ние, то что мне тогда делать? Чем мне жить, кого слушаться? А жить мне надо, я человек семейный.

Юрий Андреевич махнул рукой и, предоставив Александру Александровичу доводить до конца спор сКОСТОЕДОМ, придвинулся к краю полатей и, свесив голову, стал смотреть, что делается внизу.

Там шел общий разговор между Притульевым, Воронюком, Тягуновой и Васей. В виду приближения родных мест, Притульев припоминал способ сообщения с ними, до какой станции доезжают, где сходят и как движутся дальше, пешком или на лошадях, а Вася при упоминании знакомых сел и деревень вскакивал с горящими глазами и восхищенно повторял их названия, потому что их перечисление звучало для него волшебной сказкой.

— На Сухом броде слезаете? — захлебываясь, переспрашивал он. — Ну как же! Наш разъезд! Наша станция! А потом, небось, берете на Буйское?

— Потом — Буйским проселком.

— Я и то говорю — Буйским. Село Буйское. Как не знать! Наш поворот. Оттеда пойдет к нам всё вправо, вправо забирать. К Верстенникам. А к вам, дядя Харитоныч, видать, влево, прочь от реки? Реку Пелгу слышали? Ну как же! Наша река. А к нам будет берегом, берегом. И на этой самой реке, на реке Пелге повыше, наши Веретенники, наша деревня! На самом яру! Берег кру-у-той! По нашему — залавок. Станешь наверху, страшно вниз взглянуть, такая круть. Как бы не свалиться. Ей богу правда. Камень ломают. Жернова. И в тех Веретенниках маменька моя. И две сестренки. Сестра Аленка. И Аришка сестра. Маменька моя, тетя Палаша, Пелагея Ниловна, вроде сказать как вы, молодая, белая. Дядя Воронюк! Дядя Воронюк! Христом богом молю вас... Дядя Воронюк!

— Ну шо? Шо ты задолбыв, як зозуля: «дядя Воронюк, дядя Воронюк?» Хиба я не знаю, шо я не тетя? Шо ты хочешь, шо тоби треба? Шоб я пустив тебе ти-

261

кать? Шо ты, сказывь? Ты дашь винта, а мни за то
будет аминь, стенка?

Пелагея Тягунова рассеянно глядела куда-то вдаль,
в сторону, и молчала. Она гладила Васю по голове и, о
чем-то думая, перебирала его русые волосы. Изредка она
наклонениями головы, глазами и улыбками делала маль-
нику знаки, смысл которых был таков, чтобы он не глу-
пил и вслух при всех не заговаривал с Воронюком о та-
ких вещах. Да, мол, срок, всё устроится само собой, будь
покоен.

13

Когда от Среднерусской полосы удалились на во-
сток, посыпались неожиданности. Стали пересекать не-
спокойные местности, области хозяйничанья вооружен-
ных банд, места недавно усмиренных восстаний.

Участились остановки поезда среди поля, обход ва-
гонов заградительными отрядами, досмотр багажа, про-
верка документов.

Однажды поезд застрял где-то ночью. В вагоны не
заглядывали, никого не подымали. Полюбопытствовав,
не случилось ли несчастья, Юрий Андреевич спрыгнул
внуз с теплушки.

Была темная ночь. Поезд без видимой причины сто-
ял на какой-то случайной версте обыкновенного, обса-
женного ельником полевого перегона. Соскочившие ра-
нее Юрия Андреевича соседи, топтавшиеся перед теп-
лушкой, сообщили, что по их сведениям ничего не слу-
чилось, а, кажется, машинист сам остановил поезд, под
тем предлогом, что данная местность — угрожаемая, и
пока исправность перегона не будет удостоверена на
дрезине, отказывается вести состав дальше. Представи-
тели пассажиров, говорят, отправились его упрашивать
и, в случае необходимости, подмазать. По слухам, в дело
вмешались матросы. Эти уломают.

Пока это объясняли Юрию Андреевичу, снежная
гладь впереди полотна возле паровоза, словно дышащим

262

отблеском костра, озарялась огненными вспышками из
tрубы и подтопочного зольника паровоза. Вдруг один из
tаких языков ярко осветил кусок снежного поля, паро-
воз и несколько пробежавших по краю паровозной рамы
черных фигур.

Впереди промелькнул, видимо, машинист. Добежав
до конца мостков, он подпрыгнул вверх и, перелетев че-
рез буферный брус, скрылся из виду. Те же движения
проделали гнавшиеся за ним матросы. Они тоже пробе-
жали до конца решетки, прыгнули, мелькнули в воздухе
и провалились как сквозь землю.

Привлеченный виденным, Юрий Андреевич вместе с
несколькими любопытными прошел вперед к паровозу.

В свободной, открывшейся перед поездом части пу-
ти им представилось следующее зрелище. В стороне от
полотна в цельном снегу торчал до половины провалив-
шийся машинист. Как загонщики — зверя, его полукру-
гом обступали так же, как он, по пояс застрявшие в сне-
гу матросы.

Машинист кричал:

— Спасибо, буревестнички! Дожил! С наганом на
своего брата, рабочего! Зачем я сказал, состав дальше
не пойдет. Товарищи пассажиры, будьте свидетели, ка-
кая это сторона. Кто хочет шляется, отвинчивают гайки.
Я, мать вашу пополам с бабушкой, об чем, мне что? Я,
сифон вам под ребра, не об себе, об вас, чтоб вам чего
не сделалось. И вот мне что за мое попечение. Ну что ж,
стреляй меня, минная рота! Товарищи пассажиры, будь-
те свидетели, вот он, я, не хоронюсь.

Из кучки на железнодорожной насыпи слышались
разнообразные голоса. Одни восклицали оторопело:

— Да что ты?.. Опомнись... Да нешто... Да кто им
даст? Это они так... Для острастки...

Другие громко подзадоривали:

— Так их, Гаврилка! Не сдавай, паровая тяга!

Матрос, первым высвободившийся из снега и ока-
завшийся рыжим великаном с такой огромной головой,
что лицо его казалось плоским, спокойно повернулся к

263

толпе и тихим басом, с украинизмами, как Воронюк,
сказал несколько слов, смешных своим совершенным
спокойствием в необычайной ночной обстановке!

— Звиняюсь, що це за гормидор? Як бы вы не зазнедужили на витру, громадяне. Ать с холоду до вагонив!

Когда начавшая разбредаться толпа постепенно разошлась по теплушкам, рыжий матрос приблизился к машинисту, который еще не совсем пришел в себя, и сказал:

— Фатит катать истерику, товарищ механик. Вылазить з ямы. Даешь поихалы.

14

На другой день на тихом ходу с поминутными заботлениями, опасаясь схода со слегка завеянных метелью и неразметенных рельс, поезд остановился на покинутом жизнью пустыре, в котором не сразу узнали остатки разрушенной пожаром станицы. На ее закоптелом фасаде можно было различить надпись «Нижний Кельмес».

Не только железнодорожное здание хранило следы
пожара. Позади за станцией виднелось опустелое и
засыпанное снегом селение, видимо разделившее со стан-
цией ее печальную участь.

Крайний дом в селении был обуглен, в соседнем не-
сколько бревен было подшиблено с угла и повернуто
торцами внутрь, всюду на улице валялись обломки са-
ней, поваленных заборов, рваного железа, битой домаш-
ней утвари. Перепечканный гарью и копотью снег чер-
нел насквозь выжженными плешинами и залит был обле-
денными помоями со вмерзшими головешками, следами
огня и его тушения.

Безлюдие в селении и на станции было неполное.
Тут и там имелись отдельные живые души.

— Всей слободой горели? — участливо спрашивал
соскочивший на перон начальник поезда появившегося
из развалин начальника станции.

264

— Здравствуйте. С благополучным прибытием. Гореть горели, да дело похуже пожара будет.

— Не понимаю.

— Лучше не вникать.

— Неужели Стрельников?

— Он самый.

— В чем же вы провинились?

— Да не мы. Дорога с боку припеку. Соседи. Нам заодно досталось. Видите, селение в глубине? Вот виновники. Село Нижний Кельмес Усть-Немдинской волости. Всё из-за них.

— А те что?

— Да без малого все семь смертных грехов. Разогнали у себя комитет бедноты, это вам раз; воспротивились декрету о поставке лошадей в Красную армию, а заметьте, поголовно татары — лошадники, это два; и не подчинились приказу о мобилизации, это — три, как видите.

— Так так. Тогда всё понятно, И за это получили из артиллерии?

— Вот именно.

— С бронепоезда?

— Разумеется.

— Прискорбно. Достойно сожаления. Впрочем, это не нашего ума дело.

— Притом дело минувшее. Новым мне не чемем вас порадовать. Сутки-другие у нас простоите.

— Бросьте шутки. У меня — не что-нибудь: маршевые пополнения на фронт. Я привык, чтоб без простоя.

— Да какие тут шутки. Снежный занос, сами видите. Неделю буран свирепствовал по всему перегону. Замело. А разгребать некому. Половина села разбежалась. Ставлю остальных, не справляются.

— Ах, чтоб вам пусто было! Пропал, пропал! Ну что теперь делать?

— Как-нибудь расчистим, поедете.

— Большие завалы?

265

— Нельзя сказать, чтобы очень. Полосами. Буран косяком шел, под углом к полотну. Самый трудный участок в середине. Три километра выемки. Тут действительно промучаемся. Место основательно забито. А дальше ничего, тайга, — лес предохранил. Также до выемки, открытая полоса, не страшно. Ветром передувало.

— Ах, чтоб вас чорт побрал. Что за наваждение! Я поезд поставлю на ноги, пусть помогают.

— Я и сам так думал.

— Только матросов не трогайте и красногвардейцев. Целый эшелон трудармии. Вместе с вольноедущими человек до семисот.

— Более чем достаточно. Вот только лопаты привезут, и поставим. Нехватка лопат. В соседние деревни послали. Раздобудемся.

— Вот беда, ей богу! Думаете, осилим?

— А как же. Навалом, — говорится, — города бедут. Железная дорога. Артерия. Помилуйте.

15

Расчистка пути заняла трое суток. Все Живаго, до Нюши включительно, приняли в ней деятельное участие. Это было лучшее время их поездки.

В местности было что-то замкнутое, недосказанное. От нее веяло пугачевщиной в преломлении Пушкина, азиатчиной Аксаковских описаний.

Таинственность уголка довершали разрушения и скрытность немногих оставшихся жителей, которые были запуганы, избегали пассажиров с поезда и не сообщались друг с другом из боязни доносов.

На работы водили по категориям, не все роды публики одновременно. Территорию работ оцепляли охраной.

Линию расчищали со всех концов сразу, отдельными в разных местах расставленными бригадами. Между освобождаемыми участками до самого конца оставались горы нетронутого снега, отграживавшие соседние

266

группы дряг от друга. Эти горы убрали только в последнюю минуту, по завершении расчистки на всем требующемся протяжении.

Стояли ясные морозные дни. Их проводили на воздуухе, возвращаясь в вагон только на ночевку. Работали короткими сменами, не причинявшими усталости, потому что лопат не хватало, а работающих было слишком много. Неутомительная работа доставляла одно удовольствие.

Место, куда ходили копать Живаго, было открытое, живописное. Местность в этой точке сначала опускалась на восток от полотна, а потом шла волнообразным подъёмом до самого горизонта.

На горе стоял одинокий, отовсюду открытый дом. Его окружал сад, летом вероятно разраставшийся, а теперь не защищавший здания своей узорной заиндевелой редизной.

Снеговая пелена всё выравнивала и закругляла. Несудя по главным неровностям склона, которые она была бессильна скрыть своими увалами, весной наверное сверху в трубу виадука под железнодорожной насыпью сбегал по извилистому буераку ручей, плотно укрытый теперь глубоким снегом, как прячется под горою пухового одеяла с головою укрытый ребенок.

Жил ли кто-нибудь в доме, или он стоял пустым и разрушался, взятый на учет волостным или уездным земельным комитетом? Где были его прежние обитатели и что с ними стало? Скрылись ли они заграницу? Погибли ли от руки крестьян? Или, заслужив добрую память, пристроились в уезде образованными специалистами? Пощадил ли их Стрельников, если они оставались тут до последнего времени, или их вместе с кулаками затронула его расправа?

Дом дразнил с горы любопытство и печально отмалчивался. Но вопросов тогда не задавали и никто на них не отвечал. А солнце зажигало снежную гладь таким белым блеском, что от белизны снега можно было

267

ослепнуть. Какими правильными кусками взрезала ло-
пата его поверхность? Какими сухими, алмазными иск-
рами рассыпался он на срезах! Как напоминало это дни
далекого детства, когда в светлом, галуном обшитом
башлыке и тулупчике на крючках, туго вшитых в курча-
вую, черными колечками завивавшуюся овчину, малень-
кий Юра кроил на дворе из такого же ослепительного
снега пирамиды и кубы, сливочные торты, крепости и
пещерные города. Ах, как вкусно было тогда жить на
свете, какое всё кругом было заглядение и объядение!

Но и эта трехдневная жизнь на воздухе произво-
дила впечатление сытости. И не без причины. Вечерами
работающих оделяли горячим сеяным хлебом свежей вы-
печки, который неведомо откуда привозили неизвестно
по какому наряду. Хлеб был с обливной, лопающейся по
бокам вкусною горбушкой и толстой, великолепно про-
печенной нижней коркой со впекшимися в нее маленьки-
ми угольками.

16

Развалины станции полюбили, как можно привя-
заться к кратковременному пристанищу в экскурсии по
снеговым горам. Запомнилось ее расположение, внешний
облик постройки, особенности некоторых повреждений.

На станцию возвращались вечерами, когда садилось
солнце. Как бы из верности прошлому, оно продолжало
закатываться на прежнем месте, за старою березой, рос-
шей у самого окна перед дежурной комнатой телегра-
фиста.

Наружная стена в этом месте обрушилась внутрь и
завалила комнату. Но обвал не задел заднего угла по-
мещения, против уцелевшего окна. Там всё сохранилось:
обои кофейного цвета, изразцовая печь с круглою от-
душиной под медной крышкой на цепочке, и опись ин-
вентаря в черной рамке на стене.

Опустившись до земли, солнце точь-в-точь как до
несчастия, дотягивалось до печных изразцов, зажигало

268

коричневым жаром кофейные обои и вешало на стену,
как женскую шаль, тень березовых ветвей.

В другой части здания имелась заколоченная дверь
в приемный покой с надписью такого содержания, сде-
ланной, вероятно, в первые дни февральской революции
или незадолго до нее:

«Ввиду медикаментов и перевязочных средств про-
сят господ больных временно не беспокоиться. По на-
блюдающейся причине дверь опечатываю, о чем до све-
дения довожу старший фельдшер Усть-Немды такой
то».

Когда отгребли последний снег, буграми оставав-
шийся между расчищенными пролетами, открылся весь
насквозь и стал виден ровный, стрелою вдаль разлетев-
шийся рельсовый путь. По бокам его тянулись белые го-
ры откинутого снега, окаймленные во всю длину двумя
стенами черного бора.

Насколько хватал глаз; в разных местах на рельсах
стояли кучки людей с лопатами. Они в первый раз уви-
дали друг друга в полном сборе и удивились своему мно-
жеству.

17

Стало известно, что поезд отойдет через несколько
часов, несмотря на позднее время и близость ночи. Пе-
ред его отправлением Юрий Андреевич и Антонина
Александровна пошли в последний раз полюбоваться
красотой расчищенной линии. На полотне уже никого не
было. Доктор с женой постояли, посмотрели вдаль, об-
менялись двумя-тремя замечаниями и повернули назад к
своей теплушке.

На обратном пути они услышали злые, надсаже-
ные выкрики двух бранящихся женщин. Они в них тот-
час узнали голоса Огрызковой и Тягуновой. Обе жен-
щины шли в том же направлении, что и доктор с женою,
от головы к хвосту поезда, но вдоль его противополож-
ной стороны, обращенной к станции, между тем как

269

Юрий Андреевич и Антонина Александровна шагали по задней, лесной стороне. Между обеими парами, закрывая их друг от друга, тянулась непрерывная стена вагонов. Женщины почти не попадали в близость к доктору и Антонине Александровне, а намного обгоняли их или сильно отставали.

Обе они были в большом волнении. Им поминутно измененияли силы. Вероятно на ходу у них проваливались в снег или подкашивались ноги, судя по голосам, которые вследствие неровности походки то подскакивали до крика, то спадали до шопота. Видимо, Тягунова гналась за Огрызковой и, настигая ее, может быть пускала в ход кулаки. Она осыпала соперницу отборной руганью, которая в мелодических устах такой павы и барыни звучала во сто раз бесстыднее грубой и немузыкальной мужской брани.

— Ах ты шлюха, ах ты задрёпа, — кричала Тягунова. — Шагу ступить некуда, тут как тут она, юбкой пол метет, глазолупничает! Мало себе, суке, колпака моего, раззевалась на детскую душеньку, распустила хвост, малолетнего ей надо испортить.

— А ты, знать, и Васеньке законная?

— Я те покажу законную, хайло, зараза. Ты живой от меня не уйдешь, не доводи меня до греха!

— Но, но, размахалась! Убери руки-то, бешеная! Чего тебе от меня надо?

— А надо, чтобы сдохла ты, гнида-шеламура, кош-ка шелудивая, бесстыжие глаза!

— Обо мне какой разговор. Я, конечно, сука и кош-ка, дело известное. Ты вот у нас титулованная. Из канавы рожденная, в подворотне венченная, крысой забрюхатела, ежом разродилась... Караул, караул, люди добрые! Ай убьет мнея до смерти лиходейка-пагуба. Ай спасите девушку, заступитесь за сироту...

— Пойдем скорее. Не могу этого слышать, так противно, — стала торопить мужа Антонина Александровна. — Не кончится это добром.

270

18

Вдруг всё изменилось, места и погода. Равнина кончилась, дорога пошла между гор, — холмами и возвышенностями. Прекратился северный ветер, дувший всё последнее время. С юга, как из печки, пахнуло теплом.

Леса росли тут уступами по горным склонам. Когда железнодорожное полотно их пересекало, поезду сначала приходилось брать большой подъем, сменявшийся с середины отлогим спуском. Поезд кряхтя вползал в чащу и еле тащился по ней, точно это был старый лесник, который пешком вел за собой толпу пассажиров, осматривавшихся по сторонам и всё замечавших.

Но смотреть еще было не на что. В глубине леса был сон и покой, как зимой. Лишь изредка некоторые кусты и деревья с шорохом высвобождали нижние сучья из постепенно оседавшего снега, как из снятых ошейников или расстегнутых воротников.

На Юрия Андреевича напала сонливость. Все эти дни он пролеживал у себя наверху, спал, просыпался, размышлял и прислушивался. Но слушать пока еще было нечего.

19

Пока отсыпался Юрий Андреевич, весна плавила и перетапливала всю ту уйму снега, которая выпала в Москве в день отъезда и продолжала падать всю дорогу, которую они трое суток рыли и раскапывали в Усть-Немде, и которая необозримыми и толстыми пластами лежала на тысячеверстных пространствах.

Первое время снег подтаивал изнутри, тихомолком и вскрытную. Когда же половина богатырских трудов была сделана, их стало невозможно долее скрывать. Чудо вышло наружу. Из-под сдвинувшейся снеговой пелены выбежала вода и заголосила. Непроходимые лесные трущобы встрепенулись. Всё в них пробудилось.

271

Воде было где разгуляться. Она летела вниз с отвесов, прудила пруды, разливалась вширь. Скоро чаща наполнилась ее гулом, дымом и чадом. По лесу змеями расползались потоки, увязали и грузли в снегу, теснившем их движение, с шипением текли по ровным местам и, обрываясь вниз, рассыпались водяною пылью. Земля влаги уже больше не принимала. Ее с головокружительных высот, почти с облаков пили своими корнями вековые ели, у подошв которых сбивалась обсыхающая клубы белобурая пена, как пивная пена на губах у пьющих.

Весна ударялась хмелем в голову неба, и оно мутилось от угара и покрывалось облаками. Над лесом плыли низкие войлочные тучи с отвисающими краями, через которые скачками низвергались теплые, землей и потом пахнувшие ливни, смывавшие с земли последние куски пробитой черной ледяной брони.

Юрий Андреевич проснулся, подтянулся к квалратному оконному люку, из которого вынули раму, подпёрся локтем и стал слушать.

20

С приближением к горнозаводскому краю местность стала населеннее, перегоны короче, станции чаще. Едущие сменялись не так редко. Больше народу садилось и выходило на небольших промежуточных остановках. Люди, совершавшие переезды на более короткие расстояния, не обосновывались надолго и не заваливались спать, а примащивались ночью где-нибудь у дверей в середине теплушки, толковали между собой вполголоса о местных, только им понятных делах и высаживались на следующем разъезде или полустанке.

Из обмольвок здешней публики, чередовавшейся в теплушке последние три дня, Юрий Андреевич вывел заключение, что на севере белые берут перевес и захватили или собираются взять Юрятин. Кроме того, если его не обманывал слух и это не был какой-нибудь однофамилец его товарища по Мелюзеевскому госпиталю,

272

силами белых в этом направлении командовал хорошо известный Юрию Андреевичу Галиуллин.

Юрий Андреевич ни слова не сказал своим об этих толках, чтобы не беспокоить их понапрасну, пока слухи не подтвердились.

21

Юрий Андреевич проснулся в начале ночи от смутно переполнявшего его чувства счастья, которое было так сильно, что разбудило его. Поезд стоял на какой-то ночной остановке. Станцию обступал стеклянный сумрак белой ночи. Эту светлую тьму пропитывало что-то тонкое и могущественное. Оно было свидетельством шири и открытости места. Оно подсказывало, что разъезд расположен на высоте с широким и свободным кругозором.

По платформе, негромко разговаривая, проходили мимо теплушки неслышно ступающие тени. Это тоже умилило Юрия Андреевича. Он усмотрел в осторожно-сти шагов и голосов уважение к ночному часу и заботу о спящих в поезде, как это могло быть в старину, дойны.

Доктор ошибался. На платформе галдели и громыхали сапогами, как везде. Но в окрестности был водопад. Он раздвигал границы белой ночи веяньем свежести и воли. Он внушил доктору чувство счастья во сне. Постоянный, никогда не прекращающийся шум его водяного обвала царил над всеми звуками на разъезде и придавал им обманчивую видимость тишины.

Не разгадав его присутствия, но усыпленный неведомой упругостью здешнего воздуха, доктор снова крепко заснул.

Внизу в теплушке разговаривали двое. Один спрашивал другого:

— Ну как, угомонили своих? Доломали хвосты им?

— Это лавочников, что ли?

— Ну да, лабазников.

273

— Утихомирили. Как шелковые. Из которых для примеру вышли дух, ну остальные и присмирели. Забрали контрибуцию.

— Много сняли с волости?

— Сорок тысяч.

— Врешь!

— Зачем мне врать?

— Ядрена репа, сорок тысяч!

— Сорок тысяч пудов.

— Ну, бей вас кобыла задом, молодцы! Молодцы.

— Сорок тысяч мелкого помола.

— А положим какое диво. Места — первый сорт. Самая мучная торговля. Тут по Рынъзе пойдут теперь вверх к Юрятину село к селу, пристаня, ссыпные пункты. Братья Шерстобитовы, Перекатчиков с сыновьями, оптовик на оптовике!

— Тише ори. Народ разбудишь.

— Ладно.

Говоривший зевнул. Другой предложил:

— Залечь подремать, что ли? Похоже, поедем.

В это время сзади, стремительно разрастаясь, накатил оглушительный шум водопада, перекрывший грохот, и по второму пути разъзда мимо стоящего без движения эшелона промчался и на всех парах обогнал его курьерский старого образца, отгудел, отгрохотал и, мигнув в последний раз огоньками, бесследно скрылся впереди.

Разговор внизу возобновился.

— Ну, теперь шабаш. Настоимся.

— Теперь не скоро.

— Надо быть, Стрельников. Броневой особого назначения.

— Стало быть, он.

— Насчет контры это зверь.

— Это он на Галеева побежал.

— Это на какого же?

274

— Атаман Галеев. Сказывают, стоит с чехом за-
слоном у Юрятина. Забрал, ядрена репа, под себя при-
станя и держит. Атаман Галеев.

— Не слыхал.

— А може князь Галилеев. Запамятовал.

— Не бывает таких князьев. Видно, Али Курбан.
Перепутал ты.

— Може и Курбан.

— Это другое дело.

22

Ближе к утру Юрий Андреевич проснулся в другой
раз. Опять ему снилось что-то приятное. Чувство бла-
женства и освобождения, преисполнившее его, не пре-
кращалось. Опять поезд стоял, может статься на новом
полустанке, а может быть и на старом. Опять шумел
водопад, скорее всего тот же самый, а возможно и дру-
гой.

Юрий Андреевич тут же стал засыпать, и сквозь
дрему ему мерещились беготня и суматоха. Костоед сце-
пился с начальником конвоя, и оба кричали друг на дру-
га. Наружи стало еще лучше, чем было. Веяло чем-то
новым, чего не было прежде. Чем-то волшебным, чем-то
весенним, черняво-белым, редким, неплотным, таким,
как налет снежной бури в мае, когда мокрые, тающие
хлопья, упав на землю, не убеляют ее, а делают еще чер-
нее. Чем-то прозрачным, черняво-белым, пахучим. «Че-
ремуха!» — угадал Юрий Андреевич во сне.

23

Утром Антонина Александровна говорила:

— Удивительный ты, всё-таки, Юра. Весь соткан из
противоречий. Бывает, муха пролетит, ты проснешься
и до утра глаз не сомкнешь, а тут шум, споры, переполох,
а тебя не добудиться. Ночью бежали кассир Притульев и
Вася Брыкин. Да, подумай! И Тягунова и Огрызкова.

275

Погоди, это еще не всё. И Воронюк. Да, да, бежал, бежал. Да, представь себе. Теперь слушай. Как они скрылись, вместе или врозь, и в каком порядке — абсолютная загадка. Ну, допустим, Воронюк, этот, естественно, решил спастись от ответственности, обнаружив побег остальных. А остальные? Все ли именно исчезли по доброй воле, или кто-нибудь устранен насильственно? Например, подозрение падает на женщин. Но кто кого убил, Тягунова ли Огрызкову или Огрызкова Тягунову, никому неизвестно. Начальник конвоя бегает с одного конца поезда на другой. «Как вы смеете, — кричит, — давать свисток к отправлению. Именем закона требую задержать эшелон до поимки бежавших». А начальник эшелона не сдается. «Вы с ума, говорит, сошли. У меня маршевые пополнения на фронт, срочная первоочередность. Дожидаться вашей вшивой команды! Ишь что выдумали!» И оба, понимаешь, с упреками на Костоеда. Как это он, кооператор, человек с понятиями, был тут рядом и не удержал солдата, темное, несознательное существо, от рокового шага. «А еще народник» — говорит. Ну, Костоед, конечно, в долгу не остается. «Интересно! — говорит. — Значит, по вашему, за конвойным арестант должен смотреть? Вот уж действительно когда курица петухом запела». Я тебя и в бок, и за плечо. «Юра, — кричу, — вставай, побег!» Какое! Из пушки не добудиться... Но прости, об этом потом. А пока... Не могу!.. Папа, Юра, смотрите, какая прелесть!

Перед отверстием окна, у которого, вытянув головы, они лежали, раскинулась местность, без конца и краю затянутая разливом. Где-то вышла из берегов река, и вода ее бокового рукава подступила близко к насыпи. В укорочении, получавшемся при взгляде с высоты полатей, казалось, что плавно идущий поезд скользит прямо по воде.

Ее гладь в очень немногих местах была подернута железистой синевой. По остальной поверхности жаркое утро гоняло зеркальные маслянистые блики, как мажет

276

стряпуха перышком, смоченным в масле, корочку горя-
чего пирога.

В этой заводи, казавшейся безбрежной, вместе с лугами, ямами и кустами, были утоплены столбы белых облаков, сваями уходившие на дно.

Где-то в середине этой заводи виднелась узкая по-
лоска земли с двойными, вверх и вниз между небом и
землей висевшими деревьями.

— Утки! Выводок! — вскрикнул Александр Алек-
сандрович, глядя в ту сторону.

— Где?

— У острова. Не туда смотришь. Правее, правее.
Эх, чорт, полетели, спугнули.

— Ах да, вижу. Мне надо будет кое о чем погово-
рить с вами, Александр Александрович. Как нибудь в
другой раз. — А наши трудармейцы и дамы, молодцы,
что удрали. И, я думаю, — мирно, никому не сделавши
зла. Просто бежали, как вода бежит.

24

Кончалась северная белая ночь. Всё было видно, но
стояло словно не веря себе, как сочиненное: гора, рощи-
ца и обрыв.

Рощица едва зазеленела. В ней цвело несколько ку-
стов черемухи. Роща росла под отвесом горы, на неши-
рокой, так же обрывавшейся поодаль площадке.

Невдалеке был водопад. Он был виден не отовсюду,
а только по ту сторону рощицы, с края обрыва. Вася
устал ходить туда испытывать ужас и восхищение.

Водопаду не было кругом ничего равного, ничего
под пару. Он был страшен в этой единственности, пре-
вращавшей его в нечто одаренное жизнью и сознанием,
в сказочного дракона или змея-полоза этих мест, соби-
равшего с них дань и опустошавшего окрестность.

В полувысоте падения водопад обрушивался на вы-
давшийся зубец утеса и раздваивался. Верхний столб во-
ды почти не двигался, а в двух нижних ни на минуту не

277

прекращалось еле уловимое движение из стороны в сторону, точно водопад всё время поскальзывался и выпрямлялся, поскальзывался и выпрямлялся, и сколько ни пошатывался, всё время оставался на ногах.

Вася, подостлав кожух, лежал на опушке рощи. Когда рассвет стал заметнее, с горы слетела вниз большая, тяжелокрылая птица, плавным кругом облетела рощу и села на вершину пихты возле места, где лежал Вася. Он поднял голову, посмотрел на синее горло и сероголубую грудь сизоворонки и зачарованно прошептал вслух: «Роняжа» — ее уральское имя. Потом он встал, поднял с земли кожух, накинул его на себя и, перейдя полянку, подошел к своей спутнице. Он сказал:

— Пойдемте, тетя. Ишь озябли, зуб на зуб не попадает. Ну, что вы глядите, чисто пуганая? Говорю вам человеческим языком, надо итить. Войдите в положение, к деревням надо держать. В деревне своих не обидят, схоронют. Эдаким манером два дни не евши, мы с голову помрем. Небось дядя Воронюк какой содом поднял, кинулись искать. Беда мне с вами, тетя, хушь бы вы слово сказали за цельные сутки! Это вы с тоски без языка, ей богу. Ну, об чем вы тужите? Тетю Катю, Катю Огрызкову, вы без зла толканули с вагона, задели бочком, я сам видал. Встала она потом с травы целехонька, встала и побежала. И тоже самое дядя Прохор, Прохор Харитоныч. Догонют они нас, все опять вместе будем, вы что думаете? Главная вещь, не надо себя кручинить, тогда и язык у вас в действие произойдет.

Тягунова поднялась с земли и, подав руку Васе, тихо сказала:

— Пойдем, касатик.

25

Скрипя всем корпусом, вагоны шли в гору по высокой насыпи. Под ней рос молодой мешаный лес, вершиными не достигавший ее уровня. Внизу были луга, с которых недавно сошла вода. Трава, перемешанная с

278

песком, была покрыта шпальными бревнами, в беспорядке лежавшими в разных направлениях. Вероятно, их подготовили для сплава на какой-нибудь ближней деляне, откуда их смыло и принесло сюда полою водой.

Молодой лес под насыпью был почти еще гол, как зимой. Только в почках, которыми он был сплошь закапан, как воском, завелось что-то лишнее, какой-то непорядок, вроде грязи или припухлости, и этим лишним, этим непорядком и грязью была жизнь, зеленым пламенем листвы охватившая первые распустившиеся в лесу деревья.

Там и сям мученически прямились березы, пронзенные зубчиками и стрелами парных раскрывшихся листков. Чем они пахли, можно было определить на глаз. Они пахли тем же, чем блистали. Они пахли древесными спиртами, на которых варят лаки.

Скоро дорога поровнялась с местом, откуда могли быть смытые бревна. На повороте в лесу показалась прогалина, засыпанная дровяной трухой и щепками, с кучей бревен тройника посередине. У лесосеки машинист заботмозил. Поезд дрогнул и остановился в том положении, какое он принял, легко наклонившись на высокой дуге большого закругления.

С паровоза дали несколько коротких лающих свистков и что-то прокричали. Пассажиры и без сигналов знали: машинист остановил поезд, чтобы запастись топливом.

Дверцы теплушек раздвинулись. На полотно высыпало доброе население небольшого города, кроме мобилизованных из передних вагонов, которые всегда освобождались от авральной работы и сейчас не приняли в ней участия.

Груды швырка на прогалине не могло хватить для загрузки тендера. В придачу требовалось распилить некоторое количество длинного тройника.

В хозяйстве паровозной бригады имелись пилы. Их распределили между желающими, разбившимися на пary. Получили пилу и профессор с зятем.

279

Из воинских теплушек в раздвинутые дверцы высовывались веселые рожи. Не бывавшие в огне подростки, старшие ученики мореходных классов, казалось, по ошибке затесавшиеся в вагон к суровым семейным рабочим, тоже не нюхавшим пороху и едва прошедшим военную подготовку, нарочно шумели и дурачились вместе с более взрослыми матросами, чтобы не задумываться. Все чувствовали, что час испытания близок.

Шутники провожали пильщиков и пильщиц раскастистым зубоскальством:

— Эй, дедушка! Скажи, — я грудной, меня мамка не отлучила, я к физическому труду неспособный. — Эй, Мавра! Мотри пилой подола не отпили, продувать будет. — Эй, молодая! Не ходи в лес, лучше поди за меня замуж.

26

В лесу торчало несколько козел, сделанных из связанных крест на крест кольев, концами вбитых в землю. Одни оказались свободными. Юрий Андреевич и Александр Александрович расположились пилить на них.

Это была та пора весны, когда земля выходит из-под снега почти в том виде, в каком полгода тому назад она ушла под снег. Лес обдавал сыростью и весь был завален прошлогодним листом, как неубранная комната, в которой рвали на ключки квитанции, письма и повестки за много лет жизни, и не успели подмести.

— Не так часто, устанете, — говорил доктор Александру Александровичу, направлял движение пилы реже и размереннее, и предложил отдохнуть.

По лесу разносился хриплый звон других пил, ходивших взад и вперед то в лад у всех, то с перебоями. Где-то далеко-далеко пробовал силы первый соловей. С еще более долгими перерывами свистал, точно продувая засоренную флейту, черный дрозд. Даже пар из паровозного клапана подымался к небу с певучей воркотнею, словно это было молоко, закипающее в детской на спиртовке.

280

— Ты о чем-то хотел побеседовать, — напомнил
Александр Александрович. — Ты не забыл? Дело было
так: мы разлив проезжали, утки летели, ты задумался и
сказал: «Мне надо будет поговорить с вами».

— Ах, да. Не знаю, как бы это выразить покороче.
Видите, мы всё больше углубляемся... Тут весь край в
брожении. Мы скоро приедем. Неизвестно, что мы заста-
нем у цели. На всякий случай надо бы сговориться. Я не
об убеждениях. Было бы нелепостью выяснять или уста-
навливать их в пятиминутной беседе в весеннем лесу.
Мы знаем друг друга хорошо. Мы втроем, вы, я и Тоня,
вместе со многими в наше время составляем один мир,
отличаясь друг от друга только степенью его постиже-
ния. Я не об этом. Это азбука. Я о другом. Нам надо
уговориться заранее, как нам вести себя при некоторых
обстоятельствах, чтобы не краснеть друг за друга и не
набрасывать друг на друга пятна позора.

— Довольно. Я понял. Мне нравится твоя постанов-
ка вопроса. Ты нашел именно нужные слова. Вот, что я
скажу тебе. Помнишь ночь, когда ты принес листок с
первыми декретами, зимой, в метель. Помнишь, как это
было неслыханно безоговорочно. Эта прямолинейность
покоряла. Но такие вещи живут в первоначальной чи-
стоте только в головах создателей и то только в первый
день провозглашения. Иезуитство политики на другой же
день выворачивает их наайнанку. Что мне сказать тебе?
Эта философия чужда мне. Эта власть против нас. У
меня не спрашивали согласия на эту ломку. Но мне по-
верили, а мои поступки, даже если я совершил их вынуж-
денно, меня обязывают.

Тоня спрашивает, не опоздаем ли мы к огородным
срокам, не прозеваем ли времени посадки. Что ей отве-
тить? Я не знаю здешней почвы. Каковы климатические
условия? Слишком короткое лето. Вызревает ли тут во-
обще что-нибудь?

Да, но разве мы едем в такую даль огородничать?
Тут нельзя даже скаламбурить «за семь верст киселя
хлебать», потому что верст этих, ч сожалению, три или

281

четыре тысячи. Нет, откровенно говоря, тащимся мы так
далеко совсем с другой целью. Едем мы попробовать
прозябать по современному, и как-нибудь примазаться
к разбазариванию бывших дедушкиных лесов, машин и
инвентаря. Не к восстановлению его собственности, а к
ее расточению, к обобщественному просаживанию ты-
сяч, чтобы просуществовать на копейку, и непременно
как всё, в современной, не укладывающейся в сознании,
хаотической форме. Это было бы так же дико, как на-
чать бегать голышом, или перезабыть грамоту. Нет,
история собственности в России кончилась. А лично мы,
Громеко, расстались со страстью стяжательства уже в
пршлом поколении.

27

Спать не было возможности от духоты и спертого
воздуха. Голова доктора плавала в поту на промокшей
от пота подушке.

Он осторожно спустился с края полатей и тихонько,
чтобы никого не будить, приотодвинул вагонную дверь.

В лицо ему пахнуло сыростью, липкой, как когда в
погребе лицом попадешь в паутину. «Туман» — дога-
дался он. — «Туман. День наверное будет знойный, па-
лящий. Вот почему так трудно дышать и на душе такая
давящая тяжесть».

Перед тем как сойти на полотно, доктор постоял в
дверях, вслушиваясь кругом.

Поезд стоял на какой-то очень большой станции,
разряда узловых. Кроме тишины и тумана, вагоны были
погружены еще в какое-то небытие и заброшенность,
точно о них забыли, — знак того, что состав стоял на
самых задворках, и что между ним и далеким вокзаль-
ным зданием протянулась такая сеть путей, что если бы
там разверзлась земля и поглотила здание, в эшелоне ни-
чего бы об этом не узнали.

Два рода звуков слабо раздавались в отдалении.

282

Сзади, откуда они приехали, слышалось мерное шледанье, словно там полоскали белье, или ветер щелкал о древко флагштока мокрым полотнищем флага.

Спереди доносился рокот, заставивший доктора, побывавшего на войне, вздрогнуть и напречь слух.

«Дальнобойные орудия», — решил он, прислушившись к ровному, спокойно прокатывающемуся гулу на низкой, сдержанной ноте.

«Вот как. К самому фронту подъехали», — подумал доктор, покачал головой и спрыгнул с вагона вниз на землю.

Он прошел несколько шагов вперед. За двумя следующими вагонами поезд обрывался. Состав стоял без паровоза, который куда-то ушел вместе с отцепленными передними вагонами.

«То-то они вчера храбрились, — подумал доктор. — Чувствовали видно, что лишь довезут их, с места бросят в самый огонь».

Он обошел конец поезда в намерении пересечь пути и разыскать дорогу на станцию. За углом вагона, как из-под земли, вырос часовой с ружьем. Он негромко отрезал:

— Куда? Пропуск!

— Какая это станция?

— Станция никакая. Сам ты кто такой?

— Я доктор из Москвы. Следую с семьей в этом эшелоне. Вот мой документ.

— Лыковое кульё твой документ. Дурак я впотьмах бумажки читать, глаза портить. Видишь, туман. Тебя без документа за версту видно, какой ты есть доктор. Вон доктора твои из двенадцатидцимовых содют. По-настоящему стукнуть бы тебя, да рано. Марш назад, пока цел.

«Меня за кого-то принимают», — подумал доктор. Вступать в пререкания с часовым было бессмысленно. Лучше, правда, было удалиться, пока не поздно. Доктор повернул в противоположную сторону.

Орудийная стрельба смолкла за его спиной. В том направлении был восток. Там в дымке тумана взошло

283

солнце и тускло проглядывало между обрывками проплывавшей мглы, как мелькают голые в бане в облаках мыльного пара.

Доктор шел вдоль вагонов поезда. Он миновал их все и продолжал итти дальше. Ноги его с каждым шагом уходили всё глубже в рыхлый песок.

Звуки равномерного шлепанья приближались. Местность отлого спускалась. Через несколько шагов доктор остановился перед неясными очертаниями, которыми туман придавал несоответственно большие размеры. Еще шаг, и навстречу Юрию Андреевичу вынырнули из мглы кормовые выступы вытащенных на берег лодок. Он стоял на берегу широкой реки, медленно и устало шлепавшей ленивой зыбью в борта рыбачьих баркасов и доски береговых причальных мостков.

— Тебе кто тут позволил шляться? — спросил, отделившись от берега, другой часовой.

— Какая это река? — против воли выпалил доктор, хотя всеми силами души не хотел ничего спрашивать после недавнего опыта.

Вместо ответа часовой сунул в зубы свисток, но не успел им воспользоваться. Первый часовой, которого он хотел подозвать свистком и который, как оказалось, незаметно шел по пятам за Юрием Андреевичем, сам подошел к товарищу. Оба заговорили.

— Тут и думать нечего. Видно птицу по полету. «Это какая станция, это какая река?» Чем вздалал гла за отводить. По твоему как, прямо на мысок, или вперед в вагон?

— Я полагаю, в вагон. Как начальник скажет. — Удостоверение личности, — рявкнул второй часовой и схватил в горсть пачку протянутых доктором свидетельств.

— Постереги, земляк, — неизвестно кому сказал он и вместе с первым часовым пошел в глубь путей к станции.

Тогда для уяснения положения крякнул и задвигался лежавший на песке человек, видимо, рыбак:

284

— Твое счастье, что они тебя к самому хотят. Может, милый человек, тут твое спасение. А только ты их не вини. Такая у них должность. Время народное. Может, оно и к лучшему. А пока, и не говори. Они, видишь, обознались. Они лавят, лавят одного. Ну, думают, — ты. Думают, вот он, злодей рабочей власти, — поймали. Ошибка. Ты, в случае чего, добивайся главного. А этим не давайся. Эти — сознательные, беда, не приведи бог. Порешить тебя это им копейки не стоит. Они скажут, — пойдем, а ты не ходи. Ты говори — мие, чтобы главного.

От рыбака Юрий Андреевич узнал, что река, перед которой он стоял, — знаменитая судоходная река Рыньва, что железнодорожная станция близ реки — Развилье, речное фабричное предместье города Юрятина. Он узнал, что самый Юрятин, лежащий в двух или трех верстах выше, всё время отбивали и, кажется, уже отбили от белых. Рыбак рассказал ему, что и в Развилье были беспорядки и, тоже, кажется, подавлены, и что кругом царит такая тишина, потому что прилегающая к станции полоса очищена от гражданского населения и окружена строжайшим кордоном. Он узнал, наконец, что среди поездов, стоящих на путях с размещенными в них военными учреждениями, находится особый поезд краевого военкома Стрельникова, в вагон которого понесли докторовы бумаги.

Оттуда за доктором через некоторое время явился новый часовой, отличавшийся от предшественников тем, что волочил ружье прикладом по земле или переставлял его перед собой, точно тащил под руку выпившего приятеля, который без него свалился бы наземь. Он повел доктора в вагон к военкому.

28

В одном из двух, соединенных между собою крытым кожанным переходом салон-вагонов, в который, сказав караулу пропуск, поднялся часовой с доктором, слышались смех и движение, мгновенно смолкшие при их появлении.

285

Часовой по узкому коридору провел доктора в широкое среднее отделение. Тут были тишина и порядок. В чистом удобном помещении работали опрятные, хорошо одетые люди. Совсем другой представлял себе доктор штабквартиру беспартийного военспеца, ставшего в короткое время славой и грозой целой области.

Но наверное центр его деятельности лежал не тут, а где-нибудь впереди, в штабе фронта, ближе к месту военных действий, здесь же находилась его личная часть, его небольшая домашняя канцелярия и его передвижная походная койка.

Вот отчего тут было покойно, как в коридорах горячих морских купален, устланных пробкою и ковриками, по которым неслышно ступают служащие в мягких туфлях.

Среднее отделение вагона представляло бывший обеденный зал, покрытый ковром и превращенный в экспедиторскую. В нем стояло несколько столов.

«Сейчас», — сказал молодой военный, сидевший всего ближе ко входу. После этого все за столами сочли себя вправе забыть о докторе и перестали обращать на него внимание. Этот же военный рассеянным наклоном головы отпустил часового, и тот удалился, гремя ружейным прикладом по металлическим поперечинам коридора.

Доктор с порога увидал вдали свои бумаги. Они лежали на краю последнего стола перед более пожилым военным старой полковничьей складки. Это был какой-то военный статистик. Мурлыча что-то под нос, он заглядывал в справочники, рассматривал военные карты, что-то сличал, сближал, вырезывал и наклеивал. Он обвел взглядом все окна в помещении, одно за другим, и сказал: «Жарко будет сегодня», точно получил этот вывод из обзора всех окон, и это не было одинаково ясно из каждого.

По полу между столами ползал военный техник, восстанавливая какую-то нарушенную проводку. Когда он подполз под стол молодого военного, тот встал, чтобы

286

не мешать ему. Рядом билась над испорченной пишущей машинкой переписчица в мужской защитной куртке. Движущаяся каретка заскочила у нее слишком вбок и ее защемило в раме. Молодой военный стал за ее табуретом и исследовал вместе с нею причину поломки сверху. К машинистке переполз военный техник и рассматривал рычажки и передачу снизу. Встав со своего места, к ним перешел командир полковничьей складки. Все занялись машинкой.

Это успокаивало доктора. Нельзя было предположить, чтобы люди лучше его посвященные в его вероятную участь, так беспечно предавались пустякам в присутствии человека обреченного.

«Впрочем, кот их знает?» — думал он. — «Откуда их безмятежность? Рядом ухают пушки, гибнут люди, а они составляют прогноз жаркого дня не в смысле жаркой схватки, а жаркой погоды. Или они столького насмотрелись, что всё у них притупилось?»

И от нечёго делать он стал со своего места смотреть через всё помещение в противоположные окна.

29

Перед поездом с этой стороны тянулся остаток путей и виднелась станция Развилье на горе в одноименном предместве.

С путей к станции вела некрашеная деревянная лестница с тремя площадками.

Рельсовые пути с этой стороны представляли большое паровозное кладбище. Старые локомотивы без тендеров с трубами в форме чаш и сапожных голенищ стояли обращенные труба к трубе среди груд вагонного лома.

Паровозное кладбище внизу и кладбище пригорода; мятое железо на путях и ржавые крыши и вывески окраины сливались в одно зрелище заброшенности и ветхости под белым небом, обваренным раннею утреннею жарой.

287

В Москве Юрий Андреевич забыл, как много в городах бывало вывесок, и какую порядочную часть фасада они закрывали. Здешние вывески ему об этом напомнили. Половину их по величине можно было прочесть с повезда. Они так низко налезали на кривые оконца покосившихся одноэтажных строений, что приземистые домишки под ними исчезали, как головы крестьянских ребятишек в низко надвинутых отцовских картузах.

К этому времени туман совершенно рассеялся. Следы его оставались только в левой стороне неба, вдали на востоке. Но вот и они шевельнулись, двинулись и разошлись, как полы театрального занавеса.

Там, верстах в трех от Развилья, на горе, более высокой, чем предместье, выступил большой город, окружной или губернский. Солнце придавало его краскам желтотвятость, расстояние упрощало его линии. Он ярусами лепился на возвышенности, как гора Афон или скит пустынно-жителей на дешевой лубочной картинке, дом на доме и улица над улицей, с большим собором посередине на макушке.

«Юрятин!» — взволнованно сообразил доктор. — «Предмет рассказов покойницы Анны Ивановны, который так часто называла сестра Антипова! Сколько я слышал от них о городе и при каких обстоятельствах вижу его впервые!

В эту минуту внимание военных, склонившихся над машинкой, было привлечено чем-то за окном. Они повернули туда головы. Последовал за их взглядом и доктор.

По лестнице на станцию вели несколько захваченных в плен или арестованных, среди них гимназиста, раненого в голову. Его где-то уже перевязали, но из-под позвязки сочилась кровь, которую он размазывал ладоью по загорелому, потному лицу.

Гимназист между двумя красноармейцами, замыкавший шествие, останавливал внимание не только решительностью, которою дышало его красивое лицо, и жалостью, которую вызывал такой молодой мятежник. Он и двое его сопровождающих притягивали взгляды

288

бестолковостью своих действий. Они всё время делали не то, что надо было делать.

С обмотанной головы гимназиста поминутно сваливалась фуражка. Вместо того, чтобы снять ее и нести в руках, он то и дело поправлял ее и натягивал поглубже, во вред персвязанной ране, в чем ему с готовностью помогали оба красноармейца.

В этой нелепости, противной здравому смыслу, было что-то символическое. И уступая ее многозначительности, доктору тоже хотелось выбежать на площадку и остновить гимназиста готовым, рвавшимся наружу изречением. Ему хотелось крикнуть и мальчику, и людям в вагоне, что спасение не в верности формам, а в освобождении от них.

Доктор перевел взгляд в сторону. Посреди помещения стоял Стрельинков, только что сюда вошедший прямыми, стремительными шагами.

Как мог он, доктор, среди такой бездны неопределенных знакомств, не знать до сих пор такой определенности, как этот человек? Как не столкнула их жизнь? Как их пути не скрестились?

Неизвестно почему, сразу становилось ясно, что этот человек представляет законченное явление воли. Он до такой степени был тем, чем хотел быть, что и всё на нем и в нем неизбежно казалось образцовым. И его размерно построенная и красиво поставленная голова, и стремительность его шага, и его длинные ноги в высоких сапогах, может быть грязных, но казвшихся начищенными, и его гимнастерка серого сукна, может быть мятая, но пройзводившая впечатление глаженой, полотенной.

Так действовало присутствие одаренности, естественной, не знающей натянутости, чувствующей себя, как в седле, в любом положении земного существования и тем покоряющей.

Этот человек должен был обладать каким-то даром, не обязательно самобытным. Дар, проглядывавший во всех его движениях, мог быть даром подражания. Тогда

289

все кому-нибудь подражали. Прославленным героям истории. Фигурам, виденным на фронте или в дни волнений в городах, и поразившим воображение. Наиболее признанным народным авторитетом. Вышедшим в первые ряды товарищам. Просто друг другу.

Он из вежливости не показал, что присутствие стороннего удивляет его или стесняет. Наоборот, он обратился ко всем с таким видом, точно он и доктора относил к их обществу. Он сказал:

— Поздравляю. Мы их отогнали. Это кажется военной игрою, а не делом, потому что они такие же русские, как мы, только с дурью, с которой они сами не желают расстаться и которую нам придется выбивать силой. Их командующий был моим другом. Он еще более пролетарского происхождения, чем я. Мы росли на одном дворе. Он много в жизни для меня сделал, я ему обязан. А я рад, что отбросил его за реку, а может быть, и дальше. Скорей налаживайте связь, Гурьян. Нет возможности держаться на одних вестовых и телеграфе. Вы обратили внимание, какая жара? Часа полтора я всё-таки поспал. Ах, да... — спохватился он и повернулся к доктору. Ему вспомнилась причина его пробуждения. Его разбудили какой-то чепухой, в силу которой стоит тут этот задержанный.

«Этот?» — подумал Стрельников, смерив доктора с головы до ног испытующим взглядом. «Ничего похожего. Вот дураки!» — Он рассмеялся и обратился к Юрию Андреевичу.

— Простите, товарищ. Вас приняли за другого. Мои часовые напутали. Вы свободны. Где трудовая книжка товарища? Ага, вот ваши документы. Извините за нескромность, мимоходом позволю себе заглянуть. Живаго... Живаго... Доктор Живаго... Что-то московское... Пройдемте, знаете, всё же на минуту ко мне. Это — секретариат, а мой вагон рядом. Пожалуйте. Я вас долго не задержу.

290

30

Кто же был, однако, этот человек? Удивительно, как на такие посты выдвинулся и мог на них удержаться беспартийный, которого никто не знал, потому что, будучи родом из Москвы, он по окончании университета уехал учительствовать в провинцию, а с войны попал надолго в плен, до недавнего времени отсутствовал и считался погибшим.

Передовой железнодорожник Тиверзин, в семье которого Стрельников воспитывался мальчиком, рекомендовал его и за него поручился. Люди, от которых зависели назначения того времени, ему поверили. В дни неумеренного пафоса и самых крайних взглядов, революционность Стрельникова, тоже ни перед чем не останавливавшаяся, выделялась своей подлинностью, фанатизмом, не напетым с чужого голоса, а подготовленным всею его жизнью, самостоятельным и не случайным.

Стрельников оправдал оказанное ему доверие.

Его послужной список последнего периода содержал Усть-Немдинское и Нижне-Кельмесское дела, дело Губасовских крестьян, оказавших вооруженное сопротивление продовольственному отряду, и дело о разграблении маршрута с продовольствием четырнадцатым пехотным полком на станции Медвежья-пойма. В его формуляр входило дело о солдатах-разинцах, поднявших восстание в городе Туркатуе и с оружием в руках перешедших на сторону белогвардейцев, и дело о военном мятеже на речной пристани Чиркин ус, с убийством командира, оставшегося верным советской власти.

Во все эти места он свалился, как снег на голову, судил, разбирал, выносил решения, быстро, сурово, бестрепетно.

Разъездами его поезда был положен предел повальному дезертирству в крае. Ревизия рекрутирующих организаций всё изменила. Набор в Красную армию пошел успешно. Приемочные комиссии заработали лихорадочно.

291

Наконец, в последнее время, когда белые стали насе-
дать с севера и положение было признано угрожающим,
на Стрельникова возложили новые задачи, непосред-
ственно военные, стратегические и оперативные. Резуль-
таты его вмешательства не замедлили сказаться.

Стрельников знал, что молва дала ему прозвище Рас-
стрельникова. Он спокойно перешагнул через это, он ни-
чего не боялся.

Он был родом из Москвы и был сыном рабочего, при-
нимавшего в девятьсот пятом году участие в революции
и за это пострадавшего. Сам он остался в эти годы в сто-
роне от революционного движения по причине малолет-
ства, а в последующие годы, когда он учился в универси-
тете, вследствие того, что молодые люди из бедной среды,
попадая в высшую школу, дорожат ею больше и занима-
ются прилежнее, чем дети богатых. Брожение обеспечен-
ного студенства его не затронуло. Из университета он вы-
шел с огромными познаниями. Свое историко-филологи-
ческое образование он собственными силами пополнил
математическим.

По закону он не обязан был итти в армию, но пошел
на войну добровольцем, в чине прапорщика взят был в
плен и бежал в конце семнадцатого года на родину, узнав,
что в России революция.

Две черты, две страсти отличали его.

Он мыслил незаурядно ясно и правильно. И он в ред-
кой степени владел даром нравственной чистоты и спра-
ведливости, он чувствовал горячо и благодарно.

Но для деятельности ученого, пролагающего новые
пути, его уму недоставало дара нечаянности, силы, не-
предвиденными открытиями нарушающей бесплодную
стройность пустого предвидения.

А для того, чтобы делать добро, его принципиаль-
ности недоставало беспринципности сердца, которое не
знает общих случаев, а только частные, и которое велико
тем, что делает малое.

Стрельников с малых лет стремился к самому высо-
кому и светлому. Он считал жизнь огромным ристалищем,

292