ВМѣСТО ПРЕДИСЛОВІЯ.

ПРОГРАММА ИЗДАНІЯ.

Сколько нашъ высокопросьѣщенный
ХІХ-ый вѣкъ ни хвалится своимъ про-
свѣщеніемъ и образованностью, но и за-
нимъ есть множество предразсудковъ са-
мыхъ тяжкихъ; прстиворѣчій самыхъ не-
согласимыхъ съ истиною; всего болѣе
бросаются въ глаза безпристрастному на-
блюдателю слѣдующія вещи: слово —
«Литераторъ» въ кругу ученыхъ, точно
тоже значитъ, что слово «ученый» въ
кругу литераторовъ: — то и другое сло-
во въ своемъ кругу выражаетъ самое сер-
дечное презрѣніе: ученаго — къ литера-
тору, литератора — къ ученому; и это
презрѣніе такъ вещественно, что многіе
ученные, слышавъ о нашемъ предпріятіи,
отъ души говорили намъ: — «помилуйте,
какъ это можно, мѣшать чистую ученость
съ литературою?» точно такъ же и Ли-
тераторы, пожимая плечами, прибавля-
ли: — «въ добрый часъ, только врядъ ли
сухая ученость привлечетъ вниманіе Рус-
скихъ читателей; напередъ говоримъ вамъ,
доспола, вы раззоритесь, и сами будете
читать всѣ экземпляры вашихъ книгъ.

И такъ мнѣніе большинства съ той и
другой стороны есть слѣдующее: «Или
издавать книгу чисто ученую, или — чи-
сто литературную.» Еслибъ даже не

большинство, а только не многіе были
такого мнѣнія, и тогда намъ опасно оста-
ваться въ долгу на этотъ счетъ.

Съ перваго разу бросается въ глаза
мысль, что не слѣдуетъ мѣшать словес-
ность съ ученостью; но если вглядимся
пристально, увидимъ, что это чистый па-
радоксъ. Въ самомъ дѣлѣ, посмотрите,
на чемъ это заключеніе опирается?

— «Помилуйте, да онъ литератор!»
На языкѣ ученыхъ это, слово въ слово,
значитъ: «помилуйте, это прежалкій че-
ловѣкъ, круглый невѣжда!

Въ другомъ кружку вы слышите: —
«Охота же вамъ терять напрасно съ
нимъ слова — онъ ученый!» На языкѣ
литераторовъ это переводится: «охота
же вамъ терять слова — это сущее дере-
во: человѣкъ безъ вкуса къ изящному,
безъ сочувствія, безъ любви ко всѣму,
что есть прекраспаго въ области ис-
кусствъ.

Кто правъ? — Тѣ и другие равно не-
правы. А коль скоро такъ, то и заключен-
іе о не совмѣстности литературы съ
ученостью, не справедливо. Эта неспра-
ведливость дробится еще на множество
частныхъ несправедливостей какъ въ
ученомъ, такъ и литературномъ кругахъ.

IV.

ше — исключенія въ сторону — званіе ли-
тератора, въ самомъ дѣлѣ, такъ не много
уважается въ кругу ученыхъ. Не ста-
немъ заглядывать во Францію, Англію,
Европу — тамъ едвали не хуже нашего;
по крайней мѣрѣ ежечасныя злоупотре-
бленія свободы тисенія, плачевнымъ об-
разомъ грязнѣть и унижаютъ литерату-
ру; — какая у насъ причина того упадка
литературы, на который безпрестанно и
справедливо жалуются наши журналы и
газеты? — Причина, кажется намъ въ
страшномъ упадкѣ кредита на ученость
литераторовъ. — Ей, ей такъ; хоть къ
прислѣ! — не погнѣвайтесь, молодые ли-
тераторы. Мы нскренно отстраняемъ сей
упрекъ отъ тѣхъ ученыхъ, почтенныхъ и
залуженныхъ писателей, — и весьма не
многихъ изъ молодыхъ — которые уступая
свое поприще другимъ, изрѣдка возвыша-
ютъ свой голосъ на литературномъ по-
прищѣ; и гласъ ихъ — гласъ вопіюшаго
въ пустынѣ! Оглянемтесь; м. г. на про-
шляя лѣта нашего ученичества, какъ мы
проводили его въ пенсіонѣ, гимназіи,
университетѣ, въ корпусѣ? — почувствовавъ вкусъ къ чтенію легкихъ книгъ, мы
приняли его за призваніе къ подвигу ли-
тератора; все головоломное — въ сто-
рону: давай намъ Пушкипа, Валтеръ-
Скота, Бальзака! Къ чему намъ богословіе,
математика, физика, химія, механи-
ка; филологія, естественныя науки... па-
до изучать природу въ прогулкахъ по крес-
ловскому, человѣка — въ театрѣ, жен-
щину — въ гостиной и будуарѣ, самихъ
себя мы знаемъ какъ свои пальцы. Ну,
еще исторію можно прочесть, а ретори-
ка, логика, эстетика, грамматика — къ
чему онъ, за чѣмъ эти оковы на геній?
Вдохновеніе — вотъ правило и законъ ли-
тератора. Посмотрите-ка на наше твор-
чество, когда свобода, вдохновеніе и меч-
та, раскроютъ намъ завѣтныя тайны при-
роды и человѣка! — Скорѣе въ печать:
вотъ вамъ, читайте: приходите въ вос-
торгъ, лейте слезы радости и умиленія!»

И впрямъ приходится лить слезы надъ
плачевнымъ состояніемъ вдохновенной

литературы «мечтѣ». Возьмемъ ли по-
вѣсть изъ этаго разряда, что вы въ ней
найдете? разсказъ хорошъ: ныньче кто не
умѣетъ разсказывать. Но что разсказы-
ваютъ? Каковы элементы содержанія, пла-
на? — Происшествіе болѣе или менѣе вѣ-
ролтное, страшное, плачевное, смѣш-
ное, соблазнительное, — или все это
вмѣстѣ, — случившееся съ Иваномъ да
Марьей. Есть тутъ страсти, самыя жра-
матическія; характеры, самыя исполні-
скія — вершковъ въ 14, есть завязка и раз-
вязка, и подпись автора. Въ иной найде-
те слогъ Марлинскаго, слогъ барона
Брамбеуса, Полеваго, Греча, Бултари-
на, — Основьяненка, Гоголя и пр. и пр.
а чаще и слога не найдете; не найдете
ни общей идеи, ни цѣли. Читаешь, чита-
ешь да и спросишь: ну что же намъ за
дѣло, что это приключеніе случилось съ
Иваномъ, — что словѣчество выиграла
узнавъ о немъ, и чтобы оно потеряло не
слыхавъ о немъ? — и тамъ, и здѣсь —
ровно ничего; а такъ, изволите видѣть,
вы прочли на досугѣ, убили нѣсколько
часовъ, и пошли себѣ — искать приклю-
ченій, Возьмемъ ли стихи? — Нѣтъ, луч-
ше не возьмемъ ихъ. Романъ? — о! да,
романъ, это довольно толстая вещь. Мно-
го въ немъ буквъ, много всякой ужасти,
сильныхъ ощущеній, читается, прочтет-
ся и — только!

— Чего же вы хотите?

— Мы хотѣли бы, милостивые государи, въ вашихъ стихахъ, повѣстахъ, романахъ видѣть человѣка, а не Ивана, да Марью, хотѣли бы видѣть природу съ ея тайнами и дарами, а не Крестовскій островъ, или Парголово, хотѣли бы видѣть связь вашихъ романическихъ приключенийъ съ внѣшнимъ и внутреннимъ состояніемъ нашего общества, нашего отечества, его философіей, ученостью, повѣряями, заблужденіями. — Однимъ словомъ, мы хотимъ, мы требуемъ, чтобы вашъ стихъ, ваша повѣсть, драма, романъ сдѣлали насъ, по прочтеніи ихъ лучшими: умомъ, сердцемъ и волей; а вы, не погнѣвайтесь только подразнили

V

любопытство, пожизжали въ ушахъ, по-
мутили воображеніе. Мой человѣкъ, мое
л—не слыхали васъ. Будетъ еще случай
поговорить намъ объ этомъ пояснѣе и
нобольше, а теперь скажемъ, что обще-
признанный нынѣшній упадокъ литера-
туры произошелъ именно оттого, что все
юное поколѣніе, начитавшееся стиховъ и
романовъ, пустилось ватагою воспроиз-
водить тѣже самые стихи и романы, безъ
напутствія плодовитой учености, зра-
вой философіи, безъ религіи и опытно-
сти житейской, и безъ всякаго труда. И
какъ большинство такихъ писателей за-
владѣло всѣми типографіями и всѣми
полками въ книжныхъ лавкахъ, то какъ
же вы хотите, чтобы люди, сердечно, без-
корыстно, съ любовію преданные изуче-
нію природы, человѣка и общества, какъ
же вы хотите, чтобы люди истинно учеб-
ные, гляда на такихъ представителей ли-
тературы, какъ вы, уважали представля-
емое, когда они не видятъ ни слѣдовъ
тѣхъ истинъ, ни помину тѣхъ міровыхъ
результатовъ, вѣковыхъ изысканій, кото-
рые куплены такъ дорого, и предло-
жены вамъ такъ радушно, когда и са-
михъ слѣдовъ труда, труда столько для
пихъ цѣннаго и столько же и для васъ не-
обходимаго, они не находятъ въ вашихъ
аввацатидневныхъ скороспѣлкахъ.

Но злоупотребленіе вещей не отни-
маетъ цѣны и должнаго уваженія у са-
михъ вещей. Литература — сама собой,
литераторы — сами по себѣ: виновато не
поле, а пахари, и не всѣ пахари винова-
ты. Набросавъ хоть легкіе, но вѣрные
очерки злоупотребленій литературы, и
причины пиздаго ея курса и кредита въ кру-
гу ученыхъ, мы, по справедливости, полу-
чили право поискать своего рода злоупо-
требленій въ странѣ учепости, и раскрыть
причины, по которымъ въ свою очередь,
такъ низокъ курсъ и кредитъ ея на литера-
турномъ рынкѣ, па которомъ, — не тѣша-
етъ мимоходомъ сказать — 9999 долей
всего человѣчества, производятъ куплю
и тѣну идей, наслажденій, образован-
ности, и провожденія времени, тогда какъ

только 1/10,000 ежели не 1/15,000,000 посвя-
тили себя уединенію лабораторіи, архи-
ва, кабинета.

Первое и самое главное злоупотребле-
ніе, это — Вавилонское смѣшеніе уче-
ныхъ языковъ. Ученая номенклатура не-
обходима въ каждый наукъ, безспорно. Но
языкъ, но постросніе фразъ, но значеніе
словъ обыкновенныхъ или общихъ всѣмъ
наукамъ, должны быть одни и тѣже; а
что мы видимъ? — въ одной и той же науч-
кѣ, что авторъ, тѣ новый языкъ: слова и
термины тѣже, а смыслъ ихъ часто про-
тивоположный.

Умышленный недостатокъ списхож-
денія къ читателямъ малорослымъ. Бѣд-
наги должны плиться на цыпочкахъ, за-
лирать голову къ зениту, чтобы слѣлить
за полетомъ учености подъ облаками. Не
естественное положеніе — не прочипо: уста-
нутъ, оцустятся на землю, и по неволѣ
начнутъ валяться на травѣ, по песку, а
при оказіи — и въ грязи. «Пропадай недо-
ступная ученость! во вѣки не заманишь.»

Отсутствіе родственной связи, да-
же между смѣжными науками, тогда какъ
всѣ науки близкали между собой родня; по-
тому что изучають или природу или
человѣка или общество; а эти три такъ
близки, такъ тѣсны между собой, что
именно составляютъ одно. Между науч-
ками этого пѣтѣ. Познакомясь съ одной,
другую встрѣчаешь какъ незнакомку.

Изложеніе. Большая часть ученыхъ —
исключенія въ сторону — имѣютъ въ ви-
ду только своихъ собратій, читателей уче-
ныхъ, дорожать только ихъ суломъ; а тѣ
и непонятное поймутъ, въ какой бы фор-
мѣ изложено ни было, потому что сами
готовы открыть, изобрѣсть, доказать то,
что имѣ сообщаютъ. Если и не презирз-
ютъ они, то ужъ вовсе не думаютъ о на-
шей браты, профанахъ. Но въ числѣ
этихъ профановъ есть много умовъ свѣт-
лыхъ, жаждущихъ познаній, но избало-
ванныхъ образованностью, для которыхъ
сапогъ, люстра, и книга должны быть
предложены въ формахъ самыхъ изя-
ныхъ, стройныхъ, хотя и простыхъ, иначе

VI

че они и не остановятся на них. Про-
свѣщенный вкусъ, пріятная, вкрадчивал
мапера, чистый, ясный, лаже увлекатель-
ный слогъ, расположеніе предметовъ
въ такомъ свѣтѣ, чтобъ они сами выступа-
ли изъ кніги въ голову этихъ требова-
ній не уступать они за самыя горы уче-
ности, небрежно, безъ вкуса однойъ.
Требованія дѣтскія, согласны: по этихъ
дѣтей 9999 долей человѣчества. А развѣ
не для человѣчества вы трудитесь?

До сихъ поръ все это только злоупот-
требленія по поверхности ученой. Но
есть они и по внутренности: и первое — застой въ капитальных ученыхъ работахъ. Мы говоримъ только о томъ, что у насъ дѣлается въ Россіи. Возьмемъ списокъ хорошихъ литераторовъ. Безъ преувеличения, ученыхъ, ex officio, — не считая ученыхъ con amore, у насъ въ двадцать, если не въ пятьдесятъ разъ больше чѣмъ литераторовъ. Но возьмемъ библиографическія списки хорошихъ сочиненій ученыхъ и литературныхъ: съ изумленіемъ увидимъ, что ученыхъ едва ли не десятая часть, да и въ этой десятой части 9/10 составляютъ переводы и компиляціи, болѣе или менѣе удачны, и развѣ 4/10 ученыхъ произведеній, которыми Россія можетъ гордиться. Короче, дѣятельность ученая въ капитальныхъ произведенияхъ далеко отстала отъ дѣятельности литературной. Впрочемъ и не удивительно: литературное произведение берутъ на расхватъ, а ученое, не говоримъ, вознаграждаетъ за трудъ, рѣдко — рѣдко, открываетъ матеріальные издержки. Но если у насъ такъ бѣднѣ событі ученыхъ произведеній, что нѣтъ возможности бросать на нихъ и время и достояніе свое, то въ этомъ, да не погнѣваются, виновата сама ученость. Ниже увидимъ.

Что касается до ученыхъ работъ въ от-
дѣльныхъ мемуарахъ, то наша Академія
Наукъ, число членовъ которойне составля-
етъ и сотой доли всего числа ученыхъ въ
Россіі, едва ли не въ десять разъ болѣе
работаетъ противу остальной массы уче-

ныхъ. Каждый Академический мемуаръ
есть непремѣнно новое открытіе; новый
шагъ впередъ или, въ самой малой
мѣрѣ, развитіе прежнихъ вопросовъ съ
новыхъ сторонъ, новымъ приемомъ, съ
упрощеніемъ дѣла; тогда какъ — за ис-
ключеніемъ весьма не многихъ — боль-
шая часть мемуаровъ остальныхъ уче-
ныхъ: или рѣчи на годовыхъ актахъ,
или округленная интересная лекція, или
переводъ мемуаровъ и трудовъ ино-
странныхъ ученыхъ, расказаный сво-
ими словами или, наконецъ, диссерта-
ціи на степень магистра, доктора. Для
многихъ этимъ и окапчивастся поприще
ученой работы. Нельзя отрицать: суще-
ственная добыча для наукъ, попадается
и тутъ, но очень мало, и совѣтъ не
пропорціонально числу ученыхъ. За-
стой!

Быстро возбудились было признаки уче-
ной жизни изданіемъ Энциклопедическаго
Лексикона; но утрированная популярность,
преобладаніе одногоِ историзма въ изложе-
ніи наукъ; игнаніе чистой учености — ди-
дактизма, доставили, правда, нѣсколько
работы нѣсколькимъ изъ Петербургскихъ
ученыхъ; но науки не могли много вы-
играть; вниманіе и досуги ученыхъ были
развлечены работою срочною, неблаго-
дарною, для которой требовалось много
чтенія, справокъ, выписокъ историче-
скихъ: напр. для справки когда открытъ
законъ всеобщаго тяготѣнія, 14 Ноября
или 12 Юлл, въ какомъ году, при ка-
кихъ обстоятельствахъ, по какому по-
воду? — дѣло второстепенное для чи-
стыхъ розысканій учености. Имѣемъ
право сказать, чтоorenienie пронсо-
дившее во время изданія Энцикл.
Лексикона, хотя и отзывалось ученою жизнью,
но большою частію это былъ призракъ
жизни — чернорабочія, комнилаторскія
хлопоты, конечно весьма полезныя для
литературной публики, но только съ
одной стороны.

Вообще дѣло о нашей учености такъ
важно для пользы и чести и нашего оте-
чества, что мы, при извѣланной страсти.

— 48 —

1816 году, хотя заключаетъ въ себе много полезнаго въ практическомъ отношении, въ энтозологическомъ смыслѣ уже устарѣло. Другія сочиненія, существующія по этому предмету на иностраныхъ языкахъ, многимъ изъ насъ, по различнымъ причинамъ, не извѣстны и недоступны.

Сколько могу судить, подлинникъ переданъ со всемо точностью; выраженная мысли всѣ тѣ же, даже синтаксическая разстановка рѣчи мало измѣнена; отъ чего, можетъ быть, слогъ кажется не совѣтъ приятѣнъ; но дѣло въ вѣрности мыслей, а не въ слогѣ.

Относительно самаго оригинала писано было въ иностранныхъ журналахъ, и въ нашихъ вѣдомостяхъ, какъ объ отличномъ сочиненіи; болѣе всего ручаются за его достоинство, свидѣтельство переводчика объ участіи совѣтами въ его трудахъ: члена Императорской Медико-Хирургической Академіп. И. Т. Спаскаго и Профессора С. Петербургскаго Университета, доктора С. С. Куторги; послѣ этого я рѣшаюсь только сообщить мои мысли объ этомъ сочиненіи съ практической стороны, что составляло г.лавную цѣль сочинителя.

Докторъ Бремсеръ, увѣряя насъ, въ своемъ предисловіп, что «нѣтъ сочиненія, изъ котораго могъ бы практическій врачъ почерпнуть надлежащія свѣдѣнія о чревныхъ червяхъ, по сіе время замѣченныхъ въ тѣлѣ человѣческомъ, и понзакомиться съ извѣстными доселъ способами изгонять каждую породу червей, въ особенности считаетъ въ правъ причислить себя къ тѣмѣ, которые имѣтьсь призваніе писатъ объ этомъ предметѣ; но такъ какъ каждому извѣстно, что много званыхъ да мало избранныхъ, то посему вопросъ: можно ли будетъ и его причислить къ этимъ послѣднимъ, предоставляетъ на рѣшеніе рецензентовъ.»

Въ сочиненіи г. Бремсера, нѣтъ ни положительныхъ истинъ, ни открытій,

собственно ему принадлежащихъ; онъ также, какъ и другие писатели монографій, собралъ только мпѣнія и наблюдения другихъ, о чемъ уже много спорил, утверждали, опровергали, и эти понятія, давно уже извѣстныя, оживилъ духомъ вѣка, составивъ цѣлое, отличающееся только своею подробностью,— эта самая подробность, а не другое что, приносить большую практическую пользу, хотія она также не изъята отъ нѣкоторыхъ недостатковъ, во удостовѣреніе чего, разсмотримъ цѣлое по частямъ.

Сочинитель раздѣлилъ книгу свою на 12 главъ.

Въ главѣ І-й, составляющей почти четвертую долю сочиненія, излагаетъ онъ различные теоріи о происхожденіи чревныхъ червей, наполняпръ ее разборомъ понятій различныхъ писателей объ этомъ предметѣ. По мпѣнію г. Бремсера, понятія, существовавшія до напечатанія его книги, были неправильны, оñибочны; онъ снітся доказать это наблюденіями надъ червлями, настѣкомымъ, рыбами, земноводнымъ, итицами и надъ человѣкомъ, не упуская изъ виду первоизданнаго Адама. Этого мало; чтобы объяснить первоначальное зарожденіе глYPH<138>стовъ въ живомъ организмѣ, сочинитель считаетъ нужнымъ разсмотрѣть образованіе всего міра вообще, и пашей планеты въ особенности, въ тайну чего онъ считаетъ себя проникнувшимъ; и говорить объ отторженіп земли отъ солнца, луны отъ земли, о первоначальномъ всеобщемъ броженіи, какъ о жизненномъ процессѣ, объ осадкѣ безжизненной матеріи, образованіи организацкихъ тѣлъ, съ убежденіемъ самовидца. Къ чему все это? Чтобы доказать, что чревные черви заражаются въ тѣлѣ нашемъ произвольно изъ органической матеріи, не имѣющей формы. Сколько ни уважаю заслуги г. Бремсера, но долженъ сказать, что вся эта глава—собственный трудъ его—растянутая разсказами, сужденіями, ипотезами, не

— 49 —

иметь никакой практической пользы.

Въ главѣ 2-й, изложена вкратцѣ гель-
мантологическая система знаменитаго
Рудольфи, которая своею ясностію и
положительностью украшаетъ все со-
чиненіе: для насъ однако жъ эта статья
не иметь ничего нового: система Ру-
дольфи давно уже передана намъ Про-
фесоромъ Спаскимъ въ его диссертаціи
(Entzoologiæ historiæ, progressus et
ftatus hodierni brevis expositio. Petropoli
1824.) Кто изъ насъ не слышалъ ее изъ
устъ ораторскихъ, кто не заучивающі ее
нанзустъ, кто ее не помнить? Самъ же г.
Бремсеръ, считая это болѣе удобнымъ
и полезнымъ для практическаго врача,
раздѣлилъ глисты на два. отдѣла, изъ ко-
ихъ въ одномъ заключаются такіе, кои
живутъ въ кишечномъ каналѣ у человѣ-
ка, а въ другомъ отдѣла, водящіеся въ
какомъ либо другомъ органѣ; и тѣмъ
нарушилъ цѣлость отряда круглой гли-
сты (nematoidea), помѣстивъ часть его
trichocephalus dispar oxyuris vermicula-
ris, ascaris lumbricoides въ первомъ, а
другую: filaria mediinensis, hamularia
subcompressa, strongylus gigas во вто-
ромъ отдѣла. Въ этомъ не видно еще
особенного удобства, ни большой пользы,
точно такъ какъ въ зоологическомъ
руководствѣ, гдѣ бы гіена и волкъ раз-
мѣщены были отдѣльно, собственно по-
тому, что первое животное обитаетъ въ
странахъ жаркихъ, а другое въ сѣвер-
ныхъ лѣсахъ.

Въ главѣ 3-й, описаніе червей, водя-
щихся въ кишечномъ каналѣ человѣка,
гдѣ соединены три упомянутыя выше
круглые и двѣ плоскія глисты: Bothri-
ocephalus latus и Taenia solium. Авторъ
означилъ ихъ числамъ, идущимъ по по-
рядку, будто пять видовъ одного и того
жерода. Впрочемъ, описаніе каждой изъ
сихъ глистъ весьма обстолѣтельное.

Въ 4-й главѣ, авторѣ, желая объяс-
нить ближайшую причину зарожденія
глистъ, говоритъ, на страницѣ 141: «что
въ этомъ случаѣ жизненная дѣятель-
Гл. IV.

Надпись желудка и кишекъ, или такъ на-
зываемыхъ первыхъ путей, возвышена
болѣе нежели сколько нужно для под-
держанія огранизима, и что дѣятельность
васасывающихъ сосудовъ, воспринимаю-
щихъ въ себя не болѣе, какъ сколько
пужно, для вознагражденія потерянна-
наго, становится несозащитною съ жиз-
недѣятельностью вообще: слѣдователь-
но органы пищеваренія пресуществля-
ютъ болѣе вещества, чемъ всасывающіе
сосуды воспринять могутъ; такимъ об-
разомъ живое вещество, здѣсь замед-
ляющееся, превращается въ самостол-
тельное цѣлое —глистъ; потомъ, для до-
полненія этой ипотезы, которая не со-
гласуется съ опытомъ, на стр 142 из-
лагаетъ другую еще замысловать: у-
помянутыя условія составляютъ только
одного, и притомъ одного лишь намъ
извѣстнаго дѣятеля зарожденія глистъ;
этого дѣятеля можно бы назвать матері-
альнымъ, другаго же, неизвѣстнаго намъ,
я назвалъ бы, съ позволенія моихъ чита-
телей, невещественнымъ, духовнымъ.»
Далѣе продолжаетъ: «Этотъ второй дѣа-
тель, есть не иное что, какъ тотъ все-
оживлentiōй духъ, который и во всл-
комъ не имущемъ вида животномъ веще-
ствѣ находится, но не въ напряженіи,
необходимомъ къ произведенію само-
стоятельной жизни. Желаніе точнѣе
познать этого дѣятеля было бы безраз-
судное предпріятіе, пока мы живемъ
здѣсь на землѣ.» Весьма справедливо! Что
же теперь остается читателю, если и
самъ авторъ не въ силахъ постигнуть то-
го, о чемъ утверждаетъ? Статья эта оста-
лась бы также безъ всякой практической
пользы, если бы за тщетнымъ нызна-
ніемъ ближайшей причины вещей, не
слѣдовало подробное описаніе отдален-
нѣвшихъ причинъ зарожденія глистъ.

Въ главѣ 5-й, гдѣ сочинитель пис-
ляеть признаки, по комьі можно за-
ключить о присутствіи глистъ вообще,
находимъ, на стр. 154, и нѣсколько словъ
о глистной болѣзни, т. е. о такомъ состо-

4

— 50 —

яніи нашего организма, гдѣ безъ дѣйствительного существованія глистъ въ кишечномъ каналѣ, обнаруживаются вся признаки, имъ свойственные.

Не думаю, чтобы можно было назвать глистною болѣзностью то растройство пищеварительныхъ органовъ, которое можетъ только способствовать къ зарожденію червей, точно такъ какъ неприлично было бы назвать водяною болѣзностью нѣкоторыхъ органическія измѣнія сердца, печени или почекъ, потому только, что въ послѣдствіи можетъ развиться водяная болѣзнь. Подобные припадки, кончи обнаруживается присутствіе глистъ въ кишечномъ каналѣ, какъ-то: болѣдность лица, синева подъ глазами, тошнота, водянистая рвота, боли въ животѣ, славизтыя испражненія низомъ, вялость въ тѣлѣ, уныніе духа и прочая, составляютъ отличительные признаки умноженнаго отдѣленія слизи въ желудкѣ или кишках, что французскіе писатели весьма справедливо почитаютъ особенными болтзнями, называя ихъ, по преимущественному мѣсту этого неестественного отдѣленія, Gastrorrhée или Enterorrhée. Эти болѣзни случаются въ особенности у дѣтей, женщинъ; у людей лимфатическаго тѣлосложенія, золотушныхъ, въ странахъ болѣе низменныхъ, влажныхъ, при атмосферѣ, наполненной испареніями земли, отъ пищи мучной, молочной, сливстой и пр., точно такъ какъ и глистная болѣзнь г-на Бремсера; даже и леченіе у нихъ одинаковое: горькія укрѣпляющія вещества и прочая. То же самое замѣчаемъ мы въ болѣзни, называемой болѣдной немочью (Chlorosis); тѣ же самые почти припадки, тѣ же причины и такой же образъ леченія. По этому весьма неосновательно было бы смѣшивать, подъ общимъ названіемъ глистной болѣзни, столько болѣзней, имѣющихъ различный источникъ въ патологическомъ отношеніп; подъ этимъ именемъ можно разумѣть только ту болѣзнь, которая

зависитъ непосредственно отъ присутствія червей въ кишечномъ каналѣ, не иначе.

Въ главахъ 6-й и 7-й описаны всѣ средства и различныя методы, похваемыя противъ глистъ; это немаловажная услуга для многихъ врачей, въ особенности для тѣхъ, которые почитаютъ все свое достоинство въ знаміи многихъ средствъ противъ одной болѣзни, которую весьма часто определяютъ они по однимъ догадкамъ; жаль только, что большая часть этихъ средствъ недостаточно опредѣлены; самъ Г. Бремсеръ сомнѣется въ действительности нѣкоторыхъ, и не подтвердивъ ихъ собственною опытностью, или ссылается на мнѣнія авторовъ, или предоставляетъ испытывать другимъ.

Рецепты, предложенные имъ самимъ, ничего особеннаго въ себѣ не заключаютъ: средства давно извѣстныя; онъ назначаетъ ихъ безъ разбору противу каждой чревной глисты, что кажется не совсемъ основательно; мы по крайней мѣрѣ знаемъ, что средство, которое изгоняетъ плоскую широкосоставчатую глисгу (BothriocephaIus latus) не оказываютъ ни какого действія на плоскую длинно-составчатую (Taenia solium), и наоборотъ.

Метода его состоитъ въ томъ, чтобы послѣ употребленія кашки, коей главнѣйшая часть составляютъ маунъ, цытеварное сѣмя и ялаппа, давать въ продолженіе 10 и 12 дней, каждое утро и каждый вечеръ, глистонаго масла по двѣ десертныя ложечки въ рюмкѣ воды; потомъ, давши слабительный порошокъ, опять продолжать клещевинное масло въ такомъ же приемѣ, додомъ до 6-ти и 7-ми унцій, въ намѣреніи уничтожить самое расположеніе къ зарожденію глистъ. Основательно ли лечить отъ глистовъ тамъ, гдѣ уже ихъ нѣтъ?

Въ с.г.дующихъ 3-хъ главахъ описаны съ болѣшью подробностью глисты,

— 51 —

водящіяся въ человѣкѣ вѣ кишечнаго канала, съ означеніемъ припадковъ, ими производимыхъ, и самаго леченія, по крайней мѣрѣ въ нѣкоторыхъ случаяхъ; хотя по предназначенному г. Бремеромъ раздѣленію глистовъ, должно бы всѣ остальные помѣстить въ одной только главѣ, точно такъ, какъ сдѣлано было съ глистами, водящимися въ кишечномъ каналѣ.

Польза этихъ трудовъ очевидна; въ 8-й главѣ описаны: а) подкожная глиста (Filaria medinensis), водящаяся исключительно въ тропическихъ странахъ; б) легочная глиста (Hamularia subcompressa), которая самимъ авторомъ почитается весьма сомнительною; и с) сваё образная глиста (Strongylus gigas), о которой на стр. 284 читаемъ слѣдующее: «Эта глиста, о коей Брера и Юрденсъ упоминаютъ только мимоходомъ, часто была находима у курицъ, собакъ, волковъ, также у быковъ и лошадей, даже у тюленей; но у человѣка, по видимому, она рѣдко попадается; ибо нельзя безусловно почитать червями все, что дѣйствительно или мнимо было извергаемо съ мочею и описываемо врачами подъ названіемъ червей.»

Въ главѣ 9-й описаны двѣ породы сосущихъ глистовъ: а) дистомъ печеночный (Distoma hepaticum) и полистомъ жира (polistoma pingvicola)—оба рѣдко встрѣчающіяся.

Глава 10-я совѣтъ представлѣть другую пользу для практическаго врача; здѣсь описаны пузырчатыя глисты: а) цистоцеркѣ клѣтчатки (Cystocercus Cellulosæ) и б) эхинококъ (Echinococcus); послѣдняя изъ нихъ, весьма часто встрѣчается при вскрытиі труповъ. Прекраснал статья эта, имѣтъ ту особенность, что въ ней исчислены обстоятельно анотомическія различія между такого рода животными и гидатидами (hidatides), которые суть не иное что, какъ опухоли кровеносныхъ или

пасочныхъ сосудовъ или растяженія клѣтчатой плевы, или иное какое пич будь болѣзненное образованіе, принимающее видъ пузырей; они бываютъ обыкновенно плотно соединены съ измѣненными околожеющими частями; но съ пузырчатыми глистами бываетъ вначче.

Въ главѣ 11-й, составы лекарствъ, предлагаемые самимъ авторомъ противу глистъ, о чемъ говорено выше, состоять въ 5-ти рецептахъ, замѣчательныхъ развѣ по своей сложности, которая давно оставлена въ рецептурномъ искусствѣ.

Въ главѣ 12-й, описаны нѣкоторые изъ тѣхъ инородныхъ тѣль, которые или извергались изъ тѣла при жизни, или находимы были въ трупахъ и почитались даже въ новѣйшее время чревными глистами; такихъ описано у автора семь; все это было или плодомъ случая, или опрометчиваго заключеніп наблюдателей. Вѣрно никто не дастсл въ такой обманъ, чтобы сътѣя или какое нибудь насѣкомое принять за глисту, хотѣбы даже и не зналъ предостереженія, сдѣланаго на этотъ конецъ авторомъ.

Въ концѣ руководства, находится пять таблицъ рисунковъ, съ ихъ изъясненіями, и алфавитный указатель сочиненій, производимыхъ въ этой книгѣ; — тутъ ихъ слишкомъ 350 званій; — немного остается не читанныхъ авторомъ! Труды невѣроятные, прилежаніе примѣрное, въ продолженіе 12-ти лѣтнихъ занятій одинъ и тѣлѣ же предметомъ! Не мудрено, что книга завалена именами писателей, безпрестанными ссылками и получила такой значительный объемъ. Повторяю сказанное въ началѣ: она полезна во многихъ отношеніяхъ; по была бы вдвое полезнѣе, если бы авторъ ограничилъ себя изложеніемъ существеннаго, положительнаго, которое, не отвлекая читателя отъ главной цѣли, знакомило бы его съ истиными, подтвержденными опытомъ; а для этого

— 52 —

вмѣсто 381-й, за глаза было бы довольно 60, много 100 страниц. Я указалъ, въ книгѣ, только на то, что, по моему мнѣнію, не такъ; каждый самъ найдетъ все, что въ ней есть полезнаго. Мое мнѣніе, въ медицинских книгахъ прежде всего надобно указывать ошибки и недостатки; этого требуетъ польза науки, за сореннойой мнѣніями, п польза человѣчества, которое, за нашу щедрость на мнѣнія, щедро платить жизнію.

### О. Барановскій.

Дѣтская Библиотека. Сочиненіе дѣвицы Тремадюръ. Переводъ, со втораго издания, Александры Зражевской. Четыре части: 153–108–115–120 стр. С. Петербургъ, въ типографіи Императорской Російской Академіи.

Въ каждой части по одной повѣсті: въ первой Леонъ, молодой граверъ; во второй Валеріи, художница — живописецъ; въ третьей Просперъ — скульпторъ; въ четвертой Эмелина, музыкантша. Всѣ повѣсти высокаго достоинства и мастерства. Въ пользу автора довольно сказать, что это сочиненіе г-жи Тремадюръ получило премію; въ пользу переводчика и говорить нечего: г-жа Зражевская славится своимъ мастерствомъ. Первая повѣсть, Леонъ, была напечатана въ Художественной Газетѣ Кукольника. Авторъ, выбравъ своего героя еще въ дѣтскихъ лѣтахъ, съ необыкновеннымъ искусствомъ ведетъ маленькаго гепія по всѣмъ превратностямъ, по всѣмъ терпіямъ, преградамъ, образовываетъ и характеръ и художественный талантъ, приводитъ къ усилѣямъ, къ славѣ — даетъ вкусить этого сладкаго и смертельнаго питья, и наконецъ выводитъ своего избитаго, измученнаго герол на стезю мудрости, дѣлаетъ изъ него увлекательный образецъ для подражанія. Въ то же время, описывая художественное образованіе каждого художника, авторъ въ самыхъ увлекательныхъ формахъ знакомить насъ со всѣми техническими по-

дробностями каждого художества, невольно заставляя любить художество, выставляя на дѣлѣ благодѣтельное влияніе его на улучшеніе человѣка. Книга написана, правда, для дѣтей, но и дѣти всѣхъ возрастовъ, до восьмидесятилетняго включительно, прочтутъ ее съ наслаждениемъ.

Переводчика, вмѣсто предисловія, прибавила своего сочиненія Бесѣду с дѣтьми объ изящномъ. Вы конечно слыхали бесѣду не съ дѣтьми объ изящномъ — пропацій трудъ! Но по долгу рецензента, все таки прочелъ, и не имѣю словъ выразить—что это за прелѣсть—бесѣда! что за говоръ, что за ясность, простота! —Дѣти ничего еще у насъ не читывали подобнаго! Прочтите сами и увидите. Бесѣда начинается такъ:

> «Видѣла я чудесный сонъ, мои мильенькіе, маленькіе читатели: будто бы, гдѣ то въ огромномъ саду, или на дачѣ, или въ другомъ мѣстѣ, гдѣ все было: всякия деревья, дорожки, бесѣдки, пригорки, лужайки, ручейки, рощицы, пруды, шпопки, фонтаны, хорошенькіе цѣты, пѣчки, хорошепкія бабочки—хорошенькія дѣти. Я всѣхъ васъ тамъ видѣла, всѣхъ, всѣхъ до одного. И васъ, Олинька: вы были съ папенькой; и васъ, Наденька, съ сестрицами и маменькой; и вы, Петалька, тамъ были съ гувернанткой; и вы, Катенька, и вы, Оаденька, и вы, Сочечка, и вы, Лизенька, и вы, Иколинька, и вы, Машенька, и вы, и вы, и вы—всѣ вы тамъ были, —и я была съ вами; играли, бѣгали, гонялись, пѣли, лазывали, катались, никто не капризничалъ, не дулся, не сердился, —это потому, что только вы тамъ были: вы, я знаю, никогда не капризничаете; а сердиться—ахъ, какъ это гадко! оттого и весело вамъ было всѣмъ, и весело мнѣ было глядѣть на вашъ праздникъ, такой

— 53 —

дружный, рѣзвый, радостный, утѣш-
тельный! День былъ прекрасный, такъ,
утра часъ десятый... на небѣ ни об-
лачка—вдругъ чго-то зашумѣло въ воз-
духъ...»

То были книжки въ оберткѣ радуж-
ныхъ цѣтовъ; широкою лентою поло-
сой спустились онъ, окружили дѣтей;
дѣти стали ихъ ловить—книжки порхали
около пальчиковъ, не давались. Дѣти со-
ставили хоръ, начали пѣть ангельски—
является старпичкъ, говорить съ дѣть-
ми—они просятъ у него книжекъ, онъ
велитъ имъ дать, дѣти зарадовались, за-
пѣли громко, громче—авторъ проснул-
сл. Приготовленныхъ маленькихъ слуша-
телей, живописными подробностями сна
къ опытному понятію разныхъ элемен-
товъ изящного, авторъ начинаетъ объ-
яснять имъ, что такое изящное. Объ-
ясненіе это такъ изящно, что я выпи-
сываю отъ слова до слова всю творію:

« Я не вѣрю, мои маленькие читатели,
снамъ; покойница бабушка моя говори-
ла, что вѣрить снамъ, грѣхъ; а бабуш-
кѣ я вѣрю: она все знала, все испытала.
Да, я не вѣрю снамъ, и вамъ не совѣ-
тую; а люблю хорошеньки сны, такіе,
какъ этотъ, также какъ люблю хорошую
музыку, хорошую живопись, хорошую
повѣсть, хорошій ландшафтъ, хорошій
день, хорошенькаго малютку. Короче,
все хорошее, изящное въ природѣ, —
вѣдь вы знаете, что это за слово: изящ-
ное? — Изящнымъ называють все то, что
трогаетъ прямо за сердце, по трогаетъ
такъ, что хотелось бы еще, и еще, и
еще, чтобъ этакъ трогало. Напримѣръ:
хорошая картина — это изящное. Вы у-
видѣли радужные книжки и зарадова-
лись, стали просить, чтобъ вамъ ихъ да-
ли. Видите ли, какъ все изящное, пре-
красное, необходимо для прекрасной ду-
ши. Безъ прекраснаго, мы ослабнемъ,
исчахнемъ, умремъ. Видите, изящное
или прекрасное есть то же для сердца,
что хлѣбъ для тѣла; тѣло безъ пищи о-
слабѣетъ, умретъ. Сердце безъ изящ-

паго, одеревенѣетъ, высочнетъ, въ ка-
мень обратится. А каменнаго сердца
даже у звѣрей нѣтъ,—то человѣку оно
и подавно не годится.

«Вы захотите знать, почему это? — Я
вамъ растолкую. Когда Господь создалъ
первыхъ человѣковъ, то они были та-
кіе прекрасные, такіе прекрасные, свѣт-
лые, какъ ангелы; такіе, что теперь ни
на кого изъ насъ нельзя указать — «вотъ-
де они какіе были!» Всѣ, всѣ мы хуже
ихъ; ну, такъ хуже, что и сравнивать
нельзя, — только вы, дѣти, бываете на
нихъ похожи, когда стараетесь быть
добрыми дѣтьми. Вотъ видите, первые
люди были безгрѣшны, а мы все грѣш-
ные, оттого что, съизмала не стараемся
быть со всѣмъ чистыми; — ну что бы ка-
жется значило пошалить, солгать, по-
лѣниться, покапризничать, слукавить—
много ли это: маленькія шалости, и
только? — Анъ нѣтъ, изъ этихъ малень-
кихъ стебельковъ, травинокъ, послѣ
выростаютъ грѣхи, большіе, какъ со-
сыны; и когда выростемъ, то и выхо-
димъ грѣшные люди, оттого и нельзя
показать ни на кого изъ насъ — «вотъ
первые люди были на него похожи.»
Но когда и первые люди не послуша-
лись Бога, захотѣли все дѣлать по своей
волѣ,—ну словно, какъ вы, когда вамъ
велять учиться, молчать, слушать, не
лгать, а вы начинаете бѣгать, кричать,
шалить, и лгать,—тогда и они стали
грѣшные: изъ прекрасныхъ сдѣлались
некрасивые, изъ здоровыхъ—больные;
изъ безсмертныхъ, по душѣ и по тѣлу —
стали смертные. Ту божественную кра-
соту, которою они были одѣты, какъ
бы одеждой, и походили на ангеловъ,
Господь, въ наказаніе, снялъ съ нихъ;
они почувствовали стыдъ, наготу, по-
тому что увидѣли, какіе они нехорошіе
стали; точно какъ и вы, припомните? —
когда что сдѣлаете худое, и васъ уви-
дятъ — вы сами чувствуете тогда, что вы
какъ будто нагіе—хотя тѣло и одѣто; и
какъ вамъ бываетъ стыдно! — Мукавые

— 54 —

изъ васъ, сейчасъ стараются одѣться ложью, притворствомъ—запираются, не признаются, и еще хуже становятся отъ чего? оттого, что этимъ самымъ снимаютъ съ души своей и остатокъ красоты; и всѣ видятъ, что они прегадки! Напротивъ, доброе дитя, сдѣлавъ дурное, сейчасъ сознается, попросить прощенія, искренно поплачетъ, и слезами вымоетъ душу—и она становится еще свѣтлѣе прежняго,— еще красивѣе.

«Вотъ, чтобъ ускорить всѣмъ, намъ в большинмъ и малымъ, возвращніе той небесной красоты,—которую всѣ мы потеряли грѣхами, и не воротимъ никогда, если съ самыхъ малыхъ лѣтъ не будемъ постоянно добрыми дѣтями, добрыми юношами, добрыми людьми, добрыми старцами,—Господь оставилъ кругомъ насъ, во всѣмъ, что видимъ, слышимъ, обоняемъ, вкушаемъ и осязаемъ, оставилъ слѣды той потерянной красоты; эти слѣды потерянной красоты и называютъ изящнымъ; вы ихъ увидите въ красотѣ неба, земли, въ вашемъ садикѣ, въ каждой травкѣ и цвѣточкѣ, въ хорошей музыкѣ, картинѣ, въ статуѣ, на лицѣ добраго человѣка, особливо въ ангельскихъ личкахъ милыхъ, добрыхъ, прекрасныхъ дѣтей.

«Но вы увидите эту небесную красоту вездѣ, во всемъ, только понемножку, по капелькѣ—надобно и этимъ быть довольнымъ; и какъ ичелкѣ, собрать по капелькѣ этотъ животворный медѣ вездѣ и отовсюду; и точно, какъ вы ртомъ вкушаете все сладкое, и вамъ хорошо, т. е. тѣлу хорошо, такъ надо приучать душу вкушать сладость той небесной красоты, скрытую во всемъ изящномъ, и вкушать не для того, чтобъ только понграть, позабавиться, развлечь себя, насладиться однимъ и тотчасъ за другое, за третье, пока все вамъ опротивѣетъ, наскучитъ, и вамъ сдѣлается скучно, и вы будете хотѣть еще и еще, и сами не знамѣ禾го. Нѣтъ, вы вотъ-какъ старайтесь употреблять изящное: прежде всего вы зна-

ете, что все изящное какъ-то веселить сердце — вотъ вы и наполняйте ваше сердце этою веселостью, съ которой вамъ веселѣ будетъ трудиться надъ ученьемъ, легче переносить боль, когда вы больны, охотнѣе терпѣть отказъ, когда вамъ не дадутъ того, чего вамъ хотѣлось, а дать нельзя:

«Потомъ, вы сами испытали, что все прекрасное какъ-то согрѣваетъ сердце; вы точно чувствуете, что вамъ теплѣе стало, послѣ того какъ вы увидѣли или услышали что нибудь прекрасное. Эта теплота сердечная, всего дороже, мылья дѣти. Сердце всего болѣе согрѣвается чистою, усердною молитвою,— а чувство изящнаго сохраняетъ и под-крѣпляетъ ту теплоту. А вѣдь вы знаете, что какъ безъ солвышка все влнеть, блекнетъ, умираетъ, такъ и безъ тепло-ты сердечной дитя и человѣкъ становится холодный, жесткій и наконецъ злой! а злые куда годятся? И такъ, когда что либо изящное согрѣетъ ва-ше сердце, то въ это время вы давай-те себѣ передъ Богомъ честное слово, что вы будете хорошіе, послушные, прилежные — вотъ это и есть молитва; потому что молитва есть то, когда сердце искренно желаетъ добраго, и это свое желаніе возносить оно къ Богу, чтобъ Господь помогъ и выпол-нилъ. Но этого желанія не будетъ, если ваше сердце не горячо согрѣто. Теперь понимаете, какъ все изящное для насъ драгоцѣнно, потому что че-резъ него мы безъ труда, легко, какъ бы наслаждались, дѣлаемся лучше и лучше; а небесная красота, скрытая, какъ я уже сказала, во всемъ изящ-номъ, мало по малу пристаетъ, приста-етъ, точно какъ къ бѣлой материю пристаетъ краска, въ которую ее об-макиваютъ. Такъ и вы, погружайте сердца ваши во все изящное, чистое и доброе, чаще, больше, но не для того чтобъ пресытиться, а чтобъ содержать душу свою радостною, веселою, а серд-

— 55 —

це теплымъ, мягкимъ, какъ воскъ, изъ котораго потомъ святая вѣра все можетъ сдѣлать; и когда у васъ постоянно такое веселое расположеніе души, и сердце такое горячее ко всему добруму, то что бы вы ни дѣлали, какъ бы вы ни трудились, въ чемъ бы вы ни нуждались—вамъ всегда будетъ легко, отрадно, утѣшительно. Посмотрите на вашего папеньку, маменьку, на вашихъ знакомыхъ, которыхъ всѣ любить,—отъ чего они такіе добрые, нѣжные, такіе прекрасные,—хотя и они, какъ и всѣ, были передъ Богомъ грѣшные люди?— Огтого, что они съ малолѣтства и до сихъ поръ всегда старались, чтобъ душа была веселая, а сердце теплое, горячее къ Богу, къ людямъ и ко всему добруму и прекрасному. За то Господь простиль имъ грѣхи, и мало по малу одѣваетъ своею красотой, которую и вы чувствуете, и называете ихъ милыми, прекрасными папенькой, маменькой, зпакомыми...

«Напротивъ, тѣ, у кого сердце холодное, жесткое отъ застарѣлыхъ, ненисправленныхъ проступковъ, обратившихся въ привычку, а душа насмурная, мрачная, какъ осенняя туча—отъ дыму и копоти ихъ грѣховъ, шалостей и капризовъ,— такимъ все скучно, тяжело, несносно,— сами они мучатся, и мучать однимъ видомъ—своимъ другихъ, и дѣлаются въ тягость себѣ и людямъ, и противны Богу—пренесносные!

«И такъ, мои прекрасные дѣти, вы поняли теперь, почему и для чего Господь оставилъ намъ во всемъ изящномъ слѣды небесной красоты, которую мы потеряли, и теперь еще терялъ грѣхами; какъ употреблять это изящное, чтобъ и самимъ намъ мало по малу о koraritseł и сдѣлаться прекраснымъ душой, сердцемъ; а послѣ смерти и воскресенія Господь дастъ и тѣло новое, прекрасное и безсмертное.

«Но этого мало. Надо еще умѣть находить, понимать изящное. Есть лю

ди, которые больше толку знаютъ въ барабанномъ стукѣ, и предпочитаютъ его игрѣ Липинскаго; охотнѣе читаютъ календарь, Бову королевича, слушаютъ лакейскіе розсказни, чѣмъ прекрасную книжку; лубочная картинка для иного также хороша, какъ и Помпея Брюлова — надобно, дѣти, умѣть понимать, цѣнить изящное. Самое лучшее для этого было бы умѣть самимъ дѣлать все изящное—быть на все художникомъ, артистомъ, искусствымъ; но это невозможно; ни чьихъ талантовъ, ни жизни на все это не достанетъ; но, къ счастью, и ненужно; можно и такъ выучиться понимать изящное. Слушайте, что будутъ говорить старшие; читайте все, что будетъ написано объ изящнымъ, — старайтесь узнавать, въ чемъ именно состоитъ красота того, другаго, третьяго, наконецъ дополняете при всякомъ случаѣ собственнымъ навыкомъ, вкушеніемъ красотъ всего изящного, начиная съ окружающей васъ природы и до всѣхъ производительствіи искусства. Все изящное для насъ естественно, такъ близко къ нашему сердцу, что стоитъ только обратить на него вниманіе, искать, заниматься имъ, чтобъ найти, чувствовать, усвоить его себѣ.

«Прекрасная музыка производить въ насъ чувство изящного черезъ слухъ; хорошая картина, статуя, зданіе и проч.— производить въ пась то же самое чрезъ зрѣніе. Но прекрасная бесѣда или чтение прекрасной книги, производить заразъ то и другое дѣйствіе: они вмѣстѣ услаждаютъ: слухъ, мелодіей человѣческаго голоса, который неподражаемъ ни на какомъ инструментѣ, и въ то же время бесѣда и чтение, черезъ воображеніе, услаждаютъ нашъ умъ,— а умъ есть глазъ души — и согрѣваютъ сердце, и освѣщаютъ все существо ваше. Вотъ поэтому изящное, которое мы почерпаемъ въ книгахъ, называютъ уже поэзіей. Поэзія, какъ соединеніе живой

— 56 —

музыки и живописи, действует в другом
на все наше существо.

«О, если вы только полюбите чтеніе
прекрасных книгъ, которыя даны вамъ
будутъ старшими, то въ нихъ и черезъ
нихъ вы научитесь понимать, вкушать
изящное, а вкушал его правильнымъ об-
разомъ, какъ я уже говорила вамъ, и
любя его, — нѣтъ ничего любезнѣе изящ-
наго, — вы незамѣтно сдѣлаете навыкъ
любить; любовь, это высочайшее свой-
ство Божіе, наполнитъ васъ собой, преоб-
разить васъ въ себя, вы будете дышать
любовью, какъ воздухомъ. «Если хоти-
те, сказалъ мудрый, чтобъ васъ лю-
били, любите прежде сами! Но вы
будете готовы всѣхъ любить, — какъ же
васъ за это всѣ полюбятъ!»

«Что вамъ сказать? мысль старал, какъ
наденіе человѣческаго рода! мысль вѣр-
ная, какъ въренъ механизмъ міоздайня!
мысль забытал — увы, совершенная
правда: германщина сгубила насъ. Но ду-
ша, полнал Русскаго благочестія и сер-
дечной любви къ добру, истинъ и кра-
сотѣ — пераздѣльно, такъ судить, такъ
говорить. Автору не мѣсто было гово-
рить съ дѣтъми ученымъ образомъ. Но
дѣло принимаетъ совсѣмъ иной свѣтъ,
асность и цѣль, когда смотрѣть на него
съ этой, единственно вѣрной точки. И
мы при первомъ досугѣ непремѣнно из-
ложимъ наши мысли о томъ же. А те-
перь искренно благодаримъ милую пе-
рсводчицу за доставленное намъ рѣдкое
наслажденіе.

П. К.

ОБЩЕСТВЕННАЯ И ПАСТНАЯ ЖИЗНЬ
ВЪ ЕВРОПЕЙСКИХЪ ГОРОДАХЪ СРЕД-
НИХЪ ВЪКОВЪ. Соч. К. Д. Гюльман-
на, переводъ съ Ніплецкаго. С. Петер-
бургъ, въ типографіи Н. Греча, 1838,
въ 8-ку.

Причудница мода, какъ инквизитор-
ша вещей міра сего, мѣшается во все,
заправляетъ всѣмъ, и что хуже всего—
на эту причудницу ни какъ не угодишь.

Что хвалила вчера, то осудить зав-
тра, и на оборотъ. Своей рукой влады-
кой забираетъ она и вещи и мнѣнія:
кронтъ, гладить, обтачиваетъ, лома-
етъ, рветъ, созидаетъ, но чаще — пере-
дѣлываетъ старую погудку на новый
ладъ, и все это не по нуждѣ, не по-
убѣжденію, а такъ — здорово живешь —
изъ ребячей прихоти! Отъ газа мара-
бу до произведеній глубочайшей учено-
сти, отъ фасона бездушной мебели до
умныхъ произведеній генія — проказни-
ца, безъ зазрѣнія, всѣмъ вертить по сво-
ему; постоянно вѣрная одному непосто-
янству, она выбрала гербомъ своимъ —
флюгеръ, а девизомъ: tel est notre bon
plaisir!

Еще свѣжо у насъ въ памяти ея при-
страстіе къ древности Греческой и
Римской; чародѣйка махнула жезломъ, и
половина Европы забредила древностя-
ми; всѣ дамы наши, — не смотря на
тридцать градусовъ морозу, одѣлись въ
Греческія дымковыя тюники и затан-
цовали Праксителевыми граціями на
балахъ; новый взмахъ жезла — и полувоз-
душия нимфы закутались въ шерсть,
какъ кастелянки XIV столѣтія. Невѣ-
жа романтизмъ далъ такого толчка
древнимъ классикамъ, что они, бѣднень-
кіе, ухватывались за кудрявые тупенъ свои, у-
бѣжали неоглядкомъ со сцены: перепу-
ганные эти старички—парички попрята-
лись въ мавзолеи и tumuli. Явился краса
вѣка нашего — песгрый рококо; готиче-
скія зданія, поднявъ изъ праха вѣковъ
свои узорчатые шпицы, заслонили ар-
хинтектуру Греціи и Рима; разгуль-
ный духъ времени съ ужаснымъ кри-
комъ: à bas! разбивъ въ прахъ скрыжа-
ли вкуса и всѣхъ приличій, дымнымъ
факеломъ своимъ освѣтилъ намъ далъ
преданій. При блескѣ его, этого свѣто-
ча, принялись мы за разборъ исторіи,
этнографіи и лингвистики среднихъ въ-
ковъ: разобрали многое, отрѣпахнули
съ прошедшаго пыль вѣковъ и вывели
на сцену жизни усопшихъ рубѣ-gra-

— 57 —

фовъ съ ихъ миннезенгерами, съ ихъ буйнымъ правомъ силы (Faust rech!), съ ихъ рыцарскою любовію, съ ихъ грубою, но любопытною дѣлительностью, и эта прихоть моды-по крайней мѣрѣ-имѣла ту полезную цѣль, что мы переучили многое изъ позабытыхъ нами задовъ.

Къ числу такихъ явленій принадлежитъ конечно и книга Гюльманна, лежащая у насъ передъ глазами. Если она, по неполнотѣ своей, какъ сочинение не спустематически обнимающее свой вѣкъ, не достигла до условнаго совершенства, не выдвинула вѣка сего цѣликомъ на нашу сцену; по крайности заслуживаетъ вниманіе просвѣщенныхъ читателей по множеству любопытныхъ фактовъ, за которые лолжна критика сказать автору спасибо. Ее можно смѣло назвать хорошею справочною книгою. Полагаю, если мнѣ только позволить выразить свое мнѣніе, что книга, привабившая нѣсколько новыхъ фактовъ къ массѣ полезныхъ свѣдѣній, уже заслуживаетъ одобреніе критики, какъ матеріалъ, какъ колодезь, изъ которого каждый желаяшій можетъ утолить свою жажду познаній. И въ этомъ отношеніи книга Гюльманна превосходитъ многія компиляціі Германцевъ.

Книга сія, раздѣленная на ХІ главы, обличаетъ г.лубокую начитанность автора; множествомъ цигатъ, испешряющихся почти каждую ел страницу, обличается трудъ совѣстный, если не совершенный. Да и гдѣ же намъ взять совершенства? Развѣ всѣ люди родятся геніями? Но и тѣ еще развѣ совершенны?... нѣтъ, нѣтъ, и сто разъ нѣтъ!... Совершепство есть удѣлъ однихъ боежескихъ созданій: несовершенство — удѣлъ людей, самыхъ геніальныхъ; апологисты говорятъ: чтоближе къ идеалу изящнаго, — то почитается совершенствомъ человѣческаго творчества... Ближе къ идеалу! къ какому? къ'идеалу общихъ понятій. — А что значить это слово общее понятіе, эта тема

идеализма? Много ли людей одинаково думають? Не также ли разнятся мнѣнія наши, какъ листы на одномъ стеблѣ? Угодивший на всѣхъ — еще не родился. И такъ, если книга имѣетъ элементы правильности, если она не обрывокъ листа и представляетъ его общее образованіе, то смѣло можно назвать книгу сію хорошою, полезною, и таковою вѣроятно признаютъ читателн сочинение Гюльманна: «Общественная жизньъ въ Европейскихъ городахъ среднихъ вѣковъ;» прочтая его, какъ мы то сдѣлали по обязанности рецензентовъ, и они найдутъ книгу Гюльманна дѣльною, любопытною, совѣстно составленною, хорошо реведенною.

Въ по дкрѣпленіе нашего мнѣнія о тонѣ, духѣ, образъ изложенія автора, о словѣ г. переводчика, котораго имени не смѣемъ здѣсь выставить, приведемъ нѣсколько отрывковъ. Весьма примѣчательно учрежденіе Бегинѣ или душеврачующихъ женщины, и бань. Это настоящая особенность среднихъ вѣковъ.

«Всмариваясь внимательно въ эту картину человѣколюбиваго образа дѣйствій и мыслей, нельзя не замѣтить въ ней чуждыхъ ей чертъ, напоминающихъ степень нравственного и уственнаго образованія среднихъ вѣковъ. Мы можемъ здѣсь только мимоходомъ бросить взглядъ на чащу суевѣрій, безъ сомнѣнія препятствовавшихъ свободному развитію жизни тѣхъ, конъ был имъ преданы. Гдѣ чернокнижники, заклинатели, колдуны, предсказывавшіе будущее по теченію звѣздъ, по двѣнадцати небеснымъ знакамъ, по полету птицъ, по нѣкоторымъ мѣстамъ изъ извѣстныхъ тайнственныхъ книгъ, наудачу раскрытыхъ, какъ то Псалшыри, Виргиліевой Эпиды и другихъ; гдѣ всѣ эти враги гражданскаго и человѣческаго счастія, тамъ невидимо, но сильно господствовали, необходимо было, дикому воображенію часто попадать на ложный путь, отъ коего близокъ былъ поворотъ къ

- 58 -

грубой чувственности и преступной по-
рочности.»

«Мы упомянули здѣсь объ этомъ об-
столѣтельствѣ потому, что оно намѣть
связь съ слѣдующимъ. Что могло быть
похвальѣе самопожертвованія молодыхъ
дѣвицъ, посвящавшихъ себя обязанно-
сти ходить за больными въ обществен-
ныхъ врачебницахъ, подъ именемъ сес-
теръ благочестія, Бегинъ, душеврачую-
щихъ женщинъ, доколѣ самопожертвова-
ніе это находилось въ границахъ истины
и нравственной чистоты! Къ несчастію,
оно часто выступало изъ нихъ. Вниманіе
правительства возбуждено было наклон-
постію къ исполненію этихъ обязанно-
стей, распространяшеуся между дѣ-
вушками многихъ знатныхъ фамилій въ
различныхъ городахъ, между прочимъ
въ Ахенѣ и Аугсбургъ: въ послѣднемъ,
многія, улѣчевныя силою воображенія,
превращались изъ сестеръ милосердій
въ подозрительныхъ ханжей. Такъ
называемые «душевпасительные домы
(Seelhäuser)» были основываемы (ме-
жду прочимъ и въ Регенсбургъ) бога-
тыми жителями и предназначались не
только для леченія тѣлесныхъ неду-
говъ людей недостаточныхъ, но также
и для врачеванія души. Поэтому, мѣст-
ное начальство имѣло причины выдавать
постановленія о томъ, чтобы женщины,
посвящавшія себя врачеванію душѣ, не
были слишкомъ молоды. Душевпаси-
тельныя бани (Seelbäder) были бездене-
жно открыты для бѣдныхъ въ день смер-
ти основателя ихъ, во спасеніе души
его. Замѣчательно въ тѣ времена силь-
пое распространеніе закожныхъ болѣз-
ней, пропусходившее отъ тѣспыхъ спо-
шеній съ Востокомъ. Извѣстно, что со
времени этихъ спошеній и по причинѣ
усиленія подобныхъ болѣзней, ввелось въ
обыкновеніе частое употребленіе бань,
которыя однако же пользовались дур-
ною славою, ибо онъ не только пода-
вали поводъ къ расточительности и раз-
личнымъ шалостямъ, но и были убѣжи-

щемъ порока. Приведемъ нѣсколько
примѣровъ. Въ XIV вѣкѣ, между зажи-
точными гражданами Нюрнберга и Ре-
генсбурга, къ важнѣйшимъ свадебнымъ
обрядамъ принадлежало торжественное
шествіе невѣсты въ баню, при чемъ у-
строивались въ самомъ зданіи бани, пи-
рушки и тапцы, требовавшіе столько из-
держекъ, что отцы семействъ въ Нюрн-
бергѣ не могли оставаться сравнодушными
къ этому обыкновенію, а въ Регенсбур-
гѣ они опредѣлили, чтобы число това-
рищей жениха не превышало 24, а по-
другъ невѣсты ограничилось восемью.
Постановленіе жителей Регенсбурга,
предписывавшее вести подъ висѣлицу
снимавшаго платѣе въ банѣ, съ привя-
занною на спинѣ одеждою, заставляетъ
предполагать большія шалости. Многое
разсказываемое въ современныхъ про-
изведеніяхъ, какъ изобрѣтеніе писателей
о безчинствахъ, совершавшихся въ ба-
нахъ, вѣроятно, взято съ натуры. Во
времяннаменитаго Констанцскаго собора
съѣхалось въ Констанцъ 1400 женщинъ,
привлеченныхъ надеждою на большіе
доходы: многія изъ нихъ поселились въ
баняхъ. Въ Авиньопѣ, долгое время ос-
тававшемся папскимъ мѣстопребывані-
емъ, эти заведенія вообще слыли дома-
ми порока.»

Говоря о полицейскихъ учреждені-
яхъ на счетѣ народнаго продовольствія,
аetоръ упоминаетъ объ одномъ поста-
новленіи относительно рыбниковъ:
«Торгующіе рыбою обязаны были,
подъ прислѣдою, продавать свѣжую и
соленую рыбу только хорошей доброты;
если же оказывалось противное,
то доноситель получилъ половину
штрафныхъ десегъ, взыскиваемыхъ съ
виновнаго. Въ Базелъ существовало по-
становленіе, на основаніи коего отру-
балось хвостъ у семги, которую не ус-
пѣвали продать въ теченіе рыночнаго
для. Въ Вѣнѣ оно распространялось на
всѣ рыбы, стоившія болѣе 12 пfeпин-
говъ, и сверхъ того отъ торгующихъ

— 59 —

рыбою требовалось, чтобы они зимою и лѣтомъ, въ дождь и на солнцѣ, всегда стояли безъ плаща, съ непокрытою головою, во все время продажи на рыбномъ рынкѣ.»

Вотъ еще нѣчто изъ Болонскихъ узаконеній о писчей бумагѣ:

«Такъ какъ торговля бумагою, по причинѣ большаго посѣщенія училищъ, стала весьма значительною, то они издали различныя предписанія, касавшіяся до малѣйшихъ подробностей по этому предмету, опредѣлявшія дліну и ширину листовъ всѣхъ родовъ бумаги. На стѣнѣ зданія присутственныхъ мѣстъ вывѣшана была мраморная доска для образца бумажной мѣры. Столь же обстолительно опредѣлены были закономъ въсъ, добровата и цѣна стопы каждого рода бумаги. Каждый бумажный фабрикантъ долженъ былъ выдѣлывать на бумагѣ свой штемпель.»

Глава V начинается исторіею первыхъ государственныхъ займовъ; статья весьма занимательная, но слішкомъ длинная для выписки. Любопытный читатель можетъ прочесть ее въ самой книгѣ

Выпишемъ здѣсь лучше другую частность среднихъ вѣковъ о пожизненныхъ доходахъ:

«Пожизненные доходы, говорить авторъ на стр. 101, обыкновенно назывались Leibgedinge или Leibzucht, временные же, Erbrente или Erbzinse, потому что онъ были наслѣдственные. Ветцларская дума, отъ дурнаго своего управленія, должна была ежегодно платить пожизненныхъ и временныхъ доходовъ пять тысячъ гульденовъ. Въ Аугсбургъ старались освободиться отъ жидовъ - ростовицковъ посредствомъ платежа того и другаго рода доходовъ. Въ 1372 году, Генрихъ фонъ Штайнъ купилъ у Нюрнбергской думы пожизненный доходъ за шесть тысячъ гульденовъ. Братъ его, Гильпольтъ, лишив-

шійся чрезъ это надежды быть его наслѣдникомъ, былъ такъ раздравленъ, что сталъ поступать самымъ враждебнымъ образомъ съ гражданами. Особенное искусство въ управленіи денежными дѣлами показано было Кельнцами, превзошедшими въ этомъ отношеніи даже Флорентинцевъ, у коихъ было высшее училище для преподаванія финансового дѣла. При каждой продажѣ доходовъ, Кельнская дума, какъ должница, предоставляла себѣ право заплатить весь долгъ вдругъ, какъ скоро она найдетъ это возможнымъ. Въ отношеніи къ наслѣдственнымъ или временнымъ доходамъ, когда они продолжались до срока, договоромъ назначеннаго, принять былъ самый выгодный способъ, для облегченія тягости долга. Сколько заключала въ себѣ сумма сбереженныхъ процентовъ, когда временной доходъ прекращался, на столько требовалось назадъ доходовъ и платилось за нихъ. Это было весьма невыгодно для получавшихъ доходы, которые часто соглашались даже на полученіе 4 вмѣсто 5-ти процентовъ. Во избѣжаніе запрещенія брать проценты, частные люди (даже духовенство), имѣвшіе капиталы, отдавали ихъ въ пожизненные доходы. Нюрнбергская дума запрещала это духовнымъ лицамъ обоего пола, дабы капиталы не выходили изъ рукъ извѣстныхъ фамилій.»

Не правда ли, что это нѣчто въ родѣ нашегоъ застрахованія пожизненныхъ доходовъ?

Читательницамъ нашимъ вѣролтно не противно будетъ прочесть, какъ щего-ляли предки ихъ въ XV вѣкѣ. Средства разныя,—но цѣль одна: украшать прекрасное, нравиться, по современнымъ понятіямъ и по модѣ своего вѣка:

«Замѣтательно Болонское поставленіе о платьѣ, изданное въ 1453 году для женщинъ: матерія, цвѣтѣ, рукаава, подкладка платья, все предписывается въ немъ съ величайшею точно-

— 60 —

стю. Запрещены были вслік ткани
съ золотомъ и серебромъ, равно какъ
горнастай и такъ называемый «Wibling-
stoff.» Слѣдовательно, уже и въ то вре-
мя ткачи старались доставлять сбыть
своимъ товарамъ, давая имъ затѣйливыя
названія. Въ этомъ постановленіи всѣ
жительницы Болоньи были раздѣлены
на три разряда: дамы и дѣвицы высша-
шаго дворянства имѣли право носить
бархатныя или шерстяныя, кармазинныя
или розовокрасноватыя платья съ шлей-
фомъ длиною въ двѣ трети локтя. Шпен-
серъ и рукава могли быть изъ шелко-
вой матеріи кармазиннаго цвѣта. Болѣе
шести перстней носить не дозволялось.
Ожерелья же изъ жемчуга поспрещались;
должно было ограничиваться коралло-
выми. Можно было имѣть на себѣ два
драгоцѣнныхъ камня: одинъ на груди,
другой на головѣ, на лбу. Таковъ былъ
праздничный парядъ знатной Болонки,
по желанію Кардинала, творца этого
смѣшнаго постановленія, который могъ
бы заняться чѣмъ нибудь болѣе достой-
нымъ. Жены и дочери перилыхъ дво-
рянъ, т. е. учителей въ высшей школѣ,
и новыхъ дворянъ, имѣли менѣе преиму-
ществѣ: ихъ шлейфы были въ поллоктя;
только четыре перстня могли красовать-
ся на ихъ ручкахъ. Къ новому дворян-
ству причислялись тѣ граждане, которые
уже 30 лѣтъ прекратили какія бы то ни
было занятія, подлежавшія цѣховому вѣ-
домству, за исключеніемъ однако же но-
таріусовъ, банкировъ, суконниковъ и
ткачей шелковыхъ матерій: съ тѣмъ у-
словіемъ, относительно третьихъ и чет-
вертыхъ, чтобы они не работали соб-
ственворучно; и относительно всѣхъ,
чтобы они имѣли въ своемъ семействѣ
хотя одного дворянина, получившаго
дворинство или шпагою или перомъ. Же-
ны и дочери художниковъ и ремеслен-
никовъ составляютъ послѣднюю степе-
нь: имъ дозволялось носить только два
перстня и шлейфъ въ треть локтя. Та-
кимъ образомъ, съ хорошимъ глазомъ фомъ

можно было тотчасъ узнать, по длинѣ
шлейфа, къ какому классу принадлежала
каждая женщина.

«Съ щлейфами было вообще много
хлопотъ этимъ ребяческимъ законамъ о
илатьѣ. Моденскіе градоначальники,
болѣе снисходительные, дозволяли но-
сить шлейфы длиною въ цѣлый локотъ,
требуя однако же строгато соблюденія
закономъ предписанной мѣры. Длина
подозрительныхъ шлейфовъ была повѣ-
ряема съ длиною образцоваго шлейфа,
высѣченнаго на камнѣ, публично выста-
вленномъ. Запрещены были всякаго ро-
да дорогіе вѣнки, жемчужныя ожерелья,
драгоцѣнные камни, золото и серебро;
дорогіе чепцы, пояса и вязаные ридякю-
ли. Золотыхъ дѣлъ мастерамъ и порт-
нымъ предписано было не дѣлать подоб-
ныхъ предметовъ. Постановленія о
платяхъ встрѣчаются также въ различ-
ныхъ другихъ городахъ, какъ то въ Ми-
ланѣ, Бергамо, гдѣ шлейфы были со-
вершенно запрещены, равно какъ и
всѣ шелковыя матеріи съ золотомъ и
серебромъ. Портные и бамачники, про-
дававшіе подобныя матеріи, подверга-
лись штрафу. Женщины всѣхъ сосло-
вій не смѣли обнажать груди; внутри
города жены и дочери людей низшихъ
сословій должны были ходить нѣшкомъ,
и не имѣли права зѣдить въ экипажахъ.
Бергамцы обуздали роскошь женщинъ
въ употребленіи матерій для цвѣтныхъ
платьевъ, рукавовъ, шейныхъ платоч-
ковъ, перчатокъ, перстней, драгоцѣн-
ныхъ вещей, ожерелій, цѣдочекъ, поя-
совъ, вуалей. Впрѣчемъ на женъ дво-
рянъ, правовѣдцевъ и врачей, въ этомъ
отношеніи, смотрѣли сквозь пальцы.

«Должно предполагать, что одежда
знатныхъ и богатыхъ людей обоего по-
ла, какъ она описана у жителей Піачен-
цы около исхода XIV вѣка, была упо-
требительна во всей этой части Ломбар-
діи. Дамы и дѣвицы высшаго сословія
носили широкія и длинныя платы алато
цвѣта, изъ тонкаго сукна, или шелко-

— 61 —

выя, бархатныя и парчевыя: часто одно платье стоиню отъ 25 до 30 червонныхъ. Особенное мотовство въ нарядъ жительницъ Піаченцы, свойственное собственно XIV и XV вѣкамъ, состояло въ широкихъ и длинныхъ рукавахъ съ разрѣзомъ въ низу, вышитыхъ или унизавныхъ дорогимъ жемчугомъ. Франтихи Піаченцы носили на шеѣ золотыя ожерелья (Frisia, Fraise), «подобныя собачьимъ ошейникамъ;» серебряный, позолоченный поясъ унизанъ былъ жемчугомъ; пальцы украшались золотыми кольцами съ драгоцѣнными камнями, а на рукѣ висѣмі четки красно-каралловыя или янтарныя. Ко всему этому наряду присоединялся бѣлый тонкій вуаль, шелковый или бумажный. Молодыя дѣвицы носили описанное платье на подобіе Кипріянокъ: на груди съ большимъ разрѣзомъ, безъ ожерелья. Не итѣя причины прятать своихъ волосъ, онъ ходили простоволосыми и украшали свою прическу золотыми и серебряными бляхами, жемчугомъ, драгоцѣнными камнями, стоившими отъ 70 до 100 червонныхъ, нитками жемчуга отъ 100 до 125 червонныхъ, золотыми и шелковыми лентами, цѣпками и пражками. Пожилыя женщины должны были довольствоваться кружевами съ золотомъ и нитками жемчуга на чепцахъ. Салопы ихъ были длинны и широки, украшены жемчугомъ, золотыми лентами и кружевами на тяжяной пли мѣховой подкладкѣ, смотря по времени года. Знатнал дама имѣла по меньшей мѣрѣ три салопа: голубой, красный и легкій пестрый. Молодыя дѣвицы довольствовались коротенкимъ удобнымъ салопомъ.

«Слѣдуетъ описать нарядъ молодыхъ людей.» Кафтаны восились суконные, бархатные, или шелковые, длинные и широкіе, обшитые мѣхомъ, но не застегнутые. Панталоны, изъ одинаковой матеріи, вышивались шелкомъ, серебромъ и жемчугомъ: они шились въ обтяжку. Чудки бѣлые, сапоги коро-

тенькіе, обшитые мѣхомъ или кружевами. Плащи были различной величины. Маленькая шапка съ большими бляхами. Шейцы цѣпки носились или позолоченыя серебряныя, или жемчужныя и каралловыя. Бороды брили; оставлялись только густыя, круглыя бакенбарды.»

«Обыкновеніе брить бороду распространилось, можетъ быть, изъ Южной Франціи, гдѣ встрѣчаемъ его уже въ концѣ XII вѣка, хотя многіе жители, даже въ XIV столѣтіи, носили еще бороды. Въ это время господствовали дѣбезумныя моды: у мужчинъ—носить башмаки съ остроконечными концами до двухъ футовъ длиною; у дамъ—фижмы и головные уборы; первыя были такъ широки, а послѣдніе такъ высоки, что дамы проходили въ дверяхъ не иначе, какъ бокомъ и нагнувшись. Какъ въ Италіи, такъ и во Франція тщетны были запрещенія носить мѣха, длинные рукава, дорогіе пояса, кольцы, жемчугъ, драгоцѣнные вещи и камни; столь же недѣйствительны были приказанія правительства портнымъ и золотыхъ дѣлъ мастерамъ не продавать подобныхъ вещей. Вопреки постановленію о платьяхъ, изданному Филиппомъ IV-мъ въ 1294 году, Парижанки носили съ XIV и XV вѣкахъ дорогіе мѣха, платья съ шлейфами, «которыми онъ мели улицы,» ходили съ открытою грудью, румянились и бѣлились. Въ Анкерѣ духовенство возстало противъ портныхъ и модистокъ, и угрожало имъ отлученіемъ отъ Церкви, если они будутъ дѣлать высокіе головные уборы, шлейфы и рукава, которые бы висьли до полу. Мотовство знатныхъ върятно также и въ Турѣ простерлось весьма далеко, потому что даже люди незначительные носили платье изъ алаго сукна, на что и вышло потомъ запрещеніе.»

«Въ Германіи и Нидерландахъ мужчины и дамы не были скромнѣе въ нарядахъ. Можетъ быть, постановленія

— 62 —

думъ, особенно Аугсбургской и Лейденской, противъ роскоши въ одеждѣ, были весьма обдуманны: но они были столь же безполезны, какъ и запрещеніе Нюрбергскаго правительства носить платья, нарушающія стыдливость. Франкфуртская дума, при составленіи правилъ о платьяхъ, вошла въ малѣйшія подробности своего постановленія. Обшивки на рукавахъ, падавшія до полу и подбитыя тѣхомъ, должны были быть укорочены на цѣлый локотъ. Обстоятельно предписаны были доброта и величина капишоновъ и головнаго наряда у дамъ и дѣвицъ, и шапокъ у мужчинъ. Носившіяся тогда шапки назывались Kogeln или Kugeln, Gogeln, Gugeln, Gugler, Gukales, отъ Латинскаго Cuculus. Наболѣе славились Чешскія. Совершенно запрещено было обшивать платѣе тѣхомъ или галуномъ, носить башмаки стѣ длинными острыми концами, драгоцѣнные камни, золотыя и серебряныя вещи, дорогой жемчугъ. Дозволялось имѣть на рукахъ два кольца; пряжки не должны были быть дороже одного фунта геллеровъ, а пояса одной марки серебра.»

Статья о народныхъ празднествахъ чрезвычайно любопытна. Мы сдѣляемъ изъ нее одну выписку:

«Въ первомъ разрядѣ пировъ первое мѣсто занимаютъ свадьбы, которые производили величайшую суетливость въ семействахъ невѣсты и жениха, представляли много случаевъ выказать богатство и роскошь, и были источникомъ значительныхъ и самыхъ разнообразныхъ издержекъ. Всѣ семейства, имѣвшія хотя какое нибудь значеніе въ голодѣ, были увлекаемы гибельнымъ и неизвинительнымъ соревнованіемъ въ роскоши. Постановленія о свадьбахъ свидѣтельствуютъ объ утонченномъ варварствѣ, бывшемъ въ Италіи, Германіи, Нидерландахъ и Франціи. Во Флоренціи поѣздѣ невѣсты въ церковь былъ ограниченъ шестью подругами (Vatutführerinnen) и двумя стами гос-

тей; на свадебномъ пиру дозволялось быть только тремъ шутамъ; кушаній было не много, и при томъ не дорогіе. Въ Падуѣ число гостей не должно было превышать сорока, съ каждой стороны по 20 человѣкъ. Миланское постановленіе о свадьбахъ еще болѣе уменьшило число подругъ невѣсты и гостей. Оно запрещало праздновать свадьбу болѣе одного дня и не дозволяло лаже дарить невѣсту чѣтѣмъ бы то ни было. По Цюрихскимъ законамъ, только двадцать дамъ могли быть позваны на свадьбу; число музыкантовъ ограничивалось четырьмя, а пьѣцевъ нѣсколькими человѣками. Также и въ Регенсбургъ были постановленія, комми опредѣлялись число провожатыхъ и званныхъ на свадьбу гостей, цѣна подарка, дѣлавшагося невѣстъ, и платье, которое дарилось провожатымъ. Нюрбергская дума нѣсколько разъ дѣлала предписанія, касавшіяся до малѣйшихъ подробностей свадебныхъ пировъ. Сначала она захотѣла было держать въ строжайшей опекѣ свсовыхъ гражданъ, столь много путешествовавшихъ и столь знакомыхъ съ свѣтомъ и наслажденіями его, опредѣливъ съ точностью число провожатыхъ невѣсты и жениха, и слугъ, которые должны были при нихъ находиться, запретила всякіе подарки невѣстъ; свадебные пиры и танцы. Она не хотѣла даже, чтобы въ день вѣнчанія домашняя прислуга имѣла лучшій столъ, нежели обыкновенно. Не прежде, какъ чрезъ двѣ недѣли, новобрачные могли принимать у себя друзей и родныхъ. Однако же слуга не много времени, разрѣшено было звать къ себѣ ближайшихъ родныхъ въ день свадьбы. Время показало, какъ безсильна рука правительственной власти остановить потокъ подражанія пышности и пированью, и какъ самыя даже духовныя учрежденія давали убѣжisse тѣмъ, которые желали избѣгнуть этой власти. Въ тѣ времена господство-

— 63 —

вало общее мнѣніе, что свадьба могла
славиться только числомъ гостей, богат-
ствомъ и блескомъ угощенія, играми,
музыкою и танцами. Монастыри отда-
вали свои залы для свадебныхъ пировъ,
и начальство города не смѣло входить
въ нихъ. Убѣдившись, что чрезъ это
увеличивалось зло, дума издала знаме-
нитое «Hochzeitbüchten.» На основаніи
этого постановленія, въ случаѣ тѣсно-
ты въ домѣ невѣсты, пирушка и танцы
могли быть въ ратушѣ или въ такъ на-
зываемыхъ питейныхъ комнатахъ (Trink-
stube). Въ постановленіи этомъ, заклю-
чающемъ въ себѣ цѣрый рядъ предпи-
саній, какъ въ зеркалѣ отражаются мио-
гіе тогдашніе нравы. Нюрнбергцевъ.
Сначала опредѣляется въ немъ число
друзей, которые должны сопровождать
жениха на помолку; потомъ число ша-
феровъ, пѣшихъ и верховыхъ, имѣвшихъ
обязанность приглашать на танцы. Да-
лѣе число провожатыхъ, какъ со сторо-
ны жениха, такъ и со стороны невѣсты,
и наконецъ число гостей. Нарядъ ихъ,
кушанье и вино, подарки, все означено
съ величайшегою точностію. Одо только
право давалось посаженному отцу: онъ
могъ, вмѣсто городскихъ музыкантовъ,
пользовавшихся прежде привилѣегію
играть на свадьбахъ, нанимать иностран-
ныхъ. Закономъ опредѣлялось также чи-
сло дамъ и кавалеровъ, которые, на дру-
гой день свадьбы, утромъ, посѣщали мо-
лодыхъ и кушали съ ними ячипцу.
Равно назначено было сколько дней
праздновать свадьбу, и тѣкъ какъ дума
знала, какъ каждый старался уклонять-
ся отъ законовъ, особенно подобныхъ
этому, то и запретила угощать кого бы
то ни было вѣг гостиницъ и питейныхъ
компатъ. Въ Брауншвейгѣ, Антверпецъ
и въ городахъ Голландіи, постановленія
о свадебныхъ нарлядахъ, числа дней для
празднованія свадебъ, и о музыкантахъ,
были болѣе или менѣе строги. Началь-
ство Марсели дозволило приглашать на
свадьбу тридцать гостей изъ жителей

города, но запрещало дарить невѣсту
шелковыми платьями и зажигать воско-
вые факелы. Нимское начальство запре-
щало ужаснѣйшій шумъ, бывшій обык-
новенно на свадьбахъ.

«Грубость, отличавшая эту эпоху, об-
наруживалась особенно въ ужаснѣйшемъ,
дикомъ шумъ, который назывался ла-
ривари, или шаривари: подъ окошка-
ми вдовца, или вдовы, намѣревавшихся
снова вступить въ бракъ, въ день дѣвич-
ника, вечеромъ собирались сосѣди, дѣ-
лалі самыя дерзкія и оскорбительныя
шалости, били въ котлы, чашки, сково-
роды. При вѣнчаніи въ церквахъ про-
исходили тѣ же самыя наглыя непри-
личности. Духовенство Авиньона, Безь-
ера, Отэна, Трегье въ Бретаньи, не разъ
возставало противъ этого обыкновенія.»

Не менѣе занимательною показалась
намъ глава VII, въ которой описано
препровожденіе времени въ обществѣ,
и для духъ умныхъ бесѣдъ того времени.
Глава сія, какъ ни поверхностна, сооб-
щаемыя въ ней извѣстія заслуживаютъ
чтобы прочли ее въ подлинникѣ. Чита-
тели найдутъ въ ней званіе и краткое
содержаніе тогдашнихъ книгъ съ нѣ-
сколькими сѣдѣніями о трубударахъ и
мейстеръ-зенгерахъ. Достойно замѣчанія
одно, что восточная извѣстная повѣсть
Калила и Димна, или лучше сказать
Индѣйская легенда Панта - Таптра,
передѣланная на нѣсколько образовъ,
какъ древній Протей, проявляется въ
разныхъ сочиненіяхъ средникъ вѣковъ,
составляла любимое чтеніе тогдашнихъ
обществъ.

Въ главѣ VIII, изображены азарт-
ныя и другія игры.

Глава ІХ, есть очеркъ кравовъ въ
средніе выки, очеркъ довольно вѣрный
хотя и не весьма выгодный для нрав-
ственности мірянъ того времени, а тѣмъ
болѣе для духовенства Западной Евро-
пы. Уголовные законы, достойные Дра-
конова вѣка, ужасаютъ своею лютостью,
впрочемъ довольно необходимо въ тѣ

МЫСЛИ ОБЪ ИЗЯЩНЫХ ИСКУССТВАХЪ,

ПО СЛУЧАЮ ОБОЗРЁНЯЯ ВЫСТАВКИ ВЪ ИМПЕРАТОРСКОЙ АКАДЕМИИ ХУДОЖЕСТВЪ.

Скажите какому нибудь степному простолюдину: 'я художникъ, занимаюсь художествами; и онъ, будетъ на васъ сматрѣть, какъ на волшебника, или, по кръйней мѣрѣ, почтетъ васъ человѣкомъ опаснымъ, отъ котораго надобно отойти подальше, чтобъ спасти душу отъ грѣха. Однако слова сіи Русскія. Такъ отчего же Русскій человѣкъ не понимаетъ ихъ?—Нѣтъ, онъ понимаетъ эти слова также хорошо, какъ и всякійученый. Но все недоумѣніе происходитъ отъ того, что у насъ между простолюдинномъ и ученымъ стоять полтора столѣтія, и раздѣляютъ ихъ мнѣнія и способы выраженія, и притомъ это недоумѣніе состоитъ не въ идѣ, а въ формѣ. Кажется, дѣло вотъ въ чемъ.

Пока отдѣльныя семейства и племена не составляютъ гражданскаго общества, дотолѣ въ жизни ихъ нѣтъ ни ремесла, ни художествъ, въ словѣ нѣтъ ни прозвы, ни поззіи; однако люди живутъ и дѣйствуютъ, чувствуютъ, думаютъ и говорятъ. Является организованна граждансвенность, умножаются потребности, и раждаются ремесла; тогда уже требуютъ, чтобъ каждый человекъ былъ полезенъ обществу и семейству. Кто не отвѣчаетъ этому обществу закону, тотъ справедливо просить худымъ человѣкомъ. Общая бѣдность, свойственная младенчеству—

Гл. IV.

щимъ народамъ, усиливаетъ требованіе положительной, вещественной полезности. Между тѣмъ духъ человѣческій и среди дикаго невѣжества и на степени полуобразованія дѣйствуетъ по тѣмъ же самымъ законамъ, какъ и въ просвѣщенномъ обществѣ; дикій геній, подавлѣмый невѣжствомъ и необузданный опытомъ, стремясь кѣ творчеству, обнаруживается въ безпокойной дѣятельности, отступаетъ отъ обыкновенныхъ формъ жизни, не хочетъ знать трудовъ тѣлесныхъ; онъ слагаетъ пѣсни и сказки; украшаетъ свою бѣдную хижину различными вычурами; предаётся смѣлымъ затѣямъ, которые удивляютъ и даже ужасаютъ другихъ. Онъ разгадываетъ тайны природы, и похищаетъ ихъ умомъ и воображеніемъ; сознавая дѣйствія страстей и пролвленіе ихъ въ чертахъ лица, онъ произвольно принимаетъ на себя различные виды, и собственнымъ лицомъ, своими движениями представляетъ отсутствующихъ, оживляетъ умершихъ; онъ мертвой мась, безобразному веществу даетъ образъ жivаго существа человѣка съ признаками величія и красотъ душевныхъ. Все это удивляетъ людей, но не достигаетъ имъ положительныхъ, вещественныхъ выгодъ; и люди, испуганные далекимъ его превосходствомъ, изъ которого не умѣли извлечь для себя налич-

5

— 66 —

ной ощутительной пользы, назвали генія: худогъ, хитрецъ, и дѣйствія его: худоба, художество (агъ), хитрость и обманъ. Покажите престолюдину большую, хорошо написанную, картину, огромную, смѣлую аркаду, и онъ готовъ назвать творца той и другой, волшебникомъ, чертодѣльцемъ, и согласится съ вами, ежели вы назовете подобное прозвеніе художествомъ, а производителя художникомъ. А мы развѣ понимаемъ истинное—высокое художество? Развѣ мы не также думаемъ? Вся разность состоитъ въ степени разумѣнія и въ формѣ прозвенія мыслей. Мы иногда яснѣе видимъ выраженіе мысли, дадимъ отчетъ въ нѣкоторыхъ подробностяхъ. Но что же мы разумѣемъ въ томъ, какимъ образомъ создаются въ душѣ художника эти чудные образы, какихъ мы не находимъ ни на землѣ ни въ своемъ воображеніи? какъ онъ краскамъ, этимъ разноцѣтнымъ грязямъ даетъ жизнь, даетъ силу духовную, которая чаруетъ насъ? Геній для всѣхъ равно волшебникъ, и созданіе его для всѣхъ волшебство. Конечно, просвѣщеніе знакомить насъ съ мѣханизмомъ изящныхъ искусствъ и съ общими законами ихъ, дѣлаетъ насъ смѣлѣе при созерцаніи художественныхъ произведеній, смягчаетъ и облагороживаетъ формы, въ которыхъ мы обнаруживаемъ удивленіе, мысли и самое невѣдѣніе. Конечно, въ наше время всякій нѣсколько образованный человѣкъ имѣть рѣшительное притязаніе на одно или даже на нѣсколько изящныхъ искусствъ; всѣ мы стихотворцы, всѣ живописцы, потому что всѣ писали стихи, писали картинки въ школахъ, въ альбомы, къ ймнинамъ маменьки и т. п.; и едвали не половина изъ насъ музыкальные композиторы, потому что сочиняли вальсы и кадрили; и рѣшительно всѣ, критики наукъ и искусствъ изящныхъ. Но здѣсь ошибка въ томъ, что мы не отличаемъ рѣшимости, простаго тщеславія отъ вдохновенія или, по крайней

мѣрѣ, отъ призванія; не отличаемъ работы отъ творчества; механическаго навыка укладывать краски отъ того непонятнаго для насъ взгляда художника, которымъ сей послѣдній похищаетъ у природы образы ея произведеній, соображаетъ ихъ своимъ идѣльмъ, и создаетъ въ смыслѣ природы, но выше ея; не отличаемъ пересудовъ, сплетней отъ критики, оенованной на философіи искусствъ.—

Но надобно ли быть необразованнымъ дикимъ суевѣромъ, чтобъ геніальго художника назвать волшебникомъ? Нѣтъ! ни какая высокая образованность не можетъ вознести насъ на такую степень, на которой бы его вдохновенный творенія показались намъ дѣлами обыкновенными, перестали бы удивлять насъ и казаться непонятными. Вотъ напримѣръ, передъ нами картина: Послѣдній день. Помпеи. Эту картину Вальтеръ-Скоттъ назвалъ поэмою (*), Выраженіе

(*) Вѣрное, превосходное выраженіе! Дѣйствительно, это поэма, и притомъ, поэма Любви. Тутъ живыми чертами сближены и воспѣты всѣ роды любви: къ Богу, къ ближнему, къ міру и суетъ, почти во всѣхъ важныхъ еидахъ, и притомъ съ какимъ высокимъ, потрісающимъ моральнѣмъ пазиданіемъ. — Христіанскій священникъ, полный любви къ Богу, умерший всему земному — смотрить на небо и не видить ужасовъ земныхъ. Мать и дѣвѣ дочери христіанки, безсильныя противъ немощи человѣческой, плачутъ, но не слезамъ ропота, отнапія, а слезами смиренія, молитвы и преданности: здѣсь любовь материнская и дочерняя. Вотъ еще образецъ любви сыновней и материнской! Плинній, философъ, стоить — спѣшить, но жалость къ безпомощной матери приковываетъ его. Еще странца той же любви. Вонь съ братомъ несутъ престарѣлаго отца. Первый, по ремеслу, свысясъ съ ужасами смерти, но все таки исполнскими шагами убѣгаетъ отъ опасности, и заставляетъ брата своего частить ногами—такъ это живо и втѣрно!

Вотъ супружеская любовь: мужъ и жена съ дѣтьми. Посмотрите, какъ запыхался этотъ женихъ, несущій невѣсту: ужасъ, отчаяніе тутъ неимѣть уже противовѣсія въ любви къ Богу. Все таки это еще любовь къ ближневу, хотя уже и своекорыстная. Но вотъ любовь къ жизни: одинъ уповасть на коня, и конь несетъ его подъ разрушаящіся зданія; другой уповасть на колесницу, и колесница сломалась, жена убилась, сыны упала, а самого, запутавшагоса въ-жигейскихъ возжахъ, бѣшеные кони прямо не-

— 67 —

генія о геніальном произведениіп, н-
которымъ казалось восторженной ппер-
болой; по восторги генієв для насть
должны быть священны; многіе повто-
рили это выраженіе, не справлясь съ
значеніемъ его. А прочли ли мы эту по-
эму? Что она намъ разсказываетъ? Какая
ужаснал и назидательная повѣсть! При-
рода, со всѣми своими неизмѣримыми
силами возстаетъ на человѣка, и не ща-
да самой себя, разрушаетъ его созда-
нія, губитъ его. Громъ и землетрасен-
іе со всѣми ужасами нисправгающіе
цѣлый городъ; огнь небесный и огнь
подземный опустопаютъ цѣлую страну;
огненное море клокочущей лавы, быст-
ро разливаясь, поглощаетъ самые раз-
валины. Но что же дѣлаетъ человѣкъ?
Онъ ужасается и гибнетъ; собственныя
его творенія, въ которыхъ онъ выказалъ
столько могущества и власти надъ при-
родой, эти прекрасныя и великолѣпныя
громады зданій, давятъ его. И неужели
опъ гибнетъ робко и малодушно? Неуже-
ли предъ свирѣшпою природою всѣ люди
одинаковы? Да, ужасъ здѣсь общее чув-
ство; ужасъ даетъ единство действію;
но какъ разнообразно пролявленіе этого
чувства! Каждое лице пмѣтъ свой ха-
рактеръ, своезначеніе, выражаетъ свою
личность, особенность; здѣсь человѣкъ
слабъ, начтоженъ; здѣсь онъ великъ,
могущъ и непобѣдимъ! Сморите: вотъ на
уличномъ помостѣ лежитъ женщина та-
кихъ лѣтъ, когда красота достигаетъ

сутъ въ средину ужасовъ, отъ которыхъ он
такъ надъвлялся избѣжать.— Вотъ жрещъ— идеаль
честолюбія. Вотъ еще образцы сребролюбія,
животолюбія, суетолюбія— какъ все это върно,
живо! Какъ потрясаєть душу невольнымъ собл-
еженіемъ! Какое чудное единство въ самомъ бо-
гаттейшемъ разнообразіи! Есть тутъ и любовь
къ излѣщному, есть тутъ, наконецъ, и грязнѣш-
кая любовь, чистенько выраженная; — большое
подозрѣніе на двѣвушку, столщую возлѣ живо-
писца, хотя она, ошибкою, и смотрить такъ
беззаботно, такъ невинно! Можетъ быть, и я
ошибаюсь; но то върно, что эта картина—един
ственная поэма любви, въ которой и склады
еще не всѣ разобраны.

С. Б.

полиаго развитія; богатая, роскошная, о-
лежда ея въ большомъ безпорядкѣ;
близъ нел разбросаны драгоцѣные кам-
ни, и никто не обращаетъ на ее виши-
манія; она ужъ мертва, но смерть не ус-
пѣла еще обезобразить ее; при ней мла-
денецъ, обреченный на неизбѣжную ги-
бель и не понимающій своего несчастія,
плачетъ; потому что мать не занимается
имъ; — и бѣдствіе осиротѣвшаго мла-
денца никого не трогаетъ. Далѣе, въ
глубинѣ этой улицы мчтся испуганный
конь, впряженный въ колесницу; ось
лопнула, колесо потеряно, колесница
опрокидывается, тѣдокъ падаетъ, и за-
путанный въ возкахъ, не можетъ умер-
жать коня, не можетъ освободиться; у-
прямое животное, по какому-то стран-
ному инстинкту; быстро несется прямо
къ огненному потоку лавы. Ужасъ
отнимаетъ силы у тѣдока, и онъ гиб-
нетъ, — жертва малодушія и безси-
лія! Здѣсь направо, на самомъ краю
картины, молодой женихъ, объятый
страхомъ, забываетъ о себѣ и спасаетъ
свою невѣсту, безъ чувствъ лежащую
на рукахъ его; она въ брачной одежѣ
и въ вѣнкѣ изз свѣжихъ цвѣтовъ. Впе-
реди этой группы, молодой человѣкъ
споритъ съ старою женщиною, это
мать и сыны; оба они въ страхъ; но
они боятся не за себя, а другъ за дру-
га. Сынъ, не думал, что каждое промед-
ленное мгновеніе грозитъ ему неизбѣж-
ною, мучительною смертію, умоляетъ
мать свою подняться на ноги и позво-
лить спасти ее; мать, слабая по лѣтамъ
своимъ, изнеможенная испугомъ и силь-
нымъ движеніемъ, страшится, сопут-
свѣемъ своимъ замедлить побѣгъ сына;
она въ материнской любви находитъ
силы и твердость обречь себя на вѣр-
ную смерть для спасенія сына. Выра-
зительно, краснорѣчиво лице ея! Мно-
го, убѣдительно говоритъ оно.

Но вотъ еще два молодые человѣка
на плечахъ своихъ несутъ безсильнаго
старца, который безотчетно отдался

— 68 —

дѣтямъ, своимъ избавителямъ; одинъ изъ нихъ, воинъ съ атлетическими формами, большую часть тяжести взялъ на себя; другой юноша, еще не возмужавшій, только поддерживаетъ ноги старика; ихъ гонить страхъ гибели, но они не тяготятся священною ношюю; они бережно несутъ ее. Всѣ эти люди дѣйствуютъ съ самоотверженіемъ; всѣ они забываютъ собственную опасность; но при разныхъ средствахъ они дѣйствуютъ различно: одинъ выказываетъ болѣе чувствительности; другой обнаруживаетъ болѣе силы и ртшиминости характера; третій при той же твердости имѣть болѣе средствъ къ исполненію желанія.

Позади этихъ группъ, человѣкъ,Занятый только собственнымъ спасеніемъ, ввѣрилъ свою жизнь сильному, быстрому, но безсмысленному животному, которое чуя, что устрашенный всадникъ его, потерявъ силу духа, потерялъ и превосходство свое предъ нимъ, мчитъ его на встрѣчу гибели; напрасно всадникъ борется съ испуганнымъ животнымъ. Онъ долженъ попугнуть!

Впереди, на первомъ планѣ картыны, мпло распростертой женщины бѣгуть нѣсколько человѣкъ; это одно семейство: ужасъ гонить ихъ, а безмяная любовь придаетъ имъ силы: отецъ семейства бѣжить позади всѣхъ; страхъ и забота напрягаютъ его взоры, которыми онъ, кажется, хочетъ поднять, хочетъ далеко, далеко унесть тѣхъ, кто миль ему; онъ, прикрывая ихъ плащемъ своимъ отъ горячаго пепла, поддерживает молодую дѣвушку, у которой страхъ борется съ любопытствомъ; она хочетъ оглянуться, хочетъ видеть участь родивъ, участь соотечественниковъ. Мать, женщина прекрасная, сильная, ничего не видитъ, ничего не чувствуетъ, кромѣ близкой опасности и дѣтей своихъ. Пе-редъ нею бѣжить дѣвочка, которая чувствуетъ больны отъ того только, что

всѣ окружающіе ее боятся; но для нея пѣтъ того общаго ужаса, потому что здѣсь отецъ и мать ел. — На рукахъ матьи прекрасное дитя, которое еще не знаетъ страха; душа его еще не привыкла къ вещественной жизни, еще не сроднилась съ слабостями тѣла и чувствъ; чистал, невинная, она знаетъ только радости, и младенецъ, видя пестренькую птичку, упавшую на землю, безстрашный и беззаботный къ громамъ и молитвѣ, онъ тянутся къ птичкѣ, хочетъ схватить ее.

Теперь посмотрите нѣсколько далѣе, въ глубь картыны. Что дѣлаетъ этотъ старикъ, который такъ безобразно склонилъ свою посѣдѣлую почти безволосую голову? — Фигура его представляетъ какое-то странное подобіе четвероногаго животнаго. Эта фигура, это положеніе, высказываютъ алѣнную повѣсть стараго сребролюбца. Какая ужасная противоположность безкорыстной прихоти младенца, желающего поймать птичку! Здѣсь душа слилась съ металломъ, блескъ и звукъ золота выше красотъ міра, звучнѣе всѣхъ гармоній. Вы видите человѣка, который провелъ всю жизнь въ стяжаніи злата; а развѣ жадный златолюбецъ можетъ быть разборчивъ въ средствахъ пріобрѣтенія? — Сколько провелъ онъ безсонныхъ ножей, сколько отравилъ радостей, сколько нанесъ другимъ и вытерпѣлъ самъ горченій, униженій! Читайте это на изрытомъ морщинами лицъ его, на лысой головѣ. Теперь онъ стоитъ на помостѣ портика; на него валятся карнизы, каминъ и статуи, готовыя сокрушить его, уничтожить; но онъ пеподжень, онъ приросъ къ мѣсту? — Однако на лицѣ его вы видите болѣе ужаса, нежели у другихъ; только этотъ ужасъ не за жизнь: что ему въ жизни? — Онъ потерялъ нѣсколько монетъ, исoldвбираетъ ихъ, не думая торопиться, чтобы въ торопахъ не оставить того, къ чему прикованы всѣ чувства и помыслы.

-69-

Всѣ лица, которые вы здѣсь видѣли, возбуждаютъ въ васъ участіе; вы хотѣли бы узнать ихъ судьбу; ищете въ нихъ искру надежды, и желаете съ ними надѣться; но этого человѣка вы оставляете безъ состраданія, даже скорбите, что это человѣкъ. Вы устремляете взоръ далѣе: здѣсь нѣсколько правѣе и выше, взоръ вашъ останавливается на рѣзкомъ лицѣ сѣдаго старца: онъ въ длинной бѣдной одежѣ съ повязкой на головѣ. Это жрецъ! Зная суетность своихъ боговъ, онъ не молить ихъ, потому что они безспльны премѣнить волю неумолимой еуды. Ужасъ и отчалніе оковали его взорѣ; онъ забылъ свою обычную важность, потому что она не спасаетъ его; забылъ свое посредничество между людьми и богами, потому что это бы ла сказка, имъ самимъ выдуманная; онъ вѣрилъ свое спасеніе быстротѣ ногъ свопхъ, которые въ семъ стирашномъ случаѣ, лучше духа его сохранили силу и привычную твердость! Но и въ минуту робкаго малодушія онъ не забылъ орудій своего ремесла: они еще могутъ быть ему пужны.—Смотря на него и на потокъ лавы, на которую онъ хочетъ, но не смѣетъ, не можетъ взглянуть, созерцатель самъ готовъ бѣжать съ нимъ, и уже обращаетъ взоръ; но вдругъ, въ самомъ низу, на краю картины, въ тѣни встрѣчаетъ группу, которая среди всеобщаго ужаса и воленія поражаетъ насъ чудною, непоянтою твердостію и спокойствіемъ.—Эга группа, какъ чрезвычайно занимательный эпизодъ поэмы, состолтъ изъ четырехъ фигуръ: первое и самое важное лицо, человѣкъ срединхъ лѣтъ; на открытой груди его крестъ—знаменіе спасенія; въ правой рукѣ кадило, въ лѣвой Св. дары. Это христіанскій священникъ. Онъ въ благоговѣйномъ страхѣ и съ снпрепіемъ покорнаго сына преклоняетъ колѣни предъ Тѣмъ, чье безпредѣльное могущество давно уже извѣстно ему,

кто въ гнѣвѣ едва коснется горамъ— и воздымятся; но свирѣпство стихій не ужасаетъ его; онъ, не содрогаясь, слышитъ громы, и подземные удары, колеблющіе землю; онъ бодро, прямо смотритъ на встрѣчу ужасной гибели; его утверждаетъ вѣра, и вы читаете на лицѣ его: замлл и небо прейдутъ, слово же Божіе не прейдетъ! Ионъ готовъ въ жизнь вѣчную, обещанную ему симъ словомъ. Взоръ сего человѣка вперѣнъ въ созерцаніе могущества Творца; но онъ связанъ съ землею узами родства духа и плодти: онъ долженъ подкрѣплять слабѣющую вѣру своей паствы и своего семейства. Передъ нимъ его жена и двѣ дочери: младшая еще ребенокъ, но ребенокъ, уже повимающий опасность страха; она плачетъ и молится; примѣръ отца одушевляетъ молитву ея тихимъ упованиемъ; весь міръ ея съ нею: отецъ, мать, сестра, и она чрезъ минуту будэтъ весела. Но старшая дочь въ такой порѣ, когда дѣвушки имѣютъ свои привычки, надежды, когда мечтаютъ о жизни, о счастіи, и она съ грустью, съ тоскою смотритъ туда, гдѣ провела свое дѣтство, на колѣиахъ съ горькими слезами молитвъ Всемогущаго спести тѣ мѣста, гдѣ она привыкла приносить Ему молитву, раскрывать предъ Нимъ свои чистые помывы; гдѣ надѣлась найти счастіе. — А мать... О, какъ тверда ея вѣра въ Провиденіе! Какъ нѣжна ея любовь! Какъ трогательна ея заботливость о дѣтяхъ, о мужѣ. Она проникнута скорбнымъ ужасомъ; движеніемъ рукъ она хочетъ поддержать бодрость въ дѣтяхъ; ужасъ, какъ данъ слабой, чувственной природѣ, молитва, какъ выраженіе сознанія своей слабости предъ Всемогущимъ, потрясающимъ основанія земли, вѣра, какъ пролѣленіе силы духовной, сознающей свое божественное начало, написаны на лицѣ ея.

Но вотъ другой примѣръ величія и силы человѣка! Взгляните нѣсколько повыше. Что это за человѣкъ, который стань позади наклоняющейся

— 70 —

сребролюбца, рядомъ съ двумя молодыми прекрасными женщинами? Какъ онъ жадно смотрить на разрушительное дѣйствіе бунтующей природы! Это поэтъ-живописецъ: жрецъ изящного искусства, это художникъ, одинъ изъ тѣхъ немногихъ счастливыхъ страдальцевъ, которые рождены для того, чтобы дѣйствовать, творить, создавать; которые никогда не бываютъ довольны своими произведеніями и никому не позволять исправлять ихъ; которымъ суждено бороться и съ слабостями свои и съ могуществомъ; которые завидуютъ, ревнують природѣ, и всегда пересоздаютъ ее въ своихъ идеяхъ. За нимъ, передъ нимъ и близъ его люди бѣнутъ съ отчаяннымъ воплемъ: онъ стоитъ или медленно переступаетъ, смотря назадъ; на него градомъ сопьются камни, — онъ съ жадностію скряги чего-то ищетъ. Да, онъ не оставить этого зрѣлища, пока не похитить всего образа сей ужасной тревоги, всего до единой черты; въ душѣ его повторяется вслѣдствительность разрушительнаго явленія, все низкоество и все величіе человѣка. Онъ хочетъ побѣдить природу; онъ увѣкъ вѣчить минутное явленіе, заставить толчами собираться созерцать то, чѣмъ природа ужасалла; изъ бренія создасть рѣки лавы и огонь небесный; создасть борьбу человѣка съ безмѣрными силами природы; на головѣ онъ несеть палитру, кисти и краски — орудія его волшебства, которыми онъ холсту даетъ силу страстей человѣческихъ и силу духа. Онъ чудный, могущественный во.шебникъ.

Предки наши правы; я вѣрю имъ, вѣрю волшебству тѣхъ, кого они назвали художниками. Съ этой увѣренностью я всегда приходилъ на академическую выставку. — Кажется, нѣтъ надобности говорить о томъ, что между художникомъ и человѣкомъ, занимающимся художествами, большая разность. — Можетъ быть, спросятъ: неужели и скульптура

можетъ очаровать? Да! но въ скульптурѣ есть предразсудки, которые охлаждаютъ зрителя. Не смотря на всѣ увѣренія и доказательства ученыхъ художниковъ, такъ называемыхъ знатоковъ, антікваріевъ и эстетиковъ, я не могу понять, почему скульптура должна непремѣнно представлять фигуры человѣческія нагими? Нельзя не понять, почему ученикъ, или просто, экзаминующійся, представляетъ нагія фигуры; онъ производить опыты, доказательства своего умѣнья давать соразмѣрность частямъ, правильныя и естественные положенія цѣлому тѣлу человѣка: это ясно. Но зачѣмъ художникъ, производя группыъ съ опредѣленнымъ назначеніемъ, обнажаетъ фигуры? — Говорить: въ скульптурѣ г.лавное и даже единственное условіе красота и совершенство формъ. — Кажется, не такъ! это важное, значительное условіе; но не главное, а тѣмъ менѣе единственное. Хотите ли доказательствъ? Вотъ вамъ мальчикъ, который удитъ рыбу, г. Ставассера. Я десять разъ его видѣлъ; но не помню его формъ; потому что я видѣлъ лице его. Смотрите, съ какимъ напряженіемъ вниманія онъ глядить на уду, съ какимъ ожиданіемъ онъ сидить! Кажется, онъ что-то хочетъ схватить, онъ готовъ сказать: клюнула! — обычное техническое слово охотниковъ этого рода. Стоя подлѣ этого мальчика, самъ задумаешься и будешь ждать, пока клюнетъ. На что мнѣ округленіе его формъ! Конечно, ежели художникъ хочетъ представить какую нибудь Венеру, или показать стройность и красоту человѣческаго тѣла, или наконецъ силу и крѣпость мышцъ, онъ долженъ обнажать свои фигуры; но для этого художникъ обязанъ приумывать такія положенія, въ которыхъ бы нагота была естественна, приличца; или надобно выбирать такія лица, которымъ не предосудительно подобное положение. Сверхъ того, эта нагота не-всегда нужна полная; можно представлять фи-

— 71 —

гуры полунагими, можно облекать ихъ
такою одеждой, которая не скрываеть
изгибовъ тѣла и обличаетъ общее по-
ложеніе его. Естественность и правдо-
подобіе суть главныя условія во вся-
комъ искусствѣ; отсутствіе этихъ усло-
вій разрушаетъ всякое очарованіе.—
Можетъ ли человѣкъ прельщаться та-
кимъ положеніемъ, которое прямо про-
тиворѣчитъ основнымъ нравамъ того
общества, въ которомъ онъ живетъ? Че-
ловѣкъ имѣтьъ двѣ логики: одна естес-
ственная, основанная на природѣ смысл-
ла; она годится всегда и вездѣ, въ каж-
дой странѣ, на каждой планетѣ, еже-
ли тамъ есть существа, созданныя по
образу Творца; другая общественная,
проистекающая изъ условій и такъ ска-
зать, изъ ограниченніи духа, и общества.
По врожденному намъ самолюбію, мы
скорѣе простимъ нарушеніе законовъ
первой, пежели послѣдней, потому что
та общая, а эта наша родна! Худож-
никъ, желающій пользоваться любовію
современниковъ и славою въ потомствѣ,
долженъ соблюдать требования общихъ.
Первая необходима потому, что мы раз-
суждаемъ, разумѣмъ; а вторая для то-
го, что чувствуемъ (соображаемъ) и уз-
паемъ. А какъ очарованіе тогда только
можетъ быть полно, когда удовлетво-
ренными чувствами узнаемъ природу въ
искусствѣ, действительность въ вымыс-
лѣ, въ созданіи художника; то исполне-
ніе законовъ общественной логики въ
искусствахъ необходимо для успѣха
оныхъ. Слѣдовательно и скульптура
можетъ очаровать только при соблюден-
іи этихъ условій. Правда, въ скульп-
турѣ есть недостатки, которые препят-
ствуютъ полному и совершенному оча-
рованію, 1) въ ней глаза фигуръ не имѣ-
ютъ ни какого значенія; 2) здѣсь слив-
комъ много действительности, или су-
щественности, которая дѣлаетъ очаро-
ваніе какъ бы не нужнымъ, неумст-
нымъ. Но, въ замѣту этихъ недостат-
ковъ, она имѣтьъ на своей сторонѣ то

препущество предъ живописью, что въ
ней ни какое положеніе фигуры не за-
крываетъ и не скрадываетъ частей ел,
необходимыхъ для красоты или выра-
зительности группы. И художнихъ мо-
жетъ составлять группы самыя слож-
ныя, давая каждой фигурѣ такое полож-
еніе, какого требуютъ общая мысль и
взаимныя ихъ отношенія; округленіе
фигуры даетъ возможность къ исполне-
нію сего.

Есть еще предразсудокъ въ мірѣ
художествъ, и особенно въ скульптурѣ,
который иногда препятствуетъ очаро-
ванію. Этотъ предразсудокъ состоитъ
въ пристрастіи скульпторовъ къ миоо-
логическимъ предметамъ. Естественно
человѣку любить то, что ему по си-
ламъ; а еще естественнѣе не любить
того, съ чѣмъ онъ не можетъ упра-
виться; елѣдовательно онъ не можетъ
прельщаться тѣмъ, что составляетъ для
него трудъ, работу. Какъ послѣ этого
требовать отъ всѣхъ сословій общества,
чтобы они единственно для наслажде-
нія красотами статуй, посвятили годы
на подробное изученіе всѣхъ миоло-
гій древнаго міра? Такъ какъ этого
нельзя сдѣлать, то большая часть зрі-
телей, не понимая миологическихъ
группъ, съ равнодушіемъ проходятъ
мимо ихъ. Неужели въ этомъ случаѣ
художники будутъ отвѣчать, подобно
нѣкоторымъ нашимъ писателямъ: «мы
производимъ не для толпы невѣждѣ.»
Подобнаго отвѣта не можемъ ожидать
и предполагать отъ образованныхъ и
мировябныхъ жрецовъ изящныхъ ис-
кусствъ; потому что кромѣ неприли-
чія, это было бы несправедливо; ибо
въ наше время можно найти много лю-
дей, имѣющихъ глубокую спеціальную
ученость, которые, зная миологію въ
общихъ чертахъ, не имѣли надобности,
ни даже способовъ узнать ее подробно.
Но ежели говорить откровенно и пря-
мо, то можно доказать, что самые зна-
токи и такъ называемые любители древ

— 72 —

ностей, любят ихъ не сердцемъ, а головой; слѣдовательно и произведенія мнологическаго содержанія они разсматривают внимательно, прилежно, но холодно; и потому скорѣе находить недостатки, не легко увлекаются красотами. Нужны сильныя средства, нужны рѣзкія, поразительныя черты, чтобы заставить сердце въ чужбѣ принять участіе. Прозведенія академиста Рамазанова на нынѣшней художественной выставкѣ могут служить убѣдительнымъ доказательствомъ мдцей мысли. Они прекрасны во всѣхъ отношеніяхъ; но три четверті посетителей съ равнодушіемъ проходить можно ихъ. Что дѣлать? Мы живемъ въ такомъ вѣкѣ, когда смотрѣть только на то, что понимаютъ!

Общее мнѣніе, общій вкусъ и общее направленіе умовъ суть такие потоки, противъ которыхъ плыть не liability. Чтобы остановить напоръ ихъ, надобно иметь и силу и средства сверхъестественныя. Но за то кто попадетъ въ ихъ струю,—и безъ большихъ силъ уплыветъ далеко. Впрочемъ это говорится не для того, чтобы художники жертвовали своим талантами и искусствомъ модъ и преходящимъ прихотямъ общества. Нѣтъ! сильные таланты должны предшествовать обществу въ ходѣ образованія; но дѣло въ томъ, чтобы въ этомъ предшествіи не наводить общество на то, къ чему оное не готово. Таланть обязанъ улучшать и совершенствовать то, чего требуетъ общество, и усовершеніемъ самаго себя и своихъ произведеній вести общество къ совершенству; онъ остановится, и общество въ требованіяхъ своихъ обгонить его; онъ говорить: художникъ или поэтъ усталъ. Общая наклонность Русскаго народа предпочитаетъ живопись ваянію. Мы любить живопись, и живопись церковную предпочитаемъ вслѣдой другой. —А развѣтъ этому пельзя удовлетворить? Развѣ принычка видѣть хорошо напечанные образа не поведетъ насъ далѣе? Гдѣ же

доказательство нашей любви къ живописи? Я увѣренъ, что многимъ покажутъ смѣшны мои доказательства; но сущность этого дѣла не такъ забавна, какъ онъ кажетсл. Не правда ли, что Невскій проспектъ прекрасенъ? Съ какимъ богатствомъ, съ какою роскошью, съ какимъ вкусомъ убраны окна магазиновъ! Сколько тамъ народу толпится съ деньгами и безъ денегъ! Безденежныя и малоденежныя щегољи остановляются противу каждогоъ окна модныхъ магазиновъ; щеголихи зѣваютъ на разноцѣтныя жилеты, лакомки лезутъ въ канцерныя лавки или довольствуются смотри въ окпа; Нъмецкіе ремесленники и конторщики, занятые счетами и расчетами, равнодушно проходить все это мимо. А что же дѣлаетъ простой Русскій? Ни одинъ православный не пройдетъ мимо тѣхъ магазиновъ, гдѣ выставлены гравюры; и сжел бы позволили ему обстоятельства, онъ готовъ стоять цѣлый тамъ день. Конечно Русскій человѣкъ не можетъ разсказать, чѣмъ отмечается Французская или Английская гравюра отъ простой Русской лубочной картинки; но это прописывать, во-первыхъ, отъ того, что онъ рѣдко видить первые, во-вторыхъ отъ того, что никогда не слышить суждёній объ нихъ. Однако попробуйте отдать ему эту гравюру за такую же цѣну, за какую онъ покупаетъ лубочныя картинки, онъ вѣрно не поколеблется въ я выборъ. Зайдите вы къ Русскому ремесленнику, зажиточному мужичку, дайте къ порядочному дворнику на большей дорогѣ; вы всегда найдете у нихъ на стенахъ нѣсколько картиночъ. Наши чиновные путешественники смются надъ этимъ обычаемъ; но воля ваша, гг. путешественники и такъ называемые сатирическіе нравоописатели, а страсть къ лубочнымъ картинкамъ, лазеко выše, благородите и блаже къ потребностямъ человѣческаго духа, нежели къ затейнымъ гастукамъ, къ помадамъ

— 73 —

и духамъ и даже къ дымно-табачной атмосферѣ.—А что значитъ стремленіе простаго народа на академическую выставку? — Однако эти любители изящного довольствуются лубочными произведеніями, каковы паприкѣръ: мыши кота погребаютъ, похожденія Ерша Ершовиша и т. п. Да, они довольствуются этимъ и тѣ сословія, которые теперь, кромѣ Французскихъ произведеній, ничего зпать не хотятъ? — Они довольствуются этими произведеніями: во-первыхъ, потому что не зпаютъ лучшихъ; во-вторыхъ, и преимущественно, потому что не имѣютъ средствъ прiобрѣсти лучшія; въ-третьихъ, потому что содержаніе этихъ они заучили, понимаютъ, а другія для нихъ непонятны. Замѣтимъ себя однажды на всегда, что эта общества человѣческа черта особенно свойственна намъ Русскимъ: не любимъ ничего изысканнаго, хитросплетенного; мы люди неграмотные, пѣдимъ прѣники не-писанные, гласить Русская поговорка; однако мы не любимъ и того, что не имѣть общей мысли, содержанія яснаго, очевиднаго; хотите ли доказательствъ? Ихъ много; только прошу не смѣяться. Русскій народъ имѣть мѣножество сказокъ; эти сказки, обезображенные, обезсмысленные, печатаются безграмотными промышленниками хуже всякаго письма; но они представлены въ лицахъ т. е. съ картинками (лубкографными) и ихъ съ жадностію раскупаютъ. Вотъ вамъ и страсть Русскаго народа въ исторической живописи! Всякій изъ грамотныхъ простолюдиновъ, кромѣ крайняго бѣдника и скряги, имѣть у себя нѣсколько подобныхъ сказокъ въ лицахъ, или картинъ съ объясненіемъ, съ разсказомъ. Если бы нашелся смышленный человекъ, исправилъ бы эти сказки, на писавъ ихъ языкомъ современнымъ и давъ имъ формы современныя, напечаталъ бы все это политицемъ; онъ обогатился бы. Между тѣмъ

тотъ шагъ въ улучшеніи народности далъ бы поводъ думать и о другомъ новомъ шагѣ. Ужъ такова природа человѣка: пока онъ бѣденъ, то доволенъ всѣмъ; дай больше, онъ еще попрощить; пока онъ ничего не видалъ, знаетъ только то, что знали его предки; онъ и знать ничего не хочетъ; покажите ему что нибудь новос, онъ обрадуетъ, но скоро захочетъ знать и видѣть больше, новѣе. Тогда покажите намъ исторію нашу въ лицахъ, только не такъ, какъ теперь издается, такъ называемый, Живописный Карамзинъ, въ которомъ нѣтъ ничего Русскаго: Князья наши являются Ахилесами и Агамемнонами. — Нѣтъ! Дайте намъ такихъ изображенийъ, которые бы легко отозвались въ Русскомъ умѣ и сердѣ. Между художникомъ и тѣмъ обществомъ, которому онъ хочетъ служить своимъ талантомъ и искусствомъ, должна быть общая доверенность, согласіе и сочувствіе; въ такомъ случае художникъ найдетъ свой міръ, и этотъ міръ узнаетъ своего очисрователя; они поймутъ другъ друга, полюбятъ, и будутъ взаимно полезны. Вездѣ, гдѣ художники не чуждались народности, они сдѣлались народными; гдѣ же они действовали по внушенію кабинетной учености, сдѣлались наемниками меценатовъ. Мы любимъ молиться, хотимъ имѣть хорошо образа: давайте намъ образа такие, которые бы были лучше, изящѣе нашихъ старыхъ, но чтобы выражали значеніе изображаемаго предмета, имѣли тотъ же самый характеръ; чтобы мы удивлялись ихъ улучшенію и узнали все ихъ значеніе; и эти образа своею соответственностью съ священнымъ содержаніемъ, будутъ возбуждать въ насъ благочестивые помыслы, приучая между тѣмъ къ прекрасному и высокому. Мы полюбимъ живопись: изображайте намъ природу, изображайте человѣка—въ ихъ различныхъ проявленияхъ; —но въ Русскихъ, знакомыхъ намъ формахъ. —

— 74 —

Многіе жалуются, что мы любимь, только портреты. Но скажите, гдѣ же не любить портретовъ? И развѣ хорошо портреты не картины? Развѣ ихъ можетъ дѣлать и не художникъ, человѣкъ безъ призванія? Изобразить лице вѣрное во встхъ размѣрахъ и въ цѣлѣ, что называютъ похожее, не значитъ написать портретъ, Живописецъ долженъ разгадать характеръ того лица, которое онъ хочетъ изобразить, долженъ умѣть дать ему такое положеніе, которое бы отвѣчало значенію его; долженъ вызвать на лице тѣ чувствованія, которые составляютъ отличіе его; онъ можетъ окружить его, или, такъ сказать, обставить вещами, соотвѣтственными идеѣ портрета. «Гдѣ нѣтъ идей, гдѣ форма не одушевлена мыслію; тамъ нѣтъ изящного искусства, нѣтъ художества.» Посмотрите на портретъ Липинскаго, сдѣланный Плюшаромъ и бывшій на нынѣшней выставѣ: вы видите не полотно исписанное, не краски, подобранныя для составленія лица, но самаго человѣка, который, настраивая скрипку, кажется, говорить намъ съ полной, совершенно увѣренію: Послушайте, какъ она запоетъ! Да, на лицѣ его торжество очарователя; смотримъ на портретъ, на дѣло Плюшара, и мечтаемъ о чудныхъ звукахъ Липинскаго, ждемъ его фантазіи. А портреты Тырапопа? Какъ они прекрасны, какъ выступаютъ впередъ, отдѣляются отъ полотна! Какое освященіе? Какъ они высказываютъ тайны мысли лицъ: на каждомъ читаемъ монологія, разглагольствіе лица съ самимъ собыю? А портреты Куръ? невольно оставляютъ каждаго; смотримъ и ждемъ словъ; они хотятъ говорить. Вотъ въ чемъ состоитъ очарованіе портретнаго искусства! Подобные художники опасны для такихъ людей, которымъ есть что скрывать; они предатели для не добрыхъ; они могутъ польстить вамъ, сдѣлать лице мятче, нѣкіе; чище и даже правилнѣе, и при всемъ томъ не скроютъ

ни одного дурнаго выраженія; за то подъ ихъ кистію часто лице, обтянутое дурною, грубою кожею, привлекаетъ къ себѣ умомъ свѣтлымъ, помыслами высокими, чувствами благородными. Впрочемъ мнѣніе мое ставя высоко значеніе портретнаго искусства, далеко отъ того, чтобъ всякой портретъ считать достойнымъ выставки. Ни кто не запретить мнѣ иметь свой портретъ; но ежели въ лицѣ моемъ нѣтъ того высокаго искусства, которол чаруетъ зрители, то пусть онъ виситъ у меня въ кабинетѣ, гдѣ всегда найдутся снисходительные для него зрители. Но изображенія лицъ ознаменованныхъ сильнымъ и свѣтлымъ умомъ, отличенныхъ высокими помыслами, исполненные первостепеннымъ, очаровательнымъ искусствомъ въ художническомъ отношеніи, близки къ образной живописи. А что можетъ такъ сильно и торжественно свидѣтельствовать о талантѣ и искусствѣ живописца, какъ изображенія святыхъ и божественныхъ лицъ? Смотрите на Христа, молящагося о чашѣ, произведеніе Бруни. Но смотрите на него въ уединеніи. Кто, стоя предъ симъ образомъ, не преклонитъ колѣи, не сокрушится сердцемъ, не прольетъ слезъ; для того не нужна ни какая живопись. Здѣсь конечно нѣтъ той природы, которую мы привыкли видѣть ежедневно; но развѣ художникъ хотѣлъ изобразить человѣка? Онъ хотѣлъ представить соединеніе Божества съ человѣчествомъ, борьбу неба съ землею; и совершенно успѣлъ въ семъ чудномъ дѣлѣ. Человѣчество, чувствуя приближеніе тяжкой, понѣсной смерти, скорбитъ даже до смерти: эта скорь ясно видна въ каждой мышцѣ лица, во всемъ положеніи тѣла колѣно-преклоненного; но эта скорь не имѣть въ себѣ ни одной черты, которая бы обнаруживала паденіе духа, — нѣтъ! она ознаменована сміреніемъ, безпредѣльною преданностію боль Пославшаго и всемошною властію падъ собственными чув-

— 75 —

ствами. Чудное, пецостижимое сеч-
таніе величія и кротости! Но взгляни-
те на устремленный къ небу взоръ се-
го Великаго Страдальца, проситела: въ
немъ все разгадаете, все прочтете. Че-
ловѣкъ не можетъ такъ смотрѣть: это
взоръ Сына-Божія, который прямо, не-
посредственно, лицемъ къ лицу, бесѣ-
дуетъ съ Отцемъ небеснымъ, посылаю-
щимъ ему чашу страданій; и въ сей
взоръ пролилась небесная благость,
требующая страданій Богочеловѣка для
спасенія человѣка. И можно ли пере-
сказать все, что совмѣщено въ семъ ли-
цѣ? Взglлните на тайную бесѣду Іису-
са Христа съ Никодимомъ; эта картина-
Вонлъръ-Лярскаго, копія съ Форстейн-
га — такъ прекрасно, такъ чудно освѣ-
щена, что кажется, свѣтъ божествен-
ной благодати, исходящей изъ устъ,
взоровъ и движеній небеснаго Учителя
и отражающійся на лицѣ ученпка, освѣ-
щаетъ ее. Хотите ли видѣть изображе-
ніе боговдоховеннаго благовѣстителя
небеснаго ученія? Вотъ лице Юанна
Богослова! Кисть Брюлова передала
намъ видѣніе Доминикина. Святый быт-
онисатель вперилъ свой взоръ вдаль,
видить таинства небесныя; онъ на зем-
лѣ торжествуетъ соединеніе свое съ
небомъ; онъ созерцаетъ тайный смыслъ
слова для проповѣданія его человѣкамъ.

Можно ли требовать, чтобъ количе-
ство историческихъ картинъ отвѣчало
количеству портретовъ? Можно же-
лать этого, но не требовать: во всемъ
есть свой возрастъ, ходъ къ совершен-
ствованію. Каждая отрасль искус-
ства имѣтъ свои степени совершен-
ствованія, которые имъ должно пройти;
по вмѣстѣ съ тѣмъ есть и общий ходъ
искусствъ, потому что всѣ они соста-
вляютъ одно цѣлое. Этотъ общий ходъ
искусствъ всегда отвѣчастъ народ-
ному возрасту и ходу просвѣщенія;
такъ лирика и поэтическія преданія
предшествуютъ поэмѣ, а поэма драмѣ;
такъ характеристика и жизнеисованіе

предшествуютъ исторіи; такъ и пор-
третное искусство предшествуетъ истор-
ической живописц. Поелику общий ор-
ганизмъ искусствъ имѣтъ многія нити,
которыя связываютъ отдѣльныя отрас-
ли ихъ, и какъ сіи послѣднія имѣютъ
многія измѣненія, (такъ что иногда од-
но и тो же произведеніе можетъ входить
по разнымъ своимъ качествамъ въ раз-
ныя отрасли); то нельзя опредѣлить по-
стоянной и неизмѣнной формы въ це-
реходахъ отъ одного искусства къ дру-
гому. Однако нельзя не замѣтить глав-
ныхъ степеней ихъ; напримѣръ, пор-
треты, не смотря на свое значеніе и
важность, не смотря на то совершен-
ство, до которого они могутъ быть до-
ведены, стоять ниже исторической жи-
вописи, и находятся въ такомъ же от-
ношеніи къ ней, какъ простая харак-
теристика къ драмѣ и біографія къ ис-
торіи. Не только произвести, выпол-
нить, но и понять историческую карти-
ну несравненно труднѣе, нежели пор-
третъ; ибо въ картинѣ каждая фигура
есть портретъ идеального или данна-
го лица, и должна быть вѣрнымъ изо-
браженіемъ идеи художника; каждое
лицо должно имѣть свой собственный
характеръ, чтобъ не было повтореній;
но всѣ должны имѣть какую нибудь
общую связь, общее движеніе, которые
бы, при выраженіи ихъ частныхъ от-
ношеній, ставили ихъ въ стройное со-
гласіе и составляли одно цѣлое. Эти
личныя значенія фигуръ, эти частныя
и общія ихъ отношенія, это движеніе
общей мысли, выражаются характеромъ
физіономіи, случайными ихъ измѣне-
ніямъ, положеніемъ каждой фигуры,
общимъ ихъ размѣщеніемъ и т. п. Не
говорю о воздушной перспективѣ, объ
общемъ тонѣ свѣта и о переливахъ онаго.
И такъ для исполненія исторической
картины, нужно имѣть несравненно
болѣе средствъ и приготовленности,
нежели для портрета. Совершенство-
ваніе человѣка тогда только бываетъ

— 76 —

прочно, когда оно постепенно и есте-
ственно; вотъ почему нужно терпѣли-
во ожидать распространенія вкуса кг
исторической живописи. Все это прій-
детъ само собою, когда мы болѣе сбли-
зимся съ исторією, болѣе полюбимт
ее, болѣе изучимъ. А не зная исторій,
не имѣя страсти къ воспоминаніямъ
прошедшаго, не постигая возрастовъ че-
ловѣчества, не умѣя переноситься въ
древній бытъ народовъ и даже нашихъ
прѣдковъ, можемъ ли мы понимать и
цѣнить историческія картины? А тѣмъ
болѣе не можемъ требовать, чтобъ де-
сатками являлись у насъ историческіе
живописцы. И гдѣ та счастливая стра-
на, которал десятками производитл, и
слѣдовательно сотнями считаетъ ихъ?
Мы имѣемъ живописцевъ превосход
ныхъ, имѣемъ и хорошихъ; но мы ско-
роспѣлки, и не можемъ быть довольны
ничтѣмъ. Мы во сто лѣтъ догнали Евро-
пу; теперь хотимъ поравляться съ нею,
хотимъ обогнать ее, и это все надобно
сдѣлать, по щучему велинью, по на-
шему прошенью, живо, скоро, въ на-
шихъ глазахъ, не думая о томъ, что
другіе народы этого достигали вѣками.
Правда, нынѣшняя выставка должна
уступить, относительно исторической
живописи, 1836 году; нынѣ не видно
появленя въ этомъ родѣ рѣшительныхъ
талантовъ, подобно Гг. Завьялову,
Иванову и Маркову, однако можно ска-
зать, что произведенія пансіонеровъ
Академіи и Академистовъ свидѣтель-
ствуютъ, что художественное образова-
ніе наше идетъ впередъ. Но главное и
замѣчательнѣйшее произведеніе въ семъ
родъ искусства безъ сомнѣнія Тайная
Вечеръ Шебуева. Надобно имѣть слишкомъ
много опытности въ своемъ зна-
ніи, чтобъ рекомендовать или крити-
ковать произведеніе творца извѣстнаго
академическаго плафона; его слава ос-
нована на искусствѣ, такъ сказать, сочиненія
картины, и чѣмъ сложнѣе карти-
на, тѣмъ очевидѣе торжество его. И

въ самомъ дѣлѣ, посмотрите, какая лег-
кость, естественность, приличіе и бла-
городство въ положеніяхъ Апостоловъ!
Лице, положеніе и движеніе. Христа
Спасителл ознаменованы такимъ чудно
величественнымъ спокойствіемъ, что,
кажется, нельзя не узнать изображенія
Всемогущаго, который однимъ желан-
іемъ, помыслотъ, тихимъ словомъ дви-
гаетъ моря и укрощаетъ бури. А кто
видѣлъ взятіе на небо Богородицы, на-
писанное К. П, Брюловымъ, тотъ не мо-
жетъ много говорить; онъ нетерпѣливо
ждетъ, пока позволить литолитсл истин-
ному образу Пречистой и созерцать
хоръ изумленныхъ и служащихъ ей Ан-
геловъ! Кто не върить въ творчество чел-
лоецка, тому покажите сіе созданіе чело-
вѣческое. Н. Западная, давно возмухалая
Европа позавидуетъ намъ въ этомъ.

Кто всматривался въ исторію на-
шего просвѣщенія, тотъ конечно пой-
метъ, почему у насъ качество пред-
шествуетъ количеству, т. е. почему
имѣя превосходныхъ художниковъ, мы
мало имѣемъ посредственныхъ живо-
писцевъ, которые бы безпрестанно ум-
ножая число картинъ, доставляли воз-
можность невыскательнымъ любите-
лямъ изящнаго обзаводиться ими. Ко-
гда народъ образуется естественно, по-
степенно и по мѣрѣ возвраста стано-
вится опытнѣе; тогда искусства, какъ
ресемленныя, такъ и изящныя, являют-
ся соотвѣтственно потребностямъ; а
потребности развиваются по мѣрѣ раз-
витія ума и внутреннихъ чувствъ, и по
мѣрѣ возможности удовлетворить имъ.
Но наше образованіе началось учено-
стію въ школахъ, оно досталось въ у-
дѣлъ не многимъ, а эти немногіе по-
знакомились вдругъ со всею Европей-
скою ученостію; а потому люди съ
силѣными талантами, люди геніальные,
которыхъ безъ сомпѣнія очень мало,
сдѣлались великими производителями
на поприщѣ наукъ, поэзіи и художествъ;
люди безталантные, но задорные, сдѣ-

— 77 —

лались Тредьяковскими; а трstyи, чув-
ствуя, что они не могут попасть въ
разрядъ первыхъ, и не имѣть столько
твердости духа, чтобъ занять второсте-
пенныхъ мѣста въ области наукъ и ху-
дожествъ, и не зная постепенности въ
ходѣ наукъ и искусствъ, требуютъ отъ
насъ такихъ успѣховъ Европейскихъ, съ
которыми они познакомились въ шко-
лахъ и журналахъ. Такъ у насъ идутъ
дѣла ученыя, литературныя и художе-
ственныя: небольшой кругъ образован-
ныхъ, далеко оставивъ за собой народ-
ную массу, требуетъ, чтобъ для него
не многіе наши художники, поэты и
ученные производили столько, сколько
производится въ Западной Европѣ; тр-
буютъ, чтобъ геніальные творцы соот-
вѣтствовалн нашимъ мелкимъ надобно-
стямъ, чтобъ трудолюбивая посредствен-
ность дарила насъ великими создані-
ями, и всего этого требуютъ по множ-
ествѣ. Общество сердится на производи-
теляхъ, производители на общество. По-
больше терпѣніоднимъ и снисходитель-
ности другимъ, и все пойдетъ хорошо!

Нужно ли доказывать, что природу
физическую легче знать, нежели духов-
ную? Потому-то познаніе первой вездѣ
предшествуетъ познанію второй. Ина-
че и быть не можетъ; ибо міръ веще-
ственный мы познаемъ прямо, непосред-
ственно чувствами; а познаніе духовна-
го основывается на первоначальныхъ
чувственныхъ знаніяхъ. Эта теорія про-
львается и въ ходѣ художествъ. Нельзя
сказать, чтобъ для ландшафтной жибо-
пнси требовалось менѣе таланта и ме-
нѣе искусства; но въ ней нужнѣ таланты
совѣтъ другаго рода, нежели въ жи-
конси исторической: въ послѣдней
преобладаютъ силы ума, а въ первой
нужно имѣть болѣе воображенія и на-
глядной наблюдательности; первая треб-
уетъ знанія человѣка во всѣхъ его зна-
ченіяхъ, вторая требуетъ знанія при-
роды физической во всѣхъ ея проyle-
ніяхъ. Въ мірѣ духовномъ и нравствен-

но-гражданскомъ для насъ занимательны
и вымыслы, ежели они имѣютъ видъ
естественности, ежели вѣролтны; пото-
му-то историческая живопись можетъ
изображать идеальныя содержанія, мо-
жетъ, пли лучшие, должна и дѣй-
ствительное собственно историческое
событие представлять въ свободно при-
думанныхъ формахъ, разумѣется, въ
отвѣчающихъ идѣлмъ. Но какъ при-
рода физическая дѣйствуетъ по зако-
намъ предопредѣленнымъ, то все сво-
бодно придуманое въ ней невозможно,
а слѣдовательно и незанимательно; вотъ
почему ландшафтная живопись чуж-
дается всякихъ вымысловъ. Впрочемъ
опа можетъ, для оживленія картины,
вводить живыя существа, и особенно че-
ловѣка, который присутствіемъ своимъ
нерѣдко сообщаетъ высшее значеніе ве-
щамъ окружающимъ его. Художникъ
даетъ произвольное положеніе и на-
значеніе этимъ живымъ существамъ на
картинѣ, сообразуясь съ родовыми ихъ
свойствами и съ характеромъ изобра-
жаемой мѣстности; что же касается до
самой природы, тэ ее должно изобра-
жать такъ, чтобъ картина была точ-
нымъ повтореніемъ того мѣста, кото-
рое предполагается изобразить; худож-
никъ не можетъ ни прибавить ни уба-
вить ничего; онъ свободенъ только въ
выборѣ точки зрѣнія, отъ которой за-
виспитъ значеніе и характеръ картины,
и въ помѣщеніи случайныхъ предметов;
такъ напримѣръ, на водѣ волны, на
небѣ облака, въ воздухѣ вѣтеръ и то-
му подобное. Впрочемъ эта свобода не
такъ маловажна, какъ то кажется съ
перваго збгліда; въ употребленіи ея
художникъ можетъ выказать ту сплу-
генія, которая связываетъ его съ при-
родой, и особенно поэтическая сила
живописца высказывается умѣньемъ со-
гласить характеръ мѣстности съ мо-
ментомъ времени. Ни одинъ родъ излщ-
ныхъ искусствъ ни даже сама поэзія
не можетъ выказать столько живости

— 78 —

и силы воображения, какъ живопись видовъ. Вспомните всѣ картины сего рода, которыми такъ богата была нынѣшняя академическая выставка: какъ прекрасна вода Академиста Гайказовскаго, какъ очаровательно играютъ въ ней лунные лучи. Чемъ болѣе хочешь разсмотреть воду, тѣмъ сильнѣе она дѣйствуетъ на воображеніе, тѣмъ лынѣе видишь гъ ней движеніе. Академистъ Фрикке такъ же живо осуществить окресности Ревеля! Пусть эти юные художники ближе познакомятся съ природой, пусть изучать ея части—они да леко пойдутъ. Но хотите ли видѣть богатство воображенія, спорящаго съ природой? Размотрите этотъ рлдъ картинъ гг. Чернецевыхъ; и послѣэти го доказывайте намъ, что у насъ нѣтъ предметовъ для живописи. Я не говорю уже о видахъ Крымскихъ и Тифлисскихъ; они величественные, какъ та природа, съ которой они списаны; но кто видалъ крутые берега широкой Волги, тотъ конечно узналъ ихъ въ краскахъ гг. Чернецевыхъ. Это сама природа, подсмотрѣвшая поэтами художниками, которые видятъ ее и въ роскошныхъ одеждахъ и въ совершенномъ разоблаченіи,

Есть одинъ предразсудокъ, который самъ о себѣ свидѣтельствуетъ, что онъ происхожденія не Русскаго; однако же многими Русскими принять и усво енъ. Насъ увѣрили, и мы вѣримъ, что на съверѣ можно писать только сѣрые картины, представляющія воздухъ влаж ный, и это говорятъ не только люби тели, но даже художники извѣстные; а г. Профессоръ Воробьевъ, не споря съ ними, самымъ положительнымъ образомъ опровергаетъ это мнѣніе. Онъ каждую выставку представляетъ намъ по одной, иногда подвѣ картины, изображающія южныя страны. Кто сколько нибудь любить художества, и посъ щалъ выставки нашей Академіи, тотъ конечно помнить видъ мертваго моря,

его произведенія, помнить этотъ раска ленный душный воздухъ, который не стерпимъ для насъ, съверяковъ; помнить общий видъ Іерусалима съ его яснымъ небомъ и палящимъ солнцемъ, ко торое гонить созерцателя подъ тѣнь, бросаемую городскими стѣнами и раз вѣсистыми широколиственными дерева ми; онъ узнаетъ ту же кисть и то же пламенное воображеніе въ нынѣшней картипе: видъ Константинопол; чи стый, прозрачный воздухъ Босфора, и лѣнивыя фигуры Азіатцевъ, чаруютъ наше воображеніе и переносятъ его въ ту страну, которую мы знаемъ изъ исторіи и изъ описаний путешественни ковъ. Когда же художникъ видѣлъ эти страны? Давно, давно, чуть ли не деслѣ ки лѣтъ прошли посѣдъ того. Гдѣ же эти картины писаны?—Здѣсь, подъ 60 градусомъ съверной широты, на ту манномъ Васильевскомъ Островѣ, кото рый видѣнъ на другой картинѣ, стоя щей рлдомъ съ видомъ Константиноп о ла. Я говорю о Петербургской лѣтней ночи. Какая яркая противоположность въ характерѣ сихъ картинъ! Смотри па одну, видишь, что по этому небу ка тается палящее солнце, хотя оно не видно, и ждешь зноя; а смотря на дру гую, готовъ держать закладъ, что пой деть дождикъ: такъ естественны эти облака. Но торжество посѣдней кар тины состоитъ въ встрѣчѣ блеска ру мяной вечерней зари съ блѣднымъ свѣ томъ лѣтней луны. Это нужно видѣть, нужно чувствовать; но разсказать нельзя: тутъ слова передъ красками должны замолнуть. Вотъ гдѣ торжество во ображенія и сила очарованія!

Очаровываетъ ли зодчество? Безъ сов мнѣнія очаровываетъ; но его очарова ніе имѣть совѣмъ другой характеръ. Произведенія зодчества имѣютъ бытие действительное, вещественное, и ему нѣтъ надобности обманывать зрѣніе. Возьмите человѣка, рѣдко видавшаго ог ромныя зданія, введите его въ велико-

— 79 —

лѣпный храмъ; онъ съ ужасомъ будетъ
взирать на смѣлые своды, которые, ка-
жется, готовы подавить, уничтожить
его; и это чувство настроить его къ
принятію другихъ болѣе возвышен-
ныхъ чувствований; смирялась духомъ,
онъ благоговѣйно вознесетъ мысль къ
Владыкъ дома сего. Конечно, человѣкъ,
не привыкшій часто видѣть великолѣ-
піе, въ этомъ случаѣ бываетъ вос-
пріимчивѣе къ подобнымъ ощущеніямъ.
Но кто одаренъ сильнымъ воображе-
ніемъ и чувствительностію, того ни
какая привычка не можетъ сдѣлать
равнодушнымъ въ подобныхъ обстоя-
тельствахъ; и эти впечатлѣнія доступ-
ны сколько душъ простолюдина, столь-
ко и душѣ образованнаго человѣка. Есть
еще и другой источникъ очарованія, на-
водимаго на душу зодчествомъ. Чело-
вѣкъ, какъ существо учащееся, создаетъ
себѣ другую природу изъ привычекъ,
сочетаніе которыхъ образуетъ новые
законы и подчиняетъ имъ человѣка такъ,
что съ невольно исполняетъ ихъ.
Такъ образуются личные характеры,
такъ образуется народность. Сильна,
могущественна власть привычекъ надъ
человѣкомъ и народомъ; но илъ можно
стирать, истреблять другими противо-
положными привычками. Такимъ об-
разомъ тѣ люди и сословія, которые
много читаютъ книгъ на чужихъ лзы-
кахъ, и учатся по чужеземнымъ об-
разцамъ, ослабляютъ влѣяніе на нихъ
народности; но масса народная всегда
останется вѣрна и покорна управле-
нію первоначальныхъ людей и народ-
ности. Потому-то и зодчіе могутъ
быть ученые и народные: первые, вы-
полняя общіе законы изящнаго, удо-
влѣтворяютъ вкусамъ книгообразован-
нымъ, космополитамъ; другіе, дѣyst-
вуя въ духъ народности, угождаютъ
пароду и его естественному духу; пер-
вые сближаютъ насъ съ другими на-
родами, и тогда дѣлаютъ насъ славлы-

ми; другіе, обращая пасъ къ самимъ
себѣ, утверждаютъ уместенную само-
стоятельность и правственную силу па-
рода. Счастливъ тотъ зодчій, который у-
нѣтъ соединить въ своихъ произведе-
ніяхъ оба эти условія: онъ тогда за-
ставитъ передъ храмомъ — созданіемъ
своимъ — смиренно задуматься: и чело-
вѣка просвѣщенаго и простолюдина; онъ
очаруетъ вкусъ, воображеніе и сердце.
Будемъ ждать и надѣяться! Есть еще
третьяго рода зодчіе, или архитекторы-
подражатели безъ собственныхъ идей;
они существуютъ безъ, пазначенія, двѣ-
ствуютъ безъ призванія; они затвер-
дили различные ордера и лѣпятъ ихъ,
не соображаясь ни съ цѣлію зданія,
ни съ климатомъ, ни съ современнымъ
вкусомъ; тутъ нѣтъ ни общности ни
народности. Блаженны тѣ изъ нихъ,
которые безъ высокихъ притязаній
дѣлятся строителями прочныхъ и у-
добныхъ жилищъ. Польза стоитъ сла-
вы! Но ежели зодчество очаровываетъ,
то почему же посѣтители Академіи
мимо проходить прекрасные архитек-
турные чертежи и проекты? Потому
что чертежи и проекты не зданія, не осу-
ществленія идей, а только подобія ихъ
формъ; ими только тотъ можетъ на-
слаждаться, кто имѣть сильное про-
изводительное воображеніе, привыкшее
къ подобнымъ представленіямъ. Не
всякій можетъ осуществить въ вообра-
женіи своемъ проектъ всеобщаго му-
зеума г-на Нореви.

Излагая эти мысли, я вовсе не пмѣлъ
въ виду представить мнѣніе свое о
выставкѣ Академіи Художествъ; а тѣмъ
болѣе я далекъ отъ той мысли, чтобъ
выдавать себя за цѣнителя этой вы-
ставки и писать обзоръ ея; для это-
го надобно быть самому художникомъ,
или по крайней мѣрѣ глубоко изу-
чить художества. Я хотѣлѣ только вы-
сказать тѣ мысли, которая раждамись
у меня, когда я проходилъ академиче-

— 80 —

ческія залы, и притомъ мысли толь-
ко объ очарованіи художественномъ.
Потому прошу знатоковъ не помлнуть
грѣховъ невѣдѣнія моего.

В. Плаксинъ.

А редакція Малка съ своей стороны
убѣдительнѣйше просить продолжать

свои бесѣды умныя, назидательныя,
дѣльныя, проникнутыя Русскимъ ду-
хомъ, высказанныя Русскимъ сердцемъ.
Будьте увѣрены, что добрые, благопа-
мѣренные Русскіе съ наслажденіемъ бу-
дутъ читать все написанное этимъ пе-
ромъ, въ этомъ родѣ.

— 2 —

товъ!.. Вы бывали на домашнихъ лите-
ратурныхъ вечерахъ Греча? — слышали
вы, когда онъ — въ духъ, въ расположе-
ніи — запоетъ про литературную стари-
ну, литературную современность, онъ,
который былъ однимъ изъ главныхъ дѣа-
ствующихъ лицъ почти треть столѣтія
на этомъ поприщь? Какой кружекъ
вокругъ него, съ какимъ вниманіемъ все
— тоже пишущее и говорящее, замѣтьте
— слушаетъ эти неисчерпаемые экспром-
ты, сверкающіе умомъ, остротой и зна-
ніемъ дѣла; и этотъ самый Гречь, всю
жизнь свою посвятившій изученію
таинствъ русскаго языка, и его самород-
ныхъ, разнообразныхъ красотъ и бо-
гатства, своимъ необыкновеннымъ да-
ромъ слова — передаетъ теперь намъ пло-
ды своихъ труженческихъ, долголѣт-
нихъ изысканій и размышленій.

Нужно ли послѣ этого говорить, что огромная зала едва вмѣщаетъ слушателей; что восторгъ въ нихъ производимый его волшебнымъ словомъ, не вмѣщается внутри, и время отъ времени вырываетъся общимъ, шумнымъ одобреніемъ, и закрываетъ каждое чтеніе громкими, не подготовленными рукоплесканіями.

Сказавъ то, что по совѣсти и всякой скажетъ, не упускаю оказіи и порасчитаться съ почтеннымъ Николаемъ Ивановичемъ, кое въ чемъ.

Почему онъ не открылъ давно своего
чтенія о Русскомъ языкѣ, по крайнѣй мѣ-
рѣ, лѣтъ шесть-семь назадъ? Сколько бы
литературныхъ дрязговъ, нестроеній,
вредаРусскому языку, устранилъ бы онъ э-
тимъ благодѣтельнымъ подвигомъ, къ ко-
торому онъ призванъ, который безпреко-
словно обязанъ взять на себя. За чѣмъ онъ
молчалъ? — былъ занятъ Энциклопедичес-
кимъ Лексикономъ? — отговорка, но не о-
правданіе! — Если кто либо у пасъ, точно,
безъ умысла сдѣлалъ вредъ языку, въ
лицѣ юнаго пишущаго поколѣнія — Гречь
виноватъ! Газетныя замѣтки тутъ не мо-
гли помочь. Даже прекрасныя его бро-
шурки: «Литературныя Поясненія» и

замѣчанія « о XIV томъ Энц. Лексикона»
— смѣю думатъ, — были безвременны. На-
дежало взойти на каеедру и говорить
во услышаніе всѣхъ, тогда же : это бы
подѣйствовало, какъ дѣйствуетъ теперь;
и не было бы того, о чемъ вамъ раска-
жу по секрету:

Когда Гречь объявилъ о своихъ пу-
бличныхъ чтеніяхъ, — повѣрите ли,
многіе, даже изъ литераторовъ, кото-
рыхъ сочиненія всѣ читаютъ съ удоволь-
ствіемъ, и которые пользуются репута-
ціей «знатоковъ» Русскаго языка, гово-
рили вслухъ: отъ Назарета можетъ
ли что добро бытии?» —ей, не лгу! —
«что онъ сообщитъ намъ? Русскую
грамматику? а что такое грамматика?
а, б, в, г... ба, ва, га, да... Иванъ,
Ивана, о Ивань... я есмь, ты еси,
они сутъ... да къ этому еще, если от-
кроетъ за тайну, гдѣ писать ее и гдѣ
ея, или какой глаголъ, какаго требу-
етъ предлога, а pour la bonne bouche,
гдѣ ставить й, гдѣ запятую, — такъ и
слава Богу! но это все мы еще въ Гим-
назіи слышали...»

Не угодно ли прочесть второй стол-
бецъ и страницы Предисловія къ Ма-
яку... вотъ съ какими обширными по-
знаніями о сущности Русскаго языка,
выступаютъ нынѣ на сцену не малые
изъ нашихъ писателей... а кто вино-
ватъ? — да я первый, — не потаю грѣ-
ха, — когда миъ, занятому пропастью
срочныхъ дѣлъ, учиться тонкостямъ
Русскаго языка? — къ кому прибав-
нуть? дверь заперта, ключъ у Греча:
самъ не отворяетъ и насъ не пускаетъ.
Что намъ остается дѣлать? Писать,
какъ пишется, считать всякую идею
свою, за истину, и выдавать ее за важ-
ное открытие, тогда какъ дѣло давно
ужъ открыто, рѣшено, и совсѣмъ не
такъ. Долго ли, послѣ этого, счесть:
Русскую грамматику за вздоръ, не под-
лежащій ни какимъ правиламъ; Русскихъ
граматиковъ (а) за то, чѣмъ ихъ почи-
таютъ иные, ясно и гласно, а на нихъ

— 5 —

гляда, и мы! русское слово — за поле,
на котором можно съять, полоть, топ-
тать, теребить, кому какъ заблагораз-
судится — кто виноватъ? — Гречь! это
общій приговоръ.

Но на первомъ же чтеніи, всѣ отпу-
стили Гречу, отъ души, все его согрѣ-
шеніе, ради тѣхъ глубокихъ, важныхъ;
плодовитыхъ открытій въ подземельяхъ
Русскаго слова, которыя онъ такъ ма-
стерски выноситъ на свѣтъ, и такъ ра-
душно сообщаетъ теперъ всѣмъ безъ
лицепріятія. Но не ужели только мы,
одни присутствующіе, будемъ наслаж-
даться и пользоваться его наставленія-
ми? Да Русскіе-то вѣдь по всей Россіи?
Не ужели Гречь не напечатаетъ своихъ
чтеній? Не ужели побоится критики,
которая, конечно, не подаритъ ему
юты едной, не по ихнему выражен-
ной! это будетъ второй грѣхъ, чуть-
чуть ли не смертный: «послѣдняя его
будутъ горьша первыхъ!» Умный чело-
вѣкъ изъ самой неумной критики извле-
четъ пользу, и ужъ ничего не потеряетъ.
Волка бояться въ лѣсъ не ходить (*).

Не было возможности посвящать лек-
ціі Бутырскаго, о Политической эко-
номіи и о критикѣ, Фишера, о Прак-
тической механикѣ, Броссѣ, о Гру-
зинской литературѣ, Гасфельда, объ
Англійскомъ языкѣ, Моннерона, о Ге-
ографіи, — и потому, не берусь и го-
ворить о нихъ, хотя земля полнится прі-
ятными слухами.

Разнообразіе предметовъ, доказыва-
етъ разнообразіе требованій. Какъ от-
радино будетъ, когда современные треб-
ованія откроются по всѣмѣ предме-


(*) Это было уже набрано, когда мы, съ восхи-
щеніемъ, прочли въ Свв. Пчелѣ объявленіе, объ
изданіи въ свѣтѣ чтеній Н. И. Греча. На первый
разъ, настоятельно просимъ почтеннаго автора,
печатать по меньшей мѣрѣ, 10.000 экземпляровъ.
Не только во всей Россіи, въ одномъ Петербур-
гѣ, больше этого найдется желающихъ иметь на
своемъ столѣ эту книгу, важную и необходимую
для каждого Русскаго, имеющего хоть малую
претензію на образованность и знаніе роднаго
языка. Половина этой книги, которую всѣ слы-
шали, ручается и за другую.

тамъ, — въ Петербургъ, Слава Богу,
пать сотъ тысячь жителей! Но всего
отраднѣе, утѣшительѣе будетъ, нако-
нецъ, когда просвѣщенные люди, отвѣ-
давъ земиаго ученія, сердечно возжа-
даютъ и ученія небеснаго, — въ которомъ,
первое — горсточка пыли безъ солнца—
безплодная, и щепотка битыхъ стеклу-
шекъ безъ солнца— лишенная радужной
игры и блеска: высыпляютъ ихъ на
нашу могилу, а вѣтеръ разнесетъ, —ког-
да, говорю, огромныя залы будутъ тес-
ны для добровольныхъ слушателей Бого-
словія. «Кесарево Кесареви, а Божія
Богови!» Мм. ГГ. дѣло за вами, за слу-
шателями, — за ораторами, свыше про-
свѣщенными помазаніемъ духовнымъ, у
насъ никогда не было остановки, отъ
Владиміра до Николая. Тогда-то
Русь, не даромъ, Святая — незыблемо
утвердится на своемъ краеугольномъ
камѣ, съ которымъ до сихъ поръ на-
водненія и бури, не могли ее свалить.

Въ ожиданіи этого счастливаго собы-
тія, замѣтимъ, что изъ всѣхъ чтеній,
больше всего собирается слушателей
къ Гречу, а самое многочисленное со-
браніе у Остроградскаго: у Греча —
до 400, у Остроградскаго — до 50 слу-
шателей. Но въ Петербургъ, по по-
сѣдней ревизіи, состоитъ на лице мо-
гущихъ понимать Греча, болѣе 40.000
мужчинъ и «дамъ обоего пола»; а могу-
щихъ понимать Остроградскаго, не бо-
лѣе 500. Сталобыть Русскій языкъ при-
влекаетъ 1/100, Математика 1/10; т. е.
Математическія собранія в десятYRO много-
численнѣе литературныхъ. Знаете,
какой это утѣшительный фактъ? изъ
всѣхъ отраслей знаніл, Математика, въ
Россіи въ самомъ цвѣтущенъ состояніи.
Если это постоянно будетъ такъ про-
должаться, до послѣдующаго поколѣ-
нія — Русскій здравый умъ платиной
окрѣпнетъ въ искусствѣ и наукѣ мыш-
ленія: а добрые плоды этого, при посто-
янномъ, направленіи бдіельнаго прави-
тельства во благо — неисчислимы. С. Б.

-4-

ПАНОРАМА ГОРОДА БОРДО.

(Изв Courrier de Bordeaux...)

Городъ, какъ хорошенькая женщина:
и онъ, и она имѣютъ извѣстный видъ,
нѣкоторые часы, благопріятствующіе
имъ болѣе другихъ. Есть женщины,
которыя хороши только въ профиль
или при нѣжномъ и очаровательномъ
свѣтѣ лампъ; другія хорошіютъ только
при яркомъ сіянінъ солнца.

Напримѣръ, Парижъ, если смотрѣть
на него изъ воротъ дѣ л'Этуаль, (звѣзды),
съ столѣтними деревьянъ Елисейскихъ
Полей, съ площадью де ла Конкордъ
(согласіа), съ садомъ и дворцомъ Тюи-
льерн, не тотъ Парижъ, какимъ онъ
кажется изъ воротъ де л'Анферъ (ад-
скихъ); Парижъ имѣетъ свои особен-
ные часы, въ которые принимаетъ со-
вершенно другую физіогномію; можно
составить цѣлую нигу, если описы-
вать его въ разное время дня.

Бордо имѣтъ также свою физіоно-
мію, свои часы.

Снуститесь въ минуту вōсхода сол-
кечнаго въ долину. Сенонъ. Тогда Бор-
до покажется вамъ во всемъ своемъ ве-
ликолѣпни; этотъ новый мѣсяцъ, такъ
граціозно поклонившійся, эти зда-
нія тѣдъ грація стиля Людовика XV
сливается съ достопнствомъ школы
Давида, эти купеческіе корабли, лѣ-
ниво дремющіе на рейдѣ; иирокая
рѣка, легко текущая отъ холмовъ Лор-
мона, и весь этотъ великолѣпный видъ
освѣщепъ огневымъ цвѣтомъ лучей вос-
ходящаго солнца! Стекла зданій багро-
вѣютъ, колокольни золотятся—да! вотъ
одинъ изъ тѣхъ великолѣпныхъ вѣгля-
довъ на городъ, которые переносить
васъ въ страны Востока, въ Констан-
тинополь или Пальмиру.

Но городъ пробуждается, легкіе бо-
тки скользлѣ между кораблами, окна
растворяются, гавань соживлется, вы
слышите тупые, потрясающіе васъ
удары молота, пронзводныхъ бочарами.
Войдемте въ середину двищущагося го-

рода. Пойдемте по улицѣ Шапо-Ружъ
(cours de Chapeau-Rouge), къ Театрал-
ной площади (place de la Comédie) –
вотъ мы въ срединѣ города. Пробудив-
шеся утро придаетъ городу дѣятель-
ность, послѣ которой слѣдуетъ полути-
шина, полупокой. Вы тотчасъ почув-
ствуете, что вещественная дѣятель-
ность не течетъ въ жилахъ этого огром-
наго тѣла. Утромъ вы увидите зѣвакъ
или курильщиковъ; вамъ изрѣдка по-
падаются бродящіе купцы и стоя-
щіе фіакры; около полудня нѣкоторыя
дамы посѣщаютъ магазины улицы Св.
Екатерины (Sainte Catherine); около
четырехъ часовъ съ половиною вечерَا,
опять увидите вы купцовъ пдущихъ въ
биржу; около пяти часовъ, они возвра-
щаются оттуда; около семи часовъ, нѣ-
которые прогуливаются у подъѣзда
Большаго Театра (Grand Théâtre), или
же, въ хорошую погоду, пьютъ кофе
подъ палаткою; около одиннадцати ча-
совъ, выходятъ изъ театра; послѣ чего
слѣдуетъ нѣкоторый шумъ, нѣсколько
каретъ катятъ по мостовой, гасъ по ад-
леямъ Турни (Tourny) угласуетъ, за тѣмъ
тишнина, сонъ и міла: такъ живетъ Бор-
до съ 1 января до 31 декабря.

Городъ можно раздѣлить на многія
части, рѣзко отличающіяся одна отъ
другой, или по своей физіогноміи мораль-
ной и.н. по физіогноміи вещественной:

Кварталь Шартронъ, населенъ за-
житочными купцами. Семейства Нѣм-
цовъ и другихъ пностранцевъ, съ неза-
памятныхъ временъ прикованы къ кварт-
трамъ Шартронскаго квартала. Дома
въ немъ довольно красивы. Въ лѣтніе
вечера вы дышете съ вашего балкона
вѣтеркомъ Гаронскихъ низовьевъ, не-
сущимъ на крыльяхъ. своихъ ароматъ
холмовъ Лормона (Lormont); нѣткомъ
это самыя прилѣтныя квартиры въ цѣ-
ломъ городѣ, когда уже лучи солнца не
падаютъ на раскаленную мостовую.

Почти всѣ консулы Дворовъ Свѣера
живутъ въ Шартронѣ. Бочары и всѣ

— 5 —

ремесленники, нужные для торговцев винами, разсѣяны въ сосѣдних улицахъ или живутъ въ нижнихъ этажахъ Шартрона: товары, мастеровые и купцы подъ одною крышею; отдѣлены только этажами. Днемъ это самый шумный кварталъ города; вечеромъ въ немъ — всеобщее молчаніе.

Оставимъ Шартронъ и пойдемъ къ складочнымъ мѣстамъ (Enl'repôt) и площади Кенкоисъ (Quinconces). Вотъ кварталъ, морально сходствующій съ кварталами Богородицы, (Notre-Dame), Лореттскимъ (Lorette) и Парижскимъ (Paris).

Дома въ немъ щегольскіе, крѣпкіе, безмолвные, атмосфера настоящая far niente; здѣсь видно богатство, но богатство расточенное для удовольствій, для лѣни. Вотъ физіогномія этого новаго квартала. Прибавьте сюда, — чего нѣтъ у домовъ, прилегающихъ къ Notre-Dame и Lorette: тѣнь вязовыхъ и липовыхъ деревьевъ и въ нѣсколькихъ шагахъ текущую рѣку. Поэты, я разумѣю поэтовъ домовитыхъ, каковы Гюго, де ла Виньи и Дешанъ (Dechamps), жили бы втѣрно въ этой заселеннойой Θиваидѣ. Это свѣжій и пустынный оазъ между двумя степями: степью площади Кенкоисъ и Публичнаго сада (Jardin public.)

Здѣсь есть чистенькіе домики, исчезающіе какъ лань, въ деревьяхъ маленькіе пріюты, откуда днемъ доходять до слуха вашего восхитительныя мелодіи, звуки отличныхъ Плейелевскихъ фортепьяпъ, летить отъ васъ, какъ вздохіи къ древеснымъ вершинамъ. Я не знаю страны лучшей для мечтаній.

Пройдя площадь Кенкоисъ, вы придете въ кварталы Большаго Тсатра (du Grand Téatre), Шапо-Ружъ (Chapeau Rouge) и Интендантскій (de l'Intendance), здѣсь вы увидите Пале-Рояль, улѣцы Сентъ-Оноре и Вивьенъ, прекрасные магазины, театръ, префектуру; наконецъ присутственныя мѣста; внутрення

тторговля и журналистика соединены въ этой лучшей части города; средній классъ (ticrs-état) г-на Гизо (Guilot) поселился между площадями Кенкоисъ и Сенъ-Прожё (St.-Projet) между площадями Биржи и Дофиновою (Places de la Bourse et Dauphine).

Идя по улицъ Св. Екатерины, улицъ, сохранившей физіогномію торговыхъ улицъ среднихъ вѣковъ, пройдя площадь Проже, вы войдете въ кварталъ, занимающійся мелочною торговлею лѣкарственныхъ травъ, прыныхъ кореньевъ и просольныхъ съѣстныхъ припасовъ; здѣсь вы увидите старинныя излучистыя улицы Руссель (Rousselle), Бушери (Boucherie), Букьеръ (Bouquière) и другія. Кажется, излучины этихъ улицъ были сдѣланы съ цѣлью, воспрепятствовать сильному движенію воздуха, отъ котораго портятся извѣстные съѣстные припасы. Корзинщики, столяры, гончары живутъ въ этомъ кварталѣ; онъ — приблизительная идея стараго Бордо.

Ле Фоссе (рвы) служатъ почти границю этого квартала. Ле Фоссе былъ прежде однимъ изъ лучшихъ и богатѣйшихъ кварталовъ Бордо; тогда ратуша возвысала еще свои башни и колокольни съ историческимъ набатомъ, при входѣ въ улицу Сентъ-Джемсъ (St-James)—улицу, напоминающую владычество Англичанъ.

Девадцать лѣтъ тому назадъ, здѣсь были прекрасныя деревья, худо растущія теперь на здѣшней песчаной почвѣ; колесники остались вѣрными кварталу Фоссе, а особливо Фоссе Бургонскому (Fossés Bourgogne).

Вотъ кварталъ, имѣющій большое сходство съ кварталомъ Маре въ Парижѣ. Онъ начинается улицею Миральй (Mirail) и продолжается до Капуцинской площади (Place des Capucins). Въ немъ вы пайдете широкія и хорошо застроенные улицы; такова улица Малыхъ Кармелитокъ (Petites Carmelités); хорошою площади, — такова площадь корделѣе-

— 6 —

ровъ (Place des Cordeliers), пѣсколько
фабрикѣ и сахарныхъ заводовъ.

Кварталъ этотъ чрезвычайно тихъ; въ
немъ жинутъ капиталисты, люди, зани-
мающиеся небольшою торговлею, и нѣ-
сколько благородныхъ фамилій стараго
дворянства. Трава растеть здѣсь по
дорогамъ; мохъ покрываетъ стѣны строен-
ій. Здѣсь еще много зданій, представ-
ляющихъ рѣдкіе и драгоцѣные остатки
тотической архитектуры: легкіе столби-
ки, стрѣльчатыя, искусно вырѣзанныя
окна. Это кварталъ покоя; шумъ народ-
ный исчезаетъ при самомъ входѣ. Я ни-
когда не проѣзжалъ этими пустынными
улицами, не подумавъ о старости и смер-
ти.

Такова, при бѣгломъ взглядѣ, мо-
ральная физіогномія главныхъ кварта-
ловъ города Бордо.

БОРДОСКІЯ ВИНА.

Важнѣйшіе виноградники Франціі
находятся въ департаментѣ Жиронды;
они замѣчательны по изобилію и разно-
образію произведеній, также по добро-
тѣ и цѣнности ихъ, а не менѣе того
и по обширной торговлѣ, ими произ-
годимой.

Виноградники этого департамента
занимаютъ до 137,000 гектаровъ зем-
ли; изъ коихъ 46,000 въ округѣ Бордо,
главномъ мѣстѣ департамента, 5,486
въ Базасѣ, 16,830 въ Бле (Bleay), 30,996
въ округѣ Либурнъ, 18,050 въ округѣ
Леспаръ, 18,709 въ округѣ Реоль.

На этихъ 137,000 гектарахъ выдѣ-
лывается винъ до 2,805,476 гекталит-
ровъ, т. е. на каждый гектаръ 18,072²/₃
гекталитровъ, однако жъ обыкновенно
считается 2,535,476 гекталитровъ, по-
тому что нѣкоторая часть идетъ въ
продажу, щесть мѣсяцевъ спустя послѣ
разливки. На мѣстѣ употребляется до
640,965 гекталитровъ, на 522,041 жите-
лей и проѣзжающихъ въ Бордо 'ино-
странцевъ. И такъ на продажу остает-

ся 1,864,461 гекталитръ, и это коли-
чество увеличивается еще по крайней
мѣрѣ въ половину подмѣсью вина, при-
возимаго промышленниками изъ Испа-
ніи и разныхъ департаментовъ Фран-
ціи. Еще должно замѣтить, что жители
города Марселя теперь приготовляютъ
значитсльное количество Бордоскаго ви-
на, разсылаемаго ими въ колоніи.

Вина Бургонскія менѣе окрашены,
нежели Бле, и весьма хороши. Если
ихъ не перевозить черезъ море, то дол-
жно дать имъ простоять 8 или 10 лѣтъ,
что бы пить съ удовольствіемъ.

Долго предпочитали эті вина Медок-
скимъ; но теперь лучшіе сорты ихъ
ставятся наравнѣ съ легкими Медокски-
ми сортами. Однако жъ должно ска-
зать, что вина эти въ хорошіе годы
весьма крѣпки, прекраснаго цвѣта и
получаютъ, при долгомъ стояніи, лег-
кость, ароматный букетъ и весьма прі-
ятный миндальный вкусъ.

Въ округѣ Бле находится весьма ма-
ло виноградниковъ, вино койхъ про-
дается отъ 180—200 франковъ за 912
литровъ, нѣсколько дороже вина Бур-
гонскаго; всѣ прочія можно имѣть не до-
роже 150 франковъ за 912 литровъ.

Изъ виноградвиковъ, растущихъ въ
округѣ Либурнъ, въ равнинахъ на лег-
кой почвѣ, добывается посредственное
вино; оно весьма слабо и мало подает-
ся на столъ. Приморскія вина бываютъ
лучшаго качества; оттуда добываются
лучшіе сорты: Сентъ-Эмильонъ, Сенокъ,
Гренетъ, Барбланшъ и другія. Боч-
чка въ 912 литровъ этихъ драгоцѣныхъ
винъ стоитъ отъ 210 — 300 франковъ; и
вногда, въ хорошіе годы, цѣны поды-
маются вдвое, но не болѣе. Впрочемъ
должно помнить, что это цѣна годова-
лаго вина.

Низшіе сорты красныхъ винъ раз-
сылаются для обыкновеннаго употреб-
ленія. Спустя годъ, или два, ихъ мож-
но разливать въ бутылки, въ коихъ ос-
тавляютъ ихъ года по три и по четыре.

— 7 —

Луцшія Поморскіл'вина (Vins de la Côte) могутъ долго стоять; ихъ разливаютъ по бутылкамъ не прежде, какъ года, черезъ три послѣ выжимки; разлитыя и хорошо закупореныя, они постепенно улучшаются до 10-го года.

Столовыя и десертныя вина изъ лучшаго винограда, какъ-то: Сентъ-Эмильонъ, Сенокъ, Барббланшъ, Грепетъ и Помероль, разливаются спустя 4-5 или 6 лѣтъ послѣ выжимки, и дѣлаются еще лучшими, если пролежатъ не откупоренныея до двѣнадцатаго года.

Въ продолженіе первыхъ пяти лѣтъ на Поморское вино цѣна возвышается ежегодно 50 франками на каждую бочку въ 912 листровъ, а въ слѣдующіе года, отъ 50-80 франковъ. Луцшія вина дѣлаются еще драгоцѣнѣе, а вина отличнѣйшихъ виноградниковъ продаются по прошествіи 10 или 12 лѣтъ, отъ 2000 до 2400 франк. Вина Эмильонъ, Барбланшъ и Сенокъ, черезъ 12 лѣтъ продаются отъ 3 франк. до 3½ сактимовь за бутылку.

Луцшія поморскія вина приготовляются изъ Прессакскаго, Бахетскаго и Мерлетскаго винограда. Оругъ Базасъ богатъ бѣлыми винами. Оругъ Бордо доставляетъ хорошіе сорты обыкновенныхъ Поморскихъ винъ, они вообще не скоро портятся; иногда, однако жъ, весьма остры. При долгомъ стояніи они дѣлаются дороже. Ихъ вывозить въ Великобританію, Голландію, Нормандію и западныя гавани.

Виноградъ, растущій по обоимъ берегамъ Гаронны и Доранды на тучной и плодоносной почвѣ, доставляетъ вино Палось. Прежде это были виноградники весьма извѣстные; теперь въ нихъ разведенъ другой виноградъ худшаго сорта, но болѣе перваго принясяцій выгодъ. Не смотря на то, вина эти весьма крѣпки, яркаго цѣта и безъ всякаго землянаго вкуса, довольно мягки и цѣльны.

Они остаются въ бочкахъ отъ 7 до 8 лѣтъ и также весьма хорошо держатся въ бутылкахъ.

Гравскія вина принадлежатъ къ винамъ палусъ. Названія ихъ показываютъ грунтъ земли, на которомъ растетъ виноградъ. Въ добротѣ своей, они могутъ поспорить съ знаменитыми Медокскими винами, бываютъ гуще, крѣпче, и темнѣе, но менѣе ароматны и не такъ пріятны. Не ранѣе 7 или 8 лѣтъ по приготовлению, ихъ можно разливать въ бутылки. Доброты своей они не теряютъ даже попroшествіи двадцати лѣтъ.

Наконецъ слѣдуютъ и Медокскія вина. Вини эти, между которыми первое мѣсто занимаетъ Шато-Марго и Шато-Лафитъ, сорты извѣстные во Франціи только по одному названію, между тѣмъ какъ Англичане и Русскіе роспиваютъ изъ за наше здоровье и вознаграждаютъ насъ другою существенною выгодою за ежегодную потерю сего драгоцѣнаго произведенія провинціи — отсыпаются за него своимъ золотомъ!

## МАШИНЫ – ОРУДІЯ ВСЕОБЩАГО МИРА.

((Изъ Francfurter Ober-Post-Amts Zeitung.)

Что даетъ надежду на вѣчный миръ?— Этого конечно не отгадаетъ ни одинъ изъ читателей Маяка. — Въ былое время, когда солище находилось отъ земли на разстояніи 500,000 милліоновъ Нѣ-мецкихъ миль, люди не знали настоящей войны, и дрались только на кулачки, потчивали другъ друга пощечинами, однимъ словомъ, самые благовоспитанные бились до крови, какъ мужики, на самой ближней дистанціи. Когда выдумали копье, воны стали сражаться на разстояніи двухъ или трехъ шаговъ. Изобрѣли стрѣлы, луки и пращи, — и враждующія толпы стали мотать съсе оружіе на разстояніи 20 или 30 шаговъ. Съ изобрѣтеніемъ фузей и

— 8 —

пищалей, воины разошлись одинъ отъ другаго на 100 шаговъ. Выдуманы пушки — и сражающіяся арміи отмѣрили между собой добрую версту, и начали хвалиться: «мы сбили — взяли столько-то пушекъ!» — Наконецъ можно надѣяться, что люди со временемъ изобрѣтутъ огромнѣйшія военные паровыя машины, нѣчто въ родѣ огнедышущіхъ горъ, за которыми, какъ за огромными щитами, будутъ сражаться на разстолніи 2-хъ 3-хъ или болѣе миль.— Наконецъ, когда Якоби усовершенствуетъ свой электро-магнитизмъ, люди станутъ метать перуны прямо изъ Кронштата въ Лондонъ, или еще далѣе. Тогда, конечно, станутъ биться и отбиваться только машины, издали упраявляемые однимъ инвалидомъ; а людямъ останется лишь пописывать въ газетахъ, гдѣ уже не скажутъ: въ такомъ то сраженіи убить и ранено, взлетъ въ плѣнъ солдатъ столько-то, офицеровъ столько-то. — Нѣтъ, тогда будутъ вести счетъ однимъ только электрогромамъ и паровулканамъ—машинамъ, именно: «такого дня, мѣсца и года, въ сраженіи при № N. разбито 60,000 галваническихъ батарей, лопнуло 120,000 паровыхъ колловъ, изломано 300,000, колесъ, осей и прочая т. е. на мѣстѣ битвы уничтоже no 14 милліоновъ талеровъ.» Стало быть —изъ войны галваническихъ и паровыхъ машинъ наконецъ възродится всеобшій и впѣчный миръ, который будетъ непремѣннымъ послѣдствіемъ усовершенствованія тактики, стратегіи и всѣхъ военныхъ снарядовъ.

ТУРЕЦКІЙ РАФАЭЛЬ ВЪ ЛОНДОНЪ.

Кому не извѣстно предубѣжденіе магометанъ противъ портретной живописи. Изображать лице человѣческое у нихъ едва ли не почиталось грѣхомъ, до вступленія на престолъ Халифовъ покойнаго Султана Махмуда. Но славный этотъ государь многое измѣнилъ въ своемъ го-

сударствѣ. Къ числу достопамятныхъ его преобразованій можно отнести и иестребленіе многихъ закоренѣлыхъ предразсудковъ, напримѣръ отвращеніе отъ живописи.

Всѣ Англійскіе газеты и журналы, съ удивленіемъ и величайшюю похвалюю отзываются о капитанѣ (Captain) Ибрагимѣ-Эффенди, одномъ изъ молодыхъ Турецкихъ офицеровъ, присланныхъ Оттоманскимъ дворомъ для обученія въ Англію. Успѣхи его въ живописи превзошли вслное вѣрятіе, если только вспомнить, къ какой націи принадлежить этотъ даровитый живописецъ! Портреты, написанные имъ масляными красками, достойны кисти Ларуренса, акварели до обмана подходятъ къ живописи; миніатюры его не подражаемы! И не смотря на то, живопись не есть профессія этого образованного Турка, говорящаго по Англійски, какъ природный Англичанинъ. «Будемъ надѣяться, продолжаетъ одинъ Лондонскій журналистъ, что этотъ умный и даровитый сынъ Востока, проложить соотечественникамъ своимъ блистательный путь въ храмъ Европейскаго просвященія и излящныхъ искусствъ.»

ПЛОВУЧАЯ КАПЕЛЛА.

Не одни Китайцы строютъ жилища и храмы на... водѣ! въ Англійскихъ газетахъ помѣщено любопытное извѣстіе о пловучей капеллѣ, сооруженной какимъ-то мастеромъ Уарломъ (Ward), уроженцемъ города Оксфорда. Капелла эта выстроена на подобіе корабля, и обошлась основателю своему довольно дорого. Говорятъ, что благочестивый Британецъ не ограничился одною постройкою и устройствомъ своей пловучей капеллы, но опредѣлилъ значительный капиталь на содержаніе капеллана школьнаго учителя, которымъ устроены на кораблѣ его особыя квартиры. Капелла мистера Уарда назначена для

— 9 —

назиданія рыбаковъ и лодочниковъ, пр
водящихъ большую часть жизни сво-
ей на водъ. Извѣстно, что на судахъ
ихъ нѣтъ мѣста для капеллановъ, между
тѣмъ, какъ родъ жизни этихъ людей не
позволетъ имъ сѣзжать часто на бе-
регъ. Благочестивая цѣль основателя о-
правдываетъ всю страшность его вы-
думки.

ЗЕМЛЕТРЯСЕНІЕ

въ Индии, по ту сторону Гангъ.

23-го марта 1839 года, между двумя и
тремя часами по полудни, ужасное зем-
летрясеніе совершенно разрушивъ Аме-
рапуру (Amerapura), столицу Бирман-
ской имперіи, — съ одинаковою жесто-
костію поколебало всю страну сію отъ
сѣвера къ югу, отъ Тунгова (Toun-
gnov), до Прома (Prome). Пагоды (Ин-
дйскія капища), монастыри, каменныя
строенія внутри города, окрестные хол-
мы, ничто не устояло на мѣстѣ; все раз-
рушено, расторгнуто, опустошено; жи-
телей обего пола погибло отъ 200 до
300 человѣкъ; едва уцѣлѣло нѣсколько
деревянныхъ домовъ. Теченіе рѣки И-
равадди измѣнилось на нѣкоторое вре-
мя и обращено было къ своему истоку.
Въ иныхъ мѣстахъ почва разсѣлась фу-
товъ на 10 или на 15, и извергала въ
такомъ изобилии воду, что всѣ окрестно-
сти были потоплены. Тѣ же самыя про-
пасти извергали множество спрозема
(пепла) отзывавшагося сѣрнымъ запа-
хомъ. Города и деревни, находившіся
въ окрестностяхъ столицы, совершенно
опустошены, а древній городъ Ава раз-
рушень до основанія.

ПИСЬМО КЪ Н. М. С—НУ.

Милостивый Государь
Николай Михайловичъ.

Редакція Маяка имѣла удовольствіе

получить вашу статью: *Исторіографи-
ческій взглѣд на Кавказъ*, написанную
самымъ компактнымъ почеркомъ, нон-
парелемъ, на почтовой прозрачной бу-
магѣ, которая, наперекоръ нынѣшнему
скрытному и лукавому вѣку, не таитъ
ничего, съ наивною искренностью от-
крываетъ все, что въ ней есть: такъ что
съ правой стороны можно читать заразъ
и правую и лѣвую стороны, и наоборотъ.
Такое драгоцѣнное качество ва-
шей бумаги, при компактномъ почеркѣ
не пощадившемъ ни одногоъ живаго мѣ-
ста бумаги, заставило редакцію пос-
пать нарочнаго въ Мюнхенъ за микро-
копомъ, по полученіи коего, она не
преминетъ вашу рукопись, вмѣстѣ съ
микроскопомъ, передать переписчику,
который ваши инфузоріи перебѣлъ бы на
человѣческій почеркъ; по окончаніи че-
то, дѣло будетъ передано, по привад-
лежности, наборщику, и по усмотрѣнію
его, статья ваша напечатается, вѣро-
ятно, не прежде шестой части Маяка:
За такую поспѣшность можете благода-
рить только себя; потому что — будьте
милосерды—редакція, какъ и всѣ дамы
вообще, съ нѣжнымъ (измученнымъ),
зрѣніемъ, легко увлекается всѣмъ краси-
вымъ, четкимъ и опрятнымъ, именно:
красивымъ писателемъ, четкимъ его об-
разомъ мыслей и опрятнымъ слогомъ,
столько же, какъ и красынымъ, по мень-
шей мѣрѣ, четкимъ, пожалуй, хоть толь-
ко опрятнымъ, почеркомъ переписчика
статьи. Отъ этого, статьи хорошо пере-
писанныя ей сразу бросились въ глаза:
она съ восторгомъ прочла, отослала ихъ
въ типографію, и — вотъ двѣ книжки и
набрались, а между тѣмъ, нехорошо пе-
реписанныя статьи лежатъ, далежатъ, во
жиданіи, пока терпѣніе редакціи, не-
терпѣливой, какъ и всѣ дамы, попричи-
нѣ огромаго ежедневнаго расхода на
терпѣнье — лежатъ себѣ, пока, говорю,
терпѣніе редакціи скристализуется въ
порядочный комокъ. Вы, конечно, пора-
дуетесь искренности словъ редакціи, по

— 10 —

Русскимъ весьма разумнымъ пословицамъ.

Уговоръ пуще денегъ. Или
Первая ссара легче послѣдней.

Пользуясь столь прекрасною услугою того же почтеннаго наборшика, общавшаго печатать все, что ни пришлемъ ему, и сберегая, по вашему благому примѣру, почтовыя издержки, спѣшимъ увѣдомить васъ, м. г. печатно, что пока вы такъ блистательно подвизались на опушкѣ описаннаго вами Кавказа, противъ непросвѣщенныхъ Горцевъ, — просвѣщеніе у насъ въ Петербургѣ, въ одну вашу кампанію, ушло на полстолѣтіе впередъ, такъ что нынче всѣ первостепенные писатели присылаютъ свои статьи, написанныя на листахъ, геометрически раздѣленныхъ по поламъ, т. е. оставляютъ чистое поле въ поллиста — это у всѣхъ принято за отличіе въжливаго писателя. Никто уже не присылаетъ брульоновъ, которыхъ разобрать нельзя, потому что наборшики и корректоры ужасно сердятся, и не милосердо искажаютъ непонятой смыслъ; а нынѣ, батюшка, наборшики и корректоры по-важнѣе вашихъ редакторовъ. Наконецъ, опытные авторы не ставятъ себѣ за грѣхъ и стыдъ перебливать собственною рукою свои же статьи, для того, говорятъ, будто при вторичной свооручной перепискѣ, статья неимовѣрно выправляется, урѣзывается, дополняется, округляется, полируется и становится какъ небо отъ земли противъ брульона переписаннаго писаремъ, для этого даже и терминъ техническій придумаля: отдать статью въ стирку. Вотъ почему вы, м. г. Николай Михайловичъ, напрасно въ вашемъ письмѣ удивляетесь, что нынѣ всѣ такъ прекрасно пишутъ: это именно оттого, что нынче никто не щеголлетъ количествомъ, а только каче ствомъ написаннаго, по весьма разумной пословицѣ: — малъ зою, ютникъ, да дорогъ, — и всякой авторъ стыдится

того, что не далѣе, какъ лѣтъ пять, четыре, три—два года тому, дѣлывалось: бывало, схватитъ перо, охватится вдохновеніемъ, въ одинъ присѣстъ—съ позволенія сказать—наваллетъ статью, и еще милость, ежелі самъ пробѣжить ее, а то, прямо...

— Иванъ, снеси въ редакцію!... напечатаютъ... прочтутъ.—Теперь ужъ этого рѣшительно ни кто не дѣлаетъ, тоже по разумной пословицѣ: поспѣшшіе—насмѣшшіе! и такъ весьма понятно то благоговѣніе, съ какимъ вы, по вашимъ словамъ, читаете все, что у насъ пишутъ и печатаютъ.

Да, м. г., открытіе: переписывать своеручно по два раза свое сочиненіе, рѣшительно принадлежить къ числу величайшихъ и благодѣтельнѣйшихъ открытій XIX вѣка, и едва ли не выше открытій электрохода, галванотипа, о дагеротипѣ и говорить нечего; правда и въ старину было что-то на это похоже: разсказываютъ, будто Виргилій тоже переписывалъ свою Энсиду, только не два раза, а двадцать разъ, и будто всякой разъ находилъ что поправлять. Но это все не то, что переписать два раза:

Въ полной увѣренности, что всѣ эти новости до чрезвычайности васъ порадуютъ, имѣю честь быть,

Милостивый Государь
готовая къ услугамъ

РЕДАКЦІЯ.

Р. С. Подписавшаяся не испугается огромности вашихъ статей, переписанныхъ въ полулисты, и почтовыя издержки на пересылку охотно принимаетъ на себя.

## АМЕРИКАНСКАЯ ПОМПЕЯ ИЛИ ЗАСЫПАННЫЙ ГОРОДЪ.

Капитанъ Рай Логенъ, возвратясь изъ путешествія своего по Перуанскому берегу, привезъ разные достопримѣчательности изъ развалинъ недавно от-

— 11 —

крытаго, подземнаго города, лежащаго не въ дальнемъ разстояніи отъ Гваримен (въ провінціи Трухильо 10º Ю.·Ш). Онъ посѣщалъ эти развалины, спускал-ся во рвы, обнажившіе части ихъ. Сгъ-ны сихъ развалинъ еще не разрушены и найдено много человѣческихъ труповъ, домашнихъ припасовъ и другихъ предметовъ. Трупы совершенно сохранились, волосы, ногти и кожа ни сколько не перемѣнились, и даже мускулы— какъ ни высохли, но весьма мало пориrchались. По положенію сихъ мумій должно думать, что городъ этотъ, сохранявшій около 30,000 жителей, погрузился среди обыкновенныхъ своихъ занятій: Тамъ между прочими нашли одного стоявшаго человѣка; онъ имѣлъ въ карманахъ деньги, назначенные для отсылки въ Лиму. Изслѣдованіе этихъ монетъ показало, что отъ сего происшествія прошло покрайнѣй мѣрѣ 250 лѣтъ.

Г. Рай видѣлъ въ развалинахъ одного дома трупъ женщины, одѣтой въ весьма широкое бумажное платье; ее застигла смерть за тканѣемъ. На стѣобразномъ станкѣ лежалъ кусокъ ткани, женщина эта держала въ рукахъ иглу, длиною отъ 8 — 9 линій, на которую были намотаны нитки; подобныя же нитки разныхъ цвѣтовъ лежали разсыпанныя на полу.

## ПРИКЛЮЧЕНІЕ ВЪ ЛѣСУ.

Journal de l'Aveyron разсказываетъ съ лѣдующее происшествіе, случившееся въ Лавернѣ.

Однажды Викторина Шеринье, дѣвушка лѣтъ двѣнадцати, часовъ въ девять утра вышла изъ дому родительскаго — нарвать древесныхъ листьевъ, и взлѣзла на старый ясеневый пень; верхушка ствола этого дерева была такъ объсмиста, что дѣвочка положилась на его твердость. Но едва успѣла ступить

на эту вершину пня, какъ была втянута живая въ дупло этого дерева, словно въ пасть удава. Страшное дупло сжало ея бедра, ноги были безъ малѣйшей опоры, положеніе ужасное! Она испускаетъ вопли; по никто не слышить; она продолжаетъ кричать. Мало по малу, силы ея ослабѣваютъ, положеніе ея дѣлается настолѣю пыткою: жестокая древесная обертка принцпняетъ ей жесточайшую боль.

Вотъ и полдень: родители Викторины удивляются ея отсутствію, ищутъ ее, зовутъ, каконецъ полагаютъ, что она гдѣ нибудь заснула и отдыхаетъ. Между тѣмъ часы проходятъ, а дѣвочки не видать. Начинаютъ о ией безпокоиться не на шутку. Мать въ отчаяніи; она бросается то въ ту, то въ другую сторону, и крикомъ своимъ оглашаетъ воздухъ. И вотъ она въ двадцати шагахъ отъ старой ясени: глухой голосъ изъ пня поражаетъ ее. Она спѣшитъ туда, откуда выходилъ глухой крикъ. Маменька! простоналъ кто-то жалобнымъ голосомъ. Еще мгновеніе, и мать Викторины уже у древеснаго пня: «помогите, помогите! кричитъ дочь въ совершенномъ отчаяніи».

Явилось нѣсколько добрыхъ людей; но какъ вырвать изъ дупла несчастную жертву. Стараются поднять ее, но этимъ движеніемъ обдираютъ ей тѣло. Срубить ли дерево? паденіе его можетъ причинить дѣвочку жестокую боль или даже самую смерть. Придумываютъ и приводятъ въ дѣйствіе третье средство. Берутся за топоры и начинаютъ обещывать стружками оболочку бѣдной Викторины. Стѣна ея темницы уже становится прозрачною, плѣнница получаетъ свободу, раздается новый ударъ топора... Викторина испускаетъ вопль... Кровь брызнула по дереву... Всѣ присутствующіе приходятъ въ трепетъ.

Въ это мгновеніе страха, плѣнница освобождена, и падаетъ въ объятія ма-

— 12 —

тери, еще живая, но разбитая, изувеченная: руки опухли и почти вывихнуты отъ усилій, которые она дѣлала въ продолженіе семи часовъ, чтобъ держаться въ уровень съ вершиною дупла. Раны, причиненные топоромъ, рѣдко бываютъ опасны, и бѣдная Викторина, вскорѣ потомъ, начала выздоровливать, и вѣроятно, совершешно выздоровѣла въ эту минуту.

## ОБЪ ОТКРЫТИИ ФЕРМАТОВЫХЪ РУКОПИСЕЙ (*)

Спѣшимъ сообщить любителямъ Математики нѣкоторыя подробности о недавно найденныхъ рукописяхъ знаменитаго Фермата, которые принадлежатъ теперь г. Либри, члену Парижской Академіи Наукъ. Вотъ что сказано объ нихъ въ журналѣ l'Institut (засѣданіе 16-го сентября 1839 года).

«Недавно найденные рукописи Фермата, о которыхъ говорилъ г. Либри, составляли собственность Арбогаста, а прежде находились въ библиотекѣ mobiles des Minimes). Теперь онъ принадлежатъ г. Либри. Содержаніе ихъ слѣдующее: 1-е нѣсколько тетрадей о Геометриі, по видимому, собственнорученныхъ; 2-е копіи съ писцемъ Фермата къ Робервалю, Мерсену и проч, нигдъ не напечатанныхъ; 3-е толстая тетрадь, написанная новѣшимъ почеркомъ, изготовленная къ печати, и въ которой, кромѣ приведенныхъ сейчасъ двухъ статей, находится еще разныя неизвѣстныя доселъ записки Фермата о Геометриі

(*) Искренно благодаримъ ученаго Академика нашегоъ В. Я. Бунаковскаго за эту любопытную выписку изъ журнала l'Institut. Опъ предварилъ намъреніе редакціи Маяка указать читателямъ на это важное открытіе.

Редакці.

и Анализъ. Въ этихъ рукописяхъ не нашли доказательства, относящагося къ невозможности рѣшенія уравненія х"+у"=z" въ раціональныхъ числахъ, когда п болѣе 2. Г. Либри, основываясь на нѣкоторыхъ мѣстахъ пріобрѣтенныхъ имъ рукописей, присовокупляетъ, что свѣдѣнія Фермата въ Трансцендентной Ариометикѣ были еще обширнѣе, чѣмъ вообще полагаютъ, и что сверхъ знаменитой теоремы о степеняхъ, есть другія предложения, открытыя великимъ Тулузскимъ геометромъ, доказательство которыхъ ожидаетъ новыхъ усилій современныхъ математиковъ.»

## ЭЛЕМЕНТЫ ИТАЛИянСКОЙ ОПЕРЫ ВЪ КИТАБЪ.

(Извъ The Foreign Quarterly Review.)

Английскій журналъ The Foreign Quarterly Review, прошлаго 1839 года, въ статьѣ своей Music abroad and at home, сообщаетъ читателямъ своимъ слѣдующее извѣстіе изъ Кантона:

Достопочченный г. Ментеръ (Mantary), миссіонеръ, доставившій много любопытныхъ свѣдѣній о Китаѣ, посвящилъ часть досуговъ своихъ собранію древнихъ Китайскихъ мелодій и трактатовъ о музыкѣ. Изъ наблюденій его видно, что въ драмахъ жителей небесной имперіі находится настоящее зерно нашей новѣйшей Италіянской оперы.

«Китайскія драмы, — нишетъ г. Ментери, — перемѣшаны съ пѣніемъ, посреди которого актеры нерѣдко останавливаются, и высказываютъ обыкновеннымъ разговорнымъ языкомъ по одной или по нѣскольку нравственныхъ сен潭цій (правилъ). Впрочемъ у нихъ, какетсл, есть и другой не менѣе странный обычай: актеръ посреди разговора или инаго занятія, начинаетъ вдругъ пѣть; здѣсь слѣдуетъ, однако ж, замѣтить, что пѣніемъ у Китайцовъ выражается вслкое сильное опущеніе духа,

— 13 —

какъ то: радость, грусть, страхъ, от-
чалніе; человѣкъ, напримѣръ, желаю-
щій выразить досаду свою на негодля—
поеть; другой, для возбужденія места
своей, поеть; третій, обрекшій себя на
смерть, поеть также.»

Тѣ же самые элементы сліянія музы-
ки съ поэзіею и музыки съ дѣйствіемъ,
находимъ мы равномѣрно и у жителей
острова Явы.

## НОВЫЙ ВОДОЛАЗНЫЙ СНАРЯДЪ.

Докторъ Гильоме приъ водолаз-
ный снарядъ, совмѣщающій всѣ удобства
и выгоды. Изобрѣтателю пришла мысль
доставить водолазу возможность дышать
воздухомъ такого давленія, какое грудь
его выпоситъ на всѣкой глубинѣ, и при-
томъ свѣжимъ, который никогда еще
не служилъ для дыханія. Кромѣ того,
спарядъ предоставляетъ ему большую
свободу дѣйствовать въ водѣ: нужно
только держать металлическую трубку во
рту и носить за спиною небольшой ре-
зервуаръ.

Придуманные до сихъ поръ способы
оставаться человѣку подъ водою, вы-
полняли болѣе или менѣе эти условія,
по раздѣльно. Такъ, въ обыкновенномъ
водолазномъ колоколѣ дышать воздухомъ
того же давленія, какъ и паружное да-
вленіе его па грудь, но не дышать воз-
духомъ совсемъ новымъ, и притомъ не-
удобно работать съ колоколомъ на всѣхъ
точкахъ подводной части корабля.

Въ снарядахъ, подобныхъ изобрѣте-
нію г-на Полена (Paulin), гдѣ смо-
трятъ сквозь стекло и гдѣ голова помѣ-
щается въ маленькомъ пространствѣ:
стекло потѣетъ и мѣпаетъ ясно разли
чать паружные предметы, и опять воз-
духъ, которыйъ дышатъ, не совершенно
чистъ.

Главная мысль господина Гильоме
вотъ въ чемъ состоитъ: водолазу онъ со-
общаетъ воздухъ, который, прежде

чѣмъ дойдетъ до его рта, проходитъ въ
резервуаръ, гдѣ, посредствомъ уравни-
тельнаго клапана, сохранлется его да-
вленіе, совершенно равное тому, какое
резервуаръ получаетъ снаружи отъ воды.

Нагипетающій насосъ, которымъ лег-
ко дѣйствуетъ одинъ человѣкъ, стол-
щій на берегу или на лодкѣ, сжимаетъ
воздухъ въ резервуарѣ, до степени да-
вленія, нѣсколько большей того, сколь-
ко нужно на глубинѣ, куда водолазу на-
добно спуститься. Воздухъ изъ этого
перваго резервуара проходить въ труб-
ку, сдѣланную изъ пепроницаемой мате-
ріи и передается въ небольшой уравни-
тельный резереуаръ, чтο водолазъ но-
ситъ за спиной. Оттуда воздухъ переход-
дитъ въ ротъ водолаза черезъ клапанъ,
который при втягиванія воздуха откры-
вается. Во время выдыханія, упомяну-
тый клапанъ запирается, и открывает-
ся другой, при устьѣ второй трубки,
проводящей выдыхаемый воздухъ.

Не должно считать за важное спо-
собъ уравнивать давленіе. воздуха: эта
задача совершенно рѣшена въ другихъ
снарядахъ; и нѣтъ надобности разсма-
тривать, такъ ли это хорошо въ снаря-
дѣ господина Гильоме: довольно сказать,
что и у него-хорошо.

Польза снаряда господина Гильоме
передъ тѣми, въ которыхъ посылаютъ
больше воздуха, чѣмъ сколько требует-
ся для водолаза, состоитъ въ томъ, что
въ случаѣ, когда дыханіе его будетъ
прервано, это сейчасъ примѣтать на
верху: не видя больше на поверхности
воды пузырьковъ отъ выдыхаемаго воз-
духа, могутъ тотчасъ поспѣшить къ
нему на помощь.

Наконецъ и другое условіе безопас-
ности тоже выполнено: это—возмож-
ность, самому собой, водолазу-всплыть
на поверхность воды, при помощи том-
буя или поплавка, привязаннаго къ его
тѣлу; этотъ поплавокъ сдѣланъ мѣшкомъ
изъ непроницаемой матеріи, въ который
водолазъ выпускаетъ воздухъ изъ на-

— 14 —

ружиаго резервуара, открывая кранъ, находящийся подъ рукою. Расширеніе этого мѣшка сообщаетъ тѣлу водолаза чрезвычайную легкость — и въ одинъ мигъ онъ на водѣ.

Дѣлали много опытовъ; иные въ Шербурѣ: водолазъ оставался, по нѣ- сколько разъ 25 минутъ на глубинѣ 16 метровъ; въ Парижѣ на Сейнѣ, чело- вѣкъ оставался четверть часа на 4-хъ метрахъ глубины.

Надобно полагать, что холодъ всегда будетъ препятствіемъ болѣе продолжи- тельному пребыванію въ водѣ, но да- же и при этомъ — когда нельзя долѣе — работникъ много успѣетъ сдѣлать по- лезнаго.

Одинъ только вопросъ долженѣ быть рѣшенъ постояннымъ употребленіемъ снаряда: это прочность непроницае- мыхъ трубъ и поплавковъ. Необходи- мо умножить опыты, совершенствовать прочность снаряда, и удобства упра- влять имъ во всѣхъ случаяхъ. Не смотря на то, можно ожидать отъ него полез- ныхъ слѣдствій, особливо при починкѣ кораблей.

## ИДЕАЛЬ ШАХМАТНЫХЪ ИГРОКОВЪ.

Знаменитый Парижскій игрокъ въ шахматы, г. Лабурдонне, весьма не- давно, представилъ блистательное до- казательство своего умѣнья, выигравъ у одного извѣстнаго члена Лондонскаго Шахматнаго Клуба вдругъ двѣ партіи: а что всего удивительнѣе, — выигралъ ихъ оборотяся лицомъ къ стѣнѣ, меж- ду тѣмъ какъ проигравшій Англича- нинъ смотрѣлъ въ оба на обѣ партіи. Если это не пуффъ журналистовъ, то г-нъ Лабурдонне не игрокъ — а чудо!

## БАШМАЧНИКЪ — ЛЮБОСЛОВЪ.

Одинъ Французскій башмачникъ, жи- тель Quartier Latin—ученой части Па- рижа, любилъ дѣлить время своеي ме- жду шиломъ и музами. Въ свободные часы читалъ Вольтера, Польде-Кока и ихъ послѣдователей, не только первой, но и третейей руки: — было бы забавно, а до прочаго дѣла нѣтъ! Жена башмач- никова, бойная гризетка, у которой до- суговъ было гораздо больше, чѣмъ у башмачника, перечитывала на гулян- кахъ любимыхъ авторовъ своего мужа, и до того дочиталась, что въ одинъ до- брый день уѣхала не простясь съ сво- имъ сожителемъ — любобсловомъ. Куда и съ кѣмъ она уѣхала? до насъ вѣсти не дошди. Позвольительно думать, од- нако же, что бѣглянка сдѣлалась сама героинею какого нибудь Поль-де-Коко- ва романа: въ Парижѣ это ни почему! Оскорбленный мужъ не вынесъ черна- го поступка — жены своей и рѣшился — самовольно сойти со сцены жизни. Такъ выражается во Франціи все со- словіе башмачниковъ-любобслововъ. Въ переводѣ на человѣческій языкъ это значить: онъ рѣшился — убить себя. Въ другихъ земляхъ, самоубійцы извѣ- шающіе друзей своихъ письмами о при- чинѣ своей насильственной смерти: въ юной Франціи это не въ тонѣ, а баш- мачникъ нашъ былъ не простой реме- сленникъ; кромѣ того, что читалъ Воль- тера и Поль-де-Кока, онъ видѣлъ «во- гаго Вертера» въ Водевилѣ, «Отчаяніе Жокриса» въ Амбигю, и рѣшился сойти со сцены жизни, какъ башмач- никъ лучшаго тона, разумѣется — оправ- давъ прежде людей, не причаетныхъ къ его погибели. Составивъ маленькую статейку, онъ хотѣлъ ее напечатать въ одной извѣстной газетѣ. Вотъ она: «никто не виноватъ въ моей смерти; я самъ умертвилъ себя въ припадкѣ бѣшенства и досады. Никто болѣе ме- ня не имѣлъ къ тому побудительныхъ»

— 15 —

причинъ; доказательства мон находятся
у Моліера (!), который гдѣ-то ска-
залъ:

«Quand on a tout perdu, quand on n'a plus d'é-
poir,
La vie est un opprobre, et la mort un de-
voir.»

То есть:

«Гдѣ все утрачено, надежды больше нѣтъ —
Тамъ смерть — обязанность; тамъ жизнь —
уничтоженье.»

Не успѣлъ онъ написать этихъ строкъ,
какъ возникло въ немъ сомнѣніе, не
принадлежать ли эти стихи Ж. Ж.
Руссо, или, можетъ, Аббату Ламене?

Чтобы неострамить въ лицѣ своемъ
литературнаго клуба, котораго чудакъ
нашъ былъ членомъ, отложилъ онъ до
удобнѣйшаго времени, т. е. до слѣдую-
щаго вечера, исполненіе своего крова-
ваго намѣренія: надо непремѣнно по-
вѣрить свою цитату. Но и позванные
на другой день друзья башмачника ни
қакъ не могли согласиться въ такомъ
важномъ археологическомъ мнѣніи; уче-
ность ихъ не могла рѣшиться: кому
приписать эти два столъ же превосхо-
дные, сколько и безсмысленные стихи?
Одинъ полагалъ, что они сочинены ав-
торомъ Тартюфа (Лицемѣра) — зна-
менитымъ Корнилемъ (!); другому по-
казалось, будто онъ удивлался этимъ
стихамъ въ прекрасной прозвѣ Эдгара
Кине; третій почиталъ ихъ цитатою
изъ оперы въ фёльетонъ Теофила Гоц-
лана; — недоумѣніе должно было рѣ-
шиться на слѣдующей недѣлѣ, въ пол-
номъ собраніи литературнаго реме-
сленнаго клуба знатоковъ. Пока это
происходило, башмачникъ-любобсловъ
успѣлъ одуматься; рѣшился на герой-
скій подвигъ, — покориться неумоли-
мой судьбѣ и... теперь еще продолж-
жаетъ шить башмаки и читать своего
Вольтера и Поль-де-Кока!

ГИРНЫЕ ЧАСЫ.

Недавно выдуманы часы особаго рода,
которыхъ будильникъ бетъ во всякое
назначенное время. Циферплатъ ихъ
нѣсколько больше обыкновеннаго, часы
снабжены колокольчикомъ о пяти отдѣ-
леніяхъ, соотвѣстствующихъ пятні минут-
нымъ замѣткамъ на циферплатъ. Сто-
итъ только поставить указателя на то
число минутъ, въ которое, напримѣръ,
яйцо можетъ свариться, и по исте-
ченніи этого времени, часы сами за-
бьють. Они заводятся перестановкою
стрѣлки назадъ.

ИЛИ УМЕРТВИ, ИЛИ ВЫЛѣЧИ.

Одинъ бѣднякъ призваль врача къ
умиравшей женѣ своей; на сомнѣніе док-
тора: будетъ ли ему заплачено за труды,
бѣднякъ отвѣчалъ: «вотъ десять пол-
новѣсныхъ талеровъ; умертви или вы-
льчи жену мою, и ты ихъ получишь.»
Паціентка умерла, и врачъ потребоваль
условной платы. Вдовецъ отвѣчалъ ему
вопросомъ: «вылѣчилъ ли ты жену
мою?» — «Она была неисцѣлима». —
«Убилъ ли ты ее?» — «Боже избави!» —
«Стало быть, ты не заслужилъ своихъ
денегъ».

КРИТИКА НА С. ПЕТЕРБУРГСКУЮ
БУЛЫЖНУЮ МОСТОВУЮ.

Теперь, когда для С. Петербургской
булыжной мостовой наступило «потом-
ство»; когда она погребена и засыпана
снѣгомъ, — всѣ и каждый имѣетъ пол-
ное право бранить и хвалить ее сколь-
ко угодно: ничья личность уколота
не будетъ. Дѣльную и безпристрастную
критику всякой прочтетъ съ удовольстві-
емъ и пользовой, и скажетъ спасибо; занос-
чивую, безграматную, близорукую кри-
тику, оставятъ безъ вниманія, — през-
рятъ; тѣмъ и кончится; а между тѣмъ
Маяку, право не мѣшаетъ посвѣтить
и на мостовую. Поней ходятъ, тѣдятъ его

— 16 —

читатели, ломают шины, колеса, рессоры, а под час — и руки и бока, и в отмщеніе за то, выбирают въ мостовой ямы, рытвины, въ дождливое время дѣлают пзъ нее землекаменное тѣсто, а изъ себя такихъ перебрызганныхъ, перепачканыхъ, измученныхъ... и опять въ отмщеніе, раззорютъ домохозяльев, заставляя ихъ каждый годъ перемещать, особливо въ поперлрныхъ улицахъ. Маяку все это видно съ каланчи: и вотъ онъ осмѣливается предложить очень статую теорію мощенія улицъ.

Три недостатка находить критика въ «покойной» безпокойной мостовой: 1. Нѣтъ прочнаго основанія. 2. Опа разбита на квадраты, отороченные и перекрещенные самымъ крупнымъ камнемъ, тогда какъ между крестомъ и оторочкою выложено самымъ мѣлкимъ камнемъ. 3. Отъ толчковъ, производимыхъ экипажами и ощущаемыхъ сѣдоками, къ ихъ душевному и тѣлесному прискорбію, отдѣляется отъ камней тончайшая пыль, наполняющая шпайіи (espaces) между каменями, и производящая въ засуху пыль, а въ дождливое время — грязь, отъ которой въ нѣсколько дней вся мостовая раскисаетъ и приходитъ въ состояніе плавучаго тѣла. Разберемъ каждый пунктъ.

1) Безъ основанія, все развалится; — и мостовал. Прикажите, господа, взрыть свой участокъ улицы поглубже, насыпьте нарочитый слой мусуру, камней, а за неимѣніемъ ихъ, ровный слой мѣлкой щепы, съ которой не знаютъ куда дѣваться при всѣхъ строеніяхъ, и за уборку вамъ сцасибо скажутъ. Каждый тонкій слой щепы хорошоко утромбуйте, посыпьте песочкомъ, опять слой щепы, опять песочку—изволите видѣть, чтобъ меньше было пустоты, которая даже въ мостовой не годится, особливо въ основаніи. Сверху щепы, насыпьте слой земли, пополамъ съ пескомъ, такой толщины, чтобъ самый большой камень вершка на два не доставалъ до щепы, и основаніе готово; и,

смѣю увѣрить, основаніе прочное — по тому что вся мокрота будетъ проникать въ щепу, и она не скоро сгніетъ, по мि�лости С. Петербургскаго клинмата, особливо, когда покатостъ улицъ, при такой мостовой, будетъ поменьше: чтобы половина воды стекалавъ трубы, а сколько нужно, проходило бы въ щепу — пропачемъ и теперь за этимъ дѣло не станетъ; потомъ, основаніе мостовой будетъ эластическое, смотря по толщинѣ слоя щепы, и сѣдокъ, что шагъ впередъ, то вамъ спасибо. Наконецъ щепа и стружки, которыми теперь даже дворники брезгаютъ, сдѣлается почтенною статьей внутренней торговли, наравнѣ съ блондами и кружевами досужихъ реблатишекъ.

2. Но хорошее основаніе не поможетъ при неудачной кладкѣ. — Оторочки и кресты извольте бросить, какъ чрезвычайно вредные, потому что сами извольте посмотрѣть, они вездѣ цѣлы, а начинка между ими такъ выбита, что жалость. Не върите намъ, спросите хоть какого механика, хоть самого Остроградскаго — всѣ вамъ скажутъ; тѣда экипажей съ большою скоростью и удары лошадинныхъ копытъ не довольно деликатные, производятъ одинаковое давленіе на всѣ камни, и большіе и малые; но малые, какъ и во всемъ, разумѣется, не вынесутъ противъ большихъ — скорѣе сядутъ, спрячутся въ землю: вотъ вамъ и ямка, вотъ и — паденіе этипажей; а паденіе, не то что простое давлѣніе: вотъ вамъ и яма, и рытвины, и мостовую хоть брось! — кажется, понятно?

Сего ради, разобравъ мостовую передъ свомъ домомъ, прикажите, кому слѣдуетъ, разсортировать камни на большіе, средніе и малые. Большими мостите тамъ, гдѣ больше тѣзда; средними, гдѣ средняя тѣзда, малыми — гдѣ малая. 'Голько прикажите мостовщикамъ: они вамъ вымостятъ не замѣтными нюансами, такъ что начавъ съ середины улицы самыми крупными, сведутъ на инфузоріи къ тротуару. Но противъ

— 17 —

подъездовъ и воротъ, если можно, сте-
лите крупнымъ камнемъ. Разумѣется,
камне — промышленники сами догада-
ются еще на баркѣ сортировать бу-
лыжникъ, когда употребленіе того по-
требуетъ.

3. Когда Богъ благословить васъ про-
чнымъ, эластическимъ основаніемъ мо-
стовой, и когда настелете ее ровно, рав-
номѣрно и хорошо утромбуете, тогда и
ъзда будетъ ровная, и удары на каждый
камень равномѣрные, и сотрясеніе земли,
отъ которой теперь у васъ танцующіе
люстры въ бельэтажахъ,—тогда будетъ
гораздо меньше, мостовая меньше будетъ
страдать, меньше и портиться; а ст. у-
меньшеніемъ всего этого, особливо уда-
ровъ и паденій, камни гораздо меньше
будутъ сбиваться,— меньше пыли, мень-
ше грязи, меньше жалобъ и убытковъ
на экипажи и мостовую. Попробуйте.
За симъ, всенижайшій слуга!

— Маякъ.

ЛЕТУЧИЙ СЛОПЪ.

Недавно придумали въ Пасси и ис-
полнили довольно странную шутку: —
нѣсколько проказниковъ рѣшились дать
публикѣ спектакль особаго рода —
пустить прогуляться по воздуху, не
жаворонка, не крылатаго дракона, а
кого бы вы думали? ... слона! Слона
съ хоботомъ и клыками! Онъ былъ
такъ красивъ, такъ пропорціональнѣй,
что—чудо! И что всего удивительнѣе,
леталъ не хуже иптицы. ... Каковъ
пуффѣ! скажутъ нѣкоторые читатели?
Вовсе не пуффъ, м.м. гг., а совершенная истина: Пассійскій слошъ —
былъ просто аэростатъ, которому при-
дали форму Индійскаго царя лѣсовъ:
онъ точно также могъ носиться, какъ
и всѣ другіе воздухоплаватели. Чтобы
этотъ летунъ не посталъ въ категоріо
дезертеровъ и какъ таковой, не былъ
задержанъ мѣстными властямъ земли
или воздуха, его снабдили подорожно
ГЛ: V

въ которой хозяева просили давать ему
вездѣ безъѣдный принъотъ, а за возвра-
щеніе во сволси, объщали приличную
паграду. Подорожнал пришита была къ
кожѣ воздухоплателя.

Величественно и быстро взвился тя-
желый летунъ въ пространства возду-
шины и скорѣ изчезъ за облаками.

Нѣсколько дней о немъ не было ни
слуху ви духу,— какъ вдругъ — пришло
радостное извѣстіе съ реляцією о воз-
духоплаваніи четвероногаго Гарнеренц.
Трактирщикъ деревни Мусси близъ
Даммарта (верстахъ въ сорока отъ Па-
рижа), увѣдомлялъ хозяевъ Пассійскаго
слона, что онъ въ тоже самое воскре-
сенье, въ которое былъ выпущенъ на
просторъ, часа въ два по полудни
летѣлъ въ окно его гостиницы, пря-
мо въ объденную залу, гдѣ до двухъ
сотъ посвѣтителей нировало тогда за-
ключеніе контрактовъ на срубъ лѣсовъ.
Все собраніе перепугалось сперва при
видѣ незваннаго гостя, но вскорѣ по-
томъ, увѣрясь въ миролюбивыхъ его
свойствахъ, рѣшилось привѣтствовать
радостнымъ тостомъ. Трактирщикъ дав-
шій слону принъотъ въ своей гостинни-
цийѣ, не разсудилъ за благо отвозить
его во сволси, а приглашалъ хозяевъ,
четвероногаго летуна, привесть съ со-
бою объщанное вознагражденіе за от-
веденную ему квартиру. Газетчикъ со-
общившій публикѣ этотъ анекдотъ, не
говорить, былъ ли къ письму Муссій-
скаго трактирщика особый счетъ въ
красныхъ линейкахъ за не съѣденное
кушанье и не бывалую прислугу. Ду-
мать однакоже падобпо, что онъ не за-
былъ и этого обыкновенія знаменитѣй-
шихъ Европейскихъ гостининпъ.

ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНИЙ ЛЕО-
НАРДА ЭЙЛЕРА.

На Французскомъ языке, издавае-
мое Гг. Любуа, Драніе, Моро, Вей
леромъ, Стейхеномъ и Фандермасселе-
2

2

— 18 —

номъ. Съ портретомъ автора работы г. Маду.

Имя Эйлера, увѣнчанное такою бли-
стательною знаменитостью, никогда еще
не звучало всеу въ ушахъ философа, ма-
тематика п умнаго свѣтскаго человѣка,
признающаго положительныя знанія за
фундаментъ воспитанія; отчего же при
множествѣ новыхъ изданій, наводняю-
щихъ ежедневно библиотеки, до сихъ
поръ никто не предпринималъ полнаго
изданія сочиненій этого ученаго? Один
думаютъ, что если труды Эйлера не
нашли еще издателя, то не отъ нехотъ-
нія, а потому что трудно было, по ви-
димому, собрать всѣ произведения этого
знаменитаго человѣка, работавшаго не
для славы, измѣрlemой числомъ томовъ,
а по долгу дѣятельнаго члена каждаго
изъ ученыхъ обществъ, къ которымъ онъ
принадлежатъ; оттого почти невозмож-
но составить, въ самой вещи, полное со-
браніе его сочиненій (*).

Другіе опираются на то, что Эйлеръ
писалъ почти на всѣхъ языкахъ, то пол-
ное собраніе его сочиненій было бы
слишкомъ разноязычно, и потому доступ-
но не многимъ. Иные и такъ думаютъ, и
чуть ли не върнѣе, что въ ту эпоху,
когда политика и литература почти ис-
ключительно занимали всю Европу, не
время было думать о наукахъ отвлечен-
ныхъ, объ анализѣ трансцендентомъ п
Высшей Физикѣ; такъ что твореніе, не
смотря на необятную его пользу, проле-
жало бы на полкахъ издателя; а польза
твореній Эйлеровыхъ дѣйствительно ве-
лика. Вотъ нѣсколько словъ о самыхъ
важныхъ его услугахъ человѣству.

Идя по слѣдамъ, Декарта, Лейбница.
Ньютона и Бернулия, онъ всѣмъ существомъ предался призванію, предводить

умы по обширнѣйшимъ путямъ генія,
напутствуемый философією самою высо-
кою, добродѣтія самою дѣательною.
Твореніл его, въ обширномъ объемъ
своемъ, соединяютъ различныя вѣтви
Математики, и большая часть — или от-
крытія, весьма важныя, пли замѣчатель-
ныя усовершенствованія.

Эйлеръ принадлежитъ острозумнаг
мысль, исправить наблюденія перелом-
ляемости лучей въ кисти свѣта, прохо-
дящей сквозь извѣстныя преломляющія
средины, посредствомъ различныхъ
преломляющихъ веществъ; это откры-
тие служить теперь основаніемъ устрой-
ства ахроматическихъ стеколъ.

Эйлеръ постоянно занимаясь усовер-
шенствованіемъ теоріі луны, обнарод-
валъ въ системѣ движения этой планеты
и въ новыхъ лунныхъ таблицахъ, ре-
зультатъ двадцати-лѣтнихъ вычисленій.

При видѣ этого огромнаго труда, не-
льзя не удивиться мужеству, какого оно
требовало. Даже и мужество этого бы-
ло бы недостаточно, ибо силы человѣ-
ческія пьютъ свои границы, если бы
І. Эйлеръ не нашелъ въ своемъ сынѣ,
І. А. Эйлеръ, Крафтъ и Іексиннѣ трехъ
ученыхъ, столько же мужественныхъ и
респондныхъ къ общественному благу и
пользовъ науки. Они-то, подъ руковод-
ствомъ Эйлера, исполнили большую
часть этихъ вычислений.

Л. Эйлеръ нашелъ, въ одно время съ
Бернулии и д'Арси, идѣвало сохра-
ненія площадей.

Эйлеръ же первый, началъ сводить
рѣшеніе вопросовъ динамики къ одному
общему началу; теорема д'Аламбертова
есть тоже начало, но представленное въ
другомъ видѣ, правда, нѣсколько про-
стѣйшемъ, но менѣе прямомъ и болѣе
обманчивомъ въ приложенияхъ своихъ
къ механикъ.

Л. Эйлеръ открылъ начало наи-
меньшаго дѣйствія, которое, въ по-
слѣдствіи, дополнилъ и обобщилъ Ла-
гранжъ; по мнѣнію послѣдняго, первое

(*) Трудности этого собранія можно понять изъ того, что въ IX и Х томахъ записокъ С. Петербургской Академіи Наукъ, изданныхъ 50 лѣтъ спустя послѣ смерти Эйлера, помѣщены девять мемоаровъ сего патріарха наукъ, того никому не извѣстныхъ.

— 19 —

важное сочинение, в котором анализъ приложень былъ къ наукѣ движения, принадлежить также Л. Эйлеру.

Вместъ съ Гюйгенсомъ, Л. Эйлеръ допустилъ систему волненій или узломъ (interference), предложенную Декартомъ, и которая, по всей вѣроятности, окончательно будетъ принята всѣмй, послѣ продолжительныхъ и жаркихъ преній, свидѣтельствующихъ о блистательныхъ усиліяхъ и глубокомыслій приверженцевъ общихъ ишотѣзъ.

Л. Эйлеръ, первый вывелъ, безъ помощи варьяціоннаго исчисленія, формулы, столько же простыя, сколько и изящные, для опредѣленія варѣяцій координатъ всякой точки твердаго тѣла, движущагося въ пространствѣ. Мecatique Analitique de Lagrange. Fl. 1811 7. I. стр. 169).

Эйлеру же обязаны математическія науки рѣшеніемъ нѣкоторыхъ задачъ, названныхъ имъ проблемами положенія, и приложенныхъ имъ съ особеннымъ успехомъ къ извѣстной задачѣ о ходѣ коня въ шахматной игрѣ.

Л. Эйлеръ способствовалъ своимъ трактатомъ объ исопериметрахъ и теоріею наибольшихъ и наименьшихъ, къ открытію варьяціоннаго исчисленія, — части анализа необходимой въ механикѣ вообще, и въ особенности въ механикѣ небесной. Первый же, Эйлеръ приступилъ къ объясненію трудной теоріи особенныхъ рѣшеній диференціальныхъ уравненій; затрудненія, встрѣчающіяся по этому предмету, и съ которыми боролись столько знаменитыхъ геометровъ, нынѣ совершенно устранены и приведены въ аналитическую теорію Монжемъ и Лагранжемъ.

Разматривая дрожаніе звучающихъ струнъ, физики и геометры открыли и объяснили множество любопытныхъ явленій, относительно образованія звука и вида струнъ, во время ихъ сотрясенія. Сотрясеніе поверхностей, которое не менѣе необходимо изучать, но несрав-

ненно труднѣе опредѣлить, хотя и обращало на себя вниманіе, однако мы нѣемъ весьма мало аналитическихъ изысканій, по этому предмету.

Л. Эйлеръ, кажется, первый захвялся имъ. Въ запискахъ С. Петербургской Академіи, т. Х, онъ разсматривалъ въ особенности сотрясенія плоскаго прямоугольнаго барабана, по трудность интелгригованій и даже невозможность ихъ въ конечномъ видѣ, были причинно, что полученные имъ результаты не согласовались съ опытами. Для выхода уравненій этого движения, онъ допускаетъ, что барабанъ сожгавленъ изъ питей, взаимно перестекающихъся подъ прямыми углами. Обыкновенными способами, онъ опредѣляетъ сотрясенія сихъ нитей, и сближая ихъ разстоянія, получатъ окончательно уравненіе сотрясающейся поверхности. Въ особенности, труды Эйлера о вращательномъ движении поласнили эту важнѣйшую часть механики и проч. и проч.

Можно бы далеко распространить исчисленіе движныхъ подвиговъ, означеновавшихъ одно изъ блистательныхъ поприщъ, когда либо пройденныхъ слабыми смертными; но вмѣсто этого, лучше приложить росписаніе предметовъ, составляющихъ полное собраніе твореній Эйлера. По расчету издателей полное собраніе составить 25 томовъ in 8°, которые будутъ выходить ежемѣсячно по одному тому, начиная съ февраля 1839 года. Мы получили уже три тома. — Издатели объщаютъ соединить въ дополнительномъ томъ, статьи Эйлера, какія будутъ отысканы послѣ напечатанія тѣхъ томовъ, куда бы слѣдовало ихъ помѣстить. Дополнительный томъ общанъ даромъ.

По окончаніи этого важнѣйшаго предпріятія, тоже общество ученыхъ объщаетъ издавать, послѣдовательно, творенія и другихъ знаменитыхъ ученыхъ.

— 20 —

LISTE DISTRIBUTIVE DES MATIÈRES COM-
POSANT

LES OEUVRES COMPLÈTES
DE L. EULER,

Précédées des éloges de ce grand homme, pro-
noncés devant les Académies de St. -Péter-
burg et de Paris, par Nic. Fuss. et
Condorcet.

1. Défense de la Révélation contre les objections des esprits forts; Lettres à une Princesse d'Alemagne sur quel-ques sujets de Physique et de Phi-losophie.

2. Arithmétique raisonnée et démontrée; suivie des mémoires qui traitent de propriétés élémentaires des nombres.

3. Éléments d'Algèbre, suivis des mémoires qui traitent des propriétés élémentaires des équations et des quantités algébriques.

4. Problèmes de Géométrie, suivis de la Trigonométrie, de la théorie des projections stéréographiques et des autres écrits de l'auteur, qui ont rapport à la géométrie analytique.

5. Introduction à l'analyse infinitésimale suivie des mémoires qui ont rapport aux Séries, aux fractions continues, à l'analyse indéterminée et à la théorie transcendante des nombres.

6. Calcul différentiel, Calcul intégral, complétés par tous les écrits de l'auteur, qui ont rapport a cette partie importante des mathématiques transcendantes.

7. Calcul de probabilité et autres écrits sut ce sujet, suivis des opuscules aualytiques.

8. Calcul de variations et mémoires destinés à développer cette partie difficile des mathématiques transcens dantes.

9. Mécanique: Lois de la nature dans les effets des forces, leur maximum et minimum d'action;

Mouvement et équilibre d'un point matériel, soumis à l'action des forces;

Pression, frottement, et choc, force de percussion et sa véritable mesure;

Principe de la moindre action;

Trajectoire dans un milieu résistant;

Mouvement de rotation d'un corps autour d'un axe variable;

Attraction d'un corps vers deux points fixes;

Applications: mouvement des mou-lins à vent, action des scies, force des colonnes;

Principes géuéraux sur les machi-nes, etc.

10. Hydraulique: Principes généraux du mouvement et de l'équilibre des fluides;

Mouvement de l'eau dans les tuyaux de conduite;

Moyens d'élever l'eau; Théorie com-plete des machines mises en mou-vement par la réaction de l'eau; Mou-vement des rivières, etc., suivis de nombreux mémoires sur la mécani-que et l'hydraulique.

11. Acoustique: des sons, de la musique, des cordes vibrantes et d'autres écrits de l'auteur sur l'acoustique, etc.

12. Dioptrique: construction des micro-scopes, des télescopes, des lunettes à trois verres et mémoires sur ces diverses parties.

13. Astronomie: théorie de la lune, mé-moires et tables à consulter en astro-nomie.

14. Science Navale: construction et ma-nouvre des vaisseaux, roulis et tan-gage, action des rames, flux et re-flux, ainsi que les autres écrits de L. Euler sur la science navale.

15. Mélanges comprenant tous les Mé-moires qui n'auront pas trouvé pla-ce dans les sections précédentes.

УСЛОВИЯ ПОДПИСКИ.

Назадie будет состоль изъ 25 тов-
мовъ. Подписная цѣна 150 франковъ; ка-
кое бы и было число томовъ. Послѣ из-

— 21 —

данія перваго тома, цѣна возвысится до
180 франковъ.

При полученіи каждаго тома подпи-
счики вносять 6 франковъ.

ПОДПИСКА - ПРИНИМАЕТСЯ.

A L'ÊTABISSMENT GÉOGRAPHI-
QUE de Bruxelles, fondé par M. Ph.
VANDERMAELEN, hors la porte de Flandre,
et chex les principaux libraires du
Royaume et dé l'étranger.

Les lettres, demandes et souscriptions doivent
être adressées franco.

A. M. le Directeur de la Société pour
la publication des Œuvres de Léo-
nard Euler, à L'ÉTABLISSEMENT GÉOGR-
APHIQUE de Bruxelles.

Редакція считаетъ за нужное прило-
жить здѣсь переводъ письма къ изда-
теллъ сочиненій Эйлера, отъ 21-го
іюня 1838, внука сего знаменитаго Ге-
ометра непремѣннаго секретаря Санкт-
петербургской Императорской Академіи
Наукъ, Павла Николаевича Фусса. Из-
датели припечатали подлинное письмо
въ концѣ 111-го тома.

Мм. ГГ.

«Я имѣлъ честь получить ваше инсъ-
мо отъ 7-го марта, при первомъ томѣ
полнаго собранія сочиненій Эйлера; не
повѣрите, м.г. съ какимъ живымъ вос-
хишеніемъ, узпалъ я изъ программы,
подробности превосходнаго вашего пред-
пріятія. Не стану говорить лично о се-
бѣ, всѣ любители математическихъ зна-
ній, всѣ академіи, особливо наша, ко-
торой принадлежалъ, цѣлое полстолѣ-
тіе, великій мужъ, должны рукоплескать
вашему предпріятію; и это общее одо-
брѣніе, не сомиpваюсь, обезпечить его
исполненіе.

«Вы просите меня сообщить вамъ не
изданные мемуары Эйлера; и я спitu
переслать вамъ IV томъ стараго собрація
записокъ вашей Академіи, котораго, мнѣ
кажется, еще не было у васъ. Вы тутъ най-

дете все, что, при вступленіи моемъ въ
званіе непремѣннаго секретаря, оты-
скано мною въ архивахъ, нензданнаго
изъ трудовъ моего знаменитаго прадъ-
да. Давно и у наеъ уже замышляли из-
даніе сочиненій Эйлера; вы предупре-
дѣлили насъ, и ученому міру остается
линшъ поздравить себя. Я только нын-
че могу сообщить Академіи о вашемъ
предпріятіи, и напередъ увѣренъ въ
благосклонномъ его прием моимъ сото-
варищами и проч.»

ГРОМОВЫЕ ОТВОДЫ НА КОРАБЛЯХЪ

Недавно сообщено было въ Париж-
скую Академію Наукъ, извѣстіе о гро-
мовотводахъ, помѣщаемыхъ на мачтахъ
кораблей для охраненія ихъ отъ грозы.
По этому случаю Г. Селье написалъ
письмо къ сему ученому обществу, въ
которомъ отвергаетъ употребленіе ихъ,
а рекомендуетъ другое, болѣе дѣстви-
тельное средство, изслѣдованное Англій-
скимъ капитаномъ Арроусмитомъ. Оно
состоитъ въ слѣдующемъ: надобно вы-
красить черною масляною краскою мач-
ты, реи, и флагштоки, далѣе, съ при-
ближеніемъ грозы нужно взять малые па-
руса на гитовы и горденя. По мнѣнію
Г. Селье, изобрѣтатель громоотводовъ,
знаменитый Франклинъ, никогда не по-
мышлѣлъ о приложеніи изобрѣтенія сво-
его къ кораблямъ.

Мы не можемъ не протестовать
вмѣстѣ съ Г. Араго, противъ разныхъ
фактовъ, приводимыхъ Г. Селье. Этотъ
физикъ, которому наука обязана многими любопытными мѣстами, долженъ
бы понять, что въ предметѣ столь
важномъ, нельзя сдѣлать ни одного
шагу, не опираясь на многочислен-
ные и между собою согласные факты. Это двоякое свойство неоспоримо принадлежитъ недавно публикованному сочиненію Г. Араго въ родъ

— 22 —

статистическомъ, гдѣ Г. Селье нашелъ
бы въ каждой строкѣ явное доказа-
тельство чрезвычайной пользы гром-
мовыхъ отводовъ на корабляхъ, если
бы только онъ хорошенько вникнулъ.
Нѣсколькихъ припѣровъ, которые мы
изберемъ изъ тысячи, достаточно для
доказательства:

1813 въ Ионѣ мѣсяцѣ, въ Королев-
ской гавани Ямайки, корабль Норжъ
и другой купеческій, не бывъ снаб-
жены ни тотъ иной другой громовы
ми отводами, были поражены громомъ
и сильно повреждены. Другія многія
суда, находившіся въ гавани и окру-
жавшія Норжъ, и купеческій корабль,
не потерпѣли никакого поврежденія.
Всѣ они имѣли громоотводы.

Въ январѣ 1814 громъ ударилъ
въ Плиумутскую гавань: между мно-
жествомъ судовъ здѣсь стоявшихъ,
одинъ былъ пораженъ и исковерканъ.
Судо это называлось Мильфортъ и
было одно въ это время безъ громова-
го отвода.

Въ январѣ 1830, въ каналѣ Корфу
три ужасныхъ громовыхъ удара раз-
разились иа громовыхъ отводахъ Ан-
глійскаго корабля Этна, который не
потерпѣлъ ни малѣшаго поврежденія.
Корабли безъ отводовъ, Москвeto и
Мадагаскаръ, находившіеся недалеко
отъ Этны, были равнымъ образомъ
поражены и значительно повреждены.

Эти факты безъ сомнѣнія достаточ-
но показываютъ действительность пре-
дохраняющего средства. Но мы дол-
жны также принять за ошибку, пред-
положеніе, что Франклинъ иногда не
помышлялъ о примѣненіи его спарл-
довъ къ кораблямъ. Г. Селье върхов-
но забылъ, что путешествія Академи-
ка Леруа по берегамъ Океана, пред-
принятое съ цѣлью распространить
громоотводы въ нашемъ военимѣ. фло-
тѣ, было заранѣе обдумано вмѣстъ съ
Франклиномъ.

Пробѣгал творенія знаменитаго Аме-

риканскаго Физика, мы находимъ
статью касательно средствъ предохра-
пиющихъ зданія и корабли (Schips)
отъ грома. На страницѣ 227 этой
статьи, говоря о дѣйствіи остроконе-
чій, Франклинъ прибавляетъ: «Если
оно въ самомъ дѣлѣ такъ, какъ я ска-
залъ, то это сильное дѣйствіе остро-
конечій, не можетъ ли быть полезно
роду человѣческому, давал средство
предохранять домы, храмы и кораб-
ли отъ ударовъ грома?» Потомъ сдѣ-
лавъ описанія обыкновеннаго громова-
го отвода и его цѣли, Франклинъ
продолжаетъ: «корабельный громоот-
водъ долженъ быть пропущенъ въ воду.»

И такъ очевидно, что Франклинъ
думалъ о томъ, какъ бы приложить
своё удивительное изобрѣтеніе къ пре-
дохраненню кораблей, и въ этихъ
двухъ пунктахъ, намъ кажется, Г.
Селье совершенно ошибся. Нужно бы-
ло опровергнуть увѣренія такого ро-
да, и показать мореходцамъ всю важ-
ность этого изобрѣтенія, слишкомъ пре-
небреженнаго у насъ въ Россиі гг. уче-
чными: это еще тѣмъ нужнѣе, что статья
«Громоотводы». Энциклопедическаго
Лексикона, легко можетъ многихъ вве-
сти въ заблужденіе. Въ самомъ дѣлѣ
извѣстно, что не проходитъ году, безъ
какихъ нибудь несчастій въ слѣдствіе
пренебреженія этого предохранитель-
ного средства.—

ФИЗИОНОМИСТЪ.

Расказываютъ довольно занимательную
сцену произшедшую въ партерѣ Фран-
цузской Комедіи. Два прятеля стали
спорить о физіогноміи какъ наукъ. Одинъ
изъ нихъ, энтузіастъ Галля и фанатикъ
Лафатера, утверждалъ, что по лице-
вому углу онъ узнаетъ звание каждой
особы. «Примѣръ! говорить онъ друг
гому: «этотъ господинъ, которыйсц питъ,
облокотясь на перила оркестра...—

— Ну? — «Ну! Это привратникъ.»

— 23 —

Я бьюсь объ закладъ, что нѣтъ.

— Завтракъ въ кофейной Пярижа.

— *Согласенъ.*» Съ этимъ одинъ изъ закладчиковъ приближается къ предмету спора и громкимъ голосомъ говорить ему: «снурокъ пожалуйста!* Незнакомецъ вскакиваетъ съ лавки, ищетъ ощупью чего-то и наконецъ, ноймавъ хохолъ, обычнато посътителя оркестра, съ быстротою тащить его къ себе. «Не обращайте на это вниманія, говорить выигравший къ растрепанному старику : это физіономический опытъ, который впрочемъ, благодаря вамъ, хорошо удался.»

ПУБЛИЧНЫЕ ЭКЗАМЕНЫ.

Декабрь мѣсяцъ есть мѣсяцъ торжествъ, униженій, восторговъ, отчалніа, почти по всей Россіи,—это мѣсяцъ экзаменовъ домашнихъ и публичныхъ. «Утѣшно вспоминать подъ старость дѣтскіе лѣта!» Вспомните, съ какою увѣрен ностью въ своемъ зпаніи, бодро и важно выступали мы бывало къ роковой черной доскѣ, передъ лице всего собранія, ес- ли предметъ бымъ нашъ любимый, если мы знали его отъ доски до доски. — Только первый взглядъ, всѣртившійся съ пересѣченіемъ всѣхъ взоровъ обра- щенныхъ на подвижника, подергивавль лице его замѣтною блѣдностью—и только первые слова вопроса, сдѣланнаго учите- лемъ, раздавшись неласнымъ звукомъ въ ушахъ, передавалъ это сотрясеніе всему составу, и только при первомъ словѣ нашего отвѣта, невольный холодъ и жаръ, мгновенно смѣнявшіе другъ друга, молпіей разѣгрались по жиламъ; но взоръ одобреній слушателей возста- новлялъ равновѣсіе, и мы, земли не слыша полъ собой, напоминались востор- гомъ отъ чувства удачи своихъ отвѣтовъ. — Даже бывало досадно, когда скажуть: «очень хорошо, са,您тесь!» Хотѣлось бы разомъ выхвастать всю свою немудрость! Но за то, какое су-

дорожное состояніе всего существа, когда наступалъ черезъ предмета, въ коморомъ чувствовали себя плохо! Если нельзя словами выразить наслажденіе ученика торжествующаго, то еще менѣ можно выразить ужасное страданіе ученика, который довѣрилъ лукавому — «завтра!» — два-три года ученія свѣль въ, одинъ послѣдній день, послѣдній часъ передъ экзаменомъ. Когда тутъ готовиться? тревога, раскалніе, стыдъ, ужасъ при взглѣдѣ на кипу невыученныхъ тетрадей и книгъ, все это до того одолѣваетъ тебя, что даже въ глазахъ двоится, троится, если бы и захотѣлъ прочесть то или другос. Пытка — ничто въ сравненіи съ этимъ мучительнымъ состояніемъ, когда плохой ученикъ при- нужденъ публично передъ всѣми соз- наться, что онъ ничего не знаетъ.

Испытавъ и то и другое на себѣ, я съ восторгомъ раздѣлялъ восторги ус- пѣвнихъ, и казнился уничтоженіемъ ни- чего не знающихъ, во время присут- ствія на многіхъ изъ экзаменовъ въ про- шломъ мѣсяцѣ мною посѣщенныхъ. Ме- жду тѣмъ случалось быть въ спеціаль- цыхъ заведеніяхъ, гдѣ проходить нау- ки — что грѣха таить — вовсе для меня неизвѣстныя. Тутъ-то я испыталъ но- ваго рода пытку слушателя, не понима- щаго въ чемъ дѣло. Зѣвать мать со- вѣстно, спать — и того хуже: уйти не хотѣлось, «для тону» а скука смерт- ная. И подумалось: «хорошо еще, что я снчу. здѣсь изъ доброй волѣ; каково же тѣмъ, которые сх officio должны проснѣть четыре-пять часовъ, если предметы случатся нелюбимые, не впопѣтъ знакомые? — возможное ли дѣло все любить и все знать? И такъ это действительная пытка своего рода. Безъ песя нелы, да и съ непо горе! Не можно ли какъ нибудь пособить этому горю? — Кажется можно.

Если бы господа педагоги, преподаватели, — къ числу которыхъ имѣю честь привлѣежать — имѣли болѣе жалости и къ

— 24 —

себѣ, и къ постътителямъ и къ ученикамъ, взяли на себя еще немножко побольше труда, и согласились за одно, то изъ экзаменовъ можно бы сдѣлать предметъ общаго любопытства, пазиданія и наслажденія. И это очень просто.

Положимъ что вы преподаете географію, прошли; ученики выучили, наступаетъ экзаменъ, вотъ вы и спрашиваете Терентія Данилова.

— Разскажите намъ грапицы Саксонскаго Королевства?

Тотъ беретъ палку, чертить по карте, перекликаетъ собственныя имена: смежныхъ государствъ, столицы, городовъ, рѣкъ, горъ, говоритъ, говоритъ, въ словѣ не ошибется. Положимъ, я не знаю географіи; — есть же вслѣді люді на свѣтѣ — что прикажете? — тоска смертная! «Къ чему учиться географіи?» подумаетъй невольно съ Простаковой.

Что сказано о географіи, распространите на всѣ науки, и убѣдитесь, что дѣлать частные вопросы, о какой либо частичкѣ науки, о пугоскѣ вашего кафтана — право, какъ-то не то; вотъ я знаю пуговку отёрвашную отъ кафтанапотѣ я знаю обшлагъ, знаю фалду. Воротникъ, подкладку, все это кое-какъ разбросано; но я отъ роду кафтанаподвидалъ; что вы думаете? — изъ вашпѣхъ вопросовъ и отвѣтовъ я узнаю, что такое кафтанъ? — Я узнаю только исма лоскутьевъ. Но покажите мнѣ весь кафтанъ, и прибавьте. «Вотъ его пуговицы, обшлагъ; фалды, воротникъ, подкладка, — вотъ это то и для того-то—«а готовъ вамъ въ ножки поклониться, за то что вы такъ хорошо показали мнѣ вѣнцъ, отъ роду не виданную. Я съ любопытствомъ буду слушать васть, съ жадностью ловить каждое слово, забуду счетъ часовъ, — кто не любить что небудь приобрѣсть?

Принѣшайте—сказапное о кафтанѣ къ вашей географіи, исторіи, математикѣ. грамматикѣ, — къ чему угодно. И прежде всего, кончивші съ учениками всю на-

ку, займите послѣдніе ихъ часы изображеніемъ общей картины, сущности предмета, представьте имъ полное содержаніе науки, гдѣ бы они видѣли всѣ элементы или начала ея, и тѣсную связь между ими; видѣшь бы неразрывную цепь, отъ простѣйшаго звена до самаго сложнаго. Наведите ихъ тѣмъ же содержаніемъ на практическое примененіе той или другой истины вашего предмета. Покажите имъ границы вашей науки съ науками смежными, напримѣръ границы Географіи, съ Астрономіей, Геодезіей, Топографіей, Гидрографіей, Геологіей, Зоологіей, Ботаникой, Антропологіей, Исторіей, Статистикой, Наукой торговли и промышленности, Политической экономіи, Статистіи, Физіологіи, Филологіи — для всего этого вамъ ненужно быть астрономомъ, геодезистомъ, филологомъ, но вамъ необходимо знать тѣ общія черты, которыми тѣ науки граничать съ вашей; необходимо вамъ занимствовать у нихъ готовыя истины и результаты, какъ граничные камни въ основаніе вашей Географіи. Покажите имъ главный, столичный элементъ содрежанія, выясните его смысл и отношенія со второстепенными, узбѣдными элементами, укажите замѣятѣные мѣстечки, села, хутора, и пустыри вашей науки; соедините готорю, все это въ одинъ ясный, свѣтлый, четкій очеркъ, эскізъ, тогда ученикъ самъ уже позаботится, подорожить частными подробностями, самъ для себя оттѣнить, переобразить вамъ очеркъ въ полную живую картину, которая съ той минуты вростетъ, можно сказать, въ его глаза, и во вѣки не изглядится, хотя бы ученикъ въ послѣдствіи, отъ неупотребленія, и перезабылъ собственныя имена и частысći — все таки онъ будетъ знать науку, поймѣть ея пожизнѣ.

Если вы такъ готовите своихъ учениковъ, — въ чемъ никто и не сомнѣвается, вы мастеръ своего дѣла. Ваще дѣло

— 25 —

боится васъ какъ мастера, вы стоите вы-
ше его, обнимаете весь горизонъ до
самыхъ отдаленныхъ его предъловъ и
обнимаете все однимъ взглядомъ; вы по-
ставили на свою точку зрѣнія и учени-
ковъ; имъ утѣшно, весело, корыстно —
они видятъ обширность владѣнія поко-
реннаго трудомъ и прилежаніемъ, и бла-
гословляютъ свой трудъ, благословля-
ютъ васъ, и правителей, избравшихъ та-
кого умнаго дѣлателя въ вертоградъ оте-
чественнаго просвѣщенія. — Если вы
все это сдѣлали для учениковъ, то по-
трудитесь повторить то же самое и для
посвѣтителей вашего экзамена, и вотъ
какимъ образомъ.

Все то содержаніе вашей науки, ко-
торое вы такъ хорошо передали учени-
камъ, изложите на бумагѣ, а еще луч-
ше заставьте изложить самихъ учени-
ковъ, просмотрите, выправьте, дополни-
те, округлите одно изъ нихъ, и безъ
церемоніи прикажите всемъ затвердить
назустъ; потому что тутъ дорога каж-
дая обдуманная фраза, тутъ одно сло-
во, пропущенное или переставленное,
затмѣваетъ цѣлое мѣсто черка, — да,
выучить назустъ! непремѣнно. Те-
перѣ, вызывайте Терентія Данилова,
велите ему разсказывать содержаніе сь
самаго начала, — позволяю вамъ, еслѣ
у него слаба память, или онъ робокъ,
и отъ застѣнчавости растерлетъ даже
хорошо заученныя фразы, — прикажи-
те ему имѣть въ рукахъ тетрадь съ со-
держаніемъ науки, пусть онъ говорить
и поглядываетъ въ тетрадь, — пусть
онъ читаетъ ее сплошь. Вотъ тутъ-то
вы и всѣ увѣдять точную степень зна-
нія ученика. Если онъ усвоилъ себѣ на-
ку, онъ будетъ говорить съ отливомъ
убѣжденія, съ оттѣнками ясности, какъ
свое собственное сочиненіе: предметъ
въ его словахъ будетъ выступать, какъ
у Брюлова фігуры; онъ не утерпѣть:
самъ возьмемъ мѣлъ, начертитъ на дос-
кѣ, напишетъ, выяснитъ жестомъ, при-
мѣрами надъ всѣмъ, что случится кста-

ти и подъ рукой. Онъ не забросаетъ
слушателей не пужното номенклатурой,
онъ выставить имъ живое существо —
науку. Его будутъ слушать съ участі-
емъ и любопытствомъ; за это порукой,
вѣрнал добыча познанія нового или под-
новленнаго: и вашъ экзаменъ будетъ
предметомъ общаго стремленія, любо-
пытства и назиданія для всѣхъ.

Вотъ тутъ — го посѣтители, могутъ
спрашивать ученика объ умолчанныхъ
частностяхъ, о доказательствѣ истинъ
предложенныхъ безъ довода, и тутъ-то
ученикъ безъ поддѣлки покажетъ, хо-
рошо или посредетвенно онъ знаетъ;
худо знать не можстъ. Только безпред-
метность пути утомляетъ слабосильныхъ
и отвращаетъ отъ ученья. Но когда вы
представите въ полномъ свѣтѣ свой
предметъ — не повѣрю, чтобы нашелся
умъ такъ мало пытливый, и съ умы-
сломъ зажмуривалъ бы глаза, когда пе-
редъ ними стоитъ предметъ, и стоитъ
только глядѣть и видѣть.

Во весь экзаменъ, одного ученика за
другимъ, вызывайте лишь продолжать
то же содержаніе, усørазмъренное со
временемъ, назначеннымъ для каждаго
предмета; и это для того, чтобы посѣти-
тели имѣли полную возможность обнять
все, что вы прочли, и сдѣлать оцѣн-
ку, экзаменъ, не столько ученикамъ,
 сколько вамъ, и вашей методѣ, отъ ко-
торой собственно и зависить весь ус-
пѣхъ. Знаете ли, какъ скоро, прочно и
плодовито, этимъ простымъ и весьма
удобоисполнимымъ средствомъ, обоб-
щатся знанія въ публикѣ! Ни для кого
не будетъ тогда науки недоступной, не
исключая самой математики, которал,
больше другихъ наукъ, имѣсть свое со-
держаніе, и его чрезвычайную важность.

Это, между прочимъ, произведетъ не-
оцѣпнное взялие и на самихъ педагоговъ:
учителей, профессоровъ и докторовъ
наукъ; а отъ нихъ, черезъ отдѣйствіе,
опять огразится на всемъ общесвѣтѣ, и

— 26 —

такъ далѣе. Теперь во всем ученомъ свѣтѣ, желающий получить ученую степень, обязывается написать диссертацію на какой нибудь частный вопросъ науки и защищать ее публично; другаго нельзя и требовать. Никто не сканетъ спорить, что можно при весьма посредственномъ знаніи всей науки, хорошо вычитать, обдумать, обсудить, рѣшать одинъ частный вопросъ, — и что по одной прекрасной диссертаціи ничего еще нельзя заключить о познаніяхъ искателя; конечно возраженія судей, часто далеко заводятъ вглубь предмета, и несколько заставляютъ распахнуть закрытыя свѣдѣнія или незнанія; но кто подтрудится получше осмотрѣть и подготовить всѣ околичности своего вопроса, тотъ легко, въ шумѣ споровъ, отдѣлается даже отъ умышленныхъ подкоповъ. Точно также, геніальный знатокъ науки, въ одной диссертаціи, и сотой доски не выскажетъ своихъ сокровищъ; геній, ординарный талантъ, и посредственность, будутъ на одной доскѣ, — равно прикроются диссератаціей. Но когда господа преподавателі, мало по малу наведутъ вещи на простой но вършій путь; когда и ученая и учащаяся публика къ нему привыкнуть, тогда искуитель будетъ облазанъ защищать уже не отдѣльный вопросъ, а (вое изложение всей науки, вотъ тутъ онъ видѣнъ будетъ весь: ни геній, ни посредственность не прикроются удачною диссератаціей; и обобщеніе наукъ быстро показетъ ихъ впередъ, и общество на дѣлѣ увидятъ всю непсчисливую ихъ пользу въ рукахъ, а не въ словахъ; и, — съ повiolенія положить — скромный Малкъ, дай Богъ ему много лѣтъ столѣ твердо и нерушимо, не перестапетъ, при всякомъ удобномъ, случаѣ, тихонько, вотъ этакъ, пошевеливать ученую инерцію, почаще поворачивать въ эту сторону свой фонарь, и вызывать прежде всего, для того же вышесказанной цѣли, — на доставленіе статей, перваго разбора. (см. Преднисл.)

стр. 1х) содержащихъ изложеніе науки, не отказываясь впрочемъ, ни отъ чего новенькаго и полезнаго.

С. Б.

## НОВЫЯ КНИГИ ВЪ АНГЛИИ.

Въ октябрѣ мъсяцъ 1839 года вышла въ Англии примѣчательная книга «Legends of the Rhine (Рейпскія легенды)». Она содержитъ въ себѣ множество народныхъ преданій о развалинахъ древнихъ Рейнскихъ замковъ и деревень, разсѣянныхъ по островамъ и берегамъ живописнаго Рейна; любопытные эти материалы собраны стараниемъ Д. Снау (J. Snowe, Esq.), раздѣлены на два красивыхъ тома и снабжены множествомъ политипажей (Woodcuts) и гравюръ на циклѣ (Clichets). Английские журналы жалѣютъ, что сочиненіе это поиздало выходомъ въ свѣтѣ — и не могло служить руководствомъ для ихъ Ажентъьменовъ — скитальцовъ!

Кромѣ того въ Лондонѣ вышло новое сочиненіе обратившее на себя не только Великобританское и конституціальное впливоe (continental attention): это любопытное сочиненіе называется «Essay on the Literature and Learning of the Anglo-Saxons», by Th. Wright, Esq. (Опытъ о словесности и просвѣщеніи Англо-Саксонцовъ, Т. Райта).»

## ВОСТОЧНЫЙ ПЕРЕВОДНЫЙ КОМИТЕТЪ.

(The Oriental translation Committee) недавно издалъ превосходно обработанный перевелъ Акхлъ-ак-и-Ялли со множествомъ смыслокъ и примѣчаній В. Э. Толисона (W. E. Thompson Esq.) Въ прекрасномъ этомъ сочиненіи развита всл нравственность и философія востока. Оно принадлежить къ произведеніямъ XIV столѣтія и содержить въ себѣ весьма дѣльный анализъ трехъ разрядовъ, на которые иредметъ книги мо-

— 27 —

жетъ быть раздѣленъ: личный (частный), семейственный и политическій. Сверхъ того Комитетъ печатаетъ слѣдующіе произведенія восточной сложности: «Диванъ Гузаилисовъ (The Divan of the Huzailis)» переведенный профессоромъ Козегартеномъ; «Хатаи Намехъ (Khatai Nameh)» переводъ Доктора Фмейшера, съ приложеніемъ оригинальнаго текста; «Вишну Пурана (The Vishnu Purana), переводъ профессора Вильсона, и наконоцъ «Исторію Испаніи иода владычествомъ Аравянъ», соч. Ахмеда-Ибнъ-Мухаммеда-Аль-Макари, переведенную съ Арабскимъ П. де Гаянгосомъ (Senor P. de Gayangoz), — утѣшительныя явленія для любителей оріентализма!»

## РАЗНЫЯ ИЗВѣСТІЯ.

О вновь вышедшемъ первомъ томѣ великолѣпнаго изданія Плюшара «Путишествіе въ Спверную и Южную Америку» и другомъ такомъ же издании Плюшара и Беллизара: «Священник Исторіі ветхаго и новаго завѣта» уже готовомъ къ выпуску, поговоримъ съ читателями нашими въ 4-й части Малка, какъ о произведеніяхъ вполнѣ заслуживающихъ вниманіе публики.

Еще слышали мы новость объ изданіи Малороссійскаго Альманаха, которому заранѣе желаемъ вслѣдаго успѣха: малороссійское нарѣчіе намъ нечужное; имъ говоритъ не одинъ миллюнъ нашихъ единоземцовъ да и кромѣ того, въ немъ есть кое-что.

Одинъ изъ просвѣщенийъйшихъ монарховъ Европы, король Баварскій, почти г-жу Бирхъ-Пфейферъ, извѣстную нѣмецкую писательницу, самымъ лестнымъ одобреніемъ для ея таланта: 6-го числа истекшаго ноября г-жа Бирхъ-Пфейферъ удостоилась получить отъ Его

Величества драгоцѣный подарокъ съ письмомъ Короля, которому г-жа Бирхъ-Пфейферъ посвятила новую драму свою: «Рубенсъ въ Испаніи.» Его Величество называетъ это произведеніе образцовымъ, и увѣрляетъ въ неизмѣнности благоволенія къ ея таланту.

Редакція Маяка получила извѣстіе о скоромъ выходѣ въ свѣтъ полезной и примѣчательной книги: «Бесѣды съ другомъ» соч. К. А. Терскаго, о которой – съ особеннымъ удовольствіемъ, поговорилъ подробнѣе – въ свое время.

О двухъ примѣчательныхъ литературныхъ явленіяхъ: драмъ Велизарій, полѣшенной въ !-й книжкѣ Пантеона Русскаго и всѣхъ иностранныхъ театровъ, издаваемаго книгопродавцемъ В. П. Поляковынъ и Русской были Параша Сибирлика, печатаемой во 2-й книжкѣ Русскаго Репертуара, издаваемаго И. П. Песоцкимъ, поговоримъ также въ слѣдующихъ выпускахъ нашего Маяка.

## НОВЫЯ КОМЕТЫ.

Въ ночи съ 24 на 25 Января, 1840, на Пулковской обсерваторіи, Г. Астрономъ Отто Струве наблюдалъ другую новую комету, найденную близь созвѣздія Касіопен, пѣсколько пониже, въ западной его сторонѣ. Какъ эта вторая, такъ мпервая изъ кометъ, нынѣ явившихся, въ первый разъ усмотрѣны въ Берлинѣ, помощникомъ Астронома Галле. Послѣдняя изъ новыхъ кометъ пока такъ туманна, что трудно опредѣлить величину ядра и хвоста ея. Новая ли это комета или она и прежде бывала въ нашей солнечной системѣ? – этого нельзя решить, не имѣя доста-точного числа наблюдений. Она видна въ продолженіе всей ночи; но простыми

— 28 —

глазами, лаже зная мѣсто ея, невозможно было до сего дня усмотрѣть ее.

Первал изъ упомянутыкъ кометъ прошла уже черезъ Перигедій. Дальнѣйшія, обстоятельныя подробности о той и другой будутъ сообщены въ послѣдствіи.

АРИОМОПЛАНИМЕТРЪ. Въ Comptes rendus. Séance du lundi 16 Décembre, 1839, помѣщено извѣстіе о новомъ снарядѣ, Лсона Лаланна (Léon Lalanne), который представлень имъ Академіи, какъ измѣпеніе планиметра Гг. Эриста и Опинкофера, и названъ Ариомопла ниметромъ.

«Планиметръ, говорить г. Лаланнъ, предназначенный изобрѣтателями для измѣренія плоскихъ ѳигуръ, можетъ, при нѣкоторомъ измѣненіи, служить и ариометической машиной. Я придал ему эти измѣненія, и снарядъ обратился въ универсальную числительную машину, которая, съ точностью до 1/1000 даетъ произведеніе какаго угодно числа множителей цѣлыхъ или дробныхъ. степеней цѣлыхъ или дробныхъ, и даже ирраціональныхъ степеней, какаго было было порядка.»

Академія поручила разсмотрѣніе, Гг. Пюиссану, Савари и Карриеллу.

ШАМПОЛЬОНЪ И ЕГО ПРОТИВНИКЪ
АВЗОНЮ.Ш (ГУЛЬЯНОВЪ.)

Вѣроятно, всѣмъ читателамъ, «Маяка современного просвѣщенія» извѣстно имя Шампольона, занаменитаго объясненіемъ гіерорғифовъ; но многіе ли знаютъ ег опротивника, славнаго Авзониоли? И даже изъ нихъ сколькимъ извѣстно, что подъ этимъ псевдонимомъ скрывался нашъ соотечественник, И. А. Гуляпова? Теперь тайна раскрыта — недавно вышла изъ печати давно-объщальная Египетская археология сопер-

ника Шампольонова, подъ собственнымъ настоящимъ именемъ автора. Честь и хвала нашему соотечественнинку: его сочиненіе принадлежить Россіи, хотя и писало на языкъ Французскомъ...

Скажемъ пѣсколько словъ о сущности вопроса, что слѣдаль для объясненія гіерорғифовъ Шампольонъ, и потомъ приступимъ къ изображенію трудовъ г-на Гулянова. Предметъ заслуживаетъ полнаго вниманія.

Объясненіемъ гіерорғифовъ занимались давно, многіе ученые, преимущественно Англичане; труды ихъ наковецъ довершены Шампольономъ. Всѣ, предполагали, что гіерорғифы составляли письмо символическое, что каждый гіерорғифъ изображалъ не звукъ, а цѣлую мысль, и слѣдственно, что письмо гіерорғифическое существенно разнилось отъ нашего азбучнаго. Въ такомъ положеніи было дѣло, когда нашли въ Розеттѣ камень, на которомъ находились три надписи: одна гіерорғифическая, другая Греческая, третья простонародная Египетская; Греческихъ именъ было много, а въ гіерорғифической надписи сохранилось одно имя Птолемей. Найдена была и другая надпись, на обелискѣ въ Филахъ, гіерорғифическая съ гіреческимъ переводомъ: здѣсь комѣмъ имени Птолемея, изображено было еще имя Клеопатры. Сравнили обѣ надписи, и нашли, что одинакія буквы п, т, л, и а, е, о изображены одинаковымъ образомъ въ обѣхъ надписяхъ. По этимъ буквамъ разобрали остальные знаки, и назвали такого рода гіерорғифы (бонетицкими ( soundly, изображающими звуки). А такъ какъ на обоихъ памятникахъ имена Птолемея и Клеопатры отдѣлены отъ прочихъ словъ и помѣщены въ кружкахъ; то заключили, что такимъ образовы должны обозначаться всѣ вообще имена царей. Ключъ къ чтенію гіерорғифовъ былъ найденъ; съ его помощью прочли на многихъ памятникахъ имена цезарей, пғо гемеевъ; фараоновъ. Тогда

— 29 —

открылось, что многіе памятники совершенно несправедливо были относимы ко временамъ отдаленнойъйшей древности, что самые древніе принадлежали къ периоду фараоновъ, и—увы! — многія лица, которыхъ существованіе признавали уже миотическій, изъ миотовъ превратились въ живыхъ человѣковъ, и важные толки ученыхъ разестялись какъ дымъ. Sic transit gloria mundi!... Дальше, открыли, что вслкая фонетическая фигура должна быть притомъ и первойою буквою слова, означающего изображаемый предметъ. Такъ напримѣръ, фигура ибиса изначаетъ букву и, фигура поса букву и проч. Изъ всего этого Шампольонъ вывелъ слѣдующіе результаты: 1) письмо у Египтянъ былъ тролкое: гіероглифическое или священное, гіератическое или жреческое, и демотическое или общенародное; 2) въ гіероглифическомъ письмѣ употреблялись трехъ родовъ знаки: настоящія фигуры или портреты изображаемыхъ предметовъ; символическія фигуры, по аналогіи выражающія идею; и знаки фопетическіе, т. е. буквы; 3) гіероглифовъ фонетическихъ неравненно болѣе, пежели прочихъ: разобрано уже до ста; 4) въ гіероглифахъ фонетическихъ, т. е. буквахъ, должно запѣчать частый пропускъ гласныхъ и даже сокращенія цѣлыхъ фонетическихъ группъ; 5) однѣ и тѣ же иден выражаются въ одномъ и томъ же текстѣ иногда самыми образами предметовъ, иногда символами, иногда фонетическими знаками или буквами; 6) отъ гіероглифовъ произошли: письмо гіератическое или жрежеское и демотическое или простонародное; 7) письмо гіератическое есть иначе что иное, какъ скоробьмѣ гіероглифовъ; 8) отъ гіероглифовъ должно отличать анаглифы — спенны аллегорическія или символическія, большейю частію уродливыя изображенія предметовъ физическихъ. Анаглифы, кажется, были известны только жрецамъ.

Гіероглифы началась съ ХІХ. столѣ-

тия предъ Р. Х. и продолжали употребляться до введенія христіанской вѣры въ Египтямъ. Изъ греческихъ писателей, впрочемъ, только одинъ Климентъ Александрійскій говорилъ объ гіероглифахъ съ нѣкоторою подробностью. Вотъ его слова: «воспитывающіеся у Египтянъ учатся прежде всего письму эпистолографическому, во вторыхъ гіератическому, которое употребляютъ жрецы, и накопецъ гіероглифическому. Оно вываетъ или киріологическое, посредствомъ первыхъ элементовъ (per prima elementa, τά πρώτα στοιχεία), или символическое. Послѣднее изображается или посредствомъ подражанія, или посредствомъ троповъ, или посредствомъ загадочныхъ аллегорій. Желая изобразить, напримѣръ, солнце — посредствомъ подражанія, дѣляютъ кругъ; посредствомъ троповъ, перемѣняютъ, заѣщаютъ, или совершенно преобразуютъ. Желалъ восхвалять царей въ религіозныхъ миотахъ, пишутъ анаглифами. А вотъ примѣръ и третьего письма, посредствомъ загадокъ: кривое теченіе звѣздъ изображаютъ эмѣею, а теченіе солнца жукомъ.»

Шампольонъ самъ не могъ понять что должно разумѣть подъ первыми элементами Климента Александрійскаго, и обратился къ Летронну. Этотъ славный парижскій Эллинистъ перевелъ Климентовъ текстъ о письмѣ Египтянъ, а первые элементы предположилъ за древнійшія буквы, привезенные Кадмомъ въ Грецію. Противъ Шампольона и Летронна возсталъ тогда непозвѣстный писатель, издавшій Opuscules archéografiques, par Th. Ausonioli: подъ именемъ Авзоніоли скрылся нашъ соотечественникъ, г. Гульяновъ.

Авзоніоли (Гульяповъ) разсматривалъ въ своихъ Археографическихъ опытахъ, между прочимъ, и Летропновъ переводъ Климентова известія, и согласіе Шампольоновой системы съ текстомъ Климента Александрійскаго, и самую тео-

— 30 —

рію Шампольона во внутреннихъ ея от-
ношеніяхъ. Онъ показалъ разногласіе
въ основаніи системъ Климентовой и
Шампольоновой, пзложи.гъ ихъ парал-
лель и означилъ 15 существенныхъ
различій. Статью свою объ этомъ пред-
метъ Авзоніоли заключилъ такиъ об-
разомъ: «умъ поражается, слыша повто-
ренія г-на Шампольона (младшаго),
будто Климентъ раскрылъ общность
и частности всей графической системы
Египтянъ съ той же точки зрѣнія, какъ
и онъ самъ. И такъ, если греческій фи-
лософъ имѣлъ средство болѣе всѣхъ дру-
гихъ иззнать графическую систему Егип-
тянъ; если какъ увѣряетъ г-нъ Шампо-
льонъ, текстъ Климентовъ столько же
ясень какъ и точенъ: то судіямъ на-
шимъ остается только подать голосъ за
ту систему, которая имъ кажется при-
личнѣе.»

Расматривая внутрепнее достоинство теоріі Шампольона, Авзоніоли (Гульяновъ) разсуждаетъ объ отнюшеніяхъ ея къ трудамъ Англійскихъ ученыхъ. Такое сближеніе показало, что теорія Шампольона есгъ впрное сокращеніе тсорін Варбуртона, что открытія Шампольона не болѣе какъ усовершенствованіе открытій Юнга, что это усовершенствованіе показываетъ несомнѣный талантъ Шампольона, съ какимъ онъ вов-
спользовался словами Климента, какъ
превосходнымъ привлѣрнымъ камнемъ
при повѣркѣ открытій Юнга. Кромѣ то-
го, Авзоніоли (Гульяновъ) показалъ и
многія противорѣчія Шампольона само-
му себѣ, какъ въ теоріі, такъ и въ воз-
раженіяхъ противъ Англійскихъ уче-
чныхъ. Шампольонъ упрекалъ Юнга въ
томъ, что онъ почиталъ различныя гіеро-
лифическія письмена составленными
изъ идеографическихъ буквъ, включая
сюда и демотическое или народное пись-
мо, о которомъ онъ говорилъ подъ име-
немъ анкоріального (d'anchorial). А въ
письмъ къ г-ну Дасье о своихъ трудахъ,
Шампольонъ говорить: «послѣ десяти-

летнихъ прилежныхъ изысканій, я ду-
маю, что успѣлъ соединить почти всѣ
данныя, относительно общей теоріі
письменъ гіератическихъ и демотиче-
скихъ, о происхожденіи, сущности фор-
мѣ и числѣ ихъ знаковъ; успѣлъ от-
крыть, что оба эти рода письменъ, не ав-
бучные, какъ доселъ полагали, но иде-
ографически, какъ и самые гіероглифы,
т. е. они изображаютъ идей, а не зву-
ки языка.» Точно также поступилъ Шам-
польонъ и съ Варбуртономъ. Про этого
ученаго Французскій египтологъ писалъ:
«Варбуртонъ узналъ различные роды
буквъ, но сдѣлалъ важнѣйшую ошибку,
допустивъ, что каждый изъ нихъ состав-
лялъ особенное письмо.» Авзоніоли
(Гульяновъ) сравнилъ текстъ Варбур-
тона съ мнѣніемъ Шампольона, и показ-
залъ ихъ совершенное сходство. Буквы
происходятъ отъ гіероглифовъ, кото-
рые суть ихъ общее основание писалъ
Варбуртонъ. Французскій ученый ут-
вержалъ, что «письмо демотическое
происходитъ отъ гіератическаго, а гіе-
ратическое отъ гіероглифическаго.«
Гдѣ же важная ошибка Варбуртона?
въ чемъ наконецъ заключается и мнѣмое
разнорѣчіе Шампольона съ Англійскимъ
египтологомъ? рѣшительно ни въ чемъ.

На сихъ дняхъ изданная г-мъ Гулья-
новымъ Египетская археология (на
Французскомъ же языкѣ) должна окон-
чательно разрѣшить всѣ недоумѣнія ото-
носительно письмемъ древнаго Египта.
Важный трудъ сей посвящень Государю
Императору, и скоро безъ сомнѣнія по-
явится въ публику. Тогда конечно, вся
ученая Европа отдасть полную справед-
ливость нашему славному соотечествен-
нику.

Но, занятія древностями Египта не
свѣтъ поглотили время у г-на Гулья-
нова. Удивленія достойны сколько его
свѣденія, столькоже и неутомимое тру-
долюбіе. Вотъ краткая записка о стать-
яхъ, которыми онъ занимался въ теченіи
своего долговременного пребыванія за

— 31 —

границею. Записка эта сообщена отъ са-
мовидца, имѣшаго случай заглядывать
въ огромные портфели Русскаго египто-
лога. Многія изъ этихъ статей отдѣланы
совершенно, для другихъ приготовлены
впрочемъ всѣ материалы. Помѣщаемая
здѣсь записка составлена по его собствен-
ному раздѣлевію предметовъ:

I. *Лингвистика:* Археологическая во-
споминая о языкахъ. Взглядъ на образ-
ование и разумъ языковъ. Разборъ статей
В. Шлегеля противъ положеній, наче-
танныхъ покойнымъ членомъ Российской
Академіи, Барономъ Меріяномъ, каса-
тельно образованія и сродства языковъ.
О различныхъ видоизмѣніяхъ, образ-
ующихъ личность языковъ. О грамма-
тическомъ образованіи Славянороссій-
скаго языка. Необходимость во всеобщей
азбукѣ и ея основанія.

II. *Филологія:* разборъ предполагае-
маго выліанія пlementъ на образованіе я-
зыковъ. О жребіи Русскаго языка. О
звукопаденіи Французскихъ стиховъ и о
необдуманной разборчивости въ звуко-
сочетаніи оныхъ. О значеніи п служеніи
Китайскихъ нечертаній. О языкѣ Китай-
скомъ. О языкѣ Египетскомъ.

III. Археологія: о Славянскомъ язы-
кѣ и о чертахъ его древности. О сродствѣ
Славянскаго языка съ Египетскимъ. Объ
остаткахъ речейнѣ, свидѣтельствующихъ
соплеменность Американскихъ народовъ
съ племенами прочихъ частей свѣта. О
древнемъ произношепіи Эллинскаго я-
зыка. О древнемъ произношепіи Сла-
янскаго языка. О первобородномъ произ-
ношеніи началъ словесныхъ, буквами и
зображенныхъ.

IV. *Палеографія:* Разборъ азбукъ,
кошъ предображенія прикрыты затѣ-
яміи мнимыхъ ихъ изобрѣтателей. О раз-
личныхъ составахъ азбукъ. О различ-
ныхъ словописаніяхъ съ права на лѣво и
съ лѣва на право, съ верху въ низъ и
проч. О спорѣ касательно первенства
между Халдейскими и Еврейскими на-
чертаніями. О первенствѣ между азбу-

ками Индійскими, Тибетскими и азбукою
языка Палп. О древности Испанской
палеографіи. Объ Эгрускихъ начертані-
яхъ. О руннахъ или Скандинавскихъ на-
чертаніяхъ. О клюнообразныхъ начerta-
ніяхъ Персополиса и стѣнахъ Вавилон-
скихъ. Указаніе начала Китайскихъ на-
чертаній. Успѣхи палеографическихъ из-
слѣдованій зависятъ отъ физіологиче-
скихъ наблюдений. Таблицы видоизмѣне-
ній Финнкійскихъ буквъ, образовавшихъ
азбуки прочикъ языковъ.

V. *Криптографія:* Разборъ предаіній
о началѣ и предображеніяхъ Китайскихъ
начертаній. Разборъ преданій о Египет-
скихъ гіероглифахъ. Противорѣчія и не-
сообразности системы младшаго Шам-
польона. Чужое за свое въ открытіяхъ
Шампольона. Образованіе гіероглифовъ.
О хитросложеніи всѣхъ гіероглифиче-
скихъ таинствъ. О таинствахъ Горуса-
Аполлона. О таинственномъ говорѣ еги-
петскихъ жрćцовъ, основаномъ и двуе-
мы-сленности рѣченій. О мнимыхъ
мыслензобразительныхъ символовъ. О
своевольныхъ объясненіяхъ Шамполь-
она. О кабалистикъ Раббиновъ. От-
кровенія знаменитаго Вакшійеха. О семи
грасныхъ, посвященныхъ седмичнымъ
планетамъ. Замѣчанія о Дендерскомъ
Зодіакѣ. О большомъ папирусѣ, находл-
щемся въ кабинетѣ древностей королев-
скаго книгохранышиа въ Парижѣ. О
таинственныхъ азбукахъ Друидовъ. О
гностическихъ символахъ. О Египет-
скомъ Паптеонѣ.

VI. *Физіологія:* Взглядъ на образо-
ваніе и свойство началъ словесныхъ, бук-
вами изображаемыхъ. О механизмѣ ды-
ханія. О голосѣ. О чревовѣщаніи. Сводъ
началъ словесныхъ изъ разныхъ языковъ
и нарѣчій. Таблица родовой связи на-
чалъ словесныхъ и измѣненія оныхъ, съ
приложеніями изъ всѣхъ языковъ. Срав-
нительная таблица азбукъ всѣхъ извѣст-
ныхъ языковъ.

VII. *Идеологія:* О всеобщихъ разу-
мѣніяхъ и о частныхъ постиганіяхъ. Та-

НАУКИ.

I.

ИСКУССТВО

ЧИТАТЬ КНИГИ ПРО СЕБЯ.

— Вотъ новость! что это? не хочешь онъ учить насъ какъ читать?

— А чтобы вы думали? виноватъ, право, хочется немножко поучить васъ — «вѣкъ живи вѣкъ учись» — вы свой вѣкъ отживаете или отжили, или начинаете жить не умѣя, тѣмъ хуже, и пропасть перечитали всякой всячины, а хотѣ объ закладъ: не умѣете читать; вотъ увидите.

— Помилуйте, что же тутъ мудренаго: возьми книгу и читай; — вотъ вамъ все искусство!

— Что за хитростъ, казалось бы, напримѣръ, дрова рубить: возьми топоръ — и руби! да не умѣючи изломаешь топоръ, порубишь ногу, зашибешь прохожаго, утомишься до полусмерти, перепортишь лѣсъ: выдетъ только стукъ да щепа, а дровъ не нарубушь. Но посмо- гл. I.

трите, умѣлый приметсл за работу: выберетъ самое удобное время, пригодный лѣсъ, самый лучшій топоръ, выточить его хорошо, время отъ времени станетъ подтачивать, будетъ рубить по всѣмъ правиламъ теоріи и практики дровостока, шутя нарубить въ десятеро противъ неумѣлаго, какъ ни въ чемъ небывало, уберетъ ихъ къ мѣсту, сбудетъ во время и съ выгодою. Такъ дѣло мастера бонасл! а читать, право, потруднѣть чѣмъ дрова рубить: покрайнѣй мѣрѣ у насъ на Руси: дровостковъ наберется до двадцати миллионовъ, а читателей всѣхъ сортовъ, много-много что двѣсті тысячъ; а искусствыхъ читателей: десятокъ-другой, сотня-другал, ей-ей не паберете во всей России. Я хочу непременно открыть и читать публичныя лекціи «Искусства читать;» и напередъ говорю,

1

— 7 —

лос̧лѣ двухъ-трехъ, много пятнѣ лекцій, искусныхъ читателей у васъ будетъ болѣе чѣмъ дровосѣковъ. Я начинаю курсъ

Мнюстنبые Государи! д.ія меня весьма лестно и пріятно, что васъ собралось здѣсь очень не много.... (я считаю).... одинъ, два, три.... одинадцать: только одинадцать сознающихся, что они не умѣютъ читать, и въ тоже время, желатсь читать искусно. На вторую лекцію васъ соберется одинадцать сотень, на четвертую.... а тамъ и счетъ потеряемъ. Върнѣе этого ничего быть не можетъ.

Если вы, м. г., какъ говорите, мастера читатъ, то смѣю спросить, какая принина влечетъ васъ къ этому занятію?

Одинъ. Человѣкъ — существо одаренное умомъ и чувствомъ. Умъ требуетъ свѣта, чувство требуетъ прекраснаго. Нигдѣ столько свѣта, столько прекраснаго не найдете вы, какъ въ чтеніи — пища, польза....

Другой. Помилуйте, какая польза, что за пища? — фразы! Мнѣ просто, скука смертная: со двораѣ хать нельзя, дома дѣлать нечего, спать не хочетъ, я беру книжку: сухая? — брошу; другую: учена! — брошу, еще — моральная.... ну, вотъ наконецъ «легкая», смѣшная! читать съ удовольствіемъ, хошучу до упаду—не видишь какъ вечеръ пролетитъ; да, мы умѣемъ себѣ извлекать удовольствіе изъ чтенія книгъ, и ужъ такъ искусно.

Третій. А сколько любопытнаго въ книгахъ! Фанъ-Амбуръ съ его звѣрями, Тальони съ ея крылышками, Гершель съ его южнымъ небомъ, Англичане въ Кабулъ, Французы въ Алжирѣ... любопытство летаетъ отъ наслажденія къ на слажденію, въ одинъ-два часа припасешь свѣдѣній на пълый день, съумѣешь поддержать всякой разговоръ съ къмъ угодно: съ академикомъ, артистомъ, съ военными... всякой говоритъ: «Фу, какъ начитанъ! все знаешь!» — а что этого приятіе?

Четвертый. Оно конечно такъ; но это все мѣлочи. Я совершенно понимаю

васъ Г. Профессоръ: искусство читать вы ставите весьма высоко, и справедливо; многіе ли умѣютъ читать отчетливо, сразу видѣть промахи, по пальцамъ пereчесть ошибки автора, — пу, знаете: раскритиковать, уничтожить. Надо родиться геніемъ этого искусства... да, не многіе, умѣютъ читать какъ надо...

Пятый. Бова Королевичъ...

Я. Позвольте. м. г. этакъ лекція остается безъ конца. Однимъ словомъ: сколько читателей, столько причинъ для чтенія. Пчела летитъ на цвѣтокъ за медомъ, паукъ ползетъ на него за ядомъ, бабочка-отъ нечего дѣлать, вы срываете цвѣтокъ — такъ: понюхать, повертѣть, прашпилить, подарить; садовникъ ходить за нимъ — и расчитываетъ барышъ, ботанистъ изучаетъ въ немъ тайны чуднаго творчества Божія, косарь косить на сѣно, дитя сорветъ, поигаетъ и бросатъ, медѣдь все топчетъ лапой и сепленитъ въ свсю берлогу. Но чтобы съ нимъ ни дѣлали, цвѣтокъ ростетъ себѣ, и съ равною готовностью предоставляетъ себя и въ жертву и въ наслажденіе. Чью бы роль вы хотѣли звятъ на себя изъ всѣхъ потребителей цвѣтка? Что до меня, я бы хотѣлъ быть ботанистомъ, челой, садовникомъ или косаремъ, а еще лучше, тѣмъ и другимъ и третьимъ заразъ.

Да, м. г. незавидна роль наука, рабенка, бабочки, медвѣдя и даже празднаго любителя цвѣтовъ — незавидна роль неумѣющихъ читать! Надо, господа, учиться! Пожалуста, я васъ прошу, ради васъ самихъ: какъ скоро выучите дѣтей своихъ читать — о васъ я уже не хлопочу, гдѣ васъ переучивать — сейчасъ же передайте имъ «Искусство читать про себя» т. е. про одну изъ лучшихъ причинъ; потому что если вы позволите имъ читать самоучкою, они будутъ читать очень дурно, какъ вы, и вотъ причина, почему и здѣсь безъ воспитанія нельзя.

Человѣкъ, словно какъ и все на свѣтѣ, безъ колировки, безъ воспитанія

— 71 —

остается дикимъ: ягоды его кислы, терп-
ки, горьки — въ ротъ не возьмете. Въ
дикомъ своемъ состояніи человѣкъ —эго-
истъ, самолюбивъ, все лишь «для себя,
къ себѣ», въездѣ одно — я. Вотъ, между
прочимъ попадается ему книга умная,
глупая, ученая, популярная —что вы ду-
маете, онъ не станетъ судить о томъ,
чего не понимаетъ? извините: онъ очень
хорошо понимаетъ, что химія вздоръ,
ботаника вздоръ, математика, филосо-
фія... все вздоръ, кромы того, что ему
подъ силу, что льстить его теперешне-
му настроенію. Напримѣръ онъ влю-
бился въ дѣвушку — давайте ему книж-
ку, гдѣ бы какъ въ зеркаль, видѣлъ онъ
свою страсть, свои состоянія, со всѣми
вздохами, проказами, со всею дурью, и
— онъ безъ памяти отъ вашей книги: про-
чее все дичь, — «вотъ авторъ!... живая
природа!» Онъ честолюбивъ, полонъ
превыспренныхъ надеждъ, исполнин-
скихъ ожиданій, любитель переворотовъ
— давайте ему ходульныя сказки про
Наполеоновъ, и онъ ночи прочитаетъ
напролетъ. За то другое все не стоитъ
и труда.—Теперь про васъ:

Вы не привыкли, вы излѣнились дѣй-
ствовать головой, умомъ, вы приучили
себя работать только ртомъ—любопыт-
ствомъ, которое поминутно васъ позы-
ваетъ на ъду. Но желудокъ — размышленіе, безъ моціону портится, слабѣсть, ужъ хлѣбъ ему противенъ. Давай ему кислотъ, ъдкихъ пряностей, горчицъ! Наконецъ ему и это опротивѣетъ — пото-
му что неестественно. Онъ перестаетъ
дѣйствовать: и тогда вы, побуждаемые
воспоминаніемъ надобности купать, бе-
рете въ ротъ что ни попало, поддержите,
помвете, пощекочете испорченный свой
вкусъ, п—бросите. И вотъ съ такими то
испорченными вкусами, отъ неумѣлый
читать, каждый пщетъ только того, что
можетъ хоть какъ нибудь произвести су-
дорожную корчку—критическую или эсте-
тическую грихасу—въ его любопытствѣ,
любимыхъ страстяхъ, привычкахъ, че-

столюбіи, плаксивости, смѣшливости,
повѣсничаньѣ, лѣни, симпатіи, антипа-
тіи къ тому или другому человѣку, ве-
щи, предмету, наукѣ, искусству. Прошу
же угодить однимъ и тѣмъ же на всѣхъ:
въ одинъ и тотъ же уголъ поставить кух-
ню, хлѣбную, кандитерскую и аптеку?
Нѣтъ, не такъ сказалъ: «не нужно ниче-
го—давай намъ одно «легкое» одноканди-
терскую: чтобъ она и поила, и кормила,
и услаждала, и лѣчила!» возможно ли это?
и хорошо ли это?

И такъ, м. г. соображая всѣ эти при-
чины, число которыхъ про себя съ пату-
ры каждый можетъ удесатерить, вы изъ
одного этого, какъ люди смышленные, соиз-
волите увидѣть, что читать пельзя какъ пи-
будь, что это требуетъ своего искусства,
что этому искусству, какъ и всему друго-
му, падобно учиться. Вотъ я и вызвался
прочесть лекцію; —кажется все гезонно и
въ порядкѣ вещей. Кто не любить чи-
тать лекціи? теперь моя очередь: черезъ
мѣсяцъ вы прочтете мѣнъ—оставя статью-
перазрѣзанною; да это не бѣда, стер-
плю: терпите же и вы теперь, и слу-
шайте.

Искусство читать должно имѣть свою
цѣль. Этихъ цѣлей тясяча: дурныхъ,
спосныхъ, посредственныхъ, хорошихъ,
превосходныхъ. Изъ всѣхъ матерій за тѣ
же деньги, сударыня, въ магазинѣ вы
всегда выбираете лучшую, по вашему
разумѣнію: «человѣкъ во всемъ ищетъ
лучшаго.» Надо ли, чтобъ и цѣль ваше-
го чтенія была лучшая, была достойна
такаго благороднаго созданія какъ чело-
вѣкъ? Нужно ли чтобъ она совпадала съ
цѣлью, для которой онъ вообще суще-
ствуетъ на землѣ? — не правда ли, такъ?
— а смѣю спросить, для чего вы суще-
ствуете? Не для того ли, чтобъ вы суще-
ствуете? опредѣлиться въ корпусъ, — въ Смолыский
монастырь, выдти изъ корпуса въ офи-
церы, — изъ монастыря въ святъ, добыть
теплѣкое мѣстечко — вскружить те-
пільному человѣчу голову, нагрѣть по-
рядкомъ руки — прибрать къ ручкамъ, и

— 72 —

умереть горизонтально или вертикально? У большей части, если цѣль и не та- кова по теоріі, то на дѣлѣ именно та- кая: т. е. прожить себѣ такъ — въ свое у- довольствіе; для этой цѣли вы даже и курятникъ не стронте, чтобъ только по- стоять-постоять, да и разрушился; а главное, въ этой цѣли, о чтеніи и рѣчи нѣтъ, сталось, кому угодно, можно считать какъ ни попало.

Но если пераспросить у добрыхъ х, вы- валыхъ людей, они вамъ скажутъ: «здѣш- ная жизнь — школа: въ этой школѣ чело- вѣкъ долженъ образоваться, просвѣтить- ся, сдѣлаться изъ дикаго воспитаннымъ, лучшимъ, и перейти на вѣчную службу въ лучшій міръ Божій.» А коль скоро такъ, — дѣло о чтеніи возьметъ совсемъ иной оборотъ.

Человѣкъ, какъ существо духовное, извѣстно вамъ, имѣтъ: волю, умъ и чувство. Эти три—одно: духъ. Человѣкъ, по несчастію—котораго самъ причиной— родится дикимъ: воля у него дика, слов- но у необузданной Калмыцкой лошади, умъ слѣпой, ничего не видитъ: чувство грубое, безъ вкуса къ тонкостямъ пре- краснаго. Воспитать, значить сдѣлать три вещи: объздить волю по лучшімъ образцамъ добра — образовать; обвѣ- тить умъ свѣтомъ истины — просвѣ- тить; развить чувство вкушеніемъ и- стинно-прекраснаго—оживить. Много есть средствъ ведущихъ къ этой тролкой цѣли: образованію, просвѣщенію и ожи- вленію человѣческаго существа. Изъ всѣхъ средствъ, разомъ достигнуть ее — послѣ молитвы, житейскихъ преврат- ностей, уроковъ—чтеніе книгъ, есть самое удобное, самое легкое, и самое вѣр- ное. О, теперь мы заговоримъ иначе!..

Не всякая книга можетъ служить сред- ствомъ къ этой тролкой цѣли; и притомъ, даже избранная, добрая книга не пове- деть васъ къ прямой цѣли, если вы ее криво употребляете. Какой же умный купецъ начнетъ съ умысла торговать въ раззоренье себѣ? Такъ и вы, умные лю-

ди, върно не станете считать во вредъ себѣ.

Изъ всѣхъ силъ человѣческаго духа всего труднѣе образовать волю. Умъ и чувство, сговорясь за одно, должны дѣй- ствовать на нее разомъ: умъ — силой у- бѣжденія, чувство — силой увлече- нія. И такъ больше всего надо налегать на умъ и чувство, но налегать ров- но, заразъ. Послѣ религіи, которая на умъ действуетъ непосредственною силою свѣта Божественного, — просвѣ- щаетъ, на чувство действуетъ опыт- нымъ вкушеніемъ красоты добра—ожи- вляетъ, послѣ религіи, и опять за одно съ нею, науки—просвѣщаютъ умъ, из- лящное—оживляетъ чувство. И такъ, м. г. какъ ни увертывайтесь, изученіе наукъ чтеніемъ, вкушеніе излъщнаго въ чтеніи же, какъ средства, ведущія къ истинной цѣли, должны быть подчинены своему рода закону, нарушеніе которого напра- вить чтеніе къ порчѣ, вмѣсто улучшенія воли, ума и чувства. Законъ этотъ от- носится: и къ выбору и къ употребленію книгъ.

— Выборъ? употребленіе? — Чтожъ тутъ такаго, мудренаго? — Всякій вы- бираетъ по своему вкусу, что ему нрав- вится, и употребляетъ, какъ ему хочет- ся.

— Вотъ то-то и есть, м. г.; ваше: «что ему нравится», и есть испорченный, дикій вкусъ, слѣдствіе грубости чув- ства; ваше: «какъ ему хочется», и есть испорченная, дикая воля. А почему вы не прибавилі: онъ выберетъ то, что, по сознанію ума его, лучше? Видите ли, въ вашемъ выборѣ участвуетъ воля и чувство, а умъ — въ безсрочномъ от- пуску. Въ томъ-то и задача: очистить и оживить чувство и его вкусъ, образ- вовать волю и ея наклонности, про- свѣтить умъ и его любопытство, взаимнымъ содѣйствіемъ другъ другу; другими словами: идти поперегъ ди- каго ума, дикаго чувства, дикой воли; и прежде всего: не все давать, что ка-

— 73 —

жетєсл имъ лучше, не все давать, что
имъ нравитесь, не все давать, чего имъ
хочется. Крестъ. Одно поперегъ дру-
гаго. Соблаговолите же и въ чтеніи
подчинять свои прихоти закону, а не
законъ своимъ прихотямъ.

Законъ выбора книгъ, книжекъ,
статей для чтенія, очень простъ: вы
сами его знаете, видите, слышите, да
нарочно: уклоняете сознаніе—будто не
знаете, жмурите глаза—будто не видите,
затыкаете уши — будто не слышите,
только бы угождать влеченію своего
дикаго вкуса, примечного пауку, ба-
бочкѣ, рабенку, медвѣдю съ братіей.
Пожалуй, я избавлю васъ отъ труда,
выборъ книгъ нетруденъ:

Полка первая: книга необходимая.

Полка вторая: книги полезны.

Полка третья: книги прятныя и полезныя.

Полка четвертая: книги легкія и безполезныя.

Полка пятая: книги праздныя и вредныя.

Еще остаются полки, да не стоить
упоминать о нихъ.

Книга необходимая, на первой полкѣ
только одна — Священное писаніе, за-
вѣтъ Бога къ человѣку.

Вы очень хорошо знаете, что съ пер-
выхъ трехъ полокъ, постепеннаго до-
стоинства, смѣло можно и должно брать
— и не берете; отчего? оттого, что
чувство грубо, вкусъ испорченъ, блаж-
ная воля боится узды, лѣнливый умъ —
работы. Съ первой полки, необходимыя...
о, какая страшная! и вы ее отъ
роду не читали, т. е. не изучали. Со
второй полки, полезныя: рѣшительно
сухи, скучны, утомительны. Съ треть-
ей полки: суховаты, скучноваты—нѣтъ,
нѣтъ, да и зѣвнешь; еще бы полез-
ное—въ сторону какъ нибудь, и оста-
вить одно «пріятное»... За то на чет-
вертой, на пятой полкахъ... легонь-
кія, миленькія, чудо! прелесть! изъ
рукъ не выпустишь.

— Воля ваша : когда вамъ угодно ос-
таваться паукомъ, медвѣдемъ!... Только
первыя три полки дѣлаютъ человѣкомъ.
И на первой полкѣ, книга — книгъ, Еван-

геліе и вообще вся Библія, должна при
влечь вашъ выборъ по превосходству.
И будьте увѣрены: если эта истинная
книга жизни жеєтка, противна вашему
вкусу, если сердце ваше, читал ее, не
согрѣвается, не дѣлается мягче, если
она противна вамъ — да будетъ вамъ
извѣстно и вѣдомо: вкусъ вашъ совѣтъ
одичалъ, чувство умерло для жизни Бо-
жіей, умъ ослѣпъ, воля — хоть брось.
Счастливый путь! можете не разрѣзы-
вать дальше эту статью. Намъ съ вамъ
нечего больше терять слова. Но и кро-
мѣ васъ, на Божіемъ свѣтѣ много добра
и добрыхъ людей, тѣ дослушаютъ.

Послѣ Священнаго писанія выборъ
вашъ долженъ падать на книги ближе
къ нему подходящія по духу, силѣ и
свѣту. Поищите и найдете. Ежели у
васъ прямая цѣль: образованіе воли,
просвѣщеніе ума, оживленіе чувства, то
онѣ прямо къ ней поведутъ, путемъ
внутреннимъ со стороны духа. Но
какъ человѣкъ, комрѣ существа внутрен-
няго имѣть и въшнее, чувственное,
въчно мятежное противъ духа, то съ од-
ной стороны, снисходя немощи человѣ-
ческой чувственной натуры, точно так-
же требующей своего рода пищи, раз-
влеченія, наслажденія, а съ другой сто-
роны, направляя и самыя чувственныя
наклонности къ вѣчнымъ пользовамъ ду-
ха, — надо, чтобы чтеніе и со стороны
чувственной, способствуя познанію
природы, человѣка и общества,
вело человѣка къ той же цѣли: образо-
ванію, просвѣщенію и оживленію. Здѣсь
выборъ вашъ долженъ пасть на вторую
и третью полки: полезныхъ и полезно-
пріятныхъ книгъ; и ограничиться толь-
ко ими. Полезными книгами называю у-
ченыя, гдѣ изслѣдываются тайны при-
роды, человѣка и общества непосредст-
венно. Полезно — пріятными — литера-
турныя: гдѣ истины готовыя, добытыя
ученостью, философіей, хорошо сваре-
ны и приправлены, по вкусу общему,
книги изящныя по формѣ, изложенію

— 74 —

й слогу, чистыя по содержанію, ду-
ху, изложенію.

Между книгами учеными — три раз-
ріда: первыя содержать одни матери-
лы, факты, свѣдѣнія и тому подобное,
безъ взаимной связи, безъ особой систе-
мы, безъ приложеній къ практикѣ — это
пища одной памяти: большею частью
набиваетъ голову всякимъ хламомъ, изъ
котораго нельзя сдѣлать большаго упо-
требленія.

Въ книгахъ втораго разріда, матери-
лы подверглись первой разработкѣ,
сортировкѣ, разложены по порядку; —
здѣсь — вы, какъ въ музеумѣ, однимъ
взглядомъ окидываете многое, пріобрѣ-
таете знаніе; но чтобы изъ этихъ зна-
ній сдѣлать доброе употребленіе, тре-
буется еще много головной работы
многихъ тысячъ головъ. Въ книгахъ
третьяго разріда, отдѣльныя знанія при-
ведены въ науку, подведены подъ обще
законы, принищенны къ практическимъ
приложеніямъ — принослѣ пользову.

И такъ всего полезнѣе заниматься
третьимъ разрядомъ книгъ; полезны и
вторыя, но далеко не доводятъ къ цѣ-
ли; не безполезны и первыя, но по
большой части какъ баластъ, годный
только для «порожнихъ кораблей», всеу
наполняютъ голову, упитываютъ одно
любопытство, дѣлаютъ его въ трененнымъ,
празднымъ, прихотливымъ, а человѣка
«надутымъ», неспособнымъ размышлять.

Узнавъ давноизвѣстный законъ, кото-
рому долженъ быть подчиненъ выборъ
книгъ, неугодно ли уже, по дорогѣ,
припомнить и законъ, какъ употреб-
лять ихъ.

Вотъ что совѣтуютъ люди опытные,
мастера читать. «Во многоглаголаніи, во
многолѣдніи, во многочтеніи пѣтъ спасе-
нія: читайте не много, но въ прокъ! Тутъ
мало словъ, но бездна смысла и дѣла.

«Если вы читаете одну изъ книгъ
двухъ первыхъ полокъ, книгъ, которые
непосредственно, внутреннимъ путемъ,
дѣйствуютъ на духъ, т. е. разомъ на по-

лю, умѣ и чувство, и нападаете на мысль,
изрѣченіе, истину, отъ которыхъ по-
чувствуете въ сердцѣ теплоту, умиле-
ніе, радость, миръ — оставьте книгу, у-
молкните всѣми способностями души,
размышленіемъ, воображеніемъ, оста-
вайтесь такъ до тѣхъ поръ, пока то дви-
женіе пройдется. Берите снова книгу,
снова повторите тоже мѣсто, и если
опять почувствуете такое же движеніе,
— опять оставьте книгу, и такъ далѣе,
пока душа, можно сказать, высосетъ
весь питательный сокъ изъ прочтенаго
мѣста. Тогда идите далѣе. Страница
такого чтенія напитаетъ все ваше су-
щество гораздо болѣе, истины вростутъ
въ него гораздо глубже и плодовитѣе,
чѣмъ отъ бѣглаго чтенія цѣлыхъ статей
и книгъ, которые иной, по словамъ Гре-
ца, читаетъ словно глотаетъ устрицы,
и только кричитъ: «иѣтъ ли свѣжихъ!»
Здѣсь всего болѣе надобно воздержи-
вать любопытство, не давать ему пого-
нять васъ отъ одного мѣста къ другому.
изъ одного празднаго желанія узнать,
что тамъ такое. Прочтя такимъ образомъ
десать книгъ, получите гораздо больше
въ втогѣ, чѣмъ тотъ, кто бѣгло пробѣ-
житъ въ то же время сто легкихъ книгъ.

«Если вы читаете книгу или статью
ученную о такомъ предметѣ, съ кото-
рымъ мало знакомы (*), или пожалуй,
вовсе незнакомы, но желаете познако-
миться: не бойтесь, вооружите свою во-
лю, подстрекните все любопытство —
только здѣсь онѣ полезно — и начинайте
читать. Темень смертная! . . . идите.
Представьте себѣ, что вы, застигнутые
ночью въ лѣсу, желая добраться до теп-
ла и свѣта — до дому, идете, не смотря
что кочки, ямы, сучья на каждомъ ша-
гу задерживаютъ васъ. Вы спотыкае-
тесь, падаете, зги не видно, выбились
изъ силъ, а все таки, если бы не совѣтъ

(*) Кто учился въ одном изъ наших усѣ-
нныхъ заведений, тотъ столько уже приготовленъ,
что никакой предметъ не можетъ быть дикимъ,
недоступнымъ, — китайской грамотой; для него
не чуждѣ языки — и этого довольно.

— 75 —

малодушный человѣкъ, на каждомъ ша-
гу одобряете себя, напрягаете всѣ си-
лы, и вотъ вы — дома: а тамъ тепло и
свѣтъ, радушье и привѣтъ. Сладка по-
бѣда надъ преградами! Тоже и здѣсь.
Темно, непонятно, но не все сплошь:
попадется и гладкая троппика, вы от-
дыхаете. Идите, идите до конца. Тутъ
всегда вы встрѣтите окончательный ре-
зультатъ: его то ужъ поймете, а онъ то
и есть ваша цѣль — домъ, куда вы спѣ-
шили: дорога нужна лишь до дому; съ
тою только разностью, что здѣсь окон-
чательный результатъ, всегда сла-
гаетсл изъ результатовъ, попадавшихся
вамъ по дорогѣ, которые тоже, стало
быть, нужны. Вотъ добрый вамъ совѣтъ:
если окончательный результатъ васъ
интересуетъ, если онъ знакомитъ васъ
съ небольшой поляною науки — читая
первый разъ статью или книгу — отмѣ-
чайте карандашемъ всѣ частные резуль-
таты, всѣ мѣста замѣчательныя, мѣста
красиво выраженные, мѣста почему ни-
будь вамъ понравившіяся, наконецъ, и
мѣста непонятныя. Сдѣлавъ это, не по-
скучайте въ другой разъ прочесть, пре-
жде вънего, мѣста непонятныя. Смѣю у-
вѣрить, они явятся въ новомъ свѣтѣ, и
недоимковъ останется меньше. Потомъ
пройдите всѣ частные результаты, све-
дите ихъ съ заключеніемъ. Наконецъ,
ежели время есть, выпишите ихъ въ
свою тетрадь; по крайней мѣрѣ, запи-
шите, гдѣ такіе то результаты найти.
Увѣряю васъ, прочтенная книга навсе-
гда останется въ памяти, особливо, если
при случаѣ, пробѣжите свои выписки.
Не дурно, въ известные дни ежегодно,
производить инспекторскій смотръ вы-
пискамъ за прежніе годы — это удиви-
тельно освѣжаетъ память, и распола-
гаетъ умъ къ плодовитымъ размышлені-
ямъ и — даже къ открытиямъ.

Для любопытства балсеаниаго до по-
жилыхъ летъ, такое упражненіе скучно,
сознаюся, но... немножко принужде-
нія, всегда благотворнаго, немножко

привычки, неразлучной съ частымъ у-
пражненіемъ, да нѣ сколько доброй во-
ли, покрѣпче уздечку на летучее любо-
пытство, — и эта работа вамъ слюбится;
а за то впослѣдствіи какъ будетъ утѣ-
шительна и плодовита.

Замѣтьте, безъ труда ничто не дает-
ся, не пріобрѣтается — ни какое насла-
жденіе. Что казалось бы легче насла-
жденія, но и для него напередъ надо
потрудиться, да и какъ потрудиться
подъ часть? Я еще смѣлѣ скажу: боль-
шая часть житейскихъ наслажденій на-
шихъ и въ половину не окупаютъ упо-
требленныхъ трѣдовъ, а подъ часть — и
страданій. Извольте-ка сами съ собой
посчитаться! А результатъ какой послѣ
всѣхъ почти наслажденій? — жажда но-
выхъ, — вещь мучительнал, и потому
есь что «за оною послѣдуютъ»: пресы-
щеніе, пустота въ душѣ, скука, тоска, а
почему знать — можетъ быть и укориз-
ны совѣсти?

Если же наслажденія, послѣ кото-
рыхъ, кромѣ новой жажды, ничего не
остается, и тѣ требуютъ напередъ ра-
боты, труда, то право не грѣшно потру-
диться надъ просвѣщеніемъ своего ума,
результатъ котораго никогда не терлет-
сл! Что болѣе всего отвращаетъ отъ
ченія ученыхъ книгъ и статей? — Мно-
гое: незнаніе цѣны имъ, любовь къ сво-
имъ милымъ потемкамъ, неувѣренность
въ прибыткѣ, случан къ множеству раз-
влеченій, лѣнь, а главное—незнаніе уче-
наго языка. На это смѣю вашъ доложить:
я зналъ человѣка, совсемъ немудренаго,
только упрямато; онъ самоучкой приу-
чилъ себя ко многимъ ученымъ языкамъ
и нарѣчіямъ, однимъ упорнымъ посто-
яниемъ въ чтеніи книгъ того предмета.
Пе понимал вначалѣ ничего, потомъ
весьма многаго, потомъ все таки еще
многаго, онъ продолжалъ себѣ читать,
перечитывать непонятное до тѣхъ поръ,
пока ухо, глаза и умъ его привыкли къ
терминамъ, ученымъ фразамъ, оборо-
тамъ; довелъ таки до того, что сталъ

— 76 —

свободно читать и понимать. Не боги же
и горшки обжигаютъ и книги сочиня-
ютъ! Что и вамъ мѣшаетъ потрудиться
и тѣмъ составить себѣ неотъемлемый
капиталъ, и—вотъ ужъ всегда-то—про-
порціональный трудамъ? Особливо для
молодыхъ людей, жаждущихъ свѣта и
желающихъ въ наименьшее время пріо-
брѣтать наибольшее количество свѣдѣ-
ній, знаний и прочной учености, — ни-
чего не стоять приучить себя къ такого
рода методическому чтенію, котораго
слѣдствія безконечно полезны. Труда не
стоитъ только то, что ничего не прино-
ситъ — ПРАЗДНОЕ «ЛЕРКОЕ» ЧТЕНІЕ.»

Кстати здѣсь прибавить мимоходомъ
и о чтеніи ученыхъ статей, какія будутъ
помъщаться въ Маякѣ. Не о всякомъ
предметѣ можно говорить популярно: и
гдѣ нельзя, тамъ статьи будутъ писать-
ся ученымъ языкомъ. Этого бо-
яться нечего. Редакція поставить себѣ
за правило: вести возможную послѣдо-
вательность статей одного предмета,
такъ, чтобы дальнѣйшія статьи, поддер-
живались и выяснились предшедшими,
на которые и ссылки будутъ. По край-
ней мѣрѣ редакція наблюдѣтъ это въ
собственныхъ своихъ статьяхъ. Далѣе,
она будетъ, гдѣ нужно, всѣ частные ре-
зультаты, равно и окончательный, пе-
чатать отличнымъ шрифтомъ; читателю
останется усиливать вниманіе на част-
ныхъ результатахъ, и—когда есть серь-
озное желаніе пользоваться чтеніемъ, —
повторать ихъ хотя по одному разу. Со-
держаніе статьи навсегда усвоится. Это
пригодится и съ другой стороны: для
оцѣнки плана, содержанія и изложенія
статей. Если отмѣта результаты, не
найдете между ими тѣсной связи, уви-
дите, что они поставлены не на своихъ
мѣстахъ, что авторъ не обращалъ на
нихъ вниманія, а писалъ какъ съ пера
лилось, что необходимые промежуточ-
ные результаты пропущены, не доволь-
но развиты, что они не содѣйствуютъ
общими силами ясности и силѣ оконча-

тельнаго результата; или найдете все
это въ статьѣ, наоборотъ, въ превосход-
номъ порядкѣ и едиствѣ, — тогда вы
безошибочно разложите авторовъ на
разряды, по ихъ искусству излагать свои
мысли, станете подражать превосходно-
му, и уклонитесь отъ повторенія чужихъ
недостатковъ. Что сказано о статьѣ,
слово въ слово прилагается и къ оцѣнкѣ
капитальныхъ сочиненій.

Не скажу, что вы, читая такимъ образ-
зомъ, въ состояніи будете дать себѣ пол-
ный отчетъ въ каждомъ результатѣ, что
вы его докажете: для этого нужно знать
всѣ начала науки, и всю цѣпь истинъ, къ
которой тотъ результатъ примыкаетъ;
но вы будете знать его, владѣть имъ,
пользоваться: а въ послѣдствіи, отъ чте-
нія другихъ книгъ или статей того же
предмета, незамѣтно обойдете всѣ цѣпь
истинъ, и будете уже знать науку съ
отчетомъ, по крайней мѣрѣ въ главныхъ
основаніяхъ. Этимъ образомъ вы можете
пользоваться даже статьями математиче-
скими, которые точно также имѣютъ
предметомъ доказательство какой ни-
будь истины, открытые какого ни-
будь результата. Не бойтесь тучи фор-
муль, диференціаловъ, интеграловъ: пре-
доставьте повторять ихъ тому, кто знаетъ
предметъ, а результатъ вѣрно доказан-
пый принадлежить всѣмъ, стало быть и
вамъ. Не упускайте случая воспользовать-
ся безъ труда. Все это даровая добыча.

Если у васъ достанетъ мужества, лю-
бопытства, скажу болѣе, своекорыстія
— эти два только здѣсь вполѣ полезны
— и вы приучите себя къ труду: читать
ученыя статьи, то конечно ничего
не будетъ вамъ стоить приложеніе того
же способа къ чтенію книгъ «пріятныхъ
и полезныхъ,» то есть: отмѣчать глав-
ными части содержанія книги; по прочте-
ніи всего, непремѣнно повторять ихъ, и
такимъ образомъ усвоивать себѣ и планъ
и содержаніе книги навсегда. Второсте-
пенная польза—отмѣчать мѣста удачныя
по красотѣ, вѣрности мысли и прочая,

— 77 —

особливо, если еще дадите себѣ отчетъ —почему? Что касается до ошибокъ, промаховъ, недостатковъ,— если только это не намтренины злоупотребленіл правилъ языка, науки — мой совѣтъ, никогда, ни въ какой книгѣ не искать ихъ: эти горькие, не очень добронамтренные поиски, по крайней мѣрѣ на 50% уменьшаютъ удовольствіе чтенія. И на этотъ разъ удовольствіе положительное, право, цѣнѣе удовольствія отрицательнаго.

«Мнѣ случалось, говорить одинъ очень искусствый мастеръ читать, читывать книжки самая вздорныя, пустыя, и я всегда умѣлъ находить въ нихъ что ни будь для себя приятное, даже полезное; я дѣлаю очень просто: неаю виñманія на ихъ недостатки, дополняю ихъ собственнымъ размышленіемъ, прикрываю снисхожденіемъ: писать хорошо, такъ трудно, удовольствія наши такъ для насъ дороги, что радъ-радъ если и въ дурномъ его найдешь.»

И въ самомъ дѣлѣ, добрый человѣкъ,— свободный отъ песчастія имѣть щекотливый, раздражительный, то есть, испорченный вкусъ, привыкшій или къ излишней чопорности или къ неумѣстному цинизму—добрый человѣкъ даже съ простымъ, ничего незнающимъ мужикомъ проговорить чась-другой и не соскучится,—самъ паведетъ его на разговоръ. Чѣмъ своекорыстнѣе читаете вы книжку — дѣло идетъ не объ ученыхъ книгахъ—для личнаго удовольствія, тѣмъ меньше она покажется вамъ дурною. Само собой разумѣется, что при изобилии книгъ и занятій, умный человѣкъ не станетъ сбирать лобычи по крехамъ, когда есть гдѣ брать цѣлыми воззами. Самое мучительное ремесло, это критика! Вы сдѣлали самую нестастную привычку, если находитe для себя приятнымъ отрицательное удовольствіе, высасывать изъ книги вещи горькія, привитныя доброму вкусу, вмѣсто вешей сладкихъ, питательныхъ. Не говорю уже о томъ, когда вы мастеръ умышленно придать сноснымъ вещамъ дурной

вкусъ! а когда вещамъ хорошимъ приданe его—это хуже братоубійства!

Что касается до употребленія книгъ легкихъ праздно-безполезныхъ, праздно-вредныхъ, это тоже, что кормить себя вмѣсто зерна соломой. Что такое праздная книга? Тоже, что порожняя стклянка, какъ бы изящна ни была она, въ которой кромѣ воздуха нѣтъ никакой пищи и питья для голоднаго: а душа наша вѣчно голодна, вѣчно жаждетъ, и выражаетъ такое состояніе скукой. Книга полна, когда въ ней есть содержаніе, пропитанное живымъ духомъ религіи, философіи и наукъ, такъ что вы ни на часъ не отлучаетесь отъ природы, человѣка и общества. Книга пустенька, когда въ разказѣ проскаиваютъ изрѣдка свѣдѣнія о томъ, о семъ, безъ общей связи съ цѣлымъ Книга очень пуста, когда, за отсутствіемъ духа наукъ и зрѣлыхъ свѣдѣній о природѣ, человѣкъ и обществѣ, пробавляется кой какими крохами материальцевъ, свѣдѣній. Наконецъ, книга абсолютно пуста — праздная, когда ни того, ни другаго, ни третьяго вовсе нѣтъ. Въ такой книгѣ нѣтъ содержанія (см. о критикѣ) хотя и есть воздухъ, и въ этомъ воздухъ, играютъ миражи происшествій, разговоровъ, приключеній — книга все таки праздная; и если, при внутренней пустотѣ, въ книгѣ есть форма, слогъ, то и тогда она—только игрушка, пригодная лишь для дѣтей, а совѣтѣ не для человѣка. Что сказано о книгѣ вообще, примѣняйте къ роману, повѣсти, къ стихамъ, къ чему угодно; и вы конечно не остановите, по крайней мѣрѣ, постоянно, своего выбора ни на чемъ праздномъ, которое действуетъ на одно любопытство и дѣлаетъ его господствующею силою въ человѣкѣ, и дѣлаетъ человѣка—хотъ брось! Цѣлую жизнь упражняясь въ чтеніи праздныхъ, легкихъ книгъ, вы ни на шагъ виредъ не подвинете вашегоъ образованія, просвѣщенія, оживленія; и если для васъ это все равно, такъ съ Богомъ, дѣлайте, что хотите.

— 78 —

О книгахъ праздно-вредныхъ и говорить нечего. Въ нихъ болѣе нежели пѣтъ содержанія: въ нихъ содержаніе отрицательное, прямо противное содержанію положительному: софизмы, заблужденіе, ложь. Такія книги вмѣсто образованія — дѣлаютъ болѣе дикимъ, вмѣсто просвѣщенія — темнѣть, вмѣсто оживленія-мертвѣть. Читать такія книги должно только спільнымъ и здоровымъ умамъ и сердцамъ, и то для того чтобъ обличать ихъ ложь и предостеречь неопытныхъ. Это подвигъ святой, хотя и тяжкій, и тѣмъ болѣе тяжкій, что такія книги большѣю частію окапываются самыми неприступными ластіонами слога, формы и художническаго мастерства, но эти Эрихонскія твердывы, при одномъ звукѣ истины разсыпаются въ прахъ.

И такъ, если вы претендуете на званіе мастера читать, то пожалуйте, неугодно ли быть имъ во всѣхъ отношеніяхъ, со всѣхъ сторонъ. Со стороны причины всѣ ваши побужденія должны подчиняться единственной цѣли: просвѣтить умъ, очистить вкусъ и черезъ него ожидать чувство, и непремѣнно образовать волю, короче — сдѣлаться лучшимъ. То, и другое, и третье, разомъ обоюшь путями: внутреннимъ и впышеннымъ: по духу и по чувственности. Со сторcны средства: выборъ п употребленіе для этого досужаго времени, должны быть подчинены, разъ и навсегда, закону обдуманному, правиламъ точнымъ и честнымъ; я говорю честнымъ, потому что многіе и весьма многіе охотники — но не мастера читать, крадутъ время, посвященное службѣ, благу людей, сетейнымъ обязанностямъ, воспитанію детей, изученію уроковъ, и расточаютъ его на чтеніе безвременное, а еще хуже, что обыкновенно и бываетъ, праздное. Но если не позволено грасть чужое время, то столько же не позволяетъ расто чать и свои досуги.

— Слуга покорительный! Не прикажете ли, для получения вашей «степени: док-

тора чтенія,» на цѣлую жизнь запереть сл въ четырехъ стѣнахъ, и корпѣть надъ вашими полезными книгами? Да знаете ли, наши удовольствія выше пользъ. Польза потому только хороша н полезна, что доставляетъ удовольствіе моему самолюбію, своекорыстію, моему И.

— Какъ вамъ угодно, только сдѣлайте ми лость не говорите послѣ этого о вашемъ искусствѣ читать, и читал, жить достойнымъ человѣка образомъ. Вамъ угодно жить для того чтобъ читать что ни попало, какъ ни попало, и когда ни попало — въ добрый часъ! Мы разойдемся. На прощаньѣ позвольте доложить вашъ, что вы понятія не имѣете ни о пользъ, ни объ удовольствіяхъ.

Пользовай вамъ угодно называть все, что разширяетъ вашъ comfort; это польза хорошая, но она внѣшняя, вещественная, равно пригодная для человѣка и животнаго той же породы. Ни какой оберъ-лордовскій комфортъ не спасетъ отъ тоски и душевныхъ страданій, доводящихъ до отчалнія и отвращенія ко всему комфортному, если вы упорно пренебрегали пользовой внутренней: просвѣщеніемъ ума, оживленіемъ чувства, образованіемъ воли; а при этой, напротивъ, та сама собой приходить.

У удовольствіемъ вы называете вскное слѣдствіе комфорта, развернутаго до удовлетворенія всѣмъ прихотямъ, которое производить, хотя и пріятное, но всегда судорожное, щекотаніе чувственности (въ заглавіи которой ваше — Я). Хороши и эти удовольствія, въ мѣру, подъ прикрытіемъ удовольствій другаго рода, удовольствій происходящихъ отъ практическаго сознанія и употребленія просвѣщенаго ума, очищеннаго чувства и вкуса, образованной волк.

Согласитесь: и съ витшней, и съ внутренней стороны, удовольствія, какъ слѣдствіе пользъ, всегда — ниже причинъ ихъ производящихъ. Вѣтку можете и отрубить—дерево цѣло; а Боже сохра-

— 79 —

ни, перерубите корни, цогибнетъ все дe-
рево, удовольствіе — вѣтка. Съ чего же
вы взли, будто у довольствія выше
пользъ.

Обращалась въ частности къ искусст-
ву читать, разберемте со всѣмъ срод-
нымъ намъ эгоизмомъ и своскорыстіемъ,
которые во всемъ кромѣ этого, преобла-
даютъ въ насъ, разберемте самымъ се-
рьознымъ образомъ, самые высочайшіе
наши интересы, интересы первой вели-
чины, именно: улучшеніе личнаго нашего
быта со внутренней и съ вѣншней сторо-
ны, и посмотримте на умилительную кар-
тину порядка, когда человѣкъ, посвя-
щающій досуги свои чтенію книгъ, занял-
тіо, какъ кажется весьма простому, но
безконечно плодовитому или безконечно
безплодному, смотря потому какъ его
употреблѣютъ, — посмотримте, говорю
на картину, когда человѣкъ гармони-
рустъ самымъ разумнымъ образомъ,
причину своего чтенія: жажду свѣта по
уму, услажденія прекраснымъ по чув-
ству, и направліе воли къ добру, со
средствами: вкусомъ, выборомъ и упо-
требленіемъ книгъ и времени, подчинить
все это закону, условіямъ и направле-
нію ведущимъ къ обширной, обдуман-
ной цѣли — улучшенію своего существа
съ трехъ сторонъ духовныхъ: ума, чув-
ства и воли, и во всѣхъ впѣшнихъ доб-
рыхъ отношеніяхъ: для пользы и удо-
польствій истинныхъ, прочныхъ, плодо-
вятыхъ,— когда, подчиня себѣ бѣспую-
щесл об любопытство, а не искажал свой
вкусъ его ненасытными прихотями, че-
ловѣкъ съумѣтъ подчинить все и себяэто-
му порядку, единству, — какіе будетъ

пожинать онъ ежеминутно прекрасные
плоды жизни чистой, свѣтлой, святой,
жизни безпрестанно разнообразящейся
самыми неотъемлемыми наслажденіями,
почти испасившими отъ случайностей
житейскихъ, или когда угодно—будетъ
вкушать наслажденія, которымъ вѣритье
всего усладитъ онъ горечь этихъ пре-
вратностей, някому неизбѣжныхъ.

Да, м. г. искусство читать книги
есть одно изъ важнѣйшихъ изъ всѣхъ и-
зящныхъ искусствъ, гораздо важнѣе да-
же искусства писать изящныя книги;
потому что это—даръ, а то—искусство,
пріобрѣтаемое безпрестанными труда-
ми и работой надъ самимъ собой. Сто-
итъ подумать серьозно объ этомъ вели-
комъ и весьма рѣдкомъ искусствѣ, че-
ловѣку, ежедневно занимающемуся чтеніемъ и своюю участью. Всѣ свойства этого искусства, всѣ его условія, всѣ пріемы, снаровки, тѣлочи, которыхъ я, щадя ваше нетерпѣніе, коснулся толь-ко слегка, — онъ долженъ изучать са-мымъ припѣжнымъ образомъ, принуждать себя ежесчасно къ неотступному соблюденію ихъ на практикѣ, если угодно, самымъ педантскимъ образомъ, помни общую повинность падшаго че-ловѣчества: Въ потѣ лица твоего силь-си хлѣбъ твой!

С. Бурачекъ.

Редакція съ своей стороны постарается вдо-
вольъ заготовлять всюду. ГДБ только можно, и
снабжать этимъ хлѣбомъ, если не всегда кон-
фектнымъ, лакомымъ, то всегда, по возможности,
чистымъ, безъ примѣси мякины и песку,
хорошо вымѣшаннымъ, пропеченымъ, и не чер-
ствымъ, а ужъ ручаемся, что — сытнымъ и здо-
ровымъ.

МЫСЛИ

О
НЕОСНОВАТЕЛЬНОСТИ НЕКОТОРЫХ ПОНЯТИЙ,

ОТНОСЯЩИХСЯ КЪ ОБЩЕЖИТЮ И, ПРЕНМУЩЕСТВЕННО,
КЪ ИГРАМЪ И ЛОТЕРЕЯМЪ.

Нѣтъ почти ни одной отрасли чело-
вѣческихъ знаний, которая не доставля-
ла бы обильнаго запаса, истинъ, имѣю-
щихъ большую илли мѣньшую связь съ об-
щежитіемъ, и степень образованности (*)
человѣка можно опредѣлить итогомъ
подобныхъ познавій, пріобрѣтенныхъ
имъ въ теченіе его жизни. Но какъ ве-
ликъ этотъ итогъ вообще? Къ сожа-
льнію, весьма незпачителенъ въ об-
щей сложности. Не говоря уже о клас-
сѣ людей, не получившихъ никакого
образованія, сколько можно насчитать

полезныхъ, даже важныхъ истинъ, во-
все пенивѣстныхъ людямъ, принадле-
жащимъ къ сословіямъ образованнымъ,
 сколько вопросовъ, давно рѣшенныхъ, и
которые до сихъ поръ не только счита-
ются спорными, но даже иногда, въ
слѣдствіе закоренѣлыхъ предразсуд-
ковъ, многими рѣшаются совершенно
превратно. Умалчивая уже о сбивчиво-
сти и ложности понятій въ свѣдѣніяхъ,
относящихся къ наукамъ положитель-
нымъ, — въ которыхъ общее невѣжет-
ство обнаруживается съ осязательною

(*) Большая часть писателей (въ томъ числа и мы грѣшные) почти безъ различія употребляютъ, одно вмѣсто другаго, слова: **просвѣщеніе**, образованность, гражданственность и воспитаніе. Въ предшедшей статьѣ показана развитія меж- ду двумя первыми (стр. 72 ст. 1), здѣсь покажемъ нихъ различіе отъ остальныхъ двухъ. Определеніе словъ — душа философическихъ сочиненій.

Просвѣщеніе — éclaircissement de l'esprit—от-
носится къ уму и познается въ сужденіяхъ чело-

въка. Образованность—culture de coeur—отво-
сится къ сердцу, къ вслѣ, познается изъ поступ-
ковъ человѣка, пріобрѣтается опытностью: то и
другое говоря о человѣкѣ отдаѣльно. Граждан-
ственность — civilisation — обнимаетъ просвѣ-
щеніе и образованность человѣка живущаго
въ обществѣ извѣстной формы. Воспитаніе —
éducation — есть машинą, посредствомъ которой
прописывается просвѣщеніе головъ, образо-
ваніе сердецъ и гражданственность людей.

— 81 —

очевидностію, — какъ много находимъ тому примѣровъ въ политической экономіи, въ судопроизводствѣ, въ медицинѣ, торговѣ, промышлености, въ финансахъ, и въ самомъ общественномъ быту. Въ подтвержденіе этого можно привести множество случаевъ. Давно-ли, примѣръ, возставали противъ прививанія оспы, и не видимъ ли даже до спехъ поръ, если не противниковъ, по крайней мѣрѣ не вѣрующихъ въ действительность сего предохранительного средства? Между тѣмъ, давно доказано, съ математической строгостію, что уничищеніе натуральной оспы посредствомъ прививной, увеличило бы слишкомъ тремя годами среднюю жизнь человѣка, еслибъ происходящее отъ этой спасительной мѣры приращеніе народонаселенія не было нѣсколько уменьшаемо недостаткомъ въ продовольствіи. Въ судопроизводствѣ находимъ также примѣры неправильности нѣкоторыхъ мнѣній касательно состава судейскихъ палатъ. Теорія и въ этомъ отношеніи можетъ служить вѣрною руководительницею; она разрѣшитъ многіе служаи, кажущіеся сомительными, и наведетъ на истины, которые, по важности предмета, должны обратить на себѣ всеобщее вниманіе. Коснувшись судопро-

Въ этой статьѣ, въезде вмѣсто слова, образованность, по нашему мнѣнію слѣдовало бы поставить: просвященіе. Давъ слово не посягать на чужой образъ выраженія, и свѣто соблюдая неприкосновенность образа мыслей, въ то же время исполняемъ общаніе (Част. І. Предисл. стр. 1Х столб. 1 и стр. ХІІІ столб. 1 строка 13 и далѣе): "въ случаѣ несогласія съ авторами въ частныхъ мнѣніяхъ, всякой разъ очищать себя подстрочными примѣчаніями, руководствуясь здравою терпимостью мнѣній," и не уклюняясь отъ благопамърсныхъ возрашеній.

Не излишнимъ считаю прибавить: что постоянный авторъ, не согласиешія, по представлению редакціи, перемѣнить пѣкоторыя слова еще въ рукописи, дозволѣ ей очистить себя примѣчаніями.

Редакт.

изводства, считаемъ пеизлишнимъ сказать чѣсколько словъ о свидѣтельствахъ, на которыхъ основываются почти всѣ судейские приговоры. Конечно, по разнообразно обстоятельствъ, по неопределенности, неизбѣжной при оцѣнкѣ степени правдивости свидѣителей, весьма трудно, и почти невозможно предложить строгое опредѣленіе той мѣры вѣрованія, какую мы должны иметь, въ каждомъ частномъ случаѣ къ чьему либо свидѣтельству; но тѣмъ не менѣе, и въ этомъ отношеніи умозрѣніе приводить къ многоразличнымъ результатамъ, которые часто могутъ руководить насъ къ познанію истины, или по меньшей мѣрѣ, предостерегать отъ грубыхъ заведеній.

Разсмотримъ такъ называемыя Страховыя Общества. Этотъ предметъ, по общеполезной цѣли своей, долженъ конечно обратить на себя особенное внимание; и, между тѣмъ, понятія о немъ, говоря вообще, чрезвычайно сбивчивы, неполны и неосновательны. Существованіе всѣхъ обществъ, оспованныхъ на случайности событій, какъ на примѣръ обществъ застрахованія, упрочивается распространеніемъ ихъ круга дѣйствія. И такъ; положимъ, что принимается въ соображеніе Страховое Общество, надлежащимъ образомъ устроенное, и которое, по многочисленности своихъ оборотовъ, имеетъ прочное основаніе. Въ этомъ случаѣ теорія ведетъ къ заключенію, что можно соразмѣрить премію, платимую застрахователемъ, такъ, чтобы при вѣрной прибыли для Общества, нравственная выгода застрахователя увеличилась. Эта истина обнаруживаетъ несомнѣнную пользу страховыхъ учрежденій. Опытъ вполѣнъ подтвердилъ умозрѣніе; и дѣйствительно: въезде учреждаются новыя Общества застрахованій, старая принимать болѣе и болѣе развитія. Но изъ всѣхъ подобныхъ заведеній, какъ то Страховыхъ

— 82 —

Обществъ отъ огня, отъ града, мор-
скихъ застрахованій и проч., одни
изъ благодательнѣйшихъ суть безъ со-
митънія Общества, основанныя на вѣро-
латности продолженія человѣческой жиз-
ни, извѣстныя подъ наименованіемъ за-
страхованія пожизненныхъ доход-
довъ. Человѣкъ вносить ежегодно умѣ-
ренную премію Обществу, которое, въ
случаъ его смерти, обязано выдать из-
вѣстный капиталъ, или производить
ежегодный пенсіонъ семейству умершаго.
Или еще, отецъ семейства, желая
обезпечить будущность новорожденна-
го младенца, вносить при его рождениі
опредѣленную сумму. Младенецъ, до-
стигая извѣстнаго возраста, получаетъ
отъ Общества капиталъ, соразмѣрный
со внесенною за него преміей. Если же
рабенокъ умретъ не достигнувъ услов-
ленныхъ лѣтъ, напримѣръ совершенно-
лѣтія, то, разумѣется, застрахователь
теряетъ свою премію. Нравственная
сторона такого рода учрежденій очевид-
на, и должно желать, чтобы Общества
застрахованія пожизненныхъ доходовъ,
нашли себѣ отголосокъ и въ нашемъ
отечествѣ, а для этого, они должны
озаботиться установленіемъ премій, по
возможности умѣренныхъ, т. е. справ-
веденныхъ. Существенную пользу при-
несли бы у насъ и Общества взаим-
наго застрахованія, которые, при зна-
чительномъ числѣ участниковъ, имѣть
то важное преимущество передъ обык-
новенными, чго чистая прибыль раздѣ-
ляется между самыми застрахователями,
а не идетъ въ другія руки. Поэтому,
правственная выгода членовъ такого ро-
да Обществъ, чрезъ обращеніе дивиден-
да въ ихъ пользу, получаетъ еще нѣко-
торое приращеніе.

Мы сказали выше, что для совокуп-
ной выгоды Страхового Общества и за-
страхователей, должно соразмѣрить из-
вѣстнымъ образомъ премію, то есть сум-
му, платимую за страхъ. Но какими пра-
вилами руководствоваться при этомъ?

Вотъ вопросъ, который весьма бы по-
лезно было изложить въ общепонят-
номъ видѣ; его рѣшеніе основыно
час-
тію на математическомъ анализѣ, а час-
тію на даныхъ, получаемыхъ посред-
ствомъ многочисленныхъ наблюдений.

Возьмемъ еще примѣръ изъ торговли.
Кунецъ отправляетъ какую-нибудь сум-
му денегъ или какіе нибудь товары мо-
ремъ, и не застраховываетъ ихъ. Пред-
ставляется вопросъ, лучше ли отпра-
вить эти деньги или товары на одномъ
кораблѣ или на нѣсколькихъ? Иные,
можетъ быть, найдутъ вопросъ сомни-
тельнымъ, и между тѣмъ онъ ужъ дав-
но рѣшенъ съ математической очевид-
ностію; доказано, что должно предпо-
чтительно подвергать опасности какое
либо имущество по частямъ, нежели въ
цѣлости, и поэтому купецъ долженъ
распредѣлить отправляемую имъ сум-
му или товары на нѣсколькихъ судахъ.

Въ началѣ статьи мы сказали еще,
что нѣкоторые вопросы, относящіеся
къ общежитію, рѣшаются многими со-
вершенно превратно. Всякаго рода иг-
ры, лотереи и заклады, могутъ слу-
жить тому разительнымъ примѣромъ.
Сколько необдуманныхъ толковъ объ
нихъ! Не слышимъ ли мы часто, что
выхваляютъ какую нибудь выгодную
азартную игру или лотерею, говорить
азъ необыкновенномъ счастіи игрока,
мы разумѣемъ честнаго, держать значи-
тельные заклады, условия которыхъ пря-
мо протеорѣчатъ правиламъ, основан-
нымъ на здравомъ разсудѣ? Что можетъ
быть безразсудіе подобныхъ сужде-
ний и несообразностей! Всякая игра,
включая сюда лотереи и заклады, ма-
тематически РАВНАЯ для обѣхъ
сторонъ, всегда невыгодна для игрока,
потому что сей послѣдній, рискуя став-
ку, уже тѣмъ самымъ уменьшаетъ свою
нравственную выгоду. Смыслъ
употребленныхъ здѣсь выраженій об-
яснится ниже.

Ограничимся этими немногими случа-

— 83 —

ями, которые, какъ читатель могъ замѣтить, взяты всѣ изъ Анализа Вѣроятностей. Но сколько еще другихъ, не менѣ важныхъ истинъ, имѣющихъ непосредственное приложеніе къ общественной жизни, дознаны умами здравыми, чуждыми предразсудковъ, упрочены вѣковымъ опытомъ, подтверждены многочисленными наблюденіями, и которыя, по всей справедливости, должны стать на рѣду съ истинами, математически доказанными. Не смотря на бѣглость взгляда, брошеннаго нами на этотъ прсдметъ, не смотря на неполноту сѣданныхъ выше замѣчаній, мы кажется смѣло можемъ поставить на видъ неписемалимую пользу труда, въ котором бы собраны были такого рода истины, распредѣленныя въ систематическомъ порядке. Подобный Сборникъ или Руководство къ общественной жизни (1), для полноты своей, долженъ бы обнимать общепримѣнительные результаты наукъ физическихъ, нравственныхъ и политическихъ. Я разумѣю одни результаții, ибо самыя доказательства, гдѣ они могутъ быть предложены, собственно составляютъ достояніе ученыхъ; для массы людей, включая сюда большую часть сословій получившихъ образованіе, самая теорія была бы недоступна, и слѣдовательно безполезна. Чтобы такой трудъ способствовалъ въ возможной мѣрѣ распространенію здраваго просвѣщенія, онъ долженъ быть раздѣлѣпъ на частныя руководства, примѣненные къ многостороннимъ потребностямъ и различной степени образования всѣхъ сословій. Конечно, исполненіе такого предпріятія сопряжено съ большими затрудненіями; опо требуетъ ревностнаго, дружнаго сотрудничества

многихъ ученыхъ (*). Но важность его въ филантропическомъ отношеніи не послужитъ ли сильнѣйшимъ побужденіемъ и вмѣстѣ лучшимъ возмездіемъ для его исполнителей?

На первый случай мы довольствуемся однимъ указаніемъ на мысль объ руководствахъ такого рода; но эта мысль, нѣтъ сомнѣнія, можетъ получить большое развитие. Что же касается до формы подобныхъ сочиненій, то истины могутъ быть предложены въ нихъ въ видѣ афоризмовъ. Напримѣръ, въ полуднярномъ Сборникъ, можно бы представить въ такомъ видѣ три нижеслѣдующія истины:

«1-я истина. Всякія игры, какъ то, въ карты, въ кости и проч., равно и заклады, невыгоды, даже при совершенной честности игроковъ.»

«2-я истина. Всякая лотерея невыгодна для тѣхъ, которые берутъ билеты, и даже въ томъ, весьма рѣдкомъ случаѣ, когда сборъ за билеты не превышаетъ цѣнности разыгрываемыхъ предметовъ.»

«3-я истина. Лучше имущество свое подвергать какой-либо опасности по частямъ, нежели въ цѣлости. И такъ, когда купецъ не застраховываетъ своихъ товаровъ, то долженъ стараться отправлять ихъ не на одномъ, а на нѣсколькихъ судахъ. Равнымъ образомъ, человѣкъ, желающий отдать въ рость свой капиталъ, долженъ, для большей безопасности, отдавать его въ разшы руки, а не въ одинъ, если только ни одинъ изъ заемщиковъ не заслуживаетъ, по падежности своей, особеннаго довѣрія передъ другими.»

Полезно, иногда необходимо даже, сопровождать изложеніе иткоторыхъ истины приличными имъ замѣчаніями и объясненіями. Напримѣръ, говоря объ играхъ, слѣдуетъ объяснить различіе

(*) Мысль превосходная, столько же въпринт, какъ исполнимая, исполненіе которой принесъ безпредельную пользу обществу! Мало по малу опа станетъ осуществляться въ Малкъ, съ легкой руки просвѣщенаго автора. Ред. Г.І. І.

(**) Маякъ къ тому же приглашаетъ всѣхъ и каждаго.

2

— 84 —

между играми математически равны-
ли или безобидными для обвихъ сто-
ронъ, каковы вистъ, бостонъ, пикетъ
н проч. отъ другихъ, напримѣръ банкъ,
штосъ и проч. неудовлетворяющихъ
тому условію. Сдѣлавъ это различіе,
должно замѣтить, что втораго ро-
да игры, еще болѣе первыхъ невыгод-
ны. Есда будетъ сообразно съ цѣлію
Руководства, то можно также показать
и безнравственную сторону игры, пред-
ставить картину безпорядковъ и бѣд-
ствій, въ которые она часто вовлекаетъ.
Само собой разумѣется, что сказанное
здѣсь отнюдь не относится къ лотерен-
ямъ благотворительнымъ и къ игрѣ,
незпачительной относительно состоянія
играющихъ; малая игра, какъ средство
къ развлечению или препровожденію
времени, сохраняетъ полныя права свои.

Для читателей, не чуждыхъ мате-
матическихъ свѣдѣній, представляемъ
здѣсь доказательства трехъ приведен-
ныхъ истинъ. Но прежде скажемъ нѣ-
сколько словъ объ Анализѣ Впроятно-
стей, и, для избѣжания всякихъ недора-
зумѣній, условимся въ значеніи нѣкото-
рыхъ техническихъ терминовъ, относл-
ящихся къ сей наукѣ.

Анализъ Вѣроятностей предлагаетъ
правила для извѣлечения результатовъ
изъ простыхъ указаній здраваго разсуд-
ка, изъ соображенія фактовъ и наблю-
деній. Приложеніе этой науки ко вслѣд
отраслямъ человѣческихъ знаний приво-
дитъ къ слѣдствіямъ столько же важ-
нымъ, сколько и полезнымъ въ обще-
житіи, предупреждаетъ опасныя заблу-
женія, искоренлѣетъ вѣковые предраз-
судки. Но, для получения вѣрныхъ, не-
погрѣшительныхъ результатовъ, тео-
рія должна быть употребляема съ боль-
шою осмотрительностію. Всѣ обстоя-
тельства, относящіяся къ разсматрива-
емому предмету или явленію, должны
быть исчислены, взвѣшены и обсуже-
ны съ возможною тщательностію. Если
рѣшаемый вопросъ основанъ на наблю-

деньяхъ, то необходимо, чтобы сіи по-
слѣднія были какъ можно точнѣе и мног-
очисленнѣе. Когда всѣ эти условія бу-
дутъ строго соблюдены, и всѣ данные
приняты въ соображеніе, то, при здра-
вомъ воззрѣніи на предметъ, выводы
теоріі будутъ непреложны.

Впроятностію какого либо события
называется отношеніе числа равновоз-
можныхъ случаевъ, благопріятствую-
щихъ событию, къ числу всѣхъ возможн-
ныхъ случаевъ. Напримѣръ, если бы
изъ сосуда, заключающего 30 шаровъ, –
7 бѣлыхъ и 23 черныхъ, – вынули на
удачу одинъ шаръ, то вѣроятность по-
вленія благошага шара равнялась бы 7/30,
а чернаго 25/30. Ясно, что вѣроятность
события будетъ тѣмъ значительнѣе,
чѣмъ дробь, выражающая ее, подхо-
дитъ блѣже къ единицѣ. Когда эта дробь
достигаетъ единицы, то вѣроятность
обращается въ достовѣрнасть, и самое
событие становится несомнѣнымъ.

Игра называется безобидною или
математически равною, когда ставка
игрока равна произведенію ожидаемаго
выигрыша на вѣроятность этого самого
выигрыша. При этомъ предполагается,
что игрокъ, вступая въ игру, вносить
свою ставку, которая, съ этой минуты,
не принадлежитъ ему болѣе. Если бы,
напримѣръ, кто нибудь держалъ за-
кладъ, что выдернутая изъ полной-ко-
лоды наудачу карта, будетъ опредѣлен
ной напередъ масти, положимъ бубно-
валъ, то, для безобидности заклада, онъ
бы долженъ поставить 1 противъ 4,
потому что всѣхъ мастей четыре; и
слѣдовательно вѣроятность появленія
бубновой масти равна 1/4, а ожидаемый
выигрышъ равенъ 4, ибо четвертая
часть его должна ровняться единицѣ.
Въ справедливости сказаннаго легко у-
достовѣриться слѣдующимъ образомъ:
положимъ, что вмѣсто одного закладчи-
ка, будутъ четыре: одинъ изъ пихъ у-
тверждаетъ появленіе бубенъ, другой
—чсрвей, третій — третоъ, четвертый

— 85 —

пикъ. Полную ставку получать тотъ, чья вскроется мастъ. Нѣтъ причины, чтобы ставка одного изъ закладчиковъ была болѣе или ментѣе ставки другаго; и такъ, онъ всѣ равны. Поэтому выигрывающій закладъ получитъ свою ставку и, сверхъ того, еще три, то есть учетверенную ставку. Отсюда видимъ ясно, что ожидаемый выигрЫШъ, когда поставлена уже ставка равная единицѣ, будетъ четыре, а вѣроятность этого выигрЫША=¼, какъ было сказано выше. Слѣдовательно, ставка должна относиться къ ожидаемому выигрѣшу, какъ число случаевъ, благопрілѣствующихъ выигрѣшу, къ числу вспѣхъ возможныхъ.

Подъ математическимъ ожиданіемъ разумѣютъ мѣру ожидаемой выгоды, помноженную на вѣроятность того событія, отъ котораго полученіе этой выгоды зависить. И такъ, ссѣли бы разыгрывалась въ лотерею извѣстна сумма, напримѣръ 1000 рублейъ, и число всѣхъ билетовъ было бы 100, то математическое ожиданіе взявшаго одинъ билетъ равнялось бы 1/100. 1000 = 10 рублямъ, ибо дробь 1/100 изображаетъ вѣроятность выигрѣша, а число 1000 мѣру ожидаемой выгоды. Математическое ожиданіе мы будемъ также называть иногда математически о выгодою, а иногда физическимъ имуществомъ.

Переходимъ теперь къ нравственности ожиданію или выгодѣ. Нравственно-выгодная зависятъ отъ математической; но опредѣленіе этой зависимости весьма трудно. Для различныхъ лицъ, и при различныхъ обстоятельствахъ, она измѣнается. Чтобы объяснить какъ можно вразумѣтельнѣе, что должно разумѣть подъ ожиданіемъ нравственнымъ, рассмотримъ нѣкоторые весьма простые случаи. Играютъ въ большую игру, математически равную, напримѣръ въ вистъ. Нѣтъ никакого сомнѣнія, что человекъ разсудительный, имѣющий небольшое состояние, откажется отъ этой

игры, не смотря на то, что охотно играетъ въ малую. Между тѣмъ его математическое ожиданіе точно такое же какъ и для другихъ игроковъ, предполагая что всѣ равноскусны. Положимъ еще: богатый человекъ предлагаетъ бѣдному держать значительный закладъ, равный для обѣщъ сторонъ, что вынутая на удачу карта изъ полной колоды будетъ красная. Разсудительный человекъ, разумѣется, откажется отъ такого заклада, хотя условіе безобидно, и слѣдовательно, математическое ожиданіе обоихъ закладчиковъ одинаково.

Ограничивась приведенными двумя примырами, занимствуемъ у Бюффона однораспрѣншіе, которое съ краснорѣчию простотою показываетъ различное отличіе математической выгоды отъ нравственной. Вотъ собственныхъ его слова:

> «Скупесть похожъ на математика; тотъ и другой цѣнятъ деньги по внутреннему ихъ достоинству; разсудительный же человекъ не разбираетъ, какова ихъ условленная цѣнность, а видитъ только выгоды, которая можетъ извлечь изъ нихъ. Онъ разсуждаетъ основательнѣе скupца, и чувствуетъ лучше математика. Эфимокъ, отложенный бѣднымъ для внесенія законоположенности, и эфимокъ, дополняющий мѣшки откупщика, въ глазахъ скупца и математика, имѣютъ одинаковую цѣнность: первый, присвоить себѣ каждый изъ нихъ съ равнымъ наслажденіемъ, второй, будетъ считать ихъ двумя разными единицами; между тѣмъ, человекъ разсудительный оцѣнитъ въ золотую монету эфимокъ бѣднаго, а въ денежку эфимокъ откупщика (*) .»

И такъ не подлежитъ никакому сомнѣю, что нравственное, внутреннее довольство, доставляемое намъ какою либо математической выгодою, не пропорціонально мѣръ этой выгоды, а зачислить отъ множества почти неулови-

(*) *Essai d'Arithmétique morale. Cou.*

- 86 -

мыхъ обстоятельствъ и отъ нашихъ
личныхъ отношеній. И дѣйствительно,
всякій согласится, что незначительная
для богача сумма, можетъ быть сокро-
вищемъ для нищаго; поэтому-то и не-
обходимо отличать безусловную или
абсолютную величину какого либо
имущества, отъ его относитель-
ной величины. Первая не зависить
отъ обстоятельствъ лица, обладающаго
симъ имуществомъ или ожидающимъ
его, а вторая, напротивъ, подчинена
симъ обстоятельствамъ во всѣхъ отно-
шеніяхъ. Но изъ всѣхъ данныхъ, кото-
рыя слѣдуетъ принимать въ расчетъ
при опредѣленіи нравственного ожиданія,
главную, безъ сомнѣнія, состав-
ляетъ математическая выгода, или, какъ
мы назвали иначе, физическое имущество.

Должно сознаться, что по разнообразію обстоятельствъ и отношеній, невозможно найти аналитической формулы, которая съ точностію выражала бы мѣру нравственного ожиданія. Поэтому довольствуются ипотезами, согласующимися въ главныхъ чертахъ своихъ съ опытомъ и указаніями здраваго разсудка. Знаменитый Бюффонъ, въ своемъ *Essai d'Arithmétique morale*, разсматриваетъ этотъ предметъ съ слѣдующей точки: онъ предполагаетъ, что два человѣка, имѣющие равныя состоянія, примѣръ каждый по сту тысячѣ рублей, играютъ въ кости на половину своего имущества, то есть на 50 тысячѣ рублей. Очевидно, что выигрывающій увелечить свое состояніе олиною третью, ибо, вмѣсто 100 т. онъ будетъ имѣть 150 т. рублей, а состояніе проигравшаго уменьшится половинною, потому что у него, отъ 100 т. останется только 50 т. рублей. И такъ, по окончаніи игры, имущество одного изъ игроковъ увеличилась одной третью, а другаго, напротивъ того, уменьшится половинною: слѣдовательно проигрышъ будетъ превышать выигрышъ одной шестою, ибо 1/2 = 1/3 + 1/6. Изъ этого Бюффонъ заключаетъ,

что игра, по сущности своей,
представляетъ невыгоду для обоихъ и-
гроковъ, и слѣдовательно основана на
ложномъ началѣ.

Еще разительнѣе примѣръ двухъ иг-
роковъ, также имѣющихъ равныя со-
стоянія, но которые играютъ на все
свое имущество. Выигравшій удвоитъ
свое состояніе, а проигравшій поте-
ряетъ все. Кака! же тутъ соразмѣрность
между проигрышемъ и выигрышемъ?
Выигрышъ доставитъ одному игроку
средство жить въ большемъ довольствѣ
нежели прежде, а проигрышъ, сдѣлаетъ
другаго нищимъ.

Бюффонъ допускаетъ, что мѣра важ-
ности какой либо суммы, присловокуп-
ляемой къ данному капиталу, или, какъ
мы назвали выше, мѣра правственной
выгоды, опредѣляется отношеніемъ этой
суммы къ самому капиталу. Пусть бу-
детъ А капиталъ или физическое иму-
щество, а ожидаемое приращеніе этого
капитала. Нравственная выгода относя-
щаяся къ суммѣ а, выразится: при по-
терѣ ея, дробью $\frac{a}{A}$, а въ случаѣ прио-
брѣтенія, дробью $\frac{a}{A+a}$. Разность сихъ
двухъ выраженныхъ будетъ

$$
\frac{a}{A} - \frac{a}{A+a} = \frac{a^2}{A(A+a)}
$$

Въ первомъ изъ приведенныхъ сей-
часъ примѣровъ имѣли А = 100000,
а = 50000; слѣдовательно, въ этомъ
случаѣ, разность о которой говорятъ,
есть

$$
\frac{50000^2}{100000 \times 150000} = \frac{1}{6}
$$

какъ и было найдено выше.

Данійль Бернулли предложилъ дру-
гую ипотезу, которая однакожъ пмѣть
пѣкоторое сходство съ Бюффоновой.
Бернулли предполагаетъ, что ожидает-
мое приращеніе физическаго имущества
разложено на дифференціальные эле-
менты, и допускаетъ потомъ, что без-

— 87 —

конечно малое приращеніе нравственной выгоды, соответствующее какому ни есть элементу физического имущества, прямо пропорцionalно абсолютной величинъ этого элемента, и обратно — первоначальному имуществу, увеличенному суммою всѣхъ элементовъ, предшествовавших (*) тому, который принимается въ соображеніе. На этомъ основаніи, изобразивъ чрезъ dx, безkönnenчно малое приращеніе физическаго имущества х, а чрезъ dy, соответственное приращеніе нравственной выгоды, будемъ имѣть

$$dy = \frac{kdx}{x}$$

разумѣя подъ к величину постоянную. Интегрируя это уравненіе, получимъ

$$y = k \log x + \log h,$$

гдѣ ℏ изображаетъ постолное количество, которое опредѣлится по извѣстной величинѣ у, соответствующей данному значенію х.

Вотъ мѣра нравственной выгоды, предложенная Даніюмъ Бернулли, и допускаемъ до сихъ поръ почти всѣми математиками. Эта мѣра, въ приложеніяхъ своихъ къ различнымъ вопросамъ изъ Анализа Вѣроятностей, приводить къ результатамъ, вatten согласующимся съ указаніями здраваго разсудка. Не смотря на то, нельзя однако не сознаться, что формула Бернулли выведена изъ предположенія, справедливость которого не очевидна, и потому, основаныя на ней доказательства, для судей строгихъ, могутъ казаться не вatten удовлетворительными. Но есть предложенія, въ которыхъ можно удостовериться путемъ анализа, не основываясь на ипотетическомъ выраженіи нравственной выгоды, и къ ихъ числу, при надлежать приведенныея выше три истины, доказательствомъ которыхъ теперь и займемся.

Примемъ за мѣру нравственной выгоды какую ни есть непрерывную фун-

(*) См. примѣч. стр. 89.

кцію ѳ(х), ограничивая ея всеобщность двумя только условіями, а именно: 1 чтобы съ возрастаніемъ физическаго имущества х, нравственная выгода ѳ(х) также получала приращеніе, и 2º, чтобы это приращеніе уменьшалось по мѣрѣ увеличения физическаго имущества. Допущенныя два условія совершенно согласуются съ нашими понятіями объ этомъ предметѣ, и подтверждаются ежедневнымъ опытомъ. Весьма простой примѣръ объяснитъ сказанное, съ возможною очевидностью. Положимъ что человекъ, имущество которого можетъ быть оцѣнено въ 10 тысячъ рублей, приобрѣтаетъ какимъ либо образомъ еще одну тысячу; нѣтъ сомнѣнія, что его нравственная выгода увеличится чрезъ это приобрѣтеніе. Но если впослѣдствіи этотъ самый человекъ сдѣлается богатымъ, напримѣръ, получитъ по наслѣдству 100 тысячъ рублей, то вторичное приобрѣтеніе одной тысячи рублей, хотя и увеличитъ его нравственную выгоду, но уже не въ той степени какъ въ первый разъ, когда все имущество его состояло изъ 10 тысячъ рублей.

На такомъ основаніи легко видѣть, что если изобразимъ чрезъ ѳ(х) нравственное ожиданіе, соответствующее физическому имуществу х, то первая производная ѳ'(х) будетъ величина положительная; а вторая ѳ''(х), величина отрицательная. Дѣйствительно, означивъ чрезъ ℏ приращеніе физическаго имущества х, получимъ въ силу перваго условія

$$\vartheta(x+h) > \vartheta(x).$$

Но, по извѣстной теоремѣ,

$$\vartheta(x+h) = \vartheta(x) + h\vartheta'(x+\vartheta h),$$

гдѣ $\vartheta>0$ и $<1$; слѣдовательно

$$[\vartheta(x) + h\vartheta'(x+\vartheta h)] > \vartheta(x),$$

откуда

$$h\vartheta'(x+\vartheta h) > 0 \text{ или } \vartheta'(x+\vartheta h) > 0.$$

Такъ какъ величина ℏ можетъ быть уменьшаема по пройзволенію, то пайдется

$$\vartheta'(x') > 0.$$

Разлагалъ функцію ѳ'(х+θh), получимъ

— 88 —

ө'(х+өh) = ө'(х)+өh ө''(х+λh),
разумѣя подъ λ правильную дробы по-
ложительную. И такъ, увеличеніе нрав-
ственной выгоды, соотвѣтствующее
приращенію h физическаго имущества,
выразится формулою

$$
h_0'(x+\theta h) = h_0'(x) + \theta h^2 \theta''(x+\lambda h).
$$

Но мы сказали, что это увеличеніе дѣ-
лается менѣе и менѣе по мѣрѣ возраста-
нія имущества; слѣдовательно сумма

$$
h_0'(x) + \theta h^2 \theta''(x + \lambda h)
$$

должна уменьшаться съ увеличені-
емъ приращенія h, а для этого необхо-
димо, чтобы второй членъ былъ отри-
цательный, ибо первый, какъ доказано
выше, есть величина положительная.
И такъ

$$
\theta h^2 \theta'(x + \lambda h) < 0,
$$

или, что все равно,

$$
\theta''(x + \lambda h) < 0.
$$

Уже замѣчено выше, что h есть коли-
чество, которое можно уменьшать по
произволенію; слѣдовательно

$$
\theta''(x) < 0.
$$

И такъ, единственныя условія, кото-
рымъ подчинена разсматриваемая намп
непрерывная функция θ(х), заключают
ся въ томъ, что θ'(х) > 0, а θ''(х) < 0. По-
вторяемъ, эти два условія суть строгія
математическія слѣдствія указанія здра-
ваго разсудка.

Теперь можемъ приступить къ ана-
литическому доказательству трехъ ис-
тинъ, о которыхъ идетъ рѣчь.

ДОКАЗАТЕЛЬСТВО ПЕРВОЙ ИСТИНЫ.

Положимъ что игрокъ, имущество ко-
тораго изобразимъ чрезъ а + х, рис-
куетъ сумму х противъ ожидаемаго имъ
выигрыша у. Пусть будетъ р въро-
ятность выигрыша, и слѣдовательно
1 — р = q въроятность проигрыша.
Нравственный выходъ игрока, передъ
началомъ игры, будетъ

$$
\theta (a + x);
$$

если же онъ станетъ играть, то эта вы-
года, по извѣстнымъ правиламъ Исчи-

сленія Вѣроятностей, выразится сум-
мою

$$
\rho\theta(a+x+y) + q\theta(a) = \rho\theta(a+x+y) \\
+ q\theta(a \pm x - \lambda x).
$$

Разлагая θ (a+x+y) и θ (a+x-x) по
формулѣ f (z + h) = f (z) + h f' (z) +
h²
1/2 f'' (z + λh), въ которой λ > 0 и
< 1, получимъ

$$
\begin{align*}
& \rho\theta(a+x+y) + q\theta(a+x-x) = \\
& \qquad \rho\theta(a+x) + \text{py}\theta'(a+x)
\end{align*}
$$

$$
+ \frac{\text{py}^2}{1.2} \theta''(a+x+\lambda y) + q\theta(a+x)
$$

$$
-qx\theta'(a+x) + \frac{qx^2}{1.2} \theta''(a+x-\lambda x) \\
= (p+q)\theta(a+x) + (py-qx)\theta'(a+x)
$$

$$
+ \frac{\text{py}^2}{1.2} \theta''(a+x+\lambda y)
$$

$$
+ \frac{qx^2}{1.2} \theta''(a+x-\lambda'x).
$$

Но р + q = 1; сверхъ того предпоп-
лагается, что игра математически рав-
на, и что слѣдовательно ру = qx. Въ
силу этихъ двухъ равенствъ, предыду-
щее выражение нравственной выгоды
приметъ видъ

$$
\theta(a+x) + \frac{\text{py}^2}{1.2} \theta''(a+x+\lambda y) \\
+ \frac{qx^2}{1.2} \theta''(a+x-\lambda y).
$$

Такъ какъ послѣдніе два члена этой
формулы, по причинѣ заключающихся
въ нихъ производныхъ втораго порядка
θ", суть величины отрицательныя, то
сумма трехъ членовъ будетъ менѣе пер-
ваго θ (a + x), изображающаго нравст-
венную выгоду игрока передъ началомъ
игры. Но изъ того, что нравственное
ожиданіе человѣка, обладающаго какимъ
ни есть имуществомъ, уменьшается ког-
да онъ вступаетъ въ игру, должно оче-
видно заключить: что игра вообще не-
выгодна. То же самое должно разумѣть
и о закладахъ, къ которымъ приведен-
ное сей-часъ доказательство относится
безъ всякаго измѣненія.

- 89 -

ДОКАЗАТЕЛЬСТВО ВТОРОЙ ИСТИНЫ.

Пусть будет а+x имущество какого
либо лица; θ(a+x) изобразитъ его нрав-
ственную выгоду. Положимъ, что этотъ
человѣкъ беретъ билетъ на лотерею, и
платить за него сумму х; означимъ че-
резъ у ту сумму, которую онъ надѣет-
ся выиграть, и чрезъ р върхолтоснъ
этого выигрыша. Очевидно, что у бу-
детъ болѣе х, а условіе математическа-
го равенства или безобидности лотерен
выразится уравненіемъ х=ру.

Пока не взятъ билетъ, нравственная
выгода человѣка, о которомъ говоримъ,
есть θ(a+x); когда же онъ возьметъ би-
летъ, заплативъ за него сумму х, то его
нравственное ожиданіе выразится или
чрезъ θ(а), или чрезъ θ(a+y), смотря по-
тому, окажется ли билетъ пустымъ, или
выиграетъ ожидаемую сумму у. Въро-
ятность первого предположенія есть
1—р=1, а втораго, р. Слѣдовательно,
нравственная выгода лица, взявшаго
уже билетъ, опредѣленная по извѣстно-
му правилу, будетъ

$$
q\theta(a) + p\theta(a+y) = \\
q\theta(a) + p\theta(a) + p[\theta(a+y) - \theta(a)].
$$

Но такъ какъ p+q=1, то вторая часть
предыдущаго (*) уравненія приметъ
видъ

(*) Мы не согласны съ почтеннымъ авторомъ въ употребленіи, въ этомъ мѣстѣ, слова предыдущій, хотя онъ придреживается здѣсь большинства потребителей этого слова.

Слова простыя могутъ иметь условное значение пришлое большинствомъ. Слова производныя, сложныя, должны вполне отвѣтчать смыслу своихъ корней, и имѣть одно значеніе, опредѣляемое значеніемъ корней, а отнію не условное. Въ пкоторыхъ случаяхъ слово, "предыдущій" употребляется правильно; въ другихъ — насилиственно, условно.

Нервый случай, правильного употреб-
ленія. Въ Логикѣ употребляютъ слова: пре-
дыдущій и послѣдующій, означая ими два
предмета рядомъ стоящія: передовой изъ них
называется предыдущимъ, другой, послѣдую-
щимъ.

Точно также употребляются они и въ ал-
гебрѣ. Напишемъ пропорцію

a : b = c : d.

$$
\theta(a) + p[\theta(a+y) - \theta(a)].
$$

Теперь докажемъ, что

$$
\theta(a) + p[\theta(a+y) - \theta(a)] < \theta(a+x);
$$

для этого, вычтемъ сперва θ(а) изъ
объятъ частей неравенства, и замѣнивъ
х произведеніемъ ру, получимъ

$$
p[\theta(a+y) - \theta(a)] < \theta(a+py) - \theta(a).
$$

Но легко видѣть что

$$
p[\theta(a+y) - \theta(a)] = p \oint_{\gamma} \theta'(a+z) dz
$$

$$
\theta(a + py) - \theta(a) = p \int_{\gamma} \theta'(a + bz) dz,
$$

въ слѣдствіе чего, предыдущее нера-
венство приведется къ виду

$$
\int_{0}^{y} \theta'(a+z) dz < \int_{0}^{y} \theta'(a+pz) dz.
$$

Въ справедливости этого условія весьма легко удостовѣриться: и дѣйственно, стоитъ только показать, что подъ-интергральное количество

$$
\theta'(a+pz) > \theta'(a+z),
$$

а это очевидно слѣдуетъ изъ свойства
функциіи θ, производная которой, какъ
мы видѣли выше, уменьшается съ уве-
личеніемъ перемѣнного количества.
Слѣдовательно, по причинѣ p<1, ока-
жется что θ'(a+z)<θ'(a+pz). И такъ,
взявшій билстъ на лотерсю, тѣмъ са-
мымъ уменьшаетъ свое нравственное

члены а и с называются «предыдущим», члены
b и d — «послѣдующими».

Здѣсь, какъ и въ логикѣ, сравниваются двѣ
предмета, рядомъ стоящіе, одинъ со другимъ.
Замѣтьте — два.

Замѣтьте еще, что здѣсь передовой пред-
метъ, названный «предыдущимъ», стоптъ съ
лѣвой руки, а послѣдующій — съ правой
это все такъ, хорошо и вѣрно.

Второй случай: НЕПРАВИЛЬНАГО УПОТ-
РЕБЛЕНІЯ СЛОВА ПРЕДЫДУШІЙ.

Вообразите, что вы читаете книгу: въ этой
книге пять главъ, вы остановились на III гла-
вѣ, и хотите сказать что нибудь о II главѣ
уже прочтенной — какой эпитетъ вы употреб
ете?

Если скажете: «въ предыдущей второй гла-
вѣ то и то...» — вы скажете неправильно, хо-
тя многіе такъ говорятъ; и вотъ почему не-
принялось:

Вы читаете книгу, точно спускаетесь подъ

— 90 —

ожиданіе, изъ чего должно заключить,
что лотерей невыгодны.

ДОКАЗАТЕЛЬСТВО ТРЕТЕЙ ИСТИНЫ.

Для большей опредѣлительности въ
выраженіяхъ, возьмемъ какой пить
случай изъ общественной жизни. Поло-
жимъ, напримѣръ, что купецъ, облада-
ющій имуществомъ а + 2 х, отправля-
етъ на одномъ кораблѣ часть 2х своего
имущества. Пусть будетъ q вѣроятность,
что корабль погибнетъ. Разность 1-q=р
изобразить вѣроятность, что корабль до-
стигнетъ мѣста назначенія. Слѣдователь-
но, нравственная выбода купца будетъ

p q (a + 2x) + q q (a).

гору: вершина книги, начало — у васъ за спи-
ной, позади; подошва книги, конецъ — переди.
Вы относите прошедшее и будущее вашей кни-
ги, къ своему настоящему, къ тому мѣсту,
гдѣ вы остановились. Замѣтьте, пожалуйте,
здѣсь уже т ри предмета сравниваются между
свойством, а въ первомъ случае только дв. И
притомъ здѣсь, перѣдъ — на правой рукѣ, а
съ львой то, что уже назади. Совсѣмъ обратно
противъ перваго случая.

Вотъ вы, остановясь на третьей главѣ вашей
книги, говорите: «выше видѣлъ то и то.»
Здѣсь вы говорите о томъ, что уже назади, о
прошломъ, прошедшемъ, предшествовавшемъ,
прежде-шедшемъ, — о предшедшемъ.

Въ другое время вы говорите: «ниже будетъ
сказано..., впредь мы будемъ это называть такъ-
и-такъ... впереди объ этомъ не разъ упоми-
нается...». Здѣсь вы говорите о томъ, что бу-
дете впереди, вы говорите о вещи впередъ
идущей, — о вещи предыдущей.

Шедшій, принадлежить уже времени про-
шедшему, которое никогда не воротится, не
сдѣлается настоящимъ.

Идущій, принадлежить равно и настоящему
и будущему, которое сейчасъ саѣлается наста-
льнымъ. Но никогда идущій не означитъ про-
шедшаго, того, что уже назади.

Правда, у обоихъ словъ: «пред-шедшій» и
и «предыдущій», начало одно и то же: пред;
во оба они сокращены изъ противоположныхъ
корней: для предшедшаго изъ слова прежде, а
для предыдущаго — изъ слова впередъ.

Говоря о прошлой недѣлѣ вы никогда не ска-
жете: «на предыдущей недѣлѣ», а конечно ска-
жете: «на прошедшей недѣлѣ»; но это тоже
что и въ книгѣ: тамъ сравниваются три главы,
а здѣсь три недѣли: прошедшая или пред-
шедшая, настолщая и будущая или пре-
дыдущая.

И такъ когда дѣло идетъ о первомъ случать,
со равненіи только двухъ предметовъ, рядомъ

Но ежели купецъ отправить часть 2х
своего имущества на нѣсколькихъ кораб-
ляхъ, положимъ, для сокращенія дока-
зательства, на двухъ судахъ под-ровну,
то его нравственная выбода будетъ

p²q(a+2x)+2pq(a+x)+q²q(a).

Дѣйствительно, въ разсматриваемомъ
случаѣ можно сдѣлать слѣдующія четы-
ре предположенія: 1. Оба корабля, ко-
торые назовемъ буквами А и В, до-
стигнутъ мѣста назначенія. 2. Корабль
А достигнетъ, а В погибнетъ. 3. Ко-
рабль В достигнетъ, а А погибнетъ. 4.
Оба корабля погибнутъ. Вѣроятность
перваго предположенія есть p², и слѣ-

стоящихъ, такъ что комрѣ ихъ нѣ больше
ничего: называйте передовую вещь — преды-
дущую, другую — послѣдующую. Вы посту-
пите втѣро.

Коль же скоро дѣло идетъ о сравнѣніи трехъ
предметовъ: «прошедшаго, настолщаго и буду-
шаго, то лучше во всѣ не употреблѣйте здѣсь
слова «предыдущій;» и когда не хотите употреб-
ить его намѣсто будущаго; то ужъ ни подъ
какимъ видомъ не имѣете права: назвать пред-
шдшее или предшествовавшее — предыду-
щимъ, тѣмъ больше, что въ этой же статьѣ
(стр. 87 столб. 1 строк. 6) вмѣсто слова преды-
дущій употреблено предшествовавшій — не-
ужели эти два слова, противоположныя по сво-
имъ корнямъ, однозначуши?

Сказанное здѣсь, согласно съ свойствомъ Рус-
скаго языка, съ его граматикой, согласно и съ
логикой, согласно и съ употребленіемъ самаго
автора, въ нѣкоторыхъ случаяхъ, и, что всего
важнѣе, согласно съ древнѣйшими памятника-
ми Русской письменности. Слово «предыдущій»
давно вошло въ употребленіе, и всегда означа-
ло вещь будущую, которая впереди, а не про-
шедшую, которая была прежде настоящаго.
На первый разъ теперь подъ рукой фраза Ав-
раамія Пальцина, стоящая въ началѣ его дѣ-
тописи.

«Исторія въ память предыдущимъ родомъ,
да не забвены будутъ благодѣянія Божіи, и
прочая.»

Очевидно, предыдущій относится къ по-
томкамъ, а не къ предкамъ, т. е. къ будуще-
шему, а не въ прошедшему.

Маякъ итѣлъ въ виду, между прочимъ, по-
сельное рѣшеніе важкихшихъ вопросовъ фило-
софіи и словесности, не имѣть ни малѣйшей
претензіи на славу повноводителя, но един-
ственно мимоходомъ, въ подстрочіи, не счита-
етъ за безчесть оговариваться себя, почему онъ
придерживается правописанія древнѣйшихъ па-
мятниковъ нашей письменности, особливо биб-

— 91 —

довательно, соотвѣтствующая нравственая выхода, $p^2\theta(a+2x)$; вѣролтность втораго изобразится чрезъ рр, а нравственная выхода чрезъ рр $\theta(a+x)$; то же самое найдется и въ третьемъ предположеніи. Наконецъ, вѣролтность чествертаго предположенія есть $q^2$, а нравственная выхода, соотвѣтствующая (*) этому случаю, будетъ $q^2\theta(a)$.

ли, особливо еще когда древнее правописаніе даетъ удовлетворительный отчетъ въ своей вѣрности и согласіи съ нынѣсуществующими законами Русскаго языка.

На этомъ основаніи, редакція употребляетъ слово «предыдущій» только въ первомъ логическомъ смыслѣ, во второмъ никогда не будетъ его употреблять, ни для прошедшаго, ни для будущаго. Говоря о прошломъ, она пишется: «предшедшій». Многіе и теперь, вмѣсто предыдущій, пишутъ, предшествовавшій: но тутъ лишнихъ 6 буквъ; а наборщикамъ платятъ съ буквы, то если разочитшьсъ на слова: предшествовавшій, соотвѣтствовавшій (вмѣсто отвѣчавшій) и подобныя парадныя, высо-котужественный слова, — право, не замѣтишь какъ набить на листъ 5 рублей лищнихъ — раззореніе для васъ г.г. подписчикі! Безъ шутокъ, редакція не подниметъ гененія въ чужихъ статьяхъ, на любимыя для авторовъ слова; но будетъ чрезвычайно признательна тѣмъ изъ сотрудниковъ Маяка, которые еще разъ прочтутъ выше предъявленное (см. предис. стр- 1Х. словъ статей): —

«Для единства граматики, правописанія, и — по возможности — для единства ученыхъ терминовъ и выражений, чтобы читателямъ Маяка не было надобности утомиться въ борьбѣ съ разнословіемъ авторовъ, часто въ одной и той же наукѣ, — редакція, по возможности, будетъ придерживаться одного способа словописанія. По нашему, это святая необходимость, а не самоуправство. Во вслѣкомъ случаѣ, и это мы будемъ дѣлать не вначе, какъ совѣтсья со всѣми въ печатныхъ статьяхъ...»

— И прочтя это, дозволять ей, во уваженіе прописанныхъ правъ и причинъ: стивить въ, е, ъ и прочія мѣючи правописанія и фразописанія, тамъ, гдѣ редакція однажды (вслухъ) сочла за нужное, или за больѣ справедливое, это дѣлать; и надѣется, что никто не постоитъ и необидится, если она поставить (съ оглаской, кому угодно) свое слово, за которое уже не авторъ отвѣчаетъ передъ критикой. О всѣхъ тавковыхъ прикосновеніяхъ или неприкосновенностихъ къ слогу, г.г. сочинители статей бла-говолять отмѣчать на своихъ статьяхъ.

С. Е.

(*) Грѣшный человѣкъ, такъ бы и подставь- лы: отбывающая. Союзъ со, здѣсь совсемъ лишній, по грамматикѣ; только привычка удер-

Сумма всѣхъ сихъ частныхъ нравственныхъ выходъ изобразитъсъ, какъ сказа- но выше, чрезъ

$$p^2\theta(a+2x)+2pq\theta(a+x)+q^2\theta(a).$$

Легко доказать, что это выраженіе менѣе суммы

$$p\theta(a+2x)+q\theta(a);$$

и дѣйствительно, такъ какъ $p+q=1$, то и найдемъ послѣдовательно:

$$p\theta(a + 2x) + q\theta(a) = (p+q)[p\theta(a+2x)+q\theta(a)] =$$

$$p^2\theta(a+2x)+pq\theta(a+2x)+pq\theta(a)+q^2\theta(a).$$

Уничтоживъ члепы $p^2\theta(a+2x)$ и $q^2\theta(a)$, общіе выраженіямъ нравственной выходы въ обоихъ случаяхъ, останется доказать, что

$$2pq\theta(a+x) > pq\theta(a+2x)+pq\theta(a), \text{ или, что все равно,}$$

$$\theta(a+x) - \theta(a) > \theta(a+2x) - \theta(a+x).$$

Справедливость этого неравенства о-чевидна; и дѣйствительно, въ слѣдствіе извѣстнаго свойства функціі, она увекливается менѣе и менѣе по мѣрѣ возрастанія перемѣнной величины. И такъ, въ случаѣ необходимости, лучше подвергать опасности свое имущество по частямъ, нежели въ цѣлости. По этому люди, отдающіе свои капиталы на проценты, въ частныя руки, и безъ залоговъ, должны по возможности стараться раздроблять капиталы.

Доказывал первыя двѣ истины мы допустили математическое равенство игръ и лотерей. Но сколько такихъ игръ, въ которыхъ даже это равенство не соблюдается! Такъ, напримѣръ, въ банкѣ, понтеръ, сверхъ потери со сто-рона нравственного ожиданія, произ-

живаетъ его безъ всякой нужды, и пользы для издателя. Польза, повторяю, однимъ наборщикамъ. Да ихъ можно совознаградить соприбавлѣніемъ множества другихъ короткихъ словъ; слово это должно сохранить только въ нарѣчіи: соотвѣтственно и въ такихъ выраженіяхъ, какъ: соотвѣтствующій высоты, потому что здѣсь обѣ высоты одна другой отвѣчающіе; а тамъ, гдѣ одинъ предметъ отвѣчаетъ, а другой слушаетъ, слово: соотвѣтствуетъ — нейдетъ, невтр-но. Просто — отвѣчаетъ, и только. Редакт.

— 92 —

вольно подвергается другимъ, очевид-
нымъ невыгодамъ, какъ то: предоставлёніемъ банкёру послѣдней карты, у-
словіемъ относительно пліе, ограничёніемъ банка, то есть суммы, которою
банкёръ отвѣчаетъ понтёрамъ. Взвѣсясь
всѣ эти обстоятельства, какой разсуди-
тельный человекъ рѣшится играть въ игру, которая, въ сущности своей, есть
не иное что, какъ явный обманъ, тер-
пимый обществомъ по какому-то непос-
тижимому легкомыслію съ его стороны,
по заклейменный законами просвѣщен-
ныхъ Правительствъ.

Скажемъ также нѣсколько словъ о лот-
теряхъ, и преимущественно о той,
которая разыгрывалась во Франціи и
во многихъ Германскихъ областяхъ. Мы
уже видѣли, что при математическомъ
равенствѣ лотерей, правственное ожи-
даніе тѣхъ, которые берутъ билеты,
всегда уменьшается. Но что же сказать
о нихъ, когда примемъ въ соображе-
ніе, что математическое равенство ни-
когда не бываетъ, и не можетъ быть
соблюдено? Издержки по учрежденію
конторъ для выдачи билетовъ, жало-
ванье Директорамъ, Сборщикамъ, и дру-
гимъ служащимъ, суммы, назначаемыя
обыкновенно въ пользу бѣдныхъ, од-
нимъ словомъ, всѣ расходы по содер-
жанію лотерей, должны быть покрыты
сборомъ за билеты, и сдѣдовательно
выручка необходимо должна пребышать
итогъ разыгрываемыхъ капиталовъ.
Такимъ образомъ, въ иныхъ лотерейхъ
математическое равенство нарушается
до неимовѣрной степени. Покажемъ
настоящую мѣру нарушенія этого ра-
венства во Французской лотерей, кото-
рая справедливо вооружила противъ се-
бя во Франціи всѣхъ людей здравомы-
слищихъ.

Эта лотерей состолла изъ 90 нуме-
ровъ, и при каждомъ розыгрышѣ ея
вынималось 5 нумеровъ наудачу. По у-
словію лотерей, можно было ставить
произвольную сумму на одинъ, опредѣ-

ленный напередъ нумеръ, или разомъ
на два опредѣленные, на три, на четыр-
ре, и наконецъ на пять, что и составля-
ло по порядку: простую одиночку, ам-
бу, терпѣ, кватерпѣ и килѣ. Когда вы-
ходили тѣ нумера, или тѣ соединенія
нумеровъ, на которые были выданы би-
леты, то предъявители сихъ билетовъ
получали отъ Дирекціи условленныя
суммы, соразмѣрныя съ ихъ ставками.
Но, при этой выдачѣ за выигрыши,
Французская лотерей руководствова-
лась слѣдующими правилами, против-
ными всѣкой справедливости:

За выходъ простой одиночки, то
есть одного опредѣленнаго нумера,
платили только 15 ставокъ, хотя по ра-
счёту слѣдовало бы платить 18 ставокъ,
ибо вѣролтность выхода одного опре-
дѣленнаго нумера равна 1/18.

За выходъ опредѣленной одиночки,
то есть опредѣленнаго нумера на озна-
ченномъ напередъ мѣстѣ изъ числа пя-
ти, напримѣръ на первомъ, выдавали 70
ставокъ вмѣсто 90.

За амбу, то есть за совокупный вы-
ходъ двухъ опредѣленныхъ нумеровъ,
платили 270 ставокъ, а по вычисленію
слѣдовало бы выдать 400½ ставокъ.

Определенная амба, то есть выходъ
двухъ опредѣленныхъ нумеровъ, на мѣ-
стахъ напередъ назначенныхъ, получала
5100 ставокъ, между тѣмъ какъ по ра-
счету, выдача должна бы равняться
8010 стажкамъ.

Терпѣ, или совокупный выходъ трехъ
назначенныхъ нумеровъ, доставлялъ
только 55000 вмѣсто 11748 ставокъ.

За кватерпѣ, то есть за совокупный
выходъ четырехъ опредѣленныхъ нуме-
ровъ, выдавали только 75000 ставокъ
вмѣсто 511038, требуемыхъ вычисле-
ніемъ.

Наконецъ за кинѣ, или за совокупный
выходъ назначенныхъ напередъ пяти
нумеровъ, платили только 1000000 вмѣ-
сто 43949268 ставокъ, опредѣляемыхъ
вычисленіемъ. Впрочемъ, должно ска-

— 93 —

зать, что в послѣдствіи, по причинѣ
слишкомъ очевидной невѣролтности вы-
хода пяти опредѣленныхъ нумеровъ,
кинъ былъ отмѣненъ, остались только
одиночки, амбы, терны и кватерны.

Вотъ основанія одной изъ главныхъ
лотерей: можетъ ли что бытъ безнрав-
ственныє подобнаго учрежденія? Такую
лотерею по справедливости можно бы-
ло назвать налогомъ на народное невѣ-
жество. Нынѣшнее Французское Пра-
вительство убѣдилось наконецъ въ этой
истинѣ, и, нѣсколько лѣтъ тому назадъ,
лотерей, о которой говоримъ, отмѣнена
Королевскимъ повелѣніемъ.

Въ заключеніе статьи приводимъ нѣ-
сколько строкъ изъ Бюффона *), въ ко-
торыхъ онъ, съ свойственнымъ ему крас-
норѣчіемъ, изобразилъ разрушительное
дѣйствіе игры на общество. Мы очень
знаемъ, что роль моралиста не въ духъ
нашего времени, и, не смотря на это,
увѣрены что нравоученіе не сочтутъ
здѣсь неумѣстнымъ; **) краснорѣчивое
и сильное изложеніе знаменитаго Фран-
цузскаго писателя удовлетворитъ въ
равной степени всѣхъ читателей.

«Всѣ знаютъ, что игра есть страсть
ненасытная, которая ведетъ къ раззоре-
нію; но эта истина, можетъ быть, до-
казана была только пагубнымъ опытомъ,
о которомъ такъ мало разсуждали, что
не исправились чрезъ убѣжденіе. Иг-
рокъ, ежедневно подвергающій свое и-

мущество прихотямъ случая, и видъ
какъ оно подрывается мало по малу, и
наконецъ приходить въ совершенное
разстройство, приписываетъ прои-
грышъ свой судьбѣ, и обвиняетъ ее въ
несправедливости; онъ равно сожалѣетъ
п о томъ чтó проигралъ, и о томъ чего
не выигралъ; алчность и ложная на-
дежда создали ему въ его воображеніи
права на чужую собственность. Для не-
го столько же унизительно терпѣть ну-
жду, какъ и прискорбно лишиться
средствъ для удовлетворенія своего ко-
рыстолюбія, и, въ отчаяніи, онъ обви-
няетъ свою несчастную планету; онъ
не воображаетъ, что то слѣпое боже-
ство, которое зовутъ «счастіемъ игро-
ковъ», хотя идетъ, по видимому, равно-
душнымъ и нерѣшительнымъ шагомъ,
но при каждой поступи своей стремит-
ся къ опредѣленному концу, и всегда
достигаетъ върной своей цѣли — раз-
зоренія тѣхъ, которые осмѣливаются
пытать его; онъ не видить, что кажу-
щаяся нечувствительность этого боже-
ства къ добру и злу, со временемъ раж-
даетъ необходимость зла; что длпный
рядъ случайностей есть пагубная цѣнь,
которая неминуемо влечетъ къ бѣдстві-
ямъ; онъ не чувствуетъ, что независи-
мо отъ тягостнаго налога за карты и
дани, еще болѣе тягостной, заплаченной
имъ плутовству нѣкоторыхъ своихъ про-
тивниковъ по игрѣ, онъ провелъ цѣлую
жизнь свою, заключая условія, раззо-
рительныя для него; и что наконецъ
игра, въ сущности своей, есть договоръ
погрѣшительный въ самомъ основаніи,
договоръ въ особенности вредный, для
договаривающихся сторонъ, и против-
ный благу цѣлаго общества.

«Сказанное не должно считать голо-
словнымъ нравоученіемъ: это неспо-
рифмыя метафизическія истины, къ которы-
ымъ примѣняется вычисленіе, или про-
сто здравая логика; я предполагаю до-
казать эти истины съ математической
очевидностію всякому, у кого умъ столь

*) Essai d'Arithmétique morale.

*) Не пугайтесь почтенный авторъ: мода на разгумельный романтизмъ прошла; покрайней мѣръ Маякъ навсегда останется гонителемъ его нехлыхъ emancipations. Вся ваша статья есть нравоучение. Человѣкъ такъ вътрень и легко-мысленъ, что ему безпрестанно должно напоминать даже о такихъ вещахъ, о которыхъ онъ тысячу разъ слышалъ, и знаетъ какъ деаждыдва; а тѣмъ болѣе коренные истины благосостояній человѣческихъ обществъ, каковы всѣ предъоженныя вами, всегда любезны просвященному и благонамътрепному человѣку, который искренно заботится объ усовершенствовании себя совѣхъ правственныхъ сторонъ и тогда только сознаетъ свое знаніе, когда опытно убѣждается, что онъ ничего незнаетъ.

— 94 —

ко свѣтелъ, а воображеніе имѣеть
столько силы, чтобы соображать безъ
пособія геометріи, и вычислять безъ по-
мощи алгебры.

«Я не буду говорить объ играхъ,
придуманныхъ хитростію и расчитан-
ныхъ скупостію, на которые случай те-
ряется часть правъ своихъ, а судьба иг-
роковъ не можетъ уравновѣситься, по-
тому что она находится уже подъ влія-
ніемъ непреодолимой силы, стремя-
щейся склонить ее на одну сторону; я

разумѣю тѣ игры, въ которыхъ случай-
ности, распределенные не по-ровну, да-
ютъ одному игроку выгоду столь же
вѣрную сколько и безчестную, а друго-
му предоставляютъ вѣрный и вмѣстѣ
постыдный проигрышъ, какъ напри-
мѣръ въ банкъ, гдѣ банкёръ, просто
отъявленный плутъ, а понтёръ — про-
стакъ, надъ которымъ условились не на-
смѣхаться.»

Академикъ Бунлковскій.

ОБЪ ОТНОШЕНИИ

МЕЖДУ ЭЛЕКТРОМАГНИТНЫМИ

и

МАГНИТОЭЛЕКТРИЧЕСКИМИ ЯВЛЕНІЯМИ (*)

Нътъ ни одной части физическихъ на-
укъ, которая, въ теченіи нынѣшняго
 столѣтія, представила бы столько важ-
ныхъ и неожиданихъ открытій, какъ
галванизмъ послѣ изобрѣтенія Воль-
това столба. Первое устройство этого
важнаго прибора въ началѣ текущаго
 столѣтія, Эрштетово открытіе электро-
магнитизма въ 1820 году, и наконецъ,
полвленіе Фаредеевыхъ разысканій о
магнитоэлектричествѣ въ 1832 году,—
все это блистательныя эпохи, въ ряду
многочисленныхъ важныхъ открытій по
сей отрасли физическихъ наукъ.

(*) Изученіе электромагнитныхъ и магнитоэлектрическихъ яленій, день ото дип. стано- вится важнѣе и необходимѣе, по тѣмъ приложе- ніямъ къ различнымъ пользамъ общежитія, падъ которыми неутомимо трудятся вездѣ извѣст- нѣйшіе ученые и цѣлые комитеты ученыхъ. Но большѣе всѣхъ и далѣе чѣмъ гдѣ либо, разысканія объ этихъ предметахъ подвнуты у насъ въ Рос- сіи. Правительство наше предоставило, съ своей стороны, самыя обширныя средства, для пре- сѣдоваўанія тѣхъ предметовъ опытами въ большомъ размѣрѣ. Г. г. Ленцъ и Якоби не

Главныя дѣйствія Вольтова столба
нынѣ извѣстны вслкому образованному
человѣку; — изложеніе электромагнит-
ныхъ яленій, послѣ блистательнаго
обработанія этой части Французскимъ
математикомъ Амперомъ, можно най-
ти, съ достаточною подробностью, въ
элементарныхъ курсахъ физики на всѣхъ
языкахъ. Русскій читатель можетъ по-
знакомиться съ этими явленіями изъ
начальныхъ основаній физики, издан-
ныхъ г. Щегловымъ, 2 изданіе. Напро-
тівъ, до сихъ поръ нѣтъ изложенія те-
оріі магнитоэлектрическихъ явленій въ

разъ излагали свои открытія въ *Bulletin scientifique*. Эта статья содержащая весьма важныя розысканія нашего Академіка, нигдѣ еще не напечатанныя въ такой полнотѣ, послужить основаніемъ ряда статей, которые будутъ пре- сѣдовать сей предметъ по тѣрѣ новыхъ от- крытій. Любители, особенно преподаватели Физики, конечно, будутъ благодарны почтен- нымъ ученымъ, общавшимъ помѣщать въ па- шей книгѣ свои труды надъ одною изъ важ- нѣйшихъ часей человѣческаго знамін.

Редакт.

— 96 —

той полнотѣ какъ это желательно бы, ни въ одномъ общемъ сочиненіи физики, ни даже въ какой нибудь частной книге объ этомъ предметѣ, такъ что для полученія полнаго свѣдѣнія объ ней, мы все еще принуждены читать отдѣльныя статьи, помѣщенныя въ ученыхъ журналахъ, и то на иностранныхъ языкахъ. По сей причинъ я не лишнимъ считаю изложить здѣсь главнѣйшіе факты этого важнаго открытія Фаредеева, разсматривая ихъ съ той точки зрения, которая мнѣ кажется самою удобною для яснаго и полнаго понятія объ относящихся сюда явленіяхъ. Быть можетъ, въ одной изъ слѣдующихъ частей Маяка *, я стану изслѣдовать болѣе подробно законы дѣйствій магнито-электрическихъ машинъ, основывающихся на этихъ явленіяхъ.

Въ 1832 году извѣстный Англійскій химикъ и физикъ Фаредей, ученикъ знаменитаго Гомфри Деви, публиковалъ первые два ряда своихъ электрическихъ разысканій, въ которыхъ содержится выше упомянутое важное открытіе совершенно новой отрасли Галвапизма, названной впослѣдствіи магнито-электричествомъ, хотя это названіе не довольно просторно для всѣхъ сюда принадлежащихъ явленій. Фаредей въ этихъ первыхъ двухъ рядахъ своихъ разысканій не удовольствовался однимъ только изъясненіемъ главнаго явленія, какъ сдѣлалъ Эрштетъ при открытіи электро-магнитизма, онъ подробно изслѣдовалъ дѣло со всѣхъ сторонъ, такъ что разысканія другихъ наблюдателей послѣ него, въ самомъ дѣлѣ не прибавилъ къ этому открытію ни одногоъ важнаго новаго факта, и успѣли только: или усовершенствовать теорію этихъ явленій открытіемъ законовъ, по которымъ они

(*) Редакція, крѣпко держась за общіе по-  
чтеннаго Академика, снать увѣрить читателей,  
что условное «можетъ быть», замѣстится по-  
ложительнымъ, «будетъ.»

происходить при разныхъ обстоятель-
ствахъ, или улучшить приборы для
произведенія галвапическихъ токовъ се-
го рода.

Дабы изъяснить сущность этого глав-
наго открытія Фаредеева, мы должны
прежде условиться въ употребленіи нѣ-
которыхъ терминовъ, часто встрѣчаю-
щихся при разсматриваніи этихъ явле-
ній. Во первыхъ называютъ какой ни-
будь проводникъ электричества круго-
образнымъ, если концы этого провод-
ника между собою соединены, и провод-
никъ представляетъ видъ замкнутой цѣ-
пи, о которой нельзя сказать, гдѣ ея
конецъ и гдѣ начало. Впрочемъ этотъ
проводникъ при всемъ томъ можетъ и-
мѣть видъ совершенно отличный отъ на-
стоящаго круга, напротивъ, въ одной
части онъ можетъ быть, напримѣръ,
прямо-линейный, въ другой части мо-
жетъ имѣть видъ какой либо кривой ли-
ніи и т. д., только бы концы такого
проводника были соединены между со-
бою. Кромѣ того, такие кругообразные
проводники часто бываютъ составлены
изъ разнородныхъ проводящихъ тѣлъ:
въ одномъ мѣстѣ, напримѣръ, изъ ци-
линдрической проволоки, въ другомъ
изъ проводящихъ электричество жидко-
стей, въ которыея погружаются кон-
цы проволокъ, въ третьемъ даже изъ
тѣлъ человѣческаго или какого либо жи-
ботнаго, которыея, какъ извѣстно, так-
же проводятъ электричество и т. д. Всѣ
эти разнородныя тѣла вмѣстѣ состав-
ляютъ кругообразный проводникъ, если
конецъ послѣдняго тѣла въ ряду ихъ
касается началу перегаго. Поэтому на-
примѣръ, мы составимъ кругообразный
проводникъ, если обьеми руками кос-
немся двухъ полюсовъ Вольтова столба;
и этотъ кругообразный проводникъ бу-
детъ состоять изъ мѣдныхъ и цинковыхъ
пластинокъ столба, изъ находящихся
между ними жидкостей, и изъ тѣла на-
блюдателя.

Если, во вторыхъ, въ такомъ кругоо-

— 97 —

бразномъ проводникъ происходятъ тѣ-
же явленія, какія наблюдаются при со-
единеніи двухъ полюсовъ Вольтова стол-
ба посредствомъ подобныхъ проводни-
ковъ, если замѣчаемъ, напримѣръ, въ
жидкостяхъ проводинка — химическія
разложенія, въ человѣческомъ тѣль—
сотрясенія, въ проволокахъ— нагрѣваніе,
и при разрывѣ тѣдѣ либо соединенія —
искры: то причину всѣхъ этихъ явле-
ній, какъ это уже ведѣ принято, бу-
демъ называть Галваническимъ то-
комъ. Главнійшимъ признакомъ суще-
ствованія подобнаго тока въ какомъ ли-
бо проводникъ не магнитномъ, служить
дѣйствіе его на магнитную стрѣлку, ко-
торое мы лучше всего можемъ паблю-
дать, введя въ кругообразный провод-
никъ, какъ составную часть его, такъ
называемый галаваническій мультипи-
латоръ, устройство которого полагаю
извѣстнымъ. (См. Энциклопед. Лексик.
статья Галванизмъ). Отклоненіе маг-
нитной стрѣлки или, если употребля-
емъ мультипликаторъ Нобли, отклоне-
ніе магнитныхъ стрѣлокъ, намъ тотчасъ
показываетъ присутствіе тока въ па-
шемъ кругообразномъ проводникѣ, и
при томъ ихъ отклоненія въ восточную
или въ западную сторону сейчасъ даютъ
знать, въ которую сторону направленъ
сей токъ.

Послѣ этихъ предварительныхъ изъ-
яспеній обратимся опять къ главному
открытію Фаредей. Оно состоитъ въ
следующемъ:

«Если кругообразный проводникъ,
и, напр. часть такого проводника, находят-
ся въ движеніи по близости галваниче-
скаго тока или въ близости магнита, то
въ немъ также возбуждается галвани-
ческій токъ, и продолжаетъ существо-
вать во все время движения проводника;
какъ же скоро это движение прекратит-
ся, сейчасъ уничтожается и въ круго-
образномъ проводникѣ возбужденный
ямъ токъ.» Произведеніе подобнаго то-
ка въ кругообразномъ движущемся про-

водникъ, называютъ индукціею, а
токъ, возбуждаемый въ немъ такимъ
образомъ, индуктированнымъ.

Фаредей изслѣдовалъ явленія индук-
ціи при весьма различныхъ обстоятель-
ствахъ, и показалъ, какимъ образомъ въ
этихъ случаяхъ направленіе индуктиро-
ваннаго тока зависятъ отъ направленія
того движения, которымъ онъ возбуж-
дается. Фаредей старался подвести
всѣ эти явленія подъ одинъ общій законъ,
который бы заключалъ ихъ въ себѣ какъ
частные случаи, но мы находимъ въ его
сочиненіи такой общій законъ только
для движения проводника въ близости
магнита. Фаредей опредѣляетъ здѣсь
направленіе индуктированнаго тока изъ
того направленія, по которому движу-
щаяся часть проводника пересѣкаетъ
такъ называемыя магнитныя кривыл
линіи т. е. тѣ линіи, по которымъ соедин
лись бы желѣзные опилки, если бы
они окружали магнитъ совсѣхъ сторонъ;
и для больей очевидности онъ изъясня-
етъ иекомыя направленія посредствомъ
движения ножа (см. № 114 перваго Фа-
редеева ряда). Наконецъ при опредѣле-
ніи направленія токовъ индуктируемыхъ
дѣйствіемъ галваническихъ токовъ, Фа-
редей даетъ новое правило, и то толь-
ко для одного случая приближенія или
удаленія паралельныхъ токовъ. Изъ все-
го видно, что мы не находимъ у Фаре-
дела желаемаго общаго закона относи-
тельно направленія индуктированныхъ
токовъ; но должно еще прибавить, что
лаже общее правило его для токовъ ин-
дуктированныхъ посредствомъ магни-
товъ, не имѣтъ желаемой ясности; въ
чемъ безъ сомнѣнія согласны всѣ читав-
шіе упомянутый № 114 его перваго
ряда.

Поэтому, и тотчасъ послѣ появленія
первыхъ двухъ рядовъ Фаредеевыхъ ра-
зысканій, известный Италіянскій фи-
зикъ Нобилин старался опредѣлить зако-
ны образованія индуктированныхъ то-
ковъ по другому началу, именно, изъ

— 98 —

одного простъйшаго и уже Фаредеемъ открытаго факта, что если прямолинейная часть кругообразнаго проводника приближается паралельно прямолинейному току, то индуктированный въ пей токъ, имъетъ направленіе противное направленію дѣйствующаго тока; если же эта часть, напротивъ, удаляется отъ тока, то индуктируемый въ проводникъ токъ—въ томъ же направленіи съ дѣйствующимъ токомъ.» Соединяя съ этимъ правиломъ извѣстную теорію Ампера, то которой магнитъ есть тоже самое, или по крайней мѣрѣ дѣйствуетъ совершенно равнымъ образомъ, какъ система круговыхъ токовъ, паралельныхъ между собою и перпендикулярныхъ къ оси магнита, — Нобили изъяснилъ направленіе индуктированныхъ токовъ во всѣхъ магнито-электрическихъ явленіяхъ. Но уже Фаредей замѣтилъ противъ этого весыма справедливо, что въ нѣкоторыхъ явленіяхъ сего рода того правила недостаточно; такъ напримѣрѣ, извѣстно, что при обращеніи магнита около своей магнитной оси, въ каждой половинѣ его возбуждается галваническій токъ, о существованіи которого можемъ удостовѣриться прикасаясь концами мультипликатора, во время вращенія магнита, къ одному изъ полюсовъ и къ срединѣ его. При этомъ опытѣ не замѣчаемъ ни приближенія, ни отдаленія проводниковъ, а со всѣмъ тѣмъ токъ индуктируется.

Впрочемъ Нобили могъ бы легко дать болте общности своему правилу, представляя его въ слѣдующемъ видѣ:

«Если къ элементу кругообразнаго тока приближается, въ той же плоскости, элементъ тока, составляющій съ «нимъ какой пѣбдь уголъ, то въ первомъ индуктпрованъ будетъ токъ удалющійся отъ вершинъ угла, если «первоначальный токъ приближается къ «этой вершинѣ; и наоборотъ,— приблизاءщійся къ вершинѣ, если первоначальный токъ удаллется. Въ случаѣ,

«когда оба тока не находятся въ одной и той же плоскости, надобно вмѣсто «вершины угла, ставить кратчайшее «разстояніе между направленіями токовъ.»

Изъ этого общаго начала, не трудно показать, что мы во всякомъ случае можемъ опредѣлить à priori, какое направленіе будетъ имѣть индуктированный токъ: для этого надобно только поступить здѣсь точно также, какъ поступаютъ при изъясненіи электромагнитныхъ явленій, по теоріи Ампера.

Но можно достигать до желаемой нѣли еще другимъ способомъ, которому отдаемъ предпочтеніе, потому, что онъ заставляетъ смотрѣть на эту часть электрическихъ явленій съ другой точки зрѣнія, съ которой протувоположность, существующая между электро-магнитными и магнито-электрическими явленіями, дѣлается болѣе осязательною. — Я изложилъ эту теорію на нѣмецкомъ языкѣ еще въ 1833 году въ Львописи физики Погендорфа (Poggend. Annalen der Physik. 31 стр. 483); здѣсь постаюсь ознакомить съ ней и Русскихъ читателей, излагая ее и доказывал справедливость ея какъ можно короче и яснѣе. При этомъ я предполагаю, что читателямъ извѣстны главныя явленія электромагнитизма изъ элементарныхъ курсовъ общей физики.

Общій законъ, пайденный мною для изъясненія направленія токовъ, возбуждаемыхъ посредствомъ индукціі, заключается въ с. 1ѣдующемъ предложеніи: «если часть кругообразнаго проводника движется въ близости галваническаго тока или магпита, то въ немъ индуктируется токъ въ такомъ направленіи, при которомъ,—если бы онъ существовалъ въ подвижномъ проводникѣ, — заставилъ бы пос. 1ѣдняго двигаться въ направленіи плрмопротивномъ данному здѣсь движению. При этомъ предполагается, что покоящійся проводникъ

— 99 —

удободвижимъ только въ направленія
девиженія или въ противную сторону.»

Поэтому, дабы впередъ опредѣлить
направленіе индуктированнаго тока, тѣ-
буется только по законамъ электро-маг-
нитизма найти, въ какую сторону дол-
женъ бы направляться токъ, дабы сооб-
щить проводнику такое движение, какое
мы теперь сообщили ему механическимъ
образомъ: тогда возбуждаемый въ про-
водникъ, посредствомъ индукціи, токъ
приметъ направленіе прямопротивное.

Также очевидно, что мы можемъ каж-
дому электромагнитному опыту, против-
воставить соотвѣтствующій магнитоэ-
лектрическій опытъ: стоитъ только про-
извести движение, получаемое въ пер-
вомъ случаѣ отъ дѣйствія токовъ и.ш.
магнита, механическимъ образомъ, и мы
будемъ индуктировать, въ движимой ча-
сти кругообразнаго проводника, магни-
то-электрическій токъ. Въ слѣдующемъ,
я буду сб.лежать такимъ образомъ важ-
нѣйшіе опыты электромагнитизма и со-
ответствующіе магнитоэлектрическіе, и
для большей очевидности, изъяснять ихъ
посредствомъ фигуръ, которыя, хотя не
показываютъ подробностей устройства
приборовъ для прозведенія самыхъ опы-
товъ, покрайней мѣрѣ дѣлаютъ осознатель-
ною противоположность соотвѣтствую-
щихъ опытовъ. Въ этихъ фигурахъ я буду
означать: и направленіе движения и на-
правленіе тока посредствомъ стрѣлокъ;
но для означенія движения, эти стрѣлки
будутъ имѣть видъ O—, а для означе-
нія направленія тока онъ будутъ имѣть
видъ →. Кромѣ того я буду давать
этимъ стрѣлкамъ сплошныя черты,
если движения или токи, имен означен-
ные, суть действующія причины; и
представлю ихъ пунктиромъ, если
движение или токи ими означаемые,
суть слѣдствія предшедшихъ причинъ;
такъ что при электромагнитныхъ опы-
тахъ стрѣлки токовъ будутъ имѣть
видъ: →—, а стрѣлки движения видъ
O—; а при магнито-электрическихъ, на
Г.М.І.

оборотъ, стрѣлки движения будутъ имѣть
видъ: O—, а стрѣлки индуктирован-
наго тока видъ: →—. Наконецъ электро-
матнитный опытъ, всегда будетъ озна-
ченъ большою, а магнитоэлектрическій,
малою буквою латинскаго алфавита.
Не забывалъ этихъ условій, можно бу-
детъ даже изъ одного взгляда на фигуру
получить ясное понятіе о томъ явленіи,
которое она представляетъ.

1). Первый и простейшій опытъ э-
лектромагнитный есть частный случай
того общаго закона, на которомъ Ам-
перъ основалъ прекрасную свою те-
орію электродинамическихъ явленій.
Общій этотъ законъ, какъ пзвѣсто,
есть слѣдующій. «Если два тока при-
молинейные, находящіеся въ одной и
той же плоскости, составляютъ между
собою какой либо уголъ, то они при-
тлгиваются, когда направленія обо-
ихъ приближаются къ вершинѣ того у-
гла, или когда оба удаляются отъ этой
вершины; напротивъ, они отталки-
ваются, если одинъ приближается, а
другой удаляется отъ вершины. Въ слу-
чаѣ, когда токи не находятся въ одной
плоскости, надобно ставить па мѣсто
вершины угла кратчайшее разстояніе
между токами. Изъ этого общаго зако-
па, какъ частный случай, слѣдуетъ, что
два примолинейные тока должны при-
тязгиваться, если они идутъ въ одну и
ту же сторону, и отталкиваться, если
направленіе одного противно направе-
нію другаго. Въ приложенной фигурѣ
1. (А) представляетъ одну часть этого
правила; стрѣлки →— показыва-
ютъ, что въ двухъ проволокахъ то-
ки паральны; а стрѣлки O—, что
слѣдствіе этого общаго направленія въ
ту же сторону есть взаимное ихъ при-
тленіе, такъ что, если какой либо изъ
нихъ удобоввижимъ, то онъ станетъ при-
ближаться къ другому до прикосновенія.
Амперъ первый доказалъ справедли-
вость этого слѣдствія изъ общаго своего
закона, опытомъ, о которомъ можно чи-
тать въ каждомъ полномъ курсѣ физики.

3

— 100 —

Противоположный опытъ магнитоэлектрическій изъясняется въ нашей фигурѣ (а); здѣсь верхній токъ идетъ по направлнію показанному стрѣлкою →→→: мы приближаемъ къ нему, по направленію →→, нижнюю прямоинейшую и паралельную проволоку (которая впрочемъ составляетъ часть кругообразнаго. проводника, или, которой концы соединены между собою) и толчась въ приближаемой проволокѣ индуктируется токъ, котораго направленіе показано пунктированною стрѣлкою →→→→; очевидно, что это направленіе, согласно съ нашимъ правиломъ, прямо противоположно направленію тока нижней проволоки въ соответствующемъ электромагнитномъ опытѣ (А). Напротивъ если бы въ опытѣ (А), нижній токъ имѣлъ противное направленіе, въ отповшеніи къ верхнему, то онъ отталкивался бы отъ него; и обратно, если бы при магнитоэлектрическомъ опытѣ (а) нижняя проволока удалилась отъ верхней, то въ первой возбудился бы, посредствомъ индукціі, токъ, по направленію верхняго тока.

Справедливость этого магнитоэлектрическаго опыта доказалъ первый Фарадей, въ первомъ рѣду своихъ разысканій объ электричествѣ, весьма пропсто: онъ прикрѣпилъ на деревянной доскѣ мѣдную проволоку зигзагомъ, чтобы дать ей большую длину, а на другой доскѣ — вторую проволоку совершенно подобнымъ образомъ, такъ что при наложеніи одной доски на другую, одна проволока по всей длине своей совершенно совмѣщалась съ другою: чрезъ одну проволоку пропустилъ галвапическій токъ, концы же другой соединилъ съ мультипликаторомъ; при наложеніи второй на первую, стрѣлка мультипликатора отклонилась, и направленіе этого отклоненія показывало, что токъ въ послѣдней проволокѣ имѣлъ направленіе противное направленію перваго тока. Напротивъ при удаленіи второй

проволоки индуктированный токъ имѣлъ тоже самое направленіе, какъ и первоначальный токъ.

2). Въ электромагнитизмѣ доказывается, что если на прямолинейный и перпендикулярный конечный токъ (т. е. на токъ, который находится совершенно на одной только сторонѣ отъ другого) действуетъ другой безконечный токъ (т. е. такой, который распространяется по общимъ оторонамъ перваго), и если конечный токъ подвиженъ, то онъ будетъ двигаться въ сторону направленія безконечнаго тока, съ услѣвіемъ, когда направленіе конечнаго удаллется отъ безконечнаго; но онъ будетъ двигаться въ противную сторону направленія безконечнаго тока, если онъ приближается къ послѣднему. Первый случай изъясняется въ нашей фигурѣ 2 (В); стрѣлка →→ показываетъ направленіе токовъ верхняго конечнаго и нижняго безконечнаго тока, а стрѣлка →→ пронсходящая, отъ взаимнаго вхъ дѣйствія, движеніе конечнаго подвижнаго тока, которое здѣсь направлено въ сторону нижняго тока, потому что конечный токъ удаллется отъ безконечнаго. Извѣстно, что на этомъ фактѣ основанъ замѣчательный опытъ Ампера, при которомъ конечный токъ, имѣющий направленіе радіуса круга, удобоввижимый около центра, получастъ безпрерывное вращательное движеніе отъ дѣйствія безконечнаго тока, расположеннаго по окружности круга.

Если при соответствующемъ магнито-электрическомъ опытѣ (b), безконечный прямолинейный токъ идетъ въ томъ же направленіи, какъ при опытѣ (В); и если мы производимъ механическимъ образомъ то же движение →→, которое прежде происходило отъ дѣйствія безконечнаго тока на конечный, то индуктированный токъ →→ (b) будетъ прямо противный прежнему конечному току въ (В). Я доказалъ справед-

— 101 —

ливость этого селѣдствія изъ общаго на-
шего закона объ отношеніи магнито-
электрическихъ токовъ къ электромаг-
нитнымъ, тѣмъ же самымъ приборомъ,
который мнѣ служить для Амперова
безпрерывнаго вращенія конечнаго то-
ка, о которомъ мы только что говорили.
Не пропуская токъ черезъ конечный
проводникъ, занимающій мѣсто радіуа,
а только черезъ круговой безконечный
проводникъ, я двигалъ первый подвиж-
ной проводникъ рукою около центра
круга, въ томъ же направленіи, по ко-
торому онъ двигался при электрома-
гнитномъ опытѣ, между тѣмъ какъ кон-
цы его находились въ соединеніи съ кои-
цами мультипликатора, — и отклоненіе
стрѣлки его мнѣ тотчасъ показывало,
что индуктированный въ подвижномъ
проводникъ токъ, имѣль направленіе
противное съ прежнимъ направленіемъ
этого тока при опытѣ (В).

3) Если два круговые вертикальные тока, почти одинакового діаметра, находятся въ двухъ перпендикулярныхъ другъ къ другу плоскостяхъ, и имѣютъ общій вертикальный діаметръ, какъ видно въ фигурѣ 3 (С), около которого одинъ изъ нихъ можетъ вертѣться; и если черезъ оба пропустимъ галвачи-ческій токъ, то подвижной станетъ поворачиваться къ неподвижному до тѣхъ поръ, пока направленія обоихъ токовъ сѣдлаются параллельными между собою. Въ нашей фигурѣ стрѣлка →→→ показываетъ, въ которую сторону подвижной (предполагается, что онъ вертикаленъ къ плоскости бумаги) токъ долженъ двигаться, дабы придти въ такое положеніе. Этотъ опытъ есть одинъ изъ ряда опытовъ, которые обыкновенно дѣлаютъ посредствомъ какаго нибудь общаго электромагнитнаго прибора, на пр. Амперова.

Въ соотвѣтствующемъ магнитоэлектрическомъ опытѣ (с), мы оставимъ направленіе неподвижнаго тока, такъ какъ въ (С) т. е. въ плоскости бумаги, при-

ведѣл сперва подвижной проводникъ
въ плоскость вертикальную къ бумагѣ,
потоль, соединимъ коцы послѣдняго
съ мультипликаторомъ, и станемъ дви-
гать его въ ту же сторону, въ которую
онъ прежде самъ двигался отъ действія
протекающего черезъ него тока, т. е.
какъ показываетъ стрѣлка O→, —
мультипликаторъ сейчасъ обнаружитъ
существованіе индуктированнаго тока,
котораго направленіе прямо противно
неподвижному току, какъ показываетъ
стрѣлка →. Я дѣлалъ этотъ опытъ,
употреблялъ два круговые тока, изъ ко-
торыхъ каждый былъ составленъ изъ 20
равныхъ круговыхъ оборотовъ мѣдной
проволоки, обвитой шелкомъ для усил-
енія одного оборота отъ другаго; од-
ну изъ этихъ спиралей я соединилъ съ
простою галваническою изройо мѣд-
ной и цинковой пластинокъ, которые
имѣли 2 квадратные фута поверхности,
а другую спираль съ чувствительнымъ
мультипликаторомъ Нобили.

4. Извѣстно, что первое электромаг-
питное явленіе, изслѣдованное Эрште-
томъ было съ лѣдующее: горизонтальный
прямолинейный галваническій токъ, на-
ходящійся выше компасной стрѣлки, и
распространяющійся отъ юга къ сѣве-
ру (или въ нашей фигурѣ 4 (D) отъ S
къ N), отклоняетъ компасную стрѣлку
изъ ея нормального положенія къ запа-
ду, какъ показываетъ стрѣлка O→;
когда же направленіе тока противное,
т. е. отъ N къ S, то компасная стрѣл-
ка отклоняется къ востоку.

Напротивъ, если магнитъ находится,
по прежнему, ниже горизонтальной и
параллельной ему части кругообразна-
го проводника, какъ видно въ пашей
фигурѣ при (d), и если мы его повора-
чаемъ около середины его до перпен-
дикулярнаго цоложенія къ направленію
стрѣлки O→, то отъ этого будетъ ин-
дуктированъ токъ, имѣющій направле-
ніе стрѣлки →→→, т. е. отъ S къ N;
если же поворачивать магнитъ въ про-

*

— 102 —

тивную сторону, т. е. къ востоку, то
индуктированный токъ получитъ на-
правленіе отъ N къ S. Для произве-
денія этого магнито - элекtriческаго
опыта, я намоталъ мѣдную, шелкомъ об-
витую, проволоку 10 разъ около прямо-
угольной деревянной рамки, соединилъ
концы проволоки съ мультипликато-
ромъ, и держалъ параллельно и близко
къ одной сторонѣ рамки, пятидюймо-
вый цилиндрическій магнитъ; при по-
ворачиваніи магнита на 90°, стрѣлка
мультипликатора отклонялась болѣе
чѣмъ на 20°, и направленіе отклоненія
показывало справедливость нашего за-
кона.

5. Одинъ изъ самыхъ любопытныхъ
опытовъ въ электромагнитизмѣ, это пы-
вѣстный опытъ Деларива (de la Rive),
при которомъ горизонтальный магнитъ
N S (фиг. 5. Е) действуетъ на круговой
вертикальный токъ; и, плавая на до-
щечкѣ пробковаго дерева, свободно мо-
жетъ принпать вслкое направленіе въ
горизонтальной плоскости.

Если направленіе тока въ семъ проводникъ такое, какъ оно показано въ фигурѣ (Е), то, по правиламъ электромагнитизма, онъ будетъ двигаться по направленію длины самаго магнита, будто на оси, отъ съвернаго конца до средины; здѣсь, отъ полученной скорости, онъ пойдетъ далѣе къ S съ уменьшающеюся скоростію, потомъ гдѣ нибудь ближе къ S остановится, и воротится къ серединѣ магнита, гдѣ наконецъ, послѣ пѣсколькихъ такихъ колебаній впередъ и назадъ, останется въ покоѣ. Если же потомъ, вдругъ, изъ кругового тока вынемъ магнитъ, и пересвернувъ, вложимъ его опять туда, но въ обратномъ положеніи полюсовъ, тогда токъ пойдетъ отъ средины магнита къ концу N, находящемуся теперь на лѣвой сторонѣ фигуры, и станетъ удаляться еще далѣе, потомъ самъ собою начнетъ поварачиваться на 180°, прибли-

зится къ N, и опять придетъ въ состо-
лие покоя на серединѣ магнита.

Совершенно обратное явленіе замѣ-
тимъ при соотвѣтствующемъ магнито-
электрическомъ опытѣ. Если, какъ по-
казано въ фигурѣ (е), станемъ двигать
круговой проводникъ отъ конца N маг-
нита до средины его, то въ проводникѣ,
посредствомъ индукціи, возбудится токъ,
прямо противный направленію тока въ
электромагнитномъ опытѣ, какъ показ-
зываетъ стрѣлка S—. Если же буд-
демъ двигать этотъ круговой провод-
никъ отъ средины до N и еще не много
да'llѣе, потомъ, поворотивъ его, движемъ
опять на магнитъ отъ N къ срединѣ его,
то во все время этого движенія индук-
трованный токъ будетъ имѣть направ-
леніе противное прежнему.

Этимъ послѣднимъ способомъ воз-
бужденія магнито-электрическаго тока
съ большимъ успехомъ пользуются въ
практичкѣ; именно, знаменитый Гаусъ,
при всѣ symmetry важныхъ разысканіяхъ о маг-
нитизмѣ и магнито-электричествѣ, ко-
торыми нынѣ занимается съ такимъ бли-
стательнымъ успехомъ, основываясь на
этомъ опытѣ, устроилъ свой индук-
торъ: т. е. свой приборъ для возбуж-
денія мгновенныхъ токовъ посредствомъ
миллерові. Этотъ индукторъ, приборъ
весьма важный для многихъ изслѣдова-
ній, составлен изъ пустаго мѣднаго ци-
линда, около которого намотано боль-
шое число оборотовъ мѣдной, шелкомъ
обвитой, проволоки; концы ея соедине-
ны съ мультипликаторомъ (который,
впрочемъ, Гаусъ иначе устроилъ про-
тать обыкновенныхъ мультипликато-
ровъ). Спираль, составленная изъ обо-
ротовъ проволоки, окружаетъ средну
сильной магнитной пластинки; для ин-
дуктированія въ ней тока, двигаютъ ее
быстро отъ средины черезъ верхній ко-
нецъ магнита, поворачиваютъ и двига-
ютъ ее опять назадъ до средины; во
все время этого движенія, стрѣлка муль-
типликатора показываетъ отклоненіе въ

— 103 —

одну и ту же сторону; Гаусъ употребл
етъ такимъ образомъ индуктированные
токи, между прочимъ, и для произведе-
нія телеграфическихъ знаковъ. И такъ,
въ этомъ случаѣ, употребленіе индук-
тора есть лучшее доказательство папе-
го магнито-электрическаго закона.

Но и другой, еще чаще уногрѣбля-
мый, способъ возбужденія индуктиро-
ванныхъ галваническихъ токовъ — ес-
ли вникнемъ подробнѣе — основывает
ся также на этомъ самомъ нашемъ опы-
тѣ (е). Я разумѣю здѣсь тотъ способъ,
при которомъ спираль изъ мѣдной, шел-
комъ обвитой, проволоки, намотана на
желѣзный цилиндръ, которому сообща-
ютъ магнитизмъ посредствомъ прибли-
женія его къ сильному магниту. Во вре-
мя намагничиванія этого цилиндра, въ
окружающихъ его оборотахъ спира-
ли, концы которой соединены съ муль-
типликаторомъ, индуктируется галвани-
ческій токъ; потомъ, при удаленіи ци-
линдра отъ магнита, т. е. при упндо-
женіп въ немъ магнитизма, индуктирует
ся снова въ немъ токъ, но въ против-
номъ направленіи, какъ показываетъ от-
клоненіе стрѣлки мультипликатора. Да-
бы видѣть связь между этими яленіями
и нашимъ магнито-электрическимъ опы-
томъ (е), должно обратить вниманіе на
слѣдующее: хотя вмѣстѣ съ приблеже-
ніемъ желѣзнаго цилиндра къ полю-
су магнита, магнитизмъ возбуждается
въ первомъ такъ скоро, что это кажет
ся мгновеннымъ; со всѣмъ тѣмъ, это
дѣйствіе можно объяснить только та-
кимъ образомъ, что части желѣза бли-
жайшія къ магниту, отъ его прибли-
женія, получаютъ свой магнитизмъ пре-
жде нежели болѣе отдаленные, потому
что онъ прежде входятъ въ сферу дѣй-
ствія магнита; и такимъ образомъ магни-
тизмъ возбуждается во внутрепности
спирали, окружающей желѣзный ци-
линдръ, отъ ближайшаго къ магниту
конца, и отсюда двигается, хотя въ всѣс.
ма короткое время, по оси спирали до

другаго конца желѣзнаго цилиндра. По-
сему эти яленія соьершенно одинако-
вы съ тѣми, о которыхъ мы говорили
при вложеніи магнита въ спираль; раз-
ность только въ томъ, что здѣсь не самъ
магнитъ находится въ движеніи и ин-
дуктируетъ, какъ при опытѣ (е), но
движется одинъ только магнитизмѣ въ
желѣзѣ.

6. Въ опытѣ: «Барлово колесо», из-
вѣстномъ въ теоріи электро-магнитизма
по имени изобрѣтателя, къ центру вер-
тикального мѣднаго круга прикрѣплена
мѣдная горизонтальная ось, острые кон-
цы которой упираются на мѣдныхъ под-
ставахъ, такъ что колесо весьма удоб-
но на ней ворочается; потомъ, нижній
край колеса не много погружаютъ въ со-
судъ со ртутью, и соединяютъ мѣдные
подставы съ однимъ, а ртуть касающу-
юся къ краю колеса, съ другимъ полю-
сомъ Вольтова столба. Такимъ обра-
томъ, черезъ вертикальный нижній ра-
діусъ колеса, пойдетъ галваническій
токъ, направляющійся снизу вверхъ, т.
е. стѣ окружности къ центру, какъ по-
казано въ фигурѣ 6 (F) стрѣлкою →—→,
или въ обратномъ направленіи, отъ цен-
тра къ окружности. Если близко отъ
перваго тока съ одной стороны колеса
находится сѣверный полюсь магнита,
какъ въ нашей фигурѣ показаю при Л
то колесо будетъ поворачиваться въ сто-
рону, означенную стрѣлкою 0—→.

Извѣстно, что направленіе поворотовъ
можетъ измѣняться въ трехъ случаяхъ:
когда измѣнится направленіе тока, или
когда вмѣсто сѣвернаго полюса прибли-
зимъ южный, или, наконецъ, если тотъ
же сѣверный полюсъ приблизимъ къ
току съ другой стороны колеса. Изъ
этого видно, что если съ другой сто-
роны приблизимъ и другой полюсъ (юж-
ный), то отъ него колесо будетъ вер-
тѣться въ ту же сторону, какъ и преж-
де; и такъ, совокупнымъ дѣйствіемъ
двухъ противныхъ полюсовъ, съ про-
тавныхъ сторонъ, усилимъ скорость

-104-

вращенія колеса; вотъ для чего, при этомъ опытѣ, обыкновенно обхватываютъ пожнію часть колеса объими пожками подкововиднаго магнита.

Еще Фаредей въ своихъ «рядахъ» описывалъ магнито-электрическій опытъ отвѣчающій предшедшему электромагнитному. Въ немъ онъ сообщилъ мѣдному горизонтальному кругу, удобовѣржимому около вертикальной мѣной оси, быстрое вращательное движение посредствомъ спурка, точно такъ какъ спускаютъ волчекъ. Послѣ этого когда Фаредей, сверху этого круга (f), приближилъ съверный полюсъ магнита N, и касался, къ оси круга и къ окружности его при N, концами проволоки мультипликатора, то при поворачиваніи круга по направленію стрѣлки отклоненіе стрѣлки мультипликатора показывало, что въ радіусѣ круга, находящемся подъ полюсомъ N, индуктируется токъ по направленію стрѣлки →, т. е. отъ центра къ окружности, слѣдовательно прямо противно току въ соответствующемъ электромагнитномъ опытѣ F. Когда же онъ вертѣлъ кругъ въ другую сторону или измѣнѣлъ полюсы магнита или, накоńцъ, приближалъ тотъ же полюсъ N, съ другой стороны; — тотчасъ же измѣнялось направленіе индуктированнаго тока, но всегда такъ; что оно было противное направленію тока при соответствующемъ электромагнитномъ опытѣ. Такъ же онъ нашель, что при совокупномъ приближении вмѣстѣ съ прежнимъ полюсомъ N втораго противнаго ему полюса другаго магнита, съ противной стороны круга, — направленіе возбужденнаго тока оставалось тоже самое, только сила его увеличивалась. Очевидно, что оба опыта F и f со всѣхъ сторонъ отвѣчающіе другъ другу, и разность между ними только та, что при первомъ F, кругъ находился въ вертикальной, а при второмъ f, въ горизонтальной плоскости.

При магнито-электрическомъ опытѣ

необходимо держать концы проволоки мультипликатора въ прикосновеніи съ вращающимся кругомъ, дабы узнавать направленіе индуктированнаго тока. Если же упинч ourselves это соединеніе, то возбужденный токъ въ одномъ радіусѣ круга, находящагося подъ полюсомъ магнита, все еще останется кругообразнымъ токомъ въ тѣхъ частяхъ самаго круга, которые находятся въ большемъ разстояніи отъ магнита, следовательно менѣе подвержены индукторующему вліянію его; по этому, въ самомъ кругѣ будутъ существовать дѣтє системы круговыхъ токовъ, касающихся подъ полюсомъ N, какъ показано въ приложенной фигурѣ при А и В. Этв

(*)

токи съ своей стороны обратно будутъ действовать на магнитный полюсъ N, и именно, по закону электромагнитизма: А долженъ притягивать, и В отталкивать N. Легко видѣть, что то же самое будетъ и тогда, когда на мѣсто N возьмемъ полюсъ южный S; предшедшій индуктированный токъ будетъ притягивать S, а последующій отталкивать S; ибо, хотя направленіе токовъ въ этомъ случае будетъ обратное противъ прежняго, но они здѣсь дѣйствуютъ также на противный полюсъ, и по этому силы отъ того пронсходящія будутъ тѣ же самыя. Очевидно, что если выше горизонтальнаго вращающегося мѣднаго круга, повѣсимъ горизонтальный магнитъ такимъ образомъ, что направленіе оси круга и направленіе нити на коей привѣшенъ магнитъ, находятся въ одной прямой линіи, и потомъ, станемъ вертѣть кругъ около его оси, то магнитъ,

(*) Среднюю стрѣлку надо обратно.

— 105 —

съ обоими полюсами своими, будет
слѣдовать вращенію круга, то есть: или
также будет ворочаться около своей
нити оси привѣшенія, или, когда дѣй-
ствіе индуктированныхъ токовъ на него
слабѣе, нежели сколько для этого нуж-
но, то онъ будетъ только отклоняться
изъ магнитнаго меридіана по направле-
нію движенія круга. Такое дѣйствіе
вращающагося круга на подвижную ма-
гнитную стрѣлку открылъ, еще преж-
де публикованія Фаредеевыхъ разыска-
ній, Араго, и явленія, сюда относящія-
ся, до изъясненія ихъ Фаредеемъ маг-
нито-электрическую индукцією, состоя-
влия въ сочиненіяхъ φфизикъ: особен-
ную часть магнитизма, подъ именемъ:
магнитизма вращенія (Magnetisme de
rotation). Фаредеево открытіе дало намъ
полное изъясненіе ихъ во всѣхъ частяхъ,
но здѣсь было бы неумѣстно, подробнѣе
излагать теорію этихъ явленій; замѣ-
тимъ только что ихъ можно почитать
за соотвѣтствующія «Барлову колесу»
въ электромагнитизмѣ.

7.) Въ теоріи электромагнитизма, Фаредей первый заставилъ галваническій токъ безпрерывно ворочаться около полюса магнита. Въ фигурѣ 7 (Н) видно, что если N представляется съверный полюсъ магнита, и если черезъ прямолинейный проводникъ Н удободвижный около верхняго конца своего, проходитъ галваническій токъ по направленію стрѣлки →— т. е. снизу вверхъ, то нижній конецъ этого проводника будетъ ворочаться непрерывно около N по линіи, означенной въ нашей фигурѣ ниже этого конца и по направленію стрѣлки С—→.

Если при соотвѣтствующемъ магни-
то-электрическомъ опытѣ (h), станемъ
проволоку h, нижнемъ концемъ ея, по-
ворачивать около съвернаго полюса N
магнита и по направленію стрѣлки
O—, то въ ней индуктируется токъ
по направленію стрѣлки →—→, т. е.
сверху. Въ справедливости этого слѣд-

ствія общаго нашего закона я удосто-
вѣрился посредствомъ того же электро-
магнитнаго прибора, соединила верхній
конецъ подвижнаго проводника съ од-
нимъ концемъ мультипликатора, а съ
другимъ ея концемъ — сосудъ со рту-
тью, въ который погружается нижній
конецъ проводника, и въ то же время
рукою поворачивая его около полю-
совъ магнита.

8). Мы выше уже упоминали объ ин-
тересномъ опытѣ Ампера, въ которомъ,
при пропусканіи галваническаго тока
чрезъ одну половину магнита, этотъ
магнитъ принималъ вращательное дви-
женіе около своей оси длины, если толь-
ко онъ подвиженъ по этому направле-
нію. Небольшимъ измѣненіемъ обыкно-
веннаго прибора, которымъ доказы-
вается это движеніе, я устроилъ его та-
кимъ образомъ, что каждый любитель
науки можетъ произвести весьма легко
тотъ любопытный опытъ, имѣлъ только
въ своемъ распоряженіи цилиндриче-
скій магнитъ съ округленными концами,
длиною въ 2 или 3 дюйма, одинъ Воль-
товъ элементъ величиною около квад-
ратнаго фута и немного ртути. Въ фи-
гурѣ 8 (G), a b c d означаетъ стеклян-
ную трубку; внизу конецъ ея та за-
крытъ обыкновенно пробкою bd, че-
резъ которую пропущенъ желѣзный ци-
линдръ, съ нѣсколько заостреннымъ
концемъ F. Въ трубку ставится цилин-
дрическій магнитъ S N, котораго ниж-
ній округленный конецъ S притяги-
вается желѣзнымъ цилиндромѣ. Если
потомъ въ трубку налить ртути, столь-
ко чтобы магнитъ могъ плавать въ
ней, то при задерживаніи его нижняго
конца, притяженіемъ желѣза, онъ
долженъ принимать перпендикуляр-
ное положеніе S N, при которомъ
онъ совершенно удободвижимъ около
своей оси, ибо онъ касается къ концу
желѣза при f только въ одной точкѣ.
Если потомъ на верхній конецъ магни-
та надвинемъ малецкую цилиндриче-

— 106 —

скую трубочку т изъ бумаги, вольмъ въ нее каплю ртути, то стопъ только эту каплю сообщить посредствомъ проволоки, не слишкомъ тонкой, съ мѣдью простаго Вольтова элемента, а низкій конецъ г желѣзнаго цилиндра съ цинковымъ элементомъ, тотчасъ магнитъ начнетъ поворачиваться около своей оси;—при этомъ токъ въ магнитъ спускается, какъ означено въ нашей фигуры, то вращеніе будетъ совершаться въ передней части магнита по направленію стрѣлки O—->.

Если мы при томъ же или подобномъ приборѣ, для магнито-электрическаго опыта, произведемъ движение механическимъ образомъ въ туже самую сторону, въ которую онъ прежде двигался отъ дѣйствія проходящаго тока, то есть по направленію стрѣлки O—> нашей фигуры (g), и если притомъ соединимъ верхній полюсъ N магнита и ртуть, на которой магнитъ плаваетъ, съ концами проволоки мультипликатора:—то отклоненіе стрѣлки послѣдняго покажетъ существованіе въ магнитѣ тока R—>—; снизу вверхъ, совершенно согласно съ нашимъ закономъ. Этотъ опытъ въ первый разъ сдѣланъ Фаредеемъ.

9.) Оканчиваемъ наше сравненіе электромагнитныхъ и магнитоэлектрическихъ явленій разборочі самаго сложнаго электромагнитнаго явленія, именно того, тѣмъ галvanическій токъ приводитъ въ движение такъ называемыя электромагнитныя машины, которые нынѣ стараются примѣпить къ практическому полезному употребленію. Не станемъ здѣсь входить въ подробности устройства этихъ машинъ, которые довольно трудно объяснить безъ подробныхъ рисунковъ и безъ нагляднаго изученія самыхъ машинъ въ дѣйствіи, и которые при томъ могутъ быть весьма различнаго устройства; — удовольствуется однимъ общимъ взглядомъ на нихъ. Большая часть этихъ машинъ состоять изъ двухъ системъ электромагнитовъ,

т. е. желѣзныхъ цилиндровъ, обвитыхъ по всей длиѣ оборотами мѣдной, шелкомъ обмотанной проволоки, которые сильно намагничиваются, какъ скоро соединить концы спиральной, обвивающей ихъ, проволоки, съ Вольтовымъ столбомъ. Одна изъ этихъ электромагнитныхъ системъ неподвижна, другая свободно можетъ ворочаться около осі; полюсы обихъ системъ обращены другъ противъ друга. Если чрезъ всѣ спирали пропустить одинъ и тотъ же галvanический токъ, то подвижная система, отъ притяженімъ и отталкиванія электромагнитовъ неподвижной системы, получаетъ быстрое вращательное движение около своей осі. Надобно замѣтить, что для возможности такого безпрерывного движения необходимо, чтобы подвижная система безпрестанно и въ разные промежутки времени (именно при каждомъ переходѣ электромагнитовъ подвижной передъ электромагнитами неподвижной системы) перемѣняла полюсы своихъ магнитовъ или направленіе окружающего ихъ тока, что въ этихъ машинахъ совершается посредствомъ особенного пробора, именуемого: Кому таторомъ.

По общему нашему правилу легко понять, что, если пропустимъ токъ только чрезъ неподвижную систему, а подвижную станемъ ворочать рукою въ томъ же направленіи, въ какомъ она ворочается при прежнемъ опыѣ, и если притомъ концы спиральной проволоки этой системы соединимъ между собою посредствомъ какого-либо проводника, то чрезъ этотъ проводникъ пройдутъ индуктированные токи, безпрестанно измѣняющие свое направленіе; а посредствомъ мультипликатора легко узнаемъ, что это направленіе прямо-противно направленію, которое имѣлъ токъ, въ томъ же положеніи подвижной системы, въ предшедшемъ электромагнитномъ опыѣ. Если, взявъ въ каждую руку по одному изъ концевъ проволоки, мы

97

Придетъ пора жатвы, и плевелы са-
ми собой отдѣлятся. Такъ то и грам-
матикъ указываетъ неправильности пра-
вописанія; напрасно будетъ онъ уси-
ливаться своими докуками переломить
привычку всего народа. Но придетъ по-
ра — и все само собой сдѣлается.

Этого достаточно, полагаю, для успо-
коенія тѣхъ, которые слыша, что фи-
лософія созидается свободною работою
разума, отрѣшающего будто бы всякой
авторитетъ отъ истинъ, представляю-
щихся его разсмотрѣнію, боятся за не-
прикосновенность Религіи, всѣхъ формъ
и элементовъ народнаго быта. Кто не
удовольствуется этимъ, того отсылаю
къ «Введенію въ философію», гдѣ всѣ
такія опасенія и возраженія исчерпаны,
выяснены и уничтожены самымъ логи-
ческимъ; безпрекословнымъ образомъ во
2 и 3 главахъ, и въ тоже время показ-
аны со всѣхъ сторонъ самымъ откро-
веннымъ образомъ злоупотребленія фи-
лософовъ, всегда безвредныя для совре-
менниковъ, потому что неизбѣжно одѣ-
ваясь философскими формулами, онъ до-
ступны только для небольшаго числа
людей, исключительно изучающихъ этотъ
предметъ, и составляютъ обыкновенно
предметъ ихъ споровъ и раздѣленій,
такъ что или взаимно уничтожаются од-
ни другими, или остаются собствен-
ностью ихъ изобрѣтателя и съ нимъ
умираютъ. Съ другой стороны, системы,
доводившія мышленіе до неистовыхъ
 злоупотребленій, сдѣлали то, что эти
 злоупотребленія служать баканами, въ-
хами, означающимнъ кампіи, мѣли, о ко-
торыя разбились своевольные словцы,
но съ тѣмъ вмѣстѣ и указали мѣста
этихъ опасностей для будущихъ плов-
цевъ по океану философій. Гидрогра-
фическая истина моря тогда опредѣ-
лится, когда приведутся въ извѣстность
всѣ подробности морскаго дна. Точно
тоже и въ Философіи — своевольныя
мудрованія энциклопедистовъ, Гельвеціи,
Ламетри, автора системы міра, Вольте-
ра, Даламберта, Дидро, которымъ и со

стороны мышленія исторія философіи
не придаетъ большаго достоинства, —
все это истинныя, хоті и отрицательныя
открытія: философическій баканы и вѣ-
хи, стольже благодѣтельныя, какъ и по-
ложительныя истины, открытыя истин-
ными мыслителями. Не они впрочемъ
развратили общий смыслъ народа, а на
оборотъ, общий смыслъ народа, развра-
щенный историческими причинами, ужъ
вовсе не философскими, развратиль
тѣхъ даровитыхъ людей, изъ кото-
рыхъ при другихъ обстоятельствахъ
вышли бы благодѣтели человѣчества. На-
противъ, безпредѣльно, неоплатимо бла-
годѣтельно вліяние современныхъ фи-
лософскихъ системъ и взаимной ихъ
борьбы, на развитіе успѣховъ истинной
философіи, а черезъ нее и на развитіе ус-
пѣховъ самого человѣчества въ истин-
номъ, добромъ и прекрасномъ.

При нынѣшнемъ состояніи Филосо-
фіи и направленіи большинства фи-
лософскихъ системъ въ Европѣ къ ист-
тинамъ религіі, (*) — явьсь и дѣй-

(*) Даже „Юная Германія“ въ лицѣ Вин-
барга, новѣйшаго автора Эстетическихъ
очерковъ, проникнута этимъ чувствомъ.
Мечтая о какомъ то грекизмѣ, соотвѣт-
ствующемъ, впрочемъ требованіямъ Христі-
анства, „Винбаргъ — предсказываетъ Ев-
ропѣ новую дру образованности, въ кото-
рой чувственное будетъ проникнуто ду-
ховнымъ, какъ у Грековъ. „Къ сожалѣнію,
тотъ же самый авторъ, не выяснивъ се-
бѣ хорошенько цѣли своихъ умствованій
прибаиляетъ: „а духовное чувственнымъ“.
Но и въ этомъ случаѣ авторъ, излагая
парадоксъ, полагаетъ, что онъ сказалъ
дѣльное. Вотъ что слѣдуетъ далѣе: „Тѣло
и духъ придутъ въ равновѣсіе и будутъ
взаимно способствовать облюдному развитію.“
Авторъ хочетъ „жизни, а не смерти; ибо
чувственность есть смерть и ведеть къ смер-
ти, равно какъ и спиритуализмъ (т. е.
духовность), не имѣть цѣта, блеска и
жизни, но блѣденъ, и тощо (!!) какъ смерть.“
Поняли ли вы почтеннѣйшаго? По несча-
стію, всѣ эти щышныя, запутанныя, кру-
ченыя фразы, предъ лицемъ здраваго,
логически религіознаго ума, остаются

98

ствуй за одно тысяча реформаторовъ, ни-
какаго религіознаго переворота не про-
изведутъ они пи въ одной державѣ,
кромѣ, развѣ лзыческихъ и магометан-
скихъ, гдѣ извѣтшавшія формы, ли-
шенныя виутренняго духа жизни, сами
собой готовы развалиться.

Съ другой стороны, если современ-
ныя философскія системы, послѣ сто-
лѣтней, ожесточенной, и тщетной борь-
бы человѣчества противъ истинъ хри-
стіанской Вѣры, склонились прямо ил-
косвенно къ ея истинамъ, и въ ней
ишутъ опоры своимъ паведеніямъ и
жизни своимъ научнымъ истинамъ: то
человѣчество, на оборотъ, охолодѣло къ
вѣрѣ, до равнодушія, особливо въ той
массѣ людей, которая, безъ изученіп
философіи, какъ науки, безъ навыка къ
правильному и методическому мышле-
нію, особенно любить судить, радить и
философствовать, сегодня такъ, завтра
шпаче, съ равнымъ равнодушіемъ къ земно-
му и небесному; для которыхъ все рав-
но, что ересь, что православіе, маго-
метанство, лзычество и Философія: пи-

тощми, если не пустозвонными фразами;
и вотъ почему, продолжаетъ другой до-
бросовѣстный мыслитель, доставившій
канву для этого примѣчанія: „Юные Гер-
манцы не умнютъ идти прямо къ тому", что
есть истинное ихъ привдане и задача соре-
менной эпохи, именно къ сдруженію науки
и искусства съ жизнію; нѣтъ, они увлека-
ются своими страстями, они влекутъ ли-
тературу . . . только въ гнязь жизни". Не
лучшее ли это свидѣтельство въ пользу
нашихъ теорій, что цѣнитель произведе-
ній ума человѣческаго долженъ чисто и
люсно излагать свои мысли, излагать ихъ
языкомъ понятнымъ для всѣхъ и кажда-
го, ибо они пишетъ не для того, чтобы
забросать людей своими верченными фра-
зами, а съ благородною цѣлию передать
свѣтлыя мысли свои другимъ. Но можетъ
ли хаосъ идей, непроникнутый свѣтомъ
истины, разсыпать вокругъ себя лучи
свѣта? Впрочемъ все это еще больше под-
твердится въ слѣдующей статьѣ: *Исторія
Философіи*. П. К. — въ.

чего этого они не знаютъ основательно,
н знать не хотѣть,— и философствуютъ
безпрестанно.

Наконецъ современный духъ крити-
ки и обширныя средства и способы ея
дѣйствія на умы, въ самомъ первомъ
росткѣ могутъ искоренять вское заб-
лужденіе. Печатныя ошибки и обмольки
того или другаго писателя противъ за-
коновъ Богословія, происшедшія отъ
несовершеншаго знанія дѣла, или оста-
нутся пезамѣченными равнодушною тол-
пой, или уничтожатся и осрамятся гла-
сною, просвѣщеною критикою.

Однимъ сюломъ, изъ всѣхъ человѣ-
ческихъ средствъ, уничтожить равноду-
шіе къ истинамъ Вѣры, единственное и
самое дѣйствительное — Философія; го-
ворю не о системахъ философскихъ.
Только Философія путемъ разума мо-
жетъ пробудить чувство и любовь къ
истинѣ, а чрезъ нее привлечь и Вѣру
въ сердца, слишкомъ заглошія отъ
оглушительной, «положительной» сует-
пости. Если же такъ, то кто изъ Рус-
скихъ не порадуется, что въ рукахъ
нашего, искони благонамѣреннаго, про-
свѣщеннаго, прямо Русскаго духо-
вества, находится оба ключа къ Цар-
ству истины: Философія и Вѣра. Всѣ
знать, сколько между духовепствомъ вы-
сокихъ философовъ, которые, единственно
избѣгая человѣческой славы, не переда-
ютъ равнодушію свѣта своихъ капиталь-
ныхъ философскихъ трудовъ, и тѣмъ
самымъ свидѣтельствовало о сердечнотѣ,
неподдѣльномъ, полезномъ для нихъ
(но не для общества) смнреніи, даютъ
вѣрную поруку, что праздное раздѣле-
ніе славолюбивыхъ философскихъ системъ
у него не можетъ имѣть мѣста, такъ,
что если гдѣ либо возможно свободное
развитіе истинной Философіи на истин-
ныхъ пачалахъ, безъ примѣси человѣ-
ческихъ шптересовъ, то это въ Россіи,
какъ это прекрасно выяснилъ Новицкій
въ своемъ разсужденіи «объ упрекахъ
дѣляемыхъ философій». Благонамѣрен-
нымъ людямъ остается лишь желать,

99

умолять нашихъ богомудрыхъ философовъ, чтобъ они не погребали въ неизвѣстности данныхъ имъ талантовъ, въ которыхъ такъ нуждается современное человѣчество; и, послѣдую прекраснымъ примѣрамъ Философовъ Служителей или Питомцевъ церкви, которыхъ труды здѣсь разсматриваемъ, — выстунили бы на дѣло Божіе въ вертоградъ отечественной философіи. Съ своей стороны Редакція почетѣ себя счастливою, если они удостолѣть украсить страницы Майка философическими своими замѣчаніями и изслѣдованіями.

Оканчивал разборъ прекраснаго Вве-
дения въ философію отца Θ. Сидониска-
го, считаю за нужное прибавить, что
въ четвертой и послѣдней главъ ав-
торъ отыскиваетъ опорную или исход-
ную точку для философскихъ работы.
Вопросъ величайшей важности, и до
сихъ поръ еще нерѣшенный оконча-
тельно. Отъ выбора опорной точки за-
висить все построеніе, вся крѣпость фи-
лософской системы. Будь опорія точка
истинна, то и философская система на
ней правильно построеннал, тѣмъ бли-
же подойдетъ къ истинной философіи,
чтѣмъ совершеннѣе и всестороннѣе бу-
деть построеніе.

Одни беруть за опорную точку впѣш-
нія чувства и стролтъ неминуемо Сен-
суализмъ, переходяцій въ матеріализмъ,
потомъ въ атеизмъ, и окапчиваюційся
паденіемъ системы.

Другіе беруть исходную точку ра-
зумъ, и стролтъ Спиритуализмъ, иде-
лизмъ, оканчивающійся нарообразнымъ
трансцендентализмомъ.

Третьи строять системы на одномъ
высшемъ озареніи, и получаютъ Мис-
тицизмъ.

Четвертые смѣшивають то и другое
и третье и получаютъ Эклектизмъ, раз-
породные элементы котораго, не бывт
существенно срощены, сами собой рас-
падаются.

Пятые, вида неудачныя попытки всѣхъ
четырехъ системъ, ничему не вѣрять,

во всемъ сомнѣваются, стролтъ Скеп-
тицизмъ, который переходить въ пир-
ропизмъ, всеотвергающій, даже собст-
венную свою систему.

Какъ тутъ быть? Гдѣ истинный
путь? — Гдѣ краеугольнал опорная
точка? — Все дѣло стало за пра-
вильнымъ отвѣтомъ. Что отвѣчалъ ав-
торъ, прочтите сами: можетъ быть вы
будете довольны, но я не полнѣй дово-
лень его рѣшеніемъ, и потому въ од-
ной изъ будущійъ частей намѣрень
предложить свои мысли о рѣшеніи это-
го основнаго вопроса философіи, мысли,
во многомъ несходныя съ мыслями поч-
теннаго автора.

О. М. Новицкій, въ своемъ разсужде-
ніи своимъ образомъ, прекрасно и удс-
влетворительно отстранивъ современныя
нападки и упреки, дѣлаемые философіи,
заключаетъ слѣдующимъ образомъ.

„Напрасно нѣкоторые, ссылаясь на духъ
настоящаго, такъ называемаго положи-
тельнаго времени, думаю, что теперь
всѣмъ и каждому надобно стремиться
единственно къ непосредственно полезно-
му въ жизни, и что потому легко можно
пренебречь философією въ системѣ во-
спитанія народнаго. Что значить это по-
ложительное время, чего оно собственно
требуетъ? Есть различныя эпохи въ жи-
зины человѣчества, какъ и человѣка. Пер-
воначально живетъ и дѣйствуетъ оно
инстинктуально, силою непосредственнаго
чувства: это периодъ младенчества, золо-
той вѣкъ человѣчества. За тѣмъ перво-
начальное чувство уступаетъ мѣсто пред-
ставленіямъ смысла, который, поражаясь
явліеніями природы, но не постигать су-
щества ихъ, обращается къ силѣ производ-
ительнаго воображенія и подъ влѣй-
ніемъ его творить вымыслы, смѣші-
ваетъ ихъ съ дѣйствительностію: это
эпоха человѣчества, начинающаяся ге-
роическими временами исторіи и развѣй-
вающаяся посреди миеновъ, самыхъ рос-
кошныхъ вымысловъ и поверхностнаго
взгляда на дѣйствительность. За этими
временами поэтической жизни человѣче-
ства, пробуждается въ немъ потребность
сознательнаго дѣйствованія и отчетлива-
го разумѣнія: это и есть, такъ называе.

100

мое положительное время; это эпоха стро-
го вникающей мысли, отвергающей все
непонятное и неестественное, т. е. все,
чему не находитъ она причины; это вла-
дычество понятія, которое во всемъ до-
сказывается отчетливости, все раздроб-
ллется, анализируетъ, дабы дойти до по-
слѣднихъ основаній, и разрушенное вновь
построить съ знаниемъ дѣла, съ разумнымъ
убѣжденіемъ. Но самовникающее понятіе,
мысль, во всемъ доискивающаяся основа-
нія и требующая живой, дѣйствительной
истины, а не вымысла или безочетной
довѣренности принятымъ мнѣніямъ,— это
и есть собственно мышленіе философ-
ческое. И такъ настоящее, положитель-
ное время наше не только не отвергаетъ
философії, а напротивъ, только въ ней и
чрезъ нее можетъ и должно развиваться и
осуществлять свои истинныя требования.

„И такъ не напрасно и въ нашемъ лю-
безномъ Отечествѣ, по волѣ Августийшаго
Монарха, мудрымъ и дѣятельнымъ Пра-
вительствомъ, вводится философія въ си-
стему высшаго общественного образова-
нія; не напрасно и здѣсь, въ этомъ еще
новомъ святилищѣ наукъ, (*) поставляется
философія на ряду съ другими высокими
занятіями благороднаго и любознатель-
наго юношества. И въ ней наше Отече-
ство должно искать и находить осуще-
ствленіе одной изъ величественнѣйшихъ
идей человѣческой природы. Отрадно
сказать, что требованіе осуществленія
этой идеи уже пробуждается въ духѣ
народа Русскаго. У насъ повсюду начали
теперь сознавать высокое требованіе на-
родности, а благоразумное стремленіе къ
народности можетъ притти въ исполнен-
іе только подъ однимъ условіемъ: подъ
условіемъ народнаго самопознанія; между
тѣмъ самопознаніе народа, съ своей сто-
рой, можетъ осуществляться мало по
малу только тогда, когда онъ, обративъ
свою мысль на самого себя, не только
изучить свою прошедшую жизнь, жизнь
своихъ предковъ, какъ историческій
фактъ, но изслѣдуетъ свои собственные,
настоящія силы, физическія и психиче-
скія, дознаетъ все богатство ихъ для дѣ-
ятельности великой и разнообразной,
пойметъ свои существенные потребно-
сти, выразумѣтъ, что можетъ онъ сдѣ-

лать своими силами, и къ чему, по этому,
онъ долженъ стремиться и въ будущее
время. Но это обращеніе мысли къ сво-
ему началу, это испытующее самовни-
каніе, какъ въ отѣльныхъ лицахъ, такъ
и въ цѣлыхъ народахъ, есть предвѣстникъ
появленія философіи, илі лучше сказать,
это есть уже самое философствованіе. И
такъ, если мы хотимъ съ успѣхомъ стре-
миться къ народности, то мы должны
обратить теперь свои силы, между про-
чимъ, и къ изученію философіи; иначе
мы пожелали бы достигнуть высокой цѣ-
ли, отвергая средство самое существенное.

Какова жъ должна быть философія на-
рода Русскаго, по своему направленію и
своему духу? Философія есть развитіе и
уясненіе движеній нашего сознанія; но
какъ въ сознаніи нашемъ проявляется
три существенныхъ момента: л, или духъ
познающій, міръ, или не — л, и причина
того и другаго — Богъ: то главнѣйшихъ
направлений и въ философіи должно быть
три: систематическое развитіе явленій и
наконовъ нашего познающего духа, научное, и притомъ опытное развитіе законовъ міра чувственного, и наконецъ при-
миреніе этихъ противуположностей въ
высочайшемъ ихъ Началь. Первое изъ
этихъ направленій господствуетъ въ Гер-
маніи; второе развито во Франціі; но ни
то, ни другое не удовлетворитъ насъ: фи-
лософія Русская не можетъ и не должна
быть философиєю ни Французскою, ни
Германскою. По теоріі можно доказать,
что чистыя теоріі идеализма, сами по
себѣ, въ своемъ оттолчженіи отъ опыта,
теряются въ заоблачныхъ созерцаніяхъ,
въ пустыхъ построеніяхъ; но съ другой
стороны, тысячелѣтніе опыты свидѣ-
тельствуютъ, что и опытъ, исключи-
тельно принятый вождемъ философіи,
приводитъ къ результатамъ совершенно
ложнымъ; на концѣ пути, на котором
движется сенсуализмъ, рано или поздо
встрѣчаютъ неосторожнаго мыслителя
матеріализмъ, фатализмъ, атеизмъ. Отто-
го въ Германіі лучшіе мыслители начи-
наютъ чувствовать потребность не толь-
ко соединенія теоріі съ опытомъ, но и
высшаго примиренія ихъ въ верховномъ
Началь всякаго бытія, идеальнаго и ре-
альнаго. Но двухъ различныхъ паправле-
ній одной и той же идеи не выражаетъ,
въ равной степени, одинъ и тотъ же на-

(*) Кіевскомъ Университетѣ,

101

родъ; и потому осуществленіе этого
третьяго, еще ожидаемаго направленік
новой философіи должно быть предостав
влен иному народу, народу великому и
сильному, который, полагая краеуголь-
нымъ камнемъ философствованіл не
опытъ и не умозрѣніе, а Вѣру, съ этой
высоты духа могъ бы обнять однимъ
взоромъ требованія и опыта и умозрѣ-
нія, и тогда уже воздвигнуть стройное
зданіе мысли, завершенное, какъ свѣто-
зарнымъ куполомъ, идеей всѣхъ идей,
идеей Бога. Какому жъ народу предостав
влен великій удѣлъ воздвигнуть это ве-
ликолѣшное зданіе мысли? Если вѣрно,
что нашему Отечеству суждено нѣкогда
обобщить частныя идеи теперешнихъ
народовъ Европы: то несомнѣннымъ дол-
жно быть и то, что ему же предостав
влен и это объединеніе противоположныхъ
направленій философіи, въ ея высшей
основѣ.

Каковъ долженъ быть духъ философ-
ствованія въ нашемъ Отечествѣ, угадать
нетрудно. Философія есть, въ высшей сте-
пени, самосознаніе народное; слѣдствен-
но въ ней долженъ выражаться собст-

венно духъ самаго народа: а духъ на-
рода Русскаго кому неизвѣстентъ? При-
мѣрная религіозность, глубокая предан-
ность Отечеству и Царю — вотъ господ-
ствующія черты его характера и духа!
Этимъ-то духомъ философія нашего Оте-
чества должна быть вся проникнута и
животворима, потому что только тогда
она будетъ достойною великаго народа
Русскаго, только тогда она будетъ фи-
лософією національною, произведеніемъ
и достояніемъ. нашимъ собственнымъ, а
не заимствованнымъ. И если гдѣ либо, то
не особенно ли здѣсь, въ этомъ святыми
пауки, она должна быть запечатлѣна
такимъ характеромъ? Здѣсь поставлена
колыбель философіи на тѣхъ завѣтныхъ
для насъ берегахъ Борисовена, гдѣ заро-
дилось нѣкогда Отечество наше; здѣсь
водружено знамя любомудрія на тѣхъ ся-
щенныхъ горахъ, гдѣ впервые водружень
былъ Крестъ Христовъ, какъ залогъ имѣн-
шаго процвѣсти здѣсь христіанства: а у
колыбели Отечества, у самаго исходяща
нашей Святой Вѣры, какъ не развиваться
и любомудрію въ духѣ Вѣры и Любви къ
Богу Царю и Отечеству?"

С. Ъ.

Статья II. Исторія Философіи.

Исторія Философіи. Архимандри-
та Гавріила. Четыре части. Казань
1839. Исторія Философіи соч. Рит-
тера. Переводъ съ Нѣмецкаго часть І.
С. Петербургъ. 1839. — Нѣмецкая
Словесность соч. В. Менцелл въ
двухъ частяхъ. С. Петербургъ. 1838.
Новый Курсъ Философіи. соч. Е.
Жерюзе. Переводъ съ Французскаго
С. Петербургъ. 1836. Опытъ Фило-
софіи Природы соч. Кедрова. С. Пе-
тербургъ. 1838. Введеніе въ опыт-

ную Психологію Орд. Профес. А. Фи-
тера. С. Петербургъ. 1839.

Тремя путями человѣкъ усвоиваетъ
себѣ истину: а) разумомъ, б) чувствомъ,
с) волей. Разумъ сознаетъ истину по ея
свѣту, чувство — по теплотѣ ея, во-
ля — по ея плодотворности, т. е. го-
товности своей къ проявленію истины
дѣлами.

Истина можетъ быть открыта духу
непосредственно свыше, и можетъ быть

102

добыта, познана изученіем посредством душевной мыслительной системы.

Для познания истины человѣкъ долженъ изучить четыре міра существъ.

А. Богъ. В. Природа. С. человѣкъ. Д. человѣчество.

Въ золотой вѣкъ человѣчества, когда разумъ едва начинаетъ отличать, одинъ отъ другаго, предметы его окружающіе, и то по самымъ грубымъ, самымъ общимъ ихъ признакамъ, и на каждомъ шагу разсылаетъ вопросы, что это? — за чѣмъ? — отъ чего? — ни откуда не получая отвѣтовъ, истина сообщается человѣку путемъ чувства, точно такъ же какъ и самая жизнь есть чувство, и чувство есть жизнь. Этотъ естественный свѣтъ, который для краткости мы условились здѣсь называть Софіей, путемъ согрѣтаго чувства, движетъ совѣсть, а черезъ нее и волю, освѣщаетъ и разумъ, подавая ему, въ первомъ кушеніи чувства, первый матеріалъ, поджогу и топливо мышленія, въ тоже время первый матеріалъ, поджогу и топливо воленія, обнаруживающагося въ дѣлахъ и поступкахъ.

Чѣмъ тонѣше, чище, ослазающѣе чувство, тѣмъ быстрѣе развивается и разумъ и воля, но вмѣстѣ съ ихъ развитіемъ въ шумную и сложную впѣшность, внутреннее чувство, отъ недостатка вниманія къ нему и упраженія, грубѣеть. Отъ виѣшнихъ заботъ о удовлетвореніи всѣхъ пуждъ животныхъ, еще болѣе урѣжаютъ непосредственныя сообщенія человѣка съ источникомъ истины — Софіей, еще болѣе засоряются пути чувства, хотя въ минуты успокоенія и погруженія въ себя, это сообщеніе Софіи съ человѣческимъ чувствомъ возстановлется. Всякъ это можетъ испытать на себѣ: и по своему произволу развивать и глушить въ себѣ внутреннее чувство. Для правильности и порядка въ экономіи духа нашего, требуется совершенное равновѣсіе между чувствованіемъ, созерцаніемъ (разумѣніемъ) и воленіемъ. Но по

несовершенству педагогіи и воспитанія, это и теперь бываетъ очень рѣдко, а въ первое образованіе обществъ или лучше, человѣчества, о такомъ равновѣсіи и рѣчи, пѣтѣть. Народы и ихъ недѣлимыя, — иной, скорѣе развиваетъ свой разумъ, свое мышленіе, и дѣятельность его образуется подъ формою наукъ; другой скорѣе развиваетъ дѣятельность воли, въ ремеслахъ, звѣриной ловлѣ, завоеванілѣхъ; иной скорѣе развиваетъ чувство: вкусомъ ли къ изящнымъ искусствамъ, къ поэзіи — подъ формою коńчъ истипа всего плодовитѣе вростать въ человѣчество; или упражняясь въ пастушеской жизни, малопопечительной, предается внутренему кушенню истины тѣмъ же чувствомъ. Иной, напонецъ, и чувство, и разумъ и волю развиваетъ рядомъ, съ большимъ или меньшимъ равновѣсіемъ — отсюда гепіи, благодѣтели, просвѣтители, руководители, разрушители человѣчества.

Я попрошу читателя, для сокращенія труда и рѣчи, означить слово разумъ одною буквою a, чувство буквою b, волю черезъ с; точно также буквами: А, В, С, Д означимъ слова Богъ, природа, человѣкъ, человѣчество. Запомнить это не трудно, а короче и легче будетъ объясниться.

Начицемъ съ того періода, когда избранники, какаго либо народа, довольно успѣвшаго въ Богослуженіи, въ поэзіи, дѣятельности, въ наукахъ и гражданственности, начинаютъ сами себѣ давать отчетъ, отвѣчать на вопросы дѣстъ, до сихъ поръ оставившіеся безъ отвѣта, — когда эти избранники начинаютъ философствовать. Въ этихъ философствованіяхъ перевѣсъ берутъ: или разумъ a, или чувство b, или нравственная дѣятельность с. — Потомъ, та первенствующая сила избираетъ поприщемъ свой работы: или Бога А., или природу В., или человѣка С., или человѣчество Д.

Въ первые періоды философствованія ни какъ не можетъ случиться, чтобъ

["103", "а, в и с\nразомъ, съ полнымъ равновѣсіемъ и\nединодушіемъ принялись изучать всѣ\nчетыре міра", "А, В, С и Д", "Тутъ возможны сочетанія только по парно — иначе, неопытныя силы человѣка не справятся съ разнородностью и сложностью міровъ. Но парныя сочетанія будутъ примѣрно, слѣдующія.", "а А, — разумъ изучаетъ Бога: Богословіе.", "а В — разумъ изучаетъ природу: Науки.", "а С — разумъ изучаетъ человѣка.\n{ со стороны разума а, Психологія : а - С / а\n. . . . . . . . . . . . . . . . .

104

другой въ восторгъ, и что для третья-
го — все равно. Точно также и вы, чи-
татели, дайте слово, не все то считать
пошлымъ, глупымъ, превосходнымъ,
умнымъ, что покажется вамъ въ Маякъ,
или пошлымъ, или глупымъ, или пре-
восходнымъ, или умнымъ. Хорошее бе-
рите себѣ, а дурное предоставьте вкусу
любителей того дурного: — дѣла у
насъ хорошо пойдутъ: вѣролтно оттого,
что вы и мы теперь ясно поймемъ ос-
нованіе преумной пословицы: «кугодившій
на всѣхъ еще не родился!»

Станемте продолжать наши сочетанія.
Изъ трехъ способностей духа: разума
а, чувства b, воли с, могутъ быть че-
тыре философических сочетаній: aa,
ab, ac, abc.

Обращеніе разума только къ самому
себѣ, безъ запаса матеріаловъ со сторо-
ны опыта, безъ этой руды, изъ кото-
рой мышленіе отдѣляетъ истину-повѣр-
ку своихъ построеній, однимъ словомъ,
сочетаніе aa, чего такъ добивался Ге-
гель, ведетъ къ трансцендентальному
идеализму, который окончится фанта-
стическими построеніями мыслитель-
ныхъ формулъ, идейныхъ узоровъ; они,
конечно, придаютъ мыслительному ме-
ханизму чрезвычайную летучесть, при-
вычку къ раздолью, ни чѣмъ не стѣсня-
емому, но въ тоже время дѣлаютъ его
неспособнымъ ко всѣмъ другимъ соче-
таніямъ, которые необходимо задержи-
ваютъ выспреннія паренія разума, и
принуждалъ его, при повѣркѣ, отказы-
ваться отъ своихъ воздушныхъ наведе-
ній, не вѣрить своимъ мыслительнымъ
призракамъ истины, тѣмъ самымъ уже
противны для него. По всему этому со-
четаніе aa никогда не приведетъ Фи-
лософію къ существеннымъ успѣхамъ—
къ открытію истины.

Сочетаніе разума a и чувства b, въ
равной степени одаренныхъ и разви-
тыхъ въ одномъ и томъ же человѣкѣ,
даютъ ab, способность чернать истилу
двумя главными путями: путемъ разума
и путемъ чувства. Но если эта, рѣдкая

впрочемъ, способность обратится на са-
мое себя, не подчинялась другимъ соче-
таніямъ, вообще стѣснительнымъ для
своевольнаго существа человѣческаго,
выйдетъ самый умный чувствительный
мечтатель, который, смотря по направ-
лению и дѣятельности воли, образуетъ
изъ себя умно-чувствительно-мечтатель-
наго поэта, или фантастического ми-
стика.

Но если эта высокая способность ab,
сочетаніе разума и чувства, въ равной
степени развитыхъ, будетъ приложена
къ изученію которого либо изъ міровъ:

A — Бога, B — природы, C — чело-
вѣка, D — человѣчества, то получатся
сочетанія.

abA — Мистическая философія, или ду-
ховная поэзія.

abB — Платоно-Бюфоновская философія. Идеалисто-Сенсуализмъ.

abC — Психологія, Антропологія, Фи-
зіогномика, Френологія, Мораль.

abD — Философія Исторіі, Права, По-
литики, Экономіи, и проч.

Трудно опредѣлить съ точностью
результаты этихъ сложныхъ сочетаній,
потому что они условливаются еще на-
строеніемъ способностей души и ор-
ганизаціей тѣлесной. Во всякомъ слу-
чаѣ должно убѣдиться, что тройныя
сочетанія даютъ результаты (относи-
тельно философіи только, а не учено-
сти, не эрудиціи, которая здѣсь не при-
нимаемъ въ расчетъ) гораздо много-
объемлющѣе, многостороннѣе, чѣмъ
результаты двойныхъ сочетаній, но съ
тою необходимою постепенностью, что
человѣчество не можетъ перескочить
къ тройнымъ сочетаніямъ, до тѣхъ поръ
пока не исчерпаетъ двойныхъ. Когда ре-
зультаты всѣхъ двойныхъ сочетаній бу-
дутъ исчерпаны, выяснены и усвоены
человѣчествомъ, такъ что тысячелѣтніе
труды, изысканія и ошибки фи-
лософовъ, сдаются доступными для
человѣка, въ нѣсколько тысячѣвъ, го-
довъ, и при самовоспитаніи философіи,
посредствомъ ихъ, дастъ полное развитіе

103

или своему разуму а, или чувству
в или волѣ с, или двумъ которымъ ни-
будь, или всѣмъ тремъ вмѣстъ, и по-
томъ уже начнетъ прилагать къ мі-
рамъ А, В, С, D, къ одному, къ двумъ,
тремъ или ко всѣмъ четыремъ вмѣ-
стъ; тогда философическая работа его
будетъ постепенно разширяться во всѣ
стороны, обнимать, поглощать всѣ преж-
нія частныя системы, открывать истину
всѣми путями и болѣе и болѣе приб-
лижаться къ нормальной совершенной
философіи.

Оставляя изслѣдованіе четверныхъ,
нитерныхъ и шестерныхъ сочетаній,
какъ весьма трудное, скажемъ нѣсколь-
ко, словъ о нормальномъ составніи спо-
собностейъ духа человѣческаго, и о нор-
мальномъ изученіи всего сущаго.

Нормальное состояніе способностей
духа человѣческаго требуетъ отъ фи-
лософіа совершеннаго развитія въ рав-
ной степени разума, чувства и воли.
Душа, какъ посредствующая сила и су-
щество, необходимо совершенствуется
рядомъ съ существомъ духа человѣче-
 скаго.

Нормальное развитіе разума значить
чуткость его къ внезапнымъ открове-
ніямъ премудрости (Софіи) внутренно,
и вѣрный надзоръ за правильнымъ мыш-
леніемъ ума, по логическому порядку,
надъ истинами сообщаемыми отвѣтъ.

Нормальное развитіе чувства, значитъ
съ одной стороны: чуткость его вкуса
къ непосредственнымъ прикосновеніямъ
премудрости (Софіи), пріобрѣтшенія не-
престаннымъ упражненіемъ духа въ любо-
ви чистѣйшей. Ибо любовь есть хими-
ческое сродство, клей, соединяющий,
срашивающий духовъ между собою. Лю-
бовь же есть основной элементъ изящ-
наго и красоты. Съ другой стороны, со
вѣтѣшней, для развития чувства требует-
ся исправность орудій вѣтѣшняго ощу-
щенія, мягкость и чуткость лушевной
чувственности ко всѣмъ возбужденіямъ
духа и уклончивость отъ вѣтѣнихъ мя-

тежныхъ возмущеній страстей, живу-
щихъ въ чувственности.

Нормальное развитіе воли съ одной
стороны: чуткость ко всѣмъ внушені-
ямъ премудрости (Софіи) путемъ со-
вѣсти, непрестанное понужденіе всѣхъ
силъ человѣческихъ къ внутреннимъ ра-
ботамъ: возбужденіе отъ лѣни, дремо-
ты, усыпленія другихъ способностей,
къ которому онъ такъ въ человѣкѣ спо-
собны; навыкъ, чрезъ непрестанную
внѣшнюю дѣятельность въ добрѣ, стало
быть въ истинѣ и любви, усиливать
опытность чувства, которая точно такъ
же есть свѣтъ истины, прямо сообщаю-
щійся разуму, какъ опытность внѣшняя
есть свѣтъ же, сообщающій разуму
истины со стороны вещественного міра.

Теперь понятно, что нормальное со-
стояніе человѣческихъ способностей, въ
равной степени развитыхъ, будетъ:

abc.

Нормальное изученіе всѣхъ четырехъ
міровъ будетъ:

АВСД,

Такъ что нормальное состояніе фи-
лософіи, — идеаль философіи, есть:

abc АВСД.

Здѣсь сольются въ одно цѣлое истин-
ные результаты, пріобрѣтенные чело-
вѣчествомъ послѣдовательно изъ всѣхъ
одностороннихъ системъ, происшедшихъ
отъ двойныхъ, тройныхъ, и т. д. соче-
таній отдѣльныхъ способностей съ от-
дѣльными мірами изученія.

Не мѣсто ни распространяться, ни
объяснять многое (можетъ быть и не
понятное въ этихъ сочетаніяхъ) — впе-
реди еще много времени. Но сказанна-
го здѣсь достаточно, чтобы читатели,
гнѣвавшіеся на философію, «преложили
свой гнѣвъ на милость», и отнынѣ пере-
стали бранить, презирать какую либо
философическую систему, — даже вотъ
эту. Какъ бы односторонни и смѣшны
ни казались онъ; но если человѣкъ (хо-
тя бы то съ разстроеннымъ механиз-
момъ). упорно стоить на ней, защи-
щаетъ ее — значить есть въ ней хотя

106

малъйшее основаєніе истипы, хотя золо-
тиникъ золота въ 100 пудахъ руды, — и
тогда здравомысліцій человѣкъ не дол-
жень бросать подъ ноги эту руду, а
разработать и добыть изъ нее золото,
которое, цѣлыми слитками, рѣдко, очень
рѣдко попадается. Беру смѣлость утвер-
ждать, что даже изученіе философство-
ванія умалишенніхъ, изученіе наро-
дныхъ предразсудковъ, повѣрій, при-
мѣть, сновъ, иллюзій, видѣній, лиснов-
дѣній, призраковъ, миовъ, — все это
руды, конечно весьма тощія; но если
собрать ихъ матеріалы во всемъ чело-
вѣчествѣ, привести эти матеріалы въ
систему, — много откроется истины, ка-
сающихся нашегоъ духа, о которыхъ и
не подозрѣвась теперь, и безъ кото-
рыхъ въ философіи необходимо оста-
нутся пробѣлы, можетъ и большіе.
Оставляя все это,PIOВАЮСЬ КЪ исто-
риі философіі отца Архимандрита Га-
вріила.

Точно съ такою матерійскою филос-
офіческою любовью и безпириста-
емъ говорить онъ о каждой, самой не-
мощной философской системѣ, и въ
этомъ по моему мнѣшію, не смотря на
тѣсную раму своей книги, онъ превоз-
шель предшественниковъ своихъ исто-
риковъ философіи: Бруккера, который
смотрѣлъ на свой предметъ, умомъ идес-
алиста, послѣдователя Декарту, Тидема-
на, поборника Локкова сенсуализма, Тен-
немана — почитателя Канта, Риттера,
скептика большѣ всѣхъ другихъ истори-
ковъ. Желающій вършить изучить разно-
гласныя философія системы, конечно
должень прочесть всѣхъ этихъ писате-
лей, изъ коихъ каждый старался оттѣ-
нить, выставить и защитить только сво-
ихъ любимыхъ мыслителейй.—Эта одпо-
сторонность совершено необходима,
она сохраняет всѣ самолѣйшія чер-
ты любимой системы. И прослушавъ
каждаго историка по очереди, вы бу-
дете владѣть всѣмъ философскимъ
матеріаломъ; а это именно и необхо-
димо. Но въ такомъ случае остается еще

ожидать четырехъ такихъ же пристраст-
ныхъ, одностороннихъ историковъ, ис-
ключительно выставляющихъ на пер-
вый планъ только свою любимую спи-
стему, оставляя прочія въ тѣни, именно
недостаетъ для полоты исторіи фило-
софіи, историка — богослова, историка-
геометра, историка — мистика, истори-
ка — діалектика; потому что Богословіе,
математика, мистика, и школьная ді-
алектика играли, играютъ и будутъ
играть въ философіи точно такую же
роль, какъ и прочія одностороннія на-
правленія духа: эмиризмъ, матери-
ализмъ, пантензмъ, спиритуализмъ, иде-
ализмъ, дензмъ, скептицизмъ, терро-
ризмъ, атензмъ.

Русскій авторъ исторіі философіі,
счастливо избѣкаль односторонности
прочихъ историковъ, и если недовольно
развилъ, а индѣ замѣтное нерасположе-
ніе оказываетъ къ философскому мисти-
цизму, математизму и новѣшему абсо-
литизму и трансцендентализму Шел-
лишила и Гегеля, то вършально по прин-
чинѣ изложенной выше, именно потому
что недостаетъ еще пламеннаго исто-
рика-мистика, историка-математика и
историка-германиста, которые въ лр-
комъ сбѣтѣ выставили бы влѣшіе этихъ
трехъ элементовъ на философію. Пиз-
чать ихъ въ самыхъ источникахъ, мио-
готомныхъ сочиненіяхъ философовъ, мы-
слившихъ по этимъ направленіямъ, —
вещь недоступная; потому что для изу-
ченія философовъ-математиковъ надобно
прежде всего изучить математику —
работа огромнал. Для изученія мисти-
ческихъ философовъ надобно сдѣлаться
мистикомъ, т. е. согласно ихъ ученію:
отвергнуться всего міра, всего существа
своего разума и воли и путемъ совер-
шеннаго отрѣшенія достигнуть видѣній,
непрестаннаго созерцанія, непрестанной
молитвы, безстрастія и потомъ уже изу-
чать этого рода философіческія системы.
Очевидно, ни одинъ изъ историковъ не
рѣшится сдѣлаться мистикомъ по опы-
ту, а изучать мистиковъ по чтению и

197

жизни ихъ — невозможно. Вся жизнь
мистиковъ есть опытная жизнь: у однихъ
по чувству и любви, у другихъ — по во-
ображенію и мечтѣ. На до: пли вѣрить
имъ на слово, что по моему лучшее;
или, не имѣлъ возможности провѣрить
опыты, на коихъ они основываютъ,
оставлять ихъ въ сильномъ подозрѣніи,
а если совѣсть не зазрить, то и под-
шучивать надъ пими, точно также какъ
подшучиваютъ (въ томъ числѣ и мы
грѣшные) надъ современнымъ герма-
низмомъ, исторію и заслуги котораго
накто еще въ Евротѣ не выставить въ
надлежащемъ свѣтѣ съ любовію.—Мен-
цель много хорошаго и добраго сказать
о немъ въ своей книге, изъ которой
лучшія мѣста превосходно переведены
по Русски подъ названіемъ: *Нпмеццал
Словесность Волгганга Менцеля* часть
І и II. С. Петербургъ 1837: Книга эта
такъ хороша, что у каждогоъ просвѣ-
щеннаго человѣка она вѣрно на первой
полкѣ, и всѣ они копечно жалѣютъ, что
только двѣ части ихъ, всѣ они конеч-
но желаютъ, чтобъ такихъ книгъ, съ
такимъ умѣстнымъ выборомъ, и такъ
необходимыхъ для нашей словесности,
и такъ мастерски переведенныхъ, было
двадцатью-двадцатью. Съ своей стороны,
постоятельно говорю всѣмъ писателямъ
и переводчикамъ философическихъ со-
чиненій, что слѣдъ и образъ выраженія
ихъ далеко уступаетъ красотѣ, ленности
и чистотѣ выраженій, какими переве-
дена книга Менцеля. Упорствующіе въ
томъ, что о философіи надо писать
сплошь парадными формулами мышле-
нія,—иначе писатель вдается въ неточ-
ность, неоснованность, — должны
сознаться, что и безъ тяжкихъ, высо-
копарадныхъ облаченій тѣже самыя глу-
бокія философическія вещи можно из-
лагать просто, ясно, доступно и пре-
красно; и что при началѣ Русской фи-
лософіи, прежде всего надо обратить
вниманіе на техническую часть фило-
со-чи, которую безъ нужды можно со-
кратить на одну треть, съ выигрышемъ

двухъ третей ленности, съ тою разностю,
что подъ простотою выражений не ума-
шілъ уже совершенное отсутствіе мы-
сли такъ удобно, какъ подъ ку.правою чи-
лософічо-техническою приспескою: однимъ
словомъ, по мышленій мѣръ каждому не-
реводчику нельзя не посовѣтовать при-
держиваться языка, какимъ написана по
Русски книга Менцеля. Хорошъ пере-
водъ книги Носан философія Керіозе,
также хорошо переводъ *Исторія фи-
лософіи Ритера*, но далеко превосхо-
дитъ въхъ ихъ легкостью, выразител-
ностью и красотой переводъ книги Мен-
целя.

Я съ умывломъ уклюнился отъ своего
предмета: нужно было унумануть о кні-
гахъ необходимыхъ для желаящаго изра-
чать философію. — Мы остановились на
томъ, что для полоты прекраснаго из-
ложенія исторіи философіи Архиман-
дрита Гавриила не достаетъ б不下ъ удо-
влятьорительнаго изложенія системъ,
прикосновенныхъ къ математикѣ, мысти-
цизму и германизму. Совѣтъ тѣмъ,
надъюсь, краткій обзоръ важнѣйшихъ
чактовъ исторіи, по слѣдамъ автора,озна-
комить и съ достоинствами книгъ, и съ
главнымі философскими вопросами.

Школа Гонійская, начавшаяся Оале-
сомъ, первая открыла итѣто похожее на
философическую работу. До того вре-
мени человѣкъ въ непрестанной борьбѣ
съ безчисленными трудами, со стихиами,
всегда враждебными, съ міромъ веще-
ственнымъ и животнымъ, подстѣкае-
мый любознательностью, не имѣя до-
сута и возможности развивать духовныя
разумѣтельныя силы, постепенно раз-
вивать душевныя мыслительныя силы.
Совѣтъ тѣмъ естественною силою разума
онъ положить основаніе элементамъ
гражданственности, установить прави-
тельственныя мѣста, написать законы,
начать творить математическія и физи-
ческія науки, правила политики, языка
и торговли. Чувство изящного прес-
будило поэтовъ и художниковъ, чувство
релігіозное даю формы Богослуженію,

108

установило догматы... дѣятельность безъискуственной воли, въ простотѣ сердца, водимая тѣмъ же чувствомъ, создала правила нравственности. Но по тѣрѣ того, какъ кругъ дѣйствія становился обширнѣе и сложнѣе, съ нимъ вмѣстѣ и мышленіе становилось многосложнѣе, этотъ внутреній разговоръ громче, оглушеніѣе, разнороднѣе, естественные силы духа стали глохнуть и, на счетѣ ихъ, начали развиваться искусственные силы души. Древо познанія, котораго корни въ землѣ получаютъ свой сокъ, а вѣтви раскинуты подъ вліяніе небеснаго воздуха, дождя, свѣта и температуры, — пустило свой ростокъ; въ теченіе тысячелѣтій одѣвалось листьями густыми, тѣнствыми, призывало множество людей къ отдыху въ тѣни своей, иногда и разцвѣтало, но больше пустовѣтомъ. Для правильнаго цвѣта и зрѣлости плодовъ, требуется приличное удовереніе почвы со стороны человѣческаго искуства и дѣятельности, и требуется полное равновѣстіе между влѣяніями земными и небесными. Тогда естественный свѣтъ, вкусъ и совѣсть, скованные искусствомъ, уже перестали, можно сказать, вести человѣка за руку, а только изрѣдка навѣщаютъ его внезапными, миолетными откровеніями, озареніями, впечатлѣніями, угрызеніями. Мышленіе, какъ чаща листьевъ и вѣтвей, стала преградой между человѣкомъ и божественной Софіей. Но и тутъ не прекратились ел материниція попеченія, — она выпудила человѣка къ новой работѣ — упорядочить свое мышленіе, привести его въ порядокъ. Порядокъ есть искуственный свѣтъ, фонарь, необходимый для путника, блуждающаго въ чашѣ мышленія, — это нить, безъ которой умъ не выберется къ чистому свѣту разума. Философія — изученіе этого порядка, подъ непосредственнымъ надзоромъ и руководствомъ все тойже божественной Софіи (хотя не всѣ философы, какъ увидимъ, это сознавали и этому содѣйствовали), стала необходимостью.

Философская работа явилась не тобычасъ вслѣдъ за первыми попытками простѣйшихъ сочетаній силъ а, б, с съ мірами А, В, С и D, за первыми умозрѣніями о происхожденіи міра, возникшими послѣ непосредственнаго наблюдения надъ явленіями природы, служившими основаніемъ народной религіи Гревокъ. Болѣе 600 лѣтъ прошло со времени учрежденія таинственныхъ обрядовъ, приписываемыхъ Орфею, какъ кажется, пытавшемуся освободиться отъ влѣянія многобожія (политеизма) до того времени, въ которое Іонійскіе физики предались сочетаніямъ души съ міромъ вещественнымъ, объектомъ, прежде всего овладѣвшимъ чувственностью. Это дочилософское время было эпохою вдохновенія, энтузіазма: поэты распространяли въ гармоническихъ стихахъ полезѣйшія правила, истины религіозныя и нравственныя. Изъ самородной поэзіи Гомера, Музей и Гезіода, Греки, уклонившіеся уже отъ простоты высшаго чувства въ чувственность, получили искусственное эстетическое и умственное образованіе и просвѣщеніе, приготовившее ихъ къ методическимъ занятіямъ, къ изученію порядка всего сущаго. Съ другой стороны тому же способствовали сочиненія ихъ законодателей, лирическіе поэты и баснописцы. Правила семи мудрецовъ при всей ихъ краткости возвышали ихъ умъ, очищали нравы, приготовляли и земную почву и небесныя влѣянія для первыхъ ростковъ философіи, всегда прозябающихъ ридомъ съ человѣкомъ.

Өлалесь Милетскій первый открылъ великолѣпное шествіе ума къ упорядоченію мышленія. Ему хотя и приписываютъ знаменитое изрѣченіе: «познай самого себя!» но психологіей (или міромъ С) онъ не занимался. Внѣшній міръ (В) повелъ его къ метафизикѣ. — Началомъ всего онъ принималъ воду: вещи произошли отъ сгущенія и разжиженія воды. Богъ все наполняетъ. Мнѣніе его

109

о соединеніи душь і боговъ съ своюмъ
вещественнымъ элементомъ, неясно.

Анаксимандръ первый сказалъ: изъ
нилье пичего не бываетъ — за пичъ
повторили это всѣ Греческія школы.
Безконечное есть начало всѣхъ вещей.
Оно неизмѣнно, неизмѣримо — по это
безконечное онъ свѣлъ па пичъ что сред-
нее между воздухомъ и водой, и мета-
физику свѣлъ въ матеріализмъ. Анакси-
менъ это начало всѣхъ вещей обратилъ
совсѣмъ въ вещество, признавъ имъ воз-
духъ, и приписавъ ему жизнь, движе-
ніе и даже мысль. Гераклитъ поста-
влялъ огонь началомъ всѣхъ явленій; а
свойствомъ всѣхъ явленій признавалъ
безпрерывное противорѣчіе, борьбу,
(полярность). Разнообразіе и противо-
дѣйствіе — міровыми законами; отсюда
— ученіе о судьбѣ и матеріализмъ.
Демокритъ надъ былся изъяснить состав
вселенной и всѣ измѣненіи тѣль посред-
ствомъ атомовъ. Всѣ качества, видоиз-
мѣненія тѣль опредѣляются положені-
емъ и порядкомъ, соединеніемъ и раздѣ-
леніемъ атомовъ. Душа составлена изъ
круглыхъ атомовъ и имѣть огненное
свойство. Атомы его вѣчны и просты.
Тѣла постоянно движутся, отъ нихъ
безпрестанно отдѣляются атомы, — эти
отдѣленія — образы тѣль, касалсь ор-
гановъ производить ощущеніе, а отъ
ощущенія — мысли. Случай производ-
шій изъ атомовъ существа одушевлен-
ныя и неодушевленныя, составил так-
же и существа воздушныя, добрыя и
злыя. Короче Іонійская школа — пра-
бабушка сенсуализма, матеріализма, и
атеизмā. Ея правственный законъ —
благоразуміе, цѣль жизни — счастіе,
состоящее въ равнодушіи.

Пиѣагоръ, основатель Италійской шко-
лы, изучавшій Ариметику, Геометр ю
Астрономію и музыку, усматривалъ по-
рядокъ и гармонію во всѣхъ частяхъ
вселенной, и старался принаровить исти-
ны математическія къ явленіямъ. Число
есть отношение величинъ. Человѣкъ
понимаетъ не сущность вещей (величи-

ну) а только ихъ отношенія. Закону
чисель подлежать всѣ міровыя отноше-
нія. — Явленіе есть акордъ различныхъ
чисель, составляющій гармоніей своей
цѣлое. Пиѣагоръ первый оставилъ имя
Мудраго и занятілі свои назваль Фило-
Софіей, изысканіемъ Софіи путемъ люб-
ви; теперь ее ищутъ путемъ мышленія,
и, разумѣется, не находить. И дѣйстви-
тельно, чистота воли и чувства его вы-
ражалась удивительною чистотою права
и жизни, любовью къ Божеству и человѣ-
честву. Но односторонни пра работа путемъ
отвлечения, сдѣлала его основателемъ
идеализма. Послѣдователи Пиѣагора
переставъ употреблѣть числа и матема-
тическія истины, какъ средства уразу-
мутія, помощью которыхъ явленія мож-
но различать и приводить въ порядокъ,
— осуществвили ихъ, сдѣлали началомъ
вещей, и составъ вселенной стали объ-
яснить числами, какъ Демокритъ ато-
мами, Анаксименъ огнемъ, Оалесъ — водой.
Не мѣсто здѣсь излагать подробно-
сти всѣхъ этихъ ученій и результатовъ,
ими выведенныхъ. Любознательный най-
детъ все это въ самой кипівъ.

Ксенофанъ и Элейскал школа, имъ
основанная, старались соединить матері-
ализмъ Юнянъ съ идеализмомъ Пиѣаго-
рейцевъ. Земля а не солнце есть центръ
міра. Вода Оалесова, воздухъ Анаксиман-
дра, огонь Гераклита вошли въ ихъ уче-
ніе. Богъ не могъ быть рожденымъ. Ксе-
нофанъ первый діалектически объяснилъ
единство, всемогущество, благость и
прочія существенныя свойства Божія.
Унего Богъ не простопричина и основаніе
вещей, какъ до того думали, но вмѣстѣ
причина разумная, премудрая, благая —
существо нравственное, вѣчное. Богъ
одинъ, въ немъ обитаетъ всякое вѣдѣ-
ніе и всякая истина, естественная сло-
жность и измѣпляемость вещей есть какъ
бы несовершенное и частное разобла-
ченіе природы.

До сихъ поръ развивались въ греческой философіи двѣ идеи: міръ и Богъ; оставалось найти между ими отношеніе.

110

Школа Іонійская искала началъ своихъ въ міръ, впала въ паптензмъ (всебожie); Школа Италійская—въ дензмъ; Ксеполапъ смѣшалъ паптензмъ съ дензмомъ, давъ перевѣсъ дензму. Падежало философіи испытать много превратностей, пока Шлатонъ началъ излагать отношенія между міромъ и Богомъ.

Парменидъ, развивая мысль Ипагорейцевъ о единствѣ міра видимаго и невидимаго, или чувственнаго и умственнаго, допускаль два виды познаній: одини получаются путемъ чувствъ, другія — путемъ ума. Первымъ изучается множественность, сложность, разнообразіе и случайность; второй возводить къ единству, простотѣ, необходимому и безусловному. Существо чистѣе, мысль, знаніе, все сущее — одно: не имѣтьѣ начала, позитивно, недѣлимо, всецѣло наполняется все пространство. Всякая перемѣна, всякое движение есть видимость. Мало по малу безусловное единство исключало всякое различіе, всякое раздѣленіе, всякое отношеніе — сдѣалось существомъ безъ причины, существомъ пустымъ. Систематическій идеализмъ элеатиковъ дошѣль до самой высоты отвлечения, до границъ целенапости. Далѣе идти пекула, осталось — упасть. Цвѣло столкѣе шла борьба между эмпиризмомъ йонійскимъ и идеализмомъ элеатическимъ. На сторонѣ первой — общій смыслъ, на сторонѣ другаго діалектика. Напрасно отличительные умы съ той и другой стороны покушались прекратить се. Изъ числа их знаменѣтный Анаксагоръ тѣмъ подвигнулъ философію впередъ, что Богоученіе понимать въ истинномъ его смыслѣ, и утверждать его логически. Онъ первый ясно убедился, что явленія вселенной тѣсно связаны между собою, образуютъ одно целое; порядокъ есть цѣпь, соединяющая части, — высочайшій законъ ими управляющій; и что этотъ всеобщій и всегда себѣ равный порядокъ указываетъ на бытіе причины живой, разумной, устрояющей и пекущейся о сохраненіи сего порядка — это онъ развилъ изъ ученика Пнагагорейцевъ. Онъ допускаль въчное бытіе матеріи, которая, какъ стманникъ и разсадникъ всѣхъ видимыхъ вещей, первоначально существовала въ хаось. Хаось окруженный воздухомъ и земромъ, одушевленъ былъ разумомъ высочайшимъ, первою причинною движения.

Эмпедокль старался согласить разно гласіе предшественниковъ. Онъ при знавалъ уже четыре стихіи: землю, во ду, воздухъ и огонь. Въ наше время школа Шелмигова съ успѣхомъ развивалася эту же теорію: Эмпедокль, при траженіе и отраженіе пазывалъ любовью и раздоромъ. Они управляютъ соединеніемъ и раздѣленіемъ началъ, изъ которыхъ составлены четыре стихіи. Міръ — вещь божественная. Онъ превратился оять въ хаось; умственный міръ — первообразъ чувственнаго. Эта мысль, общая у него съ Парменидомъ, приняла Платона къ глубокой теоріи. Эмпедокль признавалъ существо Божественное, проникающее всю вселенную. Отъ него исходить демоны, которые преемственію населяютъ тѣла; къ числу их принадлежить и душа человѣческая. Чувства доставляютъ ямъ свѣдѣния о чувственномъ мірѣ, разумѣ объ умственномъ. Душа — въ крови. Моисей говорить тоже самое: «душа животнаго въ крови его»

Наконецъ исчезла всякая возможность согласить объ системы, изъ коихъ одна отвергала достовѣрность показанія чувствъ, а другая — разума. Софисты ухватились только за возраженія той и другой, разомъ упин themselves свидѣтельство чувствъ и разума. Скептицизмъ, служивший основаніемъ учения софистовъ, роскошествовавъ необузданнымъ соеволюемъ разума. Это было въ вѣкѣ Перикла, когда процветали Софоклы, Еврипиды, Оукиды, Оидіи и другія Греческія знаменитости, когда свирѣствовавъ разливъ роскоши и пороковъ,

111

при упадкѣ краснорѣчія до потворства страстямъ, до лести честолюбію. Ученье было средство, ведущее къ успѣхамъ, къ прибылямъ. Порча вѣка, сообщилась и мыслителямъ и родила — софистовъ. До истинной ли философіи тутъ? Кому нужно было открытіе истины, когда требовалось изъ каждой вещи выводить истину и ложь, съ равнымъ безстыдствомъ?

Георгій Леонтійскій училъ, что ничего нѣтъ действительного, ничего не льзя доказать и выразить словами. По мнѣнію Протагора всякому роду познаній отвѣчаетъ ему противный: сколько истинна одна сторона, столько же истинна и другая — не о чемъ и спорить. Прочіе софисты соглашались на всѣ мнѣнія безъ различій. Они уничили разумъ, пріучивъ его поддерживать истину и ложь, и быть равнодушнымъ къ той и другой. Впрочемъ и худо было не безъ добра, хотя и не прямо. Софисты ускорили научное просвѣщеніе, языкъ и литературу понимали на высшую степень, философію, хотя и вздорную, сдѣлали предметомъ общественныхъ разсужденій; а главное — приготовили Сократа. Софисты, какъ нѣ всегда дѣлали скептики, разрушили процветавшія системы, и вынудили къ перестройкѣ заново философіи, ходившей до сихъ поръ, можно сказать, только по внѣшности Бога, природы и человѣка. Все это было философствованіе, а не философія. Сократъ первый повелъ ее къ изученію человѣческихъ силъ и способностей, или къ опытной психологии.

При необыкновенномъ разумѣ и удивительно здравомъ чувствѣ, Сократъ всею волею любилъ добро. Откровеніе своего разума, влеченіе своего чувства и внесеніе совѣсти онъ считалъ голодомъ самаго Бога — и изощрялъ эти силы своего духа безпрестаннымъ самоглубленіемъ. 1. Онъ искоренилъ самыя причины заблужденій, совратившихъ съ пути философію Юшійскую и Элеатскую.

2. Побуждалъ умъ человѣческій быть внимательнымъ къ откровеніямъ разумѣ, влеченію чувства и внушенію совѣсти. 3. Опредѣлилъ способъ, коимъ умъ долженъ руководствоваться въ этомъ родѣ познанія. До него философы не спрашивали себя, за чѣмъ они философствуютъ? и въ самой вещи философствовали, такъ — изъ пустаго и неопредѣленнаго любопытства.

Сократъ главное достоинство науки поставлялъ въ существенной пользовъ: онъ требовалъ, чтобы познаніе выражалось дѣлами. Софисты обезславили философію, сдѣлавъ ее торговымъ ремесломъ и орудіемъ хвастовства, корысти и гордости. Сократъ требовалъ отъ философіи возвышенійъшихъ чувствоватій. Онъ не допускадъ умозрѣній, неоснованныхъ на опытъ. Его методъ — познай самаго себя. Изученіе природы человѣческой—основаніе философія, на которомъ безопасно уже строй изученіе міра божественнаго и вещественнаго. Этимъ-то и произвелъ онъ благодѣтельный переворотъ въ философіи. Вотъ его главныя положенія: изучай то Благо, къ которому должень стремиться. Поступай по откровеніямъ твоего разума — это самое высшее твое благополучіе, самое лучшее употребленіе твоихъ способностей, всѣ добродѣтель. Мудрость есть совокупность всѣхъ добродѣителей: въ основаніи ихъ — спиреніе, воздержаніе и мужество относительно себя и пра-вота къ другимъ, т. е. исполненіе законовъ Божескихъ и человѣческихъ. Онъ первый подаль мыслъ о правѣ или правотѣ естественной. Добродѣтель, истинное счастье, правственное совершенство—это одно. Благочестіе есть жертва Богу, состоящалъ въ приношеніи добрыхъ дѣлъ, и непрестанномъ усилии осуществить то добро, какое только мы можемъ понимать и сдѣлать по нашимъ силамъ. Всевышній Богъ есть творецъ и виновникъ закона нравственнаго: Существо премудрое, невидимое, откры-вающееся въ своихъ дѣлахъ. Сократъ,

Гл. IV.

5

112

почерпавший такія истины въ откровеніи
своего разума, чувства и благонамърен-
ной воли, — въ рилъ симъ впушеньямъ
своего генія, какъ онъ выражался, и че-
резъ то несомнѣно въ рилъ провидѣ-
нію, которое онъ выводилъ изъ разли-
чынъ Божескихъ свойствъ и усматри-
валъ въ премудромъ управлѣніи природой и человѣчествомъ. Дальше этого
опъ не смѣлъ философствовать. Духъ
человѣческій — существо Божественное
или полюбное Богу своимъ разумомъ и
невидимостью, слѣд. онъ безсмертѣпъ.

Минную школы Циниковъ, Киреней-
скую, Мегарійскую, Элійскую, Эретрій-
скую, славную пирронизмомъ Пиррона
скептика, который утверждалъ что одна
добродѣтель заслуживаетъ уваженіе, а
все прочее, не исключая даже знанія,
безполезно и невозможно: отсюда вы-
водилъ, что противоположиость началъ
доказываетъ непостижимость вещей.
Мудрый долженъ удерживаться отъ рѣ-
шительныхъ суждений и стараться о
безстрастіи. Ему принцысляють изо-
брѣтеніе десяти причинъ, по которымъ
должно удерживаться отъ рѣшительна-
го суждения. Различія: 1. Кинотныхъ
2. Людей, какъ недѣліыхъ. 3. Физи-
ческаго устройства тѣлъ. 4. Обстоя-
тествъ и измѣнаемыхъ состояній пред-
мета. 5. Положенія, разстоянія и раз-
личныхъ мѣстныхъ условій. 6. На осно-
ваніи связи и запутанности, въ кото-
рыхъ вещи памъ представляются. 7.
По причинѣ различныхъ измѣреній и
различнаго образованія вещей. 8. По
разности взаимныхъ отношеній. 9. На
основаніи обыкновенности или необы-
кновенности чувствованія, и 10. На осно-
ваніи влѣяній воспитанія, гражданскихъ
и религіозныхъ постановленій. Тимонъ
провелъ пиронизмъ еще дальше, утвер-
ждалъ, что ученіе современныхъ школъ,
особливо Платоновой и Аристотелевой,
основываются на однихъ предпюлек-
ніяхъ, не ведутъ ни къ познанію чело-
вѣка, ни къ благополучію; надобно слу-
шаться только голоса собственной при-

роды, т. е. разума, чувства и совѣсти,
н оставаться пертѣшительнымъ въ су-
здѣніяхъ теорическихъ, и стараться
только о приобрѣтении безмятежнаго
мира души. Этотъ пирронизмъ въ по-
слѣдствіи возьметъ иное систематиче-
ское направленіе.

Платонъ. Упражнялась постепенно въ
поэзіи лирической, эпической, и драма-
тической, въ музыкѣ и живоисписи, вы-
учился потомъ математикѣ, и взялъ ее
за руководство въ умозрительныхъ из-
слѣдованіяхъ. Опъ не позволялъ обу-
чаться философіи тому кто неапалъ ма-
тематики. Высоко развитое благочести-
вое чувство приходило его къ ми-
стицизму; тогдашее несовершенство,
логики и діалектики, частое употребле-
ніе аллегорій и миовѣсъ, вмѣстѣ взлѣты,
дѣляютъ многія мѣста его ученія нея-
сными. Платонъ принимать основыны,
вѣчныя истины, которые существуютъ
пезависимо отъ человѣческаго умовоо-
браженія, открываются въ человѣче-
скомъ духѣ и имѣютъ действительную
предметность, несвязуемую условіями
пространства и времени. Разумъ, глав-
ный источникъ нашего познанія, въ кес-
емъ априорически лежать врожденныя
попятія, составляющія основаніе всѣхъ
нашихъ мыслей и побудительное начало
нашихъ поступковъ; къ симъ вѣчнымъ
образцамъ всего истиннаго, изщираго
и добраго, посредствомъ мышленія, чел-
ловѣкъ относить безконечное разноо-
бразіе частныхъ предметовъ, такъ что
опытность не производить, а только
развивать познанія. Въ Платонъ го-
сподствующая сила духа было чувство.
Опъ постоянно высокій поэтъ - мысли-
тель, по не глубокій мыслитель фило-
софъ. Все философствованіе его можно
раздѣлить: 1. На его діалектику или
теорію познанія и метафизику. 2. Нрав-
ственное ученіе и политику.

Аристотель, ученикъ Платоновъ, осно-
валъ самостоятельную систему филосо-
фіи на сенсуализмѣ. Между этими фи-
лософами, несмотря на разность ихъ

113

путей, много общаго. Оба не выходили
изъ границъ, полагаемыхъ разумомъ:
спиритуализмъ перваго, и эмпиризмъ
втораго отличаются Сократовою осто-
рожностью и умърепностью. Каждый
обнималъ всю сѣеру философствований
и могъ составить полную систему. Ра-
зность между ими слѣдующая: Платонъ
поэтъ, Аристотель наблюдатели; Пла-
тонъ превосходить слогомъ и вообра-
женіемъ, Аристотель — Логикою; Пла-
тонъ геній изобрѣтатель; Аристотель
геній классицикаторъ; Платонъ болѣе
спиритуалистъ, Аристотель болѣе эм-
пирикъ; Платону болѣе приличень сип-
тезъ, Аристотелю анализъ.

Аристотель сдѣлалъ болѣе Платона:
изучилъ, исчислилъ, раздѣлѣлъ на роды
и разложилъ по категоріямъ тѣ самыя
иден, которые Платонъ допустилъ, не
упомянувъ о числѣ ихъ — высокое уси-
лие ума, не всегда доступное и самымъ
смѣлымъ школамъ идеализма. Идей
столѣть на рубежѣ міровъ чувственнаго
и духовнаго. Платонъ, пораженный ихъ
высотою устремился къ ихъ вѣтчному
творцу, паря безпрестанно за предѣла-
ми вещественности. Аристотель, не доз-
воляя ссѣбъ возвышаться чрезъ отвѣ-
ченіе къ ихъ невидимому источнику,
добирается, что они такое сами по себѣ.
Геній Платона, открытіемъ этихъ отрѣ-
шенныхъ начала — даль философіи па-
жное приращеніе. Аристотель, врагъ
отвлеченій, обнялъ разбросанные отрыв-
ки знаний, положилъ основаніе метафи-
зикъ, логикъ, политикъ, естественной
исторіи, энциклъ, риторикъ и граммати-
къ. Оба эти философія открыли и указали въ своихъ различныхъ сѣерахъ но-
вые источники, матеріалы и философ-
ческіе вопросы. Но каждый изъ нихъ
произвѣръ одностороннее, болѣе повер-
хностное сочетаніе той или другой изъ
силъ a, b, с, сь мірами A, B, C и D,
и потому философія обоихъ была дале-
ка отъ нормы. Иначе состоянія.

Аристотель раздѣлаетъ познанія на
посредственныя и непосредственныя.

Первыя получаются при помощи какого-
нибудь средства, вторыя приходить са-
ми собой, ихъ ни откуда нельзя выво-
дить, для нихъ ить средствъ. (Высшей
призводящей причины, Софіи, онъ не-
хотѣлъ допустить.) Непосредственныя
начала, говорить онъ, не могутъ быть до-
казаны по ихъ свойству. Вотъ почему
тѣ, которые на все требовали доказа-
тельствъ, не подходя ихъ, считали вское
знаніе певозможнымъ. И такъ не должно
спорить о началахъ. Онъ допустить три
рода истины. 1. Истины, познаваемыя
чрезъ доказательства — выводы. 2. Ис-
тины общія, служащія основаніемъ до-
казательствъ. 3. Истины частныя, ночер-
паемыя изъ опыта. Истины общія, т. е.
теорію Платоновыхъ идей, Ари-тотель
подвелъ подъ десять категорій. Логика
есть орудіе философіи, но только отно-
сительно формы. Опыть долженъ до-
ставлять матеріалы, а философія приvoir-
дить ихъ въ порядокъ по общимъ на-
чаламъ. Основное начало Аристотелевой
логики есть начало противорѣчія. На-
чало наложенія или побterки ему не бы-
ло извѣстно.

Природа, непрестанно измѣняющаяся
пиччего не тласть безъ цѣли. Эта цѣль
— бытіе въ данному видѣ. Гдѣ есть
явліе, тамъ необходима и причина и
законы. Гдѣ есть измѣненіе, тамъ не-
обходима матерія и формы. Измѣненіе
есть осуществленіе возможнаго. Какъ
только возможная матерія приметъ фор-
му и проявится извѣстнымъ образомъ,
опа дѣлается опредѣлênною, и уже ли-
шается прежлаго образа; сталобыть мă-
терія, форма и лишеніе — начала из-
мѣненій. Измѣненію прилично мѣсто, а
субтанціи (существенности) качество, ко-
личество и мѣсто. Время безпредѣльно,
тѣла и пространство имѣютъ границы,
хотя ихъ можно дѣлить до безконечно-
сти. Движеніе, подобно времени, вооб-
ще не имѣть ни начала ни конца. Виро-
чемъ долженъ быть первый движитель
въ себѣ пе-движимый; этотъ движитель
вѣченъ и неизмѣняемъ. Его бытіе

114

дѣятельность и жизнь въчная и чистая. Такой движитель есть Богъ.

Аристотель раздѣлилъ способности души на способности ума и способности воли. Способности ума разсматриваетъ въ психологіи, способности воли — въ нравственныхъ разсужденіяхъ. Во вслкой субстанціи онъ различалъ матерію и форму; матерію души уподобляя воску, онъ говорить, что форма подобна печати на воскъ оттиснутой. Матерія къ формѣ также относится, какъ возможность къ силѣ, которая, соединившись съ первою, дѣлается действительностью. Матерія сама по себѣ есть ничто, форма сообщаетъ ей опредѣленный видъ черезъ энтелехію. Душа отлична отъ тѣла, по соединена съ нимъ какъ форма съ матерією. Душа есть энтелехія или начало органической, чувственной и разумной жизни въ человѣкѣ. Главныя способности души: чувственность, воображеніе, память, воля и воспитаніе. — Занимательны его разсуждения объ общемъ чувствѣ и совѣсти. Приписывая душѣ неразрушимость, онъ не поставлялъ ея безсмертія въ памятованіи земпаго своего бытія послѣ смерти. Главнымъ предметомъ правоученія Аристотелева служить идея о высшемъ благѣ и конечной цѣли. Конечнац цѣль есть счастье, т. е совокупность удовольствій, проистекающихъ отъ совершеннаго действія разума. Совершенное действіе разума есть добродѣтель. Умственная добродѣтель принадлежить одному Богу, практическая добродѣтель возможна для человѣка, и состоять въ постолиномъ свободномъ усовершенствованіи воли. Онъ первый объяснилъ психическое свойство свободы: законъ ел, средина между излишствомъ и лишеніемъ — слишкомъ глухо, если онъ не допускалъ другаго закона высшаго и положительнаго.

Пропускаю его теорію политики и теорію изящаго. Вотъ услуги Аристотелевы. 1. Раздѣлилъ науки по ихъ родамъ. 2. Распространілъ ихъ область

посредствомъ натуральной философіи, экономіи и проч. 3. Придалъ большую опредѣленность и богатство философорму языку. 4. Соединилъ исторію философіи съ изученіемъ философіи. 5. Благоразумію употребилъ сомпініе при изслѣдованіи истипы. Можно ему поставить въ вину. 1. Явное желаніе унизить философовъ предшественниковъ своихъ. 2. Чрезвычайную темноту и сущность слога. 3. Чрезмѣрное -притязаніе на систематическую связь. 4. Злоупотребленіе техническихъ терминовъ, раздѣленій и подраздѣленій.

Никто изъ послѣдователей Платона и Аристотеля не обнималъ вполѣ системъ своихъ учителей; всѣ философствовали о той или другой частности ихъ.

Послѣ этихъ великихъ, неудобопостигаемыхъ системъ, слѣдовало явиться системамъ болѣе вразумительнымъ. Эпикуръ занялся правоученіемъ. Злонѣ Цитійскій, учитель Стоиковъ, публичнымъ правомъ. Иѣть ничего смѣшнѣе и безполезнѣе, по словамъ Эпикура, сбивчивой науки, и ничтожныхъ формуль, выдуманныхъ діалектиками: умозаключения самыя отвлечения по своему свойству не отличаются отъ умозаключеній общаго смысла. Вся логика состоитъ въ томъ, чтобыимѣть ясныя и раздѣльныя понятія, отнічать съ осторожностью то, что изъ пишъ слѣдуетъ, отъ того, что не слѣдуетъ, и умѣть надлежащимъ образомъ устремлять впнманіе на предметы.

Я заплать, углублень въ сочиненіе, въ тоже времени играетъ музыка; я не попмаю ее. Вотъ я обратилъ къ ней впнманіе — и слышу ясно. Односторонность вниманія причиной односторонности сужденій. Слабость вниманія причипа слабости разумѣнія, сужденія. Чье глубже впнманіе, тотъ и глубокомысленѣе.

Эпикуръ признаетъ необходимость добродѣтели, но какъ средство къ счастью; онъ не даетъ ей обязательной

115

силы. По неизбъжному слѣдствію сенсус-
ализма, его ученіе впадаетъ въ матері-
ализмъ, потомъ въ атеизмъ и допус-
каетъ нравоученіе въ высшей степени
потворствующее эгоизму.

По мпѣнію Стоиковъ, цѣль человѣка
есть совершенство, для котораго необ-
ходимы три условия: здравый разумъ,
точное познаніе вещей и безпорочная
жизнь. Философія ихъ раздѣляется на
логику, физиологію и иноку. Логика Сто-
иковъ гораздо общипнѣе логики Ари-
стотелевой. Вотъ ел начала: послѣ ви-
чатлѣнія, произведенаго на душу вѣнш-
ними предметами, т. е. послѣ ощущенія,
въ душѣ представляется образъ пред-
мета. Кромѣ этого опытнаго познанія,
есть еще общія идеи, не производящія
отъ чувственности. Ихъ образуетъ ра-
зумъ изъ представленій, произведенныхъ
вишѣними органами. Хризисты допускаль
въ душѣ человѣческой бытіе способно-
сти образовывать общія понятія, чрезъ
сравненіе и соединеніе идей частныхъ; а
разумъ вся эта школа почитала способ-
ностью высшего, правительственною. Въ
мірѣ два начала: дѣмое — матерія,
дѣющее, разумное — Богъ. Богъ существуетъ не отдѣльно отъ міра: онъ имъ управляетъ, составляетъ душу его. Все-
ленная есть цѣлое, одушевленное, орга-
ническое тѣло, коего всѣ части между
собою соединены и дѣйствуютъ другъ
на друга. Богъ на мірѣ дѣйствуетъ по
иепремѣннымъ и постояннымъ законамъ,
которые составляютъ родъ веществен-
ной формы. Древніе говорили, изъ ниче-
го не бываетъ ничего. Зенонъ говорить
ничего не бываетъ безъ причины. Связь
между причинами и дѣйствіемъ безпре-
дѣльна. Настоящее заключаетъ въ себѣ
начало будущаго, а само есть слѣдствіе
прошедшаго. Этотъ вѣчный, общій по-
рядокъ, въ слѣдствіе котораго все слу-
чающееся должно случиться, составля-
етъ стоическую судьбу, законъ необхо-
димости, управляющій всѣми явліямъ, и
законъ не механическій, потому что
происходитъ отъ причины разумной —

всемогущество и премудрости Божіей.
Настолщіе стоики допускаютъ провидѣ-
ніе, а не рокъ, принимаютъ дуализмъ
(начало добра и зла); а въ своемъ Бого-
ученіи проповѣдуютъ, хотя не вполитъ,
совершенство міра (оптимизмъ). Ежели
Богъ существуетъ и является въ мірѣ
по законамъ, поставленнымъ для него
Имъ же самимъ; то міръ, особеніо по
своему устройству и порядку, ирEXAMPLE
ное твореніе, — наилучшій, разумный.
Безъ сомпънія, это ученіе о совершен-
ствѣ міра разнится отъ ученія христі-
анскаго и Лейбницева; по стонкамъ и то
дѣлаетъ великую честь, что опо доволь-
по близко къ послѣднимъ: физическія
послѣдствія дѣйствій пикакого неимѣ-
ютъ значенія; удовольствій и неудоволь-
ствій нельзя пазвать ни добрыми ни
худыми; въ нихъ нѣтъ ни добра ни зла.
Возвышеніе до безстрастія, прерѣніе
всѣхъ страстныхъ подстреканій, и
подчиненіе разуму всѣхъ побужденій
составляетъ нравственность стоиковъ.
Платонъ возвысилъ человѣческій умъ;
Аристотель старался оковать его прави-
лами; Эпикуръ его унизилъ. Стоики имѣ-
ли вліяние не столько на умъ сколько на
характеръ человѣка. Но Зенонъ имѣль
въ виду, замѣчаетъ Цицеронъ, одну ду-
шу, какъ бы мы вовсе не имѣли тѣла.
Для человѣка, преданного исключительно
попеченію о своей душѣ, что можетъ
быть полезнѣе уединенія и прекраще-
нія всѣхъ отношеній къ міру? — И такъ
стоинческая система, путемъ противнымъ
Эпикуровымъ началамъ, ведетъ къ эго-
изму. Добродѣтели Стоиковъ безполез-
ны для міра и пагубны для христіан-
скаго смиренія. Хризисты различить
предметъ представляемый отъ предмета
вымышляемаго воображеніемъ.

Борьба новыхъ школъ опять вызвала
скептицизмъ. Пропускалъ изчисленіе раз-
личныхъ скептическихъ школъ, скажу
только, что этотъ скептицизмъ отли-
чается отъ скептицизма Социстовъ и
Пирронистовъ только своею обшир-
ностью и систематическимъ порядкомъ,

116

Методъ, цѣль и средства — тѣже. Скеп-
тики, вызванные спорами и,еда.изма и
сенсуализма, вникали в нихъ, и съ поль-
зою возставали на несообразности той
и другой системы; но доказавъ ихъ лжи-
вость и преувеличение, имъ не слѣдо-
вало бы заноситься за предѣлы умной
критики: не слѣдовало подражать имъ,
превосходить ихъ своими притязаніями,
и отрицать съ дагматической настой-
чивостью истины существующия въ каж-
дой. Всякая система имѣть истинную и
ложную сторону; скептики все во всѣхъ
системахъ принимали за ложное. Послѣ
столькихъ философических паденій не-
мѣшало бы остепениться въ дерзкихъ
попыткахъ рѣшать вопросы трудные, а
еще болѣе, недоступные рѣшенію; од-
нако скептицизмъ все отрицаль, и осуж-
даль разумъ человѣческій на совершен-
ную недѣятельность и холодность къ
дальнѣйшимъ попыткамъ и успѣхамъ.

Видимый судь Божій тяготѣль надъ
языческимъ мышленіемъ. Разумъ язы-
ческій, не могъ оправдываться недостат-
комъ озареній естественнаго свѣта, по-
тому что онъ уразумѣль, угадаль —
если угодно — много истинъ; но онъ
гасли въ темнотѣ мышленій и споровъ,
и не усвоивались всѣмъ язычествомъ,
не приносили плодовъ. То бы ла безпре-
станная смѣна созиданія и разрушенія.
Человѣчество выбивалося изъ силъ. Но
и подъ этимъ видимымъ разрушеніемъ
скрывался попечительный перстъ Бо-
жій, и своими путами вѣль язычество
къ цѣли, которая далѣе сама собой вы-
яснится. Послѣ каждого поражения раз-
рушительнымъ оружіемъ скептицизма,
философія обновлялась новыми сн.лажи.

Мопархія Ааександрова сб.изила Грe-
ковъ съ Востокомъ. Монархія Римскал
сблизила Востокъ и Грeковъ съ Запа-
домъ. Христіанство стало посредникомъ
между міромъ человѣчества Д и міромъ
божественнымъ А, возстановило связь
ихъ, давно прерванную паденіемъ, со-

ставило новый міръ сочетаніемъ AD;
и окончательнымъ исполненіемъ всѣхъ
презвычайныхъ откровеній Божіхъ че-
ловѣкамъ, дарованы человѣчеству три
пути восхождения къ истинѣ. Тихій
свѣтъ ученія Евангельскаго постолинно
озарлетъ разумъ, покорившійся въ по-
слушаніе вѣры; благодать духа Божія,
черезъ вѣру, таинства и молитву, ожи-
вляетъ чувство, наполняя его любовью;
болл, очищаемая крестомъ, одушевляется
подражаніемъ самому чистому и вмѣстѣ
самому доступному образцу человѣче-
ской дѣятельности, Іисусу Христу. Къ
этимъ величайшимъ событиямъ, быстро
смѣнявшимъ одно другое, надо прибавить
быстрое развитіе всѣхъ наукъ, особливо
математическихъ въ Александрійскомъ
музеѣ. Эбклидъ, въ своихъ элементахъ
геометрия, можно сказать, кончить эту
науку. Апполоній, его ученикъ, открылъ
теорію коническихъ сѣченій. Дюфантъ
изобрѣлъ алгебру. Ератосовѣнъ, Иппархъ,
Страбонъ и Птоломей оказали великія
услуги астрономіи и географіи. Причи-
ну всего этого нельзя не видѣть въ
быстромъ развитіи философіи послѣ
Платона и Аристотеля. Но въ свою
очередь надлежало ожидать, что послѣ
всего этого и философія неимовѣрно
быстро пойдетъ къ совершенству. Вы-
шю не такъ. Не смотря на всѣ усилия
преемственныхъ системъ, постигнуть
истину путемъ мышленія и отвеченія,
скептицизмъ вслакой разъ обличаль
этотъ путь въ мечтательности и лжи.
Точно съ такою же силою онъ уничто-
жалъ и путь опыта, какъ с.иншкомъ
недостаточный. Человѣчество ясно чув-
ствовало, что оно выбирается изъ силъ;
что естественныхъ силъ и мышленія
недостаточно для удовлетворенія разга-
равшейся жажды премудрости. Въ
этомъ отчаянномъ положеніи, философія
по необходимости стала искать въ духъ
человѣческомъ такой спы, который, не-
опиралъся ни на опытъ, ни па отвлече-
нии, прямо постигала бы истину, не от-
носительную, но безусловную, не только

117

отвлеченную, по действительное бе-
зусловное начало вслакой истины — Бога.

Христіанство совершенно отвѣчало этой потребности вѣка, и навело чипло-
софовъ на поиски той новой сплы, пред-
писывая любовъ къ Богу и человѣ-
ству, проповѣдуя всѣмъ народамъ, безъ
ученныхъ прикрасть, тѣспѣйшій союз ро-
да человѣческаго съ Богомъ, опо до-
ставляло сладостное и непоколебимое
утѣшеніе душамъ, колеблемымъ сознѣ-
ніемъ и неизвѣстностью. И въ это вре-
мя, когда языческая Греція номеркла
безъвозврата, могущество Римское,
приходившее къ концу, уже само себя
уничтожало, и оставляя духъ безъ
вслакаго практическаго занятія, порабо-
щало его всѣмъ крайностямъ и свое-
вольствамъ празднаго эгоизма, — духъ
человѣческій совсѣмъ усердіемъ устре-
мился къ Христіанству, оставль исто-
ценную землю для пеба, полнаго пен-
исчерпаемыхъ благъ, и для соединенія
съ Христомъ разрывалъ связи съ раз-
вратнымъ обществомъ. Пустыни при-
пяли избранниковъ человѣчества, и за-
селились цѣлыми городами скитовъ. Ан-
тоніи, Макаріи, Лѣствичники довели дѣ-
ятельный мистицизмъ Христіянскій до-
высочайшаго совершенства, и вѣрнымъ
путемъ вели своихъ учениковъ отшель-
никовъ прямо къ соединенію со Хри-
стомъ въ Богъ, гдѣ всецѣло поглощалась
всякая жажда свѣта непосредственымъ
вкушеніемъ чрезвычайныхъ даровъ Ду-
ха Божія: любви, радости, мира, и вѣ-
дѣнія, чего всее искало человѣчество пу-
темъ идеализма, сенеуализма и скепти-
цизма. Но всѣ эти дары приобрѣтались
на условіи умершвленія душевнаго чело-
вѣка съ мудрованіемъ ума его, съ бѣсно-
ваніемъ его чувственности и своеволь-
ствомъ пожеланіл. Только на развалинахъ
человѣка душевнаго созидался во всей
силѣ человѣкъ духовный, и обогащался
чрезвычайными дарами. — Исключитель-
но это продолжалось слишкомъ пять
столѣтій. Человѣкъ совершенно успокои-
вался, значить достигалъ цѣли, находилъ

искомое — истину въ самомъ источнике,
чего ни какъ не могла доставить языче-
ская чилософія. Въ планѣ Божіемъ это
была мѣра необходимая, по частная. На-
длежало показать человѣчеству самымъ
блистательнымъ образомъ, до какой вы-
сокой степени, Христіанство, развивая
и очицая внутреннее чувство избран-
ныхъ, можетъ возвысить возродившаго-
ся человѣка. Но въ человѣчествѣ мало
избранныхъ: и для нихъ этотъ частный
и кратчайшій путь всегда открыть.
Христіанство преподано для всѣхъ безъ
исключенія и безъ различія. И потому
требуя религіознаго очищенія и развін-
тія чувства и воли, оно не препятству-
етъ и развитію разума путемъ наукъ и
чилософіи, по призывая всѣхъ и все къ
единству, оно призываетъ и чилософію
содѣйствовать тому же единству.

Слѣдуя выше приведенной формулѣ,
и не забывая, что Христіанство, какъ
посредника между Богомъ и человѣ-
чествомъ, можно означить сочетаніемъ
АД, видимъ, что Христіянскій мисти-
цизмъ выразится сочетаніемъ съ нимъ
чувства в и воли с т. е. формулодо

$$
всАД,
$$

тогда какъ нормальное просвѣтлѣніе
чилософіи человѣчества послѣ Христі-
анства изобразится сочетаніемъ,

$$
ab^2c^2 A. AD. B. C. D
$$

$$
=ab^2c^2A^2BCD^2,
$$

гдѣ изученіе міра Божественнаго и
міра человѣчества, и образованіе чув-
ства и воли, входить уже въ квадрат-
номъ отношеніи, какъ и быть должно.

Философія, свидѣтельница чудныхъ
успѣховъ христіянскаго мистицизма,
старалась извлечь изъ него все для се-
бя нужное. Но уже собственные силы
ея были до такой степени истощены
безчисленными паденіями и поражені-
ями, уже не было въ ней свѣжести и
полноты силь Платоновыхъ и Аристо-
телевыхъ, и потому вмѣсто сущности
христіянскаго мистицизма, она усвоила
себѣ только мечтательность мистиче-
скую, и составила фантастическія, игру-

118

шечныя системы мистицизма, которыми
подрывала наконецъ кредитъ истиннаго
мистицизма, такъ что всѣ системы,
особливо сенсуалисты и скептики, по-
стоянно уклонялись отъ сближения съ
мистицизмомъ. Между тѣмъ, избранное
умпѣйшее человѣчество, можно сказать,
цѣть человѣчества, въ течении столь-
кихъ столѣтій исключительно занималось
строжайшимъ паблюдепіемъ за своими
внутренними помыслами, чувствованія-
ми и воленіями, производило строжай-
шія изслѣдованія за самыми сокровен-
ными движениями сердца, самолюбія и
страстей, простирилось опытыми изы-
сканіями въ самыя глубочайшія страны
духа при постепенномъ его совершен-
ствовании и возрожденіи — и будто бы эти
соединенные, повсемѣстные, и, къ уди-
вленію, всюду единодушные труды, не
вынесли на свѣтъ какихъ либо практи-
ческихъ открытій и данныхъ для опыт-
ной психологіи? — быть не можетъ!
отчегожъ мы ихъ не зпаемъ? — Отто-
го, по общей формулѣ, что злоупотре-
бленія ложнаго или суетнаго мистициз-
ма, принятыя философією и обличен-
ныя въ смѣшномъ мечтательствѣ, отве-
ли философовъ отъ изученія психолого-
ческихъ, или лучше спиритологическихъ,
данныхъ въ твореніяхъ чистыхъ прак-
тическихъ мистиковъ, которые точно
также необходимы и въ порядке ве-
щей, какъ и чистые мыслители. Эти
развиваютъ элементы философические со
стороны разума и дѣятельности, а боль-
ше одного разума, а еще больше — со
сторолы одного мышленія. Мистики
развивали другіе элементы философіче-
скіе со стороны чувства и воли, всегда
дѣятельной. Тѣ и другіе односторонни
—ясна необходимость соединенія этихъ
обоихъ родовъ философическихъ эле-
ментовъ.

Оставляю сближеніе философіи съ
мистицизмомъ Персовъ, Индіяцевъ,
Кабалистовъ, Гностиковъ, Пиевагорей-
цевъ и ученіе мистическаго Неоплато-
низма Александрійскаго, — усвоившаго

себѣ въ истраженномъ видѣ многія исти-
ны Христіянства,—съ его покушеніями
уничтожить самое Христіянство, быстро
возраставшее. Въ этихъ системахъ, бо-
ле вѣ тѣмъ въ прежнихъ, старались рѣ-
шить вопросъ о происхожденіи зла, о
безсмертіи души, объ отношеніяхъ міра
вещественнаго къ міру Божественному.
Эти смѣлье порывы и паренія разу-
ма за предѣлы возможности (слишкомъ
удаившіеся отъ Христіянства, отъ ко-
тораго замѣстованы) весьма впрочемъ
примѣчательны, и достойны изученія,
но нейдутъ сюда въ краткій обзоръ.

Императоръ Юстишанъ, въ 529, при-
казалъ закрыть языческія школы; съ
ними кончилась и Александрійскаг. Мно-
гіе философы удалились къ Персидско-
му Царю Хозрою, и въролтно бросили
на Востокъ то, что впослѣдствіи про-
зябло у Арабовъ.

Весьма многіе изъ отцевъ церкви изу-
чали философію, по у нихъ она была
вещь всномогательная, — орудіе, напра-
вленное противъ язычниковъ и велему-
дровъ. Юстиń, Титіанъ, Св. Климентъ
Александрійскій, Оригенъ, Св. Васиій,
Григорій Назіанзинъ, Іеронимъ, Св.
Амвросій, Августинъ, и другіе, весьма
важны въ исторіи философіи, и хотя ни
одинъ изъ нихъ не доставить ей существ-
еннаго приращенія, совѣтъ тѣмъ ихъ
философствованія имѣли значитель-
ное влінніе на философію среднихъ вѣ-
ковъ, гдѣ она исключительно употреб-
лялась какъ орудіе на служеніе вѣрѣ,
подъ строгимъ иадзоромъ церковной
власти.

При началѣ среднихъ вѣковъ, человѣ-
чество было въ безпрестанной тревогѣ
и движения, отъ соединенія новыхъ
народовъ съ переродившимися народа-
ми древняго міра.

Схоластики не смѣли подвергать фи-
лософскому разбору причины и начала
нашихъ вѣрованій. Папская власть не
позволяла. Имъ оставалось только рас-
предѣлять по категоріямъ главные

119

догматы Религії. Вотъ причины тог-
дашняго торжества Аристотеля.

Кромѣ мпожества другихъ, три глав-
ные вопроса исключительно занимали
схоластиковъ.

Всѣ предметы нашихъ познаній мо-
гуть быть подведены подъ извѣстные
роды, къ общимъ понятіямъ, какъ го-
ворили схоластики, то и спрашивается:
дѣйствительныя ли это существа? —
или простыя имепа? напримѣръ, чело-
вѣчество, какъ общее понятіе, просто
ли это, слово, существо жимое? — или
дѣйствительное существо? — Реалисты
принимали ихъ за существо дѣйстви-
тельныя; поминалисты — за простыя
слова. Второй вопросъ: Всѣ недѣлимыя
имѣютъ родовое свойство, по которому
они принадлежать къ этому роду, а не къ
другому, — спрашивается, какимъ об-
разомъ родъ раздробляется и пере-
дить въ состояніе недѣлимаго? такъ
спорили между собой ученики Θомы и
Скота, касательно перехода общихъ
понятій въ состояніе недѣлимости. Тре-
мій вопросц, познаніе этихъ родовъ, ви-
довъ и раздѣленій по родамъ всѣхъ на
шихъ идей, какую приносить пользу?
— объ этомъ мало спорили. Главный
характеръ философовъ среднихъ вѣковъ
— увѣрпіюсть пріобрѣсть всеобщее
знаніе и вдругъ, безъ приготовительнаго
обученія; такъ что, зная роды существъ
и естественныхъ явленій, пѣть надоб-
ности изучать самыя существо и явле-
нія. Впрочемъ, говоріи справедливо, и
Платонъ и Арystотель, и Алексадрійцы
въ древности, Лейбницъ, Капть, и Шо-
тландская школа, на основаніи этихъ
общихъ идей строили системы. Если
смѣшно, что реалисты, на основаніи
безусловнаго этихъ общахъ понятій, на-
зывали ихъ реальными существами, то
и Малебраншъ пазывалъ идеи маленьки-
ми существами. Съ другой сторопы,
подобною поминалистамъ, Кондиляръ в
его послѣдователи усвоиваютъ словамъ
безусловное достоинство, и говорить,

Гл. IV.

что философія есть не что иное, какъ
хорошо составленный языкъ.

Между тѣмъ, изученіе классиковъ и
наукъ распространалось. Философы, за-
пимавшіеся діалектикой и ея тонкостя-
ми, начинали понимать, что споръ о
буквахъ и слогахъ не составляетъ глав-
наго достоинства, что пора заниматься
изслѣдованіями болѣе существенными.
Споры поминалистовъ и реалистовъ, въ
которыхъ каждая система, какъ и всегда
бываетъ, занеслась до смѣшнаго, воз-
будили сильное противодѣйствіе мисти-
цизма, который могъ имѣть, и дѣйстви-
телью имѣть вліяніе на одну только
форму философіи, т. е. діалектику; ту-
чи школьныхъ выраженій и построеній
мало по малу терлили свою важность,
лучшіе умы почувствовали безполез-
ность скучнаго изученія словъ и терми-
нологіи, и необходимость выдти изъ
тѣсноты пиколь на просторъ всей при-
роды, всякому открытой и столь бога-
той чуднымъ уроками. Но какъ приро-
да требовала изученія, а школы въ
этомъ изученіи были слабы, тогда какъ
они прензобиловали матеріалами бого-
словскими; то неудивительно, что при-
ложеніе всѣхъ силъ схоластики къ Бо-
гословію, довело его до высокаго со-
вершенства, исключительно передъ всѣ-
ми науками; а это самое, и мистицизму
среднихъ вѣковъ, воспользовавшемуся
готовыми богословскими формами, дало
высокое развитіе. Послѣ Θомы Кемпій-
скаго, Юанна Таулера, Герсонъ былъ
истинный представитель мистицизма
среднихъ вѣковъ — Фенелонъ XIV сто-
лѣтія, который въ любви Божіей нахо-
доллъ пищу для любви къ людямъ, испол-
нялъ важнѣйшія должности, служиль
украшеніемъ Парижскаго университета,
свѣтильникомъ Пизскаго и Констанцка-
го соборовъ, и рѣшился посвятить по-
слѣдіе дни свои обученію бѣдныхъ
дѣтей. Его разсужденіе о мистическомъ
Богословіи не есть твореніе человѣка
удиціеннаго, который впадаетъ въ ми-
стицизмъ, самъ не зная того, по тво-

6

120

реніе ғилосоға, человѣка дѣловаго, съ
умомъ дѣятельнымъ, который охотно
отказывается отъ дѣлъ, отъ міра и отъ
знанія, и предпочитая мистицизмъ,
вполнѣ знать, что онъ беретъ и что
оставляетъ. Александрійцы не называли
себя ғилософами и мистиками; такъ ихъ
назвали историки. Здѣсь, напротивъ,
мистицизмъ есть уже система, отличнал
отъ всѣхъ другихъ, и ограничивающающа-
ся только собою. Мистицизмъ Алек-
сандрійцевъ состоялъ въ восторжеліи
разума и воображенія; а здѣсь безмол-
віе разума и воображенія, развитіе чув-
ства и восторженіе всей души, оканчи-
вающеся соединеніемъ съ Богомъ въ
духъ. Такимъ образомъ и въ сред-
ніе вѣки явились опять, только въ дру-
гой формѣ, сенсуализмъ, идеализмъ,
скептицизмъ й мистицизмъ. Но все
не далѣе той рамки, какую дозволяла
Папская власть.

Но вотъ открылись крестовые похо-
ды, изобрѣтено книгопечатаніе, Кон-
стантинополь взлѣ Турками, Греческіе
ученные разсѣялись по Европѣ, откры-
та Америка, явилась реформація съ
своими послѣдствіями: учрежденіемъ
среднаго класса обществъ и обществен-
наго минія, утвержденіемъ свѣтской и
ослабленіемъ духовной власти, порядокъ
политическій сталъ на прочномъ основ-
аніи, опытныя познанія разширились,
Греческіе и Римскіе классики предста-
вили новые образцы и источники, по-
вые Европейскіе языки образовались—
ғилософіи представлялся полный про-
сторъ и открытое поле. Умы возродив-
шагося человѣчества закипѣли жизнію,
жаждою истины, и исчерпавъ до этого
все, что могло содержать въ себѣ изу-
ченіе словъ и формъ, бросилось изу-
чать дрсвнія системы въ самыхъ источ-
никахъ. Надлежало, до перехода къ нов-
вой ғилософіи, пересмотрѣть все сдѣ-
ланное древними. Церковная узда, столь-
ко времени насильно удерживавшая умы
въ предълахъ религіозности, сдѣлала то,
что вырвавшись на раздолье древнихъ

системъ, ғилософы, какъ огня, бѣгали
религіозности, и вмѣсто созиданія ғи-
лософіи христіянскаго человѣчества, они
съ жадностью повторяли всѣ старин-
ныя мышленія языческаго человѣче-
ства, одно за другимъ послѣдовательно,
только въ другихъ формахъ. Это язы-
ческое направленіе ғилософія сохрани-
ла и при переходахъ ея къ новой Де-
карто-Беконовой, къ Нѣмецкой и от-
части къ современной ғилософіи, какъ
ниже увидимъ. Явились школы Плато-
никовъ, Перипатетиковъ, Пи视觉ей-
цевъ, Стоиковъ, Скептиковъ, Мистиковъ,
Кабалистовъ, были и самостоятельныя
попытки.

Вотъ главныя положенія Платониковъ-
Идеалистовъ. Душа человѣческая вы-
текаетъ изъ Божества, должна соеди-
ниться съ Божествомъ, и поэтому же-
лаетъ выбиться изъ оковъ матерій, и
противится обольщеніямъ тѣла. Кромѣ
матеріального начала міра физическаго,
которымъ атомисты и киринейцы изъ-
ласяли міръ, есть еще дѣятельная сила,
подобнал той, какую допускали ци-
пики, стоики и другія секты. Кромѣ
качества, подверженаго такой же дѣ-
лимости, какъ и матерія, должна быть
форма благородная, высшая, хотя и спо-
собная измѣняться, но не подвержен-
ная дѣлимости. Въ этой формѣ древніе
Богословы помѣщали съдалише умствен-
ной чувственности души. Далѣе, есть
природа духовнаг и ангельская, недѣ-
лімая, непзьмѣнлемая. Око этой духов-
ной и ангельской природы, желающей
и обпимающей истины — созерцаетъ
Божественное солнце, къ которому, по
ученію Платона, очищенная душа долж-
на обращать свои изворы. Достигнувъ
этой высоты созерцанія, можемъ обла-
дать разомъ пятью степенями вещей:
массею тѣлеспюю или матеріальною,
силою дѣятельною или качествомъ, ду-
шего разумною, ангеломъ и Божествомъ.
Разумныя души, занимая середину этой
лѣстницы, составляютъ связь природы,
управляютъ качествами и тѣлами, сое-

121

динаются съ ангелами и Божествомъ, не имѣютъ конца, не разрушимы; это благороднѣйшія субстанціи и счастли- вѣйшія существа, въ той мѣрѣ, въ какой соединяются съ Божествомъ.

Вотъ нѣсколько положеній школы **Перипатетиковъ**: душа мыслить по-средствомъ силы, въ ней находящейся, но мыслить только подъ условіемъ сознанія вѣнѣнихъ образовъ; а если такъ, и ежели этотъ образъ прикованъ къ чувственности, а чувственность къ существованію тѣла, то по разрушеніи тѣла образъ пропадаетъ, а съ нимъ должна исчезнуть и мысль; слѣдствен- но, нѣтъ основательнаго доказательства на безсмертіе души. Богъ не причина, а субстанція міра. Всякое существо есть конечное или безконечное: никакое существо конечное не можетъ быть са- мобытнымъ, то пужно существовать безконечному, потому что иначе не вы- ло бы существа конечнаго, слѣд. невозможно не быть существу безконечному и вѣчному, — и такъ есть Богъ.

Это состояніе школъ было переход- ное состояніе отъ схоластики къ новой философіи. Разумъ не могъ тотчасъ пе- рейти отъ несноснаго рабства къ на- длежащей свободѣ. Власть папы, въ эти плачевыя времена, не могла поду- мать о той вѣротерпимости, которую въки браней, споровъ, гоненій и казней надъ философами, съ трудовъ исходатай- ствовали для нынѣшняго времени. Могли ли тогда представить, что религія и церковь ни сколько не выиграютъ отъ тѣхъ строгостей, преслѣдованій, кото- рыми думали стѣснить свободу мыслей. Легко намъ говорить теперь, послѣ та- кихъ тяжкихъ опытовъ, что умъ чело- вѣческій можетъ понимать истины ре- лігіи, и люди тогда только утверждаться въ этихъ истинахъ, когда уму дарована свобода. Но въ средніе вѣки нельзя было и думать объ этѣхъ слѣдствіяхъ вѣротерпимости, какъ она ни предпи- сывается духомъ Евангелія. Какъ Хри- стіянство развѣтывлось среди жестокихъ

гоненій, такъ и философія въ свою оче- редь, быстро развивалась только при своихъ страдальцахъ, исчислененіе кото- рыхъ читатели найдутъ въ самой исторіи.

Изъ числа философовъ, отличившихся тогда самостоятельными философскими попытками, всѣхъ замѣчательнѣе Джор- дипо Бруно, сколько по обширнымъ свѣдѣніямъ, великому уму, столько же и по своимъ несчастіямъ и плачевной кон- чинѣ. Его система чрезвычайно зани- мательна и сама по себѣ и въ истори- ческомъ значеніи: она глубже и внут- треннѣе обняла идею Неоплатониковъ и была предшественницей новѣйшей фи- лософіи абсолютнаго.

Но эта переходная эпоха философіи не была бы полною, если бы въ слѣдствіе борьбы системъ идеализма и сенсуализма, не явился снова скептицизмъ, и до- казавъ безсиліе умозрѣній и опыта, не- вызвалъ бы мистицизма съ магіей, ёуер- гіей, астрологіей, колдовствомъ и ка- балистикой, со всѣми сверхъестественны- ми средствами къ познанію. — Довольно упомянуть имена: Монтаня, Шарона и Санчеза — Скептиковъ; Фисича, Пика Мирандольскаго, Парацельса и Бема-ми- стиковъ, чтобы представить себѣ край- ности, въ которыя вдались всѣ системы, и тѣмъ самымъ очистили путь Бекону и Декарту, а съ ними и новой философіи.

Съ людьми, истинно учеными слу- чается тоже, что и съ колосьями пше- ницы: пока пусты — идуть вверхъ; на- полняясь зернами — склоняются внизъ. Люди, испытавъ все, размысливъ обо- всемъ, и не нашедъ въ этомъ собраніи знания твердаго, отрекаясь своихъ пре- дубѣженій и остаются такъ какъ есть—вотъ основаніе скептицизма Мон- танева.

Это же объясняетъ намъ и необыкно- венную надустье ученыхъ схоластиковъ: вообще бѣдные существенными позна- ніями истины, но со всею силою юно- шеской дѣлательности работавшіе надъ изученіемъ классиковъ, съ готовностью рѣзаться на смерть за каждую спор-

122

ную занятую Гомера или Варгилія, она
цѣнили свою ученость не по въсу прин-
обрѣтенныхъ истинъ, а по огромности
своихъ трудовъ и усилій, свѣдѣній и
эрудиціи, за единицу (мѣру) коихъ былъ
принятъ форматъ фоліянта; и пока бы-
ли пусты, какъ неналившеся колосья,
схоластики выконо поднимали свою уче-
ную важность и достоинство, которая
еще больше поддерживалъ утонченный,
сухой формализмъ и дидактизмъ вообще
ученаго языка; школы ограждались имъ
крѣпче, нежели стѣнами и башнями, отъ
вторженія неученаго человѣчества, смо-
трѣвшаго на нихъ какъ на недосылаемую
вышину премудрости, предоставленную
только избраннымъ. А избраннымъ это
и на руку! Кто не любить подобостра-
стія къ себѣ всѣхъ окружающихъ, ку-
лено ли оно наличною или фальшивой
монетой? Прекрасно варазился на этотъ
счетъ Флери: «сухой, техническій языкъ
схоластиковъ, повидимому имѣющій ма-
тематическую строгость метода и сжа-
тость, на самомъ дѣлѣ гораздо многол-
словнѣе и скучнѣе простаго, общеупо-
требительнаго языка, но причинѣ фор-
мализма, запутывающагося въ самомъ
себѣ».

Люди не о томъ хлонотали, чтобы
науку, какъ ни бѣдна была она, сдѣлать
общимъ достояніемъ, представить ее
доступною, годною на что-небо въ жиз-
ни, выставить любезною по ея поль-
замъ впѣшшимъ и впутреннимъ; нѣтъ, вся
ученаг претензіи ихъ состояла въ томъ,
чтобы толпа смотрѣла на нихъ — ра-
зня ротъ!

Что дѣлалось тогда въ большомъ
маштабѣ во всемъ человѣчествѣ, то
всегда можетъ дѣлаться вообще въ шко-
лахъ, гдѣ учитель передъ учениками
туже роль можетъ играть, какую игра-
ли схоластики передъ всемъ человѣче-
ствомъ: также учспая заносчивость, тоже
важничанье, также колосальность уче-
ныхъ пріемовъ, фразъ, и обращенія,
ежедневно повторяемыя передъ учени-
ками, невольно вливаются въ нихъ и

ростутъ вмѣстѣ съ ними; въ свою оче-
редъ ученики, сдѣлавшись учнѣтелями,
передаютъ все то же повому поколѣнію,
и эта учěпал зараза долго можетъ гибз-
диться даже и подъ шпинфованными фор-
мами общежитія, и само собой разу-
мѣется, всегда будетъ полагать огром-
ныя преграды обобщению паукъ и об-
щественному просвѣщению. Такъ не
смотря на разстояніе трехъ вѣковъ меж-
ду вѣкомъ схоластиковъ и вѣкомъ д'Алам-
берта, онъ въ жалкихъ чертахъ изобра-
жаетъ духъ схоластики, господствова-
шій въ современныхъ ему Французскихъ
школахъ, (см. Encyclopedie ст. Colég'.),
Не далеко въ этомъ отношенін ушель
и XIX вѣкъ: его схоластическое за-
вязчивѣе ига Татарскаго; это было не-
сосно, а то до такой степени слоби-
лось, что не говоря о посредственныхъ
ученыхъ, — эти господа пригоршиями
парадности и высокоторжественности
пріемовъ и языка, платать дань древней
схоластикѣ — но и самые свѣтлые,
оригинальные умы, сознавая внутренно
всю ничтожность и смѣшную сторону
этого ученаго маскарада, охотно нард-
жаются въ него для парадныхъ «выхо-
довъ». Но одолѣваемые полнотой зво-
ихъ колосьевъ, они невольно забываютъ
свою роль, скоплюются визз — въ
простоту, общительность, доступность,
и готовы отъ души повторить съ Со-
кратомъ: — «ничего не знаю»

Что это за тащственное «не знаю!»?
Не только на каждой страницѣ истории
трудовъ и усилій человѣческаго мыш-
ленія, на каждой строккѣ, у каждой
букы встрѣчаете вы это роковое «не
знаю!» Глубокое, практическое, учепое
сознаніе своего не знаю — не есть ли,
полно, окончательная цѣль всѣхъ мыс-
лительныхъ работъ, не есть ли это
очистительный горнъ для ума, падшаго
вкurenемъ отъ древа познанія? чуть
ли не такъ? посмотримъ.

Новыи Философія.

Наступило однако время самостоя-
тельности мышленія. Конецъ всѣмъ жа-

123

лобамъ. Древніе могли оправдывать не-
совершенство своей философіи, вообще
незрѣлостью опытныхъ наукъ, недо-
статкомъ философическихъ матеріаловъ.
Схоластики точно такъ же могли оправ-
дывать свою философію, и еще жало-
ваться на стѣсненія ума со стороны Па-
ны и Пиквизиціи. — Ну вотъ теперь
уму полный просторъ и свобода! дѣлай
что хочешь, только раскрывай намъ ско-
рѣе порядокъ всего сущаго! — покажи
намъ все, что ты знаешь и узнаешь!.
Теперь все ему содѣйствуетъ и начто
не тѣшаетъ. Предшествовавшія работы
доставили ему столько упраженія и
гигкости, изученіе древнихъ не переста-
вало возбуждать его къ пытливымъ изы-
сканіямъ; матеріальные познанія разши-
рились; пастола видимая потребность
положить прочное основаніе морально-
му и религіозному ученію, придать
гармонію и единство эмирическому и
раціопальному изученію природы, и спі-
стематическую связь философіи разума,
коей элементы до сихъ поръ были раз-
рознены. Споры и заблужденія предшед-
шей эпохи только усилили эту потреб-
ность. Зрѣлость умовъ достигла уже
той степенъ, что подражаніе Грекамъ
не удовлетворяло общественному поряд-
ку вещей, а схоластика, упорно дер-
жавшался въ школахъ, какъ существен-
ный элементъ воспитанія юношества,
еще менѣе могла удовлетворить имъ.

Математика и Астрономія значитель-
но ушли впередъ. Наблюдения и при-
ложения Математики повели къ важ-
нымъ открытіямъ въ познаніи природы,
и безпрестанно побуждали къ новымъ
изысканіямъ въ слѣдъ за Конерникомъ,
Кеплеромъ, Галилеемъ, Торичелли и
другими. Въ эту эпоху философіе умы
всего болѣе занимало приведеніе къ си-
стематическому единству всей общо-
сти въдѣнія, недоступному для Грековъ.
Послѣ столькихъ колебаній само собой
возбудилось большее впливаніе къ во-
росу о началѣ, истинѣ и достовѣрно-
сти познаній, особливо касательно вѣры

въ Бога, безсмертія, свободы, пазначе-
пія человѣка, происхождения зла, источ-
пика и обязательной силы законоповъ
нравственности.

Два Гепіи, Беконъ и Декартъ, увек-
ли за собой человѣческій разумъ, пер-
вый по новымъ путямъ опыта, другой
— по новымъ путямъ мышленія. Въ то
время только въ Англии, во Франціи и
Германіи могли съ полнымъ просто-
ромъ развиваться объ системы. Объ спі-
стемы всѣми силами старались постнг-
нуть реальность вещей, и придать цѣ-
пу себѣ — истинною, общностью и уни-
версальностью своихъ результатовъ. Но
торопясь постройкою поваго знанія,
онъ не позаботились упрочить свои
фундаменты, и тѣмъ самымъ лишили
свои теоріи достаточнаго совершенства,
которое безпечивало бы универсаль-
ность ихъ господствованія. — Съ одной
стороны непомѣрное притязаніе эм-
пиризма связывало пауку и общность
воззрѣшія; съ другой стороны требова-
ніе умозрительной строгости доказа-
тельствъ простерто до крайней утоп-
чечности. Мнѣніи раздѣлились о досто-
инствѣ и важности познанія, разума,
общихъ понятій и умозрѣній. Не смо-
тра на все, эти самыя разногласія и
противодѣйствія придали философиче-
скому уму больше силы и объема, раз-
ныя вътви философіи сдѣлали значи-
тельные усилихи. Методы совершенство-
вались, языкъ развивался, и вкусъ къ
строгимъ и глубокимъ мышленіямъ рас-
пространился. Вотъ существенные за-
слуги этого периода. 1) Повсемѣсто
утвердилось убѣжденіе, что философіи
надо предоставить точно такую же не-
авсимость и свободу работъ, какъ и
всѣмъ другимъ наукамъ. 2) Система
знанія лучше обната и въ цѣломъ и въ
частяхъ. 3) Отношенія между философі-
ей и Богословіей сдѣлались болѣе неза-
висимы, хотя богословы не разъ до-
могались и въ этомъ периодѣ, власти
руководителей и судей философіи, и
тѣмъ существенно отдалились свободное,

124

естественное построение философии, до-
стойной христианскаго человѣчества. 4
Сама наука съ каждымъ днемъ посту-
цала въ глубину, перешла отъ мате-
риальности или предмета къ формѣ т. е.
къ изученію природы, законности, и
начала познаній; потому же пути слѣ-
довалъ и скептицизмъ. 5 Вмѣстѣ съ ни-
ми и мистицизмъ освобождался отъ
влѣянія мечтательности, суевѣрія, во-
ображенія, и всей примѣси тайныхъ на-
укъ среднихъ вѣковъ; приспособился не
къ одному отшельничеству, но и къ об-
щественной жизни, удерживая отшель-
ничество внутреннее. Богословіе упро-
шалось и выяснялось въ своихъ фор-
махъ, утверждаясь на единствѣ цѣлаго
и строгости положеній. Этотъ периодъ
отъ начала XVII до конца XVIII занимав-
етъ два вѣка, его старанія —быть рав-
нымъ самому себѣ—болѣе и болѣе увѣн-
чивались успѣхами. 6 Всѣ науки безъ-
исключенія пошли къ неимовѣрнымъ
успѣхамъ и открытіямъ, особливо ма-
тематическія и ихъ приложенія. 7 Не-
смотря на все это школы упорно дер-
жалісь схоластическаго догматизма, тя-
желой ученой фразеологіи, слѣпой при-
вязанности къ важности и достоинству
условнаго научного формализма, и кни-
гого слога, и постоянно отставал отъ раз-
вязности и успѣховъ философіи, сбро-
сившей (хотя и не совѣтмъ) оковы схо-
ластики, препятствовали распростране-
нію свѣта философіи въ обществѣ, ко-
торое, довольствуясь лоскутыми школь-
ной философіи, размножало полуфило-
софовъ, философскихъ сорокъ и попуга-
евъ, нанесшихъ невознаградимый вредъ
тогдашнему человѣчеству.

Беконъ. „доселѣ“, говорилъ онъ совре-
менникамъ, „всѣ усилия разума человѣче-
скаго были безплодны и успѣхи его
обманчивы. Мы ровно ничего не знаемъ
достовѣрно. Онъ сказалъ сущую правду,
но ошибся въ причинѣ; т. е. указалъ,
косвенную, а не коренную причину. „При-
чина та“, говориль онъ, „что наши учите-
ли до сихъ поръ начинаютъ съ главныхъ
начальъ; не умѣя ихъ доказать, даже со-

знаваясь въ невозможности доказатель-
ства; мы принимаемъ ихъ за истины
безъ испытанія. Для постиженія истины
надо держаться другаго пути. Собирайте
факты, разнообразьте, умножайте ихъ,
навсегда почитайте истинымъ только
то, что происходитъ изъ этого. Вы буде-
те владѣть познаніями основательными,
достовѣрными, на кои смѣло можете но-
ложиться. Только наблюденіе и опытъ —
надежные умственные снаряды. Въ по-
слѣдствіи я покажу вамъ ихъ действія и
заставлю наслаждаться ихъ плодами; а
теперь начну великое и совершенное пре-
образованіе; оно должно необходимо по-
вести къ истины, которой я намѣренъ
васъ научить, и которую вы найдете въ
самыхъ себѣ, если только хорошо буде-
те наблюдать надъ собою. Мои преемни-
ки продолжать это огромное предприятіе,
если только пойдутъ показаннымъ пу-
темъ. " Это непремѣнно бы исполнилось,
если бъ Беконъ не ограничился наблю-
деніемъ и опытнымъ изученіемъ одной
вещественной природы, а повелъ людей
вмѣстѣ и къ наблюденію внутренней, ду-
ховной природы человѣка.

„Методъ, который намѣренъ я рас-
крыть, сдѣлаетъ разумѣ болѣе полезнымъ,
не погрѣшительнымъ. Моя цѣль — не изо-
брѣтеніе доказательствъ, а искусство по-
навать истину; не причины правдоподо-
бныя, но вѣрныя средства къ направленню
нашихъ действій. Въ обыкновенной ло-
гикѣ только занимаются силлогизмами;
что касается до наведенія, діалектики по-
чи не думають о немъ, и спѣшать рас-
крыть формулы, употребляемыя при ди-
спутахъ. Я напротивъ отвергаю всякое
доказательство посредствомъ силлогизма,
потому что оно не знакомить насъ съ
природою, хотя никто не сомнѣвается,
что двѣ вещи сходныя съ третьей, схо-
дны и между собою. Притомъ тутъ скры-
вается хитрый обманъ: силлогизмъ соста-
вляется изъ предложеній, предложеній
изъ словъ, слова суть знаки идей; если
самыя идей, — душа словъ и основаніе
умозрѣній — не опредѣлены, то все не-
минуемо рушиться. Мы будемъ упо-
треблять только наведеніе, переходъ отъ
предложеній частныхъ къ самымъ об-
щимъ; наведеніе вынуждаетъ природу
раскрывать свои тайны и необходимо
ведеть къ практическимъ результатамъ,“

125

Методом Беконовымъ можно и должно пользоваться вездъ и въ нравственныхъ и въ физическихъ наукахъ. Наблюдение и наведение — это экстракт анализа и синтеза. Соединение ихъ спасаетъ отъ крайностей идеализма и сенсуализма. Къ сожалѣнію Беконъ, бросивъ на первый планъ идею улучшенія временаго быта и уменьшения бѣдствій человѣчества, — вещь сама по себѣ прекрасная, но второстепенная! — далъ поводъ своимъ послѣдователямъ уклониться въ чистый эмириизмъ, сенсуализмъ, матеріализмъ со всѣми крайностями атеизма, столько разъ повторявшимися, тогда какъ Беконъ вовсе неимѣлъ этого въ виду, говоря слѣдующее:

> „Какъ одинъ воды выходятъ изъ земли, другія сходятъ съ неба, такъ и познанія: одни человѣкъ образуетъ въ дольнемъ мірѣ, другія сходятъ съ неба черезъ откровеніе. Откровеніе есть дополненіе всѣхъ наукъ человѣческой работы, — суббота познанія, Божественный день покоя и окончанія. Сила христіанской вѣры творитъ то, что философы могли только обобщать. Эта вѣра есть завѣтъ милосердія Божія къ человѣкамъ, узда пагубныхъ страстей, утѣшеніе злополучныхъ, опора нищихъ духомъ, надежда умирающихъ.“

Схоластика, занимавшался только усовершенствованіемъ логики, никогда бы не пришла къ пути наблюдения, указанному Бекономъ. Но жаль, что, понимая такъ хорошо необходимость почерпать познанія за одинъ разъ и отъ земли и съ неба, онъ все таки ограничилъ наблюдательный методъ свойѣ однойъ вещественностью, и пренебрегъ психологическими наблюденіями: онъ изъ опыта выводилъ даже всеобщія пачала познанія и врожденныя идеи — это его величайшая ошибка. Представляя наведение единственнымъ и общимъ дѣйствіемъ для всѣхъ родовъ познанія, философія его уничтожила еыводъ послѣдствій; допуская что разумъ не имѣть истинъ необходимыхъ, рѣшительно опредѣленныхъ, не зависящихъ отъ опыта,

онъ смѣшивалъ его съ умомъ, и дѣлалъ чистою мыслительною машиной. Съ этой стороны его методъ былъ историкомъ великихъ заблужденій, а Беконово начало, что ощущения суть единственнал матерія, изъ которой образуется составъ человѣческихъ познаний, содержить въ себѣ цѣлую психологію. Но прежде пежели такая психологія составилась, Гассенди принаровилъ матеріальнымъ образомъ это начало къ комсмологіи, Гоббесъ — къ нравственности и политикѣ, Локъ и Кондилякъ— къ психологіи въ томъ же тонѣ; а послѣ образованія психологіи матеріалистовъ, Гельвецій принаровилъ опять къ нравственности и политикѣ, Баронъ Гольбахъ—къ космологіи, и оба эти философія повели за собой всю школу матеріалистовъ XVIII вѣка.

Декартъ. Не только великій философъ, но и геометръ, астрономъ и физикъ первостепенный, рѣшился построить философію, какъ науку осязательную; но онъ не допустилъ приготовительныхъ общихъ понятій, и началъ отъ сомнѣнія — хаоса сознанія, справкою о собственномъ бытіи (мыслю, стало быть, существую), и слишкомъ поспѣшилъ постройкою системы. Его началася, введенныя изъ сознанія собственного бытія, помощію дологическихъ построеній, неопредѣлепны и сбивчивы, оттого, что, усомнясь въ собственномъ бытіи, опъ неболзенно увѣровалъ въ существованіе логическихъ построеній, прежде нежели самъ ихъ логически построилъ изъ первобытнаго хаоса—мыслить-то я мыслю, но вѣрно ли мыслю — слѣдовало бы ему спросить себя послѣ своего: мыслю, стало быть, существую. Оте сознанія своего я и мысли, переходитъ онъ къ мыслящей субстанцій— душѣ, отличаетъ ее отъ внѣшнихъ предметовъ, утверждаетъ тѣмъ ея не зависимостиъ отъ нихъ и показываетъ, что сущность души — мысли, которую поэтому поэтому для насъ легче знать, чѣмъ тѣло. Сущность тѣла — протяженіе. Ма-

126

терія и субстанція мыслящая, тѣло и душа — вещи прямо протививныя. Ясность и чистота идей, по Декарту, — критеріумы истины. Душа не съ одинаковою ясностью сознаетъ свои мысли, часто колеблется, сомнивается, поэтому она субстанція несовершеннąя и коечная. Она сознаетъ въ себѣ врожденную идею существа и духа абсолютнаго и совершеннаго, первая принадлежность котораго — бытіе. Эта утверждаемость о существѣ совершенному,理事но существующемъ, утверждаетъ абсолютную реальность истины и очевидность всѣхъ пашнихъ познаний.

Богъ, существо безкопечноге, — творецъ міра, тоже безкопечнаго; матеріальные субстанціи и существа мыслящія несовершены и коечны, существуютъ и стоять помощію или содѣйствіемъ Божіемъ. Декарь не различаль матеріи отъ пространства, и поэтому ищута выстронить физический міръ, посредствомъ своихъ вихрей, т. е. изъ двиненія и его закновъ, которые онъ выводили непосредственно отъ Бога. Душа, которой сущность есть мысль, — проста, т. е. совершенно невещественна (картезіанскій спиратуализмъ); но сѣдалищемъ ея можно принять la glande pînèale, потому что помощь жизненныхъ духовъ она непосредственно тамъ действуетъ. Изъ невещественности души, Декарь выводить ея безсмертіе, а чтобъ не сказать того же и про остальныхъ животныхъ, — обращаетъ ихъ въ животы машины. Душа свободна, потому что она судить свободно: въ свободъ заключается возможность заблужденія. Определенія души бываютъ и дѣемыя и дѣющія (passiones et actiones), послѣдія, по ихъ личной движимости, принадлежать дѣйствіямъ воли, воображенія и мысли. Идеи онъ дѣлить на три рода: на приобрѣтаемыя, составляемыя нами, и врожденныя. Первыя сообщаются о предметахъ черезъ движенияе органовъ. Жизненная теплота и движения происходить не отъ души

а отъ жизненныхъ духовъ. Системой Божія содѣйствія объясняетъ онъ сознавъствія души и тѣла. Душа определяетъ направлѣніе жизненныхъ духовъ.

Не смотря нагрубую ошибку Декарта, смѣшавшаго мысль съ познаніемъ, не смотря на недостатокъ твердости въ началахъ и строгости въ слѣдствіяхъ, и скрытныя противорѣчія, которые онъ внысилъ бы себѣ, еслибъ принялся за вопросы нравственныя, нельзя не призапать огромныхъ и спасительныхъ результатовъ этой философіи. Форма и основаніе его ученія, блескъ и смѣлость ипотезъ, сильно возбудили умы къ самомышленію. Онъ подвигъ къ разысканію теоріи мышленія и познанія и ихъ различія; стали наконецъ поговаривать о прекращеніи споровъ между системой сверхчувственности и раціопализмомъ, между умозрѣніемъ и эмиризмомъ; онъ панесъ смертельный ударъ схола-стикъ, только не въ школахъ, а въ умахъ свободныхъ философовъ, — пролилъ къ философію миръ, новую жизнь, и научить передвѣрчивости къ своимъ мышленіямъ. Эта система большѣ всего укозрелились въ Нидерландахъ и во Франціи; въ Англии, Италіи и Германіи, она меньше успѣла; ея відіяніе распространилось на всѣ науки: логику, метафизику, мораль и даже на Богословіе. Беколь виновникъ анализа міра выñшняго, Декарь — міра внутреннаго.

Пропуская много знаменитыхъ послѣдователей этой школы, Спинозу, Мале-брапппа и другихъ остановивْся на Лейб-ницѣ. Великій геометръ, глубоко изучившій всѣ знаменитыя философіяς системы онъ взялъ во внимание потребности своего времени, и при обширныхъ математическихъ познаніяхъ, рѣшился перестроить философію и довести ее до математической строгости.

Не только въ математикѣ, но и въ философіи, говорить Лейбніцѣ, есть необходимыя истины, достовѣрность которыхъ не можетъ опираться на опытъ;

127

основаніе ихъ въ самой душѣ — они врожданы, хотя сознанію представляются не съ самаго рождения, по зависимо отъ умственнаго нашего устройства. Есть кромѣ того понятія ясныя и темныя, точныя и смѣшанныя: всѣ чувственныя суть смѣшанныя; яспыя понятія собственно принадлежать разуму. Декартовъ критеріумъ истины не достаточенъ; правила логики, — въ тоже время и законы математическихъ наукъ, — вотъ критеріумъ большѣ свойственный потребностямъ философіи. Всѣ сужденія опираются на двухъ началахъ: на началѣ тожества и противорѣшній, и на началѣ достаточной причины. Эти начала равно приложимы къ истинамъ необходимымъ и случайнымъ. Истины необходимыя найдены при помощи начала противорѣшній, чрезъ разложеніе сложныхъ истинъ на простыя элементы ихъ; случайныя истины получаются черезъ начало достаточной причины, которая ведетъ насъ къ послѣдней абсолютной причинѣ, за предѣлы случайныхъ былей. Представленія, относящіяся къ предметамъ, существующимъ въ нашей души, должны отвѣчать симъ предметамъ, и въ точности согласоваться съ ихъ свойствами — иначе это будутъ чистые призраки. Послѣдняя причина истины началъ врожденныхъ и необходимыхъ — въ Богъ.

Монадологія — центръ системы Лейбшица. Въ этой теоріи опъ видѣлъ окончательное основаніе реальныхъ познаний; «опытъ, говорить онъ, указываетъ намъ субстанціи сложныя — должны быть и простыя (монады); ибо простое есть начало сложнаго. Монады не подвержены ни какимъ измѣненіямъ отъ причинѣ внѣшнихъ; начало ихъ видоизмѣненій — въ нихъ самихъ. Какъ субстанціи реальныя — онъ должны иметь нѣкоторыя внутреннія свойства, которыми одна отличается отъ другой (подразумѣвая, что нѣтъ двухъ вещей, совершенно сходныхъ по своимъ внутреннимъ свойствамъ); а какъ кромѣ представленій нѣтъ другихъ внутреннихъ

Гл. IV.

свойствъ, то монады — силы духовныя, старающіяся безпрестанно измѣнять собственіе представленій; другими словами, монады — духовные автоматы. Богъ есть первый источникъ всякаго познанія, всякой реальности, вслой субстанціи. И такъ есть начальная монада, безконечная, и монады производныя, погибающія, ограниченныя, различающіяся одна отъ другой степенью и качествомъ своихъ проявленій, именно: монады безъ представленій (тѣла), монады съ представленіями (душа), монады съ темнымъ сознаниемъ своихъ представленій (души скотовъ), съ яснымъ сознаниемъ (души разумныя или духи). У послѣднихъ, действія производить отъ представленій ясныхъ; страданіе и несовершенство — отъ представленій неясныхъ.

Всякая простая субстанція или монада, составляя центръ субстанціи сложной, напримѣръ, животнаго, окружена безчисленнымъ сборищемъ другихъ монадъ, образующихъ тѣло, принадлежащее сей центральной монадѣ, которая въ одной себѣ представлѣетъ всѣ внѣшніе предметы, сообразно впечатленію (affections) всѣхъ тѣхъ наружныхъ монадъ. Далѣе, все въ мірѣ соединено, и всѣ тѣла действуютъ и отдѣйствуютъ одни на другія, соразмѣрно взаимнымъ своимъ разстояніямъ, то слѣдуетъ, что каждая монада есть живое зеркало, одаренное внутреннею способностью представлѣть съ своей относительной точки зрения цѣлый міръ, начертанный въ ней потому же плану, какъ и вселенпая. Между простыми субстанціями нѣтъ пепосредственнаго действія; есть только мысленная связь т. е. готовность каждой монады къ внутреннимъ видоизмѣненіямъ, сообразующимся съ видоизмѣненіями смѣжныхъ съ нею монадъ. Эта-то гармония составляетъ ихъ видное сообщеніе, а причина ея въ безконечной премудрости и силѣ Богіей. которая, при самомъ началѣ вещей благоволила существовать между ими такому соотвѣтствію. Порядокъ всѣхъ

7

128

ствокупныхъ бытій въ мірѣ есть проп-
странство; понятіе, возбуждаемое имп.
въ темномъ явленіи ощущения, даетъ
протяженіе. Время есть порядокъ по-
слѣдовательныхъ измѣній въ мірѣ.
Пространство и время существуютъ мы-
сленно и относительно.

Богъ есть монада монадъ, бытіе, су-
ществующее всею необходимостью; вся-
кое реальное бытіе есть сверканіе или
лученіе Божіе, ограниченное условіемъ
своей природы, условіемъ, состоящимъ
въ приемлемости. Существо Бога
есть абсолютное совершенство. Онъ
владѣетъ неограниченно всѣми возмож-
ными реальностями, потому что ни одна
реальность не противна другой. Онъ—об-
солютная причина реальности міра и
бытія всѣхъ вещей. Здѣсь, по мнѣнію
Лейбница, доказательство бытія и един-
ства Божія. Верховный разумъ пони-
маетъ, какъ возможное, безконечное
множество міровъ, между которыми, по
благости своей, избралъ и всемогущ-
ствомъ своимъ произвель лучшій, т. е.
такой, гдѣ наибольшее число реально-
стей соединены въ одно цѣлое (опти-
мизмъ). Стало быть въ цѣпи вселенной
все, хотя бы и несовершенное въ себѣ,
къ лучшему, и ни одна вещь не можетъ
быть иначе, какъ она есть. Все создано
для достижения наивысшей степени блага,
выносимаго его натурѣ, и для того, что-
бы содѣйствовать, по своему рангу, совер-
шенству цѣлаго, котораго оно есть часть.

Существованіе зла не противорѣчить
этому порядку вещей. Въ худомъ, Лейб-
ницъ различаетъ зло метафизическое,
зло физическое и зло моральное. Зло
метафизическое есть необходимое огра-
ниченіе, положенное природѣ всѣхъ су-
ществъ конечныхъ, ограниченіе, отъ ко-
тораго зло физическое,—страданіе, и зло
моральное — грѣхи, произошли какъ
незбѣжныя слѣдствія. Причина зла мо-
ральнаго — въ свободѣ конечныхъ ду-
ховъ; эта свобода есть способность из-
бирать, въ силу опредѣляющихъ при-
чинъ, между многими образами дѣй-

ствованія, физически возможными. Пред-
видѣніе Божіе свободныхъ дѣйствій не
противорѣчить свободѣ, и ни сколько
не измѣняетъ ее; ибо свободные и слу-
чайные акты исключаютъ только необ-
ходимость абсолютную, а не исключа-
ютъ необходимости условной, несмотря,
что въ мірѣ все условно, необходимо;
человѣкъ, отъ которого будуцее закры-
то, совѣмъ тѣмъ долженъ действовать,
единственно, по своему сознанию и ра-
зуму. Эти послѣдня идеи Лейбницъ
принялъ для отраженія абсолютнаго
фатализма Картезіянскаго, который не
допускалъ ни какого вліянія божествен-
ной силы. Богу не угодно абсолютнымъ
образомъ существованіе зла, ни физи-
ческаго, ни морального; только какъ не-
обходимое слѣдствіе ограниченія, равно
необходимаго для существъ конечныхъ,
онъ попускаетъ злу существовать на
условіяхъ, наилучше приспособленныхъ
къ наивысшему возможному совершен-
ству вселенной т. е. учреждая по своей
премудрости и благости извѣстную гар-
монію, между порядкомъ природы и
благодати, гармонію, въ которой со-
стоитъ управленіе міромъ. Скептицизмъ
Беля и его нацадки на ученіе религіи
вынудили Лейбница предпринять эту
оединение, въ коей онъ отстаиваетъ со-
гласіе между разумомъ и откровеніемъ,
и вводить въ євое философское ученіе
многіе богословскіе догматы.

Идеи Лейбница, несобранныя въ полное
ученіе, суть большею частію разумѣт-
ы духа анализа и сочетанія, ученаго
искусства соглашать трудности и споры
между философіей и богословіемъ, и из-
слѣдованія, исключительныя и непод-
ныя въ своихъ видахъ, надъ способ-
ностью познаванія. Занятый идеей, что
посредствомъ мышленія можно дости-
гнуть познанія реальности вещей онъ
прибѣгаетъ къ одному разуму, какъ Локкъ
— къ одной чувственности, чтобы
открыть абсолютное начало бытія и поз-
нанія. Черезъ-то онъ смѣшиваетъ возмож-
ность и дѣйствительность логическую

129

съ положительною реальностью, онъ
интеллектузируетъ явленія, забываетъ
участіе наблюденій въ пріобрѣтеній
многихъ познаній. Со всѣмъ тѣмъ его фи-
лософія, полная смѣлыхъ ипотезъ и выс-
шихъ вглядовъ, подвинула науку впе-
редъ, пустивъ въ обращеніе тучу но-
выхъ идей, тѣмъ съ большимъ успѣ-
хомъ, что онъ передаль ихъ по фран-
цузски.

Пропускаю скептицизмъ философскій
Беля, Сорьбера, Юма, и богословскій Ла-
мотъ-ла-Вайера, Гирнейма, Гуеція, Пас-
каля, равно н мистицизмъ Вангельмонта,
Комелія, Поарета, Сведенборга, Гер-
манскихъ эклектиковъ, и скажу нѣсколь-
ко словъ обо всемъ периодѣ новой фи-
лософіи до Канта.

Философія выиграла большъ въ разши-
репіи, чѣмъ въ сущности и внутренней
силѣ; большъ въ листьяхъ, чѣмъ въ цвѣ-
тѣ и плодахъ. По многимъ вѣтвямъ фи-
лолофіи пріобрѣтены богатыя матери-
лы, къ нимъ прибавилось новое ученіе,
эстетика, предложенная Баумгартеномъ.
Кругъ приложеній философіи разширил-
ся новыми развитіями педагогики и по-
литическихъ наукъ; а главное, во всей
области разума почувствовали необхо-
димость во вліяніи и помощи философіи.
Но касательно научнаго метода ея успѣ-
хи слабы. Вопросы о личномъ характе-
рѣ философіи, ея формѣ, цѣли — едва
лишь початы; не исчерпали всѣхъ рѣ-
шеній вопроса о началѣ нашего позна-
нія, и не смотря на приложеніе, тысячью
образами, методовъ, наблюденій, разсуж-
деній и доказательствъ, мало заботились
объ утвержденіи существенныхъ усло-
вій и предѣловъ, долженствующихъ предшествовать приложенію этихъ ме-
тодовъ. Если споры ділились, то боль-
ше по равнодушію, по отвращенію къ
столькимъ безплоднымъ умозрѣніямъ,
нежели по причинѣ торжества какого
либо ученія, способнаго законить спо-
ры. Недоставало во всѣхъ частяхъ фи-
лософіи осторожности и подраздѣленій,
глубже начертанныхъ, павыка строго

ученаго. Ибо реформы, сдѣланной обра-
зованіемъ психологіи, еще не достаточно
было для этого.

Касательно философіи практической,
въ этотъ периодъ стояли два противныя
стремленія: одно къ эмпиризму, другое
— къ раціонализму; перевѣсь былъ ви-
димо на сторонѣ первого. Разумъ по-
стоянно смѣшивали съ разсудкомъ, какъ
служителя чувственности, а не какъ прак-
тическое независимое и абсолютное на-
чало. Два коренные порока бросаются
въ глаза въ нравственныхъ системахъ.
1. Онъ происходили или сводились къ
самолюбію; не имѣли цѣлью —мудро-
сть или счастіе человѣческое; не приз-
навали разумъ первымъ закономъ сво-
боды. И потому вообще нравственная
философія была только смѣсь лучшихъ
разсудительныхъ совѣтовъ, собранныхъ
по частнымъ видамъ, и, иѣкоторымъ
родомъ, формуляръ самолюбія и лич-
ныхъ наклонностей. Свобода, основное
условіе здравой нравственности, въ этомъ
ученіи была слишкомъ запутанно изла-
гаема. А чѣмъ живѣе чувствовали труд-
ности вопроса и сильнѣе боялись под-
ступаться къ нему, тѣмъ болѣе заме-
длялось ученое движеніе, и его замѣ-
нили привычками, болѣе удобными, уче-
ніемъ расхожимъ и поверхностнымъ,
принимавшимъ все безъ глубокаго из-
слѣдованія.

### Нъмецкая философія.

Кантъ, подвигутый скептицизтэмомъ
Юма, прежде всего обратилъ вниманіе
на великую разность между результата-
ми нашихъ изысканій въ математикѣ и
философінѣ, — отчего такая разность?
изслѣдованіе различныхъ системъ при-
вело его къ заключенію, что прежде
всякаго покѣшенія на философическій
догматизмѣ, надобно изслѣдовать воз-
можность философическаго познанія, и
поэтому критика различныхъ источни-
ковъ познанія — необходима; онъ рѣшил-
ся дополнить работу, начатую Локкомъ.
Онъ нашелъ вOPERЫХЪ, что, касательно

130.

начала, математика и философія суть
науки раціональныя, разумныя, т.
е. созидаемыя разумомъ. Познанія ра-
зумныя оть познаній эмпирическихъ
отличаются характеромъ необходимости
и универсальности. Возможность или
невозможность философскихъ познаній
зависить оттого, примемъ или отверг-
немъ возможность раціональныхъ поз-
наній. Два рода такихъ познапій: син-
тетическія и аналитическія; отъ нихъ
два рода законовъ разумѣнія, и второй
основывается на первомъ. Въ чемъ же со-
стоитъ начало познаній синтетическихъ
à priori, посредствомъ которого можно
эти познанія поставить рядомъ съ поз-
наніями эмпирическими, основывающи-
мисся на правдоподобіи? Существованіе
познаній апіріорическихъ обезпечивается
математикой и свѣтомъ общаго смысла,
на нихъ-то и лежитъ всл метафизика.
Стало-быть наука, строго изучающая воз-
можность сихъ познаній, ихъ основаніе,
употребленіе, есть наука величайшей
важности, совершенно необходимая для
человѣческаго разума.

Кантъ пошель къ этимъ разыскані-
ямъ посредствомъ глубокаго разграни-
ченія рѣзкою чертой философіи отъ
математики, и изучал несравненно пол-
нѣе, чѣмъ до него дѣлали, способность
познавать, его проницательность усмо-
трѣла, что познаній синтетическія à
priori составляють форму познанія, и
могутъ основываться на законахъ недѣ-
лимаго и на его сознаніи о гармоніи
своихъ способностей. Желая раскрыть
и объяснить всѣ эти формы познаній,
на основаніи характера необходимости
и универсальности, ихъ отличающихъ,
Кантъ предпринял разложеніе нашихъ
познаній, и строго различаетъ для поль-
зы науки тѣ элементы, которые въ са-
мой вещи смѣшаны въ натурѣ.

Теорическая способность познавать
(способность разумѣнія) состоитъ въ
чувствованіи и пониманіи, или въ пріе-
млемости и доброволія. Ощущенія суть
матеріальные элементы чувствования;

формальные элементы ихъ — время и
пространство. Пространство и время —
только въ насъ, но à priori, какъ формы
нашихъ представленій. Умъ собираетъ
матеріалы, доставляемые чувствованіемъ,
и налагаетъ на цихъ попятія и сужде-
нія. Законы, въ которыхъ онъ такъ дѣ-
лаетъ, независимые отъ опыта, или луч-
ше, руководящій самимъ опытомъ,
суть (четыре) категоріи, кои, соединен-
но съ формами чувственнаго воззрѣнія
(время и пространство), составляютъ
формы и начала чистаго познаванія.
Формы чувствованія и познаванія соб-
ственно и опредѣляютъ знаніе; онъ при-
лагаются къ матеріи доставляемой чув-
ственнымъ опытомъ; и сами по себѣ
совершенно независимы отъ ихъ фепо-
менальныхъ предметовъ. Великій ре-
зультатъ Кантовой критики есть слѣ-
дующій: мы познаемъ каждый объектъ
столько, сколько онъ падаетъ подъ за-
коны познавательной способности. И
такъ мы ничего не знаемъ въ себѣ,
кромѣ явлений; (критический идеализмъ,
т. е. основанный на критикѣ познава-
тельной способности, иначе — идеа-
лизмъ трансцендентный). Стало быть на-
ше познаніе, касательно предметовъ
дѣйствительныхъ, сводится на опытъ, а
познаніе апіріорическое состоитъ въ
условіяхъ формальныхъ, въ возможно-
сти тѣхъ предметовъ. Только на этомъ
ограниченіи можемъ имѣть синтетиче-
скія познанія à priori, и въ этихъ имеп-
но предълахъ заключается метафизика.
Отсюда же пронесBATHE
дУМЫСЛЮИ и познаніемъ, смѣшеніе ко-
торыхъ приводить къ столькимъ за-
блужденіямъ, и различеніе которыхъ
повело къ отдѣленію логики отъ мета-
физики; отсюда различіе предметовъ,
намъ являющихся, и образъ нашего
представлENCIЯ ихъ; наконецъ, различіе
между умомъ и разумомъ, относительно
точекъ зрѣнія логической и трансцен-
дентной. Разумъ теорический, покол-
лику способность разумѣтельная, стре-
мится къ единству абсолютному и

131

сцѣпленію систематическому, посред-
ствомъ идей; а идей суть формы, посред-
ствомъ которыхъ разумъ работаетъ. По-
знаніе дѣйствительное помощію идей не-
возможно; потому что въ области опыта
нѣтъ термина, который отвѣчальныя иде-
ямъ, не смотря что разумъ неутомимо
усниливается познать Бога, міръ, свобо-
ду, безсмертіе души, и что всл мета-
физика во всѣ времена занималась эти-
ми вопросами. Разумъ философическій
не долженъ ни подъ какимъ видомъ
дѣлать догматическаго употребленія
изъ своихъ идей; иначе увлечется въ
противорѣчаяція паренія. Нѣтъ возмож-
ности разуму ни доказать ни отверг-
нуть дѣйствительность сверхчувствен-
ныхъ объектовъ сихъ идей. Разуму
теорическому дапо только посред-
ствомъ идей приводить цаши знанія въ
порядокъ.

Но разумъ не только что теориче-
скій, онъ и практическій, въ томъ что
его дѣло опредѣлять свободную волю,
сообразно идеямъ долга и права. Раз-
витіе понятій долга и воли упоря-
дочепной, въ которыхъ общее разу-
мьные человѣческаго рода особенно по-
ставляетъ достоинство нашей природы,
ведетъ Канта къ принятію познаній прак-
тическихъ а priori, которые опредѣляютъ
для насъ не то, что есть, но что долж-
но быть. Практическій разумъ есть ав-
тономъ, т. е. управляется только соб-
ственными законами и предполагаетъ сво-
боду, какъ условіе необходимое. Нрав-
ственный законъ (коимъ наша воля
одарена въ случайномъ порядкѣ), вы-
ше свободной воли, и предложень ей
въ значеніи повелительно катего-
рическомъ; Канть ставить его во гла-
ву практической философіи. Этотъ за-
конъ, какъ универсальное правило вся-
кой разумной воли, составляетъ универ-
сальное законодательство, совершенно
обязательное; такимъ образомъ онъ по-
лагаетъ нашимъ дѣйствіямъ цѣль вер-
ховную и абсолютную, побужденіе
опредѣляющее, которое со всѣмъ не

есть чувствованіе, не есть явленіе дѣй-
ствительное и страстное, но чистое по-
читаніе закона. Нравственность не есть
счастіе, по явно содержить въ себѣ
разумное притязаніе на благополучіе,
другими словами,—дѣлаетъ достойнымъ
счастія. Достовѣрность идей о свободѣ,
безсмертіи, о Богѣ, есть достояніе
практическаго разума. Но эта досто-
вѣрность не есть продуктъ теорическа-
го знанія, это — вѣрованіе, вѣра, срод-
ная практическому разуму. Достигнувъ
такимъ образомъ идей верховнаго бла-
га, окончательной цѣли разумиаго су-
щества, ясно открываемъ гармонію меж-
ду натурой чувственной и натурой ра-
зумной, аккордъ разума теорического и
разума практическаго. Законъ юридиче-
скій отличенъ отъ правственного зако-
на: первый прилагается только къ выш-
нимъ актамъ, руководствуясь, при на-
значеніи предѣловъ употребленію сво-
боды недѣлимыхъ, обязанностью соблю-
дать свободу всѣхъ (попятіе справедли-
вости или права).

Понятіе теорическое, основанное на
познаніи натуры и понятіе практичес-
кое, основанное на знаніи свободы, со-
ставляють двѣ формы, со всѣмъ отлич-
ныя по своимъ началамъ. Между сими
двумя знаніями и ихъ объектами, натурой
и свободой, соединенными въ человѣ-
ческой мысли неизъяснимою связью,
средину занимаетъ—способность судить;
ея дѣло приводить насъ къ сужденію
в составѣ природы, силою начала ей
свойственного, которое состоитъ въ от-
ношеніи средства къ цѣли, начала не
объективного (предлежательного), но
чисто субъективного (подлежательного).
(*) Такимъ образомъ сужденіе подчиняетъ

(*) Для тѣхъ, которые пуще意见 бо-
ятся словъ субъективный и объективный,
не мѣшаетъ однажды заучить, что всѣ
факты внутренніе, явленія психическія,
подлежащія сознанію, какъ то: чувствов-
аніе, движенье воли и проч. называются
субъективные (подлежательные). Напро-
тивъ явленія, факты вышшія, какаго бы

132

частное общему. Это оно дѣлает
то классицикаціей, то размышлені-
емъ. Въ послѣднемъ случаѣ, увлекаясь
привычкою или закономъ, побуждаю-
щимъ насъ прилагать нашъ разумъ сво-
боднымъ и неопредѣленнымъ образомъ,
оно относится къ природѣ понятій, по-
черпаемыхъ отъ разума, и эта привыч-
ка или законъ сопровождается въ своей
работѣ чувствомъ разумнаго удоволь-
ствія. Отсюда-тораждаются: эстетичес-
кое созерцаніе природы въ силу начала
конечныхъ причинъ, приложенныхъ къ
формамъ природы, наслажденіе прекрас-
нымъ и высокимъ, наконецъ телеологи-
ческое созерцаніе природы по началу
конечныхъ причинъ, приложенныхъ уже
не къ формамъ, а къ внутреннему состоя-
ву природы. Мы понимаемъ природу
какъ органическое существо, именно въ
силу начала конечныхъ причинъ, прило-
женныхъ къ внутреннему; хотя посред-
ствомъ этого начала мы не извлекаемъ
ни какаго результата, однако оно впе-
чатлѣваетъ особенный характеръ зрѣ-
лищу природы, и это зрѣлище ведеть
насъ къ уразумѣнію конечной цѣли, пред-
назначенной міру провидѣніемъ, скры-
тымъ отъ чувства; это соображеніе,
посредствомъ практическаго понятія,
возводится до степени достовѣрности
(физико-этикотеологія или телеологія).

И такъ вотъ главныя черты Канто-
вой критической философія. Держась
исключительно данностей сознаній, она,
апализирул разумѣтельныя способности,
разыскиваетъ постоянныя и необходимыя
начала познанія. Замѣтимъ, что въ
этомъ разысканіи она опирается на рас-
предѣленіе разумѣтельныхъ спосошно-

рода ни были, вещественные или невеще-
ственные, физические или метафизичес-
кие, — это факты объективные (предCCA-
тельные). Ихъ нельзя замѣнить словами
внутренній и внѣшній, потому что часто
„внутренними“ называются вещи духов-
ныя, существующія внѣ сознающаго
субъекта.

стей, сдѣланное прежде школою. Воль-
фа. Разсматриваемая въ ея дѣйствіяхъ,
она возвысила достоинство человѣчас-
каго разума, взявъ его за центръ всѣхъ
своихъ розысканій; но въ тоже время
результатомъ ихъ заперла его въ самый
тѣсный кругъ; что, по правдѣ сказать,
не совсемъ дурно. Кантъ, предоставивъ
завѣдываніе сверхчувственнымъ практи-
ческому разуму, даетъ ему первенство—
и справедливо — передъ теорическимъ
разумомъ, потому, говорить онъ, что
заповѣдѣ дѣйствовать нравственно есть
универсальная и абсолютная, тогда какъ
заповѣдъ приобрѣтать и развивать поз-
нанія, есть только условная, случайная
и подчиненная первой, какъ конечной
цѣли.

Кантъ надѣялся этимъ обуздать дог-
матическій умозрительный порывъ и
преувеличенную претензію все доказы-
вать помощью понятій разума; совер-
шенно заградить входъ мистицизму
и скентицизму; и скрѣпить храмину
знаний и вѣрованій человѣческихъ, по-
стронѣ ее въ опредѣленной оградѣ.
Его философія пріучаетъ отличать и
оцѣнивать во всякой другой системѣ ея
начало и направленіе, виды ложные или
иск.почительные. равно и вѣрные и
справедливые; наконецъ она носить въ
себѣ начало жизни и реальности, спо-
собныхъ возбудить, укрѣплять и под-
держивать расположеніе къ глубокимъ
изысканіямъ. Наука ему обязана за проч-
ное основаніе, найденное въ человѣчас-
комъ разумѣ. Вообще Кантова критика
не столько созидала то, что могла бы,
сколько разрушала свои направленыя и су-
етныя подмостки догматизма; въ
тоже время она приготовила наукъ
богатую будущность, направивъ ра-
зумъ къ изученію самаго себя. — Но
потъ въ чемъ упрекаютъ Канта: его дe-
рево разумѣнія крѣпко пускаетъ корни
въ землю, хорошо питается даннымъ
ему сокомъ, но всякое непосредственное
влияние небесное для него преграждено:

133

сопре ему не свѣтить и не грѣбеть, воздухомъ оно не дышеть, дождь его не орошаетъ, только бури стали покачивать: вотъ почему листьевъ и вѣтвей у него много, а цвѣтовъ и плодовъ не было. Читатель видить, что Каптовъ теорический разумъ — есть просто нашъ умъ; а его разумъ практическій — есть смѣсь изъ чувства и воли, съ ихъ способностью ослать истипу посредствомъ духовнаго вкуса и совѣсти; по этихъ способностей нельзя ни смѣшивать ни раздѣлять, ихъ можно лишь отвлекать аналитически на время изученія; а Кантъ ихъ смѣшалъ, не выяснивъ въ чемъ состоять ихъ единство. Ихъ три, а не двъ. Въ этомъ собственномъ погрѣшаетъ его психологія и антропологія, стало быть и философія, которою, онъ берется усовершевствовать родъ человѣческій безъ пособій искупленія, — такъ что христіанству у него и дѣлать нечего. Принимая безсмертіе только человѣчества, а не каждого человѣка порознь, который у него поживѣтъ и погибнетъ, Кантъ подрываетъ вѣру въ будущую жизнь.—Точно также у него совершенствуется только человѣчество, а каждому порознь нѣкогда — жизнь коротка: выходитъ, каждый дѣлай, что душъ угодно—лучше ужъ не сдѣлаеться. И много этакаго есть у Канта. Вотъ почему въ слѣдъ за ней возникли различные покушенія: одни старались возобновить старинныя догматическія системы, другие покушались эту же самую систему возпести въ салыя высшія области вѣдѣнія до абсолютнаго, гдѣ бытіе и знаніе были бы тожественны. Такъ нечувствительно духъ философскій увлекся снова къ догматизму, возникли новыя различныя системы гдѣ каждый льстился достигнуть и познать абсолютное: иной чрезъ созерцаніе, другой черезъ мышленіе, кто какою либо наукой, иные върою. Съ другой стороны скептицизмъ разгарался болѣе и болѣе, по мѣрѣ того, какъ претензія на науку доказательную сдѣдалась го-

сподствующимъ характеромъ нѣмецкой философіей.

Фихте, (*) началъ не разложеніемъ разумѣтныхъ способностей, какъ Кантъ, и не отъ начальнаго факта въ исторіи сознанія, какъ послѣ него Рейнгольдъ, онъ началъ первымъ актомъ субъекта, актомъ, изъ котораго сознаніе и его явленіи стролятся сами собой. Вотъ какъ онъ пошелъ: начинаетъ изъясненіемъ, что такое наука; это, говоритъ онъ, система знаній, опредѣляемая высшимъ началомъ, которымъ выражается цѣнность и форма нашей познавательности. Наукоученіе (теорія знанія) состоитъ въ изложеніи возможности и цѣнности всего знанія, въ доказательствѣ возможности началъ, относительно ихъ формы и ихъ цѣны, въ доказательствѣ самихъ началъ, и въ сплоченіи и смармонированіи ихъ со всѣмъ человѣческимъ вѣдѣніемъ. Наукоученіе должно имѣть начало, не заимствованное ни отъ какой другой науки; ибо наукоученіе само по себѣ выше всѣхъ наукъ; оно въ себѣ, оно само себя себѣ полагаетъ какъ возможную и цѣнную; оно есть, потому что есть. Черезъ двойное слѣдствіе, образующее неизбѣжный кругъ,—если наукоученіе существуетъ, то существуетъ и система, а когда есть система то существуетъ и наукоученіе, и первое, абсолютное начало. Наукоученіе есть философія; она

(*) Въ дальнѣйшемъ изложеніи Нѣмецкой философіи, я строго держался организаńныхъ формуль каждой системы по изложенію Теннемана. Можно бы расказать ихъ своими словами, но я боялся, что изложеніе утроится, а между тѣмъ добрая половина системъ будетъ разсышаться между пальцевъ. Но въ собственныхъ формулахъ онъ хорошо держатся. Понять ихъ не такъ трудно, какъ съ перваго взгляда можетъ показаться; стоитъ только затвердить значеніе нѣсколькихъ техническихъ терминовъ, и вчитаться по пристальѣе. Впрочемъ, кому ужъ во все это не подсилу, тотъ, пропустивъ системы, обратись прямо къ заключенію этой II статьи.

134

содержить образы актовъ, съ коими разумъ неминуемо сообразуется. То или то частное паправленіе нашихъ необходимыхъ образовъ действія, можетъ дать содержаніе частной наукѣ, напримѣръ логикѣ, геометриі; стало-быть каждая частная наука предполагаетъ произвольное, случайное приложениеѣ дѣятельности, и поэтому не можетъ быть полною въ себѣ; напротивъ паукоученіе совершенно полно, совъѣмъ окончанно. И такъ его содержаніе: начаљные акты разума, акты имѣющіе мѣсто по известной формѣ. Эти акты и ихъ формы становятся объектами сознанія чрезъ размышленіе, которымъ элементъ сознанія отвлекается и отрѣшается отъ всѣхъ вещей. Размышленіе и отвлеченіе подчинены правиламъ логики, кои служать основаниемъ паукоученія.

Первое начало: А=А. Пустъ Х общая связь, система; то какъ А и Х даны въ л, можно ихъ замѣнить слѣдующею формулой: л есъ л. Въ силу этого начала имѣть мѣсто всякое разсужденіе; разсуждать есть актъ двѣятельный, собственный актъ л. И такъ л само себя полагаетъ (*) абсолютно. Оно дѣятель и въ тоже время продуктъ акта; и эта двойная роль образуетъ сознаніе. Начальная дѣятельность я состоитъ въ размышленіи о самомъ себѣ, размышленіи, котораго заключается въ необходимомъ, преградъ или остановкѣ встрѣчаемой дѣятельностью, до тѣхъ поръ неопределенной. Я полагаетъ себя какъ субъектъ, въ тоже время, черезъ отраженіе преградою, отрицаетъ или противополагаетъ себя какъ объектъ. Второе начало, опредѣляемое первымъ, будетъ: л не есть не л. Остается вызвать еще, новымъ усилиемъ философическаго искусства, третье начало, неслучайное по своей цѣли, и случайное по своей формѣ: Требуется найти актъ этого л, гдѣ могло бы въ л встрѣтиться отрицаніе л и не-л, но такъ чтобъ

(*) Значеніе глагола полагаетъ, заимствовано отъ слова положительный, (реальный); то-чно такъ же, глаголъ отрицаетъ — отъ слова отрицательный.

л не уничтожалось. Но положеніе (реальность) и отрицаніе могутъ соединяться только въ конечномъ, ограниченномъ. И такъ конечность (ограниченность) есть то третье искомое начало. Далье, конечность ведетъ къ дѣлимости; все дѣлимое есть величина, сталобыть, въ л, подверженномъ конечности, должна содержаться величина дѣлимая; и такъ л содержитъ въ себѣ нѣчто, къ которому можно приложить или вычесть, и все таки л не перестаетъ быть. Отсюда: л дѣлимое, и л абсолютное. Я, дѣлимому л, противополагаетъ не-л, также дѣлимое. Оба положены въ абсолютное л, и чрезъ него, какъ измѣряемыя и опредѣляемыя другимъ. Отсюда два предложенія: 1. Я полагаетъ себя, какъ опредѣляемое черезъ не-л, ограничиваетъ дѣятельность, абсолютную въ себѣ. 2. Я полагаетъ себя какъ опредѣлителя не-л. Реальность одного служить предѣломъ рсальности другаго. Здѣсь-то вся борьба идеализма и сенсуализма, и здѣсь то надо искать средствъ согласить ихъ. Великая задача умозрительной философіи — произвести это соглашеніе, и объяснить отношеніе нашихъ идей къ предметамъ. Первое изъ тѣхъ двухъ предложеній необходимо: безъ этого противоположенія не было бы сознанія, безъ объекта нѣтъ и субъекта. Я можетъ полагать (реализировать) себя столько, сколько оно опредѣляется черезъ не-л. Но и наоборотъ, безъ субъекта нѣтъ объекта. И такъ слѣдуетъ, чтобъ я положило себя какъ не-л, относительно тому, что оно опредѣляетъ. Первый фактъ обнаруживается дѣемостью, второй дѣйствіемъ Я. Представленіе предметовъ какъ бы вѣнасъ, есть актъ нашего л, которымъ онъ отрицаетъ у себя реальность, и полагаетъ эту реальность въ не-л. Черезъ это не-л становится для л чѣмъ-то реальнымъ, но столько однако, сколько я удѣляетъ ему своей собственной реальности. Признавать дѣйствіе, производимое предметами внѣшними на субъектъ мыслящій, въ самой вещи и есть полагать себѣ эти предметы какъ не-л, въ противоположность (пъ отрицаніе) нашему л, и тѣмъ ограничивать наше я; хотя въ этомъ всегда мы дѣйствуемъ, а не вещи. Отсюда выходить, во первыхъ; взаимность л и не-л: дѣйствіе и дѣемость л, относительно не-л, суть одно и тоже;

135

вовторыхъ, единство и тожество началъ данныхъ дѣятельностью л, какъ содер- жащаго въ самомъ себѣ двойное начало, идеальное и реальное, безъ которого цельзя понять актъ нашегоъ нѣрованія вещамъ виѣшнимъ. Все сводится наконецъ къ различнымъ воззрѣшьямъ тогда же ак- та, въ коемъ понимаемъ то я какъ дѣющее, то не-я какъ дѣемое, то наоборотъ. Такимъ образомъ соглашены требопанія иде- ализма и ·реализма, истинная система философской науки пайдется. Трансцен- дентная теорія способности представлѣшеннй выводить, изъ тѣхъ началъ, слѣдующія предложенія: 1. Представленіе возможное только чрезъ посредство взаимнаго дѣ- ствіяя и не-я. 2. Направленіе л относи- тельно не-я противоположно направленію не-л относительно л. Въ актѣ представленія я подвергается нѣкоторому роду колебанія между двумя противоположными направліями. Это колебаніе происходитъ отъ во- ображенія, которое равно отсвѣчиваетъ и дѣятельность и дѣемость я; т. е. воз- кошить ихъ до сознанія. 3. Это колебаніе вообще есть состояніе созерцанія, состоя- ніе, въ которомъ едва отличаютъ субъ- ектъ созерцующій и объектъ созерцае- мый; это не размыщеніе, котораго дви- женіе обращено впритъ, это чистая дѣ-ятельность направленная во виѣшность, = продукту. 4. Отъ созерцательной способности происходить созерцаніе част- ное, помощію дѣятія, котораго коз- рень въ разумѣ. 5. Сужденіе размышля- етъ въ свою очередь о предметахъ дан- ныхъ черезъ пониманіе, и опредѣлљетъ ихъ отношенія. 6. Ощущеніе абсолютной дѣятельности я даетъ пошаніе о разумѣ и основаніе всякой наукъ.

До сихъ поръ намъ были нужны два акта, какъ постулаты или основныя дан- ныя, именно: взаимное дѣйствіе я и не-я, и преграда я остановленнаго въ упра- жневіи своей дѣятельности, и полагаю- щаго не-я. Еслибы нельзя было изъ глу- бины самаго я вывести коренную прин- чину этой преграды, тогда наукоучсію недоставало бы основанія и прочности, ибо сама реальность я, полагающаго не-я основана на сей преградъ. Не умозр- тельная, а практическая часть наукоуче- нія на этотъ разъ можетъ ему дать необ- ходимое обезпеченіе. Наукоученіе въ практи- ческомъ отношеніи, иметь предме-

томъ я абсолютное я практическое, которымъ опредѣлается не-я, и такимъ образомъ становится самою кореннюю причиною преграды, ограниченія своей дѣятельности. Это я свободно, безконе- чно, независимо; оно едино, истинная ре- льность, тогда какъ, направивъ я, какъ разумѣніе опредѣляемое черезъ не-я, — ко- цеское, ограниченное. Въ силу своей не- ограниченной силы, (энергія) я начинаетъ опредѣленіемъ самаго себя. Тѣмъ же ак- томъ оно сознаетъ себя какъ силу опре- дѣляющую; а это самое предполагаетъ необходимо бытіе чего-то опредѣляема- со. Слѣдственно я неявно полагаетъ себя какъ силу-опредѣлительницу не-я: такова дѣятельность именно есть непрерывная потребность производить, быть причи- ною чего нибуді. Съ этой потребностью, я бросается въ неограниченное движеніе, но и никогда не достигаетъ цѣли къ кото- рой стремится, не дѣлается причиною. Отъ этой невозможности достигнуть цѣ- ля происходитъ обращеніе дѣятельнаго начала на самаго себя, чтобъ найти чѣмъ упражнять себя (размыщеніе). Въ силу своей дѣятельности, я, безсиленное прямо удовлетворить господствующей своей по- требности, своему движению, противопо- лагаетъ противо-движение; такимъ образъ производится то, что мы назвали преградою, иначе — не-я. Положивъ одна- жды не-я, съ этой минуты я принимаетъ относительно себя въ борьбу противъ него, принадлежности практическія, опре- дѣляющія, причинныя. Между тѣмъ и ис- л я не перестаетъ отдѣствовать въ свою очередь, и, поколику отдѣствіе, также опредѣляетъ я, и служить оттяжкою его движению, а само становится причиною относительно я. Поститься ограничение свободной дѣятельности я есть чувствова- вать. Отсюда необходимо приходимъ къ взаимному отношенію и противоположе- нію я и міра: съ одной стороны я про- низводить себя какъ скованное, какъ за- висящее отъ міра, или какъ разумѣніе; ио съ другой стороны также, обнаружива- етъ себя свободнымъ въ своихъ отно- шеніяхъ къ міру, поколику практическое. И такъ сколько доказано я, столько до-

Ги. IV.

8

136

казанъ міръ, и сколько — міръ, столько — и л. Слѣдует также, что міръ иметь реальность только для л, въ л, и черезъ л. Господствующее предложеніе этой творіи есть слѣдующее: л — абсолютная деятельность; все существующее въ л есть продуктъ л, какъ положенное имъ, противъщеслѣ ему т. е. ограничиванное его; л есть субъекто объекти; на этомъ — то основаніи смѣло построено все заданіе трансцендентнаго идеализма.

Очевидно что Фихтева система научученія есть верхъ сочетанія разума а съ самимъ же а, т. е. да, по самой этой односторонности она уже не прочна, хотя и отличается строгимъ единоствомъ и логичною последовательностью. Она отрицаетъ многія трудности, но еще большія полагаетъ. Вотъ въ чемъ упрекаю ее. 1. Она считаетъ подъ силу философіи великую задачу, не справясь напередъ возможно ли ел рѣшеніе. Она берется все объяснить, и ел объясненіе — ‘обманчивый призракъ трансцендентной выводности, опирающейся въ крайнихъ своихъ выходкахъ на утверждения столько же даровыя (недоказанныя) какъ и смѣяя, къ которымъ безпрестанно возвращается. 2. Начала этой системы — точно логические законы; по въ тоже время съ этими законами наше познаніе никогда не достигаетъ ни до бытия действительного, ни до сущего состава и субъекта и объекта, какихъ бы ни было. Эти законы — формы мышленія, порожнія въ самихъ себя отъ вслой субстанціи. Большая ошибка — желать вывести изъ нихъ существенности, особинно когда, въ первомъ началѣ, я поставляется вмѣсто объекта неопредѣленнаго. Ногрѣшнѣтельность ел ложныхъ реализацій нисково прикрыта логичною людской всѣхъ этихъ положеній, отрицаній, противоположній, сложеній и вычитаній, изъ которыхъ въ итогъ поучаются пронзовѣные подмостки вмѣсто действительный знаній, сю возвѣщаемаго. 3. Эта система изъ своего я дѣлаетъ существо исключительно абсолютное и независимое:

разрушаетъ жизнь, независимое существованіе природы и свое собственное причастіе законовъ порядка разумнаго. 4. Наконецъ въ этой системѣ есть внушенный порокъ противорѣйшія: я, различаемое какъ безконечналъ деятельность, есть ничто; оно отрицаетъ себя какъ ограничение не-я, и черезъ то производить всѣ предметы и пространство; по вOPERВЫХъ, а) что заставляетъ я ограничивать самаго себя полагая не-я, сс.ш оно неограничено и безконечно въ своей деятельности? Скажуть, это оттого, что иначе оно никогда не достигло бы къ познанію предметовъ? Но что за нужда ему до этихъ предметовъ, когда оно само въ себѣ безконечно и неограниченно? б) Дѣятельность я, посредствомъ которой оно полагаетъ міръ объективный, есть акть первоначальный, по она не впадаетъ еще въ исторію опытныхъ актовъ, о которыхъ мы имѣемъ сознаніе; къ ней дойдемъ только черезъ разумѣющее созерцаніе, изъ которого сдѣлана строгая постулята. т. е. ее незаконно навязали системѣ. с) Фихте смынваетъ ходъ трансцендентнаго воображенія при построении тсометрическихъ фингуръ, съ произведеніемъ предметовъ реальныхъ или міра, не выясняетъ, какимъ образомъ построенія формы въ пространствѣ достаточно для получения всей множественности предметовъ и разпообразія ихъ организацій. д) Та преграда посредствомъ которой я, въ упраженіи своей безконечной деятельности, вводится внутри самаго себя, этотъ ударъ которымъ хотятъ вырубить сознаніе изъ необходимости икоторыхъ представлений, не объясняетъ себя ни черезъ я, ни черезъ не-я. е) Наконецъ, эта система на мѣсто нпкомыхъ танствъ поставила свои дапныя тапнства, гораздо болѣе пеодоступныя, претендую выяснить один другим. Она хочетъ дать отчетъ въ томъ, что неизъяснимо, а сама оканчиваетъ объявленіемъ, что она это принимаетъ за свое собственное

137

начало. Это свидетельство безсиля выпуклые выступила въ новых перестройках авторовой системы; тамъ, желая объяснить акты чувствования необходимости нераздѣльной съ низкоторыми представленіями, говорить, что я, то самое я, изъ котораго слѣдана безконечная деятельность, действіе свободное, — заключается въ упраженіи своей деятельности между названными ограниченными предълами. Эти предълы называютъ непостоянными, незяясными, и составлять тѣмъ изъ приняли точкою приступа системы, собственнымъ предметомъ рѣшеній объщаныхъ наукоученіемъ т. е. философіей. Заключимъ, что этотъ идеализмъ, происходшій отъ сочетанія аа, представляетъ примѣръ умозрѣнія доведенного до крайности, и оканчиваяцагося погрешеніемъ и разрушеніемъ самаго себя со всемо наукою и со всемо свободною личностью. Приложена этой системы къ Богословію, религіи, праву, нравственности, нанесеніи Фихте чрезвычайныя огорченія въ жизни, — въ послѣдствіи онъ самъ отступился отъ многихъ своихъ положеній. Всо;;ье чѣмъ хлѣпѣ машина, тѣмъ скорѣе она портится.

Шеллингъ. Послѣ Фихте, который по-               кушался построить въ систему совершен-               hence идеалистическую все человѣче-               ское знаніе, какъ въ его действитель-               ныхъ элементахъ, такъ и въ его фор-               махъ, явился Шеллингъ съ философіей,               который еще выше поднимаетъ духъ умо-               зрѣнія, потому что на верхушкѣ своей               системы поставила уже не прежнее я,               субъекто-объектъ, а прямо абсолютное;               и смѣю берется удовлетворить самымъ               возвышеннымъ требованиемъ разума, т.               е. достигнуть познанія абсолюта и ура-               зумѣнія законобѣ, составляющихъ пол-               ный порядокъ всцѣй копечныхъ.

Фихте все выводить изъ я; но говоря, что субъективное проводить объективное, и не допуская обратного, онъ только говорить, но не доказываетъ. Можно взять противный ходъ, и отъ

природы идти къ я. Предаваясь умозрѣнію безъ руководства критической методы, тотъ и другой ходъ можно припятъ съ равною доверенностью. Такъ Спиноза *) показалъ уже великій примѣръ систематическаго догматизма, проведенного тацъ далеко, какъ только онъ могъ идти, и примѣръ объективнаго реализма. Эти виды павели Шеллинга на идею о действенномъ философическомъ учених, состоящемъ изъ двухъ частей противоположныхъ и параллельныхъ, именно: философіи естественной, и философіи трансцендентной.

Нервая идеть отъ я, и изъ него вы-
водить объективное, разнообразное, не-
обходимое, — природу; вторая идеть
отъ природы, и изъ ней выводить я,
свободное, единичное, простое. Оба уме-

*) Я съ мысломъ пропустилъ въ сво-
емъ тѣстѣ систему Спинозы; задѣсь она
бодѣе кстати. Спиноза, Еврей, пламен-
ный послѣдователь Декарта, умъ глубо-
комысленный, проницательный, могучій,
оригинальный, — принялъ за исходную
точку понятіе о существѣ безконечномъ,
о которомъ разсуждалъ, какъ о субстан-
ціи. Онъ утверждалъ, что существуетъ
одна только субстанція, и что всѣ явле-
нія имѣютъ субстанцію только въ свѣзи
съ цѣлѣмъ, отсюда вывелъ: что Богъ есть
все и все есть Богъ. Конечныя „были“ суть
только явленія: ихъ существенность за-
ключается въ безконечномъ. Противник
Спинозы обвиняли его, да и теперь еще
не перестали обвинять, въ атеизмѣ и ма-
теріализмѣ; между тѣмъ какъ его система,
правильнѣ понимаемая, есть скорѣе иде-
алистический пантеизмъ. Протяженіе, по
мнѣнію Спинозы, есть только проявленіе
субстанціи, а сущность ея составляетъ
духъ. Одно только можетъ придать важ-
ность обвиненіямъ противниковъ Спино-
зы, именно то, что его безконечная суб-
станція, въ своихъ дѣйствіяхъ, подчинена
законамъ необходимости: она должна отъ
вѣчности производить міръ, который ёе
обнаруживаетъ. Природа совѣчна Богу,
къ которому она относится какъ чувствен-
ное его проявленіе.

138

нія направлены къ объяснению одного другимъ, и къ уразумінію, черезъ толерство, силъ природы и силъ души. Общее начало есть слѣдующее: законы природы должны быть пепосредственно внутри насъ, какъ законы сознанія, и обратно, законы сознанія должны пользоваться вышнимъ міромъ, когда они же проплываются какъ законы природы. Между тѣмъ первая изъ двухъ философій (философія естественал) не въ силахъ изчерпать разнообразія вещей, а вторая (трансцендентна) не можетъ достигнуть до абсолютнаго, до существенно простаго. Посредствомъ обыкновенныхъ дѣйствій разума мы не можемъ постигнуть какъ изъ единицы происходить множественное, или какъ изъ множественного выводится единица, соединяющая въ себѣ характеръ единства и множественности; то и другое теряется въ безконечности общей оболѣшь. И такъ необходима еще высшал философія, служащая первымъ звѣннымъ для объхъ другихъ, отъ нея зависящихъ и въ пей соединяющихся. Преслѣду эту идею, что наука должна существенно лежать на коренномъ единствѣ познающего и познаваемаго, Шеллингъ пришелъ наконецъ къ системѣ абсолютнаго тожества субъективнаго и объективнаго, или къ системѣ безразличія въ различномъ (равподушія къ различному) въ чемъ и состоять природа абсолютнаго тѣ е. Бога. Этотъ абсолютъ подведенъ подъ нашъ разумъ абсолютнымъ актомъ познанія, актомъ, въ которомъ субъективное и объективное участвуютъ пеявно и неразлично, (интелектуальное созерцаніе). Въ слѣдствіе этого Шеллингъ различаетъ и противополагаетъ одно другому: абсолютное знаніе, давшее посредствомъ идей, и вспомогательное знаніе, которое онъ называетъ еще воззрѣніемъ (point de vue) размышленія отнесеннаго къ отвлечениемъ ума. Это вспомогательное познаніе имѣть предметомъ условное, индивидуальное, дѣлимое, о коихъ умъ

составляетъ различныя отвлечения сочтетанія или свойственныя ему понятія. Другое познаніе имѣть предметомъ абсолютное, то что пепосредственно схватывается идейми, какъ независимое и безусловное въ себѣ; это и есть собственно знаніе, развивающееся въ органическое цѣлое, по закону своей природы,—единству, и въ коемъ субъективное и объективное—нераздѣлыи и тожественны; наконецъ такое знаніе, достигнувъ высшей точки, ставъ на высотѣ вещей божественныхъ, дѣлается единственнымъ предметомъ достойнымъ быть крайнею цѣлюю нашихъ усилій, и называться философіей. И такъ вотъ вкратцѣ главныя черты Шеллинговой философіи: она предлагаетъ себѣ: познать, помочию идей ума, сущность и форму всего; для нея, быть и знать — одно и тоже, тожественно; отсюда титуль ел: система абсолютнаго тожества или теорії тожества; это идеализмъ трансцендентный (абсолютный, какъ звалъ его Шеллингъ), который всю науку выويدить не изключительно изъ л, по изъ высшаго начала, изъ абсолютнаго, зпаченіе которого содержить въ себѣ и я и природу. Эта философія стремится узнать природу черезъ идей (философія природы * построеніе природы à prægiō) и старается установить постоянный паралельизмъ между законами разумѣнія и законами міра; наконецъ это идеализмъ и реализмъ сведенные въ одну высшую точку зрѣнія — въ точку абсолютнаго.

Абсолютное и конечно, ни безконечно,

*) Это ученіе о сущности природы — не ново: о нѣмъ заговорили, первые Элеатики, не постигавшіе, какимъ образомъ возможно существованіе множественности вещей. Плотны знаменитый, изъ Неоплатониковъ Александрийскихъ, развиль его дальше. Схоластикамъ возобновилъ его йорнандъ Бруно, Спиноза поддерживалъ, наконецъ Шеллингъ до того преобразовалъ это ученіе, что школа Шеллингова дѣлала приложенія его не только къ естественнымъ, но и къ Богословскимъ и политическимъ наукамъ.

139

ни бытіе, ни знаніе, ни суб'єкті, ни
об'єкті; в'є п'єм' с'п'вается и п'счазає
всякое противоположеніе, все разнооб-
разіе все разділеніе, как' разділеніе
суб'єкта и объекта, знанія и бытія, лу-
ха и вещества, идеала и реала, это стало
быть перазділимо абсолютное бытіе и
знаніе, или совокупная сущность того
и другаго. Это абсолютное тожество
идеала и реала, абсолютное безразличіе
различного, единства и миожественности;
это — единое, единица, которая въ то-
же время есть вселеная, цільность, все.
Есть абсолютное тожество; и в'єсь себя
оно не есть что либо действительное;
стало-быть ничего п'єт' копечного, что
существовало бы въ себѣ. Все что есть,
есть абсолютное тожество и его собст-
венное развитие. Это развитіе им'єть
м'сто чрез' противоположность вещей,
которыя пронсходя изъ тожественного
абсолюта, как' печать и отпечатокъ,
лице и реверсъ, как' положительный
и отрицательный полосы (полярность)
исходять изъ того же абсолютного съ
преобладающим' характеромъ, то болѣе
идеальнымъ, то болѣе реальнымъ, и
снова входить соединенные (обезразли-
ченные) по закону цільности; отсюда пред-
ложеніе: тожество въ тройственности
есть законъ развития. Эти разрѣшения аб-
солютного, выходящаго изъ своего недви-
жимаго единообразія, Шеллингъ называ-
етъ различнымъ образомъ: то дѣленіемъ
абсолютного или образомъ различія, то
добровольнымъ откровеніемъ абсолют-
наго, то еще, паденіемъ идей истек-
шихъ отъ Бога. Это откровеніе даетъ
намъ возможность абсолютного знанія;
и разумъ въ самомъ себѣ, поколику аб-
солютень, есть тожество идеального и
реального. Существенная форма абсо-
лютного, есть абсолютное знаніе, въ
которомъ тожество, единство, переход-
дить въ состояніе двойственности, и
можетъ выразиться слѣдующею фор-

муюю: А — А. Сталобыть, вотъ глав-
ныя предложения этой системы: 1. Есть
только одно существо тожественное:
всякое различіе между вещами относи-
тельно ихъ реальности есть чисто ко-
личественное а не качественное, и за-
кляючается въ преобладаніи воззрѣнія
субъективного или объективного, иде-
ального или реального. Конечное, про-
изшедшее отъ реалекса, совершенно
относительного по своей природѣ, им'є-
ть только видимую реальность. 2. Аб-
солютное существо открываетъ себя въ
вѣчномъ раждапіи вещей, составляю-
щихъ формы сего единаго существа;
сталобыть все есть откровеніе существа
абсолютного, подъ опредѣленною фор-
мою, и ничто, непричастное существа
божественного, существовать не можетъ.
Отсюда слѣдуетъ, что природа сама по-
себѣ не есть мертвая, но живая и бо-
жественнал, такъ какъ идеаль. 3. — Это
откровеніе абсолютного произошло чрезъ
противоположенія или соотношенія, по-
ивившіяся на различныхъ степеняхъ
цѣлаго развития, въ коемъ встрѣчается
преобладаніе различное, то идеального
то реальнаго, сталобыть противополо-
женія эти суть только выраженіе то-
жества. Наука есть разысканіе сего раз-
витія, есть образъ вселенной въ такой
мѣрѣ, въ какой она изъ иден существъ
выводить основную мысль абсолютнаго,
по началу тожества въ тройственности,
и столько, сколько. въ сем' построеніи,
какъ выражается Шеллингъ, она воспро-
изводить ходъ природы, т. е. послѣдо-
ваніе формъ, которыми природа обле-
кается поочередно. Это идеальное по-
строеніе есть философія (наука идей):
самое высшее философическое воззрѣ-
ніе есть то, которое во миожествѣ и
разнообразіи усматриваетъ только от-
носительную форму, а въ этой форму,
только абсолютное тожество. Вотъ об-
щій очеркъ этого построенія:

1. Абсолютъ, все (Богъ) въ своей первичной формуѣ открывается:

II, Въ природѣ (Абсолютъ съ его вторичной формой)

140

Онъ произвѣдить таъмъ себя въ двухъ порядкахъ Относительнаго, именно:

Реаль

Предаль

Слѣдующими силами:

Въсъ — матерія

Истина — Наука

Свѣтъ — движение

Благость — Религія

Организмъ — жизнь

Красота — Искусство

Надъ этимъ, какъ отраженные формы вселенной, помъщаются:

Человѣкъ (Микрокозмъ)

Человѣчество

Система міра (вишняя вселенна.)

Исторія.

Такъ-то Шеллингъ надъясна, посред-
ствомъ умозрительнаго созерцанія, от-
крыть въ идеяхъ сущность и необхо-
димую форму вещей; такъ-то онъ на-
дѣался исправить Канта, который доз-
воляетъ только совершенному субъектив-
ное понятіе о мірѣ явленій, и простое
вѣрованіе касательно вещей въ себѣ;
такъ-то онъ надъясна опровергнуть Фих-
те, для которого я — единственная ре-
альность, а природа не-реальность без-
душная, безжизненная, производящаяся
единственно какъ предѣль или отриц-
аніе противоположное абсолютной дѣл-
тельности я; такимъ то образомъ, на-
конецъ, онъ льстиль себя доставить на-
укъ идеальное построеніе вселенной,
отнесенной не къ тому, какъ она мо-
жетъ памъ казаться, а къ тому что она
сама въ себѣ. Съ превосходнымъ искус-
ствомъ развернулъ Шеллингъ свои вели-
кие виды, не сиравляясь о раздѣлѣніи
философіи до него употреблявшемъся, и
весьма удачно воспользовался идеями
Платона, Бруно и Спинозы. Препо-
давъ многія изюменія своего основнаго
ученія, взлатаго въ совокупности, онъ
исключительно занялся одною изъ двухъ
ея частей, т. е. воззрѣніемъ реальнымъ,
или философіей природы, какъ изуче-
ніемъ пачала животворящаго и плодо-
творнаго, которое производить само
собой, раздѣлялись подъ закономъ двой-
ственности. Что касается до идеальной
ся части, онъ говоритъ только о нѣко-
торыхъѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣ
въ по-
сѣднихъ своихъ сочиненіяхъ, именно,
о свободѣ и пачалѣ зла, природѣ Во-
жіей и проч. Въ нравственномъ ученіи

онъ даетъ слѣдующія предложенія: въ-
ра въ Бога основаніе нравственности.
Ежели Богъ есть, то непосредственно
слѣдуетъ и бытіе нравственнаго міра.
Добродѣтель есть состояніе, въ кото-
ромъ душа сообразуется не съ закономъ
вѣнъ ее поставленнымъ, но съ внутрен-
несю потребностью своей природы.
Въ тоже время нравственность есть чи-
стое блаженство; это блаженство не
есть случайность добродѣ tell, это
именно сама добродѣтель. Стремленіе
луши соединиться съ центромъ, съ Бо-
гомъ, составляетъ нравственность.
Жизнь общественная учрежденная по
божественному первообразу относитель-
но нравственности, религіи, науки и
искусства, есть общественный порядокъ
или Государство: онъ заключается во
внѣшнемѣмъ механизмъ, въ гармоніи сво-
боды съ необходимостью, гармоніи, ко-
торой основаніемъ служить сама сво-
бода. Исторія въ своей цѣлости, есть
откровеніе Божіе, откровеніе постепен-
но и безпрестанно развертывающеся.
Говоря о свободѣ, Шеллингъ отличаетъ
Бога какъ Бога во всей чистотѣ этой
идеи, или абсолюта, отъ Бога сущаго
и открывающагосл, исходящаго изъ
пѣдра Бога абсолютнаго, въ силу начала
бытія въ немъ содержащагося (начало
природы въ Богѣ), и приходить такимъ
образомъ къ условію бытія совершен-
наго, такъ что Богъ сходить въ міръ
въ состояніи личности. Всякое произ-
водное существо природы подчинено
двойственному началу, именно: началу
темному и началу свѣтлому, кои въ
нѣкойотой степени сливаются одно съ

141

другимъ. Въ человѣкъ это начало есть
личность составленная изъ разума и
воли. Когда личность разсматривается
себя какъ бы помъясною въ свободу
абсолютную и произвольную и такимъ
образомъ удалется отъ свѣта, отъ во-
ли универсальной, управляющей всей
природою, то изъ этого бунта личной
воли противъ воли универсальной, родит-
ся зло, коего реальность совершенно
относительная и отрицающая. Прекрас-
пое, которое Шеллинигъ разсматривалъ
въ его отношении къ искусству, есть,
по его мышню, безконечное, выражен-
ное въ конечномъ; искусство, изобра-
женіе идей, есть откровеніе Божіе въ
человѣческомъ духѣ. Наконецъ Шеллинигъ
самъ объявилъ, что его система не кон-
чена, и кромѣ не большихъ отрысковъ
нѣть для нее научного общаго изло-
жения.

Шеллинигова философія отличается
оригинальностью своего воззрѣтия, глу-
биною работы, послѣдовательностью
частей и безмѣрнымъ объемомъ прило-
женій. Сливая въ одну идею всѣ су-
щества природы, чрезъ то самое она
думаетъ снять преграду положенную
человѣческому знанию, доказывая воз-
можность для человѣка уже не только
представленаія субъективнаго, но и по-
знанія объективнаго и научнаго, позна-
нія прочнаго и опредѣленнаго о Богѣ
и вещахъ божественныхъ, въ силу то-
го, что человѣческій духъ и субстанція
бытія, начально тожественны. Эта сн-
стема обнимаетъ цѣлый кругъ умозри-
тельныхъ познаній, тѣмъ что она уніч-
тождаетъ различіе между понятіями эм-
пирическими и понятіями раціональны-
ми. Ея начала равно становленъ въ
главу всѣхъ наукъ. Но вотъ и не-
достатки ея: 1. Относительно практи-
ческаго знанія она слишкомъ тѣсна
и затруднительна: трудно понять,
какимъ образомъ въ такой системѣ аб-
солютнаго тожества, можетъ имѣть мѣ-
сто необходимость практическая, обл-
зательность, подчинялъ дѣйствія за-

кону долга. Въ самой вещи, въ этой сн-
стемѣ господствуетъ славная судьба, не-
обходимость природы. Но эта система
справедливо усматриваетъ во всемъ от-
кровеніе Божіе, не стѣсняющее свобо-
ды человѣчества, хотя принимаетъ сей
форматъ только теорически, а не под-
чиняется ему практически въ своихъ
посроешіяхъ. 2 Системѣ, недостаетъ
прочнаго основанія. Она не доказываетъ
и не показываетъ практическихъ путей,
оруій, крыльевъ, посрѣствомъ кото-
рыхъ человѣческій духъ можетъ возне-
стись до созерцанія духовнаго. Эти па-
цала въ пей суть только положенія, для
утверждения коихъ надлежало бы вой-
ти въ гласную повѣрку опитовъ мисти-
ческихъ, чего Шеллинигу вѣролатно не хо-
тѣлось делать явно, хотя въ тайнѣ вся
система его есть умозрительный (по
не практическій) мистицизмъ. Мысль
въ субъектѣ мыслящемъ есть чистое
отвѣченіе; абсолютное тожество пель-
злъ понять безъ тожества относительпа-
го. Безъ этого послѣдняго условія аб-
солютное обращается въ ничто. Не до-
казано, что сіе абсолютное тожество
есть природа существъ; объективная
реальность опирается на смѣшении мы-
сін и природы вещей. Утверждая, что
это отвѣченіе представляетъ реальность
и природу всѣхъ вещей, предлагаетъ
только ипотезу безъ доказательствъ.
За недостаткомъ дозволъ для пред-
ставленія абсолюта, часто приобѣгаетъ
она то къ произвольной игрѣ словъ:
тожество тожества и нетожество, или
къ противорѣшію (связь единства и мно-
жественности, абсолютное въ абсолют-
номъ, божественное въ божественномъ);
паконецъ — зюупотребленіе терминовъ
глухихъ и неопределенныхъ. 3 Форма
этой системы менѣе научна въ самомъ
дѣлѣ чѣмъ кажется. Она взяла себѣ за-
дачу, вывести, посредствомъ дѣйстви-
тельнаго доказательства, (человѣ по-
строеніе), конечное изъ безконечнаго и
абсолютнаго, частное изъ универсальна-
го, но не рѣшила ее, потому что нельзя

142

рѣшить. Шеллингъ увѣрятьъ, что въ кор-
нѣ вещей, конечное и безкопечное, ре-
альное и идеальное сосуществовали без-
различно; потомъ онъ ихъ разрѣшаетъ
своевольно въ силу того, абсолютнаго
тожества, которое самъ же предполо-
жitur. Точно тоже и относительно до-
бровольнаго откровенія: просто сло-
вомъ, надобно (какъ дѣло морально не-
обходимое) отвѣчаетъ онъ на вопросъ,
почему Богъ открываетъ себя? — Тогда
какъ это факъя опыта, реальный. Ино-
да Шеллингъ прибѣгаетъ къ мистичес-
кой теоріи Платона, касательно паденія
(озаренія) идей исшедшихъ отъ абсо-
люта, тогда какъ онъ могъ бы прибѣг-
нуть къ источнику чистому и истинно-
му, выразить это иначе; потому что въ
его системѣ, можетъ ли что пнѣбудь
упасть изъ абсолюта, когда въ абсо-
люта (всего) пѣть ничего? Иначе онъ
усиливается доказать, что пѣть ничего
вѣтъ единства, связки, абсолюта; откуда
же происходить конечныя познанія во
временни и пространствѣ, и категоріи?
Вся реальность Шеллингова рѣшенія со-
стонить въ томъ, что вмѣсто попятія глуха-
го и помinnаго (голословнаго) объ аб-
солютъ, онъ поставить изъѣднія своего воо-
браженія и попятія положительныя, заим-
ствованныя отъ опыта; по онъ не пчер-
пальъ и сотой доли того, что въ этомъ
случаѣ представляетъ философіи, опыть.
какъ матеріальъ ождающий только фи-
лософской обработки. 4 Какой человѣкъ
можетъ возымѣть дерзкое притизаніе
втиснуть природу Божества, въ рамку
идей儿儿 абсолютнаго тожества? Философія
природы вовсе не даетъ попятія о Богѣ, а
что и даетъ, то видимо противорѣчить
вѣрованію религіозному; тогда какъ при-
рода, откровеніе, опыть и умозрѣніе
должны взаимно повѣряться и непре-
мѣнно согласоваться, въ силу необходими-
маго ихъ единства, реально пребываю-
щаго, и имъ же самимъ допущеннымъ.
Въ самой вещи, воперыхъ онъ сто-
жествляетъ Бога и природу и падаетъ
въ пантеизмъ; во вторыхъ онъ подчи-

нять самого Бога условіямъ преобла-
дающимъ надъ божественною природой,
потому что вмѣнять ей въ обязан-
ность открывать себи, и Божеству вы-
ступать во времени какъ разуму изъ нѣд-
ра бытія перазумнаго (природа въ
Богъ, хаось). Попятѣ источникъ от-
куда взято это положеніе, (воплощеніе)
но втиспутое въ рамку системы, оно
отталкиваетъ своею несообразностью.
Богъ дѣлаетъ страдательною (дѣвою)
частицу своего существа, съ которою
передъ тѣмъ былъ дѣющимъ; чтобъ по-
пять Его какъ существо личное, падоб-
по вставить въ него природу, отрица-
тельное. Богъ не только существъ, но
и жизнь. Но всякая жизнь пмѣть свое
пазначеніе и подчинена условіямъ прі-
емлемости чисто дѣбомой и развитія дѣю-
щаго; вотъ и этимъ условіямъ Богъ
добровольно подчинился. Короче, вся
эта система, говоря просто, — поэзія
чловѣческаго луха, обольстительная
своюю кажущеюся легкостью все объ-
яснять и своею манерой построить при-
роду, выдумка, долженствовавшая пред-
ставить сильную приманку множеству
умовъ, исключеніемъ всякаго закона, и
всякаго нравственнаго или другаго обя-
занія, миожествомъ прелестныхъ идей
и новыхъ взглядовъ, и обширною пер-
спективой обольстительныхъ надеждъ
разширить до безконечности наши поз-
панія. Что же касается до манеры из-
лагать эти ученія, то кромѣ указаннаго
уже злюпотребленія глухой и темной
терминологіи и формуляціи фразъ, нель-
зя не укорить и за тѣ злюпотребленія
мистическихъ формъ и образныхъ вы-
раженій, въ которыхъ Шеллингъ видимо
подражалъ Платону, и которые, но не
всегда удачному выбору, не имѣя въ себѣ
строгаго аналогическаго основанія, еще
болѣе затрудняютъ уразумѣніе системы.

Этимъ оканчиваемъ Исторію Нѣмец-
кой философіи. Очерки Современной
Философіи отлагаемъ до слѣдующей ча-
сти. Редакція получила объ этомъ пред-
метъ прекрасную статью изъ Москвы

143

отъ Г. Зедергольма, изъ которой чита-
тели увидять, что почти всѣ лучшія фи-
лософскія головы въ Европѣ, и самъ Шел-
лингъ, начинаютъ принимать авторитетъ
откровенія въ основаніе своихъ системъ.
Давно бы пора! Сколько бы улеглось
философской пыли!

Заключеніе.

Я старался представить только глав-
ныя положенія, главныхъ систематиковъ;
и вѣроятно, читатель, вовсе незнакомый
съ исторіей философіи, не успѣтъ сдѣ-
лать себѣ впрочѣ връ присущею ту филосо-
фію, которую, столько избранниковъ че-
ловѣчества, столько тысячелѣтій, всѣми
своими силами старались уловить и вти-
снуть въ раму книги; по и приведен-
ное здѣсь, полагаю, достаточно можетъ
склонить его къ пропатію слѣдующихъ
положеній.

1. Философія, какъ наука не существуетъ въ книгѣ, по существуетъ въ книгахъ и въ человѣчествѣ, какъ отблескъ того идеала, который съ вашегоъ позволенія, я назвалъ Софіей. Какъ наука, не существуетъ еще она потому, что до сихъ поръ еще не исчерпана и миллионная доля, двойныхъ, тройныхъ... до седмеричнаго, сочетаній, изъ трехъ лицъ духа: разума а, чувства б, воли с, и четырехъ міровъ: Божественного А, природы В, человѣка С, человѣчества D, связанныхъ христіанствомъ AD; стало быть о нормальномъ сочетаніи ab2c2 А2ВСД2 теперь и думать нечего, и на системы, т. е. на частныя сочетанія и сердиться не должно. Но сердиться можно вотъ на что: каждый систематикъ прямо хватается за построение науки, когда не только не построены,— даже не выяснены еще элементы ея; а элементы ея не построены оттого, что не собраны въ груду всѣ философические матеріалы, которыхъ бездна уже добыта человѣчествомъ. Ходъ построенія каждой науки, какъ вамъ угодно, есть непремѣнно слѣдующій: 1 сте-

Гл. IV.

пень: собери всѣ матеріалы; 2 степень: разсортируй матеріалы по классамъ, классы приведи въ системы, — отдѣли древесину отъ сущности, построй всѣ элементы. 3 степень: послѣ этого дай волю разуму, и онъ изъ готовыхъ элементовъ построить науку, — отдѣля папередь отъ элементовъ своего рода древесину — для этого онъ одарешь всѣми архитектоническими творческими способностями. (см. Предисл. Содерж. статей). Ныпѣшняя наша философія стоитъ, собственно говрія, на первой степени; по были восторженные разумы, которымъ Божественная Свѣдія, въ часы откровеній, явилась сквозь сѣтку ихъ философической незрѣлости летучимъ призракомъ; по и того достаточно было для одушевленія ихъ пламенною любовью къ исполніскимъ трудамъ. Но одушевляться живымъ дыханіемъ философіи, ощущаемой въ духѣ, и выразить неудовольствыя, до времени, черты ея мертвыми словами — двѣ вещи разныя. Надо согласиться, что изъ всѣхъ избранниковъ человѣчества, говоря относительно, Платонъ и Аристотель, живѣе всѣхъ созерцали и яснѣе выразили черты философіи. Можно сказать, до Бекона и Декарта ученіе ихъ служило насущнымъ хлѣбомъ философствовавшаго человѣчества: и до сихъ поръ не потеряли они цѣны своей, чего нельзя сказать о большей части другихъ системъ.

2. Вообще въ книгахъ подъ заглаві-
емъ, «философія», въ числѣ частей ея
считаютъ логику, психологію, или луч-
ше, антропологію, этику, эстетику, ме-
таботику, теодицие и другія. Но логи-
ка, психологія, эстетиска, метафизика,
вѣодицеля, совсѣмъ не элементы фило-
софіи, это науки, правда ближайшія къ
философіи, вспомогательныя, но все та-
ки науки самостоятельныя, какъ матема-
тика, юриспруденція и прочая; и какъ
ни переплетай ихъ въ одну книгу, онѣ
ни какъ не выразить философіи. Сколь-
ко ни подводи эти отдѣльные флигелд

9

144

подъ одну крышу, все они не составлять одного цѣлаго величественнаго зданія — философія совѣтъ другое дѣло.

3. Не смотря на то, что каждая новая система обличала ошибки прежнихъ системъ, совѣтъ тѣмъ работа шла и теперь идетъ успѣшно, какъ съ внутренней стороны, приготовленіемъ всего человѣчества къ всеобщей исповѣди неизбѣжнаго — «не знаю;» такъ и съ вѣнѣшней стороны — всѣ науки хотя и медленно, а все идутъ впередъ, и ведутъ рядомъ съ собой и философію. Платонъ и Аристотель, можно сказать, посѣяли логику, психологію, эстетику, метафизику, юеодицею; Схоластика обработала логику и Богословіе; послѣ Декарта стали успѣшнѣ работать надъ психологіей и антропологіей; съ Баум-гартена принялись за эстетику, и въ наше время эти науки начинаютъ уже замѣтно принимать форму наукъ, а съ тѣмъ вмѣстѣ болѣе и чище выяснялся иделя философіи и ея содержаніе.

4. Коль же скоро философія, какъ наука, еще не сформовалась, не существуетъ еще въ книгѣ, то какая бы утвержденная новая система предложена ни была, ни подъ какимъ видомъ она не должна посягать на обязательныя приложенія къ другимъ наукамъ, особливо къ Богословію, правовѣденію, администраціи, словесности, медицинѣ, исторіи, да и вообще къ наукамъ опытнымъ, потому что съ паденіемъ системы, падаютъ и всѣ ея приложения, а между тѣмъ они своимъ появленіемъ всегда находятъ довольно пылкихъ головъ, увлекающихся новизной, и готовыхъ съ каждымъ новымъ построеніемъ системъ, перестроитъ заново весь общественный порядокъ и бытѣ. Прилагайте свои системы къ чему угодно, только у себя въ каньонѣ, — повѣряйте свою теорію приложениями къ практикѣ; — это нужно, прекрасно; даже издавайте въ свѣтѣ, какъ философскія попытки, фантазіи, по не налагайте на насъ обязательной по-

винности надѣвать на все сущее ваши оковы, правда, хрупкія, а все таки оковы; они помѣшаютъ, задержать нашъ ходъ своей дорогой, медленной, но вѣрной. Тотъ же разумъ, который въ вашихъ рукахъ строитъ ваши системы, въ нашихъ рукахъ строить наши науки; что нужно для наукъ, онъ самъ намъ передаетъ изъ первыхъ рукъ. Таже разумнал, верховная причина, которая такъ попечительно править министерствомъ народнаго просвѣщенія вселенной, ведетъ науки рядомъ съ философіей, философію рядомъ съ науками, безъ нашего вѣдома; и свою попечительность проявляетъ только въ историческомъ ходѣ наукъ и философіи, не смотря на видимый въ нихъ хаосъ и безпорядокъ, изъ которыхъ, казалось бы, и ожидать нельзя такихъ благихъ и разумныхъ послѣдствій. Сколько мнѣ извѣстно, ни одна изъ системъ не выяснила, какъ бы надлежало, естественной тѣсной связи между науками и философіей, или лучше, обоюдной подчиненности, обоюдного ходу ихъ по методѣ взаимнаго обученія, которыя вовсе не нуждаются въ нашей искусственной навязчивости съ нашими теоріями. — Напротивъ, каждая изъ системъ обыкновенно спѣшить доказать, что «философія есть царица наукъ» — совершенная правда! но, изволите видѣть, эта царица пока еще не царица, а только царевна, и притомъ царевна — младенецъ; до сихъ поръ состоитъ «подъ няньками, пѣстунами, приставниками», и будетъ состоять до своего совершеннолетія; такъ что до этаго совершеннолетія и царевна состоитъ въ полной зависимости отъ своихъ подданныхъ, которые учатъ, вовспитываютъ ее. Царевна — младенецъ — философія, подданные — пѣстуны — науки; спорьте сколько хотите, а должны будете согласиться, что несовершеннолетняя царевна — философія, не можетъ предписывать обязательныхъ законовъ наукамъ; а науки — извините — сообщаютъ ей данности; надъ чѣмъ

145

бы ей царевнѣ было отъ скуки пособ
лософствовать; безъ этихъ данныхъ,
всякая система просто — порожняя
мельница; шуму и грому и пыли много,
а муки нѣть. Однимъ словомъ утверж-
даю, ни какая система не должна навл-
зывать обществу своихъ приложеній,
какъ повинности обязательной — справь-
тесь съ исторіей системъ.

5. Но продолжая тоже сравненіе, со-
гласитесь, что и несовершеннолетняя,
царевна, не вдаваясь въ администрацію,
можеть на окружающихъ своихъ раз-
ливать царскія свои милости, ласки и
одолженія, одушевлять, ущедрять ихъ;
и философія точно все это дѣлаетъ: не
смотря на вражды и борьбу ея прид-
ворныхъ системъ, она, безъ вѣдома фи-
лософовъ, изъ каждой ихъ системы пу-
скаетъ одну или нѣсколько свѣтлыхъ
искоръ въ обращеніе между человѣче-
ствомъ, т. е. все, что выработывается
въ философіи истиннаго, чистаго, не-
премѣнно получается общимъ смысломъ
человѣчества, путемъ поэзіи, и вообще
словесности, — прошу прислушать! —
но не путемъ систематики. Чтобы фи-
лософы ни дѣлали промежъ себя, общій
смыслъ человѣчества непремѣнно вы-
игрываетъ, человѣчество умнѣеть, про-
свѣщается со стороны разума, столько
же какъ оно оживляется путемъ рели-
гіи со стороны чувства, и образуется
путемъ гражданственного порядка со сто-
роны воли и дѣятельности, а главное,
въ итогъ всего, смирлятся таинствен-
нымъ — «не знаю!» которое тѣмъ осла-
зательнѣе, чѣмъ человѣкъ становится ра-
зумнѣе. Пусть каждый философъ обра-
тить на это все свое вниманіе, и убѣ-
дится, что философія прежде пежели до-
стигнѣть своего царственного престола,
и начнетъ предписывать законы всѣмъ
другимъ наукамъ, она можетъ и должна
заботиться о благотворномъ своемъ влі-
яніи на общій смыслъ, — хотя онъ и
безъ нее все свое получаетъ сполна —
тогда обоюдными усилиями еще больше

свѣта (а не пыли) прольется на чело-
вѣчество.

6. А для этого, воля ваша, соизволь-
те не удаляться много отъ языка обща-
го смысла. Тутъ двѣ выгоды: вы ни
подъ какимъ видомъ не станете гово-
рить о томъ чего не понимаете сами,
т. е. чего не выяснили себѣ какъ азъ,
буки, и до тѣхъ поръ не заговорите
вслухъ, пока не выясните себѣ, т. е. мо-
жетъ быть, вы заговорите лѣтъ подъ
60 подъ 70, а не въ 20, и не напрока-
зите столько. Другая выгода: что вы
хорошо поймете, то всегда хорошо вы-
скажете: такъ ужъ ведется на свѣтѣ
во всемъ. Не всѣ призваны понимать
фармакопею, но всѣ призваны понимать
философію — всѣ мы родились больше
или меньше философами, и на бѣду че-
ловѣчества, всѣ беремся философство-
вать, не выясня себѣ, какъ и о чемъ.
Кто говорить о философіи слишкомъ
мудрено, у того много пробѣловъ въ
головѣ, которыхъ безъ узорчатыхъ
фразъ, не чѣмъ было бы заткать. А
показались съ пробѣлами, никто и слу-
шать не станетъ.

7. Сколько необходимо измѣнить фи-
лософскій языкъ, который по натурѣ
своей не долженъ быть мудренымъ,
столько же и еще болѣе нужно измѣ-
нить философическій методъ. Отецъ Ё.
Сидонскій, — а съ нимъ и другие вмѣ-
стѣ, прежде, и послѣ,— говорятъ: «что
кромѣ соединенія методовъ аналитиче-
скаго и синтетическаго, надо бно при-
бавить къ нимъ еще третій методъ —
метатетическій; и тогда дѣло пойдеть
на ладъ!» — не пойдеть! ни какъ не
пойдеть! и вотъ почему. Все это ме-
тоды логическіе, теорическіе, коимъ ра-
зумъ на практикѣ не можетъ подчи-
наться, когда бы ни захотѣлъ. Попро-
буйте сказать какому угодно Шеллингу,
Гегелю: — «вотъ сударь вамъ вопросъ:
извольте его рѣшать аналитически! а
теперь потрудитесь размышлять син-
тетически — ну, а теперь доконните
метатетически!» что, вы думаете, онъ

146

такъ и сдѣлаетъ по вашему? — ничего
не бывало! Въ дѣлахъ нашего мышле-
нія мы усматриваемъ путь аналитиче-
скій, синтетическій, метатетическій, но
заставить умъ, когда вздумается, дѣйство-
вать по данной походкѣ, невозможно.
Въ теорическомъ смыслѣ, его дѣло для
каждаго частнаго случая, выбирать се-
бѣ путь, который полручнѣе. Точно
также нельзя принять за вѣрный ме-
тодъ, эклектическое примиреніе идеа-
лизма, сенсуализма, скептицизма и ми-
стицизма, потому что, не смотря на все
ихъ развитіе, они еще не всѣ филосо-
фическіе матеріалы — не говорю эле-
менты — вмѣщаютъ въ себѣ. И такъ
необходимо пуженъ методъ практиче-
скій. Его надо искать не въ логикѣ, а
въ исторіи философіи. Этотъ методъ,
съ посѣльнымъ разумѣніемъ, постара-
юсь изложить въ особой статьѣ; а здѣсь
скажу лишь пѣсколько словъ. Надо, по-
добно Бекону и Десарту, оставить въ
покоѣ всѣ существовавшія и существую-
щія системы, предоставляя историко-
философской критикѣ отдѣлить въ
нихъ ишеницу отъ піевель, и собрать
всѣ годы матеріалы. Потомъ надо от-
крыто послѣдовать тому, что каждал
система дѣлала тайкомъ, именно: преж-
де созданія системы, каждый философъ
учится, и узнаетъ ту или другую или мпоп-
гія науки; а въ каждой наукѣ есть на-
учины истины, т. е. философическія ма-
теріалы, вотъ эти-то истины беретъ
онъ тахонько въ основаніе, и придумы-
ваетъ сѣтку, связь системы — которая
соединила бы всѣ извѣстныя ему исти-
ны въ одно цѣлое. Чѣмъ больше ис-
тинъ припасалъ каждый философъ, тѣмъ,
при тожествѣ прочныхъ обстоятельствъ,

прочнѣе и обширнѣе была его система.
Но какъ одному не возможно знать всѣ
научныя истины, т. е. не возможно со-
цѣстить въ себѣ сочетаніе трехъ силъ
луха со всѣми мірами искомыхъ позна-
ній, то очень естественно, что ни одна
система не удовлетворяетъ всѣхъ; пото-
му что каждый знаетъ что нибудь не-
извѣстное творцу системы и не подхо-
дящее подъ его рамку. И такъ самый
вѣрный, самый общій методъ, столько
разъ тайкомъ повторившійся въ исторіи
философіи, будетъ слѣдующій: надобно
въ каждой наукѣ отдѣлить научную дре-
весину отъ научной, т. е. философічес-
кой истины, собрать всѣ эти истины
какъ матеріалы философіи, — безъ ма-
теріала ничего нельзя строить, а фило-
софіи и подавно — на первый разъ до-
вольно работы. Какой логико-практи-
ческій снарядъ употребить для этого от-
дѣленія философическихъ истинъ изъ каж-
дой науки, —эго особал статья! л пред-
ложу свой снарядъ или методъ, вы —
свой, они — свой: посмотримъ, чей
лучше? — и начнемъ отдѣлать.

Очевидно, эта работа не подъ силу
одному. Каждый ученый долженъ под-
бергнуть философической лабораторіи
свою науку, извлечь эссенцию — фило-
софическій матеріаль, и доставить по
принадлежности человѣеству. Мацкъ,
между прочимъ и къ этой работѣ при-
гласиль уже всѣхъ, прослѣ доставлять
ему статьи перваго разрілда (см. пред.
содерж. статьи,); эти статьи играютъ
первую роль въ методѣ, если не луч-
шемъ, то по крайнѣй мѣрѣ такомъ, ко-
торый довольно успѣшно и вѣрно по-
ведетъ къ цѣли, какъ послѣ увидимъ.

С. Б.

147

Статья III. Книги Религіозныя и Нравственно-
философскія.

Письма о спасении міра Сы-
номъ Божіимъ. С. П. Б. 1839.

Священная История Вѣтха-
го и Новаго Завѣта, изобра-
женная въ 70 картинахъ съ объясненія-
ми, взятыми изъ Св. писанія и сказаній
Св. Отцевъ. Изданіе А. Плошара С.
Петербургъ. 1840.

Дни Богослуженія Право-
славной Восточной Каоліческой цер-
кви. Шесть частей. Соч. Дебольскаго.
С. П. Б. 1840.

Какое это бѣдствіе постигло человѣ-
ка, что его надлежало спасать?

Почему для спасенія человѣчества
требовалось непремѣнно посредничество
Сына Божія? развѣ нельзя было обой-
тись безъ непосредственного лично-
посредничества Божія: — почему бы не
употребить для этого какого нибудь
геніального человѣка, который бы очи-
стиль и усовершенствоваль мораль, на-
примѣръ, Сократову?

Если же и нельзя было употребить че-
ловѣка, то что за надобность была, са-
мому Богу воплощаться, соединяться съ
человѣческою природой? развѣ Всемо-
гущій не могъ действовать просто, какъ
есть? Если же и необходимо было, для
спасенія человѣчества, воплотиться са-
мому Богу, то что за крайность была
Всесильному подвергать себя всѣмъ воз-
можнымъ лишеніямъ, страдать и уме-
реть позорнѣйшего смертію? —

Развѣ послѣ І. Христа, человѣчество
на столько вдругъ сдѣлалось лучше про-
тивъ прежняго, что безъ него никогда

бы не могло, естественнымъ образомъ,
само собой достигнуть нынѣшняго сво-
его состоянія?

Вотъ нѣсколько изъ тысячи вопросовъ, которыми засыплють васъ люди, никогда не изучавшіе Христіанства. И при томъ, это еще почитающіе себя избранными изъ людей берутъ на себя трудъ бросать подобные вопросы, не дождалась отвѣтовъ. Для большей части людей рѣшительно нѣтъ дѣла ни до вопросовъ, ни до отвѣтовъ: они живутъ себѣ прекрасно, «въ свое удовольствіе»,ѣдтъ, пьютъ, спятъ, ни о чемъ не думаютъ, и только удивляются; — о какомъ это спасеніи хлопочутъ безпокойные люди, и своими докуками возмущаются только сладкій комфортъ житейскойремоты?

Оставляя въ покой людей, уснувшихъ
непробуднымъ сномъ, до страшнаго про-
бужденія,— «люди безпокойные» образ-
щаются къ тѣмъ не многимъ, которые
хотя немпого заботятся объ участи не
только животной, по и духовной своей
личности, и на всѣ ихъ вопросы, по-
добные вышенчисленнымъ, даютъ от-
вѣты ясные, точные, неоспоримые. Такъ
авторъ «Писемъ о спасеніи міра Сы-
номъ Божіимъ», въ которыхъ вслойкой
узнаетъ автора Писемъ о Богослуженіи
Восточной Церкви, въ новой своей кні-
гѣ даетъ полное и удовлетворительное
рѣшеніе всѣхъ подобныхъ затрудненій
и вопросовъ. Все это имѣть такую
тѣсную связь съ изслѣдованіями фило-
союскими, которыми до сихъ поръ за-

148

нимались, а вмѣстѣ съ ними такъ необ-
ходимо для правильнаго рѣшенія тыся-
чи важнѣйшихъ вопросовъ о человѣкѣ,
его жизни, литературѣ, исторіи . . . .
столько разъ понадобится въ Маякѣ,
что любознательный читатель, надѣюсь,
не поскудасть дальнѣйшими философіче-
скими выводами, непосредственно выте-
кающими изъ наведеній автора «пи-
семъ.»

Вмѣстѣ съ письмами о спасеніи міра,
раскрываемъ Священную Исторію —
книгу прекрасную, изящно изданную, не-
обходимую, заглавіе которой выше при-
ведено — и находимъ истину, семь ты-
сячъ лѣтъ извѣстную, которой боль-
шая часть людей до сихъ поръ не мо-
гутъ заучить, именно:

«Человѣкъ, міръ и все: въ немъ сущее вышли изъ рукъ творческихъ не такими, каковы они теперь, и не навсегда остаются такими. Первоначально въ нихъ была только истина, красота, жизнь и добра; ложъ, гадость, смерть и зло,— принесены въ нихъ отъ вѣнѣ, — и не отъ Бога, а отъ другой причины, духовной, сильной, существующей, но не имѣющей въ себѣ жизни; эту причину лжи, гадости, смерти и зла называютъ различнымъ образомъ: я буду называть его духомъ злобы. Для насъ важно существование этой причины; елѣ произхожденіе до насъ не касается прямо; впрочемъ и оно открыто, сколько это нужно; — Вотъ что говорить объ этомъ авторъ «писемъ»:

„Отъ Ангельскихъ силъ, одинъ изъ ста-
рѣйшихъ чиноначалій, денница именемъ
и сіяніемъ, благой, а не лукавый по есте-
ству своему (какъ всякое созданіе блага-
го Создателя благо) не стерпѣлъ блиста-
нія славы, ему дарований, и собствен-
нымъ произvenіемъ, превратился изъ
того, что былъ по своей природѣ, въ про-
тиву естественное самому себѣ: гордостию
вознесся онъ противу сотворившаго его
Бога, и первый отступникъ отъ добра
сѣдѣлался злымъ; ибо зло не сотворено Бо-
гомъ, и есть не что иное, какъ лишеніе

добра, подобно какъ тьма есть оскуднѣе
свѣта. Странная и высокая тайна!"

Этотъ верховный изъ ангеловъ, при-
своившій себѣ всѣ дарованныя ему со-
вершенства и силу, возжелавшій быть
независимымъ, отложился отъ истины,
красоты, жизни и добра, и по противопо-
ложности своей, осуществилъ все этому
противоположное, которое дѣ него бы-
ло только въ возможности, по причинѣ
свободы духовныхъ тварей.

Какъ глубоко оставилъ духъ злобы
слѣды своего вліянія на человѣка! Ложъ,
гордость и своеволіе — отличительныя
и общія черты всего человѣчества! По-
смотріи каждый хорошевько сперва на
себя, потомъ на сосѣдей, потомъ въ
Исторію.

Странное дѣло! есть люди, и весьма
умные, и весьма много ихъ, въ кото-
рыхъ ни какъ не вмѣщается самая про-
стая аксіома: «Когда есть произведеніе,
то должна быть и производящая при-
чина. — Когда всѣ виды зла существу-
ютъ, то непремѣнно есть и лично су-
ществуетъ духовнал причина, произвед-
шая зло и поддерживающая его. От-
вергая это основное положеніе, фило-
софія остаяется въ себѣ огромные, ни
чѣмъ незамѣстимые пробѣлы, и имен-
по оттого остается шаткою; напротивъ,
принавъ это положеніе, увидимъ какъ
все ясно, вѣрно, все равно самому себѣ,
въ религіи, въ философіи, въ исторіи,
въ природѣ и человѣчествѣ. И такъ,
согласно съ ученіемъ разсматриваемыхъ
книгъ, принимаемъ за истинное, что
духъ злобы, лице дѣйствительное, не-
мощное по силѣ, но сильное по влія-
нію — существуетъ, и вліяніемъ своимъ
можетъ дѣйствовать на человѣка и на
человѣчество; и посмотримъ, оправдает-
ся ли это въ результатахъ.

Первозданный человѣкъ обманутъ ду-
хомъ лжи и палъ.

Человѣкъ, чудный образъ и подобіе
Божіе, — слѣды которыхъ я теперь

149

еще видны въ каждом изъ насъ, во
всемъ человѣчествѣ, въ исторіи — че-
ловѣкъ первозданный не могъ сдѣлаты-
ся источникомъ лжи и зла, какъ потому,
что онъ былъ предостереженъ; такъ и по-
тому, что онъ не былъ еще утвержденъ,
конъирмованъ въ окончательномъ совер-
шенствѣ, а подчиненъ закону постепен-
наго совершенствованія подъ условіемъ
абсолютной покорности; но онъ могъ
сдѣлаться причастникомъ лжи и зла и
паденія черезъ сообщеніе съ падшимъ.
Такъ и случилось.

Поставленный между Богомъ и ду-
хомъ злобы, какъ существо свободное,
человѣкъ могъ сообщаться и съ тѣмъ и
съ другимъ. Эти сообщенія не обходит-
ся просто: то и другое, можно сказать,
прилипчиво на жизнь и смерть. Сооб-
щеніе съ Богомъ влагаетъ свѣтъ, красо-
ту, жизнь. Сообщеніе съ духомъ злобы
влагаетъ ложъ, всякую гадость и смерть.
Далѣе, кто сообщенъ съ Богомъ, тотъ
отдѣлился отъ духа злобы; кто сообщ-
ень съ духомъ злобы, тотъ отдѣ-
лился отъ Бога. Таково свойство про-
тивоположностей; и здѣсь то причина
всей тяжести, всей глубины и всей пре-
ступности паденія человѣка, вступившя-
го въ сообщеніе съ падшимъ духомъ,
врагомъ своего Благодѣтеля.

Священная исторія открываетъ намъ,
что паденіе началось съ жены, а не съ
мужа. Второзданная, отъ мужа произ-
веденная, жена есть истинное олице-
твореніе низшей части человѣка — ду-
ша, тогда какъ мужъ — духъ человѣ-
ка. Ангелъ палъ духомъ добровольно;
человѣкъ палъ обманомъ, въ душѣ, —
въ существѣ мыслящемъ, чувственномъ,
похотствующемъ, а духъ его — мужъ
палъ уже послѣ, увѣленіемъ.

И оттого, что человѣкъ палъ въ ду-
шѣ обманомъ, а въ духѣ увѣленіемъ,
человѣку осталась возможность прощенія;
но онъ уже не могъ исправить свои
силами и средствами всѣхъ ужасныхъ
послѣдствій своего отдѣленія отъ Бога,

потому что его природа измѣнилась
радикальнымъ образомъ.

Съ другой стороны, хотя человѣкъ
палъ обманомъ и увѣленіемъ, но до-
бровольно, съ полнымъ созапіемъ воли
Божіей и своей отъ нея зависимости,
послѣ предваренія о послѣдствіяхъ: —
смертію умрели! и потому, какъ пре-
ступникъ, не могъ остаться безъ пак-
нія. Это наказаніе состояло именно въ
тѣхъ же самыхъ послѣдствіяхъ паденія:
лжи, гадости, смерти и злѣ, прилип-
шихъ къ нему радикальнымъ образомъ
чрезъ вліяніе искусителя, но несовѣст-
ныхъ съ его начальною Божественною
природой. Столкновеніе и борьба про-
тивоположностей произвели — муче-
ніе.

Падшій человѣкъ радикально измѣ-
нился въ своей природѣ, отношепія его
къ своему жилищу — міру и ко всему
для него сотворенному измѣнились, и
все сотворенное для человѣка свѣтлаго
не было уже прилично человѣку пад-
шему; вотъ почему и самый міръ послѣ
приспособленъ къ падшему состоянію
человѣка, и подчиненъ вмѣстѣ съ нимъ
суетѣ и тѣлнію, Человѣпкъ изгнанъ изъ
Эдема; Эдемъ взятъ отъ земли тѣлнія
и суеты. И это было, впрочемъ, первая ве-
личайшая милость Божія—начало и вспо-
могательное средство искупленія. И такъ:

Человѣпкъ, міръ и все въ немъ су-
щес вышли изъ рукъ творческихъ не
такими, каковы они теперь.

Милосердіе Божіе сжалилось надъ об-
манутымъ, помилювало преступника.
Премудрость Божія устроила планъ ис-
купленія человѣка отъ власти и вліянія
духа зла. Правосудіе Божіе обрекло до-
стойную себя жертву смерти искупи-
тельную, безъ которой не могло осуще-
ствиться прощеніе преступника, уплата
долговъ должника. Промыслъ Божій на-
чалъ съ того же времени приводить
искупительный планъ въ исполненіе.
Любовь Божія возстановила пути сооб-
щенія человѣка съ Богомъ.

Вотъ главныя черты построенія ре-

150

лигія, въ которой паденіе и искупленіе
суть два полюса. Я бы желалъ, чтобы
читатель, отюхла на время свой образъ
мыслей и свои застарѣлые предубѣжденія,
приостановился на авторитетѣ
этихъ не многихъ странацъ, выслушалъ
бы ихъ безъ внутрепніго возмущенія,
на слово усвоилъ себѣ всѣ ихъ подробности;
и потомъ уже прииступилъ бы къ дальнейшей повѣркѣ ихъ собственнымъ разумомъ и мышленіемъ. Отвѣты на вышепредложенные вопросы послужать, между прочимъ, достаточною повѣркою.

Какое бѣдствіе постигло человѣка, что
его надлежало спасатъ?

— Паденіе. Безъ посторонней помо-
щи, безъ ходатая, безъ посредника не
могъ онь встать, потому что паль смер-
тельно. Мертвый безъ воскресителя не
воскресnet.

Почему для спасенія человѣчества требовалось непремѣнно посредничество Сына Божія, — развѣ нельзя было употребить для этого геніального человѣка, который усовершенствовалъ бы Сократову мораль?

— Потому, что, дѣло шло о пересоз-
даніи человѣчества совсемми его геніями.
Надлежало выкупить изъ пѣлна живой
образъ Божій, лице за лице. Искупляю-
щее лице надлежало какъ бы отдать
владѣльцу человѣка, за выкупъ чело-
вѣка. Цѣна Выкупающаго должествова-
ла превосходить цѣну выкупаемаго —
кромѣ Бога никто не могъ этого взать
на себя. Съ другой стороны, надлежало
Искупителю быть человѣкомъ, равнымъ,
кромѣ грѣха, падшему преступнику,
чтобы вperlнѣ бытъ его представителемъ
и принять на себя заслуженную, безко-
нечную казнь. П такъ Искупителю на-
длежало соединить въ одномъ своемъ Бо-
жественномъ лицѣ два лица: Божеское и
человѣческое. Потомъ, уплатя безмѣрный
долгъ, надлежало пересоздать человѣка т.
е: истребить въ немъ образъ духа злобы:
ложъ, гадость, смерть и зло —въ самомъ
корнѣ; а это могъ только самъ источ-
никъ истины, красоты, жизни и добра

— самъ Богъ. И опять онъ могъ это
сдѣлать точно тѣмъ же путемъ, какимъ
произошло паденіе, т. е. непосредствен-
нымъ сообщеніемъ, слѣдіемъ. Но Богъ,
какъ свѣтъ неприступный, какъ оскор-
блённое правосудіе, непосредственно,
былъ уже недоступенъ падшему. Сооб-
ценіе же съ человѣкомъ возможно толь-
ко для подобнаго человѣка, ходатай-
ственное сообщеніе съ Богомъ возможно
только Богу, пересозданіе возможно толь-
ко самому Творцу, то опять, Искупителю
падлежало быть и Богомъ и человѣкомъ.

Превосходно все это изложено авто-
ромъ писемъ о спасеніи міра, въ пер-
выхъ четырехъ письмахъ. Надо бы всѣ
ихъ выписывать здѣсь отъ слова до слова;
по за недостаткомъ мѣста довольству-
ясь одними результатами. Кого не убѣ-
лять они, тотъ ищи убѣжденія тамъ.

Человѣкъ паль впрою къ искусителю:
(Бытія гл. 3 ст. 4 и 5) «И сказаль
эмъей женъ: не улрете. Напротивъ того,
знаетъ Богъ, что ебѣ день, въ который
вы вкусите плода (отъ древа позпанія
добра и зла), отверзутся очи ваши, и
вы будете какъ боги, апапошіе добро и
зло. «Жена повѣрила искусителю, мужъ
повѣрилъ женъ: человѣкъ паль впрою.
Сиерѣва повѣрилъ клеветъ на Бога, по-
томъ вкусніль и увидѣль (понялъ) на-
готу свою — ложь и безобразіе: понялъ
потерянное добро и прилипшее зло.

Впрою же надлежало и встать пад-
шему. Прежде пежели онъ пойметъ
свое искупленіе, онъ долженъ повѣрить
Искупителю, вкусить самаго Искупителя,
и тогда уже понять (увидѣть). все по-
строеніе вѣры и искупленія. Повѣрка
послѣ вѣры.

Вотъ почему въ искупленіи и спасеніи
человѣка все тайна для разума, и все от-
крыто для вѣры. Впра всть обличеніе ве-
щей непвидимыхъ. Вотъ почему всѣ эти
тайны утаены на всегда отъ прелудрыхъ
и разумныхъ и открыты младенцамъ.
Дѣти всѣму вѣрить, и только черезъ
въру всему. научаются, отъ ариометики
до Бого-познанія. Вздумай ребенокъ не

151

вършить, что одинъ да одинъ — два, что будетъ? — Точно тоже и здѣсь. Премудрые и разумные о себѣ, если хотятъ познать все построеніе нашего искупленія, должны смирить горделивое самонадѣлніе разума, покорить его послушанію вѣры въ простотѣ, тогда опытное вкушеніе тайнъ вѣры чувствомъ, прольетъ свѣтъ и на самый разумъ: а разумъ, освящаемый свинце, освѣтить мыслящую систему, котораі все обсудить, обмыслить, провѣрить и разольетъ позаніе по всему существу человѣка. Только этимъ путемъ доступно Христіанство и для безграмотнаго и для высокопросвѣщенаго ученаго и барина. Но кто захочетъ парушить естественный порядокъ, и вмѣсто вѣры начнетъ изысканіями ума, тотъ ничего не найдетъ, потому повторяю, что для ума это тайны, доступныя только вѣрѣ; а вѣра или «вѣроятность» есть припадежность чувства, а не разума (стр. 91). Самое слово, повѣрка, прекрасно показываетъ дѣйствіе, слѣдующее уже послѣ вѣры, по вѣрѣ, — повѣрка.

Въ ту темпоту, въ которую упаль человѣкъ, нельзя было внести весь блескъ и свѣтъ разумѣнія: тайна прикрыла этотъ блескъ, этотъ свѣтъ; и только постепеннымъ раскрытіемъ свободъ, сія тайна незамѣтно усвоивается падшей слабой природѣ человѣка. Прекрасно выразился авторъ на этотъ счетъ (стр. 61).

„Намѣреніе Божіе болѣе клоннлось къ тому, чтобы исправить свободную волю человѣка, нежели — удовлетворить разумъ, долженствовавшій покоряться впрокръ; совершенная же ясность въ проявленіи Божества падшему человѣку, потворствовала бы только его надмѣнному уму, и повредила бы волю, стьснивъ ед. свободу. Посему довольно есть свѣта въ истинахъ божественныхъ, чтобы просвѣтить вѣрныхъ, а вмѣстѣ съ тѣмъ — и довольно мрака, чтобы смирить ихъ разумъ вѣрою, и на оборотъ: довольно въ нихъ мрака для не хотящихъ вѣровать, хотя столько же есть свѣта для того, чтобы сдѣлать ихъ безотвѣтными въ невѣрии,"

Гл. IV.

Въ искупленіи удивительно соблюдены всѣ противоположности паденію.

Человѣкъ упаль съ неба на землю, надеждало Богу вознести его отъ земли на небо.

Человѣкъ упаль гордостью — потребно смиреніе: и всѣ превратности жизни то и дѣло смиряютъ всѣхъ и каждаго. Человѣкъ упаль своеволіемъ — потребна безусловная покорность. Человѣкъ ищетъ тщеславиться мудростью разума, и этотъ разумъ предоставленный самому себѣ, то и дѣло, падаетъ и заблуждается, а съ другой стороны — ему предлагаютъ, повидимому, буйство проповѣди. Онъ ищетъ премудрости и славы, — ему на каждомъ шагу встѣчаются кресть и безславѣе. Онъ ищетъ пѣги, наслаждений, покоя — отъ него требуютъ лишепій, самоотверженія и труда въ потѣ лица. Во всю свою жизнь онъ старается подстилать подъ себя розы, и эти розы обращаются для него въ терпіе, которыми пронизывается вся его жизнь. Онъ ищетъ свободы, самовластія — его все подчиняетъ зависимости, закону, дисциплинѣ. Онъ хочетъ быть всѣмъ — быть Богомъ, ему доказываютъ превратностями жизни, что онъ ничто, падшая тварь, достойная лишь презрѣнія. Онъ хотѣлъ бы любить себя, мстить врагамъ — ему говорятъ «люби ближняго какъ самаго себя, люби враговъ.» Онъ хотѣлъ бы все веселиться, жить въ свое удовольствіе — ему говорить: «Блажени плачущіе, алчущіе, гонимые, презираемые». — Одинъ словомъ, на сколько онъ погнулся въ сторону паденія, на столько его сгибаютъ въ сторону спасенія, распаривая любовью, и тѣмъ только выпрямляютъ его. Язычникъ называетъ эти операции несчастіями жизни, и боится ихъ пуже смерти; христіанинъ называетъ ихъ крестомъ спасительнымъ, и, полный любви и благодати, любить то, что язычникъ ненавидить. Такимъ образомъ человѣчество дѣлится на два элемента

10

152

въчно враждебные, борюціеся: на язы-
чество и христіянство. Язычество, че-
ловѣкъ въ паденіи, — старший брать,
Каинъ. Христіянство, человѣкъ возра-
ждающійся — меньшой брать, Авель,
замѣщенный Сиономъ, по смерти Аве-
ля. — Іудейство, убитое язычествомъ,
замѣщено христіянствомъ. Исторія че-
ловѣчества есть исторія борьбы и по-
бѣды христіянства надъ язычествомъ.
Тѣже два элемента — и въ каждомъ
изъ насъ. Жизнь наша есть борьба
тѣхъ же двухъ элементовъ: христіи-
ства и язычества: элемента духовнаго
съ душевнымъ — добра и зла.

Будьте разсудительны и безпристра-
стны. Вы ясно видите существованіе
этихъ противоположностей на всемъ
земномъ шарѣ, во всемъ человѣчествѣ
и въ каждомъ человѣкѣ порознь, во всѣ
времена. Разумъ вашъ, чувство ваше,
совѣсть и добрая воля свидѣтельству-
ютъ, что Богъ, источникъ добра, могъ
произвести только доброе. Откуда же
зло? — Зло привнесено паденіемъ всего
человѣчества въ лицѣ перваго человѣка:
порча сѣмени сообщилась всему дереву
и его плодать.

Послѣ паденія уже, Промыслъ Божій
попустилъ эту полярность добра и зла,
и на ней же основалъ весь процесъ пе-
перожденія человѣчества. Эту поляр-
ность, борьбу противоположностей, сдѣ-
лавшуюся неизбѣжною въ человѣкѣ,
необходимо было внести и въ самое
жилище человѣка — въ мірѣ, чтобы
одно отвѣчало другому. И дѣfectи-
ельно, полярность есть общее начало
всей нынѣшней природы. Но это мѣра
временная. Съ прекращеніемъ про-
странства и времени, борьба и раздѣ-
леніе кончится, настанетъ миръ и еди-
ство. Обращаюсь къ прежнему.

Язычество началось паденіемъ чело-
вѣка, христіянство началось тогда же—
помилованіемъ человѣка, и объщаніемъ
Искупителя (Бытія гл. IV ст. 15.)

«И вражду положу между тобою
(искусителемъ) и между женою, и ме-

жду съменемъ твоимъ и между съме-
немъ ел. Тотъ (Искупитель) поразить
тебя въ голову, а ты будешь жалить
его въ пяти.»

Такимъ образомъ Искупитель, Сыпъ
Божій — истинный Богъ, съмя жены,
— истинный человѣкъ, Иисусъ Хри-
стосъ, былъ проповѣданъ и явленъ пер-
вому человѣку передъ изгнаніемъ изъ
Эдема. И постепенію былъ проповѣду-
емъ и являемъ избраннымъ Божіемъ въ
человѣчествѣ до самаго пришествія (И-
исуса Христа) по плоти. Тогда же Сынъ
Божій далъ свое рукописаніе (вексель)
выкупа, и уплзивъ по немъ съ лихвою
на крестъ, разорвавъ этотъ вексель
вмѣстъ съ завѣсою церковною, отдѣ-
лявшею Святая отъ Святая святыхъ,
кода входили только избранные изъ
вѣрныхъ (первосвященникъ) и то одна-
жды въ годъ, и въ которое теперь от-
крыть свободный входъ всѣмъ вѣрую-
щимъ.

Превосходно излагаетъ авторъ «пи-
семъ» всѣ пророчества о Иисусъ Хри-
стѣ, прообразователныя и предсказа-
тельныя, которыми Иисусъ Христосъ
былъ являемъ и проповѣдуемъ въ вет-
хомъ завѣтѣ. Прообразователныя, какъ
копія съ оригинала, какъ образъ перво-
образа, живо и ясно выражали: въ сам-
ной жизни ветхозавѣтныхъ мужей, въ
законахъ и обрядахъ гражданскихъ и
церковныхъ, и въ самой истории наро-
да Божія, всѣ подробности будущей
жизни Иисуса Христа. Предсказатель-
ныя, предсказывали тѣже будущія по-
дробности жизни Иисуса Христа, сло-
вами. Надо бы выписать всѣ пять по-
с.гѣднихъ «писемъ» автора, гдѣ всѣ эти
пророчества превосходно сближены и
представлены въ одной картинѣ. Это
много бы заняло мѣста: предоставляю
самому читателю прочесть въ поддин-
никѣ то, что въ выпискахъ утратило
бы полноту и силу.

Избранные ветхаго завѣта въ тѣхъ и
другихъ пророчествахъ, какъ въ зерка-
лѣ, также ясно видѣли и понимали

153

грлдущаго Мессію, какъ мы видимъ и
понимаёмъ въ Евангеліи пришедшаго;
они, подобно намъ, въровали въ него,
и върой возраждались, очищались и
освящались. Вся «Священная история
Ветхаго завѣта» есть непрерывный рядъ
прогочественныхъ прообразований и
предсказаній о Іисусѣ Христѣ. Точно
такъ же, какъ всл «Священная история
Новаго завѣта» есть непрерывный рядъ
исполній предсказаннаго и прообраз-
ованнаго. Такъ что эти два составля-
ютъ одно, и это одно всегда равно са-
мо себѣ, то есть — върно и истинно.
Историческая, географическая, филоло-
гическая, геологическая подлинность и
давность Библіи и Евангелія доказана
всячески: язычески и христіански. Въ
этомъ никто теперь не сомнѣвается;
сомнѣваются иные, — и то едино-
сельно по незнанію или по нехотѣнію вни-
кнуть и обнать весь чертежъ построе-
нія искупительной вѣры, — сомнѣва-
ются, говорю, только въ томъ великомъ
значеніи Библіи и Евангелія, которое
христіяне придаютъ имь, т. е. въ Бо-
жественности ихъ пронайденіи и от-
кровенія, и въ обязательной силѣ ихъ
для всего человѣчества. Но вотъ уже
мы видѣли, что и тѣ, которые призва-
ны и уполномочены на повѣрку всякаго
человѣческаго мышленія, философство-
ванія и вѣрованія, что уже и философы
выбились изъ силъ съ своимъ языче-
скимъ мудрованіемъ, и сами чувствуютъ
непобѣдимую необходимость, подчи-
нить его свѣту откровенной вѣры, безъ
которой философія въчно будетъ безду-
шнымъ трупомъ, какъ бы щегольски и
блистательно онъ наряженъ ни былъ.
Впрочемъ надо правду сказать, филосо-
фы всѣхъ временъ молча и тахомолкомъ
крали и крадутъ откровенные истины,
окутываютъ ихъ своими формулами, и
выдаютъ за свое открытіе. И въ систе-
махъ ихъ только то и незыблемо, что
заимствовано изъ св. писаній.

Теперь понятно, что ни «геніальные
мертвецы» ни «мертвад ихъ мораль»

— не могли спасти человѣчество, когда
и самое существованіе человѣчества по-
слѣ паденія — былъ даръ Божій, въ
силу искупленія Сыномъ Божіимъ, ис-
купленія, которое объщано и начато
еще въ Эдемѣ.

Послѣ этого почти уже не нужно
рѣшать остальныхъ вопросовъ, кото-
рыми начата эта статья. Но сказать
нѣсколько словъ не мѣшаетъ.

„Если нельзя было для искупленія чел-
ловѣчества употребить человѣка, то что
за надобность была самому Богу вопло-
щаться, соединяться съ человѣческою
природою, — развъ Всемогущій не могъ
дѣйствовать просто какъ есть?“

Падшій можетъ ли поднать падшаго,
слѣпой провести по дорогѣ слѣпаго,
глухой проповѣдывать глухому? — Но
уничтожить образъ духа зла, и вновь
начертать въ человѣкѣ образъ Божій,
кто можетъ кромѣ самого Бога, а по-
нести заслуженную казнь за человѣка,
кто можетъ кромѣ равнаго ему чело-
вѣка? а вынести всю безпредѣльность
этой казни кто могъ кромѣ Бого-чело-
вѣка? А чей кредитить могъ существо-
вать 5500 лѣтъ, и рукописаніемъ по-
стоянно выкупать человѣчество съ та-
кою же силой, съ какою выкупила
самая точная расплата, изъ капли въ
каплю, на крестѣ? Все это же служить
отвѣтомъ и на слѣдующій вопросъ:

„Если же и необходимо было, для спа-
сенія человѣчества, воплотиться самому
Богу, то что за крайность была Ему по-
двергать себя всѣмъ возможнымъ лише-
ніямъ, порутаніямъ — страдать и уме-
реть позорицѣшею смертію?“

Да! никогда нашъ слабый разумъ не
пойметъ всей глубины паденія, всей пре-
ступности вины человѣка, всей необходи-
мости кровавой жертвы Бого-человѣка.
Но теорическое и практическое изуче-
ніе тайнъ откровенія и паденія, каж-
даго лично надъ самимъ собой, мало
по малу наводить на уразумѣніе ихъ,
сколько то доступно человѣку въ этой
жизни; и только тогда онъ понимаетъ,
что безъ непосредственной кровавой

154

жертвы Бого-человѣка, невозможно со-
единиться человѣка съ Богомъ. Не говорю уже о томъ, что безъ постепеннаго откровенія истинѣ, проявленныхъ во всей св. исторіи, человѣчество до того ногрязло бы въ паденіи, во лжи, что и самый слабый свѣтъ истины былъ бы, какъ большому глазами, невыносимъ и недоступенъ для разума. Не говорю о томъ, что для человѣка въ нынѣшнемъ состояніи одного словеснаго наученія добру, одной морали, недостаточно — нуженъ примѣръ: только его сила не побѣдима; и эти примѣры тысячами разсѣяны въ св. исторіи, и всѣ они имѣли свою силу и значеніе только въ примѣрѣ всѣхъ примѣровъ — Иисусъ Христъ, который словомъ и дѣломъ научилъ человѣчество истинѣ и добру, явилъ ему Бога, даровалъ благодать ду- ха любви; и она-то черезъ посредство тѣла и крови Его, и прочихъ таинствъ, непостижимымъ дѣя насъ образомъ, вливаетъ въ насъ ту сверхъестествен- ную силу, которою мы, не смотря на отверещеніе падшей натуры пашей, лю- бимъ крестъ, любимъ враговъ, выхо- димъ побѣдителями въ борьбѣ христіан- ства съ язычествомъ, происходящей вну- три насъ въ теченіе всей жизни; ту силу, которая постепенно оживляетъ, укрѣ- плѣтъ, перерождаетъ, истребляетъ на- конецъ и самые слѣды паденія, — обо- жаетъ человѣка, ставить его выше того состоянія, изъ которого онъ упальъ. Онъ упальъ изъ состоянія твари созданной по образу и по подобію Божію, а черезъ искупленіе, становится — причастни- комъ Божескаго естества, сыномъ Бо- жіимъ, со всѣми правами на наслѣдство всѣмъ царствомъ и достояніемъ Божіимъ.

И такъ допустить паденіе, видимъ, какъ всѣ подробности искупленія вели- ки, необходимы, истины; не допустить паденія нельзя, оно слишкомъ явно, если мы хоть крошечку вглядимся внутрь себя и оглядимся кругомъ, внѣ себя. Это еще виднѣе будетъ въ отвѣ- тѣ на послѣдній вопросъ,

„Развѣ послѣ Иисуса Христа, человѣче-
ство на столько вдругъ сдѣлалось лучше
противъ прежняго, что безъ Него нико-
та бы не могло, естественнымъ образомъ,
само собой достигнуть нынѣшняго
своего состоянія?“

Въ самой вещи, поверхностный взглядъ на нынѣшнее состояние человѣчества съ правственной стороны, такъ мало говорить въ пользу его успѣховъ и совершенствования, что невольно придетъ мысль — передъ ли человѣчество идетъ или назадъ? и развѣ не могло оно идти назадъ и безъ христіянства, которое, по видимому все равно, что есть, что пѣтъ его. Не говорю о литераторахъ и сатирикахъ, которые во всей Европѣ прямо осмѣивали мысль о совершенствованіи человѣчества, какъ нелѣную выдумку филантроповъ, — такъ между прочимъ и у насъ, глядя на Европей- цовъ, Сенковскій, (*) а на него глядя и — пу, да промолчу пока, — не мало под- шучивали надъ идей совершенствова- нія; не говорю о литераторахъ, имъ еще можно простить, — самые философы, облазанныеичего не говорить на вѣтерѣ, не подумавши, не вникнувъ въ дѣло по- глубже со всѣхъ сторонъ, — и тѣ паконецъ не знали, что имъ дѣлать съ идей со- вершенствованія, теорію которой не мо- гили согласить съ практикой.

Все это происходить отъ превратна-
го понятія о назначеніи человѣка, о та-
инственныхъ средствахъ христіянства,
ведущихъ къ нему. и о томъ, что та-
кое совершенствованіе? —

Три важны истины предлагаетъ намъ откровеніе, и подкрѣпляетъ философиі природы.

1. Совершенное паденіе значитъ равновѣсіе, покой во злѣ. — Борьба противоположностей добра и зла, полярность, означаетъ движеніе, ходъ къ жизни. Чѣмъ быстрѣе движеніе, горячѣе, завязчивѣе борьба, тѣмъ больше

(*) Философія исторіи, записки Домоваго
въ Б. для ч.

155

жизни: тѣмъ скорѣе человѣчество идеть
къ своей цѣли, не смотря, что въ ча-
стностяхъ Александръ гнетъся Степа-
на, Алексей кусаетъ Юсифа, Степанъ
терпить, Юсифъ молчитъ — тѣ и дру-
гіе сегодня лучше, чѣмъ были вчера;
но такъ, что это «лучше,» однимъ въ
нользу, другимъ во вредъ. Но въ итогъ
человѣчеству непремѣнно въ пользу.
Мы видамъ нестроеніе, слышимъ повсе-
мѣстный шумъ, крикъ, а не видимъ что-
дѣ лается подъ шумокъ. Зданіе, обстав-
ленное подмостками, строится да стро-
ится.

2. Въ человѣчествѣ и въ природѣ все
созидается, по не нача какъ по системѣ
разрушенія: прежій видъ и состояніе
всѣхъ элементовъ зданія разрушаются
и придаются новые. Всѣ видятъ только
разрушеніе, а созиданіе совершается въ
тайнѣ для современниковъ; только въ
прошедшемъ можно усматривать что-то
похожее на порядокъ, на успѣхъ. Со-
временность представляется всегда без-
порядкомъ, разрушеніемъ, хаосомъ. Но
въ хаосѣ-то и зрѣютъ элементы тво-
ренія.

3. Гдѣ умножился гръхъ, тамъ пре-
изобилуетъ и благодарить. Разумъ нашъ
никогда не посмѣлъ бы выдумать такой
истины; вѣчно бы осталась она тайною,
еслибъ не была такъ торжественно от-
крыта. Теперь эта истина есть непре-
мѣнное слѣдствіе первыхъ двухъ. Она
совершенно справедлива и со стороны
любви Божіей къ человѣчеству, которое,
какъ искупленное жертвою сына Божія,
(до І. Христа — на рукописаніе, а Имъ
самимъ — на наличную уплату) съ са-
маго начала было любезно Богу, какъ
отцу больное дитя: чѣмъ опаснѣе бо-
лѣзнь его, тѣмъ больше отеческой лю-
бви, попеченій, заботъ. Гдѣ умножил-
ся гръхъ, тамъ преизобилуетъ и бла-
годать, до того, что современники ста-
вили Іисусу Христу въ вину и позоръ
то, что онъ былъ исключительно «другъ
мытарей и грѣшниковъ.» Это же справе-
диво и съ той стороны, что гдѣ по-

видимому умножается число гръшна-
ковъ, именно тамъ преизобильно посѣ-
вается и зрѣеть число благодатство-
ванныхъ кающихся. Судъ нашъ невѣ-
рень: мы видимъ только внѣшніе
поступки, порочность человѣчества, по
внутреннихъ работъ благодати и въ са-
михъ себѣ, а не только въ другихъ, не
сознаемъ. — «Не судите!» великая за-
повѣдь! Правда, сказано: «отъ плодъ
ихъ познаете ихъ», по плоды дозрѣва-
ютъ осенью; и только опытные знатоки
умѣютъ судить о нравственномъ до-
стоинствѣ плодовъ искупленія.

Теперь посмотримъ на прошедшее
но слѣдамъ св. исторіи.

Человѣчество прожило два возраста
воспитанія: дѣтскій и юношескій, и
вступило въ третій — мужескій. Всѣ
три рѣзко отличаются между собою.
Отъ Адама до Монсел — дѣтскій. Отъ
Монсея до Іисуса Христа—юношескій,
съ Іисусомъ Христомъ наступилъ му-
жескій. Если это такъ, то человѣчество
расло, совершенствовалось, сталобыть и
теперь совершенствуется, и послѣ насъ
будетъ совершенствоваться. Посмо-
тримъ же, такъ ли это?

Еще въ первомъ, дѣтскомъ периодѣ,
человѣчество, насѣдовавшее отъ пер-
ваго человѣка всѣ плоды паденія, всѣ сѣ-
мена и объѣты искупленій, раздѣлилось
на два враждебные элемента: на сыновъ
Божіихъ и на сыновъ человѣческихъ,
на Христіанъ и язычниковъ. Первые
пошли путемъ внутренняго опыта и
чувства, путемъ искупительной вѣры.
Вторые пошли путемъ мышленія и чув-
ственности, путемъ паденія. Тъ и дру-
гіе свободно, добровольно выбрали свой
путь. Язычники были пеленки, въ
которыхъ зрѣло дитя — искупляемое
человѣчество; точно такъ же, какъ и вся-
кой народъ служить пеленками, въ ко-
торыхъ зрѣютъ избранные. Пеленки и
свивальники жмутъ, стѣсняютъ, связы-
ваютъ дитя и тѣмъ самымъ защищаютъ
его отъ порчи и непогодь, и обезпе-
чиваютъ ростъ. Конечно и пеленки въ

156

добромъ хозяйствъ, имѣютъ свою цѣну и мѣсто; но разность между дитятей и его пеленкой — безконечная; и при- томъ, изношенныя и негодныя пеленки выбрасываются вонъ, и черезъ огонь или гніеніе, поступаютъ въ составъ другихъ веществъ.

Исторія показываетъ, что Христіяне дѣтскаго возраста, были истинные дѣти: невѣдѣніе и незлобіе — ихъ отличительная черта. Промыслъ Божій, можно сказать, иначѣчилъ, берегъ, и училъ ихъ путямъ своимъ. Мы видимъ въ нихъ много дѣтскихъ несовершенствъ, проступковъ; но эти проступки, не вмѣнялись имъ: дѣти не имѣли опытного сознанія грѣха, и общаго паденія, хотя и знали ихъ исторически по прелѣданію, и наглядно на порочныхъ сынахъ человѣческихъ, язычникахъ. Добродѣте- ли ихъ тотчасъ же привлекали новыя обѣтованія, новыя награды. Богъ, или лучше сынъ Божій, непосредственно имъ открывалъ себя, и объявлялъ свою волю. — Какъ собственно происходили эти явленія намъ неизвѣстно; но для Всемогущаго это всегда возможно, если только нужно. Между Богомъ и дѣтьми — Христіянами не было посредниковъ. Во весь періодъ дѣтства человѣческаго, господствовало одно устное преданіе. Второй періодъ человѣчества юношество, начался Моисеемъ.

Раздѣленіе человѣчества на язычни- ковъ и Христіанъ, начавшееся до пото- па продолжалось и послѣ Моисея, про- должается и нынѣ. Въ этомъ языче- ствѣ, какъ въ пеленкахъ, рось и воспи- тывался, во второмъ періодѣ, уже — цѣлый избранный народъ, который въ свою очередь, какъ сказано выше, слу- жиль пеленами для мужей избранныхъ изъ среды своей; непрерывная цѣнъ ихъ продолжалась до самого Иисуса Христа, и отъ него до скончанія вѣка; хотя теперь, какъ мѣра уже не нужная, эти избранники не подлежать вѣдомству исторій, покрайней мѣрѣ — не всѣ. Избранники юношескаго возраста, осо-

быми путями Промысла воспитывались, готовились, облекались полномочіемъ свыше, и становились посредниками между Богомъ и человѣчествомъ, которое не только въ язычествѣ, но и въ массѣ избраннаго народа грубѣло; тě- ряло простоту первобытнаго дѣтства, развивало и проявляло внутреннюю порчу паденія въ юношескихъ страстахъ и порокахъ, удалялось отъ общенія съ Богомъ, и не могло уже воспитываться прежнимъ непосредственнымъ сближе- ниемъ съ Нимъ, дотого, что уже надо- билось и въ немъ поддерживать вѣру и служеніе единому Богу, и уклонять отъ многобожія, въ которомъ погрязло язычество, неразъ совращавшее и на- родъ Божій на свои пути и заблужде- нія.

Избранники юношескаго возраста бы- ли истинныя свѣтила для народа Божія, а народъ Божій, какъ планета, отра- жалъ слабый свѣтъ Богопознанія на язычество. Избранные согрѣвали, ожи- вляли, осеменяли Богопознаніемъ, ру- ководствовали Богослуженіемъ совершенниковъ, крестомъ, страданіями и — почти всѣ — мученической кончиной запечатлѣвали достовѣрность своего служенія, и тѣмъ поддерживали воз- можность непрерывнаго проявленія из- бранныхъ въ каждомъ новомъ поколѣ- ніи Израильскаго народа. Эти-то из- бранники собственно и были предста- вители совершенствующагося человѣ- чества, отъ которыхъ въ каждомъ со- временномъ поколѣніи шла внизъ по- степенная прогрессія менѣе и менѣе успѣвшихъ, оканчивавшаяся людьми, которые добровольно оставались въ со- вершенной окостенѣлости паденія. Что совершенствованіе человѣчества не огра- ничивалось одними прославленными из- бранными, это понятно и разуму, и подтверждается миожествомъ мѣстъ св. исторій, особливо исторіей пророка Иліи. Гонимый Гезавелью, нослѣ избі- енія жрецовъ Вааловыхъ, онъ бѣжалъ отъ Израиля въ Вирсавію, землю Иуди-

157

ну; и на вопросъ Господень, — что ты здѣсь, Илия!» — отвѣчалъ въ крайнемъ огорченіи: «ревнуя поревноваль я по Господь Богъ Вседержитель; потому что оставили Тебя сыны Израилевы: олтари твои раскопали, пророковъ твоихъ избили оружіемъ, остался я одинъ, и па мою жизнь покушаются!» И отвѣтствовано ему: «я оставилъ себѣ во Израилѣ семь тысячъ мужей не преклонившихъ колѣна передъ Вааломъ и не молившихся ему.» Но собственно совершенствованіе человѣчества не въ одномъ этомъ еще состояло. Надобно было вложить въ человѣчество опытное познаніе и сознаніе грѣха и паденія. Въ первомъ периодѣ — невѣдѣніе грѣха; во второмъ — познаніе грѣха закономъ.

Періодъ юношескій отличается отвѣтперіода дѣтскаго рѣзкими чертами. Во-первыхъ, тогда кончилось преданіе и начался письменный законъ; человѣчество не могло болѣе отговариваться незнаниемъ, воли Божіей и путей искупленія; кончилась простота Богослуженія, дѣтское безматежіе совѣсти, и свобода; каждый шагъ юноши былъ подъ учетомъ закона. Юноша поступилъ въ школу теорическаго и практическаго познанія грѣха и паденія. Мѣсто материнской ласки и снисхожденіл, заступили строгость и розги учителя. До закона, человѣчество не знало грѣха, дѣтское человѣчество если и грѣшило, то грѣшило дѣтски безъ сознанія и по невѣдению, единственно по движенію внутренней порчи, — потому и не вмѣнялось ему въ грѣхъ, за то и порча, болѣзнь таилась внутри. Для радикальнаго лѣченія требовалось выгнать ее наружу, выказать несомнѣнныя признаки. И когда законъ сказалъ: «не пожелай» а внутренняя порча возбудила пожеланіе, человѣкъ не только пожелалъ по и сдѣлалъ, и не только сдѣлалъ, но и увидѣлъ, что онъ сдѣлалъ грѣхъ; тогда внѣшнимъ грѣхомъ явно обличалась внутренняя порча и паденіе, грѣшникъ не могъ не сознавать смертельнаго

своего состоянія. Сознающійся грѣшникъ естественно ищетъ ходатал и жертвы — религіи, какъ тяжко больной ищетъ лѣкаря и лѣкарства. Это ясное сознаніе грѣховности и паденія надлежало вложить сперва избраннымъ, черезъ нихъ сообщить избранному народу, а черезъ него всему человѣчеству. Только на торжественный вопль всего человѣчества могъ явиться Ходатай и Искуpiтель, и совершить его искупленіе. Такъ это и было.

Избранные постепенно готовились къ такому сознанію еще въ дѣтскомъ периодѣ человѣчества. Народъ Божій готовился къ этому сознанію своей грѣховности и паденія во весь средній периодъ. Все человѣчество продолжаетъ обучаться этому сознанію въ настольшемъ третьемъ периодѣ. Между тѣмъ часто спасающіеся спасались во всѣхъ трехъ періодахъ само собой, и присутствіемъ своимъ въ различныхъ мѣстахъ, способствовали совершенствованію человѣчества въ частностяхъ.

И такъ въ юношескомъ возрастѣ данъ былъ избранному народу законъ любви къ Богу и къ человѣчеству, тотъ самый, который въ дѣтскомъ возрастѣ руководилъ непосредственно внутреннимъ чувствомъ и совѣстью, безъ ласкаго сознанія разумомъ. Кромѣ этого всѣ гражданскіе, семейные и церковные поступки народа, подчинены строжайшимъ и точнѣйшимъ подробностямъ законнымъ, которые, какъ продолженіе и развитіе того же закона любви, служили ему оболочкою, листьями. «Исполніи весь законъ — и живъ будешь! нарушить законъ — смертію умрешь: согрѣшившій въ одномъ, виноватъ противъ всего закона. Потребится душа та отъ народа своего!» само собой разумѣется, что падшему не чего и думать о непогрѣшительномъ соблюдении закона собственными падшими силами — это-то сознаніе всего народа и нужно было. Чтѣмъ яснѣе познавалъ онъ свою грѣховность и безсиліе исполнить за

158

конъ, тѣмъ осязательнѣе становился ему судъ и заслуженная казнь смерти, — тѣмъ необходимѣе становился ему Искупитель и его ходатайство.

Устройство скиніи, порядокъ Богослуженія, священныя одежды, распредѣленіе и значеніе жертвъ, и всѣ подробности закона, самая жизнь избранныхъ мужей, каждая изъ этихъ статей своимъ образомъ представляла чертежъ построенія Вѣры и искупленія. Способные читать эту букву читали и объясняли имѣвшимъ уши слышати, каждый вмѣщалъ по мѣрѣ своей вмѣстительности. Между темъ безпрестанныя невѣрность и отпаденія народа Израилева отъ Бога, плѣненія и казни за ними послѣдовавшія, чудесное избавленіе, всякой разъ, при искрепніи сознаніи грѣховности и раскаяніи, по нѣсколкѣ кратѣ повторяшіяся въ каждомъ поколѣніи, при помощи увѣщаній избранныхъ мужей, при историческомъ напоминаніи подобныхъ же дѣйствій ихъ предковъ — все это, сближаемое съ подробностями и указаніями закона писанаго и закона совѣсти, бѣлѣе и болѣе выясняло въ народъ сознаніе грѣховности и паденія, милосердія, близости и необходимости Искупителя; съ тою разностью, что освященные понимали искупителя духовно, а прочіе — плотски. Избранные проразумѣвали самое лице Искупителя, подробности искупленія, опредѣльительно назначили даже время, обстоятельства и подробности его пришествія и служенія; чаяніе народа Божія становилось пламенѣе, опытное сознаніе необходимости выполнять законъ и своихъ немощей и неспособности выполнять его собственными силами, день ото дня выяснялось живѣе, осязательнѣе.

Между темъ и язычество къ тому же чаянію Искупителя ведено было другимъ путемъ; — сейчасъ увидимъ, какъ оба чаянія, языческое и Христіянское, встрѣтились передъ самою эпохою пришествія давно ожиданнаго

Искупителя. Все человѣчество прошло школу юношества, и путемъ порядовы, разрушенія, хаоса, приближалось къ возмужалости, созрѣло, приготовилось къ торжественному принятію искупленія. Но напередъ скажемъ нѣсколько словъ о воспитаніи юношескаго язычества.

Замѣчательно удивительное различіе между пародомъ Еврейскимъ и язычниками. Евреи призванные къ развитію духа путемъ внутреннаго чувства и во-ли, со всѣхъ сторонъ наклоняемой къ закону любви, и къ тѣнѣйшему соединенію съ вещами Божественными и самимъ Богомъ, — рѣшительно отведены были отъ упражненія и успѣховъ въ наукахъ, философіи, въ искусствахъ, художествахъ, промышленности и торговѣ. Земля «кинящая медомъ и млечомъ» съ избыткомъ падѣлала ихъ всѣмъ необходимымъ для гражданскаго существованія, не обременяя ихъ слишкомъ житейскими попеченіями. Судя по нынѣшнимъ Евреямъ, ни какъ нельзя отвергать особенной способности ихъ предковъ ко всемкимъ внѣшнимъ занятиямъ и къ развитію мышленія, — со всѣмъ темъ, со стороны внѣшняго провѣшенія, Евреи были ниже всѣхъ древнихъ народовъ, хотя образованностью сердца и духа безконечно далеко всѣхъ ихъ превосходили. Со стороны внѣшней Евреи были даже народъ невѣжественный. Но этотъ невѣжественный народъ написалъ намъ Библію, полную высочайшихъ откровеній истинны и красоты, которыхъ человѣчество до сихъ поръ еще не исчерпало. Промыслъ Богій видимо держалъ ихъ въ отчужденіи отъ всего внѣшняго; оно непремѣно развекло и погасило бы ихъ внутреннюю духовную жизнь, которая зрѣла въ нихъ, какъ необходимый разсадникъ духовной жизни и искупленія всего грядущаго человѣчества. Разумъ грубаго Еврея чище и свѣтлѣе понимать Бога и свои отношенія къ нему, чѣмъ разумъ просвѣщенаго язычника.

159

Напротивъ язычника, сосредоточа всю
жизнь свою въ низшей душевной части
падшей природы человѣческой, ревпо-
стно продолжали грязнуть въ паденіи,
и руководясь единственно душевными
силами: мышленіемъ, чувственностью и
пожеланіемъ, при самомъ слабомъ, ес-
тественномъ, болѣе и болѣе погасав-
шемъ, свѣтъ духа: т. е. разума, чувства
и совѣсти, быстро успѣвали во всемъ
выншпемъ: въ наукахъ, искусствахъ,
художествахъ, промышленности, тор-
говѣ и философіи, и на столько же
удалались отъ истиннаго назначения че-
ловѣка — соединенія съ Богомъ. И все
объ этомъ написанное язычествомъ не
стоить одной страницы Библии. Если
язычество представляетъ намъ одного
Сократа, то пародъ Божій представ-
ляетъ намъ тысячи мужей, безконечно
превосходившихъ Сократа со стороны
чистоты духовной жизни; хотя «то, что
можно знать о Богѣ, Богъ явился и
язычникамъ; ибо невидимое Его, Его
вѣчная сила и Божество, отъ самаго
сотворенія міра видимы чрезъ разма-
триваніе тварей, такъ что язычники —
безотвѣтны: они познавъ Бога, не про-
славили Его какъ Бога, и не возблаго-
дарили, но освешивались умствованіямі,
и омрачилось безсмысленное сердѣ
ихъ: называя себя мудрыми, обезумѣл,
и славу нетлѣнаго Бога изумѣнили въ
образъ подобный тлѣнному человѣку и
птицамъ, и четвероногимъ и гадамъ; за
это Богъ и предалъ ихъ, по похотѣмъ
сердецъ ихъ, нечистотъ, чтобы сквер-
нили собственныхъ птиц (замѣтите это).
Они обратали истину Божію въ ложь,
и поклонялись и служили твари вмѣсто
Творца, за то Богъ предалъ ихъ стра-
стямъ постыднымъ.»

И такъ что же мы видимъ въ язы-
чествѣ? со стороны ума — безплодныя
усилия мышленіемъ открыть истину, и
создать удовлетворительную философію
(см. исторію философіи); со стороны
чувства — совершенное отдѣленіе отъ ис-

тиннаго Бога, оскудѣніе любви къ Богу,
которую замѣнила боязнь передъ лож-
ными богами — идолослуженіе; со сторо-
ны болѣе — безнравственность: похоти серд-
ца, нечистота и постыдыя страсти; — од-
нимъ словомъ, паденіе всѣхъ духовныхъ
и душевыхъ силъ, постепенно усилива-
шееся по мѣрѣ выншившихъ успѣховъ фи-
лософія, наукъ, промышленности, тор-
говли, роскошии, комфорта и прочая.

Еще замѣчательна разительная чер-
та отличія между народомъ Божіемъ и
народомъ языческимъ. Каждое новое
поколѣніе Еврейское болѣе или менѣе
впадало въ идолопоклонство. Отсюда, во-
первыхъ: Евреи точно также, какъ и
язычники, за идолопоклонство предава-
лись похотѣмъ сердца, нечистотамъ и
постыднымъ страстямъ; и когда та-
кимъ образомъ внутреннее тѣніе духа
ыгыонялось наружу плотскими грѣхов-
ными дѣлами, Евреи живо ослазли свое
отпаденіе, и не столько отъ притѣсне-
нія ипоплеменниковъ, сколько отъ не-
стерпимой боли и смрада своего сер-
дечнаго растлѣшія, обращались къ ис-
тинному Богу, чистосердечно разкаева-
лись, исправлялись, и снова вступали въ
права и привиллегіи народа Божія. —
Язычники никогда этого не дѣлали, ни-
когда не обращались, (кромъ Ниневіи
по проповѣди Іоны) никогда не испра-
влялись. Во вторыхъ, каждый языческій
народъ въ юношествѣ своей граждан-
ской жизни и просвѣщеній — видимо про-
цѣталъ; но достигнувъ вершины фило-
соствованія, роскоши, силы и не раска-
инпости, подпадалъ подъ его другаго на-
ода, выходившаго въ свою очередь изъ
дѣтскаго возраста, и въ послѣдствіи невоз-
вратно терялись въ немъ. Таковы послѣ-
дательныя судьбы Вавилонской, Пер-
сійской, Александро-Греческой и Рим-
ской монархіи: каждая поглощала пред-
шешихъ, и тѣ свою очередь погло-
щались послѣдующими, до тѣхъ поръ
пока все человѣчество, ко времени при-
шествіи Искупителя, соединилось въ

Гл. IV.

11

160

одинъ народъ. Евреи напротивъ: во сто разъ болѣе каждого изъ языческихъ народовъ подпадали порабощенію иноплеменниковъ, но всегда возвращали свою независимость, будучи въ высшей степени народомъ не воинственнымъ и робкимъ, сохраняли свою гражданственность до дня разстъянія, предсказанного пророками и самимъ Иисусомъ Христомъ; да и до сихъ поръ они въ цѣлости сохраняютъ древнюю свою личность и характеръ: чего не дано ни одному изъ древнихъ языческихъ народовъ. Въ третьихъ, если Евреи заимствовавали отъ язычниковъ идолопоклонство, то въ обмѣнъ необходимо сообщали имъ Богопознаніе и откровеніе. которое, какъ зимой солнце, находящееся въ противоположномъ полушаріи, косвенными лючами, хотя и освѣщало на короткое время, но не могло растопить не талвій ледъ языческихъ сердецъ, согрѣть постоянный холодъ языческаго равнодушія къ истинному Богу и поклоненію Ему. По крайній мѣрѣ освѣщало. Слѣды Богопознанія и откровенія слишкомъ явны въ ихъ мистеріяхъ, мидахъ, и философіи; но за то мышленіе до невѣрятности исказило ихъ. А что это сообщеніе Богопознанія отъ Евреевъ язычникамъ дѣйствительно было, нечего и сомнѣваться, какъ по причинѣ естественной прилипчивости этого рода вещей, такъ и потому, что ни одинъ народъ въ мірѣ не имѣлъ столькихъ столкновеній и сношеній съ собѣдми ближними и дальними, какъ Евреи, начиная отъ Авраама, и Юсифа, введшаго свой народъ въ Египетъ и до порабощенія Римлянами.

Войны съ народами, владѣвшими обѣтованною землей и собѣственными ей, плѣненіе Вавилонское, совершенное разстъяніе 10 колѣнъ, плѣненіе Египетское, переводъ Библіи, наконецъ плѣненіе Римское, не говоря о мелочныхъ столкновеніяхъ — все это были пути, которыми, въ предназначенное время, по

мѣрѣ надобности, сообщались язычеству лучи истиннаго Богопознанія и откровенія.

Такимъ образомъ представительница языческаго просвѣщенія, Греція, въ Сократѣ, представителъ Греческаго просвѣщенія, выяснила наконецъ языческому человѣству законъ естественной правственности, Богопознанія, и разрушила вѣру въ многобожіе; но идолопоклонство осталось, измѣнилась только forma: кто боготворилъ умъ, кто философію, роскошь, художество, порокъ. Язычество съ тѣхъ поръ отвергло грубое многобожіе, къ истинному познанному Богу не обратилось, а осталось на раступіяхъ безбожія. Какъ Іудеямъ письменный законъ свѣтлаго Богопознанія, Богослуженія и нравственности переданъ Мозісеемъ, такъ язычеству письменно переданъ законъ тусклаго Богопознанія и нравственности Сократовой Платономъ; но Богослуженія никто не передавалъ; а безъ Богослуженія не возможно ни Богопознаніе ни нравственность. Со всѣмъ тѣмъ, имѣя передъ тлазами письменный законъ нравственности, послѣдующее язычество не могло уже не осязать своей порчи, своей грѣховности; но ослазал ихъ не раскаивалось, не исправлялось, шло далѣе, глубже до дна паденія, которое въ развращенномъ Римѣ полилось потокомъ и на язычниковъ и на Іудеевъ вмѣстѣ: только это и нужно было. Въ повсемѣстномъ нравственномъ растлѣніи и хаосѣ плодовито зрѣли съмена нового христіянства, которое при первой проповѣди: «Покайтесь и въруйте!» покаялось и увѣровало безвозвратно, безпрекословно и безусловно. Эти-то созрѣшія начатки безчисленныхъ христіянскихъ душъ, безсознанія вопіяли объ Искупителѣ. Исторія не подслушала этого вопля, но Божественный Искупитель внялъ ему и явился, и совершилъ своею кровію и крестомъ торжественное искупленіе всего человѣества безъ различія — Іудея и

161

язычника. Въ эту эпоху буквально оправ-
далась тайда: «гдъ умножился грѣхъ,
тамъ прензбыточествуетъ благодать.»
Человѣчество вступило въ третій воз-
растъ — возмужалости, и снова совер-
шенствовалось, созидалось путемъ раз-
рушенія, полярности, борьбы. Читайте
Исторію церкви первыхъ вѣковъ.

Замѣтимъ нѣкоторыя обстоятельства,
предшествовавшія періоду возмужало-
сти. Язычество, добровольно прико-
вавшееся къ вещественности и искавшее
въ этой вещественности своего свѣ-
та, теплоты и плодотворности путемъ
мышленія, не находило ни свѣта, ни
теплоты, ни плодотворности, а только
вкушало гибельные плоды древа позна-
піл — смерть духа, до тѣхъ поръ пока
торжественно исповѣдало, устами Со-
крата: «я знаю только то, что я ничего
не знаю!» Это не былъ каламбуръ,
острословіе; это была сердечная испо-
вѣдъ всего язычества, увѣренность, что
путемъ мышленія не возможно дости-
гнуть успокоительнаго знанія. Сократъ
сказалъ, современники подхватили и по-
вторяли, какъ удачную остроту, не
понимая всей глубины и вѣрности этой
истины; надлежало рядомъ плăчевныхъ
паденій ума привести все язычество къ
практическому сознанію, что оно ни-
чего не знаетъ, что ни на одномъ изъ
философскихъ положеній своихъ оно не
можетъ остановиться, и основать зданіе
самодѣльнаго совершенствованія и сча-
стія, которыя нисходатъ только свыше
отъ Источника всякаго совершенства и
счастія. И дѣятительно, какъ уже ви-
дѣли въ исторіи философіи, постоянно
продолжавшаяся борьба Платонова иде-
ализма и Аристотелева сенсуализма, по-
степенно разоблачалася, разрушала философ-
скія системы, такъ что къ пришествію
Искупителя, философія впала въ совершен-
ное запустѣніе, и все язычество прак-
тически уѣдилось, что оно ничего не
знаетъ; но подъ этимъ видимымъ раз-
рушеніемъ, по общему порядку, зрѣли

сѣмена истинной философіи. Человѣкъ
разрушалъ — Богъ созидалъ.

До І. Христа Іудеи исключительно за-
нимались совершенствованіемъ только ду-
ховнаго элемента, — пренебрегая душев-
ными и плотскимъ, тогда какъ язычники
исключительно занимались совершенство-
ваніемъ только душевнаго (мышленія) и
плотскаго элементовъ, и пренебрегали
духовнымъ. Иисусъ Христосъ соединилъ,
во всемъ человѣчествѣ, разрозненные
элементы, освятилъ науку и земной
трудъ, указавъ имъ высшую цѣль. И
съ тѣхъ поръ все человѣчество совер-
шенствуетъ за одно, ведеть къ одной
высшей цѣли всѣ три элемента: духов-
ный, душевный и плотский. Кто поку-
шался послѣ этого разрознивать ихъ,
тотъ возобновлялъ прежнее язычество
и Іудейство, со всѣми ихъ результата-
ми, теперь уже безвременными, ста-
ло-быть непрочными.

Далѣе, къ концу юношескаго періода
воспитанія человѣчества, Евреи, посто-
янно отчуждаемые отъ философскихъ
работъ до тѣхъ поръ пока не была
кончена Библия, такъ часто начали стал-
киваться и сближаться съ язычествомъ,
что наконецъ и у нихъ появилось что-то по-
хожее на философія школы или раско-
лы: Фарисен, Саддукеи, Иродіаны, Эс-
сеніане, Назорен, Кабалисты, Талмуди-
сты — все это уже стало работать мы-
шленіемъ, и тѣмъ самымъ подошло подъ
одинъ уровень паденія съ язычествомъ,
чтобы вмѣстѣ съ нимъ стать подъ
одинъ уровень искупленія.

„Слава въ Вышнихъ Богу, на земли
миръ, къ человѣкамъ благоволеніе!“

Этою пѣснію Ангеловъ открылось
искупленіе. Сравнивъ значеніе словъ
пѣсни съ видимымъ состояніемъ тог-
дашняго Римскаго человѣчества, нельзя
достойно надивиться глубинѣ тайнства
искупленія. Само небо радовалось и

162

возвѣстило внутреннюю зрѣлость и го-
товность человѣчества къ принятію иску-
пленія, тогда какъ, по видимому раз-
вращенію человѣчества, казалось, оно
всего менѣе способно и готово. Такъ
превратенъ нашъ суд.

«Покайтесь! ибо близко царствіе не-
бесное!»

Этой проповѣдью началось искупленіе. Не выступи внутренняя порча духа наружу совершеннымъ растлѣніемъ нравовъ и мышленія, не сознай все человѣчество опытнымъ ощущеніемъ своей грѣховности, и безпомощнаго состоянія, — оно не поняло бы слова: «Покайтесь!» и не покалось бы. Но эта готовность, какъ всегда и во всемъ, не была повсемѣстно равная: въ частностяхъ, иные были ‘совершенно готовы, другіе дозрѣвали, третьи только лишь начинали. — многіе, по совершенной зачерствѣлости въ паденія, такъ и остались. Но частно-сти не нарушаютъ общаго.

Третій периодъ совершенно отличень
отъ первыхъ двухъ. Періодъ юноше-
скій, былъ школа, узда, строгость; за-
конъ былъ пъстунъ, приставникъ Евре-
евъ и язычниковъ. Человѣчество тре-
петало. Закона. Законъ только грозилъ
ему, но не сообщалъ внутренней силы
исполнять его. Сынъ Божій своимъ во-
площениемъ сдѣлалъ, своимъ ученіемъ
объявилъ человѣчество Сыномъ, и на-
следіи скомъ Божіимъ, и даровалъ ему
сободу не только отъ грѣха, но и отъ
закона. Это надо хорошо понять.

Уничтоживъ не нужныя болѣе обя-
тельныя подробности закона обрядовъ
и гражданскаго устройства, Исусъ Хри-
стосъ не только сохранилъ данный че-
резъ Моисея законъ любви къ Богу и
къ ближнему, но своимъ примѣромъ и
полнениеми довелъ его до высочайшаго
совершенства и заключидъ въ слѣдую
щую формулу,

«Какъ хотите, чтобы люди поступали
съ вами, такъ поступайте и вы съ
ними, во всемъ»

Язычество своимъ мышленіемъ едва
достигло до заповѣди: «не лѣмай дру-
гому зла!» Совершеніе этого оно ни-
чего не могло придумать.

Но законъ любви для христіанъ не
былъ болѣе грозой, а только проявля-
ніемъ любви, вліянной въ сердіа ихъ
Духомъ Христовымъ, чрезъ посрѣдство
его плоти и крови, данной человѣку въ
жизненную пищу. Ветхій законъ не могъ
сообщать Духа Божія, — этой внутрен-
ней силы, благодати, съ которой че-
ловѣку все возможно. Такимъ образомъ
христіянинъ дѣлаетъ добро не потому,
что законъ белѣть, а потому, что онъ
христіянинъ; точно какъ лоза произра-
щаетъ виноградъ не потому, что законъ
ботаники приказываетъ, а потому, что
она — виноградная лоза. Осипъ, сколь-
ко ни приказывай, какъ ни старайся
она — не принести винограда. — Кто
истинный Христіянинъ, тотъ уже сво-
бодень отъ исполненія закона, онъ ис-
полняеть его, и не думал о немъ, также
естественно, какъ мы исполняемъ зако-
ны дыханія воздухомъ, не думал объ
этихъ законахъ.

Все это совершилъ Іисусъ Христосъ
своимъ воплощениемъ, ученіемъ, своею
кровавою жертвою, воскресеніемъ и
ниспосланіемъ Духа Божія непосред-
ственно и черезъ посрѣдство таинствъ
новой церкви, имъ учрежденной. Заслу-
га человѣчества состояла только въ томъ,
что оно покалось, увпровало и при-
няло ученіе таинствъ искупленія. Кро-
мѣ этого, и тогда и теперь, ничего
больше не требовалось и не требуется,
остальное все прилагается, дается.

Юаннъ Креститель объявилъ Іудеямъ,
что І. Христосъ крестить человѣчество
Духомъ Святымъ и о гнѣмъ. Смѣь

163

Иисусъ Христосъ подтвердилъ Іудеямъ, въ лицъ Никодима, что кто не родится снова, тотъ не можетъ увидѣть Царствія Божія. И когда Никодимъ не могъ понять, какимъ образомъ человѣкъ можетъ родиться, будучи старъ, объяснил ему: «кто не родился отъ воды и Духа, тотъ не можетъ войти въ Царствіе Божіе; потому что рожденное отъ плоти есть илотъ, а рожденное отъ Духа есть духъ.» И такъ третій периодъ есть периодъ возрожденія всего человѣчества.

Третій периодъ воспитанія и совершенствования человѣчества начался и продолжался точно тѣмъ же образомъ, какъ и прежніе два: путемъ борьбы, позаркости и разрушения.

Народъ ждалъ мессію побѣдителя, съ войскомъ, въ колесницахъ, съ великолѣпіемъ и богатствомъ — является простой, бѣдный, неграматный человекъ, (како вѣсть сей писанія, не учився?) и говорить: «Я Мессія Сынъ Божій!» Созрѣвшіе сейчасъ узнали, оказалось бѣднѣе слышать не хотѣли, дозрѣвавшіе колебались между вѣрой и невѣріемъ, любопытные бѣгали за ножью, небывалымъ ученіемъ, дѣлами и чудесами; но ни въ кого еще не вмѣщалась тайна воплощенія и смиренія Бого-человѣка. Всѣмъ хотѣлось понять умомъ, убѣдиться; отъ нихъ потребовали вѣры — борьба! Но послѣ, когда увѣровали, то и поняли и убѣдились; такъ одинъ изъ учениковъ объявилъ, въ послѣдствіи, коренную тайну паденія и искупленія, безъ которой все християнство и не нужно и не возможно.

«Дѣти! кто дѣлаетъ грѣхъ, тотъ отъ діавола; ибо сначала діаволь согрѣшилъ. Для сего-то и явился Сынъ Божій чтобы разрушить дѣла діавола.» Дѣло діаволово есть паденіе человѣчества. Кромѣ Бого-человѣка никто разрушить этого не могъ. — Но онъ, какъ уже

видѣли, сдѣлалъ это противоположно паденію во всѣхъ подробностяхъ. Въ современниковъ и учениковъ Иисуса Христа долго, — до самаго сошествія Святаго Духа — не вмѣщалось это. Они боролись между силой, властію и позаманіемъ, которыми отличалось ученіе Искупителя, и между противорѣчіями этого ученія съ ихъ мышленіемъ и привычками. Но все еще, до самаго предательства Іулина, дѣло шло хорошо, число слушателей возрастало. Но только что онъ былъ преданъ, ученики разбѣжались, и одинъ отрекся отъ него, любопытные и праздные слушатели вмѣстѣ съ злоумышленниками кричали «распни! распни его! дай намъ Варра大學!» съ торжествомъ провожали осужденнаго на Голгофу. Распяли Его. Все погибло! все разрушилось!

Туть-то все и совершилось!

Буквально исполнилось все предсказанное, и прообразованное въ Ветхомъ Завѣтѣ. Дѣла діаволовы разрушены вообщѣ для всего человѣчества, паденіе съ лихвою заглажено искупленіемъ. Осталось въ частности: разрушить дѣла діаволовы и совершить всѣ подробности искупленія въ каждомъ вѣрующемъ особенно; это и до сихъ поръ продолжается и продолжится до скончанія вѣка.

Распятый и погребенный воскресъ и являлся ученикамъ своимъ; лично докончилъ ихъ возрожденіе, приготовилъ къ Апостольству, объщавшись никогда не отлучаться отъ нихъ, вознесся, и ниспославъ имъ Святаго Духа, торжественно совершилъ и утвердилъ ихъ возрожденіе, облекъ во всеоружіе и полномочіе Апостольства, и послалъ на проповѣдь всей вселенной. Тогда только ученики поняли Божественнаго Учителя.

Замѣчательно, что во всю земную жизнь свою Иисусъ Христосъ приготовилъ

164

только двѣ падцать Апостоловъ и сем-
дente мужей Апостольскихъ. Но онъ
предсказалъ имъ, что вѣ рующіе не
только сотворятъ такія, но и большія
дѣ ла, чѣ мъ Онъ Самъ, т. е. большія
тѣ хъ, какія сотворилъ Онъ въѣявѣ ; но въ
тайнѣ — бсе приготовить, все расположить,
всѣ мъ управлять — все это собственное же Его дѣ ло, до сихъ поръ и
навсегда. Апостолы, безграматные рыбаки,
разошлись по всей вселенной, заговорили
всякими языками, явили свою
силу и полномочіе, дали Евангеліе — и
все ему покорилось. Но какъ покорилось?
— Тѣ мъ же путемъ борьбы и
разрушенія. Такъ продолжается и до
нынѣ, такъ будетъ продолжаться и до
предсказаннаго окончанія вѣ ка. Здѣ сь
останавливаюсь.

Желающему убѣдиться, полагаю,
достаточно и этого для доказательства,
что человѣчество постоянно идетъ впредь
и совершенствуется, хотя и не
такъ совершенствуется; какъ мы это
привыкли думать. Послѣ этого читатель,
вникнувъ во все сказанное, легко
можеть самъ отвѣчать на послѣдній изъ
предложенныхъ выше вопросовъ: «Раз-
вѣ послѣ Иисуса Христа человѣчество
на столько вдругъ сдѣ лалось лучше
противъ преждяго, что безъ него никогда
бы не могло, естественнымъ
образомъ, само собой достигнуть ны-
нѣшняго своего состоянія? — Коль же
скоро такъ, то спасеніе міра есть важ-
нѣйшій предметъ изученія для каж-
даго человѣка, сколько нибудь заботя-
щагося о своей участи; и авторъ «пи-
семъ о Спасеніи міра», такъ успѣшно
облегчающій уразумѣніе этого высокаго
предмета, достоннѣ всей нашей при-
зательности.

Что касается до подробностей совершенствовании человѣчества въ третьемъ периодѣ, отъ Иисуса Христа до нашихъ временъ, то здѣ сь исторія христианства такъ тѣ сно сливается съ все-

общею исторіей человѣчества, и такъ
онъ обильны подробностями, что для
удовлетворительпаго развитія всей кар-
тины этого периода понадобится не
статья, а цѣ лая книга. Маякъ, впрочемъ,
не отказывается при случаѣ сдѣ-
лать хоть эскизъ этой картины, а здѣ сь
и не время и не мѣсто. Но время и
мѣсто заключить, что объ книги:
«Письма о спасеніи міра Сыномъ Бо-
жіимъ» и «Священная Исторія Ветхаго
и Новаго Завѣтовъ,» истинно драгоцѣн-
ны и необходимы для каждого добраго
и благоразумнаго изъ Русскихъ, всегда
отличавшихся искреннею, дѣ тскою пре-
данностью Вѣ рѣ, а черезъ нее отече-
ству и престолу.

О Естественномъ Благочестіи. Объ
обязанностяхъ къ Богу, по ученію
разума. С. П. Б 1859. Естественное
Нравоученіе Объ обязанностяхъ къ
ближнему. С. П. Б. 1838. Есте-
ственное Нравоученіе Объ обязанно-
стяхъ къ самому себѣ, С. П. Б. 1838.

Эти три прекрасныя сочиненія, какъ
видится, принадлежать одному автору,
и хотя изданы въ разное время, но
вмѣстѣ сближенныя, составляютъ пол-
ное, удовлетворительное, умно изло-
женное ученіе объ обязанностяхъ къ
Богу, къ ближнему и къ самому себѣ,
по разуму, а не по откровенію.

Не чего грѣха таить; до сихъ поръ
между христіанами много и очень мно-
го еще совершенныхъ язычниковъ, ко-
торые отъ полноты сердца впруютъ
только въ свой разумъ, и поклоняются
только самодѣльнымъ богамъ — форму-
ламъ своего мышленія, для которыхъ
откровеніе, Евангеліе и книги, подо-
бныя сейчасъ разсмотрѣннымъ — неу-
добоваримы, но которые все таки не
прочь отъ исполненія обязанностей къ
Богу, къ ближнему и къ самому себѣ,
если ихъ успѣютъ убѣдить по разуму,
что именно такъ, а не иначе долженъ
человѣкъ жить и поступать. Для

165

такихъ искреннихъ и честныхъ язычни-
ковъ, единосвенно по невѣдѣнію не
обращающихся къ практическому хри-
стиянству, всѣ три эти книги — истип-
ная драгоцѣнность. Не скажу, чтобы
эти книги была вещь законченная, не
подлежащая возраженіямъ и спорамъ:
въ человѣчествѣ ничего пѣтъ закончен-
наго, отъ граматики до математики, но
тутъ всѣ важнѣйшіе вопросы нрав-
ственной философіи обсужены правиль-
но, сообразно съ нынѣшнимъ состояні-
емъ науки, и связаны одной удовлетво-
рительной системой. Только одинъ во-
просъ: о происхожденіи и сущности
зла будетъ вѣчнымъ камнемъ преткно-
венія для разума и для нравственности,
основанной на разумѣ, а не на откры-
веніи. Вотъ содержаніе этихъ трехъ
книгъ:

ПЕРВАЯ КНИГА. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЯ
ОВЯЗАННОСТИ, ИЛИ БОГОПОЗНАНИЕ. О РАВ
ВНОДУШИЙ КЪ РЕЛИГІИ (РЕЛИГІОЗНЫЙ ИНДЕ
ФЕРЕНТИЗМЪ). О БЕЗБОЖІИ. О ПАНТЕИЗМЪ
(ВСЕБОЖІИ). О СОМНІИ ВЪ ПРЕДМЕТАХЪ
РЕЛИГІИ. НЕПОСРЕДСТВЕННЫЯ ОВЯЗАН
НОСТИ БЛАГОЧЕСТІЯ. ОБЯЗАННОСТЬ ВЕС
ГРАДЫ РАЗМЫШЛЯТЬ О БОГЪ. БЛАГОГОВЬНІЕ КЪ
БОГУ. О КЛИТВѣ. О РОПОТѣ НА ПРОВИДЬ
НІЕ И О ЗЛОУПОТРЕБЛЕНІИ ИМЕНЬ БОЖІ
ИМЪ. О КЛИТАВОПРЕСТУПЛЕНІИ И БОГОХУЛЬ
ВСТВѣ. О ЛЮБВИ КЪ БОГУ. О МОЛИТВѣ. О
ДОВОЛЬСТВѣ ДАРАМИ БОЖІИМИ И НАДЕЖДѣ
НА БОГА.

КНИГА ВТОРАЯ. ОВЩІЯ ОВЯЗАННОСТИ КЪ ВЛИЖНИМЪ: О любви къ ближнему вообще. Человѣколюбіе и человѣконенавидѣніе. О гнивѣ. Предохранительныя средства отъ гнива. Обязанности по отношенію къ жизни вложено: Намъренное убійство. О поврежденіи здоровья ближнихъ, о преступности этого дѣйствія и предосторожности противъ него. Дѣятельное попеченіе о жизни другихъ. Обязанности относительно образованія другихъ: О лжи. Различныя понятія о правственности лжи. Вынужденная ложь. Благородная ложь. Точнѣйшее ограждение правдивости. Ложь въ собственномъ смыслѣ. О сообщеніи

истины. О терпимости въ отношеніи къ
различнымъ мнѣніямъ. Обязанности
пещись о благосостояніи вﬂи-
нихъ: Уваженіе собственности, хищни-
чество. О воровствѣ, обманѣ и вѣролом-
ствѣ. О безнравственности сихъ поступ-
ковъ и о возвращеніи. О снисходитель-
ности и услужливости. Ростъ и лихва. О
благотворительности и милостынѣ. Овы-
сокомѣри, грубости, злорѣчіи и клеветѣ.
О скромности, учтивости и стараніи под-
держивать честь другихъ. О зависти,
враждолюбіи и страсти къ тяжбамъ. Объ
общежительности, любви ко врагамъ и
примиримости.

КНИГА ТРЕТБЯ. Обязанность къ самому себѣ и самоугодіе. Обязанности по отношенію къ жизни. Непосредственное самоубійство. Нравственное достоинство сего поступка. Посредственное самоубійство. О дерзости и искаженіи тѣла. Предостерегательныя правила противъ самоубійства. О воздерженіи. Невоздержаніе. Попеченіе о здоровы воюще. Обязанности личности. Достоинство человѣка. О легкомыслии. Объ униженіи. О самообладаніи. Обязанности человѣка, какъ существа способнаго къ образованію себя. Сохраненіе собственныхъ силъ. Объ общетѣ или нравственномъ образованіи. Объ особенномъ образованіи для опредѣленнаго какаго нибудь званія. Обязанности по отношенію къ собственному счастію. Источники человѣческаго бѣдствія. Истинное блаженство. О чести. О честолюбіи. Достоинство роскоши. Нравственное употребленіе роскоши. Нравственный взглядъ на общества. Нравственное участіе въ обществѣ. О семейственномъ счастіи. О зрѣлищахъ. О нравственномъ достоинствѣ такихъ игрѣ, гдѣ преимущественно участвуетъ счастіе. Объ особенной безнравственности игрѣ, которыми преимущественно управляется служацій. Взглядъ на пласку съ нравственной стороны. О хозяйствѣ и бережливости. Скупость. Расточительность.

Вообще философы, моралисты, какъ
огня боятся ученія о дуализмѣ — о
двойственности началь, добраго и злаго;
и отвергалъ общность родоваго зла въ
самомъ корнѣ человѣчества, припима-
ютъ эту общность зла просто за сумму

167

это мѣра, хотя и всеобщая но времен-
ная, а со всѣмъ не вѣчный законъ всего
сущаго; что по окончанію воспитанія
человѣчества, полярность, дуализмъ, какъ
пенужныя подмостки, будутъ разруше-
ны и истреблены огнемъ, во всѣхъ клас-
сахъ природы, отъ вещественной до ду-
ховной.

Если находимъ явленія добра—долж-
ши допустить и начало добра; если на-
ходимъ явленія зла, — должны припять
и начало зла. Начала добра и зла имъ-
ютъ ли непосредственное влѣпіе на че-
ловѣка? — Безъ малѣйшаго сомнѣнія.
Человѣкъ такъ устроень, что на него
все имѣть влѣніе: силы физическій,
силы эстетическія, силы умственныя,
мральныя, — ужели онъ освобожденъ
только отъ влѣпія самыхъ сильныхъ
силъ — духовныхъ: начала зла и пача-
ла добра? — А коль скоро человѣкъ, по-
средственно и непосредственно, со-
стоитъ подъ влѣніемъ действительныхъ
силъ духовныхъ: начала добра и пачала
зла, то правственность, основанная на
разумѣ, всегда будетъ одностороння и
невѣрна въ объясненіи тѣхъ явленій,
въ произведеніи которыхъ участвуетъ
влѣпіе силъ духовныхъ.

Знаете ли отчего большал часть
людей не признаютъ существованія ду-
ха злобы, діавола, черта — какъ угод-
но назовите? Оттого, что духа злобы
они одицетворили человѣческою уро-
дливою формою съ рогами, козьми но-
гами, когтями, крыльми и хвостомъ.
Это олицетвореніе такъ вростаетъ съ
малолѣтства, потомъ въ зрѣлости раз-
судка такъ оно кажется нелѣпо, что, от-
вергая условную форму, люди отверга-
ютъ и самую духовную личность его.
Съ другой стороны чорта представля-
ютъ намъ обыкновенно острякомъ, про-
казникомъ, добрымъ малымъ, ну коро-
че — «Героемъ нашего времени». Съ
третьей стороны, самое главное,—дѣнь
обдумать, обсудить,—заставляетъ боль-
шую часть повторять о духѣ злобы то,

Гл. IV.

что говорили и говорятъ о немъ дру-
ге, тоже-не думавши.

Естественное правоученіе по разуму
въ разсматриваемыхъ книгахъ, весьма
слабо и неудоблетворительно рѣшило
вопросъ о происхожденіи и сущности
зла; да и никогда, повторлю, не рѣшить
оно безъ помощи откровенія. За исключеніемъ этого, всѣ прочіе предметы
нравственности, изложены въ тѣхъ книгахъ очень хорошо.

Гласъ пастыря или Бесѣды священ-
ника съ своими прихожанами. С. П. Б.
Въ типографіи Александра Смирдина.
1840.

Это переводъ Бесѣдъ Региса, священ-
ника въ Оксерскомъ, а потомъ въ Гап-
скомъ округъ. Регисъ, человѣкъ высо-
кихъ дарованій, умный, образованный,
пламенно любившій Христа и человѣ-
чество въ лицѣ своихъ прихожанъ, имѣв-
шій всѣ права и средства на высшія
почести своего званія, ограничилъ все
честолюбіе свое — духовнымъ усовер-
шенствованіемъ паствы; всѣ цѣли жиз-
ни своей сосредоточилъ въ одну: сдѣ-
лать ихъ счастливыми, т. е. истиными
христянами. Онъ не писалъ своихъ бес-
сѣдъ заблаговременно, онъ ихъ импро-
визировалъ, а послѣ уже записывалъ.
Краткое размышленіе о главныхъ час-
тяхъ слова, продолжительная молитва,—
и вѣра въ Того, который даетъ уста и
преудрость,—вотъ единственные при-
готовленія, съ которыми Регись являлся
на каеведру. Можно себѣ представить дѣй-
ствіе бесѣдъ, тѣдѣ уста говорятъ, не отъ
избытка учености, а отъ избытка сердца!
—Языкъ сердца такъ прилипчивъ и все-
силенъ! Эта безъискуственность, неот-
влекающая слушателя отъ настоящаго
предмета для того только, чтобъ заста-
вить удивляться искусству и щегольст-
ву проповѣдника, эта простота, этотъ
говоръ сердца, гдѣ слышишь слово жи-
вой практики а не мертвой теоріи, это
полнѣство искренности, передъ кото-

12

168

рой невольно раскрывается сердце слушателя, и жадно вбираетъ въ себя слово любви и свѣта; и это слово, внесшее туда любовь и свѣть, въ одно время: и разрыхляеть вѣчно жесткую почву сердца, и сѣтъ, и поливаетъ, и способуетъ произрастанію плодовъ любви и свѣта — все это, подкрѣпляемое авторитетомъ христіанской жизни пастыря, сколько добра и пользы принесло его слушателямъ!

Читатель того же самаго, переданнаго на письмѣ, лишается большой половины самыхъ сильныхъ движителей; со всемъ тѣмъ бесѣды Региса и въ книгѣ (въ оригиналѣ) отличаются и выражаютъ слогомъ своимъ туже искренность, ту же сердечность, простоту, съ какими проповѣдникъ говорилъ ихъ слушателямъ, и насильно располагаютъ читателя къ довѣренности:

Русскій переводъ вѣрень, хорошо, сдѣланъ языкомъ форменными, но не языкомъ Региса, не языкомъ искренности и простоты сердца. Мысли автора всѣ тутъ, но той безъискуственности, нѣтъ. Съ этой стороны переводчикъ не понялъ автора, и лишилъ его бесѣды большей половины силы. Считаю за нужное, разъ и на всегда, объясняться на этотъ счетъ съ господами переводчиками.

Для кого вы, господа, переводите и пишете, — для втрующихъ или для невѣрующихъ? — Божественный Искушатель оставляетъ девяносто девять вѣрихъ, не требующихъ обращенія и бѣгаетъ за однимъ невѣрующимъ, способнымъ обратиться: уничтожается до зрака рабскаго, все переносить, отъ поруганій до позорнѣйшей смерти, только бы найти этого заблудшаго невѣрущаго: и какъ онъ радуется, найдя его, и какъ убѣдительно заповѣдалъ и вамъ поступать по его слѣдамъ — такъ ли вы поступаете?

Въ наше время, когда легкое чтеніе, овладѣвшее всѣми досугами общества, привлекаетъ единственно впѣшностью, слогомъ, и тѣмъ болѣе, чѣмъ ближе этотъ слогъ, выборомъ и сочетаніемъ словъ, поддѣлывается подъ знакомыя намъ грѣховныя, плотскія движения сердца, — нужно ли, въ наше время, для успѣха въ обществѣ, одѣвать вещи религіозныя, т. е. вещи, прямо противныя духу легкаго чтенія и противныя вкусу, привыкшему къ легкому чтенію, нужно ли одѣвать вещи религіозныя всемо свободою и привлекательностью одежды легкаго чтенія?

По моему, это единственное средство привлечь одичавшее чувство, избалованный слухъ и вкусъ большей части современниковъ къ чтенію религіозныхъ книгъ. Безъ этого не станутъ они читать ихъ: сущность ихъ уже такъ противна имъ; да если еще и внѣшность, оболочка будетъ для нихъ незнакомая, непривлекательная — что ихъ прилечетъ? — искусныя ваши логически построенія? — они имъ несконы и тяжелы! сила и вѣрность доказательствъ? — они не размышляютъ: они только увлекаются, для нихъ нужно влѣяніе а не сила. Этихъ дѣтей надо применить гремушкою, надо пести на рукахъ, а не требовать, чтобъ они бѣгомъ бѣжали за вашими исполнскими шагами. Не побѣгутъ!

Но, скажутъ, можно ли для этого уничтожать вещи важныя, профанировать вещи священныя, метать бисеръ подъ ноги? — хорошо; разберемите совѣхъ сторонъ.

Человѣкъ, точь въ точь Езоповъ иѣтухъ, онъ отгребетъ прочь алмазъ и бросится на ячменную шелуху. Человѣка приучили къ шелухѣ: онъ призыкъ вѣрить только ей, услаждаться только ею. Вы подаете ему бисеръ, не обернутый его любезною шелухою — что онъ сдѣлаетъ? — онъ бросить его

169

и затопчетъ ногами, и загребеть соромъ насмѣшекъ — чего вы боялись, то и случилось. Но поступите на оборотъ: воплотите важность и достоинство вашего бисера въ бѣдную, но любезную для человѣка—человѣческую оболочку, какъ это вообще сдѣлалъ Сынъ Божій, не убоясь профанировать Божество своимъ вочеловѣченіемъ, — и вы скоро и вѣрно достигнете цѣли. Человѣкъ любить только свое и все похожее на свое. Надо снизойти этому, по примѣру самого Искупителя, и по примѣру величайшаго знатока человѣческаго сердца и учителя человѣчества Св. Апостола Павла. Вотъ онъ что говорить:

«Мы сильные должны носить немощи немощныхъ а не себѣ угождать (Рим. XV — 1). . . . будучи свободенъ отъ всѣхъ, я всѣмъ поработилъ себя, дабы пріобрѣсть большее число. Для Іудеевъ я былъ какъ Іудей, дабы пріобрѣсти Іудеевъ; для состоящихъ подъ закономъ, былъ какъ подзаконный, (не будучи самъ подъ закономъ), дабы пріобрѣсти подзаконныхъ. Для неимѣющихъ закона (язычниковъ) былъ какъ беззаконный, (не будучи впрочемъ безъ закона Богія, но подъ закономъ Христовымъ) дабы пріобрѣсти не имѣющихъ закона. Для слабыхъ и я былъ какъ слабый, дабы пріобрѣсти слабыхъ; для вслѣхъ и былъ все, дабы вслѣчески спасти когонибудь.»

И такъ сама Истина, и словомъ и примѣромъ, требуетъ отъ насъ глубочайшаго снисхожденія и приноровки къ немощамъ человѣческимъ, и разрѣшаетъ на всѣ средства, внишаемыя истиною и любовью, если только они ведутъ къ цѣли — обращенію, улучшенію человѣка, который для него всего дороже.

Все для человѣка, но человѣка — для Бога; грѣмъ Бога — все. Шлике человѣка, все, что ему служитъ: не человѣкъ субботы ради, по суббота человѣка ради. Какъ Іудей гнѣвались на Искупителя за эту теорію! — «человѣкъ сейчасъ

не хранить — распни его! Не повторить бы и намъ того же, подъ предлогомъ служенія Богу!

Народъ нашъ Русскій никогда не употреблялъ въ общественной жизни своей языка церковныхъ напихъ книгъ. Но въ литературѣ этотъ языкъ долгое время преобладалъ надъ языкомъ народнымъ, смѣшиваясь съ нимъ. Пока всѣ такъ дѣлали — народъ охотно читалъ книги написанныя на такомъ смѣшанномъ языке; пока не зналъ другихъ, охотно слушалъ и проповѣди, говоренные тѣмъ же смѣшаннымъ языкомъ. Но когда вся литература приняла нынѣшній, — не скажу народный, — общепутребительный языкъ, когда легкое чтеніе овладѣло всѣмъ обществомъ, примѣсь церковнаго языка въ книгахъ, предназначенныхъ для всего общества, не должна имѣть мѣста, — иначе книгъ читать не станутъ, и трудъ вашъ безполезенъ или полуполезенъ. Хотите полнаго успѣха? — пишите языкомъ того же легкаго чтенія, до которого народъ такъ жаденъ. — Это снисхождение къ немощамъ человѣчества не только справедливо, оно необходимо.

Вы боитесь уронить важность, торжественность своего слова. Вы боитесь вмѣшивать слова низкія въ свой высокій слогъ. Но послѣ того какъ Сынъ Божій унизился до того, что какъ слуга служилъ людямъ, до того, что сами ученики называли его неистовымъ, полмѣшаннымъ, за избытокъ любви его, послѣ этого ли хлопотать о неприкосновенности высокоторжественныхъ словъ и фразъ, въ обыкновенной бесѣдѣ съ людьми, для пользы ихъ?

И въ самомъ слогѣ лучшій примѣр для насъ—Иисусъ Христосъ и его ученики. Что можетъ быть проще, простояноднѣе Евангелія и всего Новаго Завѣта, предназначенного къ уразумѣнію и просвѣщенныхъ и непросвѣщенныхъ людей. Истины высочайшей важности и достоинства, высказаны тамъ безъ малѣйшаго притязанія на книжную важность

170

и достоинство. Для Іисуса Христа не было въ языкъ низкихъ словъ: заплат-ка, мѣшокъ, дрозжи, квасъ, гниль, грязь, и много словъ такихъ, которые ны-нѣшняя чопорность наша назоветъ три-віальными, и которыхъ не привожу здѣсь, — ни одно изъ этихъ словъ не осквернило чистѣйшихъ усть Сына Божія, когда онъ облекалъ ими величи-высочайшей важности и достоинства. Не въ томъ дѣло, чтобы отстаивать важность и достоинство святыхъ вещей, а въ томъ, чтобы сдѣлать ихъ доступ-ными, близкими, любезными человѣку, подвести ихъ подъ уровень темноты и слѣпоты его разума.

Схоластика, какъ видѣли (стр. 121). въ исторіи философіи, столько уже столѣтій свирѣстствующая падъ умами, до сихъ поръ еще не потеряла своего владычества въ школахъ. А мы всѣ выходимъ изъ школъ. Она-то предпи-сала и укоренила въ насъ эту минимую важность и достоинство.

Правда, много есть добрыхъ, бого-болезливыхъ душъ, которые съ малыхъ лѣтъ привыкнувъ къ чтенію книгъ, напи-санныхъ, по ихъ мнѣнію, важнымъ и тор-жественнымъ словомъ, а въ самой вещи слогомъ холастики, слогомъ искусствен-пымъ, вовсе не искусствымъ, — соблаз-нятся при встрѣчѣ книгъ, написанныхъ чистымъ общественнымъ языкомъ и манерой; но если они точно Христіяне, то они охотно подавать вопли своей привычки, и простать низость средст-ва (по ихъ мнѣнію) ради высоты цѣли. Если же они до того привлзаны къ Буквѣ, что, не обращая вниманія на духъ ее оживляющей, и на цѣль ее напра-вляющуюся, станутъ кричать: «человѣкъ сей субботы не хранить — распни его!» — то пусть себѣ кричать: всѣхъ не убѣдешь, на всѣхъ не угодишь!

Почтенный переводчик бесѣдъ Региса, написанныхъ духомъ и слогомъ

Евангелія, пойметъ, конечно, меня послѣ всего сказаннаго, и на этотъ разъ, ду-маю, не потребуетъ подкрѣпленія мо-ихъ словъ выписками изъ его перево-да, который, повторяю, въренъ и хо-рошъ, но могъ бы быть вдвое лучше, вдвое полезнѣе для современнаго об-щества. При второмъ издапіи книги, которое непремѣнно понадобится, легко можно передѣлать переводъ.

Теперь очень кстати сказать пѣсколь-ко словъ объ укоризнахъ, которые соб-ственно мѣа лаютъ на счетѣ юмора, и профанированія важныхъ вещей въ Маякъ.

Есть люди, — правда, ихъ не много, одинъ — два: прочіе повторлять за ними готовое, по общей формуле, — «лѣнь обсудить» — есть люди, стро-жайше запрещающіе чамиларность, свободу и веселость въ вещахъ, по сло-вамъ ихъ, вежныхъ, т. е. не только въ паукахъ, но даже и въ критическихъ статьяхъ и замѣткахъ.

Согласно приведенному выше закону списковленія къ немошамъ — собратій, я поставлялъ себѣ за правило, и всегда буду: съ неучеными, какъ неученый, съ полуучеными, какъ полуученный, съ уче-пными — какъ будто я и впрямъ ученый. Къ счастью, успѣлъ я въ 1-ой части Малка помѣстить свою «ученную» статью: тамъ ни одной запятой юмористической не найдете. Все прочее до сихъ поръ мною писано — не для ученыхъ. и не писано, а говоренное въ кругу желаю-щихъ слушать. Если гг. ученые удо-стовіли своимъ посѣщениемъ мою бе-сѣдную, я благодарю ихъ за честь, но смѣю думать, «что съ своимъ уставомъ ходить въ чужой монастырь право не салѣдетъ.» — Это разъ.

Другое, для ученыхъ Маякъ — скла-дочное мѣсто, для остальныхъ — бе-

171

съдная. Кто что пришлетъ, то и помѣ-
щается: редакція ни въ чы статьи не
подбавляет своихъ шутокъ и юмора.
Въ критическихъ замѣткахъ къ намъ —
позволить себѣ все, что ей покажется
нужнымъ, не для ученыхъ. Въ собствен-
ныхъ своихъ статьяхъ редакція имѣть
множество причинъ дѣлать такъ, какъ
она дѣлаетъ; и чтобъ показать, что она
выше обвиненій, я брошусь въ самую
крайность — которой во все не намъ
рень держаться, — и покажу, что
если бы вздумалось придержаться даже
самой крайности, то и тогда, полагаю,
я былъ бы правъ; а теперь — и по-
давно.

Въ изложеніи наукъ требуютъ: «аж-
ности тона, соблюденія достоинства и
уваженія къ святынѣи науки». Я говорю,
что это несправедливо: вотъ та край-
ность, о которой сейчасъ говорилъ.
Еще въ предисловіи редакція тоже са-
мое приводила. Здѣсь, дайте слово ра-
зобрать споръ по философски, со всѣхъ сторонъ,
начиная съ корня, съ основа-
нія вещей, не горячась, не обижаясь.
Читатель, надѣюсь, прочѣть три пер-
выя статьи этой главы, и не потреб-
еть повторенія тамъ сказаннаго.

Что такое науки? — науки суть из-
дѣлія душевной, а не духовной части
человѣка. Можно быть при учености:
человѣкомъ высокаго-просвѣщенія ду-
ховнаго, и человѣкомъ самаго низкаго
духовнаго невѣжества; можно быть
нравственнымъ и безнравственнымъ.
Науки одинаково «удобряютъ»: и доб-
рое и худое, и иравственное и без-
нравственное, и высокое и низкое,
и счастье и несчастье. Науки — это
вещь безразличная (indifferente): об-
ращенныя къ міру плотскому, онъ
готовы служить тамъ и къ благо-
дествію и къ пагубѣ человѣчества ся
равнымъ спокойствіемъ, съ равнымъ
жаромъ стремленія къ цѣли доброй и
злой; обращенныя къ духовной жизни

— онъ возвышаютъ достоинство и си-
лу ея относительно жизни вышней и
вліяния на людей, и потому не лишни
людямъ призваннымъ имѣть доброе
вліяние на своихъ собратій. Вотъ поче-
му науки были предоставлены язычни-
камъ, а откровеніе Вѣры — народу
Божію, (стр. 158). Присутствіе и от-
сутствіе наукъ не имѣютъ примаго
вліяния на счастье и несчастье людей.
Въ дѣлѣ совершенствованія человѣче-
ства науки играють роль второстепен-
ную. Люди защищаютъ важность наукъ
не какъ — дара Божія, а какъ соб-
ственнаго своего произведения. Посмо-
тримъ, справедливо ли это? и полезно
ли это для самихъ наукъ и для чело-
вѣчества?

Что такое важное? — то, что выше
человѣка. Выше человѣка — Богъ.
Богъ усыновилъ человѣка, призвалъ его
быть причастниковъ Божескаго естес-
тва — понимаете? — причастникомъ
не даровъ Божескихъ, а естества Бо-
жескаго; поставилъ человѣка надъ всѣ-
ми «дѣлы руку свою», — выше вслѣдъ
твореній. Все прочее ниже человѣка
— не важно для него. Господь, какъ
отецъ съ дѣтѣми, въ обращеніи людей
съ собою, требуетъ: любви, искренно-
сти, дѣтской свободы и радости. — «воз-
дадите Божія Богови!»

Въ гражданскомъ порядкѣ есть слу-
чанъ, гдѣ, по немощи человѣческой, го-
товой всегда забыться и — ноги на
столъ, необходимо соблюдение условій
и отпоненій важности и достоинства—
«воздадите Кесарева Кесареви!»

Но учености и литературѣ какаі
стать подражать нашему купечеству,
которое, ложно стыдясь своего почтен-
наго званія, то и дѣло добивается дво-
рянства, а въ дворянствѣ — важности и до-
стоинства? какую важность, относитель-
но человѣческой личности, наняли вы, го-
спода, въ литературѣ, дѣлъ перьевъ, а
часто и головъ гусиныхъ? какую важ-

172

носْть нашли вы въ учености, — дѣлъ человѣческаго мышленія? Пройдите исторію каждой науки, т. е. исторію ея ошибокъ, нѣпостей и паденій, и скажите каждой наукѣ: — «потерпи, не важничай: дорого ты намъ стоишь! до сихъ поръ ты и на вершокъ не шагнула къ своей цѣли» — не чѣмъ тебя важничать. Будь довольна, что, прикрывая твой немощи снисхожденіемъ, тебя трактуютъ ласково, какъ любное мое дитя падшаго человѣчества, тебя оказываютъ привѣтъ, снисходять до веселости, до шутки съ тобой, все это для твоей же пользы, чтобъ ты скорѣй росла и была знакомистѣе. Перестань же, умница, глядѣть букой изъ подлобья, выступать пѣтухомъ въ перьяхъ схоластики. Человѣкъ безконечно выше тебя, не смѣй и думать о его колѣнопреклоненіяхъ, идолопоклонствѣ, когда только одному Господу принадлежить это поклоненіе; а ты какъ смѣешь требовать отъ людей гримасъ важности, чопорности, притворства? по какому праву требуешь, чтобъ человѣкъ, твой творецъ, выставлять тебя на показъ чѣмъ то великимъ, высокимъ, а себя въ тоже время твоимъ работъ иegrаникомъ, и именно въ книгѣ, тогда какъ въ натурѣ, большая часть этого совѣмъ не дѣлаетъ? Ученый, въ кругу ученыхъ говоря объ учености, о наукѣ, говорить свободно, просто, шутить, смѣется: или когда его раздразнятъ, онъ спорить, сердится, кричить, бѣспуться, ну словно, какъ подобаетъ вообще порадочному человѣку; а въ книгѣ ничего этого не смѣй, чтобъ не профанировать святыню науки, чтобъ не уронить высокое достоинство учености. Но если изъ этой лицемѣрной комедіи хотятъ, для благообразія, выкинуть нѣсколько ролей, то по моему лучше выкинуть спор.швую, сердитую, крик.швую, а оставить свободную, прористую, любезную, веселую; кольже скоро не хотятъ ни той ни другой, и требуютъ важной, то выходить ни chaud, ни

froid—могила, въ которой просторно только для лежащаго въ ней, а прочіе обгутъ отъ нея безъ оглядки — не такъ ли?

Я совершенно увѣренъ, что меня понимаютъ по яйному смыслу рѣчи, и не перетолкуютъ моихъ словъ иначе, для того только, чтобы обвинить меня. Дѣло въ томъ, что умъ шагу не можетъ ступить безъ отвлечения: отвлечая одну сторону вещи и разсматривая ее, онъ выпускаетъ изъ виду прочія, даже забываетъ о нихъ: впечатлѣнія настоящаго занавѣшиваютъ передъ нимъ прошедшее и будущее. Вотъ отъ чего суждения наши почти всегда односторонни. Каждый любящій какую либо науку, и весь наполненный ею, отвечаетъ ее отъ всего остального. Въ этомъ случае, какъ любимый предметъ — она для него предметъ высочайшей важности. Обойтись съ нею фамиліарно, значитъ разобидѣть его, какъ любовника, до смерти. Но истинная цѣна вещамъ познается и отдается только въ ряду всѣхъ возможныхъ вещей. Такимъ образомъ говоря лично о себѣ, я уважаю всѣ науки, можетъ быть больше инаго пламеннаго защитника ихъ важности. Моя благодарность имъ вѣчная: изъ двуногаго, безпераго животнаго онъ мепл сдѣлали мало мальскін человѣкомъ; но не одни же онъ это сдѣлали. Когда посмотрю на то мѣсто, которое науки, какъ твореніе человѣка, занимаютъ въ ряду созданный Божіихъ, — вижу, что науку не зачтіо предпочтить Богу, который далъ все и самую науку, а требуетъ меньше чѣмъ она; вижу, что гдѣ польза той же науки требуетъ, можно и очень можно и по проще обойтись съ нею, ни мало этимъ не отвлекая той заслуги, которою она справедливо пользуется.

Господа, не меньше васъ я люблю, и люблю страстно это недозрѣвшее діти падшаго человѣчества, обоготворенное язычествомъ; но по совѣсти не могу курить ей тѣхъ ейніамовъ и

173

жертъ, какихъ она не смѣетъ и требовать. Хотите, чтобъ и другіе полюбили ее? — (любовь прочіее холоднаго уваженія) — олицетворите ее человѣкомъ; введите ее въ общество, придайте ей легкость, манеры, простоту, искренность человѣка, и сознаніе своего незавиднаго происхожденія и состоянія. Будьте увѣрны: вы и она выиграете. Вы разсердитесь на меня? Я умюю руки; а право это такъ — обдумайте хорошенько; все зависить отъ теоріи и привычки къ своей теоріі; обдумайте же въ отсутствіе вашихъ школьныхъ привычекъ, и не бойтесь того, что сквозь ученость проглянетъ человѣкъ, со всѣми своими немощами. Человѣкъ, въ дикомъ состояніи своемъ такъ гордъ, что гордость свою хотѣлъ бы придать и придаетъ всѣмъ своимъ произведеніямъ—это не резонъ! На сколько схоластика погнула ученость въ отрицательную сторону важности, на столько же надобно погнуть ее въ положительную сторону безыкуственности, и только послѣ этого она выпрямится, и будетъ, какъ быть ей слѣдуетъ. Да; я никогда не поставлю себѣ въ униженіе выказывать, что я человѣкъ, какъ и всѣ, слабый, немощной; я съ наслажденіемъ буду, скакать и играть въ присутствіи кивота божественной истины. Чопорная Мельхола осудить меня? — «неприлично -де»? — Пускай судить! она въчно останется безплодною.

Первый и послѣдній разъ я дозволилъ себѣ, въ успокоеніе читателей Маяка, отвѣчать на обвиненія меня въ юморѣ, вычурности, неприличій. Я всегда останусь такимъ, какъ есть, не изъ подражанія кому либо, а по естественному настроенію, и по совершенной увѣренности, что это принесетъ свою пользу, не смотря на безуспѣшныя порицанія людей умныхъ, но не желающихъ обсудить вещи со всѣхъ сторонъ; останусь до тѣхъ поръ, пока мнѣ основательно докажутъ противное,

не опираясь, какъ теперь, на свои личные вкусы и полилялы общія мѣста. Кто и послѣ этого станетъ повторять: «Маякъ хорошъ, — былъ бы очень хорошъ, да Бурачекъ дурачится: наложите на него вето!» тотъ да вѣдаетъ, что послѣднее слово останется за нимъ. Не нравится вамъ Бурачекъ — не читайте; но не порицайте общими мѣстами безплоднѣ; другие, пожалуй, примутъ это за цепосредственное желаніе повредить и Бурачку и Маяку: чего конечно нѣтъ. Когда въ Маякъ есть, по ихъ собственному признанію, ми то бъещей хорошихъ — чьи бы онъ пя были, то и довольно, и — спасибо Маяку! За чѣмъ еще повторять порицаніе одного и того же неисправимаго недостатка, — если точно это недостатокъ, не мѣшающий, впрочемъ, хорошему? Какое право имѣете вы требовать отъ произведеній человѣческихъ абсолютнаго совершенства во всемъ, и притомъ совершенства на вашъ личный вкусъ и аршинъ — и еще върный ли? Дорожите своими совѣтами и наставленіями, не бросайте ихъ подъ ноги. Разъ скажали: и будетъ! къ чему павязываться своими порицаніями? развѣ для того, чтобы ежедневными повтореніями — худо! худо! худо! — уронить Маякъ, не по вашему построенію? — Я абсолютно увѣренъ, что вы этого не думаете и не хотите; но за чѣмъ рискуете навести своихъ читателей на эту мысль?

Шутка шуткѣ рознь. Для кого шутка — ильль, тотъ вообще худо дѣлаетъ: это я всякому скажу. Для кого шутка — средство, необходимое для читателей, пріученныхъ въ теченіе 20 лѣть къ шуткѣ, къ легкому чтенію, средство необходимое, чтобъ подвигнуть ихъ къ работѣ, смочить для нихъ сухое, смагчить жесткое, подслѣдить горькое, тому не мѣшайте и шутить, когда шутка по естественному настроенію пишущаго, невольно сама срывается съ пера,

174

при веселомъ расположеніи духа. Испее
дѣло если шутка не остралі — это уже
вашъ убытокъ: кто пастроенъ подъ сер-
дитый камертонъ, тому и самая граці-
озная шутка покажется пошлою, не
граціозною. Шутку, какъ большъ — ку-
шайте горячую, на здоровье; простудите
критикою — въ ротъ не возьмете.
Вотъ, передъ вами стена невѣдѣнія: вы
хотите пробить ее, и пропустить от-
туда хоть одинъ лучъ свѣта? — берите
что хотите: мортиру, пушку, писто-
летъ, мечь, топоръ, дубину, камень —
хоть пинкомъ; только пробейте намъ
ее. Всѣ средства въ вашей волѣ. И то-
чно; кто истинно сражается, тотъ хва-
тается за все — даже за виски, лишь
бы уничтожить противника. Кто пря-
мо бѣжить къ близкой цѣли, тотъ не
разбираетъ лужъ и неровностей доро-
гія; — запнетесь, свалится въ грязь? —
ужъ онъ не гонится за этимъ, только
бы не колесить по пустому.

Но дѣло вотъ въ чемъ: можно ли
еще, въ большей части случаевъ, па-
звать то шуткою, когда человѣкъ, пре-
серьозно, искренно употребляетъ слово,
фразу, которые вы — кто васъ знаетъ
почему — употребляете только въ шут-
ку, считалъ ихъ во вское другое время
низкими, тривіальными; а онъ, напро-
тивъ, считаетъ, что въ языкѣ піть словъ
тривіальныхъ, комрѣ тѣхъ, которые вы
употребляете для выраженія низкихъ,
тривіальныхъ вещей, недостойныхъ че-
ловѣческаго слуха—оно тривіально толь-
ко тамъ, гдѣ вы такъ его употреб-
ляете.

Вещь облагораживаетъ или уни-
жаетъ слово, а не слово унижаетъ или
возвышаетъ вещь!

Слова — невинные звуки! Мерзкихъ,
тривіальныхъ звуковъ нѣтъ ни въ му-
зыкѣ, ни въ языкѣ. Человѣкъ все уни-
залъ, все утривалиль, даже поэзію,
но звуковъ, но музыку не можетъ сдѣ-
лать отвратительными. Кто станетъ смог-
трѣть на дѣло съ этой стороны, тотъ
не осудить автора за выборъ словъ, ес-

ли только слово ясно и вѣрно выража-
ютъ то, что онъ хотѣль сказать. Что
скажано о словѣ, тоже скажется о фра-
зѣ, периодѣ и цѣлой статьѣ. Пожалуй,
встрѣчайте по платью, но сдѣлайте ми-
лость, провожайте — по цѣли, по на-
мѣрѣю.

Не говорите, пожалуста: «кто мѣша-
етъ высокія и низкія слова, у того слогъ
пестрый, арлекинский, тотъ уродуетъ
языкъ»! Этотъ судъ, просто, слѣдствіе
вашей дурной схоластической привыч-
ки, и ложнаго убѣжденія, что грама-
тика и риторика — науки закончен-
ныя, т. е. не подлежать не только
перестройкамъ, по пиже малѣшимъ
нововведеніямъ. Единство слога состо-
ить не въ подборѣ одномерстныхъ
словъ, — какъ возвода оловянныхъ сол-
датиковъ — а въ единодушномъ стрем-
лении всѣхъ словъ выразить данную
мысль какъ можно выпуклѣе, виднѣе.
Всѣ колера передъ вами: станете ли
порицать Брюлова, что онъ употреб-
лая бакапь, покупаемый на золото, не
брезгуетъ и умрой, которая стоить
грошъ? — пусть онъ на той же кар-
тинѣ кладетъ и умру и бакань, — хоть
сажу изъ трубы, вамъ что за дѣло? толь-
ко бы его чингуры выступали изъ холста,
дышали какъ жцы!

Сколько разъ вы сами употребляете
вотъ этакую форму: пишете, пишете
и вдругъ прибавите, напримѣръ: «суж-
дѣнія этого человѣка несносны какъ вопь
грошевой сигары — если позволено упо-
требить это выраженіе!

Къ чему это позволеніе, когда ужъ
слово написано, прочтено и «съ позво-
ленія сказать» навопяло? — чего имен-
но вамъ и хотѣлось. Не лучше ли разъ
и навсегда сказать своимъ читателямъ:
«господа, я и впередъ буду употреб-
лять подобныя сближенія, сравненія, но
не стану дѣлать передъ вами книксенъ.
Пожалуста, не сочтите, будто я не хо-
чу или не умѣю присѣдать. »Но вѣдѣ
право, такое лишнее обоюдное жеман-
ство писателей и читателей, дѣлаетъ

175

только проволочку, а время дорого.
Вотъ, напримѣръ, вы и скажете пря-
мо: «волі у этого человѣка, точно не-
объзженная, дикал калмыцкая лопадь—
то и дѣло, на дыбы! падо ее объѣздить!»
Помилосердуйте, «объѣздить волю», что
туть тривіальнаго? вы понли? — «поня-
ли»! а мнѣ только и нужно. Передь
вамъ — и хулы и похвалы! Дѣлая съ
своей стороны все возможное для ме-
ния снисхожденіе къ немощи читателей,
т. е. уніваясь для пользы ихъ даже
до шутки, я ни подъ какимъ видомъ
не снизойду до послушанія вашимъ те-
оріямъ важности, именно потому что
онъ и не вѣрны, и не полезны. (*)

Послушайте, господа! Вмѣсто того,
чтобы говорить: «Бурачекъ все шу-
тить въ вещахъ важныхъ, серьозныхъ;
пѣть не возможности читать» — почему
вы не скажете: «да! онъ хоть и прилу-
риваетъ, а посмотрите, все у него мож-
но понять, даже головоломное»; я гово-
рю это со словъ моихъ же порицате-
лей, съ тѣмъ, чтобы теперь же от-
крыть тотъ простой секретъ, посред-
ствомъ которого Бурачекъ действитель-
но достигаетъ иногда легкости и ясно-
сти изложения вещей трудныхъ.

Двумя образами можно сдѣлать вещь
понятною: дидактически и наглядно.

Дидактически вы доказываете, т. е.
подбираете рядъ предложеній, сцѣплен-
ныхъ между собой постепенностіо, и
какъ по лѣстницѣ заставлете подіять-
ся читателя съ низу на самый верхъ —
отъ нзвѣстнаго къ искомому. Это школь-
ный, схоластический способъ. Опъ уто-
мителень, требуетъ большой силы го-
ловной и привычки, и когда лѣстница
очень высока, большая часть малосиль-
ныхъ пѣшегоовѣ съ половины дороги
ворочаются назадъ и остаются на назу,
не прельщаясь обширностью горизонта,
открывающагося съ верху.

(*) Я постараюсь подробиѣе развить эту
истину въ особой статьѣ: о литератур-
ной чопорности и цензизмѣ.

Гг. IV.

Другой способъ, наглядный, (*) во-
все не заставляетъ читателя карабкаться
по крутизнамъ умозрѣнія и дидактиче-
скихъ доказательствъ. Онъ прямо показ-
аетъ, зритель прямо видить, не чув-
ствую, что писатель на себѣ подпима-
етъ его вверхъ, и показываетъ: «смо-
три! — видишь?» — вижу! Коль ско-
ро человѣкъ сказалъ: «вижу»! — зна-
чить онъ убѣжденъ, вы доказали ему
истинно логически. Во вѣки вѣковъ не
отречется онъ своего убѣжденія.

Въ чемъ же заключается секретъ
наглядности? Въ томъ, что писатель
вынимаетъ данную вещь, идею, истину
изъ хаоса незнанія, гдѣ все перемѣша-
но, ставить ее на первый планъ, рѣзко
очерчиваетъ и оттѣняетъ ея предѣлы
и отличія отъ всѣхъ смежныхъ вещей,
и не сортируя колеровъ по школьной
таксѣ, береть и кладеть тѣ, которые
вѣрить выражаютъ желаемое. Нагляд-
ность прямо и живо рисуетъ вещь, дѣй-
ствуетъ на самую сильную и всѣмъ об-
щую способность — на воображеніе.
Эта способность, какъ самая грубая, са-
мая плотская, всего скорѣе сообщается
съ міромъ виѣшнимъ; а писатель для
читателя есть действительность виѣшній
міръ. Она же, какъ впутренняя спо-
собность, сообщается и съ внутрен-
нимъ нашимъ міромъ — мышленіемъ
и разумѣніемъ.

И такъ, кто хочетъ убѣждать успѣш-
но, тотъ долженъ убѣждать наглядно.
Такъ действовавъ самъ Искупитель и
его ученики. Имъ падобно было вло-
жить въ человѣка вещи, самыя недо-

(*) Несправедливо и неврно этотъ способъ называютъ **популлярныхъ**. Популярная манера — дѣло частное, возможное въ немногихъ случаяхъ. **Наглядный** способъ изложения — вещь всеобщая, необходима. Дидактизмъ очень хорошъ, какъ помощникъ наглядности въ соединеніи сѣней, особливо, когда, послѣ наглядного изложения, дидактически изложите результаты цѣнпью логическихъ предложенийъ.

15

176

ступныя, небесныя — надобно было
наугить человѣчество. Никто не усом-
нится, что самъ Господь Создатель,
принимаясь лично учить людей, вы-
бралъ методу самую лучшую и дѣй-
ствительную. Его метода — нагляд-
ность. Но уже наглядность, повторяю,
не разбираетъ словъ по школьной так-
сѣ, а по яркости ихъ колеровъ; не боит-
ся, вопреки запрещенію одной европей-
ской газеты, «мѣшать англійскихъ ска-
куновъ съ мериносаміи», гдѣ это нуж-
но и полезно.

Перестаньте же осуждать, господа,
понапрасну! Худой миръ лучше доб-
рой брани. Оставьте юморъ вы въ по-
коѣ. Онъ только вамъ кажется юморомъ,
по вашему злоупотребленію словъ и
привычкъ къ невѣрнымъ понятіямъ; а
въ самой вещи онъ серьезнѣе вашихъ

серьозныхъ изложеній. Всмотритесь, и
вслухайтесь безъ предубѣжденія, при-
помниге и сообразите все до сихъ поръ
говоренное, и хоть про себя сознайтесь,
что обвиняемый не такъ виновать
какъ вамъ кажется. Съ другой стороны,
въ Маякъ такъ много есть о чемъ по-
судить, побесѣдовать и кромѣ юмора,
что право гораздо лучше сдѣлаете, ес-
ли займетесь истишно дѣльнымъ, —
сокомъ и плодами, а не листьями и вѣт-
ками; сухія и безъ васъ отвалятся, здо-
ровыя грѣшно обрывать безъ нужды.
Гораздо лучше, если дружески, безъ учи-
тельскихъ претензій, подъюлитесь свонмъ
образомъ мыслей и скажете: «это не
такъ; вотъ почему! вотъ какъ надо»!
Смотришь: и Маяку и вамъ спасибо! —
руку вашу! миръ!

С. Б.

Статья IV. Книги литературныя.

Очерки изъ портфелья ученика натур-
наго класса. Тетрадь первая: Мѣщах
кинъ. Соч. А. Башуцкаго. Двѣ части.
С. П. бургъ. 1840. Призваніе жен-
щины. Переводъ съ Англійскаго. С. П.
бургъ. 1840. Бесъда Русскаго
отца съ сыномъ или подарокъ въ
день его Ангела. Соч. Константина Тер-
скаго. С. П. бургъ. 1840.

Редакція Маяка. получа циркулярное
отношеніе журналовъ и газетъ, неме-
дленно озаботилась разысканіемъ при-
чины безпорядковъ усмотрѣнныхъ ими
въ критикѣ Маяка, и потребовала къ
себѣ «для личныхъ объясненій» самаго
критика.

— За чѣмъ вы пишете такія крити-
ки, которыя не всѣмъ нравятся? . . . .

(критикъ улыбается) . . къ чему эти
улыбки! . . васъ спрашиваютъ, изволь-
те отвѣчать.

— Я бы желалъ знать, редакція, что кому не нравится въ моихъ критикахъ... кажется критики все хорошія . . . фальшивыхъ нѣтъ : . .

— Что не нравится? — Говорятъ вамъ, многое не нравится, все не нравится: никуда не годятся!

— Напримѣръ?

— Напримѣръ! — напримѣръ, почему вы ни кого не разбранили въ пухъ, до тла? — у всѣхъ такъ водится! . . . къ чему было умнить! не вамъ, сударь, переучивать всѣхъ, измѣнять давнишніе нравы, обычан . . . пускаться «въ нововведенія» . . .

177

— Помилуйте, редакція, да не сами
ли вы напечатали о критикі, гдѣ стро-
жайше запрещаете браниться?

— Вот мило! еще и насъ хотите
вы учить... Иное дѣло редакція —
мы, иное дѣло критикъ — вы: Мы те-
орія, вы практика. Развѣ не знаете вы,
что логика и сама философія давно уже
рѣшили, что практика никогда не дол-
жна сходиться съ теоріей! — «сами
напечатали!» — Мало ли что печатает-
сл? — намъ слѣдовало показать, что и
редакція умѣетъ философствовать умно;
но вамъ не слѣдовало понимать редак-
цію буквально. Кто нынче понимаетъ
буквально? — Нынче вездѣ и во всемъ,
высшіе взгляды, глубокія возрѣнія...
ну-да, положимъ такъ — по простотѣ
души, вы желали выполнить законы,
правила исчисленные редакціей, но за
чѣмъ вы, сударь, «слишкомъ щедрою
рукою расточали похвалы и надѣлили
лавровыми вѣнками тѣхъ, которымъ до-
вольно было бы и одного листика?» —
а? — не скажете ли, и это редакція
напечатала, приказала?...

— Почти скажу. Вы напечатали (ч. 1,
гл. 1, стр. 51 — 1) «что критикъ мо-
жетъ приносить въ жертву самолюбіе
одного, если надѣется доставить пользу
всѣмъ.» Но когда вы допустили отри-
цательное, я позволилъ себѣ поло-
жительное: «хвалить одного-тамъ, гдѣ
это не принесетъ вреда ни кому.» Я
понимаю литературу, какъ представ-
ителя современного общества, какъ го-
стиную прекраснаго, гдѣ собираются
люди умные, образованные, которые
знаютъ приличія, и требуютъ разум-
ныхъ приличій. — Представьте себѣ,
что я вошелъ въ это многочисленное
общество и въ присутствіи всѣхъ на-
чинаю разсыпать свои милости и ще-
дроты: одному — ты, братецъ, круглый
невѣжа! другому — ты шарлатанъ! треть-
ему — тебѣ лучше бы опредѣлиться
въ работники на бойню, а не въ лите-
ратуру... и прочія такія нѣжности
— каково было бы слушать всему со-

бранію, не оскорбилъ ли бы я всѣхъ? —
Ежели въ простой гостиной не терпи-
мы грубости и вслѣдія невѣжества, то
въ литературной — и подавно. Ежели
въ простой гостиной пріятно слышать
вещи ласковыя, любезныя, велелыя, ле-
стпыя, кому бы онъ адресованы ни бы-
ли, то такая нѣжность, деликатность
обращенія, привѣтливость ко всѣмъ, еще
необходимѣе въ литературной гости-
пой, потому что тутъ дѣло идетъ о са-
мой нѣжнѣйшей струнѣ, о родныхъ,
милыхъ, драгоцѣнныхъ дѣткахъ каж-
даго. — За своихъ дѣтей каждый льви-
цею стоитъ; очень мило: калеными ви-
лами шпиговать бѣдныхъ живыхъ ма-
лютокъ въ глазахъ родителей! — Да
этакого обычая и въ Испаніи нѣтъ, хо-
тя и дамы съ наслажденіемъ шпигуютъ
тамъ живыхъ быковъ. Я готовъ выр-
вать перо изъ рукъ того критика, ко-
торый, сидя за своимъ письменнымъ
столомъ, забываетъ, что онъ сидитъ въ
обществѣ всего образованнаго міра. Или
по вашему лучше, если бы вашъ крити-
къ, при первомъ появліиіі Маяка, какъ
бѣшеная собака сорвался бы съ цѣпи и
перекусалъ всѣхъ встрѣчныхъ?

— Ну къ чему вы такъ харахоритесь!
Кто вамъ запрещаетъ хвалить! хвалите,
но знайте мѣру: кому вѣнокъ — вѣнокъ,
кому листикъ — листикъ! за чѣмъ же
всѣмъ вѣнки, за чѣмъ такъ профаниро-
вать вещь священную...

— Это мнѣ удивительно! Тассу —
Тассовскій вѣнокъ, профессору — про-
фессорскій, мастеру — мастерской, уче-
нику — ученическій вѣнокъ! Не при-
кажете ли ученику дать листикъ изъ Тас-
совскаго вѣнка! — давать такъ давать
цѣлый вѣнокъ, а не листики выдержи-
вать. Есть вѣнокъ солдату, вѣнокъ пра-
порщику, полковнику, генералу, фельд-
маршалу, есть царскій вѣнецъ. Отъ сол-
датскаго до царскаго вѣнца безконечная
прогрессія, всѣкому — свой, а все таки
цѣлый: а не листикъ...

— Вы забываетесь, м. г! Кто вамъ
позволилъ говорить намъ такія грубости?

178

Не ваше, сударь, дѣло разсуждать... есть кому разсуждать, приказывать — ваше дѣло повиноваться, исполнять, что прикажутъ. Листикъ ли, вѣнокъ — это все равно; вамъ говорить: «не должно расточать ихъ, не представляя доказательствъ!» — Понимаете?

— Ей, ей, редакція, не понимаю: ни того, какимъ образомъ, говоря только правду, я могъ сдѣлать вамъ грубость; ни того, будто я хвалилъ бездоказательно. Помилуйте: я, напримѣръ, говорю: Полевой, Сенковскій, Булгаринъ сдѣлали то и то прекрасно! Вещи ими сдѣланыя передъ вами — смотрите! вотъ вамъ и доказательство или показательство (наглядность)—это все равно; вамъ не нравится? — значить мое доказательство не вѣрно, и только: но оно тутъ, передъ вами на лице! Я выписываю четыре, двѣнадцать, тридцать стиховъ, и говорю: эти стихи прекрасны для уха, но слабы для чувства, для ума; — стихи передъ вами. передъ вамъ и доказательство: вы не согласны? — доказательство не вѣрно; но не говорите, что его нѣтъ. Вы согласны, что стихи хороши? — Значить и вы со мной надѣваете на поэта вѣнокъ цѣною въ четыре, двѣпнадцать, тридцать... хорошихъ стиховъ. Вѣнки все разные: Полевому свой, Сенковскому свой, Булгарину свой — вы же сами видите и за что. Какихъ же еще нужно доказательствъ? — Да помилуйте, редакція, вы сами надѣли на свой Маякъ цѣлыхъ десять вѣнковъ, сплетенныхъ ему нашими журпалами и газетами — всѣ они хвалили васъ: «Маякъ хорошъ!» и больше ни какимъ доказательствъ! да и не пужно: потому что въ этихъ случаяхъ употребляется не доказательство, а показательство, наглядность. Вамъ указываютъ вещь и говорятъ: «приди и виждь!» Не хотите идти и смотрѣть — ни какія доказательства не пособить! а пришли сами, посмотрѣли — и видите: въ самой величи хорошо!... худо! и когда всѣ такъ дѣлаютъ — почему же я одинъ такой

несчастный? — (критикъ плачетъ напızрыдъ),

Редакція (гадить его по головкѣ). Вы, пай, душенька, — не плачьте! головка будетъ болѣть! а вамъ еще предлинную критику надо писать... Оно бы все хорошо. Вамъ сдѣлали только такъ — замѣчаніе; ужъ это водится; но вотъ что настоятельно, такъ настоятельно совѣтуютъ: «не употреблять юмористическаго тона въ критикъ, чтобъ нѣ походить на Библиотеку для чтенія, корторая, по увѣренію ихъ, надоѣла до не liability своихъ приторными шутками. Говорите важно о важномъ и дѣльномъ, и не смѣшивайте мернососѣ съ англійскими скакунами!» — вотъ этого ужъ больше не дѣлайте! надобно важно, чинно, съ достоинствомъ.

— Да не вы ли сами, редакція, сказали (ч. І — гл. І — стр. 16 — 1): «что полагая веселость духа не чуждою пи какого произведения ума человѣческаго, мы не отказываемся и отъ шутокъ, допускаемыхъ приличіемъ и вкусомъ людей образованныхъ; трагедія и комедія въ порядкѣ вещей: объ сливаются въ драмѣ жизни человѣческой и могутъ идти объ руку по одной и той же сценѣ: и та и другая встрѣчаются почти всегда въ одномъ и томъ же житейскомъ спектакѣ... И такъ, объявляя себя любителей назидательнаго, не отрекаемся защищать и веселости!» —Не вы ли это говорили! — Не всѣ ли похвалили безусловно вашу статью о критикѣ — я посѣдовалъ ея правиламъ, и меня бранятъ. Это ужасно! (плачетъ).

— Какой же вы смѣшной, и въ самомъ дѣлѣ! Кто васъ просить послѣдовать правиламъ? — Развѣ литературныя правила для того пишутъ, чтобъ ихъ исполняли? — Правила пишутся, сударь, для нотомства, чтобы по нимъ оно могло судить о степени умственнаго развитія своихъ предковъ, составлять новые теоріи — однимъ словомъ, правила пишутъ для того, чтобъ ихъ напечатать. Кто васъ просилъ такъ

179

компрометировать редакцію? — Какой же вы... Покорно просимъ не падражать Б. для Ч.

— То есть я могу и этому правилу не слѣдовать? — опо тоже сказано, въ ролятно, только для печати? ...

— Ну, да, разумѣется. Пцшате критики такъ, чтобъ онъ всѣмъ нравились и не надоѣли всѣмъ какъ критики Б. для Ч. по увѣренію журналистовъ.

— Я васъ не понимаю: умная, скромная любезность и веселость, растворенный умъстными шутками — особенно на свой счетъ — ни кому, никогда не надоѣдать. Въ моей критикѣ только это и есть: я шутилъ только надъ собой. Воля ваша, что хотите со мной дѣлайте, но ужъ я такъ созданъ, что когда читаю хорошую книгу, илн пишу о предметѣ, который люблю, то мы такъ весело, такъ весело, что и перо певольно веселится, шутить, шалить. даже дурачится. Прочитывая написанное, самъ вижу, что такъ не пишутъ и только хочу занести руку и уничтожить этакое — гладь: бѣдныя разры такъ на тебя умильно смотрить, что руки опустятся, махнешь рукой, и скажешь: «живите бѣдныя! бранить — такъ бранить: люди способны все хвалить и бранить; на нихъ не угодишь!»

Ежели и Б. для Ч. — точно также пишешь свои критики, если шутки у нее — средство, ведущее къ полезной цѣли, то я не вѣрю, чтобъ онъ надоѣли. Если же сами шутки ея — цѣлѣ, если она шутить только для того, чтобъ позабавить читателя, если она, вмѣсто веселой, любезной и дѣльной критики, пишешь потпушенную, critique pour gîre — не мудрено, что и надоѣла: впрочемъ я своему брату критику не судья, и не знаю: какъ и какія критики пишешь Б. для Ч; знаю только, что я не подражаю ни кому. — За что же, попилуйте, меня такъ оскорбляютъ? — Кто не различаетъ двухъ разныхъ ве-щей, тотъ видимо не видалъ нхъ порядкомъ, а такъ, мелькомъ... Но моя честь

страдаетъ!.. это обидно! (критикъ плачетъ).

Редакція (опять его гладить по головкѣ). Нишни, душенька, ничего: вѣдь это такъ только сказали — надо же что пибудь сказать! по вѣдь въ заключеніе пребавили: «Впрочемъ критика эта весьма благонампренпая, и только слишкомъ пересахарена!»...

Критикъ. (рыдаетъ истерческимъ плачемъ). Покорно благодарю!... отрѣзать голову, да по голосамъ гладить!.. благонампренпая... пересахарена!... хланъ! хлапъ! хлапъ!

Редакція. Видишь, душенька. сахаръ пынче дорогъ; одна кухня да самоваръ что переводить его!... если еще станетъ сыпать его въ критики — поднимется общій ропотъ на дороговизну.

— Какъ же быть, редакція, помилуйте! Вѣдь критика — литературный ревень! Кто станетъ принимать его безъ сахару? а не станутъ принимать — такъ и действія не будетъ; въ такомъ случае лучше не писать кратики. Я впрочемъ столько горечи подсыпаль всѣмъ, и такъ мало, кажется, положилъ сахару, что слабый сиропъ показался гольмымъ сахаромъ, можетъ быть, не потому ли, что во рту — горечь. Вкусъ дѣло относительное; вы знаете, редакція, впечатлѣнія много зависятъ отъ настройенія:

— Вотъ вы опять заумничали! вамъ роворятъ, критика ваша ни куда не годится! Надо всѣмъ угождать! особливо «за чѣмъ вы насмѣхаетесь надъ нѣмецкой философіей?» Этакъ подумать, что редакція — мы, понятія не итѣмъ о философіи.

— И этого не могутъ сказать, если удостоять прочесть начало вотъ этой критики, гдѣ съ умѣсломъ изложено: «содержаніе философіи» и «исторія философіи». Тутъ достаточно показано и худое и хорошее въ нѣмецкой философіи. По моему, философія такое ве-ликое и важное дѣло, что гг. современнымъ философамъ не должно шагу

180

спускать: и всякое ихъ своевольство, умышленное умничанье, упрямство, редьмство — преслѣдовать злою насмѣшкою, чтобъ они искали истинной философіі, а не своему дрія, чтобъ они старились не «себя показать», а философію!

— Съ вами не сговоришь! извольте, сударь, писать критики какъ должно, и прежде печати показывать редакціі; а пуще всего не пересахаривать!

— Слушаю-съ! и для пробы на этотъ разъ напишу голую критику именно на тѣхъ, которымъ не правится, когда, критикул другихъ (а не ихъ), пересыпаютъ сахаромъ. Пускай на себѣ испытаютъ: каково имъ безъ сахару! и если они опять станутъ жаловаться на критика, что опъ-де слишкомъ подсахарилъ, то вы имъ и припомните: «а-га! молъ, — горько? каково же другимъ»

— Ну хорошо, хорошо, посмотримъ! (*)

Прежде нежели начну свой отчетъ о новыхъ произведёніяхъ, изящной словесности, поговоримте оптомъ о всей Русской словесности.

Изъ нашихъ литераторовъ, Полевой лучше и вѣрнѣе всѣхъ выразилъ пыльшнее состояніе нашей словесности въ своемъ обозрѣніи Русской литературы за 1838 и 1839 годы. Выписываю изъ. Сына Отечества 1840 замѣчательнѣйшія его слова.

„Говоря вообще, литература наша не идетъ впереди нашего быта, а едва только успѣваетъ за нимъ... Явно, что масса свѣдѣній льется на Российі не черезъ руčечь русской литературы, но по основому водопроводу надъ нею; (изъ французскихъ книгъ), что паровозъ ученія

(*) По случаю множества хлопотъ, редакція не успѣла прочесть рукописи своего критика; а читала 2-ю коректуру — ужаснулась! Но ужъ поздо: вся критика никуда не годился; перепечатывать нѣкогда — пора книжку выдавать, и выѣстъ съ нею выдаемъ и преступника руками. Сами руки умываемъ!

Редакт.

и знанія летитъ по особой желѣзной дорогѣ, подъ которой пролегаетъ избитая дорожка нашей литературы, и по ней тлится обозь литературы русской; лошадки затලеваются; извощики вокругъ нихъ хлопочутъ, кричатъ... (Январь Ки. 1 стр. 157).

„Да, мой другъ! принадлежа самъ къ литературному цѣху, я однако жъ изреку строкій приговоръ себѣ и моимъ собранийъ, русскимъ литературщикамъ... что русская литература народности и общественности нашей не выражаетъ; что до сихъ поръ она не срослась существенно, съ русскою жизнью, и что русскій народъ умнѣе русской литературы — покрайней мѣръ, въ настоящее время.... Начнемъ съ того, что какъ для нашей общественности, такъ и для нашей литературы, элементы у насъ превосходные, удивительные. Часто смотрю и думаю: что это за народъ такой, нашъ славный, умный, терпѣливый, дѣльный народъ русскій! что за языкъ такой, богатый, звѣчный, гибкій, приймчивый! Ты знаешь, я онтимистъ въ исторіи — свято вѣрю въ Гердерову историческую ересь, ту именно, что человѣчество совершенствуется въ исполненіе великихъ законовъ Провидлія. ... И такъ элементы для русской литературы есть, и превосходные; будущность ея должна быть великая и прекрасная, но что была она до кынѣ? (Кн. 1. стр. 159).

„По неизбѣжному закону, образуя общественность нашу по образцу другихъ перегнавшихъ насъ народовъ, мы забывали о своихъ родныхъ элементахъ, и какъ учились мы строить корабли и крѣпости, принимали практическія свѣдѣнія у иностранцевъ, перенимали ихъ промышленность и одежду, такъ образовалось и общество наше по ихъ общественнымъ формамъ. Французское общежитіе, французскій классицизмъ владѣли тогда всю Европою, и мы приняли для общества нашего классическое западное образованіе, которое перешло и въ нашу литературу, смѣшавшись въ ней съ приготовленными прежде матеріалами — ученюю схоластикой, превратнымъ понятіемъ о русскомъ языкѣ и презрѣніемъ къ родному, національному, русскому. Отъ того вся литература русская сдѣлалась удѣломъ не многихъ, образованныхъ по

181

чужому, и была понятна для нихъ; а для
массы русской она была чужеднымъ
растѣніемъ, прозябающимъ на обширной
почвѣ русскаго духа, русской националь-
ности. Народъ пльъ пьсни, сказывалъ ска-
зки, берегъ память роднаго, прошедшаго,
отдѣльно отъ русской современной лите-
ратуры. (стр. 171).

„Сирашивается, что же такое нынѣн-
чыння Русская литература? Какъ выс-
шая потребность общества, она не мо-
жетъ еще быть у насъ существенною
потребностью настоящаго времени, на
ровнѣ съ хронометромъ, пушкой, па-
ровой машиной; какъ юное и слабое
еще движение, она не можетъ проникать
во всѣ слои нашего общества; потому
что сто лѣтъ двигавшись по неврному
пути, неврному направленію, не можетъ
явиться нынѣ народной, самобытною.
Русская литература (слушайте! слушай-
те!) стоитъ на распутіи, слышитъ со
всѣхъ сторонъ шумъ, крикъ, споръ, со-
ѣты, увлекается всѣми порывами, и
бывши прежде хотя и линючное но од-
ноцвѣтною, она сдѣлалась теперь пестрою.
Ей хочется и схватить хорошее чужое, и
добывать хорошее свое, и творить, и
обработывать готовое. Она боится труда
и сбивается въ извлечение вещественных
выгод отъ работы, забывая, что онъ слѣ-
дуютъ за пользами только духовными
(spirituel). Для однихъ она важное дѣло,
для другихъ игрушка, для третеймъ ме-
бель, для четвертыхъ филатурный ста-
нокъ. А между тѣмъ съ обобщеніемъ ея,
втерлись въ нее и шарлатаны, и чудаки,
и фанатики и — вотъ умственный базаръ,
который называютъ русскою литературу-
рой. (стр. 162) Отсюда естественно. выво-
дится сущность современной литерату-
ры, частные успѣхи одного при упадкѣ
другаго, вымѣнъ однѣхъ ошибокъ на дру-
гія, и недостатокъ великихъ дарованій и
сбивчивость понятій литературныхъ, и
недостатокъ критики, и все, все другое.
(стр. 164).

„Особенно жалуюсь я на пашу пынѣш-
нюю молодежь. Пустъ она умнѣе, ученѣе
насъ стариковъ, но гдѣ доказательства
того и другаго въ ея трудахъ, въ ея на-
правлений? Нѣтъ, юные сподвижники со-
временной русской литературы! не ослѣ-
плялись горделивою памятью прежняго,
скажу, что относительно и сравнительно,

мы пламенѣе, безкорыстнѣе, трудолю-
бивѣе васъ приступали къ дѣлу литера-
туры и работали на литературномъ по-
прищѣ. Помню юношей и дѣлателей 1820
года, вижу юпошей и дѣлателей 1840.
Среди первыхъ я самъ былъ ровесникомъ
и, по силамъ своимъ, сподвижникомъ; сре-
ди послѣднихъ, я становлюсь и могу наз-
аться уже больѣ зрителемъ и наблюдат-
елемъ; они старше насъ 20-ю годами, но
старше ли они-насъ успѣхами, п въ нихъ,
какъ представителейъ нынѣшней лите-
ратуры, старѣе ли русская литература
на 20-ть лѣтъ? Заставши послѣдніе от-
блески Державинна и Карамзина, слѣдуя
за Жуковскимъ и Батюшковымъ, наше
время пережило бурный переворотъ па-
денія классицизма и вторенія роман-
тизма, стремилось къ знакомству съ Гер-
манією и Англією, понимало новыя свѣт-
лы Германскія имена философій и исто-
риі, прислѣшивалось къ поэзіи Гете и
Байроновъ, принялось за романъ В. Скот-
та, начало разработку отечественныхъ
матеріаловъ исторій, обратилось къ род-
нымъ русскимъ элементамъ языка на-
роднаго и пьсни народной, расковало идей
отъ классическихъ кандаль, гнало со сце-
цы чучель-на ходуляхъ, и на старости
не покинуло труда . . . . (стр. 165).

„Что же нынѣ? непремѣнное условіе:
нынѣннему надобно быть лучше и совер-
щеннѣе прежняго, но таково ли оно? ка-
ковы нынѣшняя русская философія, по-
зія, исторія, историческая критика, фи-
лологія, проза, журналистика, нынѣший
романъ, нынѣшняя повѣсть? — не ду-
маю, чтобы 1840 могъ похвастать чѣмъ
либо относительно лучшимъ и большимъ
противъ 1820. Старыхъ дѣлателей не счи-
тайте, а гдѣ новые и что они дѣлаютъ?
Уровень посредственности въ дарованіяхъ
и въ идеяхъ: безсмыслица и часто пошлость
въ стихахъ; уродливое искаженіе прозвы;
страсть къ мѣлочнымъ, смѣшнымъ, кро-
шечнымъ реформамъ и безтолковщина
въ философіи, теоріи языка и словесно-
сти; отсутствіе труда, лѣность умствен-
ная, при несносной хвастливости; сбив-
чивость въ идеяхъ исторій, и только же-
ланіе отличаться во всемъ какою нибудь
новостью и стрикностью, забывая объ
истинѣ и цѣли науки и знаний . . . .
Пустѣ какъ угодно сердятся на меня,
пусть бранятъ меня, называютъ отста-

182

лымъ, педантомъ, старовѣромъ, но тако-
вы отличительныя черты т
мсперёшней
литературы нашей. (стр. 166).

„Мы находимъ ее въ какомъ-то стран-
номъ состояніи литературнаго застолі
русской сказкѣ Пушкина; патые расп-
ваютъ уныло на манеръ Жуковскаго. На-
конецъ чтеніе В. Гюго и другихъ совре-
менныхъ французскихъ поэтовъ породи-
ли у насъ въ нѣкоторыхъ желаніе ше-
голять уродливостью фигуръ, метафоръ
и словъ. Но ни одно великое твореніе,
ни одинъ огромный трудъ, ни одна даже
свѣтлая, новая идея не отражаются ны-
нѣ въ нашей поэзіи. Ночего нѣтъ легче
нынѣ, какъ писать стихи и сдѣлаться по-
отомъ, и ничего нѣтъ отдаленѣе отъ
поэзіи всѣхъ современныхъ стиховъ и по-
повъ. Мимоходомъ, замѣчу забавную ми-
ду нынѣшнюю: юноши, и даже мальчи-
ки, начиная пописывать стихи, напи-
шутъ пьеску, другую, третью. Мыслей
нѣтъ; языка они не знаютъ — что за
бѣда! пишутъ! обыкновенно: мечта, сле-
за, былое, трубка табаку, дѣва и востор-
ги любви и сладострастья, иногда звѣз-
дочка, море, жажда любви, гора, Италія,
бываютъ предметомъ вдохновенія, и не-
премѣнно надобны притомъ грусть, ра-
зочарованіе, ўгалъ и могила. Поэтъ пе-
чатаетъ помаленьку свои пьески въ жур-
надахъ, альманахъ, и — вотъ онъ съ
литературнымъ именемъ. Тутъ разыгра-
вается великий актъ поэтической жизни:
поэтъ сшиваетъ свои пьески въ тетрад-
ку, печатаетъ ихъ, обыкновенно называ-
етъ книжку: стихотворені „такого-то“.
Книжка разсылается къ журналистамъ;
иной скажетъ объ ней правду, „дѣлается
врагомъ поэта; другой, изъ жалости, или

„Нынѣ число стихотворцевъ сдѣлалось
у насъ чрезвычайно велико, но стала ли
наша поэзія выше? нимало! Пушкинь
умеръ, и съ нимъ заснула она до нового
Пушкина. Вообще стихъ у насъ нынѣ
весьма легкій; даже мальчики и дѣвочки
слагаютъ его очень мило, но поэзіи въ
немъ не бывало, и толпа поэтовъ пред-
ставляетъ самую пеструю рать стиховъ
безъ поэзіи. Другіе стихами Языковски-
ми пишутъ сущій вздоръ; третью цѣпля-
ются за поэмы въ родѣ Пушкина и Ба-
ратынскаго; иные подражаютъ неудачной
русской сказкѣ Пушкина; патые расп-
ваютъ уныло на манеръ Жуковскаго. На-
конецъ чтеніе В. Гюго и другихъ совре-
менныхъ французскихъ поэтовъ породи-
ли у насъ въ нѣкоторыхъ желаніе ше-
голять уродливостью фигуръ, метафоръ
и словъ. Но ни одно великое твореніе,
ни одинъ огромный трудъ, ни одна даже
свѣтлая, новая идея не отражаются ны-
нѣ въ нашей поэзіи. Ночего нѣтъ легче
нынѣ, какъ писать стихи и сдѣлаться по-
отомъ, и ничего нѣтъ отдаленѣе отъ
поэзіи всѣхъ современныхъ стиховъ и по-
повъ. Мимоходомъ, замѣчу забавную ми-
ду нынѣшнюю: юноши, и даже мальчи-
ки, начиная пописывать стихи, напи-
шутъ пьеску, другую, третью. Мыслей
нѣтъ; языка они не знаютъ — что за
бѣда! пишутъ! обыкновенно: мечта, сле-
за, былое, трубка табаку, дѣва и востор-
ги любви и сладострастья, иногда звѣз-
дочка, море, жажда любви, гора, Италія,
бываютъ предметомъ вдохновенія, и не-
премѣнно надобны притомъ грусть, ра-
зочарованіе, ўгалъ и могила. Поэтъ пе-
чатаетъ помаленьку свои пьески въ жур-
надахъ, альманахъ, и — вотъ онъ съ
литературнымъ именемъ. Тутъ разыгра-
вается великий актъ поэтической жизни:
поэтъ сшиваетъ свои пьески въ тетрад-
ку, печатаетъ ихъ, обыкновенно называ-
етъ книжку: стихотворені „такого-то“.
Книжка разсылается къ журналистамъ;
иной скажетъ объ ней правду, „дѣлается
врагомъ поэта; другой, изъ жалости, или

по духу противорѣчія, похвалить, —
поэтъ становится въ его ряды, печатаетъ
у него свои стихи. Книжка, между тѣмъ,
объявленная (обыкновенно) по пяти ру-
блей, сбывается по полтинѣ — куда ни-
будь, и — такая смѣшная кукольная
комедія разыгрывается у насъ перед
глазами безпрестанно, и — это поэзія?
(432).

„Булгаринъ, Марлинскій и Загоскій
ввели романъ и повѣсть въ нашу совре-
менную литературу. Ихъ успѣхъ двинулъ
толны писакъ, не имѣвшихъ ни остроу-
мія и смѣтки Булгарина, ни щегольства
и блеска Марлинскаго, ни чувства и гу-
мора Загоскина. Не зналъ жизни, не имѣлъ
запаса ученія, схватывая только легкость
выраженія у помянутыхъ писателей, все
записало у насъ романы и повѣсти. Изъ-
за границы привозилі ихъ между тѣмъ
деслѣтками, сотнями, чудовищные, нелѣ-
ные; ихъ тотчастъ фабриковали на рус-
скій ладъ, грабли, щечни, и сотни ро-
манческихъ уродовъ заходили по сцѣнѣ
русской литературы. Писать романъ и
повѣсть сдѣлалось нынѣ такъ же легко,
какъ кропать стихи, и кто ихъ не пи-
шетъ? и ничего самобытнаго, ищего
изъ души взятаго, ничего глубоко со-
зрѣшаго въ душѣ, нѣтъ въ нашихъ ро-
манахъ и повѣстяхъ! манерность, чопор-
ность, сколки съ чужаго, подражаніе чу-
жому, чужія страсти, чужія идеи, желан-
іе отличиться странностью — вотъ об-
щая характеристика нашихъ современ-
ныхъ романовъ и повѣстей — исключе-
ний не много. (стр. 435)."

„Пропускаю то, что говоритъ Полевой
о современной журналистикѣ. Въ итогъ
у него выходитъ: духъ реформы пустой,
мѣлкой, безцѣльной; полемика безо-
сновательной учености и отчетливой само-
бытности; скептицизмъ, и желаніе отли-
читься странностью; насмѣшка ловко изо-
брѣтенная умнымъ сатирикомъ и — конецъ
концевъ — совершенный упадокъ жур-
налистики, вмѣстѣ съ упадкомъ какого-
то давнишняго большаго журнала, послѣ-
днялъ, окончательная черта того жалкаго
состолнія, въ какомъ находится въ насто-
янное время наша русская литература, съ
ей поэзією, романомъ, повѣстью, водеви-
лемъ и драмой скороспѣлками, журнали-
стикою, философією, теоріями всѣхъ зна-
ний. (стр. 440).

183

„Въ такихъ обстоятельствахъ говорить правду, доводить истину до всеуслышания, я почищаю подвигомъ и заслугою, и никогда никого не побоюсь сказать и повторять, извлекая пользу изъ опыта и безпристрастнаго взгляда тѣхъ лѣтъ, когда страсти не увлекаютъ уже насъ, и кровь наша закипаетъ не при видѣ нования, но при видѣ пользы, и прежде ослѣпленія блескомъ даетъ отчетъ разсудку. Молчаніе здѣсь было бы виною, а мы и безъ того уже въ столь многомъ виноваты.“

Не стану приводить здѣсь сужденій о современной русской литературѣ. Съверной Пчелы. Отечественныхъ Записокъ, Б. для Ч. и другихъ нашихъ журналовъ и газетъ—всѣ болѣе или менѣе подробно выяснили себѣ тоже состояніе литературы. Маякъ, въ свою очередь, высказалъ тоже самое въ предисловіи: и такъ дѣло рѣшеное — въ литературѣ застой, упадокъ!

Грѣшно, мнѣ кажется, далѣе распространять порицанія, насмѣшки, доходящія иногда до кощунства надъ помертѣвшимъ трупомъ литературы, — дѣло идетъ о 60.000 миліонахъ человѣческихъ душъ; пора взяться за него понимательнѣе, посерѣзнѣе, и всячески стараться найти: 1. Кто и что причиню этой помертвѣлости 2. Какимъ образомъ этотъ помертвѣлый трупъ оживить и поставить на ноги. Маякъ начнетъ и сдѣлаетъ, что. сможетъ — другие пусть поправятъ и докончатъ.

Со страхомъ и трепетомъ приступалъ къ первому вопросу — какъ быть? почи тѣхъ литературныхъ магнатовъ нашихъ придется отдать пѣдъ Фебовъ судъ! жаль! а дѣлать нечего! Въ застоѣ, упадкъ нашей литературы виноваты — благослови Христосъ! — Жуковскій, и Пушкинъ; потомъ Булгаринъ, Полевой, Марлинскій, Сенковскій — будеть и этихъ — всѣ учители и профессоры словесности, и все читающее общество поголовно. Одни виноваты

увлекательнымъ примѣромъ, другие видоваты преподаваніемъ невѣрныхъ правилъ, третьи — отрицаніемъ всякихъ правилъ, четвертые своей потачкой и увлеченіемъ. (*)

Вы, конечно, потребуете на все это доказательствъ? — Доказать легко, да придется сдѣлать много крюку. Мне — ничего, вамъ бы не устать! Соизвольте же прислушать.

Вотъ что сказано въ предисловіи Маяка стр. VIII: «припоминая все, до сихъ поръ сказанное о литературѣ и учености, согласимся, что совершенно необходимо сочетать ученость и словесность самымъ тѣснымъ, законнымъ союзомъ. Только отъ этого союза можно ожи-

(*) Редакція покорнѣйше просить благонамѣренныхъ своихъ читателей во все продолженіе этой статьи хорошо понимать истину, несколько разъ повторенную въ „исторіи философіи,“ что надъ падшимъ человѣческимъ умомъ, въ его дѣйствіяхъ и произведенияхъ, тяготѣетъ тяжкій судъ Божій — вѣчно падать и ошибаться тамъ, гдѣ онъ хочетъ дѣйствовать только своими силами, не прибѣгая къ помощи свыше; но что, съ другой стороны, самыя ошибки заблуждающихся, послѣ ихъ обнаруженія, становятся приобрѣтеніемъ и благодѣяніемъ человѣчества. Такимъ образомъ, выставляя въ этой статьѣ ошибки въ произведенияхъ современниковъ, редакція смотритъ на нихъ исторически, отвлекая ихъ личность, смотритъ какъ бы на произведения давно отжившія свой вѣкъ, и поступившія въ архивъ исторій, и дѣлаетъ это единственно для того, чтобы вѣрнѣе заняться рѣшеніемъ важнѣшихъ литературныхъ вопросовъ, до сихъ поръ нерѣшенныхъ. Смотря на величи съ этой стороны, мы должны благоговѣть и благодарить тѣхъ добровольныхъ мучениковъ литературы, которые положили на ахтаръ ея свои ошибки и заблуждения, принося ей въ жертву, для блага ея, собственное самолюбіе, именно пропорціонально своей дѣятельности: кто больше трудился, тотъ, можетъ статься, больше и грѣшилъ.

Редакт.

Гл. IV.

14

184

Дать вкусныхъ и питательныхъ плодовъ. Мужскал сила свѣта и господство надъ умами черезъ убѣжденіе, — принадлежить наукъ; женская прелесть увлечёнія ума струнами сердца — удѣль словесности. Та — положительный полюсъ, эта — отрицательный. Никогда одинъ изъ нихъ не сдѣлается другимъ, никогда они не будутъ одно, но всегда должны быть на одномъ магнитѣ. Это цинковая и мѣдная пластинки: соедините ихъ проволокой, и вы получите токъ, движеніе, свѣтъ, огонь и жизнь; а порознь онъ просто: хриплый цинкъ и мѣдъ звѣнящаял.»

И такъ вопросъ рѣшается просто: застой литературы происходитъ во первыхъ отъ недостатка учености нп- которыхъ ея представителей.

Что такое ученость? — Можно имѣть свѣдѣнія — знать множество безсвязныхъ фактовъ. Можно имѣть эрудицию — обнимать факты въ связи, въ системѣ. Можно имѣть ученость — владѣть за- конами науки, рѣшать ея вопросы.

Въ нашей литературѣ наберется на половину людей свѣдущихъ; очень ма- ло литературовъ съ обширною эруди- ціей, и ни одного. — ученаго.

«Но какой учености вы требуете отъ литератора? — Какую науку исключительно долженъ онъ изучать — больше одной не льзя: какую же вы избираете? исторію? — географію? — медицину? — математику? — естественныя науки? — физику? — или науку торговли и экономіи — которую изъ нихъ? — каждой надо посвятить цѣлую жизнь, когда же писать стихи, драмы, романы, критики и повѣсти? —

— Я требую, чтобъ литераторъ зналь всѣ науки. — «Ухъ!» — позвольте объ- ясниться.

Видали вы, какъ варятъ бульонъ? — Въ котель кладутъ всякое мясо съ ко- стями и съ жиромъ, и съ солью — и получаютъ бульонъ, въ которомъ ни мяса, ни костей, ни жиру, ни комковъ соли, — а только сущность всего этого,

Котель съ непереваренымъ хламомъ, древесиной — это эрудиция: она возможна только въ области одной, много, двухъ наукъ: она необходима тому, кто хочетъ разширять предѣлы науки — вы- варивать бульонъ; но для приправы, для основы литературныхъ кушаньев нуженъ только бульонъ. Нашей лите- ратурѣ — простите кухонное сравненіе — недостаетъ бульону всѣхъ наукъ — философіи.

Истинная, общепотребная ученость есть философія. Она должна быть непремѣною спутницею, совѣтницею и стихотворца и прозаика, и самаго уче- наго: ее то именно и нѣтъ у нихъ; да какъ еще, нѣтъ? — Такъ нѣтъ, что даже сердцу больно! такъ нѣтъ, что пого- ловно всѣ нынѣшніе литераторы (кромѣ не многихъ) публично смѣются, не надъ злоупотребленіями философіи, а надъ самою философіей! А коль скоро литераторамъ и литературѣ не достаетъ философіи — непремѣной основы и приправы, то чему же вы удивляетесь, что она — только мѣдъ звѣнящая и кимвалѣ звѣягой! Дѣло, выходить, въ порядкѣ вещей.

Во вторыхъ; Богъ судья тому, что у каждогоъ на душѣ! кто магометанинъ, кто язычникъ, деистъ, атеистъ, панте- истъ — про то каждый самъ вѣдаетъ: но господа литераторы — христіане, отдѣлитесь отъ среды тѣхъ —много ли васъ! одинъ, два — три, десять сколь- ко начтется . . . а прочіе? Но въ критикѣ философскихъ и Богословскихъ сочиненій мы уже видѣли, что истин- ное, чистое, свѣтлое вдохновеніе почер- пается только въ христіянствѣ — чему же дивиться, что наша литература — помертвѣлый трупъ? ей не достаетъ истинной т. е. Божественной жизни. Об- щество, не познавшее христіянства мо- жетъ процвѣтать, но общество познав- шее христіянство и отвергшееся его — не можетъ процвѣтать: загляните въ исторію. Перенесите нынѣшнюю нашу

185

литературу въ вѣкъ августа, Пери-
кла — о! она пришлась бы всѣмъ по
вкусу. — Но для насъ, вскомрленныхъ
христіянствомъ, она безвкусна, по тому
что нашъ вкусъ безконечно выше рим-
скаго и греческаго. Народъ не доволень
литературой — и она въ упадкѣ, т. е.
не удовлетворяетъ его потребностямъ:
онъ не береть ее, не поднимаетъ съ
мостовой, хоть бы и навязываете ему.
Прежде всѣхъ начинаетъ жаловаться
общество: послѣдніе узнаютъ объ этихъ
жалобахъ журналисты, а послѣ ихъ уже
писатели.

Далѣе, общество еще и тогда не
поддерживаетъ литературы, когда оно
не видить въ ней себя, когда въ ней
нѣтъ его народности. Чего оно не под-
держиваетъ, то и падаетъ; а въ нашей ли-
тературѣ нѣтъ народности, и вотъ она
— въ упадкѣ.

И такъ литературѣ нашей недостаетъ
философіи, религіозности и народно-
сти. Противъ перваго и послѣдняго не
станутъ спорить; но противъ религіо-
ности — тоже не поспорить въ печа-
ти, даже отпустятъ нѣсколько набо-
жныхъ привѣтствій, извините, господа,
сахаръ вельмѣ бересть! — Но про себя
разворчатся такъ, что и на глаза не
кажись! да мнѣ что за дѣло — Полевой
велирѣ брать правду матку, когда
этого требуетъ дѣло общее, и я небо-
язненно принесу вѣ жертву самолюбіе
одного для пользы всѣхъ! И такъ за ре-
лигіозность поворчатъ таки порядкомъ
— иду на встрѣчу!

« — Что это за новости! — ужъ не
хочетъ ли онъ изъ литературы сдѣлать
монастырь, и изъ литераторовъ подѣ-
лать схимниковъ? — Гдѣ это видано:
литература духовная — само по себѣ,
литература свѣтскал — само по себѣ!»

— Пустое, господа! позвольте вамъ
доложить. Вотъ это-то раздѣленіе ли-
тературы на свѣтскую и духовную,
именно и есть коренная причина сла-
бооти и упадка той и другой. — Чело-

вѣчество одно, народъ одинъ и литера-
тура должна быть одна. Мы легко кон-
чимъ споръ, придавъ словамъ настои-
щее значеніе. Литература духовная
есть литература христіянскаго наро-
да. Литература свѣтская есть литера-
тура языческаго народа. Коль скоро
христіянские элементы вросли въ на-
родъ — языческимъ нѣтъ мѣста. Иное
дѣло—частный человѣкъ: принадлежа
къ христіянскому народу, я могу быть
въ душѣ язычникомъ — свѣтскимъче-
ловѣкомъ, могу быть христіяниномъ —
духовнымъ человѣкомъ. (Духовный —
живеть по духу, свѣтскій, язычникъ—жи-
ветъ но плоти), какъ бы особи (indi-
viduum) въ народъ настроены ни были,
но если народъ христіянинъ, то онъ
христіянинъ; и его литература, какъ
выраженіе цѣлаго народа, а не частныхъ
лицъ, особей—непремѣнно должна быть
христіянская, духовная, религіозная, а
не свѣтская, не языческая, — иначе,
какъ неумѣстная, несообразная съ нуж-
дами народа, съ его коренными потреб-
ностями, она: или сама упадетъ, если
жизнь народная сильнѣе литературной;
или уронить народъ, когда такая жизнь
литературная пересилитъ жизнь народ-
ную. Слава Богу, у насъ первое — ли-
тература въ упадкѣ, но въ исторіи най-
дете примѣры, гдѣ народъ. падалъ за
развращеніемъ литературы. Не уужели
же вы хотите дожить до этого — Боже
упаси! —

Жаль смотрѣть, слушать и читать,
что до сихъ поръ литераторы не по-
знаютъ лица временъ: феноменъ, начав-
шійся послѣ французской, т. е. всеоб-
щей революціи, и продолжающійся до
сихъ поръ, они называютъ борьбой ро-
мантизма съ классицизмомъ, тогда какъ
въ самой сущности это — борьба хри-
стіянства съ язычествомъ, духовнаго со
свѣтскимъ, которая должна кончиться
торжествомъ христіяства. — Прежняя
литература, названная классическию,
а въ самой вещи совершенно языческая,
устарѣла, умерла, сдѣлалась смраднымъ,

186

противнымъ трупомъ — человѣчество
рванулось, бросилось отъ нее, и до сихъ
поръ бросается во всѣ углы сердца, не
находя нигдѣ покоя. По порядку вещей,
первая станція его была — розмактизмъ.
Невыясненный инстинкътъ, т. е. рука
Промысла, привела человѣчество къ ро-
мантизму: оно ухватилось было за ры-
царей, вѣдьмъ, колдуновъ — поиграло,
поиграло, и бросило! — Нѣтъ, не
то!

Отличительный характер розмактиз-
масть розмактіозність, втиснутая въ этотъ
вѣкъ, могучею рукою церковной власти.
Розмактизмъ среднихъ вѣковъ далеко
опередилъ язычество со стороны духа,
хотя на столько же отсталъ и опере-
дилъ со стороны формы: со стороны
формы отсталъ — искусственностью, ло-
скомъ языка и выражений, со стороны
формы опередилъ — простотой, сер-
дечностью, безыскусственностью языка
и выраженій. Новѣшшіе литераторы
толкаемые сзади всѣмъ человѣчествомъ,
съ попыховъ бросились на новыя фор-
мы, на новыя игрушки; а человѣчество
втайнѣ влеклось со всѣмъ къ другому
— къ духу, къ розмактіозности прежняго
романтизма; но и въ свою очередь увлеч-
ченное и удовлетворенное на минуту
обновой, которую новые романтики
сшили ему на скорую руку,— оно оста-
новилось, поиграло, вздремнуло, прос-
нулось — и литература въ упадкѣ, въ
грязи, по всей землѣ! Не обновы, не
игрушки ему хотѣлось: пищи живой,
чистой, небеспой; а ему предлагаютъ
тоже язычество подъ формой розмак-
тизма.

Но и самая розмактіозність стараго ро-
мантизма не могла и не можетъ удо-
влетворить человѣчество. Это — розмактіоз-
ность народовъ — младенцевъ, неопыт-
ныхъ, сувѣрныхъ, полныхъ предраз-
судковъ, розмактіозність, можно сказать,
плотская. Чтобы очиститься, ей надле-
жало пройти черезъ всѣ очистительныя
жернова и сита, отъ Бекона, Лютера
до Вольтера и Робесцьера.

Въ чемъ же теперь должна состоять
розмактіозність? — Прежде всего отнюдь не
въ одномъ безпрестанномъ употребленіи
текстовъ Священнаго Писанія, священ-
ныхъ именъ Бога, Іисуса Христа, Церкви и
религіи; это легко поддѣлать: и вмѣсто
религіозности выйдетъ ханжество: рели-
гіозність состоитъ въ возрожденіи по
духу: по разуму, чувству и волѣ, безъ
такого возрожденія не возможно исполн-
еніе обязанностей человѣка къ Богу,
къ ближнему и къ самому себѣ, обязан-
ностей, которыми существенно отлич
ается человѣкъ отъ животнаго. Но
эти обязанности — любовь. Народъ
тѣмъ розмактіознѣе, тѣмъ выше, чѣмъ
чище и пламенѣе его любовь къ Богу,
къ человѣчеству и къ себѣ. Литераторъ
тѣмъ розмактіознѣе, тѣмъ выше, чѣмъ
чище и пламенѣе его любовь къ Богу,
къ человѣчеству и къ себѣ. Но въ пред-
шедшей статьѣ видѣли, что безъ хри-
стійнства это не возможно, Языческал
мораль, нравоученіе ни когда этого не
могли и не могутъ сообщить. Чело-
вѣкъ оживляется только духомъ Хрн-
стовымъ; а духъ Христовъ сообщает
ся черезъ слово. Его и таинства церкви,
пріємлется молитвой, укореняется въ
человѣкъ — христіянской практикой:
исполніемъ обязанностей къ Богу, къ
человѣчеству и къ себѣ. Здѣсь непре-
рывный кругъ: любовь научаетъ исполн-
енію обязанностей; исполненіе обязан-
ностей усиливаетъ, укореняетъ любовь.
И такъ любовь есть все! Вотъ это
и есть розмактіозність.

Исторія нашей литературы отдала
давича подъ судъ нашихъ литератур-
ныхъ боляръ: прикажете теперь дока-
зать фактами, что всѣ они, какъ пред-
водители и представители литературы
болѣе или менѣе виноваты въ упадкѣ на-
шей литературы: ни отсутствіемъ фи-
лософіи или отсутствіемъ розмактіозніи
или отсутствіемъ народности; а иные
— кругомъ виноваты во всемъ.

Знаю, этотъ судъ — дѣло щекоти-
вое, но и литература — дѣло важнѣйшее

187

изъ дѣлъ. На первый разъ, до апелляціи, я укажу только слегка, на самые нужнѣйшіе пункты; — авось новички литературные, поусядутся, и посидятъ въ кабинетахъ годковъ десятокъ — другой лишнихъ, поучатся, понамысятся, понаберутся опытности, ума и разума; и тогда выдутъ на сцену; потому что — Боже упаси! — тяжѣлый литературный судъ и надъ мертвыми и надъ живыми. Спору нѣть, пріятно, кому задастся, поблистать, погремѣть — но каково-то послѣ расчитываться съ контролемъ, особенно заживо — а дѣлать нечего! по русской пословицѣ: «любилъ кататься, люби и саночки возвить!» один ступай въ жертуву за ступхъ! или напередъ, новичекъ, поучись своему искусству и тогда дѣлай!

И такъ со стороны философіи настаиваю, что литераторы и поэты — посредники между обществомъ и философами. Каждый изъ нихъ долженъ глубоко изучать философію, и переваривъ ее, усвоивъ себѣ чистыя истины, пускать ихъ въ общественный оборотъ въ изящныхъ формахъ. Развивать общий смыслъ общества, очищать его отъ застарѣлыхъ софизмовъ, предразсудковъ, парадоксовъ — вотъ священный долгъ, истинное призваніе каждогоъ литератора и поэта.

Никто не прочь пофилософствовать, но всѣ ли предводители нашей литературы посвящали себѣ изученію философіи, сдѣлали для философіи хоть что нибудь. Прочесть кой-когда, то или другое философское сочиненіе, не значитъ изучать философію; пристраститься исключительно къ одной какой-нибудь системѣ — не значитъ, какъ видѣли, изучать философію, не значить владѣть философскими сокровищами. Но литература безъ философіи мертвый трупъ, фабрика игрушекъ, скопище софизмовъ, парадоксовъ, чистыхъ лжей и заблужденій, красиво одѣтыхъ.

Вотъ почему въ произведеніяхъ старинныхъ нашихъ писателей всегда есть содержание: истина вѣрная, дума глубокая, чувство сильное, искреннее. Читайте Карамзина, Дмитриева, Державина, Крылова...

Здѣсь надо сдѣлать вотъ какое исключение. Если возьмете на себя трудъ считать число книгъ философскаго содержания, выходившихъ въ каждое десятилетіе, начиная хотя съ 1800 по 1840 годъ, не говоря о прошломъ столѣтіи, то вы съ удивленіемъ увидите, что въ первое, второе, и третье десятилетія, по 1850 годъ, число такихъ книгъ втрое; вчетверо больше, чѣмъ число ихъ въ послѣднее десятилетіе съ 1850 — по 1840. Какого рода книги въ ходу, такія и печатаются. Число выходящихъ книгъ измѣретъ объемъ требованія на нихъ. И такъ въ первыя три десятилетія бо лѣе читали философическія книги, ближе были къ философіи, чѣмъ въ наше послѣднее десятилетіе, особливо если возьмете въ расчетъ, что тогда граматическихъ литераторовъ счетомъ было вдесятеро меѣе, чѣмъ теперь.

Такъ Жуковскій, составившій свою извѣстность во второмъ и третьемъ десятилетіяхъ, никогда не принадлежавъ къ числу рабочихъ философовъ, болѣе всѣхъ, однако, литераторовъ нашихъ любилъ философію, болѣе всѣхъ знакомъ съ ней; и вотъ почему въ его произведеніяхъ такъ много содержанія, живучести: онъ никогда не измѣнялъ законамъ истины, добра и красоты, не измѣнялъ ни для остраго словца, ни для поразительной странности. И еслибъ Жуковскій открылъ свой секретъ своимъ подражателямъ, онъ не былъ бы съ своей стороны виновать въ упадкѣ нашей поэзіи. Но къ песчанію и Жуковскій заплатилъ языческое господствовавшему въ то время направлению: къ мечтательности, меланхоліи, столь близкимъ къ природному его расположению. Ими пропикнуты всѣ его произведенія и прикрыты необыкновенно мягкимъ, нѣжнымъ, мелодическимъ стихомъ. Какъ отличіе вѣншнее, которое можно и безъ философіи замѣтить и перенять, — оно первое бросилось въ глаза подражателямъ, не имѣвшимъ

188

философскаго основанія: и вотъ Жуковскій — безвинный виновникъ той поэтической плаксивости, мечтательности, несовместныхъ съ Русскимъ характеромъ, которыя, подражатели его въ прошлое и запрошлое десятилетія, дошли до нестерпимаго уродства. Все естественное прекрасно; все поддѣльное — несносно. Родись и теперь талантъ, равный Жуковскому, съ такимъ же темпераментомъ и настроеніемъ, — онъ запоетъ въ тонъ Жуковскаго, и его съ наслажденіемъ будутъ слушать. Но то же самое въ подраженіи — пагуба.

Со стороны религіозности, — тепло-та души, сердечная любовъ къ Богу и человѣчеству, есть истинная причина живучести произведеній Жуковскаго; хотя-льсь, по духу его времени, исключительно въ формахъ христіянскихъ.—Это также ускользнуло отъ подражателей.

Наконецъ Жуковскому надо отказать въ народности. Подражатели его и не-подумали дополнить въ себѣ этотъ существенный недостатокъ, а развили до уродства — мечтательность. Но мечта есть слѣдствіе разстройства, болѣзни мыслительной машины, особливо фанта-зіи и воображеніи. Настоящая стихілъ истиннаго поэта соцѣмъ не мечта, а тенлота и свѣтъ.

И такъ при всей индивидуальной ве-ликости Жуковскаго, какъ поэта въ себѣ самомъ, онъ не могъ быть безусловнымъ образцемъ для подражанія; но по не-счастію, принятый за такой образецъ, онъ безъ вны сталъ виновать въ упадкѣ нашей поэзіи.

Что мнѣ будетъ, если я, не обинуясь скажу, что тотъ, кто призванъ былъ возсоздать русскую поэзію, именно тотъ уронилъ ее, по крайней мѣрѣ десятилетія на четыре — это Пушкинъ. Съ огромнымъ призваніемъ быть ораку-ломъ человѣчества, онъ удовольствовался славой ювелира, оставилъ намъ нѣ- сколько томовъ чудныхъ поэтическихъ игрушекъ, и почти ничего — безсмерт-

наго. Пожалуста не сердитесь! выслушайтесь, я дѣло говорю.

Первый стихъ его, могучій, умный, звучный — возбудилъ общій восторгъ и удивленіе. Литературные старики на рукахъ его носили, молодежь гурьбой бѣжала за нимъ осыпая знаками удивленія и восклицанія (!). Писать сти-хи ему ничего не стоило: это была жи-вал фабрика чудныхъ стиховъ. Слава готова, — къ чему ученье и трудъ? И Пушкинъ не воспользовался всѣми пре-доставленными ему средствами учения и просвѣщенія — онъ самъ намекнулъ объ этомъ въ своемъ «портретѣ». Духъ, вылившийся по духу его времени, ког-да господствовали Библейскія общества и либерализмъ, два противные нераз-лучные элемента, увекся въ молодо-сти легкомысліемъ, свободой, разгу-ломъ пріятелей молодежи, встрѣ-тиль на пути преграды, плотины, — вспѣнился, (*) думаль было вол-ной перекатиться черезъ нихъ, и раз-лился — олицетворенной эпиграмой. Просто—его захвалили до полусмерти.

Не ищите у Пушкина философіи. Онъ не зналъ ее. Природный умъ, или луч-ше остроуміе, способное направляться во всѣ стороны, никогда не замѣнить философіи. Пушкинъ не всегда върный слуга истинѣ; поэтическихъ соцізмовъ, парадоксовъ у него много. Все это скрыто подъ блескомъ и красотой сти-ха. Не ищите у Пушкина религіозно-сти — его умѣли отвратить отъ нее. А безъ этихъ двухъ жизненныхъ элементовъ, не можетъ быть жизни и въ произведеніяхъ. Только въ послѣднихъ его произведеніяхъ мелькаетъ что-то по-жое на религіозность, и поэтому то нельзя довольно оплакать, что Пушкинъ самъ не успѣлъ поправить того, что самъ же испортилъ въ молодости.

Что касается до народности, Пушкинъ былъ бы поэтъ по превосходству Русскій,

(*) Это мы говоримъ по собственному его признанію въ лѣтахъ зрѣлыхъ.

Редакţi,

189

если бы, — по недостатку искусственного просвѣщенія разума, особливо образованія сердца и воли, развитія и ожivenія чувства, т. е. по недостатку мастеріаловъ, умственного капитала для творчества, не смотря на значительный даръ творчества отъ природы — былъбы, говорю, Пушкинъ великій поэтъ, народный, если бы по всему этому не увлекся за Жуковскимъ въ подраженіе иноземному, особливо Байрону, сходному съ нимъ по превратностямъ жизни, борьбъ съ обществомъ, но который малеко превосходилъ Пушкина ученостью и знаміемъ таинъ человѣческаго духа и сердца — чего Пушкинъ, какъ не философъ, ни когда не изучалъ. Пушкинъ былъ пейзажистъ, Байронъ — историческій живописецъ. Что Пушкинъ видѣлъ, то мастерски схватывалъ и върно и красиво писалъ, но онъ схватывалъ только внѣшнее въ человѣкъ и обществъ. Человѣческія фигуры на его пейзажахъ — вещь второстепенная. Не знаю, понятно ли я говорю: но больше разъяснять нѣкогда.

Пушкинъ, какъ и Байронъ, былъ сухъ, колючъ, блестящъ, могучъ: животворной теплоты любви — ни въ томъ, ни въ другомъ. Оба они больше разрушали, чѣмъ созидали, больше отрицали, чѣмъ полагали. Удивительно ли, что все преклонилось передъ ними, все увлеклось за ними? — подражатели разомъ поймали механизмъ Пушкинскаго стиха, манеру, скорбь и вопли его генія, не туда направленнаго: но эти вопли приняли за разочарованіе, тоску, безнадежность самаго Пушкина—за необходимую принадлежность всякаго великаго поэта. Кому бы не хотѣлось быть великимъ безъ великихъ дарованій и трудовъ? — и вотъ въ современной нашей поэзіи много стиховъ прекрасныхъ, есть даже лучшіе чѣмъ у самаго Пушкина, но нѣтъ въ нихъ философиі, ни религіозности, ни народности — нѣтъ свѣта, тепла, жизни, нѣтъ поэзіи: а только безжизненный, красивый стихотвор-

ный трупъ.— Надо ждать новаго Пушкина. Между пынѣшними пѣвцами почти ни одного нѣтъ: онъ еще зрѣеть... Пушкинъ! кто бы ты ни былъ, сознательный уже въ себѣ его крылья, его магучесть — остановьись! не читай своихъ стиховъ прятелямъ, не показывай ихъ журналистамъ. Не пиши теперь много — не исписывайся прежде времени: ты пока еще теперь маленькій резервуаръ, искоро опорожнишься! родникомъ, кто только призванъ быть имъ, дѣлаются въ половинъ жизни. Сохрани же дѣственность и свѣжесть поэтическихъ силъ твоихъ! изучай словомъ и дѣломъ философію, религію, народность. Подчини свою волю строгой ферулѣ повиновенія. Спасай свое сердце отъ всего порочнаго. Разумъ свой просвѣщай истиной, чувство вкушеніемъ красотъ природы, откровенія и искусства; но съ послѣднимъ будь остороженъ, не увлекайся ложными образцами: изучай, сравнивай всѣхъ, но никому не подражай. Помни, всякая скороспѣлка не прочна! Изучай природу и ея Творца, изучай самого себя, человѣка и человѣчество. Разгадай, пойми свой вѣкъ, сознай ближайшія потребности твоихъ современниковъ — и дай имъ потребное. Ты будешь ихъ оракуломъ, только дай созрѣть и развиться всѣмъ творимъ силамъ. Запасайся ученостью, — не супѣшніями, не эрудиціей—она необходимый капиталъ, безъ которого не создашь ничего безсмертнаго. Не бойся ученость не заглушить, — не изсушить поэзіи. Чувство поэтическое такая сила, которую самъ Пушкинъ не могъ заглушить въ себѣ: а онъ ли всѣми средствами не заглушалъ его волей и неволей. Молчи, не выходи на базаръ лѣтъ десятокъ, если нужно и другой—вотъ тогда, въ цвѣтѣ лѣтъ и силѣ — ты принесешь безсмертные плоды! а мы ужъ такъ и быть подождемъ, станемъ изворачиваться своими средствами хозяйственнымъ образомъ, попѣвать на старый ладъ, да похваливать и побра-

190

пивать другъ друга, и не замѣтимъ, какъ скоротаемъ десятокъ - другой. Ты свалнишься къ намъ какъ съ пеба. Сначала, и можетъ быть до иго, мы не поймемъ тебя — пужды пѣть! — дѣлай свое! за то ужъ какъ поймемъ...

Ежели образцы поэзіи, съ одной стороны, невърно направленные, съ другой превратно, поверхностно понятые и схваченные, прямо вели къ упадку нашу поэзію, то теоріи, учёния, суждения о поэзіи, окончившіяся отрицаніемъ вслѣдъ правиль и законовъ, окончательно довершили упадокъ всей литературы и довели ее до пыльшніяго разжиженаго состоянія.

Скажу пѣсколько словъ о главнѣйшихъ двигателяхъ нашей литературы со стороны ихъ чилософіи, религіозности и народности.

Быстрое размноженіе чилософическихъ системъ въ Германіи, и несчастная страсть — вовсе недозволительная — каждого систематика сейчасъ же прилагать свою систему ко всѣмъ другимъ наукамъ, и эти приложения сцитать дѣломъ оконченнымъ, яснымъ какъ солнце, повело къ тому, что цѣлью всѣхъ изящныхъ произведенийъ поставили: единственно удовлетвореніе’estемтинескому вкусу, не подчиняя ихъ ни какимъ другимъ условіямъ.

Отсюда всѣ пороки, рѣзня, оргіи, преступничество, каторжники, цыгане, разбойники, праты, контрабандисты, жиды, шулеры, всѣ мерзости человѣчества поступили въ число материаловъ для изящныхъ произведенийъ. Всѣ наши литераторы поголовно не изучали чилософіи научнымъ образомъ, всесторонно, а приняли на слово этотъ и другіе германские эстетические законы изъ третьихъ или четвертыхъ рукъ, какъ символъ литературной вѣры, и проявляли эти теоріи словомъ и дѣломъ: учёниемъ и образцами. Величайшее и гибельное заблуждение, которому и панихи литераторы, глядя на всемірныхъ литераторовъ, заплатили плачевную

дань! Общій потокъ увлекъ и нашихъ, весьма, впрочемъ, даровитыхъ, и умныхъ людей! таковъ всегдашній удѣль человѣчества! Боже меня сохранить выставлять эти вещи, какъ укоризну людямъ, дѣлающимъ честь нашей литературѣ, — я бы и не, заикнулся, если бы возопіяющія потребности нашей усыпленной литературы, не налагали, на каждаго, сколько нибудь понимающего дѣло, священной обязанности, изслѣдовать причины общаго зла въ самомъ корнѣ, не щадя одного для пользы вслѣхъ; и надѣясь, что каждый изъ этихъ однихъ возьметъ вмѣстъ со мной сторону общаго дѣла, а не защиты личного самолюбія. Кто бы на ихъ мѣстѣ ни былъ, всякой бы такъ поступилѣ.

Ложность того эстетического закона въсь въ чемъ заключается:

Математическое мышленіе, эстетическде чувство, и чувственное пожелание, суть три неслитные и нераздѣльные душевые элемента, отвѣчающіе стремъ аналогическімъ духовнымъ элементамъ: разуму, чувству и свободной волю. Первые три (въ предшедшихъ философическихъ статьяхъ) я назвалъ душей — имѣя на то причины, вторыя три — духомъ. Душа относится къ среднему этажу, если такъ позволено сказать, духъ — къ верхнему этажу нашегоъ существа, гдѣ вещественность или плоть составляетъ нижній. Между ними должна быть стребая дисциплипа, подчиненіе старшему: плоти душъ, души — духу, духа — Богу. Законъ и порядокъ непреложный! нарушеніе этого закона есть уже беззаконіе, безпорядокъ — паденіе. Человѣчество исконы пало, нарушивъ этотъ законъ. Возстановленіе этого порядка — генеральная цѣль, коей должны быть подчинены всѣ частны цѣли человѣческихъ поступковъ, дѣль, и всякихъ произведенийъ.

Душа — планета, луна; духъ — свѣтило, солнце. Точно такое же отношеніе и между элементами души и духа,

191

Эстетическое чувство должно подчиняться чувству духовному: освящаться, согрѣватсья, оплодотворяться любовью, а любовь есть Богъ.

Сталобыть — цѣль всякихъ изящныхъ произведений есть служеніе Богу въ лицъ человѣчества. Точно также какъ и всѣ дѣла человѣческія должны быть тоже самое служеніе Богу въ лицъ человѣчества. Ни какія мудрованія не въ силахъ опровергнуть этого вѣчнаго закона, искони положенінаго надъ всѣмъ человѣчествомъ до скончанія вѣковъ. — Не могу здѣсь болѣе распространяться объ этомъ. Въ особой статьѣ объ эмпирической психологіи надъюсь подтвердить эти положенія доводами всѣхъ родовъ и со всѣхъ сторонъ; и потому прошу не соглашающихся со мной, возражать осмотрительнѣе, или послѣ не сердиться, если правда останется на моей сторонѣ.

Колъ же скоро цѣль всѣхъ изящныхъ произведений есть служеніе Богу въ лицъ человѣчества: просвѣщеніе разума, оживленіе чувства и образованіе воли, такъ что мышленіе, эстетическій вкусъ и животное пожеланіе непремѣнно условливаются тою же цѣлью въ своихъ дѣйствіяхъ; то всѣ германскія эстетическія теоріи, со всѣми образцами понимъ слѣпленными, со всѣми курсами словесности на нихъ основанными, суть истинные виновники нынѣшняго повсемѣстнаго упадка литературы, и должны быть безпощадно истреблены съ лица земли, какъ скороспѣлыя приложения скороспѣлыхъ невѣрныхъ философскихъ системъ.

Теперь посмотримъ на практическія дѣйствія представителей нашей литературы со стороны философіи, религіозности и народности.

Булгаринъ — не философъ въ научномъ отношеніи: ни чего не сдѣлать для философіи; но весьма много, больше всѣхъ нашихъ литераторовъ, сдѣлалъ для общаго народнаго смысла — результата всѣхъ философическихъ рап.

Гл. IV.

зысканій. Здравый и сильный умъ, наблюдательность, умѣнье все подмѣчать, остроуміе, и — вопреки новѣйшимъ теоріямъ, которые хотя онъ исповѣдовалъ устами, но больше другихъ отвергалъ дѣлами — преобладаніе полезнаго подъ формой пріятнаго, все это вмѣстѣ сдѣлало то, что Булгаринъ, да — именно Булгаринъ, много добра принесъ Русскому обществу. Въ теченіе 20 лѣтней литературной своей службы онъ былъ ужаснымъ, постояннымъ бичемъ народныхъ заблужденій, предразсудковъ, пороковъ въ среднихъ и высшемъ классахъ отъ подъячества, шулерства, до мотовства, чванства, невѣжества, эгоизма — гнѣздившихся въ кругахъ знати. Его рѣзкая, мѣткая и увелькательная иронія неумолимо, постоянно преслѣдовала всѣхъ этихъ общественныхъ гадовъ. Капля воды камень должитъ: а слово человѣческое сильнѣе воды, — правда, и сердце человѣческое пожестче камня — все таки Булгарина труды принесли не мало плодовъ; хотя онъ и нажилъ себѣ множество враговъ! Надлежало быть въ то время въ провинціяхъ, чтобъ видѣть съ какою жадностью, скажу болѣе, съ благоговѣніемъ читались его юмористическія статьи, и западали въ головы и души; я былъ почити все то время въ провинціяхъ, и видѣлъ, и свидѣтельствую, и не покраснѣю. Къ чести Булгарина надо еще прибавить, что онъ почти никогда, сколько я помню, ничего не писалъ для личной потѣхи, изъ одного желанія обморочить удачнымъ союзомъ, поблистать фразами и остротой; нравственная цѣль всегда преобладала въ его статьяхъ. Каковы бы мои литературные отношения къ Булгарину ни были, я всегда буду это говорить.

Но въ тоже время, какъ не философъ, онъ ходилъ лишь по поверхности общества, не проникая въ глубь его болѣзней и потребностей; на деревъ зла онъ обрѣзывалъ листья, иногда вѣтви — хорошо и это; но корень не

15

192

Тронутъ — и дерево цѣло. Вмѣсто прежнихъ выросли другія вѣтки и листья, и Булгаринъ холилъ ихъ. Сколько онъ сатирой принесъ пользы обществу, столько же сдѣлалъ вреда литературѣ — сталобыть тому же обществу съ другой стороны,— своимъ поклонничествомъ новѣшему романтизму въ своихъ романахъ и критикахъ. Сбереги и развей Булгаринъ свое корпусное, по тогдашнему большое, просвѣщеніе, онъ былъ бы — говорю почти утверждительно — философъ самостоятельный, и при своемъ природномъ здравомъ смыслѣ, понялъ бы лживость германскихъ системъ, отстолѣ бы нашу ликтературу отъ вторженія нелѣпыхъ романтическихъ формуль.

Чопорные, высокосовершенные, сладкие герои прежнихъ романовъ были, безъ сомнѣнія — приторная нелѣпость, невозможная въ человѣчествѣ. Романтизмъ, согнавъ ихъ со свѣта, хорошо сдѣлалъ; но худо сдѣлалъ, что бросился въ противную крайность и вывелъ на сцену горькое, ъдкое, прѣлое отребіе міра, и началъ пугать наше воображеніе ребяческими эфектами, страстями, ужастями: поставилъ себѣ цѣлью, интересомъ рассказа завлекать любопытство до конца; вмѣсто прежней счастливой развязки полѣстилъ страшную. Человѣкъ и человѣчество по прежнему остались недоступны; игра и борьба страстей — единственные пружины, посредствомъ которыхъ романъ сталъ производить свои фокусы-по кусы. Всѣ наши романисты приняли эту теорію съ легкой руки Булгарина, который однако удержался инстинктомъ, и въ своемъ Выжигинѣ, хотя и подобралъ, въ угожденіе романтизму, грязненькихъ дѣйствующихъ лицъ, но все таки нравственная цѣль, гоненіе внѣшнихъ предразсудковъ и грубыхъ пороковъ общества, по прежнему преобладали въ его романахъ, до Мазепы, котораго онъ создалъ рѣшительно въ угоду эстетической кому вкусу, какъ владыкъ, абсолютно независимому.

Отрицательная односторонность нынѣшняго романа (negatif) точно такъ же невѣрна какъ и прежняя односторонность положительнал. Теорія романа требуетъ возсозданія. Булгаринъ въ критикахъ своихъ крѣпко держится своей теорія, потому что не-философъ. Если содержаніе занимательно и върятно, если слогъ хорошъ, граматика тутъ — романъ хорошъ, хотябъ онъ былъ переполненъ софизмами, кривился цѣлью, духомъ и направленіемъ. Въ художественномъ построеніи романа Булгаринъ, по моему, выше Загоскина, Лажечникова, Полеваго, но уступаетъ Марлинскому, даже Пушкину.

Въ религіозности нельзя обвинять пикого изъ нашихъ романистовъ, потому что романтизму не угодно было принять ее въ число элементовъ изящнаго. Объ этой статьѣ не стану и говорить.

У Булгарина нѣтъ Русской народности, не смотря, что онъ все писаль Русскому обществу и о Русскомъ обществѣ. Онъ точно также писаль бы въ Германіи, во Франціи, въ Алжирѣ, разность заключалась бы только въ формѣ тамошнихъ предразсудковъ и пороковъ.

Булгаринъ, какъ и всѣ «счетные» наши романисты, касался только внѣшнихъ отношеній человѣка и человѣчества, въ глубину движеній духа и работъ они не спускались. У всѣхъ найдeте Ивана да Марью, но человѣка — почти ни у кого, кромѣ тѣхъ, о комъ ниже будетъ сказано.

Марлинскій, въ буквальномъ смыслѣ романтикъ — пѣвецъ современнаго рыцарства подъ формою удальства и наъздничества. Вѣчно восторженный, текучій, блистательный, волшебникъ фразы, академикъ художественнаго построенія повѣстей, съ весьма ординарною философіей, еще меньшею религіозностью, и еще меньшею народностью — блистательнымъ, недостижимымъ успѣхомъ своимъ, увлекъ множество молодыхъ и и старыхъ подражателей своей неподра-

193

жаемой фразъ; эти подражатели до сихъ поръ немилосердо крутать ее, заставляя выплясывать à la Marlinsky, и представляютъ жалкую литературую комедію. Исторія литературы вѣчно будетъ жалѣть, что Марлинскій и Пушкинъ оба въ молодости попали на превратное направленіе, удовольствовались ограниченнымъ просвѣщеніемъ безъ правильного образованія воли. Эти два исполина, разрѣшившіеся превосходными игрушками, которыми литературные малолѣтки до сихъ поръ не нарадуются,—высоко бы подняли нашу литературу. Все что оба они сдѣлали, сдѣлали, природнымъ умомъ, съ помощью легкой начинанности.

Первую попытку романа, гдѣ бы пролыблились: связь человѣка съ природой и внутренніе пути духа, сдѣлаль Гречь въ своей Черной Женщинѣ. Отъ романтизма онъ заимствовалъ только его стремленіе къ чудесному. Но хорошо понявъ, что чудесное среднихъ вѣковъ слишкомъ избито и устарѣло для нашегоъ вѣка, онъ избралъ пружиною чудесное-естественное, хотя и необъяснимое пока,— и все это у него направлено къ нравственной цѣли. Критики и читатели примѣрали его романъ къ романтической мрѣкѣ и забраковали: со всѣмъ тѣмъ Черную Женщину, какъ бы она неудачна ни казалась, какъ она ни растянута, должно почесть родоначальницей романовъ, приближающихся къ истиной теоріи: т. е. (что романъ есть исторія внутреннегоъ и внѣшняго человѣка, точно также какъ Исторія есть полный романъ внутренняго и внѣшняго человѣчества); что въ романѣ внѣшнія происшествія, завязка и развязка, должны быть только корой, покрывающею растеніе, холстомъ, на коромъ пишется картина, канвой, по корой вышивается поэтическій рисунокъ, — т. е. вещью третьестепенною а не главною, какъ у всѣхъ современныхъ романистовъ, гдѣ почти сплошь подъ корой— дупло во весь ростъ рома-

на; что романъ долженъ вѣрно живописать внутренія работы духа, въ его вѣчной борьбѣ между добромъ и зломъ, на пути къ личному совершенствованію. Короче, въ романѣ какъ въ исторіи, внѣшнее должно быть сигнатурой внутренняго: явленія должны вытекать изъ причинъ и объясняться слѣдствіями. Внутреннее, какъ важнѣйшее, должно быть на первомъ планѣ. Дѣйствующія лица, произшествія, завязка и развязка должны быть, просто, декораціями, средствами, непремѣнно ведущими къ разумной, свѣтлой цѣли, совпадающей съ цѣлью, къ которой ведется все человѣчество. Романъ долженъ безпрестанно вызывать читателя, даже не размышляющаго, на вопросы — къ чему все это поведеть? — зачѣмъ это такъ, а не иначе случилось? — Какой для человѣчества результатъ изъ того, что герои романа жили, говорили, любялись, страдали, мучили, стрѣлялись, застрѣлились? — Эти вопросы, выраженные не на словахъ а въ лицахъ, въ дѣйствіяхъ, должны подетрекать нетерпѣніе читателя узнать отвѣты, должны одушевлять романъ. Причины, средства, цѣли, явленія, слѣдствія, оживленны тѣми вопросами и отвѣтами, представленны какъ въ дѣйствіяхъ духа: т. е. воли, чувства и разума, такъ и въ противодѣйствіяхъ души: т. е. пожеланія съ его привычками, чувственности съ ея страстями, ума съ его мышленіемъ, и воображенія съ мечтами и призраками — должны составлять умное, глубокое, вѣрное, гармоннское цѣлое — порлдокѣ романа. Гдѣ этого нѣтъ, тамъ нѣтъ романа, а только празднál книга, съ пустотой во весь формать, пустые лысы, безпредметная болтовня, пища для одной праздности, недостойная высокаго искусства— ремесло фокусника. Интересъ, заманчивость построенія, шутки, юморъ, слогъ—вещи служебны, средства внѣшнія, оболочка, но не сущность романа; средства, посредствомъ которыхъ авторъ маскируетъ вещи сучія, смягчаетъ жесткія, заманиваетъ

194

дътей, золотитъ пилию. Таковъ должен быть романъ, достойный человѣка! Такихъ романовъ нѣтъ, — благодарите романтизмъ! Но это не значить еще, что намъ не чего и думать о достижении такого совершенства. Напротивъ, мы теперь въ состояніи начать. Конечно, это трудно, очень трудно, труднѣе можетъ быть, нежели думаемъ; не многіе за это возьмутся, еще меньшее число выполнять то, за что возьмутся — тѣмъ лучше: посредственность, бездарность, неопытность — не сунутся: Литература меньше будетъ наводняться; и хотя ни какой законъ не имѣть дѣйствія назадъ, и не вмѣняется преступнику, провинившемуся до изданія закона, совсѣмъ тѣмъ Маякъ, съ этой же части начнѣть судить замѣчательные романы наши, по этой формуле, — (если она ошибочна, уличите, поправьте) — для того, чтобы на самой практике выяснить и оправдать теорію; а не для того, чтобы унизить произведения, можетъ быть и хорошія по романтической мѣркѣ, и очень угодны для читателей, расположившихъ свой судъ и вкусъ по той же романтической мѣркѣ.

Второй шагъ послѣ Греча къ осуществленію той же теоріи сдѣлалъ бы еще удачнѣе Степановъ въ Постолломъ Авръ, еслибъ не испортилъ онъ его въ честь романтизма излишнимъ, растянутымъ щегольствомъ эрудиціи, и отчасти философіи, выведенной въ голыхъ ея формулахъ. Это было бы замѣчательное произведеніе. Да притомъ, по неопытности въ художественномъ построеній романа, онъ далеко не соблюлъ равновѣсія межку капитальными вещами и орнаментами, — чего впрочемъ и требовать нельзя отъ первыхъ попытокъ.

Третій шагъ еще болѣе удачный, къ истинному роману сдѣлалъ Башуцкій въ своемъ Міщанинѣ. Дѣйствующія лица здѣсь: Богъ, человѣкъ, природа и общество. Исключите одно — и вашъ романъ не вѣрень, не полонъ. Богатствѣ ума, разсыпанныхъ въ этомъ романѣ до-

стало бы для доброго десятка хорошихъ романтическихъ романовъ. Вотъ что сказалъ о немъ Булгаринъ.

„Изложеніе повѣсти весьма бы много выиграло, еслибы происшествіе и сцены ближе с двинуты были между собою, и не раздѣлялись огромными пространствами, наполненными разсужденіями, размышленіями и философскими выкладками. Мы согласны, что все это чистое золото, но читатели романовъ, повѣстей и вообще любители легкой ищлиной словесности, походятъ на того странника въ пустьняхъ аравийскихъ, который, нашедъ мѣшокъ съ золотомъ, не взялъ его, а съ жадностью бросился на сухарь и фляжку съ водой. Впрочемъ, не только въ пустьняхъ африканскихъ, но и въ городахъ образованной Европы, гораздо лучше подчивать гостей сообразно ихъ вкусу и принятому обычало... Отъ романа, и даже отъ записокъ, требуется быстроты разскава, сжатости, завлѣки и развлѣки, проникутыхъ мыслью и чувствомъ, но не философіей, (†) въ которой завязка и развязка плаవаютъ, какъ отсталыя рыбки въ Океанѣ. Гораздо лучше, если изложенными событиями авторъ заставитъ читателя самаго разсуждать и размышлять, нежели если авторъ начинлетъ читателя, какъ пастетъ, своими разсужденіями и размышленіями“.

Вотъ общая теорія романтическаго романа — и вообразите, она должна быть совсѣмъ наоборотъ! Сквозь эту теорію, по которой написаны и романы Булгарина, онъ рѣшительно не понялъ Башуцкаго, тогда какъ Башуцкій рѣшительно понялъ Булгарина и его теорію, и не послѣдовальъ имъ. Булгаринъ ни какъ не хочешь понять, что движения человѣческаго духа—проявлѣемыя сужденіями, размышленіями, разговоромъ дѣйствующихъ лицъ, чего онъ не отличаетъ отъ резонёрскихъ, праздныхъ размышленій — суть истинныя дѣйствующіе лица; и что происшествія, сцены, завязка и развязка — декораціе, которыми у Башуцкаго обстановлено истинное дѣйствіе, глубоко изученное, и выпукло брошенное на холстъ, тогда

195

какъ у Булгарина, происшествія; сцены,
завязка и развязка — вещи священные,
которымъ все прочее должно быть под-
чинено; онъ отъ души сѣтуетъ, за
чѣмъ эти декораціи разовдвинуты такъ,
какъ автору нужно, за чѣмъ онъ не
сплочены въ одну массу, за чѣмъ ме-
жду ими огромныя пространства, на-
полнѣнныя философскими выкладками,
хотя, и по его сознанію, эти выкладки
чистое золото, т. е. истинное дѣйствіе.
Такъ судить Булгаринъ, такъ судять
почти всѣ — и не поймутъ и осудять
Башуцкаго, тогда какъ Башуцкій правъ
и сѣдлалъ огромный шагъ впередъ:
онъ предложилъ литературному путни-
ку въ пустынѣ, не пустой золотой
блескъ, и не сухарь, а чистый, свѣжій
хлѣбъ и чистую воду — и душа, знаю-
щая въ нихъ вкусъ, какъ странникъ сѣ
жадностью бросится на эту пищу, ко-
торой напрасно до сихъ поръ искала въ
пустынѣ романтической.

Булгаринъ требуетъ, чтобъ авторы
подчиняли гостейُ сообразно ихъ вкусу
и принятому обычаю. Боже милосер-
дый!.... авторъ — медикъ, а не шарла-
танъ и не фокусъ-покусникъ: долженъ
лѣчить, а не убаюкивать больного; для
больного, избалованнаго вкуса онъ мо-
жетъ разсыропливать горечь, золотить
пилюлю,— Башуцкій все это сѣдлалъ—
но подчинять лѣченіе вкусу больного,
обычаю укорѣнившемуся подъ влѣні-
емъ романтизма — воля ваша, выма-
райте эти строки! Я говорилъ уже
объ угожденіи дикому нашему вкусу,
(часть III. Искуссно читать книги) ни-
же буду говорить о нелѣпости слова и
смысла легкой словесности. А здѣсь
замѣчу только Булгарину, что его на-
дежда: изложеніемъ событий заставить
любителей легкаго чтенія самихъ рас-
суждать и размышлять — есть романни-
ческая мечта. Читатель способный раз-
суждать и размышлять не поскучаетъ
умными размышленіями, чистыми зо-
лотомъ. Но читатели — малолѣтки, до
того не способны сами по себѣ размы-

слить, остановиться, что и по готовому-
то размышленію, какъ ребенокъ по ли-
нейкамъ — ставить мыслительныя ка-
ракули. Въ томъ то и важность изя-
щной словесности, что она, уведяка за-
манчивою формой и ясностью изложе-
нія, облегчаетъ мыслительный трудъ
читателя, и мало по малу приучаетъ
размышлять тѣхъ, которые другими
путами никогда бы не погладѣли на
мышленіе, не узнали бы истинъ, не
развили здраваго общаго смысла.

Повторю, литераторъ долженъ глубоко изучать философию, и усвоивъ, переваря въ себѣ ея истины, очищать и просвѣщать ими здравый смыслъ общества, — пускать въ обращенье, какъ капитальный капиталъ. Если же ваша книга приковываетъ завязкою любопытство только для того, чтобы довести его до развязки, за тѣмъ—бросить книгу и за новую, то такая книга припадлежить къ полкѣ пятой, къ книгамъ, составляющимъ результатъ упавшей литературы; о чемъ и рѣчь идетъ; а вы на этомъ и настаиваете, а сами же жалуетесь!

Полевой первый возбудилъ у насъ
сильную литературную дѣятельность
и жизнь, своимъ Темлеграфомъ и столько
же содѣйствоваль упадку этой жизни,
вѣря отъ всей души, что онъ благодѣ-
тельствуетъ ей какъ нельзя больше: и
въ самой вещи, Полевой истинно жел-
лаетъ добрая нашей литературѣ.

Не получа первоначально философскаго
просвѣщенія, онъ не могъ сдѣлаться
философомъ; но по врожденной любви къ
истинѣ онъ искалъ ее въ книгахъ, ко-
торыя читалъ безъ всякой методы,
осторожности и разбора. Въ самую
распутицу философскихъ и литератур-
ныхъ мнѣній, онъ выступилъ на рабо-
ту: работалъ и читалъ съ равною то-
ропливостью и безъ оглядки. «Онъ
одинъ былъ на стражъ Европейскаго
просвѣщенія» такъ выразился Марлин-
скій; а въ Европѣ, въ то время, свѣту

196

Божьяго не видно было за туманами; метеоры принимались за солнцы, и Полевой пригоршнями хваталъ эти метеоры и сыпаль въ Русскую литературу, исторію, гражданственность.

„Было повѣрье, говоритъ Полевой (Оч. Рус. лит. ч. І. стр. 386) что апологъ изобрѣтенъ для поученія. На этомъ основаніи апологу было предписано „поучать людей“ говоря имъ иносказательно истины, которыхъ они не выслушали бы не разсердившись, если бы сказать эти истины прямо.“... (стр. 390) Апологъ, какъ иносказаніе, какъ шутка, какъ сатирическій намѣкъ, какъ маленькая фантастическая драма, и теперь существуетъ. Пусть только онъ не тяется въ нравозчители: мы выросли уже изъ ребятъ, и можемъ сказать каждому баснописцу нравоучителью: „соловья (?) баснями не кормятъ.“ Скажите намъ апологемъ какую угодно истину; пусть онъ имѣетъ нравственную цѣль, только не говорите намъ, что вы насъ учите какъ школьниковъ и прикройте свою истину поэзіей разсказа. Вотъ первая тайна нынѣшняго аполога.“

Человѣкъ такъ охотно идетъ къ завлужденію, что позволь ему на вершокъ, онъ скакнетъ на версту. Эта несчастная тайна аполога высказанная вслухъ, это гоненіе такъ названąго резонёрства изъ всѣхъ книгъ, потому-де, что мораль всѣмъ надоѣла, что поэзія дана не для того, чтобъ учить, а такъ.... для легкаго чтенія, все это повело къ теоріи эстетики абсолютной, независимой, которой дѣла нѣтъ ни до назначенія, ни до судебъ человѣчества, ни до его существенныхъ потребностей, что между всѣмъ этимъ и поэзіей нѣтъ ничего общаго; какъ будто человѣкъ составленъ только изъ тѣла и духи, не оживленныхъ духомъ, не подчиненныхъ духу. Услаждать эстетическое чувство — вотъ цѣль поэзіи, по ученію романтизма. И дѣйствительно, тамъ же Полевой даетъ опредѣленіе поэзіи (стр. 387).

„Прямая, чистая поэзія есть та, гдѣ собственно нѣтъ ни какой цѣли, кроме проявленія произвольной идеи, цромѣ

созданія чего нибудь прекраснаго: это ода, драма, эпопея“ — т. е. все.

Помилосердуйте! можетъ ли быть что прекраснѣе, красивѣе истины и добро? Они-то есть идеалы красоты, которые поэзія должна облекать въ изящныя формы, и влагать въ человѣчество путемъ увенія чувства, сердца, точно такъ же какъ философія владаетъ въ человѣчество ту же истину и добро, путемъ убѣжденія разума. Цѣль поэзіи и философіи — непремѣнно „поучать“, но различными путями; поучать человѣчество, которое, пока на землѣ, въ школѣ — все останется школьникомъ, ребенкомъ: разумъ его надо просвѣщать, волю образовывать, чувство очищать и оживлять. Повторяю, это священѣйшая обязанность философіи и поэзіи, — мужа и жены. И только союзъ ихъ можетъ вести успѣшно къ той еднинственной и главной цѣли,

Но въ то время эта ясная, простая, вѣчная истина не вмѣщалась въ умы, двигавшіеся парами романтизма. Люди не умѣли положить различіе между языческою моралью и изображеніемъ путей и работъ духа. Мораль, какъ верстовой столбъ, показываетъ только дорогу, не давалъ силъ идти по ней; напротивъ, человѣкъ изучающій пути духа, свыше получаетъ силы проявлять во всемъ мораль: истину и добро. Ошибка состояла въ томъ, что мораль — плодъ, а ее принимали за корень растѣнія; а это растѣніе — духъ, прозябающій отъ земли къ небу, и плодотворяющій подъ дѣйствіемъ небесныхъ влѣяній: свѣта истины и теплоты любви. Стоило только поставить вещи въ порядокъ, и все осталось бы цѣло, какъ необходимое. Такъ нѣтъ, — мораль путается между ногъ — мѣшаетъ свободно бѣжать по раздолью романтизма — прочь ее! давайте сюда абсолютную поэзію, которая бы не имѣла ни какой цѣли: только бы тѣшила.

Представьте себѣ положеніе бѣдныхъ поэтовъ слушателей: мораль — прочь,

197

добрo — прочь, истину — прочь: нельзя же истину удержать; того и смотри, что она сведетъ на добрo, а добрo — на мораль: скажутъ — «резонеръ !» — пропадешь. Пѣть имъ хочется, о чемъ же пѣть? вотъ и запѣли про: мечпу — — слезу —былое — трубку табаку — дпву и восторги — мобовь и сладострастие, — звпздочку — море — гору — Италію и прочая, и прочая (см. выше стр. 182) понимаете ли, Николай Алексѣевичъ, какъ эта практика близкая родня той теоріи: это дочка и матушка! и вы же на это жалуетесь, и вы же кругомъ виноваты, т. е. не вы, а ваши учители, которымъ вы повѣрили на слово, грлянули во всеуслышаніе — вамъ тоже повѣрили на слово: никто не взялъ на аппеляцію, ни Пушкинъ, ни Булгаринъ, ни Марлипскій, ни общество, ни кто, никто; напротивъ скрѣпли это рупокрикладствомъ, словомъ, дѣломъ или молчаніемъ; и вотъ литература и заѣхала въ заводъ: ни впередъ ни назадъ! это и вездѣ такъ, но до другихъ намъ дѣла нѣтъ!

Еще во II части, по случаю «Очерковъ Русской литературы», Маякъ сказалъ, что у Полеваго много прекрасного, но пльть основанія, и вотъ видимъ, что чужеземное основаніе имъ усвоенное — какъ ложное, не есть основаніе: чему же дивиться, что литература, — съ каждымъ днемъ громоздившаяся все выше и выше — на своихъ курьихъ ножкахъ, кривилась, кривилась и наконецъ свалилась. Такъ быть должно.

Но чтобы убѣдиться какъ глубоко ошибся Полевой въ своихъ понятіяхъ о поэзіи и поэтахъ, — посмотримъ какъ онъ рисуетъ намъ поэта. Онъ разбросалъ его портреты въ разныхъ статьяхъ: особливо въ статьяхъ: Державинъ, Пушкинъ (написанной по смерти поэта) и въ Абадонъ.

Полевой говорить (213 ч. 1).

„Въ толпѣ поколѣний, которые тѣсятся по дорогѣ, ведущей отъ колыбели до гроба, и спѣша смѣнить пеленки саваю

номъ, являются иногда пришельцы — странные скитальцы на землѣ, бездомные, сирые. . . . У этихъ странниковъ нѣтъ занятія. Они лепечутъ только (и только?) какіе то гармоническіе звуки.... (толпа не понимаетъ ихъ).

„Не вините людей, (стр. 214) Двйствительно такъ: сами поэты виноваты передъ людьми — факиры мечтатели, добровольные страдальцы, гунатики, повинующиеся силъ непостижимаго луча, который падаетъ на нихъ откуда-то свыше... Не думайте, чтобы толпа всегда отвергала этихъ дивныхъ собратій, чтобъ она не плакала съ ними, чтобъ она не давала имъ иногда гремушки своей дружбы, не-давила ихъ колпакмъ своей любви. Но съ презівніемъ бѣжить поэтъ отъ ея объятій, и какъ слезы крокодила отвергаетъ онъ слезы толпы. Въ юности своей за состраданіе кѣ нему, онъ платить: эпиграмой — участію, насмѣшкой — любви. Отъ него люди отвернулись—онъ мучится; его похвалили —онъ насмѣхается. И вѣчно недовольный собою, другими, жизнію — онъ гибнетъ, гибнетъ . . .“

— Туда и дорога! воля ваша это чистый сумазбродъ, а не поэтъ. Неужели лунатизмъ, мечтательность, бѣснованіе есть норма, идеалъ поэта? — Боже упаси! Творецъ могъ ли лучшее свое произведеніе въ падшемъ человѣчествѣ, произвести такъ немѣпо, уродливо. — Всѣ симптомы прописанные Полевымъ, просто — болѣзнь, эксцентрическое состояніе, а не норма. Дѣло въ томъ, что поэтъ, какъ персикъ, — чрезвычайно нѣжный фруктъ; не хватайте его руками, какъ рѣпу — онъ сейчасъ испортитсл. Но въ Милютиныхъ лавкахъ по годамъ сберегаются персики будто сейчасъ съ дерева. — Въ человѣческихъ обществахъ не разгадали еще способовъ воспитанія дѣтей-поэтовъ: отъ этого большая часть изъ нихъ портятся и очень скоро, до того, что по неволѣ выбросишь. Но выбрасываешь не поэта, а человѣка, нетерпимаго въ обществѣ.

Три вещи надо внушать поэту, какъ только онъ начинаетъ приходить въ сознаніе: 1. Обуздывать, можно сказать,