моталъ на усъ и, зная, слѣдовательно, въ совершенствѣ все, что предполагалось или дѣлалось въ околоткѣ, извлекалъ изъ этого свои выгоды. Прислугу „Разставанья“ составляли жена цѣловальника и малый, сиротка безъ роду и племени, плечистый, рослый парень, но заика и полудіютъ. Этотъ малый и эта жена трепетали до мозга въ костяхъ, когда тусклый взглядъ Герасима обращался въ ихъ сторону; въ ихъ покорности и повиновеніи было что-то непонятное. Никто не слыхалъ, однакожъ, чтобы Герасимъ когда-нибудь крикнулъ на жену и работника. Оба

— 273 —

спали три часа въ сутки, остальное время работали безъ
усталли, какъ ломовыя, загнанныя килчи, и песли на спинѣ
своей тялкую обузу отвѣтственности.

Глѣбъ Савинычъ, человѣкъ дѣловой, хозяйственный,
трудолюбивый, никогда не имѣлъ дѣла съ Герасимомъ;
отношенія пхъ ограничивались шапочнымъ знакомствомъ.
Рыбакъ нимало не сомнѣвался, что цѣловальникъ мошен-
никъ первой руки, но смотрѣлъ на него равнодушно.

„Не мое дѣло; меня только не трони!“ разсуждалъ
Глѣбъ, какъ разсудить бы на его мѣстѣ всякій положи-
тельный, установившійся, дѣловой семьянинъ, не нуждав-
шійся въ цѣловальникѣ.

Глѣбъ подошѣлъ къ крыльцу, думая разспросить, не
застрялъ ли въ кабакѣ какой-нибудь праздный батракъ,
или не видали ли по крайней мѣрѣ такого въ Комаревѣ
на ярмаркѣ. Вопросъ рыбака столько обращался къ Ге-
расиму, сколько и къ двумъ молодымъ ребятамъ, стояв-
шимъ на крыльѣ; они были знакомы Глѣбу: одинъ былъ
сынъ смедовскаго мельника, другой — племянникъ соснов-
скаго старости.

— Мало ли было народа! Мы не отмѣчали, неохотно
промянилъ Герасимъ, лѣниво приподымая свои красныя
вѣки.

Онъ вообще мало разговаривалъ, еще рѣже удостоивалъ
онъ словомъ тѣхъ, кто въ пемъ не имѣлъ нужды.

— Да зачѣмъ тѣбъ работникъ, Глѣбъ Савинычъ? у тѣбъ
своихъ много, отозвался сынъ мельника.

— Объ этомъ сокрушались не твоя забота; коли спра-
шиваю, стало—надо! отвѣчалъ Глѣбъ.

— Нѣтъ, кромѣ Захара, я никого не встрѣчалъ, началъ
мельникъ.

— Какой такой Захаръ? перебилъ Глѣбъ.

— Вотъ такъ ужъ былъ бы тѣбъ работникъ, Глѣбъ
Савинычъ! подхватилъ племянникъ старости,—такого ба-
трака во всемъ округѣ не достать! Онъ изъ Серпухова,—
также нанимался въ батракахъ у рыбаковъ.

— Нѣтъ, перебилъ мельникъ,—Захаръ не годится ему;
не тотъ человѣкъ.

— Что такъ? какого еще надо? этотъ ли еще не ра-
ботникъ! сказалъ старостинъ племянникъ. — Знаемъ мы,
братъ, за что ты не взлюбилъ его.

— А за что?

— Да за то же... Слышь, Захаръ отбилъ у него по-

18

— 274 —

любовницу: вотъ онъ на него и серчаетъ, смѣлись, сказалъ племянникъ.

— Едосьева - то Матрешка! эка невидаль! возразилъ молодцу мельникъ. — Нѣтъ, Глѣбъ Савинычъ, не слушай его. Захаръ этотъ, какъ передъ Богомъ, не по нраву тебѣ: такой-то шальной; запивака... и-и, знаю напередъ, не по-трафитъ... самый что ни-на-есть гулящій!..

— Это опять не твоя забота: хоша и пронилъ, да не твое, отрывисто произнесъ Глѣбъ, который смерть не лю-обилъ наставленій, и того менѣе совѣтовъ и мнѣній моло-дого человѣка. — Укажи только, куда, примѣрно, пошелъ этотъ Захаръ, гдѣ его найти, а укъ разсуждать, каковъ онъ есть, мое будетъ дѣло.

— Я его недавно видѣлъ подлѣ медвѣдя, на томъ концѣ села, — должно быть, и теперь тамъ!.. Медвѣдя, вишь ты, привели сюда на ярмарку: такъ вотъ онъ тамъ потѣшается... всѣхъ вишь поить-угощаетъ; третій разъ за виномъ сюда бѣгалъ... такой-то попопытный!.. Да нѣтъ же, говорю, исчезни моя душа, не годится онъ тебѣ!..

— Тѣфу ты, провалиться бы тебя стамши! перебилъ старый рыбакъ съ досадою. — Герасимъ, не знаешь ли ты, куда пошелъ этотъ, что они толкуютъ... Захаромъ, что ли, звать?..

— Не знаю! сонливо отвѣтилъ цѣловальникъ, — поворачиваясь спиною къ рыбаку.

— Пожалуй, коли хошь, пойдемъ вмѣстѣ: я те цроведу, неожиданно проговорилъ мельникъ, — я и то собирался въ ту сторону... Самъ увидишь, коли не по-моему будетъ; не найдешь его, папередъ говорю!

Сказавъ это, онъ уперся руками въ головы мужиковъ, сидѣвшихъ на крыльѣ; тѣ продолжали себѣ распѣвать— какъ ни въ чемъ не бывало! — перескочилъ черезъ нихъ и, подойдя къ старому рыбаку, вторично съ нимъ поздо-ровался.

Не шуточное было дѣло пробраться до другого конца села: пинки, посылаемые Глѣбомъ и его товарищемъ, ни къ чему не служили: промѣ того, что сами они часто полу-чали сдачу, успѣли ихъ дѣйствовали такъ же безуспѣшно, какъ будто приходилось пробираться не сквозь толпу, а сквозь стѣну туго набитыхъ шерстью тюковъ. Старый ры-бакъ и молодой мельникъ рѣшились паконецъ достигнуть какъ-нибудь домовъ и продолжать путь, придерживаясь къ стѣникамъ. Попытка не увѣчалась, однако, ожидае-

— 275 —

мымъ успѣхомъ; тутъ было хуже еще, чѣмъ посреди толпы: солнце, клонившееся къ западу, было имъ прямехонько въ глаза; поги, между тѣмъ, поминутно натыкались на пьяныхъ, которые лежали или сидѣли, подкатившись къ самымъ заваленкамъ. Передъ однимъ изъ этихъ пьяныхъ, который лежалъ уже совершенно безчувственнымъ пластомъ, молодой мельникъ остановился.

— Эвона? да это тотъ самый мужикъ, котораго я утромъ встрѣлъ! воскликнулъ онъ, указывая Глѣбу на пычаго. — Вѣдь вотъ, подумаешь, Глѣбъ Савинычъ, зачѣмъ его сюда притащило. Я его знаю: онъ къ намъ молотъ зѣдилъ: самый обънѣшній мужикъ, сказываютъ, десятеро ребятъ! Пришелъ за десять верстъ, да прямо въ кабакъ, вышелъ сразу два штофа, тутъ и легъ... Подсоби-ка поднять; хошь голову-то прислонимъ къ заваленкѣ, а то, пожалуй, въ тѣснотѣ-то не увидятъ — раздавятъ... подсоби...

— Не замай его, сурово возразилъ рыбакъ, — зачѣмъ пришелъ, то и найдетъ. Скотина — и та пригодна къ дѣлу, а этотъ кому нуженъ? ни людямъ, ни своимъ; можетъ-статься, еще въ тяготу семьѣ... оставь. Ступай! заключилъ Глѣбъ, перешагнувъ черезъ пьяного мужика, какъ черезъ чужое бревно.

Кой-какъ добрались они, однакоъ, до небольшой площадки: тутъ уже опять пошла тѣснота и давка; дорога поминутно перемежалась шумными ватагами, которые рвались впередъ, увлекаемыя какимъ-нибудь сорванцомъ, который, размахивая платкомъ, вскидывались на воздухъ или разстягались передъ толкою въ присядку.

— Ногоди маленько, Глѣбъ Савинычъ: никакъ здѣсь на кулачки обьются! воскликнулъ молодой мельникъ, подымалсь на носки и упиралсь локтями въ стѣну синѣ, неожиданно преградившую дорогу.

Глѣбу было вовсе не до зрѣлища; онъ пришелъ въ Комарево за дѣломъ. Онъ не прочь былъ бы, можетъ-статься, поглядѣть на удалую потѣху, да только въ другое время. Несмотря на совѣты, дапные жень о томъ, что пора нерестать тосковать и плакать, всѣ помислы стараго рыбака неотвязчиво стремились за Ваней, и сердце его ныло ничуть не меньше, чѣмъ въ день разлукъ. Дѣло одно, необходимость возстановить хозяйственный порядокъ могли заглушить въ немъ на минуту скорбь и заставить его пойти въ Комарево. Но дѣлать было нечего: волей-нево-лей, надобно было остановиться. Народъ, прислекаемый

18*

— 276 —

кулачнымъ боемъ, прижималъ рыбака къ тѣсному кругку, обступавшему бойцовъ. Высокій ростъ стараго рыбака повзолилъ ему различить на серединѣ круга рыжаго исполинскаго молодца, съ засученными по локоть рукавами, который стоялъ выставивъ правую ногу впередъ, и размахивалъ кулаками.

— Оедька, батракъ съ Клишинской мельницей! восторженно подсказалъ сынъ смедовскаго мельника, спутникъ Глѣба.

— Выходи! кричалъ Оедька, поворачивал во всѣ стороны лицо свое, такое же красное, какъ волосы, и обводя присутствующихъ мутными, пьяными глазами.

Никто, однакожъ, не рѣшался „выходить“; изъ говора толпы можно было узнать, что Оедька уложилъ уже лоскомъ цѣлый десятокъ противниковъ; кого угодилъ подъ „сусалы“ либо подъ „микитки“, кого подъ „хряшки въ бока“, кому „изъ посу клюквенный квасъ пустилъ“ *)— смѣлъ былъ добре на руку. Никто не рѣшался подступиться. Присутствующіе начинали уже переглядываться, какъ вдругъ, за толпою, окружавшей бойца, раздаллись неожиданно пропзительные женскіе крики:

— Батюшки, касатики! не пущайте его, батюшки! держите! одурѣлъ совсемъ мѣс, старый! Никандрычъ, Никандрычъ!.. держите, касатики! не пущайте его драться!..

Крики бабы усиливались: видно было, что ее не пропускали, а напротивъ, давали дорогу тому, кого она старалась удержать. Наконецъ изъ толпы показался маленькій, сухопарый, пьяненький мужчокъ, съ широкою лысиною и вострымъ посомъ, свѣтившимся какъ фонарь. Онъ рѣшительно выходилъ изъ себя: болталъ безъ толку худенькими руками, мингалъ глазами и топалъ ногами, которые, мимоходомъ сказать, и безъ того никакъ не держались на одномъ мѣстѣ.

— Батюшки, не пущайте его! родимые, не пущайте!.. Охъ, касатики! кричала баба, тщетно продираясь сквозь толпу, которая хохотала.

— Выходи!.. вы-хо-ди!.. хрипѣлъ между тѣмъ лысый Никандрычъ, снимая съ какимъ-то отчаяннымъ азартомъ кафтапишко.

— Вытряси изъ него, Оедька, изъ стараго дурака-то, вино. Что онъ хорохорится! сказалъ кто-то.

*) Термины кулачныхъ бойцовъ.

— 277 —

Өедька тряхнулъ рыжими волосами и въ-поляглаза по-
смотрѣлъ на противника.

— Что жъ ты, выходи! продолжалъ кричать Никанд-
рычъ, яростно размахивая руками.

— Ой, не подходи близко, лысина! промычалъ Өедька.

— Ахъ ты, шитая рожа, вязаный носъ! ахъ ты! вос-
кликнулъ Никандрычъ и вдругъ ринулся на бойца.

Тотъ далъ легкаго туза. Никандрычъ завертелся тур-
маномъ; толпа захохотала, разступилась и дала дорогу
бабѣ, которая влетѣла въ кружокъ и завыла надъ рас-
простертымъ Никандрычемъ.

— Подѣломъ ему, дураку: не суйся!

— Молодые дерутся — тѣшатся, старые дерутся — бѣ-
сятся.

— У празднества не живетъ безъ дуровства! замѣтилъ
другой разсудительнымъ тономъ.

— Хорошо чужую бороду драть, только и своей не
жалѣть.

— Вишь одурѣлъ, старый хрычъ: куда лѣзетъ!

Но всѣ эти разговоры, смѣшанные съ хохотомъ и во-
лями бабы, не доходили уже до Глѣба: онъ и товарищъ
его пробрались дальше.

Вскорѣ различили они, посреди гама, криковъ и пѣсней,
плаксивые звуки скрипки, которая наигрывала камарин-
скую, съ какими-то особенными варіаціями; дребезжащіе
звуки гармоніи и барабана вторили скрипкѣ.

— Слышь, Глѣбъ Савинычъ, это у медвѣдя! восклик-
нулъ мельникъ, подергивая плечами и притопывая сапо-
гами, подъ тактъ удалой камаринской,—пойдемъ скорѣе:
тамъ и Захарку увидишь; да только, право же, напрасно,
ей-Богу, напрасно: не по тебе... чтобъ мнѣ провалиться,
коли не такъ!..

Но Глѣбъ его не слушалъ: немного погоди, онъ уже
пробирался сквозь тѣсную стѣну народа, за которой раз-
давалась камаринская.

На одномъ концѣ довольно пространнаго круга, соста-
вленнаго изъ бабъ, ребятъ, дѣвокъ, мужиковъ и мѣщанъ
всякаго рода, лежалъ въ растяжку бурый медвѣдь; подлѣ
него стоялъ вожакъ—кривой татаринъ, съ грязною ермол-
кою на бритой головѣ. Перекинувъ черезъ голову цѣпь,
конецъ которой прикрѣпился къ кольцу, продѣтому въ
губу звѣря, прислонивъ къ плечу дубину, вожакъ выби-
валъ дробь на лубочномъ барабанѣ. Товарищъ его, „ко-

— 278 —

зылятникъ“, то-есть, тотъ, который пляшетъ съ козою,
также изъ татаръ, пиликалъ между тѣмъ на самодѣльной
скрипкѣ самодѣльнымъ смычкомъ. Каждая черта его ря-
бого лица была, казалось, привязана невидными нитками
къ концу смычка; то брови его быстро приподымались,
какъ бы испуганныя отчаяннымъ визомъ инструмента,
то опускались, и за ними опускалось все лицо. Когда
смычокъ, шмыгнувъ по басамъ, начиналъ вдругъ выдѣлы-
вать варіаціи, рышьи гладки татарина цурились, лицо
принимало такое выраженіе, какъ будто въ ухо ему за-
лѣзъ комаръ, и вдругъ приподымались брови, снова рас-
крывались глаза, готовые, повидимому, на этотъ разъ со-
всѣмъ выскочить изъ головы. Оба товарища были сильно
навесѣлѣ; и нѣсколько пустыхъ пюфовъ лежало на травѣ,
подлѣ мѣшка, скрывавшаго козу *).

Тутъ находились еще четыре человека, также сильно
раскраснѣвшіеся: то были фабричные ребята. Одинъ изъ
нихъ наигрывалъ на гармоніи, другіе были въ ладоши,
топали ногами и, подергивая въ тактъ плечами, пѣли,
какъ дробью пересыпали:

Ахъ, ты, мильный другъ, камаринскій мужикъ!
Ты зачѣмъ, зачѣмъ по улицѣ бѣкины?
Онъ бѣжить, бѣмѣть, повертываетъ!
Да-а-и всего его подергиваетъ!
Ах-ти-ти-ти, каллика моя!
Да въ саду ягода малиника моя!

Замашистая, разгульная камаринская подергивала даже
тѣхъ, кто не находился въ числѣ зрителей; она дѣйство-
вала даже на сѣдыхъ стариковъ, которые, шествуя спо-
койно подлѣ жентъ, начинали вдругъ притоптывать са-
ногами и переводить локтами. О толпѣ, окружавшей пѣв-
цовъ, и говорить нечего: она вся была въ движеніи; прон-
зительный свистъ, хлопанье въ ладоши, восторженныя
воскликанія: „Ходи, Яша!“ — „Молодца!“ — „Катай!“ —
„Охъ, люблю!“ — „Знай пашихъ!“ сопровождали каждый
ударъ смычка.

Подъ ускоренный тактъ всей этой сумятицы, въ сере-
динѣ круга, плясалъ какой-то чахлый человѣкъ, въ жи-
летѣ, надѣтомъ на рубашку. Изнеможеніе проглядывало

*) Автору очень хорошо известно, что мусульманамъ запрещено вино; къ сожалѣнію ему также хорошо известно, что мусульмане, по крайней мѣрѣ, живутъе въ Казанской и Нижегородской губерніяхъ, напиваются ничуть не хуже другихъ народовъ.

— 279 —

въ каждой чертѣ его лица, въ каждомъ членѣ его чахо-
точнаго тѣла; ноги его ходили какъ мочала, потъ ручьями
катилъ по зеленоватому, болѣзненному лицу. Но глаза его
сверкали необыкновеннымъ блескомъ, какъ у камчадала,
напившагося настоемъ изъ мухомора. Онъ, казалось, за-
плясывался до смерти; иной разъ онъ какъ будто остана-
вливался, но воскличаніе: „Ходи, Яша! молодца! ай да
Яша!“ и звуки камаринской, подхваченные еще живѣе,
снова приводили его въ какое-то изступленное состояніе,
и онъ снова принимался сѣменить ногами, приговаривая:
„Что ты? что ты? что ты?..“ Въ порывахъ восторга, онъ
перекувыркивался и даже ударялъ себя въ голову.

— Ахъ ты, Господи! вотъ поди жъ ты, о-сю-пору все
еще пляшетъ! воскликнулъ молодой мельникъ, указывая
Глѣбу на Яшу, — гдѣ еще было солнце, когда я сюда
приходилъ, онъ и тогда все плясалъ!.. Динковинное дѣло!

— Ну, а Захаръ-то гдѣ жъ? спросилъ Глѣбъ, огляды-
вая толпу.

— И то; должно быть, ушелъ, заговорилъ мельникъ,
просовывалъ впередъ голову.

— За виномъ побѣжалъ! сказалъ, смѣясь, близъ стояв-
шій человѣкъ, похожій съ виду на приказчика.—Думаетъ,
Герасимъ въ долгъ повѣритъ... не на таковскаго напалъ!
Видно, что вповѣ у насъ въ Комаревѣ...

— А то развѣ заплатить за вино печѣмъ? спросилъ
мельникъ.

— Весь, какъ есть, профуфырился! отвѣчалъ приказ-
чикъ, осклабляя желтые, какъ янтарь, зубы,— и Богъ
вѣсть, что такое стало: вдругъ закурилъ! Какъ только
что попалъ въ кругъ къ бабамъ, такъ и заходилъ весь...
татаръ этихъ поить зачалъ, поить всѣхъ, бабъ это, дѣ-
вокъ угощать зачалъ, пѣсельниковъ созвалъ... вѣдь ужъ
никакъ шестой штофъ купилъ; за послѣдніе два полушу-
бокъ въ кабакѣ оставилъ, и то не угомонился! опять за
виномъ побѣжалъ!

— Захаръ! Захарка! Захаръ! раздалось неожиданно во-
кругъ.

— Сторонись! закричалъ кто-то въ толпѣ.

И, вмѣстѣ съ этимъ восклицаніемъ, подлѣ Яши, кото-
рый все еще плясалъ подъ звуки неумолкавшей камарин-
ской, показался Захаръ.

Глѣбъ увидѣлъ короткаго, но плечистаго, приземистаго
парня,—то, что называютъ обыкновенно въ народѣ „усил-

— 280 —

комъ”. Мельники, хозяева пристаней, залиточные ремесленные мѣщане и богатые домохозяева изъ мужниковъ, нуждающіеся въ батракахъ, даютъ всегда большую цѣну такимъ усилкамъ, для которыхъ поднять и лечомъ подводу или взвалить на спину восьми-пудовый мѣшокъ съ мурою—сущая шаль. Молодцы эти, съ красивымъ лицомъ, какъ у Захара, не знаютъ счета своимъ побѣдамъ; это— сельскіе ловласы. Орлиный носъ Захара, блокурые, навмасленные волосы, пробранные съ замѣтнымъ тщаніемъ и зачесанные въ скобку, залихватскіе приемы, обозначавшіе страшную самоуверенность, сніцевая розовая рубашка съ пестрыми ластовицами и оторочкою (онъ никогда не носилъ другихъ рубахъ)—все это, вмѣстѣ взятое, покоряло съ перваго взгляда самое несговорчивое, ретивое сердце. Смѣлость, наплость и безствідство состоятьютъ, какъ извѣстно, неминуемыя, отличительныя свойства ловласовъ вообще; природа щедро снабила ими Захара; въ его сѣрыхъ глазахъ, равно какъ и во всей наружности, было что-то ястребиное, невообразимо нахальное. Хмель, бродившій въ головѣ его, выказывалъ еще рѣзче эти качества. Весь этотъ кутежъ, затѣненный Захаромъ, пѣсельники, музыканты, угощеніе, стоившіе ему посѣднихъ денегъ и даже полушубка, вызваны были не столько внутренней потребностью разгуляться, расходиться, свойственной весельчаку и гулякѣ, сколько изъ желанія хвастнуть передъ незнакомыми людьми, пофинтить передъ бабами и заставить говорить о себѣ,—цѣль, къ которой ревностно стремятся не только стопшічные франты, но и сельскіе, ибо въ деревняхъ существуютъ также своего рода львы-франты и денди. Но о Захарѣ мы будемъ еще имѣть случай распространяться.

Глѣбъ остался очень доволенъ своими наблюденіями, хотя молодой мельникъ, не отрывавшій глазъ отъ стараго рыбака, ничего не встрѣтилъ на лицѣ его кромѣ нахмуренныхъ бровей и суроваго раздумья. Въ миѣніи простоянна физическая сила считается не послѣднимъ достоинствомъ человѣка, и съ этой стороны Захаръ совершенно удовлетворялъ Глѣба, съ другой—хмель и расположеніе къ кутежу сильно не нравились Глѣбу: старикъ, какъ уже знаютъ, не любилъ баловства. Онъ разсудилъ, однакожъ, что у себя въ домѣ не дасть Захару времени баловать; а наконецъ, если батракъ сильно задурить, можно согнать его, пріискавъ къ тому времени другого.

— 281 —

Главное въ томъ, что въ настоящую минуту работникъ необходимъ; нора стоитъ самая рабочая, рыбная,—народу нѣтъ въ домѣ: надо выгадать пропущенное время.

Возвращеніе Захара съ пустыми руками произвело не-
выгодное впечатленіе. Передъ отправленіемъ своимъ, За-
харъ хорохорился пеимовѣрнымъ образомъ, клялся и бо-
жился, что „поддѣнетъ“ Герасима, сорветъ съ него два
штофа „говорупа“ и „самопляса“, какъ называлъ онъ
вино,—и возвратился ни съ чѣмъ. Слава его на минуту
поколебалась: музыканты тотчасъ же замолили; самъ Яша
пересталъ сѣменить ногами и вдругъ пачезъ. Весельчаки
и балагуры, которые давно еще подтрунивали втихомолку
надъ Захаромъ, разразились теперь громкимъ хохотомъ.
Остроты посыпались на его голову.

— Что, аль безъ денегъ-то не въритъ?

— Онъ вѣдь это такъ только прикидывается: у него
денегъ-то куры не клюютъ!

— Эй, ребята, нѣтъ ли гривенъ шести—молодцу душу
отвести?

— Нѣтъ, должно быть, у молодца только и золотца,
что пуговка оловца!

— Прогорѣлъ! кричить другой.

— Чему обрадовались? Чего зубы-то скалите! восклик-
нулъ Захаръ спидлымъ голосомъ, надорвавшимся отъ крика,
вина и одышки.—Эхъ вы, шушера! продолжалъ онъ, мо-
лодця передъ бабами,—вамъ только подноси, а сами жи-
доморинчаете! Никто косушки не выставилъ! а еще бога-
чамъ слывутъ: фабричные! купцы! туда же! Эхъ, вы!

— Отчаянная башка!.. Вишь, Глѣбъ Савинычъ, вѣдь я
тебѣ говорилъ: не для тебя совсемъ человѣкъ,—самый,
что ни на есть, гуляшій, шепнулъ сынъ смедовскаго мель-
ника, незнавшій, вѣроятно, что чѣмъ больше будетъ онъ
отговаривать стараго рыбака, тѣмъ сильнѣе тотъ станетъ
упрямиться, тѣмъ скорѣе пойдетъ наперекоръ.

Такъ и случилось. Вмѣсто отвѣта, Глѣбъ приперъ пле-
чомъ впереди стоявшаго сосѣда и протискался въ первый
рядъ круга.

— Что жъ вы, ребята, аль взаправду штофа жаль?  
продолжалъ между тѣмъ Захаръ, уперши кулаки въ бока  
и расхаживал по кругу, — а еще комаревцы, въ славѣ,  
говорите, по всему округу! Эхъ вы, комарники! Да ну же,  
ребята, выходи; полно вамъ срамиться передъ дѣвками—  
надо распотѣшить красавицъ! Вишь, и музыка наша

— 282 —

стала! Только-что пачали-было разгуливаться... Что жъ
вы?.. Эхъ, разбейся штофъ, пролейся вино, кропадай моя
бѣда! Дряни вы всѣ, жидкоморы! гдѣ вамъ! подхватилъ
Захаръ, разгорячаясь.—Эй, выходи, у кого есть деньги,
бери съ меня, что хошь! Въ работники нанимаюсь!.. въ
кабалу иду!..

— Зачѣмъ въ кабалу! можно и такъ: почему наемка?
отрывисто проговорилъ Глѣбъ.

Мужики, которые стояли подлѣ Глѣба, толкали его и
ругались, тотчасъ же посторонились. Вниманіе присут-
ствующихъ мгновенно обратилось на стараго рыбака.

— Что, аль денегъ хочешь дать? живо воскликнулъ
Захаръ, подходя къ рыбаку.

— Почему наемка? повторилъ Глѣбъ разсудительно-
дѣловымъ топомъ.

— Что тутъ долго толковать! Давай только!.. Сойдемся
оносяля!.. За себя постоимъ!.. Ну, борода, раскошеливайся!
воскликнулъ Захаръ, хлопнувъ по плечу стараго рыбака.

Но Глѣбъ, не любившій панибратства, отдернулъ руку,
отступилъ на шагъ и сказалъ, несовѣмъ ласково:

— Добрè, очень прытокъ — вотъ что! Молодцуй съ ба-
бами, а со мной говори толкомъ...

— Да ты кто таковъ? нетерпѣливо спросилъ Захаръ,
озадаченный нѣсколько строгимъ тономъ и, еще болѣе,
строго сѣдою наружностью собесѣдника.

— Мы изъ здѣшнихъ рыбаковъ.

— Сдалече?

— Нѣтъ, съ той стороны, верстъ шесть отселева.

— II того не будетъ! заговорило неожиданно нѣсколько
голосовъ,—верстъ пятокъ... вотъ какъ есть противъ Ко-
марева, какъ луга пройдешь... Мы его знаемъ... изъ ры-
баковъ... Глѣбомъ Савиновымъ звать... изъ здѣшнихъ...
мы его знаемъ!

Даже тѣ, которые впервые видѣли Глѣба, повторяли
за толпою:

— Точно, недалече... мы его знаемъ... точно... чело-
вѣкъ здѣшній.

— Вотъ, примѣрно, наслышанъ я, что ты въ работ-
ники нанимаешься, продолжалъ Глѣбъ,— какая же твоя
цѣна?.. Мы поденно не нанимаемъ: беремъ по мѣсяцамъ.

— Ты сколько даешь? спросилъ Захаръ.

Глѣбъ, несмотря на грусть, тяготившую его сердце,
разсудилъ весьма основательно, что въ настоящую раз-

— 283 —

гульную минуту Захару не до счетовъ: были бы деньги. Онъ положилъ воспользоваться случаемъ и дать не восемь цѣлковыхъ,— средняя плата батракамъ (двугривенный въ день),—но пѣсколько меньше; основываясь на этомъ, онъ сказалъ рѣшительно:

— Пять цѣлковыхъ.

— Эхъ, была не была!.. Да нѣтъ! мало... слышь, пять цѣлковыхъ! спохватился Захаръ.

— Вѣстимо... какія это деньги!.. Зnamо, мало... тридцать денъ!.. цѣна не по времени... заговорили въ толпѣ.

— Хошь, такъ хошь, а не хошь, такъ какъ хошь!اقратилъ Глѣбъ, сурово нахмуривая брови.

— Семь цѣлковыхъ!

Но Глѣбъ уперся, столѣ на своемъ и повторялъ:

— Пять!

— Ну, давай! воскликнулъ Захаръ, подходя неожиданно къ рыбаку.

— Пять цѣлковыхъ?

— Надно, давай только! подхватилъ Захаръ, общаривая ястребиными своими глазами руки и карманы старика.

— Нѣтъ, погоди, братъ, спокойно возразилъ Глѣбъ,— ладно по-твоему, а по-моему не совсемъ такъ.

— Чего жъ теѣ еще?

— Пашпортъ давай; я теѣ деньги, а ты мнѣ пашпортъ.

— Это зачѣмъ?

— А затѣмъ, что вѣрнѣе дѣло будетъ: у тебя мон деньги—у меня твой пашпортъ: я тебя не знаю, ты меня также... всякъ за себя... у меня не пропадетъ, небось! А то, этакъ, пожалуй, деньги-то дашь, а тамъ ищи на теѣ... Надо настоящимъ дѣломъ разсуждать.

— Вѣстимо такъ! а то какъ же?.. безъ этого никакъ нельзя!.. всякъ себя оберегаетъ!.. снова заговорили въ толпѣ, и, что всего замѣчательнѣе, заговорили тѣ самые, которые за минуту передъ тѣмъ стояли на сторонѣ Захара.

— Эхъ, народъ чудной какой! Право слово! произнесъ Захаръ, посмѣивалось, чтобы скрыть свою неловкость.— Что станешь дѣлать? будь по-вашему, пошла ваша битка въ конъ! Вынимай деньги; сейчасъ собѣгаю за пачеротомъ!.. Ну, ребята, что жъ вы стали? качай! подхватилъ онъ, поворачиваясь къ музыкантамъ,— будетъ чѣмъ опомѣхмелиться... Знай нашихъ! Захарка гуляетъ! заключилъ онъ, выбираясь изъ круга, подмигивая и подталкивая бабъ, которые смѣялись.

— 284 —

Рябой татаринъ запиликалъ на скрипѣ, товарищѣ его забарабанилъ; запищала гармонія. Хоръ подхватилъ кашмаринскую, и снова пошла щелкотня, присвистыванье и восклицанія. Глѣбъ, между тѣмъ, разсчитывалъ на ладони деньги; топа тѣсно окружала его; всё смотрѣли на его пальцы, какъ будто ожидали отъ него какого-нибудь необычайнаго фокуса. Захаръ не замедлилъ вернуться съ паспортомъ. Всеобщее вниманіе мгновенно перешло тогда отъ рукъ стараго рыбака къ развернутой бумагѣ; грамотные, съ необычайною готовностью, наперерывъ принялись читать бумагу. Когда не осталось сомнѣнія въ томъ, что видъ действительно принадлежалъ Захару, Глѣбъ вручилъ ему деньги, сложилъ паспортъ и, положивъ его за назуху, сказалъ:

— Вотъ теперь ладно! Смотри, только не запаздывай: приходи завтра чѣмъ свѣтъ; я пошлю парня съ челно-комъ... а не будешь, за прогулъ вычту.

Затѣмъ Глѣбъ повернулся спиною къ Захару, который, махая въ воздухѣ рукою съ деньгами, кричалъ:

— Захарка гуляетъ! Наша взяла! Качай, ребята!.. Эхъ, вы, любушки-голубушки!

Глѣбъ выбирался изъ толны. Сипъ смедовскаго мельника не отставалъ отъ него ни на шагъ; но Глѣбъ слушалъ его еще менѣе, чѣмъ прежде.

Волтливость собесѣдника сильно, однако, докучала Глѣбу; старикъ, безъ сомнѣнія, не замедлилъ бы отпразнить его къ нечистому,—онъ уже раскрылъ ротъ съ этой цѣлью, какъ вдругъ мельникъ воскликнулъ:

— Яша!

— Никакъ и то опъ! Экъ его, какъ накатился!.. Глѣбъ Савиничъ, посмотрѣ-ка-сь... Яша, ей!..

Глѣбъ поднялъ голову.

Передъ нимъ колыхалась изъ стороны въ сторону, словно на палубѣ во время качки, тощая, взбудораженная фигура въ синцевомъ жилетѣ,—та самая, что заплисывалась чуть не до смерти передъ медвѣдемъ. Фигура дѣлала неимовѣрныя усилия, чтобы подойти къ нимъ, но никакъ не могла достигнуть желаемой цѣли: центръ тяжести былъ, очевидно, утраченъ. Перегнувшись впередъ всѣмъ корпусомъ, Яша перебѣгалъ съ неимовѣрною быстротою нѣсколько шаговъ и вдругъ останавливался, гордо выпрямлялся, съ чувствомъ достоинства закидывалъ голову, бормоталъ что-то взутыми губами, секунды три

— 285 —

балансировали на одной ноге, снова клевался вперед головою, которая увлекала его, какъ паровая машина на всемъ ходу, и снова пробѣгалъ пьесколько шаговъ.

— Что такое?.. что такое?.. что такое?.. безсвязно лепеталъ Яша, стучайно наталкиваясь на мельника.

— Экъ его!.. Смотри, кузырнешься... Вишь, какъ захмельѣть! смѣясь, проговорилъ мельникъ, прикладывая обѣ руки къ тощей груди Яши.

— Что такое?.. что такое?.. проленеталъ Яша, неожиданно наклевываясь на Глѣба.

— А то же, что спать ложьсь! сурово сказалъ рыбакъ, отталкивая пьянячужку,— одинъ молвитъ—пьянъ, другой молвитъ—пьянъ, а третій молвитъ—спать ложьсь! — Вотъ что! заключилъ онъ, поспѣшно пробираясь въ толпу и оставляя мельника, который бросился подымать Яшу, окончательно уже потерявшаго центръ тяжести.

Какъ сказано выше, одна только необходимость, одна забота о батракѣ и возстановленіи хозяйственного порядка могли заглушить на минуту скорбь, таившуюся въ сердцѣ старика. Порѣшивъ дѣло и освободившись такимъ образомъ отъ стороннихъ заботъ, Глѣбъ снова отдался весь отцовскому чувству и снова обратилъ всѣ свои мысли къ возлюбленному сыну. Онъ не замѣтилъ, какъ выбирался изъ села и очутился въ лугахъ.

Солце только что сѣло за нагорнымъ береговымъ хребтомъ, который синѣлъ въ отдаленіи. Руминое небо было чистоты и ясности необыкновенной. Окрестная тишина возмущалась только нестройнымъ гамомъ гулявшаго народа. Но Глѣбъ, казалось, совсем уже забылъ о Комаревѣ. Шумъ и возгласы народа напоминали старину шумъ и возгласы другой толпы, которал, быть-можетъ, въ это самое время покидала уведенный городъ, куда, три дня тому назадъ, отвѣръ опъ Ванюшу. Онъ мысленно стѣдовалъ за этой толпою, мысленно обнимавъ и благословлявъ сына, и каждый шагъ, отдалявшій Ваню отъ родимаго дома, вызывалъ горячую напутственную молитву изъ скрушеннаго сердца стараго Глѣба.

## ХІХ.

### Захаръ.—Послѣдствія.

На другой день, до восхода солнца, Глѣбъ приказалъ приемышу отвязать челюкъ и стъездить на луговой берегъ за работникомъ.

— 286 —

Старикъ, казалось, мало уже заботился о томъ, что Гришка будетъ находиться въ такомъ близкомъ сосѣд-ствѣ съ озеромъ дѣдушки Кондратія; такая мысль не могла даже прийти ему въ голову: послѣ происшествія со старшими, непокорными сыновьями, послѣ разлуки съ Ваней, мысли стараго Глѣба какъ словно окутались тем-нымъ, мрачнымъ облакомъ, которое заслоняло отъ него мелочи повседневной жизни. Вслѣ забота его въ настоящемъ с.л. чая состояла, повидимому, въ томъ только, чтобы малый не прозвалъ какъ-нибудь Захара и привезъ его какъ можно скорѣе домой.

Тихое весеннее утро давно уже наступило, и солнце, подобравъ росистую алмазную скатерть, покрывавшую луга, катило высоко въ ясномъ небѣ, когда пріемышѣ вернулся къ площадкѣ.

Глѣб стоялъ въ это время на берегу; увидѣвъ Гришку одного, старикъ нахмурилъ брови и сдѣналъ петерпѣли-вое движение.

— Должно быть, не будетъ, сказалъ парень, бросая весло на песокъ и причаливая челнокъ къ большой лодкѣ.

— Полно, такъ ли? вымолвилъ рыбакъ, устремляя не-довѣрчивые глаза на пріемыша и потомъ машинально, какъ словно по привычкѣ, переносясь ихъ въ ту сторону, где расположалось маленькое озеро.—Коли не проходилъ, мое будетъ дѣло; пу, а коли былъ, да ты просмотрѣлъ, замѣсто того, чтобы ждать его, какъ я наказывалъ, рыскалъ где ни на есть по берегу,—тогда чтò?

— Провалиться мнѣ на этомъ мѣстѣ, когда я... началъ было Гришка, выказывая плохо затаенную досаду.

— Ладно, ладно! завтра все окажется, перебилъ ста-рикъ, медленно поворачиваясь къ нему спиною и направлясь къ разложеннымъ на песке вершамъ,—отвязывай посудину и бери весла. До обѣда надо десятка два вер-шей закипуть; съ неводомъ вдвоемъ не управимся. Чтой-то за народъ такой певѣрный, ей-Богу, право! ворчалъ старикъ,— посулилъ ноньче прийти,— нѣть; какъ словно слова своего человѣкъ не имѣть... Ну, да ладно: за про-гуль возьму съ него — будетъ помнить!.. Завтра, слышь, Гришка, чѣмъ-сѣть, въ ту же пору, какъ ноньче вздѣлѣ, опять съѣздишь за батракомъ!..

Во все продолженіе этого дня, Глѣбъ былъ сумраченъ, хотя работалъ за четверыхъ; ни разу не обратился онъ

— 287 —

къ приемышу. Онъ не то чтобы сердился на парня,—сердиться пока еще было не за что,—но смотрѣлъ на него съ видомъ тайнаго, невольнаго упрека, который доказывалъ присутствіе такого чувства въ душѣ стараго рыбака.

Согласно наставленію, полученному паканунѣ, Гришка проснулся на слѣдующее утро вмѣстѣ съ первыми пѣтухами. Заря чуть-чуть окрашивала край горизонта, когда онъ былъ уже на другомъ берегу и, покачиваясь въ челнокѣ, посматривалъ въ ту сторону дальнихъ луговъ, гдѣ находилось Комарево. Въ движеніяхъ и взглядахъ молодого парня замѣтно было какое-то нетерпѣніе, смѣшаннсе съ любопытствомъ: онъ то становился на ноги и прищуривалъ глаза, то повертывалъ челнокъ, который поминутно прибивало къ берегу теченіемъ рѣки, то ложился на палубу и приводилъ черные, лукавые глаза свои въ уровень съ луговою плоскостью.

Подвижная природа Гришки не уживалась съ тишиною и одиночествомъ. Страшная скука, испытанная имъ въ эти послѣдніе пять дней, пробуждала въ немъ лихорадочное желаніе погулять, размахнуться, забыть, хотя на время, сумрачнаго старика, ворчавшаго съ утра до вечера и не перестававшаго браниться. Въ эти пять дней онъ неоднократно урывался, однакожъ, на маленькое озеро; но свиданія съ дочкой рыбака—свиданія, которые ограничивались одними разговорами, клятвами и увѣреніями, начинали съ нѣкоторыхъ поръ прискучивать молодому парню. Пылкія, но грубыя натуры любятъ нетерпѣливо: долгое сопротивленіе охлаждаетъ ихъ; страсть ихъ заключается большею частью въ воображеніи; она не бываетъ прямымъ, но безсознательнымъ слѣдствіемъ одной только молодости. Живая природа приемыша находила съ недавняго времени почти такъ же мало удовлетворенія на площадкѣ рыбака Глѣба, какъ и на озерѣ дѣдушки Кондратія. Въ немъ пробуждались какія-то неопредѣленныя, но тѣмъ не менѣе безпокойныя желанія. Онъ не могъ дать себѣ отчета, къ чему стремились эти желанія; но ясно было, что они не имѣли ничего общаго съ тихимъ, однообразнымъ существованіемъ, которое выпало ему на долю. Онъ тлготился домомъ и домашними; ему хотелось урваться куда-нибудь, хотя самъ не зналъ онъ, куда пойдетъ и зачѣмъ. Эти неясные порывы, это лихорадочное раздраженіе кипучей юности, заставляли его желать какой-нибудь перемѣны, какого-нибудь переворота посреди домашней скуки; желала-

— 288 —

піе это было такъ сильно, такъ настойчиво, что даже по-
явленіе нового лица, котораго ждали въ семейство рыбака,
возбуждало въ Гришкѣ тайную радость.

На этотъ разъ Захаръ не заставилъ себя такъ долго
дожидаться.

Минутъ десять спустя послѣ восхода солнца, Гришка
явственно различилъ движущуюся точку на комаревской
дорогѣ. Онъ поспѣшно вскочилъ на ноги и принялся ма-
хать шапкой. Точка замѣтно между тѣмъ приближалась,
и вмѣстѣ съ этимъ до слуха прiемыша сталъ долетать
звуки пѣсни. Вскорѣ фигура Захара обрисовалась на до-
рогѣ. Гришка не могъ еще разсмотрѣть черты незнакомца,
по ясно уже различалъ розовую рубашку, пестрый жилетъ,
съ свѣтящимися на солнцѣ пуговками, и синіе, широчай-
шіе шаровары; ему невольно бросились въ глаза босыя
ноги незнакомца и пышный, стеганый картузъ, какой
послать обыкновенно фабричные. Выступая шагъ за ша-
гомъ по травѣ и нимало не торопясь, будущій батракъ
тянулъ тоненький, дребезжащимъ дискантомъ пѣсню,
подыгрывал на гармоніи. Такимъ образомъ Захаръ подо-
шелъ къ берегу.

— Захаромъ тебя звать? спросилъ Гришка, устремляя
на незнакомца тотъ жадно любоистный взглядъ, какимъ
встрѣчаютъ обыкновенно человѣка, осужденнаго жить съ
вами подъ одною и тою же кровлей.

— Отъ рыбака, что ли? небрежно произнесъ Захаръ
вмѣсто отѣта.

— Отъ него: пришелъ за тобою.

— Причаливай лодку! вымолвилъ Захаръ, едва удосто-
вая взглядомъ собесѣдника.

Онъ расположился на палубѣ и, подпершись локтемъ,
закричалъ: „Отчаливай!“ такимъ рѣзкимъ тономъ, который
скорѣе могъ принадлежать купеческому сыну, совершаю-
щему водяную прогулку для потѣхи, и притомъ на соб-
ственныя свои деньги, чѣмъ бобылю-работнику, отпра-
вляющемуся по скудному найму, къ хозяину. Какъ только
челнокъ покинулъ берегъ, Захаръ вынулъ изъ кармана
шароваръ коротенькую трубку съ мѣдной оковкой и сит-
цевый кисетъ; изъ кисета появились, въ свою очередь,
сѣрый, скомканный табачный картузъ изъ бумаги, нѣ-
 сколько пуговицъ, мѣдный гребешокъ и фосфорныя
спички, перемѣшанныя съ какимъ-то неопредѣленнымъ
соромъ.

— 289 —

— Что глаза выпучилъ? трубки, что ли, не видалъ? полунасмѣшливо произнесъ Захаръ, обращая впервые соколиные глаза сръи на собесѣдника, который съ какой-то особенною хвастливою лихостію работалъ веслами.

— Какъ не видать! хоша самъ не пробовалъ, чтò за трубка за такая, а видалъ не однова, возразилъ слово-охотливо Гришка, продолжая грести. — У насъ, вѣстимо, въ диковинку: никто этимъ не занимается; знамо, занят-но!.. У тебя и табакъ-то, какъ видно, другой: не тѣмъ дымомъ пахнетъ; у насъ коли курить кто, такъ все больше вотъ эти корешки... Я чай, и это тѣ же корешки, только ты чего-нибудь подмѣшиваешь?..

— Да, много видалъ ты такихъ корешковъ!

— А то что же?

— Мериканскій настоящій, Мусатова фабрики, отвѣ-
чалъ, не безъ значенія, Захаръ и отплюнулъ при этомъ
па сажень, производя губами шипѣніе, похожее на фыр-
канье осердившейся кошки.

Послѣдовало молчаніе.

— Что жъ ты вчера не приходилъ? началъ оплѣть
Гришка.—Я прождалъ тебя почитай цѣлое утро, да и ста-
рикъ тоже... Ужъ онъ ругалъ тебя, ругалъ.

Захаръ прищурилъ глаза, поглядѣлъ на собесѣдника,
пустилъ струю дыма, плюнулъ и небрежно отвернулся.

— Я, говоритъ, съ него за прогулъ, говоритъ, возьму,
подхватилъ пріемышъ.

— Эка важность! мы и сами счеть знаемъ, сказалъ За-
харъ тономъ глубочайшаго равнодушія. — Великъ больно
форсъ беретъ на себя—вотъ что! Да нѣтъ, со мной не
много накуражится!

Гришка засмѣлся.

— Чего ты? спросилъ Захаръ.

— То-то, думаю, не худо ему наскочить на зубастаго:
такой-то обѣдовый, и Боже упаси! такъ тебя и крутить...

— Стало ты ему не родня? перебилъ Захаръ.

— Нѣтъ, я имъ чужой, сухо отвѣчалъ Гришка.

— Въ наймахъ живешь?

— Нѣтъ, изъ одежды... изъ х.г'ба, съ явнымъ прину-
жденіемъ проговорилъ Гришка.

— Ну, что, каковъ хозяинъ? спросилъ Захаръ, далеко
уже не съ тѣмъ пренебреженіемъ, какое обнаруживалъ
за минуту; голосъ его и самые взгляды сдѣлались какъ будто
снисходительнѣе. Всякій работникъ, мало-мальски недо-

19

— 290 —

вольный своим положенiemъ, съ радостію встрѣчаетъ въ семействѣ своего хозяина лицо постороннее и также недовольное. Свой братъ, слѣдовательно! а свой своего разумѣтъ; къ тому же, двѣ головы нигдѣ не сироты.

— А вотъ, погоди, отвѣчалъ, посмѣиваясь, пріемышъ,— самъ увидишь; коли хорошихъ не выдалъ, авось, можетъ статься, и поправится.

— Что-жъ, собака?

— Собака! отвѣчалъ Гришка, молодцовато тряхнувъ волосами: но тутъ же проворно оглянулся назадъ.

Захаръ засмѣялся.

— Ну, должно быть, задалъ же онъ тебя страху, сказалъ онъ.

— А что?

— Слово скажешь да оглянешься! „такой, сякой“, а самъ все туда, на берегъ, посматриваешь...

— Вотъ! я нешто изъ страха? хвастливо вымолвилъ Гришка. — Того-и-гляди просмотришь пристань: отнесетъ быстринюю... Что мнѣ его бояться? я ему чужой, — власти никакой не иметь... Маленько что, я и самъ маху не дамъ!

Не зная Грибѣа и отношеній его къ домашнимъ, можно было въ самомъ дѣлѣ подумать, взглянувъ въ эту минуту на Гришку, что онъ въ грошъ не ставилъ старика и на волосъ его не боялся; молодецкая выходка пріемыша показывала еъ немъ желаніе занять выгодное мѣсто въ мнѣніи новаго товарища. Даже щеки его разгорѣлись: такъ усердно добивались онъ этой цѣли.

— Вонъ, никакъ старикъ-атъ идетъ намъ навстрѣчу; давно, знать, не видались! сказалъ Захаръ.

Съ именемъ Грибѣа пріемышъ невольно выпрямился и принялся работать веслами не въ примѣръ дѣятельнѣе прежняго. Захаръ, съ своей стороны, также измѣнилъ почему-то свою величественную повзь; онъ опустилъ ноги въ отверстіе челнока, поправилъ картузъ и сталъ укладывать въ кисетъ табакъ и трубку.

— Какое у тебя все приглядное, какъ посмотрю, сказалъ Гришка, понижая голосъ,— вишь, мѣшочекъ-то, куда табакъ кладешь, словно у купца; а что, дорого далъ?

— Кисетъ-то! отвѣчалъ Захаръ, небрежно запрятывал его въ карманъ,— нѣтъ, дешево обошлось: подарили... мы мало что покупаемъ, у насъ есть пріятели...

Голосъ Грибѣа, который кричалъ Гришкѣ грести однимъ

— 291 —

правымъ весюмъ, послышался въ ту минуту на площадке. Захаръ и Гришка переглянулись и замолкли.

Пять минутъ спустя, челнокъ приставалъ къ берегу.

— Давно бы, кажись, время здѣсь быть; не много рукъ — посылать за тобой! отрывисто сказалъ Глѣбъ.

— Здорово, хозяинъ, началъ было, съ развязанностью, Захаръ, но старикъ перебилъ его:

— Знамо, здорово... не о томъ рѣчь, не тотъ, примѣрно, нашъ разговоръ быть — вотъ что! сказывалъ, на другой день придешь; а гдѣ онъ, тотъ день-то?.. Парня нарочно посылалъ; прождалъ все утро; время только напрасно прошлю...

Глѣбъ покосился на Гришку; но тотчасъ же отвелъ глаза, когда Захаръ произнесъ:

— Какъ быть... маненько того... подгулялъ...

— То-то подгулялъ! завалился спать — забылъ встать! Я эвтаго не люблю, подхватилъ старикъ, между тѣмъ какъ работникъ запрятывалъ подъ мышку гармонію, — я до эвтихъ до гулянокъ не больно охочь... Тамъ какъ знаешь—дѣло твое, а только, по уговору по нашему, я за день за этотъ съ тебя вычту, — сколько, примѣрно, припадлежить получить за одинъ день, столько и вычту... У меня, коли жить хочешь, вести себя крѣпко, дѣло дѣлай — вотъ что! Чтобы я, примѣрно, эвтаго баловства и не видѣлъ больше.

Съ самаго начала этого объясненія Гришка не отрывалъ глазъ отъ Захара: онъ смотрѣлъ на него съ какимъ-то живымъ, отчасти даже подобострастнымъ, полнымъ ожиданія любопытствомъ. Такъ смотритъ мальчикъ на воина въ полномъ вооруженіи; такъ неопытный юноша, въ душѣ котораго таятся, однакожъ, гибельныя сѣмена мотовства, неудовлетворенныхъ страстей и разврата, смотритъ на современного мовласа; такъ, наконецъ, другой юноша, пылкій но непорочный, смотритъ на великаго артиста или художника и вообще на всякаго человѣка, выходящаго изъ ряда обыкновенныхъ людей. Не взирая на присутствіе Глѣба, не взирая на недовольное, сумрачное расположеніе старика, Гришка не могъ скрыть радости, которую пробуждало въ немъ новое знакомство: онъ былъ изо всей мочи, чтобы подвернуться какъ-нибудь на глаза Захару и снова помѣняться съ нимъ однимъ изъ тѣхъ лестныхъ взглядовъ взаимнаго соучастія, какимъ помѣнялись они, заслышавъ на берегу голосъ Глѣба. Мысль

19*

— 292 —

сойтесь, сдружиться съ Захаромъ не давала покоя при-
емышу.

Къ сожалѣнію, во все продоленіе утра не довелось ему перемолвить съ нимъ слова. Глѣбъ тотчасъ же усاعدилъ новаго батрака за дѣло. Нетерпѣливый, заботливый старикъ, желая убѣдиться скорѣе въ степени силы и способностей Захара, заставилъ его, по обыкновенію своему, передѣлать кучу самыхъ разнообразныхъ работъ и во все время не спускалъ съ него зоркихъ, проницательныхъ глазъ.

Здѣсь намъ необходимо остановиться: слѣдуетъ короче
ознакомить читателя съ личностію Захара — личностію,
которая, къ сожалѣнію, замѣтно начинаетъ распространяться въ простонародьи, вмѣстѣ съ размноженіемъ фабрики. Не лишилѣ будетъ сказать, прежде всего, нѣсколько словъ о томъ, что такое фабричная жизнь и какіе элементы вносить она въ крестьянское семейство: этимъ способомъ мы сдѣляемъ половину дѣла. Нѣтъ сомнѣнія, что развитіе промышленности спільнѣйшимъ образомъ способствуетъ развитію матеріального благосостоянія народа. При всемъ томъ, надо согласиться, однако, что, достигая матеріального благосостоянія посредствомъ „фабричной“ какой-нибудь промышленности, простолюдинъ неминуемо утрачиваетъ безукоризненную простоту нравовъ. Не снѣдуетъ заключать, чтобы избытокъ средствъ былъ тому виною; совсемъ напротивъ: первый шагъ къ усовершенствованію человѣка есть улучшеніе его физическаго состоянія; обѣдность — какъ всемъ, полагаю, известно — самый худой руководитель. Лишилія средства позволяютъ крестьянину обзавестись, какъ слѣдуетъ, хозяйствомъ; онъ обстраивается, живетъ чище, ровнѣе, хозяйственнѣе, и, вслѣдствіе всего этого, невольнымъ образомъ привязывается къ дому, потому что есть тогда къ чему привязаться, есть что беречь и о чемъ думать. Нравственное чувство нимало отъ этого не страдаетъ. Я хотѣлѣ сказать только, что гѣ упадку нравственноети поселящина нерѣдко способствуетъ жизнь фабричная. Пріюкскіе уѣзды, посреди которыхъ пропcrossитъ дѣйствіе нашего романа, превратились въ послѣднія десять лѣтъ въ миткалевыя фабрики; въ этихъ же самыхъ уѣздахъ существуютъ также — хотя изрѣдка — деревушки, жители которыхъ, благодаря сносной почвѣ, занимаются хлѣбопашествомъ: мы можемъ, слѣдовательно, свободно наблюдать надъ мужикомъ-фабричнымъ, промѣ-

— 293 —

нявшимъ соху на челнокъ, ниву — на станъ, и мужикомъ-нахаремъ, который остался въренъ землѣ-кормилицѣ.

Первое впечатлѣніе при въѣздѣ въ пахатную деревню будетъ, если хотите, несовѣмъ выгодно: тутъ не увидите вы ситцевыхъ рубашекъ, самоваровъ, синихъ кафтановъ, не увидите гармоній и смазныхъ сапогъ; но все это, въ сущности, одна только пустая внѣшность, которая можетъ обмануть поверхностный, далеко не наблюдательный глазъ. Взамѣнъ всего этого, пахатная деревушка, подобно плоской, однообразной нивѣ чернозема, засѣянной свѣжимъ, неиспорченнымъ зерномъ, сохраняетъ подъ скромною наружностію самыя добрыя сѣмена. Тутъ только найдете вы ту простую, безхитростную жизнь, тотъ истинно здравый житейскій смыслъ, который заключается въ безусловной покорности и полномъ примиреніи съ скромной долей, опредѣленной Провидѣніемъ; тутъ видна домашняя, семейная жизнь, которая для всякаго человѣка — и тѣмъ больѣ дѣя простолюдина — служитъ залогомъ истиннаго счастьія. Въ фабричныхъ деревняхъ почти нѣтъ семейной жизни: здѣсь дѣти восьмилетняго возраста поступаютъ уже на фабрику къ какому-нибудь московскому или коломенскому купцу. Иногда фабрика находится въ пятидесятى верстахъ отъ деревни. Мальчики и дѣвчонки (на фабрику поступаютъ дѣти обоего пола) по цѣлымъ мѣсяцамъ не вываютъ дома. Вырастая такимъ образомъ безъ родительскаго надзора, который въ нравственномъ смыслѣ такъ много значитъ, дѣти эти живутъ какими-то приемышами. Народъ, ихъ окружающихъ, состоитъ большею частію изъ людей избалованныхъ; въ дурныхъ примѣрахъ, конечно, нѣтъ недостатка. Къ шестнадцатилетнему возрасту — въ то время, какъ въ пахатной деревнѣ сверстники въ состояніи уже замѣнить отца въ полѣ и въ дѣлахъ хозяйственныхъ — фабричный парень умѣетъ только щелкать челнокомъ. Все это куда бы еще ни шло, если бъ челнокъ приносилъ существенную пользу дому и поддерживалъ семейство; но дѣло въ томъ, что въ промежутокъ десяти, двѣ надцати лѣтъ, парень успѣлъ отвыкнуть отъ родной избы; онъ остается равнодушнымъ къ интересамъ своего семейства; увлекаемый дурнымъ сообществомъ, онъ скорѣе употребитъ заработанныя деньги на бражничество; другая часть денегъ уходить на волокитство, которое сильнѣйшимъ образомъ развито на фабрикахъ, благодаря ежеминутному столкновенію парней съ женщинами и дѣв-

— 294 —

ками, взросшими точно такъ же подъ вліяніемъ дурныхъ примѣровъ. Если бъ фабричные составляли особое сосло-
віе, совершенно отдѣльное отъ другихъ сословій просто-
народья,— дѣло иное; но ткачъ, въ сущности, все тотъ же
хлѣбопашественный крестьянинъ. Рано ли, поздно ли,
онъ возвращается къ дому; станъ служить только вре-
меннымъ, вспомогательнымъ средствомъ. Сами крестьяне
очень хорошо знаютъ, что владѣть челнокомъ — не зна-
читъ еще имѣть за плечами прочное ремесло. Возвратясь
домой, фабричный парень оказывается ни на что не год-
нымъ: отсталъ онъ отъ сохи, отсталъ отъ земли; онъ ни
мѣщанинъ, ни хлѣбопашецъ. У него нѣтъ даже охоты
къ занятіямъ пахаря. Сидя съ утра до вечера за станомъ
въ теплой избѣ, онъ, естественнымъ образомъ, долженъ
былъ крѣпко облѣниться; мало-мальски тяжелал работа
не понутру ему, да и не по силамъ. Пятидесятилѣтній
старикъ, проведшій жизнь на полѣ, здоровѣе, крѣпче
тридцатилѣтняго фабричнаго парня. Но какъ бы тамъ ни
было, парень этотъ поступаетъ въ домъ; первымъ дѣломъ
его слѣдуетъ, безъ сомнѣнія, женитьба. Какъ сказано
выше, въ фабричныхъ деревняхъ дѣти обоего пола про-
водятъ юность свою на фабрикахъ; хочешь, не хочешь,
выбирай въ жепы фабричную дѣвку; такая женщина по-
минутно должна сталкиваться съ прежними товарками и
знакомцами; мужъ, съ своей стороны, встрѣчается съ то-
варищами по фабрикѣ и старыми знакомками. Начинаются,
съ одной стороны, гулянки, съ другой — попойки, а въ
общемъ выходитъ безпорядочналъ жизнь, которая неми-
нуемо ведетъ къ разстройству дома.

Захара можно было назвать дитею, питомцемъ фабрики.

Съ семи лѣтъ до восемнадцати просидѣлъ онъ безвы-
ходно за миткалевымъ станомъ.

Вызванный около этого времени въ домъ къ родному
дадѣ, онъ точно такъ же оказался никуда не годнымъ.
Онъ тогда еще успѣлъ прославиться кой-какими продѣл-
ками. Продѣлки заключались большею частію въ болѣе
или менѣе удачныхъ вологитствахъ, по требовали уже
имѣшательства станового. Дяди Захара былъ человекъ
строгій, кредитный. Не имѣлъ дѣтей и разсчитывая въ бу-
дущемъ на племянника, онъ взялъ его въ руки; но, такъ
какъ это ни къ чему не послужило, старикъ рѣшилъ же-
нить его, основываясь на томъ, что авось-либо тогда обра-
зумится парень. Неподалеку находилась мельница. Мель-

— 295 —

никъ, имѣя, можетъ статьься, въ виду капиталъ сосѣда, охотно отдалъ дочь свою за племянника. Первые два-три мѣсяца все шло хорошо; но по прошествіи этого срока Захаръ принялся за прежнее рукомесло: свелъ знакомство съ прежними товарищами, завелъ шашни.

Дядя принялся сначала усовѣщевать племянника, потомъ разсердился не на шутку; но Захаръ объявилъ напритъзъ, что всего бы этого не было, если бъ онъ не считалъ себя обиженнымъ дядею. Причина обиды заключалась въ томъ будто бы, что дядя держалъ его въ домѣ какъ простого работника — не давалъ ему ни въ чемъ распоряжаться. Старикъ, конечно, не поддался на такую штуку. Захаръ принялся тогда кутить сильнѣе прежняго. Обнадеживая себя, что рано или поздно завладѣетъ достояніемъ дяди, онъ не обращалъ вниманія на его угрозы. Племянникъ ошибся, однакожъ, въ расчетѣ. Дядя умеръ, не оставивъ ему чѣмъ голодную собаку изъ-подъ стола выманить: все пошло, по объщанію, на построеніе Божьяго храма. Захаръ перешелъ тогда съ женою къ тестю. Мельникъ, давно уже раскусившій своего зятя, принялъ его не совѣтѣмъ ласково. Здѣсь повторилось то же самое, что было въ домѣ дяди. Захаръ кутилъ напропалую, обижался ролью простого работника, требовалъ распоряженія въ хозяйствѣ. Неудовольствіе тестя обнаружилось въ полной мѣрѣ, когда онъ сталъ замѣчать, что зять, для исполненія своихъ прихотей, его обкрадываетъ: разъ-другой поймали Захара на базарѣ съ мукою, которую оттягивалъ онъ ночью изъ-подъ жернова во время помолу. Наконецъ, по смерти дочери, которая скончалась столько же съ горя, сколько отъ дурного обращенія мужа, мельникъ выгналъ Захара изъ дому.

Захаръ снова пошелъ по фабрикамъ. Уживался онъ, однакожъ, не долго на одномъ и томъ же мѣстѣ. Житье у дяди и потомъ у мельника значительно его облѣнило. Кромѣ того и нравъ его нѣсколько измѣнился: мыслѣ, что дядя его былъ не простой какой-нибудь лапотникъ, а завжиточный мѣщанинъ, что самъ онъ могъ бы владѣть значительнымъ капиталомъ, если бъ только захотѣлъ, — все это развило въ немъ какую-то забавную самонадѣянность. Онъ считалъ себя чѣмъ-то особеннымъ посреди своего круга, даже съ какою-то гордостію смотрѣлъ на товарищей. Хозяева фабрикъ и особенно хозяйскіе сынки охотно поддерживали въ немъ такое чувство. Захаръ отлично

— 296 —

пѣлъ русскія пѣсни, и потому-то самому безъ него не
обходилась ни одна попойка; но Захаръ не довольство-
вался угощеніемъ и ассигнаціями, которыми благодарили
его за пѣсни: онъ тотчасъ же бралъ на себя какой-то
„форсъ“, тотчасъ же зазнавался, начиналъ распоряжаться
на фабрикѣ, заподилъ ссоры и драки съ работниками —
словомъ, тотчасъ же ставилъ себя на одну ногу съ хо-
зяевами. Захаръ не мало также занятъ былъ своею на-
ружностію. Такая самоуверенность основывалась на без-
численныхъ побѣдахъ, одержанныхъ имъ надъ прекрас-
нымъ поломъ; но эти-то самые успѣхи и были причиной
его бродячей жизни. Его гоняли отовсюду, потому что,
куда только ни попадалъ онъ, нигдѣ не обходилось безъ
исторіи. Но высокое понятіе о своихъ физическихъ и даже
умственныхъ достоинствахъ получилъ Захаръ особенно
послѣ одного происшествія, случившагося за годъ до по-
ступленія его въ домъ Глѣба. Вотъ какъ это было: у
одного помѣщика происходило празднество, устроенное въ
національномъ вкусѣ. Множество гостей сѣхалось въ
рощу, куда напередъ приглашены были окрестные му-
жики и бабы. Праздникъ начался угощеніемъ. Затѣмъ
мѣстные Милоны кротонскіе показывали свою силу, бабы
водили хороводы, молодые ребята влѣзали на мачту.
Господа между тѣмъ дарили платки, серьги, бросали ре-
бятамъ орѣхи и пряники. По окончаніи всѣхъ этихъ уве-
селеній, кто-то изъ помѣщиковъ сказалъ, что для попол-
ненія празднества недостаетъ какого-нибудь отличнаго
простопароднаго пѣвца. По его мнѣнію, пѣвца слѣдовало
непремѣнно запрятать въ глубину рощи и заставить его
спѣть національную пѣсню. Эффектъ былъ бы тогда са-
мый полный. Хозяинъ жадно ухватился за такую милсль.
Начались разспросы. Узнали о какомъ-то Захарѣ, кото-
рый жилъ тогда въ четырехъ верстахъ на фабрикѣ. По-
слать за Захаромъ нарочнаго было дѣло одной секунды.
Его привезли, общались ему денегъ и спрятали въ рощу.
Съ первой же пѣсней, Захара осыпали рукоплесканіями.
Общество захотѣло его видѣть. Его заставили пѣть уже
не въ лѣсу, а передъ палаткой. Раздались новыя „браво!“
Мужчины трепали пѣвца по плечу, кричали: „Молодецъ!
превосходно!“ дамы говорили: „Charmant! Délicieux! Mais
il est superbe! Mais comme il est beau!“ Всѣ эти поощре-
нія и особенно похвалы дамъ, смыслъ которыхъ понятъ
былъ Захаромъ какъ нельзя лучше, приняты были имъ

— 297 —

съ чувствомъ необычайнаго самодовольствія, но вмѣстѣ съ тѣмъ и достоинства, такъ что, когда одинъ небогатый помѣщикъ опустилъ мелкую монету въ картузъ пѣвца — картузъ, въ которомъ находились уже ассигнаціи, Захаръ подмигнулъ ему лѣвымъ глазомъ. Другому помѣщику, поступившему точно такъ же, онъ сказалъ: „Только-то?" Наконецъ, когда помѣщикъ, подавшій мысль о пѣвѣ, подошелъ къ нему и посовѣтовалъ ему, чуть не со слезами на глазахъ, не пренебрегать такимъ превосходнымъ голосомъ, упражняться въ пѣніи и учиться, Захаръ отвѣчалъ съ наглою самоувѣренностью: „Мнѣ учиться? Да я, сударь, самъ еще поучу кого угодно!" Съ этого самаго происшествія Захаръ окончательно уже „возмечталъ" о своихъ достоинствахъ и о своемъ значеніи. Сталъ онъ съ тѣхъ поръ еще рѣже уживаться, почему-то, у хозяевъ.

Такимъ образомъ перебывалъ онъ на всѣхъ почти фабрикахъ трехъ губерній — жилъ на сахарномъ заводѣ, жить у рыбаковъ. Слонялись какъ киргизъ съ мѣста на мѣсто, попалъ онъ случайно въ Комарево и, какъ мы видѣли, нанялся къ Глѣбу.

Гришка и Захаръ очутились на свободѣ только послѣ обѣда, когда старый рыбакъ улегся, по обыкновенію своему, въ сани подъ навѣсомъ.

— Ну, ужъ денегъ! Подлинно, въ кабалу пошелъ! Точно бѣсъ какой пихалъ тогда, говорилъ Захаръ, спускаясь по площадкѣ, куда послѣдовалъ за нимъ и пріемышъ. — А что, малый... какъ тебя по имени? Гришка, что ли?.. что, братецъ ты мой, завсегда у васъ такая работа?

— Это что! Такая ли у насъ работа!.. Ты бы поглядѣлъ, что бываетъ въ полную воду: дохнуть не дастъ, инда плечи наѣстъ! съ живостью подхватилъ пріемышъ, говорившій все это, частію чтобы поддѣлаться подъ образъ мыслей Захара, частію потому, что, сохраняя въ душѣ тайное неудовольствіе противъ настоящей своей жизни, радовался случаю высказать, наконецъ, открыто, свободно свое мнѣніе. — Ему теперь не до работи: добрѣ съ сыновьями не поладилъ, какъ словно все о нихъ скучаетъ, продолжалъ Гришка,— вотъ маленько пооправится, тогда ты на него погляди! Другого такого, кажись, нѣтъ на всемъ свѣтѣ! Мало-мальски что не такъ, не по его выйдеть, лучше и на глаза не показывайся... И не уймешь никакъ: за пять верстъ тѣя видитъ,— даромъ, не въ ту сторону смотритъ... Особливо, какъ придетъ это рыбное

— 298 —

время: бѣда! нѣть тебя покою ни днемъ, ни ночью. Да вотъ погоди, поживешь съ нами до осени, самъ увидишь...

— Врядъ дождаться! небрежно подхватилъ Захаръ, — маленечко въ головѣ шумѣло, „черезъ эсто“ больше пошетъ... Нешто въ Комаревѣ мало фабрикъ! намедни и то звали...

— Тебѣ бы осталось: фабричная-то жизнь, знамо, лучше нашей! съ живостію подлакнулъ Гришка.

— А ты какимъ манеромъ знаешь? развѣ былъ на фабрикахъ?

— Быть не бывалъ, а слыхать слыхалъ. Говорятъ, супротивъ фабричной-то жизни никакая не угодитъ...

— Надо полагать такъ, повольготѣе вашей: семь верстъ до тедова не доѣхала! произнесъ Захаръ, разваливаясь подъ тѣнью большой лодки и вынимая кисетъ, — житье отмѣнное. Мѣщанинъ ли, купецъ ли, фабричный ли — это выходитъ все едино-единственно, продолжалъ онъ съ каною-то наглою, но вмѣстѣ спокойною увѣренностью.— Главное, разумѣется, состоитъ, какимъ манеромъ поведешь себя; не всякому и тамъ хорошо. Вотъ я жилъ: самъ живешь на манеръ работника, а что Захаръ, что хозяинъ — это все единственно. Всякій скажетъ тебя, какой такой Захаръ человѣе есть! У меня, какъ затяну пѣсню, покажу голосъ, никакая не устоитъ. Господа пріѣзжали слушать. Одну барыню такъ даже въ чувствіе привелъ! черезъ это больше и славу такую получилъ. Кабы не хорошо жить, лѣшій жить бы велѣлъ! Сидишь себѣ, челночкомъ пощелкиваешь: работа самая, выходитъ, любезная. Насчетъ компаніи также нигдѣ не потрафишь: совсемъ другое противъ крестьянскаго обхожденія. Ну, что, вотъ хоть бы твой хозяинъ — вахлакъ, какъ есть лапотникъ. У насъ поглядишь: настоящій купеческій народъ. Другихъ рубахъ окромя ситцевыхъ не имѣетъ. А насчетъ то-есть веселья, лучше, кажется, нельзя найти: парни ловкіе, пѣсельники, — есть съ кѣмъ разгуляться. Теперича коли съ дѣвками покуражиться захотѣлъ, тутъ тебя только и жить! Сдѣлалъ ей уваженье: платокъ купилъ, серьги, что ли, и будетъ. — Другому, какой порасторопѣе, и того не надо: сами льнутъ; есть и такія, что и сами дарятъ, умѣй только настоящимъ манеромъ вести! примолвилъ Захаръ, самодовольно пристегивая кисетъ къ жилетной пуговицѣ, вынимая трубку изо рта и отилевывая на сажень, съ извѣстнымъ шипѣньемъ.

— 299 —

Гришкѣ между тѣмъ не сидѣлось на мѣстѣ. Черные
глаза его, жадно устремленные на разсказчика, разгора-
лись какъ уголья. Румянецъ игралъ на щекахъ его.
Время отъ времени онъ нахмуривалъ бровь и притиски-
валъ ногою землю.

— Такъ у насъ каждый день идетъ; а посмотрѣлъ бы
ты въ праздникъ! продолжалъ Захаръ, поощренный, видно,
успѣхомъ своего краснорѣчия, — поглядѣлъ бы, какъ на
улицу-то выйдутъ: пляски, пѣсни пойдутъ это по хар-
чевнямъ. Веселись, значитъ: лей-перелей-гулянка по-на-
шенски! Станешь съ гармоніей (насчетъ этого мы также
никого не уважимъ), такъ тебя и облѣпятъ. Есть на что
и посмотрѣть, не то, что ваши, примѣрно, лапотницы:
мѣщанками ходятъ! Лаптей ни у одного молодца единаго
не увидишь: куда ни глянешь, все сапоги, все сапоги...
Свои оставилъ въ Комаревѣ у знакомаго, скороговоркою
подхватилъ Захаръ, замѣтивъ, что собесѣдникъ невольно
обратилъ вниманіе на его босыя ноги,—здѣсь не зачѣмъ;
тамъ же и кафтанъ оставилъ. Кафтанъ также отмѣнный,
форсистый: я насчетъ одежды себя наблюдаю. У меня,
какъ жилъ на фабрикѣ подъ Серпуховымъ, у Григорія
Лукьянова — однихъ лѣтъ былъ тогда съ тобою — такъ
ситцевыхъ рубахъ однѣхъ было три, шаровары плисовые,
никакъ два жилета, а этихъ сапоговъ что переносилъ,
такъ ужъ и не запомню. Нутка-сь, наживи-ка ты столько
въ здѣшнемѣ-то житьѣ! я чай, сапоговъ-то и не на-
шивалъ.

— Да, много здѣсь наживешь! произнесъ Гришка то-
номъ человѣка пристыженнаго, подавленнаго сознаніемъ
своего ничтожества.

Онъ ничего не сказалъ, однакожъ, о сапогахъ. Сапоги
въ крестьянскомъ быту играютъ весьма важную роль.
Первые сапоги для деревенскаго парня то же значитъ,
что первые золотые часы для юноши среднего сословія.
Распространеніе фабричной жизни содѣйствовало распро-
страненію сапоговъ. Въ фабричныхъ деревняхъ молодой
парень пойдетъ скорѣе босикомъ по снѣгу и грязи, чѣмъ
надѣнетъ лапти; точно позоръ какой! Амбиція Гришки,
который никогда не нашивалъ сапоговъ (самъ Глѣбъ хо-
дилъ въ лаптяхъ), — амбиція его была затронута, слѣдо-
вательно, за самое живое мѣсто. Досада его, какъ и слѣ-
довало ожидать, обратилась цѣликомъ на стараго рыбака.

— Эхъ! какое наше житье! воскликнулъ онъ нетер-

— 300 —

пѣливо, уткнувъ локти въ песокъ, — какъ послушаешь, какъ люди живутъ, такъ бы вотъ, кажется, и уѣжалъ! пропадай они совсемъ!..

— Ничего, погоди, перебилъ Захаръ тономъ покрови-
тельства, — ты, я вижу, малый невылый. Дай поживемъ
вмѣстѣ, я его, старика-то, переверну по-своему.

Весь этотъ разговоръ произвелъ на приемыша действіе
масла, брошеннаго въ огонь. Дурные инстинкты молодого
парня пробудились въ душѣ его съ быстротою зажженой
соломы. Разгульная фабричная жизнь, лихіе ребята, браж-
ничество, своя волюшка, — все это отвѣчало какъ нельзя
лучше инстинктамъ Гришки. Такая именно жизнь—хотя
самъ не зналъ онъ, гдѣ искать ея, не зналъ даже, суще-
ствуетъ ли она—занимала всегда мечты его. Прежде ску-
чалъ онъ, самъ не зная, отчего. Теперь понялъ онъ при-
чину своей скуки, — понять, чего ему хотелось, и потому
возненавидѣлъ совсемъ сердцемъ все, что мало-мальски
относилось къ жизни, его окружавшей.

Этому, конечно, содѣйствовали дальнейшіе разсказы и
вообще сообщество Захара, который замѣтно благоволилъ
юному своему товарищу. Пріемышъ, съ своей стороны,
выбивался изъ спіль, чтобы заслужить такое лестное рас-
положеніе. Такимъ образомъ сошлись они необыкновенно
скоро. Есть какое-то тайное, притягивающее сочувствіе
между родственными натурами. Захаръ былъ, конечно,
уже зрѣлый плодъ въ своемъ родѣ. Пріемышъ, сравни-
тельно съ нимъ, осуществлялъ только почку; по почка
эта принадлежала тому же самому дереву, которое дало
плодъ. Съ перваго же дня ихъ знакомства, Гришка ду-
малъ днемъ и ночью о томъ только, какъ онъ и Захаръ
перевернутъ старика по-своему. Оба они, однакожъ,
какъ-то слабо успѣвали въ этомъ. Проходили дни и не-
дѣли—нравъ старика ни на волость не измѣнился. Даже
въ домѣ его все шло самымъ строгимъ, обыкновеннымъ
порядкомъ. Миньо работы, старый рыбакъ, казалось, вовсе
даже не замѣчалъ ихъ. Со всѣмъ тѣмъ, когда, на третье
или четвертое воскресенье послѣ прибытия нового работ-
ника, Гришка сталъ проситься пойти съ Захаромъ въ Ко-
марево, Глѣбъ не отпустилъ его. Онъ сказалъ, что не
зачѣмъ попустому валандаться, не зачѣмъ идти безъ на-
добности въ Комарево, что пойдетъ туда, когда самъ по-
шлетъ, и, безъ дальнíchъ разговоровъ, вѣтѣлъ ему остаться
дома. Это обстоятельство вызвало, какъ и слѣдовало ожи-

— 301 —

дать, насмѣшки со стороны Захара. Досада приемыша,
усиленная насмѣшками товарища, овладѣла тогда всѣми
его чувствами. Онъ не посмѣлъ, однако, показать ста-
рику свое неудовольствіе; но зато взглядъ, украдкою бро-
шенный въ этотъ день Гришкой на Глѣба, былъ первымъ
его взглядомъ полнаго, сознательнаго недоброжелательства.
Чувство это не мало поддерживалъ и разжигалъ страхъ,
который, вопреки всѣмъ усиліямъ и ободреніямъ, ощущалъ
приемышъ, и даже Захаръ, до нѣкойрой степени, въ при-
сутствіи Глѣба. Оба храбрились и хорохорились только
на словахъ. Неизвѣстно, какъ это выходило; но только
въ присутствіи стараго рыбака храбрость и удаль молод-
цовъ тотчасъ же пропадали. Тѣмъ не менѣе, вліяніе
Захара продолжало производить втайне свое действіе на
приемыша; оно особливо отразилось въ отпошеніяхъ моло-
дого парня къ озеру дѣдушки Кондратія. Съ первыхъ же
дней Захаръ смекнулъ, въ чемъ дѣло. Впрочемъ, самъ
Гришка охотно разсказалъ ему повѣсть неудачныхъ своихъ
похожденій съ дочкою рыбака. Началось съ того, раз-
умѣется, что Захаръ осмѣялъ въ пухъ и прахъ неопыт-
ность юнаго друга. Затѣмъ онъ передалъ ему свои соб-
ственныя похожденія, разсказалъ нѣсколько забавныхъ
случаевъ, разсказалъ, какъ всегда и вездѣ выходилъ по-
бѣдителемъ и, подъ конецъ, вызвался даже помогать ему.
Не разъ послѣ этого, въ ночное время, когда Глѣбъ и
тетушка Анна спали крѣпкимъ сномъ, оба они перепра-
влялись на луговой берегъ. Захаръ принималъ такое
живое участіе въ успѣхахъ своего товарища, что, даже
вопреки полному сознанію собственнаго своего превос-
ходства, проводилъ цѣлые часы, покачиваясь въ челнокѣ,
между тѣмъ какъ Гришка рыскалъ въ окрестностяхъ
озера.

Оба они такъ ловко обдѣлывали дѣла свои, что Глѣбъ,
въ простотѣ честной, хотя крѣпкой души своей, ничего
не подозрѣвалъ.

Къ тому же, проницательность Глѣба съ нѣкоторыхъ
поръ замѣтно притуплялась. Мрачная туча, нависнувшая
надъ высокимъ морщинистымъ лбомъ старика, казалось,
все болѣе и болѣе сгущалась. Онъ, попрежнему, не пе-
реставалъ думать о сыновьяхъ своихъ, не переставалъ
тосковать, ходилъ съ утра до вечера сумраченъ, рѣдко
съ кѣмъ молвилъ слово, исключая, впрочемъ, дѣдушки
Кондратія, съ которымъ часто толковалъ объ отсутствую-

— 302 —

щихъ дѣтяхъ. Одна только работа, одинъ промыселъ въ состояніи были оживлять его. Въ этихъ случаях онъ не могъ быть недоволенъ работниками. Какъ сказано выше, Захаръ былъ удалецъ только на словахъ. Удаль его обусловливалась обстоятельствами. Храбрился онъ съ тѣмъ, которые уступали ему, кумились съ нимъ или добровольно становились подъ одинъ уровень. Въ присутствіи Глѣба, который связалъ его вскорѣ по рукамъ и по ногамъ, надававъ ему впередъ денегъ — способъ общеупотребительный между ловкими хозяевами — спѣсь и непобѣдимое молодечество Захара уходили на самое дно его ситцеваго кисета. Бывали, однако жъ, случаи, когда лѣнь работника, возмущенная взыскательностью хозяина, придавала ему настолько бодрости, чтобы поднять голосъ и бросить сѣти. Онъ начиналъ хорохориться и говорилъ, что отходить отъ дома. Но Глѣбъ тутъ же осаживалъ его. „Отдай деньги, что забралъ, отдамъ тебя и пачпортъ“, говорилъ старикъ: „а мало что — до станового недалече: въ Совенковѣ живетъ!“ Расчетъ Глѣба основывался на томъ, чтобы продолжать Захара вплоть до зимы, т. е. все время, какъ будетъ продолжаться рабочая пора. Онъ зналъ, что за такую скучную плату не найдешь и самаго худого работника. Тамъ, какъ зима придетъ, онъ и самъ держать его не станетъ: пригонить къ тому времени, чтобы работникъ гроша ему не былъ долженъ, и дастъ ему пачпортъ: проваливай, куда хочешь. Влагодаря способу временныхъ займовъ у хозяевъ — займовъ, къ которымъ прибѣгалъ работникъ, волей-неволей Захаръ оставался въ домѣ.

— Погоди, Гришка, дай напередъ задобримъ хозяина. Я нарочно прикидываюсь смирнячкомъ, говорилъ Захаръ въ оправданіе того противорѣчія, которое усматривалъ приемышѣ между словами и поступками товарища, — сначатія задобримъ, а тамъ покажемъ себя! станетъ ходить по-нашенски, перевернемъ по-своему!

Нзь дальпъйшихъ объясненій его оказывалось, что именно вотъ эта-то цѣль и задерживала его въ домѣ Глѣба. На самомъ дѣлѣ Захаръ зналъ очень хорошо, что куда бы онъ ни пошелъ—на фабрику ли, на сахарный ли заводъ, или къ другимъ рыбакамъ — это все едино-единственно, держать его нигдѣ не станутъ; придется шляться безъ мѣста и, слѣдовательно, безъ х.п.ѣба.

Итакъ, Глѣбъ былъ, въ извѣстной степени, доволенъ

— 303 —

работникомъ. Что же касается до Гришки, то, несмотря
на затаенное неудовольствіе, онъ трудился такъ исправно,
что не давалъ даже старику повода къ упреку.

Такъ прошло безъ малаго три мѣсяца.

Къ концу этого срока вышелъ, однакожъ, случай, кото-
рый невольно оторвалъ Глѣба отъ задушевыхъ его мыслей
и заставилъ его обратить все вниманіе на пріемыша.

Вотъ что произошло:

Разъ какъ-то, въ началѣ осени, Глѣбъ отправился на
луговой берегъ: требовалось нарубить лозника для по-
чинки старыхъ вершей. Онъ поѣхалъ одинъ.

Часъ, безъ малаго, сидѣлъ онъ за своимъ дѣломъ у
опушки кустовъ, тамъ, гдѣ начинались луга, когда подо-
шелъ къ нему дѣдушка Кондратій.

На кроткомъ, невозмутимо-тихомъ лицѣ старичка про-
глядывало смущеніе. Онъ, очевидно, былъ чѣмъ-то сильно
взволнованъ. Бѣлая голова его и руки тряслись болѣе
обыкновеннаго. Нодойдя къ сосѣду, который рубилъ справа
и слѣва, ничего не замѣчая, онъ не сказалъ даже „Богъ
помочь!“ Дѣдушка ограничился тѣмъ лишь, что назвалъ
его по имени.

— А! здорово, дядя! произнесъ Глѣбъ, опуская топоръ
и утирая лобъ, покрытый пòтомъ.

— Здравствуй, Глѣбъ Савинычъ, сказалъ Кондратій,
переводя одышку на каждомъ словѣ,—къ тебя шелъ.

— Ладно, что встрѣтились, подхватилъ Глѣбъ, — я и
самъ собирался нонѣ тебя провѣдать. Перехвалъ сюда
лознячкомъ запастись: верши надыть исправить; а тамъ,
думалъ, какъ порѣшу дѣло, схожу къ сосѣду. А ты за-
чѣмъ пробирался? надобность, что ли, была какая? али
такъ, провѣдать хотѣлъ?

— Нѣтъ... есть до тебя дѣло, съ трудомъ проговорилъ
старикъ.

— Ну, говори, промолвилъ Глѣбъ, обращая впервые
глаза на сосѣда.—Да что ты, дядя? ась? Въ тебя какъ
словно перемѣна какая... и голосъ твой не тотъ, и руки
дрожать. Не прилучилось ли чего? Говори, чѣмъ, при-
мѣрно, могу помочь? Ну, примѣрно и... того; говори
только.

Дѣдушка Кондратій тоскливо покачалъ головою, закрылъ
красныя, распухшія вѣки и безотрадно махнулъ рукою.
Вмѣстѣ съ этимъ движеніемъ, двѣ едва примѣтныя сле-
зинки покатились изъ глазъ старика.

- 304 -

— Ну, стало, взаправду недоброе что привалило. Али „плевокъ“ *) на рыбу напалъ? подхватилъ Глѣбъ.

Хотя Глѣбъ коротко ознакомился теперь съ истиннымъ горемъ,—такимъ горемъ, которое не имѣло уже ничего общаго съ неудачами и невзгодами по части промысла или хозяйства, онъ никакъ не предполагалъ, чтобы другой человѣкъ, и тѣмъ менѣе сосѣдъ, мотъ испытать что-нибудь подобное. Онъ находился въ полномъ убѣжденіи, что дѣдушка Кондратій претерпѣлъ какую-нибудь неудачу въ дѣлу домашнемъ: плевокъ на рыбу напалъ, сѣти порвались, а новыхъ купить не на что, челнокъ просквозилъ и ушелъ на дно озера. Этимъ ограничивались его догадки. Поэтому самому не мало удивился Глѣбъ, когда сосѣдъ сказалъ ему:

— Нѣтъ, Глѣбъ Савинычъ, кабы только это, не сталъ бы тужить, не сталъ бы гнѣвать Господа Бога! на то Его святая воля. Въ эвтихъ нашихъ невзгодахъ человѣкъ не властень...

— Да что-жъ такое? говори! нетерпѣливо перебилъ Глѣбъ.

— А то, что случилось недоброе дѣло, подхватилъ, тяжко вздыхая, старикъ,— отъ человѣка недоброе дѣло, Глѣбъ Савинычъ! а все вышло... все вышло изъ твоего... изъ твоего сосѣдскаго дома.

— Какъ! что такое? воскликнулъ Глѣбъ, поспѣшно вставая на ноги и безпокойно изгибал сѣдыя бровь.

— Да, изъ твоего дома, продолжалъ между тѣмъ старикъ.—Жилъ я о-сю пору счастливо, никакого лиха не чая, жилъ, ничего такого и въ мысляхъ у меня не было; наказалъ, видно, Господь за тяжкіе грѣхи мои! И ничего худого не примѣчалъ я за ними. Бывало, твой парень Ваня придетъ ко мнѣ, либо Гришка—ничего за ними не видѣлъ. Вѣрилъ имъ словно дѣтямъ своимъ. То-то вотъ наша-то стариковская слабость! Наказалъ меня Создатель, горько наказалъ. Обманула меня... моя дочка, Глѣбъ Савинычъ!

При этомъ у Глѣба отлегло отъ сердца. Ему представилось сначала, что Гришка или Захаръ обокрали сосѣда.

— И гдѣ мнѣ было усмотрѣть, старику, продолжалъ дѣдушка, останавливаясь время отъ времени и проводя дрожащую ладонью по глазамъ,— гдѣ было усмотрѣть за

*) Червь, истребляющий раку.

— 305 —

ними! Сама, бывало, обо всякой малости сказывала. Ину пору — вотъ въ послѣднее это время — спросишь: „что, молъ, невесела Дупа, что нѣсенъ не поешь?“ — „Ничего, говоритъ, такъ, охоты нѣтъ“. Ну, я ей и вѣрилъ... вѣстимо, думаю, какое ей со мною веселье... лѣта ся моло- дыя... Да, обманула меня моя дочка, Глѣбъ Савинычъ,— горѣко обманула! Нопѣ только обо всемъ провѣдалъ... Приходить это она утромъ ко мнѣ, — а я рыкну удилъ— приходить, да такъ вотъ вся и заливается слезами, такъ и заливается. „Что ты, говорю: Христось, молъ, съ то- бою“. Самъ добре перепужался, всталъ, поднялся, а она ко мнѣ въ ноги... все и повѣдала... такъ инда головня къ сердцу моему подкатила! „Ну, говорю, дочка, посрамила ты мою голову! за что, говорю, за что ты меня старика обманула? На то ли растилъ я тебя? того ли ждалъ!“ А руки не поднялъ — подумать: не поможетъ. Богъ, молъ, дочка, судья тебя!

— Что-жъ... Гришка? перебилъ Глѣбъ, сжимая кулаки и грозно нахмуривая брови.

— Онъ, отвѣчалъ старикъ, опускал голову и проводя дрожащими пальцами по глазамъ.

— Ахъ опъ, проклятый! вскричалъ Глѣбъ, у котораго закипѣло при этомъ сердце такъ же, какъ въ бывалое время.—То-то примѣтилъ я — давно еще примѣтилъ... въ то время еще, какъ Ваня здѣсь мой былъ! Не даромъ, стало, таскался опъ къ тебя на озеро. Нойдемъ, дядя, ко мнѣ... тутъ челнокъ у меня за кустами. Ногоди-жъ ты! я-жъ те ребры-то переломаю. Я те!..

— Полно, Глѣбъ Савинычъ! этимъ теперь не поможешь, кротко возразилъ дѣбушка Кондратій, взявъ его за руку,— теперь не объ томъ думать надыть.

— Ты думаешь, примѣрно, женить надыть?

— Затѣмъ и шелъ къ тебя... лучше ужъ; до грѣха, по закону по Божьему, какъ слѣдуетъ.

— Это само собою. Повѣчать повѣчаемъ; а не мино- вать ему моихъ кулаковъ! я его проучу... Ахъ онъ, окажемый!

— Нѣтъ, Глѣбъ Савинычъ, оставъ лучше, не тронь его... пожалуй, хуже будетъ... Онъ тогда злобу возьметъ на нее... вѣдь мужъ въ женѣ своей властѣпъ. Человѣка не узнаешь: иной лютѣе звѣря. Полно, перестань, уйми свое сердце... Этимъ не пособишь! Повѣчаемъ ихъ; а тамъ будь воля Божья!.. Эхъ, Глѣбъ Савинычъ! не ему, нѣтъ, не ему

Сочинописія Д. В. Григоровича. Т. V.

20

- 306 -

прочилъ я свою дочку! неожиданно заключилъ дѣлушка
Кондратій.

Вмѣстѣ съ этим словами кулаки Глѣба опустились, и
гнѣвъ его прошелъ мгновенно. Нѣсколько минутъ водилъ
онъ ладонью по сѣрымъ кудрямъ своимъ, потомъ задум-
чиво склонилъ голову и наконецъ сказалъ:

— Что говорить, дядя! признаться, и я не ему про-
чилъ твою дочку: прочилъ другому. Ну, да что тутъ! сло-
весами прошлаго не воротишь!

Тутъ онъ остановился, махнулъ рукою и снова опустилъ
на грудь голову.

Глѣбъ уже не принимался въ этотъ день за пачатую
работу. Проводивъ старика-сосѣда до половины дороги къ
озеру (дальше Глѣбъ не пошелъ, да и дѣдушкѣ Кондра-
тію этого не хотѣлось), Глѣбъ подобралъ на обратномъ
пути топоръ и связки лозняка и вернулся домой еще
сумрачнѣе, еще задумчивѣе обыкновеннаго.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ.

XX.

Худое житье.

Возвратясь домой, послѣ объясненія съ дѣдушкой Кон-
дратіемъ, Глѣбъ слова не промолвилъ пріемышу; а между
тѣмъ куда какъ хотѣлось ему проучить негодяя! Грозно
изгибавшіяся брови старика и невольно сжимавшіеся ку-
лаки его, каждый разъ, какъ онъ встрѣчался съ Гриш-
кой, достаточно уже показывали, какъ сильно было въ
немъ такое желаніе. Онъ удержался, однако: благо-
разумные совѣты старичка - сосѣда восторжествовали на
этотъ разъ надъ личнымъ мнѣніемъ Глѣба, которое, если
помнить читатель, заключалось въ томъ, чтобы память
Гришкѣ бока. Выбравъ минуту, когда Захаръ и пріемISHъ
занялись чѣмъ-то на дальнемъ концѣ площадки, старый
рыбакъ подошелъ къ женѣ и передалъ ей жалобу старика-
сосѣда. Съ первыхъ же словъ тетушка Анна пришла въ
неописанное волненіе; она всплескивала руками, мотала
головою, охала и стонала въ одно и то же время. „Ахъ
онъ, окаянный!.. ахъ онъ, безнутный такой, грѣховодникъ
этакой!.. Вѣдь погубилъ дѣвку-то! погубилъ совсемъ... Я,
чай, старикъ-атъ, сердечный... Скажи, грѣхъ какой!.. А
памъ-то — намъ и невдомекъ; хоть бы однимъ глазкомъ
примѣтили... Ахти, Господи!..“ говорила она, не переводя
духу, отчаянно ударяя объими ладонями объ полы по-
нявы и тормоша немилосердѣйшимъ образомъ платокъ
на головѣ. Глѣбъ, какъ вѣдомо, не любилъ много разго-
варивать; еще съ меньшесю охотою слушалъ онъ пустыя
бабьи рѣчи. Онъ тотчасъ же осадилъ жену. „Ну, чего,
чего?.. экъ ее, дура-баба! право, пустая какая!“ прогово-

20

— 308 —

рилъ онъ съ такимъ видомъ, который мгновенно превратилъ негодующую старуху въ кроткую, смиренную овцу. Онъ пришелъ вовсе не за охами, еще менѣе пуждался въ совѣтахъ, которыми, не медля ни минуты, принялось было снабжать Анна, поощренная снисходительнымъ его объясненіемъ. Вся цѣль разговора Глѣба съ женою заключалась въ томъ, чтобы старуха мыла скорѣй горшки, варила брагу и готовила все къ свадьбѣ.

Дѣло, дѣйствительно, было такого рода, что не терпѣло отлагательства.

Недѣли черезъ двѣ, въ воскресный день, у воротъ рыбакова дома и на самомъ дворѣ можно было видѣть нѣсколько подводъ; на холмистомъ скатѣ высокаго берегового хребта, которымъ замыкалась съ трехъ сторонъ площадка, бродили пущенные на свободу лошади, щипавшія сочную листу орѣшника. Приглаженный видъ двора, освѣщенаго желтыми лучами осеняго солнца, тетушка Анна и еще какая-то баба, бѣгавшія поминутно изъ избы подъ тѣнь навѣса и возвращавшіяся всякій разъ съ кувшипами или пирогами; подводы и, наконецъ, самыя лошади — все это свидѣтельствовало, что въ домѣ Глѣба, отличавшемся всегда тишиною и строгимъ порядкомъ, происходило что-то несовѣмъ обыденное. Говоръ, раздававшійся въ самой избѣ, пѣсни, восклицанія и звяканье посуды подтверждали краснорѣчиво такое предположеніе. Изба была полна народу. Тутъ находились оба тестя и объ тещи двухъ старшихъ сыновей Глѣба, Петра и Ва-sилія; были крестовые и троюродные братья и сестры тетки Анны, находились кумовья, деверья, шурины, сваты и даже самые дальнѣйшіе родственники Глѣба — такіе родственники, которыхъ рыбакъ не видалъ по цѣлымъ годамъ. Все это стѣхалось по большей части изъ Сосновки и явилось попировать на свадьбу къ старому Глѣбу, который женилъ приемыша своего на дочери сосѣда, такого же рыбака, по прозванію Кондратія.

Но, несмотря на большое стеченіе парода, несмотря на радушное угощеніе и разливное море браги, которая пробуждала въ присутствующихъ непобѣдимую потребность пѣть пѣсни, цѣловаться и нести околесную, — несмотря на прибаутки и смѣхотворныя выходки батрака Захара, который занималъ мѣсто дружки жениха — и занималъ это мѣсто, не мѣшаетъ замѣтить, превосходно — свадьбу никакъ нельзя было назвать веселою. Все шло, повидимому,

— 309 —

самымъ обыкновеннымъ порядкомъ, и только главныя дѣйствующія лица — тѣ самыя, отѣ кого бы слѣдовало ожидать всего болѣе радости—казались какъ будто недовольными. Нѣтъ сомнѣнія, что если бъ тетушка Анна, движимая чувствами безпримѣрнаго добродушія и гостепріимства, не пересыпала въ брагу нѣ сколькихъ лишнихъ пригоршней хмеля (все это, разумѣется, сдѣлано было тайкомъ отъ Г. пѣба), и если бъ гости, въ свою очередь, умѣренѣе прибѣгали къ ковшамъ, заключавшимъ эту брагу, многіе могли бы замѣтить, что на свадебной пирушкѣ не все было ладно.

Во-первыхъ, молодая совѣтъ непохожа была на обыкновенныхъ молодыхъ. Она сидѣла какъ убитая: точно силой выдавали ее за немилаго, или, вѣрнѣе, точно присутствовала она не на свадебной пирушкѣ, а на поминкахъ по нѣжно любимымъ родителямъ. Мужчины, конечно, не обратили бы на нее вниманія: сидѣть съ понурою головою — для молодой дѣло обычное; но лукавые глаза бабъ, которые на свадѣбахъ занимаются не столько бражничествомъ, сколько сплетками, вѣрно замѣтили бы признаки особенной какой-то неловкости, смущенія и даже душевной тоски, обозначавшейся на лицѣ молодки. „Глянѣка-сь, касатка, молодая-то невесела какъ: лица нѣ тути!“ — „Должно-быть, испорченный, либо хворая...“ — „Парень, стало, не по ндраву...“ — „Хошь бы разочекъ глазкомъ взглянула; съ утра все такъ-то: сидить платочкомъ закрымшись — сидить не смигнетъ, словно на бѣлый на свѣтѣ смотрѣть совѣстится...“ — „И то, можетъ-статься, совѣстится; жила не на міру, не въ деревнѣ съ людьми жила: кто ее вѣдаетъ, какаł опа!..“ Такого рода доводы подтверждались, впрочемъ, наблюденіями, сдѣланными двумя бабами, которымъ довелось присутствовать при разставаньи Дуни съ отцомъ. Это происходило утромъ, передъ отправленіемъ къ вѣнцу. Извѣстное дѣло, какой же дѣвки не жаль покидать родителей—всякой жаль! Хотя иной разъ и въ своей деревнѣ остаешься—только улицу перейти,—а все не съ родными жить. Ну, какъ водится, помолишься святымъ образамъ, положишь отцу съ матушкой три поклона въ ноги, маленечко покричишь голосомъ, ину пору не шутя даже всплакнешь, — все это такъ по обычаю должно. Эта же молодая и прощалась-то совѣтъ не такъ, какъ другія дѣвки: какъ повалилась съ первака отцу въ ноги, такъ тутъ и осталась, и не то, чтобы при-

— 310 —

читала, какъ водится по обычаю, — слова не вымолвитъ, только убивается; взвыла на весь дворъ, на всю избу, ухватила старика своего за ноги, насили отняли: водой отливали! И не вѣсть что такое: прощалась, словно въ Сибирь везли ее, въ дальнюю сторону; а всего-то Оку-рѣку переѣхать... Были еще другія примѣты при самомъ выездѣ къ вѣнцу. Каждое движеніе молодой, предметы и лица, ее окружающіе, даже лошаді, которые везутъ ее въ церковь, подвергаются на свадебныхъ поѣздкахъ внимательному разсмотрѣнію; все это, по мнѣнію двухъ бабъ, не благопріятствовало молодой. Замѣчанія ти, передаваемыя въ свое время шопотомъ, изъ ушка въ ушко, не замедлили бы обойти теперь всѣхъ присутствующихъ, если бъ, какъ мы уже сказали, брага тетки Анны не была такъ крѣпка и не отуманила глазъ всему собранію. По той же самой причинѣ, каждый изъ гостей хотѣ и цѣловался по нѣскольку десятковъ разъ съ молодымъ, но никто не замѣчалъ нахмуреннаго лица его. Каждый разъ, какъ который-нибудь изъ присутствующихъ обращалъ на него масляные, слипавшіеся глаза и, приподнявъ стаканъ, воскликалъ: „о-охъ, горько!“ давалъ зпать этимъ, чтобы молодые поцѣловались и подсластили такимъ образомъ вино, — въ чертахъ Гришки проглядывало выраженіе досадливаго принужденія. Можно было думать, что женился онъ противъ воли, женился и каялся. Оно почти такъ и было. Въ послѣднее время онъ рѣдко даже бывалъ на озерѣ: Дуня успѣла уже опостынуть ему. Не знаю, подозрѣвалъ ли дядя Кондратій мысли своего зятя, но сидѣл онъ также пригорюнясь на почетномъ своемъ мѣстѣ; всего вършѣ, онъ не успѣлъ еще опомниться послѣ прощанья съ Дуней, — с.лабое стариковское сердце не успѣло еще отдохнуть послѣ потрясенія утра; онъ думалъ о томъ, что пришло, наконецъ, времечко распрощаться съ дочкой! По крайней мѣрѣ, бѣлая голова дѣхушки Кондратія не переставала трястись и какъ бы все еще давала знать, что онъ несовѣмъ рѣшился на тинкую жертву. Что жъ касается Глѣба, онъ точно такъ же не имѣлъ особымныхъ побужденій къ радости; одно развѣ: въ домъ поступаетъ молоденькая сноха, новал работница на смѣну старухѣ, которая въ послѣднее время совѣмъ почти съ ногъ смоглалась, изъ силъ выбилась... конечно, это не дурно. Глѣба не разъ даже выказывалъ по этому поводу свое удовольствіе; въ разговорахъ съ женою онъ неоднократно

— 311 —

даже принимался выхвалять дочку рыбака-сосѣда. Но, къ сожалѣнію, удовольствіе Глѣба Савинова не было продолжительно: оно исчезало по мѣрѣ того, какъ стали появляться расходы, сопряженные съ пріобрѣтеніем молодой снохи; Глѣбъ началъ тогда ворчать и покрикивать. Старикъ шпико крѣпковать былъ на деньги, завязывалъ ихъ, какъ говорится, въ семь узловъ; недаромъ, какъ видѣли мы въ свое время, откладывалъ онъ день-ото-дня, девять лѣтъ кряду, постройку новой избы, несмотря на просьбы жены и собственное убѣжденіе, что старая изба, того и смотри, повалится всѣмъ на голову; недаромъ считалъ онъ каждый грошъ, клалъ двойчатки въ кошель, соблюдалъ строжайшій порядокъ въ домѣ, не любилъ бражничества и на семидесятомъ году неутомимо работалъ отъ зари до зари, чтобы только не занимать лишняго бастрака. Съ лѣтами онъ сдѣлался еще разсчетливѣе.

А между тѣмъ не проходило теперь дня, когда бы не принуждали его отправляться въ каморку и отворять завѣтный сундучокъ завѣтнымъ витымъ ключикомъ... Просто напасть какая-то: сегодня требовался солодъ, завтра мука на лапшу, а тамъ раскошеливайся опять на масло, либо на свадебные подарки! Ворчливость окончательно овладѣла Глѣбомъ, когда, дня за два до свадьбы, пріѣхали изъ Сосновки двѣ кумы и вслѣдъ за тѣмъ началась въ домѣ стряння и возня. „Экъ ихъ обрадовались! чтобъ васъ шутъ взялъ!“ не переставалъ твердить Глѣбъ, косясь съ самымъ недоброжелательнымъ видомъ на румяные пироги и пышные короваи, которые то-и-дѣло выставлялись на доскахъ изъ оконъ: „настряпали теперь, напекли! Было бы изъ чего изъяниться-то — вотъ что! не богатую какую невѣсту беремъ; спасибо еще—взяли... Признаться, старика одного только и пожалѣли... Ну, да что тутъ толковать! рѣшеное дѣло: выходитъ, поминать нечего... Напекли, наварили: не бросать же теперь — щшьте во здравіе!.“ Такъ заключалъ всегда почти Глѣбъ, который, вообще говоря, былъ слишкомъ разсчетливый и дѣловой хозяинъ, слишкомъ строгій и несообщительный старику, чтобы жаловать гостей и пирушки. Ворчливость его продолжкалась, однако, до тѣхъ только поръ, пока не окончились возня и приготовленія, пока не съѣхались гости и не началось угощеніе; усѣвшись за столъ, онъ махнулъ какъ словно рукою и пересталъ заботиться о томъ, что стоилъ ему пироги и брага; казалось даже, онъ совсемъ запамятовалъ

— 312 —

объ этомъ предметѣ. Не пилъ, однакожъ, Глѣбъ, не пилъ
ни капельки; хмель не отуманивалъ головы его, точно
такъ же, какъ не отуманивали ея шумъ, крики и пѣсни
пирующихъ. Одна только мысль и была теперь въ головѣ
рыбака — все та же острая, назойливая мысль, которая
постоянно жила въ немъ, изрѣдка лишь заслоняясь жи-
тейскими заботами; достаточно было просвѣтлиться этой
мысли, чтобы изгладить мгновенно изъ его памяти всѣ
расчеты, всѣ соображенія. Онъ думалъ о сынѣ — думалъ
о младшемъ возлюбленномъ дѣтищѣ. Свадьба приемыша
невольнымъ образомъ пробудила въ душѣ старика такія
воспоминанія: такъ, можетъ-статься, пировали бы теперь
на свадьбѣ Вани!.. Немудрено послѣ этого, если Глѣбъ
казался невеселъ.

Но какъ бы тамъ ни было, благодаря, вѣроятно, теткѣ
Аннѣ, которая суетилась и хлопотала за шестерыхъ, бла-
годаря также дружкѣ Захару и двумъ кумамъ, которые
подливали исправнѣйшимъ манеромъ сосновскимъ род-
ственникамъ, гости были сытехоньки по горлышко, пьяны-
пьянехоньки и вообще остались очень довольны. Такъ по
крайней мѣрѣ сѣдуетъ заключить изъ того, что многіе,
при всемъ стараніи своемъ, никакъ не могли встать съ
лавокъ; хозяева принуждены были снести ихъ на дворъ
и уложить въ подводы, наподобіе грузныхъ сноповъ. На-
конецъ пирушка кончилась; Дуню и Гришку уложили въ
приготовленную заранѣе каморку, и гости разъѣхались.

Самъ дѣдушка Кондратій поплелся къ себѣ на озеро.

Домъ Глѣба, площадка и берега Оки окутались темно-
тою ночи и стихли—стихли, какъ словно заснули заодно
съ обывателями...

Женитьба приемыша не произвела почти никакого из-
мѣненія въ хозяйствѣ рыбака. Поридокъ, заведенный Глѣ-
бомъ тридцать лѣтъ назадъ, безъ всякаго сомнѣнія, не
могъ пошатнуться отъ такой маловажной причины. Вообще
говоря, въ крестьянскомъ быту сноха занимаетъ довольно
жалкую роль, особенно въ первое время. Нужны какія-
нибудь особенныя благоприятныя обстоятельства или съ
ея стороны, или со стороны мужниной родни, чтобы житье
ея въ домѣ разнилось отъ житья простой работницы.

На другой же день можно было видѣть, какъ тетка
Анна и молоденькая сноха ея перемывали горшки и кор-
чаги, и какъ, послѣ этого, объ стучали вальками на бе-
регу ручья. Глѣбъ, который не безъ причины жаловался

— 313 —

на потерянное время — время подходило къ осени и пора стояла, слѣдовательно, рабочая — вышелъ къ лодкамъ, когда на блѣднѣющемъ востокѣ не успѣли еще погаснуть звѣзды. За часъ до восхода, онъ, Захаръ и Гришка были на Окѣ.

Въ многозаботной жизни простолюдина время дорого. Такъ некогда предаваться излишней радости или скорби. И радъ бы иной разъ, послушался, что душа поетъ, радъ бы повеселиться, завихриться, радъ бы выплакать вдосталь свое горькое горе, да мало ли что!.. Нужда, время идетъ, никого не ждетъ. Иного дня недѣлей цѣлой не нагонишь!.. Мнѣ приводилось встрѣчать старухъ, которые рыдали отчаянно, страшно рыдали, и въ то же время несли на плечахъ ведра или занимались другимъ хозяйственнымъ дѣломъ. „Что съ тобою?..“ — „Сынѣ вечеръ померъ... одинъ только и былъ!..“ Не разъ также я заставалъ за сохою стариковъ, которыхъ за часъ посѣтила нечаянная радость или сразуно страшное горе. Духъ можетъ скорбѣь или радоваться сколько угодно,—руки должны оставаться одинаково крѣпкими и работать.

Единственный предметъ, обращавшій на себя теперь вниманіе Глѣба, было „время“, которое, съ приближеніемъ осени, замѣтно сокращало трудовые дни. Не мало хлопотъ приносила также погода, которая начинала хмуриться, суля ненастье и сиверку — неумолимыхъ враговъ рыбака. За всѣми этими заботами, разумѣется, некогда было думать о снохѣ. Да и думать-то было нечего!.. Живетъ себѣ бабенка наравнѣ съ другими, обиды никакой и ни въ чемъ не терпить — живетъ, какъ и всѣ люди. Въ мѣру работаетъ, хлѣбъ ёстъ вволю: чего жъ ей еще?..

Къ концу осени мысли стараго рыбака перешли непосредственно отъ промысла къ другому предмету. Какъ только замѣтилъ онъ, что верши его стали „сиротѣть“, а съ сѣтями нечего почти дѣлать, онъ началъ помышлять о томъ, какъ бы раздѣлаться съ Захаромъ. Впрочемъ, это обстоятельство заняло не много времени: расчетъ былъ очень коротокъ. Мы уже имѣли случай замѣтить, что старикъ, нанимая Захара, имѣлъ въ виду продержать его не далѣе осени, т.-е. до той поры, пока окажется въ немъ надобность. Съ этой цѣлью онъ давалъ ему денегъ впередъ и даже старался опутать долгами. За мѣсяцъ передъ расчетомъ, старикъ разомъ прекратилъ выдачу денегъ. Онъ, конечно, слова не промолвилъ работнику о своемъ

— 314 —

намъреніи, но втихомолку сводилъ свои счеты. Въ тотъ
самый день, когда Захаръ заработалъ послѣднюю копейку,
данную ему впередъ, Глѣбъ объявилъ наотрѣзъ, что онъ
ему больше не нуженъ. Озадаченный нѣсколько неожи-
данной выходкой, работникъ заикнулся было о деньгахъ;
но хозяинъ показалъ ему бирку, на которой обозначены
были всѣ дни, прожитые батракомъ, и всѣ деньги, грошъ
въ грошъ, заработанныя имъ. Возражать было нечего.

Въ утро того же дня, Захаръ уложилъ въ карманъ
своихъ шароваръ всѣ свои пожитки, состоявшія изъ сит-
цеваго кисета и трубки; взялъ въ руки гармонію и поки-
нулъ, посвистывая, площадку.

Гришка сопровождалъ его. (Глѣба не было въ эту ми-
нуту дома. Отпустилъ работника, онъ тотчасъ же ушелъ
въ Сосновку). Во все продолженіе пути отъ воротъ до
лодокъ, Захаръ не переставалъ свистать и вообще казался
въ самомъ пріятномъ, пѣвучемъ расположеніи духа.

— Куда жъ ты теперь, Захаръ? спросилъ Гришка, послѣ
того, какъ оба они усѣлись въ челнокъ и отчалили отъ
берега.

— Разъ мало мѣстовъ-то?.. Думаешь, твой Глѣбъ одинъ
только на свѣтѣ и есть!.. Тебѣ, можетъ-статься, въ дико-
винку! Намъ хоша бы его не было—это все единственно...
Что расчель-то меня: „не надо“, говоритъ—великая важ-
ность!.. Почище видали—не плакали!.. Можетъ, опъ того
не знаетъ, плевать я хотѣлъ на него! Намъ вездѣ будетъ
мѣсто... Нашему брату не искать. Куда пришелъ, тутъ и
нашелъ! Въ Комаревѣ и то звали намедни: „приходи, го-
ворятъ, Захаръ, уважимъ!..“ Да врядъ останусь; приску-
чили мнѣ ваши мѣста... Пока еще поотряхнусь, потуляю...
У меня вотъ въ Серпуховѣ есть знакомый одинъ хозяинъ,
фабрику содержитъ и капиталъ большой имѣетъ: туда и
пойду... потому, какъ онъ есть мнѣ пріятель, и житье,
примѣрно, вальяжное, первый сортъ. Это все, выходить,
нашему брату того и надо!.. проговорилъ Захаръ, съ та-
кою самоуверенностью и оглядываясь съ такимъ безпеч-
нымъ видомъ направо и направо, какъ будто всѣ лучшія
мѣста отъ Коломны до Серпухова были действительно къ
его услугамъ.

На самомъ дѣлѣ онъ находился въ крайне затрудни-
тельномъ положеніи. Онъ не зналъ даже, приведется ли
пообѣдать, потому что дальше Комарева нынче не уйдешь,
а комаревскій цѣловальникъ Герасимъ (въ этомъ убѣдился

— 315 —

Захаръ изъ собственнаго опыта) въ долгъ не върилъ.
Гармонія представляла слишкомъ ничтожный предметъ
для заклада: и новая-то стоить всего одинъ двугривеп-
ный! Конечно, если приложить къ ней кисетъ, картузъ и
трубку, можно, пожалуй, выйти изъ быды, но на самое
короткое время. Никакъ не дотянешь до найма. Въ Кома-
ревѣ (это обстоятельство было также известно Захару) и
безъ того уже много своихъ рукъ. Что жъ касается до
путешествія въ Серпуховъ, къ пріятелю фабриканту, надо
было отложить попеченіе: серпуховскій пріятель былъ, къ
сожалѣнію, тотъ самый, что засталъ жену свою въ роко-
вую минуту, какъ она дарила Захару знаменитый кисетъ.
Другіе же два фабриканта, изъ Серпухова, вытурили его
также въ свое время и погрозили даже намять бока, если
онъ только покажется на порогѣ ихъ фабрикѣ. Между
Захаромъ и остальными знакомыми ему хозяевами суще-
ствовали такія же почти неблагопріятныя отношенія —
словомъ, рѣшительно некуда было приткнуться!.. Со всемъ
тѣмъ, надо отдать ему справедливость, онъ не унывалъ
нисколько. Во все время переправы черезъ Оку не пере-
ставалъ опъ молодцовать, свистать, пѣть пѣсни и играть
на гармоніи. Мало того: ступивъ на противоположный
берегъ, онъ выразилъ даже свое искреннее, задушевное
сожалѣніе къ тяжкой долѣ молодого своего товарища.

— Эхъ, Гришка, Гришка!.. жаль мнѣ тебя, братецъ ты
мой, ей Богу, жаль!.. такъ, ни за что, ни за грошъ по-
губилъ ты свою молодость!.. Пропадай теперича твоя во-
люшка!.. въ коренную, какъ есть, закрѣпилъ тебя старикъ
къ дому свому. Говорилъ—стой на одномъ: „знать, молъ,
не знаю, вѣдать не вѣдаю!..“ А то: какъ да какъ?.. вотъ-
те и какъ!.. возись поди теперича... Закабалилъ ты себя.
Навязалъ жерновъ на шею—это все единственно, — выхо-
дитъ, одно и то же!.. II добро дѣвка-то была бы... а то...
эхъ-ма! мимолетный ты парень, какъ погляжу, соломенная
твоя душа!.. Только что вотъ курашишься... То ли бы
было, кабы послушалъ: шли бы теперича вмѣстѣ важнѣю-
щимъ манеромъ!.. Куда ни кинулъ глазами, это все един-
ственно; вездѣ путь-дорога—гуляй знай!.. А то что?.. за-
губилъ себя какъ есть теперича!.. Парень-то ты ловкій:
черезъ это и жалѣю больше, ей-Богу, право!..

Говоря такимъ образомъ, Захаръ не имѣлъ дурного
умысла. Онъ чуть ли даже не былъ чистосердеченъ, по-
тому что судилъ о Гришкѣ по себѣ—судилъ безошибочно,

— 316 —

и зналъ, слѣдовательно, какъ мало соответствовало моло-
дому парню настольщее его житье.

Во все время этого дружескаго объясненія приемышь
столѣ понуря голову и крѣпко упирался грудью въ ко-
нецъ весла. Онъ слова не сказалъ: но конецъ весла
яростно рылъ землю. Руки Гришки не переставали отки-
дывать съ нетерпѣніемъ волосы, которые свѣшивались на
лицо его, принужденно склоненное на грудь.

Ко всѣмъ дурнымъ чувствамъ, кипѣвшимъ теперь въ
сердцѣ приемыша, примѣшивалась еще досада, которую
пробуждала не столько разлука съ товарищемъ, сколько
сознаніе безсилія послѣдовать за нимъ. По крайней мѣрѣ
глаза Гришки, пристально устремленные на удаляющагося
Захара, были совершенно сухи. Не обозначалось въ нихъ
ни сожалѣнія, ни грусти: что-то похожее на зависть, на
бѣшенство молодого полудикаго коня, выхваченнаго изъ
косяка арканомъ, спутаннаго по ногамъ крѣпкими ремнями
и брошеннаго наземь, сверкало въ черныхъ, глядѣвшихъ
исподлобья глазахъ Гришки, обозначалось во всѣхъ чер-
тахъ его смуглаго лица. Захаръ говорилъ сущую правду:
и онъ точно такъ же могъ бы теперь быть вольнѣе бѣ-
лыхъ чаекъ, которые весело снують надъ раздольною
рѣкою! Все кончено! хочешь не хочешь, живи въ нена-
вистномъ домѣ. Припаялъ суровый старикъ Гришкину
волюшку — припаялъ ее мѣднымъ припоемъ! связалъ по
рукамъ и ногамъ! Недаромъ же трунилъ надъ нимъ
Захаръ, называя его мимолетнымъ парнемъ и соломен-
ною душою; недаромъ сравнивалъ его съ мякиной, ко-
торая шумитъ и вьется, пока въ углу, въ затишѣ, а
какъ только вынесешь въ открытое поле, летитъ по-
корно въ ту сторону, откуда вѣтеръ покрѣпче! Но Гриш-
ка, какъ обыкновенно водится въ подобныхъ случаяхъ,
не столько обвинялъ самого себя, сколько окружающихъ.
Больше всѣхъ пришлось отвѣчать Дунѣ. Она, одна она,
какъ онъ думалъ самъ съ собой, была всему главной
виновницей: не живи она въ двухъ верстахъ отъ пло-
щадки, не полюби парня, не довѣрься его клятвамъ, ни-
чего бы не случилось; онъ, въ самомъ дѣлѣ, шелъ бы
теперь, можетъ-статься, съ Захаромъ! И кто толкалъ его
на луговой берегъ? чего домогался онъ? чего искалъ?
Съѣздилъ всего разъ двадцать украдкою на озеро—велика
важность! эка невидаль! стоило изъ того навѣки распро-
щаться съ вольною волюшкой! Негодованіе Гришки обра-

— 317 —

щалось даже частію на тестя. Дѣдушка Кондратій, также былъ, по разумѣнію Гришки, виновенъ во многомъ: зачѣмъ, вмѣсто того, чтобы гонять каждый разъ пріемыша изъ дому, зачѣмъ ласкалъ онъ его—ласкалъ и принималъ, какъ родного сына?..

Съ такими мыслями и чувствами покинулъ онъ луговой берегъ и перевѣхалъ Оку. Когда Гришка обернулся, чтобы привязать челнокъ, глаза его встрѣтили жену. Она стояла, прислонившись къ большой лодкѣ и, повидимому, ждала его.

Дуня, точно, вышла съ этой цѣлью на площадку, но дѣйствовала въ этомъ случаѣ не по собственному побужденію. Глѣбъ, передъ уходомъ въ Сосновку, велѣлъ ей передать мужу, чтобы онъ тотчасъ же послѣ возвращенія своего съ лугового берега халѣ забрать верши, брошенныя наканунѣ, подлѣ омута. Иначе, можетъ-быть, у нея не стало бы смѣлости дожидаться мужа. Въ послѣднее время, не мѣшаетъ замѣтить, она чувствовала страшную неловкость въ его присутствіи. Къ этому чувству начинала даже примѣшиваться робость. Гришка, конечно, не смѣлъ пробудить въ ней такого чувства жестокимъ обращеніемъ: онъ побоялся бы тронуть ее пальцемъ. Но Дунѣ во сто разъ легче было бы снести его побои, чѣмъ видѣть, какъ вдругъ, ни съ того, ни съ сего, перемѣнился онъ и, что всего хуже, не объяснялъ даже ей причины своего неудовольствія.

Гришка, подобно всемъ слабымъ, но злобно, журно настроеннымъ людямъ, не смѣя явно выразить своей досады, вымещалъ ее тайкомъ, втихомолку и, конечно, вымещалъ ее на женѣ, единственномъ существѣ, которое находилось до нѣкой степени въ его зависимости. Онъ прибѣгалъ, какъ водится въ такихъ случаяхъ, къ мелкимъ, но тѣмъ не менѣе действительнымъ средствамъ. Такъ, съ самой почти свадьбы сохранялъ онъ передъ нею какой-то небрежно-насмѣшливый видъ. И хоть бы слово, одно слово сказалъ ей въ оправданіе такой внезапной перемѣны обращенія! такъ нѣтъ: почти съ самаго дня свадьбы хранилъ онъ упорное молчаніе, отворачивался и отходилъ отъ нея всякій разъ, когда она обращалась къ нему. При случае не обходилось безъ грозныхъ жестовъ и еще болѣе грознаго выраженія лица. Все это мгновенно исчезало, однакожъ, какъ только появлялся Захаръ. Въ глазахъ жены Гришка умышленно заводилъ съ нимъ долгую, дружескую

— 318 —

бесѣду, старался даже казаться веселымъ. Молоденькая сноха Гтѣба сокрушалась въ догадкахъ. Молодое, неопытное сердце ея невыносимо ныло отъ боли, терзалось, можетъ даже быть, ревностью. Захаръ отнялъ у нея Гришку. Съ каждымъ днемъ худѣла она и падала духомъ, къ великому удивленію тетки Ани и скорбному чувству преклоннаго отца, который, глядя на дочку, не переставалъ щурить подстѣповатые глаза свои и тоскінно качалъ обѣлою старческою головою.

При всемъ томъ, какъ только челнокъ мужа коснулся берега, она подошла къ самому краю площадки. Взглидъ мужа и движенія, его сопровождавшія, невольно заставили ее отступить назадъ: она никогда еще не видала такого страшнаго выраженія на лицѣ его. Дуня подавила, однокожъ, робость и, хотя не безъ замѣтнаго смущенія, передала мужу приказаніе тестя.

Въ отвѣтъ на это Гришка соскочилъ наземь, оглянулъ кругомъ, толкнулъ ногою челнокъ и яростно бросилъ весло на камни.

При этомъ страхъ овладѣлъ ею пуще еще прежняго; она снова отступила нѣсколько шатовъ. Гришка подошелъ къ ней съ поднятыми кулаками.

— Это все черезъ тебя! все ты! ты всему причиной! промолвилъ онъ, снова оглядыванься кругомъ и злобно потомъ стискивая зубы, — — ты... черезъ тебя все вышло! подхватилъ онъ, возвышая голосъ,—это ты разсказала своему отцу про нашу силетку!.. ты разсказала ему, какая ты есть такая: черезъ это женили насъ!.. я-жъ тебя! погоди!..

— Гриша... Гриша!

Она не договорила своей мысли... Впрочемъ, Гришка видѣлъ очень хорошо и безъ ея объясненія, что „силетка" ихъ и въ то время еще не могла оставаться тайной; теперь и подавно пользова было бы скрыть ея. Все равно, рано ли, поздно ли, должны были открыть истину. Если бъ хоть разъ поговорилъ онъ съ женою, хоть разъ обошелся съ нею ласково, Дуня, подавивъ въ себѣ остатокъ дѣвичьяго чувства, привела бы ему еще другое доказательство ихъ связи: авось-либо пересталъ бы онъ тогда упрекать ее, пожалѣлъ бы ее; авось помягче стало бы тогда его сердце, которое не столько было злобно, сколько пусто и испорчено. Но Гришка не зналъ послѣдняго состоятельства. Сверхъ того, врядъ ли обратилъ бы онъ въ

— 319 —

эту минуту на что-нибудь вниманіе. Слова Захара, какъ крѣпкій хмель, мутили разсудокъ Гришки. Къ тому же, бояться теперь было нечего: Глѣба не было дома—смѣло можно расходиться! Онъ осыпалъ Дуню ругательствами и упреками, грозилъ утопить ее, поджечь лачугу тестя, грозилъ убѣжать изъ дому, и Богъ знаетъ только, чего не наговорилъ онъ! Конечно, все это были одни лишь пустыя слова, действія разгоряченнаго не въ мѣру мозга,—слова, надъ которыми всякій другой посмѣлся бы вдоволь, покажуй, еще намялъ бы ему хорошоенько бока; но тѣмъ не менѣе слова эти поразили молоденькую женщину страшнымъ, невѣдомымъ до того горемъ.

Наконецъ Гришка кинулся въ челнокъ и, бросивъ на вѣтеръ еще нѣ сколько новыхъ, безсмысленныхъ угрозъ, отчаянно махнулъ весломъ и полетѣлъ стрѣлою внизъ по теченію.

Приложивъ руки къ груди, едва переводя духъ и вздравивая всѣмъ тѣломъ, Дуня направилась къ огороду, чтобы тамъ, на свободѣ, выплакать свое горе: но совладать съ горемъ, безъ привычки—дѣло мудреное! Слезы и рыданія захватили ее еще на половинѣ дороги.

Въ такомъ положеніи застала ее тетушка Анна, выходившая въ это время изъ воротъ.

— Ахти, батюшки! мать ты моя родная! что ты, касатушка? Христосъ съ тобою! воскликнула старушка, суетливо ковыляя къ снохѣ.

Тетка Анна, несмотря на всегдашнюю хлопотливость свою и вѣчную возню съ горшками, уже не въ первый разъ замѣчала, что хозяйка пріемыша была невесела; разочка два приводилось даже видѣть ей, какъ сноха втихомолку и плакала. „Знамо, не привыкла еще, по своей по дѣвичьей волюшкѣ жалится! Помнится, какъ меня замужъ выдали, три недѣлюшки голосила... Вѣстимо, жутко; а все пора бы перестать. Не съ злодѣями какими свелъ Господь; сама, чай, видитъ... Что плакать-то?" думала старушка.

Рыданія Дуни не шутя смутили ее. Но чѣмъ усерднѣе суетилась она подлѣ снохи, чѣмъ усерднѣе ласкалась къ ней и уговаривала ее, тѣмъ сильнѣе плакала и рыдала Дуня. Голосъ участія и всевозможныя утѣшительныя солѣязнованія действуютъ всегда отрицательно въ тѣхъ случаяхъ, когда сердце слишкомъ перенолнено скорбью: они большею частью только раздражаютъ и безъ того уже

— 320 —

раздраженное сердце человѣка, убитаго горемъ. Лучше всего предоставить его самому себѣ, дать ему полную волю наплакаться; время, тишина и покой—лучшіе утѣшители; слова утѣшенія въ этихъ случаях часто разъясняютъ намъ всю цѣну того, чтò мы потеряли и чтò оплакиваемъ.

— Да ты мнѣ только скажи, болѣзнай, на ушко шепни— шепни на ушко, съ чего вышло такое? приставала ста- рушка, поправляя то-и-дѣло головной платокъ, который, отъ суеты и быстрыхъ движеній, поминутно сваливался ей на глаза.—Ты, болѣзнай, не убивайся такъ-то, скажи только... на ушко шепни... а-и! а-и! Христосъ съ тобой!.. Съ мужемъ, что ли, вышло у васъ что неладно?.. и то, вишь, онъ безпутный какой! Плюнь ты на него, касатка! Что крушить-то себя понапрасну? полно... Погоди, вотъ старицъ придетъ: онъ ему дастъ!..

— Нѣтъ, матушка... развѣ я черезъ него?.. такъ, сама не вѣдаю... не говори батюшкѣ... Христомъ-Богомъ прошу, не говори ты ему...

— Что говорить-то? и-и-и, касатка, я вѣдь такъ только... что говорить-то!.. А коли черезъ него, безпутнаго, не крушись, говорю, плюнь, — да и все тутъ!.. Я давно припѣтила, невесела ты у насъ... Полно, горюшица! авось теперь перемѣна будетъ: ушелъ теперь прятель-то его... ну его совсемъ!.. Знамо, тотъ, молодякъ, во всемъ его слушался; подучалъ его, парня-то, всему недоброму... Я сама и рѣчи-то его не однова слушала... тьфу! Пропадай онъ совсемъ, безпутный... Рада до смерти: ушелъ онъ отъ насъ... ну его!..

Но какъ бы тамъ ни было, былъ ли всему виною За- харъ, или другой кто, только тетушкѣ Аннѣ много разъ еще послѣ того привелось утѣшать молоденкую сноху свою. Къ счастію еще, случалось всегда такъ, что старицъ ничего не замѣчалъ. Въ противномъ случаѣ, конечно, не обошлось бы безъ шуму и крику; чего добраго, Гришкѣ довелось бы, можетъ-статься, испытаты, все ли еще крѣпки были кулаки у Глѣба Савиныча; Лунѣ, въ свой чередъ, пришлось бы тогда пролить еще больше слезъ.

Но Глѣбъ, занятый съ ранняго утра до поздняго ве- чера своими вершами и подками (время рабочее прохо- дило, и надо было поторопиться зашибить лишнюю ко- пейку), не обращалъ никакого вниманія на житье-бытье молодыхъ. Недосугъ было; къ тому же, хотя зоркій, про-

— 321 —

ницательный взглядъ старика въ послѣднее время при-
тупились, ему все-таки легче было уловить едва замѣтное
колебаніе поплавка или верши надъ водою, чѣмъ разли-
чить самое рѣзкое движеніе скорби или радости на лицѣ
человѣческомъ. Старикъ глядѣлъ меньше на лицо, чѣмъ
на руки. Приходилъ онъ домой въ объѣдъ или ужинъ и
всякій разъ заставалъ Дуню въ хлопотахъ по хозяйству:
чего жъ ему еще? Онъ оставался очень доволенъ сно-
хою. „Нѣтъ, не обманулъ меня совѣдъ, думалъ Глѣбъ:
дочка его, точно, хлопотуньи, работящая бабенка, къ
тому же смирна добре... Сначатія-то, какъ словно не такъ,
чтобы совѣмъ ладно повела себя, а теперь, грѣхъ скаж-
зать, попрекнуть нечѣмъ!..“

Дуня, съ своей стороны, движимая, можетъ - статьься,
чувствомъ совѣстливости, которую пробуждалъ въ ней ея
проступокъ, ревностно работала, стараясь этимъ способо-
бомъ загладить передъ тестемъ и тещею прежнюю вину
свою. Со дня поступленія ея въ домъ, никто не слыхалъ
отъ нея противнаго слова; несмотря на теперешнее труд-
ное положеніе свое, она не только не отказывалась отъ
дѣла, но даже сама добровольно хлопотала отъ зари до
зари. Нѣжная, истинно материнская заботливость, кото-
рую обнаруживала тетушка Анна къ горшкамъ своимъ,
встрѣтила въ Дунѣ опасную соперницу. Къ этому, не мѣ-
шаетъ замѣтить, способствовалъ теперь отчасти самъ
Гришка: день-ото-дня онъ дѣлался говорчивѣе, переста-
валъ хмуриться и буянить. Наступившая зима подѣйство-
вала еще благодѣтельнѣе па отношенія молодыхъ. И то
сказать надо: сколько ни отмалчивайся, сколько ни сер-
чай, а пять зимнихъ мѣсяцевъ кряду — не выдержишь:
хоть словечко да вымолвишь. Видно надо было Гришкѣ ки-
пятиться поусту; зима въ избѣ, что тихое, семейное
жить, худому не научить, — совѣтница добрая.

Починка сѣтей, плетеніе вершей, строганіе багровъ и
веселъ, приготовленіе саковъ и поплавковъ заняли теперь
исключительно Глѣба: всѣ эти предметы представили
обильную пищу неугомонной дѣятельности старика. Но
что ни говори, строганіе веселъ и починка сѣтей дѣло
все-таки мертвое сравнительно съ ловлею живой рыбки,—
живой промыселъ. Страшные морозы, сковавшіе Оку ле-
дяною корою, пригвоздили къ лавкѣ стараго рыбака; ни-
что уже не мѣшало ему теперь обратить частичку вни-
манія на жену, на житье-бытье молодыхъ, на хозяйство.

Сочиненіе Д. В. Григоровича. Т. V.

21

— 322 —

Просиживал день-деньской въ избѣ, Глѣбъ окончательно вывелъ самое выгодное мнѣніе о снохѣ своей. Говоря объ этомъ предметѣ съ дѣдушкой Кондратіемъ, который частенько заглядывалъ на илющадку — благо ходъ черезъ рѣку былъ теперь свободенъ — Глѣбъ не нахваливался. Добрыя слова сосѣда замѣтно веселили преклоннаго старичка. Впрочемъ, въ последнее время всѣ были какъ-то довольны и веселы. Но веселье и довольство овладѣли всѣми еще въ большей мѣрѣ, когда, къ исходу зимы, въ домѣ рыбака неожиданно появилась у печки люлька и всѣдѣ за тѣмъ послышались дѣтские крики. Тутъ уже сѣдня брови Глѣба какъ словно совсемъ расправились, а бѣлая голова дѣдушки Кондратія заходила еще пуще прежняго изъ стороны въ сторону; но уже не отъ заботъ и печали заходила она такимъ образомъ, а съ радости. О тетушкѣ Анне и самой Дунѣ говорить нечего!.. Самые любимые горшки, самыя избранныя корчаги остались на время въ забвеніи!.. Даже Гришка—и тотъ сталъ весело, самодовольно потряхивать волосами.

Вмѣстѣ съ этимъ слабымъ дѣтскимъ крикомъ, какъ словно какой-то животворный лучъ солнца глянулъ неожиданно въ темную, закоптѣлую избу стараго рыбака, освѣтилъ всѣ лица, всѣ урлы, стѣны, и даже проникъ въ самую душу обывателей; казалось, ангелъ-хранитель наворожденнаго младенца освѣнилъ крыломъ своимъ домъ Глѣба, илющадку, даже самыя лодки, полузанесенные снѣгомъ, и дальнюю, подернутую туманомъ окрестность.

Давно уже прошла капель съ кровель, прошелъ ледъ по Окѣ, уже прилетѣли скворцы и жаворонки, когда Дуня вышла въ первый разъ за ворота.

Выль чудесный, теплый день только-что начидающейся весны.

Не знаю, воздухъ ли подѣствовалъ такъ благодатно на Дуню, или душа ея была совершенно довольна (мудренаго иѣтъ: Гришка обращался съ ней совсемъ почти ласково), или, наконецъ, роды поправили ее, какъ это часто случается, но она казалась на видъ еще бодрѣе, веселѣе и красивѣе, чѣмъ когда была въ дѣвкахъ. А между тѣмъ на каждомъ плечѣ ея было по коромыслу и на каждомъ коромыслѣ вистѣла не малая тяжесть рубахъ и всякаго другого тряпки; не мало также предстояло ей заботъ: требовалось привести все это въ порядокъ, вымыть, развѣсить, просушить, прикинуть кой-гдѣ заплату,

— 323 —

кой-гдѣ попросту прихватить нитками, — работы больно довольно. Она весело спустилась, однакожъ, къ концу илощадки—туда, гдѣ, за большими камнями, шумѣлъ ручей, впадающій въ Оку, и такъ же весело принялась за дѣло.

Уже часъ постукивала она валькомъ, когда услышала за спиною чьи-то приближающіеся шаги. Нимало не смѣваясь, что шаги эти принадлежали тетушкѣ Аннѣ, которая спѣшила, вѣроятно, сообщить о крайней необходимости дать какъ можно скорѣе груди ребенку (заботливость старушки въ дѣлѣ кормленія кого бы то ни было, составляла, какъ извѣстно, одно изъ самыхъ главныхъ свойствъ ея нрава), Дуня поспѣшила положить на камень обѣле и валекъ и подняла голову. Передъ ней стоялъ Захаръ.

## XXI.

### Продолженіе предыдущаго.

Захаръ далеко уже не казался теперь тѣмъ щеголемъ, какимъ видѣли мы его на комаревской ярмаркѣ и потомъ у Глѣба. Одежда на немъ была, однакожъ, все та же, по потому-то самому, можетъ-статься, и была она такъ неказиста, что цѣлыхъ пять-шесть мѣсяцевъ кряду находилась безсмѣнно на плечахъ его. Широкіе синіе шаровары изъ крашенины, засученные до половины икры, съ цѣлью предохранить ихъ отъ грязні, но вѣрнѣе, чтобы скрыть лохмотья, которыми украшались они внизу какъ бахроюю, значительно побѣлѣли, мѣстами даже расползаллись. Щилета съ свѣтлыми пуговицами, этого знака отличія, которымъ спѣшштъ обзавестись всякій фабричный, какъ только проникается сознаніемъ личнаго превосходства своего надъ пахаремъ и лапотникомъ,---жилета, которымъ такъ справедливо гордился и дорожилъ Захаръ,---жилета не было!.. Оставались одна только ситцевая, розовал ру-башка и картузъ; да и тѣ сохраняли такие сокрушительные слѣды дождей, пыли и времени, смотрѣли такъ жалко, что наносили рѣшительное пораженіе внѣшнему достопіству сельскаго франта. Даже лицо его какъ будто износилось заодно съ картузомъ и рубашкой; опо, конечно, могло бы точно такъ же плѣнять серпуховскихъ мѣщанокъ и фабричныхъ дѣвокъ, но не отличалось уже прежней полнотой и румянцемъ. Видно было, что Захаръ съ

21*

— 324 —

того времени, какъ простился съ Г.І.ѣбомъ, питался не
одними калачами да сайками. За плечами его болталась,
на концѣ палки, баранья шубенка такого отчаяннаго вида,
какъ словно часа два сряду стрѣляли въ нее пулями. Не-
вредимою осталась одна гармонія, да и то потому, я ду-
маю, что материалы, ее составлявшіе, состояли большею
частію изъ мѣди и дерева.

Со всѣмъ тѣмъ, Захаръ все-таки глядѣлъ съ прежнею
наглостью и самоувѣренностью, не думать унывать и.п.
падать духомъ. Въ ястребныхъ глазахъ его было даже
что-то презрительно-насмѣшливое, когда случайно обраща-
лись они на прорѣхи рубашки. Казалось, жалкіе остатки
„форсистой“ одежды были не на плечахъ его, а лежали
скомканные на землѣ, и онъ попиралъ ихъ ногами, какъ
предметы, недостойные вниманія.

Съ такимъ видомъ приблизился онъ къ хозяйкѣ при-
емыша. Онъ полошелъ, однакожъ, не вдругъ: шаговъ за
десять, когда Дуня не подозрѣвала о его прибытіи, За-
харъ остановился, чтобы оправиться. Глаза его, между
тѣмъ, любопытно слѣдили за каждымъ двигеніемъ моло-
денькой, хорошенькой бабенки; они поочередно перебѣ-
гали отъ полу-обнаженной груди, которую позволяло раз-
личать сбоку наклоненное положеніе женщины, къ пол-
нымъ, бѣнымъ рукамъ, открытымъ выше локтя, и обна-
женнымъ ногамъ, стоявшимъ въ ручьѣ и подрумяненнымъ
брязгами холодной воды. Нельзя сказать утвердительно,
какое впечатѣніе произвелъ на Захара этотъ осмотрѣ;
онъ казался сначала какъ будто удивленнымъ. Въ быт-
ность свою у Глѣба онъ не удостоивалъ почти внима-
ніемъ хозяйку Гришки: называлъ ее „сухопарой козой",
„жимолостью“ и другими именами. Надо полагать, одна-
кожъ, что на этотъ разъ Захаръ отказывался отъ преж-
няго мнѣнія, и впечатѣніе, произведенное на него моло-
дою женщиною, относилось къ ея чести. Онъ даже под-
мигнулъ, съ какимъ-то особеннымъ лукавствомъ, лѣвымъ
глазомъ и, сдѣлавъ выразительный знакъ бровями, по-
шелъ прямо къ Дунѣ, не переставая охорашиваться.

— Здравствуй, Дунюшка!.. Какъ вы, Авдотья Кон-
дратьевна, живете-можете! сказалъ Захаръ, самодовольно
ухмыляясь, между тѣмъ какъ Дуня поспѣшно застегивала
запонку сорочки и обдергивала приподнятую поняву.

— Здравствуй, отвѣчала она, не обнаруживая ни ра-
дости, ни досады.

— 325 —

Мало-по-малу, съ внутреннимъ довольствомъ, изъ памятныя изгладились слова тещи, которая увѣряла всегда, что Захаръ былъ главнымъ виновникомъ первыхъ ея горестей; она совсемъ почти забыла бывшаго товарища мужа.

— Не узнаешь, что ли?.. промолвилъ Захаръ, потряхивая головою,—сдается, не такъ, чтобы очень давно не видались,— старый дружокъ!..

— Какъ забыть?.. помню! вымолвила она, на этотъ разъ не очень весело, — откуда?.. прибавила она, принимаясь укладывать готовое бѣлье.

— А я изъ Клишина: тамъ и переѣхалъ; все бегомъ шелъ... Да не объ этомъ рѣчъ: я, примѣрно, все насчетъ... разъ такъ со старымъ-то дружкомъ встрѣчаются?.. Какъ словно и не узнала меня!.. А я такъ вотъ взглянулъ только въ звѣту сторону, нарочно съ дороги свернулъ... Ужъ вотъ тебя такъ мудрено признать—ей-Богу, правда!.. Вишь, какъ потолстѣла... какъ есть коломенская купчиха; расприкрасныя стали!.. Только бы и смотрѣлъ на тебя... Эхъ! произнесъ Захаръ, слѣдавъ какой-то звукъ губами.

Дуня ничего не отвѣчала: она бросила взглядъ къ воротамъ и торопливо стала укладывать бѣлье на коромысло.

— А что, ваши всѣ дома?.. спросилъ Захаръ.

— Дома, отвѣчала Дуня, подымая коромысла и уравнивая ихъ на плечахъ.

— Плечики насть: дай подсоблю, обязательно промолвилъ Захаръ.

— Не надо: сама управлюсь.

— Что жъ такъ?

— Да такъ; сама принесла, сама и отнесу, сухо скажала Дуня, направляясь къ избамъ.

Захаръ пріостановился, поглядѣлъ ей вслѣдъ и знаменательно подмигнулъ глазомъ; во все время, какъ подымался онъ за нею по площадкѣ, губы его сохраняли насѣшливую улыбку — улыбку самонадѣяннаго человѣка, претерпѣвшаго легкую неудачу. Ястребные глаза его сильнѣйшимъ образомъ противорѣчили, однакожъ, выраженію губъ: они не отрывались отъ молодой женщины и съ жаднымъ любопытствомъ слѣднице за нею.

Вступивъ подъ ворота, Захаръ тотчасъ же оставилъ свое преслѣдованіе и прямо пошелъ къ Глѣбу и Гришкѣ, которые работали подъ навѣсомъ.

— Здорово, хозяинъ! молодцовато воскликнулъ Захаръ,

— 326 —

приподымая картузъ и дружелюбно кивая головою гришкѣ, который поспѣшилъ отвѣтить товарищу тѣмъ же знакомъ.

— Здорово, братъ! проговорилъ Глѣбъ съ разстановкою,—отколѣ Богъ несетъ?

— А я теперича изъ Клишина; тамъ и переѣхалъ...

— А, примѣрно, гдѣ жилъ, спрашиваю? Переѣхать вездѣ можно, сказалъ старикъ, пристально оглядывая гостя.

— Килъ больше по фабрикамъ... больше въ Серпуховѣ... тамъ есть у меня пріятель-фабрикантъ... у него больше пробавлялся, отвѣчалъ, безъ запинки, Захаръ.

— Такъ что жъ ты такой общипанный? Стало-быть, пріятел-то худо расчелся?

— Нѣтъ, расчелся какъ сѣдуетъ!.. Въ себѣ перемѣны не вижу, все какъ быть должонъ! рѣшительно возразилъ Захаръ.

— Я говорю, какъ у насъ жилъ, локти, примѣрно, цѣлы были. Вотъ что я говорю.

— Мы носимъ по времени. Нарочно не взялъ хорошей одежды: оставилъ въ „Горахъ“, у пріятеля.. Хорошо и въ этой теперича: вишу, грязь, слякоть какалъ, самому давай Богъ притащиться, не токмо съ пожитками.

— Что жъ, наниматься пришелъ?

— Пожалуй... потому больше, время теперича слободное... такимъ манеромъ, коли надобность есть, можемъ опять послужить.

— Нужды чтобы очень большой нѣту..., а все одно, взять можно, проговорилъ старикъ, старался показать совершенный-йшее равнодушіе и не замѣчая, какъ Гришка подавалъ знаки, пояснявшіе Захару, что онъ пришелъ въ самонужную нору.

Глѣбъ, действительно, нуждался въ работникѣ; еще за двѣ недѣли передъ этимъ навѣдывался онъ въ Комарево и просилъ приспать ему батрака, если такой найдется, просилъ приспать въ наискорѣйшемъ времени. Появленіе Захара избавляло Глѣба отъ лишнихъ хлопотъ.

— Онъ хоша проклажаться и любитъ, да. по крайности, человѣкъ знакомый; знаю я его обычай, знаю, какъ съ нимъ и поуправиться, Другого наймешь, каковъ еще будетъ!

Разсуждая такимъ образомъ, старикъ не терялъ изъ виду прорѣхъ, которыми покрыта была одежда Захара. Эти прорѣхи служили основою мнѣгимъ соображеніемъ

— 327 —

въ головѣ хитрато старика. Сомнѣваясь въ существова-
ніи горскихъ и серпуховскихъ пріятелей, а также и въ
одеждѣ, ввѣренной будто бы ихъ попеченію, Глѣбъ смек-
нулъ въ одно мгновеніе ока, что въ дѣлахъ Захара стали,
какъ говорится, „тѣсные постояльцы“, и что, слѣдственно,
ему будетъ теперь не до торговъ—что дашь, то и возь-
метъ. Догадки старика были вѣрны во всѣхъ отноше-
ніяхъ. Захару приходилось хоть въ петлю лѣзь; не-
смотря на знаки Гришки, которые поясняли ему, что
работникъ нуженъ, онъ рѣшился не запрашивать боль-
шой пѣны, опасаясь, чтобы старикъ, чего добро, не
отказалъ взять его.

— Ну, что же? коли наниматься пришелъ, можно...
Пойдемъ въ избу: тамъ переговоримъ; къ тому, и обѣ-
дать время, сказалъ Глѣбъ, покрякивая и приподымаясь
на ноги.

Результатомъ переговора было то, что Захаръ нанялся
до осени, помѣсячно, у прежняго своего хозяина, Глѣба
Савинова.

— Вотъ нелегкая принесла, прости Господи! сказала
тетушка Анна, оставшись съ глазу на глазъ съ Дуней
послѣ объѣда,— тѣфу! провались онъ совсемъ мѣ!.. Вотъ, Ду-
нюшка, погляди, коли опять не завертитъ Гришку. И въ
ту-то пору убивалась ты все черезъ него, безнутнаго; я
сама не однова и рѣчи-то его непутныя слушала... Тотъ,
вѣстимо, и радъ тому: парень, знамо, еще глупый; во
всемъ его, касатушка, слушаетъ... Ужъ такъ супротивень
минѣ этотъ охаверникъ Захаръ, такъ супротивень... не
глядѣли бы глаза монъ!.. Номяни мое слово, коли опять
не свертитъ, окаянный, парня-то... словно приворожилъ
его къ себѣ... Чай, смотри ужъ теперь гдѣ ни-на-есть
шушкуваются: знамо, тотъ, глупый, и радъ звотому!

— И то, матушка, радъ, печально вымолвила Дуня,—
во весь объѣдь только и дѣло, что переглядывались...

— О-охъ! то-то, вотъ, болѣзная, не падить бы его въ
домъ пущать! перебила старушка, нетерпѣливо качая го-
ловою,— да что ты съ нимъ, съ нашимъ старикомъ, дѣ-
лать-то станешь!.. Ноди-ка скажи ему, сунься-ка—съ чѣмъ
пришла, съ тѣмъ и уйдешь; ничегоонько-то онъ въ толкъ
не возьметъ... Такой ужъ, видно, человѣкъ на свѣтѣ уро-
дился! Скажи ему, хуже еще упрется; ину пору самъ ви-
дить: дѣло ты говоришь, а перемѣны все нѣтъ никакой;
что сказалъ напередъ: худо ли, хорошо ли, на томъ и

— 328 —

поставить,—по его чтоб было!.. И съ чего это польстился такъ на Захара на этого? Самъ вѣдь, касатка, на него жалился: и такой, молѣ, и сякой, говорилъ... а теперь опять взялъ... То-то вотъ, родная, корысть-то добре обуяла его; къ старости не надыть бы этому; а онъ пуще еще сталъ любить деньгу. Вотъ хошь бы намедни, говорю это ему: горшки, молѣ, говорю, перебиты; кунить, говорю, надо... сама говорю такъ-то, а у самой такъ вотъ по сердцу-то и подкатилось, словно и не вѣсть о какой бѣдѣ толкую ему: до того довелѣ, касатка! какъ закричить на меня, насилу ноги уплела,— гроша мѣднаго не далѣ... Вотъ вѣдь скупость-то какая!.. Больше, думаю, и польстился на Захара, нанятъ его—мало денегъ запросилъ... Того, можетъ-статься, не вѣдаетъ: этакого охаверника безпутнаго и даромъ-то никто не возьметъ... чай, такъ, безъ мѣста гдѣ-нибудь шатался, провалиться бы ему стамши! Не видишь его, помянешь только,— и тутъ нагрѣшишь! заключила съ сердцемъ старушка.

Догадки тетушки Анны не замедлили оправдаться. Прошло его небсколько дней послѣ прихода Захара, а Дуня усилѣла уже замѣтить въ своемъ мужѣ значительную перемѣну. Спустя мѣсяцъ какой-нибудь, Гришка окончательно не тѣмъ сталъ, чѣмъ былъ до появленія товарища. Онъ не то, чтобы возобновилъ прежнее упорное молчаніе или снова сдѣлался мраченъ въ обращеніи съ женою,—совсѣмъ напротивъ: на этотъ разъ Гришка представлялъ изъ себя какого-то отчаяннаго лихача, безшабашнаго гуляку. Онъ не переставалъ хвастать передъ женою; говорилъ, что плевать теперь хочетъ на старика, въ грошъ его не ставить и не боятся настолько,—при этомъ онъ показывалъ кончикъ прута или соломки и отплевывалъ обыкновенно точь-въ-точь, какъ дѣлалъ Захаръ; говорилъ, что самъ сталъ себѣ хозяинъ, самъ обзавелся семьею, самъ надъ собой властень, никого не уважить—и покажи ему только видъ какой, только его и знали: возьметъ жену, ребенка, станетъ жить своей волей; о мѣстахъ заботиться нечего: мѣстовъ не оберешься,—и не здѣшнимъ чета! Захаръ и то говорилъ, что такую ловкую бабенку, какъ Дуня, съ радостью примутъ на любой фабрикѣ, что самъ Захаръ похлопочетъ объ этомъ; что-жъ касается до Гришки, и толковать нечего! только свистни они съ Захаромъ, всѣ фабрики настежь, выбирай изъ любка-любую! То-то будетъ житье! Эхъ-ма, загуляемъ! держись только!

— 329 —

Когда Дуня останавливала его, онъ начиналъ браниться, заставлялъ ее молчать или, что еще хуже, начиналъ трунить надъ нею въ присутствіи Захара, называлъ ее просто дурой, часто даже самъ вызывалъ Захара посмѣяться надъ нею.

Дружба приемыша съ работникомъ упрочивалась каждый день. Захаръ, повидимому, сложилъ передъ Гришкой величавое свое достоинство: онъ обращался съ нимъ какъ съ ровней. Они были неразлучны. Дуня поминутно заставала ихъ сидящихъ въ какомъ-нибудь украйномъ мѣстѣ двора или въ лодкѣ. Захаръ пѣлъ пѣсни, наигрывая на гармоніи, или разговаривалъ. Гришка слушалъ его и украдкою покуривалъ трубку. Посреди этихъ дружескихъ разговоровъ, не разъ приводилось ей слышать собственное свое имя, произносимое съ похвалою. Дружескія чувства Захара были такъ сильны, что невольно обращались на жену пріятеля. Онъ принималъ живѣйшее участіе во всѣхъ трудахъ ей. Требовалось ли нести бѣлье на ручей и отдать кому-нибудь на руки ребенка, Захаръ являлся тотчасъ же къ услугамъ; онъ не спускалъ съ нел ястребныхъ глазъ, старался всячески угодить ей и слѣдовалъ за ней повсюду. Скромность Захара заставляла его устроивать всегда такимъ образомъ, чтобы всѣ эти ухаживанія и угожденія оставались тайною для домашнихъ и были известны одной только молодицѣ. Казалось, онъ вовсе не замѣчалъ, какъ сухо, какъ досадливо принимаемы были всегда молодой женщиной его услуги; она рѣдко даже отвѣчала ему, чаще всего отворачивалась и отходила прочь. Любезность Захара только возрастала. Стоило Дунѣ показаться одной на дворѣ или у огорода, она непремѣнно встрѣчала работника. Онъ дѣлалъ всегда видъ, какъ будто встрѣча произошла случайно; а между тѣмъ, откуда ни возьмись, въ рукахъ его появлялась неожиданно гармонія. Онъ прислонялся плечомъ къ воротамъ или плетню и, умильно поглядывая на Дуню, тотчасъ же запѣвалъ, вполголоса, какую-нибудь пѣсню, слегка подыгрывая на гармоніи. При малѣйшемъ движеніи молодки, онъ обращалъ глаза въ другую сторону, замолкалъ и ограничивался тѣмъ лишь, что сохранялъ прежнюю молодецкую осанку.

Но мало-по-малу, вмѣстѣ съ любезностью, въ немъ стала появляться особенная какая-то смѣлость. Разъ даже началъ онъ заигрывать съ Дуней. Кромѣ молоденькой бабы и работника, на дворѣ никого не было. Окинувъ быстрымъ

— 330 —

взглядомъ навѣсы и крылечко, Захаръ ловко подкрался къ Дунѣ и нѣжно прошепталъ:

— Эки вы сахарныя, Авдотья Кондратьевна!

— Отстань! сказала она, вся всныхнувъ отъ негодований, и такъ сильно ударила его кулакомъ, что онъ отскочилъ въ сторону.

— Что же это вы какъ сниснитесь?.. полно, Дунюшка!.. промолвилъ Захаръ, снова приближаясь.

— Подступься только, низкій ты этакой! вскричала она, сжимая кулаки и становясь въ оборонительное положеніе.

— Ш-т! что ты кричишь-то... словно рѣжутъ тебя... произнесъ онъ, оглядываясь вокругъ.

— Нѣтъ, буду кричать—нарочно буду кричать...

— Полно тебя... ш-т!.. Авдотья Кондратьевна... перестань...

— Чего ты грозишь-то? чего стращаешь? думаешь, испугалась, подхватила она, все больѣе и больѣе возвышая голосъ.—Нарочно буду кричать: пускай всѣ придутъ,—пускай всѣ узнаютъ, какой ты есть человѣкъ... Все разскажу про тебя, всѣ дѣла твои... Ахъ ты, низкій! да я и смотрѣть то на тебя не хочу! Низкій этакой! кричала Дуня вслѣдъ Захару, который улепетывалъ со всѣхъ ногъ въ заднія ворота.

„А! такъ-то ты, голубушка!" подумалъ Захаръ, приставляя глаза къ щелямъ плетня и пугливо оглядывая дворъ. „Ахъ ты, шушера! погоди-жъ, коли такъ: я тебя дамъ знать; будешь помнить Захарку!"

Къ счастію Захара, на голосъ Дупи никто не явился: всѣ домашніе находились на дальнемъ концѣ площадки,— и похожденіе его прошло никѣмъ не замѣченнымъ.

Съ того же дня Захаръ перемѣнилъ свое обращеніе съ Дуней. Онъ понялъ, что тутъ не то, что съ фабричными дѣвками: смѣлостью и удалю ничего не возьмешь—надо вести дѣло исподволь. Основываясь на этомъ, онъ совершенно оставилъ на первое время свои преслѣдованія и принялъ видъ человѣка, котораго обругали или оскорбили самымъ незаслуженнымъ образомъ.

— За что тогда осерчала на меня! сказалъ онъ при случае Дунѣ.—Маленечко такъ... посмѣялся... пошутилъ... а тебя и не вѣсть что, примѣрно, показалось! Эхъ, Авдотья Кондратьевна! ошиблась ты во мнѣ! не тотъ, примѣрно, Захаръ человѣкъ есть: добрая душа моя! Я не токмо тебя жалѣю: живучи въ одномъ домѣ, все узнаешь;—мужа тво-

— 331 —

его добру учу,— черезъ эвто больше учу, выходитъ, тебя
жалъю... Кабы не я, не слова мои, не тѣ бы были черезъ
него твои слезы! заключилъ Захаръ съ неподражаемымъ
примодушіемъ.

Въ его голосѣ былъ даже слышенъ упрекъ оскорблен-
ной добройѣтели, которая приняла твердую рѣшимость
отплачивать добромъ за причиненное зло.

И въ самомъ дѣлѣ, движимый, вѣроятно, этой мыслію,
сталъ онъ съ нѣкоторыхъ поръ еще усерднѣе наставлять
своего товарища. Дѣйствія Захара оставались совершенно
закрытыми для домашнихъ. Но разутные поступки все
равно, что элыя сѣмена: какъ глубоко ни захватывай пхъ
въ землю, рано или поздно, окажутся они на поверхности.
Первый плодъ Захарова поѣва былъ небольшой зеленый
штофъ, именуемый въ простонародьи „косушкой", который
случайно увидѣла Дуня въ рукахъ своего мужа. За этимъ
штофомъ не замедлили послѣдовать многіе штофы. На-
ставленія Захара попали, видно, въ плодоносную почву.
Нерѣдко, въ ночное время, когда всѣ спали крѣпкимъ
сномъ въ домѣ стараго рыбака, Гришка украдкою выби-
рался изъ клѣти, исчезалъ въ заднихъ воротахъ. Опа-
сясь навлечь на себя гнѣвъ мужа, Дуня дѣлала видъ,
какъ будто ничего не замѣчаетъ. Этой мѣрой она думала
сохранить къ себѣ доброе расположеніе мужа. Говорить
ему или усовѣщевать его—не поможетъ; пускай же по
крайней мѣрѣ думаетъ онъ, что жена или ничего не ви-
дитъ, или заодно съ нимъ. Со всѣмъ тѣмъ, какъ только
исчезалъ Гришка, она поспѣшно приподымалась съ постели
и отправлялась по слѣдамъ его; она ясно различала тогда,
при трепетномъ мерцаніи звѣздъ, какъ Гришку встрѣчалъ
кто-то на дальнемъ концѣ площадки, и какъ потомъ оба
они садились въ челнокъ и переплывали Оку. Куда и за-
чѣмъ отправлялись Захаръ и Гришка—Дуня не знала.
Часто, полная безпокойства и трепетныхъ ожиданій, про-
сиживала она цѣлую ночь на заваленкѣ, отрываясь только,
чтобы покормить ребенка. Результатъ тайныхъ переправъ
черезъ Оку былъ всегда тотъ, что Гришка возвращался
шибко навеселѣ. Разъ даже пришелъ онъ до того хме-
ленъ, что началъ шумѣть и разбудилъ тетушку Анну,
спавшую, съ молодыми, въ смежной кѣтушкѣ.

— Что ты, безпутный, дѣлаешь-то, а? Что ты дѣлаешь?
съ негодованіемъ заговорила старушка, прикладывая по-
перемѣнно то ухо, то губы къ плетню, отдѣлившему ее

— 332 —

отъ Гришки; — ахъ ты, потерянный ты этакой!.. такъ-то ты!.. погоди, погоди, дай старику-то встать: онъ те дасть пьянствовать, безпутный ты этакой!..

При этомъ Гришка, грозившій въ самую эту минуту выбросить старика изъ саней, притихъ, какъ будто мгновенно опустили его на самое дно Оки. Уложивъ мужа, Дуня тотчасъ же пошла къ тещѣ и упросила ее ничего не говорить Глѣбу; тетушка Анна долго не соглашалась: ей всего больше хотѣлось вывести на свѣжую воду этого и.лута-мошенника Захара, — но подъ конецъ умилостивилась и дала объщаніе молчать до поры, до времени. Все это ни къ чему, однакожъ, не послужило. Хотя Глѣбу действительно ничего не видалъ, не слыхалъ и даже не подозрѣвалъ, но онъ все узналъ на другое же утро. Случай помогъ ему въ этомъ.

Глѣбу встрѣтилась надобность побывать чѣмъ-свѣтъ въ Комаревѣ; онъ узналъ наканунѣ, что одному изъ комаревскихъ фабрикантовъ требовалась для крестьянъ свѣжая рыбка: рыбка такая была у него, и онъ поспѣшилъ сообщить объ этомъ по принадлежности. Почти у самаго входа въ Комарево, недалеко отъ кабака Герасима, столкнулся онъ съ братомъ фабриканта, къ которому шелъ.

— А я вотъ, Глѣбъ Савинычъ, только что искалъ паренечка къ тебе послать, сказалъ, здороваясь, фабрикантъ.

— Рыбка, что ли, нужна? спросилъ старикъ, какъ бы съ трудомъ догадываясь о предметѣ посылки.

— Есть, что ли?

— Найдется... можно...

— Ну, такъ принеси; мотри, скорѣй только; я и то было встрѣтилъ вечоръ твоихъ молодцовъ: хотѣлъ наказать имъ...

— Какихъ молодцовъ? перебилъ Глѣбъ.

— Какихъ! Извѣстно какихъ: твоего работника да еще другого... Григорья, что ли?

— Гдѣ жъ ты ихъ встрѣлъ?

— Гдѣ! Извѣстно гдѣ: у насъ, въ Комаревѣ.

— Я не зналъ, что они сюда ходятъ, проговорилъ удивленный старикъ.

— Гдѣ жъ тебя знать: бываютъ не днемъ — ночью; у васъ, я чай, всѣ давно спятъ.

— За какою же надобностью сюда приходили?

— Экой ты, братецъ ты мой, чудной какой! народъ молодой: погулять хочетъ... Потому больше вечоръ и не

— 333 —

наказывалъ имъ объ рыбѣ: оба больно хмельны были;
ну, да теперь самъ знаешь. Неси же скорѣй, смотри,
рису-то!..

— Ладно, сейчасъ будетъ! проговорилъ Глѣбъ, нахму-
ривая орови и почесывая затылокъ.

Старый рыбакъ показалъ видъ, что идетъ домой, но
какъ только фабрикантъ исчезъ въ воротахъ, онъ поспѣшно
вернулся назадъ и вошелъ въ кабакъ.

— А что, примѣрно, Герасимъ, спросилъ Глѣбъ, обра-
щая глаза на безжизненное, отекшее лицо цѣловальника,—
были у тебя вечоръ... мои робята?..

— Ня знаю!.. никакихъ я твоихъ робятъ ня знаю... про-
говорилъ Герасимъ, едва поворачивая голову къ собесѣд-
нику и медленно похлопывая красными вѣками.

— Какъ не знаешь? нетерпѣливо вымолвилъ старицъ.—
Ты должонъ знать... потому это, примѣрно, твое выходитъ
дѣло знать, кто у тебя бываетъ... не тысяча человѣкъ
сидитъ у тебя по ночамъ... должонъ знать!..

— Не мое дѣло! невозмутимо проговорилъ цѣловаль-
никъ, шлепая котами и направляясь за сосѣднюю пере-
городку.

Глѣбъ, у которого раскипѣлось уже сердце, хотѣлъ
было послѣдовать за нимъ, но въ самую эту минуту глаза
его встрѣтились съ глазами племянника смѣдовскаго мель-
ника—того самаго, что присталъ къ нему на комаревской
ляртаркѣ. Это обстоятельство нимало не остановило бы
старика, если объ не замѣтилъ онъ, что племянникъ мель-
ника мигалъ ему изо всей мочи, указывая на выходную
дверь кабака. Глѣбъ кивнулъ головою и тотчасъ же вы-
шелъ на улицу. Черезъ минуту явился за нимъ мельни-
ковъ племянникъ.

— Чего тебѣ? спросилъ Глѣбъ.

— Нѣтъ, погоди: здѣсь не годится; завернемъ за уголъ,
Глѣбъ Савинычъ, неравно Герасимъ увидитъ...

— А что тебѣ до него?

— Нѣтъ, не годится; осерчаетъ...

— Тыфу, чтобы васъ всехъ! съ сердцемъ произнесь
Глѣбъ, поворачивая, однакожъ, за уголъ.

— Ты спрашивалъ, Глѣбъ Савинычъ, про работника
да еще про своего... какъ бишь его!..

— Ну!

— Ну, точно, былъ это они вечоръ здѣсь, самъ видѣлъ,
своими глазами; ужъ такъ-то гуляли... и-и! То-то, вотъ,

— 334 —

говорилъ тебя тогда: самый что ни есть пропацій этотъ твой Захарка! право же, ну; отсохли мон руки, коли го-дится тебя такой человѣкъ; не по тебе совсемъ мъ...

— Объ этомъ суммѣваться мое дѣло; тебя не спраши-ваютъ; а, примѣрно, знать хочу, чѣмъ они расплачивались за вино... али, можетъ, въ долгъ брали?..

— Расплачивались чѣмъ?.. Захаръ поить; онъ распла-чивался, — деньгами расплачивался... а то чѣмъ же?..

— А не видалъ—рыбы, примѣрно, съ ними не было? не расплачивались они рыбой?.. перебилъ старикъ, при-стально взглядывая въ лицо собесѣдника.

— Нѣтъ, рыбы не видалъ: платили деньгами; да все вѣдь одно... Ну, право же слово, не годится онъ тебя, не тотъ человѣкъ... я говорилъ тогда... Право, не годится; онъ и пар-ня-то твоего споить! усердствовалъ племянникъ мельника.

Но рыбаку только и надо было знать. Онъ повернулся спиною къ парню и безъ дальнíchъ объясненій вышелъ изъ Комарева.

Принимая въ соображеніе неудовольствіе, съ какимъ выслушивать Глѣбъ разсказъ фабриканта, можно было ду-мать, что чуство досады превратится въ ярость, когда онъ окончательно удостовѣрится въ истинѣ всего слышан-наго. Вышло совсемъ другое: извѣстіе, что платилъ За-харъ, и притомъ платилъ деньгами, мгновенно угемонило гнѣвъ старика. Первою мыслью его, какъ только провѣ-далъ онъ о ночной прогулкѣ парней, было то, что Захаръ и Гришка утаиваютъ отъ него пойманную рыбу, ловить ее втихомолку, по ночамъ, безъ его вѣдома, и даютъ ее въ обмѣнъ за вино. Надо отнести къ чести рыбака: его въ этомъ случае не столько возмущала пропажа рыбы (хотя и это отчасти щемило его за сердце), сколько самый поступокъ. Родного сына, самого Ваню, не помиловалъ бы онъ,—ни за что не помиловать бы за воровство. Глѣбъ пришелъ все-таки къ тому заключенію, что надо дать на-прягай Гришка и Захару. Онъ, конечно, не ограничился бы этимъ, если объ зналъ, въ какой мѣрѣ повторялись ночныя гулянки и попойки; но старикъ, какъ мы уже имѣли случай замѣтить, ничего не подозрѣвалилъ. Онъ ду-малъ, что это была первая продѣлка пріемыша въ такомъ родѣ, первое его послушаніе, и потому рѣшился только постращать его хорошоенько, чтобы напередъ страхъ имѣлъ. А то, пожалуй, не сократить парня — дойдетъ и до того дѣло, взаправду станутъ красть рыбу.

— 335 —

Такому снисходительному рѣшенію не мало также способствовало хорошее расположеніе старика, который радовался втихомолку случаю выгодно событь пойманную вчера рыбку. Рыбка, въ послѣднее время, действительно плохо что-то ловилась и приносила рѣдкіе барыши: нельзя же было не порадоваться!

Когда челнокъ Глѣба присталъ къ берегу, Захаръ и Гришка занимались на площадкѣ развѣшиваніемъ бредня.

Оставивъ весло и шапку въ челнокѣ, старикъ прямо пошелъ къ приемышу.

— Гдѣ ты былъ нонче ночью, а? спросилъ онъ, остававливаясь передъ парнемъ.

При этомъ неожиданномъ вопросѣ, Гришка осталѣнѣлъ, какъ будто его стукнули по головѣ; онъ онѣшилъ совершенно.

Захаръ, между тѣмъ, поспѣшно отошелъ нѣсколько шатовъ, пригнулся къ бредню и такъ усердно принялся за работу, что можно было думать, что онъ ничего не слышитъ и не видитъ.

— Тебя спрашиваютъ, говори, гдѣ былъ? нетерпѣливо повторилъ старикъ.

— Я... батюшка... гдѣ?.. Я не знаю, про что ты говоришь, пробормоталъ Гришка, пяτясь назадъ и украдкою косясь на Захара.

Но Захару было не до Гришки: работа, казалось, поглощала его совершенно.

— Ты со мной толкомъ говори! сказалъ Глѣбъ, возвышая гоюсь.—Что ты мнѣ турусы путаешь... говори,—ну!..

— Гдѣ жъ мнѣ быть, коли не дома?.. оправляясь произнесъ парень.

— Ой-ли!.. а кто жъ въ кабакѣ-то былъ, а?..

— Провалиться мнѣ на этомъ... началъ было Гришка, но старикъ не далъ ему договорить.

— Ну, ладно, промолвилъ онъ, нахмуривая брови и поворачиваясь къ работнику.—Захаръ, поди сюда и ты...

Захаръ быстро выпрямился, весело тряхнулъ волосами и приблизился, сохраняя на лицѣ своемъ выраженіе школьника, котораго учитель вызываетъ на середину класса, съ тѣмъ, чтобы поставить въ примѣръ товарищамъ.

— Ну, слушай!.. слушай и ты!.. произнесъ старикъ, обращал суровые взгляды поочередно то на одного, то на другого.—У меня, чтобъ это было въ послѣдній, — слышь, въ послѣдній, говорю! Узнаю, раздѣлаюсь съ вами по-

— 336 —

свойски: тебя проучу... ты у меня на этомъ мѣстѣ трое
сутокъ проваляешься, я те найду огромное мѣсто... Тебя,
Захаръ, одного-единаго часу держать не стану, со двора
сгоню! Коли пьянствовать хочешь, ступай къ своимъ прія-
телямъ въ Серпуховъ, либо въ другое мѣсто: тамъ и рас-
путничай!.. А то пришелъ въ чужой домъ, къ чужимъ
людямъ, да другихъ еще сманивать вздумалъ!.. Зависть
беретъ, видно, на хорошее житье; самъ распутствуешь,
довелъ себя до того—одни лохмотья на спинѣ только и
есть... и другихъ къ тому же подвести хочешь!.. Губи
себя самъ, коли пришла такая охота, жизнь тебя не до-
рога; дображничаешь до сумы; дойдешь, можетъ-статься,
и до того, — кандалы набьютъ, дарового хлѣбца отвѣ-
даешь, узнаешь, примѣрно, въ какихъ мѣстахъ остроги
столѣй!.. За худымъ пошелъ—худое и найдешь... Другихъ
только не тронь; самъ съ собою управляйся, какъ знаешь;
пожалуй, вовсе не наблюдай себя, — а къ чужимъ людямъ
пришелъ, живи какъ велять — вотъ что! А ты, Гришка,
въ послѣдній говорю: выкинь дурь изъ головы; увижу
что, оборони тебя Богъ; тогда на себя одного пеняй: самъ,
значитъ, захотѣлъ—говорено было!.. Ну, пошелъ въ избу,
спроси у старухи ведро да сюда неси! неожиданно заклю-
чилъ Глѣбъ, поворачиваясь лицомъ къ Окѣ.

Онъ направился къ ручью. Почти противъ того мѣста,
гдѣ ручей впадалъ въ рѣку, изъ воды выглядывала вер-
хушка огромной пленой корзины, куда Глѣбъ пряталъ
живую рыбу. Нока выбиралъ онъ изъ этого самодѣльнаго
садка рыбу, пріемышъ успѣлъ вернуться съ ведромъ.

Нѣ сколько минутъ спустя, оба отчалили отъ берега.

Во все это время Захаръ не переставалъ возиться съ
бреднемъ; усердіе его было безпримѣрно: онъ не поднялъ
даже головы надъ работой!

Какимъ образомъ, стоя спиною къ Окѣ, могъ увидѣть
Захаръ, что Глѣбъ перехвалъ рѣку и какъ затѣмъ исчезъ
въ кустахъ — неизвѣстно; но только онъ мгновенно трях-
нулъ головою, плюнулъ сажени на три и развалился на
пескѣ. Глаза его сѣдили съ какимъ-то петерпѣливымъ
лугавствомъ за Гришкой, который возвращался назадъ.

Увидѣвъ нахмуренное лицо пріемыша, Захаръ залился
тоненькимъ, дребезжащимъ смѣхомъ.

Гришка отвернулся и съ досадою бросилъ весло. Послѣ
того онъ сѣлъ на земь, уткнулъ локти въ колѣни и по-
ложилъ голову въ ладони.

— 337 —

Выходка эта окончательно, повидимому, распотѣшила Захара: онъ залился еще звончѣе прежняго.

— Ну, что глотку-то дерешь? съ сердцемъ сказалъ приемышъ, — тебѣ все смѣшки да смѣшки...

— А то какъ же! по-бабьи зарюмить, стало-быть? на-смѣшливо перебилъ Захаръ. — Ай да Глѣбъ Савинычъ! уважилъ, нечего сказать!.. Ну, что жъ ты, братецъ ты мой, поплачь хошь однимъ глазкомъ... то-то поглядѣлъ бы на тебя!.. Э-хъ!.. дѣтина, дѣтина, не стоишь ты алтына! промолвилъ Захаръ.

И лицо его сдѣлалось вдругъ недовольнымъ.

— Гдѣ тебя жить въ людяхъ по своей волѣ, продолжалъ онъ, тономъ презрѣнія, — только что вотъ кура-кишься! „я, да я!“, а покажи кула-къ: „батюшка, взми-луйся!“ оторопѣлъ, тотчасъ и на попятный...

— Видали мы и тебя... самъ больно хороберъ... что жъ ты молчалъ-то! проворчалъ Гришка.

— Не о себѣ говорю, дружище! произнесъ, поддразни-вая, Захаръ,—мое дѣло сторона; нонче здѣсь, завтра нѣтъ меня! не съ чего шуму заводить: взялъ пачпортъ, да и былъ таковъ; сами по себѣ живемъ; такимъ манеромъ, Глѣбъ ли, другой ли хозяинъ, командовать нами не мо-жетъ никто; кричи онъ, надсажайся: для насъ это все единственно; черезъ это насъ не убудетъ! Тебѣ съ нимъ жить: оттого, примѣрно, и говорю; поддавайся ему, онъ те не такъ еще скрутить!..

Гришка ничего не отвѣчалъ и только отвернулся.

Захаръ также отвернулся, подперся локтемъ и принялся безпечно посвистывать. Такъ прошло нѣсколько минутъ. Наконецъ Захаръ снова обратился къ приемышу; на лицѣ его не было уже замѣтно признака насмѣшки или пре-зрѣнія.

— Гришка, сказалъ онъ тономъ дружбы и товарище-ства, — полно тебѣ... Ну, что ты, въ самомъ дѣлѣ? Слу-шай: вѣдь дѣло-то, братецъ ты мой, выходитъ неладно; надо полагать, кто-нибудь изъ домашнихъ сфискалилъ. Самъ старикъ, какъ есть, ничего не зналъ!

— Старуха сказала; она и то намедни грозилась, отвѣ-чалъ Гришка, откидывая назадъ волосы.

— Ну, пѣтъ, брать, сдается не такъ. У нея коли на-добность есть какая, подступить не смѣетъ, три дня округъ мужа-то ходить.

— Кто-жъ, по-твоему?.. жена? та не посмѣетъ.

22

— 338 —

— Что говорить! тебя спросится!

— Небось, не скажетъ: побоится.

— Какъ не боиться!

— Знамо, боится! хвастиво произнесъ Гришка.

— Много, братъ, форсу берешь—вотъ что! глядѣлъ бы лучше.

— А что?

— Да то же... Кабы глядѣлъ, не стала бы она фискалить.

— Ты рази видѣлъ? вымолвилъ пріемышъ, оживляясь до послѣдняго суставчика.

— Не выдалъ бы, не сталъ бы говорить; стало-быть, видѣлъ.

— Ну! вымолвилъ Гришка, у котораго при этомъ опустились брови и задрожали ноздри.

— Выходитъ, была, что ли, надобность со старикомъ шушукаться.

— Когда? спросилъ Гришка, оросая злобный взглядъ по направленію къ воротамъ.

— Нынче утромъ, передъ тѣмъ самымъ временемъ, какъ старику идти въ Комарево.

Гришка сжалъ кулаки и сдѣлалъ движеніе, чтобы приподняться на ноги; но Захаръ поспѣшилъ удержать его.

— Ну, что ты, полоумный! драться, что ли, захотѣлъ! Я рази къ тому говорю... Ничего не возьмешь, хуже будетъ... Полно тебя, сказалъ Захаръ,— я, примѣрно, говорю, надо не вдругъ, исподволь... Переговори, сначатія пострашай, такимъ манеромъ, а не то, чтобы кулаками. Баба смирная: ей и того довольно—будетъ страхъ имѣть!.. она пошла на это не по злобѣ: такъ, можетъ-статься, тебя вечеръ запujалась...

— Все одно! я жъ ее проучу! перебилъ Гришка, не отрывая отъ воротъ грозно сверкающихъ глазъ.

— А проучишь, такъ самого проучать: руки-то окоротать!.. Ты въ ней не властенъ; сунься только, старикъ-атъ самого оттреплетъ!.. Намъ въ этомъ заказу не было: я какъ женатъ былъ, начала это такъ же отцу фискалить; задалъ ей трезвону—и все тутъ... Тебѣ этого нельзя: поддался разъ, дѣлать нечего, сократись, такимъ манеромъ... Погоди! постой... куда? заключилъ Захаръ, видя, что Гришка подымался на ноги.

На этотъ разъ, однакожъ, Захаръ, движимый, вѣроятно, какими-нибудь особенными соображеніями, не удержалъ

— 339 —

Гришку. Онъ ограничился тѣмъ лишь, что слѣдить за товарищемъ глазами во все время, какъ тотъ подымался по площадкѣ. Какъ только Гришка скрылся въ воротахъ, Захаръ проворно вскочилъ съ мѣста и побѣжалъ къ избамъ, но не вошелъ на дворъ, а притаился за воротами.

Ступивъ на дворъ, Гришка натолкнулся прямехонько на жену.

— Ты это зачѣмъ отцу разсказывала, а? крикнулъ онъ, останавливался передъ ней.

— Что ты... Христосъ съ тобою... проговорила Дуня, бѣднѣя.

— Зачѣмъ разсказала отцу? говори! подхватилъ онъ, яростно замахиваясь кулакомъ.

— Матушка! невольно вырвалось изъ груди Дуни.

— А... такъ-то... кричать! прошепталъ онъ, стискивая зубы, и бросился на нее.

Но въ эту самую минуту на крылечке показалась Анна, а изъ воротъ выскочилъ Захаръ. Послѣдній, казалось, только этого и ждалъ. Оба кинулись на Гришку, который окончательно уже освирѣпѣлъ и, не взирая на двухъ заступниковъ, продолжалъ тормошить жену.

— Батюшки свѣты! б-а-тюшки! держите его... окаяннаго! Ахъ, мои касатики! бабу-то отымите! завопила старушка, протискивалась между мужемъ и женюю.

— Оставь, пусти, хозяюшка! неравно еще зашибетъ. Вишь, полоумный какой! заботливо сказалъ Захаръ, отслоняя одною рукою старуху, другою — отталкивая Гришку.

— Ты что? крикнулъ приемышъ, — не твое дѣло!

— Нѣтъ, врешь! погоди, братъ... драться не велять! подхватилъ, съ необычайною горячностію, Захаръ, который нарочно между тѣмъ раззадорилъ Гришку, нарочно затѣллъ все это дѣло, чтобы доставить себѣ случай явиться заступникомъ Дуни. — Погоди, милый дружокъ! продолжалъ онъ, обхватывая приемыша, который снова было бросился къ женѣ, — ахъ ты, сумасбродный! развѣ я не говорилъ тебя?.. Авдотья Кондратьевна... отходи... Не бойся, Захаръ не пуститъ! Нѣтъ, врешь, братъ, не выпернешься... справимся! ступай-ка, ступай! заключилъ Захаръ, подхватывая Гришку и увлекая его, съ необыкновенною ловкостію, на площадку.

— Глупый! что ты дѣлаешь-то, а? я рази не говорилъ тебя? примирительно подхватилъ Захаръ, все еще не выпуская Гришку, хотя они были уже довольно далеко отъ

22*

— 340 —

дому. — Полно ершиться-то, бѣшеный! хошь бы отозвалъ ее куда, а то при старухѣ!..

— Подвернется... одна будет... не уйдетъ отъ меня!.. Я ей дамъ знать... задыхаясь проговорилъ пріемышь.

— Ну, тогда-то и дѣло будетъ, а не теперь же! старуха все разскажетъ... Экой ты, право, какой, братецъ ты мой! Говоришь: не замай, оставь; нѣтъ, надо было... Эхъ, шутъ ты этакой, и тутъ не сумѣлъ сдѣлать!.. промолвилъ Захаръ голосомъ, который легко могъ бы поддѣть и не такого „минолетнаго“, взбалмошнаго парня, какимъ былъ Гришка.

Но хитро-сплетенная штука Захара, несмотря даже на совершенно удачное выполнение, — такое выполнение, которое могло сдѣлать честь ловласу и не въ ситцевой набивной рубашкой по сорока копеекъ за аршинъ, — не принесла, однако, ожидаемыхъ результатовъ. Во всемъ, впрочемъ, оказался виноватымъ самъ Захаръ. Онъ хотя и сообразилъ, что съ женою Гришки не годится действовать на манеръ серпуховскихъ мѣщанокъ — ничего не возьмешь, что тутъ надо вести дѣло исподволь, — по не выдержать такого плана. Самоувѣренность вывела дѣло на чистоту. Обнадеженный успѣхомъ своей продѣлки и пимало не соппѣвалось, что теперь дѣло пойдетъ навѣрняка — умѣй только взяться — онъ рѣшился сдѣлать приступъ на другой же день послѣ описанной нами сцены. Все благоприятствовало этому. Гришка, посланный Глѣбомъ въ Сосновку, за какимъ-то дѣломъ, долженъ былъ возвратиться не ранѣе вечера. Самому Глѣбу какъ-то нездоровилось послѣ вчерашней прогулки въ Комарево. Старикъ потягивался весь день въ избѣ, на лавкѣ.

Какъ только наступилъ послѣобѣденный отдыхъ, Захаръ отравился подъ навѣсъ, примазалъ волосы, подвелъ ихъ скобкою къ вискамъ, самодовольно покрутилъ головою, взялъ въ руки гармонію, пробрался въ узенький проулокъ къ огороду и сталъ выкидать Дуню, которая должна была явиться развѣшивать бѣлье.

Въ то же самое время, какъ Захаръ стоялъ насторожѣ, тетушка Анна сторожила, въ свою очередь, минуту, когда Дуня выйдетъ изъ избы развѣшивать бѣлье. Старушка сказала, правда, снохъ своей, что вчерашнее происшествіе, равно какъ и другія продѣлки Гришки, останутся шиты и крыты, но въ душѣ своей рѣшилась разсказать обо всемъ мужу. Оставшись одна глазъ-на-глазъ съ Глѣбомъ,

— 341 —

который все еще лежалъ на лавкѣ, она почувствовала вдругъ незъялъснимую робость: точно сердце оторвалось у нея. На томъ бы, можетъ статься, и остановилось дѣло, если бъ Глѣбъ не заговорилъ съ нею. Онъ завелъ рѣчъ о хозяйствѣ и говорилъ словоохотливо. Это обстоятельство придало тотчасъ же духу женѣ. Она подошла къ лавкѣ и повѣдала ему безъ обинниковъ все, что лежало на душѣ. Разсказавъ о вчерашнемъ прописшествіи, о ночныхъ похожденияхъ Гришки, и сдѣлавъ свои замѣчанія насчетъ того, что Гришка сталъ хмелемъ зашибаться, старушка перешла къ Захару. По мнѣнію ея, Захаръ былъ во всемъ главнымъ зачинщикомъ и виновникомъ. Онъ втравилъ Гришку во всѣ недобрыя дѣла. Ей самой сколько разъ приводилось слышать его непутныя рѣчи. Недѣли за три передъ тѣмъ, Дуня сказала тещѣ, что Захаръ не даетъ ей проходу, всячески подольщается къ ней и разъ далъ волю рукамъ. Старушка передала точно такъ же и это обстоятельство мужу. Изъ словъ ея значилось ясно, какъ дважды-два—четыре, что Захаръ погубилъ Гришку.

Зная нравъ Глѣба, каждый легко себѣ представитъ, какъ приняты были имъ всѣ эти извѣстія. Онъ приказалъ женѣ оставаться въ избѣ, самъ поднялся съ лавки, провелъ ладонью по лицу своему, на котором не было уже замѣтно кровинки, и вышелъ на крылечко. Заслышавъ голосъ Дуни, раздавшійся въ проулкѣ, онъ остановился. Это обстоятельство дало, повидимому, другое направленіе его мыслямъ. Онъ не пошелъ къ заднимъ воротамъ, какъ прежде имѣлъ намѣреніе, но выбирался на площадку, обогнулъ навѣсы и притаился за уголъ.

— Провалиться на этомъ мѣстѣ, когда знаю, за что такъ не взлюбила! говорилъ Захаръ заискивающимъ головомъ. — Эти слова твои, что говоришь, выходитъ, напрасно, потому единственно, мы такими дѣлами не занимались... Если и было что, знаетъ одна моя добрая душа, какъ, примѣрно, дѣло было... Я не то, чтобы худому училъ его... стараюсь изо всѣхъ силъ, а все для тебя, потрафить, былъ бы, примѣрно... произвести его какъ есть настоящимъ человѣкомъ... норовлю, примѣрно, каковъ Захаръ есть, то все едино единственно должонъ быть и Гришка... Кабы не добрая моя душа, онъ вчера волоска бы на тѣбѣ не оставилъ. Сама, я чай, видѣла, какъ я его уговаривалъ, безпутнаго! забралъ въ голову, ты, вишь, отпу сказала... я и такъ и сякъ... Кабы не я...

— 342 —

— Ахъ, ты, безсовѣстный, безсовѣстный! воскликнула Дуня дрожащимъ отъ волненія голосомъ, — какъ у тебя языкъ не отсохнетъ говорить такія рѣчи!.. Кого ты морочишь, низкій ты этакой? развѣ я не знаю! Мнѣ Гришка все разсказалъ: ты, ты, низкая твоя душа, завѣрилъ его, я, вишь, отцу сказала... Да накажи меня Господь послѣ того, накажи меня въ младенцѣ моемъ, коли сама теперь не повѣдаю отцу объ дѣлахъ твоихъ...

Глѣбъ не дослушалъ остального. Онъ выскочилъ изъ-за угла и ринулся съ поднятыми кулаками на Захара. Несмотря на неожиданное нападеніе, тотъ ловко, однакожъ, вывернулся, отскочилъ на нѣсколько шаговъ, трахнулъ волосами и сталъ въ оборонительное положеніе.

— Эй, слышь, рукамъ воли не давай! сказалъ онъ, размахивая гармоніей.

Однимъ ударомъ кулака, Глѣбъ послалъ гармонію на самую середину огорода.

— Батюшка, брось его! оставь лучше! воскликнула бѣдная какъ смерть Дуня, бросаясь къ старику.

Но тотъ сурово оттолкнулъ ее и снова, грозный, дрожащій отъ гнѣва, подошелъ къ Захару.

— Такъ вотъ ты какими дѣлами промышляешь! вскричалъ старикъ задыхающимся голосомъ,— мало того, парня погубилъ, совратилъ его съ пути, научилъ пьянствовать, втравилъ въ распутство вское,— теперь польстился на жену его! Хочешь посрамить всю семью мою! всѣхъ насть, какъ злодѣй, опутать хочешь!.. Вонъ изъ моего дому, тварь ты этакая! вонъ! Чтобы духу твоего здѣсь не было! Вонъ! промолвилъ старикъ, замахиваясь кулакомъ.

— Ногоди, братъ, драться не велѣть! произнесъ Захаръ, отступая, но все еще молодця: присутствіе Дуніи придавало ему нѣкоторую храбрость,— уйду; что жъ такое? Надо, я чай, разсчитаться...

— Какіе съ тобой расчеты, нищій! ты мнѣ еще долженъ, не я тебя. За двѣ пядѣли забралъ деньги впередъ, а еще расчетовъ требуетъ... Вонъ, говорю, вопъ ступай съ того мѣста, гдѣ стоишь!.. Ступай, говорю! не доводи до грѣха... Вонъ!..

— Уйду. Что куражился! не больно испужались... не на таковскаго напалъ. Уйду, не занячу... Дай пожитки взять! промолвилъ Захаръ съ чувствомъ достоинства.

Глѣбъ отворилъ ворота ударомъ кулака, вошелъ на дворъ, сорвалъ съ шеста тулупчикъ и картузъ работника,

— 343 —

единственные его пожитки, вернулся въ проулокъ и бро-
силъ ихъ къ ногамъ Захара. Захаръ успѣлъ уже въ это
время завладѣть гармоніей.

— Можно и потише, проговорилъ Захаръ, подобирал
тулупчикъ.

— Ступай же тепер! закричалъ старикъ, у котораго,
при видѣ работника, снова закипѣло сердце,— къ дому
моему не подходи! Увижу на порогѣ, плохо будетъ! Врагъ
попуталъ, когда нанималъ-то тебя... Вонъ! вонъ! столо-
жалъ онъ, преслѣду Захара, который, нахлобучивъ мо-
лодцовато картузъ и перекинувъ черезъ плечо полушу-
бокъ, покидалъ площадку.

Возвратясь на дворъ, Глѣбъ увидѣлъ на крыльѣ Дуню,
которая сидѣла, закрывъ лицо руками, и горько плакала.
Подлѣ нея стояла, пригорюнясь, тетушка Анна. Глѣбъ
прямо пошелъ къ нимъ.

— Ты о чемъ, Дуня? что этого-то мошенника со двора
согналъ, радоваться надыть, а не убиваться! сказалъ онъ
разстроеннымъ голосомъ, которому старался придать лас-
ковое выраженіе.—Полно, перестань: ты ни въ чемъ не
виновата. Во всемъ мол вина, зачѣмъ не доглядывалъ.
Много пожилъ на свѣтѣ, пора бы, кажется, выучиться
распознавать, каковъ таковъ есть человѣкъ—дурной, либо
хорошій. Авось, какъ мужа твоего негоднаго поучу, авось
и тогда, Богъ дастъ, дѣло справимъ... Полно же... говорю...
Уфъ! усталъ!.. Вотъ маленечко того, погорячился... не
стоило того... ну его совсемъ! Усталъ. Словно какъ кровь
во мнѣ разыгралась. Въ умахъ шумитъ... Схожу, поразо-
мусь: отца твоего провѣдаю, авось полегче станетъ!..

Глѣбъ засталъ дѣдушку Кондратія, по обыкновенію,
за добрымъ дѣломъ. Старикъ сидѣлъ на порогѣ своей
лачужки и, грѣясь на солнышки, строгаль обломкомъ
косы длинную хворостину, предпазначавшуюся для новой
удочки. Глѣбъ подсѣлъ къ нему.

— А я, дядя, примѣрно, вотъ зачѣмъ... худыя дѣла
вершаются у насъ въ домѣ, сказалъ Глѣбъ.

— Христосъ оборони и помилуй! промолвилъ дѣдушка
Кондратій, опуская на земь обломокъ косы и хворостину
и медленно творя крестное знаменіе.

— Да вотъ такъ и такъ, началъ Глѣбъ и передалъ
ему во всѣхъ подробностяхъ о случившемся.

Онъ сообщилъ ему о томъ, что выгналъ Захара, раз-
сказалъ, за что выгналъ его, разсказалъ всѣ его про-

— 344 —

джълки, перешелъ потомъ къ Гришкѣ, повѣдалъ все слышанное о немъ отъ Анны и присовокупилъ къ тому свои собственныя замѣчанія.

— Обманулся я въ немъ, дядя, — шибко обманулся! примолвилъ Глѣбъ, потряхивая уже совсемъмъ посѣдѣвшими теперь кудрями, — что говорить, смолоду ненадеженъ былъ, озорливъ не въ примѣръ другому... Былъ тогда и другой парнишка у меня... Вмѣстѣ росли: такъ оно, выходитъ, все тогда на виду было... А все не чаялъ, пойдетъ онъ у меня худымъ путемъ... Самъ видишь, какое дѣло... Больше затѣмъ пришелъ къ тебе, какъ ты, примѣрно, разсудишь... Оставить такъ не годится. Надо, пока время есть, сократить его, при самомъ началѣ. По-моему, мало нагрѣть ему бока: образумится, пока болѣть станутъ, а тамъ опять, пожалуй, за свое примется. Надо, примѣрно, другое сыскать средствіе... какъ ты скажешь?..

— По-моему, коли слова моего послушать пришелъ, Глѣбъ Савинычъ, не тронь ты его. Пуще того, не грози, не подымай рукъ, смиренно возразилъ старицкъ, хотя на лицѣ его проступало выраженіе глубокаго огорченія,—побоями да страхомъ ничего ты не сдѣлаешь. Не тѣ ужъ лѣта его, и нравъ не тотъ. Неровѣнъ человѣкъ, Глѣбъ Савинычъ! Господь и лѣса не сравнялъ, не только человѣка. Судишь по себѣ, по своей душѣ судишь. Смотришь, и обознался: иной человѣкъ-то хищнѣе звѣря лютаго... Оставь ты его, не тронь. По-моему, переговори лучше добрымъ словомъ, возьми кротостію да терпѣніемъ. А пуще того, помолимся о немъ, попросимъ Господа: авось уйметъ Онъ его сердце!.. А что бить-то? Хуже еще возмутится отъ того душа его. Возьметъ злобу на тебя, на домашнихъ, на житье свое: тошнѣй тогда будетъ ему, да и всѣмъ вамъ... Много, Глѣбъ Савинычъ, много, признаться, и я въ немъ обознался!.. Мало ли положилъ онъ песку въ мое сердце! Что-то вотъ словно сердце мое чуяло, какъ женили мы его. Не чаялъ я въ немъ и тогда степенства: мало добра въ тѣхъ дѣлахъ, что худымъ начались!.. И то сказать надо, Глѣбъ Савинычъ, не ему... нѣтъ, не ему прочилъ я свою дочку... была она у меня одна радость въ глазу, одно утѣшеніе. Денно и ночно молилъ о ней всевышняго Создателя! Не дошли, видно, мои молитвы. Стало, про-гнѣвалъ я Его грѣхами своими тяжкими! заключилъ ста-рицкъ, съ покорностію опуская свою бѣлую голову.

Трудно рѣшить, слова ли дѣдушки Кондратія измѣнили

— 345 —

образъ мыслей Глѣба, или подѣствовали на него воспоминанія о возлюбленномъ сыне, — воспоминанія, которыя во всѣхъ случаяхъ его жизни, во всякое время и во всякий часъ способны были размягчить крѣпкую душу стараго рыбака, наполнигъ се грустію и сорвать съ нея загрубѣлую оболочку; или же, наконецъ, способствовало самое время, преклонные года Глѣба, которые замѣтно ослабляли его кругой, ретивый нравъ, охлаждали кровь и энергію, — но только онъ послушался совѣтовъ дѣдушки Кондратія. Возвратясь домой, Глѣбъ пальцемъ не тронулъ пріемыша. Онъ приказалъ ему слѣдовать за собою и пошелъ къ лодкамъ.

Тетушка Анна и Дуня поспѣшили броситься къ воротамъ. Дрожа и замирая отъ страха, онъ приложили бѣдныя лица къ щелкамъ воротъ; но сколько ни слѣдили онъ за движеніями грознаго старика, ожидая съ минуты на минуту, что онъ тутъ же, на мѣстѣ, пришибетъ Гришку, ожиданія ихъ не оправдались. Глѣбъ, однакожъ, говорилъ съ пріемышемъ. Рѣчь его, сначала суровая и отрывистая, замѣтно смягчалась, по мѣрѣ того, какъ онъ, истощивъ жестокія, укоріentiныя слова, коснулся воспоминаній дѣтства пріемыша. Очевиднымъ дѣлалось, что, неразлучно съ этими воспоминаніями, въ душѣ старика возникали другія, болѣе драгоцѣнныя воспоминанія.

— Я тебя возрастилъ все одно какъ родного сына, а это все, выходитъ, напрасно только о тебѣ заботился! заключилъ Глѣбъ; — думалъ, отнялъ у меня Господь дѣтей, ты останешься намъ въ утѣху, станешь объ насъ сокрушаться да беречь подъ старость,— а замѣсто того норовишь, какъ бы злодѣемъ нашимъ стать! Вспомни, Гришка, вѣдь ты жилъ у меня, какъ односемынинъ, пятнадцать лѣтъ, слышишь, пятнадцать лѣтъ дѣлилъ я съ тобою хлѣбъ-соль, кормилъ, обувалъ тебя... Рази, по вашему, за добро зломъ надо отплачивать?.. Не о себѣ говорю: мой вѣкъ не дологъ. Говорю, подумай ты о себѣ: вѣдь у тебя жена и дѣти. Звѣрь безчувственный, и тотъ о дѣтяхъ своихъ заботу имѣетъ... Опомнись, говорю: выкинь дурь-то изъ головы... Вспомнишь слова мои, да поздно будетъ!.. Худыя дѣла къ добру не поведутъ... Люди не взыщутъ— Господь тебя покараетъ! Брось, говорю!.. Врагъ тебя пустаетъ... помолись Богу, за дѣло возьмись... А о прошломъ не поминай... пропадай оно совсемъ мѣ!..

Но разумные совѣты благодѣтеля не произвели рѣши-

— 446 —

лицо обращено къ луту; по мокрыя пряди черпыхъ ку-
дрявыхъ волосъ совсемъ почти заслоняли черты его.

Кондратія и Дуню не подпустили близко. Они опусти-
лись поодаль на котѣни и стали молиться...

Изъ всѣхъ скорбныхъ сцепъ, которые когда-либо совер-
шались въ этомъ дикомъ пустырѣ, это была, конечно,
самая печальна! и трогательна! изъ всѣхъ рыданій,
которыя когда-либо вырывались изъ груди молодой жен-
щины, оплакивающей своего мужа, рыданія Дуни были
самыя отчаянныя и искреннія. Ни одинъ еще тесть не
прощалъ такъ охотно зла своему зятю и не молился
такъ усердно за упокой души его, какъ молился старикъ
Кондратій...

Ему вновь потребовалось призвать на помощь весь оста-
токъ ослабѣвающего духа, чтобъ оторвать дочь отъ роков-
ого мѣста и возвратить ее къ знакомому рыбаку. Ста-
рикъ думалъ оставить у него на время дочь; самъ онъ
положилъ воспользоваться ночью и сходить въ Сосновку.
Ему хотелось отдать послѣдній долгъ покойнику и пре-
дать какъ можно скорѣе тѣло его землѣ. Для этого ему
необходимо было повидаться съ отцомъ Яши, взять у
него денегъ и уговориться съ кѣмъ-нибудь занять мѣсто
настуха во время его отсутствія. Сообщивъ дочери свои
намѣренія, старицъ, не медля ни минуты, разстался съ
нею и пошелъ къ парому, который содержало болотов-
ское общество.

На другой сторонѣ онъ встрѣтилъ пѣсколько подводъ,
которыя направлялись къ Сосновкѣ; мужики охотно со-
гласились посадить старика. На зарѣ онъ прибылъ въ
Сосновку. Все устроилось согласно его желанію. Добро-
душный Яша вызвался стеречь стадо, отецъ его ссудилъ
Кондратія деньгами и даже подвезъ его къ тому мѣсту
Оки, противъ которого располагалось Болотово.

Дѣбушка Кондратій не нашелъ, однакоъ, Дуни у ры-
бака. Онъ узналъ, что слѣдствіе кончилось и тѣло вельѣно
было немедленно предать погребенію. Старикъ отправился
на погостъ, нимало не сомнѣваясь, что тамъ найдетъ свою
дочку. Онъ дѣйствительно нашелъ ее распростертою надъ
свѣжимъ бугоркомъ, который возносился немного поодаль
отъ другихъ могилѣ.

Вечеромъ того же дня, отслуживъ панихиду, они по-
кинули Болотово. Возвращались они тѣмъ же путемъ,
какимъ халѣ почью старикъ. Очутившись противъ Ко-

— 447 —

марева, которое съ высокаго берега виднѣлось какъ на
ладони, отецъ и дочь свернули влѣво. Имъ слѣдовало
зайти къ тетушкѣ Аннѣ и взять ребенка, постѣ чего Души
должна была уйти съ отцомъ въ Сосповку и поселиться
у его хозяина.

Наздали еще увидѣли они старуху, сидѣвшую съ внуч-
комъ на заваленкѣ. Петра и Василія не было дома: изъ
словъ Анны оказалось, что они отправились—одинъ въ
Озеро, другой—въ Горы; оба пошли попытать счастія, не
найдутъ ли рыбака, который откупилъ бы ихъ мѣсто и
взялъ за себя избы. Далѣе сообщала она, что Петръ и
Василій, послѣ продажи дома и сдачи мѣста, отправится
на жительство въ „рыбацкія слободы“, къ которымъ оба
уже привыкли, и гдѣ, по словамъ ихъ, жизнь привольнѣе
здѣшней. Старушка слѣдовала за ними.

— Эхъ, матушка Анна Савельевна, сказалъ Кондратій,—
ужъ лучше пожила бы ты съ нами! Не тѣ ужъ годы твои,
чтобы слоняться по свѣту по облому, привыкать къ но-
вымъ, чужимъ мѣстамъ... Останься съ нами. Много ли
намъ надыть? хлѣбца ломоть да кашки ребенку — вотъ и
все; пожили бы еще вмѣстѣ: не много годковъ намъ съ
тобою жить остается.

— О-охъ, касатикъ, болѣзный ты мой! твердила ста-
рушка, понуривъ голову и прикладывая сморщенныя ла-
дони къ тощей груди своей, — мнѣ и то думалось, дума-
лось такъ-то, отецъ; да вотъ съ ними-то жаль, касатикъ,
разстаться... съ Васей-то; да и Петрушу жаль, отецъ!..
Какъ увидала ихъ, родной, такъ вотъ теперь и разстаться-
то тошнехонько... И внучать поглядѣть хоцца; давно ужъ
не видала... сказываютъ, меня переросли!. Нѣтъ, родной,
ужъ я пойду,—пойду, батюшка! подхватила она вдругъ
съ необыкновенною живостью, — авось еще, приведетъ
Богъ, приду, васъ провѣдаю: всего-то, сказываютъ, двѣсти
верстъ оттолева—доплетусь какъ-нибудь... Пойду на бого-
молье въ Коломну — къ вамъ зайду: поживемъ, може-
статься, вмѣстѣ.

Старуха передала ребенка Дунѣ, объщала придти въ
Сосновку проститься,—и они разстались, потому что было
довольно уже поздно, а къ свѣту дѣдушкѣ Кондратію
слѣдовало возвратиться домой.

Старику и его дочери приселось прощаться съ Анной
скорѣй, чѣмъ они предполагали. Не прошло трехъ дней,
какъ старушка явилась въ Сосповку. Избы были проданы.

— 448 —

Четъ, Василій и Анна отправлялись на слѣдующее утро въ „рыбацкія слободы“. Вечеромъ, Кондратій, Дуня и еще нѣсколько родственниковъ проводили старушку за околицу.

Прошло нѣсколько мѣсяцевъ.

Тетушка Анна, всегда точная, вѣрная своему слову, не сдержала, однакожъ, своего обѣщанія. Не было о ней ни слуху, ни духу. Уже дѣдушка Кондратій выплелъ всѣ свои сѣти и давно бродилъ вмѣстѣ съ сосновскимъ стадомъ по полямъ, которые теперь зелепѣли; уже Дуня начинала меньше тосковать и часто даже съ уligюкою поглядывала на своего сынишку, который теперь обѣгалъ; но тетушка Анна все еще не выполняла своего обѣщанія и не приходила навѣстить ихъ.

Наконецъ, Софронъ, крестникъ старушки—тотъ самый Софронъ Дроновъ, у которого разъ какъ-то заболталась она и осталась ночевать—привезъ извѣстіе, что тетушка Анна приказала долго жить...

Въ маленькомъ хозяйствѣ Дуня и отца ея было въ ту пору очень мало денегъ; но деньги эти, до последней копейки, пошли, однакожъ, на панихиду за упокой души рабы Божіей Анны,—и каждый годъ потомъ, въ тотъ самый день, сосновскіе прихожане могли видѣть, какъ дѣдушка Кондратій и его дочка, ставили передъ образомъ тонкую восковую свѣчу, крестились и произносили молитву, въ которой часто поминалось имя доброй тетушки Анны.

XXX.

Заключеніе.

Я былъ на Волѣ въ первые годы моего дѣтства. Въ памяти моей успѣли изгладиться живописные холмы, лѣса и села, которые, на протяженіи многихъ и многихъ сотенъ верстъ, смотрѣлся въ свѣтленыя. благодатныя волжскія воды. Судьба забросила меня въ другую сторону, перенесла на другую рѣку; съ тѣхъ поръ я не разлучался съ Окою. Не знаю, обѣдила меня судьба или наградила, знаю только, что, проживъ двадцать пять лѣтъ сряду на Окѣ, я ни разу не жаловался. Я скоро сроднился съ нею и теперь люблю ее, какъ вторую отчизну. Не вините же меня въ пристрастіи — въ нѣкоторыхъ случаяхъ пристрастіе извинительно—не вините же, если берега Оки, ея окрест-

— 449 —

ности и маленькія рѣчки, въ нее впадающія, кажутся
мнѣ краше и живописнѣе другихъ береговъ, мѣстностей
и рѣчекъ Россіи. Не стану распространяться о прему-
ществахъ одной рѣки передъ другою, не скажу, напри-
мѣръ, что Ока пространнѣе Волги и тому подобное...
Тутъ же сознаюсь, что необъятное, обаяющее раздолье,
жизнь и кипучая, одушевленная дѣятельность прина-
жить Волгѣ. Ока ўже, молчаливѣе, мельче и безрыбнѣе,—
по крайней мѣрѣ въ нашихъ мѣстахъ. Она вполнѣ ожи-
вляется только въ половинѣе. Въ остальное время года,
и особенно лѣтомъ, рѣдко увидите вы на ней нескончае-
мые караваны расшивъ; не промелькнутъ передъ очами
вашими вереницы громадныхъ судовъ и барокъ, нагру-
женныхъ богатствомъ цѣлаго края; рѣдко услышите вы
тѣ звонкіе клики и удалыя, веселящія сердце пѣсни бур-
лаковъ, которые немолчно, говорятъ, раздаются на Волгѣ.
Не тревожатъ также Оку колеса пароходовъ: невозмутимо
гладкою скатертью стелются ея мирныя воды. Барка цѣ-
ликомъ повторяется на ея ровной поверхности,— повторяется вмѣстѣ съ высокимъ, бородастымъ рулевымъ въ круглой бараньей шапкѣ,— повторяется съ соломеннымъ шалашомъ, служащимъ работникамъ защитою отъ дождя и зноя, съ бѣлою костлявою бичевною клячей, которая, смиренно стоя на носу и пережевывая тощее сѣно, терпѣливо ждетъ своей участі. Огонекъ, зажженный ночью на баркѣ, отражается въ водѣ, какъ въ зеркальѣ. Въ зной-
ную лѣтнюю пору Ока оживляется по большей части
однѣми бѣлыми чайками или рыболовами, снующими какъ
угорѣлые по всѣмъ возможнымъ направленіямъ. На песча-
ныхъ отмеляхъ, выдающихся иногда изъ середины рѣки,—
отмеляхъ, усѣянныхъ мелкими, бѣлыми какъ сахаръ, ра-
ковинами, покрытыхъ кое-гдѣ широкими, пахучими ли-
стьями лопуха, трещатъ цѣлыми полчища коростелей,
чибезовъ, куликовъ; кое-гдѣ надъ ними, стоя на одной
ногѣ и живописно изогнувъ шею, высится сѣрая цапля.
Къ вечеру воцаряется совершенный шая тишина; какъ
словно пріостанавливается даже тогда самое теченіе; по-
верхность рѣки не дрогнетъ. Съ такою отчетливостью
повторяется въ водѣ высокій хребетъ нагорнаго берега,
что вѣтъ никакой возможности опредѣлить границы между
водою и землею; берегъ кажется продолженнымъ рѣки. Въ
этомъ, часто темномъ отраженіи начинаютъ сверкать, какъ
искры, играющія рыбки, появляются круги и долго по-

29

— 450 —

томъ дрожать серебряныя, разбѣгающіяся пити. Тихо,
безъ шума, безъ погрома, отрываются тогда отъ берега
легкіе челноки рыбаковъ, которые спѣшать забросить
свои верши.

Не знаю, какъ вамъ, мой читатель, но что до меня
касается, люблю я эту торжественную тишину посреди
широкаго простора водъ, замкнутаго высокимъ, величе-
ственно живописнымъ берегомъ! Въ виду природы, на
душу впечатлительную нисходятъ иногда минуты нево-
образимо благодатныя и свѣтлыя. Душа превращается
какъ будто тогда въ глубокое, невозмутимо-тихое, про-
зрачное озеро, отчетливо отражающее въ себѣ голубое
небо, надъ нимъ раскружившееся, и весь міръ, его окру-
жающій. Достаточно уже ничтожнаго звука, чтобы докуч-
ливо потребовать сладкую задумчивость. Матейшій шумъ
въ эти созерцѣтельныя минуты возмущаетъ душу такъ
же точно, какъ возмущается заснувшая поверхность озера
отъ слабаго прикосновенія: все давнымъ-давно уже смолкло;
а между тѣмъ водяной кругъ все еще дрожить на его
ровномъ зеркальѣ... Къ тому же, тишина никогда не бы-
ваетъ осмолвна. Чуткій, счастливый слухъ всегда сумѣетъ
передать душѣ таинственно роjkіе, но гармоническіе
папѣвы...

И такъ, тишина, въ которую большую часть года по-
гружены берега Оки, придаетъ имъ въ глазахъ моихъ
еще новую прелесть. Особенно пріятно любоваться высо-
кимъ берегомъ, спускаясь въ лодкѣ внизъ по течению отъ
Серпухова до Коломны.

То покрытый плотною, кудрявою чащей орѣшника или
молодого дубняка, то спускались къ водѣ ярко-зелеными,
закругленными какъ куполъ холмами, то исполосованый
нашими наподобіе шахматной доски, берегъ этотъ не-
перѣзывается иногда пропастями, глубина которыхъ даетъ
еще сильнѣе чувствовать подъемъ хребта надъ поверх-
ностью рѣки. Виды измѣпляются безпрерывно; точно стоите
вы на мѣстѣ и развертываютъ передъ вамъ громадную
панораму. Кое-гдѣ, по зеленымъ косогорамъ, то плавнымъ,
то крутымъ, лѣпятся села, вьются тропинки, кажущіяся
издали нѣжными полосками, нарисованными тонкою, при-
хотливою кистью. Тамъ и сямъ бѣлѣютъ монастыри и
скромныя деревенскія церкви, съ зеленѣющими кровлями
и блистающими на солнцѣ крестами. Нерѣдко между крем-
нистыми, отвѣсными обрывами открываются, какъ бы для

— 451 —

контраста, свѣтлыя, улыбающіяся долины. И звые ручи
и маленькія рѣчи въ родѣ Смедвы, мѣстами заслонен-
ныя ветлами, живописно извиваются посреди ярко-зеле-
ныхъ лощинъ, покрытыхъ мелкимъ березнякомъ. Иногда
весь берегъ представляетъ одну сплошную, синеватую
стѣну сосноваго бора, который не прерывается цѣлыми
версты. На песчаныхъ прибрежныхъ отмеляхъ мелькаютъ
кое-гдѣ лачужки рыбаковъ, съ прислоненными къ нимъ
баграми и саками, съ раскинутымъ бреднемъ, лежащими
пеподалеку вершами и черными, опрокинутыми кверху,
насквозь просмоленными челноками. Мѣстами берегъ, под-
мытый водою, осыпался весь сверху до низу и отвѣсною
стѣною стоптъ надъ водою, показывая свои мѣловые, гли-
няные и песчаные слои, пробуравленные норками стри-
жей, водяныхъ ласточекъ. Въ такихъ мѣстахъ этихъ пти-
чекъ появляется обыкновенно несмѣтное мпожество. Надъ
ними, въ неизмѣримой вышинѣ неба, вы ужъ непремѣнно
увидите беркута, родъ орла: распластавъ дымчатыя крылья
свои, зазубренныя по краямъ, распушивъ хвостъ и изда-
вая слабый крикъ, похожій на пискъ младенца, онъ стоитъ
неподвижно въ воздухѣ или водить плавные круги, по-
стененно понижаясь къ добычѣ. Мѣстами берегъ удаляется,
расходится амфитеатромъ и даетъ мѣсто злачнымъ лугамъ,
оживленнымъ одинокими столѣтними дубами, подъ тѣнью
которыхъ отдыхаетъ стадо ближней деревни. Но всего не
опишешь! Однимъ словомъ—великолѣпная, непрерывная,
блестящая панорама, которая ждетъ еще своего поэта и
живописца. Но поэты и живописцы... впрочемъ, намъ нѣтъ
до этого дѣла.

Не думайте, однако, чтобы луговой берегъ не имѣлъ
также своей прелести. Есть время въ году, когда онъ ка-
жется еще красивѣе, еще разнообразнѣе нагорнаго берега.
Время это—Петровки. Не мѣшаетъ вамъ сказать мимохо-
домъ, что луга эти въ общей сложности могутъ составить
добрый деситокъ маленькихъ германскихъ герцогствъ;
опи проходятъ непрерывною лентою черезъ нѣсколько
губерній,— однимъ словомъ, длина ихъ равняется длиѣ
Оки. Въ ширину простираются они среднимъ числомъ
верстъ на восемь и оканчиваются тамъ, гдѣ начинаются
лѣса и села. Влиже не селятся къ рѣкѣ за водопольемъ.
Къ юлю пространство это представляетъ сплошное море
травъ, въ которыхъ крестьяпскіе ребятишки могутъ сво-
бодно прятаться, какъ въ лѣсу. Миріады душистыхъ цвѣ-

29*

— 452 —

товъ и растеній разливаютъ въ вечернемъ воздухѣ свое
благоуханіе. Въ знойный полдень пестрое цвѣтное море
какъ словно вызывается и переливается изъ края въ край,
хотя вѣтеръ не трогаетъ ни однимъ стебелькомъ. Сюда-то
въ Петровки стекается народъ окрестныхъ деревень и
толпы косарей, которыхъ заблаговременно нанимаютъ къ
этому времени жители Комарева, Горъ, Болотова, Озёръ
и другихъ. Въ нашемъ простонародьи покось считается
праздникомъ. Все является сюда въ полной воскресной
пестротѣ своей. Если бы собрать весь кумачъ, всѣ платки,
попявы, пестрыя рубашки и позументъ, которые пестрѣютъ
здѣсь во время покоса, можно бы, кажется, покрыть ими
пространство въ пятьдесятъ верстъ въ окружности. На-
родъ располагается кучками, артелями или даже цѣлыми
вотчинами, каждая семья подлѣ своей подводы, подлѣ ко-
телка. Три недѣли сряду проживаютъ здѣсь нѣкоолько
тысячъ человѣкъ. Подымитесь на нагорный берегъ. —по-
дымитесь ночью и взгляните тогда на луга: костры за-
мелькаютъ передъ вами какъ звѣзды, имъ конца нѣтъ въ
обѣ стороны, они пропадаютъ за горизонтомъ... Съ восхо-
домъ солнца весь этотъ луговой берегъ представляетъ
картину самаго полнаго, веселаго оживленія. Косари вы-
страиваются въ одну линію и, дружно звено косами, на-
чинають подвигаться къ рѣкѣ, укладывая направо и на-
лѣво тучные ряды травы, перемѣшанной съ клеверомъ,
дущистою голкой, кашкой, медуникой и сотнями другихъ
цвѣтовъ. Такъ подвигаются они, одинокъ, цѣлыя двѣ
недѣли, между тѣмъ какъ бабы и дѣвки, сѣдня за ними
съ граблими, ворочаютъ сѣно или навиваютъ его остро-
верхими стогами. Вотъ тогда-то полюбуйтесь этими лу-
гами,—полюбуйтесь въ праздникъ, когда по всему ихъ
протяженію несется одинъ общій говоръ тысячи голосовъ
и одна общая пѣсня: точно весь русскій людъ собрался
сюда на какое-то семейное празднество! Давно уже на-
ступила ночь, давно закружились костры. Уже заря брезжитě
на востокъ, уже серебряный серпъ мѣсяца клонится къ
горизонту и блѣднѣетъ, а пѣсня, между тѣмъ, все еще
не умолкаетъ... и нѣтъ, кажется, конца этой пѣсни, какъ
нѣтъ конца этимъ раздольнымъ лугамъ. Нѣсню эту затя-
нули еще, быть-можетъ, въ далекой губерніи, и вотъ цю-
неслась она — понеслась дружнымъ, неумолкаемымъ хо-
ромъ и, постепенно разливаясь мягкими волнами все
дальше и дальше, до самой Нижегородской губерніи, а

— 453 —

тамъ, подхваченная волжскими косарями, пойдет до самой Астрахани, до самаго Каспийскаго моря!.. И если пѣсня эта, если видъ этих луговъ не порадуютъ тогда вашего сердца, если душа ваша не дрогнетъ, но останется равподушною, совѣтую вамъ пощупать тогда вашу душу, не каменная ли она... а если не каменная, то ужъ вѣрно способна только оживляться за преферансомъ, волноваться при словахъ: „пасъ“., „ремизъ“, „куплю“, и прочей дряни...

Но простите мнѣ, мой читатель, если я такъ далеко отвлекъ васъ отъ главнаго предмета. Мнѣ слѣдуетъ еще досказать вамъ мою простонародную повѣсть. Къ общему нашему удовольствію, я на этотъ разъ не займу васъ слишкомъ долго.

Лѣтъ десять послѣ происшествій, описанныхъ мною въ послѣдней главѣ, около Петровокъ и, кажется, даже въ самый Петровъ день, на дорогѣ изъ Сосновки къ площадкѣ, служившей сценою нашему разсказу, можно было встрѣтить одинокаго пѣшехода. Съ перваго взгляда дѣлалось очевиднымъ, что пѣшеходъ былъ безсрочный солдатъ, возвращавшійся на родину. Легко было также догадаться, что родина его была Ока, потому что, не обращая вниманія на знойное солнце, обливавшее его потомъ, онъ быстро подвигался впередъ, взбѣгалъ на всѣ возвышенности и поминутно щурилъ глаза по направленію къ Окѣ, которая заслонялась еще холмами.

Пѣшеходъ этотъ былъ Ваня, младшій сынъ покойнаго рыбака Глѣба Савинова. Солдатская шинель и пятнадцать лѣтъ, проведенные вѣтѣ дома, конечно, много измѣнили его наружность; но при всемъ томъ трудно было обознаться: возмукалое, загорѣвшее лицо его отражало, какъ и прежде, простоту души, прямизну нрава и какое-то внутреннее достоинство,— словомъ, онъ представлялъ все тотъ же благородный, откровенный, чистый типъ славянскаго племени, который, какъ мы уже сказали, такъ часто встрѣчается въ нашемъ простонародьи. Свѣтлые, умные, хотя нѣ сколько задумчивые глаза Вани смотрѣли попрежнему откровенно и привѣтливо.

Ваня пришелъ наканунѣ въ Сосновку. О смерти отца, матери и приемыша зналъ онъ уже давно. Ему извѣстно также было о продажѣ родныхъ избъ и разъединеніи старшихъ братьевъ, которые, послѣ ссоры, незвѣстно гдѣ проживали. Ему оставалось только провѣдать о томъ, живы

— 454 —

ли Дуня и дѣдушка Кондратій. Послѣ отца и матери они были для него самыми близкими по сердцу людьми. Дѣдушка Кондратій все еще живъ. Мало того: несмотря на свои восемьдесятъ девять лѣтъ, старикъ все еще не хо-тѣлъ даромъ вѣсть х.т.бъ, все еще трудился. Онъ нанялся въ это лѣто караулить комаревскій садъ заодно съ доч-кой. Ваня спѣшилъ слѣдовательно въ Комарево.

По мѣрѣ приближенія къ цѣли, сердце его все силь-нѣй и сильнѣй сдавливалось тѣмъ невыразимо-тягостнымъ волненіемъ, какое приводится испытывать каждому въ ми-нуты, предшествующія свиданію послѣ долгой разлуки. Въ поспѣшности человѣка, который обѣжитъ на свиданіе самое радостное, заключается, кажется, столько же желан-ія скорѣе освободиться отъ этого тягостнаго волненія, сколько нетерпѣнія обнять близкихъ сердцу.

Вскорѣ передъ нимъ сверкнуло маленькое озеро, окай-мленное какъ бахромою купами ольхи, орѣшника и ве-телъ. Еще минута, и показалась Ока во всемъ своемъ величіи; еще шагъ, и онъ очутился на тропинкѣ у берег-ового углубленія, увидѣлъ площадку,—эту площадку, за-мѣнявшую ему цѣлую родину. Каждый предметъ, попа-давший на глаза, вызывалъ въ душѣ его дорогія воспо-мипанія. Ваня перешелъ ручей — свидѣтель дѣтскихъ игръ...

Ручей, вырываясь попрежнему изъ-подъ камней и узло-ватыхъ корней ветелъ, огибалъ свѣтлою, журчащелю струею огородъ, избы и, прошумѣвъ между булыжникомъ, ви-вался къ Оку подлѣ того мѣста, гдѣ когда-то тетушка Анна постукивала валькомъ. Время не оставило на немъ ни малѣшаго слѣда, не измѣнило его на волосѣ, между тѣмъ какъ все измѣнилось вокругъ. Отецъ покойнаго Глѣба пlesкался еще въ томъ ручьѣ, въ ребяческомъ воз-растѣ; Глѣбъ родился на этомъ ручьѣ; Глѣбъ умеръ сѣ-дымъ старикомъ, умерла жена его—ручей все еще обѣжитъ тою же свѣтлою, говорившюю струею; и пѣтъ сомнѣнія, долго еще переживетъ онъ дѣтей тѣхъ маленькихъ ребя-тишечъ, звонкіе голоса которыхъ раздавались теперь на площадкѣ...

Миновавъ огородъ, миновавъ проулокъ, Ваня повер-нулъ за уголъ. Онъ не долго оставался передъ избами. Каждая лишняя минута, проведенная на площадкѣ, отра-вляла радостное чувство, съ какимъ онъ спѣшилъ на ро-дину. Мы уже объяснили въ другомъ мѣстѣ нашего раз-

— 455 —

сказа, почему родина дороже простолюдину, чѣмъ людямъ, принадлежащимъ высшимъ сословіямъ.

Отеревъ мокрые пальцы свои о засученныя полы сѣрой шинели, Ваня прошелъ мимо дѣтей, которые перестали играть и оглядывали его удивленными глазами. Ребятинки проводили его до самаго берега. Два рыбака, стояно колѣни въ водѣ, укладывали неводъ въ лодку. То были, вѣроятно, сыновья сѣдого, сгорѣленного старика, котораго увидѣлъ Ваня въ отдаленіи, съ сакомъ на пѣлѣ.

Ваня подошелъ къ рыбакамъ и попросилъ, чтобы который-нибудь изъ нихъ перевезъ его на ту сторону.

Перехавъ рѣку, Ваня пробирался между кустами иняка, шелъ тою же самой песчаной дорожкой, усѣленной мелкими раковинами, на которой, обѣгая когда-то съ приемышемъ, встрѣтилъ въ первый разъ Дуню. Немного погодя очутился онъ у опушки, и чуть ли не на томъ мѣстѣ, гдѣ сидѣлъ тогда дѣдушка Кондратій.

Ваня прибавилъ шагу. Спустя нѣсколько времени, увидѣлъ онъ Комарево.

Ваня совѣтъ почти не былъ знакомъ съ Комаревымъ, и потому, вступивъ въ окопцу, не обратилъ рѣшительно никакого вниманія на то, что на крыльѣ „Разставанья“ вмѣсто Герасима стоялъ жирный, коренастый мужикъ въ красной рубахѣ, писовыхъ шароварахъ и высокихъ сапогахъ. Послѣ уже узналъ онъ, что прежній цѣловальникъ Герасимъ попался въ какомъ-то темномъ дѣлѣ и отравленья былъ на поселеніе.

Какъ мы уже сказали, былъ Петровъ день. Влагодаря этому обстоятельству, комаревскія улицы были полны народа; отовсюду слышались пѣсни и пискливые звуки гармоніи. Но Ваня ни на минуту не остановился, чтобы поглазѣть на румяныхъ, разряженныхъ въ пухъ и прахъ дѣвокъ, которая ласково провожали его глазами.

Онъ продолжалъ такъ же ходко подвигаться къ двумъ церквамъ, которые занимали середину села. Къ задней части церквей примыкало кладбище; за кладбищемъ начинался садъ. Тамъ, гдѣ оканчивалось кладбище, плетень сада дѣлалъ крутой поворотъ вѣтво, образуя съ задворками совѣдней улицы узенькій, извилистый переулокъ. Съ одной стороны тянулся непрерывный рядъ навѣсовъ, съ другой— плетень, обросшій ежевичникомъ и крапивой; надъ плетнемъ круглились силошною, темнозеленою массою фруктовыя деревья, покрытыя дозрѣвающимъ плодомъ. Вѣтви

— 456 —

старыхъ рябинъ, клена и черемухи, разсаженныхъ кое-гдѣ за плетнемъ, досягали иногда до кровель навѣсовъ и мѣстами бросали въ переулокъ синюю тѣнь, испещренную мелкими солнечными плятками. Въ переулкѣ было такъ же тихо, какъ было шумно на улицѣ.

Сдѣлавъ нѣсколько шаговъ по этому переулку, Ваня услышалъ какъ словно знакомый голосъ. Онъ поспѣшно приложилъ глаза къ щелямъ плетня; но въ этомъ мѣстѣ зелень совершенно заслонила внутренность сада. Онъ прошелъ еще нѣсколько шаговъ — и вдругъ остановился. Сердце его сильно забилось; краска заиграла на загорѣвшихъ щекахъ его.

Неподалеку, подъ густою тѣнью развѣсистой яблони, увидѣлъ онъ соломенный шалашъ, у входа въ который сидѣлъ дряхлый, сгорѣленный, бѣловатый старикъ. Несмотря на подслѣдоватость и сильное дрожаніе въ рукахъ, дѣдушка Кондратій все еще работалъ; на колѣнихъ его лежали длинныя тесьмы лыкъ и начатый ланотѣ, въ который, однакожъ, не всегда удачно попадалъ онъ кочадыкомъ своимъ. На травѣ подлѣ него сидѣла его дочь; противъ нея возвышался кленовый гребень съ тучнымъ пучкомъ льну, изъ котораго тянула она лѣвою рукою тонкую, дрожажую нитку, между тѣмъ какъ въ правой рукѣ ея гудѣло и подпрыгивало веретено.

Жаркій лучъ солнца, скользнувъ между листами яблони и захвативъ на пути своемъ верхушку шалаша, падалъ на руки Дуни, разливая прозрачный, желтоватый полусвѣтъ на свѣжее, еще прекрасное лицо ея. Въ двухъ шалахъ отъ Дуни и дѣдушки Кондратія рѣзвился мальчикъ лѣтъ одиннадцати, съ бѣлокурыми вьющимися волосами, свѣжими глазами и лицомъ такимъ же кругленькимъ и румянымъ, какъ яблоки, которые надъ ними висѣли.

Наружность ребенка, его движения и голосъ такъ живо напоминали мать, что Ванъ представилось, будто онъ снова видитъ передъ собою Дуню, собирающую валежникъ въ кустахъ ивняка; картина счастливаго, беззаботнаго дѣтства промелькнула передъ нимъ, и сердце его забилось еще сильнѣе, краска еще ярче заиграла на загорѣлыхъ щекахъ.

Онъ бросился къ калиткѣ сада и побѣжалъ къ шалашу...

Не стану утруждать читателя описаниемъ этой сцены. И безъ того уже, увидите вы, найдется много людей, которые обвинятъ меня въ излишней сентиментальности,

— 457 —

излишнихъ, ни къ чему не ведущихъ, „изліяніяхъ“.— обвинятъ въ неестественности и стремленіи къ идеаламъ, изъ которыхъ всегда „не вѣсть что такое выходить“... и проч., и проч. А критики? Но у „критиковъ“, какъ вы знаете, не по хорошему милѣ бываешь, а по милу хорошѣ; нельзя же быть другомъ всѣхъ критиковъ!

Впрочемъ, ихъ въ сторону.

Доскажу вамъ въ нѣсколькихъ словахъ исторію моихъ сермяжныхъ героевъ.

Сосновское общество отрѣзало безсрочному узаконенный участокъ земли. Но Ваня не захотѣлъ оставаться въ Сосновкѣ. Видъ Оки пробудилъ въ немъ желаніе возвратиться къ прежнему, отцовскому промыслу. Землю свою отдалъ онъ подъ пашню сосѣду, а самъ снялъ внаймы маленькое озеро, на гладкой поверхности которого, съ послѣднимъ половодьемъ, не переставала играть рыба. Онъ обстроился и тотчасъ же перевелъ къ себѣ въ домъ дѣбушку Кондратія, его дочь и внучка.

И снова, сквозь темную листву орѣшника, ольхи и ветелъ, стала просвѣчивать соломенная, облитая солнцемъ кровля; снова между блѣдными вѣтвями ивы показалась раскрытая дверь. Подъ вечеръ, на порогѣ усаживался дѣбушка Кондратій, строгавшій дряхлою рукою удочку, между тѣмъ какъ дочка сидѣла подлѣ съ веретеномъ, внукъ рѣзвился, а Ваня возвращался домой съ вершами подъ мышкой или неся на плечѣ длинный сакъ, наполненный рыбой, которая блистала на солнцѣ, медленно опускавшемся къ посинѣвшему уже хребту высокаго горнаго берега.

Такъ проходила ихъ жизнь. Ваня ходилъ за старикомъ какъ родной сынъ, берегъ его внучка, ласково, какъ брать, обходился съ Дуней, и никогда ни единымъ словомъ не поминалъ ей о прежнихъ, прожитыхъ горестяхъ...

Новое издание А. Ф. Маркса въ С.-Петербургъ.

ОТПЕЧАТАНО Н. ПОСТУПЛЮ ВЪ ПРОДАЖУ
НОВОЕ 13-Е ПИЗДАНІЕ

ПОЛНАГО СОБРАНІЯ СОЧИНЕНИЙ

Н. В. ГОГОЛЯ,

под редакціей Н. С. ТИХОНРАВОВА, въ пяти томахъ, 2708 стран. in 8°,
дополненнаго составленною В. П. Шенрокомъ біографією Н. В. ГОГОЛЯ,
съ приложеніемъ двухъ портретовъ Н. В. Гоголя, гравированныхъ на стали
Ф. А. Брокгаузомъ въ Лейцигѣ, съ двумя автографами Гоголя и нѣсколькими
его собственноручными рисунками.

Въ новое издание вошли всѣ произведенія Н. В. Гоголя, помѣщенныя въ
предыдущемъ 12-мъ изданиі полнаго собранія соч. Гоголя. Кромѣ того, въ 13-мъ
изданіи впервые помѣщен составленный извѣстнымъ изслѣдователемъ и соби-
телемъ матеріаловъ для біографіи Гоголя, В. И. Шенрокомъ, біографиче-
скій очеркъ, въ которомъ живо и интересно, въ сжатой формѣ, очерчены
главнѣйшія обстоятельства какъ внѣшней, такъ и внутренней жизни Гоголя въ
разные периоды.

Новое издание отпечатано въ томъ же форматѣ, на такой же прекрасной
бумагѣ и такимъ же красивымъ, четкимъ шрифтомъ, какъ предыдущее 12-е
изданіе.

Цѣна за 5 томовъ—6 р., съ пересылкою 7 р. 50 к., а въ пяти воскошныхъ
коленкоровыхъ перешлетахъ 8 р. 50 к., съ перес. 10 р. 50 к.

Съ требованиями обращаться въ контору изданий А. Ф. Маркса, С.-Петербургъ, Малая Морская, д. 22.

ПОСТУПИЛО ВЪ ПРОДАЖУ

6 КОЛЕНКОРОВЫХЪ КРЫШЕКЪ

на прилагаемыя при „Нивѣ“ въ 1896 г.
12 книгъ соч. Д. В. ГРИГОРОВИЧА,
по одной крышкѣ на каждыя двѣ книги.
Крышки весьма изящны и изготовлены изъ
лучшаго англійскаго коленкора, съ красивы-
ми тисненіями золотомъ и красками. Крыш-
ки продаются только комплектами, т. е.
всѣ шесть вмѣстѣ, отдѣльныя же крышки не
продаются. Цѣна всѣмъ шести крышками
1 р. 50 к., съ перес. 2 р. 50 к.

Съ требованиями обращаться въ Кон-
тору журнала „Нива“, С.-Петербургъ,
Малая Морская, 22.

Въ конторѣ Н. Н. Печковской,
въ Москвѣ, Петровскія линіи, Цѣна
шеши крышками безъ перес. 2 руб.

ПЕРЕСЕЛЕНЦЫ.

(РОМАНЪ ИЗЪ НАРОДНАГО БЫТА.)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

I.

Заъзжій торгашъ.

Только что наступили первые майские дни.

Было воскресенье. Благодаря отличной погодѣ и, осо-
бенно, праздничному дню, улица сельца Марынскаго снова
ожились, какъ только прошелъ послѣобленный часъ.
До сихъ поръ, то-есть между полуднемъ и четырьмя-
пятью часами вечера, большинство марынскихъ жителей
отдыхало; на улицѣ слышались только возгласы мальчи-
шекъ, игравшихъ въ бабки на недавно-просохнувшихъ,
но гладко уже утоптанныхъ лужайкахъ; къ этимъ кри-
камъ присоединялся теперь мало-по-малу скрипъ воротъ,
которыя пѣли на всевозможные лады; на завалинкахъ
показывались старики съ заспанными глазами и вскло-
ченными волосами, въ которыхъ виднѣлись соломенные
стебли—знакъ, что народъ перебрался уже на лѣтнія
квартиры: въ сараи и риги; къ старикамъ выходили со-
сѣди. Группы вскорѣ увеличились присутствіемъ старухъ
съ внучатами на рукахъ и бабъ въ пестрыхъ празднич-
ныхъ передникахъ и писанныхъ яркихъ головныхъ плат-
кахъ. Старухи и бабы недолго, впрочемъ, останавливав-
лись у завалинокъ: онѣ большею частью выходили на
середину улицы и становились отдѣльными кучками, въ
которыхъ тотчасъ же обнаруживался характеръ суеты и
безпокойства; покажется ли баба въ отдаленіи, ее уже

— 6 —

никакъ не пропустятъ мимо: „Тётка Авдотья, а, тётка Авдотья... куда ты... ась?.. подъ къ намъ, касатка! — а?..“ Минуту спустя, голосъ тетки Авдотьи дребезжить заодно съ голосами ея товарокъ. На улицѣ, освѣщенной людами вешняго солнца, замѣтно уже склонившагося къ западу, чаще стали появляться молодыя дѣвки, сопровождаемыя непэмѣнными ихъ спутницами, маленькими дѣвчонками; посмѣиваясь въ ладони и шушукая при вѣрѣчѣ съ парнями, дѣвки направлялись къ хлѣбному магазину, расположенному на одной линіи съ избами и отдѣлявшемуся отъ послѣднихъ вѣтлами. Тамъ, подъ навѣсомъ, бросавшимъ желѣтоватую тѣнь, которая дѣлалась все сквозьѣе и золотистѣе по мѣрѣ того, какъ солнце опускалось къ горизонту, собралась уже порядочная ватага молодежи; кто стоялъ перешептываясь съ сосѣдкой, кто сидѣлъ, закрывъ ладонью нижнюю часть лица и украдкой поглядывая на парней. Парни, въ свою очередь, переминались съ ноги на ногу и также молчали. Казалось, вся молодежь Марынскаго собралась уже подъ навѣсомъ, но пикто еще не подавалъ голоса; до сихъ поръ по разговорной части отличалась одна лишь молоденькая бабенка съ вздернутымъ, раздвоеннымъ на концѣ носомъ и быстрыми карими глазами.

— Что жъ вы, дѣвки? а?.. Ну, что сите руки-то скламши? а? полно вамъ взаправду!.. надсаживалась она, перебѣгая отъ одной группы къ другой.—Становься въ хороводъ, хватайся за руки—ну!.. — п—и—эхъ!

На горѣ-то макъ, макъ,
Подъ горою такъ, такъ!..

— Что жъ вы, красныя? становьтесь! „За-а-шилька, бѣ-ленькій!..“ подхватывала она, снова припиналась пѣть, при темъ всякій разъ зажмуривала глаза и выставляла на показъ рядъ мелкихъ облѣхъ зубовъ.— Что жъ вы не под-тятивасте? а? да ну же, ну! Полно вамъ спесивиться-то!

Но старанія ея не подвигали дѣла; слышно было порука, какъ щелкали орѣхи, какъ шушукали и втихомолку посмѣивались; вообще, подъ навѣсомъ царствовала та нервшительность, выражающаяся подталкиваньемъ локтемъ и вопросительными взглядами, которая предшествуетъ дѣвчinary веселью. Улица между тѣмъ все болѣе и болѣе оживлялась, говоръ усиливался; кой-гдѣ слышался хохотъ, кой-гдѣ раздавались нетерпѣливые спорные возгласы; кой-гдѣ, и преимущественно изъ бабьихъ круж-

— 7 —

ковъ, раздавалось дребезжанье, весьма похожее на звукъ битой посуды, которую положили бы въ кастрюлю и начали бы трясти изо всей мочи; въ одномъ изъ такихъ кружковъ сильное размахиванье руками и слишкомъ уже часто повторяемыя имена Домны и Дарьи служили несомнѣннымъ доказательствомъ, что тамъ успѣли уже повзorderить.

Наконецъ, въ дальнемъ углу амбарнаго навѣса, робко, вполголоса затянули пѣсню; повидимому этого только и ждали: къ голосамъ этимъ тотчасъ же присоединились другіе. Подстрекаемые востроглазой запѣвалкой, парни и дѣвки выступали изъ-подъ навѣса, схватывались за руки и становились въ кругъ; хороводъ устанавливался. Еще минута, и нѣтъ сомнѣнія, звонкая пѣсня заглушила бы уличный говоръ... но надо же было случиться, чтобы въ эту самую минуту въ окопицу Марьинскаго въхалѣ возь съ краснымъ товаромъ.

Въвздѣ сопровождался такимъ непстовымъ, единодушнымъ лаемъ собакъ, что всѣ стоявшіе синою къ околицѣ невольно обернулись. Хозяинъ воза или варлѣ — такъ называютъ въ нашихъ деревняхъ этихъ торгашей— не успѣлъ подобрать ногъ отъ собакъ, которые, какъ ядро, летѣли къ нему навстрѣчу, какъ ужъ вся деревня замѣтила его появленье. Началось съ того, что бабы, хлопо-тавшія болѣе другихъ о примиреніи Домны и Дарьи, немедленно направились къ возу.

Достойно замѣчанія, что Домна и Дарья, предоставленыя на собственный произволъ, тотчасъ же успокоились; въ головѣ Дарьи мгновенно возникла мысль о ситцевомъ передникѣ, который посушлилъ купить мужъ, какъ только приѣдеть торгашъ; Домнѣ пришла вдругъ крайняя надобность прикупить тесемки; одна побѣжала отыскивать мужа; другая, поправляя головной платокъ, устремилась къ торгашу. Примѣру ея послѣдовали многіе дѣвки и парни. Изъ хоровода то и дѣло убывало, къ великому неудовольствію запѣвалки, которая давно ужъ била въ ладони и щелкала пальцами надъ головою; впрочемъ, она вскорѣ утѣшилась и побѣжала, куда бѣжали другіе.

Спустя самое короткое время, возь такъ обѣпили, и такая густая толпа окружаила его, что старикамъ, сидѣвшимъ на завалинкахъ, стали только видны шапка торгаша и верхній конецъ дуги надъ ушами его клячи. Все разомъ говорило, тискалось и осыпало разспросами тор-

— 8 —

гаша, который рѣшительно не зналъ, куда повернуть голову.

„Кумачъ есть?..“ — „Покажи тесемку...“ — „Почемъ иголки?..“ — „Эй, слышь, на яйца мѣняешь?..“ — „Дѣвушки, касатушки, глянь-ка-сь, серьги-то, серьги!..“ — „Ой, батюшки, задавили!..“ — „Куда лѣзешь?.. чего не видали?“ — „А тебя, небось, одной глядѣть-то хоцца!.. ишь ее претъ... Ну! — ну!..“ — „Ты, слышь, брать, отколѣва?..“ спрашивали невопадъ съ другой стороны.

Покупали, однакожъ, очень мало; до сихъ поръ торташъ отмѣрилъ только два аршина тесемки, сбылъ мотокъ нитокъ да муравленую глиняную дудку — и тѣ, вриочемъ, промѣнены были на яйца. Тѣмъ не менѣе всѣ продолжали тискаться, спрашивали о цѣнѣ каждой вещи, лѣзли другъ на дружку, не щадя боковъ. Нѣкоторыя бабы, побойчѣе, взмостились даже на облучокъ воза. Хозяина окончательно затормошили. Бабы, сидѣвшія на облучкѣ, видя, что толку не доберешься, принялись сами распоряжаться: кто примѣрялъ наперстокъ, кто щелкалъ ножницами, кто накидывалъ на голову платокъ, кто прикладывалъ кусокъ ситца къ переднику. Но и тутъ-таки болѣе другихъ показала себя востроглазая бабенка, такъ много хлопотавшая подъ амбарнымъ навѣсомъ: повязывались желтымъ платкомъ, перекинувъ черезъ голову полновѣсное ожерелье изъ цвѣтныхъ бусъ, она подпрыгивала на облучкѣ и, показывая присутствующимъ раскраснѣвшеся, смѣющеся лицо, поминутно вскрикивала: „И-ихъ-на!“

— Что жъ это вы, въ самомъ дѣлѣ, бабы?.. Экъ ихъ! заговорилъ, наконецъ, торгашъ, потряхивая шапкой, устроенной въ родѣ кучерскихъ шапокъ, съ тяжестью на макушкѣ, но тяжесть, вѣроятно отъ долгаго употребленія, съѣхала на сторону и образовала какой-то неуклюжій, тяжелый комъ, находившійся въ страшномъ противорѣчіи съ движеніемъ головы своего владѣльца. Комъ этотъ то сползалъ на затылокъ, то свѣшивался на глаза, то переваливался справа налѣво, но всякій разъ въ сторону противоположную той, куда наклонялась голова — обстоятельство, не очень, повидимому, безпокоившее зозяина; однакожъ, несмотря на сильныя эволюціи верхней своей части, шапка все-таки плотно держалась на лысой головѣ.

— Ну, чего, чего лѣзете?.. Совѣсти въ васъ нѣтъ, ни-

— 9 —

какого постоянства нѣтъ! подхватилъ старый торгашъ, го-
лосомъ не столько сердитымъ, сколько поддразнивающимъ.

— Что ты на насъ, касатикъ? развѣ мы? бойко возра-
зили двѣ бабы, торопливо сбрасывая платки,— вишь вонъ
энта-то... глянь-ка-сь, вишь что навертѣла! Ей небось не
скажешь, прибавила одна изъ нихъ, кивая головою на
запѣвалку, которая никакъ не могла освободиться отъ
ожерелья, украшавшаго ея шею.

— Вотъ оборви нитку-то, разсыпь, разсыпь бусы-то!
сказалъ старикъ, протягивая руку. — Давай сюда... эка
баба... давай!

— Нà, нà, нà, ёшь! возразила запѣвалка, освобождаясь,
наконецъ, отъ ожерелья и отталкивая его съ видомъ ве-
личайшаго пренебреженія,— разсыпишь! подхватила она,
передразнивая старика и вспыхивая,— не видали дрянні
какой!.. Ты за другими-то лучше поглядывай! заключила
она, бросая недоброжелательные взгляды двумъ бабамъ,
сидѣвшимъ насупротивъ.

— Ладно, ладно! слѣзай лучше до грѣха! перебилъ
старикъ.—Повернуться не дадутъ, облѣпили какъ!.. По-
купать такъ покупать, а то что такъ-то языкомъ болтать?..
Никакого въ васъ постоянства нѣтъ, бабы! право нѣтъ!
Слѣзай, говорю...

— А ну его взаправду, бабы! плюньте! вишь невидаль
какая! проговорила востроглазая бабенка, соскакивая съ
воза.

— Ладно, ладно!.. Эка заноза какая! право, заноза!
Коли покупать не хотите, стало стоять здѣсь нечего...
одни пустые разговоры...

— И то, промолвилъ какой-то мужикъ, до той поры
стоявшій совершенно смирно,— вонъ! чего лѣзете? вонъ!
пеожиданно добавилъ онъ, принимаясь работать локтями.

Послышались хохотъ, пискъ, брань; толпа стала рѣдѣть.
Немного погодя, подъ амбарнымъ навѣсомъ раздалась
пѣсня, возвѣстившая, что хороводъ снова устроился. Это
обстоятельство еще замѣтнѣе очистило толпу вокругъ воза.
Вскорѣ осталось нѣсколько мужиковъ и бабъ, которые не
отошли прочь потому только, что въ праздничный день
дѣлать нечего и надо же стоять гдѣ-нибудь.

— Поди жъ ты, что надѣлали! не сообразишь никакъ!..
Взяли на два гроша всего, а разрыли мало-что на пять
рублевъ, сказалъ старый торгашъ, оглядывая присутствую-
щихъ, которые засмѣялись.

— 10 —

Торгашу было ужъ лѣтъ шестьдесятъ, но онъ предста-
влялъ изъ себя еще свѣжаго, здороваго старика; лицо его,
шея и руки сохраняли постоянно такую красноту, какъ
будто старикъ никогда не сходилъ съ баннаго полкá, гдѣ
его парили самымъ жгучимъ вѣникомъ; краснота эта была
отличительнымъ и самымъ рѣзкимъ свойствомъ его на-
ружности, не лишенной веселости и примодушія.

— Что станешь съ ними дѣлать, съ бабами-то? под-
хватилъ онъ, потряхивая головою надъ грудами избудо-
ракеннаго товара и приводя въ движеніе макушку шан-
ки, — не соберешь никакъ... та: „дѣдушка, подай!“ друған:
„дѣдушка, покажь!“ никакъ не сообразишь... совсемъ за-
тормошили!

— Ничаво не сдѣлаешь! отозвался кто-то.

— Пзвѣстно, бабы—кто имъ радъ? проговорилъ разс-
дительнымъ тономъ мужикъ, исполнявшій за минуту предъ
тѣмъ должность полицейскаго.

— Такой ужъ видно ихній родъ! смѣясь, самѣлилъ другой.

— И диковинное это, право, дѣло... началъ было снова
старикъ; но третій мужикъ, малый лѣтъ тридцати, косой,
какъ защѣр, и рябой, какъ кукушка, который во все время
предыдущаго разговора ощупывалъ лошадь торгаша, раз-
сматривать съ величайшимъ любопытствомъ его сбрую и
подводу, перебилъ его:

— Отколѣва Богъ несеть? спросилъ онъ.

— Ъду, то-есть, откуда?

— Нѣтъ, какихъ, примѣрно, губерній? подхватилъ ря-
бой мужичокъ, укладывая локотъ правой руки на облу-
чокъ, а нальцами правой руки притрогиваясь къ оловян-
нымъ зеркальцамъ, сверкавшимъ изъ бумажнаго свертка.

— Губерній Ярославской, словоохотливо возразилъ ста-
рикъ,—а вы, братцы, здѣшніе?

— Здѣшніе, отозвались мужики, при чемъ тотъ, кото-
рый лежалъ на локтѣ, приподнялъ уголъ бумаги, скры-
вавшей мотки съ шелкомъ.

— Ваша деревня какъ, братцы, прозывается... Марьин-
ское?.. такъ, что ли?

— Марьинское...

— Такъ и есть; стало, здѣсь... такъ и сказывали: па
третьей перстѣ, сказывали, отъ большой дороги, прогово-
рилъ старикъ, озираясь на стороны.—Скажите, братцы,
нѣтъ ли у васъ такого мужичка... Тимофеемъ звать?.. не
припомню только: Оедосеевъ ли, Демьяновъ ли...

— 11 —

— Есть... Өедосеева нѣтъ, а Демьяновъ есть.

— Какой-такой Демьяновъ? У насъ трое Демьяновыхъ. Вои насупротивъ одинъ... вои...

— Эй, братцы! ужъ не Ланша ли? ухмылясь, спросилъ весельчакъ.

— Какой Ланша?

— А такъ прозвали у насъ одного мужичка Ланшою... Ланша да Ланша—такъ и стали звать.

— Тебя, дядя, какъ сказывали?

— Сказывали: какъ въѣдешь, говоритъ, въ околицу, на лѣвой рукѣ, тутъ и живеть... никакъ пятая изба, никакъ шестая съ краю... не помню...

— Ну такъ и есть, Ланша! воскликнулъ рябой мужичокъ, отличавшійся любознательностью.

— Стало, есть какая надобность?

— Нѣтъ, братъ его наказывалъ кланяться, возразилъ старикъ, принимаясь за укладку товара.

При этомъ извѣстіи, мужчи переглянулись между сбобою, послѣ чего глаза ихъ съ замѣтнымъ любопытствомъ обратились къ старинку, и всѣ разомъ заговорили:

— Гдѣ ты его встрѣлъ?.. гдѣ?.. въ коемъ мѣстѣ?..

— Нонче зимою встрѣлъ, ъхамши изъ Алексіи.

— Ахъ онъ разбойникъ! закричали мужчи въ одинъ голосъ.

Восклицаніе было такъ неожиданно и вмѣстѣ съ тѣмъ такъ единодушно, что торгашъ невольно поднялъ голову и взглянулъ на нихъ пристальне.

— Что вы, братцы? спросилъ онъ.

— Да въѣдь этотъ-то, что съ тобой встрѣлся, первый что ни есть мошенникъ! заговорили опять разомъ всѣ присутствующіе.—Вотъ ужъ никакъ пятый годъ въ бѣгахъ. Тѣмъ только и спасся—бѣжалъ! Ему давно бы въ Сибири ошьть...

— Какъ такъ?

— Да такъ! Такихъ дѣловъ надѣлалъ... и-и-и..

— Онъ мнѣ сказывалъ, какъ я съ нимъ встрѣлся, сказывалъ, сапожнымъ, вишь, мастерствомъ занимается.

— Ахъ онъ разбойникъ! подхватили опять присутствующіе.

— Гдѣ ты съ нимъ встрѣлся? спросилъ одинъ изъ толпы.

— Точно, теперь какъ припомню... точно, чудно какъ словно, началъ старикъ. — Ђхалъ я нонѣ зимою, про-

— 12 —

брался къ Алексину городу; недалече ужъ было до ноч-лега—можетъ, этакъ, верстъ пятокъ оставалось; ужъ примеркать стало... знамо, дѣло зимнее, день-то короткій, къ тому и время такое было: мятель, погода такая посыпала... Слѣзь это я съ воза-то, рукавидами похлопываю, самъ иду подлѣ лошаденки. Иду такъ-то, смотрю, вижу—идетъ впереди человѣкъ; съ нимъ паренекъ... такъ мальчоночекъ лѣтъ, этакъ, восьми, а можетъ и всѣхъ десять годковъ будетъ... Ну, поровнялись, нагналъ ихъ, поздоровались. Куда? примѣрно, откуда? Разговорились... Сталъ это онъ у меня просить парнишку посадить—посадилъ. Такъ и такъ, говоритъ, сапожнымъ, говоритъ, мастерствомъ пробавляюсь. „Это, говорю, сынъ у тебя?“—„Нѣтъ, говоритъ, чужой, въ ученье взятъ...“ А самъ такой-то обдерганный: ни на немъ, ни на парнишкѣ полушубка нѣтути. Я и давай спрашивать: „гдѣ жъ, говорю, поклажа-то у тебя? чай струментъ есть?“—„Мнительство, говоритъ, имѣю побликности, въ деревнѣ; тамъ, говоритъ, струментъ оставилъ...“ Такой-то словоохотный, спрашиваетъ, куда Ёду. „Вы, говоритъ, вездѣ слоняетесь; неравно, говоритъ, доведется въ Каширѣ побывать, въ нашей сторонкѣ; тамъ есть, говоритъ, сельцо такое, Марьинское прозвается... коли приведетъ Богъ побывать, говоритъ, спроси мужичка Тимофея“—сказалъ. какъ примѣрно найти—„кланялся ему; скажи, молѣ, братѣ поклонѣ посылаетъ...“

-- Ну такъ, такъ! онъ и есть, онъ! Вишь, разбойникъ!.. заговорили опять въ толпѣ.

-- Поди жъ ты, что выдумалъ — а? сапожникъ! Ахъ онъ проклятый!.. И парнишка съ нимъ... по отцу пойдетъ; ужъ это какъ есть что по отцу. То-то давно слуховъ-то не было... Поди жъ ты! сказалъ!

-- Такъ, стало, паренекъ-то ему не чужакъ? спросилъ удивленный старикъ.

-- Какой чужакъ! Говорятъ тебѣ: сынъ, родной сынъ, подхватили мужики, перебивая другъ друга.—Въ тѣ поры, какъ обжалѣ отъ насъ, въ тѣ поры и парнишку свово увелъ. Вотъ ужъ пятый годъ въ бѣгахъ...

-- О чемъ вы тутъ? неожиданно спросилъ новый мужикъ, подходя къ возь.

-- Слышь, вотъ старикъ съ Филиппомъ встрѣлся!.. Филиппъ, слышь, Ланши нашего братъ, бѣглый-то.

Вѣсть эта произвела, казалось, на новоприбывшаго такое же точно впечатлѣніе, какъ и на его товарищей.

— 13 —

— Поди жъ ты, какое дѣло! проговорилъ торгашъ, —
а мнѣ и не въ догадку; думалъ, взаправду мастеровой.

— Вотъ нашелъ! Плутъ первый сортъ, темный плутъ! Чудно, какъ онъ съ тобою чего не спроворилъ. Знамо, такими дѣлами животъ кормитъ. Спроси, здѣсь всякій скажетъ... его по всей округѣ-то и то знаютъ... Эй, Пан-гелей! подъ сюда! заключилъ вдругъ рябой мужичокъ, принимаясь махать руками по направленію къ околицѣ, — слышь, ей! Филиппа видѣли, Лапши нашего брата... вотъ старикъ встрѣлъ...

— Гдѣ? въ коемъ мѣстѣ? спросилъ, ускоряя шагъ, Пан-телей, человѣкъ мрачнаго и суроваго вида, въ которомъ, по чернымъ и обгорѣлымъ рукамъ и носу, выпачканному сажей, не трудно было узнать кузнеца.

— Далеко, брать! не поймаешь! А ты ужъ обрадовался, думалъ возьмешь, началъ-было весельчакъ, но другіе му-жики перебили его и заговорили вмѣстѣ:

— Не нонче встрѣлъ, зимою, у Алексина... далеко, брать, не догнать...

— Вотъ, дядя, спроси у него, у него спроси: онъ-ти скажетъ, какой-такой Филиппъ человѣкъ есть, перебилъ, въ свою очередь, рябой мужичокъ, стараясь обратить на себя вниманіе торгаша,—совсѣмъ-было по міру пустилъ, совсѣмъ рѣшилъ! прибавилъ онъ, выразительно моргая на кузнеца.—Эй, ребята! Эй, слышишь? довершилъ онъ, снова начиная махать руками и поворачиваясь то въ одну сто-рону улицы, то въ другую.—Эй, свать Нефедъ! ступай сюда: Филиппа видѣли, Лапши нашего брата... эй...

Даже безъ этого извѣстія многіе изъ пожилыхъ мужи-ковъ и бабъ, не принимавшихъ участія въ хороводѣ, на-правлялись къ возу. Достаточно, вѣдь, увидѣть издалека двухъ-трехъ человѣкъ, собравшихся около одного мѣста, чтобъ привлечь толпу; но, при имени Филиппа, брата Лапши, каждый изъ подходившихъ ускорялъ шагъ. Вскорѣ вокругъ воза снова составился порядочный кружокъ. Ря-бой мужичокъ пересталъ, между тѣмъ, кричать: онъ торо-ниливо передавалъ новость, переходя отъ одного къ дру-гому—никто, однакожъ, не хотѣлъ слушать: послѣ первыхъ двухъ словъ, каждый махалъ только рукою, отходиль прочь и обращался съ разспросами къ торгашу.

— Надо полагать, братцы, этотъ Филиппъ далъ себя знать... вишь какъ вы о немъ хлопочете! сказалъ старицкъ, котораго начинало забирать любопытство.

— 14 —

Осажденный новыми разспросами, онъ очень охотно повторил встрѣчу свою съ Филиппомъ. Во время разсказа, прерывавшагося брацью, какъ только произносилось имя Филиппа, рябой мужичокъ ни на секупду не оставался въ покой; его точно укусила ядовитая муха: каждый членъ его, каждая черта лица его, особенно глаза и брови, находились въ страшной подвижности; онъ то подмигивалъ, то дергалъ за рукавъ сосѣда, приглашая его быть внимательнѣе, то обращался съ полеснительными жестами. наконецъ не выдержалъ и неожиданно крикнулъ:

— Экой разбойникъ!

Выходка эта встрѣтила на этотъ разъ живое сочувствіе въ окружающихъ; крупная брань, какъ картечь, посыпалась отоньсюду.

— Спышь, дядя! у этого, вонъ у этого двѣ лошади увелѣ! вмѣшался рябой мужичокъ снова, указывая на кузнецца. — Двѣ лошади увелѣ, самъ теоф скажешь... Скаки, Пантелей, какъ двѣло-то было...

Глаза присутствующихъ мгновенно перешли отъ торгаша къ Пантелю; но Пантелей обманулъ всеобщія ожиданія: онъ унорно молчалъ и только выраженіе его грубаго лица, да нахмуренный брови высказали чувства, прообуждавшіяся въ немъ или воспоминаніи о Филиппѣ.

— Кому онъ здѣсь только не врагъ? скажалъ сѣдой старикъ, — о-сю-пору всѣ поминаютъ. Даромъ пятый годъ слуховъ нѣтъ, всѣмъ на шею сѣлъ.

— Воръ воруетъ — міръ горюетъ. Кто ему, вору-то, радъ!

— И парнишку-то свово погубилъ, окаяный! прокричала некстати какая-то старуха.

— То-то, л чай, нашъ Лапша-то подивился, какъ про-вѣдаетъ. Онъ думаетъ, брата давно укъ въ живыхъ нѣту; самъ намедни сказывалъ...

— А ты и повѣрилъ! сурово перебилъ кузнецъ Пан-гелей.

— На такихъ людой погибели нѣтъ; ничего имъ не дѣлается, замѣтилъ кто-то.

— Ну, а что, братцы, каковъ у васъ этотъ-то братъ? спросилъ торгашъ.

— Лапша-то?

— Да.

— Все единственно... такой же разбойникъ! протоговерилъ кузнецъ.

— 15 —

Выходка кузнеца не заключала въ себѣ, казалось, ничего особенно-забавнаго, тѣмъ не менѣе въ толпѣ многіе разразились хохотомъ; надо полагать, сбилигеніе, которое сдѣлалъ кузнецъ между Лапшою и его братомъ, показалось присутствующимъ черезчуръ ужъ несбыточнымъ, невѣроятнымъ.

— Стало, такой ужъ видно весь ихній родъ: всѣ однимъ путемъ-дорогой пошли! пропизнесъ торгашъ, покачивая головою, при чемъ макушка его шапки обнаружила нѣсколько разъ намѣреніе сорвать съ плечѣ голову своего владѣльца.

— Вся семья таковская! одинъ въ одного! упрямо подтерmensь кузнецъ.

Снова нѣкоторые засмѣялись.

— Полно, братъ Пантелей, полно! не грѣши! съ укоромъ пропизнесъ степеннаго вида мужикъ, молчавшій до того времени.—Станешь такъ-то про другихъ худо говорить, узнаешь и про своихъ. Коли говорить, такъ говори настоящее...

— Я и то настоящее говорю: моленникъ — да и все тутъ!

Степенный мужикъ досадливо махнулъ рукою и отвернулся.

— Извѣстно, одинъ братъ грабитъ, другой концы хоронить, сурово подхватилъ кузнецъ.—Слышь, не знаетъ Лапша, живъ ли братъ—какъ же! Думаешь, какъ лѣтось пастухъ нашъ встрѣлъ Филиппа у рощи, думаешь, этотъ не зналъ? Они заодно действуютъ. Ты вѣрь ему; что онъ дурачкомъ-то прикидывается, вѣрь...

— Полно, говорю, началъ опять степенный мужикъ,— не чужимъ разсказываешь. Тотъ ограбилъ тебя—точно; ты на него и серчай: говори кому хошь, всякой скажетъ: „грабитель“. А этого позорить тебя не за что. Братъ за брата не отвѣтчикъ! Лежачаго, братъ, не бьютъ—не приходится!

— Ужъ это какъ есть...

Многіе изъ присутствующихъ, въ томъ числѣ и бабы, вступились за Лапшу.

— Ну васъ совѣтмъ! съ досадливымъ нетерпѣніемъ крикнулъ Пантелей и, толкнувъ плечомъ двухъ-трехъ сопѣдей, пошелъ своей дорогой.

— Какъ распрогнѣвался! не по скусу, стало, пришло! смѣясь, замѣтили въ толпѣ.

— Не пуще силенъ, не страшно! сказалъ съ пренебре-

— 16 —

женьемъ степенный мужикъ, вступившийся за Лапшу.—
Зnamо: ну, за что онъ его позорить? И безъ того обн-
женный человѣкъ кругомъ какъ есть. Черезъ брата своего
всего рѣшился, да за его же худыя дѣла отвѣчать должонъ.

— Это точно, настоящее говорить. Человѣкъ точно
смирный, отозвалось нѣсколько голосовъ, въ числѣ кото-
рыхъ особенно прозвенѣлъ голосъ рябого мужика.

— Такой-то смирный, касатикъ, и... и... телята свои
лижутъ! опять некстати крикнула старуха.

— Кабы, какъ вотъ онъ говоритъ, заодно дѣйствовали,
этотъ не сидѣлъ бы безъ хлѣба. Отъ міра не уташься:
все на виду! подхватилъ степенный мужикъ, оставшійся,
повидимому, совершенно равнодушнымъ къ поощритель-
нымъ возгласамъ окружавшихъ,—а то вѣдь мы видимъ:
бѣднѣе ихней семьи не сыскать по всей округѣ...

— Ужъ очевидно добрѣ отощали, родимый, послѣ брата-
то, какъ братъ-то убѣгъ, отощали добрѣ, снова вмѣша-
лась старуха.

— Ребятъ много: они пуще всего одолѣли! замѣтила
другая.

— Экъ сказала! рази у него одного ребята-то! небось
у всѣхъ есть! проговорилъ полунебрежно, полунасмѣшливо
высокій мужикъ, съ желтыми, какъ лимонъ, волосами.

Мужикъ этотъ, котораго звали Мореемъ, одинъ изъ
всей толпы не вмѣшивался до сихъ поръ въ разговоръ;
онъ только слушалъ, щурилъ глаза и почесывалъ заты-
локъ съ такимъ видомъ, что никакъ нельзя было опре-
дѣлить, сердится онъ или радуется.

— Что жъ? онъ правду говорить: у кого достатки, и
тѣмъ ребята въ тягость; а вотъ какъ у Лапши ихъ ше-
стеро, знамо, сокрушаютъ! сказалъ степенный мужикъ,—
только совсемъмъ не черезъ это Лапша разстроился; глав-
ная причина: самъ, черезъ себя, а тутъ еще пришелъ да
братъ доконалъ.

— Такъ что жъ? ему теперь поправляться надыть; ра-
доваться надыть, что отъ худого человѣка ослобонился,
сказалъ торгашъ.

— Вотъ поди жъ ты! а онъ еще хуже сталъ жить.

— На него, касатикъ, напущено; лихой человѣкъ на-
пустилъ! неожиданно перебила все та же старуха.

Морей сомнительно покачалъ головою и недовѣрчиво
усмѣхнулся; послѣ этого лицо его сдѣлалось вдругъ, въ
одно мгновеніе ока, серьезнымъ и даже гнѣвнымъ; онъ

— 17 —

пригнулся къ старухѣ и быстро, какъ словно выстрѣливалъ
изъ пушки, прокричалъ ей въ самое ухо:

— Напущено! кто напустилъ? самъ напустилъ!

Постѣ этого Морей снова впалъ въ молчаніе и только
улибками выражалъ свое неудовольствіе, когда вступались
за Лапшу, чтò, скажемъ мимоходомъ, слушалось довольно
рѣдко.

— Еще Господа Бога благодарить должонъ, что такая
жена ему попалась, сказалъ степенный мужикъ, — кабы
не она, кажись, не было бы у него съ ресѣятенками-то
ни хлѣба прокормиться, ни рубашонки покрыться; такъ
ходили бы, нагишомъ, голодные!.. Не ему бы только ею
владѣть, потому, надо правду молвить, мужикъ пустяш-
ный; только женой одной все и держится — голова всему
дому!..

Во время этихъ объяснений, старый торгашъ не перес-
ставалъ заниматься укладкою своихъ товаровъ. Прикры-
вая возь кожею, онъ попросилъ, чтобъ ему указали избу
Лапши.

— Вонъ, седьмая съ краю, отъ окопцы; вонъ, что
крыша-то обвалилась, ворота обдерганы! заговорилъ,
махая руками и двигая бровями, рябой мужичокъ,— то-то,
я чай, подивится Лапша-то, какъ про брата провѣдаетъ...
особливо коли взаправду думалъ, брата давно въ живыхъ
нѣтъ...

— Ахъ-э! крикнулъ неожиданно Морей и схватилъ
себя за голову.

— Что ты?

— Зачѣмъ я ему далъ крупу-то! крикнулъ Морей съ
видомъ отчаянья.

— Кому далъ?

— Лапшѣ! сталъ это просить, присталъ: „дай, да дай“—
я ему и далъ.

— Ну, такъ что жъ?

— Отдать, говоритъ, нечѣмъ, пропало, значитъ, добро!
Ахъ-э! заключилъ Морей, снова схватывая себя за голову.

— Ну что! есть о чемъ горевать! сказалъ торгашъ,—
коли обѣдный человекъ, Господь воздастъ тебя за него.
А я заѣду къ нему, погляжу, промолви! онъ, какъ бы
раздумывал самъ съ собою,— заѣхать все надо-до, поклонъ
отвезти: каковъ ни есть, все брать; одна полоса мяса—
не оторвешь.

— Что говорить! сказалъ степенный мужикъ, — только

Сочиненія Д. В. Григоровича. Т. VI.

2

— 18 —

Ерьдъ норадуется, какъ провѣдаетъ. Добре ужъ очень тотъ-то худую по себе память оставилъ.

Старикъ приладился на облучкѣ, раскладывался съ толпою и поѣхалъ къ избѣ. Лапши, сопровождаемый, съ одной стороны, рядомъ, безпокойнымъ мужчкомъ, который началъ его убѣждать перемѣнить чеку, оказавшуюся, по его мнѣнію, ненадеждою, съ другой стороны, хороводной пѣсней, которая то звенѣла въ ушахъ, какъ сотня колокольчиковъ, то гудѣла, какъ шмель, смотря по тому, подхватывали ли бабы и дѣвки, подстрекаемыя востроглазой запѣвалкой, и и подтягивали одни парни.

## II.

### Лапша и его семейство.

Подъѣхавъ къ Тимофеевой избѣ, старый торгашъ сопочилъ наземь, внимательно осмотрѣлъ, плотно ли увидана кожа, прикрывавшая товаръ, и пошелъ къ воротамъ.

Напрасно искалъ онъ веревочки, которая обыкновенно приводить въ движеніе деревянный засовъ — засова не существовало, да и не къ чему было: цѣлыхъ двухъ тесинъ недоставало въ воротахъ, и будь они даже крѣпко закрнуты изнутри—все равно: каждый могъ бы свободно проникнуть во дворъ. Старикъ покачалъ головою, отперъ ворота и вступилъ на тѣсный тонкій дворикъ; темные, кривые столы, изъѣденные снизу сыростью, сверху червоточиной, еле-еле поддерживали сырый, полусгнившій соломенный навѣсъ, выказывавшій голыя стронила; пленѣть огилѣлъ дворъ съ трехъ сторонъ и составлялъ заднюю стѣну навѣсовъ; онъ сваливался фестонами то на одинъ бокъ, то на другой, такъ что мѣстами можно было бы разсматривать, чтò дѣлалось у сосѣдей, если бъ сосѣдскіе илетни не отличались крѣпостью. Въ задней и самой темной части навѣса находились еще ворота; въ настоящую минуту они были настежь отворены и представляли, посреди темноты, ихъ окружавшей, яркое солнечное пятно, въ которомъ рисовались, какъ на картинкѣ, узенькая троинка, протоптанная въ крапивѣ, гряды огорода, изрытыя копытами, и въ отдаленьи — р. га, грозивая разрушениемъ. Косые лучи заходящаго солнца, обдавая яркимъ блескомъ всю эту заднюю часть владѣній Лапши, значительно еще скрашивали ихъ пустоту и бѣдность.

Живые г. лазки стараго торгаша снова перенеслись во

— 19 —

внутренность двора; по смотрѣть было рѣшительно не на что: если и выглядывало кой-той хозяйственное орудие, то все до такой степени было ветхо и запущено, что доброму мужику оставалось только плюнуть или пожать илечами. Солнечные лучи, проходя сквозь щелки плетней и дыры навѣсовъ, дѣлали изъ двора Лапши какое-то погодіе стараго, брошенного рѣшета. Дерево врядъ ли даже годилось на дрова. Осмотрѣвшись еще разъ вокругъ, и видя, что никто пейдетъ, старикъ направился къ дверямъ сѣней (сѣни, примыкавшая къ нимъ клѣтушка и задняя часть избы занимали почти половину двора); въ это самое время на порогѣ сѣнныхъ дверей показалась высокая, худощавая женщина, съ лицомъ смуглымъ и энергиче- скимъ; на рукахъ ея покоился грудной ребенокъ.

— Кого тебя, батюшка? несовѣмь ласково спросила она, остановясь и раскрывая удивленные глаза.

— Здравствуй, касатка.

— Кого надо? перебила она ужъ съ явнымъ: ветер- пѣніемъ.

— Здѣсь живетъ мужичокъ... Тимофеемъ звать?..

— Здѣсь, какъ будто нерѣшительно выговорила она: на лицѣ ея пробѣжала тѣнь неудовольствія; она не ста- рилась даже скрыть его и промолвила сурово:

— Ты бы, батюшка, коли надобность есть, постучалъ съ улицы, а то прямо на дворъ влѣзъ.

— Я, матушка, не за худымъ, дѣломъ...

— Все одно: такъ лѣзть безъ спросу не годится,— спросилъ бы прежде...

— Ты, видно, хозяйка?

— Хозяйка.

— Дома мужъ?

— Дома.

Съ этими словами ворота заскрипѣли, и на дворъ вбѣ- жали сломя голову двѣ чихающія овцы; съ улицы послы- шался ревъ, блеянье и топотъ бѣжавшаго стада, которое только что, вѣроятно, вогнали въ окопцу. Слѣдомъ за овцами показалась молоденькая, круглогицая дѣвушка съ хворостинкой въ рукѣ. Увидя чужого человѣка, она остановилась, поправила ветхій платокъ на головѣ и вопросительно взглянула на смуглую женщину.

— Маша, сходи за отцомъ, сказала та, — онъ никакъ въ ригу пошелъ: скажи, спрашиваютъ, молъ.

Дѣвушка съ замѣтною торопливостью направилась къ

2*

— 20 —

заднимъ воротамъ. Профиль ея фигуры рѣзко обозначался въ свѣтломъ отверстіи воротъ; ступивъ на тропинку, гдѣ снова освѣтило ее заходящимъ солнцемъ, она безъ оглядки бросилась бѣжать по направленію къ ригѣ. Видно было, что гости очень давно не заглядывали къ Тимофею: направленіе новаго незнакомаго лица приводило хозяйку въ замѣтное недоумѣніе; черныя ея брови словно подергивало отъ внутренняго безпокойства; она глядѣла на старика такими глазами, какъ будто старалась дознаться, что могло привести его къ нимъ. Чувство недовѣрчивости и подозрительности вообще свойственно простому народу, но бѣдные люди этого сословія присоединяютъ еще къ этимъ двумъ свойствамъ пугливость, иногда вовсе даже ни на чемъ не основанную, но выходящую, вѣроятно, изъ сознанія собственнаго безпія и ничтожества.

— Надобность, что ли, есть до мужа-то? спросила она съ тою рѣзкостью, которую опаруниваютъ обыкновенно недовольные раздраженные люди, поставленные въ необходимость скрывать свои чувства.

— Надобности никакой нѣтъ, возразилъ старикъ,— только что вотъ повстрѣчался я нонѣ зимою съ братомъ мужа, наказывалъ кланяться.

Трудно выразить, какое дѣйствіе произвели постѣднія эти слова на хозяйку. Недовольное лицо ея мгновенно выразило испугъ и замѣшательство; смуглыя, эпергическія черты ся вдругъ вытянулись, задрожали и покрылись желтоватою бѣдностью: но это продолжалось всего с一个-сюму; ужасъ ея мгновенно уступилъ мѣсто выражению злобы и ненависти.

— Такъ вотъ ты зачѣмъ! крикнула она, быстро перенося ребенка въ лѣвую руку и принимаясь правой махать по воздуху, — ступай, ступай по-добру, по-здорову... не падыть намъ ни чьихъ поклоновъ, не нуждаемся! Брата нѣту у насъ никакого... Коли кланяться вѣлѣлѣ, стало, на-смѣхѣ... Ступай, ступай! Откотѣва пришелъ, туда и ступай! Мы не нуждаемся...

— Я этихъ дѣловъ вашихъ не знаю, перебилъ старикъ, ошеломленный этимъ потокомъ непривѣтливыхъ словъ.— По мнѣ, пожалуй, пойду... Сказала бы: не надо — и дѣлу конецъ; безъ крику этого ушелъ бы... Я ни въ чемъ этомъ непричастень... потрудилъ только себя, къ вамъ зашелѣ, васъ же жалѣючи...

— Всѣхъ не пережалѣешь, батюшка! мы и въ этомъ

— 21 —

не пунце чтобы нукдались, возразила она какъ бы тономъ оскорбленія, но съ меньшею, однакожъ, запальчивостью. Кроткій, почтенный видъ старика очевидно обезоружилъ ее; кромѣ того, и ребенокъ на рукахъ ея, отъ сильнаго движенія и крика матери, проснулся и заплакалъ.

— Все это ваше дѣло, на томъ стало и быть; но только серчать такъ-то не надо бы... Вамъ же хотѣлъ послужить, а выходитъ, чуть взашей не вытолкали. Ну, спасибо, касатушка, спасибо...

Сказавъ это, старикъ, красное лицо котораго превратилось въ багровое, поправилъ шанку и готовился уже повернуть къ воротамъ, когда глаза его встрѣтили Тимоѣя (такъ, по крайней мѣрѣ, подумалъ старикъ). Тимоѣй торопливо ковылялъ по тропинкѣ, сопровождаемый круглолицей дѣвушкой.

Одинъ видъ приблизавшагося мужика невольно уже какъ-то приводилъ на память данное ему прозвище. Нельзя сказать, чтобъ онъ былъ чрезмѣрно тощъ, бѣлокуръ и длиненъ; но все существо его, казалось, насквозь проникнуто переминаньемъ и мямленьемъ. Ногами передвигалъ онъ довольно скоро, но онъ выступали нерѣшительно, путались и бились другъ о другу; туловище его, съ узенькою, глубоко впалою грудью, и руки словно повиновались движению ногъ и колыхались безъ всякой видимой цѣли; лицомъ онъ былъ, какъ говорится, бьдень, то-есть худощавъ и незрачень; оно сохранило желтовый, болѣзненный видъ, къ чему примѣшивалось еще выражение какого-то безпокойнаго ожиданія и пугливости. Онъ выступалъ впередъ нѣсколько нанскось, бочкомъ, на манеръ того, какъ ходятъ рапи, тяжело кашлялъ и часто выпрямлялся, чтобъ перевести одышку; даже зрѣніе его казалось слабымъ: онъ шурилъ глаза, словно глядѣлъ на солнце. Ему было лѣтъ сорокъ-пять съ небольшимъ, но волосы его замѣтно уже начали вытираться на макушкѣ; мягкіе какъ пухъ, но плоскіе какъ трава, они свѣшивались длинными, жиденными прядями до бороды, которая была такъ рѣдка, что позволяла различать очертаніе рта, и остраго, выдавшагося впередъ подбородка. Словомъ, это былъ совершенный тинѣ безпія и слабости. Физическое безпіе, казалось, соотѣствовало въ немъ и нравственному. При взглядѣ на Тимоѣя, приходила невольно сѣдующая мысль: какъ это могло статься, чтобъ у такого человѣка было такое множество дѣтей?.. Достойно-

— 22 —

замѣчанія, что больше частію люди этого рода, которые готовы, кажется, сейчас распасться на куски и еле-еле живы, производятъ почти всегда многочисленное поколѣніе. Одна черта рѣзко только и обозначалась во всей наружности Тимофея: то были брови; онъ отличались густотою и чернотою; но эта самая особенность служила, казалось, къ тому лишь, чтобъ окончательно досказать характеръ внѣшняго и внутренняго безенлія, проникшаго все существо этого человѣка. Вступая въ разговоръ или даже слушая кого-нибудь, онъ усиленно какъ-то припοдymалъ то одну бровь, то другую, иногда даже обѣ вмѣстѣ: онъ точно призывалъ на помощь какую-то несывалую силу и внутренно старался ободрить себя.

Разварная наружность Тимофея, вѣроятно, заслужившая ему прозвище Лапши, поражала своимъ контрастомъ съ наружностью его дочери, шедшей рядомъ; она не была хороша собою, но вся фигура ея дышала необыкновенною подвижностью и оживленіемъ; въ смутлыхъ чертахъ дѣвушки отражались энергія и умъ, которые такъ рѣзко отличали черты ея матери; черные выразительные глаза, окруженные длинными ръесницами, и свѣжесть румянца, который игралъ на щекахъ вопреки стѣненному воздуху избы, дыму и худой пищѣ, составляли, вмѣстѣ съ молодостью, всю красоту Маши.

Но мѣрѣ того, однакожъ, какъ приближался Тимофея, лицо торгаша принимало выражение обычной веселости.

— Э! знакомый человекъ! воскликнулъ онъ, какъ только Тимофея показался подъ навсѣсомъ. — Вотъ не чалѣлъ, не гадалъ! Такъ, стало, ты самый и есть. Тимофея? подхватилъ онъ, выступая впередъ, между тѣмъ, какъ дочь пошла къ матери.

Встрѣча эта, по неожиданности своей, поразила удивленіемъ и дочь, и мать.

— Здорово, братъ Тимофея, здорово! Вотъ Господь привелъ свидѣться... не думалъ, не гадалъ, что къ тебя на дворъ зашелъ... аль не признаешь?

— Какъ не признать! началъ Лапша протяжнымъ, груднымъ голосомъ, но вдругъ закашлялся, схватился обѣими руками за грудь и замоталъ головою.

Вѣсть о приходѣ незнакомаго человѣка, видно, еще сильнѣе взволновала его и потревожила, чѣмъ жену. Руки и поги его дрожали.

— Какъ же! я тебя знаю, продолжалъ онъ тѣмъ же

— 23 —

нерѣшительнымъ, роѣкимъ, груднымъ голосомъ,—не помню вотъ только, какъ звать...

— Неужто забылъ? простодушно воскликнулъ старикъ, откидывая голову назадъ, при чемъ макушка его шапки съ хала ему на глаза. — Дядю-то Василья забылъ! И то сказать, много время прошло... Ахъ, Тимофеюшка, Тимофеюшка!.. Я, признаться, совѣмъ ужъ было идти хотѣлъ... Хозяйка твоя добре на меня взѣлась, такъ вотъ и рветъ, со двора гонить... Мы, слышь, тетка, съ мужемъ-то старые знакомые, подхватилъ онъ, обращались къ женѣ, которая съ выраженнымъ удивленіемъ переносила глаза отъ гостя къ мужу,— два года будетъ зимою... кабы не онъ, добрый человѣкъ, напался, я бы совѣмъ и съ возомъ-то доселѣва въ Окѣ сидѣлъ: онъ, спасибо ему, подсобилъ... только насъ двое тогда и было... Съ обозомъ никакъ халѣ тогда!..

— Съ обозомъ, возразилъ, едва оживляясь, Тимофеей,— отъ своихъ поосталѣ тогда... подъ Каширой; точно, сошлись на рѣкѣ... ты мнѣ еще тогда дѣлковый рубль далѣ... за хлопоты...

— Что поминать объ этомъ! Я вѣкъ должонъ тебя помнить: кабы не ты...

— Да ты спроси у него, зачѣмъ пришелъ, нетерпѣливо перебила жена, выразительно указывая мужу на гостя.

Тимофеей замигалъ глазами.

— Кабы зналъ я, примѣрно, обо всѣхъ этихъ вашихъ дѣлахъ, лучше бы и говорить не сталъ; какъ передъ Богомъ, не сталъ бы! началъ старикъ. — Вотъ что, брать Тимофеей, слышь: нонѣ зимою, хамши подъ Алексинымъ, повстрѣчалъ я твово брата; больше ничего; вѣтѣлъ только кланяться...

— Вѣсть о братѣ произвела на Тимофея совершенно другое дѣйствіе, чѣмъ на жену его: онъ не пришелъ въ негодование, а, напротивъ, окончательно уже раскись; руки его опустились, голова свѣсилась — онъ весь опустился, какъ будто деркался прежде помощью костылей и костыли этнѣ вдругъ отняли.

— Что за диковина, право! Я, признаться, ума не приложу, о чемъ ужъ вы больно такъ сокрушаетесь, сказалъ старикъ, разводя руками. — Зпамо, худой человѣкъ, пу... пу, и Богъ съ нимъ! Что слава-то худая, пу такъ что жъ? Худыя дѣла съ нимъ и останутся... Брать за брата не отвѣтчикъ ни передъ кѣмъ...

— 24 —

— Главная причина, робко проговорилъ Тимоей, — на деревья провидаютъ...

— Это о чемъ?

— О томъ вотъ, что живъ-то онъ и кланяться ми велѣлъ...

— Ну, братъ Тимоей, въ первомъ, признаться, виноватъ, погрѣшилъ. Главная причина, не зналъ я ничего объ этихъ вашихъ дѣлахъ, произнесъ торгашъ, — какъ быть-то! Началъ спрашивать, гдѣ, молѣ, такой Тимоей живетъ, такъ и такъ, отъ брата, говорю, поклонъ приезъ... стали разспрашивать: тары-бары... ну, признаться, маненько, того... объ этомъ потолковали... Ты не взыщи на ми, потому не зналъ я ничего этого...

— Проходу теперь не ладутъ! проговорилъ Лапша, ударяя объ полы руками, съ видомъ крайняго замѣшательства.

Все это, очевидно, столько же непріятно было женѣ, сколько и мужу. Недовольствіе ея особенно высказывалось поглядами, которые не переставала она бросать къ той сторонѣ двера, гдѣ располагались уличныя ворота: она передала наконецъ ребенка дочери и перепѣлило пошла къ воротамъ: увидя нѣ сколькихъ бабъ, съ любопытствомъ смотрѣвшихъ къ ней на дворъ, она выместила на нихъ всю свою досаду.

— Ну, что стали?.. народъ только тѣшить! съ сердцемъ сказала она, возвращаясь на дворъ, обращаясь къ гостю и мужу, — коли есть о чемъ толковать, ступайте въ избѣ!

— Зайди, добрый человекъ, проговорилъ Лапша, не-реминаясь.

— Я бы ништо, пожалуй; время къ вечеру, укъ солицѣ садится... Тѣхать погодить надо до завтра, простодушно вымолвить старикъ, — опасаясь вотъ только насчетъ воза, какъ будто на улицѣ оставить не годится... не тро-нули бы...

— Пожалуй, дочка поглядить, сказалъ Лапша.

— Погляди, касатка, пока съ отцомъ посижу, подхватилъ старикъ. — Оченно ужъ, вижу, убивается... надо, при-мѣрно, поговорить съ нимъ... Хоча я и не причиненъ, а все какъ словно черезъ меня дѣло-то вышло...

Дѣвушка укутала ребенка въ ободранную отцовскую овчину, висѣвшую на плечахъ ея. И, обмѣнявшись взглядомъ съ матерью, пошла къ воротамъ. Катедина (такъ

— 25 —

звали Тимофееву хозяйку) послѣдовала за мужемъ и го-
стемъ. Войдя въ избу, маленькую, тѣсную и курную, съ
почерпѣвшей печью въ лѣвомъ углу, старикъ набожно
перекрестился передъ иконами.

Въ настоящую мипуту въ избѣ было очень свѣтло;
кромѣ того, что низенькія окна, обращенные къ западу,
пропускали красноватый блескъ огненнаго заката, постѣд-
ніе солнечные лучи, скопIONVЪ изъ-подъ длинныхъ баг-
ровыхъ тучъ, играли на правой стѣнѣ; эти солнечныя
пятна, принимавшія видъ пылающихъ угольевъ, разливали
по всей избѣ золотисто-желтоватый полусвѣтъ, такъ что
легко было различить предметы въ самыхъ дальнíchъ
углахъ. Въ одномъ изъ нихъ старикъ увидѣлъ женскую
фигуру, сидѣвшую на лавочкѣ. Принявъ ее за родствен-
ницу хозяй�ѣ, онъ поздоровался.

— Не взыщи, касатикъ, она ничего не смыслитъ, умомъ
повредилась, сказала. Лапша.

— (Съ чего же такъ?

— Такъ ужъ, видно, Господу угодно, подхватила Ка-
терина, съ явнымъ пам'реніемъ прекратить дальнѣйшіе
разбросы.

Гость сдѣлалъ видъ, будто остался доволенъ объяснен-
іемъ, но воспользовался первымъ удобнымъ случаемъ,
чтобы снова глянуть въ уголъ. Безумная, которой всего
было лѣтъ три дцать, сидѣла, поджавъ ноги и положивъ
подбородокъ на колѣни; въ рукахъ у нея было полѣно
(истертое и почерпѣвшее полѣно отъ долгаго пребыванія
въ рукахъ); оно было обернуто въ трицветѣ; прижавъ по-
лѣно крѣпко къ груди и укачивая какъ ребенка, она не
переставала бормотать что-то скороговоркою подъ носъ.
Старикъ невольно покачалъ головою, но, встрѣтивъ взглядъ
хозяйки, поспѣшилъ сѣсть на лавку подлѣ Тимофея, ко-
торый, казалось, все еще не успѣлъ оправиться отъ сму-
щепія; складки худенькой рукахі сильно измѣняли дро-
жавшімъ рукамъ и колѣнямъ; усиленно приподымая то
одну бровь, то другую, опѣ видимо старался ободрить
себя; наконецъ, послѣ долгаго переминанья на одномъ
мѣстѣ, послѣ взглядовъ, направленныхъ къ женѣ, кото-
рая приopрала что-то у печки, онъ кашлянулъ нѣсколько
разъ и какъ бы собрался съ духомъ.

— Гдѣ же это ты... говорилъ, гдѣ... хм! хм! вшить одо-
лѣлъ, проклятый... почитай... гм! почитай съ самой вотъ
осени... Гдѣ это ты..., съ нимъ встрѣлся?.. добавилъ онъ,

— 26 —

сопровождая каждое слово пугливымъ взглядомъ, обращав-
шимся то къ жепѣ, то къ гостю.

Катерина мгновенно отошла отъ печи и, судорожно
скрестивъ на груди руки, нахмуривъ брови, остановилась
подлѣ разговаривавшихъ. Гость очень охотно приступилъ
къ разсказу.

Съ первыхъ же словъ безумная перестала бормотать и
подняла голову, едва прикрытую платкомъ, изъ-подъ ко-
тораго вырывались въ безпорядкѣ пряди облокурыхъ во-
лосъ; сначала она исключительно какъ бы занималась раз-
сматриваніемъ незнакомца; мало-по-малу блуждающіе го-
лубоватые глаза ея остановились на одной точкѣ, и лицо
осмыслилось выраженіемъ страха; ноги ея свѣслились, шея
вытянулась; съ каждой секундой дѣлалась она внимател-
нѣ; съ именемъ Филиппа она задрекала всѣми своими
суставами и съ выраженіемъ неописаннаго страха скрыла
полнѣо подъ лохмоты одежды.

Присутствующие такъ были заняты своими собственными
мыслями и соображеніями (старикъ не отрывалъ живыхъ
глазъ своихъ отъ Катерины и ея мужа), что не замѣчали
происходившаго въ углу, гдѣ сидѣла сумасшедшая. Раз-
сказчикъ дошелъ такимъ образомъ до Стёпки, сына Фи-
липпа. При этомъ въ избѣ раздался вдругъ такой крикъ,
что старикъ, Лапша и его жена нѣсколько секундъ стояли,
какъ громомъ пораженные. Когда они опомнились, безум-
ная лежала уже на полу, рвала на себѣ волосы, страшно
колотилась головою о-земь; посреди рыданій ея, отъ ко-
торыхъ должна бы разорваться на части грудь ея, сли-
шалось имя Степки, сопровождаемое всякій разъ боль-
пенно-мучительнымъ стономъ, какъ будто она умирала.
Катерина бросилась къ ней со всѣхъ потъ.

— Дунюшка! Дуня! заговорила она, придерживая ее
отною рукою за голову, тогда какъ другая рука освяла
безумную крестнымъ знаменіемъ,—Дуня! полно, касатка!..
Христосъ съ тобою!.. Послушай только меня... подхватила
она съ особенною торопливостью,—слышь: Степку привели!
тамъ, въ огородѣ стонтъ, сердечный... тебя докидаетъ...
подъ къ нему, болѣзная, подъ... Вотъ погляди-ка-сь, вотъ
этотъ самый дѣдушка привезъ его, на дорогѣ пашелъ...
большой такой сталъ... погляди-тка... подъ къ нему, род-
ная, подъ!.. продолжала она, стараясь приподнять боль-
ную и время отъ времени высвобождан руку, чтобъ при-
вести въ порядокъ разсыпавшіеся ея волосы.

— 27 —

Дикое отчалнье Дупи, которую Катерина продолжала крестить и всячески успокоивать, перешло мало-по-малу въ притупленное вниманіе; вытянувъ шею съ раздувши-мися жилами и какъ бы приписываясь къ отдаленнымъ звукамъ, она не отрывала глазъ отъ двери. Немного по-годи, она неожиданно встала на ноги и быстро побѣжала изъ избы, такъ что хозяйка едва успѣвала за нею слѣ-довать.

— Что за причина такая? спросилъ старикъ, все еще находившийся подъ впечатлѣніемъ удивленія.

— Да вотъ съ того самаго дня, какъ брать увелъ пар-пинку, съ того дня и повредилась... И прежде-то была какъ словно не въ своемъ разумѣ... житье добре горькое было ей отъ мужа-то, а какъ увелъ паринку, ну и со-всѣмъ повихнулась, проговорилъ Тимоей разслабленнымъ топомъ.

— Эка горькая, подумаешь! Стало, она у васъ и живетъ?

— У настѣ; хозяйка пожалѣла, взила... ничего вѣдь не сдѣлаешь! добавилъ Лапша.

— Что жъ? доброе дѣло! васъ за это Господь не остав-ить. А я, признаться, Тимоей, маленечко, того... погрѣ-шилъ противъ жены твоей, не зналъ я въ ней такой добродѣтели... Ужъ очень съ начатія-то она на меня взѣлась, такъ вотъ и рветъ!.. Теперь все у меня на виду, какъ есть, примѣтно... баба, значить, точно, душа въ ней есть... хорошая, должно быть, баба...

Вмѣсто отѣта, Тимоей приподнялъ только брови и свѣсилъ голову. Дяди Василій съ минуту поглядѣлъ на него молча, всталъ и подонѣлъ къ окну, въ которомъ все еще горѣло зарево заката.

— Я, брать Тимоей, все насчетъ, то-есть, воза сумнѣ-ваюсь, молвилъ онъ, прикладывані красное, добродушное лицо свое къ стеклу и наклоняя на бокъ голову, чтобъ удобнѣе взглянуть на возь, — не напроказили бы тамъ; время праздничное, народу много добре на улицѣ-то.

— Ты бы его къ намъ на дворъ свезъ, сказалъ Тимо-ей, котораго болѣе еще, чѣмъ старика, безпокоила мысль, что возь стоитъ у воротъ.

Обращая на себя вниманіе стоявшихъ на улицѣ, возь-невольно приводилъ на память причину посѣщенія ста-раго торгаша; о Филиппѣ начали уже забывать— и вотъ снова подымутся толки о немъ. Этого весьма основательно оласался Лапша.

— 28 —

— Ничего, можно, пожалуй, и на дворъ свести, скажать старикъ, — я ужъ заодно бы у васъ и ночевать остался. Куда теперь поѣдешь?.. Все одно, надо же гдѣ-нибудь... ты человекъ знакомый... съюццо у меня свое есть; а коли потребуется насчетъ, то-есть, себя, я не то, чтобы... я заплачу какъ съюдуетъ.

Съ этими словами вошла Катерина. Проводивъ Дупю, она, видно, зашла взглянуть на дочь, потому что ребенокъ снова находился на рукахъ ея. Старикъ тотчасъ же передалъ ей свое намѣреніе и, принявъ минутное молчание, хозяйки за согласіе, суетливо вышептать на улицу, которая изъ конца въ конецъ оглашалась веселыми криками игравшихъ дѣтей и пѣснею хороводницъ.

### III.
Ребятишки.

Спустя пѣкоторое время, на дворѣ заскрипѣлъ возь и поснышался голосъ старика. Когда, немного погода, Тимоѣей и жепа его явились на дворъ, лошадка дяди Василья была уже выпрякена, а самъ онъ суетливо развивалъ кожу, прикрывавшую товары; онъ не переставалъ болтать съ Машей, которая стояла подлѣ. Солще уже сѣло, по надъ самымъ дворомъ висѣло круглое, румяное бояко, которое дѣлало предметы яснѣе и давало всему двору больше свѣта, чѣмъ въ иной полдень. Съ первыхъ же словъ старика, Катерина и ея мужъ узнали, что онъ непремѣнно настаивать на томъ, чтобъ дѣвушка взяла отъ него платочекъ, на память.

— Что ты, батюшка, что ты! Господь съ тобою! торо-ливо сказала мать, — она къ этому непривычна, не падоть намъ ничего... мы не изъ того тебя пустили.

— Пѣтъ, ужъ ты, матушка, не замай, брось, оставь ты это дѣло... ужъ это моя, примѣрно, забота... Какъ же, слышь, подхватилъ онъ, принимая шутливо-озабоченный тонъ, — слышь, дѣвки поютъ на улицѣ, играютъ, потѣшаются... Ну, знамо, и ей хочется—человѣкъ молодой! все любезнѣе будетъ, какъ новенькій-то платочекъ повяжетъ... Ну. вотъ тебя, красавица, не побрезгай, возьми, заключалъ старикъ, тряхнувъ пестрымъ бумажнымъ платкомъ и подавая его дѣвушке, которая не трогалась съ мѣста.

— Мне... не надо, проговорила она нерѣшительно, взглядывая на мать.

— 29 —

— Берн, берн; чтоужъ тутъ! Берн, коли даютъ, сказа-
лѣ старикъ, добродушно посмѣиваясь.

— Ну, что жъ! возьми, когда такъ... когда по душѣ
дастъ, сказала мать, обращаясь къ дочери, которая взяла,
наконецъ, платокъ, при чемъ щеки ея всныхнули, а лицо
изобразило такую радость, какъ будто это былъ первый
подарокъ со дня ея рожденія.

— Ну, спасибо тебе, касатикъ, подхватила мать, ста-
раясь сохранить какое-то внутреннее достоинство,— намъ
хоша чужого и не надобно, а коли охота твоя такая, по
душѣ далъ, намъ обижать тебя не приходится; спасибо,
кормиленцъ!

Тимоей умильно поглядывалъ на присутствующихъ и
моргалъ глазами.

— Какъ ужъ и благодарить намъ тебя! Не заслужили
мы этого, касатикъ... Платокъ-то, вѣдь, можетъ, рубы
два стоить! промолвилъ онъ, наконецъ, голосомъ, словно
не ему дали, а онъ вынужденъ былъ дать подарокъ.

— Есть о чемъ разговаривать! И весь-то всего гривенникъ стоить! перебилъ старикъ. — Ты какъ изъ Оки-то меня тащилъ, не на гривенникъ мнѣ добра сохранилъ. Вотъ случай привелъ хошь дочку твою потѣшить. Ну, что жъ ты стоишь, красавица? Ступай, покажься на улицѣ-то... вишь пѣсни какъ знатно играютъ — и ты поди! промолвилъ онъ, обращаясь къ Машѣ.

— Что жъ? сходи, поди, сказала мать.

Маша какъ будто не рѣшалась, совѣстилась, наконецъ
вошла въ избу; минуту спустя, она явилась на дворѣ,
повязанная новымъ платочкомъ, и быстро юркнула въ
ворота.

— Много у васъ дѣтей-то? спросилъ старикъ, прово-
жая ее глазами.

— Въ чемъ другомъ, батюшка, въ этомъ, кажись, пѣтъ
недостатка: семья большая, возразила Катерина, и первый
разъ на губахъ ея появилась улыбка.

— О-охъ! тоскливо простоналъ Тимоей.

— Ну, что охаешь-то? охъ да охъ! смѣлись, сказалъ
старикъ, дѣлавшійся веселѣе по мѣрѣ того, какъ озна-
комливался съ хозяевами.—О чемъ? что дѣтей-то много?
Это значитъ благословеніе Божіе.

— Шостеро человѣкъ! произнесъ Тимоей съ такимъ
сокрушеннымъ видомъ, какъ будто самъ произвелъ ихъ
всѣхъ на свѣтѣ и вторично предстояло ему родить ихъ.

— 30 —

— Ты бы вотъ, Тимоөей, на жену-то поглядѣлъ лучше... вшь: разъ она ими скучаетъ? а чай, больше твоего объ нихъ сердце-то болить; право такъ! добавилъ старикъ, указывая на Катерину, которая въ это время высоко водымала обними руками младенца и заставляла его смятаться.

Ладя Василью хотѣлъ было что-то еще сказать, но прерванъ былъ звонкимъ лаемъ, раздавшимся у самыхъ ногъ его. Обернувшись назадъ, онъ увидѣлъ маленькую, шершавую, черную собачонку, съ стоячими ушами, во-строй мордочкой, украшенной двумя желтыми кранинами надъ глазами и коротенькими кривыми передними ножами, расположенными какъ у тапцмейстера; лай ея звеньѣлъ, какъ тоненький колокольчикъ; шерсть на спиши столла торчи, а хвостъ закручивался, вѣроятно, отъ злобы, такимъ тугимъ кренделемъ, что, казалось, не было силы, которая могла бы его выпрямить. Застигнувъ врас-илохъ чужого человѣка на своемъ дворѣ, она, безъ со-мнѣнія, вдѣплилась въ въ икру его, если бъ, вслѣдъ за ея появленіемъ, въ воротахъ не раздались четыре то-ненькіе голоска, которые разомъ закричали: „Волчокъ! Волчокъ!“

Волчокъ тотчасъ же задвигалъ своимъ кренделемъ и полетѣлъ навстрѣчу четыремъ мальчуганамъ, входив-шимъ во дворъ. Трое изъ нихъ были еще очень малы— лѣтъ пяти, шести и семи; ручонками, выпутыми изъ ру-кавовъ, болтали они за пазухой, которая до того была набита всякой всячиной, что животы ихъ казались втрое толще обыкновеннаго; одежда ихъ, ноги съ засученными выше колѣнъ штанишками и самыя лица до того были выпачканы свѣжею грязью, что мать раскрыла только глаза и отступила. Четвертый мальчикъ былъ лѣтъ де-вяти, съ продолговатымъ, оживленнымъ лицомъ и чер-ными умными глазами — вылитый портретъ матери; но энергическія, нѣсколько рѣзкія черты Катерины, перейдя къ сыну, какъ бы смягчились и во многомъ напоминали отца. Одежда его, состоявшая изъ рубашки и штани-шектъ, также засученныхъ выше колѣнъ, была, однако, чище и показывала въ немъ бережливость и даже вни-маніе къ самому себѣ; но пазуха была такъ же туго на-бита, какъ и у братьевъ.

Увидя незнамомато человѣка, первые три мальчика остановились спачала, какъ вкопанные, потомъ бочкомъ

— 31 —

стали подбираться къ матери и вдругъ разомъ обхватили ея юбку; старший, между тѣмъ, поглядывая на старика и желая, вѣроятно, показать себя передъ нимъ, то�аѣ ногою и посвистывалъ съ самымъ серьезнымъ видомъ, призывая Волчка, который снова заливался на гостя. Пронзительный лай Волчка мгновенно превратился въ ворчливое визганье, потомъ Волчокъ подобѣжать къ мальчику, прыгнулъ ему на грудь передними ногами и, развернувъ свой крендель, принялся мотать имъ во всѣ стороны самымъ друже любымъ образомъ.

— Поди-жъ-ты—а! вишь какъ его слушаетъ! Сейчасъ отошла; а поди злющая какая! вымолвилъ. посмѣиваясь, старикъ.

— Нельзя же, возразила повеселѣвшая мать, — она знаетъ своего хозяина... Щенкомъ взялъ; ноне зимою замерзлаго почитай въ домъ принесъ, подъ плетнемъ гдѣ-то нашелъ... Ужъ такая-то о немъ забота: хлѣобца дашь, и тотъ пополамъ дѣлить; ну, она и слушаетъ.

— Это значитъ свово благовѣтеля почитаетъ, добро его помнить... Эки вы, право, ласковые, добродушные какіе! собакъ, и тѣхъ жалѣете...

— Ахъ, отцы вы мои! да гдѣ жъ это вы были-то? заговорила вдругъ Катерина, оглядывая парнишекъ, жавшихся у ея юбки,— смотри какъ выпачкались!.. чумазые какіе! Гдѣ вы были-то? Не отмоешь никакъ... такъ, смотри, теперь и останectьсь.

— Ничего не сдѣлаешь! проговорилъ Тимоөей голосомъ, какъ будто въ самомъ дѣлѣ нечего уже было дѣлать, и дѣти его весь вѣкъ останутся облѣпленными грязью съ головы до ногъ.

— Гдѣ жъ вы были-то? въ лѣсу, чай?

— Въ лѣсу были, да очень добрѣ вязко, не обсохло, сказалъ старший мальчикъ щелкая пальцами надъ головою Волчка.

— Отцы вы мои! глянь-кась, чего только не нанесли! подхватила мать, отрывая поочередно отъ юбки то одного, то другого и начиная вытряхивать пазухи, изъ которыхъ посыпались паземь камешки, трава, мохъ, прошлогодніе жолуди и кусочки цвѣтной глины, которую въ изобиліи находять въ ручьяхъ окрестныхъ мѣстъ.

По окончаніи этой операции, мальчуганы, дико смотрѣвшіе на гостя, снова припали головами къ подолу матери.

— 32 —

— Эки молодцы какіе! смѣялъ, воскликнулъ старикъ,— право, молодцы! вотъ хошь бы этотъ нузанъ какой! добавилъ онъ шутливо, тыкая пальцемъ въ животъ одного изъ нихъ.

Но ребенокъ затрясся всѣмъ тѣломъ, открылъ ротъ, закричалъ благимъ матомъ и затопалъ ногами.

— Полно, Костюшка! чего запужался, глупый? не бойся...

— Ностой, постой! у меня вотъ тутъ есть штука такая... сейчасъ обзнакомимся, вымолвилъ старикъ, направляясь къ возму.—Костюшка, глядь-кась, что у меня? ась? заключилъ онъ, подавая глиняный свистокъ, устроенный въ видѣ какой-то фантастической утки.

Заслышавъ голосъ старика, обращенный уже къ нему собственно, Костюшка еще глубже нырнулъ головою въ юбку, и не прежде, какъ когда раздались воскликанія его братьевъ, рѣшился выглянуть однимъ глазкомъ изъ своей засады.

— Ну, ужъ нечего, видно, дѣлать, надо и другихъ потѣшить, чтобъ завидки не брали, промолвилъ дядя Василий, снова направлялись къ возму, между тѣмъ, какъ Костюшка пялилъ глаза свои павыкать, разсматривая дудку, а мать разсыпалась въ благодарностяхъ.

Получивъ каждый по дудкѣ, мальчуганы, одинъ за другимъ, выпустили изъ рукъ подолъ матери, сбились въ кучку, съ минуту заплѣдывали другъ другу въ руки, потомъ приставили дудки ко рту и вдругъ наполнили дворъ неистово-дикими трялами, такъ что двѣ курицы, совсемъ уже было заснувшія подъ навѣсомъ, стремительно ринулись наземь и, растопыривъ крылья, забѣгали, какъ угрѣлыя, по всѣмъ угламъ.

— Ну, а ты, глазунъ, что на меня смотришь? подхватилъ дядя Василий, потряхивая головою передъ старшимъ мальчикомъ, ласкавшимъ Волчка, который присмирѣлъ, хотя все еще взвизгивалъ, когда старикъ подходилъ къ дѣтямъ,—вотъ тебя, глазунъ, нà, возьми, добавилъ торгашъ, подавая ему маленький писанный образокъ,—ты постарше тѣхъ, тебя и вещь такая соответственная—возьми.

Подарокъ привелъ мальчика въ большій еще восторгъ, чѣмъ подарки, данные братьямъ; онъ бросился показывать его матери. Она, повидимому, совсемъ уже примирилась съ гостемъ; известіе, привезенное старикомъ и

— 33 —

такъ сильно встревожившее ее и мужа ея, было ею, понимимому, забыто. Тимоөей кланялся, двигалъ бровями, кашлялъ и моргалъ глазами.

— Эки чудные! за что благодарите... рази я даромъ?.. вотъ вы меня за это покормите ужиномъ...

— Душою рады, родной, не взыщи только... у насъ вѣдь хлѣбъ одинъ.

Тимоөей, съ видомъ безсилія, замоталъ головою.

— А то чего жъ еще? Вотъ! я не привередливъ; быть бы только сыту... А эти молодцы забыли никакъ объ ужинѣ-то съ своими дудками? добавилъ старицъ, указывая на мальчугановъ, прыгавшихъ и наполнявшихъ дворъ визжаньемъ.

Слово „ужинъ“ напоминало имъ, однакожъ, голодъ, который привелъ ихъ домой, и они приступили къ матери. Катерина пошла въ избу и, минуту спустя, вынесла нѣсколько кусковъ хлѣба, словно отломанныхъ отъ разныхъ хлѣбовъ и собранныхъ въ разное время. Получивъ по куску, ребятенки бросились къ воротамъ, то кусалъ хлѣбъ, то дуя въ свои дудки.

— А ты что жъ, Петя? и ты бы пошелъ къ нимъ, батюшка! сказала мать старшему, все еще не отрывавшему глазъ отъ образочка.

— Нѣтъ, не хочется, сказалъ мальчикъ, — я въ избу пойду...

— Ну, подь, родной, подь, съ нами поужинаешь, сказала мать и, выждавъ минуту, когда мужъ и гость вошли въ сѣни, погладила мальчика по головкѣ и оглянула его съ выраженьемъ особеннаго какого-то самодовольства и нѣжности.

## IV.

### Бесѣда.

Ужинъ, точно, не превзошелъ обѣщаній хозяйки: онъ состоялъ изъ обломковъ хлѣба, накрошенныхъ въ чашку и приправленныхъ кисленькимъ кваскомъ.

— Гдѣ жъ та-то... какъ бишь звать-то ее?.. ну, вотъ, братнина-то жена? Что жъ она нейдетъ ужинать? спросилъ старицъ.

— Бродитъ, я чай, поближности гдѣ-нибудь, а не то въ поле ушла; она теперь ни за что не придетъ, отвѣчала Катерина, дѣлавшаяся все доверчивѣе и словоохот-

Сочиненія Л. В. Григоровича. Т. VI.

3

— 34 —

ливе, — она и все такъ-то, какъ прийдетъ случай вспомянуть ей мальчика, словно въ разумъ войдетъ; день, иной разъ два дня домой не показывается: уйдетъ въ льсъ, либо въ поле, лежетъ на-земь въ укромное какое мѣсто, голову платкомъ закроетъ... Слушать тяжко, какія словеса говорить; пасілу домой приведешь... Нетя, ты бы, батюшка, поглядѣлъ, сходилъ, нѣтъ ли ся гдѣ поближности, заключила Катерина, ласково обратившись къ мальчику, который усѣлся было подлѣ старика и не спускалъ съ него глазъ. — Кому тутъ она, снесі-ка ей, поди, хлѣбушка. А тамъ пошелъ бы къ ребятамъ на улицу. Ну, чтò тѣбъ съ нами-то? Подь, родной; право-ну!

— Эки, подумаешь, горѣкія есть какія! промолвилъ старикъ послѣ того, какъ мальчикъ вышелъ изъ избы. — Вотъ и не старъ человѣкъ, а сколько горя-то принялъ! Ну ужъ, точно, должно-быть, злодѣй былъ мужъ-то — правду люди сказывали. Шутка, сколько зла сотворилъ! Знаю, ужъ коли лихой человѣкъ навернется, и уйдетъ онъ, а все о себѣ вѣсть подаетъ, все сказывается! Однако, я, тетка, въ толкъ не возьму: онъ врозь жилъ съ вами, въ раздѣлѣ, али вы вмѣстѣ жили?

— Оттого вся бѣда наша, что вмѣстѣ! сказала Катерина, лицо которой вмигъ утратило свою веселость.

— Какъ же это такъ? Видя черезъ него себѣ такую погибель, вамъ бы надыть въ тотъ самый часъ отъ него отрѣшится. Вѣдь это, выходить, по охотѣ по своей въ дому злодѣя держать — право, такъ!

— Охоты нашей держать его не было, проговорила Катерина, скрещивая на груди руки и потупляя голову.

Тимофеей, между тѣмъ, притупленно глядѣлъ въ землю, тяжко покрякивалъ и кашлялъ.

— Набы зналъ ты, что это за человѣкъ былъ! Ни стыда въ пемъ, ни совѣсти! проговорила наконецъ Катерина, съ выражениемъ ненависти, которая закипала въ ея сердцѣ всякій разъ, когда рѣчь касалась Филиппа. — Мало ли билась я, мало ли колотилась, чего-чего ни дѣлала: „не хочу, молъ, да не хочу дѣлиться!“ только и отвѣтъ его былъ. Каменный былъ человѣкъ. Какъ отецъ съ матерью жили, все кой-какъ держался, опаску имѣлъ; а какъ померли они — и пошелъ, и пошелъ, словно того только и ждать: такъ закурилъ, безъ удержу безъ всякого; а ужъ жинатъ былъ и дѣтей двое было; только одинъ-то померъ, остался въ живности большенькій — вотъ съ кѣмъ

— 35 —

ты на дорогѣ-то встрѣлся. Ровсе не сталъ тогда ничего
опасаться: тащитъ, бывало, изъ дому что подъ руку по-
падеть!..

Тимофеей тоскливо замоталъ головою.

— Мнѣ самой въ евти дѣла съ начатія-то какъ словно не приходилось вступаться, продолжала жена,— взята была я къ нимъ въ домъ спротою; приданаго ничего этого за мной не было; знамо, совѣсть беретъ, сумлѣнье. Къ тому, и помоложе была въ ту пору; скажешь только: „Филиппъ, Бога-то хоть побойся!“ а сама иной разъ поглядишь такъ-то на своихъ на ребятъ (Машѣ десятый годокъ былъ, Петя въ зыбкѣ лежалъ), погляжу такъ-то, да такъ вотъ сама и зальюсь. Иной день уйдешь отъ грѣха въ лѣст съ ребятенками, да тамъ и проплачешь. Потомъ ужъ я терпѣнья моего не стало: вижу, совсемъ пришло дѣло кн. разоренью. Были у насъ въ ту пору двѣ лошадки: онъ. возьми да одну и уведи, и увелъ-то самую хорошую. Какъ провѣдала я, такъ инда кровь во всей во мнѣ запечаталась! Пристала я къ нему тогда, крѣпко пристала: „давай, говорю, дѣлиться!“ Хошь бы онъ что, дѣдушка; въ глаза только посмѣвался!..

— Чего жъ ты-то глядѣлъ? и-ихъ! досадливо перебилъ
дядя Василій, обращаясь къ Тимофею, который продолжалъ кряхтѣть, да пропускалъ между зубами какіе-то не-
опредѣленные звуки.—Ты старшій братъ, тебѣ надо было
сокращать его. Мало ли что можно сдѣлать, подхватилъ
онъ, перенося глаза къ хозяйкѣ.—Сходили бы къ госпо-
дамъ, а господъ нѣтъ, свели бы его къ управителю...

— Ходила, батюшка, ходила я къ управителю, возра-
зила она съ такою живостью, какъ будто спѣшила оправ-
дать мужа въ глазахъ старика. — Увелѣ это онъ у на-
шего кузнеца двухъ коней (своихъ-то ужъ не было — из-
велѣ, разбойникъ), возьми да и продай ихъ; знамо, и
люди-то недобрые, что купили. Приходитъ оposля; мы
ничего не знаемъ; приходитъ, да спьяну-ту и разскажи
обо всемъ. Ну, думаю, провѣдаютъ—всѣхъ насъ запуталъ,
злодѣй! Пошла къ управителю; думаю: авось послѣ такого
дѣла увидить человѣка, раздѣлить насъ—этого пуще всего
хотѣлось...

— Что жъ управител-то?

— Да что, добрѣ ужъ очень-то онъ у насъ смирентъ.
простъ добрѣ, къ нашему крестьянскому дѣлу непривы-
чень, отъ господъ поступилъ къ намъ. Знаю, потачки

3*

— 36 —

не далъ: наказать наказалъ; а только зачѣмъ ходила, этого не взялъ въ разсужденье, не веѣлѣ дѣлиться: „Хуже, говорить, тогда разоритесь; семья ослабнетъ, разбочихъ рукъ меньше будетъ“. И добро бы, кормиецъ, было бы ужъ что и разорять-то; разорять-то ужъ было нечего: все рѣшилъ!

— Эки дѣла, подумаешь, эки дѣла!.. вымолвилъ старикъ, между тѣмъ, какъ Ланша, приподымая то одну бровь, то другую, продолжалъ стонать и охать.

— Ужъ это точно, и нѣтъ того хуже, какъ отъ домашнихъ прийдетъ бѣда, продолжала Катерина. — Влияния собака, знамо, та завсегда скорѣе укусить. Чужой человекъ прийдетъ, украдетъ — и нѣтъ его: и украдетъ-то, что подъ руку попадетъ; а какъ свой такой заведется, все одно, что пожаръ въ дому загорѣлся: ничего не уташь, все пожжетъ. Цѣлый годъ жили мы, такъ-то мучились. Отъ одного сумлѣнья, бывало, ночи не спишь, только и слышишь отъ бабъ: „добре, говорить, на тебя очень серчаетъ. Она, говорить, показала на меня управителю; я ей, говорить, дамъ себя знать! будетъ помнить!“ все такъ-то передъ людьми похвалиется... А самъ хоть бы мнѣ видъ какой показалъ—весь въ себя затаился. Знамо, оттого еще пуще сумлѣнные беретъ... Кто его знаетъ, чтò у него тамъ на разумѣ-то! Только, бывало, и покажетъ себя, какъ за жену за его вступиться... Шибко билѣ онъ ее въ ту пору, и билѣ-то такъ, ни за что, словно намъ на зло—сердце такое имѣлѣ каменное. Опосля ужъ и вступаться не стала: вижу хуже, серчаетъ только. Слышимъ мы, на сторонѣ говорить, опять сталъ безобразничать: въ дому-то взять нечего—раза два у собыдей поймали...

— Что жъ управитель-то? опять въ вотчинѣ оставилъ? спросилъ старикъ полусердито-полунасѣшливо.

— Можетъ-статься, и услѣль бы куда-нибудь, да ужъ послѣднихъ этихъ его дѣловъ не зналѣ управитель: стали таить отъ него; всякий, вѣстимо, за себя опасался. „То, говорить, надѣлаю“, грозить такъ-то по деревѣ: „вамъ, говорить, и во снѣ того не вкинется!“ Бояться стали, не поджегъ бы какъ: знамо, отъ такого человекъ ка все становится. Пуще всего я за ребятъ за своихъ боялась; неоднова, сказывали бабы, неоднова стращалъ ими... Такой страхъ напалъ на меня! Работу, бывало, возьмешь, такъ вотъ изъ рукъ и валится, особливо когда ребятъ дома нѣтъ; все думается: не сотворилъ бы худобы какой; ни

— 37 —

днемъ, ни почью снокою не было. Стращалъ, стращалъ,
а подъ конецъ самъ, злодѣй, загубилъ себя, присовоку-
нила она послѣ минуты молчанія. — Остановился разъ у
насъ купецъ: Ёхалъ въ Тулу, сказываютъ; мятель захва-
тила его; онъ къ намъ и захалъ, у старосты ночевать
остался. Въ эту самую ночь у него деньги-то и пропади;
и денегъ-то винь много было. Хвать-похвать... за стано-
вымъ послали, начали спрашивать: тутъ міромъ на Фи-
липпа и показали. Вѣстимо, ужъ всѣ были о немъ из-
вѣстны! Взяли это его, повезли, въ судъ представили...
Ужъ чего, кажется? онъ взялъ, его было дѣло: окромя
некому; такъ нѣтъ же, поди, всѣхъ началъ путать: на
того покажетъ, на другого покажетъ, всю, почитай, де-
ревню такъ-то запуталъ, всѣхъ въ судъ таскали. Подъ
копецъ самъ же вѣдь во всемъ повинился: „мое, гово-
ритъ, дѣло!“ Сами, признаться, обрадовались, какъ въ
острогъ его засадили. „Братъ, братъ, да и Богъ съ нимъ!“
думаемъ: „никто не понуждалъ, самъ того захотѣлъ!“ Ма-
ненечко безъ него вздохнули. Однимъ скучали: черезъ него
пародъ-то очень нами обижался; всѣмъ горекъ былъ —
всѣ на насъ и напали. Первое время и на улицу-то выйти
не смѣй: такъ всякий тебя въ глаза и позорить; за водой
пойдешь—у воротъ-то топчешься, топчешься бывало... А
все радушешься: слава ти, Боже, думаешь, ослобонилъ Гос-
подъ!.. Что жъ бы ты думалъ, дѣдушка? Вѣдь этимъ зло-
дѣй не кончилъ: и осудили его, и въ острогъ засадили—
нѣтъ, опять показалъ себя! Къ веснѣ время было; разъ
вдругъ пропалъ у насъ паренекъ, его-то сынишка. Туда-
сю та искать кинулись — нигдѣ нѣтъ. До смерти перепу-
жались! Тѣмъ временемъ и слухи пришли: слышимъ мы,
бѣгалъ Филиппъ изъ острога! Тутъ и догадались: его
было дѣло! Должно-быть, ночь какъ-нибудь забрался къ
намъ, да и увелъ его. Вотъ и ты сказывалъ, видѣлъ его
съ парнишкой...

— Рыженькій такой?

— Ну, да; онъ и есть! Вотъ съ той самой поры, она,
сердечная, Дарья-то, она въ умѣ и повредилась. Надо
сказать, злодѣй былъ: и себя потубилъ, и своихъ-то всѣхъ,
да и насъ-то, почитай, къ тому подвелъ! Сказать нельзя,
сколько мы отъ однихъ людей-то черезъ него натерпѣ-
лись, батюшка; ужъ на что ребятенки наши, и тѣмъ
проходу не давали: всякий корить да хаетъ! Мы за это
не серчаемъ, Вотъ съ ними! Знамо, обидно: потому мы

— 38 —

ни въ чемъ ни словомъ, ни худыми дѣлами, никакимъ этимъ деламъ его, ни въ чемъ, дѣбушка, не причастны.

— Вижу, матушка, вижу! возразилъ торгашъ, — очи ушей върше; на правду немного словъ надою!

— Проходу теперь опять не дадутъ! неожиданно заговорилъ Тимоей, опуская ладони на колѣни, — пачали какъ словно забывать его... и насъ, какъ словно, не трогали... теперь, какъ провѣдали, живъ онъ, опять житья намъ не будетъ!..

— А пущай ихъ! Слышь, что жена-то говорить? Пущай! сказалъ старикъ, — совѣсть своя чиста: стало и сокрушаются не о чемъ! Живите себѣ смирно, никого не трогайте; Богъ молѣ съ вами, когда такъ — да! А главный причина, самому, братъ Тимоей, не сидѣдъ тебе такъ, чтобъ ужъ очень опускаться, прибавилъ онъ увѣщавательнымъ тономъ,— надо по мѣрѣ силы возможности хозяйки подсоблять — вотъ что! трудиться, хлопотать начать... А то что хорошаго?..

— О-охъ! простоналъ Лапша, котораго снова началъ душить кашель,—ничего не сдѣлаешь... Всѣмъ добрѣ много очень задолжали, никакъ не ослишь... такъ задолжали, сами того не стоимъ. Вотъ теперь и то ужъ страшать зачали, какъ провѣдали, господа ёдутъ... жаловаться хотить!..

— Можетъ-статься, это такъ только народъ болтаетъ; можетъ господа-то не пріедутъ...

— Нѣтъ, точно, касателькъ, ёдутъ. На прошлой недѣль къ управителю писали: безпременно, сказывали, будемъ! замѣтила Катерина.

Тимоей зналъ не хуже жены обо всѣхъ подробностяхъ касательно несомнѣнаго пріѣзда господъ, а между тѣмъ слова ея подѣствовали на него почти такъ же, какъ если бъ услышалъ онъ величайшую новость. Робкіе, пугливые люди, нетерпѣливо всегда ожидаютъ, чтобъ имъ противорѣчили, или ихъ обманывали въ томъ, въ чемъ они сами увѣрены, и даже что очевидно. Съ послѣдними словами Катерины, Тимоей окончательно упалъ духомъ. Онъ ударилъ ладонями о колѣни, замоталъ головою и выразилъ желаніе умереть какъ можно скорѣе.

— О томъ только и прошу Господа! заключилъ онъ, свѣшивая на грудь голову.

— Полно, полно! ну куда тебѣ умирать! зачѣмъ? перебила жена увѣщевательно, тогда какъ лицо ея ясно го-

— 39 —

ворило, что мысли и чувства ея, встревоженные воспоминаними о Филиппе и вообще предшествовавшимъ разговоромъ, далеко не были мирнаго свойства.—Ну что жъ, что хотятъ жаловаться? нушай ихъ! Я сама къ господамъ пойду: „взять, скажу, намъ нёоткуда“, сама просить стану: пускай помнютъ въ другую вотчину, къ должности какой пристанять... Лучше въ чужомъ мѣстѣ жить, лишь бы нокой былъ. Здѣшняя-то жизнь у насъ вотъ гдѣ сидить... Всѣ сказываютъ: у насъ господа-то добрые; они въ толкъ возьмутъ. Надыть радоваться, стало-быть, что ѣдутъ, а не то, чтобы... Слышь, дѣдушка, умирать собирается!.. Ну, ты помрешь; а мы-то какъ безъ тебя останемся? Куды я тогда съ сиротками-то дѣнусь?.. Ахъ, ты, разумная твоя головушка! заключила она почти весело и очевидно съ тѣмъ лишь намъреніемъ, чтобъ ободрить мужа и полыстить ему.

Слова эти точно подѣйствовали какъ будто ободрительно, но не столько на самого Лашку, сколько на его брови, которые тотчасъ же пришли въ двигеніе и начали приподыматься на узенькомъ лбу; но это слабое выражение бодрости прошло мгновенно; тогда старикъ спросилъ, являлся ли къ нимъ Филиппъ, съ тѣхъ поръ, какъ увелъ мальчика. Робкій, пугливый взглядъ, брошенный Тимофеемъ на жену, и смущіе послѣдней не были, однако жъ, замѣчены торгашомъ: онъ сидѣлъ потупаясь и задумчиво потиралъ лобъ и лысину. Перекинувшись ножымъ взглядомъ, мужъ и жена поспѣшили сказать, что съ той поры о Филиппѣ не было ни слуху, ни духу. Послѣ этого отвѣта, бесѣда тотчасъ же почти прекратилась. Ее прервалъ шумъ въ дверяхъ и приходъ дѣтей.

— Пойти поглядѣть на лошадь, подбираетъ ли кормъ, произнесъ старикъ, приподымаясь съ мѣста.

— Пойдемъ, подхватилъ Тимофея, слѣдуя его примѣру.

— И я съ вами пойду! сказалъ Петя, старшій изъ мальчиковъ.

— Ну, пойдемъ, ласковый, пойдемъ, вымолвилъ повеселѣвшій старикъ, гладя его по головѣ,—пора ужъ, я чай, и на боковую. Завтра рано надо подыматься. Спасибо тебе, хозяюшка, за хлѣбъ, за соль, за угощенье... а нуще того, за ласку за твою.

— Нè на чемъ, батюшка...

Старикъ, Тимофея и мальчикъ выбрались на дворъ, гдѣ немедленно присоединились къ нимъ и Волчокъ.

— 40 —

Синия звѣздная ночь давно ужъ обняла небо. Полный
мѣсяц стоять высоко, и черная тѣнь отъ навѣсовъ,
изгибаясь по столѣамъ, перерѣзывала дворъ пополамъ.
Въ непроницаемой тѣни одного изъ угловъ слышалось
мѣрное чваканье лошади. Извѣнъ, съ улицы, все еще нес-
лась пѣсня и по временамъ долетали хохотъ и говоръ;
хороводъ, очевидно, однакожъ, убавился наполовину; са-
мые голоса тянули какъ-то слабѣе, сонливѣе. Время-отъ-
времени, пѣсня словно обрывалась, переходила въ одинъ
трепетный, замирающий звукъ, и тогда съ разныхъ кон-
цовъ деревни, изъ стараго барскаго сада, изъ рощи, изъ
болота раздавались совершенно неожиданно звонкіе со-
ловьные перекаты.

Осмотрѣвъ лошадь и опуравъ возъ, торгашъ, сопро-
вождаемый Даншою, мальчикомъ и Волчкомъ, направился
къ ригѣ, мѣсту ночлега. Войдя въ ригу и отыскавъ себѣ
уголъ, старикъ оставилъ товарищей, а самъ вышелъ въ
загородъ и, повернувшись къ востоку, долго крестился.
Когда онъ возвратился назадъ, Тимоей и его сынашка
ужъ спали; одинъ только Волчокъ бодрствовалъ, но и
онъ. впрочемъ, успокоился, какъ только увидѣлъ, что
старикъ улется на солому, покрывшись полушубомъ.
Дядя Василью долго не мотъ сомкнуть глазъ; все слы-
шанное и видѣиное имъ въ этотъ день поневолѣ занимало
его мысли. Переваливаясь съ боку на бокъ, онъ то при-
слушивался къ пѣснѣ, все еще неумолкавшей въ отда-
леньи, то къ раскатамъ солоья, раздававшимся побли-
зости, то устремился глаза къ звѣздному небу, которое
глядѣло на него сквозь многочисленныя щели навѣса.

Мало-по-малу всѣ эти звуки стали какъ будто слабѣть
и отдаляться... тише, тише, и наконецъ, по всей окрест-
ности воцарилось медтвое молчаніе.

V.
Притонъ.

Для дальнейшаго развитія предполагаемой повѣсти,
намъ необходимо теперь перенестись верстъ за восемь
отъ Марьинскаго, въ деревню Чернево.

Чернево расположено по объимъ сторонамъ большой
дороги, уже теперь совершенно почти заброшенной, бла-
годаря шоссе, которое проходитъ верстахъ въ восемнад-
цати. Тутъ прогоняютъ только гуды и проѣзжаютъ обозы

— 41 —

изъ окрестныхъ деревень. Середина деревни прерывается небольшой лощиной, такъ что, миновавъ одну половину деревни, вы никакъ не попадете на другую, не застанъ сначала на днѣ лощины; грунтъ до того рухлъ и вязокъ, что не въ силахъ держать въ границахъ ручья, который расползается во всѣ стороны и превращаетъ все это мѣсто въ густой кисель, мѣстами покрытый ржавчиной. Здѣсь сноконъ вѣку вязнутъ возы, и колеса уходятъ по ступицу. Черезъ мостъ, возвышающийся влѣво на столбахъ, очевидно еще опаснѣе вѣдить: это одинъ изъ тѣхъ мостовъ, который, какъ говорится, не мараетъ, да ноги ломаетъ. Глухою осенью, когда проходитъ дождливая пора и морозъ скуетъ грязь, изрытую копытами и колесами, путь черезъ Чернево дѣлается окончательно невозможнымъ. Нѣтъ деревни, которая такъ хорошо оправдывала бы свое прозвище: ее обступаютъ темныя черноземныя поля, не оживленныя ни одной рощей. Избы но обѣимъ сторонамъ дороги тѣсно лѣпятся другъ къ другъ и представляютъ однообразно-скучные ряды сѣрыхъ бревнъ. Нороховъ бурой соломы и кривыхъ плетней. Съ того времени, какъ заброшена дорога, самые домы кажутся какими-то заброшенными; въ косой дождь, когда стѣны избушекъ намокнутъ, ихъ трудно даже отличать отъ грунта. Сврое безъ просвѣту небо, дождь, глухая осенняя пора идутъ, впрочемъ, какъ-то къ Черневу; вообще говоря, Чернево незавидное мѣсто.

Влѣво отъ дороги дно лощины замыкается грубой земляной плотиной, изъ которой вкривь и вкось торчать пучки хвороста; двѣ старыя вѣтлы, обезображенныя га-лочими гнѣздами, похожими издали на наросты, пред-охраняютъ плотину отъ вѣрнаго разрушенія въ наводки. Съ правой стороны лощина нѣсколько живописнѣе: грязь постепенно зарастаетъ травою и, немного далѣе, виднѣется ужъ лужайка — любимое убѣжище черневьскихъ гусей и утокъ. Ручей собирается въ одно русло и на пространствѣ трехъ сажень дѣлаетъ нѣсколько изворотовъ; лѣниво, чуть-видно течетъ онъ въ мягкихъ берегахъ своихъ, ка-жущихся по-мѣстамъ совершенно голубыми отъ множества незабудокъ; листъ, брошенный въ воду, почти не тро-гается съ мѣста, и вы десать разъ сядете отъ усталости, прежде чѣмъ онъ отпиветъ на аршинъ; гнилье корни, пропимающіе въ водѣ подобіе волнующихся косматыхъ волосъ, а также и желѣзная руда, образчики которой

— 42 —

находятъ въ лошадь, сообщаютъ ручью какой-то бурозолотистый цвѣтъ. Шаговъ двѣсти далѣе, ручей уже продадаетъ въ осокѣ и тинѣ, которая такъ плотна и зелепа, что часто обманываетъ нѣшехода: думая ступить на траву, онъ прямёхонько бултыхается въ воду по поясъ.

Недалеко отъ этого мѣста, которое называется „блатгеймъ“ (тутъ когда-то, въ глухую осеннюю ночь, утонулъ мужикъ—совсѣмъ утонулъ, съ возомъ и лошадью), находится крошечная, одинокая избенка. Далѣе нѣтъ ужъ жилья; далѣе идутъ, то расширялись, то суживались, обнаженные щеки лошки, которая огibtаетъ, вмѣстѣ съ ручьемъ, большое пространство; въ этомъ ручьѣ, верстѣ восемь дальнѣе, марьинскія бабы полощутъ бѣлье. Избушка, о которой мы упомянули, бросается въ глаза своему ветхостью; она, кажется, минуты бы не удержалась на своемъ основании, если бъ не прислонилась однимъ бокомъ къ борьву. Передняя стѣна ея наполовину закрыта завалинкой; единственное волоковое окно смотритъ словно изъ земли; со стороны входа устроенъ родъ снегъ изъ плетня, на которомъ видны еще слѣды глиняной штука-турки; солому на кровѣ лѣтъ десять уже не смѣняли; мѣстами она созѣмъ истѣла и выказывала жерди и хворостъ, мѣстами снолзала книзу и сѣшнивалась волнистыми буграми, подъ которыми такъ любятъ притаться ворошьи во время осеннихъ ливней и зимнихъ мятельей.

Лачуга, построенная давнымъ-давно отставнымъ солдатомъ, переходила нѣсколько разъ отъ одного хозяина къ другому, пока, наконецъ, лѣтъ десять назадъ, не сдѣлялась собственностью одной старухи, черневской уроженки; она занималась знахарствомъ и жила совершенно одиноко.

Грачиха (такъ звали ее) пользовалась большюю извѣстностью по всему околотку; ее знали верстъ на двадцать въ окружности. Не могу вамъ сказать, съ которого времени Грачиха начала пользоваться такою популярностью и съ чего именно началась ея извѣстность; знаю только, что трудно было найти въ сослѣднихъ деревняхъ мужика и бабу, которые хоть разъ въ жизни не имѣли бы въ ней надобности. Кромѣ знахарскаго дѣла, которымъ занималась она успешно — потому что никто лучше ея не могъ заговорить отъ пострѣла, никто такъ скоро не возвращалъ здоровье коровѣ, переставшей дойться, ничье спрыскиванье не исцѣляло такъ вѣрно отъ тоски наносной, потрясихи, ушербихи и другихъ недуговъ — кромѣ

— 43 —

всего этого, Грачиха чуть ли еще не успѣшнѣ занималась ворожбой и колдовствомъ. Не было почти случая, чтобы обокраденный человекъ не находилъ пропавшей вещи, если только приобралъ вőвремя къ Грачихѣ.

Разъ у марьинскаго мужика увели лошадь. Мужикъ мотался, какъ угорѣлый, двое сутокъ по всемъ дорогамъ безъ малѣшаго толку; въ одной изъ деревень ему сказали, что видѣли наканунѣ какого-то оборваннаго человѣка, проскакавшаго во весь духъ на лошади, во всемъ схожей примѣтами съ пропавшей—гдѣ ужъ тутъ искать? Мужикъ махнулъ рукою и пошелся домой. Дома жена и родственники приступили къ нему: сходи да сходи къ Грачихѣ; мужикъ взялъ посулы: штофъ вина, полтинникъ, полотенце, и отправился въ Чёрнево. Въ первый приходъ Грачиха ничего не открыла, сказала только, что воръ близко, и велѣла зайти на другой день. На следующій день она несравненно долѣе противъ перваго раза ходила вокругъ чаши съ водою, поставленной посреди избы, чаще пагибалась, смотрѣла въ воду, шептала, и объявила, поконецъ, что воръ человѣкъ дальній, что искать его нѣть ужъ надобности, что силою своего заклинанья она отняла у него лошадь, которая стоптъ теперь въ осиновой рощѣ. Мужикъ кинулся на показанное мѣсто — и точно нашелъ лошадь... Но не перечесть всѣхъ чудесъ чёрневской колдунь; достаточно, кажется, приведенного случая, чтобы убѣдиться, что Грачиха точно находилась въ тайнственныхъ сношеніяхъ съ „лихимъ человѣкомъ“.

Встрѣчались, однакожъ, люди, которые не давали вѣри ея связи съ нечистымъ; носились слухи, будто Грачиха давала принуть ворамъ и мошенникамъ всякаго рода: но слухи нытьемъ не оправдывались и, наконецъ, тѣ самые, которые распускали ихъ, напрямикъ отклѣпывались отъ своихъ словъ, когда дѣло доходило до положительныхъ объясненій. Изъ этого видно, что даже смѣлыя головы околотка хорохорились на словахъ; на самомъ же дѣлѣ внутренно раздѣляли страхъ, который повсемѣстно впушала Грачиха.

Съ виду она не представляла ничего особеннаго. То была низенькая, сгорѣленная старуха; ея походка и голосъ показывали, впрочемъ, крѣпость и здор. Изъ-подъ дыряваго платка, прикрывавшаго ея голову и мѣстами пропускавшаго ключки сѣрыхъ волосъ, выглядывало худощавое лицо земляного цвѣта, сморщенное, какъ чер-

— 44 —

посливъ; тонкій, нѣсколько кривой носъ состоялъ, каза-
юсь, изъ одного хряща, заостреннаго, какъ у хищной
птицы; ротъ, лишенный зубовъ, провалился и дѣлался
весьма похожимъ на петлю, крѣпко стянутую ниткой.
Старуха поминутно надвигала на лобъ головной платокъ,
чтобы защитить отъ свѣта больные глаза, страдавшіе
отъ золотухи; но въ этомъ народъ находилъ новый по-
водъ къ разсказамъ: говорили, что у Грачихи красные
глаза.

Что жъ касается до внутренняго вида лачуги, она ни
въ какомъ уже случаѣ не могла дать повода къ суевѣр-
нымъ вымысламъ. Въ жилищахъ нашихъ ворожеекъ и
знахарокъ вообще рѣдко встрѣчаешь внѣшній признакъ,
имѣющій какое-нибудь отношеніе къ ихъ ремеслу: реме-
сло, само по себѣ, такъ сильно дѣйствуетъ на воображе-
ніе простолюдина и такую приносить выгоду знахаркѣ,
что нѣтъ надобности прибѣгать къ вспомогательнымъ сред-
ствамъ. Войдя въ лачугу Грачихи, вы подумали бы сна-
чала, что тутъ никто не живетъ. Свѣтъ, проходившій въ
волоковое окно, вырубленное въ одномъ бревнѣ, смутно
освѣщалъ утолѣ печи и часть грубой дощатой перего-
родки, которая шла отъ угла печи и упиралась въ стѣну,
гдѣ было окно. Земляной полъ, вырытый въ вязкой почвѣ,
лющины, распространялъ кислый запахъ, хватавшій за
горло; при свѣтѣ лучины, въ углахъ и на потолкѣ вы-
казывались обѣловатыя селитряныя пятна; сырость покры-
вала липкимъ сюемъ дерево и сверкала каплями въ шер-
шавыхъ полосахъ мха, которые черпѣли между бревнами.
Въ этой половинѣ своей лачуги хозяйка принимала посѣ-
тителей и совершала свои заклинанья. Грачиха жила соб-
ственно или на печке, или за перегородкой. Тамъ нашли
бы вы и кадушки, и ухватъ, и горшки—словомъ, всякую
домашнюю рухлять. Волоковое окно, такой же величины,
какъ и въ первой половинѣ, позволяло различать столъ,
и лавки, расположенные прямо противъ жерла печки.
Одиночество старухи не было совершенно исключительно:
его раздѣляла во всякое время дня и ночи тощая жел-
тая кошка съ зелеными глазами, свѣтлыми и блестящими,
какъ стекло.

Въ тотъ самый вечеръ, какъ началась наша повѣсть,
часами двумя-тремя послѣ появленія торгаша въ Марьип-
скомъ, за перегородкой горѣла лучина. Грачиха была не
одна. На скамьѣ за столомъ сидѣли человекъ среднихъ

— 45 —

лѣтъ и мальчикъ; передъ ними лежали овомки хлѣба, возвышалась солоница и чашка съ кашей. Жадность, съ какою оба припадали къ ёдѣ, ясно показывала, что они недавно вошли и первымъ ихъ дѣломъ было позаботиться объ удовлетвореніи голода. Ворчливое лицо старухи не оставляло сомнѣнія, что она была не рада гостямъ; она даже и не скрывала своего неудовольствія: роясь подлѣ печки безъ всякой видимой цѣли, она не переставала ворчать и съ сердцемъ отталкивала каждый предметъ, попадавшійся ей подъ руки.

Но человѣкъ, сидѣвшій за столомъ, мало, повидимому, объ этомъ заботился: онъ продолжалъ уписывать кашу такъ же усердно, какъ будто пришелъ домой послѣ тяжкой полевой работы.

Ему было лѣтъ за сорокъ и ни одна еще сѣдина не серебрилась въ его черствыхъ, черныхъ какъ смоль воло-сахъ, разсыпавшихся нечесанными кудрями по всей го-ловѣ; лицо его, оканчивавшееся коротенькой, но густой бородкой, было бы красиво, если бъ не портилъ его тотъ отвратительный, болѣзненно-бурый цвѣтъ кожи, мѣстами покрытый свинцовыми оттѣнками, цвѣтъ, исключительно почти свойственный бродягамъ, арестантамъ, или людямъ, ведущимъ самую безпорядочную, неправильную жизнь. Небольшіе сѣрые глаза, оттѣненные жёсткими бровями со множествомъ маленькихъ вихровъ (знакъ строптиваго, безпокойнаго нрава), отличались подвижностью, и если останавливались на одномъ предметѣ, то смотрѣли невы-разимо плутовато и бойко. Бойкость взгляда несовсѣмъ, однакожъ, отвѣчала общему выраженію физіономіи: не было черты, которая обозначала бы рѣшимость, энергію; все въ ней было какъ-то мелко, хоть правильно, и выка-зывало природу въ высшей степени порочную, хитрую, но лишенную настоящей отваги и смѣлости. Голова его, при-плюснутая съ боковъ, отвѣсно почти срѣзанная на за-тылкѣ, была рѣзко заострена на макушкѣ. Есть лица, ко-торыхъ нѣтъ возможности забыть, хоть встрѣчаешь ихъ разъ, да и то мелькомъ; большею частью васъ поражаетъ въ нихъ не столько рѣзкая особенность, сколько самое выраженіе, или мелкая черта: родимое пятно, рябинка и проч. Такъ въ человѣкѣ, представленномъ вниманію чи-тателей, трудно было забыть его тонкій носъ съ горбикомъ посерединѣ и подвижными, приподнятыми ноздрями, ко-торыя открывали съ обѣхъ сторонъ часть носовой пере-

— 46 —

городки; носъ этотъ никогда ужъ не изглаживался изъ
памяти, и стонло только припомнуть эти открытыя нозли,
какъ ужъ все лицо тотчасъ же ясно обрисовывалось. Од-
нимъ словомъ, это была фигура, которая поразить несо-
всѣмъ пріятно при встрѣчѣ въ лѣсу... Одежда незнакомца
состояла изъ бараньяго полушубка, покрытаго заторами
и прорѣзами; правое плечо и локотъ выгляывали наружу;
вмѣсто петель и пуговицъ, чернѣли только ямки; на груди
выставлялась разодранная стеганная на ватѣ манишка, ка-
кую нослѣ подгородные мѣщане, фабричные и солдаты;
изъ-подъ зеленоватыхъ сермяжныхъ панталонъ, протер-
тныхъ на колѣныхъ и зазубренныхъ внизу, выступали вет-
хіе лапти, переложенные соломой. Дороги теперь, особенно
бойныя, совсемъ ужъ пересохли; грязь, покрывавшая лапти
незнакомца, невольно заставила подозрѣвать о случайной
ходьбѣ, то-есть такой, которая вынуждала его оставлять
бойныя, всеми посѣщаемыя дороги и пробираться полями.

Тѣ же стѣды грязи были и на лаптишкахъ мальчика-
каранузика, лѣтъ десяти, съ отчаянно-илутоватой, на-
смѣшливой рожицей. Круто вздернутый носъ, оканчиваяю-
щійся вострячкомъ, принималъ видъ толстой, коротенькой
занятой, обращенной вострымъ концомъ кверху; верх-
пая губа его, разсѣченная пополамъ, и острые зубы, рас-
положенные угломъ, какъ у гряззуновъ, дѣлали его похо-
жимъ на зайца; щурившіе каріе глазки далеко, одна-
кожъ, не отличались зайчими свойствами: въ нихъ свѣ-
тилось почти столько же хитрости и лукавства, сколько
въ глазахъ его товарища; этимъ, впрочемъ, и ограничи-
валось сходство; волосы мальчугана, жесткіе и почти
красные, торчали востряками во всѣ стороны, чтò дѣлоło
голову его весьма схожею со встречаннымъ артишокомъ;
лохмотья еще безобразнѣе, еще обношеннѣе, чѣмъ у то-
варища, покрывали члены ребенка, отличавшіеся здоровь-
емъ и силой.

— Тетка Лукерья, слышь! что ужъ тутъ? угощать, такъ
угощай! началъ незнакомецъ, отодвигая чашку съ кашей
къ мальчику, который казался ненасытнымъ,—полно ску-
питился... Ну, для стараго-то дружка угости, касатка! при-
бавилъ онъ тономъ принужденной веселости, какъ бы за-
ранѣе сомнѣваясь въ успѣхѣ своей просьбы.

И точно, вмѣсто отвѣта, старуха толкнула только за-
слонку печи. Мальчикъ, смекнувшій, видно, причину ея
неудовольствія, звонко засмѣялся.

— 47 —

— Ты чтò, пострѣлъ, зубы-то скалишь?.. туда же! Вѣръ бы, когда некупленнымъ кормить! проговорила Грачиха.

— Слышь, тетка, одинъ стаканчикъ всего: заслужу! подхватилъ незнакомецъ.

— Спасибо скажи, что пустили-то — вотъ чтò! сердито пророччала колдунья. — Много васъ здѣсь шлется! А ты чему обрадовался? давай! неожиданно заключила она, подходя къ столу и протягивая руку къ чашкѣ съ кашей.

Мальчикъ однимъ быстрымъ движениемъ скрылъ чашку подъ столъ. Выходка эта окончательно разсердила старуху; она разразилась бранью и протянула руки, чтобъ ухватить мальчишку за волосы; ребенокъ быстро откинулъ назадъ голову, запряталъ чашку еще дальше подъ столъ, смѣвался и смотрѣлъ на нее своими плутовскими глазами. Грачиха, безъ сомнѣнія, не совладала бы съ по-стрѣломъ, если бъ не вмѣшался незнакомецъ.

— Отдай! сурово крикнулъ онъ, ударивъ кулакомъ по столу.

Мальчикъ нимало, повидимому, не смутился и отдалъ чашку.

— Эхъ, Лукерюшка! заговорилъ тогда незнакомецъ, — забыла, знаты, стараго дружка, не нуженъ сталъ теперича! То-то вотъ и есть, не по-нашему, значить; по-нашему: знатъ дружка въ радости, не оставай въ горести.

Онъ покосился на мальчика, и замѣтивъ, что тотъ исподтишка толкалъ ногою ухватъ, чтобъ уронить его наземь, далъ ему подзатыльника и послѣ того продолжалъ какъ бы ни въ чемъ не бывало:

— Признаться, на тебя на одну только надѣлся, право такъ. Вотъ, думалъ, приду въ свои мѣста, тетка Лукерья выручитъ. Помнючи, примѣрно, прежнюю твою добродѣтель, какъ въ тѣ поры выручила, такъ все одно, примѣрно, и теперь въ надеждѣ былъ... Э-эхъ-ма!..

Онъ пріостановился, провелъ ладонью по волосамъ, покалъ губами, крякнулъ и, пристально устремивъ глаза на старуху, продолжалъ выпытывающимъ голосомъ:

— Кáкъ еще шелъ-то къ тобѣ, словно къ сродственницѣ шелъ!.. Думалъ еще деньжонками у тебя позаняться — вотъ какъ...

Старуха, стоявшая лицомъ къ печкѣ и обнаруживавшая самое полное равнодушіе къ словамъ гостя, вдругъ обернулась.

— Ступай, ступай, отколѣва пришелъ! крикнула она,

— 48 —

выказывая такую досаду, какъ будто въ словахъ гостя заключалась горькая обида,— дали тебе есть: чего еще? Ну и ступай!

— Да ты выслушай... полно серчать-то... выслушай...

— Коли шелъ затѣмъ, подхватила она, разгорячаясь,— шелъ бы не ко мнѣ, шелъ бы лучше...

— Куда? съ суровой усмѣшкой перебилъ гость.

— Туда... знаешь... начала было старуха и вдругъ заботилась и остановилась, повинуясь взгляду, которымъ гость указалъ ей на мальчика.

— Степка! отрывисто сказалъ незнакомецъ,— сытъ техперича? Ну и ладно. Пошелъ въ сѣни, либо выйдь къ ручью... походи тамъ маленько; далеко не ходи, смотри— слышь?

— Мнѣ не хоцца, я здѣсь посижу, бойко возразилъ мальчикъ.

— Ступай! запальчиво крикнулъ незнакомецъ, дѣлая движение, чтобъ привстать съ мѣста, и замахивались.

Но и въ этотъ разъ угроза, казалось, слабо подѣйстъ - вала на мальчика; онъ только откинулся въ сторону; на губахъ его появилась лукаво-насмѣшливая улыбка, которая ясно показывала, что онъ очень хорошо понималъ, зачѣмъ хотятъ его выпроводить. Улыбка эта не сходила съ лица его; и во все время, какъ пятился онъ къ двери, щурившіеся глаза его переходили отъ старухи къ ея товарищу.

— Добрѣ смышлѣнъ! сказалъ незнакомецъ, когда мальчикъ вышелъ изъ лачуги,— главная причина—шустеръ очень, плутоватъ, окаянный; слово скажешь, глазомъ мигнешь—смекаетъ. Неравно что и солтнетъ... Шибко связалъ онъ меня!

— Точно приневоливали; самъ взялъ! неохотно проворучала Грачиха.

— Янену поучить хотѣлъ, потому больше, сурово возразилъ гость,— вижу, стала держать ихъ руку, я его и увелъ. Выходить, только себя наказалъ. Пожалуй, опять бы теперича отдалъ — лишняя только тягота — да первое дѣло мать умомъ повихнулась; второе дѣло, опасливо: боить станетъ; все смислить, даромъ на видъ не казистъ; вездѣ таскалъ съ собою, мало ли что видѣлъ; гдѣ примѣрно бывалъ—оно всемъ этомъ повѣдаетъ... И то казинный разъ какъ туда иду, не бerte съ собою—опасливо, боюсь, мать признаетъ, люди увидятъ.

— 49 —

— Что жъ ты его, разбойникъ, ко мнѣ-то привелъ?
крикнула Грачиха.

— Эка вздорная какая! Йай сказать! съ досадою перебилъ гость, — разні то насъ видѣлъ, какъ сюда шли? И то въ лощинѣ сидѣли, почти дожидались...

— Ступай, ступай! ну васъ совсемъ! И чай, рыщетъ теперь пострѣлъ... уйдетъ еще на деревню, наткнется на кого: всѣ тебя знаютъ по всему околотку. Ступай; ну васъ! Ступай, говорю!

— Полно, тетка, перестань! пачалъ упрашивать гость,— коли толкоч изъ этого, духомъ собгаю, приведу его; ночь темная—никто не увидитъ. Йай, спишь, дай хоть ночь-то переночеватъ! Йѣто придетъ, въ лѣсу тепло будетъ, не стану тревожить. Сдѣлай милость, не сумѣвайся... Эка, право, какал!.. Сейчасъ кликну, здѣсь будетъ.

— Не дожидайся возраженія, онъ кинулся вонъ изъ лачути. Нѣсколько минут спустя, въ сѣняхъ послышался голосъ его и голосъ мальчика; онъ снова вернулся за пе-регородку.

— Чего опасалась? Онъ тутъ подлѣ избы сидѣлъ; ни-чего, говорю; изъ сѣней теперь не выступить, проговорилъ бродяга, между тѣмъ, какъ старуха вставляла новую лучину. — Эхъ-эхъ! пришло, знать, и мое времечко! добавилъ онъ, выразительно тряхнувъ кудрявою своею головою.

Онъ прошелся раза два отъ печки къ столу, сѣлъ, провелъ ладонью по волосамъ, потомъ снова всталъ.

— Тетка, слушай, сказалъ онъ тономъ упрека, который худо скрывалъ досаду, отражавшуюся въ каждой чертѣ лица его, — слушай: не знаешь, гдѣ найдешь, гдѣ поте-ряешь!.. Полно, тетка! подхватилъ онъ, смягчая рѣчь и голосъ, потому что первыя слова его не произвели ни малѣйшаго дѣйствія на старуху—ну за что серчаешь, за что? Провалиться, не вѣдаю!.. Хлѣба, и того стало жаль. Полно, говорю, не Богъ знаетъ чего прошу... Прошу: не оставь!.. Нужда шибко взяла, потому прошу... Вишь, какъ обносился, вишь, смотри... примолвилъ онъ, поворачиваясь къ ней то однимъ бокомъ, то другимъ и выставляя напоказъ прорѣхи и заплаты,—тоже винь и лаптей нѣтъ... Право, пособи... А уже насчетъ, то-есть... за себя по-стоимъ! Скажешь: Филиппъ, сдѣлай то — тутъ и есть! Укажи только, укажи на какое хошь дѣло... намъ рази впервые съ тобой вѣдаться?.. Шепни, примѣрно, у кого

Сочиненія Д. В. Григоровита. Т. VI.

4

— 50 —

какая лошадь — завтра же къ тебе придутъ за нею, въ
упросъ просить станутъ...

— Не надыть, не проси... ничего не дамъ! упрямо скажала старуха.

— Ты думаешь насчетъ парнишка, то есть, связалъ меня? онъ помышаетъ?

— Хоть бы такъ...

— На то время можно здѣсь у тебя оставить...

— Нужда мнѣ съ нимъ возиться! Кто за нимъ усмотрить? Виша онъ, окаянный, шустрый какой!..

— Слыши: выручи только, объ одномъ прошу; выручи; каяться не станешь; выручи только... хоть на время выручи...

— Стало, ужъ мама взять-то нечего? туда бы шелъ! перебила Грачиха.

— Былъ и мама, вечоръ еще былъ, торопливо подхватилъ Филиппъ.—Коли тебя пришелъ просить—безъ толку, стало-быть, ходилъ: не токма денегъ, хлѣба, и того нѣтъ. Я ужъ и такъ, и сякъ стращалъ — ничего пе возьмешь; ужъ это значитъ вѣрно, что нѣтъ ничего; а то бы дай, мое было бы; постращай только его — брать ничего не утантъ... Мы это дѣло-то знаемъ, какъ съ нимъ спрашиваться: не впервей!.. Потому больше къ тебе и пришелъ: нужда заставила. Сдѣлай милость, Лукерьюшка, пособи! снова присталъ Филиппъ,— такъ, малость самую... тревожить больше не стану, уйду; и то сказать, опасливо теперь здѣсь оставаться. Въ другое время—ништò, пожилъ бы; теперь убираться падо. Узнать я вечоръ, какъ къ брату ходилъ, сказывали: господъ ждутъ; не нонѣ, завтра ждутъ; при нихъ какъ разъ сапаютъ... надо убраться во-время, потому больше и прошу: пособи, тетка, сама знаешь, безъ лаптей не далеко уйдешь.

На этомъ самомъ мѣстѣ, въ сѣничкахъ, гдѣ находился мальчикъ, послышался вдругъ такой дикой крикъ, что Филиппъ и старуха дрогнули всѣмъ тѣломъ. Не успѣли они сдѣлать шагу, какъ новый крикъ еще диче, пронзительнѣ раздался въ сѣняхъ. Филиппъ кинулся было къ лучинѣ съ намѣреніемъ потушить ее, но Грачиха остановила его, сказавъ: „погоди“, и, ковылял, побѣжала къ двери.

— Кто тутъ? спросила она.

Въ отвѣтъ на это, надъ самою ей головою повторился новый крикъ, еще звонче, еще отчаяннѣ первыхъ двухъ.

— 51 —

— Ахъ ты, разбойникъ! закричала старуха, тотчасъ же,
вѣроятно, смекнувъ, въ чемъ дѣло. — Постой! я жъ тебя,
окаяннаго!.. Эй, Филиппъ! подхватила она, торопливо
возвращаясь въ избѣ, — это твой пострѣлъ съ кошкой...
Кошку куда-нибудь, разбойникъ, запряталъ... Я жъ ти,
погоди!

Грачиха взяла лучину и побѣжала въ сѣни; Филиппъ
послѣдовалъ за нею. Крики становились все жалобнѣе и
протяжнѣе. При свѣтѣ лучины, старуха точно увидѣла
желтую свою кошку, которая брѣталась на перекладинѣ,
привязанная къ хвосту. Мальчикъ, свернувшись клубокомъ
въ углу сѣней, спалъ крѣпкимъ сномъ; но храшѣнье, ко-
торое издавалъ онъ для вящшаго эффекта, измѣнило ему:
старуха налетѣла на него, какъ разъяренная насѣдка,
проворно перенесла лучину въ лѣвую руку и правою ру-
кою схватила его за волосы; мальчикъ тряхнулъ голо-
вою—и, не подоспѣй во-время отецъ, онъ укусилъ бы ста-
рухѣ руку.

— Оставъ его, тетка! я его самъ лучше проучу; твои
руки старыя; дай только сперва кошку отцѣпить.

Сказавъ это, онъ приставилъ къ перекладинѣ лѣсенку,
которая вела на чердакъ и которую мальчикъ ухитрился
поставить на прежнее мѣсто. Секунду спустя, обѣдная
кошка рухнулась на-земь, вскарабкалась на стѣну и, фыр-
кая, исчезла на чердакѣ.

— Теперь я до тебя доберусь! сказалъ Филиппъ, под-
ходя къ ребенку.

Тотъ, по обыкновенію своему, не обнаружилъ ни малѣй-
шаго испуга; онъ безъ сопротивленія дался отцу.

— Хорошенько его, хорошенько! закричала колдунья,
становясь на порогѣ и подымая лучину надъ головою.

— Вотъ тебя! помни! вотъ тебя! приговаривалъ, между
тѣмъ, отецъ, дѣланъ видъ, что деретъ его за волосы, но
на самомъ дѣлѣ тормоша ему только голову, что заста-
вило, однакохъ, сына биться по полу и кричать такъ
пронзительно, какъ будто съ него сдирали кожу.

Старуха, испуганная крикомъ, который легко могъ дойти
до Чернева, велѣла отцу оставить и попелась въ избѣ.

— Сюда! крикнулъ Филиппъ, стѣдя за нею и обра-
щаясь къ Стěпкѣ.

Стěпка вошелъ въ избѣ, продолжая хныкать и төреть
лицо кулакомъ, изъ-подъ которого выпрыгивали нопере-
мѣнно то одинъ плутовской взглядъ, то другой, сопрово-

4*

— 52 —

ждаемые не менѣе плутоватой усмѣшкой. Отецъ украдкой
подалъ ему знакъ и подмигнулъ на старуху, которая суе-
тилась ворчливо у лучины; Стёпка кивнулъ головой и
тотчасъ же пересталъ хныкать.

Но едва только воцарилась тишина, какъ въ наружную
дверь избушки кто-то сильно застучалъ. Филиппъ, старуха
и мальчикъ переглянулись съ удивленіемъ. Два-три гром-
кіе удара снова потрясли наружную дверь избы. Однимъ
прыжкомъ Филиппъ очутился у лучины, пригнулъ испу-
ганное лицо къ огню и задулъ его.

— Отопри! прокричалъ въ то же время за дверью ба-
систый, хрипший голосъ.

— Тес! молчи! шепнулъ Филиппъ.

— Можетъ... ко мнѣ... за дѣломъ, проговорила Грачиха.

— Такъ бы громко не стучался, возразилъ Филиппъ.

Голосъ сильно, однакоъ, измѣнялъ ему. Какъ всѣ
люди, имѣющіе основательную причину бояться преслѣдо-
ванія, онъ думалъ одно только: ужъ не узнали ли слу-
чайно о его возвращеніи? Не встрѣтился ли онъ вчера
на дорогѣ въ Марынское съ кѣмъ-нибудь, кого самъ не
замѣтилъ? Не выдалъ ли брать, или, вѣрнѣе, братнина
жена?.. Мысли эти съ быстротою молніи мелькнули въ
головѣ его, и съ каждымъ новымъ ударомъ въ дверь
сердце его билось ускореннымъ тактомъ, дыханіе спира-
лось въ груди и пересыхало въ горлѣ.

— Отпирай! эй! раздался снова басистый голосъ, но
ужъ теперь съ другой стороны лачуги, и кулакъ засту-
чалъ подъ окномъ.

— Пусти, матушка, Христа-а-ра-а-ди!.. неожиданно под-
хватилъ другой, старческій, жалобный голосъ.

Не успѣлъ онъ замолкнуть, какъ ужъ раздался третій,
свонкій, дребезжащій, какъ у козла:

— Эй, тёсенька, спишь, что ли? Вставай, глазки про-
тирай, слышь: сваты пріѣхали!..

При первыхъ звукахъ послѣдняго голоса, Грачиха по-
кинула свое мѣсто.

— Стѣные, проворчала она.

— Съ кошъ мѣстъ? торопливо спросилъ Филиппъ.

— Чужіе! возразила какъ бы изъ милости Грачиха.

Сна подошла къ окну, отняла палку, которац придер-
живала старый скомканный зинунъ, закрывавшій окно, и
спросила, какъ водится, обыкновенно, для виду: кто тутъ?

— Мы, мы, касатка, разомъ отозвались три голоса.

— 53 —

— Нолю вамъ горло-то драть: слышу. Богъ подасть! проворчала старуха.

— Осердчалая какая! Видно, съ просоны, замѣтилъ козлячій голосъ.

— Пусти переночевать! подхватили другіе.

— Вотъ нашли постоянный дворъ... Ну васъ совсемъ мѣ!.. тѣсно и безъ васъ...

— „Щадни“ *), что ли? спросили за окномъ.

— Ступайте на деревню; мало ли дворовъ... тамъ и now-chute, сказала Грачиха.

— Были, касатка, да „лунёкъ“ (собакъ) много добрё, лютыя такія, кь „рыму“ (дому) не подпущаютъ, замѣтилъ, посмѣиваясь, козлячій голосъ. — Пусти, тетка; „сушакъ“ (хлѣбъ) свой; „меркошь“, „не зѣть ничего“ (ночь, ничего не видно); „отцѣпи“, „масья“ (отопри, хозяйка-мать); пошли бы дальше, да лошади стали, добавилъ онъ, принм-маясь турукать и посвистывать, какъ будто и въ самомъ дѣлѣ подлѣ него стояли лошади.

— Не впервые у тебя ночуемъ; пусти! буркнулъ басъ,— дѣло есть до тебя...

— „Перебушки растерялъ, вершать нечѣмъ, безъ котюра сталъ!“ **) пояснилъ козлячій голосъ.

— Съ вамі еще кто есть? спросила Грачиха.

— Нѣтъ, мальчикъ только, „котюръ“, отвѣчали нищіе.

Грачиха поправила платокъ на головѣ, нѣсколько се- кундъ стояла, какъ бы въ нерѣшимости, и, наконецъ, сказала:

— Ну, ступайте: дайте только лучину вздуть.

И, не обращая вниманія на Филиппа, который упраши- валъ ее не пускать гостей, Грачиха вздула лучину и по- илелась въ сѣни.

VI.

Немного погодя, въ избу, одинъ за другимъ, вошли три человѣка. Грачиха неправильно назвала ихъ слѣпыми: изъ трехъ одинъ только оказались въ самомъ дѣлѣ слѣпымъ,

*) „Щадни“, — гости, на условномъ языке тульскихъ и рязанскихъ ищихъ, которые какъ бы составляютъ одну семью. Эдѣсь, разумѣется, исключительно говорится о ищихъ по ремеслу. Мы не долго будемъ пользоваться терпѣніемъ читателя и приведемъ только иѣскою образ-чиковъ этого языка, Богъ-вѣсть откуда взявшагося и кѣмъ созданнаго.

**) Глаза растерялъ, глядѣть нечѣмъ, лишился вожака-мальчика, который водитъ слѣпыхъ.

— 54 —

а именно тотъ, который былъ веселѣе другихъ, говорилъ и смѣялся козлинымъ голосомъ.

Странное противорѣчие представляли ухмыляющіяся, можно сказать, прыгающія отъ веселости черты его съ обѣловатыми, неподвижно-мертвыми зрачками. Но такимъ полнымъ довольствомъ сіяло толстое, красное лицо его, такъ забавно вздергивался маленькій, какъ пуговица, носъ, такъ наслѣдки передвигались губы, едва-закрытыя рѣдкими волосами, что невольно исчезало непріятное впечатленіе, производимое зрачками. Въ самой фигурѣ его, ненклюжей, коротенькой, напоминавшей медвѣжонка, даже въ его приемахъ было что-то скоморошное, комическое. Онъ возбуждать смѣхъ, несмотря на его лѣта и на безчисленныя прорѣхи и заплаты, которые покрывали его съ головы до ногъ, такъ-что съ которой бы стороны ни смотрѣть, всюду представлялся какой-то пѣгій человѣкъ.

Другой его товарищъ казался постарше: это былъ человѣкъ около пятидесятъ-пяти лѣтъ, исполнскаго роста, атлетическаго сложенія, съ чернымъ лицомъ, какъ у цыгана, мрачно-нахмуреннымъ и грубымъ; совершенно-открытое темя, исполосанное глубокими морщинами и покрытое загаромъ, несмотря на только-что начинавшуюся весну и длинный промежутокъ зимы, дѣлалось еще смуглѣе въ собствѣ съ сѣровато-желтыми ключками волосъ, которые закрывали ему уши; его короткія мускулистыя руки, пальцы съ пучками волосъ между суставами и могучая шея показывали страшную силу; не только не чувствовалъ онъ тяжести полновѣсной сумы, висѣвшей у него за спиною, но ничего, казалось, не значило бы ему взвалить на плечи любой мельничный валъ. Говорилъ онъ отрыгисто, и голосъ его звучалъ, какъ изъ бочки.

Третій товарищъ былъ тщедушный, низенький стари-чокъ, согбенный годами; ему безошибочно можно было дать восемьдесятъ лѣтъ; на сморщенномъ лицѣ его всѣ черты какъ-будто прищуривались; оно сохраняло самое жалкое, униженное, полазчивое выраженіе. Глаза его видѣли еще ясно; но, вѣроятно, повинуясь жалкой роли своей, старикъ закрылъ ихъ, какъ-только вошелъ въ избу и увидѣлъ, при свѣтѣ лучины, посторонняго человѣка.

Весельчакъ, между-тѣмъ, суетливо выступалъ впередъ, держась одной рукой за конецъ палки, которая находилась въ рукахъ худенькаго, бѣднаго мальчика лѣтъ восьми, обутаго въ такіе лапти, что они пришлись бы

--- 55 ---

впору великана: другою рукою весельчакъ водилъ по воз-
луху; ладонь его случайно встрѣтила лицо старичка, и
онъ закричалъ во все горло:

— Ослѣпъ! ослѣпъ! Братцы-кормильцы, ослѣпъ! Слышь,
Верстанъ (это было прозвище великана), смотри-тка: ста-
рикъ-то нашъ ослѣпъ! а вѣдь сейчасъ еще видѣлъ; не-
давно ослѣпъ и ничего ужъ не видитъ, сердечный!..

— Молчи, чужой... шепнулъ Верстанъ.

— Свой, шепнула въ свою очередь Грачиха, шедшая,
чтобъ запереть дверь.

— Что жъ ты намъ, „масья“ (мать), ничего не сказала?
крикнулъ весельчакъ, — э-эхъ! купилъ, значитъ, корову,
привелъ домой, сталъ-было доить, а тутъ ужъ былъ быкъ!
Добавилъ онъ, уперевъ руки въ бока и ставъ козыремъ.

— Мальчикъ его? спросилъ Верстанъ, указывал старухъ
на Степку.

— Мой! отозвался Филиппъ, къ которому, послѣ пер-
ваго бѣглаго взгляда, возвратилась увѣренность.

Весельчакъ остановился, внимательно прислушался къ
голосу незнакомца. Услышь онъ его хоть десять лѣтъ на-
задъ, онъ и тогда не ошибся бы; но голосъ былъ ему не-
знакомъ; принявъ Филиппа за своего брата слѣпца (пред-
положеніе, которое вызвано было присутствіемъ мальчика),
онъ повернулся къ нему и спросилъ:

— Откуда, небоже?

— Прохожій...

— Вотъ это ладно, похвалить можно, произнесъ слѣ-
пой тономъ недовѣрчивымъ и насмѣшливымъ, — отколева-
ни шелъ, насъ не миновалъ, къ кумѣ въ гости зашелъ—
это ладно!..

Но, вѣроятно, не довольствуясь неопредѣленнымъ отвѣ-
томъ Филиппа и побуждаемый подозрительнымъ любопыт-
ствомъ, свойственнымъ слѣпымъ, весельчакъ обратился къ
вожаку своему и сказалъ ему на своемъ нарѣчіи, чтобъ
онъ подвелъ его къ чужому мальчику; поровнявшись со
Степкой, слѣной неожиданно опустилъ ему на голову сво-
бодную руку свою и такъ быстро ощупалъ ему лицо, что
тотъ не успѣлъ отвернуться.

— Э-е! курносый какой!.. да и зубы-то заячы — ѣдо-
вятъ, должно-быть, паренекъ-то... Мотри, Миска, близко
не подходи: укусить!.. произнесъ слѣпой.—Эвна... э! ахъ
ты! поди какой, драться еще взнулъ! подхватилъ онъ,
почувствовавъ на рукѣ кулакъ Степки,—ну, давай, давай,

— 56 —

когда такъ... только, чуръ, мотри, подножки не ставь...
давай, берись; кто кого...

— Полно тебя, обшенный... какъ-те звать-то?

— Фуфаевъ, касатка... Фуфаевъ!.. Зовутъ Евдокимъ,
величаютъ Фуфаевъ...

— Полно, когда такъ; чего развозился? продолжала
Грачиха, появляясь въ маленькой дверцѣ между печью
и перегородкой.

Тамъ, за перегородкой, успѣли ужъ расположиться мрач-
ный Верстанъ, старицкъ, Филиппъ, и слышались разспросы:
откуда? куда? — разспросы, на которые Филиппъ отвѣчалъ
самымъ сонвчивымъ образомъ.

— Мишка, сказалъ слѣпой, пробираясь ощупью по
палѣ къ своему вожаку, получившему отъ Степки на
свой пай нѣ сколько ударовъ, предназначавшихся слѣпо-
му,— Мишка, прибавилъ онъ, сбрасывая наземь суму,—
садись-ка, поужинай... Винь у насъ съ тобой сколько ко-
рокъ-то!.. живой человѣ къ — проглотишь!.. да и товарища
угости. Выбирайте что ни-на-есть самую сладенькую изъ
всѣхъ—руляемъ, значитъ!.. А жёстко покажется, хозяйка
молочка дастъ для праздничка... Гдѣ ницій не бывалъ,
тамъ, слышь, по дев'юшностыні даютъ — такъ ли „масья“, а?..

— Полно, полно баллисничать-то! ворчала Грачиха, —
спать ложись; не время съ вами возиться.

Оставивъ вожака своего, который сѣлъ, пригорюнлись,
на лавку въ первой половинѣ избы, слѣпой ощупью на-
правился къ хозяйкѣ.

Войдя за перегородку, онъ ощупалъ ладонью каждаго
изъ присутствующихъ, расположился подлѣ Филиппа и,
приподнявъ руку, провелъ, какъ бы нечаянно, ладонью
по лицу его.

— Дальше, братъ; я этого не люблю, проговорилъ онъ
грубо, отталкивая руку.

— Экой ты, какой!.. какъ же такъ?.. Вѣдь вотъ това-
рищи тебя видятъ... а мнѣ такъ ужъ стало-быть и нельзя...
и мнѣ хочется!.. Даромъ у меня глаза-то глядятъ, какъ
собаки тѣдятъ, и ничего не вижу!.. „Перебухъ-то у меня
въ пучки собѣжали“... (глаза у меня въ пальцы ушли),
тамъ и остались, удержалъ насилу... Ты этимъ не оби-
жайся... какъ-те звать-то?

— Евдокимомъ, наобумъ отвѣчалъ Филиппъ.

— Э! ну вотъ еще и тёзка!.. Эка знатная у тебя ком-
панія собралась, „масья“! Ты не чаяла, небось, дорогихъ

— 57 —

гостей... оно и все такъ-то: около проруби и все слетаются облые голуби!.. подхватилъ Фуфаевъ,—чѣмъ-то насъ только угощать станешь?.. Не брезгливый народъ! давай хошь „крёса“ (мясца), и то съѣдимъ... мы люди завѣзжіе, у тебя добро-то завозное—жалѣть, стало, нечего.

— Хлѣбъ...шь, коли голоденъ...

— Да что хлѣбъ! „Сушакъ“ (хлѣбъ) у насъ и свой ест! въ своихъ амбарахъ много, вишь! сказалъ онъ, похлопывая по сумѣ старика, который жадно ухватился за нее объими руками,—чего испугался, дядя Мизгирь? ужъ полно, нѣтъ ли у тебя тутъ денегъ, въ сумѣ-то? подхватилъ Фуфаевъ.

Онъ остановился, поднялъ брови, выразительно кивнулъ головою на старика и продолжалъ:

— Ты, тетка, можетъ, еще не знаешь... и ты, Евдокимъ, не знаешь... Вѣдь дядя-то этотъ у насъ богачъ! Не смолтите, онъ такимъ общипаннымъ кажетъ: онъ это такъ, для виду... у него деньги-то и-и! только накопилъ, самъ счетъ забылъ... Намъ бы самимъ невдогадъ, подхватилъ Фуфаевъ, видимо забавляясь проклятіями, которые посылалъ ему старикъ,—сами не вѣдали, гдѣ у него деньги-то спрятаны, да намедни проговорился... во снѣ выдалъ: все про какую-то кубышку бормочетъ... мы давай приставать; что жъ? дознались, вѣдь, сказалъ: у него, слышь, кубышка, съ деньгами-то въ Куравлинской рощѣ зарыта... Не сойти мнѣ съ этого мѣста, коли не такъ!

— П не сойдешь когда такъ! не сойдешь, окаянный! злюбно проговорилъ Мизгирь, — ну чего присталъ? чего привязался?.. Оставь! добавилъ онъ, огрызаясь, какъ старый беззубый волкъ, настигнутый собаками.

— Диковинное дѣло: кому онъ только деньги-то копитъ? продолжалъ еще усерднѣе приставать Фуфаевъ, для которого не было лучшаго увеселенія, какъ дразнить старика,— самъ вѣдь въ гробъ глядитъ, а „юсы“ (деньги) копитъ. Умрешь, ничего вѣдь съ собой не возьмешь... И не умираетъ-то онъ, братцы, потому больше, боится: дорого возьмутъ за похороны... Скупые всѣ въ одново; они чтò „маркуши“ (овцы): спроси овцу, кому шерсть раститъ — рази для себя? другимъ же достанется... Скажи лучше, дядя Мизгирь, право скажи, въ кое мѣсто кубышку зарылъ?.. Ой, скажи!

— Экой путъ какой! смѣясь, замѣтилъ Филиппъ, — и все-то онъ у васъ такой веселый?

58

— О чемъ скучать-то? что глазъ-то нѣту? эвна! да ты миѣ назадъ ихъ отдай — не возьму. право не возьму! за-чѣмъ они мнѣ? Глаза человѣку непріятели.

— Ну, нѣтъ, братъ, съ глазами-то все повеселѣе! сказ-залъ Филиппъ, посмѣиваясь.

— Тебѣ, може статься, такъ; ты, можетъ, богачъ, вотъ какъ нашъ дядя Мизгирь, все одно; живешь, можетъ, въ каменныхъ палатахъ, ходишь по садамъ съ цвѣтами вся-кими... есть и жена красавица, есть, стало, на что и смот-трѣть... А у меня, какъ нѣтъ этого ничего, смотрѣть не на что, такъ и глазъ не надыть... безъ нихъ лучше. Вотъ хоть бы теперь: всѣ вы дядя меня въ сапогахъ, всѣ въ пестрыхъ рубахахъ... Ваши какая подвернется, та и кра-савица... всѣ въ обновкахъ на глаза мон, словно кажин-ный день праздникъ...

— Ну, а самъ-то о себѣ ничего, не тужишь? Всѣ въ обновкахъ, а у самого заплаты однѣ, сказалъ Филиппъ.

— Что жъ, что заплаты? Вѣдный—что горбатый: что на спину попало, тò и носить; намъ это ничего... была бы мошна, чтобъ краюха вошла, былъ бы животъ, чтобъ въ него перешло!

— Что жъ вы?.. Говорили, за дѣломъ пришли; коли за дѣломъ, сказывайте, а не то спать ложись... провор-чала Грачиха.

— Стой, тетка, этой, твоя рѣчь впере! перебилъ Фуфаевъ, — вотъ ты говоришь: спать пора; твоя рѣчь разумная... только слышь: у насъ теперь дѣло пойдетъ, о чемъ, примѣрно, говорили... такъ надо, примѣрно, сперва-наперва винца выпить, умъ подкрепить, словеса подобрать такія, примѣрно, къ дѣлу пригодныя... какъ хошь, а безъ впраца ужъ этого нельзя никакимъ манеромъ.

— Нѣтъ, не умешь его! чтo жерновъ мелетъ безъ устали!.. Вишь его неугомонный какой... проговорили Фи-липпъ и Верстанъ, первый съ усмѣшкой, второй съ досадой.

— Дай сказать... Чего взаправду лѣзешь?.. дѣло есть! забасить Верстанъ.

— Ну, говори! произнесъ Фуфаевъ, наклоня голову, чтобъ слушать.

— Вотъ... началъ Верстанъ.

— Ну, что: вотъ!.. Вотъ, да и нѣтъ ничего! перебилъ Фуфаевъ.—Тебѣ, братъ, не дождаться... дай я разскажу. Слышь, тетка: былъ у него, у Верстана, мальчикъ—во-жакъ по-нашему; былъ да сплылъ; пришелъ срокъ, отецъ

— 59 —

назадъ взялъ... Сталъ онъ теперь одинъ; скучаетъ, сирота
какъ есть; такъ вотъ спросить пришелъ, не знаешь ли,
гдѣ бы, примѣрно, возака достать...

— Я бы и денегъ не пожалѣлъ, сказалъ Верстанъ,—
есть теперь рублевъ съ десятокъ, всѣ бы отдалъ, кабы
потрафилось найти малаго...

— Да на чтобъ тебе? спросилъ Филиппъ,— глаза худо
видятъ, что ли?..

— Экой ты, братецъ! воскликнулъ Фуфаевъ,—видитъ-то
онъ лучше быть нельзя! брось полушку на траву—его
будетъ, ужъ это безпременно!.. А все безъ возака все,
нельзя пикакъ. Ну, кто будетъ его по деревнямъ-то во-
дить?.. вѣдь ужъ такая напасть на него: покажись только
околица—сейчасъ ослѣпнетъ! Ей-Богу такъ!.. Вотъ дядя
Мизгирь, такъ тотъ еще за версту отъ околицы ничего
ужъ не видитъ; сердечный, совсѣмъ слѣпой сдѣлается.

— Эка ягоза, право ягоза! такъ и шипитъ, ягоза про-
клятая! злобно проворчалъ старикъ.

— Теперь вотъ чтоб, продолжалъ Фуфаевъ,—пришли
мы въ деревню—ладно; какъ нѣтъ у Верстана малаго,
волей-неволей съ нами идти долженъ, потому слѣпъ,
сердечный, самъ идти не можетъ, спотыкается... Вотъ
стали мы у двора—ладно; поемъ Лазаря... знамо, наше
дѣло такое: горломъ хлѣбъ достаемъ... Ладно; всякъ при-
мѣрно и судить: видитъ, трое: „нà-те, молъ, вамъ, каса-
тки, ломтикъ, а больше не просите, нѣтути“; ну, и дѣ-
лишь ломоть-то на-трое... А какъ малый-то есть у Вер-
стана, идетъ онъ съ нимъ по одной сторонѣ деревни, я
да Мизгирь по другой—этакъ больше наберешь...

Тутъ Верстанъ толкнулъ локтемъ разсказчика, давая
ему знать, вѣроятно, чтобъ онъ не слишкомъ давалъ волю
языку при постороннемъ.

— Ты всѣхъ, тетка, по округѣ-то знаешь, сказалъ онъ,—нѣтъ ли малаго на примѣтѣ? Право, десять руб-
левъ есть, не пожалѣю, всѣ отдамъ.

Грачиха отвѣчала, что никого не знаетъ.

— Я знаю! воскликнулъ вдругъ Филиппъ, ожидавшій
съ явнымъ нетерпѣніемъ отвѣта старухи.

— Говори, когда такъ! сказалъ Верстанъ.

— Вѣрны ли деньги?

— Вотъ онъ. Малаго въ руки—и деньги въ руки...

— Слушай, коли такъ, произнесъ Филиппъ, оживлялись
вдругъ до последняго суставчика,— вечоръ проходилъ я...

— 60 —

тутъ недалече есть, така� деревня, Мӑрыинское прозывается, началъ онъ, переглянувшись предварительно съ Грачихой и обративъ потомъ быстрые, сверкающіе глаза къ Верстану,—остановился обѣдать у мужика... не помню, какъ его звать (мы не здѣшніе, проходимцы, въ Москву идемъ, знать не для чего). Такъ вотъ, видѣлъ я у него парнишку, во всемъ тебя съ руки, какой падобенъ... У отца ихъ никакъ цѣлан дюжина... Кабы переговорить съ нимъ, отдалъ бы... потому бѣдность шибко взима, ѣсть нечего, да и должншками спутался, сказывалъ. Ужъ это вѣрно, что отпустить... а паренечекъ такой... тебя въ самый разъ... годковъ десятокъ; отпустить, говорю—были бы деньги.

— Мы въ этомъ не постонмъ, сказалъ Верстанъ,— вотъ и за того, что былъ у меня, десять рублевъ въ годъ отцу давалъ. Гдѣ эта деревня-то? въ кое сторону?

Филиппъ, лицо которого все болье и болье оживлялось, разсказалъ во всѣхъ подробностяхъ дорогу въ Мӑрыинское; онъ соъ, какъ сыскать домъ, гдѣ находился мальчикъ.

— Дѣло немудрое, заключить онъ,— седьмая изба съ краю... вондете въ око-лицу: съ левой стороны. Только вотъ что, братъ, какъ станешь, примѣрно, разговоръ вести, не говори, смотри, обо мнѣ, что, дескать, я посылалъ: отъ себя, примѣрно, дѣло веди, какъ словно прежде не зналъ ничего, пришло къ случаю.

— Зачѣмъ говорить!

— То-то; вѣрно говорю, никакого толку не будетъ, подтвердилъ Филиппъ, перекидываясь новымъ взглядомъ съ Грачихой, которая во все это время посматривала на него съ любопытствомъ, но какъ бы не совѣмъ хорошо понимая, къ чему клонится разговоръ.

— Ну, „мась“! воскликнулъ Фуфаевъ, поворачивая смѣющееся лицо къ хозяйкѣ, — одно дѣло справили, теперь другое... Слишь: дай винца! Вотъ и Верстанъ скажетъ...

— Что жъ! можно... произнесъ Верстанъ.

— И я бы ужъ, такъ и быть, вышелъ, сказалъ расходившійся Филиппъ.

— Много у васъ прислужниковъ-то въ кабакъ ходить! Ничаво, и такъ уснете, возразила Грачиха съ меньшею, однако, суровостью, чѣмъ когда отказала въ той же просьбе Филиппу.

— 61 —

— Зачѣмъ въ кабакъ? Э, полно! Пощи-ка, тетка; авось у тебя найдется...

Присутствующимъ очень хорошо было извѣстно, что въ подвалѣ знахарки находится запасъ штофовъ, которые достались ей за трудъ, то-есть даромъ, и она радовалась всегда случаю собывать провизию за деньги; эта продажа достававшихся ей запасовъ составляла одну изъ главныхъ отраслей ея доходовъ. Нельзя было, однако, высказать прямо свою готовность: необходимо было прежде поло-маться; основывались на этомъ, она повернулась къ нимъ спиною и принялась бормотать что-то сквозь зубы.

— Ну, полно же, тетка, полно! пошевеливайся!.. на чистыя вѣдь деньги беремъ... али не вѣришь? смотри...

Фуфаевъ торопливо вынулъ изъ-за пазухи небольшой кошелекъ изъ холстины, болтавшийся на веревкѣ; развязавъ его зубами, онъ высыпалъ на ладонь мѣдные гроши, въ численныхъ сверкнутыхъ серебряныхъ мелкихъ монеты, и принялся считать ихъ съ невообразимою быстротою и ловкостью.

— Давай складчину, ребята... по гривеннику съ брата!.. Давай, Верстанъ.

Верстанъ вынулъ изъ-за пазухи такой же точно мѣшо-чекъ и отсчиталъ нѣсколько мѣдныхъ пятаковъ. Ощупавъ ихъ и убѣдившись, что счетъ върнѣтъ, Фуфаевъ обратился къ старинку, который сначала дѣлалъ видъ, будто ничего не слышитъ, потомъ началъ жалобно увѣрять, что у него всего два гроша, и наконецъ рѣшительно объявилъ, что пить не станетъ. Филиппъ, между тѣмъ, привсталъ съ мѣста, отвелъ старуху въ уголъ и началъ съ нею шептаться.

— Гучше не проси; не дамъ безъ денегъ. Коли они угостятъ—ней... я безъ денегъ не дамъ, сказала она.

— Я жъ тебя говорю, вѣдь это все одно, возразилъ Филиппъ, пониная голосъ,—ужъ эти деньги, что брату попадутъ за мальчика, ужъ это мои—все одно; къ тому, примѣрно, все дѣло подвелъ; отдамъ, значить. Завтра же вечеромъ схожу... всѣ отдастъ до конейки... не впервой мнѣ, сама вѣдаешь... ну...

Тутъ голосъ его совсемъ понизился. Надо полагать, онъ нашелъ, однако, способъ окончательно убѣдить старуху; черты ея смягчились, и она утвердительно кив-нула головою. Тѣмъ не менѣе она украдкою погрозила ему кулакомъ и снова замотала головою, когда Филиппъ, вернувшись къ столу, выразительно мигнулъ ей на деньги,

— 62 —

лежавшія на ладони с.ѣного. Пересчитав деньги, ста-
руха зажигла лучину и вышла въ сѣни.

Во время всѣхъ этихъ объяснений, никто не обратилъ
вниманія на шумъ, раздававшійся въ передней половинѣ
избы, гдѣ сидѣли мальчики. Голоса ихъ, прерванные
вдругъ жалобнымъ воплемъ, заставили присутствовавшихъ
приподнять голову.

— Эй вы, молодцы! али кто кого обидѣлъ? крикнулъ
Фуфаевъ.

Жалобный вопль, превратившійся въ рыданіе, остано-
вить его.

— Ну ихъ совсемъ мѣ, сказалъ Филиппъ.

— Пущай обзнакомятся! подхватить Верстанъ съ глу-
нымъ смѣхомъ.

— Нѣтъ, погоди, никакъ мой Миншутка хлюпаетъ, вы-
молвилъ Фуфаевъ, прислушиваясь, — точно онъ!.. Мишка,
подъ сюда... подъ глукий, не бойся.

Съ этими словами, въ маленькой двери, между печью
и перегородкой, показался худенький мальчикъ, обутый
въ исполніе лапти; бѣдное, изнуренное лицо его, ка-
давшееся еще худощавѣе, бѣднѣе между длинными пря-
дами черныхъ, давно нестриженныхъ волосъ, скажалось
теперь отъ усилий сдержать рыданія; но усилия были на-
прасны: длинные рѣсницы, окружавшія его темные глаза,
пропускали потоки слезъ; прижимая изо всей мочи ма-
ленький, костлявый кулакъ къ узенькой, впалой груди
своей, онъ все-таки силился подавить наружные признаки
горя; но горе было видно слишкомъ сильно, и рыданія,
прерываемыя кашлемъ, вырывались одно за другимъ.

— Вшѣ пюни-то распустилъ! сказалъ Филиппъ съ су-
ровымъ презрѣнъемъ.

— Эка зюзя! промолвилъ Верстанъ,—такой-то ужъ мок-
рый: обо всемъ реветъ! Былъ бы ты у меня, я бы тебя
проучилъ...

— Вотъ что, Верстанъ, перебилъ Фуфаевъ,—добудешь
малаго, вотъ про котораго онъ тебя сказывалъ, того и
учи; а объ моемъ не сумлѣвайся. Мишка, подъ ко мнѣ...
о чемъ? спросилъ онъ, ощупывая ладонью лицо ребенка.

— Я... я... начать, всхлипывая, мальчикъ,—я... я его
не трогалъ...

— Стало, опъ?

— Онъ все меня бьетъ... продолжалъ мальчикъ, залп-
ваясь слезами, — я его не трогалъ ничѣмъ... онъ давно

— 63 —

дерется... Я все ничего не сказывалъ... да больно ужъ
дерется...

— Что жъ это ты, братъ, не уймешь его? Я уйму,
когда такъ! проговорилъ Фуфаевъ, и на лицѣ его въ пер-
вый разъ исчезла улыбка.

Филиппъ только разсмѣялся.

— Эхъ ужъ эти курносые! погоди! подвернешься ко
мнѣ въ сильняку, я те отжучу!.. сказалъ Фуфаевъ,
обращая рѣчку къ Степкѣ, скрывавшемуся за перегород-
кой, и, погладивъ по головѣ Мишку, прибавилъ весело:—
полно, Мишутка, придетъ и его чередъ: онъ тебя побилъ,
и его побыть; наскочитъ!.. Надо, братъ, привыкать: малѣ
бывалъ, корки ёдалъ; вырастешь — кашу ёсть станешь,
да еще масляную.

Рѣчку его была прервана появленіемъ старухи, которая
несла штофъ.

— Ай да тетка! молодцà! Ей-Богу, женюсь на тебе!
право-слово, женюсь! закричалъ окончательно повеселѣв-
шій Фуфаевъ.—Давай я разолью! присовокупилъ онъ, бы-
стро протягивая руки и завладѣвая штофомъ.—Ты, Вер-
станъ, у тебя руки невѣрны, какъ разъ солгутъ, особливо
коли себѣ наливать станешь... Тебя, братъ, мы не знаемъ;
каковъ твой обычай, не вѣдаемъ, подхватилъ онъ, по-
вертываясь къ Филиппу,— ты, можетъ — статься, другимъ
только подливаешь—себя обижаешь... и это неладно... Миз-
гирь свидѣтель невѣрный: полушкой подкупить можно...
Тетка не вѣсть чью руку держитъ... Я разолью! У васъ
глаза и мѣра на глазъ, у меня мѣрка настоящал, вѣр-
ная — вотъ! заключилъ онъ, подымая кверху указатель-
ный палецъ.

Взывъ стаканъ изъ рукъ старухи, онъ опустилъ въ него
палецъ и, наливъ вино по самый край, подалъ его Вер-
стану. Такимъ же порядкомъ напилъ онъ и Филиппу.

— Братцы! сказалъ онъ, принимая стаканъ отъ Филип-
па,—у васъ глаза глядятъ, какъ собаки ёдятъ; погляди-
ка на старика: что какъ онъ, примѣрно, съ виду-то...
хочетъ винца? Ну, какъ ужъ и быть! нальемъ ему!..
Нà, Мизгирь, бери!.. заключилъ Фуфаевъ, подавая ему
стаканъ.

Старикъ прикоснулся уже было пальцами къ стакану,
но Фуфаевъ этого только, видно, и ждалъ: онъ ловко
отнилъ руку, отпилъ вина, приподнялъ стаканъ надъ го-
ловою и прокричалъ ненстово-восторженнымъ голосомъ:

— 64 —

— Эхъ, запили заплатки, загуляли лоскутки! Веселись, значитъ, нищая братія!..

Послѣ этого онъ заппомъ допилъ вино, стукнулъ ста-
каномъ по столу, повернулся лицомъ къ старинку и, при-
нявъ молодецкую позу, залился во все горло...

VII.
Тѣсныя обстоятельства.

Облачный, багровый закатъ, въ которомъ наканунѣ
сѣло солнце, оправдалъ, какъ нельзя лучше, предсказаніе
мӑрьинскихъ стариковъ; въ ночь поднялся вѣтеръ, и къ
утру небо обложилось изъ края въ край словѣщими об-
лаками, которые постепенно суживались и стущались,
приближаясь къ горизонту; дальняя линія горизонта ка-
залась берегомъ бушующаго моря. Зарх едва замѣтно про-
бивалась бѣдно-лиловыми полосами. Обманутый позднею
темнотою утра, старый торгашъ поднялся на ноги позже,
чѣмъ думалъ. Онъ разбудилъ Тимофея, и оба, оставивъ
въ ригѣ спавшаго мальчика, направились къ избѣ. На
дворѣ они встрѣтили Катерину и ея дочь, съ коромыс-
лами на піечахъ и вальками; подлѣ прыгали три маль-
чугана съ дудкою въ одной рукѣ, съ коркою въ другой;
тутъ же красовался Волчокъ, который дружелюбно моталъ
своимъ кренделемъ и время отъ времени подхватывалъ на
лету брошенный ему обломокъ хлѣба.

— Ну, прощай, хозяюшка! сказалъ старикъ, подходя
ближе. — Можетъ-статься, ужъ не увидимся; сейчасъ за-
прятать стану. Спасибо за хлѣбъ, за соль...

— И-и, полно, родимый, словно не вѣсть чѣмъ уго-
щали! Я, чай, и легъ-то голодный... одного хлѣбушка
поѣтъ!

— Значитъ, слышь, пуще благодарить надо... Въ та-
кой тѣснотѣ живете и не пожалѣли; ужъ это значитъ
добрая ваша душа! ласково возразилъ старикъ, нахлобу-
чивая шапку, макушка которой тотчасть же съѣхала на
сторону и приняла направленіе совершенно противопо-
ложное тому, куда наклонилась голова, — ну и я, того...
не безстыжій какой, подхватилъ онъ,— пришелъ, примѣрно,
поѣтъ, взялъ шапку и прочь пошелъ! такъ не приходит-
ся... особливо вашу тѣстноту видючи, какъ вы, примѣрно,
во всемъ нуждаетесь...

— Это ты о чемъ, родимый?

— 65 —

— Надо, примѣрно, чтобъ вамъ сошлось что-нибудь за хлопоты; а то какъ же? У васъ у самихъ ничего нѣтъ!..

— Что ты, Христосъ съ тобою, дѣдушка! Намъ этого, что ты говоришь, не надо... мы сами денегъ не давали, такъ, значитъ, и съ тебя брать не станемъ; ты объ этомъ не поминай...

— Знаю... что жъ?.. этого не надо, машинально проговорилъ Тимоѣей.

— Какъ же такъ, матушка?

— А такъ же, вѣстимо, какъ у добрыхъ людей ворится: охотой пустили тебя, да съ тебя же потомъ деньгъ брать—что ты!

— Всякому свое доброе дорого.

— Коли такъ считаться, то мы у тебя въ долгу, дѣдушка!

— Какимъ манеромъ?

— Какъ есть въ долгу, подтвердилъ Тимоѣей, подымая брови.

— Какъ же такъ? спросилъ старикъ, обращаясь на этотъ разъ къ Лапшѣ.

Но Лапша сильно, казалось, затруднился отвѣтомъ; онъ онустилъ брови и вопросительно поглядѣлъ на жену.

— Одинъ платокъ, что вотъ ей далъ, стодитъ втрое противъ того, что съѣлѣ ты у насъ хлѣба-то! сказала Катерина, указывая на дочь,— да и другихъ моихъ ребятишекъ обдѣлѣлъ, всякаго чѣмъ-нибудь порадовалъ...

— Ну, какъ зпаешь, хозяюшка! вымолвилъ старикъ.— А, слышь, промолвилъ онъ послѣ молчанія,— я, слышь, съ начатія-то, какъ вечеръ пришелъ къ вамъ, шибко въ тебя обознался, тетка... ей-Богу, право!.. Теперіча вижу только, какой ты есть, примѣрно, человѣкъ... Дай тебя Господь всякаго благополучія — и тебя, и дѣткамъ твоимъ!..

— Спасибо, кормиленъ; пошли и тебя Господь! Опять будешь въ нашихъ мѣстахъ, опять завѣзай: мы завсегда тебя рады... Ну, прости, дѣдушка; намъ пора!..

Сказавъ это, Катерина подняла на плечо коромыслъ съ тряпьемъ, внесѣвшимъ на обоихъ концахъ, дочь ея взяла вальки, и объ пошли къ воротамъ, напутствуемыя при-&nbsp;&nbsp;въ-тѣствіямъ дѣдушки Василья. Старикъ, не откладывая минуты, началъ готовиться въ путь. Тимоѣей, покашли-&nbsp;&nbsp;вая и покрликавая, принялся посочлѣть ему. Почти въ то

Сочиненія Д. В. ГригоріОвца. Т. VI.

5

— 66 —

же время въ задних воротахъ показался старший мальчикъ, оставленный въ ригѣ.

— А, ласковый! воскликнулъ старикъ, между тѣмъ, какъ Волчокъ, окончательно уже развернувъ свой крендель, производить неистовые прыжки вокругъ мальчика. Ну, ласковый, ступай и ты подсоблять!

Вызовъ старика, очевидно, польстилъ ребенку, и, обрадованный случаю показать свою силу, онъ такъ дѣятельно принялся за дѣло, что оказался даже полезнѣе отца.

— Ты, дѣдушка, лошадку-то напонять? спросилъ онъ съ озабоченнымъ видомъ.

— Нѣтъ еще, касателькъ; у васъ колодезь-то недалеко отъ дому: напою, какъ выбѣду. Что это у тебя, Тимовей, нарепѣкъ-то знатный какой! промолвилъ старикъ, добровушно посмѣиваясь и поглядывал на мальчика, суетившагося подлѣ лошади, — вшѣшь бравый какой! намъ безъ него чтобъ бы тутъ дѣлать? какъ есть провозились бы до объда... молодецъ! право молодецъ!

Мальчикъ тряхнуть волосами и съ самой озабоченной, серьезной миной поѣжалъ отворить ворота.

— Ну, а вы-то, молодцы, чего зѣваете? заговорилъ старикъ, поворачиваясь къ остальнымъ тремъ мальчуганамъ, смотрѣвшимъ во всѣ глаза на эти приготовленія,— садись на воззѣ! падо и вамъ подсоблять; безъ васъ дѣло не сладится! Садись, говорю, садись; полно зѣвать! заключилъ онъ, подсаживая кого на облучокъ, кого попросту сажая на кожу.

Тутъ между братьями началось было маленькое несогласіе: каждый хотѣлъ завладѣть возьмами и править лошадью; старикъ поспѣшилъ примирить ихъ: плотно обмотавъ возьми вокругъ облучка, онъ отдалъ концы двумъ мальчикамъ, а третьему поручилъ кнутъ; всѣ остались очень довољны.

— Дѣдушка, дай мнѣ, дай я проведу! закричаль старший мальчикъ, видя, что старикъ бралъ лошадь подъуздцы, — дай, дѣдушка!

— Возьми, ласковый, возьми. Смотри только, въ воротахъ не застанъ...

— Нѣтъ, дѣдушка, не бойся, не застанъ! подхватилъ мальчикъ, отгоня рукою Волчка, который подпрыгивалъ къ самому лицу его, — ужъ я, дѣдушка, знаю, проведу, небось; мнѣ не впервинку!..

Онъ подобралъ уздеCHAPTER I{U}чку въ лѣвую руку, принявъ оза-

— 67 —

боченный видъ и, размахивая правою рукой, повелъ лошадь, преслѣдуемый лаемъ Волчкá и возгласами братьевъ, которые разразились крикомъ и затрубили въ дудки, какъ только возъ показался на улицѣ. При этомъ Тимофеей, шедшій подѣ, торопливо принялся дергать и тыкать пальцемъ ребятишекъ.

-- Полно вамъ... цыцѣ! д... дряни этакія... Ну чтò кричите-то?.. перестань!.. заговорилъ онъ, понижая голосъ и бросая въ то же времл робкіе, боязливые взгляды во всѣ стороны улицы, гдѣ только находился народъ...

Но Тимофей напрасно опасался. Хотя точно народа на улицѣ было довольно, но никто о немъ не думалъ; вся общая забота состояла въ томъ, чтобъ скорѣе припрячь лошадь въ соху и борону и отправиться въ поле. Тучи, замѣтно сгущавшіяся и затемнявшія небо, сырость, приносимая порывами вѣтра, ласточки, летавшія такъ низко, что задѣвали почти землю — все предѣщало скорый дождикъ. Пахота недавно началась, и каждый спѣшилъ, слѣдовательно, кончить работу до ненастья; и безъ дождя поля не успѣли еще просохнуть; земля еще „мазалась“, какъ говорится. Приближеніе дождя побуждало къ дѣлительности почти всѣхъ безъ исключенія; мальчишки заранѣе засучивали штанишки выше колѣнъ и прыгали по травѣ, въ ожиданіи удовольствія прыгать въ лужахъ; бабы раскидывали холсты, предназначавшіеся для обѣленья; предусмотрительныі хозяйки спѣшили запасаться водою, которая могла замутиться послѣ дождя; другія шли съ тряпьемъ и коромыслами къ пруду, сверкавшему вправо отъ деревни, между послѣдними избами и угломъ стараго барскаго сада; звонкая стукотня вальковъ возвѣщала, что бабы, въ числѣ которыхъ находилась Катерина и ея дочь, усердствовали, не разгивая спины.

Появленіе Тимофея, сопровождавшееся скрипомъ воза, лаемъ Волчкá, возгласами ребятишекъ и пискотнею дудокъ, едва удостоилось нѣсколькихъ взглядовъ. Но Тимофею довольно уже было того, что онъ вынужденъ былъ показаться на улицѣ; мысль, что вчера всѣ узнали о существованіи Филиппа, что Филиппъ послалъ ему поклонъ, что всѣ, имѣвшіе причины жаловаться на брата, снова припомнили теперь нанесенное имъ когда-то зло, и снова начнутъ приставать къ нему и вымещать на немъ свое неудовольствіе—мысль эта, не покидавшая обѣдного. Лапшу со вчерашняго вечера, приводила его въ крайнее замѣ-

5*

— 68 —

шательство. Во все время, какъ старикъ попить у колодца лошадь, онъ не посмѣлъ поднять головы, не посмѣлъ кашлянуть, самыя бровь его оставались недвижны; какъ видно, онъ не старался даже ободрять себя. Когда старший его мальчикъ снова взялъ лошадь подъ-узды и повернулъ на дорогу возь съ ребятишками, Тимоей поспѣшилъ стать между торгашомъ и возомъ; по сколько онъ ни корчился, сколько ни уничтожался, голова его все-таки приходилась выше воза и выше головы торгаша. До сихъ поръ все шло, однакоъ, благополучно: никто не окликнулъ его; каждый, встрѣчаясь съ торгашомъ, который приподнималъ шапку, отвѣчалъ тѣмъ же и молча принимался за работу. Тѣмъ не менѣе, глаза Тимоей щурились и лицо его принимало разслабленное, жалкое выражение каждый разъ, когда лялѣ Волчокъ, или когда который-нибудь изъ ребятъ, сидѣвшихъ на возу, дуль въ дудку, или же когда старший сынъ, въ припадкѣ усердія и дѣтской гордости, кричалъ уличнымъ ребятамъ, чтобъ они давали дорогу. Одинъ только обычай, требующий, чтобъ хозяинъ провожалъ своего гостя до окопцы, или, по крайней мѣрѣ, до средины улицы, моть вынудить Ланшу подвергнуть себя такой пыткѣ.

Дядя Василий, между тѣмъ, разсѣянно глазѣть направо и нальво, похваливалъ строение, лошадей, встрѣчавшихъся по дорогѣ, и не переставалъ подымать тяжеловѣсную свою шапку.

— Тимоей! а Тимоей! глиня-кась, брать, сказать онъ, толкая локтемъ сосѣда, — посмотри, кто это?.. не управитель ли вашъ? Йдеть? присовокупилъ онъ, кивая головою на всадника въ дубленомъ полушубкѣ, который неожиданно повернулъ изъ-за угла крайней избы и показался у окопцы.

Тимоей бросить робкій взглядъ въ ту сторону и тотчасъ же опустилъ голову.

— Нѣть, сказалъ онъ, двигая бровями и пожимая гу-самъ при калѣомъ словѣ, — это изъ дворовыхъ... вечорѣ въ городъ посылали... на почту: стало оттедова...

Всадникъ опустилъ рысью и проѣхалъ мимо; но почти въ ту же минуту подлѣ старика и Ланши послышался стукъ копытъ, и въ ушахъ того и другого прозвучалъ знакомый голост:

— Вдorово, дядя!.. Ланша, куда ты?.. ай гостя прово-

— 69 —

жать вышелъ?.. А я... я въ поле... Надыть понахаться до дождичка...

То былъ рябой мужичокъ, отличавшийся наканунѣ без-
покойнымъ любопытствомъ и суетою; онъ сидѣлъ верхомъ
на лошади и такъ немилосердно болталъ босыми ногами,
что каждый разъ, какъ пятка его прикасалась къ ребрамъ
клячи, слышался глухой звукъ, и кляча фыркала и вздер-
гивала голову; позади, дребезжа, подпрыгивая и подымая
клубъ пыли, тащилась соха, обраненная сонникомъ
кверху.

Старикъ поздоровался.

— Слышь, эй, Лапша! а вѣдь Филиппъ-то живъ! вос-
кликнулъ неожиданно рябой мужичокъ.

Тимоей страшно замигалъ глазами и покоился на
стороны, желая узнать, не было ли кого-нибудь по ли-
зости, кто бы могъ слышать неумѣстное восклицаніе; но
онъ успокоился, увидѣвъ, что они приближались уже къ
околицѣ.

— То-то, я чай, подивился ты, какъ узналъ о немъ!
началъ снова рябой мужикъ, — мы всё думали, его давно
ужъ и въ живыхъ нѣту... одинъ вѣдь только Нантелей
кузнецъ... Эй, дядя! дядя! подхватилъ онъ вдругъ, при-
нимаясь неистово болтать ногами и махать руками, — эй,
пррр... мотри, за околицу зацѣпишь... Эй, Петрушка,
держи лѣвѣй... ворочай налѣво лошадь-то... дергай ее
лѣвѣй... такъ!

Онъ осадилъ назадъ и далъ имъ проѣхать околицу,
послѣ чего выровнялся съ возомъ, который остановился.

— Ты, дядя, куда?

— Въ Чернево; сказывали, есть такая деревня отъ васъ
недалеко.

— Тебѣ, стало, надо прямоѣхать въ гору. Тамъ пере-
крестокъ, часовню увидишь... ступай все прямо, а тамъ
забирай все влѣво... а мнѣ сюда! доверилъ онъ, кивал
головою направо,— прощай, дядя!

— Прощай, братъ!.. сказалъ старикъ, провожая глазами
рябого мужика, который пустилъ рысью, разставивъ ноги,
какъ птичьи крылья.—Ну, братъ, Тимоей, пора и намъ
проститься! заключилъ дядя Василій, обратившись къ
Лапшѣ, стоявшему съ опущеннойою головою и руками.

— Прости, касатель... вымолвилъ Тимоей со вздохомъ.

— Ты, я вижу, все объ томъ же... о чемъ вечеръ со-
крушался, объ этомъ и нонче! сказалъ старикъ, — полно,

— 70 —

братъ, не хорошо! Ну, право же, не годится такъ-то... плюнь-ка ты, право, на пустыя ихнія словеса... этимъ нечего обижаться, а особливо, коли вины твоей нѣтъ никакой. Главная причина себя призирать надо да тру- диться, вотъ что! А тамъ Богъ милостивъ! Обтерпись, говорю... право, обтерпись!

— Нѣтъ, ужъ силушки моей нѣтути, дядя. Терпѣли, терпѣли и конца этому не видимъ, возразилъ Тимоѣей, уныло поглядывая на деревню.

— Ему говори, а онъ все свое! произнесъ старикъ съ замѣтнымъ нетерпѣніемъ.—Эхъ, Тимоѣей, Тимоѣей! не ви- далъ, значитъ, ты настоящаго-то горя. Въ такой ли тя- готѣ люди живутъ, да вѣдь терпятъ же! Значитъ, балов- ство одно, право такъ. По душѣ говорю; потому вижу, какой ты есь человѣкъ примѣрно, добрый и все такое... Ты бы хошь на жену на свою поглядѣлъ: что ты, что она — все единственно, горе-то у васъ одно, а все дер- жится бодрѣе тебя, ей-Богу, бодрѣе, а еще баба! Чело- вѣку дана, примѣрно, сила такая — да; надо собою вла- дать, а не то, чтобы такъ, отъ всякой бездѣлицы опу- скаться... Ну, что хорошаго?.. По душѣ говорю, потому, какъ я, примѣрно, человѣкъ старый, преклонный, видалъ много на вѣку. Такъ не слѣдъ; право, не годится!.. Ну, прощай, братъ; авось, Господь приведетъ, свидимся, по- правишься ты во всѣхъ дѣлахъ своихъ... а мнѣ пора... Слѣзай, ребятишки! Надыть до дождя поспѣть въ Чернево... вишь какъ заволокло!

И точно, небо часъ отъ часу все сильнѣе нахмурива- лось; утро давно уже началось, но окрестность и самая деревня окутывались какимъ-то полусумрачнымъ, синева- тымъ свѣтомъ, напоминавшимъ осеннія сумерки. Не будь вѣтра, который разгонялъ облака, дождь, вѣроятно, давно бы полилъ ливья.

— Ну, прощай, ласковый! сказалъ старикъ, обращаясь къ старшему мальчику, который особенно полюбился ему. Онъ обращался къ нему съ тою ласкою и привѣтли- востью, съ какими обращался къ его матери, особенно послѣ того, какъ съ нею ознакомились. — Прощай, паре- нѣкъ! Онять пріѣду, опять привезу гостинецъ... Ну, и Ко- стюшкѣ привезу... и всѣмъ! заключилъ старикъ, вторично наклоняясь къ старшему, чтобъ погладить его по головѣ, и давая этимъ движеніемъ шапкѣ своей случай съѣхать на самый затылокъ.

— 71 —

Распрощавшись вторично съ Тимофеемъ, старикъ вздо-
стился на облучокъ, тронулъ вожжами и началъ подни-
маться въ гору. Время отъ времени онъ оборачивался къ
околицѣ, и всенкій разъ движеніе это сопровождалось воз-
гласами мальчиковъ, которые слѣдили за пимъ глазами.
Что жъ касается до Лапши, онъ сохранялъ то же самое
положеніе, съ какимъ выслушивалъ наставленіе старика;
свѣсивъ руки, опустивъ голову, онъ не трогался съ мѣста
и смотрѣлъ на землю съ выраженіемъ человѣка, котораго
ни за что, ни про что обидѣли.

И въ самомъ дѣлѣ, не грѣхъ ли было дядѣ Василью
намекать ему о трудѣ, о необходимости подкрѣплять себя
духомъ? Не грѣшно ли было совѣтовать взяться за дѣло
и пренебречь пустыми толками, тогда какъ Лапша ждалъ
только заступничества и оправданія въ настоящемъ своемъ
положеніи?.. Но, съ другой стороны, какъ могъ знать дядя
Василій, что лучшими радостями Лапши было то, когда
о немъ громко жалѣли или начинали съ нимъ заодно
вздыхать и охать?.. Оправдать разстройство его безпут-
нымъ поведеніемъ брата, мірскими гоненіями, людскою
злобой и несправедливостью—значило навѣрное осчаствли-
вить Лапшу на нѣсколько дней; онъ ходилъ тогда съ
высоко-приподнитыми бровями, выказывалъ даже меньше
покорности и снисхожденія въ обращеніи съ экеною и
всѣхъ винилъ и бранилъ, выставляя собственную правоту
свою. Онъ, очевидно, обманулся въ старикѣ. Мысли его
устремлялись также къ предстоящему возвращенію на
улицу. Съ нѣкоторыхъ поръ, щурившіеся глаза его чаще
обращались къ деревѣ и переходили отъ одной группы
мужниковъ къ другой; изба Тимофея приходилась почти
посрединѣ правой стороны улицы; не было никакой воз-
можности обогнуть задами: вправо отъ околицы шли ого-
роды, примыкавшіе къ оврату; слѣва шла полевая дорога,
куда выходили гўмна крайнихъ къ околицѣ избѣ; за ними
тянулся скотный дворъ, службы, а потомъ садъ, непосред-
ственно примыкавшій къ пруду.

— Батя, пойдемъ! дѣдушка уѣхалъ; вонъ ужъ и не
видать совѣмъ, сказалъ Петя, когда, наконецъ, макушка
шапки на головѣ дяди Василья болтнулась еще разъ надъ
горизонтомъ и скрылась.

Тимофеей повернулся къ деревѣ и, боязливо посматри-
вая впередъ, направился къ околицѣ, куда успѣли уже
вбѣжать ребятишки. Отецъ крикнулъ-было, чтобъ они шли

— 72 —

за нимъ, но, какъ нарочно, въ эту самую минуту пуче-
глазый Костюшка приставилъ дудку къ губамъ: братья
мгновенно посѣдовали его примѣру, и всѣ трое огласили
улицу звонкою трелью. Вторичное появленіе Лапши со-
вершилось такимъ образомъ еще торжественнѣе, чѣмъ въ
первый разъ. Онъ началъ браниться и звать ребятъ, но
сдѣлалъ еще хуже: услышавъ его голосъ, ребятшки по-
бѣжали къ нему навстрѣчу и задудили еще звонче.

— Прочь пошли, окаянные! крикнулъ онъ, отгоняя ихъ,
кромѣ Петруши, впрочемъ, который смирно шелъ подлѣ.—
Прочь пошли!.. Вотъ я васъ! Домой, пострѣлы! заключилъ
онъ, бросая вокругъ себя растерянные взгляды.

На этотъ разъ было точно чего опасаться: пронзитель-
ные звуки дудокъ заставили приподнять голову илѣши-
ваго старика, изъѣденнаго оспой и покрытаго веснушками:
до того времени, онъ смиренно столѣ спиною къ улицѣ
и чинилъ борону. Пробираясь къ избѣ, Лапша издали еще
съ особенною неловкостью косилъ на него глазами.

— Лапша, подъ-ка, брать, сюда! прохрипѣлъ старикъ,
прикладывая ладонь ко лобу.

Смущеніе Тимоѣя смѣнилось истиннымъ страхомъ, когда,
поднявъ глаза, увидѣлъ онъ кузнеца Пантелея, который
приближался въ ихъ сторону. Въ минуты, подобныя той,
какую испытывалъ Лапша, когда нѣтъ ужъ возможности
пуститься въ обѣгство, люди, смотря по характеру своему,
поступаютъ обыкновенно слѣдующимъ образомъ: они или
стряхиваютъ съ себя робость и идутъ смѣло, напроломъ,
или принимаютъ видъ крайней озабоченности, или же,
наконецъ, стараются придать своей физіономіи, по воз-
можности, жалкій видъ, съ цѣлью возбудить состраданіе
противника и смягчить его сердце. Тимоѣей прибѣгнулъ
къ послѣднему способу и, вѣроятно, самому неудачному:
рябое лицо илѣшиваго старика хотя и не было злобно,
но изобразило скорѣе досаду, чѣмъ умиленіе.

— Тимоѣей, что жъ ты? Вѣдь ужъ Святая прошла: долго
ли намъ ждать-то, а? сказалъ онъ, пристально устремляя
зрачки на Лапшу, который топтался, какъ гусь, и робко
поглядывалъ то на собесѣдника, то на приближавшагося
къ нему кузнеца.— Да ты полно, брать, кашлять-то; только
заминаешь... Говори, когда деньги отдашь?

— Не справились... обожди, Карпѣ Иванычъ, прогово-
рилъ Тимоѣей, раскисляясь.

— 73 —

— Какъ же не справились? Вѣдь ты клялся, божился, говорилъ, на Святой отдашь...

— Не справились, Карпъ Иванычъ! мотъ только произнести Мапша.

— Такъ что жъ это ты, безстьжая твоя голова, долго ль станешь такъ-то водить? промолвилъ старикъ.—Такъ развѣ дѣлаютъ, а?.. Выла надобность—пришелъ, говорилъ, черезъ недѣлю отданъ, а теперь каждый разъ только и слышишь: не справился!.. Вотъ, братецъ ты мой, Пантерей, вотъ суди ты: люди-то какіе! подхватилъ онъ, обращаясь къ подошедшему кузнецу,—два года назадъ, денегъ забралъ, а теперь отнѣквается...

— Я рази отнѣкиваюсь? сказалъ Тимовей, забывшій, повидимому, совершенно о своемъ мальчикѣ, который внимательно, между тѣмъ, прислушивался къ каждому слову и переносилъ любопытные, живые глаза отъ Карпа къ отцу, отъ отца къ кузнецу.

— Все одно, не отдаешь, на то же выходить!

— Они и все такъ-то! перебилъ кузнецъ, сурово нахмуривая орови.—Какъ братъ его мошенничалъ, такъ и этотъ, все единственно... такой ужъ родъ ихній! Къ тому же, видно, и щенка своего приучаетъ...

— Анъ нѣтъ, не щепокъ! возразилъ мальчикъ, наклоняя на бокъ голову.

Мапша хотѣлъ что-то сказать, но Пантерей не далъ ему произнести слова:

— Что съ нимъ разговаривать, дядя Карпъ! сказалъ онъ, презрительно кивая головою.— Вотъ теперича я съ барскаго двора; сказывали, господа ёдутъ; обожди, пока пріѣдутъ, сходи-ка, пожалуйся... одинъ конецъ, а то что съ нимъ разговаривать...

Вѣсть о пріѣздѣ господъ нѣсколько отвѣлка старика отъ Тимовей, и онъ спросилъ:

— Вѣрно ли ёдутъ?

— Точно: сейчасъ Алексей съ почты вернулся: письмо, сказываютъ, прислали... А то разговаривать еще сталъ! подхватилъ кузнецъ, взглядывая съ ненавистливымъ пресзѣніемъ на Мапшу.—Стонѣтъ ли онъ, чтобъ съ нимъ еще разговаривать? Разскажи обо всемъ господамъ: они сократятъ ихъ. Да у него, Карпъ Иванычъ, ты не вѣрь ему, у него и деньги есть! продолжалъ Пантерей,—онъ нищенкой только пригнѣвается, глаза отводить... Они заодно вѣдь съ братомъ воровали... и теперь промежь себя знаются...

— 74 —

— Пантелей! Богу ты отвѣчать стапешь! воскликнул Ланша.—Али я тебя какое зло сдѣлалъ? али супротивное слово сказалъ? Братъ лошадей увелъ у тебя—точно, опять я этому не причинѣтъ...

— Толкуй, разсказывай сивой кобылѣ, она развѣ повѣритъ? съ грушомъ смѣхомъ возразилъ кузицѣ. — Вшѣ какимъ смирничкомъ прикидывается — поди ты!.. Внамо, вы заодно съ братомъ дѣствуете, злобно подхватилъ онъ.—Вечоръ еще поклонъ послалъ — такъ какъ же, коли не заодно?.. Постойте, дайте приѣхать господамъ: обо всемъ имъ скажутъ, обо всѣхъ дѣлахъ вашихъ; все на виду окажется, васъ разберутъ тогда, кто къ чему принадлежить. Може-статься, и того еще попащутъ, кто поклонъ-то возилъ; далеко не уѣдетъ... изъ вашей же, можетъ, шайки, такой же мошенникъ этотъ старикъ-отъ!..

— Апъ нѣтъ, не мошенникъ! не мошенникъ! подхватилъ мальчикъ, выставляя впередъ кудрявую свою голову.

— Ты что, щенокъ?

— Анъ нѣтъ, не щенокъ! Сами ребята твои щенки... а дядя Василь не мошенникъ! сказалъ мальчикъ.

— Молчи! пришибу!

— Не смѣешь! сказалъ мальчикъ съ такимъ смѣлымъ видомъ, какого отецъ во всю жизнь не посмѣлъ выказать.

Пантелей сдѣлалъ шагъ впередъ; мальчикъ прижался плечомъ къ отцу, но принялъ оборонительную позу; личко его разгорѣлось, бровь выгнулись, глаза сверкали; въ эту минуту мяткія черты лица его, дѣлавшія его нѣ- сколько похожимъ на Тимося, какъ бы исчезли и смѣ- нились одушевленными, энергическими чертами матери. Пантелей, конечно, не остановили бы ни смѣлость маль- чика, ни робкое заступничество Ланши, если бъ не удер- жалъ его заблаговременно Карпъ Пвановичъ. Во все время предыдущаго разговора Карпъ гладилъ свою лысину и о чемъ-то раздумывалъ.

— Попко, Пантелей, не замай! сказалъ онъ, прибли- жаясь къ Ланшѣ,—такъ какъ же, Тимоенъ а? надо рѣ- шить чѣмъ-нибудь... Есть деньги—отдан лучше до грѣха; право, отдай. Нѣтъ—я господамъ стану жаловаться. Коли до завтра не принесешь шесть съ гривной— сколько взять, ей-Богу, не сойти съ этого мѣста, къ господамъ поду. Это последнее мое слово; стало, и дѣлу всему конецъ! заключилъ Карпъ, новорачиваясь къ Пантелею, глядѣв- шему торжествующими глазами на сокрушенного Ланшу.

— 75 —

Тимоеей, котораго давно уже тащил мальчикъ, медленно повернулся къ нимъ спиною и, тяжко покашливая, поплелся къ избѣ своей. Но едва сдѣлалъ онъ нѣсколько шаговъ, какъ снова услышалъ свое имя:

— Лапша!

Голосъ выходилъ на этотъ разъ изъ-подъ воротъ, расположенныхъ на одной линіи съ воротами Тимоея.

— Лапша! повторилъ голосъ, и вслѣдъ затѣмъ изъ-подъ воротъ выставилась долговязал фигура желтоватаго Морея, принимавшаго вчера участіе въ бесѣдѣ съ торгашомъ.

— Что жъ ты мнѣ крупу-то когда отдавь? началъ Морей довольно снисходительно, и вдругъ, совершенно нежданно, какъ будто съ этой мыслью о крупу ему попали въ трудь раскаленные уголья, онъ замахалъ длинными руками, затопалъ ногами и разразился крупной бранью.

Тимоеей стоялъ понуря голову и слушалъ; жалкое, боletźненное лицо его сохраняло выраженіе, какъ будто къ нему въ ухо нечаянно залетѣлъ комаръ и онъ внимательно прислушивался къ его жужжанью.

— Да, взялъ, такъ отдавай! А то что жъ хорошаго: взялъ — не отдаешь! Ничего хорошаго нѣтъ. Мы сами крупой-то скучаемъ, самимъ надобно, подхватилъ Морей, переходя такъ же неожиданно на снисходительный тонъ.

— Пойдемъ, батя, пойдемъ! сказалъ мальчикъ, цѣпляясь за рукавъ отца и притягивая его къ дому.

— Пойдемъ? Нѣтъ, стой, погоди! скажи прежде, когда крупу отдашь? Стой! когда крупу? воскликнулъ Морей и снова, какъ помѣшанный, замахалъ кулаками, затопалъ ногами и такъ сильно затрясь головой, что желтые его волосы совершенно закрыли ему лицо.

Этимъ бы, безъ сомнѣнія, не кончилось объясненіе, если бъ Морей не былъ вдругъ развлеченъ суматохою, поднявшеюся на противоположномъ концѣ улицы. Причиной суматохи былъ, казалось, староста, который говорилъ о чемъ-то съ одушевленіемъ. Гнѣвъ Морея какъ рукой сняло; онъ выпрямился, откинулъ волосы, устремилъ глаза въ ту сторону, гдѣ былъ староста, и забылъ повидимому о должникѣ. Тимоеей воспользовался случаемъ и торопливо заковылялъ къ дому. Почти противъ воротъ своихъ онъ встрѣтился со старостой.

— Ступай, шевелись, метлу бери — на барскій дворъ... бабъ гони со скребками... ребятъ посылай... дорожки въ саду прочищать... дворъ мести! произнесъ староста, спѣшно

— 76 —

бросал слова направо и на лѣво,—гони, посылай, скорѣй... Господа послѣзавтра Ёдутъ. Скорѣй всѣ на красный дворъ—живо! пошевеливайся!

Но скорость и быстрота движеній не даны были, какъ уже извѣстно, въ удѣль Лапшѣ. Пока дочелелся онъ до воротъ, староста успѣлъ уже достигнуть конца деревни, бросал попрежнему направо и на лѣво:

— Метлу бери... гони ребятъ... бабъ высылай... скреби... на красный дворъ... господа Ёдутъ...

Спустя, однакожъ, минутъ десять, на улицѣ снова по-казался Тимоей, и появленіе его совершилось чуть ли еще не торжественнѣе, чѣмъ въ первые два раза: впереди скакалъ пучеглазый Костюшка съ дудкою въ зубахъ; за нимъ обѣали два маленькіе брата; за ними болдо выступали Катерина, ея дочь и Петя со скребками на плачахъ. Позади всѣхъ, припадая съ ноги на ногу и покашливая, тащился Лапша, влача за собою тоненькую, жиденькую метлу, на которой, казалось, меньше еще было прутьевъ, чѣмъ волосъ на плѣшивой головѣ Карпа Ивановича.

VIII.

Барскій домъ. Управитель. Пѣснь Лазаря.

Старинный барскій садъ не примыкалъ къ деревнѣ, какъ это казалось издали; между нимъ и послѣдними избами лѣвой стороны находилось порядочное пространство, но его скрадывала перспектива. Мѣсто было такъ велико, что даже вмѣщало въ себѣ многочисленныя постройки. Сначала тянулся валѣ, обсаженный крестъ-накрестъ ветлами; потомъ шло длинное зданіе скотнаго двора, которое можно было принять за худо оштукатуренную и еще хуже выбѣленную стѣну, если объ не попадались мѣстами узенькія полукруглыя окна, съ выбитыми, впрочемъ, стеклами. Нотомъ должно было пройти мимо небольшого участка земли, отданнаго дворовымъ людямъ. Тутъ, на пространствѣ десяти саженъ, возникала маленькая, но чудовищно-безобразная колонія, состоящая изъ кривыхъ, слѣныхъ и косыхъ клѣтушекъ, сдѣланныхъ изъ теса, драни, плетня, рогожи, которые лѣзли другъ на другъ, цѣплялись крышками и углами... Въ общей сложности, все это представлялось фантастическимъ ла-

--- 77 ---

биринтомъ, въ которомъ ноти вязли въ гtrази, голова стукалась о выступающіе углы или путаась въ развѣшанномъ на шестахъ тряльѣ; дыханіе стѣснялись отъ духоты, носъ чихалъ, а слухъ наполнялся квактаньемъ курицъ, блеяньемъ овецъ и телокъ. Клѣтушки прерывались кирпичнымъ флигелемъ, гдѣ помѣщалась контора и гдѣ жилъ управитель; здѣсь уже начиналась ограда изъ каменныхъ столбовъ; приближаясь къ саду, она превращалась постепенно въ частоколъ, потомъ въ плетень. который огнобалъ всю часть сада, виднѣвшуюся изъ деревни.

Попасть на барскій, или красный дворъ, какъ преимущественно называли его крестьяне, можно было не иначе, какъ черезъ большія ворота, расположенные по средниѣ ограды, между флигелемъ и садомъ. Два каменные столба съ карнизами и выступами, частью обвалившимися, обозначали въѣздъ: на верхушкѣ одного изъ нихъ виднѣлся еще остовъ исполинскаго желѣзнаго фонари; макушка другого украшалась только желѣзнымъ шпичлемъ и пучками бѣлесоватой травы, изъ которой дѣлаютъ метелки для чищенья платья. Зданія, окружающія дворъ, носили также признаки запустѣнія; иѣкоторыя были каменныя и даже съ колоннами; но крыши были больше частью соломенныя. Это послѣднее обстоятельство всегда сильно сокрушало унавителя, добродушнѣйшаго и добрѣйшаго старика. Въ письмахъ своихъ къ барину онъ всякій разъ упоминалъ о необходимости употребить сумму на ремонтъ, но всякій разъ получалъ только изъявленіе благодарности за усердіе, и всѣдѣ затѣмъ требованіе о наивозможно скорѣйшей высылкѣ денегъ. Ремонти откладывался съ году на годъ.

Самая тѣнистая часть сада занимала, вмѣстѣ съ барскімъ домомъ, всю правую сторону двора. Домъ поражалъ своею огромностью; онъ былъ деревянный, въ три этажа съ длинными флигелями по бокамъ, соединявшимися съ главнымъ корпусомъ крытыми галлереми, которые подпирались колоннами. Внутренній видъ комнатъ невольно заставлялъ думать, какъ, откуда, какимъ способомъ дѣды и прадѣды старыхъ фамилій доставали столько денегъ, и какъ все, что ни строили они, превосходитъ размѣрами, прочностью и даже изяществомъ все, что тенеръ строится въ томъ же родѣ... Марынскій домъ построенъ былъ двомъ настоящаго владѣльца, и построень съ тѣмъ только, чтобы проживать въ немъ два-три лѣт-

— 78 —

ніе мѣсяца; а между тѣмъ вы бы нашли тутъ массивную
дубовую лѣстницу съ вычурными точепыми балясами, ко-
торая одна могла стопть иного современнаго помѣщичьяго
дома; нашли бы дорогіе обои, съ изображеніемъ миооло-
гическихъ богинь, гирляндъ и храмовъ, огромныя израз-
цовыя печи, покрытыя голубыми разводами и украшен-
ныя колонками, галлерелми, впадинами и переходами. Ком-
наты оставались почти тѣми же, какими были въ то время,
когда ихъ отдѣлалі: вдоль стѣнъ возвышались полновѣс-
ные золоченые стулья съ овальными спинками, обтяну-
тыми штофомъ; въ углахъ столли брюхастые комоды, вы-
ложенные бронзой, костью и цвѣтнымъ деревомъ; рѣзное
дерево почти всюду замѣняло дешевую лѣпную работу;
въ гостиной, устроенной въ родѣ ротонды, окруженной
низкими диванами и украшенной высокимъ каминомъ, до
сихъ поръ еще висѣла люстра съ плоскими гранеными
стеклышками, съ большимъ хрустальнымъ шаромъ внизу
и голубымъ фарфоровымъ столбикомъ посрединѣ. Зала,
оштукатуренная подъ розовый мраморъ, съ голубыми ко-
лоннами и хорами, проходила черезъ весь домъ и зани-
мала его средину; одна дверь отворялась на парадную
лѣстницу, другая въ садъ. Съ этой стороны шли вправо
и влѣво маленькія комнаты; тутъ находились: диванная,
образная, боскетная. Густая зелень липъ и акацій, засло-
нившая теперь окна сверху до пизу, сообщала всей этой
половинѣ мрачный полусвѣтъ; иконы, которыми увѣшаны
были стѣны образной, едва-едва выступали изъ мрака;
кой-гдѣ развѣ, случайно продравшись между листьями,
тонкій лучъ свѣта задѣвалъ ризу или дробился въ сере-
бряныхъ желобкахъ богато чеканеннаго оклада. Сквозь
маленькія четыреугольныя стекла дубоваго шкана съ тру-
домъ можно было различать остатки богатаго сервиза,
чашки съ медальонами, блюда, исполніскіе кубки богем-
скаго стекла съ вензелями и крышками. Кое-гдѣ на стѣ-
нахъ попадались картины, писанныя красками и пастелью;
послѣднія имѣли большею частью овальную форму, но
всѣ безъ исключенія изображали прадѣдовъ въ бородахъ
и безъ бородъ, въ панцыряхъ и шитыхъ кафтанахъ, или
бабушекъ въ шубейкахъ и бисерныхъ глазетовыхъ ко-
кошникахъ, въ флихмахъ, или опутанныхъ кисею, съ по-
лумѣсяцемъ надъ голою и колчаномъ за илечами. Всѣмъ
этимъ предметамъ, покрытымъ нылью и паутиной, стояв-
шимъ, висѣвшимъ и лежавшимъ лѣтъ семьдесятъ безъ

— 79 —

употребленія, суждено было, наконецъ, увидѣть свѣтъ Божій. Это случилось въ то самое утро, когда Лапша, провожая за окопицу дѣдушку Василья, встрѣтилъ посланного изъ города.

Въ настоящую минуту окна и двери во всемъ домѣ были настежь отворены. Но всемъ комнатамъ бродили бабы съ тряплемъ и ушатами; дворовыя женщины и мужчины бѣгали взапуски съ мочалками и длинными, круглыми щетками, весьма похожими на головы, у которыхъ волосы стали вдругъ дыбомъ. Въ верхнихъ этажахъ слышались говоръ и топотъ; на внутреннихъ лѣстницахъ раздавались торопливые шаги, потрясавшие ступени. Къ этому примѣшивались шумъ и нѣсколькихъ десятковъ метель и скребковъ, скоблившихъ давно-заросшія садовыя дорожки. На дворѣ происходила такая же точно суета, если еще не больше.

Съ лицевой стороны дома, почти въ каждомъ окнѣ нижнего этажа, сидя или стоя на подоконникѣ, торчала баба, вооруженная чашкой и мочалкой; человѣкъ въ жилетѣ, надѣтомъ сверхъ ситцевой рубашки, стоялъ на высокой лѣстницѣ, приставленной къ стѣнѣ, и, макая длинную кисть въ ведро, висѣвшее на веревку, спѣшно замазывалъ тѣ части, гдѣ проглядывалъ кирпичъ; на противоположномъ концѣ два мужика страшно стучали молоткомъ, приколачивая ставень. Но всемъ направленіямъ краснаго двора бродили растрепаннымъ строемъ бабы, мужчи и ребята съ граблями, лопатами и метлами; телѣга, наполненная соромъ и щенками, показывала, что она не уступала въ дѣятельности лицамъ, наполнявшимъ садъ и внутренность дома. Словомъ, какъ дворъ, такъ и „хоромы“ представляли самую оживленную картину, все двигалось и суетилось; работа кипѣла даже на самыхъ границахъ двора: чинили плетни, подмазывали фундаментъ, красили ограду. Послѣдня работа подвигалась, надо сказать, несравненно-медленнѣе другихъ: сверхъ-того, что ею занимался одинъ только человѣкъ, но и этотъ человекъ работалъ съ очевиднымъ неудовольствіемъ. Наружность маляра, одѣтаго въ истасканный халатъ и такіе же башмаки, сохраняла во все время самый нахмуренный, несообщительный видъ; онъ не столько действовалъ кистью, сколько ворчалъ, и не столько краснѣлъ, сколько сердито тыкалъ кистью въ мѣста, требующіи поправки. Это особенно случалось всекій разъ, какъ поблизости раздавался

-- 80 --

голось унравителя, или самъ онъ показывался на дворѣ.
Тыканье машира принимало тогда освирѣнный характеръ,
какъ будто онъ хотѣлъ сказать: „на же тобѣ! на, на,
когда такъ!“

Нельзя сказать, однако, чтобъ наружность унравители
могла внушать враждебное чувство или даже опасеніе.
Это былъ маленький, сухопарый старичокъ хлопотливаго,
озабоченного вида, съ маленькимъ, краснымъ лицомъ, вы-
ражавшимъ самую безвредную суетливость. Волосы его,
обстриженные подъ гребенку, были обѣны, какъ снѣгъ;
голову держать онъ нѣ сколько на-бокъ и носилъ сережку
въ лѣвомъ ухѣ. Несмотря на глухую деревенскую жизнь,
располагающую къ распущенности, никто никогда не вы-
далъ его иначе, какъ въ снѣмъ чистомъ сюртукѣ, такомъ
же жилетѣ и галстукѣ, который онъ преимущественно
носилъ всегда обѣлаго цѣта. Никто не сливалъ также,
чтобъ Герасимъ Аонанасьевичъ (такъ звали его) употреб-
ѣлъ худыя слова или вообще велѣ себи непристойно.
Сейчасъ видно было, что онъ принадлежалъ къ числу
слугъ истинно-барскаго дома и былъ даже однимъ изъ са-
мыхъ приближенныхъ. Испытывая на себѣ постоянно учи-
вое, ласковое обращеніе (истинные господа всегда учити-
вы и ласковы съ людьми), такого рода слуги сами нѣ вольно
дѣлаются учтивыми и приличными. Герасимъ Аонанасье-
вичъ переживалъ уже второе поколѣніе въ семействѣ го-
сподъ своихъ. Онъ представилъ совершенный типъ
тѣхъ вѣрныхъ, преданныхъ слугѣ, которые подъ старость
дѣлаются какъ бы членами барскаго семейства, добровольно
превращаются въ нянекъ, страшно балуютъ дѣтей и поль-
зуются, по всей справедливости, неограниченнымъ довѣ-
ріемъ. Если Герасимъ Аонанасьевичъ не остался въ домѣ,
это произошло единственно потому, что старый баринъ,
отецъ нынѣшнего, уговорилъ его уѣхать на родину по-
коить старыи свои кости.

Управление Марынскимъ не было сопряжено съ бош-
шими хлопотами. Марынское было на оброкѣ; слѣдова-
тельно, дѣла унравителя ограничивались собраніемъ об-
рока и отправкою денегъ въ Петербургъ; съ хлѣбопашен-
нымъ хозяйствомъ онъ бы и не сиравились. Въ полевыхъ
работахъ Герасимъ Аонанасьевичъ ни до чего „не дохо-
дилъ“, какъ выражались сами крестьяне. Вся работа его
сосредоточивалась на домѣ; старанія его устремлялись къ
тому только, чтобъ домъ сохранилъ по возможности бар-

-- 81 --

скій видъ: „по крайней мѣрѣ, если спросить проѣзжій, чей домъ, чтобъ безъ стыда можно было сказать; пускай думаетъ: вотъ, дескать, какъ настоящіе-то господа живутъ!" Легко представить себя, въ какое смущеніе приводили старика развалившіяся колонны и соломенные крыши; но хлопоты его о поправкѣ всего этого оставались, какъ уже сказано, безполезными. Нечего, конечно, и говорить, что старикъ не помышлялъ даже о какихъ-нибудь доходахъ для себя собственно; онъ не проживалъ даже получаемаго жалованья — некуда было. Единственными расходами его были: свѣчка — въ церковь да сѣмя на чиней и всѣкихъ птицъ, до которыхъ онъ былъ страстный охотникъ. Нельзя же старому холостяку, да еще деревенскому жителю, существовать безъ какой-нибудь привязанности! Вы непремѣнно нашли бы въ его комнатѣ во вское время года до десяти клѣтокъ. Въ настоящую минуту все, однакожъ, было заобѣто — и пташки, и клѣтки. Съ тѣхъ поръ, какъ Герасимъ Аванасьевичъ находился въ Марьинскомъ—этому скоро девять лѣтъ—никто изъ помѣщиковъ ни разу туда не являлся. Теперь вдругъ разомъ всѣ собрались: и баринъ, и барыня, и дѣти. Изъ письма, полученного утромъ, значилось, что всѣ тѣхали въ деревню провести весну, лѣто и даже часть осени.

Въ это утро Герасимъ Аванасьевичъ сдѣлалъ, конечно, болѣе десяти верстъ, бѣгая по одному только двору. Сѣдня голова его появлялась почти въ одно время во всѣхъ окнахъ огромнаго дома, и голосъ его, ободрявшій рабочихъ, неумолкаемо раздавался въ саду, въ комнатахъ и во всѣхъ концахъ двора. До приѣзда оставалось еще два дня, но старикъ торопился, боясь дождя, который грозилъ съ минуты на минуту оборваться съ неба. Понявляясь на дорогѣ дома, управитель всякий разъ съ безпокойствомъ поглядывалъ на сизыя облака, и всякий разъ, дѣлая видъ, будто не замѣчаетъ крупныхъ капель, которые падали ему на носъ, съ удвоенною суетливостью обращался къ работникамъ:

— Ну-ка, братцы, не звѣвай, не звѣвай! половину ужъ дѣла сдѣлали—молодцы!.. Софронъ, вонъ тамъ щепку заобѣлъ, подбери поди—не хорошо. Дружнѣй, ребята, дружнѣй! надо убраться до дождя; время и безъ того мало: дождикъ пойдетъ—не успѣемъ.

— И безъ того ужъ давно канлетъ, Герасимъ Аванасьевичъ, замѣтилъ, осклабляясь, молодой парень.

Сочиненія Д. В. Григоровны. Т. VI.

6

— 82 —

— Гдѣ?.. развѣ идетъ? Это такъ! подхватилъ управи-
тель, торопливо снимая пальцемъ каплю съ кончика носа,—а что за бѣда, если и идетъ? пускай его! Не сахар-
ные, не растаемъ. Ну-ка-сь, братцы, полно, полно! Надо
такъ сдѣлать, чтобъ заслужить отъ господъ благодарность.
Видите, какую они намъ честь дѣлаютъ, что къ намъ
ѣдуть! Мало ли у нихъ вотчинъ-то, а небось въ Марьин-
ское собрались: это значитъ васъ любять! Ну, живо! живо!

И Герасимъ Атанасьевичъ, чтобъ не получить замѣча-
нія о дождѣ, который не на шутку начиналъ падать, по-
спѣшно укалился въ другую сторону, шелъ къ скотному
двору, обótилъ службу, появлялся въ домѣ или напра-
влялся къ старому мляру, который тотчасъ же принималъ
мрачный видъ и начиналъ тыкать свои мѣн позазкомъ въ
рѣшетку. Наконецъ дождь такъ усилился, что самъ Ге-
расимъ Атанасьевичъ уѣбился въ невозможности продолжать работу.

— Ну, братцы, дѣлать нечего; такъ, знать, Богу угодно! сказалъ онъ, снова появляясь на серединѣ двора. — Вотъ что, ребята, погодите-ка на минуту: бабы пускай идуть по домамъ, а вы постойте; надо намъ кой-о-чемъ переговоритъ. Онъ, сколько къ-нибудь за тѣми, которые въ саду работаютъ, зови сюда, скорѣе! заключилъ старикъ, принимаясь почесывать нереносицу и расхаживая съ озабо-
ченнымъ видомъ мѣно собравшихся въ кучу мужиковъ.

Немного погода, изъ саду показалась другая толпа,
также съ граблими и скребками; всѣ обступили полукру-
гомъ унравители.

— Вотъ, братцы, началъ онъ, весело оглядывая при-
сутствовавшихъ,—господа дѣлаютъ намъ великую честь,
къ намъ ѣдуть. Смотрите же, братцы, держать себя какъ
можно въ аккуратѣ: ни пьянства чтобъ этого не было,
ни шума, ни шалостей никакихъ; господа этого не лю-
бятъ, оборони помилуй! Вотъ еще о чемъ я вамъ хотѣть
сказать: вотъ вы теперь молчите, а пріѣдуть господа, по-
лѣзете къ нимъ со всякимъ вздоромъ—ужъ это безпре-
мѣнно... это нехорошо, и господамъ будетъ не въ удо-
вольствіе. Такъ вотъ что, братцы: если у кого есть те-
перь просьбы какія, недостатки или жалобы, лучше теперь
говорите, потому, главная причина, не надо этимъ го-
сподъ безпокоить... Если въ чемъ самъ не смогу помочь,
не въ моей будетъ власти, скажите только, все равно, я
господамъ передамъ. Вы меня знаете: значитъ, вѣру мо-

— 83 —

жете дать; ужъ я этого никакъ не сдѣлаю, чтобъ, при-
мѣрно, прийдетъ кто изъ васъ да скажетъ: то-то и то-то,
а я пошелъ бы, примѣрно, къ господамъ, да скажать
другое... это ужъ на чтò хуже! Главная причина, не
надо самимъ вамъ ходить, не надо господъ безпоконить—
вотъ чтò!

— Зnamо не годится, на что жъ ходить? Мы сами
знаемъ! послышалось съ разныхъ концовъ толпы.

— Ну, то-то же! объ томъ и я говорю, братцы, что не
хорошъ, подхватилъ Герасимъ Аванасьевичъ, поглаживая
ладонью мокрую голову (дождикъ усиливался съ каждой
минутой), — такъ если у кого надобность есть, говорите
теперь, добавилъ онъ, отступая шагъ и закидывая руки
за спину.

Съ самаго начала этой рѣчи, нѣсколько мужиковъ про-
тискались впередъ; въ числѣ ихъ особенно бросался въ
глаза долговязый, желтоголовый Морен. Съ послѣдними
словами управители, онъ неожиданно замахалъ руками и
заговорилъ скороговоркою:

— Вели крупу отдать, Герасимъ Аванасьевичъ! Тимоѣей
.Лапша взялъ—не отдаетъ! Я и то господамъ хотѣлъ жа-
ловаться. Спроси у любого—сами нуждаемся; вели отдать.

— Да ты толкомъ говори, не разберешь никакъ. Какая
крупа?

— Лапша, то-есть, такъ прозвается, Лапша взялъ...
самимъ надобно, подхватилъ было Морей, снова одуше-
вляясь, но Герасимъ Аванасьевичъ не дослушать его и
обратились къымсому Карну Ивановичу, который, въ свою
очередь, выступилъ впередъ:

— Тебѣ что?..

— Да вотъ тоже насчетъ денегъ, Герасимъ Аванасьевичъ:
взялъ — не отдаетъ! говорить: „нѣтути!“ о Святой еще
взялъ...

— Кто?

— Все тотъ же Лапша.

— Братъ того, который бѣжалъ, тотъ самый! Они всѣ
съ однова, весь ихній родъ такой! вмѣшался вдругъ куз-
нецъ Пантелей.

— Эхъ! вѣдь вотъ вы какіе! сами хадите зря, безъ
толку, потомъ жалуетесь! произнесъ управитель, не обра-
тивъ вниманія на замѣчаніе кузнеца.—Эй, Лапша! поди-
ка, братъ, сюда! промолвилъ онъ, отыскивалъ его глазами.

Нзъ толпы послышался удушливый кашель и вслѣдъ

6*

— 51 —

затѣмъ выставилась чахляя фигура Тимофея; подъ дождемъ она казалась еще плачевнѣе; съ каждымъ шагомъ Лапша подгигалъ колѣни и съ безпокойнымъ ожиданіемъ оглядывался назадъ; но такъ какъ жены его нигдѣ не было и не было даже надежды, чтобъ она явилась на выручку, потому что давно ушла домой съ бабами, смущеніе видимо одолѣвало его все болѣе и болѣе; длинныя костлявыя руки его такъ сильно дрожали, что онъ два раза выронилъ метлу, прежде чѣмъ подошелъ къ управителю. Увидя должника, Морей мгновенно пришелъ въ неописанное раздраженіе и снова было замахалъ руками, но Герасимъ Атанасьевичъ остановилъ его.

— Какъ же это ты такъ, Тимофея? снисходительно сказалъ старикъ,—дожилъ до того, что всѣ на тебя жалуются? У этого крупу взялъ — не отдаешь, у этого— деньги...

Лапша прищурился и усиленно приподнялъ правую бровь.

— Власть ваша... пробормоталъ онъ.

— Какая тутъ моя власть? Моя власть вотъ какая: коли взялъ, отдать надо—вотъ что! а не то, чтобъ дово-dить до такихъ непріятностей. Бралъ ты у нихъ крупу и деньги?

— Бралъ, произнесь Лапша, роняя метлу въ третій разъ.

— Ну, такъ чтобъ завтра же было отдано — слышь? Чтобы господа и не слыхали объ этомъ дѣлъ — слышь?

— Рады бы... не осилимъ, Герасимъ Атанасьевичъ! взять незоткуда! сказалъ Лапша, совсемъ растерявшись.

— Ну, какъ знаешь, а чтобъ долгъ отданъ былъ до пріѣзда господъ! вымолвилъ съ нѣкоторою досадой старикъ.—Отчего же другіе ведутъ дѣла свои исправно, какъ с.лѣдуетъ? Отчего же ты одинъ разорился? Оттого, что на печкѣ любишь обжигаться—вотъ что! Плохой ты мужикъ, какъ погляжу я. Эхъ! хуже тебя нѣтъ во всей вотчинѣ — срамъ, просто срамъ—да... лѣнь, да! Въ тебя все такое-этакое (Герасимъ Атанасьевичъ подогнулъ колѣни и скорчилъ жалкую физіономію)—да, такое-этакое... Ничего нѣтъ такого-этакого! (Онъ выпрямился молодцомъ и закинуть назадъ голову.) Дрянной ты мужичокъ—вотъ что! А долги чтобъ были отданы до господъ—это безпременно!.. Ну, братцы, дождикъ-то видно зарядилъ не на шутку, подхватилъ управитель, обратившись къ мужикамъ, обсту-

— 85 —

пившимъ его съ просьбами, — если кому чтò нужно, при-
ходите завтра утромъ въ контору; теперь сами видите:
такъ и льетъ. Ступайте домой! А вы куда, голубушки?
вы куда собрались? крикнулъ онъ поспѣшно, направляясь
къ бабамъ, которыя повалили изъ дому, какъ только уви-
джѣли, что мужики пошли къ воротамъ.

— Мы думали, ты пасъ отпустилъ по домамъ, бойко сказала востроглазая бабенка, та самая, чтò такъ много хюпотала объ устройствѣ хоровода.

— Это ты съ чево взяла, голубушка? возразилъ Гера-
симъ Аванасьевичъ, — мужики пошли потому, что дождь;
а вамъ развѣ въ домѣ дождь-то мѣшаетъ? Ступай-ка, сту-
пай назадъ!

— Что жъ это такое, бабы? Мужиковъ отпустили, насы
нѣтъ: чѣмъ мы хуже?.. Знаю, дождя нѣтъ, а все одно:
работа, чай, та же!.. запальчиво крикнула бабенка, раз-
махивал руками.

— Ступай, ступай безъ разговоровъ, когда велять! за-
кричалъ, въ свою очередь, Герасимъ Аванасьевичъ, спѣша
къ подъѣзду. — Экая эта скверная бабенка! Я вотъ тебя
до завтра заставлю полы мыть, когда такъ. Всего первая
затѣйница! Эка заноза, право! И для господъ-то, и то по-
трудить себя не хочетъ!

Сказавъ это, старикъ приподнялъ воротникъ синяго
сюртука и поспѣшилъ войти съ бабами въ домъ. Дождь
полилъ какъ изъ ведра.

Первымъ дѣломъ Лапши, когда онъ вернулся въ избу,
было, конечно, разсказать женѣ обо всемъ случившемся.
Катерина ничего еще не знала о новыхъ жалобахъ и рѣ-
шеніи управляеля. Безпечность Лапши, который напол-
нилъ избу охами и стонами, началъ жаловаться на ломъ
въ поясницѣ и кончилъ тѣмъ, что завалился на печку—
окончательно раздражила ее. Никогда не случалось, чтобъ
она жаловалась на мужа при постороннихъ; ее удержи-
вало, вѣроятно, самолюбіе, чувство, которое такъ же сильно
у женѣ крестьянскихъ, какъ и у всякихъ другихъ, и за-
ставляетъ ихъ иногда, наперекоръ внутреннему убѣжде-
нію, вступаться и горячо стоять за мужей, вовсе этого не
стоящихъ. Но теперь ничто ее не стѣсняло: въ избѣ,
кромѣ дѣтей и сумасшедшей Дуни, никого не было; она
принялась осыпать его упреками:

— Всякій добрый человѣкъ то же скажетъ! говорила
она, дѣлая очевидныя усилия, чтобы не дать волю вски-

86

пѣвшей досадѣ, — чѣмъ охать да жаловаться безъ толку, шелъ бы лучше да дѣло дѣлалъ! Кто просилъ денегъ у Карпа Пваныча? кто ходить за крупою? Развѣ мы тебя посылали? Самъ хотѣлъ; самъ просилъ! Лѣнь было у нихъ работы просить! Вотъ теперь хоть бы у Карпа братъ пролежалъ всю пахоту: что жъ ты не сходилъ къ нему, не наялся? Вѣрно не сталъ бы онъ тогда па тебя жаловаться! Всякий человекъ, въ комъ совѣсть есть, заботу о себѣ имѣть, о своей семье; видали-ль мы черезъ тебя пользу какую? Вотъ навяжется этакой, прости Господи! весь вѣкъ съ нимъ бейся да мучься! Точно сердце мое чуяло, когда неволей шла за тебя, точно сердце чуяло, какаю моя жизнь будетъ... Двадцать лѣтъ колочусь какъ окаянная какаю-нибудь, а за что? Отъ одново брата твово вся высохла... Шелъ бы ужъ лучше, когда такъ, оставилъ бы меня одну съ ребятами... Наказалъ меня Господь, наказалъ за тяжкія мон прегрѣшенія!..

На все это Тимоей не отвѣчалъ ни слова; онъ не-
движно лежалъ на печкѣ и только жалобами на усили-
вающуюся боль въ поясницѣ давалъ иногда знать о своемъ
присутствіи. Ребятники также были очень смирны, зная
по опыту, какъ опасно шутить съ матерью, когда она въ
сердцахъ. Они тихонько играли у двери и исчезали въ
сѣни всякій разъ, какъ требовалось рѣшить споръ или
начать ссору. Маша, старшая дочь, молча подсобляла ма-
тери въ работѣ и казалась скорѣе задумчивою, чѣмъ ве-
селою; даже безумная Дуны какъ будто понимала всеоб-
щее разстройство: она просидѣла въ углу и, закрывъ го-
лову и платкомъ, уктунувъ подбородокъ въ колѣни, ни разу
не подала голоса.

Къ вечеру только, когда Маша закігла мучину, а Ка-
терина собрала ужинъ, изба немножко оживилась. Но и
это произошло скорѣе случайно и притомъ благодаря со-
вершенно посторонней причинѣ. Ужинъ приближался ужъ
къ концу (что, мимоходомъ сказать, было очень близко
къ его началу), когда со стороны околицы неожиданно
раздался пронзительный лай собаки. Въ одно мгновеніе
ока лай подхваченъ былъ всѣми собаками Марьинскаго.
Несмотря на шумъ дождя и глухое завыванье вѣтра, ко-
торый усилился къ вечеру, слышалось, какъ вся эта раз-
ношерстная стая стремительно бросилась къ околицѣ.
Улица, погруженная до того времени въ тинину невоз-
мутимую, наполнилась вдругъ изъ конца въ конецъ не-

7 —

истовымъ, освирѣпѣлымъ визгомъ и воемъ. Казалось, со-
баки разрывали кого-то на части.

— Чего онъ такъ?! ужъ не волка ли почуяли?.. ска-
залъ, покашливая, Лапша.

При такомъ неожиданномъ предположеніи, сдѣланномъ
Лапшою съ тѣмъ лишь, чтобы скавать что-нибудь (онъ не
разъ ужъ покушался вызвать жену на разговоръ), одинъ
изъ маленькихъ сыновей его и за нимъ пучеглазый Ко-
стюшка быстро ухватились за поняву матери, которол
готовилась поставить на столъ чашку съ квасомъ; третій
мальчикъ, самый младшій, сидѣвшій поодаль отъ братѣвъ,
выпустилъ изъ рукъ ложку, зажмурилъ глаза, раскрылъ
ротъ, затрясся всѣмъ тѣломъ и вдругъ залился воплемъ.

— Полно, Вася! не плачь! батя такъ только постра-
щалъ... это не волкъ... волки ходятъ только зимою, ска-
залъ Петя, старшій сынъ, подвигаясь къ маленькому
брату, чтобы взять его на руки.

— Умникъ, батюшка, умникъ! Какіе тутъ волки! Слышь,
что Петя-то говорить... Ну, пусти же, пусти! заговорила
Катерина, стараясь высвободить свою юбку, но вмѣстѣ
съ тѣмъ боясь пошевелить руками, изъ опасенія опроки-
нуть чашку на столъ,—пусти, говорю, оставь! никакого
нѣтъ волка... Маша, отыми ты ихъ отъ меня... того и
смотри, тюрю всю расплескаешь... Прійдетъ же вѣдь эта-
кое въ голову! заключила она, не взглянувъ даже на мужа.

— Должно-быть, воръ... на мельницу пробирается...
произнесъ Лапша, думая этимъ поправить свою ошибку.

Но и это предположеніе оказалось невѣрнымъ. Посреди
визга и лая собакъ, послышалась вдругъ глухая, зауныв-
ная пѣсня, которую тянули нѣсколько голосовъ.

— Это нищенки! побирушки! воскликнулъ Петя, смѣ-
ясь и оглядывая братьевъ своихъ, которые тотчасъ же
умолкли.

Угрюмый, мѣрный напѣвъ дѣлался слышнѣе и слышнѣе;
вскорѣ можно даже было различать отрывистыя слова
пѣсни. Нищіе приближались; вмѣстѣ съ ними приближа-
лась и собакъя стал. Иногда хоръ какъ будто ослабѣвалъ
и обрывался. Разъяренный визгъ собакъ показывалъ, что
пѣвцы принуждены были переносить вниманіе отъ голоса
къ собственнымъ ногамъ, которые слѣдовало защищать
отъ нападеній; немного погодя, однакоъ, басистый го-
лосъ запѣвалы, гудѣвший какъ исполинскій шмель, под-
хватывалъ съ новою силой:

— 88 —

Жилъ себѣ сла-а-вень богать человѣкъ,
Пить, Тѣлѣ сладко, кормилъ хорошо.

Къ нему тотчасъ же приставали три другіе голоса, въ
числѣ которыхъ особенно заливался одинъ, дребезжащій,
какъ у козла, и пѣсня шла своимъ чередомъ:

Лежить. Лазарь, же-ежить весь изра-а-пень,
Съ убожествомъ, съ немочью...

Обойдя такимъ образомъ большую половину деревни,
нищіе остановились передъ избою. Панши: но тутъ, волей-
неволей, они должны были замолкнуть. Волчокъ, сидѣв-
шій до тѣхъ поръ на заваленкѣ, ждавшій, вѣроятно,
своей очереди и изрѣдка только присоединявшій свой
голосъ къ голосамъ товарищей, которые преслѣдовали
нищихъ, ринулся вдругъ со всѣхъ ногъ и, если бъ кото-
рый-нибудь изъ нихъ зазвѣвался, онъ, безъ сомнѣнія, вцѣ-
пился бы ему въ икры.

— Эка злющая эта собачонка! проговорилъ Панша,
между тѣмъ какъ за окномъ слышалась брань и яростное
хрипѣнье Волчка, который цѣплился зубами за палки,
подставляемыя нищими.

Секунду спустя, въ окнѣ раздался стукъ, и жалобный,
слезливый голосъ прокричалъ:

— Отцы-милостивцы, подайте милостинку во имя Хри-
стово!..

— Вотъ нашли у кого просить! самимъ есть нечего!
съ горечью произнесла Катерина.

Она собрала, однакожъ, со стола нѣсколько корокъ и
подошла къ окну.

Заслышавъ чужой голосъ, Дуня, продолжавшая сидѣть
въ углу, сорвала платокъ, который покрывалъ ея голову,
и насторожила слухъ; но едва только Катерина подняла
окно и безумная увидѣла постороннее, незнакомое лицо,
она быстро поднялась съ мѣста и спряталась за печку.

— Не взыщите, касатики; больше нѣтути! сказала Ка-
терина, подавая корки нищему, который жадно за нихъ
ухватился,— сами нуждаемся... Богъ подастъ!..

— Наши плачутъ, стало и ваши не радуются! замѣ-
тилъ козлячій голосъ.

Катерина готовилась уже захлопнуть окно, какъ вдругъ
передъ нею выставилось широкое, багровое лицо Верстана.

— Чего тебя еще?.. Вѣдь дали!.. Ступай въ другое
мѣсто; больше у насъ нѣтъ ничего, сказала Катерина.

— Пусти, касатка, переночевать; вымокли всѣ! заба-

— 89 —

силъ Верстанъ, оглядывая быстрыми глазами внутрен-
ность избы.

— Гдѣ тутъ съ вами возиться! самимъ тѣсно!

— Пусти, родная, присталъ Верстанъ,— мы, пожалуй,
не даромъ: по копеечкѣ съ человѣка положимъ; насъ
четверо; пусти только... х. л. йъ свой... деньги хошь сей-
часъ отдадимъ, коли не вѣришь...

— Пусти, тѣтенька, подхватилъ козлячій голосъ,—че-
тыре человѣка, стало два гроша—куча хороша!

Тимофеей дернулъ жену за рукавъ и отвелъ ее въ сторону.

— Вотъ вѣдь ты какая! шепнулъ онъ тономъ упрека
и какъ бы поддразнивая ее,— сама ругаешься, говоришь:
такой я сякой, а сама чтò дѣлаешь?.. Все черезъ тебя
выходить... Четыре конейки даютъ—не пущаешь... Завтра
бы деньги-то Карну отдалъ... А все я во всемъ вино-
вать... То-то же вотъ и есть! добавилъ онъ съ выраже-
ніемъ, которое ясно показывало, что онъ вѣрилъ въ дѣль-
ность словъ своихъ.

Катерина только плюнула и пошла убирать со стола.
Но Лапша не обратилъ на это вниманія. Чтобы оконча-
тельно доказать женѣ несправедливость ея обвиненій и
показать себя предъ нею дѣловымъ, заботливымъ хозяин-
номъ, опъ направился къ окну и началъ даже торго-
ваться съ нищими; но какъ какъ ему не уступали, и въ
сущности его не столько занимала прибыль, сколько по-
явленіе новыхъ лицъ, бесѣда съ ними и сладкая пер-
спектива высказать имъ несправедливыя гоненія судьбы
и людей, онъ тотчасъ же согласился на все.

— Ну, да полно вамъ тутъ, о чемъ говорить! словами
воздуха не наполнишь! Коли пущать, такъ пущай!.. До-
ждикъ идетъ!.. нетерпѣливо крикнулъ козлячій голосъ, и
лицо Фуфаева, вымоченное дождемъ, показалось за пле-
чами Верстана.

— Отгони-ка поди собаку-то... такъ и рветъ прокля-
тая! сказалъ Верстанъ.

— Сейчасъ; ступайте къ воротамъ! возразилъ Лапша,
захлопывая окно.

— Вотъ вѣдь всегда такъ: во всемъ я помѣха, под-
хватилъ онъ, останавливаясь передъ женою и высоко
приподымая брови,— и такой я, и сякой... а чтò, кабы
не я теперь?..

— Ну, хорошо, хорошо! съ досадою перебила Кате-
рина, поворачиваясь къ нему спиной.

90

— Да, теперь хорошо; то-то же вотъ и сесть! произ
несъ Лапша съ выраженіемъ полнаго сознанія со-
ной правоты своей.

Но въ эту самую минуту въ воротахъ раздался страш-
ный стукъ, и Лапша торопиво заковылять къ двери.
Минуты три спустя, въ сѣняхъ послышались голоса, шумъ
шаговъ, и нищіе, предводительствуемые хозяиномъ, вошли
въ избу.

IX.
Сдѣлка.

Съ понятіемъ нищихъ, которые посреди окружавшаго
ихъ сумрака приняли видъ какихъ-то пугалъ, мальчу-
ганы Катерины побросались съ лавокъ и побѣжали къ
матери. Только Петя и старшая сестра его, Маша, оста-
лись на мѣстахъ своихъ; они оглядывали гостей любо-
чытными глазами.

— Здорово, хозяина! пробасилъ Верстанъ, отряхая
мокрую свою шапку.

Вмѣсто отвѣта, Катерина принялась съ сердцемъ кри-
чать на дѣтей, жавшихся у ея понявы.

Фуфаевъ, между тѣмъ, велѣлъ своему мальчику вести
его къ хозяинѣ. Положивъ руку на плечо ребенка, онъ
пошелъ впередъ, оставляя на полу слѣды воды, которой
пропитаны были его loхмoтъя.

— Чего лѣзешь? крикнула Катерина, бросая ухватъ въ
уголъ печки,—чего надо? подхватила она еще нетерпѣ-
ливѣе и сдѣлала движение, чтобъ оттолкнуть мальчика,
но жалкій, изнеможенный видъ Мишки (вожака Фуфаева)
обезоружилъ ее.

— Здравствуй, хозяюшка! трещалъ между тѣмъ Фу-
фаевъ, моргая облыми глазами,—здравствуй со хозяиномъ
своимъ, малыми цесеревятками, со всѣмъ домомъ на мно-
гія лѣта! Дай Богъ коровкамъ твоимъ кажинный день
доиться, овцамъ кажинный день стричься, одеждѣ не
изнашиваться, стѣнамъ не...

— Ладно, ступай только назадъ, въ сѣни: тамъ и отря-
хивайся! перебила Катерина, сердито оглядывая слѣного.

— Это ты насчетъ воды, касатка, что водой полѣ вы-
мочилъ? подхватилъ Фуфаевъ, — ты на это не серчай:
вода, слышь, благополучіе — право такъ! Вотъ я тебя
скажу...

— 91 —

— Оставь; хозяинъ не до насъ; полно врать-то! проворчалъ Верстанъ, дергал его за рукавъ,—вралъ, вралъ, да и къ ужину оставить...

— А то какъ же безъ ужина-то? неожиданно воскликнулъ Фуфаевъ.

Опъ отстранилъ рукою Мишку, который служилъ предметомъ особенного любопытства для Пети; потомъ ухватился ладонями за колѣни и принялся отвѣшивать хозяйкѣ низкіе поклоны.

— Хозяюшка, матушка, голубушка! взял-upъся, касатка, дай поужинати! Многаго не спросимъ: что хошь давай—не бросимъ! присовокупилъ онъ вдругъ шутовскимъ томомъ, который рѣдко покидалъ его. — Намъ хоть щи, больше не щи! Не о себѣ хлопочу, матушка: мнѣ чтò? А вотъ съ нами сидить богачъ одинъ, капиталы свои иметь... знамо, богачи уже всѣ набалованные, безъ ужина никогда не ложатся... Дали Мизгирь, гдѣ ты?..

— Чего тѣбѣ, бѣшеный? чего надо?.. злобно проворчалъ старикъ сквозь беззубы свои десны.

— О пемъ, примѣрно, хлопочу, подхватилъ Фуфаевъ,— сама суди. касатушка, какъ ему безъ ужина-то быть—а?.. Никакимъ манеромъ нельзя!.. Ослободи горшки изъ не-воли—за тѣмъ пришли... Знаю, касатка, живой человѣкъ живое и думаетъ!.. Эхъ, щами-то какъ знатно попахиваетъ! насмѣшливо заключилъ онъ громко, обнюхивая воздухъ.

Но Катерина обманула ожиданія слѣшнаго: шутовскія выходки Фуфаева, вмѣсто того, чтобъ смягчить се, казалось, еще больше ее раздражали.

— Ступай, ступай! Нечего здѣсь баленecerать: не за тѣмъ шли совсемъ мѣ, сурово сказала она,—вѣдь они почеревать просились, такъ что жъ ты сюда, въ избу-то ввелъ? промолвила она, обратившись къ мужу, который, съ тѣхъ поръ, какъ ввелъ нищихъ въ избу, сохранялъ видъ, какъ будто самъ не зналъ, чтò дѣлать съ гостями,—намъ и безъ чужихъ тѣсно! Денегъ вашихъ, чтò сулили, ненадобно, только ослободите избу... Ступай съ ними въ ригу, тамъ и почуйте... Дай ему, батюшка, палку-то, веди его! заключила она, повертываясь къ вожаку слѣшнаго, между тѣмъ какъ Лапша подмигивалъ Верстану то однимъ гла-зомъ, то другимъ, давалъ знать, что жена не въ духѣ, и не лучше ли въ самомъ дѣлѣ уйти въ ригу: вѣдь все равно—отъ нея теперь ничего не добьешься!

— 193 —

— Ничего, не робъй, тёзка! смѣялся, между тёмъ,
Фуфаевъ,— вотъ тутъ-то и стой, гдѣ кисель густой...

— Вонъ ступай! Одно слово: вонъ! чтобъ духа твоего
здѣсь не было! трещала Грачиха, ободряемая исполнен-
скимъ ростомъ своего защитника,— гоните его, братцы!
взашёшіе его, проклятаго!

Неувѣренность въ своей силѣ, страхъ, злоба и обѣшен-
ство боролись въ душѣ разбойника; онъ не столько,
можетъ быть, боялся кулаковъ Верстана, сколько старой
колдуньи: ей стоило только добыть до Чернева, чтобъ
погубить его; онъ зналъ ее, и зналъ, что она давно за-
мышляла предать его.

— Хорошо же, когда такъ! произнесъ онъ, яростно
грозя кулаками и отступая къ двери,— съ тобой мы еще
встрѣнемся, такъ посмотримъ, чья возьметъ, который ко-
тораго одолѣеть...

— Эй, не хвались лаити шшить, не надравши лыкъ!
замѣтилъ Фуфаевъ.

— А тѣбѣ, касатушка, подхватилъ Филиппъ, бросал
свирѣпый взглядъ на старуху,—тебѣ я это припомню!
все за одинъ разъ вспомяну, всѣ твои дѣла со мною...

— Не мнѣ тебя бояться, разбойникъ! завопила ста-
руха, подталкивая Верстана,— ты бойся! До Марьинскаго
всего восемь верстъ; пошлю вотъ только къ кузнецу Пан-
телею—онъ тебя больно любитъ... Ступай лучше вонъ,
окаянный, отселева!

— Ну, смотри же, заруби ты этотъ день себѣ на носу!.. воскликнулъ Филиппъ съ какимъ-то растеряннымъ ви-
домъ,— я попадусь—не радуйся, вѣдьма: самоё потащутъ,
самоё выдамъ; самъ пропаду, да ужъ и тебя не миновать
плети!.. Сюда! заключилъ онъ, выходя въ первую поло-
вину избы.

Послѣднее слово обращалось къ Степкѣ.

Степка прильнулъ къ отцовскому полушубку; но, про-
ходя мимо Нети и Миши, которые оставили скамью и
стояли недалеко отъ двери, чтобъ удобнѣе разсматривать
все происходившее, Степка далъ каждому изъ нихъ ту-
мака. Грачиха, слѣдившая, какъ коршунъ, за каждымъ
движеніемъ рыженькаго мальчика, воспользовалась этой
минутой; она налетѣла на него съ кочергою и, нѣтъ со-
мнѣнія, и.лохо пришлось бы головѣ Степки, если объ отецъ
не обернулся. Грачиха отступила. Филиппъ ринулся было
на нее, но ее заслонилъ Верстанъ. Филиппъ схватилъ

13

— 194 —

Степку за руку и, пославъ нѣсколько страшныхъ прокля-
тій колдуньѣ и гостямъ ея, исчезъ въ сѣняхъ. Ужъ давно
не слышны были шаги Филиппа, по Грачиха все еще
стояла у наружной двери мазанки и прислушивалась: ей
хотѣлось узнать, въ какую сторону направлялся бродяга.
Знаніе это, все равно, ни къ чему бы не послужило кол-
дуньѣ: Филиппъ очень хорошо зналъ, съ кѣмъ имѣлъ
дѣло; отойдя шаговъ триста, онъ вдругъ перемѣнилъ на-
правленіе и пошелъ совсемѣ мъ въ противоположную сторону.

Если вѣрить, что у человѣка горить лѣвое ухо, когда его заглазно ругаютъ, лѣвое ухо Филиппа должно было сильно досаждать ему въ эту ночь: его ругали всѣ безъ исключенія въ избѣ Грачихи; даже Петя и Мина дѣлали о немъ не совсемѣ лестныя заключенія. Наконецъ розсказ- нямъ пора было смолкнуть. Грачиха отправилась на печь, нищіе расположились кто куда могъ; маленькіе вожаки легли рядомъ на лавку; немного погодя, въ мазанкѣ все стихло. Не могъ хорошоко заснуть одинъ только Петя: онъ безпрестанно пробуждался, вздрагивалъ и каждый разъ тогда ближе прижимался къ маленькому товарищу: онъ ужъ чувствовалъ, что Мина служилъ ему единствен- ною поднорою въ его горькомъ одиночествѣ.

Весь слѣдующій день нищіе безвыходно пробыли у Гра-
чихи; она не изъявила ни малѣйшаго сопротивленія: надо
полагать, они заранѣе съ пею условились. Петя и Мина,
предоставленные во весь этотъ день на собственный про-
изволъ во второй половинѣ избы, сошлись окончательно;
хотя Петя часто принимался плакать, но товарищъ такъ
хорошо умѣлъ приласкать его, что горе казалось ему не
такъ ужъ великимъ, какъ наканунѣ. Съ паступленіемъ
ночи нищіе простились съ колдуньей и отправились въ
дорогу. Мы ужъ сказали, что они не считали нужнымъ
торопиться и совершали свой путь со всевозможнымъ ком-
фортомъ. Тѣмъ не менѣе, съ того дня, какъ покинули
они мазанку, до настоящей минуты пройдено было боль-
шое пространство. Никто теперь не могъ бы сказать даже
приблизительно, съ какой именно стороны горизонта на-
ходится Марьинское и сколько до него верстъ; вѣрно
было то лишь, что верстъ очень много: заснешь прежде,
чѣмъ сосчиташь.

Мы застаемъ теперь нищихъ у входа или у выхода
небольшой деревушки; они расположились отдохнуть за
ригой, которая выходитъ угломъ на дорогу; никто помѣ-

— 195 —

шать имъ не можетъ: кругомъ тишина мертвая; полдень;
солнце такъ и жжетъ. Верстанъ, дядя Мизгирь и слѣпой
Фуфаевъ выбрали это мѣсто ради тѣни, которую бросалъ
выступъ кровли; подмостивъ подъ голову мѣшки свои, они
сладко раскинулись и такъ же сладко заснули. Надо по-
лагать, они лежали ужъ нѣкоторое время. Чтобы разо-
спаться до такой степени одеревянѣнія, требовалась, вѣрно,
не одна минута; тѣнь кровли падала ужъ теперь коси-
комъ по другую сторону риги; солнце плашмя падало на
ихъ раздувшись, загорѣлыя лица; но это повидимому не
безпокоило ихъ; не безпокоили также и мухи, которые
роями кружились надъ ихъ головами и садились имъ на
носъ, на щеки—словомъ, всюду, гдѣ сквозь прорѣхи и
бородастыя заплаты проглядывало тѣло; казалось, напро-
тивъ, не столько мухи тревожили Верстана, сколько Вер-
станъ тревожилъ мухъ: онъ время отъ времени подымалъ
такой густой храпъ, что всѣ мухи разомъ подымались и,
какъ испуганныя, метались по воздуху. Всякий разъ, какъ
раздавался этотъ храпъ, изъ-за угла показывалось личико
Пети; онъ и маленький товарищъ его расположились ли-
цомъ къ дорогѣ; оба сидѣли рядышкомъ, прислонившись
спиною къ плетневой стѣнѣ риги.

— Нѣтъ, ничего, Миша; это онъ такъ... спитъ! гово-
рилъ Петя, — ты бы, право, Миша, легъ лучше... усни
маленько... Вотъ ложись на меня... вотъ на ноги...

— Нѣтъ, вѣдь ужъ пробовалъ, не спится что-то, воз-
разилъ тотъ, — добрѣ ужъ очень я усталъ, добре пуще
грудь болить у меня; мнѣ такъ-то лучше; лягу—кашель
больно одолѣваетъ.

— Вѣдь вонъ, вонъ! ты и то кашляешь, даромъ что
сидишь! подхватилъ Петя, поглядывая на товарища, ко-
торый обхватилъ худенькими ручонками грудь и едва
переводилъ духъ отъ кашля.

Несмотря на напряженія, которые онъ дѣлалъ, чтобы
откашляться, лицо его оставалось блѣднымъ; па немъ не
было слѣда загара. Благодаря страшной худобѣ лица,
черные, задумчивые глаза мальчика казались теперь вдвое
больше; темная кайма окружала его рѣсницы.

— Далеко очень шли, усталъ очень; оттого больше...
сказалъ онъ, переводя духъ и поглядывая на ладонь, ко-
торая прижимала губы: на ней были слѣды крови.

— Попросимъ ихъ, чтобы маленечко повременили; ишь
какъ жарко—смерть! сказалъ Петя.

13*

— 196 —

— Нешто они послушают! Они знают свое: имъ бы только поспѣть къ ярманкѣ... они рази насъ жалѣютъ?

— Знамо, мы имъ не родные, а все бы въ толкъ надо взять... Мнѣ ничего — я здоровъ, хоша и добре тяжко такъ-то по жарѣ пдти; а вотъ о тѣбѣ нѣтъ имъ нуждыш-ки... Ты, Миша, какъ пойдемъ, дай мнѣ свой мѣшокъ, я понесу его...

— Не осилишь; и съ своимъ-то насилу управляешься... Вотъ какъ, Петя, подхватилъ вожакъ Фуфаева,— какъ шли мы это сюда, такъ, кажлись, еще бы одну версту—тутъ бы и смерть моя; такъ грудь заломило, такъ заломило... ужъ очень добрѣ замучился...

— Ты, Миша, потерпи еще маленько, перебилъ Петя, взглянувъ за уголъ и понижая голосъ,— вотъ, маленечко еще подрастемъ... вотъ теперь лѣтъ... а тамъ зима, а тамъ опять лѣто, тогда мы ужъ большіе вырастемъ, подхва-тилъ онъ съ оживленіемъ,— помнишь, о чемъ мы съ то-бой говорили... то и сдѣлаемъ; они насъ тогда не дого-нятъ. Станешь вездѣ спрашивать: я вѣдь деревню-то свою помню—Марьинское прозвается... Прійдемъ домой... у меня мать—то-то добрал!.. Ну и станемъ жить вмѣстѣ... Потерпи только до другого лѣта.

Миша тоскливо опустилъ голову и провелъ нѣсколько разъ ладонью по лбу, покрытому крупными каплями пота.

— Можетъ, ты ужъ тогда одинъ... безъ меня пойдешь, сказалъ онъ, задумчиво глядя на пыльную, обожженную солнцемъ дорогу.

— А ты-то что жъ? Нѣтъ, я одинъ безъ тебя ни за что не пойду; идтить, такъ ужъ вмѣстѣ! возразилъ Петя.

— Ну, а какъ я умру? вымолвилъ Миша.

Петя посмотрѣлъ на него съ удивленіемъ.

— Мнѣ и такъ все думается, продолжалъ Миша про-тяжнымъ, слабымъ голосомъ,— иду такъ-то съ вами и ду-маю: „ну, какъ они меня бросять... ну, какъ умру я одинъ на дорогѣ?...“ Другой разъ насилу ноги волочу, а какъ вспомню объ этомъ, такъ даже душа вся затрясется... А можетъ, и лучше помереть-то, право: вѣдь ужъ хуже те-перешняго не будетъ; стало, все одно... Я чай, ты, Петя, обо мнѣ тогда пожалѣешь?..

Петя схватилъ его за руку, но въ самую эту минуту ему послышался шорохъ за угломъ и онъ поспѣшилъ за-глянуть туда.

— Миша, сказалъ онъ, дергая товарища за руку,—

— 197 —

глянька-сь, глянь... Вѣдь Верстана-то нѣту, и для Миз-
гирь также всталъ; оба ушли.

Миша приподелялся и посмотрѣлъ за уголъ. На томъ
мѣстѣ, гдѣ лежали Верстанъ и Мизгирь, виднѣлась только
стоптанная трава и мѣшки, служившіе подушкой старымъ
нищимъ. Шорохъ, слышанный Петей, произведенъ былъ,
вѣроятно, головою Фуфаева, которая скатилась съ мѣшка;
раскрытый ротъ и выраженіе сладостнаго замозабвенія на
багровомъ лицѣ его, усѣянномъ мухами, показывали, что
онъ не думалъ даже пробуждаться.

— Куда жъ тѣ-то ушли? Трудно что-то! прошепталъ
Миша.

Петя подмигнулъ ему и погрозилъ пальцемъ, давая
знать, чтобъ онъ молчалъ. И оба, припавъ къ плетневой
стѣнѣ, стали пробираться на другую сторону риги, но не
съ того бока, гдѣ лежалъ Фуфаевъ, а съ противополож-
наго. Такъ достигли они угла, который отвѣчалъ углу, за
которымъ они сидѣли; притаивъ дыханіе и крѣпко при-
жимаясь другъ къ дружкѣ, оба мальчика выглянули за
уголъ. Тѣнь, падавшая съ кровли, разсѣкала пополамъ
сморщенную, сгорбленную фигуру дяди Мизгиря, такъ что
одна половина фигуры оставалась въ тѣни, другую ярко
охватывало солнце; онъ сидѣлъ, разставивъ ноги; передъ
нимъ лежала тряпка; на ней сверкали пригоршни двѣ
мѣдныхъ и серебряныхъ монетъ, которые старикъ раз-
ложилъ маленькимъ столбиками: гривенники съ гривен-
никами, пятаки съ пятаками и т. д.; двѣ старыя, зама-
сленныя пятирубленыя ассигнаціи поконлись на лѣвомъ ко-
льѣнѣ нищаго; онѣ, казалось, особенно его занимали; вы-
ставивъ впередъ дрожащіе, скорченные пальцы лѣвой
руки, онъ не переставалъ загибать ихъ указательнымъ
пальцемъ правой руки, поминутно сбивался, начиналъ
снова, пожималъ губами и заботливо потряхивалъ голо-
вою, не обращая вниманія на солнце, которое било ему
въ самое темя.

Миша и Цетя никогда не видали столько денегъ; то,
что находилось въ платкѣ и на колѣнѣ старика, казалось
имъ неисчислимымъ сокровищемъ. Они считали до сихъ
поръ дядю Мизгиря самымъ обѣднымъ изъ трехъ нищихъ;
онъ казался такимъ жалкимъ и несчастнымъ, безропотно
сносилъ всегда насмѣшки Фуфаева, терпѣлъ съ покор-
ностью грубое обращеніе Верстана, онъ вѣчно молчалъ,
и если говорилъ когда, такъ для того развѣ, чтобъ жа-

— 198 —

люваться на об'дпость. Какъ ни были удивлены мальчики, любопытство ихъ не столько было, однако ж, возбуждено старикомъ и его сокровищемъ, сколько присутствіемъ Вер- стана за спиною дляи Мизгиря.

Верстанъ оставался, повидимому, въ томъ самомъ по- ложеніи, въ которомъ подползъ къ товарищу. Упершісь ладонями въ траву, выставивъ надъ плечомъ старика огромную свою голову, покрытую сѣрыми, взбудоражен- ными кудрями, онъ съ такою жадностью выкатывалъ глаза на деньги, что надъ зрачками его виднѣлись даже окраины об'лковъ. Лицо его было такъ страшно въ эту минуту, что Петя почувствовалъ холодъ въ спинѣ. Невольный ужасъ, въ которомъ не могли они дать себѣ яснаго отчета, овла- дѣлъ обоими мальчиками: они поспѣшно припали къ плет- ню; такъ же поспѣшно возвратились на прежнее свое мѣ- сто и несказанно обрадовались своей поспѣшности: не усѣли они сѣсть, какъ за угломъ раздался голосъ Вер- стана; минуту спустя, онъ вышелъ къ нимъ и велѣлъ имъ надѣвать мѣшки и брать палки. Когда оба мальчика яви- лись на мѣсто, выбранное нищими для отдыха, дляи Миз- гирь еще не показывался.

— Ну, вставаи, отряхивайся, полно нѣжиться-то, время идти! говорилъ Верстанъ, толкая Фуфаева.

Фуфаевъ раскрылъ глаза, обвелъ направо и налѣво бѣ- лыми зрачками свои, снова закрылъ глаза и, сладко улыбпувшісь, перевалился на другой бокъ.

— Ишь его, собака, какъ разоспался! не растолкаешь никакъ! Да пу же, ну! забасилъ Верстанъ, перекатывая Фуфаева съ боку на бокъ, какъ кубышку.

— У-у-у-а! промычалъ Фуфаевъ, закинулъ руки за спину, потянулся, раскрылъ глаза, чихнулъ, сказалъ: „вы- вайте здоровы!“ и усѣлся на траву.

Въ это самое время изъ-за угла выступилъ дляи Миз- гирь, сохранявшій теперь болѣе. Чѣмъ когда-нибудь, жал- кій, несчастный, униженный видъ.

— Гдѣ былъ? По деревнѣ, что ли, бродилъ? спросилъ Верстанъ, сопровождая слова эти взглядомъ, который за- ставилъ Петю и Мишу переглянуться.

— Да, такъ ходилъ; думалъ, не подадутъ ли хлѣбуш- ка... ничего не дали! промяmlлѣ старикашка, тоскиво качая лысою головою.

— Вретъ, вретъ; а ты и повѣрилъ? воскликнулъ, смѣясь,

— 199 —

Фуфаевъ;—чай, за утломъ сидѣлъ, деньги считалъ... Я, примѣрно, сонъ такой видѣлъ...

— Полно ты, окаянный! Ну, чтò присталъ? какія деньги?.. злобно пробормоталъ дядя Мизгирь, скорчиваясь и пожимаясь, словно жарили его на сковородѣ.

— Ладно, дядя, знаемъ! подхватилъ Фуфаевъ.—Чурѣ смотри только, коли помрешь—а помирать тебѣ скоро надыть, не миновать—смотри, мнѣ кладъ-отъ оставь!

При этомъ слѣпой ударилъ въ ладонь, векочилъ на ноги, направился по голосу къ старинку и, ударивъ его по плечу, разразился отчаянно веселымъ смѣхомъ.

— Ну, полно балъсячить-то, полно! промолвилъ Верстанъ, надѣвая суму,—надо къ завтраму вечеру поспѣть на ярманку. Ну, братцы, пойдемъ!

Немного спустя, нищіе вышли на дорогу и начали удаляться отъ деревушки. Дорога шла гладкими, какъ ладонь, полями; вправо только, на дальнемъ горизонѣ, мѣстность оживлялась синеватою лѣсистою каймою, которая тянулась и пропадала въ неоглядномъ просторѣ. Хотя солѣце пѣсколько уже склонилось, но все еще пекло певленосимо; ни одна тучка, ни одно дуновеніе не освѣщали воздуха; пыль, подымаемая ногами нищихъ, вытягивалась длинными полосами и почти недвижно висѣла надъ дорогой. Зной и духота не дѣйствовали только на Фуфаева. Хохотъ, послѣдовашій за его пробужденіемъ, служилъ какъ будто выраженіемъ его расположенія духа на весь остальной день; неугомонная, задорливая веселость его не прерывалась ни на минуту. Главнымъ возбудителемъ неумолкаемой болтовни его былъ, по обыкновенію, дядя Мизгирь. Наглумившись надъ нимъ дò-сыта и истощивъ съ этой стороны весь запасъ своего остроумія, онъ перешелъ къ двумъ вожакамъ, прося ихъ убѣдительно идти какъ можно шибче, увѣряя, что это лучшій способъ для освобожденія отъ стужи, которая, по словамъ его, была невыносима. Но такъ какъ Міша сталъ жаловаться на жаръ и усталость, то Фуфаевъ поспѣшилъ обратиться къ Верстану.

Верстанъ шелъ позади всѣхъ; онъ до сихъ поръ хранилъ упорное молчаніе и только изрѣдка коспился на старика Мизгиря. Хотя Верстанъ никогда не отличался разговорчивостью, однакожъ, Фуфаевъ нашелъ, что молчаніе товарища не предвѣщало ничего добраго: оно служило несомнѣннымъ знакомъ нравственнаго разстройства. Всему

— 200 —

была виною зазнобушка, которую оставила въ сердѣ Вер-
стана Грачиха. Фуфаевъ совѣтовалъ не томить себя, со-
вѣтовалъ засылать скорѣй сватовъ: онъ не сомнѣвался въ
успѣхѣ. Сватомъ поѣдетъ дядя Мизгирь на тройкѣ пѣ-
гихъ, которую дадутъ въ первой деревнѣ; самъ Фуфаевъ
вызывался быть дружкой. Но такъ какъ предложеніе это
заслужило ему только тычокъ отъ будущаго жениха, то
онъ отложилъ свадьбу на неопредѣленное время и при-
нялся разсказывать сказку:

— Шли три мужника, три Прокопа мужика, три Про-
копьевича; говорили они про мужика, про Прокопа му-
ника, про Прокопьевича...

— Отойди! досадливо крикнулъ Верстанъ и толкнулъ
его такъ сильно, что чуть было съ ногъ не ошибъ.

Фуфаевъ остановился какъ будто въ недоумѣніи, поче-
салъ затылокъ, минутъ пять шелъ молча, какъ бы разду-
мывая о чемъ-то веселомъ; потомъ тряхнулъ мѣшкомъ и,
не обращая уже теперь никакого вниманія, затянулъ коз-
линнымъ своимъ голосомъ:

У славяго, добраго молодца
Много цвѣтного платыи поношено,
Подъ окоюю лантей старыхъ попрошено...
И сахарнаго куса подѣдено,
У собакъ корокъ отымано;
На добрыхъ коняхъ подъзкено,
На чужія дровни присѣдаючи,
Ко чужимъ дворамъ приставаючи...
Голиками глаза выбыты...
Дубной плеча поранены...

— Что жъ ты, Мишутка, не подтягиваешь? закричалъ
вдругъ Фуфаевъ, выкидывая колѣнцо.

Но обѣдному Мишѣ было не до пѣсень. Блѣдный, по-
крытый потомъ, онъ едва передвигалъ усталыми ногами
по пыльной, обожженной солнцемъ дорогѣ; спасибо еще
Петѣ, который шелъ подлѣ: онъ время до времени при-
держивалъ суму на спинѣ товарища и такимъ образомъ,
хоть сколько-нибудь, облегчалъ ему невыносимо тяжкій
путь, путь, который очевидно долженъ былъ скоро при-
вести Мишу къ преждевременной, одинокой могилѣ.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.

I.

Не выдержали.

Александра Константиновна только-что откушала утрен-
ній чай и расположилась въ мягкое кресло подлѣ окна.
Почти въ ту же минуту въ спальню вбѣжала Мери, со-
провождаемая гувернанткой. Мери бросилась на шею ма-
тери; француженка откинула назадъ лѣвую ногу, сдѣлала
книксенъ и пожелала Бѣшцыной добраго утра.

— Пожалуйста, не смѣйтесь, chère m-elle Louise: не только нельзя ждать хорошаго, но врядъ ли даже можно надѣяться на сносное утро, воскликнула по-французски Бѣлицына.—Voyez!.. примолвила она дѣтски-плачевнымъ тономъ и указала на окно.

Погода была, точно, скверная; тяжелою сѣрою пеленою
окутывалось небо; шелъ мелкій, но частый дождь, одинъ
изъ тѣхъ дождей, который насквозь пропитываетъ землю,
которому такъ радуется простолюдинъ, но который при-
водитъ всегда въ отчаяніе дачниковъ и помѣщицъ, приб-
жающихъ въ деревню съ исключительною дѣлью насла-
ждаться природой; такимъ дождямъ обыкновенно конца
нѣтъ. Вѣтеръ уныло гудѣлъ въ старыхъ деревьяхъ сада;
гибкія вѣтви акацій, растущихъ за окномъ, били по ра-
мамъ и мокрые листья прилипали къ мокрымъ стекламъ.

— Oh! c’est une horreur! произнесла француженка съ
такимъ видомъ, какъ будто за окномъ нежданно полви-
лось привидѣніе.

— Именно: une horreur! подхватила Александра Кон-
стантиновна.—Бѣдная моя Меринька, тѣбѣ даже побѣгать

— 202 —

пользя; вотъ уже четвертыя сутки, какъ льетъ этотъ гад-
кій дождикъ.

— Les beaux jours viendront, madame Bélissine, elle
ratrappera le temps perdu!..

— Да, намъ съ вами хорошо говорить, но каково ей,
бѣдному ребенку! Я нарочно привезла ее сюда, чтобъ она
пользовалась моціономъ и свѣжимъ воздухомъ. Въ ея воз-
растѣ это главныя условія... Кстати, скажите мнѣ, чтò
вы сегодня дѣлаете?

— Мы читаемъ Sandfort et Merton, maman, весело ска-
зала дѣвочка.

— C'est de Berquin, madame, l'ami des enfants! подска-
зала гувернантка.

— Успѣете еще, посидите немножко со мною. Эта по-
года... все это мнѣ ужасно скучно! произнесла Александра
Константиновна, опускаясь на синкку креселъ и гладя по
головѣ Мери. — Если бъ я знала, что изъ десяти дней,
проводимыхъ здѣсь, придется нять дней сидѣть безвы-
ходно въ комнатѣ, я взяла бы, по крайней мѣрѣ, съ со-
бою побольше книтъ... je n'ai que ça! примолвила она,
указывая на два жиденькіе романа, изъ которыхъ одинъ
былъ Гондрекура, другой Ксавье де-Монтепена. — Но кто
зналъ, что придется жить какъ въ тюрьмѣ? Теперь, раз-
умѣется, этого не случится; будущее же лѣто я привезу
съ собою цѣлую маленькую библиотеку.

— Comment, madame Bélissine, vous pensez encore re-
venir ici l'été prochain?

— Hélas, il le faut bien! возразила Бѣлицына, взгляды-
валъ въ окно и слегка пожимая плечами.

Черные глаза бордоской уроженки изобразили удивле-
ние. Она постичь не могла такого принужденія. Къ чему:
il le faut?.. зачѣмъ: il le faut?.. Décidément, les seigneurs
d'ici, ne savent, ne veulent pas jouir de leur position! Она
ставила себя на мѣсто Бѣлицыной. Стала бы она, какъ же!
Задить въ деревню, когда тамъ скука невыносимая! Полу-
чай она доходы Бѣлицыныхъ, будь у нея вѣрный при-
казчикъ, каковъ Karassin, она порхала бы, какъ свобод-
ная птичка, изъ Петербурга въ Парижъ, изъ Парижа на
Рейнъ и т. д. Нѣтъ, она рѣшительно не постигала Але-
ксандру Константиновну, — быть богатой, car vous lêtes
enfin! страшно скучать въ деревнѣ и ёхать опять въ эту
деревню—зачѣмъ? къ чему?..

— Que voulez-vous! сказала Бѣлицына, улыбнувшись го-

— 203 —

рячей вспышкой собесѣдницы,—впрочемъ, вамъ тѣлѣко такъ думать, прибавила она, возвращал милому, доброму лицу своему серьезное и даже нѣсколько озабоченное выражение. — Вы говорите, мы не умѣемъ пользоваться нашимъ положеніемъ; говорите, что если бъ были на моемъ мѣстѣ, то ни за что не стали бы жить въ деревѣ, когда вамъ тамъ скучно; но знаете ли, это самое положеніе, la position du seigneur, налагаетъ свого рода обязанности... да, великія обязанности, можно даже сказать, священныя обязанности! Земли, доходы—все это само по себѣ; управитель такой, какъ Karassin, которому я и мужъ довѣряемъ, также само по себѣ... Но у насъ есть также крестьяне, которые для насъ трудятся, работаютъ; мы должны, слѣдовательно, лично наблюдать за ихъ благо-состояніемъ: l'oeil du seigneur... vous savez!.. Хотя я знаю, имъ и безъ насъ нѣтъ никакихъ отягощеній, но при насъ все-таки имъ какъ будто веселѣе; они насъ такъ любятъ! наше присутствіе ихъ ободряетъ... et puis, comme de raison, cela flatte leur amour propre—за что же липать ихъ этого удовольствія? Ils le méritent bien!.. Нѣтъ, нѣтъ, мы не можемъ располагать собою, какъ бы хотѣли... il faut soumettre à certaines conditions — это необходимо! Повѣрьте, chère m-elle Louise, и въ нашемъ положеніи tout n'est pas couleur de rose, повѣрьте!..

На этомъ мѣстѣ Александра Константиновна была прервана стукомъ въ дверь.

... Это ты, Serge?

— Я. Можно войти?

— Войди, войди! весело сказала жена,—но что съ тобою? подхватила она, пристально всматривалась въ полное лицо Сергѣя Васильевича, которое хотя и не теряло своего обычнаго добродушія, но казалось, однакожъ, сильно недовольнымъ и нахмуреннымъ.

Сергѣй Васильевичъ молча попѣловалъ жену въ лобъ, попѣловалъ Мери, поклонился гувернанткѣ и, закинувъ руки за спину, принялся ходить по комнатѣ.

— Что съ тобою, мой другъ? повторила Бѣлицына.

— Ахъ! это ужасно! это невыносимо! это... это просто — я уже самъ не знаю, что дѣлать, у меня рѣшительно руки отнимаются! произнесъ Сергѣй Васильевичъ, какъ бы разговаривая самъ съ собою и еще значительнѣе ускоряя шаги.

— 204 —

— Но чтò же такое? спросила жена, тревожно слèдя за движением мужа.

— Не безпокойся, мой другъ, ничего не произошло особеннаго... Я такъ, меня возмущаетъ... Представь себѣ, подхватилъ Сергей Васильевичъ, — представь: опять этотъ мужикъ! опять онъ!.. это уже, наконецъ, действительно хоть кого возмутить!.. Опять онъ, опять этотъ мужикъ! заключилъ Сергей Васильевичъ, бросаясь на диванъ и досадливо подпирая голову ладонью.

— Но чтò же такое случилось? снова спросила Александра Константиновна.

— Oh, je suis horriblement ennuyé, ennuyé et découragé, въ одно и то же время! воскликнулъ помѣщикъ, мотая головой.—Это въ самомъ дѣлѣ ужасно: опять онъ! опять тотъ же мужикъ!..

— О комъ ты говоришь? Я, право, не понимаю, какой мужикъ?

— Да все тотъ же! тотъ! Неужели ты не помнишь? Это, кажется, не такъ, однакожъ, давно случилось... Однимъ словомъ, помнишь, недѣли полторы назадъ, когда мы хотели гулять въ любимую мою рощу...

— Ну, да, да!

— Помнишь, мы поймали мужика, нашего марынскаго мужика, который рубилъ огромную березу.

— Ахъ, да, да! онъ еще такъ испугался...

— При тебе, кажется, дѣло было, съ жаромъ подхватилъ Сергей Васильевичъ, — помнишь, какъ бросался мнѣ въ ноги, какъ просилъ, какъ умолялъ, чтобъ я простилъ его, какъ клялся и распинался, что никогда, во вѣки вѣковъ съ нимъ этого не случится... Я простилъ его. Помнишь, какъ даже я мягко, ласково, можно сказать, съ нимъ обошелся... Я даже не бранилъ его; напротивъ, я всячески старался внушить ему... Я даже сжалился надъ нимъ, когда онъ сказалъ мнѣ, что рѣшился рубить это дерево потому, что не было у него денегъ на лучины, я далъ ему цѣлковый... Кажется, довольно — а? Что жъ, ты думаешь, онъ сдѣлалъ — а? Ну, какъ, какъ ты думаешь?

— Право, не знаю...

— Je vous le donne en cent, je vous le donne en mille!

— Что же онъ такое сдѣлалъ?

— А вотъ чтò сдѣлалъ: сегодня, не далѣе, какъ часъ назадъ, онъ снова попался — и въ чемъ? гдѣ? какъ ты

— 205 —

думаешь? Онъ снова рубилъ дерево! подхватилъ съ возрастающею горячностью помѣщикъ,—рубилъ березу, и что всего ужаснѣе, рубилъ подлѣ самаго того дерева, у котораго мы поймали его!

Александра Константиновна сложила руки и подняла прекрасные глаза свои къ небу. Француженка всплеснула руками.

— Quelle inguttiratitudine! сказала она.

Даже маленькая Мери, слушавшая отца съ любопытствомъ, свойственнымъ ея возрасту, и та даже получила, казалось, самое невыгодное мнѣніе о душевныхъ свойствахъ марьинскаго крестьянина.

— Comme il est vilain cet homme! сказала она, надувая губки.

— Не правда ли! воскликнулъ Сергъй Васильевичъ,— это въ самомъ дѣлѣ ужасно! это значитъ: нѣтъ въ человѣкѣ ни стыда, ни совѣсти! Ноступокъ этотъ возмутилъ меня до нельзя...

— Полно, Serge; ты все это принимаешь слишкомъ къ сердцу... cela t'échauffe, ласково сказала жена,—по-моему, сердиться рѣшительно не стобить. Я бы, на твоемъ мѣстѣ, распорядилась вотъ какъ: приказала бы старостѣ и еще другимъ старшимъ взять этого мужика, отвести его въ рощу и, на томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ онъ рубилъ дерево, заставить его своими руками — да, своими руками посадить три березы—вотъ и все. Что съ ними церемониться! онъ этого не стобить!.. Да и береза не стобить, чтобы ты сердился.

— Вотъ всё вы, женщины, таковы! всё вы поверхностно такъ судите! произнесъ Сергъй Васильевичъ.— Неужто, ты думаешь, въ этомъ дѣлѣ меня сердить то, что срублена какая-нибудь береза? Дѣло вовсе не въ березѣ; дѣло въ моральной сторонѣ вопроса. Насажай теперь этотъ мужикъ хоть сто, тысячу березъ — фактъ, фактъ его безстыдства и недобросовѣстности все-таки будетъ существовать! И, главное, знаешь ли что? больно, что такие факты не исключеніе! подхватилъ онъ тономъ разсудительнымъ, хотя огорченнымъ,—да, не исключеніе! На каждомъ шагу почти встрѣчаешь поводъ къ разочарованію! Я совсемъ почти разочаровался! Не странно ли, въ самомъ дѣлѣ, что чѣмъ больше выказываешь снисходжденія, чѣмъ ласковѣе, внимательнѣе обходишься, тѣмъ хуже: все это обращается тебе же во зло... Горько со-

— 206 —

знаться, а это такъ! Особенно больно встрѣчать эту не-
благодарность... потомъ это ханжество. Посмотри, напри-
мѣрѣ: мужикъ работаетъ на барщинѣ, работаетъ онъ вяло,
неохотно, точно по принужденію какому-то... ты пока-
зался, онъ сейчасъ принимаетъ другой видъ, хлопочетъ,
суетится—с.ювомъ, желаетъ показать, что радъ для тебя
работать—и все такъ! вездѣ это притворство, это явное
равнодушіе къ пользѣ барина, который, между тѣмъ,
только и думаетъ, чтобъ сказать имъ что-нибудь ласко-
вое. Я не требую отъ нихъ невозможнаго, не требую,
напримѣръ, деликатности: деликатность есть уже слѣд-
ствіе утонченнаго образованія, и смѣшно даже было бы
ее требовать! Но не въ правѣ ли я ждать благодарности?
Это чувство такъ натурально: оно уже, такъ сказать, въ
самой природѣ человѣка; но даже этого чувства, именно,
благодарности, я нигдѣ не встрѣчаю! А, кажется, послѣ
того, чтò я для нихъ дѣлаю... Но, впрочемъ, чтò гово-
рить! Дѣло въ томъ, что это ужасно! Я совершенно раз-
очаровался! Я, право, начинаю даже падать духомъ, за-
ключилъ Сергѣй Васильевичъ, приподымаясь съ дивана и
снова принимаясь расхаживать по комнатѣ.

Александра Константиновна не возражала; къ великому сожалѣнію, она не находила ни одного факта, который, по силѣ своей, могъ бы смягчить мрачное воззрѣніе Сер- гѣя Васильевича и примирить его нѣсколько съ сельской жизнью; ей хотелось, однакожъ, его разсѣять; но какъ и чѣмъ разсѣять? Она сама хандрила, сама скучала; бла- годаря несносной дождливой погодѣ, сельская жизнь, о которой она такъ горячо мечтала въ Петербургѣ, начи- нала ей самой казаться невыносимою; она только скры- вала это отъ мужа и всически даже старалась ободрять его. Воспользовавшись минутой, когда Сергѣй Василье- вичъ, продолжавшій ходить по комнатѣ, сталъ къ ней спиною, она мигнула Мери и указала ей на отца; дѣ- вочка тотчасъ же соскочила со стула, подбѣжала къ отцу и начала къ нему ласкаться. Сергѣй Васильевичъ оста- новился, но только на минуту; онъ разсѣянно провелъ рукою по головѣ ребенка, потрепалъ его за подбородокъ, раза два вздохнулъ, подошелъ къ окну и задумчиво сталъ глядѣть на дворъ.

— Serge, ты, кажется, посылалъ вчера на почту? то-
ропливо спросила Александра Константиновна. Цѣль этого
вопроса заключалась въ томъ, чтобы какъ можно ско-

— 207 —

рѣе оторвать мужа отъ мрачной картины двора, обмывае-
маго дождемъ.

— Да, я посыпалъ на почту, сказалъ Сергъй Васильевичъ, продолжая смотрѣть въ окно,—человѣку давно бы даже слѣдовало вернуться изъ города, но, вѣроятно, его задержала погода, можетъ-быть даже, благодаря милому нашему климату, самая почта запоздала: эти проселки, это ужасно!..

— Oh, j’en sais quelque chose! neожиданно воскликнула
гувернантка. Она замѣтила, что во Франціи проселки во-
все не существуютъ; по словамъ ея, тамъ, где не было
шоссе, или желѣзной дороги, всѣ дороги обсажены топо-
лями, величественными кленами или виноградниками;
ѣдешь какъ словно въ раю!

— Э!.. произнесъ Сергъй Васильевичъ.

Воскликаніе было очевидно вызвано печальнымъ видомъ
двора и мыслью объ окрестныхъ проселкахъ, которые еще
рѣзче выставили прелѣсть французскихъ дорогъ, по кото-
рымъ онъ когда-то зѣдилъ. Онъ махнулъ рукою, нетерпѣ-
ливо повернулся спиною къ окну и встрѣтился съ гор-
ничной Дашей, иначе lady Furie, которая держала въ
рукахъ нѣсколько конвертовъ.

— Ба! письма! вымолвилъ внезапно-оживившійся Сергъй
Васильевичъ.

— Письма! письма! des lettres! воскликнули въ одинъ
голосъ остальные и радостно оружили Бѣлицына.

— Y-a-t’il quelque chose pour moi? спросила гувер-
нантка.

— Non... Но вотъ тебя два письма, а вотъ мнѣ также два.

— Allons, Méry, ne dérangeons pas papa et maman...

Француженка подала руку Мери, и объ отправились чи-
тать Sandford et Merton. Сергъй Васильевичъ и Александра
Константиновна расположились на разныхъ диванахъ, по-
свѣшно сломили печати и приступили къ чтенію.

— Представь себѣ, Serge, Нина Лушковская жинветъ на
той самой дачѣ, которую мы занимали прошлое лѣто! ска-
сала Бѣлицына, взглядывая на мужа.

— Неужто?.. Помнится мнѣ, Лушковскіе собирались
скить на Каменномъ остролу. Впрочемъ, они отischно сдѣ-
лали, что перемѣнили намѣреніе. Я былъ всегда того
мнѣнія, что для лѣта трудно найти что-нибудь лучше
Петербурга...

— Еще бы! Я рѣшительно завидую Нинѣ: ттò за прес-

— 208 —

лесь! Одно это море чего стойтъ! Надо согласится, одна-  
кожъ, что если можно гдѣ-нибудь жить пріятно—все равно,  
какое бы ни было время года—такъ это въ Петергофѣ!..  
Помнишь нашу петергофскую дачу? утромъ жили мы какъ  
въ деревнѣ: купались, гуляли; вечеромъ Єздили въ Верхній  
садъ на музыку... всегда кого-нибудь встрѣтишь. Я ни-  
когда не забуду прошлаго лѣта! довершила Александра  
Константиновна, задумчиво поглядывая на окно, за кото-  
рымъ шумѣлъ дождь и свистѣлъ вѣтеръ.

— Да, лѣто было прекрасное, замѣтилъ Сергей Ва-
сильевичъ, — можно даже сказать, замѣчательное было
лѣто! Помнится, всего разъ только шелѣ дождь, заключилъ
онъ, углубляясь въ чтеніе письма.

— Кто это тебя пишетъ? спросила, послѣ минуты мол-
чанія, Александра Константиновна.

— Сергей Сергевичъ.

— Какой?

— Завадскій.

— Ахъ, да! ну чтò онъ дѣлаетъ? гдѣ онъ?

— Что ему дѣ лается! Живеть себѣ припѣваючи, весе-
лится. Перехалъ въ Навловскъ...

— Что, кàкъ Павловскъ нынѣшнее лѣто?

— Оживленнѣе, чѣмъ когда-нибудь! пишетъ Завадскій. Княгиня Карновичъ давала, говоритъ, удивительный балъ, toute la société y a été... въ восторгѣ отъ Китти Курбской! Пишетъ, что завтра Єдетъ на балъ къ Шестовымъ. Никогда, говоритъ, такъ весело не проводилъ лѣта... Впрочемъ, что же ему и дѣ лать, если не веселиться? Вообще говоря, это одинъ изъ самыхъ положительно счастливыхъ людей: молодъ, богатъ, а главное то, что онъ не помѣщикъ. Это, по-моему, одно изъ самыхъ первыхъ условій, чтобъ быть счастливымъ—право, такъ! подхватилъ Сергей Васильевичъ какимъ-то апатическимъ тономъ, который даже безъ всего предыдущаго ясно могъ показать, что ему сильно прискучило Марьинское,—да, всё эти заботы помѣщика, зависимость его отъ какихъ-нибудь дождей и неурожаевъ, всё эти хозяйственные, скучные дрязги, на-конецъ самый моральный вопросъ: отвѣтственность каса-тельно благосостоянія крестьянъ... заботы, попеченія... заботы никогда почти не вознаграждаемыя, потому что вездѣ почти встрѣчаешь одну неблагодарность, грубость... да, все это не существуетъ для Завадскаго!.. Вотъ еще новость: Пѣтуховъ сдѣланъ камеръ-юнкеромъ! заключилъ

— 209 —

Сергей Васильевичъ глухимъ голосомъ, и снова углубился въ чтение письма.

Александра Константиновна не сдѣлала ни малѣйшаго замѣчанія касательно послѣдней новости; она была очень ею недовольна; письмо Завадскаго уже само по себѣ должно было усилить хандру Сергѣя Васильевича: онъ такъ пріквыкъ къ Петербургу, такъ любить его! (Александра Константиновна судила по собственнымъ своимъ чувствамъ). Очень нужно еще было писать объ успѣхахъ Пѣтухова! Впрочемъ, добродушное, бѣлокурое лицо Сергѣя Васильевича, склоненное надъ письмомъ, достаточно выражало состояніе его мыслей; оно ясно говорило о положеніи человѣка, вынужденнаго закабалить себя въ глуши и терять драгоцѣнное время. Опечаленная своими наблюденіями, Александра Константиновна рѣшилась ни слова не говорить мужу о второмъ письмѣ. Оно также было отъ молодежькой свѣтской дамы, пріятельницы Бѣлицыныхъ; свѣтскан дама называла Бѣлицыныхъ пустынниками, отшельниками, описывала въ самыхъ соблазнительныхъ краскахъ дачную петербургскую жизнь, говорила, что общий голосъ ихъ кружка тотъ, что для полнаго удовольствія недостаетъ только Бѣлицыныхъ; очень мило смѣялась надъ морковью, горохомъ и капустой, которыея, по словамъ ея, должны были сѣять съ утра до вечера Бѣлицыны; убѣдительно упранишьала ихъ бросить всю эту дрянь иѣхать въ Петербургъ, чтобы полюбоваться блескомъ мѣсяца въ Финскомъ заливѣ. Жизнь свѣтской дамы не проходила, одинаковъ, въ однихъ удовольствіяхъ (такъ значилось въ концѣ ея письма); она занималась также дѣломъ: разъ въ недѣлю покидаетъ она берега Невы, отправляется въ душную столицу и лично наблюдаетъ за передѣлкою парадныхъ комнатъ въ своемъ домѣ; особенно многое хлопотъ стойтъ ей ея гостиная, во вкусѣ Людовика XV; архитекторъ отличился—это правда; но, благодаря именно строгому выполненію стили гостиной, слѣдуетъ украсить ее саксонскими куклами, которыея такъ рѣдки теперь. Свѣтская дама совершенно измучилась, разъѣзжая по магазинамъ. „Представьте себѣ, chère Aléxandrine (этимъ заключалось письмо ея), хлопочу съ утра до вечера, когда бываю въ городѣ, и результатомъ этихъ хлопотъ бываю иногда всего одна какая-нибудь куколка, а ихъ надо не менѣе сорока! jugez de mon désappointement...“

Послѣднія строчки окончательно убѣдли Александру

Сочиненіа Д. В. Григоровича. Т. VI.

14

— 210 —

Константиновну не сообщать мужу о письмѣ приятельни-
цы; это значило бы положить налиць на больную рану
Сергѣя Васильевича, который вотъ уже третій годъ обѣ-
щаетъ женѣ отдѣлать гостиную именно во вкусѣ Людо-
вика XV. и каждый разъ откладываетъ это намѣреніе.
Къ счастію, Сергѣй Васильевичъ не полюбопытствовалѣ
даже спросить объ этомъ второмъ письмѣ; у него также
было свое второе письмо и, какъ казалось, ему также не
хотѣлось, чтобъ жена знала о его содержаніи; желаніе
это такъ было сильно, что онъ не далѣ ей опоминаться и
торопливо вышелъ изъ комнаты. Все это было совершенно
въ порядке вещей: ему писалъ приятель, общій знакомый
его и жены; приятель извѣщалъ Сергѣя Васильевича, что
только-что получилъ наспортъ и... вмѣстѣ съ женою,
дѣтьми и гувернанткой за границу. Принимая въ сообра-
женіе собственныя чувства и стремленія, (Сергѣй Василь-
евичъ не сомнѣвался, что жена сильно скучаетъ въ Марыин-
скомъ; скука ея искоторымъ образомъ лежала на его со-
вѣстіи; имъ, по-настоящему, точно такъ же слѣдовало бы
пхать нынѣшнее лѣто за границу; дѣло совсемъ даже
было рѣшено, но — увы! карточныя увлеченія помѣшали
потѣдкѣ, точно такъ же, какъ помѣшали они исполнить это
намѣреніе прошлое лѣто и даже лѣто третьяго года; по-
слѣдняя зима заставила даже Сергѣя Васильевича посѣ-
тить Марыинское и прожить тамъ лѣто... Проникнутый
всѣми этими соображеніями, онъ рѣшился солгать о со-
держаніи письма, въ случаѣ, если спросить о немъ Алекс-
андра Константиновна. Весьма натурально, письма эти
и мили, ими возбужденныя, способствовали только къ
тому, чтобъ успѣить хандру марыинскаго помѣщика.

— Monsieur a quelque chose... замѣтила въ тотъ же
вечеръ француженка.

— Il est très préoccupé, возразила Александра Констан-
тиновна, по подумала въ то же время: „Воже мой! что
бы такое сдѣлать, чтобъ его разсѣять? Вѣдный мой Serge
скучаетъ, умираеть отъ скуки!" Съ той же минуты она
являлась передъ нимъ не паче, какъ съ веселымъ, улы-
бающимся лицомъ, и всѣдески старалась развлекать его.
Нобѣда Александры Константиновны надъ собою не
успоконула отъ Сергѣя Васильевича; скука поневолѣ
дѣлала его наблюдательнымъ; онъ оцѣнилъ поступокъ
жены, но эта самая оцѣнка, вмѣсто того, чтобъ его по-
радовать, отозвалась въ душѣ его мучительнымъ рас-

— 211 —

кальньемъ и впутренно, еще сильнѣе, расположиа къ
хандрѣ: ему не переставали приходить въ голову кой-
какіе промахи и карточныя увлеченія, которые заставили
его закабалить жену въ скучную деревню, вмѣсто того,
чтобъ везти ее за границу. Маръинское становилось день-
ото - дня невыносимѣе Серѣю Васильевичу; вмѣстѣ съ
этимъ помѣщичья жизнѣ явилялась передъ нимъ въ самомъ
невыгодномъ свѣтѣ; онъ почти не выходилъ изъ кабинета
свого прадѣда, хотя погода давно разгулялась и столи
ясные, прекрасные дни; катанье въ лодкѣ, уженье, про-
гулы въ рощѣ, чай въ лѣсу — словомъ, всѣ увеселенія,
какія только придумывала Александра Константиновна,
нимало не плѣяли Серѣя Васильевича; онъ всегда отка-
зывался, говоря, что обремененъ занятіями. Чтобы оправ-
дать слова свои, онъ, дѣйствительно, разъ двадцать въ
день посылалъ за старикомъ Герасимомъ. Но, Боже, какая
была разница между теперешними бесѣдами Серѣя Ва-
сильевича съ управителемъ и прежними! Въ прежнихъ
бесѣдахъ вездѣ выставлялся кипучій хозяинъ, который
такъ вотъ и порывался къ дѣятельности и не зналъ ей
предѣла; теперешнія бесѣды имѣли характеръ апатическій
и вмѣстѣ съ тѣмъ разыгражденный. Ничто не дѣалось
такъ, какъ хотелось Серѣю Васильевичу; духъ недоверія
и противорѣчія прогадывалъ въ каждомъ его словѣ. Объ-
являлъ ли Герасимъ о томъ, что сегодня скoшено десять
десятиņъ луга, Сергѣй Васильевичъ находилъ, что это
очень мало, что мужики. вмѣсто того, чтобъ косить, играю
вѣрно въ свайку или въ баōки.

— Помилуйте, сударь, возможно ли это дѣло? говорилъ
Герасимъ, быстро вращая за спиною большинами пальцами
руки, что, какъ извѣстно, дѣалъ онъ, когда находился
въ недоумѣніи.

— Очень возможно! возражалъ Сергѣй Васильевичъ,—
мужики всегда такъ, когда на барской работе: это, раз-
умѣется, не своя работа—барская, доверилѣ онъ ирони-
чески, и все въ томъ же родѣ, такъ что Герасимъ Ава-
пасьевичъ, возвращаясь къ своимъ дроздамъ и чиникамъ,
разводилъ только руками и заботливо потряхивалъ сѣдою
гладко обстриженною головою.

„Нѣтъ, папенька не таковъ былъ!“ разсуждалъ всегда
самъ съ собою старикъ,— „не таковъ былъ папенька!..
Также вельможа былъ, а между тѣмъ насчетъ, то-есть, и
въ хозяйствѣ только зналъ!.. былъ, примѣрно, настоящимъ

14*

— 212 —

хозяйнимъ... Впрочемъ, этотъ еще молодъ! По молодости, выходить; къ тому же и не привыкъ... а главное, выходить, больше по молодости!" заключалъ старицкъ, посвященный когда-то Сергъя Васильевича на рукахъ и потому считавший его очень молодымъ даже въ тридцать семь летъ.

Порѣшивъ такимъ образомъ съ дѣлами, Сергъй Васильевичъ являлся въ гостиную или на террасу, куда обыкновенно собирались вечеромъ.

— Ты, кажется, усталъ, Serge, говорила Александра Константиновна, съ нѣжнымъ участіемъ глядя на мужа, который тяжело опускался въ кресло, утирая лобъ платкомъ, и уныло вращалъ глазами.—Tu devrais te reposer, mon ami! продолжала она,—право слѣдовало бы отдохнуть! Всѣ эти хлопоты, заботы—все это тебя утомило... ты даже похудѣлъ.

— Нельзя же, душа моя, возражалъ Сергъй Васильевичъ, подпирая голову ладонью и вздыхая, — никакъ пользу. Безъ хлопотъ ничего на свѣтѣ не бываетъ, и, паконецъ, мое положеніе этого требуетъ... c'est pour ainsi dire. mon devoir!..

— Милый! нѣжно подхватывала Александра Константиновна, протягивая мужу руку и пожимая ее,—но все таки я нахожу, ты слишкомъ себя безпокоишь, слишкомъ принимашь все это къ сердцу. Послѣ того, чтò ты сдѣлалъ для имѣнъ, ты, кажется, въ правѣ отдохнуть: тебя необходимы развлеченья, c'est plus sérieux que tu ne le pense—такая жизнь действуетъ даже на расположеніе твоего духа. Знаешь, Serge, мнѣ даже приходить въ голову иногда, что ты себя пересиливаешь... tu n'est pas apprécié—ты самъ это чувствуешь; тебя, кажется, самая эта деревня какъ будто надоѣла...

— Мне? вотъ новости! напротивъ, съ принужденнымъ удивленіемъ перебивалъ Сергъй Васильевичъ,—я и не думаю скучать; мнѣ даже скучать здѣсь некогда... П, паконецъ, мало ли что я тебя говорю: le devoir avant tout! Если есть обстоятельство, которымъ я недоволенъ, которое меля безпокоитъ, такъ это то, что я тебя завезъ въ эту глушь. Вотъ ты такъ скучаешь—это несомнѣно, и я не понимаю только...

— Чего ты не понимаешь? перебивала жена съ замѣтнымъ волненіемъ и краснѣя.

— Не понимаю, зачѣмъ ты не говоришь мнѣ объ этомъ.

— Нѣтъ, ты рѣшительно хандришь! восклицала Але-

— 213 —

КСАНДРА КОНСТАНТИНОВА, ДБЛАЯ НАДЪ СОБОЮ УСПІЕ И СМЬЯСЬ. — Да знаешь ли ты, что я въ совершенномъ восхищеніи отъ деревни? Нельзя же, согласись самъ, нельзя быть всегда веселой; но въ душѣ я совершенно счастлива и наслаждаюсь. Если есть у меня работа, такъ это одно только: мнѣ именно кажется, что мы здѣсь скучаешь, заключила она, между тѣмъ, какъ гувернантка суетливо отходила къ окну или спускалась въ садъ и, дѣлая видъ, что разсматриваетъ гвоздику, посмѣивалась въ платокъ.

Такого рода объясненія повторялись почти каждый день между супругами. Сергей Васильевичъ всячески старался убѣдить жену, что она скучаетъ; Александра Константиновна убѣждала мужа, что сельская жизнь ему въ тягость; и непзвѣстно, когда бы открылась пистина, можетъ быть даже Бѣлицыны продолжали бы страшно скучать тайно другъ отъ друга до глубокой осени, если бъ одно обстоятельство не развязало этой маленькой комедіи, которую разыгрывали мужъ и жена. Какъ-то утромъ (это было въ послѣднихъ часахъ поля) пришла баба съ больнымъ ребенкомъ. Доложили Александрѣ Константиновѣ. Бѣлицына, съ свойственною ей добротою, на которую нимало не дѣйствовала неблагодарность крестьянъ, поспѣшила выйти въ переднюю; она заботливо освѣдомилась о болѣзни ребенка: ребенокъ вотъ уже пятый день какъ не стѣтъ, не пьетъ, жалуется на боль въ глазахъ, чешется и кричить благимъ матомъ. Александра Константиновна приказала раскрыть его: ребенокъ былъ красенъ какъ ракъ, только что вынутый изъ кастрюли. Въ эту самую минуту, Сергей Васильевичъ, гулявшій съ сигарою по залѣ, вошелъ въ переднюю. Онъ въ это утро, казалось, особенно хандрилъ. Взглянувъ на ребенка, Сергей Васильевичъ испустилъ восклицаніе, схватилъ жену за руку и быстро отодвигнулъ ее назадъ.

— Помилуй, что ты дѣлаешь! проговорилъ онъ торо- пливо,—Бога ради!.. у этого ребенка, кажется, скарла- тинъ! Еспомни о Мери: болѣзнь эта страшно прилип- чива... Ахъ, Боже мой! Бога ради, моя милая, уходи скоп- рѣе! примолвилъ онъ, выглядывая изъ дверей залѣ, гдѣ, вся въ страхѣ, стояла жена его.—Не бойся, моя милая, это ничего, ребенокъ твой выздоровѣетъ... и только боюсь, чтобъ болѣзнь его не пристала къ барынѣ. Бога ради уходи только и успокойся: я сію же минуту пошлю за докторомъ. Quelle imprudence! заключилъ онъ, возра-

— 214 —

щаясь къ женѣ, которая рѣшительно не знала, чтò съ
собою дѣлать.

Онъ успокоилъ ее, сказалъ, чтобъ Мери тотчасъ же
увели наверхъ и не пускали на воздухъ, позвонилъ и
вѣтѣлъ, чтобъ немедленно верховой скакалъ за докторомъ.

— Надо убѣдиться, точно ли это скарлатинъ, говорилъ
Сергѣй Васильевичъ озабоченнымъ тономъ и суетливо рас-
хаживая по всѣмъ комнатамъ.—Quelle imprudence! Quelle
imprudence!.. повторялъ онъ черезъ каждыя пять минутъ.

Предоставляю вамъ судить о безпокойствѣ, которое
овладѣю Бѣлицыными, когда докторъ, осмотрѣвъ боль-
ного ребенка, объявилъ, что у него точно скарлатинъ.

— Болѣзнь дѣйствительно очень приличива и не-
совѣмъ безопасна, сказалъ докторъ.—Нѣтъ теперь сомнѣ-
пія, что дѣти вашей деревни переболѣютъ; впрочемъ,
теперь лѣто и болѣзнь легче перенести.

— Ахъ, докторъ, что вы!.. что вы!.. это укасно меня
безпокоптъ, перепоптъ Сергѣй Васильевичъ.

Онъ позвонилъ и сказалъ, чтобъ тотчасъ же попросили
къ нимъ Гуизу Карловну.

Je viens seule, Mery a un peu mal à la tête, ска-
зала гувернантка, весело подпрыгивая передъ докторомъ.

Александра Константиновна упала на стулъ. Сергѣй
Васильевичъ вспилеснулъ руками. Минуту спустя, Бѣли-
цыны, докторъ и гувернантка были уже наверху и стояли
передъ постелью Мери.

— О, это ничего, успокойтесь, сударыня, сказалъ док-
торъ,—решительно ничего... нѣтъ даже признаковъ пи-
какихъ, такъ, маленькій приливъ крови къ головѣ, при-
мочилъ онъ, обращался къ Бѣлицыной, которая спѣла
какъ растерянная.

Внезапно пухлое, добродушное лицо Сергѣя Васильевича
просіяло, просіяло какъ словно потолокъ раскрылся, и
черты его озарились лучомъ солнца.

— Докторъ, сказалъ онъ,—докторъ, можетъ ли она
выдержать дальную дорогу? (Тутъ онъ указалъ на Мери).
Ручаетесь ли вы, что она выдержитъ путешествіе..

— Безъ сомнѣнія! сказалъ докторъ.

— Mélancrline, мы Ъдемъ, Ъдемъ мгновенно! восклик-
нулъ Сергѣй Васильевичъ и, не дожидался возраженія,
побѣгалъ внизъ отдавать приказанія.

Вмѣтъ все засуетились въ домъ; изъ дома суета пере-
міла въ лабиринтъ, гдѣ жили дворовые, оттуда суста пере-

— 215 —

летѣла въ деревню. Только и слышно было кругомъ:
„Господа уѣзкаютъ... Ђдутъ господа... бары въ Питеръ
Ђдутъ!“

Къ вечеру, маленькая Мери весело уже прыгала подлѣ
гувернантки, которая водила ее по салу прощаться съ
любимыми мѣстами; это обстоятельство тотчасъ же воз-
вратило спокойствіе Александрѣ Константиновѣ и она
дѣятельно принялась набодать за укладкою. Сергей
Васильевичъ, между тѣмъ, заперся въ кабинетѣ и бесѣ-
довалъ съ Герасимомъ. Сначала старикъ, ошеломленный
поспѣшностью отъѣзда, закинулся было о томъ, что не
лучше ли Сергѣю Васильевичу подождать поѣха; онъ
намекнулъ о необходимости привести къ окончанію кой-
какія хозяйственные постройки; но Сергей Васильевичъ
ужасно разсердился. Онъ сказалъ, что здоровье дочери
для него дороже всего на свѣтѣ и проч. Впрочемъ, сердце
помѣщика такъ же быстро угомонилось, какъ и закинѣло.
Онъ обнялъ старика, благодарилъ его за хлопоты, тре-
палъ по плечу, называть воркуномъ и дядей, и тутъ же
сообщилъ ему нѣсколько проектовъ касательно устройства
Марынскаго, проектовъ, которые онъ намѣренъ привести
въ исполненіе будущее же лѣто; теперь и деньги ему
нужны, да и времени у него пѣтъ этимъ заняться.

Убѣдившись окончательно въ здоровыя дочери, не со-
миѣвалось теперь, что она безъ всякой опасности можетъ
пуститься въ путь, Сергей Васильевичъ повеселѣлъ уже
въ такой степени, что каждый, казалось, кто подходилъ
къ нему, дѣлался тотчасъ же веселъ. Благодаря этой ве-
селости, самый образъ мыслей помѣщика, самое воззрѣніе
на предметы стали яснѣе, радушнѣе и мягче. Онъ по-
ручилъ Герасиму благодарить крестьянъ; сказалъ, что
очень доволенъ своими марынскими мужичками; каждый
изъ мужиковъ, который подходилъ къ нему въ этотъ ве-
черъ, оставался въ полномъ удовольствіи: одному Сергѣй
Васильевичъ приказывалъ дать ржи на посѣвъ, другого
снабжать овсомъ—словомъ, выказалъ себя истинно-бла-
годѣтельнымъ помѣщикомъ.

На другое утро, когда къ парадному крыльцу поданы
были дормезъ и сопровождавшій его тарантасъ для по-
вара и другихъ людей, на красномъ дворѣ повторилась
опять прощальная сцена между дворовыми и господами.
Какъ тогда, такъ и теперь, одно изъ главныхъ действую-
щихъ лицъ этой сцены былъ опять-таки вертлявый дво-

— 216 —

ровый мальчикъ съ бѣлыми, какъ ленъ, волосами и вес-
нушками, по красному, какъ огонь, лицу; какъ ни отти-
рали его въ толпѣ, окружавшей помѣщиковъ, сколько ни
получалъ онъ толчковъ и треуховъ, онъ все-таки протис-
кивался впередъ, и не могла Александра Константиновна
протянуть руки безъ того, чтобъ этотъ мальчикъ не при-
палъ къ ней съ какимъ то остервенѣлымъ азартомъ. На-
конецъ Бѣлицыны усѣлись въ экипажъ. Сергей Василье-
вичъ послать привѣтный знакъ Герасиму, сказалъ: „прощай,
старикъ!“ — и лошади тронули.

Снова передъ каждой избой Марьинскаго показался
народъ (кромѣ, разумѣется, избы Лапши; она до сихъ
поръ была не продана и стояла пустая); снова мелькнула
па солнцѣ омбрелька Александры Константиновны и соло-
менная шляпка Мери, которой фрапцуженка не переста-
вала говорить: „mais saluez donc! Mery, mais saluez donc!.“
и снова Сергей Васильевичъ и жена его не переставали
посылать поклоны, одинъ на правую сторону улицы, дру-
гая—на лѣвую. Когда экипажи выбѣхали за окопицу и стали
подыматься въ гору, Сергей Васильевичъ и Александра
Константиновна обернулись назадъ и бросили прощаль-
ный взглядъ на домъ и на марьинскій народъ, толнив-
шійся у окопицы. Веселость, сіявшая въ чертахъ ихъ
паканунѣ и въ продолженіе всего пынѣшняго утра, какъ
будто на минуту пропала; они казались растроганными.

— Ces braves gens! произнесла Александра Константи-
повна, торопливо вынимая батистовый платокъ изъ бокового
кармана.

— Да, подхватилъ прищуриваясь, Сергей Василье-
вичъ,— грѣхъ сказать, въ нашемъ положеніи... la position
du seigneur... есть много утѣшительнаго.

Полень этого оба выразительно пожали другъ другу руку
и уже веселая бесѣда о Петербурѣ, объ островахъ, да-
чахъ и ожидавшихъ ихъ тамъ удовольствіяхъ не пре-
рывалась во всю дорогу.

II.

Паромъ.—Тяжелый путь.

Полень. Солнце жжетъ невыносимо. На небѣ, раска-
ленномъ и сверкающемъ, такъ что смотрѣть больно, ни
облачка. Отблескъ отвѣсныхъ солнечныхъ лучей на гли-
листой пашнѣ невольно заставляетъ щуриться и отвора-

— 217 —

чиваться; но всюду, куда ни устремляются утомленные
глаза, всюду стелется сыпучая раскаленная почва. Воз-
духъ недвиженъ. Хотя пора теперь самая рабочая и весь
народъ, отъ мала до велика, въ полѣ, однакожъ окрест-
ность погружена въ мертвое, тяжелое молчаніе; сколько
ни прислушивайся — живого звука почти не услышишь.
Все живущее какъ словно плашмя припало куда-то, за-
билось, завалилось и боится поднять голову, чтобъ не
спалить волосъ и не обжечь носа. Слышно только время отъ
времени, какъ въ ближайшихъ межахъ и по окраинъ до-
роги лопаются назрѣвшіе стручья и пострѣливаютъ своими
сухими, какъ дробь, зернами. Въ настоящее время житье
однимъ лишь оводамъ да мухамъ; зной такъ силенъ, что
даже лошадиные хвосты движутся вяло; оводъ безнака-
занно можетъ припадать къ шкурѣ своей зеленой стекля-
нистой головкой и вонзать свое жало въ ребро, спину и
ноздри животнаго; бѣдная кляча стоитъ недвижно: рас-
тоныривъ ноги, свѣсивъ костлявую голову къ пыльной,
поблекшей трябѣ, она ко всему безчувственна и ни о чемъ
не думаетъ; равнодушіе ея не нарушается даже присут-
ствіемъ двухъ-трехъ грачей, которые, какъ словно почуявъ
скорую добычу, Богъ-вѣсть откуда вдругъ явились, плавно
расхаживаютъ и такъ лоснятся на солнцѣ, что кажутся
вспотѣвшими до послѣдняго перышка. Но если такъ злы
мухи и оводы, то, наоборотъ, самыя свирѣпыя собаки
(кромѣ бѣшеныхъ, разумѣется) смирны теперь какъ тѣлки;
забившись куда-нибудь подъ навѣсъ, да тамъ еще подъ
телѣгу, онъ безотрадно вращаютъ вокругъ глазами и
переносять изъ стороны въ сторону длинный языкъ, съ
котораго каплетъ слюна. Но не только тяжко дышать
подъ навѣсами и въ клѣтушкахъ, не только сохнетъ
языкъ и липнетъ рубаха въ самой глухой чащѣ лѣса,
жаръ донимаетъ даже подлѣ воды, у береговъ рѣкъ и
даже на самой рѣкѣ. Примѣромъ этого можетъ служить
паромщикъ Власъ: онъ снялъ съ себя кафтанъ, снялъ
саноги, снялъ рубашку и сѣлъ, думая, авось легче будетъ,
сѣлъ, свѣсивъ ноги за-бортъ; пробовать онъ также со-
сунуть, авось часа черезъ два жаръ сoudеть — нѣтъ, не
сится, добрѣ ужъ очень пárить! Отъ нечего дѣлать,
вынулъ онъ изъ бокового кармана шароваръ трубочку,
длиною въ палецъ и величиною въ наперстокъ, насыпалъ
туда свѣжей махорки, похожей на пыль, и запалить; по
первый глотокъ дыма обжетъ его какъ огонь; онъ плю-

— 218 —

пулъ, выколотилъ пепелъ въ воду и обратился къ това-
рищу, который лежалъ въ полушубокъ на див парома, не
то спалъ, не то нѣтъ, и представлялся какимъ-то совер-
менно развареннымъ человекомъ.

— Сѣвка, сыми, говорятъ, полушубокъ-то... лѣшій! скажалъ Власъ.

Сѣвка с двинулъ только брови и оттонырилъ нижнюю
губу, чтобъ отогнать муху, которая сѣла ему на носъ.

— Чортъ! сыми полушубокъ-то... вишь, такъ легче!
повторилъ Власъ, шлепая себя ладонями по обнаженнымъ
ребрамъ.

— А чево его сывать-то? вымолвилъ наконецъ Сѣвка,—
все одново потѣть-то.

Не только воздухъ, но самая вода, казалось, сильно
нагрѣта. Неподалеку отъ того мѣста, гдѣ стоитъ паромъ,
изъ-за кустовъ выбѣрала какая-то баба, боязливо огля-
нулась направо и натѣво, и вошла въ рѣку; пригнувшись
раза два грудью къ водѣ, она снова глинула направо и
натѣво, вернулась въ кусты и, одѣвшись, пошла къ оли-
жайшему полю ржи, которую насквозь, до самаго корня,
пронизывало солнечными лучами. Тамъ жужкали одни
кузнечки, скакавшіе съ травки на травку и падавшіе
обыкновенно каждый разъ на спинку. Что жъ касается
до людей, они всѣ лежали пластомъ, подкатившись къ
самому краю сжатаго хлѣба, не трогали ни однимъ чле-
помъ и приводили на память листья хрустальнаго деревца,
покрытые сверху до низу сверкающими камнями.

Къ ручьмъ отдаленныхъ лощинъ пригнали стада; но
и тамъ допомываютъ ихъ солнце и ядовитыя желиты мухи;
въ затишьи, подъ кустами лозняка, тамъ, гдѣ внадаютъ
ручь въ рѣчку и гдѣ роями носятся синія и изумрудныя
"коромыста" съ кисейными крыльями, тѣсно жмется рыба;
по сосѣдству, заливали въ воду по самое брюхо лошади и
стоять какъ окаменѣлия; злачная, сочная трава залив-
ныхъ луговъ, которую скосили часа два назадъ, хрустить
уже подъ ногами, подымается ворохомъ, пучится и торчмя
становится; воздухъ, напитанный землиными и раститель-
ными испареніями, которые усиленно тянется солнце, такъ
тяжелѣ, что пыль, задѣтая подошвой, смишается калъ не-
сокъ; она лежитъ увѣсистой периной и подняться не мо-
жеть; а если и подымутъ ее телѣжныя колеса, она стоить
неподвижнымъ золотымъ облакомъ, въ которомъ захваты-
ваетъ дыханье, помрачаются мысли и ослабѣваютъ члены,

— 219 —

и безъ того уже обезоплённые тяжкой духотою и зноемъ. Словомъ, такая жара — дѣваться некуда; залѣзь бы, какъся, на дно колонда, обложилъ бы себя льдомъ и сидѣлъ бы тамъ до солнечнаго заката!

Ясно, что въ этотъ знойный полдень, одна горькая неволя или крайняя нужда могли заставить человека идти или хать. Не знаю, та и ли другая причина понуждала знакомыхъ намъ нищихъ, но только именно въ эту пору можно было ихъ встрѣтить на дорогѣ къ большой речь и парому, о которомъ мы вскользь упоминули. Они, впрочемъ, медленно подвигались; всѣ молчали; изрѣдка развѣ тотъ или другой перекидывался словомъ. Даже самъ вescельчакъ, слѣпой Фуфаевъ, пріунылъ казалось; но не усталость и, еще менѣе, жаръ дѣйствовали на неутомимую веселость Фуфаева. Жаръ внутренній, который почти всегда поддерживалъ въ себѣ слѣпой съ помощью крѣпкихъ напитковъ (добываніе ихъ было, можно сказать, единственнойю цѣлью его существованія), жаръ этотъ былъ всегда такъ силенъ, что Фуфаевъ оставался уже нечувствителенъ къ наружному. Меланхолія Фуфаева (если только можно назвать этимъ словомъ настроеніе духа, возбуждавшее въ слѣпомъ неодолимое желаніе расплюснуть ку Zakomъ пось Верстана), меланхолія его истекала изъ другихъ причинъ. Ему не шутя становилось жаль вожака своего Минку, который изнемогалъ положительно. Вѣдный мальчикъ едва-едва передвигалъ ногами, а между тѣмъ, слѣпой съ утра еще освободилъ его отъ сумы и полушубка; Фуфаевъ несъ все это на плечахъ своихъ; несколько разъ принужденъ онъ былъ брать въ охапку самого ребенка и нести его заодно съ мѣшками. Фуфаевъ съ самаго утра нещадно ругалъ Верстана, неоднократно убеждалъ его обождать хоть одинъ день и принять въ разсуждение ослабѣвшаго, хвораго мальчика—все было напрасно.

— Оставайся, пожалуй, говорилъ Верстанъ,—а мы пойдемъ: намъ недосугъ...

Фуфаевъ никакъ не могъ оставаться одинъ; что сталъ бы онъ дѣлать безъ Верстана, да еще съ больнымъ вожакомъ? Не будь онъ слѣпъ, ну, тогда другое дѣло. Въ теперешнемъ положеніи его это было невозможно, тѣмъ боliche невозможно, что и дядя Мизгирь былъ на сторонѣ Верстана.

— Ну, Машка, говорилъ Фуфаевъ каждый разъ, какъ съ мальчикомъ дѣлалось что-то въ родѣ дурноты и онъ

— 220 —

вынужденъ былъ брать его на руки или взваливать на спину, при чемъ пухлое лицо слѣдного дѣлалось багро-вымъ и потъ лилъ ручьями,—ну, Мишутка, хошь тяжесть въ тебе не пуще велика, корка одна, въ чемъ только душа держитъ! и все одно, связать ты меня... шибко связалъ! будешь ли помнить мою родительскую заботу — а? будешь ли, пострѣлъ, поминать меня, какъ номру?

— Смотри, не тебѣ ли придется поминать его: это дѣло въ риѣе будетъ! примолилъ Верстанъ, черты котораго, напитыя пылью, казались еще жестче и суровѣе. — Ну, ты, полно тебѣ оборачиваться-то, аль самъ упасть собирашься? я вѣдь не понесу, какъ разъ на доротѣ брошу! заключалъ послѣ каждой рѣчи нищій, понукал Цетю, который ишелся впереди и время отъ времени оставалівается, чтобъ обратить къ бѣдному, изнемогающему товарину покрытое потомъ лицо (впрочемъ, трудно было разобрать, потъ или слезы такъ обильно текли по щекамъ Цети).

Во всей этой компании всѣхъ покориѣе и спокойнѣе былъ дядя Мизгирь. Заръ на него какъ будто не дѣйствовалъ; впрочемъ, и дѣйствовать было не на что: одинъ сухія кости, прикрытыя сухою кожей! Ходьба во вское время года, во вскую пору — была ему въ привычку. И думать ему обо всемъ этомъ было даже некогда; мысли его неотлучно прикованы были къ опутѣ лѣвой ноги, скрывавшей драгоцѣнныя ассигнаціи и деньги, которая такъ пытняли Верстана и о которыхъ Верстанъ думалъ даже въ настоящую минуту; но дядя Мизгирь не подозрѣвалъ этого; онъ чувствовалъ только — и пріятно было ему это чувство—что серебряные рубли его сильно напагло солцемъ, даже сквозь опучи, и заключалъ изъ этого, что солце, должно быть, припекло добрѣ дюжѣ.

— Дѣдушка! воскликнулъ неожиданно Цетя, глядѣв-пій нѣсколько минутъ въ бокъ по направленію къ Фу-фаеву,—дѣдушка, Миша опять валится!..

— О, собаки васъ щы! проворчалъ Верстанъ, досад-ливо стуча дубиной въ землю.

— Эй, слышь, стой! погоди! крикнулъ въ то же время Фуфаевъ, подхватывая Мишу, который безъ чувствъ упалъ ему на руки,—эка напасть!.. эй, слышь, Мишка... слышь, вставай!.. вѣдь я те взаправду брошу...

— Дѣдушка, касатель! дѣдушка, не бросай! мы вмѣстѣ его пoneсемъ... онъ скоро очперся... опять пойдетъ! закри-

— 221 —

чалъ Петя, забывая въ эту минуту весь страхъ, внуша-
мый Верстаномъ, и бросаясь къ Фуфаеву.

— Назадъ! сурово произнесъ Верстанъ.

Петя остановился, какъ вкопанный; глаза его, полные
слезъ, съ мольбою устремились къ Верстану, но онъ пи-
чего не посмѣлъ сказать ему; онъ не посмѣлъ даже громко
зацпакать и стоялъ, плотно сжавъ губы, которые судо-
рожно изгибаллись. Такъ какъ угроза оставить мальчика
на дорогѣ, угроза, вырвавшаяся у слѣпого въ первую ми-
нуту досады, нисколько не подѣствовала на то, чтобъ
привести въ чувство Мишу, Фуфаевъ ощупалъ палкой
окраину дороги и посадилъ на нее мальчика. Голова
мальчика опрокинулась назадъ; онъ опустился на траву;
мертвенная блѣдность покрывала лицо его, на которомъ
не было признака жизни; однѣ тонкія ноздри слегка вздра-
гивали; зубы ребенка были плотно стиснуты; кой-гдѣ на
губахъ виднѣлись слѣды запекшейся крови.

— Ну, что, долго ли намъ такъ стоять-то? произнесъ
Верстанъ, выглядывая изъ-подъ шершавыхъ, мрачно на-
висшихъ бровей.

— Эхъ!.. эхъ-ма!.. слышь... какъ быть-то? вымолвилъ
Фуфаевъ, который, быть-можетъ, первый разъ въ жизни
не чувствовалъ потребности выкинуть какую-нибудь ско-
морошную штуку.

— Говорилъ, не бери! говорилъ: не по насъ малый-то!
не осилить—ничего, молъ, нестоющій! сказалъ Верстанъ.

— Да кто жъ его зналъ! Эхъ, слышь, какъ быть-то?
слышь, подхватилъ Фуфаевъ, — не бросить же его вза-
правду на дорогѣ... вѣдь христіанская душа-то!.. Сколько,
сказывалъ ты, до ярманки, куда идти-то надо?

— Тридцать верстъ безъ малаго отъ перевоза...

— Мы, слышь, дядя, вотъ какъ сдѣлаемъ, быстро за-
говорилъ Фуфаевъ,— рѣку переѣдемъ, въ первой деревнѣ
отдадимъ его. Можетъ, и такъ возьмутъ, а коли не возь-
мутъ, пожалуй, десять конечъ отдамъ—послѣднія! отдамъ
его, примѣрно, на сохраненіе. А мы, слышь, тѣмъ вре-
менемъ по окружности походимъ. Тридцать верстъ, не
конецъ свѣта, поспѣемъ! и ярманка вѣдь не завтра...
тѣмъ временемъ ему авось полѣгчить... мы, какъ идти
памъ на ярманку, опять его возьмемъ—ладно что ли?

— Нѣтъ, не ладно; ладно по-твоему, а по-моему нѣтъ,
возразилъ старый нищій,—ты жди, пожалуй, а намъ не-
досугъ...

— Намъ недосугъ, повторилъ съ крайне озабоченнымъ видомъ дядя Минзирь, которому точно такъ же хотелось скорѣе попасть на ярмарку, чтобъ успѣть занять выгодное мѣсто на церковной панерти, куда обыкновенно стрелятся нищіе и гдѣ жатва всего обильѣе.

— Эхъ, лѣшій васъ ломай!.. А ты, старый хрычъ,ешь какъ собака!.. какъ собаку задавятъ за твои же деньги!.. крикнулъ Фуфаевъ, двигая своими бѣлыми зрачками, между тѣмъ какъ Петя, стоявшій на прежнемъ своемъ мѣстѣ, не отрывалъ глазъ отъ маленькаго товарища и рыдалъ теперь во весь голосъ.

— Чего ты?.. виншь жалостливѣ больно! чего нюни-то распустилъ? ступай! сказалъ Верстанъ, толкая его впередъ.

Видя, что дѣлать было нечего, Верстана не усовѣстилъ, не уломаешь, Фуфаевъ поднялъ Мишу на руки, крякнулъ и попелся за товарищами, не переставая посылать проклятія дорогѣ, жарѣ, мальчику, нищимъ и даже—совершенно неправѣстно за что — своей собственной особѣ. Такимъ образомъ, почти незамѣтно стали они приближаться къ рѣкѣ; беззость ея сказывалась тѣмъ, что групъѣ дѣлался постепенно рыхлѣе, сынучѣе и мѣстами превращался въ несокъ. Кое-гдѣ попадались исполніцкія столѣтнія ветлы съ корнями, глядѣвшими изъ земли; эти корни и мелкія бѣлыя раковины, все чаще хрустѣвшія подъ ногами, говорили, что рѣка захватывала эти мѣста въ половинѣ; вмѣстѣ съ этимъ все выше и выше подымался отдаленный нагорный берегъ, казавшійся совершенно синимъ, и только снизу, у подошвы, принимающій бѣловатый отбласкъ рѣки, которую скрывала линія ближайшаго горизонта. Фуфаевъ, все еще державшій мальчика, ускорилъ вдругъ шагъ и выровнялся съ Верстаномъ.

— Ностой! сказалъ слѣпой, — слышь, пикакъ телѣги ѣдутъ! подхватилъ онъ, оборачивая назадъ голову, — времени маленько, я попрошу, чтобъ посадили Мишку...

— Чего его сажать-то... вотъ ужъ рѣка, почитай, видна, и такъ дойдешь! вымолвилъ Верстанъ.

— Несокъ, братъ... измался... инда не подъ силу... сказалъ, покрякивая, Фуфаевъ.

Верстанъ засмѣлся. Не дожидаясь другого отвѣта, слѣпой торопливо, по бережно опустилъ на землю Мишу, вѣки котораго начали вздрагивать и слегка открывались. Шумъ колесъ по дорогѣ, заслышанный чуткимъ ухомъ Фуфаева, начиналъ приближаться.

— 223 —

— Да это не телеги, сказалъ онъ, — бубенчики гремятъ, должно быть, бары...

При словѣ „бары“ Верстанъ, а за нимъ дядя Мизгирь устремили глаза на дорогу. Сначала видно было только густое, тяжелое облако пыли; минуты черезъ два, одинакъ, явственно обозначились въ немъ лошади, форейторъ и два экипажа, слѣдовавшіе одинъ за другимъ.

— Шестерникъ! воскликнули на разные голоса и въ одно и то же время оба старика, — пу, ребятишки, становись, дружно смотри... А ты чего залазешь? примолILIь Верстанъ, толкая Нетю, который жадно слѣдилъ за каждымъ движениемъ Минши, пачиравшагѣ приходить въ чувство.

Каждый разъ, какъ съ Миншей дѣлалась дурнота, Нетъ не шути представлялось, что онъ умираетъ; но зато, какъ только мальчикъ открывалъ глаза, Нетей овладѣвала такая радость, какъ будто онъ получалъ увѣренность, что Минша окончательно уже выздоровѣлъ и теперь съ нимъ ничего боьше не случится; увидя его сидящаго, съ открытыми глазами, Нетя весело кивнулъ ему головою и посѣшѣлъ ухватить конецъ палки, которую подавалъ Верстанъ, смотрѣвший на приближавшіеся экипажи пришуренными глазами, готовыми сю же секунду закрылись. Дядя Мизгирь стоялъ поддѣ; сѣдая голова его свѣсинась на бокъ, спина согнулась подъ бременемъ пустого мѣшка, поги перекосились; каждый, взглянувший на него, не усомнился бы, что онъ, ко всей своей дряхлости, еще с.лѣнъ отъ рожденія. Путешественники были уже въ десяти шахтахъ: по о приближевіи можно было заключить по толу и фирканью лошадей, хлестанью кнута и крику людей; все остальное — и люди, и лошади, и экипажъ, исчезали въ непроницаемомъ облакѣ пыли, падъ которымъ, одинакъ, какъ олимпийское божество совершенно новато рода, подирыгивалъ люкій форейторъ.

— Начиная! шепнулъ Верстанъ.

Огцы наши ми-и лостивцы!..
Къ стопамъ ва-а-шимъ па-а-ласцъ!
Съ убожествомъ, съ немочью...

хватили нищіе всѣ хоромъ, въ которомъ особенно отличались козлячій гоюсъ Фуфсаева и тоненькій, какъ свинъель, гоюсокъ Цети.

Почти въ ту же секунду открылась шестерка заморенныхъ, едва переводящихъ духъ лошадей, припрятенныхъ въ дормѣзъ, и, какъ тотчасъ же оказалось, въ дормѣзъ

— 24 —

Бѣlicыныхъ. Но напрасно надрывались нищіе, захватывая при каждой нотѣ глотокъ ёдкой пыли; окна дормёза были подняты; даже зеленыя тафтяныя шторы за окнами были опущены. Сергъй Васильевичъ, Алексіндра Константиновна, гувернантка и Мери не могли видѣть нищихъ; они слышали только какое-то дикое пѣніе и вовсе не любо- нытствовали узнать, чтo это было такое: они задыхались отъ жара. Но болѣе всѣхъ очевидно страшала Даша, ка- меристка Алексіндры Константиповны; она сидѣла въ наружномъ мѣстѣ, позади дормеза, и не переставала чи- хать и фыркать, при чемъ слон пыли, лежавшіе на ея шляпкѣ и прыческѣ à la Margot, подымались клубами надъ ея аристократической головой. Видъ неряшливой одежды производилъ на нее непріятное дѣйствіе даже въ хорошемъ расположеніи духа; можете себѣ представить, какое впечатлѣніе производили на нее нищіе, когда она болѣе чѣмъ когда-нибудь оправдывала названіе lady Furie; она отвернулась даже съ отвращеніемъ. Нищіе ничего также не получили изъ тарантаса, гдѣ находились новаръ и два лакея; всѣхъ трехъ страшно растряло, и они были сильно не въ духѣ.

— Ничего не подали? спросилъ Верстанъ, раскрывая глаза.

— Ничего! сказалъ Мизгирь, злобно слѣдя за проѣхав- нимъ тарантасомъ.

— Бары? спросилъ Фуфасъ.

— Бары.

— Ншь ихъ, въ какую пору поѣхали! Вотъ ужъ по- длинно... замѣтилъ, потряхивая головою, Фуфасъ.

— Вотъ что, братцы, заговорилъ вдругъ дядя Миз- гирь, — пойдемте-ка скорѣе къ перевозу: можетъ, они тамъ подадутъ, можетъ вылетзать станутъ на паромѣ-то...

— И то, пойдемте, подхватилъ Верстанъ, — неравно безъ наслѣдок—того, не дождешься...

Сказавъ это, онъ сунулъ конецъ палки въ руку Цети и пошелъ ускореннымъ шагомъ, за нимъ поплелись и остальные, не выключая Миши, который немножко попра- вился силами. Когда они подошли къ берегу, гдѣ устро- ена была пристань, оба экипажа находились ужъ на па- ромѣ; дверца дормеза была открыта; на нижней подножке стоялъ Сергъй Васильевичъ и весело покуривалъ сигарку; знакомый намъ перевозчикъ, Власъ, хлопоталъ около при- чала; онъ былъ, разумѣется, въ рубашкѣ и даже, совершенно

— 225 —

неизвѣстно по какому поводу, надѣлъ наверхъ ея подобіе жилета, съ одной синей стеклянной пуговицей; товарищъ его, Савка, наоборотъ, стоялъ теперь безъ полушуба, въ одной рубашкѣ и шароварахъ; онъ держался за канатъ и готовился тянуть съ людьми Бѣлицыныхъ.

— Эй, братъ, погоди... Дай намъ стать-то! сказалъ Верстапъ, подходя къ самому плотику.

— Отваливай, отваливай! безъ васъ тѣсно... вишь, го-спода ѣдуть, сказалъ Власть.

— Пусти ихъ, пусти! они намъ не мѣшаютъ! ласково вымолвилъ Сергъй Васильевичъ.

Такъ какъ нищіе снова ослѣпли, Петя привелъ каждаго поочередно на паромъ; поставивъ ихъ рядомъ на помо-стѣ онъ отошелъ къ Мишѣ, который сильно закашлялся.

— Трогай! сказалъ Сергъй Васильевичъ.

Паромъ оторвался отъ берега.

— Oh! les pauvres malheureux! воскликнули въ одинъ голосъ Александра Константинона и гувернантка, выпля-дывая изъ кареты и устремляя глаза на нищихъ.

— Vois, maman, et ces petits garçons! сказала Мери, стоявший между матерью и француженкой съ бомбоньер-кою въ рукахъ.

Сергъй Васильевичъ пустилъ на воздухъ клубъ дыма и посмотрѣлъ на нищихъ.

— Знаешь ли, Serge, нищіе эти невольно напоминаютъ мнѣ исторію съ этимъ мальчикомъ, котораго увели у насъ—поминшь? Мужика звали, кажется Тимофеемъ, сказала Бѣлицына, наклоняясь къ мужу.

— Oh, ce pauvre Timothée! où est-il? вздохнувъ и воз-ведя глаза къ небу, спросила француженка.

— Timothée! mademoiselle, est plus heureux que nous à présent, весело отвѣтилъ Сергъй Васильевичъ, пускал новый клубъ дыма.—Вотъ мы теперь печемся на солицѣ, не знаемъ куда отъ жары дѣваться, а онъ—il huve l'air pur et frais des prairies!..

— Поговори съ ними, Serge, сказала Бѣлицына, при-касаясь къ рукѣ мужа и указывая нѣ нищихъ.

— Откуда вы? спросилъ Сергъй Васильевичъ.

— Пристанница у насъ нытути, касатель, отвѣчалъ Верстанъ жалобнымъ голосомъ, который такъ же шелъ къ нему, какъ розы къ медвѣдю,—ничего у насъ пѣтъ... отецъ ми.юстивый!.. такъ ходимъ побиремся...

Сочиненіа Д. В. Григорови а. Т. VI.

15

— 226 —

— Откуда у васъ эти мальчики? спросилъ Сергъй Васильевичъ.

— Свои, кормилецъ, отвѣчалъ тѣмъ же тономъ Верстанъ, — одинъ, большенькій-то, внучекъ миѣ, внучекъ, родимый!.. другой племянникъ... товарища... старичка слѣпенькаго...

— Какой маленькій, этотъ черненькій мальчикъ! сказала Вѣлицына, указывая на Петю, — tout à fait la tête du petit mendiant de Murillo...

— Который тебя годъ? вымолвилъ Сергъй Васильевичъ, подставивъ ладонь подъ подбородокъ Пети.

— Десятый, кормилецъ... десятый... простоналъ дляя Мизгирь, лѣзывій изъ кожи, чтобъ возбудить состраданіе.

— Et l'autre!.. Ah mon Dieu, comme il a l'air souffrant, le pauvre!.. вымолвила гувернантка, кивая голову на Мишу, который, по всей справедливости, долженъ былъ бы прежде другихъ обратить на себя внимание сострадательной особы; но онъ былъ такой маленькій, тщедушный и некрасивый, что его легко можно было вовсе не замѣтить; онъ сидѣлъ на помостѣ парома, прислонивъ голову къ доскѣ; онъ собственно никуда не глядѣлъ, ни о чемъ не думалъ, хотя глаза его были полны блеска и мысли; бо, лѣзненное, изпуренное лицо ребенка было серьезно, какъ словно онъ давно обдумалъ что-то и принялъ какую-то рѣшимость; закрой онъ глаза и перестань кашлять, его легко можно было принять за мертваго—такъ блѣдны были черты его и такъ сухи пальцы рукъ и босыя ноги.

— А этотъ мальчикъ у васъ, кажется, нездоровъ... что съ нимъ? сказалъ Сергъй Васильевичъ.

— А Господь вѣлаетъ, родимый... на грудь все жалуется... болить, стало-быть.

— Въ такомъ случае не слѣдовало вамъ брать его, дома надо было оставить!.. сказалъ Вѣлицынъ,—охъ, да впрочемъ, я забылъ, что у васъ пѣтъ дома... Ну, все равно, надо было отдать его въ больницу, лѣчить надо. Вотъ то-то, всё вы такъ, не хотите лѣчиться, а потомъ плачете, довершилъ онъ.

— Слышь, баринъ, ваше благородіе, кабы слова помогали, мы бы давно его вылѣчили! хотѣнья-то нашего мало; за лѣкарство-то деньги трѣбуютъ, совершенно неожиданно и скороговоркою произнесъ Фуфаевъ; вообще въ этотъ день онъ былъ особенно не въ духѣ.

— Ты ошибаешься, мой милый, назидательно подхва-

— 227 —

тилъ Сергъй Васильевичъ,—не всегда требуют денег... Мало ли есть на свѣтѣ добрыхъ людей, которые всегда рады помочь бѣдному, ненмущему.

— Зnamо есть, баринъ, ваше благородіе, какъ не быть! не совѣмъ учтиво перебилъ Фуфаевъ,—да гдѣ ихъ искать-то?.. Мы, вѣдь, слѣные, проглядимъ, а сами не сказываются.

— Il m'a l'air fort grossier cet homme, сказала француженка.

— Oui, il a une mauvaise figure, особенно сравнительно съ лицами двухъ другихъ стариковъ, замѣтила Бѣлицына, между тѣмъ, какъ мужъ ея пощупывалъ деньги въ жилетномъ карманѣ.

— Нате вамъ, возьмите, вымолвилъ онъ, подходя къ троимъ нищимъ и давая каждому по полтиннику.

— Продли вѣки ваши...

— Продли вѣки ваши! и вашихъ дѣтокъ! быстро перебилъ дядя Мизгирь, какъ только ощупалъ полтинникъ,— создай вамъ Господь...

— Спасибо, спасибо! нè за что, мои милые... очень радъ, очень, проговорилъ Сергъй Васильевичъ, стараясь, но тщетно, раскурить потухшую сигару.

Александра Константиновна замѣтила, что надо будетъ дать что-нибудь мальчикамъ; что деньги возьмутъ нищіе, а мальчикамъ отъ этого ровно ничего не прибудетъ. Мери торопливо предложила свои конфеты.

— Oh, cette chère enfant! умиленно проговорила бордоская уроженка.

— Что жъ, это очень хорошая мысль. Serge, дай имъ конфетъ... это пастилки à la Montpensier, cela leur rafraichira la bouche... теперь же такъ жарко, справедливо замѣтила Бѣлицына.

Сергѣй Васильевичъ далъ нѣсколько конфетъ мальчикамъ, съ наставленіемъ не грызть ихъ, а держать во рту, пока не растаетъ. Почти въ то же время паромъ коснулся нагорнаго берега. Сергѣй Васильевичъ подалъ руку женѣ, потомъ гувернанткѣ и поочередно высадилъ ихъ изъ экипажа; камердинеръ взялъ на руки Мери, всѣ трое стали пробираться по доскѣ, перекинутой вмѣсто моста между бортомъ парома и берегомъ.

— Maman, я пѣшкомъ побѣгу на эту гору, сказала Мери, какъ только поставили ее на землю.

— Помилуй, что ты! что ты! въ такую жару... il y a de quoi se rendre malade... rien que d'y penser!

15*

— 228 —

— Не думаешь ли ты, что я тебя пущу пѣшкомъ! .смѣясь, замѣтилъ Сергей Васильевичъ, обратясь къ жеглѣ, — нѣтъ, извольте-ка садиться. Ты взгляни только, чтò это такое... это ужасъ! Diem, quelle route! quelle route! Садитесь, садитесь, все готово!

Сергей Васильевичъ усадилъ дочку, жену, гувернантку, самъ сѣлѣ, дверцы захлопнулись, зеленыя шторки снова опустились, и дормезъ, подхваченный отдохнувшей немного шестерней, покатилъ въ гору въ сопровожденіи тарантаса.

Немного погодя онъ вовсе исчезъ за поворотомъ, оставивъ только послѣ себя клубъ пыли. Ступивъ на берегъ, нищіе ни минуты не останавливались для отдыха: довольно отдохнули на паромѣ. Они продолжали путь; къ тому же, не стоило останавливаться; по словамъ Власа, къ которому обратились они, до ближайшей деревушки (сыл верста; какъ подымешься въ гору—тутъ тебя деревня и будетъ! Деревня была точно недалеко, хотя и не такъ близко, какъ говорить Власъ. Поднявшись на гору, нищіе (которые опить, разумѣется, прозрѣли, кромѣ Фуфаева) увидали вдалекѣ, на дѣю долину, соломенные крышки избушекъ. Они ускорили шагъ. Пришли они, однакожъ, къ цѣли своей не такъ скоро, какъ думали: ихъ снова задержалъ Миша. Тяжелое ли подыманье въ гору замучило мальчика, или укъ такъ, крѣпко очень заѣла его болѣзнь, но только едва поднялись они на гору, онъ зашатался и упалъ на дорогу.

— Стой! стой! пеистово закричалъ Фуфьевъ. — Эхъ! ахъ!.. эка напасть!.. да что жъ это, право?.. эхъ, нелегкал тебя побери, право!.. вставай, не то брошу!

— Дѣдушка... слабымъ, едва внятнымъ голосомъ говорилъ Миша, приподымая голову и возводя потускнѣвшіе, умолющіе глаза на слѣдого,— дѣ-ду-ш-ка!..

— Дѣдушка! закричалъ, что было мочи, Цетя, бросаясь къ Фуфаеву и обхватывая его руками,— дѣдушка!..

Онъ не могъ договорить и вдругъ громко, отчаянно зарыдалъ.

— Да что вы, проклятые, сговорились, что ли? сурово заголосилъ Верстанъ, подходя къ Фуфаеву,—что ты его слушаешь-то... возьми-ка, да хорошенько его.

— Оставь, незамай! вымолвилъ слѣной, отталкивая нищаго.

Въ настоящую минуту Фуфаевъ никакъ бы не посмѣлъ

— 229 —

поступить такимъ образомъ съ Верстаномъ, если бъ по-
мнилъ, чтò дѣлалъ; онъ былъ страшно вспыльчивъ по
природѣ и бѣшенство отуманивало его мысли. Отнихнувъ,
Верстана, онъ ударилъ себя съ такою силою обоими ку-
лаками, что даже шапка его слетѣла; это обстоятельство
доставило ему случай схватить себя за волосы. Этимъ и
окопился вспышка.

— Стой, дядя! вымолвилъ онъ, дѣлая шагъ къ ни-
щему, — уговоръ лучше депетъ...

— Ну тебя совсемъмъ!..

— Да ты лай прежде сказать-то... слышь, полтинникъ,
чтo мы дали бары...

Верстанъ сдѣлался внимательнѣе. Дядя Мизгирь, равно-
душный зритель всего происходившаго, насторожилъ слухъ.

— Полтинникъ, слышь, чтo бары дали, продолжалъ Фу-
фаевъ, — вамъ обоимъ отдамъ, пополамъ раздѣлите, по
четвертаку, стало, па брата; пусть, значитъ, вамъ и яр-
манка вся, потому, больше не соберешь, и легче: ходить
не надо... Мы лучше по округъ походимъ денекъ-другой,
а тѣмъ временемъ я вотъ парнишку, примѣрно, въ избу
какую опредѣлю; онъ тѣмъ временемъ воздохнетъ... дюже
добрѣ хвороба-то его заѣла... ему, можетъ, завтра полег-
читъ... Опять же, значитъ, ярманка отъ насъ не ушла,
хошь и попозже, а все прийedемъ... ну, такъ, что ли?

— Ну, давай...

— Нѣтъ, погоди, экой прыткой какой!.. ты прежде
по-моему сдѣлай, какъ я, примѣрно, сказываль.

— Ну, а какъ ты да не отдашь потомъ?

— Ну, нѣтъ, брать, мое слово крѣпко, испытанное!
Двадцать летъ со мной знаешься, обчелъ ли я тебя на
конецку—ась? То-то же и есть! Ну, такъ ладно стало?

— Ужъ что жъ, Верстанъ, сдѣлаемъ ему въ уваженье,
промямилъ Мизгирь голосомъ, который обсахаривался
при мысли о добытомъ безъ труда четвертакъ.

— Ну, ладно! произнесъ Верстанъ, при чемъ Петя,
слушавшій все это съ мучительнымъ замираніемъ сердца,
повернулся вдругъ спиной къ пищимъ и принялся скоро-
скоро креститься мокрыми своими пальцами.

Минуту спусти, пищіе продолжали путь, подсобляя по-
очередно Фуфаеву нести большого, почти умирающего маль-
чика. Не знаю, какія слова произносили Петя, когда, ставъ
спиною къ пищимъ, такъ сильно прижималъ онъ пальцы
къ груди своей, такъ пристально смотрѣлъ въ безоблач-

— 230 —

ное небо и такъ скоро - скоро крестился. Но какія бы ни были эти слова и какъ ни проста была мысль, ихъ внушавшая, мы не сомнѣваемся, что скорѣе многихъ другихъ мыслей дойдутъ они до престола Всевышняго... Мы твердо вѣримъ, что тѣмъ или другимъ способомъ, по скоро, скоро должна облегчиться горькая участь ребенка, за котораго такъ горячо, такъ усердно просилъ Господа другой ребенокъ, маленькій товарищъ Мниши...

### III.

## Предчувствіе.

Деревня, куда направлялись нищіе и которая, по словарямъ паромщика Власа, отстояла отъ перевоза всего съ версту, находилась, во-первыхъ, въ четырехъ верстахъ, а во-вторыхъ, была весьма незначительна. Ее составили десятокъ избѣ, криво и косо лѣпившихся по обѣимъ сторонамъ пустынной улицы. Низменное положеніе улицы на дѣ лощины должно было подвергать ее весною совершенному потопу: она превращалась въ одну огромную, стоячую лужу, въ которой, почти до исхода мая, весело барахтались утки и ребятишки. Теперь не было слѣда воды или грязи, но зато изъ конца въ конецъ лежалъ сплошной слой рыжеватой пыли.

Влагодаря ли пыли, заглушавшей шаги, или тому, на конецъ, что народонаселеніе, отъ людей до животныхъ, находилось въ полѣ, нищіе не были встрѣчены лаемъ собакъ. Въ деревнѣ, которую, какъ оказалось потомъ по разспросамъ, прозвалили „Нустой Кожухъ, Прокислово тожъ“, царствовало мертвое молчаніе; перелетали развѣ воробьи, чиликавшіе за плетнями, или дѣ лавшіе видъ, что купаются въ пыли; иногда появлялся общинанный, безхвостый пѣтухъ весьма гордаго, самонадѣяннаго вида; но и тотъ оставался недолго: слѣ лавъ два-три величественные шага, онъ со всѣхъ ногъ бросался вдругъ подъ ворота, какъ будто приходила ему неожиданно блестящая мысль, и онъ спѣшилъ сообщить ее курицамъ, глухо кудахтавшимъ въ сосѣднемъ огородѣ.

— Ну, здѣсь плохая пожива! Собакъ, и тѣхъ нѣтъ: всѣ, стало быть, въ полѣ, промолвилъ Верстанъ, оглядываясь кругомъ, что дѣ лалъ и для Мизгирь, остававшійся повидимому очень недовольнымъ Цустымъ Кожухомъ, Прокисловымъ тожъ.

— 231 —

— Ужъ все кто-нибудь да есть; старика какого, либо старуху, все доклиемся, сказалъ Фуфаевъ, отирия ладонью багровое лицо свое.—Ну, вотъ, Мишутка, вотъ и пришли! отлегло маненько—ась? подхватилъ онъ, обращая бѣлые зрачки свои къ мальчику, который полчаса какъ очнулся.

Миша стоялъ, уперевъ конецъ палки въ землю; обхвативъ другой конецъ обѣими руками, опустивъ голову, подогнувъ худенькія ноги, онъ дошелъ, казалось, до крайней степени изнеможенія. Услышавъ голосъ хозяина, онъ медленно поднялъ голову съ висѣвшими книзу волосами, устремилъ на него тускливъ взоръ и хотѣлъ сказать что-то, но, вмѣсто словъ, опять послышался хрипливый кашель, похожій на шуршуканье сухихъ листьевъ.

— Ну, ничего, вотъ теперь и воздохнешь... оно, слышь, и пройдѣсь. Теперь недалеко, пойдемъ! вымолвилъ Фуфаевъ, направляясь по голосу къ Верстану.

Петя подвель Верстана къ крайней избѣ и, по приказанію его, постучалъ палкой въ оконную раму. Никакого не было отвѣта; стукъ повторился въ другой и третій разъ—и также безъ пользы: никто даже не шелохнулся. Верстанъ, конечно, не остановился бы на этомъ—онъ бы не прочь былъ заглянуть во дворъ, охотно проникъ бы въ кѣлѣть, оттуда вошелъ бы въ избу и, нѣтъ сомнѣнія, не пропустилъ бы случая полюбопытствовать, не находится ли пригодной какой вещи въ сундучкѣ, подъ лавкой; но наобумъ, безъ толку, никакъ не хотѣлось соваться: легко могло быть, что въ которомъ-нибудь изъ противоположныхъ оконъ торчали чьи-нибудь глаза. Онъ велѣлъ Цетѣ идти къ сосѣдней избѣ; но и здѣсь точно такъ же не добились они толку.

— Что за дѣловѣ! куда они всѣ попрятались? проговорилъ нищій, толканъ Петю, чтобы онъ шелъ дальше.

— Погоди, идутъ... слышу! сказалъ Фуфаевъ, который былъ до того чутокъ, что слышалъ, какъ самъ онъ выражался, какъ пухъ о пухъ стукается.

Фуфаевъ не ошибался: за воротами, на крылечке двора, дѣйствительно, послышались медленные шаги; немного погода, зазвучало желѣзное колечко въ калиткѣ; калитка пронзительно взвизгнула и пропустила сѣдого какъ лунь, сгорѣенного старика; сначала можно было думать, онъ согнулся въ три погибели, чтобы пройти въ калитку, устроенную какъ бы для ребятишекъ, но старикъ такъ и

— 232 —

остался: онъ былъ сведенъ какою-то болѣзпью и всегда сохранилъ видъ человѣка, съ трудомъ проходящаго въ пиззенькую калитку.

— Чего надо? проговорилъ онъ пискливымъ, заржавленнымъ голосомъ, — ступайте, ступайте. Богъ подастъ! подхватилъ онъ съ сердцемъ, какъ только различилъ, что это были пищіе, — у самихъ хлѣба-то пѣтути, сами собираемся.

— Мы, слышь, не затѣмъ, дядя... Вотъ, примѣрно, статья какая, вмѣшался Фуфаевъ, — у насъ мальчикъ одинъ занемогъ... больше отъ дороги, добрѣ уже пуще умаился... хотѣли подпросить, не возьмешь ли, примѣрно, денька на два: онъ бы тѣмъ временемъ возводилъ...

— Какой-такой мальчикъ? спросилъ старикъ, какъ бы не попимая еще, о чемъ шла рѣчь.

— Вотъ, дядя, вотъ... Миска! да гдѣ жъ ты? подхватилъ слѣной, торопливо обводя вокругъ руками.

— Онъ, дѣдушка, сѣлъ... нà-земь сѣлъ, подлѣ тебя, сказалъ Цетя.

— Да вотъ онъ, вотъ паренёкъ-то... Такъ, слышь, возьми ты его денька на два; мы тѣмъ временемъ по окружности походимъ; пазадъ пойдемъ — опить возьмемъ. Добрѣ ужъ очень измаялся сердечный! Слышь, возьми, дядя, пожалуйста.

— Ну васъ совсемъ! Говорятъ, самимъ есть нечего.

— Хлѣба-то, пожалуй, и я дамъ; у тебя просить не стапетъ; возьми только.

— Богъ съ нимъ и съ вами-то совсемъ! Куда мы его?

— Мѣста, что ли, жаль? Не пролежитъ небось!

— Можетъ хвороба какая пристала... еще помретъ, пожалуй! Не падыть мы его, не возьму! пискнулъ старикъ, повернулся и исчезъ въ калиткѣ.

— Ну, пёсъ съ нимъ! Не беретъ, такъ и не падо, про-басилъ Верстанъ, приказывая Цетѣ идти далѣе.

— Эка напасть какая! съ досадою произнесъ Фуфаевъ, общаривая вокругъ. чтобъ найти Мишку и помочь ему стать. Правая ладонь слѣного случайно прильнула къ линцу мальчика и тотчасъ же была вымочепа слезами; но ладонь была такъ груба, что ничего не почувствовала. Фуфаевъ приподнялъ Мишу и пошелъ за Верстаномъ, который стучалъ въ окно сосѣдней избы.

— Въ трехъ-четырехъ избахъ они опять не добились толку: никто не вышелъ. Наконецъ, Цетя, начинавшій

— 233 —

терять надежду, остановился вдруг передъ какими-то воротами и торопливо сталъ звать нищихъ. Ворота были настежь отворены; въ заднемъ концѣ двора, потопленномъ въ огненномъ блескѣ солнца, клонившагося къ западу, въ синеватой тѣни навѣса, сидѣла старушка; передъ ней торчалъ гребень съ насаженной въ него мычкой; она суетливо дергала нитку и такъ проворно управляла веретеномъ, что гудѣнье его, благодаря окрестной тишинѣ, дѣлалось слышнымъ даже на улицѣ. Шаги и голоса передъ воротами заставили ее приподнять голову.

— Богъ подастъ, касатики, Богъ подастъ! сказала она, не оставля работы, но нѣсколько разъ торопливо кивая головою.

— Мы не затѣмъ совсемъ. Тетка, эй! подь-ка сюда! произнесъ Верстанъ.

— Чего вамъ?

— Поль-ка сюда, тетушка, дѣло есть такое, поговорить надо, подхватилъ Фуфаевъ.

— Охъ, ужъ недосугъ, касатики! недосугъ, отцы родные, право недосугъ! проговорила старушка, заботливо потряхивал головою, но тѣмъ не менѣе поспѣшно бросила работу и суетливо заковыляла къ воротамъ.

— Не отставай только; эта пуститъ, шепнулъ Верстанъ, поворачиваясь къ слѣпому.

Фуфаевъ поспѣшилъ передать старухѣ свою просьбу; на этотъ разъ онъ умолчалъ о томъ, что мальчикъ боленъ; по словамъ его, малый только усталъ, усталъ потому, что не успѣлъ еще хорошенько оправиться послѣ болѣзни; онъ проспѣлъ поддержать его всего два дня; хлѣбъ у нихъ свой, и посулилъ, если она согласится, дать ей десять копейкъ.

— О-охъ, касатикъ! Можетъ, ты это такъ только... можетъ, вы недобрые какіе... недовѣрчиво проговорила старушка.

— Эвна! что жъ мы нехристи, что ли?..

— Полно, тетушка! подхватилъ Фуфаевъ, — взмилуйся Христа ради! пусти! Чего сумлѣваешься? Намъ твоего ничего не надыть... вишь, сами даемъ. Пожалѣй хошь мальчёночка-то! Тебѣ Богъ воздастъ... Мы, слышь, пожалуй, сами у тебя останемся, переночуемъ. Ничего намъ не надо, пусти только... Смерть устали, касатушка... вишь жара какая... Право, пусти...

Недовѣріе старушки превратилось теперь въ нерѣши-

— 234 —

тельность; покачивая головой, вышла она за ворота и принялась посматривать направо и нальво, какъ бы желал съ кѣмъ-нибудь посовѣтоваться. Но совѣтовать было некому: пыльная улица Прокислова, освѣщенная тенеръ яркими косыми лучами, оживлялась только безхвостымъ. общипаннымъ пѣтухомъ, который, сообщивъ, видно, курицамъ мысль свою, снова явился изъ-подъ воротъ и растхаживалъ величественнымъ, самонадѣяннымъ шагомъ.

— Мы бы, тетушка, утруждать тебя не стали, начать Фуфаевъ, смягчая по возможности козлячий свой голосъ,— да какъ быть-то? Стучали, почитай, по всей деревни— никого дома нѣтъ...

— И то никого нѣтъ, рождойнъ; я да еще два старичка старенькихъ — только и есть! словоохотливо заговорила старуха,— всѣ на покосѣ, касатикъ, на покосѣ всѣ. У насъ луга-то дальные; на три дня уѣхали всѣ... запсегды такъ!

При этомъ извѣстіи Фуфаевъ еще настойчивѣе приступилъ къ старухѣ; къ нему присоединились два другіе товарища, которые хотя и не были въ его обстоятельствахъ, но также устали и рады были отдохнуть. Старуха все еще колебалась; она ничѣмъ, впрочемъ, не оправдывала своихъ опасеній.

— (О-охъ, рожденые! Можетъ, у васъ что на разумѣ... не переставала повторять она,— дѣло мое бабье... одна, касатики, все думается: худо какое сотворите...

Чтобъ убѣдить старуху, Фуфаевъ сказалъ, что всѣ трое оставятъ, пожалуй, мѣшки свои въ ея избѣ, въ видѣ заклада; пускай запретъ она мѣшки на заноръ до завтрашнія утра: имъ требуется только какой-нибудь сараншка для ночлега. Но послѣднее это предложеніе окончательно, казалось, напугало старушку. Видя, что разговорами тутъ не поможешь, Верстанъ рѣшился взять напроломъ; онъ тряхнулъ сумою, сунулъ конецъ палки въ руку Пети и вошелъ на дворъ.

— Что жъ это ты, касатикъ? куда жъ ты? проговорила старуха, потряхивая головою съ видомъ упрека, но нимало не препятствуя нищему подвигаться къ заднимъ воротамъ навѣса, глядѣвшимъ на огородъ и гумно.

Верстанъ ускорилъ только шагъ къ сараямъ.

— Ну, всѣ повалили! воскликнула старуха, провожая глазами двухъ другихъ нищихъ и Мишу, которые тотчасъ же послѣдовали за Верстаномъ.

— Ничего, тетка, не сумлѣвайся; перемелется, все мука

— 235 —

будеть! сказалъ повеселѣвшій Фуфаевъ, проходя мимо.— Намъ, слышь, твоего ничего не надо; переночуемъ — и только, а десять копеекъ, чтò посулилъ, отдамъ, ей-Богу отдамъ!..

Нищіе, одинъ за другимъ, вошли въ старенькій, ветхій сарай съ провалившейся кровлей. Верстанъ снялъ тотчасъ же суму, сѣлъ нá-земь и сталъ разуваться; дядя Мизгирь и Фуфаевъ сдѣлали то же самое.

— О-охъ, касатики! да что жъ это такое будетъ-то? произнесла старуха, остановившался въ воротахъ и перенося недоумѣвающіе глаза отъ одного къ другому.

— А вотъ погоди, тетка, сказалъ Верстанъ,— вотъ теперь разуемся, тамъ мѣшки подъ голову положимъ; тамъ заснемъ... Завтра утромъ всѣ встанемъ, тебя спасибо скажемъ, да и опять въ путь-дорогу...

— Только и будетъ?

— А ты думала чтò? присовокупилъ Фуфаевъ.

— Да вы издалече ли, родимые? неожиданно и совершенно кстати спросила старуха.

— А верстъ не считали, родная, отвѣтилъ Верстанъ,— сдается не близко; вишь лапти-то какъ попзмились..

— Эй, слышь, тетка! деревню Дурову знаешь? спросилъ вдругъ Фуфаевъ.

— Нѣтъ, рожоный, не слыхала, касатикъ.

— Ну, мы оттедова. Пдемъ теперь въ Простоволосово— такъ, значитъ, село прозвается.

— И этого не слыхала, рожоный; не слыхала, кормилицъ, добродушно возразила старуха.

Фуфаевъ, къ которому снова начала возвращаться ве-
селость, безъ сомнѣнія, пошелъ бы далѣе въ объясненіяхъ
своихъ со старухой, если бъ со стороны улицы не послы-
шались блеянье овецъ и топотъ возвращающагося стада.
Старуха мгновенно бросила гостей и суетливо побѣжала
къ избѣ. Первымъ ея дѣломъ, однакожъ, какъ только
подоила она корову и заперла овецъ, было снова вер-
нуться къ сараю; нищіе только-что поужинали и готови-
лись спать.

— Чего ты, тетка? спросилъ Верстанъ.

— Ничего, кормилицъ; я такъ. Все словно думается, касатикъ.

— Эка у тебя голова-то думчивая какая! смѣясь про-
изнесъ Фуфаевъ, опускал собственную свою голову на мѣ-
шокъ и потягиваясь.

— 236 —

Старуха постояла-постояла, поглядѣла-поглядѣла и по-
шла въ избу. Она сама не могла дать себѣ отчета въ
своихъ перемипаньяхъ, касательно пребыванія гостей, а
между тѣмъ ее такъ вотъ и подмывало идти къ сараю.
Полежить немножко въ клѣтушкѣ, ужъ засыпать начнеть—
придутъ въ голову нищіе; смотрішь, опять плетется къ
пимъ по огороду. Разъ направилась она туда даже среди
ночи. Черная, непроницаемая тьма потопляла окрест-
ность; земляныя испаренія, поднятыя во время дня, такъ
сгустились, что скрывали звѣзды; зги не было видно;
подойдя къ сараю, старуха могла только услышать гу-
стое храпѣнье, повторявшееся на три разные тона; это,
повидимому, нѣсколько успокоило ее, и она снова верну-
лась въ клѣтушку.

Какъ только смолкли шаги ея, Петя приподнялъ го-
лову и вытянулъ шею въ ту сторону, гдѣ лежалъ его ма-
ленький товарищъ (нищіе раздѣляли двухъ мальчиковъ).
Петя сильно усталъ, но онъ до сихъ поръ всѣми силами
старался превозмочь дремоту и выжидалъ удобнаго слу-
чал, чтобъ присоединиться къ Мишѣ; храпѣнье стариковъ
наполняло сарай, но ему казалось почему-то, что Миша
пе спалъ. Минуту спустя, Петя былъ подлѣ него и при-
слушивался къ его дыханію.

— Миша... спiszь? шепнулъ онъ.

— Нѣтъ... нѣтъ... произнесъ едва внятно мальчикъ.

Голосъ его прерывался славленными рыданіями. Петя
пригнулся къ нему еще ближе; нѣсколько капель упали
ему тотчасъ же на лицо.

— Полно, Миша, полно; о чемъ ты плачешь?.. Вшить,
вѣдь, они какіе... ничего, вѣдь, не сдѣлаешь. Вотъ теперь
пришли; здѣсь побудемъ... тебя, можетъ статься, полегчитъ,
проговорилъ Петя, напрягая всѣ силы ума, чтобы утѣ-
шить товарища. Но утѣшенія слабо действовали; каза-
лось, напротивъ, съ приходомъ Пети и по мѣрѣ того,
какъ онъ говорилъ, горе Миши усилилось; онъ не могъ
даже теперь владѣть собою и иногда такъ громко всхли-
пывалъ, что Петя того только и ждалъ, что кто-нибудь
изъ нихъ проснется.

— Ахъ, Миша, Миша!.. Да ты перестань только... перестань... о чемъ ты?.. болить у тебя что-нибудь, а?.. шепнулъ Петя, снова пригибался къ товарищу.

Прошла минута молчанія, которую, съ одной стороны,

— 237 —

прерывало храпненье трехъ нищихъ, съ другой—горькія, тщетно подавляемыя рыданія ребенка.

— Меня... меня они оставить хотятъ... одного здѣсь! проговорилъ паконецъ Мина. — Я слышалъ, они говорили... оставить хотятъ...

— Экой ты какой! А пускай оставляютъ — тебя же легче, вшь, вѣдь ты насили дошелъ: ты отдохнешь тѣмъ временемъ...

— Нѣтъ... нѣтъ, они ужъ за мною не придутъ... совѣтѣмъ здѣсь оставить... Я слышалъ, знаю... я умру, Цетя... умру одинъ...

— Да разъ ты добрѣ ужъ очепно болень?.. простодушно спросилъ Петя.

— Пдти не могу... возразилъ тотъ едва внятно, — ноги трясутся... а ну же тутъ добрѣ ломитъ...

Темнота бы на такъ пепроницаема, что Петя проворно ощупалъ товарища, чтобъ попить, куда тотъ указывалъ: худощавые нальцы мальчика принимались къ видалой труди его. Петя снова почувствовать, какъ нѣсколько слезъ капнуло ему на руки; онъ откinnулся назадъ, при- сѣлъ на корточки и нѣколкѣо сокунѣ молчалъ, какъ он соо ражая что-то. Внезапно онъ подсѣлъ къ Мина съ такою живостью, что, надо было думать, онъ нашелъ вѣр- ное средство къ его облегчению.

— Вотъ что, Мина... началъ онъ скороговоркою, по возможности поницкая голосъ,—слышь, пускай зѣсь остав- влять—не плачъ. Мы вотъ что сдѣлаемъ, подхватилъ онъ, очевидно увлекаясь своею мыслью и, для большаго попспѣшія, принимаясь размахивать руками, что было со- вершенно напрасно, во-первыхъ, потому, что Мина ни- чего не могу видѣть, а во-вторыхъ, онъ почти даже не слушалъ и продолжалъ плакать; по темпота не дала Петѣ замѣтить этого и онъ продолжалъ съ прежнимъ воем туше- вленіемъ.—Слышь, ты здѣсь останешься, смотри только, не уходи никуда! Вотъ мы и пойдемъ отселева; куда ни пойдемъ, слышь, а я всю дорогу стану примѣчать, ни одного перекрестка не проплANELI, ни одной деревни... вся- кая деревня, какъ она прозвытесь, все это я буду по- мнить... Ну, какъ отойтешь мы такъ-то подалѣе, ночь пер- реночуемъ, другую, третью; увижу, а они назадъ не ворочаются за тобою: знамо тогда, оставить хотятъ; я ночью извернусь, да и уоѣгу отъ нихъ; да все по до- рогѣ-то, все по дорогѣ, отъ деревни къ деревни... къ тебе

— 238 —

и приду. Смотри только, ты не трогайся отселева, а ужъ я приду...

— Нѣтъ, ужъ врядъ миѣ быть здѣсь, проговорилъ Миша какимъ-то разслабленнымъ голосомъ, котораго Петя не слыхалъ прежде.

— А что?

Миша замолкъ. Казалось, ему трудно было удовлетворить товарища отвѣтомъ; наконецъ онъ сказалъ:

— Я умру, Петя... умру... подхватилъ онъ и снова заплакалъ, но такъ тихо на этотъ разъ, что Петя даже не услышалъ.

— Тебѣ чтò ии говори, ты все свое!

— Право, умру, продолжалъ Миша,— я рази не вижу? Вотъ и Верстанъ сказалъ хозяину... и тотъ старикъ, который не пустилъ насъ ноньче, сказалъ... А какъ, Петя, умирать то не хочется... Петя!.. Охъ, тяжко!..

— Знамо, кому хочется? Да ты не умрешь, не умрешь! съ увѣренностью подхватилъ Петя,— не умрешь ты!.. Съ чего тебѣ умереть-то? Ты добрѣ усталъ, оттого больше... Вотъ положишь день-другой, опять встанешь... Я какъ приду сюда, то-то мы съ тобой тогда закатимся — прямо домой пойдемъ... Я знаю, какъ и деревню-то мою зовутъ: Марынское прозвается...

Но Миша опять не слушалъ товарища; онъ какъ-будто павѣрное зпалъ, что мечты эти были для него неисполнимы. Давъ Петѣ наговориться дò-сыта, онъ сказалъ, какъ бы раздумывая самъ съ собою:

— Была у меня, Петя, сестра... Махонькой я былъ, а помню... тогда еще у насъ мачихи не было... мать жила тогда... Вотъ также ей, сестрѣ-то, передъ смертью все чудилось...

— Что жъ ей чудилось-то?..

— Чудилось: по полямъ да по лугамъ все ходить... такие сады все чудились ей... и пташки, говорить, поютъ...

— Ну, такъ что жъ? нетерпѣливо перебилъ Петя.

— Вотъ и мнѣ стало все чудиться, проговорилъ Миша тономъ раздумья, — какъ только закрою глаза, особливо коли одинъ сижу, закрою глаза, вижу: заря занимается... солнце встаетъ... а самого меня точно подхватить кто... точно крылья у меня... и я лечу къ солнцу... да скоро такъ, скоро... инда духъ захватываетъ...

— Эка чудно какъ! Что жъ это я ничего не вижу?

— 239 —

Вотъ и закрою глаза, вотъ... нѣтъ, ничего не видать, темнота одна, вымолвиłъ Петя, между тѣмъ какъ Миша вдругъ закашлялся: кашлю этому конца не было.

Когда ему отлегло немного, онъ опять хотѣлъ заговорить, но, вмѣсто словъ, изъ груди его выходило г.лухое какое-то клокотанье; онъ неожиданно ухватился обѣими руками за руки Пети, безсильно опустился нав-земъ и снова горько заплакалъ. Петя прильнулъ къ нему и съ удвоеннымъ стараніемъ сталъ утѣшать его; онъ говорилъ, что черезъ три-четыре дня они опять увидятся, что нищихъ уже тогда не будетъ; говорилъ о томъ, какъ будутъ они идти вдвоемъ въ Марьинское; говорилъ, какъ придутъ, какъ мать имъ обрадуется, какъ сестра, Маша, обрадуется, какъ всѣ обрадуются (Петя не забылъ даже упомянуть о маленькомъ братѣ, пучеглазомъ Костюшкѣ); мало-по-малу, однакожъ, рѣчь Пети стала замедляться и нутаться; онъ словно прискивалъ слова и не находилъ ихъ; промежутки эти повторялись все чаще и чаще; лицо Пети все ближе и ближе склонялось къ лицу Миши; наконецъ онъ вдругъ замолкъ. Петя не поднялъ ужъ головы и не чувствовалъ даже на щекахъ своихъ слезъ, которыя не переставали между тѣмъ обильно капать изъ глазъ маленькаго товарища...

IV.

## Извѣстіе.—Спѣшная дорога.

Заря только что занималась, когда Петя внезапно былъ пробужденъ голосомъ, который, показалось ему, прозвучалъ въ самыхъ ушахъ его. Онъ быстро поднялъ голову, но въ первую минуту, которая потребовалась, чтобъ очнуться и совершенно прийти въ себя, онъ ничего не мотъ сообразить; передъ нимъ смутно и какъ бы передвигаясь мелькнули дальній темный уголъ сарая и ворота, пропускавшія дневной свѣтъ; потомъ увидѣлъ онъ трехъ нищихъ, лежавшихъ рядомъ, а между тѣмъ голосъ, пробуждившій его, продолжалъ какъ будто раздаваться подтѣ, хотя слабѣе прежняго. Первымъ движеніемъ Пети, какъ только пришелъ онъ въ полное сознаніе, было обернуться и взглянуть на Мишу; но видъ товарища поразилъ его такимъ ужасомъ, что онъ такъ же быстро откинулся назадъ, какъ, за минуту передъ тѣмъ, быстро поднялъ голову. Миша сидѣлъ на землѣ, опершись спиною въ пле-

— 240 —

тень; лицо его, съ разсыпавшимися по сторонамъ длинными черными волосами, было обѣдно, какъ известь, и усиленно какъ-то вытягивалось впередъ; худощавые пальцы рукъ, на которыхъ можно было пересчитать всѣ суставчики, судорожно ловили воздухъ; глаза неподвижно смотрѣли на одну точку; все существо его, до последней жилки, находилось въ напряженномъ состояніи и тянулось куда-то; безцвѣтныя губы бормотали слова безъ смысла и порядка.

„Солнце, солнце!“ повторялъ онъ, вытягивалось все болѣе и болѣе впередъ: „облака ходятъ... ближе... держите меня!... Петя!.. Охъ, такъ тякко!.. держи... заря... заря!..“

Но страхъ Пети продолжался всего секунду; онъ подумалъ: Миншу давить тяжелый сонъ, поспѣшилъ взять его за руку и нѣсколько разъ назвалъ его по имени. Мальчикъ закрылъ глаза и дрогнулъ, словно неожиданно оборвался въ пропасть; но вмѣстѣ съ этимъ, силы, напрягавшія его жилы, разомъ исчезли; костлявыя руки упали, туловище опустилось, голова свѣсилась на-бокъ. Петя обхватилъ его и бережно положилъ на-земь. Лицо мальчика въ одну эту ночь такъ измѣнилось, такъ осунулось и даже постарѣло, что, казалось, со вчерашняго вечера до сего-дняшняго утра онъ пережилъ тяжкую, изнурительную болѣзнь, продолжавшуюся цѣлый годъ; онъ лежалъ какъ мертвый, и только губы его продолжали двигаться; но ужъ такъ тихъ былъ звукъ его голоса, что Петя съ трудомъ могъ разслышать слова: „солнце... Петя.. заря...“

— Миша, очнись! заговорилъ Петя, спова прикасалсь къ рукѣ его.—Какое солнце?.. тебѣ такъ чудится; солнца нѣтъ; погляди-ка, открой глаза-то... заря только занимается...

На этомъ мѣстѣ Петя остановился и робко припалъ къ токаринцу: онъ увидѣлъ, какъ пошевелился Верстанъ.

— Гдѣ солнце? рази ужъ встаетъ? забасилъ вдругъ standing пищій, озираясь на стороны мутными глазами.—И то, ужъ заря! Экъ проспали! Вставай, ребята! Дяди Мизгирь, вставай!.. Ну, ты, слѣпой чортъ, полно тебѣ прохлаждаться-то, пора: вшить, на дворѣ забѣлѣло! Вставай! подхватилъ онъ, толкая Фуфасва.

Дяди Мизгирь не заставилъ себѣ повторять два раза: онъ точно накапунѣ условился съ Верстаномъ встать до зари и не мѣшкать. Оба припились обуваться съ замѣтною поспѣшностью. Дѣло не касалось, повидимому, одного

— 241 —

Фуфаева: онъ хотя и сидѣлъ, но глаза его были закрыты, вздернутый носъ храпѣлъ немилосердно и туловище раскачивалось изъ стороны въ сторону, какъ бы изловчаясь повалиться на-земь. Верстанъ принужденъ былъ снова толкнуть его въ бокъ. Толчокъ этотъ, способный продавить лубочный кузовъ, подѣйствовалъ только, казалось, на носовое храпѣнье Фуфаева, которое изъ басистаго решло въ тоненькое и жалобное.

— Да ну, лѣшій! долго ли съ тобой возиться-то? подхватилъ Верстанъ, встряхивая его за плечи,—вишь свѣтло! Хочешь, небось, старухи дождаться... Коли прийдетъ, самъ поди возьсь съ нею: она ни за что мальчишку-то не оставитъ. А намъ куды съ нимъ! насили ноги волочитъ... самъ знаешь...

Послѣднія слова эти подѣйствовали на Фуфаева сильнѣе толчка и потряхиванья: онъ раскрылъ глаза, потянулся и такъ громко звѣвунѣлъ, что двѣ ласточки, существованія которыхъ никто и не подозрѣвалъ, выскочили вдругъ откуда-то и, сдѣлавъ нѣсколько зигзаговъ подъ стропилами сарая, порхнули въ ворота.

— Петрушка, гдѣ ты? живо на ноги... одѣвайся! Вотъ я ти протру глаза-то! сказалъ Верстанъ, поворачиваясь сшиною къ слѣпому, который такъ вдругъ заторонился, что подалъ надежду быть готовымъ прежде другихъ.

Петя возвратился на прежнее свое мѣсто, гдѣ осталась его сума и лаптишки; минуту спустя, онъ былъ на ногахъ.

— Пошелъ, стань у воротъ, сказалъ ему Верстанъ,— коли увидишь идетъ кто, скажи. Смотри въ оба глаза, не прозвѣвай!

Почти въ то же время Миша раскрылъ глаза. Тоска, испугъ, отчаяніе изобразились въ каждой чертѣ лица его, когда увидѣлъ онъ, что нищіе совсемѣ готовы въ путь; онъ хотѣлъ встать, но могъ только, и то съ трудомъ, приподняться на локоть.

— Дѣдушка!.. крикнулъ онъ.

Никто не обернулся. Онъ понялъ, что его не слышали, собралъ всѣ свои силы и прокричалъ отчаянно:

— Дѣдушка, не уходите!.. возьмите Христа ради! я съ вами пойду!..

— Молчать! чего ты визжишь? сурово сказалъ Верстанъ, подымаясь на ноги и поворачиваясь къ нему,— чего орешь? Вотъ ходить не твое дѣло—сейчасъ раскись и ноги подкосились, а голосить куда шустёръ...

16

— 242 —

— Дѣбушка Верстанъ! голубчикъ, Христа ради, при-
молвилъ Миша голосомъ, въ которомъ слышны были слезы,
отчаянная мольба, нѣжность (онъ не обращался къ Фу-
фаеву и дядѣ Мизгирю: онъ зналъ, что всѣхъ суровѣе и
безжалостнѣе былъ старый нищій, что стоять только ему
согласиться — и всѣ согласятся), — дѣбушка Верстанъ, я
буду идти, я скоро пойду... я совсемъ отдохнулъ.

— Какъ же! есть время съ тобою возиться! Было ужъ!
Идти хочетъ, идти! а самъ встать не можетъ—рази не
вижу?

— Дѣбушка, я встану... не уходи только, погоди, сей-
часъ встану, дѣбушка!

Но отчаянье, съ какимъ боролся обѣдный мальчикъ про-
тивъ страшной боли въ труди и собственнаго безсилія,
ни къ чему не повело: ноги не держали его и онъ снова
опустился на-земь. Закрывъ лицо руками, онъ такъ горько
вдругъ заплакалъ, что даже Верстанъ, казалось, сдѣлались
снисходительнѣе.

— Ну, о чемъ илачешь-то? Э, глупый! право глупый!
сказацѣ онъ, очевидно смягчаясь,— черезъ два дня опять
припѣдемъ... опить возьмемъ съ собой...

— Погоди; что вы тамъ? Не илачь, Мишутка, сейчасъ!
проговорить неожиданно Фуфаевъ, который только что
прикрѣпилъ лапоть и накинулъ мѣшокъ, — погоди, иду!
подхватилъ онъ, пробираясь по плетню.

Онъ ощупалъ Верстана, отклонилъ его рукою и на-
гнулся къ Мишѣ.

Лицо мальчика какъ будто озарилось надеждой и про-
свѣтлѣло, хотя слезы ручьями текли по пухучимъ ще-
камъ его.

— Вотъ чтò, Миша, вымолвилъ слѣной, — побудь, слышь,
злѣсь день-другой. Ты воздохнешь тѣмъ временемъ... ни-
чего... какъ быть-то! Вотъ я тѣбѣ, вишь, сколько хлѣба-
то оставлю; вишь, не жалѣю! присовокупилъ онъ, высы-
пая изъ мѣшка почти всѣ свои корки.

Верстанъ между тѣмъ кинулъ мѣшокъ за спину, по-
томъ подозвалъ дядю Мизгиря и Петю.

— Ну, слышь, случится, пить захочешь, продолжалъ
Фуфаевъ,— попроси хозяйку... вотъ чтò насъ пустила сюда:
она тѣбѣ дастъ.

Верстанъ дернулъ его за руку, давалъ знать, что время
идти. Движеніе это не ус Konь знуло отъ Миши.

— Нѣтъ, нѣтъ! вы меня бросить хотите. Я здѣсь умру,

— 243 —

одинъ. Дѣдушка... миленькій... родной... Христа ради, по-
годи, я тебѣ что скажу! кричалъ Мина, дѣлая тщетныя
усилия, чтобъ обхватить ноги Фуфаева, который покряки-
валъ и, безъ сомнѣнія, далѣнѣ бы въ руки мальчику, если объ
видѣлъ, чего ему хотелось.

— Да нѣтъ же; экой какоп!.. Ну, вѣришь ты въ Бога?
ну, ен-Богу прийду! Вучь я анаема, копи не прийду! раз-
рази меня на мѣстѣ...

Верстанъ не далъ ему договорить, схватилъ его за руку
и повелъ къ воротамъ. Въ сараѣ послышался не то крикъ,
не то рыданія, звукъ которого болѣзненно защемилъ сердце
Нети, и слезы брызнули изъ глазъ его; онъ бросился было
въ ту сторону, по Верстанѣ какъ будто ждалъ этого и
остановилъ его за воротъ.

— Куда? Я ти дамъ рыскать!.. я ти порыскаю! скажалъ
онъ, толкая его впередъ и быстро поворачивал за уголъ
вмѣстѣ съ товарищами,— вотъ твоя дорога: впередъ, а не
назадъ.

Онъ заключилъ эти слова новымъ толчкомъ и, оглянув-
шись на стороны, удвоилъ шагъ, чтобъ скорѣе скрыться
изъ виду. За сараемъ тотчасъ же начинался лугъ, кото-
рый составлялъ дно дожны, гдѣ расположена была дерев-
вушка. Пройди шаговъ двѣстні, Нетя улучилъ минуту и
посмотрѣлъ назадъ; но сарай, гдѣ провели они ночь,
успѣлъ исчезнуть за откосомъ; отъ Прокислова остава-
лись верхушки ветелъ да макушки двухъ-трехъ соломен-
ныхъ кровель. Нетя пересталъ уже плакать; къ толчкамъ
Верстана, какъ они ни были жёстки, онъ успѣлъ привык-
нуть; что же касается до Мина, ему, конечно, было жаль
его, больно жаль было, по онъ утѣшался тѣмъ, что че-
резъ два-три дня, если нищіе не вернутся къ мальчику,
онъ убѣжить, убѣжить непремѣнно и соединится съ ма-
ленькимъ товарищемъ: мысль эта осушала его слезы: онъ
бодро подвигался впередъ, какъ будто пи въ чемъ не
бывало.

Немного погоди, нищіе миновали лугъ; дорога пошла
берегомъ маленькой рѣчи, заключенной въ глубокихъ,
почти отвѣсныхъ берегахъ; мѣстами, тамъ, гдѣ земли
осыпалась, берега пробуравлены были безчисленнымъ мно-
жествомъ дырокъ; шаги путниковъ, глухо отдаваясь въ
рыхлой почвѣ, будили стрижей, которые, какъ пули, вы-
летали изъ дырокъ и какъ угорѣлые сновали надъ рѣкою,
подернутой бѣловатымъ, глубящимся паромъ. Другихъ

16*

— 244 —

птиц не было еще видно; въ лѣсахъ и на пашняхъ, спускавшихся къ рѣкѣ по скатамъ долины, все пока безмолвствовало. Хотя сѣдой паръ, наполнявшій долину и принимавшій издали видъ глубокихъ озеръ, замѣтно разсѣвался, не подымаясь кверху, такъ что можно было ясно различать предметы, но день, по-настоящему, только что занимался; горизонтъ со стороны востока чуть-чуть окрашивался зарею.

— Намъ, слышь, братцы, далеко ходить незачѣмъ, сказалъ Фуфаевъ, который до сихъ поръ не вымолвилъ слова, не выкinnуцъ ни одной шутки (вообще въ промежутокъ постѣднихъ дней онъ казался болѣе озабоченнымъ, чѣмъ веселымъ), — далеко ходить не къ чему, подхватилъ онъ, — лучше здѣсь по округѣ побродить... поближности.

— Вѣстимо, коли сходно будетъ, далеко не пойдемъ... Ну, а коли не подаутъ ничего? Здѣсь деревни-то обѣдны! промолвилъ дядя Мизгирь.

— Охъ, ужъ ты, жидовина! досадливо перебилъ Фуфаевъ. — Только у тебя и на разумѣ-то гроши одни... Смерть не люблю! Ужъ помяни ты меня: будетъ тебя за твои деньги! Задавятъ гдѣ-нибудь въ лесу, какъ собаку ледащую!..

Верстанъ нахмурилъ брови, кашлянулъ и перебилъ нерпѣливо:

— У наслѣ не было этого въ уговорѣ, чтобы куда итти. Ужъ и такъ черезъ тебя одну ярманку проглядѣлъ! Коли итти лѣнь, ты бы съ мальчишкой со своимъ остался... Куда намъ поволится, туда и пойдемъ, тебя не спросимъ, коротко и сухо заключилъ Верстанъ, дѣлая намекъ Фуфаеву на его слѣпоту и давая ему косвенно чувствовать, что онъ болѣе или менѣе находится теперь въ его заalisimostis.

— Я нешто о себѣ? По мнѣ пожалуй! возразилъ слѣной, замѣтно сдерживая порывъ неудовольствія.— Я ходѣбы не боюсь; пройду побольше вашего! Только, чурѣ, братцы, примолвилъ онъ, окончательно смягчая голосъ, — чурѣ, уговоръ лучше денегъ: два дня походимъ, пожалуй, что и всѣ трои сутки, тамъ назадъ: надо, примѣрно, мальчишку взять; при немъ я хочу однимъ глазомъ да вижу— безъ него рта не найду, куда корку сунуть...

На это ни Верстанъ, ни дядя Мизгирь слова не скажали; Фуфаевъ также замолилъ; каждому какъ будто запала крѣпкая дума въ голову, и каждый отдался ей одной. Съ

— 245 —

этой минуты одни лишь шаги нарушали тишину спавшей окрестности. Такимъ образомъ незамѣтно сдѣлали они нѣсколько поворотовъ по долинѣ, которая имѣла характеръ извилистый, какъ вообще всѣ долины, на днѣ которыхъ протекаетъ рѣка. Пройдя версты двѣ отъ деревни, а можетъ, и болѣе, нищіе услышали шумъ падающей воды. Спустя нѣсколько времени, изъ -за купы старыхъ, голо-вастыхъ ветелъ, высунулась высокая, остроконечная кровля, а тамъ выступила и вся мельница, темная профиль которой съ одной стороны цѣликомъ перекидывалась въ рѣку, съ другой четко обрисовывалась на красноватомъ, разго-равшемся небѣ.

Но и здѣсь такъ же было тихо, какъ въ полѣ; шумѣла только вода, бившая фонтанами сквозь дыры плохо сколененныхъ тварней. Ступивъ уже на плотину, куда поворачивала дорога, нищіе увидѣли молодого, рыжеватаго парня — надо полагать, батрака-мельника; онъ хотя и стоялъ на ногахъ, но, казалось, не совсемъ еще пробудился: закинувъ обѣ руки за голову, закрывъ глаза, онъ такъ зѣвалъ, что еще немножко, и онъ непремѣнно вывихнулъ бы себѣ челюсть. Тѣмъ не менѣе нищіе добились отъ него толку касательно расположенія сосѣднихъ деревень. Верстахъ въ семи отъ мельницы находилось село Вабурино, большое село; народъ достаточный, все больше горшечники; другихъ деревень по дорогѣ нѣтъ; дорога одна, битая: по ней бабуринскіе мужики Єздятъ молоты на мельницу. Свѣдѣній этихъ пока было довольно, и нищіе пошли по указанному пути.

Спѣшить было некуда, какъ справедливо замѣтилъ Фу-фаевъ. Гъ тому же, хотя солнце только что показалось, въ воздухѣ начинала чувствоваться духота и тяжесть; солнце выплывало какъ изъ огня; багровый кругъ, словно изъ раскаленнаго желѣза, окаймѣлъ его, и надъ горизонтомъ длинице и длиннѣе вытягивались рыжія, тяже-лыя полосы облаковъ. Все предвѣщало такой же знойный день, какъ и наканунѣ; самыя птицы нѣли какъ-то не-охотно, но все-таки надъ обгорѣлыми полями, стлавши-мися по объимъ сторонамъ дороги, неумолкаемо звенѣли жаворонки. Пѣніе жаворонковъ перенесло почему-то Петю къ оставленному товарищу; онъ не переставалъ думать о немъ; но теперь ему вдругъ какъ-то жалче стало Мишу. „Слышитъ ли Миша этихъ жаворонковъ?.. Нѣтъ, этихъ ужъ онъ не слышитъ! далеко очень! Что онъ теперь дѣ-

— 246 —

лаетъ: плачетъ ли, сердечный, или такъ сидитъ, думаетъ?.." Отъ Миши мысль его незамѣтно перешла къ тому вре-
мени, когда онъ бѣгалъ, бывало, съ братишками по по-
лямъ и такъ же прислушивался къ жаворонкамъ — то-то
время-то было! Мигомъ обрисовалась передъ нимъ широ-
кал улица Марьинскаго, избушка, внутренность этой избы;
ему, незывѣстно почему, пришли вдругъ на умъ черныя
брови отца, которые то обѣ вмѣстѣ подымались и опу-
скались, то подымется сначала одна бровь, а тамъ и
другал; онъ вспомнилъ потопъ сестру Машу, вспомнилъ
полоумную тетку Дуню, вспомнилъ мать — и слезы сами
собою закапали на его рубашонку; но, встрѣтивъ суровый
взглядъ Верстана, онъ поспѣшилъ ихъ высушить и показалъ
даже видъ, что это былъ потъ, а вовсе не слезы.

Пока нищіе дошли до Бабурина, наступилъ уже жаръ; они вошли въ деревню. Постучавъ, какъ водится, подъ каждымъ окномъ, что заняло довольно времени, но при-
несло мало пользы, потому что бабуринскіе мужики хотя
и занимались горшечнымъ производствомъ, но нисколько
не были отъ этого богаче другихъ, нищіе рѣшились от-
дохнуть. Отдохнули; пообѣдали. Они уже раздумывали,
когда бы теперь направить путь, когда случай вывелъ ихъ
изъ затрудненія: хозяинъ, у котораго они остановились,
сообщилъ имъ, что въ двѣнадцати верстахъ находится
село „Новая-Отрада“... впрочемъ, такъ господа называютъ,
самъѣтильъ мужънъ; въ сущности село нисконъ называлось
„Старое Пронюхлово“; въ этомъ Пронюх.ловѣ завтра празд-
нуется приходскій праздникъ. Такое назвѣстіе подняло
тотчасъ же на ноги Верстана и его товарищей. Фуфаевъ
предложилъ, впрочемъ, переждать зной и отправиться
ночью: но Верстанъ и дядя Мизгиры настояли на своемъ.
Не знаю, лучше ли бы они сѣдали, если бъ послушали
стрѣпого, во всякомъ случаѣ можно было не торопиться.

Часъ спустя послѣ выхода нищихъ изъ Бабурина, тучи,
скоплявшись на горизонѣ, стали выше подыматься, сгу-
щались и, постепенно темнѣя, разливались все шире и
шире по небосклону. Духота между тѣмъ дѣлалась не-
стерпимою. Время отъ времени пробѣгалъ порывъ вѣтра;
онъ вырывался, казалось, изъ жерла раскаленной печки;
наконецъ, вѣтеръ поднялся съ такою силой, что трудно
стало впередъ двигаться. Глядя, какъ пробирались нищіе
въ упоръ вѣтру, можно было думать, что они съ усиліемъ
подымаются въ гору, или лѣзутъ на приступъ невидимой

— 247 —

какой-нибудь крѣпости; сила воздуха сказывалась также въ полетѣ птицъ: онъ съ трудомъ боролись противъ теченія вѣтра и, несмотря на путливое маханье крыльями, почти не двигались въ помутившемся небѣ, но зато какъ стрѣлы летѣли онѣ, лишь только поворачивались хвостомъ къ вѣтрѣ. Въ какой-нибудь десять минутъ окрестность измѣнилась совершенно; лѣса приняли сумрачный цвѣтъ и зашумѣли вдалекѣ, какъ разъяренное море; макушки деревъ рвались, словно въ страхъ какомъ-то, и силились какъ будто убѣжать отъ вихрей, которые вырастали вдругъ въ разныхъ мѣстахъ и, сверля землю, вертя воронкой придорожную пыль и листья, стремительно носились по полямъ. Уже съ утра раздавались по временамъ глухіе, отдаленные раскаты; они гремѣли теперь безъ умолку и приближались; вмѣстѣ съ ними надвигалась и туча, сдѣлавшаяся теперь зловѣщею, чернильнаго цвѣта; точно летѣла она навстрѣчу. Темнота на землѣ, а туча на небѣ съ каждой секундой захватывали все больше и больше пространства; слышно было, казалось, какъ посреди грохота бушевавшаго вѣтра шумѣла она, комкая нижніе слон облаковъ и сдавливая воздухъ. Не успѣли нищіе отойти къ опушкѣ лѣса и стать подъ дерево, она обняла изъ края въ край все небо. На секунду вся природа, какъ бы пораженная страхомъ, упала лицъ и смолкла... Сверкнула молнія, раздался страшный ударъ грома, за нимъ послѣдоваłъ другой, сильнѣе перваго... Опять все какъ бы смолкло; крупныя, тяжелыя камни дождя зашлепали по дорогѣ, вѣтеръ закрутілъ деревьями. ударилъ ливень, и гроза заревѣла какъ обшеная... Промокнувъ до костей въ первую же минуту, нищіе согласились продолжать путь: больше ужъ вѣдь не вымокнешь; къ тому же, не ночи здѣсь дожидаться. Увязая на каждомъ шагу, скользя, оступаясь и падая (сколько разъ въ это время Фуфаевъ вспомянулъ вожака своего Мишку—одному Богу извѣстно!), добрались они кое-какъ къ ночи въ деревушку, лежавшую на перепутьи изъ Бабурина въ Новую-Отраду. Не слыша ногъ подъ собою, измученные, усталые, какъ пришли они, такъ и повалились кто куда попалъ.

Но неудача такого странствованія съ лихвою вознаградилась на другой день въ Новой-Отрадѣ, куда нищіе прибыли за часъ до обѣдни. Сборъ былъ отмѣнный: пришлось копеекъ по сорока на брата; но этимъ не кончилось: го-спода Новой-Отрады, въ ознаменованіе приходскаго празд-

— 248 —

ника, давали объѣдъ своимъ крестьянамъ; нищая братія, какъ водится по обычаю, была приглашена раздѣлить трапезу. Верстанъ, дядя Мизгирь и Фуфаевъ такъ усердно припали къ даровой баранинѣ, ланшѣ и кашѣ, что, вставъ изъ-за стола, почувствовали себя не въ силахъ идти да- лѣе. Такъ протянули они до вечера; вечеромъ не стоило пускаться въ дорогу: они остались почевать въ Новой-Отрадѣ.

Въ продолженіе всего этого дня и даже ночью Петя не переставалъ думать о Минѣ; ему стало казаться, не хо- тятъ ли нищіе въ самомъ дѣлѣ бросить больного маль- чика: о немъ не было и помину. Онъ рѣшился бѣжать въ слѣдующую же ночь, если завтрашній день старики не отправятся въ Прокислово. Но Петя ошибся въ своемъ предположеніи: на другое утро ни Верстанъ, ни дядя Мизгирь не выразили ни малѣйшаго сопротивленія, слова даже не сказали, когда Фуфаевъ намекнулъ имъ о четвер- такѣ и объ уговорѣ вернуться къ мальчику. Они опять пошли тѣмъ же путемъ. День былъ чудесный: воздухъ, освѣженный вечернею грозою, пріятно щекоталъ ноздри, дороги провяли — все способствовало къ легкой, быстрой ходьбѣ. Часамъ къ двумъ пополудни достигли они Ба- бурина, соснули немножко, перекусили и пошли дальше.

Нѣтъ никакого сомнѣнія, что къ часамъ пяти были бы они въ Прокисловѣ, если бъ не встрѣтилось обстоятель- ство, которое разомъ измѣнило ихъ намѣреніе. Верстахъ въ трехъ отъ знакомой намъ мельницы встрѣтили они бабу.

— Здравствуйте, родимые! сказала баба, повидимому не обративъ даже на нихъ большого вниманія.

— Здорово, тетка, коли нечего дѣлать! отозвался Вер- станъ.

Нищіе прошли мимо, и баба прошла мимо. Пройдя, однакожъ, шаговъ двадцать, она неожиданно останови- лась, повернулась къ нищимъ, которые продолжали подви- гаться впередъ, съ минуту простояла въ раздумьи и вдругъ замахала руками.

— Эй, родимые! эй! крикнула она, — эй, дѣдушка! ста- ричокъ, а старичокъ!..

Невниманіе „старичка“ привело ее, казалось, въ силь- ное волненіе; она крикнула еще громче.

— Чего тебѣ? спросилъ издали Верстанъ.

Онъ остановился; остановились и другіе. При этомъ

— 249 —

баба, суетливо поправивъ головной платокъ и продолжая размахивать руками, поспѣшила нагнать ихъ.

— Слышь, родимые, не вашъ ли тамъ мальчикъ? вымолвила она, указывая впередъ, въ ту сторону, гдѣ находилось Прокислово. — Не вы ли оставили его тамъ, въ деревнѣ-то?..

— А что? уклончиво спросилъ Верстанъ, предупреждая Фуфаева толчкомъ, а дядю Мизгиря и Петю взглядомъ.

— Поди ты, касатики, что надѣлали-то! воскликнула баба, — я только оттедова; поди ты какихъ дѣловъ надѣлали!.. ахти! ахти!..

— Ты толкомъ говори, тетка; тебя не разберешь никакъ. Какихъ дѣловъ надѣлали? кто? спросилъ Верстанъ, выразительно покашливая и предупреждая товарищей, которые отъ перваго до послѣдняго насторожили слухъ.

— Кто надѣлалъ? Знамо, недобрые люди, касатикъ... нищіе, сказываютъ... Онъ, мальчикъ-то, добре захворалъ у нихъ, они его и бросили... и было-то пхъ трое, родимый, вотъ сколько васъ, все едино. Бабу-то добре жаль, касатикъ, старуху-то: поди ты какъ убивается... такъ и кричитъ, голосомъ кричитъ, касатикъ...

— Какая тамъ еще баба? нетерпѣливо спросилъ Верстанъ.

— А какъ же! а старуха-то, у которой они мальчикато оставили! съ живостью подхватила баба, — теперь я чай пропадетъ, сердечная!.. То-то вѣдь грѣхъ какой!.. Весь судъ собрался, становой Миколай Миколаичъ пріѣхалъ; сказывали, допросъ, вишь, какой-то учиняютъ...

— А что, развѣ мальчикъ-то померъ? спросилъ Верстанъ, суетливо озираясь на стороны.

— Померъ, касатикъ, то-то и есть, что померъ! въ тотъ же день, какъ они его оставили у старухи-то, въ тотъ день и померъ...

Извѣстіе это произвело на каждаго изъ присутствующихъ различное дѣйствіе: Фуфаевъ, раскрывъ обѣлые зрачки, притупленно устремилъ ихъ въ землю и тяжко покрякивалъ, какъ будто его били сзади палкой; сморщенное лицо дяди Мизгиря скорчилось и выразило явное безпокойство: Верстанъ съ суровой заботливостью почеталъ затылокъ. Что жъ касается до Пети, который до того времени впивался глазами въ лицо бабы и съ тяжкимъ замираніемъ сердца прислушивался къ каждому ея слову, онъ забылъ при этомъ извѣстіи весь страхъ, вну-

— 250 —

шаемый Верстаномъ, выпустилъ палку, закрылъ лицо, бро-
сился на межу и зарыдалъ во весь голосъ. Верстанъ вы-
хватилъ палку изъ руку остолбенѣлаго Фуфаева и быстро
повернулся къ Петѣ: по благоразуміе удержало его.

— Ахти, родимый, чтò это съ пимь? калостливо вы-
молвила баба, указывая на Петю.

— Должно-быть, мать вспомнилъ, возразилъ Верстанъ,—
недавно взлѣтъ... все о пей сокрушается... Ну, тетка, про-
щай: намъ пора, добавилъ онъ, толкая Фуфаева.

— Такъ, стало, мальчикъ-то не вашъ... не вы его оста-
вили? спросила баба.

— Вотъ! рази мн оттедова! Винъ идемъ отколѣ... изда-
лече идемъ, родимъ, издалече!.. торопливо промолвилъ
Верстанъ, подходя къ Петѣ и приказывая ему встать тот-
часъ же на ноги.

Но такъ какъ Петя не разслышалъ приказанія и про-
должалъ рыдать попрежнему, то Верстанъ ухватилъ его
за воротъ, поставилъ на дорогу и повелъ ускореннымъ
шагомъ впередъ по направленію къ мельницѣ. Дядя Миз-
гирь и Фуфаевъ, все еще словно ошеломленный извѣстіемъ,
торопливо заковыляли по стопамъ его. Баба постояла ми-
нуты двѣ на мѣстѣ, раза два покачала головою, раза два
поправила платокъ на головѣ, и пошла своею дорогой.
Верстанъ, должно-быть, слѣдилъ за нею глазами: едва
успѣла она скрыться изъ виду, онъ тотчасъ же остано-
вился. Онъ такъ былъ озабочень, что забылъ даже обѣ
обѣщаніи выколотить изъ Пети последнія слезы, лишь
только уйдетъ баба: онъ не смотрѣлъ на него, хотя Петя
продолжалъ такъ же горько плакать.

— Ну, ребята, дѣло плохо! проговорилъ Верстанъ, не
отрывая глазъ отъ горизонта и останавливая товарищей,—
теперь думать нечего; долго думать — тому же быть...
Того и смотри, рыскаютъ теперь понятые... на нихъ на-
ткнешься; надо убраться. Смотри, ребята, не отставать!
Чтò скажу, то и дѣлайте.

На томъ мѣстѣ, гдѣ они стояли, дорога окаймлялась
съ обѣхъ сторонъ высокою рожью, которая колосилась;
справа, въ полуверстѣ какой-нибудь, за полемъ, синѣла
роща. Верстанъ указалъ въ ту сторону; онъ велѣлъ
только выбирать межи, а не поминиться прямо въ рожь.

— Какъ есть, значитъ, слѣдъ оставимъ... все един-
ственно: написать, значитъ, куда, примѣрно, пошли, ска-
залъ онъ, пропуская поочередно товарищей въ поле и

— 251 —

наблюдая, чтобъ рожь какъ можно была меньше смята
въ этомъ мѣстѣ.

Полчаса спустя, они миновали рощу и снова пошли по-
лями, которые тянулись во всѣ стороны на неоглядное
пространство. Такъ шли они нѣсколько верстъ безъ от-
дыха и очутились совершенно неожиданно на крутомъ
пустынномъ берегу маленькой рѣчки.

— Смотри, не та ли это, гдѣ мельница, чтó намедни
проходили?.. Не назадъ ли идемъ?.. отрывисто промол-
вилъ Фуфаевъ, не сказавшій слова до настоящей минуты.

— Ужъ ты только иди; не прозѣваю, небось! грубо
возразилъ Верстанъ, толкая Нетю впередъ и подставляя
палку слѣпому.

Край берега служилъ имъ теперь дорогой; Верстанъ увѣ-
рялъ, что вода непремѣнно куда-нибудь да приведетъ. Само
собой разумѣется, каждый разъ, какъ показывалась деревня
въ отдаленіи, или мельница, или виднѣлся человекъ, нищіе
сворачивали въ сторону; они тщательно избѣгали встрѣчъ
и вообще обходили всякое жилое мѣсто. Пройдя еще нѣ-
сколько верстъ, Верстанъ замѣтилъ, что скаты долины,
заключавшей въ себѣ рѣку, стали расходиться и вмѣстѣ
съ тѣмъ подымались все выше и выше. Онъ предложилъ
идти вѣрхомъ: ему удобнѣе было обозрѣвать мѣстность.
Немного погодя, въ отдаленіи, между щеками долины,
сверкнуло большое водное пространство, а за нимъ откры-
лись плоскіе берега, уходившіе въ неизмѣримую глубину,
потопленную послѣдними лучами солнца. Уже сумерки
ложились на землю, когда нищіе достигли вершины на-
горнаго берега, круто спускавшагося къ широкой рѣкѣ.
Верстанъ сказалъ, что это была Ока. Весь этотъ скатъ
покрытъ былъ на значительное пространство мелкимъ
дубнякомъ и орѣшникомъ; забравшись въ эту чащу, ни-
щіе могли считать себя внѣ всякой опасности: не только
понятые, но самъ становой Миколай Миколаичъ не могъ
бы теперь отыскать ихъ. Но Верстанъ все-таки не удо-
вольствовался: ему крѣпко хотелось переѣхать рѣку и
попасть скорѣе на луговой берегъ, принадлежавшій уже
другому уѣзду.

Слѣва, немного подальше впаденія маленькой рѣчки
въ Оку, раздавались голоса, привлекавшіе вниманіе Вер-
стана и его товарищей, какъ взошли они на хребетъ
берега: то кричали паромщики, тянувшіе канатъ. Чего
бы, кажется, лучше? Перевозъ былъ подъ рукою; но

— 252 —

осторожность, внушенная многолѣтнимъ опытомъ, гово-
рила Верстану, что на паромъ никакъ не стѣдовало сов-
ваться: пристань мѣсто приточное, людное, бойкое; какого-
какого народа тамъ не бываетъ! Летко могло статься, что
становой Миколай Миколаичъ скѣлалъ тамъ свои распо-
ряженія касательно остановки всякаго, кто хоть сколько-
нибудь похожъ на нищаго. Нѣтъ, о паромъ и думать пе-
чего. Не лучше ли направиться въ противоположную сто-
рону, къ рыбацкимъ лодкамъ, которые мелькали, какъ
черныя крапины. на свѣтлой поверхности рѣки, отражав-
шей последнюю, бѣдную вспышку заката? Не близко, ко-
нечно; къ тому жъ и дорога не совѣмъ ладная: вездѣ
обрывы, да оврати, того и гляди повихнешь голову, ноги
поломашь: но вѣдь и то сказать: бѣда за плечами не
малая! Нѣтъ, уже лучше въ дорогу! Всѣ согласились съ
мнѣніемъ Верстана; коноводъ былъ опытный, сказать
невечего!

Небо уклѣ вызвѣздѣло, а на землѣ было темно, хоть
глазъ выколи, когда нищіе приблизились къ челнокамъ,
опрокинутымъ на песчаной отмели. Густое храпѣнье на-
правило ихъ къ рыбаку, спавшему въ одномъ изъ челно-
ковъ: они добудились его. Дѣло сладилось за два гроша;
рыбакъ усадилъ илъ всѣхъ въ одну лодку и повезъ че-
резъ рѣку. Дорогой не обошлось, разумѣется, безъ раз-
спросовъ; но рыбакъ ничего не зналъ о происшествіи въ
Прокисловѣ.

— А далеко ли Прокислово? сколько, примѣрно, верстъ
отъ васъ считается? спросилъ Верстанъ.

— Верстъ пятнадцать... а не то и всѣ двадцать—не
знаю, заключилъ рыбакъ.

Ступивъ на луговой берегъ, нищіе словно приободри-
лись, кромѣ, впрочемъ, Нети и Фуфаева. Первый уже не
плакалъ: но лицо его попрежнему оставалось печальнымъ
и глаза не отрывались отъ той стороны, гдѣ темною, зуб-
чатою стѣною подымался нагорный берегъ. Фуфаевъ не
прерывалъ молчанія; время отъ времени онъ снималъ
шапку, свирѣпо почесывалъ затылокъ и снова надвигалъ
ее съ какимъ-то нахмуреннымъ, вовсе не свойственнымъ
ему видомъ.

— Что это, братъ, тамъ за деревня? спросилъ Верстанъ,
указывая къ лугу на огоньки, мелькавшіе въ отдаленіи.

— Село Болотово, лаконически возразилъ рыбакъ, от-
пихиваясь отъ берега.

— 253 —

Отъѣхавъ саженъ десять, рыбакъ положилъ весла въ
челнокъ и посмотрѣлъ машинально на лугъ; но нищіе
успѣли исчезнуть въ темнотѣ, потопившей весь берегъ.
слышны были только шаги ихъ, постепенно слабѣвшіе, и
наконецъ вовсе смолкшіе.

V.

Новый край.—Новыя лица.

А между тѣмъ Сергѣй Васильевичъ Бѣмицынъ и его
семейство, пробывъ лней нять въ Москвѣ, чтобъ пови-
даться съ родственниками (нѣтъ, кажется, такого чело-
вѣка въ Россіи, у котораго не было бы въ Москвѣ род-
ственниковъ, особенно пожилыхъ и женскаго пола), Сер-
гѣй Васильевичъ и его семейство подъѣздали къ Петер-
бургу. Но мы оставимъ ихъ на послѣдней станціи желѣз-
ной дороги. Что жъ дѣлать! Повѣрьте, мы почти противъ
воли лишаемъ себя удовольствія ввести читателя въ изящ-
ный кругъ свѣтскаго столичнаго общества. Какъ ни при-
скорбно, но на этотъ разъ намъ снова предстоитъ прин-
ести Петербургъ—эту Сьверную Палимру, какъ до сихъ
поръ называетъ его одна газета,—должны принести его
въ жертву скучнымъ деревушкамъ, засыпаннымъ пылью
или потопленнымъ въ грязи; необходимо намъ промѣ-
нять общество столицы на общество неумытыхъ мужи-
ковъ и необтесанныхъ мѣщанъ, изящные туалеты—на
пеуклюжіе зинуны и полушубки, покрытые заплатами,
Невскій проспектъ—на пустынныя, глухія проселочныя
дороги. Предлагаемый романъ такъ ужъ несчастливо сло-
жился, что „порядочные люди“ стали въ немъ на вто-
ромъ и даже на третьемъ планѣ. Основываясь на этомъ
послѣднемъ обстоятельствѣ, было бы даже несправедливо
говорить теперь о приѣздѣ Сергѣя Васильевича и его
семейства; дѣло подошто къ приѣзду другого семейства,
а именно — семейства Лапши. Оно и безъ того хвало
слишкомъ долго; но мы нимало не виноваты въ этомъ:
намъ слишкомъ хорошо известно, что на приѣздѣ какихъ-
нибудь четырехсотъ верстъ вовсе не требуется столько
времени, хотя бы даже приѣздѣ этотъ совершался въ
телѣгѣ и въ одну лошадь, съ малыми ребятишками, съ
горшками и всякою домашнею рухлядью. Въ такомъ про-
медленіи вся вина солна падаетъ на Лапшу—ни на
кого болѣе, какъ на Лапшу.

— 254 —

Первые два перевала отъ Марьинскаго онъ шелъ очень хорошо, былъ веселъ и даже бодрился, несомнѣннымъ доказательствомъ чего служилъ его орови, которые во все время рисовалісь черными, крутыми дугами на узенькомъ лбу его; на третьемъ перевалѣ лѣвалъ оровь какъ будто зашевелилась и стала опускаться: на четвертомъ обѣ вдругъ разомъ ослабли и опустились; вмѣстѣ съ этимъ самъ онъ какъ будто раскись и упалъ духомъ; слабость духа непосредственно, казалось, дѣйствовала у него на ноги—онъ объявилъ, что дальше никакъ не можетъ продолжать путь пѣшкомъ. Сколько ни усовѣщевала его Катерина, выставляя на видъ тяжесті подводы, плохой кормъ лошади и необходимость сажать на подводу малыхъ ребять, Лапша ничего не слушалъ: онъ легъ на возъ, и какъ ни безпокойно было ему лежать, потому что, несмотря на всѣ его старанія устроиться удобнѣе, одно корыто все-таки совало ему уголъ въ спину, а чугунокъ долбилъ его въ бокъ, онъ не вставалъ ужъ съ воза и спалъ непробудно отъ станціи до станціи.

Въ первый день, какъ разстались они съ Марьинскимъ, Лапша не переставалъ говорить о лугѣ. Весѣду съ мужиками, у которыхъ останавливался, онъ толковалъ съ ними о цѣли своего путешествія, говорилъ, что баринъ посылаетъ его въ луга, какъ главнаго надсмотрщика, какъ управлята, описывалъ имъ богатство края, и при этомъ съ особеннымъ увлечениемъ говорилъ объ арбузахъ, которые сѣялись тамъ все равно, что горохъ. Теперь ни о чемъ этомъ не было и помину; онъ, правда, охотно бесѣдовалъ съ мужиками и бабами, у которыхъ останавливались, но смыслъ рѣчей это былъ совсемъ другого рода: с.люво арбузъ словно изгладилось изъ его памяти; онъ не переставалъ жаловаться и илакаться на горькую свою долю; другого разговора не было, какъ това, что отправляютъ-де его въ незнамую, дальнюю сторонушку. За что отправляютъ его? Чѣмъ провинился онъ? Никакихъ, какись, не было за нимъ ни художествъ, ни провинностей; жилъ онъ тихохонько въ родиной деревнѣ своей, Марьинскомъ, никого не трогалъ, никого не обижалъ, и было ему тамъ хорошее, привольное житье... Накаловавшись такимъ образомъ до-сыта, что, повидимому, располагало его всякий разъ къ успокоенію, онъ забирался къ мужику на печку, и.п. заваливался на сѣновалъ и, прокрякавъ, проохавъ тамъ нѣсколько времени, засыпалъ какъ мерт-

— 255 —

вый. На другой день, или вообще, когда приходил часть
отправленія, Катерина никакъ не могла его добудиться.
Потягота, спанье, разговоры да разныя проминанья— все
это, конечно, сильно замедляло путь.

Нужно было имѣть терпѣніе Катерины, чтобъ не коло-
тить такого мужа, не сбросить его съ воза и не оставить
его на дорогѣ. Въ другое время она, можетъ быть, не
дала бы ему такой потачки—не сталъ бы онъ у ней за-
нимать на возу мѣсто, предназначенное дѣтямъ; но Кате-
рина была замѣтно чѣмъ-то сильно озабочена. Горе дѣй-
ствуетъ на иныхъ людей раздражительно; другие дѣлаются
кроткими, мягкими и снисходительными, когда тоска запа-
даетъ на сердце. Она не переставала думать о Петѣ; сто
разъ на дню поминала она Машѣ о немъ: „Гдѣ онъ те-
перь, сердечный? куда дѣлся, дитятко ненаглядное? живь
ли еще?“ Не такъ жалко было ей потерять другого маль-
чика, хоть бы Костюшку: Петя былъ ея любимый; но
такъ, вѣроятно, казалось ей, потому что Костюшка нахо-
дился на глазахъ ея, а Петя... Пети не было!

Другія думы не мало также занимали ее: ей жаль было
Марынскаго, жаль было родины, гдѣ прожила она вѣкъ
свой, возрастила и вскоршила дѣтей своихъ: но, съ дру-
гой стороны, не могла она не радоваться, что навсегда
избавилась отъ злодѣя Филиппа, отъ нареканій и пре-
сѣдованій міра, который вымещать на нихъ злоу, про-
бужденную дѣйствіями мужнина брата; она мысленно
благодарила господъ, которые вникли въ ея положеніе и
удалили ее отъ людской несправедливой ненависти. Она
часто также думала о дочери Машѣ, и вмѣстѣ съ этой
мыслью ей снова жаль было оставленной родины: вотъ
дѣвка ужъ почитай что на возрастѣ, замужъ давно бы
пора, и женишекъ ужъ навязывался, славный такой, по-
читай свой совѣтѣ, знакомый человѣкъ издавна; мастер-
ство также у него хорошее: столярное дѣло всегда грошъ
дасть; кромѣ того, отъ дома, отъ семьи человѣка не от-
рываетъ. Ваня-столяръ общалъ, впрочемъ, какъ про-
щался, навѣдаться въ степь; но вѣдь человѣкъ молодой,
и рѣчи его, стало-быть, молодыя: долго-ль забыть ихъ?
Въ этомъ послѣднемъ соображеніи Маша, казалось, раз-
хѣла мысли матери; во все продолженіе дороги она
мало говорила, ни разу не улыбнулась, и часто мать
заставала ее со слезами на глазахъ.

Одни только ребятишки да еще Волчокъ не унывали и

— 256 —

были веселы. Послѣдній во всю дорогу шествовалъ впереди лошади; онъ такимъ крутымъ кренделемъ закручивалъ хвостъ, сохранялъ такой важный видъ, что можно было думать, что кто-нибудь объяснилъ ему значеніе и отѣственность авангарднаго поста; онъ измѣнялъ роли въ тѣхъ только случаяхъ, когда путешественники подходили къ деревнѣ; не хотелось ли ему заводить новыхъ знакомствъ по дорогѣ, или вообще руководилъ имъ опытъ, говорившій, что стоптъ показаться въ любой деревнѣ чужой собакѣ, чтобъ туземныя принялись трепать ее изо всей мочи — незвѣстно; но Волчокъ припускалъ тотчасъ же во всѣ лопатки и летѣлъ по задамъ. Миновавъ деревню, семейство Лапши находило его всегда сидящаго на дорогѣ съ круто завороченнымъ хвостомъ и висящимъ языкомъ.

Что жъ касается до безумной Дуни, несчастной жены Филиппа, она оставалась почти тою же, какою была въ Марлинскомъ. Такъ-какъ никто теперь не приставалъ къ ней, никто не дразнилъ ее, то она казалась спокойнѣе и вообще выказывала больше кротости и покорности: она шла, когда или другіе, ложилась спать, когда приходило къ тому время. Раза два только возвращался къ ней припадокъ: она падала нав-земъ, начинала биться и отчаленно призывала Степку; но Катерина скоро уговаривала ее—и Дуны продолжала слѣдовать за подводой, снова убаюнивая свою палку или сбивая головки желтыхъ купавокъ, которыя росли въ изобилие по межамъ.

Такимъ образомъ, перевѣзя изъ деревни въ деревню, изъ одного уѣзднаго городка въ другой, Катерина и ея семейство приблизились наконецъ къ цѣли своего путешествія. На послѣднемъ перевалѣ имъ сказали, что до хутора помѣщицы Ивановой или Иванихи (опа была больше известна подъ этимъ именемъ) оставалось всего двѣнадцать верстъ. Извѣстіе это подѣствовало особенно на Тимофея; силы его разомъ воскресли; онъ не хотелъ даже отдыхать, поминутно заглядывалъ, подбираетъ ли лошадь кормъ, и не давалъ покоя женѣ, торопя ее въ дорогу. По словамъ его, не слѣдовало бы даже здѣсь останивливаться: лошадь, конечно, устала, но двѣнадцать лишнихъ верстъ не уморятъ ее; слѣдовало прямоѣхать на хуторѣ и тамъ уже отдохнуть хорошенько за всю дорогу.

Было прекрасное юньское утро, и солнце только что взошло, когда семейство покинуло деревню. На протяже-

— 257 —

ніи послѣднихъ этихъ двѣнадцати верстъ Лапша ни разу не ложился на подводу: онъ шелъ впереди, вмѣстѣ съ Волчкомъ, высоко приподымалъ брови и такъ бодро поглядывалъ на стороны, какъ будто хотелъ сказать: „вотъ теперь лежать небось не стану, потому что цѣль достигнута, дѣло въ рукахъ; а есть чѣмъ заняться, есть надъ чѣмъ хлопотать; лежать теперь не время, хлопотать надо—да...“

Катерина, къ которой, повидимому, обращались эти рѣчи, не смотрѣла даже на мужа; но бодрившійся Лапша не обижался ея невниманіемъ: напротивъ, онъ снисходительно ухмылялся въ жиденькую свою бороду и потряхивалъ головою съ видомъ человѣка, который привыкъ, чтобъ ему противорѣчили и чтобъ его не понимали. Онъ не переставалъ выхвалять степныя мѣста съ такимъ жаромъ, какъ будто неожиданно перескочилъ сюда прямо изъ Марьинскаго (оно отчасти такъ и было, потому что онъ спалъ всю дорогу), хвалилъ рожь, которая стлалась по объимъ сторонамъ и только что начинала колоситься, хвалилъ почву, хвалилъ траву; изъ словъ его дѣлалось очевиднымъ, что если объ такую землю да въ Марьинское—ну, тогда другое было бы дѣло! было бы тогда изъ чего хлопотать и надъ чѣмъ трудиться. Онъ не только сталъ бы тогда обработывать свои двѣ нивы (что такое двѣ нивы?—пустяшное, нестоящее дѣло!), но сталъ бы непремѣнно каждый годъ принимать и примахивать цѣлыхъ десять, потому дѣло выходитъ такое, есть изъ чего хлопотать по крайности. Катерина на все это опять-таки ни слова не возражала, но лицо ея, время отъ времени обращавшееся къ мужу, ясно говорило: „дѣловой человѣкъ, мой батюшка, дѣлецъ, нечего сказать!...“

Какъ ни забавны были восторженныя рѣчи Тимофея, въ нихъ заключалась однакожъ частичка правды. Рожь была действительно несравненно выше, чѣмъ въ Марьинскомъ; цвѣты чаще и пестрѣе просвѣчивали между желтѣющими стволами хлѣба; травы на межахъ казались и гуще, и разнообразнѣе; земля чернѣла какъ уголь и была словно насквозь пропитана желтоватымъ какимъ-то сокомъ; колеса телѣги оставляли по дорогѣ, омоченной утренней росою, глинцовитые, лоснящіеся слѣды. Производительная сила степного края еще замѣтилѣе выказывалась въ лѣсахъ: часто въ одной группѣ встрѣчались липа, вязъ и молодой кленъ, который выставлялъ свои лапчатые, сквоз-

17

— 258 —

ные листья изъ-подъ темной зелени стараго дуба — старшины — сосѣднихъ деревъ; иногда попадались цѣлыя липовый рощи; вообще, весь край припиналъ характеръ пленный, но широкий, просторный и размашистый; небосклонъ уходилъ дальше, горизонтъ дѣлался синѣе, и ярче окрашивались луга при солнечномъ закатѣ.

Но всѣ эти особенности, составлявшія характеристику и красоту края, встрѣчали самое полное равнодушіе со стороны всѣхъ нашихъ путешественниковъ безъ исключенной. Простолюдинъ смотрѣть на природу своимъ особеннымъ взглядомъ. Береза для него самое лучшее дерево: на верею хороша, и на лучину годится, и топливо самое жаркое; старая, раскидиста липа имѣетъ цѣны настолько, насколько можно надрать съ нея лубковъ и выпилить колодъ для пчелъ; смотрѣть ли простолюдинъ на рѣку, красиво изгибающуюся по долинѣ, онъ думаетъ о рыбѣ; встрѣчаетъ ли дубъ, покрывающій тѣньцю цѣлое стадо, ему кажется: вотъ срубить бы пора; такъ стоитъ — гніетъ безъ пользы, простотѣ еще годъ, другой — всю сердцевину выѣстъ, ни одной доски тогда не выпилишь; устремляется ли случайно взоръ его къ широкому простору, убѣгающему въ синюю, туманную даль, онъ восклицаетъ: „экъ, что земли-то! земли-то что!..“ и такъ далѣе; онъ всюду ищетъ пользы, но вовсе не изъ жадности — нѣтъ. Не потому ли происходить все это, что въ самомъ дѣлѣ много, много нуждъ у простолюдина? Посади-ка любого изъ насъ натощакъ въ темную и притомъ холодную избу: по прошествіи сутокъ насъ даже страшно бы раздражали поэтическіе восторіе по поводу красоты изгибающейся рѣчки или живописности какой-нибудь березы: рѣчка гроша не стоила бы, если бъ нельзя въ ней тотчасъ же наловить налимовъ на уху; дрова и лучина сдѣлались бы прямымъ, единственнымъ назначеніемъ самаго живописнаго дерева. Поэтическое воззрѣніе на предметы истекаетъ, повѣрьте, не столько отъ болѣе или менѣе богатыхъ свойствъ души, сколько отъ материального довольства вообще и сытаго желудка въ особенности...

Солнце высоко стояло въ безоблачномъ небѣ, когда переселенцы подъѣхали къ маленькой деревянной часовѣ, поставленной на перекресткѣ нѣсколькихъ дорогъ; одна изъ нихъ прямо вела на хуторъ; оставалась теперь одна верста. Но хуторъ до сихъ поръ не показывался: онъ терялся въ складѣ почвы; къ тому же рожь такъ высока

— 259 —

была подлѣ дороги, что невозможно было даже обозрѣвать
мѣстность. Первое живое существо, встрѣтившееся путе-
шественникамъ, была сѣрая собачонка съ желтыми, какъ
янтарь, глазами и вострыми, стоячими ушами; она не-
ожиданно выскочила изъ ржи; увидавъ Волчка, она оста-
новилась, гордо подняла голову, на которой ясно, одна-
кожъ, изобразилось приятное удивленіе, и вдругъ скоро-
скоро замахала мохнатымъ хвостомъ, торчавшимъ высоко
надъ спиною; при этомъ Волчокъ, начавшій было пятиться,
круче еще прежняго закрутилъ свой крендель и побѣжалъ
къ незнакомцу дробнымъ, но бережнымъ шажкомъ. Ребя-
тиншки, а за ними Лапша, начали кричать, свистать и
звать Волчка; никто не сомнѣвался, что сейчасъ же про-
изойдетъ потасовка—ничуть не бывало; собаки съ минуту
постояли другъ противъ дружки, какъ бы испытывая одна
у другой самыя сокровенные мысли, потомъ обѣ вдругъ
подырыгнули, потомъ замахали хвостомъ и, ставъ, нако-
нецъ, рядомъ, дружелюбно побѣжали впередъ по дорогѣ.

Встрѣча эта послужила, казалось, хорошимъ предзнаме-
нованіемъ: немного дальше, изъ ржи вышелъ мужичокъ
средняго роста, среднихъ лѣтъ, но уже посѣдѣлый; заго-
рѣвшее лицо его далеко не отличалось красотою, но лас-
ковое, добродушное выраженіе съ лихвою выкупало пра-
вильность чертъ; самая улыбка, съ которой поглядѣлъ онъ
всѣдѣ дружелюбно бѣжавшимъ собакамъ. сразу показала
въ немъ незлобиваго, мягкаго человѣка. Улыбка быстро
исчезла, однакожъ, когда увидѣлъ онъ приближавшихся
людей и подводу; онъ точно съ перваго взгляда понялъ,
что то были какіе-нибудь переселенцы. Сильная привя-
занность нашегоъ народа къ родимой почвѣ всегда про-
буждаетъ въ немъ состраданіе и сочувствіе къ пересе-
ленцу. Незнакомый мужичокъ первый приподнялъ шапку
и поздоровался. Лапша, какъ уже сказано, выступалъ те-
перь бодрымъ шагомъ и высоко держалъ брови; послѣднее
это обстоятельство и предшествующія слова его достаточно
свидѣтельствовали, что переселеніе въ лугъ снова полу-
чало въ его мнѣніи высокое значеніе. Съ первыхъ же
словъ, сказанныхъ имъ незнакомцу, проглянуло желаніе
выставить себя чѣмъ-то въ родѣ надсмотрщика и упра-
вителя; но Катерина тотчасъ же перебила его и загово-
рила совѣмъ въ другомъ духѣ: она вскользь, только ми-
моходомъ, упомянула о лугѣ. Привѣтливо обратившись къ
мужичку, она принялась разспрашивать, не найдется ли

17*

— 260 —

уголка въ хуторѣ, гдѣ бы можно было пріютиться ея семейству.

— Намъ, родной мой, хоть бы сараншка какой-нибудь, сказала она, — теперь лѣто, вездѣ можно помѣститься; хошь бы клѣтушку, и то не надо.го, недѣльки на три, либо на четыре всего. Мы, батюшка, не то, чтобъ... не алаберные какіе: у насъ деньги есть; мы, какъ водится промежъ добрыхъ людей, за все разсчитаемся, заплатимъ. А насчетъ, что ребятъ очень много, семья великая, это для хозяина послѣдня будетъ забота. Вотъ у меня дочь большая: она за ребятишками присмотритъ, коли мнѣ недосугъ, а это у меня, примолвила она, указывая на Дуню, которая водила концомъ палки по дорогѣ:—эта хоша разумомъ повреждена, а смирная... ее не услышишь. Намъ бы только на короткое время, недѣльки на три; больше бы не безпокоили...

Голосъ ли Катерины звучалъ прямою, или вообще лицо ея способно было быстро разполагать въ ея пользу, но незнакомый мужчокъ слушалъ ее съ выражениемъ полнаго доверія.

— Что жъ! пожалуй, у меня остановитесь, коли по нраву, промолвилъ онъ, поглядывая на Лапшу, который (такъ показалось мужку) былъ словно чѣмъ-то недоволь.

Мужчокъ не зналъ еще, что когда Лапша бодрился и приподымалъ брови, женѣ никакъ не слѣдовало перебинвать его; онъ не шутя тогда обнялся, по нѣсколько часовъ слова не говорилъ и дулся. Замѣчено уже было выше, что, въ бодромъ настроеніи, Лапша считалъ Катерину вэдорной, пустяшной бабой; если онъ молчалъ, то единственно потому, что проникался тогда сознаниемъ превосходства своего надъ нею.

— Можетъ, ты это такъ только, по своей по доброй душѣ говоришь, родной... можетъ, въ тяготу тебя нась пустить? продолжала Катерина.

— Никакой тяготы не будетъ, съ спокойнымъ добровидушіемъ возразилъ мужикъ,—была бы ваша охота, а мнѣ что? Я да жена—насъ только двое и есть... да еще трое ребятишекъ махонькихъ, вотъ все равно, что ваши... поровеночки должно быть. Былъ большой сынъ, да померъ. Что жъ мы стонемъ? пойдемте; дорогой поговоримъ. Какъ те звать-то? добавилъ онъ ласково, обратившись къ Лапшѣ.

Тимоей неохотно какъ-то объявилъ свое имя.

— 261 —

— А тебя какъ?

— Меня зовутъ Андреемъ.

— Ну, пойдемте.

— Пойдемте.

По мѣрѣ того, какъ они шли да бесѣдовали (разговаривали, впрочемъ, только Андрей и Катерина; Лапша продолжалъ дуться), хуторъ, окруженный со всѣхъ сторонъ полями ржи, началъ выступать наружу. Онъ такъ былъ незначителенъ, что лѣтомъ, когда колосилась рожь и высокою стѣною становилась кругомъ, легко было пройти мимо въ трехъ стахъ шагахъ и вовсе не замѣтить его. Было всего на все двѣ избы да три низенькія шлетневыя мазанки—хорошія, впрочемъ, мазанки, приземистыя, плотныя; избы стояли рядомъ, а мазанки лѣпились насупротивъ; пространство между ними носило гордое названіе порядка, или улицы. Въ концѣ улицы сверкалъ, какъ зеркало, прудъ, который такъ былъ малъ, что одна старая дуплистая ветла наполовину покрывала его своею тѣнью: къ пруду однимъ бокомъ примыкалъ садъ, казавшійся густою, сплошною массою листьевъ, молодыхъ яблокъ, синихъ сливъ и грушъ; нѣкоторыя деревья повалили кое-гдѣ шлетень, и вѣтви, отягченныя плодами, рвались вперерѣдъ, будто искали простора. Изъ-за сада робко выглядывали двѣ низенькія, какъ бы приплюснутыя, соломенныя крыши; надъ ними выставлялась третья съ притлагенной соломой и бѣлой трубой. Галки и воробьи, лютѣйшіе враги помѣщицы, у которой садъ и ягоды составляли главный источникъ дохода, стаями перелетали съ кровли на кровлю; иногда съ той стороны раздавались вдругъ восклицанія въ родѣ с.ѣдующихъ: „Киншь-ки-и-шь, ки-и-шь! Киншь, пострѣлы!“ и тогда птицы разомъ вскидывались всѣ на воздухъ, начинали водить торопливые круги надъ усадьбой, или стремительно, какъ градъ, сыпались на старую ветлу, осѣнявшую прудъ. За прудомъ шелъ небольшой мокрый лужокъ, сходившійся косякомъ между полями ржи, которая, разливаясь мягкими волнами, убѣгала въ необозримую даль, подернутую легкимъ паромъ, струпшимся на солнцѣ. Во всѣ стороны хутора, куда ни кинешь взглядомъ, всюду бѣжали ровныя поли и желѣла рожь, перехваченная лугами, которые сливались съ небосклономъ.

На хуторѣ считалось тридцать душъ по последней ревизіи, и хуторъ назывался: Панфиловка. Названіе свое

— 262 —

получилъ онъ совершенно случайно: не купи его въ свое время покойный мужъ помѣщицы, котораго звали Панфи-ломъ, хуторъ могъ бы теперь называться Петровкой, Астафьевкой, Вафусьевой, и т. д., смотря по имени вла-дыльца. Покойникъ служилъ въ близкайшемъ уѣздномъ городѣ сначала протоколистомъ, потомъ канцелярскимъ служителемъ и, дослужившись черезъ тридцать лѣтъ до земскаго засѣдателя, пожелалъ отдохнуть и купилъ ху-торокъ (въ то время можно еще было выслужившимся протоколистамъ покупать крестьянъ). Съ тѣхъ поръ много утекло воды, многое перемѣнилось. Земскіе засѣдатели, надо думать, были тогда гораздо обѣдне теперешнихъ; по всему видпо, они были также скромнѣе нынѣшнихъ засѣдателей. Покойный Панфилъ Ивановъ до послѣдней своей минуты не переставалъ восхищаться хуторомъ; по цѣлымъ днямъ спадѣлъ онъ на дворѣ и гонялъ голубей, или ложился подъ густыми яблонями сада. Онъ говорилъ, что ему теперь ничего не надо, что Богъ благословилъ его, что живетъ онъ словно въ раю какомъ. Представьте же себѣ, я знаю теперь засѣдателя, который купилъ двѣ деревни и постоянно недоволень: брапитъ крестьянъ, бра-нитъ мѣстность — все брапитъ. Онъ, слышалъ я, недово-ленъ даже прекрасной липовой рощицей, которая раски-нулась передъ его домомъ; онъ хочетъ уничтожить ее и разбить на этомъ мѣстѣ паркъ въ англійскомъ вкусѣ... Но все это, естественнымъ образомъ, выходитъ, впрочемъ, изъ потребностей вѣка. Теперь все рвется къ просвѣще-нію, и даже самые засѣдатели, какъ видите, разбиваютъ англійскіе парки въ своихъ помѣстьяхъ...

VI.

Продолженіе.

Мужичокъ Андрей, представлявший нѣкоторымъ обра-
зомъ одну тринадцатую долю состоянія бывшей засѣда-
тельши, помѣщался съ женою и дѣтьми въ мазанкѣ; но
это рѣшительно ничего не доказывало: во-первыхъ, хоро-
шал мазанка ничуть не хуже нашей обыкновенной избы,
и, наконецъ, мазанка Андрея считалась чуть ли не луч-
шею въ околотѣ. Между нею и елъ хозяиномъ было даже
что-то общее: она также не казиста была на видѣ, но
стоило выглянуть на нее, чтобъ понять сразу, что въ ней
жили честный, трудолюбивый хозяинъ. Все лѣпилось не-

— 263 —

Уклюже, если хотите, но было такъ хорошо, такъ плотно и чисто смазано; окна не отличались правильностью и пріятными размѣрами, но всѣ стекла были цѣлы; строила кровли и гнилушки въ углахъ нигдѣ не просвѣчивали. Дворъ Андрея могъ служить образцомъ крестьянскаго двора; санн и зимнія снасти укладывались рядомъ на верхнихъ балкахъ подъ крышкою навѣса; въ старыхъ голубоватыхъ плетняхъ мелькали кой-тѣ свѣжіе зеленые прутьи жимолости, вилетенные для поддержки; солома, назначенная для печенія хлѣбовъ, громоздилась въ угол, связанная въ снопы; словомъ, куда ни глянешь, всюду хорошо.

Ужъ самая наружность мазанки пришлась Лапшѣ не пò-сердцу. Войдя во дворъ, онъ окончательно нахмурился. „Нѣтъ, это не свой братъ“... сказалъ самъ себѣ Лапша, и съ этой минуты лѣвая бровь его стала какъ будто опять клониться книзу. Бодрость и разговорчивость, такъ внезапно овладѣвшія Тимофеемъ на послѣдней станціи, получили бы, безъ сомнѣнія, сильное подкрѣпленіе, если бъ вошелъ онъ во дворъ къ разоренному крестьянину; но здѣсь ему было неловко.

„Нѣтъ, это не то... Это не свой братъ!..“ мысленно по-
вторялъ онъ, уныло поглядывал на стороны.

На стукъ вѣхавшей подводы выбѣжали, одинъ за другимъ, ребятишки Андрея; за ними явилась жена его, женщина немолодая, почти однихъ лѣтъ съ мужемъ. Съ первыхъ словъ, которыми помѣнялись они, видно было, что жили они хорошо и согласно. Участіе, которое тотчасъ же приняла хозяйка въ Дунѣ, быстро сблизило ее съ Катериной; онъ разговорились; ребятишки Катерины жались подлѣ матери; ребятишки Андрея стояли насупротивъ и глядѣли на тостей во всѣ глаза. Наконецъ, ихъ оставили глазѣть другъ на дружку. Катерина и Прасковья (такъ звали хозяйку) присоединились къ Тимофею, Андрею и Машѣ; первые два, то-есть, больше, впрочемъ, Андрей, распрятали лошадь; вторая развязывали возъ, чтобы вынуть чистыя рубашонки, въ которыхъ сильно нуждались братья. Ребятишки, предоставленные собственному произволу, минуты двѣ стояли молча; у каждогоъ указательный палецъ находился во рту; потомъ начали они слегка подталкивать другъ друга локтемъ, и, наконецъ, всѣ шестеро побѣжали на улицу. Когда, по прошествіи часа, хозяева и гости сошлись къ обѣду, мальчуганы окончательно уже

— 264 —

сдружились: оказалось даже, что Костюшка далъ тумака Васькъ, а Гараська подставилъ ногу Авдюшкъ.

За обѣдомъ хозяинъ и хозяйка приступили съ разспросами: имъ хотелось узнать подробнее, въ чемъ именно заключалась главная цѣль переселенія. Катерина передала имъ, какъ могла, объясненія и наставленія, полученные ею въ Марьинскомъ. Какъ только заговорила она, Лапша замолкъ, но улыбка легкаго пренебреженья броила на губахъ его; онъ во все время потряхивалъ головой, какъ бы мысленно опровергая каждое ея слово.

— Воля твоя, тетка, а я все-таки въ толкъ не возьму, сказалъ Андрей, когда кончила Катерина, — не стойтъ, воля ваша, не стойтъ изъ-за этого строиться... не стойтъ переселять, да тратиться—воля ваша! Вѣдь лугу-то всего триста десятинъ какихъ-нибудь, и тѣхъ, можетъ, не наберется; кто ихъ мѣрилъ!..

— Мы этого, родной, ничего не знаемъ.

— А коли не знаешь, такъ не говори, неожиданно перебилъ Лапша тономъ человѣка, вступающаго въ разговоръ такъ только, изъ снисхожденья, — и не говори лучше. Стало-быть, знаютъ, чего лугъ-то стойтъ, коли послали...

— Что жъ онъ стойтъ-то по-твоему? спросилъ посмѣиваясь Андрей.

— А то стойтъ, произнесъ Лапша, глубокомысленно насупливая брови,— у насъ десятину-то луга за четыре рубля въ наемъ отдають... Ну и сосчитай, чего триста-то десятинъ стоять.

— Да то, вѣдь, говоришь ты, у васъ. У насъ поди-ка отдай по четыре-то рубля—тебѣ глаза высмѣютъ. Знамо дѣло, кабы да этотъ лугъ перенести въ ваши мѣста—ну, тогда было бы изъ чего хлопотать; а до васъ верстъ-то съ полтысячи: поди-ка перевези туда сѣно-то!. Дай намъ половину, хоть одну третью долю дай той цѣны, что говоришь, у насъ тогда денегъ куры бы не кlevали! А почему у насъ ни у кого денегъ пѣтъ? почему? потому что Господь посылаетъ намъ всего вволюшку, да сбыть-то некому! Вотъ хошь бы у меня теперь: весь домъ обыщи, копейки не найдешь, а глянь на гумно: позапрошый хлѣбъ, и того много.

Лапша заикнулся-было о гуртовщикахъ и воловьихъ стадахъ, которые прогоняли по лугамъ, но замѣчаніе его возбудило только смѣхъ Андрея. „Да, какъ же! гуртов-

— 265 —

щики такіе дураки, что станутъ гонять на авось скотину!
У каждого гуртовщика, гоняющего скотъ большими пар-
тіями, луга сняты заранѣе по всей дорогѣ, сняты на
многіе годы и по контракту. " Андрей привелъ въ при-
мѣрѣ богатаго мѣщанина, гуртовщика Карякина, который
жилъ отъ нихъ въ четырехъ верстахъ: у него было сво-
ихъ, коренныхъ, полторы тысячи десятинъ; онъ тутъ даже
и поселился; кромѣ этого, Карякинъ приннemannъ еще
луговъ у сосѣднихъ помѣщиковъ, въ томъ числѣ и у Ива-
новой. Андрей помнилъ хорошо, что Иванова отдавала
лугъ Бѣлицыныхъ рублей за сто ассигнаціями Карякину.

— А все же, слышь, сто рублей! перебилъ радостно
Лапша.

— Ну такъ что жъ?

— А то же, что сто рублей! повторилъ Лапша, какъ бы
поддерживая Андрея.

— Ну, хорошо, сказалъ тотъ,—возьми-ка сосчитай те-
перь, чтò будетъ стоить вамъ построиться на этомъ лугѣ—
это разъ; потомъ, чего стоило перевезти васъ—выходить,
когда жъ вы поверстаете прибыль-то на убытки, а? Ну,
то-то же и есть!.. Ну, да это дѣло господское; такая, зна-
читъ, ихняя была воля. А вотъ теперь другое пойдетъ
дѣло, примолвилъ Андрей, обращаясь къ женѣ,—то-то, я
чай, расходится наша Анисья Петровна, какъ провѣдаетъ
обо всемъ этомъ... Шутка! почитай десять лѣтъ лугомъ-
то ихнимъ владѣетъ!

— Я и то сижу такъ-то да думаю, сказала Прасковья.—
думаю: шибко больно разобндится; пожалуй, что на насъ
осерчаетъ: зачѣмъ, скажетъ, ихъ къ себѣ пустили!

— Вотъ!. Надо же гдѣ-нибудь имъ остановиться; не
у насъ, такъ у другого. Не въ полѣ же имъ жить, не
цыгане—она сама, чай, знаетъ. И то сказать, сердце ея
не долгое: покричитъ, покричитъ, да и уймется: у ней
все такъ.

— А что, родные, какая она у васъ? спросила Кате-
рина, которой хотелось вообще разузнать о нравѣ помѣ-
щицы прежде, чѣмъ къ ней представиться.

— Ничего, живемъ, по милости Господней, отвѣчалъ
Андрей, — ни въ чемъ пока не нуждаемся, всякаго жита
есть у насъ, да и у всякаго, кто не любить лежать скам-
ши руки. Ничего; помѣщика хорошая; одно развѣ: ужъ
оченна хлопотлива, во всякую, самую нестоящую мелочь,
до всего сама доходить; у ней нѣтъ этого: позвала кре-

— 266 —

стьянина или бабу, сказала: „то, молъ, и то дѣлай“— сама идетъ! Пахать рано выйдешь, съ солидемъ выѣдешь— а поля наши не ближнія, смотришь—она тамъ тебя дозидаетъ! И женщина ужъ не молодая, да тучнал, радкая такая, а ничего нѣтъ этого въ ней, никакой, то-есть, устали не знаетъ! Особливо дивимся мы въ жнитво: такъ съ поля тогда почитай и не сходитъ; придетъ на зарѣ, вечеромъ уходить: да какъ, братецъ ты мой, добро бы сидѣла да поглядывала, какъ жнутъ—сама жnetъ! Возьметъ это серпъ: „эхъ, скажетъ, какія вы бабы слабыя да лѣнивыя! вотъ, говоритъ, какъ надо!“ станетъ впереди всѣхъ и почуветъ жать, и почуветъ... никто за ней не угонится! Въ полдень даже, и то воздухнуть не дастъ; тутъ же у бабы у какой-нибудь, возьметъ хлѣбца, хлебnetъ кваску и опять пошла... Диковинное дѣло, какъ осиливаетъ! Такъ бабы-то за пей и валятся съ устали, а она ничегохонько! Оботретъ только потъ, и опять, и опять... Вотъ хозяйка моя теперь даже, и то спину-то почесываетъ. Подлинно сказать: жутко приходится въ жнитво бабамъ: опосля жнитва-то недѣли двѣ не разогнешь спины-то...

Хотя Лапша не принадлежалъ Апись Петровнѣ, однакожъ разсказъ о непосильной работе невольно перенесъ его мысли къ Марьинскому: онъ снова вспомнилъ о немъ съ сожалѣніемъ. Тамъ, правда, мужики были очень бѣдны—ни у кого еще зимою не нашлось бы лѣтошняго хлѣба, но зато, благодаря старости и снисходительности Герасима Атанасьевича, каждый могъ лежать на печи сколько вздумается.

-- Ну, а что? какъ она въ разговорѣ-то? сердита? кричить? спросилъ Лапша, стараясь улыбнуться, но, въ сущности, не безъ смущенія помышлялъ о предстоящемъ свиданіи съ помѣщцей.

-- Да ништо-таки: покричать любить, любить покричать... Знамо, дѣло женское: другимъ чѣмъ нельзя взять, онъ голосомъ! философически замѣтилъ Андрей. — Ужъ на что: воробьевъ, либо галокъ начнетъ гонять у себя по двору, у насъ даже и то слышно! А ужъ какъ осерчаетъ, не уймешь никакъ, такъ съ дуба и рветъ: добрѣ голосиста, такъ инда вся даже покраснѣетъ... Вотъ услышишь: она, чай, сильно на васъ напустится... Знамо, вѣдь почитай лугъ-то своимъ считали, десять лѣтъ владали...

Лапша, у которого объ брови начали приближаться къ носу, вдругъ тяжко закашлялся.

— 267 —

— Что ты, батюшка? спросила хозяйка.

— О-охъ! простоналъ Лапша, раскашлись окончательно, — грудь добрё нуше схватило... о-охъ! усталъ очень съ дороги-то... о-охъ! шутка, сотъ пять верстъ прошли...

Катерина, изъ опасенія, вѣроятно, чтобъ хозяева не смекнули, въ чемъ дѣло, поспѣшила сказать, что мужъ давно жалуется грудью; причиною того было паденіе его въ оврагъ. Паденіе это мигомъ перенесло ее къ той несчастной ночи, когда она лишилась Пети. Грусть, изображившаяся на лицѣ ея, не ускользнула отъ Прасковьи; слово за словомъ, Катерина повѣдала ей свое горе. Въ разсказѣ этомъ Лапша находился почти въ сторонѣ, а если являлся дѣйствующимъ лицомъ, то, по словамъ Катерины, игралъ роль жертвы страшнаго обмана. Не знаю, что чувствовалъ въ это время Лапша, но онъ силился какъ бы подтвердить слова жены и показывалъ присутствующимъ, насколько способенъ вообще быть жертвой, если не обмана, то усталости. Когда пришло время идти къ помѣщицѣ съ письмомъ Сергѣя Васильевича, Лапша до того закашлялсл, что едва могъ перевести духъ; онъ пробовалъ было подняться на ноги и пойти за женою, но никакъ не осилилъ.

— Нѣтъ, ужъ сходи-ка ты одна, промолвилъ онъ, садясь на лавку и тоскливо покачивая головою,— все одно, и ты письмо-то отдашь... О-охъ, такъ и нда даже къ салмому сердцу подкатило!..

Прасковья взялась проводить Катерину до господскихъ хоромъ. Почти въ воротахъ встрѣтили они маленькую, суетливую бабенку; она сказала, что барыня прислала ее развѣдать поскорѣе, какіе такіе пріѣзжіе остановились у Андрея. Бабенка эта вся, казалось, состояла изъ суеты, болтливости и любопытства; имя ея было Пелагея; но барыня, а за нею и весь хуторъ, звали ее Шьяшка. „Пьяшка, поди-ка сюда! Эй, Пьяшка! Пьяшка!“ Пьяшка засыпала Катерину вопросами: откуда? зачѣмъ? какъ да почему? Хозяйка Андрея оставила съ ней Катерину и пошла домой. На протяженіи шестидесяти шаговъ, отѣлѣявшихъ домъ Анисьи Петровны отъ крестьянскихъ жилищъ, Пьяшка такъ уже сблизилась съ Катериной, что стала разсказывать ей всю подноготную изъ житья-бытья барыни.

Они вошли на маленький, но чистенький дворикъ, открытый мелкою травою съ протоптанными въ разныя стороны дорожками; плотный плетень окружалъ его; надъ

— 268 —

плетнемъ съ одного бока весело выглядывалъ садъ, съ другого гумно, съ третьего амбарчики, съ четвертаго фли-телекъ и крылечко дома, который почти всѣми своими окнами смотрѣлъ въ садъ. Подлѣ амбара стояли хоро-шенькія бѣговыя дрожки, въ которыя впряжена была стат-ная сѣрая лошадь, обратившая вниманіе Катерины. Пьяш-ка поспѣшила сообщить, что лошадь и дрожки принадле-жали сыну богатаго гуртовщика Карякина; отецъ почи-тай-что круглый годъ живетъ въ Саратовѣ по своимъ дѣламъ; сына здѣсь опредѣлилъ. Вотъ онъ, сынъ-атъ, и йздить къ Аписьѣ Петровнѣ; знамо, не даромъ йздить; сватается, говорятъ, за племянницей; она тутъ же, у тетки живетъ. Изъ себя, нà-тко, красива; очень только нравомъ пронзительна; а онъ, Федоръ-то Пванычъ, Карякинъ-то, женихъ-то, красавецъ; только врядъ женится; такъ только время провождаетъ; къ тому же не таковскій, чтобъ зе-ниться ему: очень охотникъ къ бабамъ подольщаться— и-и, такой-то, бѣда! сушій пріпертень!.. Тутъ Пьяшка подвела Катерину къ крылечку и замолкла; но, взамѣнъ ея голоса, изъ сада послышались гнусливыя, пронзитель-ныя взвизгиванья: „Кишь, кишь, пострѣлы! кишь!..“

— Это барыня воробьевъ гоняетъ, пояснила Пьяшка.

— Поди, доложки обо мнѣ, сказала Катерина.

— Зачѣмъ? Этого у насъ не водится. Иди, ступай прямо, валяй! ничего небось! лихо проговорила Пьяшка и однимъ прыжкомъ скакнула на верхнюю ступеньку.

Обѣ вступили въ маленькій не то чуланчикъ, не то прихожую; у окна на конникѣ сидѣлъ, сгорбившись, бо-сой старикашка, занимавшійся плетеніемъ сѣтки для виш-невыхъ деревъ. Пьяшка сообщила, что его зовутъ Дрò-номъ; Дронъ—имя такое. Катерина узнала, сверхъ того, что Дронъ и Пьяшка составляютъ всю дворню Анисьи Петровны. Былъ еще одинъ мальчишка, лѣтъ семи, бѣ-гавшій вѣчно въ прорванной рубахъ, но Пьяшка почему-то умолчала о немъ. Одна половина дверей была открыта и позволяла обозрѣвать слѣдующую комнату.

Стѣны ея—за исключеніемъ портрета покойника, у ко-тораго ротъ изображенъ былъ въ видѣ сердца и какъ бы собирающимся свистнуть—стѣны вплотную увѣшаны были мѣшечками съ сѣменами и надпислми; на одномъ означено было: рошъ, на другомъ: чечевиця, на третьемъ: семя онъ дыни, и т. д. Сѣмена и трѣвы разложены были по всѣмъ окнамъ и сушились на столикѣ у печки. Но не это при-

— 269 —

влекало вниманіе Катерины: въ задней стѣнѣ была еще дверь, которая открывалась въ садъ, жарко освѣщенный солнцемъ; прямо противъ этой двери, спиною къ Катеринѣ, стояла, нагнувшись, Анисья Петровна; она перебирала какія-то сѣмена, разостланныя на рядѣ по дорожкѣ сада; занятіе такъ поглощало ее, что Пьяшка три раза принуждена была крикнуть: „Анисья Петровна!“ прежде чѣмъ та разогнула спину и обернулась.

— А? что? чего ты, дура? что лѣзешь, мать моя... а? баба! да! произнесла вдругъ Анисья Петровна.

Она такъ гнусила, что въ первую минуту Катеринѣ показалось, что это происходило отъ натуги или отъ слишкомъ долгаго наклоненія головы къ землѣ.

Увидѣвъ изъ сада чужую бабу, Анисья Петровна молодецки подбоченилась и стала взбираться на ступеньки садовыхъ дверей, которые пискнули, какъ будто въ одинъ голосъ запросили пощады. Въладѣли Панфиловки было уже лѣтъ подъ-шестьдесятъ; но такъ много еще было у нея силы, жира, мяса и крови, что ей слѣдовало непремѣнно или умереть сегодня же вечеромъ, или прожить еще полсотни лѣтъ. Волосы ея почти посѣдѣли; они прикрывались бѣлымъ коленкоровымъ, давно нестираннымъ чепцомъ, съ какими-то узенькими оборочками; издали, ни дать ни взять, сѣдая голова стараго, гладко остриженнаго солдата. Красное и какъ бы дутое лицо ея, съ вздернутымъ носикомъ, украшалось маленькими, зелеными гладзами, которые захлебывались въ жирѣ и дѣлали неимовѣрныя усилия, чтобъ выкарабкаться оттуда. Но болѣе всего обратили на себя вниманіе Катерины руки помѣщицы. Руки дѣйствительно были замѣчательны: о нихъ многіе даже говорили за десять верстъ въ окружности; особенно хорошо были онѣ знакомы покойнику и хохлу его (въ то время носили еще хохлы; по портретъ снять былъ, вѣроятно, незадолго до его смерти, потому что хохла не было, а шла во всю голову одна лысина); покойникъ считалъ даже лишнимъ защищаться; въ этихъ случаяхъ онъ прижимался только къ стѣнѣ и на всякое новое портряхиваніе супруги приговаривалъ: „Зачѣмъ за сердитаго шла? зачѣмъ шла за сердитаго?.“ Впрочемъ, Анисью Петровну боялся не только покойникъ, но боялись даже всѣ мелкопомѣстные ея сосѣди; она была обѣдовая баба-гроза, какъ называли ее нѣкоторые: мало-мало что, сейчасъ прошеніе да въ судъ, гдѣ, вѣроятно, по старой на-

— 270 —

мяти къ засѣдателю, всѣ, начинал отъ протоколистовъ до судьи, были ей кумовья и строчили ей просьбы за самую сходную цѣну; словомъ, по наружности своей Анисья Петровна напоминала всѣмъ извѣстную греческую Бобе-лину, а по внутреннему устройству была настоящая рус-ская мелекопомѣстная вдова.

— Здравствуй, мать моя, прогнулась она, пытливо по-глидывая на Катерину и все еще стоя подбоченясь.—Ты что торчишь здѣсь, дура полоротая? аль дѣла нѣтъ? по-шла хлѣбы мѣсить! подхватила она, обращалась къ Пьяшкѣ, которая впивалась въ Катерину, какъ будто хотѣла вско-чить ей въ глаза и въ ротъ въ одно и то же время.— Откуда Богъ принесъ, мать моя—а? откуда?

Съ такими словами Анисья Петровна отнеслась къ не-значкомѣ. Катерина поклонилась, сказала откуда приѣхала и подала письмо.

— Это что такое?.. отъ кого, мать моя—а? отъ кого?..

— Нашъ помѣщикъ, Сергѣй Васильевичъ, велѣлъ от-дать...

— Да я его не знаю, мать моя... никого такого не знаю... Зачѣмъ мнѣ его письмо?.. Ты мнѣ просто скажи, зачѣмъ приѣхала?

— Тутъ, стало-быть, сударыня, о лугѣ писано...

— О какомъ лугѣ? а? какой лугъ? съ горячностью проговорила помѣщница, — какой лугъ, мать моя?.. чтo за лугъ за такой?.. чего надобно?.. Ты толкомъ говори, ка-кой лугъ?

— Тамъ, сударыня, все сказано...

— Да чтоб мнѣ, сказано! чтоб? Ты говори! затнусила Анисья Петровна, раскидывая въ стороны полы ситце-ваго капота, еще весною требовавшаго мытья.

Катерина пимало не сробѣла и разсказала въ корот-кихъ словахъ, въ чемъ дѣло.

— Ахъ, батюшки! ахъ, они разбойники! воскликнула Анисья Петровна, всплескивая руками и батровѣя вся какъ зобъ. у индѣйскаго пѣтуха,—ахъ, отцы вы мои! какой же это лугъ? ужъ не Кудашкинскій ли? Ахъ, они разбой-ники, грабпели окаинные! ахъ, отцы мои! подхватила она, снова всплескивая мотучими своими ладонями и та-раща глаза во всѣ стороны. — Батюшка, Федоръ Ива-нычъ, заговорила она вдругъ, поворачиваясь къ третьей двери, выходившей въ сосѣднюю комнату,—Федоръ Ива-нычъ, полно тебя на гитарѣ-то царапать! тринь-тринь-

— 271 —

тринь, а толку никакого; подъ сюда, дѣло есть... Ахъ,
батюшки!..

Съ самаго заявленія помѣщицы, изъ сосѣдней комнаты
слышалось бряцанье гитары, сопровождавшееся шопотомъ.
Раза два горловой теноръ пропѣлъ даже первыя слова
цыганской пѣсни:

Скинь-ка шапку, скинь-ка шапку
Да пониже поклонись!

При первомъ восклицаніи Анисьи Петровны все смолкло.
Изъ дверей выскочилъ, потряхивая волосами, молодой че-
ловѣкъ, лѣтъ двадцати-восьми, въ синемъ красивомъ ка-
закинѣ, застегнутомъ на крючки, и нанковыхъ, непомѣрно
широкихъ шароварахъ. Черные, кудрявые волосы его
ниспадали правильнымъ каскадомъ по объимъ сторонамъ
тщательно прохваченнаго пробора и закладывались за
уши; лоскъ волосъ и правильныхъ коричневыхъ усиковъ
обличалъ, что ихъ часто смазывали, можетъ даже быть,
помадой изъ губернскаго города. Молодой Карякинъ, изъ
уваженія къ красотѣ своей, старался всѣми силами ее
поддерживать. Красота его была, впрочемъ, изъ тѣхъ, ко-
торыя служать образцомъ художникамъ, пишущимъ вы-
вѣски для цырюльниковъ и портныхъ третьяго разбора;
но лучше было бы, если бъ Өедоръ Ивановичъ, изъ ува-
женія къ красотѣ своей, велъ жизнь болѣе правильную.
Бойкость сѣрыхъ глазъ, окруженныхъ коричневою тѣнью,
быстрота и юркость въ выраженіи нѣсколько осунувша-
гося лица, сразу показывали одного изъ тѣхъ записныхъ
уѣздныхъ кутилъ, которые всюду являются на ярмаркахъ,
проводить сутки съ цыганами, выпиваютъ по нѣсколько
южинъ цымлянскаго, а потомъ, возвратившись въ усадьбу,
развлекаютъ скуку, гоняясь съ двумя борзыми за зайцами,
или бѣгая за бабами. Выскочивъ изъ двери, онъ быстро
взглянулъ на бабу, потомъ на помѣщу, поставилъ въ
уголъ гитару и сказалъ съ развизностью:

— Что случилось, Анисьи Петровна? Что такое?

— Охъ, батюшка! вѣдь зарѣзали меня, разбойники, за-
рѣзали! воскликнула Анисьи Петровна, выразительно ты-
кая себя въ грудь указательнымъ пальцемъ, — ограбить
хотятъ, мошенники!.. На-ка, прочитай, что они пишутъ,
подхватила она, подавая письмо, — я вѣдь безъ очковъ не
вижу. (Анисьи Петровна даже въ очкахъ плохо разбирала
грамоту).

Карякинъ снова быстрымъ взглядомъ оконнулъ Кате-

— 272 —

рину, сломилъ печать и два раза шленнулъ по письму, чтобъ его расправить. Въ ту же минуту изъ сосѣдней комнаты вышла молоденькая дѣвушка съ облокурыми, круто гофрированными волосами и полными, румяными щеками. Вообще, вся она, отъ пухлаго, но добраго лица и до оконечности пальцевъ, представлялась, даже подъ ситцевымъ платьемъ, какимъ-то туго-налитымъ огурчи-комъ; словомъ, это было то, чтò называется сдобная ле-пешика. Этотъ избытокъ здоровья былъ, можно сказать, одною изъ главныхъ причинъ, по которымъ тетка спѣ-шила выдать ее замужъ. „Вишь вѣдь она здоровенная каная!“ говорила всегда тетка,—„кровищи-то одной хва-тить на пять дѣвокъ! Какъ взыграется кровь-то—кто за нее поручится! Богъ съ ней совсемъ! лучше ужъ замужъ поскорѣй!“ Анисья Петровна очень радовалась посѣже-ніямъ Карякина: человѣкъ богатый; ей самой, какъ на племянницѣ женится, помогать станетъ. Не дворяниńъ, конечно; да вѣдь и племянница не Богъ вѣсть княжна каная: мать однодворчиха, такая же, какъ была Анисья Петровна до замужества...

Войдя въ комнату, Наташа (такъ звали дѣвушку) оста-
новилась у печки и уже съ этой минуты не отрывала
темныхъ, голубоватыхъ глазъ отъ Карякина; даже Кате-
рина смекнула, что дѣвку не шутя вѣрно приворожилъ
парень. Өедоръ Пвановичъ читалъ между тѣмъ письмо.
Сергѣй Васильевичъ въ изысканныхъ, деликатныхъ и
даже нѣжныхъ выраженныхъ высказывалъ неотъемлемыя
права свои на владѣніе лугомъ. Но едва только объясни-
лось, что переселяемое крестьянское семейство тотчасъ
же должно поселиться и завладѣть лугомъ, Анисья Пе-
тровна вырвала письмо, плюнула въ него, скомкала и
швырнула на полъ.

— А! такъ вотъ васъ зачѣмъ сюда прислали! вскрик-
нула она, напускаясь неожиданно на Катерину, — вонъ,
негодяи! вонъ! Ахъ ты... вонъ пошла, говорю!..

Катерина не трогалась съ мѣста.

— Ахъ ты, дерзкал тварь ты этакая! взвизгнула Анисья
Петровна, вспѣниваясь и илескаясь какъ квашня, взбол-
танная весломъ,—ахъ ты...

Карякинъ поспѣшилъ взять ее за одну руку, Наташа
за другую...

— Полноте, успокойтесь... не извольте ничего себѣ тре-

— 273 —

вожиться... Баба г.упая, обращенья никакого не имѣть... сказалъ онъ, комически подмигивая Наташѣ.

— Успокойтесь, тетенька; вамъ это вредно, произнесла Наташа.

— Охъ, знаю, что вредно, мать моя... знаю... Я и то затмилась совсемъмъ... Охъ, батюшки!.. простонала старуха, какъ бы срѣзанная очевидностью факта.

Она опустилась на стулъ, но, секунду спустя, снова встала и снова захлескалась и запѣнилась.

— Нѣтъ, да что жъ это я дура г.упая? чего испугалась?.. Я въ судъ пойду, я имъ покажу, разбойникамъ! Я десять лѣтъ ужъ лугомъ-то владѣю!.. Десять лѣтъ прошло: стало-быть, онъ мой... что жъ это я?.. Ахъ ты, мать моя!..

— Позвольте, Анисья Петровна, это вы напрасно изволите... проговорилъ Карякинъ, рисуясь.—Въ письмѣ скажано: съ сорокъ восьмого года; стало-быть, вы не владѣете десять лѣтъ лугомъ; законъ на ихъ сторонѣ... Къ тому же возьмите въ разсужденіе: люди сильные! задарятъ больше вашего... лучше бросьте, право... А насчетъ, то-есть, выгодъ, какія они думаютъ получить черезъ это дѣло, я могу сдѣлать вамъ въ уваженье...

— Охъ... охъ, отцы мои... охъ!.. простонала сряду Анисья Петровна, снова опускались на стулъ,—охъ!.. Чѣмъ же ты меня обрадуешь, отецъ родной? присовокупила она, оправляясь,—вступись за вдову, батюшка!.. Ограбили, разбойники!..

— А вотъ извольте видѣть, началъ Карякинъ, охорашиваясь,—мы теперь этотъ лугъ держимъ; мы откажемся отъ него... вотъ и будутъ имъ, значитъ, выгоды...

— Да мнѣ-то что отъ этого?

— А то же, что будете въ своемъ удовольствіи: и вамъ ничего, да ужъ и имъ зато ничего... Чего же ты стоишь, матушка? Ступай себѣ... Отдала письмо и ступай! довершилъ Карякинъ, поворачиваясь къ Катеринѣ, умное лицо которой сохранило выраженіе грустной задумчивости.

Она подняла голову, смѣло посмотрѣла на барыню и сказала:

— Мы, сударыня, въ этомъ не виноваты: наше дѣло подначальное.

— Вонъ! вонъ гоните ее!.. произнесла Анисья Петровна, нетерпѣливо потрясая головою.

— Осмѣлюсь васъ обезпокопить, сударыня, продолжала,

Сочиненія Д. И. Григоровича. Т. VI.

18

— 274 —

нимало не робѣя, Катерина,— позвольте вашему мужичку, Андреемъ звать, позвольте, если милость ваша будетъ, подсобить намъ стропиться... Мы мазанокъ никогда не дѣлали...

— Какъ? вскричала Анисья Петровна, порываясь изъ рукъ Карякина и племянницы, которые ее удерживали,— какъ? чтобы я позволила вамъ стропиться? Вы же меня разорять пришли, мошенники, да я же позволь крестьянину своему... ахъ ты!..

— Позвольте, Анисья Петровна, перебилъ Карякинъ, снова перемигиваясь съ Наташей,— почему же бы и не позволить? Дѣло все равно сдѣлается, такъ не лучше ли вашъ мужчокъ подсобить имъ?.. Все какой-нибудь авантажъ получить онъ черезъ это—вамъ же лучше. Ступай, голубушка; барыня пришлетъ отвѣтъ, ступай! заключилъ Карякинъ, махая рукою бабѣ.

Катерина прошла мимо стараго Дрона, который продолкалъ плести свои сѣти и, повидимому, оставался несокрушимо равнодушнымъ слушателемъ всего происходившаго. Минуту спустя, она была на улицѣ. Благодаря, видно, стараніямъ Пьяшки, которая успѣла и мѣсить хлѣбы, и подслушать весь разговоръ, все народонаселеніе хутора знало уже о причинѣ прибытія чужого семейства. Бабы и мужчины дожидались у воротъ, чтобы взглянуть на Катерину. Всѣ зашептали, какъ только она показалась. Шагахъ въ десяти отъ мазанки, Катерина встрѣтила Андрея: онъ также словно дожидался ее; лицо его было озабочено.

— Послушай, тетка, сказалъ онъ, вводи Катерину къ седьмѣ во дворъ,— вишь ты вѣдь какая! Ты сказывала, пристали васъ лугъ стеречь, а намъсто того...

— Что такое? спросила встревоженная баба.

— Тоже... воли твоя... Мы видимъ, ты человекъ хороній, подхватилъ Андрей, — полюбилась ты намъ... и рады бы въ чемъ пособить тебя, да посѣтого очень опасаемся... своей барыни...

— Да объ чемъ ты говоришь, родной? Я все въ толкъ не возьму...

— Да вѣдь вы всѣмъ вишь хуторомъ владѣть хотите... всѣ и луга, и земли, и насъ баринъ вашъ отымаетъ у нашей помѣщицы...

— Кто тебя сказалъ?

— Мужъ твой обо всемъ этомъ повѣдалъ, какъ ты ушла...

— 275 —

Краска стыда и негодованія покрыла загорѣвшія щеки
Катерины.

— Гдѣ онъ? спросила она.

— Въ избѣ сейчасъ былъ...

Катерина, нахмуривъ брови, вошла въ мазанку. Пра-
сковья сказала ей, что мужъ только что вышелъ. Кате-
рина обошла дворъ и. ус.ышавъ шорохъ подъ навѣсомъ,
глянула туда. Лапша только что легт: б.изость знакомыхъ
шаговъ заставила его поспѣшно закрыть глаза и притво-
риться спящимъ. Первое движеніе Катерины не обѣщало
Лапшѣ ничего хорошаго; но она въ тѣ же секунду оста-
новилась, съ досадой отвернула голову, плюнула и пошла
назадъ въ мазанку.

Черезъ минуту Андрей и жена его узнали дѣло въ на-
стоящемъ его свѣтѣ. Вранье мужа она уже не оправды-
вала; два-три слова хозяевъ показали Катеринѣ, что они
сразу поняли и раскусили Лапшу; но они поняли также
и Катерину. Какъ Прасковья, такъ и Андрей не пере-
ставали выказывать ей знаки истинной пріязни и добро-
душнаго расположенія. И онъ, и она сожалѣли только,
что барыня вѣрно не позволить имъ подсоблять Катеринѣ
строиться, можетъ даже быть, запретить имъ держать
у себя переселенцевъ. Къ вечеру явилась, однакожъ,
Пьяшка и разрѣшила всѣ сомнѣнія: Аисья Петровна
позволила Андрею устроить мазанку для пріѣзжающихъ:
„Велѣла только подороже съ нихъ взять!" примолвила
Пьяшка.

— Лишь бы только сама она не входила въ это дѣло,
а то чтò тамъ о цѣнѣ толковать! Сойдемся какъ-нибудь,
сказалъ Андрей.

Рѣшено было на другой же день отправиться въ Куд-
лашкинский лугъ и высмотрѣть тамъ удобное мѣсто для
колодца и мазанки.

VII.
Встрѣча.

Дневной свѣтъ давно разогналъ ночныя тѣни. Солицѣ
поднялось въ отгненномъ небосклонѣ, исполосованномъ зо-
лотистыми, багровыми полосами: но чѣмъ выше оно по-
дымалось, тѣмъ чаще и чаще оно заслонялось большими
облаками, которые медленно, лѣниво передвигались, схо-
дились и расходились. Западъ синѣлъ какъ безбрежное
море; тамъ, далеко-далеко мелькали кое-гдѣ косыя дожде-

18*

— 276 —

выя полосы: быстро перебѣгающія тѣни облаковъ приводили какъ будто въ движеніе самую мѣстность: тутъ совершенно неожиданно загоралась вдругъ роща; она словно обѣжала навстрѣчу и вдругъ останавливалась и снова подгружалась въ снисый сумракъ: тамъ яркимъ золотомъ охватывался клинъ полы, между тѣмъ какъ примыкавшая къ нему вѣtrяная мельница чернѣла краснымъ привидѣніемъ. Мѣстность можно было сравнить съ огромнымъ лицомъ, которое то радостно улыбалось, то собиралось въ морщины и нахмуривалось.

Въ это самое утро, часовъ около шести, Верстанъ, дядя Мизгирь, Фуфаевъ и Петя остановились у окопицы довольно значительной деревни; у окопицы сходились и расходились нѣсколько дорогъ. Верстанъ и Мизгирь тянули прямо противъ деревни: Фуфаевъ, дерка за одну руку Верстана, за другую Мизгиря, тянулъ въ деревню.

— Полно, г.лупый, чего взаправду присталъ! Экъ его разопрасть! говорилъ Верстанъ.—Я нарочно сказалъ: никакого кабака нѣтъ; ну право же нѣтъ.

— Анъ врешь, оба вы врете, не обманете; поздно очень, дружки, снохватились! затрещалъ слѣпой своимъ козлячьимъ голосомъ и еще плотинѣ обхватилъ руками товарищей.—Врете: есть кабакъ! видать—пе вижу, да нось сказываетъ! доверилъ онъ, поворачивая лицо къ деревнѣ и обнюхивая воздухъ.

Дѣйствительно ли чуялъ Фуфаевъ запахъ вина, но только его не могли разувѣрить касательно отсутствія кабака, или Нвана-слікина, какъ онъ выражался. Шагахъ въ сорока отъ окопицы возвышалась грязная изба, съ придѣленною къ двери сухой, покраснѣвшей сосновой вѣткой.

— Да что ты, волкъ тобя—шь, деньгами, что ли, разбогатѣлъ? кладъ, что ли, нашелъ? съ грубымъ смѣхомъ пропынестъ Верстанъ,—али укъ такой разстрой вдругъ сдѣлался, что обождать нельзя? Всего пять верстъ до села-то осталось: тамъ вышьешь!

— Да чего ждать-то! ждать нечего! почти умоляющимъ голосомъ проговорилъ слѣпой,— тамъ что еще будеть! дѣло впереди, въ дорогѣ; здѣсь при сопутности, само въ руки просится!.. Да о чемъ, братцы, ваша забота? Чего уперлись? Твои, что ль, аль ваши деньги прошиваю? Вашихъ не прошу, не надыть! Самъ утощая, самъ всѣхъ пою, всѣхъ пою: такая, знать, моя охота!

— 277 —

— Было бы на что угощать-то! насмѣшливо перебилъ Верстанъ.—Угощать-то ужъ не на что: весь, какъ есть, давно пропился; платьшко, какое было, и то даже все зарѣзалъ...

Въ самомъ дѣлѣ, съ того самаго села Болютова, въ виду котораго оставили мы нищихъ послѣ переѣзда черезъ Оку, Фуфаевъ почти не отрезвился совершенно. Имъ точно одурь какая-то овладѣла. На памяти Верстана, бродившаго вотъ уже скоро лѣтъ пять съ Фуфаевымъ, всего разъ пять прорывало такимъ образомъ слѣпого. Сначала Фуфаевъ молчалъ три дня сряду, и какъ только приходилъ на отдыхъ, ложился и засыпалъ сномъ непробуднымъ. Случайно нищіе зашли какъ-то въ кабакъ; слѣпой выпилъ и уже съ этой минуты загулялъ безъ удержу безо всякаго. Онъ пропилъ всѣ деньги, пропилъ новую рубашку, купленную на базарѣ, пропилъ новые лапти и старые, пропилъ шапку, липовую чашку для подалній, которая составляетъ необходимую принадлежность всѣхъ нищихъ, такъ что у рѣдкаго не найдете вы ее въ сумѣ; наконецъ, Фуфаевъ пропилъ полушубокъ, служившій столько лѣтъ и имѣвшій такой видъ, что превращалъ своего владѣльца въ какого-то пѣгаго человѣка. Теперь у Фуфаева оставались пустой мѣшокъ да еще бабій зипунъ, подаренный ему наканунѣ сострадательной помѣщицей. Верстанъ нѣ сколько разъ покушался удерживать порывы товарища, когда находилъ въ этомъ расчетъ — все было напрасно. Фуфаевъ, какъ истинный философъ, говорилъ, что ему изъ одежды ничего теперь не надо, благо время теплое: о зимѣ загадывать нечего: зима за горами — можетъ еще и не доживешь: полушубокъ и все остальное такъ же напрасно пропадутъ, лучше же теперь при жизни употребить ихъ себѣ въ удовольствіе. Или же, когда варищи слишкомъ ужъ сильно приставали, онъ гово рилъ коротко и ясно: „Ну, да ладно! слова только т е- ряете: чернаго кобеля не вымоешь до-бѣла; такимъ, стало, уродился!“

Отъ села Болютова до настоящей минуты онъ не переставалъ пѣть пѣсни, илясалъ, выкидывалъ разныя скоморошныя штуки, разсказывалъ притчи и сказки, и вообще съ той минуты, какъ впервые попалъ ему хмель въ голову, находился въ неукротимомъ припадкѣ веселости; измѣнялъ же ему и даже приходилъ въ яростное раздраженіе тогда только, когда упоминали ему о возкачѣ

— 278 —

Мишкѣ: онъ объявилъ наотрѣзъ, что не хочетъ, чтобъ говорили ему объ этомъ. Не будь у Фуфаева зинупа, поздареннаго помѣщицей, Верстанъ, весьма вѣроятно, не послушалъ бы слѣпого; но зинупъ склонилъ Верстана на сторону товарища.

— Что съ нимъ будешь дѣлать! сказалъ онъ, поворачиваясь къ дядѣ Мизгирю,—такъ ужъ и быть, надо уважить; пу, пойдемъ!

— Вотъ люблю! вотъ молодцы! Слышь, дядя, какъ къ ручью либо къ рѣчкѣ прийдемъ, вымой руки да мнѣ скажи, я ихъ поцѣлую! право поцѣлую! воскликнулъ Фуфаевъ, выпустилъ изъ своихъ рукъ руки нищихъ, вскинулся на воздухъ и, хлопнувъ ладонью надъ кудрявою свою головою, сказалъ Петѣ, чтобъ онъ велѣ его „къ апъежкѣ, тѣдѣ вылѣчиваются всѣ болѣзни и даже выгоняются всѣ двѣнацать сестеръ лихоманокъ“.

Улица деревни давно уже оживлялась народомъ; бабы шли за водою къ пруду или возвращались оттуда; старики, сидя на завалѣнкахъ или стоя въ воротахъ, проthenали заспанные гназа; заботливые хозяева возились съ лошадьми. Фуфаевъ чуть не наткнулся на одного мужика, гнавшаго лошадей съ водою.

— Экъ тебя разбираешь! Чуть свѣтъ, ужъ носъ насандашлѣ! Да видно и этого мало: опять туда же, сказалъ мужикъ.

— А что? аль завидно тебя? крикнулъ Фуфаевъ и, подогнувъ колѣни, такъ скоро засѣменилъ ногами, что Петя, который велѣ его, чуть не выпустилъ палки изъ рукъ.

Почти въ то же время изъ дверей кабака вышла дюжая, плечистая баба, весьма нохожая на штофъ, находящий краснымъ виномъ; къ довершенію сходства, голова ея повязана была желтоватымъ платкомъ: издали совершенная пробка. Въ каждой рукѣ, между пальцами, дерзала она четыре пустые штофа, по три штофа находилось у ней подъ мышками. За нею выступилъ рыженькій, вскосмаченный мальчикъ съ ковшомъ воды въ одной рукѣ, каждый палецъ другой руки воткнутъ былъ въ горлышко пустого штофа; изо рта мальчика торчала корка хлѣба, которую пережевывалъ онъ путемъ-дорогой. Цѣловальничаха принялась полоскать штофы, не обращая вниманія на приближавшихся нищихъ. Она, какъ тотчасъ же, впрочемъ, оказалось, была баба сговорчивая. Съ ея сто-

— 279 —

роны не было ни малъйшаго препятствія къ пріобрѣт-
нію зипуна, если только онъ годенъ; она молча взяла его,
помяла въ рукахъ и разставила противъ свѣта, при чемъ
изъ прорѣхи посрединѣ спины зипуна лучъ солнца уда-
рилъ прямехонько въ лицо цѣловальничихи.

— Чего долго держишь насъ? не хапанный товаръ (не краденый), барыня вечоръ подарила: добро, стало-быть, хорошее, вымолвилъ Фуфаевъ.

— Это не наше дѣло разобрать... много очень бу-
детъ... много васъ здѣсь шатуновъ ходить, проворчала
баба, продолжая свой осмотръ.

— Довольно ужъ, довольно наглядѣлась, пробасилъ
Верстанъ,— говорятъ тебя, не слышой зипунъ-атъ! (не
тайно продаваемый).

— Какой слѣпой, весь въ дырьяхъ! проговорила баба.

— Ничего, тетка, сойдетъ! воскликнулъ съ живостью
Фуфаевъ,— вещь, примѣрно, такая ходовая, всѣмъ нужная.
Ну, говори, что даешь?..

— Десять копеекъ.

— Э! да ты крещеная ли?

— Больше не дамъ. Отваливай, значитъ; некогда...

— Братцы! да вѣдь тутъ на косушку не будетъ...
что жъ это она! заговорилъ Фуфаевъ съ сокрушен-
нымъ видомъ, — слышь, Верстанъ, вотъ что: идетъ, али
нейдетъ?..

— Ну, говори...

— Слышь, тетка, началъ Фуфаевъ, обращаясь къ бабѣ,
которая принялась за полосканье штофовъ, между тѣмъ,
какъ рыжій мальчикъ, сверля пальцемъ носъ, продолжалъ
жевать корку,— есть въ пяти верстахъ отъ васъ село
Андреевское?

— Есть...

— Есть тамъ ноне приходскій праздникъ?

— Есть...

— Много тамъ народу собирается?

— Отстань! Ступай, ступай! проворчала баба, потерявъ
терпѣніе.

— Вотъ что, Верстанъ, подхватилъ Фуфаевъ, — всѣ
деньги, которые получу нонче въ Андреевскомъ, всѣ
твои, дай только полтину...

— Несходно, промолвилъ Верстанъ,— тучи собираются...
чай, народу будетъ немного; дождь пойдетъ, полтины не
соберешь...

— 280 —

— Ну, два дня: нонче что подадутъ на мою долю, да завтра?

— Недѣлю, пожалуй, можно...

— Какъ? полтину за недѣлью!

— Меньше не хочу...

— За недѣлью-то... пожалуй, и я ему дамъ, и промялмилъ для Мизгирь, подходя ближе.

Петя далеко не былъ веселъ; онъ не могъ, однакожъ, удержаться отъ смѣха, взглянувъ на рожу, которую скорчилъ въ эту минуту для Мизгирь.

— Эхъ вы, жиды окаянные! воскликнулъ Фуфаевъ.— Ну, да что съ вами дѣлать! Какіе вы ни на есть, врагъ-то, видно, сильнѣе васъ! Иду въ кабалу—пропадай моя голова! Давай! присовокупилъ онъ рѣшительно.

Цѣловальничиха взяла деньги, внимательно пересмотрѣла каждую копейку, подняла зипунъ, сказала „три косушки...“ и, пихнувъ рыжаго мальчика, зѣвавшаго на нищихъ, вошла въ кабакъ. Минуту спустя, она вынесла штофъ и толстый зеленоватый стаканчикъ. Фуфаевъ отлилъ немного въ стаканъ, попробовалъ: „знатно!“ Онъ налилъ Верстану, потомъ Мизгирю, а остальное все залпомъ выпилъ, отплюнувъ послѣдній глотокъ. На минуту онъ ошалѣлъ какъ будто; лицо его, окруженное мелкими, спутанными кудрями, какъ шерсть у киргизскаго барана, сдѣлалось багровымъ и склонилось на грудь; бѣлые, широко раскрывшіеся зрачки неподвижно смотрѣли въ землю; въ чертахъ его промелькнуло какъ будто недовольное, тоскливое чувство, но это продолжалось несколько секундъ. Онъ пощупалъ Петю, взялъ у него конецъ палки, сказалъ: „веди меня, наслѣдникъ!“ (онъ звалъ его съ нѣкоторыхъ поръ своимъ наслѣдникомъ) и велѣлъ скорѣе идти къ окопицѣ.

— Ну, не удержишь теперь! Куда те несетъ, бѣшебный?.. погоди насъ! смѣясь, вымолвилъ Верстанъ.

Но Фуфаевъ не убавилъ шагу, даже не обернулся: онъ точно ничего не слышалъ. Миновавъ окопицу, онъ отряхнулся, отчаянно закинулъ назадъ голову, и запѣлъ вдругъ такъ громко, какъ будто хотѣлъ, чтобъ въ головѣ его звенѣло еще громче:

Какъ на дружке-то кафтанъ
Гармшасельный;
Какъ на дружке-то штаны
Черны-бархатны;

— 281 —

Какъ на дружке-то чулки
Бѣлы-шелковые;
Есть смазные сапоги,
Красна второчь;
Есть и шляна со перомъ
И перчатки съ серебромъ...

— Эхъ, эхъ! воскликнулъ неожиданно Фуфаевъ, давъ себѣ сильнаго тумака въ затылокъ и по двѣ оплеухи на каждую щеку.

Послѣ этого онъ закинулъ голову еще выше и запѣлъ еще звонче и отчаянѣе.

По мѣрѣ того, какъ нищіе подвигались къ Андреевскому, мѣстность, которая теперь почти не освѣщалась солнцемъ, стала замѣтно подыматься въ гору. Они отошли уже версты три отъ околицы, какъ въ воздухѣ неожиданно прозвучалъ колоколъ.

— Слышь, ужъ къ объѣднѣ звонить! произнесъ Верстанъ, подталкивая товарищей и ускорялъ шагъ, — а все черезъ тебя. Говорилъ, не надо останавливаться...

Звуки колокола, то удалявшіеся, то приближавшіеся, смотря по тому, какъ подувалъ вѣтерокъ, стали раздаваться чаще и слышнѣе. Мало-по-малу надъ извилистой линіей ближайшаго откоса выглянули синеватые лѣса, тамъ выступили пашни, потомъ луга съ извилистой рѣчкой, отражавшей гладкое, сѣрое небо; тамъ, одна за другою, высунулись избы, показался крестъ, кровля колокольни и, наконецъ, какъ только нищіе подошли къ откосу, открылось цѣликомъ село Андреевское, расположенное на берегу рѣчки. Колоколъ звучалъ теперь громко и безъ отдыха; но, несмотря на то, даже съ этой высоты можно было слышать глухой говоръ народа, обступавшаго чернымъ пятномъ церковь и запружавшаго объ улицы села. Нищіе поспѣшили спуститься съ кручи и перейти мостъ. У схода съ моста, уткнувшись лицомъ въ траву, лежалъ раскинувшійся во всѣ стороны человѣкъ, какъ бы нарочно положенный сюда съ тѣмъ, чтобъ сдѣлать известнымъ всякому прохожему, что сегодня въ Андреевскомъ храмовой праздникъ.

— Мотри, не раздави... своего брата раздавишь! скажалъ Верстанъ, толкая Фуфаева.

— Здорово, кумъ! крикнулъ наобумъ слѣпой.

Пьяный поднялъ голову, началъ было смѣяться глу-
пымъ смѣхомъ, но голова его упала снова, и смѣхъ за-
глохъ въ травѣ.

— 282 —

Нищіе вступили въ улицу, одинъ конецъ которой спу-
скался къ рѣчкѣ, другой, постепенно расширяясь, обни-
малъ кладбище, къ которому примыкала перковъ: улица
вплотную была заставлена подводами, съ притянутыми
кверху оглоблями; вездѣ жались бабы, лошади, мужики,
ребятники; все это тискалось, снова взадъ и впередъ,
безъ всякой видимой цѣли, и наполняло безтолковымъ го-
воромъ все Андреевское. Пробравшись съ трудомъ мимо
первыхъ подводъ, нищіе натолкнулись на бѣлокураго че-
ловѣка съ желтымъ лицомъ и туго перевязанною щекою;
выраженіе лица его ясно показывало страданія отъ силь-
ной зубной боли; на немъ былъ поношенный сюртучишка,
картузъ съ козырькомъ и черный галстукъ; правая рука
его, съ изъѣдnenными до крови пальцами, повертывала
хлыстикъ.

— Куда лезете, дьяволы? крикнулъ онъ, пихая Фу-
фаева,—экъ васъ нонче набралось сколько!..

— Тѣсно, что ли, тѣбѣ? возразилъ Фуфаевъ, сторонясь.

— Ахъ ты, бестія! воскликнулъ съ негодованіемъ под-
вязанный господинъ, который былъ не кто другой, какъ
писарь станового,—ахъ ты, негодлй!.. доверилъ онъ, вы-
тягивая хлыстомъ по спинѣ Фуфаева.

Фуфаевъ только нагнулся и сказалъ: „разъ!“ Онъ бы,
безъ сомнѣнія, сказалъ и два, и три, и четыре, если бъ
не вступился Верстанъ.

— Слѣдой, ваше благородіе!.. промолвилъ онъ уни-
женно,—слѣдой, ничего не видитъ...

— Я ему дамъ слѣдой!.. Много васъ здѣсь шляется...
Надо бы съ васъ по пятаку за мѣсто — вотъ что!.. доба-
вила подвязанная щека и какъ бы изъ милости пропу-
стила нищихъ.

Послѣ этого онъ запустилъ руку въ карманъ, въ кото-
ромъ было ровно столько же десятикопечныхъ монетъ,
 сколько стояло возовъ въ Андреевскомъ. Зубную боль не
столько проклиналъ самъ писарь, сколько мужики, собрав-
шіеся къ торгу; писарь привязывался къ нимъ съ ка-
кимъ-то остервенѣніемъ: у того вѣсы были невѣрны; дру-
гого гналъ съ мѣста ни за что, ни про что; третьяго
грозилъ связать, если только осмѣлится продать хотѣ
одинъ огурецъ; но десятикопечная монета, попавъ въ
карманъ его, дѣлала рѣшительно чудеса: вѣсы получали
вѣрность, мѣсто очищалось, огурцы дѣлались до того год-
ными къ употребленію, что писарь тутъ же съѣдалъ дю-

— 283 —

жину и запрятывалъ другую въ неимъримые карманы панталонъ, о вмѣстимости которыхъ зналъ очень хорошо самъ становой.

Нищіе продолжали протискиваться въ шумный лабиринтъ телѣгъ, наполненныхъ картофелемъ, рѣпой, „падалью“ и орѣхами; падаль, то-есть зеленыя, недозрѣвшія яблоки (писарь, зная запрещеніе, лежавшее на этой торговѣ, съ особеннымъ остервенѣніемъ напалъ на торгашей; внушивъ имъ опасность, которой они подвергаются, онъ взять съ нихъ двое больше, чѣмъ съ другихъ, послѣ чего падаль пошла въ ходъ и стала даже продаваться лучше всего (другого); падаль эта и орѣхи попадались чаще всего; такая шла щелкотная кругомъ, что, казалось, черезъ каждые три воза стояла пылавшая печь и орѣхи бросались туда цѣлыми пригоршнями.

Такъ какъ на церковной паперти не оказалось свободного мѣстечка, то Верстанъ и товарищи его поспѣшили занять мѣсто подлѣ дороги. Тутъ сидѣло уже до двадцати нищихъ; они расположились въ кружокъ, вытянувъ ноги къ центру и держа на колѣняхъ липовыя чашки для принятія подаяній. Всѣ дожидались окончанія обѣдни. Наконецъ, зазвонили во всѣ колокола, и народъ повалилъ изъ церкви; нищіе приподняли чашки и, какъ бы сговарившись, разомъ грохнули, такъ что на минуту весь шумъ и гамъ Андреевскаго покрытъ былъ словами:

«Килъ себѣ сла-а-вень богатъ человекъ...»

Пилъ, ъть сладко, кормилъ хорошо.

«Не-ежить Лазарь, лежить весь изра-а-ненъ,

Съ убожествомъ, съ немочью...»

Въ чашки стали попадать яблоки, картофель, обглодки х.лѣба, иногда мѣдныя деньги; въ последнемъ случаѣ большая часть нищихъ раскрывала глаза, которые жадно устремлялись на чашку съ деньгами, но глаза такъ же быстро опять закрывались. А между тѣмъ въ толпѣ, валившей изъ церкви мимо нищихъ, показались господа: красная, среднихъ лѣтъ барыня, въ розовомъ тарлатановомъ платьѣ, мальчикѣ, двѣ другія дамы и маленькій, красненький, очень живой кавалеръ, прочищавшій дорогу: это были мелкопомѣстные дворяне, приѣхавшіе къ обѣдѣ. Красная дама не столько, казалось, негодовала на давку, сколько на общество мужиковъ и дворовыхъ, посреди которыхъ поневолѣ должна была пробираться. Желая, въроятно, показать разницу между собою и ими, она заго-

— 284 —

ворила вдругъ на какомъ-то неизвѣстномъ нарѣчіи, понятномъ только двумъ другимъ дамамъ, кивавшимъ одобрительно головою; вмѣстѣ съ этимъ она не переставала звать сына; но имя мальчика, которое старалась она произнести по-французски, никакъ не выходило: Nicolas! Nicolas! кричала дама, а выходило всегда русское: „Николя, Николя!“

— Посторонись! долой, болванъ! чего лѣзешь, дура? кричалъ между тѣмъ красненькій кавалеръ, прочищая дорогу.

Но какъ ни пѣтущился онъ, сколько ни подскакивалъ кверху, успѣлія его не произвели никакого действія, сравнительно съ тѣмъ, чтò произошло, когда явился становой. Онъ выступалъ, однакожъ, ровнымъ, спокойнымъ шагомъ и, комь чувства внутренняго достоинства, ничего не было на благородномъ лицѣ его; онъ старался не замѣчать, чтò вокругъ дѣвалось; замѣтно даже отворачивался, когда попадался на глаза писарь. Успѣхъ станового въ толпѣ, которая быстро раздавалась, укололъ, повидимому, красненькаго кавалера.

— Я сейчасъ встрѣтилъ вашего писаря, сказалъ онъ, подходя къ нему и рисуясь передъ дамами,— послушайте, остановите его; онъ просто со всѣхъ тащить взлѣтки! Это... это ни на что не похоже!..

Становой обернулся къ дамамъ и, въ знакъ уваженія, выставилъ впередъ правую ногу; широкое, благородное лицо его переполнилось ангельскою добротою и кротостью.

— Помилуйте, сударыня! вымолвилъ онъ, обращаясь и къ красненькому кавалеру, и къ дамѣ,—нельзя ему и не взять; жалованья на писарей не полагается... человекъ къ бѣдный... шестеро дѣтей—посудите сами...

— Анна Васильевна! барышня! Нилъ Герасимычъ и Зосимъ Степанычъ! перебила неожиданно расфранченная попадья, выскакивая откуда-то и разомъ обращаясь ко всѣмъ,— прошу дерзнуть, мы васъ ожидаемъ... чайку выкушать, пирожка закусить...

— Мы и такъ шли къ вамъ, тѣмь болье, что, какъ sięжется, дождикъ собирается... тономъ высокаго покротительства, но не безъ колкости проговорила красная дама, въ душѣ ненавидѣвшая попадью за то, что она была богаче иѣздила въ бричкѣ, тогда какъ у помѣщицы былъ старенькій, годный только въ ломъ, тарантасъ.

Помѣщики исчезли въ толпѣ, шумъ которой все еще

— 285 —

заглушался пѣснею. Лазаря: она гудѣла какъ исполинскій шмель, летавшій надъ деревней. Время выхода изъ церкви — самое выгодное для нищихъ, и потому они не ждали горла; одни, мрачно уткнувъ подбородокъ въ грудь, выводили густыя ноты; другіе кричали, какъ будто снимали съ нихъ кожу; третьи такъ надсажались, что мальчишки, стоявшіе позади кружка, могли перечесть у нихъ во рту всѣ зубы, не выключая даже коренныхъ; но всегда, посреди этого оглушающего оранья, сильнѣе другихъ давалъ себя чувствовать козлячій, дребезжащій голосъ Фуфаева. Наконецъ, пѣсня Лазаря смолкла. Капли дождя, падавшія время отъ времени, превратились въ мелкій, тоненькій дождикъ, который какъ бы потушилъ послѣднія вибраціи нищенской пѣсни.

— Куда бы теперь укрыться? сказалъ Верстанъ, забирая у Фуфаева всю подапь, на что тотъ не выказалъ ни малѣйшаго сопротивленія, — въ каждой избѣ теперь гулянка, никто не пуститъ.

— Есть такое мѣсто, можно; пойдемъ укажу, вымолвилъ нищій съ лицомъ, изрытымъ оспою, и соколиными глазами, илутовски глядѣвшими изъ-подъ высокой мѣховой шапки. Онъ сидѣлъ подлѣ Верстана и, повидимому, давно къ нему подбирался.

— Ну, веди, произнесъ Верстанъ.

Фуфаевъ, Мизгирь и Петя послѣдовали за Верстаномъ. Рябой нищій, прозвище которого было Балдай (впрочемъ, онъ откликивался также на прозвище Цанля), повелѣ ихъ мимо кладбища, мимо церкви, на другую половину Андреевскаго. Вторая улица, точно такъ же, какъ первая, шла по откосу къ рѣкѣ и соединялась съ тѣмъ берегомъ плодиной мельницы, шумѣвшей за ветлами. Здѣсь подводъ было меньше, но зато столпилось столько же народу, если еще не больше, чѣмъ въ первой половинѣ. Толпа особенно сильно напирала къ промежутку между двумя избами, гдѣ слышался бой барабана, взвизгиваніе скринки и ревъ медвѣди. Проходя мимо, Петя очень желалъ посмотреть на медвѣдя; но сколько ни поднимался онъ на цыпочки, могъ только видѣть лицо „козылятника“, который, припавъ щекою къ скрипкѣ, быстро подергивалъ смычкомъ и еще быстрѣе передергивалъ бровями.

— Чего зѣваешь? пошелѣ! я те зозваю! вымолвилъ Верстанъ, толкая его концомъ палки въ плечо.

Какъ ни привыкъ Петя къ толчкамъ, но на этотъ разъ

— 286 —

толчокъ былъ силень и ему стало больно; онъ приподнялъ голову и вдругъ раскрылъ широкіе глаза, раскрылъ ротъ и обомѣлъ совершенно; выраженіе боли на лицѣ его мигомъ смѣнилось выраженіемъ радости: на возму, шагахъ въ десяти, сидѣлъ дѣдушка Василій, тотъ самый старый торгашъ, который весною пріѣзжалъ въ Марьинское, подарилъ Петѣ образокъ и такъ много паскалъ его. Весь тотъ вечеръ, вся семья Пети, все Марьинское и вмѣстѣ съ тѣмъ лучъ какой-то неясной надежды на возвращеніе этого прошлаго разомъ освѣтили душу мальчика; сердце его такъ вдругъ заколотило, что на секунду стѣнило дыханіе; забывъ Верстана, онъ рванулся впередъ и крикнулъ, чтò было мочи: „дѣдушка!“

— Чего?.. кто тамъ еще?.. ахъ ты!.. вымолвилъ Верстанъ, и, мигомъ смекнувъ дѣло, пустился по слѣдамъ вожака и крѣпко схватилъ его за воротъ.

Но старый торгашъ узналъ уже мальчика; онъ суетливо соскочилъ съ воза и, поправляя шапку, которая, попрежнему, лѣзла на глаза, когда старикъ спихивалъ ее на за тылокъ, подошелъ къ нищимъ.

— А! ласковый! ласковый!.. какъ ты сюда попалъ? какимъ-такимъ манеромъ?

Цетя вырвался изъ рукъ нищаго и, зарыдавъ вдругъ, самъ не зналъ отчего, бросился къ торгашу и крѣпко обхватилъ его шею.

— Дѣдушка!.. могъ только вымолвить рыдавшій мальчикъ,—дѣдушка!..

— Здравствуй! ласковый! что ты?.. что? какимъ-такимъ манеромъ?.. Ахъ ты, сердечный...

— Оставь малаго-то, отваливай, отваливай! сурово сказалъ Верстанъ, протягивая коренастую руку, чтобъ снова ухватить Цетю, который началъ отчаянно кричать и отбиваться.

— Нѣтъ, погоди, братъ! постой! драться тебе не показано!.. я драться-то вѣдь не дамъ! Не пуще мнѣ страшенъ! вымолвилъ старикъ, защищая одною рукою Петю, другою отталкивая руку нищаго.

— Дѣдушка... не давай... силой увели! хотѣлъ-было шепнуть Цетя на ухо старику, но голосъ измѣнилъ ему; онъ произнесъ эти слова такъ громко, что не только нищіе услышали, но даже народъ, начинавшій сбираться вокругъ.

— Силой увели? какъ такъ? воскликнулъ дня Василій,

— 287 —

впервые пристально оглядывая нищихъ, — да какъ же это такъ?..

— А не твое дѣло, вотъ какъ! перебилъ Верстанъ, ноздри котораго раздувались.

— Зnamо не его дѣло, промамлилъ дядя Мизгирь.

— Отдай малаго, говорю! крикнулъ Верстанъ, бѣшено потряхивая сѣрыми кудрями.

— Да что ты, страшать меня, что ли, выдумалъ? крикнулъ въ свою очередь разгорячившійся старикъ и еще крѣпче ухватилъ мальчика,—не пуше спленъ, не боюсь! Мы еще посмотримъ, кто кого осилитъ, коли на то пошло—да!. Здѣсьстановой недалеко, мы еще къ нему сходить—да!. Погоди орать-то—да!. Мы спросимъ, какимъ-такимъ манеромъ мальчикъ-то у васъ—да!. Братцы! подхватилъ старикъ, обращаясь къ окружавшимъ, которые какъ бараны лѣзли другъ на другу,—братцы, заступитесь! вѣдь мальчика-то силой увели!.. Онъ мнѣ знакомый... я весь родъ-то его знаю, всю семью, и мать, и отца, и деревню знаю... насильно увели, братцы!

Въ толпѣ послышался глухой говоръ и восклицанія:

— Къ становому ихъ!

— Тащи знай! что съ ними разговаривать-то!

— Веди ихъ!

— Они, знамо, всѣ такие разбойники, только слѣпыми прикидываются.

— Тащи, старикъ... ничего не бось... мы ти дорогу укажемъ, веди знай!

Какъ только заговорили въ толпѣ, Верстанъ бросилъ мѣшокъ на-земь и, ругаясь на всѣ бока, сталъ торопливо въ немъ рыться. Воззваніе стараго торгаша не успѣло произвести окончательнаго дѣйствія, какъ уже Верстанъ вытащилъ отпускную марьинскаго управителя, данную Лапшѣ на ними сына.

— Кто здѣсь грамотный? произнесъ нищій, обводя глазами собраніе, начинавшее волноваться,— чего онъ присталъ? кто его уводилъ насильно? вотъ отпускная; читай. кто умѣть...

— Что взялъ? крикнулъ рябой нищій, разражаясь смѣхомъ.

Деслѣь рукъ протянулось впередъ; одна рука была длиннѣе другихъ и схватила грамоту. Выступилъ какой-то толстенькій человѣкъ въ нанковомъ изсѣченномъ дождемъ казакинѣ и довольно бѣгло прочелъ отпускную.

— 288 —

— Пisz чего жъ ты, старина, хлопочешь? Все какъ с.лѣ-
дуетъ, въ аккуратѣ, сказалъ казакинъ, поглядывая на
торгаша, который пожималъ губами и потряхивалъ шап-
кой съ видомъ недоумѣнія.

Присутствующіе такъ же быстро передали на сторону
нищаго, какъ за минуту передъ тѣмъ стояли за старика.

„Ну, что жъ ты, ступай къ становому-то!“ — „Эй, илѣ-
шакъ, поправь шапку-то, на спину съѣхала свиней пасти!“ —
„Чего жъ онъ вправду горло-то дралъ?“ — „Охота стало
напала!“ — „Слыши, ужъ не ты ли уродилъ его, дядя, на
себя глядя... виншь какъ вступился!“ — „Самъ не расчу-
халъ, да туда же становой!“ спалось со всѣхъ сторонъ,
и особенно съ той, гдѣ стоялъ рябой нищій, начинавшій
было отступать, но теперь голосившій громче другихъ.
Самъ дядя Мизгирь раза два ругнулъ торгаша. Одинъ
Фуфаевъ слова не вымолвилъ; онъ поглаживалъ курчавую
свою голову, вымоченную дождемъ, и даже какъ будто
посмѣивался.

— Ну, довольно; теперь отваливай! Не отстанешь,
по-свойски раздѣлаюсь, сказалъ Верстанъ, дѣлая шагъ
впередъ.

Нетя, дрока отъ страха, отчаянно вцѣпился въ тулу-
чикъ торгаша. Онъ сталъ кричать и отбиваться ногами.

— Да что вы, въ самомъ дѣлѣ, какъ собаки напали!
говорилъ, между тѣмъ, дядя Василий, обращаясь то къ
одному, то къ другому,—вы хошь въ разумѣ-то возьмите...
особливо ты, брать, точно, право, некрещеный какой!
Стало-быть, не хочется ему съ вами идти! стало-быть,
хорошо ему съ вами! Пойми; онъ еще невеличекъ, ма-
хонькій... что тутъ! Погодите маленько, дайте хошь слово
сказать... Я весь родъ знаю, и мать, и отца... Что вы,
какъ собаки, право. Полно, ласковый, подхватилъ старикъ,
стараясь уговорить Петю,—не плачь, потерпі маленько.
Я вотъ и то въ вашу сторону сбирался... я обо всемъ
этомъ дѣлѣ поразсирошу, какимъ-такимъ манеромъ... Ахъ,
ты сердечный... право, жаль тебя до смерти!.. Ахъ ты,
поди дѣло-то какое!

— Ладно, тогда назадъ и возьмешь! сказалъ Верстанъ,
хватая за руку Петю.

— Экъ его, сердечный! воскликнула какал-то баба,—
какъ паренекъ-то убивается... погляди-тка... ишь, какъ
убивается, горькій...

— Эй, старикъ! старикъ! неожиданно крикнулъ рябой

— 289 —

нищій, забѣжавшій за спину Василья, — погляди-ка, весь товаръ твой дождемъ вымочило.

Старикъ обернулся; Пети снова припалъ было къ нему, но пальцы Верстана какъ клещи впились въ руку мальчика; онъ приподнялъ его и быстро потащилъ впередъ. Старикъ тотчасъ же нагналъ его.

— Бога ты не боишься, вымолвилъ онъ, загораживал дорогу. — Ну что ты такъ тиранствуешь-то—а? Грѣхъ какой на душу принимаешь... Бога хоть побойся! вѣдь грѣхъ! Вишь, какъ онъ убивается, бѣдненькій...

— Отваливай... а не то... проворчалъ Верстанъ, замахиваясь свободною рукою.

Видя, что силой и убѣжденіями не возьмешь, хуже еще, можетъ статьися, навлечешь грозу на мальчика, дядя Васильй остановился.

— Я, пожалуй, слышь, пожалуй дамъ что-нибудь... Эй, слышь, скажи, гдѣ ночуете?.. Вишь, дождь; чай, здѣсь остановитесь?..

Верстанъ не обернулся даже и сталъ тащить Цетю.

— Эй, слышь, дядя! крикнулъ рябой нищій, поворачивался къ тордашу, — далече идемъ, село Завалье знаешь? И онъ засмѣялся во всю глотку.

— Эй, старикъ! эй, бусы! бусы! бусы почему? крикнула какая-то баба съ воза.

Дядя Василь глянулъ назадъ, потомъ глянулъ впередъ на нищихъ, которые быстро удалялись, ударилъ ладонями объ полы своего полушубка и пошелъ къ возу, поправляя шапку, которая окончательно выходила изъ повиновенія.

— Ну, ужъ погоди, пострѣлъ, окаянный ты этакой! теперь я съ тобой раздѣлаюсь! сказалъ Верстанъ, когда послѣднія избы Андреевскаго остались назади, — я тебя покажу дѣдушку!

Фуфаевъ, державшій руку на плечѣ Верстана, не пропускалъ ни одного его слова и движенія. Онъ ощупалъ голову Пети, перенесъ руки на плечо мальчика, слегка подтолкнулъ его впередъ и, дѣлая видъ, какъ будто кашляетъ, скороговоркою шепнулъ ему: „не бойся, ничего... наслѣдникъ... выручу... не бойся“. Но заступничество Фуфаева мало утѣшило мальчика. Отчаянныя рыданія продолжали надрывать грудь его, на которую потоками текли слезы и сыпался мелкій встрѣчный дождикъ; бѣдный мальчикъ казался обезумѣвшимъ отъ горя. Сознаніе пришло

19

— 290 —

къ нему не прежде, какъ когда ноги нищихъ заступали на мельничной плотинѣ: первою его мыслью было бро- ситься въ воду, но Верстанъ, вѣроятно, опытный въ про- дѣлкахъ, какія отчаяніе внушаетъ иногда маленькимъ вожа- камъ, предупредилъ намѣреніе Пени: онъ снова крѣпко взялъ его за воротъ.

— Эй, слышь, куда жъ ты насъ ведешь? сиросилъ онъ, обратившись къ рябому Балдаю, который шелъ шагахъ въ десяти.

— А вотъ погоди, пройдемъ мельницу, сарай такой будетъ... Отсѣлѣва не видать, за косогоромъ! Тамъ прежде кирчи обжигали... Мѣсто знатное! Мы завсегда тамъ ночуемъ... Ступайте только, добавить онъ, сворачивая къ мельницѣ.

Пройдя мельницу и длинные мельничные навѣсы, Бал- дай вдругъ остановился, схватился за бока и залился смѣ- хомъ. Нищіе посѣшшили напнать его. Задняя часть навѣ- совъ составляла глухой уголъ съ кѣтью и амбаромъ мель- ника: въ этомъ глухомъ углу, глядѣвшемъ на открытое, пустое поле, нищіе увидѣли старенькаго лысаго старичка, который быстро смѣнилъ ногами, откидывался въ сто- рону, онъ надъ головою въ ладони и откалывалъ самаго отчаяннаго тренака. Онъ былъ совершенно одинъ; един- ственнымъ зрителемъ всего происходившаго, кромѣ ни- щихъ, была шапка старика; онъ не отрывалъ отъ нея глазъ, кружился надъ нею, прищелкивалъ пальцами и при- говаривалъ задыхавшимся отъ усталости голосомъ: „Ахъ, ахъ! что ты? что ты—ахъ!" Узнавъ причину всеобщаго хохота. Фуфаевъ прыгнулъ впередъ, крикнувъ: „ходи знай, здѣло!" и засѣмнилъ въ свою очередь ногами, налетая томинутно на старика, который ничего какъ будто не за- мѣчалъ и продолжалъ откалывать самыя удивительныя колѣнца передъ своей шапкой.

— Экой онъ у васъ весельчакъ, этотъ слѣпой! сказалъ Балдай, надрывалсь со смѣху пуще прежняго.

— Веселъ, да некстати, сурово промолвилъ Верстанъ, котораго, повидимому, мало развлекало все это.—Ну, сту- най, полно тебя обѣситься-то... дьяволъ! Вишь, дождь идетъ! добавилъ онъ, толкая Фуфаева.

Пройдя шаговъ триста, нищіе вошли въ овратъ и уви- дѣли полуразрушенную кровлю заброшеннаго кирпичнаго сарай.

— Ну, вотъ и пришли! радостно кричалъ Балдай.

— 291 —

— .Ладно... вижу... Ну, братъ, теперь я съ тобою раздѣлаюсь, присовокупилъ Верстанъ, поглядывая на Петю изъ-подъ нахмуренныхъ, шершавыхъ бровей своихъ.

Фуфаевъ украдкою дернулъ Петю за рукавъ. Нищіе вошли въ сарай, гдѣ тотчасъ же закрыла ихъ густан, не-проницаемая тѣнь.

VIII.

Знакомство.

Дождикъ, который зарядилъ, какъ видно, на цѣлыя сутки (небо представляло теперь одинъ сѣрый сплошной куполъ), перенесъ мало-по-малу веселье съ улицъ Андреевскаго въ избы; гамъ, носившійся надъ селомъ, замѣтно стихалъ, и улицы пустѣли; народъ, явившійся поглазѣть на праздникъ и не имѣвшій въ Андреевскомъ сродственниковъ, кумовьевъ и сватовъ (такого народу было очень мало), поплелся домой. По всѣмъ дорогамъ, уходившимъ отъ Андреевскаго, мелькали сквозь сѣть дождя красные платки бабъ и дѣвчонокъ, и видно было даже издали, какъ скольди онъ и увязали въ грязи. Кое-гдѣ раздавался скрипъ удалявшагося воза. Съ той стороны, гдѣ былъ мостъ, вотъ ужъ скоро полчаса, какъ какой-то го-лосъ отчаянно звалъ на помощь: то былъ торговецъ падалью; возь его лежалъ вверхъ колесами подлѣ водъ; весь товаръ уплылъ; на поверхности рѣки оставались всего два несчастныя гнилия яблока, отъ которыхъ какъ будто отказались остальные уплывіе товарищи. Многіе въ Андреевскомъ слышали голосъ торгаша, но никто не тронулся. „Время праздничное, разсуждалъ каждый, — всѣ шибко подгуляли; можетъ, онъ такъ кричить; можетъ, щальной какой-нибудь, спьяна легъ да и кричить!“

Несмотря на усиливающійся дождикъ, народъ не покидалъ одного только мѣста—именно, промежутка между двумя избами, тамъ, гдѣ илясалъ медвѣдь; оттуда все еще слышались бой барабана, бряцанье цѣни и судорожное визжанье скрипки. Наконецъ, промокшій насквозь бара-банъ отказался совершенно отъ употребленія: палочки были какъ по войлоку, струны скрипки растянулись, вмѣ-стѣ съ этимъ растянулось и самое лицо козылятника; оно оживало, надо полагать, не иначе, какъ когда припадало лѣвой цекой къ скрипкѣ; едва скрипка исчезла въ мѣшкѣ, скелтое лицо козылятника приняло выражение ноющей

19*

— 292 —

тоски и г.лубокой меланхолии: дождь, ливший съ его мѣ-
ховой шапки и капавшій съ длиннаго носа, окончательно
придалъ козылятнику видъ человѣка, удрученнаго невы-
носимою внутреннею скорбію.

— Шабашъ! кончай! полно! произнесъ товарищъ его,
дожій, плечистый и очень веселаго вида нижегородецъ.

Онъ тряхнулъ въ послѣдній разъ цѣпью, сказалъ: „ну,
Матрена Пвановна, поворачивайся!“ кинулъ за спину ба-
рабанъ и оглянулъ присутствующихъ, которые всѣ по-
спѣшили отброситься назадъ; многіе, стоявшіе въ заднихъ
рядахъ, обратились даже въ обѣгство, какъ будто тотчасъ
же спустятъ на нихъ медвѣдя или ухватятъ за воротъ и
насильно потребуютъ денегъ за медвѣжью пляску. Изъ
всей толны одна баба подала вожаку два яйца. Нижего-
родецъ началъ разспрашивать ее, не найдется ли избы,
когда бы пустили ихъ переждать дождь, а, можетъ, и пе-
реночевать, коли дождь не уймется до утра.

— Врядъ, касатикъ, возразила баба,— вишь праздникъ,
вездѣ гости, не пустятъ. Вы бы на мельницу сходили, по-
пытали; тамъ мѣста много... сараи-то большущіе, не то,
что крестьянскіе...

Сказано — сдѣлано: по прежде нижегородецъ предло-
жилъ зайти въ кабакъ и взять вина. На сборъ нынѣш-
пято дня, вообще говоря, грѣхъ было жаловаться: было
что приберечь, было изъ чего повеселить душу. На до-
рогѣ къ кабаку, который находился при выходѣ изъ Ан-
дреевскаго со стороны мельницы, вожакъ и меланхоличе-
скій его товарищъ услышали за собою хляскъ копытъ и
яростные, обшенные крики:

— Носторонись! прочь съ дороги, канальи! прочь! дави
ихъ! дави!..

Медвѣжатники увидѣли маленькаго, но очень краснень-
каго господина, сидѣвшаго на козлахъ тарантаса рядомъ
съ сѣдымъ, сгорѣленнымъ кучеромъ; тарантасъ, по сло-
вамъ нижегородца, который отошелъ въ сторону съ мед-
вѣдемъ, едва ли могъ пересѣхать десять верстъ: лошади
были, очевидно, крестьянскія и давно не кормленныя.
Пзъ тарантаса выглядывали розовыя шляпки двухъ дамъ
и голубая шляпка Анны Васильевны, той самой дамы въ
розовомъ тарлатановомъ платьѣ, у которой изъ француз-
скаго имени: Nicolas выходило всегда русское: Николя.

— Дави ихъ, негодяевъ! продолжалъ кричать между
тѣмъ красненькій господинъ, хотя давить уже было не-

— 393 —

— Нѣтъ, въ домъ залѣзли, унесли шкатулку!... кричалъ Карякинъ, выказывая жалкое отчаянье. — Пока мы сюда бросились, они въ домъ вошли... нарочно зажгли, чтобъ отвести насъ... и собакъ отравили... Ребята! подхватилъ онъ задыхающимся отъ волненія голосомъ, — чтò теперь дѣлать? какъ быть?... Много очень унесли. Пособите, ребята! всѣмъ заплачу; пособите только!

— Намъ денегъ твоихъ не надобно... дѣло такое, можно и такъ сдѣлать! съ живостью перебилъ Андрей; — коли такъ, время терять негчего, Федоръ Иванычъ, садись скорѣй на лошадь и мы всѣ, которые побойтѣе, всѣ сядемъ... Надо въ погоню гнаться. Далеко не ушли; въ степени схорониться некуда... Слава Тебѣ Господи, что рано хватились! Вы, ребята, человѣкъ пятокъ, останьтесь здѣсь съ Иваномъ, амбаръ разбирайте, а вы, молодцы, съ нами...

Сказавъ это, Андрей, а за нимъ шестеро мужиковъ бросились къ лошадямъ; Федоръ Ивановичъ выводилъ уже своего сѣраго жеребца. Минуты черезъ двѣ вся эта кавалерія выѣхала изъ окопцы, замыкавшей усадьбу, и полетѣла вразсыпную по стени.

Въ этомъ преслѣдованіи Федоръ Ивановичъ дѣйствовалъ сначала самымъ безразсуднымъ образомъ. Замѣшательство, въ которое ввергала его пропажа денегъ, отняло у него остатокъ разума; онъ скакалъ зря, самъ не зная куда; имъ овладѣлъ теперь какъ-будто какой-то дикій азартъ, какое-то бѣшенство, которое, за неимѣніемъ другой жерѣтвы, вымещалъ онъ на лошади: онъ былъ ее кулакомъ и колотилъ каблуками безъ милосердіи. Надо замѣтить, молодой Карякинъ вовсе не былъ такъ щедръ, какъ разсказывалъ Егорка. Если ему случалось иногда бросать деньги, онъ дѣлалъ это изъ хвастовства, изъ тщеславія. Оба эти качества, благодаря молодости лѣтъ, брали пока еще верхъ надъ скаредностью; но въ домашней и частной жизни молодой купчикѣ начиналъ сильно напоминать отца, скупого старика, дрожавшаго надъ копейкой. Прокутивъ сотню-другую, Федоръ Ивановичъ возвращался въ усадьбу, и тамъ никто уже не выманилъ бы у него гривенника на водку; какъ бы испугавшись, что такъ много истратилъ денегъ, онъ йѣлъ и пилъ не лучше своихъ батраковъ. То, чтò говорилъ онъ объ отцѣ, и то, чтò онъ чувствовалъ къ нему, отличалось почти такимъ же противорѣчіемъ, какъ его кутѣжъ. Говоря объ отцѣ, онъ страшно хорохорился и выказывалъ въ отношеніи къ нему непо-

— 394 —

мъерную смѣлость; на самомъ же дѣлѣ онъ страшно его
боялся; трехмѣсячная экономія постѣ суточнаго кутежа
позволяла Федору Ивановичу сводить копцы съ концами
въ отцовскихъ счетахъ; онъ рѣдко ему попадался, но
кой-какія продѣлки все-таки дошли до старика, который
не разъ грозилъ сыну лишить его наслѣдія и пустить
по-міру, если онъ не остепенится. Не было сомнѣнія, что
старикъ приписѣтъ пропажу денегъ безпутству и неуermo-
трѣнію сына. Уже довольно того, что сгорѣлъ амбаръ и
сберегаемыя въ немъ кожі; конечно, все это случилось
не виною сына, тѣмъ не менѣе Федоръ Ивановичъ, думая
обо всемъ случившемся и безпрестанно обращал мысли
свои къ отцу, терялъ голову. Благодаря, можетъ-быть,
этому самому страху, внушаемому отцомъ, мысли Карякина
пришли, однакожъ, скоро въ порядокъ. Онъ обсудилъ, что
скакать безъ толку совершенно безполезно; прежде всего
дѣло требовало вниманія и осмотрительности. Онъ пере-
сталъ бить лошадь, поѣхалъ шагомъ, и черезъ каждыя
пять минутъ останавливался и прислушивался.

Въ разныхъ концахъ стени слышался топотъ лошади-
нихъ копыть; звуки эти то удалялись, то приближались,
къ нимъ примѣшивались иногда человѣческіе голоса. Ка-
ряк甚ъ каждый разъ быстро обращалъ глаза въ ту сто-
рону, откуда раздавался голосъ, но дальность разстоянія
скрадывала слова; хотя небосклонъ, особенно со стороны
востока, замѣтно уже дѣлался свѣтлѣе горизонта, но все
не было еще возможности различать предметы далѣе
двадцати сажень. Карякинъ продолжалъ пробираться ша-
гомъ и прислушиваться. Немного погодя, онъ снова услы-
шалъ въ отдаленіи голосъ; голосъ показался ему на этотъ
разъ особенно громкимъ; крикъ повторялся теперь безъ
умолку. Федоръ Ивановичъ повернулъ лошадь и поѣхалъ
рысцою по тому направленію.

Вскорѣ сдѣлалось яснымъ, что кто-то звалъ на помощь.

— Сюда... сюда... эй... эй! кричалъ голосъ.

При этомъ прежній азартъ мгновенно овладѣлъ Федо-
ромъ Ивановичемъ; онъ припалъ къ шеѣ лошади, гикпуль
и, не переставая дѣйствовать кулаками и каблуками, по-
летѣлъ туда стрѣлою.

Огненный столобъ въ томъ краю, гдѣ находилась усадьба,
видимо между тѣмъ уменьшался; зарево также блѣднѣло
въ свѣтлѣющемъ небѣ. Мужичокъ Андрей, изъ Панфи-
ловки, ловко распоряжался въ началѣ пожара; но безъ

— 395 —

него Иванъ также не тормозилъ рукъ; онъ теперь болѣе
всѣхъ способствовалъ къ скорому прекращенію опасности;
имъ точно такъ же, какъ Карякинымъ, овладѣлъ азартъ;
но этотъ азартъ былъ совсем другого рода: онъ не за-
жигалъ въ немъ обшеной, безтолковой злобы; азартъ Вани
исключительно обращался къ пылающимъ бревнамъ; онъ
помогъ ему забыть Карякина; Ваня видѣлъ одну только
опасность, одну необходимость въ помощи, и лѣзъ въ огонь,
такъ что передъ присутствующими поминутно мелькали
обгорѣлая голова столяра и его улыбка. Дѣятельность
Ивана мѣшала ему также замѣтить Егора, который хоты
и не показывался подлѣ амбара, но перебѣгалъ отъ одного
угла дома къ другому, покрикивалъ на работниковъ, или,
притаившись за собачьей конурой, выглядывалъ оттуда
на столяра. Наконецъ, опасность совсем миновала, по-
слѣднее бревно стащено было нà-земь и полито водою.
Прибля немного въ себя, Иванъ ни въ какомъ случае не
могъ ужъ замѣтить Егора, несмотря даже на то, что за-
нимавшаяся заря начинала разсѣвать сумракъ. Егоръ
пропалъ и нигдѣ теперь не показывался. Иванъ и осталь-
ные мужики сидѣли на обгорѣломъ бревнѣ и бесѣдовали
обо всемъ случившемся, когда раздались глухіе, но по-
степенно продолжавшіеся говоръ и крики.

— Ужъ не поймали ли разбойника? Нойдемъ, братцы!
сказалъ одинъ изъ мужниковъ, вскакивая на ноги.

Всѣ послѣдовали его примѣру и торопливо пошли къ
дому. Поровнявшись съ нимъ, они увидѣли, какъ горбунь
шмыгнулъ въ окопицу и, ковыляя, побѣжалъ по дорогѣ.
Дневной свѣтъ быстро распространился надъ степью; тучи,
скоплявшіяся наканунѣ, разсѣялись; небо было ясно. Выйдя
за окопицу, Иванъ и товарищи его увидѣли нѣсколькихъ
человѣкъ, которые, сбившись плотною кучкой, прибли-
жались по дорогѣ; позади вели лошадей. Впереди всѣхъ
выступалъ Андрей и еще мужикъ; они держали за руки
какого-то человѣка, который унирался ногами и отчалнно
отбивался. Карякинъ поминутно подскакивалъ къ нему,
хваталъ его за воротъ рубахи и начиналъ бить, при чемъ
тотъ огрызался, какъ звѣрь, и произносиłъ страшныя
проклятія; подлѣ мужикъ велѣ рыжепькаго мальчика;
шагахъ въ двухъ шелъ другой мужикъ, мазавшій слюною
окровавленную руку. Крикъ и гамъ слышались непо-
мѣрные.

Первымъ дѣломъ Егора, какъ только встрѣтился онъ

— 396 —

съ толпою, было броситься на разбойника; но такъ какъ въ эту минуту въ рубаху разбойника снова вцѣпился Карякинъ, то Егоръ подобѣжалъ къ мальчику и, ловко подобравшись къ нему бочкомъ, схватилъ его за волосы.

— Полно вамъ, Оедоръ Иванычъ! деньги свои получили, чего вамъ еще? Въ судѣ лучше вашего разсудить! говорилъ Андрей, давая знамъ мужику, который держалъ мальчика, чтобъ онъ отогналъ горбуна.

— Въ судѣ, тамъ какъ знаютъ, а я по-своему съ нимъ расправлюсь! вскричалъ Карякинъ, въ которомъ одинъ видъ разбойника пробуждалъ неукротимую ярость. Онъ снова бросился было на него съ поднятыми кулаками, но Андрей остановилъ его:

— Когда такъ, сами ведите его, сказалъ онъ съ досадою, — мнѣ ужъ не подъ-силу съ нимъ бороться; я и такъ измучился.

По мѣрѣ приближенія къ усадьбѣ, разбойникъ началъ выказывать столько сопротивленія, что двумъ человѣкамъ дѣйствительно трудно было тащить его.

— Ваня, подъ скорѣй сюда!.. скорѣй! крикнулъ Андрей столяру, который, вмѣстѣ съ другими мужиками, стоялъ шагахъ въ десяти отъ окопицы.

Иванъ побѣжалъ навстрѣчу къ Андрею и вдругъ остановился; улыбка пропала на губахъ его, которые раскрывались отъ удивленья; лицо его вытянулось и поблѣднѣло. Толпа между тѣмъ приблизилась.

— Ваня, чтò жъ ты? —а?.. спросилъ Андрей, подходя совсемъ мѣ б. изко.

Иванъ какъ будто онѣмѣлъ; онъ пялилъ глаза на разбойника, который силился отвернуть голову.

— Филиппъ!.. какъ это ты? крикнулъ Иванъ, отступая съ ужасомъ. Всѣ остановились и обратили глаза на парня.

Не успѣлъ Иванъ произнести этихъ словъ, какъ Егоръ крѣпко обхватилъ его сзади руками.

— Ребята, вяжи его! раздалась въ то же время прошиناقѣрная фистула горбуна.—Оедоръ Иванычъ! я вамъ сказывалъ, не хотѣли меня слушать! чтò? — а? А! попался, мошенникъ!.. попался, разбойникъ! Они заодно дѣйствуютъ... заодно... Оедоръ Иванычъ!.. сюда!

— Хватай его, ребята! крикнулъ въ свою очередь! Карякинъ, бросаясь на столяра съ поднятыми кулаками, но въ самую эту минуту Ивану удалось высвободить руку; Карякинъ отступилъ; Иванъ воспользовался случаемъ и

— 397 —

началъ бить на-отмахъ горбуна, который продолжалъ держать его въ-обхватъ и колотилъ въ спину головою.

Все это произошло такъ быстро, что Андрей едва успѣлъ передать Филиппа въ другія руки.

— Стой, братцы! произнесъ онъ мужикамъ, которые, переминаясь, подходили къ столяру, — я все это дѣло знаю... Погоди, Федоръ Ивановичъ, ты спроси прежде! Ты что, собака? прочь! заключилъ Андрей, разнимая руки Егорки и посылая его кубаремъ за пять шаговъ.

— Ты что здѣсь распоряжаешься?.. Какъ ты смѣешь!.. Ахъ, ты!.. вымолвилъ Карякинъ, подходя къ Андрею съ угрожающимъ жестомъ,—вяжи его, ребята! присовокупилъ онъ, указывая на Ивана.

— Никто не тронь! крикнулъ Андрей, становясь передъ Ваней и защищая его обѣими руками.—Самъ ты, Федоръ Иванычъ, много берешь на себя; тебя не показано вязать встрѣчнаго и поперечнаго—да! Что ты этого подлеца-горбуна, собаку эту, слушаешь!.. Ты спроси прежде, развѣдай... Нѣтъ, этакъ не приходится, какъ ты дѣлаешь—да!.. Ты, стало-быть, забылъ, что этотъ парень, котораго вязать хочешь не спросимши, обгорѣлъ весь, добро твое спасаючи.

— Мало ли что! видали мы это!.. Онъ, можетъ, дѣлалъ для виду... отвести хотѣлъ отъ себя... знаемъ мы!..

— Не слушайте ихъ, Федоръ Иванычъ, пискнулъ Егоръ, высовывалось впередъ и снова скрываясь, какъ только повернулся къ нему Андрей, — они заодно, всѣ заодно! другъ дружокъ руку держатъ!..

— Ну, слушай же, Федоръ Иванычъ, подхватилъ Андрей,— я хлопоталъ для тебя, я и разбойника-то поймалъ и деньги тебя твои выручилъ... Коли ты помнишь добро, выслушай, что скажу: все это дѣло мнѣ хорошо знакомо; Иванъ мнѣ обо всемъ сказывалъ: онъ и вотъ этотъ (Андрей указалъ на Филиппа), они изъ одной деревни; онъ у нихъ бѣгливъ, никакъ пятый, никакъ шестой годъ бѣгаетъ.

Андрей съ помощью столяра, который немного опровился, разсказалъ въ короткихъ словахъ исторію Филиппа. Разбойникъ между тѣмъ отъ всего отпирался, клялся и божился, что въ первый разъ видитъ Ивана и въ первый разъ слышитъ о Марынскомъ, о мужикѣ Тимофеѣ и о бабѣ Катеринѣ. Егоръ не переставалъ кричать, что всѣ умышленно путаютъ дѣло, съ цѣлью отвести подозрѣніе другъ отъ дружки, но его никто не слушалъ; присутствующе-

— 398 —

щіе были на сторонѣ Андрея и столяра. Самъ Федоръ
Иванычъ взялъ въ толкъ, наконецъ, что столяръ не могъ
быть соучастникомъ Филиппа.

— А все-таки я его не пущу и свяжу, сказалъ онъ, —
надо его въ судъ представить...

— Это ужъ само собою... возразилъ Андрей, — онъ и самъ знаетъ, что суда теперь не минуетъ... такая, знать, для его. А вязать его не къ чему, онъ и такъ пойдетъ, примолили Андрей, обращаясь къ Ванѣ и начиная его всячески успоковать.

Первымъ распоряженіемъ Карякина, какъ только всѣ
пришли въ усадьбу, было тотчасъ же послать верхового
къ становому приставу, который, къ счастью, находился
верстахъ въ восьми. Требовалось прежде всего на самомъ
мѣстѣ преступленія снять всѣ показанія какъ отъ раз-
бойника, такъ отъ свидѣителей и лицъ, знавшихъ его
прежде. Филиппа и Степку, связанныхъ по рукамъ и по
ногамъ, посадили врозь, одного въ домъ, другого въ ко-
нюшню, подъ присмотромъ мужиковъ, которымъ Каря-
кинъ общалъ щедро заплатить за хлопоты. Во все это
время Андрей не покидалъ Ивана; онъ ободрялъ его и
обнадеживать, говоря, что за Катерину и семью ел также
нечего опасаться; по словамъ Андрея, скорѣе слѣдовало
радоваться, чѣмъ приходить въ отчаянье, плакать и па-
дадать духомъ: по крайней мѣрѣ, семья навсегда освобо-
дится теперь отъ разбойника, который отымалъ у нея
покой столько лѣтъ. Что жъ касается Маши и ребятишекъ
Лапши, которыхъ, безъ сомнѣнья, въ судъ не потребуютъ,
Андрей бралъ ихъ на свое попечение на все время отсут-
ствія родителей.

Переговоривъ такимъ образомъ съ Иваномъ, Андрей,
частью действуя по собственному желанію, частью по-
винуясь просьбамъ столяра, направился къ Катеринѣ,
чтобъ заблаговременно предупредить ее о томъ, что ее
ожидало.

Въ полдень приѣхалъ становой приставъ, и начался до-
просъ. Истребованы были тотчасъ же Лапша, Дуня и Ка-
терина. Но мы не станемъ описывать допроса станового.
Знаясьхъ лицъ, исчисленныхъ нами выше, зная отно-
шеніе ихъ другъ къ другу, читатель легко пойметъ, чтò
должно было происходить въ этотъ день въ домъ гуртов-
щика Карякина. Къ вечеру всѣ показанія были отобраны,
нанесены на бумагу и скрѣплены свидѣтелями. Въ ту же

— 399 —

почь, всѣ лица, сопричастныя дѣлу, усажены были на
подводы, нанятыя гуртовщикомъ, и отправлены въ уѣзд-
ный городъ; туда поѣхали также становой и Карякинъ.

## II.

### Дружелюбныя объясненія.

Три недѣли прошло послѣ пожара. Часа въ два попо-
лудни, въ ясный сентябрьскій день, въ окопидѣ Панфи-
ловки показался сѣрый жеребецъ Карякина, показались
обѣговыя дрожки и самъ Өедоръ Ивановщѣ въ своемъ но-
вомъ казакинѣ. Онъ наканунѣ только вернулся изъ уѣзд-
наго города, куда Єз滴ѣ раза четыре во все время, какъ
продолжалось слѣдствіе. Въ первую же поѣздку написалъ
онъ отцу письмо, въ которомъ подробно объяснилъ обо
всемъ случившемся. Ожиданіе отвѣта повергало Өедора
Ивановича въ сильную тревогу. Вообще, события этихъ
трехъ недѣль: пожаръ, покража денегъ, можетъ быть
даже, видъ судей и самый ходъ строгаго судопроизвод-
ства, порастрисли, какъ говорится, мозги молодому Каря-
кину. Имъ овладѣло что-то въ родѣ тоски, какое-то не-
довольство самимъ собою, чего прежде съ нимъ не вы-
вало. Онъ не зналъ, за чтò взяться и чтò дѣлать. Про-
ведя такимъ образомъ цѣлый день, Карякинъ рѣшился
ѣхать въ Панфиловку. Къ такой рѣшимости содѣйство-
вала, быть можетъ, привычка; нельзя, впрочемъ, пору-
читься, чтобъ не было также и другой причины. Воло-
китство за встрѣчными бабенками и дѣвчонками ровно
еще ничего не доказывало въ такомъ человѣкѣ, какъ Ка-
рякинѣ; безнравственность могла быть плодомъ невоспи-
танія, дурного примѣра и, наконецъ, привычки; это не
мѣшало гуртовщику имѣть далеко не злобное сердце. Хотя
Егоръ утверждалъ, что Өедору Ивановичу никто не нра-
вился больше Маши, но Егору, какъ извѣстно, нельзя
было вѣрить; что до меня касается, я готовъ прозакла-
дывать чтò угодно, что до сихъ поръ Карякинъ никѣмь
такъ не прельщался, какъ полной, румяной Наташей.
Лучшимъ доказательствомъ, какого былъ онъ о ней мнѣ-
нія, могло служить письмо его къ отцу. Онъ говорилъ,
между прочимъ, что готовъ хоть сію минуту исполнить
давнишнее желаніе старика, готовъ жениться и остепе-
ниться. Онъ не называлъ Наташи по имени, но ясно на-
мекалъ на нее, говоря, что находится по сосѣдству такая

— 400 —

дѣвица — и скромница, и правомъ добрая, и хозяйка боль-
шая, и очень даже изъ себя красива. Трехпѣльная раз-
лука послѣ ежедневнаго почти свиданія, тоска, тяготив-
шая Карякина въ это время, придали Наташѣ еще больше
цѣны въ глазахъ и сердцѣ молодого купчика.

Справедливость всего сказанныго нами подтверждается
радостнымъ чувствомъ, которое овладѣло молодымъ чело-
вѣкомъ, когда онъ придумать средство примириться съ
Наташей и снова расположить къ себѣ тетку. Въззял
на дворикъ Апись Петровны, онъ возблагодарилъ судьбу,
которая посылала ему такихъ славныхъ сосѣдей. Вдов-
ствующая засѣдательша сидѣла одна въ комнатѣ, обѣ-
шанной мѣшечками съ сѣменами и украшенной портрет-
томъ покойнаго. Она сначала сухо и какъ-то принужденно
отвѣтила на поклонъ привѣтствіе гостя.

— Вы меня извините, Апись Петровна; я, можетъ,
помѣшалъ вамъ? произнесъ Карякинъ, я зная еще, съ
которой бы стороны подошли ловче, но не всякий случай
спѣша задобрить старого, почтіевымъ, любезнымъ об-
хожденьемъ. — Вы такъ изволили безпокоиться... людей
своихъ послали ко мнѣ на помощь... сами забѣжали два
раза... я началъ своимъ долгомъ благодарить васъ...

— Ты никакъ, батюшка, три раза пріѣзжалъ изъ го-
рода-то... можно было давно пріѣхать ко мнѣ... Специ-
сталъ, отецъ родной, спись-то одолѣла...

— Помилуйте, Апись Петровна! это вы совершенно
изволите напрасно... Не халъ я къ вамъ потому... ника-
кимъ, то-есть, манеромъ нельзя было... дѣловъ собралось
множество... а главное-съ: вся эта оказія причинила та-
кое разстройство, что я думалъ, вы меня извините за мое,
то-есть, невѣство...

— Садись, мой батюшка... что же ты стоишь, какъ
скворечница какая... садись...

— Съ моимъ великимъ удовольствіемъ, проговорилъ
гость, располагаясь подлѣ старухи,—теперіча, подхва-
тилъ онъ,—теперіча, благодаря Богу, все это дѣло бла-
гополучно окончено; но ужасти, что было тяжело.
Петровна! Повѣрите ли, до сихъ поръ не могъ даромъ чув-
ствоваться...

— Да скажи же, отецъ мой, какъ же это такъ? Стало-
быть, эти поганцы... ну вотъ, что на лугъ-то переселили,
стало-быть, они ни въ чемъ этомъ не замѣшаны?.. Мне
Андрей сказывалъ, ихъ опять на лугъ отослали... Какъ

— 401 —

же такъ?.. Вѣдь разбойникъ-то приводится имъ брать родной...

— Точно такъ-съ; только найдено было, они ко всѣмъ дѣламъ его непричастны. Въ тотъ же день, какъ привезли ихъ, посланы были справки въ ихъ деревню; черезъ недѣло отвѣтъ получили: дѣйствительно, говорятъ, такой-то шестой годъ въ бѣгахъ; всѣ примѣты его показаны, и мальчика также упоминаютъ... обо всѣхъ дѣлахъ его разсказываютъ, все точь-въ-точь, какъ показала Картерина, брата его жена... Ну, а родня его, говорить, ни въ чемъ такомъ не была замѣчена... самые, говорить, смирные, хорошие люди... Все это можетъ быть, Анисья Петровна; только ужъ я вамъ доложу: зато брать этотъ, что поджегъ-то меня, ужъ это, я вамъ скажу, такой плутъ, какого въ мірѣ подобнаго нѣтъ! Я какъ только увидаль его, сейчасъ, съ первой точки увидѣлъ, какая это грудувная бестія!.. Повольте спросить, какъ находится въ своемъ здоровьѣ Наталья Васильевна, неожиданно присовокупилъ Карякинъ, глаза которыхъ все чаще и чаще устремлялись на дверь соседней комнаты.

— Что ей дѣлается! Къ осени-то еще никакъ поприпухла...

— Это очень пріятно слышать-съ...

— Наташа! Наташа!.. загнусила Анисья Петровна,— что ты тамъ, мать моя, сидишь какъ макура какая-нибудь!.. Поти сюда!..

Карякинъ всталъ, поправилъ волосы и, расшаркиваясь, пошелъ къ дѣвушке, которая показалась въ дверяхъ.

— Какъ вы въ своемъ здоровьѣ?.. давно не имѣлъ удобствѣя васъ видѣть...

— Да-съ... очень давно, возразила Наташа, не подымая глазъ. Что вамъ, тетенька, угодно?..

— Что ты, мать моя, затворницей-то сидишь? И здѣсь мѣсто есть... Поди посиди съ нами.

Черезъ минуту Наташа снова вошла въ комнату съ платкомъ. который начала обрубать, и расположилась подлѣ

— Да что это ты сидишь какъ заспанная какая? Встряхнись, мать моя, встряхнись! проговорила старуха, поглядывая своими маленькими, заплывшими глазками на племянницу и украдкою переводя ихъ на Карякина, который старался казаться развязнымъ.

Полныя щеки дѣвушки покрылись румянцемъ; но вмѣ-

Сочиненія Б. В. Григоровича. Т. VI.

26

— 402 —

сто того, чтобъ встряхнуться, какъ говорила тетка, она еще ниже опустила глаза къ работѣ.

— Да-съ, я вамъ доложу, это ужаснѣйшій плутъ, брать этого переселенца, вымолвилъ Карякинъ, думая разсказами занять двѣвушку и обратить на себя ея вниманіе.— Представьте себѣ, Анисья Петровна, ужъ на что вѣдь, кажется, на мѣстѣ поймали, даже деньги всѣ за пазухой нашли, всѣ улики налицо—такъ нѣтъ, повѣрите ли, отъ всего отпирается! „Знать, говоритъ, не знаю, вѣдать, говоритъ, не вѣдаю; шелъ, говоритъ, мимо, на меня напали, сунули, говоритъ, деньги за пазуху... все, говоритъ, занапраслину!“ Ну, тутъ, знаете, его маленечко того... прикрутили... Онъ ничего этого не испугался—никакого, есть, дѣйствія!.. Отпирается отъ своей деревни, также и отъ родныхъ: „Впервой, говоритъ, вижу, не знаю, говоритъ, что за люди за такіе!“ А самъ, такъ самъ въ глаза имъ и смотритъ!.. Они ему всю подноготную разсказываютъ о его жизни, а онъ свое разсказываетъ: „Такой-то губерніи, говоритъ (совсѣмъ другую губернію показываетъ), двѣнадцати лѣтъ, говоритъ, отданъ былъ въ ученье въ Москву, потомъ пошелъ съ богомолками въ Кіевъ. Въ Кіевѣ, говоритъ, поступить въ ученье къ бочару, прокиллъ тамъ двадцать лѣтъ; потомъ, говоритъ, случай такой вышелъ, отправился въ Одесту на привольное жилье...“ Вы послушали бы только, какъ все это онъ расписывалъ! даже судья, и тотъ подивился!.. „Ну, говоритъ, жилъ я въ Одестѣ пока не сгрустнулось по родинѣ; отправился тогда, говоритъ, въ Воронежскую губернію... тутъ, говоритъ, дорогой, съ мальчикомъ повѣрчался... взялъ его, примѣрно, съ собою...“ Вотъ, знаете, судья-то его и спрашиваетъ: „Что жъ это, говоритъ, за городъ такой Одеста?“—„Городъ, говоритъ, какъ всѣ города“.—„Что жъ тамъ, спрашиваетъ, рѣка чтò ли есть какая?“—„Обыкновенно, говоритъ, города нѣтъ безъ воды“.—„Рѣка, что ли?“ присталъ опять судья.—„Гдѣ намъ, говоритъ, этимъ заниматься! Пробавлялся, говоритъ, рукомесломъ своимъ, добывалъ деньги, жилъ хорошо, а о званіи и пашпортѣ меня никто не спрашивалъ...“ А самъ, я вамъ говорю, такъ всѣмъ въ глаза и смотрить. Хорошее, должно быть, ремесло, какимъ онъ занимался! Это, значитъ, какъ говорится: занимался практическимъ упражненіемъ! приволилъ Карякинъ съ цѣлью разсмѣшить слупательницъ.

Наташа дѣйствительно улыбнулась. Ободренный этимъ,

— 403 —

а также вниманіемъ Апись Петровны и ея восклицаніями;
Карякинъ продолжалъ съ большею еще противъ прежняго
развязностью:

— Да-съ, скажу вамъ: это человѣческъ, ужъ можно
сказать, что человѣческъ! Случай только не тотъ былъ,
а то бы онъ, пожалуй, на цѣлый годъ завелъ мате-
рію; пожалуй, совсемъ бы отбылся... да жаль, случай
не тотъ былъ-съ! Съ одной стороны, знаете, маль-
чикъ-то выдавалъ его, потомъ сродственники, а тамъ
письмо пришло съ ихнихъ мѣстъ... Ну, видитъ, знаете,
кругомъ обступили, ступить некуда, началъ поддаваться...
На прошлой недѣль въ концѣ, во всемъ признался: „такъ-
и-такъ, говоритъ, мое дѣло!“ И не то, чтобъ, этакъ, со-
вѣстился—нѣтъ, просто разсказываетъ, какъ по писанному...
Разсказалъ, какъ обѣжалъ, какъ укралъ у матери маль-
чика, какъ лошадей воровалъ по округѣ своей деревни,
какъ купца ограбилъ; разсказалъ даже такія дѣла, о ко-
торыхъ никто не зналъ прежде. У нихъ, видите ли, подѣл
деревни, по сосѣдству, жила какая-то старуха, ворожбой
занимались, такъ она, говоритъ, пуще всего его подольша-
ла... Все повѣдалъ, какъ жилъ у нея, какъ они вмѣстѣ
воровали, и все такое... Нотомъ всѣхъ этихъ своихъ род-
ныхъ призналъ, жену призналъ, мальчика...

— Какую же это, отецъ, жену-то? Это вотъ сумасшед-
шую-то, что къ намъ шлялась? спросила старуха.

— Точно такъ-съ, та самая! Я совсемъ забылъ разсказать вамъ о ней. Вотъ, поглядѣли бы вы Апись Петровна, что тамъ такое было-съ, какъ въ первый-то разъ привели ее! подхватилъ разсказчикъ, обращаясь теперь къ дѣвушкѣ, которая время отъ времени подымала глаза и вообще выказывала меньше невниманія,— какъ только, знаете, привели ее, какъ только увидѣла, это, она мужа и мальчика, такъ замертво и покатилась—страсті даже было глядѣть! насили отлили ее водою, два раза кровь кидали... Сейчасъ, знаете, отнесли, это, ее въ больницу... да нѣтъ! третьяго дня, какъ уѣзжалъ изъ города, сказывали мнѣ, горячка такая у нея сдѣлалась, что никакимъ манеромъ пережить невозможно... А ужъ какъ только, какъ, кабы вы только видѣли, какъ ухаживала за ней Катерина, такъ даже, повѣрите ли, всѣхъ въ чувствіе привела... Тотъ, разбойникъ, мужъ-то, стоитъ сеѣ какъ словно не его дѣло, совсемъ не до него касающееся... а эта Катерина такъ вотъ и саливается... Мы даже всѣ подивились, какъ

258

— 404 —

простал этакая баба, мужчка, а какое чувствіе показала—право-съ! Надо думать, Анисья Петровна, они дѣствительно, то-есть вся эта семья, окромѣ разбойника-брата, всѣ дѣствительно люди хорошоіе...

— А мнѣ, батюшка, Богъ съ ними! Богъ съ ними! Богъ съ ними! снисходительно проговорила старуха,— только бы какъ-нибудь отъ нихъ-то ослобониться... насчетъ луга-то. Лугъ-то кудлашкинскій заняли, собаки— вотъ что! Кабы не это, отецъ, мнѣ бы Богъ съ ними!.. Посуди: вѣдь девять лѣтъ лугомъ-то владала! сто рублей въ годъ получала... Совсѣмъ вѣдь разорили, разбойники!..

— Вы на этотъ счетъ не извольте ничего себѣ безпокоиться; я могу сдѣлать вамъ въ уваженіе... уладить какъ-нибудь...

— Охъ, батюшка, по грѣбъ жизни стану благодарить тебя!.. посуди, отецъ: вѣдь сто рублей!.. сто рублей, батюшка! Какъ же ты сдѣлаешь-то?

— Извольте видѣть: этотъ лугъ для насъ самые, выходить, пустяки, бездѣлица, малое дѣло-съ. Мы его у тѣхъ у помѣщиковъ купнимъ-съ, Анисья Петровна; я въ той падежѣ, батюшка согласится—это, можно сказать, безъ всякаго сомнѣния... А тамъ, Анисья Петровна, по сосѣдству, какъ-нибудь съ вами сдѣляемся...

Этимъ обещаніемъ Карякинъ окончательно примирилъ съ собой старуху; она позвала Пьяшку и велѣла принести свѣженькихъ моченыхъ яблокъ. Карякину оставалось тенерь смягчить сердце дѣвушки, оправдаться передъ нею, и снова возвратить ее къ прежнимъ отношеніемъ. Отозвавшись съ большою похвалою о моченыхъ яблокахъ, Өедоръ Ивановичъ кашлянулъ, украдкою взглянулъ на Наташу, но, не встрѣтивъ съ этой стороны поощренія, обратился онять къ старухѣ.

— Вотъ я вамъ разсказалъ теперіча обо всемъ, что случились, Анисья Петровна, то-есть, каковъ гусь этотъ разбойникъ, и что было въ этомъ городѣ; но знаете ли, ничего бы этого не было: ни пожара, ни покрахи денегъ, ни суда, кабы не замѣшался тутъ еще одинъ человѣкъ— право такъ; его въ судъ не водили... я самъ разсудилъ его... Не случись онъ, ничего бы этого у меня не было— право такъ-съ!..

— Ахъ, батюшки!.. воскликнула Анисья Петровна, портяхивая головою, обтянутою знаменитымъ чепцомъ.

— 405 —

Наташа подняла глаза, и на лицѣ ея точно такъ же выразилось удивление.

— Да-съ, извольте-ка догадаться, кто бы это былъ такой? сказалъ Карякинъ, взглянувъ на тетку и улыбаясь племянницѣ, которая тотчасъ же потупила голову.

— Охъ, отецъ, ужъ не изъ моихъ ли? Не пугай, батюшка, скажи.

— Нѣтъ-съ, не извольте сомнѣваться: не изъ вашихъ! промолвилъ разсказчикъ, радуясь успешному обороту рѣчи, которая возбуждала любопытство дѣвушки и заставила ее снова приподнять голову.

— Да кто же, батюшка? Ахъ онъ разбойникъ, окаяный!.. Кто же это?

— А больше никто-съ, какъ Егорка...

— Вы знаете, тетенька, проговорила, краснѣя Наташа,—горбатый такой... хромой...

— Ахъ, батюшка!

— Точно такъ, Наталья Васильевна, онъ самый-съ! подхватилъ Федоръ Ивановичъ, оживляясь,—да-съ, онъ всему этому дѣлу заглавіе, всему, можно сказать причиной... Я давно хотелъ его прогнать, потому, какъ онъ есть, него-дняй, мнѣ держать его не приходится... да знаете, все какъ-то жалѣлъ его—право-съ. А тѣмъ временемъ этотъ случай вышелъ... Пошелъ онъ, знаете, въ кабакъ—человѣкъ былъ пьющій; на него современемъ такая, знаете, линія находила, — напился да и давай хвастать моим деньгами, которыя получилъ я изъ Москвы, тысячи три... Все спьяну-то и разскажи въ кабакѣ: гдѣ лежать и все такое, а разбойникъ-то, что поджегъ, тутъ сидѣлъ; ему, знаете, и пришло на мысль... Самъ говорилъ: „кабы не горбунъ этотъ“, говоритъ, „мнѣ бы въ голову не вкнулось; онъ надоумилъ“. Разумѣется, ему никакимъ манеромъ нельзя было знать, гдѣ деньги и какъ въ домъ пройти... Этой мошенникъ!

— Да какъ же, отецъ, ты его въ судъ-то не представилъ, разбойника? Ахъ, онъ!.. воскликнула Анисья Петровна, начиная плескаться и пѣвиться.

— Дѣло такъ обошлось, безъ суда-съ, посмѣиваясь перебилъ Карякинъ,—я самъ съ нимъ расправился: получилъ его хорошоенько, а потомъ выгналъ взашен-съ... Впрочемъ, я давно къ нему подбирался... Вы представить себя не можете, Анисья Петровна, чтò это былъ за плють...

Тутъ Карякинъ остановился и кашлянулъ; съ мину-

— 406 —

ту онъ какъ будто переминался и соображалъ съ мы-
слями.

— Да-съ, жаль, я поздно узналъ обо всѣхъ его шту-
ках, какія онъ со мною дѣлалъ: онъ бы не такъ еще
дешево отбоялся! произнесъ Өедоръ Ивановичъ, ста-
раясь принять нахмуренный видъ.—Знаете ли, Анисья
Петровна, этотъ мерзавецъ чуть было даже меня съ вами
не поссорилъ—ей-Богу... Вотъ Наталья Васильевна такъ
даже на меня разсердились... въ послѣдній разъ не хо-
тѣли даже говорить... Всему этому неудовольствію онъ
былъ причиной...

— Что жъ это такое, отецъ мой? Наташа! о чемъ это онъ говорить? Я, батюшка, ничего не знаю, проговорила старуха, которая до сихъ поръ не могла развѣдать отъ племянницы о причинѣ ея слезъ и о скоромъ отъѣздѣ Карякина.

— Я ничего не знаю, тетенька, о чемъ они говорятъ... прошептала Наташа, вспыхивая какъ піонъ.

— Помилуйте, Наталья Васильевна, припомните, какъ вы на меня разсердились...

— Да ты полно, батюшка, ломаться-то, скажи за чтò жъ это она съ тобой говорить-то не хотѣла...

— Извольте, Анисья Петровна, готовъ вамъ сдѣлать всю откровенность, произнесъ Өедоръ Ивановичъ, возвра- щая лицу своему веселый, беззаботный видъ.—Надо вамъ сказать, этотъ Егорка, хоша и горбать, а большой былъ волокита, очень, то-есть, любить къ дѣвушкамъ подо- льщаться; только, знаете, всѣ эти свои шашни—потому что, разумѣется, ему часто за нихъ доставалось—все это онъ на меня сваливалъ... Случится, попался—такъ, чтобъ отвертѣлся, знаете, сейчасъ и скажетъ: „Мое дѣло сто- рона, говоритъ, меня, говоритъ, Өедоръ Иванычъ послалъ!" То-есть, я вамъ скажу, такую обо мнѣ молву пустилъ...

— Намъ-то что до этого, батюшка? Ни мнѣ, ни Наташѣ серчать за это не за что... Мы тебя не укоръ; вольный казакъ, батюшка. человѣкъ ничѣмъ не обвязанный... Без- образничай, пожалуй... только ужъ извини, ко мнѣ не ходи послѣ этого...

— Ну, вотъ то-то же и есть! поспѣшилъ перебить Өе-
доръ Ивановичъ, слегка краснѣя.—Сами говорите: въ домъ
не ходи! Я къ тому и говорю вамъ, Анисья Петровна:
кому же пріятна слава, которую онъ про меня пущалъ?..
Какъ узналъ я объ этомъ, повѣрите ли, даже все сердце

— 407 —

во мнѣ закипѣло... Случай вышел через дѣвушку, чтo у вашего Андреля живетъ въ работницахъ... Вы ее знаете: она дочь той самой Катерины...

— Охъ, отцы мои! куда ни ткнись, все они да они, точно бѣльмо на глазу, а ты еще хвалишь!.. Должно-быть, вся семья у нихъ одинъ въ однова, вся семья-то разбой-ническая... Вотъ, право, наслалъ Господь!..

— Богъ дастъ, скоро избавитесь, Анисья Петровна; мы, какъ этотъ лугъ-то купимъ, ихъ ужъ тогда не будетъ-съ! промолвилъ Федоръ Пвановичъ. — Позвольте я вамъ доскажу, какой случай вышелъ: этотъ бестія горбунъ давай ухаживать за этой дѣвкой, а къ тому времени пришелъ молодой парень изъ ихней деревни, откуда переселенцевъ-то выслали. Ужъ я не знаю, сродни ли онъ имъ, или женихъ, можетъ, даже такъ, изъ зависти одной, возьми онъ вступись за дѣвку, сталъ, вѣрно, страшать горбуна, а тотъ и скажи ему, какъ онъ прежде это дѣлалъ: „я, говорить, рази для себя, для Федора Иваныча, говорить, онъ посылаетъ!“ Тотъ, знаете, малый-то, ничего не спросимши, не развѣдамши, бросился къ Натальѣ Васильевѣ и насказалъ имъ про меня Богъ вѣсть что такое... Наталья Васильевна всему этому повѣрили... и разсердились... промолвилъ онъ, дѣлая головою укорительные знаки дѣвушкѣ, котора не могла скрыть своей радости и смотрѣла на него такими глазами, въ которыхъ самый неопытный человекъ могъ прочитать прощенье. — Да-съ, Наталья Васильевна всему этому повѣрили, взяли да и разсердились, присовокупилъ Карякинъ, къ которому тотчасъ же возвратилась вся его увѣренность,—потому, разумѣется, нельзя и не разсердиться, Анисья Петровна; вы сами говорите: „коли безобразничать хочешь, такъ въ домъ не ходи“, пикакой нѣтъ пріятности въ компаніи такого человѣка... это ужъ само собою-съ...

Но Анисья Петровна была не такъ довѣрчива, какъ племянница: голубиная невинность Карякина казалась ей очень сомнительною. Многія даже продѣлки его по части волокитства были ей извѣстны черезъ Пьяшку, которая не могла держать въ себѣ тайнѣ, точно такъ же, какъ горшокъ съ пробитымъ дномъ не можетъ держать воды. Все, что узнавала Пьяшка, узнавалось тотчасъ же всей Панфиловкой, начиная отъ Анисьи Петровны и кончая послѣдней бабенкой; единственный предметъ, до которого не касалась Пьяшка, былъ семилѣтній оборванный маль-

— 408 —

чикъ, обгавшій по двору: но это потому, можетъ-быть, что въ пропсхожденіи его ничего уже не было тайнственного: всѣ зпали о немъ очень хорошо. Если до сихъ поръ Анисья Петровна въ разговорахъ съ племянницей умалчивала о волокитствѣ Карякина; если она грозила Пъяшкѣ раздавить ее какъ муху, въ случаѣ, когда она проболтается Наташѣ; если она выставляла всегда Карякина съ самой выгодной стороны, то дѣлала это, имѣя въ виду расположить къ нему племянницу и склонить ее выйти за него замужъ. Какъ уже извѣстно, здоровье дѣвушки, ея полнокровіе, служили главнымъ новодомъ такому желанію тетки: „Боюсь, мать моя, кровища-то въ ней взыграется“, повторяла она все чаще и чаще, „не совладаешь тогда, мать моя! Пожалуй еще изъ дому убѣжить... осрамить совсемъмъ!.. Лучше ужъ съ рукъ долой... замужъ бы... все было бы тогда покойнѣе...“ Сохраняя все ту же безпокойную мысль и радуясь душевно прибытію гуртовщика, она, конечно, не думала обичать его передъ Наташей; но ей хотелось, однакожъ, дать ему почувствовать, что ее не такъ легко провести, какъ глупую восемнадцатилѣтнюю дѣвку.

— Ужъ ты, отецъ, полно смирячкомъ-то прикидываться! шутливо проговорила она, — не такіе глаза у тебя. Можетъ, взправду за той дѣвкой ухаживалъ, а? Можетъ, такъ говоришь только, самъ, чай, засыпалъ Егорку-то, а?.. прибавила она, посмѣиваясь, но устремляя сѣрые, пытливые глазки на молодого человѣка.

— Помилуйте, Анисья Петровна, что это вы!.. перебилъ Карякинъ, пожимая плечами и покручивал головой, между тѣмъ, какъ Наташа снова всныхнула и вся превратилась въ безпокойное ожиданіе. — Вы меня обпекаете, Анисья Петровна... потому, я на этотъ счетъ всегда содержалъ себя въ аккуратности... Возьмите теперь въ другую сторону: когда мнѣ заниматься этими пустяками?.. Къ тому же, сдѣлаю вамъ всю откровенность... У меня мысли не къ тому совсемъмъ... Есть, примѣрно, такой... совсемъмъ другой предметъ, о которомъ я думать долженъ-съ... присовокупилъ Карякинъ, бросая томный, многозначительный взглядъ дѣвушкѣ, которая тотчасъ же начала улыбаться.

Но Анисья Петровна не удовольствовалась такимъ оправданіемъ; пожиманье и переминанье молодого человѣка вызывали лукавую улыбку на толстыхъ губахъ ея; заплывшіе, но пытливые глазки не переставали щуриться

— 409 —

на купчика; наконецъ, они съ живостью обратились къ двери.

— Пьяшка, Пьяшка! загнусила вдругъ Анисья Петровна.

Пьяшка, стоявшая за дверьми (любимое мѣстопребываніе Пьяшки, когда въ комнатѣ шелъ о чемъ-нибудь разговоръ), Пьяшка не замедлила явиться.

— Пошла, гупая, позвонила Андрея ко мнѣ, да скажи, чтобъ сейчасъ шелъ, а то я сама, скажи, пойду за нимъ.

— Это вы зачѣмъ-съ? промолвилъ Карякинъ не безъ внутренняго безпокойства.

— Велю сейчасъ же прогнать ему эту дѣвку, о которой ты говоришь-то, возразила старуха, подозрительность которой быстро, казалось, перешла къ племянницѣ.

Но лицо Карякина ясно говорило, что ему было совершенно все равно, останется ли Маша въ хуторѣ, или вовсе ея не будетъ. Онъ даже оправдалъ намѣреніе помѣшить: онъ зналъ изъ вѣрныхъ источниковъ, что Андрей вовсе даже не нуждался въ работницѣ и держалъ у себя Машу единственно для того, чтобъ помогать ея семейству. Такъ какъ переселенцы избавлены теперь отъ сумасшедшей Дуни, такъ какъ стало у нихъ однимъ ртомъ меньше, то возвращеніе Маши къ роднымъ не будетъ для нихъ большимъ стѣсненіемъ. Лицо Федора Ивановича осталось точно такъ же веселымъ и безпечнымъ во все время, когда помѣщика передавала Андрею свою волю; Карякинъ раза два вмѣшался даже въ разговоръ, выставляя Андрею на видъ всю тягость держать безъ надобности работнику, съ чѣмъ, однакожъ, Андрей, повидимому, не соглашался.

По уходѣ мужика, сѣрые, пытливые глазки Анисьи Петровны перемѣнили направленіе: они исключительно обращались теперь къ саду и высматривали воробьевъ и галокъ, которые путливо вскапывались каждый разъ, какъ Анисья Петровна вскрикивала: „Кишь, пострѣлы!.. кишь, кишь, окаянные!.. Ахъ ты мать моя! кишь, бестіи!..“ Карякинъ полизовался этими случаями, чтобъ томно поглядывать на дѣвушку, прижималъ руку къ груди, шепталъ клятвы — словомъ, выказывалъ знаки страстной любви и привязанности, чему Наташа, не перестававшая краснѣть, но мягко смотрѣвшая теперь своими добрыми глазами, охотно вѣрила, и чтоб, несомнѣнно, пробуждало въ ней сильную радость.

— 410 —

### III.

#### Однимъ лучше, другимъ хуже.

Послѣ окончанія уборки, Андрей и Прасковья въ самомъ дѣлѣ могли очень хорошо обойтись безъ работницы; правда, они платили ей недорого: платили хлѣбомъ, котораго было достаточно, но все же хлѣбъ этотъ чего-нибудь да стоить; при всемъ томъ, какъ Андрею, такъ и женѣ его крѣпко не хотѣлось разстаться съ Машей; но дѣлать нечего: Анисья Петровна приказала — надо было повиноваться.

Для Маши разлука эта была еще тягостнѣе; каждый членъ семейства прощался съ ней съ одною и жалѣлъ о ней одной; ей приходилось жалѣть каждаго изъ нихъ: ей приходилось прощаться съ нѣсколькими человѣками, къ которымъ она прибыкла и привязалась. Проводы происходили въ тотъ же вечеръ, какъ Андрей выслушалъ волю помѣщицы. Прощаясь въ мазанкѣ съ дѣтьми и хозяевами, Машаѣла собою, но, подойди къ воротамъ, куда вся семья вышла провожать ее, она не въ силахъ была побѣдить тоску и заплакала. Андрей, котораго доброе и честное лицо сохраняло во все время задумчивое выраженіе, поспѣшно отошелъ къ ближайшему навѣсу двора.

— Маша, подь-ка сюда... одна поди: надо переговорить, есть дѣло такое, произнесъ онъ, дѣлая знаки головою.

Маша передала узелокъ свой одному изъ ребятишекъ, отерла слезы и пошла къ навѣсу.

— Вотъ что, Маша, сказалъ Андрей, отводя дѣвушку почти къ заднимъ воротамъ и понижая голосъ, — слышь, ту муку, которую я впередъ далъ твоей матери, ты, слышь, ничего объ этомъ не сомнѣвайся: мы тепѣрь не нуждаемся, хлѣба въ достачу... Вишь, какое сотворилъ Господь рожденье! промолвилъ онъ, кивая на двѣ огромныя скирды ржи, которые заслоняли ригу. — Такъ и матери скажи, ни въ чемъ этомъ чтобъ она не сомнѣвалась... Да вотъ что, коли случай такой выйдетъ... надобность у васъ встрѣнется... ну, тамъ мучицы ли, крупицы ли потребуется, скажи ей, мнѣ бы только словцо замолвила — мы этимъ, скажи, обижаться не станемъ.

— Благодарствуй, дядюшка Андрей... Господь...

— Ну, что тамъ! Самое это выйдетъ для насъ пустяш-

— 411 —

ное дѣло, перебилъ мужикъ, направляясь съ бывшей своей
работницей къ женѣ и дѣтямъ.

Началось опять прощанье. Хотя слова Андрея по-на-
стоящему должны были бы обнадеживать дѣвушку и со-
вершенно успокоить ее касательно стѣсненій ея семейства,
но слезы ея продолжали литься и оставляли слѣды на
щекахъ бывшихъ ея хозяевъ, съ которыми она цѣлова-
лась. Они готовились уже выйти на улицу, какъ вдругъ
Прасковья торопливо вернулась во дворъ; она точно за-
была въ мазанкѣ какой-то предметъ, въ которомъ встрѣ-
тилась теперь самая крайняя надобность. Секунду спустя,
изъ низенькихъ дверей надворныхъ сѣней показалось
лицо ея.

— Маша, Маша! крикнула она съ озабоченнымъ видомъ.

Маша, завладѣвшая узелкомъ своимъ, снова передала
его мальчичку и пошла къ хозяйке.

— Ты, Маша, смотри, заходи къ намъ, почаще заходи,
и матери скажи, чтобъ заходила, вымолвила Прасковья,
увлекая дѣвушку въ дальній уголъ, какъ будто все ска-
занное ею и то, что впереди предстояло, требовало вели-
чайшей тайны,—она какъ послѣдній разъ къ намъ при-
ходила, Катерина-то, оченно сокрушалась насчетъ пряжи,
подхватила хозяйка Андрея,—такъ скажи ей, касатушка,
льномъ, скажи, теперь раздобылись... Пущай придетъ,
возьметъ. Ну, вотъ также, коли потребуется дōнецъ и
веретена — у насъ все это есть; скажи, либо сама зайди;
либо ее пришли, касатушка... дѣло наше такое сосѣдское,
въ чемъ я ей послужу, въ чемъ она мнѣ.

— Спасибо, тетушка Прасковья, вѣкъ, кажись, должны
мы тебя помнить, вымолвила Маша, стирая ладонью слезы.

— Такъ-то, родная! Ну, Господь съ тобою! Смотри же,
скажи обо всемъ матери-то... Да сама-то, смотри, заходи
къ намъ.

Прасковья и ребятишки проводили Машу за околицу;
тутъ они простились еще разъ, наказали дѣвушкамъ загля-
дывать къ нимъ почаще и оставили ее одну на дорогѣ
къ степной мазанкѣ.

Вечеръ былъ чудесный, одинъ изъ тѣхъ ясныхъ, бле-
стящихъ вечеровъ, которые являются въ исходѣ осени
передъ порою дождей и ненастья. Куда ни обращаешь
взоръ, всюду какъ будто встрѣчаешь быстро удаляющійся
образъ лѣта, которое время отъ времени, оборачивается
назадъ и бросаетъ прощальную, меланхолически-задумчи-

— 412 —

вую улыбку. Воздухъ, освѣденный холодными утренними и зорями, освобожденный отъ земныхъ испареній первыми легкими морозцами, получаетъ остроту и звонкость и живительно возбуждаетъ первы; небо уходитъ какъ будто выше въ глубину и не омрачается ни одной тучкой; побрѣднѣвшее солнце свѣтить какъ-то бокомъ, но косвенные, похолодѣвшіе лучи его сообщаютъ всѣмъ предметамъ необыкновенный блескъ и яркость, особенно по вечерамъ, когда лучи дѣлаются еще наклонѣе; деревья, съ пожелтѣвшими листьями, стоятъ отъ маковки до корня, всѣ золотыя, какъ въ сказкахъ; блѣдно-желтое жнивье принимаетъ линтарный отливъ; поля и степь охватываются пурпуромъ и темною, густою лазурью. Кровли отдаленныхъ избушекъ, черныя, сухія вѣтви дубовъ, опустѣлые скворечницы и колодезные шесты—четкими линіями обозначаются теперь въ чистомъ небѣ, какъ бы проникнутомъ зеленоватою сквозниною. Яркость красокъ замѣняетъ теперь звуки, замѣняетъ оживленіе и дѣятельность природы. Большая часть птицъ уже улетѣла; по дорогамъ между полями не раздается скрина телѣгъ, тяжело навьюченныхъ снопами; къ нему не присоединяются ни ржаніе жеребенка, ни голоса и пѣсни возвращающихся жницъ и косарей. Земля какъ будто кончила свое дѣло, отдала посильные дары свои человѣку и отдыхаетъ. Тишина на землѣ и въ небѣ ничѣмъ не нарушается; изрѣдка въ ясной глубинѣ небеснаго свода покажется линія чуть видныхъ, двигающихся къ югу точекъ, журавлиный крикъ разнесется далеко въ звонкомъ воздухѣ, въ отвѣтѣ ему изъ ближайшей деревушки раздадутся радостныя дѣтскія восклицанія, и снова оживленная на митѣ окрестность ногружается въ сонливое, задумчивое молчаніе. Но Маша оставалась совершенно равнодушною къ чудному вечеру, который обнималъ степь; она ни разу не взглянула на ясное небо, ни разу не обернулась, чтобъ полюбоваться солнечнымъ закатомъ: она охотно промѣняла бы теперь всю прелесть природы на мѣру картофеля, на куль муки, въ которыхъ такъ крѣпко нуждалось ея семейство.

Не спѣшите заключать, о монѣ читательницы, перелистываюція теперь страницы этой повѣсти вашими нѣжными пальчиками, не спѣшите заключать, что молоденькой мужчины во всякомъ случае свойственѣе думать о мукѣ и картофельѣ, чѣмъ устремлять мысли къ предметамъ болѣе возвышеннымъ, къ такимъ предметамъ, которые

— 413 —

васъ только однѣхъ занимать могутъ! Я не сомнѣваюсь въ поэтическихъ свойствахъ вашей души и вашего во-ображенія; но не сомнѣваюсь также и въ томъ, что по-эзія эта не столько составляетъ принадлежность исключительно одаренной природы, сколько, попросту, находится въ зависимости отъ обстоятельствъ, или счастной обстановки жизни. Если вы восхищаетесь солнечнымъ закатомъ, если устремляете къ небу прекрасные глаза и такъ мило произносите: Oh, que c'est beau! повѣрьте, это доказываетъ только, что вамъ нечего думать о недостаткѣ муки и картофеля: ваши близкіе, или ваши дѣти здоровы и сыты, сердце ваше спокойно или радостно бьется, вамъ очень пріятно гулять по полю послѣ чалъ, или очень удобно сидѣть на балконѣ въ ожиданіи чая съ отличнымъ бѣ-лымъ хлѣбомъ и привлекательными картинками — право такъ! Не спѣшите, спѣдовательно, дѣлать заключенія о грубыхъ душевныхъ свойствахъ такого-то человѣка или сословія; справьтесь прежде объ обстоятельствахъ чело-вѣка или сословія: тогда ужъ и заключайте...

Маша не могла принести домой даже слова утѣшенія; она судила о матери по себѣ: готовность Андрея и жены его подсоблять ея семейству, конечно, могла обнадежить Катерину; но вмѣстѣ съ тѣмъ готовность эта не откры-вала ли бѣдной женщинѣ, какъ, въ самомъ дѣлѣ, велики были ея нужды, какъ сильно застигли ее тяжкія обстоя-тельства! Нельзя поручиться, чтобъ мысли молоденькой дѣвушки исключительно принадлежали ея семейству: онъ уносились, и даже очень часто, въ сторону, совершенно противоположную той, гдѣ находилась мазанка. Она на-пригала воображеніе, стараясь представить себѣ уѣздный городъ; дѣло было довольно трудное, потому что она не бывала въ городѣ. Городъ самъ по себѣ нисколько не за-нималъ ее, но она мысленно бродила по улицамъ, загля-дывала по дворамъ и въ домы, останавливалась передъ окнами. Сколько ни работало, однакожъ, воображеніе Маши, мысленный взоръ ея все-таки не отыскивалъ зна-комаго лица, нигдѣ не встрѣчалъ широкой улыбки сто-ляра Ивана. Онъ точно въ воду канулъ; Маша знала, что ему возвратили свободу послѣ перваго допроса. Онъ согласился даже вернуться изъ уѣзднаго города вмѣстѣ съ Лапшою и Катерипой, но послѣдніе передъ отправле-ніемъ своимъ не нашли Ивана: онъ вдругъ пропаль. Нужно было иметь каменное сердце, чтобъ не трево-

— 414 —

житься. Сердце же Маши отличалось мягкостью, и при-
томъ Иванъ былъ такой добрый парень, такой давнишній
знакомый (они игрывали еще ребятишками на улицѣ
Марьинскаго), что неизвѣстность о немъ, весьма естес-
ственно, увеличивала грусть дѣвушки.

Она шла очень скоро; почти незамѣтно миновала она
пространство, отдѣлявшее хуторъ отъ мазанки. Подлѣ
дома, который отъ макушки до основанія освѣщался за-
ходящимъ солнцемъ, никого не было; гдѣ-то, въ отдале-
ніи, слышались возгласы трехъ мальчугановъ и лай Волчка;
безъ этихъ криковъ и лая можно было думать, что версты
на четыре кругомъ не было живого существа—такъ тихо
было въ стени и въ мазанкѣ. Маша оставила у порога
узелокъ и вошла въ домъ. Первый предметъ, попавшійся
ей на глаза, былъ отецъ; онъ лежалъ въ углу на лавкѣ;
лучъ солнца врывался въ окна мазанки и, падая на печь,
разливалъ такой свѣтъ въ уголъ, гдѣ лежалъ Маша, что
легко было разсмотрѣть лицо его. Оно сильно измѣнилось
съ тѣхъ поръ, какъ мы его не видѣли: даже Маша, быв-
шая дома дней пять назадъ, нашла въ отцѣ перемѣну.
Всѣ черты его усиленно тянулись теперь книзу; выступ-
пающіе углы щекъ, лоба и подбородка заострились; на ру-
кахъ оставалась только кожа; густыя брови безсильно
свѣшивались надъ глазными впадинами, которые казались
совершенно черными, и еще рѣзче выступала между ними
бѣловатая, тонко заостренная переносица. Маша не охалъ
теперь, не стоналъ и не жаловался; быть-можетъ, онъ со-
знавалъ даже всю безполезность возбуждать къ себѣ со-
страданіе; состраданіе невольнымъ образомъ вырывалось у
каждаго, кто видѣлъ Машу; успѣхи его болѣзни, его
безсиліе и изнеможеніе были слишкомъ очевидны. Извѣ-
стіе обо всемъ случившемся въ усальной Карлякина, поимка
Филиппа не такъ еще дѣйствовали на Машу, какъ то,
что его самого потребовали къ допросу: все это вмѣстѣ
такъ потрясло его, такъ напугало, что Катерина не чаяла
уже привести его живого домой. Съ тѣхъ поръ Маша
пересталъ охать и не вставалъ съ лавки. Онъ не повер-
нулъ даже головы при входѣ дочери.

Увидя Машу, Катерина, сидѣвшая неподалеку отъ
мужа и кормившая послѣдняго своего ребенка, раскрыла
удивленные глаза. Она съ первого взгляда поняла, что
съ дочерью случилось что-нибудь особенное, иначе ей
не зачѣмъ было являться домой въ рабочій день и въ

— 415 —

такую пору. Не давъ Машѣ выговорить слова, она кив-
нула головою на отца и выразительно указала глазами
на дверь. Узелокъ, оставленный на порогѣ, убѣдилъ Ка-
терину, что догадки не обманули ее. Лицо Катерины во
все время, какъ слушала она объясненіе дочери, сохраня-
ло выраженіе грустнаго раздумья и вмѣстѣ съ тѣмъ какого-то
спокойствія и покорности. Она не произносила слова негодованія
или жалобы противъ судьбы, которая въ этотъ послѣдній годъ
посылала ей, одинъ за другимъ, такіе жестокіе удары; еще
менѣе думала она упрекать дочь. Если бъ удаленіе изъ Панфиловки
произошло даже по винѣ Маши, и тогда, кажется, Катерина
выслушала бы ее снисходительно. Послѣ несправедливыхъ
подозрѣній и побоевъ — словомъ, послѣ сцены съ дочерью въ ритѣ
Андрея, Катерина обращалась съ ней ласковѣе, чѣмъ
когда-нибудь: ей какъ будто хотѣлось загладить жесто-
кое обращеніе съ дочерью; это стараніе не ускользало
отъ вниманія дѣвушки, но было совершенно излишне:
дочь давнымъ-давно забыла материнскіе побои, неспра-
ведливыя проклятія и подозрѣнія. Вообще говоря, по-
слѣднія происшествія съ Филиппомъ, болѣзнь мужа, мысль
о Петѣ и сцѣпленіе тяжкихъ обстоятельствъ замѣтно над-
ломили энергію, которою до сихъ поръ отличалась Кате-
рина. Она казалась постарѣшею десятью годами.

— Вотъ до чего дожили! вымолвила она, когда дочь
передала ей слова Андрея и Прасковьи. — Кабы не люди
добрые, не знать бы намъ, что и дѣлать...

Она не договорила. Подиеревъ ладоńю голову, она съ
минуту глядѣла на стенъ, потомъ провела пальцами по
глазамъ и сказала, перемѣнивъ вдругъ голосъ:

— Не слыхала ли чего-нибудь о нашей Дунѣ?.. Можетъ,
кто изъ города приходилъ, сказывалъ...

— Нѣтъ, матушка, никто не былъ, возразила Маша,
прикладывая ладонь ко лбу и поворачиваясь къ хутору.

Съ нѣкоторыхъ поръ, въ той сторонѣ немолчно разда-
валась пѣсня.

— Ну, и о Ванѣ также ничего не сказывали? ника-
кихъ нѣтъ слуховъ? спросила мать.

— Нѣтъ, матушка, проговорила Маша, не обращая те-
перь вниманія на пѣсню, которая между тѣмъ станови-
лась звонче и замѣтно приближалась.

— Ужъ Богъ знаетъ, какъ и думать! продолжала Ка-
терина, — хоть бы слухъ о себѣ подалъ... Все думается:

— 416 —

не случился ли грѣхъ какой, право; потому за нимъ нѣтъ этого, чтобъ онъ худыми дѣлами занимался: ни пьяница онъ, ни аладырный какой человѣкъ... Кабы работа напалась, либо нанялся гдѣ, все бы пришелъ къ намъ, въ городъ-то, все бы сказался... А то нѣтъ: ждали, ждали— нейдетъ да и полно... Право, даже сумѣнье беретъ...

Голосъ, напѣвавшій икѣню, заливался все лиже и лиже. На этотъ разъ и мать, и дочь обратились къ хутору; обѣ рѣшили, что кто-то направился въ ихъ сторону; но сколько ни щурились онѣ, сколько ни старались разсмотрѣть впереди себя, лучи солнца, которое прямехонько спускалось передъ глазами, мѣшали имъ удовлетворить любопытству. Нѣсколько минутъ спустя, пѣсня вдругъ замолкла, но, вмѣсто нея, Катерина и Маша явственно услышали, какъ тотъ же голосъ назвалъ ихъ по имени. При этомъ обѣ сдѣлали нѣсколько шаговъ впередъ. Грустное лицо Катерины какъ будто даже оживилось; щеки Маши вспыхнули: онѣ узнали голосъ. Вскорѣ всѣ сомнѣнья Маши и Катерины касательно столяра исчезли какъ дымъ: онъ стоялъ передъ ними.

Въ первую минуту Ваня не могъ слова выговорить; онъ едва переводилъ духъ отъ усталости. Ноги его, покрытыя пылью выше колѣнъ, свидѣтельствовали о дальнемъ пути и притомъ очень спѣшной ходьбѣ. Несмотря на свѣжесть воздуха, потъ струился по лицу его; волосы въ безпорядкѣ разсыпались изъ-подъ ветхаго картуза. Но безпорядокъ въ одежѣ и суетливость въ чертахъ и движеньяхъ ни въ какомъ случае не выражали теперь внутренней тревоги; совсемъ напротивъ, круглое лицо Ивана сіяло выраженьемъ самаго полнаго счастья и довольства; глаза его радостно блистили, улыбка расходилась въ обѣ стороны, дальше даже обыкновеннаго.

— Здравствуй, тетушка Катерина! здравствуй, Маша!.. Охъ!.. ухъ!.. какъ запыхался!.. все бѣжалъ!.. воскликнулъ онъ, бросалсь то къ одной, то къ другой.—Сейчасъ на хуторѣ былъ, подхватилъ онъ, дѣлая пояснительные жесты и самъ посмѣиваясь надъ усиліями, какія долженъ былъ дѣлать, чтобъ продолжать разговоръ,— пришелъ къ Андрею: онъ все разсказалъ о Машѣ... барыня велѣла... ничего! Все хорошо, тетушка Катерина, очень хорошо!.. Сейчасъ изъ города... Сорокъ оконныхъ рамъ... три сдѣлалъ; шесть цѣлковыхъ!.. по два за раму!.. Слана Богу... Ухъ! дайте духъ перевести...

— 417 —

Изъ всего этого Катерина и Маша поняли только, что онъ сейчас пришел изъ города и былъ въ Панфиловкѣ, гдѣ Андрей сообщилъ ему объ удаленіи Маши. Рамы, шесть цѣлковыхъ и болѣе всего радость Ивана, причину которой никакъ не могли опѣ истолковать себѣ, собивали ихъ съ толку.

— Хотѣлось васъ провѣдать... порадовать хотѣлъ. С. пышь: сорокъ рамъ!.. За три укъ деньги получилъ, шесть цѣлковыхъ! Ничего, тетушка Катерина, что она дома житъ станетъ, это все ничего, ты объ этомъ не думай: авось, Богъ дастъ, теперь всѣ поправимся...

— Да что жъ такое? я все въ толкъ не возьму, чему радуешься-то? спросила Катерина.

— Погоди... сейчасъ... Ухъ! смерть упыхался... все въ обѣжки да въ обѣжки, отъ самаго, почитай, отъ хутора.

Катерина подвела его къ колодцу, заставила сѣсть и сама сѣла. Маша остановилась передъ ними, закрывъ ладонью глаза отъ солнца, которое освѣщало повеселѣвшее лицо ея.

— Что жъ ты до сихъ поръ въ городѣ-то дѣлалъ? Хотѣлъ съ нами идти оттуда, до самаго вечера ждали; куда жъ ты дѣлся-то?.. Ничего я не разберу, что говоришь-то, сказала Катерина.

— А вотъ винь ты, началъ Иванъ, выказывая веселость, которал замѣтно переходила также къ Машѣ (даже на губахъ Катерины время отъ времени появлялась улыбка),—вышло дѣло такое, никакимъ манеромъ нельзя было упредить васъ... Какъ вышелъ изъ суда-то, какъ спрашивать-то меня кончили... знамо, очень укъ обращался, вонъ скорый... а тутъ у самыхъ дверей городничій стоить.

— Ты, говоришь, братецъ, столяръ? — онъ еще прежде въ судѣ меня видѣлъ, такой ласковый... Какъ сказалъ я ему: „столяръ, говорю, сударь“ — велѣлъ за собою идти. Пришли къ нему въ домъ; сталъ опять водить меня по всѣмъ комнатамъ... У него, значитъ, рамы худо запирались, такъ которую починить велѣлъ...

— Укъ неужели тобѣ оторваться-то нельзя было?.. На минуту отпросился бы, все бы тогда зпали о тобѣ, сумняться не стали бы...

— То-то и есть, никакимъ манеромъ нельзя, тетушка Катерина, съ живостью перебилъ Иванъ. — Ты погоди только, все разскажу. Ну, вотъ, тѣмъ временемъ, какъ я

27

— 418 —

у городничаго-то, нафзжаетъ къ нему помѣщикъ... Ты слушай только... Вотъ какъ увидѣлъ онъ меня,—а и тутъ же въ комнатѣ стоялъ, задвижку въ раму врѣзывалъ,—а онъ, слышь, затѣмъ и пріѣхалъ: очень столярѣ требовался... То-то поглядѣла бы ты, чтобѣ было-то! Помѣщикъ себѣ желаетъ, городничій себѣ — чудные право такіе!.. Спорили, спорили, помѣщикъ городничаго-то одолѣлъ, меня выпросилъ... Я и давай тогда проситься. „Такъ и такъ, говорю, ваше высокоблагородіе: у меня здѣсь сродственники, надо сказаться, дожидать станутъ, посулилъ вмѣстѣ въ деревню идти...“ Ничего этого не слушаетъ, я ему свое, онъ свое. „Ладно, говорить, уйдешь, гдѣ тебя искаты!..“ Сейчасъ же велѣлъ сѣсть къ себѣ на козлы и повезъ въ деревню — торопыга такой! а, впрочемъ, во всемъ остальномъ ласковый; сулить: „работы, говорить, пропасть; я, говорить, тебя не обижу, будешь доволенъ!“ Ну, и точно: сейчасъ, это, какъ пріѣхали въ деревню, велѣлъ пакормить меня, потомъ велѣлъ одну раму сдѣлать; какъ сдѣлалъ, онъ всѣ рамы со всего дома — а домъ у него новенький, только что выстроенъ—всѣ рамы мнѣ отдалъ: сорокъ рамъ! По два цѣлковыхъ за штуку подрядился! Оброчьъ того, другая еще работа будетъ, насчетъ, то-есть, мебели... Панялся я у него до самой до зны, тетушка Катерина!..

— Ну, слава Богу, Иванушка! слава Богу!

— Слава Богу! И я тоже говорю: слава Богу, тетушка Катерина! неребилъ Иванъ, которому очень трудно было усندѣть на мѣстѣ: радость такъ и подмывала его.—Сначатія-то, какъ сталъ я у него проситься къ вамъ сходить, осерчалъ маненько, а потомъ обошлось; деньги за три рамы, которые сдѣлалъ, шесть цѣлковыхъ, отдалъ; велѣлъ приходить черезъ три дня. Я потому больше, васъ добрѣ хотѣлось провѣдать... Вотъ, тетушка Катерина, всѣ эти дѣла, которые у васъ теперича, все это ничего... Надо налѣтиться, справимся какъ-нибудь... Слышь: сорокъ рамъ! восемьдесятъ цѣлковыхъ! да тамъ другой еще работы наберется!...

— Дай тебя Богъ... хорошо все это... промолвила Катерина.—Ну, а илучи городомъ-то, не заходилъ ли къ дунь? Что она, сердечная?..

— Какъ же, тетушка, заходилъ! Меня къ ней не допусили; сказывали только: очень плоха... а жива еще, жива!.. А насчетъ, то-есть, Филиппа, также сказывали:

— 419 —

въ Москву отправили, и мальчика отправили, тамъ судить
будутъ... Ну, а у васъ какъ? все ли благополучно? Что
дляя Тимофея? все нездоровится? Андрей сказывалъ: очень
вншь разнемогся...

— Даже не встаетъ съ лавки... признать трудно, скажала Маша.

— Очень, очень плохъ, Ваня, примолвила Катерина,—
сдается мнѣ, врядъ встать; совсемъ укъ къ тому дѣло
идетъ... право...

— Полно, тетушка Катерина, Богъ милостивъ! Будешь
все такъ-то думать, хуже востоскуешься! Ты объ этомъ не
думай, право; а пуще всего не думай объ этихъ обо всѣхъ
дѣлахъ своихъ; теперь, ась, справимся.

— Ты, Иванушка, поужинай съ нами, переобила Кате-
рина, приподымаясь съ мѣста и поглядывая на корову,
возвращавшуюся домой сама собой,—угощать тебя не ста-
немъ: пѣчѣмъ, касатель!.. Хлѣбецъ одинъ да молочка по-
хлебаешь съ моими ребятишками...

— Вотъ! разъ я гость у васъ? Я вѣдь все это знаю,
тетушка Катерина; ты, право, напрасно говоришь все та-
кое, ей-Богу! произнесъ Иванъ, поглядывая на мать и на
дочь и выказывая на лицѣ своемъ въ одно и то же время
и робость, и какую-то неловкость.

Онъ хотѣлъ еще что-то прибавить, по Катерина опять
его не дослушала; она обратилась къ дочери и велѣла ей
сходить за ребятишками, голоса которыхъ продолжали
раздаваться въ отдаленіи. Маша, совсемъ уже развеселѣв-
шая, тотчасъ же отправилась. Катерина, между тѣмъ, по-
догнала корову къ колодцу и ушла въ мазанку.

Первымъ дѣломъ Ивана, когда онъ остался одинъ, было
отряхнуть пыль, покрывавшую его ноги; потомъ, снявъ
картузъ и прикладивъ волоса, онъ охорашивался съ та-
кимъ видомъ, какъ будто передъ нимъ находилось огром-
ное зеркало, въ которомъ онъ могъ осматривать себя съ
головы до ногъ. Приведя такимъ образомъ въ порядокъ
свою одежду и наружность, онъ вытащилъ изъ-за пазухи
платокъ, развязалъ зубами крѣпко затянутый узелокъ и
вынулъ, счетомъ, шесть цѣлковыхъ. Но деньги эти мгно-
венно исчезли съ его ладони. Какъ только Катерина по-
казалась на порогъ мазанки съ горшкомъ въ рукахъ. Не-
ловкость, начинавшая примѣшиваться къ радости моло-
дого парня, еще замѣтнѣе овладѣла имъ, когда онъ по-
дошелъ къ Катеринѣ: онъ, очевидно, затруднялся теперь

27*

— 420 —

не только въ томъ, какъ повести рѣчь, но даже какъ бы
удобнѣе подойти къ бабѣ: зайдетъ за ея спину — солнце
бьетъ по глазамъ; повернется спиною къ солнцу — прямѣ-
хонько подвертывается на глаза Катерина, а ему не хо-
тѣлось, чтобъ она замѣтила его неловкость; наконецъ онъ
прислонился къ двери, такъ что Катерина, присвѣшая
доить корову, могла видѣть одну половину его улыбки, дру-
гая же половина улыбалась стени и заходившему солнцу.

— Вотъ... я хотѣлъ попросить тебя, тетушка Катерина,
началъ Иванъ, крѣпко сжимая деньги ладоńью,—слышь,
которыя я деньги получилъ, шесть цѣлковыхъ, поберегп
ихъ, пожалуйста; мнѣ они ненадобны, право-слово... те-
перича время такое... потому что у меня все есть... при-
мѣрно... У того барина ни въ чемъ, значитъ, не нуждаюсь;
возьми это, пожалуйста... схорони...

— Что жъ, пожалуй. Вотъ это хорошо, что бережешь
деньги-то; завсегда отдавай мнѣ: у меня, не бойсь, не
пропадутъ.

— Знаю, тетушка, знаю, а пропадутъ, ну такъ что жъ?
все это, значитъ, ничего... У меня скорѣй унесутъ... Ну,
тамъ, коли тебя что потребуется... ты, тетушка Катерина,
возьми да купи... это, значитъ, все единственно.

— Ну, нѣтъ, Иванушка, это не годится: деньги твои,
подъ сохраненіе далъ, я беречь должна... Нѣтъ, ты это
напрасно...

— Нѣтъ, мы напрасно, тетушка Катерина... напрасно
говоришь такъ... Что за важность, коли ты истратишь—
все это на дѣло пойдетъ... право, на дѣло самое настоя-
щее... Къ тому, рази я вамъ чужой? Можетъ, еще... гм!..
коли Господь создастъ... гм!.. то-есть...

Тутъ Иванъ остановился и съ минуту вертѣлъ цѣл-
ковыми.

— Мнѣ это ничего... право слово, ничего, тетушка Ка-
терина, началъ онъ, производя такія улыбки, какихъ
вѣрно еще никто не видывалъ,— я, вѣдь, настоящее го-
ворю: вѣдь иные-то родные хуже чужихъ; значитъ, кому
какіе нападутся... Вотъ хошь бы вы теперича: неужли жъ
я скотъ какопъ? Я вѣкъ долженъ ваши добродѣтели по-
мнить, потому съ самаго измалѣтства...

Говоря все это, Иванъ не переставалъ вертѣть и не-
ревертывать свои цѣлковые; рѣчь его до того стала ну-
таться и голосъ такъ измѣнился, что Катерина подняла
голову.

— 421 —

— Это ты, тетушка, сколько дала за корову-то? Хороша очень! Ужъ такал-то животина, лучше быть нельзя! ВЫМОЛЫЛЬ неожиданно Ваня, разглядывая животное.

Катерина невольно усмѣхнулась.

— Развѣ ты впервей ее видишь? сказала она, принимаясь снова за свое дѣло.—Чтò это тебя вздумалось? она у насъ вотъ ужъ никакъ пятый мѣсяцъ.

— Нѣтъ, я такъ, тетушка Катерина, потому больше спросилъ, что въ городѣ, какъ шелъ къ вамъ, такую вотъ точно корову видѣлъ... точь-въ-точь... очень ужъ дешево отдавали. Только мнѣ нè зачѣмъ! Я такъ говорю, къ служаю; потому, когда человѣкъ семейный, ну, ему тогда все это требуется. Безъ коровы, знамо, никакъ нельзя; а мнѣ зачѣмъ она? Другое дѣло, кабы... гм!.. то-есть... гм!.. Можетъ, Господь благословитъ... тогда я все это... Я такъ къ примѣру...

Иванъ снова сѣился съ толку; чтобъ поправиться, онъ поспѣшилъ провести ладонью по лицу, на котором снова выступили капли пота; но это не помогло; онъ началъ кашлять, прищуривалъ глаза, раскрывалъ ихъ, опять кашлялъ, и опять-таки ничего изъ этого не вышло. Едва только языкъ его произносиłь первое слово изъ разговора, который такъ хорошо обдумалъ онъ дорòгой, едва приходила ему мысль объ этомъ разговорѣ, его кидало тотчасъ же въ потъ, онъ путался и сбивался съ толку. Наконецъ опъ рѣшился отложить до завтра объясненіе съ тетушкой Катериной. Вмѣстѣ съ этой рѣшимостью почувствовалъ онъ вдругъ необыкновенное облегченіе: точно гири свалилась съ плечъ; онъ заговорилъ съ прежней развязностью и непринужденіемъ; но бесѣда не могла долго продолжаться: голоса Маши и трехъ мальчугановъ, возвращавшихся домой, раздавались уже шагахъ во ста отъ мазанки. Иванъ пошелъ къ нимъ навстрѣчу — и, по прошествіи десяти минутъ, всѣ стояли подлѣ колодца, не выключая Волчка, который, желая, вѣроятно, выразить Ивану свою радость, подпрыгивалъ ему чуть не къ самому носу.

— Полно вамъ, полно! экіе шалаганы, прости Господи! вымолвила Катерина, слегка похопывая ребятишекъ, которые облѣнили плечи и спину Ивана, — прочь пошли! Маша, хошь бы ты заступилась... Шутка, вѣдь сорокъ верстъ новьче прошелъ... Прочь пошли, баловники!

— Ничего, тетушка Катерина, это мнѣ ничего, право

— 422 —

слово; значитъ, мнѣ обрадовались, твердилъ Пванъ, сильно, однакожъ, покрякивая подъ бременемъ трехъ озорниковъ, изъ которыхъ ужъ одинъ, пучеглазый Костюшка, вѣсилъ безъ малаго политора пуда.

— Эхъ ты, добрая душа! добрая душа! сказала Катерина, между тѣмъ, какъ Маша, забывъ всѣ свои горести, смѣялась звонкимъ, веселымъ смѣхомъ.—Ну, однако, время, ребятушки, время; пойдемте-ка ужинать, я, чай, и отецъ насъ дождируетъ; мы совсемъ забыли его... Пойдемте ужинать, заключила она, подымая горшокъ съ молокомъ и направляясь къ двери мазанки.

Всѣ послѣдовали за нею. Солнце только-что скрылось за горизонтомъ; снопы золотыхъ лучей все шире и шире разбѣгались по чистому, слегка зарумяненному небу; все обѣщало названта ясный, хороший день.

IV.

## Петя отыскался.

Мы попросимъ теперь читателя переселиться въ огромное, великолѣнное село Сосновку. Переселеніе не можетъ быть сопряжено съ большими трудностями: село пользуется извѣстностью не только въ своемъ уѣздѣ, но даже въ большей части того края. Стоитъ прийти въ любой городъ губерніи и спросить: какъ пройти въ Сосновку? — вамъ тотчасъ же со всѣми подробностями разскажутъ дорогу. Такая извѣстность основывается на многихъ причинахъ: въ Сосновкѣ ежегодно происходитъ четыре ярмарки; по воскреснымъ днямъ и праздникамъ здѣсь вываютъ значительные бazaры; сюда стекаются за пятьдесятъ, за семьдесятъ верстъ, для покупки рабочихъ лошадей, для найма батраковъ, которые приходятъ изъ окрестныхъ деревень. Но собственно торговлей занимаются весьма немногіе; большая часть народонаселенія (около двухъ тысячъ душъ) съ поконъ-вѣку занимается плотничнымъ ремесломъ; они собираются артелими, подъ предводительствомъ своего же сосновскаго подрядчика, и обходять почти всю Россіи: бываютъ на Дону, въ Астрахани, по берегамъ Волги, заходятъ иногда даже въ отдаленную часть Сибири. Промышленность края рождается всегда изъ мѣстныхъ условій. Сосновскія земли плохи; ихъ даже мало, относительно народонаселенія; богатство села и вообще той части губерніи составляютъ лѣса;

— 423 —

иногда верстъ тридцать, сорокъ, приходится Ђхать лѣ-
сомъ, ничего не встрѣчал, кромѣ исполнинскихъ елей, ни-
чего не обонял, кромѣ запаха смолы и дыма, который
медленно тяется между стволами, когда въ сторонѣ гдѣ-
нибудь гонять глотъ.

Издали Сосновка представляется богато - заселеннымъ
островомъ, кинутымъ посреди темно-синяго моря лѣса,
которое, подобно настоящему морю, сливается съ гориз-
онтомъ и точно такъ же шумитъ, даже въ тихую ногоду.
Большая почтовая дорога, пролегающая черезъ село, и
Ока, омывающая одинъ бокъ его, значительно оживляютъ
промышленность. Въ половинѣе вся поверхность рѣки по-
крывается плотами, которые гонятъ отсюда въ Москву;
круглый годъ на берегахъ строятся расшивы, катаются
бревна, пилится лѣсъ, громоздятся горы досокъ и пра-
вильными рядами лѣпятся по берегу длинныя-длинныя
весла, служащія рулемъ, правиломъ на баркахъ. Въ Сос-
новкѣ три каменныя церкви и дюжина каменныхъ до-
мовъ, крытыхъ желѣзомъ. Въ церквахъ вы найдете нѣ-
сколько большихъ ризъ и паникадилъ изъ чистаго се-
ребра; въ одной церкви нконостасъ стоилъ девять ты-
сячъ—все это усердныя приношенія зажиточныхъ соснов-
скихъ крестьянъ. Выѣзжая на улицу (ихъ всего пять:
главная, по которой идетъ почтовая дорога и которая
ведетъ къ мосту черезъ Оку, занимаетъ середину села),
вы чувствуете какую-то необыкновенную легкость и ра-
дость на сердцѣ при видѣ здороваго, довольнаго, счаст-
ливаго человѣка. Прежде еще, чѣмъ узнаете вы источ-
ники богатства Сосновки, прежде, чѣмъ скажутъ вамъ,
что село это находится подъ вѣдѣніемъ удѣловъ, вы не-
вольно подумаете: „Нѣтъ, это не чета моей „Обсōсовкѣ",
или „Заложнкѣ“—нѣтъ, не то, совсемъ не то!" Здѣсь
на сто крышъ не встрѣтите одной, которая провалилась
бы не отъ тяжести навьюченной на нее соломы—пѣтъ,
напротивъ, оттого, что стропила, за недостаткомъ соломы,
подгнили и обрушились. У васъ, въ „Обсōсовкѣ“, или
„Заложнкѣ“ очень многіе побираются; здѣсь нѣтъ этого
и въ поминѣ. Если попадается перекосившался избенка,
она, вѣрно, принадлежитъ пьяницѣ, или тунеядцу. Въ
большой семьѣ не безъ кривого или косого. Особенно по-
ражаютъ сосновскія улицы въ воскресный день, когда
весь сосновскій людъ пойдетъ въ церковь, или возвра-
щается изъ церкви—просто гуляетъ! Синихъ кафтановъ

— 424 —

не перечтешь; при солнечномъ освѣщеніи васъ непремѣнно ослѣпитъ яркая пестрота шелковыхъ платковъ, ситцевыхъ юбокъ, синихъ, красныхъ и желтыхъ передниковъ и коротакъ, изъ которыхъ очень много плисовыхъ и даже штофныхъ. Въ воскресный день пиротъ съ кашей или капустой въ Сосновкѣ вещь самал обыкновенная; здѣсь никто не удивляется щамъ съ бараниной; остновившись у любого сосновскаго мужика, попробовавъ его щей и посмотрѣвъ на его житье-бытье, вы никакъ не утерпите, чтобъ снова не сказать себѣ: „нѣтъ, это не чета моей „Обсосовкѣ“, или „Заложнкѣ!“

Но мы удалились отъ главной цѣли разсказа. Хотя описаніе Сосновки непремѣнно входило въ составъ цѣлей предлагаемаго романа—цѣлей, очень плохо достигнутыхъ и, вѣроятно, такихъ же безполезныхъ, какъ и всѣ остальныя—но все-таки лучше обратиться скорѣе къ главной цѣли: она заключается въ томъ теперь, чтобъ по возможности поспѣшнѣе избавить читателя отъ этой, безъ сожнѣнія, давно уже наскучившей ему повѣсти.

Сосновка является теперь передъ нами въ самомъ выгодномъ видѣ: день воскресный; часъ шестой вечера; улицы полны народомъ. Октябрьское солице начинаетъ уже клониться къ горизонту; лучи его играютъ на куполахъ трехъ церквей, ярко окрашиваютъ макушки высокихъ сосновыхъ избѣ и, врываясь кое-гдѣ между домами и проулками, проходятъ огненными полосами черезъ всю улицу, задѣвая на пути гдѣ лицо, гдѣ синюю спину, гдѣ красную шелковую шубейку, гдѣ цѣликомъ врѣзываются въ толпу и превращаютъ въ огонь всѣ лица и наряды. Въ Сосновкѣ теперь и людно, и шумно, и весело. У каждыхъ почти воротъ сидятъ старики и старухи съ ребятишками; въ разныхъ концахъ слышатся хороводныя пѣсни. Моло- дыя бабы стоять кучками то здѣсь, то тамъ, и звонко, немолчно тараторятъ. Подъ березами, лишенными уже листьевъ и возвышающимися подлѣ церковной ограды, нѣсколько бабъ, дѣвокъ и парпей плотно обступили возь съ краснымъ товаромъ; десятки вопросовъ и требованій осаждаютъ торгаша; надо удивляться, какъ одинъ чело- вѣкъ можетъ въ одно и то же время удовлетворить лю- бопытныхъ, поспѣвать вынимать требуемыя запонки, нож- ницы, иголки, бусы, гребенки и считать деньги.

Такая точно мысль занимала, кажется, знакомаго намъ подрядчика Никанора Ивановича, того самаго, который

— 425 —

взялъ Петю на порукки. Онъ сидѣлъ на лавочкѣ у воротъ своей избы, стоявшей прямо противъ церковной ограды, такъ что ему легко было сLDШать всякое слово изъ того, что говорилось въ толпѣ, окружавшей торгаша. Рядомъ съ Никаноромъ сидѣла жена его, женщина лѣтъ сорока пяти. Насколько мужъ былъ сановитъ и статенъ, несмотря на свои пятьдесятъ лѣтъ, настолько жена была мала и незамѣтна; но разница въ ростѣ не мѣшала имъ жить очень ладно. Однимъ обижался Никаноръ: дѣтей Богъ не давалъ; но и это обстоятельство не парушало согласія сутирувовъ. Оба друже нобно теперь калякали и, наблюдавая толпу и торгаша, посмѣивались надъ суетливостью по-слѣдняго. Иногда бесѣду парушалъ сосѣдъ или другой, проходившій мимо, сосновскій житель: начинались раз-спросы о томъ, о семъ, при чемъ Никаноръ не пропу-скалъ случая дѣлать любимое свое движение: разсѣкалъ ладонью правой руки широкую свою бороду на двѣ рав-ныя части, бралъ каждую часть порознь въ руку и какъ будто выжималъ изъ нея воду. Сосѣди кланялись, расхо-дились, и Никаноръ съ женою снова принимались погля-дывать на толпу и продолжали посмѣиваться надъ суетою торгаша.

Но потому ли, что торгашъ, возившійся два часа, вы-бился изъ силъ, или потому, наконецъ, что товаръ значи-тельно уменьшился и не было уже возможности удовле-творять требованіямъ, онъ объявилъ, что торгъ конченъ. Толпа стала рѣдѣть вокругъ воза. Двѣ молоденькія ба-бенки настойчиво было приступили, одна съ ножницами, другая съ тесемкой, но торгашъ наотрѣзъ сказалъ, что нѣтъ у него ни того, ни другого и, безъ дальнíchъ цере-моній, принялся увязывать кожей подводу. Толпа оконча-тельно расходилась; да и время приближалось къ ужину; солнце начинало садиться. Увязавъ возъ, торгашъ сѣлъ на облучокъ, поправилъ мѣховую свою шапку съ тяжело-вѣсной макушкой, которая какъ будто двигалась сама со-бою (лѣзла на глаза, когда шапку отодвигали на заты-локъ, и сползала на затылокъ, когда шапка навзжала на глаза), торгашъ началъ осматриваться во всѣ стороны широкой улицы. Вездѣ былъ народъ, но никто теперь не обращалъ на него вниманія: кто пѣлъ, кто бродилъ взадъ и впередъ, кто сидѣлъ передъ домомъ и разговаривалъ. Глаза торгаша встрѣтили, наконецъ, сановитую, важную фигуру Никанора и маленькое лицо жены его. Оба они

— 426 —

также на него смотрѣли. Торгашъ дернулъ вожжами и прямо къ нимъ поѣхалъ.

— А что, почтенный, вымолвилъ онъ, останавливаясь шагахъ въ трехъ отъ подрядчика и едва удерживая лошадь, которая лѣзла въ растворенные ворота,—что, почтенный... гдѣ бы мы暫іе остяться—а? И чай, у васъ постоянные-то дворы есть?

— Какъ не быть! постоянныхъ дворовъ у насъ много, возразить Никаноръ.

— Далеко?.. Тру... пру... экъ ее! ворота увидала, такъ и претъ. Пру... произнесъ торгашъ, удерживая лошадь.— Гдѣ жъ у васъ дворы-то?

— Больше все въ нижней слободѣ, у рѣки, сказалъ Никаноръ.

— Ну, а какъ, почтенный, у васъ, примѣрно, постоять можно? спросилъ торгашъ, лицо которого вдругъ заслонилось макушкой шапки, которую сдвинуло онъ на затылокъ.

Подрядчикъ и жена его вопросительно поглядѣли другъ на друга; глаза ихъ снова устремились къ торгашу, красное лицо которого освободилось теперь отъ шапки; это былъ уже человѣкъ лѣть шестидесяти, сѣдой, какъ лунь, и, вдобавокъ, еще лисый; добродушная, ласковая наружность его внушала видно довѣріе, потому что Никаноръ тотчасъ же сказалъ ему:

— Остановься, пожалуй, у насъ; это можно; у насъ не постоянный дворъ, но все равно: есть гдѣ лошади постоять, есть гдѣ самому пріютиться.

— Ну, вотъ и ладно! сказалъ старикъ.—Вишь лошадь-то сама къ вамъ просится, не удержишь никакъ: ко двору, стало-быть...

— Ну, въѣзжай, когда такъ! въѣзжай! промолвилъ Никаноръ, вставая съ лавки.

Старикъ слѣзъ съ воза, взялъ лошадь подъ-уздцы и повелъ ее въ ворота.

— Не бойсь, умаялся—а? вымолвилъ Никаноръ, слѣдуя подлѣ торгаша съ одной стороны, тогда какъ жена шла съ другой. — Мы съ женою все время на тебя глядѣли; признаться, маленечко даже посмѣялись, какъ ты съ ними возился.

— Чего, братецъ ты мой! Вѣдь лѣзутъ, словно бѣшеныя, словно овцы какія, право! Ничего вѣдь не сдѣлаешь. Пуще всего эти бабы: одурь даже возьметъ; никакого въ нихъ постоянства нѣть, право, точно шальныя!..

— 427 —

— Слышь, Авдотья, какъ старина-то вашего брата об-
дѣлываетъ—а?..

Жена подрядчика засмѣялась.

— Я не объ тебе, касатушка, не объ тебе... ты ко мнѣ
и не подходила, заговорилъ старикъ, — пуще всего эти
вотъ молодыя бабы да дѣвки надоѣли: та „дѣдушка, по-
дай“, другая „дѣдушка, подай“; другая сама не знаетъ
чего надо, а лѣзетъ... Иной разъ своей торговлѣ не радъ,
право: совсѣмъ затормошать; больше перероютъ, чѣмъ ку-
пятъ... така-то зрятина, право... Куда лошадь-то ставить?

— Вотъ сюда, сюда веди... сказалъ Никаноръ, указы-
вая подъ широкій навѣсъ, державшійся на толстыхъ стол-
бахъ.

Навѣсъ этотъ замыкалъ глаголемъ дворъ съ двухъ сто-
ронъ; третья сторона занята была амшенскомъ, амбаромъ
и клѣтью; изба и ворота, смотрѣвшія на улицу, составляли
четвертую сторону двора. Изба была въ два этажа, по-
добно большей части сосновскихъ избѣ; лѣстница, обши-
тая съ боковъ досками, вела на галлерею съ тесовымъ на-
вѣсомъ, которая служила сѣнями второму этажу, гдѣ по-
мѣщались хозяева.

— Ты, дѣдушка, откуда? спросила жена подрядчика,
когда возь въѣхалъ подъ навѣсъ.

— Теперича, то-есть?..

— Нѣтъ, спрашиваетъ, родомъ откуда? подхватилъ Ни-
каноръ, подсобляя старику распрятать лошадь.

— Мы губерніи Ярославской, словоохотливо отвѣчалъ
старикъ, — теперича пробираюсь въ теплыя мѣста; давно
ужъ тамъ не былъ; побываю въ Тамбовской губерніи, въ
Саратовской... а тамъ проѣду въ Воронежъ, угоднику по-
клониться, по обѣщанію...

— Бывалъ и я въ тѣхъ мѣстахъ; мѣста хорошія, при-
вольныя. Только какъ же ты съ тѣлѣгой-то справишься?
Недѣль черезъ нять зима застанетъ...

— Ну, такъ что жъ? Первый снѣгъ выпадетъ, промѣ-
няю тѣлѣгу на сани, переложу туда товаръ и повѣду; мы
и все такъ-то.

— Да, ну это другое дѣло. Авдотья! примолвилъ Ни-
каноръ, поворачиваясь къ женѣ, — ты, пока мы здѣсь
управляемся, ты сходила бы мальчика-то провѣдала. Ему
хоша теперь и полегчало, а все ступить на ногу-то не
осилить... Можетъ, ему надобность есть до тебя, сходи-ка;
да ужъ заодно ужинать собирай: время!..

— 428 —

Авдотья направилась къ лѣстницѣ и, минуту спустя, застучала котами по ступенькамъ.

— Мальчикъ-то у васъ болень, стало-быть? спросилъ
старикъ.

— Нѣтъ, болѣзни, слава Богу, никакой нѣтъ, да ногу только зашибъ, ступить не можетъ, возразилъ Никаноръ.— Мальчикъ-то хорошъ, очень жаль. Глачная причина, мнѣ угодить старался; черезъ это и случай весь вышелъ. Ставилъ я избу по сосѣдству, подхватилъ подрядчикъ, помогая старику управляться съ лошадью,— ужъ онъ мнѣ усердствовалъ, усердствовалъ... ну, знамо, къ дѣлу еще непривыченъ, недавно къ нашему ремеслу приставленъ— не доглядѣлъ какъ-то ему бретонъ по ногѣ и попало: да слава Богу, нога-то цѣла, ничѣмъ не повредилась, только повихнулъ маленько. А все жаль: мальчикъ-то добрѣ занятный, усердный такой!

— Какъ не жалѣть! особливо коли одинъ у васъ. Сынъ онъ, али сродственникъ?

— Нѣтъ, совсемъ чужой. Взялъ я его на поруки; хо-
дилъ онъ сперва съ нищими, да уѣхалъ отъ нихъ; по-
томъ поймали его, къ становому привели, въ бродяги за-
нисать хотѣли, а я тутъ случился; вижу, мальчикъ такой
хорошенькій, ласковый, такъ и заливается, плачетъ, такъ
и заливается... жаль стало. „Какой онъ, думаю, бродяга!
такъ, чай. сирота брошенный...“ Я его на поруки и взялъ.

— Ахъ ты, Господи!.. да ужъ не онъ ли это? Эхъ ты,
скажи на милость... какъ его ими-то? спросилъ вдругъ
старикъ, оживляясь.

— Петрушей зовутъ-то; а что?

— Онъ и есть! воскликнулъ старикъ, опуская оглообю,
которую началъ было притягивать, чтобъ свободнѣе умѣ-
стить расприженный возь.

— Да тебя не Васильемъ ли зовутъ? спросилъ Ника-
норъ, оживляясь въ свою очередь, — онъ часто о тебѣ по-
миналъ, коли ты...

— Такъ, такъ; ну, онъ и есть, онъ самый! подхватилъ
дѣдушка Василь, суетливо потряхивая шапкой, макушка
которой раза три объжала вокругъ лысой головы его.

Въ самую эту минуту на галлерѣ второго этажа покажалась Авдотья.

— Никаноръ! Никаноръ! подъ скорѣй сюда! закричала
она, размахивая руками,— и ты, дѣдушка, ступай, скорѣй;
оба ступайте...

— 429 —

Никаноръ и дядя Василій торопливо перешли дворъ и стали подыматься по лѣстницѣ, между тѣмъ какъ Авдотья снова скрылась въ избѣ. Дверь избы на галлерее была отворена и позволяла обозрѣвать просторную десятиар-шинную избу съ облой, широкой печкой, съ сосновыми, широкими полатями; красный уголь, обглесенный желтыми обоями, съ огромными красными разводами, украшался множествомъ образовъ и складней; кругомъ всей избы шли широкія лавки. На одной изъ нихъ, устланной вой-локомъ, сидѣлъ Петя; онъ рвался встать на ноги, но Авдотья держала его крѣпко въ обхватъ обѣми руками и не пускала.

— Ступайте скорѣй... не удержишь его никакъ! говорила она, поглядывая на дверь.— Погоди, говорить, сейчасъ придутъ... слышь, по лѣстницѣ ужъ стучать. Такъ это, стало, тотъ самый старичокъ, о которомъ ты поминалъ намъ?.. Да пѣтъ же, не пущу, неугомонь ты этакой! говорятъ, хуже нога заболить... ступайте скорѣй!..

Никаноръ и дядя Василій показались въ дверяхъ.

— Дѣбушка! дѣбушка!.. закричалъ Петя, радостно протягивая руки.

— Ахъ, ласковый!.. Ну, онъ и есть, Ахъ ты, ласковый, ласковый!.. подхватить старикъ, спѣша къ мальчику и хлопая ладонями по поламъ своего тулупчика.

— По голосу узналъ тебя, дѣбушка; какъ услыхалъ говорѣсь твой, такъ весь даже затрасси. Онъ часто поминалъ намъ тебя, говорила Авдотья, между тѣмъ какъ старикъ обнималъ и ласкалъ мальчика.

— Вотъ случай-то, значитъ! Ну, думали ли мы объ этомъ, какъ на тебя съ женою глядѣли, какъ ты съ бабами-то возился? Вотъ ужъ подлинно пе знаешь, гдѣ найдешь, гдѣ потеряешь... твердилъ въ то же время Никаноръ.

Пошли тотчасъ же спросы-разспросы. Никаноръ и жена его, перебивая другъ другу, разсказали старику все слышанное ими отъ Пети о его странствованіяхъ. Петя минутно вмѣшивался въ разговоръ и поправлялъ ихъ; изъ этого дѣбушка Василій окончательно уѣдился, какъ добры были хозяева мальчика: они новидимому даже баловали его. Дѣбушка Василій поспѣшилъ, въ свою очередь, пересдать мальчику последія изъвѣстія о его семействѣ; онъ былъ въ Марынскомъ мѣсяцѣ два пазадъ. Узнавъ, что отца, матери, сестры и братьевъ не было въ Марынскомъ,

— 430 —

что ихъ выселили, Петя горько заплакалъ: онъ такъ много слышалъ во время броячей жизни своей о ссылкахъ, о Сибири, о каторжныхъ; ему представились уже, что семья его находилась теперь въ Сибири, и онъ никогда ее больше не увидить. Присутствующіе не замедлили, конечно, объяснить ему, въ чемъ состояло переселенье. Принимая въ соображеніе обстоятельства семьи Пети, дядя Василий не сомнѣвался, что всѣмъ имъ во сто разъ лучше въ степени, чѣмъ въ Марьинскомъ; онъ съ особенною заботливостью описалъ приволье степной жизни вообще и не пропускалъ случая намекать объ изобиліи арбузовъ, точь-въточь, какъ дѣлалъ это Сергей Васильевичъ Вѣлицынъ, когда склонялъ Лапшу къ переселенію.

— Мнѣ эти степня я губерніи хорошо извѣстны, скажалъ онъ, когда Петя уѣтился,— прежде, бывало, я часто тудаѣ здѣлалъ, живалъ тамъ по цѣлымъ лѣтамъ. Я даже и мѣсто-то знаю, гдѣ живутъ теперь твои родители. Какъ провѣдалъ я въ Марьинскомъ, куда ихъ выселили, я сейчасъ сказалъ: „ну, знаю!“ говорю; выходить это на самомъ рубежѣ къ Саратовской губерніи, будетъ Цетровскъ городъ—такъ прозвается,— такъ, верстахъ въ тридцати будетъ онъ отъ того мѣста... Вотъ, поди жъ ты! Скажи на милость, случай какой! подхватилъ онъ, обращаясь къ Никанору и женѣ его,— точно кто надоумилъ меня остновиться противъ вашего дома, право; сама лошадь, и та даже какъ будто чуяла... такъ вотъ ея ворота къ вамъ и рвется. Совсѣмъ ужъ собрался вѣдь на постоянный дворъ хать, право; вотъ и въ одной деревни были бы, а все единолю за тысячу верстъ... Ничегодки я этого не зналъ, что онъ, примѣрно, здѣсь у васъ находится.

— И я то же говорю, перебилъ Никаноръ,— не знаешь, гдѣ найдешь, гдѣ потеряешь. Все это, значить, во власти Господней; Онъ всѣмъ этимъ управлять.

— Подлинно, Господь управляетъ, подлинно... Да вѣдь случай-то какой, братецъ ты мой: какъ будто зналъ я обо всемъ этомъ, что въ тѣ-то мѣста собрался, гдѣ его родители находятся, хотелъ даже по пути ихъ провѣдать, потому, люди очень, то-есть, хорошо, особливо его мать, уже надо сказать, настоящая, выходить, женщина! Вотъ, чай, обрадуется теперича, какъ увидить-то! И-и-и! Одна бѣда, какъ намъ съ ногой быть теперича? Прійдется обождать, дѣлать нечего...

Никаноръ и Авдотья успѣли уже привыкнуть къ Петѣ.

— 431 —

Такъ какъ дѣтей у нихъ не было, они думали прикрѣпить его къ себѣ и усыновить современемъ, если въ немъ прокъ окажется. Имъ очень не хотелось разстаться съ мальчикомъ. Петя не плакалъ теперь, но и не смѣялся; сердце его и мысли сильно работали; онъ очень хорошо понимѣть житье у родителей; жизнь у подрядчика Никанора была во сто разъ лучше; подрядчикъ и жена его ласкали его и баловали больше даже, чѣмъ родители; при одной мысли разстаться съ ними, сердце Петя скималось тоскою невыносимой; но это самое сердце сильно опять-таки рвалось къ матери, къ отцу, къ сестрѣ и братьямъ; онъ истолковать себѣ не могъ, какъ могло статься, что тамъ, у родителей, было и хуже, и лучше въ одно и то же время? Покхвалы, которыея дядя Василій расточалъ Катеринѣ, разсказъ его о томъ, какъ она убивалась, когда нищіе увели Петю, какъ она его отыскивала, какъ писала управителю (обо всемъ этомъ старикъ слышалъ отъ жителей Марынскаго)— все это показало Никанору и Авдотьѣ, что грѣхъ даже не способствовать къ скорбѣшему возвращенію малаго въ родную семью. За ужиномъ рѣшили распорядиться такимъ образомъ: дядя Василій поѣздитъ со своимъ возомъ недѣльку по окружности, чтобъ дать время Петѣ окончательно поправиться съ погою; по прошествіи этого срока, старикъ вернется въ Сосновку. Никаноръ не могъ передать мальчика, не предупредивъ объ этомъ станового. Онъ сказалъ, что свезетъ къ нему дядю Василья, и увѣрилъ, что дѣло обойдется какъ нельзя лучше.

Все это происходило, если помнитъ читатель, въ воскресенье. Въ субботу, то-есть ровно черезъ шесть дней, старый торгашъ стучалъ ужъ въ ворота подрядчика. Петя свободно становился теперь на ногу и слегка только прихрамывалъ. Подрядчикъ и жена его придрались было къ этому обстоятельству, чтобъ задержать приемыша еще на нѣсколько дней, но дядя Василій не далъ имъ договорить: во-первыхъ, не время было дожидаться; во-вторыхъ, онъ ни за что не дозволитъ мальчику съ больною ногою итти пѣшкомъ; Петя не посмѣетъ у него слѣзть съ воза. Мужъ и жена больше пе пастанвали. Никаноръ повезъ дядю Василья въ знакомую намъ становую квартиру.

Соломонъ Степанычъ, слѣдуя системъ, обратившейся уже въ рутипу—такъ она обыкновенна—началъ-было ломаться: требовалось списаться съ тѣмъ-то лицомъ, снестись съ такимъ-то мѣстомъ, и проч.; вообще Соломонъ

— 432 —

Степанычъ былъ не такъ уже сговорчивъ, какъ два мѣ-
сяца назадъ; умягчающее вліяніе медоваго мѣсяца замѣтно
проходило: уменьшительное имя Салиньки, казалось, не
трогало его; словомъ, онъ превратился въ прежняго Со-
ломона Степаныча, какимъ знали его до женитьбы. Но
дядя Василій былъ такъ старъ и опытенъ, что не мотъ
не знать обычая; къ тому жъ, Никаноръ предупредилъ
его. Выслушавъ Соломона Степаныча съ подобающимъ
вниманіемъ, дѣдушка Василій поклонился ему отличнымъ
тульскими ножницами, которые тотчасъ же какъ будто
принялись за дѣло и начали подрѣзывать препятствія;
чтобъ окончательно дорѣзать препятствія, торгашъ при-
совокупилъ къ ножницамъ перочинный ножикъ и гребенку
изъ композиціи, долженствующую украсить голову супруги
Соломона Степаныча. Дѣло приняло тотчасъ же другой
оборотъ: оказалось вовсе ненужнымъ списываться и сно-
ситься; торгашъ могъ взять мальчика и везти его къ род-
нымъ, или даже куда захочетъ.

Возвратившись въ Сосновку, подрядчикъ сталъ просить
старика переждать воскресенье; но дядя Василій, суетив-
шійся болѣе чѣмъ когда-нибудь, напрямикъ отказалъ въ
такой просьбѣ: онъ и безъ того много истратилъ времени;
наконецъ, переждать воскресенье, значило выѣхать въ
понедѣльникъ, въ тяжелый день, чего ему никакъ не хо-
тѣлось. Онъ обещалъ, впрочемъ, увѣдомить ихъ о маль-
чикѣ: если мать, а за нею господа, согласятся отдать
Петю обучаться плотничному ремеслу, онъ тотчасъ же от-
пишетъ имъ объ этомъ. Въ тотъ же вечеръ, посіль ужина,
Никаноръ и Авдотья простились съ Петей, который долго
обнималъ ихъ и нѣсколько разъ принимался плакать. Въ
воскресенье, къ солнечному восходу, и для Василій, и
Петя, спавшій на возку, были далеко отъ Сосновки.

V.
Въ дорогѣ.

Во всю дорогу со старикомъ и съ Петей ничего не
произошло особенного, кромѣ встрѣчи, о которой намъ
необходимо сказать нѣсколько словъ. Они находились уже
верстахъ во ста отъ Сосновки. Они йхали большой до-
рогой и недавно покинули деревню, гдѣ отдохнули и по-
обѣдали. Сытая лошадка везла очень бодро, несмотря на
то, что, въ придачу къ товару, на возку спѣли дѣдушка
Василій и мальчикъ.

— 433 —

— Дѣдушка, погляди-ка, никакъ солдаты идутъ?.. скажалъ Петя, правившій лошадью. — Слышь, чѣмъ это они гремятъ такъ?

Старикъ тряхнулъ шапкой и прищурился.

— Должно-быть, колодники... проговорилъ онъ.

Народъ, виднѣвшійся на дорогѣ, шелъ впередъ по одному направленію съ нашими путешественниками. Петя, движимый любопытствомъ, принялся легонько передвигать вожжами. Старикъ не ошибся: это были точно колодники. Ужъ можно было отличать мундиры солдатъ отъ одежды людей, которыхъ они сопровождали; мѣрный, однообразный звукъ цѣпей позволялѣ даже считать шаги преступниковъ. Возь не замедлилъ догнать конвой. Человѣкъ пятнадцать колодниковъ, въ оборванныхъ кафтанахъ и полушубкахъ, съ мѣшками за спиною, съ цѣпями на ногахъ, и шапкахъ, лѣпившихся криво и косо на бритыхъ головахъ, медленно подвигались между авангардомъ изъ трехъ и арьергардомъ изъ пяти солдатъ; въ числѣ послѣднихъ двое были верховые и держали пики. Въ обрящении конвойныхъ и колодниковъ не было, казалось, ничего враждебнаго; они преспокойно разговаривали между собою; преступники разсказывали свои исторіи, солдаты— свои. Особенно разговорчивостью отличался одинъ изъ арьергардныхъ, произношеніе которого обличало хохла; онъ шелъ рядомъ съ преступниками и велъ съ ними самую непринужденную бесѣду. Подъѣхавъ къ конвою, дѣдушка Василій и Петя, переставшій уже хромать, слѣзли съ воза; послѣдній побѣжалъ впередъ. Старикъ вынулъ изъ кармана нѣсколько копеекъ для раздачи преступникамъ, какъ вдругъ Петя пронзительно крикнулъ, бросился сломя голову къ торгашу и крѣпко обхватилъ его руками. Испугъ изображался въ каждой чертѣ поблѣднѣвшаго лица мальчика; въ первую секунду онъ слова не могъ выговорить.

— Дѣдушка!.. вымолвилъ онъ наконецъ измѣнившимся голосомъ и крѣпче еще прижался къ старику.—Верстанъ... Верстанъ... тутъ...

— Ой ли?..

— Поѣдемъ, скорѣй... поѣдемъ, дѣдушка!.. подхватилъ Петя, дрожа всѣмъ тѣломъ.

Все это пронсходило въ двухъ шагахъ отъ конвоя. Солдаты и колодники остановились и оглянулись.

— Ну, чого тамъ? Що не выдали? проговорилъ хохолъ, какъ бы удивляясь любопытству, овладѣвшему това-

28

— 434 —

рищами.—Ступайте, братцы, упередъ... Ношелъ, пошелъ!.. чего сталъ?

— Дай, братецъ, вздохнуть маленько; у меня и то ноги припухли... цѣпью добрѣ перетерло... смерть! сказалъ одипъ изъ преступниковъ.

— Мало що; меня самого ноги-то упухли... ступай, говорятъ, начальство не приказываетъ остановливаться! возразилъ хохолъ.

Конвой тронулся, и цѣпи снова загремѣли.

— Полно, ласковый, чего бояться? Онъ теперь не страшенъ, какъ цѣпью-то скрутили... Чего бояться? уговаривалъ между тѣмъ дѣдушка Василій. — Пойдемъ къ нимъ; вотъ я дамъ имъ копеечки... а тѣмъ временемъ спросимъ, чтоъ за причина такая...

— Нѣтъ, дѣдушка, я лучше на возь сяду... я не пойду... онъ убьетъ меня...

— Э, глупенькій! подхватилъ старикъ, — да какъ же ему убить-то?.. Не бойсь, не тронетъ теперіча; говорю: не страшенъ!.. Пойдемъ-ка, пойдемъ...

Онъ взилъ лошадь подъ-уздцы, другую руку далъ мальчику, и минуты черезъ три они спова догпали солдатъ. Хохолъ шелъ теперь позади всѣхъ; къ нему обратился дѣдушка Василій:

— Вотъ, служба, сказалъ онъ, ободряя Петю, который началъ пятиться, — раздай-ка имъ по копеечкѣ; на дорогу пригодится... Слышь, промолвилъ онъ, указыванъ солдату на широкій, выбритый затылокъ, который возвышался надъ остальными, — этотъ намъ знакомый... Какъ нищимъ былъ, вотъ этого мальчика съ собою водилъ... Скажи, братъ, на милость, за какія онъ провинности?..

— За душегубство... словоохотливо возразилъ солдатъ, принимал деньги и передавая ихъ ближайшему преступнику съ наставленіемъ: „обдѣлы усѣхъ“, чтіо тотъ сейчасѣ же и сдѣлалъ. — Съ нимъ такой старикъ ходивъ, продолжалъ солдатъ, — такой же нищій.. такъ у него гройшей много было, онъ его и убывъ... съ товарищемъ его упечаталы... Вишь тутъ и товарищъ его идетъ... Може и его знаете?... Эй, Валдай! крикнулъ солдатъ,— знакомые тебя спрашиваютъ...

Торгашъ и Петя тотчасъ же узнали рябого Валда; вмѣстѣ съ Валдаемъ обернулся также и Верстанъ; но какъ тотъ, такъ и другой не выразили даже удивленія при видѣ Пети и старика. Шершавыя, сѣдня брови Верстана

— 435 —

съ мрачною неподвижностью насупились надъ глазами;
бросивъ холодный, равнодушный взглядъ на мальчика,
Верстанъ и Балдай отвернулись, не проговоривъ ни слова.

— Пойдемъ, дѣдушка, пойдемъ! твердилъ Петя, дергая
за рукавъ старика.

— Погоди, вымолвилъ тотъ, — надо узнать о слѣпомъ,
котораго ты хвалилъ-то... что добрый такой былъ... какъ
бишь его звали?..

— Фуфаевъ, дѣдушка...

— Слышь, служба, съ ними еще слѣпой ходилъ: куда жъ
дѣлся?.. Спроси-ка; звали его Фуфаевъ...

— Какой що тамъ Хухаевъ?.. Съ нами нѣтъ... Эй, Бал-
дай, присовокупилъ солдатъ,— сирашиваютъ Хухаева... съ
вами ходывъ...

Но Балдай и Верстанъ не отвѣчали; они даже не обер-
нулись.

— Не знаютъ, произнесъ словоохотливый хохолъ,— Ху-
хаева съ ними не було...

Какъ ни безопасны были убійцы стараго Мизгиря, Петя
не переставалъ жаться къ старику, пятился назадъ и
дергалъ его за руку. Длдя Василій уступилъ наконецъ
мальчику; онъ отсталъ отъ конвоя, помогъ Петѣ взлѣзть
на возъ, самъ сѣлъ, взялъ вожжи и рысцою погналъ ло-
шадь. Немного погодя они обогнали конвой и вскорѣ
потеряли его изъ виду.

Во все продолженіе этого дня и даже весь слѣдующій
день Петя ни о чемъ больше не думалъ, ни о чемъ не
говорилъ, какъ о Верстанѣ, Балдаѣ и убитомъ дядѣ Миз-
гирѣ. На третій день, онъ только раза два о нихъ вспо-
мнилъ; на четвертый, у мальчика только и рѣчи было,
что о Никанорѣ, объ отцѣ, матери и стени, къ которой
они приближались. Они ёхали, однакожъ, очень долго.
Дѣдушка Василій останавливался по пути почти въ каждой
деревни; раза два потребовалось прожить цѣлыя сутки
въ уѣздныхъ городахъ, гдѣ старикъ забирался новымъ
товаромъ. Къ замедленію пути не мало также способство-
вало время: стояла глухая осень; дожди лили безпре-
рывно, превращая дороги въ трлсины и непроходимыя
тони; потомъ дожди миновали и наступили морозы: дороги
сдѣлались еще хуже, извилистыя колеи и глубокія кот-
ловины, скованныя холодомъ, превращались въ кремень—
надо было ёхать пагомъ. Дѣдушка Василій нетерпѣливо
ждалъ перваго снѣга, чтобы промѣнять телѣгу на сани;

28*

— 436 —

по зима пикакъ пе хотѣла установиться; спѣгъ выпадалъ пѣсколько разъ, и, какъ напрочно, всякий разъ наступала оттепель, и снова приходилось колесить на телѣгѣ.

Но худо ли, плохо ли, они все-таки, однакожъ, подвигались. Въ послѣднихъ числахъ октября, подъ вечеръ, прибыли они въ сельцо Васильевку, приходъ Анисы Петровны Ивановой. Разспросивъ дорогу въ Панфиловку, они тотчасъ же туда отправились.

— Тамъ ужъ лучше переночуемъ, промолвилъ дѣдушка Василій, — дорога теперь хорошая, степью-то; къ тому и лошаденка не нуще, чтобъ устала, довезетъ... Ну, ласковый! прибавилъ онъ, обращаясь къ мальчику, который поминутно забѣгалъ впередъ и не отрывалъ глазъ отъ горизонта, — ну, завтра родителей увидишь. Радъ, что ли? а?..

Было уже совершенно темно, когда они въѣхали въ околицу маленькаго хутора. Торгашъ постучалъ въ первое окно; изъ него выглянулъ старикъ. Но прежде, чѣмъ попросить о ночлегѣ, дядя Василій освѣдомился о переселенцахъ. Узнавъ, что до мазанки оставалось всего-на-все четыре версты, онъ тотчасъ же перемѣнилъ намѣрение, сказалъ, что не стоило заночевать, и разспросилъ, какъ проѣхать къ переселенцамъ.

— Ну, котѣнокъ, теперь недалеко; ну, понатужься маленько, ну, Богъ съ тобой! ну! вымолвилъ дядя Василій, снова поворачивая лошадь къ околиţѣ.

Петя между тѣмъ бѣжалъ по дорогѣ и кричалъ:

— Сюда, дѣдушка, сюда! Я дорогу-то вижу, сюда ступай: я укажу тебе!..

## VI.

### Степная мазанка.

Усталость не замедлила, однакожъ, угомонить рѣзвость мальчика; онъ и безъ того ужъ, въ радости своей, такъ много скакалъ и прыгалъ въ этотъ день, что дѣдушка Василій не разъ совѣтовалъ поберечь ноги, говоря, что дороги впереди осталось еще порядочно. Петя усаживался тотчасъ же на возъ; но не проходило двухъ минутъ, онъ снова бѣжалъ по дорогѣ и даже подскакивалъ, думая скорѣе увидѣть мазанку, что вызывало всегда улыбку на добродушно-суетливомъ лицѣ старичка. Такъ и теперь: узнавъ, что осталось четыре версты, онъ сказалъ, что это близёхонько, что онъ духомъ добѣжить, но на первой же

— 437 —

верстѣ шагъ его замедлился; на второй онъ присоединился къ старику. Если ноги Пети отказывались производить скачки, языкъ его, наоборотъ, получалъ съ каждымъ шагомъ впередъ все больше и больше развязности; онъ болталъ безъ умолку. Впрочемъ, дѣдушка Василій, который также, казалось, былъ очень веселъ, немного чѣмъ отставалъ отъ маленькаго своего товарища. Разговоръ ихъ, разумѣется, вертѣлся на одномъ предметѣ: оба бесѣдовали о предстоящемъ свиданіи.

Ночь была чудная. Мѣсяцъ не показывался, но въ небѣ блистало столько звѣздъ, такою бѣлизною сіялъ млечный путь, что въ стени, слегка посеребренной морозомъ, легко было разбирать дорогу. Морозъ былъ порядочный: градусовъ шесть или семь; холодъ не чувствовался, однакожъ, благодаря совершенной неподвижности воздуха. Промерзлая земля и звонкій морозный воздухъ, казалось, прислушивались и ждали звука, чтобъ разнести его далеко по всей окрестности; но безмолвіе, царствовавшее по всему видимому, необятному кругозору, нарушалось только нашими путешественниками: сухое постукиванье колесъ, хрустѣнье ледяныхъ иглъ, ломавшихся подъ ихъ ногами, голоса старика и мальчика одни раздавались въ опустѣлой стени. Миріады звѣздъ, которые мигали и какъ бы пересыпались надъ степью, сообщали какъ будто жизнь и движеніе синему небесному своду; часто въ той или другой сторонѣ одна звѣдочка зажигалась ярче, отрывалась отъ другихъ, и стремглавъ, какъ бы скользя по серебряной ниткѣ, летѣла къ далекому горизонту. Дѣдушка Василій каждый разъ торопливо крестился.

— Дѣдушка, вōна, вōна еще одна падаетъ! воскликнулъ Петя, — нѣтъ, потухла, дѣдушка, потухла!

Дѣдушка торопливо, однакожъ, обернулся и снова осѣнилъ себя крестнымъ знаменіемъ.

— Еще, дѣдушка! вишь, скоро, какъ скоро... Что это онъ падаютъ, дѣдушка. А ну, какъ на ригу другая упадеть: вѣдь, чай, дѣдушка, загорится, небось, рига-то?.. вѣдь звѣзды-то изъ огня?

— Это, касатикъ, не звѣзды падаютъ.

— Какъ же такъ, не звѣзды?

— Нѣтъ, касатикъ, возразилъ старикъ, — это, значитъ, ангелы Божіи со свѣчами летаютъ... Какъ въ небѣ покажется такой огонекъ, значитъ, гдѣ ни на есть человѣкъ добрый умираетъ: вотъ ангелъ и летитъ на землю за душою

— 438 —

его христіанской; Господь его туда посылаетъ!.. Петя,
Петя! подхватилъ вдругъ старикъ, перемѣняя голосъ,—
Петя, взглянь-ка! заключилъ онъ, повертывая мальчика
за плечи и указывая на огонёкъ, который сверкнулъ
вдругъ въ степи,— вѣдь это въ мазанкѣ, у твоихъ ого-
нёкъ-то!.. Право, будто у твоихъ.

Петя началъ скакать, прыгать, вскрикивать и радостно
бить въ ладоши; онъ тотчасъ же, однакожъ, угомонился,
когда старикъ сказалъ, что надо подъѣхать потихоньку,
чтобъ никто не догадался, и потомъ разомъ вдругъ пока-
заться—веселѣе будетъ.

— И то, дѣдушка, и то! возразилъ Петя, съ трудомъ
любѣждая нетерпѣніе.

— Ну, котёнокъ, ну, теперь близёхонько, понатужься
еще маленько, ну! произнесъ старикъ, подергивая вож-
жами. Усталая лошадь, какъ бы почуявъ скорый отдыхъ,
ободрилась и пошла ходче.

Огонёкъ замѣтно приближался; на свѣтломъ небѣ стала
обозначаться темная профиль кровли; Петя и старикъ
подъѣхали наконецъ къ колодцу.

— Тише... шт... нишкни! прошепталъ дядя Василій,
привязывая лошадь и поворачивая голову къ Петѣ, ко-
торымъ овладѣли вдругъ и страхъ какой-то, и радость,—
надо подойти потихоньку, чтобъ не слыхали. Должно
быть, всѣ спятъ... диковинное только дѣло, зачѣмъ огонь
горитъ.

Старикъ взялъ мальчика за руку и подошелъ къ двери;\ онъ готовился ужъ постучать, но дверь отворилась и про-
пустила человѣка, который, при видѣ постороннихъ,
поспѣшилъ запереть дверь за собою. Старикъ пригнулся
къ лицу человѣка, чтобъ разсмотрѣть его; но черты его
были ему вовсе незнакомы. Незнакомецъ, съ своей сто-
роны, пригибался и разсматривалъ прибывшихъ.

— Ваня! Ваня! закричалъ вдругъ мальчикъ, выпуская
руку старика и бросаясь на шею незнакомца.

— Петя... Господи!.. онъ!.. Петя!.. крикнулъ, въ свою
очередь, столяръ.

Въ мазанкѣ, погруженной до сихъ поръ въ молчаніе,
раздались торопливые шаги; дверь настежь вдругъ рас-
крылась и показалась Катерина; за ней бѣхала Маша.
Первый же взглядъ объяснилъ Катеринѣ все дѣло; страш-
ный, раздирающий крикъ вырвался изъ груди ея; какъ
безумная, рванулась она къ мальчику, котораго подста-

— 439 —

вилъ ей Иванъ, подняла съ земли, бросила къ себѣ на
грудь и крѣпко обхватила объими руками.

— Батюшка... батюшка мой... батюшка!.. проговорила
она, зарыдавъ вдругъ такъ громко и такимъ голосомъ,
что всѣ присутствующіе заплакали — точно ножомъ под-
рѣзали ей сердце.

Иванъ, Маша и старикъ поспѣшили подхватить Кате-
рину подъ руки и усадили ее нá-земь; но она какъ будто
ничего не замѣчала, чтò съ ней дѣлали и чтò вокругъ
происходило; крѣпко обхвативъ голову мальчика и при-
жимая его къ груди, она продолжала страшно рыдать и
повторяла:

— Батюшка!.. ненаглядный ты мой!.. батюшка мой!..

— Полно, тётка, перестань! О чемъ теперь плакать?
сказалъ старикъ, останавливаясь передъ нею и потря-
хивая головой.—Не плакать, а радоваться надо, да Бога
благодарить — вотъ чтò! Ну, о чемъ? о чемъ?.. Эхъ, не-
разумная твоя головушка, право! эхъ!..

— Оставь ее, дѣдушка, перебилъ Ваня, смекнувшій
ужъ, что старикъ былъ тотъ самый, о которомъ такъ
много говорила ему Катерина.—Ужъ это лучше теперь оста-
вить ее, право; добрѣ ужъ очень это вдругъ-то, знаешь,
добрѣ обрадовалась. Пойдемъ въ избу, примолвилъ онъ,
понижая голосъ; — тамъ у насъ неладно: дядя Тимоѣей
почитай умираетъ, никакой даже надежды нѣтъ; вечоръ при-
чащали... Пойдемъ, она тѣмъ временемъ съ дочерью здѣсь
останется; дай ей выплакаться хорошенько; оно пройдетъ!
заключилъ онъ, слѣдя за старикомъ, который торопливо
заковылялъ къ мазанкѣ.

Ваня отворилъ дверь, и они вошли. Свѣтильня, при-
слоненная къ краю черепка, наполненнаго жиромъ, тре-
петно освѣщала край печи, на которой крѣпкимъ сномъ
спали ребятишки; свѣтъ едва досягалъ до угла, гдѣ ле-
жалъ умирающій. Дядя Василій подошелъ къ нему, бережно
сѣлъ къ ногамъ Лапши и назвалъ его по имени. Лапша
не откликнулся, даже не пошевелился. Старикъ покачалъ
голы й и шепнулъ Ванѣ нà-ухо; тотъ взялъ череполѣ
съ свѣтильней и поставилъ его на лавку въ двухъ шагахъ
отъ умирающаго. Дядя Василій откинулся даже назадъ —
такъ сильно поразила его худоба Тимоѣя: онъ точно
весь высохъ; самыя кости его какъ-будто засохли и су-
зились, впалая грудь, посреди которой изгибалась черная,
глубокая тѣнь, едва примѣтно поднималась. Старика не

— 440 —

мало также удивили полураскрытые глаза Тимофея; они, повидимому, прямо на него устремились и между-тѣмъ ничего какъ-будто не видѣли. Старикъ опять пригнулся къ умирающему, опять окликнулъ его, и снова назвался, но Тимоей не подалъ знака сознанія или жизни: глаза его попрежнему остались безчувственны.

Дядя Василій всталъ, отвелъ Ваню въ противоположный уголъ и безнадежно какъ-то покачалъ головой. Ваня со общилъ ему, что вотъ уже пятый день, какъ Тимофея находится въ такомъ положеніи, пятую ночь Катерина, Маша и самъ онъ проводятъ у его изголовья, боясь, чтобъ онъ не отошелъ, не имѣя подлѣ себя никого, кто бы закрылъ глаза ему: всѣ они страхъ измучились столько же отъ сомнѣнія, сколько отъ усталости. Разговоръ продолжался недолго, но все-таки настолько, что оба собесѣдника успѣли ознакомиться другъ съ другомъ. Иванъ направился растячь лошадь и задать ей корма; дядя Василій послѣдовалъ за нимъ, частью, чтобъ помочь ему, частью, чтобъ провѣдать Катерину. Онъ уже готовился пройти въ цверь за столяромъ, когда встрѣтился съ Катериной и ея дочерью.

Лицо Катерины дышало необыкновеннымъ одушевленіемъ; слезы текли по щекамъ ея, по она не рывала. Войдя въ мазанку, она опустила нав-земь Петю, котораго держала на рукахъ, какъ маленькаго ребенка, и, бросившись къ старику, стала обнимать его и осыпать благословеніями; потомъ она вдругъ остановилась; лицо ея сдѣлалось озабоченнымъ; она провела ладонью по мокрымъ щекамъ, взяла Петю за руку и повела къ отцу. Маша и дядя Василій послѣдовали за ними. Но мутные глаза Тимофея сохраняли все ту же напряженную неподвижность: они попрежнему ничего ве различали. Слухъ его точно такъ же повидимому оставался безчувственнымъ къ словамъ жены, которая говорила о возвращеніи сына и просила мужа благословить мальчика: Тимоей не обнаружило признака сознанія. Все это, безъ сомнѣнія, возобновило бы слезы, которые и безъ того уже много текли въ эти пятеро сутокъ надъ изголовьемъ умирающего, если бъ Иванъ, вернувшійся къ этому времени, не поспѣшилъ отвлечь вниманіе присутствующихъ: по словамъ его, дядя Василій и Петя умирали съ голоду, и надо было позабожиться накормить ихъ.

Пѣсколько минутъ спустя, старикъ и мальчикъ усажены

— 441 —

были за столъ. Во время ужина Петя, по просьбе сестры
и Вани, началъ-было разсказъ о своихъ похожденийъ, но
мать ничего не хотѣла слушать; она говорила, что Петя
здоровъ, живъ, возвратился и, слѣдовательно, не все ли
равно, чтоб прежде съ нимъ было; теперь надо только бла-
годарить Господа Бога, надо думать, калъ бы посытнѣе
накормить мальчика и уложить его спать. „Мальчикъ
ногъ подъ собой не слышитъ: какіе тутъ разговоры! Зав-
тра, Богъ дастъ, живы будемъ, наговоримся!“ повторила
она. Петя и старикъ увѣряли, что всю дорогу сидѣли
почти на возу и нимало не устали; но Катерина опять-
таки отказывалась слушать. Она сняла съ себя полушубокъ,
велѣла Ванѣ принести скорѣе сѣна и принялась устраи-
вать на лавкѣ двѣ постели. Сколько ни отнѣкивался
Петя, сколько ни говорилъ, что спать еще не хочетъ,
что хочется ему посидѣть со всѣми ими подлѣ отца, Ка-
терина взяла его снова на руки, отнесла на лавку и,
крѣпко обхвативъ руками, начала убаюкивать, какъ дѣ-
лала это въ былое время.

Нежданно Катерина замолкла и подняла руку кверху:
Петя заснулъ. Осѣнивъ его крестнымъ знаменіемъ и сама
перекрестившись нѣсколько разъ сряду, она возвратилась
къ старику и стала также уговаривать его порасправить
старыя косточки. Но такъ какъ дядя Василій напрямки
отказался, и Катерина, съ своей стороны, не могла взять
его на руки и уложить силой, то она больше не настаи-
вала. Всѣ усѣлись опять къ столу: Катерина подлѣ дяди
Василья, Маша подлѣ Ивана, и началась длинная-длинная
бесѣда; но самой плохой слушательницей была Катерина:
она поминутно отрывалась—то подходила къ мужу, то къ
Петѣ, бережно садилась къ изголовью послѣдняго, засма-
тривалась въ лицо его, цѣловала его въ голову, шептала
ненонятныя какіл-то слова и крестилась.

Но Ваня поддерживалъ бесѣду съ такимъ усердіемъ,
что вмѣшательство Катерины и даже лишнихъ трехъ
разсказчиковъ ничего бы не могло прибавить. Онъ пере-
далъ старику все житье-бытье, всѣ стѣсненные и жалкія
обстоятельства, которые претерпѣли Катерина и семья ея
со времени ихъ переселенія; передалъ о смерти Дуни, той
безумной, которую старый торгашъ долженъ былъ помнить:
извѣстіе о ея смерти получено было три недѣли назадъ.
Затѣмъ перешелъ онъ къ повѣствованію о пожарѣ и про-
исшествію съ Филиппомъ. До послѣдняго онъ коснулся,

— 442 —

однакожъ, мелькомъ; подробности, какъ видно, берегъ для объясненія старику своихъ собственныхъ обстоятельствъ.

Дядя Василій узналъ съ первыхъ же словъ, что стояръ считается уже въ семьѣ женихомъ Маши. Они ждали только дозволенія отъ управителя Герасима Атанасьевича, которому писано было по этому предмету въ Марьинское: дозволеніе не могло замедлить и не быть благопріятнымъ; письма этого ждали со дня на день: это собственно и заставило теперь Ивана понавѣдаться въ степь; самъ же онъ живетъ въ четырехъ верстахъ отъ уѣзднаго города (тутъ послѣдовала исторія о помѣщикѣ и о сорока оконныхъ рамахъ, изъ которыхъ тридцать уже сдѣланы и даже деньги за нихъ получены); изъ Марьинскаго ждали еще другого письма, которое легко даже могло измѣнить всю жизнь переселенцевъ. Гуртовщикъ Карякинъ (дядя Василій зналъ уже о немъ изъ исторіи о пожарѣ) получилъ согласіе отъ родителя купить лугъ, на которомъ жили переселенцы. Карякинъ писалъ объ этомъ еще прошлый мѣсяцъ въ Марьинское и также ждалъ со дня на день отвѣта. Легко могло статься, что отвѣтъ также будетъ благопріятенъ, то-есть господа согласятся на продажу луга, и тогда семья снова вернется на родину, въ Марьинское.

Послѣднее это извѣстіе дало поводъ къ разнымъ толкамъ и предположеніямъ: будетъ ли лучше тогда? будетъ ли хуже?.. Цванъ и Маша начали было утверждать, что непремѣнно лучше будетъ; но Катерина указала имъ на умирающаго—и оба замолкли. Разговоръ перешелъ тогда къ Лашѣ и его болѣзни. Словомъ, бесѣда продолжалась далеко за полночь; она, вѣролтно, продлилась бы еще долѣе, если бъ дѣдушка Василій не сознался, наконецъ, что сильно позываетъ его соснуть часокъ-другой. Старикъ поднялся съ мѣста, распоясался, снялъ съ себя полушубокъ и началъ молиться передъ образомъ, поставленнымъ надъ головою умирающаго. Всякій разъ, какъ дядя Василій подымалъ голову послѣ земного поклона, глаза его встрѣчали заостренную профиль Тимофея и его впалую грудь, которая едва примѣтно теперь подымалась. Хотя старикъ уѣшалъ Катерину и семью ея, однакожъ, онъ не сомнѣвался, что смерть близка и стучитъ даже въ дверь мазанки. Онъ, кстати, положилъ нѣсколько лишнихъ земныхъ поклоновъ за упокой души раба Божія Тимофея.

Немного погодя, все стихло въ мазанкѣ. Дядя Василій

— 443 —

спалъ; Иванъ и Маша, оба прикурнули—одна въ головахъ отца, другой подлѣ, на сосѣдней лавкѣ; одна Катерина бодрствовала: скрестивъ на груди руки, опустивъ голову, она молча сидѣла у изголовья мужа.

Первые лучи восходящаго солнца били въ окно мазанки, наполняя ее золотымъ свѣтомъ, когда дядя Василій внезапно былъ пробужденъ криками и воплемъ.

Вся семья, отъ мала до велика, тѣснилась въ углу, гдѣ лежалъ Тимоѣей. Рыданья, крики и голошенье наполнили мазапку. Дядя Василій понялъ, что въ настоящую минуту уѣшенія ни къ чему не послужатъ. Онъ отозвалъ Ваню, велѣлъ ему запрячь лошадь иѣхать въ приходское село переговорить съ священникомъ насчетъ похоронъ; самъ онъ вызвался остаться въ мазанкѣ и не покидать семьи во все это время. Дорогой къ приходу, Иванъ заѣхалъ въ Панфиловку извѣстить Андрея о кончинѣ Тимоѣя; онъ сообщилъ также о возвращеніи Нети.

— Ну, слава тебе! Господи! все, значитъ, не оставилъ Онъ ее своею милостью: одного отнялъ, другого далъ; все не такъ тяжко ей будетъ, сказали въ одинъ голосъ Андрей и жена его.

— Вы пуще всего мальчика-то къ ней чаще на глаза пущайте, подхватила Прасковья, — мало ли она о немъ убивалась, горькая!.. Поглядить на него — все сколько-нибудь легче будетъ.

— Что жъ дѣлать-то? Къ тому ужъ дѣло шло, сказалъ Андрей. — Я, признаться, не говорилъ только, а послѣдній разъ, какъ былъ у васъ, какъ поглядѣлъ, не чаялъ ему живности... царствіе ему небесное! Когда же хоронить-то думаете?

— Да послѣзавтра, возразилъ Иванъ.

— Врѣдъ можно, послѣзавтра священнику не время... разнѣ ужъ рано утромъ.

— А что?

— Да разнѣ ты не слыхалъ?

— Нѣтъ...

— Вѣдь послѣзавтра свадьба: вѣнчаютъ Оедора Иваныча съ нашей барышней. Отецъ Михаилъ не поспѣетъ управляться.

— Я къ нему теперь: онъ скажетъ, когда послободнѣе будетъ, произнесъ Ваня, дѣлая шагъ, чтобъ удалиться.

— Погоди, Ваня, сказалъ Андрей. — Вечоръ нашъ му-

— 445 —

мѣчательные таланты; никто не помнилъ, чтобъ когда-
нибудь давалось такое множество блестящих праздни-
ковъ и великолѣнныхъ вечеровъ, какъ въ эту счастли-
вую зиму.

Въ числѣ вечеровъ не послѣднюю роль игралъ вечеръ,
данный Бѣлицыными. О немъ говорили три дня въ томъ
обществѣ, къ которому принадлежали Сергейі Васильевичъ
и Александра Констаптиновна. Впрочемъ, вечеръ Бѣли-
цыныхъ обязанъ былъ своей renommée, какъ справедливо
замѣтилъ одинъ молодой человѣкъ, числящійся съ недав-
няго времени въ Ностранной Коллегіи (и потому, вѣ-
роятно, говорящій не иначе, какъ по-французски), renom-
mée своей вечеръ не столько былъ обязанъ особенному
великолѣпію, сколько гостиной, во вкусь Людовика XV,
которую отдѣлалъ Сергейі Васильевичъ, имѣвшій въ виду
другіе петербургскіе вечера и другія гостиныя. Гостиная
дѣйствительно очень удалась. Брюхастые комоды, зер-
кала въ старинныхъ рѣзныхъ рамахъ, стулья и кресла,
привезенные по первому зимнему пути изъ Марьинскаго,
явились очень кстати; очень кстати также присланы
были Герасимомъ Атанасьевичемъ деньги, вырученныя
за муку, овесь, горохъ и другіе продукты Марьинскаго.
Сергѣй Васильевичъ находился въ отличномъ расположе-
ніи духа. Требовалось ему прикупить для большаго
эффекта гостиной множество фарфоровыхъ бездѣлушекъ,
обтянуть штофомъ мебель, приобрѣсти пастели Латѣра,
которыя, какъ нарочно, явились въ это время въ одной
антикварной лавкѣ и сами собою напрашивались, такъ
сказать, въ гостиную стиля Людовика XV-го. Но чтò
могутъ значить жертвы, даже большія, даже непосиль-
ныя жертвы, когда имѣется впереди вѣрный, несомнѣн-
ный успѣхъ? Всѣ были въ восхищеніи отъ гостиной,
кромѣ, впрочемъ, архитектора, который не переставалъ
утверждать, что сильно, сильно ошибся въ расчетѣ — не
артистическомъ расчетѣ, а финансовомъ. Но на всѣхъ
угодить невозможно—это уже дѣло давно извѣстное. Мы
можемъ даже по этому случаю привести въ примѣръ са-
мого Сергѣя Васильевича. Чего ему недоставало? Гости-
ная его произвела эффектъ; вечеръ удался даже сверхъ
ожиданія, а между тѣмъ, онъ вдругъ, ни съ того, ни съ
сего, впалъ въ ужаснѣйшую хандру. Хорошее расположе-
ніе духа продолжалось всего три дня, то-есть ровно
столько времени, сколько говорили о его вечерѣ и гости-

- 446 -

ной. По прошествіи этого срока, добродушное лицо его
потеряло всю свою веселость; имъ овладѣло даже чув-
ство, похожее на то, когда человѣкъ горько ошибается
въ людской благодарности и видить вокругъ себя одну
страшную пустоту и мелкое тщеславіе. Онъ рѣже сталъ
посыщать итальянскую оперу, въ концерты совсемъ пере-
сталъ здить, въ Англійскомъ клубѣ показывался рѣже
и рѣже, и если показывался, то не садился уже играть
въ карты, хотя, какъ извѣстно, имѣлъ къ этому полез-
ному препровожденію времени большую склонность. Не-
обыкновенная терпимость и та легкая, пріятная безпеч-
ность, отличавшія всегда Сергъя Васильевича, стали измѣ-
нять ему; онъ раздражался изъ-за каждой мелочи: поваръ,
подавая ему счетъ въ концѣ мѣсяца, встрѣчалъ всегда
барина съ нахмуренными бровями; книжки зеленщика и
мясника возбуждали въ немъ какую-то безпокойную подо-
зрительность; счетъ модистки положительно действовалъ
на его нервы; словомъ, самая ничтожная бумажка съ
изображеніемъ цифры усиливала его хандру. Разумѣется,
онъ тщательно скрывалъ все это отъ жены: каждый разъ,
какъ являлась Александра Константиновна, онъ спѣшилъ
иротянуть ей руку и старался улыбнуться, хотя, при
всемъ стараніи своемъ, не могъ скрыть выраженія грусти
и меланхолической задумчивости, которая тотчасъ же
проглядывала въ чертахъ его. Во всю длинную зиму
добродушное лицо Сергъя Васильевича изобразило, можно
сказать, только двѣ искренно веселыя улыбки. Въ пер-
вый разъ это случилось въ тотъ день, какъ получилъ
онъ запросъ отъ марьинскаго управителя касательно про-
дажи саратовскаго луга. Прочитавъ письмо, Сергъй Ва-
сильевичъ даже оживился и, подъ вліяніемъ этого ожи-
вленія, немедленно написалъ отвѣтъ, смыслъ которого
заключался весь въ этихъ простыхъ, но выразительныхъ
словахъ: „Продать, продать какъ можно скорѣе!" Онъ
искренно повеселѣлъ еще въ тотъ день, когда Герасимъ
пирислалъ ему деньги, полученные за лугъ отъ гуртов-
щика Карлякина.

Хорошее расположеніе духа, овладѣвшее Бѣлицынымъ,
было, однакожъ, очень непродолжительно, къ великому
огорченію Александры Константиновны. Съѣздивъ два-
три раза въ Англійскій клубъ и давъ въ своей новой
гостиной маленькій thé dansant въ день рождения Мери,
Сергѣй Васильевичъ впалъ снова въ хандру. Александра

— 447 —

Константиновна прибѣгала ко всѣмъ возможнымъ средствамъ и мѣрамъ, чтобъ разсѣять, развлечь мужа—все было напрасно. Бѣлицына была такъ умна, что не могла не замѣтить усилий, какія дѣлалъ мужъ, чтобъ скрыть отъ нея причины своего разстройства; она была такою честною и доброю женою, что не могла этимъ не огорчаться. Такъ какъ Сергѣй Васильевичъ не переставалъ день-ото-дня все болѣе и болѣе ожесточаться противъ Петербурга, и такъ какъ, съ другой стороны, Александра Константиновна начала уже проникать въ тайну хандры мужа, она предложила емуѣ хать въ Марьинское.

Сергѣй Васильевичъ давно думалъ объ этомъ; онъ молчалъ до сихъ поръ единственно изъ чувства деликатности: онъ зналъ, что жена его согласится исполнить его желаніе, но ему не хотелось этимъ пользоваться, не хотелось подвергать ее деревенской скукѣ, не хотелось разлучать съ Петербургомъ и столичными увеселеніями, которыя, по его мнѣнію, были такъ же необходимы Александрѣ Константиновѣ, какъ вода для рыбы, воздухъ для птицы. Сергѣй Васильевичъ, подобно многимъ супругамъ, имѣлъ слабость думать, что жены вообще несравненно легкомысленнѣе и тщеславнѣе мужей своихъ. Предложеніе Александры Константиновны, высказанное чрезвычайно просто, безъ натянутой радости и грусти, несказанно обрадовало мужа. Они согласилисьѣ хать какъ можно скорѣе. Наступленіе весны дѣлалось ощутительнымъ даже въ Петербургѣ. Три дня посвящены были на прощальные визиты, три другіе дня—на приготовленія и снаряженіе въ путь. Гостиная во вкусъ Людовика XV-го завѣшена, наконецъ, чехлами, и Бѣлицыны, сопровождаемые бордоской гувернанткой, Мери, горничной Дашей, поваромъ и другими людьми, бывшими прошлый годъ въ деревнѣ, отправились въ путь.

Въ первыхъ числахъ мая на улицѣ Марьинскаго снова раздаются крики: „Господа ѣдутъ!..“ Народъ сломя голову бѣжить за ворота, кланяется господамъ и снова преслѣдуетъ знакомый намъ дормесъ, между тѣмъ, какъ барыня посылаетъ поклоны въ одну сторону, баринъ въ другую, а гувернантка снова повторяетъ: „Mais saluez donc. Mery, mais saluez donc!..“ Управитель Герасимъ попрежнему стоитъ у главныхъ воротъ и торопливо обдергиваетъ сюртукъ; Сергѣй Васильевичъ издали еще кричитъ ему: „Здо-

— 448 —

рово, старикъ!», гузернантка восклицаетъ: „Voici Karasin!“, и дормезъ торжественно подъезжаетъ къ крыльцу, куда снова стремится дворня.

Хотя Сергей Васильевичъ не знаетъ, какъ освободиться отъ тѣсноты и лобызаній дворовыхъ, но радостное чувство наполняетъ теперь его помѣщичью грудь: онъ никого не хочетъ оскорбить отказомъ и охотно подставляетъ свои руки и щеки дворовымъ. Француженка кричить: „J'étouffe!“, Александра Константиновна опять подвергается особенному вниманію бѣлоголоваго мальчика съ краснымъ лицомъ и беспушками; мальчикъ снова проходить сквозь батальный огень щелчковъ, снова ныряетъ въ толпѣ и съ дикимъ азартомъ въ сотый разъ припадаетъ къ прекрасной рукѣ барыни; однимъ словомъ, все происходятъ точно такъ же, какъ прошлаго года. Бѣлцыны обошли комнаты прадѣдовскаго дома, размѣстились на прежнія половины, прошлись потомъ по саду и, нагулявшись до-сыта, вернулись на террасу, гдѣ нили чай, любовались солечнымъ закатомъ и наслаждались свѣжимъ воздухомъ. Послѣ этого они предались отдыху и спали, какъ только спятъ послѣ долгаго пути.

Прошло нѣсколько недѣль послѣ пріѣзда Бѣлицыныхъ. Нельзя было не замѣтить, что образъ жизни Сергейя Васильевича и даже самый взглядъ на вещи значительно измѣнились противъ того, какими были прошлаго года. Онъ такъ же добродушно и ласково разговаривалъ съ крестьянами, попрежнему разсуждалъ онъ, что помѣщику, который думаетъ только объ увеличеніи своихъ доходовъ и не обращаетъ вниманія на средства и способы, какими достаются эти доходы, такому помѣщику не слѣдовало бы имѣть крестьянъ (какъ честный и благородный человѣкъ, Сергей Васильевичъ не могъ иначе разсуждать); попрежнему отправлялся онъ по утрамъ въ кабинетъ и запирался часа на два съ Герасимомъ Аθапасьевичемъ.

При всемъ томъ, какъ мы уже сказали, въ самой жизни, характеръ и мысляхъ Бѣлицына произошла рѣзкая перемѣна. Онъ уже не выказывалъ той безтолковой сустиновости, которая заставляла его прежде разомъ предпринимать двадцать дѣлъ; онъ несравненно меньше говорилъ, во несравненно больше прислушивался къ толкамъ стараго управлята, старостъ, и очевидно старался серьезно вникать въ дѣло. Довольно сказать, что Сергей Васильев

— 449 —

вичъ до сихъ поръ не подалъ ни одного проекта. Говорилъ ли Герасимъ с починкой кровель—Сергѣй Васильевичъ внимательно слушалъ, одобрялъ намъреніе и внутренно даже сознавался, что это будетъ полезнѣе, чѣмъ тратиться на сооруженіе готической бесѣдки и распросстраниченіе пруда, которые должны быть бы придать саду великолѣпный видъ. Толковалъ ли Герасимъ о посадкѣ новыхъ яблонь—Сергѣй Васильевичъ не переносился теперь къ огромной липѣ, которая должна была придать красному двору англійскій характеръ; заводилъ ли Герасимъ бесѣду о полевыхъ работахъ—Сергѣй Васильевичъ дѣлался еще внимательнѣе и не стремился воображеніемъ къ фигурной рѣшеткой, и т. д. Сергѣй Васильевичъ такъ удивлялъ и, вмѣстѣ съ тѣмъ, радовалъ стараго своего управителя, что Герасимъ, возвращаясь въ свою комнату, забывалъ даже своихъ птицъ, которыхъ, между тѣмъ, развелось еще болѣе, чѣмъ въ прошлую весну.

Ясно, что такая перемѣна въ образѣ мыслей и дѣйствіяхъ Бѣлицына не могла произойти безъ причины. Вотъ чтò случилось. На другой день послѣ пріѣзда въ Марьинское, Сергѣй Васильевичъ, разговаривая о томъ о семъ съ Герасимомъ, случайно вспомнилъ о переселенцахъ и спросилъ о нихъ. Въ это самое время въ кабинетъ вошла Александра Константиновна. Она видѣла, какъ управитель пошелъ къ мужу, и явилась именно затѣмъ, чтобы разспросить его о своихъ protégés. Узнавъ о смерти Лапши, она взглянула на мужа и задумалась. Герасимъ сообразилъ вѣрно, что продолженіе разсказа будетъ не совсемъ пріятно господамъ; онъ началъ заниматься и наконецъ совсемъ остановился; но Сергѣй Васильевичъ и Александра Константиновна потребовали, чтобы онъ передалъ имъ все, рѣшительно все, и ничего не утаивалъ. Старикъ разсказалъ тогда всю правду, все, чтò зналъ о житьѣ-бытьѣ переселеннаго семейства. Въ наивной, простодушной рѣчи его такъ ясно выступала нелюдность проекта Сергѣя Васильевича касательно луга, въ такихъ яркихъ краскахъ обрисовались лишенія и тягости, которые претерпѣли Катерина и семья ея, что Сергѣй Васильевичъ и жена его, оставшись наединѣ въ кабинетѣ, долго сидѣли въ раздумьи и слова не говорили.

— О чемъ ты думаешь? спросилъ наконецъ мужъ, прикасаясь ладонью къ рукѣ жены.

— Я думаю объ этой обѣдной женщинѣ и ея дѣтяхъ,

29

— 450 —

думаю также о помѣщиках... такихъ, какъ мы... вымолвила Александра Константиновна.

Сергѣй Васильевичъ сильно потеръ лобъ ладонью и опустилъ голову.

— Надо сознаться, Serge, оба мы поступили непростительно опрометчиво, подхватила Александра Константиновна,— нѣтъ, мы живемъ совсемъ не такъ, какъ бы намъ слѣдовало!..

— Что ты хочешь этимъ сказать? краснѣя проговорилъ мужъ.

— Я хочу сказать, кротко возразила Бѣлицына,— что если ужъ существуетъ наше положеніе—положеніе помѣщика, оно налагаетъ на насъ, помѣщиковъ, обязанности... строгія, святыя обязанности—право, такъ! Это не пустое слово, не фраза. Сколько разъ думала я: если объ владѣли мы только землями да лѣсомъ, наша безопасность была бы простительна, насъ можно было бы извинить за наше незнаніе; но вѣдь въ рукахъ нашихъ живые люди, мы имѣемъ сотни семействъ, судьба которыхъ въ нашемъ полномъ распоряженіи... съ горячностью подхватила она.— Какъ христіане, какъ граждане, наконецъ просто какъ честные люди, можемъ ли мы быть безпечными? Имѣемъ ли мы право бросить этихъ людей на произволъ судьбы, не знать ихъ жизни, ихъ потребностей?.. Наше равнодушіе, наше невѣжество въ отношеніи къ быту этого народа, который круглый годъ, всю свою жизнь для насъ трудится и проливаетъ потъ свой—наше равнодушіе и незнаніе постыдно и безчестно!.. Мы наряжаемся, пляшемъ, безумно тратимъ деньги, уважаемъ и принимаемъ за серьезное то, чтіо въ сущности вздоръ, и почти презираемъ то, къ чему обязываетъ насъ совѣсть, религія и всѣ человѣческія чувства... Сердце возмущается и страшно дѣлается, какъ подумаешь обо всемъ этомъ! Нѣтъ, мы живемъ не такъ, далеко не такъ, какъ бы слѣдовало!..

Но мы считаемъ лишнимъ досказывать то, чтіо говорила Александра Константиновна. Мысль, которая одушевляла ее, и безъ того понятна—мысль, по нашему мнѣнію, въ милліонъ разъ дороже самаго пылкаго, блестящаго краснорѣчія.

Во все время, какъ говорила Бѣлицына, Сергѣй Васильевичъ не поднялъ головы. Когда она кончила, онъ продолжалъ сидѣть въ томъ же положеніи. Видно было, однакоъ, что слова Александры Константиновны произ-

— 451 —

вели на него сильное впечатлёніе. Доброе лицо его вы-
ражало столько грусти, что, взглянувъ на него, Бѣлицына
быстро подошла къ мужу и взяла его за обѣ руки.
Она подумала, не зашла ли ужъ слишкомъ далеко въ
своемъ услеченіи, не оскорбила ли какъ-нибудь нечаянно
мужа, который, въ сущности, былъ главнымъ виновникомъ
проекта о переселеніи и подалъ поводъ къ ея упрекамъ.

— О чемъ ты думаешь? спросила она съ ласковой
улыбкой.

— О чемъ я думаю? вымолвилъ Сергъй Васильевичъ,
подымая голову, при чемъ жена увидѣла слезы на глазахъ
его.—Я думаю, что ты во сто-тысячъ разъ умнѣе и чест-
нѣе меня — вотъ что я думаю. Начинай же то дѣло, о
которомъ ты говорила! подхватилъ онъ съ воодушевле-
ніемъ.—Начинай это дѣло, съ Богомъ, и я твой вѣрный,
неизмѣнный помощникъ!..

Такъ много слышали мы горячихъ рѣчей, вырывав-
шихся, казалось, изъ самой глубины сердца, но въ сущ-
ности зародившихся только на кончикѣ языка; такъ много
видѣли мы благородныхъ порывовъ, которые ни къ чему
не вели, что не дали бы мы ровно никакого значенія
словамъ Бѣлицыной, если бѣ она точно не нашла въ себѣ
довольно энергіи, чтобъ примѣнить къ дѣйствительной
жизни свои слова и благородныя убѣжденія. Не можемъ
мы то же сказать о Сергѣѣ Васильевичѣ. Мелкое тще-
славіе и безграничная пустота пустили въ него такіе глу-
бокіе корни, что онъ не могъ отъ нихъ освободиться. Но,
какъ человекъ незлобный и легко увлекающійся, онъ не-
вольно поддался въ первое время вліянію жены своей.

Первымъ дѣломъ ихъ было заняться судьбою Катерины и
дѣтей ея. Александрѣ Константиновѣ стоило разъ серьезно
вникнуть въ отчеты скотницы, чтобъ понять ея плутни:
Катерина заступила мѣсто Василисы. Въ первый же мѣ-
сяцъ все пошло иначе на скотномъ дворѣ. Герасимъ Аθа-
насьевичъ не могъ нахвалиться; онъ положительнѣ утвер-
ждалъ, и даже съ нѣкоторою гордостью, что черезъ годъ
во всемъ уѣздѣ не будетъ такого скотнаго двора, какъ
въ Марьинскомъ. Въ первое время, милости, которыми
господа осыпали семью Катерины, возбуждали сильную
зависть дворни; но такъ какъ Катерина, ни на кого не
наговаривала, никого не трогала, и такъ какъ, съ другой
стороны, господа входили теперь въ дѣла, дворовые раз-

29*

— 452 —

судили, наконецъ, что несовсѣмъ безопасно давать волю страстямъ своимъ. Гибель Филиппа и смерть Лапши вскорѣ примирили съ Катериной самыхъ закоснѣлыхъ враговъ ея.

Маша оставлена была при матери, въ качествѣ ея по-
мощницы. Мужъ маши, столяръ Иванъ, освобожденъ былъ
отъ оброка до полнаго возраста сыновей Катерины. Петю,
котораго часто ласкала Александра Константиновна, оста-
вили при Иванѣ съ цѣлью обучаться столярному ремеслу.
Добрыя начала, посѣянныя въ немъ матерью, были такъ
прочны, что въ душѣ его не осталось слѣда отъ бродя-
чей жизни: онъ вынесъ изъ нея только разсказы, и въ
досужее время стоило появиться гдѣ-нибудь Петѣ, чтобъ
тотчасъ же составилась вокругъ него толпа жадныхъ слу-
шателей. Иногда, работая подлѣ Ивана, или даже въ са-
момъ оживленномъ мѣстѣ разсказа, веселое, миловидное
личико Пети какъ будто омрачалось. Это бывало въ тѣхъ
случаяхъ, когда, перебирая прошедшее, вспоминалъ онъ
маленькаго своего товарища, вожака Мишу: воображеніе
мигомъ переносило его въ отдаленную, глухую, никому
невѣдомую деревушку, въ мрачный, обветшалый сарай;
передъ нимъ, какъ наяву, выступало вдругъ блѣдное,
изнеможенное лицо Миши, который простиралъ впередъ
руки и усиленно тянулся къ восходящему солнцу, какъ
бы предчувствуя, что видить солнце въ послѣдній разъ...
Воображеніе Пети быстро влекло его тогда въ какой-то
незнакомый, пустынный край. Онъ самъ не зналъ, почему
именно представлялся ему этотъ край, когда думалъ онъ
о могилѣ маленькаго товарища; но сколько ни напрягалъ
онъ воображенія, могила Миши нигдѣ не отыскивалась;
густая трава, усѣянная голубыми колокольчиками, засти-
лала всѣ дороги, всѣ пути и, переливаясь изъ края въ
край, какъ волны морскія, убѣгала въ необъятную даль
отдаленнаго, невѣдомаго края...

Петя вообще мальчикъ славный; онъ объщаетъ сдѣ-
латься со временемъ отличнымъ столяромъ и, чтo всего
важнѣе, объщаетъ быть надежной подпорой матери въ
ея преклонныя лѣта. Остальные ребятишки Катерины
процѣвająть попрежнему; съ утра и до вечера въ окрест-
ностяхъ скотнаго двора раздаются веселые голоса ихъ и
лай Волчка, который продолжаетъ быть неизмѣннымъ ихъ
спутникомъ. Присутствіе ребятишекъ на скотномъ дворѣ
дѣлается еще замѣтнѣе, когда, случается, заглянетъ туда

— 453 —

дядя Василій и дастъ каждому изъ нихъ по муравленому
глиняному свистку, изображающему утку.

Привлеченный, вѣроятно, трескотнею этихъ свистковъ,
зашелъ однажды на скотный дворъ слѣпой, оборванный
нищій. Къ великому удивленію Катерины и совершенному
недоумѣнію Ивана, который, страшно улыбаясь, подкиды-
валъ кверху трехмѣсячную дочь свою, Петя радостно крик-
нулъ и побѣжалъ навстрѣчу нищему. Дѣло тотчасъ же
объяснилось: нищій былъ не кто другой, какъ Фуфаевъ.
Александра Константиновна, проходившая мимо и знав-
шая Фуфаева изъ разсказовъ Пети, предложила слѣпому
уголѣ въ Марьинскомъ и вѣрный кусокъ хлѣба. Но Фу-
фаевъ напрямикъ отказался.

— Мое дѣло такое, барыня, добрая христіанская душа
твоя! сказалъ Фуфаевъ, весело отдувая свои щеки. —Мое
дѣло такое: подъ окошечкомъ выпрошу, подъ другимъ
съѣмъ, подъ третьимъ высплюсь... Корочка-то сѣра, да
волюшка-то своя—вотъ что!

Онъ часто, однакожъ, заходитъ въ Марьинское и всякій
разъ уходитъ съ такою полною сумою, что считаетъ не-
премѣннымъ долгомъ зайти въ ближайшій кабакъ, чтобъ
оставить тамъ половину.

Бѣлицыны проводятъ теперь ежегодно мѣсяцевъ восемь
въ Марьинскомъ. Александра Константиновна продолжаетъ до сихъ поръ быть вѣрною благороднымъ своимъ убѣжденіямъ. Она занимается дѣлами, хозяйствомъ и судьбою ввѣренныхъ ей крестьянъ съ прежнею настойчивостью, съ прежнею твердостью. Она такъ умно распоряжается, что Сергѣй Васильевичъ не видитъ уже надобности подсоблять ей: онъ даетъ только совѣты, много гуляетъ, многоѣстъ, читаетъ романы и газеты (его сильно занимаетъ судьба африканскихъ племенъ и распоряженія англичанъ въ Индіи), дѣлаетъ болѣе или менѣе замысловатые проекты, обдумываетъ сложные политико-экономические вопросы и кушанья къ обѣду, и не пропускаетъ ни одного мужика, чтобъ ласково не поговорить съ нимъ.

Благодаря усиленному труду Александры Константи-
новны, дѣла Бѣлицыныхъ замѣтно улучшаются. Сергѣй
Васильевичъ находится постоянно въ отличномъ распо-
ложеніи духа. Возвращаясь въ Петербургъ на зиму и
являясь въ своемъ обществѣ, Александра Константиновна
снова дѣлается одною изъ самыхъ милыхъ, образованныхъ

— 454 —

женщинъ большого свѣта; она точно никогда даже и не
живала въ деревнѣ.

Сергѣй Васильевичъ, наоборотъ, возвращаясь въ Пе-
тербургъ, превращается вдругъ въ самаго закоренѣлаго
помѣщика, который никогда какъ будто не покидалъ де-
ревни. Онъ ни о чемъ больше не говоритъ, какъ о по-
сѣвахъ, поляхъ, постройкахъ и разныхъ хозяйственныхъ
улучшеніяхъ. Стойтъ только коснуться объ обязанностяхъ
помѣщика, Сергѣй Васильевичъ разгорячается мгновенно.
Такъ какъ мысли его по этому предмету совершенно схо-
дятся съ мыслями жены, и такъ какъ Сергѣй Василье-
вичъ не надѣленъ большимъ краснорѣчіемъ, то онъ съ
жаромъ и уведеніемъ повторяетъ почти отъ слова до
слова монологъ, произнесенный когда-то женою и кото-
рый онъ на досугѣ изучилъ въ совершенствѣ. Въ обществѣ
своемъ слыветъ онъ замѣчательнымъ агрономомъ, примѣр-
нымъ хозяиномъ и образцовымъ помѣщикомъ. Мнѣніе это
доставляетъ неизъяснимое удовольствіе Сергѣю Василье-
вичу, но, повидимому, оно еще больше радуетъ Александру
Константиновну, которая ласково слѣдитъ глазами за му-
жемъ и всегда весело ему улыбается. Она рѣдко вмѣши-
вается въ разговоръ и никогда слова не произносить о
хозяйствѣ. Изъ этого свѣтъ заключаетъ, что Бѣлицына
очень milая, добрая, но обыкновенная свѣтская женщина,
которая йздитъ въ деревню для того только, чтобъ уго-
ждать агроному-мужу.

Мнѣніе свѣта всегда вѣрно, и мы поступили бы весьма
неловко, если бъ не воспользовались случаемъ выразить
наше глубокое уваженіе къ мѣткости его приговоровъ.

КОНЕЦ Ъ.

ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНИЙ
А. Н. МАЙКОВА.

Шестое издание, вновь пересмотршшное и дополненное авторомъ, Въ
трехъ томахъ, съ автографомъ и портретомъ А. Н. Майкова,
 graphiruovannymu na stali F. A. Ibrokgauzomъ.

Шестое издание представляетъ собою самое полное собрание сочиненій А. Н. Майкова. Въ это шестое издание вошли всѣ произведения автора, — какъ въ стихахъ, такъ и въ прозѣ, — прежняго 5 издания 1888 г.; затѣмъ — всѣ позднѣйшія произведения автора, печатавшіяся съ 1888 г. до 1893 г. включительно, и, кромѣ того, стихотворенія, еще нигдѣ не напечатанныя.

Шестое издание состоитъ изъ 3 большихъ томовъ, 1672 стр., и отпечатано на лучшей бумагѣ красивымъ, четкимъ шрифтомъ.

Ученымъ Комитетомъ Министерства Народнаго Просвѣщенія 6-е издание „Полнаго собрания сочиненій“ А. Н. Майкова рекомендовано для фундаментальныхъ и ученическихъ библиотекъ среднихъ учебныхъ заведеній, а также для выдачи, при выпускахъ, въ награду ученикамъ мужскихъ среднихъ учебныхъ заведеній, оканчивавшимъ въ оныхъ курсъ.

Цѣна за всѣ три тома 3 руб., съ пересылкою 3 р. 60 к. Въ трехъ роскошныхъ коленкоровыхъ переплетахъ 4 р. 50 к., съ пересылкою 5 р. 50 к.

ИСТОРИЧЕСКИЕ РАЗСКАЗЫ И ПОВѣСТИ

П. Н. ПОЛЕВОГО,

Украшенные мпожествомъ оригинальн. рисунковъ и виньетокъ художника

К. В. ЛЕБЕДЕВА.

Авторомъ книги, П. Н. ПОЛЕВЫМЪ, глубокимъ знатокомъ нашего историческаго прошлаго, въ этой кипѣ собраны лучшіе изъ его историческихъ разсказовъ и повѣстей, въ которыхъ каждая страница проникнута ласнымъ пониманіемъ характеровъ и типовъ древней Руси и вноśь искреннимъ желаніемъ возвелчить имена тѣхъ дѣятелей, которые являлись горячими защитниками православія и русской народности.

Рисунки художника К. В. ЛЕБЕДЕВА, нашего извѣстнаго иллюстратора и страстнаго поклонника русской художественной старины, представляютъ собою 24 эстампа на мѣди и множество мелкихъ, въ высшей степени характерныхъ виньетокъ въ текстѣ, живописующихъ домашній бытъ, правы, обычан и сетейную жизнь нашихъ предковъ. Всѣ эти эстампы и виньетки воспроизведены съ величайшимъ мастерствомъ совершеннѣйшими изъ современныхъ способовъ передачи художественного рисунка.

Цѣна этой книги, несмотря на значительный объемъ (болѣе 450 стр. большого 80) и роскошь издания, назначена нами весьма умѣренная: 5 руб., съ пересылкой 5 руб. 80 коп.; въ красивомъ переплетѣ 6 р., съ перес. 7 р.

Утвержденнымъ Г. Товарищемъ Министра определеніемъ Ученаго Комитета Министерства Народнаго Просвѣщенія постановлено книгу „ИСТОРИЧЕСКИЕ РАЗСКАЗЫ И ПОВѣСТИ“ П. Н. ПОЛЕВОГО рекомендовать для фундаментальныхъ и ученическихъ библиотекъ (старшаго возраста) среднихъ учебныхъ заведеній, мужскихъ и женскихъ, о чемъ и напечатано въ журналѣ Министерства Народнаго Просвѣщенія.

Мал. Зорка Маркса, д. 22

ВЪ КОНТОРЪ ИЗДАНІЙ А. Ф. МАРКСА

поступили въ продажу слѣдующія изданія:

СОЧИНЕНИЯ

А. ФЕТА.

Оригинальныя:

Вечерніе огни. Собраніе нездапныхъ стихотвореній (224+IV стр.). Цѣна 2 р., съ перес. 2 р. 25 к.

Вечерніе огни. Выпускъ третій незданныхъ стихотвореній (69+ІІ стр.). Цѣна 1 р., съ перес. 1 р. 20 к.

Вечерніе огни. Выпускъ четвертый незданныхъ стихотвореній (70+ІІ стр.). Цѣна 1 р., съ перес. 1 руб. 20 коп.

Мои воспоминанія. 1848-1889. Части I (VI+452 стр.) и II (402 стр.). Цѣна за обѣ части 4 р., съ перес. 4 р. 60 к.

Ранніе годы моей жизни. (548+VI стр.). Цѣна 2 р. 50 к., съ перес. 3 р.

Переводныя:

Фаусть. Трагедія Гете. Часть I (318 стр.). Цѣна 1 р., съ перес. 1 р. 15 к. Часть II (LXI+437+CVIII стр.). Цѣна 2 р., съ перес. 2 р. 25 к.

Фаусть. Трагедія Гете, въ двухъ частяхъ. Роскошное изданіе со множествомъ зестамповъ на мѣди и граворѣ на деревѣ по рисункамъ Энгельберта Зейбертца, исполненныхъ зпаменитыми граверами Адріаномъ Шлейхомъ, Альгейеромъ, Зигле и др. Цѣна въ роскошномъ шагреневомъ переплетѣ съ золотымъ обрѣзомъ и въ футлярѣ 40 руб., за пересылку слѣдуетъ прилагать за 33 рубта.

Энешда Вергилія. Части I (XXVIII+201 стр.) и II (196 стр.). Со введеніемъ, объясненіеми и про- вдѣркою текста Д. И. Нагуевскаго, ордин. проф. Имп. казанск. унв. Цѣна каждой части 1 р. 50 к., съ перес. 1 р. 70 к.

Публія Овидія Назона XV книгъ превращеній. (XXIV+793 стр.). Цѣна 3 р., съ перес. 3 р. 50 к. Скорби Овидія (Tristia). (146 стр.). Ц. 1 р., съ перес. 1 р. 20 к.

К. Горація Флаккъ. (XVIII+483 стр.). Цѣна 3 р., съ перес. 3 р. 50 к.

Стихотворенія Катулла (XXI+140+IV стр.). Цѣна 1 р. 50 к., съ перес. 1 р. 70 к.

Элегіи Тибулла. (ІХ+90+ІІ стр.). Цѣна 1 р., съ перес. 1 р. 20 к.

М. В. Марціана эпиграммы. Части I и II (XXIII+933 стр.). Цѣна за обѣ части 4 р., съ перес. 5 р.

Тита Макція Плавта. Горшокъ. (Aulularia). (VII+76 стр.). Цѣна 1 р., съ перес. 1 руб. 20 коп.

Элегіи Секста Проперція. (178 стр.) Цѣна 1 р. 50 к., съ перес. 1 р. 70 к.

Сатиры Персія. (45 стр.). Цѣна 1 р., съ перес. 1 р. 15 к.

Артуръ Шопенгаузръ. Міръ, какъ воля и представленіе. (ІХ+504 стр.). Цѣна 3 р., съ перес. 3 р. 50 к.

Артуръ Шопенгаузръ. 1) О четвертомъ корѣ закона достаточнаго основанія и 2) О волѣ въ природѣ. (ІХ+138 стр.). Цѣна 2 р. 50 к., съ перес. 2 р. 80 к.

ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СТИХОТВОРЕНІЙ
Я. П. ПОЛОНСКАГО.

Новое изданіе въ пяти томахъ,

вновь пересмотрѣнное и очень значительно дополненное, съ приложеніемъ двухъ портретовъ Я. П. Полонскаго (въ юношескомъ возрастѣ и по послѣднему снимку), гравированныхъ на стали Ф. А. Брокгаузомъ въ Лейпцигѣ.

Собраніе стихотвореній Я. П. Полонскаго, вошедшее въ составъ полнаго собрания его сочиненій, изданія 1885-86 гг., совершенно распродано и, составляя библіографическую рѣдкость, продавалось въ послѣдніе годы по 20 руб. и дороже.

Кромѣ стихотвореній прежняго изданія въ трехъ томахъ, въ настоящее новое изданіе вошли всѣ стихотворенія Я. П. Полонскаго за послѣднія десять лѣтъ. Вслѣдствіе этого, новое издаліе возросло до пяти объемистыхъ томовъ и представляетъ собою первое по полнотѣ собраніе стихотвореній Я. П. Полонскаго, заключающее въ себѣ всѣ поэтическія произведенія маститаго поэта до послѣдняго времени.

Новое изданіе отпечатано па превосходной бумагѣ красивымъ, четкимъ шриф-томъ.

Цѣна всѣмъ 5-ти томамъ 6 руб., съ перес. 7 р. 50 к.; въ 5-ти роскошныхъ коленкоровыхъ переплетахъ 8 р. 50 к., съ перес. 10 р. 50 к.

Съ требованіями обращаться въ контору изданій А. Ф. МАРКСА,
СПб., Малая Молдова, ул. 25