— 17 —

піесы должны действовать, думать, чувствовать и выражаться такъ, какъ могли поступать действительно люди изображаемого въ піесь времени...

Во 2-хъ, мы сказали, поэтъ долженъ строго выдерживать основной, исторически известный тонъ характера того или другого историческаго лица. Причина, почему поэты обращаются за материаломъ для своихъ созданій къ исторіи, уже указана нами. Поэтъ видитъ въ далекомъ прошломъ величественные образы историческихъ личностей, такъ или иначе выдвинувшихся изъ массы, благодаря своимъ особеннымъ качествамъ, и естественно можетъ остановиться на той или другой подобной личности, болѣе или менѣе ярко выражающей собой ту поэтическую идею, которую такъ сказать, вынашиваетъ поэтъ. Но, имѣя вполнѣ свободный выборъ того или другого историческаго характера, выражающего идею поэта и заключающего въ себѣ элементы для драматическаго изображенія, поэтъ, разъ выбравъ, долженъ уже подчинить свою фантазію исторіи. И коверкать или искажать историческій характеръ, придавать ему ложную идеализацію, ни на чемъ положительномъ не основанную, онъ не имѣетъ права, именно потому, что задача поэта, воодушевляющегося историческимъ сюжетомъ, состоитъ въ изображеніи историческихъ лицъ въ истинности и действительности ихъ смысла и значенія. По этому поводу Лессингъ въ своей драматургіи говоритъ слѣдующее: „На сколь-„ко трагикъ можетъ отступать отъ исторической истины? „Во всемъ, что не касается характера лицъ, на сколько „угодно. Но характеры должны быть для него священны. „Малѣйшее существенное измѣненіе, всякое внутреннее про-

— 18 —

„тиворѣчіе уничтожаетъ причину, почему выбрано именно „это историческое лицо; а намъ не можетъ нравиться то, „чему причины мы не находимъ“ (ч. І). Съ этой точки зрѣнія мы не можемъ признать за историческія трагедіи такія піесы, какъ, напр. „Донъ-Карлосъ“, „Орлеанская Дѣва“ Шиллера и подобныя съ невѣрными исторически характерами лицъ. Говоря словами Геттнера, это—скорѣе буржувазныя трагедіи, на историческомъ фонѣ, чѣмъ строго историческія піесы... И такъ, отъ исторической піесы, если она хочетъ быть вполнѣ художественною, требуется соблюденіе слѣдующаго:

Во 1-хъ, она должна удовлетворять всѣмъ общимъ художественнымъ законамъ. Она, главнымъ образомъ, должна быть піесой психологической и поэтому должна подчиняться всѣмъ тѣмъ требованіямъ, какія предлагаются каждой піесѣ; во 2-хъ, исторія не въ правѣ требовать отъ піесы méloчной точности хронологическимъ даннымъ или исторически-установленнымъ взаимнымъ отношеніямъ дѣйствующихъ лицъ; но за то, въ 3-хъ, вполнѣ должны быть сохранены и воспроизведены исторически извѣстные характеры, духъ и отличительный колоритъ эпохи, выводимой въ піесѣ. Все это намъ кажется и вполнѣ исполнимымъ и вмѣстѣ съ тѣмъ вполнѣ обусловливающимъ такое или иное значеніе исторической піесы.

Но не смотря на очевидность и простоту подобныхъ требованій въ исторіи драмы (равно какъ эпоса и лирики) есть длинный періодъ самаго грубаго невыполненія ихъ, сознательной неестественности и лжи въ поэзіи—періодъ

— 19 —

такъ называемаго французскаго классицизма. Въ русской
литературѣ весь XVIII и начало XIX вѣка прошли подъ ис-
ключительнымъ почти вліяніемъ этого классицизма, кото-
рый въ высшей степени вредно отозвался и на лирикѣ, и
на эпосѣ, и на драмѣ нашей. Спрашивается теперь, въ
чемъ же сущность его и въ чемъ его сила, заставившая
литературы почти всей Европы надолго подчиниться его
вліянію?

## Ложноклассицизмъ.

Французскій классицизмъ XVIII и XVIII вѣковъ есть толь-
ко крайнее отраженіе того движенія въ литературѣ и жиз-
ни, которое извѣстно подъ именемъ эпохи Возрожденія и
которое началось еще въ XV вѣкѣ въ Италіи. Въ настоя-
щемъ случаѣ эта эпоха важна для насъ, какъ эпоха воз-
рожденія классической древности въ смыслѣ дружнаго и силь-
наго вліянія греческой и римской литературѣ на умы и по-
нятія общества. Тогда развилось изученіе древней филоло-
гіи, миологіи и исторіи, язычество начало привлекать къ
себѣ симпатіи, и христіанская религіозность должна была
устунить мѣсто языческому міросозерцанію. Языкъ обрабо-
тывается, является дѣленіе литературы на изящную и не-
изящную, средне-вѣковыя мистеріи подъ вліяніемъ Аристо-
теля и Горація смѣняются придворнымъ театромъ. Затѣмъ
литература, руководимая герцогами и королями, совсемъ по-
кидаетъ народъ и площадь, гдѣ она господствовала въ сред-
ніе вѣка, и начинаетъ служить утонченному вкусу. *) По-
добное движеніе прежде всего отразилось на Франціи. Она

*) См., Тэпа „Чтенія объ искусствѣ“ М. 1874. стр. 73—130.

— 20 —

вполнѣ покорилась вліянію Италіи и, отрѣшившись отъ на-
ціональной поэзіи, всецѣло отдалась изученію древняго мі-
ра и только въ немъ одномъ искала вдохновенія. Но нап-
расно французы старались отрѣшиться отъ своей національ-
ности: они не понимали настоящимъ образомъ ни этихъ
древнихъ образцовъ, ни древней теоріи, и въ классичес-
кихъ формахъ и на основаніи классической теоріи выража-
ли свой національный духъ, свои чувства и понятія. Сов-
ременныя событія вліяли на пониманіе древнихъ образцовъ,
и новое христіанское содержаніе плохо укладывалось въ древ-
нія формы, объ усвоеніи которыхъ и заботились, глав-
ными образомъ, французы. „Существенная причина, поче-
„му поэтическія произведенія въ Греціи имѣли такое силь-
„ное образовательное вліяніе на народъ, заключается въ
„томъ, что они были глубоко національны. Содержаніе гре-
„ческаго эпоса составляли народныя преданія о Троянской
„войнѣ; въ одахъ Пиндара изображались народныя олимпій-
„скія, немейскія и истмійскія игры грековъ и воспѣвались
„герои, одержавшіе тѣ или другія побѣды на этихъ играхъ;
„въ трагедіяхъ Эсхила, Софокла и Эврипида выводились
„боги и богини греческой миоологіи, герои и героини на-
„родной легенды. Отсюда естественно слѣдовалъ такой
„выводъ, что и европейскимъ поэтамъ, для того чтобы ихъ
„произведенія имѣли такое-же значеніе и вліяніе на на-
„родъ, нужно занимствовать содержаніе для нихъ также изъ
„народной исторіи и народной жизни. Между тѣмъ, оста-
„вивъ въ пренебреженіи средневѣковыя народныя преданія,
„они начали копировать произведенія греческой и римской
„литературы. Совершенно справедливо, что въ этихъ ли-

— 21 —

„тературахъ было много обще-человѣческихъ образовательныхъ „элементовъ; но эти элементы нужно было выдѣлить изъ „элементовъ временныхъ и національныхъ, и опредѣлить, „что можетъ быть предметомъ подражанія и что не мо- „жетъ. Европейскіе поэты это также опустили безъ внима- „нія и начали подражать всему безъ разбора“. *) Отсюда— ложь въ поэзіи и неправдоподобное изображеніе античной и позднѣйшей жизни, являвшейся освѣщенной ложнымъ свѣ- томъ. Отсюда холодныя и безжизненные аллегоріи вмѣсто поэтическихъ образовъ; надутость и напыщенность фразы, мелочныя правила, условность и форменность литератур- ныхъ произведеній. Полное свое развитіе господство францускій классицизмъ получилъ при Людовикѣ XIV, когда почва для него была наиболее благопріятна. При Людовикѣ XIV королевская власть достигла высшей степени своего могущества и неограниченности, и Франція при немъ превратилась въ монархію, въ которой все значеніе и сила принадлежали королю.

Почти единственнымъ центромъ общественной жизни въ то время сдѣлался королевскій дворецъ, королевскія залы и гостинныя. Въ нихъ собиралось высшее общество, въ нихъ создавались обычаны, образовывался вкусъ, понятія и убѣжденія. Подъ вліяніемъ этихъ понятій и этого вкуса литература, какъ и въ Италіи, раздѣлилась на изящную и неизящную и вполне замерла подъ тяжелою опекою этого, такъ называемаго, изящнаго вкуса избраннаго общества. При Людовикѣ XIV, какъ для сюжетовъ, такъ и для языка бы- ли выработаны строгія правила, и самъ Людовикъ съ пол- нымъ вниманіемъ относился къ вопросамъ, касавшимся сти-

*) Исторія Рус. Слоб. Порфирьева т. II, І. 106.

- 22 -

ля и языка. (Шевыревъ, Теорія поэзіи, 152). Полнымъ выразителемъ этого условнаго направленія является Николай Буало (1637). Его Art poetique (подражание Ars poetica Горація) составляетъ настоящій кодексъ французскаго классицизма. Въ поэзіи, говоритъ Буало, долженъ господствовать одинъ здравый смыслъ и разумъ.

Quelque sujet qu'on traite, on plaisant, on sublime.

Que toujours le Bonsens s'accorde avec la rime (I. 27, 28).

Aimez donc la Raison. Que toujours vos écrITS

Emprontent d'elle seule et leur lustre et leur prix (I. 37, 38).

Выходя изъ этого требованія, Буало возстаетъ противъ фантазіи и чудеснаго въ поэзіи и допускаетъ послѣднее только, какъ аллегорію (III, 165). Какъ классикъ, онъ относится вполне отрицательно къ среднимъ вѣкамъ, ко всѣмъ его историческимъ и религіознымъ преданіямъ и съ восхищеніемъ останавливается на сюжетахъ изъ древней миооло- гіи и исторіи, (III. 237—244).

Цѣлая 3-я пѣснь Art poetique посвящена трагедіи. Бу- ало строго и догматически требуетъ соблюденія въ развитіи драматическаго дѣйствія 3-хъ единствъ:

(Qu'en un lien, qu'en un jour, un seul fait accompli.

Tienne jusqu'à la fin le théâtre rempli.

И подъ вліяніемъ придворнаго вкуса требуетъ отъ со- страданія и страха, двухъ трагическихъ стихій, чтобы они были сладки и пріятны (une douce terreur, une pi- tiè charmante). (См. объ этомъ ниже). Но вліяніе придвор- ной жизни всего болѣе отразилось на той части сочиненія, гдѣ Буало говоритъ о слогѣ. Цѣлая половина 1-й пѣсни посвящена этому предмету. Поэзія у Буало не иначе назы-

- 23 -

вается, какъ l'art des vers. Онъ строго предупреждаетъ
писателей относительно употребленія низкихъ словъ (79 ст.)
и до того заботится о гармоніи и звучности стиховъ, что
самую мыслъ ставитъ ниже звука, идею ниже ея выра-
женія. Art poetique Буало имѣлъ огромное вліяніе на всю
французскую поэзію и представляетъ собою лучшій коммен-
тарій ко всѣмъ произведеніямъ французскаго классицизма.
Многіе стихи этого кодекса правилъ заучивались наизусть
и служили въ XVII, XVIII и даже XIX вѣках руководст-
вомъ для критической оцѣники поэтическихъ произведеній.
Эстетики Баттё, Мармонель, Лагарпъ только повторяли пра-
вила Буало.

Между различными видами литературныхъ произведеній
XVII вѣка трагедія выработалась до особаго совершенства
и преимущественно отразила на себѣ характеристикскія
черты своего времени. Наиболѣе яркими и достойными пред-
ставителями ея въ XVII вѣкѣ были Корнель и Расинъ, въ
XVIII—Вольтер.

Конечно, нельзя отрицать высокой художественности во
многихъ произведеніяхъ особенно Корнеля и Расина, ихъ за-
мѣчательнаго искусства владѣть языкомъ и стихомъ (Алекс-
андрійскій размѣръ), ихъ высокаго мастерства въ живописи
страстей. Многія сцены ихъ трагедій дышатъ непод-
дѣльнымъ чувствомъ, истинною поэзіею. Замѣчательная от-
дѣлка трагическихъ противоположностей, строгое и спокой-
ное развитіе дѣйствія во многихъ трагедіяхъ заслуживаютъ
не меньшаго вниманія. (Аталія Расина).

Но съ другой стороны французскіе трагики под-
чинились тому условному и ложному направленію, которое

- 24 -

годсподствовало тогда, всѣмъ его требованіямъ и правиламъ.
Въ сущности своей трагедіи ихъ—придворное искусство и
въ этомъ отношеніи составляютъ верхъ совершенства. Онъ
до мелочей разсчитаны на то, чтобы нравиться вельможамъ
и придворнымъ.

На сценѣ того времени нельзя было увидѣть ничего гру-
баго и несдержаннаго; драка, смерть, вопли были изгнаны
съ нея. Герои должны были говорить не такъ, какъ требо-
ла отъ нихъ страсть, душевное движеніе, но обязывались
помнить, что при словахъ и дѣйствіяхъ ихъ присутству-
етъ король и дворъ, требующіе строгаго этикета. Самыя
страстныя личности французскихъ трагедій, Ипполитъ, Бри-
таникъ, Пирръ, Орестъ—вполнѣ кавалеры, никогда не забу-
дутся, всегда готовы сказать остроту и расшаркаться по
всѣмъ правиламъ. Какъ ни пламенна любовь Герміоны, Ан-
дромахи, Роксаны, онъ никогда не позволятъ себѣ увлечься
ею до забвенія правилъ хорошаго тона. Даже въ послѣднюю
минуту свою, умирая, опѣ заботятся о красотѣ слога въ
своей прощальной рѣчи, о изящной позѣ, о соблюденіи при-
личій, требуемыхъ этикетомъ. Кромѣ того роли произноси-
лись на распѣвѣ, съ соблюденіемъ музыкальнаго ритма, такъ
какъ у французовъ утвердилось мнѣніе, что декламація древ-
нихъ была нѣчто въ родѣ пѣнія, музыкальныхъ повыше-
ній и пониженій голоса, принравленныхъ эффектными по-
зами и жестами. Подобное стремленіе къ искусственности вы-
разилось, въ своей крайней формѣ, въ томъ положеніи Бат-
те, что поэтъ посредствомъ вымысла и гармоніи стиховъ,
паполняетъ нашъ умъ образами **притворными** (feintes) и
сердце наше чувствами **поддѣльными** (factices sentimens),

- 25 -

которыя часто бывают гораздо пріятійе, чёмъ истинныя и естественные. Сообразно съ такими требованіями классическіе подлинники часто измѣнялись въ своихъ существенныхъ чертахъ, часто даже въ ущербъ ихъ художественному достоинству. Но французы не замѣчали этого. „Расинъ въ „Федрѣ“, говоритъ Лагарпъ, критикъ XVIII в., замѣнилъ огром- „ныя ошибки огромными красотами. Должно простить (!) „Эвриппду это произведеніе только потому, что мы ему „обязаны Расиновымъ“, (!). Но въ чемъ же Лагарпъ ви- дитъ красоты? Въ томъ, что суровому и ненавидящему жен- щинъ Инполиту Эврипида Расинъ принисалъ любовную страсть, въ томъ, что возбудилъ своей пісей сожалѣніе къ Федрѣ, антипатичной у Эврипида. Цѣль Расина, такимъ образомъ, была—представить женщину, увлеченную преступною страстію, и представить такъ, чтобы она сос- редоточила на себѣ все участіе зрителей и такимъ обра- зомъ не оскорбила общественнаго чувства приличія. „Я оза- ботился также“, говоритъ самъ Расинъ, „сдѣлать ее (Федру) „менѣе отвратительною, чёмъ какою она является въ траге- „діи древнихъ, гдѣ она сама рѣшается оклеветать Инполита, „Я полагалъ, что въ клеветѣ есть инымъ слишкомъ низкое, „чтобы вложить ее въ уста принцессы... Эта низость ка- „залась минь болѣе приличною мамкѣ, которая могла имѣть „склонности болѣе рабскія“. (Предисловіе къ „Федрѣ“).

На такомъ-же основаніи Лагарпъ ставитъ выше Эврипи- довой «Ифигенію» Расина. У Эврипида въ 3-мъ дѣйствіи Агамемнонъ приказываетъ Клитемнестрѣ ъхать домой подъ тѣмъ предлогомъ, что ея дочери остались безъ надзора; Клитемнестра не слушаетъ его и уходитъ: *C'est compro-*

- 26 -

mettre un peu l'autorité d'Agamemnon comme roi
et comme époux, говорить Лагарпъ, Racine, imitant
cette scène, l'a corrigée, тѣмъ, что Клитемнестра не
уходить, а начинаетъ просить Агамемнона позволенія ос-
таться. Тогда Агамемнонъ, видя, что она не слушаетъ его,
даетъ формальное приказanie: Vous avez entendu ce que
je vous demande, madame, je le veux et je vous
le commande. Obèissez! и уходить. C'est sauver à la
fois toutes les bienséances, замѣчаетъ Лагарпъ: l'ob-
servation de toutes ces bienséances est un
des avantages du théâtre français sur selui
de toutes les autres nations. Соблюденіе Расиномъ
приличій (bienséances) Лагарпъ видитъ такимъ образомъ
въ томъ, что онъ не позволилъ себѣ на сценѣ оскорбить
царскую власть въ лицѣ Агамемнона: это равнялось бы ос-
корбленію короля Франціи... На подобномъ же основаніи из-
мѣненъ Расиномъ глубоко-прочувствованный типъ другой
трагедіи Эврипида—типъ Андромахи въ плѣну у Грековъ,
глубоко-любящей матеріи во всемъ значеніи этого понятія.
Расинъ не понялъ судьбы древней женщины, для которой
переходъ отъ величія къ ничтожеству былъ быстръ и
неотвратимъ. При жизни Гектора Андромаха—царица, послѣ
его смерти въ плѣну—она раба со всѣми ужасами этого
положенія. Андромаха въ плѣну ходитъ за водой, безуслов-
но повинуется своей госножѣ и господину. Такое униженіе
царинцы по понятіямъ французовъ казалось не только не-
естественнымъ, но даже оскорбительнымъ и неприличнымъ
для придворной піесы. И вотъ раба Андромаха у Расина окру-
жена вниманіемъ, уваженіемъ, почестями, свойственными ея са-

— 27 —

ну. У нея есть компаньонка Цефиза, близкая и довѣренная особа, развлекающая ее... Пирръ, господинъ Андромахи— вѣжливый и внимательный кавалеръ, по отношенію къ пей исполненный глубокаго уваженія и деликатности, совершен- но чуждыхъ древнему греку въ подобныхъ обстоятельствахъ. Ахиллъ у Гомера, наступая ногою на тѣло умирающаго Гектора, чувствуетъ себя еще недовольнымъ и, подобно дикому звѣрю, готовъ пожирать кровавое мясо побѣжденнаго. Ахиллъ Расина является блестящимъ придворнымъ, страстно дорожащимъ своею честію, въ высшей степени сдержан- нымъ, приличнымъ и вѣжливымъ. Чудесное, какъ не согласное съ здравымъ смысломъ, французскіе трагики стара- лись обходить и тѣмъ самымъ выходили, конечно, изъ круга античныхъ религіозныхъ воззрѣній. Но вліяніе ложной теоріи не ограничивалось подобными измѣненіями въ текстѣ піесъ: оно сказывалось на всей внутренней и внѣшней по- стройкѣ ихъ. «Предметъ трагедіи» — слова Бѣлинскаго, — «что «и понялъ вполнѣ Шекспиръ, есть жизнь во всей много- «сложности. Правда она сосредоточиваетъ въ себѣ только «высшіе поэтическіе моменты жизни, но это относится толь- «ко къ герою или къ героямъ трагедіи; между остальными «же лицами могутъ быть и глупцы, и шуты, ничтожные «люди и обыкновенные, вовсе не героическіе характеры, такъ «какъ вся жизнь человѣка состоитъ въ столкновеніи и вза- «имномъ дѣйствіи другъ на друга этихъ разнородныхъ эле- «ментовъ». Но французская трагедія, по особенному своему положенію, не допускала подобнаго смѣшенія элементовъ— францискало съ комическимъ. Въ этомъ отношеніи ея за- конодатели строго слѣдовали Аристотелю и въ высшей сте-

-- 28 --

пени враждебно относились къ попыткамъ хотя и йѣсколько сблизить трагедію въ этомъ отношеніи съ жизнью. Во.льтеръ въ одномъ изъ своихъ писемъ къ Сумарокову вотъ что пишетъ по поводуявленія буржуазной трагедіи (мѣщанской драмы): «Писатели, неспособные выдумать хо- «рошей шутки, захотѣли сочинять единственно для денегъ; но «такъ какъ у нихъ недоставало ни ума для трагедіи, ни «веселости для комедіи, то они стали смѣшивать приклю- «ченія трагическія съ комическими... «я никогда не могъ «читать ихъ... эти незаконнорожденныя твари — ни трагедіи, и ни комедіи.»

Придворнымъ положеніемъ трагедіи объясняется и то, что дѣйствующія лица въ трагедіяхъ Корнеля и Расина—прен- мущественно герои и полубоги, придворные, цари, минист- ры... однимъ словомъ, особы, которымъ открытъ доступъ ко двору и которая способны глубоко чувствовать, имѣть высокія идеи. Всѣ герои Корнеля и Расина горды и могу- щественны, имѣютъ твердую волю; женщины страстны и мстительны, но страсти ихъ всегда связаны съ великими событіями и всегда подчиняются требованіямъ общественнаго блага, въ жертву которому всѣ герои готовы принести себя, свои радости и счастіе, какъ того требуетъ ихъ высокое положеніе, достоинство рода и имени.

Съ другой стороны вредно отозвалось на французской тра- гедіи полное подчиненіе ея пресловутымъ 3-мъ единствамъ: одно действіе, изображенное въ піесь, должно отъ на- чала до конца происходить въ одномъ и томъ-же мѣстѣ въ теченіе 24-хъ часовъ. Этотъ законъ французы основали

— 29 —

на ложно понятомъ ученіи Аристотеля о трагедіи, для ко-
торой онъ, дѣйствительно, требуетъ единства дѣйствія,
разумѣя подъ этимъ ту совершенно вѣрную мысль, что всѣ
сцены и весь ходъ дѣйствія въ трагедіи должны служить къ
выраженію основной идеи трагедіи, а не быть эпизодическими и не имѣющими отношенія къ развитію дѣйствія (гл. VII Піит.); но единство времени не требуется Аристотелемъ съ такою догматичностью, съ какою выражались по этому поводу французы. Онъ говоритъ только, что «трагедія старается (но не должна!) заключить свое дѣйствіе въ одинъ круговоротъ солнца, или немного болѣе» (гл. V). Другое-же мѣсто Піитики объ единствѣ времени еще болѣе пдетъ въ разрѣзъ съ требованіями французовъ: «Что касается до границъ дѣйствія, то всегда самое большое, «лишь-бы только можно было его обозрѣть» (Гл. VII).

Объ единствѣ-же мѣста Аристотель даже не поминаетъ,
и оно не всегда соблюдалось древними авторами. Между тѣмъ,
подобныя требованія сильно вредили художественной сторонѣ
французской трагедіи и лежали тяжелыми оковами на драма-
тургахъ. Конечно геніальность иногда съ успѣхомъ умѣла
примирить эти законы съ истинною художественностью, но
въ большинствѣ случаевъ они вредно отзывались на полнотѣ
дѣйствія, на развитіи его, на обрисовѣ характеровъ. Пря-
мымъ слѣдствіемъ крайней ограниченности времени для раз-
витія драматическаго дѣйствія было то, что трагедіи (и ко-
медіи) ложно классическія не даютъ изображенія полнаго, все-
стронняго характера, но ограничиваются раскрытіемъ только
одной какой-нибудь стороны его, какой-нибудь одной страсти

- 30 -

или чувства. *) Надо согласиться, что Корнель и особенно Расинъ часто доходятъ въ обрисовкѣ страстей до высокой степени совершенства и художественности, но вмѣстѣ съ тѣмъ нельзя отрицать и того, что подобная односторонность дѣйствія и преобладаніе одной страсти надъ всѣми прочими въ продолженіе всей піесы въ высшей степени утомительны и неестественны. Мы желаемъ видѣть въ героѣ полнаго человѣка, всесторонне одареннаго душевными способностями, существо, въ которомъ мы можемъ встрѣтить противоположныя страсти, побужденія и влеченія, а не нравственного урода съ неестественно развившейся одной какой-нибудь стороной его духа въ ущербѣ всѣмъ прочимъ. Другимъ слѣдствіемъ строгаго примѣненія къ французской трагедіи закона 3-хъ единствъ является присутствіе въ ней сильнаго эпискакаго элемента, совершенно неумѣстнаго въ драмѣ, которая есть изображеніе развивающегося дѣйствія, объективное представленіе какъ-бы современного события, а не повѣствованіе о прошедшихъ дѣяніяхъ. Поэтому эпическій элементъ, т. е. описаніе мѣстностей, разсказы о случившихся за сценой событияхъ и т. п., всегда вредитъ художественности драмы. Между тѣмъ онъ былъ очень силенъ въ французской трагедіи. Первый актъ, большею частію, посвящался экспозиціи, т. е. изложенію завязки и вообще событий, предшествовавшихъ дѣйствію піесы. При главныхъ дѣйствіи

*) Препмущественно любви и честолюбія. Первый, кто расширилъ область трагическихъ характеровъ, былъ Вольтеръ: „les traçédies, qui peuvent subsister sans cette passion (i. e. l'amour), sont les plus belles. (Epître dedicatoire de Zulime).

— 31 —

вующихъ лицахъ очень часто находились наперсники и наперсницы, выслушивавшія отъ героевъ, то повѣствованія о ихъ судьбѣ, то исповѣдь ихъ чувствъ и мыслей. Къ эпискому-же элементу относятся часто очень длинныя донесенія въстниковъ о событияхъ, происходившихъ за сценой, но тѣмъ не менѣе имѣвшихъ значеніе для развитія дѣйствія, длинныя повѣствовательныя письма, получавшіяся геороями, ихъ длинные резонерскіе монологи... Указываемъ на монологи потому, что монологъ въ драмѣ, будучи во всякомъ случаѣ не совсемъ естественнымъ элементомъ, можетъ служить, не подрывая полноты впечатлѣнія, только для выраженія сильной страсти или внутренней борьбы и во всякомъ случаѣ не долженъ быть очень длине. «Строгая ху-«дожественность, говоритъ г. Галаховъ (Отеч. Зап. 1850 г.), «не только изгоняетъ лишніе, неидущіе къ дѣлу, діалоги «или монологи, но и требуетъ, чтобы каждый стихъ тѣхъ «или другихъ былъ рѣчью кстати. Условія драматическаго «разговора выводятся изъ его назначенія, а это назначеніе— «дѣлать присущимъ дѣйствіе. Отсюда главнѣйшія его «свойства—простота, вразумительность и сжатость... Драма «даетъ мѣсто лирическимъ изліяніямъ лишь въ то время, «когда они способствуютъ тому, чтобы довести до сознанія «зрителей тайныя ощущенія дѣйствующихъ лицъ; если-же «лиризмомъ замедляется дѣйствіе, то не смотря на мастер-«скую его форму произойдетъ эпизодъ, который отстранить «на время лица, желающія овладѣть нашимъ полнымъ вни-«маніемъ». Между тѣмъ не только лирическіе, но и резонерскіе монологи, или такъ называемыя тирады считались однимъ изъ главныхъ украшеній трагическаго стиля и вообще

- 32 -

составляютъ одну изъ самыхъ характеристическихъ чертъ
французской трагики.

Съ чисто внѣшней стороны вкусъ XVII вѣка отразился
на драматическомъ искусствѣ того времени тѣмъ, что дѣй-
ствующія лица піесъ не только Расина и Корнеля, но даже
и Вольтера появлялись въ блестящихъ и драгоцѣнныхъ ко-
стюмахъ XVII вѣка, а не въ соотвѣтствующихъ ихъ ролямъ,
какъ это принято теперь. «Актеры, говоритъ Шлоссеръ (Ис-
торія XVIII столѣтія I т. 417 стр. рус. изд.), «хотя-бы
«имъ приходилось играть Агамемнона или Ассирійскаго царя
«Нина, выступали въ огромныхъ парикахъ, шляпахъ съ
«перьями, кружевныхъ манжетахъ, въ камзолахъ и парче-
«выхъ кафтанахъ; актрисы, хотя-бы имъ приходилось играть
«роль Электры или Заиры, появлялись въ платьяхъ новѣй-
«шаго фасона, фижмахъ и робронахъ».

И между тѣмъ, не смотря на такую несообразность, фран-
цузскіе теоретики и драматурги считали возможнымъ дости-
гать своими піесами очарованія зрителей, подъ которымъ
разумѣлась не полнота и сила впечатлѣнія, производимаго
на зрителей художественнымъ поэтическимъ произведеніемъ,
а обманъ ихъ, т. е. полнѣйшая иллюзія относительно
дѣйствія, такъ-чтобы зрители вымыселъ автора принимали
за дѣйствительность и чувствовали себя не въ театрѣ, а въ
жизни, на самомъ мѣстѣ дѣйствія, что, конечно, невозможно
и при болѣе нормальной постановкѣ піест: дѣйствующія лица
во многихъ изъ нихъ говорятъ стихами, чего въ дѣйстви-
тельности никогда не бываетъ; греки въ піесѣ русскаго
автора говорятъ по русски, французскаго—по французски
и т. д. Декоративная часть тоже никогда не можетъ достиг-
нуть до полнѣйшей иллюзіи и обмана зрителей.

- 33 -

Таковы общія характеріческія черты французской клас-
сической трагедіи ХVІІ вѣка. Мы видимъ, что почти всѣ
онѣ выходили изъ точно формулированныхъ теоретическихъ
требованій и обусловливались исключительнымъ положеніемъ
искусства въ то время, подчинявшагося не законамъ сво-
боднаго творчества, а условнымъ законамъ этикета и при-
личій придворной жизни. Французская трагедія является чисто-
искусственною, строго опредѣленною и подчиненною разъ на-
всегда выработанной формѣ. Но пельзя упускать изъ виду
и того, что именно эта строгая подчиненность формѣ вы-
работала ту ясность и вразумительность сжатой композиціи,
ту замѣчательную иногда обрисовку трагическихъ страстей,
благодаря которымъ французская трагедія, не смотря на лож-
ность основнаго своего принципа, и имѣла огромное вліяніе
на драму почти всей Европы. Этому способствовало много,
конечно, и то передовое положеніе, которое занимала Франція
въ ХVІІ и ХVІІІ вѣкахъ между другими европейскими стра-
нами; то ея законодательное значеніе для Европы, которое
не исчезло и до сихъ поръ. Новая, съ Петра І на европей-
скій манеръ, молодая русская литература естественно под-
чинилась этому вліянію и, какъ уже мы указывали, на-
долго отказалась отъ самостоятельнаго пути и подражанія
болѣе правдивымъ и цѣннымъ образцамъ, потому что эти
образцы не были одобрены французскимъ вкусомъ.

Обратимся теперь къ русской исторической трагедіи.
Прежде всего слѣдуетъ замѣтить, что для драматической
картины изъ древне-русскаго прошлаго только царствованіе
Юанна Грознаго даетъ сравнительно достаточно матеріаловъ,
какъ зрѣлище нещадной борьбы, объявленной единою властью

— 34 —

боярскимъ противоположнымъ стремленіямъ и въ то-же время
зрѣлище возникновенія въ средѣ самихъ бояръ довольно
сильныхъ индивидуальностей, каковы были князь Курбскій,
Сицкій, Морозовъ, Ворѣтынскій и др., не говоря уже о лич-
ности самого Грознаго, которая, какъ личность рѣзко опре-
дѣленная, и по складу своего характера и по обстоятель-
ствамъ своей жизни, можетъ служить прекраснымъ мате-
ріаломъ для психологического анализа и объясненія того за-
гадочнаго внутренняго переворота, который сдѣлалъ изъ
энергическаго юноши, полнаго жажды плодотворной дѣятель-
ности, мрачнаго, безумнаго тирана. (*) Подобный и еще
болѣе богатый матеріалъ для драматического изображенія
развитія сильной страсти даетъ намъ личность Бориса Году-
нова, смѣлаго политическаго ума въ связи съ громаднымъ
честолюбіемъ, неостанавливающимся ни предъ чѣмъ для до-
стиженія разъ предположенной цѣли. Но особенно удобною
для драматического воспроизведенія въ до-Петровской Руси
оказывается эпоха смутнаго времени, когда жизнь Россіи
была потрясена и поколеблена до самыхъ основаній... Поэтъ
можетъ найти здѣсь и вполнѣ драматичный сюжетъ и разно-
образные характеры.

—Русскіе драматические писатели созна-
вали это съ самаго основанія русскаго театра. Мы имѣемъ
цѣлый рядъ піесъ,— далеко, впрочемъ, не равнаго достоин-
ства,— съ сюжетами изъ эпохи Юанна Грознаго и смутнаго
времени. (**)

(*) Замѣчательна въ этомъ отношеніи первая часть Драмати-
ческой трилогіи гр. А. Толстого, піеса „Смерть Юанна Грознаго“.

(**) Таковы: Димитрій Самозванецъ Сумарокова, Хомякова,  
Чаева, Пожарскій Крюковскаго, Мининъ Глини, Смерть Ля-

— 35 —

Но къ сожалѣнію наша историческая драма явилась и раз-
вивалась при крайне неблагопріятныхъ условияхъ для этого
рода искусства. Не говоря уже о XVIII в., когда русскіе почти
не знали своей исторіи, и писатели не могли пользоваться
почти никакими разработанными историческими матеріалами,
и въ началѣ ХІХ стол., — когда особенно сильно было исто-
рическое направленіе въ поэзіи, — наша исторія, впервые
художественно обработанная Карамзинымъ, едва только по-
лучила названіе науки... Не надо забывать также и того,
что весь XVIII и даже часть ХІХ в. нашей литературы про-
шли подъ исключительнымъ почти вліяніемъ ложно клас-
сической теоріи, о несостоятельности которой мы только что
говорили. Подъ этимъ вліяніемъ наши драматические писа-
тели до Пушкина и даже послѣ него выводили въ своихъ
піесахъ людей въ старинной русской одежѣ, заставляли
ихъ говорить на простонародный ладъ о своихъ дѣлахъ, —
и думали, что этимъ дѣломъ и кончается. Но они не пони-
мали того, что при русской одежѣ и рѣчи необходимъ и
русскій складъ ума, наше старое мышленіе, русскіе нравы
и обычаи, русскія убѣжденія и стремленія. Оттого-то въ
нашихъ драмахъ выходили на сцену незнакомые намъ люди,
съ чуждыми нашимъ предкамъ, хотя иногда и прекрасными

пунова Гедеонова, Рука Всевышняго отечество спасла Ку-
кольника, Князь М. В. Скопинъ-Шуйскій его-же, Проконій
Ляпуновъ Полевого, Царь В. Г. Шуйскій Ободовскаго, Ми-
нинъ-Сухоруковъ Островскаго и Г-ва, Псковитляка Мел,
три замѣчательныя піесы гр. А. Толстого: Смерть Иоанна Гров-
наго, Царь Феодоръ Юанновичъ, Царь Борисъ, и великое
произведеніе А. С. Пушкина Борисъ Годуновъ.

— 36 —

идеями и стремлёніями, съ незнакомымъ намъ бытомъ, и
все-таки съ нашей рѣчью, костюмомъ и именами .. Одинъ
Пушбинъ могъ при подобныхъ условіяхъ создать художе-
ственное произведеніе. Его геній глубоко прозрѣлъ въ на-
родную жизнь и, не смотря на односторонность того исто-
рическаго взгляда, которому онъ слѣдовалъ, и на шаткость
своихъ собственныхъ теоретическихъ взглядовъ, онъ дѣй-
ствительно вывелъ въ своемъ «Борисѣ Годуновѣ» неподдѣль-
ную, настоящую старую Русь въ эпоху Годуновскую. Но
со времени появленія труда Карамзина историческій взглядъ
нашъ достаточно уяснился. Наша молодая историческая наука
быстро и успѣшно идетъ впередъ и все болѣе и болѣе спо-
собствуетъ уразумѣнію нашего прошлаго. Эти успѣхи не
замедлили въ высшей степени благопріятно отразиться и на
исторической драмѣ, которая въ произведеніяхъ Мея, Чаева
и гр. А. Толстого достигла довольно высокой степени ху-
дожественности и внутренней правды... Но великое произ-
веденіе А. С. Пушкина все-таки остается до сихъ поръ не-
достижимымъ образцомъ, хотя Борисъ Годуновъ Пушкина и
не можетъ быть названъ вполнѣ историческимъ Борисомъ.

Борисъ Годуновъ.

Драма Пушкина „Борисъ Годуновъ“ или, какъ выражается самъ Пушкинъ, „комедія о царѣ Бо-рисѣ и Гр. Отрепьевѣ“ создана имъ въ 1825 г. въ псковскомъ имѣніи его матери, селѣ Михайлов-скомъ, куда онъ прибылъ на жительство изъ Одес-сы 9-го августа 1824 года. „Деревенская жизнь, „какъ всегда, побуждала Пушкина къ серьезнымъ „занятіямъ“, говоритъ г. Незеленовъ *); „начатое „на югѣ самообразованіе онъ продолжалъ въ Ми-„хайловскомъ еще съ большей усидчивостью и „настоятельностью“. Осенью 1824 года Пушкинъ писалъ брату: „Знаешь- ли мон занятія? До объѣда „пину записки, объѣдаю поздно; послѣ объѣда ђезку „верхомъ, вечеромъ слушаю сказки и вознаграж-„ даю тѣмъ недостатки прооклятаго моего воспита-

*) А. С. Пушкинъ въ его поэзіи. СПБ. 1882 г. стр. 196, 206 и др.

2

- 38 -

„нія. Что за прелесть эти сказки! каждая есть „поэма!“ Но этимъ вовсе не ограничивались занятія Пушкина. Онъ (одинъ изъ первыхъ на Руси) самъ занялся собираніемъ народныхъ пѣсенъ, изучалъ итальянскій языкъ, древнихъ историковъ, особенно Тацита. Въ письмахъ къ брату изъ Мих. въ Петербургъ онъ постоянно просилъ о высылкѣ новыхъ книгъ; между ними укажемъ: Oeuvres dramatiques de Schiller, Schlegel, dramaturgie; Вальтеръ-Скоттъ, Русская Старина (сборникъ) и др. „Но съ особеннымъ вниманіемъ“, говоритъ г. Незеленовъ, „и любовью Пушкинъ изучалъ въ это „время Карамзина, Шекспира и нали лѣтописи. „И вотъ онъ рѣшается взять содержаніе своего „будущаго созданія изъ русской исторіи. Поэтому „выбору способствовало, конечно, и управленіе его „чтеніемъ выходившей тогда въ свѣтъ „Исторіи Государства Российскаго“.

Поэтъ останавливается на эпохѣ Годунова и, руководимый Шекспиромъ, задумываетъ изобразить ее въ драматической формѣ. „Въ 1825 году онъ „принимается за дѣло, посвящая ему много вре- „мени и труда: онъ изучаетъ избранную имъ эпо- „ху русской жизни, изучаетъ законы драматиче- „ской поэзіи... И вотъ изъ подъ пера его выхо-

— 39 —

„дитъ „Борисъ Годуновъ“, несомнѣенно капиталь-
„ный трудъ, первое вполне художественное и
„вполнѣ самобытное его созданіе“.

Но будучи написанъ въ 1825 году, „Борисъ
Годуновъ“ вышелъ въ свѣтъ только 24-го декабря
1830 года. Самъ Пушкинъ объясняетъ это просто
тѣмъ, что онъ не пѣшался выдать драму въ свѣтѣ;
однако не слѣдуетъ упускать изъ вниманія и того,
что рукопись піесы была представлена Государю
Николаю Павловичу и съ 9-го декабря 1826 г.
находилась въ цензурѣ графа Бенкендорфа, и что
только 28-го апреля 1830 г. Пушкинъ получилъ
давно желанное разрѣшеніе, будучи принужденъ,
впрочемъ, многое измѣнить въ первоначальномъ
текстѣ піесы. Печатный экземпляръ Бориса Году-
нова былъ представленъ Государю, который и по-
ручилъ Бенкендорфу увѣдомить Пушкина, что со-
чиненіе его изволилъ читать съ особымъ удоволь-
ствіемъ. „Стремясь напечатать свою драму, Пуш-
кинъ, наконецъ, одержалъ своего рода побѣду“, го-
воритъ г. Сухомлиновъ, „надъ препятствіями, ко-
„торыя казались неодолимыми“. (См. статью г. Су-
хомлинова въ Историческомъ Въстникѣ 1884 г.
„Императоръ Николай и Пушкинъ“, въ которой
очень много интересныхъ подробностей, важныхъ

2*

— 40 —

для уясненія отношеній нашего поста къ государю
Николаю Павловичу). „Поэтъ предполагалъ перво-
„начально выпустить „Бориса Годунова“ въ свѣтъ
„съ пояснительнымъ предисловіемъ; для этого онъ
„составилъ около 1830 года замѣтки о своемъ
„произведеніи, очень драгоцѣнныя для насъ теперь,
„потому что онѣ раскрываютъ намъ процессъ созда-
„нія великой драмы“. (Слова г. Незеленова).

„Изученіе Шекспира, Карамзина и старыхъ на-
„шихъ лѣтописей“, говоритъ въ этихъ замѣткахъ
„Пушкинъ, „дало мнѣ мысль оживить въ драмати-
„ческихъ формахъ одну изъ самыхъ драматиче-
„скихъ эпохъ новѣйшей исторіи. Шекспиру подра-
„жалъ я въ его вольномъ и широкомъ изображе-
„ніи характеровъ; Карамзину я слѣдовалъ въ свѣт-
„ломъ развитіи происшествій; въ лѣтописяхъ ста-
„рался угадать образъ мыслей и языкъ тогдаш-
„няго времени. Источники богатые! Успѣлъ-ли имп
„воспользоваться—не знаю. По крайней мѣрѣ тру-
„ды мои ревностны и добросовѣстны“. „По при-
„мѣру Шекспира я ограничился изображеніемъ
„эпохъ и лицъ историческихъ, не гоняясь за сце-
„ническими эффектами, романическими вспышками
„и пр. Стиль ея вышелъ смѣшанный. Онъ пошлѣ
„и низокъ тамъ, гдѣ мнѣ приходилось выводить

— 41 —

„грубыя и пошлыя лица“. (Анненковъ. Матер. 127).

Между русскими литераторами первый обратилъ настоящее вниманіе на драмы Шекспира и далъ имъ высокую оцѣнку, сравнительно съ драмами французскихъ ложно-классиковъ, Н. М. Карамзинъ въ своихъ „письмахъ русскаго путешественника“ и въ предисловіи къ своему переводу *Н.ія Цр-заря*. Правильный взглядъ Карамзина на сущность трагедіи и восторженное сочувствіе къ первому въ мірѣ представителю ея, Шекспиру, не измѣнилось ни отъ авторитета Вольтера, который назвалъ Шекспира „пьянымъ дикаремъ“, ни отъ всемо-общаго поклоненія французской драмѣ. Замѣчательно въ этомъ отношеніи также стихотвореніе его *Ноэзія* (1787 г.).

Шекспиръ, натуры другъ! Кто лучше твоего
Позналъ сердца людей? Чья кисть съ такимъ искусствомъ
Живописала ихъ? Въ глубинѣ души
Нашелъ ты ключъ къ великимъ тайшамъ рока,
И свѣтомъ своего безсмертнаго ума,
Какъ солнцемъ, озарилъ пути почные жизни.

Допедшія до насъ замѣтки Пушкина о Шекспирѣ имѣютъ много общаго съ взглядомъ К—a и свидѣтельствуютъ о глубокомъ пониманіи П ымъ этого великаго трагика.

„Что за человѣкъ Шекспиръ! (писалъ П. въ

— 42 —

„1825 г.) Я не могу придти въ себя отъ изумленія. Какъ ничтоженъ предъ нимъ Байронъ-тра-гикъ, Байронъ, во всю свою жизнь понявшій „только одинъ характеръ—именно свой собственный... И вотъ Байронъ одному лицу далъ свою „гордость, другому ненависть, третьему меланхосloffическую настроенность; такимъ образомъ изъ „одного полнаго, мрачнаго и энергическаго характера вышло у него множество незначительныхъ „характеровъ. Развѣ это трагедія? Существуетъ „и еще заблужденіе. Придумавъ разъ какой-нибудь характеръ, писатѣль старался высказать его „и въ самыхъ обыкновенныхъ вещахъ... Злодѣй „говоритъ: дайте мнѣ пить, какъ злодѣй — а это „смѣшно. Это однообразіе, этотъ придуманный ла-конизмъ и безпрерывная ярость—все это далеко „отъ природы. Отсюда неловкость разговора и бѣдность его. Но разверните Шекспира. Никогда не „выдастъ онъ своего дѣйствующаго лица преждевременно. Онъ говоритъ у него со всею безза-ботностью жизни, потому-что въ данную минуту, „въ настоящее время поэтъ уже знаетъ, какъ застанąвить его говорить, сообразно характеру, имъ вы-„ражаемому“.

Замѣчательно также сравненіе Шекспира и
Мольера.

— 43 —

„Лица, созданныя Шекспиромъ, не суть, какъ
„у Мольера, типы такой-то страсти, такого-то по-
„рока, но существа живыя, исполненные многихъ
„страстей, многихъ пороковъ; обстоятельства разви-
„ваютъ передъ зрителемъ ихъ разнообразные, мно-
„госложные характеры. У Мольера скупой скупъ—
„и только; у Шекспира Шейлокъ скупъ, смѣтливъ,
„мстителенъ, чадолюбивъ, остроуменъ. У Мольера
„лицемѣръ волочится за женою своего благодѣтеля
„лицемѣря; принимаетъ имѣніе подъ храненіе ли-
„цемѣря; спрашиваетъ стаканъ воды лицемѣря.
„У Шекспира лицемѣръ произноситъ судебный при-
„говоръ съ тщеславною строностью, но справед-
„ливо; онъ оправдываетъ свою жестокость глубо-
„комысленнымъ сужденіемъ государственнаго че-
„ловѣка; онъ обольщаетъ невинность сильными,
„увлекательными софизмами, не смѣшною смѣсью
„набожности и волокитства. Анджело—лицемѣръ,
„потому-что его гласныя дѣйствія противорѣчатъ
„тайнымъ страстямъ. А какая глубина въ этомъ
„характерѣ!“

Глубокимъ пониманіемъ трагики Шекспира отзы-
вается также у Пушкина характеристика Фальстафа.
Мы видимъ, такимъ образомъ, что Пушкинъ, какъ
и Карамзинъ, отдавалъ полное преимущество дра-

— 44 —

матической системѣ Шекспира предъ системой лож-
но-классической, хотя нѣкоторыя изъ теоретиче-
скихъ замѣтокъ его не чужды колебанія и нѣко-
торой сбивчивости въ пониманіи дѣла. Приведен-
ный выше отрывокъ изъ нихъ ставитъ на неизмѣ-
римую высоту Шекспира сравнительно съ ложно-
классиками; въ другомъ-же мѣстѣ Пушкинъ почти
ихъ приравниваетъ, считая произведенія всѣхъ
ихъ — и Шекспира, и Корнеля, и Расина — одина-
ково стоящими на недосягаемой высотѣ... Разсуж-
дая о правдоподобіи въ драмѣ, Пушкинъ выра-
жается такъ: „Правдоподобіе все еще полагается
„главнымъ условіемъ и основаніемъ драматическа-
„го искусства. Что если докажутъ намъ, что и
„самая сущность драматическаго искусства именно
„исключаетъ правдоподобіе? Читая поэму, романъ,
„мы часто можемъ забыться и полагать, что опи-
„сываемое не есть вымыселъ, но истина; въ одѣ,
„въ элегіи мы можемъ думать, что поэтъ изобра-
„жаетъ свои настоящія чувствованія, въ настоя-
„щихъ обстоятельствахъ. Но можетъ- ли сей обманъ
„существовать възданіи, раздѣленномъ на двѣ части,
„изъ коихъ одна наполнена зврітелями“ . (Соч. т. V,
стр. 150—154, изд. 3).

Далѣе Пушкинъ высказываетъ довольно стран-

- 45 -

ныя мысли: „Если мы будемъ“, говоритъ онъ, „по-
„лагать правдоподобіе въ строгомъ соблюденіи ко-
„стюма, красокъ времени и мѣста, то и тутъ уви-
„димъ, что величайшіе драматическіе писатели часто
„не повиновались сему правилу. У Пекспира рим-
„скіе ликторы сохраняютъ обычан лондонскихъ
„Алдермановъ. У Кальдерона храбрый Коріоланъ
„вызываетъ противника на дуэль и бросаетъ ему
„перчатку. У Расина полу-скноъ Ипполитъ ее подни-
„маетъ и говоритъ языкомъ молодого благовоспи-
„таннаго маркиза. У Корнеля Клітемнестру сопро-
„вождаетъ Швейцарская гвардія... Со всѣмъ тѣмъ
„Кальдеронъ, Пекспиръ, Корнель и Расинъ сто-
„ятъ на высотѣ недосягаемой, и ихъ произведенія
„составляютъ вѣчный предметъ нашихъ изученій
„и восторговъ”. „Не говоря уже о единствѣ вре-
мени и мѣста, въ самомъ языке дѣйствующихъ
лицъ П—ъ находилъ причину невозможности соблю-
дать правдоподобіе въ драмѣ: „напр. Филоктетъ
„у Лагарпа чистымъ французскимъ языкомъ отвѣ-
„чаетъ Пиру: увы! Я слышу сладкіе звуки Эллин-
„ской рѣчи! Все это только условное неправдопо-
„добіе. Пстинные геніи трагедіи понимали иначе:
„они старались достигнуть правдоподобія характе-
„ровъ и положеній“. „Истина страстей, правдопо-

— 46 —

„добіе положеній въ предполагаемыхъ обстоятельствахъ—вотъ чего требуетъ нашъ умъ отъ драматическаго писателя“. Но, соглашаясь съ послѣдней мыслію, едва-ли необходимо въ настоящее время признавать вмѣстѣ съ Пушкинымъ промахи исторической вѣрности у Шекспира и Корнеля за достаточное основаніе для слѣдованія имъ въ этомъ отношеніи, тѣмъ болѣе, что и самъ Пушкинъ, въ другихъ мѣстахъ, высказывается болѣе ясно и основательно.

Рисуя идеалъ драматическаго писателя, Пушкинъ спрашиваетъ, что ему нужно? „Драматическій поэтъ, безпристрастный, какъ судьба,... не „долженъ хитрить или клониться на одну сторону, „жертвуя другой. Не онъ, не его политическій „образъ мыслей, не его тайное или явное пристрастие должно говорить въ трагедіи, но люди ми„ нувпихъ дней, умы ихъ, предразсудки. Не его „дѣло оправдывать, обвинять, подсказывать рѣчи. „Его дѣло воскресить минувшій въ къ во всей его „истинѣ“. Это мнѣніе поэта, отличаясь своей ясностью и правдой, тѣмъ не менѣе стоитъ, очевидно, въ противорѣчіи съ выше приведенными мыслями П. о правдоподобіи въ драмѣ.

Это послѣднее мнѣніе, впрочемъ, взяло верхъ,

— 47 —

когда Пушкинъ перешелъ отъ теоріи къ практи-
кѣ, и, конечно, руководясь имъ, онъ писалъ свою
трагедію. „Вы спросите“... говоритъ онъ о своей
драмѣ въ одномъ французскомъ письмѣ 1825 г.,
„трагедія-ли это только съ характерами, или тра-
„тедія съ исторической вѣрностью. Я избралъ лег-
„чайшій путь, постарался соединить оба эти рода.
„Я пишу и вмѣстѣ думаю. Большая часть сценъ
„требовала только обсужденія. Когда приходилъ я
„къ сценѣ, требовавшей уже вдохновенія, я или
„пережидалъ, или просто перескакивалъ чрезъ нее“.
(Г. Анненковъ. Матер. стр. 129). Разсуждая по по-
воду этихъ и подобныхъ замѣтокъ Пушкина, г. Сто-
юнинъ *) замѣчаетъ: ..., „Мы нишѣ не видимъ, чтобы
„Пушкинъ выяснилъ себѣ сущность драматиче-
„скаго искусства, въ чемъ долженъ заключаться
„главный интересъ драмы. Въ одномъ письмѣ ...
„въ томъ-же 1825 г., когда онъ изучалъ Шек-
„спира и задумывался надъ вопросомъ о драмѣ,
„говоря о комедіи „Горе отъ ума“, Пушкинъ за-
„мѣчаетъ: „Драматическаго писателя должно су-
„дить по законамъ, имъ самимъ надъ собою приз-
„наннымъ“. Слѣдовательно, онъ не полагаетъ ни-

*) Пушкинъ СПБ. 1881. стр. 255.

— 48 —

„какихъ общихъ законовъ драмы“. „Цѣль драмы, „по его взгляду — характеры и рѣзкая картина „нравовъ“. „Я старался соединить оба эти рода“, „говоритъ онъ. А между тѣмъ у Шекспира комь „этого, въ каждой драмѣ есть глубокій драмати- „ческій интересъ, кинучая борьба страстей, отъ „которыхъ и зависитъ судьба личностей. На это „Пушкинъ не обратить вниманія, отчего у него „пзъ отдѣльныхъ, прекрасно обработанныхъ сценъ „и не вышло драмы“. Далѣе г. Стоюнинъ, утверж- дая, что по мнѣнію Карамзина всѣмъ движеніемъ смутнаго времени управляетъ какая-то высшая таинственная сила въ родѣ судьбы или Немезиды, карающей за преступленія тѣхъ, кто недоступенъ человѣческому суду — приходитъ къ тому выводу, что благодаря тому, что П—ъ усвоилъ себѣ по- добный-же взглядъ, „пострадало и искусство: дра- „матическій интересъ пропалъ, и сдѣлалось невоз- „можнымъ развитіе сильныхъ характеровъ“. „И „вотъ рѣзкое различіе между Шекспиромъ и Пуш- „кинымъ: у Шекспира характеры свободно развива- „ются и съ этимъ вмѣстѣ исчерпываются до глу- „бины; у Пушкина изображаются, какъ готовые „типы; отсюда второстепенные лица вышли у него „наиболѣе живыми и художественными, тогда какъ

— 49 —

„главные—Борисъ Годуновъ и Гр. Отрепьевъ, —
„на которыхъ долженъ-бы былъ сосредоточиться
„весь интересъ драмы, вышли слабы“. Не дока-
зывая этого, г. Стоюнинъ ссылается на разборъ
піесы Бѣлинскимъ, в соглашаясь съ нимъ.
Но по отношенію къ „Борису Годунову“ едва-ли
приговоръ Бѣлинскаго непогрѣшимъ. Мы съ своей
стороны, не считая, впрочемъ, своего мнѣнія осо-
бенно оригинальнымъ, *) стонмъ за то, что „Бо-
рисъ Годуновъ“ — художественная драма, частнѣе—
трагедія и что Пушкинъ, не выяснивъ теорети-
чески законовъ драмы, на практикѣ, благодаря
своей геніальности и вдохновенію, далъ намъ въ
Борисъ Годуновъ совершенно оригинальную вещь,
новый видъ драмы, являющійся какъ-бы синтезомъ
драмы древнихъ, драмы рока, внѣшняго давленія
на личность и субъективной, страстной драмы
Пекспира. Въ ней есть и драматизмъ, въ ней
есть и характеры, и картина нравовъ; но въ ней
есть и нѣчто пное, в; й понятное для христіа-
нина. который вмѣстѣ съ свободной волей чело-
вѣка, отрицая слѣпой рокъ, признаетъ и нравствен-
ный законъ, высшій судъ надъ дѣйствіями этой

*) См. Рус. В. 1880, V, Письма о Пушкинѣ Г. Аверкіева.

— 50 —

свободной воли, судь, необходимо требующий воз-
мездія за преступленія этой воли противъ этого
закона. Это не Немезида, не Мойра грековъ, это
„неписанный“ законъ, чисто христіанская идея,
сознательно присущая душевному міру человѣка-
христіанина. И признаніе этого закона руководи-
телемъ дѣйствій человѣка и цѣлаго историческаго
періода едва-ли можетъ повредить искусству, воспро-
изводящему въ тищахъ жизнь такъ, какъ эта жизнь
понимается поэтомъ-христіаниномъ. Съ другой сто-
роны, неужеліи необходимо, чтобы всѣ поэты рисо-
вали человѣка въ одержаніи страстью, какъ Шек-
спиръ, и чтобы только его средствами достигали
трагическаго впечатлѣнія? Дѣйствительно, раздвоеніе
и борьба злой и доброй природы, слѣпое стрем-
леніе страсти и упорная настойчивость ею воли—
главная сила, движущая трагическое дѣйствіе въ
піесахъ Шекспира... „Во всѣхъ Шекспировскихъ
„трагедіяхъ предметомъ служитъ коренной перево-
„ротъ, происходящій въ болѣе или менѣе благород-
„ной натурѣ, вслѣдствіе перевѣса надъ нею какой-
„либо великой страсти; послѣдствія того, какъ по-
„добная натура преступаетъ нравственные границы,
„поражаютъ ее затѣмь несчастіями и страданіями,
„и въ этомъ паθοσъ возстаетъ противодѣйствующая,

— 51 —

„лучшая натура, слишком поздно для того, чтобы
„отвратить погибель, и не слишком поздно для
„того, чтобы примирить насъ съ героем чрезъ
„просвѣтленіе его природы“. (Гервинусъ, IV, 413).
Но во многихъ греческихъ трагедіяхъ подобнаго
хода дѣйствія нѣтъ, такъ-какъ греки иначе пони-
мали трагическое злосчастіе и иначе рисовали ха-
рактеръ въ дѣйствіи. Не похожа въ этомъ отно-
шеніи на піесы Шекспира и піеса Пушкина; но
это нисколько не умаляетъ ея, какъ не умаляетъ
греческихъ трагедій ихъ несходство съ трагедіями
Шекспира. Въ піесѣ Пушкина развиваются уже
послѣдствія увія страстью *), а не возникно-
веніе и борьба этой страсти съ противоположными
началами человѣческаго духа; но изображеніе толь-
ко послѣдствій страсти вышло вполнѣ драматич-
нымъ и трагичнымъ. Для того, чтобы понять это,
слѣдуетъ только подняться на такую точку зрѣ-
нія, которая могла-бы считаться непогрѣпимою.
Такой точкой зрѣнія слѣдуетъ считать, какъ намъ
кажется, древнюю теорію драмы Аристотеля, изло-
женную въ его Піитикѣ. Относительно этой теоріи
геніальный толкователь Аристотеля Лессингъ за-

*) Піеса Пушкина—какъ-бы 2-я половина трагедіи Макбета.

— 52 —

мѣчаетъ, что трагедія не можетъ отступить ни на шагъ отъ Аристотелевой мѣрки, не удаляясь вмѣстѣ съ тѣмъ и отъ своего совершенства. Вкратцѣ эта теорія такова. Трагедія есть такое драматическое произведеніе, которому свойственно возбуждать въ насъ нанлучшимъ и наисильнѣйшимъ образомъ чувство состраданія. Существеннымъ условіемъ для такого возбужденія будетъ наличность страданія, которое и должно быть поэтому сочтено главнымъ обстоятельствомъ трагическаго дѣйствія. Причины этого страданія, конечно, могутъ быть безконечно разнообразны, какъ разнообразенъ міръ психической жизни человѣка, проникнутаго при томъ тѣмъ или другимъ міровоззрѣніемъ. Такой взглядъ обнимаетъ, по нашему мнѣнію, и драму древнихъ и драму Шекспира; уясняетъ онъ и піесу Пушкина. Эдипъ, которому предопредѣлено страдать неумолѣлымъ рокомъ; Антигона, жертвующая собой для брата послѣ сильной внутренней борьбы; Прометей, страдающій за идею; Отелло, Лиръ, увлекаемые къ катастрофѣ своей волей и страстью; Фаустъ, страдающій въ напрасныхъ поискахъ счастія и цѣли земнаго существованія — всѣ эти и подобныя лица трагичны и вмѣстѣ съ тѣмъ вниолнѣ драматичны. Трагична въ высей степени

- 53 -

и личность Бориса Годунова, несущаго страшное возмездіе за преступленіе, совершенное свободною волей, и сознающего необходимость этого возмездія. При низкеслѣдующемъ разборѣ піесы мы поста-
раемся нѣсколько еще развить это положеніе. Но-
стараемся указать также, на чемъ и какъ сказа-
лись на ней вліянія Карамзина, лѣтописей и Пек-
спира.

Въ предисловіи къ рукописи „Бориса Годуно-
ва“, представленной Пушкинымъ императору Ни-
колаю Павловичу, онъ говоритъ: „Въ сей піесѣ
нѣтъ ничего цѣлаго, —это отдѣльныя сцены, или,
лучше сказать, отрывки изъ Х и ХІ тома „Исто-
ріи Государства Россійскаго“, соч. Карамзина,
передѣланные въ разговоры и сцены... Почти каж-
дая сцена составлена изъ событий, упомянутыхъ
въ исторіи, исключая сцены Самозванца въ корчмѣ
на литовской границѣ и свиданія съ Мариной“
(Рус. Стар. 1880, І, 139).

Дѣйствительно, по своему внѣшнему виду піеса
Пушкина не представляетъ собой общепринятой
формы драматическихъ произведеній съ дѣленіемъ
на акты. Она состоитъ изъ 24-хъ небольшихъ
сценъ, происходящихъ то въ Москвѣ, то-въ Поль-
шѣ, то на полѣ битвы. Но „цѣлаго“ въ піесѣ

— 54 —

НЕТЪ Именно только СЪ ВНЕТРЕННИЙ СТОРОНЫ: ПРЕД-
СТАВЛЯЯ СОБОЙ САМОЕ СВОБОДНОЕ ОТНОШЕНІЕ КЪ ЛОЖНО-
КЛАССИЧЕСКОМУ ЗАКОНУ ТРЕХЪ Единствъ, ВСЕХЭТИ
СЦЕНЫ СВЯЗАНЫ МЕЖДУ СОБОЮ САМОЮ ТЕСНОЮ Внут-
РЕННЕЮ СВЯЗЬЮ И ОБЩЕЙ ИМЪ ВСЕМЪ ИДЕЕЙ И ДАЮТЪ
ВЪ ОБЩЕМЪ ВПОЛНѣ ЗАКОНЧЕННОЕ, ЦЕЛОСТНОЕ ВПЕ-
ЧАТЛЕНІЕ ЕДИНАГО И ТРАГИЧЕСКАГО ДЕЙСТВІЯ. ВМЕСТѣ
СЪ ТЕМЪ, ПОЧТИ СЪ КАЖДОЙ НОВОЙ СЦЕНОЙ ПЕРЕНОСЯ
ЗРИТЕЛЯ НА НОВОЕ МЕСТО ДЕЙСТВІЯ ВЪ ТО ИЛИ ДРУ-
ГОЕ ВРЕМЯ, ПУШКИНЪ НЕ ДОПУСТИЛЪ ВЪ ХОДБ ПІСЕЫ
АНАХРОНИЗМОВЪ, И СЦЕНЫ ЕЯ ЯВЛЯЮСЬ, ТАКЪ СКА-
ЗАТЬ, ТОЛЬКО ПОЭТИЧЕСКИМИ ИЛЛЮСТРАЦІЯМИ КЪ ТОЙ
ИЛИ ДРУГОЙ СТРАНИЦЕ ИСТОРИИ КАРАМЗИНА, ПАМЯТН
КОТОРАГО И ПОСВЯЩЕНА ТРАГЕДІЯ ПУШКИНЫМЪ „СЪ
БЛАГОГОВЕТНІЕМЪ И БЛАГОДАРНОСТІЮ“.

Сцена первая. Кремлевскія палаты (1598 года,
20 февраля). Въ бесѣдѣ двухъ бояръ, Пуйскаго
и Воротынскаго, парляментный вмѣстѣ городъ вп-
дать въ то время, когда вся Москва направилась
къ монастырю просить Бориса принять впьесці,
Пушкинъ, слѣдуя въ фактахъ Карамзину, знако-
митъ насъ, во 1-хъ, съ обстоятельствами избра-
нія Бориса Годунова на царство, во 2-хъ, съ со-
бытіями, предпествовавшими ему, въ 3-хъ. съ от-
ношеніями къ Борису бояръ (Ср. Исторію Госуд.

— 55 —

Рос. Х, тл. III). Въ этой живой бесѣдѣ мы зна-
комимся и съ личностью самого Бориса и съ ти-
пичными личностями окружавшихъ его бояръ.

Простодушный, довѣрчивый Воротынскій недо-
умѣваетъ, чѣмъ кончится тревога, „что ежели
Правитель въ самомъ дѣлѣ державными заботами
наскучитъ и на престолъ безвластный не взой-
детъ?" Онъ сомнѣвается, „точно-ли царевича Ди-
митрія сгубилъ Борисъ..." Но всѣ эти и подобныя
его недоумѣнія и сомнѣнія старается разсѣять
хитрый и коварный Пуйскій. Въ отвѣтахъ его
на рѣчи Воротынскаго личность Бориса обрисо-
вывается съ очень несимпатичной стороны: „Бо-
„рисъ еще поморщится немного, что пьяница предъ
„чаркою вина, и наконецъ по милости своей при-
„нять вѣнецъ смиренно согласится, а тамъ... а тамъ
„онъ будетъ нами править по прежнему". Пуйскій
увѣренъ, какъ очевидецъ, въ томъ, что Борисъ—
убінца Димитрія, но это не помѣшаетъ ему всту-
пить на престолъ: Борисъ не такъ-то робокъ..
зять палача и самъ въ душѣ палача, онъ не ща-
дитъ никого для достиженія своихъ цѣлей, а сво-
имъ спокойствіемъ и безстыдствомъ онъ приво-
дитъ въ смущеніе даже Шуйскаго, разспрашивая
его, какъ правый, о подробностяхъ смерти царе-

— 56 —

вича... Но при своемъ умѣ „онъ (по словамъ Воротынскаго) умѣлъ и страшно и любовью и сlys "вою народъ очаровать" и трудно съ нимъ, незнатнымъ, татариномъ бороться знатнымъ князьямъ и боярамъ —наслѣдникамъ Варяга. Въ общемъ впечатленіе остается неопредѣленнымъ: мы слышимъ зависть въ тонѣ Шуйскаго и не знаемъ, насколько можно довѣрять его словамъ, гдѣ въ нихъ правда и что слѣдуетъ отнести къ желанію Шуйскаго вооружить и Воротынскаго противъ Бориса, чтобы вмѣстѣ „искусно волновать народъ“ для достиженія своихъ честолюбивыхъ цѣлей. Одно, слѣд., пока ясно для насъ, именно, что обстановка, при которой вступаетъ Борисъ на престолъ, не совсемъ для него благопріятна: за него народъ, противъ — бояре, завидующіе и ненавидящіе его, переслѣд़ego ихъ.

Вторая и третья сцены, происходящія на Красной площади (2-я) и на Дѣвичьемъ полѣ (3-я), ближе знакомятъ насъ съ отношеніемъ къ Борису народа. Народъ волнуется по поводу избранія царя, скорбитъ, слыша о неумолимости Бориса, о томъ, что „онъ отъ себя прогнозъ Святителей, „Бояръ и Патріарха“; но очевидно, не всѣ хоро-

— 57 —

то понимаютъ, въ чемъ дѣло, а нѣкоторые пла-
чутъ и воятъ даже по наказу:

Одинъ изъ народа (тихо): О чемъ тамъ плачутъ?
Другой: А какъ намъ зпать? То вѣдаютъ бояре-не намъ
чета.

Баба (съ ребенкомъ): Ну что-жъ? Какъ надо пла-
кать,
Такъ и затихъ! Вотъ я тебя!... Вотъ бука!
Плачь, баловень (ребенокъ плачетъ). Ну то-то-же!

Одинъ: Всѣ—плачутъ—заплачемъ, братъ, и мы!

Другой: Да слезъ-то нѣтъ. Что тамъ еще?

Первый: Да кто-жъ ихъ разберетъ?

Чья воля руководила въ такомъ направленіи
массой, не выяснено, и личность Борласа продол-
жаетъ оставаться неопределенной. (Рѣчь дьяка
Щелкалова съ Краснаго крыльца по выраженнымъ
и по общему порядку мыслей весьма сходна съ
текстомъ ея у Карамзина). По мысли нѣчто по-
добное этой сценѣ мы находимъ у Шекспира въ
„Королѣ Ричардѣ III“, гдѣ Букингамъ разсказы-
ваетъ Ричарду, какъ добивался онъ народнаго
избранія Ричарда королемъ Англіи. На предложе-
ніе Букингама народу кричать за нимъ:

„Да здравствуетъ на вѣки Великій Ричардъ, Англіи ко-
ролів!..“

весь народъ не проронилъ ни слова,

„И граждане, какъ трупы, поблѣднѣвъ,
Глазѣли другъ на друга“.

- 58 -

Тогда Букингамъ далъ право говорить лордъ-
меру, и послѣ его рѣчи пустить въ дѣло слѣду-
ющій пріемъ:

„Чуть кончить онъ и спутники мои,
Поодаль, стоя, закидали папки
И закричало голосовъ съ десятокъ:
Да здравствуетъ король британскій Ричардъ!"
(дѣйств. III, сц. 7).

Четвертая сцена. Кремлевскія палаты.

Четвертая сцена распадается на двѣ части: Бо-
рисъ и бояре, Пуйскій и Воротынскій. Въ своей
рѣчи, обращенной къ Патріарху и всѣмъ боярамъ,
Борисъ высказываетъ свои мысли и чувства, вол-
нующія его при восшествіи на русскій престолъ.
Онъ пріемлетъ власть со справо. и смиреньемъ,
какъ тяжелую обязанность. Онъ проситъ небес-
наго благословенія, чтобы править во славѣ свой
народъ, чтобы быть благимъ и праведнымъ, какъ
его предшественникъ Царь-Ангелъ и просить себѣ
содѣйствія со стороны бояръ. При этой рѣчи при-
сутствуютъ и извѣстные уже намъ Пуйскій и Во-
ротынскій. Воротынскому запали въ сердце тѣ рѣчи,
которыя велъ съ нимъ Пуйскій... Онъ желаетъ
продолжить ихъ, но Пуйскій уже „ничего не пом-
нить“, такъ какъ теперь не время, и заявляетъ,
что злословіемъ притворнымъ относительно Бориса

- 59 -

онъ только хотѣлъ узнать тайный образъ мыслей
Воротынскаго... Первая и четвертая сцена весьма
подробно разобраны г. Запольскимъ въ Педагоги-
ческомъ Сборникѣ (1879 г., кн. ІХ, стр. 1004—
1023 и кн. Х, стр. 1170—1182).

Въ драмѣ каждое действующее лицо должно
опредѣлять себя само своими собственными рѣча-
ми и поступками; заочныя описанія и характери-
стики, удобныя въ эпосѣ, не удобны для драмы,
гдѣ все должно обрисовываться въ действіи не-
редъ глазами зрителей. Въ первой сценѣ мы слы-
шали характеристику Бориса въ рѣчахъ вреждеб-
ныхъ ему бояръ, въ четвертой онъ сама харак-
теризуетъ себя, при чемъ личность его является
настолько-же привлекательной, насколько антипа-
тичной она представляется по первой сценѣ. Но
и этой личной характеристикѣ еще довѣрять вполнѣ
нельзя: Борисъ говоритъ публично, а публично не
всегда говорятъ искренно. Быть можетъ, его рѣчь
является только новымъ доказательствомъ его хит-
рости и безстыдства.. Теперь уже съ особеннымъ
интересомъ мы должны ожидать такой сцены, гдѣ
бы Борисъ высказался вполнѣ ясно и опредѣлен-
но... Но здѣсь занавѣсъ падаетъ: 4-й сценой кон-
чается пролога къ драмѣ, действіе которой начи-

- 60 -

нается съ 5-й сцены, происходящей въ Чудовомъ монастырѣ уже спустя пять лѣтъ (въ 1603 г.). Дѣйствительно, въ 1-хъ четырехъ сценахъ дѣйствія въ собственномъ смыслѣ нѣтъ: между сценами нѣтъ внутренней причинной связи, благодаря которой предыдущая сцена объясняла бы последующую, въ самыхъ сценахъ нѣтъ изображенія сталкивающихся и борющихся сторонъ: онѣ обрываютъ только ту обстановку, которая окружала Бориса при восшествіи его на престолъ, даютъ характеристику и самого Бориса, хотя пока не совсѣмъ ясную, но онѣ не даютъ намъ ни связки дѣйствія, ни его начинающагося развитія; въ виду всего этого онѣ должны быть названы прологомъ, а не началомъ драмы.

*Что такое пролог? Что такое связки пісцы?*
Сцена пятая *). Ночь. Келья въ Чудовомъ мо-

*) Надо замѣтить, что эта сцена появилась смерва отдѣльно въ „Московскомъ Вѣстникѣ“ за 1827 г. Пушкинъ помѣстилъ сцену лѣтописца въ этомъ, только что появившемся журналѣ съ цѣлью „испробовать вкусъ публики и узнать впечатлѣніе, какое произвѣдѣлетъ первый опытъ драмы, основа которой вращается на истори-„ческомъ изученіи и на теоріи творчества, еще не имѣвшей у „насъ приложенія“. (Аннепк. Матер. 137). Но поэтъ оказался со-вершенно непонятнымъ публикой въ своихъ высокихъ стремлені-яхъ дать ей истинную народную драму. Большинство весьма хо-лодно отнеслось къ отрывку и сожалѣло о Пушкинѣ, когда-то пѣвцѣ

— 61 —

настырѣ. Дѣйствующія лица: монахъ Пименъ и
Григорій Отрепьевъ. „Характеръ Пимена“, гово-
„ритъ въ одномъ письмѣ Пушкинъ, „не есть мое
„изобрѣтеніе. Въ немъ собралъ я черты, плѣнив-
„шія меня въ нашихъ старыхъ лѣтописяхъ; уми-
„лительная кротость, младенческое и вмѣстѣ муд-
„рое простодушіе, набожное усердіе къ власти
„царя, данной Богомъ, совершенное отсутствіе
„суетности дышатъ въ сихъ драгоцѣнныхъ па-
„мятникахъ временъ давно минувшихъ“... (Соч.
т. V). Насколько удаченъ вышелъ этотъ харак-
теръ, свидѣтельствуютъ, между прочимъ, воспо-
минанія Погодина. „Погодинъ“, говоритъ г. Незе-
леновъ, „услышалъ „Бориса Годунова“ впервые
„изъ устъ автора и сцена съ Пименомъ его „оше-
„ломила“. „Мнѣ показалось — слова Погодина, —

Руслана, Кавказскаго Плѣнника и др., юношескихъ, незрѣлыхъ про-
изведеній. „Обратили впиманіе, говоритъ самъ П—ъ, на полити-
„ческія мнѣнія Пимена и нашли ихъ запоздалыми; другіе сомнѣ-
„вались, могутъ-ли стихи безъ ри назваться стихами“ (Ibid.
139).

Г. Запольскій въ своемъ разборѣ пятой сцены (Педагогич.
Сборн. 1879 т., кн. ХІ, стр. 1255—1379) прекрасно выясняетъ мно-
гими мѣстами изъ лѣтописей русскихъ и научныхъ историческихъ
данныхъ о „древнихъ лѣтописяхъ“, что характеръ Пимена дѣйстви-
тельно „не есть изобрѣтеніе Пушкина“, но высокохудожественный
типт древнихъ лѣтописцевъ во всѣхъ своихъ характерныхъ чер-
тахъ и взглядахъ на жизнь и ея явленія (См. ниже).

— 62 —

„что мой родной и любезный Несторъ поднялся „изъ могилы и говоритъ устами Пимена; мнѣ по- „слышался живой голосъ русскаго древняго лѣто- „писцца“, И подобный отзывъ совершенно справед- ливъ: благодаря Пушкину, мы знаемъ древнихъ лѣтописцевъ и можемъ вполне характеризовать ихъ стихами Пушкина. Въ своемъ монологѣ и бесѣдѣ съ Григоріемъ Пименъ обрисованъ всесторонне: какъ монахъ, какъ лѣтописецъ, какъ старикъ и какъ человѣкъ опытный; предъ вами дѣйствитель- но стоитъ живое лицо изъ далекаго прошлаго Рос- сіи; въ этомъ нельзя не видѣть вліянія Шекспира. Въ немногихъ, но ставшихъ, благодаря своей мѣт- кости почти поговорками, выраженіяхъ П. выска- зываетъ и свой монашескій взглядъ на лѣтопись, на ея судьбу, цѣль и опредѣляетъ впечатлѣніе отъ лѣтописнаго труда. Послушникъ Пимена, Григорій, проснувшись и вглядываясь въ трудолюбиваго ста- рика, который не смыкалъ глазъ за все время, пока онъ спалъ, дополняетъ характеристику лѣто- писи, указывая на безстрастное отношеніе лѣто- писцца ко всему, изображаемому имъ, и при этомъ обозначаетъ содержаніе лѣтописи. *) Молодой Гри-

*) Вся пятая сцена прекрасно разобрана г. Стоюнинымъ въ его книгѣ: О преподаваніи русской литературы.

- 63 -

горій, по своему характеру, представляет полную
противоположность старику Пимену. „Врагъ меня
мутилъ“, говоритъ Григорій въ своей бесѣдѣ съ
Пименомъ, и затѣмъ разсказываетъ свой сонъ.

Этотъ сонъ является какъ-бы пророческимъ наме-
комъ на дальнѣйшую судьбу Григорія; кромѣ того
„по сновидѣнію мы можемъ судить о состояніи
„духа человѣка на яву (Слова г. Стоюнина). „Не-
„спокойное состояніе непремѣнно тѣмъ-же отра-
„жается и во снѣ; а сонъ Григорія именно такого
„свойства: видимо, что юноша недоволенъ своею
„бѣдною однообразною жизнію; онъ стремится къ
„какой-то другой жизни; ему не ясно мечтается
„другая, высшая сфера, куда и несется духъ его,
„и вотъ эта невольная жизнь въ монашеской келѣ
„съ мечтами не монашескими и переходить въ
„сновидѣніе, которое кажется монаху бѣсовскимъ
„мечтаніемъ“. „Пименъ, какъ монахъ опытный,
„считаетъ своею обязанностью наставить юношу,
„какъ удалять отъ себя такіе сны. Совершенно
„вѣрно и естественно онъ объясняетъ причину
„ихъ: „младая кровь играетъ“, именно молодость
„и пылкая кровь юноши и есть причина его стрем-
„леній въ другую болѣе дѣятельную и разнооб-
„разную сферу. Указавъ на причину, старикъ

— 64 —

„указываетъ и на средство уничтожить её: „сми-
„ряй себя молитвой и постомъ“... средство совер-
„шенно монашеское, уже испытанное самимъ Пи-
„меномъ. На этотъ опытъ онъ и указываетъ для
„большей силы своего наставленія; но только при
„этомъ забываетъ, что имѣетъ дѣло съ пылкимъ
„юношею. Разсказомъ о своей шумной прошлой
„жизни онъ не достигаетъ той цѣли, которую се-
„бѣ предназначилъ. Вмѣсто того, чтобъ убѣдить
„юношу въ необходимости смирять себя молитвой
„и постомъ, онъ только воспламеняетъ его вооб-
„раженіе и внушаетъ нечестивую мысль, что мо-
„нашеская жизнь прилична старости, а не моло-
„дости“. ..„Но старый Пименъ не таковъ, что-
„бы пылкіе порывы юноши могли остановить его
„и заставили-бы отказаться отъ убѣжденія. Теперь
.. ему представилась другая цѣль — доказать, что
„всѣ мірскія удовольствія есть только грѣхъ и
„потому не составляютъ наслажденій для дупли,
„не даютъ ей покоя. Пименъ хорошо понимаетъ,
„что самыя убѣдительныя доказательства тутъ дол-
„жны быть взяты изъ действительной жизни. Для
„этого въ примѣръ онъ ставить прежде всего се-
„бя, старика, испытавшаго многое.

— 65 —

„Съ той поры лишь въдаю блаженство.

„Какъ въ монастырь меня Господь привелъ.

„Но этого мало, онъ находитъ разительные при-
„мѣры въ жизни самихъ царей, во власти кото-
„рыхъ наслаждаться всѣми благами жизни, и не
„смотря на то, часто златой вѣнецъ тяжелѣ имъ
„становился,

„Они его мѣняли на клобукъ.

Послѣ разсказа о царствованіи и кончинѣ Өео-
дора Іоанновича „очень естественно было слышать
„изъ устъ набожнаго монаха сожалѣніе, выразив-
„шеся въ восклицаніи: ужъ не видѣть такого
„намъ царя! А это обратило мысль къ настояще-
„му: на престолѣ Өеодора цареубійца, котораго
„выбрали въ цари сами-же русскіе. Какъ объяс-
„нить это, если не гнѣвомъ Божіимъ за грѣхи
„напи? Такимъ образомъ бесѣда переходитъ на
„другой предметъ“... „Рѣчь о цареубійцѣ должна
„была напомнить и объ его несчастной жертвѣ—
„убитомъ царевичѣ. Григорій не зналъ достовѣр-
„ныхъ подробностей объ этомъ событии; отсюда
„естественно желаніе выслушать ихъ отъ очевид-
„ца, а Пименъ, говорятъ, въ то время былъ въ
„Угличѣ. Старикъ разсказываетъ (*) съ одуше-

*) Ср. И. Г. Р. т. Х, 232.

— 66 —

„вленіемъ, такъ-какъ это злое дѣло, этотъ кровавый грѣхъ былъ еще свѣжъ въ его памяти и сильно поразилъ его. Григорію при этомъ хочется знать, какихъ лѣтъ былъ убитый царевичъ, но здѣсь мы еще не видимъ, чтобы у него были какіе-либо замыслы. Онъ спрашиваетъ о лѣтахъ, „какъ о подробности, которой не доставало воображенію, чтобы живо представить всю картину, „нарисованную самимъ Пименомъ. Простодушный „отвѣтъ монаха, назвавшаго царевича ровесникомъ „Григорія и, слѣдственно, невольно сравнившаго „обоихъ, могъ забросить въ душу недовольнаго и „неспокойнаго юноши первую еще смутную, не„ясную мысль о тѣхъ безумныхъ замыслахъ, которые подъ конецъ увѣнчались успѣхомъ. Хотя, „словомъ, и „царствовалъ“, Пименъ показалъ всю „громадную разницу между тѣмъ и другимъ, но „это могло еще сильнѣе разгорячить и раздражить „пылкую душу: его ровесникъ теперь-бы царство-валъ, а онъ, Григорій, томится въ жалкой монашеской жизни, прельщаемый мечтамъ о битвахъ, „о царскихъ пирахъ. „Богъ судилъ иное“, гово„ритъ старикъ: онъ судилъ не царствовать тому, „кто имѣлъ право на царство, а кто знаетъ, мо„жетъ быть, онъ-же судилъ престолъ тому, кто

— 67 —

„родился въ самой темной долѣ... Достаточно про-
„мелькнуть такому заключенію въ пылкой головѣ,
„чтобы привязаться къ нему и отъ мечтаній мало
„по малу перейти къ плану, а тамъ, при благо-
„пріятныхъ обстоятельствахъ, и къ дѣйствію. Ста-
„рикъ Пименъ, конечно, не могъ и подозрѣвать,
„какую искру бросилъ онъ въ душу своего собе-
„сѣдника, которому при этомъ онъ указываетъ
„совсѣмъ на другое поприще. Закончивъ свою лѣ-
„топись плачевнымъ разсказомъ о смерти Димит-
„рія царевича, онъ хочетъ сдѣлать грамотнаго
„Григорія своимъ наслѣдникомъ — передать ему
„лѣтопись съ тѣмъ, чтобы онъ продолжалъ этотъ
„трудъ. Его наставленія, какъ вести лѣтопись,
заканчиваютъ характеристику русской лѣтописи,
„которою начинается эта сцена. Но не о такомъ
„наслѣдствѣ съ этого времени будетъ думать Гри-
„горій: онъ будетъ рваться не описывать дѣла
„царей, а быть самому на ихъ мѣстѣ, не теряться
„въ толпѣ простыхъ свидѣителей события, а быть
„въ немъ участникомъ и главнымъ дѣятелемъ;
„пусть лучше другіе описываютъ его собственныея
„дѣла, чѣмъ ему описывать дѣла другихъ. Вотъ
„какія мысли въ головѣ юноши могли вытекать

- 68 -

„изъ предложеній и совѣтовъ стараго монаха, что-
„бы потомъ вскружить ему голову.

„Пименъ, призываемый раннимъ благовѣстомъ
„на молитву, уходитъ; а Григорія поражаетъ тай-
„ная связь между царемъ Борисомъ и старымъ
„лѣтописцемъ, связь, которой не подозрѣваетъ и
„царь. Въ сознаніи своего могущества, видя, какъ
„все передъ нимъ трепещетъ, онъ думаетъ, что
„слѣды преступленія навсегда изглажены и скрыты,
„и не знаетъ, что изъ этой самой темной кельи
„выйдетъ простая и вѣрная повѣсть о всѣхъ его
„дѣлахъ, какъ доносъ потомству. Такимъ обра-
„зомъ и онъ, какъ всякій другой, не уйдетъ отъ
„мірскаго суда, хотя и думаетъ, что ужъ ушелъ
„отъ него. Но не уйдетъ онъ и отъ Божьяго су-
„да, который долженъ выразиться чрезъ него, Гри-
„горія. Эта мысль здѣсь выразилась только отры-
„вочно, какъ-бы мимоходомъ, не ясно, она лишь
„промелькнула въ головѣ Григорія, какъ слѣдствіе
„предыдущей бесѣды, но впослѣдствіи она выра-
„зилась яснѣе, такъ сказать, сознательнѣе въ рѣ-
„чахъ Григорія:

Тѣнь Грознаго меня усыновила,
Димитриемъ изъ гроба нарекла,
Вокругъ меня народы возмутила
И въ жертву мнѣ Бориса обрекла...

- 69 -

„Изъ всего этого видно, какія соображенія руко-
„водили Пушкина, когда онъ обработывалъ эту
„сцену. Ему нужно было представить, какимъ об-
„разомъ въ головѣ Григорія могла зародиться пер-
„вая мысль назваться царевичемъ Димитріемъ и
„какую нравственную или религіозную опору онъ
„нателъ въ себѣ, чтобы развивать ее и привести
„въ дѣйствіе. Для этого поэту нужно было, не
„выводя Григорія изъ его дѣйствительной мона-
„пеской сферы, свести съ религіознымъ и разсу-
„дительнымъ человѣкомъ, который познакомилъ-бы
„его съ обстоятельствами, касавшимися смерти ца-
„ревича, и въ тоже время показалъ-бы связь ме-
„жду дѣлами людскими и божескою волею“. (О
Преп. Рус. Лит. М. 1874. 157—162 стр.).

Изъ этой художественной сцены мы видимъ,
что убѣжденіе въ виновности Бориса, какъ убій-
цы Димитрія, запало въ умъ не одного Шуйска-
го: и смиренный инокъ, и тотъ называетъ Бориса
цареубійцей и предвидить для Россіи только горе,
горе благодаря тому, что царствуетъ Борисъ. Вѣр
ходѣ всей драмы пятая сцена представляетъ зи-
вязку дѣйствія. Неопредѣленная мысль Григорія
назваться царевичемъ и черезъ это явиться нака-
заніемъ Бориса представляетъ собой ту силу, ко-

— 70 —

торая, укрѣпившись и получивши поддержку въ
народномъ сознаніи, должна столкнуться съ Бо-
рисомъ. Послѣ пятой сцены мы уже должны ожи-
дать взаимно враждебныхъ действій той или дру-
гой стороны: пока еще безсильнаго монаха и силь-
наго монарха.

Какое значеніе этой сцены бытовое? Общечеловѣ-
чечка я ея сторона.

Приводимъ, стъ нѣ которыми сокращеніями, ха-
рактеристику древнихъ лѣтописцевъ изъ статьи
г. Запольскаго.

„Лѣтопись выпла изъ рукъ духовенства: это
обстоятельство, разумѣется, сильнѣе всего должно
опредѣлить ея характеръ. Лѣтописецъ — духовное
лицо, ищетъ въ описываемыхъ имъ событияхъ рели-
гіозно-нравственнаго смысла, предлагаетъ читате-
лямъ свой трудъ какъ религіозно-нравственное поу-
ченіе: отсюда высокое религіозное значеніе этого
труда въ глазахъ лѣтописца и въ глазахъ всѣхъ
современниковъ его. „Повѣсть времянныхъ лѣтъ“
оканчивается слѣдующей книгы си лѣтописецъ, надѣ-
ся отъ Бога милость пріяти“... Слѣдовательно,

— 71 —

написаніе лѣтописи считалось подвигомъ религіоз-
нымъ, угоднымъ Богу“. (Соловьевъ, Исторія Рос-
сіи, т. 3, 138). Точно также смотритъ на свой
трудъ и Пименъ.

„Выспею причиной событий, достопамятныхъ для
потомства, лѣтописецъ признаетъ волю Господню,
праведный судъ Божій: благая мысль и благое чув-
ство возникаютъ по дѣйствію небесной силы—Богъ
влагаетъ ихъ въ умъ и сердце человѣка. Рѣши-
мость русскихъ князей защищать родную землю
лѣтописецъ выражаетъ словами: „вложи Богъ мысль
добру въ русскыѣ князи“. Богъ благословляетъ
оружіе защитниковъ отечества и поражаетъ ужа-
сомъ враговъ: „Богъ вложи ужасть велику въ По-
ловцѣ и страхъ нападе на ня и трепетъ отъ лица
русскыхъ вой“... Несчастія, постигающія людей,
допускаются Богомъ, какъ справедливое наказаніе
за грѣхи и беззаконія: „се бо на ны Богъ попу-
сти поганыхъ—говоритъ лѣтописецъ—не яко ми-
нуя ихъ, но насъ кажа, да быхомъ ся востягну-
ли отъ злыхъ дѣлъ: симъ казнитъ ны нахожде-
ніемъ поганыхъ, се бо есть батогъ его, да нѣколи
смирившеся вспомянемъся отъ злаго пути своего“.
(Сухомлиновъ, О древней рус. лѣтописи, какъ па-
мятникъ литературномъ. стр. 154—155). Таково

— 72 —

же возврѣніе лѣтописца и на всѣ другія бѣдствія—„огонь, воду, рать и иныя различныя казни“.

Въ частности, мысль, что все, происходящее въ жизни людей, совершается по волѣ Богіей, лежитъ также въ основаніи взгляда „древнихъ лѣтописцевъ,“ что всякая власть, а тѣмъ болѣе власть князя, есть орудіе промысла Божія; взглядъ этотъ высказывается „древнимъ лѣтописцемъ“ по поводу события, аналогичнаго съ тѣмъ, которое служитъ и для лѣтописца Пимена поводомъ къ выраженію этого взгляда. Такъ, сказаніе о Святополкѣ окаянномъ „древній лѣтописецъ“ сопровождаетъ слѣдующими разсужденіями о дѣйствіяхъ Святополка: „и нача помыпляти: „яко избью всю братью мою, и пріиму власть русскую едино“. Помысливъ высокоумымъ своимъ, невѣдый, яко Богъ даетъ власть, ему же хощетъ; поставляетъ бо царя и князя Вышній, ему же хощетъ, даетъ. Аще бо кая земля управится предъ Богомъ, поставляетъ ей царя или князя праведна, любящи судъ и правду, и властеля устрояетъ и судью правящаго судъ. Аще бо князи правьдиви бываютъ на земли, то много отдаются согрѣшенія; аще ли зло и лукави бываютъ, то больше зло наводитъ Богъ на землю, понеже то глава есть земли“.

— 73 —

„Особенное сочувствіе „древняго лѣтописца“ вызывают подвиги для блага русской земли, для улучшенія ея состоянія — нравственнаго, умственного, общественнаго. Пзь всѣхъ качествъ и дѣйствій Ярослава его любовь къ просвѣщенію и мѣры къ его поддержанію наполѣе цѣнны мѣ лѣтописцемъ, признающимъ великую пользу отъ ученія книжного. Доводы его проникнуты живымъ чувствомъ, которое выражается и въ превосходномъ сравненіи заслугъ Владиміра и Ярослава, принадлежащемъ къ числу самыхъ счастливыхъ образовъ въ нашей древней лѣтописи. „Яко же бо се нѣкто землю разоретъ — говоритъ лѣтописецъ — другый же насѣетъ, ини же пожинаютъ и ядятъ пищу безскудну, тако и сь: отецъ бо сего Володимеръ взора и умягчи, рекше, крещеніемъ просвѣтивъ, сь же насѣя книжными словесы сердца вѣрныхъ людій, а мы пожинаемъ, ученіе пріемлюще книжное. Велика бо бываетъ польза отъ ученія книжного: книгами бо кажеми и учими есмы пути показанію; мудрость бо обрѣтаемъ отъ словесъ книжныхъ; се бо суть рѣкы, напающе вселенную, се суть всходища мудрости; книгамъ бо есть неисчетная глубина; сими бо въ печали утѣшаеми есмы; си суть узда воздержанію“.

3

— 74 —

Дѣятельность „великихъ царей“, „ихъ труды“, „слава“ и „добро“ составляютъ предметъ особенного сочувствія и для лѣтописца Пимена; взглядъ его на „книжное искусство“, на „грамоту“, какъ на великій даръ Божій, взглядъ, примѣняемый Пименомъ и къ себѣ и къ своему собесѣднику, Григорію, является отголоскомъ мнѣній „древняго лѣтописца“.

Но при всей заботливости „древняго лѣтописца“ о томъ, чтобы „потомки православныхъ“ поминали своихъ царей великихъ за ихъ труды, за славу, за добро“—чувство лѣтописца, какъ бы сильно оно ни было, никогда не переступаетъ мѣры справедливости, не переходитъ въ пристрастіе. Описываетъ ли подвиги своихъ соотечественниковъ, говоритъ ли о чужеземцахъ, Несторъ не увlekается ни слѣпою любовью, ни безпощадною ненавистью. Чувства его не безотчетны; они основываются на вѣрномъ взглядѣ на вещи: похвалы и порицанія находятъ себѣ положительное подтверждение въ самомъ повѣствованіи.

То же безпристрастіе, соединенное съ „умillo-
тельною кротостью“, „младенческимъ и вмѣстѣ муд-
рымъ простодушіемъ“, то же выраженіе сужденій о
лицахъ и дѣйствіяхъ въ связи съ подтверждаю-

— 75 —

щими фактами служатъ характеристикскими при-
знаками и всей бесѣды Пимена съ Григоріемъ.

Въ наставленіяхъ Пимена Григорью о томъ,
какъ послѣдній долженъ продолжать лѣтопись, на
что обращать свое вниманіе, довольно подробно обоз-
начено содержаніе древней лѣтописи. И действи-
тельно: не одни только политическія событія —
„война и міръ, управа государей“ — служатъ со-
держаніемъ лѣтописнаго повѣтствованія, но и дѣ-
ла и событія, имѣющія болѣе или менѣе тѣсное
отношеніе къ утвержденію въ Россіи христіанства:
извѣстія о построеніи и освященіи церквей, осно-
ваніи монастырей, назначеніи тѣхъ или другихъ
лицъ на церковныя должности и т. п., постоянно
встрѣчаются въ видѣ краткихъ замѣтокъ въ лѣто-
писи Нестора. „Угодниковъ святыя чудеса“, свп-
дѣтельствуя о высокой степени христіанскаго со-
вершенства, служатъ для „древняго лѣтописца“
предметомъ болѣе подробнаго повѣтствованія, до-
казательствомъ чего можетъ служить „сказаніе“
Нестора о Печерской обители. Тонъ глубокаго
сердечнаго умиленія проникаетъ весь разсказъ лѣ-
тописца о жизни и подвигахъ братіи святой оби-
тели, ясно свидѣтельствуя о сознаніи имъ высокаго
достоинства этой жизни предъ мірскою жизнью.

3*

— 76 —

Усилія лѣтописца Пимена, направленныя къ тов-
му, чтобы оспорить легкомысленный взглядъ Гри-
горія на монашеское званіе, носять на себѣ слѣ-
ды подобнаго же отношенія къ монашеской жизни
и сознанія преимуществъ ея предъ „суетною, мір-
скою жизнію.“

Проникнутый глубокимъ убѣжденіемъ, что все
совершается въ мірѣ по волѣ Божественнаго Про-
видѣнія. „древній лѣтописецъ“ — не только въ со-
бытіяхъ историческихъ, въ дѣйствіяхъ людей, но
и въ явленіяхъ внѣшней природы не допускаетъ
случайности. По его понятію, различныя явленія
на землѣ и на небѣ происходятъ не сами по се-
бѣ, не липены всякой связи съ судьбою человѣка:
напротивъ, ихъ тайнственный смыслъ можетъ быть
разгаданъ только наблюденіемъ дѣлъ человѣчес-
кихъ. Простымъ и необходимымъ явленіямъ при-
роды онъ придаетъ значеніе высшее. какъ бы ос-
мысляетъ ихъ, что показываетъ самое названіе:
знаменіе — явленіе знаменательное, предвѣщавшее
что-либо добросе или злое: „знаменія бо бываютъ ова
на зло, ова ли на добро“ — говоритъ лѣтописецъ.
Образчикомъ того, какого рода знаменія небесныя
обращали на себя вниманіе лѣтошесца и какого
рода значеніе придавалось этимъ знаменіямъ, мо-

— 77 —

гутъ служить слѣдующія данные: подъ 1064 г. лѣтописецъ разсказываетъ: „въ си же времена бысть знаменіе на западѣ, звѣзда превелика, лучи имущи акы кровавы, восходящи съ вечера по заходѣ солнечнѣмъ, и пребысть 7 дней: се же проявляше не на добро; по семъ бо быша усобицѣ много и нашествіе поганыхъ на русьскую землю, си бо звѣзда бѣ яки кровава, проявляющи кровопролитіе. Предъ симъ же временемъ и солнце премѣнися и не бысть свѣтло, но акы мѣсяцъ бысть; его же невѣгласи глаголютъ снѣдаему сущу. Се же бываютъ сица знаменія не на добро, мы бо по сему разумѣемъ“, — и въ подтвержденіе этого посему лѣтописецъ далѣе приводить аналогичные факты изъ библейской и греческой истории (Сухомлиновъ, ibid. стр. 156—158). При такомъ взглядѣ „древнихъ лѣтописцевъ“ на явленія внѣшней природы становится совершенно понятнымъ и наставленіе Пимена Григорію вносить въ свою лѣтопись сказанія о знаменіяхъ небесныхъ.

### Шестая сцена.
Палаты Патріарха. Вдѣсь изъ бесѣды Нгумена Чудова монастыря и Патріарха мы узнаемъ, что Григорій уже началъ действовать: его заявленіе Буду царемъ въ Мостовѣ, и поѣгъ изъ монастыря уже встревожили серьезно

— 78 —

самого Патріарха. „Поймать, поймать врагоугод-„ника, да сослать въ Соловецкій на вѣчное пока-„яніе. Вѣдь это ересь, отецъ Игуменъ!“ „Ересь,„ святый Владыка, сущая ересь“, отвѣчаетъ Пат-ріарху Игуменъ. Царь, впрочемъ, по соображеніямъ Патріарха, еще остается въ невѣдѣніи.

Седьмая сцена. Царскія палаты. Почти вся сцена состоитъ изъ длиннаго монолога царя Бориса. Два стольника, сообщая, что „любимая бесѣда царя: кудесники, гадатели, колдуньи“, заранѣе настраиваютъ читателя или зрителя на тревожный тонъ и заставляютъ ожидать довольно грустной исповѣди. И эту исповѣдь, дѣйствительно, мы слышимъ. Своей одиночной грустной рѣчью Борисъ обрисовываетъ свое душевное состояніе на шестой годъ царствованія и устраняетъ всѣ неясности и неопредѣленности предыдущихъ (1-й и 4-й) сцень. Борисъ говоритъ наединѣ, говоритъ, слѣдовательно, вполне искренно: не предъ кѣмъ ему хитрить и лицемѣрить, ему приходится сводить счеты съ своею совѣстью, тяжелые счеты, которые застанвляютъ его воскликнуть: „Да, жалокъ тотъ, въ комъ совѣсть нечиста“! Изъ этого монолога мы вполне должны убѣдиться и въ правдѣ и искренности того, что говорилъ и объщалъ Борисъ,

- 79 -

вступая на престолъ, и въ истинности того, что
на престолѣ — цареубійца, что престолъ Борису
достался кровью, преступленіемъ... По общему
своему содержанію монологъ Бориса представляетъ
собой, какъ-бы стихотворный конспектъ нѣкото-
рыхъ мѣстъ ХІ-го тома исторіи Карамзина (См.
примѣч. къ 2-му т. Христ. Галахова) и содержитъ
въ себѣ ключъ къ уясненію идей всей піесы.
Приводимъ—по цитатѣ г. Галахова—мнѣніе объ
этомъ И. Кирѣевскаго:

«Трагедія Пушкина есть трагедія «историческая»: гла-
вный предметъ ея не страсть, не характеръ, не лицо, а
«цѣлое время, вѣкъ. Она представляетъ картину извѣстной
«эпохи. Но эта эпоха развита только въ одномъ отношеніи—
«въ отношеніи къ послѣдствіямъ цареубійства». Содержаніе
«драмы составляетъ очищеніе преступленія, наложеннаго на
«совѣсть Бориса убійствомъ царственнаго отрока. И Борисъ
«и Самозванецъ, и Россія и Польша, и монашеская келья
«и государственный совѣтъ, всѣ лица и всѣ сцены поста-
«влены для выраженія той основной идеи, что злодѣяніе,
«подобное Борисову, сопровождается личными, семей-
«ственными и государственными несчастіями. Тѣнь
«умершвленнаго Димитрія царствуетъ въ трагедіи отъ начала
«до конца, управляетъ ходомъ всѣхъ событий, служитъ
«связью всѣмъ лицамъ и сценамъ, разставляетъ въ одну
«перспективу всѣ отдѣльныя группы и различнымъ краскамъ
«даетъ одинъ общій тонъ, одинъ кровавый оттѣнокъ. Если

— 80 —

«убієніе Димитрія съ его государственными послѣдствіями
«составляетъ главную нить и главный узелъ созданія Пушки-
«кина, то несраведливо искать средоточія этой піесы въ
«Борисѣ, или Самозванцѣ, или въ жизни народа; неспра-
«ведливо также думать, что въ ней нѣтъ единства, потому
«будто, что лицо Бориса заслонено второстепеннымъ лицомъ
«Самозванца. Авторъ имѣлъ цѣлью показать фактическія
«послѣдствія цареубійства, и эта цѣль достигнута вполне.
«Твореніе его, съ этой точки зрѣнія разсматриваемое, уди-
«вительно гармоніе своихъ частей и интересомъ каждой
«части. Кромѣ «фактическихъ» послѣдствій злодѣянія, какъ
«главной идеи драмы, представлено и «психологическое»
«вліяніе его на убійцу, такъ-что если, съ одной стороны,
«монахъ въ темной кельѣ произносить надъ Годуновымъ
«приговоръ судьбы и потомства, то, съ другой стороны,
«самъ Годуновъ выражаетъ въ нѣкоторыхъ мѣстахъ піесы
«угрызенія своей совѣсти. Большая часть трагедій, особенно
«новѣйшихъ, имѣтъ предметомъ дѣло совершающееся или
«долженствующее совершиться. Трагедія Пушкина развиваетъ
«послѣдствія дѣла уже совершеннаго, и преступленіе Бориса
«является не какъ дѣйствіе, но какъ сила, какъ мысль,
«которая обнаруживается мало-по-малу то въ шепотѣ царе-
«дворца, то въ тихихъ воспоминіяхъ отшельника, то въ
«одинокихъ мечтахъ Григорія, то въ силѣ и успѣхахъ Са-
«мозванца, то въ ропотѣ придворномъ, то въ волненіяхъ
«народа, то въ угрызеніяхъ совѣсти Бориса, то наконецъ,
«въ громкомъ ниспроверженіи неправедно царствовавшаго
«дома. Это постоянное возрастаніе коренной мысли въ со-
«бытіяхъ разнородныхъ, но связанныхъ между собою однимъ

— 81 —

«источникомъ, даетъ ей характеръ сильно-трагическій и «такимъ образомъ позволяете ей заступить мъсто го- «сподствующаго лица, или страсти, или поступка».

Такимъ образомъ для Кирѣевскаго главнымъ действующимъ лицомъ въ піеєсѣ является мыль, которая, какъ высшая сила, всѣмъ управляетъ и всему даетъ тонъ. Но и личность самого Бориса полна драматизма, и его душевный міръ, находясь въ борьбѣ самъ съ собою и, какъ увидимъ, постепенно искажаясь и потемняясь, представляетъ намъ **дѣятельность** въ вполнѣ отчетливой формѣ. Въ піеєсѣ какъ-бы два дѣйствія: внѣшнее, такъ сказать, объективное, и внутреннее — субъективное. Внѣшнее — фактическія послѣдствія преступленія, внутреннее, — психологическое по отношенію къ личности Бориса. Сочетаніе ихъ и даетъ нѣчто новое, являющееся какъ-бы синтезомъ взгляда древнихъ на человѣка и взгляда христианскаго. Древняя греческая религія связывала свободу не только людей, но и боговъ силою неизбежнаго, слѣпаго рока, отрицая такимъ образомъ свободную волю человѣка, и умаляла этимъ нравственное достоинство человѣка, освобождая его отъ личной отвѣтственности за свои дѣйствія. Подобное вѣрованіе должно было отразиться и на искусствѣ и особенно на тра-

- 82 -

трагедіи. Но мысль греческая, развиваясь, стремилась освободиться отъ него и выработать болѣе свѣтлый взглядъ на человѣка. Эти стремленія весьма рельефно отразились на трагедіяхъ совершеннѣйшаго греческаго трагика Софокла. Вѣрованье въ Рокъ высказывается и имъ, но только какъ въ вспышнюю силу, тяготѣющую надъ дѣйствіями внѣшними людей, но человѣкъ у него уже борется съ Рокомъ и старается освободить отъ него свою нравственную личность. Наглядный примѣръ этого даютъ намъ трагедіи Царь Эдипъ, и продолженіе ея—Эдипъ Колонскій. Судьба Эдипа таинственна и мрачна съ минуты рожденія и до самой смерти. Страшныя предопредѣленія грозятъ ему. Но Эдипъ пытается бороться съ ними. Онъ бѣжить отъ своего предполагаемаго отца; получивъ приглашеніе на престолъ Кориноскій, онъ не идетъ туда, боясь роковаго столкновенія съ своей матерью. Но сила Рока оказалась выше силы Эдипа. Всѣ преступленія, опредѣленныя ему, онъ совершилъ, но безсознательно, противъ воли, стремясь, напротивъ, остаться съ незапятнанною честью, сохранить, во что-бы-то ни стало, неприкосновеннымъ свое доброе имя. Наконецъ, онъ съ ужасомъ видить себя лицомъ къ лицу съ преступленіемъ. И здѣсь-то

— 83 —

сказывается свободная воля сильного человека, ком-
торая беретъ верхъ надъ Рокомъ. Эдипъ самъ
назначаетъ себѣ наказаніе, вопреки предопредѣ-
ленію, которое требовало только изгнанія или смерти,
но не ослѣпленія убійцы Лая. „Внѣшняя поста-
„новка Эдипа, говорить Кудрявцевъ, не такова,
„чтобы, совершить преступленіе, онъ, волею или
„неволею, но неизбѣжно принужденъ былъ понести
„на себѣ и всю тяжесть наказанія. Важно то, что
„въ немъ самомъ есть голосъ, который, сильнѣе
„всѣхъ внѣшнихъ понужденій, требуетъ отъ него,
„по сознаніи вины, и строжайшаго возмездія за
„нее. Это голосъ, заложенный въ самой природѣ
„человѣка, не подавленный и самою страстію. Въ
„немъ-то заключалось главное побужденіе для Эди-
„па — подвергнуть себя тому ужасному лишенію,
„которое должно было отравить всю остальную
„жизнь его“. Этотъ голосъ слѣдуетъ, конечно,
назвать нравственнымъ чувствомъ, присущимъ че-
ловѣку вездѣ и всегда. Еще болѣе нравственной
свободы, еще болѣе душевнаго величія въ Эдип
Колонскомъ, Царѣ Эдипѣ, добровольно обрекшемъ
себя нищетѣ и скитанію по Греціи и умирающемъ
въ примиреніи съ божествомъ. (См. отрывки изъ
обѣихъ трагедій въ II т. Хрест. Гам.). Обраща-

— 84 —

емся теперь къ Борису Пушкина. Борисъ сво-
бодною волею совершилъ преступленіе и, вопреки
голосу разсудка, мучитъ самъ себя, терзается упре-
ками со стороны нравственного своего чувства,
своей совѣсти. Рока здѣсь еще нѣтъ, есть только
нравственная личность, доступная уavlеченіямъ стра-
сти, но сама и карающая себя за это уavlеченіе.
Но это нравственное чувство присуще не одному
Борису, правителю русскаго народа. Оно присуще
и, можетъ быть, въ гораздо большей степени и
этому народу. Это-то народное чувство и является
роковымъ для Бориса. Оно, дѣйствительно, Рокъ
для него, и неизбѣжно ведетъ его къ катастрофѣ,
высказываясь и въ шепотѣ царедворца, и въ ме-
чтахъ Григорія, и въ рѣчахъ отшельника, и въ
волненіяхъ народныхъ и въ успѣхахъ Самозванца
и въ нисповершеніи неправедно царствовавшаго
дома. Голодъ, пожары не поколебали-бы народной
любви къ Борису, если-бы народъ былъ чуждъ
этого чувства; Лже-Димитрій не имѣлъ-бы успѣха,
если-бы не говорило въ народѣ противъ Бориса
нравственное чувство; семья Бориса не погибла-
бы такъ позорно, если-бы въ народномъ сознаніи
не было мысли о праведномъ возмездіи за пре-
ступное дѣло. Въ піесѣ Пушкина, слѣдовательно,

- 85 -

изображены: 1) послѣдствія столкновенія страсти съ нравственнымъ домомъ (личность Бориса); 2) столкновеніе Бориса, какъ нарушителя нравственного закона съ народомъ, сознающимъ необходимость кары за это нарушеніе. Димитрій Самозванецъ дѣйствуетъ, слѣдоват., какъ представитель народнаго духа. Во всемъ этомъ мы видимъ достоинство піесы Пушкина. Въ ней есть личная свобода, свобода воли человѣческой, въ ней есть столкновеніе, есть въ ней и Рокъ, но не Рокъ древнихъ, безсознательный, слѣпой, а Рокъ христіанскихъ народовъ—нравственный законъ, присущій всѣмъ и каждому, какъ глубокое убѣжденіе въ конечной побѣдѣ правды надъ несправедливостью, добра надъ зломъ; законъ, неизбѣжно карающій преступленія свободной воли человѣка; законъ, быть можетъ, опредѣлившій роковой исходъ и не одного только царствованія Бориса Годунова, а, быть можетъ, незримо направляющій судьбы всей новѣйшей исторіи.

Выясняя идею трагедіи, Кирѣевскій затрогиваетъ вмѣстѣ съ тѣмъ довольно важный теоретическій вопросъ вообще о единстве дѣйствія въ трагедіи. Ложноклассики, ложно толкуя Аристотеля, рѣшали его въ смыслѣ единства. persona піесы, т. е. въ смысл-

— 86 —

лѣ соединенія въ ней приключеній, хотя бы и са-
мыхъ разнообразныхъ, но случившихся съ однимъ
лицомъ. Но Аристотель, геніальный критикъ, не
такъ понималъ это единство. „Прекрасное, гово-
„ритъ онъ, стоитъ въ величинѣ и распорядкѣ ве-
„щей. На этихъ-же признакахъ должна основы-
„ваться и красота трагедіи. Дѣйствіе ея должно
„быть цѣлое, законченное, единое, и имѣть опре-
„дѣленную величину. И она сама да будетъ какъ
„живое существо, единое цѣлое“. Томе относится
и къ другимъ произведеніямъ творчества. (Піит.
гл. XVIII.) „Цѣлое-же, по словамъ Аристотеля,
есть то, что имѣетъ начало, средину и конецъ.
„Начало есть то, что само необходило бываетъ не
„послѣ другого; послѣ него же другое непремѣн-
„но бываетъ или происходить. Конецъ есть про-
„тивоположность началу... За нимъ уже ничего не
„бываетъ другаго. Средина-же есть то, что и са-
„мо послѣ другаго бываетъ, и за нимъ бываетъ
„другое“ (VII). Т. е, во-первыхъ, дѣйствіе поэ-
тическаго произведенія должно развиваться по внут-
ренней необходимости и, не уклоняясь въ сторо-
ны, идти къ развязкѣ, необходимо вытекающей изъ
всего предыдущаго и заканчивающей дѣй-
ствіе; во-вторыхъ, трагischеское дѣйствіе должно

— 87 —

быть едино въ смыслѣ органическомъ, оно долж-
но быть сосредоточено въ самомъ себѣ, около ка-
когонибудь одного внутренняго центра тяготѣнія,
около какойнибудь одной идеи, проникающей все
произведеніе и связывающей отдѣльныя его части
въ одно стройное цѣлое. Извъ этого требованія вы-
текаетъ, какъ слѣдствіе, и требованіе относитель-
но такъ называемыхъ эпизодовъ или вставокъ въ
поэтическихъ произведеніяхъ, не имѣющихъ отно-
шенія къ идеѣ произведенія. Особенно неумѣстны
они въ драмѣ, гдѣ эпизодъ, отвлекая вниманіе отъ
главнаго дѣйствія, нарушаетъ его стройность и
замкнутость. Въ драмѣ, говоритъ Аристотель,
никто не ждетъ и не желаетъ эпизодовъ, конеч-
но потому, что въ драмѣ и основная идея имѣетъ
для своего выраженія только одно средство—дѣй-
ствіе. Прилагая эти положенія къ піесѣ Пушкина,
слѣдуетъ замѣтить, что сцены ея распадаются на
двѣ группы. Одна служитъ необходимо къ выра-
женію идеи піесы, другая, обрисовывающая лич-
ность Марины, составляетъ эпизодъ, замедляющій
развитіе основнаго дѣйствія, а именно три сце-
ны—12, 13 и 14... Пушкинъ самъ сознавалъ не-
достатокъ своей піесы (см. ниже 14-ю сцену). От-
носительно монолога Бориса въ 7-й сценѣ г.

— 88 —

Аверкіевъ замѣчаетъ: „Въ немъ одномъ, и при-
„томъ лишь насколько относятся къ трагической
„судьбѣ героя, сжаты всѣ события Борисова цар-
„ствованія. Тутъ про Пушкина можно сказать
„словами Аристотеля про Гомера: нѣтъ, не взялъ
„онъ всего, что случилось съ Борисомъ, но вок-
„ругъ единаго дѣйствія совокуплѣ всю трагедію.
„Огромное большинство историческихъ драмъ грѣ-
„шить именно тѣмъ, что поэты увлекаются богат-
„ствомъ событий и проистекающимъ отсюда раз-
„нообразіемъ картинъ и возможностію нарисовать
„много именитыхъ лицъ; они драматизуютъ (а не-
„рѣдко просто излагаютъ въ разговорной формѣ),
„лѣтопись, вмѣсто того, чтобы на единомъ дѣй-
„ствіи создавать трагедію“... (*)

Восьмая сцена. Корчма на литовской границѣ.
Эта сцена, по собственному заявленію Пушкина,
не заимствована имъ изъ исторіи; но она доволь-
но сходна по своему сюжету съ однимъ изъводомъ
изъ повѣстіи, еже содѣйся въ царетвюшемъ гра-
дѣ Москвъ и о растригѣ Гришкѣ Отрѣยวѣ и о
пожожденіи его. Вотъ отрывокъ изъ этой повѣс-
ти:... „И внидоша (Гришка, Михаилъ и Варлаамъ)

(*) См. статьи Г. Аверкіева о Драмѣ въ Р. В. 1877, 3 ки.

— 89 —

въ нѣкую весь близь Литовскаго рубежа, и видятъ ту велий пространный путь, и воспріян ихъ въ домъ едина жена, и честно ихъ угостивъ; и егда-же сѣдняще за столомъ и вопросипа жену о пути, гдѣ сей пространный путь и въ кою страну прилежитъ? И глагола жена: путь сей, господине, за рубежъ въ Луеву гору, и нынѣ на томъ пути заставы суть отъ царя, не вѣмъ, кто съ Москвы безъ вѣсти бѣгу ся ятъ, того ради во всей странѣ сей крѣпкія заставы сія. И тогда Гришка Отрепьевъ отъ сраху яко мертвъ, Михаилъ-же рече: Повѣждь намъ, о жено! гдѣ путь къ Чернигову прилежитъ? Мы бо клирики суть, хочемъ помолитися тамъ, жена же имъ скоро путь показала и возвратися въ домъ свой“. Сцена носитъ комическій характеръ и рѣзко отличается имъ отъ грустнаго тона предыдущей сцены. Подобное смѣшненіе въ трагедіи элементовъ: трагическаго и комическаго, явно есть слѣдствіе подражанія тракицкѣ Шекспира и никакимъ образомъ не могло-бы быть одобрено ложноклассической теоріей. Подъ вліяніемъ Шекспира, Пушкинъ веселое, разгульное настроеніе старцевъ противопологаетъ неспокойному, полному заботъ и тревоги состоянію духа Григорія. Подобно могильщикамъ въ „Гамлетѣ“, съ

— 90 —

ихъ юморомъ и остротами, выведеннымъ какъ бы
для оттѣненія мрачнаго душевнаго состоянія „Гам-
лета“, и Пушкинъ, желая указать на нѣкоторую
борьбу, происходившую въ душѣ бѣглеца Григо-
рія до перехода за литовскую границу, выводитъ
„гулякъ-иноковъ“ въ соотвѣтствіе мрачному Гри-
горію, чтобы яснѣе было для зрителя или читате-
ля душевное настроеніе, внутренняя борьба пос-
лѣдняго. Слѣдовательно, не смотря на свой шу-
точный характеръ, сцена въ корчмѣ имѣетъ серьез-
ное значеніе въ общемъ ходѣ дѣйствія и непос-
редственно связана съ шестой сценой. Изъ нея мы
видимъ, что Григорій бѣжитъ въ *Литву*, слѣдо-
вательно, намѣтилъ себѣ путь и цѣль... узнаемъ
вмѣстѣ съ тѣмъ, что вездѣ на рубежѣ „заставы
царскія, да сторожевые приставы“, которые съ
царскимъ указомъ въ рукахъ всѣхъ задержива-
ютъ и осматриваютъ, чтобы открыть и схватить
бѣгло го „злого еретика, Григору *Отрепьева*“.
Между Борисомъ и ђрудіемъ карающей его судь-
бы борьба, слѣдовательно, уже началась; но въ
настоящемъ случаѣ силу и власть одной стороны
побѣждаетъ хитрость и ловкость другой: Григо-
рій скрывается отъ царскихъ приставовъ въ окно.

— 91 —

Въ чемъ состояніе комізма этой сцены?

Довольная сцена. Москва. Домъ Шуйскаго. Эта сцена снова переноситъ насъ въ Москву и обриваетъся с отношениемъ къ Борису бояръ на шестой годъ его царствованія. Эти отношения нисколько не улучшились со времени восшествія Бориса на престолъ (первая сцена); напротивъ, бояре еще болѣе ненавидятъ Бориса, такъ-какъ онъ „править ими, какъ царь Иванъ... бояръ каждый день опала ожидаетъ, тюрьма, Сибирь,... Голодна смерть и петля“. Отчего-же? Оттого, что внутренняя постоянная тревога Бориса сказывается уже во внѣ, дѣлаетъ его подозрительнымъ, наталкиваетъ на жестокости; эта тревога заставляетъ Бориса измѣнить его исконное рѣшеніе: править народъ благостью;... онъ одобряетъ шпіонство и тайные доносы... Чтобы уничтожить подозреваемую нелюбовь къ себе, Борисъ кромѣ того приказалъ всѣмъ читать особенную молитву при заздравной чашѣ. Но этимъ онъ только показалъ народу, что онъ не похожъ на древнихъ государей, и возбуждалъ въ немъ мысль, что здѣсь что-то неладно, что царь чего-то боится... Еще при Федорѣ Юан-

— 92 —

новичѣ Борисъ уничтожилъ такъ называемый Юрьевъ день и этимъ только озабилъ объ заинтересованныя стороны:

„Не властны мы (говорить бояринъ Пушкинъ)

„Въ помѣстіяхъ своихъ, не смѣй собирать лѣнива!

„Радъ не радъ. корми его!...

„Не смѣй переманить работника!

„А легче-ли народу? Спроси его“.

Все въ этой сценѣ говорить намъ, что Москва переживаетъ смутное, неспокойное, тяжелое время, благодаря душевной смутѣ правительа... И вотъ въ враждебную Борису среду проникаетъ странный слухъ: слухъ о Самозванцѣ, принявшемъ имя убитаго Димитрія... Извѣчей боярина Пушкина мы узнаемъ дальнѣйшіе таги извѣстнаго уже намъ Григорія по намѣченному пмѣ пути: онъ былъ въ Литвѣ слугою у Вишневецкаго и на одрѣ болѣзни открылся духовному отцу въ своемъ будто-бы царскомъ происхожденіи... Онъ уменъ, привѣтливъ, ловокъ и пришелся всѣмъ по нраву. Латинскіе попы съ нимъ за одно. Его ласкаетъ король и, по слухамъ, уже общалъ помогу. Умный Шуйскій сразу понялъ важность сообщенной ему вѣсти:

„Вѣсть важная! и если до парода

„Она дойдетъ, то быть грозѣ великой”

— 93 —

Пушкинъ: „Такой грозъ, что врадъ царю Борису
„Сдержать вѣнецъ на умной головѣ...
„Попробуй Самозванецъ посулить старинный Юрьевъ день,
„Такъ и пойдетъ потѣха“.

Но не этимъ страшеньѣ былъ Самозванецъ для Бориса: для него онъ страшеньѣ былъ главнымъ образомъ своимъ именемъ, ужаснымъ для преступной совѣсти убійцы. Относительно главныхъ дѣйствующихъ лицъ этой сцены. Пушкинъ говорилъ следующее: „Гаврило Пушкинъ—мой предокъ. Я изобразилъ его, какъ нашелъ въ исторіи и бумагахъ моей фамиліи. Онъ обладалъ большими способностями, будучи въ одно время и испуснымъ военнымъ и придворнымъ человѣкомъ. Вмѣстѣ съ Плещеевымъ онъ былъ первый, очистившій путь Самозванцу своей неслыханной дерзости. Мы находимъ его потомъ въ Москву, въ числѣ 7 начальниковъ, защищавшихъ ее въ 1612 г.; въ 1616 г., въ думѣ, рядомъ съ Козьмой Мининымъ, потомъ воеводой въ Нижнемъ, потомъ посланникомъ. Онъ былъ всѣмъ. Пуйс-кій представляетъ въ исторіи странное смѣшеніе, дерзости, изворотливости и сплы характера. Слуха Годунова, онъ одинъ изъ первыхъ перехождитъ на сторону Димитрия, первый начинаетъ заго-

— 94 —

„воръ и, замѣтьте, — онъ-же первый и старается
„воспользоваться сумятицей, кричить. обвиняетъ,
„изъ начальника дѣлается сорванцомъ. Онъ уже
„близокъ къ казни, но Димитрій даетъ ему помн-
„лованіе, изгоняетъ его и снова возвращаетъ ко
„двору своему, осыпая честью и щедротами. И
„что-же онъ дѣлаетъ? Тотчасъ-же принимается за
„новый заговоръ, успѣваетъ, захватываетъ прес-
„толь, падаетъ, и въ паденіи своемъ показываетъ
„болѣе достоинства и душевной силы, чѣмъ въ
„продолженіе всей своей жизни“. (Анненк., Мате-
ріалы 127, 128). Вся девятая сцена въ факти-
ческомъ отношеніи почти цѣликомъ займствована
изъ исторіи Карамзина (См. гл. 2, т. 11),

Иdeя сцена. Царскія палаты. Сцена распа-
дается на три части: царь Борисъ въ своей семьѣ,
царь и Семенъ Годуновъ, царь и Пуйскій. Эта
сцена продолжаетъ обрисовывать передъ зрителемъ
личность Бориса Годупова и является необходим-
мымъ добавленіемъ предыдущей сцены. Пушкинъ
ставитъ Бориса въ самыя разнообразныя положе-
нія и, слѣдуя Шекспиру, воспронзводитъ передъ
пами живое лицо съ многоразличіемъ душевныхъ
качествъ, и положительныхъ и отрицательныхъ,
Въ десятой сценѣ Борисъ обрисовывается прежде

— 95 —

всего какъ добрый семьянинъ, нѣжный и любящій
отецъ: онъ сострадаетъ своей дочери „въ невѣс-
тахъ уже печальной вдовицѣ“. ласково и разумно
толкуетъ съ сыномъ объ его учебныхъ занятіяхъ.
Самъ будучи недостаточно образованъ (онъ не-
знакомъ съ географической картой), онъ понима-
етъ пользу образованія и даетъ сыну здравые
совѣты:

„Учись, мой сынъ: и легче и яснѣе.

„Державный трудъ ты будешь постигать.

Но мирную бесѣду прерываетъ пришедшій съ
докладомъ Семенъ Годуновъ, и мы, къ сожалѣнію,
узнаемъ, что мрачная картина московской жизни,
нарисованная бояриномъ Пушкинымъ, не клевета:
Борисъ дѣйствительно пользуется для самосохра-
ненія доносомъ и шпіонствомъ и, по доносу слугъ,
на слѣдующее-же утро знаетъ о вечерѣ у Шуй-
скаго, о его бесѣдѣ съ Пушкинымъ... Является
самъ Шуйскій... въ присутствіи сына царь выс-
лушиваетъ „вѣсть важную“: „царевичъ можетъ
знать, что вѣдаетъ князь Шуйскій“; но когда
Шуйскій, осторожно и издалека заведя рѣчь, назы-
ваетъ имя Самозванца, все самообладаніе Бориса
исчезаетъ: совершенное злодѣяніе возстаетъ передъ
его смущенной совѣстью, онъ теряется при одномъ

— 96 —

имени Димитрія и въ смятеніи тотчасъ-же отсылаетъ сына, стыдясь его и чувствуя, что онъ можетъ передъ сыномъ измѣнить себя и тѣмъ самымъ заронить въ его душу подозрѣніе. Царевичъ удалился, и царь снова овладѣлъ собой, но не на долго..., Онъ приказываетъ Шуйскому „взять мѣры сей-же часъ; чтобы отъ Литвы Россія огралилась заставами“... (*) Но отдавъ рѣшительныя приказанія, Борисъ чувствовалъ, что этого мало для полнаго его успокоенія. Съ неестественной прошніей въ выраженіяхъ, задаетъ онъ Шуйскому цѣлый рядъ вопросовъ, самой ихъ формой требуя успокоительныхъ и сочувственныхъ отвѣтовъ и вмѣстѣ съ тѣмъ не дождаясь этихъ отвѣтовъ... Шуйскій приходитъ въ смущеніе, а царь нарочно продолжаетъ свою рѣчь, невольно выдавая себя невловкими оборотами и не удовлетворяясь даже клятвенными завѣреніями Шуйскаго... Требуя отъ Шуйскаго по совѣсти отвѣта на вопросъ: узналъ-ш онъ убитаго царевича на слѣдствіи и не было- ли подмѣны? Борисъ наконецъ начинаетъ грозить

(*) Надо замѣтить, что указаніе на царскія заставы и царскій указъ въ восьмой сценѣ не совсемъ ясно у Пушкина при сопоставленіи съ полной, очевидно, неприготовленію Бориса къ вѣстіи о Самозванцѣ, если судить по десятой сценѣ.

— 98 —

уже гремитъ... И чувство поздняго раскаянія за-
ставляетъ царя воскликнуть:

„Охъ, тяжела ты шапка Мономаха!”

Десятой сценой личность Бориса Годунова об-
рисовывается почти вполнѣ, и теперь уже намъ
есть возможность рѣшить, удовлетворяетъ или нѣтъ
Борисъ Годуновъ въ трагедіи Пушкина тѣмъ ус-
ловіямъ и требованіямъ, какія теорія драмы вооб-
ще предлагаетъ трагическому герою.

Аристотель опредѣляетъ трагедію, какъ подра-
жаніе дѣйствію, достойному состраданія и страха.
Истинно трагическое зрѣлище должно возбуждать
къ зрителяхъ и страха передъ роковою судьбою,
постигающей героя; и вмѣстѣ съ этимъ въ нихъ
должно пробудиться и состраданіе къ герою, ибо
трагическое состраданіе не есть чувство, незави-
симое отъ страха. Оно не разрывно съ нимъ свя-
зано и опредѣляется имъ. Какъ скоро нѣтъ воз-
можности страха, нѣтъ мѣста и состраданію. Для
насъ страшно все то, говорить Аристотель, что
возбуждаетъ наше состраданіе, если-бы оно слу-
чилось или должно было случиться съ другимъ; а
васлуживающимъ состраданія слѣдуетъ считать все

— 99 —

то, чего-бы мы боялись, если-бы оно угрожало намъ самимъ. (Ритор., II, 5, 8). Но какія-же условія должны быть соблюдены для достиженія небольшей полноты впечатлѣнія? По мысли Аристотеля *страхъ* отъ трагическаго дѣйствія возможенъ для насъ тогда, когда трагическое лицо равно или близко къ намъ по своимъ душевнымъ качествамъ, *состраданіе* тогда, когда страданіе этого лица не заслуженно или превышаетъ проступокъ. Вотъ два условія для трагическаго героя, условія нераздѣльныя и совмѣстныя.. Поэтому, по словамъ Аристотеля, ни вполнѣ добродѣтельный, ни вполнѣ преступный и порочный не годятся въ трагические герои. Когда полный праведникъ переходитъ отъ счастья къ несчастью, то этимъ не возбуждается ни *страха*, (мы вѣдь не полные праведники), ни *состраданія* (по связи его съ страхомъ); подобное зрѣлище для насъ просто возмутительно. Равнымъ образомъ, видя злосчастіе полнаго злодѣя, мы не можемъ чувствовать ни *страха* (мы не полные злодѣи), ни *состраданія* (онъ страдаетъ подѣломъ). Однако здѣсь еще возможно зарождение чувства, подобнаго состраданію, но не равного ему. Аристотель называетъ его *филантропіей* а толкователя его Лессингъ — жалостію по чело-

— 100 —

вычестиву. *) Со всемъ этимъ нельзя не согласиться. Причина возникновения искусства заключается въ томъ, что действительная жизнь не можетъ в full stop. Удовлетворить присущей человѣку потребности правды, добра и красоты, міра идеала. Мы стремимся къ этому міру, испытываемъ его действія, но во очію не видимъ его. Задачи искусства — создать и въ образахъ показать намъ этотъ міръ, міръ высейп гармоніи, чуждой диссонансовъ, міръ совершенствъ. Но воспроизводить не рѣдкіе въ действительной жизни диссонансы, изображать зло, порокъ, не давая чувствовать его ничтожества и призрачности въ общемъ порядке вещей — противно сущности искусства. Ничѣмъ не заслуженное страданіе несправедливо, не разумно. Оно является для насъ случайностью въ высшемъ, разумномъ ходѣ вещей; случайное-же исключаетъ тиничность и тѣмъ болѣе трагичность. Равнымъ образомъ законная кара злодѣя, хотя и удовлетворяетъ чувству справедливости, все-таки не можетъ дать эстетическаго впечатленія, если лицо, на котором проявляетъ свою силу законъ, ничѣмъ не возбуждаетъ нашего сочувствія: действіе остается для насъ вѣшшимъ; мы не сознаемъ связи между

*) См. статьи г. Аверкіева о Драмѣ въ Рус. Вѣстн. СХХІХ.

— 101 —

совершавшимся на сценѣ и тѣмъ, что существуетъ въ насъ самихъ, если мы не видимъ въ душѣ действующаго лица тѣхъ колебаній, того спора слабости съ твердостью, хорошихъ побужденій съ дурными, изъ котораго слагается и жизнь каждогоъ человека. Мы одобляемъ показанный намъ примѣръ правосудія и остаемся холодны. За героя трагедіи мы тогда только можемъ страшиться, когда онъ близокъ намъ въ нравственномъ отношении, когда мы можемъ чувствовать возможность роковой судьбы для себя, чувствуя возможность самимъ впасть въ грѣхъ, влекущій за собой кару. Но въ этомъ страшѣ, слѣдуетъ замѣтить, нѣтъ ничего эгоистическаго, такъ-какъ трагически страшимся мы того для себя, чему въ другомъ сōстрадаемъ; приходимъ въ ужасъ вообще предъ действительностью, которая часто въ тяжести и мученіяхъ своихъ превышаетъ вину страдальца. Мы должны видѣть преступленіе, нарушеніе нравственного закона, влекущее за собою необходимую, по нашему внутреннему убѣжденію, кару; это преступленіе должно быть совершено свободною во лею, изъ за понятныхъ намъ побужденій, но вмѣстѣ съ тѣмъ мы должны видѣть и понимать перво начальную красоту духа героя, его высокія ду-

— 102 —

шевныя качества, только помраченныя темнымь преступнымь движеніемъ, и только при такомъ условіи возможно полное и законченное, вполне эстетическое впечатлѣніе отъ дѣйствія...

Шекширъ глубоко понималъ это: самыя титаническія, ужасныя и мрачныя личности, являющіяся героями его піесъ, въ родѣ Отелло, Макбета, Ричарда III., заставляютъ насъ удивляться ихъ могучимъ силамъ и возбуждаютъ въ насъ грустное раздумье о томъ, какъ хорошо могли-бы эти люди употребить ихъ сильную волю, ихъ гибкій умъ — и на что они ихъ употребили. Но этого мало: мы видимъ внутреннюю борьбу этихъ личностей, ихъ страданія вслѣдствіе ея, страданія ужасныя, мучительныя, еще раньше ихъ рокового конца почти искупающія совершенное преступленіе... Трагедія „Макбетъ“ есть изображеніе въ дѣйствіи постепеннаго паденія доблестной души и притомъ паденія, все болѣе и болѣе заставляющего страдать сознающую это паденіе душу и мучиться даже до отчаянія... Ричардъ III — несомнѣнный злодѣй, человѣкъ извергъ... Но и въ немъ пробуждается сознаніе человѣческаго достоинства подъ гнетомъ страшнаго сновидѣнія, когда онъ исполняется ужасомъ при мысли о своихъ

— 103 —

дѣлахъ; и его душу грызетъ раскаяніе, сопровож-
даемое отчаяніемъ передъ пробудившимся омер-
веніемъ къ самому себѣ, къ своимъ гнустнымъ
стремленіямъ и дѣламъ. Съ другой стороны Ко-
роль Лиръ, конечно, виновенъ въ томъ, что па-
докъ на лесть и не допускаетъ въ другихъ са-
мостоятельнаго къ нему отношенія. Онъ не правъ,
лишая Корделію наслѣдства, изгоняя Кента. Но
кара, постигшая его, безмѣрно превышаетъ его
вину: онъ лишенъ не только того, что самъ оста-
вилъ себѣ изъ прежняго богатства и власти, но
и крова; онъ сознаетъ свою несправедливость къ
Корделіи, и липается ея совсемъ, только что при-
мирившись съ нею и въ ту минуту, когда онъ
поддерживается одной останующейся надеждой —
быть ея утѣшителемъ. Эдшіе Софокла виновенъ
въ страшныхъ преступеніяхъ; но они совершены
безсознательно, безъ злой воли, и Эдшіе заслу-
живаетъ состраданія, страдая отъ сознанія своихъ
грѣховъ. Поэтому состраданіе при трагическомъ
зрѣлищѣ начинается при видѣ мученій героя, ког-
да они начинаютъ превышать вину; когда-же
злосчастье только подготовляется, грозить — тутъ
область страха и ужаса. Но если-бы трагедія воз-
буждала только состраданіе и ужасъ, она была-бы

— 104 —

только исторіей необыкновенныхъ страданій, не
доставляя сердцу человѣка никакого успокоенія и
умиротворенія. Очевидно есть что-то еще въ трагедіи,
которое влечетъ въ театръ сотни, тысячи зрителей,
заставляетъ ихъ проливать слезы умиленія и остав-
ляетъ ихъ лучшими въ нравственномъ отношении.
Аристотель, опредѣляя трагедію, говоритъ, что она,
возбуждая страхъ и состраданіе, очищаетъ ихъ.
Въ этомъ и состоитъ притягательная, великая си-
ла трагедіи. Сострадая чужимъ обществіямъ, мы
очищаемъ свою душу отъ尘истическихъ чувствъ,
забывая о самихъ себѣ, вызывая въ себѣ самыя
благородныя, возвышающія душу волненія. Траги-
ческое зрѣлище, выводя человѣка изъ сферы гру-
быхъ самолюбивыхъ интересовъ, даетъ силу луч-
шимъ инстинктамъ человѣческой природы и этимъ
очищаетъ духъ, дѣлая его лучшимъ, чѣмъ какимъ
онъ былъ до того. Съ другой стороны умиротво-
реніе дается зрителю въ чувствѣ высокаго, кото-
рое необходимо должна возбуждать въ немъ тра-
гическая личность, такъ часто полная той обая-
тельной силы, которая заставляетъ насъ прощать
и преступленіе ея. Какъ созерцаніе величествен-
ныхъ явленій въ природѣ возвышаетъ духъ, какъ-
бы приподнимаетъ его надъ обыкновенными впе-

— 105 —

чатлѣніями, такъ и созерцаніе обаятельныхъ по
своимъ душевнымъ силамъ личностейъ возвышаетъ
душу, хотя бы эта личность и преступала въ томъ
или другомъ отношеніи нравственный законъ. (См.
Психол. г. Владислаева, І, 494).

Что-же касается особенія трагедіей чувствъ
страха и состраданія, то въ этомъ отношеніи
дѣйствіе трагедіи на эти чувства, тоже самое, ка-
кое способно производить на другія чувства (смѣхъ,
радость...) вообще поэтническое художественное про-
изведеніе. Прекрасно говоритъ объ этомъ г. Авер-
кіевъ въ своихъ статьяхъ о Драмѣ и въ пись-
махъ о Пушкинѣ. „Мы всѣ способны къ состра-
данію, говоритъ онъ (Рус. В. 1880, 5 кн. 463),
„но сами нерѣдко страдаемъ или избыткомъ этой
„страсти или ея скудостью; оть того мы способ-
„ны сострадать тому, что не заслуживаетъ тако-
„го высокаго чувства, или наоборотъ, отказываемъ
„въ состраданіи людямъ, чьи злосчастія по истинѣ
„нѣ того достойны. Трагическій поэтъ, возбуждая
„наше состраданіе правильно, въ должной мѣрѣ къ
„предметамъ того заслуживающимъ, тѣмъ самымъ
„очищаетъ въ насъ возбуждаемую страсть, умѣ-
„ряя ея избытокъ, устраняя ея скудость. Въ та-
„комъ мѣрномъ возбужденіи въ насъ страсти,

— 106 —

,,преобразующейся въ насъ, подъ вліяніемъ траги-
,,ческаго искусства, въ добродѣтельный навыкъ,
,,и заключается удовольствіе, доставляемое намъ
,,трагедіей. Комикъ возбуждаетъ въ насъ смѣхъ,
,,и онъ подобно трагику долженъ очищать эффектъ,
,,имъ возбуждаемый. Мы можемъ быть чрезъ чуръ
,,насмѣшливы, считать достойными смѣха вещи,
,,того не заслуживающія или наоборотъ мы мо-
,,жемъ хмуриться и негодовать тамъ, гдѣ слѣдуетъ
,,просто посмѣяться. Комическій поэтъ, мѣрнымъ
,,возбужденіемъ смѣха надъ предметами, по исти-
,,нѣ того достойными, избавляетъ насъ какъ отъ
,,скудности, такъ и отъ излишка смѣха". Тоже
примѣнимо и къ поэту лирическому.

Обращаясь теперь къ личности Бориса Году-
нова, какъ она изображена Пушкинымъ, мы видимъ,
что она удовлетворяетъ указаннымъ тре-
бованіямъ трагическаго дѣйствія. Борись по многимъ своимъ чертамъ представляетъ весьма сим-
патичную личность. Прежде всего онъ выступаетъ,
какъ умный правитель съ самыми благими цѣлями
и стремленіями; объщаясь быть на царствѣ бла-
гимъ и праведнымъ, онъ проситъ содѣйствія бояръ
и не ограничивается одними словами, а дѣйстви-

— 107 —

тельно, во время общественныхъ обѣдствій — голода
пожара онъ всѣми силами помогаетъ своему народу
и старается облегчить его положеніе; онъ, дѣй-
ствительно, вступая на престолъ, хотѣлъ свой
народъ

„Въ довольствіи, во славѣ успокоить,
„Щедротами любовь его снискать (Сцена 7).

Умъ Бориса признается самими врагами его;
онъ понимаетъ нужды государства, пользу науки
и просвѣщенія. Въ домашнемъ кругу онъ является
добрымъ отцемъ и семьяниномъ. Но въ эту доб-
рую и отъ природы простую душу закрадывается
одна тревожная страсть — честолюбіе, удовлетво-
ряющееся только трономъ — и внесла въ нее раз-
доръ и муку... Очевидно, послѣ долгой борьбы
рѣшился Борисъ на ужасное преступленіе, цѣною
котораго и достигъ высшей власти... Но не слад-
дивъ съ преступною страстью, Борисъ по самой
природѣ своей не могъ сладить и съ муками со-
вѣсти. Тринадцать лѣтъ сряду, съ самой минуты
преступленія ему все снится убитое дитя... И вотъ,
терзаясь упреками совѣсти, Борисъ вмѣстѣ съ
тѣмъ долженъ былъ еще стараться и о томъ,
чтобы кровавое дѣло совершилось не тщетно; уда-
ливъ съ своего пути Царевича, Борисъ долженъ

— 108 —

былъ еще стараться о томъ, чтобы не показаться
въ народныхъ глазахъ похитителемъ власти, а
быть имъ избранной добровольно; страстно стре-
мясь къ трону, Борисъ долженъ былъ выжидать
народнаго голоса, просящаго его взять въ свои
руки власть; отсюда его хитрости, лицемерное
желаніе покоя кельи, удаленіе отъ всего мірскаго...
Страсті, слѣдовательно, при самомъ своемъ началѣ
внесла въ цѣльную прежде душу Бориса раз-
двоеніе, постоянное внутреннее противорѣчіе... Но
цѣль достигнута... и что-же? Шестой ужъ годъ
царствуетъ Борисъ, а міра его душѣ нѣтъ... Вну-
тренняя тревога продолжаетъ его мучить и чѣмь
далѣе, тѣмъ болѣе помрачаетъ первоначально свѣт-
лую его природу. Борисъ сознаетъ свою непра-
воту, терзается упреками совѣсти; но, не имѣя
силы сложить съ себя неправедно добытую власть,
онъ боится ее потерять и, — для удержанія ея за
собой и своимъ родомъ, — прибѣгаетъ къ шпіон-
ству, всюду подозреваетъ измѣну, подкупаетъ бо-
ярскихъ слугъ, наконецъ рѣшается на казни и
чѣмъ далѣе, тѣмъ суровѣе и суровѣе распра-
вляется съ боярами (См. 9 сц.)... И тотъ, кто
хотѣлъ быть благимъ и справедливымъ, уподо-
бляется царю Ивану!.. Расположенный сердцемъ

— 109 —

къ народу, онъ перестаетъ довѣрять ему и рѣшаетъ, что слѣдуетъ отложить пустое попеченье щедротами любовь его сникать: „живая власть для черни ненавистна... Безумны мы, когда народный плескъ, иль ярый вошль тревожить сердце наше!“ Будучи уменъ, Борисъ, подъ вліяніемъ душевнаго настроенія, становится суевѣрнымъ и довѣряется колдунамъ и ворожеямъ, желая путемъ темнаго гаданья узнать, долго-ли и безмятежно-ли предстоитъ ему царствовать... Но не смотри на всѣ эти ужасныя внутреннія противорѣчія и тревоги, власть Бориса еще не слабѣетъ, еще большинство страховъ кажется намъ созданіемъ самого Бориса, пока не проносится вѣсть о Самозванцѣ — Лже-Димитріѣ... Та темная молва, которая, при самомъ восшествіи Бориса на престолъ, обвиняла его въ смерти Димитрія и которая чрезъ 6 лѣтъ, ни- сколько не ослабѣвая, слышится въ кельѣ монаха, натолкнула наконецъ предпріимчиваго пылкаго юно- шу на дерзкую мысль воспользоваться самою, такъ сказать, темнотою и давностью события и явиться для Бориса Божьимъ судомъ.

И вотъ между Борисомъ и Самозванцемъ дол- жна теперь произойти борьба, борьба внѣшняя; но, конечно, душевная тревога Бориса не кончается:

4

— 110 —

онъ долженъ бороться внѣпними средствами съ
внѣшнимъ врагомъ, испытывая въ тоже время и
внутреннія мученія, мнительность, недовѣрчивость
къ окружающимъ, страхъ за себя и свое семей-
ство... Но прежде чѣмъ изобразить борьбу между
2-мя сторонами, Пушкинъ, обрисовавъ всесторонне
личность Бориса, по требованіямъ сценическаго
эффекта и наглядности, такимъ-же образомъ въ
цѣломъ рядѣ сценъ обрисовалъ передъ нами и
другую сторону—личность Самозванца... И, благо-
даря изученію П—мъ Шекспира, это—не ложно-
классическій неестественный герой, который, напр.
у Сумарокова (въ его трагедіи Димитрій Самозва-
нецъ) и думаетъ и говоритъ только о злодѣйст-
вахъ и, умирая, восклицаетъ: „ахъ, если-бы со
мной погибла вся вселенна! "... Это — живое лицо
съ многообразіемъ характеристикическихъ свойствъ,
изъ которыхъ многія дѣлаютъ его весьма симпа-
тичнымъ. Слѣдуетъ, впрочемъ, согласиться съ за-
мѣчаніемъ г. Стоюнина, что Самозванецъ, какимъ
онъ явился въ Польшѣ, очень мало имѣетъ обща-
го съ Григоріемъ пятой сцены: одинъ въ друга-
го никакъ не могъ переродиться—это двѣ разныя
личности, выросшія на разныхъ почвахъ, при раз-
ныхъ вліяніяхъ. Надо полагать, что на созданіе

— 111 —

этого двойственнаго лица нмѣли вліяніе кромѣ русскихъ, еще польскіе, или какіе нибудь иностранные источники. (А. С. Пушкинъ, 258).

Сцена одиннадцатая. Краковъ. Домъ Вишневецкаго.

Сцена распадается на три части: Самозванецъ и іезуитъ, Самозванецъ и толпа Русскихъ и Поляковъ, Самозванецъ и Поэтъ. Въ бесѣдѣ Самозванца съ pater'омъ Черниковскимъ мы знакомимся съ однимъ изъ побужденій, вызвавшихъ сочувствіе къ Самозванцу со стороны Польши: католическое духовенство видѣло въ немъ (это известно изъ Исторіи) весьма удобный предлогъ къ тому, чтобы обратить Россію въ католическое Особыхъ препятствій къ этому Самозванецъ не видитъ и важно увѣряетъ патера, что онъ знаетъ духъ русскаго народа, что „ему священъ примѣръ Царя его“ и ручается, что прежде двухъ годовъ весь русскій народъ и „вся Восточна церковь знаютъ власть „намѣстника Петра“ Впрочемъ Самозванецъ очень хорошо понимаетъ свое положение въ Польшѣ (См. сцену у фонтана); а изъ заключительнаго монолога той-же сцены можно заключить, что бесѣда съ патеромъ не отличается особенно искренностію: „Легче мнѣ сражаться съ Го-

4*

— 112 —

дуновымъ, — или хитрить съ придворнымъ іезу-
томъ, чѣмъ съ женщиной”.

Изъ бесѣды Самозванца съ толпой Поляковъ и
Русскихъ мы знакомимся съ составомъ собираю-
щихся противъ Годунова дружинъ: тутъ можно
было встрѣтить и именитыхъ русскихъ вельможъ,
и бездомныхъ шляхтичей, опальныхъ холоповъ,
бѣжавшихъ изъ Москвы и казаковъ, верховыхъ
и низовыхъ... Но эти разнородные элементы тѣс-
но объединялись одной мыслію — помочь сыну Юан-
на взойти на царскій тронъ, на тронъ отцовъ,
неправедно захваченный Годуновымъ... Рѣчь Са-
мозванца къ поэту обнаруживаетъ въ немъ нѣко-
торое образованіе, знакомство съ латинскимъ язы-
комъ и поэзіей.

Интересъ 12, 13 и 14-й сценъ главнымъ об-
разомъ состоитъ въ характеристикѣ Марины, до-
чери Мнишка. По этому поводу Пушкинъ говорить
слѣдующее: „Не безъ удовольствія думалъ я спер-
„ва о трагедіи безъ любви; но кромѣ того, что лю-
„бовь составляла существенную часть романтичес-
„каго и страстнаго характера моего пройдохи, Лже-
„димитрій еще влюбляется у меня въ Марину; я
„принуждень былъ допустить это изъ желанія вы-
„казаты странный характеръ послѣдней. Карам-

— 113 —

„зинъ собственно только дотронулся до нея. Ко-
„нечно, это была изъ хорошенькихъ скенщинъ—
„самая странная. Въ жизнь свою она имѣла од-
„ну страсть—честолюбіе, но въ степени энергіи,
„бѣшенства, какую трудно и представить себѣ“.
Въ общемъ ходѣ дѣйствія 12-я, 13-я и 14-я
сцены составляютъ, какъ уже замѣчено, эпизодъ,
но эпизодъ замѣчательный по своей художествен-
ной законченности и драматичности. Онъ представ-
ляетъ въ маломъ видѣ цѣлую драму съ завязкой
и развязкой, вполнѣ естественными и вытекающи-
ми изъ характеровъ дѣйствующихъ лицъ. Подроб-
ный разборъ его находится въ статьѣ г. Аверкіе-
ва о драмѣ (Р. В. 1877, V, 65—72 стр.).

„Пинтересно сопоставить, говорить г. Незеленовъ,
„образы двухъ дѣвушекъ: царевны Ксеньи, прос-
„тодушно, горько и искренно оплакивающей свое-
„го жениха, которому и мертвому хочетъ остать-
„ся вѣрной, и будущей царицы Марины, гордой
„красавицы, страстной и властолюбивой, но умѣю-
„щей сдержать себя, проницательной, руководя-
„щейся въ жизни однимъ тіцеславіемъ. Образъ
„Царевны, впрочемъ, не смотря на то, что очер-
„ченъ двумя-тремя штрихами, какъ-то ярче и ху-
„дожественнѣе, чѣмъ образъ Марины: поэтъ, ка-

— 114 —

,,жется, увлекся и нѣсколько идеализировалъ умъ
,,гордой полячки, и только заключительныя слова
,,сцены у фонтана, слова Самозванца:

И путаетъ, и вьется, и ползетъ,
Скользитъ изъ рукъ, шипитъ, грозитъ и жалитъ.
Эмиѣ! Эмиѣ!...

,,Только эти слова реализуютъ очеркъ харак-
,тера Марины, очеркъ прекрасный, но нѣсколько
,,отвЛеченный и потому холодный" (Пушкинъ въ
его поэзіи 227). Несомнѣнной идеализаціей от-
личается и характеристика Самозванца, обрисо-
ваннаго, впрочемъ, согласно съ Карамзинымъ, ко-
торый называетъ его мужественнымъ витяземъ.
,,Самозванецъ Пушкина, (тамъ-же 228) — человекъ
,,русскій по происхожденію, но онъ подвергся влія-
,,нію польскаго рыцарства; онъ — личность энер-
,,гическая, живая, впечатлительная, съ большими
,,задатками добра... Любовь Самозванца къ Мари-
,,нѣ — истинно поэтическое чувство; и благород-
,,ствомъ, энергіей, сознаніемъ своего достоинства ды-
,,шатъ слова его Маринѣ, вздумавшей было гор-
,,до отвергнуть не- -княжескую любовь:

Тѣнь Грознаго меня усыновила —
Димитриемъ изъ гроба нарекла и т. д.

,,Въ Самозванцѣ мы видимъ и доброту, и без-

— 115 —

,,печную удаль, и любовь къ родной землѣ... Подъ-
,,ѣзжая къ русской границѣ, онъ, сумрачный и
,,печальный: завидуетъ веселью молодаго Курбскаго:

Какъ счастливъ онъ! Какъ чистая душа.
Въ немъ радостью и славой разыгралась!

Самъ-же онъ не могъ веселиться, потому-что
,,кровь русская, о Курбскій, потечетъ!..

,,„Я васъ веду на братьевъ; я Литву
Позвалъ на Русь; я въ красную Москву
Кажу врагамъ завѣтную дорогу!...

Но сознавая себя орудіемъ Божіей кары, онъ
прибавляетъ:

Но пусть мой грѣхъ падетъ не на меня,
А на тебя Борись—цареубійца.

Впередъ! Впередъ!" (Сцена 15).

Врагамъ Самозванецъ умѣетъ отдавать справед-
ливость: досадуя на нѣмцевъ, отразившихъ его
войско (сцена 20), онъ называетъ ихъ молодцами
и намѣренъ образовать изъ нихъ почетную дру-
жину. Съ историческимъ Самозванцемъ Самозван-
ца Пушкина, впрочемъ, весьма сближаетъ его тел-
комысліе и безопасность, особенно выразившіяся въ
минуты его сердечнаго увія. О безопасности
Самозванца свидѣтельствуетъ также его сторон-
никъ (Пушкинъ), который, видя, какъ онъ спо-

- 116 -

койно уснул послѣ проигранного сраженія, говорить:

Разбитый въ прахъ, спасаясь побѣгомъ,
Безпеченъ онъ, какъ глупое дитя.

Въ 15-й сценѣ на Литовской границѣ (1604 г.
16 октября) мы видимъ уже начало борьбы меж-
ду враждебными сторонами: Впередъ! — и горе Го-
дунову!, восклицаетъ Курбскій за Самозванцемъ,
и полки ихъ вступаютъ въ русскіе предѣлы. Да-
лѣе дѣйствіе переносится въ Москву. (Въ При-
мѣчаніяхъ къ 2-му т. учебной хрестоматіи г. Га-
лаховъ замѣчаетъ, что 15 сцена имѣетъ по тону
нѣкоторое сходство со второю сценой 2-го дѣй-
ствія неоконченной трагедіи Шиллера: „Зміпріі
(Самозванецъ“, и сопоставляетъ ихъ).

Сцена шестнадцатая. Царская дума. Царь, Пат-
ріархъ, бояре. Царь сообщаетъ боярамъ, что дру-
жины Самозванца уже идутъ къ Москвѣ, что бун-
товщикомъ уже осаждень Черниговъ... Но Царь
не смущается этимъ. Онъ хладнокровно прини-
маетъ мѣры противъ врага и, въ сознаніи своихъ
силъ, отказывается принять помощь отъ Свейска-
го государя. Но когда Патріархъ, для полнаго ус-
покоенія умовъ, предлагаетъ перенести въ Кремль

— 117 —

святыя мощи Димитрія и разсказываетъ при этомъ
чудо отъ этихъ мощей, все хладнокровіе и спо-
койствіе Бориса исчезаютъ: мысль, что онъ убій-
ца святого, потрясаетъ его, и крупный потъ кан-
летъ съ его лица. При всеобщемъ смущеніи вы-
ручаетъ царя ловкій Шуйскій, который вступаетъ
въ бесѣду съ Патріархомъ и по своему разъяс-
няетъ ему, что не время умы людей волновать,
творя святыню орудіемъ въ мірскихъ дѣлахъ, и
что есть иныя средства — проще, чтобы уничто-
жить слухъ, разсѣянный разстригой.

Разсказы Патріараха и Пимена (V сц.), какъ эпи-
ческій элементъ, вредятъ ли художественности
драмы?

(Ср. стр. 16).

Сцена семнадцатая. Равнина близъ Новгорода-
Сѣверскаго, (1604 г. 21 Декабря). Битва. Кани-
таны иноземныхъ войскъ Бориса признаютъ от-
вагу и храбрость Самозванца; русскія войска бѣ-
гутъ передъ Самозванцемъ, видя въ немъ русскаго
царевича; битва кончается его побѣдою надъ вой-
сками Бориса. (Факты заимствованы изъ исторіи
Карамзина).

Сцена восемнадцатая. Площадь передъ Соборомъ