Өаддею Венедиктовичу

БУЛГАРИНУ.

Посвятивъ мнѣ Димитрія Самозванца, ты
возложилъ на меня обязанность отвѣчать тебѣ
тѣмѣ же. Я рѣшился за сказку подарить тебя
сказкою, тѣмѣ болѣе, что ты самъ давно уже
совѣтовалъ мнѣ написать что-нибудь въ этомъ
родѣ. На уединенныхъ прогулкахъ по аллелѣмъ
Елагина Острова, выдумалъ я небывалыя похо-
жденія, изложилъ ихъ въ письмахъ, и такимъ
образомъ составились два томика. Прими дру-
жеское мое припошеніе; прочти мои росказни;
только не слишкомъ строго осуждай: и безъ тебя
найдутся охотники бранить!

Составляя планъ моей повѣсти, я вздумалъ коснуться струны, у насъ еще нетронутой — нравовъ и обычаевъ петербургскихъ Нъмцевъ. Не мнѣ судить, успѣлѣ ли я въ этомъ. Другіе, въ- роятно, будутъ счастливѣе; но мнѣ хотѣлось сдѣлать первую попытку. — Впрочемъ могу увѣ- рить и тебя, и другихъ моихъ читателей, что я написалъ сію книжку безъ всякихъ авторскихъ требованій, единственно для того, чтобъ посвя- тить ее тебѣ, а напечаталѣ потому, что ты, какъ мнѣ извѣстно, не любишь читать скоро- писи; къ тому же мнѣ недалеко было ходить въ типографію.

Николай Гречѣ.

10 Ноября 1830

ПОЪЗДКА

ВЪ ГЕРМАНІЮ.

Письма Д. С. Мстиславцева къ А. Н. Левадину, въ Рязани.

ПИСЬМО ПЕРВОЕ.

Въ коляскѣ за Палангеномъ, 31 Июля 1815.

Мнѣ стало легче. Русскій орелъ на пограничныхъ столнахъ теряется вдали. Отечество, родные, друзья, она, отрѣзаны отъ моего сердца; оно раздирается тоскою, но біеніе его теперь не такъ уже сильно, какъ прежде, когда мнѣ можно было, выдумавъ какой-нибудь ничтожный предлогъ, воротиться въ Петербургъ, полетѣть за Неву....

Полно. Займемся тѣмъ, что меня окружаетъ. Коляска катится медленно по сырому песку. Товарищъ мой, твореніе счастливѣйшее въ мірѣ, если родиться

— 6 —

безъ нѣ которыхъ существенныхъ частей безсмерт-
наго человѣка есть счастіе, храпитъ преспокойно, и,
по улыбкѣ на его самодовольныхъ устахъ, я вижу,
что ему снится обѣдъ или бостонъ. Безконечно вѣр-
ный и столько же глупый Аθанасій спидитъ на козлахъ
подлѣ почтилиона, и, сколько я могу заключить по
его движеніямъ, безмысленно глядитъ въ даль —
дитя природы незавидной. — Но я ему обязанъ весе-
люю минутою, которая промелькнула въ душѣ моей,
когда мнѣ было очень грустно. За часть предъ симъ
мы остановились на границѣ. Таможенный досмотръ
скоро кончился. Мы сѣли въ коляску, и поѣхали.
Ивановъ тотчасъ захрапѣлъ, но Аθанасій поворачи-
вался во всѣ стороны, какъ будто ища чего-то гла-
зами. Наконецъ обратился онъ ко мнѣ съ вопросомъ:
«Дмитрий Сергѣевичъ! Да скоро ли мы въѣдемъ въ
Пруссію? Далеко ли она отъ таможни?» — «Мы уже
въ Пруссіи,» отвѣчалъ я. — «Помилуйте, что это за
Пруссія! Здѣсь трава такая же зеленая, какъ въ Рос-
сіи, а въ Пруссіи она должна быть красная!» —
«Что за вздоръ!» сказалъ я: «съ чего ты взялъ эту
глупость?» — «Да съ вашей карты, Андрій Сергѣе-
вичъ, которую вы такъ часто и пристально разсма-
тривали предъ отѣздомъ. Курьеръ департаментскій,
Васильевъ, — онъ человѣкъ грамотный и здилъ при
покойномъ Императорѣ за границу, — растолковалъ
мнѣ, что зеленая земля Россія, а красная Пруссія —
вотъ я и жду: гдѣ же Пруссія? — все зелено, какъ
у насъ!» — Я невольно расхохотался, но долго было

— 7 —

бы толковать простодушному уроженцу торопецкому
что земля, и что карта, и я отвѣчаль: «Это отъ того,
что Пруссія теперь съ нами въ союзѣ.» — «Не что!»
пробормоталъ Аθанасій.

Вотъ заглушилъ еще иѣсколько минутъ грусти,
описывая это глупо-смѣшное суждение. — У меня два
рода утѣшеній: утѣшеніе земное — когда слушаю сво-
ихъ сопутниковъ, когда гляжу, какъ они ѣдятъ,
спятъ; когда Ивановъ по направляетъ владимірскую лен-
точку въ петлицѣ, а Аθанасій снимаетъ съ себя фор-
менную фуражку, и осмотрѣвъ, падѣваетъ ее, какъ
Наполсонъ чужую корону. Мне кажется въ эти ми-
нуты, что я профессоръ зоологіи, и въ какомъ ни-
будь звѣрицѣ наблюдаю свойства, склонности и при-
вычke разнородныхъ обезьяń. Но это утѣшеніе скоро
проходитъ, и я опять погружаюсь въ тоскливую дре-
моту; вижу предъ собою какое-то безпредѣлное,
пустое пространство, въ которомъ калубятся мрач-
ные вихри, въ которомъ иѣтъ выхода, иѣтъ отрады;
сердце мое стѣсняется, и вдругъ въ этомъ мракѣ за-
рѣетъ пскорка, больше, свѣтлѣе, еще больше, еще
свѣтлѣе, и ангельское лице съ милою улыбкою меня
привѣтствуетъ. Я остававливаю на пемъ взоры, и
вотъ оно облекается прозрачнымъ покровомъ, его
придерживаютъ бѣленькія ручки; вотъ и локотки яви-
лись, вотъ и плечи, вотъ бюстъ ея — вотъ и вся она —
вотъ летитъ навстрѣчу — и я умираю въ восторгѣ!

Глупое дѣло — любовь! скажешь ты. Глупоедѣло—
жизнь! отвѣчаю я. Любовь къ существу, для насть

— 8 —

созданному, къ существу, которое должно возвысить,
облагородить, сдѣлать достойнымъ безсмертія бытіе
наше, есть высшее наслажденіе, какого человѣкъ
можетъ искать и желать въ семъ мірѣ. Не всякъ со-
зданъ для этого ошущенія; но кто для него созданъ—
тотъ во сто кратъ счастливѣе, блаженнѣе своихъ
собратій — пѣо и страданія любви несчастной, без-
надежной несказанно благороднѣе страданій, раждае-
мыхъ другими лишеніями. Но послѣдствія любви —
возразишь ты — она проходитъ....

Постой, прекратимъ разговоръ. Почтиліонъ затру-
билъ: мы приближаемся къ Ниммерзату. Ивановъ
зашевелился, и не раскрывая глазъ, разинулъ ротъ,
какъ голодный вороненокъ. Его сердце, желудокъ—
видно забилось вожделѣніемъ. Счастливецъ! хлѣбъ,
колбасы и штофикъ выглядываютъ изъ-за окошка въ
почтовой рестораціи.

ПИСЬМО ВТОРОЕ.

Княгсвэргъ, 2 Августа.

Слава Богу, добрались кое-какъ. Ну ужъ дорога!
Нельзя вообразить себѣ ничего скучнѣе, утомитель-
нѣе, досаднѣе переправы чрезъ песчаную косу, от-
дѣляющуюся Куришъ-гафья отъ Балтійскаго Моря. Въ
Мемелѣ мы дождались коляски нашихъ товарищей, и

- 9 -

поплелись по песку. Соскучась сидѣть въ экипажахъ, мы всѣ вышли и отправились пѣшкомъ. «Вотъ, господа,» сказалъ намъ грамотный почтилионъ, указывая на оставленный домъ на песчаномъ пригоркѣ: «знаменитое мѣсто. Здѣсь господинъ фонъ-Коцебу, принужденный остановиться за усталостью лошадей, написалъ прекрасную пѣсню:

Es kann ja nicht immer so bleiben
Hier unter dem wechselnden Mond *)!»

«Счастливое предзнаменование!» сказалъ Волгинъ: «и дорога наша не всегда будетъ такою скучною. Поищемъ-те, между тѣмъ, янтарю; авось либо найдемъ на память.» Мы рылись, рылись въ пескѣ, и на всей дорогѣ не нашли ничего. Ивановъ выкопалъ какой-то комъ грязи, и утверждалъ, что это янтарь въ корѣ. Репейковъ, по обычаю, разсердился, и чуть было не приколотилъ его. Мы съ Волгинымъ едва ихъ розняли. Съ какими людьми привелъ Богъѣхать! Только одинъ изъ нихъ, Алексѣй Васильевичъ Волгинъ, человѣкъ въ полномъ смыслѣ этого слова: благородный, образованный, правдивый и честный до безконечности, кроткій и терпѣливый. Двадцати пяти лѣтъ отъ роду, онъ не знаетъ любви ни земной, ни небесной, радуется своимъ бытіемъ, но съ какимъ-то

*) Не всегда останется понынѣшнему здѣсь, подъ измѣняющеся луною.

— 10 —

безпокойствомъ. Онъ хорошій музыкантъ, и притомъ необыкновенный счетчикъ; но, подивьись, не любить литературы, утверждая, что все въ книгахъ глупая выдумка, если не злонамѣренная ложь. Все, что онъ можетъ прочесть — это Басни Крылова. По крайней мѣрѣ, говорить онъ, этотъ авторъ въ заглавіи уже признается, что все въ его книгѣ налгано. — Другой товарищъ, Никита Савичъ Репейковъ, есть одно изъ тѣхъ твореній, которыя въ царствѣ растеній замѣ- няются крапивою и репейникомъ. Онъ человѣкъ чест- ный, не глупый, довольно знающій, отличный работ- никъ, но нрава самаго нестерпимаго: упрямъ, вспыль- чивъ, мстителенъ, неумолимъ. Воздержаніе и при- стойность также не принадлежатъ къ числу его добро- дѣ телей. — Третій — Яковъ Терентычъ Ивановъ: это желудокъ, къ которому какъ-то приросли ноги, руки и что-то наружностью похожее на голову. И этотъ послѣдній — есть мой товарищъ въ колясѣ! «Да какъ ты могъ выбрать его?» спросишь ты. Нельзя было сдѣлать наче. Волгинъ былъ бы мѣ болѣе всѣхъ по сердцу; но какъ могли мы пустить Иванова съ Репейковымъ? — вышло бы смертоубійство. Взять къ себѣ Репейкова я не хотѣлъ, потому, что онъ истер- залъ бы меня своими злыми замѣчаніями. Я рѣшился уступить его Волгину, который уживется не только съ злымъ волкомъ, но и съ злою женщиною. У меня остал- ся Ивановъ. Не думай однако, чтобъ жадность была исключительнымъ его качествомъ! Нѣтъ! Онъ притомъ влюбленъ въ себя, и воображаетъ, что всѣ женщины

— 11 —

въ него влюбляются; охотникъ наряжаться, франтить
и толковать о политикѣ, о литературѣ; воображаетъ,
что долженъ играть роль въ свѣтѣ, и увѣряетъ насъ,
что выйдетъ на дуэль при первомъ случаѣ — только
не съ своими. «Дайте добраться до Нѣмцевъ!» гово-
ритъ онъ. Крайне досадно, что наше начальство въ
этомъ случаѣ поступило такъ неразборчиво. Въ на-
шихъ департаментахъ много чиновниковъ образован-
ныхъ, умныхъ и благонравныхъ; ихъ оставили, а
выбирали Иванова! Онъ принадлежить къ числу лю-
дей, которыхъ должно держать въ Россию взаперти,
и отнюдь не показывать въ Европѣ. Хорошъ пред-
ставитель отечества! — Всему виновата рекомендація
одной старой графини, которая, за годъ предъ симъ,
проиграла ему въ бостонъ пятнадцать рублей. Онъ
являлся къ ней за деньгами ежедневно, на перепутьѣ
въ департаментъ, и она, чтобъ освободиться отъ
должника, просила жену нашего директора послать
его въ числѣ чиновниковъ, отправляемыхъ за гра-
ницу, увѣряя честью, что онъ человекъ самый ис-
правный. Ивановъ поѣхалъ охотно, потому что полу-
чаетъ жалованье съ курсомъ. Впрочемъ, какъ въ
природѣ нѣтъ такого животнаго, которое не прино-
сило бы какой-нибудь пользы, такъ и Ивановъ имѣть
свое достоинство: онъ отличный каллиграфъ, и очень
искусно и красиво не пишетъ, а малюетъ буквы.
Особенно великолѣино умѣть онъ размазать слово:
Отчетъ. Къ тому присовокупляется еще необыкно-
венная и пеоцѣненная въ писцѣ добродѣтель: онъ

— 12 —

вовсе не понимаетъ того, что пишетъ. Не разъ слу-
чалось ему переписывать въ департаментѣ, по просьбѣ
товарищей, довольно ясныя эпиграммы на самого себя.
Перепишетъ и носитъ съ самодовольствомъ по всѣмъ
отдѣленіямъ и столамъ, приговаривая: «Каково на-
писано? а? Да! Ивановъ простакъ, человѣкъ лишній
въ министерствѣ.»

Видишь ли, что я поправляюсь! видишь ли, какъ я
благоразуменъ — по вашему! Начинаю писать четвер-
тую страницу, и еще не сбился на свой неподвижный
пунктъ — на неподвижную звѣздочку, которая сіяетъ
мнѣ съ небеснаго свода, п безъ которой все это синее
небо было бы для меня однимъ длиннымъ гробовымъ
покровомъ! Но нѣтъ! посреди дѣла и бездѣлья, когда
я читаю поэта или подорожнюю, когда слышу Моцар-
тову мелодію или сытое храпѣніе моего товарища —
мыслъ о ней безостановочно тянется въ душѣ моей.
Не помню, гдѣ-то, кажется въ Гёте, читалъ я пре-
красное уподобленіе этой непрерывной мысли о ми-
ломъ предметѣ: во всѣхъ снастяхъ, канатахъ, верев-
кахъ, изготовляемыхъ для англійскаго флота, тянется
въ самой ихъ срединѣ тоненькая красная шелковин-
ка, по которой тотчасъ можно узнать вещи, принад-
лежащія казнѣ. Любовь истинная, душевная подобна
этой шелковинкѣ: она тянется, непримѣтная, посреди
тысячи другихъ нитей съ начала до конца жизни лю-
бящаго. Несчастливъ тотъ, кто лишенъ этой шелко-
винки: онъ не принадлежитъ высшему властелину,
а есть собственность какого нибудь торгаша. Что

— 13 —

можетъ быть на землѣ благороднѣе, могу сказать
священнѣе — женщины добродѣтельной, любимой и
любящей? — Прости! Негдѣ писать, а то не кончилъ
бы до завтра.

На другой день

Беру другой листочекъ бумаги. Приключеній было
у насъ много. Мы остановились въ одномъ изъ луч-
шихъ трактировъ, das deutsche Haus. Лишь только
вышли изъ колясокъ, Волгинъ сѣлъ за фортепіано,
которое нашелъ въ нашей комнатѣ, и началъ разы-
грывать свои фантазіи. Репейковъ закурилъ трубку,
побранивая сквозь зубы весь свѣтъ. Ивановъ распо-
ложился предъ зеркаломъ, и началъ бриться, чесать-
ся, охорашпаться, глядясь умильно и самодовольно
въ кривое стекло, въ которомъ его раздутое лице
отражалось еще шире обыкновеннаго. Каждыя пять
минутъ, онъ клалъ бритву, шеточку или полотенце,
и спрашивалъ: скоро ли подадутъ объѣдъ? — Я между
тѣмъ переписывалъ съ карандаша вчерашнее къ тебе
письмо, а потомъ перебиралъ завѣтные лоскутки бу-
маги въ моемъ портфелѣ. Тебѣ опять смѣшно? Мне
отъ роду тридцать лѣтъ, а я мечтаю и дурачусь, какъ
шестнадцатилѣтній юнкеръ. Ахъ! добрые люди! предъ
вами вашъ умъ, ваша расчетливость, ваше благора-
зуміе! Опять своротилъ въ свою колею. Виноватъ,
поправлюсь. И чтобъ совершенно вникнуть въ пред-
метъ настоящихъ мопхъ описаній, и донести тебяѣ все

Соч. ГРУЧА. — Т. II.

2

— 14 —

въ точности, сообщу наружные портреты моихъ со-
путниковъ; нравственные я епискалъ вчера. Слушай
же. Волгинъ прекрасный собою, статный юноша, бѣ-
локурый, миловидный. Голубые глаза его выражаютъ
простоту и доброту душевную, но на правильномъ
лицѣ есть какая-то черта безпокойства: иногда вдоль
по лѣвой щекѣ происходитъ невольное судорожное
движение, которое придаетъ ему видъ страдальческій,
и дѣлаетъ его еще интереснѣе. Онъ сложенія сла-
баго, и, кажется, страждетъ грудью. Женщины не
могутъ смотрѣть на него безъ участія и нѣжности;
онъ съ ними учтивъ, привѣтливъ, услужливъ до край-
ности, но холоденъ: если жъ когда либо влюбится,
то конечно будетъ любить до могилы. Онъ одѣвается
чисто, прилично, со вкусомъ, но безъ франтовства.—
Репейковъ сухощавое, длинное, морщиноватое тво-
реніе. Лобъ у него высокій; глаза черные, впалые,
подъ густыми бровями; когда онъ начинаетъ гово-
рить, кончикъ остраго сухаго носа поворачивается
вправо. Отъ каждой ноздри простираются дугою къ
ушамъ двѣ глубокія морщины. Руки ужасныя — словно
когти Асмодея; пальцы длинные, сучковатые; ногти
огрызены почти до нельзя. Онъ ходить какимъ-то
циникомъ, всегда въ темносѣромъ сюртукѣ, въ чер-
номъ галстухѣ, въ фуражкѣ. Отвратительно видѣть,
какъ онъ глядить на женщинъ. — Ивановъ представ-
лялъ бы презабавную фигуру, если бы не былъ такъ
глупъ и дерзокъ. Росту онъ невысокаго; довольно
толстъ; лице широкое, какъ будто выглядываетъ изъ

— 15 —

выпуклаго зеркала; глаза маленькие, неизвѣстнаго
цвѣта; лобъ узкій; волосы черные, курчавые; щеки
раздутыя; носъ круглый съ широкими ноздрями; ротъ
пребольшой съ толстыми губами, изъ-за которыхъ
по обѣимъ сторонамъ выказываются клыки; выраже-
ніе его лица двоякое: онъ или улыбается глупо, или
жуетъ. Одѣть или величайшимъ неряхою, или при-
торнымъ петиметромъ. Повязка галстуха есть у него
дѣло государственное. Однажды, еще въ Россіи, онъ
разсуждалъ съ станціоннымъ смотрителемъ полтора
часа о сапогахъ. — При самомъ входѣ нашемъ въ
трактиръ, встрѣтила насъ служанка (говорить, та-
ково обыкновеніе въ нѣмецкихъ странахъ). Ивановъ
тотчасъ завелъ съ нею знакомство, и пресмѣшнымъ,
ломанымъ полу-нѣмецкимъ языкомъ сталъ увѣрять
ее, что она красавица, и что онъ влюбленъ въ нее.
Къ счастію, она догадалась спросить: «Wollen die
Herren nicht etwas zu sich nehmen *)?» — «Что это?»
сказалъ Ивановъ: «кого намъ взять?» — «Болвань!»
закричалъ Репейковъ: «это значитъ, не хотимъ ли
мы чего поѣсть!» — «Ахъ, да! виноватъ, сбился!
Zu sich nehmen! Ja, liebe meine! zu sich nehmen!
Geben Sie zu sich!» Служанка отвѣчала, улыбаясь,
что понимаетъ, и подъ этимъ предлогомъ освободи-
лась отъ нашего селадона. — Послѣ довольно хоро-
шаго обѣда, приправленнаго бранью Репейкова на

*) Не угодно ли вамъ, господа, чего нибудь взять, т. е. покушать.

— 16 —

Нѣмецкую кухню, мы заснули богатырскимъ сномъ. Просыпаемся въ шестомъ часу. Ивановъ, выспавшійся дорогою, всталъ ранѣе насъ, пріодѣлся и исчезъ. — Что дѣлать? Куда итти? Хозяинъ трактира объявляетъ намъ, что сегодня играютъ оперу, и что до театра недалеко. Пойдемъ. Мы нашли хорошія мѣста въ оркестрѣ. Началась опера. Репейковъ бранилъ все и всѣхъ, и какъ эта критика издаваема имъ была по-русски и довольно тихо, то мы и не безпокоплись. Волгинъ любовался музыкою, и билъ такъ ногою, а я совершенно потерялся въ заоблачныхъ мечтаніяхъ: нѣкоторыя изъ сихъ арій играла и пѣла та, которой обѣщалъ я тебѣ не называть по имени, чтобъ легче и скорѣе забыть ее. Не называть по имени? Чудный ты человѣкъ! Да на что имя? Имена выдуманы для рядовыхъ рода человѣческаго. Въ шеренгѣ женщинъ, вотъ Дарья, вотъ Авдотья, вотъ Акулина. А для этихъ существъ, которымъ нѣтъ равныхъ, которыхъ мы ни съ кѣмъ не смѣшаемъ — на что имя! Она, elle, sie, she — по-латыни еще лучше — и мѣстопменія нѣтъ для нея. — Вдругъ былъ я разбуженъ изъ этого сладкаго сна общимъ шумомъ и движеніемъ въ залѣ. Всѣ остаютъ, оборачиваются и смотрятъ въ галерею. Оужасъ! нашъ Ивановъ, разлегшись въ райкѣ, на перилахъ, между двумя Нѣмочками въ красныхъ шляпкахъ, хоочетъ во все воронье горло, а на театрѣ сцена самая чувствительная. Нѣмцы плачутъ, Нѣмки всхлишываютъ. Мы остолбенѣли. «Это что за уродъ?» спрашиваютъ позади насъ. — «Это

— 17 —

одинъ изъ русскихъ чиновниковъ» отвѣчаютъ ему:
«которые сегодня пріпѣхали.» — «Da sieht man den
Barbaren *)!» говоритъ тотъ же голосъ: «но видите
ли, полиція уже сбирается его вывести.» — Мы съ
Волгинымъ потупили глаза. Репейковъ кричитъ въ
изступленіи: «Дмитрій Сергѣевичъ! что тутъ дѣлать?
Побить ли Нѣмца, который осмѣлился назвать насъ
варварами, или выручить нашего дурака?» — «Разу-
мѣется, сперва выручить!» отвѣчалъ я, испугавшись
другой сцены. Мы выбрались изъ партера, и нашли
нашего товарища уже внизу, окруженнаго полиціею
и толпою любопытныхъ. Не трудно было убѣдить доб-
рыхъ Нѣмцевъ, что нашъ землякъ парушилъ общую
горесть зрителей единственно отъ незнанія нѣмецкаго
языка. Труднѣе было удержать Репейкова, и вывести
Иванова. «Помилуйте!» кричалъ Ивановъ: «что по-
думаютъ обо мнѣ Мальхенъ и Мпинхенъ? я оставилъ
этихъ бѣдненькихъ дѣвицъ однѣхъ, въ публикѣ; пу-
стите!» — «Домой!» закричалъ стенторскимъ голо-
сомъ Репейковъ, схватилъ его жилистою рукою выше
локтя, и вынесъ на улицу. — Несносное это твореніе
испортило пріятнѣйшій для насъ вечеръ. Дома мы съ
трудомъ уложили его спать.

Вотъ тебя подробная реляція о вчерашнемъ днѣ.
Я всталъ ранѣе прочихъ, чтобъ побесѣдовать съ то-
бою. Товарищи просыпаются. Чрезъ часъ поѣдемъ
далѣе — далѣе — ужасное слово! — Репейковъ вор-

*) Вотъ видѣнъ варваръ.

— 18 —

читъ про себя. Ивановъ жалуется, что его обидѣли. Волгинъ, улыбаясь, повторяетъ на фортецанѣ вчерашнія мелодіи. — Атанасій мой меня восхищаетъ. Вообрази, что онъ, при всей глупости своей, не зная по-нѣмецки ни слова, успѣлъ найти въ домѣ, и познакомиться со всеми. Удивительная смѣтливость русскаго народа!

НИСЬМО ТРЕТЬЕ.

ФРИДЕБЕРГЪ, 6 Августа.

Путешествіе наше идеть скучно, но благополучно. Сторона здѣсь ужасная: песокъ и ели. Какая разница съ Курляндією! Тамъ земля волнистая; лѣса и луга смѣняются; пашни всѣ огорожены, и это придаетъ имъ видъ какого-то особаго благоустройства, показывая, что хозяева некутся о своей собственности. Живописныхъ мѣстъ много. Но при самомъ переѣздѣ чрезъ границу картина перемѣняется. Ниммерзать есть начало безконечнаго песку. Лошади тащатся медленно, коляска едва движется. Ивановъ не просыпается; Атанасій спитъ, сидя на козлахъ; я блаженствую въ одиночествѣ. Волгинъ и Репейковъ опередили насъ и нѣсколькими верстами. — Здѣсь, въ Фридебергѣ, находимся мы въ идиплическомъ мірѣ. Мы остановились обѣдать у семидесятилетнаго почтмейстера, который, за годъ предъ синтъ, праздновалъ

— 19 —

юбилей пятидесятитYTней своей службы. Торжество
это празднуется въ Пруссии прекраснымъ, умилитель-
нымъ образомъ. Поутру, въ день юбилея, старикъ
просыпается при звукахъ городовой музыки, собрав-
шейся у него подъ окнами. Ашь только онъ вста-
нетъ, являются градоначальникъ, всѣ чиновники, па-
сторы, почетнѣйшіе граждане, и поздравляютъ его.
Двѣ падцать дѣ вицъ, въ обѣ ломъ праздничномъ платьѣ,
подносять ему цвѣ ты, и ведутъ, въ сопровождении
всѣ хъ посвѣ тителей, въ церковь, гдѣ пасторъ произ-
носить приличное торжеству того дня слово, изобра-
жаетъ вѣ рную и безпорочную службу старца, и воз-
буждаетъ уваженіе и соревнованіе къ нему въ слуша-
теляхъ. Возвратясь изъ церкви, всѣ садятся за обѣ-
денийный столъ, украшенный цвѣтами. Въ концѣ обѣ да,
обыкновенно является курьеръ отъ министра, подъ
начальствомъ которого служить старикъ, и приво-
зить ордень, при рескрипѣ Короля. Насторъ, выра-
зивъ чувствованія благоговѣнія и ироніательности къ
правосудію монарха, надѣ ваетъ ордень на почтен-
наго чиновника, и при звукахъ трудныхъ возгла-
шаетъ здоровье и государя и вѣ рноподданнаго. Весе-
лые танцы и музыка оканчиваютъ торжество радост-
наго дня. Волненіе чувствъ въ старцѣ иногда бываетъ
такъ велико, что чрезъ нѣ сколько дней причиняетъ
ему смерть. Ты скажешь: такое торжество можетъ
быть прилично только при юбилѣ истинно достойнаго
и честнаго чиновника; если жъ безпорочность служ-
бы его видна только въ предпослѣ дней графѣ форму-

— 20 —

ляра, то все такое празднество похоже болѣе на сатиру, нежели на справедливое возмездіе. Ты правъ. Къ счастію, эта крайность можетъ случиться здѣсь весьма рѣдко. Трудолюбіе, исправность, честность и безкорыстіе здѣсь, въ Пруссіи и Германіи, не такъ рѣдки, какъ въ другихъ странахъ. Какъ въ иныхъ краяхъ указываютъ пальцемъ на честнаго чиновника, видя въ немъ нѣчто рѣдкое и едва позволительное (ибо онъ портить ремесло свопхъ товарищей и преемниковъ), такъ здѣсь рѣдки взяточники и притѣсни- тели. Съ человѣкомъ, который поступилъ бы проти- возаконно, который позволилъ бы подкупить себя, оправдаль злодѣя, притѣснилъ невиннаго — никто не станетъ обходиться, и онъ принужденъ будетъ не только выйти въ отставку, но и переселится въ дру- гой городъ. И такъ, кто здѣсь прослужилъ пятьде- сать лѣтъ, тотъ конечно достоинъ уваженія согра- жданъ и признательности правительства.

Старецъ показалъ намъ рескриптъ Короля, храня- щійся у него въ Библіи, и серебряный кубокъ, под- весенный ему согражданами. Почтенный видъ его подѣйствовалъ п на дикихъ людей. Репейковъ не бранится, и даже глядитъ на старика съ какою-то миною, похожею на улыбку. Ивановъ повторяетъ кстати и некстати: «ja, mein Herr! wahrhaftig!» — Волгинъ, въ котораго старикъ влюбился, увѣряя, что сынъ его, Фрицъ, ein Freiwilliger, похожъ на него, сълъ послѣ объѣда за фортепіано (необходи- мая мебель у всякаго Нѣмца!) и заигралъ народную

— 21 —

пѣсню: Helft, Leutchen, mir vom Wagen.—Я воображаю, что все видимое мною есть картина фламандской школы. Комната чистая, усыпанная пескомъ, съ орѣховою панелью; въ углу большая печь, темновишневая, изразцовая, на круглыхъ каменныхъ ножкахъ.

Далѣе — канапе простаго дерева, обитое черною колею, съ закругленными ручками, съ круглыми подушками. Передъ нимъ столикъ, накрытый бѣлою салфеткою; на столикѣ закрытая Библія. Стулья съ кожаными подушками и высокими сквозными задками.

Въ углу стѣные часы, съ надписью: Johann Schmidt fec. Berolin. 1744. — На стѣнѣ большое зеркало въ рѣзной дубовой рамкѣ; подъ нимъ картинка, представляющая свиданіе Александра I съ Королемъ и Королевою надъ гробницею Фридриха II. Еще ниже изображеніе Королевы (имени ея начертать не смѣю) на смертномъ одрѣ. Подлѣ зеркала шкапъ стекляный, съ посудою. И все это уютно, просто, чисто. Старикъ спидить подлѣ фортепіана, и, уставшь веселые глаза на Волгина, бьетъ тактъ пальцами по крышкѣ. За нимъ стоить, склонясь на спинку стула, бѣрная его Бавкида, въ темной кофточкѣ и юшкѣ, въ бѣломъ передникѣ и нарядномъ чепчикѣ съ диловою лентою.

Лѣвою рукою держить она за руку трехлѣтняго внука, который прислонился къ колѣнямъ дѣда. — По сю сторону фортепіана, сидятъ мои прозаические спутники.

Ихъ оставляю для четвертой стѣны комнаты, которая, на картинахъ, обыкновенно дописывается воображениемъ.

— 22 —

Ты опять станешь упрекать меня въ пристрастіи
къ Нѣмцамъ. Брани, но выслушай. Моя добрая мать,
первый мой другъ и благодѣтельница въ мірѣ, была
Нѣмка, и она — она.... — Полно! полно!

Мы провели нѣсколько часовъ у добрайо почтмей-
стера, и теперь собираемся ёхать. Я начинаю привы-
кать къ Иванову. Только, я думаю, къ злой женѣ
привыкнуть нельзя, ибо тамъ нѣтъ надежды на осво-
божденіе, а товарищъ этотъ мнѣ товарищемъ только
до главной квартиры. Прости, до Берлина!

ПИСЬМО ЧЕТВЕРТОЕ.

БЕРЛИНЪ, 9 Августа.

Мы пріѣхали сюда вчера къ обѣду, и остановились
въ Hôtel de St. Pétersbourg, Подъ Липами. Волгинъ
не очень здоровъ, и мы рѣшились провести здѣсь дня
три, чтобъ онъ имѣлъ время посовѣтоваться съ вра-
чемъ. Кроткая его душа разогрѣла и Репейкова
сквозь тигровую оболочку. Онъ заботится о здоровьѣ
Волгина: это пзумительно; — вижу, и не вѣрю.

Я сдѣлался спокойнѣе. Всякая надежда на скорое
возвращеніе въ Петербургъ, всякая къ тому возможн-
ность исчезла. Если бъ я теперь и заболѣлъ, то меня
отправили бы въ здѣшнюю Charité. Повторяю тебѣ,
что я спокоенъ. Теперь позволь мнѣ, въ утѣшеніе

— 23 —

мое, описать тебя всѣ обстоятельства моей несчастной страсти. Увѣряю тебя, что этот разсказъ не растравитъ ранъ моихъ; напротивъ, прольетъ въ нихъ цѣлительный бзльсамъ сладкаго воспоминанія. Еще разъ, мылыя тѣни, воскресните въ душѣ моей!

— Нѣтъ! не могу еще приступить къ самому разсказу. Не знаю съ чего начать. Но я долженъ бесѣдовать съ тобою, долженъ бесѣдовать именно о себѣ: въ нынѣшнемъ моемъ состояніи это одна мнѣ отрада. Хоть не читай писемъ моихъ, только позволь писать. Разскажу тебя всю жизнь мою; все, что со мною случалось хорошаго и худаго, обыкновеннаго и необыкновеннаго, и такъ, мало по малу, дойду до той эпохи, которую теперь изобразить я еще не въ состояніи.

Тебѣ отчасти извѣстно мое воспитаніе, участь моего дѣтства и отрочества. Отецъ мой, человѣкъ честный и просвѣщенный, истинный сынъ отечества и вѣрно-поданный добрыхъ Государей, былъ моимъ наставникомъ. Живя въ провинціи, имѣя мѣсто незавидное и нетяжелое, онъ могъ удѣлять большую часть свободнаго времени на образованіе меня науками; обходился со мною справедливо и строго. Онъ полагалъ, что правосудіе есть основаніе и начало всѣхъ благъ въ мірѣ; что милость и снисхожденіе годны и пріятны только порочнымъ и лѣнвцамъ. Правило истинное, но не исключительное. Правосудіе, и въ свѣтѣ, и въ жизни, необходимо, но оно одно управлять не можетъ. Одинъ Богъ справедливъ, но и Онъ милосердъ. Какъ

— 24 —

же мы, люди смертные, слабые, слабые, дерзнемъ сказать, что мы сираведливы? Мы можемъ только хотѣть быть справедливыми, и это хотѣніе смягчать любовью, кротостью, снисхожденіемъ. Не знаю чтó произвела бы во мнѣ строгость отца, если бъ она не была умѣряема нѣжностью моей матери, существа необыкновеннаго, возвышеннаго, неземнаго. Она была уроженка дрезденская, въ молодости завезена въ Россию родителями, и осиротѣла. Получивъ отличное образованіе, она вскорѣ нашла мѣсто — воспитательницы дѣтей у нашего губернатора. Тамъ отецъ мой увидѣлъ ее, успѣлъ внушить ей уваженіе къ себѣ, самъ полюбилъ ее, и предложилъ ей руку. Супружество ихъ было счастливо: строгость мужа смягчалась кротостью жены.

Первые годы моей жизни протекли въ Кіевѣ. О нихъ осталось у меня темное воспоминаніе. Помню нашъ домъ, деревянный, зеленый, съ садомъ; помню дѣтскую, въ которой болѣе всего занимала меня балка, подпирающая потолокъ; помню комнату, въ которой сиживала матушка, у окна, на приступѣ, въ креслахъ; подъ ногами у ней была скамеечка съ вышитымъ по канвѣ зеленымъ попугаемъ; передъ нею стоялъ рабочій столикъ, съ выдвижнымъ ящичкомъ; на столикѣ ларчикъ, выложенный разноцвѣтнымъ деревомъ. Матушка ходила обыкновенно въ цвѣтномъ платьѣ, въ бѣломъ чепчикѣ съ голубою лентою, въ башмакахъ на высокихъ каблукахъ. — Помню берега Днѣпра, Андреевскій Соборъ, Лавру, Пещеры;

— 25 —

помню домъ губернаторскій на террасѣ. Въ немъ, по
какому-то торжественному случаю, однажды лѣтомъ
давали балъ, съ иллюминаціею. Я стоялъ на улицѣ,
смотрѣлъ въ раскрытыя окна, и рвалъ рученку свою
изъ руки няниной, чтобъ найти лучшее мѣсто, откуда
бы могъ увидѣть свою маменьку, разрядившуюся
дома, чтобъѣхать на балъ. Но все это посится въ
душѣ моей, подернутое едва проницаемымъ тума-
номъ. — Помню изъ того времени лучше всего путе-
шествіе наше въ Петербургъ, и поѣздку въ Царское
Село. Мнѣ было тогда лѣтъ семь отъ роду. Батюшка
остановился въ Царскомъ Селѣ, у одного знакомца,
служившаго при тамошней бумажней фабрикѣ, и мы
прожили тамъ съ недѣлю. Самое завидное воспомина-
ніе оставила въ душѣ моей картина тогдашняго цар-
скаго двора. Мы гуляли однажды, послѣ обѣда, въ
саду. Вдругъ слышимъ: «Государыня! Государыня!»
и всѣ бросаемся ко дворцу. И теперь вижу широкую
аллею, со сквозными желѣзными скамьями, по сторо-
намъ. Идетъ Екатерина, въ сопровожденіи всего
двора своего, многочисленнаго и блистательнаго, и
съ божественною улыбкою кланяется тихо на обѣ
стороны. Ее велъ подъ руку какой-то генералъ. По
правую руку шли Великіе Князья Александръ и Кон-
стантинъ; за ними прочіе. Музыка играла польской,
очень извѣстный. Мелодія его осталась на днь моего
воображенія. Въ Фридебергъ Волгинъ невзначай за-
игралъ этотъ польской, и въ душѣ моей со всею
яркостью возобновилась картина, видѣнная мною за

Соч. ГРЯЧА. — Т. ІІ.

3

— 26 —

двадцать слишком лѣтъ. Странное дѣло! Воспомни-
нія прошедшаго времени спятъ иногда по пѣскольку
лѣтъ въ душѣ нашей; —чуть затронь струну, которая
ихъ касается, и они возникаютъ съ прежнею живо-
стію, украшенныя еще блескомъ воображенія, лишен-
ныя вседневной примѣси, которая, какъ плѣсень,
покрываетъ для насъ предметы настоящаго времени.

Я люблю носиться памятью во дняхъ давно минув-
шихъ, люб.ю воскрешать въ своемъ воображеніи
людей, давно почившихъ сномъ непробуднымъ, люблю
пшаться сими сладостно-горькими мечтами. А если
еще къ тому присоединится какое либо дѣйствитель-
ное обстоятельство, существовавшее и во времена
воображаемыя! Такое наслажденіе пѣлль я при воз-
вращеніи моемъ въ Петербургъ, въ 1811 году. Лапшь
только успѣлъ я удосужиться, полетѣлъ въ Царское
Село. Безъ труда нашелъ я аллею, похожую на ту,
въ которой видѣлъ Екатерину; тѣ же деревья, тѣ же
зеленыя желѣзныя скамьи съ сквозными спинками.

Я пошелъ вдоль по этой аллеѣ, и очутился предъ
волшебнымъ домомъ, въ которомъ изъ подъ полу
является столъ, уставленный блюдами; стонѣть только
написать на аспидной дощечкѣ чего желаешь, и дер-
нуть за спурокъ колокольчика. Тарелка на аспидной
дощечкѣ печезаетъ, и чрезъ двѣ минуты вновь являет-
ся предъ тобою съ требуемымъ. Этотъ домъ въ дѣт-
ствѣ моемъ игралъ важную роль въ мечтательныхъ
волшебныхъ сказкахъ, которые я сочнялъ въ вооб-
раженіи, а теперь я увидѣлъ, что онъ существуетъ

— 27 —

въ самомъ дѣлѣ, и что мнимая мечта была действительностью, превратившаяся въ вымыселъ. И наоборотъ — сколько мечтаній, сколько невольныхъ вымысловъ воображенія вкрадывается въ действительныя наши воспоминанія! Такъ не знаю, точно ли я слышалъ польской при шествіи Императрицы, или онъ потомъ сдѣлался въ воображеніи моемъ акомпанементомъ этой картины.

Обрадованный этою находкою, я пошелъ далѣе, и вскорѣ очутился внѣ сада. Вправо тяется на Ижору большая московская дорога, спускаясь съ возвышенія, на которомъ построено Царское Село. Картина прекрасная! Вдали скрывается въ пыли фельдъегерская тройка; за нею тяется обозъ; ближе ко мнѣ идутъ по дорогѣ два солдата въ походной аммуніции; крестьянинъ ѣдетъ на воззу; бредуть бабы съ кузовками. Я подумалъ: жаль, что со мною нѣтъ камеръ-обскуры; вдругъ взглянулъ влѣво, и міръ старинный, давно исчезнувшій, возникъ не въ воображеніи моемъ, а въ существенности. Вотъ два четвероугольные пруда, раздѣленные перемычкою, съ поднятымъ шлюзомъ; вотъ бумажная фабрика, а вотъ и домъ двухъ-этажный каменный, въ которомъ мы жили. Не могу сказать тебе что я почувствовалъ въ ту минуту! Воспоминанія громадою затолпились въ умѣ моемъ. Долго стоялъ я на одномъ мѣстѣ, и не могъ понять самого себя. Мало по малу улеглось волненіе думъ. Я тихо подошелъ къ дому. Смотрю въ окна нижняго яруса, гдѣ мы останавливались. На нихъ стоять цвѣты; подлѣ

— 28 —

лежать книги. Это мѣѣ было пріятно. Здѣсь и те-
перь живутъ люди! подумалъ я. Я вошелъ въ ворота,
новоротилъ влѣво къ подъѣзду: тѣ же плиты; впажу
на одной слѣды того, что я точилъ на ней — дѣтскую
лопатку. Вхожу въ сѣни; берусь за знакомую ручку
замка; поворачиваю съ пріятнымъ чувствомъ: теперь
это не такъ трудно, какъ тогда. Дверь открывается
съ знакомымъ скрипомъ. Я захлонываю ее, чтобъ
повторить снова. Дверь отворяютъ изнутри; выходитъ
миловидная дѣвица, хорошо одѣтая, и спрашиваетъ
учтиво: «Кого вамъ, сударь, надобно?» — «Никого,
сударыня,» отвѣчалъ я смѣшавшись, и взялся опять
за ручку. Въ глазахъ у меня было конечно нѣчто
страшное, потому что дѣвица вдругъ сказала мнѣ,
испугавшись: «Никого дома нѣтъ, сударь! Не извольте
входить.» Тутъ догадался я, какъ странно должно
быть мое посѣщеніе, и собравшись съ мыслями, отвѣ-
чалъ: «Извините, сударыня, мою неучтвость! Мнѣ
хотѣлось войти въ комнаты, въ которыхъ я былъ
счастливъ за двадцать лѣтъ предъ симъ; гдѣ моя но-
койная мать...» Голосъ мой прервался. — «Войдите,
войдите, пожалуйте!» сказала она съ милою улыбкою:
«Вы никого не обезпокоите.» Я воспользовался ея
приглашеніемъ: вошелъ, и сталъ съ уныніемъ припо-
минать себѣ прежнія комнаты, гдѣ я игралъ во мла-
денчествѣ. Все измѣнилось: и вмѣсто печи съ разма-
леванными спнею краскою изразцами, вижу печь бѣ-
лую, ничего незначащую. Но въ этомъ мѣстѣ стоялъ
диванъ, крытый пестрымъ спіцемъ; передъ нимъ

— 29 —

круглый опускной столикъ на одной ножкѣ, и тутъ сиживала матушка съ хозяйкою. — Дѣвица начала говорить: «Двадцать лѣтъ — это очень давно. Много нѣтъ уже на свѣтѣ.» — «Точно такъ,» отвѣчалъ я: «но доколѣ сердце бьется въ груди человѣка, онъ долженъ чтить память временъ минувшихъ.» Не знаю, поняла ли она меня. Я сказалъ ей еще нѣskолько словъ въ извиненіе моего неожиданнаго посѣщения, и вышелъ, блаженствуя воспоминаніемъ минувшаго, проливая слезы о томъ, что было, и чего уже нѣтъ. —

Сегодня не могу продолжать. Но ты видишь, милый другъ, что мнѣ пора позволить говорить о быломѣ! Видишь, какъ я умѣю не говорить объ ней! И пока дойду до ея эпохи, много испишу бумаги. — Шумъ товарищей не позволяетъ мнѣ продолжать. — До слѣдующей почты!

ПИСЬМО ПЯТОЕ.

БЕРЛЦТ, 14 Августа.

Общество наше здѣсь значительно пріумножилось. Лишь только сдѣлалось извѣстнымъ, что пріѣхали русскіе чиновники, множество земляковъ стали къ намъ являться. Здѣсь много нашихъ офицеровъ, на проѣздѣ въ армію и изъ арміи. Есть и пѣсколько

— 30 —

знатныхъ семействъ, которые, не оглядываясь, оѣжа-
ли сюда изъ Парижа, при появлении тамъ Бонапарта.
Я познакомился тамъ съ Графомъ Д., умнымъ, обра-
зованныымъ человѣкомъ, и его фамиліею. Ты уди-
вляешься, не вѣришь этому, зная отвращеніе мое къ
посѣщенію домовъ, при входѣ которыхъ стоптъ швей-
царъ съ вызолоченною дубинкою. Здѣсь вовсе не то.
Наші знатные господа удивительно какъ начинаютъ
любить Россію, лишь только выѣдутъ за границу.
Всякаго Русскаго принимаютъ на чужбинѣ, какъ дру-
га, какъ роднаго. И мы здѣсь водимся по-братски съ
велиможами, которые въ Петербургѣ не удостоять
нась и взгляда. Но не совѣтую нашему брату, полу-
плебею, слишкомъ полагаться на эту ласку. Лишь
только упадетъ шлагбаумъ полангенскій за коляскою,
привѣтливое лице земляка нашего опять сдѣлается
сіятельнымъ, и мы вновь превратимся въ несчастныхъ
илотовъ департаментскихъ. Фраза, которою они при-
крываютъ перемену обращенія своего съ землякомъ,
въ чужихъ краяхъ, есть слѣдующая: *Il gagne à être
connu *). Фраза, означающая наденіе нашего курса,
мнѣ еще непзвѣстна, но я не премпину сообщить ее
тебѣ, лишь только узнаю.

Волгинъ все еще нездоровъ. Боимся тѣхать. Репей-
ковъ пропадаетъ по цѣлымъ днямъ. Ивановъ досмерти
надоѣдаетъ своими требованиями: непремѣнно хочетъ

*) Чѣмъ короче его узнаешь, тѣмъ болѣе онъ выигры-
ваетъ.

— 31 —

познакомиться со всему знатью, и чёмъ нибудь отличаться въ Берлинѣ. Когда его итъ дома, и послышалась на улицѣ шумъ, я трепещу всѣмъ тѣломъ. Надъюсь на офицеровъ нашихъ, которые взялись быть его менторами, и обѣщали намъ, что не дадутъ ему дурачиться. Только бъ онъ имъ не надоѣлъ: дуракъ забавенъ день, другой, а потомъ непремѣнно наскучить. Впрочемъ замѣть, какъ эти люди ни глупы, а на злость, на мщеніе у нихъ довольно ума, и даже замысловатости. Вообрази, какъ Ивановъ вздумалъ заплатить графинѣ, которая выпроводила его изъ Петербурга: онъ написалъ къ ней отсюда глупѣйшее благодарственное письмо на пребольшомъ листѣ толстой бумаги, и отправилъ по почтѣ. Бѣдная старуха должна будетъ заплатить вѣсовыхъ денегъ вдвое противъ того, что причиталось Иванову!

Я живу здѣсь довольно тихо. Мало выхожу со двора, чтобъ не оставлять бѣднаго Волгина. Онъ утѣшаетъ меня за фортепіаномъ. Тысячу разъ въ жизни сожалѣлъ я, что не учился музыкѣ! Міръ гармоніи есть задатокъ наслажденій лучшаго свѣта. Когда я въ сумерки спжу у окна, и, ничего не видя, смотрю на улицу, гдѣ мелькаютъ незнакомыя мнѣ лица, а Волгинъ между тѣмъ играетъ свои фантазіи, перемѣшанныя съ русскими пѣснями, я забываю этотъ свѣтъ и всѣ его страданія; какое-то томное чувство высшаго бытія разливается въ душѣ моей, и въ необозримомъ туманѣ херувимская головка улыбается мнѣ сквозь слезы. — Другое паслажденіе (и это бываетъ

— 32 —

поутру, когда еще всѣ спятъ) есть бесѣда съ то-
бою.

Стану продолжать начатый разсказъ — доколѣ не
прервутъ его, воспрянувъ отъ сна, дражайшіе мои
соотчичи.

Вскорѣ послѣ поѣздки нашей въ Петербургъ, пере-
селились мы въ Саратовъ, гдѣ отецъ мой получилъ
хорошее мѣсто. И тамъ началъ я совершенно пони-
мать и себя, и тѣхъ, съ которыми жилъ.

Первоначальное воспитаніе получилъ я въ домѣ
родительскомъ. Доброй матери обязанъ я познаніемъ
нѣмецкаго и французскаго языковъ, а этому познанню
всѣми успѣхами моими въ жизни и службѣ. Отецъ
мой, воспитанный въ училищахъ духовныхъ, самъ
училъ меня языкамъ греческому и латинскому. Чтеніе
Гомера и Виргилія, Софокла и Тацита, доставило мнѣ
большое наслажденіе, много способствовало къ раз-
витію предъ глазами моими древняго міра, въ простой
и величественной красотѣ его. — Но, повѣришь ли?—
обязанный многимъ наслажденіями языкамъ древнимъ,
я не ослѣпленъ на счетѣ ихъ важности, и полагаю,
что въ нынѣшнее время человѣку п гражданину го-
раздо полезнѣе учиться языкамъ новѣйшимъ. Латин-
скій и греческій языки должны быть роскошью уче-
нія, какъ, напримѣръ, арабскій, персидскій, санскрит-
скій. Кто не согласится, что изученіе и этихъ язы-
ковъ можетъ принесть большую пользу и удоволь-
ствіе? Но кто въ то же время не скажетъ, что грѣшно
отнимать время отъ изученія предметовъ полезнѣй-

— 33 —

нихъ для вытверживанія вокабулъ, между тѣмъ, какъ творенія народовъ древности можно читать въ переходахъ? Не буквы, не звуки древнихъ намъ дороги и священны, а духъ, мысли, чувства. Кто иметь слушачъ и досугъ, учиться языкамъ классическимъ; кто готовится быть филологомъ, тотъ долженъ узнавать ихъ въ подробности; но человѣку, и гражданину вообще, предоставляются иные, важнейшіе предметы для изученія. И не странно ли употреблять лучшіе годы жизни научно-мучительное изученіе того, что потомъ пепремѣнно должно позабыть! — Не знаю что произошло бы отъ сего одностороннаго обученія, если бъ Провидѣніе не послало мнѣ третьяго наставника, въ лицѣ двоюроднаго яда моего по отцѣ, Александра Яковлевича Пятигорскаго, котораго память требуетъ для меня священною до могилы. Онъ былъ человѣкъ не столько ученный и образованный, сколько умный, острый и сміышлепый; пылкій до невѣроятности, но добрый и благодѣтельный. Помню большіе голубые глаза его, которым онъ приводилъ меня въ трепетъ, когда я чувствовалъ за собою какую ни будь вину. Помню и улыбку его, непзъяснимо пріятную, которою онъ выражалъ мнѣ свое удовольствіе. Онъ служилъ въ артиллеріи, отпичился въ походахъ шведскихъ необыкновенною храбростью и искусствомъ, но на финскихъ болотахъ схватилъ лихорадку, которою страдалъ до кончины. Онъ принужденъ былъ, вскорѣ по заключеніи мира, выйти въ отставку капитанъ-поручикомъ, пріѣхалъ въ Саратовъ, и поселился

— 34 —

у насъ въ домѣ. Матушка любила его, какъ роднаго
брата. Онъ былъ одинъ человекъ, котораго слу-
шался отецъ мой. Бывало, батюшка отъ какой ип-
будь бездѣлицы вспылить, покраснѣетъ, задрожитъ;
думаемъ, не вѣсь что будетъ. Подойдетъ дядя, возь-
метъ его за руки, и ласково скажетъ: «Братъ, Сер-
гей Ивановичъ! что ты? опомнись!» И гнивѣ отца
моего утихнетъ, какъ отъ волшебной сплы. «Ну какъ,
Саша, не сердиться?» начнетъ онъ опять: «видишь
ли...» — «И полно, стопъ ли этотъ вздоръ, чтобъ
умный человекъ только подумалъ о томъ! Разсуди
самъ.» — И все пройдетъ. Матушка, бывало, крот-
кими взглядами сквозь слезы благодарить миротвор-
ца. — Я припѣпился къ нему всею душею. Онъ былъ
истиннымъ мопмъ наставникомъ. Формально училъ
онъ меня только ариометикъ, алгебрѣ и геометрии,
по тетрадкамъ бывшаго писпектора классовъ въ Ия-
женерномъ Корпусѣ, генерала Верещагина (изъ ко-
торыхъ штыкъ-юнкеръ Войтаховскій скропалъ свой
Курсъ Математики); но сколько получилъ я отъ него
уроковъ душевной религіи, правственности, долга,
чести! Я былъ съ нимъ неразлучень. Ему совѣто-
вали лечиться кумысомъ, и мы часто йзакали съ нимъ
въ калмыцкія кочевья, на луговой сторонѣ Волгѣ.
Тамъ, въ необозримой степени, подъ величественнымъ
шатромъ звѣзднаго неба, бесѣдовалъ онъ со мною о
жизни и безсмертѣ, о обязанностяхъ человека и
гражданина; указывалъ на дикихъ сыновъ природы,
блуждавшихъ предъ глазами нашими, и переносилъ

— 35 —

меня мыслию въ Европу, въ среду просвѣщенія и по-
роковъ утонченныхъ. Раза дваѣзди мы съ нимъ
въ Сарепту, и любовались картинною мирнаго обще-
ства, успѣвшаго соединить въ средѣ своей всѣ добро-
дѣтели житейскія; но единообразіе, безстрастіе и не-
умолимая строгость Гернгутовъ не могли плѣнить
души пламенной и поэтической. — Всѣ сіи разнообраз-
ныя картыны и повѣствованія употребляемы были мо-
пимъ наставникомъ въ умственную и нравственную мою
пользу. Какъ часто, на этихъ отдаленныхъ прогул-
кахъ, забывъ предметы ученія земнаго, возносилъ
онъ мысли мои къ Престолу Предвѣчнаго, котораго
видимая, необозримая храмина разстилалась надъ
намъ! Блаженные минуты! — Счастливъ тотъ возрастъ,
когда сердце человѣка образовалось уже для пріятія
чувствъ вѣры и любви, но закрыто еще для бурныхъ
страстей; когда душа его пріемлетъ впечатлѣнія вели-
чественныя добродѣтели земной и вѣры небесной, но
еще не знаетъ хитростей, именусныхъ наукою свѣт-
ской жизни; когда юноша во всѣхъ окружающихъ
его видить друзей и братій! И этотъ истинно поэти-
ческій возрастъ проходить какъ тѣнь, и человѣкъ
самъ спѣшить выйти изъ сего очарованнаго міра.
Холодная рука опыта схватываетъ его, и ввергаетъ
въ пучину житейскую. — — Мой выходъ изъ бла-
женнаго возраста былъ ознаменованъ двумя жесто-
чайшими потерями. Дядя мой вдругъ заболѣлъ опасно.
Я не отходилъ отъ его постели. На пятый день бо-
лѣзни, когда я одинъ сидѣлъ у него и читалъ какую-

— 36 —

ТО КНИГУ, ОНЪ ПРИПОДНЯЛСЯ, ВЗЯЛЪ МЕНЯ ЗА РУКУ, И
СКАЗАЛЪ: «МИТЯ! НЕ ЗАБЫВАЙ МЕНЯ!» ВЪ ГЛАЗАХЪ ЕГО
БЫЛО ЧТО-ТО СТРАШНОЕ, И ВЪ ТО ЖЕ ВРЕМЯ НЕЖНОЕ.
Я ЕГО НЕ ПОНАЛЪ, ХОТѣЛЬ СПОСИТЬ; НО ОНЪ УПАЛЪ НА
ПОДУШКУ, ЗАХРИПѣЛЬ И ЗАКРЫЛЪ ГЛАЗА НАВѣКИ. УЖАС-
НОЕ ВРЕМЯ! И НЫНѣ, ПО ПСТЕЧЕНИИ ПЯТНАДЦАТИ ЛЕТЪ,
НЕ МОГУ ВСПОМНить О ТОМЪ БЕЗЪ ТРЕПЕТА. ДОМЪ НАШЪ
ОСПРОТѣЛЬ, НО ЕШЕ ДРУГОЙ УДАРЪ ГОТОВИЛСЯ МИТЪ СУДЬ-
БОЮ. МОЯ ДОБРАЯ, НЕЖНАЯ МАТЬ СКОНЧАЛАСЬ ЧРЕЗЪ
ПОЛГОДА ПОСЛѣ ДАЯШ. ТИСТНО И ТЕПЕРЬ СТАЛЪ БЫ Я СТА-
РАРЬЕСЬ ОПИСАТЬ ТЕБѣ ТО, ЧТО ТОГДА ЧУСТВОВАЛЪ: ЭТОМУ
ЛЕТЪ НИ ИМЕНІ, ИИ ОПИСАНИЯ. И ОТЕЦЪ МОЙ, ЧЕЛОВЕКЪ
ТВЕРДЫЙ, НЕПРЕКЛОННЫЙ, ПОРАЖЕНЪ БЫЛЪ СИМЪ ВТО-
РЫМЬ УДАРОМЪ ДО КРАЙНОСТИ. ПРИ СМЕРТИ БРАТА ОНЪ
БЫЛЪ ПЕЧАЛЕНЬ, УОБИТЪ, НО МОЛЧАЛИВЪ И УГРЮМЪ.
СМЕРТЬ ЖЕНЫ КАКЪ БЫ РАСТОПИЛА ЛЕДЯНУЮ КОРУ, КОТО-
РОЮ ОБЛЕКАЛОСЬ ЕГО ДОБРОЕ СЕРДЦЕ. СЛЕЗЫ ЕГО, КОТО-
РЫХЪ ДОТОЛЬ НИКТО НЕ ВИДАЛЪ, ПРИВЕЛИ МЕНЯ ВТЪ УМИ-
ЛЕНІЕ. И ОНЪ, ПОСЛѣ СИХЪ ЖЕСТОКОХЪ УДАРОВЪ, КАКЪ
БЫ ПЕРЕРОДИЛСЯ: СТАЛЪ ТЕРПѣЛИВЪ, КРОТОКЪ, СИПСО-
ДИТЕЛЕНЬ. ВРЕМЯ ОБЛЕГЧИЛО НАШУ ГОРЕСТЬ, НО НЕ ИС-
ТРЕБИЛОСЬ ЕЯ. ДРУЗЬЯ НАШИ ЖИЛИ ВЪ НАШИХЪ ДУШАХЪ.
ВЪ ПОСЛѣДНЕМЪ ПИСЬМѣ СВОЕМЪ, ЧРЕЗЪ ПЯТЬ ЛЕТЪ,
ОТЕЦЪ ПИСАЛЪ МИТЪ: «ИДУ ДОМОЙ. ЖЕНА И БРАТЬ ЖДУТЪ
МЕНЯ. ПОМНИ ИХЪ, ДМИТРИЙ! ПАМЯТНИКИ ПХЪ РАСПА-
ДУТСЯ ПА КЛАДОБЩІЕ, НО ЛЮБОВЬ БЕЗСМЕРТНА, КАКЪ ДУША
ЧЕЛОВЕКА.» — И Я НЕ ЗАБЫЛЪ ЭТОГО НАСТАВЛЕНІЯ.
ПРИ КАЖДОМЪ НАМЪБРЕНІИ, ПРИ КАЖДОМЪ НАЧИНАНИИ,
ДУМАЮ О ДАЙЕ, ОБЪ ОТЦЕ, О МАТЕРИ, И МЫСЛЕННО ПРОШУ

— 37 —

пхъ совѣта и благословенія. Въ горести душевной къ нимъ обращаю мои жалобы и слезы. Люди мра-морные называютъ это сантиментальностью и суевѣ-ріемъ. Пусть! — Меня всегда огорчаетъ мысль о томъ, какъ легко и скоро люди забываютъ почившихъ дру-зей своихъ, какъ мало въ свѣтѣ примѣтно пхъ отсут-ствіе. Такъ непріятельскія ядра вырываютъ солдатъ изъ рядовъ, и офіцеръ командуетъ: смыкай ряды, чтобъ не было интерваловъ! Фронтъ тотъ же, да люди не тѣ. Ты скажешь, что иначе въ свѣтѣ быть не можетъ: согласенъ; но Китайцы одни въ этомъ случаѣ постигли долгъ и потребность души человѣче-ской: они покланяются, какъ божеству, памяти умер-шихъ своихъ родителей, въ твердомъ увѣреніи, что смерть не разрываетъ священныхъ узъ земной при-роды. — Довольно! Къ этимъ мыслямъ не могу при-соединять другихъ, и по неволѣ отлагаю продолже-ніе. — Прости!

ПИСЬМО ШЕСТОЕ.

БЕРЛЕНЬ, 16 АвГУСТА

Вчера кончилъ я письмо въ самомъ уныломъ рас-
положеніи духа: всѣ раны сердца моего раскрылись;
но видно, мнѣ суждено играть трагедію среднихъ вѣ-
ковъ, гдѣ сцены грустныя смѣняются буфонствомъ.

Соч. ГРЕЧА. — Т. ІІ.

4

— 38 —

И это буфонство поразвеселило меня на небсколько минутъ. Выслушай.

Волгинъ, пграющій у насъ роль хозяина, потому,
что онъ порядочнѣе всѣхъ насъ, велѣлъ позвать
меня къ чаю, лишь только я кончилъ письмо. Вхожу
въ его комнату. Самъ Волгинъ сидить за чайнымъ
столикомъ, въ утреннемъ сюртучкѣ, повязавъ шею
пестрымъ шелковымъ платочкомъ, вообще одѣтый
съ какимъ-то кокетствомъ, но безъ намѣренія. Блѣд-
ность придаетъ еще болѣе пріятности милому лицу
его. Репейковъ подлѣ него съ распухлыми глазами,
еще нечесаный и небритый, въ нагольномъ тулупѣ
изъ крымскихъ барашковъ, безъ галстуха, нали-
ваетъ рому въ чай: онъ и по утрамъ пьетъ ромъ
съ чаемъ. Далѣе, въ полѣ-оборота къ зеркалу,
возсѣдить преважно Ивановъ, уже совершенно одѣ-
тый, и обрѣзываетъ городками владимірскую лен-
точку, которую онъ носитъ въ петлицѣ, въ замѣнъ
еще неполученной имъ дворянской медали. — Вол-
гинъ привѣтствовалъ меня просто, дружески, какъ
всегда. Репейковъ также поклонился довольно учти-
во; но Ивановъ едва кивнулъ головою, и гордо
улыбнулся. Я сѣлъ за чай. Продолженіе того же.
Странное дѣло! Ивановъ, который бывало бредить
безъ умолку, какъ сорока, теперь хранитъ глубокое
молчаніе, изрѣдка посматриваетъ съ улыбкою въ зер-
кало, и ввязавъ лентончку въ петлицу, выдерживаетъ
изъ-за галстуха кончики своей манишки. — «Что это
значитъ!» спросилъ я по-французеки у Волгина. —

— 39 —

«Не знаю,» отвѣчалъ онъ, удерживаясь отъ смѣху: «этотъ господинъ сегодня въ какомъ-то важномъ пароксисмѣ: выпилъ только пять чашекъ чаю, гораздо менѣе противъ обыкновенія, и позволилъ скушать только четыре булочки. Въ немъ что-то зрѣетъ.» — «Не спросить ли?» — «Нѣтъ! оставь его: онъ ждетъ вопросовъ, и наше равнодушіе мучитъ его до крайности. Онъ долго не вытерпитъ.» И въ самомъ дѣлѣ Ивановъ началъ поглядывать на насъ поперемѣнно, какъ бы выбирая, съ кѣмъ начать разговоръ. Счастливый жребій палъ на меня. — «Скажите мнѣ, покалуйте, Андрей Сергѣевичъ, какой важный шій орденъ въ Прусіи, напримѣръ, то есть, какъ у насъ Андрея?» — «Чернаго Орла,» отвѣчалъ я. — «Чернаго Орла?» повторилъ онъ значительно: «такъ у нихъ голубая лента значитъ орденъ Чернаго Орла?» — «Не голубая,» сказалъ я: «а оранжевая. Орденъ этотъ носять на оранжевой лентѣ.» — «Да по крайней мѣрѣ также чрезъ плечо?» спросилъ онъ съ видимымъ безпокойствомъ. — «Разумѣется!» — «То-то!» И опять погрузился въ думу. Репейковъ хотѣлъ было отвѣсить ему обыкновенный комплиментъ, но мы съ Волгинымъ знаками просили его поудержаться. — Чрезъ нѣсколько минутъ Ивановъ опять заговорилъ со мною: «А графское достоинство здѣсь такъ же, какъ и у насъ, передается отъ мужа женѣ, а мужу отъ жены?» — «Что за вздоръ!» закричалъ Репейковъ: «видано ли, чтобъ мужъ по женѣ получать графство!» — «Извините, Никита Савичъ! если жена послѣдняя въ родѣ,»

— 40 —

возразилъ Ивановъ, поднявъ носъ, и придернувъ къ
низу жилетъ. Я началъ догадываться. Въ это самое
время съ шумомъ входятъ въ комнату двое изъ на-
шихъ новыхъ цріятелей, маіоръ Рѣжицкій и ротмистръ
фонъ-Гриненбергъ, служащій переводчикомъ всѣмъ
нашимъ Русскимъ въ Берлинѣ. «Бонъ-журъ! бонъ-,
журъ!» кричить Ивановъ, и кидается обнимать ихъ.
«Что графиня? здорова ли? а ма тантъ?» — «Слава
Богу! слава Богу!» отвѣчаетъ Рѣжицкій пресеріозно:
«сегодня зовутъ тебя на вечеръ.» — «Я ужъ одѣл-
ся!» говоритъ Ивановъ: «ахъ любезнѣйшій монами!
Если бъ ты зналъ, какъ я счастливъ! — Милостивые
государи!» началъ онъ преважно оборотясь къ намъ:
«по рекомендаціи Василья Петровича Рѣжицкаго и
Андрея Адольфовича фонъ-Гриненберга, познакомился
я здѣсь, въ Берлинѣ, въ одномъ знатномъ домѣ, у
Графини Бернаръ, и успѣлъ внушить нѣжныя чувства
ея племянницѣ, Эмилии фонѣ, фонѣ — какъ бишь! —
ну все равно, только она въ родѣ своемъ послѣдняя,
и мужу своему передаетъ графское достоинство,
орденъ Чернаго Орла и богатѣйшія помѣстья въ ново-
завоеванной у Французовъ области Минхгаузень.»
Сказавъ сіи слова, онъ съ важностью поклонился.
Мы съ громкимъ смѣхомъ сталі поздравлять его,
догадываясь, что это шутка шалуновъ офицеровъ. И
дѣйствительно: Рѣжицкій растолковалъ мигъ потомъ,
что они выдумали средство удержать Иванова въ пре-
дѣлахъ благочинія, увѣривъ его, что егъ него влюби-
лась графиня, и что онъ, для полученія ея руки, дол-

— 41 —

женъ вести себя чинно и благопристойно. Не спра-
шивай, откуда взялась и графиня, и ma tante. Чрезъ
полчаса, всѣ, комрѣ Волгина и меня, скрылись. День
былъ прекрасный. Мы съ Волгинымъ, которому уже
позволяютъ изрѣдка прогуливаться, пошли Подъ
Липы. Берлинъ городъ правильный, чистый, пре-
красный; но въ новой его части (Фридрихсштатѣ)
все что-то форменное, шеренговое. Улицы прямые,
домы высокіе, однообразные. Есть здавія велико-
лѣпныя. Болѣе всего мнѣ нравится то, что универ-
ситетъ помѣшается въ огромномъ, величественномъ
дворцѣ (Принца Генриха), наравнѣ съ царскими па-
латами. Старый городъ построенъ неправильно:
улицы узкія, кривыя; домы разнообразные, но въ
этой постройкѣ видна нѣмецкая національность, и
она мнѣ нравится. Вообще я люблю во всякомъ на-
родѣ то, что ему принадлежитъ искони, что дано ему
самою природою, или сдѣлалось его собственностью
въ теченіе временн. Всякая искусственная иноземная
примѣсь кажется мнѣ несносною. — Мы постѣщаемъ и
театръ съ большимъ удовольствіемъ. Иванову офи-
церы запретили входъ въ театръ, увѣривъ, что это
не въ тонѣ. Не повѣришь, какъ мы благодарны этимъ
добрымъ шалунамъ! Я обязанъ имъ сегодня удоволь-
ствіемъ, котораго давно не имѣлъ — посмѣяться отъ
чистаго сердца. Это мнѣ нужно было въ горестномъ
моемъ расположеніи. Есть люди, которые говорятъ,
что страданія пріятны. Я это не очень понимаю, и
охотно отказался бы отъ страданій, уничтоженіемъ

— 42 —

побудительной къ нимъ причины; но то замѣтилъ я,
что иногда бываетъ совѣстно смѣяться и веселиться.
Это случилось со мною теперь. Я посмѣялся, а по-
томъ сталъ сердиться на себя за этотъ смѣхъ, хотя
и чувствовалъ, что послѣ того стало легче на серд-
цѣ. — Займусь продолженіемъ моей истории. Нынѣ
падѣюсь исписать цѣлую тетрадь.

Кончина дяди и матери все у насъ въ домѣ раз-
строила и перемѣнила. Отецъ мой не могъ одинъ
заниматься моимъ воспитаніемъ, и на шестнадцатомъ
году отъ роду я былъ отправленъ въ Москву, къ
одному родственнику, служившему при универси-
тетѣ. При самомъ вступленіи въ гимназію, позна-
комился и подружился я съ тобою. Нужно ли опи-
сывать тебя тогдашнія событія? Ты помнишь, какъ
я жилъ, какъ учился; ты видѣлъ, какъ твердо испол-
нялъ я завѣтъ родителей, старался быть правди-
вымъ, честнымъ и снисходительнымъ къ ближнему.
Ты помнишь, какъ я взлумалъ было влюбиться въ
профессорскую дочку, Наташу Музину, какъ и она
отвѣчала мнѣ взаимною склонностью. Вдругъ, къ сча-
стію моему и, вѣроятно, также къ Наташину, явился
у насъ въ Москвѣ драгунскій маіоръ Дергачевъ,
плѣнилъ легіонъ красавицъ, а самъ плѣнился Ната-
шесю. Она, не задумавшись, измѣнила безбородому
студенту, и я съ геройскимъ видомъ держалъ надъ
нею брачный вѣнецъ, на зло всѣмъ товарищамъ,

— 43 —

которые издѣвались надъ моею страстью! Но это была не страсть, не любовь, а непзѣжная вспышка молодой, пылкой души. Не помню, кто-то сказалъ: вторая любовь человѣка есть истинная: первая же бываетъ обыкновенно данію возникающей чувственности, и это я въ полной мѣрѣ испыталъ надъ собою.

Въ тотъ самый день, когда я, кончивъ курсъ университетскаго ученія, получилъ аттестатъ, пришло известіе о кончинѣ почтеннаго моего родителя. Я совершенно осиротѣлъ въ мірѣ. При первой возможности полетѣлъ я въ Саратовъ, и бросился на хладные камни, подъ которыми скрывались останки людей, мною пламенно любимыхъ. Огецъ мой былъ похорошенъ подлѣ дяди, но могла матушки была на кладбищѣ пновѣрческомъ. Это мнѣ было больно. Какъ ни толкуй о томъ, что тѣло человѣческое есть прахъ и тѣніе, что все равно, гдѣ бы ни было оно погребено, но я желалъ бы, чтобъ сердце мое улеглось въ сырой землѣ подлѣ сердецъ ему близкихъ, чтобъ пепелъ мой смѣшался съ пепломъ, оживлявшимся тѣми душами, которые должны встрѣтить меня въ обители надзвѣздной.

Я воротился въ Москву, вновь увидѣлся съ тобою, и на груди твоей нашелъ не забвеніе, а облегченіе моей грусти. Помнишь ли Нескучное? помнишь ли Горенки? — Послѣдовавшія пять лѣтъ жизни моей въ Москвѣ известны тебѣ, можегъ быть, еще болѣе, нежели мнѣ самому. Въ началѣ 1811 года ты уѣхалъ въ Рязань. Я не могъ оставаться въ Москвѣ, гдѣ

— 44 —

душа моя не успѣла породниться съ другою душею; гдѣ моя безпокойная дѣятельность не находила себѣ пищи. Попытки мои въ литературѣ были неудачны.

Я начиналъ многое съ жаромъ; истощалъ все воображеніе, все чувство на первыя строки, и оканчивалъ слабо, сухо и холодно. Одна злодѣйская критика отбила у меня всю охоту къ поэзіи, и потомъ надлежало запылать всей душѣ моей, чтобъ память пріпискала нѣсколько ри не самыхъ убогихъ. Въ то самое время, когда я сильно досадовалъ на самого себя за то, что вздумалъ себя печатать, получилъ я приглашеніеѣхать въ Петербургъ, гдѣ мнѣ предлагали хорошее мѣсто. Я ни минуты не колебался, поѣхалъ, и на пятый день остановился у Демута. Въ то время довершалось образованіе многихъ новыхъ департаментовъ; искали людей съ познаніями, и я безъ труда опредѣленъ былъ на штатное мѣсто. Въ департаментѣ занимался я только съ девяти до трехъ часовъ утра, и могъ въ остальное время дѣлать что мнѣ угодно.

Начальники были у меня добрые; въ числѣ сослуживцевъ нашелъ я нѣсколько отличныхъ людей, между прочими милаго Волгина. Такъ думалъ я провести жизнь свою, между дѣломъ и бездѣльемъ. Думалъ, но не хотѣлъ: безпокойная душа моя всегда чего-то искала. Пишешь бывало: 20-го января, и думаешь: что-то будетъ 1-го февраля? — какъ бы скорѣе дожить, а вѣрно что нибудь да будетъ. Единообразіе службы моей еще болѣе разжигало эту тоску неизвѣстности. Безконечное, вѣчное изготовленіе бумагъ

— 45 —

по одной и той же форме надо было мно до крайности.
Я съ жадностью хватался за все, что хотя несколько
выходило изъ обыкновеннаго круга; удивлялся и зави-
довалъ тѣмъ людямъ, которые въ состоянии просидѣть
шесть часовъ на одномъ мѣстѣ, и безпрерывно зани-
маться ужаснѣйшимъ вздоромъ; въ три часа посмотрѣть
на часы, и, сказавъ: пора объдать, замкнуть
дѣла въ ящикъ, и поплестись домой, чтобъ завтра опять
вскатывать на гору Иксіоново колесо безъ повозки.

Вдругъ одно неожиданное посѣщеніе прозвело
нѣкоторую перемѣну въ моей безцвѣтной жизни. Въ
Петербургъ пріѣхала изъ Воронежа двоюродная тетка
моя, сестра Александра Яковлевича, Агаёва Яковлевна
Крымцова, съ мужемъ. Они остановились у меня. —
Тетушка моя принадлежитъ къ тому ужасному виду
женскаго пола, который извѣстенъ въ свѣтѣ подъ
названіемъ бой-баба. Она неумолкная болтупья, при-
хотливая, упрямая, дерзкая и властолюбивая, но при-
томъ имѣетъ доброе сердце, услужлива и сострада-
тельна. При всѣхъ этихъ хорошихъ качествахъ, я
не могу ей простить, что она, сестра Александра
Яковлевича, такъ мало на него походить. Мужъ ея,
Иванъ Пльичъ Крымцовъ, коллежский совѣтникъ и
Святыя Анны втораго класса кавалеръ, есть также
образовое произведение не природы, а случая. О
немъ можно сказать: въ чернилахъ крещенъ! Онъ
служитъ тридцать лѣтъ въ губернскихъ присутствен-
ныхъ мѣстахъ, трудится съ утра до вечера, пишетъ
всѣ опредѣленія самъ, знаетъ наизусть всѣ указы, и

- 46 -

приводить ихъ кстати и некстати, беретъ взятки безъ
зазрѣнія совѣсти, и притомъ человѣкъ добрый, услуж-
ливый и, можно сказать, честный. Какъ! возразишь
ты: взяточникъ и честный человѣкъ? Это сочетаніе
отнюдь не есть невозможность. Крымцовъ происхо-
дить изъ подьяческаго племени; съ юныхъ лѣтъ при-
выкъ слушать толки и сужденія о безгрѣшныхъ дохо-
дахъ, о благодарности челобитчиковъ, и т. п., при-
выкъ къ этому, какъ сынъ воина, слушающій раз-
сказы отца своего о кровопролитіяхъ, пожарахъ и
грабежахъ. Онъ почитаетъ гражданскую службу ре-
месломъ, неразлучнымъ съ платою, и не видить ни
какого порока въ полученіи справедливаго возмездія.
Взявъ благодарность, онъ удѣляетъ изъ нея часть
бѣднымъ родственникамъ, раздаетъ нищимъ, и т. п.
Но какъ согласуетъ онъ такія понятія съ законами о
лихоимствѣ? Очень легко и удобно. Онъ полагаетъ,
что эти законы исторгнуты у правительства столич-
ными дѣльцами, боящимися соревнованія провинціяль-
ныхъ, и что главнѣйшій долгъ чиновника всячески
беречься, чтобъ не попасть въ просакъ. Будь только
чистъ на бумагѣ! говоритъ Иванъ Ильичъ. Преданіе
суду, наказаніе за взятки и тому подобные случаи
считаются у этихъ господъ несчастіемъ, такимъ, какъ
напримѣръ, параличъ, глухота и т. п., и подверглийся
преслѣдованію законовъ возбуждаетъ въ нихъ не
досаду или презрѣніе, а самое нѣжное соболѣзнова-
ніе. «Сегодня тебя, а завтра, можетъ быть, и мнѣ!»
думаютъ они. Большею рекомендаціею служить Ивану

— 47 —

Ильичу его благоразумная молчаливость, сопровож-
даемая важною миною. Всѣ полагаютъ, что онъ без-
престанно размышляетъ, но о чемъ, то еще никому
не извѣстно. Онъ пріѣхалъ въ Петербургъ для исхо-
датайствованія себѣ мѣста вице-губернаторскаго, а
тетушка, при сей оказіи, привезла четверыхъ недо-
рослей и двоихъ сосѣдскихъ дочерей, для опредѣле-
нія въ корпусы и въ монастырь, да нѣсколько крѣ-
ностныхъ дѣвокъ, для раздачи на воспитаніе мада-
мамъ въ модные магазины. И весь этотъ звѣринецъ
остановился у меня. Съ утра до ночи крикъ, шумъ,
бѣготня, брань, эхо пощечинъ! Тетушка выдрала
себѣ на папиліотки нѣсколько листокковъ изъ моего
прекраснаго изданія Горація, и вырѣзала выкройку
изъ карты Франціи, которую я не успѣлъ велѣть
наклепить на холстѣ. Варвары! — Къ дядюшкѣ прихо-
дятъ въ гости старые знакомцы и сослуживцы, съ
которыми я побоялся бы встрѣтиться ночью въ глу-
хомъ мѣстѣ. Однажды, вечеромъ, возвращаясь домой,
всхожу на лѣстницу, и слышу ненавистный мнѣ за-
пахъ пуншу, произведшій во мнѣ отвращеніе къ уче-
нымъ бесѣдамъ въ Москвѣ. Вхожу въ гостиную.
Тетушка, разливая чай и пуншъ, сидитъ съ какою-то
кумою, отысканною на Пескахъ, бесѣдуетъ о своей
горькой участи, и плачетъ. Дая въ разговорѣ съ
полицейскимъ офицеромъ, который когда-то былъ у
него писаремъ въ Воронежѣ, а нынѣ управляетъ
кварталомъ въ Петербургѣ, и въ числѣ обывателей
своихъ имѣтъ чпновника, завѣдывающаго раздачею

— 48 —

Мѣстъ вице-губернаторскихъ. Теперь дядя пщетъ въ немъ протекція! Они толкуютъ о политикѣ. Чего я не наслушался въ этотъ вечеръ! Общій разговоръ наконецъ обратился на комету, которая тогда видима была на небѣ, и всѣ единогласно рѣшили, что комета эта есть знаменіе Божія гнѣва на грѣшній родъ человѣческій, и предвѣзаетъ кровопролитную войну. Я имѣлъ глупость возражать этимъ мудрецамъ среднихъ вѣковъ, пажилъ себѣ названіе безбожника и фармасона, и въ послѣдствіи еще принужденъ былъ согласиться съ суевѣрами, когда возгорѣлась война въ 1812 году! — Величайшее мученіе вытерпѣлъ я съ своими роденьками въ театрѣ, и какъ этимъ происшествіемъ завязывается пить послѣдовавшихъ за тѣмъ судебъ моихъ, то и долженъ я описать эту сцену какъ можно подробнѣе.

Когда старики отдали надлежащее число самыхъ необходимыхъ визитовъ своимъ благодѣтелямъ, и тетушка разсовала своихъ пріемышей, вознамѣрились ониѣ хать въ театръ, и просили меня быть ихъ путеводителемъ. Для представленія тебя этого карикатурного вечера во всей точности, я долженъ сообщить и портреты дѣйствовавшихъ лицъ. Вообрази себѣ тетушку, не высокаго росту, претолстую женщину, съ шпрокимъ плоскимъ лицемъ, полу-калмыщкимъ носомъ и совершенно китайскими глазами; на носу и на подбородкѣ по бородавкѣ, осѣненной сѣдымъ пушкомъ. Волосы взбиты подъ огромнымъ развѣвающимся чепцомъ съ крыльями; платье пунцовое, шаль яркоголу-

— 49 —

бая. И въ этомъ костюмѣ она переваливается съ боку
на бокъ, какъ утица златокриplaя. Супругъ ея, Иванъ
Ильичъ, маленькій, худенькій человѣчекъ, съ непо-
движнымъ форменнымъ лицемъ: оно не рябое, а пыт-
кано чѣмъ-то, какъ будто тупымъ перомъ. Онъ при-
чесанъ, въ пукляхъ и напудрепъ. Аннинскій крестъ
возлежитъ на бѣломъ атласномъ, вышитомъ цвѣточ-
ками камзолѣ. Дядя часто повертываетъ голову то
въ ту, то въ другую сторону, съ значительнымъ ви-
домъ, но весьма медленно, и при каждомъ оборотѣ
нюхаетъ табакъ. И въ этой компаніи, сопровождае-
мой лакеемъ въ изорванномъ сюртукѣ съ галунамп,
отправился я въ ложу втораго яруса въ Маломъ
Театрѣ. Что я вытерпѣлъ въ этотъ вечеръ! Началось
съ того, что при входѣ въ ложу тетушка, не дождав-
шись, чтобъ я приподнялъ скамейку, занесла ногу и
перешагнула, но не зная, что передъ скамейкою есть
уступъ, потеряла равновѣсіе, и упала лицемъ на по-
душку, покрывающую перила: «Ахъ, Мати Божія!»
закричала она громогласно. Всѣ зрители, которыхъ
было въ театрѣ уже довольно, оборотились къ нашей
ложѣ, и увидѣвъ карикатурную старуху, покраснѣв-
шую отъ испуга, захлопали. Къ счастію, мои провин-
ціялы и не замѣтили, что это было на ихъ счетѣ.
Усѣлись. Я занялъ мѣсто на второй скамейкѣ, при-
жимаясь въ уголъ. Вдругъ тетушѣ сдѣлалось жарко;
она спустила съ плечѣ салопъ, оборотилась къ полу-
открытой двери въ коридоръ, и закричала: «Ониска!
подъ сюда, мошенникъ!» — «Тетушка!» сказалъ я:

Соч. ГРЕЧА. — Т. ІІ.

5

— 50 —

«позвольте, я сниму салопъ, и отдамъ ему.» — «Что ты, батюшка, Дмитрий Сергєевичъ! перекрестись! Что баловать этихъ дармоѣдовъ. Чай заснулъ, бестія? Стоя спить, мой батюшка! Этакой негодяй!» Нако- нецъ явился Ониска, и получилъ барынинъ салопъ съ родительскимъ увѣщаніемъ не садиться подъ лам- пою и не спать. Потомъ сняла она съ себя перчатки, распахнула шаль и косынку, вынула изъ огромнаго ридикюля пребольшое яблоко, и начала кушать на здоровье. Можно вообразить, какое дѣйствіе эта кар- тина произвела въ сосѣднихъ ложахъ. По правую руку сидѣлъ съ семействомъ одинъ изъ нашихъ на- чальниковъ отдѣленія, человѣкъ степенный и добрый: и онъ не могъ удержаться отъ смѣху. По лѣвую руку, ближе къ сценѣ, были незнакомые: въ первомъ ряду — мужчина и дама въ лѣтахъ, и дѣвица, сколько можно было судить по наряду; она сидѣла ко мнѣ спиною; во второмъ ряду — двое молодыхъ людей. По движеніямъ дѣвицы, и по укорительнымъ на нее взглядамъ пожилой дамы, видѣлъ я, что она, какъ говорится, помирала со смѣху. Забавно, думалъ я, сидѣть въ одной клѣткѣ съ такими куріозами! Играли Эдипа. Шушеринъ, Яковлевъ, Семенова восхищали публику. Мои любезные спутники ничего не понимали, Тетушка, то грызя яблоко, то помахивая клѣтчатымъ платочкомъ, разглядывала публику въ партнерѣ и въ ложахъ, а дядя, слотря съ безсмысленнымъ равноду- шіемъ на сцену, понюхивалъ табакъ. Я, прижавшись въ уголокъ, не видѣлъ сцены, а повторялъ въ умѣ

— 51 —

стихи Озерова, и, признаюсь, въ слабости — разгля-
дывалъ сосѣдку нашу, незнакомую дѣвицу. Я часто
забавляюсь такими задачами. Идучи, напримѣръ, за
неизвѣстнымъ мнѣ человѣкомъ, по улицѣ, я стараюсь,
по его походкѣ, движеніямъ, одеждѣ, прическѣ, со-
ставить портретъ лица его, и отъ давнишней въ этомъ
опытности, рѣдко ошибаюсь. Удивительно, какое
соотношеніе имѣютъ между собою движенія человѣка,
поступь, ухватки, ростъ, выраженіе лица. Даже,
кажется, и платье на одномъ уляжется такъ, а на
другомъ пнако, и впечатлѣніе цѣлаго выражается въ
маломъ видѣ лицемъ. Такъ и я теперь разсматривалъ
эту дѣвицу, и сочинялъ ей лице. На ней лѣтняя
шляпка съ цвѣтами; изъ подъ шляпки вьются темно-
каштановые кудри. Ушки маленькія, прильнувшія къ
головкѣ: это хорошо, я не люблю большихъ, отто-
пырившихся ушей. Она спустила шаль, не турецкую,
а какую-то попроще, и прелестнѣйшій станъ, обли-
тый бѣлымъ платьицемъ, мнѣ представился. Плечики
низпадаютъ волнистою линіею красоты. Талія несрав-
ненная. Спинка, какъ у Венеры Медицейской. Вотъ
она поднимаетъ правую руку, досадно, въ бѣлой
перчаткѣ, но ручка маленькая; въ рукѣ батистовый
платокъ съ мѣткою Л. Какъ хороша, какъ миловидна
должна быть эта дѣвица! Вотъ она утираетъ слезу,
извлеченную стихомъ Антигоны. Она понимаетъ, чув-
ствуетъ предесть стиховъ, сострадаетъ и вымышлен-
нымъ бѣдствіямъ! Вотъ она говоритъ что-то со-
сѣдкѣ — и по-французски. Это досадно! Она конечно

— 52 —

Русская, и въ русскомъ театрѣ, при представленіи русской трагедіи, говорить по-французски! Богъ съ тобою, точеная куколка! Я серіозно на нее осердился. — Въ это время мнѣ было почти пріятно, что Иванъ Ильичъ заговорилъ со мною. — «Позвольте спросить, почтеннѣйшій: съ окладовъ, получаемыхъ госножами актрисами, производится ли равномѣрно вычетъ на госпиталь?» Я не имѣлъ времени сказать: не знаю; громкій смѣхъ изъ сосѣдней ложи, гдѣ сидѣлъ начальникъ отдѣленія, былъ отвѣтомъ. Я смѣшался; но въ это время тетушка завидѣла въ партерѣ знакомаго квартальнаго, и громко закричала, перевѣсье за перила: «Кирила Григорьевичъ! все ли въ добромъ здоровьѣ? Къ намъ милости просимъ!» Этимъ довершились мои терзанія. Поднялся общий хохотъ. Всѣ зрители обратились къ ложѣ. Вижу движеніе и между полицією. «Тетушка, матушка! что вы дѣлаете? это вовсе не прилично!» — «Ахъ, отецъ родной! Да что это у васъ за политика, и съ пріятелемъ не поздоровайся! Велика бѣда!» Въ это время раздался на сценѣ громовой ударъ, поражающій Креона. «Ахъ, Боже милосердый!» вскричала тетушка крестятся: «съ нами крестная сила! Да здѣсь, пожалуй, еще пожаръ будетъ. Окаянные, прости Господи! — Нѣтъ, Дмитрий Сергѣевичъ! Калачемъ не заманишь меня въ другой разъ. Входя, чуть шею не сломила; теперь до смерти перепугали, да и съ пріятелемъ нельзя слова перемолвить. Поѣдемъ, батюшка, Иванъ Ильичъ! И забава-то бусурманская! Покланяются

— 53 —

какимъ-то бозванамъ. Эй, Ониска, салопъ!» Это было проговорено съ удивительною скоростью. Я не успѣлъ оглянуться, какъ мы уже были въ корридорѣ. Мнѣ жаль было не второй піссы, а милой сосѣдки, съ которой я успѣлѣ уже помириться за французскій языкъ. Когда мы выходили изъ ложи, она поворотила къ намъ головку, по я не могъ видѣть ея въ лице.

Такая мучительная жизнь продолжалась около двухъ мѣсяцев. Мнѣ опротивѣло самое жилище мос., бывшее дотолѣ пріютомъ мира и. тихихъ занятій. Я не могъ ни одного вечера спокойно просидѣть дома, и по невольѣ должень былъ пскать не развлеченія, а успокоенія въ гостяхъ. Я сталъ посѣщать бывшихъ университетскихъ товарищей моихъ, проспивалъ съ ними вечера, и возвращался домой часу въ десятомъ, когда постояльцы мои давно уже спали. Въ пять чѣсовъ утра начинался содомъ. — Я никогда не могъ постигнуть хвалимой многими добродѣ telli вставать рано. Понимаю, что очень пріятно и полезно вставать рано лѣтомъ, въ деревнѣ, чтобъ заняться сельскими работами или прогуляться, и въ городѣ, когда есть дѣло важное, требующее тишины и досуга. Но вставать рано, такъ, чтобъ ничего не дѣлать, или дѣлать то, что можно сдѣлать и позже — что это за выгода, что за добродѣтель? — «Я всегда въ пять часовъ на ногахъ!» — говоритъ пной съ самодовольнымъ видомъ. «Да что ты дѣлаешь, несчастный?» — Брѣюсь! — У людей, занимающихся хозяйствомъ домашнимъ, особенно у женщинъ — встать рано, накричать и пере-

— 54 —

браниться со всѣми — есть необходимая добродѣтель.
Только тѣмъ, говорятъ, и домъ держится! — Тетушка
моя вскорѣ замѣтила, что я возвращаюсь по вечерамъ
домой очень поздно, и вообразила, что я развратился,
цѣлыя ночи проигрываю въ карты, пью, и т. п. Въ
пылкомъ ея воображеніи составилась полная картина
похождений блуднаго сына. Однажды, поутру, за
чаемъ, нашелъ я ее въ спльномъ разстройствѣ: глаза
ея распухли и покраснѣли; она умильно посматривала
на образъ въ переднемъ углу комнаты, крестилась и
приговаривала: «Спаси, Господи, люди твоя!» Со
мною не говорила она ни слова. Я терпѣлъ, терпѣлъ,
наконецъ спросилъ: «Что съ вами сдѣлалось, тетуш-
ка? Ужъ не больны ли вы?» Она только того и жда-
ла. Вдругъ появился ніагарскій водопадъ упрековъ,
совѣтовъ, брани, просьбъ, вздоховъ и слезъ. — Не
скоро догадался я, въ чемъ дѣло; но когда узналъ,
что этому виною позднія мои возвращенія, то едва
удержался отъ смѣху. Никакъ не могъ я увѣрить
строгой блюстительницы нравовъ, что десятый чась
у насъ отнюдь не считается позднимъ часомъ, что во
многихъ, самыхъ нравственныхъ и богобоязненныхъ
домахъ гости съѣзжаются не прежде этого времени,
и т. д. Куда! Тетушка и слышать не хотѣла; бранила,
бранила, и наконецъ объявила, что одно средство не
избаловаться есть — жениться. — «Хорошо!» сказалъ
я: «да чтобъ жениться, надобно имѣть невѣсту, а я
еще не нашелъ.» — «Только-то, отецъ родной?»
вскричала съ восторгомъ тетушка: «за этимъ, Ми-

— 55 —

тенька, душа моя, дѣла не станетъ. Обними меня,
дружечекъ, одна моя отрада! « Обшла меня, и горько
зарыдала, такъ, что эта любовь ся истинно и меня
тронула. Я не стыжусь въ томъ признаться! Къ не-
счастію, мы слишкомъ много обращаемъ вниманія на
пустыя наружности. Тетушка дѣлала и говорила все
это конечно по непреодолимой въ женщинахъ охотѣ
сватать, но притомъ оказывала самую искреннюю ко
мнѣ привязанность. Правда, способъ ея выраженія
былъ не самый нѣжный, не нынѣшній; но должно
смотрѣть на дѣло: если объ благовоспитанная, холод-
ная, чопорная барыня по-французскі объявила мнѣ,
что совѣтуетъ сдѣлать партію, это было бы вовсе
не смѣшно: почему жъ было не принять этого желал-
нія, выраженнаго по-степному, но со всѣмъ пламе-
немъ родственной любви?

Исторію сватовства разскажу въ слѣдующемъ пись-
мѣ. Я долженъ кончить! Сію минуту присылаетъ за
нами посланникъ нашъ. Видно, получимъ новое на-
значеніе.

Чрезъ два часа. Я не ошибся. Получено прика-
заніе отправиться далѣе, въ Дрезденъ. Волгинъ также
рѣшился хать. Пребываніе въ Берлинѣ сблизило
насъ еще болѣе прежняго; онъ не хочетъ разста-
ваться со мною: ъдемъ въ одной коляскѣ. Иванова
отправляемъ съ Репейковымъ; пусть они подерутся:
одинъ своимъ звѣрствомъ, другой глупостью крайне
намъ надоѣли. — До привала — и рости!

— 55 —

— 56 —

ПИСЬМО СЕДЬМОЕ.

ДРЕЗДЕНЬ, 20 Августа.

Гдѣ я? Гдѣ я, другъ мой? Третьяго дня былъ я еще
посреди сыпучихъ песковъ бранденбургскихъ, а нынѣ
очутился въ другомъ поясѣ, въ другомъ мірѣ! Кли-
матъ, воздухъ, земля, все пное, все полуденное.
Душа пѣжится, не одно тѣло. Удивительный переѣздъ
въ двадцать четыре часа! — Боже мой! зачѣмъ ея
здѣсь нѣтъ? зачѣмъ она, небесная, не дышитъ этимъ
райскимъ воздухомъ? — —

Мы пріѣхали сюда вчера къ обѣду, и тотчасъ яви-
лись къ здѣшнему русскому генералъ-губернатору.
Въ канцелярии его предъявили намъ приказание глав-
нокомандующаго, чтобъ двое изъ насъ немедленно
отправились въ главную квартиру нашей арміи, во
Франціи, а двое осталлись въ Дрезденѣ впередъ до при-
казанія. Мнѣ, какъ старшему, позволено было сдѣ-
лать выборъ. Я спросилъ у Репейкова и Пванова, не
угодно ли имъѣ хать. Они были очень довольны мо-
пимъ предложеніемъ, и тотчасъ собрались въ дальнѣй-
шій нуть. Мы съ Волгышымъ остаемся въ Дрезденѣ,
къ большому нашему удовольствію: этотъ городъ
намъ очень понравился.

Ты спросишь, можетъ быть, чѣмъ кончилась по-
хожденія Иванова съ послѣднею въ своемъ родѣ гра-
финсю? Право, не знаю. Только наканунѣ нашего
отъѣзда, онъ воротился домой въ большомъ разстрой-

— 57 —

ствѣ, не хотѣлъ ни съ кѣмъ промолвить слова, и очень обрадовался, узнавъ, что на другое утро должно выѣхать изъ Берлина. Видно, порядкомъ проучили.

Дрезденъ драгоцѣненъ мнѣ тѣмъ, что здѣсь родилась и провела молодыя свои лѣта моя незабвенная мать. У ней не осталось здѣсь родственниковъ, но мнѣ кажется, будто дрезденскіе жители мнѣ не чужіе. Особенно трогаетъ меня здѣшнее нарѣчіе: оно не самое чистое и гармоническое — но имъ говорила матушка! Хозяйка дома, гдѣ мы остановились, иногда употребляетъ слова и обороты, которые меня приводятъ въ трепетъ. Я привязался сердцемъ къ старушкѣ, и, къ большому ея удовольствію, сталъ называть ее Tantchen. — Мы, вѣроятно, проживемъ здѣсь недѣли двѣ. Стану писать къ тебе безпрерывно. Скоро доберусь я до блаженійшаго періода въ моей жизни!

Вскорѣ увидѣлъ я, какъ неосторожно поступилъ, давъ слово тетушкѣ, но дѣлать было нечего. На другой день, за чаемъ же, объявила она мнѣ весьма многорѣчиво, что отыскала для меня прекраснѣйшую невѣсту, въ домѣ бывшаго губернатора ихъ провинціи, Графа Сугробова, воспитанницу жены его, сиротку, оставленную ей на попеченіе покойнымъ братомъ, Княземъ Люлинымъ, убитымъ въ пталіянскомъ походѣ. Пятьдесятъ тысячъ приданаго чистаганомъ, тысячъ на двадцать вещей, т. е. брилліантовъ, зо-

— 58 —

лота, серебра, платья и проч. Сама невѣста осьмна-
дцати лѣтъ, воспитана въ лучшемъ пансіонѣ, гово-
ритъ по-французски, танцуетъ и играетъ на форте-
ніанѣ. «Чего жъ тебя больше?» прибавила тетушка:
«а всего важнѣе коннекція съ знатными, протекція
по службѣ. Нѣтъ для этого лучше, какъ жениться на
воспитанницѣ изъ важнаго дома. Къ намъ пріѣзжаетъ
каждую весну одинъ чиновникъ, Евдокимъ Романо-
вичѣ, фамилью позабыла, осматриваетъ имѣнье Графа
Устрицына въ нашей губерніи, и проживаетъ въ де-
ревнѣ мѣсяцевъ по осьми. Жена у него премилень-
кая, воспитанница графа. Только каждый годъ онъ
является съ новымъ чиномъ или орденомъ. У насъ,
въ Воронежѣ, надъ этимъ простые люди посмѣвают-
ся: хороша де служба, мѣсяца четыре въ годъ, а
онъ, батюшка, и ухомъ не ведетъ. Того и смотри,
что къ намъ же прикатитъ губернаторомъ. Вотъ что
значитъ протекція!» Мнѣ предосадно было слушать
этотъ вздоръ, тѣмъ болѣе, что тетушка говорила су-
щую правду; но я связанъ былъ словомъ, и долженъ
повиноваться. Мало по малу прибыкъ я къ этой мы-
сли. Ну что жъ? думалъ я. Можетъ быть, и эта дѣ-
вушка одарена отъ природы добрымъ сердцемъ, умна,
образована, хороша собою. Почему не быть ей до-
брою женою? Къ тому же я не столько думаю о томъ,
что у ней есть приданаго, сколько о томъ, чего нѣтъ,
т. е. о роднѣ. Мнѣ желалось бы имѣть жену для
себя, жениться на одной, а не на толиţ тетушекъ,
сестрицъ, дядюшекъ, илемянницъ. Эти же воспитан-

— 59 —

ницы обыкновенно бываютъ одинокія. О протекціи
тетушка говорить также не безъ основанія. Мнѣ на-
доѣло столоначальничество; сто разъ негодовалъ я
на себя, что не пошелъ хоть по педагогической ча-
сти; тамъ есть какое нибудь развлеченіе, а тутъ!
Чтò бы получить хорошее мѣсто, видное, съ карье-
рою? — Теперь я стыжусь этихъ глупыхъ мыслей; но
тогда сердце мое было незанято, и я думалъ, что
оно всегда останется свободнымъ отъ постоя, съ
легкой руки вѣтряницы Наташи.

Я отправился съ тетушкою въ домъ Графини Сугро-
бовой. Насъ встрѣтилъ у дверей швейцаръ довольно
грубо, и не обращалъ вниманія на низкіе поклоны
Агафьи Яковлевны. Она вошла въ швейцарскую,
чтобъ предъ черепкомъ зеркала, обклееннымъ жел-
тою шпалерною бумагою, поправить чепчикъ, а швей-
царъ, не звоня въ колокольчикъ, которымъ обыкно-
венно возвѣщаютъ о пріѣздѣ значительныхъ гостей,
сказалъ сонному лакею: «Поди, Степанъ, скажи Аку-
линѣ Андріевнѣ, доложить барынѣ, что воронежская
пріѣхала.» Вскорѣ ввели насъ въ запыленную залу,
уставленную штофною мебелью половины XVIII вѣка.
Паркетный полъ во многихъ мѣстахъ разщелился.
Въ узкихъ простѣнкахъ тянутся до потолка тусклыя
зеркала. Занавѣсы штофныя, мертваго цвѣта; изъ
складокъ выглядываютъ пунцовыя полосы, укрывшія-
ся отъ вліянія солнечныхъ лучей. Люстры въ темно-
сѣрыхъ чахлахъ, изъ бѣлой матеріи. Въ углу залы
балансируетъ на одной ножкѣ полотеръ безъ каф-

— 60 —

тана. Извиненіемъ этому порядку вещей можетъ слу-
жить то, что барыня, по причинѣ нездоровья, должна
была воротиться съ дачи въ городъ середи лѣта —
это доложилъ намъ введшій насъ Степанъ. Тетушка
съ нимъ очень коротко знакома еще по Воронежу, и
зоветъ его Степаномъ Васильевичемъ. Насъ провели
еще чрезъ три или четыре комнаты, похожія на тѣ,
въ которыхъ ночуютъ путешественники въ оставлен-
ныхъ замкахъ, въ ожиданіи привидѣній. Наконецъ
отворилась дверь въ обитаемую гостиную. На диванѣ
сидѣла, въ полулежачемъ положеніи, почтенная по-
жилая дама пріятной наружности. Подлѣ нея сидѣли,
склавши руки, въ глубокомъ безмолвіи, три дамы,
одѣтыя не по-домашнему, смотрѣли съ умильною учи-
востью на хозяйку, и едва примѣтнымъ склоненіемъ
головы, придакивали ея словамъ. За диваномъ въ
креслахъ сидѣлъ старичекъ, по-видимому, иностра-
нецъ. Тетушка бросилась обнимать графиню, которая
привѣтствовала ее довольно ласково, и посадила подлѣ
себя. Дошла очередь до меня. «Вотъ, матушка, ваше
сіятельство, и племянникъ мой, Дмитрій Сергѣевичъ!
Подойди, отецъ родной, не бойся!» Я подошелъ къ
графинѣ, поцѣловалъ прекрасную бѣленькую ручку.
На бѣду мою она заговорила по-французски. Ты
знаешь, что я говорю по-французски довольно пра-
вильно и бѣгло, но вотъ бѣда — иногда я бываю нѣмъ
на какой нибудь языкъ. Къ тому же во мнѣ есть еще
одна странность: съ иностранцами говорю я на ихъ
языкахъ свободно и безъ запинки, но съ русскимъ

— 61 —

человѣкомъ мнѣ трудно и какъ-то совѣстно говорить не по-русски. — Я едва понялъ, чтò мнѣ сказала графиня, смѣшался, замялся, и не могъ промолвить слова. Насмѣшливая улыбка иностранца довершила мое смятеніе. Я сѣлъ, по приглашенію графини, на краю стула, не смѣлъ поднять глазъ, мялъ въ рукахъ шляпу. Воображаю, какъ я былъ интересенъ! Къ тому присоединилась еще мысль, какую глупую роль я играю въ этомъ домѣ. Тетушка начала свое слово: «Ваше сіятельство изволили проговаривать мнѣ...»— Въ это время растворились двери, и въ комнату вошло нѣсколько дамъ. Онѣ бросились къ графинѣ, стали ее обнимать, цѣловать, съ выраженіемъ нѣжнѣйшей любви. Я подумалъ, что онѣ близкія сіи родственницы. Когда усѣлись, я увидѣлъ, что одна изъ нихъ женщина пожилая, а двѣ молодыя, вѣроятно, ся дочери, и по разговорамъ догадался, что онѣ должны быть Француженки. Мать освѣдомлялась съ сердечнымъ участіемъ о здоровьѣ графини, увѣряла, что не спала цѣлую ночь, думая о ея болѣзни, и наконецъ отдала отчетъ въ разныхъ комиссіяхъ. Графиня благодарила ей легкимъ наклоненіемъ головы и пріятною улыбкою. Заговорили по-французски о всякомъ вздорѣ. Только я замѣтилъ, что мы съ тетушкою и тремя безмолвными гостьями очутились уже на второмъ планѣ картины. Но торжество Француженокъ было непродолжительно. Вновь растворяются двери, входить двѣ молодыя барыни, богато одѣтыя. Графина встаетъ и готовится итти къ нимъ навстрѣчу. Онѣ

Соч. ГРВЧА. — Т. II.

6

— 62 —

здороваются съ нею учтиво, подружески, и садятся подлѣ дивана, передъ Француженками, на которыхъ теперь уже перестали обращать внимание. Пошли разговоры о погодѣ, о здоровьѣ, о модахъ. «Гдѣ я?» думалъ я: «возможно ли, чтобъ тетушка завезла меня въ знатный домъ!» Мало по малу комната наполнилась и домашними, и гостями. Пожилой Французъ сжалился надо мною, подошелъ ко мнѣ, п заговорилъ ломаннымъ русскимъ языкомъ. Я, признаюсь въ слабости, обрадовался случаю поправить мою репутацію, и отвѣчалъ по-французски. Графиня взглянула на меня, и улыбнулась съ довольнымъ видомъ. Вскорѣ мнѣ стало еще легче, когда вошелъ молодой графъ, гвардейскій офицеръ, человѣкъ добрый и любезный, котораго я въ юности знавалъ въ Москвѣ, въ пансіонѣ профессора Рейнгарда. Онъ обошелся со мною, какъ съ старымъ знакомымъ. Мне очень было приятно, что онъ не догадался спросить, какъ я здѣсь очутился. Между тѣмъ я горѣлъ нетерпѣніемъ видѣть мою суженную. — Въ комнатѣ было нѣсколько дѣвицъ. Графиня оборотилась къ одной изъ нихъ, зашнурованной крѣпче прочихъ, и подозвала къ себѣ: «Annette, venez ici!» Аннета подошла, наклонилась къ ней. Графиня поправила ей локонъ, придернула шемизетку, и сказала что-то на ухо. Аннета поцѣловала ей руку, покраснѣла, и отходя, посмотрѣла по-одиначкѣ на всѣхъ мужчинъ, въ томъ числѣ на меня. «C'est ça!» подумалъ и я по-французски. Дѣвица очень не дурная собой, хорошаго росту, статная, съ премилою

— 63 —

таліею. Волосы свѣтлорусые; глаза, какіе изъ учті-
вости называются голубыми; носикъ маленькій, ро-
тикъ небольшой, но съ какимъ-то страннымъ выра-
женіемъ.—Гости стали разъѣзжаться: сперва уѣхали,
кто былъ познатнѣе; потомъ поднялись безмолвныя
гости, разцѣловавшись съ графинею. Француженки
тотчасъ заняли очистившіяся ваканціи. Тетушка нѣ-
сколько разъ начинала заговаривать, но графиня въ
этотъ день, видно, не расположена была ее слушать.
Я сказалъ ей на ухо: «Пораѣхать, тетушка! Иванъ
Пльичъ чай ужъ ждетъ насъ объѣдать.» — «Пзволь,
дружечекъ,» отвѣчала она въ полголоса: «вишь, сего-
дня не выживешь этихъ проклятыхъ бусурманокъ.»—
Мы встали и приготовились проститься. «Куда такъ
рано?» спросила графиня, а лице ея выражало: «ну
слава Богу, поднялась матушка!» — «Пора домой, ма-
тушка, ваше сіятельство!» отвѣчала тетушка: «мы люди
не столпчные, объѣдаемъ во второмъ часу!» Графиня
простилась со мною очень ласково, и сказала: «На-
дѣюсь продолжать ваше пріятное знакомство, тѣмъ
болѣе, что вы и съ моимъ Мишелемъ не чужіе!» Я
пробормоталъ облѣновенную дробь, и радъ, радъ
былъ, что выбрался изъ гостиной. — «Ну вотъ, ду-
шенька, Андрій Сергѣевичъ!» сказала тетушка: «п
дѣло слажено. Лиха объѣда до начину. Теперь, другъ
ты мой, постарайся угодить графинѣ, такъ и все ладно
будетъ.» — «Да помилуйте, тетушка, я не знаю еще,
на комъ долженъ жениться.» — «Какъ не знаешь,
другъ мой! А эта худенькая дѣвица въ тарлагановомъ

— 64 —

платѣ съ оборкою — вотъ она-то и есть. Анна Ефимовна. Проклятыя Француженки не дали рта разпить. Да мы въ другой день заберемся поранѣе, и все уладимъ.» — Дома нашли мы Ивана Ильича въ большомъ разстройствѣ. Вице-губернаторское мѣсто отдано другому, именно тому Евдокиму Романовичу, который управлялъ отдѣленіемъ изъ воронежскихъ вотчинъ своего отца и благодѣтеля. Тетушка пришла въ бѣшенство: стала бранить весь свѣтъ: и начальниковъ, и подчиненныхъ, и Евдокима Романовича, и мужа своего. «Вотъ, батюшка, не пускалъ меня хлопотать. Ужъ я бы показала этимъ департаментскимъ крысамъ, что и въ Воронежѣ люди живутъ. Статочное ли дѣло! Дали мѣсто — да какое? — этому мальчишкѣ, за то только, что вошелъ въ знатную родню, црости Господи! А мой-то служить, служить! Нominшь ли, третьяго года, какъ губернаторъ уѣхалъ въ Петербургъ, а вице-губернаторъ въ уѣздѣ по рекрутчинѣ, мы два дня всею губернію управляли? Великое дѣло, казенная палата! Да куда ему справиться! Ужъ кумъ Григорій Евсеевич, прокуроръ, подъѣсть его! Отольются волку овечьи слезы.» — Часа два продолжалась эта безконечная рѣчь, прерываемая рыданіемъ и обращеніемъ къ образу. — Иванъ Пльичъ вздыхалъ и понюхивалъ табакъ. Рѣшились ѣхать на другой день; къ счастью, это былъ не понедѣльникъ. Съ вечера уложились, и назавтра, къ полудню, водворилась въ моей квартирѣ прежняя тишина. Три дня чистили, мыли и оскоблили во всѣхъ углахъ. Люди те-

— 65 —

тушкины не только все перебили и перепортили, но и развратили было моего Аёанасья, человѣка порядочнаго и честнаго, да слишком слабаго сердцемь. Я душевно обрадовался, освободясь отъ этого нашествія шумной орды съ береговъ тихаго Дона.

Тетушка, отъѣзжая, взяла съ меня слово, продолжать начатое знакомство въ домѣ Графини Сугробовой, не догадываясь, что совѣтуетъ мнѣ сдѣлать имено то, за что она же предаетъ проклятію Евдокима Романовпча. Сучецъ въ глазѣ ближняго! — Да почему мнѣ и не послѣдовать ея совѣту? думалъ я. Непріятно было ўздить съ нею, а одному мнѣ будетъ легче.

Молодой графъ отдалъ мнѣ визитъ, и я вторично явился въ домъ. Тутъ я познакомился и съ отцемъ его. Графъ и графиня были люди почтенные, но вели жизнь самую странную, какъ и многіе другіе, въ узахъ, сплетенныхъ обстоятельствами. Привыкнувъ съ молодыхъ лѣтъ жить въ разсѣянности и ничѣмь не заниматься, они охотно услупали другимъ власть свою, какъ несносное бремя. Въ домѣ раздѣляли съ ними уваженіе и всѣ выгоды господства чужеядныя растенія, Французы. Старичекъ, видѣнный мною въ первый разъ, былъ родъ Князя Мира: графъ и графиня не могли жить безъ него, совѣтовались съ нимъ во всемъ, и слушались его безпрекословно. Что скажетъ мосьё де-Латуръ? Что подумаетъ объ этомъ Францъ Осиповичъ? было обыкновенною примолвкою всякаго сужденія. Вторую роль любимцы, но только графининой, играла мадамъ Этульякъ (которую всѣ

- 66 -

въ домъ звали мадамъ Тулья): она заключила съ мосьё де-Латуромъ какое-то безмолнное условіе о раздѣла между собою власти. Мосьё предоставилъ ей за-вѣдываніе всѣми собственными доходами и расходами графини: закупку нарядовъ, выборъ служанокъ, прі-пкиваніе бѣдныхъ (иностранныхъ), стыдящихся про-спить милостыни, и доставленіе имъ пособія, и т. п. Но мадамъ Этульякъ не жила въ домѣ графскомъ, и не смѣла о томъ подумать. Она являлась каждый день, и только наканунѣ бала позволялось ей, пріѣхавъ съ дочерьми своими, оставаться ночевать, чтобъ изгото-вить и приладить съ вечера всѣ наряды. Имѣніе гра-фа, въ которомъ распоряжались управители изъ крѣ-постныхъ его людей, было въ чрезвычайномъ раз-стройствѣ, и пногда онъ не зналъ бы, откуда взять денегъ на самыя необходимыя потребности, если бъ мосьё де-Латуръ не умѣлъ находить пособій у своихъ земляковъ, занимающихся благотворнымъ ремесломъ ростовщиковъ. Я вскорѣ замѣтилъ, что, для пріобрѣ-нія милости графа и графини, должно ладить съ ихъ фаворитами, и рѣшился въ этомъ отношеніи вести роль страдательную: обходиться учтиво, молчать, и вообще показывать, будто ничего не вижу. Въ домѣ, кромѣ несмѣтной дворни, было большое число воспи-танницъ, сиротъ, калмычекъ и тому подобныхъ без-гласныхъ лицъ, которые не мѣшали министерству. Annette (Анна Ефимовна то жъ) занимала первое мѣсто между ими, потому, что капиталъ, завѣщан-ный ей покойнымъ Княземъ Люлинымъ, лежалъ не-

— 07 —

прикосновенно въ ломбардѣ, до выхода ея въ заму-
жество. Нельзя сказать, чтобъ графъ и графиня луч-
ше обходились съ нею по какому нибудь расчету: они
совсѣмъ о томъ не думали; но я неоднократно замѣ-
чалъ, что и самый добрый, безкорыстный человѣкъ
гораздо привѣтливѣе обходится съ человѣкомъ до-
статочнымъ, нежели съ тѣмъ, у котораго нѣтъ ко-
пѣйки за душею. Анна Ефимовна, по обратномъ
переселеніи въ домъ графскій изъ пансіона, вскорѣ
смекнула, что имѣетъ болѣе вѣсу, нежели прочіе, и
вздумала позволять себѣ нѣкоторыя прихоти безъ
согласія мосьё де-Латура и мадамъ д'Этульякъ. Тогда
во французскомъ комитетѣ положено было выдать ее
замужъ, и опредѣленіе это мало по малу внушено хо-
зяевамъ. Графиня начала пріискивать жениха Аннетѣ,
и поручила эту комиссію многимъ своимъ знакомымъ.
Агафья Яковлевна, которая сватовствомъ своимъ, въ
Воронежской Губерніи, пристроила къ мѣсту чело-
вѣкъ десять инвaulшдныхъ дѣвицъ, и сгубила такое же
число неопытныхъ молодыхъ людей, ухватилась за
эту мысль, и отрекомендовала меня своей благодѣ-
тельницѣ. Меня принимали учтиво и ласково. Раз-
умѣется, что никто не давалъ мнѣ чувствовать чего
отъ меня ожидали. Аннета начала мнѣ нравиться: она
была воспитана и образована довольно хорошо; мно-
го читала и умѣла разсуждать о читанномъ; любила
цвѣты и птичекъ; сама поливала розы и гвоздики гра-
финицы, сама кормила канареекъ. Это мнѣ было по
сердцу: я не терплю людей равнодушныхъ къ насла-

— 68 —

жденіямъ природою. Любя страстно музыку, я хотѣлъ
узнать, далека ли въ ней Аннета. Самому спросить ее
о томъ было совѣстно, но вскорѣ представился удоб-
ный случай. Графиня однажды послѣ обѣда сказала
ей: «Ты совсѣмъ неглижируешь музыку, душа моя!
Сядь, сыграй что нибудь!» Аннета сѣла за флигель,
и безъ прелюдій, сыграла съ удивительнымъ искус-
ствомъ одну изъ труднѣйшихъ сонатъ Штейбельта.
Это меня восхитило. Я подошелъ къ ней, и сталъ
разсышаться въ искреннихъ хвалахъ ея необыкновен-
ному таланту. Она принимала мои комплименты съ
скромнымъ самодовольствомъ. Тутъ же невзначай уви-
дѣлъ я на флигелѣ ноты одной русской пѣсни, про-
стой, но препріятной. Я подалъ ихъ Аннетѣ, и по-
просилъ сыграть. Она взяла ноты, разглядѣла ихъ,
и бросивъ на прежнее мѣсто, сказала съ насмѣшкою,
что такая глупая вещь не стоитъ труда. Это меня
огорчило: какъ можно пе любить милыхъ, вырази-
тельныхъ русскихъ иѣсень? Какъ можно пренебре-
гать изящнымъ, потому что оно слишкомъ просто?
Какъ можно отказаться отъ удовольствія сдѣлать угод-
ное ближнему? — «Постой!» думалъ я: «будешь моею
женою, я заставлю тебя любить русскія пѣсни; отучу
отъ этого обиднаго, рѣзкаго тона; — всего этого
достигну моимъ примѣромъ, моею любовью: это лу-
шія средства довершить образованіе женщины.» Ми-
нута неудовольствія пролетѣла. Аннета, казалось мнѣ,
становилась болѣе и болѣе ко мнѣ довѣрчивою, бе-
сѣдовала о счастіи, о цѣли жизни, объ истинныхъ

— 69 —

удовольствияхъ, о природѣ, о благотворительности — такъ умно, такъ мило, что я не разъ готовъ былъ открыться ей въ любви, которая начинала волновать мое сердце. Къ сожалѣнію, она говорила все это по-французски, говорила какъ по печатному; но я надѣявался, что она со временемъ, изъ любви ко мнѣ, переведетъ все это на русскій языкъ, и что всѣ сіи благородныя правила сдѣлаются наслѣдственными въ моемъ семействѣ. Изрѣдка сладостныя мечтанія прерываемы были непріятными порывами. Иногда замѣчалъ я на лицѣ Аннеты выражение злобы и досады; она умѣла вскорѣ останавливать эти движения, старалась улыбаться, но черта вокругъ рта ея, поразпевшая меня съ перваго взгляда, въ эти минуты дѣлалась явственѣе, и долго, долго не принимала прежняго вида. Раза два она отвѣчала почтенной, кроткой графинѣ очень рѣшительно, и если бъ эта рѣшительность выражена была не по-французски, то могла бы просто назваться дерзостью.

Однажды, предъ выѣздомъ всего семейства со двора, я нашелъ Аннету въ какомъ-то изступлении: она стояла посреди комнаты, разодѣтая какъ куколка, и смотрѣлась въ трюмо: необыкновенно блѣдное лице ея покрыто было багровыми шятнами; глаза сверкали. черта вокругъ рта показалась мнѣ глубокою впадиной, и отъ этого верхняя часть лица стала похожею на мертвую голову. Она рвала въ непстовѣстѣ длинные бѣлыя перчатки. Горничные, съ красными, раппухшими щеками, бѣгали вокругъ нея въ смятеніи.—