ВЪ ДУРНОМЪ ОБЩЕСТВѣ.

(Изъ дѣтскихъ воспоминаній моего пріятеля.)

I.

Развалины.

... Моя мать умерла, когда мнѣ было шесть лѣтъ. Отецъ, весь отдавшись своему горю, какъ будто совсеммь забылъ о моемъ существованіи. Порой онъ ласкалъ мою маленькую сестру и по-своему заботился о ней, потому что въ ней были черты матери. Я же росъ какъ дикое деревцо въ полѣ; никто не окружалъ меня особенною заботливостью, но никто и не стѣснялъ моей свободы.

Мѣстечко, гдѣ мы жили, называлось Княжье-Вѣно или, проще, Княжъ-Городокъ. Оно принадлежало одному захудалому, но гордому польскому роду, и представляло всѣ типическія черты любаго изъ мелкихъ городовъ Югозападнаго края, гдѣ, среди тихо струящейся жизни тяжелаго труда и мелко-суетливаго еврейскаго гешефта, доживаютъ свои печальные дни жалкіе останки гордаго панскаго величія.

Если вы подъѣзжаете къ мѣстечку съ востока, вамъ

1*

— 4 —

прежде всего бросается въ глаза тюрьма, лучшее архитектурное украшеніе города. Самый городокъ раскинулся внизу надъ сонными, заплѣсневѣвшими прудами, и къ нему приходится спускаться по отлогому шоссе, загороженному традиціонною „заставой“. Сонный инвалидъ, порыжѣлая на солнцѣ фигура, олицетвореніе безмятежной дремоты, лѣниво подымаетъ шлагбаумъ, и—вы въ городѣ, хотя, быть можетъ, не замѣчаете этого сразу. Сѣрые заборы, пустыри съ кучами всякаго хлама понемногу перемежаются съ подслѣдоватыми, ушедшими въ землю „хатками“. Далѣе широкая площадь зіяетъ въ разныхъ мѣстахъ темными воротами еврейскихъ „зажихъ домовъ“; казенныя учрежденія наводятъ уныніе своими бѣлыми стѣнами и казарменно-ровными линіями. Деревянный мостъ, перекинутый черезъ узкую рѣчушку, кряхтитъ, вздрагивая подъ колесами, и шатается, точно дряхлый старикъ. За мостомъ потянулась еврейская улица съ магазинами, лавками, лавчонками, столами евреевъ-мѣнялъ, сидящихъ подъ зонтами на тротуарахъ, и съ навѣсами калачницъ. Вонь, грязь, кучи ребятъ, ползающихъ въ уличной пыли. Но вотъ, еще минута, и вы уже за городомъ. Тихо шепнутся березы надъ могилами кладбища, да вѣтеръ волнуетъ хлѣба на нивахъ и звенитъ унылою, безконечною пѣсней въ проволокахъ придорожнаго телеграфа.

Рѣчка, черезъ которую перекинутъ упомянутый мостъ, вытекала изъ пруда и впадала въ другой. Такимъ образомъ, съ сѣвера и юга городокъ ограждался широкими водяными гладями и топями. Пруды годъ отъ году ме-

— 5 —

ли, заростали зеленью, и высокие густые камыши волновались, какъ море, на громадныхъ болотахъ. Посрединѣ одного изъ прудовъ находился островъ. На островѣ— старый, полуразрушенный замокъ.

Я помню, съ какимъ страхомъ я смотрѣлъ всегда на это величавое дряхлое зданіе. О немъ ходили преданія и разсказы одинъ другаго страшнѣе. Говорили, что островъ насыпанъ искусственно руками плѣнныхъ турокъ. „На костяхъ человѣческихъ стоитъ старое замчище“,— передавали старожилы, и мое дѣтское испутанное воображеніе рисовало подъ землей тысячи турецкихъ скелетовъ, поддерживающихъ костлявыми руками островъ съ его высокими пирамидальными тополями и старымъ замкомъ. Отъ этого, понятно, замокъ казался еще страшнѣе, и даже въ ясные дни, когда, бывало, ободренные свѣтомъ и громкими голосами птицъ, мы подходили къ нему поближе, онъ нерѣдко наводилъ на насъ припадки паническаго ужаса,— такъ страшно глядѣли на насъ черныя впадины давно выбитыхъ оконъ; въ пустыхъ залахъ ходилъ таинственный шорохъ: камешки и штукатурка, отрываясь, падали внизъ, будя гулкое эхо, и мы бѣжали безъ оглядки, а за нами долго еще стояли стукъ, и тотъ, и гоготанье.

А въ бурныя осеннія ночи, когда гиганты-тополи качались и гудѣли отъ налетавшаго изъ-за прудовъ вѣтра, ужасъ разливался отъ стараго замка и царилъ надъ всѣмъ городомъ. „Ой вей-миръ!“— пугливо произносили евреи; богообязненные старыя мѣщанки крестились, и даже нашъ ближайшій сосѣдъ, кузнецъ, отрицавшій са-

— 6 —

мое существованіе б'єсовской силы, выходя въ эти часы
на свой дворикъ, творилъ крестное знаменіе и шепталъ
про себя молитву объ упокоеніи усопшихъ.

Старый, сѣдобородый Янушъ, за неимѣніемъ квартиры
пріютившійся въ одномъ изъ подваловъ замка, разска-
зывалъ намъ неоднократно, что въ такія ночи онъ яв-
ственно слыхалъ, какъ изъ-подъ земли неслись крики.
Турки начинали возиться подъ островомъ, стучали ко-
стями и громко укоряли пановъ въ жестокости. Тогда
въ залахъ стараго замка и вокругъ него на островѣ бря-
цало оружіе, и паны громкими криками сзывали гайду-
ковъ. Янушъ слышалъ совершенно явственно, подъ ревъ
изавываніе бури, топотъ коней, звяканье сабель, слова
команды. Однажды онъ слышалъ даже, какъ покойный
прадѣдъ нынѣшнихъ графовъ, прославленный на вѣчные
вѣки своими кровавыми подвигами, выѣхалъ, стуча ко-
пытами своего аргамака, на середину острова и неис-
тово ругался: „Молчите тамъ, лайдаки, пся вяра“!

Потомки этого графа давно уже оставили жилище
предковъ. Бѣльшая часть дукатовъ и всякихъ сокровищъ,
отъ которыхъ прежде ломились сундуки графовъ, пере-
шла за мостъ, въ еврейскія лачуги, и послѣдніе пред-
ставители славнаго рода выстроили себѣ прозаическое
бѣлое зданіе на горѣ, подальше отъ города. Тамъ про-
текало ихъ скучное, но все же торжественное существо-
ваніе въ презрительно величавомъ уединеніи. Изрѣдка
только старый графъ, такая же мрачная развалина, какъ
и зàмокъ на островѣ, появлялся въ городѣ на своей
старой англійской клячѣ. Рядомъ съ нимъ, въ черной

— 7 —

амазонкѣ, величавая и сухая, проѣзжала по городскимъ улицамъ его дочь, а сзади почтительно слѣдовалъ шталмейстеръ. Величественной графинѣ суждено было всегда остаться дѣвой. Равные ей по происхожденію женихи, въ погонѣ за деньгами купеческихъ дочекъ за границей, малодушно разсѣялись по свѣту, оставивъ родовые замки или продавъ ихъ на сломъ жидамъ, а въ городишкѣ, разстилавшемся у подножія ея дворца, не было юноши, который бы осмѣлился поднять свои взоры на красавицу-графиню. Завидѣвъ этихъ трехъ всадниковъ, мы, малые ребята, какъ стая птицъ, снимались съ мягкой уличной пыли и, быстро разсѣявшись по дворамъ, испуганно-любопытными глазами слѣдили за мрачными владѣльцами страшнаго замка.

Въ западной сторонѣ, на горѣ, среди истлѣвшихъ крестовъ и провалившихся могилъ, стояла давно заброшенная уніатская часовня. Это была родная дочь разстилавшагося въ долинѣ собственно-обывательскаго города. Нѣкогда въ ней собирались, по звону колокола, горожане въ чистыхъ, хотя и не роскошныхъ „кунтушахъ“, съ палками въ рукахъ, вмѣсто сабель, которыми гремѣла мелкая „шляхта“, тоже являвшаяся на зовъ звонкаго уніатскаго колокола изъ окрестныхъ деревень и хуторовъ.

Отсюда былъ видѣнъ островъ и его темные громадные тополи, но замокъ сердито и презрительно закрывался отъ часовни густою зеленью, и только въ тѣ минуты, когда юго-западный вѣтеръ врывался изъ-за качашей и налеталъ на островъ, тополи гулко качались и

- 8 -

изъ-за нихъ проблескивали окна, и зámокъ, казалось,
кидалъ на часовню угрюмые взгляды. Теперь и онъ, и
она были трупы. У него глаза потухли и въ нихъ не
сверкали отблески вечерняго солнца; у нея кое-гдѣ
провалилась крыша, стѣны осыпались, и вмѣсто гулкаго,
съ высокимъ тономъ, мѣднаго колокола, совы заводили
въ ней по ночамъ свои злорѣщія пѣсни.

Но старая, историческая рознь, раздѣлявшая нѣког-
да гордый панскій зámокъ и мѣщанскую уніатскую ча-
совню, продолжалась и послѣ ихъ смерти: ее поддер-
живали копошившіеся въ этихъ дряхлыхъ трупахъ чер-
ви, занимавшіе уздѣлѣвшіе углы, подземелья, подвалы.
Этими могильными червями умершихъ зданій были люди.

Было время, когда старый зámокъ служилъ даровымъ
убѣжищемъ всякому обѣдняку безъ малѣйшихъ ограни-
ченій. Все, что не находило себѣ мѣста въ городѣ, вся-
кое выскочившее изъ колеи существованіе, потерявшее,
по той или другой причинѣ, возможность платить хотя
бы и жалкіе гроши за кровъ и уголъ на ночь и въ не-
погоду,— все это тянулось на островъ и тамъ, среди
мрачныхъ, грозившихъ паденіемъ развалинъ, преклоняло
свои побѣдныя головушки, платя за гостепріимство лишь
рискомъ быть погребенными подъ грудами стараго му-
сора. „Живетъ въ зámкѣ“, — эта фраза стала формулой
для выраженія крайней степени нищеты и гражданскаго
паденія. Старый зámокъ радушно принималъ и покрывалъ
и перекатную голь, и временно обнищавшаго писца, и си-
ротливыхъ старушекъ, и безродныхъ бродягъ. Всѣ эти
существа терзали внутренности дряхлаго зданія, обламы-

— 9 —

вая потолки и полы, топили печи, что-то варили, чёмъ то питались, — вообще, отправляли неизвестнымъ образомъ свои жизненные функции.

Однако, настали дни, когда среди этого общества, ютившагося подъ кровомъ сѣдыхъ руинъ, возникло раздѣленіе, пошли раздоры. Тогда старый Янушъ, бывшій нѣкогда однимъ изъ мелкихъ графскихъ „оффиціалистовъ“, выхлопоталъ себѣ нѣчто вродѣ владѣтельной хартіи и узурпировалъ бразды правленія. Онъ приступилъ къ преобразованіямъ, и нѣсколько дней на островѣ стоялъ такой шумъ, раздавались такіе вопли, что по временамъ казалось, ужъ не турки ли вырвались изъ подземныхъ темницъ, чтобъ отомстить утѣснителямъ-панамъ. Это Янушъ сортировалъ населеніе развалинъ, отдѣляя овецъ отъ козлищъ. Овцы, оставшіяся попрежнему въ замкѣ, помогали Янушу изгонять несчастныхъ козлищъ, которые упирались, выказывая отчаянное, но безполезное сопротивленіе. Когда, наконецъ, при молчаливомъ, но, тѣмъ не менѣе, довольно существенномъ содѣйствіи будочника, порядокъ вновь водворился на островѣ, то оказалось, что переворотъ имѣлъ рѣшительно аристократический характеръ. Янушъ оставилъ въ замкѣ только „добрыхъ христіанъ“, т.-е. католиковъ, и, притомъ, преимущественно бывшихъ слугъ или потомковъ слугъ графскаго рода. Это были все какіе-то старики въ потертыхъ сюртукахъ и „чамаркахъ“, съ грамадными синими носами и суковатыми палками; старухи, крикливые и безобразныя, но сохранившія на послѣднихъ ступеняхъ обнищанія свои капоры и салопы.

— 10 —

Всѣ они составили однородный, тѣсно сплоченный аристократический кружокъ, взявшій какъ бы монополію знаннаго нищенства. Въ будни эти старики и старухи ходили, съ молитвой на устахъ, по домамъ болѣе зажиточныхъ горожанъ и средняго мѣщанства, разнося сплетни, жалуясь на судьбу, проливая слезы и кланча, а по воскресеньямъ они же составляли почетнѣйшихъ лицъ изъ той публики, что длинными рядами выстраивалась около костеловъ и величественно принимала попадчки во имя „пана Іисуса“ и „панны Богоматери“.

Привлеченные шумомъ и криками, которые во время этой революціи неслись съ острова, я и нѣсколько моихъ товарищей пробрались туда и, спрятавшись за толстыми стволами тополей, наблюдали, какъ Янушъ, во глыбѣй дѣлой арміи красноносыхъ старцевъ и безобразныхъ мегеръ, гналъ изъ замка послѣднихъ, подлежавшихъ изгнанію, жильцовъ. Наступалъ вечеръ. Туча, нависшая надъ высокими вершинами тополей, уже сыпала дождикомъ. Какія-то несчастныя темныя личности, запахиваясь изорванными до-нельзя лохмотьями, испуганныя, жалкія и сконфуженные, совались по острову, точно кроты, выгнанные изъ норъ мальчишками, стараясь вновь незамѣтно шмыгнуть въ какое-нибудь изъ отверстій замка. Но Янушъ и мегеры съ крикомъ и ругательствами гоняли ихъ отовсюду, угрожая кочергами и палками, а въ сторонѣ стоялъ молчаливый будочникъ, тоже съ увѣсистою дубиной въ рукахъ и сохранявшій вооруженный нейтралитетъ, очевидно, дружественный торжествующей партіи. И несчастныя темныя личности

— 11 —

поневолѣ, понурясь, скрывались за мостомъ, навсегда оставляя островъ, и одна за другой тонули въ слякотномъ сумракѣ быстро спускавшагося вечера.

Съ этого памятнаго вечера и Янушъ, и старый зàмокъ, отъ котораго прежде вѣяло на меня какимъ-то смутнымъ величіемъ, потеряли въ моихъ глазахъ всю свою привлекательность. Бывало, я любилъ приходить на островъ и хотя издали любоваться его сѣрыми стѣнами и замшоною старою крышей. Когда на зарѣ изъ него выползали разнообразныя фигуры, зѣвавшія, кашлявшія и крестившіяся на солнце, я и на нихъ смотрѣлъ съ какимъ-то уваженіемъ, какъ на существа, обленныя тою же тапнѣренностью, которою былъ окутанъ весь зàмокъ. Они спятъ тамъ ночью, они слышатъ все, что тамъ происходитъ, когда въ огромныя залы сквозь выбитыя окна заглядываетъ луна или когда въ бурю въ нихъ врывается вѣтеръ. Я любилъ слушать, когда, бывало, Янушъ, усѣвшись подъ тополями, съ болтливостью 70-ти лѣтняго старика начиналъ разсказывать о славномъ прошломъ умершаго зданія. Передъ дѣтскимъ воображеніемъ вставали, оживая, образы прошедшаго и въ душу вѣяло величавою грустью и смутнымъ сочувствіемъ къ тому, чѣмъ жили пѣгогда понурыя стѣны, и романтическія тѣни чужой старины проѣгали въ юной душѣ, какъ пробѣгаютъ въ вѣтреный день легкія тѣни облаковъ по свѣтлой зелени чистаго поля.

Но съ того вечера и зàмокъ, и его бардъ явились передо мной въ новомъ свѣтѣ. Встрѣтивъ меня на дру-

— 12 —

гой день вблизи острова, Янушъ сталъ зазывать меня
къ себѣ, увѣряя съ довольнымъ видомъ, что теперь
„сынъ такихъ почтенныхъ родителей“ смѣло можетъ
посѣтить зàмокъ, такъ какъ найдетъ въ немъ:ѣннѣ
порядочное общество. Онъ даже привелъ меня за руку
къ самому зàмку, но тутъ я со слезами вырвалъ у него
свою руку и пустился бѣжать. Зàмокъ сталъ мнѣ отвра-
тителенъ. Окна въ верхнемъ этажѣ были заколочены, а
низъ находился во владѣніи капоровъ и салоповъ. Ста-
рухи выползали оттуда въ такомъ непривлекательномъ
видѣ, льстили мнѣ такъ приторно, ругались между со-
бой такъ громко, что я искренно удивлялся, какъ это
строгій покойникъ, усмирявшій турокъ въ бурныя ночи,
могъ терпѣть этихъ старухъ въ своемъ сосѣдствѣ. Но,
главное, я не могъ забыть холодной жестокости, съ ко-
торою торжествующіе жильцы зàмка гнали своихъ не-
счастныхъ сожителей, а при воспоминаніи о темныхъ
личностяхъ, оставшихся безъ крова, у меня сжималось
сердце.

Какъ бы то ни было, на примѣрѣ стараго зàмка я
узналъ впервые истину, что отъ великаго до смѣшнаго
одинъ только шагъ. Великое въ зàмкѣ поросло плю-
щомъ и павиликой, а смѣшное казалось мнѣ отврати-
тельнымъ, слишкомъ рѣзало дѣтскую воспріимчивость,
такъ какъ иронія этихъ контрастовъ была мнѣ еще
недоступна.

— 13 —

## II.
### Проблематическія натуры.

Нѣсколько ночей послѣ описаннаго переворота на островѣ городъ провелъ очень безпокойно: лаяли собаки, скрипѣли двери домовъ, и обыватели, то и дѣло выходя на улицу, стучали палками по заборамъ, давая кому-то знать, что они бодрствуютъ. Городъ зналъ, что по его улицамъ въ ненастной тьмѣ дождливой ночи бродятъ люди, которымъ голодно и холодно, которые дрожать и мокнутъ; понимая, что въ сердцахъ этихъ людей способны зародиться въ отоненіи къ нему лишь жестокія чувства, городъ насторожился и на встрѣчу этимъ чувствамъ высылалъ лишь угрозу. А ночь, какъ нарочно, спускалась на землю среди холоднаго ливня и уходила, оставляя надъ землею низко бѣгущія тучи. И вѣтеръ бушевалъ среди ненастья, качая верхушки деревьевъ, стуча ставнями и напѣвая мнѣ въ моей постели о десяткахъ людей, лишенныхъ тепла и крова.

Но вотъ весна окончательно восторжествовала надъ послѣдними порывами зимы, солнце высушило землю и, вмѣстѣ съ тѣмъ, бездомные скитальцы куда-то схлынули. Собачій лай по ночамъ угомонился, обыватели перестали стучать по заборамъ, и жизнь города, сонная и однообразная, пошла своею колеей. Горячее іюньское солнце, выкатываясь на небо, жгло пыльныя улицы, загоняя подъ навѣсы юркихъ сыновъ Израція, торговавшихъ въ городскихъ лавкахъ; „факторы“ лѣниво валялись на

— 14 —

солнопекѣ, зорко выглядывая проѣзжающихъ и „ге-
шефты“; скрипъ чиновничьихъ перьевъ слышался въ
открытыя окна присутственныхъ мѣстъ; по утрамъ го-
родскія дамы сновали съ корзинками по базару, а подъ
вечеръ важно выступали подъ руку съ своими благо-
вѣрными, подымая уличную пыль пышными шлейфами.
Старики и старухи изъ замка чинно ходили по домамъ
своихъ покровителей, не нарушая общей гармоніи. Обы-
ватель охотно призналъ ихъ право на существова-
ніе, находя совершенно основательнымъ, чтобы кто-
нибудь получалъ милостыню по субботамъ; а обита-
тели стараго замка получали ее вполнѣ респекта-
бельно.

Только несчастные изгнанники не нашли и теперь
въ городѣ своей колеи. Правда, они не слонялись по
улицамъ ночью; говорили, что они нашли пріютъ гдѣ-
то на горѣ, около уніатской часовни, но какъ они ухи-
трились пристроиться тамъ, никто не могъ сказать въ
точности. Всѣ видѣли только, что съ той стороны, съ
горъ и овраговъ, окружавшихъ часовню, спускались въ
городъ по утрамъ самыя невѣроятныя и подозритель-
ныя фигуры, которые въ сумерки удалялись въ томъ же
направленіи. Своимъ появліемъ онѣ возмущали тихое
и дремливое теченіе городской жизни, выдѣлясь на сѣ-
ренькомъ фонѣ мрачными пятнами. Обыватели косились
на нихъ съ враждебною тревогой; онѣ, въ свою очередь,
окидывали обывательское существованіе безпокойно-внима-
тельными взглядами, отъ которыхъ многимъ становилось
жутко. Эти фигуры нисколько не походили на аристокра-

— 15 —

тическихъ нищихъ изъ зàмка, — городъ ихъ не пригна-
валъ, да онъ и не просили признанія; ихъ отношенія
къ городу имѣли чисто-боевой характеръ: онъ предпо-
читали ругать обывателя, чѣмъ льстить ему, брать са-
мимъ, чѣмъ выпрашивать. Онъ или жестоко страдали
отъ преслѣдованій, если были слабы, или заставляли
страдать обывателей, если обладали нужною для этого
силой. Притомъ, какъ это случается нерѣдко, среди
этой оборванной и темной толпы несчастливцевъ встрѣ-
чались лица, которые по уму и талантамъ могли бы
сдѣлать честь избраннѣйшему обществу зàмка, но не
ужились въ пемъ и предпочли демократическое общество
уніатской часовни. Нѣкоторыя изъ этихъ фигуръ были
отмѣчены чертами глубокаго трагизма.

До сихъ поръ я помню очень живо, какъ весело гро-
хотала улица, когда по ней проходила согнутая, унылая
фигура стараго „профессора“. Это было тихое, угнетен-
ное идіотизмомъ существо, въ старой фризовой шинели,
въ шапкѣ съ огромнымъ козырькомъ и почернѣвшею ко-
кардой. Ученое званіе, какъ кажется, было присвоено
ему вслѣдствіе смутнаго преданія, будто гдѣ-то и когда-
то онъ былъ гувернеромъ. Трудно себѣ представить су-
щество болѣе безобидное и смирное. Обыкновенно онъ
тихо бродилъ по улицамъ, повидимому, безъ всякой опре-
дѣленной цѣли, съ тусклымъ взглядомъ в понуренною
головой. Досужіе обыватели знали за пимъ два качества,
которыми пользовались въ видахъ жестокаго развлеченія.
„Профессоръ“ вѣчно бормоталъ что-то про себя, но ни
одинъ человѣкъ не могъ разобрать въ этихъ рѣчахъ ни

— 16 —

слова. Онъ лились точно журчаніе мутнаго ручейка, и
при этомъ тусклые глаза глядѣли на слушателя, какъ
бы стараясь вложить въ его душу неуловимый смыслъ
длинной рѣчи. Его можно было завести, какъ машину:
для этого любому изъ долговязыхъ „факторовъ“, дремав-
шихъ на улицахъ, стоило подозвать къ себѣ старика и
предложить какой-либо вопросъ. Профессоръ покачивалъ
головой, вдумчиво вперивъ въ слушателя свои выцвѣт-
шіе глаза, и начиналъ бормотать что-то до безконечно-
сти грустное. При этомъ слушатель могъ спокойно уйти
или хотя бы заснуть, и все же, проснувшись, онъ уви-
дѣлъ бы падъ собой печальную, темную фигуру. Все
такъ же тихо бормочущую непонятныя рѣчи. Но, само
по себѣ, это обстоятельство не составляло еще ничего
особенно интереснаго. Главный эффектъ уличныхъ вер-
зилъ былъ основанъ на другой чертѣ профессорскаго
характера: несчастный не могъ равнодушно слышать
упоминанія о рѣжущихъ и колующихъ орудіяхъ. Поэто-
му, обыкновенно. въ самый разгаръ непонятной элок-
венціи слушатель, вдругъ поднявшись съ земли, вскри-
кивалъ рѣзкимъ голосомъ: „Ножи, ножницы, иголки,
булавки!“ Тогда бѣдный старикъ, такъ внезапно пробуж-
денный отъ своихъ мечтаній, взмахивалъ руками, точно
подстрѣленная птица, испуганно озирался и хватался
за грудь. О, сколько страданій остаются непонятными
долговязымъ факторамъ лишь потому, что страдающій
не можетъ внушить представленія о нихъ посредствомъ
здороваго удара кулакомъ! А бѣдняга-профессоръ только
озирался съ глубокою тоской, и невыразимая мука слыша-

— 17 —

лась въ его голосѣ, когда, обращая къ мучителю свои
тусклые глаза, онъ говорилъ, судорожно царапая паль-
цами по груди:

— За сердце... за сердце крючкомъ!... за самое сердце!...

Вѣроятно, онъ хотѣлъ сказать, что этими криками у
него истерзано сердце, но, повидимому, это-то именно
обстоятельство и способно было нѣсколько развлечь до-
сужаго и скучающего обывателя. И бѣдный профессоръ
торопливо удалялся, еще ниже опуская голову, точно
опасаясь удара, а за нимъ гремѣли раскаты довольнаго
смѣха и досужіе обыватели выскакивали на улицу, а въ
воздухѣ, точно удары кнута, хлестали все тѣ же крикп:
„Ножи, ножницы, иголки, булавки!“

Надо отдать справедливость изгнанникамъ изъòn'вамка:
они крѣпко стояли другъ за друга, и если на толпу,
преслѣдовавшую профессора, налеталъ въ это время съ
двумя, тремя оборванцами панъ Туркевичъ или въ осо-
бенности отставной штыкъ-юнкеръ Заусайловъ, то мно-
гихъ изъ этой толпы постигала жестокая кара. Штыкъ-
юнкеръ Заусайловъ, обладавшій громаднымъ ростомъ,
сизо-багровымъ носомъ и свирѣпо выкаченными гла-
зами, давно уже объявилъ открытую войну всему жи-
вущему, не признавая ни перемирій, ни нейтралитетовъ.
Всякій разъ послѣ того, какъ онъ натыкался на пре-
слѣдуемаго профессора, долго не смолкали его бранные
крики; онъ носился тогда по улицамъ подобно Тамер-
лану, уничтожая все, попадавшееся на пути грознаго
шествія; такимъ образомъ, онъ практиковалъ еврейскіе
погромы задолго до ихъ возникновенія въ широкихъ раз-

2

— 18 —

мѣрахъ; попадавшихся ему въ плѣнъ евреевъ онъ вся-
чески истязалъ, а надъ еврейскими дамами совершалъ
гнусности, пока, наконецъ, экспедиція браваго штыкъ-
юнкера не кончалась на съѣзжей, куда онъ неизмѣнно
водворялся послѣ жестокихъ схватокъ съ бутарями, при-
чемъ обѣ стороны проявляли немало геройства.

Другую фигуру, доставлявшую обывателямъ развлече-
ніе зрѣлищемъ своего несчастія и паденія, представлялъ
отставной и совершенно спившійся чиновникъ Лавров-
скій. Обыватели помнили еще недавнее время, когда .Лав-
ровскаго величали не иначе, какъ „панъ писарь“, когда
онъ ходилъ въ вицъ-мундирѣ съ мѣдными пуговицами,
повязывая шею восхитительными цвѣтными платочками.
Вѣроятно, это обстоятельство только придавало болѣе
пикантности зрѣлищу его настоящаго положенія. Пере-
воротъ въ жизни пана Лавровскаго совершился быстро:
для этого стоило только пріѣхать въ Княжье-Вѣно бле-
стящему драгунскому офицеру, который прожилъ въ го-
родѣ всего двѣ недѣли, но въ это время успѣлъ побѣ-
дить и увезти съ собою бѣлокурую панну, дочь богатаго
трактирщика. Съ тѣхъ поръ обыватели ничего не слыхали
о красавицѣ Аннѣ, такъ какъ она навсегда исчезла съ ихъ
горизонта. А Лавровскій остался со всѣми своими цвѣт-
ными платочками, но безъ надежды, которая скрашивала
раньше жизнь мелкаго чиновника. Теперь онъ уже давно
не служилъ. Гдѣ-то въ маленькомъ мѣстечкѣ осталась
его семья, для которой онъ былъ нѣкогда надеждой и
опорой; но теперь онъ ни о чемъ не заботился. Вѣ рѣд-
кія трезвыя минуты жизни онъ быстро проходилъ по

— 19 —

улицамъ, потупясь и ни на кого не глядя, какъ бы по-
давляемый стыдомъ собственнаго существованія; ходилъ
онъ оборванный, грязный, обросшій длинными, нечесан-
ными волосами, выдѣлянсь сразу изъ толпы и привлекая
всеобщее вниманіе; но самъ онъ какъ будто не замѣчалъ
никого и ничего не слышалъ. Изрѣдка только онъ ки-
далъ безумные взгляды, въ которыхъ отражалось недо-
умѣніе: чего хотятъ отъ него эти чужіе и незнакомые ему
люди? Что онъ имъ сдѣлалъ и почему они такъ упорно
преслѣдуютъ его своими насмѣшками? Порой, въ минуты
этихъ проблесковъ сознанія, когда до слуха его доле-
тало имя нанны съ бѣлокурою косой, въ сердѣ его под-
нималось бурное бѣшенство; глаза Лавровскаго загора-
лись мрачнымъ пламенемъ на блѣдномъ лицѣ, и онъ со
всѣхъ ногъ кидался на встрѣчу толпѣ, которая быстро
разбѣгалась. Подобныя вспышки, хотя и очень рѣдкія,
странно подзадоривали любопытство скучающаго без-
дѣлья; немудрено поэтому, что когда Лавровскій, поту-
пясь, проходилъ по улицамъ, слѣдовавшая за нимъ тол-
па, безуспѣшно старавшаяся вывести его изъ апатіи,
начинала съ досады швырять въ него грязью и каменьями.

Когда же Лавровскій бывалъ пьянь, то какъ-то упорно
выбиралъ темные углы подъ заборами, никогда не про-
сыхавшія лужи и тому подобныя экстраординарныя мѣста,
гдѣ онъ могъ разсчитывать, что его не замѣтятъ. Тамъ
онъ садился, вытянувъ длинныя ноги и свѣсивъ на грудь
свою побѣдную головушку. Уединеніе и водка вызывали
въ немъ приливъ откровенности, желаніе излить тяже-
лое горе, угнетающее душу, и онъ начиналъ безконеч-

2*

- 20 -

ныя пов'єствованія о своей молодой загубленной жизни. При этомъ онъ обращался къ сѣрымъ столбамъ стараго забора, къ березкѣ, снисходительно шептавшей что-то надъ его головой, къ сорокамъ, которыя съ бабьимъ любопытствомъ подскакивали къ этой мрачной, слегка только кошопившейся фигурѣ.

Если кому-либо изъ насъ, малыхъ ребятъ, удавалось выслѣдить его въ этомъ положеніи, мы тихо окружали его и слушали съ замираніемъ сердечнымъ длинные и ужасающіе разсказы. Волосы становились у насъ дыбомъ и мы со страхомъ смотрѣли на блѣднаго человѣка, обвинявшаго себя во всевозможныхъ преступленіяхъ. Если вѣрить собственнымъ словамъ Лавровскаго, онъ убилъ роднаго отца, вогналъ въ могилу мать, заморилъ сестеръ и братьевъ. Мы не имѣли причинъ не вѣрить этимъ ужаснымъ признаніямъ; насъ только удивляло то обстоятельство, что у Лавровскаго было, повидимому, нѣсколько отцовъ, такъ какъ одному онъ пронзалъ мечомъ сердце, другаго изводилъ медленнымъ ядомъ, третьяго топилъ въ какой-то пучинѣ. Мы слушали, объятые ужасомъ и участіемъ, пока языкъ Лавровскаго, все болѣе заплетавшійся, не отказывался, наконецъ, произносить членораздѣльные звуки и благодѣтельный сонъ прекращалъ покаянныя изліянія. Взрослые смѣялись надъ нами, говоря, что все это враки, что родители Лавровскаго умерли своею смертью, отъ голода и болѣзней. Но мы, чуткими ребячьими сердцами, слышали въ его стонахъ вопли искренней скорби и, принимая аллегоріи несчастнаго буквально, были, все-таки, ближе къ истинному пониманію этой трагически-свихнувшейся жизни.

— 21 —

Когда голова Лавровскаго опускалась еще ниже и изъ горла слышался храпъ, прерываемый нервными всхлипываніями, маленькія дѣтскія головки наклонялись тогда надъ несчастнымъ. Мы внимательно вглядывались въ его лицо, слѣдили за тѣмъ, какъ тѣни преступныхъ дѣяній пробѣгали по немъ и во снѣ, какъ нервно сдвигались брови и губы сжимались въ жалостную, почти подѣтски плачущую гримасу.

— Уб-бью! — вскрикивалъ онъ вдругъ, чувствуя во снѣ безпредметное безпокойство отъ нашего присутствія, и тогда мы кидались врозь испуганною стаей.

Случалось, что, въ такомъ положеніи, соннаго, его заливало дождемъ, засыпало пылью, а нѣсколько разъ, осенью, даже буквально заносило снѣгомъ, и если онъ не погибъ преждевременною смертью, то этимъ, безъ сомнѣнія, былъ обязанъ заботамъ о своей грустной особѣ другихъ, подобныхъ ему, несчастливцевъ, и, главнымъ образомъ, заботамъ веселаго пана Туркевича, который, сильно пошатываясь самъ, разыскивалъ его, тормошилъ, ставилъ на ноги и уводилъ съ собою.

Панъ Туркевичъ принадлежалъ къ числу людей, которые, какъ самъ онъ выражался, не даютъ себѣ плевать въ кашу, и въ то время, какъ профессоръ и Лавровскій пассивно страдали, Туркевичъ являлъ изъ себя особу веселую и благополучную во многихъ отношеніяхъ.

Начать съ того, что, не справляясь ни у кого объ утвержденіи, онъ сразу произвелъ себя въ генералы и требовалъ отъ обывателей соответствующихъ этому зва-

— 22 —

нію почестей. Такъ какъ никто не смѣлъ оспаривать
его права на этотъ титулъ, то вскорѣ панъ Туркевичъ
совершенно проникся и самъ вѣрой въ свое величіе.
Выступалъ онъ всегда очень важно, грозно насупивъ
брови и обнаруживая во всякое время полную готов-
ность сокрушить кому-нибудь скулы, что, повидимому,
считалъ необходимѣйшею прерогативой генеральскаго
званія. Если же по временамъ его беззаботную голову
посвѣщали на этотъ счетъ какія-либо сомнѣнія, то, изло-
вивъ на улицѣ первого встрѣчного обывателя, онъ гроз-
но спрашивалъ:

— Кто я по здѣшнему мѣсту, а?

— Генералъ Туркевичъ! — смиренно отвѣчалъ обыва-
тель, чувствовавшій себя въ затруднительномъ положе-
ніи, и тогда Туркевичъ немедленно отпускалъ его, ве-
личественно покручивая усы.

— То-то же!

А такъ какъ при этомъ онъ умѣлъ еще совершенно
особеннымъ образомъ шевелить своими тараканьими уса-
ми и былъ неистощимъ въ прибауткахъ и остротахъ, то
неудивительно, что его постоянно окружала толпа до-
сужихъ слушателей и ему были даже открыты двери
лучшей „рестораціи“, въ которой собирались за бил-
ліардомъ пріѣзжіе помѣщики. Если сказать правду, бы-
вали нерѣдко случаи, когда панъ Туркевичъ вылеталъ
оттуда съ быстротой человѣка, котораго подталкиваютъ
сзади не особенно церемонно; но случаи эти, объясняв-
шіеся неуваженіемъ помѣщиковъ къ остроумію, не ока-
зывали вліянія на общее настроеніе Туркевича; поэтому

— 23 —

веселая самоуверенность составляла нормальное его со-
стояніе, также какъ и постоянное опьяненіе.

Послѣднее обстоятельство составляло второй источник
его благополучія, — ему достаточно было одной рюмки,
чтобы зарядиться на весь день. Объяснялось это огром-
нымъ количествомъ выпитой уже Туркевичемъ водки,
которая превратила его кровь въ какое-то водочное
сусло; генералу теперь достаточно было поддерживать
это сусло на извѣстной степени концентраціи, чтобъ
оно играло и бурлило въ немъ, окрашивая для него
міръ въ радужныя краски.

За то, если, по какой-либо причинѣ, дня три генера-
лу не перепадало ни одной рюмки, онъ испытывалъ
тогда невыносимыя муки. Сначала онъ впадалъ въ ме-
ланхолію и малодушіе; всѣмъ было извѣстно, что въ та-
кія минуты грозный генераль становился безпомощнѣе
ребенка, и тогда многіе спѣшили выместить на немъ
свои обиды. Его били, оплевывали, закидывали грязью,
а онъ даже не старался избѣгать поношеній; онъ толь-
ко ревѣлъ во весь голосъ и слезы градомъ катились у
него изъ глазъ по уныло обвисшимъ усамъ. Бѣдняга
обращался ко всѣмъ съ просьбой убить его, мотивируя
это желаніе тѣмъ обстоятельствомъ, что ему все равно
придется помереть „собачьей смертью подъ заборомъ“.
Тогда всѣ отъ него отступались, — было что-то въ го-
лосѣ и въ лицѣ генерала, чтō заставляло самыхъ ярыхъ
изъ его ненавистниковъ поскорѣе удаляться, чтобы не
видѣть этого лица, не слышать голоса человѣка, на ко-
роткое время приходившаго къ сознанію своего ужас-

— 24 —

наго положенія. Тогда съ генераломъ опять происходила перемѣна; онъ становился ужасень: глаза лихорадочно загорались, щеки вваливались, короткіе волосы подымались на головѣ; онъ впадалъ въ изступленіе: быстро поднявшись на ноги, онъ ударялъ себя въ грудь и торжественно отправлялся по улицамъ, оповѣщая всѣхъ громкимъ голосомъ:

— Иду!... Какъ Іеремія, иду обличать нечестивыхъ!

Это было сигналомъ, обещавшимъ интересное зрѣлище съ обличительною подкладкой. Можно сказать съ увѣренностью, что панъ Туркевичъ въ такія минуты съ большимъ успѣхомъ выполнялъ всѣ функціи невѣдомой въ нашемъ городишкѣ гласности; поэтому нѣтъ ничего удивительнаго, если самые солидные и занятые граждане бросали обыденныя дѣла и примыкали къ толпѣ, сопровождавшей новоявленнаго пророка, или хоть издали слѣдили за его похожденіями. Обыкновенно, онъ прежде всего направлялся къ дому секретаря уѣзднаго суда и открывалъ передъ его окнами нѣчто вродѣ судебнаго засѣданія; выбравъ изъ толпы подходящихъ актеровъ, изображавшихъ истцовъ и отвѣтчиковъ, онъ самъ говорилъ за нихъ роли и самъ же отвѣчалъ имъ, подражая съ большимъ искусствомъ голосу и манерѣ обличаемаго. Такъ какъ при этомъ онъ всегда умѣлъ придать своему спектаклю интересъ современности, намекая на какое-нибудь всѣмъ извѣстное дѣло, и такъ какъ, кромѣ того, онъ былъ большой знатокъ судебной процедуры, то немудрено, что въ самомъ скоромъ времени изъ дома секретаря выбѣгала кухарка, что-то совала Туркевичу въ

— 25 —

руку и быстро скрывалась, отбиваясь отъ любезностей
генеральской свиты. Генералъ, получивъ даяніе, злобно
хохоталъ и, съ торжествомъ размахивая ассигнаціей, от-
правлялся въ ближайшій кабакъ.

Оттуда, утоливъ нѣсколько жажду, онъ велъ своихъ
слушателей къ домамъ „подсудковъ“, видоизмѣняя ре-
пертуаръ соотвѣтственно обстоятельствамъ. А такъ какъ
каждый разъ онъ получалъ поспектакльную плату, то
натурально, что грозный тонъ постепенно смягчался,
глаза изступленнаго пророка умасливались, усы закручи-
вались кверху и представленіе отъ обличительной драмы
переходило къ веселому водевилю. Кончалось оно обык-
новенно передъ домомъ исправника Коца. Это былъ
добродушнѣйшій изъ градоправителей, обладавшій двумя
небольшими слабостями: во-первыхъ, онъ красилъ свои
сѣдые волосы черною краской и, во-вторыхъ, питалъ при-
страстіе къ толстымъ кухаркамъ, полагаясь во всемъ
остальномъ на волю Божію и на добровольную обыва-
тельскую „благодарность“. Подойдя къ исправницкому
дому, выходившему фасомъ на улицу, Туркевичъ весело
подмигивалъ своимъ спутникамъ, кидалъ кверху кар-
тузъ и объявлялъ громогласно, что здѣсь живетъ не на-
чальникъ, а родной его, Туркевича, отецъ и благодѣтель.

Затѣмъ онъ устремлялъ свои взоры на окна и ждалъ
послѣдствій. Послѣдствія эти бывали двоякаго рода: или
немедленно же изъ парадной двери выбѣгала толстая и
румяная Матрена съ милостивымъ подаркомъ отъ отца
и благодѣтеля, или же дверь оставалась закрытою, въ
окнѣ кабинета мелькала сердитая старческая физіономія,

— 26 —

обрамленная черными, какъ смоль, волосами, а Матрена
тихонько, задами, прокрадывалась на сѣзжую. На
сѣзжей имѣлъ постоянное мѣстожительство бутарь Ми-
кита, замѣчательно набившій руку именно въ обращеніи
съ Туркевичемъ. Онъ тотчасъ же флегматически отклады-
валъ въ сторону сапожную колодку и подымался съ
своего сидѣнья.

Между тѣмъ, Туркевичъ, не видя пользы отъ диөи-
рамбовъ, понемногу и осторожно начиналъ переходить
къ сатирѣ. Обыкновенно онъ начиналъ сожалѣніемъ о
томъ, что его благодѣтель считаетъ зачѣмъ-то нужнымъ
красить свои почтенныя сѣдины сапожною ваксой. За-
тѣмъ, огорченный полнымъ невниманіемъ къ своему
краснорѣчію, онъ возвышалъ голосъ, подымалъ тонъ и
начиналъ громить благодѣтеля за плачевный примѣръ,
подаваемый гражданамъ незаконнымъ сожитіемъ съ Ма-
треной. Дойдя до этого щекотливаго предмета, генералъ
терялъ уже всякую надежду на примиреніе съ благо-
дѣтелемъ и потому воодушевлялся истиннымъ красно-
рѣчіемъ негодованія. Къ сожалѣнію, обыкновенно на
этомъ именно мѣстѣ рѣчи происходило неожиданное
постороннее вмѣшательство: въ окно высовывалось желтое
и сердитое лицо Коца, а сзади Туркевича подхватывалъ
съ замѣчательною ловкостью подкравшійся къ нему Ми-
кита. Никто изъ слушателей не пытался даже пред-
упредить оратора объ угрожавшей ему опасности, ибо
артистическіе приемы Микиты вызывали всеобщій вос-
торгъ. Генералъ, прерванный на полусловѣ, вдругъ какъ-
то странно мелькалъ въ воздухѣ, опрокидывался спиной

— 27 —

на спину Микиты и черезъ нѣсколько секундъ дюжій бутарь, слегка согнувшійся подъ своею ношей, среди оглушительныхъ криковъ толпы, спокойно направлялся къ кутузкѣ. Еще минута, черная дверь съѣзжей раскрывалась, какъ мрачная пасть, и генералъ, безпомощно болтавшій ногами, торжественно скрывался во мракѣ кутузки. Неблагодарная толпа кричала Микитѣ „ура!“ и медленно расходилась.

Кромѣ этихъ выдѣлявшихся изъ ряда личностей, около часовни ютилась еще темная масса жалкихъ оборванцевъ, появленіе которыхъ на базарѣ производило всегда большую тревогу среди торговокъ, спѣшившихъ прикрыть свое добро руками, подобно тому, какъ прикрываютъ насѣдки своихъ птенцовъ, когда въ небѣ покажется коршунъ. Ходили слухи, что эти жалкія личности, окончательно лишенныя всякихъ рессурсовъ со времени изгнанія изъ зàмка, составили дружное сообщество и занимались, между прочимъ, мелкимъ воровствомъ въ городѣ и окрестностяхъ. Основывались эти слухи, главнымъ образомъ, на той безспорной посылкѣ, что человѣкъ не можетъ существовать безъ пищи; а такъ какъ почти всѣ эти темныя личности, такъ или иначе, отбились отъ обычныхъ способовъ ея добыванія и были оттерты счастливцами изъ зàмка отъ благъ мѣстной филантропіи, то отсюда слѣдовало неизбѣжное заключеніе, что имъ было необходимо воровать или умереть. А такъ какъ онѣ не умерли, то... самый фактъ ихъ существованія обращался въ доказательство ихъ преступнаго образа дѣйствій.

Если только это была правда, то несомнѣннымъ яв-

— 28 —

лялось также и то, что организаторомъ и руководителемъ сообщества не могъ быть никто другой, какъ нанъ Тыбурцій Драбъ, самая замѣчательная личность изъ всѣхъ проблематическихъ натуръ, не ужившихся въ старомъ зàмкѣ.

Происхожденіе Драба было покрыто мракомъ самой таинственной неизвѣстности. Люди, одаренные сильнымъ воображеніемъ, приписывали ему аристократическое имя, которое онъ покрылъ позоромъ и потому принужденъ былъ скрыться, причемъ участвовалъ будто бы въ повдигахъ знаменитаго Кармелюка. Но, во-первыхъ, для этого онъ былъ еще не достаточно старъ, а, во-вторыхъ, наружность пана Тыбурція не имѣла въ себѣ ни одной аристократической черты. Роста онъ былъ высокаго; сильная сутуловатость какъ бы говорила о бремени вынесенныхъ Тыбурціемъ несчастій; крупныя черты лица были грубо-выразительны. Короткіе, слегка рыжеватые волосы торчали врозь; низкій лобъ, нѣсколько выдавшаяся впередъ нижняя челюсть, сильная подвижность личныхъ мускуловъ—придавали всей физіономіи что-то обезьянье; но глаза, сверкавшіе изъ-подъ нависшихъ бровей, смотрѣли какъ-то упорно и мрачно и въ нихъ свѣтились, вмѣстѣ съ лукавствомъ, острая проницательность, энергія и недюжинный умъ. Въ то время, какъ на его лицѣ смѣнялся цѣлый калейдоскопъ гримасъ, эти глаза сохраняли постоянно одно выраженіе, отчего мнѣ всегда бывало какъ-то безотчетно-жутко смотрѣть на гаерство этого страннаго человѣка.

Руки пана Тыбурція были грубы и покрыты мозолями, большія ноги ступали по-мужичьи. Въ виду этого, об-

— 29 —

щее мнѣніе обывателей не признавало за нимъ аристо-
кратическаго происхожденія, и самое большее, что со-
глашалось допустить, это званіе двороваго человѣка ка-
кого-нибудь изъ знатныхъ пановъ. Но тогда опять встрѣ-
чалось затрудненіе: какъ объяснить его феноменальную
ученость, которую всѣ признавали единогласно? Да и
трудно было не признать очевиднаго факта, такъ какъ
не было кабака во всемъ городѣ, въ которомъ бы панъ
Тыбурцій, въ назиданіе собиравшихся въ базарные дни
хохловъ, не произносилъ, стоя на бочкѣ, цѣлыхъ рѣчей
изъ Цицерона, цѣлыхъ главъ изъ Ксенофонта. Хохлы
разѣвали рты и поталкивали другъ друга локтями, а панъ
Тыбурцій, возвышаясь въ своихъ лохмотьяхъ надъ всею
толпой, громилъ Катилину или описывалъ подвиги Це-
заря, или коварство Митридата. Хохлы, вообще надѣлен-
ные отъ природы богатою фантазіей, умѣли какъ-то вла-
гать свой собственный смыслъ въ эти одушевленныя, хотя
и непонятныя рѣчи, и когда, ударяя себя въ грудь и
сверкая глазами, онъ обращался къ нимъ со словами:
„Patres conscripti!“ они тоже хмурились и говорили
другъ другу:

— Ото-жъ, вражій сынъ, якъ лается!

Когда же затѣмъ панъ Тыбурцій, поднявъ глаза къ
потолку, начиналъ декламировать длиннѣйшіе латинскіе
періоды, усатые слушатели слѣдили за нимъ съ боязли-
вымъ и жалостнымъ участіемъ. Пимъ казалось тогда, что
душа декламатора витаетъ гдѣ-то въ невѣдомой странѣ,
гдѣ говорятъ не по-христіански, и по отчаянной жести-
куляціи оратора они заключали, что ее тамъ встрѣчаютъ

— 30 —

какія-то горестныя приключенія. Но наибольшаго напря-
женія достигало это участливое вниманіе, когда пань
Тыбурцій, закативъ глаза и поводя одними бѣлками, до-
нималъ аудиторію продолжительною скандовкой Виргилія
или Гомера. Его голосъ звучалъ тогда такими глухими,
загробными раскатами, что сидѣвшіе по угламъ и наи-
болѣе подверженные вліянію жидовской горилки слуша-
тели опускали головы, свѣшивали длинныя, подстрижен-
ныя спереди „чуприны“ и начинали всхлипывать:

— О-охъ, матиньки, та и жалобно-жъ, хай ему бісъ! —
и слезы капали у нихъ изъ глазъ и обильно стекали по
длиннымъ усамъ.

Нѣтъ поэтому ничего удивительнаго, что, когда ора-
торъ внезапно соскакивалъ съ бочки и разражался весе-
лымъ хохотомъ, омраченныя лица хохловъ вдругъ про-
яснялись и руки тянулись къ карманамъ широкихъ шта-
новъ за мѣдяками. Обрадованные благополучнымъ окон-
чаніемъ трагическихъ экскурсій пана Тыбурція, хохлы
поили его водкой, обнимались съ нимъ и надѣляли его
деньгами.

Въ виду такой учености, пришлось построить новую
гипотезу о происхожденіи этого чудака, которая бы бо-
лѣе соотвѣтствовала изложеннымъ фактамъ. Помирились
на томъ, что пань Тыбурцій былъ нѣкогда дворовымъ
мальчишкой какого-то графа, который послалъ его вмѣстѣ
со своимъ сыномъ въ школу отцовъ іезуитовъ, собственно
на предметъ чистки сапоговъ молодаго панича. Оказа-
лось, однако, что въ то время, какъ молодой графъ вос-
принималъ преимущественно удары трехвостной „дис-

— 31 —

циплины" святыхъ отцовъ, его лакей перехватилъ всю мудрость, которая назначалась для головы его барина.

Вслѣдствіе окружавшей Тыбурція тайны, въ числѣ дру-
гихъ профессій ему приписывали также отличныя свѣ-
дѣнія по части колдовскаго искусства. Если на поляхъ,
примыкавшихъ волнующимся моремъ къ послѣднимъ ла-
чугамъ предмѣстья, появлялись вдругъ колдовскія „за-
круты“, то никто не могъ вырвать ихъ съ бдѣшего без-
опасностью для себя и жнецовъ, какъ панъ Тыбурцій.
Если зловѣщій „пугачъ“ *) прилеталъ по вечерамъ на
чью-нибудь крышу и громкими криками накликалъ туда
смерть, то опять приглашали Тыбурція, и онъ съ боль-
шимъ успѣхомъ прогонялъ зловѣщую итицу поученіями
изъ Тита Ливія.

Никто не могъ бы также сказать, откуда у пана Ты-
бурція явились дѣти; а, между тѣмъ, фактъ, хотя и ни-
кѣмъ не объясненный, стоялъ налицо... даже два факта:
мальчикъ лѣтъ семи, но рослый и развитой не по лѣ-
тамъ, и маленькая трехлѣтняя дѣвочка. Мальчика панъ
Тыбурцій привелъ или, вѣрнѣе, принесъ съ собой съ
первыхъ дней, какъ явился самъ на горизонтѣ на-
шего города. Что же касается дѣвочки, то, повидимому,
онъ отлучался, чтобы пріобрѣсти ее, на нѣсколько мѣ-
сяцевъ въ совершенно неизвѣстныя страны.

Мальчикъ, по имени Валекъ, высокій, тонкій, черно-
волосый, угрюмо шатался иногда по городу безъ осо-
беннаго дѣла, заложивъ руки въ карманы и кидая по

*) Филинъ.

- 32 -

сторонамъ взгляды, смущавшіе сердца калачницъ. Дѣ-
вочку видѣли только одинъ или два раза на рукахъ
пана Тыбурція, а затѣмъ она куда-то исчезала и гдѣ
находилась, никому не было извѣстно.

Поговаривали о какихъ-то подземельяхъ на уніатской
горѣ, около часовни, и такъ какъ въ тѣхъ краяхъ, гдѣ
такъ часто проходила съ огнемъ и мечомъ татарщина,
гдѣ нѣкогда бушевала панская „сваволя“ (своеволіе) и
правили кровавую расправу удальцы-гайдамаки, подоб-
ныя подземелья очень нерѣдки, то всѣ вѣрили этимъ
слухамъ, тѣмъ болѣе, что вѣдь жила же гдѣ-нибудь вся
эта толпа темныхъ несчастливцевъ. А они обыкновенно
подъ вечеръ исчезали именно въ направленіи къ часовнѣ.
Туда своею сонною походкой ковылялъ профессоръ, ша-
галъ рѣшительно и быстро пань Тыбурцій; туда же
Туркевичъ, пошатываясь, провожалъ свирѣпаго и без-
помощнаго Лавровскаго; туда уходили подъ вечеръ,
утопая въ сумеркахъ, другія темныя личности, и не
было храбраго человѣка, который бы рѣшился слѣдо-
вать за ними по глинистымъ обрывамъ. Гора, изрытая
могилами, пользовалась дурною славой. На старомъ клад-
бищѣ, во мракѣ осеннихъ ночей, загорались синіе огни,
а въ часовнѣ сычи кричали такъ пронзительно и звонко,
что отъ криковъ проклятой птицы даже у безстрашнаго
кузнеца сжималось сердце.

-- 33 --

ШШ.

Я и мой отецъ.

— Плохо, молодой человѣкъ, плохо! — говорилъ мнѣ
нерѣдко старый Янушъ изъ замка, встрѣчая меня на
улицахъ города въ свитѣ пана Туркевича или среди
слушателей пана Драба.

И старикъ качалъ при этомъ своею сѣдою городой.

— Плохо, молодой человѣкъ, — вы въ дурномъ обще-
ствѣ!... Жаль, очень жаль сына почтенныхъ родителей!

Дѣйствительно, съ тѣхъ поръ, какъ умерла моя мать,
а сумрачное лицо отца стало еще мрачнѣе, меня очень
рѣдко видѣли дома. Въ поздніе лѣтніе вечера я прокра-
дывался по саду, какъ молодой волченокъ, избѣгая встрѣ-
чи съ отцомъ, отворялъ посредствомъ особыхъ приспо-
собленій свое окно, полузакрытое густою зеленью сире-
ни, и тихо ложился въ постель. Если маленькая сест-
ренка еще не спала въ своей качалкѣ въ сосѣдней ком-
натѣ, я подходилъ къ ней, и мы тихо ласкали другъ
дргау и играли, стараясь не потребовать сонъ ворчливой
старой няньки.

А утромъ, чуть свѣтъ, когда въ домѣ всѣ еще спали,
я уже прокладывалъ роспистый слѣдъ въ густой, высокой
травѣ сада, перелѣзалъ черезъ заборъ и шелъ къ пру-
ду, гдѣ меня ждали съ удочками такіе же сорванцы-
товарищи, или къ мельницѣ, гдѣ сонный мельникъ толь-
ко что отодвинулъ шлюзы и вода, чутко вздрагивая на
зеркальной поверхности, кидалась въ „лютоки“ и бодро
принималась за дневную работу.

3

— 34 —

Большія мельничныя колеса, разбуженныя шумливыми толчками воды, тоже вздрагивали, какъ-то нехотя подавались, точно лѣнясь проснуться, но черезъ нѣсколько секундъ уже кружились, брызгая пѣной и купаясь въ холоднымъ струяхъ. За ними медленно и солидно трогались толстые валы, внутри мельницы начинали грохотать шестерни, шуршали жернова, и бѣлая мучная пыль тучами подымалась изъ щелей стараго-престараго мельничнаго зданія.

Тогда я шелъ далѣе. Мнѣ нравилось встрѣчать пробужденіе природы; я бывалъ радъ, когда мнѣ удавалось вспугнуть заспавшагося жаворонка или выгнать изъ борозды трусливаго зайца. Капли росы падали съ верхушекъ трясунки, съ головокъ луговыхъ цвѣтовъ, когда я пробирался полями къ загородной рощѣ. Деревья встрѣчали меня шепотомъ лѣнивой дремоты. Изъ оконъ тюрьмы не глядѣли еще блѣдныя, угрюмыя лица арестантовъ и только караулъ, громко звякая ружьями, обходилъ вокругъ стѣны, смѣняя усталыхъ ночныхъ часовыхъ.

Я успѣвалъ совершить дальній обходъ, и все же въ городѣ то и дѣло встрѣчались мнѣ заспанныя фигуры, отворявшія ставни домовъ. Но вотъ солнце поднялось уже надъ горой, изъ-за прудовъ слышится крикливый звонокъ, созывающій гимназистовъ, и голодъ заставляетъ меня отправиться домой къ утреннему чаю.

Вообще всѣ меня звали бродягой, негоднымъ мальчишкой, и такъ часто укоряли въ разныхъ дурныхъ наклонностяхъ, что я, наконецъ, и самъ проникся этимъ

— 35 —

убъжденіемъ. Отецъ также повѣрилъ этому и дѣлалъ иногда попытки заняться моимъ воспитаніемъ, но попытки эти всегда кончались неудачей. При видѣ строгаго и угрюмаго лица, на которомъ лежала суровая печать неизлечимаго горя, я робѣлъ и замыкался въ себя. Я стоялъ передъ нимъ, переминаясь, теребя свои штанишки и озираясь. По временамъ что-то какъ будто понималось у меня въ груди; мпѣ хотѣлось, чтобъ онъ обнялъ меня, посадилъ къ себѣ на колѣна и приласкалъ. Тогда я прильнулъ бы къ его груди и, быть можетъ, мы вмѣстѣ заплакали бы — ребенокъ и суровый мужчина—о нашей общей утратѣ. Но онъ смотрѣлъ на меня своими отутаненными глазами, какъ будто устремленными поверхъ моей головы, и я весь сжимался подъ этимъ непонятнымъ для меня взглядомъ.

— Ты помнишь матушку?...

Помнилъ ли я ее? О, да, я помнилъ ее! Я помнилъ, какъ, бывало, просыпаясь ночью, я искалъ въ темнотѣ ея нѣжныя руки и крѣпко прижимался къ нимъ, покрывая ихъ поцѣлуями. Я помнилъ ее, когда она сидѣла больная передъ открытымъ окномъ и грустно оглядывала чудную весеннюю картину, прощаясь съ нею въ послѣдній годъ своей жизни.

О, да, я помнилъ ее!... Когда она, вся покрытая цвѣтами, молодая и прекрасная, лежала съ печатью смерти на блѣдномъ лицѣ, я, какъ звѣрѣкъ, забился въ уголъ и смотрѣлъ на нее горящими глазами, передъ которыми впервые открылся весь ужасъ загадки о жизни и смерти. А потомъ, когда ее унесли въ толпѣ незнакомыхъ лю-

3*

— 36 —

дей, не мои ли рыданія звучали сдавленнымъ стономъ
въ сумракѣ первой ночи моего сиротства?

О, да, я ее помнилъ!... И теперь, часто, въ глухую
полночь, я просыпался, полный любви, которая тѣсни
лась въ груди, переполняя дѣтское сердце,—просыпался
съ улыбкой счастія, въ блаженномъ невѣдѣніи, навѣян-
номъ розовыми снами дѣтства. И опять, какъ прежде,
мнѣ казалось, что она со мною, что я сейчасъ встрѣчу
ея любящую, милую ласку. Но мои руки протягивались
въ пустую тьму, и въ душу проникало сознаніе горькаго
одиночества. Тогда я сжималъ руками свое такъ боль-
но стучавшее сердце, и слезы прожигали горячими стру-
ями мои щеки.

О, да, я помнилъ ее!... Но на вопросъ высокаго, угрю-
маго человѣка, въ которомъ я желалъ, но не могъ по-
чувствовать родную душу, я съеживался еще болѣе и
тихо выдерживалъ изъ его руки свою ручонку.

И онъ отворачивался отъ меня съ досадой и болью.
Онъ чувствовалъ, что не имѣетъ на меня ни малѣйшаго
вліянія, что между нами стоитъ какая-то неодолимая
преграда. Онъ слишкомъ любилъ ее, когда она была жи-
ва, не замѣчая меня изъ-за своего счастія. Теперь же
меня закрывало отъ него тяжелое горе.

И мало-по-малу пропасть, насъ раздѣлявшая, стано-
вилась все шире и глубже. Онъ все болѣе убѣждался,
что я—дурной, испорченный мальчишка, съ черствымъ,
эгоистическимъ сердцемъ, и сознаніе, что онъ долженъ,
но не можетъ заняться мною, долженъ любить меня, но
не находитъ для этой любви угла въ своемъ сердцѣ,

— 37 —

еще увеличивало его нерасположеніе. И я это чувствовалъ. Порой, спрятавшись въ кустахъ, я наблюдалъ за нимъ; я видѣлъ, какъ онъ шагалъ по аллеямъ, все укораяя походку, и глухо стоналъ отъ нестерпимой душевой муки. Тогда мое сердце сжималось жалостью и сочувствіемъ. Одинъ разъ, когда, сжавъ руками голову, онъ присѣлъ на скамейку и зарыдалъ, я не вытерпѣлъ и выбѣжалъ изъ кустовъ на дорожку, повинуясь неопредѣленному побужденію, толкавшему меня къ этому человеку. Но онъ, пробужденный отъ мрачнаго и безнадежнаго созерцанія, сурово взглянулъ на меня и осадилъ холоднымъ вопросомъ:

— Что нужно?

Мнѣ ничего не было нужно. Я быстро отвернулся, стыдясь своего порыва, боясь, чтобъ отецъ не прочелъ его въ моемъ смущенномъ лицѣ. Убѣжавъ въ чащу сада, я упалъ лицомъ въ траву и горько заплакалъ отъ досады и боли.

Съ шести лѣтъ я испытывалъ уже весь ужасъ одиночества.

Сестрѣ Сонѣ было четыре года. Я любилъ ее страстно и она платила мнѣ такою же любовью; но общій установившійся взглядъ на меня, какъ на отпѣтаго маленькаго разбойника, успѣлъ воздвигнуть между нами высокую преграду. Всякій разъ, когда я начиналъ играть съ нею, по-своему шумно и рѣзво, старая нянька, вѣчно сонная и вѣчно дравшая съ закрытыми глазами куриныя перья для подушекъ, немедленно просыпалась, быстро схватывала мою Соню и уносила къ себѣ, кидая на меня сер-

-- 38 --

дитые взгляды; въ такихъ случаяхъ она всегда напоми-
нала мнѣ всклокоченную насѣдку, себя я сравнивалъ
съ хищнымъ коршуномъ, а Соню — съ маленькимъ цып-
ленкомъ. Мнѣ становилось очень горько и досадно.
Немудрено поэтому, что скоро я прекратилъ всякія по-
пытки занимать Соню моими преступными играми, а еще
черезъ нѣкоторое время мнѣ стало тѣсно въ домѣ и въ
садикѣ, гдѣ я не встрѣчалъ ни въ комъ привѣта и лас-
ки. Я началъ бродяжить. Все мое существо трепетало
тогда какимъ-то страннымъ предчувствіемъ, предвкуше-
ніемъ жизни. Мнѣ все казалось, что гдѣ-то тамъ, въ этомъ
большомъ и невѣдомомъ свѣтѣ, за старою оградой сада,
я найду что-то; казалось, что я что-то долженъ сдѣлать
и могу что-то сдѣлать, но я только не зналъ, что имен-
но; а, между тѣмъ, на встрѣчу этому невѣдомому и та-
инственному, во мнѣ изъ глубины моего сердца что-то
подымалось, дразня и вызывая. Я все ждалъ разрѣшенія
этихъ вопросовъ и инстинктивно бѣгалъ и отъ няньки съ
ея перьями, и отъ знакомаго лѣниваго шепота яблоней
въ нашемъ маленькомъ садикѣ, и отъ глупаго стука но-
жей, рубившихъ на кухнѣ котлеты. Съ тѣхъ поръ къ
прочимъ нелестнымъ моимъ эпитетамъ прибавились на-
званія уличнаго мальчишки и бродяги; но я не обращалъ
на это вниманія: я притерпѣлся къ упрекамъ и выносилъ
ихъ, какъ выносилъ внезапно разражавшійся дождь или
солнечный зной. Я хмуро выслушивалъ замѣчанія и по-
ступалъ по-своему. Шатаясь по улицамъ, я всматривался
дѣтски-любопытными глазами въ незатѣйливую жизнь го-
родка съ его лачугами, вслушивался въ гу.лъ проволокъ

— 39 —

на шоссе, вдали отъ городскаго шума, стараясь уловить, какія вѣсти несутся по нимъ изъ далекихъ большихъ городовъ, или въ шелестъ колосьевъ, или въ шепотъ вѣтра на высокихъ гайдамацкихъ могилахъ. Не разъ мои глаза широко раскрывались, не разъ останавливался я съ бо- лѣзненнымъ испугомъ передъ картинами жизненной панорамы: образъ за образомъ, впечатлѣніе за впечатлѣніемъ ложились въ дущу яркими пятнами; я узналъ и увидѣлъ много такого, чего не видали дѣти значительно старше меня; а, между тѣмъ, то невѣдомое, что поды- малось изъ глубины дѣтской души, попрежнему звучало въ ней несмолкающимъ, таинственнымъ, подмывающимъ, вызывающимъ рокотомъ.

Когда мегеры стараго замка лишили его въ моихъ гла- захъ уваженія и привлекательности, когда всѣ углы го- рода стали мнѣ извѣстны до послѣднихъ грязныхъ зако- улковъ, тогда я сталъ заглядываться на виднѣвшуюся вдали, на уніатской горѣ, часовню. Сначала я, какъ пуг- ливый звѣрекъ, подходилъ къ ней съ разныхъ сторонъ, все не рѣшаясь взобраться на гору, пользовавшуюся дур- ною славой. Но по мѣрѣ того, какъ я знакомился съ мѣстностью, передо мной выступали только тихія могилы и разрушенные кресты. Нигдѣ не было видно признаковъ какого-либо жилья и человѣческаго присутствія. Все было какъ-то смиренно, тихо, заброшено, пусто. Только самая часовня глядѣла, насупившись, пустыми окнами, точно думала какую-то грустную думу. Мнѣ захотѣлось осмот- рѣть ее всю, заглянуть внутрь, чтобъ убѣдиться окон- чательно, что и тамъ нѣтъ ничего, кромѣ пыли. Но такъ

— 40 —

какъ одному было бы и страшно, и неудобно предпринимать подобную экскурсію, то я навербовалъ на улицахъ города небольшой отрядъ изъ трехъ сорванцовъ, привлеченныхъ къ предпріятію объщаніемъ булокъ и яблоковъ изъ нашего сада.

## IV.

### Я пріобрѣтаю новое знакомство.

Мы вышли въ экскурсію послѣ обѣда и, подойдя къ горѣ, стали подыматься по глинистымъ обваламъ, изрытымъ лопатами жителей и весенними потоками. Обвалы обнажали склоны горы, и кое-гдѣ изъ глины виднѣлись высунувшіяся наружу обѣлыя, истлѣвшія кости. Въ одномъ мѣстѣ деревянный гробъ выставлялся истлѣвшимъ угломъ, въ другомъ—скалилъ зубы человѣческій черепъ, уставясь на насъ черными впадинами глазъ.

Наконецъ, помогая другъ другу, мы торопливо взглялись на гору изъ послѣдняго обрыва. Солнце начинало склоняться къ закату. Косвенные лучи мягко золотили зеленую мураву стараго кладбища, играли на старыхъ покосившихся крестахъ, переливались въ уцѣлѣвшихъ окнахъ часовни. Было тихо, вѣяло спокойствіемъ и глубокимъ миромъ брошеннаго кладбища. Здѣсь уже мы не видѣли ни череповъ, ни голеней, ни гробовъ. Зеленая свѣжая трава ровнымъ, слегка склонившимся къ городу пологомъ любовно скрывала въ своихъ объятіяхъ ужасъ и безобразіе смерти.

— 41 —

Мы были одни; только воробьи весело возились кругомъ, да ласточки безшумно влетали и вылетали въ окна старой часовни, которая стояла, какъ-то грустно понурясь, среди поросшихъ травою могилъ, скромныхъ крестовъ, полуразвалившихся каменныхъ гробницъ, на развалинахъ которыхъ стлалась густая зелень, пестрѣли разноцветныя головки лютиковъ, кашки, фіалокъ.

— Нѣтъ никого, — сказалъ одинъ изъ моихъ спутниковъ.

— Солнце заходитъ, — замѣтилъ другой, глядя на солнце, которое не заходило еще, но стояло надъ горою.

Дверь часовни была крѣпко заколочена, окна—высоко надъ землею; однако, при помощи товарищей, я надѣялся взобраться на нихъ и заглянуть внутрь часовни.

— Не надо! — вскрикнулъ одинъ изъ моихъ спутниковъ, вдругъ потерявшій всю свою храбрость, и схватилъ меня за руку.

— Пошелъ ко всѣмъ чертямъ, баба! — прикрикнулъ на него старшій изъ нашей маленькой арміи, съ готовностью подставляя спину.

Я храбро взобрался на нее; потомъ онъ выпрямился и я сталъ ногами на его плечи. Въ такомъ положеніи я безъ труда досталъ рукой раму и, убѣдясь въ ея крѣпости, поднялся къ окну и сѣлъ на немъ.

— Ну, что же тамъ? — спрашивали меня снизу съ житьейшимъ интересомъ.

Я молчалъ. Перегнувшись черезъ косякъ, я заглянулъ внутрь часовни и оттуда на меня пахнуло торжественною тишиной брошеннаго храма. Внутренность высокаго,

- 42 -

узкаго зданія была лишена всякихъ украшеній. Лучи вечерняго солнца, свободно врываясь въ открытыя окна, разрисовывали яркимъ золотомъ старыя ободранныя стѣны. Я увидѣлъ внутреннюю сторону запертой двери, провалившіеся хоры, старыя, истѣвшія колонны, какъ бы покачнувшіяся подъ непосильною тяжестью. Углы были затканы паутиной и въ нихъ ютилась та особенная тьма, которая залегаетъ всѣ углы такихъ старыхъ зданій. Отъ окна до пола казалось гораздо дальше, чѣмъ до травы снаружи. Я смотрѣлъ точно въ глубокую яму и сначала не могъ разглядѣть какихъ-то странныхъ предметовъ, маячившихъ на полу причудливыми очертаніями.

Между тѣмъ, моимъ товарищамъ надоѣло стоять внизу, ожидая отъ меня извѣстій, и потому одинъ изъ нихъ, продѣлавъ ту же процедуру, какую продѣлалъ я раньше, повисъ рядомъ со мною, держась за оконную раму.

— Престолъ, — сказалъ онъ, вглядѣвшись въ странный предметъ на полу.

— И паникадило.

— Столикъ для евангелія.

— А вонъ тамъ что такое? — съ любопытствомъ указъ онъ на темный предметъ, виднѣвшійся рядомъ съ престоломъ.

— Поповская шапка.

— Нѣтъ, ведро.

— Зачѣмъ же тутъ ведро?

— Можетъ быть, въ немъ когда-то были угли для кадила.

— Нѣтъ, это, дѣйствительно, шапка. Впрочемъ, можно

— 43 —

посмотрѣть. Давай привяжемъ къ рамѣ поясъ и ты по немъ спустишься.

— Да, какъ же! Такъ и спущусь!... Полѣзай самъ, если хочешь.

— Ну, что-жь! Думаешь, не полѣзу?

— И полѣзай!

Дѣйствуя по первому побужденію, я крѣпко связалъ два ремня, задѣлъ ихъ за раму и, отдавъ одинъ конецъ товарищу, самъ повисъ на другомъ. Когда моя нога коснулась пола, я вздрогнулъ; но взглядъ на участливо склонившуюся ко мнѣ рожицу моего пріятеля возстановилъ мою бодрость, и я храбро ступилъ на полъ. Стукъ каблука зазвенѣлъ подъ потолкомъ, отдался въ пустотѣ часовни, въ темныхъ углахъ. Нѣсколько воробьевъ вспорхнули съ насиженныхъ мѣстъ на хорахъ и вылетѣли въ большую прорѣху въ крышѣ. Со стѣны, на окнахъ которой мы сидѣли, глянуло на меня вдругъ строгое лицо, съ бородой, въ терновомъ вѣнцѣ. Это склонялось изъ-подъ самаго потолка гигантское распятіе.

Мнѣ было жутко; глаза моего друга сверкали захватывающимъ духъ любопытствомъ и участіемъ.

— Ты подойдешь? — спросилъ онъ тихо.

— Подойду, — отвѣтилъ я такъ же, собираясь съ духомъ, но въ эту минуту случилось нѣчто до того неожиданное и ужасное, что кровь сразу застыла у меня въ жилахъ.

Сначала послышался стукъ и шумъ обвалившейся на хорахъ штукатурки. Что-то завозилось вверху, тряхнуло въ воздухѣ тучею пыли, и большая сѣрая масса, взмах-

— 44 —

нувъ крыльями, поднялась къ прорѣхѣ въ крышѣ. Ча-
совня на мгновеніе какъ будто потемнѣла. Огромная
старая сова, обезпокоенная нашею возней, вылетѣла изъ
темнаго угла, мелькнула, распластавшись, на фонѣ го-
лубаго неба въ пролетѣ и шарахнулась вонъ.

Я почувствовалъ приливъ судорожнаго страха.

— Подымай! — крикнулъ я товарищу, схватившись за
ремень.

— Не бойся, не бойся! — успокоивалъ онъ, приготов-
ляясь поднять меня на свѣтъ дня и солнца.

Но вдругъ я увидѣлъ, что лицо его исказилось отъ
ужаса; онъ вскрикнулъ и мгновенно исчезъ, спрыгнувъ
съ окна. Я инстинктивно оглянуя и увидѣлъ странное
явленіе, поразившее меня, впрочемъ, больше удивленіемъ,
чѣмъ ужасомъ.

Темный предметъ нашего спора, шапка или ведро,
оказавшійся, въ концѣ - концовъ, горшкомъ, мелькнулъ
въ воздухѣ и на глазахъ моихъ скрылся подъ престо-
ломъ. Я успѣлъ только разглядѣть смутныя очертанія
небольшой, какъ будто дѣтской руки, увлекавшей его
въ это убѣжище.

Трудно передать мои ощущенія въ эту минуту. Я не
страдалъ; чувство, которое я испытывалъ, нельзя даже
назвать страхомъ. Я былъ на томъ свѣтѣ. Откуда - то,
точно изъ другаго міра, въ теченіе нѣсколькихъ секундъ
доносился до меня быстрою дробью тревожный топотъ
трехъ паръ дѣтскихъ ногъ. Но вскорѣ затихъ и онъ. Я
былъ одинъ, точно въ мрачномъ гробу, въ виду какихъ-
то странныхъ и необъяснимыхъ явленій.

— 45 —

Времени для меня не существовало, поэтому я не могу сказать, скоро ли я услышал подъ престоломъ сдержанный шепотъ:

— Почему же онъ не лѣзетъ себѣ назадъ?

— Видишь, испугался.

Первый голосъ показался мнѣ совсемѣмъ дѣтскимъ; второй могъ принадлежать мальчику моего возраста. Мнѣ показалось также, что въ щели стараго престола сверкнула пара черныхъ глазъ.

— Что-жь онъ теперь будетъ дѣлать? — послышался опять шепотъ.

— А вотъ, погоди, — отвѣтилъ голосъ постарше.

Подъ престоломъ что-то сильно завозилось, онъ даже какъ будто покачнулся, и въ то же мгновеніе изъ-подъ него вынырнула фигура.

Это былъ мальчикъ лѣтъ девяти, больше меня, худощавый и тонкій, какъ тростинка. Одѣтъ онъ былъ въ грязной рубашонкѣ, руки держалъ въ карманахъ узкихъ и короткихъ штанишекъ. Темные курчавые волосы лохматились надъ черными задумчивыми глазами.

Хотя незнакомецъ, явившійся на сцену столь неожиданнымъ и страннымъ образомъ, подходилъ ко мнѣ съ тѣмъ безконечно-задорнымъ видомъ, съ какимъ всегда на нашемъ базарѣ подходили другъ къ другу мальчишки, готовившиеся вступить въ драку, но все же, увидѣвъ его, я сильно ободрился. И ободрился еще болѣе, когда изъ-подъ того же престола или, вѣрнѣе, изъ люка въ полу часовни, который онъ покрывалъ, сзади мальчика показалось еще одно грязное лицико, обрамленное бѣлоку-

--- 46 ---

рыми волосами и сверкавшее на меня дѣтски-любопыт-
ными голубыми глазами.

Я нѣсколько отодвинулся отъ стѣны и, согласно ры-
царскимъ правиламъ нашего рынка, тоже положилъ руки
въ карманы. Это было признакомъ, что я не боюсь про-
тивника и даже отчасти намекаю на мое къ нему пре-
зрѣніе.

Мы стали другъ противъ друга и обмѣнялись взгля-
дами. Оглядѣвъ меня съ головы до ногъ, мальчишка
спросилъ:

— Ты здѣсь зачѣмъ?

— Такъ,—отвѣтилъ я.—Тебѣ какое дѣло?

Мой противникъ повелъ плечомъ, какъ будто намѣре-
ваясь вынуть руку изъ кармана и ударить меня.

Я не моргнулъ и глазомъ.

— Я вотъ тебя покажу! — погрозилъ онъ.

Я выпятился грудью впередъ.

— Ну, ударъ!... попробуй!...

Мгновеніе было критическое; отъ него зависѣлъ ха-
рактеръ дальнѣйшихъ отношеній. Я ждалъ, но мой про-
тивникъ, окинувъ меня тѣмъ же испытующимъ взглядомъ,
не шевелился.

— Я, братъ, и самъ... тоже... — сказалъ я, но уже бо-
лѣе миролюбиво.

Между тѣмъ, дѣвочка, опершись маленькими ручон-
ками въ полъ часовни, старалась тоже выкарабкаться
изъ люка. Она падала, вновь приподымалась и, наконецъ,
направилась нетвердыми шагами къ мальчишкѣ. Подойдя
вплоть, она крѣпко ухватилась за него и, прижавшись

— 47 —

къ нему, устремила на меня удивленный и отчасти испу-
ганный взглядъ.

Это рѣшило исходъ дѣла; стало совершенно ясно, что
въ такомъ положеніи мальчишка не могъ драться, а я,
конечно, тоже былъ слишкомъ великодушенъ, чтобы вос-
пользоваться его неудобнымъ положеніемъ.

— Какъ твое имя? — спросилъ мальчикъ, гладя рукой
обълокурую головку дѣвочки.

— Вася. А ты кто такой?

— Я Валекъ... Я тебя знаю: ты живешь въ саду надъ
прудомъ. У васъ большія яблоки.

— Да, это правда, яблоки у насъ хорошія... не хо-
чешь ли?

Вынувъ изъ кармана два яблока, предназначавшіяся
для расплаты съ моею постыдно бѣжавшею арміей, я
подалъ одно изъ нихъ Валеку, другое протянулъ дѣвоч-
кѣ. Но она скрыла свое лицо, прижавшись къ Валеку.

— Боится, — сказалъ тотъ и самъ передалъ яблоко
дѣвочки.

— Зачѣмъ ты влѣзъ сюда? Развѣ я когда-нибудь ла-
зилъ въ вашъ садъ? — спросилъ онъ затѣмъ.

— Что-жь, приходи! Я буду радъ,—отвѣтилъ я ра-
душно. Отвѣтъ этотъ озадачилъ Валека; онъ призаду-
мался.

— И тебя не компанія,— сказалъ онъ грустно.

— Отчего же? — спросилъ я, искренно огорченный
грустнымъ тономъ, какимъ были сказаны эти слова.

— Твой отецъ — панъ судья.

— Ну, такъ что же? — позумился я совершенно чисто-

— 48 —

сердечно. — Вѣдь ты будешь играть со мной, не съ от-
цомъ.

Валекъ покачалъ головой.

— Тыбурцій не пуститъ, — сказалъ онъ и, какъ будто
это имя напомнило ему что-то, онъ вдругъ снохватил-
ся: — Послушай, ты славный хлопецъ, но, все-таки, тебѣ
лучше уйти. Если Тыбурцій тебя застанетъ, плохо будетъ!

Я согласился, что мнѣ, дѣйствительно, пора уходить.
Послѣдніе лучи солнца уходили уже сквозь окна часов-
ни, а до города было не близко.

— Какъ же мнѣ отсюда выйти?

— Я тебя укажу дорогу. Мы выйдемъ вмѣстѣ.

— А она? — ткнулъ я пальцемъ въ нашу маленькую
даму.

— Маруся? Она тоже пойдетъ съ нами.

— Какъ, въ окно?

Валекъ задумался.

— Нѣтъ, вотъ что: я тебя помогу взобраться на окно,
а сами мы выйдемъ другимъ ходомъ.

Съ помощью моего новаго пріятеля я поднялся къ
окну. Отвязавъ ремень, я обвилъ его вокругъ рамы и,
держась за оба конца, повисъ въ воздухѣ. Затѣмъ, от-
пустивъ одинъ конецъ, я спрыгнулъ на землю и выдер-
нулъ ремень. Валекъ и Маруся ждали меня уже подъ
стѣной, снаружи.

Солнце недавно еще сѣло за гору. Городъ утонулъ
въ лилово-туманной тѣни и только верхушки высокихъ
тополей на островѣ рѣзко выдѣлялись червоннымъ зо-
лотомъ, разрисованныя послѣдними лучами заката. Мнѣ

— 49 —

казалось, что съ тѣхъ поръ, какъ я явился сюда, на
старое кладбище, прошло не менѣе сутокъ, что это было
вчера.

— Какъ хорошо! — сказалъ я, охваченный свѣжестью
наступающаго вечера и вдыхая полною грудью влажную
прохладу.

— Скучно здѣсь... — съ грустью произнесъ Валекъ.

— Вы все здѣсь живете? — спросилъ я, когда мы втро-
емъ стали спускаться съ горы.

— Здѣсь.

— Гдѣ же вашъ домъ?

Я не могъ себѣ представить, чтобы подобныя ми дѣ-
ти могли жить безъ „дома“.

Валекъ усмѣхнулся съ обычнымъ ему грустнымъ ви-
домъ и ничего не отвѣтилъ.

Мы миновали круговые обвалы, такъ какъ Валекъ зналъ
болѣе удобную дорогу. Пройдя межь камышей по вы-
сохшему болоту и переправившись черезъ ручеекъ по
тонкимъ дощечкамъ, мы очутились у подножія горы, на
равнинѣ.

Тутъ надо было разстаться. Пожавъ руку моему но-
вому знакомому, я протянулъ ее также и дѣвочкѣ. Она
ласково подала мнѣ свою крохотную ручонку и, глядя
снизу вверхъ голубыми глазами, спросила:

— Ты придешь къ намъ опять?

— Приду, — отвѣтилъ я, — непремѣнно!...

— Что-жь, — сказалъ въ раздумья Валекъ, — приходи,
пожалуй, только въ такое время, когда наши будутъ въ
городѣ.

4

— 50 —

— Кто это „ваши“?

— Да наши... всѣ: Тыбурцій, Лавровскій, Туркевичъ... Профессоръ... тотъ, пожалуй, не помѣшаетъ.

— Хорошо. Я высмотрю, когда они будутъ въ городѣ, и тогда приду. А пока прощайте!

— Эй, послушай-ка! — крикнулъ мнѣ Валекъ, когда я отошелъ нѣ сколько шаговъ. — А ты болтать не будешь о томъ, что былъ у насъ?

— Никому не скажу, — отвѣтилъ я твердо.

— Ну, вотъ, это хорошо! А этимъ твоимъ дуракамъ, когда станутъ приставать, скажи, что видѣлъ чорта.

— Ладно, скажу.

— Ну, прощай.

— Прощай.

Густыя сумерки залегли надъ Княжьимъ - Вѣномъ, когда я приблизился къ забору своего сада. Надъ замкомъ зарисовался тонкій серпъ луны, загорѣлись звѣзды. Я хотѣлъ уже подняться на заборъ, какъ кто-то схватилъ меня за руку.

— Вяся, другъ! — заговорилъ взволнованнымъ шепотомъ мой бѣжавшій товарищъ. — Какъ же это ты?... Голубчикъ!...

— А вотъ, какъ видишь... А вы всѣ меня бросили!...

Онъ потупился, но любопытство взяло верхъ надъ чувствомъ стыда, и онъ спросилъ опять:

— Что же тамъ было?

— Что? — отвѣтилъ я тономъ, не допускавшимъ смолѣнія, — разумѣется, черти!... А вы — трусы.

— 51 —

И, отмахнувшись отъ сконфуженнаго товарища, я по-
лѣзъ на заборъ.

Черезъ четверть часа я спалъ уже глубокимъ сномъ,
и во снѣ мнѣ видѣлись дѣйствительные черти, весело
выскакивавшіе изъ чернаго люка. Валекъ гонялъ ихъ
ивовымъ прутикомъ, а Маруся, весело сверкая глазками,
смѣялась и хлопала въ ладоши.

V.

Знакомство продолжается.

Съ этихъ поръ я весь былъ поглощенъ моимъ новымъ
знакомствомъ. Вечеромъ, ложась въ постель, и утромъ,
вставая, я только и думалъ о предстоящемъ визитѣ на
гору. По улицамъ города я шатался теперь съ исключительною цѣлью—высмотрѣть, тутъ ли находится вся
компанія, которую Янушъ характеризовалъ словами
„дурное общество“; и если Лавровскій валялся въ лужѣ,
если Туркевичъ и Тыбурцій разглагольствовали передъ
своими слушателями, а темныя личности швыряли по
базару, я тотчасъ же бѣгомъ отправлялся черезъ болото,
на гору, къ часовѣ, предварительно наполнивъ карманы
яболками, которые я могъ рвать въ саду безъ запрету,
и лакомствами, которые я сберегалъ всегда для своихъ
новыхъ друзей.

Валекъ, вообще очень солидный и внушавшій мнѣ ува-
женіе своими манерами взрослаго человѣка, принималъ
эти приношенія просто и по бдѣльшей части отклады-

4*

— 52 —

валъ куда-нибудь, приберегая для сестры, но Маруся
всякій разъ всплескивала ручонками и глаза ея загора-
лись огонькомъ неподдѣльнаго восторга; блѣдное лицо
дѣвочки вспыхивало румянцемъ, она смѣялась, и этотъ
смѣхъ нашей маленькой пріятельницы отдавался въ на-
шихъ сердцахъ, вознаграждая за конфекты, которыми
мы жертвовали въ ея пользу.

Это было блѣдное, крошечное созданіе, напоминавшее
цвѣтокъ, выросшій безъ живительныхъ лучей солнца.
Несмотря на свои четыре года, она ходила еще плохо,
неувѣренно ступая кривыми ножками и шатаясь, какъ
былишка; руки ея были тонки и прозрачны; головка
покачивалась на тонкой шеѣ, какъ головка полеваго
колокольчика, но глаза смотрѣли порой такъ не-по-
дѣтски грустно и улыбка такъ напоминала мнѣ мою
мать въ послѣдніе дни, когда она, бывало, сидѣла про-
тивъ открытаго окна и вѣтеръ шевелилъ ея бѣлокурые
волосы, что мнѣ, при взглядѣ на это дѣтское личико,
становилось самому грустно и слезы подступали къ гла-
замъ.

Я невольно сравнивалъ ее съ моею сестрой; онѣ были
въ одномъ возрастѣ, но моя Соня была кругла, какъ
пышка, и упруга, какъ мячикъ. Она такъ рѣзво бѣгала,
когда, бывало, разыграется, такъ звонко смѣялась, на
ней всегда были такія красивыя платья и въ темныя
косы ей каждый день горничная вплетала алую ленту.

А моя маленькая пріятельница почти никогда не бѣ-
гала и смѣялась очень рѣдко; когда же смѣялась, то
смѣхъ ея звучалъ какъ самый маленькій серебряный

— 53 —

колокольчикъ, котораго на десять шаговъ уже не слышно. Платье ея было грязно и старо, въ косѣ не было лентъ, но волосы у нея были гораздо больше и роскошнѣе, чѣмъ у Сони, и Валекъ, къ моему удивленію, очень искусно умѣлъ заплетать ихъ, что и исполнялъ каждое утро.

Я былъ большой сорванецъ. „У этого малаго, — говошили обо мнѣ старшіе,—руки и ноги налиты ртутью“, чему я и самъ вѣрилъ, хотя не представлялъ себѣ ясно, кто и какимъ образомъ произвелъ надо мною эту операцію. Въ первые же дни я внесъ свое оживленіе и въ общество моихъ новыхъ знакомыхъ. Едва ли эхо старой „каплицы“ повторяло когда-нибудь такіе громкіе возгласы, какъ въ это время, когда я старался расшевелить и завлечь въ свои игры Валека и Марусю. Однако, это удавалось плохо. Валекъ серьезно смотрѣлъ на меня и на дѣвочку и разъ, когда я заставлялъ ее бѣгать со мной взацуски, онъ сказалъ:

— Нѣтъ, она сейчасъ заплачетъ.

Дѣйствительно, когда я растормошилъ ее и заставилъ бѣгать, Маруся, заслышавъ мои шаги за собой, вдругъ повернулась ко мнѣ, поднявъ ручонки надъ головой, точно для защиты, посмотрѣла на меня безпомощнымъ взглядомъ захлопнутой пташки и громко заплакала. Я совсемъ мѣрстялся.

— Вотъ видишь, — сказалъ Валекъ, — она не любитъ играть.

Онъ усадилъ ее на траву, нарвалъ цвѣтовъ и кинулъ ей; она перестала плакать и тихо перебирала растенія,

— 54 —

что-то говорила, обращаясь къ золотистымъ лютикамъ,
и подносила къ губамъ синіе колокольчики. Я тоже
присмирѣлъ и легъ рядомъ съ Валекомъ около дѣвочки.

— Отчего она такая? — спросилъ я, наконецъ, указывая глазами на Марусю.

— Невеселая? — переспросилъ Валекъ и затѣмъ скажалъ тономъ совершенно убѣжденнаго человѣка: — а это, видишь ли, отъ сѣраго камня...

— Да-а, — повторила дѣвочка, точно слабое эхо, — это
отъ сѣраго камня...

— Отъ какого сѣраго камня? — переспросилъ я, не
понимая.

— Сѣрый камень высосалъ изъ нея жизнь, — пояснилъ
опять Валекъ, попрежнему смотря на небо. — Такъ го-
воритъ Тыбурцій... Тыбурцій хорошо знаетъ.

— Да-а, — опять повторила тихимъ эхомъ дѣвочка, —
Тыбурцій все знаетъ.

Я ничего не понималъ въ этихъ загадочныхъ сло-
вахъ, которыя Валекъ повторялъ за Тыбурціемъ; однако,
аргументъ, что Тыбурцій все знаетъ, произвелъ и на
меня свое дѣйствіе. Я приподнялся на локтѣ и взгля-
нулъ на Марусю. Она сидѣла въ томъ же положеніи,
въ какомъ усадилъ ее Валекъ, и все такъ же перебира-
ла цвѣты; движенія ея тонкихъ рукъ были медленны;
глаза выдѣлялись глубокою синевой на блѣдномъ лицѣ;
длинныя рѣсницы были опущены. При взглядѣ на эту
крохотную грустную фигурку мнѣ стало ясно, что въ
словахъ Тыбурція, хотя я и не понималъ ихъ значенія,
заключается горькая правда. Несомнѣнно, кто-то выса-

— 55 —

сываетъ жизнь изъ этой странной дѣвочки, которая пла-
четъ тогда, когда другіе на ея мѣстѣ смѣются. Но какъ
же можетъ сдѣлать это сѣрый камень?

Это было для меня загадкой, страшнѣе всѣхъ при-
зраковъ стараго замка. Какъ ни ужасны были турки,
томившіеся подъ землею, какъ ни грозенъ старый графъ,
усмирявшій ихъ въ бурныя ночи, но всѣ они отзывались
фантастическими ужасами старой сказки. А здѣсь что-
то невѣдомо-страшное было воочію. Что-то безформен-
ное, неумолимое, твердое и жесткое, какъ камень, скло-
нялось надъ маленькою головкой, высасывая изъ нея
румянецъ, блескъ глазъ и живость движеній. „Должно
быть это бываетъ по ночамъ“, — думалъ я, и чувство
щемящаго до боли сожалѣнія сжимало мнѣ сердце.

Подъ вліяніемъ этого чувства я тоже умѣрилъ свою
рѣзвость. Примѣняясь къ тихой солидности нашей дамы,
оба мы съ Валекомъ, усадивъ ее гдѣ-нибудь на травѣ,
собирали для нея цвѣты, разноцвѣтные камешки, лови-
ли бабочекъ, иногда дѣлали изъ кирпичей ловушки для
воробьевъ. Иногда же, растянувшись около нея на
травѣ, смотрѣли въ небо, какъ плывутъ облака высоко
надъ лохматою крышей старой „каплицы“, разсказыва-
ли Марусѣ сказки или бесѣдовали другъ съ другомъ.

Эти бесѣды съ каждымъ днемъ все больше закрѣпля-
ли нашу дружбу съ Валекомъ, которая росла, несмотря
на рѣзкую противуположность нашпхъ характеровъ. Мо-
ей порывистой рѣзвости онъ противупоставлялъ груст-
ную солидность и внушалъ мнѣ почтеніе своею авторитет-
ностью и независимымъ тономъ, съ какимъ отзывался о

— 56 —

старшихъ. Кромѣ того, онъ часто сообщалъ мнѣ много
новаго, о чемъ я раньше и не думалъ. Слыша, какъ
онъ отзывается о Тыбурціѣ, точно о товарищѣ, я спро-
силъ:

— Тыбурцій тебя отецъ?

— Должно быть отецъ, — отвѣтилъ онъ задумчиво,
какъ будто этотъ вопросъ не приходилъ ему въ голову.

— Онъ тебя любить?

— Да, любить,—сказалъ онъ уже гораздо увѣреннѣе.—
Онъ постоянно обо мнѣ заботится и, знаешь, иногда онъ
цѣлуетъ меня и плачетъ...

— И меня любить, и тоже плачетъ,—прибавила Ма-
руся съ выраженіемъ дѣтской гордости.

— А меня отецъ не любить,—сказалъ я грустно.—
Онъ никогда не цѣловалъ меня... Онъ не хорошій.

— Неправда, неправда! — возразилъ Валекъ, — ты не
понимаешь. Тыбурцій лучше знаетъ. Онъ говоритъ, что
судья самый лучшій человѣкъ въ городѣ и что городу
давно бы уже надо провалиться, если бы не твой отецъ,
да еще попъ, котораго недавно посадили въ монастырь,
да еврейскій раввинъ. Вотъ изъ-за нихъ троихъ...

— Что изъ-за нихъ?

— Городъ изъ-за нихъ еще не провалился,—такъ го-
воритъ Тыбурцій,—потому что они еще за бѣдныхъ лю-
дей заступаются... А твой отецъ, знаешь... онъ засудилъ
даже одного графа...

— Да, это правда... Графъ очень сердился, я слы-
шалъ.

— Ну, вотъ видишь! А вѣдь графа засудить не шутка.

— 57 —

— Почему?

— Почему? — переспросил Валекъ, нѣсколько озадаченный. — Потому что графъ — не простой человѣкъ... Графъ дѣлаетъ, что хочетъ, и дѣздить въ каретѣ... и потомъ... у графа деньги; онъ далъ бы другому судьѣ денегъ, и тотъ бы его не засудилъ, а засудилъ бы обѣднаго.

— Да, это правда. Я слышалъ, какъ графъ кричалъ у насъ въ квартирѣ: „я васъ всѣхъ могу купить и продать!“

— А судья что?

— А отецъ говорить ему: „подите отъ меня вонъ!“

— Ну, вотъ, вотъ! И Тыбурцій говоритъ, что онъ не побоится прогнать богатаго, а когда къ нему пришла старая Иваниха съ костылемъ, онъ велѣлъ принести ей стулъ. Вотъ онъ какой! Даже и Туркевичъ не дѣлаетъ никогда подъ его окнами скандаловъ.

Это была правда: Туркевичъ, во время своихъ обличительныхъ экскурсій, всегда молча проходилъ мимо нихъ оконъ, иногда даже снимая шапку.

Все это заставило меня глубоко задуматься. Валекъ указалъ мнѣ моего отца съ такой стороны, съ какой мнѣ никогда не приходило въ голову взглянуть на него; слова Валека задѣли въ моемъ сердцѣ струну сыновней гордости; мнѣ было пріятно слушать похвалы моему отцу, высказываемыя отъ имени Тыбурція, который „все знаетъ“; но, вмѣстѣ съ тѣмъ, дрогнула въ моемъ сердцѣ и нота щемящей любви, смѣшанной съ горькимъ сознаниемъ, что никогда этотъ человѣкъ не любилъ и не полюбитъ меня такъ, какъ Тыбурцій любить своихъ дѣтей.

— 58 —

VI.

Среди «сѣрыхъ камней».

Прошло еще нѣсколько дней. Члены дурнаго общества перестали являться въ городѣ, и я напрасно шатался, скучая, по улицамъ, ожидая ихъ появленія, чтобы бѣжать на гору. Одинъ только „профессоръ“ прошелъ раза два своею сонною походкой, но ни Туркевича, ни Тыбурція не было видно. Я совсѣмъ соскучился, такъ какъ не видѣть Валека и Марусю стало уже для меня боль-шимъ лишеніемъ. Но вотъ, когда я, однажды, шелъ съ опущенною головой по пыльной улицѣ, Валекъ вдругъ положилъ мнѣ на плечо руку.

— Отчего ты пересталъ къ намъ ходить? — спросилъ онъ.

— Я боялся... Вашихъ не видно въ городѣ.

— А-а... Я и не догадался сказать тебе: нашихъ нѣтъ, приходи... А я было подумалъ совсѣмъ другое.

— А что?

— Я подумалъ, что тебя ужъ наскучило.

— Нѣтъ, нѣтъ!... Я, братъ, сейчасъ побѣгу, — заторопился я, — даже и яблоки со мною.

При упоминаніи о яблокахъ Валекъ быстро повернулся ко мнѣ, какъ будто хотѣлъ что-то сказать, но не сказалъ ничего, а только посмотрѣлъ на меня страннымъ взглядомъ.

— Ничего, ничего! — отмахнулся онъ, видя, что я смотрю на него съ ожиданіемъ. — Ступай прямо на гору,

— 59 —

а я тутъ зайду кое-куда,—дѣло есть. Я тебя догоню на дорогѣ.

Я пошелъ тихо и часто оглядывался, ожидая, что Валекъ меня догонитъ; однако, я успѣлъ взойти на гору и подошелъ къ часовнѣ, а его все не было. Я остановился въ недоумѣніи: передо мной было только кладбище, пустынное и тихое, безъ малѣйшихъ признаковъ обитаемости; только воробьи чирикали на свободѣ, да густые кусты черемухи, жимолости и сирени, прижимаясь къ южной стѣнѣ часовни, о чемъ-то тихо шептались густо-разросшеюся темною листвой.

Я оглянулся кругомъ. Куда же мнѣ теперь идти? Очевидно, надо дождаться Валека. А пока я сталъ ходить между могилами, присматриваясь къ нимъ отъ нечего дѣлать и стараясь разобрать стертыя надписи на обросшихъ мхомъ надгробныхъ камняхъ. Шатаясь такимъ образомъ отъ могилы къ могилѣ, я наткнулся на полу-разрушенный просторный склепъ. Крыша его была сброшена или сорвана непогодой и валялась тутъ же. Дверь была заколочена. Изъ любопытства, я приставилъ къ стѣнѣ старый крестъ и, взобравшись по немъ, заглянулъ внутрь. Гробница была пуста, только въ серединѣ пола была вдѣлана оконная рама со стеклами и сквозь эти стекла зіяла темная пустота подземелья.

Пока я разсматривалъ гробницу, удивляясь странному назначенню окна, на гору вбѣжалъ запыхавшійся и устalый Валекъ. Въ рукахъ у него была большая еврейская булка, за пазухой что-то оттопырилось, по лицу стекали капли пота.

— 60 —

— Ага! — крикнул онъ, замѣтивъ меня, — ты вотъ гдѣ!
Если бы Тыбурцій тебя здѣсь увидѣлъ, то-то бы разсер-
дился! Ну, да теперь ужъ дѣлать нечего... Я знаю, ты
хлопецъ хорошій и никому не разскажешь, какъ мы жи-
вемъ. Пойдемъ къ намъ!

— Гдѣ же это, далеко? — спросилъ я.

— А вотъ увидишь. Ступай за мной.

Онъ раздвинулъ кусты жимолости и сирени и скрылся
въ зелени, подъ стѣной часовни; я послѣдовалъ туда за
нимъ и очутился на небольшой, плотно утоптанной пло-
щадкѣ, которая совершенно скрывалась въ зелени. Меж-
ду стволами черемухъ я увидѣлъ въ землѣ довольно боль-
шое отверстіе, съ земляными ступенями, ведущими внизъ.
Валекъ спустился туда, приглашая меня за собой, и че-
резъ нѣсколько секундъ мы оба очутились въ темнотѣ,
подъ землею. Взявъ мою руку, Валекъ повелъ меня по
какому-то узкому, сырому корридору и, круто повер-
нувъ вправо, мы вдругъ вошли въ просторное подзе-
мелье.

Я остановился у входа, пораженный невиданнымъ зрѣ-
лищемъ. Двѣ струи свѣта рѣзко лились сверху, выдѣ-
ляясь полосами на темномъ фонѣ подземелья; свѣтъ этотъ
проходилъ въ два окна, одно изъ которыхъ я видѣлъ въ
полу склена, другое, подальше, очевидно, было пристрое-
но такимъ же образомъ; лучи солнца проникали сюда
не прямо, а прежде отражались отъ стѣнъ старыхъ
гробницъ; они разливались въ сыромъ воздухѣ подзе-
мелья, падали на каменныя плиты пола, отражались и
наполняли все подземелье тусклыми отблесками; стѣны

— 61 —

тоже были сложены изъ камня; большія широкія колон-
ны массивно вздымались снизу и, раскинувъ во всѣ сто-
роны свои каменныя дуги, крѣпко смыкались вверху
сводчатымъ потолкомъ. На полу, въ освѣщенныхъ про-
странствахъ, сидѣли двѣ фигуры. Старый профессоръ,
склонивъ голову и что-то бормоча про себя, ковырялъ
иголкой въ своихъ лохмотьяхъ. Онъ не поднялъ даже
головы, когда мы вошли въ подземелье, и если бы не
легкія движенія руки, то эту сѣрую фигуру можно было
бы принять за фантастическое каменное изваяніе.

Подъ другимъ окномъ сидѣла съ кучкой цвѣтовъ, пе-
ребирая ихъ по своему обыкновенію. Маруся. Струл свѣта
падала на ея бѣлокурую головку, заливала ее всю, но,
несмотря на это, она какъ-то слабо выдѣлялась на фонѣ
сѣраго камня страннымъ и маленькимъ туманнымъ пят-
нышкомъ, которое, казалось, вотъ-вотъ расплывется и
исчезнетъ. Когда тамъ, вверху, надъ землей, пробѣгали
тучи, затѣняя солнечный свѣтъ, стѣны подземелья то-
нули совсемъ во мракѣ, какъ будто раздвигались, ухо-
дили куда-то, а потомъ опять выдѣлялись жесткими и
холодными камнями, крѣпко смыкались нерасторжимыми
объятіями надъ крохотною фигуркой дѣвочки. Я поне-
волѣ вспомнилъ слова Валека о „сѣромъ камнѣ“, выса-
сывавшемъ изъ Маруси ея веселье, и чувство суевѣрнаго
страха закралось въ мое сердце; мнѣ казалось, что я
ощущаю на ней и на себѣ какой-то невидимый, но ужас-
ный каменный взглядъ, пристальный и жадный. Мнѣ
казалось, что это—подземелье чутко сторожить свою
жертву...

— 62 —

— Валекъ! — тихо обрадовалась Маруся, увидѣвъ брата.

Когда же она замѣтила меня, въ ея глазахъ блеснула слабая искорка.

Я отдалъ ей принесенные съ собой яблоки, а Валекъ, разломивъ булку, часть подалъ ей, а другую снесъ профессору. Несчастный ученый равнодушно взялъ это приношеніе и началъ жевать, не отрываясь отъ своего занятія. Я переминался и ежился, чувствуя себя какъ будто связаннымъ, подъ гнетущими „взглядами“ сѣраго камня.

— Уйдемъ... уйдемъ отсюда,—дернулъ я Валека.— Уведи ее...

— Пойдемъ, Маруся, наверхъ, — позвалъ Валекъ сестру.

И мы втроемъ поднялись изъ подземелья, но и здѣсь, наверху, меня не оставляло ощущеніе какой-то напряженной неловкости. Валекъ былъ грустнѣе и молчаливѣе обыкновеннаго.

— Ты въ городѣ остался затѣмъ, чтобы купить булокъ?—спросилъ я у него.

— Купить?—усмѣхнулся Валекъ.—Откуда же у меня деньги?

— Такъ какъ же?... Ты выпросилъ?

— Да, выпросишь!... Кто же мнѣ дастъ?... Нѣтъ, братъ! Я стянулъ ихъ съ лотка еврейки Суры на базарѣ. Она не замѣтила...

Онъ сказалъ это обыкновеннымъ тономъ, лежа въ разтяжку съ заложенными подъ голову руками. Я приподнялся на локтѣ и посмотрѣлъ на него.

— 63 —

— Ты, значитъ... укралъ?

— Ну, да!

Я опять откинулся на траву и съ минуту мы пролежали молча.

— Воровать нехорошо, — проговорилъ я затѣмъ въ грустномъ раздумьи.

— Наши всѣ ушли... Маруся плакала, потому что она была голодна...

— Да, голодна! — съ жалобнымъ простодушіемъ повторила дѣвочка.

Я не зналъ еще, что такое голодъ, но при послѣднихъ словахъ дѣвочки у меня что-то повернулось въ груди, и я посмотрѣлъ на своихъ друзей, точно увидѣлъ ихъ впервые. Валекъ попрежнему лежалъ на травѣ и задумчиво слѣдилъ за парившимъ въ небѣ ястребомъ; теперь онъ не казался уже мнѣ такимъ авторитетнымъ, а при взглядѣ на Марусю, державшую обѣими руками кусокъ булки, у меня заныло сердце.

— Почему же, — проговорилъ я съ усиліемъ, — почему ты не сказалъ объ этомъ мнѣ?

— Я и хотѣлъ сказать, а потомъ раздумалъ; вѣдь у тебя своихъ денегъ нѣтъ.

— Ну, такъ что же? Я взялъ бы булокъ изъ дому.

— Какъ, потихоньку?...

— Д-да.

— Значитъ, и ты бы тоже укралъ...

— Я... у своего отца.

— Это еще хуже! — съ увѣренностью сказалъ Валекъ. — Я никогда не ворую у своего отца...

— 64 —

— Ну, такъ я попросилъ бы... Мнѣ бы дали...

— Ну, можетъ быть и дали бы одинъ разъ,—гдѣ же напастись на всѣхъ нищихъ?

— А вы развѣ... нищіе?—спросилъ я упавшимъ го- лосомъ.

— Нищіе! — угрюмо отрѣзалъ Валекъ.

Я замолчалъ и черезъ нѣ сколько минутъ сталъ про- щаться.

— Ты уже уходишь? — спросилъ Валекъ.

— Да, ухожу.

Я уходилъ потому, что не могъ уже въ этотъ день играть съ монми друзьями попрежнему безмятежно. Чистая дѣтская привязанность моя какъ-то замутилась; хотя любовь моя къ Валеку и Марусѣ не стала слабѣе, но къ ней примѣшалась острая струя сожалѣнія, дохо- дившая до жгучей сердечной боли. Дома я рано легъ въ свою постель, потому что не зналъ, куда уложить новое болѣзненное чувство, переполнявшее душу. Уткнувшись въ подушку, я горько плакалъ, пока благодѣтельный сонъ не заглушилъ своимъ вѣяніемъ моего глубокаго горя.

VII.

На сцену является панъ Тыбурцій.

— Здравствуй! А ужъ я думалъ, ты не придешь бо- лѣе,—такъ встрѣтилъ меня Валекъ, когда я на слѣдую- щій день опять явился на гору.

Я понялъ, почему онъ сказалъ это.

— 65 —

— Нѣтъ, я... я всегда буду ходить къ вамъ,—отвѣтилъ я рѣшительно, чтобы разъ навсегда покончить съ этимъ вопросомъ.

Валекъ замѣтно повеселѣлъ при этомъ, и оба мы почувствовали себя свободнѣе.

— Ну, что? Гдѣ же ваши? — спросилъ я. — Все еще не вернулись?

— Нѣтъ еще. Чортъ ихъ знаетъ, гдѣ они пропадаютъ!

И мы весело принялись за сооруженіе хитроумной ловушки для воробьевъ, для которой я принесъ съ собой нитокъ. Нитку мы дали въ руку Марусѣ, и когда неосторожный воробей, привлеченный зерпомъ, безпечно паскаливалъ въ западню, Маруся дергала нитку и крышка захлопывала птичку, которую мы затѣмъ отпускали.

Между тѣмъ, около полудня небо насупилось, надвинулась темная туча и подъ веселые раскаты грома зашумѣлъ ливень. Сначала мнѣ очень не хотѣлось спускаться въ подземелье, но потомъ, подумавъ, что вѣдь Валекъ и Маруся живутъ тамъ постоянно, я побѣдилъ непріятное ощущеніе и пошелъ туда вмѣстѣ съ ними. Въ подземельи было темно и тихо, но сверху слышно было, какъ перекатывался гулкій грохотъ грозы, точно ктоѣбѣдилъ тамъ въ громадной телѣгѣ по гигантски сложенной мостовой. Черезъ нѣсколько минутъ я освобился съ подземельемъ, и мы весело прислушивались, какъ земля принимала широкіе потоки ливня; гулъ, всплески и частые раскаты настраивали наши нервы, вызывали оживленіе, требовавшее исхода.

— Давайте играть въ жмурки,— предложилъ я.

5

— 66 —

Мнѣ завязали глаза; Маруся звенѣла слабыми переливами своего жалкаго смѣха и шлепала по каменному полу непроворными ножонками, а я дѣлалъ видъ, что не могу поймать ее, какъ вдругъ я наткнулся на чью-то мокрую фигуру и въ ту же минуту почувствовалъ, что кто-то схватилъ меня за ногу. Сильная рука приподняла меня съ полу, и я повисъ въ воздухѣ внизъ головой. Повязка съ глазъ моихъ спала.

Тыбурцій, мокрый и сердитый, страшнѣ еще оттого, что я глядѣлъ на него снизу, держалъ меня за ноги и дико вращалъ зрачками.

— Это что еще, а? — строго спрашивалъ онъ, глядя на Валека. — Вы тутъ, я вижу, весело проводите время... Завели пріятную компанію.

— Пустите меня! — сказалъ я, удивляясь, что и въ такомъ необычномъ положеніи я, все-таки, могу говорить, но рука пана Тыбурція только еще сильнѣе сжала мою ногу.

— Responde! Отрѣствуй! — грозно обратился онъ опять къ Валеку, который въ этомъ затруднительномъ случаѣ стоялъ, запихавъ въ ротъ два пальца, какъ бы въ доказательство того, что ему отвѣчать рѣшительно нечего.

Я замѣтилъ только, что онъ сочувственнымъ окомъ и съ большимъ участіемъ слѣдилъ за моею несчастною фигурой, качавшейся, подобно маятнику, въ пространствѣ.

Панъ Тыбурцій приподнялъ меня и взглянулъ въ лицо.

— Эге-ге! Панъ судья, если меня не обманываютъ глаза... Зачѣмъ это изволили пожаловать?

— 67 —

— Пусти! — проговорил я упрямо. — Сейчас отпу-
сти! — и при этом я сдѣлалъ инстинктивное движеніе,
какъ бы собираясь топнуть ногой, но отъ этого моя фи-
гура только забилась въ воздухѣ.

Тыбурцій захохоталъ.

— Ого-го! Панъ судья изволить сердиться... Ну, да ты еще меня не знаешь. Ego Тыбурцій sum. Я, вотъ, повѣшу тебя надъ огонькомъ и зажарю, какъ поросенка.

Я начиналъ думать, что дѣйствительно такова моя не-
избѣжная участь, тѣмъ болѣе, что отчаянная фигура
Валека какъ бы подтверждала мысль о возможности
такого печального исхода. Къ счастію, на выручку по-
доспѣла Маруся.

— Не бойся, Вася, не бойся, — ободрила она меня,
подойдя къ самымъ ногамъ Тыбурція. — Онъ никогда не
жаритъ мальчиковъ на огнѣ... Это неправда!

Тыбурцій быстрымъ движеніемъ повернулъ меня и по-
ставилъ на ноги; при этомъ я чуть не упалъ, такъ какъ
у меня закружилась голова, но онъ поддержалъ меня
рукой и затѣмъ, сѣвъ на деревянный обрубокъ, поставилъ
меня между колѣнъ.

— И какъ это ты сюда попалъ? — продолжалъ онъ
допрашивать. — Давно ли?... Говори ты! — обратился онъ
къ Валеку, такъ какъ я ничего не отвѣтилъ.

— Давно, — отвѣтилъ тотъ.

— А какъ давно?

— Дней шесть.

Казалось, этотъ отвѣтъ доставилъ пану Тыбурцію нѣ-
которое удовольствіе.

5*

— 68 —

— Ого, шесть дней! — заговорил онъ, поворачивая меня лицомъ къ себѣ. — Шесть дней много времени. И ты до сихъ поръ никому еще не разболталъ, куда ходишь?

— Никому.

— Правда?

— Никому, — повторилъ я.

— Bene, похвально!... Можно разсчитывать, что не разболтаешь и впередъ. Впрочемъ, я и всегда считалъ тебя порядочнымъ малымъ, встрѣчая на улицахъ. Настоящій „уличникъ“, хотя и судья... А насъ судить будешь, скажи-ка?

Онъ говорилъ довольно добродушно, но я, все-таки, чувствовалъ себя глубоко оскорбленнымъ и потому отбѣтилъ довольно сердито:

— Я вовсе не судья. Я—Вася.

— Одно другому не мѣшаетъ, и Вася тоже можетъ быть судьей—не теперь, такъ послѣ... Это ужъ, братъ, такъ ведется изстари. Вотъ видишь ли: я—Тыбурцій, а онъ—Валекъ. Я нищій, и онъ нищій. Я, если ужъ говорить откровенно, краду, и онъ будетъ красть. А твой отецъ меня судитъ,—ну, и ты когда-нибудь будешь судить... вотъ его!

— Не буду судить Валека,—возразилъ я угрюмо.— Неправда!

— Онъ не будетъ,—вступилась и Маруся, съ полнымъ убѣжденіемъ от страняя отъ меня столь ужасное подозрѣніе.

Дѣвочка довѣрчиво прижалась къ ногамъ этого урода,

— 69 —

а онъ ласково гладилъ жилистою рукой ея бѣлокурые
волосы.

— Ну, этого ты впередъ не говори,— сказалъ стран-
ный человекъ задумчиво, обращаясь ко мнѣ такимъ
тономъ, точно онъ говорилъ со взрослымъ.—Не говори,
amice!... Эта история ведется изстари, всякому свое,
suum cuique; каждый идетъ своею дорожкой, и—кто
знаетъ... можетъ быть это и хорошо, что твоя дорога
пролегла черезъ нашу. Для тебя хорошо, amice,—пото-
му что имѣть въ груди кусочекъ человѣческаго сердца,
вмѣсто холоднаго камня,—понимаешь?...

Я не понималъ ничего, но все же впился глазами
въ лицо страннаго человѣка; глаза пана Тыбурція при-
стально смотрѣли въ мои, и въ нихъ смутно мерцало
что-то, какъ будто проникавшее въ мою душу.

— Не понимаешь, конечно, потому что ты еще ма-
лецъ... Поэтому скажу тебя кратко, а ты когда-нибудь
и вспомнишь слова философа Тыбурція: если когда-
нибудь придется тебя судить вотъ его, то вспомни, что
еще въ то время, когда вы оба были дураки и играли
вмѣстѣ,— что уже тогда ты шелъ по дорогѣ, по которой
ходятъ въ штанахъ и съ хорошимъ запасомъ провизіи,
а онъ бѣжалъ по своей оборванцемъ-безштанникомъ и
съ пустымъ брюхомъ... Впрочемъ, пока еще это слу-
чится,—заговорилъ онъ, рѣзко измѣнивъ тонъ,—запомни
еще хорошенько вотъ что: если ты проболтаешься своему
судьѣ или хоть птицѣ, которая пролетитъ мимо тебя
въ полѣ, о томъ, чтò ты здѣсь видѣлъ, то не будь я
Тыбурцій Драбъ, если я тебя не повѣшу вотъ въ этомъ

— 70 —

каминѣ за ноги и не сдѣлаю изъ тебя копченаго око-
рока. Это ты, надѣюсь, понялъ?

— Я не скажу никому... я... Можно мнѣ опять придти?

— Приходи, разрѣшаю... Sub conditionem... Впрочемъ,
ты еще глупъ и латыни не понимаешь. Я уже сказалъ
тебѣ насчетъ окорока. Помни!...

Онъ отпустилъ меня и самъ растянулся съ усталымъ
видомъ на длинной лавкѣ, стоявшей около стѣнки.

— Возьми вонъ тамъ,— указалъ онъ Валеку на боль-
шую корзинку, которую, войдя, оставилъ у порога,—
да разведи огонь. Мы будемъ сегодня варить обѣдъ.

Теперь это былъ уже не тотъ человѣкъ, что за ми-
нуту пугалъ меня, вращая зрачками, и не гаеръ, потѣ-
шавшій публику изъ-за подачекъ. Онъ распоряжался
какъ хозяинъ и глава семейства, вернувшійся съ работы
и отдающій приказанія домочадцамъ.

Онъ казался сильно уставшимъ. Платье его было
мокро отъ дождя, лицо тоже; волосы слились на лбу;
во всей фигурѣ виднѣлось тяжелое утомленіе. Я въ пер-
вый разъ видѣлъ это выраженіе на лицѣ веселаго ора-
тора городскихъ кабаковъ, и опять этотъ взглядъ за
кулисы, на актера, изнеможенно отдыхавшаго послѣ
тяжелой роли, которую онъ былъ вынужденъ разыгры-
вать на житейской сценѣ, какъ будто влилъ что-то
жуткое въ мое сердце. Это было еще одно изъ тѣхъ
откровеній, какими такъ щедро надѣляла меня старая
уніатская „каплица“.

Мы съ Валекомъ живо принялись за работу. Валекъ
зажегъ лучину и мы отправились съ нимъ въ темный

— 71 —

корридоръ, примыкавшій къ подземелью. Тамъ, въ углу,
были свалены куски полуистлѣвшаго дерева, обломки
крестовъ, старыя доски; изъ этого запаса мы взяли
нѣсколько кусковъ и, поставивъ ихъ въ каминѣ, развели
огонекъ. Затѣмъ мнѣ пришлось отступиться и Валекъ
одинъ умѣлыми руками принялся за стряпню. Черезъ
полчаса на каминѣ закипало уже въ горшкѣ какое-то
варево, а въ ожиданіи, пока оно поспѣетъ, Валекъ по-
ставилъ на трехногій, кое-какъ сколоченный столикъ
сковороду, на которой дымились куски жаренаго мяса.

Тыбурцій поднялся.

— Готово? — сказалъ онъ. — Ну, и отлично. Садись,
малый, съ нами; ты заработалъ свой объѣдъ... Domine! —
крикнулъ онъ затѣмъ, обращаясь къ профессору,—брось
иголку, садись къ столу.

— Сейчасъ,— сказалъ тихимъ голосомъ профессоръ,
удививъ меня этимъ сознательнымъ отвѣтомъ.

Впрочемъ, искра сознанія, вызванная голосомъ Тыбур-
ція, не проявлялась ничѣмъ больше. Старикъ воткнулъ
иголку въ лохмотья и равнодушно, съ тусклымъ взгля-
домъ, усѣлся на одномъ изъ деревянныхъ обрубковъ, за-
мѣнявшихъ въ подземельи стулья.

Марусю Тыбурцій держалъ на рукахъ. Она и Валекъ
ѣли съ жадностью, которая ясно показывала, что мясное
блюдо было для нихъ невиданною роскошью; Маруся об-
лизывала даже свои засаленные пальцы. Тыбурційѣлъ
съ разстановкой и, повинуясь, повидимому, неодолимой
потребности говорить, то и дѣло обращался къ профес-
сору съ своей бесѣдой. Бѣдный ученый проявлялъ при

— 72 —

этомъ удивительное вниманіе и, наклонивъ голову, вы-
слушивалъ все съ такимъ разумнымъ видомъ, какъ буд-
то онъ понималъ каждое слово. Иногда даже онъ вы-
ражалъ свое согласіе кивками головы и тихимъ мыча-
ніемъ.

— Вотъ, domine, какъ немного нужно человеку,—го-
ворилъ Тыбурцій. — Не правда ли? Вотъ мы и сыты, и
теперь намъ останется только поблагодарить Бога и кле-
ванскаго капеллана...

— Ага, ага! — поддакнулъ профессоръ.

— Ты это, domine, поддакиваешь, а самъ не понима-
ешь, при чемъ тутъ клеванскій капелланъ,— я вѣдь
тебя знаю... А, между тѣмъ, не будь клеванскаго ка-
пеллана, у насъ не было бы жаркаго и еще кое-чего...

— Это онъ вамъ далъ? — спросилъ я.

— У этого малаго, domine, любознательный умъ,—
продолжалъ Тыбурцій, попрежнему обращаясь къ про-
фессору.—Дѣйствительно, его священство далъ намъ все
это, хотя мы у него и не просили и даже, быть можетъ,
пе только его лѣвая рука не знала, что даетъ правая,
но и обѣ руки не имѣли объ этомъ ни малѣйшаго по-
нятія... Кушай, domine, кушай!

Изъ этой странной и запутанной рѣчи я понялъ толь-
ко, что способъ пріобрѣтенія былъ не совсемъ обыкно-
венный, и не удержался, чтобъ еще разъ не вставить
вопроса:

— Вы это взяли... сами?

— Малый не лишенъ проницательности,— продолжалъ
опять Тыбурцій попрежнему,— жаль только, что онъ не

— 73 —

видѣлъ капеллана; у капеллана брюхо какъ настоящая сороковая бочка, и, стало быть, объяденіе ему очень вредно. Между тѣмъ, мы всѣ, здѣсь находящіеся, стра- даемъ скорѣе излишнею худобой, а потому нѣкоторое количество провизіи не можемъ считать для себя лиш- нимъ... Такъ ли я говорю, domine?

— Ага, ага! — задумчиво промычалъ опять профес- соръ.

— Ну, вотъ! На этотъ разъ вы выразили свое мнѣніе очень удачно, а то я начиналъ уже думать, что у этого малаго умъ бойчѣе, чѣмъ у нѣкоторыхъ ученыхъ... Воз- вращаясь, однако, къ капеллану, я думаю, что добрый урокъ стоитъ платы, и въ такомъ случаѣ мы можемъ сказать, что купили у него провизію: если онъ послѣ этого сдѣлаетъ въ амбарѣ двери покрѣпче, то вотъ мы и квиты... Впрочемъ,—повернулся онъ вдругъ ко мнѣ,— ты, все-таки, еще глупъ и многаго не понимаешь. А вотъ она понимаетъ: скажи, моя Маруся, хорошо ли я сдѣлалъ, что принесъ тебя жаркое?

— Хорошо! — отвѣтила дѣвочка, слегка сверкнувъ би- рюзовыми глазками. — Маня была голодна.

Подъ вечеръ этого дня я съ отутаненною головой за- думчиво возвращался къ себѣ. Странныя рѣчи Тыбурція ни на одну минуту не поколебали во мнѣ убѣжденія, что »воровать нехорошо«. Напротивъ, болѣзненное ощу- щеніе, которое я испытывалъ раньше, еще успѣлось. Нищіе... воры... у нихъ нѣтъ дома!... Отъ окружающихъ я давно уже зналъ, что со всѣмъ этимъ соединяется презрѣніе. Я даже чувствовалъ, какъ изъ глубины души

— 74 —

во мнѣ подымается вся горечь презрѣнія, но я инстинк-
тивно защищалъ мою привязанность отъ этой горькой
примѣси, не давая имъ слиться. Въ результатѣ смутнаго
душевнаго процесса—сожалѣніе къ Валеку и Марусѣ
усилилось и обострилось, но привязанность не исчезла.
Формула „нехорошо воровать“ осталась неприкосновен-
ной; но когда воображеніе рисовало мнѣ оживленное ли-
чико моей пріятельницы, облизывавшей свои засаленные
пальцы, я радовался ея радостью и радостью Валека.

Въ темной аллейкѣ сада я нечаянно наткнулся на отца.
Онъ, по обыкновенію, угрюмо ходилъ взадъ и впередъ съ
обычнымъ страннымъ, какъ будто отутаненнымъ взглядомъ.
Когда я очутился подлѣ него, онъ взялъ меня за плечо.

— Откуда это?

— Я... гулялъ...

Онъ внимательно посмотрѣлъ на меня, хотѣлъ что-то
сказать, но потомъ взглядъ его опять затуманился и,
махнувъ рукой, онъ зашагалъ по аллѣ. Мнѣ кажется,
что я и тогда понималъ смыслъ этого жеста:

— А, все равно!... Ея уже нѣтъ!...

Я солгалъ чуть ли не въ первый разъ въ жизни.

Я всегда боялся отца, а теперь тѣмъ болѣе. Теперь
я носилъ въ себѣ цѣлый міръ смутныхъ вопросовъ и
ощущеній. Могъ ли онъ понять меня? Могъ ли я въ
чемъ-либо признаться ему, не измѣняя своимъ друзьямъ?
Я дрожалъ при мысли, что онъ узнаетъ когда-либо о
моемъ знакомствѣ съ „дурнымъ обществомъ“, но измѣ-
нить этому обществу, измѣнить Валеку и Марусѣ, я
былъ не въ состояніи. Къ тому же, здѣсь было тоже

— 75 —

НЯЧТО ВРОДБ „ПРИНЦИПА“:еслибъ я измѣнилъ имъ, на-
рушивъ данное слово, то, безъ сомнѣнія, не могъ бы при
встрѣчѣ поднять на нихъ глазъ. отъ стыда.

VIII.

О сень ю.

Близилась осень. Въ полѣ шла жатва, листья на дe-
ревьяхъ начали желтѣть. Вмѣстѣ съ тѣмъ наша Мару-
ся начала что-то прихварывать.

Она ни на что не жаловалась, только все худѣла;
лицо ея все больше и больше блѣднѣло, глаза потемнѣ-
ли, стали больше, вѣки приподымались съ трудомъ.

Теперь я могъ приходить на гору, не стѣсняясь тѣмъ,
что члены дурнаго общества бывали дома. Я совершен-
но свыкся съ ними и сталъ на горѣ своимъ человѣкомъ.

— Ты славный хлопецъ и когда-нибудь тоже будешь генераломъ! — говаривалъ Туркевичъ.

Темныя молодыя личности дѣлали мнѣ изъ вяза луки
и самострѣлы; высокій штыкъ-юнкеръ съ краснымъ но-
сомъ вертѣлъ меня на воздухѣ, какъ щепку, приучая
къ гимнастикѣ. Только профессоръ да Лавровскій какъ
будто совершенно не замѣчали моего присутствія. Про-
фессоръ, по-всегдашнему, былъ погруженъ въ какія-то
глубокія соображенія, а Лавровскій въ трезвомъ состоя-
ніи вообще избѣгалъ людскаго общества и жался по
угламъ.

Всѣ эти люди помѣщались отдѣльно отъ Тыбурція,

— 392 —

— Ребята, говорить, неужто никто изъ васъ Самарова не знаетъ?

Даръинъ опять меня толкнулъ:

— Върно! Кажись, это Н—ской смотритель. А что, — спрашиваетъ громко, — вы, ваше благородіе, Даръина знали ли когда?

— Какъ, молъ, не знать. Старостой у меня въ Н. находился. Оедотомъ, кажись, звали.

— Я самый, ваше благородіе. Выходи, ребята! Это отецъ нашъ.

Тутъ всѣ мы вышли.

— Что же, молъ, ваше благородіе, неужто вы насъ ловить выѣхали? Такъ мы на это никакъ не надѣемся.

— Дураки вы! Пожалѣлъ я васъ, олуховъ. Вы это что же съ великаго-то ума надумали: прямо противъ города огонь развели?

— Обмокли, говоримъ, ваше благородіе. Дождикъ.

— Дожди-икъ? А еще называетесь бродяги! Чай не размокнете. Счастливъ вашъ Богъ, что я раньше исправника вышелъ на крылечко, трубочку-то покурить. Увидѣлъ бы вашъ огонь исправникъ, онъ бы вамъ нашелъ мѣсто, гдѣ обсушиться-то. Ахъ, ребята, ребята! Не очень вы, я вижу, востры, даромъ что Салтанова поддѣли, кан-нальи этакіе! Гаси живѣе огонь, да убирайтесь съ берега туда вонъ, подальше въ падь. Тамъ хоть десять костровъ разводи, подлецы!

Ругается старикъ, а мы стоимъ вокругъ, слушаемъ да посмѣиваемся. Потомъ пересталъ кричать и говорить:

— Ну, вотъ что: привезъ я вамъ въ лодкѣ хлѣба пе-

— 393 —

ченаго, да чаю кирпича три. Не поминайте старика Са-
марова лихомъ. Да если дастъ Богъ счастливо отсюда
выбраться, можетъ, доведется кому въ Тобольскѣ побы-
вать... поставьте тамъ въ соборѣ моему угоднику свѣчку.
Мнѣ, старику, видно ужь въ здѣшней сторонѣ помирать,
потому что за женой домъ у меня взять... Ну, и старъ
ужь... А тоже иногда про свою сторону вспоминаю. Ну,
а теперь прощайте. Да еще совѣтъ мой вамъ: разбей-
тесь врозь. Васъ теперь сколько?

— Одиннадцать, говоримъ.

— Ну, и какъ же вы не дураки? Вѣдь про васъ те-
перь чай въ Иркутскѣ знаютъ, а вы все такъ всею пар-
тіей и прете.

Сѣлъ старикъ въ лодку, уѣхалъ, а мы ушли подаль-
ше въ падь, чай вскипятили, сварили уху, раздували
припасы и распрощались, старика-то послушались.

Мы съ Дарьинымъ въ парѣ пошли. Макаровъ пошелъ
съ черкесами. Татаринъ къ двумъ бродягамъ присоеди-
нился; остальные трое тоже кучкой пошли. Такъ больше
мы и не видались. Не знаю, всѣ ли товарищи живы, или
померъ кто. Про татарина слыхалъ, будто тоже сюда
присланъ, а вѣрно ли—не знаю.

Въ ту же ночь, еще на небѣ не зарилось, мы съ Дарьи-
нымъ мимо Николаевска тихонько шмыгнули. Одна толь-
ко собака на ближней заинкѣ взлаяла.

А какъ стало солнце всходить, мы ужь верстъ деся-
токъ тайгой отмахали и стали опять къ дорогѣ держать.
Только вдругъ слышимъ колокольчикъ позваниваетъ.
Прилегли мы тутъ за кусточкомъ, смотримъ: бѣжить

— 394 —

почтовая тройка и въ телѣгѣ исправникъ, закрывшись шинелью, дремлетъ.

Перекрестились мы тутъ съ Дарьинымъ: слава-те Господи, что вечоръ его въ городѣ не было. Чай насъ же ловить выѣзжалъ.

VIII.

Огонь въ камелькѣ погасъ. Въ юртѣ стало тепло, какъ въ нагрѣтой печи. Льдины на окнахъ начали таять, и изъ этого можно было заключить, что на дворѣ морозъ сталъ меньше, такъ какъ въ сильные морозы льдина не таетъ и съ внутренней стороны, какъ бы ни было тепло въ юртѣ. Въ виду этого, мы перестали подбавлять въ камелекъ дрова и я вышелъ наружу, чтобы закрыть трубу.

Дѣйствительно, туманъ совершенно разсѣялся, воздухъ сталъ прозрачнѣе и нѣсколько мягче. На сѣверѣ изъ-за гребня холмовъ, покрытыхъ черною массой лѣсовъ, слабо мерцая, подымались какія-то бѣлесоватыя облака, быстро пробѣгавшія по небу. Казалось, кто-то тихо вздыхалъ среди глубокой холодной ночи, и клубы пара, вылетавшіе изъ гигантской груди, безшумно проносились по небу отъ края и до края и затѣмъ тихо угасали въ глубокой синевѣ. Это играло слабое сѣверное сіяніе.

Поддавшись какому-то грустному обаянію, я стоялъ на крышѣ, задумчиво слѣдя за слабыми переливами спòлоха. Ночь развернулась во всей своей холодной и унылой красѣ. На небѣ мигали звѣзды, внизу снѣга уходили

— 395 —

вдаль ровною пеленой, чернѣла гребнемъ тайга, синѣли
дальнія горы. И ото всей этой молчаливой, объятой холо-
домъ картины вѣяло въ душу снисходительною грустью,—
казалось, какая-то печальная нота трепещетъ въ воз-
духѣ: „далеко, далеко!“

Когда я вернулся въ избу, бродяга уже спалъ и въ
юртѣ слышалось его ровное дыханіе.

Я тоже легъ, но долго еще не могъ заснуть подъ
впечатлѣніемъ только-что выслушанныхъ разсказовъ. Нѣ-
сколько разъ сонъ, казалось, опускался уже на мою раз-
горяченную голову, но въ эти минуты, какъ будто на-
рочно, бродяга начиналъ ворочаться на лавкѣ и тихо
бредилъ. Его грудной гоłось, звучавшій какимъ-то без-
отчетно-смутнымъ ропотомъ, разгонялъ мою дрему и въ
воображеніи одна за другой вставали картины его одис-
сеи. По временамъ, когда я начиналъ забываться, мнѣ
казалось, что надо мной шумятъ лиственницы и кедры,
что я гляжу внизъ съ высокаго утеса и вижу обѣлые до-
мики кордоновъ въ оврагѣ, а между монмъ глазомъ и
обѣлою стѣной рѣетъ горный орелъ, тихо взмахивая сво-
боднымъ крыломъ. И мечта уносила меня все дальше и
дальше отъ безнадежнаго мрака тѣсной юрты. Казалось,
меня обдавалъ свободный вѣтеръ, въ ушахъ гудѣлѣ ро-
котъ океана, садилось солнце, залегали синіе мороки и
моя лодка тихо качалась на волнахъ пролива.

Всю кровь взбудоражилъ во мнѣ свои разсказами
молодой бродяга. Я думалъ о томъ, какое впечатлѣніе
должна производить эта бродяжья эпопея, разсказан-
ная въ душной каторжной казармѣ. Въ четырехъ стѣ-

— 396 —

нахъ крѣпко запертой тюрьмы. И почему, спрашивалъ я себя, этотъ разсказъ запечатлѣвается даже въ моемъ умѣ- не трудностью пути, не страданіями, даже не „лю- тою бродяжьей тоской", а всею поэзіей вольной волюшки; почему на меня пахнѣло отъ него только призывомъ раз- долья и простора, моря, тайги и степи? И если меня такъ зоветъ она, такъ манитъ къ себѣ эта безвѣстная даль, то какъ неодолимо должна она призывать къ себѣ бродягу, уже испившаго изъ этой отравленной неутоли- мымъ желаніемъ чаши?

Бродяга спалъ, а мои мысли не давали мнѣ покоя. Я забывалъ о томъ, что привело его въ тюрьму и ссылку, что пережилъ онъ, что сдѣлалъ въ то время, когда „пе- ресталъ слушаться родителей“. Я видѣлъ въ немъ только молодую жизнь, полную энергіи и силы, страстно рву- щуюся на волю... Куда?

Да, куда?...

Въ смутномъ бормотаньи бродяги мнѣ слышались не- опредѣленные вздохи о чемъ-то. Я забылся подъ давле- ніемъ неразрѣшимаго вопроса и надъ моимъ изголовьемъ витали сумрачныя грезы... Сѣло вечернее солнце. Земля лежить громадная, необятная, грустная, вся погружен- ная въ тяжелую думу. Нависла молчаливая, тяжелая туча... Только край неба отсвѣчиваетъ еще потухающи- ми лучами зари, да гдѣ-то далеко, подъ задумчиво си- нѣющими горами, стоить огонекъ.

Что это? Родное пламя давно оставленнаго очага или блудящій огонь надъ ожидающею во мракѣ могилой?...

Заснулъ я очень поздно...

— 397 —

IX.

Когда я проснулся, было уже, вѣроятно, часовъ 11. На
полу юрты, прорѣзавшись сквозь льдины, играли косые
лучи солнца. Бродяги въ юртѣ не было.

Мнѣ нужно было сѣздить по дѣламъ въ слободу,
поэтому я запрегъ коня въ маленькія саночки и выѣхалъ
изъ своихъ воротъ, направляясь вдоль улицы селенія.
День былъ яркій и сравнительно теплый. Морозъ стоялъ
градусовъ около двадцати, но... все въ мірѣ относитель-
но,— и то самое, что въ другихъ мѣстахъ бываетъ въ
развалѣ зимы, мы здѣсь воспринимали какъ первое
дыханіе наступившей весны. Клубы дыма, дружно под-
нимаясь изо всѣхъ слободскихъ юртъ, не стояли прямыми
неподвижными столбами, какъ бываетъ обыкновенно въ
большіе морозы; ихъ гнуло къ западу, вѣялъ восточ-
ный вѣтеръ, несущій тепло съ Великаго океана.

Слобода почти на половину населена ссылными тата-
рами, и такъ какъ въ тотъ день у татаръ былъ празд-
никъ, то улица имѣла довольно оживленный видъ. То и
дѣло гдѣ-нибудь скрипѣли ворота и со дворовъ выбѣзжали
дровни или выбѣгали рысцой верховыя лошади, на ко-
торыхъ, раскачиваясь въ стороны, сидѣли хмѣльные
всадники. Эти поклонники Магомета не особенно строго
блюдутъ запрещеніе Корана, и потому какъ верховые,
такъ и пѣшеходы выписывали вдоль и поперегъ улицы
самые причудливые зигзаги. Порой какой-нибудь пугли-
вый конекъ кидался въ сторону слишкомъ круто, дровни
опрокидывались, лошадь мчалась вдоль улицы, а хозяинъ

— 398 —

подымалъ цѣлую тучу снѣговой пыли собственною фи-
гурой, волочась на возжахъ. Не сдержать коня и выва-
литься изъ дровней,—это во хмѣлю можетъ случиться
со всякимъ; но для „хорошаго татарина“ позорно вы-
пустить изъ рукъ возжи, хотя бы и при такихъ затруд-
нительныхъ обстоятельствахъ.

Но вотъ прямая, какъ стрѣла, улица приходитъ въ ка-
кое-то особенное суетливое оживленіе. Ёздоки привора-
чиваютъ къ заборамъ, пѣшіе сторонятся, татарки, въ
красныхъ чадрахъ, нарядныя и пестрыя, сгоняютъ ре-
бятъ по дворамъ. Изъ юртъ выбѣгаютъ любопытные и
всѣ лица поворачиваютъ въ одну сторону.

На другомъ концѣ длинной улицы появилась кучка
всадниковъ и я узналъ бытá, до которыхъ и якуты, и
татары большіе охотники. Всадниковъ было человѣкъ
пять, они мчались, какъ вѣтеръ; когда кавалькада при-
близилась, то впереди я различилъ сѣраго конька, на
которомъ вчера пріѣхалъ Багылай. Съ каждымъ ударомъ
копытъ пространство, отдѣлявшее его отъ скакавшихъ
сзади, увеличивалось. Черезъ минуту всѣ они промчались
мимо меня, какъ вихрь.

Глаза татаръ сверкали возбужденіемъ, почти злобой.
Всѣ они на скаку размахивали руками и ногами и не-
истово кричали: отдавшись всѣмъ корпусомъ назадъ,
почти на спины лошадямъ. Одинъ Василій скакалъ „по-
рассейски“, пригнѣвшись къ лошадиной шеѣ, и изрѣдка
издавалъ короткіе свистки, звучавшіе рѣзко, какъ удары
хлыста. Сѣрый конекъ почти ложился на землю, рас-
пластываясь въ воздухѣ, точно летящая птица.

— 399 —

Сочувствіе улицы, какъ всегда въ этихъ случаяхъ, склонилось на сторону побѣдителя.

— Эхъ, удалой молодца! — вскрикивали въ восторгѣ зрители, а старые конокрады, страстные любители дикаго спорта, присѣдали и хлопали себя по колѣнамъ въ тактъ ударамъ лошадиныхъ копытъ.

Въ половинѣ улицы Василій догналъ меня, возвращаясь на взмыленномъ конѣ обратно. Посрамленные соперники плелись далеко сзади.

Лицо бродяги было блѣдно, глаза горѣли отъ возвужденія. Я замѣтилъ, что онъ уже „выпивши“.

— Закутилъ! — крикнулъ онъ мнѣ, наклоняясь ст. коня, и взмахнулъ шапкой.

— Дѣло ваше, — отвѣтилъ я.

— Ничего, не сердись! Кутить могу, а умъ не пропью никогда. Между прочимъ, перемёты мои ни подъ какимъ видомъ никому не отдавай! И самъ просить стану,—не давай! Слышишь?

— Слышу,—отвѣтилъ я холодно.—Только ужь вы, покалуйста, пьянымъ ко мнѣ не приходите.

— Не придемъ,—отвѣтилъ бродяга и хлеснулъ коня концомъ повода. Конекъ захрапѣлъ, взвился, но, отскакавъ сажени три, Василій круто остановилъ его и опять нагнулся ко мнѣ.

— Конекъ-то! золото! Объ закладъ бился. Видѣли вы, какъ скакетъ? Теперича я съ татаръ чего захочу, то за него и возьму. Вѣрно тебѣ говорю. Потому—татаринъ хорошаго коня обожаетъ до страсти.

— 400 —

— Зачѣмъ же вы его продаете? На чемъ будете работать?

— Продаю, подошла линія!

Онъ опять хлеснулъ коня и опять удержалъ его.

— Собственно потому, какъ встрѣтилъ я здѣсь товарища. Все брошу. Эхъ, мил-лай! Посмотри вонъ, татаринъ ѣдетъ, вонъ на чаломъ жеребчикъ... Эй ты! — крикнулъ онъ ѣхавшему сзади татарину, — Ахметка! Подъ-ѣзжай-ка сюда.

Чалый жеребчикъ, играя головой и круто забирая ножами, подбѣжалъ къ моимъ саночкамъ. Сидѣвшій на немъ татаринъ снялъ шапку и поклонился, весело ухмыляясь. Я съ любопытствомъ взглянулъ на него.

Плутоватая рожа Ахметки вся разцѣтала широкою улыбкой. Маленькіе глазки весело сверкали, глядя на собесѣдника съ плутовскою фамильярностью. „Мы, братъ, съ тобой понимаемъ другъ друга, — какъ будто говорилъ каждому этотъ взглядъ. — Конечно, я плутъ, но вѣдь въ томъ-то и дѣло, не правда ли, чтобъ быть плутомъ ловкимъ?“ И собесѣдникъ, глядя на это скуластое лицо, на веселыя морщинки около глазъ, на оттопыренныя тонкія и большія уши, какъ-то особенно потѣшно торчавшія врозь, невольно усмѣхался тоже. Тогда Ахметка убѣждался, что его поняли, удовлетворялся и снисходительно кивалъ головой въ знакъ солидарности во взглядахъ.

— Товарища! — кивнулъ онъ головой на Василія, — вмѣстѣ бродяга ходилъ.

— А теперь-то ты гдѣ же проживаешь? Я что-то раньше въ слободѣ тебя не видалъ.

— 401 —

— За бумагамъ пришелъ. Пріискамъ ходимъ, спирту таскаемъ *).

Я взглянулъ на Василія. Онъ потупился подъ моимъ взглядомъ и подобралъ поводья лошади, но потомъ поднялъ опять голову и вызывающе посмотрѣлъ на меня горящими глазами. Губы его были крѣпко сжаты, но нижняя губа замѣтно вздрагивала.

— Уйду съ нимъ въ тайгу. Что на меня такъ смотришь? Бродяга я, бродяга!

Послѣднія слова онъ произнесъ уже на скаку. Черезъ минуту только туча морозной пыли удалялась по улицѣ, вмѣстѣ съ частымъ топотомъ лошадиныхъ конпытъ.

Черезъ годъ Ахметка опять приходилъ въ слободу „за бумагамъ“. Но Василій больше не возвращался.

1885 г.

*) Торговля водкой на пріискахъ и вблизи пріисковъ строго воскрешена, и потому въ таёжныхъ пріискахъ ленской системы развился особый промыселъ—спиртоносовъ, доставляющихъ на пріискѣ спиртъ въ обмѣнъ на золото. Промыселъ чрезвычайно опасный, такъ какъ въ наказаніе за это полагаются каторжныя работы, и, кромѣ того, дикая природа сама по себѣ представляетъ много трудностей. Множество спиртоносовъ гибнетъ въ тайгѣ отъ лишеній и отъ козачьихъ пуль, а нерѣдко и подъ ножами своей же братіи изъ другихъ партій. За то промыселъ этотъ выгоднѣе пріисковой работы.