— 33 —

водовъ. Но если большинство злоупотребляетъ наукой, резонно-ли не признавать безспорныхъ истинъ? Можно сомнѣваться въ томъ, что человѣкъ происходитъ отъ обезьяны, пожимать плечами, читая фантастическія родословныя, которымъ пытаются придавать научный видъ. Это не мѣшаетъ принципу причинности быть маякомъ, озаряющимъ ученому неизмѣримость космоса».

IV

Въ «Исповѣди» своей графъ Толстой излагаетъ ис-
кренно и подробно свои сокровеннѣйшія мысли, посвящаетъ
читателя въ свою борьбу и отчаяніе, въ свои сомнѣнія и
вѣрованія, въ свои тріумфы и пораженія. Этотъ выдаю-
щійся умъ, наблюдая себя и анализируя себя съ точно
такою же ясностью, какъ будто дѣло идетъ объ одномъ
изъ героевъ его романовъ, разсказываетъ различные
фазисы, имъ пережитые, и разсказываетъ такъ-же просто
и здраво, по своему обыкновенію, заимствуя изъ рето-
рики только сравненія. «Исповѣдь», по словамъ г. Ціона,
есть монологъ Фауста, тѣмъ болѣе разительный, что моно-
логъ этотъ пережитъ, и тѣмъ болѣе ужасный, что мы
присутствуемъ при долголѣтнихъ мукахъ и разочарова-
ніяхъ. Подобно Гетевскому Фаусту, графа Толстого му-
чаетъ вѣчный вопросъ жизни. Подобно ему, онъ ищетъ
рѣшенія сперва въ философіи. Получая лишь неопредѣ-
ленные отвѣты, различающіеся по школамъ, онъ стучится
въ двери наукъ. Онъ обращается поочереди къ исторіи,
къ наукѣ о правѣ, къ физикѣ, къ біологіи. Несмотря
на огромные успехи наукъ, со временъ Фауста, эти на-
уки остаются безмолвными по единственному вопросу,
интересующему безпокойнаго искателя, или если отвѣча-
ютъ на него, то неудовлетворительно. Отчаяваясь найти
рѣшеніе проблемы, онъ желаетъ смерти, чтобъ положить

ВУЛГАКОВЪ. ГРАФЪ ТОЛСТОЙ.

3

— 34 —

конецъ своимъ мукамъ. Жизнь только ложь. Науки мо-
гутъ только облегчить или улучшить матеріальное суще-
ствованіе человѣка. Философія только разъясняетъ воп-
росъ, не рѣшая его. Земныя радости, счастье, какимъ
наслаждаешься въ кругу преданной жены и дѣтей, слу-
жащихъ надеждой будущаго, удовлетворенное самолюбіе,
пріобрѣтенная слава, общественное уваженіе, полный до-
статокъ—все это лишь лживое покрывало, подъ которымъ
жизнь старается скрыть отъ насъ свое истинное ничто-
жество чтобъ привязать къ себѣ. Все это суета, все это
должно кончиться со смертью. И, слѣдуя логикѣ Фауста,
Толстой, чтобъ избѣжать смерти, думаетъ о самоубійствѣ.
Къ счастью, онъ не выполняетъ своего намѣренія. Сойдя
съ послѣдней ступеньки своего отчаянія, онъ, спустя
нѣкоторое время безутѣшнаго прозябанія, снова начи-
паетъ свои тяжкіе и мучительные поиски за истиной.

Отыскивая зародышъ пессимистическаго направленія
нѣкоторыхъ философовъ, авторъ этюда находитъ, что оно
можетъ быть объяснено чисто физіологически. Нерѣдко
равновѣсіе нравственной и интеллектуальной жизни нару-
шается какой-нибудь физической или моральной слабо-
стью, благопріобрѣтенной или наслѣдственной. Не тру-
дно убѣдиться въ этомъ изъ біографіи Шопенгауера, Целль-
нера, Дюринга и другихъ пессимистовъ. Первый имѣлъ
наслѣдственное предрасположеніе къ помѣшательству и
самоубійству. Одаренный замѣчательно свѣтлымъ умомъ,
способный понимать все великое и прекрасное, Шопен-
гауеръ былъ обреченъ на жалкое прозябаніе гдѣ то во
Франкфуртѣ. Тогда какъ душевно онъ виталъ въ безко-
нечности, тѣлесно онъ оставался заключеннымъ въ узкой
рутинѣ провинціальныхъ нравовъ. Питать самыя не-
скромныя потребности, любить всякія красоты, все изя-
щное, и прозябать во Франкфуртѣ—какъ въ такихъ ус-
ловіяхъ не придти къ заключенію, что жизнь есть зло?
Какъ не проповѣдывать пессимизма? Если бы нравствен-

— 35 —

ныя силы его были въ уровень съ его интеллектуальными
способностями, онъ бы, замѣчаетъ г-нъ Ціонъ, вмѣсто
грубыхъ инстинктовъ, питалъ благодѣтельныя стремленія
и, какъ Спиноза, какъ Кантъ, какъ многіе другіе, жизнь
которыхъ была гораздо несчастнѣе, нежели его, онъ до-
стигъ бы той ясности духа, которая является результа-
томъ совершеннаго равновѣсія между величіемъ ума и
характера, составляя величайшее счастіе для истиннаго
мудреца. Съ тѣми же грубыми инстинктами, но съ мень-
шимъ умомъ, Шопенгауеръ могъ бы сдѣлаться убѣжден-
нымъ коммунаромъ

Ученый Целльнеръ, наиболѣе выдаюшійся изъ адеп-
товъ франкфуртскаго философа, не разъ подвергался при-
падкамъ умопомѣшательства, и родители его были пора-
жены душевной болѣзнью. Болѣзнь эта обезобразила его,
обрекла его на жизнь холостяка, что также не мало со-
дѣйствовало развитію въ немъ пессимистическаго настрое-
нія. Что сказать о Дюрингѣ, который страдаетъ слѣпо-
той? О Гартманѣ, предрасположенномъ къ параличамъ?
О поэтахъ, проклинающихъ жизнь только потому, что она
ведетъ къ смерти, и говорить нечего. Они тянутъ безу-
тѣшную ноту или для того, чтобъ попасть въ тонъ песси-
мистамъ, или потому, что, находя жизнь весьма прекра-
сной, оплакиваютъ ея конецъ. Это—счастливцы, кото-
рымъ жаль только своего слишкомъ кратковременнаго
счастья. Смерть, въ ихъ глазахъ, «ненавистна, отвратительна,
безумна, когда она рѣшается холодно простирать свою
слѣпую руку на добродѣтель и геній» (Ренанъ). О! безъ
со мнѣнія, очень понятно, что человѣкъ, одаренный силь-
нымъ умомъ, возмущается при той мысли, что достаточно
одного куска запекшейся крови, дуновенія вѣтра или
какихъ то неосязаемыхъ микробовъ, чтобъ навсегда раз-
бить удивительный инструментъ, которымъ онъ обладаетъ.
Но это чувство совсемъ чуждо пессимистической доктринѣ,
которой стремленія, напротивъ, призываютъ смерть, чтобъ

3*

— 36 —

избавиться «страха жизни». Истинный пессимистъ, каковъ Толстой, по словамъ г. Ціона, сжигаетъ свои сочиненія, вмѣсто того, чтобы изливать свою печаль въ мелодичныхъ стихахъ; онъ дѣлается отшельникомъ или «скопцомъ», вмѣсто того, чтобъ прохаживаться по гостинымъ съ меланхолической думой на челѣ.

V

Пессимизмъ графа Л. Н. Толстого на первый взглядъ понять не такъ легко. Тутъ физіологу приходится имѣть дѣло не съ жертвою судьбы. Ни природа, ни общество не были мачихами по отношенію къ нашему питателью. Родовитость, значительное состояніе, наилучшія связи въ свѣтѣ, любящая и любимая семья, несравненные литературные успѣхи, небывалая слава, здоровье крѣпое и цвѣтущее, обширныя познанія, пріобрѣтенныя безъ большихъ усилий — все это дано Толстому въ широкихъ размѣрахъ. И однако-жь, этотъ любимецъ судьбы, этотъ счастливѣйшій изъ смертныхъ, этотъ полезнѣйшій изъ художниковъ, восхищающій своими произведеніями тысячи людей, доказываетъ безполезность бытія, суетность существованія, стыдится своихъ безсмертныхъ твореній, называетъ книгопечатаніе однимъ изъ гибельнѣйшихъ изобрѣтеній человѣчества, потому только, что оно мѣшаетъ ему уничтожить навсегда его напечатанныя сочиненія, какъ онъ уничтожилъ въ рукописи свой романъ «Декабристы». Тутъ какая-то загадочная проблема, способная смутить физіолога. Но г. Ціонъ смѣло берется ее разрѣшить.

Авторъ этюда о пессимизмѣ Л. Н. Толстого различаетъ двоякаго рода вліянія, оказавшія свое дѣйствіе на Толстого,— однимъ изъ нихъ подвергается весь русскій людъ, а другія— исключительно личныя, индивидуальныя. Не разъ было замѣчено, что какая то печальная нотка преобладаетъ у

— 37 —

всѣхъ безъ исключенія нашихъ поэтовъ, романистовъ, художниковъ, музыкантовъ. Поэты впадаютъ въ элегическій тонъ, романисты становятся реалистами и потому меланхоличными, какъ самая русская жизнь. Живописцы изображаютъ преимущественно сюжеты грустные или мрачные, краски у нихъ тусклюя и сѣрыя; композиторъ не выходитъ изъ сферы минорныхъ аккордовъ, отличающихъ всѣ народныя мелодіи. Эта грустная нотка обязана воздействію всей массы многообразныхъ условій русской дѣйствительности, начиная отъ суроваго климата, болѣзненной впечатлительности славянской натуры и кончая апатіей, порождаемой убѣжденіемъ, что всякое доброе начинаніе должно роковымъ образомъ оставаться безплоднымъ. Отсюда меланхолія и пессимизмъ, по словамъ г. Ціона, составляютъ отличительныя черты русской натуры. Русскій человѣкъ чрезвычайно отзывчивъ на грустныя впечатлѣнія своей среды, хотя имъ и не удается сломить суровую апатію. Опьяненіе, мѣняющее обычный характеръ людей, дѣлающее француза грубымъ и придирчивымъ, нѣмца учтивымъ и любезнымъ, англичанина оживленнымъ и остроумнымъ, голландца болтливымъ, одно только опьяненіе дѣлаетъ русскаго веселымъ и оптимистомъ. Но, въ нормальномъ состояніи, меланхолія и пессимизмъ составляютъ отличительную черту его натуры. Понятно, что и на произведеніяхъ русскихъ писателей невольно отражается національный темпераментъ. Даже у такихъ юмористовъ, какъ Гоголь и Щедринъ, постоянно пробивается наружу меланхолическое настроеніе. Только Тургеневъ — единственный изъ русскихъ писателей — избѣжалъ до извѣстной степени воздействія національнаго пессимизма, но это отчасти можетъ быть объяснено его продолжительнымъ пребываніемъ заграницей. «Неокрыленность фантазіи — вторая черта русскаго ума, свойственная, впрочемъ, всѣмъ юнымъ народамъ. Воображеніе, позамѣчанію Филарета Шаля, есть идеализированное воспоминаніе. При отсутствіи ин-

— 38 —

телектуальнаго прошлаго, русскій преслѣдуетъ всякіе принципы до крайнихъ выводовъ изъ нихъ. Этой неумолимой логикой вмѣстѣ съ сухостью воображенія и объясняется слѣдующее странное явленіе: въ Россіи все, что не набожно, дѣлается матеріалистическимъ. Спиритуализмъ съ своимъ туманнымъ credo, съ своимъ богомъ, который не богъ откровенія и не богъ пантеистовъ, навсегда останется мертвой буквой для русскаго ума. Не менѣе трудно ему остаться на чисто механическомъ міровозрѣніи, которое, чуждаясь смутныхъ хитросплетеній спиритуализма, а равно грубости матеріализма, удовлетворяетъ въ настоящее время умы настоящихъ ученыхъ. Фактъ извѣстный: религіозныя секты, подобныя «скоицамъ», и политическія, каковы нигилисты, въ основѣ своей имѣютъ одно и тоже происхожденіе, одинъ и тотъ же характеръ. Тамъ мистики, стремящіеся разрушить родъ человѣческій съ цѣлью исторгнуть его изъ оковъ паденія и смертнаго грѣха; тутъ — матеріалисты, стремящіеся благоустроенное общество привести къ дикому состоянію т. е. къ такому состоянію, гдѣ люди могли бы отдаваться борьбѣ за существованіе въ тѣхъ же самыхъ условіяхъ притязательнаго равенства, къ какихъ существуютъ хищные звѣри» Что касается твореній графа Л. Н. Толстого, то въ нихъ именно сказывается исключительно русскій умъ, безусловно чуждыш воспріятію какихъ-либо западныхъ вѣяній. И понятно, слѣдовательно, почему въ тѣхъ самыхъ условіяхъ жизни, которые были бы способны обезпечить счастье любому изъ европейцевъ, графъ Толстой могъ поддаться вліянію крайняго пессимизма. Но внѣ, такъ сказать, родовыхъ вліяній, г. Ціонъ отыскиваетъ въ «Исповѣди» слѣды индивидуальныхъ причинъ склонности Л. Н. къ пессимизму.

Вступивъ въ свѣтъ, онъ, какъ психологъ по натурѣ, долженъ былъ сдѣлать неутѣшительныя наблюденія на полѣ, открывшемся для его наблюдений. Чѣмъ ближе онъ входить въ различные кружки общества, тѣмъ неблаго-

— 39 —

шріятнѣе выносилось впечатлѣніе, которое вскорѣ смѣнилось отвращеніемъ, а затѣмъ полной мизантропіей. Напрасно было бы думать, что только изъ петербургскихъ гоѣтиныхъ графъ Толстой могъ вынести неблагоприятное впечатлѣніе. Умѣнье читать въ душахъ вездѣ найдетъ себѣ дурное чтеніе. Разница только въ томъ, что въ тавкихъ центрахъ, какъ Парижъ или Лондонъ, фальшивый лоскъ тщательнѣе скрываетъ извѣстные недостатки, тогда какъ эти недостатки у насъ какъ-то сразу видны проницательнымъ взорамъ. Блестящіе литературные успѣхи сблизили его со всѣми выдающимися петербургскими писателями, журналистами и критиками. Подъ благовидной внѣшностью этой среды отъ него не ускользнули ея недостатки, тѣ же, что и у свѣтскихъ людей: тотъ же эгоизмъ, такое же интриганство, такое же прислужничество передъ людьми съ положеніемъ, та же низменная зависть. Чистая душа его возмутилась. Онъ никакъ не можетъ допустить, чтобъ эта низость была общей, не можетъ признать, что общество всюду одержимо такими пороками. И онъ приходитъ къ заключенію, что въ столичномъ обществѣ утерянъ истинный смыслъ жизни. Стало-быть, не здѣсь надо искать настоящаго отвѣта на вопросъ жизни. Надо йхать въ провинцію. Тамъ онъ узнаетъ, какъ слѣдуетъ жить.

✓ Подобно Пьеру Безухову, герою «Войны и мира». Толстой начинаетъ вести жизнь путешественника, полную приключеній. Онъ сражается на Кавказѣ, вращается въ кругу защитниковъ Севастополя, путешествуетъ по Европѣ, потомъ удаляется въ деревню и пытается посвятить себя благу крестьянъ. Наконецъ, онъ принимаетъ живое участіе и въ общественной дѣятельности провинціальныхъ земскихъ собраній. Надо ли говорить, что нигдѣ онъ не встрѣчаетъ полной гармоніи въ жизни? Если отовсюду онъ извлекаетъ шедевры—севастопольскіе разсказы, кавказскія повѣсти, «Утро помѣщика», —за то, послѣ каждаго

- 40 -

изъ жизненныхъ испытаній, онъ дѣлается все болѣе раз-
зочарованнымъ, все болѣе неудовлетвореннымъ.

Такимъ образомъ графъ Толстой становится жертвой
своей провицательности, своего удивительнаго дара на-
блюдательности. Съ юныхъ лѣтъ онъ уже смотритъ разо-
чарованнымъ, получаетъ отвращеніе къ обществу и жизни.
Наконецъ, не питая того благодушнаго презрѣнія, кото-
рое спасаетъ отъ меланхоліи иныхъ разочарованныхъ
людей, онъ отдается пессимизму.

Вторую причину его пессимистической ипохондріи,
какой запечатлѣны стремленія писателя, жаждущія свѣта,
усилия его проникнуть въ вѣчную «тайну бытія», г. Ціонъ
видитъ въ недовольствѣ Толстого и другими, и собой, а
это недовольство имѣтъ своимъ источникомъ необычай-
ную легкость его литературныхъ успѣховъ. «Это под-
тверждается многочисленными примѣрами. Человѣкъ,
единственно силой своего генія и безъ особеннаго труда
создавшій себѣ крупное положеніе въ литературѣ, въ
искусствѣ или наукѣ, вскорѣ теряетъ вкусъ къ тому
дѣлу, которому онъ обязанъ своей знаменитостью. Мы
какъ-то спѣшимъ восчувствовать презрѣніе къ нашимъ
собственнымъ твореніямъ, какъ скоро усилія, на нихъ
потраченныя, оказываются слишкомъ ничтожными, въ
сравненіи съ настоящей цѣной этихъ твореній и съ
тѣмъ удивленіемъ, съ какимъ относятся къ нимъ. Чело-
вѣкъ по истинѣ великій, вмѣсто того, чтобъ привязы-
ваться къ предмету, создавшему ему реноме, вскорѣ
проникается къ нему презрѣніемъ и, если онъ не лишенъ
самолюбія, онъ ищетъ новыхъ лавровъ на пути, нерѣдко
несогласномъ съ его натурой. Великій живописецъ гор-
дится своими умѣренными успѣхами въ искусствѣ музы-
кальномъ. Знаменитый ученый, труды котораго останутся
вѣками неисчерпаемымъ источникомъ великихъ идей и
важныхъ открытій, тщеславится своими побѣдами на
поединкѣ. Одинъ прославленный поэтъ, бывшій въ то-же

— 41 —

время посредственнымъ политикомъ, гордился особенно этой послѣдней ролью (Ламартинъ). Другой поэтъ цѣнитъ искусство пѣвца гораздо выше своихъ безсмертныхъ произведеній. Наконецъ, сколько первоклассныхъ роман-истовъ, подъ градомъ насмѣшекъ, добиваются славы дра-матурговъ!

Объясняется такая аномалія весьма просто. Какъ въ себѣ, такъ и въ другихъ, мы привыкли по затраченнымъ усилиямъ цѣнить достигнутые результаты. Потому-то чѣмъ болѣе противорѣчитъ нашимъ природнымъ склонностямъ какое-нибудь дѣло, тѣмъ болѣе энергіи кладемъ мы на его исполненіе.

Толстой творитъ легко. Чувствуется при чтеніи его произведеній, что образцовыя страницы въ нихъ вышли изъ головы писателя во всей своей красѣ, совершенно законченными, и не нуждаются ни въ какой ретуши. Къ столь счастливому дару присоединяется рѣдкое счастье, съ самаго начала своихъ литературныхъ дебютовъ, быть понятымъ, оцѣненнымъ и выдвинутымъ на видное мѣсто... Толстого осыпаютъ похвалами, лестными отзывами. Какое же вліяніе долженъ имѣть на него этотъ успѣхъ?

«Исповѣдь» повѣствуетъ объ этомъ откровенно и съ безусловной искренностью. Онъ презираетъ критику и своихъ читателей именно за то удивленіе, какимъ его награждаютъ, и онъ не безъ презрѣнія относится къ своимъ твореніямъ. Не измѣная своей прямотѣ, своей честности, онъ приходитъ къ мысли, что онъ крадетъ деньги у публики, что его состояніе цріобрѣтено без-честно, что онъ — лишній тунеядецъ, подобно прочимъ своимъ современникамъ. Съ непреклонной логикою, свой-ственной его расѣ, онъ весьма скоро убѣждается, что ручной трудъ — единственно честный, единственно достой-ный человѣка и, рѣшившись «идти въ народъ», нашъ писатель одѣвается «мужикомъ» и идетъ работать на поле. Тамъ, въ кругу крестьянъ, разбитый усталостью,

— 42 —

загорѣлый отъ палящаго зноя, страдая отъ жажды, до-
вольствуясь скудной пищею косцовъ, онъ находитъ тотъ
миръ души, какого лишили его литературные успѣхи».

Короче сказать, и происхожденіе и успѣхи въ свѣтѣ,
и состояніе, и слава, все, что могло бы украсить жизнь
другого, отравило существованіе геніальнаго романиста,
поселило въ немъ горькія разочарованія.

«Если прибавить сюда — говорить г. Цюнъ — логику
русскую, т. е. не идущую ни на какія сдѣлки, характеръ,
склонный къ меланхоліи, то мы поймемъ душевныя тер-
занія писателя, его крики отчаянія и разочарованія, его
возмущеніе противъ тупости, противъ несправелливости,
которая преслѣдуетъ человѣка съ самаго его рожденія,
наконецъ, противъ роковой судьбы».

Но «Исповѣдь» графа Толстого есть въ то-же время
исповѣдь всего русскаго народа. Въ этихъ признаніяхъ
со многихъ соціальныхъ тайнъ снимается ихъ покровъ.
Загадочность нигилизма становится болѣе понятной. На-
чинаешь догадываться, какими путями этотъ необъясни-
мый недугъ проникъ въ русскіе умы.. И не только ни-
гилизмъ освѣщаетъ передъ нами Толстой. Въ нѣкоторыхъ
мѣстахъ «Исповѣди» мы видимъ, что въ периодъ своей
внутренней борьбы писатель близко усвоилъ доктрины
разныхъ сектъ раскола, скопцовъ, безпоповцевъ, суббот-
никовъ Само собою разумѣется, такой умъ не можетъ
признать единственно вѣрными тѣ рѣшенія, какими до-
вольствуются другие писатели. Нигилизмъ слишкомъ гру-
бое, слишкомъ насильственное рѣшеніе, чтобъ удовлетво-
рять такого глубокаго и образованнаго мыслителя, каковъ
авторъ «Войны и мира». Искренность и глубокая серьез-
ность предохраняютъ Толстого отъ подобнаго заблужде-
нія. Испытывая неутомимую жажду къ знанію, чувствуя
безпрестанно потребность углубляться во все, онъ не
останавливается на крайнихъ рѣшеніяхъ. Его мысль не-
устанно работаетъ надъ новыми изысканіями, ибо край-

— 43 —

ная скромность Толстого убѣждаетъ его постоянно, что истинная причина неразгаданности многаго заключается скорѣе въ его собственномъ невѣдѣніи, нежели въ недостаточности человѣческаго знанія.

Такъ, онъ ищетъ отвѣта во всѣхъ науках. Не находя его въ философіи, онъ обращается къ исторіи и праву. Встрѣчая здѣсь лишь поверхностные отвѣты, онъ доискивается его въ науках естественныхъ. Тутъ онъ сталкивается съ позитивистами и матеріалистами, которыхъ глупая гордость его возмущаетъ. Всякія готовыя рѣшенія не удовлетворяютъ его ума. Онъ желаетъ восхoldить къ самымъ источникамъ естественныхъ наукъ. Онъ отправляется по Европѣ, въ надеждѣ, что бесѣды съ учеными позволятъ ему дополнить его занятія, онъ приглядывается ко всему, всматривается во все, читаетъ, учится и возвращается въ Россию столь же мало удовлетвореннымъ космическими науками, какъ и науками метафизическими.

Но почему же, спрашивается, графъ Толстой не на шелъ удовлетворенія нигдѣ, ни въ одной изъ наукъ, какъ которымъ онъ обращался за рѣшеніемъ «тайны бытія»? Философія не дала ему отвѣта, исторія и право не удовлетворили его, наконецъ, онъ занялся естественными науками.

Г. Ціонъ полагаетъ, что самый способъ постановки вопросовъ. обращенныхъ графомъ Толстымъ къ естественнымъ наукамъ, доказывалъ ихъ несостоятельность. «Для чего мы живемъ?» «Въ чемъ цѣль жизни?» «Какъ должны мы жить?» Все это вопросы, безусловно не подлежащіе научному рѣшенію. Истинный ученый, какъ Гельмгольцъ, Дарвинъ, Клодъ Бернаръ, Вирховъ, всегда откажется отъ такихъ вопросовъ, хорошо понимая, что о нихъ трактовать не подобаетъ, ибо они никогда не будутъ порѣшены наукою и могутъ внести въ нее только путаницу и смутность понятій. Настоящій

— 44 —

ученый ставитъ вопросъ такъ: какимъ образомъ мы существуемъ, гдѣ причина жизни, какъ можемъ мы жить?

Немудрено, что и графъ Толстой, вся жизнь котораго чужда была научнымъ изслѣдованіямъ, задавшись цѣлью разрѣшить проблему жизни въ самой ложной ея постановкѣ, не встрѣтилъ и тутъ ничего, кромѣ разочарованія и, въ концѣ концовъ, впалъ въ религіозный мистicismъ.

Г. де-ВОГЮЕ О ГР. Л. Н. ТОЛСТОМЪ.

Могучая оригинальность обыкновенно отпугиваетъ большинство отъ себя, и только этимъ, вѣроятно, объясняется странный фактъ, что у насъ до сихъ поръ критика состоитъ неоплатной должницей графа Л. Н. Толстого. Въ то время, какъ о Тургеневѣ, напримѣръ, развѣ безрукуе только не писали, литературная дѣятельность Л. Н. Толстого остается явленіемъ колоссальнымъ, неразъясненнымъ, загадочнымъ. Какіе художественные идеалы писателя, подъ какими вліяніями совершалась его дѣятельность, это критика, если знаетъ, упорно хранитъ про себя, очевидно, не вѣдая, съ какими требованіями подступиться къ произведеніямъ гр. Толстого. Всѣ аршины, имѣющиеся въ обиходѣ, оказываются не по нимъ. Колоссальное творчество не вмѣщается въ рамки десятилѣтій, являясь величиной несоизмѣримой и для 50-хъ, и для 60-хъ и для 70-хъ годовъ. Тѣ, кто привыкъ вывозить изчужа сѣмена для посѣвовъ нашей словесности, съ задаенной робостью проходить мимо колосса, а тѣ, кто, кромѣ, такъ сказать, отсебятины ничего знать не хотятъ, почтительно кланяются и восторгаются, считая Толстого «своимъ», и этимъ довольствуются. Но у генія Пегасъ закусываетъ удила, не обращая вниманія ни на что, ни

— 46 —

на растерянность западниковъ, ни на подобострастіе ихъ противниковъ. Не мудрено, стало быть, что привыкшіе къ разнымъ зауряднымъ мѣркамъ для своихъ художественныхъ идеаловъ не могутъ примириться съ такимъ произволомъ генія и не обинуясь производятъ его чуть ли не въ выжившіе изъ ума, гордясь своимъ умственнымъ здравіемъ только потому, вѣроятно, что имъ не съ чего заболѣть. Такимъ здравомыслящимъ цѣнителямъ и судьямъ не мѣшаетъ познакомиться съ попыткой иноземца объяснить литературное значеніе русскаго генія.

Этотъ иноземецъ—г. де-Вогюэ, бывшій первый секретарь французскаго посольства въ Петербургѣ, онъ знаетъ русскій языкъ основательно, настолько основательно, что три года тому назадъ перевелъ «Три смерти» *) Толстого и перевелъ хорошо. Г. де-Вогюэ прочелъ Толстого служайно, и могучая оригинальность крѣпко приковала къ себѣ иностранца. Онъ горячо полюбилъ нашегоъ писателя, сталъ его изучать и плоды этого изученія вмѣстѣ съ испытанными имъ «смущеніями» изложилъ въ «Revue des deux mondes». Многое въ статьѣ французскаго автора весьма назидательно для самодовольныхъ цѣнителей. Статья г. де-Вогюэ грѣшитъ только своеобразіемъ и нѣкоторой односторонностью точки зрения иностранца «съ мозгами лучше дисциплинированными», по его выраженію, привыкшаго объяснять все доктринами и тенденціями. За исключеніемъ этого недостатка, не замѣтнаго западнымъ читателямъ, въ остальномъ французскій критикъ говоритъ много вѣрнаго и, главное, обнаруживаетъ много действительной любви къ русскому писателю, любви, во имя которой можно противить всякіе промахи и невольныя ошибки.

«Я — разсказываетъ де-Вогюэ — прочелъ «Войну и Миръ», капитальное твореніе автора. По мѣрѣ того, какъ

*) «Revue des deux mondes» 1882 г. 15 августа.

— 47 —

я читалъ дальше, любопытство смѣнялось удивленіемъ, удивленіе — поклоненіемъ къ такому судьѣ безпристрастному, призывающему на свой судъ всѣ проявленія жизни и вынимающему изъ души человѣческой всѣ ея тайны. Я чувствовалъ, точно несло меня по теченію спокойной рѣки, дна которой не находилъ я: это и была жизнь, колыхавшая сердца людей, внезапно обнаженныхъ во всей правдивости и путаницѣ ихъ движеній. Я окоченѣлъ отъ этого перваго испуга и отложилъ свое заключеніе. Мои сомнѣнія будутъ понятны тѣмъ, кому когда-нибудь доводилось соболѣзновать о тревожномъ недоумѣніи перваго изъ барановъ въ Панурговомъ стадѣ, когда этому животному приходилось прыгать въ море раньше своихъ сотоварищей. По прошествіи долгаго времени я перечиталъ «Войну и Миръ» и другія книги Толстого. Впечатлѣніе только возросло. Я все болѣе и болѣе подчинялся властительности этого таланта. Я подыскивалъ сравненія, чтобъ умалить предметъ моего изумленія. Это, я думаю, весьма человѣчно и дѣлается какъ-то инстинктивно, во-преки разсудку, который научаетъ не дѣлать сравненій, Я не находилъ пунктовъ для сравненія. Самымъ тягостнымъ — и это весьма вѣрный критерій — было то, что, послѣ чтенія Толстого, большинство романовъ мнѣ показались слабыми, лживыми, словомъ, для меня были скучны».

О томъ впечатлѣніи, какое произвело въ кругу парижскихъ литераторовъ появленіе французскато перевода «Войны и Мира», де-Вогюэ разсказываетъ слѣдующее: Флоберъ, пробѣгая переводъ романа незадолго до смерти своей, восклицалъ своимъ раскатисто-громовымъ голосомъ: «да вѣдь это Шекспиръ! Это самъ Шекспиръ!» «Литературные цѣнители, менѣе знаменитые, но, быть можетъ, болѣе самоуверенные, называли это твореніе изъ ряду выходящимъ». Восторженные отзывы о романѣ нѣкоторыхъ вліятельныхъ цѣнителей ободрили г. де-Вогюэ познакомить парижскую публику съ литературной дѣятель-

— 48 —

ностью Толстого. Еще одно соображение мѣшало ему это сдѣлать, хотя и не маленькое. Г. де-Вогюэ убѣдился, что русскій писатель «мастеръ изъ величайшихъ въ нашемъ вѣкѣ». «Можно ли дѣлать такіе колоссальные приговоры о современникѣ, когда онъ еще въ живыхъ? Но Толстой такъ великъ, что онъ какъ бы перешелъ уже въ память потомковъ». Представилось иного рода затрудненіе: не было перевода сочиненій нашего писателя, и читатели лишены были возможности провѣрить основательность критики. Теперь, когда фирма Гашеттъ издала въ своей коллекціи иностранныхъ романовъ «Войну и Миръ» и французскій переводъ «Анны Карениной», наступила пора показать иностранцамъ, съ кѣмъ имѣютъ дѣло читатели этихъ романовъ.

I

Г. де-Вогюэ прежде всего сопоставляетъ талантъ Тургенева и геній Толстого. «Тургеневъ, дисциплинированный западнымъ воспитаніемъ, незамѣтно уклоняется отъ формъ, намъ (т. е. западу) родственныхъ; онъ сочиняетъ свои разсказы соотвѣтственно нашимъ требованіямъ, — дѣйствіе спокойное и простое, но единое, развивается какаянибудь страсть или характеръ. Онъ ищетъ только удовлетворить требованіямъ искусства и не претендетъ устанавливать основы философіи. Приступая къ его производеніямъ, мы не теряемся; домъ намъ знакомъ, обитатели его живутъ по нашему, они удивляютъ насъ только своимъ иноземнымъ акцентомъ.

«Толстой готовитъ намъ совсѣмъ иныя неожиданности. Вотъ грядетъ скиотъ, настоящій скиотъ, который передѣлаетъ всѣ наши интелектуальные привычки. Моложе своего предшественника едва на десять лѣтъ, онъ дебютировалъ почти одновременно съ вимъ. Его

— 49 —

первый большой романъ современенъ «Отцамъ и дѣтямъ». Но между двумя писателями цѣлая пропасть. Одинъ еще держится традицій прошлаго и мастерства европейскаго, онъ заимствовалъ орудіе у насъ. Другой порвалъ всякую связь съ прошлымъ, съ подчиненіемъ иноземному. Это—новая Россія, бросившаяся въ потемкахъ на поиски себѣ путей, не желающая знать ничего о нашихъ вкусахъ и зачастую намъ непонятная. Не требуйте отъ нея ограниченій, къ которымъ она наименѣе способна, не требуйте сосредоточенія на одномъ какомъ-нибудь пункѣ, не требуйте, чтобы она подчинила свое пониманіе жизни какой-нибудь доктринѣ. Она хочетъ такого литературнаго выраженія, которое представляло бы нравственный хаосъ, въ какомъ она страждетъ: Толстой является выразителемъ всего этого. Раньше всякаго другого, болѣе, чѣмъ кто другой, онъ и выразитель, и распространитель этого состоянія русской души, которое зовутъ «нигилизмомъ».

Нигилизмъ понимается здѣсь не какъ синонимъ политическаго направленія, а какъ душевная тоска и пустота. Французскій авторъ самъ сознаетъ трудность изслѣдовать и этого сорта «нигилизмъ». «Искать въ какой мѣрѣ Толстой выразилъ его, значило бы вращаться въ безъисходномъ кругу», замѣчаетъ г. де-Вогюэ.

Вспомнимъ, что Тургенева славили во Франціи, главнымъ образомомъ, какъ изобрѣтателя «нигилизма». Небезъинтересно упомянуть, что новое «свѣтило» французской критики, Поль Бурже, не такъ давно и Флобера восхвалилъ, какъ выразителя «нигилизма». Г. де-Вогюэ, желая признать превосходство Толстого надъ Тургеневымъ и, очевидно, не подъискавъ эпитета болѣе яснаго, объявляетъ перваго, вопреки мнѣнію «поверхностныхъ критиковъ», «отцомъ нигилизма». Съ какихъ поръ Толстой породилъ «нигилизмъ», авторъ разъясняетъ ниже и изъ этого разъясненія выходить, что нашъ романистъ чуть ли

ВУЛГАКОВЪ. ГРАФЪ ТОЛСТОЙ.

4

— 50 —

не съ малыхъ лѣтъ былъ «нигилистомъ», а ужъ на пути
въ Москву былъ совсемъ неизлечимъ отъ такой болѣзни.
Но будемъ слѣдить за критикой. «Если, прибавляетъ
авторъ, наиболее интересныя книги тѣ, которые вѣрно
изображаютъ существованіе извѣстной группы человѣче-
ства въ данный моментъ исторіи, то нашъ вѣкъ не про-
извелъ ничего болѣе интереснаго, чѣмъ твореніе Тол-
стого».

И действительно, окунаясь въ «туманахъ нигилизма».
Толстой проявляетъ ясность взгляда и несравненность
проникновенія въ научное изученіе явленій жизни. «Тол-
стой вращается въ человѣческомъ обществѣ съ просто-
той, съ натуральностью, какія чужды французскимъ пи-
сателямъ. Онъ присматривается, прислушивается, грави-
руетъ образъ и намѣчаетъ эхо того, что онъ видѣлъ и
слышалъ. И это навсегда, и съ такой точностью. кото-
рая вынуждаетъ насъ апподировать. Не довольствуясь
собираніемъ разбросанныхъ чертъ соціальной физіологіи,
онъ разлагаетъ ихъ до ихъ первоначальныхъ элементовъ
съ необычайно тонкимъ анализомъ. Всегда стараясь
узнать, какъ и почему совершено дѣйствіе, за актомъ
видимымъ онъ ищеть начальную мысль, не бросаетъ ея
раньше, чѣмъ не обнажитъ ея, съ ея потайными кор-
нями. По несчастью (?), любознательность его не оста-
навливается на этомъ; эти явленія, дающія ему столь
твердую почву, когда онъ изучаетъ ихъ особнякомъ, онъ
желаетъ познать въ ихъ общей связи, онъ хочетъ воз-
нестись до законовъ, управляющихъ ихъ отношеніями,
до причинъ недосягаемыхъ. Тогда-то столь живой взглядъ
омрачается, отважный изслѣдователь теряетъ силу, осту-
пается, попадаетъ въ пропасть философскихъ противо-
рѣчий. Въ себѣ, вокругъ себя онъ ощущаетъ только при-
сутствіе пустоты и мрака. Чтобы заполнить эту пустоту,
чтобы освѣтить этотъ мракъ, лица, которыхъ онъ заста-
ляетъ говорить, предлагаютъ жалкія метафизическія объя-

— 51 —

снен я, и вдругъ раздраженные этими школьными глупо-
стями они сами бѣгутъ своихъ объясненій».

Французскій авторъ отказывается объяснить это «стран-
ное сочетаніе» «ума англійскаго химика съ душой ин-
дійскаго будиста». Гораздо любопытнѣе попытка г. де-
Вогюэ прослѣдить личное развитіе Толстого.

Л. Н. теперь 57 лѣтъ. Внѣшняя жизнь его не даетъ пищи какому-нибудь романическому любопытству. «Она идетъ у него, какъ у всѣхъ русскихъ дворянъ. Сначала въ деревнѣ, въ родительскомъ домѣ, потомъ въ казан- скомъ университетѣ; онъ воспитывался у иностранныхъ учителей, которые даютъ умамъ образованныхъ клас- совъ космополитическое направленіе. Вступивъ въ воен- ную службу, онъ провелъ нѣсколько лѣтъ на Кавказѣ, служа въ артиллеріи; переведенный въ Севастополь, по собственному желанію, когда возгорѣлась крымская война, онъ участвовалъ въ достопамятной осадѣ и очертилъ ея физіономію въ трехъ рассказахъ «Севастополь въ декабрѣ. въ маѣ, въ августѣ». Въ мирное время графъ Толстой путешествовалъ, жилъ въ Петербургѣ и въ Москвѣ въ своемъ кругу; онъ видѣлъ столичное общество, какъ ви- далъ войну, тѣмъ внимательнымъ, неумолимымъ взоромъ, какой улавливаетъ форму и сущность предметовъ, сни- маетъ маски, зондируетъ сердца. Затѣмъ онъ покинулъ столицу. Къ 1860 г. онъ женился и поселился въ своемъ имѣніи, около Тулы, не покидая его въ теченіи 25 лѣтъ. Вся исторія этой жизни есть только исторія мысли, ра- ботавшей безъ устали надъ собой. Мы видимъ, какъ она зародилась, какъ опредѣлилась ея природа и повѣ- дала свои первыя тревоги, въ автобіографіи, едва зама- скированной, которую писатель озаглавилъ: «Дѣтство», «Отрочество», «Юность». Мы слѣдимъ за ея развитіемъ въ его двухъ большихъ романахъ «Война и Миръ» и «Анна Каренина». Эта мысль, наконецъ, обратилась къ сочиненіямъ теологическимъ и нравственнымъ, поглощаю.

4*

— 52 —

щимъ въ послѣдніе годы всю интеллектуальную дѣятель-
ность романиста».

По мнѣнію г. де-Вогюэ, въ «Казакахъ» всего виднѣе
оригинальность ума нашего писателя, его даръ наблюдать
и живописать одну только истину. «Казаками» дѣйстви-
тельно должна быть отмѣчена эпоха въ нашей литера-
турѣ: «полный разрывъ русской поэзіи съ байронизмомъ
и романтизмомъ, въ самомъ сердцѣ крѣпости, гдѣ эти
силы были заключены въ теченіи тридцати лѣтъ». Роль
Кавказа въ исторіи русской поэзіи, конечно, извѣстна
каждому грамотному человѣку въ Россіи. «Это — то-же,
что Африка для французовъ. Только французы изъ Ал-
жира получили «хорошихъ солдатъ». Кавказъ же давалъ
поэтовъ. Понятно обаяніе этой удивительной страны.
Русской молодежи она предлагала то, въ чемъ она всего
больше нуждалась: горы, солнце, свободу... Вліяніе Бай-
рона было еще въ такой силѣ, что тогдашнее поколѣніе
смотрѣло на востокъ глазами поэта. Всѣ разыгрывали
Чайльдъ-Гарольдовъ и писали стихи, изъ которыхъ мно-
гіе останутся безсмертными навсегда» И вотъ, Оленинъ
(герой «Казаковъ», т. е. самъ авторъ) тоже отправляется
на востокъ. Въ самомъ стремленіи къ невѣдомому есть
байроническая нотка, но только въ стремленіи. Толстой
обновлясть этотъ востокъ, живописуя его истинную и
природную физіономію.

«Вмѣсто лирическихъ мечтаній своихъ старшихъ со-
братьевъ (Пушкина, Лермонтова), онъ философски загля-
дываетъ въ души и въ предметы. При своемъ первомъ
соприкосновеніи съ азіятами, наблюдатель понялъ, какое
ребячество проповѣдывать этимъ существамъ, живущимъ
по инстинктамъ, утонченность мысли и чувства, наше
театральное изображеніе страсти. Драматическій интересъ
его романа заключается въ роковомъ непониманіи сердца
цивилизованнаго сердцемъ дикаго созданія, въ невозмож-
ности слиться въ общую любовь этимъ двумъ душамъ

— 53 —

различнаго качества... Фигура этой азіятки, загадочной и дикой, словно молодая волчица, обрисована необычайно рельефно. Взываю ко всѣмъ тѣмъ, кто занимался востокомъ и убѣдился въ ложности восточныхъ типовъ, фабрикованныхъ европейской литературой. Они найдутъ въ «Казакахъ» изумительное пробужденіе иного нравственнаго міра». «Толстой съумѣлъ показать этотъ міръ воочію. Непродолжительная идиллія служитъ только пред логомъ къ точнымъ и великолѣпнымъ описаніямъ Кавказа. Степь, лѣсъ, горы живутъ, какъ и обитатели ихъ».

Живыя описанія природы, какими наполнены страницы «Казаковъ», даютъ поводъ французскому автору приписать Толстому пантеистическую тенденцію вмѣстѣ съ пессимистическимъ настроеніемъ. «Три смерти» даютъ, по мнѣнію г. де-Вогюэ, резюмэ этой философіи: «самый счастливый тотъ, кто думаетъ наименѣе, кто умираетъ проще всѣхъ. Такъ. крестьянину лучше чувствуется, чѣмъ барину, дереву лучше, чѣмъ крестьянину, и смерть дуба для мірозданія приноситъ большую скорбь, чѣмъ смерть старой княгини». Но здѣсь столько же пантепзма, сколько и гуманности, ибо нашъ романистъ въ этомъ разсказѣ наводитъ мысль читателя и на сравненіе беззащитной участи трехъ умирающихъ. Г-ну де-Вогюэ, однакожь, хочется непремѣнно оправдать свою теорію «нигилизма», и онъ далѣе отыскиваетъ слѣды ея въ «автобіографіи». Въ «Дѣтствѣ», «Отрочествѣ» и «Юности» авторъ посвящаетъ читателя въ тайны своего нравственнаго развитія. Авторъ примѣняетъ къ собственной совѣсти тотъ неумолимый, всепроникающий анализъ, съ какимъ онъ позже изучаетъ жизнь общества. Любопытная книга, пространная, мѣстами незначительная. Диккенсъ кажется поверхностнымъ въ сравненіи съ русскимъ писателемъ. Разсказывая о самомъ заурядномъ своемъ переѣздѣ изъ деревни въ Москву, Толстой пересчитываетъ обороты колеса, не пропускаетъ ничего, что попадается на до-

— 54 —

рогъ. Но эта, кажущаяся болѣзненной, прискучивающей, наблюдательность. когда она обращена на мелочные факты, становится изумительным орудиемъ, когда принимается къ явленіямъ души и называется психологіей. Г. де-Вогюэ не довольствуется такой характеристикой автобіографическихъ разсказовъ Толстого. Автору этюда во что бы ни стало нуженъ «нигилизмъ». И вотъ пытли вость пробуждавшейся мысли юнаго ума героя «Юности» объясняется будто бы «непереводимымъ» по-французски словомъ «отчаяніе».

Напрасно авторъ винитъ лексиконъ, безсильный объяснять этотъ эпитетъ, напрасно онъ пречисляетъ подходящіе термины: «разочарованіе, фатализмъ, дикость, аскетизмъ» Въ эту «пропасть, куда ведетъ Россію «отчаяніе», попадаетъ самъ французскій критикъ, изъ нея онъ вѣщаетъ, будто «нигилизмъ» и пессимизмъ вдохновили всѣ остальные произведения Толстого. Странную услугу оказываетъ критикъ любимому писателю, навязывая ему свои доктринерскія измышленія и дорожа этими измышленіями, точно ими что-нибудь объясняется. Фактовъ, въ подтвержденіе своего доктринерства, критикъ не приводитъ. Изъ повѣстей г. де-Вогюэ останавливается только на «Семейномъ счастьѣ». Тутъ вѣрно отмѣчено реализованное творчество нашего романиста. за тридцать лѣтъ раньше, чѣмъ Франціи, бывшее извѣстнымъ въ Россіи. но невѣрно замѣчено, что въ повѣсти нѣтъ романической черты. Напротивъ, изъ менѣе крупныхъ произведеній Толстого это — единственное съ романическимъ инпи-дентомъ.

## II.

Выше читатели ознакомились съ статьей Адольфа Бадэна о «Войнѣ и Мирѣ», съ предисловіемъ И. С. Тургенева. Бадэнъ обнаружилъ рѣдкую въ иностранцѣ чут-

— 55 —

кость къ полному уразумѣнію чисто русскаго произведенія,
уразумѣнію, какое доступно было и не всѣмъ изъ русскихъ
критиковъ. Одинъ изъ такихъ критиковъ, и не особенно
давно, въ «Войнѣ и Мирѣ» усматривалъ «странную не-
естественность», «надуманность», «односторонніе, при-
страстные взгляды на изображаемые предметы съ точки
зрѣнія ложныхъ теорій», «канитель», повторенную де-
сятки разъ на десяткахъ страницъ. Этотъ же критикъ
увѣрялъ съ лушевнымъ прискорбіемъ, что гр. Толстой
проповѣдовалъ «дикій, чисто восточный фатализмъ» и
сулплъ начало «печального паденія его таланта», считая
родственными его «затхлыя тенденціи» тенденціямъ по-
койной «Зари» и ея сторонниковъ. Кто не читалъ, на-
концъ, въ «Литературныхъ Воспоминіяхъ» Тургенева
язвительное его замѣчаніе о томъ, что «самый печальный
примѣръ отсутствія истинной свободы, проистекающаго
изъ отсутствія истиннаго знанья, представляетъ намъ
произведеніе графа Л. Н. Толстого «Война и Миръ»? А
между тѣмъ заграницей совершенно случайно находится
критикъ, который поражается только тѣмъ, что во всей
современной литературѣ нѣтъ другого произведенія, ко-
торое могло бы стать на ряду съ романомъ Л. Н. и ко-
торому можно было бы подыскать прототипъ и въ преж-
нихъ литературахъ. Это—и Вальтеръ-Скоттъ, только съ
большей точностью въ концепціи и правдивостью опи-
саній, и увлекательный Диккенсъ, и Мериме, но прежде
всего гр. Толстой являлся самимъ собою.

«Revue des deux mondes», въ главѣ, посвященной этому роману, изъ-подъ пера г. де-Вогюэ, относительно художественной стороны ромкна—конечно случайно — по-вторяетъ слова Бадэна съ тою лишь разницею, что Ба-дэнъ говоритъ доказательнѣе и не увлекается ни резо-нерствомъ, ни тенденціозными толкованіями и не напя-ливаетъ на себя маску дешеваго философствованія. Маска эта съ падписью теорія «нигилизма» заставляетъ г. де-

— 56 —

Вогюэ забывать и о любви его къ писателю, и о серьез-
номъ его обѣщаніи оцѣнить геній писателя, опредѣлить
силу и характеръ этого генія. Г. де-Вогюэ выуживаетъ
съ явнымъ насиліемъ отдѣльныя фразы въ «Войнѣ и
мирѣ», долженствующія показать французскимъ читате-
лямъ «нигизизмъ» гр. Толстого. Насиліе, чинимое кри-
тикомъ, оказывается тщетнымъ.

Въ самомъ дѣлѣ, г. де-Вогюэ называетъ «Войну и
Миръ» «энциклопедіей русскаго міра», говоря, что «ино-
странецъ, не прочитавшій Толстого, напрасно льстилъ
бы себя увѣренностью, что онъ знаетъ современную
Россію, а тотъ, кто пожелалъ бы писать исторію этой
страны, тщетно будетъ рыться во всякихъ архивахъ, ему
удастся совершить липь безжизненное дѣло, если онъ
пренебрегалъ этимъ неисчерпаемымъ репертуаромъ на-
ціональной жизни». Даже больше, г де-Вогюэ признаетъ,
что Толстой есть Шекспиръ романа, — въ «Войнѣ и
Мирѣ» столь же величественно выражается жизнь, какъ
и въ драмахъ Шекспира. Толстой воспроизводить одну
правду человѣческую. И при этомъ столько картинъ тра-
гическаго величія, писанныхъ линіями простыми, красками
сочными. Казалось бы, чего же больше желать. Остава-
лось бы иностраннымъ писателямъ поучаться у нашего
романиста и изучать Россію по его творенію.

Но, позвольте, теорія «нигилизма, какъ тѣнь Банко,
преслѣдуетъ критика. И въ «Войнѣ и Мирѣ» оказывается
на лицо «нигилизмъ историческій», когда идетъ рѣчь о
начальникахъ русской арміи, «нигилизмъ мистическій»,
когда Толстой объявляетъ единственнымъ факторомъ
войны роковую случайность, а состояніе души Безухова
прямо приравнивается къ индѣйской нирванѣ. Такимъ-то
манеромъ русскій романистъ доведенъ критикомъ до «ми-
стическаго индифферентизма», въ какомъ пребываетъ
обыкновенно индѣйскій факиръ, созерцающій неподвижно
свой животъ. «Западъ, прибавляетъ критикъ, также пре-

— 57 —

клонялся передъ мужикомъ и ложно истолковывалъ бо-
жественную заповѣдь о нищихъ духомъ. Но настоящее
отечество этого заразительнаго самоотреченія есть Азія,
источникъ его — Индія и ея доктрины. Онѣ оживаютъ
едва измѣненные въ безумствѣ, какое устремляетъ нѣ-
которую часть Россіи къ интеллектуальному и мораль-
ному самоотверженію, то безсмысленному по своему квіе-
тизму, то возвышенному по своему самоотреченію, состав-
ляющему завѣтъ Будды».

И такъ, стало быть, по «Войнѣ и Миру» можно
узнать Россію лишь въ состояніи нирваны. Критикъ не
смущается противорѣчіями, въ какія заводитъ его пред-
взятость теоріп, точно она охватила его съ той же силой,
какъ буддистскаго аскета культъ самоотреченія.

Но эти противорѣчія не мѣшаютъ г. де-Вогюэ ура-
зумѣть главнѣйшія черты генія Л. Н. Толстого. Онъ
описываетъ войну, какъ человѣкъ, самъ знающій ее по
собственному опыту. Онъ знаетъ, что битвъ никогда
нельзя видѣть. Солдатъ, офицеръ. генералъ даже, по
Толстому, всегда видятъ только одинъ пунктъ битвы. Но
по тому, какъ сражаются, что думаютъ, говорятъ и какъ
умираютъ на этомъ пункте, читатель отгадываетъ самъ
все остальное дѣйствіе и на чью сторону клонится по-
бѣда. Нечего объяснять, что такой реалистъ, какъ Тол-
стой, чуждается всякой условности классической, съ
арміей, пылающей героизмомъ, по примѣру своихъ на-
чальниковъ, жаждущей только подвиговъ. Толстой видитъ
одну правду. Каждый солдатъ исполняетъ свой высокій
долгъ, какъ ремесло. безсознательно, офицеры видятъ въ
этомъ удовольствіе или удовлетвореніе честолюбія, гене-
ралы, кромѣ честолюбія, интересуются интригами. Всѣ
какъ будто попривыкли и относятся равнодушно къ тому,
что со стороны кажется необыкновеннымъ, грандіознымъ.

Характеризуя интриги придворные и въ высшихъ
сферахъ, Толстой создаетъ типы не только русскіе, но

— 58 —

и общечеловѣческіе, универсальные и вѣчные. «Послѣ Сенъ-Симона, замѣчаетъ г. де-Вогюэ—никому не удалось такъ живо изобразить придворную механику». Почти всегда, когда романисты принимаются живописать эту замкнутую среду, мы не хотимъ вѣрить имъ. Мы догадываемся по тысячѣ ложныхъ замѣчаній, что авторъ подслушивалъ у дверей. подглядывалъ въ замочныя скважины. Превосходство Толстого въ томъ, что онъ собственными глазами видѣлъ дворъ, какъ видѣлъ воочію и войну. Онъ говорить о придворныхъ ихъ языкомъ.

Г. де-Вогюэ, очевидно, не склоненъ раздѣлять вышеприведенный отзывъ г. Ціона, будто русскій писатель не можетъ понимать иностранцевъ. Наполеонъ, напримѣръ, изображается не каррикатурно, какъ полагалъ г. Ціонъ. Безъ всякой каррикатуры, безъ всякой непріязненности, Наполеонъ, по словамъ г. де-Вогюэ, представленъ въ дюжинѣ портретовъ законченныхъ съ тщательной отдѣлкой. Только отъ легендарнаго образа отрѣшается русскій писатель, и великій человѣкъ теряетъ свой ореолъ. Прокользнетъ какая-нибудь подробность и она оказывается несовѣстимой съ скипетромъ и мантией императорской.

Особенно тонко подмѣчается Толстымъ измѣнчивое вліяніе среды на человѣка. Нашъ писатель любить одинъ и тотъ же персонажъ выставлять въ различныхъ атмосферахъ, то въ полку, то въ деревенской жизни, то въ большомъ свѣтѣ и обнаруживать произшедшія, соответственно, нравственные перемѣны въ этомъ персонажѣ. Послѣдній, дѣйствуя извѣстное время подъ вліяніемъ несвойственныхъ ему мыслей или страстей, какъ только попадаетъ въ свою обычную среду. сейчасъ же опять подчиняется своимъ прежнимъ взглядамъ на все окружающее.

Еще черта генія Толстого. Онъ умѣетъ всюду применять непостоянство. Вотъ въ салонъ входитъ неизвѣстное лицо. Писатель изучаетъ его взглядъ, его го-

— 59 —

лосъ, его походку. заглядываетъ въ глубь его души. Онъ улавливаетъ взгляды, какими обмѣниваются два собесѣдника, обнаруживаетъ тутъ пріязнь, боязнь, чувство превосходства, всевозможные оттѣнки отношеній между обоими. «Этотъ врачъ ежеминутно пробуетъ пульсъ у всѣхъ, кого встрѣчаетъ, и хладнокровно опредѣляетъ нравственное состояніе ихъ».

### III.

«Анна Каренина» направила мысли французскаго критика на болѣе благодарную тему, чѣмъ его теорія «нигилизма». Единство въ развитіи сюжета въ этомъ романѣ, непрерывность действія и сосредоточенность его на главномъ характерѣ болѣе подходятъ къ литературнымъ вкусамъ европейскаго читателя. Въ романѣ есть кромѣ того, два самоубійства и одинъ адюльтеръ. Стало быть представляется поводъ къ сравненію русскаго реалиста съ французскими, и г. де-Вогюэ успѣваетъ въ этомъ болѣе, чѣмъ можно было ожидать отъ него, судя по первымъ главамъ его этюда.

Прежде всего критикъ предупреждаетъ, что демону искушенія тутъ не приходится торжествовать. Толстой «задумалъ написать книгу самую нравственную, какая когда-либо существовала. И достигъ своей цѣли. Абстрактный герой этой книги есть Долгъ, мѣшающій преманкамъ страсти. Авторъ повѣствуетъ параллельно о жизни, выбитой изъ правильной колеи, и о любви ледяной, о жизни семейной и трудовой. Никогда еще проповѣдникъ съ большей силой не сопоставлялъ картину ада съ картиной чистилища». Писатель-реалистъ, однако, не изъ тѣхъ которые склонны находить рай въ какомъ бы то ни было слоѣ человѣческаго общества. Г. де-Вогюэ не передаетъ содержанія «Анны Карениной»: француз-

— 60 —

скіе читатели изъ этюда узнаютъ только. что «манера Толстого ни въ чемъ не измѣнилась со времени написанія «Войны и Мира», что это все тотъ же ученый инженеръ, не спѣша расхаживающій по огромной фабрикѣ, со страстью изучающій механизмъ каждой машины. По мѣрѣ того, какъ онъ пробуетъ ходъ машинъ, мы, зрители, видимъ равнодѣствующую всей этой работы, тонкое шитье съ безконечными узорами, мы видимъ жизнь». Это жизненное творчество нашего романиста и служитъ водомъ къ сопоставленію его съ французскими реалистами.

Эти страницы, по нашему, самыя любопытныя и найлучшія въ этюдѣ г. де-Вогюэ.

«Въ чемъ сближается Толстой съ писателями той же школы у насъ, въ чемъ удаляется отъ нихъ? онъ имъ ничѣмъ не обязанъ, потому что онъ предшествовалъ имъ, да и они ему не обязаны, потому что они поневолѣ не вѣдали о немъ. Самое большое, что можно было бы заподозрить у него, это — вліяніе Стендаля, но я не думаю, что Толстой испыталъ его. Что насается Бальзака, русскій писатель навѣрное взялъ у него нѣсколько уроковъ, но невозможно вообразить себѣ болѣе несхожіе умы. Я никогда не понималъ, какъ это возможно причислять къ реалистамъ самаго яраго идеалиста нашего вѣка, идеалиста, который вѣчно жилъ миражами, миражами милліоновъ, неограниченной власти, чистой любви и еще многими другими. Чары и геній Бальзака заключаются въ томъ, что онъ, почерпая матеріалъ изъ реальной дѣствительности, строилъ по немъ химерическое зданіе... Напротивъ, съ нашей новой школой, начиная съ Густава Флобера, у Толстого можно найдти много общаго и въ направлѣніи, и въ приемахъ».

По части направленія г. де-Вогюэ приписываетъ вдохновеніе обоихъ романистовъ, конечно, «нигилизму», разумѣя подъ нимъ на этотъ разъ уже не состояніе нирваны, а просто мизантропію и пессимизмъ. Орудіями такого

— 61 —

вдохновенія у Флобера и Толстого служатъ «natuрализмъ, импрессіонизмъ и безпристрастіе». Не слѣдуетъ думать, что натурализмъ тождественъ здѣсь съ золаизмомъ, отъ кото- раго, какъ извѣстно, всегда открещивался самъ Флоберъ. Толстой — «natуралистъ, если это слово имѣетъ какой- нибудь смыслъ, своей крайней натуральностью, строгостью своего научнаго изученія. Толстой — импрессіонистъ потому, что самой фразой онъ передаетъ матеріальное ощущеніе зрѣлища, объекта, звука». Безпристрастіе или вѣрнѣе, объективность художника въ этюдѣ опять-таки выставляется естественнымъ послѣдствіемъ нигилизма, хотя вѣрнѣе было бы считать это свойство незбѣжнымъ аттрибутомъ всякаго истинно художественнаго творчества. Поэтому-то писатель-художникъ и долженъ оставаться «высшимъ судьею своихъ персонажей, какъ президентъ суда относительно своихъ подсудимыхъ».

Толстой, по словамъ г. де-Вогюэ, въ примѣненіи всѣхъ этихъ пр.емовъ гораздо дальше идетъ, чѣмъ кто-либо изъ французскихъ реалистовъ. «Отчего же онъ производитъ на читателя впечатлѣніе совершенно иное? Да оттого, что въ натурализмѣ и импрессіонизмѣ весь секретъ въ чувствѣ мѣры. То, что другие изыскиваютъ, ему само попадается и не ускользаетъ отъ него. Онъ отводитъ мѣсто тривіальности, потому что она встрѣчается въ жизни и потому еще, что онъ желаетъ живописать жизнь во всей ея полнотѣ; но такъ какъ онъ не чувствуетъ пристрастія къ сюжетамъ тривіальнымъ по своей сущ- ности, то онъ даетъ имъ мѣсто весьма второстепенное, какое они занимають въ дѣйствительности вездѣ, куда направляется наше вниманіе. На улицѣ, въ гостяхъ, на- талкиваешься иногда на отвратительные предметы; рѣдко гдѣ ихъ не встрѣтишь. Толстой намъ показываетъ какъ разъ то, что слѣдуетъ, дабы не заподезрѣли, что улица и домъ заранѣе прибраны. То же надо сказать и объ импрес- сіонизмѣ. Толстой понимаетъ что писатель можетъ переда-

— 62 —

вать извѣстныя ощущенія мимолетныя и трудно улови-
мыя, но онъ знаетъ также и то, что этотъ пріемъ не долженъ
вырождаться въ привычку болѣзненной нервозности. По-
этому-то Толстой никогда не бываетъ ни скабрезнымъ,
ни вреднымъ. «Война и Миръ» читается всѣми молодыми
дѣвушками въ Россіи; «Анна Каренина» развиваетъ свой
скользкій сюжетъ, какъ нравственное руководство, безъ
всакой вольной картины»

О «безпристрастіи» Толстого критикъ говоритъ золо-
тыми словами. Что такое Стендаль, что такое Флоберъ, по
сравненію съ нашимъ романистомъ?

Стендаль пишетъ отлично. Но — спрашиваетъ критикъ—развѣ это даетъ ему право завладѣть вашей и моей мыслью? Вѣдь и китайскій ученый тѣмъ же можетъ бахвалиться. Флоберъ превеликій талантъ, но отсюда не слѣдуетъ, что онъ разсуждаетъ вѣрнѣе, чѣмъ я или вы. Иное дѣло Толстой. Этотъ «свысока третируетъ свои персонажи, и его хладнокровіе очень близко граничитъ съ ироніей»; но за маріонетками, какихъ онъ выдвигаетъ на сцену, замѣчается не жалкая человѣческая рука, а что-то таинственное и ужасающее, тѣнь чего-то безконечнаго предстаетъ предъ читателемъ. Вопросъ о недостатаемости на устахъ застываетъ, издалека въ этой ничтожности міра доносятся вздохи чего-то фатальнаго. Тогда комедіантская сцена расширяется и превращается въ Эсхилову сцену. «Во мракѣ глубины сцены, надъ отверженнымъ Прометеемъ я—говорить французскій критикъ—вижу всемогущество, неотвратимую силу, невдомую безконечность, которая по истины имѣютъ право злорадствовать надъ человѣкомъ, и передъ ними-то я падаю лицъ». Есть еще другая особенность въ производніяхъ Толстого, возвышающая его надъ Стендалемъ и Флоберомъ въ глазахъ французскаго критика. Можно ли, въ самомъ дѣлѣ, признавать за «безпристрастныхъ маговъ или хотя бы просто за искреннихъ выразителей дѣйстви-

— 63 —

тельности тѣхъ художниковъ, которые неизмѣнно заняты
своими эффектами? Бейль (Стендаль) заостряетъ свои
колкости, Флоберъ строитъ свои музыкальные периоды,
звучные ритмы словъ. Толстой логичнѣе. Онъ жертвуетъ
намѣренными эффектами въ стилѣ, чтобы какъ можно
больше стушеваться передъ своимъ твореніемъ. При своихъ
дебютахъ онъ заботился о формѣ: въ «Казакахъ» и
«Трехъ смертяхъ» встрѣчаются цѣлыя страницы стиля;
съ тѣхъ поръ онъ добровольно отрѣшился отъ такого со-
блазна. Не требуйте отъ него удивительнаго языка Тур-
генева. Оригинальность и ясность выраженія, — вотъ его
единственныя достоинства. Его фраза вольная, утоми-
тельная вслѣдствіе повтореній, прилагательныя накапли-
ваются безпорядочно, насколько это нужно, чтобы при-
бавить слои краски на какомъ нибудь портретѣ; случай-
ныя фразы громоздятся одинѣ надъ другими, чтобы ис-
черпать всѣ изгибы мысли автора. Съ нашей точки зрѣ-
нія это отсутствіе стиля есть непростительный недоста-
токъ; но она мнѣ представляется незбѣжнымъ послѣд-
ствіемъ реалистической доктрины, претендующей устра-
нить всѣ условности, а стиль — одна изъ таковыхъ, и
слѣдовательно однимъ шансомъ больше избѣгнуть ошибки
при точномъ наблюденіи фактовъ. Надо, однако, сознаться,
что это намѣренное пренебреженіе, хотя и шокируетъ
наши вкусы, производитъ впечатлѣніе искренности».

Отсюда ясно, что французскимъ натуралистамъ никогда
не достигнуть простоты стиля, составляющей силу рус-
скаго писателя. Они черезчуръ привыкли подглаживать
слогъ. закруглять фразу и искуственно строить свою рѣчь.
Еще одно различіе между реализмомъ Толстого и фран-
цузскимъ. Реализмъ нашего писателя предпочтительно
отдается изученію душъ сложныхъ, такихъ, которые
представляютъ для самаго опытнаго наблюдателя затруд-
ненія въ утонченности воспитанія и подъ маской обще-
ственныхъ условностей. «Эта борьба живописца съ его мо-

— 64 —

делью увлекаетъ меня, да и не меня одного, замѣчаетъ г. де-Вогюэ. Въ зрѣлищѣ міра нашъ взоръ всегда волей-неволей устремляется на высоты. Если вы задержались въ низменностяхъ, публика не идетъ за вами, она обращается къ болѣ посредственному кропателю исторій о величіяхъ: или о нравственномъ величіи, блещущемъ всюду и приводящемъ къ изученію простоты безъ прикрасъ; или о величіи соціальномъ, которое выставляется въ нѣкоторыхъ положеніяхъ. Вы удержите при себѣ эту публику лишь скабрезностью, потворствомъ ея грубѣйшимъ инстинктамъ. Намъ еще надо подождать появленія натуралистическаго романа, изображающего народные нравы, который, оставаясь приличнымъ, будетъ читаться. Ежедневно предупредительныя газеты печатаютъ для толпы отчеты о празднествахъ, какихъ она не увидитъ никогда. Онѣ хорошо знаютъ, что любопытство толпы охотнѣе завлекается этими разсказами, нежели описаніями кабаковъ. Какъ все живущее, и она глядитъ въ выси. Поставьте ее между микроскопомъ и телескопомъ. Два чародѣя станутъ показывать ей чудеса, и однакожь толпа, не колеблясь, пойдетъ смотрѣть звѣзды».

Критикъ сознаетъ, впрочемъ, невозможность подыскать вообще какую-нибудь мѣрку для творчества Толстого. Всѣ перечисленныя этикетки для того слишкомъ придуманныя. «Съ нашей привычкой къ симметріи мы измышляемъ классификаціи, чтобы распознаться въ безурядицѣ и свободѣ человѣческаго духа; но какъ только личность выходитъ изъ рядовъ посредственности, она пренебрегаетъ нашими аршинами и нашими ниркулями; она комбинируетъ въ новыхъ пропорціяхъ разные рецепты, какіе мы ей предлагаемъ для собственной потѣхи. Вселенная съ ея человѣчествомъ, океанами, небесами, является передъ нею словно арфа съ тысячью струнъ, которая, казалось, всѣ уже испробованы; но вотъ прохожій извλекаетъ аккордъ изъ стараго инструмента, по своему ис-

— 65 —

толковывая эту вселенную. По его капризу эти потертыя струны комбинируются на новый ладъ, и изъ этого каприза рождается мелодія неслыханная, которая сразу удивляетъ насъ, которая дѣлаетъ яснѣе смутный лепетъ человѣческой мысли, расширяетъ сокровищницу идей, служащихъ основой нашей жизни».

Въ концѣ концовъ, какъ видите, обаяніе писателя взяло верхъ надъ предвзятостью измышленной критикомъ теоріи «нигилизма». И послѣдняя глава въ этюдѣ г. Девогюэ дышетъ глубокой симпатіей къ романисту. Г. Девогюэ убѣждается въ томъ, что нашъ романистъ нашелъ миръ своей душѣ, преисполненной безконечнымъ состраданіемъ къ меньшому брату. «Эта простота братскихъ отношеній и эта безграничность любви даютъ литературѣ что-то особенно трогательное. Толстой былъ однимъ изъ инициаторовъ этого движенія. Поработавъ для равныхъ себѣ, для образованныхъ, онъ со страхомъ и скорбью преклоняется передъ народомъ. Гоголь заглядывалъ въ глубину этой безмольвной тьмы съ горечью и ироніей; Тургеневъ ниспускался туда съ высей своей мечты художника скорѣе, какъ созерцатель, чѣмъ апостолъ. Только Толстой явился первымъ апостоломъ общественнаго состраданія въ полномъ смыслѣ слова».

БУЛГАКОВЪ. ГРАФЪ ТОЛСТОЙ.

5

Г. де-ВОГЮЭ О РОМАНЬ «АННА КАРЕНИНА».

Въ Парижъ, какъ знаютъ читатели, появился переводъ «Анны Карениной» графа Л. Н. Толстого. Тотъ же романъ вскорѣ будетъ изданъ въ англійскомъ переводѣ. Аудиторія нашего писателя расширяется все болѣе и болѣе, и новые слушатели его скоро сдѣлаются его поплонниками и почитателями. Для насъ, русскихъ, его права на такое вниманіе неоспоримы. Но западнымъ читателямъ необходимо разъяснить, что новаго вносится иноземнымъ геніемъ въ обиходъ европейскихъ идей. Это и взялся сдѣлать г. де-Вогюэ въ «Journal des Débats», писатель, уже успешній доказать и свою любовь къ русской литературѣ, и тактъ недюжиннаго критика.

Г. Де-Вогюэ напередъ предсказываетъ, какія впечатлѣнія должны испытать западные читатели «Анны Карениной». Въ данномъ случаѣ онъ опирается на нѣчто положительное. Ему приходилось наблюдать, какъ возросло наслажденіе у тѣхъ, кто читать «Войну и Миръ». Сперва и довольно долго умъ читателя какъ-то не можетъ оріентироваться; не зная, куда его ведутъ, онъ испытываетъ какую-то застѣнчивость и какое-то томленіе. Мало-по-малу его начинаетъ увлекать широкое теченіе жизни,

— 67 —

его беретъ любопытство, онъ плѣняется обнаженіемъ все-
возможныхъ пружинъ человѣческихъ интересовъ. И въ
числѣ множества персонажей онъ подыскиваетъ себѣ
друзей, принимаетъ близко къ сердцу ихъ участь. Нако-
нецъ, закрывая подобную книгу, читатель съ грустью
разстается съ нею, какъ при разлукѣ съ существами, съ
которыми онъ успѣлъ уже сжиться и къ которымъ онъ
успѣлъ привязаться крѣпко.

Тутъ-то и познаешь различіе между писателемъ «клас-
сическимъ» и такимъ строго добросовѣстнымъ изобрази-
テлемъ жизни, каковъ Толстой. «Книга, говоритъ г. де-Во-
гюэ, есть салонъ, полный людей незнакомыхъ. Романистъ
классическій вводитъ васъ туда какъ бы ex officio и
сразу раскрываетъ передъ вами тысячу интригъ, пере-
плетающихся между собою. У такого писателя, какъ Тол-
стой, вы должны отрекомендоваться сами, въ силу соб-
ственной опытности распознать людей, достойныхъ вни-
манія, уразумѣть отношенія и страсти всѣхъ собрав-
шихся въ салонъ, наконецъ, вы должны жить въ этой
компаніи, созданной фантазіей романиста, какъ бы вы
жили въ компаніи дѣйствительной. Чтобы судить объ
относительномъ достоинствѣ каждаго изъ этихъ пріе-
мовъ, надо спросить самого себя насчетъ одного изъ ос-
новныхъ законовъ, управляющихъ нашимъ внутреннимъ
настроеніемъ. Можетъ ли считаться большимъ удоволь-
ствіемъ то, которое далось безъ малѣйшаго затрудненія?
Не предпочтительнѣе ли то, что добыто собственнымъ
единоличнымъ усилиемъ?»

Желая быть безпристрастнымъ, г. де-Вогюэ признаетъ,
что въ «Аннѣ Карениной» вставлены нѣсколько эпизо-
довъ, не имѣющихъ отношенія къ дѣйствію романа (напр.,
эпизодъ о земскомъ собраніи), кое-какія главы (объ агро-
номіи, объ охотѣ). Но въ общемъ содержаніе романа го-
раздо менѣе разбросано, чѣмъ содержаніе «Войны и Мира»,
персонажей меньше, нити повѣствованія менѣе спутаны.

5

— 68 —

Всѣ события тяготѣютъ къ двойственному дѣйствію, къ параллельному развитію, въ одной и той же средѣ, любви преступной и любви легальной. При этихъ проявленіяхъ жизни сердца Толстой имѣть въ виду главнымъ образомъ философическое совершенствованіе души, алчущей истины.

Непоколебимый взглядъ, проведенный въ романѣ, составляетъ его оригинальность и наилучшую мораль: авторъ сравниваетъ долгъ со страстью. «Послѣдняя изображена со всѣмъ ея огнемъ и со всейъ ея поэзіей, долгъ же представленъ со всейъ его прозой и со всѣми тягостями. Несмотря на это, заключеніе получается въ пользу долга. И въ романѣ нѣтъ ничего дидактическаго, ничего доктринерскаго, ни банальной защиты, никакихъ смягчающихъ соображеній, ничего, словомъ, кромѣ обыденной дѣйствительности. По мѣрѣ того, какъ эта дѣйствительность разоблачается, нашъ разсудокъ и наша опытность составляютъ приговоръ. Невозможно и придумать лучшей обстановки для развитія страсти. Каренинъ, это живое и пластическое лицо, этотъ мужъ, совращенный политической экономіей, обреченъ на несчастье Сганарелля. Вронскій, обольститель, до конца остается человѣкомъ честнымъ, преданнымъ, готовымъ на всѣ жертвы, даже тогда, когда его давить случайная связь. Анна — восхитительная женщина, нѣжная и вѣрная даже въ своемъ заблужденіи. Для мотивированія ея паденія Толстой не прибѣгаетъ ни къ гистеріи, ни къ нервозности. Онъ пресираетъ эту рисовку близорукой науки. Онъ, какъ наблюдатель умудренный опытомъ, хорошо знаетъ, что всѣ наши чувства, насколько мы можемъ добраться до ихъ корней, внушены склонностями нашего организма. Онъ знаетъ также, что совѣсть подчиняется противорѣчивымъ влеченіямъ и что она существуетъ, ибо она не молчитъ. Онъ не забавляется ребяческимъ стремленіемъ объяснять непроницаемое и отдѣлять неразлучимое. Насколько воз-

— 69 —

можно, онъ избѣгаетъ пользоваться двумя незаконнорожденными языками, сфабрикованными для прикрытія нашего невѣдѣнія истины, которые мы называемъ спиритуализмомъ и матеріализмомъ: напрасная пгра словъ, претендующая оправдать связь навсегда сокрытую! Власть романистаičащается только при послѣдствіяхъ любви. Сомнѣваюсь, чтобъ можно было довести ее дальше. Чѣмъ то видимъ у Толстого».

Съ самой первой душевой тревоги Анны до послѣдней конвульсіи отчаянія, доводящаго несчастную до самоубійства, романистъ не покидаетъ тайниковъ ея сердца, онъ отмѣчаетъ въ немъ каждое біеніе. Толстой не нуждается въ какомъ либо трагическомъ усложненіи, для оправданія катастрофы. Анна все бросила, рѣшившись пойдти за своимъ любовникомъ. Она попадаетъ въ такія гибельныя условія жизни, что невозможность жить, все болѣе возрастая для нея, достаточно объясняетъ ея рѣшительность. Рядомъ съ этимъ разбитымъ существованіемъ любовь Левина и Китти идетъ своимъ правильнымъ чередомъ. Сперва—идиллія граціозная, потомъ—семья, дѣти, радости и заботы. Это, скажутъ пожалуй, моралистическая и скучная тема «британскихъ писателей». Да и нѣтъ, отвѣчаетъ г. де Вогюэ.

Британскій романистъ почти всегда скрываетъ въ себѣ проповѣдника. Чувствуешь, что судитъ онъ о людскихъ дѣйствіяхъ по правиламъ предвзятымъ, съ точки зрѣнія установленной церкви и пуританскихъ нравовъ. У Толстого свобода взглядовъ полная, можно сказать даже, что онъ мало печется о морали. Онъ провѣряетъ удобства и неудобства при наилучшемъ способѣ постройки своего дома. Назиданіе вытекаетъ само изъ фактовъ, назиданіе горькое и придающее крѣпость. Это не будурный романъ, угождающій красивой лжи. Тутъ мы видимъ человѣка, повѣствующаго другимъ людямъ о томъ, чему опытъ научилъ его самого. Коментаторъ по отношенію къ такому

— 70 —

произведенію могъ бы сказать только «confer vitam»
(сличи жизнь).

Отыскивая въ «Аннѣ Карениной» слѣды философскаго
направленія нашего писателя, г. де-Вогюэ вѣрино замѣчаетъ,
что въ лицѣ Левина воскресаютъ оба главныхъ героя
«Войны и Мира», князь Андрей и графъ Безуховъ. Ле-
винъ ищетъ истины съ того пункта, на котором оста-
новились его предшественники. Подобно имъ, его трево-
житъ универсальная тайна, онъ замѣчаетъ ея тѣнь за
каждымъ изъ своихъ дѣйствій. Персонажи русскаго рома-
ниста постоянно прислушиваются къ нашептыванію от-
веченныхъ идей. Читатель чувствуетъ ихъ присутствіе
въ глубинѣ сцены. Онѣ наполняютъ атмосферу, которой
дышать созданія Толстого. «Вы заняты этой любовью,
этой борьбою, этимъ діалогомъ; прислушайтесь, какъ
внизу трепещетъ невидимая бездна, гдѣ скрываются при-
чины ихъ. Подобныя произведенія похожи на пейзажи по
берегу океана. Идешь извилистой дорогой, среди буковъ
и ржи. Нѣтъ причины думать, что эта долина близка къ
морю. Но малѣйшій вѣтерокъ доноситъ до васъ отда-
ленный голосъ чего-то безконечнаго, тихую жалобу, при-
зывающую умъ на просторъ».

Далѣе французскій критикъ отмѣчаетъ главу, гдѣ
описана смерть брата Николая, какъ одно изъ самыхъ
законченныхъ художественныхъ произведеній, которымъ
могла бы гордиться всякая литература. Любопытствующіе,
пожалуй, пожелаютъ сравнить этотъ эпизодъ съ анало-
гичными описаніями французскихъ реалистовъ. Но раз-
ница должна получиться значительная. Французскіе рома-
нисты низводить ощущеніе смерти до физическаго ужаса.
Царица страховъ у нихъ мизерная, грязная, развѣнчан-
ная. Въ разсказѣ же Толстого ея величіе происходитъ
вовсе не отъ религіозныхъ обрядовъ, которымъ не при-
даютъ особеннаго значенія ни умирающій, ни брать его.
Это величіе происходитъ скорѣе отъ какого-то торже

— 71 —

ственнаго сомнѣнія. Каждое слово съ постели умираю-
щаго глухо откликается въ невѣдомомъ. Читатель видитъ
феноменъ весьма обыкновенный и въ то же время без-
конечно таинственный, и инстинктивное чувство его удо-
влетворено. При самыхъ различныхъ убѣжденіяхъ смерть
представляется чѣмъ-то величавымъ.

Г. де-Вогюэ отказывается въ нѣсколькихъ строкахъ
охарактеризовать религіозно-нравственныя убѣжденія Тол-
стого, и хорошо дѣлаетъ, конечно. Они непонятны фран-
цузскому критику и онъ не желаетъ отдѣлываться гру-
быми выходками подобно инымъ изъ нашихъ доморо-
щенныхъ судей. За то г. де-Вогюэ не забываетъ напомнить
своимъ соотечественникамъ о пользѣ чтенія русскихъ
писателей, приглашая обогащать и обновлять сокрови-
щницу французской словесности отовсюду, а тѣмъ паче
тульскими цвѣтами, которые по капризу вѣтра занесены
во Францію для обсѣмененія ея почвы.

X

ПОЛЬ БУРДЪ О. Л. Н. ТОЛСТОМЪ").

Русская литература окончательно завоевала европей-
скую публику. Эта фраза, успѣвшая сдѣлаться шаблон-
ной, снова теперь повторяется французской печатью. Да
и какъ не вспомнить о нашемъ завоеваніи, когда на гла-
захъ у всѣхъ парижанъ успѣхъ перевода «Анны Каре-
ниной» могъ смутить самонадѣянность самыхъ модныхъ
natуралистовъ. Поль Бурдъ довольно резонно пытается
въ «Temps» объяснить такое влеченіе парижской публики
къ русскимъ романамъ. По его мнѣнію, отсутствіе вся-
кой жалости (читай: человѣчности) у французскихъ на-
туралистовъ отталкиваетъ отъ нихъ души нѣжныя и ме-
чтательныя. Послѣднія и обращаются къ сѣверу. «Тамъ
тоже реалисты, но они преисполнены славянскаго благо-
душія. Человѣческія слабости не вызываютъ съ ихъ сто-
роны издѣвательства. Напротивъ, онѣ встрѣчаютъ въ
этихъ реалистахъ искреннее соболѣзнованіе. И вся эта
русская литература — прибавляетъ Бурдъ — представляетъ
собой что-то братское, дѣйствующее успокоительно».

Это говорится о новѣйшей русской литературѣ вообще.
Спеціально же творчество графа Л. Н. Толстого, роману
котораго «Анна Каренина» посвящена статья Бурда, сра-
внивается критикомъ съ русскими пейзажами. Послѣдніе

*) Поль Бурдъ, литературный критик — «Temps», былъ однимъ изъ
французскихъ корреспондентовъ на коронаціи въ Москвѣ.

— 73 —

поражаютъ иноземца своимъ общимъ ансанблемъ, непрерывнымъ эффектомъ и въ иноземномъ наблюдателѣ остается неизгладимое впечатленіе страданія, меланхоліи и безконечнаго простора. «Какъ въ русскомъ пейзажѣ, чѣмъ дальше вы идете, тѣмъ больше поддаетесь вы совершенно анормальной неизмѣримости картины, такъ и здѣсь вы подивитесь тому, что одинъ и тотъ же писатель могъ сочетать крайнюю кропотливость наблюденій, ясность, искренность съ широтою фантазіи».

Разсказавъ далѣе въ общихъ чертахъ содержаніе «Анны Карениной», Поль Бурдъ подчеркиваетъ умѣнье Л. Н. Толстого показать воочію малѣйшіе оттѣнки въ чувствахъ столь различныхъ сердецъ, каковы Анна и Вронскій. «Толстой слѣдитъ шагъ за шагомъ за своими персонажами, повѣствуя съ точностью протокола и о внѣшнихъ событияхъ, вліяющихъ на нихъ, и о внутреннихъ усилияхъ побороть это вліяніе». Что касается нараллели, проведенной въ романѣ между любовью преступной и любовью узаконенной, то, по справедливому отзыву критика, нашъ писатель остается глубоко безпристрастнымъ. Онъ не прикрашивалъ узаконенной любви, чтобъ выставить ее обольстительной, какъ не хулилъ намѣренно любви преступной, чтобъ вызвать къ ней чувство ненависти. Пусть сама дѣйствительность произноситъ свой прговоръ. Его же цѣль заключается лишь въ воспроизведеніи этой дѣйствительности, настолько точномъ, что немыслимо занодозрить вѣрность его картинъ. Толстой выставляетъ на видъ, напр., всѣ мелочи семейной жизни и достигаетъ того, что половину тома занимаетъ описание рожденія перваго ребенка. «И когда вы дочитываете до конца, то заключеніе готово. Вы завидуете буржуазной жизни Левина съ Китти; горячечное и отравленное сожительство Анны съ Вронскимъ ужасаетъ васъ».

Съ точки зрѣнія личныхъ симпатій, Бурдъ отдаетъ преимущество «Войнѣ и Миру» передъ «Анной Каре-

— 74 —

ниной», хотя оба произведенія равносильны по художественнымъ достоинствамъ. Критику кажутся малопонятными страницы діалоговъ о земствѣ, женской эмансипаціи, нѣмецкой философіи, земельныхъ реформахъ, о пользѣ мировыхъ судовъ и пр. Это замѣчаніе не совѣмъ резонно. По этимъ «діалогамъ» можно судить хотя бы о томъ, въ какихъ условіяхъ совершается общественная дѣятельность въ Россіи и прочно ли она поставлена. Наконецъ, и то сказать, весьма любопытно познакомиться со взглядами геніального русскаго мыслителя на общественные вопросы, волновавшіе Россію въ разгаръ реформъ, находящихъ откликъ и на западѣ.

Въ концѣ концовъ, Поль Бурдъ предсказываетъ, что «Анна Каренина» своею общечеловѣческою стороною не останется безъ вліянія на французскую литературу. «Мы—говорить онъ—народъ тщеславный и мы боимся насмѣшекъ пуще всего. Такъ, мы тщательно скрываемъ нашу чувствительность, чтобъ не сдѣлаться предметомъ насмѣшекъ... Но мы напрасно пытаемся маскировать себя. Склонность наша къ веселью убываетъ. Наша современная литература сплошь почти вся ужасно грустная. Мы становимся грустными и остаемся тщеславными, боясь показаться растроганными. Отсюда и выходитъ, что нашъ пессимизмъ представляетъ собою нѣчто жесткое, злорадное и особенно узкое. Вникните въ неспособность большинства нашихъ писателей выставить личность, хотя нѣсколько возвышающуюся надъ уровнемъ заурядности, и вы убѣдитесь, что эта неспособность объясняется тою сухою грустью, которая боится показаться легковѣрной, признавъ за человѣчествомъ сляшкомъ развитой умъ или слишкомъ тонкія чувства. Широкая симпатія Толстого составляетъ сильный контрастъ съ этой нравственной скудостью, и можно только съ удовольствіемъ привѣтствовать появленіе на нашемъ языкѣ образца, красоты котораго не преминутъ воздѣйствовать на умъ нашъ».

НЯМЕЦКИЙ КРИТИКЪ О Л. Н. ТОЛСТОМЪ.

Наконецъ-то о Л. Н. Толстомъ заговорили и нѣмцы.
Честь перваго слова принадлежитъ Цабелю. Безпристраст-
ное знакомство съ сочиненіями геніального автора «Войны
и Мира» убѣдило нѣмецкаго критика, что у нашего пи-
сателя свои весьма оригинальныя особенности и что ему
подобаетъ воздать должное по силѣ и заслугамъ. Въ
«National Zeitung» и дана, наконецъ, справедливая оцѣнка
литературныхъ заслугъ Л. Н. Толстого. *) Поводомъ по-
служили появившіеся переводы «Войны и Мира» по-фран-
цузски, «Анны Карениной» по-нѣмецки, а также и нѣмец-
кій переводъ «Исповѣди» нашего романиста, подъ за-
главіемъ «Worin besteht mein Glaube?»

«Реализмъ Толстого, какъ и всѣхъ русскихъ писате-
лей, вышедшихъ изъ школы Гоголя, по словамъ Цабеля,
не имѣетъ въ себѣ ничего подражательнаго чужимъ об-
разцамъ, а возникъ совершенно самостоятельно изъ куль-
турныхъ особенностей русской жизни. И здѣсь, правда,

*) Изъ трехъ статей Цабеля о Толстомъ выбираемъ помѣщенную въ «National Zeitung». потому что остальные напечатаны въ отдельныхъ изданияхъ и, стало быть, вполне доступны интересующимся.

— 78 —

сказалось вліяніе сильнаго чувства реальной правды, дѣйствовавшаго на литературы вообще въ послѣднія сорокъ лѣтъ, но способъ наблюденія совершенно русскій и остается русскимъ. Тургеневъ находится подъ вліяніемъ нѣмецкой умственной жизни и французской техники, Толстой же обходится и безъ того, и безъ другого. То и другое едва ли извѣстно ему (?) настолько, чтобъ ихъ дѣйствію подчинять свою фантазію. Передъ снѣговыми вершинами Кавказа и стѣнами Кремля онъ только и чувствуетъ себя дома, даже въ Петербургѣ муза его не задержалась надолго. Она чувствуетъ себя покинутой и несчастной вдали отъ «матушки Москвы», точно такъ, и самъ поэтъ, еще въ ранніе годы, видя себя отчужденнымъ въ кругу петербургскихъ салоновъ, вернулся въ свое наслѣдственное помѣстье внутри Россіи, чтобъ тамъ въ тиши и ненарушимо отдаться литературной дѣятельности».

Сообщивъ далѣе краткія біографическія свѣдѣнія о Л. Н. Толстомъ, Цабель продолжаетъ: «вся поэтическая дѣятельность Толстого можетъ быть сведена вкратцѣ къ тому, что онъ старается отыскать и уберечь природную натуральность въ человѣкѣ, котораго прогрессивно формируетъ и готовитъ цивилизація къ духовнымъ цѣлямъ. Въ искусственной разобщенности съ благодатной и высоко-мудрой матерью природой онъ видить величайшее преступленіе, какое только можетъ совершить человѣкъ по отношенію къ самому себѣ и окружающимъ его. То идетъ онъ на встрѣчу къ пустому скептицизму, какой овладѣваетъ всякимъ тунеядцемъ и настаиваетъ на необходимости работать, священнѣйшей изъ обязанностей; то онъ показываетъ абстрактнаго современного человѣка среди природы, какъ въ зеркалѣ, въ которомъ онъ можетъ узнать, насколько онъ остался вѣренъ высокой миссіи быть подобіемъ Божьимъ. На такихъ-то основахъ развивается у него по истинѣ закаленная мораль, идеальное

— 79 —

успокоеніе отъ всякихъ сомнѣній и испытаній, какимъ
подверженъ каждый серьезно мыслящій человѣкъ. II этотъ
реалистъ, въ яркомъ изображеніи жизни не довольствую-
щійся даже самомалѣйшими характеристикскими чертами,
по своей творческой фантазіи и по нравственному зна-
ченію своихъ проблеммъ долженъ быть причисленъ къ идеа-
листамъ. Онъ—не тенденціозный поэтъ, но онъ сердеч-
ный стражъ добродѣтели противъ фривольности и пороч-
ности и своими высокими воззрѣніями на бракъ и семью
вносить въ свои произведенія прочный принципъ, кото-
раго почти совсѣмъ недостаетъ повѣстямъ и романамъ
Тургенева».

Цабель, пользуясь нѣмецкимъ переводомъ «Дѣтства»
(переводъ сдѣланъ Реттгеромъ, подъ заглавіемъ «Geschi-
chte meiner Kindheit»), говоритъ, что тамъ научаешься
любить молодое сердце человѣка — мягкое и въ тоже
время сильное, свободное отъ всякой аффектаціи, ко-
торое при различныхъ испытаніяхъ молодой души въ
родительскомъ домѣ магически трепещетъ въ тысячѣ
тайныхъ радостей и горестей, начиная отъ смерти ма-
тери до университетской скамьи и неудачнаго экзамена.
«Гутцкова «Aus der Knabenzeit» — лиричнѣе и бо-
лѣе напоминаетъ Жана Поля (Рихтера), впечатлитель-
ность Толстого заключаетъ въ себѣ что-то замкнутое, но,
быть можетъ, поэтому видимъ мы неподдѣльность чув-
ства, наполняющаго эти страницы».

Описанія изъ осады Севастополя (1854 и 1855 гг.)
обнаруживаютъ новую сторону таланта Толстого, живо-
писность его, которая раскрывается широко въ велико-
лѣпныхъ и яркихъ картинахъ лагерной жизни. Еще
ярче выступаетъ этотъ даръ въ кавказскихъ повѣстяхъ.
При описаніи Кавказа, Толстой слѣдовалъ по стопамъ
Пушкина и Лермонтова, но при этомъ такъ далеко ушелъ
собственной дорогой, словно наблюдалъ онъ жизнь горцевъ
впервые не глазами романтика, а разумомъ реалистиче-

— 80 —

скаго живописца, отыскивающаго и находящаго въ націо-
нальныхъ типахъ характерные признаки. Прежде на Кав-
казъ ёздили, чтобъ тамъ мечтать о природѣ и человѣкѣ
à la Байронъ. Толстой же, дѣйствительно, изучалъ и
понялъ ту и другого. Особаго вниманія заслуживаетъ
повѣсть «Казаки» (1862), гдѣ изображена не встрѣтив-
шая взаимности любовь москвича къ казачкѣ Маріаннѣ,
и разсказано, какъ послѣдняя совѣмъ не оцѣнила этого
питомца извращенной культуры, сколько труда ему стоило,
чтобы, подобно этимъ казакамъ, жить одной жизнью съ
природой. Но возвратиться къ природѣ ему не удалось.
Онъ остался такимъ, какимъ былъ, культурнымъ человѣ-
комъ и испорченнымъ.

Стремленіе къ естественности и правдивости, къ труду,
къ сближенію съ народомъ, любовь къ семьёю составля-
ютъ животворную силу въ обоихъ крупныхъ романахъ
Толстого, «Война и Миръ» и «Анна Каренина». Вотъ какъ
отзывается о первомъ Цабель, очевидно, читавшій извѣст-
ную читателямъ статью де-Вогюэ въ «Revue des deux
mondes»: «кто не находитъ удовольствія въ мельчайшемъ
живописаніи характеровъ и положеній, кто считаетъ зани-
мательность символомъ дѣйствія романа и въ концѣ каж-
дой главы съ усиленнымъ біеніемъ пульса ожидаетъ
смѣны новыхъ неожиданностей, тотъ можетъ не читать
это замѣчательное твореніе. Напротивъ, кто смислитъ
въ психологическихъ тонкостяхъ и въ состояніи обозрѣть
поэтическое богатство, бьющее одновременно изъ сотни
родниковъ, кто желаетъ обширную область матеріала оцѣ-
нить до мелочей по всѣмъ направленіямъ, тотъ навѣр-
ное будетъ привѣтствовать въ «Войнѣ и Мирѣ» одно изъ
величайшихъ и содержательнѣйшихъ явленій новѣшей
беллетристической литературы».

«Это произведеніе предлагаетъ читателю исполнскую
картину русской жизни 1805—1812 г., гдѣ съ кропо-
тливостью миніатюриста вырисованы фигуры. Насъ плѣ-

— 81 —

нлетъ не та или иная судьба въ отдѣльности взятая,
насъ плѣняетъ совмѣстное дѣйствіе всѣхъ силь, во дворцѣ
и въ хижинѣ, на улицахъ и внутри домовъ, въ гостин-
ной и на полѣ брани, силъ, направленныхъ къ тому,
чтобъ постепенно, но неудержимо привести къ гибели
императора французовъ съ его арміей. Героемъ романа
является судьба, насколько она обнаруживается въ второ-
степенныхъ вещахъ. Методъ изображенія — аналитиче-
скій, онъ исходитъ отъ наблюденія частнаго, придаетъ
фігурамъ полноту характеристическихъ подробностей и
слѣдуя той же основѣ, живописуетъ каждое положеніе
до мельчайшихъ чертъ. Отдѣлы, какіе обыкновенно встрѣ-
чаются въ большинствѣ романовъ, гдѣ вниманіе чита-
теля не приковывается съ одинаковой энергіей, съ тру-
домъ можно указать въ «Войнѣ и Мирѣ». Все тутъ
тщательнѣйшимъ образомъ обработано и сконцентрировано
въ тонкій экстрактъ. Романъ этотъ есть созданіе вели-
каго писателя, умудреннаго опытомъ человѣка и солдата,
русскаго патріота. Все здѣсь, дѣйствія людей и полож-
еніе вещей, какъ бы необходимо и законосообразно.
Толстой не вѣритъ въ великихъ людей на манеръ Кар-
лейля. Онъ скорѣ сторонникъ философіи исторіи Бокля
и охотно насмѣхается надъ тѣмъ недостойнымъ толковані-
емъ исторіи, которое пытается великія дѣянія объяснить
малыми причинами. Такъ онъ почти съ проническимъ намѣ-
реніемъ предпочитаетъ показывать Наполеона и Алек-
сандра не въ блескѣ ихъ величія, а въ болѣе случайныхъ
положеніяхъ, изображая ихъ во время туалета и замѣная
костюмъ героя во всякомъ случаѣ не менѣе интереснымъ
неглиже. Особенной полнотой жизни дышать его описанія
войны, которые исполнены имъ съ изумительнымъ зна-
ніемъ дѣла и богатствомъ фантазіи. Образы выступаютъ
одинъ изъ-за другаго и снова смыкаются въ красивыя
группы. Въ цѣломъ, романъ сохраняетъ единство и глу-
боко прочувствованъ, отличается многообразіемъ и оду-


БУЛГАКОВЪ. ТРАТЪ ТОЛСТОЙ.

6

— 82 —

шевленіемъ. Особенно замѣчательны мастерскія картины битвы Аустерлицкой, Фридландской и Бородинской. Онъ совсемъ не похожи на то, что обыкновенно разумѣется подъ такими описаніями. Толстой не показываетъ театра военныхъ дѣйствій, какимъ онъ былъ бы отмѣченъ на картѣ генеральнаго штаба, но точно изображаетъ лишь столько, чтобъ каждый въ состояніи былъ какъ бы фактически наблюдать и присутствовать во время битвы. Вслѣдствіе этого описаніе дышетъ свѣжестью и естественностью впечатлѣнія, которое усиливаетъ до высшей степени иллюзію въ читателѣ и заставляетъ съ полной силой чувствовать ужасающую силу войны. Надо самому простоять подъ градомъ пуль, чтобъ такъ прочувствовать и написать, какъ это видимъ у Толстого.»

«Но Толстой съ такой же увѣренностью распутываетъ сѣть интригъ, которая завязывается въ салонѣ и оттуда захватываетъ различныя явленія общественной жизни. Въ старомъ князѣ Николаѣ Болконскомъ онъ представляетъ типъ русскаго вельможи, натуру сильную, исполненную эгоизма и быстро воспламеняющуюся гнѣвомъ, признающую закономъ лишь свою волю и тиранствующую надъ окружающими, но при этомъ энергія и твердость характера привлекаютъ наши симпатіи. Сынъ его Андрей есть вол площеніе скептицизма, развитаго разсудочностью сомнѣнія въ своихъ силахъ и волѣ. Стоя на верху общественной лѣстницы, блистая въ гостиныхъ, выказывая отвагу на полѣ брани, эта личность внутренно чувствуетъ индифферентизмъ къ жизни и не стремится ни къ какой великой идеѣ. Только тогда, когда онъ, смертельно раненый при Аустерлицѣ, лежитъ на полѣ битвы, является у него мысль о могуществѣ Божіемъ. Однимъ разумомъ нельзя наполнить содержательность жизни, удовлетворить можетъ только то, въ чемъ принимаютъ участіе сердце и фантазія. Таково, по крайней мѣрѣ, мнѣніе Толстого и потому-то онъ противопоставляетъ скептику Андрею сво-

— 83 —

его существенного героя, насколько вообще можно говорить о героїв в этом романі, противопоставляється графа Петра Безухова, дѣлая его вільне тоже время выразителем патриотической идеи цѣлаго. Проживій долгіе годы сь женой, котоїрая его обманывала, онъ создалъ великия задачи эпохи. Онъ «идетъ въ народъ, погодобно поезднойшимъ нигилистамъ, но не для того, чтобъ бунтовать этотъ народъ противъ государственной власти, а для того, чтобъ познать душу народа и при защитѣ отечества совершить великое дѣло». Онъ остается въ Москвѣ, покинутой жителями, и ожидаетъ прибытия французовъ, чтобы убить ихъ императора. Его забираютъ въ плѣнъ и тутъ-то онъ узнаетъ цѣну жизни, сродняясь съ идеями гуманности и самотверженія, которые возрождаютъ его въ семейной жизни, какъ полезнаго члена общества.

Невозможно въ немногихъ словахъ представить хотя-бъгłyя обзоръ всѣхъ дѣйствующихъ лицъ романа. Но двѣ женскія фигуры выступаютъ изъ этой массы лицъ такъ рельефно, что ихъ нельзя обойти молчаніемъ,—Мари, сестра князя Андрея и Наташа Ростова. Первое—идеальное, второе—реальное выраженіе свѣтлой женственности, та вся переполнена страстнымъ желаніемъ небеснаго бла-женства, эта вся отдается радостямъ земнымъ. Въ Мари кажется тѣмъ больше смиренія, что она живетъ при своемъ доходящемъ до дикаго гнѣва отцѣ, потомъ она въ Николаѣ Ростовѣ находитъ прекраснаго мужа и, бу-дучи женой, сохраняетъ въ себѣ мечтательность своей на-туры. Наташѣ, напротивъ, всю прелесть ея существа придаютъ сй земныя страсти, находящія себѣ успо-коеніе послѣ долгаго кипѣнія. Сердце ея испытало раз-личныя разочарованія и испытанія, она порхаетъ отъ одного къ другому, пока здоровое зерно ея натуры не обнару-живается въ обязанностяхъ жены относительно ея мужа и матери относительно ея дѣтей.

Второй большой романъ Толстого «Анна Каренина»,

6*

— 84 —

содержить превосходное изображеніе современнаго рус-
скаго общества въ Москвѣ, Петербургѣ и въ деревнѣ. На
отношеніяхъ двухъ любящихъ другъ друга паръ Толстой
развиваетъ здѣсь свои нравственные воззрѣнія.

Толстой изображаетъ браконарушающую любовь Анны
Карениной къ Алексѣю Вронскому въ такомъ видѣ,
какой содержить самъ въ себѣ строгій приговоръ. Онъ
не морализируетъ, а приводить Немезиду медленно и
неудержимо, заставляя ее исполнить свою обязанность
страшной мстительницы — судьи. При этомъ наружу вы-
ступаетъ ясно характеристикное для писателя явленіе —
его природный тонкій тактъ и непорочная фантазія, убе-
реженная имъ, несмотря на сильный реализмъ его поэтиче-
ской натуры. Романъ представляетъ множество доказа-
тельствъ сильнаго и оригинальнаго таланта. Наиболѣе бо-
гато содержаніемъ изображеніе мало-по-малу развиваю-
щейся страсти между Анной и Вронскимъ, опасеній, какія
испытываетъ преступная жена при мысли, что любовникъ
можетъ покинуть ее когда-нибудь. Мужъ ея не согласился
на разводъ, и ей оказалось невозможнымъ сдѣлаться за-
конной женой Вронскаго. Анна удаляется отъ общества,
но въ одиночествѣ не находитъ покоя. Она бросается
подъ поѣздъ. тогда какъ Вронскій участвуетъ въ ту-
рецкой войнѣ, чтобъ тамъ забыть объ ужасной катастрофѣ.
Вторая болѣе счастливая чета, Китти и Константинъ Ле-
винъ, кончаетъ скромнымъ бракомъ со всѣми мелкими радо-
стями и горестями, пріятностями и скукою вседневной жизни.
Толстой — заключаетъ Цабель — отличается тутъ отъ Турге-
лева тѣмъ. что въ своихъ произведеніяхъ онъ даетъ болѣе
значительное мѣсто любви, приводящей къ браку, жертвуя
даже поэтической ясностью своихъ типовъ. Въ романахъ
же и повѣстяхъ его литературнаго соперника мотивъ не-
счастной любви повторяется почти исключительно. От-
дѣльныя главы въ «Аннѣ Карениной», какъ, напримѣръ,
описаніе скачекъ въ Красномъ Селѣ, справедливо счи-

— 85 —

таются знаменитыми въ своемъ родѣ. Въ нѣмецкомъ переводѣ, впрочемъ, нѣкоторыя описанія переданы въ сжатомъ видѣ».

На «Исповѣди» нѣмецкій критикъ не останавливается, усматривая въ ней то же самое, что не такъ давно повторялось и въ нѣкоторой части нашей печати. Иначе сказать, и нѣмецкій критикъ довольствуется шаблонными скорбями и общими фразами на счетъ «мистическаго» направленія «Исповѣди». За нѣмцемъ, однако, то премущество передъ русскими критиками, что интересующимся онъ рекомендуетъ прочесть «Исповѣдь» и предоставляетъ окончальный приговоръ личному разумѣнію читателя.

## II.

ЮЛІАНЪ ШМИДТЪ О. Л. Н. ТОЛСТОМЪ.

Назвѣстный нѣмецкій критикъ, Юліанъ Шмидтъ, воззимѣлъ нам бренніе попробовать свой эстетическій скальпель надъ творчествомъ графа Л. Н. Толстого. Насколько это удалось критику, пусть судятъ читатели. Съ своей стороны напередъ предупредимъ, что вообще всѣ попытки пристроить Толстого къ какойнибудь «школѣ» всегда терпѣли фіаско. Но пусть это попробуетъ умудренный долголѣтнимъ искусомъ цѣнитель.

«Я—разсказываетъ Юліанъ Шмидтъ—видѣлся съ Тургеневымъ послѣдній разъ три года назадъ, когда онъ возвращался изъ своей ежегодной поѣздки въ Россию вперевые съ нѣкоторой надеждой на будущее своего отечества. Онъ именно замѣтилъ явный прогрессъ въ развитіи крестьянской жизни. Этимъ настроеніемъ, какъ онъ признался, онъ въ особенности обязанъ былъ своему сосѣду по имѣнію, графу Толстому, котораго онъ расхваливалъ

— 86 —

мнѣ, какъ высоконравственный характеръ. Тургеневъ предполагалъ въ слѣдующемъ году прожить въ Россіи цѣлое лѣто и отъ сожительства съ этимъ новымъ другомъ ожидалъ себѣ самаго благотворнаго вліянія. Къ несчастію, вскорѣ затѣмъ наступившая тяжкая болѣзнь, кончившаяся смертью, помѣшала такому предположенію. Тургеневъ цѣнилъ Толстого выше себя, не только какъ человѣка, но и какъ поэта. Чтобы убѣдить и меня въ томъ же, онъ прислалъ мнѣ изъ Парижа французскій переводъ романа «Война и Миръ», который онъ считалъ значительнымъ произведеніемъ своего друга».

Нѣмецкій критикъ прочелъ этотъ романъ. Послѣдній по объему оказался не меньше трехъ романовъ Вальтеръ-Скота. Это—исторія Россіи 1805—1815 гг. Въ романѣ охарактеризованы наполеоновскія войны, состояніе высшаго общества за то время, мечты и надежды тогдашней молодежи, воодушевленной патріотизмомъ. «Вскорѣ, сознается Шмидтъ, я убѣдился, что имѣю дѣло съ поэтомъ, который между современными романистами Европы занимаетъ первое мѣсто, и чѣмъ дальше читалъ я, тѣмъ сильнѣе возростало мое удивленіе. Отзывъ Тургенева я сначала приписалъ его большой скромности, но теперь убѣдился, наконецъ, что онъ имѣлъ право такъ отвечаться». Шмидтъ и рѣшился познакомить нѣмецкихъ читателей съ преимуществами Л. Н. Толстого.

Н повѣсти Тургенева, по словамъ критика, внушаютъ чувствительному читателю любовь и уваженіе къ поэту и къ образамъ его, но «онъ подернуты какой-то темной окраской, которую никакъ нельзя смыть, ибо въ ней-то и заключается извѣстная прелесть, значеніе которой, однакожь, иногда нельзя опредѣлить. Это—какая то безнадежность, имѣющая своимъ общимъ источникомъ воззрѣніе поэта на человѣческую жизнь, а въ частности — условія русской дѣйствительности. Въ вѣрности какого и будь отдѣльнаго явленія, изображаемаго въ повѣстяхъ Тургенева,

— 87 —

поэтъ умѣетъ вполне убѣдить своего читателя, но на-
 сколько вся картина соотвѣтствуетъ правдѣ и дѣйстви-
тельности, это зачастую представляется тѣмъ большимъ
вопросомъ, возбуждающимъ сомнѣніе, что поэтъ съ самаго
почти наступленія зрѣлаго возраста жилъ заграницей, а
свою родину видалъ лишь урывками. Та же меланхолія,
которая такъ пріятна, оставаясь милымъ настроеніемъ,
лишаетъ образы поэта ихъ жизненности. Вѣдь у живого
человѣка всегда должна быть какая ни на есть надежда».

«Толстой довольно небрежно обрисовываетъ нравы
эпохи Александра I; отдѣльные эпизоды нерѣдко обра-
ботаны хуже чѣмъ у Тургенева. Но онъ показываетъ намъ
людей, которые чего-то хотятъ, иногда, конечно, и дур-
наго, но иногда и того, въ чемъ имъ можно поже-
лать наилучшихъ успѣховъ. Онъ выставляетъ сложные
характеры, въ различные фазисы ихъ развитія, тогда
какъ у Тургенева они остаются такими, какими явились
съ самаго начала повѣствованія. Общее воззрѣніе на
Россію Толстого не совсемъ мѣ безнадежно: въ лучшихъ изъ
характеровъ его видно присутствіе чувства долга, которое,
если нерѣдко устремляется по ложному пути, всегда,
однакожь, побуждаетъ къ труду и дѣятельности. Если
сравнить общество, изображаемое Толстымъ, съ общест-
вомъ «Vanity Fair» Теккерея, гдѣ дѣйствіе романа про-
исходитъ почти въ то же время, то, не знаю, какъ ду-
маютъ другіе, мнѣ же послѣднее кажется и гораздо
грубѣе, и гораздо эгоистичнѣе».

«При этомъ на сторонѣ Толстого есть другое суще-
ственное преимущество: богатство лицъ у него просто
изумительно. У Тургенева, напримѣръ, большинство ге-
роевъ находятся въ общемъ родствѣ между собою, въ
основѣ своей они – сколки съ самого писателя, и даже
въ героиняхъ его, которыхъ не трудно распредѣлить по
группамъ, типическаго не Богъ вѣсть сколько. «Въ Войнѣ
и Мирѣ» каждое лицо имѣетъ свой, совершенно особен-

— 88 —

ный, оригинальный, качественно уклоняющийся отъ про-
чихъ, образъ, и сколько бы ихъ ни сновало другъ за
другомъ, авторъ обрисовываетъ ихъ такой твердой рукой,
что они не только выступаютъ совершенно рельефно, но
и остаются въ памяти. Какъ рисовальщика, Толстого
можно сравнить съ Гогартомъ, съ тою только разницею,
что онъ къ каррикатурѣ не прибѣгаетъ».

Въ живописныхъ свойствахъ таланта, по мнѣнію нѣ-
мецкаго критика, Толстой уступаетъ Тургеневу. Подт-
колоритомъ здѣсь разумѣются не кричащія, пестрыя кра-
ски, а гармоничность красокъ, переносящая насъ изъ обы-
денной дѣйствительности въ міръ поэтическихъ мечтаній.
Это различіе обусловливается противоположностью, какая
существуетъ между романомъ и повѣстью, частью же
самымъ способомъ комнановки.

Продолжая свое сравненіе Толстого съ Теккереемъ,
Ю. Шмидтъ замѣчаетъ: «Теккерей положилъ начало «по-
вѣствованію безъ героя». Уже это одно можетъ нравиться,
но въ «Ярмаркѣ тщеславія» или, какъ у насъ переводилось
«Vanity Fair», въ «Базарѣ житейской суеты», нѣтъ не
только героя, но и единства дѣйствія, а это я считаю
въ романѣ столь же поэтически необходимымъ, какъ и въ
драмѣ. Теккерей сдѣлалъ школу. Многіе изъ новѣйшихъ
англійскихъ романовъ распадаются на рядъ эпизодовъ
безъ внутренней причинной связи. Это наиболѣе очевидно
въ «Middlemarch» Элліота. Писательница выставляетъ сна-
чала одну группу фигуръ, потомъ другую, третью и чет-
вертую, которые ничего общаго не имѣютъ между собою.
Мало-по-малу группы сплетаются одна съ другой и та-
кимъ образомъ устанавливается какая-то мѣстная связь,
но изъ этой связи не возникаетъ никакой общей кар-
тины цѣлаго, такъ какъ каждая новая связь носить пе-
чать случайности. Къ этой же школѣ принадлежитъ и
Толстой. Въ «Middlemarch», какъ и въ «Войнѣ и Мирѣ»
— рисовальный талантъ Элліота тоже великъ — крайне

— 89 —

интересується каждымъ въ отдѣльности эпизодомъ. Каждый эпизодъ завладѣваетъ вниманіемъ читателя. Но изъ этого частнаго интереса не получается приковывающаго вниманія къ цѣлому. Мы можемъ каждую минуту остать книгу, не ощущая пустоты, и насъ нисколько бы не удивило, если бы къ тремъ томамъ (французскаго перевода) прибавилось еще три новыхъ тома. Въ этомъ повѣствованіи все совершается, какъ въ самой жизни. Если намъ приходится дѣлить свое вниманіе между слишкомъ большимъ числомъ лицъ, то, какъ they ни были они интересны сами по себѣ, намъ это, наконецъ, наскучитъ. Въ настоящемъ художественномъ произведеніи предполагается правильное распредѣленіе свѣта и тѣни, а въ этомъ Толстой постоянно погрѣшаетъ, даже кажется, этого избѣгаетъ онъ намѣренно».

Такое уклоненіе отъ требованій эстетики критикъ приписываетъ философскому міровозрѣнію русскаго писателя, «отводящаго слишкомъ широкое мѣсто случайностямъ въ жизни. Толстой вовсе не настолько скептикъ, чтобъ допускать нравственнаго человѣка до сомнѣній въ своей личности, но ходъ исторіи въ его глазахъ лежитъ слишкомъ далеко отъ рамокъ разумной воли».

Половина романа «Война и Миръ» отведена военнымъ событиямъ. Картины отдѣльныхъ стычекъ и боевыхъ эпизодовъ нарисованы мастерски. Толстой знаетъ войну по собственному опыту и умѣетъ такъ жизненно ввести насъ во всѣ ея случайности, что мы чувствуемъ себя какъ бы участниками ея. Такія картины, какъ покажъ Москвы, никогда не забываются. Всего этого было бы достаточно, если бы война описывалась эпизодически, но авторъ хочетъ показать намъ весь ходъ ея. Тутъ-то и выступаетъ наружу его убѣжденіе, что въ успѣхахъ войны разумнымъ диспозиціямъ принадлежитъ самая ничтожная роль, — диспозиціи дѣлаются, но события идутъ своимъ чередомъ. Войска стягиваются туда, где имъ.

— 90 —

нечего дѣлать, непріятель — въ такомъ же положеніи,
а массы подвигаются впередъ чистой случайностью или,
вѣрнѣе, какой-то таинственной демонической силой, о
которой не можетъ дать себѣ отчета и самый мудрѣй-
шій. Поэтому любимый герой Толстого — Кутузовъ, не
составляющій никакихъ плановъ, но предоставляющій
все самому ходу вещей. Такой взглядъ на войну вредитъ
роману въ томъ отношеніи, что онъ въ концѣ концовъ
наскучиваетъ читателю: ничто такъ не утомительно,
какъ непрерывная смѣна случайностей, но она же и не
соотвѣтствуетъ дѣйствительности.

Вообще нѣмецкій критикъ не согласенъ со взглядомъ
Толстого на войну. Опытъ его соотечественниковъ въ
1866 и 1870 гг. убѣдилъ критика, что вѣрные планы
могутъ рѣшить побѣду. Военныя картины Толстого про-
изводятъ на Шмидта «почти такое же впечатлѣніе, какъ
картины Верещагина (В. В.)» Изображенія семейной
жизни того времени касаются преимущественно высшаго
общества. И это не по внутреннему влеченію автора.
Напротивъ, этотъ классъ людей слегка вылощенныхъ, но
внутренно грубыхъ и ординарныхъ, противенъ Толстому,
и онъ вмѣстѣ съ Руссо ищетъ правдивыхъ типовъ ис-
тинной человѣчности въ низшихъ, еще неиспорченныхъ
слояхъ народа. Онъ хотѣлъ только обрисовать ту часть
Россіи, которая въ описываемую эпоху имѣла политиче-
ское значеніе.

Въ дополненіе къ этому онъ характеризуетъ гуман-
ныя стремленія, проявлявшіяся въ тогдашней молодежи.
Выразителемъ ихъ Толстой выставляетъ удивительную лич-
ность, графа Петра Безухова. Онъ собственно не при-
надлежитъ тому обществу. Онъ — «bâtard», вѣб брака
рожденный сынъ вельможи, который его дѣлаетъ сво-
имъ наслѣдникомъ. Въ лацо тогдашнему обществу онъ
смѣло высказываетъ свои парадоксальные взгляды о
правительственной Россиі, хотя онъ вообще смотритъ

— 91 —

добродушнымъ и безвреднымъ человѣкомъ. Онъ питаетъ
самое сердечное участіе къ страждущему народу, но у
него не хватаетъ иниціативы, онъ не знаетъ, какъ по-
мочь народу. Поэтому онъ и проситъ совѣта у каждаго,
кто удивляетъ его своимъ житейскимъ умомъ, и самъ от-
зывается на всякое сильное побужденіе, которое съ его ко-
лоссальной физической силой увлекаетъ его на самые без-
разсудные поступки. Во время сожженія Москвы онъ
замышляетъ застрѣлить Наполеона, но снова забываетъ
о томъ, ибо встрѣчаются разныя случайности. Онъ посту-
паетъ въ масонскія ложи, игравшія значительную роль
въ культурной жизни тогдашней Россіи, проходитъ всѣ
степени масонства и кончаетъ своего рода примиреніемъ,
какъ самъ Толстой: онъ ищетъ счастья въ семьѣ, за-
ботится о своихъ имѣніяхъ и своимъ политическимъ стрем-
леніямъ удовлетворяетъ въ занятіи философіей и сель-
скимъ хозяйствомъ... Личности этой отведено такъ мно-
го мѣста въ романѣ, что ее могутъ считать за героя.
Обрисованъ Петръ мастерски и живо интересуетъ чита-
теля съ начала до конца романа. «Мы, нѣмцы, гласить
заключеніе статьи Ю. Шмидта, изъ этой характеристики
могли бы извлечь нѣкоторый урокъ: даже самый благодушный
изъ русскихъ патріотовъ, при отсутствіи въ немъ иниці-
ативы, по своей сильной отзывчивости, способенъ под-
даваться дѣйствію громкихъ голосовъ, и, вовлекаясь въ
приключенія, при своей огромной физической силѣ, быть
опаснымъ. За нимъ внимательно мы должны слѣдить, и
это то должно побуждать насъ обстоятельно заниматься
русской литературой, независимо отъ ея внутренняго зна-
ченія, обезпечивающаго за ней значительное мѣсто въ
новѣшейшей европейской культурѣ».

Въ этой оцѣнѣ, во всякомъ случае любопытной, и
по тону снисходительно покровительственному, и по
доктринерству, наряду съ вѣрными замѣчаніями попа-
даются курьезы, неизвинительные для авторитетнаго кри-

— 92 —

тика. Такъ, выходитъ, что съ одной стороны, по лич-
нымъ впечатлѣніямъ отъ романа, «Война и Миръ» инте-
ресенъ, какъ сама жизнь, а съ другой — доктринерско-
эстетической—къ роману никакъ не приладишь нѣмец-
каго аршина и потому-де онъ «наскучиваетъ» читателю.
Но для читателя жизнь имѣетъ, конечно, больше зна-
ченія, чѣмъ какой бы то ни было аршинъ. Да и для кри-
тика въ концѣ концовъ жизнь взяла свое: эстетическій
аршинъ оказался заброшеннымъ и, позабывъ о своихъ
сравненіяхъ съ романами безъ героевъ, Шмидтъ нашелъ
таки въ романѣ героя. Правда, нашелъ поздно, когда
весь критическій норохъ истощился, но лучше поздно,
чѣмъ никогда, тѣмъ болѣе, что такой герой, какъ Пьеръ
Безуховъ, можетъ очень озадачить врасплохъ застигну-
таго нѣмецкаго мудреца своими простодушными вопро-
сами.

III.

МѣМЕЦКІЙ ПЕРЕВОДЪ («АННЫ КАРЕНИНОЙ»).

Почему къ творчеству Толстого нельзя прикидывать никакихъ теоретическихъ и предвзятыхъ аршиновъ, это достаточно выясняется изъ отзыва Генкеля о вышедшемъ въ Берлинѣ нѣмецкомъ переводѣ «Анны Карениной» *). Графъ Левъ Толстой принадлежитъ къ числу писателей, которые берутся за перо только тогда, когда у нихъ есть на сердцѣ что-нибудь ихъ особенно занимающее. Онъ—даровитѣйшій изъ русскихъ писателей—пишетъ не по профессіи. По вѣрному замѣчанію Генкеля, онъ не старается выдумать нѣчто, чтобъ сочинять; онъ долженъ пережить это нѣчто, въ немъ

*) «Anna Karenina» Aus dem Russischen übersetzt von Paul W. Graff mit einem Vorworte von Eugen Zabel, 3 Bände

— 93 —

долженъ совершиться умственный процессъ, которымъ создается что-нибудь новое. Онъ испытываетъ гнетъ отъ своихъ открытій въ области мысли. Пзъ всѣхъ писателей никто не знаетъ такъ основательно, по личному опыту, какъ Толстой, жизни русскаго помѣщика. Но не русскій крестьянинъ — главный предметъ его произведеній. Толстой занимается охотнѣе кругомъ болѣе высшимъ. Сельской и помѣщичьей жизни онъ посвящаетъ практическую дѣятельность, работаетъ для своего крестьянина, думаетъ за него, воспитываетъ его, живетъ для него и съ нимъ. Толстой — одинъ изъ немногихъ русскихъ людей, которые знаютъ, чего хотятъ, и которые хотятъ только добра. Никогда убѣжденія его не колебались передъ лозунгами партій; всегда самостоятельный въ мысляхъ и поступкахъ, онъ остался въ высшей степени оригинальнымъ, и все, что имъ написано, свидѣтельствуетъ объ умѣ независимомъ, объ идеяхъ и убѣжденіяхъ, глубоко продуманныхъ. Его «Война и Миръ» есть мастерская, колоссальная картина русской жизни въ эпоху нашествія французовъ.

Обращаясь къ «Аннѣ Карениной», Генкель справедливо находитъ, что въ этомъ романѣ идеалъ Толстого ссть семейная жизнь, какой она и должна быть, нравственная и гармоничная. Въ романѣ параллельно развиваются двѣ любовныя исторіи. Одна, между Анной Карениной и графомъ Вронскимъ, — браконарушительная, другая, между Китти и Левиномъ, — чистая, непорочная любовь. Анна Каренина — вовсе не дама полусвѣта французской закройки. Не будучи сантиментальной, она внушаетъ читателю симпатію; читатель смотритъ съ ужасомъ на разбитую семейную жизнь и переживаетъ всѣ мученія несчастнаго мужа. Характеры исполнены жизненной правды. Графъ Вронскій — не легкомысленный, поверхностный Донъ-Жуанъ. Конечно, онъ не удовлетворяетъ требованиямъ моралистовъ, но интересъ къ нему въ читателѣ поддерживается изображеніемъ свойствъ характера Врон-

— 94 —

скаго. У него есть свои принципы, которые надо принимать въ разсчетъ, чтобъ понять его. Это — принципы высшаго круга, у котораго имѣется и своя собственная нравственность.

Обманутый мужъ Карениной, высокопоставленный государственный человекъ, опасающійся публичнаго скандала, все еще любящій свою жену и сожалѣющій о ней, внушаетъ критику состраданіе. Стоя у ея одра болѣзни и глядя на ребенка, онъ даже прощаетъ ее. Человѣкъ, заботящійся объ этомъ ребенкѣ, какъ о своемъ собственномъ, терпящій своего соперника у одра болѣзни своей жены, видящій и чувствующій на себѣ ироническую улыбку окружающихъ, подчиненныхъ и высшихъ себя, нисколько не смѣшной или презрѣнный рогоносецъ. Это—глубоко несчастный, заслуживающій состраданія, благородный человекъ; его разумный, трезвый образъ дѣйствій вcompleted понятенъ. Въ Левинѣ Генкель, конечно, видитъ портретъ самаго автора. «Это—честный, понимающій свои обязанности и чрезвычайно способный человекъ, не рыцарь безъ страха и упрека, а человекъ, любящій своихъ ближнихъ, сочувствующій имъ и умѣющій для нихъ жертвовать собой».

И такъ, «Анна Каренина»—наилучшій изъ романовъ, когда либо написанныхъ, и графъ Левъ Толстой—одинъ изъ благороднѣйшихъ, своеобразнѣйшихъ поэтовъ современности. Но что въ особенности симпатично въ его романѣ и для иностранцевъ, это—въ высшей степени чистая, свѣтлая фантазія автора и его вѣра въ нравственные идеалы.

Вотъ какъ судить вчужѣ произведеніе нашего писателя, которое особенно проницательнымъ и глубокомысленнымъ Аристархамъ у насъ внушало нѣкогда «положительное омерзеніе» и вызывало ихъ на метаніе перуновъ противъ автора, яко бы подрывавшаго общественную нравственность.

РАЛЬСТОНЪ О ПРОИЗВЕДЕНІЯХЪ
Л. Н. ТОЛСТОГО.

«Въ журналѣ «Современникъ», нынѣ почти забы-
томъ, но когда-то, пользовавшемся заслуженной извѣст-
ностью среди русскихъ читателей, появилось въ концѣ
крымской кампаніи нѣсколько очерковъ, обратившихъ
на себя всеобщее внимание необыкновенно жизненнымъ
и правдивымъ воспроизведеніемъ сценъ изъ житья-бытия
доблестныхъ защитниковъ Севастополя. Благодаря этимъ
разсказамъ, тогдашнее общество получило до очевидно-
сти наглядное представленіе о событияхъ, совершивших-
ся въ осажденномъ городѣ, за перипетіями судьбы ко-
тораго съ надеждой и душевнымъ трепетомъ слѣдила
вся Россія, о томительномъ однообразіи осады, чередовав-
шемся съ минутами сильнаго возбужденія и отчаянной
храбрости людей, напрягавшихъ всѣ свои силы, для дру-
жнаго отпора сплотившимся врагамъ отечества. Въ 1856
году этичерки вышли отдѣльнымъ изданіемъ, подъ за-
главіемъ «Военные Разсказы», и доставили вскорѣ громкую
извѣстность ихъ автору, графу Льву Толстому, которому
тогда минуло двадцать восемь лѣтъ. Военный цензоръ,
старый генералъ, безъ разрѣшенія котораго онъ не мог-
ли появиться въ свѣтѣ, оказалъ имъ далеко не радуш-

ВУЛГАКОВЪ. ГРАФЪ ТОЛСТОЙ.

7

— 98 —

ный пріемъ. Такъ какъ онъ былъ в добавокъ глухъ, то
понятно, что съ нимъ было не легко сговориться. Объяс-
няться съ нимъ можно было только посредствомъ ушна-
го рупора, который онъ немедленно клалъ въ сторону,
какъ только доводы просителя становились слишкомъ
настойчивы, изолируя себя такимъ образомъ отъ всякаго
общенія съ остальнымъ міромъ. Дѣло въ томъ, что ему
пришлись не по вкусу нѣкоторые подробности изъ жиз-
ни осажденныхъ. Такъ, напримѣръ, въ одномъ прелест-
номъ очеркѣ авторъ описываетъ группу солдатъ, кото-
рые, чтобы какъ-нибудь убить время и разогнать одолѣ-
вавшую ихъ скуку, что случалось особенно ночью, развлека-
ли себя чтеніемъ, читая другъ другу поочереди сказки
при свѣтѣ огарка, воткнутаго на штыкъ. Такое ребячес-
кое препровожденіе времени не нравилось генералу, на-
ходившему, что авторъ не воспользовался такимъ прек-
раснымъ случаемъ, чтобы занять ихъ болѣе душеспаси-
тельнымъ и подходящимъ чтеніемъ, какъ напримѣръ о
благотворномъ вліяніи военной дисциплины. Какъ бы-то
ни-было, но въ концѣ концовъ, трудъ автора, благопо-
лучно миновавъ подводные камни цензуры, нашелъ себѣ
убѣжище въ гавани популярности.

«Еще болѣе прославился графъ Толстой появившимся,
въ томъ же году, романомъ своимъ «Дѣтство и Отро-
чество», этимъ мастерскимъ изображеніемъ семейной
жизни и природы въ Россіи, полнымъ глубокомыслен-
ныхъ сужденій о первыхъ проблескахъ и постепенномъ
развитіи умственной и душевной жизни тогдашней моло-
дежи. Но такъ какъ романъ этотъ былъ переведенъ на
англійскій языкъ, то мы не будемъ на немъ останавлив-
аться. Такими же достоинствами отличается другое
его произведеніе, переведенное м-ромъ Скайлеромъ,
а именно «Казаки»: сочиненіе это, полное поэтическихъ
красотъ, особенно славится въ Россіи, какъ точное вос-
произведеніе свободной, удалой жизни, которую weдуть

— 99 —

эти стражи русскихъ окраинъ. Мы, какъ иностранцы,
не можемъ конечно судить о тѣхъ, понятныхъ только
русскому, прелестяхъ, заключающихся въ описаніи ха-
рактера казачки Марьянки, предпочитающей благамъ
цивилизаціи и свѣтскимъ удовольствіямъ своего муже-
ственнаго, но нѣсколько неотесаннаго возлюбленнаго.
Впрочемъ, о достоинствахъ этихъ двухъ произведеній
талантливаго автора англійскіе читатели могутъ сами
судить, прочтя ихъ въ переводѣ. Но, къ сожалѣнію, имъ
не такъ легко ознакомиться съ новѣйшими и болѣе
крупными сочиненіями того же автора, такъ какъ онѣ
до сихъ поръ не переведены еще ни на одинъ европей-
скій языкъ.

«Въ одномъ изъ нихъ, озаглавленномъ «Война и Миръ», авторъ рисуетъ намъ картину военного быта и домашней жизни русскаго общества, въ первой четверти настоящаго столѣтія, въ достопамятную эпоху необыкновеннаго подъема духа, вызваннаго наполеоновскимъ нашествіемъ, и измѣ- нившаго ходъ европейской исторіи. Въ другомъ, въ «Ан- нѣ Карениной», авторъ избралъ предметомъ своего изу- ченія характеръ и нравы современного русскаго обще- ства высшаго круга, которое однако служить ему только фономъ для основной темы его романа, заключаю- щейся въ описаніи заблужденій женскаго сердца. Пере- водъ того и другаго романа на англійскій языкъ едва- ли мыслимъ прсжде всего вслѣдствіе чрезмѣрной растя- нутости ихъ. «Война и Миръ» заключаетъ въ себѣ не болѣе не менѣе какъ 1800 страницъ. Можно было бы, конечно, покуда передать ихъ, или по крайней мѣрѣ первый изъ нихъ, какъ самый лучшій, въ сокращенномъ видѣ. Что они того заслуживаютъ, доказываютъ востор- женные отзывы о нихъ русскихъ читателей. Но соста- вить себѣ опредѣленное сужденіе о романѣ для человѣ- ка, не знакомаго съ языкомъ, на которомъ этотъ романъ написанъ, также трудно какъ дать точное понятіе о рай-

7*

— 100 —

ской птицы, имя въ своем распоряженіи только ея
скелетъ. Положимъ за неимѣніемъ набитой чучелы этой
птицы, съ которымъ можно сравнить переводъ такого
сочиненія, и изученіе скелета можетъ оказать нѣкото-
рыя услуги. Но если даже сдѣлать нѣчто подобное съ
произведеніемъ графа Толстого, его главныя достоинст-
ва все-таки останутся для насъ непостижимы; все, что
намъ остается — это указаніе на нихъ нашимъ читателямъ.
Талантъ автора обнаруживается преимущественно въ
удачномъ подборѣ, мельчайшихъ, почти неуловимыхъ, но
тѣмъ не менѣе типичныхъ подробностей, изъ которыхъ
слагается рисуемая имъ картина нравовъ. Отбросьте эти
подробности, и отъ картины останутся только холстъ и
рамка. Для примѣра возьмемъ хоть полное жизни опи-
саніе артиллерійской схватки, въ которомъ молодой офи-
церъ и послушные его приказаніямъ солдаты изобража-
ются авторомъ съ такой неподдѣльной типичностью и
рельефностью; или напримѣръ, описаніе Москвы, полной
энергіи и одушевленія, при началѣ нашествія всѣми
брошенной и какъ-бы вымершей, когда завоеватель смот-
ритъ на нее съ Воробьевыхъ горъ, тщетно ожидая депу-
таціи бояръ. Еще труднѣе, и даже почти невозможно
дать точное понятіе о набросанныхъ авторомъ, хотя эс-
кизно, но съ замѣчательной правдивостью, типахъ рус-
скихъ крестьянъ и солдатъ или о тѣхъ коренныхъ измѣ-
неніяхъ въ характерѣ и міровоззрѣніяхъ главныхъ геро-
евъ романа, вызванныхъ въ нихъ различными преврат-
ностями судьбы.

«Напишетъ-ли графъ Толстой еще что-нибудь подоб-
ное этимъ двумъ его капитальнымъ произведеніямъ, пред-
сказать трудно. Подобно большинству своихъ сооте-
чественниковъ, не состоящихъ на государственной служ-
бѣ, онъ имѣетъ возможность располагать какъ своей
особой, такъ и своимъ временемъ, по личному усмотрѣ-
нію. Въ молодости онъ посвятилъ себя начальному обра-

— 101 —

зованію крестьянскихъ дѣтей изъ деревень, находящихся
по сосѣдству съ его имѣніемъ «Ясная Поляна» въ Туль-
ской губерніи. Его убѣжденіе, что дѣтей сѣдуетъ учить
тому, чему онъ сами хотятъ учиться, и что образованіе,
для того чтобы принести пользу, должно располагать къ
себѣ, а не отталкивать учащихся, было вначатѣѣ принято
съ большимъ энтузіазмомъ. Но или крестьянскія дѣти
оказались слишкомъ безпокойны въ своихъ играхъ, или
родители ихъ нашли, что они относятся не съ должнымъ
вниманіемъ къ дѣлу, или же просто потому, что молодо-
му наставнику самому надоѣло это занятіе — а можетъ
быть также и вовсе безъ всякой причины, какъ это часто
случается въ Россіи — какъ-бы-то-ни-было — но попытка
образованія крестьянскихъ дѣтей окончилась ничѣмъ.

«Писаніе романовъ оказалось болѣе производитель-
нымъ и дало болѣе практическіе результаты, нежели
педагогическая филантропія. «Анна Каренина», появив-
шаяся лишь недавно въ отдельномъ изданіи по-
слѣ того, какъ она долгое время печаталась въ «Рус-
скомъ Вѣстникѣ», доставила, какъ говорить, своему ав-
тору болѣе денегъ, чѣмъ какое-либо другое русское
изданіе. Такъ же доходно оказалось и другое изъ выше
упомянутыхъ сочиненіе «Война и Миръ», появившееся
въ 1868 году».

Вслѣдъ за такимъ вступленіемъ, Ральстонъ въ «Nine-
teenth Century» разсказываетъ содержаніе «Войны и
Мира». Для русскихъ читателей переводить это, разу-
мѣется, было бы совершенно излишнимъ дѣломъ, какъ и
нѣтъ надобности распространяться о томъ, что практи-
ческія соображенія англичанина о сравнительной до-
ходности той или иной дѣятельности были всегда чуж-
ды нашему писателю.

«Athenaeum» и «Academy» о «Казакахъ»
Л. Н. Толстого.

Появленіе англійскаго перевода «Казаковъ» вызвало
въ двухъ учено - библіографическихъ изданіяхъ оцѣнку
этой повѣсти. Съ этой оцѣнкой небезъинтересно познако-
мить читателя. Въ «Athenaeum» сказано слѣдующее:

«Разсказъ графа Толстого «Казаки» содержитъ въ себѣ
множество поразительныхъ сценъ бытовыхъ въ странѣ съ
оригинальнымъ населеніемъ. Не трудно повѣрить, что это
произведеніе пользуется большой популярностью въ Рос-
сіи. Читатели, какъ большинство русскихъ, имѣющіе мало
свѣдѣній о горцахъ, должны находить особенное удоволь-
ствіе въ описаніи такихъ сценъ, какія можно наблюдать на
Кавказѣ, особливо когда онѣ описаны такимъ опытымъ
художникомъ, какъ графъ Толстой, тѣмъ болѣе, что
въ царствованіе императора Николая Кавказъ обладалъ
для русскихъ необыкновенной притягательной силой, ко-
торая заключается въ его свободной жизни. Эта свобода
казалась особенно привлекательной, пока не соверши-
лось окончательное покореніе Кавказа и освобожденіе
Россіи отъ узъ, которыми до вступленія на престолъ Але-
ксандра II-го всѣ русскіе были опутаны одинаково по-
мѣщики и крѣпостные. Но въ 1852 году, въ периодъ собы-

— 103 —

тій, разсказанных графом Толстым, крѣпостничество
было еще въ полной силѣ. Весьма интересно сдѣланное
графом Толстым сравненіе между искусственной и
безпутной жизнью русской интеллигенціи и простымъ
естественнымъ образомъ жизни не горцевъ магометанъ,
а ихъ христіанскихъ сосѣдей, гребенскихъ казаковъ, по-
томковъ старовѣровъ, бѣжавшихъ сюда изъ Россіи.
Контрастъ между этими двумя видами образа жизни
сосредоточиваетъ на себѣ все вниманіе читателя, вслѣд-
ствіе сильнаго впечатлѣнія, производимаго этимъ конт-
растомъ на умѣ героя разсказа, впечатлѣтельнаго мо-
лодаго русскаго который вдругъ устаетъ отъ разгуль-
ной жизни, веденной имъ въ Москвѣ, и поступаетъ,
въ качествѣ вольноопредѣляющагося, въ кавказскую ар-
мію. Раньше прибытія своего на мѣсто назначе-
нія онъ постоянно мечталъ объ Аммалатъ-бекѣ, о
дѣвицахъ черкешенкахъ, о горахъ, пропастяхъ, ужас-
ныхъ водопадахъ и опасностяхъ. Пріѣхавши же на Кав-
казъ, онъ увидѣлъ, что не въ этомъ заключались харак-
теристическія черты страны, въ которой ему пришлось
жить. Дѣйствительно, горы были достаточно близки,
чтобы образовать прекрасную перспективу картины, а
черкешенокъ находили, по временамъ, во время экспе-
дицій, послѣ сраженій. Ежедневно же сильное впечат-
лѣніе производила на него простая энергичная жизнь
казаковъ, въ среду которыхъ забросила его судьба и между
которыми онъ желалъ прожить и остатокъ своей жизни.

«Здѣсь нѣтъ ни парадныхъ коней, ни безднъ и про-
пастей, ни Аммалатъ-бековъ, ни героевъ, а только по-
селяне, думалъ онъ. Народъ живетъ сообразно съ требо-
ваніями природы: онъ умираетъ и рождается, женится и
рождаетъ другихъ; онъ сражается, пьетъ, йстъ, наслаждается
и умираетъ. Нѣтъ здѣсь ни особенныхъ условій, за
исключеніемъ неизмѣнныхъ природныхъ, заключающихся
и въ солнечномъ свѣтѣ и въ травахъ, животныхъ и де-

— 104 —

ревьяхъ. Другихъ законовъ они не имѣютъ. Вотъ почему этотъ народъ въ сравненіи съ нимъ, цивилизованнымъ человѣкомъ, казался прекраснымъ, строгимъ и свободнымъ и когда онъ смотрѣлъ на нихъ, то ему становилось стыдно и грустно.

«Народъ, образъ жизни котораго такъ поражалъ Оленина, ничуть не расположенъ былъ дружелюбно смотрѣть на русскаго, видя въ немъ одного изъ презираемыхъ старовѣрами курителей табаку. Оленинъ сначала очутился какъ-бы совершенно одинокимъ въ деревнѣ, въ которой ему пришлось квартировать. Современемъ онъ подружился однако съ нѣкоторыми изъ мѣстныхъ обывателей, и авторъ избралъ ихъ въ представители извѣстныхъ казацкихъ типовъ. Одинъ изъ нихъ жалкій, грубый пьяница—старый Ерошка; другой же безукоризненный, приличный джигитъ, или молодцоватый и ловкій наѣздникъ Лукашка. Но наиболѣе интересная личность изъ его новыхъ знакомыхъ—Марьянка, дочь казацкаго подпоручика, въ домѣ котораго онъ жилъ, дѣвушка, которой пламенные глаза, пугливый взглядъ и прелестныя формы, сквозившія чрезъ рубашку, составлявшую весь ея домашній костюмъ, не замедлили произвести очень сильное впечатлѣніе на чувствительное сердце молодого русскаго гостя. Однако-же сначала и онъ съумѣлъ придать себѣ привлекательность ловкостью, выказанною имъ на охотѣ въ сосѣднихъ лѣсахъ, куда водилъ его дядя Ерошка; тамъ онъ находилъ множество фазановъ, дикихъ кабановъ и оленей. Оленинъ привыкъ даже къ мѣстнымъ комарамъ».

Далѣе слѣдуетъ изложеніе повѣсти, изложеніе водянистое и нисколько не характеризующее русскаго писателя.

Скайлеръ въ предисловіи къ своему переводу надѣется, что его трудъ можетъ хоть нѣсколько способствовать ближайшему пониманію не только русскихъ вообще, но и несправедливо пользующихся наиболѣе плохой извѣстностью

— 105 —

казаковъ. Въ этомъ отношеніи переводу рецензентъ сулитъ
успѣхъ, хотя и недоволенъ на переводчика за его благо-
пріятное мнѣніе о казакахъ. «Казаки, какими ихъ описы-
ваетъ графъ Толстой, обладаютъ, повидимому, очень немно-
гими достоинствами, кромѣ добродушнаго взгляда, отваги и
любви къ свободѣ. Но авторъ, кажется, заставляетъ чита-
телей вѣрить, что онъ описалъ этихъ дѣтей природы
такими, каковы они въ дѣйствительности. Если это сдѣ-
лано именно съ такой только цѣлью, то произведеніе,
переведенное Скайлеромъ, в-&mdash;достойно изученія.
Но дѣйствіе происходитъ въ такой мало-извѣстной и жи-
вописной странѣ и такъ живо рисуетъ въ воображеніи
читателей картины столь странныхъ формъ жизни и столь
оригинальные, своеобразные виды человѣческой природы,
и въ цѣломъ обрисовано съ такимъ мастерскимъ искус-
ствомъ, что заслуживаетъ полнаго вниманія читателей».

Одновременно съ этимъ отзывомъ въ «Academy» по-
явилась менѣе пространная, но болѣе дѣльная оцѣнка
«Казаковъ».

«Графъ Левъ Толстой, говорится въ «Academy», оче-
видно, геніальный человѣкъ. Разсказъ не совсемъ удовле-
творительно переведенъ на англійскій языкъ, но и въ
этой неудачной передачѣ нельзя не замѣтить въ разска-
зѣ художественнаго чувства, силы и симпатичнаго на-
правленія. Въ особенности же, когда прислушивается къ
безъискусственнымъ рѣчамъ Лукашки, дяди Ерошки и
Марьянки, обаяніе отъ разсказа возрастаетъ. Снова чита-
ешь и перечитываешь ихъ. Сантиментальный молодой
русскій волонтеръ отправляется на Кавказъ, поселяется
на квартирѣ въ казацкой деревнѣ и влюбляется въ дочь
своего хозяина. Въ разсказѣ нѣтъ ничего болѣе повѣст-
вовательнаго и однако-же очень непріятно, когда дочи-
таешь послѣднюю страницу, потому что «Казаки» сос-
тавляютъ прекраснѣйшій психологическій очеркъ жизни,
характеровъ и интересныхъ сценъ. Марьянка и Оленинъ,

— 106 —

каждый самъ по себѣ, такъ изучены и описаны, что вы
какъ будто видите и слышите ихъ; драма ихъ любви
дѣйствуетъ на васъ такъ, какъ будто передъ вами жи-
вые люди. Менѣе, разумѣется, изящества и привле-
кательности въ личностяхъ Лукашки, жениха Марьянки,
и дяди Ерошки, казака старой школы, которые изобра-
жены съ такимъ художественнымъ одушевленіемъ и съ
такой силой, которыя не часто встрѣчаются даже въ
лучшихъ произведеніяхъ Вальтеръ - Скотта. Скайлеръ
замѣчаетъ, что Тургеневъ сказалъ ему однажлы: «Я полагаю,
что «Казаки» наилучшее произведеніе въ Россіи.» Остав-
ляя въ сторонѣ съ полдюжины его собственныхъ произ-
веденій, весьма возможно допустить, что великій рома-
нистъ, хорошо понимавшій, разумѣется, то, о чемъ го-
ворилъ, в правъ».

ИТОГИ ИНОСТРАННОЙ КРИТИКИ.

Успѣхи русскихъ писателей во Франціа. — Недавняя враждебность къ Россіи и нынѣшнее изученіе русской литературы. — Статьи «Figaro» и Дельпи о Толстомъ. —Францискъ Сарсэ о Львѣ Толстомъ. — Доктринерное безсиліе нѣмцевъ оцѣнить Толстого. — «Kritische Phantasien» Рейнгольдта. — Педантство Юліана Шмидта и конекъ Цабеля въ критикѣ русскихъ писателей. — Почему западный масштабъ несостоятеленъ въ этой критикѣ? — Значеніе реализма Достоевскаго. — Рейнгольдтъ о творчествѣ Толстого. — Сравненіе Толстого съ Достоевскимъ.

Изъ приведенныхъ отзывовъ о Толстомъ видно, что французы не-прочь перепустить нѣсколько капель русской крови въ жилы своего литературнаго организма. Объ этомъ трактуется двумя выдающимися французскими критиками по поводу романа «Анна Каренина». Подобные толки кажутся тѣмъ удивительнѣе, что французы сами привыкли литературно вліять на другихъ и въ этомъ отношеніи тираннія ихъ въ Европѣ была и пребываетъ несокрушимой. Они открещивались отъ всякихъ иноземныхъ элементовъ, упрямо чурались даже простаго зна комства съ произведеніями всякой чужой, особливо русской литерартуры, пребывая въ блаженномъ упоеніи сво имъ превосходствомъ и открыто бахвалясь такимъ упря мымъ невѣжествомъ. И вдругъ какихъ-то два «скиот», о которыхъ тридцать лѣтъ не было слышно на западѣ ничего путнаго, вдругъ эти какіе-то Левъ Толстой и До-

— 110 —

стоевскій стали предметомъ неподдѣльнаго и восторжен-
наго поклоненія, внимательнаго изученія и проводниками
вліянія русскаго генія. Самъ Тургеневъ, издавна слывшій
знаменитѣйшимъ изъ знаменитыхъ, съ которымъ во мнѣ-
ніи французовъ могли выдерживать сравненіе развѣ
только величайшіе міровые геніи, Тургеневъ, имѣвшій
столько литературныхъ пріятелей и знакомствъ по всей
Европѣ, какъ сознался недавно Поль Бурдъ изъ «Temps»,
въ дни своей славы читался въ Парижѣ гораздо меньше
чѣмъ теперь, когда на новыхъ образцахъ опредѣленнѣе
выяснилось безпримѣрное своеобразіе русскихъ писате-
лей, ихъ заслуженное величіе и права на всемірную по-
пулярность.

Вы знаете, конечно, что у насъ все, не исключая
даже русской природы, на глаза иностранцевъ всегда
требовало исправленія и понынѣ нуждается въ ремонтѣ
по ихъ милостивой указкѣ. И въ самомъ дѣлѣ, какъ не
ужасаться необозримымъ степямъ и непроходимымъ бо-
лотамъ, морозу трескучему, ночамъ безпросвѣтнымъ. А
природные задатки наши — сущіе и неизгладимые пороки:
тупая лѣнь, необузданная чувственность, отсутствіе вся-
кихъ возвышеныхъ влеченій, энергіи и собственныхъ
мыслей. Этакъ насъ аттестуютъ очень нерѣдко. Нравы
наши... да что тутъ можетъ быть добро, когда болѣе
двухъ столѣтій слишкомъ просвѣщали насъ конные раз-
бойники, лютые монголы. Разумѣется, нравы дикіе и
звѣрскіе. Искусство наше преисполнено татарскихъ вку-
совъ, вкупѣ съ византійской безжизненностью и окоче-
нѣлостью.

О литературѣ и говорить нечего. У насъ, по мнѣнію
иноземныхъ цѣнителей и судей, всегда отсутствовали и
собственная живость творческой фантазіи и поэтическія
наклонности вообще. Не будь иностранцевъ, мы бы по-
гибли давно. Во всемъ мы живы только заимствованіями
отъ нихъ. Если-же знатные иностранцы все-таки никогда

— 111 —

не брезгали свивать себѣ теплія гнѣзда въ этой странѣ
татарской мглы и расножаться, какъ кролики, то, ви-
дите ли, этимъ только сильнѣе оттѣнялось впечатлѣніе
непрогляднаго мрака и возможность разсѣять его лишь
усиліями нашихъ цивилизованныхъ благодѣителей. Иначе-
де все русское неизмѣнно оставалось бы предметомъ вѣч-
ныхъ насмѣшекъ и порицаній.

Такъ фантазировали не очень давно, а по временамъ
и теперь еще фантазируютъ не какіе-нибудь борзописцы
иностранный печати и россійскіе прихвостники ихъ. Такъ
думаютъ почитающіе себя тонкими авторитетными цѣни-
телями чужихъ культуръ, серьезно начитанные люди во
всемъ, кромѣ только того, что касается Россіи. По от-
ношенію къ русскому эти проницательные знатоки не
уступаютъ самымъ мелкотравчатымъ изъ своихъ сооте-
чественниковъ въ презрѣніи, пристрастіи, дѣтски про-
стодушномъ невѣжествѣ, по правдѣ сказать, даже обезо-
руживающемъ всякое негодованіе на нелѣпостѣ подоб-
наго сорта разглагольствованій.

Къ чести французовъ, они по своей- ли чуткости или
по непомѣрной любви къ новизнѣ, выступили теперь пер-
выми и горячими обличителями несостоятельности такихъ
приговоровъ, насколько, по крайней мѣрѣ, имъ позво-
ляетъ это сдѣлать изученіе литературы загадочной страны.
И загадочность эта, доселѣ внушавшая опасенія, нена-
висть, непріязненное недовѣріе, оказывается весьма при-
влекательной и назидательной.

Колумбомъ, открывшимъ западу, хотя и довольно-таки
поздновато, самый надежный источникъ этого изученія,
явился, какъ извѣстно, де-Вогюэ. За нимъ пошли изучать
Льва Толстого и всѣ видные французскіе критики, стре-
мясь сознательно проникнуть въ своеобразныя особен-
ности нашего писателя.

Какимъ восторгомъ встрѣчено въ Парижѣ второе из-
даніе французскаго перевода «Войны и Мира», можно

— 112 —

судить по статье Альбера Дельпи въ «Figaro». Эта газета всегда чутко отражает настроеніе парижанъ. Дельпи — самъ романистъ и тѣмъ интереснѣе его горячія строки о патріотизмѣ, внушенные романомъ Л. Н. Толстого. Автору этихъ строкъ давно говорилъ съ восторгомъ Людовикъ Галеви о «Войнѣ и Мирѣ»; но Дельпи только теперь прочелъ эту «одну изъ самыхъ значительныхъ эпопей въ ХІХ-мъ вѣкѣ».

«Какая книга! пишетъ Дельпи. Поэтъ, историкъ, философъ не перестанутъ ее читать и перечитывать. Душа патріота вскрывается въ ней. И удивительная вещь! никогда еще книга, написанная съ патріотическимъ чувствомъ, не внушала болѣе глубокаго ужаса къ войнѣ. Кампанія 1812 г. разсказана врагомъ, но врагомъ обожающимъ свое отечество, можно сказать даже, философомъ, смотрящимъ на вещи высока, съ крайнимъ пресрѣніемъ къ увеніямъ человѣчества».

«Надо остерегаться смѣшивать патріотизмъ разсуждающій съ безразсчетной страстью. Графъ Толстой произноситъ проклятие надъ всякаго рода захватами и нападеніями... Великій живописецъ набросалъ здѣсь сцены рѣзни, вандализма и пожара...»

«Я желалъ бы, чтобы всѣ читатели «Figaro» прочли романъ Толстого. Повторяю, книга—патріотическая по преимуществу. Она показываетъ, что значитъ настоящая любовь къ отечеству. Она показываетъ, какая разница между человѣкомъ, спокойно смотрящимъ на события, и фанфарономъ, вызывающимъ всѣхъ на драку. Умѣть хорошо защищать—вотъ настоящій патріотизмъ, нападать на другихъ—вотъ противоположность патріотизма... Прочтите же романъ Толстого, всѣ вы, легкомысленно разглагольствующіе о войнѣ и сраженіяхъ! Прочтите эту книгу, гдѣ ужасы нападенія хладнокровно выставлены на показъ философомъ, который разсказываетъ о нихъ, какъ хирургъ, описывающій болѣзнь по вскрытымъ внутрен-

— 113 —

ностямъ... Отъ такихъ книгъ приливаетъ кровь къ го-
волѣ».

«Figaro» не ограничился помѣщеніемъ сообщеннаго
уже восторженнаго отзыва Дельпи. Присяжный библіо-
графъ этой газеты также превознесъ высокія достоинства
романа и ставитъ его выше иныхъ излюбленныхъ францу-
зами романистовъ. «Тутъ мы видимъ настоящее русское
общество, мы видимъ его въ самыхъ интимныхъ буду-
арахъ, какъ и на поляхъ битвъ, столь изумительно опи-
санныхъ великимъ романистомъ. Столь же точный въ
передачѣ подробностей, какъ Стендаль, но возвышеннѣе
и интереснѣе Стендаля, графъ Толстой не испытаетъ,
подобно автору «Парижской Шартрезы», того поворота
въ общественномъ мнѣніи, которое нынѣ признаетъ не-
удобочитаемымъ этотъ романъ, нѣкогда волновавшій фран-
цузскихъ читателей. «Неудобочитаемый» —жестокое слово,
конечно, но надо признаться, что большимъ терпѣніемъ
должны обладать тѣ, кто берется теперь за чтеніе вы-
топтаннаго (piétinant) романа Бейля. Можно ли сказать,
что романъ Толстого всесовершенный? Нѣтъ. Но онъ
написанъ съ натуры и, какъ сама природа, вплотную
освѣщаетъ предметы и сверху беретъ свои рельефы и
свои тѣни. Для тѣхъ, кто никогда не слыхалъ объ этомъ
прекрасномъ историческомъ романѣ, я долженъ добавить,
что дѣйствіе его происходитъ во время войнъ конца
первой имперіи и что его можно считать дополненіемъ
интереснѣйшихъ политическихъ документовъ.»

Къ прославленію Толстого французскіе публицисты
возвращаются не разъ. Особенно горячіе толки подня-
лись, когда Толстымъ и Достоевскимъ живо заинтересо
валась литературная молодежь въ Парижѣ. Изъ статей
по этому поводу наиболѣе любопытна помѣщенная въ
«Figaro», подъ заглавіемъ «Slavisme». Тутъ Альберъ
Дельпи тщетно силится произвести Толстого и Достоев-
скаго отъ Стендаля. Правда, Дельпи милостиво признаетъ,

БУЛГАКОВЪ. ГРАФЪ ТОЛСТОЙ.

8

— 114 —

что наши писатели возвращают Франціи почерпнутое у нея въ обновленномъ и оздоровленномъ видѣ, подобно увѣсистымъ гроздьямъ винограда, пересаженнаго на болѣе здоровую почву, но вздорность такихъ критическихъ измышленій все-таки несколько не ослабляется.

Отъ полнаго фіаско подобнаго рода критику спасла лишь невозможность не замѣтить различія между романами французскими и русскими. «Тогда какъ французскіе писатели не покидали чисто литературнаго пути, въ Россіи романъ становился политическимъ и соціальнымъ». «Итакъ, прибавляетъ Дельпи, не слѣдуетъ видѣть въ Толстомъ и Достоевскомъ простыхъ романистовъ, изучающихъ мѣстные нравы, изслѣдующихъ характеры и старающихся заинтересовать читателя натуральнымъ повѣствованіемъ о драматическихъ приключеніяхъ. Въ противоположность французскимъ романистамъ, ставящимъ себѣ единственной цѣлью искусство и избѣгающимъ всего, что не есть чистая психологія, русскіе романисты положали быть миссіонерами мыслящей Россіи.»

Что же при такомъ «желаніи» можетъ остаться отъ Стендаля? Критикъ и самъ, очевидно, понимаетъ, что рѣшительно ничего не приходится на долю французскаго писателя. Иначе трудно было бы понять въ устахъ Дельпи слѣдующія вполнѣ резонныя сужденія:

«Толстой и Достоевскій мнѣ представляются Вольтеромъ и Жанъ-Жакомъ ихъ страны. Но какъ сразу видишь различіе между народами по различію между писателями! Огромная популярность Вольтера объясняется его нападками на религіозныя вѣрованія. Популярностью своею Жанъ-Жакъ обязанъ своему глубокому состраданію къ горю людскому. Оба хотѣли подорвать смутное стремленіе людей къ счастливой жизни, а убѣждали искать утѣшенія въ земномъ существованіи. Толстой и Достоевскій, напротивъ, шествуютъ съ Евангеліемъ въ рукахъ. Романы ихъ суть только великолѣпныя перифразы «На-

— 115 —

горной проповѣди». У нихъ идеалъ высокій, мораль чистая. И этимъ объясняется ихъ значительное вліяніе на современниковъ. Это—люди сѣвера, люди, которымъ холодно. Вотъ почему ихъ герои исключительно русскіе. Они чувствуютъ, что человѣчество въ нихъ не нуждается, что оно сравнительно свободно. Одинъ только русскій народъ стонетъ и страдаетъ. Его одного изучаютъ и описываютъ они... Читатели, пожирающіе книги обоихъ листателей, могутъ судить объ умственномъ состояніи современной Россіи.»

И въ литературно-художественномъ отношеніи, какъ оказывается, Стендалю поживиться нечѣмъ. «Съ точки зрѣнія строго художественной надо удивляться въ нихъ (Толстомъ и Достоевскомъ) не только могучимъ психологамъ, но еще и единственнымъ (курсивъ подлинника) реалистамъ. Французскіе натуралисты — собственно разочарованные романтики, искавшіе скорѣе словъ, не-жели новыхъ картинъ. Я не думаю, что ошибусь, сказавши, что никогда прежде романистъ не углублялся въ правду больше Достоевскаго. Можно сказать, что этотъ человѣкъ отмѣтилъ всѣ крики людскихъ болѣстей. Бо-лѣсти эти нервичныя, алкоголическія даже, если угодно, но столь интенсивныя, что можно назвать его Іереміей ссылки или Шекспиромъ дома умалишенныхъ. Его упрекаютъ за то, что Достоевскій изучалъ только души тем-ныя или пораненныя. Но если бы онъ воспѣвалъ радости жизни, онъ не былъ бы тѣмъ, что онъ есть вмѣстѣ съ Толстымъ: живописцемъ и поэтомъ великаго народа.»

Такимъ приговоромъ, конечно, искупается вышеуказанная нелѣпость въ критикѣ Дельпи. Сотруднику «Fлагаро» извѣстно также, что въ Россіи хорошо поняты эти оба писателя, происходящія яко-бы отъ Стендаля. «Всѣ несчастливые въ Россіи бросились къ этимъ двумъ писателямъ, раскрывшимъ свои объятія. Напротивъ, счастливцы, не имѣя возможности наложить печать молчанія на

8'

— 116 —

уста ихъ или поломать ихъ перья, предпочли презирать ихъ. Извѣстно, чего натерпѣлся Достоевскій до своей кончины. Толстой остался теперь одинъ. И я видѣлъ самъ не мало русскихъ, которые пожимали плечами, когда съ ними заговаривали о московскомъ романистѣ. Огромный успѣхъ «Войны и Мира», «Анны Карениной». «Преступленія и Наказанія» оскорбляетъ ихъ, подобно тому, какъ популярность Вольтера и Жанъ-Жака оскорбляла ретроградовъ двора Людовика XV.»

Заключеніе Дельпи не менѣе справедливо: «Доктрина Толстого и Достоевскаго есть скорѣе идеалъ, нежели осязаемая реальность. Это—Нагорная проповѣдь, приспособленная ко всему человѣческому. Я не знаю ничего выше и чище. Это-то и обезпечиваетъ за обоими писателями значительное мѣсто въ исторіи литературы ХІХ-го вѣка.»

Послѣднимъ изъ французскихъ критиковъ высказался Францискъ Сарсэ въ «Nouvelle Revue». «Неслыханное дѣло! — восклицаетъ Сарсэ по поводу «Войны и мира» — эта сложная, запутанная драма вся цѣликомъ стоитъ передомной, какъ живая, со всѣми ея мельчайшими подробностями!.. Я чрезвычайно отчетливо вижу физіономіи всѣхъ ея дѣйствующихъ лицъ: вѣдь это такъ оригинально!.. Въ каждомъ романѣ есть обыкновенно одно-два лица, около которыхъ вертится весь интересъ разсказа и на которыхъ сосредоточивается все вниманіе автора, тогда какъ всѣ остальные служатъ только простыми аксессуарами, небольше; Толстой напротивъ разомъ вводитъ васъ въ цѣлый міръ оригиналовъ!» И притомъ онъ даже не считаетъ нужнымъ представлять вамъ каждаго изъ нихъ по одиночкѣ, а предоставляетъ вамъ разбираться въ нихъ, знакомиться съ ними самому. Мало того, — онъ останавливаетъ ваше вниманіе на такихъ мелочахъ, которыея показимому не имѣютъ никакого значенія, но которыея потомъ, позднѣе, бросять яркій свѣтъ на всю физіономію

— 117 —

личности, тогда какъ французскіе романисты обыкновенно пренебрегаютъ этими мелочами и пользуются для характеристики своихъ героевъ только такими фактами, которые имѣютъ прямое соотношеніе къ самой фабулѣ разсказа. Такой методъ творчества автора «Войны и Мира» смущаетъ, сбиваетъ съ толку французскаго читателя; у него уже является желаніе бросить книгу. «Но не уступайте этому желанію, читатель,— продолжаетъ Сарсэ:—мало-по-малу, самъ не знаю какъ, передъ вами выясняются и раскрываются всѣ эти образы, хотя авторъ нигдѣ не обрисовываетъ ихъ прямо. Вы прекрасно знакомы и съ ихъ характеромъ, и съ ихъ чувствами; вы заглянули въ самыя сокровенные ихъ души. Напрасно вы будете вспоминать, когда и гдѣ Толстой совѣтовалъ остерегаться, не довѣрять той или другой личности.. Вы этого не вспомните, такъ какъ онъ нигдѣ и никогда вамъ не говорилъ этого. Недовѣріе зародилось въ васъ само собой, какъ оно зарождается и въ жизни—или на основаніи мелкихъ фактовъ, которые подѣйствовали на васъ своей массой, или же на основаніи мелкихъ подробностей, которые, благодаря тому особенному настроенію, въ которое привелъ васъ хухожникъ, принимаютъ вдругъ чрезвычайно краснорѣчивый характеръ. Такимъ образомъ вы совершенно незамѣтно для себя мало-по-малу знакомитесь со всѣми дѣйствующими лицами; съ нѣкоторыми изъ нихъ у васъ даже завязывается тѣсная дружба. Все, что бы они ни говорили или ни дѣлали, все это вызываетъ въ васъ крайнее любопытство или глубокій интересъ, а когда художникъ показываетъ вамъ ихъ въ одномъ изъ тѣхъ критическихъ положеній, которые онъ такъ мастерски рисуетъ, вами овладѣваетъ невыразимое волненіе. Вамъ кажется, выражаясь чисто по-парижски, что все это происходитъ на самомъ дѣлѣ.»

Не менѣе восторженный отзывъ сдѣлалъ Сарсэ и объ

— 118 —

«Аннѣ Карениной» графа Л. Н. Толстого. Сюжетъ ро-
мана особенно люболытенъ французамъ. И въ ихъ ро-
манахъ безпрестанно штудируется любовь въ двухъ ви-
дахъ — брачная и адюльтерная. Но все-таки и Сарсэ по-
лагаетъ, что его соотечественникамъ наиболѣе понятна
въ романѣ Толстого глубоко изученная любовь съ адюль-
теромъ. «Русскій романистъ не останавливается (подобно-
французамъ) на одномъ анализѣ страсти. Съ графомъ
Толстымъ мы переносимся въ сферы болѣе возвышенныя,
гдѣ ошибка сохраняетъ еще видъ благородства».

Приводя сцену паденія Анны Карениной, Сарсэ за-
мѣчаетъ: «не подумайте, что Толстому, подобно нашимъ
романистамъ, пріятно посвящать насъ въ подробности
этого свиданія. Нѣтъ, его интересуетъ другое. Онъ раскры-
ваетъ передъ нами душу этихъ двухъ жертвъ любви
(Анны и Вронскаго) въ торжественную минуту». Въ по-
леніи Каренина критикъ находитъ забавнымъ то, что онъ
ищетъ не того, что надо дѣлать, не того, что страсть
подсказываетъ ему, а того, чего требуетъ свѣтъ. За это
жена еще больше начинаетъ ненавидѣть и презирать его.

Сцену во время болѣзни Анны Сарсэ находитъ идე-
ально прекрасной. Ни одинъ изъ французскихъ рома-
нистовъ не даетъ понятія о подобной сценѣ. У нихъ
обманутый мужъ обыкновенно либо смѣшонъ, либо ужа-
сенъ. Надъ нимъ издѣваются, если онъ не мститъ за
себя. «Но въ русскомъ сердцѣ, видно, есть сокровища
доброты и прощенія». Сцена прощенія—находка генія.
Прощеніе служитъ карой обоимъ любовникамъ. При видѣ
великодушія они чувствуютъ сильнѣе свою преступность.

Но женщины страшны въ своей нелюбви. Анна, опра-
вившись отъ смущенія, обращаетъ противъ мужа его же
благородство. Онъ дѣлается ей совершенно ненавистнымъ.
Высоко цѣнитъ Сарсэ и сцену свиданія Анны съ сыномъ.
«Я не думаю, говоритъ критикъ, чтобъ кто-нибудь могъ
читать эту главу безъ слезъ». Страхъ матери, овладѣвшій

— 119 —

ею при посѣщеніи дома Каренина, радость ея при видѣ спящаго ребенка, удивленіе ребенка при пробужденіи, ласки, какими обмѣниваются они, поцѣлуи, слезы, всѣ эти подробности составляютъ одну изъ самыхъ патетическихъ картинъ, когда-либо писанныхъ романистами

Но что особенно замѣчательно у Толстого, такъ это именно то, что всѣхъ этихъ людей,—мужа, жену, любовника, сына,—жалѣешь отъ всего сердца. Они всѣ несчастливы, они всѣ жестоко наказаны, и весь романъ проникнутъ нѣжностью и скорбью невыразимой. «Я—заключаетъ Сарсэ свой отзывъ—не знаю повѣствованія болѣе трогательнаго, болѣе страстнаго, назидательнаго и нравственнаго. А сколько разныхъ другихъ прелестей въ романѣ Толстого! Какая масса наблюденій для физіолога! Сколько эпизодическихъ лицъ живыхъ и отмѣченныхъ чертами неизгладимыми!»

Любопытно, что Франциску Сарсэ еще при чтеніи «Войны и Мира» посчастливилось уловить преобладающую особенность русской натуры, животворной струей проходящую по всему творенію Толстого.

Эта особенность. свойственная каждому русскому, не исключая самыхъ жесткихъ и грубыхъ натуръ, заключается въ сердечной добротѣ къ людямъ, придающей крѣпость самымъ безпокойнымъ душамъ. Даже суровому старику Болконскому знакомы приливы сердечной теплоты. По мнѣнію критика, кстати сказать, не на шутку влюбившагося въ Наташу Ростову, Платонъ Каратаевъ постигъ «великую тайну существованія» потому, что доброта, ставшая своего рода мистической вѣрой,—основное свойство его души.

Сарсэ не входитъ въ подробное разъясненіе такого замѣчанія, но и безъ того мысль его совершенно ясна. Коренное достоинство русскаго человѣка—его человѣчность, все счастье его въ нравственной крѣпости, которая не зависитъ отъ какихъ бы то ни было прогрессив-

— 120 —

нѣйшихъ учрежденій; совершенствованія въ данномъ слу-
чаѣ надо ждать не отъ умственной культуры, а скорѣе
отъ распространенія и развитія идей добра и правды.

Кажется, изъ подражанія французской критикѣ заня-
лись Толстымъ и нѣмцы. Имъ, однако, нашъ писатель
не по зубамъ пришелся. Стиль его неровный, не отчека-
ненный, не подходитъ ни къ какимъ правиламъ школьной
эстетики. Тенденціозныхъ возрѣній не имѣется въ его
романахъ. Кружковые интересы тоже отсутствуютъ. По-
злословить, поклеветать на благодушныхъ сосѣдей, стало
быть, не приходится. Наконецъ и къ рутинному масштабу
нѣмецкой критики никакъ не приладишь этихъ странныхъ
произведеній. А вѣдь нѣмцы такъ привыкли все, не
исключая и человѣческой души, схематически разчленять,
живое творчество подводить подъ заранѣе установленныя
рубрики. Какъ тутъ быть? И самодовольные доктринеры
остаются съ вѣрой въ непогрѣшимость своихъ эстети-
ческихъ рубрикъ, принижая Толстого къ вящшему про-
славленію Тургенева.

Эта безсильная тенденціозность нѣмецкихъ педантовъ прекрасно охарактеризована въ «Magazin fur die Literatur des In—und Auslandes», въ двухъ статьяхъ Рейнгольдта «Kritische Phantasien über russische Belletristen». Нѣмецкимъ педантамъ, навязывающимъ свои измышленные критеріи русскимъ писателямъ, Рейнгольдтъ напоминаетъ слова Мефистофеля: «всякая теорія, другъ любезный, сѣра, а зелено золотое древо жизни». «Попробуйте — говоритъ Рейнгольдтъ—привести эти слова на память «знаменитому» критику Юліану Шмидту и сказать ему, что Толстой не принадлежить ни къ одной изъ литературныхъ школъ, извѣстныхъ ему, г. Шмидту, и не поддается измѣренію какимъ-либо изъ эстетическихъ арши новъ, что онъ—Толстой, а не Шмидтъ, и «знаменитый» критикъ тотчасъ подниметъ гвалтъ и станетъ оспаривать всякое эстетическое значеніе Толстого. Если бы графа

— 121 —

нельзя было сравнивать ни съ Вальтеръ-Скоттомъ, ни съ
Теккереемъ, ни съ Гогартомъ *), то чѣмъ бы ему тогда
оставалось быть? Какъ можно интересоваться писателемъ,
когда не знаешь, куда его приладить? Вотъ Тургеневъ—
совсѣмъ иная статья. Тотъ на каждой страницѣ побуждаетъ
насъ разрѣшать различныя шарады и всегда уважаетъ
наши критическіе аршины и наши учебники по эстетикѣ.
Всѣ романы его такъ общи и просты: несчастная любовь,
безцѣльное существованіе, возвышенный характеръ жен-
щины, живописаніе природы, поэзія чувствъ—и все тутъ.
У Тургенева, какъ у себя дома. У Толстого же и у
Достоевскаго что ни шагъ, то попадаешь изъ огня да въ
полымя.»

Юліанъ Шмидтъ, впрочемъ, лишь въ самое послѣднее
время удостоилъ своего милостиваго вниманія русскую
литературу. Да и то, кажется, судя по фельетонамъ и
фельетончикамъ, какіе сочинялись имъ по сему предмету,
его плѣняли больше розыски нигилистическаго и песси-
мистическаго настроенія въ произведеніяхъ нашихъ писа-
телей, нежели серьезное изученіе предмета. Помимо этихъ
розысковъ, нѣмецкій критикъ напираетъ всего больше на
серму и на излюбленныя имъ сравненія русскихъ типовъ
съ иноземными. Такъ, напримѣръ, недавно заинтересо-
вался этотъ критикъ переводомъ «Обломова». Тутъ ему
представился поводъ поговорить о формѣ романа, будто
бы не подходящей къ моральнымъ цѣлямъ, какія имѣлись
въ виду авторомъ «Обломова». Тотъ же сюжетъ, видите
ли, у Мольера вышелъ бы поучительнѣе. Приемѣ здѣсь
Мольеръ, Аллахъ это вѣдаетъ. Едва-ли кто-нибудь объ-
яснить и то еще, откуда почудилось критику, что Обло-
мовъ есть Донъ-Кихотъ, такъ сказать, на изнанку. Оче-
видно, гелертерство сбиваетъ съ толку почтеннаго кри-

*) Юліанъ Шмидтъ, дѣйствительно, дѣлалъ пробу такого сравненія
въ вышеприведенной статьѣ.

— 122 —

тика, весьма поверхностно ознакомившагося съ русской
литературой.

Но вотъ Цабель неутомимъ. Онъ успѣлъ написать
«литературный портретъ» Льва Толстого въ трехъ видахъ.
Различіе тутъ только въ формѣ: фельетонный въ «Nat.
Zeit.» побольше помѣщеннаго въ предисловіи къ нѣмец-
кому переводу «Анны Карениной», и поменьше напеча-
таннаго въ его книгѣ «Literarische Streifzüge durch Rus
sland». Все, что печатаетъ Цабель о новѣйшей русской
литературѣ, отчасти не лишено основательности, хотя
и не очень основательно. Многое выражено такъ обще,
что безъ ущерба можетъ быть перенесено на любаго изъ
писателей. Но все это еще куда бы ни шло, не имѣй
Цабель своего излюбленнаго конька. Конекъ этотъ—не-
излечимая влюбленность въ Тургенева.

По вѣрному замѣчанію Рейнгольдта, Цабель, какъ и
подобаетъ влюбленному, слѣпъ ко всему, что можетъ
смѣло выдержать сравненіе съ предметомъ его страсти,
а то и превзойти его. Страсть эта служитъ пробнымъ
камнемъ всего прочаго и, соображаясь съ ней, онъ раз-
даетъ дипломы на степень писателя. Вся критика Цабеля
ничто иное, какъ непрерывное воскуреніе фиміама сво-
его коньку, чистое обоготвореніе его: «Turgenjev und
kein Ende». Это, замѣчаетъ Рейнгольдтъ, становится
наконецъ нѣсколько однообразнымъ и скучнымъ. Цабель
въ своихъ приговорахъ о другихъ русскихъ писателяхъ,
пользуясь невинностью и неопытностью нѣмецкихъ чита-
ителей, обкрадываетъ предметъ своей страсти и выдаетъ
его мнѣнія за свои. Нѣтъ ничего удивительнаго, что и у
Цабеля, какъ и у Юліана Шмидта, оцѣнка русскихъ пи-
сателей выходитъ односторонней, шаблонной, сочиненной
по рутинному эстетическому масштабу.

Рейнгольдтъ справедливо полагаетъ, что къ этой оцѣнкѣ
невозможно прилагать западный масштабъ. Близкая, тѣс-
ная связь произведеній новѣйшихъ русскихъ писателей

— 123 —

съ ихъ внутренней душевной жизнью и въ то же время
съ жизнью всего общества, съ его стремленіями и усло-
віями, съ нравственными, религіозными и соціальными
интересами и идеалами націи — вотъ что даетъ этимъ про-
изведеніямъ глубокое, соціальное и философское содер-
жаніе, которое въ современной литературѣ всего міра
остается почти единственнымъ, безпримѣрнымъ. Весьма
естественно, и критерій при оцѣнкѣ достоинства писа-
テлей, стоящихъ въ центрѣ общественной жизни, въ созда-
ніяхъ которыхъ бьетъ пульсъ этой жизни, долженъ быть
существенно иной, чѣмъ тотъ, какой установился на За-
падѣ. Тамъ, гдѣ единственное назначеніе критики со-
стоитъ въ сочинительствѣ журнальныхъ или газетныхъ
фельетоновъ, тамъ и различіе между писателями оказы-
вается чисто формальнымъ. Одинъ пишетъ для чисто
интеллигентнаго круга, другой — для массы читающей
публики. Въ Россіи нѣтъ особаго рынка для книгъ семей-
наго чтенія, съ своими особыми патентованными и авторами
и критиками. Есть только хорошіе авторы и образованные
критики, плохіе писатели и несвѣдущіе цѣнители. Одни
пишутъ и критикуютъ только тогда, когда они дѣйстви-
тельно имѣютъ что сказать, и влагаютъ въ написанное
часть своей души; другіе пишутъ просто за деньги. Хо-
рошіе писатели пишутъ для всѣхъ, хотя, быть можетъ,
и не всѣми понимаются.

Эту весьма существенную разницу въ положеніи ли-
тературы на Западѣ и у насъ не слѣдовало бы забывать
доктринерамъ, привыкшимъ выѣзжать на оцѣнкѣ стиля
и вообще внѣшнихъ свойствъ литературнаго произведения.
Въ твореніяхъ русскихъ писателей приходится имѣть
дѣло нерѣдко съ содержаниемъ цѣлой эпохи и ея міро-
возрѣній, и всегда съ неразрывной связью литературы и
общества.

Рейнгольдъ в уразумѣлъ, что, не принималъ въ
разсчетъ этой связи, критикъ не можетъ быть объектив-

— 124 —

нымъ цѣнителемъ оригинальныхъ особенностей такихъ крупныхъ беллетристовъ, какъ Гоголь, Тургеневъ, Гончаровъ, Достоевскій и Левъ Толстой. Въ свою очередь онъ пытается указать, какіе пути пролагало себѣ національно-литературное творчество въ Россіи и какой характеръ принимало стремленіе русскихъ писателей къ правдѣ жизни, т. е. къ реализму, смотря по условіямъ времени и индивидуальности каждаго изъ названныхъ писателей. По его мнѣнію, высшая заслуга въ настоящемъ случаѣ принадлежитъ Достоевскому и Толстому. Гоголь вызывалъ въ насъ смѣхъ, Тургеневъ давалъ пищу уму и пѣлъ свою обольстительную «Пѣснь торжествующей любви», Гончаровъ картинами сладостнаго far-niente убажекивалъ, тогда какъ реализмъ Достоевскаго дѣйствовалъ на наши нервы, подобно пронзительному свистку локомотива.

«Главное значеніе этого реализма», —по словамъ автора—«не въ предпочтеніи болѣзненно душевныхъ процессовъ, соціальныхъ апомалій и нравственной чудовищности. Центръ тяжести его, какъ и реализма Толстого, находится въ томъ, что мы, при помощи «ясновидящаго» таланта, вступаемъ въ лабораторію человѣческаго ума и съ полнѣйшей точностью можемъ прослѣдить, какъ изъ зародыша мысли отдѣльнаго индивидуума совершенно механически сплетается цѣлая сѣть идей, которая становится соціальнымъ недугомъ и охватываетъ собой все большій районъ. Достоевскій показываетъ при этомъ, какіе симптомы переживаетъ недугъ въ своемъ развитіи, какой видъ принимаютъ эти симптомы въ различныхъ организаціяхъ. Словомъ, онъ показываетъ матеріалъ, изъ которого слагается коллективное дѣло, искусство, массу въ ея измѣнчивости подъ вліяніемъ идейной силы, которая въ свою очередь подчиняется дѣйствію общаго состоянія духа массы и внѣшнихъ матеріальныхъ условій.»

Рейнгольдъ, не обинуясь, вопреки мнѣнію Шмид-

— 125 —

товъ, Цабелей и Пичей, иностранныхъ и россійскихъ,
ставитъ Достоевскаго выше Тургенева, какъ реалиста,
діагноста общественныхъ недуговъ и защитника закон-
ныхъ правъ униженныхъ и оскорбленныхъ. Не менѣе
любопытенъ отзывъ автора «Kritische Phantasien» о Тол-
стомъ. Не въ обиду сказать гг. Цабелямъ, и Толстой ста-
вится гораздо, гораздо выше Тургенева.

«Толстой—говоритъ Рейнгольдтъ— открываетъ намъ
тайники человѣческой мысли и чувства, раскрываетъ по-
бужденія людскихъ поступковъ, не выискивая идеальнаго
или романическаго мотива, если онъ не представляется
самъ собой, и нисколько не желая морализировать.
Онъ выставляетъ передъ нами индивидуальный и обще-
ственный процессъ жизни во всѣхъ ея фазисахъ. Онъ не
всегда избираетъ культурно-историческую или крупную
политическую эпоху, какъ то сдѣлано въ «Войнѣ и Мирѣ»,
но всегда вводитъ насъ въ обыденную и чело-
вѣческую жизнь.»

Юліанъ Шмидтъ въ вышеприведенной статьѣ. срав-
ниваетъ Толстого съ Теккереемъ, общество въ романѣ
«Война и Миръ» съ обществомъ «Vanity Fair». Рейн-
гольду такое сравненіе справедливо кажется просто
курьезнымъ. Правда, «знаменитый» критикъ даетъ пред-
почтеніе русскому обществу передъ англійскимъ (т. е.
съ точки зрѣнія обоихъ романовъ), но уже самое срав-
неніе является нелѣпостью. Романы Теккерея и Диккен-
са, конечно, прекрасныя бытовыя картины англійскаго
общества, но «соціальными» романами никакъ нельзя
ихъ назвать. Это—просто бытовые романы съ интригами.
Чтобы написать соціальный романъ, надо, во-первыхъ,
стоять самому въ центрѣ соціальнаго движенія, быть
вовлеченнымъ въ него сердечно, и, во-вторыхъ, надо быть
философомъ, т. е. не только штудировать философовъ.
Самые крупные романы Тургенева суть только соціаль-
ныя повѣсти, ибо въ нихъ находимъ лишь абрисы ха-

— 126 —

рактеровъ, хотя и нарисованные талантливо. Напротивъ,
•Война и Миръ», безъ сомнѣнія, величественная соціаль-
но-историческая картина культуры.

Генкель въ «Allgemeine Zeitung» отлично выразился
о Толстомъ: «Графъ Л. Толстой принадлежитъ къ числу
писателей, которые берутся за перо только тогда, когда
у нихъ на сердцѣ есть что-нибудь особенное. Онъ не
заботится о томъ, чтобъ сочинить нѣчто и изъ этого
сдѣлать книгу. Онъ долженъ пережить это нѣчто, въ
немъ долженъ совершиться какой-то духовный процессъ,
который произведетъ что-нибудь новое. Это нѣчто должно
заставить его оцѣнить сдѣланныя имъ открытія въ об-
ласти мысли... Толстой—одинъ изъ немногихъ русскихъ
людей, которые знаютъ чего хотятъ, а хотять они только
добра. Всегда независимый въ мысляхъ и поступкахъ,
онъ остался чрезвычайно оригинальнымъ, и все, что на-
писалъ онъ, обнаруживаетъ независимый умъ, глубоко
продуманныя идеи и убѣжденія.» Позвольте спросить, о
комъ изъ новѣйшихъ писателей прочихъ націй можно
сказать то-же самое?

Романъ «Vanity Fair» могъ быть написанъ такъ-же
прекрасно Диккенсомъ или Джоржемъ Эліотъ, какъ
«Oliver Twist»—Теккереемъ. О массѣ произведеній вто-
ростепенныхъ и третьестепенныхъ писателей распростра-
няться не стоитъ. Они всѣ похожи одно на другое, какъ
двѣ капли воды.

Какъ Толстого, такъ и Достоевскаго, Рейнгольдтъ
считаетъ выразителями новѣйшаго «Sturm und Drang».
Въ ихъ созданіяхъ ярко отразились духовныя слабости
и нравственныя мученія современнаго человѣка и его
совѣсти. Толстой—болѣе спокойный, болѣе осмотритель-
ный, болѣе созерцательный писатель-философъ. Достоев-
скій же былъ боевой натурой, партизаномъ и трибуномъ.
Онъ владѣлъ перомъ, какъ мечемъ. И тутъ-то требовать
совершенства формы! Писатель ставитъ на карту все

— 127 —

свое, свою душу, жертвует собой для идеи, а гг. Цабели, Шмидты, Шульцы и Мюллеры выходят из себя, потому что этот человек не соблюдает всѣхъ правилъ эстетики. На что и кому нужна ихъ эстетика? Вотъ о чемъ не хотятъ подумать господа Шмидты и Комп. Немудрено, что такое доктринерство возмущаетъ вчужѣ, и Рейнгольдъ отмѣчаетъ просто классическія нелѣпости Юліана Шмидта въ статьѣ о Толстомъ. По рисунку, напримѣръ, «знаменитый» критикъ находитъ большое сходство у Толстого съ Гогартомъ, тогда какъ Толстой никогда не писалъ каррикатуръ. Не правда-ли, убѣдительное сравненіе? И такія сраѣненія гг. Шмидты и Цабели дѣлаютъ до безконечности: Гоголь и Бальзакъ, Тургеневъ и первоклассные поэты всѣхъ вѣковъ и народовъ, Толстой и Гогартъ!

Что касается сопоставленія Толстого съ Достоевскимъ, оно, безъ сомнѣнія, снѣ умѣстно. При сравненіи легче познаешь и различіе. Толстой, какъ натура созерцательная, въ себя углубляющаяся, никогда не выступалъ на шумную арену теоретическаго націонализма, подобно Достоевскому. Онъ былъ всегда демократомъ, посвящалъ свое время заботамъ о народномъ благѣ и народномъ образованіи. Онъ всегда цѣнилъ дѣло выше словъ и теперь поступаетъ такъ-же. Толстой—строже, послѣдовательнѣе и, такъ сказать, научнѣе въ своей самооцѣнкѣ и въ своемъ скептицизмѣ. Изъ этихъ-то источниковъ демократизма, скептицизма и еще христіанскаго націонализма, вытекли всѣ созданія этого величайшаго изъ живыхъ реалистовъ.

Однакожь заграницей онъ былъ до самаго послѣдняго времени почти неизвѣстенъ. Есть- ли чему тутъ дивиться? Тамъ, гдѣ слывутъ авторитетными критиками Юліаны Шмидты, Цабели и Пичи, тамъ немудрено встрѣчаться съ весьма ограниченнымъ пониманіемъ русской литературы, съ отрицаніемъ вкуса въ ея произведеніяхъ.