34]

А. С. ПУШКИНЪ.

тямъ чрезвычайно объективно и образно, посредствомъ раз-
сказовъ, примѣровъ, сближеній и т. д., чтобurgegen подку-
паетъ молодые умы и надо оъ нихъ остается. Позднѣе,
когда во второмъ курсѣ профессоръ перешелъ къ логикѣ и
философіи права, онъ уже просто требовалъ буквальной
выучки своихъ тетрадей, даже безъ всякаго измѣненія словъ,
вѣроятно, не надѣясь на самодѣятельность мысли у своихъ
слушателей или освобождая себя отъ труда способствовать
ея развитію. Его упрекали вообще въ наклонности къ лѣ-
ниному, апатическому существованію. По свидѣтельству М.
А. Корфа, бесѣды учителя французской словесности, извѣ-
стнаго де-Будри, гораздо болѣе способствовали къ укрѣ-
пленію мыслительныхъ силъ въ воспитанникахъ, которыхъ
онъ постоянно старался приучать къ отчетливому представле-
нію и изложенію того, чтобey они слышали, видѣли, или чтоб
возникло въ ихъ головѣ. Мы должны прибавить, однакоже,
къ этому отзыву, что Будри, родной братъ Марата, пови-
димому, не всегда выбиралъ для умственнаго развитія ли-
цеистовъ и для бесѣдъ съ ними предметы, соответствующіе
характеру заведенія. Это оказывается, между прочимъ, изъ
анекдота, записаннаго Пушкинымъ и сохранившагося въ его
бумагахъ, который здѣсь и приводимъ: «Будри, профессоръ
французской словесности при царскосельскомъ лицеѣ, былъ
родной братъ Марату. Екатерина П-я перемѣнила ему фа-
милію, по просьбѣ его, придавъ ему аристократическую ча-
стицу де, которую Будри тщательно сохранялъ. Онъ былъ
родомъ изъ Будри. Онъ очень уважалъ память своего
брата, и однажды въ классѣ, говоря о Робеспьерѣ, сказалъ
намъ какъ ни въ чемъ не бывало: C'est lui qui sous main
travailla l'esprit de Charlotte Corday et fit de cette fille

ГЛАВА II.

[35]

un second Ravaillac. Впрочемъ, Будри, несмотря на свое родство, демократическія мысли, замасленный жилетъ и вообще наружность, напоминающую якобинца, былъ на своихъ коротенькихъ ножкахъ очень ловкій придворный....» Добавимъ отъ себя, что Будри, перекрещенный на Руси, кромѣ того, еще и въ Давыда Ивановича, уже имѣлъ предшественниковъ въ нашемъ отечествѣ, какъ, напримѣръ, воспитателя графовъ С-ыхъ, извѣстнаго Ромма, впослѣдствіи члена конвента, гильотированнаго термидоріанами, и проч.

Конечно, при всѣхъ педагогическихъ странностяхъ, перечисляемыхъ нами теперь, нѣкоторое формальное знаніе предметовъ по утвержденной программѣ все-таки требовалось отъ учениковъ; но оно, во-первыхъ, скоро достигалось, а вторыхъ, въ случаѣ его недостатка, ловко маскировалось подставными вопросами и отвѣтами, выбранными съ общаго согласія учителей и учениковъ: послѣдніе, успокоенные съ этой стороны, уже свободно употребляли классы лице для всевозможныхъ произвольныхъ занятій и бесѣдъ, нисколько не касавшихся той или другой науки. Говоря о педагогическихъ странностяхъ, нельзя опустить примѣра, доказывающего, что и сама администрація лицея способствовала немало къ ихъ расложенію. Такъ, профессоръ Гауеншильдъ, основатель лицейскаго пансіона и человѣкъ весьма нелюбимый въ училищѣ за нравъ свой, получилъ разрѣшеніе читать свой предметъ, нѣмецкую словесность, по-французски. Это было сдѣлано для того, чтобъ ознакомить съ литературой Германиі тѣхъ, которые презирали нѣмецкій языкъ и не хотѣли изучать его, причемъ пожертвованы были всѣ тѣ, которые серьёзно думали заниматься имъ, какъ справедливо замѣчаетъ М. А. Корфъ. Пропускаемъ много другихъ педагоги-

3*

36]

А. С. ПУШКИНЪ.

ческихъ странностей въ томъ же родѣ, обязанныхъ своимъ
существованіемъ вліянію жизни и среды, изъ которыхъ ли-
цей почерналъ своихъ сотрудниковъ. Основы воспитанія не
были еще выработаны тогда ни у кого.

Если въ такомъ видѣ представляется намъ образова-
тельная сторона лицея, то и другая, тѣсно связанная съ
ней, воспитательная сторона его повторила въ иной сферѣ.
тѣ же самыя явленія. Послѣ смерти первого своего дирек-
тора (1814) В. Θ. Малиновскаго, брата извѣстнаго архео-
лога А. Θ. Малиновскаго, лицей безъ малаго два года со-
стоялъ подъ управленіемъ членовъ своей конференціи—про-
фессоровъ, которые поочередно вступали въ деректорство,
мѣшали другъ другу и безпрестанно ссорились между собой,
такъ что къ концу этого срока, для возстановленія порядка
въ заведеніи, разстроенномъ его попечителями, оказалось
нужнымъ помѣстить въ званіе сперва инспектора классовъ,
а потомъ и директора, военнаго человѣка изъ школы графа
Аракчеева, отставного подполковника С. С. Фролова; но и
этотъ воспитатель, энергически и очень своеобразно приняв-
шійся за исправленіе школы, скоро былъ уволенъ, оставивъ-
по себѣ только массу шутовскихъ воспоминаній. Весь этотъ
періодъ времени, вплоть до назначенія, наконецъ, постояннымъ
директоромъ лицея уважаемаго Е. А. Энгельгардта (начало
1816 года), Пушкинъ обозначаетъ въ приведенной нами
программѣ своихъ записокъ эпитетомъ: время анархіи. Дру-
гіе воспитанники лицея называли ту же эпоху своего много-
директорства: междунарѣствіемъ. Летко себѣ представить,
какъ искусно пользовались лицеисты всей этой путаницей,
гдѣ, при отсутствіи общей системы воспитанія, каждый
очередной директоръ-профессоръ вносилъ съ собой новыя

ГЛАВА II.

[37]

требованія, мало обращая вниманія на исполненіе прежде
состоявшихся: отсюда главной заботой молодого населенія
лицея дѣлалось уже само собой достиженіе наибольшаго
простора для собственныхъ своихъ вкусовъ и наклонностей.
Хорошимъ доказательствомъ того, что они успѣли пріобрѣсть
въ это время права, нигдѣ не признаваемыя за учащимся
поколѣніемъ, можетъ служить одно лицейское событие, но-
сящее въ программѣ Пушкинскихъ записокъ заглавіе: «Мы
прогоняемъ Пилецкаго». Инспекторъ классовъ, Мартынъ
Степановичъ Пилецкій-Урбановичъ, сектаторъ и мистикъ,
нопавшій, подъ конецъ своей жизни, въ монастырь за при-
надлежность къ обществу накатчицы и пророчицы Татари-
новой, вызвалъ поголовное возстаніе лицеистовъ, по словамъ
однихъ, своей религіозной навязчивостію, презрительными
отзывами о семействахъ своихъ питомцевъ и іезуитскимъ
обращеніемъ, скрывавшемъ подъ личиной снисхожденія много
жестокости и коварства (баронъ М. А. Корфъ). Другіе изъ
тогдащнихъ преслѣдователей Пилецкаго, которыхъ намъ
удалось слышать, представляютъ характеристику его и все
дѣло отчасти въ другомъ свѣтѣ. Они указываютъ именно
на возмущенное аристократическое чувство лицеистовъ,
какъ на первую, хотя и не единственную причину ихъ са-
мовольной расправы съ инспекторомъ. Пилецкій вздумалъ
давать ласковыя, но нѣсколько фамилярныя прозванія род-
ственницамъ, сестрицамъ и кузинамъ, посѣщавшимъ въ ли-
цѣ воспитанниковъ. Это обстоятельство показалось щекот-
ливому чувству послѣднихъ окончательно превышающимъ
мѣру всякаго терпѣнія, и безъ того уже сильно потрясен-
наго взыскательнымъ, принижающимъ, ироническимъ обра-
щеніемъ съ ними воспитателя. Они собрались въ конференцъ-

38]

А. С. ПУШКИНЪ.

залѣ, вызвали къ себѣ инспектора и предложили ему дилемму:
или удалиться изъ лица, или видѣть, какъ они потребуютъ
собственнаго своего увольненія. Угроза, конечно, была не
очень серьёзнаго свойства, но Пилецкій отвѣчалъ хладно-
кровно: «оставайтесь въ лицѣ, господа!» — и въ тотъ же
день выѣхалъ изъ Царскаго Села навсегда (покойный Θ. Θ.
Матюшкинъ). На чьей бы сторонѣ ни была тутъ истина,
достовѣрно одно, что выборъ подобнаго инспектора противо-
рѣчилъ основной мысли, изъ которой возникло само заведе-
ніе. Впрочемъ, близость лица къ анархіи можно усмотрѣть
съ самыхъ раннихъ поръ его существованія, даже при Ма-
линовскомъ. Чѣмъ иначе объяснить себѣ, напримѣръ, разно-
характерность, царствовавшую въ нѣдрахъ ближайшихъ по-
мощниковъ директора, надзирателей или гувернёровъ, гдѣ.
рядомъ съ почвеннымъ С. Г. Чириковымъ, состарѣвшимся
въ своей должности, чтѣ, между прочимъ, могло произойти
только при механическомъ ея исполненіи, существовалъ бо-
лѣ года гувёрнеръ А. И. Иконниковъ, портретъ котораго
оставилъ намъ Пушкинъ и который, вслѣдствіе привычекъ
неумѣренной жизни, походилъ на сумасшедшаго. Позднѣе
еще было хуже: при директорѣ Фроловѣ въ число дядекъ-
служителей успѣлъ пробраться даже уголовный преступникъ,
имѣвшій на душѣ, кажется, четыре или пять убійствъ.

Многое во внутренней жизни училища было исправлено,
когда на важный постъ директора вступилъ Е. А. Энгель-
гардъ, при котором аристократическому чувству воспитан-
никовъ уже не предстояло никакихъ испытаній. Наоборотъ,
новый директоръ считалъ лучшей школой для молодежи
общительность и свѣтскость, развитыя сношенія съ избран-
ными кругами городского общества. Е. А. Энгельгардъ

ГЛАВА II.

[39]

былъ очень любимъ въ лицѣ: онъ постоянно занимался
сбереженіемъ такъ-называемой чести заведенія, горячо со-
противлялся нововведеніямъ, которыя могли бы извратить
особенный, исключительный его характеръ питомника хоро-
шо-рожденныхъ дѣтей и проч. Для всего этого, конечно,
онъ уже принужденъ былъ скрывать и терпѣть многіе суще-
ственные его недостатки, начинавшіе открываться отчасти
и глазамъ постороннихъ людей. Оберегательство такого ро-
да всегда и неизбѣжно соединено съ потворствомъ тому,
чтó укоренилось въ нравахъ и чему слѣдовало бы проти-
водѣйствовать. Впрочемъ, на пятый годъ существованія ли-
цея и за одинъ годъ съ небольшимъ до выпуска перваго
курса, о новой системѣ уже нечего было и думать: школь-
ное воспитаніе лицеистовъ почти-что кончилось.

Результаты этого воспитанія всего болѣе сказались въ
усвоенныхъ ими идеяхъ о личной свободѣ и независимости,
а потомъ въ сильно развитомъ чувствѣ своего достоинства.
Все это далеко, однако, однакоже, не походило на то, чтó лучшія
педагогическія теоріи Европы совѣтовали воспитывать въ
молодыхъ умахъ. Ни одна изъ первокласныхъ «коллегій»
Англіи, гдѣ воспитаніе признаетъ относительную свободу
учениковъ важнымъ элементомъ для образованія ихъ характе-
ра и укрѣпленія воли, не согласилась бы предоставить
имъ такую степень и такой видъ независимости, какими
пользовались лицеисты въ чертѣ родного своего города—
Царскаго-Села. Что они въ своихъ мундирахъ съ золотыми
и серебряными, смотря по курсу, нашивками на воротнич-
кахъ были привычными посѣтителями всѣхъ гуляній, па-
радовъ и вечеринокъ, объ этомъ говорить, конечно, не сто-

40]

А. С. ПУШКИНЪ.

итъ; но существовали и привилегіи другого рода для нихъ:
въ послѣднемъ курсѣ и даже ранѣе они также точно по-
сѣщали кутежи и пирушки гусарскихъ офицеровъ, да не
хуже ихъ умѣли сплетать сѣти волокитствъ за горничными
и нянюшками царскосельскихъ жительницъ, за актрисами
домашняго театра, устроенного графомъ Варо. Вас. Тол-
стымъ, и прибавимъ, на основаніяхъ довольно патріархаль-
ныхъ, такъ какъ артисты его нисколько не были избав-
лены отъ поощреній и наказаній отеческаго характера.
«Наташа», которой посвящено одно или два лицейскихъ
стихотворенія Пушкина, принадлежала къ первому разряду
героинь лицейскихъ, къ нянюшкамъ; пьесы «Къ актрисѣ»
—«Ты не наслѣдница Клеронъ», обращены къ предста-
вительницѣ второго—бѣдной крѣпостной артисткѣ. Встрѣчи
на зимнихъ катаняхъ съ горъ, а лѣтомъ въ тѣнистыхъ
аллеяхъ царскосельскаго сада, куда воспитанники часто про-
бирались, устраивались съ надлежащей тайной и великой
заботливостью, что, какъ извѣстно, хорошо развиваетъ чув-
ственность вообще. Кромѣ того, въ средѣ лицеистовъ по
временамъ обнаруживалась и долго жила настоящая любовь:
многимъ изъ нихъ были уже совершенно извѣстны всѣ муки
любви, обращенной къ далекому, недосягаемому предмету, и
всѣ обычныя сопутницы такой любви—ревность, грусть, нѣ-
мыя страданія и безпричинные восторги,—словомъ, они пе-
реживали еще въ стѣнахъ своего заведенія полную исторію
молодыхъ проснувшихся страстей. Отсюда тотъ горячій и
эротическій характеръ лицейскихъ стихотвореній Пушкина,
который, вѣроятно, еще укрепѣлъ въ директорѣ Энгель-
гардѣ то невыгодное мнѣніе о характерѣ и природѣ по-

ГЛАВА II.

[41]

эта, которое приведено г. Гаевскимъ въ его статьѣ ¹); но воспитатель сильно ошибался, заподозривая благородство самой души Пушкина и полагая сердце его пустымъ и извращеннымъ съ рожденія. Пушкинъ доказывалъ противное еще въ самомъ лице, не говоря уже о послѣдующей жизни. Легко было бы распознать свѣтлую, изящную сторону

¹) Энгельгардтъ замѣчалъ, что умъ Пушкина, не имѣя ни проницательности, ни глубины,—совершенно поверхностный, французскій умъ. Далѣе онъ прибавляетъ: „Это еще самое лучшее, что можно сказать о Пушкинѣ. Его сердце холодно и пусто (!); въ немъ нѣтъ ни любви, ни религіи: можетъ быть, оно такъ пусто, какъ никогда еще не бывало юношеское сердце. Нѣжныя и юношескія чувства унижены въ немъ воображеніемъ, оскверненнымъ всѣми эротическими произведеніями французской литературы, которые онъ при поступленіи въ лицей зналъ почти наизусть, какъ достойное пріобрѣтеніе первоначального воспитанія" („Современникъ“ 1863 г., № VIII-й, стр. 376). Послѣдняя часть замѣтки имѣетъ основаніе, но общій приговоръ, ею выражаемый, принадлежитъ къ числу тѣхъ странныхъ рѣшеній, которые во всѣ времена слышались отъ офиціальныхъ недагоговъ относительно замѣчательныхъ дѣтей, и которые потомъ удивляли потомство своею неосновательностію. Въ извиненіе замѣтки можно сказать, что не лучшаго мнѣнія о Пушкинѣ были и нѣкоторые его товарищи. Такъ, напримѣръ, человѣкъ, имя которого очень высоко стоитъ въ Росси и не безъ извѣстно Европѣ, М. А. К., выражался очень строго о своемъ лицейскомъ собрать: «Какъ въ школѣ,—писалъ онъ въ 1852 г.— всякий имѣетъ свой собрикетъ, то мы его прозвали французомъ, и хотя это было, конечно, болѣе вслѣдствіе особеннаго знанія имъ французскаго языка: однако, если вспомнить тогдашнюю, въ самую эноху нашествія французовъ, ненависть ко всему, носившему ихъ имя, то ясно, что это прозваніе не заключало въ себѣ ничего лестнаго. Всныльчивый до бѣшенства, съ необузданными, африканскими, какъ его происхожденіе (по матери), страстями; вѣчно разсѣянный, вѣчно погруженный въ поэтическія свои мечтанія, избалованный отъ дѣтства похвалою и льстецами, которые есть въ каждомъ кругу—Пушкинъ, ни на школьной скамейкѣ, ни послѣ въ свѣтѣ, не имѣлѣ ничего привлекательнаго въ своемъ обращеніи... Въ немъ не было ни внешней, ни внутренней религіи, ни высшихъ, правственныхъ чувствъ; онъ полагалъ даже какое-то хвастовство въ высшемъ цинизмѣ по

42]

А. С. ПУШКИНЪ.

его натуры даже и по чистымъ, платоническимъ элегіямъ
его, тогда же написаннымъ имъ подъ вліяніемъ одной ли-
цейской любви. Они ходили по рукамъ и могли бы заста-
вить хорошаго воспитателя задуматься о многосодержатель-
номъ, измѣнчивомъ и впечатлительномъ характерѣ своего
воспитанника, а также, можетъ быть, и приспособиться къ

этимъ предметамъ... и я не сомнѣваюсь, что для ѣдкаго слова онъ
иногда говорилъ даже болѣе и хуже, нежели думалъ и чувствовалъ...»
Иначе смотрить на Пушкина другой товарищъ его, короче съ нимъ
сблизившійся, П. П.: для него Пушкинъ доброе, даже нѣжное и
по премуществу любящее существо, но требовавшее, чтобы каче-
ства его души были отыскиваемы посторонними. Много пояснилъ И.
И. П. относительно нерасположенія товарищей къ Пушкину, и въ
дальнѣйшемъ нашемъ разсказѣ объ этомъ обстоятельствѣ мы слѣду-
емъ преимущественно его указаніямъ. Вотъ еще какую замѣтку про-
ронилъ онъ, рисуя портретъ своего дѣтскаго друга: «Всѣ мы видѣли,
что Пушкинъ насъ опередилъ, многое прочелъ, о чемъ мы и не слыхали;
все, чтобъ читалъ—помнилъ; но достоинство его состояло въ томъ, что о
онъ отнюдь не думалъ выказываться и важничать, какъ это очень
часто бываетъ въ тѣ годы (каждому изъ насъ было 12 лѣтъ) съ скоро-
спѣлками, которые по какимъ-либо особеннымъ обстоятельствамъ, и
раньше, и легче находить случай выучиться... Все научное онъ счи-
талъ ни во-что, и какъ будто желалъ только доказать, что мастеръ.
бѣгать, прыгать черезъ стулья, бросать мячикъ и проч. Въ этомъ
даже участвовало его самолюбіе—бывали столкновенія очень неловкія.
Какъ послѣ этого понять сочетаніе разныхъ внутреннихъ нашихъ
двигателей! Случалось точно удивляться переходамъ въ немъ: видишь,
бывало, его поглощеннымъ, не по лѣтамъ, въ думы п чтеніе—и тутъ
же онъ внезапно оставляетъ занятія, входить въ какой-то припадокъ
бѣшенства за то, что другой, ни на что лучшее неспособный, пере-
бѣжалъ его пли однимъ ударомъ уронилъ всѣ кегли...» (Записки И.
И. Пущина. „Атеней“ 1859, № 8-й). Попятно, что примиреніе этихъ
противорѣчій, а также и разнорѣчныхъ показаній свидѣителей мо-
жетъ произойти только тогда, когда будетъ найденъ литературой и
возсозданъ художнически-полный типъ нашего поэта, въ которомъ
примирятся и улягутся, психически-объясненныея, всѣ черты и данныея,
повидимому исключающія теперь другъ друга.

ГЛАВА II.

[43

нему. Но до обдуманныхъ нравственныхъ и педагогическихъ
мѣръ лицейское начальство было далеко.

При Энгельгардтѣ, какъ и при всѣхъ другихъ, жизнь
школы текла по пробитому руслу, какъ умѣла и могла.
Множество анекдотовъ уже разсказано историками лицея о
времени послѣдняго пребыванія Пушкина и его товарищей
въ школѣ. Къ суммѣ ихъ можно еще присоединить анек-
дотъ о знатной дамѣ, встрѣченной лицеистами въ переход-
дахъ дворца, принятой ими за горничную и испытавшей
всю невыгоду такого qui pro quo, чтō, какъ говорятъ,
ускорило даже выпускъ ихъ изъ лица; анекдотъ о встрѣчѣ
Пушкинымъ въ домѣ барона Веліо, старшая дочь котораго
была общей любимицей молодежи, государя Александра
Павловича, о путешествіи ихъ къ баболовскому дворцу, па-
мятникомъ котораго осталась неизданная надпись Пушкина
и проч. Кстати сказать, что стихотвореніе «Къ Кагуль-
скому памятнику» Пушкина (Воспоминаньемъ упоенный), от-
несенное изданіемъ его сочиненій 1855 г., а за нимъ и
послѣдующимъ, къ 1821 году, написано ранѣе (30-го мая
1819 г.) и содержить тоже намекъ на одну изъ любов-
ныхъ шашней, которыми былъ такъ богатъ первоначальный
лицей.

Совсѣмъ тѣмъ можно было бы смотрѣть на всѣ разска-
занныя здѣсь подробности, какъ на мелочи, не имѣвшія въ
сущности значительнаго вліянія на общій ходъ воспитанія,
если бы мы видѣли въ стѣнахъ заведенія что-либо похо-
жее на нравственное противовѣсіе свободѣ и независимости,
имъ допущенной. Но именно этого и не было.

Замѣчательно, что одновременно съ лицемъ процвѣтало
въ столицѣ другое учебное заведеніе, институтъ іезуитовъ,

44]

А. С. ПУШКИНЪ.

которое гордилось обладаніем строгой, незмѣнной и глубоко-обдуманной системы образованія и управленія; но система эта была такова, что закрытіе института въ 1815 г. и окончательная высылка іезуитовъ изъ Россіи въ 1820 году должны считаться лучшими мѣрами администраціи того времени. Институтъ составлялъ, по духу, обычаямъ и направленію, совершенную противоположность съ лицеемъ, хотя также назначался для дѣтей высшаго сословія въ государствѣ и былъ ими наполненъ. Сколько лицей оставлялъ престора молодымъ людямъ для ранней критики всѣхъ школьныхъ установленій и для неисполненія ихъ, столько іезуитскій коллегіумъ требовалъ подчиненности распорядкамъ заведенія и приучалъ дѣтей къ уваженію авторитетовъ, надъ ними поставленныхъ. Въ коллегіумѣ, напримѣръ, допускались еще тѣлесныя наказанія, къ которымъ патеры его прѣбѣгали съ крайней разборчивостію, но и съ твердостію, не оставлявшей ни малѣйшаго сомнѣнія въ умахъ дѣтей о неизбѣжности возмездія за каждую попытку къ излишней самостоятельности. Система аудиторовъ и внутренняго шпіонства каждаго за каждымъ была тоже отлично устроена. Преподаваніе имѣло преимущественно въ виду изученіе математики и классическихъ языковъ; оно шло исключительно на французскимъ діалектѣ. Православной катехизаціи и особенно русской словесности оставлены были только самыя тѣсныя, совершенно неизбѣжныя границы, такъ что о литературныхъ упражненіяхъ или раннихъ авторскихъ попыткахъ на отечественномъ языке, отличавшихъ лицей отъ всѣхъ другихъ школъ, здѣсь не было и помина. Затѣмъ и институтъ предоставлялъ своимъ воспитанникамъ извѣстную долю свободы, но его свобода разнилась съ лицейскою тѣмъ,

ГЛАВА II.

[45

что увеличивала отвѣтственность лица, ею пользующагося. Каждый изъ питомцевъ, также какъ и всякій лицеистъ, имѣлъ свою отдѣльную комнату, но у іезуитовъ входная дверь комнаты снабжена была небольшимъ отверстіемъ для наблюдательнаго глаза брата-гувернёра. Эти комнаты, составляя спальни учениковъ, предназначались и для уединенныхъ ихъ занятій. Одинъ изъ старыхъ учениковъ института, слова котораго мы здѣсь повторяемъ ¹), разсказывалъ намъ, что каждая подобная уединенная комната, со всѣмъ ея просторомъ и свободой, была страшнѣе общей рекреаціонной залы: въ отверстіе двери поминутно свѣтился испытующій глазъ наблюдателя и часто приводилъ въ трепетъ даже самаго скромнаго и прилежнаго ея обитателя своей неожиданностію. Это походило какъ-бы на всегдашнее, невидимое присутствіе обличителя и бѣды. Тотъ же свидѣтель сообщилъ намъ и слѣдующій анекдотъ. Разъ случилось одному воспитаннику очень мѣтко, по русскому обучаю, передразнить какого-то стараго патера, чтоб разумѣется, нзвѣстными каналами, всегда существующими въ іезуитскихъ обществахъ, дошло тотчасъ же до слуха самого предмета насмѣшки. Оскорбленный патеръ, выбравъ вечернее время, потребовалъ виновнаго въ капеллу и, одѣтий въ бѣлый стихарь, принялъ его тамъ на ступеняхъ алтаря, при двухъ свѣчахъ, молча... Покуда молодой преступникъ въ торжественной тишинѣ и полумракѣ капеллы приближался къ мѣсту увѣщанія, онъ уже былъ подавленъ стыдомъ и раскаляемъ. Пораженному обстановкой сцены, ему самому показалось, что въ лицѣ патера онъ оскорбилъ святыню и

¹) Покойный графъ Н. И. Ш—ъ, самъ воспитывавшійся въ коллегіи.

46]

А. С. ПУШКИНЪ.

самое божество. Такъ умѣли разсчитывать директоры института на силу дѣтскихъ впечатлѣній, имѣя въ виду еще болѣе свое будущее влѣяніе, чѣмъ настоящее ¹). Понятно, что упраздненіе такого института было совершенной необходимостью. Гораздо позднѣе явились у насъ опять, повидимому, очень цѣльныя, строгія и до мельчайшихъ подробностей обдуманныя системы воспитанія (кадетскіе корпуса). Въ основаніи устава этихъ училищъ тоже лежало требованіе порядка и подчиненности, но уже они были до такой степени бѣдны внутреннимъ содержаніемъ, что безплодіе ихъ (а безплодіе училища есть и осужденіе его) открылось всѣмъ глазамъ и потребовало коренныхъ учебныхъ реформъ. Все это въ порядке вещей. Чѣмъ проще, грубѣе, а стало быть, и доступнѣе большинству идея, которая положена въ основу воспитанія, тѣмъ она легче осуществляется. Русская педагогія шла развязно и самоуверенно, когда съ помощью караульныхъ мѣръ, роскошно прилагаемыхъ, добивалась порядка и дисциплины, но оказывалась всякій разъ безпомощной и несостоятельной, когда задавалась какими-либо нѣсколько сложными, нравственными требованіями; и уже никуда не годилась, когда поднимала трудные вопросы, въ родѣ вопроса о соединеніи школьной подчиненности и понятія о долгѣ съ развитіемъ самодѣятельности и прямого характера въ ученикахъ. Первоначальный лицей можетъ служить поучительнымъ примѣромъ такой педагогической несостоятельности.

¹) Извѣстно также, что православныя дѣти исполняли и обязанности «служекъ»—garçons du chœur—при католическихъ обѣдняхъ въ коллегіумѣ, чтó предрасполагало ихъ къ обрядамъ и уставамъ чужой церкви.

ГЛАВА II.

[47]

Отъ полной нравственной пустоты лицей спасался, однакоже, своимъ литературнымъ направленіемъ, о которомъ уже упомянули. Литературное направленіе лицея было плодомъ случая или порока въ системѣ, предоставившихъ дѣло образованія самимъ молодымъ людямъ, въ немъ собраннымъ. Мы не говоримъ, чтобы все слышимое лицеистами отъ профессоровъ пропадало втунѣ для всѣхъ ихъ, чтобы не было между ними умовъ, прилежно занятыхъ усвоеніемъ научной программы, существовавшей въ лицеѣ: мы только представляемъ общую картину лицея, оставляя въ сторонѣ исключенія, даже блестящія, которыя тамъ несомнѣнно примѣшивались, какъ и вездѣ, къ основному правилу. А основнымъ правиломъ было самообразованіе почти на всей волѣ учащихся. Въ послѣднее время нѣкоторые изъ нашихъ педагоговъ выражали мнѣніе, что подобное самодѣльное образованіе толпы учениковъ и есть единственное условіе ихъ нравственнаго развитія, а всякое вліяніе со стороны есть не болѣе какъ помѣха ему и школьная тираннія; но по крайней мѣрѣ эти педагоги все-таки имѣли въ виду, что у каждаго такого свободно развивающагося мальчика существуетъ уже основной нравственный капиталъ въ народной культурѣ, въ опредѣленныхъ воззрѣніяхъ того сословія, къ которому онъ принадлежить ¹). Здѣсь и этого не было. Они принуждены были приискивать сами отвѣты на каждый вопросъ, возникавшій въ ихъ умѣ, и вотъ почему кинулись на библіотеку лицея, помѣщавшуюся въ аркѣ царскосельскаго дворца. Она сдѣлалась для его воспитанниковъ един-

¹) Эту мысль особенно выражалъ графъ Л. Н. Толстой, котораго, несмотря на его увлеченія и неудачи, нельзя не причислить къ замѣчательнымъ русскимъ педагогамъ.

48]

А. С. ПУШКИНЪ.

ственнымъ источникомъ, изъ котораго каждый почерналъ
свои вдохновенія и мимолетныя созерцанія, смѣнявшіяся
одни другими. Пушкинъ и въ лицеѣ сохранилъ страсть къ
чтенію: мы уже знаемъ, что товарищи признавали за нимъ
нѣкоторое преимущество; онъ и тогда думалъ и говорилъ
о такихъ предметахъ, какіе имъ и въ голову не приходили;
онъ часто разсказывалъ имъ содержаніе своихъ чтеній и не
затруднялся при этомъ передавать имъ цѣлыя исторіи и
романы, по большей части имъ вычитанные, которые онъ
очень добродушно выдавалъ за плоды собственной фантазіи.
Важнѣе этихъ разсказовъ были, однакоже, тѣ рѣшенія важ-
нѣйшихъ вопросовъ религіи, нравственности и жизни, до
которыхъ лицеисты доходили сообща, съ помощью своего
безпорядочнаго чтенія и своего самороднаго философствова-
нія кружкамі или артелями. Въ программѣ записокъ Пуш-
кина, приведенной нами, стоять слова: «философскія мысли»,
а въ другомъ мѣстѣ—(«Матеріалы для біографіи А. С. П.»,
1855) мы привели даже и проектъ его философской по-
вѣсти: «Фатама или разумъ человѣческій», но сущности
господствовавшихъ между лицеистами ученій и созерцаній
мы все-таки хорошенько не знаемъ ¹). Мы можемъ только
догадываться объ этомъ по тому обстоятельству, что въ
лицеѣ существовали на школьныхъ скамейках французскіе
сенсуалисты, нѣмецкіе мистики, деисты, атеисты и проч.
Достовѣрно также, что вся эта работа молодой мысли на
собственный, такъ сказать, коштъ не укрѣпила ни одной
головы и не составила никому твердаго жизненнаго основа-

¹) Воспитанникъ лицея А. Илличевскій извѣщалъ одного прія-
теля своего тогда же, что «Пушкинъ пишетъ комедію — философъ»
(«Р. Арх.», 1864, № 10)

ГЛАВА II.

[49

нія: все это было забыто и сброшено съ себя вмѣстѣ съ
мундиромъ. Пріобрѣтеніе положительныхъ знаний и даже
просто формальное, школьное ученіе, каково бы оно ни было,
тѣмъ и важны, что они обладаютъ свойствомъ поддержи-
вать слабыя натуры и давать имъ содержаніе, возвышаю-
щее ихъ надъ уровнемъ собственныхъ ихъ умственныхъ и
нравственныхъ способностей. Бѣдныя натуры лицея и по-
кинули его бѣдными. Что касается до сильныхъ и щедро
одаренныхъ личностей, которыхъ тамъ, кромѣ Пушкина,
было тоже очень много, отсутствіе правильнаго учебнаго
курса и науки вообще показало имъ необходимость начать
свое воспитаніе тотчасъ по окончаніи его въ школѣ съиз-
нова. По крайней мѣрѣ, относительно Пушкина этотъ фактъ
не подлежить уже ни малѣйшему сомнѣнію. Добрая часть
всей послѣдующей его жизни занята была преимущественно
передѣлкой и дополненіемъ лицейскаго образованія, и біо-
графія поэта, которая не укужетъ ходъ и моменты этого
второго продолжительнаго обученія, всегда останется тру-
домъ неполнымъ и слабымъ, какіе бы любопытные анекдоты
и подробности ни заключала въ себѣ.

Нельзя также пропустить безъ вниманія еще одного
нравственнаго агента, который случайно достался на долю
лицея и игралъ въ немъ значительную роль. Мы говоримъ
объ отечественной войнѣ 1812 года и послѣдующихъ загра-
ничныхъ компаніяхъ нашихъ. Народное чувство, волновав-
шее тогда Россію, сообщилось и всему населенію только-что
возникшаго училища, отъ мала до велика. Войска, прохо-
дившія черезъ Царское-Село, должны были слышать воин-
ственные клики лицеистовъ, привѣтствовавшихъ ихъ изъ-за
рѣшетки своего сада. Вплоть до 1815 г. библіотека лицея

ПУШКИНЪ.

4

50]

А. С. ПУШКИНЪ.

полна была воспитанниками, узнававшими изъ газетъ и ре-
ляцій судьбы и подвиги русскихъ армій. Все, вычитанное
тамъ, составляло потомъ предметъ долгихъ толковъ, сообра-
женій и гаданій молодежи, какъ между собой, такъ и съ
профессорами. Добрая часть классныхъ часовъ уходила
именно на эти толки. Благороднымъ патріотическимъ оду-
шевленіемъ лицей только и связывался съ общей жизнью
своего народа, съ которымъ никогда не соприкасался въ
другихъ случаяхъ и о которомъ не имѣль ни малѣйшаго
понятія.

Устройство лицея, о которомъ мы старались дать поня-
тіе здѣсь, и положеніе его въ царскихъ садахъ только и
могли развить страсть къ поэзіи и литературѣ въ той сте-
пени, какую мы замѣчаемъ у его первыхъ питомцевъ.
Можно сказать, что это было единственное серьёзное ихъ
дѣло. Убѣгать въ тѣнь густыхъ, непроницаемыхъ аллей и
находить невыразимую отраду во вдохновенномъ праздно-
мысліи, какъ выразился впослѣдствіи самъ геніальный поэтъ
нашъ, можно было только при исключительно счастливой
обстановкѣ, при невозмущаемомъ досугѣ и свободной головѣ,
неотягченной никакими помыслами о долгѣ и обязанностяхъ.
Въ этихъ именно условіяхъ находились всѣ поэты и лите-
раторы лицея — Дельвигъ, Кюхельбекеръ, Илличевскій и
проч.; но какъ ни благопріятны были показанныя условія
для развитія фантазіи, не видно, чтобы, кромѣ Пушкина,
кто-либо воспользовался ими для пріобрѣтенія надежнаго
авторскаго матеріала. Всѣ литературныя занятія лицеистовъ,
ихъ журналы, произведенія, опыты и замыслы разобраны
теперь подробно, и, конечно, на основаніи ихъ никоимъ
образомъ нельзя было нитать слишкомъ радужныхъ надеждъ

ГЛАВА II.

[51]

на будущность молодыхъ авторовъ, процвѣтавшихъ въ этомъ разсадникѣ романсеровъ и эпиграмматистовъ. Совсѣмъ тѣмъ литературное направленіе, обнаружившееся въ лицеѣ, было привѣтствуемо, при своемъ появлініи, торжественно и радостно весьма дѣльными и солидными умами той эпохи, какъ Карамзинымъ, напримѣръ. Причиной такого общаго одобрена-
нія и поощренія было, конечно, не свойство и обиліе та-
лантовъ, воспитанныхъ лицеемъ, а само движеніе. Изъ за-
веденія, цѣлью котораго было подготовленіе, какъ оно само заявляло, чиновниковъ и дѣятелей на высшіе посты въ го-
сударствѣ, выходило поколѣніе не только съ литературнымъ образованіемъ, но и съ намѣреніемъ посвятить себя вопро-
самъ мысли, поэзіи, искусства. Понятно, что явленіе должно было поразить кругъ знаменитыхъ писателей эпохи, кото-
рый оно объщало подкрѣпить новыми, свѣжими силами. Это отреченіе нѣкоторой части молодежи отъ спеціальнаго при-
званія, ихъ ожидавшаго, въ пользу личнаго, тяжелаго и притомъ скромнаго и плохо вознаграждаемаго труда, каза-
лось великимъ знаменіемъ эпохи. Легко было заключить, что такое рѣшеніе не могло иначе явиться, какъ въ силу глу-
бокихъ нравственныхъ требованій, пробужденныхъ въ моло-
дыхъ умахъ, и никто не подозрѣвалъ, что авторство лицея было произведеніемъ внутренней болѣзни, его поѣдавшей —
именно умственной праздности. Слабые образчики этого твор-
чества были совершенно заслонены первыми стихотворными попытками Пушкина, которыя несомнѣнно обнаруживали присутствіе замѣчательнаго таланта. Чѣмъ далѣе шелъ Пуш-
кинъ, тѣмъ сильнѣе укрѣплялось мнѣніе, что самыя основы лицейскаго образованія, способныя, между прочимъ и такъ сказать въ промежуткахъ своего настоящаго дѣла, созда-

4*

52]

А. С. ПУШКИНЪ.

вать или поддерживать такие таланты, какимъ оказывался
поэтъ нашъ, должны быть очень сильны и плодотворны.
Всѣ глаза обратились на этого представителя мощи и много-
образности лицейскаго воспитанія, и надо сказать, что ни-
кто и никогда не начиналъ литературнаго поприща у насъ.
съ такими условіями успѣха, съ такимъ обиліемъ всяче-
скихъ поощреній и похвалъ, какъ Пушкинъ. Съ другой
стороны, открытіе поэтическаго таланта въ молодомъ чело-
вѣкѣ праздновалось Карамзинымъ, А. Тургеневымъ, Жуков-
скимъ—старыми знакомыми его дома—какъ семейная ра-
дость. Можно предполагать, что если бы Пушкинъ и не
обнаружилъ впослѣдствіи всего обилія и содержанія своего
генія, знаменитые люди, окружавшіе его съ-молоду, соста-
вили бы ему и безъ того препорядочную ренутацію, какъ
это случилось съ нѣкоторыми изъ тогдашнихъ литераторовъ.
Но Пушкинъ превзошелъ всѣ ихъ ожиданія и имѣлъ право
увѣковѣчить впослѣдствіи ощущенія, вызванныя въ немъ
первыми посѣщеніями музы, которая стала являться къ нему
и освѣтила своимъ присутствіемъ маленькую комнатку, от-
веденную ему въ лицеѣ. Къто не знаетъ этихъ стихотворе-
ній? Мы скажемъ нѣсколько словъ объ этой самой ком-
наткѣ.

Покойный И. И. Пущинъ оставилъ любопытное описа-
ніе внутренняго расположенія лица. Въ нижнемъ ярусѣ
четырехъ-этажнаго зданія находилось управленіе, квартиры
директора и служащихъ лицъ; во второмъ — столовая, кон-
ференцъ-зала, больница; въ третьемъ — классы, рекреаціон-
ная зала, библіотека; четвертый верхній этажъ образовалъ
длинный корридоръ, пробитый черезъ капитальныя стѣны:
по обѣимъ сторонамъ его находились небольшія комнатки

ГЛАВА II.

[53]

за нумерами. Это были дортуары воспитанниковъ, и въ
каждомъ изъ нихъ помѣщались желѣзная кровать, комодъ,
конторка съ чернильницей, стулъ передъ ней и столъ для
умыванія. Рѣшетка сверху комнаты позволяла наблюдать за
порядкомъ въ спальняхъ; гувернёръ имѣлъ свою комнату въ
концѣ корридора; ночью дядька-служитель гулялъ вдоль его
и поддерживалъ огонь ночника. Одна изъ такихъ комнатъ
за № 14-мъ досталась Пушкину: тутъ онъ провелъ шесть
лѣтъ своей жизни и здѣсь произошло то явленіе музы, ко-
торое онъ воспѣлъ и которое, по словамъ его, измѣнило
внезапно всю духовную жизнь его. Но многое и другое
происходило въ этой же комнатѣ: она была свидѣтельницей
нравственныхъ страданій своего жильца, ибо нравственные
страданія, какъ и пылкія страсти, посѣтили его очень рано.
Пушкинъ проводилъ ночи въ разговорахъ, черезъ стѣнку,
съ другомъ своимъ, оставившимъ намъ эти свѣдѣнія и за-
нимавшимъ одинъ изъ сосѣднихъ нумеровъ, а содержаніе
этихъ позднихъ бесѣдъ, преимущественно, состояло изъ жа-
лобъ Пушкина на себя и другихъ, скорбныхъ признаній,
раскаянья и, наконецъ, изъ обсужденія плановъ, какъ по-
править свое положеніе между товарищами или избѣгнуть
слѣдствій ложнаго шага и необдуманнаго поступка. Этотъ
повѣренный сообщалъ намъ также и о горькихъ слезахъ,
часто орошавшихъ, въ тишинѣ безсонной ночи, подушку
молодого человѣка изъ № 14. Дѣло въ томъ, что Пуш-
кинъ, по словамъ его, надѣленъ былъ отъ природы весьма
воскріимчивымъ и впечатлительнымъ сердцемъ, на зло и на-
перекоръ которому шелъ весь образъ его дѣйствій, заносчи-
вый, рѣзкій, напрашивающійся на вражду и оскорбленія.
А между тѣмъ способность къ быстрому отвѣту, немедлен-

54]

А. С. ПУШКИНЪ.

ному отраженію удара или принятію наиболѣе выгоднаго
положенія въ борьбѣ, часто ему измѣняла. Извѣстно, какой
огромной долей злого остроумія, желчнаго и ядовитаго юмора
обладалъ Пушкинъ, когда, сосредоточась въ себѣ, вступаль
въ обдуманную битву съ своими литературными и другими
врагами, но быстрая находчивость и даръ мгновеннаго,
удачнаго выраженія никогда не составляли отличительнаго
его качества. Притомъ же, въ школьной жизни особенно
нельзя уберечься отъ неожиданно грубыхъ вызововъ. Пуш-
кинъ не всегда оставался побѣдителемъ въ столкновеніяхъ
съ товарищами, имъ же и порожденныхъ, и тогда, съ рас-
терзаннымъ сердцемъ, оскорбленнымъ самолюбіемъ, сознаніемъ
собственной вины и съ негодованіемъ на ближнихъ, возвра-
щался онъ въ свою комнату и, перебирая всѣ жгучія впе-
чатлѣнія дня, выстрадывалъ вторично всѣ его страданія до
капли. То же было съ нимъ и впослѣдствіи. Школа уже
предвѣщала его жизнь и въ маломъ видѣ представляла ея
изображеніе.

Наконецъ, пришло и время выпуска. Несоминѣнные при-
знаки возмужалости лицеистовъ, о чемъ упоминали, вѣроятно,
ускорили этотъ послѣдній актъ, который свершился ранѣе
тремя мѣсяцами положеннаго, именно 9 іюня 1817 года,
послѣ предварительнаго экзамена воспитанниковъ, походив-
шаго, вслѣдствіе взаимныхъ соглашеній всѣхъ его участни-
ковъ, скорѣе на домашнее представленіе, чѣмъ на экзаменъ.
9 іюня снова явился Государь въ конференцъ-залѣ создан-
наго имъ лицея, но уже не въ сопровожденіи всего двора
и важнѣйшихъ государственныхъ сановниковъ, какъ при
его открытіи, а только съ новымъ министромъ народнаго
просвѣщенія, княземъ А. Н. Голицынымъ, тоже имѣвшимъ,

ГЛАВА II.

[55]

какъ увидимъ послѣ, весьма сильное вліяніе на жизнь Пушкина. Много событий протекло въ теченіи шестиlastнято промежутка между возникновеніемъ школы и первыми ея плодами. Государь открывалъ лицей при грозныхъ тучахъ, облегавшихъ Россію со всѣхъ сторонъ, и возвращался къ нему побѣдителемъ враговъ, съ титломъ освободителя Европы. Какъ будто сознавая эту разницу въ своемъ положеніи отечества, Государь былъ не только веселъ и милостивъ, но нѣженъ съ персоналомъ лицея. Онъ самъ роздалъ призы и аттестаты воспитанникамъ, и объявивъ значительныя награды, какъ имъ, такъ и наставникамъ ихъ, ушелъ, отечески распростившись со всѣми. Это было его послѣднее посвященіе лицея. Затѣмъ лицеисты пропѣли прощальный гимнъ Дельвига съ музыкой Тепера и на другой день распущены были по домамъ. Такимъ образомъ кончился для Пушкина курсъ лицея. Онъ выходилъ изъ него, какъ и большая часть его товарищей, съ горлчей головой и неустановившейся мыслію: никакого убѣжденія, никакого твердаго и яснаго представленія не было добыто ими ни по одному предмету человѣческаго существованія вообще, ни по одному явленію русской жизни въ особенности. Они выносили изъ него отвлеченное понятіе о свободѣ, щекотливое самолюбіе и весьма живой, чувствительный point d'honneur: это были единственныя орудія, которыми они были снабжены для образованія изъ себя нравственныхъ единицъ, дѣльныхъ тружениковъ и мужественныхъ характеровъ. Замѣчательные люди, принадлежащіе къ этому первому выпуску и сдѣлавшіеся извѣстными именами русской администраціи и гордостію своей страны, свидѣтельствуютъ только о силѣ собственныхъ своихъ нравственныхъ средствъ, далеко раздвинь

56]

А. С. Пушкинъ.

нувшихъ границы полученнаго ими отъ лицея образованія.
За порогомъ училища начинался для нихъ, какъ уже было
сказано, новый курсъ, гдѣ они сами были и судьями, и
орудіями своего научнаго, политическаго и общественнаго
развитія.

Теперь посмотримъ, куда собственно выходилъ Пушкинъ.

III.

БОЛЬШОЙ СВѣТЪ.

1817 — 1820.

Политическое состояніе общества.—Различные круги свѣтской мо-
лодежи. — Шумная и разсѣянная жизнь Пушкина. — Онъ прини-
мается за эпиграммы и стихотворные памфлеты. — Возникновеніе
тайныхъ союзовъ, общій характеръ тогдашней свѣтской культуры. —
Что получаетъ въ наслѣдство Пушкинъ отъ первыхъ и отъ второй?

Съ неутомимой жаждой извѣдать міръ и общество, от-
крывавшіеся передъ нимъ, ринулся Пушкинъ въ свѣтъ и,
конечно, на первыхъ порахъ, не почувствовалъ никакой
нужды выбирать свои знакомства или осторожно обращаться
съ новой жизнію, куда вступалъ безъ всякой руководящей
мысли.

Какъ воспитанникъ лица, Пушкинъ можетъ считаться
самъ произведеніемъ тѣхъ плодотворныхъ началъ, которыя
съ воцареніемъ императора Александра I раздвинули границы
народнаго образованія, положили основаніе новымъ универ-
ситетамъ и училищамъ, а съ знаменитымъ указомъ 6-го

58]

А. С. ПУШКИНЪ.

августа 1809 года, поставили даже весь служебный міръ
въ зависимость отъ школы, благодаря устроенной тогда связи
между іерархическимъ повышеніемъ и ученымъ дипломомъ
или публичнымъ экзаменомъ. Другой не менѣе знаменитый
указъ, 20 января 1819 года, награждавшій прямо извѣст-
ными чинами воспитанниковъ при выпускѣ ихъ изъ госу-
дарственныхъ учебныхъ заведеній, какъ это было сдѣлано
прежде всего съ лицемъ, привлекъ въ стѣны университе-
товъ и гимназій много новыхъ посѣтителей и перемѣшалъ
всѣ свободныя сословія наши такъ, какъ они не были еще
перемѣшаны до тѣхъ поръ. Совсѣмъ тѣмъ, великая преобра-
зовательная мысль, подсказавшая какъ эти, такъ и многія
другія реформы въ администраціи, прерванная на время
отечественной и заграничной команіями, уже никогда не
возвращалась къ первоначальной своей энергіи. Пушкинъ
вышелъ, напримѣръ, изъ лицея наканунѣ, такъ сказать,
ахенскаго конгресса (осень 1818 г.), принявшаго, какъ из-
вѣстно, мѣры для ограниченія вредныхъ послѣдствій излиш-
не-свободной европейской печати, чтó отразилось у насъ не-
обычайными строгостями цензуры относительно литературы
нашей, ничѣмъ не заявившей наклонности къ политическому
бунту. Въ этомъ же году преобразовательная мысль удали-
лась изъ центра имперіи на окраины ея, въ Польшу и
Литву, и тамъ устроивала мѣстные интересы на такихъ
широкихъ основаніяхъ, которые возбуждали зависть русскихъ
обдѣленныхъ патріотовъ и казались имъ даже началомъ
раздробленія самаго государства. Послѣ недолгаго колебанія
внутренней политики въ 1819 г., еще сопротивлявшейся,
благодаря усилиямъ Н. А. Каподистріи, внушеніямъ австрій-
скихъ реакціонеровъ, преобразовательная мысль окончательно

## ГЛАВА ІІІ.

[59]

потухаетъ и у насъ. Не далѣе какъ въ 1820 году являются
на свѣтъ подавляющія и обскурантныя теоріи Магницкаго,
по нимъ уже и начинающаго свое разрушеніе казанскаго
университета и проч. Конгрессъ въ Троппау (1820 г.), со-
впадающій съ происшествіемъ въ Семеновскомъ полку, и
конгрессы въ Лайбахѣ (1821 г.) и Веронѣ (1822 г.)
опредѣляютъ затѣмъ направленіе дѣлъ въ Россіи такъ ясно,
что сомнѣваться въ поворотѣ преобразовательной мысли на-
другую дорогу не предстояло возможности. Появленіе Пуш-
кина на аренѣ свѣта приходится, такимъ образомъ, именно
къ началу этой непредвидѣнной остановки въ естественномъ
развитіи и ходѣ новыхъ учрежденій, что не одного его
сбило съ толку и лишило возможности видѣть настоящій
свой путь между двумя порядками жизни, одинаково силь-
ными и требовательными.

Истинное спасеніе людей въ подобныя затруднительныя
эпохи исторіи составляетъ, безъ сомнѣнія, общій характеръ
накопившихся матеріаловъ образованія въ извѣстной странѣ,
тѣ нравственные и политическія начала, какія она успѣла
уже выработать для себя. Они помогаютъ спокойно ожидать
прохода мутной струи случайныхъ обстоятельствъ, которая
не въ состояніи поглотить самыя основы приобрѣтенной ци-
вилизаціи. Ни такого общаго характера образованія, ни
такихъ началъ не существовало еще у насъ въ то время.
Университетское поколѣніе, которое одно могло ихъ пред-
ставить, еще не нарождалось. Оно показывается у насъ не
ранѣе тридцатыхъ годовъ. Пушкинъ его не зналъ добрую
половину жизни и встрѣтился съ нимъ только на концѣ
своего поприща, привѣствуемый новыми людьми съ любовью
и восторгомъ, какихъ, можетъ быть, и не ожидалъ отъ

60]

А. С. ПУШКИН.

нихъ. Еще не было тогда людей, связанныхъ общностью научнаго и нравственнаго воспитанія, а существовали только образцы разнокалиберныхъ, разнохарактерныхъ, вольныхъ, такъ сказать, образованій и направленій, которые общаго между собой не имѣли, а связывались механически употребленіемъ одного и того же французскаго языка, съ большей или меньшей развязностью. По выходѣ изъ лица, Пушкинъ какъ разъ подоспѣлъ къ тому времени, когда эти образчики различныхъ степеней культуры, собранные въ столицѣ службою, заняты были мыслію и истощались въ усилияхъ сговориться и сблизиться другъ съ другомъ, на какихъ-либо основаніяхъ, на какомъ-либо дѣлѣ, одинаково понятномъ для всѣхъ.

Новыя постановленія, вызывавшія и устроивавшія публичное образованіе на Руси, не тронули, однакоже, одной исторической троны, по которой дѣти высшаго и зажиточнаго дворянства воходили ко всѣмъ видамъ и родамъ государственной службы уже болѣе столѣтія, именно военной. Она и теперь осталась открытой для нихъ, избавляя ихъ отъ конкурренціи съ разночинцами и отъ уступки духу новыхъ демократическихъ учрежденій. Въ кругу этой свѣтской и богатой военной молодежи Пушкинъ именно и нашелъ первыя свои знакомства. Многіе изъ литераторовъ сами принадлежали къ нему, да и вообще блестящее сословіе гвардейскихъ офицеровъ давало тогда свой тонъ и окраску всему молодому поколѣнію, не исключая и тѣхъ лицъ, которые, по роду службѣ и призванію, къ нему не принадлежали. Это сословіе создало свой собственный типъ изящества и благородства, казавшійся непогрѣшимымъ идеаломъ для цѣлаго поколѣнія, которое старалось понять и перенять

ГЛАВА ІІІ.

[61]

его — и это не въ однѣхъ столицахъ, а на всѣхъ концахъ имперіі. II совсем тѣмъ сословіе не имѣло писколько цѣностности и однородности сильной корпораціи, какъ можно было бы предполагать: оно еще дѣлилось по образованію своихъ членовъ, по началамъ, понятіямъ и убѣжденіямъ ихъ на множество несходныхъ и противоположныхъ круговъ, какъ и само общество. Въ средѣ его были люди, едва одолѣвшіе легкій, вступительный экзаменъ, положенный для опредѣляющихся, и были люди съ европейскимъ космополитическимъ образованіемъ, которое нѣкоторыми изъ нихъ пріобрѣталось изъ первого источника, за- границей. Дѣленіе и тутъ не кончалось: въ послѣднемъ разрядѣ высились еще отдѣльно и самостоятельно личности, серьёзно занимавшіяся тѣми вопросами современной политики, исторіи и этнографіи, которые возникли въ Европѣ послѣ паденія ея самовластнаго опекуна, Наполеона I-го. Были различія еще болѣе крупныя.

Оттѣнокъ либерализма, господствовавшій въ передовыхъ людяхъ военного сословія и бросавшій на него особенно яркій и эффектный блескъ, не мѣшалъ процвѣтать на той же почвѣ страстнымъ ревнителямъ тогдашней дисциплины и суровой военной практики. Подъ говоръ разсужденій и учебныхъ толковъ своихъ товарищей, служаки эти спокойно продолжали требовать отъ природы русскаго человѣка сверхъ-естественныхъ подвиговъ выправки, поставляя за честь приводить въ трепетъ массу взрослыхъ людей однимъ своимъ взглядомъ и не обращая вниманія ни на какіе протесты ближайшихъ начальниковъ своихъ. Въ покровительствѣ, какое они находили свыше, сказывалась основная черта этого періода нашей исторіи, сознательно допускавшаго одновре-

62]

А. С. ПУШКИНЪ.

менное существованіе зачатковъ новаго развитія съ дикими порядками старой эпохи. Надо прибавить, что именно эта черта и действовала на горячія натуры особенно болѣзненно и раздражительно.

Если найдется историкъ самого русскаго общества для этой многоarbтной и своеобразной эпохи, то ему уже необходимо будетъ къ портретамъ такихъ гвардейскихъ офицеровъ, какъ П. Я. Чаадаевъ, П. А. Катенинъ, Маринъ, Кривцовъ и мн. др. присоединить и біографіи знаменитостей другого рода, тѣхъ казарменныхъ героевъ, приводившихъ въ ужасъ все имъ подчиненное, имена которыхъ были такъ громки и славны въ свое время, что пережили его, и стали забываться не очень давно.

Изъ всѣхъ этихъ разрядовъ, кромѣ послѣдняго, слишкомъ глубоко погруженного въ свои спеціальные занятія, выдѣлялся еще тогда одинъ кружокъ, который уже ни о чемъ другомъ не думалъ, кромѣ эпикурейскаго наслажденія жизнію. Правда, что сущность этого эпикурейства онъ подалъ въ одномъ громадномъ, богатырскомъ разгулѣ, сохранявшемся долго въ воспоминаніяхъ современниковъ. Кругъ этотъ не былъ исключительно военнымъ: онъ числилъ proteinsъ себя молодыхъ людей всѣхъ званій, и къ нему-то Пушкинъ и пристроился тотчасъ послѣ выхода изъ лица. Все дѣло состояло тутъ въ задачѣ расточать, какъ можно полнѣе, развязнѣе, безъ оглядіи и разсчета, свое состояніе, у кого оно было, свое время, физическія и нравственные силы свои, сохраняя при этомъ только сословную гордость и презрѣніе къ орудіямъ, которые герои кутежей употребляли для своей потѣхи. Разгулъ получилъ даже видъ доблести, потому что соединялся съ рискованными шалостями,

ГЛАВА ІІІ.

[63]

вызывавшими на самопожертвование, что сообщало ему особую заманчивость въ глазахъ молодежи, которая охотно предается удовольствіямъ, сопряженнымъ съ опасностію. Явилось соревнование въ изобрѣтеніи наиболее отчаянныхъ, скандальныхъ проказъ, а также хвастовство тѣмъ запасомъ жизни, который сожженъ былъ при томъ или другомъ служа. Какъ ни велико было богатство физическихъ силъ у Пушкина, но онъ все-таки два раза лежалъ, въ теченіи трехъ лѣтъ, на краю гроба, въ горячкѣ, именно по милости постоянныхъ возбужденій организма, не выдержавшаго всей удали этого богатырскаго кутежа. Мы никакъ не могли опустить этой біографической черты въ нашемъ разсказѣ, потому что съ нею связываются очень много стихотвореній Пушкина, очень много его воспоминаній, посланій, намековъ, а наконецъ, и то обстоятельство, что она, отмѣтивъ его существованіе въ столицѣ, была причиной общаго мнѣнія о неспособности его къ дѣльному труду, къ серьёзному размышленію и къ самообладанію ¹) вообще.

¹) Какія разнообразныя и затѣнівыя формы принималъ тогдашній кутежъ, можетъ показать намъ общество «Зеленой лампы», основанное Н. В. Все—мъ и у него собиравшееся. Розысканія и разспросы объ этомъ кружкѣ обнаружили, что онъ составлялъ, со своимъ прославленнымъ калмыкомъ, не болѣе, какъ обыкновенное оргіаческое общество которое, въ числѣ различныхъ домашнихъ представленій, какъ изгнаніе Адама и Евы, погнѣбель Содома и Гомморы п проч., имъ устроиваемыхъ въ своихъ засѣданіяхъ (см. статью г. Бартенева: «Пушкинъ на югѣ»), занималось еще и представленіемъ изъ себя, ради шутки, собранія съ парламентскими и масонскими формами, но посвященнаго исключительно обсужденію плановъ волокитства и закулисныхъ проказъ. Когда въ 1825 г. произошла повѣрка направленій, усвоенныхъ различными дозволенными и недозволенными обществами, невинный, т.-е. оргіаческий характеръ «Зеленой лампы» обнаружился тотчасъ же и послужилъ ей оправданіемъ. Дѣла, разрѣшавшіяся «Зеленой лампой», были преимущественно дѣла по Теат-

64]

А. С. ПУШКИНЪ.

Всѣ эти Щ*, Ю*, Э*, К* (полныя пмена ихъ при-
ведены въ собраніи стихотвореній Пушкина) были, дѣй-
ствительно, руководителями его на поприщѣ расточительнаго
безпутства, которое было не подъ-силу и въ матеріальномъ
смыслѣ ограниченнымъ средствамъ поэта, часто нераспола-
гавшаго, какъ самъ сознается, и копѣйками для оплаты
извощика. Новые друзья его представляли, такъ сказать,
аристократію разгула. Отъ этого, можетъ быть, подвиги ихъ
и держались такъ долго въ памяти людей и пересказыва-
лись съ такимъ упоеніемъ въ провинціяхъ. Пушкинъ отда-
ривалъ своихъ руководителей стихами и посланіями, наравнѣ
съ модными тогда прелестницами — Штейнгель, Ольга Ма-
сонъ (см. пьесы: «Выздоровленіе», «Ольга, крестница Ки-
приды»). Замѣчательно, что люди, такъ охотно убивавшіе
свою молодость, были не только веселые и остроумные люди,
но и хорошо образованные, по-своему. И очень даровитые:
между ними встрѣчались дѣльныя личности, успѣвшія по-
томъ съ остатками уцѣлѣвшей энергіи выказать значитель-
ныя способности. Серьёзная подготовка нѣкоторыхъ изъ нихъ
составляла довольно никантную противоположность съ ихъ
образомъ жизни и обычными занятіями. Знаменитый Каве-
ринъ, напримѣръ, не знавшій никогда, по увѣренію совре-
менниковъ, ни усталости, ни пораженія въ обычныхъ под-
вигахъ этого кутежнаго братства, былъ еще слушателемъ
въ геттингенскомъ университетѣ, гдѣ онъ оканчивалъ свое
образованіе, не болѣе, не менѣе, какъ Н. И. Тургеневъ.

ральной школѣ, куда нѣкоторые изъ ея членовъ старались даже
пробраться подъ видомъ говѣнія. Школа имѣла свою церковь. Вѣро-
ятно, тутъ же слушались и анекдоты изъ насущной скандальной хро-
ники общества, въ родѣ анекдота съ театральнымъ майоромъ, гдѣ
первымъ дѣйствующимъ лицомъ былъ самъ Пушкинъ, и тому подобныхъ.

Глава III.

[65]

Защитники этихъ русскихъ Лукулловъ и Катилинъ (а они находили защитниковъ и въ очень высокихъ сферахъ общества) утверждали, что причину всѣхъ ихъ излишествъ должно искать въ праздности, на которую обречены были ихъ душевныя и умственныя силы; но если причина и существовала, то къ ней примѣшалось уже столько другихъ влечений, выдуманныхъ потребностей, искусственныхъ возбужденій и, наконецъ, простого баловства жизнію и состояніемъ, что серьёзно останавливаться на ней нѣтъ никакой возможности.

Въ одной изъ тетрадей поэта, принадлежащихъ къ этой эпохѣ, встřѣчается замѣчательный рисунокъ карандашемъ, набросанный имъ вообще не безъ искусства. Рисунокъ изображаетъ мужчину за столомъ, обремененномъ бутылками; вблизи какая-то женщина, имѣющая подобіе фуріи или вакханки въ послѣдней степени виннаго экстаза, сбиваетъ балетнымъ движеніемъ ноги одну изъ бутылокъ стола на полъ; другой мужчина, отягченный винными парами, прислонясь къ стѣнѣ, закуриваетъ трубку; всей группѣ прислуживаетъ «смерть» въ образѣ стараго слуги, пробирающагося осторожно между остатками пиршества. Рисунокъ этотъ имѣть теперь почти что символическое значеніе относительно тогдашней жизни Пушкина въ Петербургѣ, да онъ же, по всѣмъ вѣроятіямъ, передаетъ и какое-либо дѣйствительное событие ¹). Смерть, въ самомъ дѣлѣ, часто прислуживала на пирахъ, кончав-

¹) Покойный Я. И. Сабуровъ, свидѣтель эпохи, узнаваль въ фигурѣ мужчины за столомъ того же Каверпна, о которомъ сейчасъ говорили. Извѣстно, что Каверинъ былъ секундантомъ у гусара Завадовскаго въ дуэли, надѣлавшей тогда много шума и стоившей жизни противнику Завадовскаго — Шереметеву. Дуэль возникла изъ ссоры обоихъ соперниковъ за танцовщицу Истомину, согласившуюся принять вечеръ у одного изъ нихъ.

Пушкинъ.

5

66]

А. С. ПУШКИНЪ.

шихся дуэлями. Дуэли были тогда въ полномъ ходу. Дуэ-
лей искали. Кто тогда не вызывалъ на поединокъ и кого
тогда не вызывали на него?! Напрашиваться на историю счи-
талось даже признакомъ хорошей породы и чистокровно-
сти происхождения, что помогало многимъ, употребляя одинъ
этотъ приемъ, скрывать долго ничтожество своего ума и
характера. Человѣкъ, сдѣлавшій изъ дуэли свою спеціаль-
ность, извѣстный Якубовичъ, пользовался необычайной по-
пулярностью въ свѣтѣ и пріобрѣлъ въ воображеніи моло-
дыхъ людей размѣры и очертанія почти-что эпическаго ге-
роя, хотя его малое пониманіе себя и своего времени, его
наклонность къ фразѣ въ словахъ и поступкахъ не давали
ему особеннаго на то права. Очарованіе, производимое,
однакоже, этимъ героемъ, было такъ велико, что Пушкинъ
вопрósалъ А. Бестужева еще въ 1825 г. изъ Михайлов-
скаго, гдѣ тогда жилъ: «Кто писалъ о горцахъ въ «Пчелѣ»?
Не Я — ъ ли, герой моего воображенія? Когда я вру съ
женщинами, я ихъ увѣряю. что я съ нимъ разбойничалъ
на Кавказѣ, прострѣливалъ Грибоѣдова, хоронилъ Шереме-
тева. Въ немъ много, въ самомъ дълѣ, романтизма». Такъ
подъ романтизмомъ можно было разумѣть тогда еще и иную
жизнь, безъ правилъ, но съ претензіями и выходками, болѣе
или менѣе нагло-эффектнаго характера.

Общая наклонность къ вызовамъ и дуэлямъ не прошла
безъ слѣда и для Пушкина. Она оставила корни въ его
сердцѣ и особенно развилась во время пребыванія на югъ
Россіи, гдѣ породила множество исторій, разсказываемыхъ
и доселѣ. Она утихала и ослабѣвала потомъ съ годами, но
медленно, всегда готовая возникнуть съ прежней энергіей.
Аристократическій способъ разрѣшать дуэлью всѣ противо-

ГЛАВА ІІІ.

[67]

рѣчія въ жизни казался до того естественнымъ, что приходилъ ему на умъ даже по поводу литературныхъ споровъ. Такъ, письмо его изъ Одессы къ издателямъ «Сына Отечества» (1824. № XVIII), гдѣ онъ заявлялъ единомысліе свое съ княземъ Вяземскимъ по опредѣленію классиковъ и романтиковъ эпохи, начинаются у него словами: «Въ течении послѣднихъ четырехъ лѣтъ мнѣ случалось быть предметомъ журнальныхъ замѣчаній. Часто несправедливыя, часто непристойныя, иныя не заслуживали вниманія; на другія издали отвѣчать было невозможно». Прибавимъ, что онъ никогда, во всю жизнь, такъ и не отвѣчалъ на литературные нападки, какъ намекаетъ въ своей фразѣ: она вылилась безъ вѣдома его мысли, на подобіе закоренѣлой привычки, полученной съ раннихъ лѣтъ.

По наружности казалось, что Пушкинъ принадлежитъ душой и тѣломъ своимъ новымъ товарищамъ по гоньбѣ за сильными нервными потрясеніями и за приключеніями всѣхъ возможныхъ родовъ: многіе и дѣйствительно полагали тогда, что онъ не вырвется изъ среды ихъ ранѣе полнаго физическаго истощенія и полной нравственной усталости. Пророчество ихъ не сбылось. Въ природѣ этого человѣка уже начинало сказываться то особенное свойство ея, по которому Пушкинъ всего сильнѣе чувствовалъ отвращеніе къ крайностямъ и управленіямъ, когда они всего сильнѣе одолѣвали его умъ и сознаніе. Такъ случилось именно и въ эту пору развитія. Товарищи его по веселой, беззаботной растратѣ жизни, ума и способностей еще считали его въ числѣ надежнѣйшихъ своихъ членовъ, а уже Пушкинъ начиналъ обращать отъ нихъ взоры въ другую сторону, именно въ ту, гдѣ можно было полагать существованіе иного круга людей,

5*

68]

А. С. ПУШКИНЪ.

съ иными цѣлями въ жизни. Оттуда являлись, по временамъ, образчики и представители какого-то новаго ученія, гово- рившіе о задачахъ въ жизни и о началахъ, нисколько не похожихъ на тѣ, которые были усвоены имъ самимъ. Этотъ еще невидимый кругъ, волновавшій его воображеніе посреди пировъ и раз-&mdash;влеченій, былъ антиподомъ того общества, про- межъ которого онъ жилъ. Не одно любопытство было воз- буждено въ Пушкинъ случайными встрѣчами съ загадочными людьми, имѣвшими строгій видъ пуританъ, какъ ихъ и на- зывали тогда, но просыпалось тревожно и нравственное чув- ство, сбереженное имъ цѣликомъ въ душной атмосферѣ вак- хическихъ и всякихъ другихъ сходокъ.

Гораздо позднѣе самъ Пушкинъ обрисовалъ мимоходомъ, но очень мѣтко, однимъ, такъ сказать, штрихомъ нравствен- ную физіономію этого строгаго кружка. Въ одной изъ не- конченныхъ повѣстей, начатыхъ поэтомъ незадолго до же- нитьбы и явившейся въ печать много лѣтъ спустя послѣ его смерти («Отрывки изъ романа въ письмахъ», т. VII сочи- неній Пушкина, изд. 1857 г.), онъ влагаетъ въ уста гвардейскаго офицера 1828 года замѣчательную рѣчь въ отвѣтъ на упрекъ въ отсталости, который былъ сдѣланъ ему пріятелемъ за наклонность къ волокитству и къ любовнымъ интригамъ: «Выговоры твои совершенно несправедливы. Не я, а ты отсталъ отъ своего вѣка—и цѣлымъ десятилѣ- тіемъ. Твои умозрительныя и важныя разсужденія при- надлежатъ 1818-му году. Въ то время строгость пра- вилъ и политическая экономія были въ модѣ. Мы являлись на балы, не снимая шпагъ; намъ неприлично было танцо- вать и некогда заниматься дамами. Честь имѣю донести тѣбѣ, что все это перемѣнилось. Французская кадриль за-

ГЛАВА ІІІ.

[69]

мънила Адама Смита. Всякій волочится и веселится, какъ умѣетъ. Я слѣдую духу времени, но ты ci-devant un homme-
стероемъ. Охота тебя сиднемъ ¹) сидѣть одному на
оппозиціонной скамеечкѣ и глазѣть по сторонамъ».

Трудно выразить лучше и полнѣе въ немногихъ ирониче-
скихъ строкахъ различіе созерцаній у двухъ умственныхъ эпохъ
послѣдняго нашего времени; сравненіе это, конечно, разрѣ-
шается не совсемъ въ пользу той изъ нихъ, которая начина-
лась съ 1828-го года. Дѣйствительно, прежніе свѣтскіе люди
военные и не военные, представлявшіе интеллигенцію русскую
въ промежутокъ между 1818—25-мъ годами, занимались умо-
зрительными и важными разсужденіями, проповѣдывали стро-
гость правилъ и политическую экономію, говорили на балахъ съ
дамами объ Адамѣ Смитѣ и проч., но они дѣлали еще и
нѣчто другое, чтó Пушкинъ только подразумѣваетъ въ
своемъ очеркѣ. Они составляли таинственные, интимные круж-
ки, въ которыхъ уже разбирались вопросы политическаго
свойства и содержанія. Этими кругами и продолжалась та
работа соглашенія различныхъ нашихъ образованностей на
какой-либо одной общей темѣ, которая началась давно, но
пришла къ серьёзнымъ результатамъ только въ 1818 году.
Въ этомъ году, послѣ короткаго пребыванія въ Москвѣ,
гвардія вернулась въ Петербургъ съ уставомъ «союза бла-
годенствія»—тайнаго политическаго общества, которое окон-
чательно сформировалось въ первопрестольной нашей столи-
цѣ, подъ шумъ праздниковъ и баловъ, ознаменовавшихъ по-
сѣщеніе Москвыъ дворомъ и союзникомъ нашимъ 1813—15
годовъ, королемъ прусскимъ.

1) Въ оригиналѣ Лафайэтомъ.

70]

А. С. ПУШКИНЪ.

Самая сильная сторона этого знаменитаго общества заключалась въ пропагандѣ, которой оно занялось въ Петербургѣ, вербуя себѣ новыхъ членовъ и указывая имъ на обязанности передъ собой и передъ отечествомъ, о которыхъ никто и не думалъ прежде. Намъ все равно знать, занесено ли было это движеніе изъ-за-границы, вмѣстѣ съ возвращеніемъ русской арміи на родину, или родилось само собой, какъ слѣдствіе болѣе развитой общественной культуры, чѣмъ прежде, или даже, какъ слѣдствіе первоначальныхъ реформъ самаго царствованія: всѣ три предположенія могутъ быть одинаково справедливы, и другъ друга несколько не исключаютъ. То достовѣрно, что «союзъ», благодаря своей воспитательной пропагандѣ, ввелъ въ обычное теченіе петербургской жизни неожиданную, яркую и кипучую струю. Присутствіе чего-то небывалаго и особеннаго въ жизни чувствовалось невольно всѣми, даже самыми разсѣянными людьми, какъ мы видѣли на примѣрѣ Пушкина; правительство догадывалось о появліи новаго, невидимаго дѣятеля въ обществѣ не менѣе кого бы то ни было. Пропаганда «союза», преслѣдуя свои цѣли образованія и воспитанія умовъ, поднимала вмѣстѣ съ тѣмъ и много вопросовъ современного гражданскаго устройства Россіи, на которые никто еще не былъ готовъ отвѣчать; указывала многія обязанности людямъ, которые не совсемъ совпадали съ тѣмъ, что требовалось отъ людей обычаемъ и заведенными порядками жизни. Оппозиціонный характеръ пропаганды обнаружился съ первыхъ же ея шаговъ; но общество не удовольствовалось тѣмъ, а перешло, по стеченію обстоятельствъ, на почву чисто-революціонныхъ стремленій, чѣмъ и подписало себѣ смертный приговоръ.

ГЛАВА ІІІ.

[71]

Оставляя въ сторонѣ вопросъ о томъ: могъ ли «Союзъ», будучи тайнымъ обществомъ, долго держаться на одной своей ученой, соціальной и нравственной пропагандѣ, обратимся прямо къ факту. Когда, вслѣдствіе рокового хода своего развитія, или вслѣдствіе гнета обстоятельствъ, общество приняло чисто-политическій характеръ и революціонный отѣнокъ, то это дополненіе или измѣненіе его программы понизило всѣ задачи общества и было для него шагомъ назадъ. Въ памяти людей общество сохранилось единствен но за свою первоначальную, нравственную и культурную пропаганду, за старанія оторвать умы отъ празднаго и лег комысленнаго существованія и направить къ дѣльной рабо тѣ, за усилия пробудить въ сердцахъ тотъ родъ спаситель наго безпокойства, который предшествуетъ обыкновенно воз никновенію всякой серьёзной дѣятельности. Первоначальная программа требовала нѣкой которой подготовки со стороны чле новъ и не могла быть осуществлена безъ знанія обществен ныхъ дѣлъ, безъ изученія условій нашего соціального быта и безъ долгихъ размышленій о способахъ его исправленія, на основаніи науки и сравнительной исторіи другихъ го сударствъ. Все это становилось лишнимъ, когда на первомъ планѣ водворилась радикальная тема, которая по лживой своей всеобъемлемости, свойственной такимъ темамъ, освобож дала всѣхъ отъ обязанности искать разрѣшенія трудныхъ вопросовъ путемъ изслѣдованія ихъ. Тема предлагала со всѣмъ готовое разрѣшеніе и притомъ такое, которое ничего не требовало отъ людей, кромѣ смѣлости. «Союзъ» облег чилъ обязанности своихъ членовъ до послѣдней крайней степени, и взамѣнъ того получилъ—толпу. Толпа эта и со ставила его наказаніе. Наплывъ членовъ, съ пустыми затѣ-

72]

А. С. ПУШКИНЪ.

ями щегольства своей принадлежностію къ оппозиціонному
лагерю или даже съ злонамѣренными цѣлями одинаково вос-
пользоваться и успѣхами и неуспѣхами общества, былъ та-
ковъ, что коноводы его принуждены былъ подумать о рас-
пущеніи «Союза», которое дѣйствительно и состоялось на
съѣздѣ его представителей въ Москвѣ, въ 1821 году.

Не болѣе счастливо было относительно серьёзности сво-
его персонала и «Сѣверное Общество», возникшее на развали-
нахъ уничтоженнаго «Союза». Оно нашло очень строгихъ
судей въ числѣ тѣхъ, которые стояли къ нему весьма
близко ¹). Позднѣе, изъ видовъ оправданія общества, обра-
зовалось мнѣніе, что крайнія революціонныя стремленія при-
надлежали въ немъ отдѣльнымъ личностямъ, составляя ис-
ключеніе въ его дѣятельности, которая направлена была
преимущественно на измѣненіе и возвышеніе идей и понятій
кругомъ себя и имѣла ровно столько политической окраски,
сколько имѣетъ ея каждое явленіе соціальной жизни. Но съ
принятіемъ этого мнѣнія приходится опустить изъ вида ха-
рактеристическую черту нравовъ и умственнаго состоянія
эпохи, которая имѣетъ за собой полную историческую до-

¹) Такъ почтепный Ник. Ив. Тургеневъ произноситъ объ немъ при-
говоръ болѣе чѣмъ суровый, именно проническій приговоръ въ своей
брошюрѣ: «Отвѣты Тургенева, 1867 г.» (по поводу нѣкоторыхъ замѣ-
чаній о нашихъ тайныхъ обществахъ въ кніпѣ Е. П. Ковалевскаго
«Графъ Блудовъ»). Онъ утверждаетъ, что подъ конецъ общество
занямалось шутовскими церемоніями пріема новыхъ членовъ, и что
вообще засѣданія его возбуждали осужденіе и нескрываемыя улыбки
презрѣнія со стороны наполѣе развитыхъ членовъ братства (стр. 26
и 27 «Отвѣтовъ»). Онъ добавляетъ свои извѣстія замѣчаніемъ: «Многіе
вступали въ общество, но, вступая въ него въ одну дверь, выходили
въ другую». Онъ неправъ только въ томъ, что на основаніи малаго
политическаго смысла, обнаруженнаго обществомъ, отвергаетъ и
политическій характеръ вообще, ему приписываемый.

ГЛАВА ІІІ.

[73]

стовѣрность. Прямая политическая и революціонная программа общества была для современниковъ его именно тѣмъ магнитомъ, который привлекалъ къ нему неофитовъ; надежда разрѣшить сразу, безъ труда и долгихъ умственныхъ напряженій, всѣ затрудненія времени однимъ государственнымъ переворотомъ, соотвѣтствовала степени умственнаго развитія эпохи и жила во многихъ сердцахъ. Существовалъ разрядъ людей, и очень многочисленный, который вѣровалъ въ самое слово—переворотъ, не вдаваясь въ разборъ его смысла и содержанія; были люди, готовые жертвовать за переворотъ, каковъ бы онъ ни былъ, своей жизнію и судьбой. Даже лица, ясно видѣвшія недостатокъ въ своемъ обществѣ средствъ и способовъ пріобрѣсть значеніе серьёзнаго дѣла, еще думали, что случай подскажетъ обществу, въ нужное время, все то, до чего оно не могло дойти и додуматься въ своихъ засѣданіяхъ. Этимъ общимъ настроеніемъ эпохи объясняются и постоянныя усилія Пушкина добыть себѣ мѣсто въ тайномъ обществѣ, существованіе котораго онъ уже подозрѣвалъ.

Но онъ такъ и не добылъ его. Правда, въ эпоху процѣтанія «Сѣвернаго Общества», Пушкина уже не было въ Петербургѣ, но и предшествовавшій ему «Союзъ», столь гостепріимный для всѣхъ, крѣпко держалъ двери свои назаперти передъ поэтомъ. Также точно поступили съ нимъ и члены южнаго общества, когда онъ очутился промежъ нихъ, послѣ своей высылки изъ Петербурга. Онъ, можно сказать, жилъ тогда, окруженный заговоромъ, который имѣлъ своихъ представителей на югѣ, въ лицѣ В. Л. Давыдова, С. Г. Волконскаго, П. А. Поджю—друзей и родственниковъ семьи Раевскихъ, столь любимой поэтомъ: онъ нахо-

74]

А. С. ПУШКИНЪ.

дился съ ними въ постоянныхъ, дружескихъ и задушевныхъ сношеніяхъ. Ничѣмъ другимъ нельзя объяснить этой сдер- жанности и замкнутости тайныхъ круговъ, по отношенію къ Пушкину, кромѣ молчаливаго ихъ рѣшенія—предоставить его своему настоящему призванію и дѣлу, и такимъ образомъ случилось, что Пушкинъ семь лѣтъ сряду стоялъ по- среди заговора, омываемый, такъ сказать, волнами его со всѣхъ сторонъ, и не нашлось ни одной, которая бы унесла его съ собой въ пропасть, гдѣ такъ много погибло его друзей, товарищей и ровесниковъ.

Понятно, что долгая жизнь въ атмосферѣ тайныхъ об- ществъ не могла не отложить на душѣ и характерѣ Пуш- кина нѣкоторыхъ пріемовъ и навыковъ мысли, которые по- томъ сдѣлались любимыми и отличительными его пріемами. Такъ, уже гораздо позднѣе, въ петербургскій періодъ его жизни (1830—37), его горделивый способъ держаться на- глазахъ свѣта и въ сношеніяхъ съ вліятельными людьми, постоянно давать имъ чувствовать свои права на самостоя- тельное обсужденіе ихъ мнѣній и поступковъ—обличали въ немъ человѣка александровской эпохи. Онъ носилъ на себѣ внѣшній видъ либерала 20-хъ годовъ и тогда, когда уже давно былъ искреннимъ сторонникомъ власти, законнаго авторитета, началъ порядка и правильнаго развитія государства, чтó давало поводъ поверхностнымъ людямъ не до- вѣрять его образу мыслей вообще, а неблагорасположен- нымъ прямо указывать на него, какъ на тайнаго врага- всѣхъ существующихъ порядковъ. Все это должно оправды- вать нашу короткую остановку на политическихъ обществахъ, но мы принуждены еще невольнымъ образомъ возвратиться къ нимъ, такъ какъ они же дали Пушкину и первыя черты

ГЛАВА ІІІ.

[75]

политическаго ученія, которое онъ впослѣдствіи развилъ въ
цѣлую систему.

Въ числѣ разлічныхъ идей и направленій, столкнув-
шихся другъ съ другомъ на аренѣ заговора, существовали
и аристократическія воззрѣнія, легко усматриваемыя при раз-
борѣ элементовъ, изъ которыхъ собственно заговоръ со-
стоялъ. Участіе въ немъ значительнаго круга людей, желав-
шихъ возвышенія и улучшенія политическаго и соціальнаго
положенія высшаго класса въ государствѣ для того, чтобы
онъ могъ занимать съ честію постъ естественнаго защитника
правъ общества и народа, не подлежитъ сомнѣнію. Идея
эта была не нова и не нашими людьми придумана. Она
уже съ давнихъ поръ разработывалась на Западѣ писате-
лями легитимистской и юнкерской партій, имѣвшими пре-
имущественно въ виду тогдашнее политическое значеніе ан-
глійской аристократіи; но тамъ, на Западѣ, идея носила
консервативный характеръ и была произведеніемъ умовъ,
пскавшихъ, вмѣстѣ съ правительствами, оплота противъ
слѣныхъ народныхъ смутъ и страстей, а у насъ, по осо-
беннымъ историческимъ условіямъ русской жизни, она уже
явилась, какъ анти-правительственная и революціонная идея.
Классъ людей, принявшій ее въ руководство, не отступалъ
ни передъ словами о свободѣ и равенствѣ всѣхъ гражданъ
передъ закономъ, ни передъ необходимостію крупныхъ жертвъ
для ея осуществленія, но онъ имѣлъ въ виду значительное
вознагражденіе за свои уступки. Взамѣнъ возможнаго упразд-
ненія дворянской грамоты и крѣпостного права, онъ могъ
надѣяться на роль политическаго сословія, призваннаго
управлять судьбами своего отечества. Программа его под-
вергалась уже и тогда критикѣ и возраженіямъ со стороны

76]

А. С. ПУШКИНЪ.

тѣхъ, которые видѣли въ ней основу для новыхъ олигар-
хическихъ порядковъ, нанесшихъ уже столько вреда Россіи
въ прошлое время. Но она, тема эта, имѣла одно важное
препущество: она превосходила своимъ содержаніемъ про-
граммы всѣхъ другихъ партій, по большей части чудовищно-
рѣшительныя или пусто-громкія и эффектныя. Особенно
полное, обаятельное дѣйствіе производила она на тѣ от-
прыски знатныхъ дворянскихъ фамилій, которые по своему
состоянію и образованію считали себя несправедливо осуж-
денными на праздность или на ничтожные. служебные труды;
хотя и вообще способна была своимъ обманчивымъ видомъ
сочувствія къ интересамъ обдѣленныхъ классовъ возбуждать
энтузіазмъ въ молодыхъ и безкорыстныхъ сердцахъ. Она и
составила именно ту приманку, за которой потянулись въ
тайные круги привилегированные классы общества, считав-
шіе себя обиженными историческимъ ходомъ русской жизни.
Можно сказать съ достовѣрностію, что если бы Пушкину
удалось пробраться въ область заговора, какъ онъ домо-
гался, то онъ вошелъ бы въ него подъ знаменемъ аристо-
кратическаго радикализма, хотя, какъ увидимъ скоро, всѣ
олигархические и вельможескія тенденціи были ему антипа-
тичны въ высшей степени. Общія положенія аристократиче-
ской партіи, о которой говоримъ, не пропали однакоже да-
ромъ. Наши тайные круги дали ему первый матеріалъ, пер-
выя, еще грубыя, основанія для теоріи о либерально-охра-
нительномъ призваніи дворянства, которую Пушкинъ впо-
слѣдствіи значительно обработалъ, поправилъ и измѣнилъ.
Онъ перенесъ свое сочувствіе на скромное, трудящееся, уче-
ное наше дворянство, усмотрѣвъ въ немъ естественнаго по-
кровителя и воспитателя народныхъ массъ и защищая его

ПЛАВА ІІІ.

[77]

права на общественное вліяніе съ большой силой, съ глу-
бокимъ убѣжденіемъ и немалымъ талантомъ.

Естественнымъ послѣдствіемъ всѣхъ этихъ вліяній—
было желаніе Пушкина проникнуть въ самыя нѣдра того
отдѣльнаго міра столичной жизни, который назывался «ари-
стократіей». За это желаніе онъ вынесъ много упрековъ отъ
друзей и недруговъ, въ свое время,—упрековъ, не умолк-
шихъ и позднѣе, но недоразумѣніе, ихъ породившее, тре-
буетъ, наконецъ, разъясненія. Конечно, не за обрѣтеніемъ
жизненныхъ идеаловъ существованія обращался нашъ поэтъ
къ сферамъ, гдѣ пріютились богатство, роскошь, тонкія ма-
терііальные и духовныя наслажденія (онъ искалъ своихъ
идеаловъ въ иномъ направленіи, какъ о томъ еще много
будемъ говорить), а совсѣмъ по другимъ причинамъ и по-
бужденіямъ. Въ немъ съ-молода жила страстная, мучитель-
ная потребность извѣдать всѣ стороны и слои общества,
какъ и всѣ раздражающія удовольствія и всѣ впечатлѣнія
и уроки, какіе они могутъ дать. Натура Пушкина была
многотребовательная въ высшей степени. Присуждать такую
натуру къ замкнутой жизни аскета-труженика, или въ укоръ
ей противопоставлять благородный типъ человѣка, всегда
вѣрнаго разъ усвоенной имъ идеѣ и не желающаго выхо-
дить изъ круга людей, ему сочувственныхъ, значитъ, про-
сто морализировать втунѣ. Пушкинъ физически страдалъ и
задыхался, когда осужденъ былъ на долгое время жить въ
одной и той же обстановкѣ, довольствоваться однимъ и
тѣмъ же рядомъ знакомствъ, связей и впечатлѣній. Это мы
тоже скоро увидимъ изъ описанія его кишиневской и ми-
хайловской жизни. Въ настоящемъ случаѣ такъ-называемые
аристократическіе круги должны были еще особенно раз-

78]

А. С. ПУШКИНЪ.

дражать его любопытство. Въ нѣдрахъ избранныхъ фамилій
стала замѣчаться къ этому времени наклонность оборониться
и уйти отъ наплыва разночинцевъ и новыхъ, неизвѣстныхъ
людей, уже прорвавшихъ ряды остального дворянства, вслѣд-
ствіе реформъ и правительственной системы двухъ царство-
ваній императоровъ Павла и Александра І-го. Другого спо-
соба не открывалось для того, какъ выдѣлиться нрав-
ственно, такъ сказать, изъ сословія, съ которымъ знатные
роды были связаны закономъ; отсюда и первыя ихъ попытки
создать себѣ другіе обычані, понятія и здачи существова-
нія, чѣмъ тѣ, которые были въ ходу подъ ними. Пушкинъ
уже видѣлъ образчики этого новаго направленія въ тѣхъ
молодыхъ отпрыскахъ избранныхъ фамилій, которые по нуждѣ
или для своего развлеченія спускались въ толпу, завязывая
въ ней иногда чрезвычайно важныя, какъ знаемъ, знаком-
ства и сношенія. Могъ ли Пушкинъ возбранить себѣ по-
пытку узнать новое явленіе, которое уже давало себя чув-
ствовать въ самомъ его источнику. Оно было любопытно
еще и съ другой стороны, составляя какъ-бы аномалію въ
ходѣ дѣлъ и порядковъ времени. Оно существовало именно
б-бокъ со своимъ опроверженіемъ, съ живымъ своимъ отри-
цаніемъ, съ однимъ всесильнымъ лицомъ, графомъ Аракчее-
вымъ, вышедшимъ изъ тѣхъ низменныхъ слоевъ, отъ кото-
рыхъ фамиліи хотѣли удалиться, и управлявшемъ какъ ими
самими, такъ и страной. Графъ Аракчеевъ посмѣивался
всѣмъ идеямъ и затѣямъ своихъ знатныхъ товарищей и
просто понималъ власть, какъ случайное приобрѣтеніе, ко-
торымъ должно пользоваться въ самомъ обширномъ смыслѣ,
когда она находится въ рукахъ, и подчиняться ей безу-
словно, когда она перешла въ другія руки. Достойно изум-

ТЛАВА ІІІ.

[79]

ленія, что этотъ всемогущій человѣкъ ограничивался только
административными сферами, хозяйничая во всѣхъ вѣдом-
ствахъ безпрекословно, и мало касался улицы, домашней
жизни и обмѣна мнѣній, не устанавливая за ними ника-
кого особаго надзора. Это уже зависѣло отъ свойства его
честолюбія, по препмуществу служебнаго, и отъ обѣдности
его образованія, несколько не интересовавшагося обществен-
ными явленіями, но это помогло александровской эпохѣ раз-
виться на свободѣ, со всѣми своими качествами и недостат-
ками.

Пушкинъ имѣлъ право думать, что, принадлежа самъ къ
древнему, историческому дворянскому роду, онъ можетъ найти
себѣ мѣсто вездѣ, гдѣ пожелаетъ, но оказалось, что не
всегда двери иныхъ домовъ открываются и передъ такимъ
преимуществомъ. Неодобрительные отзывы и осужденія дру-
зей и близкихъ знакомыхъ Пушкина увеличились, когда они
замѣтили, что онъ дѣлаетъ первые шаги для сближенія съ
классомъ, который самъ несколько не думаетъ идти ему
навстрѣчу. Довольно любопытно, что упреки, сыпавшіеся
тогда на Пушкина, выходили совѣмъ не изъ какого-нибудь
яраго, демократически - настроеннаго лагеря, а отъ людей,
принадлежавшихъ, какъ И. И. Пущинъ и др., къ старому
и родовитому нашему дворянству: такъ уже была велика
рознь въ сословіи. Но и тутъ существовало значительное
недоразумѣніе. Дѣйствительно, одинъ и самый почтенный
отдѣль этого дворянства считалъ для себя униженіемъ на-
визываться въ друзья къ богатымъ и знатнымъ фамиліямъ;
люди этого отдѣла шли скромно и твердо по избраннымъ
ими служебнымъ, литературнымъ и другимъ путямъ, дости-
гая иногда и важныхъ постовъ въ государствѣ, или, въ

80]

А. С. ПУШКИНЪ.

крайнемъ случаѣ, заслуженнаго почета въ обществѣ. Къ
этому разряду принадлежала и бойшая часть критиковъ
Пушкина, но они несправедливо смѣшали поэта нашего съ
другимъ разрядомъ того же стараго, но незнатнаго дворян-
ства, который потянулся со слѣнымъ и страстнымъ увлече-
ніемъ къ новымъ свѣтиламъ, какъ только усмотрѣлъ ихъ
на горизонтѣ — изъ тщеславія. Хорошимъ представите лемъ
этого отдѣла могъ служить отецъ поэта, упомянутый С. Л.
Пушкинъ, весь вѣкъ занятый тѣмъ, чтобъ показаться ря-
домъ съ какимъ-либо аристократическимъ лицомъ на улицѣ
или пробраться въ его салонъ, чтоб не всегда ему удава-
лось. Множество уморительныхъ анекдотовъ ходило тогда о
хитростяхъ, какими онъ тѣшилъ свое тщеславіе и пускалъ
пыль въ глаза другимъ. Никакихъ особынныхъ усилій не
нужно было молодому Пушкину для того, чтобы пробиться
въ круги знати по выбору: онъ былъ на дружеской ногѣ
почти со всемъ ея молодежью, находился въ короткихъ сноше-
ніяхъ съ А. Θ. Орловымъ, П. Д. Киселевымъ и многими
другими корифеями тогдашняго свѣтскаго общества, не го-
воря уже о застольныхъ друзьяхъ его. Притомъ же Пуш-
кинъ возбуждалъ любопытство и интересъ самъ по себѣ,
какъ новая нарождающаяся, бойкая и талантливая сила.
Совсѣмъ тѣмъ, кажется, Пушкинъ не миновалъ нѣкотораго
непріятнаго искуса при своемъ вступленіи на эту арену, гдѣ
онъ былъ только съ 30-хъ годовъ, какъ у себя дома.
Сколько можемъ судить, ему пришлось на первыхъ порахъ
испытать досадное чувство оскорбленной гордости, познако-
миться съ приемами спѣсиво-вѣжливаго обращенія и т. п.
По крайней мѣрѣ, такъ можно заключать по глубокой иро-
ніи, съ которой онъ говорилъ позднѣе о своемъ мышленствѣ

ГЛАВА ІІІ.

[81]

и въ прозѣ, и въ стихахъ, а всего болѣе по страстной
защитѣ историческихъ родовъ, приниженныхъ обстоятель-
ствами, которую предпринялъ въ Одессѣ, съ 1823 года, и
уже не покидалъ въ продолженіе всей жизни. Противопо-
ставленіе двухъ отдѣловъ одного сословія другъ другу без-
престанно подвертывалось подъ перо его и свидѣтельствовало
о своемъ происхожденіи изъ оскорбленнаго или взволнован-
наго чувства. Вотъ, напримѣръ, какая полемическая замѣтка,
отъ 1830 года, осталась въ бумагахъ Пушкина. Она вы-
звана была журнальны митолками того времени, поднявшими
вопросъ объ аристократіи въ литературѣ, къ которой, впро-
чемъ, причислялось обыкновенно только три имени: кн. Вя-
земскаго, Пушкина и Баратынскаго. Замѣтка нашегоъ поэта,
однакоже, значительно обобщаетъ споръ и тотчасъ же ста-
новится на ту точку зрѣнія, съ которой Пушкинъ вообще
смотрѣлъ на вопросъ объ аристократіи: «И на кого жур-
налисты наши нападаютъ? — говоритъ авторъ ея. — Вѣдь не на
новое дворянство, получившее свое начало при Петрѣ І-мъ
и императорахъ, и по большей части составляющее нашу
знать — истинную, богатую и могущественную аристократію.
Pas si bête! Наши журналисты передъ этимъ дворянствомъ
вѣжливы до крайности. Они нападаютъ именно на старин-
ное дворянство, которое нынѣ, по причинѣ раздробленныхъ
имѣній, составляетъ у насъ родъ средняго состоянія, состоя-
нія почтеннаго, трудолюбиваго и просвѣщеннаго, состоянія,
къ которому принадлежить и большая часть нашихъ лите-
раторовъ. Издѣваться надъ нимъ (и еще въ офиціальной
газетѣ) не хорошо...» Пушкинъ подразумѣваетъ «Сѣверную
Пчелу». Мы приводимъ эту замѣтку не какъ образчикъ

ПУШКИНЪ.

6

82]

А. С. ПУШКИНЪ.

тогдашней журнальной полемики, а какъ подтвержденіе на-
шихъ разъясненій авторитетомъ самого поэта.

И много такихъ замѣтокъ, урывковъ и мыслей, имѣю-
щихъ въ виду истолкованіе различныхъ судебъ русскаго
дворянства и будущаго его призванія, мы увидимъ впереди
и особенно много ихъ осталось отъ эпохи 1833 г., когда
Пушкинъ писалъ своего «Мѣднаго Всадника». Извѣстно,
что сама знаменитая поэма эта должна была, по плану ав-
тора, представлять бѣднаго потомка нѣкогда знаменитой
фамиліи въ скромной роли ничтожнаго департаментскаго
чиновника. Великій преобразователь Россіи не только отнялъ
у отцовъ героя ихъ общественное положеніе, но косвенно
погубилъ и его самого въ послѣднемъ убѣжищѣ нищеты и
сердечныхъ привязанностей, унесенныхъ наводненіемъ осно-
ваннаго имъ Петербурга. Выворъ помутившагося въ умѣ чи-
новника, обращенный къ памятнику Петра, мгновенное ожив-
леніе памятника и погоня за оскорбителемъ, по всей вѣ-
ролтности, не составляла въ планѣ Пушкина конца поэмы,
какъ теперь. Зная его цѣли, тутъ невольно ждешь гроз-
ныхъ объясненій царя и его апофеозы.

Возвращаемся къ разсказу. Непризнанный тайными об-
ществами и отдѣльными кругами, Пушкинъ вз düşалъ соста-
вить себѣ самъ видное положеніе между ними, и для этого
отдалсяѣ вполнѣ памфлетической и сатирической дѣятельно-
сти, которая дѣйствительно и распространила его имя далеко
за предѣлы объихъ столицъ. Такъ какъ эта дѣятельность
играла весьма значительную роль въ его судьбѣ, да и теперь
еще вліяетъ на разнорѣчивыя сужденія людей о характерѣ
поэта, то мы и остановимся на ней съ нѣкоторой подробностію.

Было бы странно утверждать, что при сочиненіи сво-

ГЛАВА ІІІ.

[83]

ихъ эпиграммъ, политическихъ пѣсенокъ и стихотворныхъ
инвективъ, Пушкинъ самъ не испытывалъ гнѣва и негодова-
нія, которыми дышатъ эти произведенія; но при всей ихъ
искренности и горячности, позволительно думать, что созда-
вая ихъ въ значительномъ количествѣ, Пушкинъ слѣдовалъ
болѣе настроенію эпохи, чѣмъ личнымъ побужденіямъ, и вы-
ражалъ скорѣе ея страсти, чѣмъ свои собственныя. Во всей
его памфлетной дѣятельности не было ничего органически
связаннаго съ его собственной природой; ничего, чтоб выте-
кало бы изъ неодолимой нравственной потребности. Пора
настоящаго политическаго экстаза для него еще не наступила:
она явилась только съ высылкой его изъ Петербурга (1820 г.)
и съ появлениемъ въ Кишиневѣ; да и тогда, какъ увидимъ
далѣе, продолжалась не болѣе двухъ лѣтъ. Способность чув-
ствовать внутреннюю неправду управленія и слѣпой страсти
въ то самое время, какъ онъ приносилъ имъ безумныя жерт-
вы, помогала ему разставаться съ ними безъ надрыва и ко-
лебаній. Къ тому же, въ образованіи петербургской задорной
дѣятельности его участвовали, весьма значительной долей,
жажда извѣстности и рукоплесканій. Закваски настоящаго
сатирика, очищающего дорогу лучшему порядку вещей, по-
тому что стоитъ самъ выше грѣховъ и соблазновъ своего
времени, конечно, въ Пушкинѣ тогда не было, а она и со-
ставляетъ первое условіе серьёзности самаго направленія.
Оттого Пушкина и читали и слушали такъ, какъ онъ пи-
салъ, весело восхищаясь стихомъ, мыслію, оборотомъ рѣчи,
и не очень думая о сущности дѣла. Его оды, эпиграммы,
посланія, особенно извѣстная пѣсенка «Noël» ¹), сильно

¹) Пѣсенка «Noël» — пародія рождественскихъ поздравительныхъ
пѣсенокъ средневѣковой Европы — написана была въ осмѣяніе слу-

6*

84]

А. С. ПУШКИНЪ.

распространенная въ оппозиціонныхъ кругахъ обѣхъ сто-
лицъ, слушались съ одобреніемъ и такими людьми, которые
нисколько не сочувствовали ихъ духу, и, конечно, при случаѣ
не задумались бы показать автору самымъ ощутительнымъ
образомъ, какъ далеко они расходятся съ его образомъ мы-
слей. Памфлеты Пушкина видимо составляли тогда для
всѣхъ нѣчто въ родѣ запрещенной поэтической игры, за ко-
торой слѣдить позволялось только до извѣстнаго предѣла.
Пушкину, однако, казалась дѣятельность эта и важной
и почетной. Соблазнительными, но остроумными произвед-
ніями, отчасти эротической, а отчасти революціонной своей
музы, онъ устроивалъ себѣ какое-то особенное положеніе,
создавалъ изъ себя какое-то подобіе силы, правда, ничтож-
ной до крайности, ребячески-безпомощной и легко устрани-
мой при первомъ движеніи противниковъ, но все же такой,
мимо которой нельзя было долго проходить безъ вниманія.
И. И. Пущинъ сообщаетъ въ своихъ «Запискахъ», что
другъ его чрезвычайно обрадовался намѣренію одного изъ
почетнѣйшихъ лицъ того времени (Ник. Ив. Тургенева)
приняться за изданіе политической газеты, гдѣ, конечно,
поэтъ нашъ всегда имѣлъ бы готовое мысто. Этому легко
повѣрить. Политическая газета давала Пушкину возмож-
ность испробовать себя на другомъ, менѣе скользкомъ и бо-
лѣе дѣльномъ поприщѣ. Газета, однако, не состоялась
(кстати сказать, между прочимъ, что Пушкинъ мечталъ по-
томъ о созданіи политической газеты всю свою жизнь). Но
если бы даже тогдашнее предпріятіе по части газеты и

ховъ о скоромъ дарованіи имперіи новыхъ установленій,—слуховъ,
распространившихся въ публикѣ послѣ рѣчи, произнесенной Импе-
раторомъ при открытіи перваго сейма въ Варшавѣ (1818).

ГЛАВА ІІІ.

[85]

осуществилось, то Пушкин врядъ ли могъ, по малому ко-
личеству идей, собранныхъ имъ въ короткій промежутокъ
свѣтской своей жизни, явиться въ ней съ чѣмъ-либо дру-
гимъ, кромѣ той же болѣе или менѣе замаскированной на-
смѣшки, въ которой онъ сдѣлался испробованнымъ мастеромъ.
Здѣсь у мѣста будетъ привести анекдотъ о Пушкинѣ, со-
хранившійся въ его семействѣ. Однажды на упреки семей-
ства въ излишней распущенности, которая могла имѣть для
него роковыя послѣдствія, Пушкинъ просто отвѣчалъ:
«безъ шума никто не выходилъ изъ толпы». Слова эти не
заключаютъ, конечно, всей правды относительно его цѣлей
и побужденій, но въ нихъ, однакоже, есть добрая доля
правды ¹).

Затѣмъ молодому Пушкину предстояло еще освоиться
съ тѣмъ міромъ понятій, который составлялъ, такъ сказать,

1) Забавенъ также отвѣтъ Пушкина на предостереженіе такого же рода, сдѣланное ему кѣмъ-то весной, при вскрытии Невы: «Теперь— сказалъ онъ—самое удобное время либеральничать: сношенія съ крѣпостью прерваны». Нашъ біографическій очеркъ былъ уже написанъ, когда мы нашли въ перепинскѣ Н. М. Карамзина съ И. И. Дмитриевымъ, изданной въ 1866 г., замѣтку перваго о нравственномъ состояніи Пушкина, когда надъ нимъ разразилась наконецъ гроза, уже давно ожидаемая всѣми близкими къ нему людьми. Н. М. Карамзинъ пишетъ: «Хотя я уже давно истощивъ всѣ способы образумить эту безпутную голову, предалъ несчастнаго Року и Немезидѣ; однакожъ изъ жалости къ таланту замолвилъ слово, взявъ съ него объщаніе уняться. Не знаю, что будетъ. Мнѣ уже поздно учиться сердцу человѣческому — иначе я могъ бы похвалиться новымъ удостовѣреніемъ, что либерализмъ нашихъ молодыхъ людей совсемъ не есть геройство и великодушіе.» (Переписка, стр. 287). Почтенный исторіографъ имѣлъ право изумиться отсутствію этихъ добродѣшелей у предполагаемаго революціонера, но онъ не зналъ, что въ настоящемъ случаѣ не было и почвы для геройства и великодушія, которые выростаютъ только на суммѣ вѣрованій и убѣжденій, добытыхъ опытомъ и размышленіемъ, а до нихъ Пушкинъ еще не дожилъ.

86]

А. С. ПУШКИНЪ.

ежедневный умственный оборот столицы. Міръ этотъ не
былъ очень обширенъ и глубокъ въ то время, потому что
весь заключался въ границахъ тогдашняго «большого свѣта».
Большой свѣтъ сдѣлался, такимъ образомъ, представителемъ русскаго образованія не только передъ Европой, но
и передъ всѣми другими классами общества, уступавшими
ему, безъ возраженія, роль дѣльнаго отвѣтчика за умствен-
ныя силы и развитіе страны. О существованіи народной
культуры тогда еще и помина не было: кабинетные труды
нашихъ ученыхъ и спеціалистовъ не вызывали почти ника-
кого вниманія: «большой свѣтъ» становился самъ собою
какъ-бы хранителемъ просвѣщенія на Руси и лучшимъ до-
казательствомъ его дѣйствительнаго существованія въ нашемъ
отечествѣ. Этотъ представитель отечественнаго развитія
имѣть опять настолько единства, насколько имѣетъ его ка-
лейдоскопъ, слагающій различные узоры при всякомъ сотря-
сеніи. Обрывки разнохарактерныхъ ученій и направленій,
сталкивавшихся въ обществѣ между собою, давали ему сво-
его рода живописность, которую можно было, по ошибкѣ,
принять за многосторонность развитія, какъ это и дѣлали
современники. Вотъ почему довольно любопытно вспомнить
теперь, по прошествіи 50-ти лѣтъ слишкомъ, о характерѣ
идей и представленій, обращавшихся тогда въ «большомъ
свѣтѣ» и составлявшихъ умственное питаніе какъ Пушкина,
такъ и вообще людей, которые находились въ его положе-
ніи — положеніи человѣка, начинающего долгій путь само-
образованія.

Царство блестящаго дилеттантизма по всѣмъ предметамъ
и вопросамъ, выдвинутымъ впередъ европейскою жизнію, ни-
когда уже потомъ не достигало у насъ до такихъ обшир-

ГЛАВА ІІІ.

[87]

ныхъ размѣровъ, какими оно могло похвастать въ промежу-
токъ времени отъ 1815 по 1825 годъ. Оно кончилось,
какъ извѣстно, внезапной катастрофой, которая, обрушась
на него, унесла не только его сподвижниковъ, но и всѣ
пхъ толки, оставивъ общество и людей съ цуствыми, такъ
сказать, руками. Конечно, были достаточные причины для
такого скораго и безслѣднаго паденія. Что бы ни говорили
современники эпохи о повсемѣстномъ изученіи политическихъ
наукъ, о занятіяхъ Смитомъ, Бентамомъ, Филанжіери и проч.,
но способъ занятія ими в圓ѣ былъ «свѣтскій» и ника-
кого испытанія выдержать не могъ.

Необычайная и страстнал влюбчивость въ идеи и пред-
ставлена, попадавшія на глаза, сдѣлалась господствующей
чертой нашего общества послѣ заграничныхъ войнъ и замѣ-
няла ему настоящее образованіе. Влюбчивость эта и была
главной причины водворенія у насъ почти всѣхъ явленій
европейской мысли и цивилизаціи, потерявшихъ, однако же,
на новосельѣ свои природныя формы и краски. Происхо-
дило это главнымъ образомъ оттого, что почти всѣ подоб-
ныя явленія рисовались въ воображеніи своихъ новыхъ обо-
жателей чрезвычайно ярко, но уже безъ всякаго масштаба
для опредѣленія относительной ихъ величины и размѣра.
Идеи являлись тогда, какъ кумиры, съ затерянной генеало-
гіей, но требовавшія безусловнаго поклоненія. Вотъ почему
каждое свѣдѣніе, каждое представленіе, а тѣмъ болѣе каж-
дая теорія, захваченныя въ ученыхъ нашихъ набѣгахъ на
Европу, представлялись тогда и еще гораздо позднѣе такъ,
какъ будто передъ ними никогда ничего не было и ничего
не остается за ними, и постоянно объявлялись, поэтому, чуть
не спасеніемъ рода человѣческаго. Такимъ спасеніемъ рода

88]

А. С. ПУШКИНЪ.

человѣческаго, между прочимъ, считались и мистическія, тео-
зофскія, по-временамъ сектаторскія ученія. Свѣтская теологія
вообще процвѣтала, какъ никогда: переводныя книжки Лаб-
зина, заключавшія въ себѣ галлицинаціи Юнговъ-Штиллинговъ
и Эккартсгаузеновъ, лежали на столахъ государственныхъ людей
и въ будурахъ дамъ; высшее общество стекалось на като-
лическія и протестантскія проповѣди, вездѣ находя для себя
поразительныя неожиданности, передъ которыми благого-
вѣло, какъ передъ первымъ и послѣднимъ словомъ человѣ-
ческой премудрости. Даже такое литературное явленіе, какъ
романтизмъ, поддерживаемый извѣстнымъ «Арзамасомъ». по-
нималось не иначе, какъ неожиданнымъ даромъ судьбы, от-
кровеніемъ, посланнымъ заключить разъ навсегда эстетическія
и творческія теоріи на землѣ. Отъ мистическихъ теорій
Пушкинъ, по здоровой нравственной своей натурѣ, былъ
всегда далеко, но взамѣнъ онъ былъ не прочь смотрѣть на
романтизмъ какъ на какую-то неизъяснимую силу, въ родѣ
«благодати», отъ прикосновенія которой ничтожные люди
становятся привлекательными, и пустые предметы дѣлаются
въ искусныхъ рукахъ изъ пустыхъ поэтическими и много-
знаменательными. Не говоримъ уже объ афоризмахъ и по-
ложеніяхъ экономическаго и политическаго содержанія. Каж-
дое изъ нихъ считалось само по себѣ кладомъ, найденнымъ
на чужой землѣ: требовалось только донести его бережно
до дома, чтобы сдѣлать всѣхъ кругомъ себя и мудрыми и
счастливыми людьми. Разсказываютъ, будто Гегель замѣтилъ
про философскую систему Шеллинга, что, не опираясь на
систему логики, она, при всей своей грандіозности, произ-
водитъ на умъ читателя впечатлѣніе внезапнаго пистолет-
наго выстрѣла, неизвѣстно откуда раздавшагося. То же са-

ГЛАВА ІІІ.

[89]

мое можно сказать и про культуру русскихъ образованныхъ
классовъ двадцатыхъ годовъ. Безъ основъ общаго и солид-
наго университетскаго образованія, она вся состояла, говоря
иносказательно, изъ ряда-пистолетныхъ выстрѣловъ такого
рода. раздававшихся постоянно со всѣхъ сторонъ.

Для того, чтобы понять все сиротство европейскихъ
идей на нашей почвѣ, надо вспомнить, какой правильный,
строго-послѣдовательный ходъ приняли естественныя, поли-
тическія и философскія науки на Западѣ въ началѣ столѣ-
тія. Ограничиваясь, для примѣра, однимъ философскимъ
отдѣломъ знанія, нельзя не подивиться, какимъ чудомъ
явились въ нашей свѣтской публикѣ, рядомъ со старыми и
укоренившимися вѣрованіями ея въ сенсуализмъ и Руссо,
еще теоріи Шеллинга и Окена. Развитіе философскихъ уче-
ній въ Германіи происходило въ математическо-стройномъ
порядкѣ. Родоначальникъ всѣхъ ея идеалистическихъ си-
стемъ, опредѣлившій предметы и задачи мышленія, именно
Кантъ, былъ почти совершенно неизвѣстенъ русскимъ фило-
софамъ, какъ и ближайшій его наслѣдникъ Фихте, кото-
рый, однако, и умеръ, такъ-сказать, на ихъ глазахъ—
въ 1815 г. Не далѣе, какъ въ 1818 г. Гегель уже от-
крывалъ въ Берлинѣ свои лекціи, въ которыхъ довершалъ
упраздненіе и разложеніе внѣшняго міра въ категоріяхъ ло-
гической идей, но изъ круга этихъ дѣятелей вырваны были
у насъ Шеллингъ и нѣсколько другихъ именъ, и поставлены
одиноко, какъ символы, исполненные необычайныхъ зага-
докъ. Это былъ обыкновенный приемъ «свѣтскаго» образо-
ваннаго міра, который никогда не переживалъ въ собствен-
номъ сознаніи самаго процесса и хода извѣстной науки, а
постоянно искалъ поразительныхъ идей, изумительныхъ догма-

90]

А. С. ПУШКИНЪ.

ТОВЪ, чего - нибудь феноменальнаго и оковывающаго вни-
маніе. Послѣ обрѣтенія подобнаго, смѣемъ выразиться, ново-
«явленнаго» ученія онъ всецѣло предавался его страстному
обожанію. Исторія эта повторялась съ каждымъ предметомъ,
къ которому онъ обращался, и выразилась даже въ его
исключительномъ поклоненіи псевдо-классическому искусству
и французской драмѣ.

Такъ какъ борьба съ французскимъ эстетическимъ ко-
дексомъ и съ классической поэзіей вообще занимаетъ не по-
слѣднее мѣсто въ жизни и творчествѣ Пушкина, то мы
обязаны также сказать нѣсколько словъ и о художествен-
ныхъ понятіяхъ эпохи. Уже и въ это время имена Гете и
Шиллера начинали проникать въ общество. «Вѣстникъ
Европы» съ 1818 г. сталъ противопоставлять, хотя еще
и очень робко, французскимъ трагикамъ извѣстія о дра-
махъ Гете и Шиллерѣ, но съ появленіемъ Пушкина онъ
отказался, какъ извѣстно, отъ этой пропаганды и возвра-
тился назадъ. Не болѣе выдержки показала и свѣтская
критика. Для нея знаменитые поэты Германіи были опять
чѣмъ-то въ родѣ неожиданныхъ небесныхъ знаменій, по-
явившихся на европейскомъ горизонѣ и задающихъ трудные
вопросы зрителямъ. И дѣйствительно, ихъ не легко было
уразумѣть безъ знакомства съ дѣятельностью Лессинга, очи-
стившаго имъ дорогу, и съ новой нѣмецкой философіей,
воспитавшей ихъ духъ и устроившей ихъ созерцаніе. Оста-
валась классическая драма и классическое искусство вообще,
столь доступныя образованному нашему классу по своему
чистому французскому діалекту: они не требовали и особен-
ной подготовки. На классической драмѣ и сосредоточились
общіе восторги и похвалы. Высокообразованные люди эпохи

ПЛАВА III.

[91

успѣли понять красоту ея фразы, проникнуться чинностію и
приличіемъ ея формъ, этикетомъ временъ «великаго монар-
ха», который герои ея соблюдали даже въ минуты ката-
строфъ, наконецъ ея напыщенно великими (sublime) или
ухищренно тонкими изреченіями. Эти выходки и фразы одно
поколѣніе дѣтей за другимъ учило у насъ наизусть чуть ли
не полвѣка съ ряду. Самый же духъ псевдо-классическаго
искусства, такъ понятный народамъ романскаго происхожде-
нія, былъ совершенно чуждъ сѣвернымъ его поклонникамъ.
Какія струны сердца могли, въ самомъ дѣлѣ, будить у
нихъ отголоски греко-римскаго языческаго міра, чтō могли
говорить ихъ уму и воображенію другія составныя части
классической поэзіи—воспоминанія изъ эпохи «возрожденія»
съ ея жаждой блеска, щегольства, наслажденій или мотивы,
занесенные въ нее отъ средневѣковыхъ труверовъ, изъ ко-
декса рыцарской чести и морали и проч.? Но сладкая при-
вычка слушать французскую рѣчь и изъясняться ею держала
все свѣтское общество долго въ упоеніи передъ псевдо-клас-
сическимъ искусствомъ. Пушкинъ, однако, скоро отрез-
вился, благодаря Байрону, отъ этого упоенія, которое сна-
чала раздѣлять со всѣми; но понадобились весь его талантъ
и многолѣтнія усилія критиковъ, чтобы ослабить въ обще-
ствѣ эту почти кровную его привязанность. Еще въ 1830
году Пушкинъ, приступая къ изданію Бориса Годунова,
сомнѣвался въ его усилихъ, основываясь на классическихъ
симпатіяхъ публики и прибавляя: «нововведенія, кажется,
не нужны и опасны». (См. «Матеріалы» 1855, стр. 147).

Вообще говоря, благородныя личности той эпохи (мы
разумѣемъ ея лучшихъ людей, ея «интеллигенцію») пора-
жали въ послѣдовавшее затѣмъ время благоговѣйной пре-

92]

А. С. ПУШКИНЪ.

данностью и любовью къ той или другой идеѣ, явившейся имъ на зарѣ жизни, какъ петина. Оно и понятно. Все, что они называли знанием, никогда не носило характера изученія, допускающего вдохнѣнія взглядовъ, поправки ихъ или развитія. Всякое знаніе, такъ или иначе добытое, было для нихъ глубокимъ. непоколебимымъ вѣрованіемъ, непререкаемымъ догматомъ, чѣмъ и объясняется замѣченная въ нихъ стойкость убѣжденій до слѣпоты и упрямства.

Горячій и страстный дилеттантизмъ времени развивался съ
особенной силой и полнотой на почвѣ русской исторіи, въ
области представленій и понятій о прошломъ русскаго народа,
которымъ объяснялось настоящее его положеніе и изъ ко-
тораго выводились предсказанія о его будущемъ. Дилеттан-
тизмъ этого рода вышелъ совсемѣмъ не изъ желанія проти-
водѣйствовать господству западной науки въ обществѣ или
заставить ее, покинувъ свой доктринерскій характеръ, за-
няться вопросами русской жизни. Напротивъ, и ученое док-
тринерство, и пламенная патріотическая фантазія часто сжи-
вались тогда другъ съ другомъ въ умѣ одного и того же
лица, которое могло свободно призывать воображаемые факты
русской исторіи на помощь идеямъ чужеземнаго происхож-
денія, несколько не замѣчая ихъ разновидности и внутрен-
няго противорѣчія. Такъ именно случилось у насъ но во-
просу о древне-славянскомъ бытѣ. Въ свѣтскомъ обществѣ
образовалась значительная партія, желавшая вывести цѣли
и задачи русскаго развитія изъ указаній исторіи, изъ
свойствъ самаго духа, «пихеи» — русскаго народа, подобно
тому, какъ передовые люди Германіи вызывали тѣни Ар-
минія, воспоминанія Тацитовскихъ нѣмцевъ и проч. для
обновленія и одушевленія своего народа. Но по тому же

ГЛАВА ІІІ.

[93

недостатку точныхъ свѣдѣній и научнаго изученія предмета,
которое замѣчалось во всѣхъ другихъ сферахъ тогдашней
умственной дѣятельности, эта партія сама пріобрѣла чрез-
вычайно произвольный, фантастическій характеръ. Изъ мног-
жества поэтическихъ, но призрачныхъ ея толкованій русской
исторіи, особеннымъ успѣхомъ пользовалось то, которое по-
мѣщало въ обще-славянскомъ мірѣ, съ самой ранней его
поры, величественные народныя учрежденія, обезпечивавшія
каждой общинѣ самостоятельное развитіе. Свѣтская эруди-
ція, овладѣвшая этой темой и сдѣлавшая ее модной темой
своихъ учено-патріотическихъ разговоровъ, разсуждала о
вѣчахъ въ древнихъ общинахъ, о подчиненной роли князей
въ тѣхъ же общинахъ, объ устройствѣ самими племенами и
народными группами всего своего политическаго быта и
всѣхъ своихъ отношеній къ другимъ родственнымъ племе-
намъ и народнымъ группамъ. Заключенія добывались пар-
тіей также легко, какъ и факты. Свѣтская эрудиція усма-
тривала въ старыхъ порядкахъ древняго нашегоъ быта вы-
сокій идеалъ общественнаго и политическаго существованія,
достойный возстановленія и подражанія. Молодое поколѣніе
призывалось осуществить этотъ старый, утерянный идеалъ
жизни, который тѣмъ удачнѣе исполнялъ свою роль идеала,
чѣмъ туманнѣе и неопредѣленнѣе представлялся сознанію.
Мы осуждены приводить не много свидѣтельствъ въ под-
твержденіе нашегоъ очерка, такъ какъ описываемъ внутрен-
нюю, интимную жизнь общества, которое, по особеннымъ
причинамъ, рѣдко спускалось до обнаруженія своего на-
строенія печатнымъ словомъ или гласнымъ заявленіемъ, оста-
вивъ послѣ себя только живыя преданія, нами здѣсь и
подобранныя. Совсѣмъ тѣмъ уцѣлѣло отъ этой эпохи и нѣ-

94]

А. С. ПУШКИНЪ.

СКОЛЬКО ПОЛОЖИТЕЛЬНЫХЪ СВИДѣТЕЛЬСТВЪ СОЗЕРЦАНІЯ, ОПИСЫВАЕМАГО ТЕПЕРЬ. ТАКЪ, ПОЛЕМИЧЕСКІЯ ЗАМѣТКИ М. Θ. ОРЛОВА И НИКИТЫ МУРАВЬЕВА, НАПРАВЛЕННЫЯ ПРОТИВЪ ДУХА И ОСНОВНЫХЪ ПОЛОЖЕНІЙ ИСТОРИИ КАРАМЗИНА, ИМѣЛИ ТОЧКОЙ СВОЕГО ОТПРАВЛЕНІЯ РЕВНОСТЬ ПО Величію СЛАВЯНЪ И ПО КРАСОТѣ ИХЪ ИСТОРИИ. ЯСНѣЕ ВЫРАЗИЛАСЬ ТЕОРИЯ ВЪ ИзвѣСТНОМЪ «Разборѣ ДОНЕСЕНІЯ», СОСТАВЛЕННОМЪ ЛУНИНЫМЪ И ТѣМЪ ЖЕ Н. МУРАВЬЕВЫМЪ: ТАМЪ ОДНО ИЗЪ ПрИМѣЧАНІЙ ИЗЛАГАЕТЪ ВЪ ВИДѣ НЕПРЕЛОЖНАГО ИСТОРИЧЕСКАГО ДОГМАТА, НЕ НУЖДАЮЩАГОСЯ ВЪ ПОДТВЕРЖДЕНИЯХЪ И ИЗЫСКАНИЯХЪ, ПОВСЕМѣСТНОЕ СУЩЕСТВОВАНІЕ НА РУСИ РЕСПУБЛИКЪ И СОВѣЩАТЕЛЬНЫХЪ СОБАНІЙ, НИКОГДА НЕ ПРИЗНАВАВШИХЪ ЕДИНОЛИЧНОЙ ВЛАСТИ; ПАМЯТЬ О НИХЪ СКАЗЫВАЛАСЬ БУДТО И ВЪ МОСКОВСКОЙ ПЕРИОДЪ ИСТОРИИ, НАПРИМѣРЪ ПРИ ИВАНѣ ГРОЗНОМЪ, И ОЧЕВИДНО БЫЛА СВѣЖА БУДТО БЫ ВЪ НАРОДѣ ДАЖЕ ПРИ ПЕТРѣ І-МЪ И ПОЗДНѣЕ. ДА И НЕ ОДНѣМИ ТЕОРИЯМИ ОГРАНИЧИВАЛОСЬ ВЪ ТО ВРЕМЯ ЭТО ПСЕВДОИСТОРИЧЕСКОЕ СОЗЕРЦАНІЕ, ВОЗНИКШЕЕ ВЪ СВѣТСКОМЪ БЫТУ: ОНО ПЕРЕНЕСЕНО БЫЛО НА ДРУГУЮ ПОЧВУ, КАКЪЭТО ТОГДА ПОСТОЯННО ДѣЛАЛОСЬ, И НА ОСНОВАНИИ ЕГО СОСТАВЛЯЛІСЬ ТАЙНЫЯ ОБЩЕСТВА, ИМѣВШІЯ ВЪ ВИДУ ОСУЩЕСТВЛЕНІЕ ФЕДЕРАЦІИ СЛАВЯНСКИХЪ ПЛЕМЕНЪ, ЧЕМУ СЛУЖИТЪ ДОКАЗАТЕЛЬСТВОМЪ «ОБЩЕСТВО СОЕДИНЕНИЙХЪ СЛАВЯНЪ», ВОЗНИКШЕЕ НА ЮГѣ РОССІИ. ПРОЕКТЫ КОНСТИТУЦІЙ, НАЧЕРТАННЫХЪ НИКИТОЙ М. МУРАВЬЕВЫМЪ И КН. ТРУБЕЦКИМЪ, НОСЯТЬ НА СЕБѣ ОТПЕЧАТОКЪ ТОГО ЖЕ УЧЕНІЯ; ОНО ПОДСКАЗАЛО ИМЪ ДѣЛЕНІЕ НАШЕГО РУССКАГО МІРА НА МНОЖЕСТВО САМОСОТАВИЛЬНЫХЪ ОБЛАСТЕЙ И ДЕРЖАВЪ, ПРИНЯТОЕ И «РУССКОЙ ПРАВДОЙ» ПЕСТЕЛЯ. РАЗНИЦА ТУТЪ СОСТОЯЛА ТОЛЬКО ВЪ СПОСОБѣ УСТРОЕНІЯ ФЕДЕРАТИВНОЙ СВЯЗИ МЕЖДУ ЭТИМИ ЧАСЯТСИ. КАКАЮ ДОЛЮ ВРЕМЕНИ ПОСВЯЩАЛЪ ВПОСЛѣДСТВІИ САМЪ ПУШКИНЪ НА ИЗЪЯНСЕНІЕ a priori рУССКОЙ ИСТОРИИ, МЫ УЖЕ

ГЛАВА ІІІ.

[95]

знаемъ изъ документовъ, помѣщенныхъ въ нашихъ «Мате-
ріалахъ» 1855 г. Выводы его могли быть иные при этомъ,
но приемы изслѣдованія унаслѣдовалъ онъ отъ своихъ со-
временниковъ александровской эпохи, и способъ относиться
къ исторіи былъ у него одинаковый съ ними. Вотъ, чтó
онъ писалъ, напримѣръ, въ 1831 г., разсуждая о феода-
лизмѣ, какъ о могущественномъ элементѣ развитія, который
пережили западные народы и отсутствіе котораго въ русской
жизни и исторіи, по мнѣнію Пушкина, достойно сожалѣнія:
«Феодализмъ могъ бы развиться (у насъ) наконецъ, какъ
первый шагъ учрежденій независимости (общины были бы
второй), но онъ не успѣлъ... Онъ разсѣялся во времена
татаръ, былъ подавленъ Ioанномъ III-мъ, гонимъ, истреб-
ляемъ Ioанномъ IV-мъ. Мѣсто феодализма заступила ари-
стократія, и могущество ея въ междуцарствіе возросло до
высочайшей степени. Она была наслѣдственная—отселѣ мѣ-
стничество, на которое до сихъ поръ привыкли смотрѣть
самымъ дѣтскимъ образомъ. Не Феодоръ, а Языковъ и
меньшое дворянство уничтожили мѣстничество и боярство.
Съ Феодора и Петра начинается революція въ Россиі, ко-
торая продолжается и до сегодня» и проч.

Замѣчательно, что подъ псевдо-русскую народную охрану
становились и реакціонныя ученія, поражавшія своимъ чу-
жевиднымъ, экзотическимъ характеромъ. Такъ ультра-мисти-
ческое направленіе, водворившееся въ самомъ министерствѣ
народнаго просвѣщенія, еще думало, что исполняетъ задачу,
указанную ему всей старой русской исторіей. Оно также
заявляло претензію опираться на коренные основанія народ-
ныхъ убѣжденій, понятій и представленій, когда борилось
съ просвѣщеніемъ вообще. Во имя этихъ предполагаемыхъ

96]

А. С. ПУШКИНЪ.

основаній и элементовъ русскаго народнаго духа, дѣятель-
ный агентъ направленія, извѣстный Магницкій, свершалъ
преобразованіе казанскаго университета, сдѣлавшее изъ этого
учебнаго заведенія образецъ лицемѣрнаго прохожденія ка-
кой-то таблички благочестивыхъ упражненій, не имѣвшей
ни малѣйшихъ отношеній къ знанію и образованію, а дру-
гой, не менѣе дѣятельный и извѣстный Руничъ, во имя
тѣхъ же подставныхъ началъ, открывалъ процессъ въ це-
тербургскомъ университетѣ; 1820 г., не только противъ
чужеземной науки вообще, но и противъ первыхъ, необхо-
димыхъ и неизбѣжныхъ приемовъ всякаго мышленія и из-
слѣдованія. Замѣчательно однакоже, что черезъ три года
послѣ окончательнаго преобразованія университетовъ, и имен-
но съ эпохи назначенія министромъ народнаго просвѣщенія
(1824 г.) адмирала А. С. Шишкова, всѣ основанія, про-
водимыя мистическимъ направленіемъ, признаны были под-
ложно-русскими, его ученія нечестивымъ поползнovenіемъ вве-
сти беззаконную примѣсь въ нѣдра настоящихъ коренныхъ
русскихъ убѣжденій; а нѣкоторыя изъ его учрежденій, какъ
«Библейскія Общества» — даже безсознательной революціонной
пропагандой (См. «Записки А. С. Шишкова» ¹). Настоящее
русское созерцаніе оказалось теперь на сторонѣ членовъ и

1) Литература по этому предмету уже довольно обширна у насъ. Подробности этихъ событий достаточно известны изъ статей въ «Чте- ніяхъ Московскаго Общества любителей исторіи и древностей» 1862 г., изъ монографіи «Магницкій» въ «Русскомъ Вѣстникѣ» 1865 г., составленной г. Θεοκτιστовымъ, и изъ статей: «Матеріалы для обра- зованія въ Россіи въ царствованіе Императора Александра І-го», г. Сухомлинова въ «Журналѣ Министерства Народнаго Просвѣщенія» 1865 г., и въ приложеніп къ нему 1866 г. — Позднѣйшія статьи А. Н. Пыпна, въ «Вѣстникѣ Европы» 1870 г., дополняютъ этотъ рядъ чрезвычайно-важныхъ и любопытныхъ изслѣдованій.

## ГЛАВА ІІІ.

[97]

основателей общества «Бесѣды русскаго слова». Такъ еще мало согласны были у насъ люди понимать подъ извѣстными названіями одно опредѣленное явленіе. Біографическая важность приведенныхъ нами фактовъ по отношенію къ Пушкину, кажется, не можетъ подлежать сомнѣнію. Изъ такой-то путаницы перекрещивающихся воззрѣній и ученій, не очень состоятельныхъ и по себѣ, долженъ быть онъ выдѣлять элементы своего умственнаго и нравственнаго воспитанія. Онъ умѣлъ, однакоже, усвоить отъ этой эпохи лучшее ея достояніе—ея пытливость, ея стремленія къ осмысленному, разумному существованію и ея вражду ко всему злобному, низкому и раболѣному. Она-то и образовала изъ Пушкина типъ геніальнаго человѣка съ простой душой, насадителя благороднѣйшихъ чувствъ и помысловъ на Руси— радѣтеля и провозвѣстника всего, чтó возвышаетъ мысль и помогаетъ ей переносить тятоты и противорѣчія жизни.

Таковъ была одинъ отдѣлъ «Большого Свѣта»; но существоваль еще и другой, литературный отдѣлъ его, тоже замѣшанный въ дѣлѣ образованія личности поэта не менѣе перваго. Къ нему теперь и переходимъ.

ПУШКИНЬ.

7

IV.

ПРОДОЛЖЕНІЕ.

Умственное и нравственное развитіе Пушкина. — Ученыя и лите-
ратурныя общества. — Арзамась. — Его значеніе и громадное вліяніе
на Пушкина. — Русланъ и Людмила. — Катастрофа и высылка по-
эта изъ Петербурга.

Переходимъ къ изложенію умственнаго и нравственнаго
развитія, какое началось для Пушкина при той обстановкѣ,
которую мы старались описать.

Если самолюбіе Пушкина было оскорблено осторожно-
стію и скрытностію аристократическихъ и политическихъ
круговъ, то съ другой стороны — оно находило полное воз-
награжденіе себѣ въ обществѣ литераторовъ. Здѣсь всѣ
двери были настежь для Пушкина: восторженныя и неумол-
каемыя привѣтствія встрѣчали его при каждомъ появліеніи
между собратами, какъ бы различны ни были ихъ убѣж-
денія. Пушкина носили здѣсь на рукахъ и тѣ люди, ко-
торые не протягивали ему руки, когда стояли на другой
почвѣ. Онъ былъ балованное дитя современныхъ ему писа-
телей, которые старались избѣгать его эпиграммъ и домо-

ГЛАВА IV.

[99]

тались отъ него посланій, какъ отличія. По этому случаю возникали между пріятелями Пушкина вообще даже переписки, хлопоты и ревнивыя объясненія своихъ правъ на стихотворный подарокъ. Мы знали еще недавно престарѣлыхъ людей, вспоминавшихъ съ гордостію о томъ, что Пушкинъ, въ былыя времена, посвятилъ имъ нѣсколько печатныхъ или альбомныхъ строкъ. Все это приходило ему даромъ — безъ всякаго труда, домогательства или заискиванія у толпы своихъ поклонниковъ. И если припомнить, что Пушкинъ тогда еще былъ загадкой и ничего не могъ предъявить, комрѣ способности къ легкому стихосложенію, къ остроумной шуткиѣ и нѣсколькихъ попытокъ въ элегическомъ родѣ (о дружескихъ посланіяхъ и памфлетахъ не считаемъ нужнымъ упоминать), то надо будетъ повторить, что само общество наше, по одному предчувствію его силы, выносило его на ту высоту, на которой онъ дѣйствительно и укрѣпился потомъ.

Классъ тогдашнихъ литераторовъ не отставалъ отъ публики въ провозглашеніи великихъ надеждъ, подаваемыхъ Пушкинымъ, но самъ отъ себя уже ничего не могъ ему сообщить, ничѣмъ не могъ подѣлиться съ нимъ. Классъ этотъ еще не сознавалъ для себя особеннаго призванія въ обществѣ, а о томъ, чтобъ готовиться къ роли руководителя публики въ нравственныхъ и эстетическихъ вопросахъ — въ немъ не было и помина. Издалі слѣдилъ онъ за движениеміями и явленіями, которые слагались на поверхности петербургскаго образованнаго общества, но отражалъ ихъ уже крайне слабо и тускло, какъ о томъ еще будемъ говорить; а что касается до задачи — возвыситься надъ многорѣчивыми толками «большого свѣта», опредѣлить ихъ смыслъ и отклоненія другъ къ другу и сдѣлаться центромъ и свѣто-

7*

100]

А. С. ПУШКИНЪ.

чемъ общественной мысли, отыскавъ основанія для нея собственнымъ, свободнымъ и самостоятельнымъ трудомъ,—то о возможности и необходимости подобной задачи въ кругѣ тогдашнихъ литераторовъ не было и предчувствія ¹).

Учиться тутъ чему-либо, чего еще не зналъ Пушкинъ, уже не предстояло возможности, хотя онъ усердно искаль тогда учителей, если судить по извѣстному анекдоту съ П. А. Катененымъ, къ которому явился съ предложеніемъ— «нобить да выучить». Напротивъ, изъ общества литераторовъ онъ вынесъ, благодаря ихъ легкому отношенію къ своимъ занятіямъ, ихъ промахамъ въ языкѣ и логикѣ, ихъ мелочнымъ цѣлямъ и стремленіямъ—привычку къ глумленію и ъдкой насмѣшкѣ, которая проявляется въ его перепискѣ съ друзьями, съ 1823 года, къ сожалѣнію до ихъ поръ не собранной и не опубликованной вполнѣ. Какая-то удаль остроумія, въ ней проявляющаяся и иногда чрезвычайно мѣтко пятнающая выбранныя ею жертвы, не покидала его и въ сношеніяхъ съ такими людьми, какъ Жуковскій и Карамзинъ,—это мы увидимъ далѣе,— хотя уже и отзывалась тогда шалостію избалованнаго юноши. Но Пушкинъ считалъ еще правомъ и необходимымъ условіемъ свободной личности — не воздерживаться отъ шутки, когда она приходила на умъ, къ чему онъ такъ пріобыкъ въ кругу ли-

¹) Само собой разумѣется, что опредѣляя общій характеръ писателей того времени, мы должны исключить изъ этого очерка имена тѣхъ тружениковъ наукъ, литературы и искусства, которые составляли славу эпохи. Таковы имена: Жуковскаго, Карамзина, Ник. Тургенева, Куницына, Велланскаго и т. д.; но всѣ эти лица стояли особнякомъ, вѣ волненій литературныхъ круговъ, занятые каждый своимъ дѣломъ, и не дали имъ отъ себя ни това, ни окраски, а еще менѣе какой-либо части собственнаго своего содержанія.

ГЛАВА IV.

[101]

тераторовъ. безпрестанно вызывавшихъ ее. Никто лучше Пушкина и не выразилъ обычнаго свойства тогдашнихъ писателей: «они только разучиваются, — сказалъ онъ въ одномъ мѣстѣ своей переписки. — вмѣсто того, чтобы учиться». Ясно, что съ этой стороны никакой нравственной поддержки и дѣльнаго наставленія онъ получить не могъ. Оставались многочисленныя литературныя общества того времени, официальные и полуофициальные, но является вопросъ: чтó такое они были въ самомъ дѣлѣ?

Россія, какъ извѣстно, переживала тогда эпоху «обществъ» съ филантропическими и моральными цѣлями, подобно тому, какъ нынѣ переживаетъ она эпоху акціонерныхъ, коммерческихъ и снекуляціонныхъ ассосіацій. Въ обѣихъ нашихъ столицахъ каждый силился пристроиться къ тому или другому литературному кругу, официально признанному администраціей, а нѣкоторые принадлежали, сверхъ того, еще и масонскимъ союзамъ, чтó уже считалось признакомъ высокаго многосторонняго развитія и давало лицу особенный вѣсѣ. Всѣ эти круги терпѣлись и даже поощрялись сначала правительствомъ въ виду того, что они отвлекали людей отъ грубыхъ занятій и удовольствій и возвышали умы сближеніемъ ихъ съ вопросами моральнаго и отвлеченнаго свойства. На дѣлѣ, однакожъ, тогдашняя русская жизнь значительно упростила и понизила способы заниматься этими вопросами. Приманка масонскихъ ложъ, съ ихъ затѣйливыми и всегда безсмысленными мистическими прозвищами, заключалась для современниковъ преимущественно въ томъ, что они давали людямъ возможность «служить человѣчеству», имѣть искреннихъ братьевъ, какъ тогда думали, на всѣхъ концахъ вселенной, и потому чувствовать себя въ связи со

102]

А. С. ПУШКИНЪ.

ВСЁМЪ ЦИВИЛИЗОВАННЫМЪ МІРОМЪ, не принося для этого ни-
какихъ другихъ жертвъ, КРОМЪ УСВОЕНІЯ ЖАРГОНА И УСТАВА-
СВОЕГО БРАТСТВА И ОСОБЕННО ПОКОРНОСТИ ВЫСШИМЪ СТЕПЕНЯМЪ
ЕГО. НЕ МЕНЬЕ ОБОЛЬСТІТЕЛЬНО БЫЛО СДѣЛАВЬСЯ И ДВИГАТЕ-
ЛЕМЪ ПРОСВѣЩЕНІЯ, науКЪ И ИСКУССТВЪ ВЪ СОБСТВЕННОМЪ СВОЕМЪ
ОТЕЧЕСТВѣ, ПРИПИСАВШИСЬ ТОЛЬКО ВЪ ЧЛЕНЫ ОФФИЦІАЛЬНАГО
ЛИТЕРАТУРНОГО ОБЩЕСТВА И ПРИНЯВЪ НА СЕБЯ ЛЕГКУЮ ОБЯЗАН-
НОСТЬ НЕ ПРОПУСКАТЬ СЛИШКОМЪ ЧАСТО ЕГО ЗАСѣДАНІЙ, ВЫСЛУ-
ШИВАТЬ ТЕРПѣЛИВО ЧТЕНІЕ ПРОЗЫ И СТИХОВЪ НА ВЕЧЕРАХЪ,
ЗАНИМАВСЯ ТАЙНОЙ ИСТОРИЕЙ ОТНОШЕНІЙ, СУЩЕСТВУЮЩИХЪ МЕЖДУ
ПИСАТЕЛЯМИ, И БЫТЬ НА ГОТВѣ САМОМУ ПЕРЕВЕСТИ ИЛИ ДАЖЕ
НАКРОПАТЬ КАКУЮ-ЛИБО СТАТЕЙКУ. НО ОТЪ ТАКОГО УПРОЩЕНІЯ
ЦѣЛЕЙ ВС ЁТІЯ «ОБЩЕСТВА» ОБНАРУЖИЛИ КРАЙНІЙ НЕДОСТАТОКЪ
САМОДѣЯТЕЛЬНОСТИ И ТВОРЧЕСТВА. ИХЪ ВНУТРЕННЯЯ СЛАБОСТЬ
ТЕПЕРЬ ПОРАЗІЕЛЬНА, ХОТЯ И ЛЕГО ОБЪЯСНЯЕТСЯ. ОНИ СОШЛИ
СО СЦЕНЫ ВСКОРѣ ПОСЛѣ ЭТОЙ ЭПОХИ: МАСОНСКІЯ ОБЩЕСТВА —
ВЪ 1822 Г., ЛИТЕРАТУРНЫЯ — ВЪ 1825 Г., НЕ ОСТАВИВЪ НИ-
КАКИХЪ СЛѣДОВЪ ПОСЛѣ СЕБЯ, НЕ ВЫРАБОТАВЪ ДЛЯ ЦИВИЛИЗА-
ЦІИ И КУЛЬТУРЫ СТРАНЫ НИ ОДНОЙ ЧЕРТЫ, НА КОТРУЮ БЫ
МОЖНО БЫЛО УКАЗАТЬ. МАСОНСТВО РУССКОЕ ВЕМЕНЬ АЛЕК-
САНДРА І-ГО ОКОНЧАТЕЛЬНО УТЕРЯЛО СВОЙ СТРОГІЙ, ПОДВИЖНИ-
ЧЕСКІЙ И МОРАЛЬНЫЙ ХАРАКТЕРЪ, КОТРОМЪ ОТЛИЧАЛОСЬ ВЪ
ЭПОХУ СВОЕГО Единственнаго ЦВѣТЕНІЯ НА РУСИ, СОЕДИНЕННАГО
СЪ ИМЕНАМИ НОВИКОВА, ШВАРЦА, ПОХОДЯШИНА: ОНО ПРЕВРА-
ТИЛОСЬ ТЕПЕРЬ ВЪ СОБРАНІЕ СЕКТЪ И ТОЛКОВЪ, РАЗДѣЛЕННЫХЪ
ОБРЯДОВОЙ СТОРОНОЙ, НО ОДИНАКОВО БЕЗЦѣЛЬНЫХЪ И БЕЗПРЕД-
МЕТНЫХЪ, КОТОРЫЕ ДСНОСИЛИ ПОЛИЦІИ О СВОИХЪ ЗАСѣДАНІЯХЪ
ИЛИ О СВОИХЪ «РАБОТАХЪ», КАКЪ Они ЕЩЕ ВЕЛИЧАЛИ СВОИ
ПУСТО-ВЕЛИЧАВЫЯ СОБРАНІЯ, ВЪ КОТОХЫХЪ ГЛАВНЫМЪ ДѣЛОМЪ
БЫЛО ИСПОЛНЕНИЕ РАЗЛИЧНЫХЪ, УСВОЕННЫХЪ ИМИ РИТУАЛОВЪ.

ГЛАВА IV.

[103]

Нѣтъ никакой возможности указать, чтобы гросмейстеры русскихъ масонскихъ союзовъ, не говоря уже о рядовыхъ членахъ, знали цѣли и задачи европейскаго масонства или создали для себя новыя, примѣняясь къ условіямъ края: таинственно, но тупо и молчаливо стояли они посреди нашего общества, безъ признаковъ чего-либо похожаго на про- паганду, но съ живымп объщаніями будущихъ великихъ откровеній.

Отъ литературныхъ обществъ намъ остались печатные документы, вполне разоблачающіе характеръ ихъ обычной дѣятельности. Всѣ они имѣли свои журналы и органы. «Общество Любителей Словесности» при московскомъ уни- верситетѣ, такъ долго находившееся подъ предсѣдательствомъ извѣстнаго А. А. Прокоповича-Антонскаго, издавало періо- дически свои «Труды»; «Петербургское Общество Любите- лей Словесности, Наукъ и Художествъ» выбрало для себя органомъ журналъ своего предсѣдателя, А. Е. Измайлова, «Благонамѣренный», столь много потѣшавшій кружокъ Пуш- кина; наконецъ, петербургское же «Вольное Общество Люби- телей Словесности», управляемое тогдашнимъ своимъ пред- сѣдателемъ Θ. Н. Глинкой, обзавелось журналомъ «Сорев- нователь Просвѣщенія и Благотворенія». Кто пробѣгалъ эти изданія, тотъ знаетъ, что, за исключеніемъ весьма не- многихъ статей, содержаніе ихъ не выражаетъ даже и той степени образованія, которая уже существовала у насъ въ «большомъ свѣтѣ».

Приводимъ здѣсь для примѣра оглавленія первыхъ январьскихъ книжекъ этихъ журналовъ въ 1818 и 1820 гг. Это, конечно, были лучшіе № журналовъ, и вотъ чтó они содержали:

104]

А. С. ПУШКИНЪ.

## „Благонамъренный“

1818 года, № 1-й:

### I. Стихотворенія:

1. Властолюбіе. Аркадій Род-
зянко.

2. Идиллія (Сыновняя любовь)
В. Панаевъ.

3. Осень. Съ вѣмецкаго. Ры-скій.

4. Прудъ и Капля. Басня. Ө.
Глинка.

5. Кащей и Лекарь. Сказка. Н.

6. Отрѣтъ и Совѣтъ. О. Н.

7. Отрѣтъ на вызовъ написать
стихи. Г—а.

### II. Проза.

1. Не родись не хорошъ, не при-
гожъ, а родись счастливъ.
Истинное происшествіе.
В—рѣ П—вѣ.

В. П. Аванасян. Н. Н.
Н. Б. Давыдов. Н. Н.
А. М. Семенов.

2. Дорога отъ Устилугадо Варша-
вы. Открыв. изъ записокъ
русскаго офицера. А. Ра-
евскій.

3. Нѣ сколько словъ о кокетствѣ.
В. П.

4. Избранныя мысли изъ Роше-
фуко, Флоріана, Демутье-
П-на Р—я.

5. Отрывки изъ Вакефильдскаго
священника. (Какъ обра-
зецъ чистаго, правильнаго
и пріятнаго слога, какимъ
писалъ покойный П. А.
Никольскій.

6. Разборъ Хемницеровой басни:
Воля и Неволя. И.

### III. Смѣсь:

Русскіе анекдоты.

## „Благонамъренный“

1820 года, № 1-й:

1. Приключеніе въ маскерадѣ.
Истинное происшествіе.
В. Панаевъ.

2. Скандинавская миологія. Бо-
ги второй степени. (Семь
странпчекъ крупной и осо-
бенно разгонистой неча-
ти). А—ъ Р—х—ъ.

### Мелкія стихотворенія:

3. Мечты юности. П. Теряева.

4. Свиданіе. П. Межакова.

5. Романсы—числомъ 4.

6. Прости. (Къ Лиллъ). Н. По-
кровскаго.

7. Къ одной дѣвицѣ, гадающей
на картахъ. С. Н.

8. Къ Лиллъ. Ө. Б—л—фѣ.

9. Хмѣль и Василекъ. А. Ш-м-
к-вѣ.

10. Клятва пьяницы. Сказка. И.

11. Энграммы—числомъ 4.

### Новости:

Нностранныя извѣстія изъ
Франціи, Италіи, Австріи,
Пруссіи, Нидерландъ, Сѣв.
Америки (на чѣстырехъ стра-
ничкахъ). Благотворенія, Эпи-
граммы, Загадки, Логогрифы,
Омонамы, три шарады.

В. П. Въ каждой изъ книжекъ
до 80 страницъ, in 12.

ГЛАВА IV.

[105]

„Соревнователь Просвященія
и Благотворенія“

1818 года. № 1-й:

І. Проза:

1. Духъ Российскихъ Государей
Рюрикова дома.

2. Странствованіе Гумбольдта по
стенямъ и пустынямъ Но-
ваго Свѣта (семь стран.).

3. Различіе между дружбою и
любовью. А. Боровкова.

4. Ратмиръ и Всемила (Древнее
преданіе).

ІІ. Стихотворенія:

1. Москва. «Сойди, поэзія свя-
щения». Графа Сергѣя Сал-
тыкова.

2. Отрыв. изъ Делилевой поэмы:
L'imagination. А. Крылова.

3. Странствованіе Амура. Θ.
Глини.

4. Выборы Флоры. В. Бриммера.

5. Мальчикъ и Голубокъ. Басня.
Ал. Дурона.

6. Мартышка и Слонъ. Басня.
Гр. Д. Хвостова.

7. Эпиграммы. Р—ръ.

8. Роцансъ къ другу. Съ нѣм. Н.

Ш. Смѣсь:

Жизнь В. П. Петрова. («Со-
перникъ Флакка и Марона»).
Объявленіе о книгѣ, ноты на
романсъ: «Тщетно плачешь,
другъ любезный».

1820 года, № 1-й:

І. Проза:

1. Четыре первая Божества
Индіи (на восьми стра-
ничкахъ). Бар. Корфъ.

2. О Людовикѣ XIV. Д. Сахаровъ.

3. О гробахъ въ Герцеговинѣ.
Съ польск. Ходаковскій.

4. Зоя, или не слѣдуйте систе-
мамъ философовъ. Съ фр.
Н. А.

Ш. Стихотворенія:

1. Альфонсъ. Б. Федоровъ.

2. Къ. И. летъ. Д.

3. Неумѣренному честолюбцу. Гр.
Д. Хвостова.

4. Нераздѣляемое наслажденіе.
Элегія. Плетневъ.

5. Къ другу. Ал. Д.

6. Шарада. Θ. Γ.

7. Свинья и Кабанъ. Басня. Ал. Д.

ШШ. Смѣсь:

Ученыя извѣстія изъ Польши,
Пруссіи, Австріи, Швеціи и
Даніи, Англіи, Франціи, Ита-
ліи и Филадельфіи. (На восьми
малыхъ страничкахъ разгони-
стаго шрифта).

Въ слѣдующемъ 2-мъ № 1820
г. были статьи: «Еще нѣкото-
рыя замѣчанія о Слободско-
Украинской губерніи», «Отры-
вокъ изъ походныхъ заисскокъ
Лажечникова» (3 странички),
«О просвѣщеніи у исланд-
цевъ», «Смерть Лукреціи», и
т. д.

106]

А. С. ПУШКИНЪ.

Мы освобождаемъ читателя отъ перечня статей въ «Трудахъ» Московскаго Общества любителей словесности, которые въ беллетрическомъ отношеніи ничѣмъ не превосходили образчиковъ сейчасъ представленныхъ, а въ ученомъ и критическомъ носили школный характеръ, удалявшій отъ нихъ читателей даже и въ то время. Критическія статьи и замѣтки Мерзлякова и друг. составляютъ исключенія, но счастливыя исключенія встрѣчаются также точно и у «Совревнователя», какъ и у «Благонамѣреннаго».

Повторяемъ выводъ, который самъ собою представляется легко, когда разсматриваешь дѣятельность всѣхъ этихъ «Совбраній»: они не расчистили дороги никакому серьёзному литературному направленію, не утвердили ничего похожаго на ученіе, доктрину или теорію, и не воспитали на собственныхъ своихъ началахъ ни одного сильнаго таланта, который могъ бы служить ихъ представителемъ, а потому и говорить о сходствѣ или различіи ихъ стремленій было бы празднымъ дѣломъ ¹).

Стойтъ упомянуть развѣ объ одной чертѣ, ихъ отличавшей. Всякій разъ, какъ появлялись люди въ родѣ Карамзина или Пушкина, открывавшіе собой новые литературные періоды, «общества» наши, застигнутыя врасплохъ, приходили въ волненіе, погружались въ толки и раздѣля-

¹) Можно добавить къ этому въ видѣ археологической подробности, что «Общество» Измайлова склонялось болѣе къ воззрѣніямъ «Бесѣды Любителей Русскаго Слова» Державина и Шпикова, и потому преслѣдовало въ своемъ органѣ романтизмъ и его «баловней», между тѣмъ какъ «Вольное общество» Глинки радушно относилось къ новымъ дѣятелямъ и видимо состояло подъ вліяніемъ знаменитаго «Арзамаса», хотя и собиралось въ домѣ Державина, какъ прямой наслѣдникъ основанной имъ «Бесѣды».

ГЛАВА IV.

[107]

лись на партії, изъ которыхъ однѣ сочувствовали вновь
появившемуся феномену и рукоплескали ему, другія со стра-
хомъ и бранью отвращались отъ него; но все это движе-
ніе не измѣняло рутины и врожденной косности корпора-
цій и ихъ засѣданій, да и длилось обыкновенно короткій
срокъ, послѣ котораго ряды членовъ опять приходили въ
порядокъ и каждый снова стоялъ на старомъ мѣстѣ, со
старыми умственными привычками и со старыми отношеніями
къ другимъ, какъ будто ничего особеннаго и не случи-
лось ¹).

Понятно, что при такомъ характерѣ литературныхъ
обществъ и при такомъ состояніи беллетристики и критики
въ ихъ нѣдрахъ, не Пушкину приходилось искать у нихъ
помощи и указаній, а напротивъ, они опредѣлены были
слѣдить за нимъ и учиться у него: такъ именно и случи-
лось.

Съ 1820 года Пушкинъ повлекъ за собой блестящими
и быстро смѣняющимися своими произведеніями, изъ кото-
рыхъ каждое открывало новые источники поэзіи и неожи-
данныя соображенія эстетическаго, моральнаго и частію даже
политическаго характера, — повлекъ, говоримъ, за собой
также точно читающую нашу публику, какъ и литератур-
ныя общества, и писателей, и во многихъ случаяхъ про-
тивъ воли и желанія послѣднихъ, уже свыкшихся съ по-
коемъ литературныхъ собраній. Гораздо позднѣе описывае-

1) Надо помнить, что мы не говоримъ о жаркой борьбѣ, происхо-
дившей нѣкогда между членами Шишковской «Бесѣды» и «Арзамасомъ» и дѣйствительно раздѣльвшей ихъ сторонниковъ на серьёзныя партіи. Ко времени выпуска Пушкина изъ Лицея—1818 г., ни «Бесѣды», ни «Арзамаса» уже не существовало фактически, о чемъ ниже.

108]

А. С. ПУШКИНЪ.

маго нами временп, и уже домогаясь позволенія на изданіе
политической газеты (1833 г.), Пушкинъ, въ проектѣ своей
оффиціальной просьбы по этому поводу, чертилъ о себѣ слѣ-
дующія строки, которыя онъ имѣлъ, по нашему мнѣнію,
полное право сказать, но которыя онъ однако же вымаралъ,
какъ, вѣроятно, отзывающіяся отчасти хвастливостію: «Могу
сказать, что въ послѣднее пятилѣтіе царствованія покой-
наго государя (Александра I), я имѣлъ на все сословіе
литераторовъ гораздо болѣе вліянія, чѣмъ Министерство
(т.-е. м-во Просвѣщенія), несмотря на неизмѣримое нера-
венство средствъ».

Исключеніе составляло одно только литературное обще-
ство, именно «Арзамасъ». Значеніе этого знаменитаго обще-
ства не только не разъяснено у насъ вполнѣ, но врядъ ли
еще и попято достаточно ясно и правильно, благодаря тому,
что историки и судьи «Арзамаса» видѣли въ немъ одну
только шутливую сторону и сочли его на этомъ основаніи
за сборище веселыхъ и праздныхъ собесѣдниковъ. Шутли-
вость «Арзамаса» прикрывала, однакоже, очень серьёзную
мысль, чтó именно и даетъ ему право на вниманіе въ исто-
ріи нашего просвѣшенія.

Извѣстно, что «Арзамасъ» основанъ былъ для проти-
водѣствія Державинско-Шишковской «Бесѣдѣ Любителей
Русскаго Слова» и для поддержанія не только переворота
въ языкѣ и литературѣ, произведенаго Карамзинымъ, ко-
торый поэтому и считался какъ бы невидимой главой «Ар-
замаса», но и для защиты правъ русскихъ писателей на
свободную, независимую дѣятельность. Пушкинъ былъ чле-
номъ «Арзамаса» еще съ лицейской скамьи, но ко времени
появленія его въ свѣтъ «Арзамасъ» и «Бесѣда» существо-

ПЛАВА IV.

[109]

вали только номинально, и на литературной аренѣ уже бо-
лѣе не встрѣчались. Время уничтожило между ними яблоко
раздора. Большая часть нововводителей въ сферѣ русской
мысли и слова успѣли уничтожить предубѣжденіе своихъ
враговъ и пообѣдоносно выдти изъ смуты и наговоровъ, ко-
торые вызваны были ихъ появленіемъ.

Много разъ приводился въ литературѣ нашей доносъ
куратора московскаго университета Голенищева-Кутузова, въ
которомъ онъ указываетъ на Карамзина, какъ на заговорщика,
помышляющего о нисповерженіи законной власти и при-
своеніи ея себѣ, съ помощію многочисленныхъ своихъ по-
клонниковъ. Поводы къ такого рода чудовищностямъ кры-
лись столько же въ личныхъ вопросахъ, сколько и въ усло-
віяхъ тогдашняго быта. Неизбѣжная связь всякой литера-
туры съ внутреннею политикою, т.-е. съ состояніемъ умовъ
и жизнію страны вообще, какъ бы ни старались мѣшать
образованію этой связи, давала поводъ ужасаться всякій
разъ, какъ эта связь обнаруживалась сама собою. Тогда
поднимались вопли и жалобы съ двухъ сторонъ: со стороны
слѣпыхъ, боязливыхъ умовъ, и со стороны смѣлыхъ прой-
дохъ, имѣвшихъ своекорыстныя цѣли. И тѣ и другие раз-
рѣшались, одинаково, нелѣпѣйшими подозрѣніями и обвине-
ніями. Иѣчто подобное доносу Г.-Кутузова повторилось и
позднѣе, въ эпоху появленія романтизма. «Вѣстникъ Евро-
пы» Каченовскаго, человѣка вполнѣ честнаго и благород-
наго, видѣлъ въ попыткѣ уничтоженія піитическихъ пра-
вилъ, проповѣдываемой новой школой романтиковъ—затаен-
ное ея намѣреніе высвободиться изъ-подъ власти іерархи-
ческихъ и всякихъ другихъ авторитетовъ. Это было только
заблужд
позднѣе извѣстный Булгаринъ уже

110]

А. С. ПУШКИНЪ.

пользовался страхомъ администраціи передъ тѣнію полити-
ческой литературы, просто выдумывая сплетни и разоблачая
небывалые политическіе замыслы, для погубленія своихъ
критиковъ и недоброжелателей, и усцѣвалъ въ томъ не
разъ, какъ показываетъ исторія его съ Дельвигомъ (1831),
бывшая одной изъ причинъ преждевременной смерти по-
слѣдняго.

Карамзинъ уже переѣхалъ въ Петербургъ и пользовался высокимъ уваженіемъ государя; Жуковскій, пенсионеръ двора съ 1816 г., уже приготовлялся къ занятію поста воспитателя въ царской семьѣ; друзья и ревнители ихъ славы—Уваровъ, Блудовъ, Дашковъ и друг. —уже стояли на дорогѣ, которая повела ихъ на высшія ступени въ государствѣ. Въ виду все болѣе усиливающагося ихъ влѣянія и значенія, «Бесѣда» потеряла часть своей энергіи въ преслѣдованіи новаторовъ, ту энергію, которой обнаружила такъ много еще не очень давно, именно въ 1815, когда «Липецкія воды» кн. Шаховскаго, ея сторонника, съ своимъ нѣсколько топорнымъ обличеніемъ балладистовъ и сантименталовъ, дѣлили публику на два лагеря. «Бесѣда», въ лицѣ Шишкова, обнаружила даже попытки идти на встрѣчу прежнимъ врагамъ, а съ другой стороны «Арзамась» совсемъ замолкъ и не собирался болѣе съ 1817 г., столько же потому, что прямыя цѣли его основанія были достигнуты, сколько и по другому обстоятельству. Въ нѣдра его внесена была рознь съ прибытіемъ новыхъ членовъ яркой современной политической окраски (М. Θ. Орлова, Н. М. Муравьева, Н. И. Тургенева), членовъ, которые не хотѣли ограничиться узкой, либерально-литературной задачей «Арзамаса», упрекали его въ безцвѣтности, пустотѣ и празд-

ГЛАВА IV.

[111]

ности и указывали политическія и соціальныя цѣли для
дѣятельности. Но «Арзамасъ» именно и занимался ими,
стоя на почвѣ литературныхъ, ученыхъ и художническихъ
вопросовъ и не уступилъ намѣренію втянуть его въ колею
тайныхъ обществъ. Онъ предčочелѣ лучше не собираться
вовсе, чѣмъ собираться для скорыхъ приговоровъ и рѣшёній,
которыя неспособны были измѣнить строя нашей жизни
ни на одну іоту къ лучшему, и Д. Н. Блудовъ, отстра-
нившій предложеніе М. Θ. Орлова — обратиться къ вопрос-
самъ политическаго содержанія,— конечно не измѣнялъ дѣлу
прогресса и развитія въ отечествѣ, выразивъ въ долгой
рѣчи по этому поводу желаніе остаться на почвѣ критики,
изученія русскаго слова и литературы ¹).

Какъ бы то ни было, но духъ этихъ двухъ знамени-
тыхъ литературныхъ центровъ не исчезъ вмѣстѣ съ ними.
Главнѣйшіе представители обоихъ направленій, выражае-
мыхъ этими центрами, не измѣнили своихъ убѣжденій и
борьба между ними продолжалась и тогда, когда знаменъ,
подъ которыми они сражались прежде, не было уже видно
на литературной аренѣ; только споръ былъ перенесенъ те-
перь изъ области тэоретическихъ разсужденій и словесно-
сти вообще, гдѣ все смолкло, благодаря особеннымъ об-
стоятельствамъ времени, на служебную и дѣловую арену.

Прежде всего слѣдуетъ сказать, что «Арзамасъ» не

¹) Можно пожалѣть, что слухъ о намѣренін «Арзамаса» издавать журналъ, слухъ, спльно распостраненный въ тогдашнемъ литературномъ мірѣ, оказался несправедливымъ, также точно какъ нельзя не пожалѣть и о томъ, что не состоялась политическая газета Н. И. Тургенева. Мы бы могли судить тогда съ поличнымъ въ рукахъ о направленіяхъ, раздѣлявшихъ старыхъ членовъ «Арзамаса» отъ новыхъ.

112]

А. С. ПУШКИНЪ.

имѣлъ собственно никакой, ни эстетической, ни политической теоріи, чѣмъ и отличался отъ своего сооперника, «Бесѣды Любителей». Послѣдняя, благодаря А. С. Шишкову, обладала полнымъ кодексомъ воззрѣній на лучшія формы языка, на предметы, которыми должно заниматься искусством, и на пути, которыми слѣдуетъ вести и русскую жизнь и русскую словесность къ ихъ вящешему преуспѣянію въ духѣ благочестія, народности и нравственности. Каковы были требованія и опредѣленія этого кодекса—теперь уже разобрано и оцѣнено по достоинству; но онъ, по всѣмъ вѣроятіямъ, имѣлъ нѣкоторую обольстительную сторону для своего времени, потому что мы встрѣчаемъ въ числѣ приверженцевъ «Бесѣды» и враговъ «Арзамаса» такихъ людей, какъ П. А. Катенинъ и А. С. Грибоѣдовъ, не говоря уже объ А. Н. Оленинѣ и т. д. Можетъ быть это зависѣло отъ полноты и цѣлостности системы Шишкова, которая давала готовые отвѣты на самые трудные вопросы русскаго просвѣщенія и быта. Какъ бы то ни было, но Катенинъ при всѣхъ называлъ книгу Шишкова «О старомъ и новомъ слогѣ» своимъ литературнымъ евангеліемъ, а модно-архаическія, славянофильскія тенденціи Грибоѣдова достаточно обнаруживаются въ нѣкоторыхъ выходкахъ «Чацкаго», чтó и объясняетъ холодность, съ которой встрѣтили нѣкоторые истые Арзамасцы, какъ, напр., князь Вяземскій, его безсмертную комедію. Чѣмъ же былъ собственно «Арзамасъ», не имѣвшій противопоставить «Бесѣдѣ» никакой равносильной эстетической и философской теоріи, а тайнымъ обществамъ никакой не только выработанной, но и намѣченной политической темы?

«Арзамасъ» представлялъ собственно партію молодыхъ

ГЛАВА IV.

[113]

людей, которые, опирались на примѣръ Карамзина, отстаивали право каждого человѣка, сознающего въ себѣ нравственные силы, открывать для себя новыя дороги въ жизни и литературѣ. «Арзамась» ставилъ ни во что напыщенность и торжественность выраженія, которыми многіе тогда удовлетворялись, и ненавидѣлъ пустую, трескучую фразу во всякомъ ея видѣ — либеральномъ или консервативномъ. Болѣе всего сопротивлялся онъ намѣренію водворить обязательныя правила для умственной и общественной дѣятельности своего времени, подозрѣвая тутъ замысель управлять нравственными стремленіями эпохи, не справляясь съ ней, и утвердить за нѣсколькими личностями право безаппеляціоннаго суда надъ всѣми мнѣніями и начинаніями ея. Вотъ почему «Арзамась» неукоснительно принималъ подъ свое покровительство все, что появлялось съ ясными задатками развитія, съ несомнѣнными признаками способности завоевать себѣ будущность. Онъ очень любилъ противоставлять новыя имена и таланты старымъ извѣстностямъ, да не отступалъ и передъ разобленіемъ упроченныхъ, но все-таки фалышивыхъ репутацій, обнаруживая при этомъ, сколько кумовства, дружескихъ подкуповъ и самовосхваленія издержано было для составленія ихъ. Въ лицѣ Жуковскаго «Арзамась» привѣтствовалъ и романтизмъ въ нашей литературѣ, а когда воздвигнуто было гоненіе на самую идею романтизма — «Арзамась», уже явно несуществовавшій, выслалъ однакоже, горячаго защитника новому виду творчества, князя Вяземскаго, и поддерживалъ его своимъ согласіемъ. Вотъ въ чемъ заключались всѣ теоріи Арзамаса. Къ этому надо прибавить, что орудіемъ борьбы служили для него, когда онъ собирался еще въ свои засѣданія, острота, насмѣшка, иро-

пушкинъ.

8

114]

А. С. ПУШКИНЪ.

ническое восхваленіе въ стихахъ и прозѣ, причемъ, за-
ставляя хохотать до упаду и такихъ людей, какъ Карам-
зинъ, «Арзамасъ» самъ называлъ «галиматьей» свои про-
изведенія. Ничто не могло быть болѣе по вкусу Пушкину,
тоже расположенному отмщать мѣткимъ эпитетомъ, эпиграм-
мой или пародіей безсильныя или отсталыя претензіи:
«Арзамасъ» шутилъ, но по тогдашнему времени воспиты-
вающими и образующими шутками.

Въ области пониманія и представленія гражданскихъ
обязанностей, вліяніе «Арзамаса» на людей обнаруживалось
не менѣе сильно. Тутъ опять мы не находимъ ничего по-
хожаго на систему или ученіе, съ точностію опредѣляющее
всѣ свои основы. Подобно тому, какъ на литературной
почвѣ чувство изящнаго, пониманіе таланта и силы въ изобра-
женіяхъ замѣняло «Арзамасу» эстетическія теоріи, такъ
на политической, вмѣсто обдуманной программы, онъ обла-
далъ только живыми инстинктами свободы, стремленіями
къ образованію и крѣпкими надеждами на общечеловѣче-
скую, европейскую науку, какъ на лучшую исправитель-
ницу народныхъ и государственныхъ недостатковъ, а глав-
ное — онъ отличался непоколебимой вѣрой въ возможность
соединенія коренныхъ основъ русской жизни и русскаго за-
конодательства — монархизма и православія съ свободой лицъ,
сословій и учрежденій. Проводя эти убѣжденія, «Арзамасъ»
выражалъ истинную мысль своей эпохи, или по крайней
мѣрѣ огромнаго большинства ея людей, между которыми
были и руководители ея судебъ ¹).

¹) Строки эти были уже написаны, когда мы нашли подтвержде-
ніе нашей мысли въ двухъ замѣчательныхъ издапіяхъ послѣдняго
времени, именно въ «Перепискѣ Карамзина съ Дмитріевымъ», изда-

ГЛАВА IV.

[115]

Конечно, несправедливо было бы смѣшивать характеръ
и убѣжденія честнаго, прямодушнаго, хотя и упорнаго
А. С. Шишкова съ характеромъ и проповѣдями такихъ че-
столюбцевъ и проходимцевъ, какъ Магницкій и Руничъ; но
оба эти реформатора все-таки прикрывали свои мрачныя
цѣли началами, сходными съ воззрѣніями Шишковской «Бе-
сѣды». «Арзамасъ», можно сказать, цѣликомъ вступилъ въ
борьбу съ старымъ своимъ врагомъ, очутившимся уже на
административной почвѣ. Недавно опубликовано было письмо
къ государю ¹) бывшаго попечителя с.-петербургскаго округа
С. С. Уварова (отъ 17-го ноября 1821), смѣло объясняв-
шее средства, употребляемыя Руничемъ для возведенія про-
стыхъ ученыхъ и учебныхъ положеній въ преступныя за-
явленія и въ уголовные проступки—письмо, не оставшееся
безъ непріятныхъ послѣдствій для его автора. Позднѣе,

ніи академиковъ П. Пекарскаго и Я. Грота, и въ «Исторіи царствова-
ванія Александра І-го», составленной генераломъ М. Богдановичемъ.
Не то ли же думалъ самъ императоръ Александру І-й, когда, по
свидѣтельству своего историка, за нѣсколько дней до кончины, гово-
рилъ: «Пусть толкуютъ обо мнѣ, что хотятъ, но я былъ и остался
республиканцемъ». Конечно, знаменательныя слова эти не могутъ
быть поняты въ смыслѣ какъ-бы отреченія власти отъ своихъ правъ,
а содержатъ въ себѣ, по нашему мнѣнію, только благородное убѣж-
деніе въ ея назначеніи служить многостороннему развитію общества,
всѣми своими силами и средствами. И не пояснялъ ли ту же мысль
Карамзинъ, когда въ задушевной перепискѣ съ И. И. Дмитриевымъ, еще
задолго до словъ Императора, говорилъ: «Я бы желалъ назвать себя
монархическимъ республиканцемъ». Арзамасцы были такими респуб-
ликанцами, готовыми всѣмъ жертвовать за монархическое начало въ
Россіи. Съ теченіемъ времени мысль о дружномъ, параллельномъ
развитіи власти и свободы затерялась въ средѣ членовъ описываемаго
общества, но въ эпоху цвѣтенія «Арзамаса» она составляла драго-
цѣннѣйшее убѣжденіе ихъ.

¹) Въ Матеріалахъ для ист. образованія, г. Сухомлинова, 1866.
Статья І.

8*

116]

А. С. ПУШКИНЪ.

когда съ назначеніемъ министромъ самого А. С. Шишкова (1824) пресловутая «Бесѣда» очутилась, такъ сказать, во главѣ управленія вѣдомствомъ народнаго просвѣщенія — она нашла всѣхъ старыхъ своихъ противниковъ на своихъ мѣстахъ. Новый министръ, какъ видно изъ его записокъ, до конца своей жизни сохранялъ убѣжденіе, что шаткость общественнаго порядка въ Россіи находится въ зависимости отъ ослабленія основъ старой русской жизни, стараго русскаго воспитанія и образованія, потрясенныхъ литературной реформой послѣдняго времени, которая открыла будто бы двери всѣческому легкомыслію и вольнодумству. Слѣдствіемъ этихъ убѣжденій было появленіе цензурнаго устава 1826 г., съ его извѣстнымъ, крайне притѣснительнымъ характеромъ ¹). Въ особенной смѣшанной коммиссіи, которая была составлена для просмотра иностраннаго цензурнаго устава, тогда же выработаннаго министромъ, засѣдали два Арзамасца, Уваровъ и Дацковъ. Подъ ихъ вліяніемъ комиссія занялась не только иностраннымъ цензурнымъ уставомъ, но подняла вопросъ о русскомъ недавно вышедшемъ, п строго разобрала его положенія и основанія ²). Коммиссія подготовила, такимъ образомъ, возможность новаго проекта съ болѣе благопріятными условіями для русской ученой и художественной дѣятельности, который дѣйствительно вскорѣ и полявился. Это былъ тотъ знаменитый цензурный уставъ 1828 г., который стоялъ такъ выше людей своего времени и укorenіившейся цензурной практики, что никогда не былъ вполнѣ.

¹) Мы воздерживаемся отъ ссылки на нѣкоторые его параграфы, просто лишающіе возможности русскихъ ученыхъ и писателей заниматься вопросами псторіи, права и иностранными литературами.

Любопытные могутъ найти уставъ въ Полномъ Собраніи Законовъ.

²) Изъ неопубликованныхъ записокъ А. С. Шишкова.

ГЛАВА IV.

[117]

примѣненъ къ дѣлу и большей частью оставался мертвой
буквой вплоть до своего уничтоженія въ 1865 г.

Вообще, «Арзамасъ» представляетъ въ исторіи нашей
общественности поучительный примѣръ собранія съ одними
нравственными и образовательными цѣлями, формально про-
существовавшаго менѣе трехъ лѣтъ, но оставившаго послѣ
себя долгій слѣдъ и живую мысль, которая питала людей
его, когда они уже были разсѣяны по-свѣту. Долго сохра-
нили они свою либеральную окраску, одинаковое пониманіе
европейскихъ идей и неотлагательныхъ нуждъ русскаго об-
щества. Только гораздо позднѣе, въ половинѣ слѣдующаго
царствованія начинаетъ тускнѣть и загрубѣвать между ними
единившая ихъ мысль; люди «Арзамаса» наживаютъ себѣ
противоположныя цѣли, расходятся въ разныя стороны и
даже становятся отъявленными врагами другъ друга. Что
касается Пушкина, онъ остался ему вѣренъ всю жизнь.

Первые примѣры свѣтлыхъ общественныхъ стремленій,
полученные имъ въ общеніи съ Жуковскимъ, Карамзинымъ,
Блудовымъ, Дашковымъ и другими членами «Арзамаса»,
залегли глубоко въ его душѣ, вмѣстѣ съ твердымъ понима-
ніемъ исторической почвы, на которой стремленія эти могутъ
быть осуществляемы. Если это созерцаніе не тотчасъ же
выразилось на первыхъ порахъ въ его сужденіяхъ и поступ-
кахъ, то причиною были непреодолимые соблазны жизни,
вмѣстѣ съ порывами и увлеченіями молодости; но оно пустило
корни въ его мысль, въ нравственную его природу, и при
первой возможности дало свои отпрыски. Можно полагать,
какъ уже было сказано нами, что атмосфера тайныхъ
обществъ, окружавшая нѣкогда его существованіе, сообщила
впослѣдствіи его слову ту прямоту, смѣлость и откровен-

118]

А. С. ПУШКИНЪ.

Мость, съ какими онъ отвѣчалъ на всякій вопросъ, откуда-
бы онъ ни исходилъ. «Арзамасъ» далъ ему нѣчто другое.
Онъ научилъ его свободно, самостоятельно и независимо
подчиняться условіямъ русскаго быта, желать имъ наиболѣе
разумнаго содержанія, искать для этихъ условій основъ въ
мысли, философской поддержки, теоретическаго оправданія,
и въ то же время сохранять за собой право судить отдѣль-
ныя явленія самаго быта по своему разумѣнію. Никогда онъ
не былъ болѣе смѣлъ и независимъ, какъ въ то время,
когда добровольно признавалъ необходимость покориться
тому или другому требованію установленнаго порядка, по-
тому что основывалъ эти уступки на представленіяхъ и
мотивахъ, еще казавшихся многимъ ересями и опасными
идеями.

Но до всего этого еще было далеко, а теперь покамѣстъ
невидимо копились только и отлагались на душѣ Пушкина
всѣ тѣ начала, которые составили его послѣдующій харак-
теръ. Онъ продолжалъ пробовать людей, искать впечатлѣній,
либеральничать и потѣшаться жизнію. И вотъ, напримѣръ,
какой отрывокъ изъ его утерянныхъ записокъ, касающійся
Карамзина, сохранился въ его бумагахъ, отрывокъ необы-
чайно рисующій какъ его самого, такъ и высокую природу
нашего исторіографа. Отрывокъ важенъ еще и тѣмъ, что
написанный, по всѣмъ вѣроятіямъ въ 1825 г., вскорѣ послѣ
смерти исторіографа, онъ выражаетъ глубокую привязанность
его автора къ описываемому лицу и составляетъ какъ бы
характеристику и надгробные проводы всему періоду нашего
развитія, кончившемуся съ этимъ лицомъ.

«Кстати, замѣчательная черта,— говоритъ Пушкинъ. Од-
нажды началъ онъ (Карамзинъ) при мнѣ излагать свої

ГЛАВА IV.

[119]

любимые парадоксы. Оспоривая его, я сказалъ: «Итакъ,
вы рабство предпочитаете свободѣ!» Карамзинъ вспыхнулъ
и назвалъ меня своимъ клеветникомъ. Я замолчалъ, уважая
самый гнѣвъ прекрасной души. Разговоръ перемѣнился. Я
всталъ. Карамзину стало совѣстно, и, прощаясь со мной,
онъ ласково упрекалъ меня, какъ бы самъ извиняясь въ
своей горячности: „Вы сказали на меня то, чего ни
Шаховскій, ни Кутузовъ на меня не говорили“. Въ те-
ченіе шестилѣтняго знакомства, только въ этомъ случаѣ
упомянулъ онъ при мнѣ о своихъ непріятеляхъ, противъ
которыхъ не имѣлъ онъ, кажется, никакой злобы, не говоря
уже о Шишковѣ, котораго онъ просто полюбилъ. Однажды,
отправляясь въ Павловскъ и надѣвая свою ленту, онъ по-
смотрѣлъ на меня наискось... Я прыснулъ, и мы оба рас-
хохотались»... В. А. Жуковскій терпѣлъ точно такія же,
если не большія выходки молодого человѣка и баловалъ его;
можетъ быть, пуще всѣхъ. Онъ, между прочимъ, первый
смѣлся его пародіямъ и эпиграммамъ на себя. П. А. Кате-
нинъ разсказываетъ въ своихъ (неизданныхъ) «Воспомина-
ніяхъ» о Пушкинѣ, что Александру Сергѣевичу очень нра-
вилось, когда его сравнивали съ Вольтеромъ, и особенно
доволень онъ былъ каламбуромъ, который выходилъ изъ
шуточнаго прозвища, даннаго переводчикомъ «Андромахи»
своему молодому другу. Катенинъ часто называлъ его: un
monsieur à rouer (Arouet), и Пушкинъ всякій разъ зали-
вался при этомъ веселымъ смѣхомъ, но собственно ни на
какого, даже микроскопическаго Аруэта, ни тогда, ни послѣ,
поэтъ нашъ не походилъ. Въ описываемую эпоху онъ пред-
ставляется намъ веселымъ молодымъ человѣкомъ, у котораго
было гораздо болѣе своевольства, чѣмъ нажитыхъ принци-

120]

А. С. ПУШКИНЪ.

повъ, и гораздо болѣе наклонности къ задирающей шуткѣ
или къ производству эффектныхъ либеральныхъ гимновъ,
чѣмъ революціоннаго одушевленія или дѣствительной нена-
висти къ людямъ и установленіямъ.

Уваженіе къ самостоятельному сужденію и независимымъ
минѣніямъ Катенина пережило у Пушкина эпоху молодости
и продолжалось въ зрѣлые годы его, но критическія воз-
зрѣнія Катенина не имѣли большого вліянія на Пушкина,
какъ на поэта, потому что стѣсняли постоянно его свободу
творчества и фантазіи. Одинъ примѣръ такихъ воззрѣній
находится и въ «Воспоминаніяхъ» П. А. Катенина. Такъ,
упоминая о пьесѣ «Моцартъ и Сальери», критикъ осуждаетъ
Пушкина за то, что построилъ свой драматическій этюдъ
на сомнительномъ анекдотѣ и оклеветалъ Сальери. Другой
учитель Пушкина отъ этой эпохи, Чаадаевъ, кажется, дѣй-
ствительно имѣлъ нѣкоторыя права на это званіе, признан-
ныя за нимъ и нашимъ поэтомъ, какъ извѣстно, но, конечно,
не въ той степени, въ какой обыкновенно провозглашалъ
ихъ самъ наставникъ. П. А. Чаадаевъ уже тогда читалъ
въ подлинникѣ Локка и могъ указать Пушкину, воспитан-
ному на французскихъ сенсуалистахъ и на Руссо,— какъ из-
вратили первые философскую систему англійскаго мыслителя
своимъ упрощеніемъ ея, и какъ мало научнаго опыта и
изслѣдованія лежитъ у второго въ его теоріяхъ происхож-
денія обществъ и государствъ. Выводы и соображенія,
которыя рождались изъ анализа этихъ предметовъ, конечно,
должны были поражать Пушкина новостію и сдѣлать въ
глазахъ его «мудрецомъ» самого ихъ проповѣдника. Въ пе-
речнѣ людей, у которыхъ Пушкинъ искалъ тогда настав-
леній, нельзя забыть объ А. Н. Оленинѣ. Почтенный пред-

ГЛАВА IV.

[121]

съдатель академіи художествъ, будучи родственникомъ и
почитателемъ Г. Р. Державина, разумѣется, склонялся на
сторону «Бесѣды» и не совсѣмъ одобрительно смотрѣлъ на
полемическія замашки «Арзамаса», но онъ имѣлъ важное
качество. По званію артиста и по прямому знакомству съ
классическимъ искусствомъ, онъ понималъ эстетическіе за-
коны, которые лежатъ въ основаніи художническаго произ-
водства вообще, а потому могъ уразумѣть изящество про-
изведенія, еслибы даже оно явилось и не съ той стороны,
откуда онъ привыкъ его ожидать. Такъ, онъ былъ одинъ
изъ первыхъ, которые признали поэтическое достоинство
«Руслана и Людмилы». Качество это сдѣлало самый домъ
его нейтральной почвой, на которой сходились люди про-
тивуположныхъ воззрѣній, чтó облегчалось еще необычайной
любезностью хозяйки, урожденной Полторацкой, а потомъ,
черезъ нѣсколько лѣтъ, привѣтливостію красавицы-дочери,
воспѣтой Пушкинымъ. Поэтъ нашъ былъ у нихъ, какъ свой
человѣкъ, и по семейнымъ ихъ преданіямъ, часто бесѣдо-
валъ съ А. Н. Оленинымъ объ искусствѣ. Впрочемъ, ни
одно изъ этихъ лицъ не провело никакой глубокой черты
на его характерѣ или на его талантѣ, по которой можно
было бы судить о родѣ и степени ихъ вліянія. Одинъ
«Арзамась» оставилъ только на немъ неизгладимые слѣды
своего политическаго и литературнаго направленія, а все
прочее сгладилось или пропало въ его дальнѣйшемъ, само-
стоятельномъ развитіи.

Несчастіе Пушкина состояло въ томъ, что современная
литература не отвѣчала ни на одинъ вопросъ, существо-
вавшій уже въ обществѣ: читать было нечего, а еще менѣе
чему-либо учиться у нея.

122]

А. С. ПУШКИНЪ.

Нѣтъ сомнѣнія. что периодъ петербургскаго броженія, который можно назвать «искусомъ», пережитымъ мыслію Пушкина, ранѣе бы кончился для него, если бы тогда существовало какое-либо серьёзное литературное направленіе, которое обыкновенно понуждаетъ людей собирать свои силы и ставить задачи для ихъ дѣятельности. Но эпоха живыхъ, горячихъ литературныхъ споровъ, мы уже сказали, кончилась, и на аренѣ русской печати не стояло никакого вопроса. Мѣсто Карамзина, какъ основателя школы, оставалось пусто съ 1815 г., когда онъ покинулъ его для главнаго своего труда, и было пусто лѣтъ десять, когда его занялъ самъ Пушкинъ. Мы уже видѣли, чѣмъ занимались журналы, отчасти связанные съ литературными обществами; но и тѣ, которые могли назваться независимыми, носили на себѣ не менѣе плачевный беллетристическій и критическій характеръ. «Вѣстникъ Европы» Каченовскаго, напримѣръ, безспорно былъ лучшимъ журналомъ эпохи и оставался первымъ до самагоявленія «Московскаго Телеграфа» (1824). Никто, конечно, не забудетъ его литературныхъ заслугъ. «Вѣстникъ Европы», хотя издали и очень робко, но все-таки слѣдилъ за развитіемъ конституціонныхъ порядковъ въ Польшѣ, за такъ-называемымъ освобожденіемъ крестьянъ въ Остзейскихъ провинціяхъ, печаталъ замѣтки о «свободномъ трудѣ», и сначала даже намекалъ, въ упрекъ классицизму нашей спенны, на существованіе великой романтической школы Гёте и Шиллера. Онъ особенно выдался впередъ при появлени «Исторіи Государства Россійскаго» Карамзина, когда первый осмѣлился отнестись къ ней критически и показать возможность другого пониманія задачъ

ГЛАВА IV.

[123]

и фактовъ русской исторіи, за чтó и получилъ отъ ультра-
карамзинистовъ генерическое прозвище «Зоила».

Кстати замѣтить, что ультра-карамзинисты имѣли, кромѣ
того, очень много скрытныхъ, невысказавшихся противни-
ковъ въ публикѣ. При выходѣ восьми томовъ исторіи Ка-
рамзина (1818)—этого памятника, съ котораго собственно
и начинается у насъ работа общественнаго самоопределія и
самосознанія, —трудъ Карамзина встрѣченъ былъ недоброжела-
тельно не только людьми тайныхъ круговъ, но и множествомъ
лицъ, имѣвшихъ претензію на либеральное, независимое
развитіе. Даже извѣстный анекдотъ Пушкина свидѣтель-
ствуетъ о томъ же. «Исторію Государства Российскаго» на-
зывали «придворной исторіей» и упрекали ее въ отсут-
ствіи настоящихъ, историческихъ пріемовъ для изслѣдованія
прошлаго славянъ и духа Московскаго княжества. Ничто,
однакоже, не показываетъ такъ наглядно приниженнаго со-
стоянія литературы тѣхъ годовъ, какъ обстоятельство, что
наружу, въ печать и въ публику, выходили отъ противни-
ковъ исторіи только замѣтки о формальной ея сторонѣ, а
рѣчь о принципахъ велась втихомолку. Принципы, лежав-
шіе въ глубинѣ разнорѣчія между врагами и защитниками
«Исторіи», такъ и остались подъ спудомъ и не дошли до-
потомства ни въ одной печатной строчки. А между тѣмъ
въ нихъ-то и было все дѣло, потому что относительно
археологіи, ученаго изслѣдованія предмета, эрудиціи вообще,
обѣ стороны въ сравненіи съ яблокомъ раздора—съ обсуж-
даемой ими исторіей, были пигмеи и обыкновенно доволь-
ствовались кое-какими замѣтками, походившими на дѣтскій
лепетъ. Итакъ, сущность спора, по необходимости, состояла
въ различномъ определіи цѣлей исторіи, въ различномъ

124]

А. С. ПУШКИНЪ.

представлёніи той службы, какую она вообще должна при-
носить современному обществу, тѣхъ отвѣтовъ, которыхъ
вправѣ ожидать отъ нея новыя поколѣнія въ ихъ нуждахъ
и требованіяхъ, а это уже связывалось съ развитіемъ по-
литическихъ воззрѣній и направленій, существовавшихъ въ
обществѣ. Вотъ гдѣ было настоящее слово этого спора
между враждующими партіями; но ни секретные враги Ка-
рамзина, пи явные его приверженцы никогда не затрогивали
этого слова въ литературѣ, хотя много занимались имъ въ
частной жизни и приватныхъ бесѣдахъ.

Со всѣмъ тѣмъ, если прослѣдить все содержаніе москов-
скаго «Вѣстника Европы» въ полномъ его составѣ за время,
которымъ занимаемся, то общий характеръ журнала окажется
не болѣе важнымъ, чѣмъ у его собратовъ по журналистикѣ, и
всѣ дѣльныя его статьи явятся опять чѣмъ-то въ родѣ
пріятныхъ неожиданностей. Подробный списокъ съ оглавле-
ній его книжекъ могъ бы представить такой же скорбный
листъ, смѣемъ выразиться, нашей литературы съ 1815 по
1820 г., какой самъ сложился у насъ изъ перечня статей
«Соревнователя» и «Благонамѣреннаго», уже сообщеннаго
читателю. И «Вѣстникъ Европы» наполнялся произведеніями,
отстоявшими далеко отъ уровня общаго образованія эпохи.
«Рѣчь о главныхъ обязанностяхъ молодого человѣка, вступ-
ающаго въ свѣтъ», Гавріила Попова, «О Спорахъ и Но-
рикахъ, древнихъ именахъ Словенъ», «Отрывокъ изъ раз-
сужденія о чистой Маоематикѣ», «Объ отличительныхъ свой-
ствахъ памятниковъ Египетскихъ и о томъ, почему знаме-
нитѣйшіе изъ новѣйшихъ художниковъ не берутъ ихъ для
себя за образцы», и проч., и проч. Вотъ чтó составляло
ученный багажъ журнала. Съ беллетристической и художе-

ГЛАВА IV.

[125]

ственной литературой было еще хуже, и нѣтъ никакой возможности пробѣгать его переводы, въ родѣ отрывка «Изъ обозрѣнія степей славнаго путешественника Гумбольдта», хотя это не представило бы особеннаго труда, такъ какъ отрывокъ весь на четырехъ страничкахъ, или перечитывать его мечтательныя повѣсти, его ребяческія идилліи, его стихотворенія, притчи, басни и аллегоріи. Все это кажется какъ будто насмѣшкой надъ тогдашней читающей публикой, особенно когда знаешь разнообразіе идей, полученныхъ ею съ Запада и сравнительную обширность ея образованія.

Петербургскій конкуррентъ московскаго «Вѣстника Европы», журналъ столь многоизвѣстнаго Н. И. Греча «Сынъ Отечества», также не лишенъ своего рода литературныхъ следѣ. Онъ стоялъ ближе къ умственному движенію петербургской жизни, въ которой принималъ довольно дѣятельное участіе, находясь постоянно въ связяхъ съ противниками Шишковской школы, а потомъ съ врагами партіи правительственныхъ мистиковъ, и не разъ давалъ у себя мѣсто ихъ жаркимъ, прямымъ и косвеннымъ протестамъ. Притомъ же журналъ старался быть разнообразнымъ и очень занимался критикой текущихъ явленій словесности. На страницахъ его встрѣчаются самыя почетныя имена эпохи, начиная съ Карамзина и С. С. Уварова, въ немъ даже и переписывавшихся между собой (1818 г., № VII), и переходя черезъ рядъ такихъ именъ, какъ Головнинъ, Коцебу, А. Бестужевъ, Куницынъ, Давыдовъ и др. Всѣ они сообщили свои вклады журналу, хотя, надо сказать, въ необычайно микроскопическихъ размѣрахъ. Чуть ли не наибольшій изъ нихъ, «Отрывокъ изъ путешествія вокругъ свѣта,

126]

А. С. ПУШКИНЪ.

флота капитана Головнина», умѣщался на 5-ти страничках крупнаго шрифта. Со всѣмъ тѣмъ нельзя не изумляться тому, что при подобныхъ связяхъ редакціи и при такой обстановкѣ журналъ никогда не выходилъ изъ рамки умной, изворотливой посредственности. У него не было, какъ и у московскаго «Вѣстника Европы», руководящихъ идей. Само разнообразіе журнала покупалось цѣною крайняго нищтожества статеекъ, сообщавшихъ обыкновенно на двухъ-трехъ страничкахъ разгонистой печати извѣстія объ иностранныхъ литературахъ, всю современную исторію и политику, разборы русскихъ книгъ, свѣдѣнія о театрѣ и проч. Ученая и литературная критика, занимавшая въ немъ не болѣе мѣста, чѣмъ всѣ другія статейки, не имѣла никакихъ твердыхъ основаній, не проводила никакихъ зрѣло обдуманныхъ убѣжденій, если исключить нѣсколько протестовъ за свободу мышленія и развитія — и большей частію писалась съ вѣтра, по капризу или случайному настроенню авторовъ. Благодаря такому повсемѣстному состоянію критики въ это время, весьма замѣчательные и почтенные учебные труды, явившіеся между 1816—20 гг., какъ, напримѣръ, «Опытъ теоріи налоговъ» Н. Тургенева, «Право естественное» А. Куницына, «Начертаніе статистики россійскаго государства» К. Арсеньева, «Исторія философскихъ системъ» А. Галича — никогда не знали на родинѣ своей дѣльной оцѣнки, которая вошла бы въ сущность излагаемыхъ ими предметовъ и ученій. Послѣднія три сочиненія разобраны были не периодическими нашими изданіями, какъ слѣдовало бы ожидать, а администраторами изъ партіи мистическихъ обскурантовъ, которые и произвели этотъ разборъ, подкрѣпивъ его еще и надлежащими мѣрами, тѣмъ

ГЛАВА IV.

[127]

съ большей свободой и развязностію, что ни съ какимъ
общественнымъ и ни съ какимъ авторитетнымъ мнѣніемъ
въ печати не имѣли надобности считаться. Всѣ эти добро-
совѣстные труды, къ которымъ слѣдуетъ еще причислить
переводъ Д. Велланскаго: «О свѣтѣ и теплотѣ, какъ из-
вѣстныхъ состояніяхъ всемірнаго элемента» (изъ Окена)
1816,—просто потонули въ пучинѣ «большого свѣта», гдѣ
нѣкоторые изъ нихъ были подняты, какъ, напр., теоріи
Окена—Велланскаго, усвоенные кн. Одоевскимъ, а другіе
исчезли уже безъ слѣда, подъ шумъ разговоровъ о тысячѣ
другихъ явленій всякаго рода. Такъ кончалась въ памят-
ное время министерства князя А. Н. Голицына первая
четверть литературнаго періода, блестящее открытіе кото-
раго Карамзинымъ и его послѣдователями и сподвижниками
въ началѣ столѣтія, казалось, сулило ему совсемъ другую
будущность.

Вина этого заглохшаго состоянія печати, конечно, от-
части падаетъ на суровые обычаи тогдашней цензуры, изум-
лявшей слѣпотой и безсмысленностью придирокъ даже очень
осторожные правительственные умы, но вмѣстѣ съ ней вину
эту дѣлать и многія другія лица и само общество. Цен-
зура эта, какъ извѣстно, была порожденіемъ страха въ
виду возбужденнаго состоянія умовъ на Западѣ. Русская
печать, еще ничѣмъ не заявившая наклонности слѣдовать
революціонной пропагандѣ своихъ и западныхъ агитаторовъ,
просто платилась за излишество и шалости европейской пе-
чати, возбуждавшей ужасъ всѣхъ оберегателей европейскаго
порядка, въ числѣ которыхъ значилась тогда и наша ро-
дина. Какъ далеко она зашла въ этой работѣ предупреж-
денія преступленій, показываютъ многіе изумительные

128]

А. С. ПУШКИНЪ.

примѣры. Въ той же просьбѣ Пушкина, 1833-го года, о
дозволеніи ему политической газеты, откуда мы уже из-
влекли одинъ отрывокъ, находится и еще слѣдующая за-
черкнутая фраза, совершенно справедливая въ сущности и
опущенная имъ, вѣроятно, изъ нежеланія возбуждать не-
пріятныя воспоминанія у тѣхъ людей, въ которыхъ онъ
нуждался: «Литераторы во время царствованія покойнаго
Императора—говоритъ Пушкинъ—были оставлены на про-
изволъ цензуры своенравной и притѣснительной. Рѣдкое со-
чиненіе доходило до печати» ¹). Въ другой статьѣ Пуш-
кинъ потрудился сообщить и самые факты цензурной прак-
тики, на основаніи которыхъ онъ сдѣлалъ это замѣчаніе.
Мѣсто, гдѣ онъ упоминаетъ о ней, взято нами изъ статьи:
«О цензурѣ», и въ печать не попало. Извѣстно, что статья
эта принадлежитъ къ ряду краткихъ разборовъ, писан-
ныхъ Пушкинымъ, тоже въ 1833 году, на извѣстную книгу
Радищева, главы которой онъ провѣрялъ одну за другой
на дорогѣ изъ Петербурга въ Москву. Приводимое мѣсто
до такой степени ярко обрисовываетъ обычные приемы тог-
дашней цензуры, что послѣ него нѣтъ надобности вести
рѣчь далѣе объ этомъ предметѣ. «Было время,— пишетъ
Пушкинъ,— слава Богу, что оно прошло и, вѣроятно,
уже не возвратится,— что нани писатели были преданы

¹) Пушкинъ отчасти испыталъ и на себѣ это действіе цензуры. Имя его было такъ страшно и подозрительно ей, что онъ принужденъ былъ печатать нѣсколько стихотвореній, и притомъ самыхъ чистыхъ и возвышенныхъ, какъ, напр., пьесы: «Овидію», «Мечта вопна»—безъ подписи своего имени, а только съ звѣздочками, во избѣжаніе ея придирокъ («Полярн. Звѣзда» 1823 года). Элегія («Простішь ли мнѣ ревнивыя мечты») тоже явилась безъ подписи автора («Пол. Звѣзда» 1824 г.).

ГЛАВА IV.

[129]

на пропозволъ цензуры самой безсмысленной. Нѣкоторыя
изъ тогдашнихъ рѣшеній могутъ показаться выдумкой и
клеветою. Напримѣръ—какой то стихотворецъ говоритъ о
небесныхъ глазахъ своей возлюбленной. Цензоръ велѣлъ
ему, вопреки просодіи, поставить, вмѣсто небесныхъ, голу-
бые—ибо с. лово небо принимается иногда въ смыслъ
высшаго промысла. Въ славянской балладѣ Ж. назначается
свиданіе наканунѣ Иванова дня; цензоръ нашелъ, что въ
такой великій праздникъ грѣшить неприлично, и не хотѣлъ
пропустить баллады. Нѣкто критиковалъ трагедію Сумаро-
кова; цензоръ вымаралъ всю статью и написалъ на полѣ:
«перемѣнить, соображаясь съ мнѣніемъ публики...» Понятно
становится, отчего нѣкоторыя имена тогдашнихъ цензоровъ,
какъ гг. Бирюкова, Тимковскаго и Красовскаго, напримѣръ,
не сходили съ языка у писателей 20-хъ годовъ: они не
могли надивиться довольно силѣ ихъ фантазіи и изобрѣ-
тательности при толкованіи самыхъ простыхъ мыслей и
представленій. Пушкинъ ошибся только въ одномъ: времена
старой цензуры возвратились лѣтъ черезъ 15 и даже въ
слѣдствіе однѣхъ и тѣхъ же причинъ, чуждыхъ русскому
міру. Возникли и новыя имена цензоровъ чуть ли еще не
превзошедшіе свои первообразы въ подозрительности и въ
чудовищности своихъ догадокъ.

Но были еще причины безпомощнаго состоянія литера-
туры и поважнѣе цензуры, которая только дѣлала свое
настоящее дѣло. Объ идеальной цензурѣ съ качествами го-
сударственнаго ума, способной строго оберегать интересы
правительства и общественный строй, а вмѣстѣ и понимать
свободу, нужную мысли и словесности—тогда еще не было
и помина. Цензура просто понималась, какъ застава, черезъ

ПУШКИНЬ.

9

130]

А. С. ПУШКИНЪ.

которую слѣдуетъ пропускать какъ можно менѣе народа; но
цензура, подобно всѣмъ другимъ установленіямъ, умѣряется
массой общественныхъ и нравственныхъ силъ, ей противо-
стоящихъ. Къ несчастію, послѣднихъ-то и не было на лицо.
Всѣ лучшія силы времени ушли въ молчаливые, гордые по-
литические круги, презирашіе литературу, и заперлись тамъ,
почти никогда не выходя на литературную арену. Послѣ
того, какъ съ нея сошли и ветераны Карамзинскаго періода,
вмѣстѣ съ главой своимъ, на другія, болѣе обширныя по-
прища — арена эта оставалась достояніемъ нашихъ литера-
турныхъ обществъ съ ихъ многочисленнымъ персоналомъ,
который, однакоже, не имѣлъ ни трудовой энергіи, ни осо-
бенно важныхъ нравственныхъ интересовъ, для веденія
борьбы съ нѣкой которой настойчивостію и одушевленіемъ. Цен-
зура имѣла дѣло съ разрозненными личностями и мелкими
побужденіями, которыхъ потому скоро и легко одолѣвала и
устраняла. Умы и характеры другого рода сами сторони-
лись передъ нею, какъ передъ несчастіемъ эпохи, чѣмъ,
конечно, цензура оказывала плохую услугу обществу въ
дѣлѣ изъясненія, поправленія и обсужденія идей, въ немъ
проявившихся.

Производительныя силы не совсѣмъ, однакоже, заглох-
ли у насъ и подъ ея гнетомъ. Литература наша пробуждена
была изъ летаргическаго сна своего двумя явленіями, по-
слѣдовавшими одно за другимъ: поэмой «Русланъ и Люд-
мила» Пушкина, которая походила на неожиданный лучъ
солнца, освѣтившій литературное поле, давно съ нимъ не-
знакомое, и альманахомъ «Полярная Звѣзда» К. Θ. Рылѣева
и А. Бестужева, который обнаружилъ, что само поле это еще
не вовсе лишено сѣмянъ и цвѣтовъ, и далеко не похоже на

ГЛАВА IV.

[131]

толую степь, какую изъ него хотѣли сдѣлать люди и об-
стоятельства. Такъ какъ оба явленія принадлежать, по
нашему мнѣнію, къ весьма крупнымъ событиямъ той эпохи,
то мы и скажемъ о нихъ нѣсколько словъ, начиная съ
позднѣйшаго, альманаха «Полярная Звѣзда».

Какую значительную долю вліянія на словесность, а че-
резъ нее и на общество, могли бы имѣть наши политиче-
скіе круги, доказываетъ то обстоятельство, что два члена
изъ среды ихъ, явившись съ «Полярной Звѣздой» (1823),
привели въ движеніе всѣ умы, поднятые уже дѣятельностію
Пушкина, и положили конецъ ихъ праздному существованію,
такъ что 1823-й годъ долженъ считаться годомъ возрож-
денія литературы и поворота къ труду, замысламъ и начи-
наніямъ разнаго рода. Это подтверждается и фактами.
«Полярная Звѣзда» поставила себѣ задачей собрать въ
одинъ центръ всѣ наличныя и доселѣ разрозненные лите-
ратурныя силы, чтó было необходимо и чтó она сдѣлала
при громкомъ сочувствіи, какъ публики, такъ и писателей.
Второй ея задачей было учинить повѣрку всего литератур-
наго наслѣдства, оставленнаго прежними дѣятелями, и при-
томъ съ точки зрѣнія новыхъ людей, которые призваны
пользоваться наслѣдствомъ и желаютъ оцѣнить его по со-
ображеніямъ и по мѣркѣ своего времени. За эту работу
взялся постоянный «обозрѣватель» «П. Звѣзды», А. Ве-
стужевъ, сужденія котораго, правда, часто рождались по
вызову эффектной, вычурной фразы, попадавшей подъ его
перо, но смѣлость котораго и независимость отъ преданія
уже предвѣщали начало новаго периода литературы. Пуш-
кинъ скоро понялъ важность задачи, принятой на себя но-
вымъ критикомъ, и поспѣшилъ къ нему на встрѣчу. Прямо

9*

132]

А. С. ПУШКИНЪ.

и безцеремонно завязываетъ онъ съ нимъ, въ 1823 г., изъ
Одессы, гдѣ тогда находился, переписку, которая дѣлается
все серьёзнѣе, чѣмъ далѣе идетъ. Онъ опровергаетъ нѣко-
торыя положенія Бестужева, предлагаетъ свои опредѣленія
людей и произведеній, взамѣнъ высказанныхъ критикомъ, и
видимо не желаетъ остаться безъ дѣла и участія въ этомъ,
только-что открытомъ процессѣ надъ міромъ литературныхъ
явленій, процессѣ, который долженъ былъ положить конецъ
мирному общежитію литераторовъ подъ гулъ однѣхъ и тѣхъ
же похвалъ, подъ покровомъ одного и того же всеобщаго
потворства и кумовства. Но, литературный органъ, создан-
ный «Полярной Звѣздой» и имѣвшій всѣ задатки весьма
блестящей будущности, разсѣянъ былъ политической бурей,
посѣянной самими его основателями и ихъ товарищами по
заговору. Не пропалъ только толчокъ, данный литературѣ
изданіемъ; живительный духъ, которымъ отъ него повѣяло,
освѣжилъ атмосферу словесности, и вслѣдъ за нимъ являются
новые сборники, новыя изданія: «Мнемозина» кн. Одоев-
скаго, «Сѣверный Архивъ» Булгарина, п наконецъ «Мо-
сковскій Телеграфъ» Полевого. Самъ Пушкинъ, поддержан-
ный въ роли представителя новыхъ творческихъ началъ и
романтизма на Руси восторженными похвалами Рылѣева и
Бестужева, крѣпнетъ въ силахъ и дѣйствительно становится
главой и свѣтиломъ литературнаго периода, который по
справедливости своей носитъ его имя.

Но это еще будущее. Обратимся къ поэмѣ «Русланъ и
Людмила» и посмотримъ, чтó такое она была для этой
эпохи. Пушкинъ писалъ ее въ маленькой своей комнаткѣ,
на Фонтанкѣ, куда онъ возвращался послѣ пирушекъ, ли-
тературныхъ вечеровъ, похожденій всякаго рода; гдѣ онъ

ПЛАВА IV.

[133

лежалъ иногда отчаянно больной и гдѣ потомъ принималъ
своихъ гостей, готовый на всякую проказу по первому ихъ
призыву ¹). «Русланъ и Людмила» создавалась въ средѣ
всего этого смутнаго, тяжелаго, въ разныхъ смыслахъ, вре-
мени и была единственнымъ дѣломъ, занимавшимъ Пушкина
въ теченіи многихъ лѣтъ. Нѣсколько подробностей, касаю-
щихся исторіи возникновенія этого перваго труда нашего
поэта, которые сообщаемъ ниже, кажется, не будутъ лиш-
ними даже для опредѣленія степени его развитія и состоя-
нія его мысли въ ту эпоху.

Извѣстно, что Пушкинъ потрудился оставить намъ въ
записныхъ своихъ тетрадяхъ почти всю исторію своей души,
почти всѣ фазисы своего развитія и даже большую часть
мимолетныхъ мыслей, пробѣгавшихъ въ его головѣ. Исклю-
ченіе изъ этого правила составляетъ только первая, началь-
ная тетрадь его, пустыя страницы которой даютъ красно-
рѣчивое свидѣтельство о томъ, какъ еще бѣдна была его
жизнь нравственнымъ содержаніемъ. Онъ ничего не внесъ
въ первую свою тетрадь, кромѣ двухъ посланій къ пріяте-
лямъ, одной эротической эпистолы, одной французской блюетки,
переложенной потомъ въ русскую пьесу («Твой и Мой»),
одной эпиграммы («Ты правъ, несносенъ Өирст»), пять-шесть
стихотвореній вчерѣнѣ ²), да нѣсколько безсвязныхъ, нераз-

1) Нѣсколько словъ о ней сохранилось въ «Русскомъ Альманахѣ», изд. В. Эртелевымъ и А. Глѣбовымъ (стр. 218).

2) Въ числѣ ихъ находится и пьеса: «Уединеніе» («Деревня», по первой редакціи), конецъ которой, направленный противъ крѣпостного права, сталъ извѣстенъ и государю, одобрившему какъ мысль, такъ и стихи произведенія; но эта вторая и существенныйѣйшая положина его не попала ни въ одно изданіе сочиненій поэта при его жизни. Такъ точно другое стихотвореніе, тогда же имъ написанное (а не въ лицеѣ, какъ утверждаютъ пѣкоторые біографы), именно:

ГЛАВА VI.

[237]

Вѣстно изъ многихъ документовъ, очень хорошо знали, чтó
дѣлаютъ, еще при самомъ замыслѣ своихъ созданій, и до-
вольно ясно предвидѣли выводы и соображенія, къ какимъ
они дадутъ поводъ впослѣдствіи. Не могъ только предви-
дѣть Пушкинъ того, что его романъ, такъ хорошо отра-
жающій одну изъ сторонъ тогдашней свѣтской жизни, бу-
детъ принятъ у друзей за простую поддѣлку подъ ино-
странный образецъ и не возбудить никакого другого во-
проса ¹).

Но оставляемъ въ сторонѣ исторію недоразумѣній между
Пушкинымъ и друзьями его; недоразумѣній этихъ было
всегда много между ними, какъ увидимъ далѣе, а теперь
продолжаемъ нашу повѣсть о русскомъ романтизмѣ.

По отношению къ Пушкину, романтизмъ этотъ имѣлъ
еще значеніе и чисто практическое, житейское, упразднивъ
или ослабивъ вліяніе Байрона, какъ личности. Восторжен-
ное удивленіе къ геніальнымъ приемамъ и художественной
манерѣ Байрона-писателя еще продолжалось довольно долго,
и хотя значительно ослабѣло съ эпохи знакомства Пушкина
съ Шекспиромъ (1825 г.), но можно замѣтить кое-какіе
слѣды его даже въ 1828 году — наканунѣ, такъ сказать,

¹) Кстати будетъ замѣтить здѣсь, что этому заблужденію друзей Пушкина много способствовалъ единственный чисто-отвлеченный вопросъ, который возникъ въ ихъ средѣ и сохраненъ ихъ перепиской, именно вопросъ объ отношеніяхъ восторга или вдохновенія къ искусству. Сторонникамъ вдохновенія, какъ главнаго дѣятеля въ производствѣ поэтическихъ созданій, съ которыми не соглашался Пушкинъ, указывал на важность обдуманнаго плана и предвзятаго авторомъ намѣренія—первая глава «Онѣтипа» показалась даже ниже «Кавказ. Плѣнника» и «Бахчисар. фонтана». Такъ именно выразился одинъ изъ нап болѣе жаркихъ защитниковъ необходимости «восторга»—К. Θ. Рылѣевъ.

238]

А. С. ПУШКИНЪ.

«Полтавы». Люди не скоро разстаются с старыми. могут-
щественными увями и впечатлёнями, но Пушкинъ съ
одесской жизни разстался съ Байрономъ иначе. Британскій
поэтъ пересталъ быть для него кумиромъ, подъ гнетомъ
котораго самъ Пушкинъ отрекался отъ собственной личности
и дѣлался снимкомъ съ чужой физіономіп. Байронъ начи-
налъ превращаться изъ личности въ понятіе, чтó состав-
ляло уже большую разницу. Давленіе личности Байрона, у
которой, какъ извѣстно, поэтъ нашъ перенималъ даже мно-
гія мелочныя привычки жизни и характера, значительно
ослабѣло, когда самъ родоначальникъ направленія, благодаря
свѣту, брошенному на него предпринятымъ изслѣдованіемъ
романтизма, переставалъ являться феноменомъ, а становился
олицетвореніемъ одного изъ видовъ большого, многосторон-
няго литературного рода. Власть идеала была уже по-
трясена тѣмъ, что онъ дѣлался наравнѣ съ другими явле-
ніями романтизма подсуденъ опредѣленію, разбору, класси-
фикаціи, но, конечно, высвободиться отъ прямого вліянія
личности было легче, чѣмъ освободиться отъ направленія,
даннаго ею самой мысли подражателя, отъ ея взглядовъ
на людей и предметы нравственного свойства, отъ направ-
ленія, ею сообщеннаго. Это уже могло совершиться только
черезъ посредство самостоятельного трудн, озарившаго быв-
шаго поклонника, и въ этомъ смыслѣ услуга, оказанная
«Онѣгинымъ» своему автору, должна цѣниться весьма высоко.
Съ «Онѣгина» начинается нравственное отрезвленіе Пушкина
отъ хмѣля восторженного подражанія Байрону, какъ поэтъ
нашъ самъ давалъ разумѣть, и возвращеніе его къ самому
себѣ, къ природѣ и свойствамъ своего таланта и своего
характера.

## ГЛАВА VI.

[239]

Кромѣ «Онѣгина», честь быть свидѣテлемъ и участникомъ нравственнаго переворота въ Пушкинѣ принадлежить еще и другому произведенію—«Цыганамъ». Объ поэмы эти имѣютъ право на названіе поэмъ-близнецовъ, потому что писались въ одно время, чередуясь на столѣ автора по настроенію его духа. Какъ ни различны онѣ по основнымъ своимъ мотивамъ и по характеру своихъ представленій, Пушкинъ велъ это двойное и разнородное дѣло совершенно вровень и притомъ съ неостывающимъ воодушевленіемъ. Это доказывается помѣтками, какія сохранились на черновыхъ оригиналахъ обѣхъ поэмъ. Съ iюля 1823 по декабрь (именно по 8-е число декабря 1823) написаны были Пушкинымъ двѣ первая главы «Онѣгина» въ Одессѣ. Въ февралѣ 1824 начата имъ третья, какъ видно изъ замѣтки, стоящей во главѣ ея—«8-е fevrier, la nuit, 1824». Между второй и третьей главами «Онѣгина», стало быть въ теченіе двухъ мѣсяцевъ, декабря 1823 года и января 1824, являются «Цыгане», начало которыхъ украшено изображеніемъ медвѣдя, цыганскаго шатра и подъ нимъ Земфиры. Окончаніе поэмы приходится уже ко времени ссылки Пушкина въ деревню, Михайловское, и носить помѣтку 10-го октября 1824. Вся поэма приблизительно стоила Пушкину около 10-ти мѣсяцевъ труда, далеко не постояннаго, прерваннаго еще длиннымъ путешествіемъ изъ Одесы въ Псковъ и отъ котораго онъ часто еще отвлекался значительнымъ количествомъ лирическихъ своихъ пѣсней, тогда же имъ произведенныхъ.

А между тѣмъ, «Цыгане», въ противоположность съ реальнымъ «Онѣгинымъ», съ жизненнымъ, бытовымъ оттѣнкомъ его картинъ и характеровъ, представляютъ высшее и самое пышное цвѣтеніе русскаго романтизма, успѣвшаго овла-

240]

А. С. ПУШКИНЪ.

Дѣть теперь и поэтически-философской темой. Одновременное
производство двухъ такихъ противоположныхъ созданій всего
лучше доказываетъ, что съ зимы 1823—24 г. начинается
у Пушкина новый периодъ развитія, несмотря на то, что
именно въ теченіе ея скопились и всѣ тѣ мелкія и круп-
ныя досады, которые сдѣлали ему жизнь въ Одессѣ невы-
носимой. Никто не будетъ спорить, да никто и не спорилъ
прежде, что на «Цыганахъ» мелькаютъ еще лучи байро-
нической поэзіи, но, вмѣстѣ съ тѣмъ, оригинальность за-
мысла, возмужалость и зрѣлость таланта до того бросались
въ глаза современникамъ Пушкина, что они признали въ
поэмѣ совершенно свободное, независимое созданіе, несмотря
на нѣкоторые признаки его родства съ чужой мыслію. И
современники были съ своей стороны правы. Вспомнимъ
только, что въ «Цыганахъ» Пушкинъ коснулся неожиданно
соціальнаго вопроса и, конечно, далеко не исчерпалъ его
(въ области романтизма онъ и не могъ быть обработываемъ),
но въ полу-свѣтѣ поэтическаго вымысла указалъ часть при-
сущаго ему содержанія чрезвычайно удачно. Вся обстановка
вопроса была въ поэмѣ также по преимуществу романтиче-
ская: цыганскій таборъ написанъ яркими красками, при-
крывшими его, какъ мантіей, за которой бѣдная дѣйстви-
тельность табора едва и чувствовалась; характеры стараго
цыгана, Земфиры, Алеко, переданы мастерскими очерками,
но не какъ лица, а какъ олицетвореніе условныхъ пред-
ставленій о томъ или другомъ характерѣ. Но въ поэмѣ
было еще кое-что другое.

Публикѣ нашей, благодаря знакомству ея съ Руссо, да
и съ самимъ Байрономъ, не было новостію противопостав-
леніе образованнаго человѣка человѣку полудикаго, патріар-

ГЛАВА VI.

[241]

хальнаго быта. Совершенной новостію было для нея только
то, чтó сдѣлалъ изъ этого противопоставленія Пушкинъ.
Алеко не выросъ у него, какъ сказали, до ощути-
тельнаго образа и характера, но представлялъ намекъ на-
очень любопытный типъ. Свободный мыслитель и потому
ненавистникъ формъ цивилизаціи, разорвавшій всѣ связи съ
обществомъ и его историческимъ положеніемъ, но не уни-
чтожившій въ себѣ самомъ того количества элобы, этоизма
и испорченности, которое они отложили въ его душѣ: та-
ковъ былъ намекъ. Алеко ищетъ успокоенія въ средѣ бѣд-
наго цыганскаго табора, куда спасается отъ городовъ и сто-
лицъ, но, вмѣсто того, предательски вносить къ нему всѣ
страсти ихъ, присоединяя еще и кровавое преступленіе.
Алеко есть олицетворенная политическая несостоятельность
и нравственная пустота при громадныхъ претензіяхъ и силь-
номъ умственномъ развитіи — вотъ чтó было оригинально и
ново въ поэмѣ и чтó было почувствовано публикой ¹). Во-
сторгамъ ея не было предѣловъ, когда поэма явилась въ
печати.

Для характеристики того времени нѣкоторую важность
представляетъ одно обстоятельство: долго не только публи-

¹) У Пушкина существовали попытки къ большему опредѣленію, подробнѣйшей обрисовкѣ Алеко, но нечезали, совершенно позабытыя авторомъ въ своихъ бумагахъ. Такъ монологъ Алеко при рожденіи ему сына Земфпрой пролежалъ въ его бумагахъ до 1857, когда мы впервые сообщили его публикѣ (Соч. Пушкина, 1857, т. 7-й, стр. 69), а между тѣмъ онъ именно составляетъ часть несостоявшейся обдѣлки, какую авторъ хотѣлъ сообщить физіономіи и характеру своего героя. Впрочемъ, то же самое намѣревался онъ прежде сдѣлать и для «Кавказскаго Плѣнника» и оба раза бросалъ свои попытки, такъ какъ чистый романтизмъ дѣйствительно не имѣлъ ни средствъ, ни орудій для дѣльнаго анализа подобныхъ характеровъ.

пушкинъ.

16

242]

А. С. ПУШКИНЪ.

ка, но и записные критики предпочитали романтическую поэму Пушкина, изъ воображаемаго міра идеальныхъ людей, его реальной поэмъ изъ дѣйствительнаго быта. Самъ авторъ думалъ нѣсколько иначе: сердце его всегда крѣпко лежало къ своему «Онѣгину», а на «Цыганѣ» онъ смотрѣлъ какъ на пробу своего таланта, и переходную ступень въ его развитіи: «Только съ «Цыганъ» почувствовалъ я въ себѣ призваніе къ драмѣ», говорилъ онъ покойному П. А. Плетневу. Извѣстно, что Пушкинъ никогда не отличался способностію къ теоретическимъ тонкостямъ, и слова его должно понимать не въ томъ смыслѣ, чтобы съ «Цыганъ» онъ намѣревался посвятить себя драматической литературѣ исключительно, а въ томъ, конечно, что тогда онъ почувствовалъ въ себѣ силу открывать отношенія между изображаемыми характерами, изъ которыхъ зарождаются обыкновенно драматическія коллизіи. Другими словами, это значило, что «Цыганами» Пушкинъ уже прощался съ чисто романтическимъ творчествомъ, какъ подтверждаютъ и факты. Быстро шло его развитіе. Едва началась его работа мысли надъ задачами романтизма, какъ и принесла всѣ свои плоды. Онъ скоро очутился на иномъ пути, куда мы за нимъ въ свое время и послѣдуемъ.

Казалось бы, что при такомъ серьёзномъ настроеніи, при такомъ упражненіи ума и сознанія — нѣкоторый родъ тишины и спокойствія долженъ былъ бы неизбѣжно водвороться въ душѣ поэта и образовать отношенія къ жизни, которые, по крайней мѣрѣ, исключали бы возможность думать о какой-либо внезапной катастрофѣ въ его существованіи. Однако, мысль о ней приходила поминутно въ голову, какъ мы уже сказали, кишиневскимъ пріятелямъ

ГЛАВА VI.

[243]

Пушкина. навѣщавшимъ его въ Одессѣ, и приходила уже съ первыхъ мѣсяцевъ пребыванія тамъ поэта. Они начинали серьёзно бояться за Пушкина, замѣтивъ его раздраженное состояніе и ясные признаки какого-то сосредоточеннаго въ себѣ гнѣва. Пушкинъ видимо страдалъ и притомъ дурнымъ, глухимъ страданіемъ, не находящимъ себѣ выхода. Продол- жаться долго это не могло. Все, чтó обыкновенно разнуды- вало страсти Пушкина: пошлость или мелкія цѣли окружаю- щихъ людей, муки ревнивой или неудовлетворенной любви, досада и негодованіе на измѣну дружбы, тихо подрывающей его надежды и планы — все соединилось здѣсь для того, чтобъ притготовить одну изъ тѣхъ вспышекъ, оскорбляющихъ общество, которыми такъ изобиловалъ кишиневскій неріодъ его жизни. Но никакой вспышки не произошло, потому соб- ственно, что теперь не было для нихъ и мѣста. Порядки жизни, возмущавшіе Пушкина, составляли часть политиче- ской системы, зрѣло обдуманной очень умными людьми, ко- торые умѣли сообщить ей внѣшній видъ приличія и достоин- ства. Личныя оскорбленія наносились ему тоже чрезвычайно умѣлой рукой, всегда тихо, осторожно, мягко, хотя и по- стоянно, какъ-бы съ помѣсью шутливаго презрѣнія. Было бы сумасшествіемъ требовать удовлетворенія за обиды, ко- торыя можно было только чувствовать, а не объяснить. Ма- теріала для вспышекъ, такимъ образомъ, не существовало; вмѣсто того, жизнь Пушкина просто горѣла и расползалась, какъ ткань, въ которой завелось тлѣніе.

Извѣстно, какое вліяніе на характеръ и душевное со- стояніе Пушкина имѣли женщины и его связи съ ними. Въ эту эпоху онъ находился подъ гнетомъ бурныхъ страстей, раздражаемыхъ соперничествомъ и препятствіями разнаго

16*

244]

А. С. ПУШКИНЪ.

рода. Въ числѣ лирическихъ произведеній Пушкина есть одно «Воспоминаніе» (1822), гдѣ мы встрѣчаемся съ любопытнымъ біографическимъ фактомъ (см. дополненіе къ стихотворенію, приведенное въ нашихъ «Матеріалахъ» 1855, стр. 197). Говоря о двухъ, уже почившихъ ангелахъ, данныхъ ему судьбой когда-то въ лицѣ двухъ женщинъ, поэтъ представляетъ ихъ въ видѣ грозныхъ тѣней:

> «Но оба съ крыльями и съ пламеннымъ мечемъ,
> И стерегутъ... и мстятъ мнѣ оба,
> И оба говорятъ мнѣ мертвымъ языкомъ
> О тайнахъ вѣчности и гроба».

По всѣмъ соображеніямъ, обѣ эти личности принадлежать къ Одесскому обществу. Въ чемъ состояло преступленіе Пушкина, за которое онъ мстили ему, неизвѣстно, такъ же точно, какъ неизвѣстны и имена ихъ. О томъ и другомъ можно только догадываться. Весьма правдоподобно, что подъ одной изъ этихъ оскорбленныхъ тѣней Пушкинъ подразумѣвалъ довольно часто поминаемую въ новѣйшихъ біографическихъ розысканіяхъ о поэтѣ m-me Ризничъ, а подъ другой, умершей за-границей, особу, къ которой написана пьеса: «Иностранный» («На языкъ, тебя невнятномъ»). Подъ послѣдней пьесой стоятъ въ рукописяхъ и слова: «Veux-tu m'aimer? Point de D*». Не Дегилье-ли, о которомъ мы упоминали? Если собирать намеки для поясненія этихъ именъ, то придется остановиться на выраженіи Липранди, который, перечисляя лица, близкія къ Пушкину, упоминаетъ еще объ «извѣстной Катинькѣ Гикъ». Вѣроятно также, что именно о ней вспоминалъ Пушкинъ, когда уже изъ Михайловскаго писалъ въ Одессу къ какому-то Д. М. К: «Слово живое объ Одессѣ; напишите, чтó у васъ дѣлается, выздоровѣла ли

ГЛАВА VI.

[245]

Катинька?» Любопытно, что передъ самой женитьбой своей въ 1830 г., Пушкинъ вспомнилъ о милыхъ тѣняхъ и обра- тился къ нимъ съ невыразимою любовію и страстію, какъ- бы прощаясь навсегда съ ними, чему памятникомъ остались два изумительныя по своему паөосу и поэтической силѣ стихотворенія: «Заклинаніе» и «Разставаніе», оба написан- ныя въ селѣ Болдинѣ, въ 1830 г. Несмотря, однакоже, на память, оставленную обоими этими, теперь уже почти миөческими, лицами въ душѣ Пушкина, преданія той эпохи упоминаютъ еще о третьей женщинѣ, превосходившей всѣхъ другихъ по власти, съ которой управляла мыслію и суще- ствованіемъ поэта. Пушкинъ нигдѣ о ней не упоминаетъ, какъ-бы желая сохранить про одного себя тайну этой любви. Она обнаруживается у него только многочислен- ными профилями прекрасной женской головы, спокойнаго, благороднаго, величаваго типа, которые идутъ почти по всѣмъ его бумагамъ изъ Одесскаго періода жизни.

Всего этого было достаточно для того, чтобы лишить Пушкина нравственнаго и физическаго спокойствія; но изъ собственныхъ его откровенныхъ замѣтокъ оказывается, что, кромѣ перечисленныхъ нами поводовъ къ неудовольствію и раздраженію, были еще и другіе, чуть ли даже не стояв- шіе на первомъ планѣ въ собственной его оцѣнкѣ своего положенія.

По способности возбуждать его безсильный гнѣвъ и составлять безвыходное страданіе души, первенствующее мѣсто принадлежало тому учтивому, хотя и высокомѣрному презрѣнію къ его званію поэта и писателя, которое непре- мѣнно должно было родиться въ дѣловомъ мірѣ, выдвину- томъ на первый планъ новымъ устройствомъ власти и управ-

246]

А. С. ПУШКИНЪ.

ленія. Жизнь Пушкина должна была казаться страшнымъ бездѣльемъ всему этому міру, а извѣстно, что у людей за- веденнаго порядка, ясныхъ практическихъ цѣлей, и работа мысли есть то же — бездѣлье. Ничто такъ не возбуждаетъ ихъ презрѣнія и тайной ненависти, какъ горделивая пре- тензія человѣка найти себѣ другое занятіе, кромѣ того, которое признано всѣми за настоящее и почетное. У нихъ не было и предчувствія, что Пушкинъ въ своемъ бездѣли полагаетъ основаніе какъ будущей своей славѣ, такъ и развитію художническихъ и просвѣтительныхъ началъ въ своемъ отечествѣ: имъ видѣлся праздный и потому опасный человѣкъ въ лицѣ, которое принадлежитъ только самому себѣ. Ошибки и даже преступленія по службѣ были бы лучше и простились бы скорѣе. Самый успѣхъ такого лица въ извѣстной части публики, вниманіе, оказываемое ему какимъ-либо отдѣломъ русскаго читающаго міра, еще питали аристократическое и бюрократическое презрѣніе къ нему. Люди дѣла объясняли успѣхъ этотъ заискиваніемъ въ толпѣ, свойственнымъ только проходимцу, которому не на что опе- реться болѣе. Еще хуже дѣлаетъ тотъ, кто, не нуждаясь въ толпѣ, пренебрегаетъ выгодами своего рожденія и положенія въ свѣтѣ, предпочитая унизительную роль потѣшника сволочи своему естественному призванію. Писатель еще мо- жетъ быть терпимъ въ свитѣ облагороживающаго и вдохнов- ляющего его патрона; самостоятельный писатель на Руси есть не что иное, какъ ничтожный и отчасти погорный сколокъ съ западныхъ французскихъ демократовъ, которому у насъ нечего дѣлать. Разумѣется, никто не говорилъ съ полной откровенностью подобныхъ вещей въ глаза Пушкину, но существованіе такого воззрѣнія на призваніе его, какъ

ГЛАВА VI.

[247]

поэта, было несомнительно въ высшемъ одесскомъ обществѣ и давало себя постоянно чувствовать. Что долженъ былъ испытывать Пушкинъ при этомъ косвенномъ отрицаніи и отобраніи его правъ на извѣстность, заслуженное мѣсто въ обществѣ и на уваженіе родины!

Въ надменномъ презрѣніи къ ремеслу Пушкина скрывалось еще и презрѣніе къ низменному гражданскому положенію, которое обыкновенно связано съ этимъ ремесломъ. Обида наносилась одновременно двумъ самымъ чувствительнымъ сторонамъ его существованія: во-первыхъ, его поэтическому призванію, которое доселѣ устроивало ему повсюду радушный, часто торжественный пріемъ, а во-вторыхъ, и его чувству русскаго дворянина, равнаго, по своему происхожденію, со всякимъ человѣкомъ въ имперіи, на какомъ бы высокомъ посту онъ ни стоялъ. Конечно, гораздо лучше было бы для поэта вовсе не обращать вниманія на эти усилия понизить его общественное значеніе, такъ какъ оно цѣликомъ зависѣло отъ него самого и стояло выше всякихъ толковъ и завистливыхъ отрицаній, но Пушкинъ думалъ иначе. Онъ съ увлеченіемъ старался противопоставить въ отпоръ гордости чиновничества и вельможества двойную, такъ сказать, гордость знаменитаго писателя, а затѣмъ и потомка знаменитаго рода, часто поминаемаго въ русской исторіи. Онъ сдѣлалъ изъ этой темы нѣчто въ родѣ знамени для борьбы съ господствующей партіей.

Въ 1824 году, бесѣдуя съ Алекс. Бестужевымъ о новой книжкѣ «Полярной Звѣзды» и о нѣкоторыхъ мнѣніяхъ ея постояннаго «обозрѣвателя», Пушкинъ высказалъ довольно парадоксальную мысль о политической независимости русской литературы, но для насъ ясно теперь, что мысль эта пришла

248]

А. С. ПУШКИНЪ.

ему въ голову, какъ оружіе, которое можно употребить при столкновеніяхъ съ недоброжелателями своими: «Иностранны
намъ изумляются», говорилъ онъ: «они отдаютъ намъ пол-
ную справедливость, не понимая, какъ это случилось ¹).
Причина ясна. У насъ писатели взяты изъ высшаго класса
общества. Аристократическая гордость сливается у насъ съ
авторскимъ самолюбіемъ. Мы не хотимъ быть покровитель-
ствуемы равными: вотъ чего We не понимаетъ. Онъ вообра-
жаетъ, что русскій поэтъ явится въ его передней съ по-
священіемъ или съ одою, а тотъ является съ требованіемъ
на уваженіе, какъ шестисотлѣтній дворянинъ. Дьявольская
разница»! Письмо Пушкина пошлó, какъ и всегда, по ру-
камъ пріятелей, но они не угадали, да и не могли угадать
обстоятельствъ, которые его навѣяли, и вообще жизненнаго
происхожденія замѣтки. Они просто-за-просто отнесли ее къ
обычнымъ байроническимъ замашкамъ Пушкина, къ случай-
нымъ капризамъ его мысли, и отвѣчали ему полушутливо,
полуукорительно, совѣтуя бросить пустое чванство своимъ про-
исхожденіемъ. Между тѣмъ, и байронизма м пустого чван-
ства было тутъ именно настолько, насколько они могли слу-
жить Пушкину въ борьбу его съ оскорбительнымъ админи-
стративнымъ высокомѣріемъ. К. Θ. Рылєвъ вполне выра-
зилъ точку зрѣнія пріятелей Пушкина, лишенныхъ возмож-
ности знать историческую обстановку поэта, когда писалъ
ему: «Ты сдѣлался аристократомъ: это меня разсмѣшило.
Тебѣ ли чваниться пятисотлѣтнимъ дворянствомъ? И тутъ

1) Дѣло тутъ идеть именно объ излюбленной темѣ Пушки-
на—предполагаемой независимости нашей печати отъ постороннихъ
влѣяній.

ГЛАВА VI.

[249]

вижу маленькое подражаніе Байрону. Будь, ради Бога,
Пушкинымъ. Ты самъ по себѣ молодецъ».

Менѣе извинительны позднѣйшіе наши трудолюбивые, но
не очень заботящіеся о правдивости своихъ приговоровъ
библіофилы и біографы, когда и они, не желая преднамѣ-
ренно знать поводовъ, подсказывавшихъ Пушкину заявленія
подобнаго рода, относили ихъ прямо къ свойствамъ его
нравственной природы, къ ничтожеству его характера. Впро-
чемъ, при жизни Пушкина недоразумѣнія по поводу его
убѣжденій возникали безпрестанно. Такъ, наперекоръ залв-
ленному имъ мнѣнію о похвальной независимости русской
печати, его считали уже партизаномъ правительственной
опеки надъ литературой, и это за то, что онъ опровергалъ
мнѣніе Бестужева въ 1825, утверждавшаго, будто прави-
тельственное ободреніе талантовъ только портитъ ихъ, будто
его никогда не было у насъ и проч. А между тѣмъ, Пуш-
кинъ не былъ ни за государственное покровительство лите-
ратуры, ни за пренебреженіе ко всякой поддержкѣ ея. Вотъ
его объясненія, и хотя они уже не принадлежатъ къ эпохѣ,
въ которой находимся, но, по связи предметовъ, считаемъ
нужнымъ привести ихъ здѣсь же. Они найдены нами въ
видѣ чернового оригинала, изложены уже довольно спо-
койно и, кажется, могутъ представить для изслѣдователей рус-
ской литературы историческій документъ, не лишенный сво-
его рода значенія: «Мнѣ досадно, что Р—въ меня не по-
нимаетъ. Въ чемъ дѣло? Что у насъ не покровительствуютъ
литературѣ и чтó—слава Богу! Зачѣмъ же объ этомъ го-
ворить? Напрасно! Равнодушію правительства и притѣсне-
нію цензуры обязаны мы духомъ нашей словесности. Чего-жъ
тебѣ болѣе? Загляни въ журналы; въ теченіе 6-ти лѣтъ

250]

А. С. ПУШКИНЪ.

посмотри, сколько разъ упоминали о мнѣ, сколько разъ меня хвалили, по-дѣломъ и по напрасну, а далѣе... ни гугу! Почему это? Ужъ вѣрно не отъ гордости или радикализма такого-то журналиста—пѣтъ! Всякій знаетъ, что хоть онъ расподличайся—никто ему спасибо не скажетъ и не дастъ ни 5 рублей: такъ уже лучше даромъ быть благороднымъ чело- вѣкомъ. Ты сердишься за то, что я хвалюсь 600-лѣтнимъ дворянствомъ (NB. мое дворянство старѣе). Какъ же ты не видишь, что духъ нашей словесности отчасти зависитъ отъ состоянія писателей? Мы не можемъ подносить нашихъ со- чиненій вельможамъ, ибо, по своему рожденію, почитаемъ себя равными имъ. Отселѣ гордость etc. Не должно рус- скихъ писателей судить, какъ иноземныхъ. Тамъ пишутъ для денегъ, а у насъ (кромѣ меня) изъ тщеславія. Тамъ стихами живутъ, а у насъ гр. Хвостовъ прожился на нихъ. Тамъ ѣсть нечего—такъ пиши книгу, а у насъ ѣсть не- чего—такъ служи, да не сочиняй. Милый мой—Ты поэтъ, и Я поэтъ, но я сужу болѣе прозаически и чуть-ли отъ этого не правъ». Какъ далеко ушла наша современная ли- тература отъ этого воззрѣнія въ теченіе послѣднихъ 50-ти лѣтъ, можетъ служить то обстоятельство, что ни одинъ изъ афоризмовъ письма къ ней уже непримѣнимъ.

Нѣтъ сомнѣнія, что въ разговорахъ своихъ Пушкинъ излагалъ тѣ же мысли, какія проводилъ и въ письмахъ, но въ болѣе рѣзкой и грубой формѣ, присоединяя ко всему подъ-часъ и насмѣшку, которая не всегда ясно распознавала своихъ настоящихъ враговъ и своихъ друзей. Такъ, напри- мѣръ, онъ называлъ и благороднаго начальника края, рус- скаго въ душѣ и по всѣмъ намѣреніямъ своимъ, милордъ Уоронцовъ — за англійскіе обычаи его жизни. Это было

ГЛАВА VI.

[251]

крайнимъ легкомысліемъ; второстепенные дѣятели еще менѣе щадились его озлобленіемъ, неразсчетливымъ и часто не-справедливымъ словомъ, а такъ какъ въ этомъ городѣ, не-смотря на весь его шумъ и движеніе, ничто не пропадало безслѣдно, то, конечно, сумма производовъ ко враждѣ, взаим-нымъ обвиненіямъ и неудовольствіямъ все росла съ обѣихъ сторонъ и можно уже было предвидѣть время, когда на-стоятельно потребуется свести имъ итоги.

Между тѣмъ, одно благопріятное извѣстіе чрезвычайно оживило Пушкина. Онъ впервые прозрѣлъ въ Одессѣ, что можетъ жить на свѣтѣ безъ службы, безъ покровительства властей, одними собственными своими писательскими сред-ствами. До тѣхъ поръ онъ былъ въ состояніи, близкомъ къ нищетѣ, и имѣлъ полное право сказать впослѣдствіи, огля-дываясь на прошлую кишиневскую жизнь.

> «Я вижу въ праздности, въ неистовыхъ пирахъ,
> Въ безумствѣ гибельной свободы,
> Въ неволѣ, въ бѣдности, въ чужихъ степяхъ
> Мон утраченные годы» и проч.

На поддержку отъ семейства, жившаго при тѣхъ нача-лахъ и порядкахъ, какіе мы уже знаемъ, Пушкинъ никогда не разсчитывалъ, хотя и отзывался иногда съ горечью объ этомъ равнодушіи къ его судьбѣ со стороны единственныхъ людей, оть которыхъ онъ могъ требовать нѣкоторыхъ жертвъ. Затѣмъ и «Русланъ» и «Кавказскій Шлѣнникъ», несмотря на громадный ихъ успѣхъ, оставили его съ пустыми руками. Издатель послѣдняго, Н. И. Гнѣдичъ раздѣлался съ Пуш-кинымъ тѣмъ, что прислалъ ему, кажется, 500 р. асс., къ великому недоумѣнію поэта. Не то было съ «Бахчисарай-скимъ фонтаномъ» (1823). Изданіе его принялъ на себя

252]

А. С. ПУШКИНЪ.

кн. П. А. Вяземскій, предпославшій ему, какъ извѣстно, свое остроумное предисловіе, и вскорѣ послѣ выхода книжки отправившій къ Пушкину въ Одессу 3,000 р. асс., да, какъ кажется, еще тѣмъ и не ограничившійся. Въ черновомъ письмѣ поэта къ своему щедрому издателю, мы читаемъ слѣдующія радостныя и благодарныя строки:

«Отъ всего сердца благодарю тебя, милый Европеецъ, за неожиданное посланіе, то-есть за посылку. Начинаю думать, что ремесло наше, право, не хуже другого — и почитать нашихъ книгопродавцевъ! Одно меня затрудняетъ: ты продалъ мое созданіе за 3,000 р., а сколько же стоило тебя его напечатать? Ты все даришь меня, безсовѣстный! Ради Христа — возьми, чтó тебя слѣдуетъ изъ остальныхъ денегъ, да пришли ихъ ко мнѣ — рости имъ не за чѣмъ, а у меня не залежатся, хоть, я, право, не мотъ. Уплачу старые долги и засяду за новую поэму, потому что мнѣ полюбилось ¹). Я къ XVIII вѣку не принадлежу: пишу для себя, а печатаю для денегъ — ничуть не для улыбки прекраснаго пола»... Пушкинъ только теперь почувствовалъ, что судьба его находится не въ чужихъ, а въ его собственныхъ рукахъ и сознаніе своей независимости отъ благожелательства постороннихъ лицъ, возбужденное первыми матеріальными результатами литературныхъ его трудовъ, имѣло вліяніе на дальнѣйшія его рѣшенія, какъ увидимъ сейчасъ-же.

Жизнь становилась все труднѣе и труднѣе для Пушкина въ Одессѣ. Со стороны могло казаться, что въ ней ровно ничего не происходило необычайнаго, кромѣ обыкновеннаго естественнаго развитія ея самой. И совсемъ тѣмъ она все болѣе и болѣе

¹) Т.-е. полюбились посланія или посылки, въ родѣ полученныхъ имъ отъ своего издателя.

ГЛАВА VI.

[253]

дѣлала поэта недовѣрчивымъ, мнительнымъ, болѣзненно-чут-
кимъ человѣкомъ. Лучшимъ примѣромъ того, какую роль могли
играть при подобномъ настроеніи самые пустые, ничтожные
случаи, служить приемъ, сдѣланный Пушкинымъ пресловутой
командировкой за наблюденіемъ саранчи въ южныхъ частяхъ
Новороссіи, которую онъ получилъ отъ начальника края.
Теперь уже извѣстно, что послѣдній, зачисляя Пушкина въ
экспедицію объ изслѣдованіи саранчи на мѣстахъ ея по-
явленія, былъ движимъ желаніемъ предоставить Пушкину
случай отличиться по службѣ и на той дорогѣ, на которую
онъ случайно попалъ, обратить вниманіе къ себѣ высшей
петербургской администраціи. Въ томъ психическомъ состоя-
ніи, въ котором находился Пушкинъ, благодаря всѣимъ
предшествующимъ обстоятельствамъ, онъ принялъ порученіе
это за ядовитую насмѣшку, за тайное желаніе унизить въ
глазахъ людей его общественное положеніе, носмѣяться
надъ нимъ. Понятно, что при такихъ отношеніяхъ подчи-
неннаго къ непосредственному своему начальству, разрывъ
между ними былъ неизбѣженъ, но началà разрывъ этотъ, къ
удивленію, именно та сторона, которая была слабѣйшей въ
дѣлѣ и могла страшиться самыхъ непріятныхъ послѣдствій
для себя отъ своей рѣшимости...

Спѣшимъ прибавить, что въ этомъ странномъ спорѣ
сторона, обладавшая властію и всѣми средствами для уни-
чтоженія безразсуднаго сопротивленія, показала умѣренность,
сдержанность и достоинство, стоящія внѣ всякаго сомнѣнія.

Въ бумагахъ Пушкина сохранилось, перебѣленное на-
чисто, письмо его къ правителю канцеляріи намѣстника,
почтенному и благорасположенному къ поэту, Александру
Ивановичу Казначееву. Письмомъ этимъ Пушкинъ отказы-

254]

А. С. ПУШКИНЪ.

вался отъ возложенного на него порученія, и хотя мы не знаемъ окончательной формы, какую далъ ему авторъ при отправленіи, но, конечно, основныя черты этого заявленія вполнѣ сохранились и въ нашемъ документѣ: ¹)

«Почтеннѣйшій А. И! Будучи совершенно чуждъ ходу дѣловыхъ бумагъ — не знаю въ правѣ-ли отозваться на предписаніе Е. С. Какъ-бы то ни было, надѣюсь на вашу снисходительность и приемлю смѣлость объясниться откро- венно на счетъ моего положенія.

«7 лѣтъ я службою не занимался, не написалъ ни одной бумаги, не былъ въ сношеніи ни съ однимъ началь- никомъ. Эти 7 лѣтъ, какъ вамъ извѣстно, вовсе для меня потеряны. Жалобы съ моей стороны были-бы не уѣста. Я самъ заградилъ себѣ путь и выбралъ другую цѣль. Ради Бога не думайте, чтобъ я смотрѣлъ на стихотворство съ дѣтскимъ тщеславіемъ рифмача или какъ на отдохновеніе чувствительнаго человѣка: оно просто мое ремесло, от- расль честной промышленности, доставляющая мнѣ пропитаніе и домашнюю независимость. Думаю что графъ Воронцовъ не захочетъ лишить меня ни того, ни другаго.

«Мнѣ скажутъ, что я, получая 700 рублей, обязанъ служить. Вы знаете, что только въ Москвѣ или П.-б. можно вести книжной торгъ, ибо только тамъ находятся журна- листы, цензоры и книгопродавцы; я поминутно долженъ отказываться отъ самыхъ выгодныхъ предложеній, един- ственно по той причинѣ, что нахожусь за 2,000 верстъ отъ столицъ. Правительству угодно вознаграждать нѣкото- рымъ образомъ мои утраты: я принимаю эти 700 руб. не

¹) Правописаніе П—а удержано въ приводимомъ документѣ.

ГЛАВА VI.

[255]

такъ, какъ жалованіе чиновника, но какъ паекъ ссылочнаго
невольника. Я готовъ отъ нихъ отказаться, если не могу
быть властенъ въ моемъ времени и занятіяхъ. Вхожу въ
эти подробности, потому что дорожу мнѣніемъ гр. Ворон-
цова, также какъ и вашимъ, какъ и мнѣніемъ всякаго
честнаго человѣка.

«Повторяю здѣсь то, что уже извѣстно графу М. С.
Еслибы я хотѣлъ служить, то никогда бы не выбралъ
себѣ другаго начальника, кромѣ Его Сіятельства, но чув-
ствуя свою совершенную неспособность, я уже отказался
отъ всѣхъ выгодъ службы и отъ всякой надежды на даль-
нѣйшія усилихи въ оной.

«Знаю, что довольно этого письма, чтобы меня, какъ
говорится, уничтожить. Если графъ прикажетъ подать въ
отставку — я готовъ, но чувствую, что перемѣнивъ мою
DEPENDATION

«Еще одно слово: Вы, можетъ быть, не знаете, что у меня аневризмъ. Вотъ ужъ 8 лѣтъ, какъ я ношу съ собою смерть... Могу представить свидѣтельство котораго угодно доктора. Ужели нельзя оставить меня въ покой на остатокъ жизни, которая вѣрно не продлится.

«Свидѣтельствую вамъ глубочайшее почтеніе и серд.
пред.».

По всѣмъ вѣроятіямъ этотъ проектъ или черновая про-
грамма назначались для полуоффиціального письма, которое
могло бы быть представлено начальнику и замѣнить фор-
мальную просьбу. Это оказывается, между прочимъ, изъ
сравнительно умѣреннаго и сдержаннаго тона документа, а
также и изъ весьма поздней помѣтки, которую онъ носить

256]

А. С. ПУШКИНЪ.

въ бумагахъ Пушкина—именно 25 мая (1824). Въ это время рѣшеніе гр. Воронцова относительно поэта было уже принято. Вотъ почему мы полагаемъ, что оно состоялось совсѣмъ не вслѣдствіе письма Пушкина къ правителю канцеляріи намѣстника, а вслѣдствіе другихъ причинъ, между прочимъ и запальчивыхъ рѣчей, необдуманныхъ словъ, комторыя письму предшествовали и отъ которыхъ Александръ Сергѣевичъ не могъ удержаться при первомъ извѣстіи о досадной экспедиціи. Онъ заговорилъ тогда же о немедленной отставкѣ своей, чтō равносильно было, по условіямъ Одесскаго быта, прямому вызову и оскорбленію начальника края, и, конечно, скоро сдѣлалось извѣстно послѣднему. А каковъ былъ тонъ публичныхъ рѣчей Пушкина — можно уже судить по черновому письму его къ тому же А. И. Казначееву, когда правитель канцеляріи, тоже услыхавъ о планѣ выхода въ отставку, дружески предостерегалъ его отъ послѣдствій необдуманнаго шага ¹). Письмо походить на формальное объявленіе войны. Приводимъ его въ переводѣ съ французскаго.

«Весьма сожалѣю,— пишетъ Пушкинъ,— что увольненіе мое причиняетъ вамъ столько заботъ, и искренно тронутъ вашимъ участіемъ. Что касается до опасеній за послѣдствія, какія могутъ возникнуть изъ этого увольненія—я не могу считать ихъ основательными. О чемъ мнѣ сожалѣть? Не о моей-ли потерянной карьерѣ? Но у меня было довольно времени, чтобы свыкнуться съ этой идеей. Не о моемъ ли жалованьи? Но мои литературныя занятія доста-

¹) Пушкинъ находился въ дружескихъ отношеніяхъ съ семействомъ Казначеева, супруга котораго, урожденная кн. Волконская, была женщина литературно-образованная и умна.

Глава VI.

[257]

вятъ мнѣ гораздо болѣе денегъ, чѣмъ занятія служебныя.
Вы мнѣ говорите о покровительствѣ и дружбѣ — двухъ
вещахъ, по моему мнѣнію, не соединимыхъ. Я не могу, да
и не хочу напрашиваться на дружбу съ гр. Воронцовымъ,
а еще менѣе на его покровительство (мое уваженіе къ этому
человѣку не дозволить мнѣ унизиться предъ нимъ). Ничто
такъ не позоритъ человѣка, какъ протекція. Я имѣю сво-
его рода демократическія предразсудки, которые, думаю,
стоять предразсудковъ аристократическихъ ¹). Я жажду
одного—независимости (простите мнѣ это слово, ради са-
маго понятія). Я надѣюсь обрѣсти ее, съ помощью муже-
ства и постоянныхъ усилій. Вотъ уже я успѣлъ побѣдить
мое отвращеніе—писать и продавать стихи, ради насущ-
наго хлѣба. Стихи, разъ мною написанные, уже кажутся
мнѣ товаромъ, по-столько-то за штуку. Не понимаю ужаса
моихъ друзей (мнѣ вообще не совсемъ ясно, что такое мои
друзья). Мне только становится не въ мочь зависѣть отъ
хорошаго или дурнаго пищеваренія того или другаго на-
чальника, мнѣ надоѣло видѣть, что меня, въ моемъ оте-
чествѣ, принимаютъ хуже, чѣмъ перваго пришлаго пошляка
изъ англичанъ (le premier galopin anglais), который приѣз-
жаетъ къ намъ безпечно разматывать свое ничтожество и
свое бормотанье (sa nonchalente platitude et son baragoin).
Нѣтъ никакого сомнѣнія, что гр. Воронцовъ, будучи ум-
нымъ человѣкомъ, съумѣетъ повредить мнѣ во мнѣніи пуб-
лики, но я оставлю его въ покоѣ наслаждаться тріумфомъ,

¹) Довольно замѣчательно, что Пушкинъ по требованіямъ само-
защиты, pour les besoins de sa cause, какъ говорить французы, при-
кидывается здѣсь демократомъ, которымъ никогда не былъ. Собствен-
но тутъ надо разумѣть рăспрю между вельможествомъ и бѣднымъ,
незнатнымъ дворянствомъ, о которой мы уже упоминали.

Пушкинъ.

17

258]

А. С. ПУШКИНЪ.

потому что также мало цѣню общественное мнѣніе, какъ и
восторги нашихъ журналистовъ...»

Однакоже гр. Воронцовъ нисколько не думалъ о
тріумфѣ, а, напротивъ, думалъ о томъ, чтобъ разстаться
съ безпокойнымъ подчиненнымъ, какъ можно мягче, благо-
роднѣе и гуманнѣе.

Пушкинъ не могъ получить прямо и на мѣстѣ отставки,
которой такъ добивался: онъ числился въ м-вѣ иностран-
ныхъ дѣлъ, откуда получалъ и назначенное ему жалованье,
а вдобавокъ былъ присланъ на службу въ край по имен-
ному повелѣнію. Для принятія какихъ-либо мѣр относи-
тельно поэта, необходимо было снестись предварительно съ
администраціей въ Петербургѣ. Въ концѣ марта, 23 числа
1824 года, гр. Воронцовъ обратился къ управляющему
министерствомъ иностранныхъ дѣлъ гр. Нессельроде, прося
его доложить Государю о необходимости отозвать Пушкина
изъ Одессы, и выставляя для этого причины, которые на-
имѣе могли повредить Пушкину во мнѣніи правительства—
именно: накопленіе пріѣзжихъ въ Одессѣ ко времени мор-
скихъ купаній, ихъ неумѣренныя восхваленія поэта, по-
стоянно кружащія ему голову и мѣшающія его развитію.
Вообще, письмо это, составленное на французскомъ языкѣ,
по своей осторожности и деликатности рисуетъ характеръ
и личность начальника съ весьма выгодной стороны.

Онъ начиналъ его свидѣтельствомъ, что, заставъ уже
Пушкина въ Одессѣ, при своемъ прибытіи въ городъ, онъ
съ тѣхъ поръ не имѣлъ причинъ жаловаться на него, а,
напротивъ, обязанъ сказать, что замѣчаетъ въ немъ стара-
ніе показать скромность и воздержность, какихъ въ немъ,
говорятъ, никогда не было прежде. Если теперь онъ хода-

ГЛАВА VI.

[259]

тайствуетъ объ его отозваніи, то единственно изъ участія
къ молодому человѣку не безъ таланта и изъ желанія спа-
сти его отъ слѣдствій главнаго его порока—самолюбія.
«Здѣсь есть много людей,— приводимъ собственные слова
гр. Воронцова въ переводѣ,— а съ эпохой морскихъ купа-
ній число ихъ еще увеличится, которые, будучи восторжен-
ными поклонниками его поэзіи, стараются показать друже-
ское участіе непомѣрнымъ восхваленіемъ его и оказываютъ
ему черезъ то вражескую услугу, ибо способствуютъ къ
затмѣнію его головы и признанію себя отличнымъ писате-
лемъ, между тѣмъ, какъ онъ, въ сущности, только слабый
нодражатель не совсемъ почтеннаго образца—Лорда Байрона
(qu'il n'est encore qu'un faible imitateur d'un original très-
peu recommendable—Lord Byron)—и единственно трудомъ
и долгимъ изученіемъ истинко великихъ классическихъ поэ-
товъ могъ-бы оплодотворить свои счастливыя способности,
въ которыхъ ему невозможно отказать».

Вотъ почему необходимо извлечь его изъ Одессы. Пе-
реводъ снова въ Кишиневъ къ генералу Инзову, не посо-
билъ бы ничему—Пушкинъ все-таки остался бы въ Одессѣ,
но уже безъ наблюдения, да и въ Кишиневѣ онъ нашелъ
бы еще между молодыми греками и боларами довольно
много дурныхъ примѣровъ. Только въ какой-либо другой
губерніи могъ бы онъ найти менѣе опасное общество и бо-
лѣе времени для усовершенствованія своего возникающего
таланта и избавиться отъ вредныхъ влѣяній лести и отъ
заразительныхъ, крайнихъ и опасныхъ идей. Графъ Во-
ронцовъ въ концѣ письма выражаетъ твердую надежду, что
настоящее его представленіе не будетъ принято въ смыслѣ
осужденія или порицанія Пушкина.

17*

260]

А. С. ПУШКИНЪ.

Для поясненія словъ и основной мысли письма нужно сказать, что молодежь Одесскаго Ришельевскаго лицея, назвыхъ туземныхъ помъщиковъ и самаго штата намѣстника не уступала никому въ прославленіи Пушкина. Много было также, какъ между ними, такъ и въ самомъ одесскомъ обществѣ, поляковъ, видѣвшихъ въ Пушкинѣ предметъ для поклоненія въ двойномъ его качествѣ: славнаго писателя и жертвы (будто-бы) правительства. По случаю безпорядковъ въ Виленскомъ университетѣ, возбужденныхъ тамъ тайнымъ обществомъ «Филаретовъ», недавно тогда обнаруженномъ, предвидѣлось еще увеличеніе этого класса людей. Оно именно такъ и случилось. Въ началѣ 1825 г., когда Пушкина уже не было въ Одессѣ, явились на каоведры Ришельевскаго лицея Мицкевичъ и Ежовскій, высланные изъ Вильны и вскорѣ опять удаленные съ своихъ мѣстъ за подозрительныя связи съ разными польскими помъщиками края. Оба они въ слѣдующемъ году поступили на службу въ Москву: Мицкевичъ въ штатъ канцеляріи генералъ-губернатора, а Ежовскій съ 1826 года на каоведру греческой словесности въ университетѣ. Наплывъ иностранцевъ—иногда самыхъ рѣзкихъ и крайныхъ воззрѣній—былъ также не маловаженъ. Въ самомъ домѣ намѣстника Пушкинъ часто встрѣчался, напримѣръ, съ докторомъ англичаниномъ, по всѣмъ вѣролатіямъ, страстнымъ поклонникомъ Шелли, который училъ поэта нашегоъ философіи атеизма и сдѣлался невольнымъ орудіемъ второй его катастрофы, о чемъ ниже ¹). Кромѣ

¹) Свѣдѣніе о докторѣ-атенстѣ сообщилъ намъ почтеннѣйшій А. И. Левшинъ, который прибавилъ, что, лѣтъ пять спустя послѣ исторіи съ Пушкинымъ, онъ встрѣтилъ того же самого Гунчлсона, въ Лондонѣ, уже ревностнымъ пасторомъ англиканской церкви.

ГЛАВА VI.

[261]

того, изъ писемъ нашего поэта видно, что вскорѣ ожидали
прибытія въ Одессу почти всего общества Раевскихъ-Да-
выдовыхъ, давшаго изъ себя столько жертвъ правосудію,
послѣ подавленія бунта въ Петербургѣ и во 2-й арміи.
Какъ бы то ни было, но мягкое и благожелательное пред-
ставленіе гр. Воронцова заставляло предвидѣть для Пуш-
кина только переводъ на службу во внутреннія губерніи,
къ чему оно и было все направлено. Благодаря однакоже
опрометчивости самого поэта, дѣло это усложнилось новыми,
не предвидѣнными обстоятельствами, и получило исходъ, ка-
кого никто отъ него не ожидалъ.

Вѣроятно еще до отправленія письма гр. Воронцова
въ Петербургъ, Пушкинъ сообщалъ кому-то изъ пріятелей
своихъ въ Москвѣ шуточное извѣстіе о себѣ, въ которомъ
заключалась слѣдующая фраза: «Ты хочешь знать, что я
дѣлаю—пишу пестрыя строфы романтической поэмы и брну
уроки чистаго Афеизма. Здѣсь англичанинъ, глухой фи-
лософъ, единственный умный Аөей, котораго я еще встрѣ-
тилъ». Къ этому, мимоходомъ, Пушкинъ присоединилъ еще
заключеніе: «Система не столь утѣшительная, какъ обыкно-
венно думаютъ, но, къ несчастію, болѣе всего правдопо-
добная». Письмо было даже и по тону совершенно пустое,
нисколько не обнаруживавшее чего-либо похожаго на окон-
чательно принятое и серьёзное убѣжденіе. Оно принадле-
жало, видимо, къ тому разряду писемъ, которые назначены
производить шумъ и толки въ кругу близкихъ знакомыхъ.
Оно рѣшило, однакоже, участь Пушкина. Благодаря не
совсѣмъ благоразумной гласности, которую сообщили ему
пріятели Пушкина и особенно покойный Александръ Ива-
новичъ Тургеневъ, какъ мы слышали, носившійся съ нимъ

262]

А. С. ПУШКИНЪ.

по своимъ знакомымъ, письмо дошло до свѣдѣнія администраціи. Въ то печальное время напряженнаго мистическаго броженія, внутренняя пустота и несостоятельность записки не могли ослабить ужаса, произведеннаго однимъ вишеніемъ ея содержаніемъ, словами, въ ней заключающимися. Не безъ основанія говорилъ впослѣдствіи самъ ея авторъ, что онъ былъ сосланъ за двѣ строки вздорнаго письма. Эти двѣ строки и вызвали именно то рѣшеніе, котораго никто не ожидалъ.

Отвѣчая на представленіе графа Воронцова, управляю-
щій министерствомъ иностранныхъ дѣлъ, графъ Нессель-
роде, сообщалъ ему по-французски отъ 11-го іюля 1824 г.,
что «правительствоѣ полнѣ согласно съ его заключеніями
относительно Пушкина, но, къ сожалѣнію, пришло еще къ
убѣжденію, что послѣдній несколько не отказался отъ дур-
ныхъ началъ, ознаменовавшихъ первое время его публичной
дѣятельности. Доказательствомъ тому можетъ служить, пре-
провождаемое у сего. письмо Пушкина, которое обратило
вниманіе московской полиціи по толкамъ, имъ возбужден-
нымъ. По всѣмъ этимъ причинамъ, правительство приняло
рѣшеніе исключить Пушкина изъ списка чиновниковъ ми-
нистерства иностранныхъ дѣлъ, съ объясненіемъ, что мѣра
эта вызвана его безпутствомъ (par son inconduite), а чтобъ
не оставить молодого человѣка вовсе безъ всякаго при-
смотра и тѣмъ не подать ему средствъ свободно распро-
странять свои губительныя начала, которые подъ конецъ
вызвали бы на него строжайшую кару закона, правитель-
ство повелѣваетъ, не ограничиваясь отставкой, выслать
Пушкина въ имѣніе его родныхъ, въ Псковскую губернію,
подчинить его тамъ надзору мѣстныхъ властей и присту-

ГЛАВА VI.

[263]

пить къ исполненію этого рѣшенія немедленно, принявъ на
счетъ казны издержки его путешествія до Пскова».

Графъ М. С. Воронцовъ получилъ предписаніе въ Кры-
му, гдѣ путешествовалъ въ это время и гдѣ, заболѣвъ ли-
хорадкой, остановился, долго не являясь въ Одессу. По его
приказанію, правитель дѣлъ его походной канцеляріи А. И.
Левшинъ передалъ исполненіе высочайшей воли относительно
Пушкина тогдашнему градоначальнику Одессы, графу А. Д.
Гурьеву.

Такъ кончилось послѣднее годичное пребываніе Пушкина
въ Одессѣ.

30-го июля 1824 г., Пушкинъ уже выѣхалъ изъ го-
рода, получивъ 389 р. прогонныхъ денегъ и 150 р. не-
доданнаго ему жалованья. Онъ обязался подпиской слѣдо-
вать до мѣста назначенія своего черезъ Николаевъ, Елиса-
ветградъ, Кременчугъ, Черниговъ и Витебскъ, нигдѣ не
останавливаясь на пути. Маршрутъ этотъ составленъ былъ
съ ясной цѣлью удалить его отъ Кіева и тѣхъ польскихъ
и русскихъ знакомыхъ, какихъ онъ могъ встрѣтить въ го-
родѣ и его уѣздахъ. Это явствуетъ также и изъ собствен-
норучной приписки градоначальника Одессы, графа Гурьева,
къ его отчету о высылкѣ Пушкина, поданному начальнику
края: «маршрутъ его до Кіева не касается». Всѣ эти пред-
осторожности убѣждаютъ, что правительство уже знало о
существованіи заговора на югѣ Россіи и о вѣтвяхъ, кото-
рыя онъ пустилъ въ разныхъ направленіяхъ, и принимало
въ соображеніе, при удаленіи Пушкина изъ Одессы, его
связи съ лицами, сдѣлавшимися ему болѣе или менѣе подо-
зрительными.

Пушкинъ ѣхалъ скоро, въ точности исполняя обѣщанія

264]

А. С. ПУШКИНЪ.

своей подписки. По донесенію псковской земской полиціи,
9-го августа онъ уже прибылъ въ родовое свое помѣстье,
знаменитое Михайловское, гдѣ его ожидали близкіе—отецъ,
мать, а также братъ и сестра, съ которыми онъ былъ те-
перь столь же внезапно соединенъ, какъ внезапно разлученъ
за 4 года назадъ. Но радость свиданія была теперь зна-
чительно отравлена особенностью его положенія и послѣд-
ствіями, какія изъ того истекали.

VII.

МИХАЙЛОВСКОЕ.

1824—1826.

Пушкинъ въ Михайловскомъ.—Тригорское.—Попытки освободиться отъ ссылки.—Планы бѣгства за-границу.

Къ числу біографическихъ предразсудковъ, какъ бы можно было назвать нѣкоторыя преданія о жизни Пушкина, распространенныя его пріятелями и безпрестанно повторяемыя затѣмъ его біографами, слѣдуетъ причислить и многія сказанія ихъ о Тригорскомъ, селѣ, смежномъ съ деревней поэта. Доселѣ еще принято считать, что жизнь Пушкина совершенно по-ровну была раздѣлена между его родимымъ кровомъ въ Михайловскомъ и обиталищемъ его сосѣдокъ по имѣнію, знаменитымъ Тригорскимъ, такъ что для многихъ имена этихъ мѣстностей слились въ одно представленіе и отдѣльно другъ отъ друга почти перестали существовать. Между тѣмъ, поводовъ къ такому умственному сліянію двухъ мѣстностей не очень много представлялось въ жизни Пушкина и на дѣлѣ связь между ними была гораздо болѣе

266]

А. С. ПУШКИНЪ.

ВЫПОЛНИЛ: ЧЕМЪ СКОЛЬКО ПРЕДПОЛАГАЮТЪ. Дружелюбныхъ от-
ношеній Пушкина КЪ СВОИМЪ СОСТЫДКАМЪ НЕЛЬЗЯ ПОДВЕРГАТЬ
НИ МАЛѣЙШЕМУ СОМНѣНІЮ, НО НИКОГДА Пушкинъ не принадле-
жалъ Тригорскому ВПОЛНѣ КАКОЙ-ЛИБО ЧАСТІЮ СВОЕГО УМА,
СВОЕЙ ДУШИ ИЛИ НРАВСТВЕННАГО СУЩЕСТВОВАНІЯ; НИКТО ВЪ
ТРИГОРСКОМЪ не обладалъ ВПОЛНѣ ЕГО МЫСЛІЮ И СЕРДЦЕМЪ.
НАПРОТПУЪ, ЛУЧШУЮ ЧАСТЬ САМОГО СЕБЯ Пушкинъ постоянно
МАСКИРОВАЛЪ ПЕРЕДЪ ТРИГОРСКИМЪ, ТОЧНО БЕРЕГЪ СВОЕ ДОБРО
ДЛЯ ДРУГОЙ АРЕНЫ И ДЛЯ ДРУГОЙ ПУБЛИКИ. ИзвѣСТНОЙ ХО-
ЗЯЙКѣ ТРИГОРСКАГО — СТОЛЬ ЧАСТО УПОМИНАЕМОЙ БІОГРАФАМИ,
ПРАСКОВЬЕ АЛЕКСАНДРОВНѣ ОСИНОВОЙ, А РАВНО И ДВУМЪ ДО-
ЧЕРЯМЪ ЕЯ, «КРАСАВИЦАМЪ ГОРЪ», ПО ЛЮБИМУМУ ВЫРАЖЕНІЮ
ДЕЛЬВИГА И ЯЗЫКОВА, И ВОБОЖЕ ВСЕМУ МОЛОДОМУ ЖЕНСКОМУ
ПОКОЛѣНІЮ, ПО ВРЕМЕНАМЪ НАПЗЖАВШЕМУ ВЪ СЕЛО, НЕ МУДРЕНО
БЫЛО ОБМАНУТЬСЯ ВЪ НАСТОЯЩЕМЪ ЗНАЧЕНІИ СВОИХЪ СВЯЗЕЙ СЪ
ПУШКИНЫМЪ. ПУШКИНЪ ПРОЖИВАЛЪ ПО СУТКАМЪ И ПО ЦѣЛИМЪ
НЕДѣЛЯМЪ ВЪ ИХЪ ДЕРЕВЯННОМЪ, ПРИЗЕМИСТОМЪ ДОМИКѣ, РАЗ-
ДѣЛЯЛЪ ИХЪ ЗАБАВЫ И ГОРЕСТИ, ВЫСЛУШИВАЛЪ ИХЪ ЖАЛОБЫ И
ДАЖЕ ЗАВЫЗЫВАЛЪ СЪ НИМИ ДРУЖЕСКІЯ, ЗАДУШЕВНЫЯ ОТНОШЕ-
НІЯ. ЭТОЙ ЧЕСТИ УДОСТОИЛСЬ ПОНЕРЕМЬИННО КАЖДАЯ ПОЧТИ ИЗЪ
ПОСТОЯННЫХЪ И ВРЕМЕННЫХЪ ОБИТАТЕЛЬНИЦЪ ТРИГОРСКАГО, ТАКЪ
КАКЪ ПУШКИНЪ не ЖЕЛАЛЪ НИКОГО ОБДѣЛить СВОИМЪ ВПИМА-
НІЕМЪ, КОТОРАГО ТАМЪ ИСКАЛИ ВСЕ БЕЗЪ ИСКЛЮЧЕНІЯ. НО ДЛЯ
НИХЪ ЭТО БЫЛО ОЧЕНЬ СЕРЬЕЗНОЕ ДѣЛО, КОТОРОМУ ОНІИ ДОБРО-
СОВѣСТНО ПРИДАВАЛИ ЖИЗНЕННЫЙ ИНТЕРЕСЪ, ДЛЯ Пушкина ЭТО
БЫЛО МИМОЛЕТНОЕ ОТДОХНОВЕНІЕ, ИЗЯЩНАЯ ЗАБАВА, СРЕДСТВО
ОБМАНУТЬ ВРЕМЯ, ОСТАВШЕСЬЕ ОТЪ ТРУДОВЪ, И ПРИТОМЪ ТАКОЕ
ЗАНЯТІЕ, КОТОРОЕ МОЖЕТЪ БЫТЬ ПОРВАНО НА ПОДГОРОГѣ, БЕЗЪ
ТОСКИ И СОЖАЛѣНІЯ. ПОКАМЬСТЪ ВЪ ТРИГОРСКОМЪ РАЗМЫШЛЯЛИ
О КАЖДОМЪ ЕГО СЛОВѣ И ДВИГЕНІИ, Пушкинъ СКОРО ПОЗАБЫ-

ПЛАВА VII.

[267

валъ все, чтó говорилъ и дѣлалъ тамъ. Онъ думалъ совсѣмъ
о другомъ и никогда не говорилъ о томъ, чтó думаетъ.
Настоящимъ центромъ его духовной жизни было Михайлов-
ское и одно Михайловское: тамъ онъ вспоминалъ о привя-
занностяхъ, оставленныхъ въ Одессѣ; тамъ онъ открывалъ
Шекспира и тамъ предавался грусти, радости и восторгамъ
творчества, о которыхъ сосѣди Тригорскаго не имѣли и
предчувствія. Онъ дѣлился съ ними одной самой ничтожной
долей своей мысли—именно планами вырваться на свободу,
покончить съ своимъ заточеніем, оставляя въ глубочайшей
тайнѣ всю полноту жизни, переживаемой имъ въ уединеніи
Михайловскаго. Тутъ былъ для него неизсякаемый источ-
никъ мыслей, вдохновенія, страстныхъ занятій и вопросовъ
моральнаго свойства, а все прочее принадлежало уже къ
области призраковъ, которые онъ самъ вызвалъ и лелѣялъ
для того, чтобъ обстановить и скрасить внѣшнее свое су-
ществованіе. Это положеніе выяснится очевиднѣе изъ даль-
нѣйшаго нашего разсказа, который и начнемъ здѣсь сначала.

Пушкинъ говоритъ въ 8-й главѣ «Онѣ гина», что онъ
уѣхалъ изъ Одесы —

Отъ оперы, отъ темныхъ ложь
И, слава Богу, отъ вельможъ,

въ далекій сѣверный уѣздъ, и прибавляетъ:

Н былъ нечаленъ мой пріѣздъ!

Пріѣздъ былъ точно печаленъ. Послѣ первыхъ изліяній
радостной встрѣчи, трусливому отцу Пушкина и легко вос-
пламеняющейся его супругѣ сдѣлалось страшно за самихъ
себя и за остальныхъ членовъ своей семьи при мысли, что
въ средѣ ихъ находится опальный человѣкъ, преслѣдуемый

268]

А. С. ПУШКИНЪ.

властями. Дурное мнѣніе послѣднихъ объ этомъ опальномъ
человѣкѣ принято было родителями Пушкина за указаніе,
какъ следуетъ имъ самимъ думать о своемъ сынѣ: явленіе
не рѣдкое въ русскихъ семьяхъ того времени.

Вотъ почему они уже съ нѣкоторымъ ужіемъ смотрѣли
на дружбу, связывавшую нашегоъ поэта съ младшимъ бра-
томъ и сестрой, полагая, вѣроятно, что человѣкъ, сослан-
ный по подозрѣнію въ атеизмѣ, уже ни о чемъ другомъ и
не можетъ говорить съ ближними, какъ о томъ же самомъ
предметѣ. Все это могло бы пройти безследно и, по коми-
ческой нелѣпости своей, не вызвать со стороны Александра
Пушкина особенно сильнаго протеста, но къ этому присое-
динилась еще другая и болѣе печальная подробность. На-
чальникъ края, маркизъ Паулуччи, поручилъ уѣздному Опо-
чецкому предводителю дворянства, г. Пещурову, — пригла-
сить отца Пушкина, котораго именовалъ въ своей офици-
ціальной бумагѣ по этому поводу «однимъ изъ числа до-
бронравнѣнныхъ и честнѣйшихъ людей», принять на
себя надзоръ за постуиками сына, объщаясь, въ случаѣ его
согласія, воздержаться съ своей стороны отъ назначенія вся-
кихъ другихъ за нимъ наблюдателей. По словамъ поэта,
отецъ его имѣлъ слабость принять это предложеніе, движи-
мый, можетъ быть, столько же страхомъ передъ началь-
ствомъ, сколько и благимъ намѣреніемъ освободить суще-
ствованіе сына отъ вмѣшательства постороннихъ лицъ. По-
этъ думалъ, однакоже, иначе объ этомъ предметѣ. Когда
дошла до него вѣсть о состоявшейся сдѣлкѣ, онъ вышелъ
изъ себя, явился къ Сергѣю Львовичу и между ними прои-
зошла неимовѣрная сцена, о которой мы упоминаемъ только
потому, что она въ картинѣ нравовъ того времени состав-

ТЛАВА VII.

[269]

ляетъ очень крупную черту и рисуетъ домашнюю обстановку поэта чрезвычайно ярко.

Вотъ какъ жаловался Пушкинъ на свое деревенское положеніе во французскомъ письмѣ въ Одессу, черновые отрывки котораго какъ-то уцѣлѣли между его бумагами. Письмо писано на имя особы, которую Пушкинъ называетъ: «belle et bonne princesse». Переводимъ отрывки: «Ваша тихая дружба могла бы удовлетворить всякую душу, менѣе эгоистическую, чѣмъ моя, но и теперь, каковъ бы я ни былъ—она, дружба эта, еще утѣшаетъ меня во всѣхъ моихъ горестяхъ и поддерживаетъ въ виду того обшенства скуки (la rage de l'ennuie), которая поѣдаетъ мое глупое существованіе. Сбылось все, чтó я предвидѣлъ. Присутствіе мое въ средѣ моего семейства удвоило мои муки. Правительство... вздумало предложить моему отцу роль своего агента въ преслѣдованіи меня. Отецъ имѣлъ слабость принять порученіе, которое во всѣхъ отношеніяхъ ставитъ его въ ложное положеніе относительно меня. Меня стали попрекать ссылкой, заявлять страхъ, что мое несчастіе вовлечетъ и другихъ въ погибель, подозрѣвать, что я проповѣдую безбожіе моей сестрѣ, которая есть небесное созданіе, и брату, который очень забавенъ и веселъ. А изъ этого выходитъ, что я провожу въ поляхъ все то время, когда не лежу въ постелѣ ¹). Все, чтó малѣйшимъ образомъ напоминаетъ мнѣ

¹) Письмо это, по всѣмъ вѣроятіямъ, писано позднѣе второй половины сентября 1824 г., потому что въ это время настроеніе поэта чувствительно разнится съ тѣмъ, которое онъ тутъ описываетъ, какъ это видно изъ посланія его въ Дерптъ къ студенту А. Н. Вульфу. Пушкинъ тогда препроводилъ къ нему стихотворную цидулу, въ которой, извѣщая, что вскорѣ ожидаетъ брата Льва (Лайонъ—стихотворенія) въ деревню (вѣроятно Левъ Сергѣевичъ уѣзжалъ тогда изъ Ми-

270]

А. С. ПУШКИНЪ.

море — производить во мнѣ тоску, шумъ фонтана буквально порождаетъ боль; мнѣ кажется, что я сталъ бы плакать отъ бѣшенства при видѣ яснаго неба. Что касается до моихъ сосѣдей, я едва ознакомился съ нимп: я пользуюсь между ними репутаціей Онѣгина. Единственное развлечение мое составляетъ добрая, старая сосѣдка, которую я часто вижу, слушая ея патріархальные разговоры, въ то время какъ ея дочки... разыгрываютъ мнѣ Россини... Лучшаго положенія для окончанія моего романа врядъ-ли можно и желать, но скука — это холодная муза, и романъ не подвигается. Однако же кланяюсь вамъ одной строфой. Покажите ее W и попросите его не судить о всемъ по этому образчику»... Эти строки уже даютъ понятіе объ общемъ характерѣ Пушкинскихъ домашнихъ обстоятельствъ, но держатся еще далеко отъ сущности дѣла, а въ одномъ мѣстѣ и намѣренно затемняютъ его. Сосѣдка Пушкина совсемъ не была такой старой женщиной, какъ говоритъ поэтъ; бесѣды Пушкина съ ней не имѣли ничего похожаго на патріархальный характеръ, и дочки ея занимались не однимъ разыгрываніемъ Россини для гостя. Несравненно искреннѣе, ближе къ дѣлу было то русское письмо, которое поэтъ писалъ къ неизвѣстному намъ лицу въ Петербургъ, прося у него помощи и восклицая въ нелицемѣрномъ страхѣ: «спаси меня!» Письмо излагаетъ подробности той сцены, о которой говорили.

хайловскаго въ Псковъ для какихъ-либо дѣлъ) и притомъ съ ящи-
комъ бутылокъ, выражаетъ намѣреніе посвящать дни—Тригорскому,
ночи—Михайловскому, восхищаясь заранѣе тѣмъ, что имъ обоимъ
предстоитъ или быть мертвецки пьяными, или смертельно влюблен-
ными. Стихотвореніе помѣчено у Пушкина: 20-го сентября 1824 г.
(См. томъ 7-й Сочиненій Пушкина, 1857, стр. 91).

ГЛАВА VII.

[271]

Ниже мы приводимъ отрывки изъ него, тоже по черновому
оригиналу, а здѣсь позволимъ себѣ небольшое отступленіе.

Трудъ нашъ уже давно былъ законченъ, когда въ «Русскомъ Архивѣ» 1872 года, № 12, явились перебѣленные подлинники тѣхъ писемъ Пушкина, на которыея здѣсь ссылаемся и которыея адресованы имъ были Жуковскому отъ 31-го октября и отъ 24-го ноября 1824. Итакъ, неизвѣстное лицо, нами поминаемое, былъ никто иной, какъ Жуковскій. Несмотря на это сообщеніе «Русскаго Архива», мы оставили въ нашемъ текстѣ черновые отрывки Пушкинскихъ писемъ нетронутыми, во-первыхъ, потому, что онъ содержать нѣкоторыя подробности, не попавшія въ перебѣленныя пхъ копіи, а во-вторыхъ, для того, чтобъ дать случай любопытствующимъ читателямъ познакомиться со способомъ окончательной переправки или передачи своихъ замѣтокъ, какой употреблялъ обыкновенно поэтъ, приводя ихъ въ порядокъ. Оказывается, что онъ всегда сохранялъ основную мысль и даже тонъ чернового оригинала при его переработкѣ, что даетъ весьма значительную цѣнность нашимъ отрывочнымъ выпискамъ изъ его писемъ, цѣльныя копіи которыхъ, можетъ быть, никогда и не найдутся. Не менѣе любопытно и другое сообщеніе «Русскаго Архива» въ томъ же №. Письма Пушкина сопровождаются тамъ еще письмомъ Праск. Алекс. къ Жуковскому, которая, не будучи съ нимъ знакома лично, извѣщаетъ его о томъ, что Пушкинъ съ отчаянія будто бы написалъ письмо исковскому гражданскому губернатору Б. А. Адеркасу, прося послѣдняго извѣстить правительство, что онъ, Пушкинъ, предпочитаетъ содержаніе въ крѣпости или самую дальнюю ссылку своему пребыванію въ Михайловскомъ. Осипова прилагаетъ и ко-

272]

А. С. ПУШКИНЪ.

пію съ этого письма, сообщенную ей по секрету Пушкинымъ, прося разумѣется Жуковскаго предотвратить бѣду, которая изъ всего этого можетъ произойти. Черезъ нѣсколько вре- мени П. А. Осипова извѣщаетъ Жуковскаго, что, по сча- стливому случаю, вмѣшательство его въ это дѣло уже без- полезно: человѣкъ, которому Пушкинъ вручилъ письмо для доставленія Б. А. Адеркасу, не заставъ его во Псковѣ, вернулся обратно съ своей посылкой, которую Пушкинъ уже и истребилъ. Все это, по нашему мнѣнію, была просто вы- думка, направленная къ тому, чтобы сильнѣе подѣйствовать на безгранично добраго и честнаго В. А. Жуковскаго. Мы увидимъ сейчасъ, что къ такимъ выдумкамъ для облегченія своего положенія Пушкинъ прибѣгалъ и позднѣе и всегда въ сообществѣ какого-либо довѣреннаго лица, посвященнаго въ его тайну. На этотъ разъ сообщникомъ была П. А. Осипова, да она, какъ оказывается изъ этого же письма, знала и другой секретъ Пушкина, о которомъ говоримъ далѣе.

Но обратимся къ письму Пушкина.

«Посуди о моемъ положеніи дома. Пріѣхавъ сюда, я былъ встрѣченъ и обласканъ..., но скоро все перемѣнилось. Отецъ, испуганный моей ссылкой, безпрестанно твердилъ, что и его ожидаетъ та же участь.... Вспыльчивость мѣшала мнѣ съ нимъ откровенно объясниться: я рѣшился молчать. Онъ сталъ укорять брата... что я преподаю ему и сестрѣ безбожіе. Назначенный за мною смотрѣть, П... (Пещуровъ?) ¹)

¹) Уѣздный предводитель дворянства, по самому званію своему, носилъ обязанность наблюдать за образомъ жизни и поведеніемъ дво- рянъ своего уѣзда, а потому правительство, возлагая, по закону, трудъ смотрѣть за Пушкинымъ на г. Пещурова не дѣлало тѣмъ изъ него ни особаго агента, ни притѣснигеля ex officio, на что онъ, по нравственному характеру своему, и не былъ способенъ.

ГЛАВА VII.

[273]

осмѣлился предложить отцу моему распечатывать мою переписку—короче быть моимъ шпіономъ!

«.....Желая, наконецъ, вывести себя изъ тягостнаго положенія, прихожу къ отцу моему и прошу позволенія говорить искренно — болѣе ни слова... Отецъ разсердился, закричалъ — я сѣлъ верхомъ и уѣхалъ. Отецъ призвалъ моего брата и велѣлъ ему не знаться avec ce monstre, ce fils denature (съ этимъ чудовищемъ, съ этимъ сыномъ погибели). Голова моя закипѣла, когда я узналъ это. Иду къ отцу, нахожу его въ спальнѣ и высказываю все, чтобы у меня на сердцѣ цѣлыхъ три мѣсяца; кончаю тѣмъ: «что говорю ему въ послѣдній разъ». Отецъ мой, воспользовавшись отсутствіемъ свидѣтелей, выбѣгаетъ и всему дому объявляетъ, что я его билъ! потомъ, что хотѣлъ бить... Передъ тобою я не оправдываюсь, но чего же онъ хочетъ для меня съ уголовнымъ обвиненіемъ?.... Рудниковъ Сибирскихъ и вѣчнаго моего безчестія.... Спаси меня!»

Ужасъ Пушкина былъ основателенъ. Вспышка его отца могла кончиться на этотъ разъ иначе, чѣмъ вспышки его обыкновенно кончались—т.-е. спокойнымъ выжиданіемъ со стороны домашнихъ исхода пароксизма. Если бы добронравицкій Сергѣй Львовичъ, поддерживаемый супругой, подъ влѣяніемъ которой состоялъ всю жизнь, вз düşалъ повести обвиненіе далѣе стѣнъ своего дома, сообщить жалобѣ своей нѣкоторую гласность, то послѣдствія для нашегоъ поэта могли быть неисчислимы. Послѣдній основательно говорилъ, обращаясь опять къ тому же неизвѣстному лицу: «Я со сланъ за одну строчку глупаго письма. Если присоединится къ этому обвиненіе въ томъ, что я поднялъ руку на отца— посуди, какъ тамъ обрадуются. Шутка эта пахнетъ катор-

ПУШКИНЬ.

18

274]

А. С. ПУШКИНЪ.

гой». И онъ былъ правъ. Дѣло, однако, до этого не
дошло. Мы слышали, что Жуковскій горячо принялся за
утушеніе семейной распри этой и вразумленіе стараго Пуш-
кина, который, уже при первомъ извѣстіи о жалобахъ на
него сына, отступился отъ своихъ словъ и сказалъ: «Экой
дуракъ! Въ чемъ оправдывается! еще бы онъ прибилъ меня!»
Но зачѣмъ же было тогда обвинять въ несбыточномъ зло-
дѣйствѣ, замѣчаетъ Пушкинъ, передавая эти слова другу.
Мать, Надежда Осиповна, по его же замѣчанію, прибѣгла,
для оправданія вспыльчивости супруга, къ каламбуру: «да,
онъ, Сергѣй Львовичъ, убить его словами!» Впрочемъ,
совѣты ли Жуковскаго, или урокъ, полученный отъ сына,
подѣйствовали на стараго Пушкина, только уѣхавъ вскорѣ
со всѣмъ семействомъ изъ Михайловскаго въ Петербургъ,
онъ оттуда въ ноябрѣ 1824 г. послалъ благовидный по
формѣ, но рѣшительный отказъ отъ возложенной на него
обязанности отеческаго наблюдения за сыномъ. Ссора между
отцомъ и сыномъ длилась, однако, вплоть до 1828 г.,
когда они примирились, благодаря усилиямъ Дельвига и
особенно тому обстоятельству, что Пушкинъ былъ уже осво-
божденъ отъ правительственнаго надзора и ласково принять,
незадолго передъ тѣмъ, молодымъ Государемъ. Во второй
разъ (первый случай относится къ 1815 г.) Сергѣй Льво-
вичъ искалъ сойтись съ сыномъ, озадаченный его успѣхами
и пріобрѣтеннымъ положеніемъ между людьми.

Александръ Сергѣевичъ Пушкинъ остался теперь одинъ
въ Михайловскомъ на всю зиму 1824—25 г. Политическое
наблюдение за нимъ перешло опять къ Опочецкому пред-
водителю, а для религіознаго его руководства назначенъ
былъ настоятель сосѣдняго Святогорскаго монастыря (въ 3

ГЛАВА VII.

[275]

верстахъ отъ Михайловскаго), простой, добрый, и, какъ описываетъ его наружность И. И. Пущинъ, нѣсколько рыжеватый и малорослый монахъ, который отъ времени до времени и навѣщалъ поэта въ деревнѣ. Такъ какъ яснаго разграниченія между обязанностями свѣтскаго и духовнаго надзора не могло быть, то настоятель почелъ за нужное явиться въ Михайловское, заслышавъ, въ январѣ 1825 г., что къ изгнаннику Михайловскаго неожиданно цріѣхалъ изъ Петербурга какой-то неизвѣстный посѣтитель. Посѣтитель этотъ былъ покойный декабристъ И. И. Пущинъ.

Онъ нашелъ своего лицейскаго пріятеля въ единственной жилой комнатѣ стараго деревяннаго дома, бывшаго нѣкогда палатами Елисаветинскаго ссылнаго, удалого Осипа Абрамовича Ганибала. Одна комната съ ширмами служила Пушкину спальней, столовой и рабочимъ кабинетомъ; всѣ другія оставались запертыми и нетопленными. Только на другой половинѣ, — черезъ сѣнной корридоръ, раздѣлявшій домъ, — И. И. Пущинъ видѣлъ еще жилую, просторную комнату, царство няни поэта — Арины Родіоновны, доброй старушки, охотно придерживавшейся рюмочки, какъ извѣстно, которая тутъ учила и муштровала толпу швей и ткачихъ, засаженныхъ за эти работы старыми господами. И. И. Пущинъ пробылъ менѣе сутокъ въ Михайловскомъ, слушалъ чтеніе комедіи «Горе отъ ума», имъ же и привезенной, изъ устъ Пушкина, который сопровождалъ чтеніе это своими мѣткими и умными замѣчаніями, и по прежнему старался, насколько могъ, отстранить попытки хозяина узнать связи, соединяющія гостя съ тайными обществами — вопросъ, съ которымъ Пушкинъ приставалъ къ Пущину почти всякій разъ, какъ встрѣчалъ его. Между прочимъ, наѣзжій гость

18*

276]

А. С. ПУШКИНЪ.

сообщаетъ и очень любопытную черту. Видимо тревожимый
объёмъ политическаго тщеславія, Пушкинъ выпытывалъ у
него, что думаютъ о немъ, Пушкинѣ, въ Петербургѣ въ
смыслѣ политическаго дѣятеля, много ли говорятъ объ исто-
ріи майора Раевскаго и друзьяхъ послѣдняго, какія имена
особенно поминаютъ при томъ. Впрочемъ, И. И. Пущинъ
нашелъ большую перемену въ другѣ: онъ сталъ серьёзнѣе,
простѣе; разсудительнѣе. Выпивъ послѣднюю бутылку шам-
панскаго, опять изъ своего собственнаго запаса, провозгла-
сивъ сообща множество тостовъ, а въ томъ числѣ и тостъ:
«за нас» (т.-е. за особу, оставленную поэтомъ въ Одессѣ,
по всемъ вѣроятіямъ), Пушкинъ разстался съ своимъ дру-
гомъ въ 3 часа утра—(онъ прибылъ наканунѣ, тоже утромъ,
въ 7 часовъ) и разстался, какъ извѣстно, навсегда... Мо-
нахъ провелъ только несколько минутъ въ ихъ обществѣ и
не помѣшалъ бесѣдѣ.

Нѣсколько прежде того (въ октябрѣ 1824 г.), Пуш-
кинъ офиціально былъ вызванъ въ Псковъ для исполненія
опущенной имъ формальности, которую ему, однакоже, строго
рекомендовали въ Одессѣ — именно для представленія своей
особы мѣстному губернскому начальству. Осталось преданіе
въ этомъ городѣ, что онъ тогда же являлся на базары и
въ частные домы, къ изумленію обывателей, въ мужскомъ
костюмѣ. Можетъ быть, онъ изучалъ народный говоръ и
складъ мыслей, такъ какъ это теперь становилось ему не-
обходимо узнать поближе изъ чисто-художественныхъ цѣлей,
а, можетъ быть, въ основаніи этого переодѣванія лежала
просто шутка, отъ которой онъ никогда не умѣлъ воздер-
жаться. Такъ, въ годовщину смерти Байрона, онъ отправ-
ился въ Святогорскій монастырь къ своему духовному опе-

ГЛАВА VII.

[277]

куну и отслужилъ тамъ соборнѣ панихиду по новопреставив-
шемся бояринѣ Георгіѣ. Этотъ анекдотъ, слышанный нами
отъ сестры поэта, наводитъ на мысль: не изъ такихъ ли и
подобныхъ тому шалостей Пушкина-сына сложилось у роди-
теля его воззрѣніе на него, какъ на отъявленнаго безбож-
ника?

Пушкинъ не могъ долго оставаться въ Псковѣ безъ
особаго дозволенія. Притомъ же въ Михайловскомъ было у
него теперь весьма серьёзное дѣло, и недалеко отъ Михай-
ловскаго занимательное общество. О послѣднемъ и скажемъ
здѣсь нѣсколько словъ.

Прасковья Александровна Осипова, по первому мужу—
Вульфъ, владѣлица Тригорскаго (села, получившаго свое
пмя отъ гористаго берега той же рѣчки Сороти, на кото-
рой стояло и Михайловское—Зуево, по народному прозва-
нію), была женщина очень стойкаго нрава и характера, но
Пушкинъ имѣлъ на нее почти безграничное вліяніе. Всѣ
его слова и желанія исполнялись ею свято. Онъ платилъ
за это благорасположеніе постояннымъ выраженіемъ безgra-
ничной дружбы, посвящалъ ей стихотворенія, даже выра-
жалъ намѣреніе купить около Тригорскаго клочекъ земли и
поселиться на немъ (Михайловское принадлежало еще тогда
отцу поэта), чтō не мѣшало ему (какъ видѣли) говорить
объ ней, какъ объ «une bonne vielle voisine» и прибавлять:
«j'écoute ses conversations patriarchales». Прасковья Ale-
ксандровна свободно изъяснялась и писала по-французски и
старалась дополнить свое образованіе, какъ могла, училась
вмѣстѣ съ двумя старшими дочерьями своими у ихъ учите-
лей, много читала, любила заниматься серьёзными вопросами
и жадно искала бесѣдъ, въ которыхъ они подымались. Все

278]

А. С. ПУШКИНЪ.

это, однако же, не могло, конечно, доставить ей прочныхъ
основъ для мысли, такъ какъ дѣло тутъ шло не о прямомъ
воспитаніи послѣдней, а только о сообщеніи ей необходимой
выправки и развязности. Прасковья Александровнаѣѣ-
удовлетворилась достигнутыми ею результатами. Черезъ Пуш-
кина она познакомилась съ цвѣтомъ тогдашней литературы:
Языковымъ, Дельвигомъ, наконецъ съ Жуковскимъ, Плетне-
вымъ, Вяземскимъ, т.-е. со всей литературной знатью того
временъ. Самъ Пушкинъ безпрестанно толковалъ ей о роли,
которую она играетъ въ его существованіи; друзья его, въ
благодарность за радушное отношеніе къ нашему поэту, тоже
не скупились на похвалы и величанія. Самолюбіе Прасковьи
Александровны было удовлетворено всѣмъ этимъ съ излиш-
комъ; но оно было удовлетворено на-счетъ всѣхъ другихъ
качествъ, ибо, въ чаду похвалъ и лести, высокое мнѣніе
о себѣ достигло у нея крайнихъ размѣровъ, настойчивость
и упорство въ предпріятіяхъ и рѣшеніяхъ, весьма мало
обдуманныхъ, достигли своихъ предѣловъ, и послѣдніе годы
ея долгой жизни показали очевидно, что любезность, свѣт-
скость и начитанность сами по себѣ еще не могутъ упро-
чить для женщины, даже съ большими природными способ-
ностями, счастія и покоя на землѣ...

Не одна хозяйка Тригорскаго, искренно привязанная
къ Пушкину, слѣдила за его жизнію. Съ живописной пло-
щадки одного изъ горныхъ выступовъ, на которомъ распо-
ложено было помѣстье, много глазъ еще устремлялось на
дорогу въ Михайловское, видную съ этого пункта — и много
сердецъ было трепетно, когда по ней, огибая извивы Со-
роти, показывался Пушкинъ или пѣшкомъ въ шляпѣ съ
большими полями и съ толстой палкой въ рукѣ, или вер-

ГЛАВА VII.

[279]

хомъ на аргамакѣ, а то и просто на крестьянской лошади. Пророчество Пушкина о трехъ соснахъ, которые онъ долженъ былъ миноваться по этой дорогѣ, вступая на землю Тригорскаго, не сбылось: онѣ не разрослись въ рощу, а напротивъ, одна изъ нихъ была срублена какимъ-то ста- ростой и очень просто пошла на мельницу, да той же уча- сти, вѣроятно, уже подверглись, или скоро подвергнутся и остальные, по приговору какого-либо другого старосты. И они правы. Что за надобность имъ беречь предметы, связанные съ литературными и семейными воспоминаниями, совершенно чуждыми имъ, когда тѣми же предметами не очень-то дорожать и люди, заинтересованные въ ихъ со- храненіи по родству и воспитанію.

Двѣ старшія дочери г-жи Осиповой отъ перваго мужа, Анна и Евпраксія Николаевны Вульфъ, составляли два противоположные типа, отраженіе которыхъ въ Татьянѣ и Ольгѣ «Онѣ гина» не подлежитъ сомнѣнію, хотя послѣ днія уже не носять на себѣ, по дѣйствію творческой силы, ни малѣйшаго признака портретовъ съ натуры, а возведены въ общіе типы русскихъ женщинъ той эпохи. По отношенію къ Пушкину, Анна Николаевна представляла, какъ и Татьяна по отношенію къ Онѣ гину, полное самоотверженіе и привязанность, которые ни отъ чего устать и ослабѣть не могли, между тѣмъ, какъ сестра ея, воздушная Евпрак- сія, какъ respondовался о ней самъ поэтъ ¹)—представляла совсемъ другой типъ. Она пользовалась жизнію очень про- сто, повидимому ничего не искала въ ней, кромѣ минут- ныхъ удовольствій, и постоянно отворачивалась отъ роман-

¹) Виослѣдствіи она вышла замужъ за генерала Вревскаго и сдѣлалась матерью почтеннаго и многочисленнаго семейства.

280]

А. С. ПУШКИНЬ.

тическихъ ухаживаній за собой и комплиментовъ, словно
ждала чего-либо болѣе серьёзнаго и дѣльнаго отъ судьбы.
Многіе называли «кокетствомъ» всѣ эти пріемы, но кокет-
ство или нѣтъ—манера, во всякомъ случаѣ, была замѣча-
тельно-умнаго свойства. Вышло то, чтó обыкновенно выхо-
дить въ такихъ случаяхъ: на долю энтузіазма и самоотвер-
женія приплись суровые уроки, часто злое, отталкивающее
слово, которые только изрѣдка выступались счастливыми ми-
нутами довѣрія и признательности, между тѣмъ, какъ рав-
нодушію оставалась лучшая доля постояннаго вниманія, не-
измѣнной ласки, тонкаго и льстиваго ухаживанія ¹). Одно
время полагали, что Пушкинъ неравнодушенъ къ Евпраксіи
Николаевнѣ. Какъ мало горечи осталось затѣмъ въ воспо-
минаніяхъ обдѣленной сестры отъ этой эпохи, свидѣтель-
ствуютъ ея слова въ письмѣ къ супругѣ Александра Сер-
гѣевича, уже въ 1831 г. Когда та, говоря о старыхъ
знакомыхъ своего мужа, шутливо намекнула на бывшую
привязанность поэта къ «полу-воздушной» дѣвѣ горъ, Ев-
праксіи Николаевнѣ — вотъ чтó отвѣчала ей Анна Нико-
лаевна: «Какъ вздалось вамъ, пишетъ она по-франгузски,
ревновать мою сестру, дорогой другъ мой? Если бы даже
мужъ вашъ и дѣйствительно любилъ сестру, какъ вамъ
угодно непремѣнно думать—настоящая минута не смываетъ

¹) Евпраксія Николаевна (въ семействѣ ее просто звали «Зина») была душой веселаго общества, собиравшагося по временамъ въ Тригорскомъ: она грала передъ нимъ аріи России, мастерски варила жженку и являлась первая во всѣхъ предпріятіяхъ по части удовольствій. Сестра ея, Анна Николаевна, умершая дѣвушкой въ началѣ 60-хъ годовъ, отличалась быстротой и находчивостію своихъ отвѣтовъ, чтó было не легкое дѣло въ виду Михайловскаго изгнанника, отличавшагося еще въ разговорахъ прямотой и смѣлостію выраженія.

Глава VII.

[281]

ли все прошлое, которое теперь становится тѣнію, вызываемой однимъ воображеніемъ и оставлиющей послѣ себя менѣе сlichtдовъ, чѣмъ сонъ. Но вы—вы владѣете действительностію и все будущее передъ вами». Деликатнѣе отклонить вопросъ и выразить свое собственное чувство—кажется, трудно.

Красный персоналъ Тригорскаго не ограничивался еще этими двумя лицами. Кромѣ двухъ малолѣтнихъ сестеръ ихъ, носившихъ уже фамилію Осипова ¹), тутъ были еще многочисленныя кузины: кузина, напримѣръ, Анна Ивановна (впослѣдствіи Трувелеръ), которую звали Netty въ семействѣ, кузина Анна Петровна Кернъ, урожденная Полтерацкая, которая оставила «Заппски» о своемъ знакомствѣ съ Пушкинымъ (она выдана была замужъ за стараго генерала Керна, едва вышедши изъ дѣтства), наконецъ, падчерица Прасковьи Александровны—Александра Ивановна Осипова (впослѣдствіи Беклешова)—Алина по семейному прозванію, та самая, которая возбуждала поздніе восторги Сергѣя Львовича, лѣтъ 15 спустя, да обратила на себя вниманіе и сына его гораздо прежде. Въ обще, всѣ онѣ, вмѣстѣ съ неупомянутой еще кузиной Вельяшевой, почтены были Пушкинымъ стихотворными изъясненіями, похвалами, признаніями и проч. Пусть же теперь читатель представить себѣ деревянный, длинный одноэтажный домъ, наполненный всей этой молодежью, весь праздный шумъ, говоръ, смѣхъ, гремѣвшій въ немъ круглый день отъ утра до ночи, и всѣ

¹) Марья и Екатерина Ивановны Осиповы тогда еще учились, и Пушкинъ помогалъ имъ иногда дѣлать переводы съ французскаго и на французскій языкъ, за что и пользовался ихъ постояннымъ благорасположеніемъ.

282]

А. С. ПУШКИНЪ.

маленькія иптриги, всю борьбу молодыхъ страстей, кипѣв-
шихъ въ немъ безъ устали. Пушкинъ былъ перенесенъ изъ
азіатскаго разврата Кишинева прямо въ русскую помѣ-
щичью жизнь, въ нашъ обычный тогда дворянскій сельскій
быть, который онъ такъ превосходно изображалъ потомъ.
Онъ былъ теперь свѣтиломъ, вокругъ котораго вращалась
вся эта жизнь, и потѣшался ею, оставаясь постоянно зрі-
телемъ п наблюдателемъ ся, даже и тогда, когда всѣ ду-
мали, что онъ безъ оглядки плыветъ вмѣстѣ съ нею. Съ
усталой головой являлся онъ въ Тригорское и оставался
тамъ по цѣлымъ суткамъ п болѣе, приводя тотчасъ въ
движение весь этотъ міръ. Дѣло не обходилось, конечно,
при этомъ безъ крошечныхъ семейныхъ драмъ, безъ ревно-
сти, катастрофъ и проч. Такъ, въ июнѣ 1825 года, Пра-
сковья Александровна увозитъ красивѣйшую изъ своихъ
племянницъ, Анну Петровну Кернъ, въ Ригу, къ мужу и
даже становится, какъ мы слышали, косвенной причиной
окончательнаго разрыва между супругами; такъ, по возвра-
щеніи изъ Риги въ сентябрѣ 1825 г., она опять уѣзжаетъ
въ другое свое помѣстье, извѣстное «Маленники», Тверской
губерніи, и увозитъ съ собою старшую дочь, съ трудомъ
отрываясь сама и отрывая ее отъ любимыхъ мѣстъ. Впро-
чемъ, отсутствіе ея во второй разъ продолжалось не болѣе
мѣсяца. Пушкинъ остается хладнокровнымъ зрителемъ этихъ
скоропрекходящихъ бурь, спокойно и даже насмѣшливо отвѣ-
чаетъ на жалобы ихъ жертвъ, и, какъ ни въ чемъ не вы-
вало, погружается въ свои занятія, соображенія, чтеніе. На-
стоящая его мысль постоянно живетъ не въ Тригорскомъ,
а гдѣ-то въ другомъ—далекомъ, недавно покинутомъ краѣ.
Полученіе письма изъ Одесы всегда становится событиемъ

ГЛАВА VII.

[283]

въ его уединенномъ Михайловскомъ. Послѣ ХХХІІ-й строфы
3-й главы «Онѣгина» онъ дѣлаетъ приписку: «5-го сентября
1824 года—Une l(ettre) de ***». Сестра поэта, О. С. Пав-
лищева, говорила намъ, что когда приходило изъ Одессы
письмо съ печатью, изукрашенною точно такими же каба-
листическими знаками, какіе находились и на перстнѣ ея
брата—послѣдній запирался въ своей комнатѣ, никуда не
выходилъ и никого не принималъ къ себѣ. Памятникомъ
его благоговѣйнаго настроенія при такихъ случаяхъ оста-
лось въ его произведеніяхъ стихотвореніе «Сожженное пись-
мо», отъ 1825 г. Вотъ гдѣ была настоящая мысль Пуш-
кина.

Старшій сынъ Прасковы Александровны Осиповой,
дерптскій студентъ А. Н. Вульфъ, лучше понималъ Але-
ксандра Серг'евича, чѣмъ его семья ¹). Вульфъ приѣзжалъ
почти на всѣ вакаціи зимой и лѣтомъ въ деревню и тот-
часъ же посвященъ быль Пушкинымъ въ свои замыслы.

Студентъ тотчасъ же узналъ, напримѣръ, что завѣтной
мечтой поэта, съ самаго приѣзда его въ Михайловское, сдѣ-
лалось одно: бѣжать отъ заточенія деревенскаго, а если
нужно, то и изъ Россіи. Помыслы о бѣгствѣ за границу
началлись у Пушкина еще въ Одессѣ, какъ хорошо свидѣ-
тельствуетъ извѣстное стихотвореніе «Къ морю» (1824 г.),
гдѣ содержится ясное признаніе, что одна только страсть,

¹) Пушкинъ очень любилъ Алекс'я Николаевича Вульфа. Къ нему именно относятся эти слова въ запискахъ Пушкина о лицѣ, которое впервые упомянуло при немъ о холерѣ. «Въ концѣ 1826 года я часто видѣлся съ однимъ дерптскимъ студентомъ. Онъ много зналъ, чему находятся въ университетахъ, между тѣмъ какъ мы съ вами выучились танцовать. Разговоръ его былъ простъ и важенъ. Его занимали такие предметы, о которыхъ я и не помышлялъ» и проч.

284]

А. С. ПУШКИНЪ.

приковавъ автора къ берегу, помѣшала устроить ему «поэтический побыв» и тѣмъ отвѣтить на соблазнительные призывы «свободной стихіи». Кромѣ того, въ стихотворении выпущена еще цѣлая строфа, содержавшая вопросъ къ океану: «куда и на какую жизнь онъ вынесъ бы его»... А затѣмъ, еще въ одномъ письмѣ къ брату, Льву Сергеевичу, весной 1824 г., изъ Одесы, мы находимъ слѣдующія недвусмысленные строки послѣ извѣстія, что поэтъ два раза просилъ о заграничномъ отпускѣ съ юга Россіи и оба раза не получилъ дозволенія: «Осталось одно — взять тихонько трость и шляпу и поѣхать посмотрѣть на Константинополь. Святая Русь мнѣ становится не въ терпежъ».

Теперь Пушкинъ существовалъ далеко отъ моря, но замыселъ не былъ покинутъ. Поэтъ нашъ видимо приходилъ въ ужасъ отъ мысли провести лучшіе годы своей молодости въ захолустьѣ, не имѣя ближайшаго сообщенія съ публикой и лишенный возможности жить многосторонней жизнію толпы, свѣтскаго общества, литературнаго міра. Онъ волновался, какъ неприрученный звѣрь въ князѣ, при этой мысли, и былъ вполнѣ несчастнымъ человѣкомъ со всѣми раз-&mdash;влеченіями своим въ Тригорскомъ, со всѣми шумными бесѣдами друзей и даже со всѣми творческими минутами, уединенными занятіями и вдохновеніями Михайловскаго. Безумные проекты писемъ къ императору Александру (о которыхъ уже намекали), сочиненіе какихъ-то фантастическихъ діалоговъ, гдѣ онъ самъ становится допросчикомъ и судьей самого же себя — свидѣтельствуютъ о томъ достаточно. Онъ просто страдалъ въ деревнѣ боязнію за свою участь, отсутствіемъ, такъ сказать, воздуха, простора, арены, которыя такъ необходимы были для его страстной природы.

ПЛАВА VII.

[285

Эти страданія не имали уже характера выдумки, какъ тѣ
воображаемыя физическія страданія, происходящія будто бы
отъ аневризма въ ногѣ, на который онъ ссылался, когда
въ томъ же 1825 г. рѣшился формально просить дозволе-
ніяѣ хать въ столицы или за-границу, для поправленія
своего здоровья. Онъ препоручилъ ходатайство по этой
просьбѣ своей матери въ Петербургѣ и былъ недоволенъ,
когда Надежда Осиповна замѣнила его дѣловую просьбу
какимъ-то патетическимъ письмомъ къ императору Алек-
сандру, которымъ, по мнѣнію Пушкина, ослаблялся суро-
вый и болѣе краснорѣчивый фактъ его страдальческаго по-
ложенія. Результатомъ ея домогательствъ было, однако же,
дозволеніе Пушкину жить и лечиться въ Псковѣ съ тѣмъ,
чтобъ губернаторъ имѣлъ наблюденіе за поведеніемъ и раз-
говорами больного. Это не измѣняло дѣла и несколько не
отвѣчало его намѣреніямъ.

И ранѣе этого прошенія и одновременно съ нимъ, Пуш-
кинъ не переставаль строить планы бѣгства изъ Россіи.
Надо сказать, что слухи о намѣреніи его бѣжать за-гра-
ницу были уже сильно распространены въ кругу его друзей
и въ литературныхъ кругахъ того времени. Онъ самъ пи-
салъ въ Петербургъ, почти тотчасъ по прибытіи въ Ми-
хайловское и жалуясь на семейныя свои непріятности: «Сты-
жусь, что доселѣ не имѣю духа исполнить пророческую
вѣсть, разнесшуюся недавно обо мнѣ. Глупо часъ отъ часу
вязнуть въ жизненной грязи» —(изъ чернового письма).
Чрезъ нѣсколько времени, въ декабрѣ 1824 г., онъ пи-
салъ опять къ брату, какъ будто уже рѣшившись оправ-
дать теперь общую молву и только боясь, чтобъ она не
помѣшала исполненію плана: «Мнѣ дьявольски не нравятся

286]

А. С. ПУШКИНЪ.

петербургскіе толки о моемъ побѣгѣ. Зачѣмъ мнѣ бѣжать?
Здѣсь такъ хорошо! Когда ты будешь у меня, то станемъ
трактовать о банкирь, о перепискѣ, о мѣстѣ пребыванія
Чаадаева — вотъ пункты, о которыхъ можешь уже освѣдо-
миться ¹)». Пункты, подлежавшіе разъясненію брата, были
лѣны: устройство правильной пересылки денегъ и корреспон-
денціи за-границу, вмѣстѣ съ означеніемъ мѣста, куда они
должны были отправляться — т.-е., въ тогдашнюю резиден-
цію Чаадаева. (Чаадаевъ путешествовалъ по Европѣ уже
со времени исторіи Семеновскаго полка, которая была кос-
венной причиной его выхода въ отставку изъ военной
службы). Намѣреніе избавиться отъ ссылки, хотя бы и съ
пожертвованіемъ родины, не ослабѣло послѣ рѣшенія во-
дворить его во Псковѣ, а, напротивъ, еще возросло; но
предстоялъ трудный вопросъ: какъ выбираться изъ отече-
ства ²)?

¹) Пушкинъ ждалъ къ Рождеству 1824 г. брата своего изъ Петербурга, а также и Вульфа изъ Дерпта, предполагая устроить съ ними совѣщаніе по предмету своего иллегіального вояжа; оттого онъ и задавалъ первому вопросыные пункты, но Пушкинъ-братъ, кажется, не приѣхалъ на конгрессъ.

²) П. А. Осипова находилась тоже въ заговорѣ, но она испугалась секрета, ей сообщенного, и извѣщала о немъ Луковскаго въ томъ же письмѣ, о которомъ мы уже говорили и которое приведено «Русскимъ Архивомъ» 1872 г., № 12. Вотъ «это мѣсто ей письма: «Если вы думаете, что воздухъ и солнце Франціи, или близъ лежащихъ къ ней, чрезъ Альпы, земель полезенъ для русскихъ орловъ,— и оный не будетъ вреденъ нашему, то пускай останется то, чтó теперь написала, вѣчной тайной; когда же вы другаго мнѣнія, то подумайте, какъ предупредить отлетъ». Къ этому мѣсту почтенный издатель «Русскаго Архива» П. И. Бартеневъ, дѣлаетъ одно изъ тѣхъ обычныхъ ему примѣчаній, которые имѣютъ въ виду направить сужденія читателя о любопытныхъ документахъ, передаваемыхъ журналомъ, на ложную дорогу. Примѣчаніе, несмотря на ясность приведенного мѣ-

ГЛАВА VII.

[287]

Студентъ А. Н. Вульфъ, сдѣлавшійся повѣреннымъ Пушкина въ его замыслахъ объ эмиграціи, самъ собирался за-границу; онъ предлагалъ Пушкину увезти его съ собой, подъ видомъ слуги. Но не говоря уже о томъ, что подобный рискованный шагъ со стороны молодого человѣка гро-зпль испортить ему жизнь на долгое время, сама повѣздка Вульфа за-границу была еще пріятной мечтой и зависѣла отъ множества домашнихъ и постороннихъ обстоятельствъ. Пришлось устранить предложеніе, и тогда оба заговорщика наши остановились на мысли заинтересовать въ дѣлѣ осво-божденія Пушкина почтеннаго и извѣстнаго деритскаго про-фессора хирургіи. И. Ф. Мойера, мужа тогда уже умершей, обожаемой племянницы Жуковскаго, Маріи Андреевны Про-тасовой. Мойеръ былъ человѣкъ и высокихъ нравственныхъ качествъ, и замѣчательно-разнообразнаго образованія, чтō позволяло ему слыть въ одно время знаменитостію по своей части и оказываться страстнымъ любителемъ музыки и поэ-зіи. Онъ пользовался неограниченнымъ довѣріемъ В. А. Жуковскаго и имѣлъ вліяніе на самого начальника крал, маркиза Паулуччи, глубоко уважавшаго его характеръ, искусство и познанія. Дѣло состояло въ томъ, чтобъ со-гласить Мойера взять на себя ходатайство передъ прави-тельствомъ о присылкѣ къ нему Пушкина въ Дерптъ, какъ интереснаго и опаснаго больного, а впослѣдствіи, можетъ быть, предпринять и защиту его, если Пушкину удастся пробраться изъ Дерпта за-границу, подъ тѣмъ же предло-гомъ безнадежнаго состоянія своего здоровья.

ста, гласитъ: «Послѣ наводненія 7-го ноября». Какую связь могло имѣть намѣреніе михайловскаго орла отлетѣть къ Альпамъ съ наводненіемъ 7-го ноября, котораго вовсе и не было въ Михайловскомъ?

288]

А. С. ПУШКИНЪ.

Конечно, дѣло было не легкое, потому что въ основа-
ніи его лежалъ все-таки подлогъ (Пушкинъ физически ни-
чѣмъ не страдалъ), на который и слѣдовало согласить пря-
мото и честнаго профессора, но друзья наши не останови-
лись передъ этимъ затрудненіемъ. Они положили учредить
между собою символическую переписку, основаніемъ которой
должна была служить тема о судьбѣ коляски, будто бы взя-
той Вульфомъ для переѣзда. Положено было такъ: въ слу-
чаѣ согласія Мойера замолвить слово передъ маркизомъ Пау-
луччи о Пушкинѣ, студентъ Вульфъ долженъ былъ увѣдо-
мить Михайловскаго изгнанника, по почтѣ, о своемъ намѣ-
реніи выслать безотлагательно коляску обратно во Шсковъ.
Наоборотъ, если бы Вульфъ заявилъ рѣшимость удержать
ее въ Дерптѣ, это означало бы, что успѣхъ порученнаго
ему дѣла оказывается сомнительнымъ. Подобныя же пред-
осторожности отъ почтовыхъ нескромностей приняты были
друзьями и для переписки по другому порученію, тоже воз-
ложенному на А. Н. Вульфа.

Городъ Дерптъ стоялъ тогда если не на единственномъ,
то на кратчайшемъ трактѣ за-границу, излюбленномъ всѣми
нашими туристами, которые тогда преимущественно состояли
изъ высшихъ классовъ общества. При трудностяхъ тогдаш-
няго передвиженія, путешественники эти часто подолгу оста-
навливались въ этомъ городѣ, сообщая знакомымъ и свѣжія
столичныя новости.

На Вульфа возложена была обязанность слѣдить за
всѣмъ, чтō относилось въ этихъ новостяхъ до Пушкина
собственно, и передавать ихъ по принадлежности поэту, при-
нявъ за условную тему корреспонденціі проектъ изданія

ГЛАВА VII.

[289]

полныхъ сочиненій Пушкина въ Дерптѣ ¹). По этому плану, слова главнаго цензора выражали бы настроеніе высшей правительственной власти относительно Михайловскаго плѣнника; замѣтки перваго, второго и т. д. наборщика — мнѣнія того или другого изъ ея агентовъ и проч. Намеки на этотъ планъ, сохранившіеся въ перепискѣ Пушкина, привели одного изъ біографовъ его, почтеннаго М. И. Семевскаго, къ ошибочному заключенію, что Пушкинъ имѣлъ дѣйствительно намѣреніе заняться печатаніемъ сборника своихъ стихотвореній въ Дерптѣ.

Исторія съ коляской кончилась, однако, довольно комически. Одновременно съ задачей, возложенной на Вульфа, Пушкинъ и съ своей стороны работалъ, чтобы вызвать чрезъ родныхъ содѣйствіе Жуковскаго, который, по своему вліянію на Мойера, долженъ былъ предрасположить профессора къ принятію на себя роли ходатая за бѣднаго больного, изнывающего въ деревнѣ. Съ этою цѣлью Пушкинъ усилилъ жалобы передъ родными и знакомыми на свои немощи, на отчаянное свое положеніе и проч., выставляя, конечно, прежде всего необходимость личнаго совѣщанія съ знаменитымъ хирургомъ въ Дерптѣ. Левъ Сергѣевичъ Пушкинъ, посвященный въ секретъ брата, спокойно исполнялъ его порученія въ Петербургѣ, изъ которыхъ нѣкоторыя были довольно страннаго характера, особенно для аневритика и разслабленнаго. Такъ, поэтъ просилъ о высылкѣ ему вина, рому, сахару, сыру лимбургскаго, и чтó всего забавнѣе —

¹) Все это, впрочемъ, особенно касалось Жуковскаго, который, по слухамъ, долженъ былъ проѣхать черезъ Дерптъ на пути своемъ въ Кенигсбергъ.

пушкинъ.

19

290]

А. С. ПУШКИНЪ.

требовалъ книгу о верховой Ђздѣ: «хочу жеребцовъ выїз-
жать, — говоритъ онъ брату, — вольное подражаніе Алфіеръ и
Байрону».

Послѣ того, какъ состоялось распоряженіе о предостав-
леніи Пушкину гор. Пскова для пользованія, родные,
устраенные предшествующей перепиской съ изгнанникомъ,
сами писали и, вѣроятно, склонили также писать къ Мойеру
и Жуковскаго въ томъ смыслѣ, чтобы почтенный докторъ
пожертвовалъ частію своего времени и прибылъ самъ во
Псковъ, для осмотра страдальца и производства надъ нимъ
операціи, о необходимости которой они тоже наслышались
много отъ Пушкина. Кажется, что благородный Мойеръ,
ничего не подозрѣвавшій въ этомъ дѣлѣ, склонился на ихъ
просьбу, потому что родные сдѣлали уже распоряженіе, прямо
изъ Петербурга, о высылкѣ настоящей, не символической
коляски изъ Пскова въ Дерптъ, за Мойеромъ. Когда Пуш-
кинъ услыхалъ объ этомъ оборотѣ дѣла, онъ ужаснулся:
одна мысль, что профессоръ, оторванный отъ своихъ занятій,
можетъ сдѣлать довольно утомительный переїздъ для того,
чтобы увидать передъ собою совершенно здороваго человѣ-
ка—должна была привести его въ страхъ. «Друзья мои и
родители вѣчно со мной проказятъ», — восклицаетъ онъ,
обращаясь къ Вульфу, и затѣмъ уже умоляетъ пріятеля,
возвратить поскорѣе назадъ коляску, отговорить Мойера во
что бы то ни стало отъ поїздки во Псковъ и покинуть
весь планъ, съ такимъ трудомъ ими выработанный, посылая
при этомъ къ чорту и всѣ комиссіи по изданію его со-
чиненій съ ихъ цензорами, наборщиками и проч. Все это
происходило въ сентябрѣ и октябрѣ 1825 г.

ГЛАВА VII.

[291]

Планъ действительно канулъ въ воду, но, думаемъ, стоилъ упоминовенія здѣсь, какъ подтвержденіе мучительныхъ усилій освободиться отъ плѣна, волновавшихъ Пушкина съ самаго прибытія въ Михайловское, да и какъ свидѣтельство, чтоб могло приходить въ голову людямъ, предоставленнымъ безпомощному своему горю и уединенію.

Возвратимся назадъ послѣ этого эпизода. По веснѣ 1825 г., Пушкинъ ждалъ къ себѣ гостей—Дельвига, Плетнева, Баратынскаго, Кюхельбекера (Анахарсиса Клоца, какъ онъ его называлъ), Языкова, и нѣкоторыхъ другихъ, но на зовъ его явился только одинъ баронъ Дельвигъ ¹). Пушкинъ ввелъ его тотчасъ же въ общество Тригорскаго, но былъ недоволенъ его равнодушнымъ поведеніемъ въ средѣ красавицъ, которые напрасно истощали передъ нимъ свои природные дары и любезность. Баронъ предпочиталъ, по замѣчанію Пушкина, лежать дома, на постелѣ, какъ колода, декламировать стихи, бесѣдовать о литературѣ, между тѣмъ, какъ самъ хозяинъ возбуждалъ у сосѣдокъ цѣлыя бури ревности и соперничества, кончившілся отѣздомъ ихъ изъ Тригорскаго. Можетъ быть, сдержанность барона происходила и оттого, что онъ задумалъ уже тогда желиться, и въ августѣ 1825, если не ошибаемся, обвинчался съ дочерью одного изъ Арзамасцевъ, С. М. Салтыковой. По выѣздѣ Дельвига и отбытіи вслѣдъ затѣмъ сосѣдей

¹) К. Θ. Рылѣевъ также обещалъ Пушкину за себя и за А. Бестужева посѣтить его лѣтомъ 1825 г., но ни тотъ, ни другой не могли исполнить обещанія. Есть еще у Пушкина и у комментаторовъ его сочиненій указанія о неожиданномъ посѣщеніи Михайловскаго, осенью того же года, княземъ А. М. Горчаковымъ, но намъ ничего неизвѣстно объ этомъ свиданіи обоихъ лиценстовъ.

19*

VIII.

Шекспирэмъ.—14-е декабря 1825 г.—Возвращеніе изъ ссылки и
появленіе въ Москвѣ.

«Я не читалъ ни Кальдерона, ни Вегу», — пишетъ Пушкинъ въ 1825 г. изъ Михайловскаго къ старому своему другу,—какъ мы догадываемся,—Николаю Николаевичу Раевскому-младшему:—«но чтó за человѣкъ Шекспиръ? Я не могу придти въ себя отъ изумленія! Какъ ничтоженъ передъ нимъ Байронъ-трагикъ». Пушкинъ сообщаетъ далѣе, что пишетъ трагедію, въ которой творческими силами являются у него поперемѣнно то размышленіе, то вдохновеніе, и подъ конецъ восклицаетъ:

«Я знаю, что силы мои развились совершенно, и чувствую, что могу творить».

Письмо осталось въ бумагахъ автора и замѣнено было другимъ, совершенно однороднымъ съ нимъ, уже въ 1829 году, да сомнительно, чтобъ и это послѣднее отдано было на почту. Пушкинъ писаль болѣе про себя, хотя и могъ выбрать для этого воображаемую, фиктивную бесѣду съ живымъ лицомъ; примѣровъ такого самообмана у него довольно много. Догадка наша, что Пушкинъ имѣлъ въ виду, при

294]

А. С. ПУШКИНЪ.

составленіи ихъ, Н. Н. Раевскаго, основывается на слѣ-
дующихъ выпущенныхъ строкахъ въ первомъ отрывкѣ отъ
1825 года, имѣющемъ и біографическое значеніе: «Оù etês-
vous? J'ai vu par les gazettes que vous aviez changé de
régiment: je souhaite que cela vous amuse. Que fait votre
frère? Vous ne m'en dites rien dans votre lettre du 13 mai.
Se traite-t-il?

«Voilà ce qui me regarde: mes amis se sont donné beau-
coup de mouvement pour obtenir une permission d'aller me
faire traiter; ma mère a écrit à S. M. et là-dessus on m'a
accordé la permission d'aller à Pskow et d'y demeurer même,
mais je n'en ferai rien: je n'y ferai qu'une course de quelque
jours. En attendant je suis très isolé: la seule voisine que
j'allais voir est parti pour Riga et je n'ai à la lettre d'autre
compagnie que ma vielle et ma tragédie; celle-ci avance et
j'en suis content».

«Гдѣ вы? По газетамъ я узналъ, что вы перешли въ
другой полкъ: желаю, чтобы это могло забавлять васъ. Что-
дѣлается съ вашимъ братомъ? Вы не упоминаете о немъ въ
вашемъ письмѣ отъ 13 мая. Лечится-ли онъ?

«Вотъ что касается до меня. Друзья мои хлопотали
изъ всѣхъ силъ, чтобы добыть мнѣ позволеніе полечиться на
свободѣ; мать моя писала къ Е. В., и затѣмъ я получилъ
разрѣшеніеѣ хать въ Псковъ и даже жить тамъ, но я
не намѣренъ воспользоваться имъ: пробуду въ Псковѣ толь-
ко нѣ сколько дней. Покамѣстъ я живу одинъ-одинешенекъ.
Единственная сосѣдка, посѣщаемая мною, уѣхала въ Ригу,
и я буквально остался въ сообществѣ съ моей старой няней
и съ моей трагедіей: послѣдняя подвигается, и я ею до-
воленъ». Затѣмъ у Пушкина идетъ разсужденіе о тщетѣ

ГЛАВА VIII.

[295]

попытокъ къ достиженнію полнаго правдоподобія въ драмѣ,
разсужденіе, буквально повторенное письмомъ 1829 года.

Вотъ чтоб принесло Пушкину уединеніе Михайловскаго.

Нужно ли распространяться о томъ, что поклоненіе
Шекспиру, окончательно потушившее старое служеніе Бай-
рону, уже спільно поколебленное и до того, — было шагомъ
впередъ для Пушкина? Прежде всего новое направленіе
значительно укоротило дорогу поэту для сближенія его съ
русскимъ народнымъ духомъ, съ приемами народнаго твор-
чества и мышленія. Трудно себѣ и представить, чтобы при
изученіи Шекспира можно было пропустить безъ вниманія
значеніе національныхъ элементовъ вообще, какъ воспитате-
лей фантазіи и мысли поэта. Пушкинъ, по смыслу своихъ
писемъ, остановился въ Шекспирѣ прежде всего на ясности
его пехiczeskаго анализа, позволявшей великому драматургу
находить во всякое время настоящее, приличное положеніе
и слово для своихъ лицъ; но остановиться на одной только
этой чисто-художественной оцѣнѣ шекспировскаго вліянія
на мысль Пушкина мы уже съ своей стороны не можемъ.
Въ значеніи біографическаго факта она недостаточна и должна
быть еще дополнена указаніемъ тѣхъ сторонъ шекспиров-
скаго генія, которые окончательно переработали самого
Пушкина, какъ человѣка, и дали ему новое созерцаніе
жизни и своего призванія въ ней. Кажется, Пушкинъ прежде
всего остановился въ созданіяхъ Шекспира на «Хроникахъ».
Прилежное изученіе многихъ ихъ приемовъ, хода дѣйствія
и лирическаго языка нѣ которыхъ ихъ монологовъ отрази-
лось и у Пушкина въ «Комедіи о Царѣ Борисѣ». Но это
еще было простое заимствованіе формъ, а главный, суще-
ственный результатъ шекспировскаго вліянія состоялъ въ

296]

А. С. ПУШКИНЪ.

томъ, что оно привело Пушкина къ объективно-историческому способу пониманія и представленія эпохъ, людей и событий. Шекспиръ дѣйствительно приводилъ къ такому созерцанію жизненныхъ явленій своей извѣстной, философской, гуманной справедливостію ко всѣмъ лицамъ своихъ трагедій, безъ исключенія, чтó не мѣшало ему выражать явныя симпатіі къ однимъ, строгій приговоръ и осужденія для другихъ. Непогрѣшимость его психическаго анализа характеристикъ зиждется именно на этомъ качествѣ философско-исторической справедливости. Пушкинъ до того полно усвоилъ себѣ главную черту британскаго генія, при изученіи его твореній, что съ тѣхъ поръ она уже стала окрашивать всѣ сужденія нашегоъ поэта о явленіяхъ не только прошлаго, но и настоящаго времени. Перемѣна въ образѣ мыслей обнаружилась у него очень скоро. Такъ, черезъ нѣсколько мѣсяцевъ послѣ 14-го декабря онъ приглашаетъ своихъ друзей смотрѣть на все дѣло безъ суевѣрія и пристрастія, а глазами Шекспира, т.-е., взвѣшивая и оцѣняя причины, давшія событию его настоящую форму. Достаточно извѣстно, что историческое созерцаніе, разъ усвоенное человѣкомъ, измѣнлетъ всѣ привычки его мысли и даже нравственный его характеръ: человѣкъ становится не такъ жестокъ къ своимъ противникамъ, не такъ довѣрчивъ къ господствующимъ мнѣніямъ, получая взамѣнъ этого способность обсуждать и повѣрять самыя любимыя, самыя завѣтныя изъ собственныхъ своихъ убѣжденій. Все это именно и произошло теперь съ Пушкинымъ, но, прибавимъ, отличало его только въ нормальномъ состояніи духа, потому что съ каждымъ порывомъ страстей (а такихъ у него было много) настроеніе опрокидывалось и уносилось вихремъ на болѣе или менѣе

Глава VIII.

[297]

продолжительное время. Пушкин был безсилен перед собственной своей огненной природой. Эти случайныя переходы в крайность и увлеченіе именно и мѣшали современникам Пушкина уразумѣть правильно основной характеръ его настроенія в данную минуту. Со всѣмъ тѣмъ, даже и принимая в соображеніе это обстоятельство, нельзя не удивляться крайне-малой догадкой близкихъ ему людей относительно хода умственной его жизни. Они и теперь еще не видѣли в немъ перемѣны, и продолжали считать его по прежнему однимъ изъ застрѣльщиковъ в авангардѣ современнаго радикализма, когда онъ уже отдался историческому направленію, каково оно тамъ ни было, по своей сущности. Продолженію сумерекъ вокругъ дѣйствительнаго образа мыслей Пушкина много способствовалъ тотъ родъ застѣнчивости, который былъ свойственъ поэту, и не допускалъ его грубо обнаруживать себя передъ людьми, не понимавшими намековъ и признаковъ. И не то, чтобъ Пушкинъ сдѣлался равнодушенъ къ вопросамъ своего времени и удалился отъ нихъ на высоту педантическаго толкованія ихъ, безъ желанія участвовать въ ихъ разрѣшеніи: онъ только освободился отъ либеральной фразы, отъ стереотипныхъ приемовъ, такъ сказать, вольнодумства и отъ слѣпого подчиненія однообразнымъ идеямъ и формамъ, въ которыя оно облекалось тогда. Не за долго передъ тѣмъ, въ 1824 году, онъ написалъ два извѣстныя свои посланія: «Къ цензору» (Тимковскому). Оба эти знаменитыя посланія не могутъ быть названы сатирами въ настоящемъ смыслѣ слова: это скорѣе эпическія произведенія, исполненныя размышленій и указаній; но они, конечно, должны считаться образцовыми произведеніями нашей литературы, столько же по

298]

А. С. ПУШКИНЪ.

своей эпиграмматической соли, сколько и еще больше по об-
щественному, гражданскому смыслу своему, по обдуманной
защитѣ интересовъ слова, мысли и разума, въ приложеніи
ихъ къ тогдашнему русскому быту. Таковъ былъ его либе-
рализмъ теперь ¹).

Шекспиръ послужилъ Пушкину и другой стороной сво-
его обширнаго генія, о которой уже говорили: онъ открылъ
ему новые пути и новые матеріалы для авторскаго его
призванія. Соединеніе въ одномъ лицѣ Шекспира такого
изобиллія фантазіи, такой массы художническихъ идей, бра-
зовъ и представленій, такого непечерпаемаго богатства поэ-
зіи и изобрѣтательности, было бы просто непонятнымъ дѣ-
ломъ, если бы загадка не пояснялась участіемъ народнаго
творчества въ его созданіяхъ. Изъ народныхъ летендъ,
сказаній, думъ, изъ историческихъ преданій европейскаго
и англійскаго міра черпалъ онъ полной рукой не только

¹) Въ эпоху наибольшаго распространенія Шекспира между нами, именно въ тридцатыхъ годах, было не обошлось безъ того, чтобы результаты чтепія и изученія его твореній не приняли у насъ осо-
бенной русской окраски, не проявлялись въ особенной, оригинальной
формѣ, какъ то было съ Байропомъ, романтизмомъ, да и со многими
послѣдующими европейскими пропиздѣніями и началами на нашей
почвѣ. Такъ, Шекспиръ породилъ у насъ толпу мудрыхъ политиковъ
безъ всякой подготовки къ своему званію, веренцы глубокомыслен-
ныхъ государственныхъ умовъ, безъ соприкосновенія съ какой-либо
областію публичной дѣятельности, и множество великихъ психоло-
говъ, безъ научнаго образованія. Но благодарѣтельная сторона Шек-
спировскаго вліянія была важнѣе комической стороны, съ ней свя-
занной. Достаточно вспомнить, что Шекспиръ далъ возможность цѣ-
лому поколѣнію чувствовать себя мыслящимъ существомъ, способ-
нымъ понимать историческія задачи и важнейшія условія человѣче-
ской жизни въ то самое время, когда поколѣніе это, на реальной
почвѣ, не имѣло никакого общественнаго занятія и никакого голоса,
даже по самымъ нпчтожнымъ предметамъ гражданскаго быта.

ГЛАВА VIII.

[299]

сюжеты для драмъ, но и многія частныя подробности при
осуществленіи ихъ. Громадное количество практической на-
родной мудрости, житейских замѣтокъ и характеристикъ,
накопленное собственной его страной, вошло также въ ихъ
составъ. Извѣстно, что Шекспиръ былъ послѣднимъ резуль-
татомъ цѣлой школы драматурговъ, двигавшихся въ средѣ
народныхъ массъ и передавшихъ ихъ новѣрья и разсказы,
вмѣстѣ съ типами, которые тамъ же встрѣчаются. Шекспиръ
прибавилъ къ этому матеріалу свое геніальное пониманіе
характеровъ, да сообщилъ ему такую художественную обра-
ботку, которая, обнаруживъ всю поэзію народнаго творчества,
утаділа и его философско-историческое значеніе. Все это
было откровеніемъ для Пушкина и вырвало изъ души его
то восклицаніе, которое раздается въ одномъ изъ упомяну-
тыхъ французскихъ его писемъ: «Quel homme ce Schakspire!
Je n'en reviens pas!» Съ тѣхъ поръ Пушкинъ бросился
на собраніе русскихъ пѣсенъ, пословицъ, на изученіе рус-
ской исторіи, и такъ какъ силы его находились почти въ лихо-
радочномъ напряженіи отъ сбіженія съ Шекспиромъ, то
онъ тотчасъ же и предался мысли осуществить все, имъ
навѣянное и указанное, и въ теченіи одного 1825 года
написалъ свою «Комедію о Царѣ Борисѣ», которой уже
прощался со всѣми старыми своими направленіями и которой
начиналъ совершенно новый периодъ своего развитія ¹).

¹) При появліи «Бориса Годунова» въ 1831, одинъ изъ самыхъ
замѣтательныхъ умовъ эпохи, Н. А. Полевой, не угадалъ значенія
хроники. Онъ упрекалъ Пушкина за то, что рабски слѣдуя разсказу
Карамзина, онъ лишилъ себя возможности дать новый смыслъ собы-
тіямъ и новое толкованіе характеровъ того времени. Но Пушкинъ
пискалъ совсемъ не разрѣшепія историческихъ загадокъ, которые и
теперь еще остаются загадками, а думалъ только о воспронзведеніи

300]

А. С. ПУШКИНЪ.

Послѣ всего сказаннаго довольно трудно представить
себѣ, что біографы Пушкина,—впрочемъ, со словъ самого
поэта нашего, только понятыхъ ими черезчуръ узко,—за-
ставляютъ участвовать въ развитіи Пушкина и даже на-
правлять это развитіе няню его, Арину Родіоновну. Это
одно изъ тѣхъ недоразумѣній, которые отходятъ въ область
«біографическихъ предразсудковъ», о которыхъ говорили.
По смыслу этого преданія выходить такъ, какъ будто доб-
рал и ограниченная старушка, Арина Родіоновна, играла
нѣчто въ родѣ роли безсознательнаго, мистическаго дѣя-
теля въ жизни своего питомца и открывала ему область
народнаго творчества, благодаря своему знанію русскихъ
сказокъ, пѣсенъ и преданій. Арина Родіоновна была дѣй-
ствительно вѣрнымъ и усерднымъ посредникомъ въ ознаком-
леніи Пушкина съ нѣкоторыми примѣрами и мотивами на-
родной фантазіи, но, конечно, не ея слабая и немощная
рука указала поэту ту дорогу, на которой онъ теперь очу-
тился: тутъ были указатели другого рода и порядка.

Свидѣтелемъ добросовѣстныхъ усилій Пушкина попро-
бовать себя на строго-исторической почвѣ и усвоить себѣ
пріемы исторической критики служатъ его «Замѣтки на
Анналы Тацита», онубликованныя нашими «Матеріалами» въ
1855 году. Замѣчанія Пушкина на лѣтонись Тацита не
всѣ попали въ изданіе его «Сочиненій» 1855 г., а по-
тому—и въ другія. Приводимъ здѣсь, кстати, отрывки, не

духа польской и русской національности, въ ихъ пониманіи жизни и
въ ихъ историческихъ роляхъ, чтоб и успѣлѣ сдѣлать в圓ѣ. Каждая
изъ національностей выражается у него типами, обнаруживающими
народный складъ мыслей, культуру, бытіе и характеръ своего отече-
ства. О поэтической атмосферѣ, въ которой они двигаются, и гово-
рить нечего.

ТЛАВА VIII.

[301]

удостоившіеся чести появиться на свѣтѣ вмѣстѣ съ другими,
хотя по формѣ и содержанію они были совершенно одно-
родны съ ними. Вотъ по порядку три начальныхъ отрывка,
выброшенные при печатаніи:

I.

«Тиберій былъ въ Иллиріи, когда получилъ извѣстіе
о болѣзни престарѣлаго Августа. Неизвѣстно—засталъ ли
онъ его въ живыхъ. Первое его злодѣяніе (замѣчаетъ Та-
цитъ) было умерщвленіе Постума Агриппы, внука Авгу-
стова. Если убійство... можетъ быть извинено государствен-
ной необходимостью, то Тиберій правъ. Агриппа—родной
внукъ Августа, имѣлъ право на власть и нравился черни—
необычайною силою, дерзостью и даже простотою ума.
Таковыя лица всегда могутъ имѣть большое число привер-
женцевъ или сдѣлаться орудіемъ хитраго мятежника. Не-
извѣстно,— говоритъ Тацитъ,— Тиберій или его мать Ливія
убійство сіе приказали. Вѣроятно, Ливія, но и Тиберій не
пощадилъ бы его».

II.

«Когда Сенатъ просилъ дозволенія нести тѣло Авгу-
ста на мѣсто сожженія, Тиберій позволилъ сіе съ насмѣш-
ливой скромностью. Тиберій никогда не мѣшалъ изъявлѣ-
нію подлости, хотя и притворялся иногда, будто бы него-
довалъ на оную. Вначалѣ же рѣшительный во всѣхъ сво-
ихъ дѣйствіяхъ, кажется онъ запутаннымъ и скрытнымъ въ
однихъ отношеніяхъ своихъ къ Сенату».

ШШ.

«Августъ вторично испрашивалъ для Тиберія трибун-

302]

А. С. ПУШКИНЪ.

СТВО. Точно ли въ наслѣдку и для невыгодного сравненія съ самимъ собою хватить онъ наружность своего пасынка и наслѣдника? Въ своемъ завѣщаніи, изъ единой-ли захисти совѣтовалъ не распространять предѣловъ имперіи, простиравшейся тогда отъ — до — ?»

[Затѣмъ уже 3 печатныхъ отрывка за № I, II, III должны значиться подъ цифрами IV, V, VI; послѣ которыхъ слѣдуютъ VII и VIII отрывки, тоже пропущенные въ изданіи 1855 г.].

VII.

«Тиберій отказывается отъ управленія государства, но изъявляетъ готовность принять на себя ту часть онаго, коморую на него возложить.

«Сквозь раболѣства Галла Азинія видитъ онъ его гордость и предпріимчивость, негодуетъ на Скавра, нападаетъ на Готорія, который подвергается опасности быть убиту воинами. Они спасены просьбами Августа и Ливіи.

«Тиберій не допускаетъ, чтобы Ливія имѣла много почестей и вліянія. Не изъ захисти, какъ думаетъ Тацитъ: онъ не увеличиваетъ, вопреки мнѣнію Сената, число преторовъ, установленное Августомъ».

VIII.

«Первое дѣйствіе Тиберіевой власти есть уничтоженіе народныхъ собраній на Марсовомъ полѣ — слѣдственно и совершенное уничтоженіе республики. Народъ ропщетъ, Сенатъ охотно соглашается. (Тѣнь правленія перенесена въ Сенатъ)».

Въ заключеніе слѣдуетъ сказать, что послѣдній отры-

ГЛАВА VIII.

[303]

вокъ, приведенный изданіемъ 1855 г. за № IV и заключающій анекдотъ о нѣкоемъ Вибіи Серенѣ, имѣть въ руко-&
писи слѣдующее продолженіе: «Чѣмъ болѣе читаю Та-
цита, тѣмъ болѣе мирюсь съ Тиберіемъ. Онъ былъ одинъ
изъ величайшихъ государственныхъ умовъ древности». По
поводу того же отрывка необходимо еще прибавить, что
онъ не составляетъ прямо часть Пушкинскаго разбора Та-
цитовской лѣтописи, а взять изданіемъ 1855 г., по анало-
гіи содержанія, изъ письма Пушкина къ Б. Дельвигу отъ
23-го юля 1825 г. Анекдотомъ о Вибіи Серенѣ Пушкинъ
намекалъ другу на собственное свое положеніе въ деревнѣ,
и выражалъ желаніе, чтобы къ нему примѣнили приговоръ
Тиберія, который воспротивился рѣшенію сослать Серена
на необпятаемый островъ, говоря, что кому дарована жизнь,
того не слѣдуетъ лишать способовъ къ поддержанію жизни.

Но вотъ какъ теперь читалъ Пушкинъ вообще. Вмѣстѣ
съ тѣмъ онъ не покидалъ ни одной изъ прежнихъ своихъ
работъ. Какая-то горячечная дѣятельность овладѣла имъ
въ Михайловскомъ, словно внутренній голосъ говорилъ ему,
что какъ ни живы покамѣстъ всѣ его жалобы на свои
болѣзни, жизнь ему отмѣрена судьбой все-таки короткая и
надо торопиться. Такъ, дописавъ «Цыганъ», создавъ своего
«Бориса», онъ уже набросалъ къ 1-му январю 1825 г.,
приблизительно, 4 главы «Онѣгина», какъ видно изъ по-
мѣтки его подъ XXIII строфой этой четвертой главы:
«31-го декабря 1824 г. — 1-го января 1825 г.». Да и
одно ли это дѣлалъ онъ? Къ эпохѣ Михайловской жизни
относятся и его превосходные переводы и выдержки изъ
Алкорана. Онъ былъ до того уinchченъ гиперболической
поэзіей произведенія, что почелъ за долгъ распространять

304]

А. С. ПУШКИНЪ.

имя Магомета, какъ геніальнаго художника, въ литературныхъ кругахъ, и К. Ө. Рылѣевъ не даромъ, умоляя Пушкина покинуть рабское служеніе Байрону (подобныя мольбы раздавались еще въ 1825 г.), употребилъ въ письмѣ своемъ фразу: «хоть ради твоего любезнаго Магомета». Собственно въ этомъ выборѣ оригинала для самостоятельнаго воспроизведенія его у Пушкина была еще другая причина, кромѣ той, которую онъ выставлялъ на видъ. Алкоранъ служилъ Пушкину только знаменемъ, подъ которымъ онъ проводилъ свое собственное религіозное чувство. Оставляя въ сторонѣ законодательную часть мусульманскаго кодекса, Пушкинъ употребилъ въ дѣло только символику его и религіозный паэосъ Востока, отвѣчавшій тѣмъ родникамъ чувства и мысли, которые существовали въ самой душѣ нашегоъ поэта, тѣмъ еще не тронутымъ религіознымъ струнамъ его собственнаго сердца и его поэзіи, которые могли теперь впервые свободно и безбоязненно зазвучать подъ прикрытіемъ смутнаго (для русской публики) имени Магомета. Это видно даже по своеобычнымъ прибавкамъ, которые въ этихъ весьма свободныхъ стихотвореніяхъ нисколько не вызваны подлинникомъ. Осенью 1825 г. Пушкинъ написалъ пьесу, «19-е октября 1825 г.» («Роняетъ лѣсъ багряный свой уборъ»), —стройное, въ высшей степени задушевное и трогательное воспоминаніе Лицея, за которое Дельвигъ благодарилъ его довольно оригинальнымъ образомъ изъ Петербурга: «За 19-е октября — писалъ онъ въ январѣ 1826 г. — благодарю тебя съ лицейскими скотами-братцами вмѣстѣ». Черезъ два мѣсяца послѣ стихотворенія разразилась катастрофа 14-го декабря 1825 г., но объ этомъ послѣ.

Въ томъ же году явились у Пушкина новыя хлопоты

ГЛАВА VIII.

[305]

по первому изданію сборника своихъ стихотвореній. Онъ и
прежде думалъ объ этомъ, даже заранѣе продавалъ право
на будущую книжку своихъ стихотвореній нѣсколькимъ ли-
цамъ вдругъ, но только съ паденіемъ враждебнаго ему ми-
нистерства князя А. Н. Голицына, въ 1824 году, откры-
лась возможность приступить къ дѣлу серьёзно. Надо было
воспользоваться теперь присутствіемъ во главѣ министер-
ства народнаго просвѣщенія А. С. Шишкова. Какъ еще
ни относился враждебно суровый старецъ къ современной
ему литературѣ, называя ее сплошь «легкомысленной», какъ
много ни обманулъ онъ ожиданій относительно новыхъ цен-
зурныхъ порядковъ, все же онъ былъ самъ литераторъ, не
могъ ужасаться выраженій, въ родѣ «небесныхъ глазъ»
и т. п., и понялъ бы жалобу на безграмотное и безцѣльное
извращеніе смысла и стиха въ произведеніи, чтó такъ часто
и развязно дѣлали люди прежней администраціи. Притомъ
же извѣстно было, что онъ публично выражалъ негодованіе
на тупоту и чудовищность цензурныхъ помарокъ ¹) и при-
водилъ невѣроятные примѣры ихъ даже офиціально ²).

1) На основаніи именно этихъ соображеній, Пушкинъ почтилъ А. С. Шишкова въ посланіи «Къ цензору» великолѣшнымъ стихомъ: «Сей старецъ дорогъ намъ» и проч., и упрекалъ еще А. Бестужева, зачѣмъ онъ не упомянулъ въ своемъ «Обозрѣніи» о счастливой пе- ремѣнѣ въ министерствѣ, говоря: «Ты умѣлъ въ 1822 году жало- ваться на туманы нашей словесности, а нынѣшній годъ и спасибо не сказалъ старинку Шишкову. Кому же, какъ не ему, обязаны нашимъ оживленіемъ?» Это было писано въ 1824 г.

2) См. «Русскій Архивъ» 1865, стр. 1353. Въ своемъ голосѣ по дѣлу о профессорахъ с.-петербургскаго университета 1822 г., Шиш-ковъ, требуя бдительной цензуры по всѣмъ отраслямъ ученой и ли- тературной дѣятельности, говорить, что цензура должна быть ни слабая, ни строгая (ибо строгая не даетъ говорить ни уму, ни правдъ), и притомъ разумѣющая силу языка. Тутъ же приводить

ПУШКИНЪ.

20

306]

А. С. ПУШКИНЪ.

Все это заставило Пушкина стремительно ухватиться за мысль издать теперь же первое собраніе своихъ стихотвореній, такъ какъ откладывать далѣе планъ печатанія—значило бы упустить счастливую минуту, которая для него стала. Раздѣлавшись кое-какъ съ прежними покупщиками стихотвореній, Пушкинъ приступилъ теперь къ изданію, и съ необычайной энергіей, обратился за помощью къ брату и друзьямъ въ Петербургъ, указывалъ имъ распредѣленіе пьесъ, порядокъ, которому они должны слѣдовать, присылалъ исправленія и дополненія, и заботился издали даже о внѣшнемъ видѣ изданія, о типографскихъ его подробностяхъ. Первое собраніе его стихотвореній дѣйствительно и появилось въ 1826 г., по ему еще предшествовала начальная глава «Онѣгина». И то и другое изданіе все еще не обошлись безъ цензурныхъ затрудненій и хлонотъ, но, по крайней мѣрѣ, они могли явиться на свѣтъ все-таки цѣльнѣе и свободнѣе, чѣмъ за годъ или полтора года тому задъ.

Кстати, еще одно слово о перепискѣ Пушкина изъ деверевни. Не подлежитъ сомнѣнію, какъ уже было сказано, что она составляетъ просто литературную драгоцѣнность, объясняя отношенія писателей той эпохи между собою и вопросы, ихъ занимавшіе. Но у ней есть и еще одно дю

онъ и примѣры цензорскаго неразумія въ этомъ смыслѣ. Одинъ цензоръ въ стихѣ: «О, дай мнѣ, другъ, дай крылья серафима»—вычеркнулъ слово «серафима». Это все равно, что не допускать въ печати выраженія: «какой ангелъ! Какой у него ангельскій нравъ!» Другой цензоръ представилъ примѣръ, еще несравненно сего чуднѣйшій, говорить Шишковъ. Въ стихахъ: «Что въ мірѣ мнѣ, гдѣ все на мигъ, гдѣ смерть и рокъ цари?» цензоръ вычеркнулъ слово рокъ, а все остальное оставилъ по прежнему. Вышла нелѣпость и притомъ крайне неблаговидная.

ГЛАВА VIII.

[307]

стоинство: она рисуетъ намъ самый образъ Пушкина въ
изящномъ, нравственно-привлекательномъ видѣ. Тому, ко-
нечно, много способствуетъ ея языкъ: это постоянно одинъ
и тотъ же блескъ молодого, свѣжаго, живого и замѣча-
тельно основательнаго ума, проявляющійся въ безчисленныхъ
оттѣнкахъ выраженія. О главныхъ мотивахъ, которые она
разработываетъ, мы уже говорили прежде. Существенную
ея часть, какъ пзвѣстно, составляютъ пренія съ А. Бесту-
жевымъ по поводу его «взглядовъ» на литературу, изло-
женныхъ въ «Полярн. Звѣздахъ». Но и кромѣ своего содер-
жанія переписка эта еще крайне поучительна въ другомъ
смыслѣ: въ ней нѣтъ ни малѣйшаго признака какого-либо
напряженія, не чувствуется ни малѣйшей капли того от-
шельническаго яда, который обыкновенно накопляется въ
душѣ гонимыхъ или оскорбляемыхъ людей; напротивъ, всѣ
письма свѣтлы, благородны, доброжелательны, даже когда
Пушкинъ сердится или выговариваетъ друзьямъ и брату за
ихъ вины передъ нимъ или передъ публикой. Богиня до-
бродушнаго веселья была ему знакома, конечно, не менѣе
другой воспѣтой имъ богини, своей музы. Онѣ обѣ посѣ-
щали его даже въ минуту горя, тревогъ и сомнѣній. Дѣй-
ствіе переписки на читателя неотразимо, какое бы мнѣніе
ни составилъ онъ заранѣе о характерѣ ея автора: необы-
чайная, безыскусственная простота всѣхъ чувствъ, замѣчатель-
ная деликатность, — смѣемъ такъ выразиться,—сердца, при
оригинальности самыхъ поворотовъ мысли и всѣхъ сужденій,
приковываютъ читателя къ этой перепискѣ невольно и вы-
носятъ передъ нимъ обликъ Пушкина въ самомъ благо-
пріятномъ свѣтѣ.

Занятія Пушкина въ деревнѣ еще не ограничивались

20*

308]

А. С. ПУШКИНЪ.

созданіемъ образцовыхъ произведеній, обширнымъ членіемъ,
сборомъ этнографическихъ матеріаловъ и перепиской съ-
друзьями. Онъ тогда же началъ составлять записки своей
жизни, употребляя для этого, какъ увѣдомлялъ брата въ
октябрѣ 1824, свое до-обѣденное время и подтверждая ему
еще разъ въ ноябрѣ, что продолжаетъ свои «Записки».
Такъ шло дѣло до декабря 1825 г.; но отъ этого годич-
наго безпрерывнаго труда осталось только нѣсколько от-
рывковъ, да довольно значительное количество сырыхъ, не-
обработанныхъ матеріаловъ. Пушкинъ уничтожилъ всю свою
работу въ 1825 г., какъ самъ говоритъ въ пропущенномъ
мѣстѣ своихъ печатныхъ «Записокъ», составляющихъ бѣд-
ный, уцѣлѣвшій ихъ обломокъ. «Въ концѣ 1825 года,—
говоритъ онъ тамъ,—при открытіи несчастнаго заговора, я
принужденъ былъ сжечь записки». Затѣмъ онъ уже нѣ-
сколько разъ возвращался къ идеѣ начать вновь лѣтопись
своего времени, а именно въ 1831 году, когда жилъ въ
Царскомъ-Селѣ—въ эту тяжелую для Россіи годину поль-
скаго бунта и повсемѣстной холеры, и вторично, въ 1833
году, когда онъ уже находился въ центрѣ и круговоротѣ
петербургскаго большого свѣта. Оба раза дѣло ограничи-
лось немногими замѣтками: большая часть тѣхъ, которые
принадлежатъ къ первой изъ этихъ попытокъ, сообщена
была нами въ 1859 году извѣстному библіографу Е. Я.,
вмѣстѣ съ другими выдержками изъ бумагъ Пушкина, ко-
торый и напечаталъ документы эти съ собственными своими
объясненіями въ «Библіографическихъ Запискахъ» 1859
года, № 5 и 6. О второй попыткой возобновленія «Запи-
сокъ» мы можемъ только сказать, на основаніи вѣрныхъ
источниковъ, что Пушкинъ велъ журналъ или дневникъ

ГЛАВА VIII.

[309]

семейныхъ и городскихъ происшествій съ ноября 1833 по
февраль 1835 г. Мы позволяемъ себѣ думать также, что
недаромъ Пушкинъ сберегалъ въ своихъ бумагахъ и за-
писныхъ тетрадяхъ такой богатый автобіографическій ма-
теріалъ, такую громаду писемъ, замѣтокъ, документовъ вся-
каго рода и проч.

Пушкинъ не отступалъ до самой смерти своей отъ на-
мѣренія представить картину того міра, въ которомъ жилъ
и вращался, и потому сохранялъ тщательно всѣ, даже не-
значительные, источники для будущаго своего труда; но
трудъ, разрушенный въ самомъ началѣ, такъ сказать, при
положеніи первыхъ камней, уже не давался ему болѣе въ
руки. Не трудно понять, какой памятникъ оставилъ бы
послѣ себя поэтъ нашъ, еслибы успѣлъ извлечь изъ своего
архива матеріаловъ полныя, цѣльныя записки своей жизни;
но и въ уничтоженіи той части ихъ, которая была уже
составлена имъ въ 1825 г., русская литература понесла
невознаградимую утрату. При геніальномъ способѣ Пушкина
передавать выраженіе лицъ и физіономію событий немногими
родовыми ихъ чертами, и проводить эти черты глубокимъ
неизгладимымъ рѣзцомъ—публика имѣла бы такую картину
одной изъ замѣчательнѣйшихъ эпохъ русской жизни, кото-
рая, можетъ быть, помогла бы уразумѣнію нашей домашней
исторіи начала столѣтія лучше многихъ трактатовъ о ней.
Если Томасъ Муръ говорилъ объ уничтоженныхъ имъ «За-
нискахъ Байрона», что по жгучести и занимательности со-
держанія онѣ дали бы много безсонныхъ ночей образован-
нымъ людямъ всей Европы и склонили бы много головъ къ
своимъ страницамъ—то подобную же роль, вѣроятно, играли
бы у насъ и цѣльныя «Записки» Пушкина, если бы су-

310]

А. С. ПУШКИНЪ.

ществовали. Выразивъ это сожалѣніе, мы уже спѣшимъ къ тому, чтó осталось отъ поэта, а осталось, къ счастію, довольно много для уразумѣнія этого многообразнаго и въ высшей степени замѣчательнаго типа.

Такъ работалъ Пушкинъ въ Михайловскомъ. Между тѣмъ жизнь со всѣми своими заботами, планами и волненіями текла обычной чередой. Въ октябрѣ 1825 г. собралось снова общество въ Тригорскомъ и возобновились прежнія сношенія между его населеніемъ и отшельникомъ Михайловскаго. Казалось, все такъ будетъ идти, какъ шло доселѣ, и эта мысль, какъ знаемъ, не давала покоя Пушкину; но въ концѣ слѣдующаго ноября получено было внесапно извѣстіе о кончинѣ императора Александра I-го. Вслѣдъ за этой вѣстію получена была на берегахъ Сороти еще другая и столь же важная вѣсть, которая уже непосредственно связывалась со всѣми долгими думами Пушкина о своемъ освобожденіи. Ему показалось, на первыхъ порахъ, что освобожденіе это является къ нему негаданно-нежданно съ такой стороны, откуда онъ всего менѣе предвидѣлъ его появленіе.

Вотъ какъ передаетъ М. И. Семевскій, въ своихъ описаніяхъ Тригорскаго, со словъ М. И. Осиповой — еще ребенка въ 1825 г., — впечатлѣніе, произведенное на Пушкина извѣстіемъ о 14 декабря 1825 г.

Пушкинъ находился въ Тригорскомъ, когда дворовый человѣкъ владѣлицы, посланный съ коммиссіями въ Петербургъ, вернулся оттуда съ извѣстіемъ, что тамъ бунтъ, дороги перехвачены войсками, и онъ самъ едва пробрался между ними на почтовыхъ. Пушкинъ страшно поблѣднѣлъ, услыхавъ новость, досидѣлъ кое-какъ вечеръ и уѣхалъ въ Михайловское.

## ГЛАВА VIII.

[311]

Можно себѣ представить мысли, которыя должны были волновать его въ эту ночь. Нѣтъ ничего невѣроятнаго, что главной и господствующей изъ нихъ была мысль, что онъ долженъ самолично встрѣтить политическій переворотъ, дарящій ему такъ внезапно полную свободу, и принять участіе, по крайней мѣрѣ, въ его дальнѣйшей судьбѣ, если уже онъ не могъ участвовать въ его подготовленіи. Ему казалось совершенно необходимымъ явиться поскорѣе въ среду новыхъ людей, конечно, нуждающихся теперь въ пособникахъ и совѣтникахъ... Какъ бы то ни было, но раннимъ утромъ слѣдующаго дня Пушкинъ уже выѣхалъ изъ Михайловскаго по направленію къ Петербургу, а потомъ, не доѣхавъ до первой станціи, вернулся обратно въ деревню. Что же такое случилось? Преданіе говорить, согласно увѣреніямъ самого поэта, что рѣшимость его поколебалась, благодаря дурнымъ примѣтамъ, въ которыя онъ вѣровалъ. При выѣздѣ изъ Михайловскаго именно, онъ встрѣтилъ попа, а затѣмъ, когда онъ выбрался въ поле, какой-то зловѣщій заяцъ трижды перебѣжалъ ему дорогу. Поэтическое изъясненіе! Но примѣты примѣтами, а извѣстная осмотрительность Пушкина, наступавшая у него по-часту тотчасъ же за первымъ уведеніемъ, играла тутъ тоже немаловажную роль. Она-то, вѣролтно, и повернула его назадъ, внушивъ ему мысль подождать болѣе подробныхъ извѣстій объ исходѣ петербургскаго дѣла. Извѣстія не замедлили явиться и были такого свойства и содержанія, что Пушкинъ на время замолкъ и притихъ въ Михайловскомъ.

Серьёзная сторона петербургскаго дѣла многихъ поразила изумленіемъ. Не одинъ Пушкинъ думалъ тогда, что все броженіе умовъ и всѣ затѣи тайныхъ обществъ принадле-

312]

А. С. ПУШКИНЪ.

жатъ къ числу обычныхъ элементовъ образованной жизни,
которую они украшаютъ, сообщая ей движеніе, заниматель-
ность и разнообразіе. Самыя предполагаемыя цѣли этого
броженія должны были осуществляться, по мнѣнію многихъ
дилеттантовъ заговора, легко, сами собою, съ теченіемъ
времени, не очень нарушая ходъ жизни и не разбивая въ
прахъ тысячи отдѣльныхъ существованій. Но когда долгое
волненіе разрѣшилось явнымъ возстаніемъ, и когда вслѣдъ
за нимъ унесена была цѣликомъ отъ современниковъ добрая
доля всего молодого ихъ поколѣнія, Пушкинъ естественно
пришелъ въ ужасъ. Не говоря уже о томъ, что онъ бро-
силъ въ огонь свои «Записки», какъ знаемъ, но онъ по-
низилъ голосъ, и, не измѣняясь внутренно, ибо далеко уже
не былъ прежнимъ революціонеромъ, сталъ искать тоновъ
и мотивовъ рѣчи, наиболѣе подходящихъ къ духу и на-
строенію времени: «Милый баронъ! — писалъ онъ Дельвигу,—
услыхавъ о начавшихся арестахъ и о разборѣ преступни-
ковъ, вы о мнѣ безпокоитесь и напрасно. Я человѣкъ
мирный. Но я безпокоюсь—andай Богъ, чтобъ было пона-
прасну! Мнѣ сказывали, что А. Раевскій подъ арестомъ ¹).
Не сомнѣваюсь въ его политической безвинности, но онъ
боленъ ногами и сырость казематовъ будетъ для него смер-
тельна. Узнай, гдѣ онъ, и успокой меня. Прощай, мой
милый другъ». Много лицъ и семействъ писали тогда на
Руси подобныя письма и задавали такие же безпокойные
вопросы своимъ знакомымъ. Вопросъ Пушкина имѣетъ еще
и то значеніе для насъ, что показываетъ, какъ первой

¹) Арестованъ былъ братъ его, Ник. Ник. Раевскій, но и онъ, послѣ откровенного объясненія своихъ отношеній къ заговору, вскорѣ былъ освобожденъ.

ГЛАВА VIII.

[313]

мыслію поэта, послѣ извѣстія о петербургскомъ погромѣ,
была старая знакомая ему «Каменка» и ея общество. Къ
счастію, ни одинъ изъ Раевскихъ не былъ причастенъ за-
говору, но много другихъ членовъ ихъ семейства, какъ
сказали уже, подпали слѣдствію и осужденію. Между тѣмъ,
кругъ арестовъ все болѣе и болѣе расширялся, захватывая
большинство его знакомыхъ. Каждый день приносилъ извѣ-
стія, часто самыя неожиданныя, объ арестованіи лицъ, всего
менѣе подозрѣвавшихся кѣмъ-либо въ дерзкихъ замыслахъ
противъ государства. Мало-по-малу вокругъ Пушкина начи-
нало образовываться нѣчто похожее на пустоту, которая
является въ средѣ товарищей послѣ жаркаго дѣла. Нѣсколько
разрозненныхъ и чудомъ уцѣлѣвшихъ личностей поглощено
было теперь мыслію о спасеніи самихъ себя въ общемъ кру-
шеніи ихъ дружины. То же приходилось теперь дѣлать и
Пушкину. Съ каждымъ днемъ становилось все яснѣе, что
единственный способъ выдти на свободу, которой Пушкинъ
такъ страстно домогался, состоялъ въ томъ, чтобъ обра-
титься за нею къ новому правительству, не имѣвшему та-
кихъ поводовъ сердиться и преслѣдовать его, какъ прежнее.
Пушкинъ не былъ виновенъ передъ нимъ ни въ какомъ
посягательствѣ на его права, ни въ какомъ сопротивленіи
его намѣреніямъ, и ждалъ только, чтобы благопріятное поли-
тическое состояніе страны, обрисовавшись, позволило
новой власти снисходительнѣе смотрѣть на ошибки и про-
ступки прошлаго времени. Въ началѣ 1826 года, Пушкинъ
уже пишетъ Дельвигу слѣдующее любопытное письмо, ви-
димо составленное и начисто перебѣленное такъ, чтобы
можно было его показать и постороннему лицу, которое
приняло бы къ сердцу его содержаніе. Вотъ оно: «Насилу

314]

А. С. ПУШКИНЪ.

ты мнѣ написалъ и то безъ толку, душа моя. Вообрази,
что я въ глуши ровно ничего не знаю; переписка моя
отовсюду прекратилась, а ты пишешь мнѣ, какъ будто
вчера мы цѣлый день были вмѣстѣ и наговорились до-сыта.
Конечно, я ни въ чемъ не замѣшанъ и если правительству
досугъ подумать обо мнѣ, то оно въ томъ легко удостовѣ-
рится. Но просить мнѣ какъ-то совѣстно, особливо нынѣ;
образъ мыслей моихъ извѣстенъ. Гонимый 6-ть лѣтъ сряду,
замаранный по службѣ выключкою, сосланный въ глухую
деревню за двѣ строчки перехваченнаго письма, я, конечно,
не могъ доброжелательствовать покойному царю, хотя и
отдавалъ полную справедливость истиннымъ его достоинствамъ;
но никогда я не проповѣдывалъ ни возмущенія, ни рево-
люціи. Напротивъ. Классъ писателей, какъ замѣтилъ Alfieri,
болѣе склоненъ къ умозрѣнію, нежели къ дѣятельности. И
если 14-е декабря доказало у насъ иное, то на это есть
особая причина. Какъ-бы то ни было, я желалъ бы вполнить
и искренно ¹) помириться съ правительствомъ и, конечно,
это ни отъ кого, комѣ его, не зависитъ. Въ этомъ желаніи
болѣе благоразумія, нежели гордости съ моей стороны.

«Съ нетерпѣніемъ ожидаю рѣшенія участи несчастныхъ
и обнародованія заговора. Твердо надѣюсь на великодушіе
молодого нашегоъ Царя. Не будемъ ни суевѣрны, ни одно-
сторонни, какъ французскіе трагики; но взглянемъ на тра-
гедію взглядомъ Шекспира. Прощай, душа моя».

Вотъ при какихъ случаяхъ Шекспиръ являлся Пуш-
кину, какъ мы сказали, прибѣжищемъ для мысли и опорой,
на которой она могла остановиться и собраться съ силами.

1) Слова подчеркнуты авторомъ.

ГЛАВА VIII.

[315]

Дельвигъ, Жуковскій, родные и многочисленные благо-
желатели поэта не оставили указаній Пушкина безъ вни-
манія. Мысль о возможности добыть поэту столь желанную
свободу легальнымъ путемъ стала между ними общимъ вѣ-
рованіемъ и непоколебимой надеждой. Прошло, однакоже,
добрыхъ семь или восемь мѣсяцевъ, прежде чѣмъ освобож-
деніе явилось къ Пушкину и притомъ въ особенной, совсѣмъ
неожиданной формѣ. Изъ Петербурга сообщены были Пуш-
кину тѣ правильные, формальные пути, которые ведутъ къ
нему и уклоненіе отъ которыхъ можетъ поставить на карту
все предпріятіе. Пушкинъ исполнилъ программу друзей въ
точности.

Когда наступила надлежащая минута, Александръ Сер-
гѣевичъ представилъ псковскому гражданскому губернатору
барону фонъ-Адеркасу прошеніе на Высочайшее имя, все
писанное имъ собственной рукой (на простой бумагѣ) и бук-
вально гласившее такъ:

«Всемилостивѣйшій Государь!

«Въ 1824 году, имѣвъ несчастіе заслужить гнѣвъ покойнаго Императора легкомысленнымъ сужденіемъ касательно Афеизма, изложенными въ одномъ письмѣ, я былъ выключенъ изъ службы и сосланъ въ деревню, гдѣ и нахожусь подъ надзоромъ губернскаго начальства.

«Нынѣ съ надеждой на великодушіе Вашего Император-
скаго Величества, съ истиннымъ раскаяніемъ и съ твердымъ
намѣреніемъ не противорѣчить моими мнѣніями общеприня-
тому порядку (въ чемъ и готовъ обязаться подпиской и
честнымъ словомъ), рѣшился я прибѣгнуть къ Вашему Им-

316]

А. С. ПУШКИНЪ.

Императорскому Величеству со всеподданнѣйшею моею прось-
бою:

«Здоровье мое, разстроенное въ первой молодости, и
родъ аневризма давно уже требуютъ постояннаго леченія,
въ чемъ и представляю свидѣтельство медиковъ: осмѣливаюсь
всеподданнѣйше просить позволеніяѣхать для сего или въ
Москву, или въ Петербургъ или въ чужіе края.

Всемилостивѣйшій Государь,
Ваше Императорское Величество
вѣрноподданный
Александръ Пушкинъ».

Къ прошенію были приложены два документа, изъ ко-
ихъ одинъ, тоже писанный рукой Пушкина, содержалъ
обязательство: «Я нижеподписавшійся обязуюсь впредь ни
къ какимъ тайнымъ обществамъ подъ какимъ-бы они име-
немъ ни существовали, не принадлежать; свидѣтельствую
при семъ, что я ни къ какому тайному обществу таковому
не принадлежалъ и не принадлежу и никогда не зналъ
о нихъ. 10-го класса Александръ Пушкинъ. 11-го мая
1826 года».

Второй документъ былъ формальное медицинское свидѣ-
тельство Псковской врачебной управы, на 3-хъ рублевомъ
гербовомъ листѣ, отъ 19 i июля 1826 года и за № 426 ¹).
Въ этомъ свидѣтельствѣ ученая коллегія гор. Пскова гово-
рила, что, по предложенію гражданскаго губернатора за №
5497, ею освидѣтельствованъ былъ коллежскій секретарь

¹) Всего вѣроятнѣе, что освидѣтельствованіе Пушкина врачами
происходило тоже въ маѣ 1826 г. и только свидѣтельство управы о
томъ запоздало однимъ мѣсяцемъ.

ГЛАВА VIII.

[317]

А. С. Пушкинъ и «оказалось, что онъ дѣйствительно имѣетъ
на нижнихъ конечностяхъ, а въ особенности на правой
голени повсемѣстное расширеніе крововозвратныхъ жилъ
(Varicositas totius cruris dextri), отъ чего г. коллежскій
секретарь Пушкинъ затрудненъ въ движеніи вообще» ¹).

Пустивъ, такимъ образомъ, въ ходъ правильно офор-
мованную просьбу, Пушкинъ предоставилъ судьбу довершить
остальное; но уже одна рѣшимость его на этотъ шагъ
имѣла вѣроятно необычайное значеніе въ глазахъ его дру-
зей и покровителей, ибо внушало имъ самыя розовыя на-
джды. Дельвигъ, напримѣръ, узнавъ, что Пушкинъ со-
ставилъ просьбу, пророчески писалъ уже, отъ 1 июня 1826
г., въ Тригорское къ г-жѣ Осиповой: «Пушкина вѣрно
пустятъ на всѣ четыре стороны, но надо сперва кончиться
суду». Дѣйствительно, до окончанія суда надъ декабристами
не возможно было ожидать никакого рода амнистій, кото-
рыя, по слухамъ, должны были состояться только въ день
коронованія покойнаго Государя. Можно полагать, что къ
этому свѣтлому и радостному дню торжества и помилованія
Пушкинъ старался притнать и свою просьбу.

Несмотря, однако, на философское созерцаніе дѣлъ,
усвоенное Пушкинымъ, онъ болѣзненно вздрогнулъ, когда
страшный мечъ правосудія упалъ на голову пяти заговор-
щиковъ въ Петербургѣ. Спустя 11 дней послѣ казни ихъ,
Пушкинъ дѣлаетъ замѣтку на одномъ стихотвореніи: «Услы-
халъ о смерти Р. П. К. Б. — 24» (июля), а въ дру-

¹) По числу, которымъ помѣщенъ этотъ документъ, можно заключить, что и просьба на Высочайшееся пмя пошла тоже въ июль, хотя, какъ мы думаемъ, составлена опять Пушкинымъ въ маѣ мѣсяцѣ. Наша копія съ нея не имѣетъ числовой помѣтки.

318]

А. С. ПУШКИНЪ.

ГОМЪ МѣСТѣ ЭТИ ЖЕ ИНИЦІАЛЫ СОПРОВОЖДАЮСЬ ПРИПИСКОЙ: «ВИДѣЛЪ ВО СНѣ». НО ТРАГЕДІЯ И ДОЛЖНА БЫЛА КОНЧИТЬСЯ ТРАГИЧЕСКИ.

Между тѣмъ лѣто 1826 г. сдѣлалось для обитателей Тригорскаго и Зуева (Михайловское) непрерывнымъ рядомъ праздниковъ, гуляній, шумныхъ, бесѣдъ, поэтическихъ и дружескихъ изліяній, благодаря тому, что въ средѣ ихъ находился Н. М. Языковъ, привезенный, наконецъ, изъ Дерпта А. Н. Вульфомъ. Болѣе двухъ лѣтъ его звали и ожидали въ Михайловскомъ, и только въ 1826 г. онъ сдался на просьбы Пушкина и приглашенія Прасковыи Осиповны. Языковъ исполненъ былъ почти религіознаго благоговѣйнаго чувства къ нашему поэту, для котораго не находилъ достаточно пѣсенъ и восторговъ на своей лирѣ— и оно понятно. Соединеніе въ одномъ лицѣ простоты обращенія съ даромъ угадывать людей и цѣнить ихъ вѣрно по душевнымъ признакамъ, полное отсутствіе чего-либо походжаго на мелочное тщеславіе при постоянныхъ проблескахъ геніального таланта и ума—все это должно было поразить воображеніе пылкаго, еще не установившагося студента, котораго жизнь и поэзія слагались преимущественно изъ однихъ порывовъ. Пушкинъ чрезвычайно высоко цѣнилъ поэтическій даръ Языкова. Онъ былъ прельщенъ виртуозностью, такъ сказать, его стиха, ни у кого не достигавшаго, ни прежде, ни послѣ, такихъ мастерскихъ, поражающихъ и ослѣпляющихъ оборотовъ, хотя запасъ поэтическихъ мотивовъ былъ у него крайне однообразенъ и скуденъ. Двѣ эти противоположныя натуры сошлись на почвѣ Тригорскаго и Зуева весьма близко, и такъ очаровательны были берега Сороти, сѣни и рощи обоихъ селеній въ прекрасное лѣто

ГЛАВА VIII.

[319]

1826 года, такъ граціозно и весело встрѣчало друзей молодое женское населеніе перваго, такъ вдохновенны и поэтичны были ночи и долгіе дни, проведенные ими вмѣстѣ, что Языковъ до гроба считалъ эту эпоху своей жизни лучшимъ ея мгновеніемъ.

Покуда друзья наслаждались въ Опочецкомъ уѣздѣ, дѣло Пушкина шло своимъ порядкомъ. Псковскій гражданскій губернаторъ баронъ фонъ-Адеркасъ препроводилъ просьбу его къ эстляндскому генералъ-губернатору, маркизу Паулуччи, въ вѣдѣніи котораго состояла и Псковская губернія, присоединенная въ прошлое царствованіе къ его генералъ-губернаторству, изъ видовъ распространенія на нее благодѣяній крестьянскаго освобожденія, не совершившагося, однако же, даже и на извѣстный балтійскій манеръ. Въ бумагахъ Пушкина, очень хорошо узнавшаго впослѣдствіи, повидимому, всѣ мѣры и соображенія, къ которымъ онъ подавалъ поводъ, находится копія съ офицііальнаго письма маркиза Паулуччи къ графу К. В. Нессельроде отъ 30-го іюля 1826 г. и за № 922. Извѣщая гр. Нессельроде о полученіи просьбы А. С. Пушкина съ извѣстными приложеніями, маркизъ Паулуччи прибавляетъ отъ себя слѣдующее: «Усматривая изъ представленныхъ ко мнѣ вѣдомостей о состоящихъ подъ надзоромъ полиціи, проживающихъ во ввѣренныхъ главному управленію моему губерніяхъ, что помянутый Пушкинъ ведетъ себя хорошо, я побуждаюсь въ уваженіе приносимаго имъ раскаянія и обязательства никогда не противорѣчить своимъ мнѣніемъ общепринятому порядку, препроводить при семъ означенное прошеніе съ приложеніями къ вашему сіятельству, покорнѣйше васъ, милостивый государь мой, прося повергнуть оное на всемилости-

320]

А. С. ПУШКИН.

Вѣйшее Его Императорскаго Величества воззрѣніе, полагая
мнѣніемъ не позволять Пушкину выпѣзда за-границу, и
о послѣдующемъ почтить меня увѣдомленіемъ» ¹).

Благопріятный отзывъ маркиза Паулуччи доказываетъ,
во-первыхъ, что псковское губернское начальство, надзору
котораго былъ порученъ нашъ поэтъ, исполняло свои обя-
занности весьма гуманно, а во-вторыхъ, что къ его честному
образу дѣйствій и свидѣтельству присоединилось, можетъ
быть, еще и вліяніе такихъ людей, какъ докторъ Мойеръ,
Жуковскій и другіе. Впрочемъ, благопріятный отзывъ о на-
строеніи и поведеніи сосланнаго могъ быть полученъ еще и
съ другой стороны. По многимъ признакамъ можно заклю-
чить, что Пушкину не безъизвѣстно было о посылкѣ изъ
Петербурга особеннаго агента, еще въ началѣ 1826 г., и
задолго до вышеприведенной просьбы, съ порученіемъ объ-
ѣхать нѣсколько западныхъ губерній для узнанія мѣстныхъ
злоупотребленій и, при проѣздѣ черезъ Псковъ, собрать точ-
ныя и положительныя свѣдѣнія о самомъ поэтѣ, чтѣ, по
связямъ послѣдняго со многими декабристами, было тогда
мѣрой, входившей въ общій порядокъ начатаго слѣдствія
надъ заговорщиками. Вѣроятно, указанія агента не проти-
ворѣчили тому, чтѣ говорилъ самъ Пушкинъ о себѣ и, та-
кимъ образомъ, двойное свидѣтельство правительственныхъ
лицъ, удовлетворивъ всѣ требованія осторожности, порѣшило
участіе нашегоъ плѣнника.

Прошеніе Пушкина лежало безъ движенія въ Москвѣ,
куда перѣхалъ дворъ, до дня коронованія. Черезъ нѣ-
сколько дней послѣ этого событія, именно 28-го августа,

¹) Мы нашли подчеркнутыя нами слова такими же подчеркну-
тыми и въ бумагѣ, но не знаемъ, кѣмъ сдѣланы были эти отмѣтки.

Глава VIII.

[321]

состоялась резолюция, записанная начальником главнаго штаба Е. И. В., бароном Добичемъ, такъ: «Высочайше повелѣно Пушкина призвать сюда. Для сопровожденія его командировать фельдъегеря. Пушкину позволяетсяѣхать въ своемъ экипажѣ свободно, подъ надзоромъ фельдъегеря, не въ видѣ арестанта. Пушкину прибыть прямо ко мнѣ. Писать о семъ псковскому гражданскому губернатору. 28-е августа». Въ псковскомъ губернскомъ архивѣ и въ бумагахъ Пушкина сохранилось отношеніе генерала Дибича къ начальнику губерніи отъ 31-го августа, № 1432, въ котором генералъ, повторяя буквально слова резолюціи, прибавляетъ только: «по прибытіи-же въ Москву имѣетъ (Пушкинъ) явиться прямо къ дежурному генералу главнаго штаба Его Императорскаго Величества»¹). Въ томъ же архивѣ существуетъ и отвѣтъ начальника губерніи барона фонъ-Адеркаса генералу барону Дибичу, отъ 4-го сентября 1826 г., № 188, изъ котораго оказывается, что вечеромъ того же 4-го числа, сентября мѣсяца, Пушкинъ уже выѣхалъ изъ Пскова, согласно предписанію. Выстрота исполненія, по истинѣ, изумляющая. Потребовалось только 4 дня на проѣздъ 700 верстъ фельдъегерю изъ Москвы до Пскова.

¹) Вотъ копія съ этой бумаги начальника главнаго штаба: «Секретно. Господину псковскому гражданскому губернатору.

«По Высочайшему Государя Императора повелѣнію, послѣдовавшему по всеподданнѣйшей просьбѣ, прошу покорнѣйше ваше превосходительство, находящемуся во ввѣренной вамъ губерніи чиновнику 10-го класса, Александру Пушкину, позволить отправиться сюда при посылаемомъ вмѣстѣ съ симъ нарочнымъ фельдъегеремъ. Г. Пушкинъ можетъѣхать въ своемъ экипажѣ свободно, не въ видѣ арестанта, но въ сопровожденіи только фельдъегеря; по прибытіи же въ Москву имѣетъ явиться прямо къ дежурному генералу главнаго штаба Его Императорскаго Величества».

ПУШКИНЪ.

21

322]

А. С. ПУШКИНЪ.

по нешоссейной дорогѣ, на посылку оттуда за Пушкинымъ
въ Михайловское, на провозъ его въ губернскій городъ,
по скверному проселку, безъ лошадей и, наконецъ, на от-
правленіе его по назначенію.

Естественно, что актъ помилованія, налетѣвшій на по-
эта съ такой неожиданностію и быстротою, долженъ былъ
поразить ужасомъ и недоумѣніемъ всѣ сердца въ Михайлов-
скомъ и Тригорскомъ, какъ нѣсколько позднѣе поразилъ
онъ и родныхъ Александра Сергѣевича, въ Петербургѣ.
Всѣмъ имъ показалось, что поэтъ исчезалъ изъ среды жи-
выхъ людей въ то время, когда онъ возвращался въ ихъ
среду. Г. Семевскій, въ своихъ разсказахъ о Тригорскомъ
(«Спб. Вѣдомости» 1866 г., № 139—168), приводить до-
вольно любопытную черту изъ этого эпизода, характеризую-
щаго эпоху.

Одна изъ нынѣшнихъ обитательницъ Тригорскаго, о
которой уже упоминали, разсказывала ему, что 1-го или
2-го сентября (должно быть, 3-го сентября), Пушкинъ много
и весело гулялъ у нихъ и часу въ 11-мъ вечера отпра-
вился домой, въ Михайловское, провожаемый до дороги, по
обыкновенію, молодымъ женскимъ поколѣніемъ семьи. На
другой день оно было разбужено еще до разсвѣта прибы-
тіемъ въ Тригорское няни Пушкина, Арины Родіоновны,
съ поразительнымъ извѣстіемъ. Какой-то человѣкъ, не то
солдатъ, не то офицеръ (это былъ посланный Адеркаса),
наскакавшій въ Михайловское подъ вечеръ, увезъ съ собой
Пушкина тотчасъ, какъ онъ явился домой, и притомъ такъ
заторопилъ его, что Александръ Сергѣевичъ успѣлъ только
накинуть на себя шинель и захватить деньги. Посланный
ничего не осматривалъ въ деревнѣ, ничего не ворошилъ,

ГЛАВА VIII.

[323]

ниగдѣ не рылся. «По отѣздѣ его съ бариномъ,— говорила
няня,— я уже сама кой-что уничтожила». — «Что та-
кое?» — «Да вотъ этотъ сыръ проклятый, отъ котораго такъ
скверно пахнетъ...» ¹). Посланный губернатора Ф. Адеркаса
привезъ Пушкину слѣдующее письмо:

«Милостивый государь мой, Александръ Сергѣевичъ!

«Сейчасъ получилъ я прямо изъ Москвы съ нарочнымъ
фельдъегеремъ высочайшее разрѣшеніе, по всеподданнѣйшему
прошенію вашему, съ коего (sic!) копію при семъ прилагаю.
Я не отправляю къ вамъ фельдъегеря, который остается
здѣсь до прибытія вашего. Прошу васъ поспѣшить пріѣхать
сюда и прибыть ко мнѣ.

«Съ совершеннымъ почтеніемъ и преданностію пребыть
честь имѣю, м. г. моего покорнѣйшій слуга Б. Ф. Адер-
касъ, 3-го сентября 1826 г. Псковъ».

Въ Псковѣ ожидало еще Пушкина любезнѣйшее письмо
отъ барона Дибича, которое не только успокоило его отно-
сительно своей участи, но, какъ говорилъ самъ поэтъ, могло
бы поселить въ немъ очень высокое мнѣніе о себѣ, еслибы
онъ былъ самолюбивъ. Къ сожалѣнію, мы не имѣемъ этого
письма. Путь до Москвы совершенъ былъ имъ уже сравни-
тельно не съ такой молніеобразной скоростію, съ какой дѣ-
лалъ его фельдъегерь въ одиночку. Они употребили на него

¹) Что И. М. Семевскій разсказываетъ далѣе о причинахъ этого увоза, будто связаннаго отчасти съ открытіемъ рукописнаго стихотворенія Пушкина «Андрей Шенье», — не имѣетъ основанія, такъ какъ исторія о распространеніи въ рукописяхъ «Андрея Шенье» до показанія его въ печати и съ примѣчаніями самихъ переписчиковъ началось въ сентябрѣ 1826 г., когда Пушкинъ былъ уже въ Москвѣ. Эта исторія составляетъ совсемъ особое дѣло отъ привоза поэта и разыгралась довольно сильно, въ 1828 году, кончившись въ этомъ же году довольно благонпріятнымъ образомъ для Пушкина.

324]

А. С. ПУШКИНЪ.

всего 4 дня, и если принять въ соображение, что официальный спутникъ поэта уже второй разъ лет безъ сна нѣсколько ночей по кочкамъ и рытвинамъ, то физическій закалъ людей его рода долженъ показаться дѣйствительно богатырскимъ. Фельдъегеря звали Вальшемъ.

8-го сентября они прибыли въ Москву прямо въ канцелярію дежурнаго генерала, которымъ былъ тогда генераль Потаповъ, и послѣдній, оставивъ Пушкина при дежурствѣ, тотчасъ же извѣстилъ о его прибытии начальника главнаго штаба, барона Дибича. Распоряженіе послѣдняго, сдѣланное на самой записки дежурнаго генерала и показанное Пушкину, гласило слѣдующее: «Нужное, 8-го сентября. Высочайше повелѣно, чтобы вы привезли его въ Чудовъ дворецъ, въ мои комнаты, къ 4 часамъ пополудни».

Чудовъ или николаевскій дворецъ занимало тогда августѣйшее семейство и самъ государь императоръ, которому Пушкинъ и былъ тотчасъ же представленъ, въ дорожномъ костюмѣ, какъ былъ, не совсемъ обогрѣвшійся, усталый и кажется даже не совсемъ здоровый. Можно полагать, что покойный государь читалъ произведенія Пушкина еще будучи великимъ княземъ и находился, какъ вся грамотная тогдашняя Россія, подъ вліяніемъ его поэтическаго таланта. По крайней мѣрѣ этой чертой всего легче объясняется родъ ласки и нескрываемой нѣжности, какую онъ всегда выказывалъ по отношенію къ Пушкину, не измѣняя, конечно, своихъ строгихъ требованій порядка и подчиненности для него и часто сдерживая его порывы. Покойному государю угодно было однажды и разсказать нѣкоторыя подробности своего перваго свиданія съ Пушкинымъ, переданныя намъ М. А. Корфомъ, имѣвшимъ счастіе ихъ слышать. Государь,

ТЛАВА VIII.

[325]

между прочимъ, спросилъ Пушкина, гдѣ бы онъ былъ 14-го
декабря, если бы находился въ Петербургѣ? Пушкинъ отвѣ-
чалъ, не колебляясь: «въ рядахъ мятежниковъ, государь!»
Можетъ быть, эта искренность и простота отвѣта, разобла-
чавшія примой характеръ поэта, и были причиной высокой
довѣренности къ честному слову Пушкина, какую возымѣлъ
государь. Онъ потребовалъ у него взамѣнъ свободы и заб-
венія всего прошлаго—только честнаго слова, что сдержить
обязательства, высказанныя въ подпискѣ. Затѣмъ государь
выразилъ намѣреніе занять Пушкина серьёзными трудами,
достойными его великаго таланта, и объявилъ, что для
успѣшнаго продолженія его литературной дѣятельности, объ-
щающей принести славу Россіи, онъ самъ беретъ на себя
званіе цензора его произведеній. Пушкинъ былъ въ восторгѣ
отъ необычайно-милостиваго пріема и прямо изъ дворца
явился, какъ мы слышали, въ домъ изумленнаго своего
диди, Василія Львовича Пупікина. Затѣмъ, онъ перебрался
на житье къ пріятелю С. А. Соболевскому, на «Собачью
площадку», и все дѣло о внезапномъ его переселеніи въ
Москву кончилось извѣщеніемъ псковскаго губернатора
(21-го ноября), что «по распоряженію г. начальника глав-
наго штаба его императорскаго величества вытребованный
изъ Пскова чиновникъ 10-го класса, Александръ Пушкинъ,
оставленъ въ Москвѣ» ¹).

¹) Прибѣгаемъ снова къ примѣчанію по поводу одной новѣйшей публикаціи, именно сборника «Девятнадцатый Вѣкъ», изд. Бартенева, 1872 г., который содержить въ себѣ, между прочимъ, любопытный документъ—заниску Пушкина о народномъ образованіи, представленную императору Николаю Павловичу. Документъ этотъ напечатанъ совершенно согласно съ черновымъ его оригиналомъ, какой находился въ нашихъ рукахъ, но снабженъ примѣчаніемъ П. Бартенева, кото-

326]

А. С. ПУШКИНЪ.

Между тѣмъ, вѣсть объ освобожденіи Пушкина и о милостивой аудіенціі, полученной имъ у Государя, быстро разнеслась по Москвѣ и надо прибавить, что въ торжествахъ, сопровождавшихъ день коронованія, она была радостно встрѣчена публикой, особенно литературно образованной.

рое мало способствуетъ къ разъясненію его происхожденія и смысла. Мы не хотѣли говорить объ этой запискѣ Пушкина, потому что разборъ ея переступилъ бы за гранцы той задачи, которую себѣ положили—представить поэта въ первый, Александровскій периодъ его развивтія; по такъ какъ она теперь опубликована г. Бартеневымъ, то уже не можемъ не сказать о ней нѣ сколькихъ словъ. Сообщеніемъ записки Пушкина, почтенный издатель «ХІХ-го вѣка» увеличилъ права свои на благодарность нашей публики, которая ему обязана такой любопытной коллекціей матеріаловъ для новѣшей исторіи Россіи; но примѣчаніе г. П. Б. показываетъ еще разъ образецъ низоротливаго отношенія къ предмету, о которомъ авторъ не имѣть сказать ничего серьёзнаго. Кому не придетъ въ голову, что вмѣсто ссылокъ на стихотворенія Пушкина для уясненія записки и предположеній о томъ или другомъ образѣ его мыслей, автору примѣчанія слѣдовало бы обратить внимание на самое выдающееся, рельефное мѣсто Пушкинскаго документа, то именно, гдѣ поэтъ призываетъ строжайшую кару правительства на переписчиковъ и распространителей возмутительныхъ рукописей (стр. 213 «ХІХ-го вѣка»). Въ устахъ человѣка, который самъ былъ еще не авно распространителемъ такихъ «рукописей» и котораго обвиняли въ томъ же и теперь, рѣчъ эта, конечно, заслуживала бы, если не оправдательныхъ словъ отъ біографа, то, по крайней мѣрѣ, такихъ, которые помогли бы читателю уразумѣть причины и поводы ихъявленія. А между тѣмъ, г. П. Б. оставилъ личность поэта, со всеми своими намеками на его стихотворенія, совершенно открытой и ничѣмъ не защищенной. Дѣло въ томъ, что упомянутое мѣсто связывается съ біографическимъ фактомъ. Въ сентябрѣ того же 1826 года, открыта была, какъ уже говорили, у одногоъ кандидата харьковскаго университета, г. Леопольдова, и у двухъ офицеровъ, гг. Молчанова и Алексѣева, полная рукопись «Андрея Шенье» безъ цензурныхъ пропусковъ и съ примѣчаніемъ переписчиковъ, что эта пьеса Пушкина написана по поводу

ГЛАВА VIII.

[327]

Остановимся здѣсь и, въ заключеніе, подведемъ итоги всему, чтобыло приобрѣтено и пережито. Пушкинымъ въ этотъ совершенно отдѣльный и законченный периодъ его жизни, который мы старались здѣсь представить. При концѣ его. Пушкину было уже 27 лѣть, и весь пылъ молодости, политическихъ увлеченій, слѣпныхъ пристрастій къ словамъ и представленіямъ извѣстнаго рода, остался у него позади.

14-го декабря и имѣтъ въ виду извѣстнаго декабриста В. Кюхельбекера. Естественно, что подозрѣніе въ первомъ распространеніи списка пало (и совершенно несправедливо) на автора пьесы. Пушкинъ, только-что успѣшній освободиться отъ ссылки и уцѣлѣть отъ погрома, разсѣявшаго революціонную партію, къ которой стоялъ такъ близко, пришелъ въ ужасъ при мысли попасть снова въ ссылку, и на этотъ разъ уже безъ всякаго блеска, какъ простой нарушитель цензурныхъ и полицейскихъ правилъ. Отсюда, для отвода всякихъ подозрѣній отъ себя, и требованія «Записки» относительпо строгихъ мѣр противъ пропагандистовъ неблаговидныхъ сочиненій; но уловка все-таки не удалась, потому что Пушкинъ припужденъ былъ впослѣдствіи прямо отвѣчать на запросы гражданскаго суда, которому передано было дѣло,— какъ настоящій подсудимый. Къ сожалѣнію, мы еще не можемъ кончить на этомъ съ любопытнымъ примѣчаніемъ г. П. Бартенева. Онъ находить далѣе, что отвѣтъ гр. Бенкендорфа на записку Пушкина, приведенный нами вкратцѣ въ «Матеріалахъ для біографіи А. С. Пушкина» 1855, мало отвѣчаетъ сущности Пушкинскаго трактата,— и полагаетъ, что мы перепутали дѣло въ «Матеріалахъ» и отнесли ошибочно замѣчаніе шефа жандармовъ къ тому трактату о воспитаніи, о которомъ говорится здѣсь. Приводимъ фактическія доказательства вѣрности нашего указанія, для разубѣжденія почтеннаго критика, хотя и безъ нихъ небольшое критическое соображеніе могло бы ему показать, что на предложеніе Пушкина нискать въ полномъ, свободномъ поткровенномъ преподаваніи исторіи и нравственныхъ наукъ панацеи противъ политическихъ увлеченій и заблужденій молодежи, гр. Бенкендорфъ и не могъ отвѣчать, по времени, иначе, какъ отвѣчалъ.

Въ бумагахъ Пушкина сохранилось слѣдующее сообщеніе гр. Бенкендорфа, важное по свѣту, который оно бросаетъ на величественный характеръ покойнаго государя и на предметъ, особенно занимающій насъ теперь: «М. Г. А. С. Я ожидалъ прихода вашего, чтобъ

328]

Л. С. ПУШКИНЪ.

Умственное и нравственное его воспитаніе еще не кончилось, да оно въ сущности никогда и не кончается для развитыхъ людей, но найдены были основы для мысли, съ которыхъ Пушкинъ уже болѣе не сходилъ. Между бѣдностію его умственнаго міра въ Петербургскій периодъ существованія и тѣмъ нравственнымъ содержаніемъ, которымъ онъ владѣлъ при появліеніи въ Москвѣ, въ 1826 г., лежала цѣлая про-пасть. Въ короткій промежутокъ 5—6 лѣтъ, развиваясь необычайно быстро, онъ переходилъ постепенно отъ безсо-знательной роли великосвѣтскаго радикала, которую играль

объявить Высочайшую волю по просьбѣ вашей, но, отправляясь тес-перь въ С-Петербургъ и не надѣясь видѣть здѣсь, честь имѣю увѣ-домить, что государь Императоръ не только не запрещаетъ приѣзда вашего въ столицу, но предоставляетъ совершенно на вашу волю, съ тѣмъ только, чтобы предварительно испрашивали разрѣшенія чрезъ письмо.

«Его Величество совершенно остается увѣреннымъ, что вы упо-требите отличныя способности ваши на переданіе потомству славы нашего отечества, передавъ вмѣстѣ безсмертію имя ваше. Въ сей увѣренности, Его Им. Ве-ву благоугодно, чтобы вы занялись предме-томъ о воспитаніи юношества. Вы можете употребить весь досугъ, вамъ предоставляется совершенная и полная свобода, когда и какъ представить ваши мысли и соображенія — п представить вамъ тѣмъ обширенійшій кругъ, что на опытѣ видѣли совершенно всѣ пагубныя послѣдствія ложной системы воспитанія.

«Сочиненій вашихъ никто разсматривать не будетъ: на нихъ вѣтъ никакой цензуры. Государь Императоръ самъ будетъ и первымъ цѣнителемъ произведеній вашихъ, и цензоромъ.

«Объявляя вамъ сію монаршію волю, честь имѣю присовокупить, что какъ сочиненія ваши, такъ и письма, можете, для представле-нія Его Величеству доставлять ко мнѣ; но, впрочемъ, отъ васъ завис-ситъ и прямо адресовать на Высочайшее имя.

«Примите и проч.

«№ 205. 30-го сент. 1826. Москва. Его благородію А. С. Пушкину».

Получивъ, такимъ образомъ, дозволеніе на приѣздъ въ Петербургъ, Пушкинъ прежде всего посвятилъ себя на составленіе порученнаго

ГЛАВА VIII.

[329]

въ Петербургъ, къ отчаянному протесту личности, ничего не признающей, кромѣ самой себя, къ неистовому байронизму, которымъ зараженъ былъ въ Кишиневѣ, и отъ него, черезъ умѣряющее дѣйствіе романтизма и черезъ изученіе Шекспира, къ объективности, историческому и критическому созерцанію, а, наконецъ, и къ задачамъ, которые представляютъ для творчества и для анализирующей мысли русскій старый и новый бытъ. Когда Пушкинъ очутился снова въ столичномъ нашемъ обществѣ, онъ принесъ съ собой только зачатки послѣдняго изъ этихъ направленій, но

ему трактата и уже черезъ два мѣсяца представилъ его по начальству, на что и получилъ слѣдующее второе сообщеніе отъ гр. Бенкендорфа:

«М. Г. А. С. «Государь Императоръ съ удовольствіемъ изволилъ читать разсужденія ваши о народномъ воспитаніи — и поручилъ мпѣ изъявить вамъ Высочайшую свою признательность.

«Его Величество при семъ замѣтить изволилъ, что принятое вами правило, будто бы просвѣщеніе и геній служатъ исключительнымъ основаніемъ совершенству, есть правило опасное для общаго спокойствія, завлекши васъ самихъ на край пропасти и повергшее въ оную толикое число молодыхъ людей. Нравственность, прилежное служеніе, усердіе, предпочтѣ должно просвѣщенію неопытному, безнравственному и безполезному. На сихъ-то началахъ должно быть основано благонаправленное воспитаніе. Впрочемъ, разсужденія ваши заключаютъ въ себѣ много полезныхъ истинъ.

«Съ отличнымъ уваженіемъ, честь имѣю и проч.

«№ 163. 23-го декабря 1826. Его благородію А. С. Пушкину».

Послѣ этихъ фактовъ, сомнѣнія и колебанія г. Бартенева, вѣроятно, будутъ успокоены, и мы можемъ уже оставить въ сторонѣ, безъ отвѣта, и приговоръ его нашему труду, выраженный имъ въ слѣдующихъ словахъ: «Итакъ, надобно заключить, что записка (Пушкина) была подана не въ томъ видѣ, какъ здѣсь напечатана, но мы скорѣе думаемъ, что собиратель матеріаловъ для біографіи Пушкина смѣшалъ обстоятельства и что приведенныея выраженія служили отвѣтомъ на что-либо другое. Бумаги Пушкина требуютъ точнѣйшаго разсмотрѣнія» (XIX Вѣкъ, стр. 218).

330]

А. С. ПУШКИНЪ.

потребовалось еще четыре безпокойныхъ года (съ 1826 по
1830) для того, чтобъ превратить эти зачатки въ обду-
манную теорію, которая открыла бы разумъ и цѣли совре-
меннаго русскаго существованія. Цѣлыхъ четыре года тре-
вожной, непосѣдной, скажемъ просто—кочующей жизни,
употребилъ Пушкинъ на то, чтобъ приглядѣться и прила-
диться къ новымъ порядкамъ и условіямъ времени, которые
такъ мало были похожи на времена его молодости. Работа
эта доставалась ему не даромъ: гнетущая тоска и скука,
постоянно отравлявшія существованіе поэта въ это время,
свидѣтельствуютъ о томъ достаточно. Они-то гнали его съ
мѣста на мѣсто по Имперіи, сдѣлали изъ него азартнаго
игрока, подсказали ему мысль просить о причисленіи его
къ китайской миссіи и отразились въ уничтоженной главѣ
любимой его поэмы, въ «Шутешествіи Онѣгина». Съ обрѣ-
теніемъ упроченнаго положенія въ свѣтѣ (1830—31 г.),
весь тяжелый искусъ этотъ, казалось, долженъ былъ кон-
читься и уступить мѣсто мирному труду, ровной дѣятель-
ности и свѣтлой жизни. Въ головѣ его дѣйствительно и
стали накопляться всѣ тѣ замыслы по истинѣ громадныхъ
созданій, о которыхъ мы можемъ судить теперь только по
отрывкамъ, сравнительно бѣднымъ, оставшимся въ бумагахъ,
послѣ его смерти («Мѣдный Всадникъ», «Русалка», «Средне-
вѣковая драма», много не написанныхъ драмъ и поэмъ, наме-
кающихъ на свое содержаніе одними программами или пер-
воначальными строфами). Но въ душѣ Пушкина жила по-
требность, мѣшавшая ему замкнуться исключительно въ
кругъ своихъ художническихъ идей. Онъ сгоралъ жаждой
многосторонней общественной жизни, которая гнала его въ
большой свѣтѣ, гдѣ онъ думалъ найти ее, но еще сильнѣе

ГЛАВА VIII.

[331]

томился онъ мучительною страстію осмыслить современный ему бытъ, открыть законныя причины его явленій, увѣровать въ его необходимость и разумность, и, наконецъ, уগадать смыслъ самой русской исторіи, какъ лучшаго оправданія народа и страны. Только этой цѣной покупались для него и спокойствіе духа, и счастіе чувствовать себя членомъ дѣльнаго и достойнаго общества, безъ чего почти и немыслима возможность какой-либо широкой, творческой дѣятельности. Съ обычной своей энергіей онъ бросился на розыски и опредѣленія по вопросамъ и задачамъ, поставленнымъ имъ для себя и, разумѣется, встрѣтился съ возраженіями и противорѣчіями жизни, которая поминутно разбивала его работу. По странной участи, ни одна изъ партій, господствовавшихъ у насъ надъ общественнымъ мнѣніемъ, не признавала Пушкина, такъ же точно въ пору его молодости, какъ и теперь, вполне своимъ человѣкомъ; напротивъ, каждая изъ нихъ скрывала отъ него большую часть своихъ настоящихъ мыслей и требованій, вѣролтно, не надѣясь на безусловное его повиновеніе, хотя каждая изъ нихъ, безъ исключенія, обращалась съ нимъ очень осторожно, словно опасаясь его обличеній. Да и было чего опасаться: независимый голосъ изъ собственнаго лагеря глубже потрясаетъ, чѣмъ крики, укоры и нападки непріятеля. Въ послѣднее время Пушкинъ поминутно расходился съ тѣмъ обществомъ, которому хотѣлъ со служить свою великую службу. Чѣмъ болѣе силился онъ найти ему историческое философское оправданіе, чѣмъ усерднѣе воздвигалъ ему фундаментъ и основанія, которыхъ не стыдно было бы показать всему свѣту, тѣмъ чувствительнѣе становились для поэта всѣ безчисленныя опроверженія и посмѣянія, какія

332]

А. С. ПУШКИНЪ.

наносимы были каждодневно его идеализдрующимъ теоріямъ
на практикѣ и притомъ весьма развитыми и вліятельными
людьми эпохи. Пушкинъ переходилъ поминутно отъ вѣро-
ваній и надеждъ къ скептицизму и отчаянію. Безпрестанно
падая и возставая, онъ упорствовалъ держаться противъ
обличеній жизни, хотя и безъ особенныхъ надеждъ въ ду-
шѣ, но съ горделивымъ и quasi-независимымъ видомъ.
Одинъ неожиданный ударъ повалилъ его на землю. Горь-
кая обида, высланная той же средой, объ оправданіи и
интересахъ которой такъ много хлопоталъ, мгновенно под-
няла его африканскую кровь и обнаружила опять коренные,
родовыя черты его природы, нисколько не сглаженные вре-
менемъ и выступившія съ необычайной силой, какъ-бы послѣ
долгаго отдыха. Онъ ринулся на призрачнаго врага своего,
подо сланнаго обществомъ и заслонявшаго его собой—и былъ
вынесенъ за-мертво съ арены свѣта, которой такъ доро-
жилъ. Полная исторія развитія Пушкина есть также и
психическая исторія общества, гдѣ личности поэта при-
шлось, по собственному его слову — жить, мыслить и стра-
дать.

КОНЕЦЪ.

СОДЕРЖАНИЕ.

<table><thead><tr><th></th><th>СТР.</th></tr></thead><tbody><tr><td>ПРЕДИСЛОВІЕ.</td><td>V—VIII</td></tr><tr><td>Глава І.—До Лицеля.—1799-1811.—Двѣ фамилії: Ганнибалы и Пушкины.—Легендарная біографія Абрама Ганнибала.—Записки его сына Петра.—Связи, воспитаніе и настроеніе Пушкиныхъ.—Дѣтство поэта.—Проектъ собственныхъ его записокъ о своемъ дѣтствѣ и пребываніи въ лицеѣ.</td><td>1</td></tr><tr><td>Глава ІІ.—Лицей.—1811-1817.—Воспитатели.—Характеръ преподаванія и воспитанія.—Что такое была свобода въ лицеѣ?—Литература въ его стѣнахъ.—Выпускъ лицеистовъ.</td><td>22</td></tr><tr><td>Глава ІІІ.—Большой свѣтъ.—1817-1820.—Политическое состояніе общества.—Различные круги свѣтской молодежи.—Шумная и разсѣянная жизнь Пушкина.—Онъ принимается за эпиграммы и стихотворные памфлеты.—Возникновеніе тайныхъ союзовъ, общій характеръ тогдашней свѣтской культуры.—Чтѣ получаетъ въ наслѣдство Пушкинъ отъ первыхъ и отъ второй?</td><td>37</td></tr><tr><td>Глава IV.—Продолженіе.—Умственное и нравственное развитіе Пушкина.—Ученыя и литературныя общества.—Арзамасъ.—Его значеніе и громадное влияніе на Пушкина.—Русланъ и Людмила.—Катастрофа и высылка поэта изъ Петербурга.</td><td>98</td></tr></tbody></table>

["Глава V. — НА ЮГЪ РОССИИ. — 1820-1823. — Прибытіе въ Кишиневъ Пушкина послѣ поѣздки на Кавказъ и въ Крымъ.—Его настроеніе.—Планы обличительной кōммедіи, трагедіи, сатиры и поэмы.—Русскій байро-низмъ и его характеристика.—Село «Каменка» и ея вліяніе.—Начало греческой революціи.—Кишиневское общество.—Назначеніе графа М. С. Воронцова намѣстникомъ края, и переходъ Пушкина на службу въ Одессу. . . . . . . . . . . . . . . . .