182

солнце, его не видно; изрѣдка только замѣчали горцы, что по горамъ мелькаетъ чья-то длинная тѣнь, а небо ясно, и тучи не пройдетъ по немъ. Чуть же ночь наведетъ темноту, снова онъ видѣнъ и отдается въ озерахъ, и за нимъ, дрожа, скачетъ тѣнь его. Уже проѣхалъ много онъ горъ и взѣхалъ на Криванъ. Горы этой нѣтъ выше между Карпатами: какъ царь подымается она надъ другими. Тутъ остановился конь и всадникъ, и еще глубже погрузился въ сонъ, и тучи, спустясь, закрыли его.

XIII.

— Тс.... тише, баба! не стучи такъ, дитя мое заснуло. Долго кричалъ сынъ мой, теперь спитъ. Я пойду въ лѣсъ, баба! Да что же ты такъ глядишь на меня? Ты страшна: у тебя изъ глазъ вытягиваются желѣзныя клещи... ухъ, какія длинныя! и горятъ. какъ огонь! Ты, вѣрно, вѣдма! О, если ты вѣдма, то пропади отсюда! ты украдешь моего сына. Какой безтолковый этотъ осау лѣ: онъ думаетъ, мнѣ весело жить въ Кіевѣ; нѣтъ, здѣсь и мужъ мой, и сынъ, кто же будетъ смотрѣть за хатой? Я ушла такъ тихо, что ни кошка, ни собака не услышали. Ты хочешь, баба. сдѣлаться молодою — это совсемъ не трудно: нужно танцевать только, гляди, какъ я танцую.... и, проговоривъ такія несвязанныя рѣчи, уже неслась Катерина, безумно поглядывая на всѣ стороны и упираясь руками въ боки. Съ визгомъ притонывала она ногами; безъ мѣрь, безъ такта, звенѣли серебряныя подкожвы. Незаплетенные черныя косы металлись по бѣлой шеѣ. Какъ птица, не останавливаясь, летѣла она, размахивая руками и кивая головой, и казалось, будто, обезпечѣвъ, или грянется на земь, или вылетитъ изъ міра.

Печально стояла старая няня и слезами налились ея глубокія морщины; тяжкій камень лежалъ на сердцѣ у вѣрныхъ хлоццевъ, глядѣвшихъ на свою пани.

Уже совсемъ ослабѣла она и лѣниво топала ногами на одномъ мѣстѣ, думая, что танцуетъ горлицу. — А у меня монисто есть, паробки! сказала она наконецъ, остановившись: — а у васъ

184

звучно журча, бѣжитъ съ длинныхъ волосъ на землю, и дѣва
свѣтится сквозь воду, какъ будто бы сквозь стекляную рубашку;
уста чудно усмѣхаются, щеки пылаютъ, очи выманиваютъ душу...
она сгорѣла бы отъ любви, она зацѣловала бы... Бѣги, креще-
ный человекъ! уста ея — ледъ, постель — холодная вода; она
защекочетъ тебя и утащить въ рѣку. Катерина не глядитъ ни
на кого, не боится, безумная, русалокъ, бѣгаетъ поздно съ но-
жемъ своимъ и ищетъ отца.

Съ раннимъ утромъ пріѣхалъ какой-то гость, статный собою,
въ красномъ жупанѣ, и освѣдомляется о панѣ Данилѣ; слышитъ
все, утираетъ рукавомъ заплаканныя очи и пожимаетъ плечами.
Онъ, де, воевалъ вмѣстѣ съ покойнымъ Бурульбашемъ; вмѣстѣ
рубились они съ Крымцами и Турками; ждалъ ли онъ, чтобы
такой конецъ былъ пана Данила. Разсказываетъ еще гость о
многомъ другомъ и хочетъ видѣть пани Катерину.

Катерина сначала не слушала ничего, чтo говорилъ гость;
напослѣдокъ стала, какъ разумная, вслушиваться въ его рѣчи.
Онъ повелъ про тò, какъ они жили вмѣстѣ съ Даниломъ, будто
братъ съ братомъ; какъ укрылись разъ подъ греблею отъ Крым-
цевъ.... Катерина слушала и не спускала съ него очей.

— Она отойдетъ! думали хлопцы, глядя на нее: — этотъ
гость вылѣчитъ ее! она уже слушаетъ, какъ разумная!

Гость началъ разсказывать между тѣмъ, какъ панъ Данило,
въ часъ откровенной бесѣды, сказалъ ему: „Гляди, брать Ко-
прянъ: когда волею Божіей не будетъ меня на свѣтѣ, возьми
себѣ жену, и пусть будетъ она твоею женою....“

Страшно вонзила въ него очи Катерина. — А! вскрикнула
она: это онъ! это отецъ! и кинулась на него съ ножомъ.

Долго боролся тотъ, стараясь вырвать у нея ножъ; наконецъ
вырвалъ, замахнулся — совершилось страшное дѣло: отецъ убилъ
безумную дочь свою.

Изумившиеся козаки кинулись-было на него; но колдунъ уже
успѣлъ вскочить на коня и пропалъ изъ виду.

185

XIV.

За Кіевомъ показалось несныханное чудо. Всѣ паны и гетма-
ны собирались дивиться этому чуду: вдруг стало видимо дале-
ко во всѣ концы свѣта. Вдали засинѣлъ Лиманъ, за Лиманомъ
разливалось Черное море. Бывалые люди узнали и Крымъ, го-
рою подымавшійся изъ моря, и болотный Сивашъ. По лѣвую
руку видна была земля Галичская.

— А тò чтò такое? допрашивалъ собравшійся народъ старыхъ
людей, указывая на далеко мере-зившіеся на небѣ и больше по-
хожіе на облака сѣрые и обѣлые верхи.

— То Карпатскія горы! говорили старые люди; — межъ
ними есть такія, съ которыхъ вѣкъ не сходитъ снѣгъ, а тучи
пристаютъ и ночуютъ тамъ.

Тутъ показалось новое диво: облака слетѣли съ самой высо-
кой горы, на вершинѣ ея показался во всей рыцарской сбруѣ
человѣкъ на конѣ съ закрытыми очами, и такъ видѣнѣ, какъ
бы стоялъ вблизи.

Тутъ, межъ дивившимся со страхомъ народомъ, одинъ вско-
чилъ на коня и, дико озираясь по сторонамъ, какъ будто ища
очами, не гонится ли кто за нимъ, торопливо, во всю мочь, по-
гналъ коня своего. То былъ колдунъ. Чего же такъ перепугался
онъ? Со страхомъ вглядѣвшись въ чуднаго рыцаря, узналъ онъ
на немъ то же самое лицо, которое, незванное, показалось ему,
когда онъ ворожилъ. Самъ не могъ онъ разумѣть, отчего въ
немъ все смутилось при такомъ видѣ, и, робко озирались, мчался
онъ на конѣ, покамѣсть не застигнулъ его вечеръ и не прогля-
нули звѣзды. Тутъ поворотилъ онъ домой, можетъ-быть, допро-
сить нечистую силу, чтò значитъ такое диво. Уже онъ хотѣлъ
перескочить съ конемъ черезъ узкую рѣку, выступившую ру-
кавомъ середи дороги, какъ вдругъ конь на всемъ скаку остано-
вился, заворотилъ къ нему морду, и — чудо, засмѣялся! обѣлые
зубы страшно блеснули двумя рядами во мракѣ. Дыбомъ подня-
лись волоса на головѣ колдуна. Дико закричалъ онъ и запла-
калъ, какъ изступленный, и погналъ коня прямо къ Кіеву. Ему
чудилось, что все со всѣхъ сторонъ обѣжало ловить его: деревья,

186

обступивши темнымъ лѣсомъ, и какъ будто живыя, кивая чер-
ными бородами и вытягивая длинныя вѣтви, силились задушить
его; звѣзды, казалось, бѣжали впереди передъ нимъ, указывая
всѣмъ на грѣшника; сама дорога, чудилось, мчалась по слѣ-
дамъ его.

Отчаянный колдунъ летѣлъ въ Кіевъ ко святымъ мѣстамъ.

XV.

Одиноко сидѣлъ въ своей пещерѣ передъ лампадою схимникъ
и не сводилъ очей съ святой книги. Уже много лѣтъ, какъ онъ
затворился въ своей пещерѣ; уже сдѣлалъ себѣ и досчатый
гробъ, въ который ложился спать вмѣсто постели. Закрылъ свя-
той старецъ свою книгу и сталъ молиться.... Вдругъ вбѣжалъ
человѣкъ чуднаго, страшнаго вида. Изумился святой схимникъ
въ первый разъ и отступилъ, увидѣвъ такого человѣка. Весь
дрожалъ онъ, какъ осиновый листъ; очи дико косились; страш-
ный огонь пугливо сыпался изъ очей; дрожь наводило на душу
уродливое его лицо.

— Отецъ, молись! молись! закричалъ онъ отчаянно: — мо-
лись о погибшей душѣ! и грянулся на землю.

Святой схимникъ перекрестился, досталъ книгу, развернулъ
и, въ ужасѣ, отступилъ назадъ и выронилъ книгу: — Нѣтъ.
неслыханный грѣшникъ! нѣтъ тебѣ помилованія! бѣги отсюда!
не могу молиться о тебѣ!

— Нѣтъ? закричалъ, какъ безумный, грѣшникъ.

— Гляди: святыя буквы на книгѣ налились кровью... Еще
никогда въ мірѣ не было такого грѣшника!

— Отецъ! ты смѣешься надо мною!

— Иди, окаянный грѣшникъ! не смѣюсь я надъ тобою. Боязнь
овладѣваетъ мною. Не добро быть человѣку съ тобою вмѣстѣ!

— Нѣтъ, нѣтъ! ты смѣешься, не говори... я вижу, какъ раз-
двинулся ротъ твой: вотъ бѣлѣютъ рядами твои старые зубы!..

И, какъ бѣшеный, кинулся онъ — и убилъ святого схимника.

Что-то тяжко застонало, и стонъ перенесся черезъ поле и

187

лѣсь. Изъ-за лѣса поднялись тощія, сухія руки съ длинными когтями: затряслись и пропали.

И уже ни страха, ничего не чувствовалъ онъ. Все чудится ему какъ-то смутно: въ ушахъ шумитъ, въ головѣ шумитъ, какъ будто отъ хмѣля, и все, чтò ни есть передъ глазами, покрывается какъ бы паутиною. Вскочивши на коня, поѣхалъ онъ прямо въ Каневъ, думая оттуда черезъ Черкасы направить путь къ Татарамъ прямо въ Крымъ, самъ не зная для чего. Ёдетъ онъ уже день, другой, а Канева всё нѣтъ. Дорога та самая, пора бы ему уже давно показаться; но Канева не видно. Вдали блеснули верхушки церквей: но это не Каневъ, а Шумскъ. Изумился колдунъ, видя, что онъ заѣхалъ совсемъ мѣ въ другую сторону. Погналъ коня назадъ къ Кіеву, и чрезъ день показался городъ; но не Кіевъ, а Галичъ, городъ, еще далѣе отъ Кіева, чѣмъ Шумскъ, и уже недалеко отъ Венгровъ. Не зная, чтò дѣлать, поворотилъ онъ коня снова назадъ; но чувствуетъ снова, что Ёдетъ въ противную сторону и все впередъ. Не могъ бы ни одинъ человѣкъ въ свѣтѣ разсказать, чтò было на душѣ у колдуна; а еслиъ онъ заглянулъ и увидѣлъ, чтò тамъ дѣялось, то уже не досыпалъ бы онъ ночей и не засмѣялся бы ни разу. То была не злость, не страхъ, и не лютая досада. Нѣтъ такого слова на свѣтѣ, которымъ бы можно было его назвать. Его жгло, пекло, ему хотѣлось бы весь свѣтѣ вытоптать конемъ своимъ, взять всю землю отъ Кіева до Галича съ людьми, со всѣмъ, и затопить ее въ Черномъ морѣ. Но не отъ злобы хотѣлось ему это сдѣлать: нѣтъ, самъ онъ не зналъ отчего. Весь вздрогнулъ онъ, когда уже показались близко передъ нимъ Карпатскія горы и высокій Криванъ, нарывшій свое темя, будто шапкою, сѣрою тучею; а конь все неся и уже рыскалъ по горамъ. Тучи разомъ очистились, и передъ нимъ показался въ страшномъ величіи всадникъ... Онъ силится остановиться, крѣшко натягиваетъ удила; дико ржалъ конь, подымая гриву, и мчался къ рыцарю. Тутъ чудится колдуну, что все въ немъ замерло, что недвижный всадникъ шевелится и вдругъ открылъ свои очи, увидѣлъ несшагося къ нему колдуна и засмѣялся. Какъ громъ разсыпался дикій смѣхъ по горамъ и зазвучалъ въ сердцѣ колдуна, потрясили

188

все, чтò было внутри его. Ему чудилось, что будто кто-то, силь-
ный, вѣзь въ него и ходилъ внутри его и билъ молотами по
сердцу, по жиламъ..... такъ страшно отдался въ немъ этотъ
смѣхъ!

Ухватилъ всадникъ страшною рукою колдуна и поднялъ его
на воздухъ. Вмигъ умеръ колдунъ и открылъ послѣ смерти очи;
но уже былъ мертвецъ и глядѣлъ, какъ мертвецъ. Такъ страшно
не глядитъ ни живой, ни воскресшій. Ворочалъ онъ по сторо-
намъ мертвыми глазами, и увидѣлъ поднявшихся мертвецовъ отъ
Кіева, и отъ земли Галичской, и отъ Карпата, какъ двѣ капли
воды схожихъ лицомъ на него.

Блѣдны, блѣдны, одинъ другого выше, одинъ другого кости-
стѣй, стали они вокругъ всадника, державшаго въ рукѣ страш-
ную добычу. Еще разъ засмѣялся рыцарь, и кинулъ ее въ про-
пасть. И всѣ мертвецы вскочили въ пропасть, подхватили мерт-
веца и вонзили въ него свои зубы. Еще одинъ всѣхъ выше, всѣхъ
страшнѣе, хотѣлъ подняться отъ земли, но не могъ, не въ си-
лахъ былъ этого сдѣлать — такъ великъ выросъ онъ въ землѣ;
а еслибы поднялся, то опрокинулъ бы и Карпатъ, и Семиград-
скую и Турецкую земли. Немного только подвинулся онъ — и
пошло отъ того трясеніе по всей землѣ, и много поопрокидыва-
лось вездѣ хатъ, и много задавшю народу.

Слышится часто по Карпату свистъ, какъ будто тысяча мель-
ницъ шумитъ колесами на водѣ: тò, въ безвыходной пропасти,
которой не видалъ еще ни одинъ человѣкъ, страшашійся про-
ходить мимо, мертвецы грызутъ мертвеца. Нерѣдко бывало по
всему міру, что земля тряслась отъ одного конца до другого:
тò оттого дѣлается, толкуютъ грамотные люди, что есть гдѣ-то,
близъ моря, гора, изъ которой выхватывается пламя и текутъ
горящія рѣки. Но старики, которые живутъ и въ Венгріи, и въ
Галичской землѣ, лучше знаютъ это и говорятъ, что тò хочешь
подняться выросшій въ землѣ великій, великій мертвецъ, и тря-
сетъ землю.

189

XVI.

Въ городъ Глуховъ собрался народъ около старца бандуриста, и уже съ часъ слушалъ, какъ слѣпецъ игралъ на бандурѣ. Еще такихъ чудныхъ пѣсенъ и такъ хорошо не пѣлъ ни одинъ бандуристъ. Сперва повелъ онъ про прежнюю гетманщину, за Сагайдачнаго и Хмѣльницкаго. Тогда иное было время: козачество было въ славѣ, топтало конями непріятелей, и никто не смѣлъ посмѣяться надъ нимъ. Пѣлъ и веселыя пѣсни старецъ и поваживалъ своими очами на народъ, какъ будто зрящій: а пальцы. съ придѣланными къ нимъ костями, летали, какъ муха, по струнамъ и, казалось, струны сами играли; а кругомъ народъ, старые люди, понуривъ головы, а молодые, поднявъ очи на старца, не смѣли и шептать между собою.

— Постойте, сказалъ старецъ, — я вамъ запою про одно давнее дѣло. Народъ сдвинулся еще тѣснѣе, и слѣпецъ запѣлъ:

„За пана Степана, князя Седмиградскаго (былъ князь Седмиградскій королемъ и у Ляховъ) жилодва козака: Иванъ да Петро. Жили они такъ, какъ братъ съ братомъ. — Гляди, Иванъ, все. чтò ни добудешь — все пополамъ: когда кому веселье, веселье и другому; когда кому горе — горе и обоимъ; когда кому добыча — пополамъ добычу; когда кто въ полонъ попадетъ — другой продай все и дай выкупъ, а не то, самъ ступай въ полонъ. “ И правда, все, чтò ни доставали козаки, все дѣлили пополамъ: угоняли ли чужой скотъ, или коней — все дѣлили пополамъ.

* * *

„Воевалъ король Степанъ съ Турчиномъ. Уже три недѣли воюетъ онъ съ Турчиномъ, а все не можетъ его выгнать. А у Турчина былъ паша такой, что самъ съ десятью янычарами могъ порубить цѣлый полкъ. Вотъ объявилъ король Степанъ, что если сьщется смѣльчакъ и приведетъ къ нему пашу живого или мертваго, дастъ ему одному столько жалованья, сколько даетъ на все войско. „Пойдемъ, братъ, ловить пашу!“ сказалъ братъ

190

Иванъ Петру. И поѣхали козаки, одинъ въ одну сторону, другой въ другую.

„Поймалъ ли бы еще, или не поймалъ Петро, а уже Иванъ ведетъ пашу арканомъ за шею къ самому королю. „Бравый молodeцъ!“ сказалъ король Степанъ, и приказалъ выдать ему одному такое жалованье, какое получаетъ все войско; и приказалъ отвесть ему земли тамъ, гдѣ онъ задумаетъ себѣ, и дать скота, сколько пожелаетъ. Какъ получилъ Иванъ жалованье отъ короля, въ тотъ же день раздѣлилъ все поровну между собою и Петромъ. Взялъ Петро половину королевскаго жалованья, но не могъ вынесть того, что Иванъ получилъ такую честь отъ короля, и затаилъ глубоко на душѣ месть.

„ѣхали оба рыцаря на жалованную королемъ землю, за Карпать. Посадилъ козакъ Иванъ съ собою на коня своего сына, привязавъ его къ себѣ. Уже настали сумерки — они все ѣдутъ. Младенецъ заснулъ; сталъ дремать и самъ Иванъ. Не дремли, козакъ, по горамъ дороги опасныя!... Но у козака такой конь, что самъ вездѣ знаетъ дорогу: не споткнется и не оступится. Есть между горами провалъ, въ провалѣ дна никто не видалъ; сколько отъ земли до неба, столько до дна того провала. Но надъ самымъ проваломъ дорога — два человѣка еще могутъ проѣхать, а трое ни за что. Сталъ бережно ступать конь съ дремавшимъ козакомъ. Рядомъ ѣхалъ Петро, весь дрожалъ и притапѣлъ духъ отъ радости. Оглянулся и толкнулъ названнаго брата въ провалъ; и конь съ козакомъ и младенцемъ полетѣли въ провалъ.

„Ухватился, однакожъ, козакъ за сукъ, и одинъ только конь полетѣлъ на дно. Сталъ онъ карабкаться, съ сыномъ за плеча-

191

ми, вверхъ; немного уже не добрался, поднялъ глаза и увидѣлъ, что Петро наставилъ пику, чтобы столкнуть его назадъ. „Боже ты мой, праведный! лучше-бъ мнѣ не подымать глазъ, чѣмъ видѣть, какъ родной братъ наставляетъ пику столкнуть меня назадъ!... Братъ мой милый! коли меня пикой, когда уже мнѣ такъ написано на роду; но возьми сына: чѣмъ невинный младенецъ виноватъ, чтобы ему пропасть такою лютою смертью?“ Засмѣялся Петро и толкнулъ его пикой, козакъ съ младенцемъ полетѣлъ на дно. Забралъ себѣ Петро все добро и сталъ жить, какъ наша. Табуновъ ни у кого такихъ не было, какъ у Петра; овецъ и барановъ нигдѣ столько не было. И умеръ Петро.

„Какъ умеръ Петро, призвалъ Богъ души обоихъ братьевъ, Петра и Ивана, на судъ. „Великій есть грѣшникъ сей человѣкъ!“ сказалъ Богъ. „Иване! не выберу я ему скоро казни; выбери ты самъ ему казнь!“ Долго думалъ Иванъ, вымышляя казнь, и наконецъ сказалъ: „Великую обиду нанесъ мнѣ сей человѣкъ: предалъ своего брата, какъ Іуда, и лишилъ меня честнаго моего рода и потомства на землѣ. А человѣкъ безъ честнаго рода п потомства, чтò хлѣбное сѣмя, кинутое въ землю и пропавшее даромъ въ землѣ. Всходу нѣтъ — никто и не узнаетъ, что кинуто было сѣмя.

„Сдѣлай же, Боже, такъ, чтобы все потомство его не имѣло на землѣ счастья; чтобы послѣдній въ родѣ былъ такой злодѣй, какого еще и не бывало на свѣтѣ, и отъ каждого его злодѣйства, чтобы дѣды и прадѣды его не нашли бы покоя въ гробахъ, и, терпя муку, невѣдомую на свѣтѣ, подымались бы изъ могилѣ! А Іуда Петро, чтобы не въ силахъ былъ подняться, и отъ того терпѣлъ бы муку еще горшую; иѣлъ бы, какъ обѣшеный, землю и корчился бы подъ землею.

192

„И когда придетъ часъ мѣры въ злодѣйствахъ тому человѣку,
подыми меня, Боже, изъ того провала на конѣ на самую высо-
кую гору, и пусть придетъ онъ ко мнѣ, и брошу я его съ той
горы въ самый глубокій провалъ, и всѣ мертвецы, его дѣды и
прадѣды, гдѣ бы ни жили при жизни, чтобы всѣ потянулись отъ
разныхъ сторонъ земли грызть его за тѣ муки, чтò онъ наносилъ
имъ, и вѣчно бы его грызли, и повеселился бы я, глядя на его
муки! А Іуда Петро, чтобы не могъ подняться изъ земли, чтобы
рвался грызть и себѣ, но грызъ бы самого себя, а кости его росли
бы чѣмъ дальше, больше, чтобы чрезъ то еще сильнѣе станови-
лась его боль. Та мука для него будетъ самая страшная, ибо
для человѣка нѣтъ большей муки, какъ хотѣть отмстить, и не мочь
отмстить.“

* * *

„Страшна казнь, тобою выдуманная, человѣче!“ сказалъ
Богъ: „пусть будетъ все такъ, какъ ты сказалъ: но и ты сиди
вѣчно тамъ на конѣ своемъ, и не будетъ тебя царствія небес-
наго, покамѣсть ты будешь сидѣть тамъ на конѣ своемъ!“ И тò
все такъ сбылось, какъ было сказано: и донынѣ стоитъ на Кар-
патѣ на конѣ дивный рыцарь, и видить, какъ въ бездонномъ
провалѣ грызутъ мертвецы мертвеца, и чуетъ, какъ лежащій
подъ землею мертвецъ ростетъ, гложетъ въ страшныхъ мукахъ
свои кости и страшно трясетъ всю землю....“

Уже слѣпецъ кончилъ свою пѣсню; уже снова сталъ переби-
рать струны; уже сталъ пѣть смѣшныя присказки про Хому и
Ерему, про Сткляра Стокозу..., но старые и малые все еще не
думали очнуться и долго стояли, потупивъ головы, раздумывая
о страшномъ, встарину случившемся дѣлѣ.

ИВАНЪ ОЕДОРОВИЧЬ ШПОНЬКА И ЕГО
ТЕТУШКА.

Съ этой исторіей случилась исторія: намъ разсказывалъ ее пріѣзжавшій изъ Гадяча Степанъ Ивановичъ Курочка. Нужно вамъ знать, что память у меня, невозможно сказать, чтò за дрянь: хоть говори, хоть не говори, все одно. То же самое. чтò въ рѣшето воду лей. Зная за собою такой грѣхъ, нарочно про-sилъ его списать ее въ тетрадку. Ну, дай Богъ ему здоровья, человѣкъ онъ былъ всегда добрый для меня, взялъ и списать. Положить я ее въ маленькій столикъ; вы. думаю его хорошо знаете: онъ стоить въ углу, когда войдешь въ дверь... Да, я и позабылъ, что вы у меня никогда не были. Старуха мол, съ которой живу уже лѣтъ тридцать вмѣстѣ. грамотѣ съ роду не училась, — нечего и грѣха таить. Вотъ замѣчаю я, что она пирожки печетъ на какой-то бу-магѣ. Пирожки она. любезные читатели, удивительно хорошо печетъ; лучшихъ пирожковъ вы нигдѣ не бу-дете ſсть. Посмотрѣть какъ-то на сподку пирожка — смотрю: писанныя слова. Какъ будто сердце у меня знало: прихожу къ столику — тетрадки и половины лѣтъ! Остальные листки всѣ растаскала на пироги. Что прикажешь дѣлать? на старости лѣтъ не по-драться же! Прошлый годъ случилось проѣзжать чрезъ Гадячъ; нарочно еще, не доѣзжая города, за-вязалъ узелокъ. чтобы не забыть попросить объ этомъ Степана Ивановича. Этого мало: взялъ объщаніе съ самого себя — какъ только чихну въ городѣ, то чтобы

Соч. Гогола, Т. І.

13

194

при этомъ вспомнить о немъ. Все напрасно. Проѣхалъ
чрезъ городъ, и чихнулъ, и высморкался въ платокъ,
а всё позабылъ; да уже вспомнилъ, какъ верстъ за
шесть отѣхалъ отъ заставы. Нечего дѣлать, приш-
лось печатать безъ конца. Впрочемъ, если кто же-
лаетъ непремѣнно знать, о чемъ говорится далѣе
въ этой повѣсти, то ему стоитъ только нарочно при-
ѣхать въ Гадячъ и попросить Степана Ивановича.
Онъ съ большимъ удовольствіемъ разскажетъ ее,
хоть, пожалуй, снова отъ начала до конца. Живетъ
онъ недалеко возлѣ каменной церкви. Тутъ есть сей-
часъ маленькій переулокъ: какъ только поворотипь
въ переулокъ, то будутъ вторыя или третьи ворота.
Да вотъ лучше: когда увидите на дворѣ большой
шестъ съ перепеломъ, и выйдетъ на встрѣчу вамъ
толстая баба въ зеленой юбкѣ (онъ, не мѣшаетъ
сказать, ведетъ жизнь холостую), то это его дворъ.
Впрочемъ, вы можете его встрѣтить на базарѣ, гдѣ
бываетъ онъ каждое утро до девяти часовъ. выби-
раетъ рыбу и зелень для своего стола и разговари-
ваетъ съ отцомъ Антипомъ, или съ Жидомъ-откупи-
комъ. Вы его тотчасъ узнаете, потому что ни у кого
нѣтъ, кромѣ него, панталонъ изъ цвѣтной выбойки
и китайчатаго желтаго сюртука. Вотъ вамъ еще при-
мѣта: когда ходитъ онъ, то всегда размахиваетъ рука-
ми. Еще покойный тамошній засѣдатель, Денисъ Пет-
ровичъ, всегда бывало, увидѣвши его издали, говорилъ:
„Глядите, глядите, вонъ идетъ вѣтряная мельница!“

I.

ИВАНЪ ӨЕДОРОВИЧЪ ШПОНЬКА.

Уже четыре года, какъ Иванъ Өедоровичъ Шпонька въ отстав-
кѣ и живетъ на хуторѣ своемъ Вытребенькахъ. Когда былъ онъ
еще Ванюшко, то обучался въ гадячскомъ повѣтовомъ училищѣ,

195

и надою сказать, что был преблагонравный и престарательный мальчикъ. Учитель россійской грамматики, Никифоръ Тимофеевичъ Дѣвпричастіе, говаривалъ, что если всѣ у него были такъ старательны, какъ Шпонька, то онъ не носилъ бы съ собою взъ классъ кленовой линейки, которою, какъ самъ онъ признавался, уставалъ бить по рукамъ лѣнивецъ и шалуновъ. Тетрадка у него всегда была чистенькая, кругомъ облинеенная, нигдѣ ни пятнышка. Сидѣлъ онъ всегда смирно, сложивъ руки и уставивъ глаза на учителя, и никогда не привѣшивалъ сидѣвшему впереди его товарищу на спину бумажекъ, не рѣзалъ скамьи и не игралъ до прихода учителя въ тѣсной бабы. Когда кому нужда была въ ножикъ очинить перо, тотъ немедленно обращался къ Ивану Өедоровичу, зная, что у него всегда водился ножикъ; и Иванъ Өедоровичъ, тогда еще просто Ванюша, вынималъ его изъ небольшаго кожанаго чехольчика, привязаннаго къ петлѣ своего сѣренькаго сюртука, и просилъ только не скоблить пера остріемъ ножика, увѣряя, что для этого есть тупая сторона. Такое благонравіе скоро привлекло на него вниманіе даже самого учителя латинскаго языка, котораго одинъ кашель въ сѣняхъ, прежде нежели высовывалась въ дверь его фризовая шинель и лицо, изукрашенное оспою, наводилъ страхъ на весь классъ. Этотъ страшный учитель, у котораго на каеєдрѣ всегда лежало два пучка розогъ, а половина слушателей стояла на колѣняхъ, сдѣлалъ Ивана Өедоровича аудиторомъ, несмотря на то, что въ классѣ было много съ гораздо лучшими способностями.

Тутъ не можно пропустить одного случая, сдѣлавшаго вліяніе на всю его жизнь. Одинъ изъ вѣренныхъ ему учениковъ, чтобы склонить своего аудитора написать ему въ спискѣ *scit*, тогда, какъ онъ своего урока въ зубъ не зналъ, принесъ въ классъ завернутый въ бумагу, облитый масломъ, блинъ. Иванъ Өедоровичъ хотя и держался справедливости, но на эту пору былъ голоденъ и не могъ противиться обольщенію: взялъ блинъ, поставилъ передъ собою книгу и началъѣсть, и такъ былъ занятъ этимъ, что даже не замѣтилъ, какъ въ классѣ сдѣлалась вдругъ мертвая тишина. Тогда только съ ужасомъ очнулся онъ, когда страшная рука. протянувшись изъ фризовой шинели, ухватила

13*

196

его за ухо и вытащила на средину класса. „Подай сюда блинъ!
подай, говорятъ тебѣ, негодяй!“ сказалъ грозный учитель, схва-
тилъ пальцами масляный блинъ и выбросилъ его за окно, стро-
го запретивъ бѣгавшимъ по двору школьникамъ поднимать его!
Послѣ этого тутъ же высѣкъ онъ пребольно Ивана Федоровича
по рукамъ,— и дѣло: руки виноваты, зачѣмъ брали, а не другая
часть тѣла. Какъ бы то ни было, только съ этихъ поръ робость;
и безъ того неразлучная съ нимъ, увеличилась еще болѣе. Мо-
жетъ-быть, это самое происшествіе было причиною того, что онъ
не имѣлъ никогда желанія вступить въ штатскую службу, видя
на опытѣ, что не всегда удается хоронить концы.

Было уже безъ малаго пятнадцать лѣтъ ему, когда перешелъ
онъ во второй классъ, гдѣ, вмѣсто сокращеннаго катихизиса и
четырехъ правилъ ариометики, принялся онъ за пространный,
за книгу о должностяхъ человѣка и за дроби. Но, увидѣвши, что
чѣмъ дальше въ лѣсъ, тѣмъ больше дровъ, и получивши извѣ-
стіе, что батюшка приказалъ долго жить, пробылъ еще два года
и, съ согласія матушки, вступилъ потомъ въ П*** пѣхотный
полкѣ.

П*** пѣхотный полкѣ былъ совсемъмъ не такого сорта, къ ка-
кому принадлежать многіе пѣхотные полки, и, несмотря на то,
что онъ большею частію стоялъ по деревнямъ, онъ былъ на та-
кой ногѣ, что не уступалъ инымъ и кавалерійскимъ. Большая
часть офицеровъ пила выморозки и умѣла таскать Жидовъ за
нейсики не хуже гусаровъ; нѣсколько человѣкъ даже танцовали
мазурку, и полковникъ П*** полка никогда не упускалъ служая
замѣтить объ этомъ, разговаривая съ кѣмъ нибудь въ обществѣ.
„У меня-съ“, говорилъ онъ обыкновенно, трепля себя по брюху
послѣ каждого слова, „многіе пляшутъ-съ мазурку; весьма мно-
гіе-съ, очень многіе-съ.“ Чтобы еще болѣе показать читателямъ
образованность П*** пѣхотнаго полка, мы прибавимъ, что двое
изъ офицеровъ были страшные игроки въ банкъ и проигрывали
мундиръ, фуражку, шинель, темлякъ и даже исподнее платье,
что не вездѣ и между кавалеристами можно сыскать.

Обхожденіе съ такими товарищами, однакоже, ничуть не умень-
шило робости Ивана Федоровича; и такъ какъ онъ не пилъ вымо-

197

розокъ, предпочитая имъ рюмку водки предъ объѣдомъ и ужиномъ,
не танцовалъ мазурки и не игралъ въ банкъ, то, натурально, дол-
женъ былъ всегда оставаться одинъ. Такимъ образомъ, когда дру-
гіе разъѣзжали на обывательскихъ по мелкимъ помѣщикамъ, онъ,
сидя въ своей квартирѣ, упражнялся въ занятіяхъ, сродныхъ
одной кроткой и доброй душѣ: то чистилъ пуговицы, то читалъ
гадательную книгу, то ставилъ мышеловки по угламъ своей ком-
наты, то, наконецъ, скинувши мундиръ, лежалъ на постели.

Зато не было никого исправнѣе Ивана Өедоровича въ полку,
и взводомъ своимъ онъ такъ командовалъ, что ротный командиръ
всегда ставилъ его въ образецъ. Зато въ скоромъ времени,
одиннадцать лѣтъ послѣ полученія прапорщичьяго чина, произ-
веденъ онъ былъ въ подпоручики.

Въ продолженіе этого времени онъ получилъ извѣстіе, что
матушка скончалась, а тетушка, родная сестра матушки, кото-
рую онъ зналъ только потому, что она привозила ему въ дѣствѣ
и посылала даже въ Гадячѣ сушеныя груши и дѣланные ею са-
мою превкусные пряники (съ матушкой она была въ ссорѣ, и
потому Иванъ Өедоровичъ послѣ не видалъ ее), — эта тетушка,
по своему добродушію, взялась управлять небольшимъ его имѣ-
ніемъ, о чемъ извѣстила его въ свое время письмомъ.

Иванъ Өедоровичъ, будучи совершенно увѣренъ въ благора-
зуміи тетушки, началъ по-прежнему исполнять свою службу. Иной
на его мѣстѣ, получивши такой чинъ, возгордился бы; но гор-
дость совершенно была ему неизвѣстна, и, сдѣлавшись поручи-
комъ, онъ былъ тотъ же самый Иванъ Өедоровичъ, какимъ былъ
нѣкогда и въ прапорщичъемъ чинѣ. Пробывъ четыре года послѣ
этого замѣчательнаго д.ля него событія, онъ готовился выступить
вмѣстѣ съ полкомъ изъ Могилевской губерніи въ Великороссію,
какъ получилъ письмо такого содержанія:

„Любезный племянникъ, Иванъ Өедоровичъ!

„Посылаю тебя бѣлье,— пять паръ нитяныхъ карпетокъ и че-
тыре рубашки тонкаго холста; да еще хочу поговорить съ тобою
о дѣлѣ: такъ какъ ты уже имѣешь чинъ немаловажный, чтò, ду-

198

маю, тебѣ извѣстно, и пришел въ такія лѣта, что пора и хо-
зайствомъ позаняться, то въ воинской службѣ тебѣ не за чѣмъ
болѣе служить. Я уже стара и не могу всего присмотрѣть въ твоемъ
хозяйствѣ; да и дѣйствительно, многое притомъ имѣю тебѣ открыть
лично. Пріѣзжай, Ванюша! Въ ожиданіи подлиннаго удовольствія
тебя видѣть, остаюсь многолюбящая твоя тетка.

„ Василиса Цупчевска.

„Чудная въ огородѣ у насъ выросла рѣпа: больше похожа
на картофель, чѣмъ на рѣпу.“

Черезъ недѣлю послѣ полученія этого письма, Иванъ Өедо-
ровичъ написалъ такой отвѣтъ:

„Милостивая государыня, тетушка, Василиса Кашпаровна!

„Много благодарю васъ за присылку бѣлья. Особенно карпетки у меня очень старыя, что даже деньщикъ штопалъ ихъ четыре раза, и очень отъ того стали узкія. На счетъ вашего мнѣнія о моей службѣ, я совершенно согласенъ съ вами, и третьяго дня попалъ отставку. А какъ только получу увольненіе, то найду изводщика. Прежней вашей комиссіи, на счетъ сѣмянъ пшеницы, Сибирской арнаутки, не могъ исполнить: во всей Могилевской губерніи нѣтъ такой. Свиней же здѣсь кормятъ большею частію брагой, подмѣшивая немного выигравшагося пива.

„Съ совершеннымъ почтеніемъ, милостивая государыня те-
тушка, пребываю племянникомъ

„Иваномъ Шпонькою.”

Наконецъ Иванъ Өедоровичъ получилъ отставку, съ чиномъ
поручика, нанялъ за сорокъ рублей Жида отъ Могилева до Гадя-
ча, и сѣлъ въ кибитку въ то самое время, когда деревья одѣлись
молодыми, еще рѣдкими листьями, вся земля ярко зазеленѣла
свѣжею зеленью и по всему полю пахло весною.

199

II.

ДОРОГА.

Въ дорогѣ ничего не случилось слишком замѣчательнаго. Ёхали съ небольшимъ двѣ недѣли. Можетъ-быть, еще и этого скорѣе пріѣхалъ бы Иванъ Өедоровичъ, но набожный Жидъ шабашевалъ по субботамъ и, накрывшись своему попоной, молился весь день. Впрочемъ Иванъ Өедоровичъ, какъ уже имѣлъ я случай замѣтить прежде, былъ такой человѣкъ, который не допускалъ къ себѣ скуки. Въ то время развязывалъ онъ чемоданъ, вынималъ бѣлье, разсматривалъ его хорошенько: такъ ли вымыто, такъ ли сложено; снималъ осторожно пушокъ съ новаго мундира, шпитаго уже безъ погончиковъ, и снова все это укладывалъ наилучшимъ образомъ. Книгъ онъ, вообще сказать, не любилъ читать; а если заглядывалъ иногда въ гадательную книгу, такъ это потому, что любилъ встрѣчать тамъ знакомое, читанное уже нѣсколько разъ. Такъ городской житель отправляется каждый день въ клубъ, не для того, чтобъ услышать тамъ что нибудь новое, но чтобы встрѣтить тѣхъ пріятелей, съ которыми онъ уже съ незапамятныхъ временъ привыкъ болтать въ клубѣ. Такъ чиновникъ съ большимъ наслажденіемъ читаетъ адресъ-календарь по нѣскольку разъ въ день, не для какихъ нибудь дипломатическихъ затѣй, но его тѣштѣ до крайности печатная роспись именъ. „А! Иванъ Гавриловичъ такой-то!...“ повторяетъ онъ глухо про себя. „А! вотъ и я! гм!...“ и на слѣдующій разъ снова перечитываетъ его съ тѣми же восклицаніями.

Послѣ двухъ-недѣльнойѣ звды, Иванъ Өедоровичъ достигнулъ деревушки, находившейся во ста верстахъ отъ Гадяча. Это было въ пятницу. Солнце давно уже зашло, когда онъ въѣхалъ съ кивиткою и съ Жидомъ на постоянный дворъ.

Этотъ постоянный дворъ ничѣмъ не отличался отъ другихъ, выстроенныхъ по небольшимъ деревушкамъ. Въ нихъ, обыкновенно, съ большимъ усердіемъ подчуютъ путешественника сѣномъ и овсомъ, какъ будто бы онъ былъ почтовая лошадь. Но еслиъ онъ захотѣлъ позавтракать, какъ обыкновенно завтракаютъ по-

200

радочные люди, то сохранилъ бы въ ненарушимости свой аппе-
титъ до другаго случая. Иванъ Өедоровичъ, зная все это, забла-
говременно запасся двумя вязками бубликовъ и колбасою и, спро-
сивши рюмку водки, въ которой не бываетъ недостатка ни на
одномъ постояломъ дворѣ, началъ свой ужинъ, усѣвшись на лавкѣ
передъ дубовымъ столомъ, неподвижно вкопаннымъ въ глиняный
полъ.

Въ продолженіе этого времени послышался стукъ брички. Во-
рота заскрипѣли; но бричка долго не възжала на дворъ. Гром-
кій голосъ обранился со старухою, содержавшею трактиръ. „Я
въѣду“, услышалъ Иванъ Өедоровичъ; „но если хоть одинъ клопъ
укуситъ меня въ твоей хатѣ, то прибью, ей Богу прибью, старая
колдунья! и за сѣно ничего не дамъ!“

Минуту спустя, дверь отворилась, и вошелъ, или, лучше ска-
зать, влѣзъ толстый человѣкъ въ зеленомъ сюртукѣ. Голова его
неподвижно покоилась на короткой шеѣ, которая казалась еще
толще отъ двухъ-этажнаго подбородка. Казалось, и съ виду онъ
принадлежалъ къ числу тѣхъ людей, которые не ломали никогда
головы надъ пустяками, и которыхъ вся жизнь катилась по маслу.

— Желаю здравствовать, милостивый государь! проговорилъ онъ, увидѣщи Ивана Өедоровича.

Иванъ Өедоровичъ безмоловно поклонился.

— А позвольте спросить, съ къмъ имъю честь говорить? про-
должалъ толстый прѣзжій.

При такомъ допросѣ Иванъ Өедоровичъ невольно поднялся
съ мѣста и сталъ въ вытяжку, чтο обыкновенно онъ дѣлывалъ,
когда спрашивалъ его о чемъ полковникъ. — Отставной пору-
чикъ, Иванъ Өедоровичъ Шпонька, отвѣчалъ онъ.

— А смѣю ли спросить, въ какія мѣста изволитеѣхать?

— Въ собственный хуторъ-съ, Выребѣньки.

— Выребѣньки? воскликнулъ строгій допрощикъ. — Позволь-
те, милостивый государь, позвольте! говорилъ онъ, подступая къ
нему и размахивая руками, какъ будто бы кто-нибудь его не до-
пускалъ, или онъ продирался сквозь толпу, и, приблизившись,
принялъ Ивана Өедоровича въ объятія и облобызалъ сначала въ
правую, потомъ въ лѣвую, и потомъ снова въ правую щеку.

201

Ивану Өедоровичу очень понравилось это лобызаніе, потому что губы его приняли большія щеки незнакомца за мягкія подушки.

— Позвольте, милостивый государь, познакомиться! продолжалъ толстякъ: — я помѣщикъ того же Гадяческаго повѣта и вашъ сосѣдъ; живу отъ хутора вашего Вытребеньки не дальше пяти верстъ, въ селѣ Хортыщѣ; а фамилія моя Григорій Григорьевичъ Сторченко. Непремѣнно, непремѣнно, милостивый государь, и знать васъ не хочу, если не пріѣдете въ гости въ село Хортыще. Я теперь спѣшу по надобности.... А чтò это? проговорилъ онъ кроткимъ голосомъ вошедшему своему жокею, мальчику въ козацкой свиткѣ, съ заплатанными локтями, съ недоумѣвающею миною, ставившему на столъ узлы и ящики. — Чтò это? чтò? и голосъ Григорія Григорьевича незамѣтно дѣлался грознѣе. — Развѣ я это сюда велѣлъ ставить тебѣ, любезный? Развѣ я это сюда говорилъ ставить тебѣ, подлецъ? Развѣ я не говорилъ тебѣ, — напередъ разогрѣть курицу, мошенникъ? Пошелъ! вскрикнулъ онъ, тоннувъ ногою. — Постой, рожа! гдѣ погребецъ со штофиками? Иванъ Өедоровичъ! говорилъ онъ, наливая рюмку настойки: — прошу прокорно лѣкарственной!

— Ей Богу-съ, не могу.... я уже имѣлъ случай... проговорилъ Иванъ Өедоровичъ съ запинкою.

— И слушать не хочу, милостивый государь! возвысилъ голосъ помѣщикъ: — и слушать не хочу! Съ мѣста не сойду, покамѣсть не выкушаете....

Иванъ Өедоровичъ, увидѣвши, что нельзя отказаться, не безъ удовольствія выпилъ.

— Это курица, милостивый государь, продолжалъ толстый Григорій Григорьевичъ, разрѣзывая ее ножомъ въ деревянномъ ящикѣ. — Надобно вамъ сказать, что повариха моя, Явдоха, иногда любитъ куликнуть, и отъ того часто пересушиваетъ. Эй, хлопче! тутъ оборотился онъ къ мальчику къ козацкой свиткѣ, принесшему перину и подушки: — постели постель мнѣ на полу посреди хаты! Смотри же, сѣна повыше наклади подъ подушку! да выдерни у бабы изъ мычки ключокъ пеньки заткнуть мнѣ уши на ночь! Надобно вамъ знать, милостивый государь, что я имѣю обыкновеніе затыкать на ночь уши съ того проклятаго случая,

202

когда въ одной русской корчмѣ залѣзъ мнѣ въ лѣвое ухо тара-
канѣ. Проклятые кацапы, какъ я послѣ узналъ, ёдятъ даже щи
съ тараканами. Невозможно описать, чтō проесходило со мною:
въ ухѣ такъ и щекочетъ, такъ и щекочетъ... ну, хоть на стѣну!
Мнѣ помогла уже въ нашихъ мѣстахъ простая старуха, и чѣмь
бы вы думали? просто, зашептываніемъ. Чтō вы скажете, мило-
стивый государь, о лѣкаряхъ? Я думаю, что они, просто, моро-
чатъ и дурачатъ насъ: иная старуха въ двадцать разъ лучше
знаетъ всѣхъ этихъ лѣкарей.

— Дѣйствительно, вы изволите говорить совершенную-съ
правду. Иная точно бываетъ... Тутъ онъ остановился, какъ бы
не прибирая далѣе приличнаго слова. Не мѣшаетъ здѣсь и мнѣ
сказать, что онъ вообще не былъ щедръ на слова. Можетъ-быть,
это происходило отъ робости, а можетъ, и отъ желанія выра-
зиться красивѣе.

— Хорошенько, хорошенько перетряси сѣно! говорилъ Гри-
горій Григорьевичъ своему лакею: — тутъ сѣно такое гадкое,
что, того и гляди, какъ-нибудь попадетъ сучокъ. Позвольте,
милостивый государь, пожелать спокойной ночи! Завтра уже не
увидимся: я выѣзжаю до зари. Вашъ Жидъ будетъ шабашевать,
потому что завтра суббота, такъ вамъ нечего и вставать рано.
Не забудьте же моей просьбы: и знать васъ не хочу, когда не
пріѣдете въ село Хортыще.

Тутъ камердинеръ Григорья Григорьевича стащилъ съ него
сюртукъ и сапоги, натянувъ на него вмѣсто того халатъ, и Гри-
горій Григорьевичъ повалился на постель, и, казалось, огромная
перина легла на другую.

— Эй, хлопче! куда же ты, подлецъ? поди сюда, поправь мнѣ
одѣяло! Эй, хлопче, подмости подъ голову сѣна! Да чтō, коней
уже напоили? Еще сѣна! сюда, подъ этотъ бокъ! да поправь,
подлецъ, хорошенько одѣяло! Вотъ такъ, еще! охъ!...

Тутъ Григорій Григорьевичъ еще вздохнулъ раза два и пус-
тилъ страшный носовой свистъ по всей комнатѣ, всхрапывая по
временамъ такъ, что дремавшая на лежанкѣ старуха, пробудив-
шись, вдругъ смотрѣла въ оба глаза на всѣ стороны. но, не видя
ничего, усокоивалась и засыпала снова.

203

На другой день, когда проснулся Иванъ Өедоровичъ, тол-
стаго помѣщика уже не было. Это было одно только замѣчатель-
ное происшествие, случившееся съ нимъ на дорогѣ. На третій
день послѣ того приближался онъ къ своему хуторку.

Тутъ почувствовалъ онъ, что сердце въ немъ сильно забилось,
когда выглянула, махая крыльями, вѣтряная мельница, и когда,
по мѣрѣ того, какъ Жидъ гналъ своихъ клять на гору, показы-
вался внизу рядъ вербъ. Живо и ярко блестѣлъ сквозь нихъ
прудъ и дышалъ свѣжестью. Здѣсь когда-то онъ купался: въ
этомъ самомъ прудѣ онъ когда-то съ ребятишками брелъ по шею
въ водѣ за раками. Кибитка взѣхала на греблю, и Иванъ Өедо-
ровичъ увидѣлъ тотъ же самый старинный домикъ, покрытый
очеретомъ, тѣ же самыя яблони и черешни, по которымъ онъ
когда-то украдкою лазилъ. Только-что въѣхалъ онъ во дворъ,
какъ сбѣжались со всѣхъ сторонъ собаки всѣхъ сортовъ: бурыя,
черныя, сѣрыя, пѣгія. Нѣкоторыя съ лаемъ кидались подъ ноги
лошадямъ, другія бѣжали сзади, замѣтивъ, что ось вымазана
саломъ; одна, стоя возлѣ кухни и накрывъ лапою кость, зали-
валась во все горло; другая лаяла издали и бѣгала взадъ и впе-
редъ, помахивая хвостомъ и какъ бы приговаривая: „Посмо-
трите, люди крещеные, какой я молодой человѣкъ!“ Мальчишки,
въ запачканыхъ рубашкахъ, бѣжали глядѣть. Свинья, проха-
живавшаяся по двору съ шестнадцатью поросятами, подняла
вверхъ съ испытующимъ видомъ свое рыло и хрюкала громче
обыкновеннаго. На дворѣ лежало на землѣ множество ряденъ съ
пшеницею, просомъ и ячменемъ, сушившимися на солнцѣ. На
крышѣ тоже не мало сушилось разнаго рода травъ: Петровыхъ
батоговъ, нечуй-вѣтра, и другихъ.

Иванъ Өедоровичъ такъ былъ занятъ разсматриваніемъ этого,
что очнулся тогда только, когда пѣгая собака укусила слѣзав-
шаго съ козелъ Жида за икру. Сбѣжавшаяся дворня, состоящая
изъ поварихи, одной бабы и двухъ дѣвокъ въ шерстяныхъ ис-
подницахъ, послѣ первыхъ восклицаній: — „та сежѣ панычѣ
нашъ!“ объявила, что тетушка садила въ огородѣ пшеничку,
вмѣстѣ съ дѣвкою Палàжкою и кучеромъ Омелькомъ, исправ-
лявшимъ часто должность огородника и сторожа. Но тетушка,

204

которая еще издали завидѣла рогожную кибитку, была уже здѣсь.
И Иванъ Өедоровичъ изумился, когда она почти подняла его
на рукахъ, какъ бы не довѣряя, та ли это тетушка, которая
писала къ нему о своей дряхлости и болѣзни.

### III.
### ТЕТУШКА.

Тетушка Василиса Кашпаровна въ это время имѣла лѣтъ около
пятидесяти. За мужемъ она никогда не была и, обыкновенно, го-
ворила, что жизнь дѣвическая для нея дороже всего. Впрочемъ,
сколько мнѣ помнится, никто и не сваталъ ее. Это происходило
оттого, что всѣ мужчины чувствовали при ней какую-то робость
и никакъ не имѣли духа сдѣлать ей признаніе. „Весьма съ боль-
шимъ характеромъ Василиса Кашпаровна!“ говорили женихи, и
были совершенно правы, потому что Василиса Кашпаровна хоть
кого умѣла сдѣлать тише травы. Пьяницу мельника, который
совершенно былъ ни къ чему негодень, она, собственною своею
мужественною рукою, дергая каждый день за чубъ, безъ всякого
посторонняго средства, умѣла сдѣлать золотомъ, а не человѣкомъ.
Ростъ она имѣла почти исполинскій, дородность и силу совер-
шенно соразмѣрную. Казалось, что природа сдѣлала непрости-
тельную ошибку, опредѣливъ ей носить темно-коричневый, по
буднямъ, капотъ съ мелкими сборками и красную кашемировую
шаль въ день Свѣтлаго Воскресенья и своихъ именинѣ, тогда
какъ ей болѣе всего шли бы драгунскіе усы и длинные ботфорты.
Зато занятія ея совершенно соответствовали ея виду: она ката-
лась сама на лодкѣ, гребя весломъ искуснѣе всякого рыболова;
стрѣляла дичь; стояла неотлучно надъ косарями; знала напере-
четъ число дынь и арбузовъ на баштанѣ; брала пошлину до пяти
копѣекъ съ воза, проѣзжавшаго черезъ ея греблю; вздѣзала на де-
рево и трясла груши; била лѣнивыхъ вассаловъ своею страшною
рукою и подносила достойнымъ рюмку водки тою же грозною
рукою. Почти въ одно время она бранилась, красила пряжу,
бѣгала на кухню, дѣлала квасъ, варила медовое варенье, хлопо-

205

тала во весь день и вездѣ поспѣвала. Слѣдствіемъ этого было тò,
что маленькое имѣньице Ивана Өедоровича, состоявшее изъ ось-
мнадцати душъ по послѣдней ревизіи, процвѣтало въ полномъ
смыслѣ слова. Къ тому-жъ она слишкомъ горячо любила своего
племянника и тщательно собирала для него копѣйку.

По пріѣздѣ домой, жизнь Ивана Өедоровича рѣшительно из-
мѣнилась и пошла совершенно другою дорогой. Казалось, нату-
ра именно создала его для управленія осьмнадцати-душнымъ
имѣніемъ. Сама тетушка замѣтила, что онъ будетъ хорошимъ
хозяиномъ, хотя впрочемъ не во всѣ еще отрасли хозяйства поз-
воляла ему вмѣшиваться. „Вонò ще молодà дытына!“ обы-
кновенно она говаривала, несмотря на тò, что Ивану Өедоровичу
было безъ малаго сорокъ лѣтъ: „гдѣ ему все знать!“

Однакожъ онъ неотлучно бывалъ въ полѣ при жнецахъ и коса-
ряхъ, и это доставляло наслажденіе неизъяснимое его кроткой
душѣ: единодушный взмахъ десятка и болѣе блестящихъ кость;
шумъ падающей стройными рядами травы; изрѣдка заливающія-
ся пѣсни жницъ, то веселыя, какъ встрѣча гостей, то зауньвныя,
какъ разлука; спокойный, чистый, вечеръ, — и чтò за вечеръ!
какъ воленъ и свѣжъ воздухъ! какъ тогда оживлено все: степь
краснѣетъ, синѣетъ и горить цвѣтами; перепелы, дрофы, чайки,
кузнечики, тысячи насѣкомыхъ, отъ нихъ свистъ, жужжаніе,
трескъ, крикъ и вдругъ стройный хоръ; и все не молчитъ ни на
минуту; а солнце садится и кроется. У, какъ свѣжо и хорошо!
По полю, то тамъ, то тамъ раскладываются огни и ставятъ кот-
лы, и вкругъ котловъ садятся усатые косари; паръ отъ галу-
шекъ несется, сумерки сѣрѣютъ... Трудно разсказать, чтò дѣла-
лось тогда съ Иваномъ Өедоровичемъ. Онъ забывалъ, присоеди-
нясь къ косарямъ, отвѣдать ихъ галушекъ, которые очень лю-
билъ, и стоялъ недвижимо на одномъ мѣстѣ, слѣдя глазами про-
падавшую въ небѣ чайку, или считая кошы нажатаго хлѣба,
унизавшія поле.

Въ непродолжительномъ времени объ Иванѣ Өедоровичѣ вездѣ
пошли рѣчи, какъ о великомъ хозяинѣ. Тетушка не могла нара-
доваться своимъ племянникомъ и никогда не упускала случая имъ
похвастаться. Въ одинъ день, это было уже по окончаніи жатвы,

206

и именно въ концѣ юля, Василиса Кашпаровна, взявши Ивана
Өедоровича съ таинственнымъ видомъ за руку, сказала, что она
теперь хочетъ поговорить съ нимъ о дѣлѣ, которое съ давнихъ
поръ уже ее занимаетъ.

— Тебѣ, любезный Иванъ Өедоровичъ, такъ она начала, —
извѣстно, что въ твоемъ хуторѣ осьмнадцать душъ, впрочемъ
это по ревизіи, а безъ того, можетъ, наберется больше, можетъ,
будетъ до двадцати четырехъ. Но не объ этомъ дѣло: ты знаешь
тотъ лѣсокъ, что за нашею левадою, и, вѣрно, знаешь за тѣмъ
же лѣсомъ широкій лугъ: въ немъ двадцать безъ малаго деся-
тинѣ; а травы столько, что можно каждый годъ продавать больше
чѣмъ на сто рублейъ, особенно, если, какъ говорятъ, въ Гадячѣ
будетъ конный полкъ.

— Какъ же-съ, тетушка, знаю: трава очень хорошая.

— Это я сама знаю, что очень хорошая; но знаешь ли ты,
что вся эта земля, по-настоящему, твоя? Что же ты такъ выпу-
чилъ глаза? Слушай, Иванъ Өедоровичъ! Ты помнишь Степана
Кузьмича? Что я говорю: „помнишь!“ ты тогда былъ такимъ
маленькимъ, что не могъ выговорить даже его имени. Куда-жъ!
я помню, когда приѣхала на самое пущенье, передъ Филиппов-
кою, и взяла было тебя на руки, ты чуть не испортилъ мink
всего платья; къ счастію, что успѣла передать тебя мамкѣ Мат-
ренѣ; такой ты тогда былъ гадкій!... Но не объ этомъ дѣло: вся
земля, которая за нашимъ хуторомъ, и самое село Хортище, было
Степана Кузьмича. Онъ, надобно тебѣ объявить, еще тебя не
было на свѣтѣ, какъ началъ ёздить къ твоей матушкѣ,—правда,
въ такое время, когда отца твоего не бывало дома. Но я, однакоjь,
это не въ укоръ ей говорю, упокой Господи ея душу! хотя по-
койница была всегда неправа противъ меня. Но не объ этомъ
дѣло: какъ бы то ни было, только Степанъ Кузьмичъ сдѣлалъ
тебѣ дарственную запись на то самое имѣніе, о которомъ я тебѣ
говорила. Но покойница, твоя матушка, между нами будь ска-
зано, была пречуднаго нрава. Самъ чорть (Господи, прости меня
за это гадкое слово!) не могъ бы понять ее. Куда она дѣла эту
запись — одинъ Богъ знаетъ. Я думаю, просто, что она въ ру-
кахъ этого стараго холостяка, Григорія Григорьевича Сторченка.

207

Этой пузатой шельмѣ досталось все его имѣніе. Я готова ставить,
Богъ знаетъ что, если онъ не утаилъ записи.

— Позвольте-съ доложить, тетушка, не тотъ ли это Стор-
ченко, съ которымъ я познакомился на станціи? Тутъ Иванъ
Өедоровичъ разсказалъ про свою встрѣчу.

— Кто его знаетъ! отвѣчала, немного подумавъ, тетушка: —
можетъ-быть, онъ и не негодяй. Правда, онъ, всего только пол-
года, какъ переѣхалъ къ намъ жить; въ такое время человѣка
не узнаешь. Старуха-то, матушка его, я слышала, очень ра-
зумная женщина, и говорятъ, большая мастерица солить огурцы;
ковры собственные дѣвки ея умѣютъ绝лично хорошо выдѣлы-
вать. Но такъ какъ ты говоришь, что онъ тебя хорошо при-
нялъ, — поѣзжай къ нему: можетъ-быть, старый грѣшникъ
послушается совѣсти и отдастъ, чтіо принадлежить не ему. По-
жалуй, можешь поѣхать и въ бричкѣ, только проклятая дитвора
повыдергала сзади всѣ гвозди; нужно будетъ сказать кучеру
Омелькѣ, чтобы прибилъ вездѣ получше кожу.

— Для чего тетушка! я возьму повозку, въ которой вы ёздите
иногда стрѣлять дичь.

Этимъ кончился разговоръ.

IV.

ОБЪДЪ.

Въ обѣденную пору Иванъ Өедоровичъ въѣхалъ въ село Хор-
тыще и немного оробѣлъ, когда сталъ приближаться къ господ-
скому дому. Домъ этотъ былъ д.линный и не подъ. очередняю,
какъ у многихъ окружныхъ помещиковъ, но подъ деревянною
крышею. Два амбара на дворѣ тоже подъ деревянною крышею;
ворота дубовыя. Иванъ Өедоровичъ похожъ былъ на того франта,
который, заѣхавъ на балъ, видитъ всѣхъ, куда ни оглянется,
одѣтыхъ щеголеватѣе его. Изъ почтенія онъ остановилъ свой во-
зокъ возлѣ амбара и подошелъ пѣшкомъ къ крыльцу.

— А! Иванъ Өедоровичъ! закричалъ толстый Григорій Гри-
горьевичъ, ходившій по двору въ сюртукѣ, но безъ галстука,

208

жилета и подтяжекъ, однакожъ и этотъ нарядъ, казалось, обременялъ его тучную ширину, потому что потъ катился съ него градомъ.

— Что жъ вы говорили, что сейчасъ, какъ только увидитесь съ тетушкой, пріѣдете, да и не пріѣхали? Послѣ этихъ словъ, губы Ивана Өедоровича встрѣтили тѣ же самыя знакомыя подушки.

— Большею частію занятія по хозяйству... Я-съ пріѣхалъ къ вамъ на минутку, собственно по дѣлу...

— На минутку? вотъ этого-то и не будетъ. Эй, хлопче! закричалъ толстый хозяинъ, и тотъ же самый мальчикъ въ козацкой свиткѣ выбѣжалъ изъ кухни. — Скажи Касьяну, чтобы ворота сейчасъ заперъ, — слышишь? заперъ крѣпче! а коней вотъ этого пана распрагъ бы сюю минуту. Прошу въ комнату; здѣсь такая жара, что у меня вся рубашка мокра.

Иванъ Өедоровичъ, вошедши въ комнату, рѣшился не терять напрасно времени и, несмотря на свою робость, наступать рѣшительно.

— Тетушка имѣла честь... сказывала мнѣ, что дарственная запись покойнаго Степана Кузьмича....

Трудно изобразить, какую непріятную мину сдѣлало при этихъ словахъ обширное лицо Григорія Григорьевича. — Ей Богу, ничего не слышу! отвѣчалъ онъ: — надобно вамъ сказать, что у меня въ лѣвомъ ухѣ сидѣлъ тараканъ (въ русскихъ избахъ проклятые кацаны вездѣ поразводили таракановъ); невозможно описать никакимъ перомъ, что за мученіе было — такъ вотъ и щекочетъ, такъ и щекочетъ. Мне помогла уже одна старуха самымъ простымъ средствомъ...

— Я хотѣлъ сказать... осмѣлился прервать Иванъ Өедоровичъ, видя, что Григорій Григорьевичъ съ умысломъ хочетъ поворотить рѣчь на другое, — что въ завѣщаніи покойнаго Степана Кузьмича упоминается, такъ-сказать, о дарственной записи.... по ней слѣдуетъ мнѣ...

— Я знаю, это вамъ тетушка успѣла наговорить. Это ложь, ей Богу, ложь! Никакой дарственной записи дядюшка не дѣлалъ. Хотя, правда, въ завѣщаніи и упоминается о какой-то записи: но гдѣ же она? никто не представилъ ея. Я вамъ говорю потому, что искренно желаю вамъ добра. Ей Богу, это ложь!

209

Иванъ Өедоровичъ замолчалъ, разсуждая, что, можетъ-быть,
и въ самомъ дѣлѣ тетушкѣ такъ только показалось.

— А вотъ идетъ сюда матушка съ сестрами! сказалъ Григорій Григорьевичъ: — слѣдовательно объѣдѣ готовъ. Пойдемте!

Тутъ онъ потащилъ Ивана Өедоровича за руку въ комнату,
въ которой стояли на столѣ водка и закуска.

Въ то самое время вошла старушка, низенькая, совершенный
кофейникъ въ чепчикѣ, съ двумя барышнями — бѣлокурой и чер-
новолосой. Иванъ Өедоровичъ, какъ воспитанный кавалеръ, по-
дошелъ сначала къ старушкиной ручкѣ, а послѣ къ ручкамъ объ-
ихъ барышень.

— Это, матушка, нашъ сосѣдъ, Иванъ Өедоровичъ Шпонька,
сказалъ Григорій Григорьевичъ.

Старушка смотрѣла пристально на Ивана Өедоровича, или,
можетъ-быть, только казалась смотрящею. Впрочемъ это была со-
вершенная доброта; казалось, она такъ и хотѣла спросить Ивана
Өедоровича: — сколько вы на зиму насоливаете огурцовъ?

— Вы водку пили? спросила старушка.

— Вы, матушка, вѣрно, не выспались, сказалъ Григорій Григорьевичъ: — кто-жъ спрашиваетъ гостя, пилъ ли онъ? Вы подчуйте только; а пили ли мы, или нѣтъ, это наше дѣло. Иванъ Өедоровичъ! прошу, золототысячниковой, или Трохимовской сивушки, — какую вы лучше любите? Иванъ Ивановичъ, а ты чтò стоишь? произнесъ Григорій Григорьевичъ, оборотившись назадъ, и Иванъ Өедоровичъ увидѣлъ подходившаго къ водкѣ Ивана Ивановича, въ долгополомъ сюртукѣ, съ огромнымъ стоячимъ воротникомъ, закрывавшимъ весь его затылокъ, такъ что голова его сидѣла въ воротникѣ, какъ-будто въ бричкѣ.

Иванъ Ивановичъ подошелъ къ водкѣ, потеръ руки, разсмотрѣлъ хорошенько рюмку, налилъ, поднесъ къ свѣту, вылилъ разомъ изъ рюмки всю водку въ ротъ, но, не проглатывая, пополоскалъ ею хорошенько во рту, послѣ чего уже проглотилъ, и, закусивши хлѣбомъ съ солеными опёнками, обратился къ Ивану Өедоровичу.

— Не съ Иваномъ ли Өедоровичемъ, господиномъ Шпонькою,
имѣю честь говорить?

Соч. Гоголя, Т. І.

14

210

— Такъ точно-съ, отвѣчалъ Иванъ Өедоровичъ.

— Очень много изволили перемѣниться съ того времени, какъ я васъ знаю. Какъ же! продолжалъ Иванъ Ивановичъ: — я еще помню васъ вотъ этакими! При этомъ поднялъ онъ ладонь на аршинъ отъ пола. — Покойный батюшка вашъ, дай Воже ему царствіе небесное, рѣдкій былъ человѣкъ. Арбузы и дыни всегда бывали у него такіе, какихъ теперь нигдѣ не найдете. Вотъ хоть бы и тутъ, продолжалъ онъ, отводя его въ сторону: — подадутъ вамъ за столомъ дыни, — чтò за дыни? смотрѣть не хочется! Вѣрите ли, милостивый государь, что у него были арбузы, произнесъ онъ съ таинственнымъ видомъ, разставляя руки, какъ будто хотѣлъ обхватить толстое дерево: — ей Богу вотъ такіе!...

— Пойдемте за столъ! сказалъ Григорій Григорьевичъ, взявши Ивана Өедоровича за руку.

Григорій Григорьевичъ сѣлъ на обыкновенномъ своемъ мѣстѣ, въ концѣ стола, завѣсившись огромною салфеткою и походя въ этомъ видѣ на тѣхъ героевъ, которыхъ рисуютъ цырюльники на своихъ вывѣскахъ. Иванъ Өедоровичъ, краснѣя, сѣлъ на указанное ему мѣсто противъ двухъ барышень; а Иванъ Ивановичъ не преминулъ помѣститься возлѣ него, радуясь душевно, что будетъ кому сообщать свои познанія.

— Вы напрасно взяли куприкъ, Иванъ Өедоровичъ: это индѣйка! сказала старушка, обратившись къ Ивану Өедоровичу, которому въ это время поднесъ блюдо деревенскій офиціантъ въ сѣромѣ фракѣ съ черною заплатою. — Возьмите спинку!

— Матушка! вѣдь васъ никто не проситъ мѣшаться! произнесъ Григорій Григорьевичъ. — Будьте увѣрены, гость самъ знаетъ, чтò ему взять! Иванъ Өедоровичъ! возьмите крылышко, вонъ, другое съ пупкомъ! Да чтò-жъ вы такъ мало взяли? возьмите стегнышко! Ты чтò разинулъ ротъ съ блюдомъ? проси! становьсь, подлецъ, на колѣни! говори сейчасъ: — Иванъ Өедоровичъ, возьмите стегнышко!

— Иванъ Өедоровичъ, возьмите стегнышко! проревѣлъ, ставъ на колѣна, офиціантъ съ блюдомъ.

— Гм! что за индѣйки! сказалъ въ полголоса Иванъ Ивановичъ съ видомъ пренебреженія, оборотившись къ своему сосѣду: —

211

такія ли должны быть индѣйки! Если бы вы увидѣли у меня индѣ-
екъ! Я васъ увѣряю, что жиру въ одной больше, чѣмъ въ десятку
такихъ, какъ эти. Върите ли, государь мой, что даже противно
смотрѣть, когда ходять онъ у меня по двору, — такъ жирны!...

— Иванъ Ивановичъ, ты лжешь! произнесъ Григорій Гри-
горьевичъ, вслушавшись въ его рѣчь.

— И вамъ слажу, продолжалъ все такъ же своему сосѣду
Иванъ Ивановичъ, показывая видъ, будто бы онъ не слышалъ
словъ Григорія Григорьевича, — что прошлый годъ, когда я
отправилъ ихъ въ Гадаять, давали по пятидесятى копѣекъ за
штуку, и то еще не хотелъ брать.

— Иванъ Ивановичъ! я тебе говорю, что ты лжешь! произ-
несъ Григорій Григорьевичъ, для лучшей ясности, по складамъ
и громче прежняго.

Но Иванъ Ивановичъ, показывая видъ, будто это совершен-
но относилось не къ нему, продолжалъ такъ же, но только гораз-
до тише: — Именно, государь мой, не хотелъ брать. Въ Гадаячѣ
ни у одного помѣщика...

— Иванъ Ивановичъ! въдѣ ты глушь и больше ничего, громко
сказалъ Григорій Григорьевичъ. — Въдѣ Иванъ Өедоровичъ
знаетъ все это лучше тебя и, върно, не повѣритъ тобѣ.

Тутъ Иванъ Ивановичъ совершенно обидѣлся, замолчалъ и
принялся убирать индѣйку, несмотря на тò, что она не такъ
была жирна, какъ тѣ, на которые противно смотрѣть.

Стукъ ножей, ложекъ и тарелокъ замѣнилъ на время разго-
воръ; но громче всего слышалось высактываніе Григоріемъ Гри-
горьевичемъ мозгу изъ бараньей кости.

— Читали ли вы, спросилъ Иванъ Ивановичъ, послѣ нѣкотора-
го молчанія, высовывая голову изъ своей брички къ Ивану Өедоро-
вичу, книгу: „Путешествіе Коробейникова ко Святымъ Мѣстамъ“?
Истинное услажденіе души и сердца! Теперь такихъ книгъ не пе-
чатаютъ. Очень сожалѣительно, что не посмотрѣлъ, котораго года.

Иванъ Өедоровичъ, услышавши, что дѣло идетъ о книгѣ, при-
лежно началъ набирать себѣ соуса.

— Истинно удивительно, государь мой, какъ подумаешь, что
простой мѣщанинъ прошелъ всѣ мѣста эти: больше трехъ тысячъ

14*

212

верстъ, государь мой! болѣе трехъ тысячъ верстъ! Подлинно, его самъ Господь сподобилъ побывать въ Палестинѣ и Іерусалимѣ.

— Такъ вы говорите, что онъ, сказалъ Иванъ Өедоровичъ, который много наслышался о Іерусалимѣ еще отъ своего день-щика, — былъ и въ Іерусалимѣ?...

— О чемъ вы говорите, Иванъ Өедоровичъ? произнесъ съ конца стола Григорій Григорьевичъ.

— Я, то-есть, имѣлъ случай замѣтить, что какія есть на свѣтѣ далекія страны! сказалъ Иванъ Өедоровичъ, будучи сердечно доволенъ тѣмъ, что выговорилъ столь длинную и трудную фразу.

— Не вѣрьте ему, Иванъ Өедоровичъ! сказалъ Григорій Григорьевичъ, не вслушавшись хорошенько: — всё вретъ!

Между тѣмъ объѣдъ кончился. Григорій Григорьевичъ отпра-вился въ свою комнату, по обыкновенію, немножко всхрапнуть: а гости пошли вслѣдъ за старушкою-хозяйкою и барышнями въ гостинную, гдѣ тотъ самый столъ, на которомъ оставили они. выходя объѣдать, водку, какъ бы превращеніемъ какимъ, по-крылся блюдечками съ вареньемъ разныхъ сортовъ и блюдами съ арбузами, вишнями и дынями.

Отсутствіе Григорія Григорьевича замѣтно было во всемъ: хо-зяйка сдѣлалась словоохотнѣе и открывала сама, безъ просьбы. множество секретовъ насчетъ дѣланія пастилы и сушенія грушъ. Даже барышни стали говорить; но объ локурая, которая казалась моложе шестью годами своей сестры и которой по виду было около двадцати пяти лѣтъ, была молчаливѣе.

Но болѣе всѣхъ говорилъ и дѣйствовалъ Иванъ Ивановичъ. Будучи увѣренъ, что его теперь никто не собьетъ и не смѣшаетъ. онъ говорилъ и объ огурцахъ, и о посѣвѣ картофеля, и о томъ, какіе въ старину были разумные люди. — куда противъ тепереш-нихъ! — и о томъ, какъ все, чѣмъ далѣе, умнѣетъ и доходитъ къ выдумыванію мудрѣйшихъ вещей. Словомъ, это былъ одинъ изъ числа тѣхъ людей, которые съ величайшимъ удовольствіемъ любить позаняться услаждающимъ душу разговоромъ, и будутъ говорить обо всемъ, о чемъ только можно говорить. Если разго-воръ касался важныхъ и благочестивыхъ предметовъ, то Иванъ Ивановичъ вздыхалъ послѣ каждогоъ слова, кивая слегка голо-

213

вою; ежели до хозяйственныхъ, то высовывалъ голову изъ своей брички и дѣлалъ такія мины, глядя на которыя, кажется, можно было прочитать, какъ нужно дѣлать грушевый квасъ, какъ ве-лики тѣ дыни, о которыхъ онъ говорилъ, и какъ жирны тѣ гуси, которые бѣгаютъ у него по двору.

Наконецъ съ великимъ трудомъ, уже ввечеру, удалось Ивану  
Өедоровичу распрощаться, и, несмотря на свою сговорчивость и  
на тò, что его насильно оставляли ночевать, онъ устоялъ таки  
въ своемъ намѣреніиѣхать — и уѣхалъ.

V.

НОВЫЙ ЗАМЫСЕЛЬ ТЕТУШКИ.

— Ну, что? выманилъ у стараго лиходѣя запись? Такимъ во-
просомъ встрѣтила Ивана Өедоровича тетушка, которая съ не-
терпѣніемъ дожидалась его уже нѣсколько часовъ на крыльцѣ и
не вытерпѣла наконецъ, чтобы не выбѣжать за ворота.

— Нѣтъ, тетушка, сказалъ Иванъ Өедоровичъ, слѣзая съ повозки: — у Григорія Григорьевича нѣтъ никакой записи.

— И ты повѣрилъ ему? Вретъ онъ, проклятый! Когда-нибудь попаду, право, поколочу его собственными руками. О, я ему поспущу жиру! Впрочемъ, нужно напередъ поговорить съ нашимъ подсудкомъ, нельзя ли судомъ съ него требовать... Но не объ этомъ теперь дѣло: ну, что-жъ, обѣдъ былъ хорошій?

— Очень.... да! весьма, тетушка!

— Ну, какія-жъ были кушанья? разскажи. Старуха-то, я знаю, мастерица присматривать за кухней.

— Сырники были со сметаною, тетушка. Соусъ съ голубями, начиненными...

— А индѣйка со сливами была? спросила тетушка, потому что сама была большая искусница приготовлять это блюдо.

— Была и индѣйка... Весьма красивыя барышни, сестрицы Григорія Григорьевича, особенно бѣлокурая.

— А! сказала тетушка и посмотрѣла пристально на Ивана  
Өедоровича, который, покраснѣвъ, потупилъ глаза въ землю.  
Новая мысль быстро промелькнула въ ея головѣ. — Ну, что-жъ?

214

спросила она съ любопытствомъ и живо, — какія у ней брови? Не мѣшаетъ замѣтить, что тетушка всегда поставляла первую красоту женщины въ бровяхъ.

— Брови, тетушка, совершенно-съ такія, какія, вы разсказыва-
ли, въ молодости были у васъ. И по всему лицу небольшія веснушки.

— А! сказала тетушка, будучи довольна замѣчаніемъ Ивана
Өедоровича, который, однакожъ, не имѣлъ и въ мысляхъ сказать
этимъ комплиментъ. — Какое же было на ней платье? хотя, виро-
чемъ, теперь трудно найти такихъ плотныхъ матерій, какая вотъ
хоть бы, напримѣръ, у меня на этомъ капотѣ. Но не объ этомъ
дѣло. Ну, чтò-жъ, ты говорилъ о чемъ-нибудь съ нею?

— То-есть, какъ.... я-съ, тетушка? Вы, можетъ-быть, уже
думаете...

— А чтò-жъ? чтò тутъ диковиннаго? Такъ Богу угодно! Мо-
жетъ-быть, тебя съ нею на роду написано жить парочкою.

— Я не знаю, тетушка, какъ вы можете это говорить; это доказываетъ, что вы совершенно не знаете меня....

— Ну, вотъ уже и обидѣлся! сказала тетушка. „Ще молодá
дытына“, подумала она про-себя: „ничего не знаетъ! Нужно
ихъ свести вмѣстѣ: пусть познакомятся!“

Тутъ пошла заглянуть въ кухню и оставила Ивана Өедоровича.
Но съ этого времени она только и думала о томъ, какъ увидѣть
скорѣе своего племянника женатымъ и поняньчить маленькихъ
внучатъ. Въ головѣ ея громоздились одни только приготовленія
къ свадьбѣ, и замѣтно было, что она во всѣхъ дѣлахъ суетилась го-
раздо болѣе, нежели прежде, хотя, впрочемъ, эти дѣла болѣе шли
хуже, нежели лучше. Часто, дѣлая какое-нибудь пирожное, кото-
раго вообще она никогда не довѣряла кухаркѣ. она, позабывшись
и воображая, что возлѣ нея стоитъ маленькій внучекъ. просящій
пирога, разсѣянно протягивала къ нему руку съ лучшимъ кускомъ,
а дворовая собака, пользуясь этимъ, схватывала лакомый кусокъ
и своимъ громкимъ чьяканьемъ выводила ее изъ задумчивости, за
чтò и бывала всегда бита кочергою. Даже оставила она любимыя
свои занятія и не звѣдила на охоту, особливо, когда, вмѣсто куро-
патки, застрѣлила ворону, чего никогда прежде съ нею не бывало.

Наконецъ, спустя дня четыре послѣ этого, всѣ увидѣли выка-

215

ченную изъ сарая на дворъ бричку. Кучеръ Омелько, онъ же и
огородникъ и сторожъ, еще съ ранняго утра стучалъ молоткомъ
и приколачивалъ кожу, отгоняя безпрестанно собакъ, лизавшихъ
колеса. Долгомъ почитаю предувѣдомить читателей, что это была
именно та самая бричка, въ которой ёздилъ еще Адамъ, и потому,
если кто будетъ выдавать другую за Адамовскую, то это сущая
ложь, и бричка непремѣнно поддѣльная. Совершенно неизвѣстно,
какимъ образомъ спаслась она отъ потопа; должно думать, что
въ Ноевомъ ковчегѣ былъ особенный для нея сарай. Каль очень,
что читателямъ нельзя описать живо ея фигуры. Довольно ска-
зать, что Василиса Кашпаровна была очень довольна ея архи-
тектурою и всегда изъявляла сожалѣніе, что вывелись изъ моды
старинные экипажи. Самое устройство брички немного на-бокъ,
то-есть такъ, что правая сторона ея была гораздо выше лѣвой,
ей очень нравилось. потому что съ одной стороны можетъ, какъ
она говорила, влѣзать малорослый, а съ другой — великорослый.
Впрочемъ, внутри брички могло помѣститься штукъ пять мало-
рослыхъ и трое такихъ, какъ тетушка.

Около полудня. Омелько, управлявшись около брички, вывелъ
изъ конюшни тройку лошадей, немного чѣмъ моложе брички, и
началъ привязывать ихъ веревкою къ величественному экипажу.
Иванъ Өедоровичъ и тетушка, одинъ съ лѣвой стороны, другая
съ правой, влѣзли въ бричку, и она тронулась. Попадавшіеся на
дорогѣ мужики, видя такой богатый экипажъ (тетушка очень
рѣдко выѣзжала въ немъ), почтительно останавливались, сни-
мали шапки и кланялись въ поясъ.

Часа черезъ два кибитка остановилась передъ крыльцомъ,—
думаю, не нужно говорить: предъ крыльцомъ дома Сторченка.
Григорья Григорьевича не было дома. Старушка съ барышнями
вышла встрѣтить гостей въ столовую. Тетушка подошла величе-
ственнымъ шагомъ, съ большою ловкостію отставила одну ногу
впередъ и сказала громко:

— Очень рада. государыня моя, что имѣю честь лично доло-
жить вамъ мое почтеніе; а вмѣстѣ съ решпектомъ позвольте по-
благодарить за хлѣбосольство ваше къ племяннику моему, Ивану
Өедоровичу, который много имъ хвалится. Прекрасная у васъ

216

гречиха, сударыня, — я видѣла ее, подъѣзжая къ селу. А позвольте узнать, сколько копъ вы получаете съ десятины?

Послѣ этого послѣдоваю всеобщее любынаніе. Когда же усѣлись въ гостинной, то старушка-хозяйка начала:

— Насчетъ гречихи я не могу вамъ сказать: это часть Григорья Григорьевича; я уже давно не занимаюсь этимъ, да и не могу — уже стара! Въ старину у насъ, бывало, я помню, гречиха была по поясъ; теперь Богъ знаетъ что, хотя, впрочемъ, и говорятъ, что теперь все лучше. Тутъ старушка вздохнула, и какому-нибудь наблюдателю послышался бы въ этомъ вздохѣ вздохъ стариннаго осьмнадцатаго столѣтія.

— Я слышала, моя государыня, что у васъ собственныя ваши дѣвки отличные умѣютъ выдѣлывать ковры, сказала Василиса Кашпаровна и этимъ задѣла старушку за самую чувствительную струну: при этихъ словахъ она какъ будто оживилась, и рѣчи у нея полилися о томъ, какъ должно красить пряжу, какъ приготовлять для этого нитку.

Съ ковровъ быстро сѣхалъ разговоръ на соленіе огурцовъ и сушеніе грушъ. Словомъ, не прошло часу, какъ объ дамы такъ разговорились между собою, будто вѣкъ были знакомы. Василиса Кашпаровна многое уже начала говорить съ нею такимъ тихимъ голосомъ, что Иванъ Федоровичъ ничего не могъ разслушать.

— Да не угодно ли посмотрѣть? сказала, вставая, старушка-хозяйка.

За нею встали барышни и Василиса Кашпаровна, и всё по-
тянулись въ дѣвчью. Тетушка, однакожъ, дала знакъ Ивану
Федоровичу оставаться и сказала что-то тихо старушкѣ.

— Машенька! сказала старушка, обращаясь къ бѣлокурой барышнѣ: — останься съ гостемъ, да поговори съ нимъ, чтобы гостю не было скучно!

Бѣлокурая барышня осталась и сѣла на диванъ. Иванъ Федоровичъ сидѣлъ на своемъ стуѣ, какъ на иголкахъ, краснѣлъ и потупѣлъ глаза; но барышня, казалось, вовсе этого не замѣчала и равнодушно сидѣла на диванѣ, разсматривая прилежно окна и стѣны, или слѣдуя глазами за кошкою, трусливо пробѣгавшее подъ стульями.

217

Иванъ Өедоровичъ немного ободрился и хотѣлъ-было начать разговоръ; но казалось, что всё слова свои растерялъ онъ на дорогѣ. Ни одна мысль не приходила ему на умъ.

Молчаніе продолжалось около четверти часа. Барышня все такъ же сидѣла.

Наконецъ Иванъ Өедоровичъ собрался съ духомъ: — Лѣтомъ очень много мухъ, сударыня, произнесъ онъ полудрожащимъ го.юсомъ.

— Чрезвычайно много, отвѣчала барышня. — Братецъ напрочно сдѣлалъ хлопушку изъ стараго маменькинаго башмака, но все еще очень много.

Тутъ разговоръ опять прекратился, и Иванъ Өедоровичъ ни-коимъ образомъ уже не находилъ рѣчи.

Наконецъ, хозяйка съ тетушкою и чернявою барышнею воз-вратилась. Поговоривши еще немного, Василиса Кашпаровна распростилась съ старушкою и барышнями, несмотря на всё при-глашенія остаться ночевать. Старушка и барышни вышли на крыльцо проводить гостей и долго еще кланялись тетушкѣ и племяннику, выглядывавшимъ изъ брички.

— Ну, Иванъ Өедоровичъ, о чемъ же вы говорили вдвоемъ съ барышнею? спросила дорогою тетушка.

— Весьма скромная и благонравная дѣвица Марья Григорь-евна, сказалъ Иванъ Өедоровичъ.

— Слушай, Иванъ Өедоровичъ: я хочу поговорить съ тобою серьозно. Вѣдь тебѣ, слава Богу, тридцать осьмой годъ; чинъ ты уже имѣешь хорошій: пора подумать и о дѣтяхъ! Тебѣ нем-премѣнно нужна жена....

— Какъ, тетушка! вскричалъ, испугавшись, Иванъ Өедоро-вичъ, — какъ жена! Нѣтъ-съ, тетушка, сдѣлайте милость.... Вы совершенно въ стыдъ меня приводите.... я еще никогда не былъ женать.... Я совершенно не знаю, что съ нею дѣлать!

— Узнаешь, Иванъ Өедоровичъ, узнаешь, промолвила, улы-баясь, тетушка и подумала про себя: „Куды-жъ! ще зовсимъ молодя дытѣна: ничего не знаетъ!“ — Да, Иванъ Өедоровичъ! продолжала она вслухъ: — лучшей жены нельзя сыскать тебѣ, какъ Марья Григорьевна. Тебѣ же она притомъ очень понрави-

218

лась. Мы уже насчетъ этого много переговорили съ старухою: она очень рада видѣть тебя своимъ зятемъ. Еще незвѣстно, правда, что скажетъ этотъ грѣходѣй Григорьевичъ: но мы не посмотримъ на него, и пусть только онъ вздумаетъ не отдать приданаго, мы его судомъ....

Въ это время бричка подъѣхала къ двору, и древнія клячи ожили, чуя близкое стойло.

— Слушай, Омелько! конямъ дай прежде отдохнуть хорошень-ко, а не веди тотчасъ распрегши къ водопою: онъ лошади горячія. — Ну, Иванъ Федоровичъ, продолжала, вылѣзая, тетуш-ка. — Я совѣтую тебе хорошенько подумать объ этомъ. Мнѣ еще нужно забѣжать въ кухню: я позабыла Солохъ заказать ужинъ, а она, негодная, я думаю, сама и не подумала объ этомъ.

Но Пванъ Федоровичъ стоялъ, какъ будто громомъ оглушенный. Правда. Марья Григорьевна очень недурная барышня: но жениться!... это казалось ему такъ страшно. такъ чудно. что онъ никакъ не могъ подумать безъ страха. Жить съ женою!... непонятно! Онъ не одинъ будетъ въ своей комнатѣ, но ихъ должно быть вездѣ двое!... Потъ проступалъ у него на лицѣ, по мѣрѣ того, какъ углублялся онъ въ размышленіе.

Ранѣе обыкновеннаго легкъ онъ въ постель, но, несмотря на всѣ старанія, никакъ не могъ заснуть. Наконецъ, желанный сонъ, этотъ всеобщій успокоитель, посѣтилъ его: но какой сонъ! Еще несвязанѣе сновидѣній онъ никогда не видывалъ. То снилось ему, что вкругъ него все шумить, вертиться, а онъ обѣжитъ-обѣжить, не чувствуетъ подъ собою ногъ... вотъ уже выбивается изъ силъ... вдругъ кто-то хватаетъ его за ухо. „Ай! кто это?“ — „Это я, твоя жена!“ съ шумомъ говорилъ ему какой-то голосъ. — И онъ вдругъ пробуждался. То представлялось ему, что онъ уже желать, что все въ домикѣ ихъ такъ чудно. такъ странно: въ его комнатѣ стоитъ, вмѣсто одинокой, двойная кровать; на стулѣ сидить жена. Ему странно: онъ не знаетъ. какъ подойти къ ней, что говорить съ нею, и замѣчаетъ, что у нея гусиное лицо. Нечаянно поворачивается онъ въ сторону и видитъ другую жену, тоже съ гусинымъ лицомъ. Поворачивается въ другую сторону — стоитъ третья жена; назадъ — еще одна жена. Тутъ его беретъ

219

тоска; онъ бросился бѣжать въ садъ; но въ саду жарко, онъ снялъ
шляпу, видитъ — и въ шляпѣ сидитъ жена. Потъ выступилъ
у него на лицѣ. Полѣзъ въ карманъ за платкомъ — и въ кар-
манѣ жена; вынулъ изъ уха хлопчатую бумагу — и тамъ сидитъ
жена.... То вдругъ онъ прыгалъ на одной ногѣ, а тетушка, глядя
на него, говорила съ важнымъ видомъ: „Да, ты долженъ пры-
гать, потому что ты теперь женатый человекъ“. Онъ къ ней;
но тетушка, уже не тетушка, а колокольня. И чувствуетъ, что
его кто-то тащитъ веревкою на колокольню.

— Кто это тащитъ меня? жалобно проговорилъ Иванъ Өе-
доровичъ.

— Это я, жена твоя, тащу тебя, потому что ты — колоколъ.

— Нѣтъ, я не колоколъ, я Иванъ Өедоровичъ! кричалъ онъ.

— Да, ты колоколъ, говорилъ, проходя мимо, полковникъ
П*** пѣхотнаго полка.

То вдругъ снилось ему, что жена вовсе не человекъ, а какая-то
шерстяная матерія; что онъ въ Могилевѣ приходитъ въ лавку
къ купцу. „Какой прикажете матеріи?“ говоритъ купецъ: „вы
возьмите жены, это самая модная матерія, очень добротная; изъ
нея всѣ теперь шьютъ себѣ сюртуки“.

Купецъ мѣряетъ и рѣжетъ жену. Иванъ Өедоровичъ беретъ
ее подъ мышку, идетъ къ Жиду, портному.

— „Нѣтъ“, говоритъ Жидъ, — „это дурная матерія! изъ
нея никто не шьетъ себѣ сюртука....“

Въ страхѣ и безпамятствѣ просыпается Иванъ Өедоровичъ;
холодный потъ льется съ него градомъ.

Какъ только всталъ онъ поутру, тотчасъ обратился къ гада-
тельной книгѣ, въ концѣ которой одинъ добродѣтельный книго-
продавецъ, по своей рѣдкой добротѣ и безкорыстію, помѣстилъ
сокращенный снотолкователь. Но тамъ совершенно не было ничего,
даже хотя немного похожаго на такой безсвязный сонъ.

Между тѣмъ въ головѣ тетушки созрѣлъ совершенно новый
замыселъ, о которомъ узнаете въ слѣдующей главѣ.

→→→

ЗАКОЛДОВАННОЕ МЪСТО.

БЫЛЬ,

разсказанная дьячкомъ ***ской церкви.

Ей Богу, уже надоѣло разсказывать! Да чтò вы думаете? пра-
во, скучно: разсказывай, да и разсказывай, и отвязаться нель-
зя! Ну, извольте, я разскажу, только, ей-ей, въ послѣдній разъ!
Да, вотъ вы говорили насчетъ того, что человѣкъ можетъ совла-
дать, какъ говорятъ, съ нечистымъ духомъ. Оно, конечно, то-
есть, если хорошенько подумать, бываютъ на свѣтѣ всякіе слу-
чаи... однакожъ не говорите этого: захочетъ обморочить дьяволь-
ская сила, то обморочитъ, ей Богу обморочитъ!... Вотъ извольте
видѣть: насъ всѣхъ у отца было четверо; я тогда былъ еще ду-
рень, всего мнѣ было лѣтъ одиннадцать... такъ нѣтъ же, не один-
надцать: я помню какъ теперь, когда разъ побѣжалъ-было на
четверенькахъ и сталъ лаять по-собачьи, батько закричалъ на
меня, покачавъ головою: „Эй, Хома, Хома! тебя женить пора,
а ты дурѣшь, какъ молодой лошакъ!“

Дѣдъ былъ еще тогда живъ и на ноги, — пусть ему легко
икнется на томъ свѣтѣ, — довольно крѣпокъ. Бывало вздумаетъ...
Да чтò-жъ этакъ разсказывать? Одинъ выгребаетъ изъ печки
цѣлый часъ уголь для своей трубки, другой зачѣмъ-то побѣжалъ
за комору. Что, въ самомъ дѣлѣ!... добро бы по-неволѣ, а то
вѣдь сами же напросились... слушать, такъ слушать!

Батько еще въ началѣ весны повезъ въ Крымъ на продажу та-
бакъ; не помню только два или три воза снарядилъ онъ; табакъ
былъ тогда въ цѣнѣ. Съ собою взялъ онъ трехгодоваго брата —
пріучать заранѣе чумаковать; насъ осталось: дѣдъ, мать, я, да
братъ, да еще братъ. Дѣдъ засѣялъ баштанъ на самой дорогѣ и

222

перешелъ жить въ курень; взялъ и насъ съ собою гонять воробь-
евъ и сорокъ съ баштана. Намъ это было, нельзя сказать, чтобы
худо; бывало нашьться въ день столько огурцовъ, дынь, рѣшы,
цыбули, гороху, что въ животѣ, ей Богу, какъ будто пѣтухи
кричать. Ну, оно притомъ же и прибыльно: проѣзжіе толкутся
по дорогѣ, всякому захочется полакомиться арбузомъ или дынею;
да изъ окрестныхъ хуторовъ бывало нанесутъ на обмѣнъ куръ,
ляцъ, индѣкъ, — житье было хорошее!

Но дѣду болѣе всего любо было то, что чумаковъ каждый
день возвъ пятьдесятъ проѣдетъ. Народъ, знаете, бывалый;
пойдетъ разсказывать, — только уши развѣшивай; а дѣду это
все равно, что голодному галушки. Иной разъ бывало случится
встрѣча со старыми знакомыми — дѣда всякій уже зналъ — мо-
жете посудить сами, чтò бываетъ, когда соберется старье: тара,
тара, тогда-то, да тогда-то, такое-то, да такое-то было... Ну,
и разольются, вспомянутъ, Богъ знаетъ, когдашнее!

Разъ, —ну вотъ, право, какъ-будто теперь случилось, — солнце
стало уже садиться; дѣдъ ходилъ по баштану и снималъ съ ка-
вуновъ листья, которыми прикрывалъ ихъ днемъ, чтобы не по-
пеклись на солнцѣ.

— Смотри, Остапъ, говорю я брату: — вонъ чумаки ѣдуть!

— Гдѣ чумаки? сказалъ дѣдъ, положивши значокъ на боль-
шой дынѣ, чтобы на случай не сѣли хлопцы.

По дорогѣ тянулось точно возвъ шесть. Впереди шелъ чу-
макъ уже съ сизыми усами. Не дошедши шаговъ, какъ бы вамъ
сказать, на десять, онъ остановился.

— Здорово, Максимъ! вотъ привелъ Богъ гдѣ увидѣться!

Дѣдъ пришурилъ глаза: — А! здорово, здорово! откуда Богъ
несетъ? И Болѣчка здѣсь? здорово, здорово, братъ! Что за дья-
волъ! да тутъ всѣ: и Крутотрѣщенко! и Печериця! и Ковѣликъ!
и Стецько! здорово! А, га-га! го-го!... и пошли цѣловаться!

Воловъ распрягли и пустили пастись на траву; возы остави-
ли на дорогѣ, а сами сѣли всѣ въ кружокъ впереди куреня и за-
курили люльки. Но куда же тутъ до юлекъ? за росказнями, да
за раздобарами, врядъ ли и по одной досталось. Послѣ полдника
сталъ дѣдъ подчивать гостей дынями. Вотъ каждый, взявши по

223

дынѣ, обчистилъ ее чистенько ножикомъ (калачи всѣ были тер-
тые, мыкали не мало, знали уже, какъ ѣдятъ на свѣтѣ, — пожа-
луй и за панскій столъ, хоть сейчасъ, готовы сѣсть); обчистив-
ши хорошенько, проткнулъ каждый пальцемъ дырочку, выпилъ
изъ нея кисель, сталъ рѣзать по кусочкамъ и класть въ ротъ.

— Что-жъ вы, хлопцы, сказалъ дѣдъ, — рты свои разинули?
танцуйте, собачьи дѣти! Гдѣ, Остапъ, твоя сопилка? А ну-ка
козачкà! Хома, берись въ боки! Ну! вотъ такъ! гей, гопъ!

Я былъ тогда малый подвижной. Старость проклятая! теперь
уже не пойду такъ; вмѣсто всѣхъ выкрутасовъ, ноги только спо-
тыкаются. До лго глядѣлъ дѣдъ на насъ, сидя съ чумаками. Я
замѣчаю, что у него ноги не постоянъ на мѣстѣ: такъ, какъ будто
ихъ кто-нибудь дергаетъ.

— Смотри, Хома, сказалъ Остапъ, — если старый хрѣнъ не
пойдетъ танцовать!

Что-жъ вы думаете? не успѣлъ онъ сказать — не вытерпѣлъ ста-
ричина: захотѣлось, знаете, прихвастнуть передъ чумаками. —
Вишь, чортовы дѣти! развѣ такъ танцуютъ? Вотъ какъ танцуютъ!
сказалъ онъ, поднявшись на ноги, протянувъ руки и ударивъ
каблуками.

Ну, нечего сказать, танцовать-то онъ танцовалъ такъ, что
хоть бы и съ гетманшею. Мы посторонились, и пошелъ хрѣнъ
вывертывать ногами по всему гладкому мѣсту, которое было воз-
лѣ грядки съ огурцами. Только что дошелъ однакожъ до поло-
вины и хотѣлъ разгуляться и выметнуть ногами на вихорь ка-
кую-то свою штуку, — не поднимаются ноги да и только! Что
за пропасть! разогнался снова, дошелъ до середины — не беретъ!
что хочь дѣлай — не беретъ да и не беретъ! ноги какъ деревян-
ныя стали! „Вишь дьявольское мѣсто! вишь сатанинское навож-
деніе! впутается же Иродъ, врагъ рода человѣческаго!“ Ну, какъ
надѣлать сраму передъ чумаками? Пустился снова и началъ че-
сать дробно, мелко, любо глядѣть; до средины — нѣтъ! не вы-
танцовывается, да и полно! „А, шельмовскій сатана! чтобъ ты
подавился гнилою дынею! чтобъ еще маленькимъ издохнулъ, со-
бачій сынъ! вотъ на старость надѣлалъ стыда какого!...“ И въ
самомъ дѣлѣ сзади кто-то засмѣялся.

224

Оглянулся — ни баштану, ни чумаковъ, ничего: назад, впереди, по сторонам — гладкое поле. „Э! ссе... вотъ тебя на!“ Началъ прищуривать глаза — мѣсто, кажись, не совѣмь незнакомое: съ боку лѣсъ, изъ-за лѣса торчалъ какой-то шестъ и виднѣлся прочь далеко въ небѣ. Что за пропасть? да это голубятня. Что у попа въ огородѣ! Съ другой стороны тоже что-то сѣрѣетъ: вглядѣлся — гумно волостного писаря. Вотъ куда затащила нечистая сила! Поколесивши кругомъ, наткнулся онъ на дорожку. Мѣсяца не было: бѣлое пятно мелькало вмѣсто его сквозь тучу. „Быть завтра большому вѣтрѣ!“ подумалъ дѣдь. Глядь — въ сторонѣ отъ дорожки на могилѣв вспыхнула свѣчка: „Вишь!“ сталъ дѣдъ, и руками подперся въ боки, и глядитъ. Свѣчка потухла; вдали, и немного подалѣе, загорѣлась другая. „Кладь!“ закричалъ дѣдъ: „Я ставлю, Богъ знаетъ чтò, если не кладь!“ и уже поплевалъ было въ руки, чтобы кошать, да спохватился. Что нѣтъ при немъ ни заступа, ни лопаты. „Эхъ, жаль! ну, кто знаетъ? можетъ-быть, стонтъ только поднять дернъ, а онъ тутъ и лежить, голубчикъ. Нечего дѣлать. назначить по крайней мѣрѣ мѣсто. чтобы не позабыть послѣ!“

Вотъ перетянувши сломанную, видно вихремъ, порядочную вѣтку дерева, навалилъ онъ ее на ту могилку, гдѣ горѣла свѣчка. И пошелъ по дорожкѣ. Молодой дубовый лѣсъ сталъ рѣдѣть: мелькнулъ плетень. „Ну, такъ! не говорилъ ли я“, подумалъ дѣдъ, „что это попова левада? вотъ и плетень его! теперь и вереты нѣтъ до баштана.“

Поздненько, однакожъ, пришелъ онъ домой, и галушекъ не хотѣлъ ѣсть. Разбудивши брата Остапа, спросилъ только, давно ли уѣхали чумаки, и завернулся въ тулупъ. И когда тотъ началъ было спрашивать: — А куда тебя, дѣдъ, черти дѣли сегодня? — Не спрашивай, — сказалъ онъ, завертываясь еще крѣпче, — не спрашивай, Остапъ: не то — посѣдѣешь! и захрапѣлъ тапъ. Что воробьи, которые забрались-было на баштанъ, поподымались съ перепуту на воздухъ, Но гдѣ уже тамъ ему спалось! Нечего сказать, хитрая была бестія, дай Боже ему царствіе небесное! умѣлъ отдѣлаться всегда. Иной разъ такую запоетъ пѣню, что губы станешь кусать.

225

На другой день, чуть только стало смеркаться въ полѣ, дѣдъ надѣлъ свитку, подпоясался, взялъ подъ мышку заступъ и лопату, надѣлъ на голову шапку, выпилъ кухоль сировцу, утеръ губы полою, и пошелъ црямо къ попову огороду. Вотъ минулъ и пленень, и низенькій дубовый лѣстъ; промежъ деревьевъ вьется дожжка и выходить къ полѣ; кажись, та самая. Вышелъ и на поле — мѣсто точь-въ-точь вчерашнее: вонъ и голубятня торчитъ; но гумна не видно. „Нѣтъ, это не то мѣсто; то, стало-быть, подалѣе; нужно, видно, поворотить къ гумну!“, Поворотилъ назадъ. сталъ идти другою дорогою — гумно видно, а голубятни нѣтъ! Опять поворотилъ поближе къ голубятнѣ — гумно спряталось, Въ полѣ, какъ нарочно, сталъ накрапывать дождикъ. Побѣжалъ снова къ гумну — голубятня пропала; къ голубятнѣ — гумно пропало.

„А чтобы ты, проклятый сатана, не дождалъ дѣтей своихъ видѣть!“ А дождь пустился какъ изъ ведра.

Вотъ скинувшись новые сапоги и обвернувшись въ хустку, что-бы не покоробились отъ дождя, задалъ онъ такого бѣгуна, какъ будто панскій иноходецъ. Влѣзъ въ курень, промокши насквозь, накрылся тулупомъ и принялся ворчать что-то сквозь зубы и приголубливать чорта такими словами, какихъ я еще отъ роду не слыхивалъ. Признаюсь, я бы, вѣрно, покраснѣлъ, если бы случилось это среди дня.

На другой день проснулся, смотрю — уже дѣдъ ходить по баштану, какъ ни въ чемъ не бывало, и прикрываетъ лопухомъ арбузы. За обѣдомъ опять старичина разговорился, сталъ пугать меньшаго брата, что онъ обмѣняетъ его на курѣ вмѣсто арбуза; а пообѣдавши сдѣлалъ самъ изъ дерева пищикъ и началъ на немъ итрать; и далъ намъ забавляться дыню, свернувшуюся въ три потибели, словно змѣю, — которую называлъ онъ турецкою. Теперь такихъ дынь я нигдѣ и не видывалъ: правда, сѣмяна ему что-то издалека достались.

Ввечеру, уже повечерявши, дѣдъ пошелъ съ заступомъ прокопать новую грідку для позднихъ тыквъ. Сталъ проходить мимо того заколдованнаго мѣста, не вытерпѣлъ, чтобы не прозворчать сквозь зубы: „проклятое мѣсто!“ взошелъ на середину, гдѣ не вытанцовывалось позавчера, и ударилъ въ сердцахъ зà-

Соч. Гоголя, Т. І.

15

226

ступомъ. Глядь — вокругъ него опять то же самое поле: съ одной стороны торчитъ голубятня, а съ другой гумно. „Ну, хорошо, что догадались взять съ собою заступъ. Вонъ и дорожка! вонъ и могилка стоитъ! вонъ и вѣтка навалена! вонъ-вонъ горитъ и свѣчка! Какъ бы только не ошибиться!“

Потихоньку поѣжалъ онъ, поднявши заступъ вверхъ, какъ будто бы хотѣлъ имъ попотчивать кабана, затесавшагося на баштанъ, и остановился передъ могилкою. Свѣчка погасла; на могилѣ лежалъ камень, заросшій травою. „Этотъ камень нужно поднять!“ подумалъ дѣдъ и началъ обкашывать его со всѣхъ сторонъ. Великъ проклятый камень! вотъ, однако!ъ, упершись крѣпко ногами въ землю, пихнулъ онъ его съ могилы. „Гу!“ пошлю по долинѣ. „Туда тебе и дорога! теперь живѣе пойдетъ дѣло.“

Тутъ дѣдъ остановился, досталъ рожокъ, насыщалъ на кулакъ табаку, и готовился было поднести къ носу, какъ вдругъ надъ головою его чихи! чихнуло что-то такъ, что покачнулись деревья и дѣду забрызгало все лицо. „Отворотился хоть бы въ сторону, когда хочешь чихнуть!“ проговорилъ дѣдъ, протирая глаза. Осмотрѣлся — никого нѣтъ. „Нѣтъ, не любитъ, видно, чортъ табаку!“ продолжалъ онъ, кладя рожокъ за пазуху и принимаясь за заступъ. „Дурень же онъ, а такого табаку ни дѣду, ни отцу его не доводилось нюхать!“ Сталъ копать — земля мягкая, заступъ такъ и уходитъ; вотъ что-то звукнуло. Выкидавши землю, увидѣлъ онъ котелъ.

— А, голубчикъ, вотъ гдѣ ты! вскричалъ дѣдъ, подсовывая подъ него заступъ.

— А, голубчикъ, вотъ гдѣ ты! запищалъ птичий носъ, клюнувши котелъ.

Посторонился дѣдъ и выпустилъ заступъ.

— А, голубчикъ, вотъ гдѣ ты! заблеяла баранья голова съ верхушки дерева.

— А, голубчикъ, вотъ гдѣ ты! заревѣлъ медвѣдь, высунувши изъ-за дерева свое рыло. Дрожь проняла дѣда.

— Да тутъ страшно слово сказать! проворчалъ онъ про-себя.

— Тутъ страшно слово сказать! пискнулъ птичий носъ.

— Тутъ страшно слово сказать! заблеяла баранья голова.

227

— Слово сказать! ревнулъ медвѣдь.

— Гм... сказалъ дѣдъ, и самъ перепугался.

— Гм! пронищалъ носъ.

— Гм! проблемъ баранъ.

— Гумъ! заверилъ медвѣдь.

Со страхомъ оборотился дѣдъ... Боже ты мой, какая ночь! ни звѣздъ, ни мѣсца; вокругъ провалы! подъ ногами круча безъ дна; надъ головой свѣсилась гора, и вотъ-вотъ, кажись, такъ и хочетъ оборваться на него! и чудится дѣду, что изъ-за нея мигаетъ какая-то харя... у! у! носъ — какъ мѣхъ въ кузницѣ; ноздри — хоть по ведру воды влей въ каждую; губы — ей Богу, какъ двѣ колоды! красныя очи выкатились наверхъ, и еще и языкъ высунула, и дразнить! „Чортъ съ тобою! сказалъ дѣдъ, бросивъ котелъ: „над тебе и кладъ твой! экая мерзостная рожа!“ и уже ударился-было бѣжать, да оглядѣлся и сталъ, увидѣвши, что все было по прежнему. „Это только пугаетъ нечистая сила!“

Принялся снова за котелъ, — нѣтъ, тяжелъ! чтο дѣлать? тутъ же не оставить! Вотъ, собравши всѣ силы, ухватился онъ за него руками: „Ну, разомъ, разомъ! еще, еще, еще!“ и вытащилъ. „Ухъ! теперь понюхать табаку!“

Досталъ рожокъ. Прежде, однакожъ, чѣмъ сталъ насыпать, осмотрѣлся хорошенько, нѣтъ ли кого. Кажись, что нѣтъ; но вотъ, чудится ему, что пень дерева пыхтитъ и дуется, показываются уши, наливаются красные глаза, ноздри раздулись, носъ поморщился, и вотъ, такъ и собирается чихнуть. „Нѣтъ, не понюхаю табаку!“ подумалъ дѣдъ, спрятавши рожокъ: „опять заплюетъ сатана очи!“ Схватилъ скорѣе котелъ и давай бѣжать, сколько доставало духу; только слышитъ, что сзади что-то такъ и чешетъ прутьями по ногамъ... „Ай! ай, ай!“ покрикивалъ только дѣдъ, ударивъ во всю мочь, и какъ добѣжалъ до попова огорода, тогда только перевелъ немного духъ.

„Куда это зашелъ дѣдъ?“ думали мы, дожидаясь часа три. Уже съ хутора давно пришла мать и принесла горшокъ горячихъ галушекъ. Нѣтъ, да и нѣтъ дѣда! Стали опять вечерять сами. Послѣ вечери вымыла мать горшокъ и искала глазами, куда бы вылить помои, потому что вокругъ все были гряды; какъ ви-

15*

228

дить, идетъ прямо къ ней на-встрѣчу кухва. На небѣ было таки
темненько. Вѣрно, кто-нибудь изъ хлопцевъ, шаля, спрятался
сзади и подталкиваетъ ее. „Вотъ кстати, сюда вылить помои!“
сказала и вылила горячія помои.

„Ай!“ что-то закричало басомъ. Глядь — дѣдь. Ну, кто его
знаетъ! ей Богу, думали, что бочка лѣзетъ! Признаюсь, хоть оно
и грѣшно немного, а, право, смѣшно показалось, когда сѣдая
голова дѣда вся была окунута въ помои и обвѣшана корками
отъ арбузовъ и дѣнь.

— Вишь, чортова баба! сказалъ дѣдь. обтирая голову по-
лою: — какъ опарила! какъ будто свинью передъ Рождествомъ!
Ну, хлопцы, будетъ вамъ теперь на бублики! будете, собачьи
дѣти, ходить въ золотыхъ юрапанахъ! Посмотрите-ка, посмотрите
сюда, чтò я вамъ принесъ! сказалъ дѣдь и открылъ котелѣ.

Чтò-жъ бы вы думали такое тамъ было? ну, по малой мѣрѣ,
подумавши хорошенько — а? золото? вотъ то-то, что не золото:
соръ, дрязгъ.... стыдно сказать, чтò такое. Плюнулъ дѣдь, ки-
нулъ котелъ и руки послѣ того вымылъ.

И съ той поры заклялъ дѣдь и насъ вѣрить когда-либо чорту.
„И не думайте!“ говорилъ онъ часто намъ: „все, чтò ни скажетъ
врагъ Господа Христа, все sолжетъ, собачій сынъ! у него правды
и на копьку нѣтъ!“ И, бывало, чуть только услышитъ старицкъ.
что въ иномъ мѣстѣ не снокойно: „А. нуте ребята, давайте крес-
тить!“ закричить намъ: „такъ его! такъ его! хорошенько!“ и нач-
нетъ класть кресты. А то проклятое мѣсто, гдѣ не вытанцовыва-
лось, загородилъ плетнемъ, велѣлъ кидать все, чтò ни есть непо-
требнаго, весь бурьянъ и соръ, который выгребалъ изъ баштана.

Такъ вотъ какъ морочитъ нечистая сила человѣка! Я знаю
хорошо эту землю: послѣ того нанимали ее у батька подъ баш-
танъ сосѣдніе козаки. Земля славная, и урожай всегда бывалъ
на диво; но на заколдованномъ мѣстѣ никогда не было ничего
добраго. Засѣютъ какъ с.лѣдуетъ, а взойдетъ такое, что и ра-
зобрать нельзя: арбузъ — не арбузъ, тыква — не тыква, огу-
рецъ — не огурецъ.... чортъ знаетъ, чтò такое!

КОНЕЦЪ ВЧЕРОВЪ НА ХУТОРЪ.

СТАРОСВЪТСКИЕ ПОМЪЩИКИ.

Я очень люблю скромную жизнь тѣхъ ўединенныхъ владѣтелей
отдаленныхъ деревень, которыхъ въ Малороссіі обыкновенно на-
зываютъ „старосвѣтскими“ и которые, какъ дряхлые живописные
домики, хороши своею простотою и совершенною противополож-
ностью съ новымъ гладенькимъ строеніемъ, котораго стѣнъ не
промылъ еще дождь, крыши не покрыла зеленая плесень и лишен-
ное штукатурки крыльцо не выказываетъ своихъ красныхъ кир-
пичей. Я иногда люблю сойти на минуту въ сферу этой необыкно-
венно ўединенной жизни, гдѣ ни одно желаніе не перелетаетъ за
частоколъ, окружающій небольшой дворикъ, за плетень сада,
наполненнаго яблонями и сливами, за деревенскія избы, его окру-
жающія, пошатнувшіяся на сторону, осѣненные вербами, бузиною
и грушами. Жизнь ихъ скромныхъ владѣтелей такъ тиха, такъ
тиха, что на минуту забываешься и думаешь, что страсти, желал-
нія и неспокойныя порожденія злого духа, возмущающія міръ, во-
все не существуютъ, и ты ихъ видѣлъ только въ блистящемъ,
сверкающемъ сновидѣніи.

Я отсюда вижу низенький домикъ съ галлерей изъ маленькихъ почернѣлыхъ деревянныхъ столбиковъ, пдущею вокругъ всего дома, чтобы можно было во время грома и града затворить ставни оконъ, не замочась дождемъ; за нимъ душистая черемуха, цѣлые ряды низенькихъ фруктовыхъ деревьевъ, потопленныхъ багрянцемъ вишень и яхонтовымъ моремъ сливъ, покрытыхъ свинцовымъ матомъ; развѣсистый кленъ, въ тѣни котораго разостланъ, для отдыха, коверъ; передъ домомъ просторный дворъ съ низенькою свѣжею травкою, съ протоптанною дорожкою отъ

232

амбара до кухни и отъ кухни до барскихъ поковъ; длинношей-
ный гусь, пьюшій воду, съ молодыми и нѣжными, какъ пухъ,
гуситами; частоколъ, обвѣшанный связками сушеныхъ грушъ и
яблокъ и провѣтривающимися коврами; возвъ съ дыними, стоящій
возлѣ амбара; отпряженный волѣ, лѣниво лежащій возлѣ него.
Все это для меня имѣетъ неизъяснимую прелѣсть, можетѣ-быть,
оттого, что я уже не вижу ихъ и что намъ мило все то, съ чѣмъ
мы въ разлукѣ. Какъ бы то ни было, но даже тогда, когда
бричка моя подлѣзжала къ крыльцу этого домика, душа прини-
мала удивительно пріятное и спокойное состояние; лошади весело
подкатывали подъ крыльцо; кучеръ преспокойно сѣзалъ съ ко-
зель и набиваль трубку, какъ будто бы онъ пріѣзжалъ въ соб-
ственный домъ свой; самый лай, который поднимали флегмати-
ческіе барбосы, бровки и жучки, былъ пріятень моимъ ушамъ.

Но болѣе всего мнѣ нравились самые владѣтели этихъ скром-
ныхъ утолковъ, старички, старушки, заботливо выходившіе на-
встрѣчу. Ихъ лица мнѣ представляются и теперь иногда въ шумѣ
и толпѣ среди модныхъ фраковъ, и тогда вдругъ на меня находитъ
полусонъ и мерещится былое. На лицахъ у нихъ всегда написана
такая доброта, такое радушіе и чистосердечіе, что невольно от-
казываешься, хотя по крайней мѣрѣ на короткое время, отъ
всѣхъ дерзкихъ мечтаній и незамѣтно переходишь всѣми чув-
ствами въ низменную, буколическую жизнь.

Я до сихъ поръ не могу позабыть двухъ старичковъ прошед-
шаго вѣка, которыхъ, увы! теперь уже нѣтъ, но душа моя пол-
на еще до сихъ поръ жалости, и чувства мои странно сжимаются,
когда воображу себѣ, что пріѣду со временемъ опять на ихъ
прежнее, нынѣ опустѣлое жилище, и увижу кучу развалившихся
хатъ, заглохшій прудъ, заросшій ровъ на томъ мѣстѣ, гдѣ сто-
ялъ низенькій домикъ, и ничего болѣе. Грустно! мнѣ заранѣе
грустно! Но обратимся къ разсказу.

Аланасій Ивановичъ Товстогубъ и жена его, Пульхерія Ива-
новна Товстогубиха, по выраженнію окружныхъ мужиковъ, — были
тѣ старики, о которыхъ я началъ разсказывать. Еслибъ я былъ
живописецъ и хотѣлъ изобразить на полотнѣ Филемона и Бав-
киду, я бы никогда не избралъ другого оригинала, кромѣ ихъ.

233

Аванасію Ивановичу было шестьдесятъ лѣтъ, Пульхерію Ивановѣ пятьдесятъ-пять. Аванасій Ивановичъ былъ высокаго росста, ходилъ всегда въ бараньемъ тулупчикѣ, покрытомъ камлотомъ, сидѣлъ согнувшись и всегда почти улыбался, хотя бы разсказывалъ, или, просто, слушалъ. Пульхерія Ивановна была нѣсколько серьёзна, почти никогда не смѣялась; но на лицѣ и въ глазахъ ея было написано столько доброты, столько готовности утостить васъ всѣмъ, чтō было у нихъ лучшаго, что вы, вѣрно, нашли бы улыбку уже черезчуръ приторною для ея добраго лица. Легкія морщины на ихъ лицахъ были расположены съ такою пріятностію, что художникъ вѣрно бы укралъ ихъ. По нимъ можно было, казалось, читать всю жизнь ихъ, ясную, спокойную жизнь, которую вели старыя національныя, простосердечныя и вмѣстѣ богатыя фамиліи, всегда составляющія противоположность тѣмъ низкимъ Малороссіянамъ, которые выдираются изъ дѣятрей, торгашей, наполняютъ, какъ саранча, палаты и присутственныя мѣста, дерутъ послѣднюю копѣйку съ своихъ же земляковъ, наводняютъ Петербургъ ябедниками, наживаютъ наконецъ капиталъ и торжественно прибавляютъ къ фамиліи своей, оканчивающейся на о, слогъ ө. Нѣтъ, они не были похожи на эти презрѣнныя и жалкія творенія, такъ же какъ и всѣ Малороссійскія старинныя и коренные фамиліи.

Нельзя было глядѣть безъ участія на ихъ взаимную любовь: они никогда не говорили другъ другу ты, но всегда вы: вы, Аванасій Ивановичъ; вы, Пульхерія Ивановна.

— Это вы продавили стулъ, Аванасій Ивановичъ?

— Ничего, не сердитесь, Пульхерія Ивановна: это я.

Они никогда не имѣли дѣтей, и оттого вся привязанность ихъ сосредоточивалась на нихъ же самихъ. Когда-то, въ молодости, Аванасій Ивановичъ служилъ въ компанейцахъ, былъ послѣ сencкундъ-маіоромъ; но это уже было очень давно, уже прошло, уже самъ Аванасій Ивановичъ почти никогда не вспоминалъ объ этомъ. Аванасій Ивановичъ женился тридцати лѣтъ, когда былъ молодцемъ и носилъ шитый камзолъ; онъ даже увезъ довольно ловко Пульхерію Ивановну, которую родственники не хотѣли отдать за него; но и объ этомъ уже онъ очень мало помнилъ, по крайней мѣрѣ никогда не говорилъ.

234

Всѣ эти давнія, необыкновенныя происшествія замѣнились спокойной и уединенною жизнію, тѣми дремлющими и вмѣстѣ гармоническими грезами, которые ощущаете вы, сидя на деревенскомъ балконѣ, обращенномъ въ садъ, когда прекрасный дождь роскошно шумить, хлоная по древеснымъ листьямъ, стекая журчащими ручьями и наговаривая дрему на ваши члены, а между тѣмъ радута крадется изъ-за деревьевъ и, въ видѣ полуразрушеннаго свода, свѣтить матовыми семью цвѣтами на небѣ, — или когда укачиваетъ васъ коляска, ныряющая между зелеными пустарниками, а стенной перепелъ гремить, и душистая трава, вмѣстѣ съ хлѣбными колосьями и полевыми цвѣтами, лѣзеть въ дверцы коляски, пріятно ударяя васъ по рукамъ и по лицу.

Онъ всегда слушалъ съ пріятною улыбкою гостей. пріѣздавшихъ къ нему; иногда и самъ говорилъ, но больше распрашивалъ. Онъ не принадлежалъ къ числу тѣхъ стариковъ, которые надолѣ даютъ вѣчными похвалами старому времени или порицаніями новаго: онъ, напротивъ, распрашивая васъ, показывалъ большое любопытство и участіе къ обстоятельствамъ вашей собственной жизни, удачамъ и неудачамъ, которыми обыкновенно интересуются всѣ добрые старики, хотя оно нѣсколько похоже на любопытство ребенка, который въ то время, когда говоритъ съ вами, разсматриваетъ печатку вашихъ часовъ. Тогда лицо его, можно сказать, дышало добротою.

Комнаты домика. въ которомъ жили наши старички, были маленькія, низенькія, какія обыкновенно встрѣчаются у старо-свѣтскихъ людей. Въ каждой комнатѣ была огромная печь, занимавшая почти третью часть ег. Комнатки эти были ужасно теплы, потому что Аванасій Ивановичъ, и Пульхерія Ивановна очень любили теплоту. Тонки ихъ были всѣ проведены въ сѣни, всегда почти до самого потолка наполненныя соломою, которую обыкновенно употребляютъ въ Малороссіи вмѣсто дровъ. Третіе этой горящей соломы и освѣщеніе дѣлаютъ сѣни чрезвычайно пріятными въ зимній вечеръ. когда пылкая молодежь, прозябнувши отъ преслѣдованія за какой-нибудь емулѣянкой, вбѣгаетъ въ нихъ, похлопывая въ ладоши. Стѣны комнаты убраны были нѣсколькими картинами и картинками въ старинныхъ узенькихъ

235

рамахъ. Я увѣренъ, что сами хозяева давно позабыли ихъ содержаніе, и еслибы нѣкоторыя изъ нихъ были унесены, то они бы, вѣрно, этого не замѣтили. Два портрета было большихъ, писанныхъ масляными красками: одинъ представлялъ какого-то архіереля, другой Петра III; изъ узенькихъ рамъ глядѣла герцогиня Лавальеръ, запачканная мухами. Вокругъ оконъ и надъ дверями находилось множество небольшихъ картинокъ, которыя какъ-то привыкаешь почитать за пятна на стѣнѣ и потому ихъ вовсе не разсматриваешь. Полъ почти во всѣхъ комнатахъ былъ глиняный, но такъ чисто вымазанный и содержавшійся съ такою опрятностію, съ какою, вѣрно, не содержится ни одинъ паркетъ въ богатомъ домѣ, лѣниво подметаемый невыспавшимся господиномъ въ ливреѣ.

Комната Пульхеріи Ивановны была вся уставлена сундуками, ящиками, ящичками и сундучечками. Множество узелковъ и мѣшковъ съ сѣмянами, цвѣточными, огородными, арбузными, висѣло по стѣнамъ. Множество клубковъ съ разноцвѣтною шерстью, лоскутковъ старинныхъ платьевъ, шитыхъ за полстолѣтіе, были укладены по угламъ въ сундучкахъ и между сундучками. Пульхерія Ивановна была большая хозяйка и собирала все, хотя иногда сама не знала, на что оно потомъ употребится.

Но самое замѣчательное въ домѣ были поющія двери. Какъ только наставало утро, пѣніе дверей раздавалось по всему дому. Я не могу сказать, отчего онѣ пѣли. Перержавѣвшіи ли петли были тому виною, или самъ механикъ, дѣлавшій ихъ, скрылъ въ нихъ какой нибудь секретъ; но замѣчательно то, что каждая дверь имѣла свой особенный голосъ: дверь, ведущая въ спальню, пѣла самымъ тоненькимъ дискантомъ; дверь въ столовую хрипѣла басомъ; но та, которая была въ сѣняхъ, издавала какой-то странный, дребежащій и вмѣстѣ стонущій звукъ, такъ что, вслушиваясь въ него, очень ясно наконецъ слышалось: „Батюшки, я зябну!“ Я знаю, что многимъ очень не нравится этотъ звукъ; но я его очень люблю, и если мнѣ случится иногда здѣсь услышать скрипъ дверей, тогда мнѣ вдругъ такъ и запахнетъ деревнею: низенькой комнаткой, озаренной свѣчкой въ старинномъ подсвѣчникѣ; ужиномъ, уже поставленнымъ на столѣ; майскою

236

темною ночью, глядящею изъ сада, сквозь растворенное окно, на
столъ, уставленный приборами; соловьемъ, который обдаетъ садъ,
домъ и дальнюю рѣку своими раскатами; страхомъ и шорохомъ
вѣтвей... и, Боже, какая длинная навѣвается мнѣ тогда вере-
ница воспоминаній!

Стулья въ комнатѣ были деревянные, массивные, какими обык-
новенно отличается старина: они были всѣ съ высокими выточен-
ными спинками въ натуральномъ видѣ, безъ всякого лака и кра-
ски; они не были даже обиты матеріею и нѣсколько походили на
тѣ стулья, на которые и донынѣ садятся архіереи. Трехъугольные
столики по угламъ, четырехъугольные передъ диваномъ и зерка-
ломъ въ тоненькихъ золотыхъ рамахъ, выточенныхъ листьями,
которые мухи усѣяли черными точками; передъ диваномъ коверъ
съ птицами, похожими на цвѣты, и цвѣтами, похожими на птицъ:
вотъ все почти убранство невзыскательнаго домика, гдѣ жили
мои старики.

Дѣвичья была набита молодыми и немолодыми дѣвушками въ
полосатыхъ исподницахъ, которымъ иногда Пульхерія Иванов-
на давала шить какія-нибудь бездѣлушки и заставляла чистить
ягоды, но которыя большею частію бѣгали на кухню и спали.
Пульхерія Ивановна почитала необходимостью держать ихъ въ
домѣ и строго смотрѣла за ихъ нравственноностью; но, къ чрез-
вычайному ея удивленію, не проходило нѣсколькихъ мѣсяцев,
чтобы у которой-нибудь изъ ея дѣвушекъ станъ не дѣлался го-
раздо полнѣе обыкновеннаго. Тѣмъ болѣе это казалось удиви-
тельно, что въ домѣ почти никого не было изъ холостыхъ людей,
выключая развѣ только комнатнаго мальчика, который ходилъ
въ сѣромъ полу-фракѣ съ босыми ногами и если неѣлъ, то ужъ,
вѣрно, спалъ. Пульхерія Ивановна обыкновенно бранила винов-
ную и наказывала строго, чтобы впередъ этого не было. На стек-
лахъ оконъ звенѣло страшное множество мухъ, которыхъ всѣхъ
покрывалъ толстый басъ шмеля, иногда сопровождаемый пронзи-
тельными визжаніями осъ; но какъ только подавали свѣчи, вся
эта ватага отправлялась на ночлегъ и покрывала черною тучею
весь потолокъ.

Аванасій Ивановичъ очень мало занимался хозяйствомъ, хо-

237

тя впрочемъ вѣздилъ иногда къ косарямъ и жнецамъ, и смотрѣлъ довольно пристально на ихъ работу: все время правленія лежало на Пульхеріи Ивановѣ. Хозяйство Пульхеріи Ивановны состояло въ безпрестанномъ отпираніи и запираніи кладовой, въ соленіи, сушеніи, вареніи безчисленнаго множества фруктовъ и растеній. Ея домъ былъ совершенно похожъ на химическую лабораторію. Подъ яблонею вѣчно былъ разложенъ огонь, и никогда почти не снимался съ желѣзнаго треножника котелъ или мѣдный тазъ съ вареньемъ. желе. постилою, дѣланными на меду, на сахарѣ и не помню еще на чемъ. Подъ другимъ деревомъ кучеръ вѣчно перегонялъ въ мѣдномъ лембикѣ водку на персиковые листья, на черемуховый цвѣтъ, на золототысячникъ, на вишневыя косточки. И къ концу этого процесса никогда не бывалъ въ состояніи поворотить языка, болталъ такой вздоръ, что Пульхерія Ивановна ничего не могла понять, и отправлялся на кухню спать. Всей этой дряни наваривалось, насоливалось, насушивалось такое множество, что, вѣроятно, она потопила бы наконецъ весь дворъ (потому что Пульхерія Ивановна всегда, сверхъ расчисленнаго на потребленіе, любила приготовлять еще на запасъ), если бы большая половина этого не съѣдалась дворовыми дѣвками, которыя, забираясь въ кладовую, такъ ужасно тамъ объѣдались, что цѣлый день стонали и жаловались на животы свои.

Въ хлѣбопашество и прочія хозяйственныя статьи внѣ двора Пульхерія Ивановна мало имѣла возможности входить. Приказникъ, соединившись съ войтомъ, обкрадывали немилосерднымъ образомъ. Они завели обыкновеніе входить въ господскіе лѣса, какъ въ свои собственные, надѣлывали множество саней и продавали ихъ на ближней ярмаркѣ; кромѣ того, всѣ толстые дубы они продавали на-срубъ для мельницъ сосѣднимъ козакамъ. Одинъ только разъ Пульхерія Ивановна пожелала обревизовать свои лѣса. Для этого были запряжены дрожки, съ огромными кожаными фартухами, отъ которыхъ, какъ только кучеръ встряхивалъ возжами и лошади, служившія еще въ милиіи, трогались съ своего мѣста, воздухъ наполнялся странными звуками, такъ что вдругъ были слышны и флейта, и бубны, и барабанъ; каждый твоздикъ и желѣзная скобка звенѣли до того, что возлѣ самыхъ

238

мельницъ было слышно, какъ пани выѣзжала со двора, хотя это разстояніе было не менѣе двухъ верстъ. Пульхерія Ивановна не могла не замѣтить страшнаго опустошенія въ лѣсу и потери тѣхъ дубовъ, которые она еще въ дѣтствѣ знавала столѣтними.

— Отчего это у тебя, Ничипоръ, сказала она, обратясь къ своему прикащику, тутъ же находившемуся, — дубки сдѣлались такъ рѣдкими? Гляди, чтобы у тебя волосы на головѣ не стали рѣдки.

— Отчего рѣдки? говаривалъ обыкновенно прикащикъ: — пропали! такъ-таки совѣтмъ пропали: и громомъ побило, и черви проточили; пропали, пани, пропали.

Пульхерія Ивановна совершенно удовлетворялась этимъ отвѣтомъ и, пріѣхавши домой, давала повелѣніе удвоить только стражу въ саду около шпанскихъ вишень и большихъ зимнихъ дуль.

Эти достойные правители, прикащикъ и войтъ, нашли вовсе излишнимъ привозить всю муку въ барскіе амбары, а что съ баръ будетъ довольно и половины; наконецъ и эту половину привозили они заплесневѣвшую или подмоченную, которая была обращана на ярмаркѣ. Но сколько ни обкрадывали прикащикъ и войтъ; какъ ни ужасно жрали всѣ во дворѣ, начиная отъ ключницы до свиней, которая истребляли страшное множество сливъ и яблокъ, и часто собственными мордами толкали дерево, чтобы стряхнуть съ него цѣлый дождь фруктовъ: сколько ни клевали ихъ воробьи и вороны, сколько вся дворня ни носила гостинцевъ своимъ кумовьямъ въ другія деревни и даже таскала изъ амбаровъ старыя полотна и пряжу, что все обращалось ко всемірному источнику, то-есть къ шинку; сколько ни крали гости, флегматические кучера и лакеи; но благословенная земля производила всего въ такомъ множествѣ, Аванасію Ивановичу и Пульхеріи Ивановѣ такъ мало было нужно, что всѣ эти страшные хищения казались вовсе незамѣтными въ ихъ хозяйствѣ.

Оба старичка, по старинному обычаю старосвѣтскихъ помѣщиковъ, очень любили покушать. Какъ только занималась заря (они всегда вставали рано) и какъ только двери заводили свой разноголосный концертъ, они уже сидѣли за столикомъ и пили кофе. Напившись кофе, Аванасій Ивановичъ выходилъ въ сѣни и, встряхнувшись платкомъ, говорилъ: „Кишъ, кишъ! пошли, гуси,

239

съ крыльца!" На дворъ ему обыкновенно попадался прикащикъ; онъ, по обыкновенію, вступалъ съ нимъ въ разговоръ, распрашивалъ о работахъ съ величайшею подробностью и такія соображалъ ему замѣчанія и приказанія, которые удивили бы всякого необыкновеннымъ познаніемъ хозяйства, и какой-нибудь новичокъ не осмѣлился бы и подумать, чтобы можно было украсть у такого зоркаго хозяина. Но прикащикъ его былъ обстрѣлянная птица: онъ зналъ, какъ нужно отвѣчать, а еще болѣе, какъ нужно хозяйничать.

Послѣ этого Аθанасій Ивановичъ возвращался въ покои и говорилъ, приблизившись къ Пульхеріи Ивановѣ: — А чтò, Пульхерія Ивановна? можетъ быть, пора закусить чего-нибудь?

— Чего же бы теперь, Афанасій Ивановичъ, закусить? развѣ коржиковъ съ саломъ или пирожковъ съ макомъ, или, можетъ-быть, рыжиковъ соленыхъ?

— Пожалуй, хоть и рыжиковъ или пирожковъ, отвѣчалъ Аθанасій Ивановичъ, — и на столѣ вдругъ являлась скатерть съ пирожками и рыжиками.

За часъ до обѣда Аθанасій Ивановичъ закусывалъ снова, выпивалъ старинную серебряную чарку водки, заѣдалъ грибками, разными сушеными рыбками и прочимъ. Обѣдать садились въ двѣнадцать часовъ. Кромѣ блюдъ и соусниковъ, на столѣ стояло множество горшечковъ съ замазанными крышками, чтобы не могло выдохнуться какое-нибудь аппетитное издѣлье старинной вкусной кухни. За обѣдомъ обыкновенно шелъ разговоръ о предметахъ самыхъ близкихъ къ обѣду.

— Мнѣ кажется, какъ будто эта каша, говаривалъ обыкновенно Аθанасій Ивановичъ, — немного пригорѣла. Вамъ этого не кажется, Пульхерія Ивановна?

— Нѣтъ, Аθанасій Ивановичъ; вы положите побольше макла, тогда она не будетъ казаться пригорѣлою, или вотъ возьмите этого соуса съ грибками и подлейте къ ней.

— Пожалуй, говорилъ Аθанасій Ивановичъ, подставляя свою тарелку, — попробуемъ, какъ оно будетъ.

Послѣ обѣда Аθанасій Ивановичъ шелъ отдохнуть одинъ часикъ, послѣ чего Пульхерія Ивановна приносила разрѣзанный

240

арбузъ и говорила: — вотъ попробуйте, Аθанасій Ивановичъ,
какой хорошій арбузъ.

— Да вы не вѣрьте, Пульхерія Ивановна, что онъ красный
въ серединѣ, говорилъ Аθанасій Ивановичъ, принимая порядоч-
ный ломоть: — бываетъ, что и красный, да нехорошій.

Но арбузъ немедленно исчезалъ. Послѣ этого Аθанасій Ивано-
вичъ съѣдалъ еще нѣсколько грушъ и отправлялся погулять по
саду вмѣстѣ съ Пульхеріей Ивановной. Пришедши домой, Пуль-
херія Ивановна отправлялась по своимъ дѣламъ, а онъ садился
подъ навѣсомъ, обращеннымъ ко двору, и глядѣлъ, какъ кладо-
вая безпрестанно показывала и закрывала свою внутренность, и
дѣвки, толкая одна другую, то вносили, то выносили кучу вся-
кого дрязгу въ деревянныхъ ящикахъ, рѣшетахъ, ночовкахъ и
въ прочихъ фрукто-хранилищахъ. Немного погодя, онъ посы-
лалъ за Пульхеріей Ивановной или самъ отправлялся къ ней и
говорилъ: — Чего бы такого повѣсть мнѣ, Пульхерія Ивановна?

— Чего же бы такого? говорила Пульхерія Ивановна: —
развѣ я пойду скажу. чтобы вамъ принесли варениковъ съ яго-
дами, которыхъ приказала я нарочно для васъ оставить?

— И то дѣбре, отвѣчалъ Аθанасій Ивановичъ.

— Или, можетъ-быть, вы съѣли бы киселика?

— И то хорошо, отвѣчалъ Аθанасій Ивановичъ; послѣ чего
все это немедленно было приносимо и, какъ водится, съѣдаемо.

Предъ ужиномъ Аθанасій Ивановичъ еще кое-чего закушивалъ.
Въ половинѣ десятаго садились ужинать. Послѣ ужина тотчасъ
отправлялись опять спать, и всеобщая тишина водворялась въ
этомъ дѣятельномъ и вмѣстѣ спокойномъ уголкѣ.

Комната, въ которой спали Аθанасій Ивановичъ и Пульхерія
Ивановна, была такъ жарка, что рѣдкій былъ бы въ состояніи
остаться въ ней нѣсколько часовъ; но Аθанасій Ивановичъ еще
сверхъ того, чтобы было теплѣе, спалъ на лежанкѣ, хотя силь-
ный жаръ часто заставлялъ его нѣсколько разъ вставать среди
ночи и прохаживаться по комнатѣ. Иногда Аθанасій Ивано-
вичъ, ходя по комнатѣ, стоналъ.

Тогда Пульхерія Ивановна спрашивала: — Что вы стонете,
Аθанасій Ивановичъ?

241

— Богъ его знаетъ, Пульхерія Ивановна; какъ будто немного животъ болитъ, говорилъ Аванасій Ивановичъ.

— А не лучше ли вамъ чего-нибудь съѣсть, Аванасій Ивановичъ?

— Не знаю, будетъ ли оно хорошо, Пульхерія Ивановна; впрочемъ, чего-жъ бы такого съѣсть?

— Кислаго молочка или жиденькаго узвара съ сушеными грушами.

— Пожалуй, развѣ такъ только, попробовать, говорилъ Аванасій Ивановичъ. Сонная дѣвка отправлялась рыться по шкапамъ, и Аванасій Ивановичъ съѣдалъ тарелочку; послѣ чего онъ обыкновенно говорилъ: — Теперь такъ какъ-будто сдѣлалось легче.

Иногда, если было ясное время и въ комнатахъ довольно тепло натоплено. Аванасій Ивановичъ, развеселившись, любилъ пошутить надъ Пульхеріей Ивановною и поговорить о чемъ-нибудь постороннемѣ.

— А чтоб, Пульхерія Ивановна, говорилъ онъ, — еслибы вдругъ загорѣлся домъ нашъ, куда бы мы дѣлись?

— Вотъ это, Боже сохрани! говорила Пульхерія Ивановна, крестясь.

— Ну, да положимъ, что домъ нашъ сгорѣлъ; куда бы мы перешли тогда?

— Богъ знаетъ, чтоб вы говорите, Аванасій Ивановичъ! Какъ можно, чтобы домъ могъ сгорѣть? Богъ этого не попуститъ.

— Ну, а если бы сгорѣлъ?

— Ну, тогда бы мы перешли въ кухню. Вы бы заняли на время ту комнатку, которую занимаетъ ключница.

— А если бы и кухня сгорѣла?

— Вотъ еще! Богъ сохранитъ отъ попущенія, чтобы вдругъ и домъ, и кухня сгорѣли! Ну, тогда въ кладовую, покамѣсть выстроился бы новый домъ.

— А если бы и кладовая сгорѣла?

— Богъ знаетъ, чтоб вы говорите! я и слушать васъ не хочу! грѣхъ это говорить, и Богъ наказываетъ за такія рѣчи.

Но Аванасій Ивановичъ, довольный тѣмъ, что подшутилъ надъ Пульхеріей Ивановною, улыбался, сидя на своемъ студѣ.

Соч. Гоголя, Т. І.

16

242

Но интереснѣе всего казались для меня старички въ то время,
когда бывали у нихъ гости. Тогда все въ ихъ домѣ принимало
другой видъ. Эти добрые люди, можно сказать, жили для гостей.
Все, чтò у нихъ ни было лучшаго, все это выносилось. Они на-
перерывъ старались угостить васъ всемъ, чтò только произво-
дило ихъ хозяйство. Но болѣе всего пріятно мнѣ было то, что
во всей ихъ услужливости не было никакой приторности. Это
радушіе и готовность такъ кротко выражались на ихъ лицахъ,
такъ шли къ нимъ, что по неволѣ соглашался на ихъ просьбы.
Онѣ были слѣдствіе чистой, ясной простоты ихъ добрыхъ, без-
хитростныхъ душъ. Это радушіе вовсе не то, съ какимъ уго-
щаетъ васъ чиновникъ казенной палаты, вышедшій въ люди ва-
шими стараніями, называющій васъ благодѣителемъ и ползающій
у ногъ вашихъ. Гость никакимъ образомъ не былъ отпускаемъ
въ тотъ же день: онъ долженъ былъ непремѣнно переночевать.

— Какъ можно такою позднею порой отправляться въ такую
dальнюю дорогу! всегда говорила Пульхерія Ивановна. (Гость
обыкновенно жилъ въ трехъ или въ четырехъ верстахъ отъ нихъ.)

— Конечно, говорилъ Аванасій Ивановичъ, — неравно всяко-
го случая: нападутъ разбойники или другой недобрый человѣкъ.

— Пусть Богъ милуетъ отъ разбойниковъ! говорила Пульхе-
рія Ивановна, — и къ чему разсказывать этакое на ночь? Раз-
бойники, не разбойники, а время темное, не годится совсемъ
хять. Да и вашъ кучеръ... я знаю вашего кучера: онъ такой
тендіт-
ный, да маленькій; его всякая коopла побьетъ; да притомъ теперь
онъ уже, върно, наклюкался и спитъ гдѣ-нибудь.

И гость долженъ былъ непремѣнно оставаться; но, впрочемъ,
вечеръ въ низенькой, теплой комнатѣ, радушный, грѣющій и
усыпляющій разсказъ, несущійся паръ отъ поданнаго на столъ
кушанья, всегда питательнаго и мастерски изготовленнаго, вы-
валъ для него наградою. Я вижу какъ теперь, какъ Аванасій
Ивановичъ, согнувшись, спидтъ на стулѣ со всегдашнею своему
улыбкой и слушаетъ со вниманіемъ и даже наслажденіемъ гостя.
Часто рѣчь заходила и о политикѣ. Гость, тоже весьма рѣдко
выѣзжавшій изъ своей деревни, часто, съ значительнымъ видомъ
и таинственнымъ выраженіемъ лица, выводилъ свои догадки и

243

разсказывалъ, что Французъ тайно согласился съ Англичаниномъ
выпустить опять на Россію Бонапарта, или просто разсказывалъ
о предстоящей войнѣ, и тогда Аθанасій Ивановичъ часто гова-
ривалъ, какъ будто не глядя на Пульхерію Ивановну:

— Я самъ думаю пойти на войну; почему-жъ я не могу идти
на войну?

— Вотъ уже и пошелъ! прерывала Пульхерія Ивановна. —
Вы не вѣрьте ему, говорила она, обращаясь къ гостю: — гдѣ ему,
старому, идти на войну! его первый солдатъ застрѣлитъ; ей Богу,
застрѣлитъ! вотъ такъ-таки прицѣлится и застрѣлитъ.

— Что-жъ? говорилъ Аθанасій Ивановичъ, — и я его за-
стрѣлю.

— Вотъ слушайте только, чтò онъ говорить! подхватывала
Пульхерія Ивановна: — куда ему идти на войну! И пистоли
его давно уже заржавѣли и лежатъ въ коморѣ. Если бъ вы ихъ
видѣли: тамъ такие, что прежде еще, нежели выстрѣлять, разор-
ветъ ихъ порохомъ. И руки себѣ поотобьетъ, и лицо искалѣ-
читъ, и навѣки несчастнымъ останется!

— Что-жъ? говорилъ Аθанасій Ивановичъ, — я куплю себѣ
новое вооруженіе; я возьму саблю или козацкую пику.

— Это все выдумки; такъ вотъ вдругъ прійдетъ въ голову,
я начнетъ разсказывать! подхватывала Пульхерія Ивановна-съ
досадою. — Я и знаю, что онъ шутитъ, а всё-таки непріятно
слушать. Вотъ этакое онъ всегда говоритъ; иной разъ слушаешь,
слушаяшь, да и страшно станетъ.

Но Аθанасій Ивановичъ, довольный тѣмъ, что нѣсколько на-
пугалъ Пульхерію Ивановну, смѣялся, сидя согнувшись на своемъ
стулѣ.

Пульхерія Ивановна для меня была занимательнѣе всего тогда,
когда подводила гостя къ закускѣ. „Вотъ это,“ говорила она, сни-
мая пробку съ графина, „водка, настоенная на деревій, или шал-
фей: если у кого болять лопатки, или поясница, то очень помо-
гаетъ; вотъ это — на золототысячникъ: если въ ушахъ звенитъ
и по лицу лишилъ дѣлаются, то очень помогаетъ; а вотъ это пе-
регонная на персиковыя косточки; вотъ возьмите рюмку, какой
прекрасный запахъ! Если какъ-нибудь, вставая съ кровати, уда-

16*

244

рится кто объ уголъ шкафа, или стола, и набѣжитъ на лбу гүгля,
то стòитъ только одну рюмочку выпить передъ объѣдомъ — и все
какъ рукой сниметъ, въ ту же минуту все пройдетъ, какъ будто
вовсе не бывало. " Послѣ этого, такой перечетъ слѣдовалъ и дру-
гимъ графинамъ, всегда почти имѣвшимъ какія-нибудь цѣлебныя
свойства. Нагрузивши гостя всею этою аптекой, она подводила
его ко множеству стоявшихъ тарелокъ. „ Вотъ это грибки съ чеб-
рецомъ; это съ гвоздиками и волошскими орѣхами. Солить ихъ
выучила меня Туркèня, въ то время, когда еще Турки были у
насъ въ плѣну. Такая была добрая Туркеня, и не замѣтно со-
всѣмъ, чтобы турецкую вѣру исповѣдывала: такъ совсемъ и хо-
дить почти, какъ у насъ; только свинины не ёла: говоритъ, что
у нихъ какъ-то тамъ въ законѣ запрещено. Вотъ это грибки съ
смородинымъ листомъ и мушкатнымъ орѣхомъ; а вотъ это боль-
шія травянки. Я ихъ еще въ первый разъ отваривала въ уксусѣ;
не знаю, каковы-то онѣ. Я узнала секретъ отъ отца Ивана: въ
маленькой кадушкѣ прежде всего нужно разостлатъ дубовые
листья, и потомъ посыпать перцемъ и селитрою, и положить
еще, чтò бываетъ на нечуй-витрѣ цвѣтъ, такъ этотъ цвѣтъ взять
и хвостиками разостлатъ вверхъ. А вотъ это пирожки съ сы-
ромъ; это съ ўрдою; а вотъ это тѣ, которые Аθанасій Ивано-
вичъ очень любить, съ капустою и гречневою кашею."

— Да, прибавлялъ Аθанасій Ивановичъ, — я ихъ очень
люблю: они мягкіе и немножко кисленькіе.

Вообще Пульхерія Ивановна была чрезвычайно въ духѣ, когда
бывали у нихъ гости. Добрая старушка! она вся принадлежала
гостямъ. Я любилъ бывать у нихъ, и хотя объѣдался страшнымъ
образомъ, какъ и всѣ, гостившіе у нихъ, хотя мнѣ это было
очень вредно, однакожъ я всегда бывалъ радъ къ нимъ ѣхать.
Впрочемъ, я думаю, что неимѣетъ ли самый воздухъ въ Мало-
россіі какого-то особеннаго свойства, помогающаго пищеваренію,
потому что если бы здѣсь вздало кто-нибудь такимъ образомъ
накушаться, то, безъ сомнѣнія, вмѣсто постели, очутился бы ле-
жащимъ на столѣ.

Добрые старички!... Но повѣствованіе мое приближается къ
весьма печальному событію, измѣнившему навсегда жизнь этого

245

мирнаго уголка. Событіе это покажется тѣмъ болѣе разитель-
нымъ, что произошло отъ самаго маловажнаго случая. Но, по
странныму устройству вещей, всегда ничтожныя причины родили
великія событія и, наоборотъ, великія предпріятія оканчивались
ничтожными слѣдствіями. Какой-нибудь завоеватель собираетъ
всѣ силы своего государства, воюетъ нѣсколько лѣтъ, полководцы
его прославляются, и наконецъ все это оканчивается приобрѣте-
ніемъ клочка земли, на которомъ негдѣ посѣять картофеля; а
иногда, напротивъ, два какіе-нибудь колбасника двухъ городовъ
подерутся между собою за вздоръ, и ссора объемлетъ наконецъ
города, потомъ села и деревни, а тамъ и цѣлое государство. Но
оставимъ эти разсужденія, — они нейдутъ сюда; притомъ я не
люблю разсужденій, когда они остаются только разсужденіями.

У Пульхеріи Ивановны была сѣренькая кошечка, которая
всегда почти лежала, свернувшись клубкомъ, у ея ногъ. Пуль-
херія Ивановна иногда ее гладила и щекотала пальцемъ по ея
шейкѣ, которую балованная кошечка вытягивала какъ можно
выше. Нельзя сказать, чтобы Пульхерія Ивановна слишкомъ лю-
била ее, но, просто, привязалась къ ней, привыкши ее всегда
видѣть. Аθанасій Ивановичъ, однакожъ, часто подшучивалъ надъ
такою привязанностію.

— Я не знаю, Пульхерія Ивановна, чтò вы такого находите
въ кошкѣ: на чтò она? Еслибы вы имѣли собаку, тогда бы дру-
гое дѣло: собаку можно взять на охоту; а кошка на чтò?

— Ужъ молчите, Аθанасій Ивановичъ, говорила Пульхерія
Ивановна, — вы любите только говорить — и больше ничего.
Собака не чистоплотна, собака нагадитъ, собака перебьетъ все,
а кошка — тихое твореніе, она никому не сдѣлаетъ зла.

Впрочемъ Аθанасію Ивановичу было все равно, что кошки,
что собаки; онъ для того только говорилъ такъ, чтобы немножко
подшутить надъ Пульхеріей Ивановной.

За садомъ находился у нихъ большой лѣсъ, который былъ
совершенно пощаженъ предпріимчивымъ прикащикомъ, можетъ
быть, оттого, что стукъ топора доходилъ бы до самыхъ ушей
Пульхеріи Ивановны. Онъ былъ глухъ, запущенъ; старые дре-
весные стволы были закрыты разросшимся орѣшникомъ и похо-

246

дили на мохнатыя лапы голубей. Въ этомъ лѣсу обитали дикіе
коты. Лѣсныхъ дикихъ котовъ не должно смѣшивать съ тѣми
удальцами, которые обѣтаютъ по крышамъ домовъ; находясь въ
городахъ, они, несмотря на крутой нравъ свой, гораздо болѣе ци-
видизованы, нежели обитатели лѣсовъ. Это, напротивъ того, боль-
шею частію народъ мрачный и дикій; они всегда ходить тощіе,
худые, мяукаютъ грубымъ, необработаннымъ голосомъ; они под-
рываются иногда педземнымъ ходомъ подъ самые амбары и кра-
дутъ сало; являются даже въ самой кухнѣ, прыгнувшіи внезапно
въ растворенное око, когда замѣтятъ, что новаръ пошелъ въ
бурѣянѣ. Вообще никакія благородныя чувства имъ не извѣстны:
они живутъ хищничествомъ и душатъ маленькихъ ворообьевъ въ
самыхъ ихъ гнѣздахъ. Эти коты долго обнюхивались сквозь дыру
подъ амбаромъ съ кроткою кошечкою Пульхеріи Ивановны, и
наконецъ подманили ее, какъ отрядъ солдатъ подманиваетъ глу-
ную крещѣянку. Пульхерія Ивановна замѣтила пропалу кошки,
послала искать ее; но кошка не находилась. Прошло три дня.
Пульхерія Ивановна пожалѣла, наконецъ вовсе о ней позабыла.
Въ одинъ день, когда она ревизовала свой огородъ и возвраща-
лась съ нарванными своею рукою зедеными, свѣжими огурцами
для Атанасія Ивановича, слухъ ей былъ пораженъ самымъ жал-
кимъ мяуканьемъ. Она, какъ будто по инстинкту, произнесла:
„кись, кись“! и вдругъ изъ бурьяна вышла ед свѣренькая кошка,
худая, тощая; замѣтно было, что она нѣсколько уже дней не брала
въ ротъ никакой пищи. Пульхерія Ивановна продолжала звать
ее, но кошка стояла передъ нею, мяукала и не смѣла безко-
дойтіи; видно было, что она очень одичала съ того времени. Пуль-
херія Ивановна пошла впередъ, продолжая звать кошку, которая
боязливо шла за нею до самого забора. Наконецъ, увидѣвшіи преж-
нія знакомыя мѣста, вошла и въ комнату. Пульхерія Ивановна тот-
часъ приказала подать ей молока и мяса, и, сидя передъ нею, на-
слаждалась жадностію бѣдной своей фаворитки, съ какою она гло-
тала кусокъ за кускомъ и хлѣобала молоко. Свѣренькал бѣглинка,
почти въ глазахъ ед, растолѣла иѣла уже не такъ жадно; Пуль-
херія Ивановна протянула руку, чтобы погладить ее, но необлато-
дарнан, видно, уже слишкомъ свыклась съ хищными котами, или

247

набралась романическихъ правилъ, что любдность при любви лучше
палать, а коты были голы, какъ соколы; какъ бы то ни было, она
выпрыгнула въ окошко, и никто изъ дворовыхъ не могъ поймать ее.

Задумалась старушка. „Это смерть моя приходила за мною!“
сказала она сама себѣ, и ничто не могло ее разсѣять. Весь день
она была скучна. Напрасно Аθанасій Ивановичъ шутилъ и хо-
тѣлъ узнать, отчего она такъ вдругъ загрустила; Пульхерія Ива-
новна была безотвѣтна, или отвѣчала совершенно не такъ, чтобы
можно было удовлетворить Аθанасія Ивановича. На другой день
она замѣтно похудѣла.

— Что это съ вами, Пульхерія Ивановна? Ужъ не больны ли вы?

— Нѣтъ, я не больна, Аθанасій Ивановичъ! я хочу вамъ объ-
явить одно особенное происшествіе. Я знаю, что я этимъ лѣтомъ
улру; смерть моя уже приходила за мною!

Уста Аθанасія Ивановича какъ-то болѣзненно искривились;
онъ хотѣлъ, однако жъ, побѣдить въ душѣ своей грустное чув-
ство и, улыбнувшись, сказалъ: — Богъ знаетъ, чтò вы говорите,
Пульхерія Ивановна! вы, вѣрно, вмѣсто декохта, что часто цьете,
выпили персиковой.

— Нѣтъ, Аθанасій Ивановичъ, я не пила персиковой, ска-
зала Пульхерія Ивановна.

И Аθанасію Ивановичу сдѣлалось жалко, что онъ такъ по-
шутилъ надъ Пульхеріей Ивановной, и онъ смотрѣлъ на нее, и
слеза повисла на его рѣсницѣ.

— Я прошу васъ, Аθанасій Ивановичъ, чтобы вы исполнили
мою волю, сказала Пульхерія Ивановна. — Когда я умру, то
похороните меня возлѣ церковной ограды. Платье надѣньте на
меня сѣренькое, то, чтò съ небольшими цвѣточками по корич-
невому полю. Атласнаго платья, чтò съ малиновыми полосками,
не надѣвайте на меня: мертвой уже не нужно платье, — на чтò
оно ей? а вамъ оно пригодится: изъ него сошьете себѣ парадный
халатъ, на случай когда приѣдутъ гости, то чтобы можно было
вамъ прилично показаться и принять ихъ.

— Богъ знаетъ, чтò вы говорите, Пульхерія Ивановна! го-
ворилъ Аθанасій Ивановичъ: — когда-то еще будетъ смерть,
а вы уже страшаете такими словами!

248

— Нѣтъ, Аθанасій Ивановичъ, я уже знаю, когда моя смерть.
Вы, однакожъ, не горюйте за мною: я уже старуха и довольно
пожила, да и вы уже стары; мы скоро увидимся на томъ свѣтѣ.

Но Аθанасій Ивановичъ рыдалъ, какъ ребенокъ.

— Грѣхъ плакать, Аθанасій Ивановичъ. Не грѣшите и Бога
не гнѣвите своею печалью. Я не жалѣю о томъ, что умираю; объ
одномъ только жалѣю я (тяжелый вздохъ прервалъ на минуту
рѣчь ея): я жалѣю о томъ, что не знаю, на кого оставить васъ,
кто присмотритъ за вами, когда я умру. Вы — какъ дитя ма-
ленькое: нужно, чтобы любилъ васъ тотъ, кто будетъ ухаживать
за вами. — При этомъ на лицѣ ея выразилась такая глубокая,
такая сердечная жалость, что я не знаю, могъ ли бы кто-нибудь
въ то время глядѣть на нее равнодушно.

— Смотри мнѣ, Явдоха, говорила она, обращаясь къ ключ-
ницѣ, которую нарочно велѣла позвать: — когда я умру, чтобы
ты глядѣла за паномъ, чтобы берегла его, какъ глаза своего,
какъ свое родное дитя. Гляди, чтобы на кухнѣ готовилось то, чтο
онъ любить; чтобы обѣлье и платье ты ему подавала всегда чистое;
чтобы, когда гости слѣчатся, ты принарядила его прилично, а
то, пожалуй, онъ иногда выйдетъ въ старомъ халатѣ, потому что
и теперь часто позабываетъ онъ, когда праздничный день, а когда
будничный. Не своди съ него глазъ, Явдоха; я буду молиться
за тебя на томъ свѣтѣ, и Богъ наградитъ тебя. Не забывай же,
Явдоха: ты уже стара, тебѣ не долго жить, — не набирай грѣха
на душу. Когда же не будешь за нимъ присматривать, то не
будетъ тебя счастія на свѣтѣ: я сама буду просить Бога, чтобы
не давалъ тебя благополучной кончины. И сама ты будешь не-
счастна, и дѣти твои будутъ несчастны, и весь родъ вашъ не бу-
детъ имѣть ни въ чемъ благословенія Божія.

Бѣдная старушка! она въ то время не думала ни о той вели-
кой минутѣ, которая ее ожидаетъ, ни о душѣ своей, ни о буду-
щей своей жизни: она думала только о бѣдномъ своемъ спутни-
кѣ, съ которымъ провела жизнь и котораго оставляла сирымъ и
безпріютнымъ. Она съ необыкновенною расторопностію распоря-
дила все такимъ образомъ, чтобы послѣ нея Аθанасій Ивановичъ
не замѣтилъ ея отсутствія. Увѣренность ея въ близкой своей кон-

249

чинѣ такъ была сильна и состояніе души ея такъ было къ этому настроено, что дѣйствительно чрезъ нѣсколько дней она слегла въ постелю и не могла уже принимать никакой пищи. Аθανασίй Ивановичъ весь превратился во внимательность и не отходилъ отъ ея постели. „Можетъ-быть, вы чего-нибудь бы покушали, Пульхерія Ивановна?“ говорилъ онъ, съ безпокойствомъ смотря въ глаза ей. Но Пульхерія Ивановна ничего не говорила. Нако- нецъ, послѣ долгаго молчанія, какъ будто хотѣла она что-то сказать, пошевелила губами — и дыханіе ея улетѣло.

Аθανασίй Ивановичъ былъ совершенно пораженъ; это такъ казалось ему дико, что онъ даже не заплакалъ; мутными глазами глядѣлъ онъ на нее, какъ бы не понимая значенія трупа.

Покойницу положили на столъ, одѣли въ то самое платье, которое она сама назначила, сложили ей руки крестомъ, дали въ руки восковую свѣчу; онъ на все это глядѣлъ безчувственно. Множество народа всякого званія наполнило дворъ; множество гостей пріѣхало на похороны; длинные столы разставлены были по двору; кутья, наливки, пироги покрывали ихъ кучами, гости говорили, плакали, глядѣли на покойницу, разсуждали о ея ка- чествахъ, смотрѣли на него; но онъ самъ на все это глядѣлъ странно. Покойницу наконецъ понесли, народъ повалилъ слѣдомъ, и онъ пошелъ за нею. Священники были въ полномъ облаченіи, солнце свѣтило, грудные младенцы плакали на рукахъ матерей, жаворонки пѣли, дѣти въ рубашонкахъ бѣгали и рѣзвились по дорогѣ. Наконецъ гробъ поставили надъ ямой; ему велѣли по- дойти и поцѣловать въ послѣдній разъ покойницу. Онъ подошелъ, поцѣловалъ; на глазахъ его показались слезы, но какія-то без- чувственныя слезы. Гробъ опустили, священникъ взялъ заступъ и первый бросилъ горсть земли; густой протяжный хоръ дьячка и двухъ пономарей пропѣлъ вѣчную память подъ чистымъ, без- облачнымъ небомъ; работники принялись за заступы, и земля уже покрыла и сравняла яму. Въ это время онъ пробрался впе- редъ; всѣ разступились, дали ему мѣсто, желая знать его намѣ- реніе. Онъ поднялъ глаза свои, посмотрѣлъ смутно и сказалъ: — Такъ вотъ это вы уже и погребли ее! зачѣмъ?... Онъ остановился и не докончилъ своей рѣчи.

250

Но когда возвратился онъ домой, когда увидѣлъ, что пусто
въ его комнатѣ, что даже стулъ, на котором сидѣла Пульхерія
Ивановна, былъ вынесенъ, онъ рыдалъ, рыдалъ сильно, рыдалъ
неутѣшно, и слезы, какъ рѣка, лились изъ его тусклыхъ очей.

Пять лѣтъ прошло съ того времени. Какого горя не уносить
время! какая страсть уцѣлѣетъ въ неровной битвѣ съ нимъ! Я
зналъ одного человѣка въ цвѣтѣ юныхъ еще силъ, исполненного
истинного благородства и достоинствъ; я зналъ его влюбленнымъ
нѣжно, страстно, обѣшено, дерзко, скромно, и, при миѣ, при мо-
ихъ глазахъ почти, предметъ его страсти — нѣжная, прекрасная,
какъ ангелъ, была поражена ненасытною смертію. Я никогда не
видалъ такихъ ужасныхъ порывовъ душевного страданія. Такой
обѣшеной, палящей тоски, такого пожирающего отчаянія, какія
волновали несчастного любовника. Я никогда не думалъ. чтобы
могъ человѣкъ создать для себя такой адъ. въ которомъ ни тѣни.
ни образа и ничего, чтобъ бы сколько-нибудь походило на надежду...
Его старались не выпускать изъ глазъ; отъ него спрятали всѣ
орудія, которыми бы онъ могъ умертвить себя. Двѣ недѣли спу-
стя, онъ вдругъ побѣдилъ себя: началъ смѣяться, шутить; ему
дали свободу, и первое, на чтобъ онъ употребилъ ее, это было —
купить пистолетъ. Въ одинъ день внезапно раздавшійся вы-
стрѣлъ перепугалъ ужасно его родныхъ; они вбѣжали въ комна-
ту и увидѣли его распростертаго, съ раздробленнымъ черепомъ.
Врачъ, случившійся тогда, объ искусствѣ котораго гремѣла все-
общая молва, увидѣлъ въ немъ признаки существованія. нашелъ
рану не совсемъ мъ смертельюю, и онъ, къ изумленію всѣхъ, былъ
вылѣченъ. Присмотръ за нимъ увеличили еще болѣе; даже за
столомъ не клали возлѣ него ножа и старались удалить все. чѣмъ
бы могъ онъ себя ударить. Но онъ въ скоромъ времени нашелъ
новый случай и бросился подъ колеса проѣзжавшаго экипажа.
Ему раздробило руку и ногу: но онъ опять былъ вылѣченъ. Годъ
послѣ этого я видѣлъ его въ одномъ многолюдномъ залѣ. Онъ
сидѣлъ за столомъ, весело говорилъ пинтѣ-уреттѣ, закрывши
одну карту. и за нимъ стояла, облокотившись на спинку его
стула. молоденькая жена его, перебирая его марки.

По истечении сказанныхъ пяти лѣтъ послѣ смерти Пульхеріи

251

Ивановны, я, будучи въ тѣхъ мѣстахъ, захалъ въ хуторокъ Аванасія Ивановича навѣстить моего стариннаго сосѣда, у котораго когда-то пріятно проводилъ день и всегда объѣдался лучшими издѣліями радушной хозяйки. Когда я подъѣхалъ ко двору, домъ мнѣ показался вдвое старѣе; крестьянскія избы совѣмъ легли на бокъ, безъ сомнѣнія, такъ же, какъ и владѣльцы ихъ; частоколъ и плетень во дворѣ были совѣмъ разрушены, и я видѣлъ самъ, какъ кухарка выдергивала изъ него палки для затопки печи, тогда какъ ей нужно было сдѣлать только два шага лишнихъ, чтобы достать тутъ же наваленійаго хворосту. Я съ грустью подъѣхалъ къ крыльцу; тѣ же самые барбосы и бровки, уже слѣпые, или съ перебитыми ногами, залаяли, поднявши вверхъ свои волнистые, обвѣшанные репейниками, хвосты. Навстрѣчу вышелъ старикъ. Такъ, это онъ! я тотчасъ узналъ его; но онъ согнулся уже вдвое противъ прежняго. Онъ узналъ меня и привѣтствовалъ съ тою же знакомою мнѣ улыбкою. Я вошелъ за нимъ въ комнату. Казалось, все было въ нихъ по-прежнему; но я замѣтилъ во всемъ какой-то странный безпорядокъ, какое-то ощутительное отсутствіе чего-то; словомъ, я ощутилъ въ себѣ тѣ странныя чувства, которыя овладѣваютъ нами, когда мы вступаемъ въ первый разъ въ жилище вдовца, котораго прежде знали нераздѣльнымъ съ подругою, сопровождавшею его всю жизнь. Чувства эти бываютъ похожи на то, когда видимъ передъ собою безъ ноги человѣка, котораго всегда знали здоровымъ. Во всемъ видно было отсутствіе заботливой Пульхеріи Ивановны: за столомъ подали одинъ ножъ безъ черенка; блюда уже не были приготовлены съ такимъ искусствомъ; о хозяйствѣ я не хотѣлъ и спросить, боялся даже и взглянуть на хозяйственные заведенія.

Когда мы сѣли за столъ, дѣвка завязала Аванасія Ивановича салфеткою, и очень хорошо сдѣлала, потому что безъ того онъ бы весь халатъ свой закапалъ соусомъ. Я старался его чѣмъ-нибудь занять и разсказывалъ ему разныя новости. Онъ слушалъ съ тою же улыбкою, но по временамъ взгладъ его былъ совершенно безчувствененъ, и мысли въ иемъ не бродили, но исчезали. Часто поднималъ онъ ложку съ кашею и, вмѣсто того, чтобы подносить ко рту, подносили къ носу: вилку свою, вмѣсто того, чтобы во-

252

ткнуть въ кусокъ цыпленка, онъ тыкалъ въ графинъ, и тогда
дѣвка, взявши за руку, наводила на цыпленка. Мы иногда ожи-
дали по нѣскольку минутъ слѣдующаго блюда. Аванасій Ивано-
вичъ уже самъ замѣчалъ это и говорилъ: „Чтò это такъ долго
не несутъ кушанья?“ Но я видѣлъ сквозь щель въ дверяхъ, что
мальчикъ, разносившій намъ блюда, вовсе не думалъ о томъ и
спалъ, свѣсивши голову на скамью.

— Вотъ это тò кушанье, сказалъ Аванасій Ивановичъ, когда
подали намъ мнишки со сметаною, — это тò кушанье, пролод-
жалъ онъ, и я замѣтилъ, что голоъсъ его началъ дрожать и слеза
готовилась выглянуть изъ его свинцовыхъ гладъ, но онъ собиралъ
всѣ усилия, желая удержать ее, — это тò кушанье, которое по...
по.... покой.... покойни.... и вдругъ брызнулъ слезами: рука его
упала на тарелку, тарелка опрокинулась, полетѣла и разбп.лась;
соусъ залилъ его всего. Онъ сидѣлъ безчувственно, безчувственно
держалъ ложку, и слезы, какъ ручей, какъ немолично текущій
фонтанъ, лились, — лились ливьма на застилавшую его салфетку.

„Боже!“ думалъ я, глядя на него, „пять лѣтъ всепребляю-
щаго времени.... старикъ, уже безчувственный старикъ, котораго
жизнь, казалось, ни разу не возмущало ни одно сильное ощущеніе
души, котораго вся жизнь, казалось, состояла только изъ сидѣнія
на высокомъ стулѣ, изъ яденія сушеныхъ рыбокъ и грушъ, изъ
добродушныхъ разсказовъ — и такая долгая, такая жаркая пе-
чаль! Что же сильнѣе надъ нами: страсть или привычка? Или
всѣ сильные порывы, весь вихорь нашихъ желаній и кипящихъ
страстей есть только слѣдствіе нашего яркаго возраста, и только
потому одному кажутся глубоки и сокрушительны?" Что бы ни
было, но въ это время мнѣ казались дѣтскими всѣ наши страсти
противъ этой долгой, медленной, почти безчувственной привычки.
Нѣсколько разъ силился онъ выговорить имя покойницы, но на
половинѣ слова спокойное и обыкновенное лицо его судорожно
исковеркивалось, и плачъ дитяти поражалъ меня въ самое сердце.
Нѣтъ, это не тѣ слезы, на которые обыкновенно такъ щедры
старички, представляющіе вамъ жалкое свое положеніе и несча-
стіе; это были также не тѣ слезы, которые они роняютъ за ста-
каномъ пуншу: нѣтъ, это были слезы, которые текли не спраши-

253

ваясь, сами собою, накопляясь отъ ёдкости боли уже охладів-
шаго сердца.

Онъ не долго послѣ того жилъ. Я недавно услышалъ о его
смерти. Странно, однакожъ, то, что обстоятельства кончины его
имѣли какое-то сходство съ кончиною Пульхеріи Ивановны. Въ
одинъ день Аванасій Ивановичъ рѣшился немного пройтись по
саду. Когда онъ медленно шелъ по дорожкѣ, съ обыкновенною
свою безпечностію, вовсе не имѣя никакой мысли, съ нимъ слу-
чилось странное происшествіе. Онъ вдругъ услышалъ, что позади
его произнесъ кто-то довольно явственнымъ голосомъ: „Аванасій
Ивановичъ!“ Онъ оборотился, но никого совершенно не было;
посмотрѣлъ во всѣ стороны, заглянулъ въ кусты — нигдѣ никого.
День былъ тихъ, и солнце сіяло. Онъ на минуту задумался; лицо
его какъ-то оживилось, и онъ наконецъ произнесъ: — это Пуль-
херія Ивановна зоветъ меня!

Вамъ, безъ сомнѣнія, когда-нибудь случалось слышать голосъ называющій васъ по имени, который простолюдины объясняютъ тѣмъ, что душа стосковалась за человѣкомъ и призываетъ его, и послѣ которого слѣдуетъ неминуемо смерть. Признаюсь, мнѣ всегда былъ страшенъ этотъ таинственный зовъ. Я помню, что въ дѣт-ствѣ часто его слышалъ: иногда вдругъ позади меня кто-то яв-ственно произносиłъ мое имя. День обыкновенно въ это время былъ самый ясный и солнечный; ни одинъ листъ въ саду на де-ревѣ не шевелился; тишина была мертвая; даже кузнечикъ въ это время переставалъ кричать; ни души въ саду. Но, признаюсь, еслибы ночь самая бѣшеная и бурная, со всѣмъ аdomъ стихій, наститла меня одного среди непроходимаго лѣса, я бы не такъ испугался ея, какъ этой ужасной тишины среди безоблачнаго дня. Я обыкновенно тогда бѣжалъ съ величайшимъ страхомъ и зани-мавшимся дыханіемъ изъ саду, и тогда только успокоивался, когда попадался мнѣ на-встрѣчу какой-нибудь человѣкъ, видъ котораго изгонялъ эту страшную сердечную пустыню.

Онъ весь покорился своему душевному убѣжденію, что Пуль-
херія Ивановна зоветъ его; онъ покорился съ волею послушнаго
ребенка, сохнулъ, кашлялъ, таллъ, какъ свѣчка, и наконецъ угасъ
такъ, какъ она, когда уже ничего не осталось, чтò бы могло под-

254

держать об'єдное ея пламя. „Положите меня возлѣ Пульхеріи
Ивановны“ — вотъ все, чтò произнесъ онъ передъ своюю кон-
чиною.

Желаніе его исполнили и похоронили возлѣ церкви, близъ
могилы Пульхеріи Ивановны. Гостей было меньше на похоро-
нахъ, но простого народу и нищихъ было такое же множество.
Домикъ барскій уже сдѣлался вовсе пустъ. Предпріимчивый
прикащикъ вмѣстѣ съ войтомъ перетащили въ свои избы всѣ ос-
тавшіяся старинныя вещи и рухлядь, которую не могла утащить
ключница.

Скоро пріѣхалъ, неизвѣстно откуда, какой-то дальній род-
ственникъ, наслѣдникъ имѣнія, служившій прежде поручикомъ,
не помню, въ какомъ полку, страшный реформаторъ. Онъ увидѣлъ
тотчасъ величайшее разстройство и упущеніе въ хозяйственныхъ
дѣлахъ; все это рѣшился онъ непремѣнно искоренить, исправить
и ввести во всемъ порядокъ. Накупилъ шесть прекрасныхъ ан-
глійскихъ серповъ, приколотилъ къ каждой избѣ особенный ну-
меръ, и наконецъ такъ хорошо распорядился, что имѣніе черезъ
шесть мѣсяцевъ взято было въ опеку. Мудрая опека (изъ одного
бывшаго засѣдателя и какого-то штабсъ-капитана въ полиняломъ
мундирѣ) перевела въ непродолжительное время всѣхъ куръ и
всѣ яйца. Избы, почти совѣщъ лежавшія на землѣ, развала пись
вовсе, мужики распьянствовались и стали бОльшею частію чи-
слиться въ об'ѣгахъ. Самъ же настоящій владѣтель, который впро-
чемъ жилъ довольно мирно съ своюю опекою и пилъ вмѣстѣ съ
нею пуншъ, пріѣзжалъ очень рѣдко въ свою деревню и прожи-
валъ не долго. Онъ до сихъ поръ вѣздить по всѣмъ ярмаркамъ
въ Малороссіи, тщательно освѣдомляется о цѣнахъ на разныя
большія произведенія, продающіяся оптомъ, какъ-то: муку, пень-
ку, медъ и прочее, но покупаетъ только небольшія бездѣлушки,
какъ-то: кремешки, гвоздь прочищать трубку и вообще все тò,
чтò не превышаетъ всѣмъ оптомъ своимъ цѣны одного рубля.

ТАРАСЪ БЎЛЬБА.

(Въ исправленномъ видѣ).

I.

— А поворотись-ка, сынъ! Экой ты смѣшной какой! Что это
на васъ поповскіе подрясники? И этакъ всѣ ходятъ въ академіи?

Такими словами встрѣтилъ старый Бўльба двухъ сыновей
своихъ, учившихся въ кіевской бурсѣ и прiѣхавшихъ домой
къ отцу.

Сыновья его только-что слѣзли съ коней. Это были два дю-
жіе молодца, еще смотрѣвшіе изъ-подлобья, какъ недавно вы-
пущенные семинаристы. Крѣпкія, здоровыя лица ихъ были по-
крыты первымъ пухомъ волосъ, котораго еще не касалась бритва.
Они были очень смущены такимъ прiємoмъ отца и стояли непод-
вижно, потупивъ глаза въ землю.

— Стойте, стойте! дайте мнѣ разглядѣть васъ хорошенько,
продолжалъ онъ, поворачивая ихъ: — какія же длинныя на васъ
свiтки! экiя свiтки! такихъ свитокъ еще и на свѣтѣ не было.
А побгiй который-нибудь изъ васъ! я посмотрю, не шлепнется
ли онъ на землю, запутавшись въ полы.

— Не смѣйся, не смѣйся, батько! сказалъ наконецъ старшiй
изъ нихъ.

— Смотри ты, какой пышный! а отчего-жъ бы не смѣяться?

— Да такъ; хоть ты мнѣ и батько, а какъ будешь смѣяться,
то, ей Богу, поколочу!

— Ахъ, ты сякой-такой сынъ! какъ! батька? сказалъ Тарасъ
Бўльба, отступивши съ удивленiемъ нѣсколько шаговъ назадъ.

256

— Да хоть и батька. За обиду не посмотрю и не уважу никого.

— Какъ же хочешь ты со мною биться? развѣ на кулаки?

— Да ужъ на чемъ бы то ни было.

— Ну, давай на кулаки! говорилъ Тарасъ Бўльба, засучивъ рукава: — посмотрю я, чтo за человѣкъ ты въ кулакѣ!

И отецъ съ сыномъ, вмѣсто привѣтствія послѣ давней отлучки, начали насаживать другъ другу тумаки и въ бока, и въ поясницу, и въ грудь, то отступая и оглядываясь, то вновь наступая.

— Смотрите, добрые люди: одурѣлъ старый! совѣмъ спятилъ съ ума! говорила блѣдная, худощавая и добрая мать ихъ, стоявшая у порога и не успѣвшая еще обнять ненаглядныхъ дѣтей своихъ. — Дѣти пріѣхали домой, больше года ихъ не видали, а онъ задумалъ ни-вѣсть чтo: на кулаки биться!

— Да онъ славно бьется! говорилъ Бўльба, остановившись: — ей Богу, хорошо! продолжалъ онъ, немного оправляясь: — такъ, хоть бы даже и не пробовать. Добрый будетъ козакъ! Ну, здорово, сынку! почеломкаемся! И отецъ съ сыномъ стали цѣловаться. — Добре, сынку! Вотъ такъ колоти всякого, какъ меня тузилъ: никому не спускай! А все-таки на тѣбѣ смѣшное убранство: чтo это за веревка виситъ? А ты, бēйбасъ, чтo стоишь и руки опустилъ? говорилъ онъ, обращаясь къ младшему: — что-жъ ты, собачій сынъ, не поколотишь меня?

— Вотъ еще что выдумалъ! говорила мать, обнимавшая между тѣмъ младшаго: — и придетъ же въ голову этакое, чтобы дитя родное било отца! Да будто и до того теперь: дитя молодое, проѣхало столько пути, утомилось... (Это дитя было двадцати слишкомъ лѣтъ и ровно въ сажень ростомъ); ему бы теперь нужно опочить и поѣсть чего-нибудь, а онъ заставляетъ его биться!

— Э, да ты мазунчикъ, какъ я вижу! говорилъ Бўльба. — Не слушай, сынку, матери: она баба, она ничего не знаетъ. Какая вамъ нѣжба? Ваша нѣжба — чистое поле да добрый конь: вотъ ваша нѣжба! А видите вотъ эту саблю? вотъ ваша матерь! Это все дрянь, чѣмъ набиваютъ головы ваши: и академіи, и всѣ тѣ книжки, буквари и философія, и все это кā зна що — я плевать на все это! Здѣсь Бўльба пригналъ въ строку такое слово, которое даже не употребляется въ печати. — А вотъ, лучше, я васъ

257

на той же недѣлѣ отравлю на Запорожье. Вотъ гдѣ наука! Тамъ вамъ школа; тамъ только наберетесь разума.

— И всего только одну недѣлѣ быть имъ дома? говорила жалостно, со слезами на глазахъ, худощавая старуха-мать; — и погулять имъ, бѣднымъ, не удастся; не удастся и дому родного узнать, и мнѣ не удастся наглядѣться на нихъ!

— Полно, полно выть, старуха! Козакъ не на тò, чтобы воззиться съ бабами. Ты бы спрятала ихъ обоихъ себѣ, подъ юбку, да и сидѣла бы на нихъ, какъ на куриныхъ яйцахъ. Ступай, ступай, да ставь намъ скорѣе на столъ все, чтò есть. Не нужно пампùшекъ, медовиковъ, маковниковъ и другихъ пùндиковъ; тащи намъ всего барана, козу давай, меды сорокалетніе! да горйлки побольше, не съ выдумками горилки, не съ изюмомъ и всякими вытребеньками, а чистой, пѣнной горилки, чтобъ играла и шипѣла какъ бѣшеная.

Бўльба повелъ сыновей своихъ въ свѣтлицу, откуда проворно выбѣжали двѣ красивыя дѣвки-прислужницы, въ червонныхъ монистахъ, прибирашія комнаты. Онѣ, какъ видно, испугались црізда паничей, не любившихъ спускать никому, или же, просто, хотѣли соблюсти свой женскій обычай: вскрикнуть и броситься опрометью, увидѣвши мужчину, и потомъ долго закрываться отъ сильнаго стыда рукавомъ. Свѣтлица была убрана во вкусѣ того времени, о которомъ живые намеки остались только въ пѣсняхъ, да въ народныхъ думахъ, уже не поющихъ больше на Украйнѣ бородатными старцами-слѣпцами, въ сопровожденіи треньканья бандуры, въ виду обступившаго народа, — во вкусѣ того браннаго, труднаго времени, когда начались разыгрываться схватки и битвы на Украйнѣ за унію. Все было чисто, вымазано цвѣтной глиной. На стѣнахъ — сабли, нагайки, сѣтки для птицъ, невода и ружья, хитро обдѣланный рогъ для пороха, золотая уздечка на коня и путы съ серебряными бляхами. Окна въ свѣтлицѣ были маленькія, съ круглыми стеклами, какія встрѣчаются нынѣ только въ старинныхъ церквахъ, сквозь которыя иначе нельзя было глядѣть, какъ приподнявъ подвижное стекло. Вокругъ оконъ и дверей были красные отводы. На полкахъ по угламъ стояли кувшины, бутылки и фляжки зеленаго и синяго

Соч. Тоголя, Т. І.

17

258

стекла, рѣзные серебряные кубки, позолоченныя чарки всякой
работы: веницейской, турецкой, черкесской, зашедшія въ свѣтлицу
Бўльбы всякими путями чрезъ третьи и четвертыя руки, чтō было
весьма обыкновенно въ тѣ удалыя времена. Берестовыя скамьи
вокругъ всей комнаты; огромный столъ подъ образами въ перед-
немъ углу; широкая печь съ запечьями и выступами, покрытая
цвѣтными, пестрыми изразцами. Все это было очень знакомо на-
шимъ двумъ молодцамъ, приходившимъ каждый годъ домой на
каникулярное время, приходившимъ потому, что у нихъ не было
еще коней и потому, что не въ обычаѣ было позволять школярамъ
ѣздить верхомъ. У нихъ были только длинные чубы, за которые
могъ выдрать ихъ всякій козакъ, носившій оружіе. Бўльба только
при выпускѣ ихъ послалъ имъ изъ табуна своего пару молодыхъ
жеребцовъ.

Бульба, по случаю приѣзда сыновей, велѣлъ созвать всѣхъ
сотниковъ и весь полковой чинъ, кто только былъ на-шицо; и
когда пришли двое изъ нихъ и осаулъ Дмитрò Товкачь, старый
его товарищъ, онъ имъ тотъ же часъ представилъ сыновей, го-
воря: „Вотъ смотрите, какіе молодцы! на Сѣчь ихъ скоро пошлю."
Гости поздравили и Бўльбу, и обоихъ юношей, и сказали имъ,
что доброе дѣло дѣлаютъ и что нѣтъ лучшей науки для моло-
дого человѣка, какъ Запорожская Сѣчь.

— Ну-жъ, паны браты, садись всякій, гдѣ кому лучше, за
столъ. Ну, сынки! прежде всего выпьемъ горлѣки! такъ говорилъ
Бўльба: Боже благослови! Будьте здоровы, сынки: и ты, Остапъ,
и ты, Авдрій! Дай же Боже, чтобъ вы на войнѣ всегда были
удачливы! чтобъ бусурмановъ били, и Турковъ бы били, Татаръ
били бы, когда и Ляхи начнутъ чтò противъ вѣры нашей чинить,
то и Ляховъ бы били. Ну, подставляй свою чарку... чтò? хороша
горилка? А какъ по-латыни горилка? То-то, сынку, дурни были
Латинцы: они и не знали, есть ли на свѣтѣ горилка. Какъ бышь
того звали, что Латинскіе вирши писалъ? Я грамотѣ разумѣю не
сильно, а потому и не знаю: Горацій, что ли?

„Вишь какой батько!" подумалъ про себя старшій сынъ,
Остапъ: — „все старая собака знаетъ, а еще прикидывается."

— Я думаю, архимандритъ не давалъ вамъ и понюхать го-

259

рилки, продолжалъ Тарась. — А признайтесь, сынки, крѣпко стегали васъ березовымъ и свѣжимъ вѣникомъ по спинѣ и по всему, чтò ни есть у козака? А можетъ, такъ какъ вы сдѣлались уже слишкомъ разумные, такъ можетъ, и плетюганами пороли? чай, не только по субботамъ, а доставалось и въ среду, и въ четвергъ.

— Нечего, батько, вспоминать: чтò было, то прошло!

— Пусть теперь попробуетъ! сказалъ Андрій: — пускай теперь кто-нибудь только зацѣпитъ; вотъ пусть только подвернется теперь какая-нибудь татарвӑ, будетъ знать она, что за вещь козацкая сабля!

— Добре, сынку! ей Богу, добре! Да когда на то пошло, то и я съ вами ѣду! ей Богу ѣду. Какого дьявола мнѣ здѣсь ждать? чтобъ я сталъ гречкосѣемъ, домоводомъ, глядѣть за овцами, да за свиньями, да бабиться съ женой? Да пропади онѣ: я — козакъ, не хочу! Такъ чтò же, что нѣтъ войны? я такъ поѣду съ вами на Запорожье — погулять; ей Богу поѣду! И старый Бўльба мало-по-малу горячился, горячился, наконецъ разсердился совсѣмъ, всталъ изъ-за стола и, пріосанившись, топнулъ ногою. — Завтра ѣдемъ! зачѣмъ откладывать? какого врага мы можемъ здѣсь высидѣть? на чтò намъ эта хата? къ чему намъ все это? на чтò эти горшки? Сказавши это, онъ началъ колотить и швырять горшки и фляжки.

Бѣдная старушка, цривыкшая уже къ такимъ поступкамъ своего мужа, печально глядѣла, сидя на лавкѣ. Она не смѣла ничего говорить; но услыша о такомъ страшномъ для нея рѣшеніи, она не могла удержаться отъ слезъ; взглянула на дѣтей своихъ, съ которыми угрожала ей такая скорая разлука, — и никто бы не могъ описать всей безмолновой силы ея горести, которая, казалось, трепетала въ глазахъ ея и въ судорожно сжатыхъ губахъ.

Бульба былъ упрямъ страшно. Это былъ одинъ изъ тѣхъ характеровъ, которые могли возникнуть только въ тяжелый XV вѣкъ на полукочующемъ углѣ Европы, когда вся южная перво-бытная Россия, оставленная своими князьками, была опустошена, выжжена до-тла неукротимыми набѣгами монгольскихъ хищниковъ; когда, лишившись дома и кровли, сталъ здѣсь отваженъ человѣкъ; когда на пожарищахъ, въ виду грозныхъ сосѣдей и вѣч-

17*

260

ной опасности, селился онъ и привыкалъ глядѣть имъ прямо въ
очи, разучившись знать, существуетъ ли какая боязнь на свѣтѣ;
когда браннымъ пламенемъ объявился древле мирный славянскій
духъ и завелось козачество — широкая разгульная замашка рус-
ской природы, и когда всѣ порѣчья, перевозы, прибережныя
пологія и удобныя мѣста усѣялись козаками, которымъ и счету
никто не вѣдалъ, и смѣлые товарищи ихъ были въ правѣ отвѣ-
чать султану, пожелавшему знать о числѣ ихъ: „Кто ихъ знаетъ?
у насъ ихъ раскидано по всему степү: что байракъ, тò козакъ“
(гдѣ маленькій пригорокъ, тамъ ужъ и козакъ). Это было точно
необыкновенное явленіе русской силы: его вышибло изъ народной
груди огниво бѣдъ. Вмѣсто прежнихъ удѣловъ, мелкихъ город-
ковъ, наполненныхъ пасарями и ловчими, вмѣсто враждующихъ
и торгующихъ городами мелкихъ князей, возникли грозныя се-
ленія, курени и околицы, связанные общею опасностью и нена-
вистью противъ нехристіанскихъ хищниковъ. Уже извѣстно всѣмъ
изъ исторіи, какъ ихъ вѣчная борьба и безпокойная жизнь спа-
сли Европу отъ неукротимыхъ набѣговъ, грозившихъ ее опроки-
нуть. Короли польскіе, очутившіеся намѣсто удѣльныхъ князей
властителями этихъ пространныхъ земель, хотя отдаленными и
слабыми, поняли значеніе козаковъ и выгоды такой бранной,
строптивой жизни. Они поощряли ихъ и льстли这时у располо-
женію. Подъ ихъ отдаленною властью гетманы, избранные изъ
среды самихъ же козаковъ, преобразовали околицы и курени въ
полки и правильные округи. Это не было строевое собранное вой-
ско; его бы никто не увидалъ, но въ случаѣ войны и общаго дви-
женья, въ восемь дней, не больше, всякій являлся на конѣ, во
всемъ своемъ вооруженіи, получа одинъ только червонецъ платы
отъ короля, и въ двѣ недѣли набиралось такое войско, какого бы
не въ силахъ были набрать никакіе рекрутскіе наборы. Кончился
походъ — воинъ уходилъ въ луга и пашни, на днѣпровскіе пере-
возы, ловилъ рыбу, торговалъ, варилъ ниво и былъ вольный ко-
закъ. Современные иноземцы справедливо дивились тогда необык-
новеннымъ способностямъ его. Не была ремесла, котораго бы не
зналъ козакъ: накурить вина, снарядить телѣгу, намолотъ пороха,
справить кузнецкую, слесарную работу и, въ прибавку къ тому,

261

гулять напропалую, пить и бражничать, какъ только можетъ одинъ Русскій, — все это было ему по плечу. Кромѣ реестровыхъ козаковъ, считавшихъ обязанностью являться во время войны, можно было во всякое время, въ случаѣ большой потребности, набрать цѣлыя толпы охочекомонныхъ: стоило только осауламъ пройти по рынкамъ и площадямъ всѣхъ селъ и мѣстечекъ и про- кричать во весь голосъ, ставши на телѣгу: „Эй, вы, пивники, броварники! полно вамъ пиво варить, да валяться по запечьямъ, да кормить своимъ жирнымъ тѣломъ мухъ! Ступайте славы ры- царской и чести добиваться! Вы, плугари, гречкосѣи, овцеводы, баболюбы, полно вамъ за п.лугомъ ходить, да пачкать въ землѣ свои желтые чоботы, да подбираться къ жинкамъ и губить силу рыцарскую: пора доставать козацкой славы!“ И слова эти были — какъ искры, падающія на сухое дерево. Пахарь ломалъ свой п.лугъ, бровары и цвівовары кидали свои кадки и разбивали бочки, ремесленникъ и торгашъ посылалъ къ чорту и ремесло и лавку, билъ горшки въ домъ, — и все, чтò ни было, садилось на коня. Словомъ, Русскій характеръ получилъ здѣсь могучій, широкій размахъ, крѣпкую наружность.

Тарасъ былъ одинъ изъ числа коренныхъ, старыхъ полков- никовъ: весь былъ онъ созданъ для бранной тревоги и отличался грубой прямотой своего нрава. Тогда вліяніе Польши начинало уже оказываться на Русскомъ дворянствѣ. Многіе перенимали уже Польскіе обычаи, заводили роскошь, великолѣнныя прислу- ги, соколовъ, ловчихъ, обѣды, дворы. Тарасу было это не по сердцу. Онъ любилъ простую жизнь козаковъ и перессорился съ тѣми изъ своихъ товарищей, которые были наклонны къ вар- шавской сторонѣ, называя ихъ холопьями польскихъ пановъ. Вѣчно неугомонный, онъ считалъ себя законнымъ защитникомъ православія. Самоуправно входилъ въ села, гдѣ только жалова- лись на притѣсненія арендаторовъ и на прибавку новыхъ пош- линъ съ дыма. Самъ съ своими козаками производилъ надъ ними расправу и положилъ себѣ правиломъ, что въ трехъ случаяхъ всегда слѣдуетъ взяться за саблю, именно: когда комиссары не уважали въ чемъ старшинъ и стояли передъ ними въ шанкахъ; когда глумились надъ православіемъ и не чтили обычая предковъ,

262

и, наконецъ, когда враги* были бусурманы и Турки, противъ которыхъ онъ считалъ, во всякомъ случаѣ, позволительнымъ поднять оружіе во славу христіанства.

Теперь онъ тѣшилъ себя заранѣе мыслію, кāкъ онъ явится съ двумя сыновьями своими въ Сѣчь и скажетъ: „Вотъ посмотрите, какихъ я молодцовъ привелъ къ вамъ!“ кāкъ представить ихъ всѣмъ старымъ, закаленнымъ въ битвахъ, товарищамъ; кāкъ поглядитъ на первые подвиги ихъ въ ратной наукѣ и бражничествѣ, которое почиталось тоже однимъ изъ главныхъ достоинствъ рыцаря. Онъ сначала хотѣлъ было отправить ихъ однихъ; но, при видѣ ихъ свѣжести, рослости, могучей тѣлесной красоты, всныххнулъ воинскій духъ его, и онъ на другой же день рѣшился āхать съ ними самъ, хотя необходимостью этого была одна упрямая воля. Онъ уже хлопоталъ и отдавалъ приказы, выбиралъ коней и сбрую для молодыхъ сыновей, навѣдывался и въ конюшни и въ амбары, отобралъ слугъ, которые должны были завтра съ ними āхать. Осаулу Товкачу передалъ свою власть вмѣстѣ съ крѣпкимъ наказомъ явиться сейчасъ со всѣмъ полкомъ, если только онъ подастъ изъ Сѣчи какую-нибудь вѣсть. Хотя онъ былъ и навеселъ, и въ головѣ его еще бродилъ хмѣль, однакожъ не забылъ ничего; даже отдалъ приказъ напоить коней и вскапать имъ въ ясли крупной и лучшей пшеницы, и пришелъ усталый отъ своихъ заботъ.

— Ну, дѣти, теперь надобно спать, а завтра будемъ дѣлать, то, чтò Богъ дастъ. Да не стели намъ постель! намъ не нужна постель; мы будемъ спать на дворѣ.

Ночь еще только-что обняла небо; но Вўльба всегда ложился рано. Онъ развалился на коврѣ, накрылся бараньимъ тулупомъ, потому что ночной воздухъ былъ довольно свѣжъ и потому что Вўльба любилъ укрыться потеплѣе, когда былъ дома. Онъ вскочилъ захрапѣлъ, и за нимъ послѣдовалъ весь дворъ; все, что ни лежало въ разныхъ его углахъ, захрапѣло и запѣло. Прежде всего заснулъ сторожъ, потому что болѣе всѣхъ напился для пріѣзда паничей.

Одна бѣдная мать не спала. Она приникла къ изголовью дорогихъ сыновей своихъ, лежавшихъ рядомъ; она расчесывала

263

гребнемъ ихъ молодыя, небрежно всклокоченныя кудри и сма-
чивала ихъ слезами; она глядѣла на нихъ вся, глядѣла всѣми
чувствами, вся превратилась въ одно зрѣніе и не могла нагля-
дѣться. Она вскормила ихъ собственною грудью; она возрастила,
взлѣѣла ихъ — и только на одинъ мигъ видитъ ихъ передъ
собою! — „Сыны мои, сыны мои милые! чтò будетъ съ вами? чтò
ждетъ васъ?“ говорила она, и слезы остановились въ морщинахъ,
измѣнившихъ прекрасное, когда-то, лицо ея. Въ самомъ дѣлѣ,
она была жалка, какъ всякая женщина того удалого вѣка. Она
мигъ только жила любовью, только въ первую горячку страсти,
въ первую горячку юности, и уже суровый прельститель ея по-
кидалъ ее для сабли, для товарищей, для бражничества. Она ви-
дѣла мужа въ годъ два-три дня, и потомъ нѣсколько лѣтъ о
немъ не было слуха. Да и когда видѣлась съ нимъ, когда они
жили вмѣстѣ, чтò за жизнь ея была? Она терпѣла оскорбленія,
даже побои; она видѣла ласки, оказываемыя только изъ милости,
она была какое-то странное существо въ этомъ сборищѣ безжен-
ныхъ рыцарей, на которыхъ разгульное Запорожье набрасывало
суровый колоритъ свой. Молодость безъ наслажденія мелькнула
передъ нею, и ея прекрасныя свѣжія щеки и перси безъ лобзаній
отцѣли и покрылись преждевременными морщинами. Вся любовь,
всѣ чувства, все, чтò есть нѣжнаго и страстнаго въ женщинѣ,
все обратилось у нея въ одно материнское чувство. Она съ жа-
ромъ, съ страстью, со слезами, какъ степная чайка, вилась надъ
дѣтьми своими. Ея сыновей, ея милыхъ сыновей берутъ отъ
нея, — берутъ для того, чтобы не увидѣть ихъ никогда! Кто
знаетъ? можетъ-быть, при первой битвѣ Татаринъ срубить имъ
головы, и она не будетъ знать, гдѣ лежатъ брошенныя тѣла ихъ,
которыя расклюетъ хищная подорожная птица, а за каждую
каню крови ихъ она отдала бы себя всю. Рыдая, глядѣла она
имъ въ очи, когда всемогущій сонъ начиналъ уже смыкать ихъ,
и думала: „Авось-либо Бѣльба, проснувшись, отсрочитъ денька
на два отвѣздѣ; можетъ-быть онъ задумалъ оттого такъ скоро
ѣхать, что много выпилъ.“

Мѣсяцъ съ вышины неба давно уже озарялъ весь дворъ, на-
полненный спящими, густую кучу вербъ и высокій бурьянъ, въ

264

которомъ потонулъ частоколъ, окружавшій дворъ. Она все сидѣла въ головахъ милыхъ сыновей своихъ, ни на минуту не сводила съ нихъ глазъ и не думала о снѣ. Уже кони, чуя разсвѣтъ, всѣ полегли на траву и перестали ѣсть; верхніе листья вербѣ начали лепетать, и, мало-по-малу, лепечущая струя спустилась по нимъ до самаго низа. Она просидѣла до свѣта, вовсе не утомулась и внутренно желала, чтобы ночь протянулась какъ можно дольше. Со степи понеслось звонкое ржаніе жеребенка; красныя полосы ясно сверкнули на небѣ.

Бўльба вдругъ проснулся и вскочилъ. Онъ очень хорошо понимѣлъ все, чтò приказывалъ вчера. — Ну, хлопцы, полно спать! пора, пора! Напойте коней! А гдѣ стара? (такъ онъ обыкновенно называлъ жену свою). Живѣе, стара, готовъ намъ ѣсть: путь лежить великій!

Вѣдная старушка, лишенная послѣдней надежды, уныло похлелась въ хату.

Между тѣмъ, какъ она со слезами готовила все, чтò нужно къ завтраку, Бўльба раздавалъ свои приказанія, возился на конюшнѣ и самъ выбиралъ для дѣтей своихъ лучшія убранства.

Бурсаки вдругъ преобразились: на нихъ явились, вмѣсто прежнихъ запачканыхъ сапоговъ, сафьянные красные, съ серебряными подковками; шаровары, шириною въ Черное море, съ тысячью складокъ и со сборами, и перетянулись золотымъ очкуромъ; къ очкуру прицѣплены были длинные ремешки, съ кистями и прочими побрякушками для трубки. Козакинъ алаго цвѣта. сукна яркого, какъ огонь, опоясался узорчатымъ поясомъ; чеканные турецкіе пистолеты засунуты за поясъ; сабля брякала по ногамъ. Ихъ лица, еще мало загорѣвшія, казалось, похорошѣли и побѣлѣли; молодые, черные усы теперь какъ-то ярче оттѣняли бѣлизну ихъ и здоровый, мощный цвѣтъ юности; они были хороши подъ черными бараньими шапками, съ золотымъ верхомъ.

Вѣдная мать, какъ увидѣла ихъ, и слова не могла промолвить, и слезы остановились въ глазахъ ея.

— Ну, сыны, все готово! нечего мѣшкать, произнесъ накоńецъ Бўльба. — Теперь, по обычаю христіанскому, нужно передъ дорогою всѣмъ присѣсть.

265

Всѣ сѣли, не выключая даже и хлопцевъ, стоявшихъ почти-
тельно у дверей.

— Теперь благослови, мать, дѣтей своихъ! сказалъ Бўльба: —
моли Бога, чтобы они воевали храбро, защищали бы всегда честь
лыцӑрскую *), чтобы стояли всегда за вѣру Христову, а не то —
пусть лучше пропадутъ, чтобы и духа ихъ не было на свѣтѣ!
Подойдите, дѣти, къ матери: молитва материнская и на водѣ,
и на землѣ спасаетъ!

Мать, слабая какъ мать, обняла ихъ, вынула двѣ небольшія
иконы, надѣла имъ, рыдая, на шею. — Пусть хранить васъ....
Божья матерь.... не забывайте, сынки, мать вашу.... пришлите
хоть вѣсточку о себѣ.... далѣе она не могла говорить.

— Ну, пойдемъ, дѣти! сказалъ Бўльба.

У крыльца стояли осѣдланные кони. Бўльба вскочилъ на сво-
его Чорта, который бѣшено отшатнулся, почувствовавъ на себѣ
двадцати-пудовое бремя, потому что Тарасъ былъ чрезвычайно
тяжелъ и толстъ.

Когда увидѣла мать, что уже и сыны ея сѣли на коней, она
кинулась къ меньшому, у котораго въ чертахъ лица выражалось
болѣе какой-то нѣжности; она схватила его за стремя, она при-
липла къ сѣдлу его и, съ отчаяньемъ въ глазахъ, не выпускала
его изъ рукъ своихъ. Два дюжихъ козака взяли ее бережно и
унесли въ хату. Но когда выѣхали они за ворота, со всею лег-
костію дикой козы, несообразно лѣтамъ, выбѣхала она за ворота,
съ непостижимою силою остановила лошадь и обняла одного изъ
сыновей съ какою-то помѣшанною, безчувственною горячностію.
Ее опять увели.

Молодые козаки ёхали смутно и удерживали слезы, боясь отца,
который, съ своей стороны, былъ нѣсколько смущенъ, хотя ста-
рался этого не показывать. День былъ сѣрый; зелень сверкала
ярко; птицы щебетали какъ-то въ разладъ. Они, проѣхавши,
оглянулись назадъ. Хуторъ ихъ какъ будто ушелъ въ землю:
только видны были надъ землей двѣ трубы скромнаго ихъ доми-
ка, да вершины деревъ, по сучьямъ которыхъ они лазили, какъ

*) Рыцарскую.

266

бѣлки; еще стлался передъ ними тотъ лугъ, по которому они могли припомнить всю исторію своей жизни, отъ лѣтъ, когда валялись по росистой травѣ его, до лѣтъ, когда поджидали на немъ чернобровую козачку, боязливо перелетавшую черезъ него съ помощью своихъ свѣжихъ, быстрыхъ ногъ. Вотъ уже одинъ только шесть надъ колодцемъ, съ привязаннымъ вверху колесомъ отъ телѣги, одиноко торчитъ въ небѣ; уже равнина, которую они проѣхали, кажется издали горою и все собою закрыла... Прощайте и дѣтство, и игры, и все, и все!

## II.

Всѣ три всадника хали молчаливо. Старый Тарась думалъ о давнемъ; передъ нимъ проходила его молодость, его лѣта, его протекшія лѣта, о которыхъ всегда плачетъ козакъ, желавшій бы, чтобы вся жизнь его была молодость. Онъ думалъ о томъ, кого онъ встрѣтитъ въ Сѣчи изъ своихъ прежнихъ сотоварищей. Онъ вычислялъ, какіе уже перемерли, какіе живутъ еще. Слеза тихо круглилась на его зеницѣ, и посѣдѣвшая голова его уныло понурилась.

Сыновья его были заняты другими мыслями. Но нужно сказать поболѣе о сыновьяхъ его. Они были отданы по двѣнадцатому году въ кіевскую академію, потому что всѣ почетные сановники тогдашняго времени считали необходимостью дать воспитаніе своимъ дѣтямъ, хотя это дѣлалось съ тѣмъ, чтобы послѣ совершенно позабыть его. Они тогда были, какъ всѣ, поступавшіе въ бурсу, дики, воспитаны на свободѣ, и тамъ уже обыкновенно они нѣсколько шлифовались и получали что-то общее, дѣлавшее ихъ похожими другъ на друга.

Старшій, Остапъ, началъ съ того свое поспище, что въ первый еще годъ бѣжалъ. Его возвратили, высѣкли страшно и засадили за книгу. Четыре раза закапывалъ онъ свой букварь въ землю, и четыре раза, отодравши его безчеловѣчно, покупали ему новый. Но, безъ сомнѣнія, онъ повторилъ бы и въ пятый, если бы отецъ не далъ ему торжественнаго обѣщанія продолжать его въ монастырскихъ служкахъ цѣлыми двадцать лѣтъ и не поклялся

267

напередъ, что онъ не увидитъ Запорожья во вѣки, если не выучится въ академіи всѣмъ наукамъ. Любопытно, что это говорилъ тотъ же самый Тарасъ Вульба, который бранилъ всю ученость и совѣтовалъ, какъ мы уже видѣли, дѣтямъ вовсе не заниматься ею. Съ этого времени Остапъ началъ съ необыкновеннымъ станраніемъ сидѣть за скучною книгою и скоро сталъ на ряду съ лучшими. Тогдашій родъ ученія страшно расходился съ образомъ жизни. Эти схоластическія, грамматическія, реторическія и логическія тонкости рѣшительно не прикасались ко времени, никогда не примѣнялись и не повторялись въ жизни. Учившіеся имъ ни къ чему не могли привязать своихъ познаній, хотя бы даже менѣе схоластическихъ. Самые тогдашніе ученые болѣ другихъ были невѣжды, потому что вовсе были удалены отъ опыта. Притомъ же это ужасное республиканское устройство бурсы, это ужасное множество молодыхъ, дюжихъ, здоровыхъ людей, все это должно было имъ внушить дѣятельность совершенно внѣ ихъ учебнаго занятія. Иногда плохое содержаніе, иногда частыя наказанія голодомъ, иногда многія потребности, возбуждающіяся въ свѣжемъ, здоровомъ, крѣпкомъ юношѣ, все это, соединившись, рождало въ нихъ ту предпріимчивость, которая послѣ разливалась на Запорожьи. Голодная бурса рыскала по улицамъ Кіева и заставляла всѣхъ быть осторожными. Торговки, сидѣвшія на базарѣ, всегда закрывали руками своими пироги, бублики, сѣмячки изъ тыквъ, какъ орлицы дѣтей своихъ, если только видѣли проходившаго бурсака. Консулъ, долженствовавшій, по обязанности своей, наблюдать надъ подвѣдомственными ему сотоварями, имѣлъ такие страшные карманы въ своихъ шароварахъ, что могъ помѣстить туда всю лавку зазѣвавшейся торговки. Эти бурсаки составляли совершенно отдѣльный міръ: въ кругъ высшій, состоявшій изъ польскихъ и русскихъ дворянъ, они не допускались. Самъ·воевода Адамъ Кисель, несмотря на оказываемое покровительство академіи, не вводилъ ихъ въ общество и приказывалъ держать ихъ построже. Впрочемъ, это наставленіе было вовсе излишне, потому что ректоръ и профессоры-монахи не жалѣли лозъ и плетей, и часто ликторы, по ихъ приказанію, пороли своихъ консуловъ такъ жестоко, что тѣ нѣсколько недѣль

268

почесывали свои шаровары. Многимъ изъ нихъ это было вовсе ничего и казалось немного чѣмъ крѣпче хорошей водки съ первцемъ; другимъ, наконецъ, сильно надоѣдали такія безпрестанныя припарки, и они убѣгали на Запорожье, если умѣли найти дорогу и если не были перехватываемы на пути. Остапъ Бѣльба, несмотря на то, что началъ съ большимъ стараніемъ учить логику и даже богословіе, никакъ не избавлялся неумолимыхъ розгъ. Естественно, что все это должно было какъ-то ожесточить характеръ и сообщить ему твердость, всегда отличавшую козаковъ. Остапъ считался однимъ изъ лучшихъ товарищей. Онъ рѣдко предводительствовалъ другими въ дерзкихъ предпріятіяхъ — обобрать чужой садъ или огородъ, но за то онъ былъ всегда однимъ изъ первыхъ, приходившихъ подъ знамена предпріимчиваго бурсака, и никогда, ни въ какомъ случаѣ, не выдавалъ своихъ товарищей; никакія плети и розги не могли заставить его это сдѣлать. Онъ былъ суровъ къ другимъ побужденіямъ, комрѣ войны и разгульной пирушки, по крайней мѣрѣ никогда почти о другомъ не думалъ. Онъ былъ прямодушенъ съ равными. Онъ имѣлъ доброту въ такомъ видѣ, въ какомъ она могла только существовать при такомъ характерѣ и въ тогдашнее время. Онъ душевно былъ тронутъ слезами бѣдной матери, и это одно только его смущало и заставляло задумчиво опустить голову.

Меньшой братъ его, Андрій, имѣлъ чувства нѣсколько живѣе и какъ-то болѣе развитыя. Онъ учился охотнѣе и безъ напряженія, съ какимъ обыкновенно принимается тяжелый и сильный характеръ. Онъ былъ изобрѣтательнѣе своего брата, чаще являлся предводителемъ довольно опаснаго предпріятія и иногда, съ помощью изобрѣтательнаго ума своего, умѣлъ увертываться отъ наказанія, тогда какъ братъ его, Остапъ, отложивши всякое попеченіе, скидалъ съ себя свитку и ложился на полъ, вовсе не думая просить о помилованіи. Онъ также кипѣлъ жаждою подвига, но вмѣстѣ съ нею душа его была доступна и другимъ чувствамъ. Потребность любви вспыхнула въ немъ живо, когда онъ перешелъ за восьмнадцать лѣтъ; женщина чаще стала представляться горячимъ мечтамъ его; онъ, слушая философскіе диспуты, видѣлъ ее поминутно свѣжую, черноокую, нѣжную; передъ

269

нимъ безпрерывно мелькали ея сверкающія, упругія перси, нѣж-
ная, прекрасная, вся обнаженная рука; самое платье, облипав-
шее вокругъ ея дѣвственныхъ и вмѣстѣ мощныхъ членовъ, ды-
шало въ мечтахъ его какимъ-то невыразимымъ сладострастіемъ.
Онъ тщательно скрывалъ отъ своихъ товарищей эти движенія
страстной юношеской души, потому что въ тогдашній вѣкъ
было стыдно и безчестно думать козаку о женщинѣ и любви, не
отвѣдавъ битвы. Вообще въ послѣдніе годы онъ рѣже являлся
предводителемъ какой-нибудь ватаги, но чаще бродилъ одинъ
гдѣ-нибудь въ уединенномъ закоулкѣ Кіева, потопленномъ въ
вишневыхъ садахъ, среди низенькихъ домиковъ, заманчиво гля-
дѣвшихъ на улицу. Иногда онъ забирался и въ улицу аристо-
кратовъ, въ нынѣшнемъ старомъ Кіевѣ, гдѣ жили малороссійскіе
и польскіе дворяне и гдѣ домы были выстроены съ нѣкоторою
прихотливостью. Одинъ разъ, когда онъ зазѣвался, на него почи-
ти наѣхала колымага какого-то польскаго пана, и сидѣвшій на
козлахъ возница съ престрашными усами хлыстнулъ его довольно
исправно бичемъ. Молодой бурсакъ вскипѣлъ: съ безумною
смѣлостію схватилъ онъ мощною рукою своею за заднее колесо
и остановилъ колымагу. Но кучеръ, опасаясь раздѣлки, ударилъ
по лошадямъ, онъ рванулись, — и Андрій, къ счастію успѣвшій
отхватить руку, шлепнулся на землю прямо лицомъ въ грязь.
Самый звонкій и гармоническій смѣхъ раздался надъ нимъ. Онъ
поднялъ глаза и увидѣлъ стоявшую у окна красавицу, какой еще
не видывалъ отъ роду: черноглазую и бѣлую, какъ снѣгъ, оза-
ренный утреннимъ румянцемъ солнца. Она смѣялась отъ всей
души, и смѣхъ придавалъ сверкающую силу ея ослѣпительной
красотѣ. Онъ оторопѣлъ. Онъ глядѣлъ на нее, совсемъ мѣ потеряв-
шись, разсѣяно обтирая съ лица своего грязь, которою еще болѣе
замазывался. Кто бы была эта красавица? Онъ хотѣлъ было уз-
нать отъ дворни, которая толпою, въ богатомъ убранствѣ, стояла
за воротами, окруживъ игравшаго молодого бандуриста. Но двор-
ня подняла смѣхъ, увидѣвши его запачканную рожу, и не удо-
стоила его отвѣтомъ. Наконецъ онъ узналъ, что это была дочь
пріѣхавшаго на-время ковенскаго воеводы. Въ слѣдующую же
ночь, съ свойственною однимъ бурсакамъ дерзостію, онъ пролѣзъ

270

черезъ частоколъ въ садъ, влѣзъ на дерево, которое раскидывалось вѣтвями на самую крышу дома; съ дерева перелѣзъ онъ на крышу и черезъ трубу камина пробрался прямо въ спальню красавицы, которая въ это время сидѣла передъ свѣчою и вынимала изъ ушей своихъ дорогія серьги. Прекрасная Полячка такъ испугалась, увидѣвши вдругъ передъ собою незнакомаго человѣка, что не могла произнести ни одного слова; но когда примѣтила, что бурсакъ стоялъ, потупивъ глаза и не смѣя отъ робости пошевелить рукою, когда узнала въ немъ того же самаго, который хлопнулся передъ ея глазами на улицѣ, смѣхъ вновь овладѣлъ ею. Притомъ въ чертахъ Андрія ничего не было страшнаго: онъ былъ очень хорошъ собою. Она отъ души смѣялась и долго забавлялась надъ нимъ. Красавица была вѣтрена, какъ Полячка; но глаза ея, глаза чудесные, поразительно ясные, бросали взглядъ долгій, какъ постоянство. Бурсакъ не могъ пошевелить рукою и былъ связанъ, какъ въ мѣшкѣ, когда дочь воеводы смѣю подошла къ нему, надѣла ему на голову свою блистательную діадему, повѣсила на губы ему серги и накинула на него кисейную прозрачную шемизетку съ фестонами, вышитыми золотомъ. Она убирала его и дѣлала съ нимъ тысячу разныхъ глупостей, съ развязностію дитяти, которою отличаются вѣтреныя Полячки и которая повергла бѣднаго бурсака въ большее еще смущеніе. Онъ представлялъ смѣшную фигуру, раскрывши ротъ и глядя неподвижно въ ея ослѣпительныя очи. Раздавшійся въ это время у дверей стукъ испугалъ ее. Она велѣла ему спрятаться подъ кровать, и какъ только безпокойство прошло, кликнула свою горничную, плѣнную татарку, и дала ей приказаніе осторожно вывесть его въ садъ и оттуда отправить черезъ заборъ. Но на этотъ разъ бурсакъ нашъ не такъ счастливо перебрался черезъ заборъ: проснувшійся стОрожъ хватилъ его порядочно по ногамъ, и собравшаяся дворня долго колотила его уже на улицѣ, покамѣсть быстрыя ноги не спасли его. Послѣ этого проходить мимо дома было очень опасно, потому что дворня у воеводы была многочисленна. Онъ встрѣтилъ ее еще разъ въ костелѣ. Она замѣтила его и очень пріятно усмѣхнулась, какъ давнему знакомому. Онъ видѣлъ ее вскользь еще одинъ разъ; и послѣ этого воевода ковенскій скоро уѣхалъ,

271

и вмѣсто прекрасной черноглазой полячки выглядывало изъ оконъ какое-то толстое лицо. Вотъ о чемъ думалъ Андрій, повѣсивъ голову и потупивъ глаза въ гриву коня своего.

А между тѣмъ степь уже давно приняла ихъ всѣхъ въ свои зеленыя объятія, и высокая трава, обступивши, скрыла ихъ, и только черныя козачьи шапки однѣ мелькали между ея колосьями.

— Э, э! чтò же это вы, хлопцы, такъ притихли? сказалъ на-
конецъ Бульба, очнувшись отъ своей задумчивости: какъ-буд-
то какіе-нибудь чернецы! Ну, разомъ всѣ думки къ нечистому!
Берите въ зубы люльки, да закуримъ, да пришпоримъ коней, да
полетимъ такъ, чтобы и птица не угналась за нами!

И козаки, принагнувшись къ конямъ, пропали въ травѣ. Уже
и черныхъ шапокъ нельзя было видѣть; одна только струя сжи-
маемой травы показывала слѣдъ ихъ быстраго бѣга.

Солнце выглянуло давно на расчищенномъ небѣ и живитель-
нымъ, теплотворнымъ свѣтомъ своимъ облило степь. Все, чтò
смутно и сонно было на душѣ у козаковъ, вмигъ слетѣло; серд-
ца ихъ встрепенулись, какъ птицы.

Степь, чѣмъ далѣе, тѣмъ становилась прекраснѣе. Тогда весь
югъ, все то пространство, которое составляетъ нынѣшнюю Но-
вороссію до самаго Чернаго моря, было зеленою, дѣвственною
пустынею. Никогда плугъ не проходилъ по неизмѣримымъ вол-
намъ дикихъ растеній; одни только кони, скрывавшіеся въ нихъ,
какъ въ лѣсу, вытаптывали ихъ. Ничего въ природѣ не могло
быть лучше; вся поверхность земли представлялась зелено-зо-
лотымъ океаномъ, по которому брызнули милліоны разныхъ
цвѣтовъ. Сквозь тонкіе, высокіе стебли травы сквозили голу-
быя, синія и лиловыя волшки; желтый дрокъ выскакивалъ
вверхъ своею пирамидальною верхушкою; бѣлая кашка зонтико-
образными шапками пестрѣла на поверхности; занесенный Богъ
знаетъ откуда колосъ пшеницы наливался въ гущѣ. Подъ
тонкими ихъ корнями шныряли куропатки, вытянувъ свои шеи.
Воздухъ былъ наполненъ тысячью разныхъ птичихъ свистовъ.
Въ небѣ неподвижно стояли ястребы, распластавъ свои крылья
и неподвижно устремивъ глаза свои въ траву. Крикъ двигав-
шейся въ сторонѣ тучи дикихъ гусей отдавался Богъ вѣсть на

272

какомъ дальнемъ озерѣ. Изъ травы подымалась мѣрными взма-
хами чайка и роскошно купалась въ синихъ волнахъ воздуха.
Вонъ она пропала въ вышинѣ и только мелькаетъ черною точ-
кою! Вонъ она перевернулась крылами и блеснула передъ солн-
цемъ!.. Чортъ васъ возьми, стени, какъ вы хороши!...

Наши путешественники останавливались только на нѣсколько
минутъ для объѣда, при чемъ ѣхавшій съ ними отрядъ, состо-
лявшій изъ десяти козаковъ, слѣзалъ съ лошадей, отвязывалъ де-
ревянныя боклажки съ горилкою и тыквы, употребляемыя вмѣсто
сосудовъ. ђли только хлѣбъ съ саломъ, или коржи, пили только
по одной чаркѣ, единственно для подкрѣпленія, потому что Та-
расъ Бульба не позволялъ никогда напиваться въ дорогѣ, и про-
должали путь до вечера.

Вечеромъ вся степь совершенно перемѣнилась. Все пестрое про-
странство ея охватывалось послѣднимъ яркимъ отблескомъ солнца
и постепенно темнѣло, такъ что видно было, какъ тѣнь перебѣга-
ла на немъ, и она становилась темно-зеленою; испаренія подны-
мались гуще; каждый цвѣтокъ, каждая травка испускала амбру,
и вся степь курилась благовоніемъ. По небу изголуба-темному, какъ
будто исполинскою кистью, наляпаны были широкія полосы изъ
розового золота: изрѣдка бѣлѣли клоками легкія и прозрачныя
облака, и самый свѣжій, обольстительный, какъ морскія волны,
вѣтерокъ едва колыхался по верхушкамъ травы и чуть дотроги-
вался до щекъ. Вся музыка, звучавшая днемъ, утихала и смѣня-
лась другою. Пестрые суслики выпалзывали изъ норъ своихъ, ста-
новились на заднія лапки и оглашали степь свистомъ. Трещаніе
кузнечиковъ становилось слышнѣе. Иногда слышался изъ какого-
нибудь уединеннаго озера крикъ лебедя и, какъ серебро, отда-
вался въ воздухѣ. Путешественники, остановившись среди полей,
избирали ночлегъ, раскладывали огонь и ставили на него котелъ,
въ которомъ варили себѣ кулишѣ; паръ отдѣлялся и косвенно ды-
мился на воздухѣ. Поужинавъ, козаки ложились спать, пустив-
ши по травѣ спутанныхъ коней своихъ. Они раскидывались на
свиткахъ. На нихъ прямо глядѣли ночныя звѣзды. Они слышали
своимъ ухомъ весь безчисленный міръ насѣкомыхъ, наполнявшихъ
траву: весь ихъ трескъ, свистъ, стрекотанье, все это звучно раз-

273

давалось среди ночи, очищалось въ свѣжемъ воздухѣ и убаюни-
кивало дремлющій слухъ. Если же кто-нибудь изъ нихъ подн-
мался и вставалъ на время, то ему представлялась степь усѣян-
ною блестящими искрами свѣтящихся червей. Иногда ночное небо
въ разныхъ мѣстахъ освѣщалось дальнимъ заревомъ отъ выжи-
гаемаго по лугамъ и рѣкамъ сухого тростника, и темная верени-
ца лебедей, летѣвшихъ на сѣверъ, вдругъ освѣщалась серебряно-
розовымъ свѣтомъ, и тогда казалось, что красные платки летали
по темному небу.

Путешественники ёхали безъ всякихъ приключеній. Нигдѣ не
попадались имъ деревья: все та же безконечная, вольная, пре-
красная степь. По временамъ только въ сторонѣ синѣли верхушки
отдаленного лѣса, тянувшагося по берегамъ Днѣпра. Одинъ
только разъ Тарасъ указалъ сыновьямъ на маленькую чернѣв-
шую въ дальней травѣ точку, сказавши: „Смотрите, дѣтки, вонъ
скачетъ Татаринъ!“ Маленькая головка съ усами уставила издали
прямо на нихъ узенькіе глаза свои, понюхала воздухъ, какъ
гончая собака, и, какъ серна, пропала, увидѣвши, что козаковъ
было тринадцать человѣкъ. „А ну, дѣти, попробуйте догнать
Татарина! и не пробуйте, — вовѣки не поймаете: у него конь
быстрѣе моего Чорта.“ Однакожъ Бўльба взялъ предосторож-
ность, опасаясь гдѣ нибудь скрывшейся засады. Они прискакали
къ небольшой рѣчкѣ, называвшейся Татаркою, впадающей въ
Днѣпръ, кинулись въ воду съ конями своими и долго плыли по
ней, чтобы скрыть свой слѣдъ, и тогда уже, выбравшись на бе-
регъ, они продолжали путь.

Чрезъ три дня послѣ этого они были уже не далеко отъ мѣста,
бывшаго предметомъ ихъ поѣздки. Въ воздухѣ вдругъ захолодѣло:
они почувствовали близость Днѣпра. Вотъ онъ сверкаетъ вдали
и темною полосою отдѣлился отъ горизонта. Онъ вѣялъ холод-
ными волнами и разстилался ближе, ближе, и наконецъ обхва-
тилъ половину всей поверхности земли. Это было то мѣсто Днѣп-
ра, гдѣ онъ, дотолѣ спертый порогами, бралъ наконецъ свое и
шумѣлъ, какъ море, разлившись по волѣ, гдѣ брошенные въ сре-
дину его острова вытѣсняли его еще далѣе изъ береговъ и волны
его стлались широко по землѣ, не встрѣчая ни утесовъ, ни воз-

Соч. Гоголя, Т. І.

18

274

вышеній. Козаки сошли съ коней своихъ, взошли на паромъ и,
черезъ три часа плаванія, были уже у береговъ острова Хортицы,
гдѣ была тогда Сѣчь, такъ часто перемѣнявшая свое жилище.

Куча народа бранилась на берегу съ перевощиками. Козаки
оправили коней. Тарасъ пріосанился, стянулъ на себѣ покрѣпче
поясъ и гордо провелъ рукою по усамъ. Молодые сыны его тоже
осмотрѣли себя съ ногъ до головы, съ какимъ-то страхомъ и не-
опредѣленнымъ удовольствіемъ, и всѣ вмѣстѣ въѣхали въ пред-
мѣстье, находившееся за полверсты отъ Сѣчи. При въѣздѣ,
ихъ оглушили пятьдесятъ кузнецкихъ молотовъ, ударявшихъ въ
двадцати пяти кузницахъ, покрытыхъ дерномъ и вырытыхъ въ
землѣ. Сильные кожевники сидѣли подъ навѣсомъ крылецъ на
улицѣ и мяли своими дюжими руками бычачьи кожи; крамари
подъ ятками сидѣли съ кучами кремней, огнивами и порохомъ;
Армянинъ развѣсилъ дорогіе платки; Татаринъ ворочалъ на рож-
нахъ бараньи катки съ тѣстомъ; Жидъ, выставивъ впередъ свою
голову, цѣдилъ изъ бочки горилку. Но первый, кто попался имъ
на встрѣчу, это былъ запорожецъ, спавшій на самой срединѣ до-
роги, раскинувъ руки и ноги. Тарасъ Бўльба не могъ не остано-
виться и не полюбоваться на него. „Эхъ, какъ важно развернул-
ся! Фу ты, какая пышная фигура!“ говорилъ онъ, остановивши
коня. Въ самомъ дѣлѣ, это была картина довольно смѣлая: запо-
рожецъ, какъ левъ, растянулся на дорогѣ; закинутый гордо чубъ
его захватывалъ на полъ-аршина земли; шаровары а.лаго доро-
гого сукна были запачканы дегтемъ для показанія полнаго къ
нимъ презрѣнія. Полюбовавшись, Бўльба пробирался далѣе по
тѣсной улицѣ, которая была загромождена мастеровыми, тутъ
же отправлявшими ремесло свое, и людьми всѣхъ напій, напол-
нявшими это предмѣстье Сѣчи, которое было похоже на ярмар-
ку и которое одѣвало и кормило Сѣчь, умѣвшую только гулять,
да палить изъ ружей.

Наконецъ они миновали предмѣстье и увидѣли нѣсколько раз-
бросанныхъ куреней, покрытыхъ дерномъ, или, по-татарски, вей-
локомъ. Иные уставлены были пушками. Нигдѣ не видно было
забора, или тѣхъ низенькихъ домиковъ съ навѣсами на низень-
кихъ деревянныхъ столбикахъ, какіе были въ предмѣстьи. Не-

275

большой валъ и засѣка, не хранимые рѣшительно никѣмъ, показывали страшную безпечность. Нѣсколько дюжихъ запорожцевъ, лежавшихъ съ трубками въ зубахъ на самой дорогѣ, посмотрѣли на нихъ довольно равнодушно и не сдвинулись съ мѣста. Тарасъ осторожно проѣхалъ съ сыновьями между нихъ, сказавши: „Здравствуйте, панове!“ — „Здравствуйте и вы!“ отвѣчали запорожцы. Вездѣ, по всему полю живописными кучами пестрѣлъ народъ. По смуглымъ лицамъ было видно, что всѣ были закалены въ битвахъ, испробовали всякихъ невзгодъ. Такъ вотъ она, Сѣчь! Вотъ то гнѣздо, откуда вылетаютъ всѣ тѣ гордые и крѣпкіе какъ львы! вотъ откуда разливается воля и козачество на всю Украйну!

Путники выѣхали на обширную площадь, гдѣ обыкновенно собиралась рӑда. На большой опрокинутой бочкѣ сидѣлъ запорожецъ безъ рубашки; онъ держалъ ее въ рукахъ и медленно зашивалъ на ней дыры. Имъ опять перегородила дорогу цѣлая толпа музыкантовъ, въ серединѣ которыхъ отплясывалъ молодой запорожецъ, заломивши шапку чортомъ и вскинувши руками. Онъ кричалъ только: „Живѣе играйте, музыканты! не жалѣй, Өома, горилки православнымъ христіанамъ!“ И Өома, съ подбитымъ глазомъ, мѣрялъ безъ счету каждому пристававшему по огромнѣйшей кружкѣ. Около молодого запорожца четверо старыхъ выработывали довольно мелко ногами, вскидывались, какъ вихорь, на сторону, почти на голову музыкантамъ, и вдругъ, опустившись, неслися въ присядку и били, круто и крѣпко, своими серебряными подковами плотно убитую землю. Земля глухо гудѣла на всю окружность, и въ воздухѣ далече отдавались гопаки и тропаки, выбиваемые звонкими подковами сапоговъ. Но одинъ всѣхъ живѣе вскрикивалъ и летѣлъ вслѣдъ за другими въ танцѣ. Чуприна развѣвалась по вѣтру, вся открыта была сильная грудь; теплый зимній кожухъ былъ надѣтъ въ рукава, и потъ градомъ лилъ съ него, какъ изъ ведра. — „Да сними хоть кожухъ!“ сказалъ наконецъ Тарасъ: „видишь, какъ пӑритъ.“ — „Не можно“, кричалъ запорожецъ. — „Отчего?“ — „Не можно; у меня ужъ такой нравъ: чтο скину, тο пропью.“ А шапки ужъ давно не было на молодцѣ, ни пояса на кафтанѣ, ни шитаго платка: все пошло, куда слѣдуетъ. Толпа росла; къ танпующимъ приставали

18*

276

другіе, і нельзя было видѣть безъ внутренняго движенья, какъ
все отдирало танецъ самый вольный, самый бѣшеный, какой
только видѣлъ когда-либо свѣтъ, и который, по своимъ мощнымъ
изобрѣтателямъ, названъ козачкомъ.

— Эхъ, если бы не конь! вскрикнулъ Тарасъ: — пустился бы,
право, пустился бы самъ въ танецъ!

А между тѣмъ, въ народѣ стали попадаться и уважаемые по
заслугамъ всею Сѣчью сѣдые, старые чубы, бывавшіе не разъ
старшинами. Тарасъ скоро встрѣтилъ множество знакомыхъ лицъ.

Остапъ и Андрій слышали только привѣтствія: — „А, это ты,
Печерица! Здравствуй, Козолупъ!“ — „Откуда Богъ несетъ тебя,
Тарасъ?“ — „Ты какъ сюда зашелъ, Долото? Здорово, Кирдяга!
Здорово, Густый! Думалъ ли я видѣть тебя, Ремень?“ И витязи,
собравшіеся со всего разгульнаго міра восточной Россіи, цѣлова-
лись взаимно, и тутъ понеслись вопросы: „А чтò Касьянъ? чтò
Бородавка? чтò Колоперъ? чтò Пидсытокъ?“ и слышалъ только
въ отвѣтъ Тарасъ Бўльба, что Бородавка повѣшенъ въ Толо-
панъ, что съ Колопера содрали кожу подъ Кизикирменомъ, что
Пидсыткова голова посолена въ бочкѣ и отправлена въ самый
Царь-градъ. Понурилъ голову старый Бўльба и раздумчиво го-
ворилъ: — „добрые были козаки!“

ШШ.

Уже около недѣли Тарасъ Бўльба жилъ съ сыновьями своими
на Сѣчи. Остапъ и Андрій мало занимались военною школою.
Сѣчь не любила затруднять себя военными упражненіями и те-
рять время; юношество воспитывалось и образовывалось въ ней
однимъ опытомъ, въ самомъ пылу битвъ, которыя оттого были
почти безпрерывны. Козаки почитали скучнымъ занимать про-
межутки изученіемъ какой-нибудь дисциплины, кромѣ развѣ
стрѣльбы въ цѣль, да изрѣдка конной скачки и гоньбы за звѣ-
ремъ въ степяхъ и лугахъ; все прочее время отдавалось гульбѣ—
признаку широкаго размета душевной воли. Вся Сѣчь представ-
ляла необыкновенное явленіе: это было какое-то безпрерывное
пиршество, балъ, начавшійся шумно и потерявшій конецъ свой.

277

Нѣкоторые занимались ремеслами, иные держали лавочки и торговали; но большая часть гуляла съ утра до вечера, если въ карманахъ звучала возможность и добытое добро не перешло еще въ руки торгашей и шинкарей. Это общее пиршество имѣло въ себѣ что-то околдовывающее. Оно не было сборищемъ бражниковъ, напившихся съ горя; но было просто бѣшеное разгулье веселости. Всякій приходящій сюда позабывалъ и бросалъ все, что дотолѣ его занимало. Онъ, можно сказать, плевалъ на свое прошедшее и беззаботно предавался волѣ и товариществу такихъ же, какъ самъ, гулякъ, не имѣвшихъ ни родныхъ, ни угла, ни семейства, кромѣ вольнаго неба и вѣчнаго пира души своей. Это производило ту бѣшеную веселость, которая не могла бы родиться ни изъ какого другого источника. Разсказы и болтовня, среди собравшейся толпы, лѣниво отдыхавшей на землѣ, часто такъ были смѣшны и дышали такою силою живого разсказа, что нужно было имѣть всю хладнокровную наружность запорожца, чтобы сохранить неподвижное выраженіе лица, не моргнувъ даже усомъ, — рѣзкая черта, которою отличается донынѣ отъ другихъ братьевъ своихъ южный Россіянинъ. Веселость была пьяна, шумна, но при всемъ томъ это не былъ черный кабакъ, гдѣ мрачно-искажающимъ весельемъ забывается человѣкъ; это былъ тѣсный кругъ школьныхъ товарищей. Разница была только въ томъ, что, вмѣсто сидѣнія за указкой и пошлыхъ толковъ учителя, они производили набѣгъ на пяти тысячахъ коней; вмѣсто луга, гдѣ играютъ въ мячъ, у нихъ были неохраняемыя, безпе чныя границы, въ виду которыхъ Татаринъ выказывалъ быструю свою голову и неподвижно, сурово глядѣлъ Турокъ въ зеленой чалмѣ своей. Разница та, что вмѣсто насильной воли, соединившей ихъ въ школѣ, они сами собою кинули отцовъ и матерей и бѣжали изъ родительскихъ домовъ; что здѣсь были тѣ, у которыхъ уже моталась около шеи веревка и которые, вмѣсто блѣдной смерти, увидѣли жизнь, и жизнь во всемъ разгулѣ; что здѣсь были тѣ, которые, по бла-городному обычаю, не могли удержать въ карманѣ своемъ кошѣйки; что здѣсь были тѣ, которые дотолѣ червонецъ считали богатствомъ, у которыхъ, по милости арендаторовъ-жидовъ, карманы можно было выворотить безъ всякого опасенія что нибудь выро-

278

нить. Здѣсь были всѣ бурсаки, не вытерпѣвшіе академическихъ лозъ и не вынесшіе изъ школы ни одной буквы; но вмѣстѣ съ ними здѣсь были и тѣ, которые знали, чтο такое Горацій, Цицеронъ и римская республика. Тутъ было много тѣхъ офицеровъ, которые потомъ отличались въ королевскихъ войскахъ; тутъ было множество образовавшихся опытныхъ партизановъ, которые имѣли благородное убѣжденіе мыслить, что все равно, гдѣ бы ни воевать, только бы воевать, потому что неприлично благородному человѣку быть безъ битвы. Много было и такихъ, которые пришли на Сѣчь съ тѣмъ, чтобы потомъ сказать, что они были на Сѣчи, и уже закаленные рыцари. Но кого тутъ не было? Эта странная республика была именно потребностію того вѣка. Охотники до военной жизни, до золотыхъ кубковъ, богатыхъ парчей, дукатовъ и реаловъ, во всякое время могли найти здѣсь работу. Одни только обожатели женщинъ не могли найти здѣсь ничего, потому что даже въ предмѣстье Сѣчи не смѣла показываться ни одна женщина.

Остапу и Андрію казалось чрезвычайно страннымъ, что при нихъ же приходила на Сѣчь бездна народа и хоть бы кто-нибудь спросилъ: откуда эти люди, кто они и какъ ихъ зовутъ? Они приходили сюда, какъ будто бы возвращались въ свой собственный домъ, откуда только за часъ передъ тѣмъ вышли. Пришедшій являлся только къ кошевому, который обыкновенно говорилъ: — „Здравствуй! во Христа вѣруешь?“ — „Вѣрую!“ отвѣчалъ приходившій. — „И въ Троицу Святую вѣруешь?“ — „Вѣрую!“ — „И въ церковь ходишь?“ — „Хожу!“ — „А ну, перекрестись!“ Пришедшій крестился. — „Ну, хорошо!“ отвѣчалъ кошевой: „ступай же, въ который самъ знаешь, курень.“ Этимъ оканчивалась вся церемонія. И вся Сѣчь молилась въ одной церкви и готова была защищать ее до послѣдней капли крови, хотя и слышать не хотѣла о постѣ и воздержаніи. Только побуждаемые сильною корыстію Жиды, Армяне и Татары осмѣливались жить и торговать въ предмѣстьи, потому что запорожцы никогда не любили торговаться, а сколько рука вынула изъ кармана денегъ, столько и платили. Впрочемъ участь этихъ корыстолюбивыхъ торгашей была очень жалка: они походили на тѣхъ, которые се-

279

лились у подошвы Везувія, потому что какъ только у запорожцевъ не ставало денегъ, то удалые разбивали ихъ лавочки и брали всегда даромъ. Сѣчь состояла изъ шестидесяти слишкомъ куреней, которые очень похожи были на отдѣльныя независимыя республики, а еще болѣе на школу и бурсу дѣтей, живущихъ на всемъ готовомъ. Никто ничѣмъ не заводился и ничего не держалъ у себя: все было на рукахъ у куренного отамана, который за это обыкновенно носилъ названіе батька. У него были на рукахъ деньги, платья, весь харчъ, саламата, каша и даже топливо; ему отдавали деньги подъ-сохранъ. Не рѣдко происходила ссора у куреней съ куренями: въ такомъ случаѣ дѣло тотъ же часъ дохедило до драки. Курени покрывали площадь и кулаками ломали другъ другу бока, покамѣсть одни не пересиливали наконецъ и не брали верхъ, и тогда начиналась гульня. Такова была эта Сѣчь, имѣвшая столько приманокъ для молодыхъ людей.

Остапъ и Андрій кинулись со всею пылкостію юношей въ это разгульное море, и забыли вмигъ и отцовскій домъ, и бурсу, и все, что волновало прежде душу, и предались новой жизни. Все занимало ихъ; разгульные обычаи Сѣчи и немногоосложная управа и законы, которые казались имъ даже слишкомъ строгими среди такой своевольной республики. Если козакъ проворовался, укралъ какую-нибудь бездѣлицу, это считалось уже поношеніемъ всему козачеству: его, какъ безчестнаго, привязывали къ позорному столбу и клали возлѣ него дубину, которою всякій проходящій обязанъ былъ нанести ему ударъ, пока такимъ образомъ не забивали его до смерти. Неплатившаго должника приковывали цѣпью къ пушкѣ, гдѣ долженъ былъ онъ сидѣть до тѣхъ поръ, пока кто-нибудь изъ товарищей не рѣшался его выкупить, заплативши за него долгъ. Но болѣе всего произвела впечатлѣніе на Андрія страшная казнь, опредѣленная за смертоубійство. Тутъ же при немъ вырыли яму, опустили туда живого убійцу и сверхъ него поставили гробъ, заключавшій тѣло имъ убіеннаго, и потомъ обоихъ засыпали землею. Долго потомъ все чудился ему страшный обрядъ казни и все представлялся этотъ заживо засыпанный человѣкъ вмѣстѣ съ ужаснымъ гробомъ.

Скоро оба молодые козака стали на хорошемъ счету у коза-

280

ковъ. Часто, вмѣстѣ съ другими товарищами своего куреня, а иногда со всѣмъ куренемъ и съ сосѣдними куренями, выступали они въ степи для стрѣльбы несмѣтнаго числа всѣхъ возможныхъ степныхъ птицъ, оленей и козъ, или же выходили на озера, рѣки и протоки, отведенные по жребію каждому куреню, закидывать невода, сѣти, и тащить богатыя тони на продовольствіе всего куреня. Хотя и не было тутъ науки, на которой пробуется козакъ, но они стали уже замѣтны между другими молодыми прямою удалью и удачливостью во всемъ. Бойко и мѣтко стрѣляли въ цѣль, переплывали Днѣпръ противъ теченія — дѣло, за которое новичокъ принимался торжественно въ козацкіе круги.

Но старый Тарасъ готовилъ имъ другую дѣятельность. Ему не по душѣ была такая праздная жизнь: настоящаго дѣла хотѣлъ онъ. Онъ всё придумывалъ, какъ бы поднять Сѣчь на отважное предпріятіе, гдѣ бы можно было разгуляться, какъ слѣдуетъ, рыцарю; наконецъ, въ одинъ день пришелъ къ кошевому и сказалъ ему прямо: — Что, кошевой? пора бы погулять запорожцамъ.

— Негдѣ погулять, отвѣчалъ кошевой, вынувши изо рта маленькую трубку и сплюнувъ на сторону.

— Какъ негдѣ? можно пойти на Турещину, или на Татарвү.

— Не можно ни въ Турещину, ни на Татарву, отвѣчалъ кошевой, взявши опять хладнокровно въ ротъ свою трубку.

— Какъ не можно?

— Такъ; мы объщали султану миръ.

— Да вѣдь онъ бусурманъ: и Богъ, и Святое Писаніе велитъ бить бусурмановъ.

— Не имѣемъ права. Еслибъ не клялись еще нашей вѣрою, то, можетъ-быть, и можно было бы; а теперь нѣтъ, не можно.

— Какъ не можно? Какъ же ты говоришь: не имѣемъ права? Вотъ у меня два сына, оба молодые люди. Еще ни разу ни тотъ, ни другой не былъ на войнѣ, а ты говоришь: не имѣемъ права; а ты говоришь: не нужно идти запорожцамъ.

— Ну ужъ не слѣдуетъ такъ.

— Такъ стало-быть слѣдуетъ, чтобы пропадала даромъ козацкая сила, чтобы человѣкъ сгинулъ, какъ собака, безъ доб-

281

раго дѣла, чтобы ни отчизнѣ, ни всему христіанству не было отъ него никакой пользы? Такъ на что же мы живемъ, на какого чорта мы живемъ? растолкуй ты мнѣ это. Ты человѣкъ умный, тебя не даромъ выбрали въ кошевые; растолкуй мнѣ, на что мы живемъ?

Кошевой не далъ отвѣта на этотъ запросъ. Это былъ упря-
мый козакъ. Онъ немного помолчалъ и потомъ сказалъ. — А
войнѣ все-таки не бывать.

— Такъ не бывать войнѣ? спросилъ опять Тарасъ.

— Нѣтъ.

— Такъ ужъ и думать объ этомъ нечего?

— И думать объ этомъ нечего.

„Постой же ты, чортовъ кулакъ!“ сказалъ Бўльба про себя:
„ты у меня будешь знать!“ и положилъ тутъ же отмстить ко-
шевому.

Сговорившись съ тѣмъ и другимъ, задалъ онъ всѣмъ попойку,
и хмѣльные козаки, въ числѣ нѣсколькихъ человѣкъ, повалили
прямо на площадь, гдѣ стояли привязанныя къ столбу литавры,
въ которыя обыкновенно били сборъ на рàду: не нашедши па-
локъ, хранившихся всегда у довбиша, они схватили по полѣну
въ руки и начали колотить въ нихъ. На бой прежде всего при-
бѣжалъ довбишь, высокій человѣкъ, съ однимъ только глазомъ,
однакожъ, несмотря на то, страшно заспаннымъ.

— Кто смѣетъ бить въ литавры? закричалъ онъ.

— Молчи! возьми свои палки, да и колоти, когда тебѣ ве-
лять! отвѣчали подгулявшіе старшины.

Довбишь вынулъ тотчасъ изъ кармана палки, которые онъ
взялъ съ собою, очень хорошо зная окончаніе подобныхъ про-
исшествій. Литавры грянули — и скоро на площадь, какъ шме-
ли, стали собираться черныя кучи запорожцевъ. Всѣ собрались
въ кружокъ, и послѣ третьяго боя показались, наконецъ, стар-
шины: кошевой съ палицей въ рукѣ, знамѣсъ своего достоинства,
судья съ войсковою печатью, писарь съ чернильницею и осаулъ
съ жезломъ. Кошевой и старшины сняли шапки и раскланялись
на всѣ стороны козакамъ, которые гордо стояли, подпершись
руками въ бока.

282

— Что значит это собранье? чего хотите, панове? сказалъ кошевой. Брань и крики не дали ему говорить.

— Клади палицу! клади, чортовъ сынъ, сей же часъ палицу. не хотимъ тебя больше! кричали изъ толпы козаки. Нѣкоторые изъ трезвыхъ куреней хотѣли, какъ казалось, противиться; но курени, и пьяные, и трезвые, пошли на кулаки. Крикъ и шумъ сдѣлались общими.

Кошевой хотѣлъ было говорить, но, зная, что разъярившаяся, своевольная толпа можетъ за это прибить его на смерть, чтò всегда почти бываетъ въ подобныхъ случаяхъ, поклонился очень низко, положилъ палицу и скрылся въ толпѣ.

— Прикажете, панове, и намъ положить знаки достоинства? сказали судья, писарь и осаулъ, и готовились тутъ же положить чернильницу, войсковую печать и жезлъ.

— Нѣтъ, вы оставайтесь! закричали изъ толпы: — намъ нужно было только прогнать кошевого, потому что онъ — баба, а намъ нужно человѣка въ кошевые.

— Кого же выберете теперь въ кошевые? сказали старшины.

— Кукубенка выбрать! кричала часть.

— Не хотимъ Кукубенка! кричала другая: — рано ему: еще молоко на губахъ не обсохло.

— Шило пусть будетъ отàманомъ! кричали одни: — Шила посадить въ кошевые!

— Въ спину тебя шило! кричала съ бранью толпа. — чтò онъ за козакъ, когда проворовался, собачий сынъ, какъ Тата-ринъ? Къ чорту, въ мѣшокъ пьяницу Шила!

— Бородатаго, Бородатаго посадимъ въ кошевые!

— Не хотимъ Бородатаго! къ нечистой матери Бородатаго.

— Кричите Кирдӑгу! шеннулъ Тарась Бӳльба нѣкоторымъ.

— Кирдӑгу! Кирдӑгу! кричала толпа. — Бородатаго, Бородатаго! Кирдӑгу! Кирдӑгу! Шила! Къ чорту съ Шиломъ! Кирдӑгу!

Всѣ кандидаты, услышавъ произнесенными свои имена, тотчасъ же вышли изъ толпы, чтобы не подать никакого повода думать, будто бы они помогали личнымъ участіемъ своимъ въ избраніи.

283

— Кирдӑгу! Кирдӑгу! раздалось сильнѣе прочихъ. — Бо-
родатаго! — Дѣло принялись доказывать кулаками — и Кирдӑга
восторжествовалъ.

— Ступайте за Кирдӑгою! закричали. Человѣкъ десятокъ ко-
заковъ отдѣлилось тутъ же отъ толпы; нѣкоторые изъ нихъ едва
держались на ногахъ — до такой степени успѣли нагрузиться,
и отправились прямо къ Кирдӑгѣ объявить ему о его избраніи.

Кирдӑга, хотя престарѣлый, но умный козакъ, давно уже си-
дѣлъ въ своемъ куренѣ и какъ будто бы не вѣдалъ ни о чемъ
происходившемъ. — Что, панове? чтоб вамъ нужно? спросилъ онъ.

— Иди, тебя выбрали въ кошевые!..

— Помилосердствуйте, панове! сказалъ Кирдӑга: — гдѣ мнѣ
быть достойну такой чести? гдѣ мнѣ быть кошевымъ! Да у меня
и разума не хватить къ отправенію такой должности. Будто
уже никого лучшаго не нашлось въ цѣломъ войскѣ?

— Ступай же, говорить тебя! кричали запорожцы. Двое изъ
нихъ схватили его подъ руки, и какъ онъ ни упирался нога-
ми, но былъ наконецъ притащенъ на площадь, сопровождаемый
бранью, подталкиваńемъ сзади кулаками, пинками и увѣщань-
ями: „Не пяться же, чортовъ сынъ! принимай же честь, собака,
когда тебя даютъ ее!“ Такимъ образомъ введенъ былъ Кирдӑга
въ козачій кругъ.

— Что, панове? провозгласили во весь народъ приведшіе
его: — согласны ли вы, чтобы сей козакъ былъ у насъ кошевымъ?

— Всѣ согласны! закричала толпа, и отъ крика долго гре-
мѣло все поле.

Одинъ изъ старшинъ взялъ палицу и поднесъ ее новоизбран-
ному кошевому. Кирдӑга, по обычаю, тотчасъ же отказался.
Старшина поднесъ въ другой разъ: Кирдӑга отказался и въ дру-
гой разъ, и потомъ уже за третьимъ разомъ взялъ палицу. Одо-
брительный крикъ раздался по всей толпѣ, и вновь далеко загу-
дѣло отъ козацкаго крика все поле. Тогда выступило изъ средины
народа четверо самыхъ старыхъ, сѣдоусыхъ и сѣдочупрінныхъ
козаковъ (слишкомъ старыхъ не было на Сѣчи, ибо никто изъ
запорожцевъ не умиралъ своею смертью) и, взявши каждый въ
руки земли, которая на ту пору отъ бывшаго дождя раствори-

284

лась въ грязь, положили ее ему на голову. Мокрая земля стекла съ его головы, потекла по усамъ и по щекамъ, и все лицо замарала ему грязью. Но Кирдяга стоялъ, не двигаясь съ мѣста, и благодарилъ козаковъ за оказанную честь.

Такимъ образомъ кончилось шумное избраніе, которому, неизвѣстно, были ли такъ рады другіе, какъ радъ былъ Бўльба: этимъ онъ отомстилъ прежнему кошевому. Къ тому же и Кирдяга былъ старый его товарищъ и бывалъ съ нимъ въ однихъ и тѣхъ же сухопутныхъ и морскихъ походахъ, дѣля суровости и труды боевой жизни. Толпа разбрелась тутъ же праздновать избранье, и поднялась гульня, какой еще не видывали дотолѣ Остапъ и Андрій. Винные шинки были разбиты; медъ, горилка и пиво забирались просто безъ денегъ; шинкари были уже рады и тому, что сами остались цѣлы. Вся ночь прошла въ крикахъ и пѣсняхъ, славившихъ подвиги, — и взошедшій мѣсяцъ долго еще видѣлъ толпы музыкантовъ; проходившихъ по улицамъ, съ бандурами, торбанами, круглыми балалайками, и церковныхъ пѣсенниковъ, которыхъ держали на Сѣчи для пѣнья въ церкви и для восхваленія запорожскихъ дѣлъ. Наконецъ хмѣль и утомленье стали одолѣвать крѣпкія головы. И видно было какъ, то тамъ, то въ другомъ мѣстѣ, падалъ на землю козакъ; какъ товарищъ, обнявши товарища, расчувствовавшись и даже заплакавши, валился вмѣстѣ съ нимъ. Тамъ гурьбою улеглась цѣлая куча, тамъ выбиралъ иной, какъ бы получше ему улечься, и легъ прямо на деревянную колоду. Послѣдній, который былъ покрѣпче, еще выводилъ какія-то безсвязныя рѣчи; наконецъ и того подкосила хмѣльная сила, повалился и тотъ, и заснула вся Сѣчь.

IV.

А на другой день Тарасъ Бўльба уже совѣщался съ новымъ кошевымъ, какъ поднять запорожцевъ на какое-нибудь дѣло. Кошевой былъ умный и хитрый козакъ, зналъ вдоль и поперекъ запорожцевъ, и сначала сказалъ: „Не можно клятвы преступить,

285

никакъ не можно“, а потомъ, помолчавши, прибавилъ: „Ничего, можно; клятвы мы не преступимъ, а такъ кое-что придумаемъ. Пусть только соберется народъ, да не то, чтобы по моему приказу, а просто своёю охотою. Вы ужъ знаете, какъ это сдѣлать. А мы со старшинами тотчасъ и прибѣжимъ на площадь, будто бы ничего не знаемъ.“

Не прошло часу послѣ ихъ разговора, какъ уже грянули въ литавры. Нашлись вдругъ и хмѣльные и неразумные козаки. Милліонъ козацкихъ шапокъ высыпалъ на площадь. Поднялся говоръ: „Чтò? зачѣмь? изъ какого дѣла пробили сборъ?“ Никто не отвѣчалъ. Наконецъ въ томъ и въ другомъ углѣ стало раздаваться: „Вотъ пропадаетъ даромъ козацкая сила: нѣтъ войны! Вотъ старшины забайбачились на-повалъ, заплыли жиромъ очи! Нѣтъ, видно, правды на свѣтѣ!“ Другіе козаки слушали сначала, а потомъ и сами стали говорить: „А и въ-правду нѣтъ никакой правды на свѣтѣ!“ Старшины казались изумленными отъ такихъ рѣчей. Наконецъ кошевой вышелъ впередъ и сказалъ: „Позвольте, пановѣ запорожцы, рѣчь держать!“

— Держи!

— Вотъ въ разсужденіи того теперь идетъ рѣчь, пановѣ добродійство, да вы, можетъ-быть, и сами лучше это знаете, что многіе запорожцы позадолжали въ шинки жидамъ и своимъ братьямъ столько, что ни одинъ чортъ теперь и вѣры нейметъ. Потомъ опять въ разсужденіи того пойдетъ рѣчь, что есть много такихъ хлоцевъ, которые еще и въ глаза не видали, чтò такое война, тогда какъ молодому человѣку, и сами знаете, пановѣ, безъ войны не можно пробыть. Какой и запорожецъ изъ него, если онъ еще ни разу не билъ бусурмана?

„Онъ хорошо говорить“, подумалъ Бўльба.

— Не думайте, пановѣ, чтобы я впрочемъ говорилъ это для того, чтобы нарушить миръ: сохрани Богъ! я только такъ это говорю. Притомъ же у насъ храмъ Божій, грѣхъ сказать, что такое: вотъ сколько лѣтъ уже, какъ, по милости Божіей, стоитъ Сѣчь, а до сихъ поръ не то уже, чтобы снаружи церковь, но даже образà безъ всякого убранства; хотя бы серебряную ризу кто догадался имъ выковать; они только тò и получали, чтò от-