441

ФОФОЧКА.

442

товить помъщеніе и т. д. Собственно-
ручно взяла мокрую шляпу; предложила
пріѣзжей смѣнить промокшія туфли,
велѣла Пашѣ приготовить свѣжаго
кофе.

Все это сопровождалось отрывоч-
ными вопросами, отвѣтами, восклица-
ніями гостьи: «ахъ, шерочка, оставь!
Не трудись, я сама! ахъ, ты меня
конфушишь! (при чемъ первый слог
у нея выходилъ какъ французское
«can», «can»-фузить!), переходами изъ
комнаты въ комнату, бѣгтней Паши
и неистовымъ лаемъ лохматой соба-
чонки и проснущихіся бабушкиныхъ
«Чучи» «Мучачи». Мушка въ восторгъ
принялась мирить собакъ.

Наконецъ, все понемногу успокои-
лось. Собаки только глухо ворчали
другъ на друга; а гостья вернулась
изъ бабушкиной спальни, куда онъ
удалялись, на террасу.

Она прichесалась, подправилась, на-
дѣла теплые бабушкины туфли и на-
кинула платокъ на плечи. Она при-
нялась за кофе, восхищаясьсерви-
зомъ, кофе, сливками, — какъ будто
ничего подобнаго не видѣла, но прежде
всего попросила блюдечко для Бью-
тиньки и отлила ей сливокъ:

— Кушайте, моя радость, моя цы-
почка! Давно мы не кушали сливочекъ,
а любимъ... у! сокровище! Какъ языч-
комъ лакаетъ!

Мушка тѣмъ временемъ разгляды-
вала гостью.

«Какъ это?.. —недоумѣвала дѣвочка.—
Бабушкина подруга—а вѣдь она мо-
лоденькая? Вонъ у нея... ни сѣдыхъ
волосъ, ни очковъ, какъ у бабушки...
Зубы бѣлые, брови черныя, щеки ро-
зовыя... Голосъ только какъ у старой,
а сама молоденькая!..»

Гостья между тѣмъ съ наслажде-
ніемъ, почти съ жадностью, пила кофе
съ горячими булочками и даже бол-
тать перестала, вся уйдя въ это за-
нятіе. Она сидѣла сгорбившись, и

сейчасъ—пока молчала и не улыба-
лась, а сосредоточенно пережевывала
булочку—она вдругъ показалась Мушкѣ
совсѣмъ старенькой, старше бабушки.

Мушка, о которой бабушка совсѣмъ-
было забыла въ суетѣ, съ любопытствомъ
выдвинулась поближе и уставилась на
гостью съ намѣреніемъ разгадать во-
просъ, старенькая она, или молодень-
кая?..

Тутъ та обратила на нее вниманіе
и воскликнула:

— Ахъ, Катишь! Что это за пре-
лестное дитя? Это твоя дочь?

— Ну, что ты! — невольно польщен-
нал, возразила бабушка. — Это моя
внучка! Мушка, поздоровайся съ...  
Фанни Ивановной.

— Какая, какая Фанни Ивановна! —
опять кокетливо залепетала та, отста-
вляя чашку. — Для тебя я Фофочка...
Позволяешь курить?

Не дожидаясь отвѣта, она вытащила
портсигаръ и закурила.

Бабушка терпѣть не могла, чтобъ у
нея курили, и даже Еедору Петровичу
не позволяла, но тутъ Мушка съ уди-
вленіемъ видѣла, что она не проте-
стуетъ.

Пепельницъ не было, но гостья, не
смущаясь, стряхивала пепель въ чашку
изъ-подъ кофе и быстро говорила:

— Да, для тебя я твоя прежняя
Фофочка. Ахъ, Катишь! Помнишь наши
клятвы въ вѣчной дружбѣ?.. Давно ли
и мы съ тобой были такими, какъ эта
крошка, а теперь... Ну, подойдите,
дитя мое, дайте мнѣ на васъ погля-
дѣть! Внучка! — Ты могла-бъ этого не
говорить! Внучка! Невѣроятно.

— Это младшая, — объяснила ба-
бушка. — Есть еще одна...

— Динѣ уже 16 лѣтъ! — заявила
Мушка.

— Невѣроятно! «16 лѣтъ?» — Это
прелестно! — такъ восхитилась Фо-
фочка, какъ будто она не ждала, что

443

ЛИТЕРАТ. И ПОПУЛ-НАУЧН. ПРИЛОЖ. НИВЫ.

444

Мушка умѣет говорить. — А вамъ сколько же, моя прелесть?

— 12 будетъ — отвѣтила Мушка, умалчивая о томъ, что ей 11 минуло только въ прошломъ мѣсяцѣ.

— О, вотъ какъ! Большая барышня! А какъ же васъ зовутъ?

— Мушкой... т. е. Маріей.

— Мушкой! Это прелестно! — умилилась Фофочка и даже вытащила розовый бумажный платочекъ изъ кармана. — Ахъ, подумать только, что и у меня могли бы быть такіе ангелы!..

— Но, что же, разскажи мнѣ о себѣ! — постаралась отвлечь ее отъ грусти бабушка. — Вѣдь мы не видѣлись съ тѣхъ поръ, какъ я уѣхала изъ Москвы... Это 34... да, 35-й годъ!..

— Ахъ, шерочка, не говори, это ужасно. Какъ время летить! Мнѣ кажется, что я вчера провожала тебя... съ твоей трехлѣтней крошкой... и покойнымъ Павломъ Андреевичемъ... Кайой онъ тогда красавецъ былъ, въ своемъ мундирѣ!.. Но я тебя волную воснominаніями... неплачь, Катиль!... — и она бросилась цѣловать бабушку, звеня брелоками на браслетахъ.

Встревоженная Бьютинка опять заляла, а Мушка замѣтила, что у Фофочки чолка такая же, какъ у ел собачки, и что объ—и собачка, и Фофочка,—одинаково звенятъ, когда двигаются, одна бубенчиками, а другая брелоками.

— Ну, разсказывай же!..

— О чемъ начать?.. И ты мнѣ все, все должна разсказать! Воображаю, сколько найдется...

— Мушка! Ты бы пошла погулять! — вдругъ къ ужасу своему услышала Мушка отъ бабушки сакраментальную формулу.

Тутъ это ей уже показалось нурыніемъ всѣхъ законовъ справедливости.

Она уцѣпилась за бабушкино кресло и съ отчаяніемъ возопила:

— Нѣтъ, бабушка, позвольте мнѣ побыть у васъ! Куда же я пойду? Меня всѣ прогоняютъ!

Она была близка къ слезамъ, и Фофочка вступилась:

— Ахъ, нѣтъ, Катиль, оставь этотс ангела! Мнѣ такъ пріятно на нее глядѣть, она мнѣ напоминаетъ тебя въ ел годы. Такіе же чудные черные глаза!..

Тутъ она притянула Мушку къ себѣ и порывисто ее поцѣловала, восклицая:

— Ахъ, душка!

Пошли разговоры, которые Мушка впивала, какъ губка, хотя половины въ нихъ не понимала.

Обыкновенно равнодушная бабушка тоже слушала съ волненіемъ:

— Ну, ушла я изъ балета въ драму... Мужъ служилъ въ провинціи... — разсказывала Фофочка. — Имѣли громадный успѣхъ... Не слыхала? Выдаўшійся... Но потомъ... переходъ... Смерть мужа... Драма падаетъ въ провинціи... Приходится довольствоваться меньшимъ. Я принуждена была перейти на комическихъ старухъ, по интригамъ! возмутительно рано! Ты посмотрі на мою фигуру... вѣдь я сейчасъ могла бы «Пансіонерку» играть... но ты, счастливица, ты рано ушла изъ этого болота, ты незнакома съ этими интригами! Что же дѣлать: приходится и этому еще радоваться... Безъ ангажемента какъ посидѣла сезонъ — другой, голодала, прожилась въ конецъ... тониться думала... Такъ не только старуху, вѣдьму сыграешь... — вдругъ дрогнулъ ея хриплый голосъ. настоящей скорбью, отъ которой даже ничего не понимавшей и схватившей только смыслъ этихъ страшныхъ словъ: «топиться», Мушкѣ холодно въ спинѣ стало.

Но Фофочка уже смѣялась своимъ отрывистымъ смѣхомъ, пуская клубы дыма:

— А теперь ничего... живу... вотъ,

445

ФОФОЧКА.

446

ѣду служить въ Руссу... пріѣхала сюда
и разыскала тебя. Развѣ такая дружба,
какъ наша, можетъ забыться? Для меня
эти воспоминанія остались священными!
И я была увѣрена, что ты въ своемъ
теперешнемъ блестящемъ положеніи
все-таки будешь рада другу своей
юности, вотъ я и вознаграждена судь-
бою за долгіе годы одиночества этой
минутой! — съ паеосомъ заключила она,
обнимая бабушку и вытирая глаза
розовымъ платкомъ.

И опять пли отрѣвистые вопросы
и разсказы: «купецъ Мукомоловъ стрѣ-
ляться хотѣлъ; домъ-дворецъ, съ зим-
нимъ садомъ»... «изъ Сызрани антер-
пренеръ собѣжалъ, по шпаламъ при-
шли»... «принимали меня въ Орлѣ
великолѣпно, брошку поднесли»... Пу-
тались годы, события, воспоминанія.

— А помнишь Мишеля, какъ онъ
въ тебя влюбленъ былъ, а, плу-
товка?

Бабушка съ ужасомъ показывала ей
глазами на Мушку, а она хохотала
мелкимъ смѣхомъ и опять грозила ми-
зинчикомъ:

— А-га, стыдно стало? Завертѣла
несчастнаго мальчика, а сама, жесто-
кая, отвергла! А какъ онъ на колѣн-
кахъ передо мною стоялъ: «Фофочка,—
говорить: — я знаю, вы съ божествен-
ной Катишь все можете сдѣлать, убѣ-
дите ее отвѣтить мнѣ взаимностью!..»

— Фофочка, Бога ради! Мушка, иди,
погуляй! — въ волненіи сказала ба-
бушка.

На этотъ разъ въ голосѣ ея слы-
шалась такая непоколебимая рѣши-
тельность, что Мушка поняла тщету
протестовъ и въ горѣ удалилась, оста-
вивъ подругъ наединъ.

Новыя впечатлѣнія душили ее, какъ
тайна царя Мидаса его брадобреи, и
она стремглавъ полетѣла наверхъ по
лѣстницѣ, перенрыгивая черезъ три
ступеньки. Она вбѣжала въ комнату
сестры, забывъ всѣ ихъ контры, чтобы

подѣлиться хоть съ кѣмъ-нибудь не-
обыкновенными вѣстями.

— Дина! Дина! Если бы ты знала!

— Quelle est cette façon, d’entrer
ainsi en coup de vent?...—стрѣтила ее
mlle Juliette, но Мушка, не слушая,
продолжала:

— Къ бабушкѣ пріѣхала Фофочка,
вся мокрая, и собачка мокрая, и она
разсказывала, что въ бабушку влю-
ленъ былъ мальчикъ Мишель, и на
колѣнкахъ стоялъ, а бабушка плютовка
и его отвергла!

— Mon Dieu! Quel délire! Quelle
Fofoschka?...—изумилась Juliette. Qu’-
avez vous, Moushka, vous feriez mieux
d’aller vous coiffer: vous avez l’air
d’une bohemienne.

— Что ты болтаешь? Какая тамъ
Фофочка? — спросила Дина и позвала
мрачно проходившую мимо къ эконом-
кѣ Пашу: — Кто къ бабушкѣ прі-
халъ?

— Знакомыя-съ... — кратко отвѣтила
Паша.

— Ну, что тутъ интереснаго? Только
читать помѣшала. Посмотри, на что
ты похожа, вся красная... Боже мой,
до чего эти дѣти несносны со своимъ
шумомъ! — промолвила старшая се-
стра. — У меня мигрень сдѣлается.

Мигрень, какъ принадлежность
исключительно взрослыхъ особъ, окон-
чательно взбѣсила Мушку. Она въ не-
годованіи убѣжала, повторяя:

— Мигрень! скажите пожалуйста,
важная птица! Ну, подожди же, черезъ
четыре года у меня у самой мигрени
будутъ.

Къ обѣду пріѣхала мама и изу-
ленно подняла брови, услышавъ отъ
выбѣжавшей ей навстрѣчу Мушки о
водвореніи Фофочки. Бабушка сама
пришла къ ней въ комнату, когда
Мушка помогала ей распаковывать
покупки, гдѣ должны были находиться
обѣщанныя ей краски, — и сказала
мамѣ:

447

ЛИТЕРАТ. И ПОПУЛ.-НАУЧ. ПРИЛОЖ. НИВЫ.

448

— Ты понимаешь, несчастная женщина... Въ такую непогоду, и у меня духу не хватило обойтись нелюбезно. Все-таки, понимаешь, вмѣстѣ учились, вмѣстѣ начинали жизнь...

— Ну, понятно! — согласилась мама. — Вы и не могли иначе поступить... А... надолго она?

— На три дня... — смущенно и какъ будто виновато сказала бабушка. — Привезла свой скарбъ... Большой багажъ, говорить, товарнымъ отправленъ — не сильно подозрѣваю, что это и все ея имущество.

— Pauvre femme... Но какое счастье, что Васи нѣтъ дома: воображаю, въ какое онъ пришелъ бы настроеніе. А такъ удачно выпло... онъ на всю недѣль уѣхалъ въ полтавскую губернію. Да не разстраивайтесь вы, въ концѣ концовъ это пустяки! — и она поцѣловала бабушкѣ руку. Она всегда была очень почтительна съ матерью.

Мушка слушала все это, широко открывъ и безъ того широкіе глаза. Тутъ какая-то тайна! Отчего она несчастная, эта Фофочка, когда она такая веселая? И почему папа пришелъ бы отъ нея въ скверное настроеніе, когда съ ней такъ забавно? И отчего бабушка огорчилась, а сама была такъ ласкова съ Фофочкой?

Мушка ничего не понимала, и Фофочка становилась для нея еще занимательнѣе.

Обѣдъ прошелъ благополучно. Мама любезно, какъ всегда и всѣхъ, приняла Фофочку; только когда та, умилившись, заключила и ее въ свои объявія, вскрикнула:

— Боже! Въ колыбели видѣла, на рукахъ носила!.. — и хотѣла ее поцѣловать — то мама чуть-чуть отклонилась, такъ что поцѣлуй пришелся въ воздухъ...

Фофочка сдѣлала видъ, что не замѣтила этого, и принялась восхищаться Диной, ограничившейся вѣжливымъ реверансомъ.

Потомъ Фофочка присмирѣла. Она, вѣроятно, не ждала встрѣтить настолько барскую обстановку, и съ непривычки точно робѣла. На нее произвели сильное впечатлѣніе и изящная сервировка стола, и маминъ пенюаръ, и парижскій выговоръ гувернантки; когда къ ней кто-нибудь обращался по-французски, то она только пріятно смѣялась, и нельзя было понять, поняла она или нѣтъ. Потомъ, чтобы замаскировать все увеличивавшуюся робость, она стала усиленно развязна, принялась восхищаться всѣмъ: сервизомъ, пирожками, соусомъ, Диной, чепчиками горничныхъ — съ одинаковымъ восторгомъ; и рядомъ съ изящной майой, она казалась Мушкѣ особенно потрепанной и почему-то такой жалкой, что она смутно начинала понимать слово «несчастная» по отношению къ Фофочкѣ.

— Счастливица, счастливица ты, Катишь! — повторяла Фофочка дрожащимъ голосомъ. — Эта семейная обстановка... Эти прелестныя крошки... И у меня бы могли быть такие ангелы... — но она не успѣвала докончить вздоха, какъ отвлекалась цыплятами, артишками и т. д. Она бѣла такъ, какъ будто давно ей не приходилось объдать, и умоляюще попросила маму:

— Разрѣшите мнѣ собрать косточки... для моей собаки?.. Она, бѣдняжка, проголодалась: знаете, трое сутокъ въ вагонѣ... я ее кормила булочкой, да взяла съ собой бутылку молока; мы не выходили на станціяхъ... Тамъ бѣда не свѣжая... Вообще, знаете, эти станціонные и гостиничные объды... Хоть я всегда останавливусь въ первыхъ гостиницахъ, но нигдѣ хорошаго стола нѣтъ!..

Мама любезно поддержала ее:

— О, конечно...

Дина и Juliette только насмѣшливо переглянулись по своей манерѣ, что Мушка, какъ всегда, замѣтила.

449

ФОФОЧКА.

450

Послѣ обѣда всѣ разоплись по сво-
имъ комнатамъ. Бабушка пошла от-
дыхать; она предложила и Фофочкѣ сь
дороги пораньше лечь.

Мушка долго еще слышала, какъ
Дина и Juliette хохотали, перебирая
Фофочку и ея разговоры:

— «Oh la la, quel type!»

Мушка заснула съ головой, полной о
Фофочкѣ, и даже во снѣ ее видѣла.

На другой день Мушку никакими
молебнами нельзя было выкурить отъ
бабушки. Ей тамъ стало очень инте-
ресно. Пока бабушка занималась свои-
ми утренними дѣлами, она бесѣдовала
съ Фофочкой.

Фофочка разговаривала съ ней какъ
съ равной, приняла живое участіе во
всѣхъ ея играхъ и разсказахъ; раз-
спрашивала, чему она учится, чтѣ лю-
битъ и не любить...

— Играть люблю на розлѣ.

Мушка по ея просьбе сыграла ей
Лютшевскій этюдъ, приведшій Фофочку
въ восхищеніе.

— А теперь я вамъ сыграю! —
объявила Фофочка.

— Хотите мазурку, подъ которую
въ любви объясняются?

— О! хочу! — въ экстазѣ вскричала
Мушка. Ничего подобнаго никто ей
не предлагалъ сыграть до сихъ поръ.

Фофочка сѣла къ роялю.

Зазвучала бравурная мазурка, по-
тотъ вдругъ заговорилъ чей-то бась.

Ахъ! Да это она сама говорила.—
«Мари! Я васъ люблю! Согласитесь от-
дать мнѣ вашу руку и сердце!..»

На это нѣжный голосокъ—еще ме-
нѣе похожій на Фофочкинѣ, чѣмъ
тотъ басъ,—отвѣчалъ:

— Но вы такъ бѣдны... Маменька
не позволить... она говорить, что мнѣ
нужны наряды, шляпки, кареты...

Опять басъ:

— О, Мари! Мой ангелъ! Можете
ли вы думать объ этой прозѣй?..

Тутъ декламація прервалась, потому

что въ старинной мазуркѣ былъ труд-
ный пассажъ. Въ это время, вѣроятно,
Мари и злополучный влюбленный вы-
дѣльвали на паркетѣ такія же слож-
ныя пà, какъ Фофочкины пальцы на
ролѣ. Мупкѣ чудилось, что она ви-
дитъ и Мари, и молодого человѣка...
Онъ былъ похожъ на длиннаго учи-
теля рисованія, такой же скромный,
съ грустными голубыми глазами и
свѣтлыми усиками. Безсовѣстная Дина
и Juliette потѣшались надъ нимъ, а
Мушкѣ онъ очень нравился. Опять
полилась плавная мелодія:

— Къ новому году мнѣ обѣщали
прибавить жалованье... Мари, скаль-
тесь надо мной!.. Я буду носить васъ
на рукахъ... Я такъ страдаю!

Бѣдный молодой человѣкъ! Его басъ
звучалъ такимъ неподдѣльнымъ отчая-
ніемъ! Мушкѣ до слезъ стало его
жалко, и она вздохнула съ облегче-
ніемъ, когда Мари, наконецъ, пролене-
тала:

— Я согласна! Поговорите съ ма-
менькой!

И мазурка кончилась громкимъ ак-
кордомъ. Сердце Мупкки было поко-
рено. Она съ неохотой ушла, когда
ее позвали заниматься; разсѣянно ши-
сала диктовку, вызывая покрикиванія
Juliette; а въ ущахъ ея звучали ме-
лодія мазурки и разговоръ Мари съ
молодымъ человѣкомъ,—и она рвалась
къ бабушкѣ.

На этотъ разъ послѣ обѣда она
проскользнула туда. Бабушка, какъ
всегда, отправилась на послѣобѣден-
ный отдыхъ къ себѣ въ спальню—этой
привычкѣ она не измѣнила бы ни для
кого.

Въ гостиной для Фофочки зато-
пили печь. Фофочка сняла свою крас-
ную шелковую кофточку, мѣстами вы-
цвѣтшую, но отдѣланную золотыми
шнурочками, надѣла теплую бумазей-
ную кофту, вытащенную изъ паруси-
новаго мѣшка, и сама сѣла у печки.

Исторический типограф и типограф-математический. Новы 1903 г.

3

451

ЛИТЕРАТ. И ПОПУЛ.-НАУЧН. ПРИЛОЖ. НИВЫ.

452

Лампа мягко освѣщала уютную комнату съ широкимъ диваномъ, старой вышитой мебелью, зелеными растеніями у оконъ и разными бездѣлушками на «горкахъ». За окнами продолжалъ по-осеннему плакать дождь— и въ такую погоду особенно пріятны были свѣтлая комната, мягкое кресло, потрескиваніе печки. Фофочка съ наслажденіемъ расправляла кости въ непривычно уютной обстановкѣ и разговаривала съ собачонкой, съ несказанной нѣжностью въ голосѣ:

— Что, моя прелесть, моя Бьютинька! Тепло, свѣтло, мягко! Давно намъ не было такъ хорошо?.. А какія мы косточки кушали, а, Бьютинька? Второй день цыплячьи косточки?.. Ну, поцарствуйте, мои радости, а завтра опять на всю ночь на деревянную скамейку; ну, да вамъ-то у меня на колѣняхъ хорошо будетъ, ужъ вамъ-то всегда будетъ и тепло, и мягко, моей крошечки!..

А Бьютинька сквозь сонъ ласково виляла хвостиюмъ. Дверь неслышно отворилась, и вошла Мушка. Фофочка такъ задумалась, смотря на огонь, что и не слышала ея легкихъ шажковъ.

Она сидѣла сгорбившись; при лампѣ видно было, какъ впали ея щеки и какъ по-старчески шевелились губы, точно жевали что-то. Теперь она была старше бабушки.

— Можно съ вами посидѣть?.. — спросила Мушка,

Фофочка вздрогнула, Бьютинька заворчала.

— Ахъ, это вы. Конечно можно!

Мушкѣ страшно нравилось, что Фофочка говоритъ ей «вы»—а то, кромѣ прислуги, ей всѣ говорили «ты».

— Конечно, можно... мы съ вами должны быть друзьями. Вѣдь я съ вашей бабушкой такъ давно знакома. Когда она еще такая была!

И Мушка подтащила тяжелый альбомъ. Она открыла ту страницу, гдѣ

бабушка была съ цвѣтами на головѣ; у нея мелькнула мысль, что Фофочка ей побольше разскажетъ, «какая» была бабушка, а то бабушка говорила и про маму, и про Дину, и про папу, «какіе они были, когда Мушки не было» — а про себя говорить не любила.

— Да, и когда такая... Это она въ годъ своей свадьбы, когда она ушла со сцены и вышла за твоего дѣбушку. Но я знала ее «раньше», когда она была такая, какъ вы.

Что-то для Мушки прозвучало странное въ этой фразѣ, но главная мысль заняла ее и отвлекла отъ дальнѣйшихъ соображеній:

— Такая, какъ я? Въ короткомъ платьѣ? Маленькая дѣвочка?

— Да... мы вѣдь вмѣстѣ съ ней были въ школѣ... А потомъ... но, постойте: дайте-ка мнѣ вотъ этотъ ридикюль...

Она открыла потертый кожаный мѣшокъ, въ которомъ взглядъ Мушки открылъ цѣлую массу интересныхъ вещей:

— Сейчасъ я отыщу...

Она начала постепенно вынимать содержимое мѣшка. Мотокъ нитокъ... розовыя ленты... блестящія пуговицы... какія-то перевязанныя пачки писемъ, цвѣтныхъ бумажекъ и вырѣзокъ изъ газетъ.

— А это что?

— Это? Баночка съ румянами... гримироваться на сценѣ...

— Что это значитъ—гримироваться на сценѣ?

Тутъ Фофочка съ удовольствіемъ прочла Мушкѣ популярную лекцію о томъ, что такое сцена и гримъ.

— Ты бывала въ театрѣ?

Мушка знала, что такое театръ. Ихъ раза два-три въ годъ брали по праздникамъ въ балетъ, она даже мечтала, конечно тайно отъ всѣхъ, кромѣ подруги своей Лели,—поступить

453

ФОФОЧКА.

454

въ балетъ; она подъ секретомъ созна-
лась въ этомъ Фофочкѣ, чувствуя, что
та не нарушитъ ея довѣрія. Но раз-
сказы Фофочки о таинствахъ сцены
открывали ей цѣлый новый міръ. Про-
должали появляться налерстки, коро-
бочка силичекъ, помада, образокъ, ко-
робка пудры, старыя перчатки, шпиль-
ки, фальшивые локоны, носовые платки.

— А, вотъ она!

И Фофочка съ торжествомъ вынула
довольно выцвѣтшую фотографію. На
ней была изображена парочка: молоденькая красотка въ воздушной балетной юбочкѣ и мальчикъ въ неаполитанскомъ костюмѣ и рыбачкомъ колпачкомѣ. Онъ обнималъ ее за талію, а она склонила къ нему на плечо головку, убранную водорослями и лилиями, и оба счастливо улыбались.

— Узнаете?...—и, не дожидаясь от-
вѣта, такъ какъ Мушка, очевидно, ни-
чего не узнавала, прибавила:—налѣво,
это я, а направо—ваша бабушка. Это
мы въ годъ выпуска танцовали съ
нею «Наяду и рыбака»...

— Это... бабушка?... — едва могла
произнести Мушка.

— Да... она была такая высокая и
стройная, что всегда танцовала за
кавалера. Ахъ, какъ она дивно ма-
зурку танцовала въ «Кизни за Царя!..»

Глаза Фофочки устремились мечта-
тельно впередъ, словно она видѣла
что-то ей одной доступное.

— Вѣрите ли,— лучше самого м-р
Шарля! Всѣ дѣвицы умоляли, чтобы
ихъ поставили съ ней въ пару, но
она всегда выбирала меня... Насъ съ
ней даже звали «неразлучками»...—
Катишь! — обратилась она къ входя-
щей бабушкѣ. — Взгляни, что я для
тебя привезла! Взгляни и вспомни!
Какой это былъ вечеръ тріумфа для
насъ обѣихъ! Помнишь, князь намъ
тогда поднесъ по букету и по бра-
слету... Ахъ! Да твой еще живъ, порть-
бонеръ съ бирюзой... А моего давно

и слѣдъ простылъ; трудныя были вре-
мена... Что дѣлать! Да что ты такъ
поблѣднѣла? — опомнилась она, увидя,
что бабушка опустилась на диванъ,
точно ей дурно.— Впрочемъ, я пони-
маю... волненіе... эти воспоминанія...
Ахъ, Катишь, Катишь, чудное было
время, а? — восторженно говорила Фо-
фочка.

Мушка, вытаращивъ глаза, смо-
трѣла на бабушку, сѣдую, въ очкахъ,
въ просторномъ сѣромъ капотѣ,— и
силилась себѣ представить ее пре-
лестнымъ мальчикомъ, въ колпачкомъ и
съ голыми ножками, какъ одна изъ
тѣхъ, которыми она восхищалась въ
балетѣ.

— Бабушка! Такъ ты была бале-
риной! Что же ты мнѣ этого никогда
не говорила? — съ искреннимъ огорче-
ніемъ вскрикнула она, не понимая,
какъ это бабушка не гордилась такими
замѣчательными вещами.

Екатеринъ Михайловнѣ пришлось
и тутъ покориться событіямъ. Разъ
Мушка была посвящена въ исторію
ея прошлаго—она ограничилась только
тѣмъ, что едва Фофочка зачѣмъ-то
вышла, она сказала Мушкѣ:

— Мушка, я тебя прошу объ этомъ
не болтать... ни съ кѣмъ... особенно
съ папой. Ты можешь мнѣ это объщать?

— Могу; а почему?..

— Такъ... потомъ когда - нибудь
поймешь...

Положительно бабушка испортилась!
И у нея явились «такъ» и «потомъ
поймешь»!

Конечно, разъ Мушка дала обѣща-
ніе, то она его и сдержить... Но, воля
ваша, ненонятно, какъ это не хотѣть
разговаривать о такихъ интересныхъ
вещахъ. Хорошо еще, что съ Фофоч-
кой можно было обо всемъ говорить!..

И Мушка, полная новыхъ мыслей
и вопросовъ, вертѣлась около Фофочки
неотступно. Она явилась къ ней съ
утра на другой день, и присутство-

3*

455

456

вала при ея туалетѣ. Ея зоркіе глазки замѣчали все: замѣтили и то, какія у Фофочки рубашки: грубыя, грубѣе, чѣмъ у няни — и совѣтѣ худыя; замѣтила, и что туфли расползаются; и что по утрамъ она говоритъ какъ-то съ при свистомъ, и волосы у нея меньше...

Фофочка собой была довольна. Она глядѣла на себя въ зеркало съ одобреніемъ и, спуская рубашку съ плечѣ, говорила бабушкѣ:

— Ты посмотри, Катишь! Какъ я сохранилась, а? Недаромъ князь меня Діаной звалъ!

И она поглядывала гордо на свои сморщенныя, коричневыя плечи. Потомъ накидывала платокъ на плечи, брала дрожащими руками напиросу и принималась, пуская клубы дыма, разсказывать разныя исторіи изъ своей жизни, гдѣ перемѣшивались, какъ въ винегретѣ, и блестящіе дни ея юности, казавшіеся ей совѣтѣ близкими, и настоящее мыканье по мелкимъ городишкамъ, грубость квартирныхъ хозяйъ, голодовка и безпріютность...

И всѣ разсказы ея увлекали Мушку. Онѣ за эти три дня прямо сдержились.

Остальные въ семьѣ, за исключениемъ бабушки, хотя и разстроенной, но любезной съ Фофчикой,—просто ее вѣжливо не замѣчали; но Мушка не отставала отъ нея. Разговоры у нихъ шли самые оживленные: Фофочка, не имѣя понятія о томъ, какъ «надо вести себя съ дѣтьми»,—обращалась съ ней, какъ съ равной, что приводило дѣвочку въ восторгъ.

Вотъ ужъ она отвѣчала ей на всѣ ея вопросы безъ всякихъ «такъ», да «потомъ поймешь»...

Когда погода прояснилась, Фофочка надѣла вытащенную изъ завѣтнаго узла свѣтло-голубую кофточку, пресерьезно спрашивая у Мушки:

— Не правда ли, голубой цвѣтъ удивительно идетъ къ моему цвѣту волосы?!

И отправилась въ садъ.

Бабушка ихъ не сопровождала, такъ какъ боялась, что послѣ дождя сыро для ея ревматизма; но Фофочка рѣзвилась, какъ дитя.

Она срывала цвѣточки, дѣлала бусы изъ рябины, украсила ими себя и Мушку, декламировала:

Пышный коверъ здѣсь разостланъ природой; Дай, нарѣзвлюся, набѣгаюсь я...

— Бьютинька, красавица! Хорошо здѣсь? Нюхаетъ цвѣточки! Радость! Давно мы цвѣточковъ не видали!.. «Буду дитятею, будь ты дитя!» Вотъ, этими цвѣтами въ волосахъ, я на Офелію похожа! Но драма никогда не была моимъ конькомъ, хотя мнѣ и приходилось съ гастролерами играть. И Корделію, и Дездемону... Съ самимъ Самойловымъ играла!.. Но я природная ingenue comique. Это мнѣ говорили, еще когда я въ балетѣ была... Князь, бывало, говорилъ: «Фофочка, вы вашими ножками самаго отъявленнаго меланхолика отъ самоубійства спасете! Когда вы пиччикато танцуете—на душѣ солнце всходить!» А какъ я его танцовала...—и, напѣвая, она сдѣлала нѣсколько пад. —Я бы и теперь въ любой балетѣ годилась... Но не хочется покидать драму. Это благороднѣе. Да, у меня такой веселый характеръ! Я всю жизнь прожила, какъ бабочка, порхая съ цвѣтка на цвѣтокъ... и не знала, что такое тоска. Вотъ и теперь... ни друзей, ни знакомыхъ... какіе знакомые, когда ни въ одномъ мѣстѣ больше полугода не остаешься. И умрешь—никто не пожалѣетъ, кромѣ моей Бьютиньки... (У! Солнышко! покажѣешь? Смотрите, какъ лапочками перебираете! )—а я не жалуюсь и не горюю. Всегда свѣжа, здорова, весела! И она запѣла разбитымъ голосомъ:

Я играю,
Слезъ не знаю,
Мнѣ все въ жизни трынѣ-трава!..

457

ФОФОЧКА.

— Я что хочу васъ спросить! — промолвила Мушка, слѣдившая за безпорядочной болтовней своей новой пріятельницы очень внимательно.

— Спросите, душка!

— Я никакъ не пойму, — предложила Мушка давно занимавшій ее вопросъ: — вы — старенькая или молоденькая?

— Я?... — у Фофочки что-то перехватило въ горлѣ, словно она поперхнулась. Она густо покраснѣла темнымъ морfinevневымъ румянцемъ, проступившимъ даже сквозь ея обыкновенный малиновый румянецъ, отвернулась и захохотала такъ громко, что Мушка невольно засмѣялась вслѣдъ за ней. Фофочка смѣялась долго, хрипло, такъ что Мушкѣ уже стало не смѣшно, — и вдругъ она замѣтила, что Фофочка все не смѣется, а плачетъ...

На другой день Фофочка собралась уѣзжать. Она уложила свой ридикюль, завязала и перетянула ремнемъ сърый парусиновый узелъ. Она надѣла свою шляпу, перья которой сама завила горячими щипцами, а промокшія розы на ней замѣнила полинявшими незабудками, вытащенными все изъ того же бездоннаго мѣшка. Потомъ она пошла благодарить маму за любезный пріемъ. Вернувшись, она порылась въ нортмонѣ и дала двугривенный Пашенькѣ, вспыхнувшей отъ негодованія и процѣдившей сквозь зубы:

— Благодарю... Зачѣмъ-съ...

Съ Мушкой она простилась особен но горячо; утерла глаза розовымъ пла- точкомъ; подарила ей медальончикъ съ

голубымъ камешкомъ и тихо сказала:

— Вы меня вспоминайте иногда!..

Потомъ прикала къ груди Бьюти и простилась съ бабушкой:

— Ну, прощай, Катишь! Когда еще судьба приведетъ увидѣться?.. Теперь ужъ, вѣрно, никогда... Прощай, счастливица ты!.. — она засмѣялась; еще разъ прижала къ себѣ Мушку, рядомъ съ злобно ощетинившейся Бьюти; сунула гривенникъ ухмылявшемуся дворнику, сѣла на извозчика и исчезла такъ же быстро и неожиданно, какъ появилась, чтобы больше не появляться никогда...

Чуча и Мучача, утратившіе веселье со времени появленія Бьюти, залились восторженнымъ лаемъ.

Бабушка вздохнула и сказала мамѣ:

— Ну, слава Богу!

Мама спросила:

— Elle ne vous a pas demandé de l'argent?

— Non, non; представь себѣ!

— Удивительно... ну, я очень рада, что все это такъ обопилось..

— Конечно, лучше разстаться мило, но крайней мѣрѣ будетъ ничего болтать.

И всѣ разошлись.

А Мушка ушла въ уголокъ къ себѣ. Она вспоминала Фофочку. Она старенькая... Старше бабушки. Теперь она ясно знала, что Фофочка старенькая... Потомъ у нея зазвенѣла въ ушахъ Фофочкина мазурка... Потомъ ей стало странно: чего всѣ такъ радовались, что она уѣхала?.. Потомъ у нея почему-то сжалось сердце, и она потихоньку заплакала.

458

459

460

Въ страну тибетцевъ.

Путешествіе въ Центральную Азію.

М. Е. Грумъ-Гръжимайло.

Съ 24 рисунками и 3-мя картами.

(Окончаніе.)

XII.

По мѣрѣ нашего движенія на западъ, дорога становилась все труднѣе и труднѣе; мы то поднимались на увалы, то спускались, пересѣкая быстрыя горныя рѣчи.

Мы остановились на берегу одной изъ нихъ. Тутъ было сыро и холодно. Только около 12 часовъ дня температура достигла +14° Ц., къ шести же часамъ градусникъ былъ на точкѣ замерзанія, а къ 2 часамъ грянулъ морозъ въ —4° Ц. и въ 12 час. ночи пошелъ крупный снѣгъ, который и пролежалъ до 9 час. 17-го августа въ 5 час. утра, когда мы стали сѣдлать лошадей, было еще 1° мороза. Ночью же температура опускалась до —5° Ц. Послѣ только-что испытанныхъ жаровъ въ 25° въ тѣни, этотъ переходъ былъ черезчуръ рѣзокъ, и не подготовленные къ этому нѣкоторые люди попростужались. Мы одѣлись въ полушубки и даже вытащили свои папахи. Но, послѣ первыхъ же покряхтываній отъ утренняго мороза, всѣ сейчасъ же ободрились.

Земля позамерзла, и дорога стала легче; лошади шли быстро, разогрѣваясь послѣ холодной ночи. Мы шли, хотя и не далеко отъ берега, всего въ верстѣ, а иногда больше и меньше, но рѣку видѣли изрѣдка, такъ какъ она течетъ въ глубокомъ ущельѣ.

Мѣстность казалась оголенной; впереди, прямо по теченію рѣки, виднѣлись скалы, стоящія почти отвѣсно п образовавшія

узкую щель. Судя по направленію движенія, мнѣ казалось, что мы должны идти по этой щели къ верховьямъ рѣки, но на самомъ дѣлѣ отсюда вытекаетъ только притокъ ея Ерджюзъ-хо *), который, однако, по обилію воды равенъ самой рѣкѣ.

Тутъ рѣка дѣлала большую излучину къ сѣверу, и съ кругового берега вся рѣка, вплоть до монастыря Дабабо, была видна, какъ на ладони. Долина уширилась, близъ рѣки мы увидѣли небольшую землянку золотоискателей, изъ трубы которой вился дымъ, признакъ, что она обитаема.

Какъ только мы стали бивакомъ, сейчасъ же отправили Сарымсака въ домикъ съ приглашеніемъ посѣтить насъ и пожѣдать. На наше счастье, любезность наша принесла плоды, и старшина золотоискателей согласился намъ показать, какъ выйти на настоящую дорогу.

Предстоящая трудность пути, предполагаемая мною, начала оправдываться; къ девяти часамъ вечера морозъ былъ уже —4° Ц. Въ 12 ч. ночи крупный градъ завабабанилъ по войлокамъ юртъ, и около 4-хъ час. утра грянулъ морозъ въ —10°. Когда мы начали вьючить, температура нѣсколько повысилась, и въ моментъ выпушенія, въ 5 ч. 30 мин., термометръ еще показывалъ —6°. Къ счастью не было

*) Въ такую же ошибку впалъ, повидимому, и Потанинъ, такъ какъ естественнымъ продолженіемъ рѣки Хы-хо былъ этотъ притокъ. Хы-хо же повертываетъ нѣсколько къ сѣверу и проходитъ подъ горой нѣсколькими рукавами.

461

ВЪ СТРАНУ ТИБЕТЦЕВЪ.

462

ни малъйшаго вътра. Мы выступили
прямо на съверъ въ направленій на край
скалы. Я полагалъ первоначально, что
мы обходимъ какое-либо неудобное мѣсто,
но оказалось, что нашъ проводникъ, по-
саженный на одну изъ лошадей, повѣхалъ
впередъ рысью и не думать повернуть въ
узкое ущелье, о которомъ я упомянулъ
выше.

— Николай, останови проводника и
спроси, куда онъ ведетъ. — крикнулъ я,
еще выжидая, пока тронется послѣдній
вьюкъ; и не садясь на лошадь.

Проводникъ вернулся.

— Скажи ему, что мы хотимъ идти
вверхъ по Хы-хо, а не какой-либо дру-
гой дорогой.

Николай перевелъ и, получивъ отвѣтъ,
сказалъ мнѣ:

— Да онъ и говорить, что ведетъ
насъ вверхъ по Хы-хо.

— Да эта рѣка развѣ не Хы-хо?

— Нѣтъ, Хы-хо вотъ тамъ, — и при
этомъ проводникъ показалъ на край скалы,
когда хотѣлъ-было ёхать рысью.

— Онъ хочетъ посмотрѣть, хороша ли
тамъ перенрава черезъ Хы-хо,— сказалъ
Николай: — можетъ онъ ёхать?

Я махнулъ рукой въ знакъ согласія.

Приостанво. на западъ и югъ пред-
ставляло глубокую долину рѣки Ерджюсъ-
хо, а къ съверу—хотя не узкую, но какъ
бы побочную долину, маскированную
вышесказанной скалой, хотя и не значи-
тельной *). Мѣстность была топкая, коч-
коватая, и мы шлепали по лужамъ, про-
бивая ногами тонкій ледъ; Ерджюсъ-хо
мы перешли благополучно, воды было не-
много выше колѣна, но рѣка была са-
жени три-четыре шириной, при разливѣ
же около 30—40 саженей, судя по су-
химъ русламъ, въ которыхъ теперь шла
промывка золота.

— Тутъ золота очень много, мнѣ го-
ворилъ хозяинъ, что работа очень выгод-
ная,— сообщилъ мнѣ Николай: — и дальше

*) Это урочище А. Н. Скасси называетъ
Янкоу.

по этой рѣкѣ верстъ на двадцать тоже
моють золото.

— А по рѣкѣ Хы-хо есть люди или
нѣтъ? — спросилъ я.

— Нѣтъ, тамъ никого нѣтъ до самаго
перевала, они! ТО ней золота не моють,
въ ней его нѣтъ.

— Николай, ты хорошонько разспроси,
какія примѣты, по которымъ мы можемъ
найти у перевала золотоискателей, ближе
они къ правымъ или лѣвымъ горамъ?

По правѣ сказать, я очень безпокойлся
о томъ, какъ мы найдемъ перевалъ, хо-
лода наступили сильные, на топливо,
кромѣ аргала, разсчитывать было нельзя,
подножнаго форма тоже не могло быть
на такихъ высотахъ, а между тѣмъ от-
рядъ состоялъ изъ 60-ти лошадей, 11
ишаковъ; 1 верблюда и 13 человѣкъ. От-
вѣственность была очень велика, и, не
найді мы перевала лишнихъ 2—3 дня,
положеніе стало бы критическимъ.

Перейдя на лѣвый берегъ, мы отошли
отъ рѣки версты на двѣ и нашли тро-
пинку, обозначенную довольно ясно.

— Счастливаго пути! — сказалъ намъ
нашъ неожиданный проводникъ. — Желало
вамъ благополучно дойти до перевала, а
тамъ не безпокойтесь, найдете еще зо-
лотоискателей, только не задерживайте
въ пути.

Передъ пами разестилалась, насколько
хватало глазъ, огромная равнина, подни-
мавшаяся къ съверу. Ширина долины
была около 25 или 30 верстъ, причемъ
восточныя горы представляли рядъ снѣж-
ныхъ вершинъ, изъ которыхъ одна была
значительно выше. Горы на западѣ ри-
совались въ туманѣ и не представляли
сколько-нибудь опредѣленного хребта, это
были случайныя возвышенія съ глубо-
кими долинами. На съверо-западѣ передъ
нами высилась снѣжная громада, въ видѣ
отдѣльной, кунолообразной вершины. Эта
снѣжная громада служила мнѣ маякомъ
при движении, и на нее я и направлялъ
нашъ караванъ, когда пришлось идти по
цвѣлливѣ вслѣдствіе снѣжнаго покрова, за-

463

464

ставившаго насъ потерять тропинку. Пер-
вый переходъ былъ еще довольно инте-
ресень, пбо появлялись хотя незпачи-
тельные кустики, въ которыхъ скрыва-
лись антилопы-адда, коихъ удалось убить
двѣ штуки; тутъ же гнѣздились сѣрыя ку-
ропатки—«чель»--по-мѣстному, изъ нихъ
мнѣ удалось подстрѣлить штукъ восемь;

лѣе, но зато около часа дня налесталь
шквалъ со снѣгомъ и градомъ, и мы по-
неволѣ останавливались на бивакѣ. Во
время одного изъ переходовъ, когда мы
уже прошли около 25 верстъ, около во-
стоячныхъ горъ замѣтили стадо яковъ. Я
тотчасъ же поѣхалъ въ голову колонны
и сговорился съ братомъ, что опъ, пройдя

Юрты экспедиции ор. Грумъ-Грежимайло.

для коллекции же я добылъ небольшого
сыча, гнѣздившагося въ прибрежной скалѣ.

Только-что мы перешли рѣку, какъ на-
шли покинутое стойбище охотниковъ, гдѣ
было сложено въ кучу множество ар-
карьихъ череповъ. Здѣсь водится бѣло-
грудый аркаръ и хуланы—вѣрѣе кіанги,
послѣдніе въ огромномъ количествѣ.

По мѣрѣ подъема, мѣстность дѣлалась
все болѣе и болѣе оголенной, и мы шли
часами, не видя ни одного живого су-
щества. По утрамъ были морозы, дости-
гавшіе 14°; къ полудню остановилось теп-

около часу, остановится на ночевку, за-
мѣтивъ время остановки, я же поѣду на
охоту. Со мной выпросился йхать Ташъ-
Мулла и Фатѣсъ. Фатѣсъ, у котораго
лошадь была спокойная, долженъ былъ
обогнуть стадо съ сѣвера, а я съ джи-
гитомъ—съ юга. Разстояніе казалось близ-
кимъ, по на самомъ дѣлѣ мы йхали къ
пему минутъ 40 п, наконецъ, въ 1000
шагахъ слѣзли съ лошадей. Найдя про-
дольную ложбину, я подошелъ по ней къ
стаду шаговъ на 400, а затѣмъ при-
шлось идти открыто. Яки, увидѣлъ меня,

465

ВЪ СТРАНУ ТИВЕТЦЕВЪ.

стали уходить; всѣхъ пхъ было штукъ семь: я пошелъ параллельно имъ, ста- раясь приблизиться, но и черезъ полчаса это мнѣ не удалось. Мѣстность впереди была открыта и полого подымалась къ горамъ. Надо было попытать счастья ра- нить животное съ тѣмъ, чтобы остановить хоть одного изъ нихъ. Я сдѣлалъ 1 выстрѣла и послѣднимъ, повидимому, ранилъ корову, ибо она сдѣлала пѣсколь- ко прыжковъ и заметала хвостомъ. Од- нако, она не остановилась, какъ я ожи- дадѣ, -а напротивъ того, бросилась рысью въ горы. Я хотѣлъ-было послѣдовать за ней и сѣлъ верхомъ, какъ вдругъ силь- нымъ порывомъ вѣтра съ меня чуть не сбило шапку, и градъ забарабанилъ по землѣ; начался буранъ.

— Ташъ-Мулла, смотри, не увидишь ли, гдѣ наша стоянка! — крикнулъ я, увидѣвъ быстро надвигавшуюся тучу, но порывомъ вѣтра я чуть не захлебнулся.

Мы рысью двинулись по направленію къ тому мѣсту, гдѣ должны были быть юрты, но найти ихъ не могли. Градъ крутило, какъ въ вѣялѣкъ, онъ просто стлался по землѣ, укрывая ее толстымъ слоемъ.

— Смотри на землю, не увидишь ли слѣдовъ лошади.

Но напрасно, даже и наши слѣды за- метались мгновенно. Мы пробродили не менѣе часа, но не нашли и признаковъ жилья.

— Ташъ-Мулла, надо стрѣлять.

Два раза выстрѣилъ онъ, но звукъ замеръ, точно въ подушкѣ. Мы опять стали ёздить и изрѣдка кричали, но от- вѣта не было никакого. Несмотря на по- лушубокъ, вѣтеръ сталъ меня пронизы- вать, и я коченѣлъ: томстый слой снѣга лежалъ на нашемъ платѣ.

— Тюря, слѣземъ съ лошадей, очень холодно, — сказалъ коснѣющимъ языкомъ мой джигитъ.

— Ладно, слѣземъ.

Хотя пѣшкомъ было и теплѣе, но идти было очень тяжело; страшный вѣтеръ захлестывалъ полы полушубка, которыя

путались въ ногахъ; кромѣ того кочки, покрытыя снѣгомъ, мѣшали, и мы нѣ- сколько разъ, спотыкались, падали. Вдругъ раздался выстрѣлъ, а за нимъ другой.

— Ташъ-Мулла, отвѣчай скорѣе, — и два выстрѣла опять какъ-то щелкнули въ воздухѣ.

— Ау! — раздалось вблизи, и передъ нами выросъ силуэтъ казака.

— Кто это? — крикнулъ я.

— Это я, Фатѣвъ, — отвѣтила фигура, окутанная бѣлой пеленой.

— Гдѣ наши юрты?

— Я не знаю. Слава Богу, что васъ- то нашелъ, все легче умирать будеть.

— Ну, ладно, еще на твоей свадьбѣ плясать буду,— отвѣтилъ я, но самъ пон- думалъ, что еще часть-другой такой бури, и мы выбьемся изъ силъ, и придется остановиться, а тогда... бррр... какъ скверно стало на душѣ отъ мысли за- мерзнуть. И я съ удвосной энергіей вновь зашагалъ. Но вѣтеръ не унимался, а кажется еще больше свирѣпѣлъ, и небо посыпало намъ снѣгъ въ огромномъ ко- личествѣ. Его навалило болѣе фута, и ноги стали вязнуть. Я вновь сѣлъ на лошадь.

— Ташъ-Мулла, вѣрно ли мы идемъ? — спросилъ я.

Мы всѣ остановились.

— Я думаю, вѣрно, — отвѣтилъ онъ.

— А ты, Фатѣвъ, какъ думаешь?

— А я думаю, что надо идти такъ, — и онъ махнулъ рукой.

Я самъ не могъ оріентироватьсл, но, вспомнивъ направленіе нашего пути въ тотъ моментъ, когда на насъ налетѣлъ шквалъ, и то, что онъ явился съ запада или юго-запада, наконецъ, что наши дав- но уже стали на ночевку, т. е. еще до моего выстрѣла по якамъ, я показалъ направленіе въ обратную сторону, считая, что мы прошли черезчуръ на сѣверъ. Ташъ-Мулла оспаривалъ.

— Хорошо, Ташъ-Мулла, гдѣ, по-тво- ему, та гора снѣжная, на которую мы шли сегодня и вчера?

466

467

468

Онъ показалъ въ сторону, противоположную моему предположению.

— Ну, ты ошибасься, — замѣтилъ я.

Но что тутъ было дѣлать! Я уже хотѣлъ идти туда, куда онъ указывалъ, какъ вепомнилъ, что у меня вѣдь въ карманѣ буссоль.

— Стой, ребята, сейчасъ узнаемъ, — и я раскрылъ ся крышку; но установить ся никакъ не могъ.

Окоченѣвшия руки бездѣйствовали, а порывами вѣтра такъ насъ раскачивало, что лимбъ буссоли все время запѣплялся и не могъ стать правильно.

— Ребята, слѣзайте и садитесь въ кружокъ, ближе ко мнѣ, и закройте отъ вѣтра. — Я прижалъ снѣгъ и поставилъ на него буссоль. Черезъ минуту стрѣлка настолько успокоилась, что направленіе пути каравана было опредѣлено, и совершенно противоположно тому, которое показывалъ Ташъ-Мулла.

— Этакъ мы въ Су-Чжау съ тобой пришли бы, а не къ юртамъ, — сказалъ я. — Пойдемъ такъ, — я указалъ рукой на юго-востокъ: — и ребята, держи направленіе и не уклоняйся, пойдемъ сюда полчаса, а затѣмъ повернемъ назадъ.

Мы вѣроятно были на линіи нашей стоянки, ибо еще не пересѣкали рѣки, которая была въ 1 или 2-хъ верстахъ къ западу отъ пути. Мы двинулись.

— Смотри, тюря, это что? — сказалъ Ташъ-Мулла и показалъ вправо.

На насъ надвигалась какая-то чудовищная черная масса, величиною въ крестянскую избу. Вотъ она, должно-быть, замѣтила насъ, повернулась параллельно нашему пути и приняла форму яка, но величины неимовѣрной и въ видѣ туманнаго пятна. Это былъ миражъ, но несомнѣнно якъ былъ около насъ. Чѣмъ это объяснить — право, не берусь; вѣтеръ дулъ отъ яка на насъ, а потому, когда мы смотрѣли въ его сторону, снѣгъ лестѣлъ въ глаза. Якъ шелъ быстро, и туманное пятно, все увеличиваясь и увеличиваясь, слилось съ окружающей насъ мгной.

— Дай еще два выстрѣла, — приказалъ я казаку.

Опять послышалось два слабыхъ шлепка. Мы все еще шли... прошло только 25 минутъ, вдругъ передъ нами опять выросла огромная фигура, проходившая передъ нами. Это былъ всадникъ, саженъ въ 6—8 высоты.

— Хопъ! Хопъ! Хопъ! — закричалъ я во всю мочь. — Кричи, ребята! — завопилъ я людямъ и во всю мочь погналъ лошадь на миражъ, догадываясь, что брать выслалъ людей искать насъ, и мы, крича, понеслись впередъ. Я былъ впереди и вдругъ полнымъ ходомъ налетѣлъ на казака Глаголева, который круто повернулъ къ намъ. Оказалось, что разстояніе было между нами всего 50 саженъ.

— Слава Богу, это вы, ваше благородіе, да и всѣ съ вами, да откуда это вы выскочили?

— Да ты развѣ не слыхалъ? Мы тебѣ кричали и только-что стрѣляли.

— Да ничего не слыхалъ, а даве часа 1 1/2 тому назадъ слыхали, какъ вы говорили около самыхъ юртъ съ Таппъ-Муллой. Баринъ приказалъ объѣдь грѣть, ждали васъ, ждали, потомъ стрѣлять начали, ну, а какъ темнѣть стало, брать вашъ велѣлъ намъ сѣдлать и ёхать искать и слушать васъ.

— Ну, слава Богу, — сказалъ я: — а далеко юрты?

— Да всего саженъ десять, я только-что выѣхалъ,

Дѣйствительно, мы были около юртъ.

Брать, услышавъ насъ, вышелъ па-ружу.

— Да что съ вами случилось, за якомъ, что ли, гнались? — спросилъ онъ.

— Какой тутъ якъ, Гришуха, да я ужъ думалъ, что придется замерзнуть! Вѣдь мы съ самаго начала бурана васъ ищемъ, просто душа замерзать начала.

— Да вѣдь вы были у юртъ, я яспо слышалъ, какъ ты отдавалъ приказаніе Ташъ-Муллѣ стрѣлять, и какъ онъ вы-стрѣлилъ два раза.

469

ВЪ СТРАНУ ТИВЕТЦЕВЪ

470

— А ты пожалѣлъ патроновъ,— замѣ-
тилъ я съ укоризной.

— Какой пожалѣлъ, да мы разъ де-
сиять стрѣляли.

Таковы бури на этихъ окраинпахъ ти-
бетскаго нагорья. Братъ не хотѣлъ вѣ-
ритъ, что мы ничего не слыхали. Но
черезъ полчаса въ этомъ самъ убѣдился.
Хвативъ порядочную порцю китайскаго
джюнъ-джюну, чтобы разогрѣться, я толь-
ко-что принялся за апепетный кусокъ
вареной баранины, при видѣ которой у
меня просто слонки текли, ибо было
уже 6 часовъ, а мы пили чай въ 5 ч.
утра, какъ въ юрту просунулась голова
дунганина, который что-то проговорилъ.
Видя, что мы не понимаемъ, онъ сталъ
говорить «лоша» «лоша» и махалъ рукой.

— Лошади упили? — догадался я.

Онъ закивалъ головой.

Братъ сейчасъ же вышелъ, чтобы по-
слать людей на поиски. Дунганинъ былъ
въ этотъ день дежурный и, потерявъ та-
бунъ, пріѣхалъ верхомъ сообщить объ
этомъ. Пошли трое,— оба Комарова и Чур-
кинъ. Вскорѣ, сидя въ юртѣ и разгова-
ревая, мы ясно услышали шумъ табуна.

— Ну, слава Богу, нашли,— замѣтилъ
брать.

— Да,— отвѣтилъ я:—только пошли
Глаголева навстрѣчу.

— Ну зачѣмъ, это вѣдь они близко.
Вотъ я самъ имъ покричу,— и брать,
выйдя, нѣсколько разъ крикнулъ и вер-
нулся въ юрту.

Между тѣмъ я ясно слышалъ, что та-
бунъ идетъ мимо, и голоса слабѣютъ.

— Гриша, да они мимо юртъ прогна-
ли и уходятъ, я выстрѣлю,— и, схвативъ
двустволку, я высунулъ ее вверхъ двери,
выстрѣлилъ два раза и сталъ прислуши-
ваться. Вдругъ мы ясно услышали раз-
говоръ.

— Куда, Чуркинъ, ты заворачиваешь
отъ юртъ-то, гони прямо,— говорилъ Ко-
маровъ Иванъ.

— Да не отъ юртъ это будетъ, а къ
юртамъ,— отвѣтилъ голосъ Чуркина.

— Я тебя говорю, гони вотъ куда,
тамъ юрты,— и казаки заспорили.

Накопецъ Комаровъ, бывшій за стар-
шаго, рѣзко сказалъ:

— Я старшимъ поставленъ, а поэтому
гони, куда приказываю.

Комаровъ былъ не правъ, и табунъ
погнали отъ юртъ. Я выскочилъ изъ
юрты и онять два раза выстрѣлилъ, но
табунъ продолжалъ удаляться. Братъ бы-
стро одѣлся и бросился въ догонку, туда
же я послалъ казака Глаголева, а Жп-
ляеву приказалъ стать въ полпути. Та-
бунъ вернули. Братъ возвратился, еле
дыша.

— Ну, теперь, братъ, вѣрно,— сказалъ онъ:—на собственной персонъ испыталъ, какова погодка. Бѣдный Гасанка!

— А что съ нимъ? — спросилъ я.

— А ты и не зналъ? Да его до сихъ поръ съ пишаками нѣтъ. Дунганинъ былъ съ нимъ и говорить, что у одного изъ пишаковъ испортилось сѣдло, онъ его началъ чинить, въ это время дунганинъ отъ него поѣхалъ, а тутъ налетѣлъ буранъ. Богъ знаетъ, гдѣ онъ теперь. Навѣрное, пишаки стали.

Это было непріятное извѣстіе, но най-
ти во время бурана не было никакой
возможности. Съ разсвѣтомъ же мы рас-
порядились немедленно ёхать двумъ ка-
закамъ на поиски.

Между тѣмъ снѣгу выпало около 3/4 ар-
шина, т. е. подножнаго корма не стало;
однако, на наше счастье, температура ста-
ла понижаться, градъ постепенно пере-
шелъ въ снѣгъ и термомстрѣ показы-
валъ къ утру 1°. Снѣгъ сильно осѣлъ,
и мы выступили въ 5 часовъ въ туманѣ
и сырости. Выхвашение казаки встрѣтили
уже Гасана на пути къ юртамъ. Путь
былъ трудный, ибо таявшій снѣгъ совер-
шенно испортилъ дорогу, хотя мы и шли
цѣлной.

На слѣдующемъ переходѣ мы вскорѣ
увидѣли слѣды пребыванія золотонскате-
лей, а затѣмъ и ихъ разработки.

Но окраина Тибета не хотѣла дешево

471

414

съ нами разстаться. Морозъ къ утру до-
стигъ — 6° Ц., и при этомъ дуль сильный
юго-западный вѣтеръ, несшій массу снѣга.
Мы съ трудомъ навьючились и выступили,
уже порядочно продрогнувъ. Страшный
вѣтеръ рвалъ такъ, что лошади съ тру-
домъ удерживались на крутяхъ отко-
сахъ нагорья, многія падали и обры-
вали поводья; то и дѣло останавливались
утомленныя лошади, не будучи въ сн-
лахъ вылѣзти изъ топкаго кочкарника.
Вообще, надо сознаться, что такого без-
порядка въ караванѣ, какъ въ этотъ
день, я не запомню, да и, дѣйствительно,
какой могъ быть порядокъ при такой
погодѣ и при движении прямо по цѣ-
линѣ; только привыкшія наши лошади
сравнительно хорошо справлялись. Иша-
ки же, хотя и шли безъ выюковъ,
дали работу и Гасанкѣ, и дунганину,
которые то ихъ вытаскивали изъ про-
моинъ, то сгоняли въ кучу, ибо ихъ ни
за что нельзя было направить противъ
вѣтра; они или останавливались и по-
вертывались къ нему задомъ, или стре-
мились идти въ полъ-оборота и разбѣга-
лись по всему склону. Я самъ съ тру-
домъ справлялся съ буссолью, которая
страшно раскачивалась вѣтромъ, да кромѣ
того, въ самый нужный моментъ снѣ-
гомъ забрасывало стекло или застывшія
рукі дѣлали нсволное движение, и при-
ходилось вновь направлять діонтры бус-
соли на орієнтировочный пункѣ. Стало
немножко легче, когда мы, пройдя третій
пріискъ, повернули къ сѣверу и пошли
подъ защитой западной щеки долны
одного изъ притоковъ Хы-хо.

Подходя къ перевалу, мы вышли изъ
снѣжной тучи, и засіяло солнце. Трудно
себѣ представить то благодатное состоя-
ние, которое овладѣло всѣми людьми, когда
мы стали приближаться къ перевалу Ло-
хуши среди узкихъ стѣнъ откосовъ крас-
ной глины, залитыхъ лучами солнца;
тутъ даже трава была еще ярко-зеле-
наго цвѣта, рѣзко выдѣлялись на крас-
номъ фонѣ; а внизу подъ нами буше-

вала буря; промокшіе люди, согрѣваемые
солнцемъ, оживились. Такія рѣзкія пере-
мѣны всегда неизгладимою чертою оста-
ются въ памяти, не говоря объ общемъ
угнетенномъ состояніи, которое овладѣ-
васть человѣкомъ, когда онъ попадаетъ
во власть разбушевавшейся стихіи. То
мѣсто, гдѣ она насъ застала, было и. въ
хорошую погоду трудно проходимое—это
былъ рядъ шашекъ, кои замѣнялись туть
плоскими неправильными кочками, между
шашками находилась черная масса, затя-
нутая тонкимъ льдомъ. Плохо было по-
пасть на эту массу! Ледъ подламывался,
и человѣкъ нагружался мгновенно выше
колѣна въ совершенно жидкую грязь,
которая струей вливалась за голенище
сапога, обдавая всю ногу студеной во-
дой; кажется, никто не избѣгъ такой
ужасной ванны, ибо приходилось все
время поправлять вьюки, и даже голов-
ные казаки шли пѣшкомъ.

И вдругъ, какъ по мановенію волнѣе-
наго жезла, мы оказались на твердой
почвѣ, да еще на хорошо протоптанной
тропѣ.

— Ну, слава Богу, выбрались на свѣть
Божій, — говорилъ мнѣ каждый изъ про-
ѣзжавшихъ черезъ перевалъ казаковъ,
на высшей точке которого стоялъ при-
боръ и нагрѣвалась для кипѣнія вода.
Температура кипѣнія оказалась 84,9°,
что по вычисленію дало высоту перевала
въ 14.183 фута. Перевалъ былъ без-
снѣжный.

Чтобы избавиться отъ холодныхъ но-
чей, которые мѣшали нашимъ живот-
нымъ кормиться, мы прошли внизъ по
ущелью отъ перевала 17¹/₂ верстъ.

На другой день мы выступили позднѣе
обыкновеннаго. Дорога шла тѣмъ же
ущельемъ верстъ пять, но затѣмъ мы
свернули влѣво, на сѣверо-востокъ, въ
долину маленькаго ручейка, который текъ
по довольно узкой долинкѣ, поросшей гу-
стой альпійской травой.

Сѣверный склонъ этихъ горъ предста-
вляетъ рядъ параллельныхъ грядъ, оди-

475

ЛИТЕРАТ. И. ПОПУЛ. НАУЧН. ПРИЛОЖ. НИВЫ.

476

Когда же я поднялся в голову отрда
наверхъ, то миг представилась слѣдую-
щая картина. Тропа огнела восточный
склонъ горы, которая представляла ка-
менную известняковую покатость, мѣста-
ми покрытую травой и падающую впизъ
уклономъ градусовъ въ шестьдесятъ. Трона
висѣла падъ дюмъ узкой щели сажень
на 150, и столько же было до вершины
горы, при этомъ стѣна представляла мѣ-
стами выступы торчавшихъ камней. Кон-
ный могъ пройти легко, но вьючныя ло-
шади должны были все время ударяться
выоками о пихъ, и, конечно, при ударѣ,
въ лучшемъ случае, могъ сорваться вьюкъ,
но, конечно, такъ же легко могла быть
столкнута съ тропинки и лошадь, если
бы арканъ, удерживавшій вьюкъ, ока-
зался крѣпкимъ.

— Ребята, развязывай вьючныхъ по
одной и пусти свободно, закинувъ по-
водья. Ты, Комаровъ, пусти свою верхо-
вую за Жилясвымъ, а возвы Жирнаго
и веди въ поводу; Глаголевъ, веди Кар-
наухаго съ фотографией,—говорилъ я,
стоя у начала карниза и пропуская мимо
себя отрядъ.

Вьюкъ пошелъ за вьюкомъ, и половина
была уже на карнизѣ, какъ вдругъ раз-
дался крикъ Глаголева:

— Ребята, сюда, живѣе!

— Стой! — крикнулъ я. — Свободные
впередъ, на карнизъ!

Но сдѣлать это было трудно; пришлось
идти то снаружи, то снутри вьючныхъ
лошадей и проползать подъ вьюками. Я
засталъ слѣдующую картину: вьючная
лошадь съ куржумами, наполненными
лепешками, поверхъ которыхъ лежалъ
длинный мѣшокъ съ горохомъ, зацѣпла
послѣднимъ за нависшій камень и была
сдернута задними ногами въ кручу;
мѣшки, опрокинутые на крупъ, отвязал
и тянули лошадь вьючными арканами въ
кручу, подхвативъ ее въ пахи заднихъ
ногъ. Казакъ Глаголевъ, держа лѣвой ру-
кой за поводъ, а правой ногой подхва-
тивъ вьючный арканъ, лежалъ на боку.

Удерживаясь правой рукой за торчавшій
на тропинку небольшой выступъ, онъ
свободной ногой упирался въ край дорожки;
лошадь тяжело дышала, лежа на груди съ
подогнутыми подъ себя передними ногами.

— Глаголевъ, держись! Сейчасъ высво-
бодимъ!

Въ это время съ другой стороны ка-
рабкался мой здоровья, артиллеристъ
Жиляевъ.

— Жиляевъ, попробуй удержать го-
рохъ, а я перерѣжу арканъ и поддержу
куржумы, — крикнулъ я и, выхвативъ
свой охотничій ножъ, схватилъ за сере-
дину куржумы и навалился на Глаголе-
ва, подставивъ подъ его ногу свое ко-
льно.—Держись, рѣжу! — крикнулъ я, и
однимъ взмахомъ перерѣзалъ натянутые,
какъ струны, арканы и, чтобы усер-
жаться въ равновѣсіи отъ рванувшихъ
меня назадъ куржумовъ, я ухватился за
освободившуюся руку Глаголева.

Моментъ былъ критическій. На краю
обрыва лежало, въкрѣше, висѣло, одновре-
менно четыре тѣла, и каждый боялся ше-
вельнуться; къ счастью, появилась дюжая
фигура Фатѣсва; онъ подхватилъ меня и
вытащилъ на тропинку, а затѣмъ подта-
щилъ наверхъ и куржумы. Жиляевъ ба-
рахтался на другой сторонѣ, спяясь. удер-
жать мѣшокъ и боясь попасть подъ ло-
шадь. Какъ только я освободился, сей-
часъ же перелѣзъ черезъ лошадь и помогъ
Жиляеву поднять на тропинку мѣшокъ.

— Ну, Глаголевъ, вставай, — сказалъ
онъ спокойнымъ голосомъ, взявъ въ свои
дюжія руки лошадь за узду.

Мигомъ былъ закинутъ обрывокъ ар-
кана подъ задпія ляшки лошади, и она
поднялась на ноги.

— Ну, братъ, и дюжой ты, Глаголевъ;
попадись тутъ Чуркинъ или Матвѣй Ко-
маровъ, пришлось бы только облизываться,
смотря сверху на наши ленешечки...

Выюки тронулись впередъ, и съ ними
вмѣстѣ пошелъ и я, чтобы перевязать
руку Глаголеву. Юдоформъ и бинтъ всегда
находились въ карманѣ моей куртки.

477

БЪ. СТРАНУ ТИВЕТЦЕВЪ.

478

Рана оказалась довольно глубокимъ поръзомъ, въроятно, объ острый край камня. Подъемъ на перевалъ былъ такъ круть, что тропа шла зигзагами, образуя 22 колѣна. Выокп уже поднялись высоко, пока я перевязывалъ Глаголеву руку. Снизу эта черная лента поднимались животныхъ была похожа на вереницу муравьевъ, и я пожалѣлъ, что у меня не было ручной камеры, чтобы запечатлѣть эту интересную картину людей и лошадей, какъ бы висящихъ въ воздухѣ. Я пошелъ пѣшкомъ, повѣсивъ ружье и сумку на луку сѣдла. Жаль было смотрѣть, какъ напрягались лошади, подымаясь на кручу.

Перевалъ Шубачо оказался высотою въ 12.284 фута надъ уровнемъ моря, но относительная высота его надъ дномъ долины была около 3.000 футъ. Отсюда съ высоты я ясно разсмотрѣлъ долину г. Су-Чжау. Съ перевала спускъ былъ совершенно незамѣтнѣй и казался небольшимъ логомъ въ полверсты длиною, а затѣмъ мы неожиданно оказались среди песчаныхъ отложенных, тянувшихся къ сѣверу, въ видѣ ровной плоскости, съ прорѣзанными въ нѣсколькихъ мѣстахъ водостоками, общее напрявленіе коихъ было на сѣверъ. Кругомъ стояли скалистыя и высокія стѣнки.

Мы двинулись по направленію длинной оси котловины. У спуска въ нее стояла высокая пирамида, сложенная изъ камней, но не въ видѣ кургана, а въ видѣ шпиля, или башни.

— Николай, узнай у дунганина, что это за памятникъ,—спросилъ я старика.

Но дунганинъ ничего не зналъ; близъ пирамиды были небольшія развалины, тоже изъ дикаго камня. Никакихъ надписей я не видѣлъ. Мѣстами на площади были видны кустики и заросли, кажется, ивы. Мы прошли около 10 верстъ по этой площадкѣ, и тутъ сразу появился крутой спускъ внизъ по торчавшимъ камнямъ. Теперь все стало яснымъ. Это было дно бывшаго когда-то мореннаго

озера *), нынѣ запессеннаго пескомъ, а тотъ каменный спускъ, къ которому мы подошли, мореннымъ заграждениемъ.

— Николай, спроси дунганина, бываетъ ли тутъ вода?

— Да,—отвѣтилъ онъ.—Здѣсь весной всегда озеро. Прежде оно было глубокое, а теперь въ немъ воды бывасть не выше колѣна.

— А какъ зовутъ это мѣсто?

— Хейза,—былъ отвѣть.

До сихъ поръ присутствіе ледниковъ въ Янъ-Шанской системѣ нами не было обнаружено **). Высота этого озера оказалась 11.650 футъ, т. е. предъѣль лѣда въ былыя времена достигалъ этой высоты, а теперь, какъ видно, персвавль въ 13.583 фута хотя и былъ покрытъ спѣгомъ, но въ весьма незначительномъ количествѣ, и возможно, что онъ былъ тутъ только благодаря наступившимъ холодамъ.

Изъ этого слѣдуетъ, что климатъ Центральной Азіи нынѣ сталъ значительно теплѣе.

Рѣчка, бравшая начало съ перевала, называлась Ванъ-са-хо; мы стали быстро спускаться внизъ по извилнѣтому и дцкому ущелью и вскорѣ встрѣтили первые признаки жилья, въ видѣ небольшихъ запашекъ уже снятаго хлѣба. Мы остановились на рѣкѣ еще далеко до выхода изъ долины. Тутъ морозовъ еще не было; всѣ деревья стояли въ листѣвѣ и въ плодахъ, а мѣстами цвѣлъ шиповникъ. Температура сразу повысилась, и мы поснимали полушубки, ибо въ 4 ч. было +14° Ц. въ тѣни, и въ 9 часовъ +10 Ц.

Вставать утромъ было легко и трудно было себѣ представить, что нѣсколько дней тому назадъ мы такъ сильно мерзли.

*) Мореной называется каменная града, загораживающая долину, по которой спускается ледникъ. На ледъ съ горъ падаютъ камни, и эти камни постепенно опускаются вмѣстѣ сойдомъ до того мѣста, гдѣ послѣдній таетъ. Тутъ, конечно, принесенные камни и остаются, образуй постепенно завалъ или граду.

**) Пржевальскій поѣстиль одинъ ледникъ въ хребтъ Рихтофена.

479

480

Дорога на протяженіи почти 10 верст шла по ущелью, которое до самаго конца оставалось днёмъ. Стѣпы сѣраго граница сужали мѣстами ущелье, такъ что приходилось переходить съ одного берега рѣк на другой. Гранить былъ подчиненъ глинистому песчанику и какимъ-то черпымъ елапцамъ. Тутъ появились кусты жаслина, среди травы стояли огромные стебли нелѣкарственного ревеня; павилика и хмель густо заплетали тополевыя засросли рѣки. Въ долинѣ показался первый домикъ Шпра-Егура.

Жители оказались мало любопытны и нашу стоянку не посѣщали, но охотно продали необходимый намъ фуражъ для лошадей, при чемъ оказалось, что они съють, какъ голосѣмяный, такъ протой ляумень, гречиху и пшеницу; тутъ мы нашли картофель, редиску и въ огородахъ видѣли капусту. Домики весьма походили на дома всѣхъ чанту, хами и турфана; каждый домъ имѣть при себѣ огороженный дворъ, въ которомъ и помѣщаются всѣ постройки; во дворъ ведетъ одна калитка; у богатыхъ людей имѣется не одно жилое помѣщеніе, а два или три; при этомъ, конечно, пространство, занятое усадьбой, усилчивается, образуя нѣсколько дворовъ, соединенныхъ калитками. Крыши домовъ нѣсколько покаты обыкновенно назадъ, но крыша часто служитъ и мѣстомъ отдыха.

У одного изъ прибывшихъ мы увидѣли тибетскую лошадку, которую я и

фотографировалъ. Это была совершенная копія пони, стоило только выстричь гриву.

Еще одинъ переходъ по культурному оазису, тянущемуся вдоль рѣки Ванса-хо, и мы 26-го августа утромъ разбили свой бивакъ на старомъ мѣстѣ. около города Су-Чжау.

Конечно, насъ встрѣтилъ нашъ хорошій пріятель Павелъ Сплингардъ, онъ былъ верхомъ съ сыномъ и слугою и сейчасъ же пригласилъ насъ къ себѣ.

— Я слыхалъ, что васъ посѣтило большое горе и умеръ вашъ казакъ; жаль мнѣ молодца, но что же дѣлать, отъ судьбы не уйдешь. Вы, однако, сдѣлали все же, несмотря на долгую болѣзнь вашего товарища по путешествію, хорошую поѣздку и, вѣроятно, довольны ею?

Трудно было сразу отвѣтить на этотъ вопросъ, ибо онъ выяснится только тогда, когда успокоится пережитое и явится возможность разобраться въ массѣ впечатлѣній и отдать себѣ отчетъ въ тѣхъ промахахъ и удачахъ, оцѣнка конхъ дается путемъ усидчиваго труда по составленію описанія о пройденномъ, видѣнномъ и слышанномъ.

Здѣсь мы получили, наконецъ, письма съ родины, откуда 15 мѣсяцевъ не имѣли никакихъ свѣдѣній.

Полгода длилось наше изслѣдованіе части Тибетскаго нагорья, много силъ и здоровья унесло оно, но наградою явилась возможность повѣдать читателю объ этомъ еще мало изслѣдованномъ мѣстѣ нашей планеты.

Осенний пиръ опять устроивъ,
Природа гаснетъ у руинъ;
Межъ отцѣтающихъ левкоевъ
Расцѣлъ пунцовый георгинъ.

Еще пестрѣй и ярче краски,
И гуше сумракъ вечеровъ;
Но нѣтъ ни сновъ, ни прежней ласки,
Ни прежнихъ пѣсенъ, ни цвѣтовъ!

И, чуя въ холодѣ осеннемъ,
Погибшей радости расцѣтъ,
Я говорю багрянымъ сѣнямъ:
Прости, любви послѣдній слѣдъ!

Я говорю волнѣ холодной:
Скорѣй замри, скорѣй застынь!
И я растратилъ духъ свободный,
Какъ ты, у вѣтра и пустынь!

К. Фофановъ.

481

МЕДИЦИНСКІЕ ДЪЯТЕЛИ ВЪ ПРОИЗВЕДЕНІЯХЪ А. П. ЧЕХОВА.

482

# Медицинскіе дѣятели въ произведеніяхъ
А. П. Чехова.

Очеркъ Г. П. Задёра.

(Окончаніе.)

## VI.

Докторъ Старцевъ въ разсказѣ Го-
ньчѣ, — вначалѣ молодой, неглупый
врачъ, настолько занятый въ больницѣ,
что въ продолженіе больше года онъ,
напр., не могъ выбрать свободнаго часа,
чтобы съѣздить къ Туркинымъ. Черезъ
годъ у него была уже своя пара лоша-
дей и кучеръ Пантелеймонъ; онъ началъ
полнѣть еще въ то время, когда бродилъ
по кладбищу въ ожиданіи Екатерины
Ивановны и когда «ему хотѣлось закри-
чать, что онъ хочетъ, что онъ жаждетъ
любви во что бы то ни стало». И тогда
же онъ думалъ, что «приданаго Туркины
дадутъ, должно-быть, не мало».

«Прошло четыре года. Въ городѣ у
Старцева была уже большая практика.
Каждое утро онъ спѣшно принималъ
больныхъ у себя въ Дялижѣ, потомъ
уѣзжалъ къ городскімъ больнымъ, уѣз-
жалъ уже не на парѣ, а на тройкѣ съ
бубенчиками, и возвращался домой поздно
ночью. Онъ пополнѣлъ, раздобрѣлъ и не-
охотно ходилъ пѣшкомъ, такъ какъ стра-
далъ одышкой... Отъ такихъ развлѣ-
ченій, какъ театръ и концерты, онъ
уклонялся, но зато въ винтъ пegrалъ
каждый вечеръ, часа по три, съ насла-
жденіемъ. Было у него еще одно развлѣ-
ченіе, въ которое онъ втянулся неза-
мѣтно, мало-по-малу, это—по вечерамъ
вынимать изъ кармановъ бумажки, до-
бытыя практикой, и, случалось, бумажекъ

было понапихано во всѣ карманы рублей
на семьдесятъ; и когда собиралось нѣ-
 сколько сотъ, онъ отвозилъ въ «Обще-
ство взаимнаго кредита» и клалъ тамъ
на текущій счетъ. А при воспоминаніи
о своей любви, мечтахъ и надеждахъ
ему было «неловко». Когда теперь Стар-
цеву случилось сидѣть съ Екатериной
Ивановной на скамейкѣ подъ старыми
липами, гдѣ четыре года назадъ онъ вос-
хищался ею, то между ними произошелъ
такой разговоръ:

«— Какъ же вы поживаете? — спро-
силла Екатерина Ивановна.

«— Ничего, живемъ понемножку,— от-
вѣтилъ Старцев...»

«И онъ вспомнилъ все, что было, всѣ
малѣйшія подробности, какъ онъ бродилъ
по кладбищу, какъ потомъ подъ утро,
утомленный, возвращался къ себѣ домой,
и ему вдругъ стало грустно и жаль
прошлого. Въ душѣ затеплился огонекъ.

«— Эхъ! — сказалъ онъ со вздохомъ. —
Вы вотъ спрашиваете, какъ я поживаю.
Какъ мы поживаемъ тутъ?.. Днемъ на-
жива, а вечеромъ клубъ, общество кар-
тежниковъ, алкоголиковъ, хрипуновъ, ко-
торыхъ я терпѣть не могу. Что хо-
рошаго?

«— Но у васъ работа, благородная
цѣль въ жизни. Вы такъ любили гово-
рить о больницѣ... Какое это счастье
быть земскимъ врачомъ, помогать стра-
дальцамъ, служить народу. Какое счастье!..
Когда я думала о васъ въ Москвѣ, вы

483

ЛИТЕРАТ. И ПОПУЛ.НАУЧН. ПРИЛОЖ. НИВЫ.

484

представлялись мнѣ такимъ идеальнымъ, возвышеннымъ...»

Старцевъ вспомнилъ про бумажки, которыя онъ по вечерамъ вынималъ изъ кармановъ съ такимъ удовольствіемъ, и «огонекъ въ душѣ погасть».

И ужъ больше онъ не разгорался, погасъ навсегда!

«Прошло еще нѣ сколько лѣть. Старцевъ еще больше пополнѣлъ, ожирѣлъ, тяжело дышалъ и уже ходилъ, откинувъ назадъ голову. Когда онъ, пухлый, красный, йдеть на тройкѣ съ бубенчиками, и Пантелеймонъ, тоже пухлый и красный, съ мясистымъ затылкомъ снить на козлахъ, протянувъ впередъ прямые, точно деревянныя, руки, и кричить встрѣчнымъ: «Прррава держи!», — то картина бывасть внушительная, и кажется, что йдеть не человѣкъ, а языческій богъ. У него въ городѣ громадная практика, некогда вздохнуть, и ужъ есть имѣніе и два дома въ городѣ, и онъ облюбовывасть себѣ еще третій, повыгоднѣе, и когда ему въ «Обществѣ взаимнаго кредита» говорятъ про какой-нибудь домъ, назначенный къ торгамъ, то онъ безъ церемоніи идетъ въ этотъ домъ и, проходя черезъ всѣ комнаты, не обращая вниманія на неоднятыхъ женщинъ и дѣтей, которые глядятъ на него съ изумленіемъ и страхомъ, тычетъ во всѣ двери палкой и говорить:

«— Это кабинетъ, это спальня? А тутъ что?

«И при этомъ тяжело дышать и выприсаетъ со лба потъ. У него много хлопотъ, но все же онъ не бросаетъ земскаго мѣста. Жадность одолѣла, хочется послѣть и здѣсь, и тамъ... Вѣроятно отъ того, что горло запылило жиромъ, голосъ у него измѣнился, сталъ тонкимъ и рѣзкимъ. Характеръ у него тоже измѣнился: сталъ тяжелымъ, раздражительнымъ. Принимая больныхъ, онъ обычно сердится, нетерпѣливо стучитъ палкой о полѣ и кричить свопмъ непріятнымъ голосомъ:

«— Извольте отвѣчать только на вопросы! Не разговаривать!

«Онъ одинокъ. Живется ему скучно, ничто его не интересуетъ.

Мы такъ долго остановились на этомъ превосходномъ разсказѣ потому, что въ немъ поразительно ярко изображена картина нравственного паденія человѣка и врача, картина постепенного погруженія въ атмосферу той пошлой, обывательской жизни, той «обыденщины», изъ которой нѣтъ будто бы выхода. На нашихъ глазахъ докторъ Старцевъ изъ молодого, неглупаго врача, идейнаго работника, превращается въ сытаго, противнаго обывателя, въ хищника и паразита.

Юнычъ — это своего рода memento mori для молодыхъ врачей. Увлечёніе практикой, бумажками, домами и прочими матеріальными благами, въ ущербѣ святымъ чувствамъ и правственному долгу врача и человѣка,—это та тина, которая соблазняетъ и засасываетъ врачей въ наше время, кажется, болѣе, чѣмъ когда-либо. Какъ бы ни были «бездарны» и пошлы обитатели города, но не они же всецѣло виноваты въ томъ, что докторъ Старцевъ превратился въ пошляка «Юныча». Если бы его натура це была склонна къ пошлости, если бы, еще будучи у двери жизни, онъ не думалъ о томъ, что «приданаго Туркины дадутъ, должно-быть, не мало», то вся окружающая обывательская пошлость не прозвела бы на него такого убійственного вліянія. Можно даже думать, что, пусти такого господина даже смолоду въ среду хорошихъ людей — и онъ самъ ихъ опошлитъ.

VII.

«Докторъ Андрей Ефимычъ Рагинъ (Палата № 6) имѣлъ наружность тяжелую, грубую, мужицкую; своимъ лицомъ, бородой, плоскими волосами и крѣпкимъ неуклюжимъ сложеніемъ напоминалъ онъ трактирщика на большой дорогѣ, разъѣвшагося, невоздержнаго и

485. МЕДИЦИНСКИЕ ДВЯТЕЛИ ВЪ ПРОИЗВЕДЕНІЯХЪ А. П. ЧЕХОВА. 486

кругого... Но поступь у него тихая и походка осторожная, вкрадчивая». Нось у него красный, потому что онъ много пьетъ.

Больница, которою онъ завѣдуетъ, имѣтъ «унылый, окаянный» видъ и снаружи, и внутри. Дворъ заросъ крапивой, репейникомъ, дикой коноплей. Ступеньки у палаты № 6 сгнили и поросли травой; въ палатѣ грязь, вонь, гниль. Больные умываются изъ ушата и утираются фалдами халатовъ; сторожъ Никита бьетъ ихъ «страшно, не щадя кудаковъ», а когда докторъ сталъ заходить въ эту палату, то это событіе вызвало сенсацію: онъ раньше никогда туда не заглядывалъ.

Въ амбулаторіи — не лучше. «Больныхъ много, а времени мало, и потому дѣло ограничивается однимъ только короткимъ опросомъ и выдачей какого-нибудь лѣкарства, въ родѣ летучей мази или касторки. Андрей Ефимычъ сидитъ, подперевъ цеку кулакомъ, задумавшись, и машинально задаетъ вопросы... Во время пріема онъ не дѣластъ никакихъ операцій; онъ давно уже отвыкъ отъ нихъ, и видъ крови его непріятно волнуетъ. Когда ему приходится раскрывать ресенку ротъ, чтобы заглянуть въ горло, а ребёнокъ кривить и защищается ручонками, то отъ шума въ ушахъ у него кружится голова и выступаютъ слезы на глазахъ. Онъ торопится прописать лѣкарство и машетъ руками, чтобы баба поскорѣе унесла ребенка. На пріемѣ скоро ему прискучаютъ робость больныхъ, ихъ безтолковость... и свои собственные вопросы, которые опъ задаетъ неизмѣнно уже болѣе двадцати лѣтъ. И онъ уходитъ, принявъ пять-шесть больныхъ. Остальныхъ безъ него принимаетъ фельдшеръ». Призванія къ медицинѣ докторъ Рагинъ никогда не чувствовали и «по медицинѣ выписывалъ одного только «Врача», котораго всегда начиналъ читать съ конца».

Андрей Ефимычъ весьма умный чело-

вѣкъ и большой руки философъ. «Читаєть онъ очень много и всегда съ большимъ удовольствіемъ. Половина жалованья выходить у него на покупку книгъ, и изъ шести комнатъ его квартиры три завалены книгами и старыми журналами. Больше всего онъ любить сочиненія по исторіи и философіи... Около книги всегда стоитъ графинчикъ съ водкой и лежить соленый огурецъ или моченое яблоко прямо на сукнѣ, безъ тарелки. Черезъ каждые полчаса онъ, не отрывая глазъ отъ книги, наливаетъ себѣ юмку водки и выпиваетъ, потомъ, не глядя, нащупываетъ огурецъ и откусываетъ кусочекъ».

Онъ лѣнивъ и пассивенъ, и всѣ его разсужденія, вся его философія направлены къ оправданію своей лѣни и неподвижности. Активно онъ не сносебень ни на какую мерзость, но къ чужимъ подностямъ онъ относятся безразлично.

Пріѣхавъ въ городъ по осмотрѣвъ больницу, Андрей Ефимычъ «пришелъ къ заключенію, что это учрежденіе безнравственное и въ высшей степени вредное для здоровья жителей. По его мнѣнію, самое умное, что можно было сдѣлать, это — выпустить больныхъ на волю, а больницу закрыть». Но тутъ же онъ разсудилъ, что это было бы безполезно, что, прогоняя физическую и нравственную нечистоту изъ одного мѣста, мы переводимъ ее въ другое.

«Къ тому же, — рѣшилъ докторъ Рагинъ: — предразсудки и всѣ эти житейскія гадости и мерзости нужны, такъ какъ они съ теченіемъ времени перерабатываются во что-нибудь путное, какъ навозъ въ черноземъ». Житейскія мерзости и гадости, по мнѣнію доктора Рагина, перерабатываются во что-нибудь путное подъ вліяніемъ какой-то постоянной силы; отъ человѣка же не требуется никакого активнаго стремленія къ этому, а просто нужно ждать, пока нравственная нечистота «сама вывѣтрится» Въ первое время Андрей Ефимычъ рабо-

4*

487

483

талъ очень усердно. Но потомъ дѣло на-
скучило ему своимъ однообразіемъ и
очевидною безполезностью.

«Сегодня примешь 30 больныхъ, — раз-
суждалъ онъ: — а завтра, глядишь, при-
валило ихъ 35, послѣ завтра 40, п такъ
изо дня въ день, пзъ года въ годъ, а
смертность въ городѣ не уменьшается, и
больные не перестаютъ ходить. Оказать
серьезную помощь 40 приходящимъ боль-
нымъ отъ утра до обѣда пѣтъ физиче-
ской возможности; значитъ, поневолѣ вы-
ходить одинъ обманъ. Принято въ отчет-
номъ году 12.000 приходящихъ больныхъ,
значить, попросту разсуждая, обмануто
12.000 человѣкъ. Класть же серьезныхъ
больныхъ въ палаты и заниматься ими
по правиламъ науки тоже нельзя, потому
что правила есть, а науки нѣтъ... Да и
къ чему мышать людямъ умирать, если
емерть есть нормальный и законный ко-
нецъ каждогоъ? Что изъ того, что какой-
нибудь торгашъ или чиновникъ прожи-
ветъ лишнихъ пять десять лѣтъ? Если
же видѣть цѣль медицины въ томъ, что
лѣкарства облегчаютъ страданія, то не-
вольно напрашивается вопросъ: зачѣмъ
ихъ облегчать? Во-первыхъ, говорятъ,
что страданія ведутъ человѣка къ совер-
шенству, и во-вторыхъ, если человѣче-
ство, въ самомъ дѣлѣ, научится облегчать
свои страданія пилюлями и каплями, то
оно совершенно забросить религію и фи-
лософію, въ которыхъ до спхъ поръ на-
ходило не только защиту отъ всякихъ
бѣдъ, по даже счастье. Пушкинъ передъ
смертью испытывалъ страшныя мученія,
бѣдняжка Гейне нѣсколько лѣтъ лежалъ
въ параличѣ; почему же не поболѣть
какому-нибудь Андрю Ефимычу пли Ма-
гренѣ Савишинѣ, жизнь которыхъ безсо-
держательна и была бы совершенно пуста
и похожа на жизнь амёбы, если бы не
страданія».

Подъ вліяніемъ такой воссобразной фи-
лософіи докторъ Рагинъ дошелъ до того,
что совершенно пересталъ заниматься дѣ-
томъ, за которое несъ передъ обществомъ

нравственную отвѣтственность. При томъ
же эта философія была удобна еще тѣмъ;
что не мышала доктору получать за свою
праздность жалованье и квартиру съ ото-
піленіемъ и освѣщеніемъ и на городскія
деньги выписывать историческія и фило-
софскія книги и пить водку и пиво. И
когда потомъ его уволили отъ службы,
то ему было обидно, что за его больше
чѣмъ двадцатилѣтнюю службу ему не
дали ни пенсіи, ни единовременнаго по-
собія.

«— Я служу вредному дѣлу,— оправды-
валъ себя въ этомъ отношеніи докторъ
Рагинъ: — и получаю жалованье отъ лю-
дей, которыхъ обманываю; я не честенъ.
Но вѣдь самъ по себѣ я ничто, я только
частица необходимаго соціального зла: всѣ
уѣздные чиновники вредны и даромъ по-
лучаютъ жалованье... Значить, въ своей
нечестности виноватъ не я, а время...»

Андрей Ефимычъ знаетъ, что при те-
перешнихъ взглядахъ и вкусахъ такая
мерзость, какъ палата № 6, возможна
развѣ только въ двухстахъ верстахъ отъ
желѣзной дороги въ ничтожномъ горо-
дишкѣ.

«— Но что же? — спрашиваетъ себя Ан-
дрей Ефимычъ, открывая глаза. — Что же
изъ этого? И антисептика, и Кохъ, и
Пастеръ, а сущность дѣла нисколько не
измѣнилась. Болѣзненность и смертность
все тѣ же. Сумасшедшимъ устраиваютъ
балы и спектакли, а на волю ихъ все-
таки не выпускаютъ. Значить, все вздоръ
и суета, и разницы между лучшею вѣн-
скою клиникой и моей больницей, въ
сущности, нѣтъ никакой».

VIII.

Вотъ какъ характеризуетъ доктора Ра-
гина сумасшедшій Иванъ Дмитричъ Ро-
говъ: — «Здоровы вы, какъ быкъ. Росли
вы подъ крылышкомъ отца и учились
на его счетъ, а потомъ сразу захватили
синекуру. Больше двадцати лѣтъ вы
жили на безплатной квартире, съ ото-

489 МЕДИЦИНСКІЕ ДЪЯТЕЛИ ВЪ ПРОИЗВЕДЕНІЯХЪ А. П. ЧЕХОВА. 490

пленіемъ, съ освѣщеніемъ, съ прислугой, имѣя при томъ право- работать, какъ п сколько вамъ угодно, хоть ничего не дѣ лать. Отъ природы вы человѣкъ лѣнивый, рыхлый и потому старались складывать свою жизнь такъ, чтобы васъ ничего не безпокоило и не двигало съ мѣста. Дѣла вы сдали фельдшеру и про- чей сволочи, а сами сидѣли въ теплѣ, да въ тишинѣ, копили деньги (только въ этомъ отношеніи Иванъ Дмитричъ ошибся: денегъ у доктора Рагина совѣмь не было), книжки почитывали, услаждали себя размышленіями о разной возвышен- ной чепухѣ и (Иванъ Дмитриевичъ по- смотрѣлъ на красный носъ доктора) вы- ниваҳомъ... Презирали вы страданія и ничему не удивлялись по очень простой причинѣ: суета-суетъ, вибшнее и внутреннее презрѣніе къ жизни, страданіямъ и смерти, уразумѣніе, истинное благо,— все это философія, самая подходящая для россійскаго лежебока. Видите вы, напри- мѣръ, какъ мужикъ бьетъ жену. Зачѣмъ вступаться? Пускай бьетъ, все равно оба помрутъ рано или поздно... Пьянствовать глупо, непрплично, но пить—умирать и не пить—умирать. Приходить баба, зубы боять... Ну, что-жъ? Боль есть пред- ставленіе о боли, и къ тому же безъ бо- лѣзней не проживешь на этомъ свѣтѣ, всѣ помремъ, а потому ступай баба прочь, не мѣшай мнѣ мыслить и водку пить... Насъ держать здѣсь за рѣшеткой, гноять, истязуютъ, но это прекрасно и разумно, потому что между этой палатой и теплымъ, уютнымъ кабинетомъ нѣтъ нималой раз- ницы. Удобная философія: и дѣлать не- чего, и совѣсть чиста, и мудрецомъ себя чувствуешь... Нѣтъ, сударь, это не фи- лософія, не мышленіе, не широта взгляда, а лѣнь, факирство, сонная одурь... Да!» «Съ дѣствительностью вы совершенно не знакомы и никогда вы не страдали, а только, какъ пьяница, кормились-около чужихъ страданій».

Цѣлую жизнь докторъ Рагинъ не имѣлъ того, что, по мнѣнію Ивана Дмитрича,

должно составлять непремѣнное свойство всякаго живого человѣка: на боль онъ долженъ отвѣчать крикомъ и слезами, на подлость — негодованіемъ, на мерзость — отванценіемъ. И только тогда, когда доктора Рагина самого заперли въ палату № 6 и когда Никита избилъ его,—только тогда, когда уже было поздно,— «въ го- ловѣ его ясно мелькнула страшная, невы- носимая мысль, что такую же точно боль должны были испытывать годами, изо дня въ день, эти люди... Какъ могло слу- читься, что въ продолженіе больше, чѣмъ двадцати лѣтъ, онъ не зналъ и не хо- тѣлъ знать этого? Онъ не зналъ, не имѣлъ понятія о боли, значитъ, онъ не виноватъ (такъ хотѣлъ-было, по старой привычкѣ, пофилософствовать докторъ Рагинъ), но совѣсть, такая же несговор- чивая и грубая, какъ Никита, заставила его походѣть отъ затылка до пять. Онъ вскочилъ, хотѣлъ крикнуть изо всѣхъ силъ и бѣжать скорѣе, чтобъ убить Ни- киту, потомъ Хоботова, смотрителя п фельдшера, потомъ себя, но изъ груди не вышло ни одного звука и ноги не повиновались; задыхаясь, онъ рванулъ на груди халать и рубахъ, порвалъ и безъ чувствъ повалился на кровать».

Такимъ образомъ, философія Андрея Ефимыча, эта крайняя апологія дѣстви- тельности, потерпѣла полное фіаско въ его собственныхъ глазахъ,— къ сожалѣ- нію тогда, когда это для него было уже безполезно.

Такимъ образомъ, нравственная состоя- тельность доктора Рагина, чрезвычайно сомнительна. Его глубокомысленные раз- сужденія и начитанность, его «уми- леніе и восторгъ передъ движеніями че- ловѣческаго ума», его любовь къ чест- ности — всѣ эти украшенія его души теряютъ всякую цѣну, если принять во вниманіе, что онъ — пьяница и у него такой же красный носъ, какъ и у Никиты, что онъ совершенно пас- сивно относится ко всѣмъ подлостямъ, которые творятся въ маленькой области,

491

492

ввѣренной его попеченію, что онъ ничего не дѣлаетъ... Неизмѣримо выше доктора Рагина стоялъ бы человѣкъ, у котораго квартира не была бы завалена книгами, который бы не имѣлъ представленія о высшихъ проявленіяхъ человѣческаго духа, который никогда не задумывался бы надъ міровыми вопросами, но который не позволялъ бы кормить больныхъ гнилой канупой, не подписывалъ бы, какъ докторъ Рагинъ, завѣдомо плутовскихъ счетовъ, который бы не допускалъ, чтобы Никита былъ больныхъ и чтобы, вообще, больница походила на ужасный адъ.

Чѣмъ этотъ человѣкъ, съ его развитымъ умомъ, съ его свободнымъ и глубокимъ мышленіемъ, чѣмъ онъ лучше прежняго доктора, который «занимался тайною продажею больничнаго спирта и завелъ себѣ изъ сидѣлокъ и больничныхъ женщинъ цѣлый гаремъ?» Андрей Ефимычъ не дѣлалъ активной подлости, но зато онъ пассивно относился къ подлостямъ другихъ, и подлостямъ такимъ, которыхъ не допустилъ бы иной воръ и развратникъ.

«— Проклятая гадина! Гадина, которую нужно утопить!..» — такъ характеризовалъ доктора Рагина Иванъ Дмитричъ, и онъ былъ правъ... Существованіе людей, подобныхъ доктору Рагину, сознательно, спокойно, равнодушно и лѣниво коношащихся въ окружающей ихъ нравственной грязи, вызываетъ въ нравственномъ міровомъ прогрессѣ еще большій вредъ, чѣмъ существованіе гадины. И, перифразируя слова доктора Астрова («Дядя Ваня»), можно сказать, что если черезъ тысячу лѣть человѣчество будетъ особенно несчастливо, то въ этомъ будетъ виноватъ и докторъ Рагинъ.

Другой врачъ, фигурирующій въ разказѣ «Палата № 6», Хоботовъ, — «еще очень молодой человѣкъ, ему пѣть и придцати... Пріѣхалъ въ городъ безъ проша денегъ съ исбольшимъ чемоданникомъ и съ молодою неграсивою жен-

щиной, которую онъ называетъ свосю кухаркой. У этой женщины грудной младенецъ. Хоботовъ близко сошелся съ фельдшеромъ и съ казначеемъ, а остальныхъ чиновниковъ называетъ почему-то аристократами и сторонится ихъ. Во всей квартире у него есть только одна книга — «Новѣйшіе рецепты вѣнской клиники за 1881 г.». Идя къ больному, онъ всегда беретъ съ собой и эту книжку... Большой охотникъ употреблять въ разговорѣ такія слова, какъ канитель, мантифолія съ уксусомъ, будетъ тебе тѣнь наводить и т. п.». Вообще это — «некультурный человѣкъ». «Моветонъ».

«Боже мой, — думалъ Андрей Ефимычъ о Хоботовѣ и о другомъ врачѣ: — вѣдь они такъ недавно слушали психіатрию, держали экзаменъ — откуда же это круглое невѣжество? Они понятія не имѣютъ о психіатриі?!.. Онъ вспомнилъ вопросы, которые задавали ему эти врачи, съ цѣлью опредѣлить состояніе его умственныхъ способностей, «пограснѣлъ, и почему-то теперь, первый разъ въ жизни, ему стало горько жаль медицину».

## IX.

Переходя къ пьесамъ А. П. Чехова, мы, конечно, находимъ тѣ же типы, ту же «обыденщину» съ ея непобѣдимой властью, тотъ же разладъ съ идеалами или полное отсутствіе ихъ.

Въ пьесѣ Ивановъ — молодой врачъ Львовъ, окончившій университетскій курсъ только въ прошломъ году — «ходячая честность», честность, какъ говорить Шабельскій, «бездарная» и при томъ сомнительнаго свойства. Львовъ говоритъ «точь-въ-точь» такъ, какъ говорилъ когда-то Ивановъ — это олицетвореніе металланхоліи, сплина, тоски, хандры, грусти... Но Ивановъ когда-то дѣйствительно былъ человѣкомъ дѣятельнымъ, тогда какъ докторъ Львовъ производить впечатлѣніе болтуна, которого «распираетъ отъ честности», если судить по тому, какъ много онъ о ней говорить. Ивившись въ домъ

493 МЕДИЦИНСКИЕ ДЪЯТЕЛИ ВЪ ПРОИЗВЕДЕНІЯХ А. П. ЧЕХОВА. 494

въ качествѣ врача, онъ безтактно вмѣ-
шивается въ жизнь Ивановыхъ, отра-
вляетъ и безъ того грустное существова-
ніе милѣйшей изъ женщинъ, Анны Пе-
тровны, и вообще дѣластъ массу глупо-
стей. Вотъ какъ характеризуетъ доктора
Львова Саша Лебдева:

«— Вы лучше скажите мнѣ по чистой совѣсти, понимаете вы себя или нѣтъ! Вошли вы сейчасъ сюда, какъ честный человѣкъ, и нанесли ему (Иванову) страшное оскорбленіе, которое едва не убило меня; раньше, когда вы преслѣдовали его, какъ тѣнь, и мѣшали ему жить, вы были увѣрены, что исполняете свой долгъ, что вы честный человѣкъ. Вы вмѣшивались въ его частную жизнь, злословили и судили его; гдѣ только можно было, забрасывали меня и всѣхъ знакомыхъ анонимными письмами,— и все время вы думали, что вы честный человѣкъ. Думая, что это честно, вы, докторъ, не цадили даже его больной жены и не давали ей покоя своими подозрѣніями. И какое бы насиліе, какую жестокую подлость вы ни сдѣлали, вамъ все бы казалось, что вы необыкновенно честный и передовой человѣкъ».

Шабельскій говоритъ о докторахъ такъ:

«— Доктора—тѣ же адвокаты съ тою только разницей, что адвокаты только грабятъ, а доктора и грабятъ, и убиваютъ. Шарлатаны, эксплоататоры... Можетъ быть, въ какой-нпбудь Аркадіи попадаются исключенія изъ общаго правила, но я въ свою жизнь пролѣчилъ тысячъ двадцать и не встрѣтилъ ни одного доктора, который не казался бы мнѣ па-тентованнымъ мошенникомъ». Здѣсь кesta ти припомнимъ, что Полозневъ (Моя жизнь) утверждать, что во время рек-рутскаго набора врачи брали взятки, а городовой врачъ и ветеринаръ обложили налогомъ мясныя лавки п трактиры. Веномнимъ еще, какъ Павелъ Ивановичъ («Гусевъ») говорилъ о врачахъ: «Ваши доктора сдали васъ на нароходъ, чтобы отвязаться отъ васъ. Надоѣло съ вами

возиться, со скотами... Денегъ вы имъ не платите, возня съ вами, да и отчетность своими смертями портите—сталось, скоты! А отѣдлаться отъ васъ не трудно... Дня этого нужно только, во-первыхъ, не имѣть совѣти и человѣкобľюбія п, во-вторыхъ, обмануть нароходное начальство. Первое условіе можно хоть и не считать, въ этомъ отношеніи мы артисты». Веномнимъ 32-хъ «уважаемыхъ коллегъ» («Интриги»), вспомнимъ еще 28 не менѣе уважаемыхъ («Три года»), веномнимъ Рагина, Свистицкаго, Чебутыкина и еще многихъ героевъ Чехова,— и рѣзгій отзывъ Шабельскаго не покажется намъ «инсинуаціей».

Въ пьесѣ Чалка докторъ Дорнъ говорить о себѣ: «Во мнѣ любили, главнымъ образомъ, превосходнаго врача. Лѣтъ 10—15 тому назадъ, вы помните. во всей губерніи я былъ единственнымъ порядочнымъ акцентомъ. Затѣмъ всегда я былъ честнымъ человѣкомъ». Ему 55 лѣтъ; онъ сытый и равнодушный; прожилъ жизнь разпообразно и со вкусомъ. Теперь у него романъ съ Полиной Андреевной, чужой женой. Лѣчить онъ всѣхъ валеріановыми каплями. Денегъ у него нѣтъ. За тридцать лѣтъ безпокойной практики, когда онъ не принадлежалъ себѣ ни днемъ, ни ночью, ему удалось сконить только двѣ тысячи, да и тѣ онъ прожилъ за границей.

Въ пьесѣ Лядя Ваня докторъ Астровъ говорить о себѣ такъ: «Въ де-сять лѣтъ другимъ человѣкомъ сталъ. А какая причина? Заработалеся, пянька. Отъ утра до ночи все на ногахъ,окою не знаю, а ночью лежишь подъ одѣяломъ и боишься, какъ бы къ большому не по-тащили. За все время, пока мы съ то-бою знакомы, у меня ни одного дня не было свободнаго. Какъ не постарѣть? Да и сама-по-себѣ жизнь скучна, гупла,顯на... Затягиваетъ эта жизнь».

Врачъ Астровъ всегда занятъ, всегда ра-
ботаетъ, а что онъ человѣкъ весьма

495

ЛИТЕРАТ. И ПОПУЛ. НАУЧ. ПРИЛОЖ. НИВЫ.

496

умный—видно уже сразу, видно хотя бы по тому, что авторъ вкладывает въ его уста собственную и при томъ главную свою мысль. «Кругомъ тебя одни чудаки, — говорить онъ далъѣе: — сплошь одни чудаки; а поживешь съ ними года два-три и мало-по-малу самъ, незамѣтно для себя, становишься чудакомъ. Незбъжная участь!..» Астровъ жалуется, что въ какія-нибудь десять лѣтъ жизнь обывательская, жизнь презрѣнная затянула его, отравила его кровь своими гнилыми испареніями и сдѣлала его такимъ же пошлякомъ, какъ и всѣ. «Знаете, — говорить онъ Сонъ: — когда идешь темною ночью по лѣсу, и если въ это время вдали свѣтить огонекъ, то не замѣчаешь ни утомленія, ни потемокъ, ни колючихъ вѣтокъ, которая бьютъ тебя по лицу... Я работаю,—вамъ это извѣстно,—какъ никто въ уѣздѣ, судьба бьетъ меня не переставая, порой страдаю я невыносимо, но у меня вдали нѣтъ огонька»... Такимъ образомъ, Астровъ хотя уже и пьетъ изрядно, но далеко еще не такой пошлякъ, какъ онъ думаетъ. Однако, онъ уже пошелъ по наклонной плоскости, его уже захватила обыденщина, а, главное, у него уже нѣтъ впереди огонька. А у кого погасъ свѣтившій ему огонекъ, тотъ погибъ, тому уже нѣтъ возврата. Все же этотъ «отравленный жизнью» человѣкъ, обладающій глубокимъ недюжиннымъ умомъ, работающій «до отупѣнія», можетъ съ полнымъ правомъ сказать о себѣ, что «если черезъ тысячу лѣтъ человѣкъ будетъ счастливъ, то въ этомъ немножко буду виноватъ и я».

Въ пьесѣ Три сестры докторъ Чебутыкинъ, по его собственному признанию, «никогда ничего не дѣлалъ. Какъ вышелъ изъ университета, такъ не удалилъ пальцемъ о палецъ, даже ни одной книжки не прочелъ, а читалъ только однѣ газеты... Вотъ... Знаю по газетамъ, что былъ, положимъ, Добролюбовъ, а что онъ тамъ писалъ — не знаю... Богъ его знають...» Онъ страдаетъ запоемъ, не

платить за квартиру. Прожилъ жизнь одиноко и, повидимому, ничтожно. Въ медициņѣ онъ не смыслить рѣшительно ничего, все позабылъ.

«—Кое-что я зналъ лѣтъ двадцать пять назадъ,— говорить онъ:—а теперь ничего не помню! Ничего... Чорть знаетъ... Третьяго дня разговоръ въ клубѣ; говорятъ, Шекспиръ, Вольтеръ... Я не читалъ, совсемъ не читалъ, а на лицѣ своемъ показалъ, будто читалъ... *) Пошлость! Низость! II та женщина, что уморилъ въ среду, вспомнилась... и все вспомнилось п стало на душѣ криво, гадко, мерзко... пошелъ, запилъ...» Жалованье докторъ Чебутыкинъ получаетъ исправно и растется, что ему до пенсіи «только одинъ годочекъ остался». Къ жизни онъ относится совершенно равнодушно, и что бы ни происходило вокругъ, что бы ни переживали люди, его окружающие, даже люди, которыхъ онъ какъ будто любить, онъ равнодушно поеть свое «Тара... ра... бумія» и говоритъ: «Все равно! Все равно!»

## 2. Фельдшера.

### I.

Фельдшеръ Курятинъ въ разсказъ Хирургія, принадлежитъ къ типу сташихъ фельдшеровъ изъ солдать. Къ этому же типу принадлежатъ всѣ фельдшера Чехова, и въ его произведеніяхъ мы не находимъ ни одной фигуры фельдшера нового типа, воспитаннаго въ спеціальной школѣ и похожаго на своего «коллегу» изъ солдатъ только по названию **). Что А. П. Чеховъ отмѣтилъ только

*) А докторъ Нещаповъ («Въ родномъ углу») и объ этомъ не заботился, а «когда говорили о литературѣ или рѣшали какой-нибудь отвлеченный вопросъ, то по лицу его видно было, что это его нисколько не интересуетъ и что уже давно, очень давно онъ не читалъ ничего и читать не хочетъ».

**) Впрочемъ, Сергъй Сергъевичъ («Палата № 6») похожъ п на школьнаго фельдшера.

497 · МЕДИЦИНСКИЕ ДЪЯТЕЛИ ВЪ ПРОИЗВЕДЕНІЯХЪ А. П. ЧЕХОВА. 498

этого рода фельдшеровъ и что большинство писателей изображаетъ только этотъ типъ,—это находить себѣ объясненіе въ томъ, что такихъ фельдшеровъ изъ солдатъ въ жизни несравненно больше, чѣмъ школьныхъ, и существуютъ губерніи, гдѣ количество послѣднихъ не достигаетъ и 30%.

Фельдшеръ Курятинъ—«толстый человѣкъ, лѣтъ сорока, въ понoшеннoй чeчунчoвой жакеткѣ и въ истрeпанныхъ триковыхъ брикахъ»,—принимаетъ больныхъ и завѣдуетъ больницей за отсутствіемъ доктора, уѣхавшаго жениться. «На лицѣ чувство долга и прiятности. Между указательнымъ и среднимъ пальцами лѣвой руки — сигара, распространяющая зловоніе».

Подобно зубному врачу Финкелю (Знакомый мужчина) Курятинъ уѣздень въ своей учености и даже непогрѣшимости, но только этотъ не такъ суровъ и надмененъ... Для него «хирургія — пустяки», и, только сломавъ коронку зуба, онъ долженъ былъ признать, что «хирургія—не шутка». Фельдшеръ Курятинъ не прочь прихвастнуть; онъ, напр., съ увѣлченiемъ разсказываетъ, какъ онъ рвалъ зубъ помъщику Египтескому, который «всѣхъ профессоровъ перенюхалъ» и у котораго «одпъ костюмъ рублей сто стоить».

Это немножко напоминаетъ тѣхъ врачей, которые публикуются «бывшими ассистентами профессора такого - то». Всякъ по - своему рекламируетъ себя... Съ медицинской точки зрѣнія фельдшеръ Курятинъ не сдѣлалъ никакого промаха; онъ только сломалъ коронку стараго, гнилого зуба, т. е. сдѣлалъ то, что могло случиться съ любымъ спеціалистомъ; тогда какъ одинъ изъ врачей Чехова (Интриги) въ подобномъ случаѣ вывихнулъ нижнюю челюсть. Вѣроятно, большіе люди и вредятъ больше... И въ то время, какъ тотъ врачъ не хотѣлъ вправить вывихнутую имъ челюсть, пока ему не уплатили

впередъ пяти рублей, фельдшерскій пачіентъ (дьячокъ) унесъ обратно даже принесенную имъ въ качествѣ гонорара просфору...

## II.

Разсказъ Воры производить грустное, тяжелое впечатлѣніе. Онъ вызываетъ цѣлый рядъ мыслей, и мы поэтому остановимся на немъ подольше.

Въ началѣ разсказа мы застаемъ фельдшера Ергунова уже извѣстнымъ въ уѣздѣ за большого хвастуна и пьяницу», т. е. застаемъ его тогда, когда онъ уже наполовину палъ. Онъ еще служить въ больницѣ, получаетъ жалованье, работаетъ въ аптекѣ, возится съ банками и мушками, їздить за больничными покупками и т. д., но онъ — пусть, хвастунъ и пьяница.

Само собою разумѣется, что, сложись обстоятельства его дальнѣйшей жизни какъ - нибудь благопріятнѣе, онъ могъ бы удержаться на этой «точкѣ» или даже сдѣлаться порядочнымъ человѣкомъ. Но обстоятельства эти сложились именно такъ, что Ергуновъ совсемъ падаетъ.

Прочтя разсказъ, мы видимъ, почему фельдшеръ Ергуновъ сдѣлался окончательнымъ негодяемъ и воромъ; если бы мы знали обстоятельства его предыдущей жизни, то, конечно, узнали бы также, почему изъ него вышелъ «пустой человѣкъ, хвастунъ и пьяница». А каково было прошлое фельдшера Ергунова, мы можемъ легко себѣ представить. Къто хоть немного знакомъ съ условіями воспитанія фельдшеровъ, ихъ жизни и службы, тотъ знаетъ, что эти условія не только не могутъ всегда въ человѣка порядочности, а, наоборотъ, они въ состояніи вытравить всякий ея зародышъ.

Сдѣлаемъ маленькую экскурсію въ эту мало освѣщенню область и приведемъ

499

ЛИТЕРАТ. И ПОПУЛ.-РАУЧН. ПРИЛОЖ. НИВЫ.

500

по этому поводу три маленькихъ справки. Относительно м—ской фельдшерской школы, которая во многихъ отношеніяхъ считается образцовой, одинъ изъ ея бывшихъ воспитанниковъ недавно писалъ: «Ученикъ въ народной школѣ вдить ласку и любовь со стороны учителя; не то онъ находить въ фельдшерской школѣ. Практикуются грубые окрики, приниженіе ученика сплошь п рядомъ. Напримѣръ, ученикъ послѣдняго класса подалъ ординатору скорбный листъ, и ординатору показалось, что ученикъ не такъ, какъ ему хочется, посмотрѣлъ на него. При всѣхъ бросилъ онъ ученику скорбный листъ съ крикомъ: «Ты какъ посмотрѣлъ на меня?! Какъ ты смѣешь такъ смотрѣть на меня? Вонъ изъ больницы!»

И бѣдный молодой человѣкъ (онъ, кажется, былъ близорукимъ и пмѣлъ обыкновеніе туриться, чѣмъ, собственпо, и провинился) со слезами на глазахъ ушелъ изъ больницы, а потомъ, когда гпѣвъ педагога стихъ, просилъ у него прощенія за то, что не такъ посмотрѣлъ на него, постѣ чего лишь былъ допущенъ снова въ больницу...» («Фельдшеръ» 1902 года, № 24). А что дѣлается въ школахъ не «образцовыхъ», объ этомъ дастъ нѣкоторое представленіе слѣдующій приказъ полковника Громова по никольскому мѣстному лазарету (гор. Никольскъ-Уссурійскій): «Фельдшерскій ученикъ Каллистъ Семеновъ заявиłъ претензію, что ввѣрснаго мпѣ лазарета старшій врачъ, статскій совѣтникъ Протасевичъ, побилъ его за неправильное составленіе трсбованія на продовольствіе больныхъ. Крайне прискорбно встрѣчать въ настоящее время случай побоевъ нижнихъ чиновъ вообще, а тѣмъ болѣе со стороны врача, служба которого должна выработать терпѣніе и гуманное отношение къ человѣку. Объявляю старшему врачу, статскому совѣтнику Протасевичу, выговоръ за нанесеніе удара нижнему

чину». («Дальн. Вост.»; «Донск. рѣчъ» 1902 г. № 318; «Фельдш.» № 24). Какъ обращаются съ военными фельдшерами по выходѣ ихъ изъ школы, объ этомъ болѣе чѣмъ краснорѣчиво говорить слѣдующая резолюція г. главнаго военно-медицинскаго инспектора на докладѣ по поводу самоотравленія разомъ трехъ фельдшеровъ: «Главною причиною всѣхъ подобныхъ случаев является отсутствіе участія со стороны врачей къ нижнимъ чинамъ и заботливости о нихъ». Эта резолюція 18-го іюля 1900 г. за № 12031 объявлена всѣмъ военнымъ врачамъ съ подтвержденіемъ, чтобы врачи болѣе сердечно относились къ нижнимъ медицинскимъ чинамъ (фельдшерамъ), «дабы на будущее время предупредить развитіе унихъ дурныхъ наклонностей». («Фельдш.» 1900 г., № 18).

Обсуждая вышеприведенную резолюцію, одинъ изъ военныхъ врачей писалъ, что служебная обстановка военныхъ фельдшеровъ настолько тягостна, что даже особенное сердечное отношеніе врачей къ фельдшерамъ не можетъ принести существенной пользы.

«Жить фельдшерамъ приходится въ казармахъ, — писалъ этотъ врачъ: — подчиняться грубымъ унтеръ-офицерамъ, посить выпошенную грязную одежду, ёсть грубую пищу... Каждый изъ начальствующихъ нижнихъ чиновъ всячески старается притѣснить и унизить фельдшера, если послѣдній образованнѣе ихъ...»

На основаніи приведенныхъ справокъ мы можемъ судить, почему изъ фельдшера Ергунова вышелъ «человѣкъ пустой, хвастунъ и пьяница». Вѣроятно, Ергуновъ не хвастался и не лгалъ именно тогда, когда говорилъ: «я въ своей жизни много испыталъ», — конечно, самаго тяжелаго и мрачнаго. И, вѣроятно, въ этой своей жизни онъ не разъ жалѣлъ: «зачѣмъ опъ фельдшеръ, а не простой мужикъ?» Калѣлъ объ этомъ и тогда, когда его на военной службѣ били «по

501 МЕДИЦИНСКИЕ ДВЯТЕЛИ ВЪ ПРОИЗВЕДЕНІЯХЪ А. П. ЧЕХОВА. 502

мордѣ»; жалѣл потомъ, когда ъздинѣл въ Богалевку и возился съ заразными больными въ то время, какъ богалевскіе врачи жили вольной жизнью и дѣлали, что имъ хотѣлось, а красивыя, сытыя и наряженныя бабы даже въ будни сидѣли на завалинкахъ; жалѣлъ, глядя на свободныхъ и вольныхъ Мерика и Любку, танцовавшихъ съ такимъ утвержденіемъ и воодушевленіемъ; жалѣлъ, наконецъ, когда, принавъ лобомъ къ бѣтому холодному стволу березы, задумался о своей преэрѣнной, тошной жизни...

### III.

Что касается отношеній больничнаго врача къ Ергунову, то намъ лишь извѣстно, что врачъ послалъ его въ мѣстечко Рѣпино за покупками для больницы и, «чтобы фельдшеръ не опоздалъ и пораньше вернулся домой, докторъ далъ ему самую лучшую свою лошадь». Знаемъ еще, что врачъ потомъ уволилъ Ергунова отъ должности, послѣ чего тотъ очутился безъ мѣста, ходилъ по трактирамъ, бродилъ безъ цѣли по улицамъ, станціль чужой самоваръ и, наконецъ, дошелъ до мысли, что «хорошо бы ночью забраться къ кому побогаче!» Изъ разсказа мы не знаемъ, за что былъ уволенъ Ергуновъ изъ больницы. Надо думать, что не за хвастовство и пьяство только, потому что недостатки его были уже извѣстны «въ уѣздѣ», и тѣмъ не менѣе его держали на службѣ. Уволили же Ергунова послѣ того, какъ у него была отнята докторская лошадь и, вѣроятно, уволили именно за это. Если это было такъ, то Ергуновъ долженъ былъ почувствовать всю несправедливость такого наказанія: вѣдь онъ не былъ виноватъ въ томъ, что, когда онъ возвращался съ покупками въ больницу, его захватила метель; что, спасаясь отъ ненастья, онъ могъ найти притъ лишь въ постоянъ дворѣ, пользовавшемся дурной славой; что при всемъ своемъ стараніи и принятыхъ имъ мѣрах пред-

осторожности онъ не могъ сохранить докторскую лошадь. Вѣроятно, вернувшись въ больницу, онъ разсказалъ доктору о происшествіи, тотъ не повѣрилъ; раскричался и выгналъ фельдшера. Быть-можетъ, докторъ даже устраивалъ очную ставку фельдшера съ мошенникомъ и конокрадомъ Калашниковымъ (съ которымъ докторъ любилъ потолковать о лошадяхъ) и, когда тотъ опровергъ показаніе фельдшера еще больше разсердился и снова и окончательно выгналъ фельдшера изъ больницы.

Послѣ того, какъ Мерикъ ускакалъ на докторской лошади и послѣ полученныхъ отъ Любки двухъ ударовъ по головѣ, Ергуновъ, идя по бѣдному мертвому полю, съ кочергой въ рукахъ (онъ захватилъ ее въ кухнѣ, чтобы оборониться отъ собакъ), думалъ: «Къ чему на этомъ свѣтѣ доктора, фельдшера, купцы, нисаря, мужики, а не просто больные люди? Есть же вѣдь больныя птицы, больные звѣри, больный Мерикъ, и никого они не боятся, и никто имъ не нуженъ!.. Ахъ, вскочить бы на лошадь, не спрашивая, чья она, носиться бы чортомъ въ перегонку съ вѣтромъ по полямъ, лѣсамъ и оврагамъ, любить бы дѣвушекъ, смѣяться надъ всѣми людьми»... Такія разсужденія и такія желанія приходять въ голову только людямъ совершенно поднесѣльнымъ, лишеннымъ всякой свободы, зависимымъ отъ всѣхъ и каждаго, людямъ, которыхъ никто никогда не любилъ и надъ которыми всѣ смѣются.

Послѣ приведенного разсужденія «фельдшеръ бросилъ кочергу въ сенѣгъ, припалъ лобомъ къ бѣдному холодному стволу березы и задумался, и его сѣрая, одноразная жизнь, его жалованье, подчиненность, аптека, вѣчная возня съ банками и мушками казались ему презрѣнными, тошными».

Въ душѣ пустого человѣка, хвастуна и пьяницы происходить тяжелая драма. Очевидно, ему не первый разъ казались презрѣнными и тошными условія его слу-

503

504

жебной и личной жизни, а всегда гнели
и давили его. Писатель только вскользь
намекнулъ на тѣ условія, которыя наи-
чаще являются причинами гибели фельд-
шеровъ. Эта състрая и однообразная жизнь;
это скудное, нищенское жалованье; это
полуголодное существованіе; эта гнету-
щая подчиненность, управляемая усмо-
трѣніемъ и произволомъ; эта вѣчная уто-
мительная, механическая работа у по-
стели больныхъ—заразныхъ, раздражи-
тельныхъ, капризныхъ; словомъ, эта жизнь
не только «безъ всякаго удовольствія, но
съ цѣлой массой непріятностей,—въ со-
стояніи довести до полнаго нравственного
паденія, какъ фельдшера, такъ и любого
изъ людей. Пронажа лошади и покупокъ,
побой, безсонная ночь и пр. являются
событіями, нарушившими послѣднее нрав-
ственное равновѣсіе забитаго и замучен-
наго человѣка, «и про себя онъ теперь
думалъ такъ, что если самъ онъ до сихъ
поръ не сталъ воромъ, мошенникомъ или
даже разбойникомъ, то потому только,
что не умѣетъ, или не встрѣчаетъ еще
подходящаго случая».

Об этомъ, однако, люди позаботились:
его выгнали изъ больницы...

И вотъ уволенный фельдшеръ Ергу-
новъ ходить по трактирамъ и бродить
безъ всякой цѣли по улицамъ. Даже по-
слѣ того, какъ онъ стащилъ и прогулялъ
чужой самоваръ, онъ еще чувствовалъ
запахъ весны и ласку вѣтерка, онъ еще
восхищался тихой звѣздной ночью, глу-
биной и неизмѣримой широтой неба, и
паходилъ еще, что хорошо созданъ Божій
міръ... Онъ еще не погибъ, для него
еще было возможно нравственное возро-
жденіе.

И въ то время, какъ уволившій его
отъ службы врачъ снова толковалъ съ
«отъявленнымъ мошенникомъ и конокра-
домъ» Калашниковымъ насчетъ гнѣдой
кобылы и буланаго мерина и любовался
своей конюшней и лошадьми, — въ это
время, брояд по полю, фельдпиръ Ергу-
новъ думалъ: «Зачѣмъ и съ какой стати

люди дѣлать другъ друга на трезвыхъ и
пьяныхъ, служащихъ и уволенныхъ и
пр.? Почему трезвый и сытый покойно
спить у себя дома, а пьяный и голод-
ный долженъ бродить по полю, не зная
пріюта?»... Въ головѣ фельдшера, видимо,
гнѣздплась мысль, которую онъ не сумѣлъ
ясно выразить: «Почему это сытымъ лю-
дямъ можно и пьянствовать, и красть, и
они отъ этого только становятся еще бо-
лѣе сытыми, а если пьетъ полуголодный
человѣкъ, то его за это обрекаютъ на
полный голодъ, раздѣваютъ и разуваютъ?
Почему, если бы докторъ былъ хвасту-
номъ и пилъ, или если бы у него воры
отняли чужую лошадь, доктора не уво-
лили бы со службы, не перестали бы
платить ему жалованье и т. д., а его,
фельдшера, лишили за это пріюта и вы-
гнали на улицу?»

IV.

Фельдшеръ Михаилъ Захаровичъ Смир-
новскій въ разсказѣ *Непріятность*
«человѣкъ пожилой, съ жирнымъ ли-
цомъ, илоскими сальными волосами и съ
серьгой въ ухѣ». Уже этихъ призна-
ковъ достаточно, чтобы видѣть, что Смир-
новскій принадлежить къ категоріи фельд-
шеровъ военныхъ, не школьныхъ. Во время
визитаціи, когда произошла «непріят-
ность», фельдшеръ «не выспался и былъ
пьянъ, пьянъ тяжело, со вчерашняго...
Онъ переживалъ мучительное состояніе
«перегара», страдалъ и, повидимому, былъ
очень недоволенъ собой».

Суть разсказа изложена уже нами въ
первой части статьи. Здѣсь же интересно
отмѣтить одно разсужденіе врача Овчин-
никова:

«Да и какъ его прогониша? — говорилъ
онъ судьѣ. — Прогнать человѣка легко
только на словахъ... Какъ я прогоню и
лишу его куска хлѣба, если знаю, что
онъ семейный, голодный? Куда онъ дѣ-
нется со своей семьей?» Продолжая свою
мысль далѣе, онъ говорилъ: «Мы его го-
нимъ, бранимъ, бьемъ по физіономіи, но

505 МЕДИЦИНСКИЕ ДЪЯТЕЛИ ВЪ ПРОИЗВЕДЕНІЯХЪ А. П. ЧЕХОВА. 506

вѣдь надо же войти и въ его положеніе. Онъ ни мужикъ, ни баринъ, ни рыба ни мясо; прошлое у него горькое, въ настоящемъ у него только 25 рублей въ мѣсяцѣ, голодная семья и подчиненность, въ будущемъ тѣ же 25 рублей и зависимос положеніе, прослужи онъ хоть сто лѣтъ. У него ни образованія, ни собственности; читать и ходить въ церковь ему некогда, насъ онъ не слышитъ, потому что мы не подADMаемъ его къ себѣ близко. Такъ и живетъ изо дня въ день до самой смерти, безъ надеждъ на лучшее, обѣдая впроголодь, боясь, что вотъ-вотъ его прогонятъ изъ казенной квартиры, не зная, куда приткнуть своихъ дѣтей. Ну, какъ тутъ, скажите, не пьянествовать, не красть? Гдѣ тутъ взяться принципамъ!»

Изъ этихъ словъ, вложенныхъ въ уста героя разсказа, видно, что отъ А. П. Чехова не укрылась вся тяжесть и не нормальность положенія фельдшеровъ. Ни одинъ изъ писателей, выставлявшихъ на показъ отрицательныя стороны фельдшеровъ, не далъ себѣ труда подумать въ то же время и о причинахъ, порождающихъ и развивающихъ эти отрицательныя стороны. А. П. Чеховъ не отнесся такъ поверхность къ вопросу, которого онъ коснулся, и по отношенію къ фельдшерамъ въ немъ сказалась обычная для его художественнаго дарованія вдумчивость и разносторонняя глубина мысли. Въ одномъ изъ другихъ разсказовъ (На подсодъ) А. П. Чеховъ высказывалась такую мысль: «Учителя, небогатые врачи, фельдшера при громадномъ трудѣ не имѣютъ даже утѣшенія думать, что они служатъ идей, народу, такъ какъ все время голова бываетъ набита мыслями о кусьѣ хлѣба, о дровахъ, плохихъ дорогахъ, болѣзняхъ. Жизнь трудная, неинтересная, и выносили ее подолгу только молчаливые ломовые кони; тѣ же живые, нервные, впечатлительные, которые говорили о своемъ призваніи, объ идейномъ служеніи, скоро утомлялись и бро-

сали дѣло». Видимо, авторъ и у фельдшеровъ допускаетъ мысль о призвании, объ идейномъ служеніи, хотя нарисованные имъ фельдшера и не производятъ такого печатанія...

Когда пріѣхалъ предсѣдатель управы, произошла сцена, показывающая, какъ легко рѣшаются всякие административные и юридические вопросы, которые такъ и пначе касаются фельдшеровъ п
вообще маленькихъ людей.

— Проси сейчасъ у доктора прощения! — сказалъ фельдшеру предсѣдатель, ставъ къ нему бокомъ и засунувъ рукъ въ карманы.

И когда фельдшеръ далъ слово на будущее время исправиться, предсѣдатель рѣшалъ:

— Вотъ и все! И суда никакого не нужно».

И дѣйствительно, если мы сдѣлаемъ экскурсію въ область фактовъ, то увидимъ, что начальство фельдшера обычно всегда чинить надъ нимъ п судъ, и расправу по личному усмотрѣнію, не снравляясь ни съ какими законами. Касается ли то фельдшера изъ солдатъ и нехорошаго человѣка, или же это относится къ дѣятелью почтенному и полезному, въ правственномъ отношеніи стоящему, быть-можетъ, далеко выше своихъ судей, — все равно, и съ тѣмъ и съ другимъ не церемонятся. Чтобы, напр., выгнать фельдшера со службы—въ земствѣ ли то, на желѣзной дорогѣ, на заводѣ и т. д.—для этого достаточно желанія врача. По какимъ мотивамъ онъ этого желаетъ—этого даже не доискиваются; сдѣлалъ ли фельдшеръ поступокъ, дѣйствительно достойный кары, или просто его физиономія не по направилась врачу, или у пихъ возникли личные счеты, — это все равно: фельдшера выгоняютъ, лишая его пріюта и хлѣба, а врачу даютъ другого, съ которымъ онъ поступить такъ же. Чтобы не быть голословными, приведемъ одинъ примѣръ изъ дѣйствительной жизни, весьма характерный.

507

ЛИТЕРАТ. И ПОПУЛ. НАУЧН. ПРИЛОЖ. НИВЫ.

Земскій врачъ Н. просилъ «убрать» отъ него фельдшера г. Слободина, который вслѣдствіе этого и былъ немедленно переведенъ въ другой участокъ. Тогда фельдшеръ, съ цѣлью самозащиты, обвинилъ врача въ незаконныхъ дѣйствіяхъ. Было паряжено управой слѣдствіе, давшее слѣдующій результатъ: врачу объявлена благодарность за полезную дѣятельность, при чемъ отъ товарищей онъ получилъ выражение «одобренія и сочувствія уважаемому коллегѣ»; фельдшеръ же былъ уволенъ отъ должности. Тогда г. Слободинъ выступилъ съ печатнымъ протестомъ и объявилъ результаты разслѣдованія пристрастными. Вслѣдствіе этого въ печати появилось письмо предсѣдателя управы, обвиняющего г. Слободина во всевозможныхъ преступкахъ до мошенничества и присвоенія земскихъ медикаментовъ включительно. Нослѣ этого фельдшеръ Слободинъ печатно заявилъ, что дѣло о столкновеніи съ врачомъ и о клеветѣ предсѣдателя управы онъ вынужденъ, для выясненія пистины, передать суду. И вотъ черезъ иккоторое время предсѣдатель управы г. Кыштымовъ заявлять печатно, что беретъ назадъ всѣ предъявленныя имъ противъ фельдшера Слободина обвинения; а скоро послѣ этого въ «Губ. Вѣд.» (15-го декабря 1898 г.) печатается приговоръ окружнаго суда по обвиненію врача Н. въ незаконныхъ дѣйствіяхъ: судъ приговорилъ врача Н. къ двухнетельному тюрémному заключенію и денежному штрафу съ отнесениемъ за счесть обвиняемаго всѣхъ судебныхъ издержекъ. («Фельдш.» № 13, 23, 1898 г.).

Эта исторія одинаково характеризуетъ и нравственные принципы врачебной коллегіи, обрушившейся на ни въ чемъ неповиннаго фельдшера in согроте, и справедливость суда и расправы предсѣдателя. Эта же исторія свидѣтельствуетъ и о томъ, насколько выгодно современные школьные фельдшера отличаются отъ

508

Ергуновыхъ, т. е. насколько повысилось у нихъ чувство человѣческаго достоинства и вообще нравственное чувство. Теперь фельдшеръ, вмѣсто того, чтобы послѣ полученного мордобитія «просить прощенія» и «ходить потомъ около врача, ступая мягко, какъ котъ, и мягкі отвѣчая на вопросы», ищетъ возмездія за оскорбленіе, ищетъ справедливаго суда, добивается правды и... иногда ее находить! Теперь уже не такъ «весьма трудно найти честнаго и трезваго фельдшера», и бываетъ иногда, что и фельдшеру трудно попасть къ порядочному, честному и трезвому врачу; и если врачамъ приходится «стыдиться своихъ фельдшеровъ, то и этимъ послѣднимъ иногда бываетъ стыдно за врачей...»

V.

Въ *Палаты* № 6 фельдшеръ Сергъй Сергѣевичъ — «маленькій, толстый человѣкъ съ бритымъ, чисто вымытымъ; пухлымъ лицомъ, съ мягкими плавными манерами и въ новомъ просторномъ костюмѣ, похожій больше на сенатора, чѣмъ на фельдшера. Въ городѣ онъ имѣть громадную практику; носить бѣлый галстукъ и считаетъ себя болѣе свѣдущимъ, чѣмъ докторъ, который совсемѣмъ не имѣть практики... Сергъй Сергѣевичъ релігіозенъ и любить благолѣпіе. Образъ поставленъ его иждивеніемъ; по воскресеньямъ въ пріемной кто-нибудь изъ больныхъ, по его приказанію, читасть вслухъ акаюистъ, а послѣ чтенія самъ Сергъй Сергѣевичъ обходить всѣ палаты съ кадильницей и кадитъ въ нпхъ ладаномъ».

Этому фельдшеру докторъ Рагипъ и «сдалъ на руки» всѣ дѣла по больницѣ, предпочитая заниматься философіей, исторіей и... алкоголемъ.

Въ разсказъ *Скринка Ротшильда*, вслѣдствіе болѣзни врача, какъ это водится всегда, больныхъ принимаетъ фельдшеръ, Максимъ Николаевичъ, — «старикъ, про которомъ всѣ въ городѣ

509 МЕДИЦИНСКИЕ ДЪЯТЕЛИ ВЪ ПРОИЗВЕДЕНІЯХ А. П. ЧЕХОВА. 510

говорили, что хотя онъ и пьющій и
дерется, но понимаетъ больше, чѣмъ,
докторъ». Можно, конечно, усомниться
въ томъ, что фельдшеръ понималъ въ
медицинѣ больше врача, но все же го-
родской слухъ свидѣтельствуетъ о томъ,
что фельдшеръ этотъ, какъ и Сергій
Сергѣевичъ, пользовался большимъ до-
вѣріемъ — обывателей. Максимъ Нико-
лаевичъ, подобно доктору Хоботову, упо-
требляетъ такія выраженія, какъ: до
свиданція, бонжуръ, нечего тѣнь наво-
дить и т. п., а когда какой-нибудь
больной изъ простолюдиновъ надоѣдаетъ
ему, онъ грозитъ ему и крочитъ на него:
«Дубина!»

Въ разсказѣ Мужики бывшій ла-
кей Николай Чикильдѣвъ болѣлъ очень
долго и умеръ только посѣдْ того, какъ
его полѣчилъ фельдшеръ. Это — стари-
чокъ, бывшій военный фельдшеръ, бо-
родатый, длиннополый выкрестъ, у ко-
торого все лицо было покрыто синими
жилками. Онъ поставилъ Николаю двѣнад-
цать кровососныхъ банокъ, потомъ еще
двѣнадцать, напился чаю и уѣхалъ, а
къ утру Николай умсръ отъ большой
потери крови.

По словамъ Полознева (Моя жизнь),
фельдшера съ сидѣлками «обирали» боль-
ныхъ; грабили они больныхъ и въ Па-
латить № 6, хотя эта тѣнь, видимо, не
касается «благолѣпнаго» Серѣя Серѣве-
вича.

Таковы медицинскіе дѣятие въ изобра-
женіи А. П. Чехова. Смотрѣ, сдѣланный
имъ писателемъ — съ точки зрѣнія его
высокаго идеала, производить впечатлѣ-
ніе тяжелое, гнетущее. И какъ медицин-
скіе дѣятие, и какъ люди, герои Че-
хова заставляютъ желать многаго.

Поразительное невѣжество и некуль-
турность, недобросовѣстность, иногда до-
ходящая до преступности, нравственное
ничтожество, пассивность, инертность,
дроблость, и лишь въ видѣ большого исключ-

чепія—любовь къ наукѣ, нравственная
порядочность. И ни у кого — свободной
воли и той вѣры въ себя, которая не
ищетъ поддержки во внѣшнихъ условіяхъ,
а находить силу въ самой себѣ. Даже
одинъ изъ лучшихъ и умнѣйшихъ ге-
роевъ А. П. Чехова, докторъ Астровъ, гово-
ритъ, что его затянула окружающая жизнь
и сдѣлала пошлякомъ, какъ и всё.

Но развѣ, — какъ говорить Л. Н. Тол-
стой, — «быть собой, по-своему вѣрить и
думать» — развѣ это такъ трудно, развѣ
это невозможно при какихъ бы то ни
было обстоятельствахъ и условіяхъ? И
гдѣ же та сила, которая, — по словамъ
великаго писателя, — «есть въ каждомъ
изъ насъ, которой въ каждомъ человѣкѣ
заложено столько, что себя-то привести
въ порядокъ онъ всегда можетъ?»

«Нѣтъ въ жизни никого и ничего
сильнѣе человѣка, — говорить Л. Н. Тол-
стой: — когда онъ захочетъ быть свобод-
нымъ и сильнымъ. Ему надо только по-
нять, что никого и ничего нѣтъ спиль-
нѣе его. И разъ онъ это понялъ, ничто
и никто ему ни въ чемъ не помѣха и
не указъ...»

Можно было бы имѣть утѣшеніе въ
той мысли, что медицинскіе дѣятие
въ произведеніяхъ А. П. Чехова — про-
дуктъ искусственнаго подбора, сдѣланнаго
подъ извѣстнымъ угломъ пессимистиче-
скаго міровоззрѣнія художника, и что въ
дѣйствительности люди, вѣдающие наше
здоровье, нашу жизнь, призванные быть
не только служителями, но и активными
двигателями одной изъ пайболѣ необ-
ходимыхъ человѣчеству наукъ — не такъ
ужъ въ общемъ ничтожны. Но факты,
доставляемые намъ непосредственной
жизнью, — позволяютъ ли они утѣшать
себя такой мыслью?..

Очевидно, медицинскимъ дѣятиямъ
нужно «откопать себя», «привести себя
въ порядокъ». Особенно это относится къ
врачамъ: фельдшерамъ меньше дано, съ
нихъ меньше и взыщется...

511

512

# Идеалистъ.

## Повѣсть Поля Гейзе.

Лѣтъ десять тому назадъ, прогуливаясь лѣтнимъ вечеромъ въ Мюнхенѣ по тѣнствымъ аллеямъ, расположеннымъ на правомъ берегу Изара, я забрелъ на Максимиліановскій мостъ.

Я очень люблю эту часть города и въ особенности этотъ мостъ. По-моему, это самый живописный уголокъ Мюнхена: въ перспективѣ тонкія очертанія голубыхъ горѣ, внизу зеленоватыя волны шумнаго Изара, непосредственно за мостомъ — красивыя аллеи, изъ-за густой зелени которыхъ виднѣются верхушки церковныхъ башенъ,— все это вмѣстѣ взятое представляетъ очень эффектную картину, какой нельзя найти ни въ одномъ городѣ Германіи, развѣ только видъ, открывающійся съ Брюловской террасы въ Дрсзденѣ, можетъ въ извѣстной степени соперничать съ этой чудесной картиной.

Попадая на Максимиліановскій мостъ, я всегда подолгу останавливаяюсь на немъ, любуясь пейзажемъ, который мнѣ никогда не надоѣдаетъ, хотя я его绝чно знаю много лѣтъ. Перегнувшись черезъ масивный каменный перила, я внимательно всматриваюсь въ водоворотъ пѣнистыхъ волнъ, стремительно несущихъся впередъ. Мнѣ слышится въ ихъ рокотѣ вѣчная меланхолическая пѣсенка о бренности всего земного, мной овладѣваетъ созерцательное настроение, и, погруженный въ свои мысли, не замѣчаю окружающей суеты, не замѣчаю людей, торопливо снующихъ вздѣ и впередъ по пролетамъ широкаго моста.

Въ этотъ вечеръ я съ особымъ удовольствіемъ стоялъ на своемъ излюбленномъ мѣстѣ. Послѣ жаркаго томительнаго дня освѣжающая прохлада, которая не-

слась съ рѣки, была необыкновенно пріятна, и мнѣ совсемѣмъ не хотѣлось уходить отсюда. Когда, наконецъ, я собрался отправиться домой, я замѣтилъ, что я не былъ одинъ: возлѣ меня стоялъ какой-то мужчина, который задумчиво глядѣлъ на несущіяся мимо волны. Неожиданно онъ посмотрѣлъ въ мою сторону, и наши взоры невольно встрѣтились.

Я его тотчасъ узналъ, хотя мы не видались нѣсколько десятковъ лѣтъ. Я его узналъ, главнымъ образомъ, по глазамъ. Это были глаза совсемѣмъ особенные, которые никогда не забываются; цвѣть ихъ былъ какой-то неопредѣленный, измѣнчивый, точно цвѣтъ опала; но они отличались своеобразнымъ блескомъ, а въ тѣхъ случаяхъ, когда они напряженно останавливались на какомъ-нибудь предметѣ, радужная оболочка темнѣла, становилась больше и въ то же самое время болѣе блестящая, загораясь лучистымъ огонькомъ.

Этотъ хорошо знакомый мнѣ огонекъ вспыхнулъ теперь въ глазахъ моего сосѣда, когда они остановились на мнѣ.

— Клаасъ, Генрихъ Клаасъ! — воскликнулъ я тотчасъ. — Неужели это вы? Какими судьбами?

— Да, это я собственной персоной,— отвѣтилъ онъ, протягивая мнѣ руку.

Онъ меня также узналъ, но мое имя припомнилъ не сразу.

— Я очень радъ,— сказалъ онъ послѣ короткой паузы: — что встрѣтился съ вами послѣ такой долгой разлуки. Мы не видались... дай Богъ намяти, да, лѣть тридцать пять, если не больше. За это время вы въ сущности мало измѣнились,

513

ИДЕАЛИСТЪ.

вы даже не посѣдѣли, но зато я побѣдлѣъ основательно! Какъ это вы меня узнали, несмотря на пепелъ, которымъ кратеръ жизни обильно посыпалъ мою голову и мою бороду?

— Ваши глаза тѣ же, что были, а такъ какъ вы ихъ не закрываете темными очками, то на этомъ основаніи вы и не можете разгуливать инкогнито по Мюнхену, пока я нахожусь въ этомъ городѣ, — сказалъ я шутливо. — А давно вы уже адѣсь?

— Два года.

— Отчего же вы ко мнѣ не заглянули до сихъ поръ? Если бы не эта служайная встрѣча, то, можетъ-быть, я никогда бы и не увидѣлъ васъ?

Его загорѣлое, обвѣтрсенное лицо слегка покраснѣло.

Онъ молча взялъ меня подъ руку, и мы стали медленно удаляться отъ моста, паправляясь къ городу. Когда мы сдѣлали нѣсколько шаговъ по аллѣ, онъ сказалъ, слегка наклонившись въ мою сторону:

— Не браните меня, я давно уже почти совсемъ мѣ не бывае въ обществѣ, хотя къ числу мизантроповъ я себя не причисляю. Встрѣчаться съ людьми, знать, въ большинствѣ случаевъ попусту терять время, а мнѣ теперь шестьдесятъ пять, и я долженъ дорожить поэтому каждой минутой, чтобы осуществить то, что я считалъ цѣлью всей своей жизни. Можетъ-быть, все это самообманъ, но я въ него вѣрю, а это самое главное. Но-моему, тотъ, кому измѣнили сго захвѣты мечты и иллюзіи, долженъ завиво похоронить себя!

Онъ говорилъ медленно, не спіша, неминого на-распѣвъ, а я въ это время внимательно разглядывалъ его лицо: свѣжесть красокъ пропала, но черты не измѣнились нисколько. Тотъ же вынуклый лобъ, крупный носъ, тѣ же нѣжныя линіи маленькаго рта, окаймленнаго усами и устроконечной бородкой, когда-то бѣлоковыми, а теперь совершенно бѣлыми. Свѣтые волосы падали на илчи довольно

густыми пря domestic изъ-подъ широкоподобной шляпы, словомъ въ традиціонные аттрибуты вѣншности художника были на ишѣ. Только его прежняя широкая грудь, какъ мнѣ показалось, стала нѣсколько уже и какъ будто внала, можетъ-быть потому, что высокая фигура моего друга немного согнулась. Но въ общемъ онъ и теперь еще производилъ впечатлѣніе крѣпкаго, бодраго человѣка.

Я могъ по праву называть его другомъ, хотя наше знакомство длилось не болѣе года, а вносялѣдствіи, потерявъ другъ друга изъ виду, мы не видались въ течении очень многихъ лѣтъ. Мы скоро сблизились на почвѣ общихъ художественныхъ интересовъ и симпатіи, несмотря на то, что онъ былъ старше меня на полдекадта лѣтъ и рѣдко показывались въ обществѣ: онъ упорно боролся за свое существование и принужденъ былъ много работать, чтобы раздобыть кой-какія средства къ жизни; онъ жилъ въ убогой комнатѣ въ одномъ изъ самыхъ сѣдняхъ кварталовъ города. Свою манеру, расположенную подъ самой крышей, онъ называлъ «ателье» на томъ основаніи, что онъ, вынувъ нѣсколько кирпичей изъ потолка, въ образовавшееся отверстіе вставилъ кусокъ дешеваго мутнаго стекла.

Въ первый разъ я увидѣлъ его въ старомъ шимоновскомъ кабачкѣ, гдѣ я въ молодости бывалъ частымъ гостемъ. Въ этомъ кабачкѣ собиралсь не вечерамъ друзья и почтатели назвѣстаго въ то времени художника Генели, чтобы полноковать объ实验ѣ, подѣлиться впечатлѣніями и новостями за круглой инициали или бутылкой вина. Съ этими вечерами связаны монъ самая свѣтляя воспоминанія молодости.

Въ темномъ кабачкѣ было, обыкновенно, мало посвѣтнителей; очень часто случалось, что въ скучно освѣщенномъ маленькомъ залѣ, гдѣ мы сидѣли за круглымъ столомъ, комь пасть, не было ни луши. Всѣдѣствіе этого мы привыкли, не стысняясь, свободно высказывать свои мы

Ежемѣсячныя літерат. и дипл.научн. приложения. Попърь 1903 г.

5

514

515

516

нія об'єк искусствѣ и художественных' произведеніяхъ; эти мнѣнія рѣзко расхо-
дились съ общепринятыми воззрѣніями и
въ обществѣ никогда иначе не называ-
лись, какъ вольнодумными и еретическими,
но это обстоятельство насъ очень мало
безпокою.

Чѣмъ больше очень сомнительнаго вен-
герскаго вливалъ въ свою богатырскую
глотку нашъ любимый учитель, тѣмъ онъ
становился молчаливѣе, но вмѣстѣ съ тѣмъ
суровѣе и задорнѣе: вмѣсто словъ онъ
намилѣ произносить громовымъ голод-
сомъ одни только печленоразVELьные
звуки, которыми выражалъ свое недовова-
ніе противъ товарищей, интриговавшихъ,
какъ онъ думалъ, противъ него и мѣ-
шавшихъ ему развернуться во всю шири.
Карлъ Россъ и Пехтъ горячо поддержи-
вали его, Берделе, Шишъ, Мерцъ и
скุльиторъ Бруггеръ, очень спокойный,
кроткій человѣкъ, одобрительно кивали
головами. Я лично былъ знакомъ съ нѣ-
которыми изъ этихъ прекрасныхъ людей,
рѣшившихся мужественно идти противъ
теченія по новой, не проторенной дорожкѣ,
и вскорѣ я сдѣлался постояннымъ членомъ
ихъ кружка.

Однажды, собравшись вечеромъ въ
обычномъ мѣстѣ, мы замѣтили въ углу
какого-то молодого человѣка: онъ сидѣлъ
за столикомъ, на которомъ въ течении
всего вечера красовался маленький гра-
финчикъ дешеваго вина, и курилъ сквер-
ный табакъ изъ большой глиняной трубки.
Одѣть онъ былъ очень небрежно, и по
его впѣшности никакъ нельзя было су-
дить о томъ, къ какому классу общества
онъ принадлежать. На художника или
студента онъ не былъ похожъ, хотя и
былъ обладателемъ пышной бѣлокурой
шевелоры. Никто изъ насъ на него не
обратилъ вниманія, да и онъ въ началѣ
нисколько намъ не интересовался: онъ
сидѣлъ, повернувшись къ намъ спиною,
и, казалось, былъ глубоко погруженъ въ
свои думы. Но чѣмъ ожиденнѣе стано-
вилась наша бесѣда, тѣмъ внимательнѣе

онъ сталъ къ ней прислушиваться, а
когда Генелли противъ своего обыкновен-
нія разговорился и. сталъ въ яркихъ
краскахъ описывать шедевры иян-
скаго искусства по личнымъ впечатлѣ-
ніямъ, я замѣтилъ, какъ незнакомецъ
повернулъ лицо въ нашу сторону и не
спускалъ глазъ съ нашего руководителя.

Я тогда уже обратилъ вниманіе на
эти глаза: они сверкали изъ полутемнаго
угла, какъ добрые глаза ньюфаундлендской
собаки, но вмѣстѣ съ тѣмъ обладали тѣмъ
же. етоватымъ блескомъ, которымъ отли-
чаются глаза кошки.

Наконецъ, послѣ полуночи, мы стали
расходиться. По выходѣ изъ кабачка, я
тотчасъ распрощался со своими пріяте-
лями, такъ какъ идти съ ними мнѣ было
не по пути — я долженъ былъ отправ-
иться совсемъ въ другую сторону. Но
едва я успѣлъ отойти шаговъ пятьдесятъ,
какъ услыхалъ позади чьи-то торопливые
шаги, все болѣе и болѣе приближавшисься
кто-то поровнялись со мною и робко меня
окружулъ. Я остановился и тотчасъ
узналъ того молодого словѣка, котораго
видѣлъ въ кабачкѣ. Онъ стоялъ, видимо
емущенный, со шляпой въ рукѣ, и ле-
петалъ какое-то извиненіе за причинен-
ное безпокойство. Назвавъ свое имя, онъ
попросилъ позволенія проводить меня не-
много. Я не имѣлъ ничего противъ, и
мы зашагали рядомъ. Незнакомецъ тот-
часъ заговорилъ о себѣ: онъ заявилъ, что
онъ начинающий художникъ, сынъ гол-
штинскаго крестьянина, и что ему тридцать
летъ отъ роду. Съ дѣтства чувствуя вле-
ченіе къ рисованію, онъ штудировалъ
дешевые олеографіи, висѣвшія дома на
стѣнахъ, и, будучи десятилетнімъ маль-
чикомъ, дѣлалъ попытки копировать ихъ
мѣломъ и углемъ.

Но вотъ неожиданно раскрылся передъ
нимъ чудный волшебный міръ красоты
и поэзіи. Сельскій учитель, жившій въ
ихъ деревнѣ, былъ человѣкъ очень обра-
зованный, но неудачникъ какой-то,—ко-
торый послѣ многихъ мытарствъ, послѣ

517

ИДЕАЛИСТЪ.

518

многихъ печальныхъ начинаній на раз-
личныхъ поприщахъ былъ заброшенъ
судьбою въ глухую голштинскую деревню,
гдѣ въ теченіе многихъ лѣтъ занимался
обученіемъ подростающаго поколѣнія.
Этотъ учитель обратилъ внимание на
него, такъ какъ онъ нѣ сколько выдѣлялся
своими способностями изъ ряда деревен-
скихъ школьниковъ, и иногда отдѣльно
бесѣдовалъ съ нимъ, разсказывая ему о
нѣкоторыхъ событияхъ классической древ-
ности и охотно отвѣчая на всѣ его во-
просы.

Однажды, въ знакъ особаго благодарение,
учитель показалъ ему книгу, кото-
рую опъ хранилъ, какъ особо цѣнную
вещь: это былъ Гомеръ съ иллюстраціями
Флакеманна.

Мальчикъ былъ поражень, когда уви-
дѣлъ великолѣпные рисунки знаменитаго
художника. Онъ сталъ умолять своего
учителя одолжить ему эту книгу, и тотъ
поселѣ нѣкотораго колебанія согласился
отдавать ее на домъ каждую субботу съ
тѣмъ, чтобы въ понедѣльникъ опа была
возвращена въ самомъ исправномъ видѣ.
Мальчикъ съ восторгомъ припосилъ до-
мой драгоцѣнную ношу, скрывался тот-
часъ въ ригѣ или амбарѣ и, забравшись
въ укромный уголокъ, жадно изучаль
каждую линію божественныхъ фигуръ,
стараясь изобразить ихъ на бумагѣ. Онъ
никогда не воображалъ, что человѣческое
тѣло, лишенное покрововъ одежды, мо-
жетъ отличаться такой удивительной кра-
сотой, такой свободой и графіей движеньі,
такимъ необыкновеннымъ изяществомъ
очертаній. Герои и героини безсмертной
епопен казались ему неземными: сказоч-
ными существами, представлявшими своей
чарующей внешностью рѣзкій контрасть
съ необыкновенными людьми, которыхъ
мальчику приходилось наблюдать въ
крестьянской средѣ. Юный рисовальщикъ
былъ очень счастливъ, когда ему уда-
валось отъ времени до времени загляды-
вать въ сказочное царство, гдѣ все было
такъ чудно, такъ прекрасно.

Усердно занимаясь комприваніемъ Флакс-
манновскихъ иллюстрацій, онъ постепенно
и сравнительно довольно скоро нашічился
сносно владѣть непослушнымъ каранда-
шомъ; учитель, которому онъ показалъ
однажды свои рисунки, разсыпался въ
похвалахъ и объявилъ, что въ нихъ
видны проблески истиннаго дарованія,
несмотря на множество недочетовъ и по-
грѣшностей, которые такъ естественны
въ первыхъ опытахъ самоучки. Эти про-
махи учитель, бывшій большимъ люби-
телемъ рисованія, старался кое-какъ испра-
вить и преподавать своему ученику все,
что ему было самому известно изъ тех-
ники рисовального искусства. Не доволь-
ствуясь этимъ, учитель отправился
однажды къ отцу талантливаго мальчика
и въ разговорѣ съ нимъ, между прочимъ,
упомянувъ, что изъ его Генриха совре-
менемъ можетъ выйти недурной живони-
сецъ. Но будущій менторъ, затѣвая этотъ
разговоръ, не подозрѣвалъ совсемъ мѣе, какое
сильное впечатѣніе произведутъ его
слова на стараго крестьянина. Отенъ Ген-
риха пришелъ въ ярость, разорвалъ въ
ключки всѣ рисунки сына. на которыхъ
красовались обнаженные фигуры, и по-
клялся, если дряной мальчишка не вы-
броситъ дури изъ головы и не переста-
нетъ заниматься богопротивнымъ ма-
раньемъ, то лишить его наслѣдства и
выгонить вонъ изъ дому.

Пришлось покориться. Прошло нѣ-
сколько лѣтъ, но заглушить врожденное
стремленіе было невозможно, и юноша
тайкомъ, точно фальшивый монетчикъ,
забирался отъ времени до времени въ по-
тайные уголки и, волнуясь и дрожа, прс-
давался любимому занятію.

Къ счастью, старый Клаасъ не напалъ
на слѣдъ драгоцѣнной книжки, разбудив-
шей въ сыня страсть къ рисованію: Флакс-
маннъ былъ запрятанъ въ ящикъ комода,
подъ цѣлымъ ворохомъ рубахъ и фуфаекъ
Генриха.

Между тѣмъ, ему минуло двадцать лѣтъ.
Страшно тяготясь окружающей обстанов-

5*

519

520

кой, онъ съ затаенной ненавистью исполнялъ всѣ работы по хозяйству и мечталъ только о томъ, какъ бы вырваться на свободу. Развлеченія молодежи его не интересовали; къ краснощекимъ деревенскимъ красавицамъ, которые заглядывались на статнаго возмужалаго парня, онъ былъ равнодушенъ. Онъ, конечно, не при надлежали къ числу тѣхъ изящныхъ гресчанокъ съ божественно-прекрасными лицами, которые были воспѣты Гомеромъ и воскрензведены Флаксманномъ; съ пим-то онъ охотно танцевалъ бы по воскресеньямъ и праздникамъ на лугу, по эти чудныя созданья съ дѣйствительностью ничего общаго не пмѣли и обитали только на заоблачныхъ высотахъ фантазіи.

Казалось, Генриху суждено было весь вѣркъ ходить за плюгомъ, но тутъ случилось нѣчто такое, чтобѣ сразу измѣнило всю его жизнь. Съ отцомъ его пропозошелъ въ полѣ несчастный случай: онъ нечаянно упалъ съ высокаго воза, получилъ переломъ черепа и скопчался на мѣстѣ. Спустя пѣсколько мѣсяцевъ умерла и мать. Теперь Генрихъ могъ безпренятственно пойти по той дорогѣ, о которой онъ давно мечталъ: десотистическая власть суроваго, непреклоннаго отца теперь больше не существовала.

Генрихъ распродалъ все имущество, доставшееся ему въ наслѣдство отъ родителей, простился со своимъ учителемъ, который подарилъ ему на память томикъ Флаксманна, и отправился въ Гамбургъ, къ какому-то живописцу, который, какъ онъ зналъ, держалъ у себя учениковъ.

Этотъ человѣкъ былъ бездарнымъ художникомъ, но его дарованіе было сковано нелѣными предразсудками, которые тогда—лѣтъ сорокъ назадъ—господствовали въ самыхъ извѣстныхъ художественныхъ академіяхъ и скомкали, изуродовали не одинъ молодой таланть. Влечёніе Генриха къ классическимъ сюжетамъ гамбургскій художникъ весьма одобрилъ, но, въ виду именно этого влечения, онъ счелъ свопмъ свинценнымъ долгомъ на-

долго засадить его за копированіе гипсоныхъ моделей, прежде чѣмъ позволить ему работать самостоятельно.

Крестьянскій сынъ, сознавая недоста точность своего образованія, безропотно подчинился этому школьному режиму и вздохнулъ нѣсколько свободнѣе только тогда, когда учитель разрѣшлѣ ему рисовать съ натуры. Генрихъ вмѣстѣ съ тѣмъ началъ пробовать свои силы въ композиціи картинъ, но тутъ его руководитель никакихъ совѣтовъ ему дать не могъ, такъ какъ онъ самъ, кромѣ портеретовъ, которые хорошо оплачивались, да незамисловатыхъ жанровыхъ картинокъ, ничего не писалъ.

Генрихъ Клаасъ во снѣ и па яву грешилъ только о небожителяхъ, герояхъ и ниммахъ неземной красоты, а подходящихъ моделей для создания такихъ фигуръ въ большомъ торговомъ городѣ не было совѣемъ.

Пять лѣтъ молодой, полной энергіи и надеждъ жизни прошли почти безплодно; знания, которые вынесъ Генрихъ изъ гамбургской школы, были очень скудны, а между тѣмъ средства его, несмотря на необыкновенно скромный образъ жизни, который онъ велъ, стали истощаться.

Его давнишній школьный учитель, съ которымъ онъ изрѣдка переписывался, посовѣтовалъ ему переѣхать въ другое мѣсто, по Генрихъ почему-то не рѣшался. Однажды этотъ добрый, безкорыстный человекъ пріѣхалъ въ Гамбургъ, чтобы павѣстить свосго ученика; найдя его въ снѣльно упестенномъ состояніи духа, гравичацемъ съ непеческимъ разстройствомъ, онъ настоялъ на томъ, чтобы онъ немедленно оставилъ Гамбургъ и отправился туда, гдѣ атмосфера свѣжѣе и гдѣ таланть его могъ бы шире развернуться.

Генрихъ уѣхалъ въ Берлинъ; но огромная столица, съ сей шумной нестрой жизнью, которая не давала ему художественного настроенія, показалась ему такой чуждой и непривѣтливой, что послѣ

521

ИДЕАЛИСТЪ.

522

недѣльного пребыванія въ ней онъ осталъся ее и пересѣхалъ въ Мюпхень.

Тутъ въ срединѣ прошлаго столѣтія было много людей, пскренно и горячо любившихъ искусство, тутъ въ средѣ художниковъ царли еще наивныя идеалистическія стремленія, спарившіяся впослѣдствіи въ толкотнѣ и суетѣ интерназіональнаго базара искусствъ; очень понятно, что въ этомъ тихомъ спокойномъ городѣ, получившемъ уже тогда прозвище германскихъ Аовинъ, молодой голштинскій мечтатель нашелъ все, чего жаждала его душа.

Среди профессоровъ академіи онъ избранъ себѣ одного, стремленія которого и взгляды болѣе всего соответствовали его собственнымъ, именно, извѣстнаго художника Штрегубера. Великошпные рисунки этого послѣдняго, иллюстрирующіе библейскія событія, до ихъ поръ не оцѣнены еще по достоинству.

Генрихъ сталъ брать у него частные уроки, на которыхъ впервые получилъ элементарныя свѣдѣнія по композиціи сюжетовъ; по вечерамъ онъ прилежно копировалъ различныя картины въ классѣ Фильзера, пользовался каждымъ свободнымъ часомъ, чтобы заглянуть въ музей. Чаще всего онъ бывалъ въ глиптотекѣ, гдѣ по цѣлымъ часамъ изучалъ фрески Корнелія, сюжетомъ которыхъ послужили эпизоды знаменитой троянской войны. Эти фрески казались молодому энтузіату верхомъ художественной красоты и правды.

Онъ вскорѣ сѣдѣлся ревностнымъ поклонникомъ Бонавентура Генелли и традиція послѣдніе гроши, чтобы приобрѣсти какую-нибудь гравюру или копію его произведеній. Изъ его маленькаго капитала, вырученнаго отъ продажи отцовскаго имущества, остались ничтожныя крохи, и въ скоромъ времени онъ долженъ былъ оставаться безъ всякихъ средствъ къ существованію, но это его мало безпокоило. Потребности его очень скромны, и два-три урока рисованія, которые онъ успѣлъ здѣсь найти, не дадутъ ему умереть съ голода.

Если человѣкъ иметь какую-нибудь возможность работать на любимомъ поприщѣ и сознасть, что находится на вѣрной дорогѣ, которая рисовалась ему въ мечтахъ, то онъ долженъ считать, если необыкновенно счастливымъ, если бы даже ему пришлось питаться хлѣбомъ и водой.

Все это онъ миѣ разсказалъ въ ту достопамятную ночь, когда мы возвращались изъ кабачка. Въ началѣ онъ говорилъ тихо, неувѣренно, робко, заикаясь и какъ бы подыскивая фразы, но спустя какое-которое время его робость стала продолжить, голосъ окрѣпѣ, зазвѣлѣ, и полилась горячая воодушевленная рѣчь, дышавшая пеподѣльной нерепностью.

Когда мы подошли къ дому, гдѣ я жилъ, я хотѣлъ проститься съ молодымъ человѣкомъ и попросить его заглядывать ко миѣ, но замѣтилъ, что онъ переминается и хочешь что-то сказать, но не пимѣть смѣлости этого сѣдѣть. Когда я сказалъ, что ему нечего меня стѣсняться, онъ робко замѣтилъ, что я окажу ему величайшее одолженіе, если познакомлю его съ Генелли, который одинъ только можетъ сказать, есть ли у него талантъ и выйдетъ ли изъ него когда-нибудь позиционный художникъ.

Въ отвѣтъ на эту просьбу я прописалъ нѣсколько общихъ мѣстъ: ручаться за чью-нибудь судьбу никто не можетъ, всяка молодецъ своего счастья кузнецъ, любовь къ дѣлу и трудъ—вотъ главныя условия успѣха въ каждомъ начинаніи и т. д., и т. д. Эти мудрые сентенція развивалъ такъ краснорѣчиво, что миѣ показовавалъ бы любой профессоръ богословія. Въ глубинѣ души я не отень-то вѣрилъ въ то, что у колыбели этого самоучи, этого неловкаго крестьянскаго парня дѣйствительно стояли музы и граціи, и не хотѣлъ бы утруждать своего друга Генелли разматриваніемъ начкотни какого-то сомнительного деревенскаго генія. Но молодой человѣкъ такъ горячо упраши-

523

52

валъ меня не отказать въ его просьбѣ, что я принужденъ былъ согласиться и сказалъ, что завтра въ такомъ-то часу мы отправимся вмѣстѣ къ художнику, который его такъ п.г.пилъ.

Въ назначенное время Генрихъ Клаасъ явился ко мнѣ съ огромной папкой подъ мышкой. Когда я бросилъ испутанный взглядъ на эту папку, которую раздуло горой отъ напиханныхъ въ нее «произведеній», онъ покраснѣлъ, какъ ракъ, и, низняясь, чуть слышно пробормоталъ, что онъ вовсе не памъренъ преподнести на судъ знаменитаго художника всѣ свои «юношеские грѣхи», но, не зная, какіе рисунки выбрать, такъ какъ всѣ они не окончены, онъ захватилъ все, что попалось подъ руку.

Къ моему великому удовольствію, нашъ визитъ у Генелли сошелъ весьма благополучно. Мы нашли художника въ его мастерской за работой: онъ отдѣлывалъ детали своей картины «Похищеніе Европы». Баронъ Шакъ, которому очень понравилась композиція этого сюжета, попрочилъ Генелли воспроизвести ее въ краскахъ.

Генелли не совсемъ радушно принялъ молодого голштинца, котораго я ему представилъ: его такъ же, какъ и меня, смутили размѣры папки. Но когда онъ увидѣлъ, въ какомъ нѣмомъ восторгѣ остановился этотъ робкій юноша передъ его картиной, стоявшей на мольбертѣ, съ какими восхищенными глазами онъ на нее смотрѣлъ, забывъ, повидимому, цѣль своего визита, котораго онъ такъ добивался, Генелли смягчился: его лицо просвѣтлѣло, и, издавъ своими толстыми сочными губами какой-то неопредѣленный звукъ.—знакъ, что мээстро находился въ хорошемъ расположеніі духа,— онъ разстегнулъ ремешки на гигантской папкѣ и принялся разматривать находившиеся въ ней рисунки.

Лишь только я взглянулъ на эти рисунки, тотчасъ сообразилъ, что они должны были его сильно заинтересовать: они

чрезвычайно напоминали его собственныхы начинанія—то же направленіе, то же стремленіе воплотить въ живыхъ обра захъ античную красоту. Все это был еще незрѣло съ технической стороны, н попадались уже наброски, свидѣтельствующіе о смѣломъ самостоятельномъ творчествѣ.

Генелли молча разматривалъ листъ з листомъ, при чемъ изрѣдка одобрительны кивалъ головою, указывая пальцемъ н какой-нибудь особенно удачный штрихъ. Пересмотрѣвъ все, что было принесен голштинскимъ самочукой, Генелли акку ратно сложилъ всѣ рисунки въ папку собственноручно перевязалъ ее, но воз держался отъ похвалъ. Онъ объявилъ Генриху, который стоялъ съ поблѣднѣвшимъ лицомъ въ ожиданіи приговора точно преступникъ на судъ, что онъ на ходится на хорошей дорогѣ и должен прилежно работать дальше; то, что ему теперь не достаетъ, онъ впослѣдствіи приобрѣтетъ опытомъ и тщательнымъ изученіемъ произведеній старыхъ мастеровъ. Если онъ составить композицію для новой картины, то онъ можетъ смѣло се принести: въ совѣтахъ молодымъ художникамъ Генелли никогда не отказываетъ

Голштинецъ былъ очень взволнованъ и, поблагодаривъ невнятнымъ голосомъ мээстро, къ которому питалъ глубочайшее почтеніе, поспѣшилъ отретироваться. Я вышелъ вмѣстѣ съ нимъ. На улицѣ его смущеніе быстро прошло, и онъ скоро разговорился. Онъ, конечно, не ожидалъ большихъ похвалъ со стороны великаго художника, но изъ его короткаго отвѣта онъ понялъ, что выдержалъ экзамен гораздо лучше, чѣмъ предполагалъ. Затѣмъ онъ сталъ говорить о только-что видѣнной картинѣ Ганелли. Его восторгъ не зналъ границъ: онъ восхищался каждой фигурой, каждымъ жестомъ, и так основательно запомнилъ содержаніе картины, что могъ бы на память скопировать ее сейчасъ же.

525

ИДЕАЛИСТЪ

526

Когда мы остановились у калитки моего дома, молодой человекъ горячо покажал мнѣ руку, разсыпаясь въ благодарностяхъ за то, что я помогъ ему осуществить его завѣтное желапіе. Мы уговорились видѣться почаще. Я проспѣл его бывать у меня за-просто, но онъ всего разъ, кажется, воспользовался моимъ приглашеніемъ, стыдясь показываться въ своемъ бѣдномъ поношенномъ костюмѣ.

Иногда онъ приходилъ звать меня на протулку, но въ комнату не заходилъ, а, стоя на троттуарѣ на противоположной сторонѣ улицы, издавалъ своеобразный звукъ, похожій на свистъ дрозда, и повторялъ его до тѣхъ поръ, пока я не показывался въ окнѣ.

Однажды я затягнулъ къ нему въ «ателье». Когда я вошелъ сюда, онъ смутился: убожество обстановки его, повидимому, очень стѣсняло, хотя онъ п утверждалъ, что онъ равподушенъ ко всѣмъ благамъ жизни. Присмотрѣвшись ближе, я увидѣлъ, что стѣны мансарды были увѣшаны коніями картинъ, принадлежавшихъ кисти нзвѣстныхъ художниковъ: тутъ находились, между прочимъ, такія вещицы, какъ «Ночь» Карстенса, «Пехищеніе Елены Парисомъ» Гориелуса, затѣмъ «Сраженіе съ гуннами» Каульбаха и др.

На деревянномъ табуретѣ лежало вѣскою гипсовыхъ рукъ и ногъ, а не-подалеку видѣлись на полѣ двѣ книги — переводъ Гомера, сдѣланный Фасомъ, и сочиненіе Морица: «Ученіе о богахъ»

Но не только эти книги читалъ владѣецъ чердачнаго ателье. Чтобы выполнить свое образование, онъ много часовъ просиживалъ въ городской библиотекѣ, бралъ у меня нѣкоторыя книги для прочтения, именно: переводы греческихъ и римскихъ писателей, сочиненія по исторіи и, накопецъ, нѣмецкихъ классиковъ, такъ какъ онъ былъ знакомъ только лишь съ главными произведениями Гете.

Все прочитанное производило на него сильное впечатление, и когда мы гуляли по алюеямъ англійскаго сада, пили бродили по берегамъ озера, онъ передавалъ мнѣ свои впечатлѣнія съ такой живостью и такимъ тонкимъ пониманіемъ художественныхъ красотъ, что я съ большимъ удовольствіемъ слушалъ его.

Но къ сожалѣнію, мнѣ не долго пришлось бывать въ его обществѣ. Дѣло въ томъ, что, неожиданно получивъ маленькое наследство отъ какого-то родственника, онъ рѣшилъ привести въ исполненіе давно лелѣмую мечту, — побывать въ Италіи. Генелли одобрилъ это рѣшение, сказавъ, что только въ Римѣ у молодого художника снадутъ повязки съ глазъ.

Въ это время въ Мюпхенѣ сталъ выдвигаться художникъ Пилоти, который въ короткое время приобрѣлъ громкое имя благодаря колористическому эффектамъ своихъ большихъ историческихъ картинъ. Кружокъ Генелли отнесся отрицательно къ его манерѣ писать, и къ содержанию его произведеній, утверждая, что эти театральныя сцены, какъ бы хорошо онъ ни были выписаны, ничего общаго съ настоящимъ искусствомъ не имѣть. И лично не могъ согласиться съ этимъ мнѣніемъ и энергически защищалъ историческую живопись. Поля Делароша и его ученика Пилоти отъ нападокъ генеллистовъ, но мой пріятель Клаасъ не едвался, горячо поддерживая взгляды своего любимаго наставника. Это разногласіе во мнѣніяхъ немного охладило наши отношения; тѣмъ не менѣе мы съ покреннимъ сожалѣніемъ разстались и обыцали усердно писать другъ другу.

Но этимъ обцыканіямъ не суждено было осуществиться. Я получилъ одно письмо изъ Рима, но это письмо было первымъ и вмѣстѣ съ тѣмъ послѣднимъ. Клаасъ извѣщалъ, что онъ очень радъ, что за-тѣялъ эту повѣздку, что онъ очаровалъ памятниками искусства, разбросанными въ вѣчномъ городѣ, но что разобраться

527

528

в массе разнообразных впечатлений онъ не въ состояніи и, извѣняясь за краткость этого посланія, объявлявъ въ самую душевную разъ написать обо всемъ по-добнѣе и обстоятельнѣе.

По впослѣдствіи я ни одной строчки не получилъ отъ своего голштинскаго пріятеля. Я два раза писалъ ему, по, не получилъ, отвѣта, поставилъ на немъ крестъ. Я былъ склоненъ думать, что онъ, дѣйствительно, переселиться въ лучшій міръ, такъ какъ я ни разу не слышалъ письма его имени, объ его работахъ никто писалъ не упоминалъ, а между тѣмъ, если бы онъ жилъ, то навѣрно долженъ былъ создать что-нибудь выдающееся при своемъ таланѣ, восторженной любви къ неприсутству и удивительномъ трудолюбіи.

Объ этомъ эпизодѣ изъ моей юношеской жизни я давнымъ-давно уже пересталъ думать, но встрѣча на Максимилановскомъ мосту мгновенно освѣтнѣла яркимъ сятомъ тотъ уголокъ моей памяти, гдѣ хранился воспоминанія о золотой юности, и все пережитое вновь ожило съ такой ясностью и отчетливостью, точно все это произошло только вчера.

Подъ возникновѣніемъ нахлынувшихъ воспоминаній изъ далекаго прошлаго мною овадѣю мечтательное настроение; мнѣ не хотелось говорить, и я молча слушалъ своего пріятеля, который, повидимому, ничего подобнаго не ощущалъ. Я слушалъ и въ то же время поражался той перемѣной, которая пронзила въ его вѣриности. Отъ тяжеловѣсаго, неловкаго, неуглюжаго крестьянскаго парня не осталось никакихъ слѣдовъ. Его пызсканныя манеры и изящный дорогойемъ показывали, что онъ хорошо усвоилъ себѣ правила и формы общежитія, принятыя въ высшемъ обществѣ; о его профессіи, какъ художника, говорили только красиво ниспадающія густыя пряди волосъ да черная широкополая шляпа.

— Да,— сказалъ онъ, обративъ, нако-

пецъ, вниманіе на мое молчание: — вамъ, повидимому трудно освоиться со мною, точно я выходецъ изъ того свѣта. Но по-вѣрьте мнѣ, хотя много утекло воды въ Цзарѣ, въ Тибрѣ и въ Невѣ съ тѣхъ поръ, какъ мы въ кабачкѣ Капплера въ послѣдній разъ на прощанье чокались бокалами, хотіи всѣ эти воды основательно смыли толстую грубую кору, бывшую тогда на мнѣ, но въ сущности я остался тѣмъ самымъ человѣкомъ, на котором Генелли возлагалъ большія надежды, и я убѣжденъ, что если бы онъ теперь заглянулъ въ мон папки, то сказалъ бы, что я остался вѣренъ себѣ.

Я сохранилъ традиціи Генелли и другихъ любимыхъ художниковъ, но сохранилъ ихъ по-свосму. Видѣть все собственными глазами — вотъ нистинный принципъ всякаго ученія, — и въ этомъ я убѣдился на собственномъ опытѣ. Старины былъ правъ, когда пророчилъ мнѣ; что тамъ, въ Италіи, повязки спадутъ съ моихъ глазъ.

То обстоятельство, что я всю жизнь осталусь фанатикомъ линіи, какъ вы меня называли, очевидно, было предположено заранѣе. Но все великое значеніе линіи я научился цѣнить только въ Римѣ, когда я сталъ посѣщать сикстинскую капеллу и станцы Рафаэля въ Ватиканѣ.

Всѣ мои нѣмецкіе учителя, въ томъ читѣ и незабвенный Флаксмани, имѣли тотъ свойственный съвернымъ художникамъ недостатокъ, что очарованіе и величіе природы—я имѣю въ виду человѣческое тѣло—они созерцали только въ своихъ мечтахъ. Какъ рѣдко выпадало на долю Корнеліуса, Генелли и другихъ имѣть передъ глазами не отвлеченную, а дѣйствительную, живую красоту! Из-рѣдка они прибѣгали къ услугамъ на-турщицъ, но эти послѣднія только въ непключительныхъ случаяхъ бываютъ у насъ красивы, и затѣмъ въ нашемъ холодномъ нѣмецкомъ воздухѣ онѣ до сихъ поръ не могли еще привыкнуть къ сво-

529

ИДЕАЛИСТЪ.

530

боднымъ движениемъ даже болизи сильно патопленной печки. А мой божественный Карстенсъ и tutti quanti! Какой разительный контрастъ представляютъ въ этомъ отношении великіе мастера эпохи возрождения! Для нихъ красота человѣческаго тѣла и пластика движений воплощались не въ абстрактныхъ образахъ, созданныхъ фантазіей, а Onlycritoriatся живыми людьми. Эти замѣчательные художники сумьли оживить линию дыханіемъ природы, которая раскрывала передъ ними свои сокровища на каждомъ шагу.

Красивыхъ лицъ и изящныхъ фигуръ было сколько угодно; художники брали свои модели не только средь натурщицъ, которые получали плату за свой трудъ,— позировать являлись въ мастерскія так-же знатныя дамы изъ высшаго общества, имъя мужество идти наперерскоръ господствующимъ предразсудкамъ. Благодаря такому богатому живому материалу, ста- рые мастера не могли за недостаткомъ новыхъ перспективъ отлить свое твор-чество въ неподвижныя формы и сдѣлаться рабами рутины, на манеръ на- шихъ современныхъ художниковъ—Кор- неліуса, Генелли, Каульбаха, Швинде и т. п.

Что въ произведеніяхъ этихъ последнихъ есть дѣйствительно цѣннаго, если хотите великаго, приближающего ихъ къ твореніямъ старыхъ мастеровъ,—это то, что въ нихъ вездѣ проглядываетъ убѣжденіе художника, что жизненный нервъ всякаго изобразительнаго искусства есть силуэтъ, контуры или, какъ я бы лучше сказалъ, жесты.

Я надъюсь, что вы остались вѣрны эстетическимъ принципамъ, главнымъ, по крайней мѣрѣ, которые вы исповѣдовали въ молодости; въ противномъ слу- чаѣ, не рѣшились бы такъ открыто вы- сказать свое credo. Всякий, кто держится подобныхъ убѣжденій, рискуетъ просьльть за реакціоннаго академическаго колпака; молодежь тенеръ относится пренебрежи- тельно къ Рафаэлю, считая его устарѣв-

шимъ и смѣшнымъ. Во всѣхъ областяхъ искусства—въ живописи, поэзіи, скульп- турѣ, музыкѣ—замѣчается теперь исканіе новыхъ путей, попски за мистическими символами, туманными настроеніями, а погоня за экстраординарными, рѣжущими глаза, красочными эффектами стала прямо-таки болѣзненной.

И все это направленіе современного искусства имѣть одинъ источникъ: стре- мленіе къ нервозному, болѣзному чув- ственному раздраженію, гдѣ нѣть мѣста опредѣленнымъ образамъ, гдѣ безраздѣль- но царить все сутные, туманные, не- опредѣленное, неуловимое... Скульпторы стали раскрашивать свои статум, укра- шая ихъ татуровкой, вставными глаз- зами и пр., подъ тѣмъ предюгомъ, что и древнимъ не всегда нравилась мрамор- ная нагота ихъ боговъ, и поэтому они ихъ подвергали разривѣнкѣ. Правда, это иногда дѣалось въ классической древ- ности, въ особенности въ тѣхъ случаяхъ, когда пластическія изображенія являлись достояніемъ архитектуры, не нужно имѣть въ виду, что фигуры самыхъ главныхъ глубоко почпавшихся классическими на- родами боговъ украшались только золо- томъ да слоновой костью, для того, что- бы не портилось впечатлѣніе, даваемое красотой линій. Разрисованныя статум боговъ попадались иногда въ деревенскихъ храмахъ, куда естаканье толпы невѣже- ственныхъ поселянъ, которымъ очень правились раскрашенные Зевсы и Аонины- Паллады. Да и у насъ тоже простой на- родъ въ деревняхъ очень любить грубо размалеванныя фигуры Христа и святыхъ.

Впрочемъ, относительно этого вопроса можно еще снорить. Можетъ-быть, мы преувеличиваемъ тонкій художественный вкусъ древнихъ грековъ. Но мастера эпо- хи возрождения, очевидно, прекрасно пон- нимали, что вѣчное въ искусствѣ есть только форма, а не краски, которые своей игрой могутъ ласкать глазъ недолго и, въ концѣ концовъ, должны подвергнуться разрушительному дѣйствію времени.

531

532

Я не хочу сказать, что ни одна картина, снусти сто лётъ, не сохраняется такою, какой она вышла изъ мастерской художника; но обратите вниманіе, тѣ вищатѣнія, которые вызываются игрой кратокъ, не остаются долго въ памяти даже современниковъ. Спросите-ка самаго восторженаго поклонника и знатока искусства, помнить ли онъ, какого цвѣта плащъ носить Мадонна, которую онъ видѣлъ три недѣли тому назадъ, онъ почти всегда дасть неопредѣленный отвѣтъ. Вы знаете, конечно, что на потолкѣ спектакской капеллы нарисовала картинна, изображающая Бога-Отца въ тотъ моментъ, когда Онъ съ высоты облаковъ, окруженный сономъ ангеловъ, протягиваетъ палецъ по направленію къ только-что проснувшемуся адаму, чтобы вдохнуть въ него живую душу; но можете ли вы мнѣ сказать, въ какихъ тонахъ выдержана окраска одежды, въ которую облечень Іегова? Иѣть, вы этого не скажете. Это не удержалось. Только самое важное въ этой картинѣ, именно жесть, съ которымъ совершается поразительный актъ одухотворенія человѣка,—вотъ что непрегламло запечатлѣлось въ вашей памяти.

Такъ обстоять дѣло со всѣми замѣчательными художественными произведениями. Что остается въ вашихъ воспоминаніяхъ о «Тайной вечерѣ» Леонардо, какъ не слабые контуры удивительныхъ образовъ? Пройдетъ еще немного времени, и фрески Рафаэля и Минцель-Анджело въ Ватиканѣ потеряютъ свои краски и превратятся въ выцвѣтнія схематическія изображенія. Но жесть, который прекрасно характеризуетъ каждую изъ нарисованныхъ фигуръ, и геніальная групировка этихъ фигуръ—это будетъ существовать вѣчно, поражая зрителя замѣчательной красотой линій, въ то время, какъ отъ красочныхъ эффектовъ, отъ figure свѣта и тѣней не осталось и слѣда, потому что все это давно уже приняло однообразный, сѣрый, нпчего не выражаютъ тонъ.

Онъ такъ увлекся, говоря это, что не замѣтилъ моего молчанія: я ни одного слова не проронилъ въ продолженіе всего этого монолога. Однако, чтобы подзорить его и вызвать его на дальнѣйшія признанія, я притворно-ривнодушнымъ тономъ замѣтить:

— Я не намѣренъ вовсе оспаривать ваши воззрѣнія на искусство, которые были выработаны опытомъ всей вашей жизни. «Пусть каждый дѣлаетъ то, что онъ можетъ», вотъ motivo, написанное старымъ Торвальдсеномъ въ альманахъ одного изъ его учениковъ. Я позволю себѣ, однако, замѣтить, что я не совсемъ согласенъ съ вашимъ аргументомъ относительно бренности колоритного искусства. Можно ли давать оцѣнку художественного прозведенія только съ точки зрѣнія его сохранности, придерживаясь принципа, что чѣмъ дольше оно сохраняется въ неизмѣнномъ видѣ, тѣмъ оно лучше? Попому, нельзя. Въ противномъ случае, погибшія прекрасные творенія Фидія и Зевкенда нужно отставить ниже танагрійскихъ статуэтокъ и образцовъ стѣнной живописи въ Помпей, которые хорошо сохранились до вашихъ дней. Кolorистические эффекты, хотя и подвержены влѣянію времени, однако, также имѣть большое значеніе. Вспомните Тиціана...

— О, не говорите мнѣ ничего объ этомъ виртуозѣ, — прервалъ онъ меня живо:—и не вдумайте еще, пожалуй, приводить въ примѣръ фокусника и мага Корреджію, съ волшебными чарами колораго я самъ, по правдѣ сказать, бороться не въ состояніи, пока я нахожусь подъ ихъ непосредственнымъ влѣяніемъ. Но вотъ я повернулся спиной къ Матчевскому полотну, что я уношу съ собою? А этотъ Тиціанъ, какимъ разпостороннимъ талантомъ онъ могъ бы быть, сколько чудесныхъ вшей онъ могъ бы написать, помимо свопхъ бездушныхъ портретовъ! Вспомните, напр., его Петра Мартійскаго! —Эта картина, какъ вамъ

533

ИДЕАЛИСТЪ.

извѣстно, была сильно испорчена пожаромъ капеллы, гдѣ она висѣла, но если бы она не разъ, а десять разъ горѣла такъ, чтобы отъ великолѣпія красокъ не осталось и сѣда, то все же она останется величинъ произведеніемъ искусства. Незыблемой и вѣчной является красота гениальной композиціи. Жестъ, съ которымъ мученикъ падаетъ посреди своихъ убійцъ, замѣчательно жизненѣмъ и правдивъ. Если «Assunta» подвергнется когда-нибудь такой же участи, какъ Петръ Тиціана, то все же на вѣчныя времена останется незабвеннымъ позящный, благородный образъ возносящейся Богоматери, даже безъ помощи многочисленныхъ графуръ и фотографій. Наоборотъ, густанъ толпа приверженцевъ, занимающая нижній фонъ картины, была бы скоро забыта, потому что опа, хотя и нарисована хорошо, представляетъ собою только компактную кучу неинтересныхъ человѣческихъ фигуръ.

Вдругъ онъ замолчалъ и посмотрѣлъ на меня со сторопы, добродушно улыбаясь.

— Вы меня, по всей вѣроятности, теперь считаете за чудака или идіота, дорогой другъ, — сказалъ онъ послѣ короткой паузы. — Неожиданно мы встрѣтились съ вами послѣ многолѣтней разлуки, и вотъ я немедленно началъ излагать вамъ свои возврѣнія на искусство: тутъ, среди уличного гама, грохота экипажей и телѣгъ, я прочелъ, кажется, цѣлую лекцію о своей теоріі эстетики! Простите меня великодушно: съ тѣхъ поръ, какъ я вернулся въ Мюнхенъ, я сѣднялся желачнымъ, раздражительнымъ, больнымъ. — Меля выводятъ изъ себя сумасбродства, творимыя теперь въ искусствѣ, а таль какъ я живу пустынникомъ, въ обществѣ не бываю, то мнѣ приходится принѣгать къ монологамъ, чтобы дать исходъ накопившемуся раздраженію, которое неизбѣжно начинаетъ во мнѣ закапывать всякій разъ, какъ миъ попадаются на

глаза выставленныя въ витринахъ магазиновъ крикливыя картины молодыхъ художниковъ, счпающихъ Рафаэля и Микель-Анджело скучными академиками. Я больше на эту туму распространяться не буду, клянусь вамъ. Вы имѣете право, какъ старый пріятель, узнать сначала. какимъ образомъ я превратился въ удивительного святого, который тихо стопѣть въ своей нишѣ и только пожимасть плечами, когда видить, что глупая толпа приносить жертвы и курить оміямъ не истинному Богу, а жалкимъ идоламъ.

Я лично, дорогой другъ, никогда не мечталъ въ молодости, что со своими идеалистическими стремленіями я добьюсь чего-нибудь въ жизни. Въ теченіе первыхъ лѣтъ моего пресбыванія въ Римѣ я почти не прикасался ни къ карандашу, ни къ кисти, чтобы создать что-нибудь свое, и успѣлъ постепенно прожить всѣ свои гроши, полученные мной въ наслѣдство. Я голодалъ въ вѣчномъ городѣ чаще и продолжительѣе, чѣмъ въ Мюнхенѣ, но я долженъ вамъ сказать, что непродолжительный постъ на берегахъ Тибра ощущается не такъ мучительно, какъ на берегахъ Изара: тамъ физическое страданіе въ извѣстной степени нарализуется обилиемъ и разнообразіемъ духовныхъ наслажденій, за которые платить не надо. Однако, нектаромъ и амброзіей долго питаться нельзя. Я исходалъ такъ, что превратился въ скелетъ, и если бы я былъ должникомъ Шейлока, то ему врядь ли удалось бы содрать съ меня фунтъ мяса. Въ это критическое время меня спасъ никто иной, какъ самъ Рафаэль. Однажды, желая «до-сыта» насмотрѣться на его Галатею, я отправился въ Palazzo farnese, захвативъ съ собою свой альбомъ этюдовъ. Въ то время, какъ я съ глубокимъ благоговѣніемъ, но съ дрожащей отъ голова рукой копировалъ божественное тѣло нимфы, я почувствовалъ, что кто-то остановился за моей спиной и смотрить черезъ плечо на мой рисунокъ. Когда я обернулся, пезпакомецъ позвинился за

534

535

536

несромкность и предетавился, — назван-
шись русским князем Михаилом. Не-
стровичем Бутеньевымъ.

Я былъ не совсѣмъ доволенъ—мнѣ по-
мѣшали работать, и кромѣ того, это зна-
помѣство мнѣ показалось въ первую ми-
путу не очень лестнымъ. Князь былъ
человѣкъ высокаго роста, съ наружностью
пестинно славянскаго простонароднаго типа:
широкое скудастое лицо, крупный посъ,
небольшіе сѣрые глаза, расположенные
подъ густыми нависшими бровями, и,
наконецъ, огромная борода, которая дохо-
дила до средины груди.

Взглянувъ на этого господина, я не-
думѣвалъ, зачѣмъ собственно онъ явился
сюда въ великій храмъ искусства: я ни-
какъ не могъ представить себѣ, чтобы
его влекло въ Италію вообще, и къ Га-
латѣ Рафаэля въ частности не пустое лю-
бопытство, а нѣчто болѣе возвышенное.
Но я вскорѣ принужденъ былъ перемѣ-
нить свое мнѣніе, когда увидѣлъ, съ
какимъ серьезнымъ видомъ онъ сталъ
разсматривать мои этюды. Я говорилъ
вамъ уже, что въ первые два года своего
пребыванія въ Римъ я не приступалъ
къ самостоятельной работѣ, сознавая, какъ
много миѣ еще надо учиться. Однако, я
все-таки не могъ удержаться отъ иску-
шения набросить нѣсколькими штрихами
картину, сюжетъ которой мелькалъ въ
мосей возбужденной фантазіи, несмотря на
восторженное созерканіе великихъ про-
пзведеній искусства. Эта картина, изо-
бражавшая шествіе Бахуса, была раздѣ-
лена на нѣсколько отѣльныхъ сценах, въ
которыхъ былъ воспропизедены эпизоды
Дюнисійскаго содержанія. Все это пред-
ставляло собою бѣглые наброски, кото-
рые могли имѣть нѣкоторый интерес
только для знатока.

Такимъ знатокомъ, къ моему великому
пизмленію, оказался бородатый русскій
джентльменъ.

Перевернувъ послѣдній листъ моихъ
этюдовъ, онъ безъ дальнѣйшихъ разсур-
жденій прямо спросилъ меня, не согла-

шусь ли я отѣдлать для него своій на-
броски сначала на большомъ картонѣ, а
затѣмъ воспроизвести ихъ al fresco на
стѣнахъ столовой въ его загородномъ
домѣ подъ Москвой. До окончанія пред-
варительныхъ работъ, онъ назначитъ мнѣ
годовое жалованье, а насчетъ дальнѣй-
шаго гонорара будетъ заключено особое
условіе.

Въ моемъ распоряженіи тогда находился
только одинъ франкъ. Вы можете себѣ,
поэтому, представить, какъ я былъ взвол-
нованъ, когда услышалъ, какой огромный
окладъ жалованья улыбается мнѣ въ бли-
жайшемъ будущемъ. Но меня еще болѣе,
чѣмъ матеріальная сторона дѣла, взбудо-
ражила заманчпивая перспективна свободно
работать въ той области, которая меня
больше всего привлекала. Фресковую жи-
вопись я считалъ и теперь продолжаю
считать высшей формой инстиннаго искус-
ства. Тутъ нѣтъ мѣста колористическимъ
вывертамъ и эффектамъ виртуозовъ яр-
кой кисти, такъ какъ спокойно наносят-
ся только обыкновенныя незатѣлливныя
краски, которыея, какъ скромный акком-
панементъ скрипокъ и флейты, оттѣняютъ
главную руководящую мелодію — харак-
терныя очертанія тѣла, жесты, позу.

Вы догадаетесь, конечно, что я долго
не заставилъ себя просить и немедленно
согласился принять баснословно выгодныя
условія, предложенные мнѣ княземъ. Я
скоро убѣдился, что мой меценатъ, не-
смотря на свою грубоватую наружность,
былъ чрезвычайно тонкимъ цѣнителемъ
искусства. Онъ мнѣ разсказалъ, что уже
въ дѣствѣ на него произвели сильное
впечатлѣніе пѣкоторыя гравюры съ Ра-
фаэлевскихъ произведеній, тогда какъ къ
картинамъ пзъ охотничьяго быта, восхи-
щавшимъ его отца, онъ оставался со-
вершенно равнодушнымъ.

Теперь онъ явился въ Римъ прямо изъ
Москвы, исключительно ради того, чтобы
полюбоваться античными вещами и чу-
десными произведеніями ренессанса; во
мий, начинающемъ тогда художникъ, онъ

37

ИДЕАЛИСТЪ.

538

ащелъ родственную душу и усматривалъ въ этомъ милость, ниспосланную выше, за которую онъ въчно долженъ лагодарить Небо.

Что мнѣ вамъ разсказывать. Цѣлыхъ ри года мы оставались въ Римѣ; я съ орячимъ усердіемъ работалъ надъ своими артинами, мой добрый покровитель ежесновенно нѣсколько часовъ проводилъ въ оей мастерской. Онъ восхищался какимъ удачнымъ штрихомъ и иногда дѣлалъ свои замѣчанія, которая, къ слову сказать, были всегда дѣльны. Я имѣть возможность пользоваться услугами лучших натурщицъ, словомъ, я жилъ какъ тѣ раю, хотя, кромѣ какъ съ княземъ, ни тѣмъ почти не видался и не встрѣался: ни своимъ толлерагамъ-художникамъ, и тѣмъ болѣе празднымъ звѣвакамъ я не азрѣшалъ входить въ свою студію.

Когда послѣдній эскизъ былъ законенъ, я выставилъ всѣ свои работы на удѣ публики. Онъ нѣли огромный успѣхъ. аветы писали, что на артистическомъ оризонѣ появилась новая блестящая вѣзда и т. д. Итальянскіе рецензенты тѣхъ случаяхъ, когда они хорошо настроены, пишутъ вмѣсто критики неумѣенно-восторженные дифпрамбы.

Но; вмѣстѣ съ тѣмъ, не было недостатка въ нелестныхъ отзывахъ, гдѣ относительно самымъ безобиднымъ ругательствомъ было эпитестъ «академикъ».

Какъ восхваленія, такъ и поругиванія еня, однако, мало трогали; я чувствовалъ, что создалъ иѣчто новое, хорошее ли дурное безразлично; человѣкъ произодить ребенка, который на него похожъ,— больше никакихъ требованій предъявлять нельзя.

Меня удивляетъ только, что шумъ, однятый тогда въ печати, не донесся э васъ. Обо мнѣ тогда писали не только тальянскія, но и нѣмецкія газеты. Впотѣдствіи, конечно, мос имя въ печати игдѣ не упоминалось.

Въ Россіи, въ помѣстѣ своего натрона, работалъ съ большимъ удовольствіемъ;

стѣны столовой, которая я разрисовала довольно удачно, часто видѣли избранное великосвѣтское общество, но подобного знатока и цѣнителя въ области искусства, какимъ былъ Михалъ Петровичъ, я въ этомъ обществѣ не находилъ. Изрѣдка заглядывалъ къ намъ кто-нибудь изъ собратій-художниковъ, слышавшій кос-что о «шествіи Бахуса», но, разумѣется, спіталъ своимъ долгомъ молчать, а я вовсе не стремился къ тому, чтобы удостоиться похвальнаго отзыва въ газетахъ и журналахъ.

У меня было дѣло поважнѣе.

Послѣ того какъ декоративныя работы въ столовой были окончены, явилось на сцену украшеніе другихъ компатъ, между прочимъ, одной садовой бесѣдки, стоявшей на великолѣнной верандѣ. Моему творчеству и темпераменту была предоставлена полная свобода. Князь Михалъ Петровичъ женился потомъ на одной миловидной француженкѣ, съ которой онъ познакомился въ Парижѣ. Кстати, я долженъ замѣтить, что сюда, въ столицу міра, я долженъ былъ сопровождать своего князя. Послѣ его женитьбы я окончательно сдѣлался необходимымъ членомъ княжеской семьи, такъ какъ молодая княгпня также явилась ноклонницей моего таланта.

Истинному художнику, по моему мнѣнію, одобрение толны, такъ-называемой большой публики, пенужно: онъ счастливъ, если у него есть двое людей, которые, оцѣнивъ его, похолонываютъ его по спинѣ и говорить «браво», и этимъ поощряютъ его къ дальнѣйшей работы. Поэтому, я пичего лучшаго не желалъ себѣ, какъ жить и работать въ этомъ почетномъ единеніи.

Я до сихъ поръ сидѣлъ бы въ Ябловѣ—такъ называлось имѣнье князя,— и производить бы времени въ рисовании, катаніи на саняхъ и охотѣ на волковъ, сели бы въ одну безсонную ночь я, роясь въ своихъ старыхъ книгахъ, не латкнулся на дорогого Флаксманна. Въ то времы, какъ я разсѣянно просматривалъ назученную

539

540

до мельчайшихъ подробностей книгу, мнѣ
вдругъ пришла въ голову мысль, что
творенія этого талантливаго художника
представляютъ не болѣе, какъ очень блѣд-
пое отраженіе гомеровскихъ красотъ, правда
задуманное недурно и выполненное умѣ-
лой рукой; но въ жилахъ гêрөвъ настоящ-
шаго Гомера текла болѣе горячая, болѣе
яркая кровь, и доказать это на дѣлѣ—
встрѣ работа, которая могла бы цѣнкомъ
захватить цѣннаго художника.

Эта мысль не дала мнѣ спать—я всю
ночь не могъ сомкнуть глазъ. Недолго
думая, я подошелъ къ столу и набросалъ
одну изъ самыхъ сильныхъ патетическихъ
сценъ Иліады, именно—Пріама въ ставкѣ
Ахиллеса; за этотъ сюжетъ, насколько
мнѣ извѣстно, брался также Карстенцъ.
Когда па другой день утромъ я снова
принялся за свои обычныя занятія—на
потолкѣ крытой галлеренъ я докапчивалъ
разрисовку группы амуровъ,— я поцяльлъ
что мое призваніе и цѣліи всей моей
дальнѣйшей жизни на землѣ будутъ за-
ключаться въ томъ, чтобы возродить Илі-
аду и Одиссесю въ большихъ картинахъ.
Если для этой цѣли не найдется соот-
вѣтственныхъ залѣ, то, можетъ—быть,
удастся найти издателя, который выпу-
стить въ свѣтъ серію иллюстрацій, ри-
сующихъ нѣкоторыя сцены изъ безсмерт-
ной поэмы.

Моя книжеская цѣта впачалѣ очень
сочувственно отнеслась къ моей идѣсѣ, по
внослѣдствіи замѣтно охладѣла къ ней,
когда увидала, что реализація этого боль-
шого плана заставить меня отказаться
отъ чести быть ихъ постояннымъ при-
спореннымъ живописцемъ. Наконецъ, я при-
пуждень былъ откровенно заявить, что
остатокъ жизни потеряетъ для меня вси-
кій смыслъ, если мнѣ не дадутъ возможк-
ности привести въ исполненіе то, что я
считаю своимъ самымъ святымъ дѣломъ.

Геприхъ Клаасъ достаточно потрудился
на украшеніе княжескихъ палатъ—его
произведеніями былъ переполненъ чуть
ли не весь обширный домъ въ Ябловѣ.

Князь, блистательно опровергая своими
поступками извѣстную пословицу—grat-
tez le russe et vous trouverez le barbare.
милостиво отпустилъ мени и распрашивался
со мною очень сердечно, какъ со старымъ
товарищемъ и другомъ. Въ теченіе своего
тридцатилѣтняго пребыванія у него, я
мало тратилъ, такъ что изъ сбереженного
жалованья составился такой изрядный
капиталецъ, что я могъ бы позволить
себѣ жить очень широко. Но мой покро-
витель, несмотря на это, заставилъ меня
принять отъ него еще очень большую
сумму на дорогу.

Нѣкоторое время я разѣзжалъ по Гер-
маніи, побывалъ въ Вѣнѣ, Берлинѣ, Дрез-
денѣ, пробовалъ тамъ бросить якорь и
прочно основаться, но хотя я ни на ми-
нуту не прерывалъ своихъ работъ, однако,
устроиться тамъ, какъ я хотѣлъ, мнѣ не
удалось никакъ.

Подъ конецъ меня потянуло въ Мюн-
хенъ. Тутъ, правда, я также нашелъ по-
вую жизнь, новыхъ людей, которые го-
ворили новымъ языкомъ; но тутъ вос-
кресли мои старыя воспоминанія,—я на-
шелъ старые дома, гдѣ жили люди, ко-
торыхъ я въ молодости глубоко уважалъ.
Кабачокъ Шимона, къ сожалѣнію, не су-
ществуетъ больше,—онъ сдѣлался жертвой
уличного благоустройства. Тутъ, на берег-
гахъ Изара, я устроился въ домашней
обстановкѣ, которая пришлась мнѣ очень
по душѣ. Какъ я вамъ уже сказалъ, я
ни съ кѣмъ не встрѣчаюсь; новыхъ зна-
комствъ я не завязываю, а почему не воз-
обновилъ старыхъ пріятельскихъ отноше-
нийъ съ вами,—самъ не могу объяснить.
Но что вы хотите?

Всѣ мои стремленія, убѣжденія и на-
строенія носять на себѣ печать крайно-
стіи,— и мой идеализмъ, и ненависть къ
краскамъ, и боязнь людей. Этотъ послѣд-
ній порокъ, впрочемъ, къ числу неисpra-
вимыхъ не относится. Вы должны отпу-
стить мнѣ мой грѣхъ, и спѣшу добавить,
никому я съ такимъ удовольствіемъ не
показуь своихъ главныхъ, составляющихъ

541

И.Д.Е.АЛИСТЪ.

542

цѣль мосей жизни, работъ, какъ вамъ. Вы не станете на меня сердиться, забудете мои прегрѣшенія и, въ знакъ призвишенія, заглянете ко мнѣ наверхъ въ мою мастерскую, не правда ли?

Онъ назвалъ мнѣ улицу и нумерома, гдѣ онъ жилъ. Мы находились уже неподалеку отъ его квартиры, и я сталъ прощаться.

— Я не премину воспользоваться вашимъ приглашеніемъ, — сказалъ я, поежимая ему руку: — но съ тѣмъ условіем, что и вы когда-нибудь нанесете мнѣ видить. Объщаю вамъ, что у меня вы не найдете ни декадентовъ, ни сецессионистовъ, ни колористическихъ фокусниковъ, какъ вы ихъ называете, которые васъ такъ раздражаютъ.

Онъ поклонился, смѣясь, и графіозно потрясъ въ воздухъ свою большую шляпу. Точно такое же движение онъ дѣлалъ тридцать нять дѣтъ тому назадъ, когда онъ разставался со мною, проводивъ меня домой. Не даромъ этотъ человѣкъ придавалъ такое большое значение «жесту»: его собственные жесты были очень красивы и характерны, и, вспоминая о немъ, я съ удовольствіемъ представлялъ себѣ его манеру кланяться, именно движение, которое онъ дѣлалъ головой и рукой.

Спустя нѣсколько дней, я отправился къ нему. Онъ жилъ въ высокомъ заднемъ домѣ на улицѣ Шеллиппа въ четвертомъ этажѣ. Добравшись до последней площадки, я увидѣлъ съ правой стороны дверь, на которой была прибита щощечка съ надписью: «Тереза Бруннеръ». Стѣва виднѣлась точно такая же дверь, на которой висѣла его визитная карточка, а подъ ней—листокъ бумаги, гдѣ крупными буквами было написано: «натурщицы не нужны». Тутъ, очевидно, находилась мастерская Генриха Клааса.

Онъ самъ открылъ ми дверь и вступилъ меня только тогда, когда я назвалъ свое имя.

На немъ была легкая, очень свѣтłая

лѣтняя пара, открытая шея была повязана тонкимъ шелковымъ платкомъ, на ногахъ виднѣлись мягкія туфли изъ юфти, во рту торчала дымышаяся напроска. Въ большой комнатѣ, куда меня ввелъ Клаасъ, пахло кожей и русскимъ табакомъ; элегантная мебель, персидские ковры, серебриныя шкатулки и ящички, большой самоварь, стоявшій въ углу на маленькомъ столикѣ, — все это доказывало, что сынъ голштинскаго крестьянина въ продолженіе многихъ лѣтъ былъ другомъ дома у богатаго русскаго князя.

О годахъ учения и нужды говорили только старыя, знакомые мнѣ гравюры съ произведеній Карстепса, Корцелія Швинда, копія «Сраженія съ гуннами» Каульбаха и пр., все это висѣдъ въ тѣхъ же убогихъ рамкахъ, которые я когда-то видѣлъ въ его чердачномъ «атelierѣ».

Замѣтивъ, что я смотрю на эти картины, какъ на старыхъ знакомыхъ, онъ обратился ко мнѣ, съ улыбкой:

— Эти пенаты, свидѣтли мосей борьбы и головокки, сопровождали меня повсюду, во всѣхъ моихъ странствіяхъ. Однако, прошу васъ, пресаживайтесь на диванъ и вамъ нужно отдохнуть послѣ прогулки па четвертый этажъ. Курите, пожалуйста, — вотъ напросы. Чашку чаю не угодно ли?

Я отказался, замѣтивъ, что пришелъ ради наслажденій другого рода. Съ этими словами я подошелъ къ мольберту, который стоялъ у окна, повернутый къ свѣту, и долго стоялъ передъ нимъ молча, носгруженный въ созерцаніе большой картины, изображавшей сцену встрѣчи Оспе-сея съ Назикасей и ея служительницами. Изъ-за лавроваго куста виднѣлся Одиссей, не додѣланный еще; не фигуры женщины были законченныѣ выполнѣ; одинъ изъ нихъ были еще голы, другія облечены въ одежды; берегъ и море были набросаны двумя-тремя смѣлыми увѣршенными штрихами.

Я съ нескрываемою радостью замѣтилъ, что талантъ художника, первые

543

544

шаги котораго были еще свѣжи въ моей
памяти, развился и окрѣпъ необыкно-
ленно.

Эта картина была значительно выше
иллюстрацій къ Гомеру, созданныхъ Флакс-
манномъ и Генелли, и даже циклъ при-
ключенный Одиссея, превосходно нарisco-
ваный Преллеромъ, не могъ идти въ
сравненіе съ этимъ мастерскимъ произ-
ведениемъ.

Искренное восхищение, отразившееся на
моемъ лицѣ, повидимому, очень обрадовало
его, и онъ не замедлилъ откровенно при-
знаться въ этомъ.

— Вы знаете, — сказалъ онъ: — я ни-
когда не слышу ни одного слова о сво-
пхъ работахъ, и хотя я полнѣ доволенъ,
когда могу самъ аттестовать свое произ-
веженіе съ хорошей стороны, тѣмъ не
менѣе, все же остаешься слабымъ смерт-
нымъ, который очень охотно хотелъ бы
услышать отъ посторонняго человѣка, что
и его имени также уготованъ кусочень
безсмертія на землѣ. Я вамъ покажу
еще другіе рисунки — ихъ накопилось не
мало въ панкахъ; остальное, что я на-
метилъ себѣ, не будетъ выполнено въ
такомъ большомъ масштабѣ,— на это мнѣ
и двадцати лѣтъ жизни не хватить. Не-
ключеніе я дѣлаю только для Навзника,
которая всегда была моей любимpircy; я
рѣшилъ даже побаловать ее немного кра-
самъ для получения легкихъ колорит-
ныхъ июансовъ въ такой степени, какъ
это можетъ ссьѣ позволить фанатикъ ли-
ни, который не имѣть въ своемъ рас-
поряженіи голой стѣны.

Онъ подошелъ къ столу, взять жежав-
шую на немъ панку, раскрылъ ее п
сталъ разворачивать передо мною листъ
за листомъ. Я долженъ признаться, что,
глядя на эти рисунки, я испытывалъ
рѣдкое эстетическое наслажденіе. Изобра-
жены были главныя сцены изъ Иліады,
въ количествѣ 10—12; въ плиюстраціяхъ
эпизодовъ, взятыхъ изъ Одиссен, ярче
всего проявилась богатая фантазія ху-
дожника, а также сказалось его искус-

ство нѣсколькими крупными штрихами
создавать задлій планъ въ видѣ неболь-
шого воздушнаго ландшафта.

Оригинально было то, что нарисован-
ныя лица имѣли различное выраженіе,
что каждая фигура имѣла свои харак-
терныя особенности; это индивидуализи-
рованіе личностей, на которое прежніе
мастерра не обращали никакого вниманія,
придавало картинамъ необыкновенную
жизненность.

Только въ одномъ проявилось одно-
образіе — именно въ ростѣ и тѣлосложеніп
женскихъ фигуръ. У всѣхъ было одно и
то же изящное юношески-стройное, кра-
сивое тѣло, всѣ имѣли одну и ту же
маленькую головку на плечахъ, которые,
повидимому, только-что успѣли закру-
глиться, и, наконецъ, всѣ имѣли довольно
длинныя ноги по сравненію съ верхней
частью тулевища, далеко не обладавшаго
роскошными развитыми формами.

Когда я серомно выразилъ свое мнѣніе
тому поводу, Клаасъ отвѣтилъ мнѣ,
загадочно улыбаясь:

— Вы правы, дружище, — то, чтоб вы
подмѣтили, полнѣ вѣрно. Но, видите ли,
это однообразіе типа вытекасть изъ моего
теоретического убѣдженія, что идеаломъ
женской фигуры является такое сложеніе,
при которомъ величина верхней части
туловища относится къ длиѣ ногъ такъ,
какъ эта послѣдняя къ размѣрамъ всей
фигуры. Такая пронорціональность чле-
новъ встрѣчастесь очень рѣдко среди жен-
щинъ, огромное большинство которыхъ
принадлежить къ тину короткопогихъ, и
сěли по счастливой случайности удастся
занолучить какой-нибудь экземпляръ, от-
вѣчающій твоимъ эстетическимъ требо-
ваніямъ, то, естественно, стараетъся ужъ
не выпустить его изъ рукъ и ничего
другого съпать не хочешь. Въ Россіи я
отыскалъ такой экземпляръ въ лицѣ од-
ной крестьянки. Уговаривая ее сдѣлаться
моей патурницей, я потратилъ массу
энергіи, не жалѣлъ денегъ на цѣнные
подарки, по всѣм монам старанія не имѣлъ

540

И ДЕАЛИСТЪ.

548

бы никакого успѣха, если бы въ дѣло не вмѣшался Михаилъ Петровичъ, который своимъ властнымъ словомъ сломилъ суевѣрное упорство дѣвушки. Но вотъ пришлось уѣхать изъ Росіі; взять Катю съ собою я не могъ, а въ Германіи я напрасно искалъ болѣе или менѣе сносную замѣстительницу ея, такъ что мнѣ пришлось цѣлыми годами довольствоваться тѣми коніями, которые были сдѣланы мною въ Росіі. Наконецъ, въ Мюнхенѣ мои исканія увѣнчались такимъ успѣхомъ, который превзошелъ всѣ мои ожиданія: я нашелъ натурщицу, которая оказалась еще гораздо лучше Кати. Если вы интересуетесь, то не угодно ли взглянуть...

Онъ всталъ и, скрывшись за ширмами, скоро вернулся, держа въ рукахъ новую папку. Въ ней лежала цѣкая серія рисунковъ, сдѣланныхъ большею частью краснымъ карандашомъ; въ характерныхъ очертаніяхъ стройныхъ, слегка затушованныхъ фигуръ я тотчасъ узналъ его прежніе этюды Елены, Лейкотеи и Навзикаи. Большее изящество молодыхъ формъ и большую грацію «жеста» врядъ ли можно себѣ представить; при этомъ въ каждой линіи и въ каждомъ двинѣніи просвѣчивало какое-то необыкновенное цѣломуурренное благородство, которое почти совсемъ отсутствуетъ у профессиональныхъ натурщицъ.

Когда я поздравилъ его съ счастливой находкой, онъ улыбнулся.

— Я хорошенько позаботился о томъ, чтобы мнѣ не испортили дѣвочку, и я принялъ всѣ мѣры къ тому, чтобы она принадлежала только мнѣ и никому другому. Я стерегу ее, какъ драконъ, оберегавшій золотое руно, и если когда-нибудь появится похититель...

Онъ не договорилъ,—его прервалъ стукъ въ дверь.

— Нельзя входить! — крикнулъ онъ громко и, поспѣшно вскочивъ съ дивана, на которомъ сидѣлъ, бросился къ двери, чтобы запереть ее на ключъ. Но прежде чѣмъ онъ успѣлъ это сдѣлать, дверь распахнулась, и на порогѣ появилась стройная молодая дѣвушка, держа въ рукахъ подносъ, на которомъ красовались тарелки съ бутербродами и налитый до краевъ стаканъ вина. При первомъ взглядѣ на эту дѣвушку я догадался, что она именно и служила моделью для Елены, Лейкотеи и Навзикаи.

Замѣтивъ сердитые взгляды художника, она остановилась въ испугѣ.

— Простите, пожалуйста,— лепетала она въ смущеніи: — я плохо разслышала — мнѣ показалось, что можно къ вамъ... теперь какъ разъ время вашего завтрака... Я уйду сейчасъ.

Онъ тотчасъ овладѣлъ собою, такъ какъ понялъ, что ничего измѣнить уже нельзя.

— Хорошо, Корделія, — промолвилъ онъ, обращаясь къ дѣвушкѣ. — Поставь подносъ на столъ. А вы, пріятель,nezavtrakаете со мною? Ну, дитя, можешь идти и не возвращайся, пока я тебя не позову. До свиданья!

Онъ легко и осторожно вытолкалъ ее изъ мастерской и занеръ дверь на ключъ. Затѣмъ онъ попытались улыбнуться и закурилъ папироску.

— Никто отъ своей судьбы не уйдетъ,—сказалъ онъ, пуская куубы дыма.— Къ счастью, дракону нечего бояться, что у васъ когда-нибудь явится намѣреніе украсть это сокровище. Не правда ли, оно имѣть такую огромную цѣнность, что его стоить держать за семью замками?

(Окончание будетъ.)

Ежемѣсячныя літерат. і попул.-научн. приложенія. Ноябрь 1903 г.

6

547

548

# Что новаго въ литературѣ?

Критические очерки Р. И. Сементковскаго.

Враги культуры.—Славянофилы.—Пророчество Токвиля.—Паки и паки о «нереоцькль вьсъх чынностей» и о «бълокуромъ звѣръ».—Гдь больше *сочвейливости*: на Западъ или у насъ.— Что такое счаетіе.—Заграничные и пани курорты.—Пуликанъ и элементарная честность.—Герои Достоевскаю и и. Горькаю и Андреева.—О прописной морали.—Слово и дѣло.

## I.

Читаемъ ли мы теперешнія русскія беллетристическія произведения и пли публицистическія статьи, мы по большей части убѣждаемся, что авторы ихъ принимаютъ основнымъ нашимъ общественнымъ зломъ недостатокъ культуры.

Подъ культурою разумѣютъ извѣстную степень образованности. Подъ культурными народами или общественными класами разумѣютъ образованные народы или общественные классы въ противоположность необразованнымъ народамъ или классамъ. Если это опредѣленіе вѣрно, то, значить, нашимъ основнымъ общественнымъ зломъ является недостатокъ образования.

Но въ то же время раздаются голоса, правда очень немногочисленные, но въ то же время и авторитетные, утверждающіе, что образованность и пли культура не представляютъ собою блага, а, напротивъ, является источникомъ царящаго вокругъ насъ зла.

Это одно изъ основныхъ противорѣчій, въ которыхъ путается русская общественная мысль. Какъ же намъ быть? Стремиться къ образованію или не стремиться? Казалось бы, что тутъ двухъ мнѣній быть не можетъ, а на самомъ дѣлѣ выходить, что образованность и пли культура, т. е. то, къ чему, кажется, всѣ стремятся, подвергается сильнымъ нападкамъ со стороны авторитетныхъ лицателей и вѣтей.

Кто же возстаетъ противъ культуры?

Быть-можетъ, тѣ, кому выгодно ловить рыбу въ мутной водѣ? Если бы рѣчь шла только о такихъ лицахъ, то можно было бы обойти весь этотъ вопросъ молчаніемъ. Этого рода приверженцы мрака существовали во всѣ времена, но постепенно встрѣчали все больѣ энергическій отпоръ, и можно смѣю сказать, что они не только на Западѣ, но и у насъ окончательно посрамлены. ('ъ ними даже и бороться не стоитъ, потому что это ходячіе трупы, естественное мѣсто которымъ не на землѣ, а подъ землію.

Но есть другіе противники культуры или образованности, которые, указывая на то, до чего дошелъ культурный Западъ, съ торжествующимъ видомъ говорить: «И вы этого-то желаете; вы хотите, чтобы мы, русскіе, достигли такого благополучія? Нѣтъ, покорно благодаримъ».

Что же, собственно, устрашаетъ русскихъ противниковъ культуры тамъ, на Западѣ? Почему они произносять приговоръ надъ всей западной цивилизацией?

Мнѣнія и тутъ сильно расходятся. Славянофилы въ свое время провозгласили. что «Западъ гніетъ». Съ тѣхъ поръ, какъ это было провозглашено, прошло много времени, но Западъ все еще не сгнилъ и все еще представляетъ доказательства огромной живучести. Что же заставляло славянофиловъ утверждать, что Западъ гніетъ? Очень разнообразный чувства и мысль. Прежде всего, страстная любовь къ Россиі и твердая вѣра въ ся жизненность, ся мощь. Было бы оскорбительно для настріотическаго чувства при-

549

ЧТО НОВАГО ВЪ ЛИТЕРАТУРЪ?

550

знать западную культурность непремѣннымъ условіемъ процвѣтанія и могущества, иначе пришлось бы признать Россію, какъ страну менѣе культурную, слабой и несчастной. Во-вторыхъ, славянофилы признали Западъ гнилымъ вслѣдствіе хода политическихъ событий. Допустимъ, что Западъ образованъ, а Россія невѣжественна. Однако, невѣжественная Россія вышла съ торжествомъ изъ рѣшительныхъ столкновеній съ Западомъ. Къто въ первой половинѣ ХІХ-го вѣка располагалъ нанѣбшимъ политическимъ могуществомъ въ Европѣ? Не Россія ли? Правда, эта вѣра въ могущество Россіи получила жестокій ударъ во второй половинѣ прошлаго вѣка во время крымской войны, но славянофилы, тѣмъ не менѣе, не сдавались. Вѣра ихъ въ могущество Россіи и въ превосходство ея надъ Западомъ пережила и это тяжелое испытаніе. Тѣмъ не менѣе число такъ-называющихся западниковъ, т. е. противниковъ славянофиловъ, стало быстро возрастать, и они въ настоящее время настолько преобладаютъ, что многіе считаютъ славянофильство окончательно упраздненнымъ.

Впрочемъ, надо замѣтить, что славянофилы никогда не были врагами образованія. Они только хотѣли создать национальное образованіе въ отличіе отъ того образованія, которое получаютъ люди на Западѣ и которое привело тамъ къ гнѣнію народовъ и государствъ. Славянофилы были врагами не культуры вообще, а только западной культуры.

Но все развивается, все прогрессируется. Если славянофиламъ дана отставка, то мѣсто ихъ заняли другие враги культуры, которые въ своемъ ученіи находятъ изъ совершенно другихъ точекъ зрѣнія. Эти точки зрѣнія могутъ быть сведены къ двумъ: политической и общечеловѣческой. Политическая точка зрѣнія заключается приблизительно въ слѣдующемъ. Къю долженъ собственно управлять страною? Нанадѣбе къ тому подготовленные люди или

народная масса, которая въ сравненіи съ первыми, должна быть признана невѣжественной? Между тѣмъ, что же мы видимъ на Западѣ? Государственная власть все болѣе и болѣе переходитъ въ руки толпы. Это то, о чемъ уже говорилъ знаменитый государствовѣдъ Токвиль: «Демократическій приливъ все болѣе и болѣе на насъ надвигается». Онъ грозить насъ потопить, т. е. потопить всѣ высшіе интересы государственности. Матеріалистические стремленія, нажива, — вотъ что приобрѣло преобладающій вѣсъ въ западныхъ государствахъ. Борьба матеріальныхъ интересовъ парить тамъ безгранично. Люди тамъ все забыли, комрѣ денегъ, и готовы имъ принести въ жертву самыя священные чувства и стремленія. Государство превратилось въ какую-то грандіозную акціонерную компанію. Неважли РОССІЯ можетъ прельститься подобнымъ результатомъ европейской цивилизаціи?

Отсюда одинъ только шагъ до собчеловѣческой точки зрѣнія, съ которой мысли, возвышенныхъ стремленій становится душно въ этой атмосферѣ господства низменныхъ интересовъ. Онъ чувствуетъ себя призваннымъ къ чему-то лучшему, высшему, а его сковывать со всѣхъ сторонъ, не даютъ ему свободно вздохнуть. Демократизированное общество давнѣй его всесо тяжестью свопхъ матеріалистическихъ интересовъ, своего пониманія высшихъ человѣческихъ стремленій и истинной красоты. «Въюкурый звѣръ» долженъ проснуться. Долженъ поврать сѣти условной морали, условныхъ законовъ, юридическихъ и эстетическихъ, которыми опутало его демократическое общество. Наше спасеніе въ «переофінкѣ всѣхъ цѣнностей». Не то хорошо или справедливо, чтіо признается такимъ окружающему насъ массою; хорошо и справедливо то, чтіо «сверхъ-человѣкъ» признаетъ такимъ въ своей душѣ, освобо-

6*

551

bb2

жденной отъ традиціонныхъ нравствен-
ныхъ или юридическихъ взглядовъ. Въ
этомъ—главный смыслъ ученія Ницше,
пророка новыхъ людей.

Но есть еще и другая общечеловѣческая точка зрѣнія, съ которой можно осудить европейскую цивилизацію. Дѣлаетъ ли она человѣка болѣе нравственнымъ? Не видимъ ли мы, что на Западѣ борьба за существованіе или, правильнѣ говоря, за удовлетвореніе низменныхъ интересовъ сильно понизила уровень нравственного развитія. Все стало продажно, стремленія—мелки, совѣсть заснула сномъ непробуднымъ. Въ Россіи совѣсть еще бодрствуетъ; у насъ люди еще не погрязли въ тинѣ своекорыстныхъ интересовъ; они еще умѣютъ чувствовать за другихъ и жить для другихъ. На Западѣ мы встрѣчаемъ однихъ только бездушныхъ агонистовъ, заботящихся исключительно о своемъ обогащеніи, о комфортѣ, внѣшнихъ удобствахъ. Да, въ этомъ отношеніи Западъ куда насъ прешеголѣять! Но тамъ люди бездушны, черствы, превратились въ какія-то ходячія машинъ для быстраго наживанія денегъ. У насъ же состраданіе, гуманность, альтруизмъ, евангельскія чувства еще далеко не въ такой степени изсякли. Такъ зачѣмъ же намъ увлекаться европейской культурой? Неужели во всѣхъ этихъ телефонахъ, телеграфахъ, желѣзныхъ дорогахъ, совершающихъ 207 километровъ въ часъ,—задолгъ человѣческаго счастья? Нѣтъ, сбросимъ съ себя внѣшній лоскъ европейской цивилизаціи и будемъ жить, какъ жили въ древности христіане. Ходили ли они въ гимназіи, университеты, БЗдили ли они по желѣзнымъ дорогамъ, сообщались ли между собою по телеграфу и телефону? Нѣтъ, всего этого у нихъ не было; но, конечно, они были нсизмѣримо счастливѣе насъ. Въ нихъ была та нравственная сила, которой мы совершенно лишены. Это были люди совѣстливые, умѣшье жить для другихъ и находившіе въ такой жизни источникъ высшаго, намъ теперь недоступнаго, счастья.

II.

На первый взглядъ разобраться въ этомъ
сложномъ вопросѣ очень трудно. Въ него
входятъ такія понятія, которые считаются
какъ бы вправѣ опредѣленными, но, въ
сущности, далеко еще не выяснены. Можно
ли, дѣйствительно, доказать, что запад-
ные народы менѣе совѣстливы, чѣмъ рус-
скій народъ? Утверждать это, конечно,
весьма легко, но доказать очень трудно.
Далѣе, дѣйствительно ли демократизація
общества сковываетъ волю отдѣльного че-
ловѣка или, наоборотъ, демократизація
приводить каждаго отдѣльного человѣка
къ большей свободѣ, чѣмъ какой онъ
пользовался въ прежнее время? Повто-
ряемъ, все это вопросы спорные и счи-
тать ихъ окончательно рѣшенными мо-
жетъ только человѣкъ съ предзятымъ
мнѣніемъ.

До спхъ поръ никто не можетъ опре-
дѣлить, чтò такое человѣческое счастье.
Всякій изъ насъ чувствуетъ въ данное
время, чтò ему нужно для того, чтобы
быть счастливымъ. Но какъ только онъ
достигнетъ цѣли своихъ желаній, счастье
ему уже снова измѣняетъ. Онъ ищетъ
чего-то другого. Но если счастье такое
неопределное попятіе,— какъ же я могу
утверждать, что западные народы счаст-
ливѣе или несчастнѣе русскаго, или что
культура приводить людей къ несчастію,
а не къ счастью?

Но попытаемся отрѣшиться отъ соб-
ственной личности, отъ собственныхъ
теорій и постараемся объективно опре-
дѣлить, чтò такое счастье. Мы и тутъ,
конечно, вопроса окончательно не рѣшимъ,
но все-таки приблизимся къ его рѣше-
нію. Можно ли, напримѣръ, пожелать
ближнему быть больнымъ? Можно ли
предположить, что лишеніе его свободы
приведетъ его къ счастью? Врядъ ли кто-
нибудь отвѣтить на эти вопросы утвер-
дительно. Здоровье, но общимъ понятіямъ,
одно изъ высшихъ человѣческихъ благъ.
Если мы теперь сравнимъ, что сдѣлалъ

["553", "ЧТО НОВАГО ВЪ ЛИТЕРАТУРЪ?", "554", "Западъ и что сѣлала Россія для охраненія народнаго здравія, то, конечно, ни одинъ человѣкъ не рѣшится утверждать, что Россія въ этомъ отношеніи опередила Западъ. Говорятъ, что русскій народъ совѣстливѣе западныхъ народовъ. Но почему же больные русскіе стремятся для излѣченія своихъ болѣзней на Западъ, и только люди, не располагающіе достаточными средствами, лѣчатся въ Россіи? Всякій, кто побывалъ у насъ на Кавказъ или въ Крыму и въ заграничныхъ курортахъ, прекрасно знаетъ, почему онъ, будучи больнымъ, всегда предпочтетъ жить за границею, а не въ Россіи. Удобныя средства сообщенія, щепетильная чистота въ содержаніи курортовъ, прекрасная ниша во всѣхъ отеляхъ, удобныя помѣщенія, и все это за сравнительно очень невысокую плату,—вотъ что привлекаетъ больныхъ въ иностранные курорты. На Кавказъ и въ Крыму вы нисколько не обезпечены, что васъ отравитъ вредною пищью рестораторъ или кухмистеръ; на Западѣ вы ничего подобнаго не встрѣтите. На Кавказъ или въ Крыму содержатели отелей или пансіоновъ стараются содрать съ васъ сколько возможно и дать вамъ за это возможно меньше; за границею же вы за сравнительно ничтожныя деньги окружены всевозможными удобствами, а если содержатель отеля возьметъ съ васъ высокую плату, то вы можете быть увѣрены, что онъ окружить васъ просто роскошью. Руководствуясь этимъ фактомъ, мы спросимъ, гдѣ же больше совѣстливости,—за границею или у насъ? Отвѣтъ на этотъ вопросъ простой: даже содержатели гостиницъ, т. е. люди, заботящіеся исключительно о своемъ обогащеніи, за границею гораздо болѣе совѣстливы, чьмь у насъ.", "Возьмемъ далѣе слѣдующій фактъ, которому я былъ свидѣテлемъ.", "Подъ самымъ Виши открылся новый источникъ. Надъ источникомъ былъ представленъ павильонъ, и окружень онъ былъ оградою. Источникъ оказался очень", "обыльнымъ и по химическому своему составу весьма пригоднымъ для лѣчебныхъ цѣлей. Но для поддержанія его въ исправности требуются деньги, а община затрудняется ихъ найти. И вотъ явилась мысль поддерживать его на добровольные взносы. Какъ же принялись за это дѣло? А просто поставили на видномъ мѣстѣ металлическую тарелку съ надписью, что лица, жеLOBUOYIA PCLAZOVAO, PCLAZOVAO, EKPOLO, KPI, EKPOLO, KPI, EK

555

556

пость въ помыслахъ, честность въ дѣйствіяхъ? То, что здоровье для организма—то честность для души. Не можетъ быть признанъ нравственно здоровымъ тотъ, кто въ помыслахъ и дѣйствіяхъ своихъ не честенъ. Основа всякой нравственности честность. Безъ нея человѣкъ употребляется суду, пливущему безъ комнаса: онъ движется по житейскому морю, предоставленный с.г.ной игрѣ вътра и волнъ.

Но, какъ это ни странно, элементарная честность у насъ не въ почетѣ. Все больное имѣть для насъ какую-то особенную привлекательность. Какъ далеко мы отожнили отъ Нушкина, давшаго такое краснорѣчивое выражение требованію противой честности въ своемъ безсмертномъ «Онѣгивѣ».

> Я васъ люблю (къ чему лукавить)?...
> Но я другому отдана—
> Я буду въкъ ему върна.

Съ тѣхъ поръ наша литература проявила удивительное пристрастіе ко всему нравственно больному. Истиннымъ героемъ сѣдѣлался человѣкъ, нарушающій законы нравственности, всякаго рода люди, настолько безвольные, что не въ состояніи подчиняться требованіямъ правственности, пьяницы, распутники, преступники,—къ имъ по большей части лежить душа русскаго человѣка. Я, конечно, говорю это не въ осужденіе русской литературы: она руководствовалась тутъ высокимъ чувствомъ,— чувствомъ состраданія ко всемъ обнѣженнымъ, обстояннымъ, несчастнымъ. Но какъ относятся читатель къ мысли писателя? Онъ силится убѣдить себя, что настоящіе люди, это — именно люди безвольные, безнравственные, преступники. Большинство читателей — тоже вѣдь люди, не отнмачающіеся сильнымъ характеромъ. Какъ имъ пріятно читать, что симпатію возбуждаютъ именно люди безвольные, а люди съ характеромъ признаются деревянными, черствыми, сухими, не заслуживающими чувствія. Мармеладовы,

Раскольниковы, Мышкины, Сони,— вотъ истинные люди, въ которыхъ талится пекра Божія. Но что такое Штольцы или Соломины? Разсудочные какіе-то типы, которые никакой симпатіи въ насъ возбуждать не могутъ. Читатель никогда не спрашиваетъ себя о томъ, какая тяжелая душевная борьба требуется, чтобы вырабатывать изъ себя человѣка, который не поддается искушеніямъ и умѣть сохранить то, что важнѣе всего для общества,— честность въ помыслахъ и дѣйствіяхъ, или, выражаясь иначе, правду. Это вѣдь борьба невидная, скромная, тихая. Для какого она собственно интересна? Да она намъ и не симпатична, потому что для нея требуется геройство незамѣтное, — а мы вѣдь любимъ шумѣть и возвеличивать себя. Результатомъ же всего этого явился глубоко печальный фактъ,— какое-то пристрастіе русскаго человѣка ко всему нравственно больному, начиная съ героемъ Достоевскаго и кончая боясками Горькаго или психопатами Г. Андреева. Эти бояски или психопаты—люди нравственно больные, дикіе, но они-то возбуждаютъ симпатію въ читатель.

Конечно, совѣстливость можетъ и должна проявляться въ томъ, чтобы сочувствовать горю ближняго,— будь онъ человѣкъ селабовольный, преступный или дикій. Но отъ этого сочувствія до возвеличенія безвольности, преступности или дикости должно быть очень далеко. Къ прискорбію же, у насъ это не такъ. Только тотъ и признается совѣстливымъ, кто большѣе болью всѣхъ безвольныхъ, преступныхъ, невъжественныхъ, дикихъ. Тотъ же, кто возвеличиваетъ простую честность, признается чуть ли не отсталымъ. Ему бросаютъ въ лицо упрекъ, что онъ проповѣдуетъ прописаную мораль. Этотъ упрекъ былъ бы вползій основателенъ, если бы простая честность была у насъ явленіемъ зауряднымъ. Но именно простая честность по большей части у насъ отсутствуетъ: на Западѣ же она, напротивъ, чрезвычайно распространена. Поэтому пропис-

557

ЧТО НОВАГО ВЪ ЛИТЕРАТУРЬ?

558

ною моралью слѣдовало бы у насъ при-
знать требованіе, чтобы мы относились
гуманно къ людямъ безвольнымъ, пре-
ступнымъ, невѣжственнымъ и дикимъ.
Но требованіе простой честности про-
писною моралью у насъ быть не мо-
жетъ. Взгляните, сколько на Западѣ
всякаго рода установленій, обезпечиваю-
щихъ людей, обженныхъ судьбою или
природою, какъ высокъ тамъ уровень
средняго достатка рабочаго лица, какъ
упорядочена жизнь не закономъ, а вну-
треннею потребностью всякаго отдѣль-
наго гражданина. Взгляните на все это
и сравните съ тѣмъ, что проходитъ у
насъ въ Россіі. Но и тутъ русскій че-
ловѣкъ говорить: «Да все это элементар-
но; намъ нужно иѣчто высшее!» Должно-
быть, мы хотимъ сразу осчастливить все
человѣчество. Можетъ-быть, русскій че-
ловѣкъ объ этомъ и помышляетъ и со-
вершаетъ одному лишь ему извѣстные
подвиги, чтобы достигнуть этой великой
цѣли. Но тѣмъ временемъ деревня наша
губнетъ, помѣщики разоряются, кре-
стьяне голодаютъ, больнымъ въ деревняхъ
недѣ и не у кого лѣчиться.—словомъ,
все, что составляетъ счастье человѣка,
по общепринятому взгляду, у насъ от-
сутствуетъ. Если совѣстливость заклю-
чается въ томъ, чтобы мечтать о чело-
вѣческомъ счастьѣ и ничего не дѣлать
для его осуществленія въ самой жизни, то,
конечно, русскій человѣкъ несравненно
совѣстливѣе иностранца. Но если мы бу-
демъ имѣть въ виду то, что на прак-
тикѣ дѣлаютъ иностранцы, чтобы при-
близиться къ счастью въ общепотреб-
ительномъ значеніи этого слова, то они
окажутся незмѣримо совѣстливѣе насъ.

На Западъ громкихъ фразы объ общемь
благѣ раздается не меньше, чѣмъ у насъ,
но тамъ, комрѣ того, происходитъ упор-
ная и дѣятельная работа, направленная
къ тому, чтобы приблизиться къ этому

общему благу. Русскій же человѣкъ по
большей части довольствуется одинъмъ
громкими фразами и почти ничего не
дѣлаетъ, чтобы общее благо не остава-
лось пусть звукомъ. Люди, толкующіе
объ идеальной любви, то и дѣло мѣ-
няютъ женщинъ, какъ перчатки, и, ска-
завръ сегодня женщинъ «да», завтра го-
ворятъ ей «пѣть», даже не сознавая, до
какой степени они этимъ нарушаютъ
требованія элементарной честности. Люди,
осуждающіе государство и требующіе даже
его упраздненія, спокойно состоять на
государственной служѣ и получаютъ хо-
ровіе оклады. Тотъ, кто толкуетъ о не-
обходимости спасти гибунную деревню,
сидитъ въ столицѣ на теплой мѣстечкѣ,
ораторствуя о менѣшемъ братѣ и, ко-
печно, никогда не согласятся обречь себя
на скуку деревенской жизни. Крести-
нинъ, жалующійся на недостатокъ земли,
пропиваетъ столько денегъ, что могутъ бы
купить на эти деньги не мало земли.
Родители, утверждающіе, что школа гу-
битъ дѣтей, препокойно опредѣляютъ
евогохъ сыновей въ гимназіо. Короче го-
воря, вездѣ проявляется это вопіночее про-
тиворѣчіе между словомъ и дѣюмъ. Ко-
печно, совѣстливость — понятіе довольно
неопределенное. Но, если подъ совѣстли-
востью понимать честность въ помыслахъ
и дѣйствіяхъ, то мы рѣшительно отка-
зываемся отдать предоченіе русскому
человѣку передъ иностранцемъ. Въ обла-
сти слова,—значить, въ литературѣ,—
русскій человекъ проявить больную со-
вѣстливость, такъ что этимъ даже по-
бѣдны сердца иностранцевъ, по вряд ли
онъ побѣдить ихъ сердца сплошно факта,
т. е. воплотившагося въ дѣло слова.
Намъ кажется, что пока русскій чело-
вѣкъ не усовить себѣ этого рода совѣст-
ливости, онъ не будетъ имѣть никакого
права относиться свысока къ западной
культурѣ, а тѣмъ менѣе осуждать ее.

563

ЛИТЕРАТ. И ПОПУЛ. -НАУЧН. ПРИЛОЖ. НИВЫ.

564

автора — простого квазака-старообрядца, объяв
шагом кругом свѣта по „теплым морям". Чи-
тать ихъ — большое удовольствие!

Щербатова, кн. О. А. Верхомъ на родинѣ бе-
дуиновъ. СПб. 1903.

Крайне неудачное и даже курьевское заглавие
этой книги („Верхомъ на родинѣ“) не должно
останавливать читателя отъ знакомства съ ней. Кн.
О. А. Щербатова повѣствуетъ въ ней о томъ, какъ отыскывались и покупались въ Аравин чи-
стокровные арабскія лошади для вывода пхъ въ Россию. Для специалистовъ и любителей кон-
позаводства въ ея очеркахъ найдется много люб-
опытнаго матеріала. Простого же смертнаго
читателя можетъ заинтересовать бытовая сто-
рона понесковъ кн. Щербатовой и ея путешествія
по любопытной и мало изъзбранной „родинѣ
бедунновъ". Книга издана роскошно и снабжена
виньетками и 13 фототиніями, изображающими
„портреты лошадей“ и различные пейзажи, це-
ны и типы.

Эентрические вагоны-двигатели большой скорости. Перев. съ нѣм. и англійск. А. Е. Бѣлого и В. П. Шуберскаго. Изд. К. Л. Риккера. СПб. 1903. Ц. 2 р.

СМѣСЬ.

Бюджетъ американскаго отеля. — Кюль
Горя, по порученію редакціи «Figaro» пред-
принявшій путешествіе въ Америку, въ од-
ной изъ послѣднихъ статей своихъ разска-
зываетъ объ устройствъ отеля «Вальдорфъ
Асторія» въ Нью-Йоркѣ въ котором онъ
останавливался. Это одно изъ грандіознѣй-
шихъ заведеній подобнаго рода и состоитъ
оно изъ 17 этажей и 1.500 комнатъ; оно на-
нодится въ 5-мѣ Avenue, и, само по себѣ,
имѣть значеніе маленькаго города, съ соб-
ственной телефонной станціей, телеграфнымъ
бюро, докторами и даже фотографами и
приспособленіемъ, посредствомъ которого кар-
точка постителя автоматически препрово-
ждается изъ конторы въ тотъ этажъ, гдѣ на-
ходится комната лица, которуя она пред-
назначена. Само собою размѣется что всѣ
другія, предоставляемыя постоянцамъ въ отелѣ,
удобства, находятся на высотѣ своего наза-
чения. Начиная съ того, что не менѣе 1.200
комнатъ имѣютъ отдѣльное ванное помѣще-
ніе, въ которомъ, во всѣплое время дня и
ночи, можно брать, по желанію, какъ теплые,
такъ и холодныя ванны. Одна изъ главныхъ
достопримѣчательностей отеля это—подваль-
ныя, т. е. подземные помѣщенія. Здѣсь въ
всѣшнѣмъ этажѣ можно найти парилка-хера
для мужчинъ и дамъ, «операционный салонъ»
для ухода за ногами и руками, русскія па-
ровыя банн; даже уже идет обширный де-
партаментъ управленія отелемъ, приемная
для провизіпъ, затѣмъ кухня, хлѣбонекарня,
кондитерская, сигарное дело, винные погре-
ба, кладовыя для консервовъ, складъ бѣлья
и багажа пріѣзжихъ. Затѣмъ, въ подземель

еще находится столовая для служащихъ при
отелѣ. Все это весьма обширно и само по
себѣ представляетъ цѣлый подземный отелѣ.
Въ бѣльевомъ отѣлѣніи, напримѣръ, зани-
мается 95 женщинѣ, работа которыхъ въ
продолженіе цѣлого дня состоитъ только въ
складываніи салфеточенъ, расходъ которыхъ
въ отелѣ колоссальный, такъ какъ при каж-
домъ стаканѣ воды, подаваемомъ постоянцу,
обязательно прилагается и чистая салфе-
точка, которая затѣмъ немедленно отпра-
вляется въ стирку. Семь человѣкъ въ про-
долженіе цѣлаго дня заняты только откры-
ваніемъ устрицъ, а «шефъ устрицъ» полу-
читаетъ 500 фр. жалованья. Въ «кофейнѣ»
услуживаютъ 6 человѣкъ. Для мытья посуды,
которое производится въ паровыхъ ванночкахъ,
пристанено 165 человѣкъ. Въ винномъ по-
тебѣ наблюдаютъ, какъ за оптовымъ, такъ и
за розничнымъ отпускомъ вина, постоянно
находящимся тамъ, не менѣе, какъ на мил-
діонъ франковъ, по крайней мѣрѣ 28 при-
казиковъ. Въ сигарномъ и табачномъ депо,
по устройству похожемъ на уютную, элегант-
ную библиотеку, всегда найдется товара на
600.000 р. Самая дорогая сигара / стойтъ
полтора долара. Подъ этимъ первымъ под-
земельемъ находится еще второе, такое же
обширное и похожее на громадную фабрику,
такъ какъ здѣсь помѣщаются всѣ машины
для электрическаго освѣщенія, для отопленій
и для производства искусственного лѣда. Это
заведеніе работаетъ съ 3.000 лошадиныхъ
сить и даже имѣть урольный запасъ въ
20.000 тонъ, чтобы, въ случае стачки рабо-
чихъ, производство не остановилось. Затѣмъ,
въ этотъ помѣщеніи есть еще и столяръ,
слесаръ и часовщикъ, которые используются
всѣ работы по ихъ специальности, и даже
мастерская, въ которой возобновляется стер-
тая позолота на фабройовой и фаянсовой
посудѣ. Фабрика лѣда производить ежеднев-
но 50.000 килораммъ лѣда, изъ которого,
прочемъ, большая часть расходуется въ
отеля. Колоссальне всего прачечная, такъ
какъ она стираетъ и гладить въ день по
60.000 штуку бѣлья. Это—бѣлье 1.500 по-
стояльцевъ и 1.536 живущихъ при отелѣ слу-
жащихъ. Основное правило отеля гласить,
чтобы ни одинъ предметъ изъ бѣлья не упо-
треблялся большѣ одного раза. Въ подземельѣ
затѣмъ еще находится большой складъ про-
визіи всевозможнаго сорта, который постоян-
но, пополняется. Оборотъ отеля, понятно, до-
додить до фантастической цифры, на-
примѣръ, при открытиі отеля было куплено
на одну четверть миллиона долларовъ сереб-
ра разнаго сорта и съ тѣхъ поръ больше по-
ловины пришлось завести вновь, такъ что
ежегодный «расходъ на серебро» составляетъ

565

СМСЬЕВ

566

около 25.000 рублей. Бѣля расходуется ежегодно на 60.000 рублей. Въ декабрѣ прошаго года было прибавлено стекла и посуды на 12.000 рублей, а мѣсяцем ранѣе, когда кончился сезонъ спачекъ, — на 22.000 рублей. Одной писчей и почтовой бумаги входитъ спиршкомъ миллионъ листовъ ежегодно; мыла—200.000 кусковъ. Среднимъ числомъ въ отелѣ «Вальдорфъ» сервируется 6.000 обѣдовъ, не считая ужиновъ. На это ежедневно потребляется: 25 быковъ, отъ 20—25 барановъ, 20 окороковъ, 100 рабочиковъ, 200 дупелей, 100 индѣлья и капленовъ, 30 дюжинъ голубей, 10 дюжинъ утокъ, на 350 рублей молога, на 200 рублей шампиныоновъ, 8.000 хлѣбовъ и 500 пшѣткъ булокъ. Это составляетъ въ день 15.000 рублей на одинъ съѣстные припасы. Кромѣ того, ежемѣчно получается на 200.000 рублей консервовъ. За воду и концессію производства льда отель платить городу ежегодно 100.000 рублей. Персоналъ отеля состоитъ изъ 1.636 лицъ; изъ нихъ кухонныхъ служащихъ 96, пекарей—18, судомецъ—165, цажей и груммовъ—177, носильщиковъ багажа и разсылныхъ—105 человѣкъ. Затытъ 560 кельнеровъ и коридорныхъ, 175 горничныхъ и т. д. Персоналъ этотъ получаетъ около 130.000 рублей жалованья въ мѣсяцѣ. Присуживающіе въ столовой кельнеры получаютъ по 80 рублей, коридорные — по 100 рублей, горничные — 36 рублей, а служащіе въ бюро и конторѣ — отъ 1.000—2000 рублей ежемѣчно. Всѣ служащіе, кромѣ того, получаютъ столъ, а большая часть изъ нихъ—квартиру и бѣлье. Нѣкоторые помѣщенія отеля отдаются въ нами за 250 рублей поденно. Наемъ столовой, или большого зала обходится въ 2.000 рублей за вечеръ, или 3.000 въ сутки. Валовой доход отеля доходить въ течение нѣкоторыхъ нѣдюй до 40.000 рублей. Гигантское заведеніе это—въ то же время и гигантское дѣло, и его настоящій владѣńецъ больдтъ, бывшій разсылный какого-то бюро и еще нѣ сколько лѣтъ тому назадъ занимавшій мѣсто управляющего въ небольшой гостиницѣ, теперь на вѣрнѣйшемъ пути сдѣлаться однимъ изъ богатѣйшихъ людей Нью-Йорка.

О личномъ имуществѣ паны Льва Хіль прискій корреспондентъ газеты «Temps» пишетъ: «Соціалистическая газета «Avante» распространяется безразсудное извѣстіе о томъ, что папа оставилъ свопѣмъ племянникамъ 15—20 миллионовъ. Между тѣмъ, личное состояние паны не трудно опре-

дѣлить съ точностью. У него было наслѣдственнаго, ежегоднаго дохода всего 3000 франковъ, который онъ получалъ отъ оливковой плантации близъ Майенцы, доставшейся ему послѣ смерти родителей при раздѣль наслѣдства между братьями и сестрами, когда онъ былъ еще епископомъ. Графъ Людовико Печчи ежегодно привозилъ папѣ эту небольшую сумму, и послѣдній всегда принималъ ее. Графъ Печчи лично разсказалъ мѣнѣ пиксельдующую исторію: «Когда я, въ теченіе юбилейнаго года, привезъ папѣ ежегодный доходъ его, онъ принялъ меня въ своемъ рабочемъ кабинетѣ. На столѣ передъ нимъ лежали большія пачки банковыхъ билетовъ. Увидавъ это, я въ продолженіе мінутъ льстилъ себѣ надеждою, что онъ на этотъ разъ откажется взять жалкія три тысячи и подарить ихъ мѣнѣ, тѣмъ больше, что я имѣлъ въ виду произвести нѣкоторыя улучшенія и украшенія въ Палаццо-Печчи, въ Карпинetto, гдѣ я былъ управляющимъ. Но папа преспокойно принялъ отъ меня принесенные три банковыхъ билета и положилъ ихъ къ другимъ денежнымъ бумагамъ».

Личный доходъ паны, салѣдовательно, составлялъ всего 3.000 франковъ въ годъ. Если предположить, что онъ скопилъ весь этотъ доходъ съ оливковой плантации, начиная съ 1878 года (ранѣе у него еще не было никакого имущества), то у него могло получиться, съ процентами на проценты, около 100.000 франковъ. Къ этому надо присавить еще юридикѣ, которые онъ получалъ и которые носили личный характеръ, какъ, напримѣръ, драгоцѣнные камни, кольца, наперстный кресть и т. д. Подарки этіи, большею частью ото-сланные въ Карпинetto, также оценивалъись приблизительно въ 100.000 франковъ. Вотъ и все оставленное имъ наслѣдство. О папскомъ же имуществѣ, которое нѣкоторымъ образомъ переходить, въ видъ государственного имущества, отъ одного паны къ другому, здѣсь не можетъ быть и рѣчи. При смерти государственного секретаря Антонелли, имущество это, будто бы, составляло капиталь въ 30 миллионовъ. Однако, съ тѣхъ поръ оно не только не увеличилось, а противъ, уменьшилось, вслѣдствіе плохого помѣщенія капитала, а въ теченіе времени почти совѣсьмъ утратилось. Только въ юбилейномъ году оно, отчасти, возродились, такъ какъ Ватиканъ въ это время былъ щедро одаренъ. Что родственники паны не получили изъ этого ватиканскаго состояніи ни гроша, это не подлежить никакому сомнѣнію.

575

576

ЗАДАЧИ, ЗАГАДКИ И РЕБУСЫ

подъ редакціей Н. В. Панкова.

Письма съ предложеніем задачи и запросы, обращаемые въ отѣль, должны быть, на случай отвѣта, снабжены точнымъ адресомъ отправителя.

Задача №. 31.

<table><tr><td>14</td><td>11</td><td>8</td><td>1</td></tr><tr><td>3</td><td>6</td><td>10</td><td>15</td></tr><tr><td>13</td><td>16</td><td>4</td><td>5</td></tr><tr><td>7</td><td>2</td><td>9</td><td>12</td></tr></table>

Разрѣзать данный квадрать съ числами на 4 цасти, изъ которыхъ можно было бы составить вновь квадрать, но такой, чтобы въ вертикальныхъ и горизонтальныхъ рядахъ его, а также по двумъ діагоналямъ, суммы чисель были одинаковы.

Перспективная задача № 32.

(Доставлена Г. Н. Введенскимъ изъ Москвы).

Находясь въ комнатѣ передъ окономъ, вычислить высоту дома, стоящаго напротивъ окна на другой сторонѣ улицы, если извѣстно, что ширина улицы равна d саженямъ.

Тѣ размѣры, нужные для рѣшенія задачи, которые возможно опредѣлить смотрящему въ окно, не выходя изъ комнаты и безъ позволящи какихъ-либо другихъ измѣрительныхъ приборовъ. кромѣ аршина, считать извѣстными.

Высота дома, считающаяся съ основанія до начала крыши, вся видна смотрящему на домъ.

Задача игры въ домино №. 33.

Партія игры вчетверомъ, безъ прикупа. Партнеры А, Б, В и Г каждый берутъ по 6 камней, четыре же камня съ 38 очками остаются въ талонѣ. А достались слѣдующіе камни:

У В оказалось на камняхъ 15 очками менѣе Б, но 5 очками болѣе Г. А начинаетъ съ

и освобождается отъ камней, кончая партію

Б пасуетъ на 2 и 4-мъ, В на 1, 2 и 5-мъ, а Г на 2 и 3-мъ ходахъ. Число очковъ на камняхъ, оставшихся у Б, равно 25, у В — 24 и у Г — 10. Спрашивается, какіе камни лежали въ талонѣ, какие остались у Б и Г и въ какомъ порядкѣ партнеры ставли камни.

Рѣшеніе задачи № 24 (помѣщенной въ «Литер. Прилож.» за сентябрь 1903 г.).

Камни домино должны быть разставлены въ слѣдующемъ порядкѣ: 0, 0, 1, 1, 1, 4, 2,

Пословица: „Охота смертная, да участь горькая“.

Рѣшли: Е. М. Антонова (Владиміръ), Олл и Ліна Брусловы (Воскресенскъ), С. П. Соколовъ (Калуга), С. С. Александровъ, Д. А. Жарковъ, Т. Сегаловъ (Москва), В. Крутой (СПБ.).

Рѣшеніе задачи № 25 (помѣщенной тамъ же).

Пискомое расположеніе ферзей получается путемъ перемѣщенія ферзей: f4 на е5, h5 на h4 и e1 на f1.

Рѣшилъ: И. И. Трунѣвъ (Бѣлостокъ), Е. М. Антонова (Владиміръ), Олл и Ліна Брусловы (Воскресенскъ), Н. Коломійнѣвъ (ст. Гельмзово), Н. И. Молочановъ (Двинскъ), М. П. Змібайло (м. Жировыны), Н. М. Житкевичъ (Звенигородка), С. П. Соколовъ (Калуга), И. Волченскій (Липецкъ), Л. Виллямовѣч, Д. А. Жарковъ (Москва), Е. Г. Лейденіусъ (Одесса), П. Р. Мюльверкъ (Ревель), П. Н. Аристархова, В. Крутой (СПБ.), И. М. Буровъ (Саратовъ), К. Апрунины (Сновскал), А. М. Рубашовъ (Тамбовъ), Н. Глоба-Михайленко (Троицкъ), З. Ф. Марымовъ (ст. Тереховка), Б. Климовъ (Харьковъ), В. Н. Казанская (Штуттгаръ), Петровскій и Кō (Эрославль), В. Гейманъ (Феодосія) и В. А. Сазоновъ.

Кромѣ упомянутыхъ въ октябрьской книжкѣ «Литер. Приложения» слѣдующія лица доставили правильныя рѣшенія задачъ: № 22—С. П. Соколовъ (Калуга) и С. С. Александровъ (Москва); № 23—С. С. Александровъ, П. Н. Аристархова, А. Бейзель, Н. Л. Бобровниковъ, А. Н. Борнеманъ, Б. Веселовскій, В. Емченко, «нижнѣръ изъ Тулы», Кочановскій, Макшеевъ, Н. С. Нестеровъ, А. Я. Онуфриевъ, подписчикъ № 110S02, !'. Е. Плянныхъ, Регина, И. Чернакевичъ, Л. Х. Шлегель.

Корреспонденція.

А. Н. Борнеманъ, Θ. Д. Никитину и Ф. Н. Хирълкову. Задачи не пригодились.

Издатель А. Ф. Марксъ.

Редакторъ Р. И. Сементковскій.

Арт. зав. А. Ф. Маркса,
Дозволено цензурою. СПБ. 25 октября 1903 г.

Измайл. просп., № 29.

## ЛОДВИГЪ.

Разсказъ А. Т. Снарскаго.

### I.

Сурова природа горной Дигоріі. Суровы, но храбры и горды ея обитатели. Скалисты и угрюмы Черныя горы; глубоки пропасти. Едва 3 мѣсяца въ году не завалены снѣгомъ и едва проходимы ущелья страны и горныя ея тропинки. Кое-гдѣ можно сѣять одинъ лишь ячмень, да и тотъ не всегда вызрѣваетъ. Но люди и здѣсь поселились, развели стада, другъ друга грабили и подѣлились на богатыхъ и бѣдныхъ, сильныхъ и слабыхъ, знатныхъ и рабовъ.

Много лѣтъ тому назадъ въ горной Осетіи, на берегу рѣки Урухъ (лѣвый притокъ Терека), стоялъ на трудно доступномъ утесѣ аулъ князя Улудая. Воды Уруха и его притока съ двухъ сторонъ омывали аулъ. Сложенный изъ дикаго камня въ 3 этажа домъ князя съ узкими бойницами, плоскими кровлями, приставными лѣстницами, обнесенный каменной оградой съ четырехъугольными башнями по угламъ, — онъ представлялъ собою небольшую, но сильную крѣпость. Грабежи и разбои прославлялись въ народѣ, какъ подвиги. Ни одна дѣвушка не взглянула бы на юношу, разъ онъ не дѣлаетъ воровскихъ лихихъ нафаздовъ. Оскорбительно

услышать: «ты не умѣешь украсть даже барана». И вотъ, «когда осетинъ разбогатѣетъ, онъ построитъ себѣ башню и убѣетъ человѣка», говоритъ народная поговорка. Но пуще всего хранилъ князь свою дочь — красавицу Доссану. Богатый калымъ (выкупъ) онъ требовалъ за нее. Далеко гремѣла слава о красотѣ Доссаны; и даже князья враждебной Кабарды присылали сватать князну.

Былъ конецъ августа мѣсяца. Въ горномъ воздухѣ чувствовалась прохлада, и хотя утреннее солнце ярко свѣтило, но камни и утесы стояли мокрые и холодные. По крутой тропинкой къ аулу поднимался верхомъ на стройномъ конѣ молодой осетинъ въ папахѣ и буркѣ. Онъ мало обращалъ вниманія на дорогу, хорошо зная, что конь его пройдетъ по всякой тропинкой. Порою онъ взглидывалъ вверхъ на аулъ, сакли котораго лѣпились одна надъ другою; но одна лишь большая сакля съ башнями занимала его.

А кругомъ, насколько глазъ могъ окинуть, все было занято громадами горъ. Снизу онъ поднимались тяжелыми, прочными кряжами — и привычному глазу казалось, что кряжи не такъ ужъ высоки. И лишь взглянувши на ущелья, мѣстами расколовшія всю толщу каменной громады, измѣривши

Ежемѣсячныя литерат. и журнал.-научн. приложения. Декабрь 1903 г.

1

579

590

глазами вышину этихъ отвѣсныхъ стѣнокъ, прослѣдивъ ихъ снизу и доверху, можно себѣ представить, какія страшныя силы ихъ выдвигали, ихъ раскалывали. Но это лишь основаніе. А вверху, все выпе и выше подымались горы и уходили въ даль и въ высь. Казалось, будто великаны затѣяли карабкаться все выше другъ на друга; но одни — молодые—стояли стройные, съ отлогими и сильными боками; на нихъ мѣстами чернѣлъ лѣсъ, полюобнаженный отъ листьевъ; повыше—желѣшь настбища, теперь уже подлекшія. Другіе были стары, дряхлы; вся земля съ нихъ осыпалась, камень обнажился; вода и морозы промыли глубокія разсѣлины-морщины; внизу время пробило глубокія пещеры, точно разны; а вершина едва держалась, склонились впередъ надъ основаніемъ. И казалось, что этотъ старикъ склонилъ свои плечи, весь подался впередъ и вотъ-вотъ рухнетъ отъ прыжка молодого титана, который давитъ его своимъ мощнымъ юнымъ тѣломъ.

Всѣ вершины были уже покрыты свѣжимъ, блестящимъ, только-что выпавшимъ снѣгомъ. Влаги было много. Солнце пригрѣвало, и подъ его лучами подымался туманъ. То легкія прозрачные дымки плыли мило вершинъ и льнули къ нимъ, розовѣя подъ лучами солнца: то большія бѣлые облака закрывали на время вершину; то тяжелые свинцовые тучи залегали въ лощинахъ и разсѣлинахъ, все наглухо укутывая и закрывая отъ глазъ. Потомъ порывъ вѣтра гналъ эти тучи, разрывалъ ихъ въ ключки, на минуту вновь показывалъ одну изъ вершинъ — и снова закрывалъ ее. Все это двигалось, все мѣнялось; солнце всходило выше и выше: мѣнялись краски, цвѣта, оттѣнки. Глазъ не успѣвалъ еще привыкнуть къ очертанію какой-либо вершины, заучить ее, — какъ съ новой

тучей, съ новымъ порывомъ вѣтра мѣнялись и самые ея контуры. Гора казалась совсемъ другою. Она вдругъ появлялась своею вершиной гораздо выше, чѣмъ глазъ ожидалъ ее встрѣтить; сверкала на солнцѣ новымъ, еще невиданнымъ блескомъ — и снова скрывалась отъ глазъ.

Казалось, самое мірозданіе здѣсь еще не закончено: все еще въ смятеніи, все движется, не стало на мѣста; туманъ клубится, и изъ-за этихъ клубовъ въ хаосѣ возникаютъ все новые и новые формы.

А между тѣмъ, кругомъ стоить глухая тишина. Рѣка подъ пеленой тумана течетъ гдѣ-то глубоко. Лишь изрѣдка можно замѣтить ея бѣлые гребни, судить о томъ, какъ стремительно и шумно течетъ вода и пѣнится о камни; но шумъ остается въ ущельѣ. Ауль стоить безъ признаковъ жизни. Бѣлые хлопья тумана тучей несутся изъ ущелья, закутываютъ путника, застилаютъ ему все кругомъ, несутся дальше; а на смѣну безпумно являются новые.

И становится жутко отъ этого нѣмого движенія въ природѣ. Чудится, будто какая-то невѣдомая, великая сила — нѣмал потому, что ей не нуженъ, неприличенъ шумъ усилия, — все здѣсь переставляетъ, все движетъ, все переноситъ съ мѣста на мѣсто. И рядомъ съ этой всемогущей нѣмой силой чувствуешь себя смущеннымъ и малымъ: несветъ и тебя или же оставить?..

Смущеніе, однако, не имѣло мѣста въ душѣ нашего всадника. Онъ бодро поднимался вверхъ, и скоро его встрѣтилъ лай собакъ и толна мальчишекъ ауга. Мальчишки боролись, бѣгали взапуски, играли въ бабки передъ ауломъ, и теперь всѣ бросились впередъ — посмотрѣть на вновь прибывшаго. На плоскихъ кровляхъ сидѣли полуодѣтые мужчины, грѣлись на солнцѣ, провѣтривали свое платье, курили

581

ПОДВИГЪ.

582

и отъ нечего дѣлать перебрасывались съ сосѣдями по кровлямъ вопросами и замѣчаніями. Жены не особенно охотно скрывались въ сакляхъ при проѣздѣ посторонняго мужчины; и весь аулъ сейчасъ же узналъ, чтоѣ бѣдѣ уздѣнь (дворянинъ) изъ Дальней Дигоріи (сосѣдней съ Малой Кабардой) — молодой Майрамъ Канаматъ, знаменятый герой и побѣдитель кабардинцевъ.

Кабардинцы были исконные враги. Они жили на равнинахъ передъ горами; имѣли много мѣста для полей. Имъ выгодно было, чтобы осетины не сходили со своихъ горъ, гдѣ хлѣбъ не родился; выгодно было, чтобы осетины задешево мѣняли на хлѣбъ своихъ барановъ и горныхъ отличныхъ коней. И вотъ, кабардинцы заняли всѣ выходы изъ ущелій и зорко слѣдили за тѣмъ, чтобы осетины не спускались съ горъ, не занимали мѣстъ внизу. Мало того, они постоянно стрелились врываться въ горы, грабить аулы, уводить въ плѣнъ женщинъ. Поэтому и строились дома, какъ крѣпости; поэтому во всѣхъ ущельяхъ на неприступныхъ мѣстахъ были построены башни, изъ которыхъ наблюдали за непріятелемъ и отражали его нападенія.

Канаматъ былъ одинъ изъ храбрѣйшихъ джигитовъ; не одинъ разъ онъ съ друзьями-узденями и во главѣ ихъ не только отражалъ нападенія, но самъ преслѣдовалъ врага, врывался въ его аулы и сильной рукой вносили туда разореніе. Кабардинцы хорошо знали его имя.

Канаматъ пріѣхалъ прямо къ дому князя. Тамъ во дворѣ нукеры князя проворно взяли коня гостя, его бурку; а самъ гость пошелъ наверхъ во второй этажъ (нижній — для скота). Князинъ былъ въ комнатѣ, которая составляетъ обычное мѣсто каждогоъ осетина: у очага, надъ которымъ укрупленъ былъ котелъ для варки пищи,

подвѣшенный къ потолку на цѣпи. По стѣнамъ на полкахъ разставлена была кое-какая посуда: котелки, кувшины; висѣло оружіе, туры рога; а на полу на коппмахъ полулежалъ хозяинъ. У котла суетилась жена, а на полу возились дѣти. При входѣ гостя князь всталъ и послѣ взаимныхъ привѣсттій тотчасъ же проводилъ гостя наверхъ, въ кунацкую, гдѣ было почище, а по стѣнамъ было больше оружія, висѣли кольчуги, шлемы, шашки и круглые кожаные, обитые желѣзомъ, щиты. Здѣсь хозяинъ посадилъ гостя на почетномъ мѣстѣ, на подушкахъ; тотчасъ же стали собираться сосѣди-уздени, всегда большіе охотники поболтать; всѣ сѣли вкругъ на табуретахъ или обрубкахъ дерева. закурили, и начались безконечные разговоры о новыхъ набѣгахъ; вспоминали о старыхъ; передавались новости о послѣднихъ случаяхъ кровомощенія; о покражѣ невѣстѣ и о будущихъ свадьбахъ; о неурожаяхъ въ разныхъ мѣстахъ и новыхъ «кадади» (прорицателяхъ, часто истеричныхъ женщинъ, которые предвѣщали бѣдствія за грѣхи и призывали къ покаянію). Внизу зарѣзали барановъ; женщины суетились, готовили лепешки изъ проса, супѣ изъ фасоли; жарили мясо на вертелѣ и доставали изъ кладовой лукъ и перецъ, пиво, бузу и араки.

Началось обильное угощеніе, долгій пиръ; потомъ — стрѣльба въ цѣль, борьба двухъ партій молодежи между собою, наконецъ танцы. Ни женщины, ни дѣвушки не смѣли, по обычаю, принимать участія и лишь украдкой горящими глазами смотрѣли на юныхъ джигитовъ. Всѣхъ сильнѣе, всѣхъ ловчѣе былъ Канаматъ; и Доссана чувствовала, какъ кровь приливаетъ къ ея сердцу при каждойъ его удачѣ.

## II.

Въ прошломъ году на свадьбѣ они танцовали и веселились вмѣстѣ; и

1*

583

584

стройный станъ Канамата, его огненный взоръ, его смѣляя, ловкая рѣчь, а главное—его слава прельстили ее. Но Канаматъ не былъ княземъ: не смѣлъ разсчитывать — такъ думала она—взять въ жены княжну. Однако, князь не хотелъ отдать свою дочь кабардинскому князю, а въ Осетіи не было имени славнѣе Канамата. Къ тому же, отецъ его былъ приближеннымъ, и по усиленной его просьбѣ князь согласился выдать дочь за Канамата; согласился немного уменьшить калымъ, который былъ уже доставленъ.

Сваты уже приѣзжали; были отпущены съ честью отцомъ невѣсты: осталось покориться. Но гордая красавица не покорилась сразу: она упрощила отца—и тотъ разрѣшилъ ей—задать жениху одинъ подвигъ: исполнить—будетъ ея мужемъ.

Теперь Канаматъ среди пира и игрѣ волновался; онъ радъ былъ подвигу; радъ былъ такому условію: но надо было скорѣе узнать, въ чемъ дѣло. До свадьбы осталось два мѣсяца: не такъ много времени.

По обычаю, онъ не могъ не только видѣть невѣсту, но даже спрашивать о ней было бы неприлично. Однако, вечеромъ онъ улучилъ минуту и пошелъ въ саклю съ княземъ поговорить объ этомъ важномъ дѣлѣ.

— Тызнаешь, — сказалъ ему князь: — родъ нашъ древенъ и знатенъ; взгляни на горы: онъ не равны другъ другу: на одной пасутся бараны, на другую едва смѣетъ взлетѣть и орелъ. Я хочу, чтобы вся Осетія, вся Кабарда и Грузія знали, что князь Улудай отдаетъ дочь за первого джигита, который не знаетъ сюда «невозможно». Поэтому я разрѣшилъ дочери задать тебе задачу. Идемъ — она сама тебя скажетъ, въ чемъ дѣло.

На женской половинѣ было чище и уютнѣе; по стѣнамъ и на полу были ковры, мѣстами лежали подушки, кра-

сиво расшитыя серебряными нитками и позументами,—дѣло ловкихъ и усердныхъ женскихъ рукъ. Въ кругу нѣ сколькихъ подругъ сидѣла на подушкахъ Доссана. Слышался смѣхъ, ожivenная бесѣда—и вдругъ все смолило при видѣ посторонняго мужчины; всѣ дѣвушки потупили глаза, хоть и посматривали украдкой на стройнаго джигита. Одна Доссана не смутилась. Она знала, зачѣмъ пришелъ отецъ; встрепенулась, выпрямилась и постаралась принять видъ спокойный и холодный.

Прекрасна была княжна въ своей надменности; глаза ея блестѣли строго, непривѣтливо; голова слегка откинулась назадъ, и въ самомъ ея поворотѣ, казалось, можно былъ прочесть: «какъ смѣлъ этотъ дерзкій меня обезпокоить!».

Черные волосы выбивались изъ-подъ расшитой шапочки и тяжелыми косами падали, обрамляя лицо. Тѣмъ блѣднѣе казалось оно; тѣмъ ярче блестѣли глаза на блѣдномъ лицѣ.

Какъ ни ждала Доссана этой минуты—она все же была захвачена врасплохъ и волновалась. Нужно было сказать, какой же подвигъ она задумала.

«Но сказать ли? Не придумать ли другой? Этотъ былъ слишкомъ труденъ. Правда, всѣ пѣвцы воспоютъ его и передадутъ изъ рода въ родъ; мало того—они разскажутъ въ своихъ пѣсняхъ, что этотъ подвигъ сдѣланъ для нея, Доссаны. Это ли не счастье? Но вѣдь онъ можетъ и погибнуть. Погибнуть... Тогда не быть мнѣ его женою. Зачѣмъ же гибнуть юношѣ-герою. Вѣдь онъ мнѣ милѣ, мнѣ нравится!» И Доссана съ гнѣвомъ замѣчала, что всѣ подруги, затаивъ дыханіе, старались взглянуть въ лицо Канамату.

«Какъ же быть,—въ смятеніи думала она:—спасти его, задавши легкую

585

ПОДВИГЪ.

задачу, или послать его на гибель? Я
.пюлю его», — опять мелькало въ ея
головъ.

И опытный глазъ могъ замѣтить,
что взглядъ ея не все время былъ
строгъ; порою въ немъ блистала нѣж-
ность. Взглядъ становился пытливымъ,
вдумчивымъ, какъ будто красавица
старалась заглянуть въ глубь души
этого человѣка, прочесть въ его гла-
захъ судьбу: что на роду написано
ему и ей, быть-можетъ, вмѣстѣ съ
нимъ. И, чтобы скрыть свое волненіе,
она опускала рѣсницы, приходила въ
себя и вновь глядѣла строго, непри-
ступно.

— Доссана, вотъ я привелъ Кана-
мата; скажи ему свое условіе,—пре-
рвалъ отецъ тревожное молчаніе.

Всѣ глаза устремились на Доссану.

— Храбрый витязь,—начала она:—
я знаю, что ты—славный побѣдитель
кабардинцевъ; что пуля твоя не знаю
промаха, а шапка рубить желѣзо-
знаю, что пѣсни, какъ ласточки, раз-
носятъ славу о твоихъ побѣдахъ. Но
не всѣ достоинства даны тебѣ приро-
дой. И прежде всего—ты не князь.
Вотъ и теперь ты пріѣхалъ одинъ,
не въ кругу своихъ узденей, и если
бы врагъ сравилъ тебя дорогой, то
некому было бы и привезти твое тѣло
домой...

Гнѣвомъ сверкнули глаза Канамата.

— Много есть въ Осетіи узденей,—
перебилъ онъ княжну:—но ни одинъ
изъ нихъ не зовется Майрмъ Кана-
мать. Каждому дается имя при рожд-
ніи; но свое я заслужилъ на поляхъ
битвъ, и люди знаютъ его отъ Анапы
до Дербента. Защитой мнѣ—моя рука;
а имя князя не спасетъ меня отъ
враговъ. Скажи мнѣ свое условіе—я
за этимъ пріѣхалъ...

«А, ты сердишься — тогда иди»,
подумала Доссана.

— Я хотѣла сказать,— продолжала
она:—что доблести могутъ превысить

славу рождения. И теперь передъ мо-
имъ отцомъ и всѣми я говорю: ты
знаешь—есть развалины монастыря у
вершины Казбека; тамъ зарыты мно-
гіе священные сосуды и сокровища *);
много храбрыхъ пытались дойти туда,
но ни одинъ не могъ. Принеси мнѣ
одинъ изъ этихъ сосудовъ; если это
удастся, если твой дзуаръ (духъ-по-
кровитель) окажется сильнѣе тѣхъ,
что охраняютъ монастырь Казбека,—
то я и весь народъ будемъ знать, что
нѣтъ никого сильнѣе Канамата. И
лишь тогда я прошусь съ роднымъ
очагомъ и буду твоею женою. Прощай,
храбрый витязь,— я буду ждать.

— Сердце мое не знаетъ страха;
буду молить дзуара о помощи. Про-
щай,— сказалъ Канамать и вышелъ.
За нимъ вышелъ князь.

Оба понимали, что это была самая трудная задача.

Въ сентябрѣ ужъ падаетъ снѣгъ:
тропинки наверху заметены; каждый
часъ можно ждать бури—значитъ, по-
губнуть въ горахъ. Даже дочѣхать до
подопшвы Казбека крайне трудно: для
этого нужно сначала спуститься съ
горъ въ равнину и доскакать до Те-
река. Правда, русскіе уже построили
Владикавказъ и немного оттѣснили
кабардинцевъ отъ горѣ; но все же они
рыскали всюду, и изъ-за каждого кам-
ня можно было быть подстрѣленнымъ.
По Тереку, въ ущельѣ, жили тага-
урцы; это—хотя и осетинское плѣмя, но
тоже подстерегало путниковъ и даромъ
никого не пропускаютъ. Дождаться ве-
сны—всѣ засмываютъ, что Канамать со
свадьбой не торопится. Но все это на-
добно обдумать послѣ; теперь есть
гости: надобно имѣть веселое лицо.

*) Повѣрье имѣть нѣкоторое основаніе: проф. Парротъ въ 1811 году видѣлъ въ зрительную трубу пещеру, загрытую каменными плитами, на высотѣ около 15.000 фу-товъ; но доходилъ лишь ниже—до креста и развалипъ.

586

587

ЛИТЕРАТ. И. ПОПУЛ.-НАУЧН. ПРИЛОЖ. НИВЫ.

588

Пиръ продолжался. А на утро, противившись съ хозяиномъ, Канаматъ посакалъ къ себѣ домой: надо было ириготовиться, проститься съ отцомъ и, не медля, отправиться въ путь.

### III.

На третій день Канаматъ вновь подымался вверхъ по долинѣ Уруха. Нижняя Дигорія была слишкомъ далеко на западъ отъ долины Терека; нужно было сначала подняться въ горы, перевалить водораздѣлъ и опуститься въ долину Ардона—къ востоку отъ Уруха—много ближе къ Тереку.

Канаматъ проѣхалъ мимо аула своей гордой красавицы, остановился ночевать у подножія перевала и съ разсвѣтомъ сталъ подыматься къ востоку по трудной тропинкѣ. Чѣмъ выше, тѣмъ подъемъ становился труднѣе; тропинка становилась сколькой отъ выпавшаго тонкимъ слоемъ снѣга; далѣе — едва замѣтной; подниматься верхомъ было уже невозможно; мѣстами приходилось пустить коня впередъ и карабкаться, держась за его хвостъ. Послѣ нѣсколькихъ часовъ труда и усилій онъ, наконецъ, добрался до перевала. Здѣсь можно было отдохнуть, собраться съ силами.

Солнце стояло высоко; день былъ ясный, морозный; въ разрѣженномъ воздухѣ дышалось чаще, сердце билось скорѣе. Основанія горъ скрывались отъ глаза; далеко въ глубинѣ лишь можно было разобрать ущелья: сзади—Уруха, впереди—Ардона. Насколько глазъ могъ охватить—со всѣхъ сторонъ подымались вершины горъ и уходили въ безграничную даль; всѣ сторонь покрытыя снѣгомъ, холодныя, безмолвныя, застывшія. Ослѣпительно сверкали подъ солнцемъ восточные склоны; темными, угрюмыми полями тянулись скаты; синѣли ледники; и тѣмъ ярче, тѣмъ бѣлѣе, тѣмъ

выше выступали за ними все новыя далекія вершины. Чуялось что-то могучее въ этомъ стремленіи вверхъ и постоянно вверхъ. Казалось, будто могучая стихія, бушевала здѣсь на просторѣ, громоздила волны на волны— и вдругъ еще болѣе мощная сила подула холодомъ: и все застыло, окоченѣло въ тѣхъ же формахъ—съ гребнями и зубцами наверху, съ боками, то отлогими, то вогнутыми. Но никакая сила не могла остудить того разбѣга, того размаха, того стремленія вверхъ, которое здѣсь было и проступало теперь въ смѣлыхъ контурахъ, легко и стройно рисовавшихся въ яснотѣ небѣ. Казалось, здѣсь нѣтъ мѣста разрупленію; ничто не хотѣло здѣсь падать, разбиться; и если какой-либо скатъ круто стремился книзу, то лишь за тѣмъ, чтобы своимъ напоромъ выдвинуть новый по сосѣдству, который еще лучше, еще воздушнѣе вздымался вверхъ.

Вдали на западѣ рисовались грамады Дыхъ-Тау, Каштанъ-Тау; а еще дальше и правѣе величаво подымался двуглавый Эльборусъ. И, точно чувствуя біеніе силъ этой могучей природы, Канаматъ—ея дитя и частица—чувствовалъ себя молодымъ, сильнымъ, отважнымъ, пылкимъ... О, онъ можетъ бороться, онъ способенъ на подвигъ! На востокѣ, немного къ югу, сіалъ Казбекъ: онъ казался такимъ близкимъ, такимъ доступнымъ. Но путь былъ далекъ и кружень.

Спускъ въ долину Ардона былъ крайне труденъ; даже привычный Канаматъ скользилъ и падалъ, и подвергался опасности развиться. Дальше путь шелъ на сѣверъ по суровымъ ущельямъ Ардона. У выхода на равнину нужно было остановиться въ одной изъ сторожевыхъ бапшень; разузнать у мѣстныхъ жителей, гдѣ посты кабардинцевъ. А затѣмъ проскакать чуть не 100 верстъ до Терека, гдѣ въ

589

ПОДВИГЪ.

590

одномъ изъ ауловъ у Канамата былъ
кунакъ-тагаурецъ *), одинъ изъ силь-
ныхъ узденей. Канаматъ могъ разсчиты-
вать, что кунакъ проводить его вверхъ
по Тереку и защитить отъ своихъ еди-
ноплеменниковъ.

Все удалось Канамату. Кунакъ былъ
дома; встрѣтилъ его, какъ подобаетъ
встрѣтить гостя и кунака, и взялся
проводить его вверхъ по ущелью: за
убійство гостя честь и обычай тре-
буютъ кровомщенія, какъ за сына или
ближайшаго родственника.

Они спокойно доѣхали до Ларса,
гдѣ Терекъ обѣшено рвется сквозь тѣс-
нину и съ грохотомъ ворочаетъ огром-
ные камни. Счастливо миновали они от-
вѣсныя гранитныя стѣны ущелья Дарья-
ла, гдѣ русскіе уже построили мостъ.
Проѣхали мимо замка Тамары, кото-
рый гнѣздится на крутомъ утесѣ, и
откуда зоркіе глаза неусыпно слѣдятъ
за путниками и хорошо умѣютъ отли-
чать своихъ отъ чужихъ. И, наконецъ,
благополучно добрались до аула Каз-
бекъ. Здѣсь ущелье расширяется—пе-
реходить въ котловину; посрединѣ бо-
лѣе спокойно бѣжить Терекъ; по пра-
вому берегу тянется аулъ Казбекъ; на
лѣвомъ берегу, поодаль, подъ горою—
аулъ Гергетъ. Если стать лицомъ къ
западу, то глазъ встрѣчаетъ сначала
крутую гору и на ея вершинѣ камен-
ный храмъ съ остроконечнымъ купо-
ломъ—Степанъ-Цминде—древнюю свя-
тыню грузинъ; вдали — огромный по-
лукругъ вершинъ, хребтовъ, отроговъ,
и надъ всѣми возвышается вѣчно-бѣ-
лый Казбекъ.

Въ аулахъ жили горные грузины—
христіане и осетины. Осетины часто
могли здѣсь видѣть богослуженіе и счи-
тались также христіанами; но на дѣ-
лѣ оставались язычниками и христі-

анскимъ святымъ приносили жертвы
по-язычески. Здѣсь же въ дикомъ
ущельѣ жилъ деканозъ (жрецъ), иску-
сно гадавшій по внутренностямъ жер-
твенныхъ животныхъ. Искусство его
было далеко извѣстно въ горахъ, и
многіе приходили принести жертву то
Уацилѣ (св. Илии)—покровителю стадъ
и полей, то Уастырджи (св. Георгіо)—
покровителю охотниковъ и путниковъ.
Всѣ, кто пась здѣсь стада или же
ходилъ на охоту за турами, приносили
здѣсь жертвы, гадали объ успѣхѣ. А
Канаматъ тѣмъ болѣе стремился при-
нести свои моленія и жертвы, что
нужно было благодарить Уастырджи
за пройденный опасный путь и испро-
сить его помощь для восхожденія—еще
болѣе труднаго. Распростившись съ
кунакомъ, онъ и направилъ свой путь
къ деканозу.

Для этого нужно было проѣхать мимо
аула Гергетъ и. огибая справа гору
съ монастыремъ, подняться по ущелью,
въ которомъ течетъ рѣчка изъ лед-
ника Гергетъ. Въ глубинѣ, гдѣ ущелье
переходитъ въ тѣснину и скалы ста-
новятся отвѣсными, прислонясь зад-
ней стѣнкой къ скалѣ, стояла одино-
кая сакля деканоза. Старикъ-деканозъ
давно былъ вдовъ, и его хозяйство
вела единственная дочь—Марине.

Жилъ онъ, главнымъ образомъ, при-
ношеніями, и хозяйство у него было
несложно. Все же Марине съ утра
до ночи была занята: то нужно было
подоить коровъ, приготовить пищу,
то изготовить сыръ; что-нибудь почи-
нить, вышить серебромъ. Все свое
время она отдавала отцу, заботамъ о
немъ и жила однообразно, тихо, въ
постоянной работе, не видя почти ни-
кого изъ подругъ, никогда почти не
принимая участія въ играхъ и тан-
цахъ. Съ малыхъ лѣтъ она такъ при-
выкла къ своему тихому житью, что
ей и въ голову не приходило дру-
гое. Она видѣла, что подруги уже

*) Кунакъ—другъ, боевой товарищъ; поня-
тие, отвѣчающее «побратимству» западныхъ
славинъ; человѣкъ болѣе близкій, чѣмъ даже
родной братъ.

591

592

выходили замужъ; но, вѣдь, замужемъ та же работа и еще больше трудная: приношеній у нихъ нѣтъ—надо самимъ работать въ полѣ. Ей приходилось видѣть гостей: охотниковъ и путниковъ, заѣзжавшихъ къ отцу; но они пріѣзжали и уѣзжали, не обращая на себя ея вниманія, не застанешься задумываться.

Вечерѣло, когда Канаматъ подъѣхалъ къ саклѣ и попросилъ ночлега. Старицкъ засуетился, чтобы принять какъ можно лучше столь славнаго гостя: тотчасъ же распорядился о болѣе обильномъ ужинѣ и, когда Канаматъ, обрядивши и устроивши своего коня, вошелъ въ саклю и сѣлъ у очага,— онъ отворилъ дверь на половину дочери и громко сказалъ:

— Марине, къ намъ издалека пріѣхалъ дорогой и славный гость—джигитъ Канаматъ; надо подкрѣпить его силы: принеси намъ пива и угости насъ.

Обыкновенно, дочери не выходятъ къ гостямъ; но, вѣдь, другой хозяйки не было; къ тому же Канаматъ — не первый попавшійся: это гость, котораго старикъ хотѣлъ почтить; и на-конецъ—старикъ гордился своею тихой, скромной дочкой: пусть Канаматъ увидитъ ее!

Ей имя Канамата было уже знакомо; немало говорили кругомъ о его побѣдахъ и о томъ, что онъ «веселился славою наѣздника, презирая добычу» (высшая похвала); къ тому же, никого изъ молодыхъ отецъ такъ не принимаетъ; ей приходилось иной разъ потчивать изъ своихъ рукъ старыхъ почтенныхъ князей; но теперь она почувствовала непривычную робость; смутное волненіе овладѣло ею; и смущенно, съ краскою въ лицѣ, переступила она порогъ, неся въ одной рукѣ кувшинъ съ напиткомъ, а въ другой—два турьихъ рога. Опустивши глаза и дыша неспокойно, подошла она къ го-

стю, подала ему рогъ и налила до краевъ. Было ли то отъ смущенія, или же оттого, что кувшинъ былъ тяжелъ—но только рука ея дрожала. А отецъ говорилъ въ это время: «Это дочь моя, моя хозяйка; безъ нея мнѣ плохо жилось бы на сѣвѣрѣ». И, смутившись еще больше отъ этой похвалы, Марине не сумѣла поклониться гостю, какъ бы слѣдовало, а лишь еще ниже наклонила голову и перешла къ отцу, чтобы налить ему; и тутъ она чувствовала на себѣ пристальный взглядъ гостя; и лишь когда отецъ, поднявши кубокъ, сказалъ, что онъ пьетъ здравовѣе гостя, его успѣхи и славу и проситъ святыхъ, чтобы кровь его былъ гостю пріятенъ и покоенъ,—она присоединилась къ тосту глубокимъ поклономъ; ждала, покуда рогъ былъ осушенъ, и уже смѣлѣе подошла, чтобы взять пустой сосудъ обратно: вѣдь кровъ пріятный и покойный создается здѣсь ея руками. И Марине ушла къ себѣ; все то же смутное волненіе властью ею; сердце стучало; она и сердилась на себя, что такъ сильно смутилась сначала, и весело ей было; даже хотѣлось прыгать, смѣяться, что-то разсказать на ушко и броситься на шею подруги, если бы та здѣсь была. Быстро-быстро стала готовить она ужинъ и непремѣнно такъ, чтобы все было вкусно; такъ вкусно, какъ никогда; даже начала готовить лепешки изъ пшеничной муки, какъ будто былъ праздникъ. Нужно было жарить шашлыкъ; но, вѣдь, очагъ на половинѣ отца; теперь она смѣлѣе вошла туда, поправила уголья; просила отца помощь ей, такъ какъ не все еще готово; гость сейчасъ же вызвался помочь ей, самъ взялъ въ руки вертелъ; а она входила и выходила, пекла въ горячей золѣ лепешки, картофель. Маленькая тонкая ея фигурка легко, свободно и стройно носилась съ мѣста на мѣсто; изъ-подъ шапочки выбились

593

ПОДВИГЪ.

594

приди черныхъ волосъ, глаза блестѣли радостью и оживленіемъ, на щекахъ былъ румянецъ—даже отецъ не узнавалъ ея. Она не смотрѣла на гостя; не старалась обратить на себя его вниманіе; но она чувствовала, что гость на нее смотритъ, что глаза его ласковы—и волна какого-то сладкаго волненія охватывала ее.

Наконецъ, все было готово. Марине ушла къ себѣ, чтобы не мѣшать гостю утолить голодъ; но чутко прислушивалась ко всему, чтѣ говорить. Гость хвалилъ кушанья и пиво — и Марине ликовала. Она услышала, что завтра Канаматъ идетъ къ вершинѣ Казбека—искать развалины монастыря. И когда отецъ удивился, почему онъ выбралъ такое позднее время: на вершинахъ ужъ выпалъ снѣгъ, вываютъ бури,—Канаматъ отвѣтилъ, что далъ объѣтъ: въ послѣдней схваткѣ съ кабардинцами онъ былъ окруженъ и едва не погибъ; и мысленно онъ далъ тогда объѣтъ св. Георгію—немедля идти на Казбекъ. Канаматъ поймалъ себя на томъ, что онъ солгалъ. Зачѣмъ? Почему? И тутъ же ему пришло въ голову, что за весь вечеръ онъ ни разу не вспомнилъ о Доссанѣ, пока не солгалъ. А Марине вся похолодѣла, услыхавъ, что ему предстоитъ такой путь. Живя здѣсь, она хорошо знала, что многіе пытались, но трусливые и слабые возврацались съ полдороги; сильные — погибали. Неужели погибнетъ и онъ! Нѣтъ, этого не можетъ быть: тѣ не были герои; а ему — ему должно все удаваться. И тутъ же она спрашивала себя, что съ нею: не волновалась-же она за другихъ! Отецъ еще нѣсколько разъ спрашивалъ пива и арака; она приносила, и Канаматъ могъ видѣть въ ея лицѣ еще перемѣну: она точно присмирѣла, ходила тише, а глаза смотрѣли озабоченно; казалось, будто она рѣшаетъ что-то про себя, о чемъ-то думаетъ; и не то во-

просъ, не то удивленіе, даже робость сквозить въ ея взглядѣ; потомъ вдругъ она встрепенется — и радость, недовумѣніе, нѣжность скользнуть во взорѣ...

Старикъ скоро усталъ; да и выпилъ онъ лишнее. Огонь въ очагѣ былъ присыпанъ золюю, чтобы онъ тѣлѣь, но не погасъ (это считалось несчастьемъ для дома)—пора было спать. Марине ушла къ себѣ. Канаматъ разосталъ свою бурку и старался зануть. Хорошій сонъ былъ нуженъ ему для завтрашняго дня.

Но заснуть онъ не могъ. До сихъ поръ Канаматъ мало думалъ о женщинахъ. Постоянно въ трудахъ, въ набѣрахъ, въ тяжелыхъ ночныхъ караулахъ—онъ думалъ о своей славѣ. Женитьбу на Доссанѣ онъ задумалъ потому, что она была знатна, красива, горда, что объ ихъ свадьбѣ всѣ должны были заговорить. Теперь же обликъ Марине неоступно преслѣдовалъ его; ея маленькая гибкая фигурка въ скромномъ синемѣ уборѣ, ея походка и движенія — живыя и стройныя, — ея милое личико представлялись ему такъ ясно, какъ будто онъ все еще видѣлъ ее, какъ будто слышалъшелестъ ея платья. «Неприлично джигиту думать столько о женщинѣ — говорилъ онъ себѣ:— особенно мнѣ, идя въ трудный путь». И онъ покрѣпче закутывался въ бурку, закрывалъ глаза; но это не помогло. «Съ какой стати мнѣ думать объ этой маленькой дѣвочкѣ? Моя невѣста—Доссана, дочь князя Улудая; я заплатилъ уже калымъ». И онъ рисовалъ себѣ Доссану. Она являлась—высокая, стройная, съ осанкою княжны, движеніями плавными и важными, въ богатомъ уборѣ. «Зачѣмъ она такъ строго на меня смотрѣла; зачѣмъ сказала, что я не князь? Она сказала потомъ, что доблести могутъ превысить славу рожденія; она схитрила сначала она хотѣла меня обидѣть». И онъ съ удовольствіемъ вспоминалъ

595

596

какъ емущенно вошла Марине, потупивши глаза и съ краскою въ лицѣ,— и ему было пріятно, что она смутилась, услыша его имя, увидя его. Марине ни слова ему не сказала: говорить съ постороннимъ мужчиной счitalось неприличнымъ, дерзкимъ. «Но, если бы она заговорила? У ней, навѣрно, тихій, кроткій голосъ; она не скажетъ гордыхъ рѣчей. И какъ ловко и весело она справлялась у очага; какъ все было вкусно! А Доссана привыкла, чтобы все дѣлали ея рабыни. Я прикажу ей дѣлать все самой»,— думалъ онъ.—«И она будетъ дѣлать ненохотно», подсказывалъ какой-то головѣсъ. —«Почему Марине имѣла видъ какъ будто бы испуганный?»—думалъ онъ и снова ловилъ себя на этихъ мысяхъ; снова повторялъ, что неприлично джигиту думать столько о женщинѣ, особенно ему. Что ему Марине?

Онъ ворочался съ бока на бокъ; но сонъ не приходилъ.

Марине тоже не спала. Подушка жгла ей голову; сердце билось неспокоіно; губы сохли. Ей казалось непонятнымъ, отчего все это. До сихъ поръ жизнь шла такъ гладко, такъ ровно. Она вставала рано; выходила посмотрѣть, хмурится ли Казбекъ или встрѣчаетъ утро весело; потомъ шла къ своимъ любимцамъ—коровамъ, козамъ; вызогнала ихъ въ стадо; потомъ вставалъ отецъ, начинался рабочій день—и такъ день за днемъ; одинъ, какъ другой. Видѣла она и молодыхъ людей, но никогда, вѣдь, не было того, что сегодня. Отчего же теперь такъ горить голова, такъ щемитъ сердце? Она поднимала съ подушки голову и большими широко открытыми глазами смотрѣла вокругъ себя; казалось, она только-что проснулась и не знаетъ еще, гдѣ она, что съ нею; съ испугомъ и тревогой старается она разрѣшить эту загадку.

Но тьма молчитъ—и Марине начинаетъ прислушиваться къ своему сердцу. Тамъ, тамъ разгадка, и кровь заливаетъ ей лицо, и уши, и шею. Марине не смѣетъ шелохнуться: до боли сидитъ въ одной позѣ; но если бы сей теперь вернули прежнее спокойствіе—она бы отказалась: то былъ какой-то сонъ—однотонный и скучный; теперь началось что-то настоящее, жгучее, яркое. Но съ кѣмъ подѣлиться? Кому высказать все, что столнилось въ головѣ, на сердцѣ? Въ саклѣ душно; подушка жжетъ; кровь стучитъ въ ушахъ, въ вискахъ; и Марине безшумно выскальзываетъ изъ сакли на свѣжій воздухъ; она разскажетъ старому Казбеку, чтο чувствуетъ,— и спроситъ у него совѣта.

Канаматъ не могъ заснуть. Все тѣ же мысли, отрывки мыслей толпились, сталкивались, тѣснили другъ друга; на мгновеніе исчезали, вновь всплывали и неслись одна за другою неотступно, назойливо, жужжа, какъ рой, и наполняя голову тяжелымъ, смутившіе шумомъ. Наконецъ, голова разболѣлась; во всемъ тѣлѣ чувствовалась разбитость, злоба подступала къ горлу. Канаматъ измучился. Вдругъ онъ поднялся, накинулъ бурку и тихо вышелъ изъ сакли.

Съ жадностью вдохнулъ онъ морозный свѣжій воздухъ. Онъ не могъ ни видѣть, ни слышать, что Марине ушла изъ сакли; но что-то ему подсказало, гдѣ она.

IV.

Чья-то тѣнь скользнула вверху по тропинкѣ и скрылась за уступомъ. Это она; Канаматъ бросился вверхъ по тропинкѣ; но вдругъ остановился, какъ вкопанный, и въ первый разъ въ жизни выбранилъ въ душѣ своего коня, своего боевого товарища: конь тихо заржалъ, почуявъ хозяина. Но старикъ-деканозъ выпилъ лишнее и

597

ПОДВИГЬ

598

спалъ крѣпкимъ сномъ. Все было
тихо, и Канаматъ ужъ былъ наверху
Тропинка выводила на пологій скатъ;
нѣсколько огромныхъ камней лежали
здѣсь открытымъ кверху полукругомъ.
Ночь была лунная, и тотчасъ же
можно было замѣтить, что подъ однимъ
изъ камней, лицомъ къ Казбеку, сидѣла Марине.

Она не испугалась, не вскрикнула,
завидя его; она не ждала его; но и
не удивилась, что онъ здѣсь: такъ
много за ночь она думала о немъ,
что ей показалось бы страннымъ не
видѣть его съ глазу на глазъ, не по-
говорить съ нимъ, разстаться съ нимъ
такъ же, какъ съ другими до сихъ
поръ.

— Я хочу, Марине, услышать твой
голосъ; хочу узнать, что ты мнѣ ска-
жешь, — началъ Канаматъ: — но тебя
холодно—дай я тебя укрю.

Онъ накинулъ ей на плечи бурку,
которая закутала ее совсѣмъ и воло-
чилась по землѣ; потомъ они сѣли
рядомъ, плечомъ къ плечу, рука объ
руку.

Луна еще стояла надъ горами, хотя
ужъ скоро должна была скрыться.
Длинныя тѣни тянулись по скатамъ,
чернѣли въ лощинахъ. Но Казбекъ,
на котором никто не можетъ кинуть
тѣни, сіялъ въ вышинѣ. Когда луна
зайдетъ и все погрузится во мракъ,—
Казбекъ ужъ приметъ на себя пер-
вые лучи сонца, другимъ мѣстамъ еще
недоступные. Онъ живетъ въ иномъ мірѣ,
все, что внизу, его не касается. А между
тѣмъ, онъ не глядѣлъ теперь сурово;
кротокъ и нѣженъ былъ голубой его
блескъ. Набѣгали легкія тучки, шли
мимо него и разсѣвались въ простран-
ствѣ; кавалось, что дремлетъ Казбекъ,
и легкія грёзы несутся мимо, не на-
рушая его спокойствія; кавалось —
онъ сочувствуетъ влюбленнымъ и за-
крываетъ иной разъ покрѣпче глаза
и кутается въ тучи, чтобы потомъ

взглянуть на маленькихъ слабыхъ лю-
дей съ добродушной усмѣшкой.

Марине не умѣла ни лгать, ни хи-
трить; она разсказала, что не спала
всю ночь, что думала о немъ, что ни-
когда съ ней не было такой тревоги.
Голосъ ея трепеталъ и прерывался
отъ волненія; безотчетно, безсозна-
тельно она приникла къ его плечу;
льнула къ нему, какъ льнетъ къ дубу
беззащитная нѣжная павилика, или
виноградная лоза; онъ не могутъ жить
безъ поддержки: ихъ зальетъ дождь,
затопнуть люди. Столько нѣжности,
столько безграничной преданности было
въ ея словахъ, въ звукѣ голоса, свѣ-
тилось въ ея взглядѣ, что Канаматъ, су-
ровый воинъ, который думалъ о жен-
щинѣ пренебрежительно, чуть не съ
презрѣніемъ, — теперь былъ тронутъ.
Новое, незнакомое доселъ чувство
охватило его: то были нѣжность, уми-
леніе; онъ нѣсколько стѣснился этихъ
чувствъ, но былъ не властенъ въ
нихъ, и съ удивленіемъ узнавалъ,
что — комрѣ боевой славы — есть на
землѣ еще нѣчто прекрасное; что есть
неизъяснимая прелость въ довѣри и
робкой ласкѣ этого милаго существа.

Марине проснулась къ жизни — и
радость жизни, ея ликованіе трепета-
ли во всемъ ея существѣ; здѣсь не
могло быть мѣста ни разсужденію, ни
задней мысли, ни стыду. Развѣ мо-
жетъ чистый, прозрачный, горный
хрусталь не заискриться всѣми гра-
нями на солнцѣ, не расцвѣтиться, не
зайграть всѣми цвѣтами радуги! Для
нея взошло ея солнце. И какъ сѣмя,
полное силъ и здоровья, выбирается
изъ-подъ земли, идетъ росткомъ на-
встрѣчу солнцу, благодаритъ его цвѣт-
комъ за теплоту иласку,—такъ Марине
слушала рѣчи Майрама, его увѣренія;
счастливая и восхищенная отдавалась
она его попѣлуямъ...

Они очнулись и спохватились, когда
луна зашла и въ воздухѣ потянуло

599

ООО

утреннею свѣжестью. Украдкою скользнули они въ саклю: одинъ Казбекъ былъ свидѣテlemъ ихъ свиданія; но это свидѣтель безмолвный.

Скоро всталъ и деканозъ. Канаматъ пошелъ къ коню. Затѣмъ они взяли двухъ барановъ и вдвоемъ отправились къ жертвенніку. На томъ же скатѣ, но повыше, стоялъ старый одинокій дубъ, много разъ обоженный молниями; подъ нинъ былъ сложенъ жертвенникъ. Одинъ баранъ принесенъ былъ, какъ благодарственная жертва, за пройденный счастливо путь; другимъ—испрашивался успѣхъ. Деканозъ видѣлъ, что Уастырджи не хочетъ принять жертву: кровь потекла направо, къ рѣчкѣ, а не внизъ по откосу; когда онъ зажегъ нѣсколько частей мяса—дымъ началъ стлаться по низу и прямо въ лицо. Но зачѣмъ смущать джигита: его не остановившь; если дѣло ему удастся — онъ будетъ благодаренъ за гаданье; если погибнетъ — кто узнаетъ о гаданьѣ? И онъ сказалъ, что Уастырджи благосклонно принялъ жертву и объщаетъ свою полмощь. Затѣмъ бараньи сердца, печень, почки были взяты на шашлыкъ; а остальное—сожжено.

За завтракомъ Марине имѣла видъ смущенный. Когда она подала пиво, хозяинъ сказалъ, что онъ благодарить гостя за высокую честь, оказанную его дому.

— Надѣюсь, — прибавилъ старикъ: — что ни я, ни моя дочь-хозяйка не сдѣлали тебя никакой обиды; что ты нашелъ здѣсь кровь пріятный и покойный. Я чту святой законъ гостеприимства и надѣюсь, что на обратномъ пути ты не минешь моей крови, моего очага.

Смущенно благодарилъ Канаматъ и торопился въ путь; а Марине ушла къ себѣ такъ быстро, что старику даже бросилось это въ глаза. Но кто обращаетъ вниманіе на дѣвушекъ!

Канаматъ пошелъ проститься съ конемъ. Конь стоялъ понуро, опустивши голову: хозяинъ чистилъ его, поилъ и кормилъ, а теперь не сѣдлаетъ; значитъ, его оставляютъ, и конь смотрѣлъ печальными глазами, точно прощался съ хозяиномъ. Сердце сжималось у Канамата. Марине обещала смотрѣть за конемъ и холить его. На кормъ Канаматъ щедро оставилъ деканозу денегъ.

Они распростились. На прощанье старикъ еще разъ благодарилъ гостя за честь, оказанную его дому, и желалъ Канамату всегда имѣть въ своемъ домѣ такихъ же дорогихъ гостей, какимъ онъ самъ былъ для него.

Съ горемъ смотрѣла Марине издали на ихъ прощанье, не смѣя принять въ немъ участія; но, когда Канаматъ поднялся по той же тропинкѣ и скрылся за уступомъ, а старикъ опять улегся у очага — она стремительно бросилась вверхъ по тропинкѣ. Канаматъ ждалъ. Съ плачемъ бросилась она къ нему на шею.

— Я не прошу тебя остаться, мой повелитель: все равно, ты не послушашешь женщину; но я молю тебя: если поднимется буря, если будетъ опасно — вернись; не иди налерекоръ богамъ, не раздражай дзуара горъ; вернись: я буду твоею вѣрною женою; буду сердцемъ ловить каждое твое желаніе. У тебя будетъ сынъ — такой же славный витязь, какъ отецъ, — шентала она сквозь рыданія.

И Канаматъ объщалъ. Ему стоило труда упросить ее вернуться; онъ былъ и взволнованъ, и растроганъ,— но нужно было идти. Солнце ужъ встало, а путь далекъ. Наконецъ, они разстались; но долго еще она стояла и слѣдила, пока онъ не скрылся за новымъ уступомъ.

V.

Теперь Канаматъ былъ одинъ; совѣщъ одинъ — безъ коня. Глубокая

601

ПОДВИГЪ.

602

тишина охватила его. Ему нужна была тишина. Безсонная ночь, свиданіе, слёзы, — все это разстроило его; теперь онъ отдыхалъ въ тишинѣ; онъ не хотѣлъ никого видѣть. Съ наслажденіемъ вдыхалъ онъ холодный чистый воздухъ горъ.

Солнце поднялось надъ горами. Широкимъ полукругомъ стояли горы за рѣкою, за ауломъ—Казбекъ. Вершины горъ были покрыты снѣгомъ; но тѣмъ чернѣе смотрѣли ихъ крутые, угрюмые скаты, не освѣщенные солнцемъ. Ни деревца, ни кустика на нихъ ни гдѣ не было; лишь черныя промоины отъ дождей, отъ весеннихъ ручьевъ бороздили бока ихъ. Сверху, между ихъ вершинъ, лились снопы, потоки свѣта; и на черномъ фонѣ горъ можно было видѣть, какъ сверкали золотые лучи, какъ пронизывали они чуть-чуть напитанный туманомъ воздухъ и заливали всѣ скаты, обращенные къ солнцу.

Отлогіе скаты были запорошены снѣгомъ. Всѣ стожки сѣна, скшенного лѣтомъ, были ужъ стащены волокомъ по скользкому пути (другого способа доставить сѣно съ горъ нѣтъ). Внизу, однако, мѣстами были видны бѣлыя пятна, которые тихо двигались съ мѣста на мѣсто, ползли по откосамъ, пробирались между камней; то были стада барановъ, которые еще старались добыть изъ-подъ инея премерзшую поблекшую траву. Надъ саклями вился дымъ: люди вставали, копошились, не унимались въ своей суетѣ. Высоко стоялъ надъ долиной и рисовался на голубомъ фонѣ неба монастырь Степанъ-Цминде. Ограда его мѣстами обвалилась; колокольная дала трещины отъ ударовъ молніи; самая крыша-пирамида точно осѣла: монастырь былъ тронутъ временемъ.

Одинъ лишь вѣчно-юный Казбекъ неколебимо стоялъ въ вышинѣ. Во всѣ стороны свѣта протянулись его

отроги, скаты, крутизны, предгорія; огромное пространство занялъ онъ на землѣ; и, укрѣпившись такимъ образомъ, неколебимо вросши въ землю, онъ точно стянулъ всѣ силы въ одно мѣсто — и однимъ взмахомъ, гордо, смѣло, молодо взлетѣлъ въ вышину. Никто не могъ ему препятствовать; онъ былъ выше всѣхъ; и удивительно легко, изящно, круто рисуются его контуры, стремятся къ небу—и увlekаютъ за собой глазъ и духъ. Ничто не прерываетъ этихъ линій; ничто ихъ не ломаетъ, не уродуетъ; онъ такъ стройно, просто, непринужденно идутъ въ вышину, а глазу такъ отрадно за ними слѣдить, что кажется нетруднымъ и самому подняться по тѣмъ же стройнымъ линіямъ.

Радостно шелъ впередъ Канамать; все улыбалось ему: онъ былъ молодъ, отваженъ, силенъ; горный воздухъ такъ свѣжъ и живителенъ; солнце свѣтить такъ ярко; снѣга вокругъ блестятъ и искрятся. А послѣдняя ночь! Сердце радостно бьется: онъ одержалъ побѣду; Марине его сопровождаетъ, слѣдитъ всѣмъ сердцемъ за каждымъ его шагомъ, опережаетъ его, равняетъ ему путь. Самъ Казбекъ, казалось, смотритъ привѣтливо; съ каждымъ шагомъ становится и ближе, и доступнѣе—манитъ къ себѣ; а снѣга его сіяютъ нѣжно-розовымъ и золотистымъ блескомъ. Широко и болро шагалъ Канамать, почти не пользясь своей остроконечной палкой, окованной сталью.

И вдругъ—онъ посколькунулся. Онъ не замѣтилъ маленькаго камня, присыпаннаго снѣгомъ, а тотъ скользнулъ подъ ногою и покатился внизъ.

«Не оступайся, Канамать, — подумалъ онъ: — дорога только начинается!»

Но что-то шевельнулось на днѣ его души; что-то поднималось—непріятное и неоступное.

«Неужто сердится духъ горъ? Но за что?» — попробовалъ онъ схитрить.—

603

604

«Такъ-то воспользовался ты гостепри-
имствомъ!»—нашептывалъ голосъ. Не-
вольно Канаматъ потупилъ голову; хо-
тѣлъ отогнать досадную мысль—она не
поддавалась; чувство неловкости держа-
ло его точно въ рукахъ. • Съ усилиемъ
страхнулъ онъ съ себя гнетъ, поднялъ
голову—и изумился. Что случилось? На-
бѣжала ли туча на солнце; поднялся ли
туманъ изъ ущелья,—но Казбекъ, еще
минуту тому назадъ сіявшій нѣжно и
привѣтливо, вдругъ сдѣлался суро-
вымъ, грознымъ. Холодно блестѣли его
склоны и отливали то старью, то не-
пріятной желтизною. Вѣтеръ смущен-
но пролетѣлъ; кое-гдѣ сдунулъ снѣгъ,
кое-гдѣ спугнулъ ипицу; точно тре-
вога пронеслась по всему широкому
пространству и попала въ сердце Ка-
намата.

Казбекъ ужъ не манилъ къ себѣ:
нѣтъ дѣла ему до людей. Одиноко
стоитъ онъ въ вышинѣ — и даже съ
солнцемъ мало считается: снѣгъ его
не тѣ, что таютъ лѣтомъ и лишь зи-
мою покрываютъ горы; нѣтъ—солнцу не
растопить его покрова. Когда Казбекъ
подъ своимъ тяжелымъ грузомъ отря-
хаетъ плечи—тогда летятъ внизъ об-
валы, лѣдины, горы снѣга; засыпаетъ,
смываетъ цѣлыя села — и нѣтъ Каз-
беку дѣла до людскихъ стоновъ и
проклятий. «А ты вообразилъ, что
Казбекъ манитъ тебя къ себѣ,—при-
шло на умъ Канамату.—Никогда нога
человѣка не ступала по дѣствен-
нымъ его снѣгамъ *); орелъ не смѣетъ
долетѣть до половины—и падаетъ за-
мершимъ. И если дерзкій двинется
туда...» Канаматъ чувствовалъ, что
сомнѣніе закрадывается въ его душу.
Онъ гналъ его и шелъ рѣшительно,
упрямо, глубоко вонзая свою палку,
теряя больше силъ, чѣмъ было нужно. А
Казбекъ смотрѣлъ сурово, непривѣтли-
во, и неоступно шла вмѣстѣ съ Канама-
мَا-

*) И до сихъ поръ—по убѣжденію туземцевъ.

томъ, точно вилась вокругъ головы,
неотвязная мысль: «ты нарушилъ свя-
щенный долгъ гостя: дзуаръ твой по-
кинулъ тебл».

Путь съ каждымъ шагомъ стано-
вился труднѣе; вѣтеръ становился рѣз-
кимъ, холоднымъ; иные скаты были
сплошь засыпаны камнями; большіе—
надо было обходить; но малые! Тутъ
нельзя было разобрать, прочно ли они
лежатъ на землѣ, или слегка примо-
рожены, присыпаны снѣгомъ; они по-
стоянно скользили подъ ногами; слой
мелкихъ камешковъ вдавливался подъ
ногами и съ сухимъ шумомъ, всѣмъ
слоемъ обсыпался внизъ, увлекая за
собою ногу. Канаматъ слотыкался,
бранилъ себя за неловкость, волно-
вался.

Привычный ходокъ по горамъ,
охотникъ на туровъ—онъ чувствовалъ
на этотъ разъ усталость, хотя шелъ
не такъ еще много; раздраженный
этимъ, онъ шелъ впередъ, не остана-
виваясь, не отдыхая, не желая себя
баловать; нужно было пользоваться ко-
роткимъ днемъ.

Граница перехода была ясна: то
былъ ледникъ Гергетъ съ его прито-
ками. Поднявшись выше, можно ви-
дѣть, что отъ конуса Казбека идутъ
два массивныхъ хребта: одинъ — на
востокъ, другой—на югъ. Въ эту ши-
рокую лощину, въ которой, однако,
есть свои выступы, кручи, уступы,—
сколзаетъ по юго-восточному склону
Казбека ледникъ. Сначала это — цѣ-
лое море льда; широкими полями ледъ
тянется и внизъ, и вверхъ, вспол-
заетъ на восточный хребетъ, перехо-
дитъ въ льды самого Казбека. Вни-
зу—это широкая застывшая рѣка; она
течетъ въ крупныхъ, скалистыхъ бе-
регахъ, изгибается, поворачиваетъ
больше на востокъ и лишь пониже
даетъ отъ себя рѣчку. Устье этой
рѣчки знакомо Канамату!

Путь лежалъ не черезъ ледникъ:

605

ПОДВИГЪ.

606

нужно было держать прямо вверхъ, по направленію на южный хребетъ. Передъ нимъ и ему параллельно тянулся рядъ вершинъ, утесовъ, каменныхъ громадъ. Всѣ онѣ круто обрывались назади.

Внизу за ними вдоль южнаго хребта протекалъ притокъ ледника. Нужно было спуститься, затѣмъ подняться на южный хребетъ и по гребню его подниматься направо, къ самому Казбеку. Гдѣ развалины, — навѣрно незивѣстно; но, кажется, у подошвы Казбека надо перейти на западный склонъ: онъ отложе, доступнѣе; тамъ надо подыматься, искать. Все это легко сказать, легко задумать, но выполнить?!

Сомнѣніе шло по пятамъ за Канаматомъ. Приходилось идти шагъ за шагомъ, и каждый шагъ давался съ трудомъ. Ноги стали тяжелыми, точно онѣ отекли; сгибались плохо, ныли; куда дѣвалась была легкость, рѣзвость походки; весь онъ чувствоваль себя какимъ-то вялымъ, разбитымъ. Пришлось, наконецъ, садиться, отдыхать, набираться силъ до новой остановки. Нѣсколько разъ онъ отпивалъ 2 — 3 глотка араки изъ походной фляжки. Ёда не шла на умъ. До ночлега нужно было подняться еще на нѣсколько сотъ футовъ. Скаты становились круче; снѣгъ мѣстами обледенѣлъ; приходилось не шагать, а подтягивать все тѣло кверху, опершись на палку. Никогда не казалось все это такимъ труднымъ, какъ теперь. Наконецъ, истомленный, измученный Канаматъ вскарабкался на сѣдловину между двухъ вершинъ. Передъ нимъ зіло ущелье. Солнце шло ужъ къ закату; сумерки въ горахъ сгущаются быстро; нужно было заночевать, чтобы утромъ начать путь со спуска.

Канаматъ оживился. Все же онъ былъ высоко. «Дзуаръ нарочно за трудняется мнѣ путь», — подумалъ

онъ. Здѣсь нѣтъ, конечно, ни хворостинки; зажечь огонь пельзя; нужно укрыться хоть отъ вѣтра. По счастью, одна изъ скалъ нависала; подъ пей было нѣчто въ родѣ пещеры; кругомъ лежали большие камни—тамъ можно было пріютиться. Пока еще было свѣтло, Канаматъ смотрѣлъ на откосъ, на ледникъ, состоявшій изъ фирна, на подъемъ другой стороны; онъ старался разобрать подобіе тропинки, куда бы можно дальше направиться. Но солище скоро сѣло за горы, въ послѣдній разъ позволило Казбекъ — и скоро все скрылось въ полумракѣ.

Столо холодно, угрюмо, непріятно. Луна еще не взошла. Всѣ черныя линіи, всѣ контуры затерлись, стушевались въ невѣрномъ освѣщеніи сумеркъ; очертанія стали неопределенны, какъ будто колсебались; одинъ Казбекъ объѣлѣлъ и точно надвигался, какъ властный горный духъ, хозяинъ мѣста, котораго и тьма не можетъ зачернить и поглотить. Вѣтеръ стихъ; все замерло кругомъ. Становилось жутко въ глубокой, непробудной, ненарупной тишинѣ. Не было силъ, не было дерзости нарушить эту мертвую, глухую тишину; казалось, если крикнуть —то отозвутся мертвецы...

И все же чудилось, что это — тишина лишь на минуту; что сейчасъ должно что-то случиться и нарушить се. Здѣсь точно жить нѣмой духъ: его присутствіе чувствовалось; онъ жаждалъ слова, жаждалъ высказаться и не могъ. А минуты, одна другой длинѣе, проходили; все оставалось безмолвнымъ, томительнымъ. Затаивъ дыханіе, сидѣлъ Канаматъ надъ ущельемъ; нервы уставали ждать; но вѣдь не можетъ тишина тянуться цѣлую вѣчность!

Чу, что-то зашумѣло, застучало, двинулось, отозвалось далекимъ раскалистымъ эхомъ. Смятеніе наполнило

607

608

ущелье, разнеслось, откликнулось въ
разныхъ концахъ. Стучали кости—цѣ-
льный ворохъ, кладбище костей; кто-то ихъ
тронулъ—и онъ защевелились, затре-
щали, защумѣли. Канаматъ застылъ въ
своей позѣ; страшный холодъ схватилъ
его за черепъ, сжалъ его сзади и поползъ по спинѣ; поползъ медленно, но неуклонно, вѣрно, перебирая каждый
позвонокъ, леденя свой путь и выжи-
мая слезы на глазахъ. Долго Кана-
мать не могъ придти въ себя, не
могъ опомниться и догадаться, что
это камень полетѣлъ съ откоса и за-
стучалъ. И опять побранилъ себя
Канаматъ: никогда раньше не зналъ
онъ такихъ ощущеній; быть-можетъ,
развѣ въ дѣтствѣ.

Нужно было поѣсть, заснуть, хоро-
шо отдохнуть: вѣдь завтра путь еще
труднѣе. Ужинъ былъ коротокъ и не-
прихотливъ: чурекъ, овечій сыръ, гло-
токъ араки. Потомъ Канаматъ сталъ
укладываться. Одѣтъ онъ былъ тепло;
подъ буркой на немъ былъ короткій
овчинный тулупъ; на ногахъ—мягкие
сапоги изъ бурки; сверхъ нихъ—баш-
маки съ ременной подошвой: такая
подошва меньше скользитъ. На завтра
нужно будетъ одѣть другіе—съ подо-
швой, утыканной гвоздями. Обшаривъ
руками мѣсто для ложа, отбросивъ
нѣсколько камней, Канаматъ разло-
жилъ свою бурку такъ, какъ это нуж-
но для ночлега: на землю подъ ту-
ловище разстилилась узкая сторона
бурки—ея плечи; голова и ноги смо-
трѣли къ угламъ бурки; спину укры-
вала широкая часть бурки; а ея ниж-
ній край, теперь обращенный впередъ,
подтыкался подъ колѣни; получалась
трубка, въ которой было два боль-
нихъ свободныхъ конца; оба они под-
ворачивались; одинъ—образую теплый
мѣшокъ для ногъ, другой—для голо-
вы. Тщательно подобравши подъ себя
всѣ края, наблюдая, чтобы ни одна
часть тѣла не лежала прямо на зем-

лѣ, —можно лежать безопасно даже на
проливномъ дождѣ: бурка не промо-
каетъ. Устроивъ все это, Канаматъ при-
зывалъ къ себѣ сонъ. Усталоетѣло искало
покоя; было такъ пріятно вытянуться,
дать полный отдыхъ ногамъ, всѣмъ чле-
намъ и заснуть; непремѣнно заснуть;
не думать ни о чемъ, ни даже о Ма-
рине. Марине!

«Такъ-то ты воспользовался госте-
пріимствомъ старика!» —мелькнуло въ
головѣ и залегло на душѣ тяжелымъ
камнемъ. «Нѣтъ, надо думать о Ма-
рине: это отгонитъ проклятую мысли»..
Онъ вспомнилъ вчерашній вечеръ съ
той минуты, какъ она показалась
впервые —смущенная, съ потупленной
головою; нельзя было даже сказать,
какіе у нея глаза. За ужиномъ они
украдкой, но весело и рѣзво сверкали.
А дальше? Сначала они были робки,
застѣнчивы; потомъ они стали глубо-
ки, свѣтились счастьемъ, восторгомъ;
Марине не опускала глазъ; она от-
крыто смотрѣла на него, на весь
свѣтъ: «А на отца?» — подсказывалъ
кто-то. Она отдавалась беззавѣтно и
потому —безтрепетно, со всемю силою
юной любви. «И ты этимъ восполь-
зовался». Глаза ея смотрѣли такъ
нѣжно, ласково, съ такимъ довѣріемъ;
они не ставили условій; или одно
лишь: «люби меня». — «Это очень удоб-
но, особенно гостю за спиною стари-
ка-хозяина», — шепталъ насмѣшли-
вый голосъ. Такъ эти мысли шли то
одна за другою, то въ безпорядкѣ
толпясь, мѣшаясь, перегоняя другъ
друга и повторяясь... Повторяясь безъ
конца. То былъ безвыходный кругъ.
А комъ въ головѣ точно росъ, тяже-
лѣлѣ, давилъ на черепъ изнутри.
«О, горный духъ — не мучь меня, —
взмолился Канаматъ: — о, мой дзуаръ-
покровитель — защити меня. Я вино-
ватьъ, достоинъ казни; но я могу вину
искупить: я женюсь на Марине. Я
пойду на вершину, достану сосуды—

609

ПОДВИГЪ.

610

и брошу ихъ въ лицо той, гордой, которая меня послала. Я скажу ей— вотъ они; но Канаматъ не хочетъ взять тебя въ жены: его жена — Марине». И Канаматъ метался въ своей клѣткѣ; голова горѣла; онъ весь былъ въ огнѣ. Марине была здѣсь, рядомъ съ нимъ; онъ ощущалъ ея ласки, теплоту ея тѣла. Губы запеклись, искали, поцѣлуя; кровь стучала и шумѣла въ ушахъ. А проклятый головъ—неотступный, неотвязный, какъ самая смерть, преслѣдовалъ его. «Презрѣнный, — говорилъ онъ: — ты изъ объятій женщины, едва опомнившись, пошелъ приносить жертву; ты оскорбилъ жреца, хозяина, отца; ты пренебрегъ его гостепріимствомъ, насмѣялся надъ нимъ, слушая его пожеланія; и теперь ты смѣешь идти на подвигъ, ты смѣешь спорить съ духомъ горъ—твоими оскверненными руками, подлымъ сердцемъ...» Куда дѣваться отъ этихъ мыслей? Канаматъ затыкалъ себѣ уши; онъ зарывался въ свою бурку; онъ хотѣлъ бы, чтобы земля разступилась, покрыла ему голову, засыпала уши. Ничто не помогало. Не голосъ извѣѣ ему слышался; то были собственныя мысли; онъ стояли въ ушахъ и слышались, какъ рѣчи, какъ слова; шумѣли, сталкивались и отдавались въ головѣ до боли, до одурѣнія. Становилось невыносимо; онъ задыхался; онъ чувствовалъ, что не выдержить больше: бѣжать, кричать, разбить себѣ голову,—но что-то нужно было сдѣлать. Рѣзкимъ движениемъ онъ скнулъ съ головы покровъ; хотѣлъ вскочить, ринуться... О, ужастъ! Кто стонить передъ нимъ? Кто заградилъ ему нуть? Деканозъ! Здѣсь, въ этотъ часъ! Это его высокая фигура, его сѣдая борода, порывистыя гнѣвныя движение. Старикъ протянулъ впередъ руки; онъ надвигался; сѣдая борода и складки платья трепались по вѣтру; вся фигура дышала угрозой. Дико взглянулъ Канаматъ, отшатнулся, упалъ, какъ подкошенный. Инстинктивно, какъ звѣрь, застигнутый врасплохъ, онъ повалился ницъ, лицомъ къ землѣ, чтобы не видѣть, укрыть свою голову.

Крикъ застылъ въ его горлѣ; холодный, леденящій, черный ужасъ оковалъ его члены; онъ не могъ шевельнуться, не могъ вздохнуть, но всѣмъ своимъ существомъ онъ чувствовалъ лишь, что рядомъ съ нимъ стоитъ ужасный старикъ; вотъ онъ наклонился, занесъ руку... И, застывая отъ ужаса, беззащитный, повернутый, прикованный,—Канаматъ ощущалъ то мѣсто на спинѣ, куда подслѣдній ударъ сейчасъ же будетъ насесенъ. Смерть!

Она стояла надъ нимъ—и медлила, не приходила, какъ будто издѣваясь надъ своею жертвой; старикъ нарочно его мучилъ, онъ наслаждался, игралъ, онъ выбиралъ мѣстечко повѣрнѣе. Минуты шли безконечныя, долгія. Сердце не билось; но спина инстинктивно сгибалась, какъ будто стараясь уйти, избѣжать, быть хоть на волосъ дальше отъ удара. Все тѣло Канамата вздрогнуло, затрепетало. Жизнь или смертная судорога? Онъ этого не зналъ; но ждать ужъ не было силъ: умереть или вздохнуть, хотя въ подслѣдній разъ. Сознаніе лишь еле-еле мерцало, возвращаясь къ нему.

Наконецъ, онъ услышалъ, какъ бьется вновь его сердце; бьется слабо, прерывисто, робко. Онъ могъ вздохнуть. Но долго еще онъ не рѣшался шелохнуться, повернуть голову, взглянуть. Лишь понемногу приходилъ въ себя Канаматъ. Можно было двинуть рукою, привстать, присмотрѣться. То былъ туманъ; онъ врывался клубами между камней. То былъ призракъ!

Вздохъ облегченія вырвался изъ груди Канамата. Онъ всталъ, вышелъ изъ убѣжища; увы! — густой туманъ лежалъ повсюду, ползъ, клубился. Луна

Ежемѣсячныя литерат. и наук. —научн. приложенія.

Декабрь 1903 г.

2

611

612

была затянута густою неленою; въ-
теръ носился вокругъ. «Туманъ! Духъ
горъ не милостивъ ко мнѣ; дзуаръ
мой покинулъ меня». Печально по-
брелъ онъ опять въ свой пріютъ; не-
брежно покрылся буркой, не закрывая
головы,— и сталъ ждать утра. Тупая
усталость овладѣла имъ; онъ не могъ
думать, разсуждать; равнодушіе къ
себѣ, своей судьбѣ и ко всему на
свѣтѣ держало его въ своихъ рукахъ.
Онъ задремалъ. Но, когда онъ очнул-
ся,— туманъ все такъ же заволакивать
мѣстность. Не видно было ничего, хотя
ужъ разсвѣло.

Разбитость, слабость чувствовалась
въ тѣлѣ: была неохота вставать; не-
охота и обсуждать положеніе. Все же
нужно было подумать. Конечно, идти
въ туманѣ гораздо труднѣе и опаснѣе:
нужно идти наудачу, нельзя выбрать
наилучшій путь. Здѣсь нѣтъ уже тро-
пинки; есть лишь однимъ охотникамъ
на туровъ извѣстные слѣды, камни,
выступы, по которымъ удобнѣе взби-
раться; но Канаматъ здѣсь не охо-
тился, не зналъ этихъ слѣдовъ. Одна-
ко, не сидѣть же изл.-за тумана. Во-
первыхъ, туманъ можетъ разсѣяться,
когда пригрѣетъ солнце. Во-вторыхъ,
можно пройти сквозь полосу тумана,
и вверху будетъ ясно и солнечно. «Все
это — слабыя утѣшенія, — подсказы-
вала мысль: — туманъ не разойдется;
идти опасно; ты слабъ—2 ночи не
спалъ; дзуаръ твой гнѣвается: не вер-
нуться ли внизъ, къ Марине; вѣдь ты
обещалъ ей». Это было заманчиво.
Канаматъ съ удовольствіемъ объ этомъ
номечталь— и устыдился своей сла-
бости. «Какъ, вернуться? Мнѣ, Кана-
мату, вернуться, какъ мальчишкѣ, какъ
трусливому щенку! Что скажетъ Дос-
сана? Что скажетъ весь народъ? Какъ
покажусь я имъ на глаза? И развѣ я
еще не Канаматъ!»

Онъ воспрянулъ, снова оживился,
привелъ себя въ порядокъ, позавтра-

калъ, одѣть другіе башмаки и рѣш-
тельно отправился въ путь.

VI.

Но именно «рѣшительно» нельзя
было сдѣлать ни одного шага; все
было мокро, ослизло, приморожено;
приходилось ощупывать ногою каждый
выступъ, каждый камень; иногда не
оставалось ничего другого, какъ прыг-
нуть внизъ на камень; и каждый
разъ это былъ рискъ; каждый пры-
жокъ могъ быть смертельнымъ. Какъ
угадать? А если камень оборвется и
полетитъ вслѣдъ за нимъ! Временами
приходилось подолгу сидѣть или даже
стоять, едва удерживаясь на скатѣ и
долго тщетно присматриваться, куда
дальше двинуться: прямо внизъ—опас-
но; гдѣ обойти? А туманъ, становился
темнѣе и гуще. Спускъ занялъ нѣсколь-
ко часовъ. На днѣ перейти черезъ рѣку
изъ фирна и свѣжаго снѣга было не
трудно. Дальше предстоялъ подъемъ го-
раздо труднѣе вчерашняго; скатъ кру-
той, высокій, засыпанный снѣгомъ, мѣ-
стами обледенѣлый? А солнце все не
могло пробиться сквозь туманъ. Вы-
брать дорогу—нельзя, и Канаматъ раз-
считывалъ на то лишь, что, вѣроят-
но, и охотники ночевали иной разъ
въ той же пещерѣ, а значить—шли
отъ того же мѣста. Фалды бурки
пришлось откинуть назадъ и тамъ
связать углы, чтобы они не попада-
лись подъ ноги.

Началось восхожденіе. Съ первыхъ
шаговъ оказалось, что подъемъ тру-
денъ чрезвычайно. Мѣстами приходи-
лось ползти на четверенькахъ, цара-
пая, калѣча руки; мѣстами Канаматъ
попадалъ подъ отвѣсныя скалы: ихъ
приходилось обходить; тогда пускался
въ ходъ топорикъ; прилегши на бокъ,
держась одной рукою за воткнутую
вверху палку, онъ свободной рукою
прорубалъ въ сторонѣ закраину, что-
бы перенести и поставить туда дру-

613

ПОДВИГЪ.

614

гую ногу; такъ переползалъ онъ вдоль обледенѣлаго крутого ската. Все это было трудно, изнурительно; но Канаматъ все время чувствовалъ приливъ, подъемъ энергіи; онъ былъ сконфуженъ ночными страхами и теперь съ волненіемъ, съ какой-то нервной дрожью напрягалъ свои силы, расходовалъ ихъ. «Я буду тамъ; я буду тамъ наперекоръ дзуару, наперекоръ его гнѣву». И действительно, все ему удавалось; онъ побѣждалъ всѣ трудности и съ удивительнымъ проворствомъ, цѣпкостью и ловкостью поднимался все выше. Вѣдь это было дѣло его чести, его жизни: нѣтъ жизни безъ чести!

Наконецъ, онъ поднялся. Онъ стоялъ на гребнѣ. Рѣзкій вѣтеръ охватилъ его. Увы, туманъ и здѣсь былъ густъ! Растрепанными, темными клубами онъ катился черезъ гребень, гонимый порывами вѣтра; и не было конца этимъ клубамъ. Никакихъ очертаній кругомъ: хаосъ и только харсъ. Солнце зашло уже за полдень; но здѣсь Канаматъ самъ приблизился къ солнцу: оно должно свѣтить ему подольше. И чувство гордости охватило его: онъ все же здѣсь—и будетъ еще дальше, еще выше.

Скорѣй, скорѣй! Онъ едва далъ себѣ время передохнуть, проглотить кусокъ хлѣба. Скорѣй, пока свѣтло; нельзя терять ни минуты. Возбужденный, радостный, не чувствуя усталости, онъ двинулся дальше. Путь лежалъ направо, по гребню, къ самому Казбеку. Порывы вѣтра были сильны; идти было трудно; онъ мало замѣчалъ все это, одержимый однимъ стремленіемъ: впередъ, все впередъ. Гребень мало поднимался кверху, но мѣстами онъ былъ перегороженъ камнями, скалами; приходилось обходить ихъ, опять переползать подъ ними по откосу. Одно было мучительнымъ: Казбекъ не былъ видень. Жадно вглядывался Канаматъ передъ собою:

не разорветъ ли вѣтеръ тучи. хоть на минуту, не дастъ ли увидѣть гору, хоть на мгновеніе? Какъ бы это ожидило и придало силъ! Но Казбекъ закутался наглухо. «Быть-можетъ, выше, надъ туманомъ я все же увижу его». И онъ торопился покончить съ гребнемъ: когда онъ кончится—начнется самый Казбекъ; Канаматъ увидить его, почувствуетъ, прикоснется къ нему, черпнетъ новыхъ силъ.

Вчерѣло. Становилось замѣтно холоднѣе; вѣтеръ не унимался; иной разъ онъ обдавалъ лицо какимъ-то острымъ порошкомъ; Канаматъ съ тревогой вглядывались въ тучи; онъ становились чернѣе; скоро солнѣные расѣялись: пошелъ снѣгъ. Обильныя хлопья неслись, крушились, падали; вѣтеръ сдувалъ ихъ съ гребня—и они опять неслись, крутились надъ пропастью. Канаматъ остановился; тоскливо взглянулъ онъ вокругъ — вздѣшъ все то же.

Снѣгъ!.. И впервые за этотъ день Канаматъ почувствовалъ усталость, тижесть: точно этотъ снѣгъ успѣлъ ужъ придавить его; ноги болѣли; голова и плечи безсильно опустились. Онъ сѣлъ спиною къ вѣтру и задумался. «Одинъ, здѣсь, въ снѣгу; что будетъ? Не побѣдить мнѣ дзуара горъ: великъ мой гребѣ». И голова еще ниже падала на грудь. «Нѣтъ, нѣтъ; я не хочу умирать!» Онъ вскочилъ, выпрямился, сдѣлалъ надъ собою усилие и вновь зашагалъ.

Неожиданно скоро гребень расширился; скатъ сдѣлался глаже и круче; очевидно, это былъ самъ Казбекъ, его подошва. Куда направить путь дальше? По указаніямъ деканова отсюда нужно перейти на западный склонъ. Сзади Казбека, на западѣ возвышается его вторая малая вершина; между ними—сѣдовина; а книзу, по южному склону—пощина. Нужно идти вдоль нея и въ то же время подниматься;

2*

615

ЛИТЕРАТ. И ПОПУЛ.-НАУЧН. ШРИЛОЖ. НИВЫ.

616

здѣсь гдѣ-то, почти у Малаго Казбека, въ защитѣ отъ сѣверныхъ вѣровъ и былъ монастырь.

Опять присѣлъ Канаматъ, выпилъ араки; но и Казбекъ не давалъ новыхъ силъ. Да и отдыхать здѣсь было крайне неудобно: вѣтеръ ударялъ въ откосъ, взметалъ тучи снѣга, бросалъ его въ лицо: было холодно и непріютно. «Нѣтъ, лучше идти». Въ лощинѣ должно быть теплѣе; но опускаться внизъ—значитъ, удлинять свой путь на завтра; да и опасно: при подъемѣ все же можно ощупать каждый свой шагъ. И Канаматъ направился нальво, по спирали, стараясь въ то же время подниматься.

А вѣтеръ не стихалъ; онъ дулъ то ровно, монотонно, наполняя уши глухимъ и мрачнымъ шумомъ; то вдругъ завывалъ—и тогда все приходило въ движеніе; все наполнялось стономъ, грохотомъ; что-то срывается съ мѣстَا, что-то летить, сокрушая все на пути; слышится стукъ паденій, раскаты выстрѣловъ, точно все ополчилось, все ринулось въ борьбу—и стоны, и вошли погибающихъ жалобно несутся отовсюду. По счастью, нѣтъ утесовъ; путь Канамата гладокъ; но идти все труднѣе; ноги съ трудомъ подвигаются: все тѣло истомлено, измучено. А надо идти. И Канаматъ идетъ. Вѣтеръ не стихаетъ. Наоборотъ, несется вихремъ; онъ яростно кидается, онъ нападаетъ, упирается въ грудь, мѣшаетъ идти; бурка развѣвается и треплется, какъ парусъ; она оттягиваетъ плечи, замедляетъ шагъ, давить шею, какъ будто это ужъ не вѣтеръ, а люди собрались толпою, несутся, давить ему горло, хоочутъ въ лицо... Онъ видитъ ихъ; они злобны, насмѣшливы; вотъ они несутся, толпятся вкругъ него, бросаютъ снѣгъ ему въ лицо. Остановиться, отвернуться, стать спиною къ вѣтру; но бурка подъ ударами вѣтра подгибаетъ его слабыя колѣни,

гнетъ къ землѣ. А лечь на землю— смерть: его завѣетъ, занесетъ и погребетъ. И онъ идетъ, все идетъ...

Вдругъ, точно посвѣтлѣло; буря точно затихла; духи разступились, точно почтительно дали дорогу,— и на бѣломъ конѣ, въ шлемѣ съ бѣлыми перьями пронесся мимо св. Георгій. Лучъ надежды блеснулъ въ глазахъ и въ сердцѣ Канамата: св. Георгій самъ показался ему. «О, Уастырджи! Ты, покровитель джигитовъ и путниковъ,—о, не губи меня! Я много враговъ сразуилъ въ твою честь—не дай мнѣ погибнуть. Я оскорбилъ очагъ, пріютившій меня; но, я клянусь своей шашкой, клянусь сѣдою головой отца, клянусь священнымъ мѣстомъ Цомадикавказъ—я женюсь на Марине; я заглажу свой грѣхъ. Пусть буря утихнетъ; за что губить меня?» Св. Георгій пролетѣлъ и скрылся, а буря вновь завыла.

— А, нечестивецъ! Ты не знаешь, за что ты погибнешь!—зашумѣли кругомъ голоса. И съ ужасомъ прислушивался Канаматъ къ ихъ дикому, злобному хору. То былъ какой-то гулъ, сливались тысячи голосовъ, мужскихъ и женскихъ; и между ними вдругъ вырывался, покрывая все, одинъ высокій, рѣзкій, противный голосъ; потомъ онъ исчезалъ; на смѣну выкрикивалъ другой, третій—пискливые, гнусавые, отвратительные; потомъ опять все сливалось въ нестройный шумъ, гамъ и свистъ, въ какую-то волну, которая, то уходила, и глухо ревѣла вдали. То надвигалась, обдавала со всѣхъ сторонъ, и бѣдный, растерянный человекъ не зналъ, куда ему дѣваться, куда скрыться. Едва хватало спить идти; онъ останавливался; поворачивалъ спиною къ вѣтру—и снѣгъ тотчасъ же ложился толстымъ слоемъ на плечи. Канаматъ почувствовалъ, что кто-то схватилъ его сзади за плечи, навалился, толкнулъ; потомъ—по-

617

ПОДВИГЪ.

тянул назад съ силою, какъ будто
ухватился за бурку, хотѣлъ повалить,
опрокинуть его. Онъ съ силою рва-
нулся впередъ, схватилъ связки бурки,
разодралъ ихъ и дико ринулся, не
смѣя оглянуться, не смѣя убѣдиться.
Ктѣ это, чтѣ съ нимъ? Онъ шелъ, ша-
таясь, стараясь уйти, убѣжать, но но-
ги едва служили ему. Съ жадностью
припалъ онъ къ флагѣ, стараясь хоть
тамъ найти силы, черпнуть бодрости.
Стало теплѣе, пріятѣе; въ головѣ за-
туманило; въ ушахъ понесся мѣрный,
монотонный звонъ. Неодолимо тянуло
прилечь; прилечь куда попало: въ снѣгъ,
въ сугробъ — но отогрѣться, протя-
нуться, дать хоть минуту отдыха раз-
битымъ истерзаннымъ членамъ; мин-
нуту сна, забвенія. Старикъ, видѣнія,
голоса, хлопья снѣга, завыванія вѣт-
ра—все закружилось въ головѣ, рас-
плылось, смѣшалось. И лишь остатокъ
сознанія шепталъ ему: «Не ложись, не
соблазняйся—ты погибнешь». И онъ
брелъ, напрягая послѣднія силы, не
сознавая, куда: быть-можетъ—вверхъ,
быть—можетъ — внизъ. Захватывало
духъ; паръ дыханія замерзалъ на лету,
обледенѣли ноздри, губы; сердце би-
лось, стучало въ груди, точно просило
отдыха, вниманія къ нему. Отчаяніе
охватывало Канамата; хотелось бро-
ситься на землю лицъ, прижаться къ
ней грудью, остановить хоть силой
эти страшныя біенія сердца. Онъ чув-
ствовалъ, что изнемогъ, что падаетъ,
и въ ярости шепталъ проклятія. «О,
проклятая! Такъ вотъ куда ты завела
меня. Я не умру, какъ воинъ, въ бит-
вѣ; не буду взять на небо, въ рай.
Меня не похоронятъ, съ почестями;
мнѣ не поставятъ моей чаши, не по-
ложатъ явствъ на могилѣ. Коршуны
расклютъ мое тѣло; а духъ мой — го-
лодный, безпріютный, будетъ носиться
по горамъ и ауламъ. Хорошо, я буду
прилетать къ тебе по ночамъ, цара-
цаться вѣ окно; я проникну въ твою

саклю — буду душить тебя за горло.
О, проклятая, я изведу твою красоту,
и ты—босая, съ исцарапаннымъ ли-
цомъ и дикими глазами—будешь блу-
ждать, какъ кадаги, и бѣгать по до-
рогамъ, не зная сна и покоя. О, св.
Илія, повелитель небесъ! Укроти свой
гнѣвъ и уйми бурю. О, св. Дѣва Ма-
рія! Въ твою честь ношу я свое имя:
защити меня—не дай мнѣ погибнуть,
какъ собакъ. Марине, Марине! Молись
за меня!»

И Марине молилась, горячо моли-
лась. Съ дѣтства знала она всѣ при-
мѣты погоды, и еще съ вечера сжа-
лось ея сердце: тучи ползли тяжелыя,
свинцовыя; онѣ темнѣе посрединѣ,
обѣтли по краямъ; становились все
чернѣе, холоднѣе. Завылъ вѣтеръ, по-
шелъ снѣгъ. Наверху—буря! О, горе,
горе! Где же онъ? Найдеть ли при-
станище, пещеру, гдѣ можно пере-
ждать, укрыться, спастись. Въ тре-
вогѣ мечется она по саклѣ, стараясь
скрыть свое волненіе. Что-то шепчетъ
ей о гибели и разрываетъ ея обѣдное
сердце. «Онъ не можетъ погибнуть: я
дала ему талисманъ—подарокъ отца.
Но отчего онъ былъ задумчивъ, мол-
чаливъ, даже печаленъ? Говорилъ ли
онъ неправду объ объѣтѣ. Быть-можетъ,
онъ любить, другую—все равно; я лю-
блю, люблю его: какъ же онъ можетъ по-
гийнуть! Вѣдь я—его жена; его сердце,
самая жизнь его принадлежать теперь
мнѣ; за что же боги возьмутъ его у
меня?» И она ощущала мучительно
больно, какъ будто это уже случилось,
что если онъ погибнетъ—ей не жить.
Какъ же жить? Было существо, ко-
торому она отдала всю силу, всю го-
рячность, всю искренность своей любви;
но, если это существо погибнетъ,—
останется пустое мѣсто—черное, хо-
лодное; останется лишь тѣнь, воспо-
минаніе. Куда же направить она свою
любовь, свою нѣжность; все, чѣмъ те-

618

619

620

перь она живетъ и дышитъ? Въ пустое мѣсто? Но это безсмысленно: такъ жить нельзя. Оставить ихъ при себѣ? Плакать? Слезами не заполнилъ пропасти; для этого не стойтъ жить!..

Вдругъ тихо заржалъ конь: укъ не вернулся ли Канаматъ? И Марине стремглавъ выскочила изъ сакли. На тропинкѣ—никого. Она бросилась въ стойло. И тамъ никого. Конь стоялъ понуро, топтался на мѣстѣ, настораживалъ уши, прислушиваясь къ шуму бури. тихо вздыхать и опускалъ низко голову; онъ тоже чуилъ бѣду. И, не будучи въ силахъ больше сдерживать себя, Марине бросилась къ коню, обняла его шею, приникла къ ней и зарывала громко, вся содрогаясь отъ боли, отъ рыданій. Конь отвѣчалъ ей нечальными вздохами; дрожь шла по всему его тѣлу. Они понимали другъ друга...

Старикъ не спалъ также; онъ также выходилъ посмотрѣть, послушать бурю и думалъ о Канаматѣ. Услышавъ стоны и рыданія Марине, онъ пошелъ за нею, привелъ въ саклю, сталъ дочитываться, отчего она такъ горько плачетъ. Онъ подозрѣвалъ. Вчера, сегодня весь день она была странная.

— Ты любишь Канамата? — спросилъ онъ.

— Я—его жена,—прошептала Марине и упала въ ноги отцу.

— Какъ? Этотъ негодай, котораго онъ чествовалъ, какъ дорогого гостя, оскорбить его — деканоза, отца, хозяина! Развѣ боги не справедливы; неужто онъ—отецъ—умретъ не отомъщеннымъ! Проклятый, ты умрешь!— шепталъ онъ и посылалъ свои проклятья туда, наверхъ, гдѣ воетъ буря; пусть она обрушится, задавить его...

Канаматъ вдругъ очнулся. Что-то навалилось, давило его: онъ лежалъ на землѣ, и снѣгъ пластомъ уже присыпалъ его. Пришлось барахтаться,

пока онъ вырвался и бросился впередъ. Буря ревѣла и гнала его передъ собою. Вашлыкъ сорвало съ головы и унесло; вихрь до боли рѣзалъ лицо, пресѣкалъ дыханіе; какая-то холодная, тяжелая рука хватала его за шею. Онъ выбивался изъ послѣднихъ силь; онъ инстинктивно боролся за остатокъ жизни; то были судороги; послѣдніе запасы нервной силы; послѣдня вспышки энергіи, вотъ-вотъ готовой погаснуть. И, какъ пловецъ, котораго волна уже захлестываетъ; какъ звѣрь, затравленный, загнанный, израненный истекающимъ кровью,—онъ стремился куда-то, не разбирая ничего кругомъ, скользя и падая, путаясь въ полахъ своего платья; безъ цѣли, безъ мысли, съ однимъ лишь животнымъ стремленіемъ — добраться до какой-то норы, пещеры, камня—и тамъ умереть. Тьма кругомъ, тьма въ его бѣдной, измученной головѣ.

И странно! Притупилась ли его способность чувствовать, или онъ очитился на днѣ лощины, или же въ самомъ дѣлѣ стихнулъ вѣтеръ,— но стало тише; снѣгъ падалъ ровнѣ; стало, какъ будто, свѣтлѣе. «То Марине молится за меня»,—вдругъ всплыло у него въ головѣ. И страстная жажда жить, еще жить, бороться, побѣждать—неудержимой волной прихлынула къ его душѣ и вдругъ соргѣла, оживила его. «Это Марине, Марино»,—мелькало въ его возбужденномъ мозгу. И, покорное властной жизни, тѣло еще разъ послушалось, еще пошло. Откуда только взялись еще силы!

Была ли то правда, или же только фантазія его наболѣвшей души; обманъ его зрѣнія, его больного воображенія,— но, о радость, о счастье! Передъ нимъ развалины. Да, да! Развалины стѣны, невысокой, разрушенной,—но стѣны; вотъ и обвалъ, по которому можно взобраться. Онъ бросился туда впередъ, къ вожделѣнной стѣнѣ; нога его

621

СТИХОТВОРЕНІЕ.

622

ужъ ощутила камень; еще моментъ—
и онъ будетъ тамъ, за оградой, подъ
защитой отъ вѣтра. И вдругъ — онъ
отшатнулся въ ужасъ, попятился,
упалъ: передъ нимъ въ проломѣ стоялъ
старикъ. Ужасный старикъ, деканозъ,
съ сѣдою бородою, въ развѣвающемся
платьѣ. Голова его гнѣвно качалась,

сѣдая борода тряслась; рука была за-
несена надъ нимъ...

Этого не могъ ужъ вынести бѣдный
мозгъ Канамата; онъ лишился чувствъ
и лежалъ простертый, поверженный. А
снѣгъ все падалъ и падалъ, покры-
вая безжизненное его тѣло, и выга
наносила сугробъ.

ЗА ПРЯЛКОЙ.

Вешнее солнце по небу плыветъ;
Хмель подъ окошкомъ зеленый растетъ;
Дѣвушка дома за прялкой сидить,
Пряжу прядетъ и въ окошко глядить...
Нитку крутить,
Нитку сучитъ,
Нитку за ниточкой высть,
Пѣсню поетъ:
—«Хмель мой кудрявый, расти поскорѣй!
Нуженъ ты къ свадьбѣ веселой моей!
Милаго друга любить суждено,
Милаго друга люблю я давно.
Нитку я выю:
Долю мою
Съ долей чужою совью...
Вейся-жъ ты, нитка моя!»—

День дорогѣлъ. За угасшей рѣкой
Красное солнце ушло на покой.
Дѣвушка дома за прялкой сидить,
Въ очи любимаго друга глядить.
Нитку крутить,
Нитку сучитъ,
Нитку за ниточкой высть,
Рѣчи ведетъ:
—«Другъ мой кудрявый, трудись, не робѣй,
Новую избу руби поскорѣй!
Кончится дѣло веселымъ концомъ—
Встанемъ мы рядомъ съ тобой подъ вѣнцомъ!
Нитку я выю:
Долю мою
Съ долей твоею совью...
Вейся-жъ ты, нитка моя!»

Б. Никоновъ.

623

624

# Старый артистъ.

## Разсказъ А. А. Соколовой.

### I.

Въ комнатѣ тяжелыя занавѣски на окнахъ спущены, за исключеніемъ одной половины на одномъ изъ оконъ, въ которое льется сумеречный свѣтъ петербургскаго ноябрьскаго полудня. Въ этомъ свѣтѣ едва обрисовывается обстановка спальни: бронзовая кровать у стѣны не оправлена; полъ, на половину устланный коврами, не метень; форточку не отворяли; воздухъ тяжелъ, пропитанъ запахомъ спальни, дорогого коньяку и табачнаго дыма; клубы дыма и теперь стелются въ немъ, исходя изъ угла, въ которомъ у столика, заложивъ ногу на ногу, сидитъ и курить хозяинъ.

Поднятая нога равномѣрно покачивается, шевеля столтанную туфли, складки стараго халата и тяжелую кисть пояса, свѣсившуюся ниже туфли. Одной рукой, подпертой о колѣно, онъ ерошить лохматую свѣдую бороду, въ другой держитъ толстый мундштукъ съ гигантской папиросой, тлѣющій конецъ которой зловѣще вспыхиваетъ въ мутной полутьмѣй каждый разъ, какъ мундштукъ подносится ко рту. Обрамленное обильной, сѣрой, какъ мохъ, растительностью темное лицо съ волчьимъ взглядомъ, нависшими бровями и крючковатымъ носомъ, мрачно и зло нахмурено. По временамъ правая рука, оставляя бороду, тянется къ граненому графинчику съ коньякомъ и, дрожа, наливаетъ рюмку.

Нѣтъ-нѣтъ—дверь въ комнату при-

отворяется; рыжая, тоже-лохматая голова Никандра съ огненными бакенбардами и выпученными зелеными глазами робко просовывается въ отверстіе; полу-вопросительный, полумоляющий взглядъ обводитъ всю комнату и останавливается на хозяинѣ. Но подвижныя сѣрыя брови приподываются поочередно, подобно тому, какъ движутся усы у тарақана; маленькие, черные, какъ уголь, глаза мечутъ въ сторону слуги грозную молнію, и рыжая голова мгновенно скрывается, а минутъ черезъ десять появляется снова.

Въ сосѣдней комнатѣ маятникъ медленно отбиваетъ время, и удары его звучатъ такъ же грузно, какъ грузна вся застывшая атмосфера комнаты.

Въ первомъ часу дрогнулъ звонокъ. Старый артистъ злобно насторожился...

Вотъ слышно, какъ Никандръ подымаетъ засовъ; чей-то молодой голосъ спрашиваетъ о чемъ-то; Никандръ баститъ, по обыкновенію, угрюмо и пропстанно, потомъ слышны его приближаящіеся шаги, и рыжая голова уже смѣлѣе появляется изъ-за двери вмѣстѣ съ рукой, которая протягиваетъ визитную карточку.

— Подай,—отрывисто говорить хозяинъ.

Никандръ приближается, и волчій взглядъ съ явной ненавистью объгаетъ его костлявую фигуру, засаленный пиджакъ съ короткими рукавами и брюки, вылинявшія и сильно вздутыя на тѣхъ мѣстахъ, гдѣ сгибаются колѣни.

625

СТАРЫЙ АРТИСТЪ.

626

На карточке значится: «Андрей Ар-
кадьевичъ Бартаміанцъ». По лицу ста-
рика, быстро, какъ молнія, скользить
злорадно-хищное выраженіе.

— Что надо? — еще отрывистěе спра-
шиваетъ онъ.

— Оченно просять принять.

— Занять.

— Такъ и прикажете доложить?

— Гм... (Пауза). — Поди, спроси: что надо?

Никандръ уходитъ, опять баситъ въ
передней и черезъ нѣсколько минутъ
возвращается съ новой карточкой,
мелько исписанной карандаломъ.

«Только полная вѣра во все свѣт-
лое, чтō неразрывно связано съ ге-
ніемъ, даетъ мнѣ дерзость настаивать
на томъ, чтобы Вы меня приняли, а
также надежду на исполненіе моей
слишкомъ большой и слишкомъ смѣ-
лой просьбы.»

Губы старика злобно кривятся; онъ
встаетъ, бросаетъ мундштукъ съ окур-
комъ папиросы въ пепельницу, вы-
прямляетъ сутулую спину и, заложивъ
руки назадъ, направляется въ сосѣд-
нюю комнату — столовую.

— Позови сюда! — говоритъ онъ на-
рочно громко, чтобы въ передней было
слышно это «позвои», а не «проси».

Въ передней послышалось шарканье
снимаемыхъ калошъ и пальто, дверь
отворилась, и на порогѣ показалась
фигура молодого человѣка, въ которомъ
каждый опытный взглядъ тотчасъ при-
зналъ бы артиста, и именно — музыканта.
Длинные, черные, прямые волосы,
пради которыхъ онъ поминутно отки-
дываетъ рукою съ высокаго лба, про-
долговатое, блѣдное, нервно-подвижное
лицо, небольшіе черные глаза и рѣзкія
брови, узкія плечи и грудь, развитыя
конечности рукъ съ напухшими жил-
ками, старенький черный сюртукъ, за-
стегнутый на всѣ пуговицы...

Онъ поклонился еще на порогѣ, про-
товоровивъ: «Здравствуйте, Орестъ Льво-

вичъ», и, отбрасывая лѣвой рукой во-
лосы, сдѣлалъ слабое движеніе правой,
какъ бы собираясь протянуть ее хо-
зяину.

Но хозяинъ стоялъ неподвижно и
прямо, слегка закинувъ мохнатую го-
лову и заложивъ руки назадъ. Барта-
міанцу показалось даже, что лѣвый
глазъ его какъ-то странно подмигнулъ
въ это мгновеніе, хотя, можетъ-быть,
это ему только показалось.

— Мое почтеніе! Чѣмъ могу слу-
жить? — непріятно и какъ-то язвительно-
любезно спросилъ онъ.

Блѣдное лицо молодого человѣка
еще слегка поблѣднѣло, рука, словно
застрелявая на мгновеніе въ волосахъ,
замѣтно дрогнула.

— Вы, Орестъ Львовичъ, никогда
не слыхали моего имени? — спросилъ
онъ, пристально наблюдая за лицомъ
хозяина, и вдругъ улыбнулся юной,
свѣтлой улыбкой. — Я упускаю изъ
вида, что вамъ очень не мудрено не
знать меня. Это потому, что васъ-то
я ужъ такъ давно-давно знаю... — онъ
сильно и мягко оттѣнилъ послѣднее
слово. — Впрочемъ, вы могли меня
слышать, или обо мнѣ... и вообще... —
Въ лицѣ его что-то быстро измѣни-
лось, брови сдвинулись. — Но вы, ко-
нечно, забыли...

Орестъ Львовичъ сощурился, склю-
нилъ голову набокъ и приподнялъ
брови, какъ бы отыскивая что-то въ
памяти.

— Виноватъ, не слыхалъ... Барате-
реміанцъ... Ба-ра-те-ре-мі-анцъ, — ме-
дленно повторилъ онъ: — нѣтъ, не слы-
халъ. — Онъ быстро сдѣлалъ любезное
движеніе, какъ бы приглашая гостя
въ залу. — Но если вамъ угодно буд
детъ, если вы окажете мнѣ честь,
такъ сказать, познакомить меня съ
блестящими проявленіями вашего да-
рованія, я, безъ сомнѣнія, тотчасъ же
вспомню, о, безъ сомнѣнія!..

Бартаміанцъ вздрогнулъ и отступилъ

627

628

одинъ пагъ назадъ; онъ опустил го-
лову, неожиданный вихрь противорѣ-
чивыхъ соображеній и чувствъ, оче-
видно, пронесся въ его мозгу.

Потомъ онъ поднялъ голову и, опять
откидывая упавшіе на лобъ волосы,
проговорилъ:

— Вы, должно-быть, смѣветесь надо
мной, и мнѣ, можетъ-быть, слѣдовало
бы уйти и не объясняться. Но я не
увѣренъ. Я слишкомъ привыкъ... цѣ-
нить васъ... и... и вѣрить въ васъ. Я
все-таки выскажу вамъ свою просьбу
и, если вы заставите сыграть вамъ,
чтобы убудиться, стоптѣ ли исполнить
ее... я сыграю.

Тутъ въ голосѣ его одна за другой
задрожали звонкія, напряженныя нотки:

— Я пришелъ просить васъ дать
мнѣ на одинъ вечеръ вашу скрипку,
чтобы сыграть на ней завтра въ кон-
цертѣ. Я играю въ первый разъ пе-
редъ большой публикой. У меня нѣтъ
хорошей, даже порядочной скрипки.
У всѣхъ, у кого я могъ бы попросить,
просить не хочется, да и скрипки
у нихъ—такъ, только посредственныя,
а хотѣлось мнѣ обратиться только
именно къ вамъ... Вы не учили меня,
даже не знаете меня, какъ видно, но
я все-таки учился у васъ. Въ первый
разъ, еще въ дѣтствѣ, когда я услы-
шалъ васъ, ваша игра заставила меня
понять, чѣмъ я долженъ быть въ жизни.
Я не пропустилъ ни одного концерта,
гдѣ вы участвовали, пока вы еще иг-
рами ды публики. Вамъ обязанъ я
многимъ, можетъ-быть, всѣмъ... въ
своемъ развитіи, въ любви къ музыкѣ,
въ упорствѣ труда, во многомъ...

Онъ остановился. Дыханіе его обры-
валось. Страхъ передъ грозящимъ раз-
очарованіемъ и юное нетерпѣніе под-
сказывали ему еще многое: ему хотѣ-
лось сказать, что Орестъ Львовичъ не
долженъ отказать ему, что, отказывая,
онъ унизить не его, а себя, что уро-
нить онъ свѣтлый образъ, который,

какъ святая святыхъ, жилъ и теплился
въ душѣ его. Ему хотѣлось просить.
Просить не о скрипкѣ, а о томъ, чтобы
пощадить эту святыйн... Но онъ воз-
держался и замолчалъ, ожидая отвѣ-
та. Только загорѣвшійся, пристальный
взглядъ выдавалъ тайны мысли.

Орестъ Львовичъ прищурился. Губы
и усы его оттопырились, придавая
лицу такое выраженіе, точно онъ изо
всѣхъ силъ сдерживается, чтобы не
фыркнуть.

Потомъ, какъ бы преодолѣвъ себя,
онъ сказалъ ядовито и надменно, от-
чеканивалъ каждое слово:

— Польщенъ, польщенъ, молодой
человѣкъ! И, конечно, если есть у меня
какія-нибудь заслуги въ области му-
зыки, то заслуги эти—ничто въ срав-
неніи съ тѣмъ, что сдѣлала моя игра,
вызвавъ, какъ вы говорите, на свѣтъ
ваше несравненное дарованіе. Поль-
щенъ и, если бы не черствость ста-
рости, былъ бы тронутъ... Но что при-
кажете? Старость черства. Черства и
завистива. Вы опиблись, юный кол-
лега, скрипки я вамъ не дамъ. И даже
играть не заставлю. Предоставляю
вамъ думать, что угодно.

Тутъ онъ снова мгновенно преобраз-
ился: слащавая любезность сморщила
его лицо, согнула спину и вытянула
впередъ шею, отчего вся фигура его
стала напоминать гіену.

— Вы, надѣюсь, не сердитесь, юный
коллега? — заискивающе продолжалъ
онъ. — Скрипочка... нѣдъ это, сами
знаете, вещь не пустая... «Посред-
ственной», какъ вы изволили выра-
зиться, скрипочки у меня нѣтъ, а есть
у меня Страдиваріусикъ тысячекъ
этакъ на пятнадцать, да Гварнери тоже
тысчонокъ на пятнадцать-двадцать, не
менѣе... А?.. Капиталецъ, не правда ли?..
Обезпеченіе, можно сказать, для чело-
вѣка молодого, нуждающагося и... съ
будущимъ?..

Пока онъ говорилъ, лицо Барта-

"629

СТАРЫЙ АРТИСТЪ.

630

міаніца заливалось ровною краской, глаза потемрѣли, ноздри быстро дрожали, какъ у молодой, испуганной лошади, по всему лицу и сколько разъ пробѣгала легкая судорога и та же судорога слегка дергала шею. Но когда хозяинъ кончилъ, онъ вдругъ такъ по-блѣднѣлъ, что лицо его показалось старику свѣтлѣе самого свѣта, скудно озарявшаго комнату. Поблѣднѣвъ, лицо это стало поразительно красиво, такъ красиво и величаво, какъ бываютъ красивы и величавы только молодые покойники.

Онъ открылъ поблѣвшия губы, очевидно, съ цѣлью сказать что-то, но мучительная судорога снова передернула его черты, онъ не сказалъ ничего, махнулъ рукой и быстро вышелъ въ прихожую.

Орестъ Львовичъ лукаво засуетился, какъ бы догоня его.

— Молодой человѣкъ! молодой человѣкъ!.. Еще одинъ только вопросъ, одинъ вопросъ,—прокричалъ онъ и все время повторялъ, пока слышно было, какъ тотъ поспѣшно одѣвается и выходить на лѣстницу.—Одинъ вопросъ: васъ, навѣрно, воспитывали мамаша и тетушка, а можетъ-быть, и бабушка на придачу?.. Мамаша, тетушка и бабушка, которые никогда и ни въ чемъ не отказывали?.. А?.. Вѣдь къ отказу мы не привыкли? Не такъ ли, молодой человѣкъ?..

Когда дверь въ прихожей захлопнулась, старикъ засмѣялся, какъ фавни, откидываясь всей фигурой назадъ и стигая колѣни.

На порогъ появился Никандръ.

— Спальню прикажете прибрать?— пробасилъ онъ, и зеленые глаза его такъ и выкатывались изъ орбитъ, словно пораженные базедовой болѣзнью.

Старикъ оборвалъ смѣхъ и вдругъ весь затрясся отъ бѣшеной злобы. Что-то иступленное сквозило въ каж-

домъ его движени, когда онъ прошептѣлъ, подкравшись къ слугѣ, какъ дикая кошка къ добычѣ:

— Пош-ш-шелъ вонъ!.. И чтобы рожки твоей не видали я никогда... У-у-у! Чортова кукла!..

Потомъ онъ круто повернулся, вошелъ опять въ спальню и дрожащей рукой схватился за графинъ съ коньякомъ.

II.

Остатокъ этого дня, ночь и весы сѣдующій день до обѣда старикъ спалъ, опытанный до безчувствія.

Утромъ, заслышавъ, что въ спальни водворилась безусловная тишина, Никандръ, въ однихъ носкахъ, со щеткой, перовкой, пыльной и половой тряпками въ рукахъ, вошелъ въ комнату, осторожно, какъ нѣжная няня, прикрылъ спящаго на смятой постели хозяина свалившись на полъ стеганымъ одѣяломъ, поднялъ портьеры, отворилъ форточку, вышелъ и прибралъ комнату, усердно вытирая каждый предметъ и сдувая каждую пылинку, затопилъ каминъ и, когда дрова весело затрещали, словно заявляя, что они знать ничего не хотятъ объ отдыхѣ хозяина, а живое илама, какъ рѣзвое дити, заиграло и запрыгало; озаряя комнату дрожащимъ свѣтомъ, онъ закрылъ форточку, оглянулся, глубоко вдохнулъ въ себя воздухъ и тяхнулъ головой съ видомъ не то удовлетворенія, не то покорности. «Все равно, молъ, лучше не будетъ».

Потомъ онъ отправился въ кухню, досталъ изъ-за окна подноски съ сифономъ сельтерской воды и рюмочкой коньяку, прикрытой ломтикомъ лимона, принесъ все это въ спальню, поставилъ на ночномъ столикѣ у кровати и вернулся въ кухню заняться тряпкой.

По спеціальности Никандръ и былъ, собственно говоря, поваромъ, но съ

631

632

годами, съ тѣхъ поръ, какъ барыня-
голубушка скончалась (Никандръ от-
лично зналъ, что барыня отравилась,
но даже мысленно выражался не иначе,
какъ «скончалась»), — ему пришлось
замѣнить всѣхъ слугъ въ домѣ, по-
тому что ни одна прислуга не ужи-
валась...

Ну, уже и времячко же было! Три-
дцать лѣтъ прошло, а все, какъ жи-
вая, встаетъ иной разъ передъ его
глазами маленькая, робкая женщина
съ застывшимъ на лицѣ ея выраже-
ніемъ горестнаго изумленія. Вспо-
минаетъ онъ ее не живою, а мер-
твою, въ гробу, съ торжественнымъ и
прекраснымъ лицомъ, на которомъ на-
писанъ былъ вопросъ: «за что?», а
улыбка, такъ казалось Никандру, яв-
ственно добавляла: «Посмотримъ, какъ
то вы безъ меня обойдется?..»

Она, не задумываясь, ушла отъ жизни,
а съ собою унесла изъ дома все тепло,
весь свѣтъ, уютство,—все, что было
въ немъ женственно-нѣжнаго...

Въ разоренномъ гнѣздѣ Орестъ
Львовичъ остался одинъ, какъ под-
стрѣленный ястребъ; онъ цѣлый годъ
злобно тосковалъ, угруюмъ пьянствов-
валъ и свирѣстствовалъ, разгоняя во-
кругъ себя все, что еще оставалось
при немъ живого. И все это живое
охотно и стремительно разбѣжалось.

Но Никандру идти было некуда:
все, что составляло сущность его
жизни, все то внутреннее «я», кото-
рое атомъ за атомомъ накоплялось
посредствомъ какого-то таинственного
процесса въ жалкой оболочкѣ его
костляваго тѣла,—все это «я» уже
было неразрывно связано со знако-
мыми стѣнами казенной квартиры, съ
каждой вещью и мелочью ея обста-
новки, съ невидимымъ роемъ воспо-
мянаній и звуковъ, наполнявшихъ ея
воздухъ, а главное—связано оно было
съ каждымъ біеніемъ пульса безпо-
койной, страстно и угрюмо клокочу-

щей жизни, которая текла бокъ-о-бокъ
съ нимъ и проявлялась въ звукахъ.
Два маленькие предмета, укутанные во
фланелевыя одѣльца и покоившиеся
въ потертыхъ футлярахъ на особомъ
столикѣ у рояля, безсознательно со-
средоточивали въ себѣ для Никандра
все то, ради чего стоило жить.

Когда одинъ старикъ пилъ, другой
тосковалъ; тосковалъ тупой, неутоли-
мой тоской собаки на могилѣ хозяина.

Обыкновенно каждый день, послѣ
завтрака, едва успѣвалъ онъ прибрать
со стола и наскоро вымыть посуду,
изъ залы доносились до него отрыви-
стые звуки настраиваемой скрипки.

Никандру казалось, что чьи-то не-
умолимые пальцы начинаютъ щипать
его за сердце, а подъ ложечкой и въ
пяткахъ онъ ясно ощущалъ щекота-
ніе. Онъ торопился, проклиналъ ско-
вородки, ножи и кастрюли, въ осо-
бенности ножи, которые необходимо
было не только мыть, но и долго чи-
стить.

А изъ залы неслись уже новые зву-
ки: тягучіе, сладостные, раздражающіе
и призывные... Поспѣшно перетеревъ
все до послѣдней ложечки и разло-
живъ все по мѣстамъ, Никандръ на
цыпочкахъ, кусая губы и, чтобы не
скрипѣть сапогами, продѣлывая самую
причудливую гимнастику всѣмъ тѣломъ,
подкрадывался къ открытымъ дверямъ
залы и, прислонившись къ косяку,
слушалъ.

Звукъ неслись, наполняя собою про-
странство, и нѣкоторые изъ нихъ, какъ
казалось ему, острыми иглами летѣли
прямо къ нему въ грудь и впивались
въ его сердце все глубже и глубже...
Что-то въ душѣ начинало дрожать и
метаться, потомъ терзалось все болѣз-
неннѣе и слаще, въ головѣ одна за
другой словно таяли и испарялись ка-
кія-то пелены, застилавшія мозгъ, ста-
новилось такъ ясно, свѣтло, почти не-
стерпимо свѣтло, и въ этомъ свѣтѣ

633

СТАРЫЙ АРТИСТЪ.

634

возникали картины и образы. Что рисовалось въ этихъ картинахъ — Никандръ никому разсказать бы не могъ, но тутъ было все: и воспоминаніе сиротливаго дѣтства и никѣмъ не согрѣтой юности, и смутная горечь кой-то обиды, и стыдъ своей темноты и своего безобразія, и мучительная тоска одиночества, и неясная грѣза обо всемъ, чѣмъ могла бы быть жизнь, чѣмъ она не была для него никогда и никогда, никогда не будетъ...

Онъ стоялъ, напоминая собою дремлющую у панели опоенную извозиччью клячу съ подкосившимися ногами, и, не отрываясь, глядѣлъ на плавно движущуюся, сѣрую, лохматую голову, преобразившуюся на его взглядъ и прекрасную; на маленькій инструментъ, послушно издававшій побѣдные звуки, на старую руку, обыкновенно слабую и дрожащую, — а теперь мощную, какъ орлиныя крылья, — и изъ выпученныхъхъ, зеленыхъ глазъ его одна за другой катились крупныя слезы; изрѣдка онъ машинально проводилъ подъ глазами корявымъ большимъ пальцемъ правой руки, а потомъ стряхивалъ руку подальше отъ себя, словно опасаясь капнуть на свое засаленное платье.

Когда руки стараго артиста дрожали мало, когда душа свободно выливалась въ звукахъ и не чувствовалось этого докучнаго, ненавистнаго, отвердѣвшаго тѣла, Орестъ Львовичъ, окончивъ одну вещь и уже перелистывая ноты другой, исподлобья бросалъ на слѣгу блестящій и ласковый взглядъ и прикрикивалъ:

— Ты чего тутъ сталъ? Ступай морковь чистить!

Но когда руки не слушались, когда въ груди тяжело ворочался грузъ чувствъ, словно свернувшихся въ клубокъ, котораго онъ не въ силахъ былъ вымотать, когда скрипка не пѣла, а насмѣшливо пищала ему въ отвѣтъ, и

смычокъ срывался, точно издѣваясь надъ нимъ, онъ внезално обрушивался на своего молчаливаго слушателя подобно снѣжному овалу.

— Да когда же я, наконецъ, избавлюсь отъ тебя, рыжая скотина! — гремѣлъ онъ. — Сколько разъ мнѣ еще повторять тебѣ, чтобы ты не смѣлъ здѣсь торчать, пока я играю?..

Или, неожиданно останавливаясь среди такта (этого момента Никандръ боялся больше всего на свѣтѣ), онъ вдругъ вынималъ скрежику изъ-подъ подоборка, дрожащими руками укладывалъ ее въ ящикъ, видимо борясь съ собою, чтобы не хватить ею объ полъ, мелькомъ кидалъ въ то же время на слугу косые, ядовитые взгляды, фыркалъ и говорилъ, издѣваясь не то надъ нимъ, не то надъ самимъ собою:

— Публика!.. Почтеннѣйшая публика... Вотъ она—отнынѣ и во-вѣкъ— моя единственная публика!.. Цѣнитель и судья...

Если при этомъ онъ замѣчалъ на глазахъ Никандра еще не остывшія слезы, онъ приходилъ въ ярость, кричалъ, топалъ ногами и кончалъ тѣмъ же за прещеніемъ являться его слушать.

Никандръ молча уходилъ, но на другой день, едва долетали до него первые звуки, онъ опять волновался, торопился лихорадочно съ дѣломъ и снова прокрадывался къ дверямъ залы...

И вдругъ наступали мрачные дни: съ утра Орестъ Львовичъ, едва пронувшись, чернѣе тучи, звонилъ Никандра и кратко приказывалъ:

— Коńьяку!

Потомъ надѣвалъ халатъ, не умывшись садился въ кресло у столика въ углу, закуривалъ гигантскую паперосу, закладывалъ ногу на ногу, покачивалъ ею, теребилъ сѣрую бороду и тянулся къ графину.

Такъ проходили цѣлые дни и цѣлыея ночи. А Никандръ бродилъ, будто тѣнь,

635

636

и чувствовалъ себя потеряннымъ, какъ дитя, отторгнутое отъ матери.

Когда мертвый сонъ валилъ, наконецъ, старица сутки на полторы, Никандръ убралъ комнату, готовилъ объдъ съ уксусомъ, перцемъ и прямостями и ставилъ у изголовья подносикъ съ сельтерской водой.

Въ седьмомъ часу въ спальнѣ раздается хрипнѣе и кашель, потомъ звукъ зажигаемой спички, шипнѣе сифона, изъ которого цѣдятъ воду въ стаканъ, потомъ опять откашливаніе, отхаркванье, фырканье, скрежетъ и, наконецъ, грозный окрикъ:

— Никандръ! Мыться...

Въ сердцѣ у Никандра что-то радостно ёкаетъ и словно лопается, какъ надувшаяся почка на деревѣ.

У него все уже готово. Съ выражениемъ скрытаго торжества тащитъ онъ въ спальню кувшинъ воды изъ-подъ крана, и слышно, какъ въ кувшинѣ слабо позвякиваютъ льдинки:

Процессъ умыванія сопровождается ужъ такимъ непостовымъ фырканьемъ и плескомъ, что Никандръ прислуживается въ благоговѣнномъ ужасѣ: онъ готовъ вѣрить, что вмѣстѣ съ этими свирѣными звуками и брызгами выходитъ изъ его хозяина завладѣвающий имъ недобрая сила.

Растирая лицо, голову и бороду мохнатымъ полотенцемъ, хозяинъ отрывисто приказываетъ:

— Обѣдать!

Лампа въ столовой ярко освѣщаетъ одинокій, блестящій приборъ и закуски. Селедка, приправленная горчичнымъ соусомъ, плотою таращитъ глаза и разѣваетъ пасть, словно хочетъ сказать: «я бы и сама тебя проглотила, голубикъ, но такъ какъ я мала и слаба, то ты меня слопаешь». Малороссійскій борщъ съ томатами заманчиво дымится въ маленькой миски. Но хозяинъ ёстѣ брезгливо и

мало, взглядъ, который онъ переводить съ подаваемыхъ блюдъ на повара, полонъ подавляющего презрѣнія.

Никандръ въ отвѣтъ только мигаетъ рыжими рѣсницами, и оба молчатъ.

Послѣ объда хозяинъ говоритъ лаконически:

— Одѣться!

А когда Никандръ приносить ему домашній пиджакъ, онъ гнѣвно вспыхиваетъ:

— Для концерта одѣться!.. Обезьяна!..

### III.

Ноябрьская мгла, — водяная пыль. безнадежная, назойливая и давящая, — сырымъ пологомъ опустилась надъ городомъ и коварно ползетъ, проникая всюду. Фонари горятъ тускло, люди и лошади движутся и снують въ ней, словно жалкіе призраки... А тутъ, въ огромной, блестящей залѣ, залитой огнями, — другой міръ: торжество искусства и искусственности...

Морщась и брезгливо пожимая руки знакомымъ, Орестъ Львовичъ пробрался во второй рядъ; кругомъ, какъ всегда въ толнѣ, слышно было шопотомъ произносимое иня его и видны были выразительныя подталкиванія локтями; и, какъ всегда, въ этомъ шопотѣ чудилось ему, что говорить о самоубійствѣ его жены, о его минувшей славѣ и его старости. И все вокругъ было противно ему: свѣтѣ, наряды, лица, голоса и прически. Онъ больно сжимать челости, безпокойно бѣгалъ волчьими глазками и, усѣвшись, закрылъ лицо руками, словно не зная, куда дѣваться отъ этого шума и блеска.

Нумеръ Бартаміанца былъ третьимъ. Старый артистъ равнодушно прослушалъ мастерски сыгранную на роялѣ сонату прославленнаго русскаго композитора. Когда толпа стала аплодировать, онъ оглянулся съ такимъ выражениемъ, словно тутъ только замѣтилъ, что попалъ не въ концертъ съ

637

СТАРЫЙ АРТИСТЪ.

638

человѣческой публикой, а въ какое-
то дикое сборище.

Второй нумеръ—вокальный. Извѣст-
ная концертная пѣвица, — колоратур-
ное сопрано,—спѣла два французскихъ
романса, граціозныхъ и легкихъ, какъ
самъ крылатый геній великой націи.

Орестъ Львовичъ слушалъ, не по-
дымая головы, оamasшенной на руку, и
только плечи его передернулись, когда
зала снова дружно запалодировала.

Пѣвица спѣла на bis малороссій-
скую пѣсню, потомъ нѣсколько разъ
выходила и кланялась. Наконецъ, все
утихло, и послѣ маленькаго замедленія
на эстраду вышелъ Бартаміанцъ.

Старый артистъ поднялъ голову.

Молодой человѣкъ показался ему на
этотъ разъ очень маленькимъ, но бо-
лѣе стройнымъ и красивымъ во фракѣ.
Онъ сталъ на серединѣ эстрады, при-
вычнымъ жестомъ откинуть волосы и,
глядя куда-то поверхъ головъ публики,
приладилъ скрипку у подбородка и
поднялъ надъ нею смычокъ свобод-
нымъ, легкимъ движеніемъ. Лицо его
было замѣтно блѣдно и брови почти
сошлись надъ переносицей.

Ему предстояло исполнить трудный
этюдъ, полный неожиданныхъ переход-
довъ настроенія и темпа, причудли-
выхъ скачковъ и дерзкихъ порывовъ,
иногда словно подскажанныхъ острою,
веселою злостью на что-то...

Аккомнаніаторъ, тоже молодой, без-
усый артистъ съ длинными, бѣткурыми
кудрами, устроившись у рояли, огля-
нулся на него, какъ бы ища его взгля-
да, но, не дождавшись, опустить руки
на клавиши.

Партія скрипки начиналась отры-
вистымъ, смѣлымъ аккордомъ... О, какъ
знакомъ былъ Оресту Львовичу этотъ
аккордъ,—вольный, вызывающий, пол-
ный силы и удали...

Когда въ умахъ его раздался этотъ
аккордъ, а вслѣдъ за нимъ сорвались
и разсыпались капризные звуки, онъ

почувствовалъ, какъ на самомъ днѣ
его души тяжело завозилась знакомая
гидра,—гидра тоскливой, рабской люб-
ви его къ музыкѣ...

«Скверная скрипка!.. Посредствен-
ная», — промелькнуло въ головѣ его
при первыхъ же звукахъ, и какое-то
жгучее чувство примѣшалось къ каж-
дому его ощущенію и уже не поки-
дало его во весь вечеръ.

Да, скверная скрипка... Но что го-
ворила, о чемъ пѣла она, эта скверная
скрипка?

Какъ крылатая, вольная птица, пѣла
она о могуществѣ юности и таланта,
о торжествѣ генія, о его гордыхъ по-
рывахъ, его чистомъ весельѣ, его без-
удерженныхъ восторгахъ и радостяхъ...
То острыми стрѣлами посылала она
съ напряженныхъ струнъ своихъ про-
ланціе звуки, то, какъ бы дразни и
играл, разсыпала ихъ въ воздухѣ гор-
стями жемчуговъ и алмазовъ, то кас-
кадами бросала ихъ вверхъ, не то
рѣзвясь, какъ дитя, не то грозя кому-
то своей божественной силой.

Когда постѣдній струнный аккордъ
прокатился по залѣ. словно обрывая
въ самомъ разгарѣ эту свѣтлую за-
баву творчества, вся зала заволно-
валась плескомъ и криками. Лица
раскраснѣлись и улыбались, глаза свѣ-
тились вдохновенною радостью.

— Bis! bis! — раздавалось со всѣхъ
сторонъ...

Блѣдныя щеки Бартаміанца слегка
окраслись; не то удивленно, не то
задумчиво отглядывая залу, онъ кла-
нялся неловко, лѣвой рукой придер-
живая скрипку и почти не отрывая
правую отъ волосъ...

Вдругъ взглядъ его скользнулъ по
второму ряду и остановился на ста-
ромъ, знакомомъ лицѣ, обрамленномъ
косматою гривой... Изъ-подъ сѣрыхъ
бровей маленькіе, черные глаза, еще
вчера снопами мставшіе на него на-
смѣшливо-гнѣвныя искры, глядѣли те-

639

640

перь тяжело, тускло, загадочно, но не
мигая передъ его пристальнымъ взгля-
домъ.

Какая-то быстрая перемѣна произо-
шла въ лицѣ и во всей фигурѣ молод-
ого артиста. Лобъ его разгладился,
глаза потемнѣли, ноздри расширились,
онъ выпрямился и словно выросъ на
глазахъ у всѣхъ на цѣлую голову.

Снова приладивъ скрипку у подбо-
родка, онъ, казалось, уже готовъ былъ
опять заиграть, но вò-время вспомнилъ
объ аккомпаніаторѣ, повернулся къ
нему и тихо спросилъ его о чемъ-то.
Молодой товарищъ радостне закивалъ
своей бѣлокурой головой и съ види-
мымъ торжествомъ досталъ рукопис-
ныя ноты.

«Свое будетъ играть!» — понялъ
опытный старый артистъ изъ всей
этой мимики.

Въ воображеніи его нарисовалась
когда-то знакомая, родная картина:
тѣсная комнатка, убогая лампочка,
разбросанные ключья нотной бумаги...
и волны безпорядочныхъ, но пламен-
ныхъ звуковъ... Молодое, кипучее
сердце изливаетъ всю боль пережитой
обиды и горя...

«Да! свое, быть можетъ, только-
что написанное, и для тебя!» — при-
бавилъ онъ про себя, и грудь его
поднялась и опустилась тяжело и
шумно...

Свѣжимъ дуновеніемъ, какъ бы сме-
тая и изгоняя собою все нечистое,
что накопилось въ воздухѣ надъ пе-
строй толпой, пронеслась сначала на-
ивная мелодія, безмятежная, счастли-
вая и ясная, какъ весеннее утро... Въ
ней, купаясь въ аломъ блескѣ зари,
дрожала чистая вѣра души, непоко-
лебимая и стремительная въ своемъ
свѣтломѣ полетѣ...

Но вдругъ болѣзненный взрывъ на-
рушилъ очарованный міръ грёзъ — и
стенящіе, пугливые звуки, трепеща и
замирая, зашепталі сначала чуть

слышно, оповѣщая о чемъ-то холод-
номъ, ужасномъ, какъ смерть, и по-
томъ понеслись, догоняя другъ друга,
и рыдая, и жалуясь...

Передъ старикомъ мелькнуло вче-
рашнее мертвенно-блѣдное, прекрасное
лицо,— само воплощеніе ужаса съ го-
рящими негодованьемъ глазами, но
мелькнуло оно лишь мгновенно и тот-
чась смѣнилось другимъ, дѣйствительно
мертвымъ лицомъ, тридцать лѣтъ па-
мятнымъ ему во всѣхъ мельчайшихъ
подробностяхъ... «Ты думалъ, что я,
маленькая, безотвѣтная женщина, без-
сильна передъ тобою? Но, нѣтъ! Ты
ошибся: я нашла себѣ могуществен-
ную союзницу — смерть! И смѣюсь, и
горжусь, и возношусь надъ тобою!..»
Однако, и это лицо остановилось пе-
редъ нимъ не надолго.

Рыданья и стоны съ эстрады росли,
преодолѣвая породившій ихъ ужасъ,
негодовали, грозили, крѣпли въ вели-
чиці гордой борьбы, въ сознаніи своего
права и своей мощи — и на мѣстѣ не-
забвеннаго, кроткаго лица закружи-
лись уже во множествѣ иные лица и
образы... Но всѣ они, эти образы,— даже
смѣющіеся, даже шумные и блестящіе,
даже полные видимой жизни,— всѣ
были проникнуты мертвеннымъ хо-
лодомъ, всѣ дышали на него дыха-
ніемъ смерти, и со дна души тя-
жело и трудно, съ болью ломая неви-
димые, отвердѣвшіе покровы, поднялись
одно за другимъ давно забытыя, омер-
твѣвшія чувства...

Слитная душа толпы, объединенная
однимъ общимъ порывомъ, внимала,
напрягалась, обостряла всѣ чувства
свои и, наконецъ, обольщенная власт-
нымъ призывомъ, неудержимо рвалась
въ иной міръ, сознавала себя непо-
бѣдимой и страшной, какъ левъ, и
мучительно жаждала русла, въ которое
могла бы издить грозный избытокъ
собственной силы...

А старый артистъ, заслонившись

641

СТАРЫЙ АРТИСТЪ.

642

рукою, обособленный среди этого моря
головъ, отдавался напряженной игрѣ
чувства, нестерпимо болѣзненной, но
и обворожительно сладкой. Точно не-
видимыя нити протянулись между нимъ
и эстрадой, и невидимый чародѣй без-
пощадно дергалъ эти нити, а вмѣстѣ
съ ними и самую душу его по какой-
то божественной прихоти.

Игра эта становилась все напря-
женѣе и все мучительнѣе...

Онъ открылъ лицо, поднялъ голову...

Тонкая, черная фигура Бартаміанца
показалась ему изящной игрушкой...
И этотъ ребенокъ своей скрипкой
хочетъ наказать его,—его, переступив-
шаго всѣ пороги запретнаго, его, не
остановившагося передъ грознымъ го-
лосомъ совѣсти, его, котораго смерть
пощадила, но оставила еще болѣе злымъ,
непокорнымъ и гордымъ...

Гдѣ-то глубоко въ его сердцѣ, со
странной смѣсью злорадства и скорби,
задрожало чувство, близкое къ умиле-
нію и жалости.

«Дитя, дитя! — говорило оно. — Твой
путь еще дологъ и труденъ, онъ, мо-
жетъ-быть, будетъ инымъ, этотъ путь,—
чистымъ, неуклоннымъ и правымъ,—
но страданія ждутъ и тебя! Лютой
мукой постигнешь ты то, что меня
истерзало, что нещадно жгло, кололо
и гнало черезъ жизнь, не давая ни
мгновенья покоя, что клокотало въ
душѣ, взбивая въ ней грязную пѣну.
О, не надѣйся: не местъ мнѣ не-
сутъ твои звуки... Уже силы ушли...
Даже страданія мои теперь туны и
тяжелы, словно камни, и уже не несу
я ихъ, какъ прежде, а грузно ворочаю
ихъ, и не раздавили они меня только
потому, что еще бьется проклятое
сердце, еще дышитъ проклятая грудь...
Замолчи же, дитя!..»

И вотъ скрипка, дѣйствительно,
смолкла. Ея сложный разсказъ обо-
рвался какъ-то вдругъ, точно пьеса
была не додѣлана, брошена... Впро-

чемъ, въ первую минуту никто не
думалъ объ этомъ. Толпа волнова-
лась, кричала и хлопала, потрясен-
ная чувствомъ благодарности и обо-
жанія къ артисту, подарившему ее
хоть нѣсколькими минутами мучи-
тельно-полной, совершенной, вспогло-
щающей жизни духа...

Бартаміанцъ нѣсколько разъ выхо-
дилъ и кланялся все такъ же задум-
чиво, безъ улыбки, какъ прежде. Ну-
блика не успокаивалась, требовала
повторенія, неистово кричала и топала,
и по ея возгласовъ чувствова-
валось, что волненіе ея еще не скоро
уляжется.

Однако, артистъ, повидимому, не со-
бирался удовлетворить ея требовані-
ямъ: онъ все рѣже и рѣже стать
выходить на вызовы, наконецъ, вы-
шелъ въ послѣдній разъ съ видимой
неохотой и ушелъ, не дойдя и до по-
ловины эстрады. Двое служителей вы-
шли сдѣлать какі-то перестановки на
эстрадѣ, аплодисменты ослабѣли, нѣ-
сколько молодыхъ басистыхъ голо-
совъ прокричало: «bis! bis!» Два-
три отрывочныхъ хлопка раздалось
еще въ разныхъ углахъ залы, и, па-
конецъ, все на мгновеніе стихло. На
эстрадѣ появился любимый оперный
пѣвецъ-баритонъ,—одинъ изъ привле-
кательнѣйшихъ участниковъ концерта.

Его встрѣтилъ новый взрывъ руко-
плесканій.

Орестъ Львовичъ поднялся съ мѣ-
ста и, не взирая на шиканье, на лю-
бопытные и негодующіе взгляды, вы-
шелъ изъ залы.

— Ну, что? Не правда ли, хорошъ? Не знаете ли, что онъ такое сыгралъ на bis? Конецъ, правда, порядочно ском-канъ, но въ общемъ оригинальная вещь, вы не находитe? — шопотомъ обратился къ нему у самыхъ дверей красивый скрипачъ, профессоръ кон-серваторії,

Орестъ Львовичъ только посмотрѣлъ

Ежемѣсячныя литерат. и попул.-научн. приложенія. Депабрь 1903 г.

3

643

644

ему прямо въ глаза свинцовымъ, нем-проницаемымъ взглядомъ, — тѣмъ самымъ взглядомъ, который прозвали въ музыкальномъ мірѣ « взоромъ загройной славы»; профессоръ сконфузился, растерялся и злобно отъ него отвернулся, тутъ же давая себѣ слово «никогда больше къ этому завистливому старому скоту ни съ единымъ словомъ не обращаться».

Старикъ одѣлся и вышелъ.

Все та же водяная пыль пеленой застилала свѣтъ фонарей, превращала прохожихъ въ призраки и назойливо лѣзла за воротникъ, въ глаза, въ носъ и въ уши. Но старый артистъ не за-мѣчалъ этого: тупая, безнадежная тоска оковала всю его душу.

Въ головѣ его не было мыслей. Не мыслью, а чувствомъ наполнена была его долгая - долгая жизнь. И теперь одно только чувство одинокой, разъ-ѣдающей, усталой тоски поглощало его. Не было уголка во всемъ его душевномъ мірѣ, который далъ бы ему успокоеніе... Всюду могильная сы-рость и мракъ. Только обширна эта могила, какъ міръ, и нѣтъ въ ней вожделѣннаго покоя.

Орестъ Львовичъ машинально про-шелъ всю душную дорогу отъ собра-нія до дому, позвонилъ, молча скинуłъ на рукі Никандра свою тысячную соболью шубу и прошелъ въ кабинетъ.

Тутъ зажегъ онъ одну только свѣч-ку, взялъ свою карточку и медленно написалъ на ней: «Андрею Аркадьеви-чу Бартаміанцъ. Посылаю Вамъ и Страдиваріуса, и Гварнери. Прошу выбрать любую на память».

Потомъ, съ этой карточкой и съ той же свѣчкой въ рукахъ онъ про-шелъ въ залу, остановился у столика возлѣ рояля и крикнулъ Никандра.

Никандръ замѣшкался.

Два маленькихъ предмета, закутан-ныхъ во фланелевыя одѣяльца, какъ

любимыя дѣти, рядкомъ лежали передъ нимъ въ своихъ старыхъ футлярахъ, похожихъ на дѣтскіе гробики.

Чѣмъ-то мыльнымъ, роднымъ и нем-виннымъ вѣяло отъ каждогоъ пятныш-ка на футлярахъ, отъ каждогоъ изги-ба полустертыхъ, старинныхъ, тисне-ныхъ узоровъ на нихъ. Тишина и пе-чаль, обнявшись, распростерли надъ ними свои мягкія крылья. Со всѣхъ концовъ обширной, пустынной ком-наты, освѣщенной жалкимъ пламе-немъ свѣчки, со стѣнъ, съ потолка, изъ каждогоъ уголка и изъ каждой щелочки. сѣрымъ, невидимымъ пу-хомъ воспоминаній стали безшумно слетаться пылинки далекаго и близ-каго прошлаго, освѣшаго здѣсь за многіе-многіе годы... пылинки одино-каго томленія, скуки, унынія, пылин-ки равнодушія и старческой лѣни... Онѣ слоями ложились на душу, тихо гасили усталую мысль, легко обвола-кивали старую волю...

«Итъ чему? зачѣмъ?.. Уже все, вѣдь, прошло, все умерло, а впереди ждеть и его настоящая смерть, вѣчный по-кой, небытіе, отсутствіе жизни...»

— Изволили звонить?

Старикъ вздрогнулъ и почему-то поспѣшно потупилъ свѣчку.

— Нѣтъ!.. Ступай!.. Постой!.. По-дай мнѣ прежде халатъ и туфли... Хорошо!.. Ничего больше не надо...

— Самоваръ поданъ. Чай прика-жете заварить?

— Нѣтъ, не надо...

— А лампу прикажете зажечь?

— Нѣтъ, ступай...

Никандръ ушелъ, а онъ остался одинъ, среди большой темной комна-ты, едва озаренной изъ окна свѣтомъ съ улицы...

Нѣтъ, ему не нужно огня. Ему не нужно ничего, а пуще всего не ну-женъ себѣ онъ самъ—тяжелый, посты-лый старикъ...

645

ПРОМЫСЛОВАЯ ОХОТА НА БЪЛОМЪ МОРЪ.

646

# Промысловая охота на Бъломъ морѣ.

Очеркъ Г. Гебеля.

(Съ 13 рисунками).

## I.

Въ то время, когда въ средней Европѣ весна начинаетъ вступать въ свои права, норвежскіе и русскіе промысловые охотники въ поискахъ за добычей пускаются въ далекій путь, не страшась тѣхъ многочисленныхъ опасностей, которые имъ угрожаютъ на каждомъ шагу во время продолжительного плаванія вблизи суровыхъ береговъ, покрытыхъ снѣгомъ и льдомъ.

Норвежскіе промышленники отправляются для охоты, обыкновенно, къ Шпицбергену, русскіе дѣйствуютъ, главнымъ образомъ, въ районѣ Бѣлаго моря. Па-роходы выходить въ море въ концѣ фев-рала, парусыны суда—въ мартѣ. Охо-тятся за тюленями и моржами. Желан-ной добычей являются препмущественно два вида тюленей: именно, клапанцкій и гренландскій; послѣдній видъ водится большею частью въ Бѣломъ морѣ, гдѣ за нимъ охотятся исключительно русскіе и не только на водѣ, но и на сушѣ.

Тюленьимъ промысломъ русскіе стали заниматься сравнительно недавно. Въ старину, правда, за тюленями и мор-жами одно время охотились очень дѣя-тельно; сохранились извѣстія, что смѣлье русскіе мореходы доходили до Шпицбергена и въ среднѣй XVІ столѣтія открыли мор-ской путь черезъ Карское море къ устюю Обн; по впослѣдствіи этотъ промыслѣ былъ забытъ, и русскіе снова обратились на него вниманіе всего нѣсколько лѣт тому пазадѣ. Не ограничиваясь охотой въ Бѣломъ морѣ, они стали посвящать близлежащія части океана, гдѣ до тѣхъ

поръ охотились почти исключительно норвежцы. Русскіе охотники отправлялись въ море, покрытое огромными плавающими льдинами, на маленькихъ жалкихъ лодкахъ; и тутъ, когда разыгрывался сильный штормъ, ихъ уносило далеко отъ берега, и при этомъ они либо гибли отъ холода и голода, либо въ лучшемъ случаѣ, послѣ страшныхъ лишеній и пчеловѣческихъ усилій, добирались на льдинахъ до противоположного берега Бѣлаго моря, потерявъ всю свою добычу, снаряды и лодку.

Лѣтъ десять тому назадъ для защиты нашей морской промышленности отъ ино-странныхъ посягательствъ былъ посланъ военный корабль, который, крейсруя въ водахъ Бѣлаго моря и Ледовитаго океана, захватилъ нѣсколько норвежскихъ промысловыхъ судовъ для того, чтобы под-твердить права русскаго владѣнія въ этихъ водахъ.

Съ той поры норвежцы перестали показываться здѣсь, а русскіе промышленники снарядили восемь парусныхъ судовъ и одинъ пароходъ исключительно для ловли тюленей и моржей.

Эта ловли производится съ перемѣн-нымъ счастьемъ, такъ какъ успешѣхъ ся находится въ зависимости и отъ опытности капитана, и отъ погоды, и отъ на-правленіи вѣтра, и, наконецъ, отъ того, какъ много льда на морѣ и въ какомъ состояніи онъ находится.

Снаряженіе промысловаго судна осо-быхъ заботъ не требуетъ: корпусъ его обшивается толстыми мягкими плаками для защиты отъ тѣхъ разрушенийъ, трес-щинъ, разрѣзовъ и пр., которые могутъ

3*

647

648

образоваться подъ напоромъ ледяныхъ массъ. Далѣе, для того, чтобы придать судну большую прочность и крѣпость, бутъ его укрепляютъ системой желѣзныхъ подпорокъ, штангъ и планокъ; наконецъ, судно снабжается нѣсколькими особаго устройства лодками, число которыхъ находится въ зависимости отъ численности экипажа: каждая лодка разсчитана на

сяца. Молодые тюлени раньше, чѣмъ старики, начинаютъ переселяться въ воды Ледовитаго океана и для этой цѣли собираются въ большія стада. Въ первые годы своей жизни, тюлени отличаются бѣлымъ цвѣтомъ кожи и называются поэтому «бѣлками»; съ годами кожа принобрѣтаетъ зеленовато-сѣрый оттѣнокъ, и животныя именуются тогда «хохлами».

Рис. 1. Охотники, передвигающие лодку по льду.

трехъ человѣкъ. Запасшись необходимыми снарядами и провіантомъ на Мурманскомъ берегу, промысловые охотники выѣзжаютъ въ море, лишь только наступаютъ первые весенніе дни.

Въ концѣ февраля или въ началѣ марта начинается переселеніе тюленей: изъ Бѣлаго моря, гдѣ они производить на свѣтѣ свое потомство, они перемѣщаются на льдинахъ въ Ледовитый океанъ. Дѣтеныши очень скоро развиваются и рано начинаютъ жить самостоятельной жизнью; молокомъ матери они питаются обыкновенно не болѣе мѣ-

Молодые тюлени не имѣтьъ, конечно, столько жира, какъ взрослые, но зато обладаютъ значительно болѣе цѣнной шкурой, чѣмъ старыя животныя.

Въ началѣ весны Ледовитый океанъ къ западу отъ Канина носа бываетъ обыкновенно болѣе или менѣе свободенъ отъ льда, равно какъ и Бѣлое море въ тѣхъ своихъ частяхъ, которые соприкасаются съ океаномъ. Промысловыя суда стараются какъ можно далѣе проникнуть въ Бѣлое море, гдѣ имъ приходится лавировать между глыбами пловучаго льда. Тутъ охотники начинаютъ вылѣживать

651

352

тюленей съ высоты мачтоваго «гнѣзда»
п, гоняясь за ними, снова возвращаются
въ Ледовитый океанъ. При этомъ, ко-
нечно, экнишь судна принимаетъ всѣ мѣ-
ры къ тому, чтобы его не затерло льдами:
судно, притиснутое къ берегу или за-
пертое въ бухтѣ стѣною ледяныхъ массъ,
теряетъ возможность свободно двигаться;
отъ продолженія охоты въ этомъ случаѣ,
разумѣется, приходится отказаться.

Охота производится теперь обыкновен-
но съ помощью огнестрѣльного оружія;
ружье почти совсѣмъ вытѣсило употреб-
лявшіеся прежде снаряды — гарпуны,
копья и пр. Лишь только съ верхушки
мачты подается сигналъ, что въ отда-
леньи появились тюлени, какъ тотчасъ
спускаются лодки въ море; главная за-
бота охотниковъ состоитъ теперь въ
томъ, чтобы окружить со всѣхъ сторонъ

Рис. 4. Тюлень, бросающийся въ воду.

Когда такой казусь случается не въ
Бѣломъ морѣ, окруженномъ берегами, а
въ Ледовитомъ океанѣ, то онъ несколько
пе опасенъ, если только судно отли-
чается крѣникой конструкціей: затертое
льдинами, оно вмѣстѣ съ ними несется
по необъятному простору океана и при
этомъ нерѣдко наталкивается на очень
богатую добычу. Такъ, напримѣръ, «По-
моръ», съ которымъ подобная исторія
случилась весною 1901 г., имѣлъ не-
сравненно большую удачу, чѣмъ его то-
варищи, лавировавшіе въ Бѣломъ морѣ
среди глыбъ пловучаго льда.

льдину, на которой пріютились тюлени,
если только эта льдина не представляетъ
собою цѣлаго ледяного поля. Охотники,
принимая всѣ мѣры предосторожности
для того, чтобы не дать тюленямъ воз-
можности улизнуть въ воду, взбираются
на льдину и приступаютъ къ поголов-
ному избіенію: всѣ животныя, за исключе-
ченіемъ развѣ тѣхъ, которые успѣли
какимъ-то чудомъ спастись, дѣлаются
жертвами пули или топора. Убитые
тюлени сваливаются въ одну кучу, за-
тѣмъ съ нихъ сдирается кожа вмѣстѣ
съ жиромъ, который плотно сидить на

655

656

ся внутренней поверхности; отпрепарированныя шкуры сворачиваются вмѣстѣ и потом по льду доставляются на лодку или судно.

Съ моржами поступают въ сколько паче. Шкуру моржа съ его большой головой и толстыми клыками тяжело таскать по льду; поэтому лодки берутъ на буксиръ всю льдину съ убитыми на

можно скорѣе вернулось въ воду, свободную отъ льда, въ случаѣ опасности быть задержаннымъ заторами, образовавшимися подъ влѣяніемъ мороза въ ледяной кашѣ, въ которой оно болѣе или менѣе свободно двигалось, или быть затертымъ большими ледяными глыбами, гонимыми сильнымъ вѣтромъ. Если удобный моментъ пропущенъ, если надвигающаяся опас-

Рис. 7. Гренландскій тюлень.

пей моржами и тащать ее къ стоящему по близости судну. Животныя либо выволакиваются на палубу, гдѣ съ них снимаютъ кожу и сало, либо ихъ потрошать на той льдинѣ, на которой ихъ притащили.

Для управленія промысловымъ судномъ требуются большая опытность, смѣлость, мужество и вмѣстѣ съ тѣмъ крайняя осторожность, такъ какъ для успешной охоты необходимо, чтобы судно какъ можно далѣе пропикло въ область плоучаго льда, крепѣсировало тутъ по возможности дольше, и вмѣстѣ съ тѣмъ какъ

ность замѣчена слизшкомъ поздно, тогда судно остается скованнымъ посреди ледяной пустыни, не имѣя возможности двинуться съ мѣста, и тогда въ лучшемъ случае оно перестаетъ принимать активное участие въ охотѣ; но нерѣдко служится, что корабль не выдержитъ напора ледяныхъ массъ, треснетъ по всѣмъ швамъ и расколется въ щепы.

## II.

Извлеченіе изъ дневника одного натуралиста, сопровождавшаго корабли «Поморъ» и «Фоку» въ 1901 и 1902 году,

659

660

сначала стройнаго «Помора», затѣмъ бо-
лѣе широкую «Лидію». Для этого при-
шлось прорубить довольно большой ка-
налъ, по которому и были проведены
оба судна вплоть до того мѣста, гдѣ на-
чиналось открытое море.

2-го апрѣля, послѣ того какъ море
иѣсколько поуспокоилось, всѣ три судна
тронулись въ путь, но при входѣ въ Бѣ-

сталъ «Поморъ»; съ убитаго животнаго
тутъ же на мѣстѣ содрали кожу.

Вплоть до 7-го числа крейсировалъ
«Поморъ» по Бѣлому морю, не теряя изъ
виду своихъ товарищей, которые плы-
ли на иѣкоторомъ разстояніи отъ него
въ томъ же направленіи, какъ и онъ.
Охота была не особенно счастлива, до-
бычи попадалось мало, къ тому же съ

Рис. 9. Судно „Поморъ“.

лое море они попали въ ледяную кашу, да
такую густую, что дальнѣйшее движеніе
впередъ оказалось невозможнымъ, и тутъ
пришлось простоять имъ цѣлыхъ два дня.
Только 4-го апрѣля удалось обойти это пре-
пятствіе и проникнуть въ районъ пловучаго
льда; въ этотъ же день на одной льдинѣ
была взята первая добыча—пменно сам-
ка моржа; ее зацѣпили гарпуномъ и вы-
стрѣ.томъ изъ ружья уложили на мѣстѣ.
Льдину съ убитымъ животнымъ взяли
на буксиръ, притащили къ судну и выво-
локли трупъ на палубу. Другого моржа
убили на той льдинѣ, къ которой при-

сѣверо-востока сталі надвигаться огром-
ныя массы пловучаго льда—настоящія
ледяныя горы. Капитаны четырехъ про-
мысловыхъ яхтъ, крейсировавшихъ не-
подалеку, явились на бортъ «Помора»,
чтобы сообща посовѣтоваться о томъ, что
нужно предпринять въ виду этого нового
осложненія. Рѣшено было пробиться на-
задъ къ океану, свободному отъ льда.
Въ продолженіе двухъ дней «Поморъ»
лавировалъ противъ вѣтра, пробирался
сквозь ледяныя глыбы къ открытому
морю, пока, наконецъ, не добрался до
Юканскихъ острововъ, гдѣ онъ, укры-