— 6 —

винѣ горница хозяина была, въ задней моленная съ ико-
ностасомъ въ три тябла. Канонница съ Керженца при той
моленной жила, по родителямъ „негасимую“ читала. Внизу
странищая, подклѣтъ да покой работниковъ и работницъ.

У Патапа Максимыча по рѣчкамъ Шишникѣ и Черну-
шкѣ восемь токарень стояло. Посуду круглую: чашки,
плошки, блюда въ Заволжѣ на станкахъ точатъ — одинъ
работникъ колесо вертитъ, другой точитъ. Къ такому стан-
ку много рукъ надо, но смышленный Заволжаннѣ при-
думалъ какъ дѣлу помочь. Его сторона мѣсто ровное,
лѣсное, болотное, рѣчекъ многое множество. Боль-
шихъ нѣтъ, да нѣтъ и такихъ, что „на Горахъ“ водятся:
весной корабли пускай, въ межень курица не напьется.
Въ песчаныхъ ложахъ заволжскихъ рѣчекъ воды круглый
годъ вдосталь, есть такія, что зимой не мерзнутъ: — лѣтомъ
въ нихъ вода студеная, рука не терпитъ, зимой паръ
отъ нея. На такихъ-то рѣчкахъ и настроили заволжскіе
мужики токарень: поставить у воды избенку вѣнцовъ въ
пять въ шесть, запрудить рѣченку, водоливное колесо
приладить, приводъ веревочный пристегнетъ, и вертитъ
себѣ такая меленка три-четыре токарныхъ станка заразъ.
Работа не въ примѣрѣ спорѣе. Такихъ токарень у осипов-
скаго „тысячника“ было восемь, на нихъ тридцать станковъ
стояло; да кромѣ того, дома у него, въ Осиповкѣ, десятка
полтора ручныхъ станковъ работáло. Была своя кра-
сильня посуду красить, на пять печей; чуть не круглый
годъ дѣло дѣлала. Работниковъ по сороку и больше Па-
тапъ Максимычъ держалъ, да по деревнямъ еще скупаль
крашоную и некрашоную посуду. Горянщиной самъ въ
Городцѣ торговалъ. Двѣ крупчатки у него въ Красной
Рамени было, одна о восьми, другая о шести поставахъ.
Расшивы свои по Волгѣ ходили, изъ Балакова да изъ
Новодѣвичья пшеницу возили, на краснораменскихъ круп-

- 7 -

чатках Чапуринъ ее перемалывалъ. Мукой въ Верховь
онъ торговалъ: славная мука у него бывала — чистая ровно
пухъ; покупатели много довольны ей оставались.

У Макарья Патапъ Максимычъ двѣ лавки снималъ,
одну въ щепяномъ, другую въ мучномъ ряду. Вотъ ужь
тридцать лѣтъ, какъ онъ каждый годъ выпрявляет тор-
говое свидѣтельство и давно слыветъ „тысячникомъ“.
Денегъ въ мошнѣ у него никто не считалъ, а намолвка
въ народѣ ходила, что не одна сотня тысяч есть у
него. И въ казенны подряды пускался Чапуринъ, но боль-
шаго припену отъ нихъ не видалъ. Говаривалъ под-
часъ пріятелямъ: „радъ бы бросилъ окаянные эти под-
ряды, да больно ужь я затянулся; а помирать Богъ при-
ведетъ, крѣпко-нá-крѣпко дочерямъ закажу, ни впредь,
ни послѣ съ казной не вязались бы, а то не будь на
нихъ родительскаго моего благословенья.“

Почетъ Патапу Максимычу ото всѣхъ былъ великій. По
Заволжью никто его безъ поклона не миновалъ; окольные
мужики, у которыхъ Чапуринъ посуду скупалъ, въ глаза
и за глаза звали его „нашъ хозяинъ“. Довѣріе имѣлъ не
въ одномъ крестьянствѣ, но и въ купеческомъ обществѣ. Да
вотъ какой случай разъ приключился. Мостилъ Ча-
пуринъ въ городѣ мостовую, подрядъ не малый, одного
залогу десять тысячъ было представлено имъ. Кончилъ
работу, сдалъ какъ слѣдуетъ, и поѣхалъ въ городъ за-
работанную плату да залоги получать. Дорогой узнаетъ,
что на завтра торги на перевозку казенной соли въ
Рыбинскъ назначены. Посчиталъ, посчиталъ, раскинулъ
умомъ-разумомъ, видитъ,—поставка будетъ съ руки: расшива
безъ дѣла, бурлаки не дōроги, паводокъ девять четвертей.
Пріѣхалъ въ городъ, прямо на торги. Соляные чиновники
такъ и ахнули, увидавъ Патапа Максимыча,—знали его.
„Вотъ чортъ принесъ незваннаго-непрошónнаго“, тихонько

— 8 —

межь собой поговоривают, — а дѣло-то у них съ другими было полажено. Провѣдали однакожь соляные, что денегъ у Чапурина въ наличности нѣтъ, упросили пріятелей въ строительной комиссіи залоговъ ему не выдавать, пока нá соль переторжка не кончится. Попшили въ строительной водить Патапа Максимыча за носъ, водятъ день, водятъ другой: ни отказу, ни приказу: „завтра да завтра, то да сё, подожди, да повремени; надо въ ту книгу вписать, да изъ того стола справку забрать.“ Извѣстно дѣло!... Чапурину не въ терпежъ... Дотянули строительные до того, что часъ одинъ до переторжки остается, а денегъ не выдаютъ Смекнулъ Чапуринъ каверзы; видитъ, хотятъ его въ дураки оплести. „Такъ врешь же баринъ“, думаетъ себѣ „ты у меня погоди“. Да отвѣсивъ поклонъ строительнымъ, вонъ изъ присутствія. Тѣ: „куда, да зачѣмъ, да постой“; а онъ ломитъ себѣ, да прямо въ гостиный дворъ. Тамъ короткой рѣчью сказалъ рядови-чамъ въ чемъ дѣло, да разсказавши, сняль шапку, посмотрѣлъ на всѣ четыре стороны и молвилъ: „порадѣйте, господа купцы, выручите!“ Получáca не прошло, семь тысячъ въ шапку ему накидали. „Будетъ, будетъ“!.. кричитъ Патапъ Максимычъ, „спаси васъ Христосъ“. Духу не переводя, поскакалъ на переторжку. Тамъ ему пер-вымъ словомъ:

— Залоги?

— Вотъ они! молвилъ Патапъ Максимычъ.

Отдалъ деньги, и пошелъ цѣну сносить. Снесъ, чуть не половину, а четыре копьи нажилъ на рубль. Очень недовольны соляные остались.

Патапъ Максимычъ съ семьей старинки придерживался, раскольничалъ, но закоснѣлымъ изувѣромъ никогда не бывалъ. Не держался правила: „съ бритоусомъ, съ табашникомъ, щепотникомъ и со всякимъ скобленымъ рыломъ не

— 9 —

молись, не водись, не дружись, не бранись". И расколь-
ничалъ-то Паташъ Максимычъ потому больше что за Вол-
гой издавна такой обычай велся, отъ людей отставать ему
не приходилось. Притомъ же у него расколомъ дружба
и знакомство съ богатыми купцами держались, кредиту
отъ раскола больше было. Да кромѣ того, во время от-
лучекъ изъ дому, по чужимъ мѣстамъ жить въ расколь-
ничьихъ домахъ бывало ему привольнѣй и спокойнѣй. На
Низъ ли поѣдетъ, въ Верховы ли города, въ Москву ли, въ
Питеръ ли, вездѣ и къ мало знакомому раскольнику идетъ
онъ какъ къ родному. Всячески его успокоятъ, все прибе-
регутъ, все сохранять и всѣмъ угодятъ. И то льстило
Патапу Максимычу, что послѣ родителя, былъ онъ по-
печителемъ Городецкой часовни, да не такимъ, что только
по книгамъ значатся, для видимости полиціи, а „истовымъ“,
кореннымъ. Отъ часовеннаго общества за то ему почетъ
былъ великій. А почетъ Чапуринъ любилъ.

Семьа была у него небольшая, самъ съ женой да двѣ
дочери. Богоданная дочка была еще, Груня-сиротка съ
измальства Чапуринымъ призрѣнная — та ужъ за мужъ
выдана была въ деревню Вихорево за тысячника. Родныя
дочери тоже на возрастѣ были: старшей, Настасьѣ, во-
смнадцать минүло, другая, Прасковья, годомъ была помоло-
же. Только что воротились онѣ въ родительскій домъ отъ
тетки родной, матери Манеөы, игуменьи одной изъ Ко-
маровскихъ обителей. Гостили дѣвушки у тетки бéзъ мала
пять годовъ, обучались божественному писанію и скитскимъ
рукодѣльямъ: бисерны лѣстовки вязать, шелковы кошель-
ки да пояски ткать, по канвѣ шерстью, да синелью вы-
шивать, и всякому другому бѣлоручному мастерству
Отецъ „тысячникъ“ выдастъ замужъ въ домà богатые, не у
квашни стоять, не у печки дѣвицамъ возиться, на то будутъ
работницы; оттого на бѣлой работѣ да на книгахъ больше

— 10 —

онъ и сидѣли. Настя да Параша въ обители матушки Ма-
нефы и „Часовникъ“, и всѣ двадцать каоизмъ „Псалтыря“
наизусть затвердили, отеческія книги читали бойко, безъ
запинки, могли справлять уставную службу по „Минеи
Мѣсячной“, пѣть по крюкамъ, даже „разводъ демествен-
ному и ключевому знамени“ разумѣли. Выучились уста-
вомъ писать, и живя въ скиту, не мало „Цвѣтниковъ“ да
„Сборниковъ“ переписали и передъ великими праздниками
посылали ихъ родителямъ въ подаренье. А Патапъ Макси-
мычъ любилъ на досугѣ душеспасительныхъ книгъ почи-
тать и куда какъ любо было сердцу его родительскому
перечитывать „Златоструи“ и другія сказанья, съ золотомъ
и киноварью переписанныя руками дочерей-мастерицъ.
Какія „заставки“ рисовала Настя въ зачалѣ „Цвѣтниковъ“,
какіе „финики“ по бокамъ золотомъ выводила—любо-до-
рого посмотрѣть!

Настя съ Парашей, воротясь къ отцу, къ матери, рас-
положились въ свѣтлицахъ своихъ, а разукрасить ихъ
отецъ не поскупился. Вечеркомъ, какъ онъ убралісь, при-
шелъ къ дочерямъ Патапъ Максимычъ поглядѣть на ихъ
новоселье, и взялъ рукописную тетрадку, лежавшую у
Насти на столикѣ. Тутъ были „стихи объ Юасафѣ царе-
вичѣ“, „объ Алексѣѣ Божьемъ человѣкѣ“, „Древянъ гробъ
сосновый“ и рядомъ съ этой псѣльной „Похвала пустыни“
Она начиналась словами:

Я въ пустыню удаляюсь
Отъ прекрасныхъ здѣшнихъ мѣстъ.
Сколько горести напрасно
Я въ разлукѣ съ милымъ должна снесть....

Перевернулъ Патапъ Максимычъ листокъ, тамъ другая
псѣльма:

Спзенькій голубчикъ,
Армейскій поручикъ.

— 11 —

Поморщился Патапъ Максимычъ, сунулъ тетрадку въ
карманъ, и ни слова не сказавъ дочерямъ, пошелъ въ свою
горницу. Говоритъ женѣ:

— Ты, Аксинья, за дочерьми-то приглядывай.

— Чего за ними Максимычъ, приглядывать? Дѣвки тихія,
озорства никакого нѣтъ, отвѣчала хозяйка, глядя удив-
ленными глазами на мужа.

— Не про озорство говорю, сказалъ Патапъ Макси-
мычъ,— а про то, что дѣвки на возрастѣ, стало-быть, отъ
грѣха на вершокъ.

— Что ты, Максимычъ! Бога не боишься, про родныхъ
дочерей что городишь! И въ головоньку имъ такого мо-
тыжничества не приходило; птенчики еще, какъ есть сле-
тышки!

— Гляди имъ въ зубы-то! Нашла слетышковъ! Наста-
сьѣ-то девятнадцатый годъ, глянь-ка ей въ глаза-то—такъ
мужа и просять.

— Полно грѣшить-то, Максимычъ, возвысила голосъ
Аксинья Захаровна. — Чтойто ты? Родныхъ дочерей за-
бижать!... Кленлешь на дѣвку!... Какой ей мужъ?... Обѣ
ничегоонько прò эти дѣла не разумѣютъ.

— Держи карманъ!... Не разумѣютъ!... Въ Комаровѣ-то
поди, всякіе виды видали. Въ скитахъ завсегда грѣхъ со
спасеньемъ пососѣдски живутъ.

— Да полно жь грѣшить-то тобѣ!.. еще больше возвы-
сила голосъ Аксинья Захаровна. Какъ возможно, про чест-
ныхъ старицъ такую рѣчь молвить? У матушки Манеөы
въ обители споконъ вѣку худаго ничего не бывало.

— Много ты знаешь!... А мы видали виды.... Зачѣмъ
исправникъ-отъ въ Комаровъ кажду недѣлю наѣзжаетъ....
Даромъ что ли?... Въ Московкиной обители съ бѣлица-
ми-то онъ отъ писанья что ли бесѣдуетъ?... А Домнѣ

— 12 —

головщицѣ за что шелковы платки даритъ?... А купчики московскіе зачѣмъ къ Глафиринымъ ђздятъ?... А?...

— Полно тебѣ, старый хрѣнъ, хульныя словеса нести, съ озлобленьемъ вскричала Аксинья Захаровна. — Слушать - то грѣхъ!... Совсѣмъ обмірщился!... Аль забылъ, что всяко праздно слово на послѣднемъ судѣ взыщется?... Повелся съ табашниками-то!... Вотъ и скружился. На святыя обители хулу нести!... А?... Бога-то видно въ тебѣ не стало... Знамо дѣло, зачѣмъ въ Комаровъ люди ђздятъ: на могилку къ честнòму отцу Іонѣ отъ зубной скорби помолиться, на поклоненье могилкѣ матушки Маргариты. Мало ль въ Комаровѣ святыни!... Ей христіане и пріѣзжаютъ поклоняться?... А нò лѣсу сколько святыхъ мѣстъ на старыхъ скитахъ, разоренныхъ?

— Ужъ исправникъ-отъ не тѣмъ ли святымъ мѣстамъ ђздить поклоняться? усмѣхаясь спросилъ жену Патапъ Максимычъ. — Домашка головщица что ли ему въ лѣсу-то каноны читаетъ?... Аль за тѣ каноны Семенъ-отъ Петровичъ шелковы платки ей даритъ?

Не вытерпѣла Аксинья Захаровна, плюнула и вонъ пошла. Сама за Чапурина изъ скитовъ „уходомъ“ бѣжала, и къ келейницамъ сердце у ней лежало всегда.

Поспорь эдакъ Аксинья Захаровна съ сожителемъ о мірскомъ, былъ бы ей окрикъ, пожалуй и волосникъ бы у ней Патапъ Максимычъ поправилъ. А насчетъ скитовъ да лѣсовъ и всего эдакого духовнаго — статья иная, тутъ не мужъ, а жена голова. Тутъ Аксиньина воля; за хульныя словеса можетъ и лѣстовкой мужа отстегать.

Такъ изстари ведется. Расколъ бабами держится, и въ этомъ дѣлѣ баба голова, потому что въ какомъ-то писаніи сказано: „мужъ за жену не умолитъ, а жена зá мужа умолитъ“.

Сѣлъ за столъ Патапъ Максимычъ. Хотѣлѣ счеты за

— 13 —

годъ подводить, но счеты не шли на умъ. Про дочерей раздумывалъ.

„Хоть и жаль разставаться, а лучше къ мѣсту скорѣй, думалъ онъ. — Дочь чужое сокровище: пой, корми, холь, разуму учи, потомъ въ чужи люди отдай. Лучше скорѣй тѣмъ дѣломъ повернуть. Для чего засиживаться?... Мнѣ же Данило Тихонычъ намедни насчетъ сына загадку заганулъ... Что жь?... Домъ хорошій, люди богобоязные, достатокъ есть.... Отчего не породниться?... Настасья съ Прасковьей не безприданницы; съ радостью возьмутъ. Женихъ, кажись, малый складный: и рѣчистъ, и уменъ, дѣло изъ рукъ у него не валится... На Крещенскомъ базарѣ потолкуемъ, и Богъ дастъ порѣшимъ... А долго дѣвокъ дома не держать... Долго ль ло грѣха?“

## ГЛАВА ВТОРАЯ.

Вечеръ Крещенскаго Сочельника ясный былъ и молодый. За околцей Осиповки молодыя бабы и дѣвки сбирали въ кринки чистый „крещенскій снѣжокъ“ холсты бѣлить да отъ срока недуговъ лѣчить. Поглядывая на ярко блиставшія звѣзды, молодицы заключали, что новый годъ бѣлыхъ ярокъ породить, а дѣвушки межь себя толковали: „звѣзды къ гороху горятъ, да къ ягодамъ; вдоволь уродится, то-то загуляемъ въ лѣсахъ, да въ горохахъ!“

Стары старухи и пожилыя бабы домовничали; съ молитвой клали онѣ мѣломъ кресты надъ дверьми и надъ окнами ради отогнанія нечистаго и такую думу держали: „батюшка Микола милостивый, какъ бы къ утрею-то оттеплѣло, да туманъ бы палъ на святую Ердань, хлѣбушка бы тогда вдоволь намъ уродилось!“ Мужики вкругъ лошадей возились: извѣстно,

— 14 —

кто въ Крещенскій Сочельникъ у коня копытны почиститъ, у того конь весь годъ не будетъ хромать и не случится съ нимъ иной болѣсти. Но вѣря своей примѣтѣ, мужики, не довѣряли бабьимъ обрядамъ, и ворча себѣ подъ носъ, копались середь дворовъ въ навозѣ, глядя, не осталось ли тамъ огня послѣ того какъ съ вечера старухи пуки лучины тутъ жгли, чтобъ на томъ свѣтѣ родителямъ было теплѣе. Въ избахъ у краснаго угла толпились ребятишки. Притаивъ дыханье, глазъ не спускали они еъ чашки, наполненной водою и поставленной у божницы: какъ наступитъ Христово Крещенье, сама собой вода колыхнётся, и небо растворится; глянь въ раскрытое на единъ мигъ небо и помолись Богу: чего у Него ни попросишь, все подастъ.

— Пусти насъ, мамынька, съ дѣвицами снѣжокъ пополять, просилась меньшая дочь у Аксиньи Захаровны.

— Въ умѣ ль ты, Паранька? строго отвѣтила мать набожно кладя надъ окнами мѣломъ кресты. — Пріѣдеть отецъ да узнаетъ, чтò тогда?

— Да вѣдь мы не однѣ! Всѣ дѣвицы за окопцей... И мы бы пошли, замѣтила старшая, Настасья.

— Пущу я васъ ночью, съ дѣвками!.. Какъ же!.. Съ ума своротила, Настенка! Ваше ль дѣло гулять за окопцей?

— Другія пошли же.

— Другія пошли, а вамъ не слѣдъ. Худой славы что ли захотѣла?...

— Какой же славы, мамынька? приставала Параша.

— А вотъ какъ возьму лѣстовку, — да ради Христова праздника, отстегаю тебя, съ притворнымъ негодованьемъ сказала Аксинья Захаровна, такъ и будешь знать какая слава!... Ишь чтò вздумала!.. Пусти ихъ снѣгъ полоть за окопцу!.. Да теперь, поди чай, парней-то туда что навалило: и своихъ, и изъ Шишинки, изъ Назаровой!... Долго ль

— 15 —

до грѣха?... Дѣвки вы молодыя, дочери отецкія: слѣдъ ли вамъ по ночамъ хвосты мочить?

— Да пошли же другія, настаивала Настя. Очень ей хотѣлось поиграть съ дѣвицами за окопцей.

— Коли пошли, такъ туда имъ и дорога, отвѣтила мать. А вамъ съ деревенскими дѣвками себя на ряду считать не доводится.

— Отчего жь это мамынька?.. Чѣмъ жь мы лучше ихъ?.. спросила Настасья.

— Тѣмъ и лучше, что хорошаго отца дочери, сказала Аксинья Захаровна. — Связываться съ тѣми не слѣдъ. Сядь-тека лучше, да „Псалтирь“ ради праздника Христова по-читайте. Отецъ скоро съ базара приѣдетъ, утреню будемъ стоять; помогли бы лучше Евпраксеюшкѣ моленну при-брать... Дѣло-то не въ примѣръ будетъ праведнѣе чѣмъ за окопцу бѣгать. Такъ-то.

— Да, мамынька.... заговорила-было Настя, — намъ бы къ дѣввушками посмѣятся, на морозцѣ поиграть.

— Сказано не пущу, крикнула Аксинья Захаровна. — Изъ головы выбрось снѣгъ полоть!.. Ступай, ступай въ моленну, прибирайте къ утрени!... Эки безстыжія, эки вольныя стали — матери не слушаютъ!... Нѣтъ, дѣвки, приберу васъ къ рукамъ.... Что выдумали!... За окопцу!.. Да отецъ-отъ сѣстъ меня какъ узнаетъ, что я за окопцу васъ ночью пустила.... Пошли, пошли въ моленную!

Помялись дѣвушки, и со слезами пошли въ моленную.

— Ишь чтò баловніцы выдумали!... ворчала Аксинья Захаровна, оставшись одна и кладя мѣловые кресты надъ входами и выходами: — Ишь чтò выдумали — снѣгъ полоть!... Статочно ли дѣло?... Свѣдаютъ что Патапа Максимыча дочери по ночамъ за окопцу бѣгаютъ, чтò въ городѣ скажутъ по купечеству?.. Срамъ одинъ... Просто срамъ... Долго ль дѣвкамъ нá вѣкъ ославиться?... Много недоб-

— 17 —

— О, чтобъ васъ тутъ, непутные!... вздрогнувъ отъ первыхъ звуковъ пѣсни, заворчала Аксинья Захаровна, хоть величанье дочерей и было ей пò сердцу. По старому обычаю, это не малый почетъ. — О, чтобъ васъ тутъ!... И святъ вечеръ не почитаютъ грѣховодники!... Вечоръ нечистаго изъ деревни гоняли, сегодня опять за пѣсни... Страху-то нѣтъ на васъ, окаянные!

Гурьба парней и дѣвокъ провалила. Какой-то отсталой
хриплымъ, нестройнымъ, голосомъ запѣлъ подъ окнами:

Я тетерьку гоню,
Полевую гоню;
Она подъ кустъ,
А я за хвостъ!
Авсень, Таусень!
Дома ли хозяинъ?

— Мать Пресвята Богородица! всплеснувъ руками, вскликнула Аксинья Захаровна. — Микешка безпутный!... Его голосъ!... Господи! Да чтò жь это такое?...

Пьяный голосъ слышенъ былъ у воротъ. Кто-то стучался. Сбѣжавъ въ подклѣтъ, Аксинья Захаровна наказывала работникамъ не пускать на дворъ Микешку.

— Хоть замерзни, въ домъ не пущу. Не пущу, не пущу! кричала она.

Заскрипѣлъ снѣгъ подъ полозьами. Стали сани у двора Патапа Максимыча.

— Пріѣхалъ, весело молвила Аксинья Захаровна, и за-
суетилась.— Матренушка, Матренушка!... сбирай поскорѣй
самоварчикъ!... Патапъ Максимычъ пріѣхалъ!

Въ горницу хозяинъ вошелъ. Жена торопливо стала распоясывать кушакъ, повязанный по его лисьей шубѣ. Прибѣжала Настя, стала отряхать заиндевѣлую отцовскую шапку, межь тѣмъ Параша снимала вязанный изъ шерсти

ВЪ ЛВСАХЪ Ч. І.

2

— 18 —

шарфъ съ шеи Патапа Максимыча. Ровно кошечки, ластились къ отцу дочери, спрашивали:

— Привезъ, гостинцу съ базару, тятенька?

— Тебѣ, Параня, два привезъ, шутилъ Патапъ Максимычъ, — одну плетку ременную, другу шелковую... Котору прежде пробовать?

— Нѣтъ, тятенька, ты не шути, ты правду скажи.

— Правду и говорю, отвѣчалъ улыбаясь отецъ. — А ты, Параня, пока плеткой я тебя не отхлысталъ, поди-ка вели работницѣ чайку собрать.

— Сказано, ужъ сказано, перебила Аксинья Захаровна и пошла было въ угловую горницу.

— Ты, Аксинья, погоди, молвилъ Патапъ Максимычъ. — Руки у тебя чисты?

— Чисты. А чтò?

— То-то. На, прими, сказалъ онъ, подавая женѣ закрытый буракъ, но увидя входившую канонницу, отдалъ ей, примолвивъ: — Ей лучше принять, она святъ человѣкъ. Возьми-ка, Евпраксеюшка, воду богоявленскую.

Аксинья Захаровна съ дочерьми и канонница Евпраксія съ утра не бли, дожидаясь святой воды. Положили началъ, прочитали тропарь, и наливъ въ чайную чашку воды, испили понемножку. Послѣ того Евпраксія, еще три раза перекрестясь, взяла буракъ и понесла въ моленну.

— Въ часовѣ, аль на дому у кого воду-то святили? садясь на диванъ спросила у мужа Аксинья Захаровна.

— У Михайла Петровича у Галкина, въ деревни Столбовой, отвѣтилъ Патапъ Максимычъ.

— Кто святилъ? Отецъ Атанасій, чтò ли? спросила Аксинья Захаровна?

— Изъ острога что ли придетъ? молвалъ Патапъ Максимычъ? Чай не пустятъ?... Новый попъ святилъ.

— 19 —

— Какой же новый попъ? съ любопытствомъ спросила
Аксинья Захаровна?

— Матвѣя Корягу знаешь?

— Какъ не знать Матвѣя Корягу? Начитанный старикъ,
силу въ писаніи знаетъ.

— Онъ самый и святиль.

— Какъ же святить ему, Максимычъ? съ удивленьемъ
спросила Аксинья Захаровна.

— Какъ святятъ, такъ и святиль. На Николинъ день
Коряга въ попы поставлень. Великимъ постомъ пожалуй
и къ намъ пожалуетъ... „Исправляться“ у Коряги станемъ,
въ моленной объдню отслужить, съ легкой усмѣшкой гово-
рилъ Натапъ Максимычъ.

— Ума не приложу, Максимычъ, чтò ты говоришь. Право
ужь я и не знаю, разводя руками и вставая съ дивана,
сказала Аксинья Захаровна. — Кто жъ это Корягу въ по-
пы-то поставилъ?

— Епископъ. Развѣ не слыхала, что у насъ свои архі-
ереи завелись? сказалъ Натапъ Максимычъ.

— Австрійскіе-то, что ли? Сумнительны они, Макси-
мычъ. Обливанцы, слышь, моленла Аксинья Захаровна.

— Пустаго не мели. Ты чтò ли ихъ обливала?... сказалъ
Натапъ Максимычъ.

— Насъ въ Комаровѣ пныя обители австрійскихъ
готовы принять, вмѣшалась въ разговоръ Настя:—Глафи-
рины только сумнѣваются, да еще Игнатьевы, Анфисины,
Трифинины, а другія обители всѣ готовы принять; и Оле-
невскія, и въ Улѣнгерѣ, и въ Чернухѣ — вездѣ, вездѣ по
скитамъ.

— Изъ Москвы, изъ Хвалыни, изъ Казани пишутъ про
епископа, что онъ какъ есть совсемѣмъ правильный, молвилъ
Натапъ Максимычъ.—Всѣ мои покупатели ему послѣдуютъ.
Не ссориться съ ними изъ-за такихъ пустяковъ.... Какъ

2*

— 20 —

они, такъ и мы. А чтò есть у иныхъ сумнѣніе, такъ это
правда, точно есть. И въ Городцѣ не хотятъ Матвѣя въ
часовню пускать, зазоренъ дескать, за деньги чтò хочешь
сдѣлаетъ. Про епископа Софронія то же толкуютъ... Кто
ихъ разберетъ?... Ну ихъ къ Богу—чайку бы поскорѣй...

Какъ утка переваливаясь, толстая работница Матрена втащила ведерный самоваръ и поставила его на прибранный Настей и Парашей столъ. Семья усѣлась чайничать. Позвали и канонницу Евпраксію. Пили чай съ изюмомъ, потому что Сочельникъ, а сахаръ скороменъ; въ него-де кровь бычачью кладутъ.

Патапъ Максимычъ дѣла свои на базарѣ кончилъ ладно. Новый заказъ, и большой заказъ, на посуду онъ получилъ, чтобъ къ веснѣ непремѣнно выставить на пристань тысячъ на пять рублей посуды, кромѣ прежде заказанной; долгъ ему отдали, про который и думать забылъ; письма изъ Балакова получилъ: прикащикъ тамъ сходно пшеницу купилъ, будутъ барыши хорошіе;—вечерню выстоялъ, наваго попа въ служеніи видѣль, со Снѣжковымъ встрѣтился, насчетъ Настиной судьбы толковалъ; дѣло, почитай, совсемъ порѣшили. Такой ладный денекъ выпалъ, что рѣдко бываетъ.

Удачно проведя день, Чапуринъ былъ въ духѣ, и за чаемъ, шутки шутилъ съ домашними. По этому одному видно было, что съѣздилъ онъ по-добру по-здорову, на базарѣ сдѣлалъ оборотъ хорошій, и все у него клеилось, шло какъ по маслу.

— Ты, Аксинья, къ себѣ на именины жди дорогихъ гостей. Обѣщались пироги ъсть у именинницы.

— Кого звалъ? вскинувъ на мужа глазами, спросила Аксинья Захаровна.

— Скорняковъ Михайло Василичъ съ хозяйкой обѣща-

— 21 —

мись, кумъ Иванъ Григорьичъ съ Груней, Данило Тихонычъ съ сыномъ, Снѣжковъ прозвается.

— Не знаю такого. Что за Снѣжковъ? сказала Аксинья Захаровна.

— Не знала, такъ узнаешь, молвилъ Патапъ Максимычъ. — Пріятель мой, дружище, одно дѣльце съ нимъ заведено: подай Господи хорошаго совершенья.

— Откуда самъ-отъ?

— Самарскій. — Мужикъ богатый: свои гурты изъ стёпи гоняетъ, салотопленый заводъ у него въ Самарѣ большущій, въ Питеръ сало поставляетъ. Капиталу ста четыре тысячъ цѣлковыхъ, а не то и больше; купецъ, съ медалью; хорошій человекъ. Сегодня вмѣстѣ и вечерню стояли.

— Такъ онъ изъ нашихъ, изъ христіанъ? спросила Аксинья Захаровна.

— Извѣстно. Чужаго развѣ пустилъ бы Михаилъ Петровичъ на освященье воды? Старинные старообрядцы: и дѣды, и прадѣды жили по древлему благочестію... Съ сыномъ Данило Тихонычъ приѣдетъ; сынъ парень умный, изъ себя видный, двадцать другой годъ только пошелъ, а отцу уѣжть помощь большая. Вотъ и теперь посылаетъ его въ Питеръ по салу, недѣли черезъ двѣ воротится, какъ разъ къ твоимъ именинамъ. Хорошенько надо изготовиться; не ударъ лицомъ въ грязь на угощеньѣ. Ну-ка, дѣвки-грамотейницы, книжныя келейницы, смекните, въ какой день материны именины придутся? Въ скоромный, аль въ постный?

— Хоть въ середу, да на сплошной, отвѣтила Настя.

— Ну, и ладно. Мяснымъ, стало-быть потчивать станемъ. А рыбки все-таки надо подать. Безъ рыбы нельзя. Изъ скитовъ ждешь кого?

— Матушка Манева обѣщалась, отвѣтила Аксинья Захаровна.

— 22 —

— Значитъ, и мясное надо, и рыбное. Стряпка одна не управится? Пошли въ Ключову за Никитишной, знатно стряпаетъ, что твой Московскій трактиръ. Подруги, чай, тоже приѣдутъ изъ Комарова къ дѣвкамъ-то?

— Марья Гавриловна общалась, сказала Аксинья Захаровна,—да еще Фленушка.

— Эту бы, пожалуй, и не надо. Больно озорна.

— Ахъ, тятенька, что это ты? Фленушка дѣвица во всемъ самая распрекрасная, вступилась за пріятельницу Настя.

— Ладно, знаемъ и мы что-нибудь, молвилъ Натапъ Максимычъ.—Слухомъ земля полнится.

— Полно, батько, постыдись, вступилась Аксинья Захаровна.—Про Фленушку ничего худаго не слышно. Да и стала бы развѣ матушка Манеєа съ недоброй славой ее въ такой любви, въ такомъ приближеньи держать? Мало ль чего не мелять пустые языки! Всѣхъ рѣчей не переслушаешь; а тебя, старому человѣку, дѣвицу обижать грѣхъ: у самого дочери ростутъ.

— Да я ничего, молвилъ Натапъ Максимычъ.—Нусть ее приѣзжаетъ. Только ужъ, спорь ты, Аксинья, не спорь,— а келейницей Фленушка не глядитъ.

— А по-твоему дѣвицамъ бирюкомъ надо глядѣть, слова ни съ кѣмъ не смѣть вымолвить? Чай вѣдь и онѣ тоже живой человѣкъ, не деревянныя, вступилась Аксинья Захаровна.

— Ну, ты ужъ зачнешь, сказалъ Натапъ Максимычъ.— Дай только волю. Лучше бъ еще по чашечкѣ налила.

— Кушай, батюшка, на здоровье, кушай, воды въ самоварѣ много. Свѣженькаго не засыпать ли? молвила Аксинья Захаровна.

— Засыпь, пожалуй, сказалъ Натапъ Максимычъ.—А къ именинамъ надо будетъ въ городѣ цвѣточнаго взять. рублевъ этакъ отъ шести. Важный чай!

— 23 —

— Отъ ярманки шестирублеваго-то осталось, сказала Аксинья Захаровна.

— Свѣжаго купимъ. Гости хорошіе, надо чтобъ все по гостямъ было. Таковы у насъ съ тобой, Аксинья, будутъ гости, что не токмо цвѣточнаго чаю, дѣтища роднаго для нихъ не пожалѣю. Любую дѣвку отдамъ! Вотъ оно какъ!

Дѣвушки переглянулись межь собой и съ матерью. Канонница глаза потупила.

— Ужъ чтò ни скажешь ты, Максимычъ, сказала Аксинья Захаровна. — Про родныхъ дочерей неподобныя слова говоришь! Бога-то побоялся бы, да людей постыдился бы.

— Что сказалъ то и сдѣлаю, когда захочу, рѣшительно молвилъ Патапъ Максимычъ. — Перечить мнѣ не смѣетъ никто.

Настя, ласкаясь къ отцу, съ притворнымъ страхомъ спросила.

— Что жъ ты съ нами подѣлаешь, тятенька?

— Тебя ожарить велю, сказалъ смѣясь Патапъ Максимычъ, — а Параша тебя пожирнѣй, ее во щи. И стану вами гостей угощать!

— Пожалѣешь, тятенька, не исжаришь.

— А вотъ увидишь.

— Полно-ка вамъ вздоръ-отъ молоть, принимаясь убирать чайную посуду, сказала Аксинья Захаровна. — Не пора ль начинать утреню? Ты бы, Евпраксеюшка, зажигала покамѣстъ свѣчи въ моленной-то. А вы, дѣвицы, стунайте-ка помогите ей.

Канонница съ хозяйскими дочерьми вышла. Аксинья Захаровна мыла и прибирала чашки. Патапъ Максимычъ зачалъ ходить взадъ и впередъ по горницѣ, заложивъ руки за спину.

— Братецъ-отъ любезный, Никифоръ-отъ Захарычъ, опять въ нашихъ мѣстахъ объявился, сказалъ онъ въ полголоса.

— 24 —

— Объявился, батюшка Патапъ Максимычъ, точно что объявился, горькимъ голосомъ отвѣтила Аксинья Захаровна...—Слышала я давеча подъ окнами голосъ его непутный... Охъ грѣхи, грѣхи мои!... продолжала она, вскидывая на мужа полные слезами глаза.

— Пѣснями у воротъ меня встрѣтилъ, молвилъ Патапъ Максимычъ.—Кому Сочельникъ, а ему все еще Святки.

— И не говори, батюшка!... Что мнѣ съ нимъ дѣлать-то?... Ума не приложу.... Не братъ, а врагъ онъ мнѣ... Вѣкъ бы его не видала. Околѣлъ бы гдѣ-нибудь, прости Господи, подъ оврагомъ.

— Пустаго не мели, отрѣзалъ Патапъ Максимычъ. — Мало пути въ Никифорѣ, а пожалуй и вовсе нѣтъ, да все же тебя братъ. Своя кровь — изъ роду не выкинешь.

— Охъ, ужъ эта родня!... Одна сухота, плачущимъ голосомъ говорила Аксинья Захаровна.—Навязался мнѣ на шею!.. Одна остуда въ домѣ. Хоть бы ты его хорошенько поначалилъ, Максимычъ.

— Не училъ отецъ смолоду, зятю не научить, какъ въ коломенску версту онъ вытянулся, сказалъ на то Патапъ Максимычъ.—Мало я возился съ нимъ? Ну, да чтò поминать про старое? Приглядывать только надо, опять бы чего въ кабакъ со двора не стащилъ.

— Батюшка ты мой!... Сама буду глядѣть, и работникамъ закажу чтобъ глядѣли, вопила Аксинья Захаровна.—А ужъ лучше бы, кормленъ, сказалъ ты ему путь къ нашему дому. Иди, молъ, откуда пришелъ.

— Не дѣло говоришь, Захаровна. Великъ передъ Богомъ грѣхъ: роднаго человѣка изъ дому выгнать, молвилъ Патапъ Максимычъ.—Отъ людей зазорно, роду-племени покоръ! У добрыхъ людей такъ не водится. Славу Богу, насъ че объѣстъ. Лишь бы не дурилъ да хмѣльнымъ дѣломъ по-

— 25 —

меньше зашибался. Парень онъ не дуракъ, руки золотыя, рыло-то на бѣду погано. По нашимъ мѣстамъ, думаю я, Никифору въ жизнь не справиться, славы много; одно то, что „волкомъ“ былъ; всѣ знаютъ его вдоль и поперегъ, ни отъ кого вѣры нѣтъ ему на полушку. А вотъ послушай-ка, Аксинья, что я вз düşалъ: сегодня у меня на баязарѣ дѣльце выгорѣло — пшеницу на Низу въ годы беру; землю, то-есть, казенную на сроки хочу нанимать. Старые пріятели Зубковы, сняли на годы въ Узеняхъ казенны земли, пшеницу сѣять. Набрали дѣла черезъ силу, хочу я у нихъ хутора два годовъ на шесть взять. По веснѣ пожалуй самому сплыть туда придется, осмотрѣть все, хозяйство завести. Кого прикащикомъ послать—придумано. У того прикащика на другомъ хуторѣ будетъ ему подначальный. И пало мнѣ на умъ: въ подначальные то Никифора. Отъ того хутора, гдѣ думаю посадить его, кабака кругомъ верстъ на сорокъ нѣтъ. А Никифоръ, какъ не пьетъ, золото. Такъ я и рѣшилъ его въ Узени. Что скажешь на это?

— Что тебѣ, Максимычѣ, слушать глупыя рѣчи монъ? молвила на то Аксинья Захаровна.—Ты голова. Знаю, что ради меня, не ради его непутнаго, Микешку жалѣешь. Да сколь же еще изъ-за него паскуднаго мнѣ слезъ принимать, глядя на твои къ нему милости? Ничто ему, пьяницѣ, ни въ прокъ, ни въ толкъ нейдетъ. Совсѣмъ, отятой, сбился съ пути. Охъ, Патапушка, голубчикъ ты мой, кормилецъ ты нашъ, не кори за Микешку меня горемычную. Возрадовалась бы я во гробу его видючи, въ бѣломъ саванѣ...

— Нишкни. Пустыхъ рѣчей не умножай. Грѣхъ! Кто тебя, глупую, корить? такъ заговорилъ Патапъ Максимычъ.—Эхъ Аксинья, Аксиньюшка! Не знаешь развѣ, что за брата сестра не отвѣтчица?... Хоть и пьяница Ники-

— 26 —

оръ, хоть и воромъ приличился, хоть „войкомъ“ по деревнямъ водили его, все же онъ тебе брать. Что ни дѣлай, изъ родни не выкинешь. Значитъ, не чужу остуду на себя беру, своего рода сухоту на плѣча кладу. Лишняяго толковать нечего; пошлемъ его въ Узени. Все хорошей рукой облажу; и толковать про то больше не станемъ.... А я тебѣ, Аксиньюшка, вотъ какое еще слово молвлю: не даромъ дѣвкамъ-то загадку я заганулъ, что ради гостя дорогаго любой изъ нихъ не пожалѣю. Съ Данилой Тихонычемъ Снѣжковымъ мы совсѣмъ, почитай, рѣшили.

— Что рѣшили? спросила Аксинья Захаровна, присталъ но глядя на мужа.

Онъ остановился передъ ней у стола и сказалъ:

— Насчетъ судьбы Настиной.

У Аксиньи руки опустились. Жаль ей было разставаться съ дочерями, и не разъ говоривала она мужу, что Настя съ Парашей не перестарки, годика три-четыре могутъ еще въ дѣвкахъ посидѣть.

— Не раненько ль задумалъ, Максимычъ? сказала.— Надоѣла что ль тебѣ Настасья али объѣла насъ?

— Пустаго не говори, а что не рано я дѣло задумалъ, такъ помни, что дѣвки пошелъ девятнадцатый, сказалъ Патапъ Максимычъ.

— Пожалѣй ты ее голубушку! молила Аксинья Захаровна.

— Чего жалѣть-то! Худа что ли отецъ-отъ ей хочетъ? рѣзко и громко сказалъ Патапъ Максимычъ. Слушай: у Данилы Тихоныча четыреста тысячъ на серебро капиталу, опричь домовъ, заводовъ и пароходовъ. Два сына у него, да три ли, четыре ли дочери, двѣ-то замужемъ за казанскими купцами, за богатыми. Старшему сыну Михайлѣ Данилычу, жениху-то, отецъ капиталъ отдѣляетъ и домъ даетъ, хочешь съ отцомъ живи, хочешь свое

— 27 —

хозяйство правь. Стало-быть, Настасьё ни свекрови со
свекромъ, ни золовокъ съ деверьями бояться нечего.
Захочетъ, сама себѣ хозяйкой заживетъ. А Михайло Да-
нилычъ — парень добрый, разсудливый, смышленный, хме-
лемъ не зашибается, художествъ никакихъ за нимъ нѣтъ.
А изъ себя видный, шадровитъ маленько, оспа побила,
да съ мужнина лица Настасьё не воду пить: мужъ-отъ
приглядится, Богъ дастъ, какъ поживетъ съ нимъ годикъ-
другой....

— Охъ, батюшка Патапъ Максимычъ, повремени хоть
маленько, твердила свое Аксинья Захаровна. — Скорбно
мнѣ разставаться съ Настёнкой. Повремени, кормилецъ!

— И повременю, молвилъ Патапъ Максимычъ. — Въ ны-
нѣшнемъ мясоѣдѣ свадьбы сыграть не успѣть, а съ вес-
ны во все лѣто, до осенней Казанской, Снѣжковымъ
некогда да и мнѣ недосугъ. Раньше Михайлова дня свадь-
бы сыграть нельзя, а это чуть не черезъ годъ.

— Такъ зачѣмъ же сговоромъ-то торопишься? Время
бы не ушло, сказала Аксинья Захаровна.

— Кто тебя про сговоръ сказалъ? отвѣтилъ Патапъ
Максимычъ. — И на разумъ мнѣ того не приходило. Прі-
ѣдутъ въ гости къ именинницѣ — вотъ и все. Ни смотринъ,
ни сговора не будетъ; и про то чтобъ невѣсту пропить
не будетъ рѣчи. Поглядятъ другъ на дружку, повидаются,
поговорятъ кой о чемъ, и ознакомятся, оно все-таки лучше.
Ты покамѣстъ Настасьё ничего не говори.

Узнавъ, что не близка разлука съ дочерью, Аксинья
Захаровна успокоилась, и прибравъ чайную посуду, по-
шла въ моленну утреню слушать.

Патапъ Максимычъ взялъ счеты и долго клалъ на нихъ.

„Работниковъ пятнадцать надо принанять, — а то не
управишься“, подумалъ онъ, кладя на полку счеты.

Потомъ взялъ свѣчу и пошелъ на заднюю половину

— 28 —

Богу молиться. Едва вышелъ въ сѣни, повалился ему въ ноги какой-то человѣкъ.

— Не оставь ты меня паскуднаго отеческой своей милостью, батюшка ты мой, Патапъ Максимычъ!... Какъ Богъ, такъ и ты — дай теплый уголъ; дай кусокъ хлѣба!... Такъ говорилъ тотъ человѣкъ хриплымъ голосомъ.

Онъ былъ въ оборванной шубенкѣ, въ истоптанныхъ валенкахъ, голова всклокочена.

— Встань, Никифоръ, встань! Полно валяться, строго сказалъ ему Патапъ Максимычъ.

Никифоръ поднялся. Красное отъ пьянства лицо было все въ синякахъ.

— Гдѣ, непутный, шатался? спросилъ Чапуринъ.

— Гдѣ ночь, гдѣ день, батюшка, Патапъ Максимычъ, И самъ не помню, отвѣчалъ Никифоръ.

— Ахъ ты непутный, непутный! качая головой, укорялъ пурина Патапъ Максимычъ.—Гляди-ка рожу-то какъ тебя отдѣлали!... Ступай, проспись... Изъ дому не гоню съ уговоромъ, брось ты, пустой человѣкъ, это проклятое ви- нище, будь ты хорошимъ человѣкомъ.

— Кину, батюшка, Патапъ Максимычъ, кину, безпре- мѣнно кину, сталъ увѣрять зятя Никифоръ.—Зарокъ дамъ... Не оставь только меня своей милостью. Чего вѣдь я не патерпѣлся — и холодно... и голодно....

— Ладно, хорошо. Ступай покамѣсть въ подклѣтъ, про- спись хорошенько, завтра приходи—потолкуемъ. Можетъ статься, пригодишься, молвилъ Чапуринъ.

— Радъ тебя по гробъ жизни служить, кормилецъ ты мой!... заплакалъ Никифоръ.—Только вотъ—сестра лихо- дѣйка... Заѣстъ меня...

— Ну, ступай, ступай — проспись... Да ступай же!.. прикрикнулъ Патапъ Максимычъ, замѣтивъ, что Никифоръ и не думаетъ выходить изъ сѣней.

— 29 —

Мыча что-то подънось, слегка покачиваясь пошелъ Ники-
форъ въ подклѣтъ, а Патапъ Максимычъ въ моленну къ
богоявленской заутрени. За нимъ туда же пошли жившіе у
него работники и рабогницы, потомъ старики со стару-
хами, да изъ молодыхъ богомольные. Сошлись они изъ Оси-
повки и сосѣднихъ деревень. Чапуринъ на большіе празд-
ники пускалъ къ себѣ въ моленну и постороннихъ. На то
онъ попечитель Городецкой часовни, значитъ, ревнитель.
Когда собрались богомольцы, и канонница, замолитвовавъ,
стала съ хозяйскими дочерьми править по „Минеи“ утреню,
Аксинья Захаровна торопливо вышла изъ моленной и въ
сѣняхъ подозвавъ дюжаго работника старика Пантелея, чтò
смотрѣлъ за дворомъ и за всѣми живущими по найму, тре-
вожно спросила его:

— Заперъ ли, Пантелеюшка, ворóта-то? Поставилъ ли
на задачъ караульныхъ-то?

— Не безпокойся, матушка, Аксинья Захаровна, отвѣ-
чалъ Пантелей. — Все сдѣлано какъ слѣдуетъ — не впервые.
Слава тѣ Господи, пятнадцать лѣтъ живу у вашей milo-
сти, порядки знаю. Да и бояться теперь, матушка, нечего.
Кто посмѣетъ тревожить хозяина, коли самъ губернаторъ
знаетъ его?

— Не говори, Пантелеюшка, возразила Аксинья Заха-
ровна.—„Не надѣйтеся на князи и сыны человѣческіе“.
Безпремѣнно надо стòрожкимъ быть... Долго ль до грѣ-
ха?... Ну какъ насъ на службѣ-то накроютъ... Суды пой-
дутъ, расходы. Сохрани, Господи, и помилуй!

— Ничего такого статься не можетъ, Аксинья Заха-
ровна, успокоивалъ ее Пантелей. — Никакого вреда не
будетъ. Сама посуди: кто накроетъ?... Исправникъ, ал:
становой?... Свои люди. — Невыгодно имъ, матушка, тро-
гать Патапа Максимыча.

— Нѣтъ, Пантелеюшка, не говори этого, родимой, воз-

— 30 —

разила хозяйка, и понизивъ голосъ, за тайну стала передавать ему.—Свибловскій попъ, приходскій-то здѣшній, Сушилу знаешь?—больно сталъ злобствовать на Патапа Максимыча. Безпремѣнно, говоритъ, накрою Чапурина въ моленной на службѣ, нонѣ-де старовѣрамъ воля отошла; поѣду, говоритъ, въ городъ и докажу, что у Чапуриныхъ въ деревнѣ Осиповкѣ моленна, посторонни люди въ нее на Богомолье сходятся. Накроютъ-де, потачки не дадутъ. Пускай-дескать Чапуринъ поминаетъ шелковый сарафанъ, да парчевый холодникъ!

— Какой сарафанъ, какой холодникъ? спросилъ Пан-телей.

— А видишь ли, Пантелеюшка, отвѣчала хозяйка.—Про-плымъ лѣтомъ Патапъ Максимычъ къ Макарью на яр-манку ёхалъ, и попадись ему попъ Сушило на дорогѣ. Слово за слово, говоритъ попъ Максимычу: „Едешь ты, говоритъ, къ Макарью — привези моей попадѣѣ шелко-вый, гарнитуровый сарафанъ да хорошій парчевый холод-никъ.“ А хозяинъ и отвѣть ему:—„Не жирно ли, батько, будетъ? Тебѣ и то съ меня не мало идетъ уговорнаго; со всего прихода столько тебя не набрать.“ — Осерчаль Сушило, пригрозилъ хозяину: „Помни, говоритъ, ты это слово, Патапъ Максимычъ, а я его не забуду,— такое дѣло состряпаю, что бархатный салопъ на собольемъ мѣху станешь дарить попадѣѣ, да ужь поздно будетъ, не возь-му.“ Съ той поры онъ и злобится. „Безпремѣнно, говоритъ, накрою на моленья Чапуриныхъ. Въ острогъ засажу“, го-ворятъ.

— Въ острогъ-отъ не засадитъ, съ усмѣшкой мол-вилъ Пантелей, — а покрѣпче пригладывать не мѣшаетъ. Нотому — можетъ напугать, помѣшать... Пойду-ка я дво-ихъ на задачъ-то поставлю.

— Ступай, Пантелеюшка, поставь двоихъ, а не то и

— 31 —

троихъ, голубчикъ, вѣрнѣе будетъ, говорила Аксинья Захаровна. — А нашъ-отъ хозяинъ больно ужъ безстрашень. Смѣется надъ Сушилой да надъ сарафаномъ съ холодникомъ. А долго ль до грѣха? Самъ посуди. Захочетъ Сушило, пройметъ не мытьемъ, такъ катаньемъ!

— Это такъ. Это отъ него можетъ статься, замѣтилъ Пантелей, и направляясь къ лѣстницѣ, молвилъ: — троихъ поставлю.

— Поставь, поставь, Пантелеюшка, подтвердила Аксинья Захаровна, и медленною поступью пошла въ моленную.

Тревога была напрасна. Помолились за утреней какъ слѣдуетъ, и часы, не расходясь, прочитали. Патапъ Максимычъ много доволень остался пѣніемъ дочерей, и потомъ чуть не цѣлый день заставлялъ ихъ пѣть тропари Богоявленью.

## ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

Верстахъ въ пяти отъ Осиповки, середи болотъ и перелѣсковъ, стоитъ маленькая, дворовъ въ десятокъ, деревушка Поромово. Проживалъ тамъ удѣльный крестьянинъ Трифонъ Михайловъ, прозвищемъ Лохматый. Исправный мужикъ былъ: промыселъ шелъ у него ладно, залежныя деньжонки водились. По другимъ мѣстамъ за богатѣя пошелъ бы, но за Волгой много такихъ.

Было у Трифона двое сыновей, одинъ работникъ матерой, другой только что вышелъ изъ подростковъ, дочерей двѣ дѣвки. Хоть разумомъ тѣ дѣвки отъ другихъ и от остали, хоть болтали про нихъ непригожія рѣчи, однакожь онъ не послѣдними невѣстами считались. Въ любой домъ съ радостью бъ взяли такихъ спорыхъ, проворныхъ работницъ. Дѣвки молодыя, сильныя, здоровенные: на жнитвѣ,

— 32 —

на сѣнокосѣ, въ токарнѣ, на овинѣ, аль въ избѣ за гребнемъ, либо за тканьемъ, дѣло у нихъ такъ и горить; одна за двухъ работàетъ. Лохматый замужъ дѣвокъ отдавать не торопился, самому нужны были. „Не перестарки“, думалъ онъ; „пусть годъ, другой за родительскій хлѣбъ на свою семью работàютъ. Успѣютъ въ чужихъ сémьяхъ нажиться“

Старшій сынъ Трифона, звали Алексѣемъ, парень былъ лѣтъ двадцати съ небольшимъ, слылъ за перваго искусника по токарной части. И красавецъ былъ изъ себя. Росту чуть не въ косую сажень, стоитъ бывало середь мужиковъ на базарѣ, всѣхъ выше головой; здоровый, бѣлолицый, румянецъ во всю щеку такъ и горить, а кудрявые темнорусые волосы такъ и вьются. Такимъ молодцомъ смотрѣлъ, что не только крестьянскія дѣвки, поповны на него заглядывались. Да чтò поповны! Была у становаго свояченица, и та по Алешѣ Лохматомъ востоковалась... Да такъ востосковалась, что любовную записку къ нему написала. Ту записку становой перехватилъ, свояченицу до грѣха, въ другой уѣздъ, къ теткѣ отправилъ, Трифону грозилъ:

— Быть твоему Алёшкѣ подъ красной шапкой, не миновать, подлецу, бритаго лба.

— Да за чтò жь это, ваше благородіе? спросилъ Трифонъ Лохматый. — Кажись, зá сыномъ дурныхъ дѣлъ не видігся.

— Хоть дурныхъ дѣлъ не видится, да не по себѣ онъ дерево клонить, — говорилъ становой.

Не разгадалъ Трифонъ загадки, а становой больше и говорить не сталъ. И злобился послѣ того на Лохматыхъ, и быть бы худу, да по скорости, его подъ судъ упекли.

Вывало, по осени, какъ супрядки начнутся, деревенскія дѣвки ждутъ не дождутся Алёши Лохматаго; безъ него и пѣсенъ не играютъ, безъ него и веселья нѣтъ. И ументъ же Алёша былъ, разсудливъ не по годамъ, каждо дѣло по

— 33 —

крестьянству не хуже стариковъ могъ разсудить, къ тому же грамотой Господь его умудрилъ. Хоть за Волгой грамотеи издáвна не въ диковину, но такихъ какъ Алексѣй Лохматый и тамъ водится немного: опричь божественныхъ книгъ, читалъ гражданскія и до нихъ болшой былъ охотникъ. Деньгу любилъ, а любилъ ее потому что хотѣлось въ довольствѣ, въ богатствѣ, во всемъ изобильи пожить, славы, почета хотѣлось... Не говаривалъ онъ про то ни отцу, съ матерью, ни другу пріятелю; одинъ съ собой думу такую держалъ.

Жилъ старый Трифонъ Лохматый да Бога благодарилъ. Тихо жилъ, смирно, съ сосѣдями въ любви да въ совѣтѣ добрая слава шла про него далеко. Обиды отъ Лохматаго никто не видалъ, каждому человѣку онъ по силѣ своей радъ былъ сдѣлать добро. Пуще всего не любилъ мірскихъ пересудовъ. Терпѣть не могъ, какъ иной разъ дочери, набравшись вѣстей на супрядкахъ аль у колодца, зачнутъ языками косточки кому-нибудь перемывать.

— Расшумѣлись, какъ воробьи къ дождю? крикнетъ бывало на нихъ.—Люди врутъ, а вы вранье разносить?... Потараторьте-ка еще у меня, сороки, сниму плеть съ колка, научу уму-разуму.

Дѣвки ни гугу. И никогда, бывало, ни единой сплетни или пересудовъ изъ Трифоновой избы не выносилось.

Безъ горя, безъ напасти человѣку вѣка не прожить. И надъ Трифономъ Лохматымъ сбылось то слово, стряслась и надъ нимъ бѣда, налетѣла напасть нежданно, негаданно. На самое Вздвижение токарня у него сгорѣла съ готовой посудой ста на два рублей. Работали въ токарнѣ до смерекъ, огня и въ заводяхъ не было. Въ самую полночь вспыхнула. Стояла токарня на рѣчкѣ, въ полуверстѣ отъ деревни—покуда проснулись, покуда прибѣжали—вся въ огнѣ. Въ одно слово рѣшили мужики, что лихой че-

ВЪ ЛЬСАХЪ Ч. І.

3

— 34 —

ловѣкъ Трифону краснаго пѣтуха пустилъ. Долго Лохматый умомъ-разумомъ пò міру раскидывалъ, долго гадалъ кто бы таковъ былъ лиходѣй, что его обездолилъ. Никого, кажись, Трифонъ не прогнѣвалъ, со всѣми жилъ въ ладу да въ добромъ совѣтѣ, а токарню подпалили. Гадалъ, гадалъ Трифонъ Михайлычъ, не надумалъ ни на кого, и гадать пересталъ.

— Подавай становому объявленье, говорилъ ему удѣльного приказа писарь Карпъ Алексѣичъ Морковкинъ. — Пропиздедутъ слѣдствіе, сыщутъ злодѣя.

Ни слова Трифонъ не молвилъ на отвѣтъ писарю. На міру потомъ такую рѣчь говорилъ:

— Ни за чтò на свѣтѣ не подамъ объявленія, ни за чтò на свѣтѣ не наведу суда на деревню. Судъ наїдетъ, не одну мою копѣйку потянетъ, а міру и безъ того туго приходится. Лучше жь я какъ-нибудь, съ Божьей помощью, перебьюсь. Сколочусь по времени съ деньжонками, нову токарню поставлю. А злодѣю, чтò меня обездолилъ,— суди Богъ на страшномъ Христовомъ судищѣ.

Любовно принялъ міръ слово Трифоново. Урядили, положили старики, если объявится лиходѣй, чтò у Лохматаго токарню спалилъ, потачки ему, вору, не давать: изъ лѣтъ не вышелъ — въ рекруты, вышелъ изъ лѣтъ—въ Сибирь на поселенье. Такъ старики порѣшили.

Съ одной бѣдой трудовому человѣку небольно хитрò справиться. Одну бѣду заспать можно, можно и съ хлѣбомъ съѣсть. Но бѣда не живетъ одна. Такъ и съ Лохматымъ случилось. Съ самаго пожару пошелъ ходить по бѣдамъ: на Покровъ пару лошадей угнали, на Казанскую воры въ клѣть залѣзли. Разбили злодѣи укладку у Трифона, хоршу одěжу всю выкрали, все годами принесенное дочерямъ приданое да триста цѣлковыхъ наличными, на которые думалъ Трифонъ къ веснѣ токарню поставить. Обобрали

— 35 —

бѣднягу, какъ малинку, согнуло горе старика, не глядѣлъ
бы на вольный свѣтъ, бѣжалъ бы куда изъ дому: жена
воетъ не своимъ голосомъ, убивается; дочери ревутъ, при-
читаютъ надъ покраденными сарафанами, ровно по покой-
никамъ. Сыновья какъ ночь ходятъ. Чтò дѣлать, какъ бѣ-
дѣ пособить? Денегъ нѣтъ, перехватить развѣ у кого-ни-
будь? Но Трифонъ въ жизнь свою ни у кого не займовалъ,
зналъ, что деньги занять—остуду принять.

— Прихвати, Михайлычъ, сколько ни-на-есть деньж-
онъ, говорила жена его, Өекла, баба тихая, смиренняя,
внезапнымъ горемъ совсемъ почти убитая.— И токарню
вѣдь надо ставить, и безъ лошадокъ нельзя....

— Радъ бы прихватилъ, Абрамовна, да негдѣ прихватить-
то; ни у котораго человѣка теперь денегъ для чужаго ко-
шеля не найдешь. Хоть проси, хоть нѣтъ—все едино.

— Да вотъ хоть бы у писаря, у него деньги завсегда
водьтся, подхватила Өекла,— покучиться бы тебя у Карпа
Алексѣича. Дастъ.

Молчитъ Трифонъ, лучину щеплетъ, Өекла свое.

— Чтò жь, Михайлычъ? Заемъ дѣло вольное, любовное:
безчестья тутъ никакого нѣтъ, а намъ, самъ ты знаешь, безъ
токарни да безъ лошадокъ не прожить. Подь, покланяйся
писарю, говорила Өекла мужу, утирая рукавомъ слезы.

— Не пойду, отрывисто, съ сердцемъ молвилъ Трифонъ
и нахмурился.—И не говори ты мнѣ, старуха, про этого
міроѣда, прибавилъ онъ, возвысивъ голосъ, — не вороти
ты душу мою... Отъ него, отъ паскуднаго, весь міръ сох-
нетъ. Знаться съ писарями мнѣ не рука.

— Да чтò же не знаться-то?... Чтò ты за „тысячникъ“
такой?... Ишь гордыня какая налѣзла, говорила Өекла.—
Чѣмъ Карпъ Алексѣичъ не человѣкъ? И денегъ въ волю,
и начальство его знаетъ. Глянь-ка на него, человѣкъ моло-

3*

— 36 —

дой, мірскимъ захребетникомъ былъ, а теперь передъ нимъ
всякъ шапку ломитъ.

— Ну и пусть ихъ ломятъ, а я, сказано, не пойду, такъ
и не пойду, молвилъ Трифонъ Лохматый.

— А я чтò говорилā тебѣ, то и теперь скажу, продолжала Өціла. — Какъ бы вотъ не горе-то наше великое, какъ бы не наше разоренье-то, онъ бы сватовъ къ Панькѣ заслалъ. Давно про нее заговаривалъ. А теперь, знамо дѣло, безприданница, побрезгуетъ...

Прасковья, старшая дочь Трифона, залилась слезами и
начала причитать.

— Плети захотѣла? крикнулъ отецъ.

Смолкла Прасковья, оглядываясь и будто говоря: „да вѣдь я такъ, я пожалуй и не стану ревѣть“. Вспомнила что корову доить пора и пошла изъ избы, а меньшая сестра слѣдомъ за ней. Өціла ни гугу, перемываетъ ў печи горшки, да Ісусову молитву творить.

Нщепавъ лучины, обратился Трифонъ къ старшему
сыну, чтò во все время родительской перебранки молча
въ углу сидѣлъ, оттачивая токарный снарядъ.

— Алёха! Неча, парень, дѣлать, надо въ чужи люди
идти, въ работники. Сказываютъ, Патапъ Максимычъ Ча-
пуринъ большой подрядъ на посуду снялъ. Самому, слышь,
управиться сила не беретъ, такъ онъ токарей пріискива-
етъ. Порядись съ нимъ на лѣто, аль до зимняго Николы.
Десятковъ пять, шесть Богъ дастъ заработаешь, къ тому
жь и съ харчей долой. У Чапурина можно и впередъ
денегъ взять, не откажетъ; на эти деньги токарню по ве-
снѣ справили бы, на первое время хоть не больно му-
дрящую. А Саввушку, думаю я, Өціла, въ Хвостиково по-
слать, онъ мастеръ ложкарить. Заработаетъ сколько-
нибудь. А сами, Богъ милостивъ, какънибудь перебьемся.

— Я, батюшка, всей душой радъ послужить, за твою

— 37 —

родительскую хлѣбъ-соль заработать, сколько силы да умѣнья хватитъ, и дома радёхонекъ, и на сторонѣ — гдѣ прикажешь, сказалъ красавецъ Алексѣй.

— Спасибо, парень. Руки у тебя золотыя, добывай отцу, молвилъ Трифонъ. — Саввушка, а Саввушка! крикнулъ онъ, отворивъ дверь въ сѣни, гдѣ младшій сынъ рѣзалъ изъ баклушъ ложки.

— Чего, тятенька? весело, тряхнувъ кудрями, спросилъ красивый подростокъ, лѣтъ пятнадцати, входя въ избу.

— Избнымъ тепломъ, сидя возлѣ материна сарафана, уменъ не будешь, Саввушка. Знаешь ты это? спросилъ его отецъ.

— Знаю, бойко отвѣтилъ Саввушка, вопросительно глядя на отца.

— Поживя въ чужихъ людяхъ, умнѣе будешь. Такъ али нѣтъ?

— Ты, тятя, лучше меня знаешь, отвѣчалъ Саввушка, ясно и любовно глядя на отца.

Бросила горшки свои Оекла; сѣла на лавку, и ухватясь руками за колѣна, вся вытянулась впередъ, зорко глядя на сыновей. И вдругъ стала такая блѣдная, чтò краше во гробъ кладутъ. Чужимъ тепломъ Трифоновы дѣти не грѣлись, чужаго куска не дѣдали, родительскаго дома отродясь не покидали. И никогда у отца съ матерью на мысли того не бывало, чтобъ когда-нибудь ихъ сыновьямъ довелось на чужой сторонѣ хлѣбъ добывать. Горько бѣдной Оеклѣ. Глядѣла, глядѣла старуха на своихъ соколиковъ, и заревѣла въ источный голосъ.

— Чего завыла? Не покойниковъ провожаешь? сердито попрекнулъ ей Трифонъ, но въ суровыхъ словахъ его слышалось что-то плачевное, горестное. А не задать бабѣ окрику нельзя, не плакать же мужику, не бабиться. — Оекла, сказалъ Трифонъ женѣ поласковѣй, — подь-ка помолись.

— 38 —

И Өекла покорно пошла въ заднюю, гдѣ была у нихъ небольшая моленна. Взявши въ руку лѣстовку, стала за налой. Читая канонъ Богородицѣ, хотелось ей забыть новое, самое тяжкое изо всѣхъ постигшихъ ее горе.

— Ужъ вы порадѣйте, ребятки, пособите отцу, говорилъ Трифонъ. — Пустилъ ли бы я васъ въ чужіе люди, какъ бы не бѣда наша, не послѣднее дому раззоренье? Ужъ вы порадѣйте. А живите въ людяхъ умненько, не балуйте, работайте путемъ. Не знаю какъ въ Хвостиковѣ у ложкарей, Саввушка, а у Чапурина въ Осиповкѣ такое заведенье, что если который работникъ, окромѣ положенной работы, лишковъ наработаетъ, за тѣ лишки особая плата ему сверхъ ряженой. Чапуринъ — человѣкъ добрый, обиды никому не сдѣлаетъ. Служи ему, Алексѣй, какъ родному отцу; онъ тебя и впередъ не покинетъ. Порадѣй же хорошенько, Алексѣюшка, постарайся побольше дегнѣ заработать. Справиться бы намъ поскорѣе! Тебѣ же подходить пора и законъ совершить, такъ надо тебя, Алексѣй, объ отцѣ съ матерью порадѣть.

Долго толковалъ Трифонъ съ сыновьями какъ имъ работу искать. Порѣшили Алексѣю завтра жь идти въ Осиповку рядиться къ Патапу Максимычу, а въ середу, какъ на сосѣдній базаръ хвостиковскіе ложкари пріѣдутъ рядить и Саввушку.

Спать улеглись, а Өекла все еще клала въ моленной земные поклоны. Кончивъ молитву, вошла она въ избу и стала на колѣна у лавки, гдѣ, разметавшись, крѣпкимъ сномъ спалъ любимецъ ея Саввушка. Бережно взяла она въ руки сыновнюю голову, припала къ ней и долго, чуть слышно рыдала.

Рано поутру, еще до свѣту, на другой день Алексѣй собрался въ Осиповку. Это было какъ разъ черезъ недѣлю послѣ Крещенья. Помолившись со всею семьей Богу,

— 39 —

простившись съ отцомъ, съ матерью, съ братомъ и семрами, пошелъ онъ рядиться. Къ вечеру надо было ему назадъ къ отцу въ Поромово придти, повѣстить на чемъ въ рядѣ сошлись. Былъ слухъ, что Чапуринъ цѣны даетъ хорошія, что дѣло у него há спѣхъ, самъ де не знаетъ, успѣетъ ли къ сроку заподряженный товаръ поставить. Всѣ работники, чтò были по околотку, нанялись ужъ къ нему; кромѣ того, много работы роздано было по домамъ, и задатки розданы хорошіе.

Свѣтало, когда Алексѣй, напутствуемый наставленьями отца и тихимъ плачемъ матери, пошелъ изъ дому. Выйдя за ворóта, перекрестился онъ на всѣ стороны, и поникнувъ головой, пошелъ по узенькой дорожкѣ, проложенной межь сугробовъ. Не легко человѣку впервые оставлять теплое семейное гнѣздо, идти въ чужи люди хлѣбъ зарабатывать. Много было передумано Алексѣемъ во время медленнаго пути. Думалъ онъ, чтò-то ждетъ его въ чужомъ дому, ласковы ль будутъ хозяева, каковы то будутъ до него товарищи, не было бъ отъ кого обиды какой, не нажить бы ему чьей злобы своей простотой; чужбина вѣдь не податлива,—ума прибавитъ, да и горя набавитъ.

Патапъ Максимычъ выходилъ изъ токарнаго завода, чтò стоялъ черезъ улицу òтъ дома, за амбарами, когда изъ-за околицы показался Алексѣй Лохматый. Не доходя шаговъ десяти, снялъ онъ шапку и низко поклонился „тысячнику“.
Чапуринъ окликалъ его:

— Здорово, парень! Куда Богъ несетъ?

— До вашей милости, Патапъ Максимычъ, не надѣвая шапки, отвѣчалъ Алексѣй.

— Что надо, парень? Да ты шапку-то надѣвай, студено. Да пойдемъ-ка лучше въ избу, тамъ потеплѣй будетъ намъ разговаривать. Скажи-ка родной, какъ отецъ — отъ у васъ

— 40 —

справляется? Слышалъ я про ваши бѣды; жалко мнѣ
васъ... Шутка ли, какъ злодѣи-то васъ обидѣли!..

— Въ раззоръ раззорили, Патапъ Максимычъ, совсѣмъ
доконали. Какъ есть совсѣмъ, отвѣчалъ Алексѣй.

— Богу надо молиться, дружокъ, да рукъ не поклады-
вать, и Господь все сызнова пошлетъ, сказалъ Патапъ
Максимычъ.—Ты вѣдь, слыхалъ я, грамотей, книгочей.

— Читаемъ помаленьку, молвилъ Алексѣй.

— А челѣ ли ты книгу про Іева многострадальнаго,
про того что на гноищи лежалъ? Побогаче твоего отца
былъ, да всего лишился. И на Бога не возропталъ. Не
возропталъ, прибавилъ Патапъ Максимычъ, возвыся голосъ.

— Это я знаю, читалъ, отвѣтилъ Алексѣй. — Зачѣмъ
на Бога роптать, Патапъ Максимычъ? Это не годится;
Богъ лучше знаетъ, чему надо быть; любя насъ наказуетъ...

— Это ты хорошо говоришь, дружокъ, по-Божьему,
ласково взявъ Алексѣя за плечо сказалъ Патапъ Макси-
мычъ.—Господь пошлетъ; поминай чаще Іева на гноищи.
Да... все имѣлъ, всего лишился, а на Бога не возропталъ;
за то и подаль ему Богъ больше прежняго. Такъ и ваше
дѣло—на Бога не ропщите, рукъ не жалѣйте, да съ Бо-
гомъ работайте, Господь не оставитъ васъ — пошлетъ
больше прежняго.

Разговаривая такимъ образомъ, Патапъ Максимычъ во-
шелъ съ Алексѣемъ въ подклѣтъ; тамъ сильно олифой пах-
ло: крашенная посуда въ печи сидѣла для просухи.

— По какимъ дѣламъ ко мнѣ пришелъ? спросилъ Па-
тапъ Максимычъ, скидая тулупъ и обтирая сапоги о бро-
шенную у порога рогожку.

— Слышно, ваша милость работниковъ наймуете... роб-
кимъ голосомъ молвилъ Алексѣй.

— Наймуемъ. Работники мнѣ нужны, сказалъ Патапъ
Максимычъ.

— 41 —

— Такъ я бы...

Патапъ Максимычъ улыбнулся.

Самый первый токарь, которымъ весь околотокъ не на-
хвалится, пришелъ наниматься не званый, не прошеный!...
Не разъ подумывалъ Чапуринъ спосылать въ Поромово къ
старику Лохматому — не отпустить ли онъ, при бѣдовыхъ
дѣлахъ, старшаго сына въ работу, да все отдумывалъ...
„Ну, а какъ не пустить, да еще послѣ насмѣется, вѣдь
онъ говорить мужикъ крутой и заносливый "... Привыкнувъ
жить въ славѣ и почетѣ, боялся Патапъ Максимычѣ пò-
смѣху отъ какого ни на есть мужика.

— Въ работники хочешь? сказалъ онъ Алексѣю. — Что же? Милости просимъ. Про тебя слава идетъ добрая, да и самъ я знаю работу твою: знаю, что руки у тебя золо-то... Да чтò жь это, парень? Неужли у васъ до того до-шло, что отецъ тебя въ чужи люди посылаетъ? Вѣдь ты говоришь, отецъ прислалъ. Не своей волей ты рядиться пришелъ?

— Какъ же можно безъ родительской воли, Патапъ Максимычъ? Этого никакъ нельзя, сказалъ Алексѣй.

— Такъ сами-то вы развѣ ужь и подняться не можете?

— Не можемъ, Патапъ Максимычъ; совсемъ злые люди насъ обездолили; надо будетъ съ годокъ въ людяхъ по-работать, отвѣчалъ Алексѣй. — Родители и меньшаго брата къ ложкарямъ посылаютъ; знатно рѣжетъ ложки: всякую, какую хошь, и касатую, и тонкую, и боскую и межеумокъ, и крестовую рѣжетъ. Къ пальмѣ даже приученъ — вотъ какъ бы хозяинъ ему такой достался, чтобы пальму точить...

— Доброе дѣло, перебилъ Алексѣя Патапъ Макси-
мычъ. — Да ты про себя-то говори. Какъ же ты?

— Да какъ вашей милости будетъ угодно, отвѣчалъ Алексѣй. — Я бы до Михайлова дня, а коли милость будеть, такъ до Николы...

— 42 —

— До Николы такъ до Николы. До зимняго значитъ? сказалъ Патапъ Максимычъ?

— Извѣстно, до зимняго подтвердилъ Алексѣй.

— А насчетъ ряды, какъ думаешь? спросилъ Чапуринъ.

— Да ужъ это какъ вашей милости будетъ угодно, сказалъ Алексѣй. — По вашей добродѣтели бѣднаго человѣка вы не обидите, а я радъ стараться сколько силы хватитъ.

Такое слово любо было Патапу Максимычу. Онъ назначилъ Алексѣю хорошую плату и больше половины выдалъ впередъ, чтобъ можно было Лохматымъ по-маленьку справляться по хозяйству.

— Молви отцу, говорилъ онъ, давая деньги, — коли нужно ему на обзаведенье, шелъ бы ко мнѣ — сотню другу-третью съ радостью дамъ. Разживветесь, отдадите, аль по времени ты заработаешь. Ну, а когда же работать начнешь у меня?

— Да по мнѣ хоть завтра же, Патапъ Максимычъ, отвѣчалъ Алексѣй. — Сегодня домой схожу, деньги снесу, въ банѣ выпарюсь, а завтра съ утра къ вашей милости.

— Ну ладно, хорошо. Приходи...

Алексѣй хотѣлъ идти изъ подклѣта, какъ дверь широко распахнулась, и вошла Настя. Въ голубомъ ситцевомъ сарафанѣ съ бѣлыми рукавами и широкимъ бѣлымъ передникомъ, съ алымъ шелковымъ платочкомъ на головѣ, пышная, красивая, стала она ў двери, и взглянувъ на красавца Алексѣя, потупилась.

— Тятенька, самоваръ принесли, сказала отцу.

И голосъ у ней оборвался.

— Ладно, молвилъ Патапъ Максимычъ. — Такъ завтра приходи. Какъ бишь звать-то тебя? Алексѣемъ никакъ?

— Такъ точно, Патапъ Максимычъ.

— Молви отцу-то, Алексѣюшка, — нужны деньги, приходилъ бы. Радъ помочь въ нуждѣ.

— 44 —

училась въ скиту Фленушка грамотѣ, рукодѣлямъ, церковной службѣ, и хоть ничѣмъ не похожа была на монахиню, а приводилось ей безродной сиротѣ вѣкъ оставаться въ обители. Изъ скитовъ замужъ въявь не выходятъ — позоромъ пало бы это на обитель, но свадьбы „уходомъ“ и тамъ порой-временемъ случаются. Слюбится съ моблодцомъ обѣлица, выдастъ ему свою одёжу и убѣжитъ вѣнчаться въ православную церковь; раскольничій попъ такую чету ни за что не повѣнчаетъ. Матери засуетятся, забѣгаютъ, поноги разошлютъ, но дѣла поправить нельзя. Посердятся на бѣглянку съ полнага, иногда и цѣлый годъ, а послѣ смирятся. Бѣглянка послѣ мировой почáсту гоститъ въ обители, живетъ тамъ какъ въ родной семьѣ, получаетъ отъ матерей вспоможеніе, дочерей отдаетъ къ нимъ же на воспитаніе, а если овдовѣетъ, воротится на старое пепелище, въ старицы пострижется и станетъ вѣкъ свой доживать въ обители. Такихъ примѣровъ много бывало и Фленушка, поминая эти примѣры, думала было обвѣнчаться „уходомъ“ съ молодымъ казанскимъ купчикомъ Петрушей Самоквасовымъ, но матушки Манеовы было жалко ей — убило бы это ея воспитательницу..

Другая пōслушница, привезенная Манеою въ Осиповку, Анафролія, была простая крестьянская дѣвка. Въ келарнѣ больше жила, помогая матушкѣ-келарю кушанье на обитель стряпать и исправляя черныя работы въ кельяхъ самой игуменьи Манеовы. Это была изъ себя больно некрасивая, рябая, неуклюжая какъ ступа, за то, здоровенная дѣвка, работала за четверыхъ и ни о чемъ другомъ не помышляла, только бы сытно пообѣдать да вечеромъ, поужинавъ вплотную, выпаться хорошенько. Въ обители дурой считали ее, но любили за то, что сильная была работница и куда ни пошли, что ей ни вели, все

— 45 —

живой рукой обдѣлаетъ безо всякаго ворчанья. Безотвѣт-
на была, голосу ея мало кто слыхалъ.

Мать Манеоу Аксинья Захаровна помѣстила въ задней
горницѣ, возлѣ моленной, вмѣстѣ съ домашней канонницей
Евпраксіей, да съ Анафроліей. Манеоа, напившись чайку
съ изюмомъ, — была великая постница, сахаръ почи-
тала скоромнымъ и съ роду не употребляла его, — отправи-
лась въ свою комнату и тамъ стала разспрашивать
Евпраксію о порядкахъ въ братниномъ домѣ: усердно ли
Богу молятся, строго ли посты соблюдаютъ, по скольку
каθизмъ въ день она прочитываетъ; каждый ли праздникъ
службу правятъ, приходятъ ли за службу сторонніе, и
затѣмъ свела рѣчь на то, что у нихъ въ скиту большое раз-
стройство идетъ изъ-за австрійскаго священства: однѣ оби-
тели желаютъ принять епископа Софронія, а другія счита-
ютъ новыхъ архіереевъ обливанцами и слышать про нихъ
не хотятъ.

— На прошлой недѣлѣ, Евпраксеюшка, грѣхъ-то какой
случился. Не знаю какъ и замолятъ его. Матушка Клео-
патра, изъ Жжениной обители, пришла къ Глафиринымъ и
стала про австрійское священство толковать, оно-де пра-
вильно, надо-де всѣмъ принять его, чтобъ съ Москвой не
разорваться, потому-де что съ Рогозскаго пишутъ, по Мо-
сквѣ-де всѣ епископа приняли. Измарагдушка заспорила:
обливанцы, говорить, они — архіереи то. Спорили матери,
спорили, да обѣ горячія, слово за слово, ругаться за-
чали, другъ съ дружки иночество сорвали, въ косы.
Такой грѣхъ — на силу розняли! И пошли съ той порш
ссоры да свары промежь обителей, другъ съ дружкой не
кланяются, другъ дружку еретицами обзываютъ, изъ одного
колодца воду брать перестали. Грѣхъ да и только!

— А вы какъ, матушка, насчетъ австрійскаго священ-
ства располагаете? робко спросила Евпраксія.

— 46 —

— Мы бы пожалуй и приняли, сказала Манеова.— Какъ не принять, Евпраксеюшка, когда Москва приняла? Чѣмъ станемъ кормиться какъ съ Москвой разорвемся? Ко мнѣ же самъ батюшка Иванъ Матвѣичъ съ Рогожскаго писалъ: принимай дескать, матушка Манеова, безо всякаго сумнѣнья. Какъ же духовнаго отца ослушаться?.. Какъ наши-то располагаютъ, на чемъ рѣшаются?.. По моему и имъ бы надо принять, потому что въ Москвѣ, и въ Казани, на Низу и во всѣхъ городахъ приняли. Раззориться Патапуш-ка можетъ коль не приметъ новаго священства. Никто дѣлъ не захочетъ вести съ нимъ; кредиту не будетъ, ра-зорвется съ покупателями. Такъ-то!

— Патапь Максимычъ, кажется мнѣ, пріемлетъ, отвѣчала Евпраксія.

— Думала я поговорить съ нимъ насчетъ этого да не знаю кякъ приступиться, сказала Манеова.—Крутенекъ. Не знаешь какъ и подойти. Прямой медвѣдь.

— Онъ всему послѣдуетъ, чему самарскіе, замѣтила Евпраксія.—А въ Самарѣ еппскопа сказываютъ приняли. Аксинья Захаровна сумлѣвалась съ первоначала, а теперь кажется и она готова принять, потому что самъ велѣлъ. Я вотъ ужъ другу недѣлю поминаю на служѣ и еписко-па, и отца Михаила; сама Аксинья Захаровна сказала чтобъ поминать.

— Какого это отца Михаила? съ любопытствомъ взгля-нувъ на канонницу, спросила мать Манеова.

— Михайлу Корягу изъ Колоскова, сказала канонница.— Вѣдь онъ въ попы ставленъ.

— Коряга! Михайло Коряга! сказала Манеова, съ со-менѣньемъ покачивая головой.—И нашимъ сказывали, что въ попы ставленъ, да вѣры неймется. Больно до денегъ охочь. Стяжатель! Какъ такого поставить?

— Поставили, матушка, истинно что поставили, гово-

— 47 —

рила Евпраксія.—На Богоявленье въ Городцѣ воду святилъ, самъ Патапъ Максимычъ за вечерней стоялъ и воды богоявленской домой привезъ. Вонъ буракъ-отъ у святыхъ стоитъ. Великимъ постомъ Коряга пожалуй сюда наѣдеть, исправлять станетъ, обѣдню служить. Ему, слышь, епископъ-отъ полотняную церковь пожаловалъ и одиконъ, рѣкше путевой престолъ Господа Бога и Спаса нашего...

— Коряга! Михайло Коряга! Попомъ! Да что жъ это такое! въ раздумья говорила мать Манеова, покачивая головой и не слушая рѣчей Евпраксіи.—А впрочемъ и самъ-отъ Софроній такой же стяжатель — благодатью Духа Святаго торгуетъ... Если инаго епископа, благочестиваго и Бога боящагося не поставятъ — Софронія я не приму... Ни за чтò не приму!...

Межь тѣмъ въ дѣвйчьей свѣтлицѣ у Насти съ Фленушкой шелъ другой разговоръ. Настя разспрашивала про скитскихъ пріятельницъ и знакомыхъ, гостья чуть успѣвала отвѣты давать. Про всѣхъ переговорили, про всѣ новости бойкая, говорливая Фленушка разсказала. Разспросамъ Насти не было конца—хотѣлось ей узнать какая бѣлица сарафанъ къ праздникамъ сшила, дошила ль Марья головщица канвовую подушку, отослала ль ту падушку матушка Манеова въ Казань, получили ли дѣвицы новые бисерà изъ Москвы, выучилась ли Устинья Московка шелковы пояски съ молитвами изъ золота ткать? Освѣдомившись обо всемъ, стала Настя Фленушку разспрашивать какъ поживала она послѣ отѣзда ихъ изъ обители?

— Что моя жизнь! желчно смѣясь отвѣтила Фленушка.— Извѣстно какая! Тоска и больше ничего; встанешь, чайку попьешь, —за часы пойдешь, пообѣдаешь—потомъ къ правильнымъ канонамъ, къ вечерни. Ну, вечеркомъ, извѣстно на супрядки сбѣгаешь, придешь домой, матушка, канъ водится, началить зачнетъ, зачѣмъ дескать на супрядки

— 48 —

ходила; ну, до ужина дѣло-то такъ и проволочишь. По-
ужинаешь и на боковую. И слава тѣ, Христе, что день
прошелъ.

— А къ заутрени будутъ?

— Перестали. Отбилась. Лѣнива вѣдь я, Настасья Па-
таповна, Богу-то молиться. Какъ прежде, такъ и теперь,
смѣялась Фленушка.

— А супрядки нонѣшнюю зиму бывали? спросила ее
Настя.

— Какъ же! У Жжениныхъ въ обители кажду середу
попрежнему. Завела было игуменья у Жжениныхъ такое
новшество: на супрядкахъ „Прологъ“ читать, „Житія“
святыхъ того дня. Мало ихъ въ моленной-то читають! Три
середы читали, игуменья са мась дѣвицами сидѣла, чтобы,
знаешь, слушали, не баловались. А дѣвицы не промахъ.
„Прологъ-отъ“ скрали, да въ подпольѣ и закопали. Смѣху-
то что было!.. У Бояркиныхъ по пятницамъ сходились,
у Московкиной по вторникамъ, только не кажду недѣлю;
а въ нашей обители, какъ и при васъ, бывало,— по чет-
вергамъ. Только матушка Манеова съ той поры, какъ
вы уѣхали, все грозить разогнать наши бесѣды и келар-
ню по вечерамъ запирать, чтобы не смѣли, говоритъ,
сбираться дѣвицы изъ чужихъ обителей. А пѣсенку спѣть
либо игру затѣять, — безъ васъ, и думать не смѣй; пой
Алексѣя человѣка Божьяго. Какъ племянницы, говоритъ
матушка, жили, да Дуня Смолокурова, такъ я баловала ихъ
для того, что дѣвицы онѣ мірскія, черной ризы имъ не
надѣть, а вы, говоритъ, должны о Богѣ думать, чтобъ
сподобиться честное иночество принять.... Да вѣдь это
она такъ только пугаетъ. Каждый разъ поворчитъ, по-
ворчитъ, да и пошлетъ мать Софію, чтіо въ ключахъ у ней
ходить, въ кладовую за гостинцами дѣвицамъ на уго-
щенье. Иной разъ и сама придетъ въ келарню. Ну, при ней,

— 49 —

извѣстно дѣло, все чинно, да стройно: стихиры запоемъ,
и не едина дѣвица не улыбнется, а только за дверь ма-
тушка, дымъ коромысломъ. Смотришь, анъ бѣлицы и
„Гусара“ запѣли....

И увлекшись воспоминаньями о скитскихъ супрядкахъ,
Фленушка вполголоса запѣла:

Гусаръ, на саблю опираясь....

давно уже проникшій на дѣвчыи бе сѣды въ раскольничыи
скиты.

— А у Глафиринъхъ супрядковъ развѣ не было? спро-
сила Настя.

— Какъ не бывать! молвила Фленушка.—Самыя разве-
селыя были бесѣды, парни съ деревень прихаживали... Съ
гармоніями.... Да нашимъ туда теперь ходу не стало.

— Какъ такъ? удивилась Настя.

— Да все изъ-за этого австрійскаго священства! ска-
зала Фленушка.—Мы, видишь ты, задумали принимать, а
Глафирины не пріемлютъ, Игнатьевы тоже не пріемлютъ.
Ну и разорвались во всемъ: другъ съ дружкой не видят-
ся, общенія не имѣютъ, клянутъ другъ друга. Намедни
Клеопатра отъ Жажениныхъ къ Глафиринымъ пришла, да
какъ сцѣпится съ кривой Измарагдой; бранились, брани-
лись, да въ поволочку! Такая теперь промежь обителей
злоба, что смѣхъ и горе. Да вѣдь это однѣ только матери
сварятся, мы-то потихоньку видаемся.

— Гдѣ жь веселѣй бывало на супрядкахъ? спрашивала
Настя.

— У Бояркиныхъ отвѣтила Фленушка.—Насчетъ угощенія бѣднѣ, больно бѣднѣ, за то парни завсегда почти. Ну бывали и пріѣзжіе.

— Откудова? спросила Настя.

— Изъ Москвы купчикъ наѣзжалъ, матушки Таисёи

ВЪ ЛЕВСАХЪ Ч. 1.

4

— 50 —

сродственникъ; деньги въ раздачу привозилъ; развеселый такой. Больно его честили; келейница матушки Таисёи,— помнишь Дуняшу изъ Кинешмы?—совсѣмъ съ ума сошла по немъ; какъ уѣхалъ, такъ въ прорубъ кинуться хотѣла, руки на себя наложить: Еще Александръ Михайлычъ бывалъ, становаго письмоводитель, — этотъ по прежнему больше все съ Серафимушкой; матушка Таисёя грозитъ ужъ ее изъ обители погнать.

— А изъ Казани гости бывали? съ улыбкой спросила Фленушку Настя.

— Были изъ Казани, да не тѣ на кого думаешь, сказала Фленушка.

— Петръ Степанычъ развѣ не бывалъ? спросила Настя.

— Не былъ, сухо отвѣтила Фленушка и примолвила: — бросить хочу его, Настенька.

— Что такъ?

— Тоска только одна!... Ну его... Другаго полюблю!

— Зачѣмъ же другаго? Это нехорошо, сказала Настя,— надо одного ужъ держаться.

— Вотъ еще! Одного! вспыхнула Фленушка.—Онъ станетъ насмѣхаться, а ты его люби. Да ни за чтò на свѣтѣ! Ваську Шибаева полюблю — такъ вотъ онъ и знай, съ лукавой усмѣшкой, глядя на пріятельницу, бойко молвила Фленушка.

— Какой Шибаевъ? Откудова?

— Эге-ге! вскрикнула Фленушка, и захохотала. — Память-то какая у тебя короткая стала, Настасья Патаповна! Аль забыла того кто изъ Москвы конфеты въ бумажныхъ коробкахъ съ золотомъ привозилъ? Ай да Настя, ай да Настасья Патаповна! Можно чести приписать! Видно у тебя съ глазъ долой, такъ изъ думы вонъ. Такъ что ли?... А?...

— Ничего тутъ не было, потупясь и глухимъ шепотомъ сказала Настя.

— 51 —

— Какъ ничего? быстро спросила Фленушка.

— Глупости однѣ, съ недовольной улыбкой отвѣтила Настя. — Ты же же все затѣвала.

— Ну, ладно, ладно, пущай я причиной всему, сказала Фленушка. — А все-таки скажу что память у тебя коротка стала. Съ чего бы это?... Аль кого полюбила?...

Настя вся вспыхнула. Сама ни слова.

— Что? Зазнобушка завелась? приставала къ ней Фленушка, крѣпко обнявъ подругу. — А?... Да говори же скoрѣй — сора изъ избы не вынесемъ... Аль не знаешь меня? Что сказано, то во мнѣ умерло.

Какъ кумачъ красная, Настя молчала. На глазахъ слезы выступили, и дрожь ее схватывала.

— Да говори, говори же! приставала Фленушка. — Скажи!... Право, легче будетъ. Увидишь!...

Настя тяжело дышала, но крѣпилась, молчала. Не могла однако слезъ сдержать, — такъ и полились онъ по щекамъ ея. Утерла глаза Настя передникомъ и прижалась къ плечу Фленушки.

— Полюбила... Впрямь полюбила? допрашивала та. — Да говори же, Настенька, говори скорѣй. — Облегчи свою душеньку... Ей-Богу, легче станетъ какъ скажешь... Отъ сердца тягость такъ и отвалйтъ. Полюбила?

— Да, едва слышно прошептала Настя.

— Кого же?... Кого?... допытывалась Фленушка. — Скажи кого? Право легче будетъ... Ну, хоть зовутъ-то какъ?

Молчала Настя и плакала.

— Говорятъ тебя, скажи, какъ зовутъ?... Какъ только имя его вымолвишь, такъ и облегчишься. — Разомъ другая станешь. Какъ же звать-то?

— Алексѣемъ! шепотомъ промолвила Настя и зарыдавъ прижалась къ плечу Фленушки...

4*

— 52 —

# ГЛАВА ПЯТАЯ.

Ведется обычай у заволжскихъ тысячниковъ народу „столы строить“. За такими столами угощаютъ они окольныхъ крестьянъ сытнымъ обѣдомъ, нивомъ похмѣльнымъ, виномъ зеленымъ, чтобъ „къ себѣ прикормить“, чтобъ работники изъ ближнихъ деревень домашней работы другимъ скупщикамъ не сбывали, а коль понадобятся тысячнику работники на спѣхъ, шли бы къ нему по первому зову. У Патапа Максимыча столы строили дважды въ году: передъ Троицей, да по осени, когда изъ Низовья хозяинъ домой возвращался. Угощенье у него бывало на широкую руку, мужикъ былъ богатый и тороватый, любилъ народъ угостить, и любилъ тѣмъ повеличаться. Ста по полутора за столами у него кормилось; да не одни работники, бабы съ дѣвками и подростки въ Осиповку къ нему пить-ѣсть приходили.

На радостяхъ, что на крещенскомъ базарѣ по торгамъ удача выпала, а больше по тому что сватовство съ богатымъ купцомъ наклевалось, Патапъ Максимычъ задумаль построить столы не въ очередь. И то у него на умѣ было, что забравъ черезчуръ подрядной работы, много тысячъ посуды надо ему по домамъ заказать. Для того и не мѣшало ему прикормить заранѣ работниковъ. Но главный замыселъ не тотъ былъ: хотѣлось ему будущимъ сватушкѣ да зятьку показать, каковъ онъ человекъ за Волгой, какую силу въ народѣ имѣетъ. „Пускай посмотрить,“ раздумывалъ онъ, заложивъ руки за спину и расхаживая взадъ и впередъ по горницѣ, „пускай поглядить Данило Тихонычъ, каково Патапъ Чапуринъ въ своемъ околоткѣ живетъ, какъ подначальныхъ „крестьянъ“ хлѣбомъ-солью чествуетъ, и въ какомъ почетѣ міръ-народъ его держить.“

— 53 —

Въ той сторонѣ помѣщичьи крестьяне хоть изстари были, но помѣщиковъ никогда въ глаза не видали. Заволжскія помѣстья принадлежатъ лицамъ знатнымъ, что живя въ столицѣ, либо въ чужихъ краяхъ, никогда въ наслѣдственные лѣса и болота не заглядываютъ. И Нѣмцевъ управляющихъ не знавалъ тамъ народъ. Миловалъ Господь. Земля холодная, песчаная, неродимая, запашку заводить нѣтъ рэзсчета. Отъ того помѣщики и не сажали въ свои заволжскія вотчины Нѣмцевъ-управляющихъ, отъ того и спасъ Господь милостивый Заволжскій край отъ той саранчи, чтò русской сельщинѣ-деревенщинѣ во времена крѣпостнаго права приходилась не легче татарщины, ляхолѣтья и длиннаго ряда недородовъ, пожаровъ и мировыхъ повѣтрій. Всѣ крестьяне по Заволжью были общечные, пользовались всей землей сполна и управлялись излюбленными міромъ старостами. При отсутствіи помѣщиковъ и управляющихъ, такъ-называемые тысячники пользовались большимъ значеньемъ. Вся промышленность въ ихъ рукахъ, всѣ рядовые крестьяне зависятъ отъ нихъ и никакъ изъ воли ихъ выйдти не могутъ. Такой тысячникъ, какъ Патапъ Максимычъ, — а работало на него до двадцати окольныхъ деревень, — жилъ настоящимъ бариномъ. Его воля — законъ, его ласка — милость, его гнѣвъ — бѣда великая... Силенъ человѣкъ: захочетъ, всякаго можетъ въ разоръ разорить.

„ Ну-ка, Данило Тихонычъ, погляди на мое житье-бытье“, продолжалъ раздумывать самъ съ собою Патапъ Максимычъ. „ Спознай мою силу надъ „ моими“ деревнями, и не моги забирать себѣ въ голову, что честь мнѣ великую дѣлаешь, святая за сына Настю. Нѣтъ, сватушка дорогой, сами не хуже кого другаго, даромъ что не пишемся почетными гражданами и купцами первой гильдіи, а только государственными крестьянами.“

— 54 —

Поутрý на другой день вся семья за ведернымъ само-
варомъ сидѣла. Толковальъ Патапъ Максимычъ съ хозяй-
кой о томъ, какъ и чѣмъ гостей потчивать.

— Безпремѣнно за Никитишной надо подводу гнать,
говорилъ онъ. — Надо чтобъ кума такой столъ состря-
пала, какіе только у самыхъ нѣбольшихъ генераловъ
бываютъ.

— Справится ли она, Максимычъ? молвила Авсинья За-
харовна. — Мастерица-то мастерица, да прихварываетъ,
силы у ней противъ прежняго въ половину нѣтъ. Какъ въ
послѣдній разъ гостила у насъ, повозится-повозится ў
печи, да и приляжетъ на лавочкѣ. Скажешь „полно, ку-
мушка, не утруждайся“, не слушается. Насчетъ стряпни
съ ней сладить никакъ невозможно: только пріѣхала, и
за стряпню, и хоть самой не можется, стряпка къ печи
не смѣй подходить.

— Помаленьку, какъ-нибудь справится, отвѣчалъ Па-
тапъ Максимычъ. — Никитишнѣ изъ праздниковъ празд-
никъ какъ столъ урядить ее позвутъ. Вотъ чтò я сдѣлаю:
поѣду за покупками въ городъ, заверну въ Ключову, по-
зову куму и на счетъ того потолкую съ ней, чтò пску-
пить, а воротясь домой, подводу за ней пошлю. Да вотъ
еще чтò, Аксиньюшка: не запамятуй послѣзавтра спосы-
лать Пантелея въ Захлыстино, стягъ свѣжины на базарѣ
купилъ бы, да двѣ либо три свиныя туши, баранины, со-
лонины....

— На чтò такая пропасть, Максимычъ? спросила
Аксинья Захаровна.

— Столы хочу строить, отвѣтилъ онъ. — Пусть Дани-
ло Тихонычъ поглядить на наши порядки, пущай посмот-
ритъ какъ у насъ, за Волгой, народъ угощаютъ. Вѣдь по
ихнимъ мѣстамъ, на Низу, такого заведенья нѣтъ.

— Не напрасно ли задумалъ, Максимычъ? сказала

— 55 —

Аксинья Захаровна. — На Михайловъ день столы строили.
Развѣ не станешь на Троицу?

— Осень—осенью, Троица—Троицей, а теперь само по
себѣ.—Не въ счетъ, не въ урядъ... Сказано: хочу, и дѣлу
конецъ — толковать пónпусту нечего, прибавилъ онъ, воз-
выся нѣсколько голосъ.

— Слышу, Максимычъ, слышу, покорно сказала Аксинья
Захаровна. — Дѣлай какъ знаешь, воля твоя.

— Безъ тебя знаю, что моя! слегка нахмурясь, молвилъ
Патапъ Максимычъ. — Захочу, не одну тысячу народу
сгоню кормиться... Захочу, всю улицу столами загорожу,
и все это будетъ не твоего бабьяго ума дѣло. Ваше бабье
дѣло молчать, да слушать, чтò большакъ приказываетъ!...
Вотъ тебя... сказь!

— Да чтой-то, родной, ты ни съ того, ни съ сего рас-
ходился? тихо и смиренно вмѣшалась въ разговоръ мужа
съ женой мать Манеєа. — И слова сказать нельзя тебя,
такъ и закипишь.

— А тебя тоже бы молчать, спасённая душа, отвѣ-
чалъ Патапъ Максимычъ сестрѣ, взглянувъ на нее изъ-
подобья. — Промежь мужа да жены совѣтницъ не на-
до. Не люблю, терпѣть не могу!... Слушай же, Аксинья
Захаровна, продолжалъ онъ, смягчая голосъ: — скажи
стряпухъ Аринѣ, взяла бы двухъ бабъ на подмогу. Коли
нѣтъ изъ нашихъ работницъ ловкихъ на стряпню, на де-
ревняхъ поискала бы. Да вотъ Анафролью можно прихва-
тить. Вѣдь она у тебя больше при келарнѣ? обратился
онъ къ Манеєѣ.

— Келарничаетъ, отвѣчала Манеєа: — только вѣдь ку-
шанья-то у насъ самыя простыя, да постныя.

— Пускай поможетъ; авось не осквернитъ рукъ ско-
ромятиной. Аль грѣхъ по-вашему?

— Какой же грѣхъ, сказала мать Манеєа, — лишь бы

— 56 —

было заповѣданное. И у насъ порой на мірскихъ людей
мясное стряпаютъ, бѣлицамъ тоже ину пору. Спроси
дочерей, садились ли онъ у меня за обѣдъ безъ курочки,
аль безъ говядины во дни положённые.

— Не бойсь, спасёна душа, шутливо сказалъ Патапъ Максимычъ, — ни зайцевъ, ни давленыхъ тетерекъ на столъ не поставлю; христіане будутъ обѣдать. Значитъ, твоя Анафролья не осквернится.

— Ужъ какъ ты пойдешь, такъ только слушай тебя, промолвила мать Манефа. — Налей-ка, сестрица, еще чайку-то, прибавила она, протягивая чашку къ сидѣвшей за са-моваромъ Аксиньѣ Захаровѣнѣ.

— Слушай же, Аксинья, продолжалъ Патапъ Макси-мычъ, — народу чтобъ вдоволь было всего: студень съ хрѣномъ, солонина, щи со свѣжиной, лапша со свининой, пироги съ говядиной, баранина съ кашей. Все чтобъ было подготовлено хорошо и всего было бы вдосталь. За ви номъ спосылать, ренскаго непьющимъ бабамъ купить. Пантелей обдѣлаетъ. — Заѣдокъ дѣвкамъ да подросткамъ купить: рожковъ, орѣховъ кедровыхъ, жемковъ, пряниковъ горо-децкихъ. Съ завтрашняго дня брагу варить, да сыченые квасы ставить.

— Пряниковъ-то да рожковъ и дома найдется, посы-лать не для чего. Отъ Михайлова дня много осталось, сказала Аксинья Захаровна.

— Коли дома есть, такъ и ладно. Только смотри у меня, чтобы не было въ чемъ недостачи. Не осрами, ска-залъ Патапъ Максимычъ. — Не то, знаешь меня — гости со двора, я за расправу.

— Не впервые, батько, столы-то намъ строить, порядки знаемъ, отвѣчала Аксинья Захаровна.

— То-то держи ухо востро, ласково улыбаясь, продолжалъ Патапъ Максимычъ. — На славу твои именины спра-

— 57 —

вимъ. Танцы заведемъ, ты плясать пойдешь. Тапъ али нѣтъ? прибавилъ онъ, весело хлопнувъ жену по плечу.

— Никакъ ошалѣлъ ты, Максимычъ! вскрикнула Аксинья Захаровна. — Съ ума что ли спятилъ?... Не молоденькій, батько, заигрывать... Прошло наше время... Убирайся прочь, непутный!

— Ничего, сударыня, Аксинья Захаровна, говорилъ, смѣясь, Патапъ Максимычъ. — Это мы такъ, шутку, знаютъ, шутимъ. Авось плечо-то у тебя не отломится.

— Нашелъ время шутки шутить, продолжала ворчать Аксинья Захаровна. — Точно я молоденькая. Вонъ дочери выросли. Хоть бы при нихъ-то постыдился на старости лѣтъ безчинничать.

— Чего ихъ стыдиться-то? молвилъ Патапъ Максимычъ. — Обожди маленько, и съ ними мужья станутъ заигрывать еще не по-нашему. Подъ-ка сюда, Настасья!

— Что, тятенька? сказала Настя, подойдя къ отцу.

— Станешь серчать, коли мужъ заигрывать станетъ? А? спросилъ у нея Патапъ Максимычъ.

— Не будетъ у меня мужа, сдержанно и сухо отвѣтила Настя, перебирая конецъ передника.

— Анъ вотъ не угадала, весело сказалъ ей Патапъ Максимычъ. — У меня женишокъ припасенъ. Любо-дорого посмотрѣть!.. Вотъ на материныхъ имянинахъ увидишь... первый сортъ. Просимъ, Настасья Патаповна, любить его да жаловать.

— Не пойду за него, сквозь зубы проговорила Настя. Краска на щекахъ у ней и выступила.

— Знамо, не сама пойдешь, снокойпо отвѣчалъ Патапъ Максимычъ. — Отецъ съ матерью вживѣ, — выдадутъ. Не вѣкъ же тебя въ дѣвкахъ сидѣть... Вамъ съ Паранькой не хлѣбъ-соль родительскую отрабатывать, — засиживаться нечего. Эка, подумаешь, дѣвичье-то дѣло какое, прибавилъ онъ,

— 58 —

обращаясь къ женѣ и къ матери Манеоѣ:—у самой только
и на умѣ, какъ бы замужъ, а на рѣчахъ: „не хочу“ да
„не пойду“.

— Не приставай къ Настасьѣ, Максимычъ, вступилась
Аксинья Захаровна.—И безъ того дѣвкѣ плохо можетесь.
Погляди-ка на нее хорошенько, ишь какая стала, совсѣмъ
извелась въ эти дни. Безъ малаго недѣля, бродитъ какъ
очумѣлая. Отъ ѣды откинуло, невеселая такая.

— Кровь въ дѣвкѣ ходить, и вся недолга, замѣтилъ
Патапъ Максимычъ,—видить жениха, хворь какъ рукой
сниметъ.

— Да полно жъ тебѣ, Максимычъ, мучить ее попнара-
сну, сказала Аксинья Захаровна.—Ты вотъ послушай-ка чтò
я скажу тебѣ, только не серчай, коли мольится слово не
по тебѣ. Ты всему голова, твоя воля, дѣлай какъ разумѣ-
ешь, а по моему глупому разумѣнью, деньги-то, чтò на
столы изойдутъ, нищей бы братіи раздать, ну, хоть ради
Настина здоровья да счастья. Доходна до Бога молитва
нищаго, Максимычъ. Самъ ты лучше меня знаешь.

— Развѣ заказано тебѣ одѣлать нищую братію? Нишіе
нищими, столы столами, сказалъ Патапъ Максимычъ.—Сла-
ва Богу, у насъ съ тобой достатковъ на это хватитъ. Пода-
вай за Настю, пожалуй, чтобъ Господь послалъ ей хороша-
го мужа.

— Заладилъ себѣ, какъ сорока Якова: мужъ да мужъ,
молвила на то Аксинья Захаровна.—Только и рѣчей у тебя.
Хоть бы пожалѣлъ маленько дѣвку-то.—Ты бы лучше вотъ
послушалъ, чтò матушка Манеоа про скитскихъ „сиротъ“
говоритъ. Про тѣхъ чтò межь обпителей особнякомъ по
своимъ кельямъ живутъ. Старухи старыя, хворыя; пить-
ѣсть хотятъ, а взять не откуда.

— Да, вступилась мать Манеоа,—въ нынѣшнее время
куда какъ тяжко приходится жить сиротамъ. Дороговизна!..

— 59 —

Съ каждымъ днемъ все дороже да дороже становится, а подаянья сиротамъ, почитай, нѣтъ никакого. Масленица на дворѣ—ни гречневой мучки на блины, ни маслица достать имъ негдѣ. Такая бѣдность, такая скудость, что единъ только Господь знаетъ какъ онъ держатся.

— Сколько у васъ сиротскихъ дворовъ? спросилъ Патапь Максимычъ.

— Тридцать пять, отвѣчала Манеова.

— Вотъ тебя тридцать пять рублевъ, молвилъ тысячникъ, вынимая десятирублевую и отдавая ее Манеовѣ.— Деньги счелъ по старинѣ, на ассигнации. Раздай по рублю на дворъ,— примолвилъ сестрѣ.

— Спаси тя Христосъ, сказала Манеова, перекрестясь и завязывая бумажку въ уголокъ носоваго платка.

— Ну, вотъ и слава Богу, весело проговорила Аксинья Захаровна.—Будутъ сироты съ блинами на Масленицѣ. А какъ же бѣдныя-то обители, Максимычъ? продолжала она, обращаясь къ мужу.—И тамошнимъ старицамъ блинковъ тоже захочется.

— За нихъ, сударыня моя, не бойся, съ голоду не помрутъ, сказалъ Патапь Максимычѣ.—Блины-то у нихъ маслянѣй нашихъ будутъ. Пришипились только эти матери, копни ихъ хорошенько, пошарь въ сундукахъ, сколь золота да серебра сыщешь. Нищатся только, лицемѣрятъ. Такое ужъ у нихъ заведеніе.

— Ахъ, нѣть. Празднаго слова, братецъ, не говори, вступилась Манеова.— Въ достаточныхъ обителяхъ точно — деньжонки кой-какія водятся, говорить про то нечего, а по бѣднымъ не богаче сиротъ живутъ. Вотъ хоть у насъ въ Комаровѣ взять: на лицо осталось двѣ надцать обителей, въ семи-то, дай богъ здоровья благодѣтелямъ, нужды не терпимъ, грѣхъ нà Бога роптать. А въ пяти остальныхъ такая, братецъ, скудость, такая нищета, что—

— 60 —

вѣрь ты не вѣрь моему слову—ничѣмъ не лучше сиротскихъ дворовъ. Напольныхъ взять, Мароиныхъ, Зарѣчныхъ, покойницы матушки Солоникеи, Разсохиныхъ... Чѣмъ питаются, единъ Господь вѣдаетъ. Совсѣмъ не стало имъ теперь подаянія. Оскудѣла рука христіанъ, стали больше о суетѣ думать, чѣмъ о душеспасеньѣ. Такъ-то, родной. Съ тѣхъ какъ на Керженцѣ у Тарасія да въ Осиновскомъ у Трифины старцы да старицы отъ старой вѣры отшатнулись, благодѣющая рука христіанъ стала неразогбенна. Зачали, слышь ты, на Москвѣ всѣ наши заволѣскія обители въ подозрѣньи держать, всѣ-де мы за Керженцомъ да за Осинками въ это единовѣріе послѣдуемъ. Заподозрили и присылать перестали. Вотъ оно чтò, а ты еще говоришь: лицемѣрятъ. Какое тутъ лицемѣріе, какъ ѣсть-то нечего. Хоть нашу обитель взять. Ты не оставляешь, въ Москвѣ и въ Питерѣ есть благодѣтели, десять канонницъ по разнымъ мѣстамъ негасиму читають, три сборщицы по городамъ ѣздятъ, ну, покуда Богъ грѣхамъ терпитъ, живемъ и молимся за благодѣтелей Бояркины тоже, Жженины, Глафирины, Игнатьевы, Московкины, Тапсеины, всѣ благодѣтелями не оставлены. А другія совсѣмъ до конца дошли. Говорю тебѣ: пить-ѣсть нечего. Разсохиныхъ взять; совсѣмъ захудала обитель, а какая въ стары годы была богатая. Матушка Досиея, ихня игуменья, съ горя да съ заботъ въ разсудѣ вінда стала мѣшаться...

— Запоемъ, слышь, пьетъ, замѣтилъ Патапъ Максимычъ.

— Не грѣши напрасно, братецъ, возразила Манеова.— Мало ль чего люди не наплетутъ! Какое питье, когда жевать нечего, одѣться не во чтò!

— Зачала Лазаря! сказалъ, смѣясь, Патапъ Максимычъ.— Ужъ и Разсохинымъ нечего тѣть! Эко слово, спасѣная душа, ты молвила!... Да у нихъ, я тебѣ скажу, денегъ куча; лопатами, чай, гребутъ. Обитель-то ихняя первыми бога-

— 61 —

чами строена. У васъ въ Комаровѣ они и хоронились, и постригались, и какихъ за то вкладовъ не надавали! Позшарь-ка у Досиееи въ сундукахъ, много тысячъ найдешь.

— Оно точно, братецъ, въ прежнее время Разсохиныхъ обитель была богатая, это правда и по всему христіанству извѣстно, сказала Манеова.—Однѣхъ инокинь бывало у нихъ по пятидесати, а бѣлицъ по сотнѣ и больше. До пожару часовня ихняя по всѣмъ скитамъ была первая; своихъ поповъ держали, на Иргизъ за каждаго попа соть по пяти платили. Да вѣдь такое пространное житье было еще при старикахъ Разсохиныхъ. А теперь самъ ты знаешь, каковы молодые-то стали. Стару вѣру покинули, возлюбили новую, брады побрили, вышли въ господа и забыли отчіе да дѣдніе гробы. Какъ есть одна кошь-кsta, и той отъ нихъ на родительску обитель не бывало. Слава міра обуяла Разсохиныхъ; про обитель Комаровскую, про строенье своихъ родителей, и слышать не хотятъ, гнушаются... Ну, и захудала обитель: бѣднѣть да бѣднѣть зачала. Къ тому жь Господь дважды посвѣтилъ ее—горѣли.

— Сундуки-то чать повытаскали? спросилъ Патапь Максимычъ.

— Не успѣли, молвила Манеова.—Въ чемъ спали, въ томъ и выскочили. Съ той поры и началось Разсохнымъ житье горе горькое. Больше половины обители врозь разбрелось. Остались одинъ старыя старухи и до того дошли, сердечныя, что лампадки на большой праздникъ нечѣмъ затеплить, масла нѣтъ. Намедни, въ Рождественскій Сочельникъ, Спасову звѣзду безъ сочива встрѣчали. Вотъ до чего дошли!

Патапь Максимычъ подумалъ немного. Молча досталъ бумажникъ, вынулъ четвертную * и отдавая Манеовѣ сказалъ:

* Двадцатипятирублевый кредитный билетъ.

— 62 —

— Получай. Дѣли поровну: на пять обителей по пяти цѣлковыхъ. Пускай ихъ ѣдятъ блины на Масленицѣ. Подлей чайку-то, Захаровна. А ты, Фленушка, что не пьешь? Пей, сударыня: не хмѣльное, не вредить.

— Много благодарна, Патапъ Максимычъ, съ ужимочной отвѣтила Фленушка. — Я ужь оченно довольна, пойду теперь за работу.

— За какую это работу? спросилъ Патапъ Максимычъ.

— Пелену шью, отвѣтила Фленушка. — Матушка приказала синелью да шерстями пелену вышить, къ Масленицѣ надо кончить ее безпремѣнно. Для того съ собой и пяльцы захватила.

— Ступай-ка въ самомъ дѣлѣ, Фленушка, сказала мать Манеера, — пошей. Времени-то немного остается: на Сырной недѣлѣ оказія будетъ въ Москву, надо безпремѣнно отослать. На Рогожское хочу пелену-то послать, продолжала она, обращаясь къ Патапу Максимычу. — Да еще хочу къ матушкѣ Пульхеріи отнисать, благословить ли она епископу омофоръ вышивать да подушку на чемъ ему въ служѣ сидѣть. Рылась я, братецъ, въ книгахъ, искала на то правила, подобаетъ ли въ шитомъ шерстями да синелью омофорѣ епископу дѣйствовать, — не нашла. Хоть бы едное слово въ правилахъ про то было сказано. Остаюсь въ сумнѣньи парчевые ли только омофоры слѣдуетъ дѣлать, али можно и шитые. Вотъ и отписываю, — матушка Пульхерія знаетъ объ этомъ доподлинно.

Фленушка пошла изъ горницы, слѣдомъ за ней Параша. Настя осталась. Какъ въ воду опущенная, молча сидѣла она у окна, не слушая разговоровъ про сиротские дворы и бѣдныя обители. Отцовскія рѣчи про жениха глубоко запали ей нá сердце. Теперь знала она что Патапъ Максимычъ въ самомъ дѣлѣ задумалъ выдать ее за кого-то незнаемаго. Каждое слово отцовское какъ ножомъ ее пó

— 63 —

сердцу рѣзало. Только о томъ теперь и думаетъ Настя,
какъ бы избыть грозящую бѣду.

— А тебя, Настасья, видно, и въ самомъ дѣлѣ не можется? спросилъ ее отецъ. — Подъ-ка сюда.

Опустя голову и перебирая уголъ передника, подошла
Настя къ дивану, гдѣ сидѣлъ Патапъ Максимычъ.

— Совсѣмъ дѣвка зачала изводиться, вступилась Ма-
неова.—Какъ жили онъ въ обители, какъ маковъ цвѣтъ
цвѣла, а въ родительскомъ дому и румянецъ съ лица
сбѣжалъ. Чудное дѣло!

— Ужь пытала я, пытала у ней, замѣтила Аксинья
Захаровна,— скажи, молъ, Настя, чтò болитъ у тебя? „Ни-
чего, говоритъ, не болитъ“... И ни единаго слова не мог-
ла отъ нея добиться.

— Сядь-ка рядкомъ, потолкуемъ ладкомъ, сказалъ Па-
тапъ Максимычъ, сажая Настю рядомъ съ собой и обни-
мая рукою станъ ея.—Чтò, дѣвка, раскручинилась? Молви
отцу. Можетъ, чтò и присовѣтуетъ.

Не отвѣчала Настя. То въ жаръ, то въ ознобъ кидало
ее, на глазахъ слезы выступили.

— Чего молчишь? Изрони словечко. Скажи хоть на
ушко, продолжалъ Патапъ Максимычъ, наклоняя къ себѣ
Настину голову.

— Тошнехонько мнѣ, тятя, въ полголоса сказала На-
стя.—Пусти ты меня, въ свѣтлицу пойду.

— Эту тошноту мы вылѣчимъ, говорилъ Патапъ Ма-
ксимычъ, ласково приглаживая у дочери волосы. Не плачь,
радость скажу. Не хотѣлъ говорить до поры до времени,
да ужь такъ и быть скажу теперь. Жениха жди, Настасья
Патаповна. Прикатить къ матери на именины... Слы-
шишь?... Славный такой, молодой да здоровенный, а бо-
гачъ какой!... Изъ первыхъ... Будешь въ славѣ, въ почетѣ
жить, во всякомъ удовольствіи... Чего молчишь?.. Рада?..

— 64

У Насти въ три ручья слезы хлынули.

— Не пойду за него... молвила, рыдая и припавъ къ отцовскому плечу. — Не губи меня, голубчикъ тятенька... не пойду...

— Отецъ велитъ, пойдешь, нахмурясь строгимъ голосомъ сказалъ Патапъ Максимычъ, отстраняя Настю.

Она встала, и закрывъ лицо передникомъ, горько заплакала. Аксинья Захаровна бросила перемывать чашки, и сказала, подойдя къ дочери:

— Полно, Настенька, не плачь, не томи себя. Отецъ вѣдь любитъ тебя, добра тебѣ желаегъ. Полно же, пригожая моя, перестань.

Настя отерла слезы передникомъ и отняла его отъ лица. Изумились отецъ съ матерью, взглянувъ на нее. Точно не Настя, другая какая-то дѣвушка стала передъ ними. Гордо поднявъ голову, величаво подошла она къ отцу и ровнымъ, твердымъ, сдержаннымъ голосомъ, какъ бы отчеканивая каждое слово, сказала:

— Слушай, тятя! За того жениха, чтò сыскалъ ты, я не пойду... Рѣжь меня, чтò хочешь дѣлай... Есть у меня другой женихъ... Сама его выбрала, за другаго не пойду... Слышишь?

— Что-о-о? закричалъ Патапъ Максимычъ, вскакивая съ дивана. — Женихъ?... Такъ ты такъ-то!.. Да я разражу тебя! Говори сейчасъ, негодница, какой у тебя женихъ завелся?.. Я ему задамъ...

Аксинья Захаровна такъ и обомлѣла на мѣстѣ. Матушка Манефа, сидя, перебирала лѣстовку и творила молитву.

— Не достанешь, тятя, моего жениха, съ улыбкой молвила Настя.

— Кто таковъ?... Сказывай покамѣсть цѣла, — въ неписовѣсѣ кричалъ Патапъ Максимычъ, поднимая кулаки.

— 65 —

— Христосъ, Царь Небесный, отступая назадъ, отвѣча- ла Настя.—Ему объщалась... Я въ кельи, тятя, иду, ино- чество приму.

Патапъ Максимычъ на сестру напинулся.

— Твои дѣла, спасенница?... Твои дѣла?... Ты ей въ голову такія мисли набила?

— Никогда я Настаесь про иночество слова не гова- ривала, спокойно и холодно отвѣчала Манеова,—бесѣды у меня съ ней о томъ никогда не бывало. И нѣтъ ей мо- его совѣта, нѣтъ благословенія идти въ скиты. — Молода еще, голубушка,—не снесешь... Да у насъ такихъ моло- дыхъ и не постригаютъ.

— А коль я къ воротамъ твоимъ, тетенька, босая при- ду, да стоя у вереи въ одной рубахѣ, громко, именемъ Христовымъ, зачну молить, чтобы допустили меня къ Же- ниху моему?... Прогонишь?... Запрѣшь ворóта?... А?...

— Нѣтъ, не могу воротъ запереть, отвѣчала игуменья.— Нельзя... Господь сказалъ: „грядущаго ко Мнѣ не изжену“... Должна буду принять.

— Такъ слушай же ты, спасённая твоя душа, закричалъ Патапъ Максимычъ, сестрѣ.—Твоя обитель мной только и дышетъ.... Такъ али нѣтъ?

— Такъ точно, отвѣчала Манеова.

— Знаешь ты, какіе строгіе наказы изъ Питера насла- ны?... Всѣ скиты въ конецъ хотятъ порѣшить, праху чтобъ ихняго не осталось, всѣхъ старицъ да бѣлицъ за ка- рауломъ по своимъ мѣстамъ разослать,... Слыхала про это?

— Какъ не слыхать! спокойно сказала Манеова.

— А кто отъ васъ эту бѣду до поры до времени, покуда сила да мочь есть, отводить? продолжалъ Патапъ Макси- мычъ.—Кто за васъ у начальства хлопочетъ?... Знаешь?...

— Знаю, что ты нашъ заступникъ. Тобой держимся, молвила Манеова.

ВЪ ЛЕСАХЪ Ч. 1.

5

— 66 —

— Такъ помни же мое слово и всѣмъ игуменьямъ по-
вѣсти, кипя гнѣвомъ сказалъ Патапъ Максимычъ:— если
Настасья уходомъ уйдетъ въ какой-нибудь скитъ, и твоей
обители, и всѣмъ вашимъ скитамъ конецъ... Слово мое
крѣпко... А ты, Настасья, прибавилъ онъ, понизивъ го-
лосъ,— дурь изъ головы выкинь... Слышишь?.. Ишь какая
невѣста Христова проявилась!... Чтобы я не слыхалъ та-
кихъ рѣчей...

Сказавъ это, Патапъ Максимычъ вышелъ изъ горницы
и крѣпко хлопнулъ за собой дверью....

—

На другой день послѣ того у Чапуриныхъ баню топи-
ли. Хоть дѣло было и не въ субботу, но какъ же при-
ѣхавшихъ изъ Комарова гостей въ банькѣ не попарить?
Не по-русски будетъ, не по старому завѣту. Да и самъ
Патапъ Максимычъ такой охотникъ былъ париться, что
ему хоть каждый день баню топи.

Баня стояла въ ряду прочихъ крестьянскихъ бань за
деревней, на берегу Шишинки, для безопасности отъ по-
жару, и чтобы лѣтомъ, выпарившись въ банѣ, близко было
окунуться въ холодную воду рѣчки. Любить русскій че-
ловѣкъ, выпарившись, зимой на снѣгу поваляться, лѣтомъ
въ студеной водѣ искупаться. Передъ сумерками пошла
париться Аксинья Захаровна съ дочерьми и съ Фленушкой,
Матрена работница шла съ ними для послуги. Изъ дому
въ баню надо идти мимо токарень, отъ нихъ узенькая
тропинка пролегала середи сугробовъ къ Чапуринской банѣ.
Высокая, бѣлая *, свѣтлая, просторная, она и снаружи

* Бѣлою называется баня съ дымовою трубой, а не курная, ко-
торую зовутъ обыкновенно черною.

— 67 —

смотрѣла дворянскою, а внутри все было чисто и хорошо прибрано. Липовые полки, лавки и самый полъ, по нѣ- скольку разъ въ году строгались скобелемъ, окна въ банѣ были большія, со стеклами, и чистый передбанникъ при- рубленъ былъ.

Фленушка вышла изъ дому послѣдняя, и когда вошла въ передбанникъ, Аксинья Захаровна съ Парашей ужь раздѣ- лись и ушли въ баню, гдѣ Матрена полки и лавки под- мывала. Настя еще раздѣвалась.

— Сейчасъ узнала, въ которой токарнѣ чей-то милый дружокъ работаетъ, вполголоса сказала ей вошедшая Фле- нушка,—вторая съ краю, отъ нея тропинка къ банѣ про- ложена.

— Зачѣмъ узнавала, Фленушка? спросила Настя.

— Да такъ, на всякій случай. Можетъ-быть, пригодит- ся, отвѣчала Фленушка.—Ну, къ примѣру сказать, вѣсточ- ку какую велишь передать, такъ я ужь и знаю куда нести.

— Какія вѣсточки? Съ ума ты что ли сошла?

— Да развѣ сохнуть тебѣ? сказала Фленушка.—Надо же васъ свести, жива быть не хочу, коль не сведу. Надо и его пожалѣть. Пожалуй, совсемъ ума рѣшится, тебя не видаючи.

— Можетъ-быть, онъ и думать-то про меня не хочетъ, сказала Настя.

— Дуракъ онъ чтò ли? отвѣчала Фленушка.—Кто отъ эдакой красоты отворотится? Смотри-ка какая!... приба- вила она, глядя на раздѣвшуюся дѣвушку. — Жизнь бы свою Алешка отдалъ, глазкомъ бы только взглянуть теперь на свою сударушку. Ишь какая пышная, сдобная, бѣлая!... Точно атласъ на пуху.

И принялась щекотать Настю.

— Да полно же тебѣ, безумная! крикнула Настя и по- бѣжала въ баню.

5*

— 68 —

Часа черезъ полтора настали сумерки. Въ токарняхъ
зашабашили. Алексѣй остался въ своей, чтобы маленько
поизладить станокъ, онъ подводилъ къ нему новый ремень.
Провозился онъ съ этимъ дѣломъ долго, всѣ токари по
своимъ мѣстамъ разошлись, и токарни были на запорѣ.
Когда вышелъ онъ и сталъ запирать свою токарню, по-
чи совсѣмъ уже стемнѣло. Кругомъ ни души. Оглянув-
шись назадъ, увидѣлъ Алексѣй, что по тропинкѣ изъ бани
идетъ какая-то женщина въ шубкѣ, укрытая съ головы
большимъ шерстянымъ платкомъ, и съ вѣникомъ подъ
мышкой. Когда она подошла поближе, онъ узналъ Фле-
нушку. Аксинья Захаровна съ дочерьми давно ужь домой
прошла.

— Здоровенько ль поживаешь, Алексѣй Трифонычъ?
сказала Фленушка, поровнявшись съ нимъ.

— Слава Богу, живемъ помаленьку, отвѣчалъ онъ, сни-
мая шапку.

— Кланяться тебѣ велѣли, сказала она.

— Кто велѣлъ кланяться? спросилъ Алексѣй.

— Ишь какой недогадливый! засмѣясь, отвѣчала Фле-
нушка. — Самъ кашу заварилъ, нагналъ на дѣвку сухоту,
да еще спрашиваетъ: кто?... Ровно не его дѣло... Без-
стыжій ты эдакой!... На осину бы тебя!...

— Да про кого ты говоришь? Мне не въ домекъ, сказалъ
Алексей, а у самого сердце такъ и забилось. Догадался.

— Некогда мнѣ съ тобой балясы точить, молвила Фле-
нушка. — Пожалуй еще Матрена изъ бани пойдетъ, да уви-
дить насъ съ тобой, либо въ горницахъ меня хватятся...
Настасья Патаповна кланяться велѣла. Вотъ кто... Она
по тебѣ сокрушается... Полюбила съ перваго взгляда...
Вишь глаза-то у тебя долговязаго какіе непутные, только
взглянулъ на дѣвку тотчасъ и приворожилъ... Велишь что
ли кланяться?

— 69 —

— Поклонись, Флена Васильевна, сказалъ Алексѣй, съ
жаромъ схвативъ ее за руку.—Самъ я ночи не сплю, самъ
отъ ёды отбился, только и думы, что про ея красоту не-
описанную.

— Ну, ладно, молвила Фленушка.—Повидаемся надняхъ;
улучу времячко. Молчи у меня, безпремённо сведу васъ.

— Сведи, Флена Васильевна, сведи, радостно вскрик-
нулъ Алексѣй. — Вѣкъ стану за тебя Богу молиться!

Фленушка ушла. У Алексѣя на душѣ стало такъ свѣт-
ло, такъ радостно, что онъ даже не зналъ куда дѣваться.
На мѣстѣ не сидѣлось ему: то въ избѣ побудетъ, то на
улицу выбѣжить, то за околицу пойдетъ и зальется тамъ
громкою пѣсней. Въ домѣ пѣть онъ не смѣлъ, не ровенъ
часъ: осерчаетъ Патапъ Максимычъ.

—

Послѣ этого Алексѣй нѣсколько разъ видался съ Фле-
нушкой. И каждый разъ передавала она ему поклоны отъ
Насти и каждый разъ увѣряла его, что Настя дó вѣку его
не разлюбитъ, и кромѣ его ни за кого замужъ не пойдетъ.

— Не отдадутъ ея за меня, грустно сказалъ Алексѣй Фле-
нушкѣ, когда заговорила она о свадьбѣ.—У насъ съ На-
стасьей Патаповной ровна любовь, да не ровны обычаи.
Патапъ Максимычъ и богатъ и спѣсивъ: не отдасть дѣтище
за бѣднаго работника, чтò у него же въ кабалѣ живетъ...
Вѣдь я въ кабалѣ у него, Флена Васильевна, на цѣлый
годъ закабаленъ... Деньги отцу моему онъ выдалъ на-
передъ, чтобы намъ домомъ поправиться: вѣдь сочгли
насъ, обокрали, можетъ-быть слыхала?.. А ты сама зна-
ешь, закабаленный тотъ же барскій?.. А какой баринъ за
холоповъ дочерей своихъ выдаетъ? Такъ и тутъ: все едино...

— 70 —

Да и захочетъ ли еще Настасья Патаповна себя потерять,
выйдя за меня?

— Ради мило и безъ вѣнца нашей сестрѣ не жаль
себя потерять! сказала Фленушка. — Не тужи... Не удастся свадьба „честью“, „уходомъ“ ее справимъ... Будь спокойнъ, я за дѣло берусь, значитъ, будетъ вѣрно... Вотъ подожди, придетъ лѣто: бѣжимъ и окрутимъ тебя съ Настасьей... У нея положено, коль не за тебя, ни за кого нейдти... И женихъ приѣдетъ во дворъ, да поворотить оглобли какъ несолоно хлебалъ... Не вѣшай головы, молодѣцъ, наше отъ насъ не уйдетъ!

## ГЛАВА ШЕСТАЯ.

По приказу Патапа Максимыча зачали у него брагу варить и сыченые квасы изъ разныхъ солодовъ ставить. Варить большія: ведеръ пó сороку. Слухъ, что Чапуринъ на Аксинью-полухлѣбницу работному народу задумалъ столы рядить, тótчасъ разнесся по окольнымъ деревнямъ. Всѣ деревенскіе, особенно бабы, не мало раздумывали, не мало языкомъ работáли, стараясь разгадать, какихъ ради причинъ Патапъ Максимычъ не въ урочное время хочетъ народъ кормить.

Въ самый тотъ день какъ у Чапуриныхъ брагу заварили, въ деревнѣ Ежовѣ, что стоитъ на рѣчкахъ Шишинкѣ въ полутора верстахъ отъ Осиповки, собрались мужики у клѣтей на улицѣ и толковали межь собой про столы Чапуринскіе. Кто говорилъ, что видно Патапу Максимычу въ волостныхъ головахъ захотѣлось сидѣть, такъ онъ нередъ выборами міръ задабриваетъ, кто полагалъ, не будетъ ли у него въ тотъ день какой-нибудь „помочи“.*

* „Помочью“ иначе „тóлокой“ называется угошенье за работу.

— 71 —

Но все это нескладно-неладно придуманное тут же ежовским міром і осмѣивалось. И въ самом дѣлѣ: захотѣлось бы Патапу Максимычу въ головы, давнымъ бы давно безо всяких угощеньевъ его цѣлой волостью выбрали, да не того онъ хочетъ; не разъ откупался, ставя на сходѣ ведеръ по пяти зеленá вина для угощенья выборщиковъ. На „тōлоку“ народъ собирать ему тоже не стать: мужикъ богатый, къ тому же тороватый, гордъ, спѣсивъ, любить почетъ: захочетъ ли міромъ одолжаться?... На чтò ему „помочь“, когда въ карманѣ чистоганъ не переводится. Съ добрый часъ протолковали ежовскіе мужики, стоя кучкой у клѣтей, но ничего на дѣло похожаго не придумали. Баба дѣло рѣшила, да такъ мѣтко, будто у Чапурина въ головѣ сидѣла и мысли его читала.

Шла пó воду тетка Акулина, десятника жена. Поров-
нявшись съ мужиками, поставила ведра на земь. Какъ
не послушать бабѣ про чтò мужики говорятъ.

— Эхъ вы, умныя головы, крикнула она, вслушавшись въ
мірскія рѣчи, — толкуютъ, что воду толкутъ, а догадать-
ся не могутъ. Кто чтò ни скажетъ, не подъ тотъ уголъ
клинъ забиваетъ.... Слушать даже тошно.

На бабу, какъ водится, накинулись, осмѣяли, кто-то вы-
ругаль, а мужъ, тутъ же стоявшій, велѣлъ ей идти куда шла
и зря не соваться куда не спрашиваютъ.

— Да что вы, лѣшіе, безъ пути зубы-то скалите? крик-

Хозяинъ, желающій какое-нибудь дѣло справить разомъ въ одинъ день, созываетъ къ себѣ сосѣдей на работу и ставить за нее сытный обѣдъ съ пивомъ и виномь. „Помочáне“ работают и утромъ и послѣ обѣда, и въ одинъ день управляются съ дѣломъ. На „помочи“ сзывают большей частью крестьяне недостаточные, у которыхъ въ семьѣ мало рабочихъ. Люди богатые, тѣсячники, не дѣлаютъ „помочей“ У сельскихъ поповъ полевыя работы все больше „тōлокой“ справляются.

— 72 —

нула Акулина. — Стоятъ, изъ пустаго въ порожнее перекладываютъ, а разгадать ума не хватаетъ. Знаю къ чему Чапурины пиры затѣваютъ.

— Ну, сказывай, коли знаешь! заговорили мужики.

— У Патапа Максимыча дочери-то заневѣстились, сказала Акулина, — вотъ и сзываетъ онъ купцовъ товаръ показать. — Смотрины будутъ.

— Ай да тетка Акулина! Разсказала какъ размазала! заголосили мужики.

— А баба-то, пожалуй, и правдой обмолвилась, сказалъ тотъ, чтò постарше былъ. — Намедни „хозяинъ“ при мнѣ на базарѣ самарскаго купца Снѣжкова звалъ въ гости, а у того Снѣжкова сынъ есть, парень молодой, холостой; въ Городцѣ частенько бываетъ. Пожалуй и въ самомъ дѣлѣ не свадьба ль у нихъ затѣвается.

Акулина посмѣялась надъ мужиками и пошла своей дорогой къ колодцу. Тутъ по всѣмъ дворамъ бабамъ ровно повѣстку дали; всѣ къ колодцу съ ведрами сбѣжались и зачали съ Акулиной про Чапуринскую свадьбу растабрывать. Молодица изъ деревни Шишкина случилась тутъ. Выслушавъ въ чемъ дѣло, не заходя къ теткѣ, къ которой было изъ-за двухъ верстъ приходила покланяться, чтобъ та сй разбитую кринку берестой обмотала, побѣжала домой безъ оглядки, точно съ краденымъ. Какъ прибѣжала, такъ всѣхъ шишкинскихъ бабъ повѣстила, что у Чапуриныхъ смотрины будутъ. Изъ Шишкина бабы, подымя хвосты, по другимъ деревнямъ побѣжали кумушкамъ ножьемъ разсказать. И пошелъ говоръ про смотрины по всѣмъ деревнямъ. Вездѣ про Настю рѣчь вели, потому что не статочное, необычное вышло бы дѣло, еслибъ меньшая сестра впередъ старшей пошла подъ вѣнецъ.

Пущенныя Акулиной вѣсти дошли до Осиповки. Въ одномъ изъ мшенниковъ, чтò цѣлымъ рядомъ стояли про-

— 73 —

тивъ дома Чапурина, точили посуду три токаря, въ томъ
числѣ Алексѣй. Четвертый колесо вертѣлѣ.

— Слышалъ, Петруха, у хозяевъ-то брагу варятъ, гово-
рилъ коренастый рыжеватый парень, стоя за станкомъ и
оттачивая ставешокъ.

— Какъ не слыхать! отвѣтилъ Петруха, весело вертя
колесо, двигавшее три станка. — Столы, слышно, хозяинъ
строить задумалъ. Пантелея Прохорыча завтра въ Захлы-
стино на базаръ посылаютъ свѣжину да вино искупать.
Угощенье, слышь, будетъ богатое. Ста полтора либо два
народу будутъ кормить.

— Гдѣ жь столы-то рядить? спросилъ токарь Матвѣй. —
Я, парень, что-то не слыхивалъ, чтобъ зимой столы ста-
вили. На снѣгу да на морозѣ что за столованье! Закрутить
морозъ, такъ на волѣ-то варево смерзнетъ.

— Мало развѣ у хозяина избъ да подклѣтокъ! замѣтилъ
Петруха.

— Все жь полутора стамъ не усѣсться, молвилъ тре-
тій работникъ, Мокеемъ звали—прозвищемъ Чалый.

— Очередь станутъ держать, по-скитски, какъ по оби-
телямъ въ келарняхъ страннихъ угощаютъ, отвѣчалъ Мат-
вѣй. — Одни покормятся и вонъ изъ-за столовъ, на ихъ
мѣсто другіе.

— Развѣ что такъ, молвилъ Петруха, соглашаясь съ
Матвѣемъ.—Городовые купцы, слышь, наѣдутъ, прибавилъ
онъ.

— Пиръ готовятъ зазвонистый, сказалъ Мокей. — Ру-
кобитье будетъ, хозяинъ-отъ старшую дочь пропивать
станетъ.

Ровно ножомъ полоснуло Алексѣю нó-сердцу. Хоть го-
ворила ему Фленушка, что опричь его Настя ни за кого
не пойдетъ, но нежданная новость его ошеломила.

— Въ домъ что ли зятя-то берутъ? спросилъ Петруха.

— 74 —

— Куда, чай, въ домъ! отозвался Чалый.—Пойдетъ та-
кой богачъ къ мужику въ зятьяхъ жить! Нашъ хозяинъ,
хоть и тысячникъ, да все же крестьянинъ. А женихъ-отъ
мало того что изъ стараго купецкаго рода, почетный граж-
данинъ. У отца у его, слышь, медалей на шеѣ-то что
навѣшано, въ городскихъ головахъ сидѣлъ, въ Питеръ ђз-
дилъ; у царя во дворцѣ бывалъ. Нашъ-отъ хоть и спѣсивъ,
да Снѣжковымъ въ версту не будетъ.

— Снѣжковыхъ развѣ женихъ-отъ? спросилъ Матвѣй.—
Не самарскій ли?

— Самарскіе, по всей Волгѣ купцы извѣстные, отвѣ-
чалъ Чалый.

— Куда жь ему въ зятья къ мужику идти, сказалъ
Матвѣй, — у него, братецъ ты мой, заводы какіе въ Самарѣ,
дома, самъ я видѣлъ; былъ вѣдь я въ тѣхъ мѣстахъ въ
позапрошломъ году. Пароходовъ своихъ четыре ли, пять
ли. Не пойдетъ такой зять къ тестю въ домъ. Своимъ
хозяйствомъ поди заживутъ. Что за находка ему съ мо-
лодой женой, да еще съ такой раскрасавицей, въ нашихъ
лѣсахъ да въ болотахъ жить!

Сильнѣй и сильнѣй напиралъ Алексѣй острымъ рѣзцомъ
на чашку, которую дотачивалъ. Въ глазахъ у него зелень
ходенемъ заходила, ровно угорѣлъ, въ ушахъ шумъ сто-
итъ, сердце такъ и замираетъ. Тогда только и опомнился,
какъ рѣзцомъ сквозь чашку прошелъ.

— Что это ты, Алексѣй? съ усмѣшкой спросилъ его
вертельщикъ Петруха — Сквозь прорѣзалъ.

— Сорвалось! сквозь зубы молвилъ Алексѣй и бросилъ
испорченную чашку въ сторону. Никогда съ нимъ такого
грѣха не бывало, даже и тогда не бывало, какъ подрост-
комъ будучи токарному дѣлу учился. Стыдно стало ему
передъ токарями. По всему околотку первымъ мастеромъ
считается, а тутъ гляди-ка дѣло какое.

— 75 —

Зашабашили къ обѣду. Алѣксѣю не до ѣды. Пошелъ было въ подклѣтъ, гдѣ посуду красятъ, но повернулъ къ лѣстницѣ, чтò ведетъ въ верхнее жилье дома, и на нижнихъ ступеняхъ остановился. Ядалъ онъ тутъ съ четверть часа, видѣлъ какъ пробрела по верху черезъ сѣни матушка Манефа, слышалъ громкій тонотъ сапоговъ Патапа Максимыча, заслышалъ наконецъ голосъ Фленушки, выходившей изъ Настиной свѣтлицы. Уходя она говорила: „Сейчасъ приду, Настенька!“

— Флена Васильевна, отозвался съ лѣстницы Алексѣй.

Она взглянула внизъ, опершись грудью о перила и свѣсивъ голову.

— Что ты какой? спросила она въ полголоса — Самъ на себя не похожъ.

— Сойди на минуточку, сказалъ Алексѣй. — Здѣсь въ подклѣтѣ нѣтъ никого — всѣ обѣдаютъ.

Фленушка собѣжала въ подклѣтъ.

— Богъ тебя судья, Флена Васильевна, сказалъ Алексѣй. — За что же ты надо мной насмѣялась?... Вѣдь этакъ человѣка не долго уморить!

— Съ ума что ли спятилъ? спросила Фленушка. — Чѣмъ я надъ тобой насмѣялась?

— Какія рѣчи ты отъ Настасьи Патаповны мнѣ переносила?... Какія слова говорила?... Зачѣмъ же было душу мою мутить? Теперь не знаю чтò и дѣлать съ собой — хоть камень на шею, да въ воду.

— Да ты бѣлены объѣлся, али спьяну мелешь самъ не знаешь чтò? сказала Фленушка. — Да какъ ты только подумать могъ, что я себя обманываю?... Ахъ ты, безстыжая твоя рожа!... За него хлопочутъ, а отъ него вотъ благодарность какая!... Такъ ты думаешь, что и Настя облажныя рѣчи говорила.... А?....

— Отъ Настасьи Патаповны доселѣва я никакихъ рѣ-

— 76 —

чей не слыхивалъ, молвилъ Алексѣй. — Съ тобой у меня разговоры бывали!... Вспомни-ка чтò ты мнѣ говорила, а вотъ — готовятъ пиры, жениха изъ Самары ждутъ.

— Только-то? сказала Фленушка и залилась громкимъ хохотомъ. — Ну этихъ пировъ не бойся, молодецъ. Рукобытью на нихъ не бывать! Пусть ихъ теперь праздничаютъ, — а лѣто придетъ, мы запразднуемъ: тогда на нашей улицѣ праздникъ будетъ.... Слушай: брагу для гостей не доваратъ, я тебя сведу съ Настасьей. Какъ отъ самой отъ ней услышишь тѣ же рѣчи, чтò я переносила, повѣришь тогда?... А?...

— Повѣрю, потупясь отвѣчалъ Алексѣй.

— Меня попрекать, да обманщицей обзывать не станешь?

— Не буду, проговорилъ онъ.

— То-то же. Ступай теперь. Выкинь печаль изъ головы, не томи понапрасну себя, а дѣвицу красну въ пúщу тоску не вгоняй.

Мало успокоили Фленушкины слова Алексѣя. Сильно его волновало, и не зналъ онъ чтò дѣлать: то на улицу выйдетъ, у воротъ посидитъ, то въ избу придетъ, за работу возьмется, работа изъ рукъ валится, на палати полѣзетъ, опять долой. Такъ до сумерекъ пробился, въ токарню не пошелъ, сказалъ старику Пантелею, что по ùтру угорѣлъ въ красильнѣ.

— Долго ли въ красильнѣ угорѣть, отвѣчалъ Пантелей. — Ты бы по морозцу безъ шапки походилъ — облегчитъ.

— И впрямь пойду на морозъ, сказалъ Алексѣй, и надѣвъ полушубокъ, пошелъ за околицу. Выйдя на дорогу, крупными шагами зашагалъ онъ, понуривъ голову. Прошелъ версту, прошелъ другую, видитъ мостъ черезъ оврагъ, за мостомъ дорога на двѣ стороны расходится. Оглядѣлся Алексѣй, опозналъ мѣсто, и въ раздумье по-

— 77 —

стоявъ на мосту, своротилъ валѣво въ свою деревню Поромово.

Громко раздавалась по крытому снѣгомъ полю Алексѣева пѣсня:

Охъ ты горе мое, горе гореваньице,
Ты печаль моя, тоска лютая,
Загубила ты добра-молодца,
Красна дѣвица, дочь отецкая.

Въ каждомъ звукѣ пѣсни слышались слезы и страшная боль тоскующей души.

—

Послѣ крупнаго разговора съ отцомъ, когда Настя объявила ему о желаньи надѣть черную рясу, она ушла въ свою свѣтелку и заперлась нá крюкъ. Не одинъ разъ подходила къ двери Аксинья Захаровна; и стучалась, и громко окликáла дочь, похныкала даже маленько, авось дескать материны слезы не образумятъ ли дѣвку, но дверь не отмыкалась, и въ свѣтлицѣ было тихо, какъ въ гробу.

„Уснула,“ подумала Аксинья Захаровна.—„Пускай ее отдохнетъ.... Эка бѣда стряслась, и не чаяла я такой!... Гляди-ко-сь, въ черницы захотѣла, и чтò ей это въ головьку втемяшилось?... На то ли я ее родила да выростила?... А все Максимычъ!... Лѣзетъ со своимъ женихомъ!...“

Пошла Аксинья Захаровна въ другую боковушу, къ Парашѣ. Тамъ Фленушка сидѣла за пяльцами, вышивая пелену, а Параша на мотовилѣ шерсть разматывала. Фленушка пѣла скитскую пѣсню, Параша ей подтягивала:

Изъ пустыни старецъ
Въ царскій домъ приходитъ,
Онъ принесъ съ собою,
Онъ принесъ съ собою

— 79 —

„Онъ нынѣ пребываетъ
Выше звѣздъ небесныхъ,
Солнца со звѣдами,
А земля съ морями,
А земля съ морями
Непрестанно славятъ
Его завсегда.“

— Заперлась, грустно сказала Аксинья Захаровна, обрацаясь къ Фленушкѣ. — И окликáла ее, и стучалась къ ней, нишкнетъ голубушка... А ты чтò, Параня, какъ смотришь?... Аль не жалко сестры-то?... прибавила она, замѣтивъ, что та усмѣхается, поглядывая на Фленушку. Но Фленушка была спокойна и даже тоскливо смотрѣла на Аксинью Захаровну. Она ужъ и Парашу кое-чему научила: какъ говорить съ отцомъ съ матерью, но той и супротивничать-то лѣнь была.—Спать бы только ей да валяться на мягкомъ пуховикѣ—другой отрады не знавала Параша.

— Не о чемъ ей убиваться-то, мамынька, молвила Параша.—Чтò въ самомъ дѣлѣ дурь-то на себя накидываетъ?... Какъ бы мнѣ тятя привезъ жениха, а бы, кажись, за околицу навстрѣчу къ нему...

— Ахъ ты срамница, безстыдница! крикнула Аксинья Захаровна.—Гдѣ ты этому научилась, гдѣ такихъ словъ набралась, безпутная голова твоя?... Навстрѣчу!... За околицу!... А вотъ я тебя дубцомъ!... *

— Да чтò жь, мамынька? Коли Настѣ тятенькинъ женихъ не по мысли, отдай мнѣ его, съ радостью пойду.

— Ахъ ты безстыжая!... Ахъ ты безумная! продолжала началить Парашу Аксинья Захаровна.—А я еще распиналась за васъ передъ отцомъ, говорила, что обѣ вы еще птенчики!... Ахъ непутная, непутная!... Погоди ты у меня, вотъ отцу скажу.... Онъ тѣ шкуру-то спуститъ.

* Дубецъ—розга.

— 80 —

— Не спуститъ. Не за что, отвѣчала Параша.

Насилу уняла Парашу Аксинья Захаровна.

— Фленушка, сказала она, — отомкнется Настя, перейди ты къ ней въ свѣтелку, родная. У ней свѣтелка большая, двоимъ вамъ не будетъ тѣсно. И пяльцы перенеси, и ночуй съ ней. Одну ее теперь нельзя оставлять, мало ли что можетъ приключиться... Такъ ты ужъ, пожалуста, пригляди за ней... А къ тебѣ, Прасковья, я Анафролью пришлю чтобъ и ты не одна была... Да у меня дурь-то изъ головы выкинь, не то смотри!... Перейди же туда, Фленушка.

— Слушаю, Аксинья Захаровна, молвила въ отвѣтъ Фленушка. — Какъ отомкнется, тôtчась переберусь. Тамъ же мнѣ и вышивать свѣтлѣе, óкна-то на полдень.

— Поразговори ты ее, говорила Аксинья Захаровна,— развесели хоть крошечку. Вѣдь ты бойкая Фленушка, шустрая, и мертваго разсмѣшишь какъ захочешь... Больно боюсь я, родная... Что такое это съ ней подѣлалось — ума не могу приложить.

— Ничего, Аксинья Захаровна, молвила въ отвѣтъ Фленушка. — Не безпокойтесь: все минетъ, все пройдетъ.

— Дай-ка Богъ, дай-ка Богъ, вздохнула Аксинья Захаровна и пошла изъ Парашиной боковуши.

Фленушка, подойдя къ Настиной свѣтелкѣ, постучалась и, точно въ кельяхъ, громко прочитала молитву Ісусову. Услышавъ Фленушкинъ голосъ, Настя отомкнулась.

— Я къ тебѣ ровно къ старице въ келью, съ молитвой, смѣясь сказала Фленушка. — Творить ли метанія передъ честнóю янокиней, просить ли прощеня и благословенья?

— Тебѣ, Фленушка, смѣхи да шутки, упрекнула ее, обливаясь слезами, Настя.—А у меня сердце на части разрывается. Привезутъ жениха, разлучатъ меня...

— Ну, это еще посмотримъ, разлучатъ ли тебя, нѣтъ ли съ Алешкой, молвила Фленушка.—Всѣхъ проведемъ, всѣхъ

— 81 —

одурачимъ, свадьбу уходомъ сыграемъ. Надѣйся на меня,
да слушайся, все по хотѣнью нашему сбудется.

— Ахъ, Фленушка, Фленушка!... и хотѣлось бы вѣрить,
да не вѣрится, отирая слезы, сказала Настя. — Вонь
тятенька-то какъ осерчалъ, какъ я по твоему наученью
свысока поговорила съ нимъ. Не вышло ничего, осерчалъ
только пуще....

— А зачѣмъ черной рясой пугала? возразила Фле-
нушка. — Нашла чѣмъ пригрозить!... Скитомъ да Небес-
нымъ Женихомъ!... Эка!... Такъ вотъ опъ и испугался!...
Какъ же!... Властень онъ надъ скитами, особенно надъ
нашей обителью. Въ скиту отъ него не схоронишься.
Изо всякой обители выйметъ, ни одна игуменья преко-
словить не посмѣетъ. Всѣ ему покоряются, потому что —
сила.

— И сама не знаю какъ на умъ мнѣ взошло про черни-
чество молвить, сказала Настя.

— А ты вотъ чтѣ скажи ему, чтобы дѣло поправить,
говорила Фленушка.—Только слезъ у тебя и слѣдовъ что-
бы не было... Коли самъ не зачнетъ говорить, сама зачинай,
пригрози ему да не черной рясой, не иночествомъ....

— Чѣмъ же? спросила Настя.

— Сначала рѣчь про кельи поведи, не замѣтилъ бы
что мысли мѣняешь. Не то твоимъ словамъ вѣры не бу-
детъ, говорила Фленушка.—Скажи: если, молъ, ты меня въ
обитель не пустишь, я, молъ, себя не пожалѣю: либо руки
на себя наложу; либо какого ни на есть парня возьму
въ полюбовники; да „уходомъ“ за него и уйду... Увидишь
какой тихонькій послѣ такихъ рѣчей будетъ... Только ты
скрѣни себя, чтѣ бъ онъ ни дѣлалъ. Не ровно и ударить:
не сробѣй, смѣло говори да строго, свысока.

— Хорошо, сказала Настя, — хоть и жалко мнѣ его,
тятеньку-то. Вѣдь онъ добрый, Фленушка.

ВЪ ЛЕСАХЪ Ч. І.

6

— 82 —

— А Алешку-то развѣ не жалко? прищуривъ глаза, лукаво спросила Фленушка.

— Ахъ, Фленушка!... И его мнѣ жалко... Рада жизнь отдать за него, сказала Настя.

— То-то и есть, молвила Фленушка.—Коль отца пуще его жалѣешь, выходи за припасеннаго жениха.

— Нѣтъ, нѣтъ, ни зá что на свѣтѣ!... съ жаромъ заговорила Настя. — Удавлюсь, либо камень на шею да въ воду, а за тѣмъ женихомъ, чтò тятя на базарѣ сыскалъ, я небуду....

— Такъ и отцу говори, молвила Фленушка, ободрительно покачивая головою.—Этими самыми словами и говори, да опричь того „уходомъ“ пугни его. Больно вѣдь не любятъ эти тысячники, какъ имъ дочери такія слова выговариваютъ... Спѣсивы, горді они... Только ты не кипятись, тихимъ словомъ говори. Но смѣло и строго... Какъ разъ проймешь, струситъ... Увидишь.

— Сдѣлаю по-твоему, Фленушка, сказала Настя. — Сегодня же сдѣлаю. А его видѣла? прибавила она, понизивъ голосъ.

— Алексѣя-то?

— Да, полушепотомъ промолвила Настя.

— Видѣла. И онъ тѣмъ же женихомъ безпокоится, сказала Фленушка.—Какъ хочешь, Настенька, а вамъ надо безпремѣнно повидаться, обо всемъ промежь себя переговорить. Да я сведу васъ. Аксинья-то Захаровна велѣла мнѣ въ твою свѣтелку перебраться.

— Въ самомъ дѣлѣ? радостно вскликнула Настя. — То-то наговоримся....

— Не въ томъ дѣло, отвѣчала Фленушка.—То хорошо, что живучи съ тобой, легче мнѣ будетъ свести васъ. Вотъ я маленько подумаю да все и спроворю.

И прищелкивая пальцами, весело запѣла:

— 83 —

Я у батюшки дочка была, я у тысячника,
У тысячника.

Приневоливалъ меня родной батюшка,
Приговаривала матушка
Замужъ дѣвушкѣ идти,
Да идти да и замужъ
Дѣвушкѣ идти.

Во всѣ грѣхи тяжкіе,
Грѣхи тяжки поступить,
Тяжки поступить.

Да дождусь я, дѣвка, темной ночи,
Во полночи уйду въ темный лѣсъ,
Да и въ вѣсъ.

За обѣдомъ Патапъ Максимычъ былъ въ добромъ рас-
положеніи духа, шутки шутиль даже съ матушкой Ма-
неоой. Передъ обѣдомъ долго говорилъ съ ней, и та успѣла
убѣдить брата, что никогда не совѣтовала она племянницѣ
принимать иночество. Больше всего Патапъ Максимычъ
надъ Фленушкой подшучивалъ, но та сама зубаста была и
при всей покорности въ долгу не оставалась. Настя молчала.

Отобѣдали, по своимъ мѣстамъ разошлись. Патапъ Ма-
ксимычъ прошелъ въ Настину свѣтелку и сказалъ Фле-
нушкѣ, чтобъ она подождала, покуда онъ станетъ съ до-
черью говорить, не входила бъ въ свѣтелку.

— Я нарочно пришелъ къ тебе, Настя, добрымъ по-
рядкомъ толковать, началъ Патапъ Максимычъ, садясь на
дочернину кравать.—Ты не кручинься, не серчай. Давеча
я пошумѣлъ, ты къ сердцу отцовскихъ рѣчей не примай.
Хочешь бусы хороши куплю?

— Не надо мнѣ, тятенька, подарковъ твоихъ, сухо от-
вѣтила Настя.—И безъ того много довольна. Не дари ме-
ня, только не отнимай воли дѣвичьей.

— Какая это воля дѣвичья? спросилъ улыбаясь Патапъ
Максимычъ. — Шестой десятокъ на свѣтѣ доживаю, про

6*

— 84 —

такую волю не слыхивалъ. И при отцахъ нашихъ, и при
дѣдахъ про дѣвичью волю не было слышно. Что ж это
за воля такая нонѣ проявилась? Скажи-ка!

— А вотъ какая это воля, татенъка, отвѣтила Настя.—
Примѣромъ сказать хоть про жениха, чтò ты мнѣ на ба-
зарѣ гдѣ-то сшсалъ, Снѣжковъ, что ли, онъ тамъ про-
зывается. Не лежитъ у меня къ нему сердце, и я за него
не пойду. Въ томъ и есть воля дѣвичья. Кого полюблю,
за того отдавай, а воли моей не ломай.

— Да вѣдь ты еще не видала Снѣжкова, сказатъ Патапъ
Максимычъ.— Можетъ, приглянется. Парень молодой, раз-
умный.

— Что молодъ, про то спорить не стану, не видала,
молвила Настя. — А разуменъ ли, не знаю.

— Я тебя сказываю что разумень, возразилъ Патапъ
Максимычъ.— Аль не вѣришь отцу?

— Вѣрю, тятя, молвила Настя.— Только вотъ чтò скажи
ты мнѣ: гдѣ жь у него былъ разумъ, какъ онъ сваталъ
меня? Не видавши ни разу,— вѣдь не знаетъ же онъ какова
я изъ себя, пригожа али нѣтъ,— не слыхавши рѣчей мо-
ихъ,— не знаетъ, разумна я, или дура какая-нибудь. Знаетъ
одно что у богатаго отца молодыя дочери есть, ну и давай
свататься. Самъ, тятя, посуди, можно ли мнѣ отъ такого
мужа счастья ждать?

— Да онъ не самъ сватался, сказалъ Патапъ Макси-
мычъ.— Мы съ его родителемъ ладили дѣло.

— А! Старики рѣшили, значитъ! улыбалсь, сказала
Настя.—Пускай, дескать, дѣтки живутъ какъ себѣ знають...
А скажи-ка мнѣ, тятя, какъ у васъ рѣчь про свадьбу
зашла. Ты зачалъ, али Снѣжковъ?

Промолчалъ Патапъ Максимычъ.

— Вѣдь не ты же, тятя, первый зачалъ, продолжала
Настя. — Не станешь же ты у богатыхъ купцовъ своимъ

— 85 —

дочерямъ жениховъ вымаливать. Не такой ты человекъ, дочерей не продашь.

Совѣстно стало Чапурину. Всталъ онъ съ кровати и
зачалъ крупными шагами сновать взадъ и впередъ по
свѣтлицѣ.

— Несодѣянное говоришь! зачалъ онъ.— Что за рѣчи у тебя стали!.. Стану я дочерей продавать!.. Слушай, до самаго Рождества Христова единаго словечка про свадьбу тебя не молвлю... Цѣлый годъ — одумаешься тѣмъ временемъ. А тамъ поглядимъ да посмотримъ... Не кручинься же, голубка, продолжалъ Патапъ Максимычъ, лаская дочь.— Вѣдь ты у меня умница.

— Прости меня, тятя, голубчикъ, что давеча я тебя на гнѣвъ навела, склонивъ головку на отцовскую грудь, молвила Настя.

— Ну, и меня прости, сказалъ Патапъ Максимычъ, поглаживая волосы Насти и цѣлуя ее въ глаза.

— Только попомни, тятя, мое слово, рѣшительно и твердо проговорила Настя.— Коли вздумаешь меня силой замужъ отдать, я надъ собой что-нибудь сдѣлаю.

— Что сдѣлаешь? вызывающимъ голосомъ спросилъ Патапъ Максимычъ.

— Въ скитъ уйду, черну рясу надѣну, сказала Настя.— А возьмешь изъ обители,—потеряю себя.

— Экъ что вздумала! вскликнулъ тревожно Чапуринъ.

— Руки наложу на себя: камень на шею, да въ воду, сверкая очами, молвила Настя.— А не то еще хуже надѣлаю! Замужъ уходомъ уйду!.. За перваго парня, что на глаза подвернется, будь онъ хоть барскій!.. Погоней отобьешь— гулять зачну.

— Что ты, Настасья? смутясь отъ словъ дочери и понизивъ голосъ, сказалъ Патапъ Максимычъ.— Въ умѣ ли?.. Да какъ у тебя языкъ повернулся такое слово сказать?

— 86 —

— Къ слову только сказала, сдержанно отвѣтила Настя.

— Не забирай же въ голову пустяковъ, строго, но тихо промолвилъ Чапуринъ, уходя изъ свѣтелки. — Покуда прощай.

Патапъ Максимычъ ушелъ въ свою заднюю, прилегъ уснуть, но сонъ не бралъ его. Настины слова изъ ума не выходили. „Дѣвка съ норовомъ, думалъ онъ... Съ виду тихоней смотритъ, а гляди-ка какая!.. Уходомъ!.. Нѣтъ, ни окрикомъ, ни плетью такую не проймешь!.. Хуже, начудитъ... Лаской надо, дѣлать нечего... Уходомъ!.. Эко слово сказала!..“

## ГЛАВА СЕДЬМАЯ.

„Свадьба уходомъ“ — въ большомъ обыкновеньи у заволжскихъ раскольниковъ. Это — похищеніе дѣвушки изъ родительскаго дома и тайное вѣнчанье съ нею у раскольничьяго попа, а чаще въ православной церкви, чтобъ дѣло покрѣпче связано было. Вѣнчанье у раскольничьяго попа поди еще доказывай, а въ церкви хотя не постарому вѣнчаны, хоть не пōсолонь вкругъ налоя вожены, да дѣло выходитъ не въ примѣръ крѣпче: повѣнчаннаго въ великороссійской съ женой не развѣнчаешь, хоть чтō хочешь дѣлай. Отъ того при „свадьбахъ уходомъ“ раскольники больше и бѣгаютъ къ церковному попу, особенно если бѣдняку удастся подхватить дочь тысячника.

Обычай „крутить свадьбы уходомъ“ изстари за Волгой ведется, а держится больше отъ того, что въ тамошнемъ крестьянскомъ быту каждая дѣвка, живучи у родителей, несетъ долю не радостную. Дѣвкой въ семьѣ дорожать какъ даровою работницей и замужъ „честью“ ее отдаютъ неохотно. Надо, говорятъ, дѣвкѣ родительскую хлѣбъ-соль

— 87 —

отработать; заработкаешь, — иди куда хочешь. А срокъ до-
черниныхъ заработковъ длине: до тридцати лѣтъ и
больше она повинна у отца съ матерью въ работницахъ
жить.

Дѣвки не бойкія, особенно тѣ, кого Богъ красотой обдѣ-
лилъ, засиживаются и старѣютъ въ родительскомъ дому
за деннонощной работой. — Минетъ тридцать лѣтъ — куда
ей дѣваться? Рѣдко вынщется такой человѣкъ, чтобы взялъ
за себя старую; развѣ иная за вдовца-старика на боль-
шую семью пойдетъ. Старой дѣвѣ середь молодыхъ уж.
и мѣста нѣтъ — всѣ ея чуждаются... Ни на супрядки зи-
мой, ни въ хороводы лѣтомъ... Молодые парни въ глаза
мѣются надъ перестарокой... Куда дѣваться, къ чему у себя
пристроить, а умретъ отецъ съ матерью, куда приклон-
ить голову?... И принимается дѣвка за „душеспасенье:“
въ скитъ пойдетъ, либо выпросить у отца кельенку поста-
вить на задворидѣ, и въ ней, надѣвъ черный сарафанъ и
покрывъ чернымъ платкомъ голову, въ знакъ отреченья
отъ міра, станетъ за Псалтырь заказные сорокоусты чи-
тать, да деревенскихъ мальчишекъ грамотѣ обучать, — тѣмъ
и кормится. По времени въ келейку ея три-четыре такихъ
же старыхъ дѣвокъ наберется, заведутъ онъ „общежитіе“, —
смотрѣть маленькій скитокъ въ деревнѣ завелся: и молен-
ная въ немъ, и служба вседневная, покуда полиція, про-
вѣдавъ про богомолокъ, не разгонитъ ихъ по своимъ мѣ-
стамъ, откуда которая пришла.

Дѣвка побойчѣй да покрасивѣй не такъ дѣлаетъ. Спо-
знается на супрядкахъ, либо въ хороводѣ съ молодымъ
парнемъ, непремѣнно изъ другой деревни, полюбятъ они
другъ дружку и станутъ раздумывать, отдадутъ родители
дѣвицу „честью“, аль придется свадьбу „уходомъ“ играть.
Нѣтъ надежды на согласье, дѣвушка тихонько сберетъ
приданое и всю одѣжу, какая есть у ней, передастъ воз-

— 88 —

любленному, а потомъ и сама на условное мѣсто придетъ.
Женихъ кидаетъ невѣсту въ сани и съ товарищами мчится
во весь опоръ къ попу. Родители, узнавъ про уходъ до-
чери, тôtчасъ лошадей запрягать, въ погоню скакать,
родныхъ, сосѣдей на ноги поднимутъ, разсыпются по
всѣмъ сторонамъ обѣглецовъ искать. Случается, что насти-
гаютъ. И тогда зачнутъ у поѣзжанъ „отбивать невѣсту“...
Иной разъ тутъ дѣло до крови доходитъ. Но не всегда
такъ бываетъ, обыкновенно женихъ съ невѣстой успѣ-
ваютъ доскакать до попа и обѣнчаться. Затѣмъ мужъ
везетъ молодую жену къ своимъ родителямъ, тѣ ужь
дожидаются — знаютъ, что сынъ поѣхалъ сноху имъ вы-
красть, новую даровую работницу въ домъ привезти, съ
радостью встрѣчаютъ они вовozбрачныхъ. На другой, либо
на третій день новozбрачный, съ женой, отправляется къ
тестю прощенья просить. Тамъ принимаютъ его съ бранью,
дочь съ проклятьями. Вся деревня сбѣжится смотрѣть,
какъ молодые, поклонясь въ землю, лежать, не шелох-
нувшись, лицъ передъ отцомъ, передъ матерью, вы-
прашивая прощенья, а отецъ съ матерью ругаютъ ихъ
ругательски и клянутъ, и ногами въ головы пихаютъ, а
послѣ того и колотить примутся: отецъ плетью, мать ско-
кородникомъ. Наконецъ уходится сердце родительское.
За побоями, да за бранью мировая слѣдуетъ, но ужь
кромѣ того что успѣла невѣста жениху передъ уходомъ
передать, никакого приданаго ей не дается. Не бываетъ
при свадьбѣ уходомъ ни „горнаго стола“, ни подарковъ,
все оканчивается двумя обѣдами родителей однихъ у дру-
гихъ. Случается, и это бываетъ нерѣдко, что родители
жениха и невѣсты, если не изъ богатыхъ, тайкомъ отъ
людей, даже отъ близкой родни, столкуются межь себя
про свадьбу дѣтей и рѣшать не играть свадьбы „честью“,
во избѣжанье расходовъ на пиры и дары. А вемятъ дѣт-

— 89 —

камъ самимъ справлять свадьбу какъ знаютъ. При этомъ
однакожь весь обрядъ чинъ чиномъ соблюдается: и погоня
во всѣ стороны, и брань съ проклятьями при встрѣчѣ,
и топанье ногами, и битье плетью и ухватомъ на гла-
захъ собѣжавшейся деревни: все какъ слѣдуетъ. Но когда
родительское сердце утолится, и руки колотить ново-
брачныхъ устануть, мирятся, и тѣмъ же ухватомъ, что
мать дочку свою колотила, принимается она изъ печки
горшки вынимать, чтобы нарочно состряпаннымъ кушань-
емъ любезнаго зятюшку потчивать.

—

Крѣпко было слово сказанное Настей. Патапъ Макси-
мычъ не уснулъ отъ него послѣ обѣда. А этого съ нимъ
лѣть съ пять не случалось, съ тѣхъ самыхъ поръ какъ,
прослышавъ про сгорѣвшія на Волгѣ, подъ Свіяжскомъ,
барки, долго находился онъ въ неизвѣстности: не его ли
горянщина погорѣла.

Сказалъ женѣ какое слово молвила ему Настя, Патапъ
Максимычъ строго-на-строго наказалъ ей глядѣть за до-
черью въ оба, чтобъ дѣвка въ самомъ дѣлѣ, забравъ дурь
въ голову, бѣдъ не натворила.

— Особенно по веснѣ, какъ дома меня не будетъ, го-
ворилъ онъ, — смотри ты, Аксинья, за ней хорошенько.
Лѣтомъ до грѣха не долго. По грибы аль по ягоды чтобъ
обѣ онѣ и думать не смѣли ходить, за околицу однѣхъ
не пускай, всяко можетъ случиться.

— Стану глядѣть, Максимычъ, отвѣчала Аксинья. —
Какъ не смотрѣть за молодыми дѣвицами! Только по мо-
ему глупому разуму, напрасно ты про Настю думаешь,
чтобъ она такое дѣло сдѣлала... Скоръ ты больно há рѣ-
чи-то, Максимычъ!... Давеча дѣвку на смерть напугаль.

— 90 —

А съ испугу мало ль какое слово иной разъ сорвется.
По глупости, спросту сказала.

— Спросту!... Какъ же!... возразилъ Патапъ Максимычъ. — Нѣтъ, у ней что-нибудь да сидитъ на умѣ. Ты бы изъ нея повыпытывала, можетъ промолвится. Только не бранью, смотри, не попреками. Видишь какая нравная дѣвка стала, тутъ грозой ничего не подѣлаешь... Ужъ не затѣяно ли у ней съ кѣмъ въ скиту?

— Не грѣши попусту, Максимычъ, сказала Аксинья Захаровна. — Не мало я сегодня пытала у матушки Манеowa: не видала ль Настасья кого изъ наѣзжихъ, не приглянулся ли кто. „Нѣтъ, говоритъ, не видывали никого ни Настя, ни Параня.“ Въ строгости вѣдь она держала ихъ. И Фленушка тоже говоритъ.

— Да чтò Фленушка! замѣтилъ Патапъ Максимычъ.— Фленушка хоть и знала бы чтò, такъ покроетъ, а Манеєа на старости ничего не видитъ. Ты бы другихъ разспросила.

— Спрошу, Максимычъ. Вотъ хоть Анафрольюшку.

— Да умненько спрашивай, стороной, да обиняками, шутками больше, дѣвку бы не срамить.

—

Лишь только вышелъ Патапъ Максимычъ изъ Насти-
ной свѣтлицы, вбѣжала туда Фленушка.

— Ну вотъ, умница, сказала она, взявши руками рас-
краснѣвшіяся отъ подавляемаго волнення Настины щеки.
— Молодецъ дѣвка! можно чести приписать!... Важно отца
отдѣлала!... До послѣдняго словечка все слышала, у двери
все время стояла... Говорила я тебѣ, что струсить... По-
моему вышло...

— Жалко мнѣ тятеньку, Фленушка, совѣстно передъ
нимъ, отвѣчала Настя.

— 91 —

— Ужь ты зачнешь хныкать! сказала Фленушка. — Ну, ступай прощенья просить, „прости, молъ, татенька, Христа ради, ни впредь, ни послѣ не буду и сейчасъ съ самарскимъ женихомъ подъ вѣнецъ пойду...“ Не дури, Настасья Патаповна... Благо отсрочку далъ.

— Что жь изъ того, что отсрочка дана?... Потомъ-то что?... сказала Настя.

— Алешкиной женой будешь, молвила Фленушка.

— Какъ же такъ?

— Уходомъ. Ты, Настя, молчи, слезъ не рони, бѣла лица не томи: все живой рукой обдѣлаемъ. Смотри только, построже съ отцомъ разговаривай, а слезъ чтобъ въ заводѣ при немъ не бывало. Слышишь?

— Слышу, сказала Настя.

— Бодрѣй да смѣлѣй держи себя. Сама не увидишь какъ верхъ надъ отцомъ возьмешь. Про мать нечего говорить, ея дѣло хныкать. Слезамъ ее пронимай.

— Добрая она у насъ, Фленушка, и смиренная, даромъ что покричитъ иной разъ, сказала Настя. — Силъ моихъ не станетъ супротивъ мамыньки идти... Такъ и подмываетъ меня, Фленушка, всю правду ей разсказать... что я... ну да про него...

— Сохрани тебя Господи и помилуй!... возразила Фленушка. — Говорила тебя и теперь говорю, чтобъ про это дѣло, кромѣ меня, никто не зналъ. Не то быть бѣдѣ на твоей головѣ.

Вечеромъ, послѣ ужина, Настя съ Фленушкой заперлись въ свѣтелкѣ.

— Тошнехонько мнѣ, Фленушка, говорила Настя, въ утомленьи ложась на кровать не раздѣтая. — Болитъ мое сердечушко, всю душеньку поворотило. Сама не знаю чтο со мной дѣлается.

— А я знаю!... бойко подхватила Фленушка. — Да про-

— 92 —

валиться мнѣ на семъ мѣстѣ, коли завтра жь тебя я не
вылѣчу, прибавила.

— Нѣтъ, Фленушка, совсѣмъ истосковалась я, сказала
Настя.— Что ни день, то хуже да хуже мнѣ. Мысли даже
въ головѣ мѣшаются. Хочу о томъ, о другомъ поразду-
мать; задумаю, умъ ровно туманомъ такъ и застелетъ.

— Про долговязаго, поди, все думаешь? сказала Фле-
нушка....

— Да... едва слышно молвила Настя, кинувшись ли-
цомъ въ подушку.

— Повидаться надо, маленько покалякать, сказала Фле-
нушка. — Давеча опять я съ нимъ видѣлась, говорила...
Поклонъ отъ тебя сказала.

— Что жь онъ? съ живостью спросила Настя, вскочивъ
на кровати.— Да говори же!

— Не стобь говорить, молвила Фленушка.

— Да нѣтъ, скажи, пожалуста. Милая, голубушка, ска-
жи, приставала Настя, горячо обнимая и порывисто цѣ-
луя Фленушку.

— Да отстань же, Настя!... Полно!... Ну, будетъ, будетъ,
говорила Фленушка, отстраняясь отъ ея ласкъ и поцѣ-
луевъ.— Да отстань же, говорятъ тебя... Ишь привязалась,
совсѣмъ задушила!

— Да что жь говорилъ онъ? умоляла Фленушку На-
стя. — Не мучь!... И безъ того тошно... Скажи поскорѣй.

— Говорилъ что въ такихъ дѣлахъ говорится, отвѣчала
Фленушка. — Что ему безъ тебя весь свѣтъ постылъ, что
изсушила ты его, что съ горя да тоски дѣваться не знаетъ
куда, и что очень боится онъ самарскаго жениха. Какъ
я ни увѣряла, что опричь его ни за кого не пойдешь, —
не вѣритъ. Тебѣ бы самой надо сказать ему.

— Да какъ же это, Фленушка? потупясь, спросила
Настя.

— 93 —

— А вотъ какъ, немножко подумавъ, молвила Фленушка. — Завтра я его сюда приведу.

— Обезумѣла ты!... А тятенька-то?...

— А какъ самъ тятенька Алешку въ свѣтлицу къ тебе пошлетъ?... съ усмѣшкой молвила Фленушка.

— Чего только ты не вздумаешь!... Только послушать тебя, сказала Настя. — Статочно ли дѣло, чтобъ тятенька его сюда прислалъ?

— Да помереть мнѣ, съ мѣста не вставши, коли такого дѣльца я не состряпаю, весело вскликнула Фленушка. — А ты, Настенька, какъ Алешка придетъ къ тебе, прибавила она, садясь на кровать возлѣ Насти, — говори съ нимъ умненько, да хорошенько, парня не запугивай... Смотри не обидь его... И безъ того чуть живъ ходить.

— Ты все шутки шутишь, Фленушка, а мнѣ не до нихъ, тяжело вздыхая, сказала Настя. — Какъ подумаю, чтобу детъ впереди, сердце такъ и замретъ... Научила ты меня какъ съ тятенькой говорить... Ну, смиливался, годъ не хо-четъ про свадьбу поминать... А черезъ годъ-отъ чтоб будетъ?

— Дó году долго ждать, отвѣчала Фленушка. — Весной повѣнчастесь.

— Не мели пустяковъ, молвила Настя. — И безъ того тошно!

— Какъ отцу сказано, такъ и сдѣлаемъ,—уходомъ, отвѣчала Фленушка.—Это ужъ моихъ рукъ дѣло, слушайся только меня да не мѣшай. Ты вотъ чтобѣлай: приѣдеть женихъ не прячься, не бѣгай, говори съ нимъ какъ вовдится, да словечко какъ-нибудь и вверни, что я, молъ, въ скитахъ выросла, изъ дѣтства, молъ, желаніе возимѣла Богу послужить, черну рясу надѣть... А потомъ просись у отца на лѣто къ намъ въ обитель гостить, не то матушку Манеєу упроси, чтобъ она оставила у васъ меня. Это еще лучше будетъ.

— 94 —

— Что же изъ того будетъ? спросила Настя.

— А то и выйдетъ, что лѣтомъ какъ тятенька твой на Низъ уѣдетъ, мы свадебку и скрутимъ. Алексѣй — не робкаго десятка, не побоится.

— Боязно, Фленушка, молвила Настя. — Сердце такъ и замретъ, только про это я вздумаю. Нѣтъ, лучше выберу я времечко, какъ тятенька ласковъ до меня будетъ, повалюсь ему въ ноги, покаюсь во всемъ, стану просить чтобъ выдалъ меня за Алешу... Тятя добрый, пожалѣетъ, не стерпитъ моихъ слезъ.

— Чтобы отецъ твоихъ слезъ не видалъ, повелительно сказала Фленушка. — Онъ крутъ, такъ и съ нимъ надо бѣть крутой. Дѣло на хорошей дорогѣ, не испорить. А про Алексѣя отцу сказать и думать не моги.

— Отчего же? спросила Настя

— Развѣ не слыхала, что теперь по всемъ деревнямъ вой идетъ? спросила Фленушка.

— Сказывалъ тятенька, что съ Великаго поста рекрутовъ брать зачнутъ, отвѣчала Настя.

— То-то же. Алексѣй-отъ удѣльный вѣдь? спросила Фленушка.

— Да.

— А головой удѣльнымъ кто?

— Михайло Васильичь.

— Отцу-то пріятель?

— Пріятель.

— Такъ Патапу Максимычу слово стобить сказать ему — „убери, молъ, подальше Алешку Лохматаго“, — какъ разъ забрѣетъ, сказала Фленушка.

— И въ самомъ дѣлѣ, молвила Настя. — Навела ты меня на разумъ... Ну какъ бы я погубила его!

— То-то же. Говорю тебѣ, безъ моего совѣта слова не молви, шагу не ступи, продолжала Фленушка. — Станешь

— 95 —

слушаться, — все хорошо будетъ; по своему затѣшь — и себя, и его сгубишь.... А ужь жива быть не хочу, коли лѣтомъ не будешь ты женой Алексѣевой, прибавила она, бойко притопнувъ ногой.

— А какъ онъ не захочешь? понизивъ голосъ, спросила Настя.

— Кто не захочешь?

— Да онъ....

— Алексѣй-отъ? сказала Фленушка и захохотала. — Экъ чтò выдумала!... Отъ этакой крали откажется!... Не бойсь — губа-то у него не дура.... Ишь какую красоту приворотѣлъ!... А имѣнья-то чтò!... На голы-то зубы ему твои сундуки не лишними будутъ. Да и Патапъ Максимычъ, посерчаетъ, посерчаетъ, да и смилуется. Не ты первая, не ты послѣдняя свадьбу уходомъ справишь. Извѣстно, сначала взбѣтенится, а мѣсяцъ, другой пройдутъ, спѣсь-то и свалится, возьметъ зятя въ домъ, и заживете вы въ добромъ ладу и совѣтѣ. Что расхныкалась? спросила Фленушка, увидя, что Настя, уткнувшись лицомъ въ подушку, опять принялась всхлипывать.

— Не на счастье, не на радость уродилась я, причитала Настя, — счастливыхъ дней на роду мнѣ не писано. Изною я, горемычная, загинуть мнѣ въ горѣ-тоскѣ.

— Да полно же ты! ободряла ее Фленушка. —Чего расплакалась!... Не покойникъ на столѣ!... Не хнычь, нѣ объ чемъ....

И ставъ передъ Настиной постелей, подперла развеселая Фленушка руки въ боки, и притопывая босой ногой, запѣла:

Охъ ты, Настя, дѣвка красна,
Не рони слезы напрасно,
Слезы ронишь — глаза портишь,
Мила дружка отворотишь,
Отворотится — забудешь,
Ину дѣвицу полюбитъ.

— 96 —

— Не робъй, Настасья Патаповна, готовь платки да
гучники. Да, бишь, я и забыла, что свадьбу-то безъ да-
ровъ придется играть. А ужъ сидѣть завтра здѣсь Алешкѣ
Лохматому, цѣловать долговязому красну дѣвицу....

— Полно, Фленушка.

— И въ самомъ дѣлѣ: полно, сказала Фленушка. —
Спать пора, кочета * полночь пѣли. Прощай, покойной ночи,
пріятный сонъ. Что во снѣ тебя увидать?...

— Ничего не хочу, отвѣтила Настя.

— Не обманешь, Настасья Патаповна, сказала, ложась
въ постель, Фленушка: — Алешку хочется. Ну, увидишь,
увидишь... Прощай.

---

На другой день, по ўтру, сидѣлъ Патапъ Максимычъ
въ подклѣтѣ, съ полу до потолка заставленномъ готовою
на продажу посудой. Тутъ были разныхъ сортовъ чашки,
отъ крошечныхъ, чтò рукой охватить, до большихъ въ
полведра и даже чуть не въ цѣлое ведро, по лавкамъ
стояли ставешки, блюда, расписные жбаны и всякая дру-
гая деревянная утварь. У входа въ подклѣтѣ старый Пан-
телей бережно укладывалъ разобранную посуду по щепя-
нымъ коробамъ, въ какихъ обыкновенно возятъ ее по до-
рогамъ и на судахъ. Алексѣй также въ подклѣтѣ былъ.
Онъ помогалъ хозяину разбирать по сортамъ посуду, и
на завязанныхъ Пантелеемъ коробахъ писалъ помазкомъ
счетъ посуды и какого она сорта. Сортировка деревянной
посуды самое важное дѣло для торговца. Тутъ нужны и
вниманье, и вѣрный, опытный глазъ, а главное — точ-
ность; безъ того торговецъ какъ разъ можетъ ославиться.
Облобжится какъ-нибудь — и пронесутъ худое слово по

* Пѣтухи.

— 97 —

пристанамъ и базарамъ: у такого-то де скупщика въ пер-
вый сортъ всяку дрянь вáлять.

Прежде Патапу Максимычу въ этомъ дѣлѣ старикъ Са-
вельичъ помогалъ. Прожилъ онъ у него въ дому, не мало,
не много, двадцать годовъ и по токарной части во всемъ
замѣнялъ хозяина. Вѣрный былъ человѣкъ, хозяйское доб-
ро берегъ пуще глаза, работника у него пъ стрункѣ хо-
дили, на его рукахъ и токарни были, и красивьни, иной
разъ замѣсто Патапа Максимыча и на торги ѣзжалъ. Дущи
въ немъ не чаялъ Чапуринъ, и въ семьѣ его Савельичъ
былъ свой человѣкъ. Да вотъ передъ самымъ Рождествомъ
надо же быть такому грѣху, бодрый еще и здоровый, за-
хирѣлъ ни съ того, ни съ сего, да поболѣвъ недѣли три,
Богу душу и өтдалъ. Много тужилъ по немъ Патапъ
Максимычъ, много думалъ кѣмъ замѣстить ему Савельича,
но придумать не могъ. Народъ, чтò у него работалъ, не
сподрученъ къ такому дѣлу: иной и вѣренъ былъ и чело-
вѣкъ постоянный, да по посуденной части толку не смы-
слитъ, а у другаго и толкъ былъ въ головѣ, да положиться
на него было боязно. Замѣтивъ, что Алексѣй Лохматый
мало что точить посуду какъ никому другому не выто-
чить, но и въ сортировкѣ толкъ знаетъ, Патапъ Макси-
мычъ позвалъ его къ себѣ на подмогу и очень доволень
остался работой его. Такъ у Алексѣя дѣло спорилось, что
пожалуй не лучше ли чѣмъ при покойникѣ Савельичѣ.

Разборка кончалась. Оставалось сотни три-четыре блюдъ
перебрать, остальное было разобрано, Пантелеемъ уложено,
и работниками вытащено въ сѣни, либо сложено на дров-
ни, чтобъ завтра же, до заревыхъ кочетовъ, въ Городецъ
посуду везти.

— Ну, Алексѣюшка, молвилъ Патапъ Максимычъ, —
молодецъ ты пàря. И въ глаза, и за глаза скажу, такого
какъ ты днемъ съ огнемъ поискать. Глядь-ка, мы съ тобой

ВЪ ЛЬСАХЪ Ч. І.

7

— 98 —

цѣлу партію въ одно утро обладили. Мастеръ, братъ, неча сказать.

— Спасибо на добромъ словѣ, Патапъ Максимычъ. Что смогу да сумѣю сдѣлать—всѣмъ готовъ служить вашему здоровью, отвѣчалъ Алексѣй.

— А я вотъ чтò, Алексѣюшка, думаю, съ разстановкой зачалъ Патапъ Максимычъ.—Поговорить бы тебѣ съ отцомъ, не отпустить ли онъ тебя ко мнѣ въ годы. Парень ты золотой, до всякаго нашего дѣла доточный, про токарное дѣло нечего и говорить, вотъ хоть насчетъ сортировки, и всякаго другаго распоряженья.... Я бы тебя въ прикащики взялъ. Слыхалъ, чать, про Савельича покойника? На его бы мѣсто тебя.

— Благодаримъ покорно, Патапъ Максимычъ, отвѣчалъ обрадованный Алексѣй.—Готовъ служить вашей милости со всякимъ моимъ удовольствіемъ.

— Только самъ ты, Алексѣюшка, понимать должонъ, сказалъ Патапъ Максимычъ,—что къ такой должности на одно лѣто приставить тебя мнѣ не съ руки. Въ годы-то отецъ отпуститъ ли тебя?

— Не знаю, Патапъ Максимычъ, отвѣчалъ Алексѣй,— поговорю съ нимъ въ воскресенье, какъ домой пойду.

— Плату положилъ бы я хорошую, ничѣмъ бы ты отъ меня обиженъ не остался, продолжалъ Патапъ Максимычъ.—Дома ли у отца сталъ бы ты токарничать, въ людяхъ ли, столь тебѣ не получить, сколь я положу. Я бы тебя все заведенье сдалъ: и токарни, и красивни, и запасы всѣ, и товаръ, а какъ на Низъ случится самому сплыть, аль куда въ другое мѣсто, я бъ и домъ на тебя съ Пантелеемъ покидаль. Какъ при покойникѣ Савельичѣ было, такъ бы и при тебѣ. Ты съ отцомъ-то толкомъ поговори.

Вошла Фленушка, смущенная, озабоченная, въ слезахъ.

— 99 —

Мастерица была она, какое хочетъ лицо состроить: веселое такъ веселое, печальное такъ печальное.

— Что ты, Фленушка? спросилъ ее Патапъ Максимычъ.

— До васъ, Патапъ Максимычъ, отвѣчала она плаксивымъ голосомъ.—Бѣда у меня случилась, не знаю какъ и пособить. Матушка Манеова пелену велѣла мнѣ въ пяльцахъ вышивать. На срокъ, къ Масленицѣ поспѣла бы безпременно.

— Знаю, слышалъ, отвѣчалъ Патапъ Максимычъ.

— Въ Москву хочетъ посылать, продолжала Фленушка.

— Да что же случилось-то? спросилъ Патапъ Максимычъ.

— Пяльцы не порядкомъ положила, отвѣтила Фленушка.—Упали, разсыпались.... Боюсь теперь матушки Манены, серчать станетъ.

— Такъ почини, молвилъ Патапъ Максимычъ.

— Рада бы починила, да не умѣю, сказала Фленушка.— Надо столяра.

— А гдѣ я тебя найду его? У меня столяровъ нѣтъ, отвѣтилъ Патапъ Максимычъ.

— Да не можетъ ли кто изъ токарей починить?程序а Фленушка.—Не оставьте, Патапъ Максимычъ, не введите въ отвѣтъ. Матушка Манеова и не знай что со мной подѣлаетъ.

— Не токарево это дѣло, голубушка, сказалъ Патапъ Максимычъ.—Изъ нашихъ работниковъ врядъ ли такой выщится.... Радъ бы пособить да не знаю какъ. Не знаешь ли ты, Алексей? Не сумѣетъ ли кто изъ нашихъ пяльцы его починить?

— Да я маленько столярничаю, отвѣчалъ Алексей. — За чистоту не берусь, а крѣпко будетъ.

— Ну вотъ на твое счастье и столяръ выискался, съ

7*

— 100

веселой улыбкой молвилъ Патапъ Максимычъ.—Тащи ско-
рѣй сюда пяльцы-то.

— Никакъ ихъ нельзя сюда принести, Патапъ Макси-
мычъ, отвѣчала Фленушка, — здѣсь и олифой, и красками
напачкано, долго ль испортить шитье, цвѣтà же на пеле-
нѣ все нѣжные.

— Да ти порожніе пяльцы тащи, шитье-то вынь, ска-
залъ Патапъ Максимычъ.—Эка недогадливая!

— Не знаете вы нашего мастерства, Патапъ Макси-
мычъ, отъ того и говорите такъ, отвѣчала Фленушка.—Ни-
какъ нельзя изъ пялецъ вынуть шитья, всю работу испор-
тишь, опять-то вставить нельзя ужъ будетъ.

— Ну, неча дѣлать, сходи на верхъ, Алексѣюшк, о ска-
залъ Патапъ Максимычъ. — Гдѣ пяльцы-то у тебя? спро-
силъ онъ, обращаясь къ Фленушкѣ.

— Въ свѣтлицѣ, у Настеньки, отвѣтила она.

— Проведи его туда. Сходи, Алексѣюшко, уладь дѣло,
сказалъ Патапъ Максимычъ, — а то и впрямъ игуменья-
то ее на поклоны поставить. Какъ закатитъ она тебя,
Фленушка, сотни три лѣстовокъ земными поклонами прой-
ти, спину-то, чай, послѣ не вдругъ разогнешь.... Ступай,
веди его... Ты тамъ чини себѣ, Алексѣюшко, остальное
я одинъ разберу... А къ отцу-то сегодня сходи же. Что
до воскресенья откладывать?

Ровно отуманило Алексѣя, какъ услышалъ онъ хозяйскій
приказъ идти въ Настину свѣтлицу. Чего во снѣ не сни-
лось, о чемъ если иной разъ и приходило на умъ, такъ
развѣ какъ о дѣлѣ несбыточномъ, вдругъ какъ съ неба сва-
лилось.

— Ты послушай, молодѣцъ, сказала Фленушка, всходя
съ нимъ по лѣстницѣ въ верхнее жилье дома. — Такъ у
добрыхъ людей развѣ водится?

— Что такое? съ смущеннымъ видомъ спросилъ Алексѣй.

— 101 —

— Совѣсть-то есть, аль на базарѣ потерялъ? продолжала Фленушка.—Тамъ по немъ тоскуютъ, плачутъ, убиваются, цѣлы ночи глазъ не смыкаютъ, а онъ еще спрашиваетъ... Ну, парень, была бы моя воля, такъ бы я тебя отдѣлала, что до гроба жизни своей поминать бы сталъ, прибавила она, изо всей силы колотя кулакомъ по Алексѣву плечу.

— Да ты про чтò? Право, не въ домекъ, Флена Васильевна, говорилъ Алексѣй.

— Ишь ты! Еще притворяется, сказала она.—Привокрожить дѣвку безстыжими своими глазами умѣлъ, а понять не умѣешь.... Совѣсть-то гдѣ?.. Да знаешь ли ты, непутный, что изъ-за тебя вечоръ у нея съ отцомъ до того дошлю, что еще бы немножко, такъ и не знаю чтò бы сталось... Зачѣмъ къ отцу-то онъ тебя посылаетъ?

— Въ прикащики хочетъ меня по токарямъ да по красильнямъ рядить, отвѣчалъ Алексѣй,— за работниками да зá домомъ присматривать.

— Полно ты? удивилась и обрадовалась Фленушка.

— Право, отвѣчалъ Алексѣй.

— Значить—наше дѣло выгораетъ, сказала Фленушка.—Съ мѣста мнѣ не сойти, коль не будешь ты у Патапа Максимыча въ зятьяхъ жить. Ступай, сказала она, отворивь дверь въ свѣтелку и втолкнувъ туда Алексѣя,— я покараулю.

Въ аломъ тафтя номъ сарафанѣ, съ пышными, бѣлоснѣжными тонкими рукавами, и въ широкомъ бѣломъ передникѣ, въ яркозеленомъ левантиновомъ платочкѣ, накинутомъ на голову и подвязанномъ подъ подбородкомъ, сидѣла Настя у Фленушкиныхъ пялецъ, опершись головой на руку. Потускнѣлъ свѣтлый взоръ дѣвушки, спалъ румянецъ съ лица ея, глаза наплаканы, губы пересохли, а все-таки чудно хороша была она. Это была такая красавица, какихъ и за Волгой не много родится: кругла да

— 102 —

бѣла какъ мытая рѣпка, алый цвѣтъ по лицу разстилается, толстыя ровно шелковыя косы висятъ ниже пояса, звѣздистыя очи разсыпчатыя, брови тонкія, руки бѣлыя ровно выточены, а грудь какъ пухъ въ атласѣ. Не взвидѣлъ свѣта Алексѣй, остановился у притолоки. Однако оправился и чинъ чиномъ, какъ слѣдуетъ, святымъ иконамъ три поясныхъ поклона положилъ потомъ Настѣ, низехонько поклонился.

Хоть Фленушка только о томъ Настѣ и твердила, что приведетъ къ ней Алексѣя, но рѣчамъ ея Настя вѣры не давала, думала что шутитъ она... И вдругъ передъ ней, какъ изъ земли выросъ,—стоитъ Алексѣй.

Блѣдное лицо Насти багрецомъ подернуло. Встала она съ мѣста, и опираясь о столъ рукою, робко глядѣла на вошедшаго. А онъ все стоитъ у притолоки, глядить не наглядится на красавицу.

У обоихъ языка не стало. Молчатъ. Наконецъ Настя маленько оправилась.

— Что тобѣ надо? спросила она, опустивъ глаза въ землю.

— Патапъ Максимычъ послалъ, тихо отвѣчалъ Алексѣй.

— Тятенька? поднимая голову, сказала Настя. — Тебя тятенька ко мнѣ прислалъ?... Зачѣмъ?...

Сердце у ней такъ и замерло, сама себя не помнитъ, на яву она, аль во снѣ ей грезится.

— Зачѣмъ онъ тебя прислалъ? повторила Настя, едва переводя духъ.

— Пяльцы чинить.

„Такъ вотъ зачѣмъ Фленушка пяльцы-то ломала,“ подумала Настя.

— Чини, коли присланъ, сказала она, отходя къ другому окошку.

— Подошелъ Алексѣй къ пяльцамъ. Смотритъ на по-

— 103 —

ломъ — и ничего не видитъ: глаза у него такъ и застила-
етъ, а сердце бьется, ровно изъ тѣла вонъ хочетъ.

Настя, потупившись, перебирала руками конецъ перед-
ника, лицо у ней такъ и горѣло, грудь трепетно подни-
малась. Едва переводила она дыханье, и хоть на душѣ
стало свѣтлѣе и радостнѣй, а все что-то боязно было ей,
слезы къ глазамъ подступали.

Быстро распахнулась дверь, вбѣжала Фленушка.

— Пути въ васъ нѣту, защебетала она. — На молчанки
что ли я васъ свела?... Слушай ты, молодецъ, дѣвка тебя
полюбила, а сказать стыдится.... И Алексей тебя полю-
билъ, да боится вымолвить.

И толкнувъ Настю къ Алексѣю, выбѣжала за дверь.

— Неужли правду сказала она? чуть слышно спросилъ
Алексей.

У Насти силы на отвѣтъ недостало. Зарыдала и за-
крыла лицо передникомъ.

Медленно и робко ступилъ Алексей шагъ, ступилъ
другой, взялъ Настю за руку.

Быстро откинула она передникъ. Сквозь слезы улыба-
ясь, страстно взглянула въ очи милому и кинулась на
грудь его....

## ГЛАВА ВОСЬМАЯ.

Всѣ распоряженъя насчетъ угощенья домовыхъ работ-
никовъ и пришлаго народа были сдѣланы. Старикъ Пан-
телей съ Захлыстинскаго базара навезъ и говядины, и
свинины, и баранины, пять ведеръ вина, ренскаго шесть
бутылокъ молодицъ подчивать и большіе кульки съ дере-
венскими гостинцами. Дома брагу варили, квасы ставили.
Аксинья Захаровна въ кладовыхъ да въ стряпущей съ
утра до ночи возилась: то припасы принимала, то налив-

— 104 —

ки подваривала да по бутылкамъ разливала, то посуду стеклянную и фарфоровую изъ сундуковъ вынимала и отдавала дочерямъ перемыть хорошоенько.

Натапъ Максимычъ въ губернскій городъ собрался. Это было не очень далеко отъ Осиповки: верстъ шестьдесятъ. Съ дороги своротилъ онъ въ сторону, въ деревню Ключево. Тамъ жила сватья его и крестная мать Насти, Дарья Никитишна, знаменитая по всему краю повариха. Бойкая, проворная, всегда веселая, никогда ничѣмъ невозмутимая, доживала она свой вѣкъ въ хорошенькомъ, чистенькомъ домикѣ, на самомъ краю деревушки.

Дѣтство и молодость Никитишна провела въ горѣ, въ бѣдахъ и страшной нищетѣ. Казались тѣ бѣды нескончаемы, а горе безвыходнымъ. Но никто какъ Богъ, на Него одного полагалась съ-измальства Никитишна, и не постыдилъ Господь надежды ея: послалъ старость покойную: всѣми она любима, всѣмъ довольна, добро по силѣ ежесчасно можетъ творить. Чего еще? Доживала старушка вѣкъ свой въ радости, благодарила Бога.

Пяти годовъ ей не минуло, какъ родитель ея, не тѣмъ будь помянутъ, въ какихъ-то воровскихъ дѣлахъ приличился и по мірскому приговору въ солдаты былъ сданъ, а мать, вскорѣ послѣ того какъ забрили ея сожителя, мудрено какъ - то померла въ оврагѣ за овинами, возвращаясь въ нетопленую избу къ голодному ребенку:

Изъ царева кабака,
Изъ кружала государева.

Ругался міръ ругательски, посылать ко всѣмъ чертямъ Емельяниху, гробъ безо дна, безъ покрышки сулилъ ей за то, что и жить путемъ не умѣла, и померла не путемъ: судъ по мертвому тѣлу навела на деревню... Что гусей было перерѣзано, что куръ да барановъ приѣдено, личницъ

— 105 —

глазуній настряпано, чтò дѣвокъ, да молодокъ къ лѣкарю,
да къ стряпчему было посылано, чтò исправнику денегъ
было переплачено! И изъ-за кого жь такая мірская сухота?
Изъ - за паскуды Емельянихи, чтò не умѣла съ мужемъ
жить, не умѣла въ его дѣлахъ концы хоронить, не умѣла
и умереть какъ слѣдуетъ.

Осталась послѣ Емельянихи сиротка, пятилѣтняя Дарён-
ка. Въ отцовскомъ ея дому давнымъ-давно хоть шаромъ
покати, еще заживо родитель растащилъ по кабакамъ все
добро—и свое, и краденое. Мать схоронили Христа ради,
по приказу исправника, а сиротка осталась болтаться
промежь дворовъ: бывало гдѣ день, гдѣ ночь проведетъ,
гдѣ обносочки какіе ей Христа ради подадутъ, гдѣ чер-
ствымъ хлѣбцомъ впроголодь покормятъ, гдѣ въ баньку
пустятъ помыться. Такъ и росла дѣвочка.

Въ сирótствѣ жить—только слезы лить; житье сиротинкѣ
чтò гороху при дорогѣ: кто пройдетъ, тотъ и порветъ.
Мало ль щипковъ, да рывковъ, мало ли бою до синяковъ,
рванья косъ до плѣшинъ приняла Дарёнка, волочась подъ
обконьемъ въ Ключовѣ и по сосѣднимъ деревнямъ. Не
царствомъ небеснымъ было ей житье и при матери; би-
вала ее, и шибко бивала покойница, особенно какъ подъ
пьяную руку дѣвочка ей подвернется, да все не какъ
чужіе люди. Вѣдь мать хоть и пьяная и безумная, а высоко
руку подыметъ, да не больно спуститъ, чужой же человѣкъ
колотитъ дитя не разсудя, не велика, дескать, бѣда, хоть
и калѣкой станетъ вѣкъ доживать. Бивали Дарёнку старые,
бивали ее малые, отъ деревенскихъ ребятишекъ проходу
не было. Только бывало сиротку завидятъ, тотчасъ и оби-
дятъ, а пожалуется, не стерпя побоевъ, Дарёнка, ей же
пуще достанется... Правду люди говорятъ, что пчелки
безъ матки — пропащія дѣтки. Горько бывало безродной
сироткѣ глядѣть, какъ другие ребятишки отцомъ, матерью

— 106 —

пригрѣты, обуты, одѣты, накормлены, приголублены, а ее кто приласкаетъ, ей кто доброе словечко хоть въ Свѣтло Христово Воскресенье вымолвитъ? Тогда только и праздникъ былъ ей, какъ иная баба, обозлясь на мужа, либо на свекра, обносочекъ какой на сиротку надѣнетъ. Да и та радость бывала ненадолго: узнаетъ мужъ, либо свекоръ, чтò баба спроворила, Дарёнку оголятъ середь улицы, да отколотятъ еще на придачу.

Родись Никитишна парнишкой, иная бы доля ей выпала. Слаще бы не въ примѣръ сиротское житье ей досталось. „Пущай его ростетъ“, рѣшилъ бы мужики, „въ годы войдетъ, зá міръ въ рекруты пойдетъ, — плакать по немъ будетъ некому“. И крѣпко-на-крѣпко заказали бы бабамъ беречь сироту, приглядывать чтобъ коимъ грѣхомъ не окривѣлъ, аль зубовъ переднихъ ему не вышибли; не то бѣда: зáда-ромъ пропадутъ и мірской хлѣбъ, и посиротскія хлопоты. Дѣвченкѣ не та судьбина. Беречь ее не для чего, знай колоти сколько хочется, одного берегись — мертваго тѣла не сдѣлай, чтобъ судъ не наѣхалъ да убытковъ и хлопотъ міру не принесъ.

Не забили однако сиротку Дарёнку. Росла она да росла, выросла, заневѣстилась. Куда дѣвкѣ дѣваться?... Въ скиты?... Чего бы лучше?... Такъ и въ скиты не всякую принимаютъ, и тамъ безъ денегъ къ спасенью не допускаютъ, а у Дарёнки желѣзнаго гроша сроду въ рукахъ не бывало. Но войдя въ полную силу, стала она работницей всѣмъ на удивление: цѣпомъ ли, серпомъ ли, бывало, за двоихъ работаетъ. Тогда ключовскіе мужики другъ передъ дружкой стали Дарью Никитишну къ себѣ зазывать. „Ко мнѣ поди“, да „у меня поживи — мы, вѣдь, тебя, Дарьюшка, люди свои, родня кровная.“ Такія только рѣчи и слышала. Прежде ночь переночевать мѣста не было, а теперь, чтò — называется, не грѣло, не горѣло, а вдругъ освѣ-

— 107 —

тило: всѣ въ родню лѣзутъ, на житье къ себѣ манятъ.
Пожила у какого-то названнаго дяди года три либо четыре,
за хлѣбъ зá соль съ лихвой ему заработала. Житье было
ей не плохое, всѣ до нея были ласковы, привѣтливы,
но не забыла Дарья старыхъ щипковъ и колотушекъ, все
ей думалось: „теперь хорошо, а выбьюсь изъ силъ, такъ
подъ старость изъ избы середь улицы выкинутъ“. И рѣ-
шила она хоть за нищаго замужъ пойти, только бъ са-
мой хозяйкою быть. И вышла Дарья замужъ. Бралъ ее
парень хорошій, изъ сосѣдней деревни Быдреевки, но изъ
обѣднаго дома, изъ большой семьи—шестериками въ рек-
рутскомъ спискѣ стояли. Полтора года Дарья Никитишна
пожила съ мужемъ, слова неласковаго отъ него не слы-
хала, взгляду косаго не видала. Рекрутскій наборъ подо-
шелъ, забрили его. Себя не помнила Дарья, какъ проща-
лась со своимъ „соколикомъ“. Угнали „соколика“, воро-
тилась Дарья изъ города къ свекру въ домъ. Трехъ недѣль
не минуло, грамотка издалека пришла: не дошелъ ея
„соколикъ“ до полка своего, заболѣлъ въ какомъ-то городѣ,
легъ въ лазаретъ, а оттуда въ сосновый гробъ.

Осталась Дарья Никитишна вольной вдовой, дѣтей у
ней не было. Баба еще молодая, всего девятнадцать лѣтъ,
да такая славная, изъ себя красивая. Не мало-людей на
Дарью заглядывалось, но она хоть и солдатка, какъесть
мірской человѣкъ, но берегла себя строго, умѣла подли-
палъ отъ себя подальше спроваживать. Пришла бѣда, от-
куда она и не чаяла: толкнулъ бѣсъ свскра въ ребро, на-
велъ на него искушеніе; зачалъ старый молодую сноху
на любовь склонять, отходу ей не даетъ, ровно пришилъ
его кто къ сарафану Никитишны. Всѣмъ хотѣлъ свекоръ
взять, и лаской и таской, да сноха крѣпка была: супротивъ
грѣха выстояла. Не въ терпежъ, однако, стало ей, све-
крови пожаловалась, а та ей: „Да мнѣ-то что? Я старуха

— 108 —

старая, въ эти дѣла вступаться не могу, а ты свекра должна почитать, потому что онъ всему дому голова и тебя поить кормить изъ милости. " Пришло Никитишнѣ житье хуже собачьяго, свекоръ колотить, свекровь ругаетъ, деверья смѣются, невѣстки да золовки поѣдомъ ѣдятъ. Терпѣла Дарья такую долю съ полгода, извелась даже вся, на себя стала непохожа. Не хватило терпѣнья, ушла въ чужи люди работой кормиться.

Куда-нибудь подальше хотѣлось ей, чтобъ и вѣстей до нея не долетало ни про сквернаго свекра, ни про лютую свекровь, ни про злыхъ невѣстокъ и золовокъ. Пошла въ городъ Никитшна. Тамъ къ богатому барину пристроилась, въ коровницы нанялась. Съ годъ за коровами ходила, потомъ въ судомойки на кухню ее опредѣлили, на подмогу привезенному изъ Москвы повару. Баринъ того повара у какого-то московскаго туза въ карты выигралъ. Пошелъ поваръ въ тысячѣ рубляхъ, но знающіе люди говорили, что тузу не грѣхъ бы было и подороже Петрушку поставить, потому что дѣло свое онъ зналъ на рѣдкость: въ Англійскомъ клубѣ учился, самъ Рахмановъ * раза два его одобралъ. Проживъ при томъ поварѣ годовъ шесть, либо семь, Никитшна къ дѣлу присмотрѣлась, всему научилась и стала большою помогой Петрушкѣ. Межь тѣмь воспитанникъ Англійскаго клуба сталъ запивать, кушанье готовилъ хуже да хуже, кончилъ тѣмъ, что наканунѣ барыниныхъ именинъ собѣжалъ со двора. Такъ и сгинулъ. Ходили потомъ слухи, будто онъ къ матерямъ въ скиты лыжи навострилъ, тамъ въ стару вѣру перешелъ, и что матери потомъ спровадили его въ надежное мѣсто: къ своимъ, за Дунай. На такія спроваживанья бѣглыхъ

* Извѣстный московскій любитель покушать, проѣвшій нѣсколько тысячъ душъ крестьянъ.