80

Семь сыновъ вора-разбойницька.

Еще малой-отъ сынъ завидѣвши возговорилъ:

105. «Вонъ, де, ђдетъ нашъ да батюшка!

А бо-льшой-отъ сынъ да завидѣвши:

—Охъ вы глуши да неразумны!

—Это ђдетъ спльной могуцей богатырь

—Илья Муромець;

110. —Онъ везетъ нашово батюшка,

—Да у лѣваго стремени у булатнова.—

Тутъ всѣ братьи да взбунтовалисе,

Взбунтовалисе да перепалісе:

Во яростяхъ да во великіихъ

115. Въ пять сотъ пудъ палку подъ облакъ мечутъ.

Соловей крицитъ своимъ громкимъ голосомъ:

—Ахъ вы дѣтоцки да голубики.

—Ахъ вы глуши да неразумны!

—Не вамъ) кусъ, не вамъ и нъ» евъ:

120. —Я не могу выстоять, а супротивъ меня

—Всѣмъ и вамъ ужъ не выстоять,

—Вы берите да спаены ключи.

—Отпрайте да погреба глубокіпъ,

—Вы берите много злата и серебра

125. —И скацьнова жемцюгу:

—Не отдасть ли онъ, Илья Муромець.

—На выкупъ вамъ вашова батюшка?—

Илья на злата на сѣребро не заритсе.

Онъ впередъ ђдетъ да востоцьную «« сторону.

130. Во Сибирскіи да украины.

У Ильи конь бѣжитъ, да какъ соколь летить,

Рѣки, озера промежь ногъ беретъ.

Хвостомъ поля укрываютсе.

Старши богатыри живутсе:

135. —Нѣтъ на поѣздку Ильи Муромца!

—У евъ поѣздоцька да молодецкая,

—Вся поступоцька да богатырскап!—

) Вашъ?—О

«) Нсь—єсть.—(О

««) Въ востоцьную.—О.

81

Пріїзжалъ вѣдь онъ да ко Дунай-рѣкѣ.
Ко широкою да ко глубокою.

140. За ту рѣку да за широкую,
За широкую да за глубокую,
Перевощицькомъ была да Соловьева доць.
Доць большая да Катюшенька.
Соловей кривитъ ей своимъ зыцьнымъ голосомъ:

145. —Не вози, доць любимая. Татарина да великава
—За Дунай рѣку: ты въ тѣ-пórъ; евѣ вези,
—Когда дастъ тебѣ батюшку на выкупъ твоево;
—Ты въ тѣ-пórъ евѣ вези да за Дунай рѣку.
—За Дунай рѣку, да за широкую,

150.—За широкую, да за глубокую.—
Илья на то да не вѣруетъ.
Сходилъ онъ со добра коня
На сырку землю да на матушку:
Онъ въ лѣву взялъ въ руку да шелквѣ поводъ;

155. Правой рукой рветъ дубье съ кореньяма:
Онъ мосты мостилъ крѣпко на крѣпко.
Крѣпко на крѣпко, да дѣльно на дѣльно;
Онъ самъ перешелъ да и коня перевелъ:
Еще взялъ изъ лѣвава кармана плетку шолкову,

160. Плетку шолковую да подорожную,
О семи хвостахъ да съ проволкой,
Дѣвѣкъ стежь-то') далъ,—съ ногъ валилася,
Онъ другую далъ,—дѣвка скору смерть приняла;
Онъ Илья-то тутъ да и былъ и нѣтъ.

165. Онъ впередъ йдетъ подъ востоцьную сторону,
Во Сибирѣкіи да во украины.
У Ильи конь обѣжить, какъ соколъ летитъ.
Рѣки, озера промежь ногъ беретъ,
Хвостомъ поля да укрываютсе.

170. Старши богатыри да дивуютсе:
—Еще нѣтъ на поѣздку Ильи Муромца!
—Поѣздоцька у евѣ да молодеццкая.
—Вся поступоцька да богатырская!—

*) Стёжев — ударъ, которымъ Илья ее стежкулъ.—(1)

6

82

Пріїзжалъ онъ ко городу да ко Кеиву,

175. Становилъ коня да середи двора,
Становилъ онъ да не привязывалъ,
Никому держать не приказывалъ;
Онъ пошолъ въ свѣтлыи свѣтлици,
Въ княженецкіи горници.

180. Онъ не спрашивалъ у воротъ у приворотницьковъ,
У дверей да у придверницьковъ:
Онъ береть двери за скобу,
Оттирасть двери да на пяту');
Онъ и кресть кладетъ да по писаному.

185. Онъ поклонъ ведетъ да по уценому,
Онъ я кланяйтсе на всѣ на четыре стороны,
Еще князю-то да на особицю:
«Еще здравствуй, князь славной Кеевской,
«Славной Кеевской да Владимірской!»

190. —Еще здравствуй ты, дѣтина шельшина ”,
— Ты дѣтина шельшина да деревеньщина!
— Ты откуль ђдишь да откуль идешь?
— Ты какихъ родовъ, да какихъ городовъ? —
Онъ отвѣтъ держалъ князю славному:

195. «Еще города Мурома, а села Карацярова,
, «Илья Муромець да сынъ Ивановиць.
«Я пріїхалъ ко вашею ко милости:
«Процищалъ я дорожиньку да прямохожую.
«Прямохожую да прямоїзжую,

200. «А изъ Мурома да до Кидаша.
«А изъ Кидаша да до Кеива,
«Всё до вашею да до милости;
«Я убилъ Сольвья вора-разбойницька,
«Воръ-разбойницька да воръ-Ахматова.

205. «Да привезъ ёвод къ вамъ на покаванье.»
—Еще врешь ты, дѣтина шельшина, да полыгаёшьсе.
—Надо мной надъ князёмъ насмѣхаёшсе.—

') Дверь въ крестьянской избѣ ходить на пять, которая встала въ гнѣздо порога, а головка двери въ гнѣздо притолоки: отворить на пяту-отворить на стекль.—О.

‘) Шельшина — сельщика; въ другихъ пѣснихъ засельщина.—О.

83

«Ты изволь итти на свой широкой да полой дворъ,

«Ты изволь смотрить Соловья вора-разбойницка.»

210. Обувалъ сапожки князь сафьяновы.
Оболокалъ ') кошулю ") соболю,—
Ещё та ли кошля въ пятьсотъ рублёвъ.
Зарукавьи жемцюжныи,
Ожерельи жемцюжныи.

215. Новели ёво слуги подъ руки
На свой на широкой на полой дворъ.
У Илья кошь стоитъ, какъ гора лежитъ.
Онъ стоитъ да непривязанной,
Никому держать да не приказанной.

220. А у лѣвава стремни да у булатнова
Прявязанъ Соловей воръ-разбойницкъ,
Воръ-разбойницкъ да воръ-атамановнѣ.
Еще тутъ-то князь де и конāнится "":
—Соловей ты, воръ да воръ-разбойницкъ.

225. —Воръ-разбойницкъ да воръ-Ахматовнѣ!
—Ты посвящи-ко по прежнему да по соловьиному!—
Соловей да отвѣтъ держитъ,
Онъ отвѣтъ держитъ князю славному:
«Я не твой хлѣбъ и кушаю,

230. «Не тебя князя-вора и слушаю.»
Ещё тутъ князь Ильѣ да и конāнится:
—Илья Муромецъ да сынъ Ивановнѣ.
—Поленіца великая!
—Ты заставь Соловья вора-разбойника

235. —Посвистать по прежнему да по соловьиному. —
Онъ отвязалъ Соловья вора-разбойника
Отъ лѣвава стремни.
И засвисталъ Соловей по соловьиному.
И забилъ въ долбни по богатырскому.

240. Зашипѣлъ вѣдь онъ по змѣиному.

) Оболокаль—надѣвалъ. — Прич. 1-го изд.

“) Рубашка не косоворотка; такъ же илнесь и шубы. Старинный покрой корзна.—О.

”) Конаться.—добиваться.—О.

6*

84

Заревѣлъ онъ да по звѣриному:

Темны яцы къ землѣ преклонились.

Мать-рѣка Смородина со пескомъ сомутилась,

Нотряслись всѣ палаты облокаменны.

245. Полетѣю изъ дымолокъ кирицѣ заморскою,
Полетѣли изъ окольницъ стекла аглицкіи.
Ещё князь-отъ стоптъ да въ худой душѣ.
Ещё тутъ онъ да и конāится:

—Илья Муромець да сынъ Ивановиць!

250. —Ты віми да сопостата великава.
—Соловья вора-разбойницька.
—Воръ-разбойницька да воръ-Ахматова.—
Сталъ Илья унимать ёвò по свойскому:
Онъ схватитъ ёвò да за церны кудри,

255. Ещё биль ёвò да о сырѣ землю о матушку.
Онъ въ подвёрѣ ')') ёвò кидалъ
Выше башни напольны """,
Онъ ослатки евò хлопнулъ о сѣрой камень:
Соловью отъ себя скора смерть пришла.

260. Повели слуги Илью подъ руки
Во свѣтлую да во свѣтлицю.
Въ княженецкіи горници.
И садили ёвò да по край стола,
По край стола да по край скамьи.

265. «Ещё ты, славной князь Кеивской да Владимирской!
«Ты неси-ко цашу большую да обѣруцьную.
«Зеленà вина да полтора ведра!»
Илья-то беретъ ее да одной рукой.
Онъ и пьетъ ее да на одинъ духъ.

270. Ещё все-то ему мало кажется:
«Ты неси еще, князь, цашу большую.
«Цашу большую да обѣруцьную.
«Ещё два ведра да зеленà вина.
«Всё со водоцькой, да со налькоцькой.

) Дымолокъ, - дымоволокъ, проводъ дымовой трубъ — (

) Подвергъ подбрось.—().

) Наигоныя—наугольныя.—().

85

275. «Со крѣнкіями да со наниткампъ»
Плья приманѣтся да одной рукой.
Онъ и пьетъ се на одной духъ.
Ещё тутъ Илью маленько да ошабурило:
Онъ хотѣлъ да поладиться.

280. Онъ попадаться да поправиться. —
Поломалъ онъ скамьи да дубовыи.
Онъ погнулъ сван да желѣзныи.
А у князя во тѣ пору да во то времяцько
Ещё столъ идетъ да во полу-столѣ.

285. Ещё пиръ идетъ да во полу-пирѣ:
За столомъ сидятъ гости-бояра.
Ещё всѣ купцы да торговыи.
Ещё сильны могучи богатыри.
Свято-Русскіи вопны.

290. Поприжалъ Илья Муромець да сынъ Пвановиць.
Поприжалъ онъ ихъ да во большой уголъ.
Еще князь Ильѣ рѣць проговорилъ:
—Илья Муромець да сынъ Ивановиць!
—Помѣшалъ ты всѣ мѣстā да уценыи.

295. —Погнулъ ты у насъ сван да всѣ желѣзныи:
—У меня промежь каждымъ богатыремъ
—Были сван желѣзныи.
—Чтобъ они въ пиру да нанапалисе.
—Нанапалисе да не столкалисе. —

300. Ещё тутъ вѣдь князь да Ильѣ кончался:
—Ты изволь у насъ да попить-поись.
—Ты изволь у нашей милости
—Да воеводой жить. —
«Не хоцю я у васъ ни пить, ни ись,

305. «Не хоцю я у васъ воеводой жить»
Онъ ставалъ на ножки на рѣзвыи.
Онъ вымѣгъ свою плетку шелковую
О семи хвостахъ да со провоекой.
Еще взялъ онъ плеткой да помахивать.

310. Ещё взялъ гостей да покладывать.
Ещё взялъ гостей да новораживать.
Ещё бьетъ онъ, самъ проговаритъ:

86

«На пріъздѣ гостя не употцивали.

«А на поѣздинах да не уцѣствовали!

315. «Эта ваша мнѣ цѣсть—не въ цесть»

Ещё онъ всѣхъ прибыть да до наслѣдья.

До наслѣдья прибыть да до единава.

Не оставилъ никою да на съмена.

Ещё царь-то въ ту пору да въ го времяцько

320. За пецъку задвинулся.

Собольей шубкой закинулся.

Илья-то тутъ и былъ и нѣтъ.

Нѣтъ ни вѣсти ни повѣсти

Нынѣ и дó вѣку.

(1843 г., июня 16, записана соْсловъ крестьянина П. А. Ядовпымъ, потомъ черезъ
Н. Борисова доставлена М. П. Погодину; см. Москвитянинъ, 1843, № 11).

*

2.

(Овега).

Бѣздилъ старъ Илья Муромерцъ по цисту полю.

Отъ младости Бѣздилъ старъ до старости.

Быть у старого доброй конь:

Церезъ рѣки перевозу онъ не справлялъ.

5. Ише гладкіе онъ мхи да промекъ вогъ снушкалѣ.

А и синее-то море онъ въ около скакалъ.

Находилъ старой валюць камень.

А на каменн подпись была подписана:

—Кому въ эту дороженьку Бхати—богату быть.

10. —А во другую поѣхати—жонату быть.

—А во трétейо да Бхати—убату быть.—

И мужевать) тутъ старой, разговаривать:

«Куда мнѣ ишь, старому, да съ золотой кamen.

«Нѣту у меня, стара, да молою жоны.

15. «Нѣту, вить, у старого да мѣных, дѣтоцкъ.

*) Мужевать — разсуждать, размышлять. Прим. 1-го изд.

87

«А вить некому таскать да платья чвѣтного,

«Ише некому тратить да золота казна».

«Куды мнѣ ише, старому, да съ молодой жоной?

«Молода жона взеть, дакъ тутъ цюжа корысь.

20. «А старая мнѣ-ка взеть, дакъ на пеці буде сидѣть,
«На пеці буде сидѣть, да старикомъ командовать»
Да мужевалъ тутъ старой, разговаривалъ,
Поворацивалъ же старой-отъ добра коня
Во дороженьку, вить, ёхать, гдѣ убить быть.

25. Ёдётъ старой-отъ путемъ-дорогою,
А стоинъ ту сорокъ тышаць лихихъ воровъ,
Да стоинъ сорокъ тышаць разбойниковъ,
Да ише сорокъ тышаць стоинъ подорожниковъ.
А и сговорятъ ту воры-разбойники,

30. Да спроговорятъ ту подорожники:
—Какъ убемъ ли мы, пограбимъ старого.
—Съ животомъ ли, съ конемъ его розлуцимъ!—
А и сговоритъ тутъ старъ таковы слова:
«Ой же вы еси, воры-разбойники,

35. «Да ой же вы еси, подорожники!
«Да на што вамъ бить миня, старого?
«У миня да, вить, у старого,
«Золотой казны да не луцілосе:
«Тольки съ собы ей и пригодилосе,

40. «Што нались-ней суммы сорокъ тышацей;
«Ише хрёсъ на грудахъ да во петьсотъ рублёвъ:
«Да шеломъ на главы-то сорока пудовъ,
«Сорока же онъ пудовъ—стоптъ петьсотъ рублёвъ;
«А сапобженька на ножкахъ семи шолковъ,

45. «Да семи оны шолковъ—стóятъ семьсотъ рублёвъ;
«У коня-та межь глазмь да подъ ушмы
«Самочвѣтноё насáжено кáменье,
«Да не для-ради красы да молодецкія,
«Для-ради осеннихъ темныхъ ноценекъ:

50. «Оно за тридчеть верстъ какъ свѣтелъ мѣсѣць некеть;
«Чѣной чѣнить, дакъ рублёвъ тышаць.

*) Всь имена сущ. женск. рода въ винит. над сдинств. ч. сходны съ именит. при неопределѣніи. — *Прим. 1-го изд.*

88

«А другой чѣной чѣнить, дакъ и смѣту нѣтъ.»

Ай спроговорятъ тутъ воры-разбойники.

Да спроговорятъ тутъ подорожники:

55. —Нѣ по што со старымъ разговаривать!—
Втогды схватилъ шеломъ старшой съ буйной главы,
А тотъ-тамъ шеломъ, вить, сорокѣ пудовъ,—
Да и поцялъ онъ шеломомъ-то помахивать,
Какъ впередъ-то махнетъ, дакъ куды улича,

60. А на задь-ту отмахнетъ, дакъ переулокѣкъ;
Не стольки онъ обетъ, колько конемъ топцетъ;
Прибилъ, притоцталъ онъ до единого,
Не оставилъ тутъ единого на сімена.
Поворачивалъ старой добра коня

65. Ыхати ко камени съизнова:
Ише старую подинье поддалбливалъ.
Да подиньавъ подинье онъ новую:
«Во дороженьку Ызилъ—убить не былъ;
«А нонѣце поѣду, гдѣ жонату быть»

70. Бдѣтъ старой-отъ путемъ-дорогою.
Не доѣдуци Индіи богатыя.
Не проѣдуци Корѣлы проклятыя.
Тутъ стоитъ теремъ ужасные.
А ужасной, вить, теремъ, великастые.

75. Выходила изъ терема прекрасна королевисьня,
И брала стара за бѣлы руки,
Чѣловала стара въ уста сахарыныя.
Поплѣа кормила стара до-сыта...
Ухватилъ старъ королевисьню осередь.

80. Да и бросилъ на кровать-ту отписывую»:
Дакъ, вить, тая-то кровать опрокинулась,
Королевисьня тутъ увалілась.
Скрыцялъ старъ да сысьнымъ голосомъ:
«Ты сказывай про ходы да про ключи подземельные»

85. Отводила она ему ходы подземельные.
И пошелъ тутъ старой по тѣмъ ключямъ.
Ключи-ты онъ руками раздерживать.

) Старой?—О.

“) Т. е. тесоню.—А.

89

А двери-ты ногами ростоптывалъ.

Выпушалъ сорокъ царевъ, сорокъ царевицѣвъ.

90. Да пше выпушалъ сорокъ королей, сорокъ королевицѣвъ,
Позади выпушалъ да выводилъ и прекрасну королевисну.
Говорилъ царямъ, царевицямъ.

Говорилъ же королямъ, королевицямъ:

«Подьте вы, цари, царевици.

95. «Да подьте и короли, королевици.

«Ко своимъ малымъ дѣтенышамъ!»

Разорвалъ онъ царевну на четыре центыре центверти.

Разметалъ ей на четыре стѣроны.

Самъ садился на добра коня

100. Да поѣхалъ старъ ко камени.

Старую-ту подпись поддалѣливадъ.

Да подписывалъ подпись онъ новую:

«Во дорожиньку, вить, йздилъ—убить не былъ;

«А во друғую я йздилъ—жонатъ не былъ;

105. «А во третію поѣду, гдѣ богату быть!»

Йдетъ старой-отъ путемъ-дорогою,

Да лежитъ камень ужасные.

Да на камени-то подпись ужь новая:

—Подъ симъ-то ли подъ каменемъ

110. —Есь великъ матеръ кованой сондукъ,

—Въ сондукъ-то сумма несцетная.—

Отворачивалъ старой валюць камень.

Вызнималъ тутъ старой великъ сондукъ.

А въ сондукъ-то подпись, вшь, новая:

115. —Кому эвтотъ животъ да достанитсе,

—Тому состроить церква Индѣйская.

—Да состроить тому церква Нешшерская.—

Тутъ состоллъ старъ церкву Индѣйскую;

Да какъ нацялъ строить церкву Нешшерскую,

120. Тутова старъ и скаменѣлѣ *)

Да къ тому-то Стиху и славъ поють.

(Записано г. Верещаговымъ; изъ Приб. къ Нав. А. Н., см. выше).

*) Окаменѣлъ? — О.

92

20. «А того, де я селенія Корочарова:
«И прошу я вашей милости:
«Поймайте мнѣ добра коня!»
Ноймали ему и добра коня.

*

1.

(Симб. таб. и убза).

Далече, далече во чистомъ полѣ,
ѣзилъ, гулялъ добрый молодецъ,
Старѣйшій казакъ Илья Муромецъ.
Онъ ѣзилъ, молодецъ, день до вечера.

5. Никакова дива не наѣзжива ль.
Наѣзживалъ молодецъ на дивовище,
На то диво не малое,
На то диво великое:
На тоё на красну дѣвицу поклонную').

10. Не дѣхавши дѣвицы, самъ становится,
Не дошедши, добрый молодецъ сталъ допрашивать:
«Ты скажи, скажи, дѣвица, не утій себе,—
«Чьево рода, чьево племени?
«Отъ царя ли ты царевна »»,

15. «Или царская дочь?
«Отъ короля ль ты королевна,
«Иль корольская дочь?
«Или нашего ты роду богатырскаго?»
Отвѣтъ держитъ дѣвица доброму молодцу:

20. —Скажу, скажу тебя, не таюсь себя, не боюсь тебя:
—У моева у батюшки было семь сыновъ,
—Восьмой сынъ во солдаты пошелъ.
—А девятая была красна дѣвица.—
Тутъ молодецъ позадумылся.

) Походную? — 0.

) ) Въ подлинникѣ какъ будто царинна.— 0.

СКАЗКИ

ОБЪ ШЛЬ МУРОМЦЬ.

1*).

Не въ котором царствѣ, не въ котором государствѣ жиль-
былъ мужичокъ и съ хозяюшкою. Живѣтъ онъ богатой ру-
кой, всего у него довольно, капиталь хорошій имѣетъ. И го-
ворятъ они промежъ собой, сиди съ хозяюкою: «вотъ, хозяйка,
довольно всего у насъ, только у насъ дѣтей нѣ ту; станемъ
просить Бога, а weь Господи намъ создать дѣтVICE. хотя бы
на послѣдяхъ, при старости.» Стали просить Бога, и забрю-
хатѣла она, и еремя пришло—родала дѣтище. Прошолъ годъ,
и два, и три года прошли, ноги у него не ходить, а должно бъ
ему ходить; восемнадцать годовъ прошло — всё безъ ногъ
сидить. Вотъ пошолъ отецъ съ матерью ва погосъ убрать
сѣно, и остался сынъ один. Приходить къ нему нащенской
братія и просить у него милостыньку: «хозяюшка! сотвори
старичку Господню милостыньку Христа рада!» Вотъ онъ ему
и говоритъ: «старичокъ Господень, не могу я тѣбѣ подать
милостыньку: я безъ ногъ.» Вошолъ старичокъ въ избѣ:
«нутка, говорить, встань—ка съ постели, дай мнѣ ковшичка!»
Вотъ взяли, далъ ему ковшичка. «Поди, говорить, принеси
мнѣ водицы.» Принесъ ему воды и подаетъ въ ручки: «извольте,
старичокъ Господень!» Вотъ онъ ему назадъ и отдає тъ:
«выпей, говорить, въ ковшикъ этого воду». Онять посылаеть онъ
его за водою: «опять сходи, принеси другой ковшикъ воды.»
Шедши онъ за водою, за которое дерево ни ухватиться — изъ

*) Многословныя подлѣйныя вставки въ этой сказки, и безъ того очень поздней и искаженной, выпущены, и пропуски оанчены точками — О.

1

II

корню выдернетъ. Старичокъ Господень и спрашиваетъ у него:
«Слышишь ли теперь въ себѣ силу?» — «Слышу, старичокъ Гос-
подень! Сила теперь ко мнѣ есть большая; кабы утвердить
въ подвселенну такое колюцо. Я бы смолѣ поворотить подвсе-
ленную» Какъ принесъ онъ другой ковшикъ, старичокъ Госпо-
день выпить полковша, а другую половину дать ему выпить:
силы у него и позабавилось. «Будеть, говорить онъ, съ тебя
и этой силы!» Помолился старичокъ Господень Богу и пошелъ
домой: «оставайся, говорить, съ Богомъ!»

Скучно ему лежать, и пошоль онъ конать въ лѣсъ, свою
силу пробовать. И ужехнулся народъ, чтоб онъ сдѣлать,
сколько лѣсу накопасть! Вотъ идеть и отецъ съ матерью съ
покосу: «Что это такое? лѣсъ весь вырыгъ; кто такой вырыгъ?»
Подходя ближе. Жена и говорить своему мужу: «хозяинъ,
вѣръ это нашъ Илюшенька роетъ!» — Дура. говорить онъ, не
можетъ нашъ Илюшенька это сдѣлать: пустели, что это
нашъ Илюшенька! — И подошли къ нему: «халь, батюшка ты
нашъ, какъ тебя Господь создать это?» Вотъ и говорить
Илья: «принюль ко мнѣ старичокъ Господень, милостыньку
просить сталь: я ему и отвѣчаю: ««старичокъ Господень, не
могу я тебя милостыньку подать; я безъ ногъ.»»» Вотъ онъ ко
мнѣ и принюль въ избу: — нутка, говорить, встань-ка съ по-
стели, дай мнѣ ковшичекъ. — Встать я и дать ему ковшичекъ.
—Ноди, говорить, принеси мнѣ водицы.—Принессъ ему воды и
подать въ ручки.—Выней, говорить старичокъ, въ ковшѣ всее
воду.—Вышить—и стала во мнѣ сила великая»....

Пошоль въ конюшню жеребца себѣ выбрать. Пришоль къ
жеребцу къ первому, наложить на жеребца руку, тотъ спо-
тыкнулся; переробовали всѣ хъ жеребцовъ въ конюшнѣ, на
котораго ни наложить руку—всякой спотыкается, ни одинъ не
удержить. Пришоль къ самому послѣднему жеребцу—такъ въ
забросѣ столѣ, —удариłъ его по синь рукой: онъ только за-
ржать. И говорить Илья: «вотъ мой вѣрный слуга, не спо-
тыкнулся»....

Съль на добраго коня. Халь долго ли. мало ли. подъ-
лѣжаетъ къ горѣ: прекругая, большая гора и на ней все не-
сокъ; на силу въѣхать. На горѣ стопить сголѣ, на столѣ под-
писано три дороги: «по одной дорогѣ хать—самъ сыпь будешь,
конь голодень: по другой дорогѣ хать—конь сыпь, самъ го-
лодень; по третей дорогѣ хать—самого убьють». Вотъ онъ

III

взять ли и похать по этой дороге, по которой самого убьютъ:
а онъ на себя надѣлился...

Вотъ онъ Ёхалъ долго ли, мало ли, подъѣзжаетъ къ тому
мѣсту, что посѣшать свистъ отъ Соловья разбойника, и какъ
до положенны дорога доѣхать, конь его спотыкнулся. Вотъ
онъ и говорить: «не спотыкайся, юбрый конь! ужъ послужи
мнѣ». Подъѣзжаетъ къ Соловью разбойника, онъ все свищетъ
Подъѣхавши къ гнѣзду, взялъ стрѣлу, натенулъ и пустилъ
въ него,—и упаль Соловей съ гнѣда. Вотъ онъ его на земѣ
и ударить однова, чтобы не до смерти убить, и посадилъ къ
себѣ въ корока на сѣдю, и йѣтъ къ дворцу. Видятъ его изъ
дворца и говорятъ: «Соловей разбойникъ везетъ кого-то въ ко-
рокахъ!» Подъѣзжаетъ богатырь ко дворцу... Вотъ и говорить
король Ильѣ Иванычу: «велите Соловью разбойнику засви-
стать.» А Соловей разбойникъ говорить: «вы бы накормили и
напошли Соловья разбойничка; у меня уста запеклись!» Вотъ
и принесли ему вина, а онъ говорить: «что мнѣ штофикъ!
вы бы бочоночикъ иранесли мнѣ порядочный.» Принесли ему
бочонокъ вина, вылили въ ведра. Онъ вышелъ зараль и то-
ворить: «сеще бы Соловью разбойничку двѣ ведерочки, такъ
вышелъ бы!»—да ужъ не дали ему. И просить король: «Ну,
прикажи, говорить, ему засвистать!» Илья велѣлъ ему засвп-
стать, а короля и всю его фамілю подставилъ къ себѣ подъ
руки, подъ мышки: «а то, говорить, онъ олушить васъ.»
Какъ засвистать Соловей разбойникъ, на силу остановилъ его
Илья Иванычу, ударить его жезломъ,—онъ и пересталъ сви-
стать, а то было понадали всѣ.

Вотъ и говорить король Ильѣ Иванычу: «послужишь гы
мнѣ вотъ эдакую службу, какъ я стану тебя请求? къ моей
дочери вотъ летаетъ змѣй о двѣнадцати головы: какъ бы
его убить?»—Извольте, ваше королевское величество! что для
васъ угодно—все сѣдаю.—*Пожалуста, Илья Ивановичъ: вотъ
въ такомъ-то часу прилетитъ змѣй къ моей дочери, такъ по-
старайся!* —Извольте, ваше королевское величество!—, Лежить
королевна съ своимъ комнатѣ; въ двѣнадцать часовъ и летить
къ ней змѣй. Вотъ и стали они драться: какъ ни ударить
Илья, такъ съ змѣя голова долой; какъ ни ударить, голова
долой! Дрались много ли, мало ли времени, осталась одна гоło-
ва; и послѣднюю голову съ него сшибъ: ударить жезломъ и
разшибъ ее всю. Радехонька же королевна встала, пришла къ
нему и его благодарила; доложила отцу съ матерью, что убить

1*

IV

змѣй: «всѣ, де головы посвящалъ» Король и говорить: «благодарю тебя, изволю послужить сколько ни будь у меня!»—Нѣтъ, говорить, я поѣду въ свое государство. Отпустилъ его король отъ себя съ честью хорошою...

(Шъ Сборника П. В. Кирteвскаго; сравни у г. Аванасьева, Нар. Русск. Скавки, выпуск III).

г

2.

Во славнойѣ было городъ во Муромѣ, во томъ ли селѣ Качаравчевѣ, жилъ—былъ крестьянинъ, по имени Иванъ, по изотчеству Тимовеевичѣ. А и было у него любимое дѣтище, Илья Муромецъ: а и то—то дѣтище сидѣло сиднемъ тридцать лѣтъ. Приходило время страдное, наставала пора рабочая, и Илья остался дома одинъ. По Божьему величью приходили два калика переходіе, становились подъ окошечко косящатое и процили милостыни. И говорить имъ Илья: «нищіе братія! взойдите ко мнѣ во храмину. Есть у насъ всего много, а подать вамъ некому.» И говорить ему калики переходіе: — встань-ка самъ!—«Силу сиднемъ я тридцать лѣтъ, а вставать не встану: нѣтъ у меня ни рукъ, ни ногъ». — проговорить имъ Илья. И говорить калики переходіе ему во второй разъ: — встань-ка самъ!—Илья спитъ, спу пробуетъ, а въ отвѣтъ жеритъ рѣчѣ: «встань-бы я, и сила есть, да нѣтъ ногъ». И говорить ему калики переходіе въ третій разъ:—встань-ка самъ!—Илья спитъ, спу пробуетъ: тронетъ ногу—нога поднимается, тронетъ другую—другая поднимается. И сталъ вставать Илья на ноги. Встаетъ Илья, поднимается, посередь пола становится. П говорить ему калики переходіе:—сходи-ка за пивомъ, да наной насъ!—И взялъ Илья братину великую, пошелъ во подвалы глубокіе, наливалъ братину пивомъ крѣпкіемъ, и подносили каликамъ переходіемъ.—Выпей-ка самъ,—въ отвѣтъ молвятъ калики переходіе. Хватилъ Илья братину за разъ. Только и видѣли пиво. Говорить ему калики переходіе:—сходи-ка за пивомъ, да наной насъ!—И взялъ Илья братину больше прежняго, пошелъ во подвалы глубокіе, опускался ниже того, наливалъ братину пивомъ крѣпкіемъ еще того и подносили каликамъ переходіемъ.—Выпей-ка самъ,—въ отвѣтъ молвятъ

V

калики перехожие. Хватилъ Илья братину за разъ. Только я видѣли пиво. И спрошали его. Илью, калики перехожие:— слышишь ли Илья свою силу?—И молитьсь Илья: «слышу» И спрошали его. Илью, калики перехожие: — какъ велика твоя сила?—И молитьсь Илья: «кабы быть столбъ отъ земли до неба, и я перевернулъ бы всю землю» Стали промежь себя калики говорить:—много дано силы Ильѣ: земля не спесетъ. Поубавимъ силы.—И говорятъ ему калики перехожие:—ходи- ква за пивомъ, да напой насть!—И взялъ Илья братину больше прежняго, пошелъ во непвалы губокіе, опускался ниже того, наливалъ братину пивомъ крѣпкіймъ пунце того, и водноспѣ каликамъ перехожимъ.—Вышей-ка самъ —въ отвѣтъ молятъ калики перехожіе. Хватилъ Илья братину за разъ. Только и видѣли пиво. И спрошали его, Илью, калики перехожие:—слы- шиншь—и Илья свою силу?—И молитьсь Илья: «поубавилось силы, кабы на семую часть» Стали промежь себя калики гово- рить:—Будетъ съ него.—И прощались съ Ильею калики пере- хожіе.

Приходить отецъ съ матерью въ избу. А ни думано, ни га- дано, стало ихъ дѣтище на ноги крѣпко, пробовалъ силу ве- ликую. Отецъ и мать съ диву дивовались, что содѣялось съ ихъ дѣтищемъ, съ Ильею Муромцемъ.

И задумалъ Илья Муромецъ дѣло великое: тѣлаетъ сбрую рат- ную, куетъ копье булатное, сѣдаетъ коня богатырскаго, вхо- дить къ отцу къ матери, просить благословеніе великое: «Осу- даръ ты мой батюшка, осударыня гы моя матушка! созвольте выслушать слово великое: позадумалось мнѣ во столѣйный градъ Кіевъ Богу помолитися, князю Владиміру поклониться» И би. пѣ челомъ Илья Муромецъ отцу съ матерью. И золо охватить отецъ съ матерью:—любимое наше дѣтище! на какіе ты насть, старыхъ покидаешь?—И би. пѣ челомъ Илья Муромецъ отцу съ матерью пунце того. И давать ему отецъ съ матерью бла- гословеніе великое, а благословя, кладутъ на него заповѣдь крѣпкую. И говорить таковы рѣчи:—попъзай, наше любимое дѣтище, прямо на Івѣкъ градъ, прямо на Черноговѣ градъ. А будешь въ пути—юроженьки, берегъ обиды напрасныя, не проливай кровь христіанскія.—И правимать Илья Муромецъ, благословеніе, а принявшись, шишилъ, отповѣдь соб.ють, хановѣ крѣпкую.

Какъ пѣсля славного герода въ Муре, и пѣсъ того же села Карачаева, была позацка богатырская, сваражался большими

VI

нарядомъ Илья Муромецъ ко стольному городу ко Кіеву, тою дорогою прямоѣзжею, которая залегла розно тридцать лѣтъ, а заложилъ ее Соловей разбойникъ, а не пропускаетъ тотъ Соловей разбойникъ и коняго, и пѣшаго, а побиваетъ онъ. Соловей разбойникъ, и коняго и пѣшаго не боевымъ боемъ, а своимъ свистомъ. И кадетъ Илья заповѣдь великую: проѣхать ту дорогу прямоѣзжею, которая залегла ровно градцать лѣтъ, не вынимать изъ колчана калену стрѣлку, изъ наручна тугой лукъ.

И выѣхалъ Илья Муромецъ во чисто поле, а выѣхавшіи, завидѣлъ попрыски богатырскіе, и на тотъ сѣдѣ поѣхалъ. И стегаетъ онъ, Илья, коня по тучнымъ бедрамъ, а конь подъ нимъ осеркается. А самъ Илья на конѣ, какъ ясень соколъ. Конь его перву скокъ ступилъ за пять верстъ, а въ другой усокъ пріѣхалъ на тѣ лѣса Брынскіе, на тѣ мосты калиновы, ко той рѣкѣ Смородинѣ.

И поѣхалъ Илья Муромецъ чрезъ тѣ лѣса Брынскіе, чрезъ черны грязи Смоленскія, и заѣхалъ онъ во темны лѣса, а во темныхъ лѣсахъ наѣхалъ онъ на бѣлы шатры, а во бѣлыхъ шатрахъ пиръ иprovалъ станинники, по намѣну зоры-разбойники. И какъ ввидѣли воры-разбойники Илью Муромца, разгорѣлись ретивы сердца разбойничья на коня богатырскаго. И сталъ промежъ себя рѣчъ держать:—кабы достать того коня богатырскаго? Экова коня слыхомъ не слыхать, вдомъ не зидать, а нонѣсь проявился во очью, да пѣдѣетъ на томъ конѣ незнамой человѣкъ. — ІІ сталъ воры-разбойники возмущать вольницу: кабы достать коня богатырскаго? И обдавили кругомъ Илью станинники, ограбити его стараго хотятъ, съ душой съ животомъ раздучить хотятъ. Какъ завидѣлъ то Илья Муромецъ, какъ завидѣвши, коня своего богатырскаго останавливаетъ, а самъ говорить: «а и той еси вы, братцы, станишники! Убить меня стараго не за что, а взяти у стараго нечего.» Съ Ильею, вѣдь, денегъ не гоцлило, только было съ нимъ золотыхъ семь тысячей, да дробныхъ денегъ сорокъ тысячей. Коню подъ Ильею цѣпы не было: броту онъ не спрашивалъ, а котора рѣка съ цѣлу версту, и онъ скучетъ съ берегу на берегъ. И сталъ Илья охранять себя съ душой съ животомъ. Разрушаетъ онъ заповѣдь великую, вынимаетъ изъ колчана калену стрѣлу: а стрѣлать хочешь Илья не по станинникамъ, а по сыру дубу да по сырой лемѣ. Сиѣла была тетинка у его туга лука.

VII

угодила стрѣла въ сыръ краковастой дубъ да итъ сыръ землю;
изломала къ черенья въ ножевые дубъ, учала рвать землю въ
косу сажень. Отъ того-ль грома богатырскаго станшники
испулались: а и пять онъ часовъ безъ ума лежать, а и будто
отъ сна сами пробуждаются. Замѣшались воры-разбойники,
собралися во сдинъ кругъ и падали на колѣна до синда: —
Осударь ты нашъ батюшка, удаль, добрый молодецъ! Не со-
имай наши буйныя головы; прогрѣшлись мы предъ тобою.
Возьми ты насъ въ холонство вѣкомѣчное, дадимъ рукописанье
служить до вѣку. Бери изъ нашей казны злата и серебра, и
платья разноцѣтнаго. — «Глупые вы, воры-разбойники, возго-
ворить Плья Муромецъ куда мыѣть вашу казну? Награ-
жу васъ животомъ и жизнью, а вы содержите покорность до
моего прѣзда»

И поѣхалъ Илья Муромецъ ко стольному городу ко Кіеву,
тою дорогою прямоѣзжею, которая замегла трицать лѣть, а
заложилъ ее Соловей разбойникъ, а не пропущаетъ тотъ Со-
ловей разбойникъ ии коннаго, ии ишшаго, и нобиваетъ онъ, Со-
ловей разбойникъ, коннаго и шѣшаго не боевымъ боемъ, а
свопмъ свистомъ. И кладетъ Илья заповѣдь великую; проѣхать
ту дорогу прямоѣзжею, которая залегла ровно трицать лѣть,
не выпить и пъ колчана калену стрѣлу, изъ налучна тугой лукъ

П выхалъ Плья Муромецъ во чисто поле, а выхавши,
завидѣлъ понырски богатырскіе, и на тотъ слѣдѣ поѣхалъ. И
стегаетъ онъ. Илья, коня по тучнымъ бедрамъ, а конь подъ
нимъ осержается. А и самъ Илья на конѣ, какъ ясенъ соколъ.
Конь его перву скокъ ступилъ за пять верстъ, а въ другой
ускокъ прѣхалъ на тѣ лѣса Брынскіе, на тѣ черны грязи
Смоленскія, на тѣ мосты калиновы, ко той рѣкѣ ко Смородинѣ.

И поѣхалъ Илья Муромецъ чрезъ тѣ лѣса Брынскіе, чрезъ
черны грязи Смоленскія, и захалъ онъ, Илья, во темны лѣ-
са, а за темными лѣсами стоять чудень градѣ Черниговъ. И
поѣхалъ онъ, Илья, ко чудному граду Чернигову. Калъ учалъ
онъ подъѣзжать ко граду Чернигову, а подъ градомъ Черни-
говымъ стоять сила басурманская, что и смѣты нѣть, а хо-
четъ та сила басурманская обложить Черниговъ градѣ, я стѣ-
ны разломать, и извѣчные домы Божіи на дымѣ пустить, а
самого князя Черниговскаго съ коеводою жива во полень
взять. И жаль стало Ильѣ Муромецъ города Чернигова, и учалъ
онъ, Илья, бить силу басурманскую. Коньемъ булатнымъ ко-

VIII

летъ онъ тмы темъ, мечемъ кладенцемъ сѣчетъ онъ, что и
смѣты нѣтъ. И до заката вечерняго побилъ онъ, Илья, силу
басурманскую, полонилъ царя басурманскаго, и повелъ его во
чудеа градъ Черниговъ. На вѣрчу ему идутъ изъ града
Чернигова князь съ воеводою, и всѣ посадки пода, старъ и
малъ, съ хлѣбомъ съ солью. И прімаютъ его добро молодца
подъ бѣлы руки и честуютъ честью великою.

Не Днѣпръ рѣка выходила изъ своихъ береговъ: выходилъ,
выступалъ Илья Муромецъ во чудень градѣ Черниговъ; не
буйны вѣтры во шарокомъ полѣ подымались: выходили, вы-
ступали дѣбры молодцы. Черниговцы. Приходитъ Илья на
княжой дворъ, а на княжемъ дворѣ на особицу стоять стары
старика, а по другой конецъ стоять дѣбры молодцы. И сталъ
онъ. Илья, посерѣдѣ двора, а ставши, шапочку съ головы со-
мывалъ, на всѣ лѣ четаřе сторонушкѣ княлись, а княняв-
шіе, моливалъ рѣчъ великую: «А той еси вы. люди дѣбрые,
праздославные! Княжаюсь вамъ пі зашему городу Чернигову. Не
посѣтуйте, православные, что зашелъ я во вашъ чудень градъ
Черниговъ. И дучи на дѣло великое, во стольный градъ Кіевъ,
изъ-за лѣбу темнаго завидѣ тя я силу басурманскую, силу не-
смѣтную; а и каль-то стало мнѣ тась, люди дѣбрые, что сила
басурманская хочетъ васъ полономъ полонить. Отъ жалости
силы прѣтавْ тѣсь, отъ манѣды сна басурманская угрозу
Бо кімъ зѣлѣшемъ я молитвѣцъ угодинѣ тѣ зашь чудень градъ
Черниговъ отъ силы вражей стать ослобоженъ.» На томъ онъ.
Илья, и рѣчь солью ставилъ. И княнялись они стары старики
Мльѣ Муромецъ де пояса, а молодѣ мотоцы. Черниговцы.
ниже того, я княнялись поземлѣ его. Извѣ со терема кня-
женецкія, ко тому ли князю Черниговскому. И входилъ онъ.
Илья, во теремъ княжененой, а теремъ изукрившѣнѣ богаче-
вось, а богачество полономъ, полонено ст. оры неминимо: а
въ томъ геремъ стоять столы бѣднодубовы со скамьечками брус-
чатыми, а на столахъ ложатъ скатерти браны, а на скамьяхъ
ковы гашотканые, а на столахъ стоять бѣтва сахарныя да
питья медзяныя, а на скамьахъ сидятъ князья, по-чере и всѣ
людъ почестной. Какъ вошелъ Илья во высокъ теремъ, онъ
билъ челомъ князю Черниговскому до поду. князяла по три-
рядъ, а княнялись, моливѣ. Осударь ты запь батюшко.
столѣны князь Черниговскій! Пріими со сятой Росси Русскаго:
пріими и пожалуй сторонъ пасковымъ калику нерехожаго:
пріими немцы подарочки со родной земли. И княнялись

IX

онъ. Плья, подавалъ стольному князю 'Черниговскому сорокъ соболей Закамскіхъ'. А п возговоритъ тутъ стольный князь Черниговскій; — а и кланяйтесь вы, князья и бояре, и весь людъ почестной, каликъ переходокому.—Вставали князья п бояре, и весь людъ почестной со скамсечки брусчатой, и кланялись на перво стольному князю Черниговскому, а за тѣмъ Ильѣ Муромцу. А и возговоритъ тутъ стольный князь Черниговскій: — Жалую тебя, Илья, съ Руси Русскаго, золотымъ церстнѣмъ; а и чествую тебя честью великою на весь Черниговъ градъ, на все великое книжество Черниговское. А и будетъ, ты, Илья, пойдешь по городу по Чернигову, выбрай себѣ съ любка любое; а и будетъ, ты, Илья, пойдешь по княжеству Черниговскому, выбрай себѣ, что придетъ по твоему сердцу ретпвому. Принмаю. Илья, твои дороги подарочки со родной землѣ, а и жалую тебя становой кафтанъ съ ощупечкой соболинкою. А и останься ты, Илья, въ Черниговѣ, и за то пожалую тебя боярѣще со всѣмъ твоимъ родомъ-племенемъ.—Какъ возговоритъ тутъ Илья Муромецъ: «Гой сеп ты, нашъ батюшко, стольный князь Черниговскій! Велика милость Божья до вѣку, великъ твои подарочекъ книженецкой. Бду я во Кіевъ градъ князю Владиміру поклонитися. А на то на все я дать великъ обѣтъ. Совремь отпустить меня, осударь батюшка, себѣное солнышко Чернигорское»—Быть дѣлу такъ какъ приъ ты, Илья Муромецъ.—Моливѣль стольный князь Черниговскій. И принмали его, Илью, князья и бояре подъ бѣлы руки и сахали его, Илью, за столы бѣлудовы, за сказерти браныя, за бѣства сахарыя, за питья медвяныя. Ношель пиръ и радотъ великая на весь Черниговъ градъ.

И послѣй илру долаго, послѣй радости величи, собирались Илья во путь во дороженьку. И провожали его, Илью, стары старники, и добры молоццы Черниговцы съ дороги подарочки, да съ хтѣбомъ съ солю.

И поѣхалъ Илья Муромецъ ко стольному городу ко Кіеву, токо дорогою прямоѣзжею, котора залегла ровно трицать лѣтъ, а заложилъ ее Соловей разбойникъ, а не пропускаетъ тотъ Соловей разбойникъ ни коннаго, ни пѣшаго, а побиваетъ онъ, Соловей разбойникъ, и коннаго и пѣшаго не боевымъ боемъ, а свиньи свистомъ. И кладетъ Илья зановѣдь великую: проѣхать тѣ дорогу прямоѣзжею, котора залегла ровно трицать лѣтъ, не вымать паль колтана калену стрѣлу, пять палучи тутой лукъ.

2

["X", "И выѣхалъ Илья Муромецъ во чисто поле, а выѣхавши,\nзавидѣть попрыски богатырскіе, и на тотъ слѣдъ поѣхалъ.\nИ стегаетъ онъ, Илья, коня по тучнымъ бедрамъ, и конь\nподъ нимъ осержается. А и самъ Илья на конѣ, какъ ясенъ\nсоколъ. Конь его перву скокъ ступилъ за пять верстъ, а въ\nдругой ускокъ пріѣхалъ на тѣ лѣса Брынскіе, на тѣ черны\nгрязп Смоленскія, на тѣ мосты калиновы, ко той рѣкѣ ко\nСмородинѣ.", "И поѣхалъ Илья Муромецъ чрезъ тѣ лѣса Брынскіе, чрезъ\nчерны грязп Смоленскія, и заѣхалъ онъ. Илья, во темны лѣса.\nИ какъ будетъ Плья во темныхъ лѣсахъ, во темныхъ лѣ-\nсахъ во Брынскіхъ, наѣзжалъ Илья на девять дубовъ, а на\nтѣпъ дубахъ свилъ гнѣздо Соловей разбойникъ. Наѣзжаетъ\nонъ на Соловья разбойника. И какъ залѣшалъ Соловей раз-\nбойникъ того ли тону конинаго, и тоя ли онъ поѣздки бога-\nтырскія, и засвисталъ Соловей по соловьиному, а во грувой\nзашпѣлъ разбойникъ по змѣиному, а въ третью зрявкаетъ по\nтурпному.", "Со того ли свисту соловьинаго, со того ли шину змѣинаго,\nсо того ли зрявка турпнаго, конь подъ Ильею спотыкается,\nпоодаль со пути сбивается, ко гнѣзду ли соловьиному наѣз-\nжается, а подъѣхавши, надалъ на кукорачь. Говоритъ туть\nИлья Муромецъ: «Ай ты, волчья сыть, травяной мѣшокъ! Аль\nты не бывалъ во пещерахъ бѣлокаменныхъ? Аль ты не зѣз-\nжалъ во темныхъ лѣсахъ? Аль ты не слышалъ свисту соловь-\nинаго, шину змѣинаго, зрявку турпнаго?» А Соловей-то раз-\nбойникъ пуститъ свистъ во весь крикъ турпной, а и хочетъ\nонъ, Соловей, его. Илью Муромца, свистомъ до смерти убить.", "Разрушаетъ Илья Муромецъ зановѣдь веткику: выпмаетъ\nизъ налушна тугой лукъ, вымаетъ изъ колчана калену стрѣ-\nлу. Кладетъ Илья калену стрѣлу на тугой лукъ, и пускаетъ\nстрѣлу во того ли Соловья разбойника. Сиѣла была тетивка\nу его туга лука, зывла да попіла колѣна *) стрѣла. И угодила\nта стрѣла Соловью на во правой глыбѣ. Со того ли уразу мо-\nлодецкаго повалился Соловей комомъ на сыру землю. Хватаетъ\nПлья Соловья на бѣды руки, а схватавши, привя взываетъ его.\nСоловья, ко той лукъ ко сѣлѣныя. И проѣхалъ Илья сквозь\nворовку заставу крѣинкую, по той ли дорогѣ прямойзгей, кетора\nзалегла трицать лѣгъ. Какъ и

XI

темнымъ и завиднымъ палаты облокаменныя, того же Соловья
подворье великое. Какъ учаль Илья подъезжать ко палаташь
облокаменнымъ, встретятъ Соловей и забились, а забиис-
лись, учаль молить его. Илью Муромца:—А и бери ты себѣ
палаты облокаменныя со великимъ подворьцемъ: а бери ты
во тѣхъ палатахъ облокаменныхъ злата и серебра и каменья
самоцвѣтнаго сколько хошь. А и пусти животъ на вспока-
лянье. — А Илья-то, братцы, удалъ молодецъ, онъ ёдеть по
подворьцу великому не спрошаючи. Соловьиной рѣчи не вни-
маючи.

И подъѣзжать Илья ко подворьцу великому. А и дворъ в Со-
ловья былъ на семи верстахъ, около дѣора желѣзной тынѣ, а на
всякой тынинкѣ по маковкѣ, а на всякой маковкѣ по головѣ бо-
гатырской. И завидѣла его подъезд Соловьева молода жена; а Со-
ловьева-то молода жена была баба хитрая и умная, она взбѣгала
на свои терема высокіе, и будила она девять сыновъ:—а и встань-
те, обудитесь, добырь молодцы, а и девять сынновъ, мои ясны со-
колы! Не чуете вы бѣды надъ собой: вашего батюшку везеть въ
торокахъ незнамой человѣкъ. Вы берите скорѣй мои золоты
ключи, отмыкайте вы мои окованы ларцы, зыпайите мою зо-
лоту казну, выпосите золоту казну на широкъ дворъ, вы
встрѣчайте удала добра молода. — А и тутъ ея девять сынновъ
просыпались, просыпались — закорачивались. Не беруть у ней
молоты ключи, не походить во подвалы губокіе, не беруть
ея золотой казны, не встрѣчаютъ удала добра молода, а ху-
домъ свои думушки думаютъ: — А и намъ ли, братцы, возго-
ворать Соловьевы дѣти, встрѣчать незнама мужика? А и намъ
ли, братцы, дарить незнама мужика золотой казной? Обернем-
ся, братцы, черными поронами со гѣми посы желѣзными;
расклюемъ, братцы, незнама мужика, разбρогаемъ его тѣло
бѣдное по пустымъ полямъ. — Затумали худомъ Соловьевы
дѣти, а дѣла не смогутъ сцѣлать: старшей хоронится за мо-
ложева. По сѣзжаетъ Илья Муромецъ ко подворьцу великому.
Втапоры молода жена Соловьева бросилась ко воротицкамъ
дубовыими, сама молится, убѣвается:—гой сен ты, удалъ доб-
рый молодецъ! Бери у насъ золотой казны сколько надобо;
отпусти Соловья ко себѣ во дворъ: не возьи Соловья во Кіевъ,
градъ. — А Илья-то, братцы, онъ удалъ молодецъ: онъ Соловъ-
еву жену не слушасть, золотой казны не приимаетъ, онъ Со-
ловья ко себѣ во дворъ не пускаетъ. А его-то дѣти Соловьевы
въ окошечки косящаты поглядывають. Илью Муромца на за-

2*

XII

доръ подадориваютъ. Не долго думалъ онъ. Илья: оборотилъ
коня, да и поѣхалъ прочь.

И выѣхалъ Илья Муромецъ во чисто поле, а выѣхавши,
завидѣлъ попрыски богатырскіе, и на тотъ слѣдъ поѣхалъ. И
стегаетъ онъ, Илья, коня по тучнымъ *), а конь подъ нимъ
осержается. А самъ Плья на конѣ, какъ ясень соколъ. Конь
его перву скокъ ступилъ за пять верстъ, а въ другой ускокъ
пріѣхалъ ко дубровамъ дремучимъ, ко лѣсамъ заповѣданнымъ,
ко тѣшь лѣсамъ княженецкимъ. Проѣзжаетъ онъ лѣса
заповѣданные, и скоро тутъ кавидѣвъ Кіевъ градъ. Пріѣзжаетъ
онъ во Кіевъ градъ.

Не вѣтры буйны во чистомъ полѣ подымались: старъ и младъ
во Кіевъ градъ сходились ко тому двору, двору княженецкому,
ко тѣмъ теремамъ златоверхимъ; не песть бѣлосынучіе по ши-
року полю пересыпались: а удали молочицы ко князю Владиміру
собирался на шинрокъ дворъ. Во тѣ-то поры веселыя, во тѣ-то
радости великихъ вѣрѣзаетъ онъ. Плья, на дворъ княженецкой, а
среди двора княженецкаго сходить онъ съ добра коня, самъ при-
вязываетъ добра коня ко дубову столбу. Втаноры выходилъ изъ
терема поевода Кіевскій, тотъ ли Микула Микитичь, а выходя
со красна крылечка, говорилъ таковы рѣчи: — а и кто-ты та-
ковъ, удаль добрый молодецъ? Ты скажи родимый: какъ зо-
вутъ тебя по имени, какъ величаютъ по изотчеству? А и какъ
ты пріѣхалъ еюда, во Кіевъ градъ? — Не долго думалъ онъ,
Илья, да и моливѣ на крѣпко: «Калика переходій, а пріѣхалъ
поклониться князю Владиміру» И вводитъ его поевода Кіев-
скій во теремъ княженецкой. Входить онъ во градню во свѣт-
люю, кланяется князю Владиміру со княгинею Алираксѣевною,
на всѣ ли на четыре стороны. У нето, осударя, у князя столь-
наго Кіевскаго, быть почестной иру, и на тотъ иру много
было князей и боярь, много «льныхъ молчихъ богатырей.
Возговорить князь Владиміръ, стольный князь Кіевскій: — а и
кто ты таковъ, удаль добрый молодецъ? Ты скажи: какъ знать
тебя по имени, какъ величать по изотчеству? — Кланявшись,
моливѣ онъ, Илья: «Изъ того же города изъ Мурома, изъ
того же села Карачаева, калика переходій, Илья Муромецъ»
И подносили ему. Ильѣ, чару зелена вина въ полгора ведра.
Принимаетъ онъ единой рукой, чиститъся чару сиденья ду-
хомъ. Возговорить Владиміръ стольный князь Кіевскій: — ты

*) Бедрамь. О.

XIII

скажись, молодецъ, кто твой родъ-плементъ? По роду тебя
можно мѣсто тать, по пlementи пожаловати. — Откуда ть Илья:
«не великъ мой родъ-плементъ, а поčестень во міру: единъ
былъ сынъ у батюшки, единъ сынъ у матушки, да и оба жи-
вутъ во селѣ Карачаевѣ, а и оба править міромъ.» — Ты скажи,
молодецъ: какъ доѣхать до століяго до города до Кіева? —
«ѣхалъ я тою дорогою прямоѣзжею, которая залегла ровно
тридцать лѣгъ, а заложилъ ее Соловей разбойникъ, а не про-
цускать тотъ Соловей разбойникъ ни коннаго, ни пѣшаго.»

Втапоры во теремѣ пошла молва неудалая: на него-то, Илью,
кого посматриваютъ, про него-то, Илью, худомъ поговарива-
ютъ. Говорятъ тутъ могучіе богатыри: — а и той еси ты, лас-
ковый Владиміръ князь Кіевскій, красное солнышко наше! Вѣ
очахъ дѣтина завирается. А и тѣ еmu проѣхать тою дорогою
прямоѣзжею? Залегла ли та дорога тридцать лѣть отъ того ли
Соловья разбойника. — Говорилъ тутъ Илья Муромецъ: «Гой
емъ ты, осударь, Владиміръ князь! Владу голову во неправѣ:
дай сутъ со расправой на твоемъ широкомѣ дворѣ, ири ста-
рыхъ старикахъ. На передъ того посмотрі на удаль калики
перехожаго: привезъ я къ тебя, столію му князю Владиміру.
Соловья разбойника на дворѣ.»

Втапоры пошетъ онъ, великій князь, съ Ильею на широкъ
дворѣ, смотрѣть на удаль калики переходяго. Выходили тутъ
князья и бояре, и всѣ сильны могучіи богатыри: Самсонъ бо-
гатырь Колывановичь, Суханъ богатырь Домантьевичь, Свѣ-
тогоръ богатырь и Полканъ, другой, и семь братовъ Збродо-
вичи, еще мужики Залѣшане, еще два брата Хапиловы: а всѣхъ
было тридцать молодцовъ безъ единаго. Надеть Илья ко тому
Соловью разбойнику, и поговариваетъ его: Соловья: «ты послу-
шай меня. Соловей разбойникъ младъ! посвисти, Соловей, по
соловьиному, пошинни, змѣй, по змѣинному, зрявкай, звѣрь,
по туринному, и потѣшь князя Владиміра съ княгинею Апрак-
сѣевною» Засисталъ Соловей по соловьиному, ощушилъ онъ
во Кіевѣ князей и боярь; зашипѣлъ злодѣй, по змѣиному,
поморилъ онъ старыхъ стариковъ; зрявкаль звѣрь по турино-
му, побилъ онъ молодыхъ молодцовъ. Со того-ли свиста со-
ловьинаго князья и бояре испугались, на корачкахъ по двору
наползалися: а сильны-то могучіе богатыри на земь приседали,
да и круто ходьомъ побранивали. И накурилъ Соловей бѣды

*) Змѣй? — О.

XIV

несносимыя: добры кони со двора разбѣжались, добры молодцы по улицамъ находились, молодцы молодушки и всѣ дочери отецкія по теремамъ прятались: а и самъ, Владиміръ князь еда жилъ стонѣ со душой княгиней Аликасѣвною. Говорить туть ласковый Владиміръ князь:—а и той ты еси, Илья Муромерцъ, сынъ Пвановичь! Уйми ты Соловья разбойника: а и эга-та шутка намъ не народна. — И за то онъ, Илья, убилъ его. Соловья.

Высоко солнце восходило, выше лѣсу стоячева; широко вода въ Днѣирѣ разливалася, по всѣмъ полымъ заповѣданьнимъ: выходили изъ Кіева старъ и младъ посмотрѣть на поѣзду богатырскую. Снаряжались, собирались сильные могучіе богатыри—молодой Добрыня Никитичь младъ та матеръ человѣкъ Илья Муромерцъ. Добрыня-то, братцы, угарѣ, ясень соколь: онъ побилъ-погубилъ, побилъ-погубилъ Змѣя Горынчища, ослободилъ Кіевъ градъ отъ полону басурманскаго; а и не было ему. Добрынь, разнаго на сунѣ, а и не было со противника на морѣ. Илья-то, братцы, матеръ человѣкъ: онъ побилъ-погубилъ, побилъ-погубилъ Соловья разбойника, ослободилъ стольный градъ Чернѣоголь отъ полону басурманскаго; а и не было ему. Ильѣ, равнаго на сунѣ, а и не было ему противника на морѣ.

И поѣхали они могучіе сильны богатыри по дорожкѣ по пробойныя, ко тѣмъ ли горамъ желѣзнышь, ко тому ли Окіану глубокому, ко тѣмъ ли лѣсамъ неoproдомнымъ. Ъдутъ они день, Ъутъ и другой. Ъутъ и гретій, а и нѣть имъ со противника во чистомъ полѣ, нѣть выборника по кругымъ берегамъ, нѣть повольника во темныхъ лѣсахъ. Прошло много дней, и много ночей, и аще имъ на встрѣчу Калѣчище перехожій. Гуля-то на Калѣчищу были во пятдесятъ пудъ, шаяна-то во девять пудъ, а костыль у Калѣчища во косу сажень. Какъ завидѣль его Илья Муромерцъ, а завидѣвшіи сталъ нащутаться, а и хочеть опробовать свою силу богатырскую. Возговорить туть Калѣчище перехожій:—не честь богатырская нащутаться на Калѣчищу перехожаго: не хвала доброму молодцу побивать стара старика. Не чуень и не вѣдаешь ты. Илья Муромерцъ, что во стольношь городъ во Кіевѣ невзгодушка училась: появился самъ о сѣбѣ силень, богатырь,

» Гуля, гуля, по разнымъ краямъ Русіи: ветхая оделонка, рубище, залатникъ; ветошь, отрепѣе, поддѣлка, папусинникъ, ветхій полушубъ; рубаха, и т. д. — О.

XV

Идолища нечественной головы — то у него сочиненной котель, во излечах — то коса сажень, промежь бровей — то борода со тря пяди, промежь ушей — то пройдет калена стрёма; а есть — то снъ Идолища по цдялу быку, а пьетъ — то онъ по инвному котлу. Скорбить туюю весь Кіевъ грасть, скорбят туюю добры люди, православные: скорбить туюю со тоскою стольнымъ князь Кіев- скій Владиміръ. Нѣть во Кіевъ противника Идолищу погано- му. — Взаговорить туть Илья Муромецъ: «не скорбятъ бы ту- гою стольному городу Кіеву; не скорбятъ бы туюю православ- нымъ людямъ: не скорбятъ бы туюю со тоскою стольному князю Кіевскому Владиміру, кабы быль во Кіевѣ Добрыня Никитичь мласть. А и давай ты, Калѣчища, мнѣ свое пластье» И напрямался онъ. Илья, во калѣчищино пластье.

Приходить онъ. Илья, во Кіевъ, приходить онъ. Илья, на пирокой дворъ къ стольному князю Владиміру. Никто — то во Кі- евѣ не вѣдаетъ, никто — то во Кіевѣ не знаетъ его, калѣчищу. Входить онъ. Илья, на княженецкой дворъ, а самъ кричить: «а и той еси ты, стольнымъ князь Кіевскій, ласковый осусть Владицтъ! Сошли мнѣ, калѣчищу нерехожему, малу милосты- ню» Втапоры увидать его. Илью, Владиміръ князь, а уви- тѣшь, таковы рѣчи говорилъ: — люди-ка во палаты теремныя: накормлю тебя яствой всякою, папою тебя сытой медовой, и дѣло золотой калой. — Цень онъ въ палаты теремныя, а во палатахъ теремившихъ сидить Идолище посередъ пола, а самъ просить пить — есть: — А и кабы скорѣй быка жаренова? — Скоро кричать Идолище, скорѣй того несли во палаты терем- ныя быка жаренова. Не долго думать Идолище: съять того быка жаренова со всеми костями. Только и видѣли быка. Кри- чать Идолище: — А кабы скорѣй меду сыченова? — Скоро кри- чать Идолище, скорѣй того несли во палаты теремныя съ кра- ями полны дубовы чаны меду сыченова. Не долго думать Идолище: схватить чанъ, да и вышить весь медь за разомъ.

Во тѣ — то поры Илья Муромецъ стоять, поодаль, а самъ на Идолище посматривать, посматривать да въ слухъ поговари- лѣ тѣ: «экова Идолища до сыта не накормишь, до пьяна не на- полишь; а кабы жить ему со звѣрьми, а кабы быть ему со соба- ки» На тѣ — то слова низкостины калѣчище *) осерхажается, самъ на Илью воздымается: — той еси ты, калѣчище нерехожій, ты чтоб

*) Идолище.—О.

XVI

цо что меня замасень? Ужъ и миѣ ли, молодцу молодому, не-
чето и въ руки взять. Посвернулъ бы я голову и Ильѣ Му-
ромцу, кабы онъ тутъ былъ. Не было на роду миѣ сопротив-
ника, не было на роду миѣ окрутника; да и тѣбѣ ли, колѣчи-
шу переходему, призадумалося стать супротивъ меня? Ино
добръ человѣкъ ты, ударъ челомъ миѣ, да и величай по имени
и по прозваньицу.—Не успѣлъ Идолица домолвить словечуш-
ка, какъ Илья-то Муромецъ скидывалъ свою шаночку девяти-
пудовую, а скидавши свою шаночку девяти-пудовую, окли-
калъ себя Ильею Муромцемъ, да и покрылъ Идолище своею
шаночкою девяти-пудовую, а самъ приговаривалъ: « вотъ тѣбѣ,
Идольще, челобить�це!» Нотъ тою ли шаночкою девяти-пудо-
вую Идолище и духъ испустить.

Втапоры стольный князь Кіевскій, Владимиръ осударь лас-
ковый, вставалъ изъ-за дубоваго стола, а и сажалъ за столъ
Илью Муромца. На его-то князь Владимира ласки привѣтливыя,
на его-то, осудари, слова вѣжливыя Илья билъ челомъ, а бив-
ши челомъ, вымолвлять челобить�це немалое: «Гой еси, столѣ-
ный князь Кіевскій, Владимиръ осударь ласковый! Спасибо на
ласкахъ привѣтливыхъ, спасибо на словахъ вѣжливыхъ! Есть у тебя князья и бояре и сильны мотучіи богатыри, а
то-то мѣсто припасено для нихъ: а миѣ ли, стару старику,
пригоже и поодаль быть.» Какъ туто возговоритъ Владимиръ
князь:—Во моемъ ли тересѣ есть почетъ про князей и боярь,
во моемъ ли изуркашенномъ есть почетъ про спѣльныхъ мо-
гучіихъ богатырей: а и нынѣ столъ меня про молодца Илью
Муромца; ему-то у меня почесть и почетъ.—На тѣ-то слова
вѣжливыя, билъ Илья князю Владиміру большимъ челобить-
цемъ. Понѣтъ столъ, пирушка великая про Илью Муромца.

Со той поры жилъ онъ Илья во Кіевѣ. Стары старики чтили
его, Илью, большимъ почетомъ; молодые молодцы уряжали ему,
Ильѣ, челобить�ца. А живший онъ, Илья, во Кіевѣ соста-
рѣлся, состарѣлся и переставился.

А то старина, а то и дѣянѣе.

(Русскій Народн. Сказки, г. Сахарова; с. П. Б. 1841 г.).

*

») меня.—О.

XVII

3 *)

Въ славномъ было городъ Муромъ, въ селѣ Карачаровъ, жилъ въ немъ крестьянинъ Иванъ Тимовеевичъ. У него было любимое дѣтище Илья Муромецъ. Сидѣлъ онъ сиднемъ тридцать лѣтъ (а) то сталъ (б) онъ ходить на ногахъ крѣпко, и ощутилъ (в) въ себѣ силу великую, и сдѣлалъ себѣ збрую ратную и копье булатное, и осѣдалъ коня своего богатырского (г). Приходить къ отцу своему и матере, и сталъ у нихъ просить благословеніе: «государь мой (д) батюшка и матушка! отпустите меня въ слазной градъ Кіевъ. Богу помолиться (е) и ж, князю Кіевскому поклониться!» Отецъ и мать его даютъ ему благословеніе, и кладутъ на него заклятие великое, и говорятъ такія рѣчы:—поѣзжай ты прямо на Кіевъ градъ, прямо на Черниговъ градъ. И на цути своемъ не дѣлай обиды (з) не проливай крови христіянской напрасно. — Илья Муромецъ принялъ у отца и матери благословеніе, со отцемъ и съ матерію прощатся (г) и поѣхалъ въ цуть свой.

И такъ далеко заѣхаль въ темныя лѣса (г), что наѣхаль на таборы разбойничи. И тѣ разбойники увидѣли Илью Муромца, и разгорѣлись у нихъ сердца разбойнически (к) на коня богатырскаго, и стали между себя (л) разговаривать, чтобы лошадь отнять. Что «мы таковой мѣни въ которыхъ мѣстахъ не видали (п), а нынѣ ёдетъ на такомъ добромъ конѣ незнамой какой (о) человѣкъ.» И стали на Илью Муромца напущать человѣкъ по цути (м и по двадцати. И сталъ Илья Муромецъ останавливать (р) коня своего богатырскаго, и вынимаетъ изъ колчана калену стрѣлу, накладываетъ на ту-

*) Печатана съ лубочныхъ изданій, съ важнѣйшими разнообразіями; языкъ удержанъ, но измѣнено правописаніе. Принятая за текстъ, изъ сборника Н. А. Безсонова, безъ году, самая старая; А.) оттуда же, безъ году, другаго изданія; Б.) оттуда же, печатанная въ 1852 году; В.) приведенна, до половины, г. Сахаровымъ въ изданіи „Русскихъ нар. сказокъ“, 1841 г.; Г.) изъ сборника г. АОнласьева, изд. 2. 1858 г., подъ буквой а.).—О.

(а) Г., и какъ минуло тридцать лѣтъ.—(б) Б., и сталъ.—(в) Б., и очуилъ.—(г) Г., коня добраго, богатырскаго.—(д) Г., государди мон.—(е) В., помоли-тися.—(ж) Г., а.—(з) Б., ты никакой не дѣлай обиды; Г., не дѣлай никакой обиды.—(и) Б., прощается; Г., прощается.—(і) Б., въ темны лѣса; Г., во темны лѣса.— (к) Г., разбойническія.— (л) Б., между собою. (м) Г., что такой лошади.—(н) Г., не видывали.—(о) Г., незнамо какой.— (п) Г., по де-сяти.—(р) Б., и Г., остановлять.—

3

XVIII

гой лукъ. и пустилъ (а) калену стрѣлу подъ землю (б, стала
рвать въ косую сажень (в). И видя то, разбойники испуга-
лись г), и собирались во единъ кругъ, и пали на колѣни, и
стали говорить:—государь (д нашъ батюшка, удалъ доброй
молодецъ! виновати е) мы предъ тобою; за нашу вину такую (ж)
бери казны сколько угодно (з), и платіе (и) цвѣтнаго, и та-
буны ломадей сколько угодно.—Плья усмѣхнулся (і), ска-
залъ: «Некуды дѣвать. Но если хотите (г) жины быть, такъ
вредь я не отважитесь» И поѣхать въ путь свой къ слав-
ному граду Кіеву.

Подъзываетъ м ко граду Чернигову, и подъ тѣмъ гра-
домъ и стопѣ войско босурманское (о), что ему и смѣты
нѣтъ и, и Черниговъ градъ осадить хотятъ, его выру-
бить р. и Божіи церквы на дымъ пустить, а самого князя
и воеводу Черниговскаго живыхъ въ полонъ взять. И той ве-
ликой силѣ Плья Муромецъ ужаснулся (е); однако положился
на создателя (т) своего Господа Бога, и взумалъ положить
главу свою за вѣру Христіянскую. И сталъ (у побивать силу
босурманскую коньемъ булатнымъ, и всю силу побилъ пога-
ную, и царевича босурманскаго въ полонъ взялъ, и ведетъ во
градъ Черниговъ. И встрѣчаютъ (ф) изъ града Чернигова
граждане съ честію, идетъ самъ князь Впберскій х и воев-
вода Черниговскій, принимаютъ добраго молодца съ честію,
благодареніе Господу Богу возутъ, что Господь присла (д)
нечаянно граду очищеніе и не далъ вѣмъ напрасно погиб-
нуть (ч) отъ таковой ш) силы босурманскія. И взяли его въ
палаты свои, и сотворила велий пиръ, и отпустила его въ
путь свой (ш).

Илья Муромецъ поѣхалъ ко граду Кіеву прямою дорогою
отъ Чернигова, которую заложилъ Соловей разбойникъ ровно

(а) Г., и накладываетъ на гугой лукъ. Пустилъ онъ.—(б) Б., подъ землю; Г., по надъ землю.—(в) Б., и стала рвать на косую сажень; Г., калена стрѣла стала рвать на косую сажень.—(г) Г., испужались.—(д) Г., государь ты.—(е) Г., виноваты.—(ж) Г., и за такую вину нашу.—(з) Г., сколько надобно.—(и) Б., и Г., платъ.—(г) Г., усмѣхнувшись.—(б) Б., Куды дѣвать? но если хотите; Г., Некуды мать дѣвать, а если—(г) Г., впередъ.—(м) Б., вдѣть; Г., подъѣзжаетъ онъ.—(н) Г., Черниговомъ.—(о) Г., стоять войска басурманскія.—(п) Б., и Г., что и смѣты нѣтъ.—(р) Г., осадили и хотятъ его вырубить.—(с) Б., ужахнулся.—(т) Г., на волю Создателя.—(у) Г., и сталъ Плья Муромецъ.—(ф) Г., Встрѣчаютъ его.—(х) Б., Кіевскій; Г., самъ князь.— Конечно это шибка вмѣсто Синверскій, Сѣверскій.—(ц) Г., прислалъ.—(ч) Б., и Г., погибнути.—(ш) Г., отъ такои.—(щ) Г., въ путь.—

XIX

тридцать лѣтъ, не пропущалъ ни коннаго, ни пѣшаго, а убивалъ не оружіемъ, но своимъ разбойничимъ свистомъ. И выхалъ въ чистое поле (а), и увидѣлъ попрыски богатырскіе, и по вихъ поѣхалъ, и пріхалъ на тѣ лѣса Брянскіе, на тѣ грязи тончая, на мосты бѣ калиновы, и тѣ го: рѣкѣ Смодинскѣ. И Соловей разбойникъ послышалъ себѣ кончину и безчастіе великое, и, не допуская Илью Муромца за двадцать верстъ, засвисталъ своимъ свистомъ разбойничимъ (в) крѣпко. Но богатырское сердце не устрашилось. И не допуская еще за десять верстъ засвисталъ гремче того; и съ того свисту подъ Ильею Муромцемъ конь спотыкнулся. Пріхалъ (г) подъ салмое гнѣздо, которое свито на вѣннацати дубахъ: и Соловей разбойникъ, на гнѣздѣ сидя, увидѣлъ свиторусскаго дѣ богатыря, и засвисталъ во весь свистъ, и хотѣлъ е убить до смерти. Илья Муромецъ снимаетъ съ себя тугой лукъ, и накладываетъ калеанъ стрѣлу, и пускаетъ на то гнѣздо (ж) соловьиное, и поопалъ въ правой глазъ, и выпибъ вонъ, и Соловей разбойникъ свалился съ гнѣздѣ з), что и овсяной спотъ. Илья Муромецъ беретъ Соловья разбойника, привязалъ его крѣпко къ стременамъ булатнымъ (г), и поѣхалъ къ славному граду Кіеву. И на пути столѣ палаты Соловья разбойника; и какъ поровнялся Илья Муромецъ противъ палатъ разбойничихъ (к), у которыхъ окны растворены (л), и въ тѣ окины смотрѣли разбойничи (м, дочери: увидѣла (н), меньшая дочь и закричала сестрамъ своимъ: «вонъ нашъ батюшка Ідеть съ добычею и везетъ (о къ намъ мужика, привязаннаго къ стременамъ булатнымъ (п)» А большая (р) посмотрѣла, и заemplакала горько:—это не батюшка нашъ Ідеть, а Ідеть незяной какой-то (с, человѣкъ) и ведеть (т) нашегоъ батюшку! — И закричала мужьямъ своимъ (у): — мужья наши милые! поѣзжайте къ мужику на встрѣчу и отбѣдте у него нашегоъ батюшку! не кладите нашъ родъ въ такомъ позорѣ! — Мужья ихъ, сильные, богатыри, и поѣхали противъ свиторусскаго богатыря (ф),

(а) Г., Выхалъ Илья М. въ чисто поле; Б., въ чисто поле.—(б) Г., на тѣ мосты.—(с) Г., разбойническимъ.—(д) Г., Илья М. (д) Г., свѣторусскаго.— (е) Г., Илью Муромца.— (ж) А., въ гнѣздо.—(з) А., изъ гнѣзда.—(и) А. какъ.—(г) Г., къ стремлѣ булатному.— (к) Б., и Г., разбойническихъ.— (д) Г., были растворены.—(м) Г., три.—(в) А., увидала; Г., увидала его.— (о) А., ведеть.—(и) Г., у стремлѣ булатнаго.— (р) Б., и Г., дочь.—(с) А. незнакомой какой-то; Г, незнамо-какой.—(т) Г., ведеть.—(у) Г., И закричали онъ мужьяхъ своимъ.—(ф) Г., Мужья ихъ, сильные богатыри, поѣхали... свѣторусскаго.—

3*

XX

кони добрые и коюя острыя (а), и хотятъ Илью на коюяхъ
поднять. И увидѣлъ (б) ихъ Соловей разбойникъ, и сталъ
говорить: «Зятья мои! не позорьте (в) и не дразните такого
сильнаго богатыря, чтобъ и вамъ (г) не принять отъ него
смерти; лутче съ покорностію (д) просите въ домъ мой его (е),
выпить по чарѣ (ж) зелена вина» По просьбе зятей по-
воротилъ (з) въ домъ, не вѣдая ихъ злобы, что большая дочь
и) подняла желѣзную на цѣпяхъ подворотню, его (i) припи-
бить. Илья (к) усмотрѣлъ ее на воротахъ, ударилъ коцемъ,
ушибъ до смерти (л).

И какъ приѣхалъ м) въ Кіевъ градъ, въѣзжаетъ прямо на
княжескій (н) дворъ, входитъ въ палаты бѣлокаменны (о).
Богу молится и князю кланяется. Князь Кіевскій спраши-
валъ и:—Скажи, добрый молодецъ, какъ тебя зовутъ, изъ
котораго города урожденецъ (р)? — «Меня, государь, зовутъ
Илюшкою съ а по отечеству Ивановъ, урожденецъ (с) го-
рода Мурома, села Карачарова» Князь спрашивалъ (т): — Ко-
торою дорогою ѣхалъ (у) изъ Мурома? — «На Черниговъ
градъ, и подъ Черниговымъ побилъ войско босурманское ф., —
смѣты нѣтъ х', и очистилъ Черниговъ градъ, и оттуда по-
ѣхалъ прямою дорогою, и взялъ сильнаго богатыря Соловья
разбойника, котораго привелъ съ собою (ц) у стремни бу-
латнаго» Но князь, осердясь, сказалъ ч:— Что ты обманы-
ваешь! — И какъ это услышавъ ши богатыри, Алеша Поповичь
да щ Добрыня Никитичь, бросились (ъ) смотрѣть, и увѣ-
рили князя (ы), что справедливо: такъ и приказалъ князь (ы)
поднести чару (ь) зелена вина доброму молодцу. Князю захо-
тѣлось разбойническаго свисту послушать. Илья князя съ кня-

(а) Г., кони у нихъ добрые, коюя острыя.— (б) А., и увидѣвъ.—(в) Г.,
Зятья мои милые, не позорьтесь вы.—(г) Г., чтобъ всемъ вамъ.—(д) Б., по-
корно.—(е) А., въ домъ мой; Г., попросите его въ домъ мой.—(ж) Б., и Г.,
чару.—(з) Б., и оборотилъ; Г., поворотилъ Илья.—(и) Г., не вѣдая ихъ зло-
бы. Большая дочь.—(і) Г., чтобъ его.—(к) Г., Но Илья.—(л) Б., и ушибъ
ее до смерти; Г., и ушибъ до смерти.—(м) Г., Илья Муромецъ.—(в) Г., кня-
женецкій — (о) Г., бѣлокаменны.—(п) Г., спрашиваетъ.—(р) Г., и пзъ ко-
тораго города ты уроженецъ? Отвѣтъ держитъ Илья Муромецъ.—(с) Г., Ильюш-
кою; уроженецъ.—(т) А., спрашалъ; Б., спрашивать: Г., спрашиваетъ.—
(у) Г., ты.—(φ) Г., войска басурманскія.—(χ) Г., что и смѣты нѣтъ.—
(ц) Г., и привелъ его съ собой.—(η) Б., осердился, сказалъ; Г., князь,
осердясь, сказалъ — (ш) Г., какъ услышали это.—(щ) Г., и.— (ц) Г., они
бросились.—(ы) Б., и княгиню; Г., и, увидѣвъ, князя увѣрили, что справед-
ливо такъ. И приказалъ князь.— (б) Г., кубокъ

XXI

гинею обернуло въ шубу соболью, и поставя (а) подъ мышки, и призвалъ Соловья, приказалъ въ полевиста засветѣть (б). А Соловей разбойникъ засвисталъ во весь разбойничій (в) свистъ, и поглушилъ (г) богатырей такъ, что упали (д) на полъ. И за то его убыль (е).

Илья Муромецъ назывался съ Добрыненю Никитичемъ братьями, и осѣдали (ж) своихъ добрыхъ коней, и поѣхали въ чисто поле (з) гулять, и йздили ровно три мѣсяца, не нашли себѣ сопротивника. Только поѣхали въ чистомъ полѣ, идетъ Колѣчища прохожій; гуля на немъ въ иятьдесятъ цудь, шляпа въ девять цудь, костыль въ сажень (н). Илья Муромецъ сталь на него напущать (і) и хочеть отведать (к) своей силы богатырскія. И ущѣдять (л) Колѣчища прохожій Илью Муромца, и говорить: «Ой еси ты (м) Илья Муромецъ! По-мнишь ли, мы съ гобой въ одной школѣ грамотѣ учились? А нынѣ ты на меня, такова калѣку, напускаешь (п), какъ на нѣкого (о) непріятеля! А того ты не вѣдаешь, что въ составномъ городѣ Кіевѣ великая невзгодушка учиналась: приѣхать невѣрной сильной богатырь (ц) долища нечестивой: голова у него съ пивной котѣлъ, въ плечахъ сажень, промежъ бровмы пядь, промежъ ушей калена (стр. 1а; а) вѣсть онъ по быку, а пьетъ и по котлу; и князь Кіевскій велими соболѣзнуетъ о тѣбѣ, что ты его въ эдакой печали оставилъ.»

И нарядясь Илья Муромецъ въ колѣчищино платя, идетъ прямо на княжеской дворъ (р), и закречалъ богатырскимъ голосомъ: «Ой еси ты, Кіевскій князь! Сошли мнѣ колѣчищу прохожему милостину (с)» П. увидѣлъ его князь, и говорилъ таковыя рѣчи т: — Поди ко мнѣ въ платы у thee тебя на-кормлю, и напою (ф), и золотой казны на дорогу дамь. — И пошелъ (х) колѣчища въ полаты, и стать у печки ц. по-глядываетъ: (ц) долища просить есть, и принесли ему быка

(а) Г., поставя ихъ; подхваты.—(б) А., засвистать, Б., и Г., засвистать собовьемъ.—(в) Г., разбойнической,— (г) Г., оглушилъ.—(д) Г., что они упали.—(е) Г., Илья М. — (ж) Г., ови.—(з) Г., въ чистыя поля.—(и) Г., въ десять сажень (!).—(і) Г., коня напущать.—(к) Г., съ нимъ.—(л) А., и Б., увидѣлъ; Г., увидѣлъ.—(м) Г., ой ты еси.—(н) Г., коня.—(о) А., Б., и Г., нѣкоего.—(п) Г., пьетъ онъ.—(р) А., и нарядясь, Б., и нарядился: Г., нарядясь въ калечищино платѣе, йдегъ (!) Илья Муромецъ прямо на княженецкой дворъ.—(с) Б., и Г., милостыню.—(х) Б., и Г., такову рѣчь.—(у) Г., калечища!—(ф) Г., напою.—(х) Б., и Г., вошелъ.—(ц) Г., у печи.—

I.

ЗАМЪТКА.

Порядокъ, въ котором размещены пѣсни настоящаго вышуска и принято размещать ихъ во всем послѣдующемъ издании пѣсень Былевыхъ, установленъ по мille П. А. Безсонова, который нащелъ необходимымъ примѣнить его еще въ то время, когда, при жизни П. В. КарTEвскаго, и особенно послѣ смерти его, разбирая для издания Былевыя пѣсни его Собрника.

Основанія этого порядка следующія:

При изученіи Былевыхъ пѣсень русскихъ, славянскихъ, и какихъ бы то ни было, касающихся одного действующаго лица (героя), непремѣнно обозначается извѣстное количество его дѣяній или повдиговъ, обозначается въ области народнаго творчества, ни сколько не зависимо отъ значенія петорического. Такъ, относительно Ильи Муромца, опредѣляются по пѣснямъ следующія ступени его жизнедѣятельности: воспитаніе силъ въ дому ролітельскому и первый выѣздъ и лъ него; первая поѣздка и битва на Сафатъ-рѣкѣ; встрѣча на дорогѣ въ Кіевъ съ разбойниками и спасеніе Чернигова; борьба Ильи съ Соловьемъ и приѣздъ ко Владиміру; подвиги на службѣ Владиміру, и т. п. — Сообразно этим ступенямъ, пѣсни дѣлятся на разряды; каждый разрядъ однородныхъ пѣсень беретъ своимъ главнымъ содержаніемъ ту или другую мишуту, готъ или другой подвигъ, иногда и пѣсколько, но непремѣнно съ однимъ или двумя главными, наиболее развитыми. Это дѣленіе первое: въ немъ все количество пѣсень распадается по пѣвѣстнымъ точкамъ дѣленія; по здѣсь нѣтъ еще порядка послѣдовательнаго.

При дальнейшемъ разсмотрѣніи, можно подмѣтить, что ступени повдиговъ и явленій въ жизни лица действующаго следуютъ одна ла

XXIV

другою; предъ взоромъ опредѣлается та, которая идетъ прежде и которая послѣ. Вмѣстѣ съ тѣмъ, отдѣльные разряды пѣсень естественно становятся уже въ порядокъ послѣдовательный, размѣщаются одинъ за другимъ, — и вотъ дѣлѣе второе, распределеніе самихъ уже разрядовъ. Такъ, на примѣрѣ, пѣсни о подвигахъ Ильи на службѣ князю странно уже было бы ставить прежде его борьбы съ Соловьемъ, совершившейся на дорогѣ ко Владиміру, и т. п.

Такимъ образомъ, послѣдовательное размѣщеніе отдѣльныхъ разрядовъ устанавливается на елѣдующихъ общихъ основаніяхъ:

а., Сначала тѣ пѣсни, которые начинаютъ раньше, съ явленій или подвиговъ самыхъ раннихъ и первыхъ въ жизни лица действующаго, но за то и раньше кончаются.

б., Далѣе тѣ, которые, воспѣвая или итѣ начало дѣятельности,— все равно, — останавливаются съ преимущественною полнотою на подвигахъ средніныхъ, выставляя ихъ всего болѣе на видъ многочисленными подробностями.

в., Потомъ тѣ, которые, обозрѣвая или итѣ всю жизнедѣятельность, хватаютъ въ ней всего далѣе, къ заключенію или концу подвиговъ.

г., Вообще, чѣмъ полнѣе пѣсня известнаго разряда, тѣмъ ближе она къ его концу, какъ общий обзоръ развитыхъ частностей; но разумѣется, если найдется пѣсня самая полная, обнимająщая всю жизнь лица, съ началѣ до конца, то ея мѣсто въ разрядѣ конечномъ, въ заключеніи, где собирала бы она въ одинъ строй всѣ предшествующіе отрывки.

д., Наконецъ, какъ прибавка, слѣдующіе пѣсни, где уже не очерчивается жизнь лица по известнымъ, определеннымъ ея ступенямъ, где итѣ изображенія, а выражается одно воспоминаніе, хранится одно имя, готовое легко уступить мѣсто любому имени другому, и даже лице, полное самостоятельной жизни, превратить въ безъимяннаго удальца или молодца.

Такое размѣщеніе Былевыхъ пѣсень при изданіи итѣть, кажется, ту выгоду, что не вдается въ область отвеченную, не становится на точкѣ личнаго вкуса, не вьтряется эстетической теоріі, но держится кріпко почвы жизненной, держится были, какъ существенного содержанія пѣсни. Конечно, здесь могутъ быть, и даже незовѣжны, икоторыя передержки, икоторыя пскутчительныя пѣсни,

XXV

колеблющіяся между наброшенными рамами: но это недостатки, свойственные каждому распределенію, и наше разміщеніе, избѣгая рѣзкой строгости, имѣть, въ замѣнѣ того, неоспоримую выгоду, — сообщаетъ нить, при которой художественный взглядъ можетъ возсоздать жизнь богатыря или молодца одною цѣльной и последовательной эпохею.

Прилагая эти основанія въ частности къ предлежащему выпуску, получаемъ:

Раздѣлъ І-ї. Пѣсня, занимающая въ немъ первое мѣсто, есть самая первая быль въ жизни Муромца. Она застаетъ его еще сиднемъ, въ отцовскомъ дому. Но, поступая далѣе, вмѣстѣ съ 5-ю другими, она представляетъ сущность всего разряда — первый выпѣздъ Ильи и битву на Сафатѣ-рѣпѣ. Битва происходитъ съ Татарченкомъ-бусурманченкомъ; онъ же здѣсь Борисъ Козловъ и Борисъ Збутъ королевичъ. Какъ событие другой поры дѣятельности, относящееся собственно къ подвигамъ Добрыни и отчасти Алеши Поповны, вторгается въ этотъ разрядъ посторонній разсказъ о вѣтрѣчѣ съ Разпѣздной-Походной дѣвицей и съ бабой Горынинкой (Бабища эта появляется и послѣ, см. 1-ю пѣсню V го разряда). Но Збутъ стоитъ явно въ сторонѣ еще отъ Кіева, вдали отъ подвиговъ Ильи на службу Владиміру: онъ замыкаетъ какіе-то намеки на личныя отношенія Ильи Муромца. Пѣсня 5-я смѣшиваетъ подвигъ со службою Владиміру, и потому ея начало, до борьбы со Збутомъ, именно примѣщано сюда, а на своемъ мѣстѣ было бы въ разрядѣ IV-мъ (см. ниже).

Разрядъ II-ї, своею сущностью, очерчиваетъ путь Ильи изъ отцовскаго дому въ Кіевъ и первыя события на этомъ пути — выборъ дороги, главную битву — съ разбойниками, и спасеніе Чернигова.

Въ Разрядъ III-мъ продолжается путь Ильи. Пѣсни, сюда вошедшія, начинаютъ очень рано, съ выѣзда Ильи изъ отцовскаго дому, но путь его ведутъ всѣхъ далѣе: онъ уже борется здѣсь съ Соловьемъ разбойникомъ и вслѣдъ за тѣмъ пріпѣзжаетъ ко Владиміру. Борьба съ Соловьемъ и пріпѣздъ въ Кіевъ, — вотъ сущность разряда, наполняе въ немъ развитая.

Разрядъ IV-ї — это подвигъ Ильи на службу Владиміру,

4

XXVI

или, собственно, одинъ главный подвигъ, очерченный 1-ю пѣсню
сего разряда, превосходною пѣснею изъ Сборника П. В. К., какъ
борьба съ Жидовиномъ *) Черты этого страшнаго богатыря, про-
тивъ которого не устоялъ никто кромѣ Муромца, тамъ и сямъ
разбросаны по пѣснямъ; въ 3-й пѣсни того же разряда онъ пере-
ведены на Тугарина, хотя здѣсь бятва жены за мужа есть отзывъ
сторонній, изъ жизни другихъ богатырей. Но, какъ 5-я пѣсня 1-го
разряда, помянутая выше, передъ борьбой со Збутомъ вставила начало,
идущее собственно къ разряду IV-му, къ описанію службы Влади-
міру, такъ 2-я пѣсня IV-го разряду, совершенно на оборотъ, пере-
давши всю первую половину правильно, какъ битву богатырей на
заставѣ съ страшнымъ нахвальщикомъ, примѣшала сюда, во второй
половинѣ. Збута, п., вслѣдствіе того, разыгравшись по пути увле-
ченія, вѣтъ очертаній, извѣстныхъ изъ жизни Муромца, заставила
сына убить мать, а отца звѣрски прикончить сына. Явно, это без-
цѣльное убійство, несообразное съ характеромъ Ильи, есть соб-
ственно удѣлъ не Збута, а страшнаго богатыря, вѣрченнаго
на богатырской заставѣ.

Разрядъ V-й имѣтъ свою сущностью, опять на службѣ Ильи
Владиміру, спасеніе Кіева отъ нашествія одного изъ тѣхъ на-
родцевъ, выходцевъ съ Востока, которые въ то время то и дѣло
грозили государству, слагавшемуся на югъ Руси. Пѣсни называютъ
предводителей этихъ полчищъ то Калинкомъ (Кулинь), то Мамаемъ,
и прочими восточными именами.

Разрядъ VI-й, заключительный, представляетъ исчезновеніе
(не говоримъ — смерть) Ильи Муромца. Объ икціи, сюда во-
шедшія, равно замѣчательны. Первая, изъ Шенкурска, есть
почти единственная, какую только можно назвать полною, съ на-
чаломъ и концемъ, съ разнымъ о всей богатырской деятельности
Ильи Муромца. Правда, въ ной нѣть искоторыхъ подвиговъ, извѣст-
ныхъ по другимъ пѣснямъ, но за то есть и такие, которыхъ нѣтъ
тамъ. Уже по тому самому она заслуживала мѣсто здѣсь, какъ со-
средоточивающая и собирающая отрывки другихъ пѣсень въ одну

*) Блестящия соображенія о значеніи этого богатыря высказывали были искогда А. Л. Хомаковимъ, нынѣшнимъ Предсѣдателемъ Общества, въ Московскомъ Сборникѣ, 1852 г., въ Предисловіи къ пѣсни, отпечатанной тогда изъ собранія Н. В. К. — Прим. 1-го изд. 1860 г.

XXVII

полноту. Но, главнымъ образою она не только собираетъ, она
ведетъ и къ заключенію: въ ней Илья исчезаетъ. По основѣ, она
не уступаетъ другимъ въ древности: но по обработкѣ, хотя и чисто
народной, по уряду, она явно поздѣйшія и поздѣйшія обстоятель-
ства русской жизни оказали на нее самѣтное влияние. Владиміръ
здѣеь называется уже Царемъ: его и Илью водять слуги подъ ру-
ки, — обрядность, какою пѣсни не окружаютъ дворъ Владиміра;
онъ встрѣчаетъ Илью названіемъ «сельщины и деревеньщины»; да-
же убѣдившись въ силѣ его богатырства, сажаетъ его только «по
край сюла, по край скамьи»; самъ Илья является съ непривычной
гнѣвностію и раздражительностію, даже жестокостію. Онъ видить
хорошо, какъ его прияли, и на предложеніе служить воеводою,
вѣтаетъ и объявляетъ: «не хочу я у васъ ни пить, ни бѣсть, не
хочу я у васъ воеводой жить; на пріѣдь гостя не уютчивали, на
пождинахъ не учествовали; эта ваша миѣ честь не въ честь», и,
съ этими словами, избываетъ всѣхъ вокругъ до последняго; только
царь за печку складывалъ, собольей шубой закинулся. Илья исчеза-
етъ. «Илья-то тутъ и былъ и нѣтъ, нѣтъ и въ вести, ии повѣсти,
нынѣ я до вѣку». Чувствуется живо, какъ сколить онъ съ по-
прища выншшихъ действій и улодить внутрь народнаго сознанія, гдѣ
теряется съ своимъ пменемъ, но продолжаетъ творить какъ сила
внутренняя. И конечно въ самомъ Ильѣ, по превмощенію образъ
народа, народъ начерталъ свою собственную исторію, въ тѣ пору,
когда уходилъ съ поля выншенной деятельности во внутреннюю область
глубокаго сознанія.—Вторая пѣсня почти такая же, но съ новымъ
еще оттѣнкомъ. Она также значительно полна, но съ половины
круто поварачиваетъ къ заключенію и даетъ Ильѣ огомныя богат-
ства, чтобы заставить его строить «церкву Нещерскую». Онъ
слѣгаетъ громадный камень, сколить въ г. липъ — и здѣе каме-
нѣть, строя церкву въ пещерѣ. Онъ исчезаетъ изъ выншного міра
также точно, какъ въ пѣсни первой; но исчезаетъ съ тою особен-
ностью народнаго во...рѣнія, которая дала ему много въ пещерахъ
Княжескихъ и чтить его мощи. Нѣмъ государства переходъ къ церкви;
въя богатырства выходъ къ святости; изъ быльевой пѣсни къ Стиху.
И пѣсня кончается многознаменательнымъ выраженіемъ, употребл-
ательнымъ лишь въ Стихахъ: «дѣ къ тому Стиху и славы поють»

Разрядъ VII à cْсть собственно добавочный къ предыдущимъ.
Здѣсь прекращаются живыя черты лѣательности Ильи Муромца, и

4*

XXVIII

является уже не образъ его, столь знакомый по известным по-
двигамъ, а простое воспоминаніе о немъ. Пѣсня 1-я воспоминаетъ,
что Плья умеръ; 2-я разсказывать, что о немъ поютъ; 3-я и
4-я вставляетъ имя Ильи тамъ, где можно бы ветавить и всякое
другое, и даже просто обойтись безъ имени, хотя въ послѣдней и
есть нѣкоторое кажущееся сходство съ 3-й пѣснею І-го разряда;
наконецъ 5-я, употребляя выраженія, близкія къ 1-й пѣсне II-го
разряда и къ другимъ того же рода, выставляетъ безцвѣтный по-
двигъ, равно свойственный всякому богатырю и ничего не прибавля-
ющій къ самому Мурещу. Здесь-то переходъ къ пѣснямъ, которые
назвали мы Безъимянными.

Таково применіе общихъ основаній къ размѣщенію пѣсень на-
стоящаго выпуска. Но при этомъ встрѣтилась еще третья особен-
ность, нѣкоько видопомѣнчившая послѣдовательный порядокъ пѣсень.
Съ одной стороны, естественно, пѣсни, собранныя Н. В. К.,
помѣщены въ каждомъ разрядѣ непремѣнно сначала, а за тѣмъ
уже изъ другихъ печатныхъ изданий; исключеніе за однимъ II-мъ
разрядомъ, въ которомъ, о борьбѣ съ разбойниками, сирѣва путъ
пѣсни, собранныя П. В. Кирѣевскимъ, съ выдержками изъ
другихъ переданій, а потомъ, по п. № 7-мъ, снова взята (сводная)
пѣсня у г. Кирѣевскаго, ибо она переносить дѣйствіе съ путь-
дороги на море п корабль; для разряда же V-го и VI-го, къ со-
жалѣнію, вовсе не найдено у Собирателя никакой подходящей
пѣсни *). Съ другой стороны, пѣсни изъ сборника Кирши, Да-
нилова, до сихъ поръ стол, замѣтно отличныя отъ прочихъ, изда-
вавшихся и издающихся, принято печатать, какъ полагалъ и П. В.
К., не иначе, какъ въ концъ каждогоъ разрѣда. На сколько, при
этихъ новыхъ двухъ условіяхъ, выдержана правильность въ размѣ-
щеніи пѣсень, покажутъ послѣдствія и успешіи столь труднаго дѣла.

Наконецъ, говоря о распределеніи пѣсень первого выпуска со-
образно содержанію самой были, нельзя не замѣтить, что Сказки, по-

*) Вообще настоящий выпускъ изобилуетъ пополненіями изъ другихъ пе-
чатныхъ изданий: отчасти къ сожалѣнію, ибо это почти подавляетъ долю
самого (борника, чего не будетъ впослѣдствіи; отчасти къ лучшему, ибо
это обстоятельство доказываетъ, какъ успешію, послѣ самоотверженаго
и нѣкогда уединенного подвига П. В. Кирѣевскаго, двинулась наша наука
на пути изученія народности и собрания народныхъ пѣсень.

XXIX

мѣщенныя въ нашихъ Приложеніяхъ, дополняютъ活动ѣность Ильи Муромца еще новою особою чертою: это борьба Ильи съ поганымъ Идолищемъ, о которомъ молчать пѣси, вѣроятно разбрасывая черты его по другимъ врагамъ Муромца.

---

II.

ЛИЧНЫЯ ВОСПОМИНАНІЯ

К. С. Аксакова.

Въ действѣ я не разъ слыхалъ разсказы объ Ильѣ Муромцѣ, и изъ того, чтō сохранила моя память, есть нѣкоторыя подробности и особенности, которые, сколько мнѣ известно, не находятся, вовсе, или покрайней мѣрѣ не въ томъ видѣ, въ пѣсняхъ и сказкахъ, и которые передать во всеобщее свѣдѣніе, кажется мнѣ, будетъ не лишнимъ.

Разсказъ начинается, какъ обыкновенно, съ того, что Илья Муромецъ сидѣлъ сиднемъ тридцать лѣтъ. — Однажды, когда отецъ и вся семья его были на работѣ, приходятъ къ нему двое старцевъ и говорятъ: «Илья Муромецъ, принеси намъ напиться.» — Илья отвѣчаетъ, что онъ встать на ноги не можетъ, и вотъ тридцать лѣтъ сидить сиднемъ. «Встань и принеси,» говорятъ ему старцы. — Илья Муромецъ всталъ и принесъ ведро воды старцамъ. — «Выпей самъ,» говорятъ они ему. — Илья вышелъ. — «Чтó ты въ себѣ слышишь,» спрашиваютъ его. — Слышу большую силу, отвѣчаетъ Илья *). — «Поди принеси еще ведро,» говорятъ старцы. — Илья приносить. — «Выпей!» — Илья выпиваетъ. — Что ты теперь слышишь въ себѣ,» спрашиваютъ старцы. — «Еслибъ ввернуть кольцо въ землю, отвѣчаетъ Илья: то я былъ всю землю перевернулъ **). — «Это много, го-

*) Мысѣ помнится, онъ опредѣлилъ эту силу тѣмъ, чтō онъ могъ бы сдѣлать, — но чѣмъ, я навѣрное не помню; какъ будто тѣмъ, что онъ вырветъ дерево съ корнемъ.

*) Помнится и такой отвѣтъ: «еслибъ утвердить столбъ отъ земли до неба, то я бы этотъ столбъ повернулъ."

XXX

ворать старцы, поди принеси еще ведро.» — Илья принесь. ... «Выпей.» — Илья выпилъ, и силы въ немъ поубавилось"). — «Довольно тебя этой силы,» скиздили старцы, и упали. — Илья всталъ и пошелъ къ своимъ на работу. Какъ только увидали его, такъ закричали, въ изумленіи: «смотрите-ка: Илья вдѣтъ **!»

Когда Илья, взявъ благословеніе у отца и матери, пустился въ путы, по направлению къ Кіеву, то, сидя на берегу Оки, встрѣтилъ онъ въ узкомъ мѣстѣ богатыря (помнится, Зюзю, по имени), который одинъ тащилъ разшиву. «Съ дороги!» кричалъ богатырь. Обидно показалось Ильѣ; онъ не далъ дороги, схватилъ богатыря въ руки и кинулъ вверхъ, и потомъ олять подхватить его на руки и поставилъ на землю. Богатырь, пока летѣлъ вверхъ и надалъ внизъ, успѣлъ сказать сто разъ: «виновать, Илья Муромецъ, впередъ не буду.» Здесь нельзя не замѣтить приема Ильи, къ которому онъ не разъ прибѣгаетъ въ схватаніе богатырскихъ приемъ этотъ—схватать на руки и кинуть вверхъ, а потомъ подхватить и обрѣздно опустить на землю. Илья обетъ не охотно, только въ крайнихъ случаяхъ; а где и нетъ этой, непрятной для него, необходимости, онъ только показываетъ, безвредно, свою богатырскую сплу, чтобы заставить уступить себя, чтобы заставить смириться своего врага: такъ, мечеть онъ вверхъ сопухъ противниковъ; такъ, когда нападаетъ на него толпа разбойниковъ, онъ стрѣлаетъ не въ нихъ, а въ дубъ, который разлетается въ дребезги,— и разбойники надають на землю.

Я слышалъ еще следующій разскаж. Илья Муромецъ, послѣ многихъ, совершенныхъ имъ, богатырскихъ подвиговъ, не найдя себѣ равнаго силою, заслышалъ, что есть одинъ богатырь силы не-помѣрной, котораго и земли не держить и который на всей землѣ нашелъ одну только, могущую выдержать гору, и держить на ней. — Ильѣ Муромцу захотѣлось съ нимъ помѣриться. Помѣлъ онъ пскать

*) Не помню, на сколько: въ половину ли, или дө той силы, какая слышалась послѣ перваго ведра.

**) Я не помню ясно, на какой работѣ была семья Ильи; но помню, что онъ принялъ въ этой работѣ участіе и изумилъ необычайною силою. Чуть ли это не была рубка льсу, и Илья, принявшись помогать, сталь съ корнемъ рвать деревья.

XXXI

этого богатыря и нашел гору, а на ней лежит огромный богатырь, самъ какъ гора. Плья паносить ему ударъ. «Никакъ я зацѣпился за сучокъ,» говорить богатырь.—Илья, напрягши всю свою силу, по-вторяетъ ударъ. «Върно я за камешекъ здѣлѣ», говорить богатырь; оборотясь, онъ увидать Илью Муромца и сказалъ ему: «А, это ты, Илья Муромецъ! Ты силень между людьми, и будь между ними силень, а со мною ничего тебя мѣрять силы. Видишь, какой я уродъ; меня и земля не держить; нашель себѣ гору и лежу на ней.»

Образъ этого громадного богатыря, котораго обременила, одолѣла собственная сила, такъ что онъ сталъ неподвижень, —весьма замѣчателенъ. Очевидно, что онъ выгодить въ разряду богатырей, къ которыми принадлежить Илья Муромецъ. Это богатырь-стихія. Нельзя не замѣтить въ нашихъ пѣсняхъ слѣдовъ предшедущей эпохи, эпохи титанической или космогонической, гдѣ сила, получая очертаніе человѣческаго образа, еще остается силою міровою, гдѣ являются богатыри-стихіи. Вочеловѣчение этихъ силъ имѣть свои степени; не всѣ богатыри этой первозданной эпохи одинаково носить на себѣ стихійный характеръ; но одинъ болѣе, другой менѣе, одинъ дальше, другой ближе къ людямъ. Къ такимъ богатырямъ принадлежать, кажется, тѣ, которыхъ вдругъ одного за другимъ, по имѣнамъ только и при случаѣ, исчислять пѣсня Владиміровой эпохи, которые—Богъ знаетъ откуда—появляются толчкою и о которыхъ въ ней ничего не повѣствуется. Таковы Полканъ, Святогоръ, и др.; съ течениемъ времени, при повтореніи пѣсенномъ, значеніе ихъ могло забыться и образъ утратить свой отпечатокъ.—Не ихъ ли должно разумѣть подъ «старшими богатырями (см. первую пѣсню заключитель-наго, VI-го разряда)», которые, неизвѣстно откуда, какъ бы съ облаковъ, смотрѣть на Илью, и взоръ которыхъ сопровождаетъ его во всю его по-ѣздку. Недавно найденная однимъ просвѣшеннымъ любителемъ старины *), превосходная древняя пѣсня о Святогорѣ говорить въ пользу нашего митѣнія. Пѣсня разсказываетъ именно, какъ Святогоръ хотѣть найти въсъ или тяготу земли,—то есть такую тяжесть, которая бы рав-нялась тяжести земли,— хотѣлъ найти и поднять эту тяжесть: дѣло чисто титаническое.—Такая же, выступившая за обыкновен-ные предлы, титаническая міровая сила обняла Илью, когда онъ,

*) Г. Рыбниковымъ: пѣсни этого рода и отпечатаны послѣ въ особомъ собраніи.—Прим. 2-го изд.

XXXII

послѣ втораго ведра, сказалъ: «поверну всю землю.» — Но старцы умѣрили эту силу и возвратили ее въ предыдущая силы человѣческой. — Илья Муромецъ не принадлежитъ къ титанической, но къ богатырской эпохѣ; онъ есть величайшая, первая человѣческая сила.

III.

ОТМѣТКИ ИЗЪ СКАЗОКЪ

И ПРЕДАНІЙ ВЪ НАРОДЪ ОБЪ ИЛЬЕ МУРОМЦЪ,

В. И. Даля.

Отецъ Ильи, Иванъ Тимофеевъ; мать. Ефросинья Яковлева. Онъ сиднемъ сидѣлъ за какой-то грѣхъ дѣла своего. ушедшаго въ монастырь, въ Кіевъ. Когда странники его отпоили *), то онъ сказалъ: «Кабы мнѣ столѣь съ кольцомъ въ небо утвердить, я бы землю съ мѣста своротилль», и этой-то силы ему поубавили.

Илья на печи, подъ собою, яму протеръ, такъ, что видна была только борода съ головою, да и та все ныряла; онъ день и ночь молился, поклоны клалъ. Сидя на печи, онъ слышалъ не разъ вѣсти про Соловья разбойника, который промежь Кіева и Чернигова дорогу залегъ; Илья задумывался, вздыхалъ и распрашивалъ объ этомъ дѣлѣ странниковъ. «Что тебя до него, дитятко?», говоривалъ отецъ — и Илья замолкалъ, но во сны и на яву все въ очью видить Соловья разбойника: и молиться не даетъ, окаянный. — Есть одно преданіе, которое говорить, что Илья веталь, когда возгласили въ церкви Христосъ Воскресѣ, въ ночь на Святлое Воскресение.

Коня богатырскаго Илья купилъ у Корачаровскаго дьячка, шелудивымъ жеребенкомъ, за три деньги, вывалялъ его въ росѣ на три девяти утренникахъ, и вывалялся жеребенокъ концемъ богатырскимъ: щестъ онъ одну бѣдлорову пшеничу (пшеничку кукурузу), пьетъ одну росу утренню.

Пытая мечи булатные, Илья сокрушалъ рукояти ихъ, сжимая въ кулакѣ; кинулъ онъ мечи эти бабамъ лучину щепать, а самъ выковалъ себѣ, изъ трехъ полосъ булатныхъ, три стрѣлы, закалывъ ихъ во утробъ матери сырой земли.

Когда Илья сталъ просить благословенія родительскаго въ Кіевъ, на богатырскіе подвиги, а Иванъ Тимофеевъ недовѣрчиво усомнился, то

*) См. 1-ю пьесню 1-го разряда, Сказки въ Приложеніяхъ и Воспоминанія К. С. Акакова.

XXXIII

онъ, созвавъ понятыхъ людей, вышелъ на Оку, уперся плечемъ въ гору,
сдвинулъ ее съ круглаго берега и завалилъ Оку; подъ Муромомъ и по
нынѣ указываютъ старое руслѣ Оки, засыпанное Ильею. Тогда родители
его благословили, наложивъ однако заклятие въ хать не на Черниговъ—
градъ, гдѣ залетъ Соловей, а общѣхать изъ Кіевъ околнѣю; и, вто-
рое, не проливать нарасно христіанской крови, людей не обижать.

Илья, на прощанье, пустилъ корочку хлѣба по Окѣ рікъ, за то, что
попла и кормила его, и взялъ съ собою въ ладонку горсть рошной земли.

Пустившись въ путь, Илья далъ первый ускокъ въ полпути до
Мурома версты полторы): тутъ иснѣдь копытъ богатырскаго коня
живой ключъ ударилъ, бьющій и понылѣ; падъ намѣ поставлена ча-
совенка, во имя Пророка Илии. — На родникъ этотъ и понынѣ мед-
вѣръ ходить, испить водицы, понабраться богатырской силы.

За другимъ ускокомъ, Шлья, на перелетѣ черезъ Муромъ, снялъ
шапку и перекрестился, супротивъ Троицкаго монастыря; а за треть-
имъ ускокомъ, очупился уже подъ лѣсами Брынскими.

Разогнавъ шайку разбойничью тѣмъ, что ращенилъ сырой дубъ
стрѣлою въ черенья ножевые, Илья нахалъ оставъ, костякъ бога-
тырскій, предалъ его честно земль и засыпалъ великимъ курганомъ,
который—гдѣ-то—и теперь стоитъ.

Затѣмъ, онъ освободилъ Кинешму отъ Литвы, за что князь Ки-
нешемскій и вѣс жители, кумирники, обратились въ Христіанство.
Также освободилъ онъ Черниговъ, бывшій въ осадѣ, и, полонивъ
Соловья-разбойника на перепуты, явился въ Кіевъ, на широкій
княжій дворъ, къ вечернѣ того же дня, въ который отстоялъ ут-
реню въ Корачаровѣ.

У Владиміра, ласкѣва князя Солнышка, было столованье, почест-
ной пиръ, и рѣчья шла о Соловьѣ разбойникъ, который много народу
перегубилъ; въ это время докладываютъ, что чужой дѣтина при-
халъ, Соловья въ торокахъ привезъ. «Пріѣзжій дѣтина крѣпко
завирается, коли Соловьемъ въ торокахъ похваляется», рѣшили всѣ
застольные богатыри, и пошли всѣ, съ великимъ княземъ и со княги-
ней Апраксѣевной, на княжье широкое крыльцо. Тамъ увидали Со-
ловья, въ сыромятныхъ путлищахъ, въ торокахъ; онъ однимъ гла-
зомъ на Кіевъ, другимъ, по старой привычкѣ, на Черниговъ гля-
дѣлъ; виситъ травянымъ мѣшкомъ, согнутъ корчагою. Илья сказы-
ваетъ князю похожденія свои; девять сыновъ или зятьевъ Соловья,
спасаясь отъ Ильи, обратились въ вороновъ, съ желѣзными клю-

5

XXXIV

вомъ, и живутъ понытъ. Тутъ прикакалъ гонецъ исподъ Черня-
гова, съ вѣстюю объ освобожденіи его Н.льею, котораго повели почетно
за княжій пиръ, и проч. Нлья побрался съ Добрыней, съ Алешей
Поповичемъ дружно жилъ; съѣзжалъ съ Калѣчищемъ перехожимъ,
съ которымъ у дьячка Корачаровскаго вмѣстѣ грамотѣ учился;
онъ-то надоумилъ Нлью, что чудаще Нотканнѣ, Полканъ Полкано-
вичь, въ Кіевѣ любій поздаетъ, по туриному, жвачку жуетъ. Нлья
обмѣнялся одежей съ Калѣкой и самъ, побираясь, прошелъ въ Кіевъ,
былъ принятъ, какъ пищій, въ князьихъ палатахъ, гдѣ засталь
Полкана у полиншка: ему подевали цѣлаго быка за разъ, а брагу
пилъ онъ изъ котла, попывая его за уши, какъ изъ стопочки.
Стоя скромно у печи, Илья снялъ еду постовицу: «У моего у
сударя, у батюшки, была обжорлива кобыла, да не много пажила:
разорвало ее, волчью сѣть.» Полканъ обругался, прибавивъ: — Ка-
ковъ-то у васъ былъ Илья Муромецъ, я бъ на него поглядѣлъ, и
того бы ностемъ прикрылъ, такъ бы только мокренько стало. —
«А вотъ онъ каковъ», отозвался Нлья. Ударивъ Полкана шляпою
Калѣки перехожаго по головѣ; и вогнать ему голову промежь плечъ,
расколотъ на двои пса-богатыря.

Илья, на Соколѣ-корабѣ, вмѣстѣ съ Добрычей, поплыть на
Окіанъ-море, о которомъ до того и слыхомъ не слыхать было; Со-
колѣ-корабль пасилу ушелъ отъ Сизаго-орла. — но вѣстей объ Ильѣ
болѣе никакихъ. Куда онъ дѣвался, не говорится ни въ сказкахъ
объ немъ, ни въ незнахъ *)

КОНЦЕ 1-ГО ВЫПУСКА.

*) Я слышалъ слѣдующіи разсказъ о кончинѣ Ильи. Вѣздѣ онъ съ Доб-
рыней и Алешей, натъжалъ на диво — Невеличку, поборотѣлa. Невеличка
помялъ ему бока, такъ что Муромецъ крякнулa нeвeлика, говорилъ, птич-
ка, а посокъ востѣръ. Нолочивши съ нимъ, толкъ что двинулись даль-
ше: стоитъ каменный гробъ, бѣзъ крышки. "Пользай!" говорятъ Алeшe:
Алeша влeзъ: гробъ ему великъ. Попытатъ Добрыя: гробъ ему узoкъ.
„Видно гробъ по миѣ" сказалъ Муромецъ и влeзь, снявши доспѣхи: от-
куда ни возьмись каменная крыша, захлопнула его накрeчко. Крiчить отту-
да Илья, крiшу силятся своротить, крiша не попасться. „Берите мой мечь-
клaдeнецъ. рубите ишь!" Мечемъ удали... а на гробу нoявились два сoруча
и еще крeвче его сжали. „Рубите "бручи!" — Рубятъ, — а ихъ стало четыре,
потомъ шесть. „Пришелъ миѣ кoнeнъ", поплышался головъ Муромца: „про-
щайе, товарищи!" Раздѣлaлъ онъ богатырямъ доспѣхи, разрядилъ все по
завѣщанью. гробъ назначить гдѣ поставить, вeлeлa приходить на него
молиться, и замолкъ. — П. Везсонова.

©

["ОГЛАВЛЕНІЕ 1-ГО ВЫПУСКА.", "Стран.", "ВЫПИСКА ИЗЪ ПРОТОКОЛОВЪ ЗАСѣданій Общества Л. Р. С.І. . . . . . . . . . . . .

ВЫПОЛКА ПЗЪ ПРОТОКОЛОВЪ ЗАСЪДАНИЙ О БЩЕСТВА
ЛЮБПГЕЛЕЙ РОССИЙСКОЙ СЛОВЕСНОСТИ

— 1860 года, Декабря 7-го, ХХХІХ застананіе: пунктъ 5-й.
«Д. Членъ П. А. Безсоновъ засѣмъ до свѣдѣнія Общества, что
Комиссія для изданія «Пѣсень, собранныхъ П. В. Кирѣевскимъ.»
изготовила къ изданію второй выпускъ сего собранія, который будетъ
заключать въ себѣ пѣсни о богатыряхъ: Добрыя Никитичѣ, Алешѣ
Поповичѣ и Василь Казміровичѣ.

Положено: а) Приступить немедленно къ печатанію 2-го выпуска
пѣсень. въ числѣ 1,200 экземпляровъ.

б) Цѣну за экземпляръ назначить по 50 к. сер., а съ пересыл-  
кою 75 к. серебромъ.

в) Вст. распоряженія по напечатанію и продажѣ сего пзданія, на
прежнемъ основаніи, возложить на А. Ч. П. А. Безсонова.»

1. Отпечатаны въ Московскихъ Вѣдомостяхъ за 1860-й годъ.

ДОБРЫНЯ НИКИТЧЬ

*

I.

1.

( Новгород. )

Ты тулупъ ли мой, тулупчикъ, шуба новая!
Я посила тебя, тулупчикъ, ровно тридцать:
Обломилъ ты миѣ, тулупчикъ, могучи піечи.
Охъ ты пōле моё, пōле, пōле чистое!

5. Заростало мое полюшко крапиввушкой:
Что ни конному, ни пѣшему проѣзду пѣтъ.
Пробѣжало тýго стадечко звѣршное,
Что звѣршное стадечко — сѣрыхъ волковъ;
Наперёдъ бѣжитъ собака лютый Скименъ звѣры:

10. Чго на Скименѣ шёрсточка булатная,
Какъ у Скимепа уши что вострò коньё.
Прибѣхала, воръ-собака, ко Иѣпру рѣкѣ,
Становилась, воръ-собака, на кругой берегъ,
Закричала, воръ-собака, по гусиному,

15. Зашпѣла, воръ-собака, по змѣйному:
Съ круглыхъ бёрежковъ пѣсочникъ прīусіналѣя,
Во Иѣпру рѣкѣ вола съ пѣскōмъ смутилась,
Что ни бѣла ли рыбушка на низъ ушла.
Середй было дворъ княжепěцкаго:

20. Чго не бѣлая берёза къ землѣ клоптѣл,
Не шелковая трава разстилāется,
Ужъ какъ сынъ передъ матерью клапѣется:

2

« Гесударыня моя рódна матушка,

« Ты честна вдова Офимья Александровна!

25. « Еде лай ты миѣ велико благословљењице:
« Я поѣду далёко во чистó поле,
« Понщу свогó братца я рóдиаго,
« Понщу я брátца рóдиаго—Нью Мúропна!»
— Охъ ты сынъ, ты мой сынъ, чáдо миное!

30. — Ещё какъ ты оставишь рóдну матушку
— Безприютную, безпризрѣнную?—

( 9 Cent. 1834 г.; Фекца ).

*

2.

( Туцкée губ., Алексеевск. ул.зда ).

Охъ далече, охъ далече во чистомъ полѣ,
А еще того подалѣ—во раздольницѣ,
Выбѣгало тутъ стадечко звѣриное,
Что звѣриное, звѣриное—занѣшное.

5. На передъ-то выбѣгаетъ Скйперъ звѣрь:
На Скйперу звѣрю шерсть бумажная,
Круты роги и копытички булатные.
Отбѣгаетъ Скйперъ звѣрь ко Ньпрѣ рѣкѣ:
Въ Ньпрѣ рѣкѣ веда вся возмутилась,

10. Круты красны бережѣчкн зашатались,
Со хоромъ, братцы, вершёчки посвалялись.
Какъ зачугалъ воръ-собака нарожденьице:
Народился на Святой Руси, на богатой,
Молодёшепекъ Добрыя сынъ Никитьевичь.

15. Охъ далече, охъ далече во чистомъ полѣ,
Еще того подалѣ—во раздольницѣ,
Что не объная берёза къ землѣ клюнится,
Что не сынъ-то передъ матерью склоняется:
«Отпусти же меня, матушка родимая,

20. « Да на всѣ на четыре на сторонѣушки.»
— Охъ дитё ли, охъ дитё ли чадо миное!

3

— На кого жь ты покидаешь свою матери? —
« Покинаю свою матушку на Бога. »

— На кого жь ты покинаешь молодую жену? —

25. « Молодой женъ давно было приказано:
« Черезъ девять лѣтъ въ десятый лень *) за-мужъ иди.

« Не ходи, моя Настасья, за Олѣшеньку:

« Какъ Олѣша-то Поповичь воръ насмѣшливъ былъ,

« Онъ охочь былъ смѣяться чужимъ женамъ,

30. « Что чужимъ женамъ, молодымъ вдовамъ,
« Молодымъ вдовамъ, краснымъ дѣвушкамъ. »

3.

( Симбирскъ ).

Какъ далече ли далеченько
Во чистомъ полѣ,
Какъ не бѣлал береза
Къ землѣ клонится,

5. Какъ кланяется
Сыпъ своей матери:
« Не прошу я у тебя
« Не злата и не серебра,
« Ты пожалуй мнѣ

10. « Великое благословеньицо:
« Какъ поѣду я
« Попщу свого брата названаго,
« Какъ стараго казака
« Илью Муромца.

15. А еще того подалѣе,
За синее море,
Взбушевались,
Три Татарченка:
Они билися-рублися

20. Ровно три часа;
Они билн-разбивали

*) Годъ? — 0.

4

Весь Черниговъ градъ;

Напросили они

Луму красную дѣвцу,

25. Князей родную сеструшу.

(Запис. Л. Валуэта).

*

4

(Симир. твб., сего Головно).

Не бѣла береза ко землѣ клонится,
Не бумажные листочки разстилаются.—
Сынъ ко матери приклоняется,
Молодой Добрыя, сынъ Никитьевичь:

5. « Ой ты гой еси, моя матушка,
« Молода княгина Тимофеевна!
« Не прому ни золота, ни сєребра,
« Только дай ты мигъ великое благословеніе:
« По чисту полю хиѣ поѣздити,

10. « Свово дѣбра коня понаѣздити,
« Могучі піеча порасправити,
« Вѣхъ *) свілшекъ проповѣдати **),
« Попскать себѣ супротивничка.»
Тутъ возгѣворить родна матушка,

15. Молодая княгина Тимофеевна:
— Ой ты гой еси, родно дитятко,
— Молодой Добрыя, сынъ Никитьевичь!
— То-то молодо, то-то зелено!
— Ты за что скоро принамаешься?—

20. Тутъ возгѣворить добрый молодецъ,
Молодой Добрыя, сынъ Никитьевичь:
« Ой ты гой еси, родна матушка,
« Молода княгина Тимофеевна!
« Тебѣ меня дома не выучить:

25. « Еще жилъ-былъ родной батюшка,

*) Въ себѣ?— О.

**) Нопровѣдати: распровѣдате, и окончать.— О.

»

« Съѣть сударь Микита Романовичь,

« Жимши-бымши, самъ составился,

« Состаримши переставился! »

Даетъ ему тѣль великое благословеніе,

30. По чистѣ полю козакомъ гулять.

Онъ и паль ей во рѣзвы ноги:

« Ой ты гой еси, родная магушка,

« Молодая княгия Тимофеевна!

« Ты не жди домой со ряду шесть лѣть,

35. « А еще не жди со ряду пять лѣть,

« Ты еще не жди ровно круглой годъ, —

« Тому лѣлу стало двѣнадцать лѣть;

« На тринадцатомъ году домой прилу.»

Молодой жени сталъ наказывать:

40. « Ой ты гой еси, молода жена,

« Молода Намельфа Тимофеевна!

45. « Тому лѣлу стало двѣнадцать лѣть;

« На тринадцатомъ году хоть за мужъ полю,

« Хоть за князя иль за барина.

« Али за гостя за торговаго,

« Иль за мурзыньку за Татарина;

50. « Не холи за Олѣшу за Ноповича,

« За бабьяго пересмѣшничка,

« За судейскаго перелестничка.»

Еще минуло со ряду шесть лѣть.

Еще минуло ровно три года.

55. Еще минуло ровно круглой годъ, —

Тому лѣлу стало девять лѣть.

На десятымъ году за мужъ пошла,

А его слова не послушала:

Пошла не за князя, не за барина.

60. Ие за гостя не за торговаго,

Не за мурзыньку не за Татарина,

Пошла за Олѣшу за Ноповича,

За бабьяго пересмѣшничка.

6

За судейскаго перелестничка.

65. Тутъ возговорить ему добрый конь:
— Ой ты гой еси, добрый молодецъ,
— Молодой Добрына, сынъ Никитьевичъ;
— Ничего не знаешь и не вѣдаешь:
— Молола жена твоя за мужь пошла, —

70. — А твово слова не послушала:
— Не за князя, не за барина,
— И не за гостя за торговаго,
— Не за мурзыньку не за Татарина,
— Попила за Алёшу за Поповича,

75. — За бабьяго пересмѣшничка,
— За судейскаго перелестничка. —
Слѣзать тутъ добрый молодецъ
Съ своего добрā коня,
Онъ и паль коню во рѣзвы ноги,

80. Во правую, во переднюю:
« Ой ты гой еси, конь, добра лошадь!
« Переставь домой черезъ три часа,
« Черезъ три часа, черезъ битые,
« Черезъ битые, со минутою ! »

85. Тутъ возговорить конь, добра лошадь:
— Ой ты гой еси, добрый молодецъ,
— Молодой Добрына, сынъ Никитьевичъ!
— Переставилъ бы я черезъ три часа,
— Черезъ три часа, безъ минуточки :

90. — Накладывай сѣделечко Черкаєское,
— Подтягивай подпруженьки шелковыя,
— Подвязывай стременчики серебряныя,
— Самъ ты вяжись крѣпко на крѣпко —
Приѣхалъ онъ къ широку двору,

95. Онъ и пнулъ столбы своймъ чоботомъ,
Столбики пошатились,
Ворóтечки растворились.
Онъ пускнулъ коня не привязана,

*) Вяжись — къ коню, икѣко держись. Нословница: « не вялалися за грибу, за хвостъ не увижешься.» — С.

7

Никому коня не приказыватъ,

100. Сашь взошелъ въ палаты бѣлокаменны.

Во палагушках родна матушка,
Молодая княгиня Тимофеевна.

Чудну образу помоляется,
Своей матушкѣ поклоняется:

105. « Ой ты гой еси, родна матушка.
« Молодая княгиня Тимофеевна!
« Еще гдѣ моя молода жена ? »
Тутъ его матушка не узнала:
— Ой ты гой еси, добрый молодец!

110. — Мое чадо было не эдако:
— На моемъ чадѣ платье латыское,
— На тебѣ платье богатырское. —
Тутъ возговорить добрый молодецъ,
Молодой Добрыня, сыпь Никитьевичь:

113. « Ой ты гой еси, моя матушка,
« Молодая княгиня Тимофеевна!
« Износилъ я платье латыское,
« Надѣвалъ платье богатырское. »
— На моемъ чадѣ есть примѣточка:

120. — На лѣвой ногѣ была родинка. —
Онъ скидалъ тутъ скоро сафьянъ-сапогъ,
Показалъ ей свою примѣточку.
Матушка тутъ его узнала:
— Ой ты гой еси, родно дитятко,

125. — Молодой Добрыня, сыпь Никитьевичь!
— Молода жена твоя за мужъ пошла,
— А твово слова не послушала,
— Не за князя, не за барина,
— Не за гостя за торговаго,

130. — Не за мүрзыньку за Татарину,
— Попла за Аляшу за Поповича,
— За бабьяго пересмѣшчка,
— За судейскаго перелестичка! —
« Ой ты гой еси, родна матушка,

135. « Молодая княгиня Тимофеевна!
« Еще гдѣ мои звончаты гули? »

8

— Звончаты гусли на полочкѣ:

— У нихъ полочка запылилась’),

— А струпочки перержавѣли.—

140. « Я пойду къ Алешѣ на почестной пирь.»
Тутъ возговорить родна матушка,
Молодая княгина Тимофеевна:
— Ой ты гой еса, роднó дитатко,
— Молодой Лобрына, сынъ Никитевичъ!

145. — Гдѣ тебя съ Алешинкой тягатися?
— У нихъ тысяцкой Володиміръ князь,
— А дружкою Нѣья Муромецъ.—
Тутъ возговорить добрый молодецъ,
Молодой Лобрына, сынъ Никитевичъ:

150. « Ой ты гой еса, родна матушка,
« Молодая княгина Тимофеевна!
« Я пойду на пиръ потихóхоньку,
« Нотихóхоньку, посмириёхоньку.»
Самъ приходить онъ на почестной пирь,

155. Чудну образу помоляется,
На всѣ стороны поклоняется:
« Здраствуй, Володимеръ князь,
« Со своимъ со княземъ новобрашнымъ,
« Со княгинею новобрашною!

160. « Еще здраствуй, Нѣья Муромецъ,
« Со своимъ со княземъ новобрашнымъ,
« Со княгинею новобрашною!
« Прикажи мѣѣ, сударь, при мѣстѣ быть.»
— Садись, добрый молодецъ,

165. — Середи избы на скамеечку.—
Напивали ему зеленá вина,
Зеленá вина полсемà ведра;
Принимаетъ онъ, молодецъ, одной рукой,
Выпиваетъ онъ за единый лухъ.

170. И гутъ молодецъ не похмѣлился,
А возговорить свомь гоюсомъ:
« Ой ты гой еса, Володимеръ князь,
« Володимеръ князь, Нѣья Муромецъ!

*) Ночочка - дедка? — О.

10

Нъё того было раздољьша
Широкаго.

5. Чго не грозна бы гуча
Накаталася.

Чго не буйные бы вѣтры
Подымалася:
Напередъ то выбѣгаетъ

10. Лютерн Скимень-звѣры;

Какъ на Скименѣ-то шерсточка
Будутная.

Напередъ-то его шерсточка
Спрокинулась.

15. Добѣгаетъ воръ-собака

До быстрой рѣки;

Становился воръ-собака
На задни лапы;

Закричаłъ опъ, воръ-собака.

20. По звѣриному;

Засвисталъ опъ, воръ-собака,
По солѣвьму;

Зашипѣлъ опъ, воръ-собака,
По змѣиному.

25. Отъ его было отъ крику
Отъ звѣрилаго,

Что быстрая рѣка-мать
Взвоиновалася;

Отъ его было отъ свисту

30. Отъ соловьяго,

Что темны лѣса къ сырой землѣ
Клонились;

Отъ его было шапѣнья
Отъ змѣинаго.

35. Зеленя трава въ чистомъ полѣ
Повянула.

( Только начало. Занисано С. Н. Гузеевымъ. См. Пршб. къ Изв. А. И., т. Н.)

*

41

6.

(Опега).

А не туця-то, да не туця тунитсе.
Не тёмёнеё, да не темень темнитсе:
Выбѣгало, братцы, звѣрей стадо:
Во гомъ ли стади лёвъ ли звѣрь;

5. А шерсь у льва дакъ золоцёная,
А усы у льва да какъ шшики *) стоять.
Крыцялъ лёвъ-звѣрь по звѣршиному,—
Поссыпались тутъ круты-красны берёжоцьки,
Смутиласе мать Иѣпра-рѣка:

10. Заслышали рожденцы Добрынинно.
Дакъ во той время родилсе Добрыя кинзь.
Сталъ Добрыниншка въ лѣпнаццеть лѣть.
Позволаль Добрыя женитисе
На той ли Окулинуши Микульсьней.

15. Окулинуша годъ живетъ —жоной словень,
Да и другой годъ живетъ —жоной словень.
На третей годъ поѣлъжать Добрыя въ цисто полё
Приступила къ ему мать роднаи,
Да приступила и жона молѣдая:

20. — На кого ты оставлёёшь мать свою родную ?
— На кого ты оставлёёшь и жену молюдую?—
Отвѣщать Добрыя таковы слова:
« Оставлюю мать я свою родную
« На Спаса Христа да съ Богородицей.

25. « А жену свою молюдую
« Оставлюю я на воюшку воюлную.
« Годъ живи—дакъ жоной слови,
« Да другой годъ живи—все жоной слови,
« На третей годъ не буду—дакъ вдовой слови.

30. « Вдовой слови, а хоть за мўжь поди,
« Хоть за кинезя поди, хоть за босрина,
« Хоть за гостя поди торговаго,

*) Шшекъ (щекъ) — щетина. — Приг. 1-го изо.

12

« Хоть за кресленина поди богатого, —

« Только не холи ты за Олешу Поповиця:

35. « Оptyсь пасм'янникъ женьскіе!»

Дакъ Добрыня-та по'халъ во цисто полю.

Годъ Окулипуша живетъ—жоной словеть,

Да и другой живетъ—жоной словеть,

На третей-то годъ живетъ, да и вдовой словеть.

40. Приходилъ къ ей Олеша Поповиць, говорилъ ей:

— Былъ я, Окулипуша, въ цистомъ полю;

— По примѣтамъ знать—Добрынишки живого пѣть:

— Голова у Добрынишки отсѣн'ца,

— Я во цистомъ полю отъ тулова *) откан'ца,

45. — Выклѣвали воропы ясны оци,

— Проросли травы сквозь ясны оци,

— И чвѣтутъ чвѣты, да все лазурёвы.

— Поди-тко ты, Окулипуша, за миня за м'ужь! —

И дала, вить, ему Окулипуша

50. Слово итти да въ замужесьво.

Собирились на вечеръ на послѣдніе—

Съ того со венцера итти ко Божьищъ церквамъ,

Принимать вѣнчи пресвѣтлые,

Перстнеми обруцетьсе золоцѣныма.

55. А во тую-ту пору, во цистомъ полю,

Не туця темнитсе, не солнышко скатат'антсе,

(Не армія) изъ циста полю вымантсе:

По примѣтамъ знать—ѣдеть Русской богатыря,

А пы пыма ѣдеть Добрыня князь.

60. Пріѣхажать опъ ко городу ко Кіеву,

А изъ города-то да изъ Кіева

Идутъ двѣ калики перехожіе.

Нашія Добрыня у каликъ страшавати.

А калики наняли да сказывати:

65. « Все ли, де, во Кіеви по старому?»

Отвѣдели калики: — Все то Кіеви по старому,

— Развѣ въ Кіеви только и погого,

— Што Олеша Поповиць жегнісе

*) Тулоо — туловіке. — Прим. 1-го ил.

13

— На той же Окулинуши Микульській.—

70. Говорить. Добрыя таковы слова:
« Дайте-тко між пілатья калісьнёго. »
Скидывалъ Добрыя пілатьё княжесько,
Надъвалъ Добрыя пілатьё калісьнёс,
Нше взялъ съ собой звонцятой гудокъ.

75. И пошелъ смотрять на свадьбу Олешину.
Становился онъ о вёрію *) тоцёную.
Венъ въ гудки играютъ, и все увеселяютъ.
Нацали гудосьниковъ удабривать,
И виномъ-то ихъ стали попаивать:

80. А не даютъ калики цяры зеленя вина.
Да и платы-то гудосьныя не даютъ,
А за то ему не даютъ,
Што не игралъ въ свой гудокъ.
И говорилъ калика перехожіе:

85. « Прикажи-тко, Олеша, во вси гудки молщети,
« А я нацьну въ свой гудокъ играти,
« Штобы не лишили миня пілаты-то гудосьныя,
« Да и царой зеленя вина не обеслиш. »
Нацали во вси гудки молщети,

90. Дакъ и нацялъ калика играть въ свой гудокъ.
Нацялъ во гудки онъ выбоваривать:
« Добро, добро бы Окулинуши за мудкі нейти,
« Што было отъ Добрышкоші запрѣшшою... »
Мудры-ты люди догадалисе,

95. А глыбки люди двищалисе,
Какъ калика перехожіе
Упалъ приказаньё Добрынко
А мудры-ты люди согласалисе
Дать калики цяра зеленя вина,

100. И тая цяра полтора тѣхра.
Припималъ калика единой рукой,
Выпивалъ калика на единой духъ,
А выпивалъ онъ цяру дѣ суха,
Клалъ онъ въ цяру свой злацѣпъ перестѣпь:

*) Вера — вереда, стойка, на которой двери ходят. — О.

15

— Охъ ты гой есі, родимо моё дитятко!

20. — Што сѣдлашь добра копа нерадышень

— Въ хорешо сидѣлічко Черкавское,

— ПодиРуживашь двѣнадцать подиРужинокъ веіею
выехъ,

— Не ради красы, ради крѣпости,

— Ради пужново лѣла богатырсково?

25. — Далеко ли Ільеіь, скорò лѣ будешь? —

Огъѣть держить Добрыя Никитія:

« Охъ ты гой есі, родіма моя матушка!

« Далеко я Ільу, и не скоро буду:

« Ільу я на годы на урочьные, на двѣнадцать лѣть,

30. « Побить миѣ сіушки двѣнадцать ордъ.»

Тутъ возговорить вдова таково слово:

— Охъ ты гой есі, родимо мое дитятко!

— На ково ты покидаешь молоду жону,

— Да уѣсь молоду — Агрозену Григорьевну? —

35. « На та я покидаю, родіма матушка:

« Хоча кзюшницкой зови есё, хошь постельницкой,

« Хошь вдовой держи, хошь за мужь отдай,

« Хошь за князя отдай, хошь за барина,

« Хошь за нашево за брата за богатыря;

40. « Не отдай только за мово недруга,

« За тово ли за Олёшку за Ноповича.»

Поѣхалъ Добрыя съ шарока лѣора,

А вдова пошла на красёнь крыленъ;

Глядить она во даличе, во число поле;

45. Возговорить вдова таково слово:

— Укатается изъ глазъ красно солнышко,

— Уѣзжаетъ изъ виду доброй молодецъ. —

Минуло Добрые двѣнадцать лѣть.

Стали къ Агрозенѣ женихи свататься,

50. Сватомъ-ту самъ батюшка Володиміръ князь,

А сваход-гу сама княгина Епракеія,

Агрозена сватѣ дарила ширпичкою,

Другіи дарила сваихъ пинку;

16

55. Олешку-ту дарила каленой стрёкой.
Ироводила вдова Агрофену съ иирока двора,
Сама пошла на красёпъ крылецъ.
Глядигъ она во даличе, во чисто поле:
Не слонъ въ чистомъ полѣ слонитса,

60. Не сырой дубъ въ полѣ шатается,—
Слонитса, шатается доброй молодецъ,
Онъ и прямо ко двору ко вдовиному.
Не узнаёть Добрыню родима матушка,
Говорить вдова таково слово:

65. — У мово-та у Добрынюшки была примѣтычка,
— Што на правой ногѣ у него родинка. —
Скидаетъ Добрыя зелёни сапогъ,
Кажетъ родимой примѣточку.
Назвался онъ скоморокомъ Данилой Заморицкимъ

70. Пошолъ на пиръ ко князю Володимиру,
И сталъ онъ нагрышки нагрывать:
« Гуллъ я, молодецъ, двѣнадцать лѣть,
« Побилъ я силушки двѣнадцать ордъ:
« Ишшо гдѣ это слыхано, гдѣ видано,

75. «Отъ живово мужа жону отнять!
«И теперь-та по приказу княженецкому
«Поднесу молодымъ чару заздравную.»
Наливалъ онъ чару зелена вина,
Опушалъ именной перстень туда:

80. Выпивалъ молодой полъ чарычки,
А останну половину Агрофена Григорьевна:
Примѣчала она именной перстень,
А по немъ узнавала и мила дружка,
Мила дружка Добрыню Никитича;

85. Бросимшись къ нему, слово молвила:
— Государь ты мой, Добрыя Никитовпль!
— Не давай меня Олешкѣ немилому,
— Будь мой мужъ по старому, по бывалому! —

(Записано Е. Фаноревкимъ: см. Приб. къ Изв. А. Н., т. 1.)

*

*) Сравнить примѣчанія ниже. — О.

17

8.

(Саратовъ).

Тамъ далече, тамъ далече во чистомъ полѣ,
Какъ того еще подальй—во раздольцѣ,
Что не бѣлая береза къ землѣ клонится,
Не шелковая въ полѣ травка, разетнается,

5. Ужъ какъ кланяется сыкъ своей матери:
« Ужъ ты гой еси, родима моя матушка!
« Ты пожалуй чиѣ свое благословеньце:
« Я покѣду погуляю во чисто полѣ,
« Поншу я тамъ свово брата названнаго,

10. « Что старозо казака—Илью Муромца. »
— Молодешенекъ, Добрынюшка, въ нуть сбираешься:
— На кого ты покладаешь свою матушку,
— На кого ты оставляешь молоду жену,
— Молоду жену—Настасью Гурьчину? —

15. « Что давно моей Настасьѣ было сказано,
« За недѣлюнку Гурьчинъ повѣдано:
« Что вдовѣть моей Настасьѣ ровно десять *) лѣть,
« На десятымъ годочкѣ ей своя воли, —
« Хоть во вдовахъ она сиди, хоть за мужь полѣ,

20. « Хоть за князя, хоть за боярина,
« Хоть за сняigne могучаго богатыря ;
« Не ходи только за Олешку за Поповича:
« Что Олешка-то Поповичъ онъ насмѣшникъ былъ,
« Онъ любилъ, любилъ смѣяться на чужихъ жени,

25. « На чужихъ женъ, на красныхъ дѣвушекъ. »
Не видали какъ Добрынюшка коня сѣдлалъ,
Только гидѣли какъ Добрынюшка со добра съѣз-
жилъ.
Ужъ какъ минуло Добрынѣ ровно девять лѣтъ.
На десятымъ годочкѣ ей своя воли.

30. Выходила она за мужь за Олешку за Поповича,
А сватомъ-то былъ самъ Володимеръ князь....

*) Девяте? — О.

2

18

Что не ясные два соко солеталися,

Два сильные могучие богатыря соѣзжалися—

Что стѣзжались Добрыя со Поповичем на смертный бой.

(Записана г. Наххазовою; т. Приб. къ Изъ. А. Н., т. III).

*

и.

« Кирша Ламлова, Ір. Росс. Стихотв. ).

Въ столицой города и Кіевѣ,

Что у ласкова сударь князя Владиміра,

Было пированье, почестной пирѣ,

Было столованье, почестной столѣ.

5. На многие князь и бояра,

И на Рускіе могучіе богатыри.

А и будетъ день въ половину дня.

И будетъ столъ во полу столѣ,

Владиміръ князь разпотѣшился,

10. По свѣтлой гридинѣ похаживаетъ,

Черны кули разчёсываетъ.

Таковы слова поговариваетъ:

« Есть ли въ Кіевѣ таковъ человѣкъ,

« Изъ сильныхъ могучихъ богатырей,

15. « А кто бы сослужилъ службу дальнюю,

« А и дальну службу заочную?

« Кто бы стѣздилъ въ орды немцыя

« И очистилъ дороги прямоѣзжія

« До моего тестя лобимаго,

20. « До грозна короля Егмануйла Егмануйловича,

« Вырубилъ Чуль бѣлоглазую,

« Прекротилъ Сорочину голгонополю,

« А и тѣхъ Черкесъ Пятигорскіхъ,

« И тѣхъ Калмыковъ съ Татарами,

25. « Чукши всѣ бы и Алюторы? »

Втапоры большой за меньшаго хоронѣли,

19

А отъ меньшаго ему князю отвѣту нѣтъ.
Изъ того было стола княженецкаго,
Изъ той скамьи богатырскія,

30. Выступается удалъ доброй молодецъ,
Молодой Добрыя Никитичь младъ:

— Гой есп, сударь ты мой дядюшка,

— Ласково солнце, Владиміръ князь!

— Нѣтъ у тебя въ Кіевѣ охотниковъ,

35. — Быть передъ княземъ цевольникомъ *к*:

— Я сослужу службу дальную,

— Службу дальную, заочную,

— Сѣзжу я въ орды немцкия,

— Очищу дороги цармѣзжія

40. — До твоего теста любимаго,
— До грозна короля Этмануйла Этмануйловіча;

— А и вырубло Чудь бѣлоглазую,

— Прекрочу Сорочину долгополую,

— А и тѣхъ Черкесъ Пятигорскіхъ,

45. — А и тѣхъ Калмыковъ съ Татарами,
— Чукши всѣ и Алюторы. —

Втапоры Владиміръ князь

Приказалъ навивать чару зелена вина въ полтора ведра,

И турій рогъ меду сладкаго въ полтретья ведра,

50. Подавали Добрые Никитичь.

Припнамаетъ онъ Добрыя единой рукой,

Вынываетъ молодецъ единымъ лухомъ

И турій рогъ меду сладкаго.

И пошелъ онъ Добрыя Никитичь малѣ

55. Съ княженецкаго двора ко своей сударынѣ матушкѣ,
Вроситъ благословеніе великое:

— Благослови меня, матушка,

— Матера вдова Афимья Александровна,

— Вхать въ дальны орды немцкия!

60. — Дай мнѣ благословеніе на шесть лѣть,

— Еще въ запасъ на двѣнадцать лѣть. —

Говорила ему матушка:

*, Словосочиненіе: ком. лѣть уPXа охотниковъ, тѣкъ по повсю-пра-датся мнѣ — О.

28

20

« На кого покидаешь ты молоду жену,
« Молоду Настасью Никулишну?

65. « За чѣмъ же ты, дитятко, и бралъ за себя?
« Что не прошли твои дни свадебные,
« Не успѣлъ ты отпразновати радости своей,
« Да передъ княземъ разхвастался въ походъ иттить?»
Говорилъ ей Добрынюшка Никитьевичъ:

70. — А ты гой еси, моя сударыня матушка,
— Честна вдова Афимья Александровна!
— Что же мыхъ дѣлать и какъ же быть?
— Нзъ чего же наспѣ богатырей князю и жаловати?—
И даетъ ему матушка свое благословеніе великое

75. На тѣ годы урѣченные.
Прощается Добрыня Никитичь уладъ
Съ молодой женой, съ душой Настасьей Никулишной,
Самъ молодой женѣ наказываетъ:
— Жди меня, Настасья, шесть лѣтъ;

80. — А если бо не дождешься въ шесть лѣтъ,
— То жди меня въ двѣнадцать лѣтъ;
— Коли пройдетъ двѣнадцать лѣтъ,
— Хоть за князя поди, хоть за боярши,
— Не ходи только за брата названаго,

85. — За молода Алёшу Ноповича. —
И поѣхалъ Добрыня Никитичь младъ
Въ славныя орды немирныя.
А и ђздить Добрыя недѣлю въ пихъ,
Въ тѣхъ ордахъ немирныхъ,

90. А и ђздить уже другую:
Рубить Чудь бѣлоглазую,
И тое Сорочину лозгополую,
А и тѣхъ Черкесъ Пятагорскіихъ,
А и тѣхъ Калмыкъ съ Татарами,

95. И Чукши всѣ и Алеторы, —
Всякимъ языкамъ спуску итѣ.
Очищилъ держу прямойзжую
До его-то теста любимаго,
До грознаго короля Этмануила Этмануиловича.

21

100. А втапоры Настасъ щесть лѣть прошло;
И не мало время замѣшкавшій,
Прошли ей Нокушины въѣсполна двѣнадцать лѣть.
А нікто уже на Настасъ не сватается,
Посватался Владиміръ князь стольной Кіевской

105. А за молода Алешиньку Ноповича.
А скоро эта свадьба учинилась,
И скоро ту свадьбу ко вѣнцу повезли.
Втапоры Добрыня Єдеть въ Кіевъ градъ.
Старые люди переговариваетъ *):

110. « Знать, де. пелетка соколиная,
« Видѣть и поѣздка молодецкая,
« Что быть Добрымъ Никитичу **).»
И проѣхалъ молодель на вловій дворъ,
Пріхалъ къ ней середи двора,

115. Скочилъ Добрыня со добра коня,
Привязалъ къ дубову столбу,
Къ тому кольцу булатному.
Матушка его старехонька:
Некому Добрынюшку встрѣтити.

120. Походилъ Добрыня во свѣтлу гридню,
Онъ Спасову образу молится,
Матушкѣ своей кланяется:
— А ты зграветвуй, суларыня матушка,
— Матера вдова, Афимья Александровна!

125. — Въ дож'ди женушка мол?—
Втапоры его матушка заплакала,
Говорила таковы слова:
« Гой еси, мое чадо милос!
« А твоя ли жена за мужь пошла

130. « За молода Алешу Ноповича;
« Нынѣ они у вѣнца стоять.»
И походить онъ Добрыня Никитичь младъ
Ко великому князю появились.
Втапоры Владиміръ князь съ тою свадьбою

*) Переговариваютъ.— О.

**) Замѣшно и видно, что надо быть онъ.— О.

22

135. Крівхалг оть церкви на свой княженецкой дворъ,
Пошлі во свѣтлы грудни,
Садлизися за убраные столы.
Приходил же туть Добрыя Никитичь младь;
Опь молится Спасову образу,

140. Кланяется князю Владиміру и княгин' Апракеевиț,
На всѣ четыре стороны:
— Здравствуй ты, сударь, Владимір князь
— Со лушою княгинею Апракеевною!
— Сослужить я, Добрыя, тебя князю службу заочную:

145. — Съѣздил въ дальны орды немирныя,
— И скѣлалъ дорогу иранъобзжую
— До твоего тестя любимаго,
— До грознаго короля Этмануйіла Этмануйловича;
— Вырубилъ Чудь бѣлоглазую,

150. — Прекротил' Сорочинку долгополую,
— И тѣхъ Черкесъ Патагоріскіныхъ,
— А и тѣхъ Калмыковъ съ Татарами,
— Чукки всѣ и А.поторы. —
Втапоры за то князь похвалил'ы:

155. « Исполать тебя, доброй молодец',
«Чго служишь князю вѣрою и правдою! »
Говорить тутъ Добрыя Никитичь младь:
— Гой еси, сударь, мой дядюшка,
— Ласково солинце, Владимір князь!

160. — Не диво Алёшь Ноповичу.
— Диво князю Владиміру:
— Хочешь у жива мужа жеңу отнять.—
Втапоры Настасья засовалася.
Хочешь прямо скочить, безчестить столы:

165. Говорил' Добрыя Никитичь младь:
— А и ты, душка, Настасья Николаша!
— Прямо не скачи, не безчести столы!
— Будетъ пора—кругомъ обойдешь. —
Взять за руку ее и вышелъ изъ-за убраныхъ сто-
ловъ,

170. Извинился князю Владиміру,
Да и молому Алёшь Ноповичу

23

Говорилъ таково слово:

— Гой еси, мой названой брать,

— А.ёша Поповичь м.ладъ!

175. — Здравствуй, женившись! — да не съ къмъ сиать! —

II.

1.

(Одонецкой губернии).

Добрынюшки матушка говорила:

« Что молодъ началъ Ђздить во чисто поле,

« На тую гору Сорочинскую,

« Топтать-то молодыхъ эмиеньшей,

5. « Выручать-то полюновъ русскіхъ.

« Не купиться, Добрыня, во Пучай-рѣки,

« Пучай-рѣка есть свириная:

« Середня струйка какъ огонь счетъ...

Добрынюшка матушки не слушался,

10. Идетъ на конюшенку стеблую,

Беретъ опъ своего добра коня;

Сѣднялъ бурка во сѣдѣлышко Черкасское,

Нотнички клалъ на потнички

А на потнички кладетъ войлочки,

15. А на войлочки кладетъ Черкасское сѣдѣлышко.

Вѣхъ подтагивать двинадцать гугихъ подруговъ,

А тринадцатую клалъ ради крѣпости,

Чтобы добрый конь съ сѣдла не выскочилъ,

Добра молодца съ добра коня не вырутилъ **).

20. Подруги были шелковыя,

Пряжки у сѣдла красна золота,

Шпенки ***) у подруговъ все булатныя:

Тугъ шелкъ не рвется, и булать не трется,

*) Подетки подъ сѣдло, чтобъ не тереть лошади. — О.

**) Не вырютъ, не выбросилъ. — О.

**); Шпенки (шпенскъ) — пряжечныя шпилки. — О.

24

Красно золото не ржавиеть,

25. Молодецъ на коня сидитъ — не стараетъ.
Какъ былъ онъ во чистомъ поли,
На тыхъ горахъ на высокіхъ,
Потопталъ младыхъ зменишей,
Новыручилъ полоновъ русскіхъ,

30. Богатырско его сердце пожадѣлося'),
Пожадѣлося и распотѣлѣся.
Онъ приравнилъ своего добра коня,
Добра коня ко Пучай-рѣки,
Слѣзаетъ онъ скоро съ добра коня,

35. Снималъ съ себя шлатъе цвитное,
Забрелъ за струечку за первую,
И забрелъ за струечку за среднюю,
И самъ говорилъ таково слово:
«Мигъ Добрынюшки матушка говаривала,

40. «Мигъ Никитчу матушка наказывала,
«« Что не изди далече во чисто поле,
«« На тую гору Сорочинскую,
«« Не топчи-ко младыхъ зменишей,
«« Не выручай полоновъ русскіхъ.

45. «« Не куплись, Добрына, во Пучай-рѣки,
«« Что Пучай-рѣка есть свирипая:
«« Середня струйка какъ огонь счетъ.»
« А Пучай рѣка есть кротка, смирна:
« Она будто лука ложжевая.»

50. Какъ въ тую перу въ то время
Вѣтра нѣтъ, тучу наднесло,
Тучи нѣтъ, а только дождь дождитъ,
Дожжя-то нѣтъ, пскры сыпятся,—
Летитъ Зминце-Горынчице,

55. О двинадцати змия о хоботахъ.
Хочетъ змия его съ конемъ сожечь,
Сама говорить таково слово:
— Тепереча Добрыя въ моихъ рукахъ,
— Захочу — Добрыню теперь потоплю,

*) Ночувствовало жажду.— О.

25

60. Захочу—Добрышь въ хобота возьму,
— Въ хобота возьму и на Русь возьму '),
— Захочу—Добрышь стъмь-сожру.—
Добрышьшка плавать гораздъ онъ былъ:
Нырнетъ на бережекъ на тамошній.

65. Нырнетъ на бережекъ на здѣшній:
Нѣту у Добрынюшки добра коня,
Пѣть его пятьевъ цвѣтныхъ,
Пѣть меча бурзамецкаго,

Только что лежить на земли пуховъ колпакъ,

70. Насыпанъ колпакъ земли греческой **),
По вѣсу колпакъ цѣло три пуда.
Онъ хватилъ колпакъ земли греческой,
Махнулъ во змию во проклятую,
Ошьбъ змѣвъ двинадцать всѣхъ хоботовъ,

75. Упала змия во ковыль траву.
Добрынюшка на пожку былъ повертокъ,
Скочилъ на зминины груди бѣзья,
А змия Добрынѣ ему взмолится:
— Ахъ тя ей, Добрынюшка Никитичь!

80. — Мы положимъ заповѣдь великую,
— Чтобы не летать мнѣ на святую Русь,
— Не посить людей больше русскіхъ,
— Не копить мнѣ полоновъ русскіхъ,
— А тебя не издать далече во чисто поле,

85. — Не топтать ти малыхъ эминышей,
— Не выручать полоновъ русскіхъ.—
Положили они заповѣдь великую.
Тая змия опа проклятая
Поднялась опа вверхъ подъ облаку,

90. Случилось ей летѣть черезъ Кіевъ градъ,
Увілала она князеву илемянницу,

*) Снесу? — О.

**) У Добрынѣ былъ «колпакъ земли Греческой», петафос, г. е. дорожный, съ широкими полями, такъ что изъ него можно было сдѣлать большой куль; Добрыня и насыпалъ его землею, нескомь, чтобы бросить въ Горынича; но пѣвецъ, смѣшавъ то и другое, передаетъ, что колпакъ былъ «насыпанъ земли греческой.» — (О).

26

Припадала змия ко сырой земли,
Схватила она князеву племянницу,
Унесла во пору во глубокую.

95. Тутъ селышко Владимірь стольно-Кіевской
По три дия съь большъ-волнибницъ *) скликивалъ,
Не могъ большъ опъ докликатися,
Кто бы могъ съяздить лалече во чисто поле.
Говорить Алешенька Леонтьевичъ **):

100. « Что, солнышко Владимірь стольно-Кіевскій!
« Накинь-ко эту службу великую
« На того Добрыню на Никитича:
« У того Добрыни у Никитича
« Со змией вѣдь заповѣдь положена;

105. « Онъ достанеть намъ Забаву ***) Путятичну
« Безъ бого, безъ драки-кровопролитія.»
Накинулъ онъ службу великую
На того Добрыню на Никитича.
Онъ пошелъ Добрыня, закручился,

110. Встрѣчаетъ его государыня родна матушка:
— Что же ты, Добрынюшка Никитичь,
— Идешь съ пиру — самъ кручиншься?
— Знать мѣсто было тамъ не по чину,
— Чарой на пиру тебя пріобнесли,

115. — Аль дуракъ на пиру надсмѣялся де?—
Говорилъ Добрынюшка Никитичь:
« Что мѣсто жнѣ было по чину,
« Чарой на пиру меня не обесли,
« И дуракъ надо мной не наемъсялѣ де;

120. « А накинулъ службу де великую
« Тотъ солнышко Владимірь стольно-Кіевскій,
« Что съѣздить лалече во чисто поле,
« Сходить на тую гору Сорочинскую,
« Сходить во пору во глубокую,

125. « Достать-то князеву племянницу,
« Молоду Забаву лочь Путятичну.»

*) Библица (эдъе и равно т): библица, «пrowhіка» — О.

**) Алеша Поповичь. — О.

***) Занаву, собеть, яма. — О.

27

Говорила родна его матушка:

— Ложись-ко спать рано съ вечера,

— Утро будетъ оное мудрое,

130. — Мудренѣе угро будетъ вечера. —
Онъ вставалъ по утрушку ранешенько,
Умывался по утрушку бѣлешенько,
Спаряжался хорошохопько;
Обсѣднѣлъ онъ дѣбушкова добра коня;

135. Садился скоро на добра коня;
Провожала его родна матушка,
На прощаньищѣ п.летку подала:
— Ахъ ты ей, рожоно мое дитятко!

— Возьми-ко плеточку шелковую,

140. — И бей бурка промежу уши,
— И бей бурка промежу ноги,
— Промежу ноги да между заднія:
— Что станетъ твой буршко поскакивать,
— Зміненышей отъ ногъ отряхивать,

145. — Притопчетъ всѣхъ до едніяго. —
Какъ будетъ онъ далече во чистомь полні,
На тыя горы Сарачинскія,
Потопталъ онъ младыхъ зміненышей,
Повыручилъ полоновъ русскіхъ;

150. Тынѣ же младые зміненыши
Полгочни у бурка один щеточки *),
Что не можетъ онъ буршко поскакивать,
Зміненышевъ отъ ногъ отряхивать.
Онъ браłъ де плеточку шелковую,

155. Бьетъ бурка промежу уши,
И бьетъ бурка промежу ноги,
Промежу ноги да между заднія.
И сталъ его бурунко поскакивать.
Зміненышевъ отъ ногъ онъ отряхивать,

160. Притопталъ онъ всѣхъ до едніяго.
Выходила зміна тутъ проклятия.
Изъ тыя изъ поры изъ глубокія,

*) Место подъ ломадинъ мѣся конч themselves. — О.

28

Говорила змия ему проклятая:

— Ахъ ты еп. Добрыя сынъ Никитиничъ!

165. — Ты за чѣмъ парушилъ свою заповѣдь,

— Пратопталъ всѣхъ малыхъ дѣтушекъ?—

Говорилъ Добрыя сынъ Никитиничъ:

« Ай же ты, змия да проклятая!

« Черти ли тебя несли черезъ Кіевъ градъ,

170. « За чѣмъ взяла князеву племянницу,
« Молоду Забаву дочь Путятичну?
« Отдай ее безъ драки-кровопролитія! »

Говорила змия ему проклятая:

— Не отдамъ я князевой племянницъ

175. — Безъ бою, безъ драки- кровопролитія. —

Заводила она бой-драку великую,

Дрались со змейкой трои сутки,

Онъ убилъ змью-то проклятую,

Спустился во нору во глубокую,

180. Много тамъ спидить царей, царевичевъ,

Много королей, королевичевъ,

Простой-то силы и смѣты нѣтъ,

Насчиталъ онъ силы сорокъ тысячъ.

Говорить онъ князевой племянницъ,

185. Молодой Забавы дочь Путятичной:

« За тебя я этакъ странствую!

« Побѣдемъ ко граду ко Кіеву,

« Ко ласкову князю ко Івладиміру;

« А вамъ всѣмъ, господа, воля вольная!»

190. Повезъ онъ князеву племянницу,

По той-то пути по гороженьки;

Увідалъ онъ бродь лошадиный,

По корѣну у ней въ землю угрязнуто *).

Онъ догналъ Алененьку * леоптьевича,

195. Вручить ему князеву племянницу,

Тую ль Забаву дочь Путятичну,

Велѣлъ свезти ко граду ко Кіеву,

*) Лошадьный брою — сѣдѣдъ; онъ былъ глубокъ — по колѣно идąвленная грязь.— О.

29

Къ ласкову князю ко Владиміру.

Самъ поѣхалъ этимъ бродомъ лошедиными.

200. Догналъ паленицу, женщину великую.
Ударилъ своей палецей булатноей
Тую паленицу въ буйну голову:
Паленица назадъ не огляняется,
Добрыя на копи пріужахнется.

205. Пріѣзжалъ Добрыя ко сыру дубу,
Толщиной былъ дубъ шести сажень,
Онъ ударилъ своей палецей во сырой дубъ,
Да расшибъ весь сырой дубъ по ластинямъ *)
Самъ говорить таково слово:

210. «Сила у Добрыни все по старому,
«А смѣлость у Добрыни не по старому.»
Онъ назадъ Добрынюшка воротится,
Догналъ паленицу, женщину великую,
Ударилъ своей палецей булатноей

215. Тую паленицу въ буйну голову:
Паленица назадъ не огляняется,
Добрыя на копи пріужахнется.
Пріѣзжалъ Добрыя ко сыру дубу
Толщиною дубъ сажень двинадцати,

220. Онъ ударилъ своей палецей во сырой дубъ,
Онъ расшибъ весь сырой дубъ по ластинямъ,
Самъ говорить таково слово:
«Сила у Добрыни все по старому,
«А смѣлость у Добрыни не по старому.»

225. Онъ назадъ Добрынюшка воротится,
Догналъ паленицу, женщину великую,
Ударилъ своей палецей булатноей
Тую паленицу въ буйну голову,—
Паленица назадъ пріоглянется,

230. Сама говорить таково слово:
— Я думала, что комарки покусываютъ,
— Ажно русскіи могутъ богатыри пощелкиваютъ!—
Какъ хватила Добрыню за желты кудри,

*) ія драш.—О.

30

Носадила его во глубокъ карманъ,

235. Везла она Добрыню трое сутки;
Непровѣщется какъ ей добрый конь:
« Ахъ ты ей, Настасья дочь Николична!
« Не могу везти васъ съ богатыремъ:
« Конь у богатыря противъ меня,

240. « А сила у богатыря супротивъ тебя ».)»

Говорила Настасья дочь Николична:
— Ежели богатырь онъ старой,
— Я богатырю голову сруб.но;
— А ежели богатырь онъ младой,

245. — Я богатыря въ полонъ возьму;
— А ежели богатырь мнѣ въ любовь придетъ,
— Я теперича за богатыря за мужь пою. —
Повыкнешь Добрыню изъ карманчика:
Добрыня ей тутъ поправился.

250. Поѣхали ко граду ко Кіеву,
Ко ласкову ко князю ко Владиміру,
Принесли они по злату вѣнцу.
Тутъ за три дня было пированьице
Про молода Добрыню про Никитича,

255. Что досталъ онъ князеву племянницу.
Тутъ вѣкъ про Добрыню старину скажутъ,
Сивѣму морю на тишину,
Вамъ всѣмъ добрымъ людямъ на послушанье.

*

Говоритъ Добрыя сынъ Никитичь

260. Своей государынѣ родной матушкѣ:
« Ахъ ты ей, государыни родна матушка!
« Ты на что меня Добрынюшку песчастнаго спородила?
« Спородила бы, государыня родна матушка.
« Ты бы бѣльенькишь горючимъ меня камешкомъ.

265. « Завернула въ тонкой въ льняной во рукавичекъ,
« Спустила бы меня во сне море:
« Я бы вѣкъ Добрыя въ морѣ лежалъ,

*) Конь у богатыря родна сынъ, а самъ богатырь родна тѣбѣ: с. 100.—60

31

« Я не бъдить бы Добрыя по чисту полю,

« Я не убывать Добрыя неповинных душь,

270. « Не прошить бы крови я напрасныя,
« Не слезшить Добрыя отцевъ-матерей.
« Не вдовить Добрыя молодыхъ жень.
« Не пускать сиротать малышъ дѣтшекъ.»

Отвѣтъ держить государыни его матушка:

275. — Я бы рада тебя, датетко, спородити
— Таланомъ-участью въ Илью Муромца,
— Сной въ Святогора богатыря,
— Смѣлостью въ смѣлаго въ Аленку во Ноповича,
— Красотой бы я въ Осипа Прекраснаго,

280. — Я походкою бы тебя щенливою *)
— Во того Чурилу во Пленковича,
— Я бы вѣжествомъ въ Добрынюшку Никитича:
— Сколько тыя статы есть **), а другихъ Богъ не
даіль,
— Другихъ Богъ не дать, не пожаловатъ.

285. Скоро на скоро Добрыя онъ коня сѣлалъ,
Пожжалъ Добрыя во чисто поле,
Провожала Добрыню родна матушка,
Простилася, воротилась.
Дохой пошла, сама заплакала,

290. Учала по палаты похаживать.
Начала голосомъ поваживать
Жалебехонько она, съ причетью.
У тыя было у стремны у правыя
Провожала Добрыню любимая семья ...),

295. Молола Настасья дочь Николича;
Сама говорила таково слово:
— Когда Добрынюшка домой будетъ,
— Когда дожидать Добрыню изъ чиста пола?—
Отвѣчаль Добрыя сынъ Никитичь:

300. « Когда у меня ты стала спрашивать,

*) Мелкою, негольскою.— О.

**) Сколько есть въ тебя статы каверства — въ каверствѣ, т. п. и будь дочень. — О.

***) (сунуга.— О.

32

« Тогда я стану тебе сказывать:

« Сожидай Добрынюшку по три году;

« Если въ три году не буду, жди друго три;

« А какъ сполнится времени шесть годовъ,

305. « Да не буду я домой изъ чиста поля,
« Поминай меня Добрынюшку убитаго,
« А' тебе-ка-ва, Настасья, толя вольная:
« Хоть вдовой живи, хоть за мужь поди,
« Хоть за князя поди, хоть за боярина,

310. « А хоть за рускаго могучаго богатыря.
« А только не ходи за моего брата за названнаго.
« За смѣлаго за Алешу за Ноповича.»
Стала дожидать его по три году.
Какъ день за днемъ, будто дождь дожжитъ,

315. Недѣля за недѣлей, какъ трава растетъ.
А годъ за годомъ, какъ рѣка бѣжитъ.
Прошло тому времени да три году,
Не бывалъ Добрыня изъ чиста поля.
Стала сожидать его по другое три.

320. Опять день за днемъ, будто дождь дожжитъ,
Недѣля за недѣлей, какъ трава растетъ,
А голодъ за голодомъ, какъ рѣка бѣжитъ.
Прошло тому времени шесть уже лѣтъ,
Не бывалъ Добрыня изъ чиста поля.

325. Во тую пору въ то время
Прізжалъ Алеша изъ чиста поля,
Привозилъ онъ вѣсточку нерадостну,
Что иѣтъ жива Добрыни Инкитича.
Тогда государыни родна его матушка

330. Желешенько по немъ плачала,
Слезила она очи ясныя,
Скорбила она лице бѣдное
По своемъ рожонемъ дитятки,
По молодомъ Добрыни Инкитичи.

335. Стать солнышко-Владиміръ тутъ похаживать,
Настасьи Инкуличной посватывать:
« Какъ тебе жить молодой вдовой,
« Молодой вѣкъ свой коротати?

33

« Поди за мужь хоть за князя, хоть за боярина,

340. « Хоть за рускаго могучаго богатыря,

« А хоть за смѣлаго Алешу Поповича.»

Отвѣчала Настасья дочь Николична:

— Я исполнила заповѣдь мужнюю,

— Я ждала Добрыню цѣлю шесть годовъ,

345. — Не бывалъ Добрыня изъ чиста поля;

— Я исполню заповѣдь свою женскую:

— Я прожду Добрынюку друго шесть годовъ;

— Такъ сполнится времени двинадцать лѣтъ,

— Да успѣю я и въ ту кору за мужь пойти.—

350. Онять день за днемъ, будто дождь дождать,

А недѣля за недѣлей, какъ трава растетъ,

А годъ за годомъ, какъ рѣка бѣжить.

Прошло тому времени друго шесть годовъ,

Сполнялось вѣрно двинадцать лѣтъ,

355. Не бывалъ Добрыюшка изъ чиста поля.

Сталъ солнышко-Владиміръ туть похаживать,

Настась Николичной посватывать,

Посватывать, подговаривать:

« Какъ тебя жить молодой вдовой,

360. « Молодой свой вѣкъ коротати?

« Нади за мужь хоть за князя, хоть за боярина,

« А хоть за рускаго могучаго богатыря,

Не пошла за мужь ни за князя, ни за боярина,

365. Ни за рускаго могучаго богатыря,

А пошла за мужь за смѣлаго Алешу Поповича.

Пиръ идетъ у нихъ по третій день,

Сегодня имъ итти ко Божьей церкви,

Принимать съ Алешей по злату вѣнцу.

370. А Добрыя лучился у Царя-града,

А у Добрыи конь потыкается.

« Ахъ ты волчья сеть *), ты медвѣжья шерсть,

« За чѣмъ сегодня потыкаешься?

Испровѣщется ему добрый конь,

* См. выпускъ 1-й, примѣчаніе на стр. 42.— О.

3

34

375. Ему голосомъ человѣческимъ:
— Ты ей, хозяинъ мой любимый!
— Надъ собой невзгодушки не видаешь;
— Твоя молода Настасья дочь Никุлична за мужь поша
— За смѣлаго Алешу за Ноповища;

380. — Пиръ идетъ у вихъ по третій лень;
— Сегодня имъ итти ко Божьей церкви,
— Принимать съ Алешей по злату вѣацу.—
Разгорячился Добрыюшка Никитичь,
Онъ беретъ да плеточку шелковую.

385. Онъ бьетъ бурка промежу ноги,
Промежу ноги между задия,
Что сталъ его бурушка поскакивать
Съ горы на гору, съ холма на холмы,
И рѣки, озера перескакивать,

390. Широкія раздолья между ногъ пущать.
Какъ не ясный соко въ перелѣгъ летить:
Добрый молодецъ перегонъ гонить.
Не воротмы пхалъ черезъ стѣну городовую,
Мимо тую башню наугольную,

395. Къ тому придворью ко вдовному;
На дворъ захалъ безобсылочно,
Въ палаты идетъ бездокладочно;
Не спрашивалъ у воротъ подворотниковъ,
У дверей не спрашивалъ придверниковъ,

400. Всѣхъ онъ взашей прочь отталкивать;
Смѣю прохождіь въ палаты во вдовины,
Крестъ кладетъ по писаному,
Поклонъ кладетъ по ученному,
Пречестной вдовы да онъ въ особину:

405. « Ты здравствуешь, честна вдова, Мамел'фа Тимофеевна! »
Всѣдь идутъ придверники, приворотники,
Сами говорятъ таково слово:
« Пречестна вдова, Мамел'фа Тимофеевна!
« Какъ этотъ удальный добрый молодецъ

410. « Нахалъ изъ числа пола скорымъ гошцомъ,
« Насъ не спрашивалъ, у воротъ приворотниковъ,
«« У дверей не спрашивалъ придверниковъ,

35

«Вѣтъ насъ взаимъ прочь отталкивалъ.»»
Испроговорить имъ честна вдова:

415. — Ахъ ты ей, удальный лобрый молодецъ!
— Ты за чѣмъ заѣхалъ на спиротскій дворъ,
— Въ палаты идешь безлокладочно?
— Какъ бы было живо мое чадо милое,
— Молодой Добрыня сынъ Никитичь,

420. — Отрубилъ бы онъ тебя буйну голову
— За твои поступки неумильные *). —
Говорить Добрыня сынъ Никитичь:

«Не напрасно ли вы согрѣшаете?
«А я впередъ съ Добрыней поразъѣхался,

425. «Добрыня поѣхалъ ко Царю-граду,
«А я поѣхалъ ко Киеву.
«Наказывалъ мнѣ братецъ тотъ родимый
«Спросить про него мille семью,
«Про молоду Настасью Николичу;

430. «Гдѣ же есть она Настасья Николична?»
— Добрынна родима семья за мужь пошла,
— Пиръ идеть у нихъ по третій день,
— Сегодня имъ итти ко Божьей церкви;
— А въ тую ль было пору, въ тыя шесть лѣтъ,

435. — Пріѣзжалъ Алеша изъ чиста поля,
— Привозилъ онъ вѣсочку нерадостну,
— Что нѣтъ жива Добрыни Никитича:
— Убить лежить во чистомъ полѣ,
— Буйна голова исироломана,

440. — Могучи плечи испрострѣлены,
— Головой лежитъ чрезъ ракетовъ ***) кустъ.
— Я жалешенько объ немъ плачала. —
Говорилъ Добрыня сынъ Никитичь:

«Наказывалъ братецъ мнѣ названый:

445. «Если лучится быть тебя на пиру во Киевѣ,
«Ты возьми мое пятье скоморошское,

*) Невѣжливые. — О.

**) Раки твъ. — О.

3

36

« И гуселки возьми мои яровчаты»,

« Въ новой горенки весь на столики.»

Принесли они **) платье скоморошское

450. И гуселки ему яровчаты.
Накрутился **) молоденъ скоморошиной,
Ночелъ какъ на хорошъ почестной пирѣ.
Идетъ онъ княженецкой дворъ безобсылочно,
А въ палаты идетъ бездокладочно;

455. Не спрашивалъ у воротъ приворотниковъ,
У дверей не спрашивалъ придверниковъ,
Всѣхъ онъ взашей прочь отталкивалъ;
Смѣю проходить въ палаты княженецкія,
Кресть кладеть по писаному,

460. Поклонъ ведетъ по ученому.
Солнышку-Владиміру въ особину,
Сашъ говорить таково слово:
« Здравствуй, солнышко Владиміръ стольно-Кіевскій
« Со своей княгиной со Апраксіей!»

465. Всѣдъ идутъ всѣ, жалобу творить:
« Солнышко Владиміръ стольно-Кіевскій!
« Какъ этотъ удальный добрый молодецъ
« Наѣхалъ изъ поля скорымъ гонцемъ,
« И тепереча идетъ скоморошиной,

470. « Онъ не спрашивалъ у воротъ приворотниковъ,
« У дверей не спрашивалъ придверниковъ,
« Всѣхъ насъ взашей прочь толкалъ.
« Скоро проходилъ въ палаты княженецкія.»»
— Ахъ ты ей, удалая скоморошина!

475. — Ты за чѣмъ плешь на княженецкій дворъ,
— На княженецкій дворъ безобсылочно,
— Во палаты идешь бездокладочно,
— Не спрашивалъ у воротъ приворотниковъ,
— У дверей не спрашивалъ придверниковъ,

480. — Скоро проходилъ въ палаты княженецкія?—
Скоморошина къ рѣчамъ не примется,

*) Изъ явора, яворчатье.— О.

**) Принесла она?— О.

***) Ольцен (собрв. пакутался).— О.

37

«Скажи, гдѣ есь наше мѣсто скоморошское?»

Съ сердцемъ говорить Владиміръ стольно-Кіевскій:

485. — Что ваше мѣсто скоморошское

— На той на печки на муравленой,

— На муравленой печки — на запечки. —

Онъ скочилъ скоро на мѣсто на показанно,

На тую на печку на муравлену;

490. Натягивалъ тетивочки шелковыя

На тыя струночки золоченыя,

Учѣть по стрункамъ похаживать,

Учѣть онъ голосомъ поваживать,

Играетъ-то онъ въ Цари-гради,

495. А на выигрышь беретъ все въ Кіевъ **),

Онъ отъ стараго всѣхъ до малаго.

Тутъ всѣ на пиру призамолкнули,

Сами говорятъ таково слово:

«« Что не быть это удалой скоморошины,

500. «« А кому ни падо быть рускому,

«« Быть удалому добному молодцу!»»

Говорить Владиміръ стольно-Кіевскій:

— Ахъ ты ен, удалой скоморошина!

— Опущанся изъ печки изъ запечки,

505. — Садись-ко съ нами за дубовъ столь кіѣба кушати,

— Станемъ бѣяя лебедунки мы рушати.

— За твою игру за веселую

— Дамъ тебя три мѣста любимыхъ:

— Перво мѣсто сядь поди меня,

510. — Друго мѣсто супротивъ меня,

— А третье мѣсто, кула самъ захошь,

— Кула самъ захошь, еще пожалуешь.—

Не сѣла скоморошина поди князя,

Не сѣла скоморошина противъ князя,

515. А садилась скоморошина въ скаміечку

*) Не обращаетъ на рѣчи вниманія и не вслушивается.—О.

**) Пѣвецъ нѣсколько осмыслилъ по своему По сравнению съ другими бы- чинами величъ: Добрыя съигрышь, напѣвъ, голосъ пѣгать Цареградсю, а нахлыши, separation, бралъ въ Кіевъ.—О

38

Супротивъ княжны порученыя *).

Говорить удала скоморошина:

« Что солнышко Владиміръ стольно-Кіевскій!

« Бласлови мни палить чару зелена вина,

520. « Нодище эту чару кому я знаю,

« Кому я знаю, еще пожалую. »

Какъ онъ палилъ чару зелена вина,

Онъ онуститъ въ чару свой золоченъ перстень,

Подносить княжны порученыя,

525. Самъ говорить таково слово:

« Молода Настасья дочь Никулична!

« Прими сіе чару единой рукой,

« Да выпей-ка чару единынъ лухомъ:

« Буде пьешь до дна, такъ видаешь добра,

530. « А не пьешь до дна, не видаешь добра. »

Она приняла чару единой рукой,

Да и выпила чару единынъ лухомъ,

Да и посмотреть въ чары свой злаченъ перстень,

Которымъ съ Добрыней обручалася;

535. Сама говорить таково слово:

— Солнышко Владиміръ стольно-Кіевскій!

— Не тотъ мой мужь, который подли меня,

— А тотъ мой мужь, который супротивъ меня,

— Сидить мой мужь на скамеечки,

540. — Подносить ми чару зелена вина. —

Сама выскочить **) изъ за стола изъ за дубоваго,

Упала Добрыни въ рѣзвы ноги:

— Прости, прости, Добрынюшка Никитичь,

— Въ той вины прости меня, въ глупости,

545. — Что не по твоему паказу, де, я едѣлала,

— Я за смѣлаго Алешеньку за мужь пошла. —

« Что не дивую я разуму-то женскому,

« Что волось дологъ, да умь коротокъ:

550. « Ихъ куда ведутъ, они туда идутъ,

*) Обручённой.—О.

**) Въ спискѣ, съ котораго; несчалано, выскоть.—О.

39

« Кхъ куда везутъ, они тула пдутъ »;

« А живую я солнышку Владиміру

« Съ молодой книгиной со Апраксіей:

« Солнышко Владиміръ тотъ тутъ сватомъ былъ,

555. « А книгіи Апраксія свахою,

« Они у живово мужа жену просватали.»

Тутъ солнышку Владиміру къ стыду пришло,

А говорилъ Алешенька Григорьевичъ **):

— Прости, прости, братецъ мой названый,

560. — Что я посидѣлъ поліи твоей любимой семьи,

— Подли молодой Настасьи Николаїной.—

« Въ той вины, братецъ, тебя Богъ проститъ,

« Что ты посидѣлъ подла моя любимой семьи,

« Подли молодой Настасьи Николаїной;

565. « А во другой вины тебя, братецъ, не прощу:

« Какъ пріѣзжалъ ты изъ чиста поля въ первыхъ шесть

летъ,

« Привозилъ ты вѣсточку нерадостну,

« Что нѣтъ жива Добрыни Никитича,

« Убитъ лежить во чистомъ полі,

570. « Буйна голова испроломана,

« Могучи плечи непрострѣлены,

« Головой лежить чрезъ ракетовъ кустъ, —

« Такъ тогда государыни ровна магушка

« Желешенько съ по мнѣ пакала,

575. « Слезла свои очи ясныя,

« Скорбила свое лице бѣлое:

« Съ этой вины тебя не прощу!»

Ухватилъ Алешку за желты кудри,

Выдернетъ Алешку чрезъ дубовый столъ,

580. Бросилъ Алешку о кирпичѣ мостъ,

Повыдернетъ шалыгу поддорожную **),

Учелъ шалыжищемъ ****) ухаживать,

*) Т. е. подутъ.— О.

**) Вышли очь названъ. Исповѣнчелъ.— О.

**) Шеленугу подорожную; ср. выпускъ 1-і. примѣч. на стр. 9. — О.

**) Гучкою шалы. — О.

44

Онъ скилалъ, Добрыня, платье цвѣтное съ себя,
Заплывалъ Добрыня за первый за ручей;

15. Молодецкое сердечушко разгорчивое и неунывчивое...
Заплывалъ сынъ Никитьевичъ за третій за ручей;
На встрѣчу Добрынѣ плыветъ лютый змѣй,
Лютое змѣинище-горынище,
Горынище, притугалище *)

20. Онъ и хочетъ Добрынюшку живаго съѣсть,
Онъ живаго хочетъ съѣсть, проглотить его.
Возговорилъ Добрыня, сынъ Никитьевичъ:
« Охъ ты лютое змѣинище, горынище !
« Гдѣ тебе меня живаго съѣсть,

25. « Гдѣ тебе меня проглотить!»
Они былись тутъ съ ипмъ объ великій закладъ,
Не объ ста рубляхъ, не объ тысячи,
А былись объ буйныхъ своихъ головахъ:
« Что тебе, змѣю, не ходить во Кіевъ градъ,

30. « А миѣ, Добрынѣ, не купаться во Кострюхѣ во рѣкѣ.»
Выплывалъ Добрыня изъ Кострюхи рѣки,
Надѣвалъ Добрыня цвѣтно платье на себя,
Поѣхалъ же Добрынюшка въ Кіевъ градъ,
Ко тому князю Володимру.

*

35. Три года у князя стольнинчалъ,
Да три года у князя харешничалъ **),
Да три года у князя въ приворотничкахъ былъ:
Минуло тому дѣлу девять гѣтъ.
Пошелъ Добрынюшка по городу гулять,

40. По проулычкамъ, заулычкамъ,
По частымъ переулычкамъ:
« Гдѣ-то миѣ найти, гдѣ Маришка живетъ?»
У Маришки-то дворъ на семи верстахъ,
А около двора у ней все же гѣзный тынъ,

45. И на всякой тынинѣ маковка позолоченная,
И середь двора два терема стоять,

*) Тугаринище, оттъ Тугаринъ.—О.

**) Отъ слова тархи: распоряжался харчами.—О.

42

Два терема златоверховаты;
На тѣмъ ли на теремѣ два голубя сидятъ,
Цѣлуются, милуются промежь себя.

50. Какъ спималъ Добрыя съ себя тутой лужъ,
Накладывалъ калену стрѣлу
На тегивочку шелковицкую,
Онъ и хочетъ убить двухъ голубей.
Его лѣвая нога посколькунулася,

55. А правая рука промахнулась:
Не попалъ онъ въ двухъ голубей,
А попалъ ко Маришкѣ во теремъ,
Во окопечко во косящетое,
Во окопенку стекольчатую,

60. Убилъ у Маришки друга милова змѣя лотова.
А въ то время Маришки не случилося:
Тутъ за тремя дверями умывалася,
Собиралася Маришка въ пиръ-бесѣдушку
Ко князю Володимеру.

65. Приходила Маришка въ свою спаленку,—
Пить лежить убитъ ея милый другъ, лютый змѣй.
Загорися, загорися у Маришки домъ,
Разгорѣлося, разболѣлося ретиво сердце ея
По дружкѣ своемъ по миленькомъ,

70. По змѣи лютымъ.
— Еще кто это, б...... сыпъ, эту шуточку шутилъ,
— Моего милаго убилъ?
— Эта шуточка Добрынюшкина!
— Я сама Добрынюшкѣ насмѣшку отсмѣю:

75. — Оборочу Добрынюшку лошадью,
— Нушу его въ зеленые луга,
— Онъ и станетъ тамъ ципать траву шелковую,
— И станетъ пить воду ключевую;
— А сама пойду, Маришка, въ пиръ-бесѣдушку

80. — Ко князю Володимеру. —
Она въ полъ-сыта тамъ наѣдалася,
Въ полъ-пьяна напивалася,
Сама-то собой похвалялася:
— Я Маришка, Маринушка

43

85. — Оборотила Добрынюшку лошадью.—

А въ то время Добрынна сестра тутъ была:

« Ты Маришка, Маришка б....!

« Чѣмъ это ты хвалишься,

« Чѣмъ это ты прихваляешься?

90. « Оборочу тебя, Маришка, сѣрой сукою:

« Станешь ты бѣгать позадь гуменью *) съ борзымъ кобелемъ!

« Загоритесь, загоритесь дубовыя дрова,

« Разгорился, разболѣйся у Маришки ретиво сердце

« По братцѣ моемъ, по Добрынѣ Никитьевичѣ!»

95. Загорались, загорались дубовыя дрова,

Разгорѣлося, разболѣлося у Маришки ретиво сердце
По Добрынѣ Никитьевичѣ.

Не сидѣла Маришка во бесѣдушкѣ,

Побѣжала Маришка во зеленые луга,

100. Оборотила Добрынюшка молодцомъ,

Оборотимися его стала рѣчи говорить:

— Ты Добрыня, Добрынюшка, сынъ Никитьевичѣ!

— Возьми-ко, Добрыня, меня за себя.—

Возговорилъ Добрыня, сынъ Никитьевичѣ:

105. « Ты Маришка б....!

« Твои губы не годятся миѣ:

« Цѣловалъ-ми.лювалъ тебя лютый эмѣнъ!»

Онъ выняетъ изъ пожень свой булатный пожень,

Обрѣзываетъ у Маришки груди бѣлы,

110. Губы толстыя:

« Вотъ тебя, Маришка, и конецъ тебя весь гуг!»

( Доставилъ Изыковъ ).

*

2.

( Сызрань ).

« Благослови ты меня, магушка, по городу погузять,

« По городу по Киеву,

*) По загуменью, за гумпомъ.— О.

44

« По тѣмъ же по широкимъ по улицамъ,
« По тѣмъ же по мелкимъ переулочкамъ!»

5. — Гуляй, гуляй, молодець, по городу,
— По городу по Кіеву,
— По тѣмъ же по широкимъ по улицамъ,
— По тѣмъ же по мелкшь переулочкамъ;
— Только не бзли въ тое улицу гулять,

10. — Въ тое улицу гулять въ Андревскую:
— Во той улицѣ Маршка живетъ,
— Еретница она, корепьщіца;
— У Маршкіи дворъ на семи верстахъ,
— Загороженъ дворъ все желѣзнымъ тыномъ.

15. — На всякой тынночкѣ по маковкѣ,
— По той ли молодецкой по головушкѣ;
— То гуляй, гуляй, молодець, по городу,
— По городу по Кіеву.
— По тѣмъ ли же по широкимъ по улицамъ,

20. — По тѣмъ ли же по мелкимъ переулочкамъ. —
Молоццкое сердечко разгоралося,
Воньска у него кровь разкивалася,
То поѣхалъ добрый молоццъ въ тое улицу гулять.
Въ тое улицу гулять, во Андревскую.

25. То бралъ онъ, добрый молоццъ, свой тутій лукъ,
Натагалъ онъ тетивку мелковую,
Пускаль онъ, добрый молоццъ, къ Маршкѣ въ окно.
Убивалъ онъ, добрый молоццъ, двухъ голубей,
Двухъ голубей золотокрыльчатыхъ.

30. А въ тѣ поры Маринушкѣ не времечко было:
Бѣлилася Маринушка, румянилася,
Она въ чистое зеркало глядѣлася;
Поглядѣли она, побѣжала въ сѣдѣ;
Собирала сѣдочки Добрышконы,

35. Собрамши она, побросала въ печь:
« Гори, гори, сѣдочки Добрышконы,
« Боли, боли, сердечко молоццкое! »

( Не кончено. — Доставилъ Языковъ).

*

45

3.

(Арханг. губ., Шенкурск).

Былъ-жить Добрыя у ядяюшки *):
Не выживъ Добрыя слова гладкаго,
Не выживъ Добрыя хлѣба мягкаго **),
Только выживъ Добрыя себѣ добра коня,

5. Добра коня Добрыя наступчива.
Залумать Добрынюшка желûtся
На той на Маринѣ на Игнатьевой.
Возговорить Добрышѣ больша сестра:
« Ужъ ты той еси, Добрыя Никитичъ младъ!

10. « Не жёшьсь ты, Добрыя, на Маринкѣ Игнатьевой:
« Извела Маринка девять князей,
« Все девять князей—жениховъ своихъ;
« Изведётъ она тебя десятаго!»
Не послушался Добрыя большей сестры.

15. Молодой Катерины свѣтъ Никитинны.
Обернулся Добрыя сизымъ голубемъ,
Полетѣть Добрыя во чисто золѣ
Ко той Маринкѣ ко Игнатьевой;
Садился къ ней на окошечко:

20. « Ужъ ты той еси, Марина дочь Игнатьева!
« Я пріѣхалъ къ тебе, Марина, свататься;
« Ты походишь ли за меня за мужь?
Лежала Маринка на постелимѣ,
На рукѣ у ней лежить змѣя лютая,

25. На другой рукѣ лежать два змѣеныша:
Змѣя лютая Добрыню зажегći хочетъ,
Два змѣеныша Добрыню запалить хотятъ.

*) Владиміра.—О.

**) Старинная пословица, употреблявшаяся объ Даниль Заточникѣ: « какъ Данилю безсчастный, не выслужить ни хлѣба мягкаго, ни слова гладкаго. » Ср. выние, отд. 1, пѣсня 7, ст. 69, гдѣ Добрыя назвался скоморохомъ « Ланиной Заморникымъ », если не « заморскимъ », то « заморѣнымъ », заточникомъ.—О.

46

Возговорить Маринка дочь Игнатьева:

— Ужь ты гой еси, змѣя лютая,

30. — Ужь вы гой есте, два змѣеныша!

— Вы не жгите, не пашите добра молодца:

— Я сама съ Добрышкою перевѣдаюсь! —

Брала Маринка Добрышю за ручки бѣлыя,
За тѣ же перстии за злаченые,

35. Цаловала его во уста сахарныя:

— Ужь ты здравствуй, Добрыя Никитичь младъ! —

Повела Добрыню на широкій дворъ,

Обернула Добрыню гнѣдымъ туромъ *):

— Ты поди-ко, ты поди, гнѣдой туръ,

40. — Ты поди-ко, бѣжи во чисто поле,

— Гдѣ тамъ ходятъ гнѣдые девять туровъ,

— Девять туровъ — всё женихи мои;

— Не хватало только тебя, тура десятаго,

— Удала Добрынюшки Никитича!

45. — Выдирай ты тамъ траву со ржавчиной,

— Запивай траву водою болотною! —

То заслышала Добрынша больша сестра,
Молода Катерина дочь Никитишна;
Обернулась Катерина перенелочкой,

50. Полетѣла Катерина во чисто поле,

Ко той Маринкѣ ко Игнатьевой:

« Ужь ты гой еси, Маринка дочь Игнатьева!

« Ты отдай-ко мнѣ Добрынюшку Никитича,

« Ты отдай-ко мнѣ мөго роднаго брателка.

55. « Не отдашь мнѣ-ка Добрынюшку Никитича, —

« Оберну я тебя сукой долгохвостою,

« Еще псы за тобой будутъ гонятися,

« Ребята малы палками метатися! »

Говорить Маринка дочь Игнатьева:

60. — Ужь ты гой еси, Катерина дочь Никитишна!

— Ужь ты дай мнѣ-ка сроку до завтраво:

— Я отдашь тебя Добрынюшку Никитича,

*) Турь — русское название для того самаго звѣря, котораго западне зовутъ Славяне зубрь. — О.

47

— Я отдамъ тебя брателка родимаго! —
Отвѣчаетъ Катерина свѣтѣ-Никитинна:

65. « Я не ламъ тебя срока на елишый часъ,
« Подавай мнѣ-ка братѣлка родимаго! »
Обернулась Маринка перепелочкой,
Полетѣла Маринка во чисто поле,
Садилась Маринка на сырой дубъ,

70. Говорила Маринка таковы рѣчи:
— Ужъ вы гой есте, девять гнилыхъ туровъ,
— Ужъ вы гой есте, девять молодыхъ князей,
— Вы сбирайтеся, туры, всѣ сюда! —
Прибѣгали къ ней всѣ девять туровъ,

75. Говоритъ она таково слово:
— Еще нѣтъ ли съ вами Добрышюшки? —
Отвѣчаютъ ей девять туровъ:
« Съ нами нѣтъ Добрышюшки Никитича. »
Говоритъ Маринка дочь Игнатьева:

80. — Ужъ ты гой еси, десятый туръ!
— Прибѣгай ко мнѣ со черныхъ грязей,
— Прибѣгай ко мнѣ изъ болотныхъ водъ! —
Треплется *) Добрыня Никитичь младъ:
Пога за ногу у горя заплетается.

85. Садилась Маринка дочь Игнатьева,
Садилась къ Добрымъ на правый рогъ:
— Ужъ ты гой еси, Добрышюшка Никитичь младъ!
— Ты не будешь ли меня ни бить, ни мучити,
— Оберу тебя, Добрыня, добрымъ молочцемъ! —

90. Возговорить Добрыня Никитичь младъ:
« Ужъ ты гой еси, Маринка дочь Игнатьева!
« Я не буду тебя ни бить, ни мучити,
« Поучу только тебя наученьцемъ,
« Небольшимъ наученьцемъ, —по женскому,

95. « Поучу тебя, Маринка, какъ мужья женъ учатъ. »
Отвернула она Добрыю въ добра молочца.

Походили они къ родной сестрѣ Добрыниной,
Ко той ли Катеринѣ дочь Никитинѣ.

*) Идетъ въ перевалку, плетется.— О.

53

А будетъ Добрыююшка во двѣпадцать лѣть,
Изволить Лобрыня погулять молодецъ
Со своею дружиною хораброю,
Во тѣ жары Петровскіе;

20. Просился Лобрыня у матушки:
« Пустя мениа, магушка, купатися,
« Купатися на Сафатъ рѣку. »
Она, вдова многоразумная,
Лобрынѣ матушка паказывала,

25. Тихонько ему благословеніе даетъ:
— Гой еси ты, чадо ми лое,
— А молодой Добрыня Никитичь младъ!
— Пойдешь ты, Добрыня, на Израй рѣку,
— На Израй рѣкѣ станешь купатися,—

30. — Израй рѣка быстрая,
— А быстрая она, сердитая:
— Не плавай, Добрыня, за первую струю,
— Не плавай ты, Никитичь, за другу струю.—
Добрыня-то матушки не слушался.

35. Надѣлъ на себя шляпу земли греческой,
Надъ собой онъ Добрыня невзгоды не вѣдаетъ,
Пришелъ онъ Добрыня на Израй на рѣку,
Говорилъ онъ дружинушкѣ хорабрыя:
« А и гой еси вы, молодцы удалые!

40. « Не мѣ вода грѣть, не тѣшти ee ".»
А всѣ молодцы разболокались```;
И туть Добрыня Никитичь младъ,—
Никто молодцы не смѣеть, никто пейдегъ,—
А молодой Добрынюшка Никитичь младъ

45. Перекрестясь Добрыююшка въ Израй рѣку пошелъ.
А поплылъ Добрынюшка за первую струю,
Захотѣлось молоду и за другую струю;
А двѣ-то струи самъ переплылъ,
А третья струя подхватила молодца,

39. Унесла во пещеры бѣлокамены;

*) Не миг привому итти въ воду.— О.

**) Раздѣвались.— О.

51

Ни отколь взялся тутъ лютой звѣрь,
Налетѣлъ на Добрыюшку Никитича,
А самъ-то говорить Горынчище,
А самъ онъ, змѣй, приговариваетъ:

55. — А стары люди пророчили,
— Что быть змѣю убитому
— Отъ молода Добрыюшки Никитича:
— А пынѣ Добрыня у меня самъ въ рукахъ! —
Молился Добрыня Никитичь младъ:

60. « А и гой ес', змѣнще, Горынчище!
« Не честь, хвала молодецкая,
« На нагое тѣло напущаешься! »
Н тутъ змѣй Горынчище
Мимо его пролетѣлъ.

65. А стали его ноги рѣзвыя,
А молода Добрыюшки Никитьевича,
А грабится онъ ко желту песку,
А выбѣжалъ доброй молодецъ,
А молодой Добрыюшка Никитичь младъ,

70. Нагребъ онъ шляпу пѣску желтаго:
Налетѣлъ на его змѣй Горынчище,
Хочетъ Добрыню огнемъ спалить,
Огнемъ спалить, хоботомъ ушибить;
На то-то Добрыюшка не робокъ бытъ,

75. Бросаетъ шляпу земли греческой
Со тѣми пѣски желтыми
Ко лютому змѣю Горынчищу:
Глаза запорошилъ и два хобота ушибъ.
Упалъ змѣй Горынчище

80. Во тѣ во матушку во Израиѣ рѣку;
Когда ли змѣй исправляется,
Во тѣ время и во тотъ же часъ
Сваталъ *) Добрыня дубину, тутъ убилъ до смерти,
А вытащилъ змѣя на берегъ,

85. Его повѣсилъ на осину на кляплюю **);

*) Схваталъ.— О.

**) Покляпую, согнутую, паклоную.— О.

4*

52

« Сушися ты, змѣй Горынчище,
« На той-то осинѣ на кляпцыя!»
А попылѣ Добрынюшка
По славной матушкѣ по Израй рѣкѣ,

90. А заплылъ въ пещеры бѣлокаменны,
Гдѣ жилъ змѣй Горынчище,
Засталъ въ гнѣздѣ его малыхъ дѣтушекъ,
А всѣхъ прибилъ, по поламъ перерваль;
Нашелъ въ пещерахъ бѣлокаменныхъ,

95. У логаго змѣнца Горынчища,
Нашелъ онъ много злата-серебра,
Нашелъ во палатахъ у змѣнца
Свою онъ любимую тетушку,
Тоя-то Марью Дивовну,—

100. Выводить изъ пещеры бѣлокаменны.
И собралъ злата-серебра,
Пошелъ ко матушкѣ родимыя своей:
А матушки дома не годилось,
Сидитъ у князя Владиміра;

105. Пришелъ, де, онъ во хоромы свои.
И спряталъ онъ свою тетушку,
И пошелъ ко князю явитися.
Владиміръ князь запечалился,
Сидитъ онъ, ничего свѣту *) не видитъ.

110. Пришелъ Добрынюшка
Къ великому князю Владиміру,
Онъ Спасову образу молится,
Владиміру князю поклоняется;
Скочилъ Владиміръ на рѣзвы ноги,

115. Хватя Добрынюшку Никитича,
Цѣловалъ его во уста сахарныя:
Бросилась его матушка родимая,
Схватала Добрыню за бѣлы руки,
Цѣловала его во уста сахарныя,—

120. И тутъ съ Добрынсю разговоръ пошелъ,
А стали у Добрыніи высирашивать:
А гдѣ побывалъ, гдѣ почевалъ?

*) Свѣтъ.— О

53

Говорить. Добрыя таково слово:

« Ты гой еси, мой сударь, лялюшка,

125. « Князь Владимір, солице Кіевско!

« А былъ я въ пещерахъ бѣлокаменныхъ

« У мютаго змѣища Горынчища,

« А всю породу змѣиную его я убилъ

« И дѣтей всѣхъ погубилъ,

130. « Родимую тетушку повыручилъ.»

А скоро послы побѣжали по ее,

Ведутъ родимую его тетушку,

Привели ко князю во свѣтлу грѣдлю.

Владиміръ князь свѣтелѣ, радошень,

135. Пошла-то у нихъ пиръ-радость великая,

А для ради Добрынюшки Никитича,

Для другой сестрицы родимыя—Марын Дивовны.

*

б

(То же).

Въ столѣномъ въ городѣ во Кіевѣ,
У славнаго сударь-киязя у Владиміра

Три года Добрынюшка столѣничалѣ,

А три года Никитичь приворотничалѣ,

5. Онъ столѣничалѣ, чашничалѣ девять лѣть,

На десятой годъ погулять захотѣлѣ

По столѣному городу по Кіеву.

Взявши Добрынюшка туской лукъ,

А и колчанъ себѣ каленыхъ стрѣлѣ,

10. Пдетъ онъ по широкимъ по улицамъ,

По частымъ мелкимъ переулочкамъ,

По горницамъ стрѣляетъ воробушковъ,

По повалушамъ *) стрѣляетъ онъ сизыхъ голубей.

Зайдетъ въ улицу Игнатьевску,

*) Повалуша — самый верхній, пиззій покой для спаньл. На сѣверѣ, въ Оловецкой и Архангельской, не говорить „лечь спать“, а обыкновение — повалиться.— 0

54

15. И во тотъ переулокъ Марининъ,
Взглянетъ ко Маринѣ на широкой дворъ,
На ея высокіе терема,
А у молодой Марины Игпатьевны,
У ея на хорошемъ высокомъ терему,

20. Сидятъ тутъ два сизые голубя,
Надъ тѣмъ окошкомъ косящатымъ,
Цѣлуются они, милуются,
Желты носами обнимаются:
Тутъ Добрынѣ за бѣду ет'ю,

25. Будто надъ нимъ насмѣхаются!
Стрѣляетъ въ сизыхъ голубей:
А спѣла, вѣдь, тетивка у туга лука'),
Звыла да пошла калена стрѣла.
По грѣхамъ надъ Добрынею учиплилося:

30. Йвая нога его поскольнула,
Права рука удрогнула,
Не попалъ онъ въ сизыхъ голубей,
Что попалъ онъ въ окошечко косящатое,
Проломилъ онъ оконницу стекольчатую,

35. Отшибъ всѣ причалины серебряныя `^`),
Разшибъ онъ зеркало стекольчатое,
Бѣлодубовы столы пошатались,
Что питья медвяныя восплеснулись.
А втапоры Маринѣ безвременне было,

40. Умывалася Марина, спаряжалася,
И бросилась на свой широкой дворъ:
— А кто это невѣжа на дворъ заходилъ?
— А кто это невѣжа въ окошко стрѣляетъ?
— Проломилъ оконницу мою стекольчатую,

45. — Отшибъ всѣ причалины серебряныя,
— Разшибъ зеркало стекольчатое?—
И въ тѣ поры Маринѣ за бѣду ет'ю,

*) Въ Оренбургскомъ краю, где ло посѣдняго времени употреблялись лукъ и стрѣла, выражение « спѣла тетива » повынѣ означаетъ спускъ стрѣлы съ лука.— О.

^) Причаю кокъ — венка сизь, серѣна, причалина у окна — павѣска, нет'ю, которойо прикрылена растворчага рама, а тапакъ крючка и ладвижки.— О.

55

Брала она слѣды горячіе молодежіе,
Набирала Марина беремя кровъ,

50. А беремя кровъ бѣлубовыль,
Клала дрова въ печку муравленую
Со тѣми слѣды горячими,
Разжигаетъ дрова палящатымъ огнемъ,
И сама она дровамъ приговариваетъ:

55. — Сколь жарко дрова разгораются
— Со тѣми слѣды молодежкими,
— Разгоралось бы сердце молодежкое
— Какъ у молода Добрынюшки Никитьевича!—

А и Божье крѣпко, вражье-то лѣпко:

60. Взяло Добрыню пуще остраго ножа
По его по серцу богатырскому;
Онъ съ вечера Добрыя х.ѣба не ѣстъ,
Со полupочи Никитичу не усется,
Онъ бѣлаго свѣту дожидается.

65. По его-то щаски великія,
Рано зазвонили къ заутренямъ:
Встаетъ Добрыя ранешенько,
Подпоясалъ себѣ сабельку острую,
Пошелъ Добрыя къ заутрени;

70. Прошелъ онъ церкву соборную,
Зайдетъ ко Маринѣ на широкой дворъ,
У высокаго терема послушаетъ,—
А у молодой Марины вечерика была:
А и собраны были душечки красны дѣвацы,

75. Сидятъ и молоденьки молодушки,
Всѣ были дочери отецкія,
Всѣ тутъ были жены молоденкія.
Вошелъ онъ Добрыя во высокъ теремъ:
Которыя дѣвацы приговариваютъ,

80. Она молода Марина отказываетъ и прибирается.
Втапоры Добрыя ни во что положить
И къ нимъ бы Добрыя въ теремъ не пошелъ:
А стала его Марина въ окошко бранить, ему больно
пѣнять;
Завидѣлъ Добрыя онъ змѣя Горынчата;

56

85. Тутъ ему за бѣду стало,
За великую лосаду показалося,—
Сбѣжалъ на крыльчко на красное,
А двери у терема желѣзныя.
Заперлася Марина Игнатьевна:

90. А и молодой Добрыя Никитичь младъ
Мхватилъ бревно онъ въ охватъ толщины,
А удариłѣ онъ во двери желѣзныя,
Не поладомъ *) изъ пяты онъ вышибъ вопь,
И сбѣжалъ онъ на свѣни косящаты;

95. Бросилась Марина Игнатьевна
Бранить Добрыю Никитича:
«Деревенщина ты дѣтина, защельщина »!)
«Вчерась ты, Добрыя, на дворъ заходилъ,
«Проломилъ мою окончину стекольчатую,

100. « Ты разшибъ у меня зеркало стекольчатое. »
А бросится змѣина Горычища,
Чуть его Добрыю огнѣмъ не спалилѣ,
А и чуть молодца хоботомъ не ушибъ,
А и самъ тутъ змѣй почалъ бранити его,

105. Больно пѣяти: — Не хочу я звати .Добрынею,
— Не хошу величать Никитичемъ,
— Называю те дѣтиною деревенщиною и защельщиною:
— Почему ты, Добрыя, въ окошко стрѣлялъ?
— Проломилъ ты окончину стекольчатую,

110. — Разшибъ зеркало стекольчатое?—
Ему туто-тко Добрые за бѣду стало,
И за великую лосаду показалося,
Выпиналъ саблю острую,
Воздымать выше буши головы своей:

115. « А и хощешь ли тебя змѣя изрубло я
« Въ мелкія части напрожныя,
« Разбросаю далече по чистому полю?»
А и тутъ змѣй Горычи хвостъ пожавь
Да и вопь побѣжать:

*) Неладно, неучемъ, неучтиво. — О.

**) Засѣянна. — О.

57

120. Взяла его страсть, такъ зачалъ.....
Околышки металъ по три пула....
Бѣгучи опъ, змѣй, заклинается:
— Не дал Богъ бывать ко Маринѣ въ домъ.
— Есть у нея не одинъ я другъ,

125. — Есть лучше меня и повѣживѣе. —
А молода Марина Игнатьевна
Она высунулась по ноясъ въ окно,
Въ одной рубашкѣ безъ пояса;
А сама она змѣя уговариваетъ:

130. « Воротьсь, мигъ надежа, воротьсь, другъ!  
« Хошь, —я Добрыню оберну клячею водовозного;  
« Станеть, же, Добрыня на меня и на тебя воду возить?  
« А еще, хошь, —я Добрыню оберну гнидымъ туромъ. »  
Обернула его Добрыню гнидымъ туромъ,

135. Пустила его далече во чисто поле,
А гдѣ-то ходять девять туровъ,
А девять туровъ, девять братанниковъ,
Что Добрыня имъ будетъ десятой туръ,
Всѣмь атамань—золотые рога.

140. Безвѣстно не стало богатыря молода
Добрыни Никитча
Во стольномъ въ городѣ во Кіевѣ.
А много, же, прошло поры, много времени,
А и не было Добрыни шесть мѣсяцовъ,

145. По нашему-то Сибирскому словетъ полгода.
У великаго князя вечерника была,
А сидѣли на пиру честныя вдовы,
И сидѣла тутъ Добрынна матушка,
Честна вдова Аоньмя Александровна,

150. А другая честна вдова, молода Ана Ивановна.
Что Добрынна матушка крестовая.
Промежу собою разговоры говорить,
Все были рѣчи прохладныя.
Не отколь взялась тутъ Марина Игнатьевна,

155. Водилась съ дитятами *): княженецкими,

*): Молодиами.— о.

58

Она больно Марина упивалася,

Голова на плечахъ не держится,

Она больно Марина похваляется:

— Гой еси вы, княгинь, боярьны!

160. — Во стольномъ во городѣ во Кіевѣ

— А и нѣтъ меня хитрѣя, мудрѣя,

— А и я, де, обернула девять молодцы,

— Сильныхъ могучихъ богатырей гнидыми турами;

— А и пынѣ я, де, отпустила десятаго молодца,

165. — Добрыню Никитьевича,

— Онъ всѣмъ атаманъ—золотые рога. —

За то-то слово изымается

Добрынна матушка родимая,

Честна вдова Аопмья Александровна;

170. Наливала она чару зеленаго виша,

Подносила любимой своей кумушкѣ,

А сама она за чарою заплакала:

« Гой еси ты, любимая кумушка,

« Молода Анна Ивановна!

175. « А и выней чару зелена виша,

« Поминай ты любимаго крестника,

« А и молода Добрыню Никитьевича:

« Извела его Марина Игпатьевна,

« А и пынѣ на пиру похваляется.»

180. Проговорить Анна Ивановна:

— Я, де, сама эти рѣчи слышала,

— А слышала рѣчи ея похваленья. —

А и молода Анна Ивановна

Выпила чару зелена виша,

185. А Марину она по щекѣ ударила,

Сшибла она съ рѣзвыхъ ногъ,

А и топчетъ ее по бѣлымъ грудямъ,

Сама она Марину больно бранить:

— А и сума ты, ..., еретница...!

190. — Я, де, тебя хитрѣя и мудрѣя,

— Силку я на пиру, не хвастаю;

— А и хошь ли, я тебя сукой оберу?

— А станешь ты сума, по городу ходить,

59

— А станешь ты, Марина, много за собой исовъ во-дить?—

195. А и женское дѣло прелестивое,
Прелестивое, перепадчивое *):
Обернулась Марина косаточкой,
Полетѣла далече во чисто поле,
А гдѣ ходятъ девять туровъ,

200. Девять братниковъ,
Добрыя-то ходятъ десятый туръ.

А сѣла она на Добрыю, на правой рогъ,
Сама она Добрыю уговариваетъ:
— Нагулялся ты, Добрыя, во чистомъ полѣ,

205. — Тебѣ чистое поле наскучило
— П зыбучія болоты папрокучилѣ:
— А и хошь ли, Добрыя, женитися?
— Возмешь ли, Никитичь, меня за себя?—
«А право возму, ей Богу возму!

2'0. «А и дамъ тѣ, Марина, поученьце,
« Какъ мужья женъ своихъ учатъ.»
Тому она, Марина, повѣрила,
Обернула его добрымъ молодцомъ,
По старому, по прежнему,

215. Какъ бы сильнымъ могучимъ богатыремъ,
Сама она обернулась дѣвицею:
Они въ чистомъ полѣ женились,
Кругъ ракитова куста вѣччался.
Пошелъ онъ ко городу ко Кіеву,

220. А идетъ за нимъ Марина...
Пришли они ко Маринѣ на высокъ терешь,
Говорилъ Добрыюшка Никитичь младъ:
« А и гой еси ты, моя молодая жена,
« Молода Марина Игнатьевна!

225. « У тебя въ высокихъ хорошихъ теремахъ
« Итѣу Спасова образа,
« Не кому у тя помолитися,
« Не за что стѣнамъ поклонится;

*) Пугливое.—О.

106

Отвѣталъ ему голой шапъ:

« Я, де, объ немъ слышалъ,

210. « Да и самъ подлинно видѣлъ въ городъ Мелеццѣ,

« У того царя заморскаго:

« Соловей у царя въ протаможье попалъ *),

« И за то посаженъ въ тюрьму,

« А корабли его отобраны

215. « На его жь царское величество.»

Тутъ ласковой Владиміръ князь закручился:

Скоро взlookал о свадьбѣ,

Что отлать Запаву за голаго шапа Давида Нопова;

Тысяцкой **)—ласковой Владиміръ князь,

220. Свашела **)—княгиня Апраксѣвна,

Въ поѣзду—князь и бояра;

Пойзяли ко церкви Божія.

Втапоры жь въ Кіевъ [флотъ] пришелъ
Богатаго гостя, молода

225. Соловья, сына Будиміровича,

Ко городу ко Кіеву;

Якори метали во быстрой Лѣпцъ,

Сходни бросали на кругъ-красенъ бережокъ;

Выходилъ Соловей со дружиною,

230. Изъ Секола корабля съ каликами,

Во бѣломъ платы сорокъ каликъ со каликою **;

Походили они ко честной вдовѣ Амелеѣ Тимовѣевѣкъ,

Правятъ челобить отъ сына ея, гостя богатаго,

Отъ молода Соловья Будиміровича,

235. Что прибылъ [флотъ] въ девяностѣ кораблянъ

И стоитъ на быстромъ Лѣпцѣ, подъ городомъ Кіевомъ;

А оттуда пошли ко ласкову князю Владиміру

На княженецкой дворъ,

И стали во единой кругъ **).

*) Не заплатилъ за тамгу, мѣту товаровъ, контрабанда.— О.

**) Свадебный предводитель (у другихъ Славянъ восвода ).— О.

***) Спашенька, спаха.— О.

****) Выходили каликами, одѣвшись въ каличье бѣлое платье, притворившись каликами.— О.

***** ) Какъ всегда каликъ.— О.

107

240. Втапоры с.лѣдовалѣ со свадьбою
Владиміръ князь въ домъ свой;
И пошли во гридин свѣт.лыя,
Садились за столы бѣлодубовые,
За яства сахарныя;

245. И позвали на свадьбу сорокъ каликъ со каликою;
Тогда ласковой В.ладиміръ князь
Велѣлъ подносить вина имъ заморскія
И мела сладкіе.
Тотчасъ по поступкамъ Соловья опознывали *),

250. Приводили его ко княженецкому столу;
Сперва говорила Запава Путятина:
« Гой еси, мой сударь-дялюшка,
« Ласковой сударь. Владимиръ князь!
« Тотъ-то мой прежній обрученной женихъ,

255. « Молодой Соловей, сынъ Будимовичь:
« Прямо, сударь, скачу,—обезчезну столы **)!»
Говорилъ ей ласковой Владимиръ князь:
— А ты гой еси, Запава Путятина!
— А ты прямо не скажи, не безчести столы.—

260. Выпускали ее изъ за дубовыхъ столовъ,
Пришла она къ Соловью, поздоровалась,
Взяла его за рученьку бѣлую,
И пошла за столы бѣлодубовы,
И стѣли они за яства сахарныя, на большо мѣсто.

265. Говорила Запава таково слово
Голому шапу, давиду Нопову:
« Здравствуй женимши, да не съ къмъ епать ***)!»
Втапоры ласковой Владимиръ князь веселъ сталь,
А княгшина напаче того:

270. Поднимали пирушку великую.

*) Узнавали.—О.

**) Если не выпустите изъ за столовъ, къ жениху, то я скажу черезъ
столъ.—О.

***) Сравни выше пѣсни о Добрымъ Никитѣ и Алешѣ Ноповѣчѣ, вып. 2-й,
а также «Замѣтку» при 3-мь вып., сіраш. XXV, XXVI.—О.

["109", "Залегла та дорога ровно тридцать лѣтъ,\nРовно тридцать лѣтъ и три года.", "25. Становились витязи на распутіи,\nРазбивали бѣлъ-полотнянъ шатеръ,\nОтпускали коней погулять по чисту полю;\nХодятъ кони по шелковой травѣ-муравѣ,\nЗеленую траву пощипываютъ,", "30. Золотой узлечкой побрякиваютъ;\nА въ шатрѣ полотняномъ витязи\nОпочивъ держатъ.", "Было такъ, на восходѣ краснаго солнышка,\nВставалъ Добрыя молодецъ раньше всѣхъ,", "35. Умывался студеной водой,\nУтирался тонкимъ пóлотномъ,\nПомолился чудну образу;\nВидитъ Добрыя за Сафатъ-рѣкой\nБѣлъ-полотнянъ шатеръ:", "40. Въ томъ ли шатрѣ залегъ Татарченокъ,\nЗлой Татаринъ, бусурманченокъ,\nНе пропускаетъ онъ ли коннаго, ли пѣшаго,\nНи пѣзжалаго добраго молодца.\nСѣдлалъ Добрыя своего борзаго коня \\"}, "45. Клалъ на него онъ пōтинчи ('),\nА на пōтинчи коврички,\nКлалъ сѣдельце Черкасское,\nБралъ копейце урзамецкое ('),\nБралъ чингалище (') булатное,", "50. И садился на добра коня;\nПодъ Добрыей копь осержается,\nОтъ сырой земли отѣлѣается,\nВыходы мечетъ (') по мѣрной верстѣ,", ".) Коны борзаго.— О.", ".) См. вып. 2-й, стр. 23.—О.", ".') Мурзавецкое, мурзинское.— О.", ".') Кинжалище, кинжалъ.— О.", ".') То же, что «хоботы мечет»; ср. вып. 2, стр. 5 и 121.—О."]

110

Выскоки *) мечетъ по стѣнной концѣ.

55. Подъѣзжаетъ Добрыя ко бѣлу шатру
И кричить зычнымъ голосомъ:
« Выходи-ка, Татарченокъ,
« Зюй Татаринъ, бусурманченокъ!
« Станемъ мы съ тобой честный бой держать.»

60. Втапоры выходить Татаринъ изъ бѣла шатра
И садится на добра коня.
Не два вѣтра въ полѣ слетались,
Не двѣ тучи въ небѣ сходились:
Слетались-сходились два удальные витязя.

65. Комалisse копья ихъ острыя,
Разлетались мечи ихъ булатные;
Сходили витязи съ добрыхъ коней
И хватались въ рукопашный бой;
Правая пожка Добрыя ускользнула,

70. Правая ручка Добрыя удрогнула,
И валился онъ на сыру землю:
Скакалъ ему Татаринъ на бѣлы груди,
Поролъ ему бѣлы груди,
Выпиналъ сердце съ печенью.

75. Было такъ, на восходѣ краснаго солнечка,
Вставалъ Алена Поповичь раньше всѣхъ,
Выходилъ онъ на Сафатъ-рѣку,
Умывался студенцій водой,
Утирался тонкимъ пюлотномъ,

80. Комалisse чуду образу;
Видитъ онъ коня Добрына:
Стонтъ борзый конь ссѣлланный и взлуданный,
Стонтъ борзый конь, только небесель,
Потупилъ очи во сыру землю,

85. Знать, тоскуеть онъ по хозяинѣ,
Что по томъ ли Добрыхъ молодцѣ **).

*) То же, что «ескопоть;» ср. вып. 1, стр. 46 и вып. 3, стр. 66.—О.

**) Эти послѣдие два стиха позиционieren работы: такъ выражаться можеъ
не Былевая, а Бытовая, Женская (лирическая) пѣсня.— О.

111

Салился Алеша на добра коня;
Осержался подъ нимъ добрый конь,
Отдѣлялся отъ сырой земли,

90. Металъ выходы по мѣрной веретѣ,
Металъ выскоки по сѣни и конѣ.
Что не бѣль во поляхъ забѣлѣлася:
Забѣлѣлася ставка ) богатырская:
Что не синь во поляхъ засинѣлася:

95. Засинѣлись мечи булатные;
Что не красы во поляхъ закраснѣлася:
Закраснѣлася кровь съ печенью.
Подъѣзжаетъ Алеша ко бѣлу шатру.—
У того ли шатра спитъ Добрыя молодецъ:

100. Очи ясныя закатились,
Руки сильныя опустились,
На бѣлыхъ грудяхъ запеклася кровь.

И крикшь Алеша звучнымъ ***) голосомъ:
«Выгъзай-ка ты, Татаринъ злой,

105. «На честной бой, на побраночку ***)»

Отвѣчаетъ ему Татарченокъ:

— Охъ ты той еси, Алеша Поповичъ младъ!

— Вашіи роли ***) не уклончивы,

— Не уклончивы ваши роды, не устончивы:

110. — Что не стать тѣбѣ со мной бой держать!—

Возговоритъ на то Алеша Поповичъ младъ:

«Не хвались на пиръ илучи,

«А хвались съ пирү илучи!»

Втаноры выходятъ Татаринъ изъ бѣла шатра

115. И садитесь на добра коня.

*) Шатеръ, о которомъ говорится ниже; сравнѣдьми очередно предварительно мѣсто подвига и набросаны краски самого подвига.— О.

**) По обычному употреблению и предыдущему примѣру должно быть «зычымъ;» впрочемъ «зыкъ»—«звукъ» филологически, только старше.— О.

***) Брань, не продолжительную, а сшібку.— О.

****) Т. е. богатыри вашея разбора, вы, богатыри Кіевскіе; а можетъ статься, что намекъ и на поповскій роль Алеши, — держако, нанористаго, по въ то же премя нестойкаго: о Добрымъ на оборотъ можно было сказать, что онъ уклончивъ (по его иріемамъ, матічнѣ, уступчивымъ, выхільнымъ), а между тѣмъ стоекъ.— О.

113

Было такъ, на воходъ краснаго солнышка,
Вставать Нью Муромець раныне вельхъ,

150. Выходилъ онъ на Сафатъ рѣку,

Умывался студеной водой,
Упирался топкимъ нюлютнотъ,
Помолился чудну образу;

Видитъ онъ,—черезъ Сафатъ рѣку

155. Переправляется сп.а басурманская:

И той силы доброму молодну не объѣхати,
Съркому волку не обрыскати,
Черному ворону не облѣтѣти.

И крикитъ Нью зычнымъ голосомъ:

160. « Ой ужъ глѣ вы, могучіе витязи,

« Удальные братья названные! »
Какъ собталіся на зовъ его витязи,
Какъ садилися на добрыхъ коней,
Какъ бросались на силу басурманскую,

165. Стали силу колотить-рубить.

Не столько витязи рубятъ,
Сколько добрые кони ихъ топчуть;
Бились три часа и три минуточки;
Изрубили силу поганую.

170. И стали витязи похвалятися:

« Не намахаліся наши могутныя мечи,
« Не уходились наши добрые кони,
« Не притупились мечи наши булатные! »

И говорить Алеша Ноповичь младъ:

175. « Нодавай намъ силу пездѣшнюю:

« Мы и съ тою силюю, витязи, справимся! »
Какъ промоливль онъ слово перазумное,
Такъ и явились двое военных *),

И крикнули они громкимъ голосомъ:

180. — А давайте съ нами, витязи, бой держать?

— Не глядите, что наспѣхое, а васъ семеро.—

*) Подобное слово могло быть допущено въ Былии равѣн потому гелько, что она въ концы своемъ перехолить уже въ Седу, какِтому не худы бык-ють с.е.ла клижныя.— О.

8

114

Не узнали витязи воиней;

Разгорѣлся Алеша Ноповичъ на ихъ слова,

Поднялъ онъ коня борзаго,

185. Налетѣлъ на воиней,
И разрубилъ ихъ по поламъ со всего плеча:
Стало четверо—и живы всѣ.
Налетѣлъ на нихъ Добрыя молодецъ,
Разрубилъ ихъ по поламъ со всего плеча:

190. Стало восьмеро—и живы всѣ.
Налетѣлъ на нихъ Илья Муромецъ,
Разрубилъ ихъ по поламъ со всего плеча:
Стало вдвое болѣе—и живы всѣ.
Бросились на силу всѣ витязи,

195. Стали они силу колоть-рубить:
А сила все растетъ да растетъ,
Все на витязей съ боемъ идетъ.
Не столько витязи рубятъ,
Сколько добрые кони ихъ топнутъ:

200. А сила все растетъ да растетъ,
Все на витязей съ боемъ идетъ.
Бились витязи три дня,
[Бились] три часа, три минуточки,
Намахались ихъ плечи могутныя,

205. Уходились кони ихъ добрые,
Притуплись мечи ихъ булатные:
А сила все растетъ да растетъ,
Все на витязей съ боемъ идетъ.
Испугались могучіе витязи,

210. Нобѣжалъ въ каменныя горы,
Въ темныя пещеры:
Какъ подбѣжить витязь къ горѣ,
Такъ и окаменѣть *);
Какъ подбѣжить другой,

*) Замѣрительно, что въ концѣ своемъ Былина явно разрушена въ стихѣ и складѣ, обращались въ сказочный говоръ: потому ея заключение и быволы (по которымъ составлено и заглавіе, какъ говорить). Мей, недостававшее въ пѣсни) могутъ не приналажать древности и первобытному виду Былины.— О.

116

10. Ыдегь опъ путемъ-дорогою,
Валяется середи пути-дороженьки
Чудо престрашное.
Опъ Чудѣ воздивился,
Воздивился, устрашился:

15. « Что это за Чудо
« Середи пути-дороженьки валяется?
« Царь ли ты, царевичь,
« Нап король, королевичь.
« Нль изъ иной земли скорый посоль?»

20. — Я не царь, не царевичь,
— Не король, королевичь,
— Не изъ земли я скорый посоль:
— Я твоя-то Смерть,
— Хочу тебя воскуси (*) ,

25. — Не хочу тебя
— До Iерусалима града допустити.—
« Я Смерти этой не вздивляюся:
« Я налицу вснодымаю,
« Хочу ударить тебя по главѣ.»

30. — Атика Вонинъ, не бодряся:
— Был не въ твою высоту,
— И то Смерти, меня, не миновали.
— Быль согворшій Богъ,
— Сотворилъ небо и землю.

35. — И луны, и звѣзды:
— И то меня, Смерти, не миноваіть ***) .

*) По другим раздорѣчямъ «искусити», скосить.— 0

**) Ко лабѣжаніе соблазна разныхъ миоол. геологических толкованій, нужно измѣнить, что все это мѣсто спутано: прочая раздорѣчія показывалоѣ, что адѣсь приводятся примѣры сельских богатырей, не избѣлыхъ Смерти: Богъ же, говорится, сотворилъ измѣсть съ прочимъ тварями Смерть и попустилъ ее на землю.— 0.

2) На стрѣлу-ту (Опини
Цюдо щедное, диво дивное:
Ноги-ты у Цюда-та звѣрились,
Голова-та у Цюда целовѣцкая,
А тулово у Цюда ломадинное.

119

2 *).

Жилъ да былъ на земѣ.
Храбрые человѣкъ **) Антика.
Много опъ полонѣль,
Много опъ покорѣль.

5. Царей и царевичей,
Королей, королевичей,
И сильныхъ-могучихъ богатырей.
Собирается Антика
Въ Ерусалимъ градъ:

10. Хочетъ Антика
Святую святыню **...**) погубити,
Господень гробъ раззорити ¹).

— Да не дамъ я тѣ строку и на три цяста:

— Вить твое-то имѣнѣе неправедно,

— Да твоей души польза не буде.—

Тутова Оника и преставилее,
Тутова Оники и славы поютъ

(Т. е. умеръ опъ и ему поютъ славу, какъ обыкновенно умершими, а въ
Стихахъ святымъ),

Славы поютъ, да и Дунай поютъ,
Поютъ Дунай,
Да и впередъ не знай

(Слава обыкновенѣе въ Стихахъ; пь Былинацъ же, въ коцѣ, любимы
на Съверѣ Руси припѣвъ—«Дунай, Дунай, впередъ боль не знай, "
съ разными прибаутками, и т. п.).—О.

*) Мы приведемъ сюда для полноты разнорѣчия, записывая въ Нолинскъ,
Вятск., губ.; ср Сборникъ г. Варенцова, стр. 110—116.—О.

**) Храборъ, богатырь.—О.

***) Святал святыхъ, въ Ерусалимъ.—О.

1) Во славномъ градѣ во Евлесѣ (Евдесѣ, Едесѣ)

Жилъ былъ рабъ (храбръ) человѣкъ Антика Вопѣ.

Жилъ на земѣ двѣсти двадцать два года, воевавъ (вопѣ?
много войны воюевавъ?).

Много ятышекія силы облатышиль,
Много Русскія силы побѣдилъ.

121

— Сердцемъ своимъ непосульпа.

— Кто сотворилъ небо и землю.

— Кто сотворилъ облаки, звѣзды.

— Тотъ меля сотворилъ.

35. — По всей землѣ попустить.
— Гдѣ кого гастану, искошаю *):*
— Въ пути въ дорогѣ гастану, искошаю;
— Въ избѣ, на подворѣ гастану, искошаю:
— Хоту и тебя, Анка, искосити.—

40. Возговорить храбрые человекъ Анка:
« Я палицу подыму, палицей пришілу,
« Либо коня попунцу, конемъ потопчу
« По главѣ по твоей.»
Она **) ему отвѣщаетъ:

45. — Былъ на землѣ Самсонъ богатырь,
— Былъ на землѣ Свѣтогоръ богатырь:
— И я ихъ искосила;
— Хочу и тебя, Анка, искосила **).**

*) Скочу.—Въ другихъ разнорѣчилъхъ слѣлано искупшаю,» «скушію»— 0.

**) Уже не Чудо, а Смерть — 0.

2) До полѣнути Анка не дочвалъ,
На полѣнути Анка остановился,—
Нопало Апнкѣ во стричу
Чудо чудное, Диво дивное:
У Чуда тулово звѣрпное,
Ноги лошадины,
Голова человекѣя и руки человекѣчи,
Власы у Чуда до ноября.
Анка Чуда устрамился:
« Что это за Чудо чудное и за Диво дивное!
« Скажи ми, Чудо, проповѣдуй (повѣдай):
« Али ты изъ царей какой царевчы,
« Али изъ королей королевичь,
« Али изъ богатырей какой богатырь,
« Нли не Русская ли спльна-удалая полоніда?»

(Поленица; по любочито, что полніца и полоніда, доселъ всѣма упрѣобитѣное на Руси слово, есть греческое πλανεμα, того «е корни и смысла, что полніцца, поленіца, т. е. блах.кланю.м. )

123

« И спльные-могучие богатыри,

« И станутъ намъ свозить

« Казну золотую.»

60. Она ему отвѣщаетъ:

— Кабы, де, брать мнѣ казну золотую,

— Были бы у меня горы золотыя

— Отъ Востока и до Запада.—

Вынпмаетъ пилы невидимыя,

65. Потираетъ его по рукамъ и по ребрахъ.

Возговорить храбрые человѣкъ Аника:

« О Смерть, страшна и грозна!

« Дай ты мнѣ сроку на одинъ годъ;

« Есть у меня казна золотая,

70. « Раздамъ я ее по тюрьмамъ,

«[По тюрьмамъ] и по богадѣльнямъ.»

Она ему отвѣщаетъ:

— Казна твоя кровавая

— Душѣ твоей не помога.—

75. Вынпмаетъ пилы невпдимыя,

Потираетъ его по костямъ и по жиламъ.

« О Смерть, страшна и грозна!

« Дай ты мнѣ сроку хоть на полгода:

80. « Есть у меня отецъ и мать,

« Дай ты мнѣ съ отцомъ съ матерью простиглеся.»

Она ему отвѣщаетъ:

— Какъ же ты, ъхалъ *) на ратное дѣло **),

— За чѣмъ съ отцемъ съ матерью не простиглеся?—

85. Вынпмасть пилы невидимыя,

Потираетъ его по костямъ, по жиламъ,

Аника на конѣ шатается.

И смертныя уста запекаются;

Аника съ коня повалился.

*) Т. е. ъхалши, ъхучи.—О.

**) Въ поле, на подогти, могутъе встрѣлиться.— О.

126

II этому Чуду дивился:

« Скажи ты миѣ, Чудо, повѣдай:

10. « Царь ли ты, ли царевичь,
« Король ли ты, королевичь,
« Или ты сильный-могучий богатырь?»

Чудо ему отвѣчаетъ:

Смерть матерью родимой называетъ:

« Гордая Смерть сотворенна,

« Отъ Христа по меня посланила!

« Дай ты строку и вѣку

« На десять лѣтъ ты мнѣ вѣку:

« Я поѣду въ свой домъ, побываю,

« Я сниму твой ликъ на пкону,

« Поставно во церковь во соборну,

« Будемъ мы тебѣ покланяться

« II будемъ тебя всѣ покараться,

« Будемъ тебя молебны исправляти

« II будемъ въ канонѣ тебя читати

(Читать тебя канонъ, праздновать тебя канонъ или канунъ, какъ празд-
нику, вареть на празднество канунъ, пива ячныя, собирать цирь.)»

Аникъ Смерть отверзаетъ:

— Рабъ человѣкъ, Антика Воннъ!

— Нельзя мнѣ во церкви сгоять,

— Нельзя мнѣ молебны исправляти,

— Нельзя мнѣ въ канонъ читати.

— Нѣтъ тебя строку и вѣку,

— На пять лѣтъ тебя вѣку.—

Аника плачетъ и рыдаетъ,

« Гордая Смерть сотворенна,

« Отъ Христа по меня, Смерть, посланила!

« Дай ты мнѣ строку и вѣку,

« На пять лѣтъ ты мнѣ вѣку:

« Есть у меня казны много,

« Есть у меня отецъ-мати,

« Есть у меня родъ и племя.

128

20. — Кто сотворилъ небо и землю,
— Кто сотворилъ облака и звѣзды.
— Тотъ меня сотворилъ,
— Но всей землѣ поныстилъ.
— Гдѣ кого застану,—искошáю,

25. — Въ пути въ дорогѣ застану,—искошаю,
— Въ избѣ, на подворья застану,—искошаю:
— Хочу и тебя, Аника, искосити.—
Возговорить храбрый человекъ Аника:
« Я палишу подыму, палиней пришибу,

30. « Либо коня понышу, конешь погопчу,
« Но главѣ по твоей. »
Она ему отвѣчаетъ:
— Былъ на землѣ Самсопъ богатырь,
— Былъ на землѣ Свѣтогоръ богатырь, —

35. — Я ихъ искосила:
— Хочу и тебя, Аника, искосити.—

Возговорить храбрый человекъ Аника:
« О Смерть, страшна и грозна!
« Дан ты миѣ сроку на два года:

40. « Сострою я тебя церковь,
« Спали твой ликъ на иконѣ,
« Поставлю твой ликъ на престол.
« И станутъ къ намъ съюзяться
« Князья и бояре,

45. « И сильные-могучие богатыри,
« И станутъ намъ свозить
« Казну золотую. »
Она ему отвѣчаетъ:

— Кабы, же, брать миѣ казну золотую,

50. — Были бы у меня горы золотыя
— Отъ Восхода до Заката.—
Вынимаетъ пилы невидимыя,
Нотираетъ ею *) по рукамъ, по ребрамъ.
Возговорить храбрый человекъ Аника:

*) Означала переписка или про; едно вмѣсто «его» в ср. пределахъ №.— 0.

131

40. — Хочу тебя, Аника, искуси, —
— На мать на сырую землю поразити.—
Аника на то же удивлена,
Аника тому же разсмехнулася:
« Я прежде про Смерть слыхом' не слыхáть

45. « И видомъ не видáть,
« А теперь я предъ собою ее вижу.
« Сказали мнѣ про Смерть.—
« Страшна, грозна и непомѣрна:
« Я этою Смерти не боюса,

50. « На главу палицу боёвую воздыму
« И тебя, Смерть, я ушабу,
« И на мать на сырую землю поражу.»
Н Анике же Смерть проглагóлела:
— Ты храбрые человекъ, Аника Вонить!

55. — Жилъ на землѣ сильной-могучей Святогоръ бога-тырь,
— Жилъ на землѣ сильной-могучій Молоферъ; бога-тырь,
— Жилъ на землѣ сильной-могучей и Самсонъ бога-тырь:
— И тѣ мнѣ, Смерти, покорились,
— И тѣ мнѣ, Смерти, поклонились;

60. — А ты же, храбрые человекъ Аника Вонить,
— И не хошь ты мнѣ, Смерти, покоритесь,
— И не хошь ты мнѣ, Смерти, поклонитесь?—
Аника на то же не взираетъ,
И палицу боёвую на главу воздымаетъ,

65. И хочетъ Смерть ущипити,
На мать на сырую землю поразити.
И Смерть вынмала пыды неувидимы,
И подилила у Аники въ руцахъ и въ позяхъ станов-
пыя жилы.
У Аники въ стременахъ рѣзвыя позѣ подогнулись,

70. У Аники бѣлыя руцы опустились,

*) Ср. выше.— О.

**) Омонеръ.— О.

9

132

У Анике бѣло лицо помрачилось.

У Анике очи ясныя помутлись.

Анике буйна г.лава долой съ плечь покатилась.

И, яко пьяныя, Аника на конѣ зашатался,

75. Упаль же храбрые человѣкъ Аника Вонъ
На мать на сырую землю.

Плачетъ-рыдаетъ храбрые человѣкъ Аника Во-
инъ,

Онъ Смерть матерью родною называть:

« Ты гордая мать сотворенна,

80. « Оть Господа Бога попущенна!

« Дай ты мнѣ вѣку на двадцать лѣть,

« И домою дай уѣхать:

« Я поѣду въ домо-тъ свой, побываю,

« И много въ домъ у меня житья-бытья.

85. « Много злата и сѣребра,

« Я расточу свою казну

« По церквамъ, по монастырямъ,

« И по нищѣ братіѣ,

« Хочу своей душѣ пользы получити

90. « На второмъ судѣ на пришествіи.»

Анике же Смерть проглаголела:

— Ты храбрые человѣкъ, Аника Вонъ!

— Твоя казна не трудовая,

— Твоя казна пороховая,

95. — И святъ духъ *) дохнѣтъ,

— Твоя казна прахомъ пройдетъ, провáлитса,

— Не будетъ твоей душѣ пользы

— И на второмъ суду на пришествіи.—

Плачетъ - рыдаетъ храбрые человѣкъ Аника Во-
инъ,

100. Онъ Смерть матерью родною называетъ:

« Ты гордая мать сотворенна,

« Отъ Господа Бога попущенна!

« Дай ты мнѣ вѣку на десять лѣть.

*) Здѣсь просто—вътергъ. — О.

133

« Домою дай уѣхать,

105. « Я поѣду въ домо-тъ свой, побываю,
« У меня въ дому много житья-бытья,
« Много злата и сѣребра,
« Я съ тобою бы казной подѣлка,
« Что тебе надобно, то съ меня возми.»

110. Аникѣ же Смерть проглагѣлела:
— Ты храбрые человѣкъ, Аника Воинъ!
— Мрутъ на землѣ цари и царевичи,
— Мрутъ на землѣ короли и королевичи.
— Мрутъ на землѣ сильны и богаты,

115. — И всѣ православные христіаны;
— И тѣ бы мнѣ казной подѣлялись:
— Кобы мнѣ со всякова человѣка казны брати,
— Была бы у меня гора золотая накладена
— Отъ востоку сонцу и до западу.—

120. Плачетъ-рыдаетъ храбрые человѣкъ Аника Воинъ,
Онъ Смерть матерью родною называетъ:
« Ты гордая мать сотворенна,
« Отъ Господа Бога попущенна!
« Дай ты мнѣ вѣку на три года,

125. « Домою дай уѣхать,
« Я поѣду въ своё-тъ домъ, побываю,
« У меня въ дому житья-бытья много,
« Много злата и сѣребра,
« Я составилъ бы тебя соборную церкву,

130. « Я спину твой ликъ на икону,
« И поставлю твой ликъ въ Божію церкву на пре-
сголѣ,
« И станутъ къ тебя съѣжатса цари и царевичи,
« Короли и королевичи,
« Сильные и богатые,

135. « И всѣ православные христіаны,
« Станутъ на тей Богу молитва,
« И станутъ и тебя мѣсны молебны *) служити,

*) Местные иконы, полымаемыя при молебныхъ, а самые молебцы обыкновенно честные. — О.

134

« Частой канунъ говорити »,

« И станутъ тей украшати

140. « Каменями драгоцѣнными. »

Аникъ Смерть же прог.лаг.об.лела:

— Не можно мнѣ строить соборную церковь,

— Не можно мой ликъ писать на иконахъ,

145. — Не можно мнѣ стоять во Божьей церкви на пре- столѣ

— И не можно на меня Богу молитца,

— Не можно мнѣ мѣсны молебны служити,

— Частой канунъ говорити,

— И не можно меня украшати

150. — Каменями драгоцѣнными. —

П. лачетъ-рыдаетъ храбрые человѣкъ Аника Воинъ,

« Ты гордая мать сотворенна,

« Отъ Господа Бога попущенна!

155. « Дай ты мнѣ вѣку на единый часъ, на единую ми- нуту,

« Я пожду въ домо-тъ свой, побываю,

« У меня въ дому есь отецъ и мать,

« Есь Т и малья дѣти,

« Есь молодая жена,

160. « Есь и сродники, и пріятели,

« Я съ отцомъ бы со матерью простилса,

« И попросилъ бы великое благословение,

« И благословилъ бы я своихъ малыхъ дѣтокъ,

« И простился бы съ своей молодой женой,

165. « И съ сродниками, и съ пріяteлями. »

— Нѣтъ у меня, у Смерти, не отца и не матери,

— Нѣтъ и малышъ дѣтокъ,

170. — Нѣтъ и молодой жены,

— Нѣтъ ни сродниковъ, ни пріятелейъ.

*) Ср. above, част. — чист. — о.

135

— Меня Господь возлюбить.

— II по землѣ попустить:

— Я всякова раба возникáю,

175. — Я всякова раба воскушáю;

— Я гдѣ раба застигаю,

— Я тутъ раба воскушáю:

— Хоть во чистыимъ порѣ,

— Хоть на синімъ морѣ,

180. — Хоть въ тёмнымъ лѣсѣ,

— Хоть при пути при дороги:

— Я тутъ раба и воскушáю;

— Гдѣ тужутъ-плачутъ,

— Тутъ миѣ, Смерти, и празникъ.—

185. Сослалъ Господь по Аникину душу

Двухъ ангеловъ, двухъ архангеловъ,

И выпули Аникину душу

Сквозь рѣберъ-костей,

И не чёсно не хвально, и не радушно,

190. Посадили Аникину душу на копіё,

И вознесли Аникину душу вельмы высокой,

И возрѣпули *) Аникину душу во тьму глыбоко,

Въ муку вѣчную, во плящай **) огонь ***).

Славенъ Господи Богъ ****), прославилса,

195. II велика его милость Господня ****).

( Изъ доставленія во II-е отд. Ак. Н.; стр. Сборникъ г. Варенцова, стр. 120—127, къ сожалѣнію не означено, гдѣ записано ).

*

*) Сринули, иниции. — О.

**) Палящій. — О.

***) Заключение изъ Сиха обь Ламар' богатомъ). — О.

****) Господь и Богъ? — О.

*****) Такое заключение обыкновенно бываетъ въ Сихахъ. — О.

136

5 *).

Сильный и славный,
Храбрый Аника Вонь,
Бзяя по чисту полю,
И прииде къ нему Смерть,

5. И рече ему: «О человѣче!
«Азъ къ тебя пришла,
«Погубити тебя.»
И рече Аника Вонь:
— Что ты за баба,

10. — Что за піянца?
— Азъ я **) тебя не боюсь,
— И кривыя твоея косы
— И оружія твоего
— Не страшусь:

15. — Азъ есть Вонь,
— Бзжу по чисту полю,
— Много побилъ **) царей и королей,
— И сильныхъ богатырей.—
«Да азъ къ тебя пришла,

20. «Погубити тебя.»

Потомъ Аника Вонь
Въ силѣ своей изнеможе,
И рече ей:
— О Смерте, мати моя!

25. — Дай миѣ сроку на годъ.—
И рече Смерть:
«Нѣтъ тебя не на полгода.»
И рече Аника:
— Дай миѣ на три мѣсеца.—

*) Сь злобочной картинки, пль собрания Л. А. Ровпискаго.—Это собственное Бабья (такна, со свойственнымъ ея складомъ и распѣвомъ.— Псирравлемъ правописаніе, по языку остальнымъ белѣ輕кой перемѣны.— 0.

**) То есть прежде было «азъ,» а потомъ ли поясненія поставлено «я,» на картинку же попало то и другое.— 0.

***) Рапторѣе съ другой картинки «побиражъ»— 0.

ЗАМЪТКА.

Дополнительный выпускъ, возвращая насъ къ богатырямъ, которые частію были уже выведены въ прежнихъ вышускахъ, частію не могли помѣститься тамъ по разнымъ обстоятельствамъ и теперь являются вновь, тѣмъ самымъ даетъ намъ поводъ сказать еще ны- сколько словъ о тѣхъ и другихъ, чтобы заключить Владимірово время.

Еще разъ передъ нами Илья Муромецъ, и во первыхъ — въ битвѣ съ Соловьемъ. Соловей является какъ «Алатырецъ некрещеныій;» ступимъ далѣе, и въ 3-мъ № находимъ Илью, по извѣстному разсказу о Сокольникѣ или Борискѣ Збутѣ, въ связи съ «Бабой Латыгоркой, отъ моря Студенаго;» здѣсь место и время уясить подобныя названія и скрытые подъ ними намеки.

Средоточіемъ всѣхъ этихъ именъ, и связанныхъ съ ними представ- леній, является камень Алатырь, Латырь, Бюльый Латырь, Бю- латырь. Послѣ остроумійшей догадки покойнаго Н. И. Надеж- дина, высказанной въ Русск. Бесѣдѣ 1857 г., т. IV, ч. 2, Смѣсь, стр. 36—38, не остается никакого сомнѣнія, что это зна- менитый Электръ (электронъ или илектронъ), драгоцѣнный товаръ первыхъ морскихъ торговцевъ Финикянъ, переданный и преемникамъ ихъ, Грекамъ и Римлянамъ. Его главною родиной, съ отдаленійшей древности, было Балтійское море, доселѣ изобилую- щее янтаремъ по всему южному берегу отъ Копенгагена до Курлян- діи: изъ Пруссіи, гдѣ онъ составляетъ государственный источ- никъ доходовъ, присяжные искатели отравляются туда и длишными шестами изъ лодокъ ломаютъ янтарь по берегу въ глыбахъ рыхлой земли.

II

Побережье Балтійскаго моря заселено было Славянами при самомъ
пхъ появлініи на поприще історіі. Края Руси, размѣщенные въ
водоемъ этого моря, водившіе издревле по немъ торговлю или просто
ближайшіе по соцідству, соберегли для насъ древнійшіе, опредѣлен-
нѣйшіе и самые яркіе образы и выраженія о камнѣ Алатырѣ, объ
его добываніи, объ морѣ—его родинѣ, о развозвѣ его и употребленіи.

Такъ Литовское илема, всегда здѣсь соцідлившее съ Славянскімъ,
выработало для камня названіе «гіntaras,» усвоенное внослѣдствіи
и Русскими, «янтаръ;» безспорно это передѣлка изъ того же
«алатыра.»

Бѣлая Русь разсказываетъ въ Стихѣ, Голубиной Книгѣ:

Ахъ Латырь-моря всимъ морямъ отецъ,
А Латырь-каминь камнямъ отецъ.
Потому Латырь-моря всимъ морямъ отецъ,
Потому Латырь-каминь всимъ камняямъ отецъ:
Лажить ёнъ сприди моря,
Сприди мора, сприди сніпава,
Пдуть по морю много корабельщиковъ,
Гли (возь) тово камня останавливаются,
Яны баруть много съ яво снадобья,
Посылаю по всему свѣту облому.

( Ср. « Калъым Перехожіе, » вып. 2, стр. 362—368.)

Для этого края Руси, а вмѣстѣ и для древнійшихъ Славянскихъ
поселеній, море Балтійское является главнымъ, старшімъ; какъ
мѣсто добычи янтаря, оно прозвано само Латырь-моремъ; камень
является отцомъ прочныхъ, какъ камень по препмуществу, какъ
главный товаръ древнійшей торговли; описанъ и самый торгъ, раз-
возившій янтарь какъ снадобье по всему свѣту. Извѣстно, что ян-
тарь цѣнілеса у древнихъ не по одной красотѣ, а именно какъ сна-
добье и лѣкарство, посившееся въ амулетахъ: такъ п у пасъ янтарь
былъ издревле не только любимымъ ожерельемъ, по вмѣстѣ обе-
регомъ шеи и груди, и всего тѣла; самое названіе ладонки едва
ли не пропекютъ отсюда же, отъ латыря (лӑтырка, лӑтонка),
и только развитіе христіанства ввело сюда ладонь, близкій и по
имени. Многочисленные русскіе заговоры подтверждаютъ то же са-
мое: здѣсь Алатырь и Латырь, какъ «облѣ-горючь камень,» по

III

народнымъ представленіямъ, одаренъ высшего цѣлебною силой про-
тивъ всякихъ болѣзней, такъ что одно имя его служить уже заго-
воромъ недуга и спасеніемъ; по описанию, онъ лежить обыкновенно
«на морѣ Окіянѣ, Кіянѣ,» пли просто «на синемъ морѣ,» большею
частію на «островѣ Буянѣ;» по мѣрѣ распространія сказаній внутрь
Руси, море и островъ представляются отдаленнымъ шиши: таковы же
были онъ по отдаленной древности Славянскихъ поселеній и торговыхъ
промышленовъ на Балтийскомъ морѣ. Любопытно замѣтить при этомъ
постоянное русское прозвище всякого камня — «бълъ и горючѣ.»
Перенесенное на яштарь, названіе «бѣлый» означаетъ конечно блескъ
и свѣтъ, какъ «бѣлый день», «бѣлый свѣтъ.» Но названіе «горю-
чаго» бросается въ глаза странностью: на Югѣ, где мы встрѣчаемъ
Славянъ при началѣ уже положительной ихъ исторіи, камень, мѣсто
отдохновенія въ тѣніи, подушка ночью, окраниа ключа и водоема,
долженъ былъ соединяться въ представленіи съ прохладой; и дѣй-
ствительно, Славянне Южные, Сербы и Болгаре, досель удержали
въ народномъ языке постоянное прозвище для камня — «хладенъ» и
«стуленъ.» Въ краю противуположномъ, въ странѣ холода, выра-
зилось и противуположное впечатленіе: здесь отецъ камней, камень
по преимуществу, алатырь или яштарь былъ «горючий;» и, какъ
названіе «бѣлаго» перенесено на яштарь отъ всякого камня, отдѣля-
ющагося отъ земли и бѣлющагося, такъ на оборотъ имя «горючаго»
Русь перенесла отъ яштаря на всѣ камни.

Псковичи, торговавшие съ древнимъ славянскимъ пребалтійскимъ
союзомъ, съ Ганзою, поюгъ въ томъ же Стихѣ, Голубиной Книгѣ:

Бѣлый Латырь-камень всѣмъ камнямъ отецъ:
Съ-подъ камешка съ-подъ бѣлаго Латыря
Протекли рѣки, рѣки быстрыя,
По всей землѣ, по всей вселенную,
Всему міру на истѣленіе,
Всему міру на пропитаніе.

(Кол. Перех., вып. 2. стр. 313.)

Извѣстно, что по народному представлению море и море-Окіянъ есть
источникъ для всѣхъ рѣкъ; а на этомъ морѣ лежить Латырь, и
Латырь цѣлебный: отсюда, изъ подъ того камня, всѣ рѣки, отсюда
цѣленія.

IV

Новгородцы, стоявшіе въ однихъ обстоятельствахъ торговли, какъ и Псковичи, изображая самаго отважнаго своего удальца Василья Буслаева, передаютъ намъ, что конецъ его подвигамъ положилъ «бѣлъ-горючь камень,» что черезъ него-то удалецъ перепрыгивалъ, на немъ же защупился и нашелъ смерть. Въ сказкѣ, которую приведемъ мы въ одномъ изъ слѣдующихъ выпусковъ, мѣсто камня Латыря и въ томъ же значеніи занимаетъ «морская Пучина:» «Лежить тутъ морская Пучина, вокругомъ глаза; онъ — Васильй Буслаевъ — вокругъ ее похаживаетъ, сапожкомъ ее попинываетъ, а она ему и говорить: «Не пинай меня, и самъ тутъ будешь.» Вотъ послѣ этого рабочіе его разшутились межь собой и стали скакать чрезъ морскую Пучину; всѣ перескакали; онъ скончалъ напослѣдѣ, и задѣлъ только ее пальцемъ, да тутъ и померъ.» Ясно, что Пучина, въ видѣ Медусы, могла явиться вмѣсто «бѣлъ-горючаго камня» потому лишь, что самый камень, Алатырь, лежалъ среди моря, на морѣ. Любопытно, что славянское «Пучина,» въ древней формѣ «Пѣчина,» есть исконное названіе для моря, то же, что греческое «Ποντος,» латинское «pontus;» а по законамъ языкоманія не-сомнѣенно, что это греческое и латинское слово въ славянской формѣ будетъ «Пѣть,» «Пѣть (съ носовымъ, понѣтъ, понѣтъ),» т. е. путь. Никто не удивится такому сбіжленію, вспомнивши, что горы разъединяютъ народъ, а море сближаетъ, что море именно есть путь, путь по премуществу торговый, какимъ и было оно для Филиникіянъ и Грековъ; сравните, при форичѣ «pontus,» латинское «pont-s,» «pont-is,» какъ мостъ, тотъ же «пѣть» черезъ рѣки; наше выражение «путь-дорога,» изъ которого вторую половину, т. е. «дорогу» нельзя употребить въ смыслѣ плаванія или путешествія по рѣкамъ и морямъ, намекаетъ также, что «путь» есть именно, по древнему значенію слова, для воды. Такъ точно, рядомъ съ «учиниою,» мы Русскіе имѣемъ доселѣ древнійшую форму—«путина,» «путинка,» ходъ по рѣкѣ, какъ выражаются наша бурлаки. Итакъ, представление Новгородцевъ въ поманутыхъ пѣсняхъ и сказкахъ соединяетъ съ моремъ и алатыремъ, съ пучиной и бѣлъ-горючимъ камнемъ, древнійшіе торговые пути по морю.

Еще шагъ по тѣнѣ же краямъ Руси, отъ Литвы, Руси Бѣлой, Пскова, Новгорола,— и Олонецкая область, высказываяся такъ лесно въ пѣсняхъ, собранымъ Н. Н. Рыбниковымъ, выводитъ намъ страшную Бабу-Латыміру (ч. 1, стр. 79, 80), отъ того же «Ла-

V

тырь-міра» или просто «Латыра.» А область Архангельская, однимъ еще шагомъ на Съверь, въ помѣщенной у насъ пѣсни № 3. соответственно «Латынірѣ» даетъ Бабу-Латыгорку, отъ «Латырь-горы,» гдѣ гора принята въ древнійшемъ славянскомъ знаменіи—«берега.»

По мѣрѣ этого удаленія отъ Литвы. Бѣлой Руси, и вообще краевъ ближайшихъ къ Балтійскому морю, по мѣрѣ расширенія Руси отъ древнійшихъ поселеній по Балтикъ съ одной стороны къ Северу, съ другой къ Югу. Дунаю и Черному морю, измѣняются и прелетавленія объ Алатырѣ. Въ нашей пѣсни изъ Архангельска, № 3-й, представительница Алатыря, Баба-Латыгорка съ сыномъ выводятся уже «отъ Студенаго моря,» т. е. Бѣлаго, и всего Съвернаго океана (см. стр. 17): слѣдовательно Алатырь представляется уже тамъ, гдѣ развилась и главная торговля Архангелогородцевъ; самое прозвище «бѣлый» должно было способствовать представлению.—Съ другой стороны, въ тѣхъ Стихахъ о Голубной Книге, которые вытекали изъ Стиховъ, Снисковъ или Святковъ Іерусалимскихъ, т. е. шли съ Юга, стлажившемъ Алатыря является уже море Черное, назвавшееся иначе «Теплымъ;» представлению способствовало и названіе камня Алатыря «горючимъ:» совершенно та же мѣна прозвище для моря, «Студенаго» и «Теплаго,» мѣна между областями Юга и Ставра, какъ видѣли мы выше въ мѣнѣ прозвище «горючаго» и «хладнаго» или «студенаго» для камня. Такъ читаемъ въ одномъ изъ снисковъ Голубной Книги, ближайшихъ къ Святкамъ Іерусалимскимъ:

Камшямъ камень-мать

Кармаўсъ камень Н.Литоръ (и.лектр.ч):

П. лежить онъ у моря Тёліло,

На восточномъ устьѣ Ролгскомъ (примѣшано еще море Каспійское);

А коя рыба съ моря пойдет

И о камень потрѣется,

П. на Русь той рыбы ловцамъ не добыть,

И птицамъ сѣ не убить,

И того году смерти ей не будетъ.

(Кол. Перех., вып. 2, стр. 338)

Здѣсь, хотя попроще дѣйствія неренессио уже къ Черному морю, а съ развитіемъ торговли даже къ Хвалыискому или Каспій-

10

VI

скому, по въ основам тѣ же представленія объ Алатырѣ, его чудо-
дѣйственной и цѣлебной силѣ, лаже о треніи, этомъ поразительномъ
ля древнихъ свойствъ янтаря, лавшемъ въ позднѣйшей наукѣ имя
электричеству.

Такимъ путемъ мало по малу разошлись по всей Руси представ-
ленія и имена «Алатыря,» до того, что перешли въ имена сель
и городовъ: сюда привисляемъ мы, кромѣ Алатыря, и названіе
А.г.ыр-ки; въ народномъ же говорѣ перелѣлано еще Алабырь и
А.г.аборъ, съ производными, въ значеніи какъ янтаря (алабырь),
такъ и хозяйства, домашняго устройства, распорядка (алаборъ, алă-
борать), вытекавшаго изъ древняго представленія о янтарной
и вмѣстѣ всей морской торговлѣ, прелирімчвости, промышленности
(противуположность—безалаберицина, безиорядокъ). Самый камень,
по мѣрѣ отдаленности разныхъ краевъ Руси отъ моря, явился уже
не морскихъ, а сухопутныхъ: такъ въ пѣсняхъ П. Н. Рыбникова
(на прим. ч. 1, стр. 149) «камень латырь» вмѣстѣ со столь же
танственнымъ «сырымъ дубомъ Невиномъ,» лежитъ въ чистомъ полѣ,
на крестовыхъ дорожкахъ, т. е. на перекресткѣ, и получаетъ одн-
наковое значеніе съ Чуромъ, который извѣстенъ по нашимъ зогово-
рамъ и которымъ чурались, заблиались и заговаривались (греч.
термъ, латин. «терминъ;» ср. ниже). Потому «бѣлъ-горючъ ка-
мень,» извѣстный по нашимъ пѣснямъ, который обыкновенно лежитъ
поерегъ дороги на перекресткѣ, рѣшая судьбу, кула пускаться бо-
гатырю, суля ему то женидьбу, то богатство, то смерть, ведетъ
свое происхожденіе отъ того же древняго Алатыря, рѣшавшаго судьбу
древнихъ странниковъ и торговцевъ; онъ только упрощенъ и введенъ
въ обходную жизнь.

Но, при этой обходности понятій и именъ, древнѣйшія представ-
ленія не уничтожились и время отъ времени, тамъ и самъ, возни-
канъ иаются въ народномъ творчествѣ. По мѣрѣ прекращенія
древней морской, Балтійской торговли, по мѣрѣ ухода съ того побе-
режья Славянъ Русскихъ, съ тѣлѣ поръ, какъ среди положительной
исторіи, въ теченіе XIII—XV вѣковъ, мало по малу Литва связа-
лась съ Нольшею, Бѣлая Русь подлегла имъ обнимъ, Корела, Корсь,
и вообще Чуль подчинилась Итнамъ, а вмѣстѣ съ тѣлѣ Литва явил-
лась «ноганою,» Корела «проклятою,» Бѣлая Русь иноязычною, и
т. и., предметъ древнѣйшихъ представленій отодвигался все далѣе и
далѣе, покрывался туманомъ, оставлялъ въ памяти народной одинъ лѣнь

VII

загадочные образы, безобразныя тѣн. Въ представлѣніи народномъ
обрисовался какой-то отлаленный край, глы живутъ А. порты (тѣ
же А. латырцы; прежніе издатели пѣсень видѣли здѣсь Лютеранъ):
Владиміръ посылаетъ Добрыню покорять пхъ, вмѣстѣ съ Чукшами
и Чудью облоглазою; тамъ цѣлый « Алатырскій міръ, » ибо оттуда
« баба. Іатымірка (ср. выше), » тамъ «Алатырская гора, » ибо оттуда
« баба Горынника, » « баба Іатыгорка (ср. выше), » тамъ «царство
А. ныберское (ср. выше алабырь, алаборъ, безалаберщина), во-
юющее съ Латинами и Итвою (ср. вып. 3, стр. 113—124);
выходцы оттуда — то же, что Нѣмцы, люди нѣмые, безтолковые язы-
комъ, вностранцы, иноземцы (ср. народное «нѣмой алаборъ» или
«алабырь, » безтолковый, косноязычный, нѣмой; Словарь В. П. Даля,
вып. 1, стр. 8); Алатырь и Алатырецъ — пройдоха, грубіянь; на-
конецъ оттуда выходы страшные, безобразные — Соловей-разбойникъ,
« Алатырецъ нѣкрѣщенный, » « баба Латымірка » и « Латыгорка. » Съ
сими послѣдними вознажаемся мы къ Пльѣ Муромцу.

Почему Соловей-разбойникъ названъ «Алатырцемъ»,» догадки мо-
гутъ быть разныя: вѣроятнѣ всего, что по пмени своему онъ соли-
женъ съ Соловьемъ Будимировичемъ, который приѣзжалъ изъ за
Волынскаго моря (можетъ статься съ Волина), съ Кодольскаго
острова, изъ города Леденца, и въ которомъ мы видѣли образецъ мор-
скихъ, вѣроятно прибалтійскихъ, наѣздниковъ, тѣмъ болѣе. что на
своемъ Соколѣ кораблѣ онъ чуть было не погублѣ Плью Муромца
и дѣйствительно былъ другою, только болѣе удалою и блестящею
стороною Соловья-разбойника, тотъ же Соловей-разбойникъ, только
не сухопутный, а морской (ср. Пкcии П. Н. Рыбн., ч. І, стр.
318-332, и въ «Замѣткѣ» стр. ІІ). Но почему «баба Горын-
чанка,» «Горыннка,» въ сказках «Яга-баба,» обрисована Алатыр-
кой, это еще виднѣе. Она, какъ извѣстно по пѣснамъ, владѣла не-
смѣтною золотою казной, спрятанной у нея: то же представлению,
что объ Алатырѣ, о древней торговѣ, а вмѣстѣ о древнемъ
богатетѣ. Далѣе — она мать извѣстнаго Збута, Бориски, Со-
кольцка, Поляницы: Илья прижилъ его въ дальней сторонѣ.
одолѣвъ «бабу» съ бою (ср. Пкcии П. Н. Рыбник.). Переходъ
древнейшаго начала къ новому, древней жизни въ новую, выражается
въ мноологіи, какъ извѣстно, тѣмъ, что это начало дѣлается
снерва доступнымъ, податливымъ, женственнымъ, и потомъ будить
съ началомъ новымъ. Такъ начало древнейшей Славяно-русской

10

VIII

жизни, начало, о коемъ мы говорили,—назовемъ его «Алатырскимъ,»
при переходѣ къ жизни последующей, приняло въ творчествѣ образъ
женщины, «бабы,» хотя еще мужественной, страшной; представитель
начала новаго, сложившагося міра-парода, Илья Муромецъ, по
старинству ближайшій къ пройденному періоду, вопреки послѣ-
дующему своему образу, въ которомъ является всегда степен-
нымъ, и холостымъ, не падкимъ на женщины, однако соблудилъ
когда-то съ «бабой,» и именно когда она жила съ стихійнымъ
богатыремъ Святогоромъ (ср. Пѣсни Н. Н. Рыбникова). Плодомъ
была опять реакція древняго начала: сыпь Збутъ явился образцемъ
враговъ сложившагося русскаго міра-парода, жестокимъ, броячимъ
удальцемъ, похожимъ на старыхъ стихійныхъ богатырей; опъ лаже
залумалъ убить отца своего, и только по счастію новое начало по-
было въ лицѣ проснувшагося Шльи Муромца.

Алатырскій періодъ жизни, какъ видите, соотвѣтствуетъ періоду
стихійному, броячему, кочевому, и, какъ этотъ же послѣдній,
отодвинувшись представленіямъ въ далекую глубь, высыпалъ изъ
себя страшныхъ чудовищъ, враговъ новаго порядка вещей.

Таковы были судьбы древнейшихъ представлений, связанныхъ съ
именемъ Алатыра. Въ дальнейшемъ ходѣ, при разветіи и водвореніи
христіанства, представлія эти измѣнились кореннымъ образомъ.
Когда послѣ древнихъ торговыхъ путешествій явились странствова-
нія по святымъ мѣстамъ, и особенно въ Иерусалимъ; когда мѣсто
Старшихъ и Владиміровыхъ богатырей заняли Калѣки Перехо-
жіе, и притомъ уже мирные, пищіе, пѣвцы Стиховъ; когда вмѣсто
Былии, съ возобладавшими интересами религіозными стали являться
чаще Стихи, а самая Голубіная Книга отъ древнейшихъ языческихъ,
космогоніческихъ и воегоніческихъ, представленій, стала вырабаты-
ваться воззрѣніями болѣе христіанскими (ср. Кал. Перех., вып. 2,
замѣчанія при Сводномъ Стихѣ Голуб. Кн.), тогда и Латырь-камень
получилъ совѣтмъ иное значеніе. Это сдѣлался уже тотъ камень,
падъ коиімъ, по преданію, былъ распать Христосъ, и сквозь кото-
рый текла съ распятія Его кровь на главу Аламову; этотъ-то ка-
мень, по разсказамъ и Стихамъ возвращавшихся изъ Иерусалима
странниковъ, былъ починицкимъ всякихъ именѣлений, духовнаго богат-
ства, новой жизни; отсюда, съ этихъ сказаний, запѣвалось начало
Голубіной Книги,—«отъ нашей отъ Аладыри и отъ той главы отъ
Аламовой;» отсюда, съ камнями, училъ Христосъ, разсылалъ Апо-

IX

столовъ, распускать книги по всей земли; отсюда родилась Книга Голубая, въ смыслѣ уже Священного писания (Ср. Кал. Перех., вып. 2). Древнейй Алатырь-камень облъ-горючий, цѣль давнихъ цу-тешествій, приканка Балтійскихъ моряковъ, награда отважныхъ тор-говцевъ, съ его моремъ и островомъ, съ его народомъ, съ его по-рожденіями, вторгавшимися въ поздѣйшую историческую жизнь Руси, — все это потонуло въ морѣ совершенно иныхъ и новыхъ христиан-скихъ воззрѣній, возстановляемое изъ глуби только средствами науки и научнымъ взглядомъ.

Переходимъ онять къ Ильѣ Муромцу.

По дорогѣ изъ Мурома къ Кіеву, по лучшимъ итѣснямъ, Нѣла снасветъ обыкновенно Черниговъ, съ его Сиверскимъ или Ствер-скимъ кназешь: по въ итѣси, помѣщенной у насъ въ 4-мѣ вынушѣ подъ № 1-мѣ, является вмѣсто того Кряковъ, т. е. Краковъ, и притомъ безъ книгъ, съ одиними горожанами, какъ вольный городъ. Это уже второй случай, доставляющей даныя для уразумѣнія древ-нѣйшихъ спошеній между Краковомъ и Кіевомъ: въ первый разъ это было по итѣснямъ П. Н. Рыбникова (см. ч. 1, стр. 413—422, и «Замѣтку» стр. IV). Ниже мы еще вернемся къ этому предмету.

Въ Былинахъ подъ № 4-мѣ и 5-мѣ, а также въ Побываль-щинѣ, прибавленной къ 5-му № въ разнорѣчияхъ, Нѣла борется съ поганымъ Нолищемъ или Ноломъ Скоропитомъ. При издании 1-го выюска (ср. въ «Замѣткѣ» стр. XXVIII, XXIX) мы не пимли въ виду еще ии одной Пѣсни о борьбѣ этого рода и напечатали одинъ только Сказки. Но съ техъ поръ у Н. Н. Рыбникова нашлось три такихъ Былины и Побывальщины (см. ч. 1, стр. 83—94), да столько же теперь у насъ, и потому дана возможность пѣсколько выяснить дѣло. Нолище, въ русской передачѣ Одолище (вързято съ производствомъ отъ глагола одолѣть, одолѣвать), является и въ другихъ итѣсняхъ, и при другихъ богатыряхъ: такъ онъ пред-ставляется врагомъ Ивана Голиновича (ср. вып. 3, стр. 9—19), т. е. вообще, какъ знаемъ уже мы, Русскаго Ивана-богатыря, а съ нимъ и всего слагавшагося міра-народа русскаго, при его выходѣ къ по-

X

ложительной истории; при этомъ опъ отожlectствуется по одну сторону
съ Кощемъ (ср. Пѣсни Рыбник., ч. 1, стр. 197—201), пред-
ставителемъ была кочеваго, а по другую съ царемъ Афронеемъ,
Ордою и Татарами, уже историческими врагами Руси (ср. вып. 3,
стр. 20—27, Пѣсни Рыбник. ч. 1, стр. 89—94). Здѣсь опъ
врагъ болѣе выѣшній. Но, въ столкновеніи съ Пльею, представите-
лемъ уже не одной выѣшней действительности, а выѣстъ и проник-
нувшихъ къ народу христіанскихъ началъ и воззрѣній, Иолище
является врагомъ христіанства, образцемъ язычества, въ сферѣ ми-
ологической. Поразительное доказательство не однажды повтореннаго
нами митнія объ отсутствіи въ Пльѣ Муромцѣ началъ языческихъ
мноческихъ, объ его христіанскомъ характерѣ : кто же изъ
страстныхъ искателей русской мноологіи и русскаго язычества мо-
жетъ допустить, чтобы представитель язычества боролся съ язы-
чествомъ, представитель мноологіи съ мноологіей—въ лицѣ врага
Идолища? И такъ Идолище — начало языческое: у него есть своя
«земля Идольска», » свое « царство Идолское (П. Рыбник., ч. 1,
стр. 88). » Какъ врагъ христіанства, онъ помѣщается въ коренной
странѣ христіанства, въ Ерусалимѣ (вып. 4, № 5); далѣе въ
странѣ, откуда пришло къ намъ Христіанство, въ Царьградѣ (здѣсь
же, см. Побывальщину въ разнорѣчіяхъ и П. Рыбник. № 17);
наконецъ въ землѣ Русской, въ Кіевѣ, куда проникло Христіанство
при началѣ исторіи (вып. 4, № 4, Сказки при 1-мь выпускѣ,
П. Рыбник. ч. 1, № 15). Здѣсь-то борется съ Идолищемъ Хрис-
тіанство въ лицѣ Пльи Муромца и побѣждаетъ. Обстоятельства по
всѣмъ пѣснямъ и сказкамъ пзложены весьма сходно и ясно. Идолище
обнасялиничалъ всю русскую землю, а главнымъ образомъ Кіевѣ; гос-
подство его, при появившейся склонности народа къ христіанству,
представляется ужаснымъ насилиемъ; онъ громадный, безобразный,
страшный; онъ; въ пьетъ чудовищными приемами, пожираетъ
жертвы, требуетъ жертвъ, и мало уже остается скота въ городѣ;
онъ не допускаетъ четьи-пѣтья церковнаго, звону колекольнаго,
прошенія милостыни Христовымъ изменѣ; князь по неволѣ ему
подчиняется, у княгини онъ держитъ руки въ назухѣ, народъ пере-
путанъ, въ ужасѣ. Плья узналѣтъ о томъ отъ Калѣкъ Перехожихъ:
пхѣ исконная обязанность и народное значение — разносить вѣси.
Но, представители кочеваго была, пережившіе его, слишкомъ уста
рѣли и ослабѣли, чтобы ветунить въ борьбу противъ началъ, нехо-

XI

дившихъ изъ того же кочевья и требовавшихъ на себя сплѣ новыхъ:
на упрекъ Ильи, зачѣмъ Калѣка оставилъ на облюмъ свѣтѣ Идолища.
Калѣка отвѣчаетъ: « Голова моя стала теперь при старости, нога
за ногу занимается, рука за руку заплетается. » Однако Илья при-
знаетъ, что въ Калѣкахъ силы есть еще явное его, занимаетъ у
нихъ платье, клюку: недостаетъ у нихъ лишь смѣлости, и ее береть
на себя представитель начала новаго. Въ разговорѣ съ Идолищемъ,
высказывая, сколько Илья пьетъ и ſтѣ, выражаетъ Муромецъ все
разлічіе лицъ новаго порядка вешей отъ старины: они вышли изъ
прежней стихійной громадности и безобразности къ размѣрамъ чело-
вѣческимъ, къ порядку, стройности и опредѣленности. Наконецъ,
когда Идолища нахлѣобучилъ и придавилъ Илья, князь не знаетъ чѣмъ
благодарить и « всѣ градскіе люди смерти Идолской обрадоваллись. »

---

Любопытно, что при этомъ случаѣ, въ одной изъ Былии, именно
подъ № 5-мъ въ 4-мъ вып., Калѣкою Перехожимъ является Да-
нило Пнатьевицѣ. Мы знаемъ это лицо уже изъ 3-го выпуска
(стр. 39—51). Но тамъ онъ является еще страшнымъ и грознымъ
богатыремъ, только лишь иросится у Владиміра пожить при монас-
тырѣ и только лишь вступаетъ въ разрядъ Калѣкъ. Потому въ
« Замѣткѣ (стр. III, IV) » мы высказали ожиданіе новыхъ объ
немъ иćсень и выразли мнѣніе, что « въ настоящемъ видѣ своемъ
онъ припадлежитъ другому слою жизни, тожественъ съ Калѣками
Перехожими. » Пѣсня новая, передъ нашими глазами, подтвердила
такое воззрѣніе. Илья Муромецъ признаетъ въ Данилѣ ората и
достаточную сплу на борьбу со врагомъ, но Данило самъ уже от-
кланяетъ ее и приведенными выше словами рисуетъ свою старость
и слабость. новый период, наступившій для Калѣкъ съ развитіемъ
христіанскихъ понятій и завлекшій эти лица въ странствованія по
святымъ иćстамъ, въ храненіе и передачу народныхъ слуховъ и
преданій, въ созданіе и пѣніе Стиховъ.

---

Побывавшина, прибавленная нами въ разнорѣчіяхъ къ Былии
№ 5-й, выводить двухъ доселѣ неизвѣстныхъ еще богатырей, и,
суля по сотоварничеству съ Сухапомъ, Ильею, Добрынею и т. п.,

XII

въроятно или старших, или по крайности ровестниковъ симъ по-
следнимъ. Къ сожалѣнію, отъ илхъ приходится почти отказаться на
самой первой порѣ знайства. Однѣ богатырь Гланитъ, таково
кажется чтеніе: охотники до мноологіи могутъ сопоставить его съ
ugеческимъ гигантомъ Янетомъ, или, еще ближе, съ Алитою,
.Ганитомъ, извѣстнымъ борцемъ противъ Кентавровъ, нашихъ
Полкановъ; но, чтò очень можетъ быть, вѣриѣ считать (а побы-
вальщина занята изъ поздней рукописи) Гланитъ, Гранитъ, и
тогда это уже поздѣе сочиненное липе. Другой — «Дворянинъ
Булья Палица:» это ошюбка вмѣсто Поляница, побъ въ сказкахъ
извѣстей Бульй-Полянинъ, Старшій и страшный богатырь, врагъ
п сотоварниць Пвана богатыря; см. объ немъ ниже; вспомините
также (вып. 3, «Замѣтка,» стр. XVI) Пвана или Пвашку
Булью Энанчу, который дворитъ или служитъ у царя Далмата по
сказкѣ объ Ерусланѣ Лазаревичѣ. Во всякомъ случае оба эти лица
пока еще довольно сомнительны и остается ждать объ илхъ какихъ
пнбудь новыхъ указаний.

---

Былина полъ № 6-мь прекрасна по складу и творчеству, но
весьма обыкновенна по содержанію: осада Кіева Татарян и спасеніе
черезъ Плью Муромца. Здѣе важны только двѣ подробности. Это,
во первыхъ, о сорѣ Илии съ Владимиромъ: мы узнаемъ, что всѣд-
ствіе того Пльѣ съ пѣкоторыми другими богатырями «отказано
было отъ Кіева двѣнадцать лѣтъ;» что Владимиръ по истечении этого
срока встрѣтилъ Плью лишь нечаянно, и то не узналъ подъ олѣж-
дою Калѣп Перехожаго; что при наступившей облѣ олѣ упрежен-
но упросилъ Плью «постараться за вѣру христіянскую не ради его,
князя, не для-ради книгописіи Ариансіи, не для церквей п монасты-
рей, а для облѣныхъ вдовъ и малыхъ дѣтей.» Вотъ свойство Плии-
ной службы, вотъ чему служилъ олѣ богатыремъ, какъ выборный
Дружины Земской и совѣсть не членъ Дружины Княжеской.—Дру-
гая любовь тая подробность касается отношенія Плья къ богатырямъ
Старшимъ. Мы знаемъ изъ прежнихъ вышесковъ (на прим. 1, стр. 45),
что когда Плья прибылъ первы разъ въ Кіевъ, олѣ нашелъ еще
Старшихъ богатырей вокругъ Владимира: Самсона Колывановича,
Сухана, Комантьевича, Святогора, Полканя и т. д. Но, когда Плья

XIII

вступилъ уже въ службу Владиміру, когда въ лапцѣ пхъ обоихъ на-
чался уже новый порядокъ вещей, о котором говорили мы не разъ,
порядокъ сложившагося міра-парода, действующаго entre себя, тогда,
по был, замѣчательнымъ образомъ. Старшие богатыри уже вы-
ступили изъ Кіева, помѣстились въ сторонѣ отъ него, то—изрѣдка—
на богатырской заставѣ (на прим. Колыванъ, Самсонъ, вып. 1,
стр. 7), а иначе — и чаще — въ какомъ-то укромномъ мѣстѣ, гдѣ-
то въ полѣ, толкка въ сторонѣ отъ Кіева (см. вып. 1, стр. 58—63,
Самсонъ, Святогоръ, Колывановичъ; вып. 4, въ былѣнѣ, о которой
идетъ дѣю, стр. 44, Самсонъ съ прочими). Разсматривая внима-
тельно всѣ означенные сей-часъ мѣста изъ пѣсель, видимъ, что по
нимъ Плья, какъ представитель начала новаго, еще въ другой со
Старшины богатырями, но не всегда стоитъ съ ними за одно на ихней
столицѣ, а напротивъ, въ противоположность имъ, часто держится
въ самомъ Кіевѣ, какъ средоточій цовой жизни. Отсюда, при на-
ступлѣніи обѣды, требующей подмоги общей, отправляется онъ при-
глашать на боевое дѣло богатырей Старшихъ, подъявляетъ къ
нимъ, уговариваетъ тронуться; они двигаются не скоро, какоь не-
охотно и только по просьбѣ Пльи, связующаго старый порядокъ ве-
щей съ новымъ. По совершеніи подвига Муромецъ бѣдетъ къ нимъ,
на ихъ стоянку, съ гостинъ, какъ къ постороннію (вып. 1, стр.
63, 64), и пѣсня прибавляется, что этимъ богатырямъ «въ Кіевѣ
нельзя жить: разгуляются — распотѣшатеся. распотѣшатеся —
станутъ всѣхъ толкать, а такія потѣхи богатырей народу было не вытер-
пѣть.» Ермакъ же, который въ этихъ случаяхъ сопливается съ Нѣю,
но какъ несравненно младшимъ, почему и называется «племянникомъ
Пльи,» «литею» двѣпалиати лѣть (ср. пѣсни Рыбник, № 19—21),
Ермакъ даже не вводить къ Старшимъ богатырямъ въ шатерѣ, и они
оставляютъ его равнодушно на краю гибели, если бы, какъ « дурней, »
не убѣдилъ ихъ Плья Муромецъ на выручку: будучи самъ образомцемъ
началъ новыхъ, Плья привѣтливъ и благосклоненъ, отечески распо-
ложенъ къ началамъ еще младшимъ и юнѣшимъ.

---

По въ жизни русской, а отсюда и въ былевомъ творчествѣ, на-
ступила со временемъ пора, когда въ известномъ отношении устарѣлъ
и Плья, когда при возбуждении, или, лучше, вторглись новыхъ

XIV

началахъ жизни, онъ самъ уже долженъ былъ стать къ нимъ въ
противовѣстіе, онъ былъ представителемъ началъ истиныхъ, а
потому вѣчныхъ, ибо оставался всегда представителемъ народа: по
эти начала, при развитіи началъ новыхъ, получали условную поста-
новку, выгненныя были иными, а потому образъ Ильи суровѣлъ и
старѣлъ, припиналъ на себя необычную гибвность и раздражитель-
ность, даже жестокость: въ творчествѣ былевомъ это выражается
ссорою его съ Владимиріемъ, и такова пѣсня 4 го вышуска подъ
№ 7-мъ. Мы встрѣчали уже не разъ, какъ за смертье слово прав-
ды Владимиръ сажалъ Плью въ тюрьму, т. е. сводилъ этого пред-
ставителя съ поприща生活ія (на прим. вып. 1, стр. 67; выш. 3,
стр. 34); огнѣчали и цѣлыя пѣсни, посвященныя описанію этой
ссоры (вып. 1, стр. 77—86), а выше замѣтили, что въ слѣд-
ствіе того Плья не былъ двѣпадцать лѣгъ въ Кіевѣ. Такова же
былина, по поводу которой мы говоримъ теперь. Прежде мы объ-
яснили эту ссору такъ (вып. 2, «Замѣтка,» стр. XXI): «Степен-
чейшій изъ богатырей, Плья Муромецъ, поссорившись изъ за не-
вииманія съ княземъ Владимирою, бродить по Кіеву и стрѣлаетъ—
уже не по повалушамъ, не по Маринкѣ и не по Тугарину ( какъ Доб-
рыя), а даже по церквамъ и церковнымъ маковкамъ. Подобные
подвиги, на языкѣ пѣсень, значать обыкновенно, что въ народныхъ
представленийъ богатырь отступаетъ отъ цѣлаго порядка вещей,
свойственного извѣствому времени, на примѣръ Владимирова: что онъ
старше этого времени или моложе.» Добрыя, по поводу котораго
мы это говорили, былъ действительно моложе, юнѣе безобразія, вопло-
щеннаго въ Марши, въ ея миломъ другѣ Змѣѣ и во всей этой обста-
новкѣ, отъ того и боролесья; Плья же, въ ссорѣ съ Владимиромъ, оче-
видно старше наступившей новой жизни. Потому въ 1-мъ вып. («За-
мѣтка.» стр. XXVII) мы выяснили обстоятельство, что въ пѣсняхъ
этого рода «Владиміръ называется уже Царемъ; его и Плью водять
подъ руки,—обрядность, какою пѣсни не окружаютъ дворъ Влади-
міра; онъ встрѣчаетъ Плью названіемъ «сельщины и деревеньщины;»
даже убѣдившись въ спѣх его богатырства, сажаетъ его только «по
край стола, по край скамьи.» Выразивши свое недовольство, пооп-
шил всѣхъ кромѣ сирятавшагося князя, Плья изчезаетъ. «Чувствуется
живо,» говорили мы, «какъ сходить онъ съ поприща вѣтнихъ лѣй-
ствій и уходить внутрь народного сознанія, гдѣ теряется съ своимъ
пменемъ, но продолжаетъ творить какъ спла внутренняя. И копечно

XV

въ самомъ П.П., по преподобному образѣ народа, народъ на-
черталъ свою собственную историю, въ ту пору, когда ухолилъ съ
поля виѣшней деятельности во внутреннюю область глубокаго созна-
нія.» Теперь, когда при изданіи пѣсень, собранныхъ Н. Н. Рыб-
никовымъ и при З-мъ выпускѣ пѣсень П. В. К. (см. въ обоихъ
«Замѣтку») мы высказали воззрѣнія свои на отношенія Земли и Зем-
ской Дружины къ Дружины Княжеской и всѣмъ последующимъ яв-
леніямъ Государственности, теперь можемъ мы высказаться опрелѣ-
леніѣ: Плья—представитель Дружины Земской, а за нею и всей
Земли, міра-парода; разсказанная въ пѣсняхъ ссора и борьба его
съ Владпіромъ и дворомъ княжескимъ есть конечно ссора и борь-
ба съ Дружиною Княжеской, со всѣми началами нового Княжескаго
порядка вещей, смѣившагося потомъ Царскимъ и вообще Государствен-
нымъ; при этомъ теченіи событій, мало по малу Земля, пли ея житель—
мірѣ-народъ, въ лицѣ Ильи по пѣснямъ исчелаетъ, «нѣтъ ни вѣсти
ни новѣсти,» исчезаетъ изъ міра виѣшихъ событій, отданныхъ пред-
почтеннымъ сословіямъ и двигателямъ; сходитъ въ подземелье,
т. е. внутрь земли, въ пещеры; строптъ тамъ церкви, т. е. отдается
одной внутренней жизни, вѣрѣ, пли является здѣсь моналии, какъ
извѣстно изъ приведенного нами преданія (вып. 1, Прилож., стр.
XXII); пли, наконецъ, каменнѣтъ, какъ мы знаемъ уже изъ пѣс-
ней прежнихъ и изъ новаго сказанія, выраженнаго двустишіемъ и
приведенного въ 4-мъ выпускѣ. Но, чтò скрывается съ паружи,
часто еще сильнѣе бываетъ внутри; духъ можетъ быть вызванъ,
можетъ выйти самъ и изъ подземелья; монхи, по видимому немощныя
смертію, могутъ быть мощы цѣлебною силою на другихъ, и, сами
цѣлыя, могутъ цѣлить и давать пѣлость притекающимъ, чрезъ одно
даже прикосновеніе и цѣлованіе; въ самомъ камни скрывается искра,
изъ камня огонь, и въ области правственной камень одного значенія
съ незмѣнной тверлостью, не поддающейся тѣнностью, упорною свя-
зію частей, сокрушающей грозою для того, кто враждебно приразится.
И въ позиційной времена Русской исторіи бывала пора, когда Земля
подымалась и оживала для виѣшней деятельности, являлась спасите-
лемъ въ міръ видимый; и послѣ крайняго ея полавленія, послѣ пол-
торасталѣтняго пребыванія въ подземельѣ, въ силу новыхъ, со-
временныхъ событій, оттуда же жлежется обозвеніе и спасеніе.—
Возврашаемся къ помянутой ссорѣ и борьбѣ. По новымъ пѣснямъ,
только что отвечатаннымъ у насъ иодъ № 7-мъ и 8-мъ, Вла-

XVI

диніръ, не узнавши Плью послѣ долгой разлуки, забывши черты его и смѣшавши съ другими, садилъ было появившагося гостя не съ боярами, съ которыми самъ сидѣлъ, а съ дѣтями боярскими; на языкѣ Пльи, которому—разумѣтесь—сочувствуетъ пѣсня, а за нею и весь народъ, это вышли вороны съ воронками; тридцать бояринчи ковъ оказались воробьями; чтобъ и побыть, чтобъ подѣлать съ Пльею? Высѣлали богатырей на гостя, они его попалкивали, они его попѣхивали: гость не шатнется, на буйной гавь колкакъ не трягнется, а они понытъ, раз seatы; коли охота позабавиться, охота понотѣшнѣла, гляди только на эту кару, снимешь охоту тѣшнѣться; позло и сопхватиться, сажать въ лучшее мѣсто: на природѣ коли не почёветвовали, на отыздѣ гостя не учёствующешь. Такъ понималъ и понялъ народъ ссору прошедшихъ временъ, а чергы будущаго примиренія разбросалъ въ томъ образъ своего любимаго богатыря, когда онъ является спасителемъ и «старается за вѣру христіянскую не для князя, не для княгини, не для церквей и монастырей, а для обѣдныхъ вдовъ и малыхъ дѣтей.» Для нѣкоторыхъ можетъ показаться странно, отчего въ этихъ очеркахъ, столь вѣрио выдержанныхъ, Плья побиваетъ и прочихъ богатырей вокругъ Владимира, представителей, какъ мы знаемъ, также Земской Дружины? Но они были такими представителями для известнаго времени, а тутъ, по приказу князя, бросались на Плью, и мы припоминаемъ сказанное прежде, при изданіи Пѣсень Н. Н. Рыбникова («Замѣтка.» стр. XVI), какъ Дружина Земская измѣнила со временемъ Землѣ и превратилась мало по малу въ Дружину Княжескую, а потомъ перешла вообще въ службу Государству, въ слуги Государевы. Въ этомъ послѣднемъ значеніи и терпѣтъ она кару стѣ Пльи. Для большей ясности, повторимъ исторію Данилы Демисьича (вып. 3, стр. 32—37). Онъ навлекъ на себя постыдную зависть Владимира, а отсюда гибкъ и осталу: напрасно, въ этихъ мечтахъ государя и государства о далекой облой лебеди, въ этомъ умыслѣ на яснаго сокола, предупреждая Плья—«изведешь яснаго сокола, не пымать облой лебеди:» голосъ правлы задушѣвъ погребомъ. Настаетъ время борьбы; жена готовить Даниль липшія стрѣлы: «лишилъ стрѣлочка пригдится, пойдетъ она ни по князь, не по барнѣ, а по своему братѣ богатырѣ.» Предчувствіе женщинъ вѣрио: послушные слуги князя, въ полѣ выēзжаютъ на Данилу свои братья, богатыри; заплакалъ Данила горючими слезами: «Зять, го-

XVII

раздо я князю еталь, непадобень, знать, Володиміру не слуга я былъ!»
Норубілъ онъ напавшихъ: выйджаютъ врагами самые близкие, самые
родимые; тогда говорить, Данила: «Ужъ и въ правду, знать, на меня
Господь прогибвался, Володиміръ князь на удалаго осёрдился; еще
гдѣ это сливано, гдѣ видано,— брать на брата со боямъ идетъ?»
Данила не перенесъ такого горя. Но мы заемъ (вып. 3, «Замѣт-
ка,» стр. III), что творчество народное спасло Данилу, какъ пред-
ставителя Земли: онъ воскресаетъ въ лицѣ Ставра, о которомъ
скоро мы скажемъ еще подробіе, и Ставръ, посаженный княземъ
въ ногребъ по той же зависти, спасень женюю, Василисой Мику-
лишной, знаменитой старшей дочерью знаменитѣйшаго представителя
Земли, Микулы Селяниновича. Тамъ, гдѣ въ разгарѣ вражды и
борьбы между силами мужескими дѣло могло кончиться только ги-
белью той или другой стороны, тамъ выступаетъ для спасенія спла
женственная, спла задушевная, теплая, примирительная, смаг-
чающая. Она всегда готова воспрянуть въ народѣ, въ рѣшитель-
ную минуту взять силу, какъ взяла на себя Василиса мужескій об-
разъ, и броситься на полвигъ самопожертвованія, чтобы затушить
вражду, простить и помиловать. Здѣсь надежда на мирный выходъ
изъ борьбы для исторіи, здѣсь успокоеніе для обливаго творчества
и выходъ его изъ трагическихъ началъ на привычный покойный путь
былины.

---

Благодаря описанию هذه со Владимиrow, выпаднулось въ
въ пѣсняхъ лицо богатыря Зальшанина. Мужчины Зальшане из-
вѣсты были давно (ср. вып. 1, стр. 45, въ ряду Старшихъ бо-
гатырей; Рыбник. ч. 1, стр. 75, на Кіевской богатырской заставѣ);
они заходили даже и въ Новгородъ, приставая къ шайкѣ тамошнихъ
удальцевъ (ср. Киршу, о Васильѣ Буслаевѣ, стр. 75); въ напе-
чатанномъ теперь у насъ № 7-мь и 8-мь является еще Богатырь
Зальшанинъ или Заолшанинъ, даже со определеннымъ именемъ—
Никита, Нвановичъ, въ числѣ также «затѣжихъ молодцовъ,» явив-
шихся служить Владиміру (см. стр. 50), а въ побывальщику,
присоединенной какъ разнорѣчіе къ № 5-му, онъ называется Аво-
риянномъ: Аборянина же Заолшанина, служившаго Владиміру,
зналъ и Чулковъ, вставивши его въ свои передачи народныхъ ска-

XVIII

зокъ (ср. пад. 3-е, 1820 г., ч. 5). Въ эти данъя очень важны, п, какъ выпускъ 2-й вывелъ намъ жиыми лицами братьевъ Збродовичей, пзвѣстныхъ дотолѣ вскользь и лишь по имени, такъ выпускъ настоящій, 4-й, даетъ для науки, изълѣдующей наролное облиное творчество, новый предметъ, новое лицо замѣчательнаго богатыря. Мужчины, богатыри, дворяне, особаго имени,—все это заставляетъ предполагать цѣлый особый край, откуда они заѣзжали и поступали на службу Руси, въ число ея удальцевъ, богатырей, слугъ княжескихъ. Иѣствительно, до изданія пѣсень, собранныхъ Кирѣевскимъ п Рыбниковымъ, по пѣснишься пѣсеннымъ даннымъ знали подробіе одну лишь сторону, обмывавшую собою древнюю Русь, сторону, окрашенную восточными, всего болѣе Татарскими, красками и пменами: теперь довольно ярко очертился п край Западный. Съ одной стороны Подолія, Галичъ, Волынь, даже отдаленный Краковъ (которыйй спасается Пьею и въ пѣсняхъ Рыбникова высылать богатырей ко Владиміру), съ другой Литва—получили важное мѣсто въ пѣсенной этнографіі. Во времена Владимира конечно въ этихъ мѣстностяхъ большею частію было племя и нарѣчіе Русское, лотя въ переходѣ къ Западно-Славянскому; но для пѣсней взята точка зрѣнія пѣсколько ослѣе поздняя: правда, туда загуливаютъ часто Русскіе удальцы, богатыри и калѣчи переходіе, а равно оттуда заходить много скателей приключеній и готовыхъ слугъ на собственную Русь и въ Кіевъ, такъ что весь этотъ Западный край является союзнымъ и Владиміръ беретъ даже оттуда знаменитую свою Аираксію; тѣнъ не ме- пѣе все-таки и вѣздѣ этотъ край представляется отдельнымъ, порою даже враждебнымъ, съ особымъ пменемъ грозныхъ королей, королевичей, королевень, въ противоположность царя иль, царевичамъ и царевнамъ, характеризующимъ постоянно сторону Восточную. На томъ же Западѣ относительно древней Руси, было много дикихъ нушей, Лисы, Лисы, съ пропводными Зальсье, Ольско, Ольшице, Золісье, Польсье, Подлесье, и проч., откуда въ польскій языкъ, а вмѣстѣ въ запад-но-русское нарѣчіе перешло такое миожество своеобразныхъ фамилій. Иcно, что оттуда же въ пѣсняхъ всѣ Зальшане или Золшане: во первыхъ мужчи, какъ нишій слой парода, далѣе дворяне,—имя, кото- рымъ изстари любили наши обозначать премущественно западныхъ сонцеменниковъ, шляхту, однодворцевъ и т. д.,—становшіеся при дворѣ князя новыми дворянами, въ службѣ Земѣ богатырями, и т. и. Таковъ же Никита Наволочь. Онъ, какъ сказано, въ числѣ

XIX

«затѣзжилъ молодцевъ,» пришедшихъ служить Владиміру (вып. 4. стр. 50); не боятса ни Татаръ, ни Кіевскихъ богатырей (тамъ же); «пезнамъ человѣкъ» на приходѣ (стр. 49), не извѣстень спачала богатырямъ вокругъ Владиміра, такъ что Илья, не желая быть узланимъ, выдаетъ себя за Никиту (стр. 46—49); на служѣ Владиміру, онъ является какъ «богатырь» и лаже въ ряду Старшихъ богатырей (стр. 24—38, 44); участвуетъ въ походѣ про- чихъ богатырей изъ Кіева на Царыградъ (стр. 24—38), на рѣчи выставляется впереди лругихъ, выбирается посломъ (стр. 31, 32, 35, 36), и т. д. Самый ужасъ, который собственно наводитъ Илья на Кіевъ по пѣснямъ № 7-й и 8-й, выдавая себя Никитою, со- ставляетъ конечно отличительный признакъ и сего послѣдняго, гроз- наго и страшнаго, какимъ въ народныхъ представленіяхъ былъ и есть всегда пришелецъ.

Никита выдѣлился передъ нами изъ цѣлой кучи Залѣшанъ: по новоду его мы скажемъ здесь еще нѣсколько словъ о подобныхъ скученныхъ богатыряхъ Желая одинимъ размахомъ кисти намѣтить иногда цѣлую эпоху, или цѣлый край, высылавшій богатырей на общее дѣло, или сложность какихъ эпох богатырскихъ свойствъ, былевая пѣсня размѣщаетъ пѣкоторыя лица кучами. Чѣмъ ближе знакомимся мы съ творчествомъ и вскрываемъ въ народѣ остатки его, тѣмъ успешнѣе различаемъ въ этихъ кучахъ лица отличныя, представи- телей кучи: такъ изъ кучи прежнихъ Старшихъ богатырей, бла- годаря новѣшимъ открытіямъ, выдѣлилось нѣсколько особыхъ и яркихъ лицъ; такъ изъ Суцѣальцевъ получили мы въ 3-мъ выпускѣ и ука- женъ еще ниже одного особаго Гуровца. Суцѣальца; изъ Залѣ- шанъ выдвинулся Никита. Таковы же братья Збродовичи, по самому имени — збродъ, сборные удальцы; подобно Залѣша- намъ, они пропищаютъ и въ Новгородъ (ср. Киршу, стр. 76, о Васильѣ Буславѣ), въ чペлѣ семи; въ томъ же числѣ появляются въ Кіевѣ, притомъ между Старшими богатырями, вокругъ Владиміра или на Кіевской богатырской заствѣ (вып. 1, стр. 45; Рыбник. ч. 1, стр. 75, подъ именемъ Градовичей); нашъ выпускъ 2-й выдѣлилъ отсюда уже двоихъ, далъ имъ определенное значеніе, бы- левое и оприще дѣйствій, и, сообразно тому, даже имя — Петрови-

XX

чей; въ пѣсняхъ у Рыбник. тѣ же лица опредѣлены еще далѣе,
королевичами изъ Крякова, Лукою и Нѣтрой Петровичами
(см. ч. І, стр. 413 и дал.). Для другихъ мы должны выждать
еще новыхъ открытій: безъ того они доселѣ остаются кучами, напр.
Принченки и Хапилонки или Хапиловки. Правда, одна пѣсня
изшего 1-го выпуска (стр. 45) успешна и отсюда вылѣлить «двухъ
братьев Хапиловыхъ,» помѣстивши ихъ между Старшили богаты-
рами вокругъ Владимира: при всемъ томъ они остаются доселѣ
собирательнымъ именемъ изъ которыхъ богатырскихъ свойствъ; это,
какъ объяснил мы въ примѣчаніи къ стр. 63-й настоящаго выпус-
ка, не больше какъ прыгкие и хваты. На оборотъ, иногда
собственныя имена обращены въ глаголъ, въ действіе: на примѣръ,
въ кучѣ удальцевъ мы встрѣчаемъ часто Сёку и Спирию, и они
характеризуютъ цѣлую кучу, посѣмываютъ, посниряютъ.

8

Теперь, сказавши о пѣсняхъ, помѣшенихъ въ нашемъ 4-мъ вы-
пускѣ въ первые, о пѣсняхъ новыхъ, мы прибавимъ дополненія къ
пѣснямъ отпечатаннымъ прежде.

Здѣсь, прежде всего, представляется намъ возможность нѣсколько
дополнить свѣдѣнія объ А.мешѣ Поповичѣ.

Какобы въ подтвержденіе счастливой и остроумной мысли, давно
уже зародившейся въ головѣ ученыхъ, во вылѣнутой въ послѣд-
нее время на поприще строгой наукъ М. И. Погодинымъ и
Н. А. Лавровскимъ, о томъ, что населеніе, запавшее края
нынѣшней Малой Руси, пришло сюда гораздо поздіе; что оно-то и
образовало нынѣшнюю Малую Русь, обособивши ее свопмь бытомъ
и нарѣчіемъ отъ Великой, или просто отъ Руси; что, напротивъ,
прежнее срединное населеніе этой области, при которомъ зачалась
положительная наша история, было именно населеніе Великорусское,
или просто Русское, по совершенному одинаковое съ тѣмъ, что обо-
значено впослѣдствіи и доселѣ извѣстно подъ именемъ Руси Великой;
паконецъ, что эта Русь покинула средоточіе своего перваго мѣсто-
пребыванія послѣ такъ называемаго Кіевскаго періода, за погромомъ
Татаръ и отчасти въ теченіе возрасташаго Литовскаго владычества:
подтверждениемъ, говоримъ, всему этому служатъ Былевыя пѣсни.
Всѣ они, съ содержаніемъ Кіевскаго періода или, чтò то же, вре-

XXI

мени Владимірова (по этимъ именемъ окрашенъ, какъ известно,
цѣлый периодъ), принадлежать исключительно Великой Руси, и по
мѣсту своего сохраненія доселѣ, и по вутреннему характеру изоб-
раженной жизни, и по приемамъ творчества, и по языку. Запѣча-
тельно здѣсь одно обстоятельство: переселенцы изъ древней облас-
ти, — назовемъ ее Кіевскою, — не могли перейти въ ближайшія
мѣстности: они были занаты болѣе густынѣ населеніемъ Руси; по-
тому движение должно было устремиться на окраины тогласнейи Ве-
ликой Руси. Сообразно сему, бѣдные собычныя и лучшія былевыя
пѣсни находимъ именно въ областяхъ Симбирской, Нижегородской,
Саратовской, Оренбургской, Пермской, Сибирской, Архангельской
и Олонецкой. Особенно прославились въ этомъ отношеніи трп по-
слѣднія области, а изъ нихъ Олонецкая (по пѣснямъ, собраннымъ
Н. Н. Рыбниковымъ): здѣсь встрѣчаемъ такія подробностей въ изоб-
раженіи времени Владимірова, какія могли быть павѣстны только
туземцамъ, свидѣтелямъ описуемаго, а удержаться такъ живо въ
памяти могли только у нихъ, унесшихъ съ собою впечатлѣнія и
преданія изъ старой области въ области новыя; и языкъ этихъ
областей — въ высшей степени замѣчательно — посить доселѣ пѣко-
торые признаки Западной или Юго-западной рѣчи. Сходное явленіе
видимъ у Сербовъ: когда Старая Сербія, срелоточіе лучшаго периода
Сербскаго древнаго государства, была покинута старожилами, то,
переселяясь, они разнесли съ собой оттуда всѣ лучшія Былевыя
пѣсни, всѣ живѣйшія преданія старины, храня ихъ и на новыхъ
мѣстахъ жительства. Даже и помимо содержанія, Былевое твор-
чество вообще отличается особенностью древностію и силою лѣшь у
Великой Руси, на ея языкѣ: здѣсь-то сохранились лучшіе Старшіе
Былевые Стихи (духовнаго содержанія), тогда какъ напротивъ,
сколько намъ известно, у пылѣній Малой Руси они существуютъ
большею частію въ видѣ Младшихъ, въ видѣ Несальмъ, или произ-
веденій поздѣйшихъ Юго-западныхъ школъ. — Съ другой стороны,
у Малой Руси, въ ея пылѣніемъ мѣстнымъ средоточіи, мы въ
встрѣчаемъ, ип прежде, ип пылче, Былевыхъ пѣсень изъ вре-
меніи Владимірова: исключеніе развѣ за нѣсколькими обрывка-
ми, или обличающими заинтересованіе, изъ крижное происхожденіе,
или слабость и мелкость творчества, отсутствіе подробностей изъ
древней жизни. Все лучшее Былевое творчество Малой Руси,
всѣ ея Думы, столь знаменитыя и действительно превосходныя,

11

ХХІІ

по содержанию начинаются периодом Козачества (въ обширномъ
смыслѣ) и сюда лишь примыкаютъ своими интересами. Тѣ изъ
нихъ, которые по видимому старше содержаніемъ и происхожденіемъ,
приписываются времени болѣе древнему потому лишь, что въ нихъ
не встřѣчается именъ позднѣйшихъ гетмановъ и вообще извѣстныхъ
героевъ козачества, что действующія лица ихъ безвѣстнѣе и туман-
нѣе, подробности неопредѣленнѣе, намеки загадочнѣе. Но это явно
уже слой пѣсень такъ называемыхъ Безымянныхъ, непзѣримо
младшихъ сравнительно съ выразительными Былевыми пѣснями дреь-
нѣйшаго периода, уцѣлѣвшимъ в Великой Руси. Да и героп ихъ,
хотя были бы действительно старше Козачества, хотя бы вышли
изъ глубочайшей древности, все-таки въ настоящемъ видѣ своемъ,
потерявъ опредѣленное имя, мѣсто и время, обращены всѣ болѣе
или менѣе красками козачества, связаны съ нимъ своими образами,
обстоятельствами, приемами, однимъ словомъ передѣланы въ козаковъ.
Такъ точно Болгаре, въ многочисленныхъ переселеніяхъ затерявши
образы и преданія своего древняго царства, до-турецкаго, въ Бы-
левомъ своемъ творчествѣ знаютъ одинъ лишь героевъ—хайдуковъ,
порожленіе эпохи Турецкой, и, если уберегли икоторые образы изъ
старины предшествовавшей, то совершенно оцѣвили ихъ цвѣтомъ
хайдукства, подѣлали изъ нихъ хайдуковъ, тѣмъ лишь отличны-
отъ эпохи позднѣйшей, что именъ ихъ нельзя уже подыскать въ
позднѣйшей исторіи, что образы ихъ туманнѣе и неопредѣленнѣе.
Всякой, глядя на пѣсни ихъ, убедится несомнѣенно, что области
древняго царства Болгарскаго населены были совѣстѣ нными ста-
рожилами, унесшими съ собой пѣсни и преданія, но не усѣнѣвшими
ихъ уберечь и загибшими въ погромахъ; пытѣшніе же населенцы
пришли позиціе въ эти края, передвижились сюда отпиуда и потому
ведутъ начало своего Былеваго творчества съ эпохи позднѣйшей.
Различіе отъ Руси здѣсь въ томъ лишь, и различіе очень важное,
что старожилы Кіевской страны не загибли и сберегли старину на
новыхъ мѣстахъ поселенія: по его была и есть Русь Великая; Русь
Малая, положенная къ ней и обособившаяся, не могла въ Былевомъ
творчествѣ удержать старины Владиміровой потому, что не пѣла
ея, потому что она унесена была старожилами въ мѣстности пыя,
оставивши по сельѣ преемникамъ лишь слѣдомъ, намеки, догадки. —
Такова именно Дума, о которойъ хотимъ сказать мы. Она пивѣстна
и по ирежимъ печатнымъ изламьямъ, мы же приведемъ образецъ

XXIV

Грыцько Полуусенко Гетьманъ Запорозьской ¹),
Другій Олексій Поповичь Пырятинський ²).

То оть винь межлу вряды ³) хождае,

Сювами промовляе:

« Козаки, добри молодьци!

«, Йобрѣ училиге,

« Мины на тетиновьку вздыймите,

• Назадъ мины руки звяжьте,

• Червонымъ оккомитомъ ⁴) очи захустіте,

« Ясни мичь возьмите,

« Сь пільчь головоньку здыймите,

« У Чорне море метыте:

« Не хай я не буду больше

« Чорнымъ моремъ гуляты,

« Козакивъ съ-между війска тераты ⁵) !»

То козаки промовляють:

«« Олексію Поповичу,

« Писарь войсковій, козаче лестровый ¹) !

« Ты письмо святое читаешь,

« Н васъ близь себе научаешь.»»

« Та щожъ, козаки, папи-молодьци!

« Хоть я и письмо святое читаю,

« Н васъ, простыхъ людей, близь себе научаю,

« А я больше зо велицъ васъ гриховъ маю.

« Отъ якъ я зъ города Цырятина выїзжавъ.

1) Въ другихъ образцахъ лявяется здѣсь гетманъ « Грицко Коломыйченко. » или « Зборовській, » т. е., какъ лумають ученые Малоруссы, Салуніць Зборовскій, избранный въ гетманы межлу 1579 — 83 г. и ходившій съ Запорожцами на Черное море.

2) Въ другихъ образцахъ, гетманъ, видя странную бурю и приписывал причину ея особенными грѣхами кого либо изъ козаковъ, убеждаетъ виновного сказаться и покаяться, чтобы не губить прочихъ; тогда уже начинается исповѣль Поповича: а у васъ прямо съ нел.

3) Урілду.

4) Бархатомъ.

5) Губить.

6) Реестровый, изъ постоянныхъ и определенныхъ Украинскихъ полковъ, — черта больше подняла, вѣропроти вставочная.

XXV

« Отца-матерь не вважавъ,

« Отца-мати слезы проливавъ,

« Старшого брата ни за що въ себе мавъ,

« Середульшу сестру безообразно поругавъ,

« ІІ близкого себе ни за що въ себе мавъ,

«,Добрымъ конемъ гулявъ—

« Дитокъ малыхъ розбивавъ,

« Кровь святу на святу землю проливавъ,

« Противъ царькви проѣзжавъ—

« Слѣчка ¹) зъ главы не знявъ,

« На лицо свое хрестьянске

« Христа ²) не покладавъ,

« Противъ мужь громадскихъ ³) проѣзжавъ—

« Шапки не знявъ,

«« Помогай Бигъ» не сказавъ,

« Отъ велика соби гордость мавъ:

« А теперь основаюся

« Господу Богу и Чорному морю!

« А когда жъ мины хвыля не потопила,

« Когда мины отъ сего молитва ослобонила, »—

То тогда Олексій Поповичъ между вряды хождае,

Словами промовляе:—

« Козаки, пани-братья-молоди!

« Добрѣ жъ учились,

« Яснѣ мечь возьмите,

« Хочь на ливій руци

« Пальца мизинного усѣките,

« Крови хрестьянской у Чорне море пустыте,

« А чай чи ⁴) не буде въ Чорнемъ мори

« Крови хрестьянськой учувати ⁵),

« А чай чи не буде насъ

« Господь милосердый рятовати ⁶)!«

1) Въ другихъ образцахъ « шапки. »

2) Креста.

3) Міру.

4) Авоь либо.

5) Не будешь слышно, будешь сбережена она.

6) Защощать, спасать.

ХХVІ

То такъ утыхало ¹),
Мовъ ²) иниколи не грало,
Мовъ козацке судна руками
Къ гори подъймало.

Тогда ко Телдрѣ острову ³) прибували,
Девять день стоялы,
Отъ велика соби радость мъялы ⁴),
Що пиглѣ ни одного
Козака не втерялы.

⁵) Правда отъ сего, козаки, пани-молодцы:
Который человекъ отцевъ политву
И материну молитву поважае ⁶),
Ему Господь помогае,
До царства небесного прозвождае,
И въ полѣ, и въ дому, и въ Чорномъ мори
Отъ грѣховъ смертельныхъ помогае.

Пусть въ этой Думѣ вставлено пмя АLEXЕСЬИ Поповича слу-
чайно: ученые не нашли здѣсь пчели пistorическаго и мы въ правѣ
взойти къ богатырамъ Владимира; пусть по пмени гетчана, по итъ-
которымъ словамъ и намекамъ прiурочиваютъ Думу къ павѣстному
опредѣленному времени: все же эти имена не вполѣк оредѣлены
пistorически и могли быть вставлены поздѣе, вмѣстѣ съ прочим
словами и выраженiями, когда сложилась Дума подъ влѣянiемъ коза-
чества; конечно, п краски взяты всѣ изъ козачества: но онъ под-
тверждаютъ только, что въ Малой Руси древнiя дѣйствующiя лица
переведены всѣ въ козаковъ, и ученые, не смотря на то, относять
Думу ко временамъ до Унiп, ко временамъ старшимъ, сравнительно
съ большею частiю прочихъ Думъ. Одинъ словомъ, конечно эта

1) Море.

2) Словно.

3) Недалеко отъ Липировскаго лесмана, противъ Купбурской косы.

4) Мал, имен.

5) Въ другихъ образахъ это с⑿.д.л.ютъ слова Поповича, спасенного испо-
вѣлью отъ гибели и спасшаго тѣмъ прочихъ.

б) Уважеть, цѣнить.

XXVII

Дума сложена Малой Русью, со всеми такими приемами и способами творчества, которая ей были доступны, со всеми отпечатками Малорусской жизни, а следовательно въ образалъ козачества: по въ основъ ея мы можемъ усматривать действительное воспоминание о богатырь Алешк Поновичѣ, запечеленное или уцелѣвшее отъ старины живымъ следомъ. Такъ и въ великорусскихъ пѣсняхъ, комрѣ Былевыхъ, говорили мы (вып. 2, « Заштка, » стр. XXIV), уцелѣло до позднейшаго времени имя Алеши, даже съ характеристикой. И здѣсь, въ Думѣ, видимъ изъ старины также не одно имя: спасение корабля срели бури черезъ жертву одного виновнаго, брошенного въ море,—мотивъ древнейшій, былевой, эппческій; онъ развить сополна въ пзвѣстной Былии о плаваніи гостя Новгородскаго Салка (ср. Киршу и Рыбникова); покаяніе илі лучше разочарованіе богатыря и удальца, наскучившаго прежними проказами,—опять мотивъ древнейшій, былевой, назвѣстый намъ по Добрый (ср. вып. 2, стр. 31, и Рыбник.) и Василью Буелаву (ср. Киршу и Рыбник.); въ Думѣ высказанъ лаже и весь, столь назвѣстый, характеръ Алёши: дерзкій, неуважительный, грубый. Все это старины, только вмѣсто богатырства пущенная последующей жизнію на путь козачества, вмѣсто былеваго, безотносительного течения въ творчествѣ, такъ сказать запруженная въ предѣлы назвѣстныхъ правственныхъ правилъ и выводовъ. Изъ древней Русской Былины, уцелѣвшей въ образцахъ Великорусскихъ, выработана самостоятельно Малорусский Дума.

---

Далѣе, данные о Суровцѣ-Суздальцѣ, помѣщенны нами въ 3-мъ выпускѣ (стр. 107—112, и « Заштка, » стр. VIII—X), можемъ мы дополнить следующимъ отрывкомъ Былины, который изъ материалов Эгнографическаго Отдѣлія (Географ. Общ.) доставленъ намъ В. П. Яманский:

(Еписейск. губ., Минусовский округъ, Тессиская волость).

Суровецъ богатырь сыпъ Пвановичь,
Онъ Тѣзилъ въ подѣ ровно трицать летъ,
Ровно трицать летъ и по трѣ годы.

XXVIII

Никакой вещи въ полѣ не патѣзживалъ,
Ни звѣри въ полѣ порыскучева,
Нп птицы въ полѣ летучія.
Онъ патѣаль въ полѣ на едину вещь,
Вещь не малую и не великую:
Онъ завидѣлъ въ полѣ сырой ¹) лубъ,
Единъ сыръ лубище и кривистый ²),
Онъ кривистый лубъ, жароватый ³),
У дуба кореньице булатное.
А сучья-вѣтви позлаченные:
На дубу-то спидитъ птица вѣщая,
Птица вѣщая, перелетная,
Птица младъ черепъ воронъ,
Перо его какъ смола кивитъ,
А очи его какъ свѣчи горятъ воску ярово,
А ноги его какъ лучи свѣтятъ,
Какъ лучи свѣтятъ, лучи солчечные,
Лучи солчечные и подвосточные.
Богатырское сердце возьярлилось
П горячая кровь воскнилося,
Могучія плечи расходились,
Его обѣлыя руки размалажились,
Вынималъ онъ изъ наручна свой тугой ⁴) лукъ,
Изъ-на кочучана калену стрѣлу,
И онъ свой тугой лучико сталъ потягивать,
А калену стрѣлу сталъ направлять,
И самъ ко стрѣлочкѣ сталъ приготовлять:
« Полетай ты, моя калена стрѣла,
« Выше лѣсу, въ небу по-уадъ-небесью,
« Ты убей на дубу черна ворона,
« Черна ворона, птицу вѣщую,
« И гицу вѣщую, перелетную.»
Младъ черепъ воронъ пріужахнулся,

1) Читай: «сырыи.»

2) Кряковистый.

3) Ср. прежде, на пич. вып. ¼, стр. 6.

4) Читай: «түші.»

XXX

За тѣмъ переходимъ снова къ пѣснямъ, помѣщенымъ въ настоящемъ 4-мѣ выпускѣ со страницы 52-й до 108-й и не вошедшимъ въ прежние выпуски потому, что ишь въ собраніи П. В. Кирпѣевскаго не соответствуетъ ни одногоъ образца. Если бы всѣ эти дополненія, занавшія 4-й выпускъ, размѣстить въ падлежащемъ порядкѣ и непрерывной связи съ пѣснями выпусковъ первыхъ, то по старшинству богатырей, по изображению времени Владимірова и по внутреннимъ условиямъ творчества нужно бы наблюдіе такую послѣдовательность, отчасти выдержанную нами при изданіи 1-й части Пѣсень, собранныхъ Н. Н. Рыбниковымъ:

Н.Л. Муролецкъ, въ томъ порядкѣ пѣсень, какъ напечатанъ 1-й выпускъ.

Въ III-мъ отдѣлѣ 1-го выпуска, послѣ № 1-го нужно бы помѣстить ту выблину, что у насъ въ выпускѣ 4-мѣ подъ № 1-мѣ.

Въ IV-мъ отдѣлѣ послѣ № 1-го ту, что въ 4-мѣ выпускѣ подъ № 2-мѣ.

Здѣсь же, послѣ № 2-го помѣстить ту, что въ выпускѣ 4-мѣ подъ № 3-мѣ (Борись Збутъ смѣшанъ съ Жидовпюмъ).

Въ 1-й же выпускѣ вставить особый отдѣлъ, какого тамъ пѣтѣ, между IV-мъ и V-мъ, или между V-мъ и VI-мъ, о борьбѣ Пальсъ Идолищемъ: въ 4-мѣ выпускѣ эту соответствуютъ пѣсни подъ № 4-мъ и 5-мъ, съ приведенною въ разноречіяхъ Побывальщиной.

Въ V-мъ отдѣлѣ 1-го выпуска подъ № 1-мѣ нужно бы поставить ту выблину, что въ выпускѣ 4-мѣ подъ № 6-мѣ.

Тамъ же въ VI-мъ отдѣлѣ должны бы подъ 4-мъ и 2-мъ, или, все равно, послѣ 4-го и 2-го подъ 3-мъ № расположиться пѣсни, вошедшия въ 4-й выпускѣ подъ № 7-мъ и 8-мъ, о ссорѣ Пальсъ съ Владиміромъ, съ прибавкою извѣстія объ его смерти.

За вставкою, такимъ образомъ, нового отдела, вмѣщающего борьбу съ Идолищемъ, пѣсни объ Пльѣ Муролецкѣ представліо бы уже не VII, какъ сдѣлано въ 1-мѣ выпускѣ, а VIII отделовъ.

За Шлью сълдуетъ Добрыня безъ перемѣны въ томъ порядкѣ, какой сохраненъ при 2-мѣ выпускѣ.

За тѣмъ Атеша Попоончѣ, съ прибавкою приведенной нами сейчасъ Малорусской Думы, и Василий Казимировичъ или Платьевичѣ.

Послѣ нихъ, по утверженію къ старшинству, Пванъ Гостинный сыны и Пванъ Годиновичѣ, какъ одинъ Русской Пванъ-богатыря;

XXXI

Ланило, какъ зать Михулы и одинъ изъ самыхъ старшихъ Калѣкъ
Перехожихъ; Лунай, по пропезженнію богатырь Старшій, лишь
пріуроченный времени Владимірову: всѣ они въ порядкѣ 3-го вы-
пуска.

Далѣе, помѣшенный въ 4-мъ выпускѣ, Потокъ или Потыкъ
Михайло Ивановичъ, какъ ближайшій сотоварникъ Н.П., Лобрани,
Алёши, Василья, въ своемъ родѣ богатырь образовочный и предъводи-
тель Каликъ времени Владимірова, съ которыми и долженъ быть
рядомъ (Былины объ нихъ—въ выпускѣ 3-мъ).

Возлѣ Потыка Ставръ-боярии, мужь Василье, и богатыри,
характеризующіе бытовую жизнь древнаго города, болрскую и посал-
скую, Хотинъ, Чурило: см. выпускъ 4-ї.

За ишми закѣзжіе богатыри—Дюкъ Степановичъ (выпускъ 3-ї),
Михайло Казарининъ, Соловей Будимировиі (выпускъ 4-ї).

Рядомъ—богатыри сторонніе, но одновременные эпохи Владимі-
ровой, по самому даже творчеству быліи объ нихъ,— Суровецъ-
Суздальецъ, съ дополненіемъ, чтò прибавлено въ «Замѣткѣ» 1-го
и 4-го выпуска, равно какъ Саулы или Сауръ съ сыномъ (выпускъ
3-й и 4-ї).

Наконецъ, заключающія Владимірово и вообще Богатырское время,
Былины О гибели русскихъ витязей и объ Аликъ-Воинъ, то,
чѣмъ заключается 4-ї выпускъ.

По этому порядку, сказавши въ разныхъ «Замѣткахъ» о прочихъ
богатыряхъ, мы должны теперь остановиться на Потокъ или Но-
тыкъ, чтò объщали еще въ 3-мъ выпускѣ («Замѣтка», стр. 7).

Потокъ или Потыкъ есть прозвище богатыря (собственное имя
его «Михайло Ивановичъ»), выражающее собою цѣлую особую силу
изъ жизни народной, отпечатаннойшуюся и въ особомъ слоѣ, въ осо-
бой струѣ народнаго былеваго творчества. Корень пѣк- или тѣк-,
въ оглаженномъ видѣ тек- или ток-, со множествомъ производ-
ныхъ, означаетъ вообще течение, обѣгъ, силу стремящуюся, перехожую,
бродячую. Въ простейшей формѣ находимъ слова этого кория, съ
опредѣленнымъ значеніемъ, въ языке Чешскомъ, особенно древнемъ,
гдѣ tkāti sè (ткāti ce) значило—шататься, бродить («kde sè tak
dlùho tkàs», гдѣ такъ долго шатаешься?), откуда tkac (ткачъ)—

XXXII

бродяга, перехожій, странникъ; его такъ описывали въ старину Чехи (ср. «Выборъ изъ литер. Чешской», Шафарика, 1845 г., стр. 120, 121): «иѣтъ иллѣ у него своего дому, ии имѣнія, а только шатается, бродить опъ (tká sè), не булучи осѣдлымъ. Съ другой стороны, тотъ же корень тцк-, въ значеніи действительномъ и въ глаголахъ действительныхъ, обращается въ тык- (тык-ать) и тук- (тук-ать). Отсюда въ Сербскомъ тући се (тучься), тучем се, туцаніи се, значить—биться (наше тукатѣся), кончиться, толкаться, бродить, шататься по свѣту, и являются имена—потукач, потуцня, туцак, бродяга, перехожій, ищій, попрошайка: то же, что Чешское ткачъ, наше потыкъ, потокъ, въ смылѣ странника, бродяги, калѣки перехожаго. Между тѣмъ извѣстно, что въ Славянскихъ нарѣчіяхъ, а вмѣстѣ и въ языке Русскомъ, весьма часто звуку у соотвѣтствуетъ о. и или ог.: вѣлкъ, волкъ—вук, туча—тотца, пузо—ползать, недуг—недолугъ, и т. п. Потому сербскому тук- будетъ отвѣчать наше толк-: толкать, толчекъ, какъ первое начало движения, переходовъ изъ стороны въ сторону, страннѣчества, и приведенныя выше сербскія слова мы можемъ перевести нашими звуками — толочься, толкаться, потолкачъ, потолчня, толчакъ. И действительно, по областямъ нашимъ находимъ: ткать (Калужск., Курск.) значить толкать; на оборотъ, толкаться (между людьми, по свѣту) есть то же, что Чешское tkáti sě (ткати се), шататься, бродить; толкуша (Курск.) — который толчется безъ надобности, толкушка (Иркутск.) — непосѣдъ, т. е. совершенно то же, что сербск. потукач, туцак, и проч. Отъ того слѣпецъ и вообще калѣка перехожій описывается такъ въ нашихъ старинныхъ памятникахъ (на прим. въ Челѣ, по рукоп. XIV в., Синод. Библ. № 579—457): «иже толчаться по стѣпамъ и въ ямы вваляется». Но чаще въ нашемъ языкѣ корень, о которомъ мы говоримъ, является съ разными предлогами, при чемъ однако выдерживается постоянно одно основное значение. На примѣръ. Съ предлогомъ изъ: ис-точный—дикій, странный (—со стороны, странникъ), ис-точникъ—плутъ, проходимецъ (—прохожій, перехожій), потомъ особый слой народа—истошникъ въ смылѣ калѣки перехожаго, ищаго, странника. За: за-точникъ въ смылѣ заточеннаго, сосланнаго въ заточеніе, а въ обилевомь творчествѣ это богатырь, особенно спільный, котораго берегаютъ и выпускаютъ только въ крайнемъ случае на врага (ср.

XXXIII

пекни Серёгкин, а у насъ вып. 3, стр. 114, и сказки). При:
при-тка (при-тѣк-а), при-тча, въ значеніи сперва нечаянной
встрѣчи, на что паткнешься на дорогъ, съ чѣмъ столкнешься на
пути, потомъ въ смысли обѣды, нашедшей или напущенной, а
также нечистой сплы; отсюда—увѣчье и калѣчье, напр. въ Домо-
строф — « многи пригні отъ того бываютъ: сѣпота и глухота, и
ногу вывихнутъ, и нерѣтъ, и главоболіе. » такъ что каждый изъ
калѣкъ, изъ людей странныхъ, перехожихъ, является олицетворен-
ною приткой или пригчей, откуда и разсказъ обо вѣлѣ этихъ,
странныхъ народу явленіяхъ, получаетъ имя пригчи. Производное
отсюда—пригчный, говоритъся о пути, наприм. « путь далекъ и
пригченъ (Памяти. Дипломат. Снош., 1492 г., столб. 71), »
т. е. опасный, въ простѣйшемъ представлѣніи отъ толчковъ (ср.
выше единство корней тѣк- и тол-к-), а потомъ отъ нечаянныхъ
лихихъ встрѣчъ, ибо въ далекомъ пути Богъ знаетъ на кого на-
толкнешься и съ кѣмъ столкнешься. Въ народномъ же словопроиз-
водствѣ съ одной стороны удлиненая форма, отъ пригка или
пригча, пригчина смѣшивается еще со словомъ при-чина (ко-
рень чин-. Causa, Ur-sache), напр. « излишняя пigrушка доводить
до пригчины, » « сѣдѣлъ причину и вѣтѣмъ навелъ кручину, »
« зкая пригчина, » « причинą его взяла, » « причинą тебя побей, »
и т. и., а съ другой стороны прививается корень пр- или прыг-
откуда прыгъ, прыткій, прытокъ, по слѣдству не только зву-
ковъ, но и смысла, т. е. быстроты, обѣга, стремленія. Мы видѣли
выше, что путемъ такого словообразованія въ народномъ творчествѣ
явился въ числѣ удальцевъ и богатырей особые Притченки. На-
конецъ предлогъ по: отсюда лѣгописный глаголъ по-тче, по-ткоша,
въ значеніи толчка, набѣга; по-тка, тоже, что пригка, въ зна-
ченіи встрѣчи, знаменія, напр. въ Словѣ « о злыхъ лусехъ (Мо-
сквитян. 1844 г., № 1): » « егда ли что мы на пути зло ство-
приться, то учнемъ дружинъ своей глаголати:čeгто не вратихомєя!
А не безлѣпа (вѣдь не напрасно) пы помка не дадяше (не да-
вала) попти, а мы ся не послушахомъ. » Наконецъ слово, съ кото-
раго мы и начали, по-токъ или по-мыкъ, какъ прозвище богатыра.
Во всѣхъ этихъ развѣтвленіяхъ одного и того же корня сбереглось
одно и то же представление, о силѣ движения или стремленія, силѣ
неугомонной, бролачей, перехожей, съ которой ведѣлъ того и гляди
столкнешься, о силѣ лицей и обѣдовой; сообразно съ такимъ пред-

XXXIV

ставлениемъ, въ былевомъ творчествѣ созданы особые образы, своеобразныя лица — Пстошники, Заточники, Притченки, Потоки или Потыки.

Птакъ прозвище — Потокъ или Потыкъ выражаетъ цѣлую и особую силу, своеобразную черту лревией народной жизни; придаваясь одному богатырю, Михайльу Ивановичу, прозвище показываетъ, что онъ былъ главнымъ предшественцемъ этой силы. Потоковъ или Потыковъ было много: Михайло былъ ихъ главою, скѣланъ главнымъ ихъ выразителемъ, творческимъ ихъ образомъ.

Какая же это спла, гдѣ было ея мѣсто, въ чемъ она воплощалась? Поприщемъ ея всесторонняго действія, собственнымъ мѣстомъ и временемъ для силы движения, переходовъ, броженія, было Кочевье, эпоха кочеваго быта, периодъ слагавшагося народа русскаго: оттуда шли всѣ представленія, всѣ слова и названія, нами указаныя. Но, когда эта эпоха миновала, народъ сложился и вступлѣ на новую степень бытія осѣдлаго, въ новой странѣ міра и мѣры, образовался въ мірѣ-пародъ, въ Землю пѣ Землину, тогда отъ старины остались только слѣды и воспоминанія. Для народнаго творчества эти слѣды и воспоминанія выражались, во первыхъ, въ образѣ Старшихъ богатырей, какъ остатковъ былаго, ярко еще носившихъ на себѣ отпечатокъ стихійнаго броженія пѣ кочевья, но уже вымиравшихъ среди условій новой жизни. Далѣе, таковы же были и вообще богатыри, какъ Дружина Земская, пѣо сама Земля выражала собою стойкость и опредѣленность, Дружина же была Землею въ движеніи, со стороны переходовъ, подвиговъ, стремленій. Сила безпокоенная, волиновавшаяся жаждою новыхъ предиріатій, кинѣвшая избыткомъ жизни, молодежь и вольница тажела была внутри Земли, міра, города, носада, села и деревни; ее выгалкивали, сжигали слѣ рѣбѣ, сроваживали на разные урочные подвиги: «вѣдь въ Кіевѣ, говорить пѣсня, нельзя имъ жить: разгуляются—распотѣшатся, распотѣшатся—станутъ всѣхъ толкать, а такія потѣхи богатырскія народу было не вытерпѣть (вып. 1, стр. 63).» Съ этой стороны Земская Дружина пѣла отчасти черты периода предшествовавшаго, кочеваго; но была и глубокая разница: тамъ было переходы, стремленія и вообще броженія до Земли, до сложившагося міра-парода, а здесь Дружина действовала отъ Земли и за Землю. Потому и характеръ ея, при всей подвижности, пѣлъ уже въ чертавѣ своихъ опредѣленности, физиологію самой Земли: стойкость,

XXXV

стройность, определенность цѣлей; богатыри стояли за Землю, на
заставахъ, ей принадлежащихъ, нося названіе «стоящей и обе-
регателей» земли Русской (ср. вып. 1, стр. 68). Таковъ въ
особенности Плья Муромецъ съ своей степенностью, потомъ Доб-
рыя съ магкостію приемовъ, Алеша съ безграничной смѣльностью,
Василій Долгополый съ неповоротливостью, Дупай съ тахостію, п
т. п. Эго была спла Земской жизни, полужная, броячая, но выѣстѣ
и спла постоянная, т. е. стремившаяся виередъ и въ то же время
возвращавшаяся къ Землѣ; въ этомъ постоянномъ круговращеніи —
Земли къ Дружинѣ, Дружины къ Землѣ, состояла циркуляція жиз-
пенныхъ силъ кревяго организма, тайна его кровообращенія. За
вѣтъ этимъ были такие слои въ древней Земской жизни, которые
не были въ ней постоянной сплой, а только лишь, сказали мы
прежде (вып. 3, «Замѣтка» стр. V), «со стороны, мимоходомъ,
врывались въ нее и въ Кіевъ съ другой, болѣе важной для нихъ
дороги,» были только терпимы подъ разными условиями, или допус-
кались временно, какъ минуга развитія пли даже уклоненіе. Это
уже были сплы бродячія беззавѣтно, безпѣльно, безвозвратно, блуж-
дающія, въ которыхъ все было движеніемъ, въ только движеніемъ.
Таковы были Полиныі удаляя: это удальцы заѣзжіе и притомъ,
судя по пку описанию, большею частію съ Востока, изъ народовъ,
у которыхъ кочевье навсегда кристаллизовалось, безъ выхода къ
чему либо новому; попадали на этотъ путь и Русскіе богатыри, но
лишь на время, увлеченные минугою жаждою погарцовавъ въ полѣ
беззавѣтно; попадали и Русскія женщины, но лишь въ опредѣленную
пору, на примѣръ въ житьѣ дѣвичьемъ, какъ Настасья Микулишна,
или въ чрезвычайномъ случаѣ, на примѣръ для спасенія мужа, какъ
Василиса Микулишна. Потому и Нотлыкъ, какъ Русскій богатырь,
могъ принимать эту роль, но не является пигдѣ ея присяжнымъ
представителемъ. Дальѣ, таковы были Кальки Перехожіе. Послѣ
Старшухъ богатырей это были полнѣйшіе выразители былаго кочевья,
его дѣти, его порожденіе, его образы; потому, какъ и Старшимъ
богатырямъ, имъ грозилъ судъ смерти среди новой сложившейся
жизни, они обрекались на судьбу вымиранія: такъ бы съ нимъ п
случилось, если бы Земля не указала имъ цѣли блужданія—Святая
мѣста, если бы не догадалась, что ихъ страшный и уничтоженный
образъ, разобщенный съ остальнымъ міромѣ, способенъ къ воспія-
тію творческаго пантія, къ храненію созданій народнаго творчества,

XXXVII

къ разноскъ и перелачъ Былишъ, въ особенности Стиховъ. Подъ этими условиями, наложилими Землею, успелись они, и мы видѣли ихъ насегоднихъ представителей, Данилу Игнатьева, Сильнаго Пваннина, Старчина Палигринина, и т. д. Ишь порою, съ своей главной дороги отъ Святыми къ Святыми, отъ монастыря къ монастырю, отъ страны къ странѣ (откуда и имя ихъ, странниковъ), врывались они въ древний гороль и вообше въ древнюю общину, а больно частно встрѣчались на пути, на мосту, и, хотя кое-гдѣ уживались на дѣло, но подъ покровомъ не столько мірскаго общества, сколько Церкви. Общество даже радо было бы усадить ихъ на мѣстѣ и допускало имъ общее устройство, по сотнямъ, а поздѣе на Западѣ Руси и по целямъ: она сами не могли ужиться на одномъ мѣстѣ, повинуясь своему исключенному призванию и не смотря на богатыри, убогіе и богорадные дома, которые вносились придумало имъ Московское государство. Въ идее этого слоя спускались и устарѣвшіе богатыри, и на оборотъ, забравъ силу, Калѣки поднимались до громадныхъ образовъ богатырскихъ; сами приближные богатыри временемъ входили въ ихъ роль, надѣвали ихъ платье, прикидывались ими. Такимъ образомомъ, хотя чрезъ вею исторію и охало отъ нихъ Русское общество, но допускало ихъ какъ явленіе временное, урывчатое, мимоходное, въ самомъ блужданіи направлявшееся къ опредѣленнымъ целямъ, въ самомъ безобразіи принимавшее впечатленія окружавшаго общества и служившее его духовнымъ нуждамъ. Нотыкъ, какъ искый Русскій богатырь, полный съвѣхныхъ силъ богатырства, не могъ также быть полнымъ представителемъ этихъ лицъ, подобно Дашѣ или Пваннице. Потѣ, въ самомъ богатырѣмѣ нужно понскать стороны, гдѣ бы на своемъ мѣстѣ могъ разсерпуться Михайло Пвановичъ, сохранивъ вѣрность организальному своему прозвищу Потыка. И точно, тогда какъ другие богатыри выражали каждый какое-либо особое свойство Земской Дружины, то степенность, то вѣзливость и мягкость приемовъ, то смѣльсть, и т. п.. Нотыкъ, сообразно своему прозвищу, является повсюду премущественнымъ представителемъ стороны движенія, броженія, стремленія, того свойства, которое Дружину всего большѣ означало отъ Земли и всего болѣе Землю дѣлало Дружиною. Это, можно сказать, перепrehim movite древнейшей Земской Дружины, крайняя точка, обкатно противоположная Илью Мурорну, всего болѣе этой котіи и степенному, всего болѣе похолодшему на саму Землю. Изъ этого значенія вытекаютъ

XXXVII

всѣ прочіе образы и черты Потыка, созданные Былевымъ творческимъ. Именно:

а.) Въ противуположность другимъ богатырямъ, у которыхъ знаемъ мы родъ и плема, отцовъ-матерей, рождение и родину, какъ изsitную мѣстность, даже воспитаніе и повѣсть первыхъ лѣтъ,— у Потыка не видимъ по пѣснямъ ничего подобиаго (сем. 4-й нашъ вып. и Рыбник.): онъ какой-то безродный молодецъ, заразъ позволяющійся въ своемъ настоящемъ видѣ, оторванный отъ прошедшаго, съ нами ками о концѣ счастливомъ, но безъ вѣсти о всѣхъ последнихъ дняхъ дѣятельности.

б.) Посмотрите, сидитъ ли онъ на однойъ мѣстѣ: какъ будто ни минуты, какъ будто только присядетъ, чтобъ подняться, и въ путь. Пѣсни объ немъ обыкновенно начинаются тѣмъ, что Владимиръ отряжаетъ его на какой-ни будь подвигъ въ далекую сторону; только лишь онъ воротится, какъ ступай дальше; отъ Лиходѣя Лиходѣева мчится онъ къ Налету Налетову; только сѣлъ съ Налетомъ за шахматы, какъ пришла вѣсть, и доску тавлиейную объ полъ, п въ три часа въ Кіевѣ; тамъ лишь зажилъ съ женой, какъ обмерла она, Лиходѣвна, и Потыкъ лѣзетъ съ ней въ подземелье, въ могилу; но и тамъ не пропалъ, крчитъ во всю голову, дергаетъ веревкою за языкъ колокольный, выскочилъ, и ужъ на горахъ Сорочинскихъ противу сорока царей-царевпчей; воротился, а жена убѣжала, и черезъ минуту Потыкъ въ землѣ Волынской, у похитителя Вахрамея Вахрамеева; его въ погребѣ, онъ изъ погреба, его въ камень, онъ живой изъ подъ камня, и опять бьется, и опять въ Кіевѣ. Онъ и въ Подольѣ, п въ Волыни, и въ темной Ордѣ, п въ Турціи, и у Бухара заморскаго (у Бухаровъ?), и въ землѣ Политовской, п во главѣ Каликъ на пути къ Ерусаллиму, и съ ними же въ хороброй Литвѣ, п только что пристали они въ Кіевѣ, « вышли изъ сумы книжку свою, посмотрѣлъ п число показалъ, что много мы, братцы, пьемъ-ѣдимъ, прохлаждаемся, и пора намъ, молодцы, въ путь пѣти ( вып. 3, стр. 99 ).»

в.) Не будучи самъ настоящимъ Калѣкою п оставаясь богатыремъ, по богатыремъ по препмуществу бродячимъ, Потыкъ по той же самой причинѣ естественно является иногда во главѣ Калѣкъ Перехоживѣ, какъ мы знаемъ изъ былины о « Сорока каликахъ со калѣкою. »

12

XXXVIII

г.) Все въ немъ бродячес, даже самое имя : онъ, во главѣ Ка-
ликъ, назвывается иногда и Олою, и Касьяномъ.

д.) Только что женился, а уже успѣлъ поддѣть себѣ красную
дѣвушку, уже тѣлдить по Кіеву за скверными женщинами (Рыбник.,
ч. 1, стр. 208, 209); хлопочетъ воротить похищеннную жену и въ
то же время въоблѣстъ въ себя королевну.

е.) Не разъ мы замѣчали, что чтѣмъ опредѣленнѣе богатырь вре-
мени Влалимірова, чтѣмъ выразительнѣе сказалась въ немъ эпоха
сложившейся Земли и новой жизни, чтѣмъ болѣе въ немъ чертъ са-
мой Земли, тѣмъ ментѣе баснословнаго. И здѣсь Потыкъ представ-
лѣть крайшюю противуположность Шлѣ Муромцу: образъ его, рас-
плывчивый среди бродячей жизни, съ чертами переходящими, едва ли
не болѣе всѣхъ прочихъ богатырей перепутанъ съ явленіями басно-
словными. По своему унодобленню съ прожитюю эпохою языческихъ
вѣрованій и стихійности вѣросознанія, притягиваетъ онъ къ себѣ
оттуда множество образовъ совершенно баснословныхъ, Лебедь-
Валькіро, вообще оборотней, подземныхъ змѣевъ, райскихъ пти-
чекъ. Лиходѣевъ, Лиховидовъ, и т. д.

ж.) По тому же самому образъ его изъ опредѣленнаго богатыря
готовъ безпрестанно расплыться въ образъ безъимяннаго молодца,
превращая и былшу богатырскую въ пѣсню безъимянную: съ име-
немъ Потыка овладѣвили Настасьево, королевной Политовскою (Рыб-
ник., ч. 1, стр. 234—236), онъ потомъ является при ней въ
пѣсняхъ безъимянныхъ какъ безсчастный молодецъ (тамъ же, стр.
452—461) и проносится съвозь всю исторю былеваго творчества,
переходя даже въ павѣстиного Ваньку-ключичка.

з.) Также точно сказки о богатыряхъ, въ кохъ мы нашли боль-
шую опредѣленность, на примѣръ объ Шлѣ и Добрынѣ, только твер-
даять бызь, только повторяютъ былшу: на оборотъ, образъ Потыка,
какъ увидимъ ниже, расплылся въ сказкахъ до послѣдней неопредел-
ленности, теряя черты свои въ чисто-сказочныхъ подробностяхъ.

Въсъ это убѣждаетъ насъ, послѣ богатыря-Крестьянва, Богрина,
Поновича, Дьяка, Гостинаго Сына, Ловчанина, и т. п., видѣть
въ Потыкѣ Богатыря-Бродягу, хотя въ смыслѣ болѣе чистомъ и
высокомъ, чтѣмъ употребляется пынѣ, и таково именно значеніе
древнейшаго прозвища — Потокъ или Потыкъ.

Разсмотримъ же, хоть было, этотъ образъ сперва среди бого-

XXXIX

Потырей, съ соответствующими чертами изъ сказокъ, потопъ бо
главъ Калькъ перехожихъ (см. выш. 3, 4, и Рыбник. ч. 1.).

Среди богатырей являясь обыкновенно съ Пльею и Добрынею,
Потыкъ, какъ сказано, отличается отъ нихъ особенною подвиж-
ностью и полвига совершаетъ въ одиночку, особнякомъ. Мы выше
перечислили страны, куда заносила его служба Владимиру: судя
по именамъ и описанию, это исключительно почти брая Западные,
Подолье, Волынь, Литва, Ляли. Въ одну изъ такихъ поѣздокъ,
отъ иноземнаго государя получилъ онъ въ подарокъ корабли и ло-
бываетъ себѣ дѣвицу-Лебедь, дѣвицу оборотная; добывши, хочетъ
цѣловать ее, но встрѣчаетъ препятствіе: она некрещеная, поганая.
Потому Потыкъ сперва привозитъ ее въ Кіевъ, приводитъ въ вѣру
крещеную и женится. Запѣтивши, по словамъ нѣкоторыхъ облинъ,
шаткій нравъ своего мужа, Лебедь Бѣлая хочетъ взять его покрѣиче
въ руки, ищетъ надъ нимъ мудрости, творить чары и договаривается,
кто раньше умретъ, другому лечь живому съ тѣломъ мертвымъ.
Спустя время, она обмираетъ, т. е.—замѣтно—прикидывается, чтобъ
погубить мужа, а самой встать, ибо, какъ оборотень, она пѣла
къ тому сплы. По уговору, спустили въ могилу обонхъ: по Потыкъ
запасется желѣзными клещами и прутьями, поблѣ пми принiolшихъ
змѣй и всякихъ гадовъ, между тѣмъ пробуждена и жена еретицца,
дали изъ подъ земли звать, вытащены, пожили вмѣстѣ, и когда
умеръ Потыкъ, жену по уговору и въ паказаніе за чары зарыли
съ нимъ въ могилу. Таковъ одинъ, законченный отделъ сказаній.

Другой, совершенно независимый отделъ сказаний изображаетъ
Лебедь Бѣлую какъ распутиную: она бѣгаетъ съ разными врагами въ
чужія страны, все-таки вирочемъ Западныя, и Потыкъ принужденъ
гоняться и отыскивать ее, передъваясь Калькою. Но и отысканныя,
она успѣваетъ его нѣкоько разъ обмануть, предагельски пользуясь
его пьяничвостью и засаживая его то въ погребъ, то оборачивая въ
камень. Здѣсь бы и сгубнуть ему, если бы не помогли братья на-
заные, Плья и Добрыя, а нимъ самимъ не помогли бы—съ одной
сторони иноземная королевна, Настасья или Анна, да Сватитель
Микола въ образѣ Кальки перехожаго. Королевну Потыкъ въ бла-
годарность беретъ за себя, а Миколѣ обязань на вѣки молебнами.

Здѣсь, во первыхъ, обращаетъ на себя впиваніе лицо Потыковой
жены, Лебедь. Позвѣстно изъ древней миологіи, что каково миоло-
гическое существо мужеское, такова и его половина женская: она

12'

XL

выражаетъ обыкновенно возможность, или, какъ говорятъ иѣмецкіе
ученные, потенцію, пассивную сторону тѣхъ же самыхъ свойствъ,
которыя окрѣли и энергически выражаются въ существѣ мужескомъ.
Замѣчательно, что то же самое видимъ въ нашихъ богатырахъ: Бо-
гатыри Старшіе, прелетавѣщи былаго стихійнаго броженія, на при-
зьмѣрѣ Святогорѣ, имѣть и женѣ крайне податливыхъ къ новымъ
началамъ, не стойкихъ въ вѣрности, готовыхъ за угломъ и во время
мужняго спа предаться юному влекущему началу (ср. Рыбник.).
Вѣрные служители Земли, Добрыя и Данили или Ставръ имѣть
и особенно вѣрныхъ женѣ, первый, совершенно по себѣ, пѣжную
и въжилливую Настасью, два послѣнихъ энергической Василісу.
обѣ дочери стойкаго представителя Землины, Микулы. Плья до того
проникнутъ началами Землины, до того стоекъ, степенѣ, строгъ
и замкнутъ, что не допускаетъ при себѣ даже никакой женской по-
ловины и остается до смерти холостымъ, соединяясь съ женщинами
только грѣхомъ, случаемъ, паденіемъ, безъ постоянной связи. Какъ
крайняя противоположность Нли, богатырь полвѣжности и броженія,
Чотыкъ, подобно богатырямъ Старшимъ, имѣтъ, какъ мы ви-
дѣли, жену-оборотня, не стойкую въ вѣрности, измѣнчивую, по-
датливую.

Во вторыхъ черты жены Потыковой, какъ оборотня, ея обми-
ранье, желаніе погубить вмѣстѣ съ собой и мужа, общій гробъ
и одна могила, все это напоминаетъ многіе сказочные разсказы и
недалу прочимъ извѣстную повѣсть Н. В. Гоголя о Віѣ, основан-
ную, какъ увидимъ сейчасъ ближе, на народныхъ преданіяхъ.

Со всемъ упустивши это изъ виду, одинъ разъ, въ разговорѣ объ
мертвенахъ, мы передали содержаніе Гоголевой повѣсти слѣдому
калѣкѣ взь Смоленской губерніи, Терентію Пвановичу, и не мало
удивились, когда въ концѣ разсказа онъ перебил насъ, возразивши,
что онъ самъ очень хорошо заетъ это дѣло, только немного иначе,
что это быль, случай заподлѣнный. Вотъ праткій очеркъ его по-
вѣсти, сколько успѣли записать мы. Одинъ купецкій сынъ выпро-
силъ у отца денегъ и пошелъ закупать товару; въ лавчонкѣ увидалъ
онъ Кида, который за неудачи свои сѣкъ какой-то образъ: моло-
децъ, послѣ долгаго спора, успѣлъ убѣдить, чтобъ Кидъ уступлѣ
ему образъ за всѣ деньги, что съ нимъ были. Отецъ, разумѣется,
сердился на сыновнее пріобрѣтеніе, по образъ поставили съ честью.
а сынъ набралъ товару въ долгъ и готовъ былъѣхать за море, какъ

XLI

привязался к нему какой-то старецъ ( то же, что Калѣка перехожий) : « возміи меня съ собою, пригожуся. » Потѣхали вмѣстѣ. За моремъ пристали къ одному городу : стоптѣ въ пристани кораблей видимо-невидимо. Царь позвалѣ къ себѣ пріѣзжаго молодца и напзначилъ къ царевѣ отгадывать ея загадки: « коли отгадаешь, отдамъ за тебя за мужь, не то убью тебя, а тогаръ возьму. » А корабли стоять все убортыхъ за ту же вину прежнихъ гостей; а царевна хитрая ворожея, оборотень. Съ помощью старца, молодецъ отгадалъ загадки и долженъ былъ взять невѣсту. Но она, еретница, обмерла: пріѣзжаго приставилъ отецъ читать падъ нею Псалтирь въ церкви. Но совѣту старца, молодецъ взялъ въ церкву три воза осиновыхъ кровъ (пзвѣстное оруніе противъ оборотней). Слѣдуютъ такъ же черты, что въ Вѣ: царевна также вставала ночью и съ прочим чудами хотѣла схватить и задушить молодца; двѣ ночи отбивался онъ отъ чудъ полѣивами; на третью чуть не пропалъ, но улучилъ минуту, пробѣло двѣ наднать часовъ, царевна осталась одна, и онъ хотѣлъ убить ее. Взмолилась она и обещала выйти за него за мужь. Молодецъ повезъ ее назадъ въ Кіевъ, а царь поларял ему всѣ стоявшіе подъ городомъ корабли. Хотѣли вмѣчаться: да какъ съ поганою еретинцей? Старецъ повелѣ ее въ баню и въ гладахъ мололца расилесталъ на части; ужаснулся молодецъ, а старикъ говорить: « смотри, что будетъ. » Изъ разсѣченнаго тѣла поползли змѣи и всѣкіе гады, ихъ едва перебили метлами и заступами: вся эта погань была внутри и нужно было очистить. Послѣ старецъ оживилъ тѣло, сказалъ—« прощай, молись тому образу, что спасъ ты отъ Жида, это мой образъ, я Микола. » И съ тѣмъ пропалъ, а молодецъ сталъ жить-поживать съ женою. Этотъ разказъ, соединяя подробности повѣсти Вія съ чертами Потыка и его жены, свидѣтельствуетъ, какъ живущь въ народѣ образъ сего послѣдняго и въ какихъ именно чертахъ сказочныхъ проходитъ онъ сквозь всю исторію русскаго народнаго творчества. Раскроемъ Сказки (по собранію г. Аванасьева и лубочнымъ позданіямъ, у насъ имѣющимся), и мы почти все это встрѣтимъ, только въ разбросанномъ видѣ и конечно безъ имени Потыка.

Въ сказкѣ « о Правдѣ п Кривдѣ » обѣднякъ, жившій Правдою, наученъ былъ за то отъ Бога, гдѣ поделушать разговоры нечистыхъ. Однѣ изъ нечистыхъ и говорить: « Я былъ у такой-то царевны, вотъ, лесить годовъ ее мучаю. Всяко меня выгоняютъ изъ нее;

XLII

них то, слышь, меня не сможетъ выгнать, а вызонитъ тотъ, что вотъ у такого-то богатаго купца достанетъ образъ Смоленской Божей Матери, что у него на воротахъ въ куотѣ (кіотѣ) удѣланъ (здѣсь этотъ образъ занимаетъ мѣсто Миколы). » Услышавши это, бѣдникъ новелѣ къ купцу и цѣною тяжкой платы добылъ образъ. Понелѣ онъ къ скоробашей царевиѣ, образомъ выгналъ нечистую силу и желѣнился на пещѣлной (Аопа. вып. 1, стр. 45—51). — Замѣтимъ, что весьма сходная сказка есть и у Болгаръ.

Жилъ былъ одинъ бѣдный свяшенникъ. « Вотъ онъ всё молился ды молился, день и ночь молился, и Миколу милосердяго просилъ всё, кабы справиться. .. Вотъ онъ пошолъ изъ дому, куды глаза глядятъ; шоль-шоль, всё шоль, и увидалъ: возля дороги снять двоя съ сумками, какъ и онъ пѣшіе... Одна-тъ молодинькой съ бородкой, а другоя-тъ сѣднькой старичокъ. » Второй изъ нихъ и былъ Микола: ср. въ пѣсняхъ о Потыкѣ (у Рыбник.), какъ на дорогѣ къ Нѣль и Добрынѣ, и душимъ калѣками, присталъ старецъ, пилигримъ, калѣка Микола. Понли они вмѣстѣ и узнали, что въ одномъ городѣ у барина была больная дочь, которую никто не могъ вылѣчить. « Пришли они къ тому барину, стели стучаться у него подъ окномъ: « пусти-ка насъ, мы, слышь, вылѣчимъ твою дочь. » Вотъ пустили ихъ. Даль имъ тотъ бзришь лѣчить свою дочь: они взяли ее и повели въ баню. » Младший изъ сотоварищей « всеё её разрѣзалъ на части: она и не слыхала, и не плакала, и не кричала. Разрѣзалъ на части её, взялъ и перемылъ всеё на всеё въ трёхъ волахъ. Неремылъ въ трёхъ волахъ и сложилъ её вмѣстѣ по прежняму, какъ была. Сложилъ вмѣстѣ, и спрыснулъ разз—она ерослась; спрыснулъ въ другой—она пошевелилась; спрыснулъ въ третій—она встала: » ср. какъ Потыкъ въ подземельѣ оживилъ спрыскиваньемъ жену. « Привели сё къ отцу; она, зпашь, и говорить: « я во всёмъ здорова по прежняму. » Вотъ баринъ тотъ пхъ вдоволь сыто на сыто всѣмъ накормилъ и напоплъ... Вотъ послѣ барина-тъ открылъ имъ сундукъ съ деньгами: « ну, слышь, берите, сколько душъ вашей угодно. » Сравните награду, которую получилъ Потыкъ отъ отца. Лебеди. Перебрели трое съ деньгами черезъ рѣчку. « И сѣли всѣ троя на бережокъ. .. « Давай деньги-то дѣлить. » Младший « сталъ дѣлить деньги и класть на четыре кучки, на четыре доли. Попа-тъ говорить: « насть, де, троя: кому кладешь ты ещё четвёртую долю?.. » и проч. Сравните о Потыкѣ у Рыбникова:

XLIII

Онъ звалъ каликъ ( Плью, Добрыню, Миколу въ образъ старца )
въ палаты обѣлокаменны,

Кормилъ ихъ 'ствушкой сахорною,

Повилъ-то питьцемъ медвяниимъ,

Навалилъ денегъ по подсумку...

Привелъ ихъ старичнице ( Микола ) ко каменню,

Самъ говорилъ таковы слова:

« Мик отъ васъ это ростань прочь итти,

« Начнемъ на камню деньги паявать. »

Дѣлилъ старикъ на четыре доли,

И говорить старый казакъ Илья Муромецкъ:

— Дѣлишь, старикъ, деньги на четыре доли:

— Кому дѣлишь четверту часть? » и проч. ( ч. І, стр. 224 ).

Пл:

Пришли къ бѣлому ко каменн.

Говорилъ старичнице пилигринище:

« Станемте-ка, братцы, животовъ дѣлить. »

Говорилъ старый казакъ Илья Муромецкъ:

— Дѣли-ко ты, старичнице пилигринище. —

Дѣлить старичнице пилигринище,

На четыре дѣлить онъ на четверти.

Говорять калики перехожіи:

— Кому дѣлишь четверту часть? — и проч. ( стр. 233 ).

Другой обѣщалъ « служилъ Николѣ исколько лѣтъ, до того до-
служилъ, что не осталось у него ни кола, ни двора, ни хлѣба, ни
принота. » Увидѣлъ онъ икону Николы, съ горя ударилъ се и пошелъ
кула глаза глядятъ ( ср. выние икону Миколы у Жила ). « Шелъ онъ
путемъ-дорогой. Вдругъ пался ему на стрѣту незамой человѣкъ :
« злравствуй, доброй человѣкъ, буда идешь и откуда? Возми меня
къ сѣбѣ въ товарищи. » Вотъ и пошли они вы asset'хъ... Идутъ,
идутъ, вдругъ дорога разесткается на двѣ розетки. Вотъ они пошли
оба въ одну сторону, дошли до какого-то царства. Въ этомъ цар-
ствѣ у царя была лочь при смерти, и царь объявилъ, что кто вы-
лѣчить его лочь, тому пожитья, полытья, полцарства, а не вы-
лѣчить — голова съ плечь, на тычинку повѣсятъ. » Сказались они
лѣкарами. « Вотъ они вошли въ палату, поглядѣли царевну, попро-

XLIV

сили у царя особой избы, обрѣза воды, вострой сабли, большого
стола. Царь веё это далъ имъ. Заперлись они въ особую избу, клали
царевну на большюй столѣ, разстяли ее вострой саблей на мелкія
части, кидали въ обрѣзъ съ водой, мыли, полоскали; потомъ стали
складывать штука къ штукѣ; какъ старичекъ дунеть, такъ штука
съ штукой и склеваются. Склалъ онъ вѣсъ штуки какъ надоть, въ
послѣдній разъ дунулъ — царевна встренулась, и встала жива и
злрава... Царь говорить: «чіо хотите вы отъ добра? Злата ли,
серебра ли? Берите...» Царь наградилъ ихъ обоихъ серебромъ и
златомъ. «Нойдёшь же деньги дѣлить,» сказалъ старикъ. Пошли.
Склали вѣсъ деньги на три кучки. «Какъ же, насъ двое, кому же
третья-то часть?» и проч. «Ну пà тѣбъ деньги, сказалъ старичекъ,
да возьми и мои... Не жадничай, да не бей ключами Николу...»
Сказалъ старичекъ и вдругъ сталъ невидимъ (ср. «Нар. Р. Лег.,»
г. Аohan., 1859 г., стр. 15—23).» Опать у Рыбникова:

И стали подходить къ рубежу Волынскому,
П вышелъ къ дорожкѣ старичекъ,
Говорить имъ таковы слова:
«Возьмите меня во товарищи.»
Взяли старика во товарищи.

Затѣмъ действія ихъ вмѣстѣ, дѣлѣnie казны съ одною лишиeno
частью, и наконецъ:

Говорилъ старичкине таковы слова:
«Прочайте, русскіе могутѣ богатыри!
«Молитесь Миколы Можайскому:
«И будетъ васъ Микола миловать,
«Пзъ синя моря выздыновать."
А и видѣли старика походючись,
И не видѣли, куда старый шелѣ,
Оставалась казна на камени (стр. 223—225).

Развернемъ еще лубочную сказку (изъ нашего собрания) О Силѣ
царевичѣ и объ Ивашкѣ Бѣлой рубашкѣ. Сила царевичѣ, мень-
шой изъ трехъ братьевъ, какъ водителя, отправился искать приклю-
ченій. «Шелѣ куда глаза гледать, и такъ онъ шелѣ долгое время,
и никого впереди себя не видѣвать, и сзади никто не обганивать.

XLV

Наконецъ услышалъ за собою бѣгшаго человѣка, которой былъ въ
бѣлой одежѣ. Сила царевичъ оглянулся, вдругъ видитъ, что уже
онъ его нагоняетъ; тотчасъ и вышелъ свой мечь, и остановился,
думаетъ, не злой ли какой догоняетъ. Какъ скоро тотъ человѣкъ
нагналъ его, то бросился къ нему въ ноги.» Оказалось, что это
былъ икогда еретикъ, т. е. волшебникъ, знахарь, заключенный за
то въ гробницу и случайно освобожденный царевичемъ. Онъ сталъ
слугою царевича: эта Бѣлая Рубашка то же лицо, что Ивашка
Былал Эпанча, представитель Руси, въ слуганъ у царя Далмата,
извѣстный по сказкѣ объ Ерусланѣ, и, вѣроятно, Дворянинъ Бѣ-
лая Пашица, о которомъ говорили мы выше. Въ настоящемъ случаѣ
онъ вступаетъ въ ту же роль, что приведенный нами прежде встрѣч-
ный старичекъ. Онъ сосваталъ царевичу королевну Труду: по
она была еретицца, совершенно такая, какова, видѣли мы выше,
была жена Потыка. Ивашка помогъ царевичу убить летавшаго къ
ней змѣя, запретилъ по ночамъ прикасаться къ ней и сталъ нако-
нецъ лѣчить ее: « царевичъ простился съ своимъ тестемъ и взявъ
съ собою свою супругу, поѣхалъ въ свое отечество. На половинѣ
дороги Ивашка сказалъ Силѣ царевичу, чтобъ велѣлъ остановиться
лагеремъ съ полками. Царевичъ его въ томъ послушался и приказалъ
разбить полатки. На другой день послѣ того Ивашка предъ полат-
кою царевича сложилъ костеръ дровъ (ср. выше дрова противъ
оборотией) и зажегъ ихъ, а послѣ того вывелъ королевну Труду
изъ полатки, раздѣвъ ее, и выхватилъ изъ подъ полы мечь свой и
разрубилъ Труду на двое. Сила царевичъ испужался весьма и запла-
калъ: «не плачъ, что она опять жива будетъ.» Какъ скоро тѣло
царевны Труды развалилось на двое, то изъ чрева ея поползли вся-
кія гады, которыхъ Ивашка всѣхъ побросалъ въ огонь, а потомъ
сказалъ царевичу: «видѣшь ли, Сила царевичь, какая чистота была
во чревѣ у твоей супруги? Это вить всё злыя духи въ ней заро-
дились!» Потомъ когда всѣ гады изъ чрева ея выползли, а Ивашка
ихъ всѣхъ пережегъ, потомъ Трудино тѣло опять сложилъ вмѣстѣ
и спрыснулъ живою водою, и королевна Труда въ ту жь минуту слѣ-
лалась здоровою, и стала столь смирина, сколько прежде была зла.
Тогда Ивашка сказалъ Силѣ царевичу: «Ну, Сила царевичь, теперь
даю тебя волю творить съ своею супругою и что хочешь, потому
что уже ты не можешь ничего опасаться.» Послѣ сего онъ ему
еще сказалъ: «Теперь прощай, Сила царевичь, ты меня больше ни-

XLVI

когда не увидишь.» Сказалъ сіи слова, сталъ невилмъ (такая же сказка въ 5-мъ выпускѣ у г. Атан., стр. 164—175, объ Пвань-царевичь и Католы-долькъ, Дубовой шапкѣ: катома то же, что сумка переметная, знамя Калькъ; и шапка тяжелая ихъ же призякъ).»

Подобнымъ же образомъ, по сказкамъ, очищаютъ и всѣхъ вообще оборотней или, что то же, отъ нихъ спасаютъ народъ; на прим. въ сказкѣ у г. Атан., выш. 5, стр. 146, 147: «Собрали крестьянъ и приготовили сто возовъ оспиновыхъ лровъ; вотъ привезли дрова на кладбище, свалили въ кучу, вытащили колдуна (оборотня) изъ могилы, положили на костёръ и зажгли; а кругомъ народъ оборотилъ, всѣ съ метлами, лопатами, кочергами. Костёръ облился иламенемъ, началъ и колдунъ горѣть; утроба его лопнула, и поджали оттуда эми, черви и разные галы, и полетѣлъ оттуда вороны, сороки и галки; мужики бьютъ ихъ да въ огонь бросаютъ, ни одному черваку не дали ускользнуть.»

Чтобы сопоставить это распластанье тѣла, изгнаніе и убійеніе гадовъ, потомъ оживленіе тѣла, съ исторією, переданною былиными о Потыковой женѣ, нужно вспоминать, что всѣ эти эми и гады, вся нечистая сила, являютсяся, на примѣрѣ въ Вѣ, потому лишь вокругъ женщинъ, какъ ея помощники, что въ ней самой, въ ея угробѣ нечистая сила. Какъ можно, разрѣзавъ утробу, выгнать изъ нея и перебить гадовъ, такъ, на оборотъ, можно перебить гадовъ, можно нобороть нечистую силу во виѣ, и тѣнѣ очистить внутренность, утробу, душу еретницы. Одинъ путь избираютъ сказки, другой былины. Въ былинахъ нечистая сила, порожденіе внутренней нечистоты Потыковой жены, прелѣавается во виѣ и Потыкѣ борется съ нею во виѣшнемъ мірѣ: это — обмранье, порожденное чарами Бѣлой Лебеди, могила, кула свела она мужа, приползшіе эми и гады, которыхъ бьетъ онъ прутьями и калѣщами; при чемъ не трудно заитьтіе, что вся эта умершвляющая сила чэръ, глубокое подземелье, ползущіе эми и гады — суть творческое олицетвореніе, образы внутренняго міра еретницы, отдавшейся нечистой силѣ. Поборовши эгу силу, Потыкъ оживляетъ жену венрыскиваньемъ волы, какъ очищенную выводить на свѣтъ Божій и тогда только дѣлается на всегда са мужемъ. Это то же очищеніе, которое, мы видѣл, совершилъ Потыкъ крещеніемъ жены, безъ чего онъ не могъ ни цѣловать, ни миловать ее, какъ поганую. Та же самая нечистота внутренняя вы-

XLVII

ражена и въ другомъ отдѣлѣ былины, выше указанномъ, гдѣ жена
Потыка изображается распутною: распутство та же нечистая сила,
тѣ же змѣи и гады; гоняясь за женой по далекимъ царствамъ, что-
бы снасти ее, Потыкъ стремится въ борьбу противъ тѣхъ же змѣй
и галовъ, ищетъ того же очищеннія. Здѣсь-то въ былинахъ помо-
гаетъ ему Микола, подобно какъ въ легендахъ и сказкахъ помогаетъ
очищать утробу невѣсты отъ нечистотѣ. Ясно, что оба отдѣла вы-
лины совершенно одно и то же, только съ разныхъ точекъ зрѣнія и
въ разныхъ образахъ, изъ, вначе, съ разными приемами изображе-
нія; одинаковы совершенно и сказки, съ тою лишь разницею, что въ
нихъ образы разбрыты и перемѣшаны, а въ былинахъ цѣлнѣе, пол-
нѣе и сосредоточнѣе.

Остается замѣтить о послѣдствіяхъ, которыхъ добился Потыкъ
рядомъ своихъ подвиговъ. Въ легендахъ и сказкахъ онъ спасаетъ
невѣсту свою разсѣчнѣемъ тѣла ея, очищеннѣемъ отъ внутреннихъ
нечистотъ и потомъ окропленіемъ живой волы, послѣ чего женится
и кончаетъ жизнь въ счастьи; въ одномъ отдѣлѣ былины достигаетъ
того же самаго, очищая жену сперва крещеніемъ, потомъ спуска-
ясь съ нею въ подземелье, воюя съ чудовищами, воскрешая тою же
живой водой и выводя на свѣтъ Божій; конецъ жизни здѣсь также
свѣтелъ, но на самомъ предѣлѣ ея жена все-таки получаетъ воз-
мездіе за прежние грѣхи и живая погребается съ мужемъ; наконецъ
въ другомъ отдѣлѣ былины жена, или лучше, женская половина
Потыка лѣлится въ творческихъ образахъ на двое, на два лица:
одна, прежняя, непзѣшняя, падаетъ жертвою своихъ козней и распут-
ства, другая, уже не Марья, не Адотья, а Настасья или Ана
Королевичка, вирочемъ такая же. Лебедь Бѣлая, только уже чистая,
любящая, вѣрила; съ нею счастливо кончаетъ Потыкъ дни свои,
добившись спасенія жены, хотя уже не въ прежнемъ, нечистомъ,
а въ новомъ, очищенномъ ея образъ. Эта двойство, которое мы
видимъ здѣсь въ двухъ раздвиньшихъся изъ одного лицахъ, видно въ
женѣ Потыка и повсюду: она, какъ невѣста, поганая, не можетъ
цѣловать Потыка, и, послѣ крещенія, чистая, могущая быть супругой;
передъ крещеніемъ, какъ говорить пѣсля у Рыбникова (стр. 215), у ней

Было имя прежнее—

Марья Подоленка дочь Лиходѣевна,

А тутъ дали имя новое—

Настасья Лебедь Бѣлая дочь Лиходѣева.

XLVIII

Тѣло ея разѣткается, и по очищеніи, оно же составляется въ новый составъ, къ новой жизни, смертью и потомъ во -скресеніемъ; ее спасаетъ сперва мертвая, потомъ живая вода; она сходить съ мужемъ въ подземелье какъ мертвая, и выводится оттуда живою, къ новой жизни, по избіеніи гадовь. И такъ, вся ея история есть исторія ея очищенія и спасенія, воскресенія изъ мертвыхъ, оживленія, одухотворенія; образы или орудія, которыми это совершается, совершенно однозначны, — смерть и воскресеніе, спуски въ подземелье, во внутрениею глубину, и выходъ оттуда на свѣтъ Божій, перемѣшва лица и имени, вола, крещеніе, а въ нѣ-которыхъ сказкахъ и легендахъ — дуновеніе духа.

Теперь вспомнимъ, чтò мы говорили выше о значеніи женской пожилости при мужской: это то же самое существо, какое п въ мужъ, только по образу брітія женственное, пассивное, со стороны премущественно матеріи, въ которой отпечатłваются действія духа, въ которой и изъ которой творится все новое; исторія женщины есть исторія мужчины, со стороны его сознанія, подпавшаго процессу, переработкѣ, сдѣлавшагося предметомъ действія, ставшаго матеріей, веществомъ для воплощенія силъ духа. Жена Потыка есть его сознаніе, его совѣсть, подпавшія процессу; Потыкъ относится къ этому сознанію, къ своей совѣсти, принпавшей образъ жены, какъ къ предмету действія: рядомъ своихъ подвиговъ, своему мужескою энергіей, силюю живущаго въ немъ духа, онъ очищаетъ эту пассивную сторону своего существа, очищаетъ и спасаетъ сознаніе, совѣсть. Вспомнимъ, что онъ самъ — сила по препмуществу бродячая, стихійная, истекшая изъ давняго періода, изъ-по ту сторону сложившагося міра-парода, сила языческая; онъ блуждаетъ безъ стойкости и мыры существа, онъ блудливъ, пьянивъ, онъ попадаетъ въ подземелья, онъ возится съ гадами, онъ доходитъ до состоянія камни. Но онъ не стоитъ въ этомъ злѣ, онъ безпрерывно движется, и въ энергіи его движенья лежитъ п задатокъ спасенія: одна нога его въ безднѣ, другая — шагъ къ избавлению: онъ борется, на виду вся исторія борьбы, и въ концѣ желанное ея последствіе, выходъ; борьбою вышелъ онъ отъ смерти къ жизни, отъ нечистой силы къ чистотѣ, изъ подземелья на свѣтъ Божій, отъ блудливой жены къ чистой супругѣ, съ которой и покончилъ душę соп. Его спасеніе въ живой водѣ, въ крещеніи, въ перемѣшъ существа и имени, въ церковномъ звонѣ, извлекающемъ его изъ могилы. И тамъ, где уже

XLIX

самъ онъ не можетъ справиться собственною силой, является на по-
мощь спла высшая: когда дошелъ онъ до состоянія камня, его воздви-
гаетъ къ жизни Микола, по народной пословицѣ—« Русскій Богъ. »

Поелику же Потыкъ есть не только личность, но представитель
цѣлаго направленія, особой сторопы въ Земской Дружинѣ, то его
исторія есть вмѣстѣ на значительную долю исторія и всей Земской
Дружины, а вмѣстѣ исторія и всей Земли Русской со стороны Дру-
жиной жизни въ древнѣйшемъ периодѣ. Мы видимъ въ немъ и о-
статки прежняго, стихійнаго, кочеваго періода, и борьбу этихъ слѣ-
довъ съ новыми условіями жизнѣ, и новые образы, припятые жиз-
нію среди новыхъ условій, и борьбу языческихъ началъ съ Хрис-
тіанствомъ, и торжество Христіанства, торжество духа, началъ
нравственныхъ, и вмѣстѣ умпреніе, успокоеніе жизни, какъ плодъ
пройденной борьбы. Вездѣ видна исторія духа, исторія Русскаго со-
знанія, не въ отвлечённости, а въ народныхъ творческихъ образахъ,
не въ миологическомъ туманѣ, а съ красками положительной, виѣш-
ней жизни. Будучи выразителемъ силъ внутрешнихъ и невесшествен-
ныхъ. Потыкъ въ то же время есть живой образъ, съ сердцемъ,
лицомъ, обломъ окружавшей его действительности.

Замѣчательно, что на пути ко спасенію, Потыкъ, будучи самъ
Богатыремъ, передѣвается Калѣкою, является страннѣкомъ; ему по-
могаютъ въ томъ главные богатыри Владиміровы, Илья и Добрыя,
но также въ образѣ Калѣкъ; самъ Микола приходить къ нему въ
рѣшительную минуту Калѣкою, старчищемъ-илигримощемъ. И такъ,
въ немъ спасается Богатырь и силюю Богатырскою, но послѣд-
ствія, виды и образы силы, средства, — все это приналежить
Калѣкамъ. Потыкъ очищенный и спасенный есть уже не преж-
ній Богатырь, а Калѣка. Такимъ и является онъ во главѣ Со-
рока каликъ со каликою, о чемъ еще объщали бы сказать особо.

Мы знаемъ уже, что многіе богатыри и улѣальцы, наскучивши
прежнею жизнию, не рѣдко искали спасенія душѣ въ новомъ состо-
яніи Калѣкъ перехожихъ, и въ этой новой формѣ бытія являлись
совсѣмъ пыими. По самому свойству своей богатырской природы,
отданной по премуществу броженію, будучи способенъ стать во главѣ
Калѣкъ, Потыкъ начинаетъ передъ пами новую повѣсть лѣятельности,
въ формѣ преображенной. Здѣсь не похожъ онъ на прежняго По-
тыка, безалѣобирнаго, нестройнаго, блудливаго, пьянаго: онъ уже
не борется и не добываетъ борьбою, а проситъ, рали Христа:

L

у него зарокъ — не грабить, не лгать, не зариться на бабину; онъ
ни зачто не рѣшается посягнуть на грѣхъ съ чужой женою; по кле-
ветѣ терпя казнь, онъ выходить изъ подъ земли какъ ясень соколъ,
« на его лице молодежское не могутъ зрѣть добыи молодцы;» «ника-
кого духу онъ не вѣруетъ;» духомъ своимъ прогоняющагъ онъ « духъ
пропасти,» «прощаетъ плотъ женскую,» «крестомъ ограждаетъ и бла-
гословляетъ (см. выш. 3, стр. 81 — 99 и Рыбник. ч. 1, стр.
236—240).» Образъ спокойный, величавый, просвѣтленный. Мож-
но полагать, что въ его дѣлѣ съ Аираксіей былины хотѣли повто-
рить еще разъ исторію его бѣдѣ, борьбы и спасенія: подобно преж-
нему, изъ за женскихъ чаръ и прелестей, попадаетъ онъ въ землю,
зарывается, теряетъ языкъ и очи; только ангелы спасаютъ его,
научаютъ спасенію птички райскія, и по обличеніи клеветы онъ тор-
жествуетъ. Дѣйствительно, это и есть повтореніе прежней, бога-
тырской исторіи Потыка; но повтореніе совѣмъ уже въ пныхъ об-
разахъ, на иной почвѣ. Образы не Богатыря, а Калѣки; почва не
вывѣшенія жизни, а нравственныхъ правилъ, поѣе вся завязка въ кле-
ветѣ, вся развязка въ торжествѣ истины, стало быть въ смерѣ
чисто-правственной. Здѣсь-то является Потыкъ неожиданно второ-
образомъ Прекраснаго Юсифа, пбо вся исторія Сорока калѣкъ со ка-
ликою, съ Нотыкомъ во главѣ ихъ, есть перелпцовка исторіп Ю-
сифа, изъ Еврейской мѣстности пересаженной на Русскую, изъ ис-
торіи священной въ дѣйствительную и бытовую. Дѣло въ томъ, что
Калѣки всегда имѣли передъ собою идеалы: идеалами ихъ были Ла-
зарь, Алексій, Юсифъ, Юсафъ царевичъ; Г. Богій, Человѣкъ Бо-
жій, Странникъ, Пусынникъ, — все это имена, равнозначушія
по смыслу съ именованіемъ Калькъ переходныхъ, примѣры, съ
которыхъ всегда такъ или наче снималі снимокъ въ дѣйствитель-
ности. Конечно, жизнь дѣйствительная не давала идеаламъ вопло-
титься сполна и часто отвлекала отъ нихъ пенимѣримо далеко: но
все же идеалъ оставался идеаломъ и ему посвящены лучшіе и важ-
нѣйшіе изъ Стиховъ, воспѣваемыхъ доселѣ Калѣками. Потыкъ въ
новомъ видѣ преображеннаго и просвѣтленнаго бытія своего ушель
такъ далеко, что удостоился въ народномъ творчествѣ сдѣлаться на-
гляднымъ выразителемъ одного изъ идеаловъ Калѣкъ переходныхъ,
Юсифа Прекраснаго, со всѣмъ цѣломудріемъ, чистогою и всепроше-
ніемъ сего послѣдняго.

LI

О значении Ставра мы отчасти говорили уже прежде. Въ летописях имя его встрѣчается позднее, именно въ Новгородской первой подъ 1118 годомъ: «... Приведе Воломіміръ (Мономахъ) съ Мыстславомъ вся бояры Новгородьскыя Кыеву, и заводі я къ честьному хресту, и пусти я домовъ; а пныя у себе остави, и разгнѣвася на пы, оже то грабили Даньслава и Ноздрьчю, и на сочельскаго на Ставра, и затоці я вся.» То есть Владиміръ Мономахъ призвалъ всѣхъ бояръ Новгородскихъ въ Кіевъ, привелъ къ присягѣ ему—князю, и часть отпустилъ домой, но нѣкоторыхъ, по гнѣву за ихъ проступки, въ томъ числѣ Ставра, послалъ въ заточеніе. Этотъ же гнѣвъ Владиміра на Ставра, выраженный тюрьмою его и названіемъ именія въ казну княжескую, изображенъ и въ выбинанъ: только по одинаковости имени и по нѣкоторому сходству эпохъ, дѣйствіе перенесено отъ Владиміра Всеволодовича къ Владиміру Святославичу. Ставръ былъ въ числѣ взятыхъ въ Кіевъ болръ Новгородскихъ, почему и назвывается въ выбинанъ болринокъ; но изъ летописи видимъ, что онъ именѣ должность сотскаго, а потому былъ представителемъ Земли: такую роль играетъ онъ въ выбинанъ, страдая отъ произвола Княжескаго какъ лицо Земское, съ явнымъ сознѣствіемъ выбинѣ къ его страданіямъ, съ женою — дочерью представителя Земли, Микулы. Иlicо его самого незначительное, подставное: оно только оттѣняетъ собой величавую фигуру жены—Василисы Микулишны. Отношенія Земской Дружины къ Князю и Дружинѣ Княжеской съ теченіемъ времени становились все болѣе и болѣе натянутыми, враждебными, и разразились трагичною катастротой, изображенною въ выбинанъ, гдѣ Далило, Земской дружинѣ, палъ жертвою. Онъ является тамъ со всѣмъ напряженіемъ силы мужской, побиваетъ Дружину Княжескую и избившихъ собственныхъ товарищей, потомъ, не перенеся борьбы, оскорблявшей святую правду, убиваетъ себя; при такой напряженности образа мужчины, Василиса естественно является при пемь лишь образцемъ женственности, послушливою, услужливою, готовою на такую же страшальческую жертву; она готовить мужу стрѣлы на враговъ, она убиваетъ себя на его трупѣ. Но, говорили мы, былевое наше творчество, надорванное такимъ трагисмомъ отношений, поспѣшило смягчить ихъ и примирить, а само—выйти на спокойную, болѣе свойственную себе дорогу, и для этихъ цѣлей избрало образъ Василисы, способный къ выполненію задачи, какъ образъ женскій. Прежнія роли не-

LII

реставлены: Ставръ, смѣлившийй Дангулу, такой же страдалецъ, но уже безъ сплы, потеряный, въ тюрьмѣ; Василиса же принимаетъ на себя энергію мужескую, на языкѣ творчества—передвѣрается мужчиной, и такимъ образомъ, съ одной стороны мужествомъ, съ другой—скрытою подъ мужескимъ образомъ логадливостью и ловкостью женщины, спасаетъ мужа, успокоиваетъ отношенія его къ князю, даже дурачитъ князя. Творчество до того успокоилось, что на этой почвѣ, въ концѣ былины, допускаетъ уже шутки и прибаутки: совершенно обратное явленіе, сравнительно съ повѣстью о Дангуле. Ставръ, какъ и слѣдовало ожидать по этой безцвѣтной и подставной его роли, заверялся въ памяти остальныхъ народныхъ произведений: но имя и образъ Василисы, особенно при этомъ вылавшейся, какъ спасительницы мужа, перешли въ предалія, особенно въ сказки. Собственно говоря, образъ женщины или, по большей части, дѣвцы-героини известенъ всему Славянскому творчеству, а ближе всего къ нашему— у Славянъ Южныхъ, у Сербовъ и особенно Болгаръ, где Болгика и Тодорка, въ образъ мужчины, совершенно также проводить военоду, какъ Василиса Владиміра (ср. наше позданіе, « Болгарскія пѣсни»,» 1855 года). Разница у насъ та, что этотъ образъ приуроченъ именно Василищѣ пъ въ известныхъ обстоятельствахъ Владиміровой эпохи. Нѣкоторые изъ нашихъ сказокъ, на пример. о Васились Золотой когѣ, Васились Прекрасной и Васились Премудрой (ср. собрание г. Аванасьева, вып. 1, 2-е изд. 1858 г., въ примѣч. стр. 104—107, и самыя сказки — вып. 4, стр. 127—135, вып. 5-й, стр. 96—105), слѣдуютъ совершению цути сказочному и Василиса представляется здѣсь или спутницей известныхъ намъ подвиговъ Ивана-богатыра. его женскою половиной, или же сама проходитъ одинакую съ имъ исторію, какъ неправильно обидимая старшими, страницца по разнымъ видамъ бытія, по подземнымъ или дикимъ царствамъ, пisolнительница труднѣйшихъ задачъ, жертва Яги-бабы, Волянаго царя, и т. п., спасаясь отъ всѣхъ этихъ быті, являясь къ злобившему ее женщинѣ (подобно какъ Иванъ къ невѣстѣ, готовой итти за другаго) и достигая наконецъ торжества своей правдѣ. Другія же сказки, именно сѣь Васились Ноповой, или Поповѣч, повторяютъ почти цѣликомъ образъ Василисы Микилышны, известный по былинамъ о Ставрѣ, и близки къ содержанію былины. Одну изъ такихъ сказокъ, доставленную намъ В. И. Ламанскимъ изъ матеріаловъ Этнографическаго

LIII

Отдѣлія (при Географіч. Обществѣ) и записанную Пробітскаго
уздінаго учлива штатнымъ смотрителемъ Н. Тихановымъ, мы
праведемъ здѣсь. « Въ икоторомъ царствѣ, въ икоторомъ государ-
ствѣ, жиль-обиль Васильіи пепъ; у него была дочь Василиса Ва-
сильевна; одѣвалась она въ мужское платье, тѣла верхомъ на ло-
шади, стрѣлала изъ ружья и все дѣлала совѣдѣ не по дѣвчы, такъ что очень неминогіе знали, что она дѣвушка, а думали, что она муллина и звали ее Васильемъ Васильевичемъ, а больше по-
тому, что Василиса Васильевна была охоча до водки, а это,
знашь, дѣвушкамъ совѣдѣ не къ лицу. Вотъ еллнова царь Бар-
хатъ (такъ звали цара той стороны) поѣвалъ поохотиться за ди-
ччинкой и ему на встрѣчу попалась Василиса Васильевна; тѣла
она верхомъ въ мужской одѣжѣ тоже за охотой. Царь Бархатъ,
увпдавъ ее, спрашиваетъ у своихъ слугъ: « кто это такой молодой
человѣкъ? » Одинъ слуга ему и отвѣчаетъ: — это, вѣдь, царь, не
мущна, а дѣвушка; миѣ до вѣдома извѣетно, что это дочь попа
Васілія и что зовутъ ее Васильсой Васильевной. — Лишь только
царь Бархатъ воротился до двора, тотчасъ написалъ къ попу Ва-
сілию грамотку. чтобы онъ своего сына Васілія Васильевча отпус-
илъ къ нему въ гости отвѣдать царскаго етола; а между тѣмъ самъ
пошелъ къ бабушкѣ Задворинкѣ-Ягнишнѣ и давай ее выпытывать, какъ
бы узнать, что Васильій Васильевичъ точно дѣвушка. Бабушка За-
дворинка-Ягнишна и говоритъ ему « ты по праву-то руку въ палату
своей повѣсь пяла, а по лѣву-то руку ружья. Если она точно Ва-
силиса Васильевна, то когда взойдетъ въ палату, прежде всего хва-
титесь за пяла, а если Васильій Васильевичъ, то за оружія. » Царь
Бархатъ послушался бабушку Задворинку-Ягнишну и велѣлъ свопѣ
слугамъ поставить въ палату пяла и развить ружья. Какъ только
грамотка царская дошла до отца Васілія и онъ показалъ ее своей
дочери, тотчасъ Василиса Васильевна помѣла на кошушій дворъ;
остѣдла для себя коня сиваго, коня сиваго-сивогриваго, и прямо
бухъ къ царю Бархату на дворъ. Царь Бархатъ ее встрѣчаетъ; она
по учтивому Богу молится, по писанному крестѣ кладетъ, на вет
четыре сторонушки поклонъ отдаетъ; съ царемъ Бархатомъ ласково
здоровается и входитъ съ имъ въ царскія палаты; сали вмѣстѣ за
столъ и давай пить питья пьяняы и ъсть яствы сахарныя. Послѣ
обѣда Василиса Васильевна стала съ царемъ Бархатомъ по пала-
тамъ разгуливаться, и какъ только увидала пяла, то и ўчала царя

13

LIV

Бархата осужать: «что это, говорить, такое у тебя, царь Бархать,
за дрянь? у моего батюшки эдакаго дѣвичья шеленетья и видомъ не
видать и слухомъ не слыхать, а у царя Бархата дѣвичье шеленетья
въ палатахъ вйсится!» Потомъ она съ царемъ Бархатомъ по учти-
вому разпростилась и поѣхала домой. Царь не могъ извѣдать, что
она точно дѣвушка. Эдакъ дня черезъ два, не больше, царь Бархать
посылаетъ опять къ попу Василію грамотку и просить его отпустить
къ нему своего сына Василія Васильевича. Тотчасъ какъ только
Васплиса Васильевна услыхала объ этомъ, пошла на конюшій дворъ,
осѣдлала для сейбя коня сиваго, коня сиваго-сивогриваго, и нахнула
прямо къ царю Бархату на дворъ. Царь Бархать ее встрѣчаетъ;
она съ нимъ ласково здоровается, по учтивому Богу молится, по
писāнному крестъ кладетъ, на всѣ четыре сторонушки поклонъ от-
даетъ. Царь Бархатъ, по наказу бабушки Задворинки-Ягинкинки,
велилъ къ ужину сварить кашу и начинить ее жемчугомъ, вишь
бабушка-то сказала ему, что если она точно Василіса Васильевна,
то жемчугъ будетъ въ гореточку класть, а если Василій Василье-
вичь, то подъ столъ кидать. — Вотъ подошлю время и ужинать.
Царь сялъ за столъ, а Василье Васильеву посадилъ по праву
руку, и стали они пить питья цыныя и тѣть яствы сахарныя:
послѣ всего подали кашу, и какъ только Василиса Васильевна ее
хлѣобнула и попалась ей жемчужина, она и швыркъ ее подъ столъ,
вмѣстѣ съ кашей, и учала царя Бархата осужать: «что это, го-
ворить, за дрянь такая въ кашѣ пакладена? у моего батюшки
эдакаго дѣвичья шелепетья и видомъ не видать и слухомъ не слы-
хать; а у царя Бархата дѣвичье шелепетья въ кушанье кладутъ!»
Потомъ она съ царемъ Бархатомъ по учтивому распростилась и
поѣхала домой. Царь опять не могъ извѣдать, что она точно дѣ-
вушка, а, вить, это больно ему хотѣлось. Дня черезъ два царь
Бархатъ, по наказу бабушки Задворинки-Ягинкинки, велилъ исто-
пить баню: вьшь, бабушка-то сказала ему, что если она точно
Васплиса Васильевна, то въ баню вмѣстѣ съ царемъ не пойдетъ.
Истопили баню; опять царь Бархать пошетъ къ попу Василію гра-
мотку, чтобы онъ своего сына Василія Васильевича въ гости къ
нему отпустилъ. Какъ только Василиса Васильевна узнала объ этомъ,
тотчасъ пошла на конюшій дворъ, осѣдлала своего коня спваго, коня
сиваго-сивогриваго, и прямо бухнула къ царю Бархату на дворъ.
Царь её встрѣчаетъ на парадномъ крыльичкѣ; она съ нимъ ласково

LX

здоровается и входитъ по бархатному коврику въ палаты; взошедъ
въ оныя, по учтивому Богу помолилась, по писанному перекрести-
лась, на всѣ четыре сториши низехонько поклонилась; сяла съ
царемъ Бархатомъ за столь и стала съ нимъ пить питья пьяныя и
ѣть яствы сахарныя. Поесть обѣда царь и говорить: —Не въ угоду
ли, Василій Васильевичъ, со мной въ баньку еходить? — «Извольте,
ваше царское величество, отвѣчаетъ Василиса Васильевна, я дав-
нымъ давно въ банѣ не бывалъ и больно овочь париться. » Вотъ они
и пошли вмѣстѣ въ баню; поколѣсь царь Бархатъ разоблакался въ
передбанкѣ, въ ту пору успѣла искупаться, да и была такова. Царь
не могъ и въ банѣ её захватить. Василиса Васильевна, вышедъ изъ
бань, написала межъ тѣмъ къ царю писульку и велѣла слугамъ от-
дать ему, когда онъ самъ выдетъ изъ банп. А въ этой писулькѣ
было написано: «Ахъ ты ворона-ворона, царь Бархатъ! не умѣла ты,
ворона, сокола въ саду съимать; а я, вѣдь, не Василій Васильевичъ,
а Василиса Васильевна!» Вотъ нашъ царь Бархатъ и остался на бо-
бахъ, на голубыхъ щекахъ. — Вишь, какая Василиса-то Васильевна
была мудрая да灵活ообразал (эта же самая сказка нащечатана
у г. Аванасьева, вып. 1, 2-е изд. 1858 г., стр. 34—37) !»

-

Исторія Хотена Блудовича и Чурилы Пленковича, говорили мы при 3-мъ выпускѣ (« Зам., » стр. V), есть внутренняя исторія древняго города, какимъ разбогатѣвней и досужей столичной жизни, въ ея обыденности, съ ея общественными и семейными отношеніями, съ ея своеобразнымъ щегольствомъ и соблазномъ, ежедневными радостями и бѣдами, среди князей и княжичей, бояръ и дѣтей боярскихъ, дворянъ, гостей и всѣхъ посадскихъ людей. Лицо Хотена довольно безцвѣтно: онъ поднялся богатыремъ и выведенъ на по-прище богатырской дѣятельности благодаря только спору матерей, посчитавшихся родами, заслугами отцовъ, воспитаніемъ дѣтей, сред-ствами ихъ жизни; это начало и зародышь послѣдующаго Мѣстн-чества, борьбы сōсловій, пытавшихся подняться надъ остальнымъ народомъ, съ своими узкими интересами. Такова же наглядная исто-рія и Чурилы, вращающаяся въ семейныхъ, внутреннихъ отношеніяхъ, куда Чурило вноситъ раздоръ, какъ записной красавецъ, досужій по-садскій щеголь древней Руси, краса игръ, хоровода, бесѣдъ и поспѣд-

13

LVI

локъ, зазиба молодицъ и дѣвушекъ, гроза старыхъ мужей, прислужникъ и потаковникъ княжескій, завистникъ и ругатель заѣзжихъ молодцевъ. Но онъ имѣетъ еще сторону особую: объ ней мы скажемъ ниже. А теперь, по поводу этихъ двухъ лицъ, скажемъ иѣсколько о томъ семейномъ пли ближайшемъ кругѣ, который обнимаетъ Владиміра внутри его стольного города, о ближайшихъ его сотовищахъ, о Дружинѣ Княжеской, этихъ лицахъ, глубоко отличныхъ отъ Земли и Дружины Земской. Лица эти, постоянно при Владимірѣ и вокругъ его, известны въ былинахъ подъ одинъ главнымъ именемъ: князья-богорѣ; при нихъ жены—княгини-боярыни, дѣти—дѣти боярскіе, бояриники, боярченки. Служа главному князю, дворя или при-дворивая ему, во дворъ его, получаютъ они названіе Дворянъ, слой, кула поступали нѣкоторые и изъ заѣзжихъ молодцевъ; на службѣ своей носять они имена стольниковъ, чашниковъ, кравчихъ, постельниковъ, и т. д. Иногда пестые богатыри поступаютъ въ это число, какъ заѣзжій Дворянинъ Зальшанинъ, Дворянинъ Бѣлая Наимца, Добрыя какъ Бояринъ, долго служившій князю въ разныхъ службахъ, Чурило, приглашенный ко двору самимъ Владиміромъ, и т. и. На оборотъ, и эти прислужники часто возвышаются до богатырства, какъ Хотень. Гришка Боярскій сыпь, и т. д. Изъ подобныхъ же лицъ, хотя конечно назначенныхъ особенно къ бою и отличенныхъ мужествомъ, составлялась Дружина Княжеская, глубоко вирочемъ отличая отъ Земской; такъ Владиміръ говорить Пвану Голоповичу (вып. 3, стр. 22): «возьми ты у менікъ князя сто человѣкъ, у княгинъ ты бери другое сто, у себя, Пванъ, третье сто,» гдѣ Княжескіе ратники отличаются отъ Богатырскихъ, Земскихъ. Но поелику былины времени Владимірова посвящены прему-щественно богатырамъ, Дружинѣ Земской, и она на главномъ виду, потому Дружина Княжеская почти невидна, ей не отводятся еще мѣста для дѣйствія, ей не приспосвается подвиговъ, и остаются на виду только помянутые придворные прислужники. Весь они на одинъ окрой: хоть и есть у нихъ свои дворы—княжескіе, боярскіе, дво-ранскіе, но они обыкновенно толкуются при главнѣй дворѣ, велико-княжескомъ, иные и по родству съ самимъ Владиміромъ. Здѣсь они всегда почти на опру, съ женами и дѣтьми, на вечернякахъ, поси-делякахъ, пьють-ѣдятъ, потѣшаются; льстятъ Владиміру, подушающі его на богатырей, встрѣчаютъ силѣ послѣднихъ гордостью или гру-бостью и наемѣшкою; при наступлении врага или бѣды хлопочуть лишь

LVII

защитить городъ, пугаются, убѣждаютъ послать за богатырями, пря-
чуются, ползаютъ окорачь по полу Вѣдѣлимъ изъ нихъ немногія
выдающіяся лица:

Во первыхъ Блудъ, которому Владиміръ былъ столько обязанъ
одолѣніемъ брата Ярополка и взятіемъ Кіева: естественно онъ не
могъ забыть его, а потому лицо это выливнулось и попало въ бы-
лины. Лѣтопись подъ 980-мъ годомъ говорить, что за услугу Вла-
діміръ обещалъ ему—«имѣти тя хочю во отца мѣсто, и многу честь
возьмешь отъ мепе,» послѣ чего ниже лѣтописецъ прибавляетъ:
«Блудъ преда князя своего, и пріпмь отъ него чьи многи (великія
почести).» Сообразно тому и пѣсня передаетъ о сынѣ Блуда, Хотенъ:
«многія пожитки осталіся ему отъ своего родимаго батюшки;» и
сама вдова его называется «честно-Блудова жена.» Но, со смертію
временника, пала и слава его: его стали называть «мужище-Блу-
дище,» и знатный родъ не поѣмалъ въ сыпѣ его видѣть «уро-
дища,» скажавшаго только, гдѣ бы хорошенько пообѣдать; въ этомъ
заязка исторіи Хотена.

Во вторыхъ Чесь или Чьсъ, пачае Часъ (имя чисто славянское),
современникъ Блуда, достигшій, по видимому, знати выскокою и по
иѣкоторымъ пѣснямъ изъ гостей, купцовъ (Рыбник, ч. І, стр. 251
и дал.). Вдова его, занимая мѣсто около Владимира, гордится передъ
женой Блудовой не знатностью рода, а богаствомъ, сплою сыновей,
красотою дѣри, какъ обыкновенно бываетъ у людей новыхъ; по
пѣснямъ Рыбникова, она спасаетъ себя и дѣть, назвавшись роднею
Владиміру, пристроившись къ знатному роду.

Въ третьихъ Путіта. По лѣтописямъ онъ неповѣстенъ во время
Владимірово, но является знаменитымъ воемою Кіевскимъ при Свя-
товолѣ Миханѣ, перешедшимъ вѣроятно и въ эпоху Владимира
Мономаха. Во всякомъ случаѣ, именно близость къ эпохѣ сего
последняго побудила былону перенести Путіту отъ времени Вла-
диміра младшаго ко времени Владимира старшаго; такъ точно
и Олегъ Святославѣць занесенъ въ былины объ Ольгѣ Вѣщемъ
(см. Рыбник). Впрочемъ, въ пѣсняхъ онъ представляется уже
умершимъ; за то семейство его играетъ важную роль и ставится
въ ближайшее родство съ Владиміровь. Такъ Запава Путітішна
называется родной племянницей великаго князя, и ему не мало было
съ нею хлопотъ въ дѣлѣ о похишеніи ея Змѣемъ, о сватовѣстѣ ея
съ Соловьевъ Будиміровичемъ, и т. и. Ташиевъ (Истор. Росс.,

LVIII

1768, ч. 1, кн. 1) приводить одно мѣсто иѣсни, которую пѣвали еще въ его время:

Противъ лвора Путятина,

Противъ терема Зыбатина (ошибка вмѣсто «Зыбавина» «Забавина»),

Стараго Путяти темный лѣсъ.

Теремъ Запавы (Забавы) весьма сливился (см. Соловья Булиміровича), а именемъ Путаты, какъ видимъ, назывался и лѣсъ близь Кіева. Сынъ его, Путятинъ, Путятовичь, Мишатычка Путятинъ сын играетъ въ исторіи богатыря Дашлы подлую роль: подушаетъ Владиміра отнять у живаго мужа жену, богатыря самого погубить, а послѣ отирается къ Василистъ тащить ее на ложе князя; онъ « переметливый, » живый, готовый обернуться къ какую угодно сторону: онъ « много йзжалъ по инымъ землямъ, много видалъ и изъ ума пыталъ королевишенъ, » вѣроятно стараясь угодить извѣстной склонности своего князя.

Въ четвертыхъ Пермата или Берната, суда по имени пронес-
хожденіемъ изъ Перни или Біарміи (добно какъ Жидята—изъ
Жидовъ). Онъ изображается обыкновенно старикомъ, и нечальнымъ
жребіемъ попалъ въ облины какъ образецъ рогатаго мужа.

И Т. П.

Какъ вообще плохи нравственно весь эти льва и какъ мало со-
чувствуютъ имъ облины, вдно изъ того уже, что мѣсто влѣз-
маетъ въ пѣсняхъ иногда Малюта, конечно по сходству характера
и действій, чему чомогало и самое имя, сходное по образованію съ
Путятой, Пермятой, и т. и.

---

Приглашенный въ водоворотъ этой жизни самимъ Владиміромъ и
поставленный въ ея средоточіе какъ княжескій стольникъ, постель-
никъ, позовщикъ, Чурила отчасти по природѣ, а еще болѣе по не-
волѣ разыгрывалъ перваго любовника, у самой княгини Аираксіи,
а всего славите у жены Пермяты: но исконное значеніе этого лица,
прописженіе его, существованы черты — несравненно важѣе и
древѣе, о чемъ и общались сказать мы и скажемъ сейчасъ,

LIX

только какъ можно раздѣльчиѣе, ибо наши выводы для многихъ будутъ
совершенно новы и неожиданны (изъ Пѣсней см. выпускъ 4-й и
Рыбник.).

Чур-ило, Чур-ила есть, чрезъ причастіе, проп производная, даль-
пѣшая форма отъ корна Чур-, отъ слова Чуръ (чуд-ило, ваб-ило,
лад-ило, и т. п.).

Чурило, именованный этимъ производнымъ словомъ, является бо-
гатырѣнъ, геросимъ: словомъ етаршимъ, кореннымъ, должно быть
обозначено существо высшее, демоническое, полубожеское или
даже божеское.

Дѣйствительно у насъ, и изъ Славянскихъ нарѣчій препмуще-
ственно въ русскомъ языке, есть Чуръ слово, есть Чуръ существо.

Чуръ, какъ слово, произведо отъ себя много пропродовныхъ: чур-
ка, чур-акъ, чур-б-акъ, чур-б-анъ, чур-ить, чур-ать, чур-ать-
ся, зачураться, отчураться, и т. д. Слѣдовательно представленіе,
лежаше въ основѣ этого слова, довольно развито, чтобы породить
столько словъ пропродовныхъ.

Чуръ съ ближайшими производными препмущественно является въ
заговорахъ: «чуръ меня, тебя, его;» «чуръ мое мѣсто,» и т. и.
Если Чуромъ чураются, т. е. оберегаютъ себя, отдаютъ себя во
власть или подъ защиту какой-то силы, и эта сила, хотя тайн-
ственна, по дѣйствительна, то конечно чуръ существо, тайнствен-
ное и вмѣстѣ сильное, дѣйствительное. Оно перешло изъ заговора
и въ жизнь обыденную, доселѣ текущую: «чуръ вмѣстѣ,» и дѣлежь
находки обезпеченъ; «чуръ-копъ,» и конъ въ игрѣ надежно сбе-
режень отъ захвата, и выжидай хода игры, кто выпграеть, а пока
конъ подъ защитой высшей силы.

Чуръ имѣлъ всегда и имѣетъ въ жизни свое образы: чурка,
чуракъ, чурбакъ, чурбалъ, пень, колода или камень, обтесанные
въ извѣстной формѣ. Есть образъ, —есть и существо, выраженное въ
образъ.

Образы Чура имѣли, а въ пныхъ мѣстностяхъ доселѣ имѣютъ
свое опредѣленное мѣсто, на межахъ и перекресткахъ, какъ за-
щита ихъ и охрана, пользующаяся извѣстнымъ почтениемъ, ибо охрана
сильна и действительна. Слѣдовательно, въ образахъ опять дѣйствуетъ
здесь существо.

Изъ всѣхъ приведенныхъ признаковъ существо Чура, или Чура какъ
существа, видно ясно, что существо это сильнѣе и выше человѣка,

LX

безпрестанно въ связаны съ человѣкомъ, даетъ ему помощь: и одна-  
кожь, хотя люди склонны кланяться кумирамъ, хотя чурка тотъ же  
кумиръ или болванъ, а болванъ есть образъ или идолъ, по кото-  
рому у Славянъ язычество именуется болванствомъ, язычникъ бол-  
ванцемъ: по чуркѣ, а въ пей Чуру, на глазахъ исторіи, никогда  
не поклонялись какъ божеству и не сохранилось никакихъ слѣдовъ  
такого поклоненія въ нынѣшнихъ народныхъ обычаяхъ, въ другомъ  
случаѣ весьма еще вѣрныхъ старинѣ. Слѣдовательно, въ эпоху  
историческую, это существо чисто-демоническое, высшее человѣка,  
по не божественное.

По преданіямъ Славянъ Русскихъ и Западныхъ, записаннымъ  
впрочемъ у писателей поздѣйшних, Чуры или образы пхъ, чурки,  
въ старину грубо обтесывались и размѣщались но межамъ и пере-  
крестками, — это не встрѣчаетъ сомиѣния, какъ объяснилл мы и  
выше; но, если тѣ же писатели говорятъ, что это было божество,  
имѣвшее поклоненіе, что это для Славянъ было то же, что Deus  
Terminus для .Латинянъ, то это лишь выводы, весьма дѣльные, если  
отстип пхъ къ происхожденію, къ отдаленной эпохѣ Чура, но  
невѣрные относительно жизни исторической.

Въ сей послѣдней Чурѣ никогда не былъ божествомъ, въ соб-  
ственномъ смыслѣ этого слова; لَعَто пииси и источники первичные  
совершенно молчать объ этомъ; а заговоры, поговорки, словоупотреб-  
леніе общежитія, иѣсколько уцѣлѣвшихъ обычаевъ, знающицъ Чура,  
даютъ тотъ лишь выводъ, что въ течении положительной исторіи  
Славянъ, препущественно Русскихъ, Чурѣ имѣлъ исключительно  
значеніе демоническое, т. е. сверхчеловѣческое, но ниже боже-  
ственнаго.

Былъ ли Чуръ всегда такимъ, или былъ никогда и богомъ, но  
потомъ утройти божественность? Съ перваго самаго взгляду гораздо  
вѣроятѣе послѣднее. Если Чуръ, какъ демонъ ( даіймонъ), поро-  
дилъ изъ себя Чурилу богатыря, героя, или, на оборотъ, Чуріла  
богатырь имѣть выше себя, ступенью выше надъ собою, Чура какъ  
демона, то, продолжая постепенность, мы неремѣнно дойдемъ до  
того, что надъ демоническимъ существомъ Чура стоялъ никогда  
Чуръ какъ богъ. Хотя такъ называемые демоны ( даіймоны, лухи,  
существа сверхъестественные въ назвѣстныхъ образахъ, низшихъ бо-  
жества, но ближайшихъ къ человѣку) могутъ являться у народовъ,  
какъ мы заемь, безъ всякого даже отношенія къ божеству, просто

LXI

какъ олицетворенія представленій, какъ образы отвлеченныхъ поня-
тій, какъ созданія народной поэтической фантазіи, и даже иногда
какъ словопрозводство, грамматическое олицетвореніе (съ легкой
руки Рима такъ большею частію и есть у всѣхъ новейшихъ Евро-
нейскихъ народовъ): но Чуръ, какъ мы видѣли, слишкомъ свящъ
для того. Сила его постоянно, сквозь всю исторію, ощущается си-
лою высшего и танственною, проникаетъ заговоры, переходитъ въ
поговорки и ходачія выраженія общежитія, пьетъ постоянно впѣшніе
образы, и при томъ нисколько не поэтические, не фантастические,
не краспьые, ибо чурка есть явная противуположность всему этому,
синонимъ грубости и неотесанности. Потому непремѣнно предпола-
гаемъ, что Чуръ былъ богомъ, можетъ статься не первостатейнымъ,
не однимъ изъ главныхъ, ибо тогда онъ сохранѣлъ бы божествен-
ность и въ положительной исторіи, но по крайности все же съ
значеніемъ подлиннаго божества. Не находя его такимъ въ исторіи
положительной, мы должны пскать признаковъ и характера его бо-
жества въ эпохѣ до-исторической.

Эпоха до-историческая была у насъ языческою; язычество наше
слагалось изъ особаго вѣросознанія, воплощалось въ опытѣ коче-
вомъ; проникнуть туда можно только однимъ вѣрнымъ путемъ —
языкознанія.

Всякой филологъ знаетъ, что въ Иndo-европейскихъ языкахъ звуки
с, ш, ч (щ какъ ш и ч) и к ближайше между собою сродны,
такъ, что если въ трехъ-четырехъ корняхъ другіе гласные пли со-
гласные звуки однаковы, и различіе въ томъ лошь, что при этомъ
въ одномъ звукѣ с, въ другомъ ш, въ третьемъ ч (щ), к, и т. д.,
то это различіе только виѣнне-звуковое, въ самомъ же дѣлѣ корни
эти совершенно должны быть однаковы. Потому, если при Чуръ
(чур-ъ) нашли бы мы корни пли цѣлая слова кур-, шур-, шур-
или сур-, то это было бы совершенно одно и то же, раздѣленное
какимъ либо мѣстнымъ выговоромъ, словоупотребленіемъ, п. т. п.

Такъ мы и находимъ.

Санскритское сур- значитъ « блистать, » « господствовать, » и по-
тому имѣть при себѣ существительное сур-а, « богъ, » т. е. бли-
тающій, господствующій ( подобно какъ отъ дѣв- « блистать » про-
исходитъ дев-а, богъ, латинск. deius-; окончаніе существительныхъ
муж. рода на а въ Санскритскомъ постоянно соотвѣтствуетъ на-
шему г).

LXII

Чтобы опредеълить, какого свойства и характера этотъ богъ сур-а,
по нашему сур-ъ, мы беремъ первичную форму, образовавшуюся изъ
корня сур-: эта первичная форма въ санскритск. есть свар (т. е.
су-а-р, образовавшаяся изъ сур- чрезъ подиатіе звука р въ ар,
при чемъ у произнеслось какъ в), съ значеніемъ «небо,» т. е.
блестящее, звѣздное, предметъ поклоненія первой человѣческой ре-
лигіи въ язычествѣ, звѣздной, астральной, Сабизма. Вотъ къ ка-
кому роду божествъ принадлежить сур-а.

То же самое слово свар, съ приставкою га, «илушій,» «ходя-
щій,» образуетъ форму свар-га, т. е. ходящее, кружащееся небо,
самый первый моментъ астральной релігіи, отозвавшійся въ самой
первый формѣ человѣческаго быта, въ бытѣ пастушескомъ, началѣ
послѣдующаго кочевья. У Индійцевъ свар-га означало «небо Индры,»
у Славянъ это древнѣйшій богъ пхъ—Сварогъ, извѣстный по пер-
вичнымъ русскимъ источникамъ, по только по одному имени.

Далѣе отъ сур-, черезъ свар, образуется въ Санскритѣ далъ-
нѣшій корень сур- и дальнѣйшая форма существительнаго сур-а
(т. е. съ долгимъ у) — « солице, » лат. sol ( сол-ь, наше сол-онь,
сол-унь, сол-н-це), греч. σέλασ (геліосъ), солице, σέλασ (селасъ),
блескъ, лучь, σελίνη (сельне), лупа, п т. д. Ряюмъ еще и
форма сур-ьи, также « солице. » Такому поступанію въ развитіи
формъ слова отвѣчало и поступаніе древней языческой релігіи, отъ
чистаго Сабизма, кружащагося неба, къ опредѣлившимся въ небѣ
свѣтилачъ и звѣздамъ. Въ этихъ свѣтилахъ, особенно въ главномъ,
солицѣ, какъ въ образѣ и символѣ, поклапались божеству втораго
періода, наступившему въ вѣросознаніи послѣ кружащагося неба,
богу страшному, жгучему, требовавшему сожиганій и кровавыхъ
жертвъ. Почти всѣ древніе, по крайности исторические народы
прошли чрезъ это божество въ вѣросознаніи, чрезъ этотъ періодъ
поклоненія, и въ немъ же, смотря по разнымъ оттѣнкамъ божества,
выработали свой отличительный характеръ, породившій впослѣдствіи
различныя народности. У Грековъ это былъ Ιροносъ, Кронъ, на-
ступившій послѣ Грана (οὐρανὸς, ураносъ, небо). У Славянъ
это Даж-богъ (корень видѣнъ въ санскр. даг-, « горѣть » и
« жечь, » у насъ же уцѣлаѣлъ собственно въ одномъ лишь словѣ—
дет-отъ, прозводство котораго было одинъ изъ самыхъ древнѣй-
шихъ промысловъ Славянъ). Божество это извѣстно у Славянъ, и
именно у Русскихъ, не по одному уже только имени, а съ икото-

LXIII

рыми характеристиками подробностями. Оно отождествляется, по
нервичнымъ нашимъ источникамъ, съ солицемъ, какъ символомъ, а
солице именуется Сварожичемъ, Сыннымъ Свароговымъ; Русскіе
въ Словѣ о Полку Игоревѣ именуютъ себя «Дажбожи внуци,»
т. е. обязательные всѣмъ своимъ народнымъ пропехожленіемъ Даж-
богу, хотя и не прямо, не непосредственно, а чрезъ отца. И дѣй-
ствительно, филологическія разысканія, въ которыя здѣсь далеко
было бы пускаться, убѣждаютъ несомнѣенно, что Славянская, а выѣ-
тѣ, подчиненно, и Русская народность, или все, сколько ни есть
здѣсь народныхъ началѣ, все это зачалось на первыхъ порахъ въ
періодъ Дажбога и оттуда вытекло къ дальнѣйшему развитію. До
этого божества, до этого періода въ вѣросознаніи, Славяне погло-
щены были общею массою языческаго человѣчества, и только съ
этого періода отдѣлились, отсюда понесли сѣмена и начала къ сво-
ему послѣдующему, обособленному бытію. Въ томъ же периодѣ, Кро-
ническомъ или Дажбожескомъ, проникла въ вѣросознаніе и стихій-
ность, выразившалася у народовъ божествами болѣе мелкими и между
прочимъ женскими, съ характеромъ и образомъ стихій, каковы на
приömкъ у насъ Велесъ или Волосъ, Купала (Кивела, Кубела
или Кувела, Кубела), и т. п.; здѣсь же, соответственно вѣро-
сознанію, начался, послѣ наступшескаго, и кочечной бытія, которому
приписываемъ мы такъ много при объясненіи русско-славянской на-
родности, съ которымъ собственно и начиличь всюду ея изелѣдованіе.

Во всемъ, что относится къ этому периоду, Славяне родятся
близко съ прочными историческими народами, ибо, какъ замѣтили мы,
всѣ они прошли одну и ту же ступень, болѣе или мельче, такъ или
наче, а ближайше родятся съ Идиццами, съ которыми вѣроятно
тѣснило созидли въ колыбели всѣхъ народовъ, Азіи. Но въ концѣ
этого періода послѣдовало совершенное раздѣленіе народовъ, и съ
тѣхъ поръ, у сложившихся мало по малу и обособившихся отдель-
ныхъ народовъ мы встрѣчаемъ выразившіяся въ языке прелѣавленія
совершенно особыя, тому или другому народу исключительно принад-
лежавшія. Если же пѣкоторыя представленаія этого рода и входны,
если слова, ихъ означающія, и близки по корнямъ, то это именно
уже по корню, по отношению народовъ къ кореннымъ началамъ,
къ периоду, который назвали мы Дажбожескимъ. Въ объясненіе при-
ведемъ здѣсь и пѣсколько словъ и выразившихся въ ихъ представле-
ній изъ языка сложившихся Идиццевъ—Сапскритскаго, и Славян-

LXIV

скаго или Русскаго, по позднѣйшимъ памятникамъ сего послѣдняго, извѣстнымъ и употребительнымъ уже въ эпоху чисто-историческую, среди окончательно-сложившагося міра-народа:

Тотъ же корень сур-, который мы видѣли, въ Санскритѣ имѣ-
етъ при себѣ другой, ближайше сродный, также съ развѣтвленіями,
но съ шепелеватымъ с, которое учые пошутъ ѳ и произносять то
какъ среднее между с и ш, то просто какъ ш. Такъ при формѣ,
которую мы видѣли, сур-а, « солнце, » въ Санскритѣ есть корень
сур- и онъ одинаковъ съ корнемъ сур-, въ значеніи — « быть
твердымъ, » « неподвижнымъ » : очевидно это же значеніе сберег-
лось въ нашемъ чур-ѣ, чур-ка, и проч., колода и камень, сва-
щенные своею неподвижностью, охраненіемъ межей и перекрестковъ.
Сдвиньте пхъ, и вы нарушите свытыню, и межа безъ защиты высшей
силы. — Во вторыхъ, сур- и сур- — значить « бить, поражать,
уязвлять »: не можемъ не признать нашего выраженія, употреби-
тельнаго въ народномъ творчествѣ, особенно въ сказкахъ, про ге-
роевъ: « копьемъ шурѣ метать, » « шур-мовать (позднѣе изъ этого
передѣлали, по иностранному образцу, штурмовать). »

Нотомъ, въ Санскритскомъ же, сур- — значить « быть храбрымъ » и рядомъ для существительное сур-а, « герой. » Здѣсь, какъ всегда бываетъ позднѣе, значеніе божества опустилось уже до значенія ге- роя. высшего силою выдвинувшагося изъ ряда людей.

Если вообще, сказали мы, с, ш, ч (щ) и к ближайше сродны,
то еще болѣе многочисленные примѣры извѣстны филологамъ, что
Санскритскому шепелеватому ѳ въ Славянскихъ нарѣчіяхъ постоянно
соотвѣтствуютъ помянутые звуки. Отсюда слову сур-а прямо будетъ
у насъ соотвѣтствовать:

а) Сур-ъ, съ значеніемъ « героя, » въ выраженіи « Волгской
Суръ, » герой повольпіцы, пускавшейся по Волгѣ, прозвище, при-
даваемое въ былинахъ извѣстному удальцу Новгородскому, « Садкѣ,
богатому гостю, » родоначальнику послѣдующихъ Поволжскихъ, Ураль-
скихъ, Донскихъ и т. п., козаковъ. Здѣсь опять уже значеніе бо-
жества, лежащее въ корѣ слова, низошло къ представленію героя.
Но въ этомъ героѣ замѣтны еще слѣды существа демоническаго,
высшаго, чѣмъ человѣкъ, и даже отчасти божественнаго: постоянное
прозвище Садки есть « гость богатый, » а бог-атѣство ближайше
сродно съ словомъ бог-ъ ( у другихъ Славянъ збоже; у-бог-ъ,
не-бог-ъ, отчужденный отъ бога, а вмѣстѣ и богатства ); ему воды

LXV

давали вмѣсто рыбы «деньги дробныя» п «червонцы,» при чемъ нужно вспомнить, что сар-ы, одного корня съ сур- и ср-,знать у насъ по областямъ «деньги (ср. тождесловное выражение, вошедшее въ общежитіе: «сорить деньгами»);» онъ былъ пріятель съ Волгой, говаривалъ съ нею и Нльменемъ, исполняль ея порученія, бывалъ въ подводномъ царствѣ, имѣлъ дѣла съ Морскимъ Царемъ. Ясно значеніе демоническое, близкое къ божеству, и притомъ къ божеству періода стихійнаго, кочеваго, ибо, кромѣ своего имени— сур-ъ, Садко собственнымъ лицомъ былъ представитель того двѣженія сплѣ, которое шходило въ сложившемся народѣ изъ эпохи болѣе древней; относительно позднѣйшей рѣчной повольницы онъ былъ такой же родоначальникъ, какъ ствхійные Старшіе богатыри были родоначальниками богатырей Владиміровыхъ; онъ по однойъ Волгѣ гулялъ двѣнадцать лѣтъ, зналъ ее « со вершины до устья, до нижняго царства Астраханскаго,» кормлѣ рѣки, плавалъ по Синему морю, Каспійскому (любѣпытно замѣтить, что санскр. корень ср-, вѣроятно отецъ самого сур-. свар-, сур- и сур-, съ согласными срдж-, срп-, и т. п., значитъ « итти, » « течь, » « бѣжать, » такъ что сур-а, « богъ, » значитъ не только « блистающій » и « господствующій, » но вмѣстѣ п « бѣгущій, » подобно какъ греческое θεο; стоптъ рядомъ съ θειν, « бѣжать, » — представленіе стихійности, блуждалія и кочевья; и какъ мы видѣли остатокъ корня дат-, породившаго имя Даж-бога, въ дресвнѣйшемъ нашемъ словѣ дег-оть, такъ точно по нашимъ областямъ уцѣлѣо слово сыр-ецъ, одного корня съ сур- и ср-, въ значеніи «дегта;» представленіе « сыр-аго » и « сур-ова, » « сур-оваго, » влажнаго и вмѣстѣ жестокаго, идетъ одинаково и къ стихійности, и къ стихійному божеству, и къ кочевому быту, и къ герою моря, рѣкъ, подводнаго царства).

б) Таково же, рядомъ съ санскрит. сур-а, славяно-русское Шур-, являющееся въ собирательномъ шур-ьп, съ окончаніемъ единичности шур-инъ (по формѣ шур-ьп совершенню одинаково съ приведеннымъ выше санскрит. сур-ьп, солице, а областное шур-и-га со свар-га). Когда значеніе божества утратилось, а вмѣстѣ выдвинулось значеніе родовъ, развитіе коихъ кончало кочевой бытъ. и дѣлало переходъ къ окончательному сложенію міра-народа, тогда слово, означавшее нѣкогда божество, перешло съ значеніемъ демонический на новыхъ двигателей жизни, на представителей рода. Относительно мужа и жены, пары, сосредоточивающей родъ къ

LXVI

одному очагу, действительно самые близкие представители всей
остальной массы рола суть шур-инъ и деверь: за ихъ головами
стоять остальной родъ. Погому и дев-ерь, стоящій рядомъ с лѣ-
вою, невѣстою, несомнѣенно имѣть корнемъ див-, дев-, и сродно
съ санскр. дēк-а, « богъ, • латинск. deu-ə, div-us ( sub divo—подъ
небомъ), и т. п.

в) Еще больше этого значеніе выступаетъ въ словѣ Шур-ъ. Если
пра-шуръ—падѣдъ, то Шуръ—Дѣдъ; если шуринъ и деверь суть
ближайшіе представители рода въ его ширь, то Шуръ или Дѣдъ—въ
голову. Демоническое значеніе этого представленія и отношеніе его
къ періоду прошлому, дописторическому, до сложенія міра-парода,
видно изъ того, что Дѣдъ, Старецъ у всѣхъ народовъ было
прозвищемъ божества, называвшагося Даж-богомъ, Кроносомъ, Ва-
alomъ, и т. п.; что этимъ же именемъ называется домовой, хра-
нитель дома, существо демоническое; что также точно прозваны всѣ
Калѣки Перехожіе (Дѣды, Dziady, Старцы, и т. п.), самые
присные потомки періода стихійнаго и кочеваго, представители его
среди новой жизни; отъ того же, видѣли мы, Русскіе назвали
себя «Дажбожими впуклами.»

г) Корень Кур-, при сур-. сур-, шур- и щур-, еще обильнѣе и
яснѣе значеніями. Множество словъ, отъ него происumedшхъ, не
только повторяютъ значенія, выше нами указанныя, но очерчиваютъ
рѣшительно всю Дажбожескую эпоху, весь стихійный и кочевой пе-
риодъ, такъ что запятаться ихъ разборомъ было бы намъ слишкомъ
долго и мы ограничимся только нѣкоторым. Относительно вѣро-
сознанія: греч. κρύ- (у насъ пропизносплось кур-ъ), κυό-ος,
χύρ-τος, «высшая спла,» «Господь;» относительно богопоклоне-
нія, служенія божеству: кур-ить, куреніе, первоначально вѣздѣ
посвящавшееся божеству; ср. присяжныхъ служителем—куретовъ;
относительно стихійности: кур-а, кур-ева, матель, вьюга, движеніе
стихій; относительно рода: греч. κούρ-η, κόρ-η, κώρ-α, откуда
нереняли слово и наши АOXИИ. «дѣва,» съ такимъ же значеніемъ
божественности — въ Персефонѣ, потомъ демонической силы — въ
Нимчахъ и т. п., даже въ самомъ родѣ, подобно какъ наше дѣв-а,
«божественная,» отъ помянутаго корня див-; въ дѣлѣ обычаевъ, за-
говоровъ, игръ, съ значеніемъ также демоническимъ: наше кур-ила
(одинаковая форма съ Чур-ила), кур-илка, живъ-живъ, вѣчно
горящій какъ, Даж-богъ; паконецъ относительно быта, съ представле-

LXVII

ніємь кочеваго характера : у козачества, повторившаго собою, ради
вызвавшіхъ обстоятельствъ, кочевье среди сложившагося народа,
главный таборъ назывался кош-ь, одного кория съ коч-свельмъ.
а начальникъ кош-свельмъ, при чемъ то же самое слово Кош-ь,
какъ говорили мы прежде (вып. 3, « Зам. »), значить у насъ и
Кощ-ел, полнаго представителя кочевья по народнымъ преданіямъ
и творчеству; по коши дѣлились еще на кур-и и кур-ени, съ
своими кур-енными атаманами и съ значеніемъ иногда отдельнаго
шалаша, полатки, холивы, колыбы, куши, вежи, т. е. прямо формы
кочеваго быта.

Итакъ, послѣ этого ряда разобранныхъ словъ и соотвѣтствующихъ
имъ весьма выразительныхъ представленій, нельзя сомѣтаться, что
Чуръ, совершенно одинаковый съ ними по словоизводству, имѣлъ
и въ представленіяхъ народныхъ ту же самую исторію, то есть:
восходилъ къ отдаленной памяти перваго и главнаго языческаго бо-
жества, Сварога; ясѣе характеризовался въ чертахъ божества вто-
ричнаго. Дажбога, попесъ на себѣ многія, всеславянскія черты
Дажбожескаго періода, стихійности, кочевья; потомъ у сложившагося
міра-парода, частію Западно-Славянскаго, а всего болѣе у Русскаго,
представлялся существомъ демоническимъ, съ остаткомъ силы хотя
уже не обstückвенной, по крайности высшей человѣка, и, наконецъ,
здѣсь же доходилъ до образа простаго героя, размѣстился на ме-
жахъ и перекресткахъ въ оѣту земледѣльческомъ, отозвался въ
заговорахъ, играхъ, въ нѣсколькихъ производныхъ словахъ и оби-
ходныхъ выраженіяхъ. Частное значеніе формы Чур-ъ, отличное отъ
сур-ъ, шур-ъ, щур-ъ и кур-, лежить вменно только въ примѣне-
ніи къ межамъ и перекресткамъ, къ заговорамъ, къ условнымъ вы-
раженіямъ общежительной рѣчи, слѣдовательно значеніе самое уже
позднее, самое виѣшнее, самое слабое; подробѣе мы разсмотримъ
его ипже.

Теперь же, если сравнить это поздѣйшее значеніе Чура, воз-
можное и действительно являющееся только въ совершенному сложив-
шемся мірѣ-пародѣ русскомъ, среди его положительной исторіи,
дляшейся доселъ, сравнить съ значеніемъ божества старшаго, вер-
ховнаго, главнаго у Славянъ, дѣда русскихъ винковъ, даже всего
божества болѣе мелкаго, расплыываваго и стихійнаго: то мы увидимъ
огромное разстояніе, почти ничѣмъ для насъ не полненное, раз-
стояніе отъ Неба и Солнца до Земли, цѣлую разсѣжines, пронасть.

LXVIII

Если же сюда прибавимъ еще Чур-и.ту, по вмени происшедшаго отъ Чура и являющагося хотя героемъ, но со всѣми человѣческими и народными формами богатырей эпохи Владиміра, то разстояніе и пропасть еще болѣе возрастетъ и увеличится, еще непозѣримѣе намъ покажется.

Чѣмъ наполнить промежутокъ?

Онъ отчасти рисуется для насъ чертами, отысканными въ позд-нѣйшахъ демоническихъ существахъ и герояхъ; мы видимъ здѣсь размельчавшія стихійныя божества,леніе представленій о демоническихъ силахъ, существа съ надломъ значенія демоническаго, слѣды кочевья, шаги рода отъ кочевья къ міру-народу, и т. л.: но все это лишь черты, и притомъ самыя расплывчивыя, какъ сама стихія, блуждающіеся гнии кочеваго табора, курилки куреней, духа, едва ощутимые своимъ дыханіемъ, едва слышные для слуха, безко-нечныя и неясныя усобицы рода, или олни вишеніе знаки быта, то есть один слѣды жизни, а не сама жизнь, и наполнить ту непозѣ-мѣримую пропасть они не могли, и мы допустить этого не можемъ, пѣо тогда значило бы отказаться отъ науки, не знающей пустоты въ природѣ.

Русскіе—внуки Дажбога, это былъ Дѣд ихъ: а гдѣ же Отецъ, и какъ они именовался? Отецъ конечно у Русскихъ одни и одни-наковъ со всѣми прочими Славянами, отчество Русп Славянское; отчизна, изъ которой пришли они на поприще позднѣйшей исторіи, конечно отчизна всѣхъ Славянъ; домъ отческій, бытъ, семья, овать не иныя; цѣлый промежуточный периодъ жизни—Общеславянскій.

Пойдемъ же искать къ Славянамъ: у нихъ то же, и несравненно еще менѣе, чѣмъ у Русскихъ, менѣе источниковъ для свѣдѣній, менѣе древнѣйшихъ преданій, менѣе творческихъ изъ старины образовъ. Вездѣ и у всѣхъ доходите вощупью до Сварога, встрѣчаете объ немъ память, какъ о чемъ-то безмѣрно-далекомъ; потомъ болѣе яркіе слѣды Дажбога, въ родствѣ съ прочими древними народами, особенно Ин-дийцами, цѣлая его исторія, вскрываемая изъ подъ позднѣйшихъ образовъ, обычаевъ, выраженій, а всего больше изъ подъ формъ языка, въ глубинѣ корня; рядомъ яркіе слѣды стихійности вѣросо-знанія языческаго, кочеваго быта, родовыхъ усобицъ, и — только. Затѣмъ разломъ, пропасть, и вдругъ передъ глазами готовый уже народъ, на опредѣлѣнныхъ, историческихъ мѣстахъ жительства, сло-жившийся изъ родовъ въ бытъ міра. земли, обиши, верви, съ

LXIX

началомъ положительной исторіи, съ лѣтописями и прочими написаниями, гдѣ—на первый взгляд—какой почти повѣсти досторослической, гдѣ отъ старыхъ божествъ кое-какія лишь имена, и то съ признанием старости и ветхости, десятокъ размещавшихъ божествъ безъ энергической силы, куча существъ демоническихъ и потомъ одинный рядъ героевъ, богатырей, юнаковъ, въ образахъ творческихъ, поэтическихъ, но уже припадлежавшій исторіи положительной. Слышите первыя народныя сказания и имен: о чемъ? Они называютъ родоначальника, большею частію лишь по имени, потомъ говоратъ, что пришелъ онъ съ родомъ туда-то, здѣсь принцелями совершено то-то, совершено кое-что баснословное, но на поприщѣ историческому, на томъ самомъ, которое и осталось за народомъ, а тутъ—два-три шага, и вы уже глазъ на глазъ съ исторіею положительной, и эпоха де-историческая, наступившая послѣ Дажбога и ближайше предшествовавшая исторіи,—этой эпохи какъ не бывало (исключеніе, какъ увидимъ послѣ, за нѣкоторыми лишь сказками). Ищете миологіи: она обрывается на именахъ Сварога и Дажбога, оставляя вамъ лишь нѣкоторымъ божествамъ имен, но именъ божествъ стихійныхъ, распливчивыхъ, неопредѣленныхъ, почти безъ образа, въ одной лишь звуковой формѣ, такъ что вскрывать значеніе этихъ Мокошей, Повзиловъ, Симарылавъ, и т. п., вы обязаны тяжкимъ трудомъ филологическіемъ, путемъ догадокъ, и то большей частью безъ успеха. Вы надѣтесь всего больше на изыкъ: языкъ и доведешь васъ, но доведешь до Кіева, до первой точки положительной русской исторіи, отъ которой вы принуждены итти не лицомъ къ исторіи, какъ бы еледовало, а натыться задомъ впередъ, въ чертахъ исторіи положительной подбирая сѣды эпохи предшествовавшей. При стихійныхъ божествахъ, сказали мы, куча существъ демоническихъ, признанныхъ среди положительной исторіи: но это уже не миологія въ ся собственномъ смыслѣ, это не исторія периодовъ вѣросознанія, и пропизнить здѣсь имъ Миологіи могли только наши школьники и мевѣжды. Тѣмъ менѣе идутъ сюда рады героевъ пѣ богатырей, цѣпь обычаевъ, народныхъ творческихъ образовъ: это сѣды, никогда просто тучанцы натна отъ былой жизни миологической, но не сама жизнь; напоминаńія, знаки, но не даныя. У божествъ итъ культа, вишенныхъ формъ, учрежденій, памятиковъ богопоклоненія, исключая опять кое-какихъ размещавшихъ обычаевъ, перешедшихъ въ исторію положительную, ужившихся съ Христіанствомъ. За исключеніемъ край-

14

I.XX

ияхъ открысковъ Западнаго Славянства, богъе определившихся въ-
роятно отъ столкновеній съ Западными пародами и поглощенныхъ
ими, замолжшихъ для исторіи, пѣтъ почти никакихъ у Славянъ идо-
ловъ, языческихъ храмовъ, жрецовъ; пѣтъ даже борьбы съ Христі-
анствомъ, и Славяне переходятъ къ нему совѣстъ готовые, будто
къ ступеніи самой ближайшей, и вносять съ собою въ жизнь Хрис-
тіанскую такие мирные сныды язычества, которые уживаются съ
Христіанствомъ просто какъ народность, какъ образъ и сосудъ для
воюющенія новыкъ явленій бытія духовнаго, какъ слово для выра-
женія христіанскихъ идей; борьба, которую проницательно усмат-
риваютъ злѣсь нашп новѣшіе русскіе ученые, есть въ сущности
ичто иное, какъ борьба именской книги, послужившей источни-
комъ, съ дѣйствительною русскою жизнію и здравымъ разсудкомъ.
За этой интересной борьбою они не видали доселѣ той огромной
пропасти, которая поманута нами выше, которая дѣйствительно су-
ществуетъ какъ пробѣлъ для науки, между первыми началами до-
исторической жизни Славяно-Руссовъ и поздѣйшимъ проявленіемъ
жизни исторической, появляющейся какъ Паллада прамо изъ головы,
безъ всякихъ замѣтныхъ переходовъ и ступеней.

Пробѣлъ для науки: не было ли его и въ самой жизни, въ самой допсторической действительности? Трудно переврить, на самый первый взглядъ. Между столпотвореніемъ, отъ которого раздѣлились и пошли пароды, а вмѣстѣ пошелъ и народъ Славянскій съ своимъ Дажбогомъ, до первыхъ вѣковъ по Р. Х., когда Славяне упоминаются, и до IX вѣка, когда начинаютъ говорить объ себѣ сами на поприщѣ положительной исторіи, лежало времена не мало и не могли Славяне наполнить его однойностью и бездействіемъ. Отъ средней Азіи и вершеннѣ Гималая гдѣ соѣдили Славяне съ другими пародами и всего больше съ Нидицами, чему понесли столько сныдовъ въ языке, до береговъ Дунай, до Чернаго моря, и отъ Чернаго до Балтійскаго, на всей этой полѣ. Европѣ, очередной однимъ именемъ Скпоіи и Сарматіи, дорога не ближняя, путь не краткій и не лежій, конечно не совершенный безъ притки, безъ по-
мѣхи, борьбы и событій. Кочевье на такомъ огромномъ простран-
ствѣ въ течении такого долгаго времени не могло быть само безъ
періодовъ, начиная отъ безцельнаго и безознательнаго блужданиі,
выпущеннаго силою втросознанія, до соприкъ дружищныхъ, до пу-
тей, претпринатыхъ с. цѣлию, до сознания влечения къ той, а не

I.XXI

другой странъ, до первыхъ приємовъ и опыловъ осѣдности, пока
Славяне укрѣпились уже на тѣлѣ мѣстахъ, гдѣ застанетъ ихъ исторія.
Недовольно наполнивъ этого пространства однимъ, хотѣ и обширныя,
представлѣніемъ о блуждініи и страннічествѣ, открываемыя въ
языкѣ, да сотнями выработанныхъ словъ, отнечатѣвшихъ на себѣ
бишнія и немноголожныя черты кочеваго быта: скѣсь конечно
развивались и свои учрежденія, зачатки всѣхъ тѣхъ учрежденій,
которыя при началѣ положительной истории являются, на примерѣ,
у насъ, въ такомъ уже разнообразіи, въ такой ценности, скази и
жизненной крѣности, что міръ — народъ, землища, община, верь,
и т. п., далеко провосять современныя ишъ учрежденія другихъ
народовъ. Не довольно и лѣтописного выражена объ усобіцѣ ро-
довъ, какъ всталъ родъ на родъ, чтобы охватить всю общирность
родовыхъ явленій и объяснить, какъ, до положительной сно-
ріи, роды разложили самихъ себя, выдѣлили свободу началъ семей-
ныхъ, личныхъ, мірскихъ — общинныхъ. Отгъ кружащагося Неба,
Сварога, отъ палящаго, жгучаго, исключительнаго, всепожира-
ющего, стараго, скованнаго и всеоцѣлующаго, одинъ словомъ
Кронческаго Сварожича, Дажбога и Солица, до Земли и Земщины,
съ кучкою ея демоническихъ существъ, пущенныхъ въ мпрный обходъ
ежедневной жизни, въ повѣрья, заговоры, преданія, простые и
грубые символы и образы, съ Земской Дружиною, съ богатырями
Владиміровыми, даже если прачесть слода и родопачальниковъ ихъ—
богатырей Старшихъ, — въ этомъ промежуткѣ лежалъ цѣлый міръ
стихій, что ни будь творившихъ же въ сознаніи, и у стихійныхъ
божествъ, до насъ уцѣлѣвшихъ лишь по имени, было конечно не
одно имя, а подъ именемъ цѣлая исторія, полная событій, выражав-
шаяся и въ богонокленіи, во вишенныхъ обрядѣ; а посѣтъ стихій
еще выработанныя представлѣнія объ организмѣ, организовѣ
живот-
ный в человѣчествіи, зооморфизмѣ и анеропоморфизмѣ... Гдѣ все это,
не въ томъ жалкомъ безобразіи, какъ открываютъ наши учебные, а
въ значеніи вѣросознанія, творившаго духъ славяно-русскаго чело-
вѣка? Посмотрите на сказки, хотѣ бы приведенные нами при 3-мѣ
выпускѣ, объ Навѣ-богатырѣ, этомъ представителѣ русскаго чело-
вѣка въ эпоху общеславянскому, до положительной истории: сколько
мучительной брьбы, сколько длиныхъ переходовъ изъ одного цар-
ства природы въ другое. Изъ одного вида бытія къ другому, сколько
враговъ, сколько ума, ловкости и хитрости, передъ тѣмъ какъ

14

LXXII

выйти на скыпъ Божий, стать въ ряду съ братьями, занять почетное
место въ исторіи между другими старшими народами! Если въ
сказках только намѣчены эти пути, набросанъ перечень подвиговъ
въ родѣ послужиаго списка, то подъ этой сѣткою какъ же разно-
образна и полна была жизнь, какъ сильно былась и трепетала при-
токами и круговращеніемъ силъ, сколько подпималось, низлагалось.
и снова создавалось образовъ, сколько формировалось и развѣтвлялось
словъ, именъ, выражений? А языкъ? Отъ единства общеславянскаго
языка, унессенаго Славянами изъ смишенія Вавилонскаго, до этого по-
разающаго разнообразія Славянскихъ нарѣчій при самомъ первомъ по-
явленіи ихъ на попришѣ исторіи, сколько должно было пройти раз-
нообразія въ яявленіяхъ духа, сколько подхачено было разноцвѣтныхъ
вичателѣній и представленій, сколько положено силъ на творчество
слова? А творческіе образы народныхъ пѣснопошній, сказаній, съ
ІХ-го же вѣка хлынувшихъ потокомъ и готовыхъ, кажется, залить
весь міръ своимъ облиемъ? Могли ли они появиться безъ подго-
товки, безъ предварительныхъ опытовъ, съ разу послѣ Кроническаго
оцѣпленія и стихійной распылывности, не поддававшейся ясному
образу, ибо человѣкъ тогда не доходилъ еще до глубины своего духа
и долженъ былъ въ вѣросознаніи пройти прежде того образы дру-
гихъ царствъ природы? А самый духъ? Послѣ того какъ они былъ
задавленъ коемпческою силой, парившей въ вѣросознаніи, послѣ того
какъ подчинялся не только виѣшности, но и самъ себѣ былъ виѣш-
нимъ, не зная себѣ средоточія, не имѣлъ силъ войти внутрь себя и
оцутить себя въ свойственномъ себѣ образѣ. Съ этихъ началъ язы-
ческой релігіи, до той минуты, когда славяно-русскій народъ явился
какобы вдругъ совершенно готовымъ къ Христианству и какобы съ разу
удостоился сдѣлаться лучшимъ сосудомъ высшаго изъ Христианскихъ
вѣросознаній, Православія, въ этомъ опять промежуткѣ какая дли-
ная и долгая должна была совершаться исторія! Съ разу такъ шаг-
нуть не могъ ни одинъ народъ: одинъ, на примѣръ Еврейскій, всю
жизнь готовился къ этому шагу и все-таки не смогъ его сдѣлать, и
отверженъ; другой подготовлялся мистеріями; третій въ помощь
успѣлъ уже выработать себѣ классическую науку и философию.

Итакъ, означенный пробѣлъ существуетъ только для нашей науки:
въ жизни и действительности его не могло быть.

Итакъ, наука должна искать этого пономаго. Пужно сознаться
лять, что это не такъ легко. Действительно, пути нами очеред-

LXXIII

ный, во всѣхъ своихъ переходахъ, былъ непремѣнно пройдешь Славяно-русскою жизнію, но съ наступленіемъ положительной исторіи не уберегъ и не передалъ намъ своей повѣсти прямо, ясно, цѣликомъ, въ готовомъ видѣ. Иной объ живомъ лишь думаетъ, и всякой народъ, тѣмъ болѣе такой безпечный, какъ Славяне, не могъ напрѣренно заготовлять для потомковъ свою біографію, а безпамѣренно и безсознательно не желалъ тратиться на виѣшнее выраженіе тамъ, где едва хватало силъ на разнообразную сущность дѣла. Другие народы меньше, можетъ быть, прожили: но больше о себѣ оставили п насказали: нашъ народъ спѣшły въ исторію, и въ исторіи все еще доселѣ живетъ належдою на будущее, предвидя тамъ себѣ высшую задачу, а потому оставилѣ насъ въ судости данныхъ для уразумѣнія двинной эпохи донсторіческой. Ишь языкъ даетъ здѣсь такое богатство средствъ, какое не у всѣхъ народовъ; съ него пѣдны всегда начинать мы. Гдѣ же добытое нами не созѣмъ полно и ясно, тамъ мы должны обращаться къ народамъ, у которыхъ всѣ пройденыя поприша развитія болѣе ясны, и хотя не всегда однаково глубоки, но по крайности выражены наглядѣе въ творчествѣ.

Лучшая помощь въ этомъ дѣлѣ Греки, благодаря во первыхъ точу, что успѣли лучше всѣхъ выражать себя не одинъ творчествомъ поэзіи, но и другими искусствами, и особенно пластикой. Во вторыхъ, у нихъ съ особенной раздѣльностію выяснены выпукло всѣ периоды развивавшагося вѣросознанія, и тамъ, где у насъ относительно Славяни ощутительный пробѣлъ, тамъ у нихъ особенная яркость изображенія: Грекъ прошелъ всѣ пути языческаго вѣросознанія, отъ верхняго края до нижнаго, отъ предѣла до предѣла; ни одинъ языческій народъ не сравняется съ нимъ въ этой полнотѣ: на каждомъ моментѣ онъ достаточно остановился, чтобы отвердить свое сознаніе; потому ясность и раздѣльность моментовъ вѣросознанія выразилась необычайно послѣдовательной и яркой повѣстью, то есть Мيتологіей; повѣсть эта была въ образахъ, мыслахъ; мызы нашли для своего воплощенія огромныя средства народнаго искусства. Обратно, въ его пластикѣ, поэзіи и прочихъ искусствахъ главное созраніе—мызы; изъ мыовъ послѣдовательность, мيتологія; изъ мيتологіи выражена теогонія и коемогонія. Когда прочіе народы, выступавшіе на Европейское поприще, только что переваливали одинъ за другъ необходимые моменты въ вѣросознаніи, медленно подвигаясь впередъ, ихъ застигло пропадженіе Христианства, смишало в

LXXIV

снутако нашеченные вперед пути ихъ, а новъявший духъ, подоппев
ние Откроеиіе упразднили въ экономии человѣческаго развитія, сдѣ
лали ненужнымъ прежніе долгіе, отолѣные пути язычества Это на-
чалось уже оттасти съ Рина, а всего больше оказались у новыхъ
Европейскихъ народовъ, въ томъ числен и Славянъ канья ип-
стактивно, предутвѣнемъ, все громозднее сяліе мноюгіи быс-
то руштен, спыша выдвинуть людей къ принятию Христіанства.
Между тѣмъ въ Греціи усѣлѣ уже до Христіанства совершиться
весь процессъ мноюгійeschій сополна, безъ посторонняго ускоренія,
совершиться отъ Урана до последняго края мистерій; изъ всѣхъ
Европейскихъ народовъ этотъ одинъ былъ предъизборный, чтобы зя
себя и за другихъ совершить подобны подвигъ. Потому въ эпохѣ
языческой или дописторицкой, въ эпохѣ слагавшагося языка или,
что то же, народъ, въ эпохѣ, когда творился народъ въ духѣ, сво-
имъ въросознаниемъ, когда выражалъ себя мноюгіей, въ этой эпохѣ
Греки всегда будутъ стоять образцемъ, по которому и изъ котораго
должно пополнять пробѣлы у другихъ народовъ, уяснять несное,
распугивать смѣшанное. И нужно только дивиться бездарности на-
шихъ мноюговъ, когда, благодаря подручности нѣмецкихъ учебни-
ковъ, они танутъ къ намъ для объясненія нѣмецкую мноюгію,
забывая, что сама она непремѣнно нуждается для объясненія въ
греческой, а ко всему греческому мы олизки не менѣе Нѣм-
цевъ.

Въ настоящемъ случае, для пополненія нашего пробѣла, гречес-
кая мноюгія важна тѣмъ, что послѣ Кроническаго и стпхйнаго
періода, гдѣ у насъ опутительный обрывъ, у Грековъ вступающі
по порядку зооморфическія представлена, переходя въ аперономор-
фическія, углубившийся въ себя духъ человѣческій выноситъ на
сцену в свой образъ, настаетъ лучшее время сочетанію идей и об-
раза, весь прежнія божества въ въросознаніи перераждаются, откры-
вается Олимпъ съ божествами преображеными, съ царемъ Зевсомъ,
и весь период Зева является новымъ, політичшимъ и объ littley-
шымъ периодомъ мноюгіи, творчества, искусства. Этотъ-то периодъ
и долженъ для Славянъ уяснить многое, пополняя черты ихнихъ
образов, подказывая недосказанное, тѣмь больше, что они долженъ
были нѣть в на Славянъ и по составу: разумѣть Орако-
Пелазгическія цлемена и Даковъ, въ числѣ кохъ по всѣмъ признакамъ
были Славяне, а еще больше — всѣшное преобладаніе Славянъ, хотя съ

LXXV

перерывами, по берегам Лунная и на Черном морк, рядомъ съ греческими поселеніями.

Новторяемъ: возстановить образность и опредѣленность нелынъ облиговъ и одинокихъ имень славянскихъ божествъ изъ этого періода, можно только посредствомъ солиженій съ миологіей греческоб. Мы лумаемъ, на принѣръ, что отчасти уже достигли этого, сравнивши Вестса или Волоса съ греческимъ Гелібомъ (по смыслу съ (Обамъ), Купалу съ Кувелюю, Соботки съ Сабаціями, и т. и. Еще больше должны ждать мы отъ періода Зевесова или Олимпійскаго. Подойдемъ сюда и съ свопь Чуроль.

Изъ всего Олимпійскаго круга божествъ, по словопрозводству имени, мы можемъ остановиться только на Гермесѣ или Меркуріѣ. Еρμηδς, въ поздѣйшемъ личномъ именн Ёρμας, по нашему будетъ Ерна (сCLAIMаемое какъ слуга). Мы не рѣшились бы разъяснять филологически это слово, если бы словопрозводства и пъмецикиъ ученыхъ не были бы здѣсь крайне сопrivчины и не изнивили бы насъ самихъ въ случаѣ неудачи. Въ Еρμηδς и пъ Еρμας — гг. и ас. есть пристакка, суффиксъ, звукъ мъ образовательный, образовательное окончаніе, которымъ создана форма слова, вѣроятно отъ страдательнаго причастія (ср. латинск. ter-men) и, въ смыслѣ собирательномъ, одинаковое съ нашимъ а. Корень остается Ер, тер-; есть прилаганіе, какъ дигamma одинаковое съ с, такъ что корень филологически останется тотъ же, если произнесемъ его сер-: а это будетъ то же, что знакомое намъ ср-, сур-, сур-. такъ что къ формѣ Ерна ближайшая будетъ на принѣръ сур-ма, такой же методль, какъ и металлъ Меркурія Егли же допустимъ здѣсь сур-, то должны допустить и чур-, кур-, и т. и. д. действительно, и необходимо допустить. При именн Гермеса стопить въ греческомъ древнее слово ёр-μα, тер-ма, подпора, подставка подъ корабли, когда вытаскивали ихъ на сушу: это, что это не больше, какъ употребляемый и у насъ подъ лодки обрубокъ, цень, колода, чур-ка, чур-банъ (б здѣсь = в, = м, выше приведенному); вперое значеніе того же слова, αρετήριον Ερμα, есть камень, обозначавшій точку разобѣга на пути, гдѣ состязались быгуны: очевидно это то же, что чуръ въ значеніи колода или обрубка на мѣтѣ, на межѣ, перекрестѣ, или чуръ-конъ въ нашихъ играхъ; третье значеніе слова есть « холмъ,» т. е. наше слово кур-ганъ.—Далѣе, древнійшія изображенія Гермеса, называвшіяся Гернали, Еρμηδς,

LXXVI

вытессывались, какъ извѣстно, въ видѣ каменнаго четырехугольника, съ бородатою головою и фаллосомъ, а еще древнѣе, до развитія искусства, были просто обрубкомъ: ясно, что это нашп чур-ка, чурбанъ, чур-бакъ, сбразы Чура. Гермы ставились по путямъ и дорогамъ, на перекресткахъ, на поляхъ, по межамъ и въ садахъ, при входѣ въ улицы, въ домъ, такъ что Гермесъ былъ здѣсь хранителемъ, защитителемъ, сплой сващенною по своей неподвижности: ясно, что это совершенно одно и то же съ нашимъ Чуромъ или Чурани. У Римлянъ это былъ Ter-men, Ter-minus, хранитель межей, предловъ, пороговъ, Deus Terminus, существо отчасти еще съ божескою, по больше съ демонической силою, а отсюда и всякая межа, предыль, конь, конецъ, цѣль.—Съ латинскими же Ter-men стоптъ раломъ еще греческое слово, τέρ-μα, тер-μα: межа, цѣль, конецъ; точка, при которой колесницы на ристаніи должны были поворачивать; мѣта, къ которой бѣжали въ запуски, къ которой бросали дпсъ (чур-конъ славянской пгры каменями, когда мечуть, по сербови, «камен с рамена», камень съ плема); всякой конецъ, такъ что τέρ-μα въ нарѣчии значило «наконецъ.» Теперь намъ понятно не только наше употребление Чура и чурокъ на межахъ, предълахъ и перекресткахъ, по и т. по, почему Чуромъ чураются, въ заговорахъ и заливаніяхъ обводя около себя кругъ, въ общежитіи пща защитить свою постановку, предѣлъ занятый человѣкомъ, и т. п. Самое m ( t ) въ ter-men и τέρ-μα, пропашедшее не пиче, какъ изъ с или к, доказываетъ сравнѣнвость нашего объясненія, предложенного выпе, о тоъ, что придытаніе г одинаково съ с, а отсюда съ к и ч, и что корень ἑο- действительно тождественъ съ чур-, чур-, чур- (такъ изъ хύρ-ος, κύρ-ιος, извѣетнаго намъ корня кур-, у Грековъ явилось, при κοίρ-ανός, и τέρ-ανός; такъ древній кваъ, κούρ-μα или κόρ-μα авлѣется въ славянскомъ съ одной стороны какъ кор-μ-г, чор-ба, съ другой какъ сыр-ецъ, кваъ и деготь). Наконецъ, чтобы рѣшительно доказать тождество нашего Чура съ Гермесомъ, стоптъ только веномить выражение—«чуръ винѣетъ», когда встрѣтится на пути находка; Греки восклицали въ этомъ случае: «Ερμής κοινός,» Гермесъ общій, Гермесъ винѣетъ; и самая такая находка именоваціе словомъ того же корня: κύρ-μα, кур-ма.

Убѣдившись въ такомъ значеніи нашего Чура, мы можемъ черты его, какъ существа божественнаго, у насъ весьма слабыя и болѣе

LXXVII

демоницескія, восполнить всѣмъ тѣмъ, что извѣстно изъ Олимпійскаго
періода о греческомъ Гермесѣ. Не значитъ ли отсюда, что у насъ или
по крайности у Славянъ былъ свой Олимпъ, свой Зевесовскій пері-
одъ мноологіи? Никакъ, пѣо еслібны у насъ было все это, то Вла-
диміру не было бы нужды, при началѣ нашей исторіи, искуетвенно со-
здавать новый Олимпъ полъ предѣдательствомъ Перуна, и этотъ Олимпъ,
если бы переходилъ изъ древности, коренился прочно на началахъ
язычества, то не рухнулъ бы такъ скоро, не уступилъ бы такъ
легко Христіанству. Значитъ только, что въ промежуткѣ между не-
ріодомъ, Īзабожескимъ и стихійнымъ съ одной стороны, и съ другой—
между сложившись міромъ-пародомъ при выходѣ въ положительную
исторію, были въ нашемъ вѣросозваліи, а отсюда и въ мноологіи,
нѣкоторыя черты, соответствовія греческому аноропоморфизму, такъ
что эти черты, какъ бы слабы онъ ни были при переходѣ къ намъ,
можно весьма уясить и пополниć съ помощью яркихъ греческихъ
образовъ. Такъ и Чура дополняемъ мы Гермесою.

Нѣкоторыя черты въ поклоненіи и мпоахъ Гермеса доказываютъ,
что первоначально и по прописжденію опъ пѣльѣ прежде гораздо
большее значеніе, чѣмъ въ посѣдствінѣ, что онъ былъ богъ первосте-
ненный, и съ этой стороны на Олимпѣ, при всей своей служебности,
выше прочнѣхъ Олимпійцевъ и равенъ самому Зевесу: такъ и въ Чурѣ,
пугемъ филологіей, открыли мы древнѣйшее прописжденіе и близость
къ обществамъ первымъ, Сварогу и Сварожичу. Далѣе Гермесъ въ
древнѣйшій чертахъ своихъ представлѣяся богомъ трехъ царствъ
міра, верхнімъ, земнымъ и нижнімъ. Онъ связуетъ эти три царства, и,
какъ связь пхъ, какъ предѣлъ, представляется хранителемъ ихъ, от-
кула и перешелъ въ хранители на землѣ всякого предѣла и перекрестка;
но опъ вмѣстѣ и сообщаетъ эти царства, богъ перехода, движенія,
вѣстникъ изъ эдіческого царства въ другое, спутникъ, сопровождающий
при переходѣ отъ одного къ другому; онъ примиритель отдѣльныхъ
сферъ міра, богъ, равно прилагая высшимъ и низшимъ: тѣ же
значенія пѣльѣ консчно у Славянъ и Чурѣ, пѣо, мы знаемъ по
обрывкамъ былѣть и сбазкамъ, какъ для русскаго человѣка, Ивана,
въ эпоху общеславянскую, было много-много переходовъ по тремъ
царствамъ; хранитель Ивана, спутникъ въ этихъ переходахъ, неждан-
но являющийся помощникъ, руководитель къ переходу, былъ конечно
никто иной, какъ Чурѣ, и потому лишь ему вручилъ нашъ народъ
воспѣдствіи охрану путей на перекресткахъ, межей на нашій, са-

LXXVIII

мыть дорожных для сложившейся и остальной Земли; потому же хранить они у нас Міръ, Землю отъ губельной силы других сферъ, отъ стихий, отъ вгоркеня луховъ изъ сферы танцUELьной, когда въ договорѣ очерчивается кругъ, когда одно спасение здѣсь въ прописаніи имени Чура, одно срѣство — зачурать я. Наконецъ, Германъ покровитель игръ, палестры, гимнасій, какъ хранитель мѣгы на ристаніи и въ запускахъ, хранитель предѣловъ личности въ борьбѣ, защититель личной безопасности: таковъ же у насъ Чуръ на кону игръ, нашъ Чуръ-конъ. Прочія свойства увидимъ и сравнимъ еще ниже.

Дальšíйшею и поздšíйшею ступенью въ существѣ Чура является Чур-имо, преемникъ и по самому словопроизводству имени. Чуръ въ эпоху дописторической несомнѣенно былъ божествомъ; при началѣ положительной исторіи они оказались существовъ демоническими, хотя и со слѣдами былой божественности: Чурило же, ступенью еще далѣе, является уже геросемъ, богатыремъ, хоть и со слѣдами силы демонической; къ своему последнему и перейдемъ мы. Сдѣлаемъ такъ: черты Чура, родоначальника Чурилова, извѣстныя намъ исторически, потомъ черты, открываемы изъ эпохи дописторической и македонской, поощрію языкоманія и сравненія съ греческими образами Герчеса, наконецъ образы, передавшіе нашъ въ былнахъ о Чурилѣ, все это сведемъ мы къ лицу Чурилы и соединимъ вмѣстѣ въ одинъ полнѣйшій образъ.

Былина открывается тѣмъ, что Чурилы не знаютъ въ Кіевѣ, въ срѣлочніи тѣдашней русской жылки, не знаютъ, стало быть, Русскіе: давнее его значеніе, Чура какъ бога, миновало въ сознаніи, о немъ забыли, его не вѣдаютъ; значеніе демоническое перейшло въ солдат, но не имѣло художественнаго образа, опрѣшенной формы; а значеніе новое, собственно припадлежащее Чурилѣ, значеніе богатыря совершенно было еще незвѣстно: богатырь только что народился, онъ очень молодъ, онъ начинаетъ первые шаги свои.

Доходать объ немъ слухн; толпа за толпою прибѣгаетъ, чтобы
разсказать объ его подвигахъ повую и новую повѣсть. По разска-
замъ выходить, что онъ началъ подвиги свои совершенно какъ
Олегъ Вѣщій, Вольга, какъ этотъ первый представитель явившейся
Русскому міру новой спы: онъ «кунилъ-то лисовъ въ лѣхъ выловилъ,
онъ кунную рыбу повыдавилъ;» онъ и товарищи его «соболі, куні-
цы повыловили, печенки лисицы повыгнали, туры-огни выстрѣлили,

LXXIX

все об'єкту рыбницу новыловили, щуки-караси новыловили жь и мел-  
кую р'обницу повыдавили, в'ехъ ясныхъ соколовъ новыхъватали и об-  
ныхъ кречетовъ новыловили.» Такимъ об'язочь позволяетъ Чурило  
издалъ, какъ что-то ташистѣе, незнакомое и вы'кѣтъ: гроз ое,  
ону: тошающее: именно какъ древній богъ, съ которыми Чурило свя-  
зывалии прописжденіемъ, богъ Кронпческій, Дажьбогъ. Люди изъ нытья,  
изранены: все въ смятеніи и ужасъ. Всемимъ при этомъ, что  
по Гомерическому гимну Гермесъ именно церетвуетъ надъ зв'рами,  
надъ быстроглазыми львами и об'язубыми вепрями, надъ собыками, и  
проч., т. е. надъ человѣческой охотою; потому онъ захватилъ себѣ  
всю эгу добычу какъ собственность, и, какъ богъ трехъ царствъ,  
верхній, земной, преписонній, захватилъ всѣхъ птицы въ воздухъ,  
всѣхъ зв'рей по землѣ, всѣхъ рыбъ въ глубинѣ. Таково исковое  
значеніе Чурилы, какъ Чура, Гермеса.

На, по представленийъ Земли, уже сожившейся, духа, вышед-
шаго изъ мноологическаго периода къ петрічечкому, созрелоточив-
шагося на человѣкъ, всѣ эти зв'ри и животныя припадежацъ уже
не Чурилъ, а Кіеву—средоточію Русп. князю — главъ Русп. потому
дѣйствія Чурилы, по исковному значенію совершенно правыя, при
новомъ порядкѣ вещей представляются захвагомъ, грабежемъ; на Чу-
рилу жалуются князю какъ на грабителя. Здѣсь опять выступаетъ
значеніе Чура какъ Гермеса: по представлѣніямъ греческимъ, также
впрочемъ не самымъ древнімъ, именно уже въ народномъ творчествѣ.
Гермесъ значенітъ умѣнемъ угонять чужихъ животныхъ, онъ на-
зывается въ этомъ смѣлѣ даже воромъ и грабителямъ, а въ о-
собенности погонщиковъ бѣкочѣ, которыхъ отгоня въ онъ, ёд'яг'ю
дошъ. Любопытно, что въ польскомъ употребительное старое слово
сіита, юр-а (чур-а), значить «погонщикъ при обозѣ, » малый,
сідлавшій, державшій пад гонявшій коней, то, чтѣ у насъ въ лѣтона-
сямъ называлось кон'ей, слово, какъ знаемъ, песткшее изъ глубокой
древности кочевья.

Разсказамъ сначала Владиміръ не в'рить, жалобъ. «человітка не
слушаетъ.» Ему не хочется признавать того, чтіо давно миновало въ
славано-русской жизни, а теперь появился вновь; онъ не в'рить, что-
бы это было возможно. Но когда уже стоитъ стонъ отовсѣду, когда въ
вошяхъ произнеслось вмя Чурилы. Владиміръ, говоритъ быліна, «за
то слово снохватится: «« кто это Чурила есть таковъ? »» Отвѣта
нѣтъ: о Чурѣ забыли, образъ его покрылся туманомъ, Русь Кіевская

LXXX

слишкомъ молода, чтобы помнить отдаленное имя стараго божества, чтобы понять его появления въ новомъ человѣческомъ видѣ бытіа.

Выступает изъ толпы человѣкъ, котораго былины постоянно называютъ «старымъ» и объ которомъ мы поговоримъ подробнее еще ниже. Онъ, какъ старикъ, одинъ знаетъ происхожденіе и значеніе Чурилы: «я де, осулары, про Чурилу давно въдаю;» онъ знаетъ о Чурилѣ изстари, ему памятны преданія и разсказы о Чурѣ, и не только памятны, ему вѣдомо значеніе древняго божества, понятно нарожденіе новаго богатыря-героя.

Старикъ разсказываетъ объ этомъ «давно вѣдомомъ.» По разсказамъ оказывается, что Чурила живетъ на сторонѣ: тамъ онъ воспитался прежде своего вступленія въ Кіевъ, прежде появленія на поприщѣ богатырскомъ, историческомъ; онъ живетъ въ городѣ, предшествующемъ Кіеву, въ Маломъ Кіевцѣ; онъ владѣетъ несмѣтными богатствами.

Князь, княгина, главные богатыри, богатыри прочіе, князья-бовре, простые люди, все это поднимается изъ Кіева, чтобы отправиться и посмотреть на новое, только что явившееся начало, стари-комъ вирочемъ «давно вѣдомое,» узнать его отчипну, отчину, мѣсто-пребываніе, отеческій дочь, въ которомъ лицо это воспиталось, изъ котораго выступило на подвиги, узнать его происхожденіе, его отца.

Проводникомъ берутъ того же старика.

Пріхалл. Чурилы иѣтъ дома. Творчество съ необычайной тонкостью не выводитъ Чурилу съ разу на показъ: онъ, какъ явленіе новое и юное, политься послѣ. Прежде выведено и очерчено его мѣстопребываніе, указано, откуда пропалѣлъ онъ, гдѣ его коренѣ, кто отецъ. Нотому мы здѣсь ожидаемъ встрѣтить старину, предшествовавшую Чурилѣ, изъ эпохи Чура, Гермеса.

И дѣйствительно. Сперва выходитъ на встрѣчу отецъ: Пленъ, Пленко, Пленка. Собѣственно это чна есть Ильинъ, полонѣ: мы нишемъ е потому лешь, что въ икоторыхъ былинахъ пропизосится Пленка, Пленковичь; дѣло въ томъ, что пльны значить въ корни между прочимъ «узы,» «связь,» откуда пльнийца, пльнийцы, а эта послѣдняя форма переходитъ въ форму пленка, сѣть, кѣтка, кѣтчатка. Самое имя Пльна, полона, показываетъ ясно, чтō за лицо было отцемъ Чурилы. чтō за происхожденіе Чурилы. Въ эпоху Кроническую, эпоху Дажбога, сознаніе человѣческое было въ пльну у вѣтланей, космической силы, было его связано и въ узахъ, было

LXXXI

само себя вишенным и не могло еще выselвоводиться къ средоточию
человѣческаго луха. Потому самъ богъ этого периода представлялся
въ пѣлку. Въ узахъ, въ цѣняхъ, связаннымъ, все цѣпенѣло отъ его
прикосновенія; и когда, хоть обманомъ, удавалось отродиться явленія
новой жизни, новымъ божествамъ, то онъ ревниво спѣшалъ
или пожирать ихъ, или налагать на нихъ цѣли, связывать (ср.
исторію Зева и прочихъ сравнительно новыхъ божествъ); и Гер-
месъ. Въ ряду съ другими, когда породился къ новому бытію, и
прежде чѣмъ взошелъ на Олимпъ, подвергся той же участи, подпа-
далъ тому же пѣлку (отсюда-то значеніе ёрма какъ цѣли, отсюда
значеніе нашей п.льныцы). Въ кочевомъ бытѣ, сопровождавшемъ
этотъ период въ тросознанія, п.льны игралъ не менѣе важную роль:
человѣкъ, повинуясь вѣросознанію, зналъ только одно отношение къ
другому человѣку — захватъ, добычу: п.льны означалъ первую изъ
добычи, захватившаго человѣка, п.льникка, полоненка; на него
налагали узы, п.льныцы; узы становились средствами, выраженнымъ,
символомъ рабства, п.льникъ былъ рабъ, рабъ былъ въ узахъ. Это
была первая и важнейшая добыча, главный п.льны; и всякая добыча
доставалась дѣйствіемъ того же захвата и полона: отсюда п.льны, по-
лонъ, ополониться полономъ, — все это получало значеніе добычи
вообще, имущества, богатства. Богатство было п.льномъ, п.льны былъ
богатствомъ. Первымъ предметомъ спешеній и торговли были также
п.льникки, рабы: ими торговали; а какъ всякая добыча была поло-
номъ, то полонъ же былъ и предметомъ торговли. Торговля въ
этомъ кочевомъ быту была мѣновая, переносившаяся изъ мѣста въ
место и переносившая съ собою полонъ; торговцы, даже выдѣлив-
лись изъ общаго кочевья какъ особый слой, даже въ первыхъ по-
рахъ исторіи, были людьми перехоженными, странниками: отъ того
ихъ названіе гость, отъ того ихъ постоянное прозвище — богатый,
съ полономъ въ рукахъ. Итакъ, вся полнота этой жизни выражалась
полономъ, п.льномъ. Представление о п.льны и полонѣ, какъ
существенномъ явленіи кочевья, до того было ярко въ нашихъ пред-
кахъ, что даже среди положительной исторіи они ставили полоне-
ника въ ряду лицъ, олицетворавшихъ былой кочевой периодъ, въ
ряду каклѣкъ перехожихъ и странниковъ, подъ защитой церкви,
въ богорадныхъ домахъ. Таковъ же былъ и П.льны, отецъ Чурилы:
онъ гость, гость богатый, его домъ полонъ полономъ, прежде
всего рабами, потомъ всякой добычей и богатствомъ; онъ также

LXXXII

« старый » Ильич, изъ жизни старой, и его-то домъ представлялъ естарину, воспитавшую Чурилу, по немъ-то, по пронежожленію и по домъ отческому « давно вѣталь » Чурилу старицкъ около Владимира. Но Ильич былъ богатырь гостемъ еще съ особымъ оттѣнкемъ. Когда патянуны отнесения къ божеству Кроническому, въ эпохѣ Дажбога, разрывались, когда расторгались цѣнъ и являлась, рядомъ съ суворостью, уступчивость, хотя неопределенная, возрашаясь онять къ суворости, когда являлась блюдящая скихійность,—тогда все это выражалось въ миологіи женскою половиной Кроническаго бога, богиней, порождавшей новыя божества; божества новыя не шли далеко, ихъ опять ильчили и связывали, или пожирали, но шагъ все-таки становился шагомъ. Таковъ весь характеръ скихійности, ркунѣлся къ цѣли и возвращающейся къ точкѣ перехода, по все-таки болѣе уступчивой и магкой сравнительно съ исключительнымъ ,лажбогомъ; таковъ же характеръ и кочевья, быта, по пути бездѣльного блюдания, постоянно возрашаяшагося къ сѣбѣ самому, по, хотя круговратно, все-таки шелліему безсознательно къ быту навому. Вся эта скихійность и сама боговья ея въ миологическихъ образахъ всего болѣе характеризуются водою, влагою, порождающею и питаюю существо, и опять ихъ въ сѣбѣ растворяющею, но способною ко всему новому преню по своей исключительности, уступчивою болѣе чѣмъ огонь, символъ всепожирающего ,лажбога. Собѣразно тому въ языкѣ, отъ одного и того же корня п.І-. рядомъ съ формою п.І-чѣнъ, п.І-чунца, пол-онъ, являются древнійшіе корни пал. пол.-, п.Іа-, п.Іо-, п.Ію-, съ согласными в, т, о, к, и т. д., откуда формы п.Іыть, п.Ілѣать, п.Ілѣить, п.Іескъ, п.Іескать, пол.ескъ, полоскать, п.Іакать (точить влагу), ц. слав. п.Іакиїти (омывать), п.Ітес, п.Ітесо, п.Ітескъ у рыбѣ, полая вода, п.Іотъ, п.Іутю, рыбѣ плотва, и т. д. П.Ічѣч, какъ отецъ Чурилы, сохранить въ сѣбѣ оттѣнокъ и этихъ развѣтвленій корня: по былѣнамъ, онъ живетъ на рѣкѣ, онъ былъ гость по морю, мореходный. Здѣсь ирипоманъ, что, подобно душѣ полѣннамъ Кронієтскаго божества, мужской и женской, исключительной и уступчивой, жестокой и скихійной, самое иня сур-очь (отъ извѣстнаго намъ корня сур-) ишѣть значеніе двоякое,—съ одной стороны жесткаго и жестокаго, съ другой сыраго, влажнаго, магкаго; что корень ср-, сур-, обо-значая съ одной стороны Сварога и Сварожича, Дажбога, обозначать, мы видѣли, и скихійность божествъ, и кочевой быть, такъ

LXXXIII

что изъ второй половины его значенія пород и письменованія —
кур, представитель торговли по рѣкамъ и морямъ, гоѣть богатый
(Садко), а из пемь сары, леньги, богатство. Такой же сур
былъ и отецъ Чурилы, ільцы: его пріурочиваютъ морю и назва-
ваютъ отъ того Сурожинъ, его попѣщаютъ и на рѣкѣ Суроль
или Сароль, и онъ Сарожинъ. Рѣка сарога вли Сорога по-
ситъ имя совершенно въ той же формѣ, какъ сварга и сварогъ, а
съ другой стороны тождественно съ словомъ сарога—рыба п.отва,
слѣдовательно съ корнемъ п.л., и называется въ пѣсняхъ наче
Чер-ега, родственно съ корнемъ чур-; Сурож-ь, славянское ия
для Азовскаго моря, совершенно того же прошлѣхія, и по фори,
и по значенію, равняясь формѣ Сварож- (Сварожичь, сынъ Сва-
рога). Помамо же миологіи п. примѣтительно къ быту историче-
скому, Пѣнъ этими чертами сопрягается съ Салюмъ, съ Суров-
цами — Судальцами, Сурожанами, о которыхъ мы говорили
прежде; торговлею же сходился онъ съ Черноморскими греческими по-
селеніями и родили морфологические образы Греческіе съ Русскими.

Когда прибылъ Владимиръ со вѣро Ру ью къ двору Пѣна, ста-
рикъ встрѣтилъ ихъ и отворилъ пріїжимъ трои ворота, вмѣща-
емые, хрустальные, оловянные, а ворота вели къ покоямъ: это
тѣ же три царства, въ которыхъ царилъ Гермеецъ, храня ихъ пре-
дѣлы, являясь у ворогъ каждаго какъ хозяинъ и водя боговъ и
смертныхъ по своимъ покоямъ; это тѣ же три царства, и хрусталь-
ныя, и оловянныя, и мѣдныя, и т. д., по которымъ, мы знаемъ,
блуждаль Пванъ-богатырь, представитель русскаго человека, въ
эпоху обще-славянскую, съ сопутникомъ Чуромъ. Проведши чрезь
трои сѣи (см. Рыбник.), Пѣна началь угощать гостей, въ те-
ремь, панопинаншемъ, по словамъ пѣсень, звѣздное небо, съ соли-
цемъ, мѣсянемъ и звѣздами. Въ такомъ-то пѣдъ старину зародился
и воспитался Чурила, онъ былъ ея порожденіемъ и виѣстъ наслѣд-
никомъ, преемникомъ. Поэтому въ быгу является онъ Господь ихъ
сыновъ (въ родѣ Пвана Господняго), и самъ гогемъ богатырь,
съ письмѣ мѣ богатствомъ. Здѣе мѣто однажды и паведа
сказать о богатствѣ Чурилы: трудно пересчитать его, въ ра-
бахъ, провожатыхъ, домъ, золотѣ, мѣхахъ, камкахъ, плачахъ (ср.
сиоръ съ Цюкомъ Стенановичемъ), и т. п. Всѣмъ этимъ онъ
щедро одарилъ Владимира и во всемъ этомъ опять прамо и бли-
жайше сходится съ чертами Чура и Гермеса. Гермесъ—« прибыль.