НАПУТНОЕ СЛОВО.

(Читано въ Общ. Люб. Руск. слов. въ Москвѣ, 21 апр. 1862).

Во всякомъ научномъ и общественомъ дѣлѣ, во всемъ, что касается всѣхъ и требуетъ общихъ убѣжденій и усилій, порою проявляется ложь, ложное, кривое направленіе, которое не только временно держится, но и беретъ верхъ, пригнетая истину, а съ нею, и всякое свободное выраженіе миѣній и убѣжденій. Дѣло обращается въ привычку, въ обычай, толпа торитъ безсознательно пробитую дорожку, а коноводы только нокрикиваютъ и понукáютъ. Это длится иногда довольно долго, но вглядываясь въ направление пути и осматриваясь кругомъ, общество видитъ наконецъ, что его ведутъ вовсе не туда, куда оно надъялось попасть; начинается ропотъ, сперва вполголоса, потомъ и вслухъ, наконецъ подымается общій голосъ негодованія, и бывшіе коноводы исчезаютъ, подавленные и унчтоженные тѣмъ же большинствомъ, которое до сего сами держали подъ своимъ гневомъ. Общее стремленіе беретъ иное направление, и съ жаромъ подвивается на новой стезѣ.

Кажется, будто бы такой переворотъ предстоить нынѣ нашему родному языку. Мы начинаемъ догадываться, что насъ завели въ трущобу, что надо выбраться изъ нея поздорову и проложить себѣ иной путь. Все, что сдѣлано было доселѣ, со временъ центровскихъ, въ духѣ искаженія языка, все это, какъ неудачная прививка, какъ прищепа разпороднаго сѣмени, должно усохнуть и отвалиться, давъ просторъ дичку, коему надо вырости на своемъ корню, на своихъ сокахъ, и сдобриться холей и уходомъ, а не насадкой сверху. Если и говорится, что голова хвоста не ждетъ, то наша голова, или наши головы, умчались такъ далеко куда-то въ бокъ, что едва ли не оторвались отъ туловища; а коли худо плечамъ безъ головы, то некорыстно же и головѣ безъ тула. Примѣяная это къ нашему языку, сдается будто головѣ этой приходится, либо оторваться вовсе и отвалиться, либо опомниться и воротиться. Говоря просто,

мы увѣрены, что русской речи предстоитъ одно изъ двухъ: либо испошлѣть до нѣльзя, либо, образумясь, сговорить на иной путь, захвативъ притомъ съ собою всѣ покинутые второпяхъ запасы.

Взгляните на Державина, на Карамзина, Крылова, на Жуковскаго, Пушкина и на нѣкоторыхъ нынѣшнихъ даровитыхъ писателей, не ясно ли, что они избѣгали чужеречій, что старались, каждый по своему, писать чистымъ рускимъ языкомъ? А какъ Пушкинъ цѣнилъ народную речь нашу, съ какимъ жаромъ и усладою онъ къ ней прислушивался, какъ одно только кипучее нетерпѣніе заставляло его въ то же время прерывать созерцанія свои шумнымъ взрывомъ одобрѣній и острыхъ замѣчаній и сравеній, этому я не разъ бывалъ свидѣテлемъ.

Вотъ въ какомъ отношеніи пишущій строки эти полагаетъ, что пришла пора подорожить народнымъ языкомъ, и выработать изъ него языкъ образованный. Народный языкъ былъ доселѣ въ пебреженіи; только въ самое послѣднее время стали на него оглядываться, и то какъ будто изъ одной снисходительной любознательности (*). Одни вображали, что могутъ сами составить языкъ, изъ самодѣлковыхъ словъ, скованыхъ по образцамъ славянскимъ и греческимъ; другие, вовсе не заботясь объ изученіи своего языка, брали готовыя слова со всѣхъ языковъ, гдѣ и какъ ни попало, да переводили дословно чужие обороты речи, бесмысленные на нашемъ языкомъ, понятные только тому, кто читаетъ нерускою думою своею между строкъ, переводя читаемое мыслено на другой языкомъ.

Знаю, что за миѣніе это составителю словаря несдобровать. Какъ смѣть говорить, что языкъ, коимъ

(*) Въ этомъ отношеніи за Русской Акалеміей большая заслуга: издавіе обществнаго словаря; но онъ иллюзі сырьемъ, какъ запасы были доставлены, бею всякой критики. Это не трудъ ученаго братства, а весьма въжный подзрокъ, перходившаго въ рассмотрѣніе руководиси, издателя.

1

II

пишутъ оскорбленные такимъ приговоромъ писатели, языкъ нерускій? Да развѣ можно писать мужицкою речью далека словаря, отъ которой издали несеть дегтемъ и сивухой, или покрайности квасомъ, кислой овчиной и банными вѣниками?

Нѣтъ, языкомъ грубымъ и необразованнымъ писать
нельзя, это доказали всѣ, рѣшавшіеся на такую по-
пытку, и въ томъ числов, можетъ быть, и самъ соста-
витель словаря; но изъ этого вовсе не слѣдуетъ,
чтобы должно было писать такимъ языкомъ, какой
мы себѣ сочинили, раснахнувъ ворота настежь на
западъ, надѣвъ фракъ и заговоривъ на всѣ лады,
кромѣ своего; а изъ этого слѣдуетъ только, что у
насъ еще нѣтъ достаточно обработанаго языка, и
что онъ, не менѣе того, долженъ вырабатываться изъ
языка народнаго. Другаго, равнаго ему источника
нѣтъ, а есть только еще притоки; если же мы, въ
чаду обаянія, сами отсѣчемъ себѣ этотъ источникъ,
то насъ постигнетъ засуха, и мы вынуждены будемъ
растить и питать свой родной языкъ чужими соками,
какъ дѣлаютъ растенія тунеядныя, или прищепой на
чужемъ корню. Пусть же всякъ своимъ умомъ раз-
судить, что изъ этого выдетъ: мы отдѣлимся вовсе
отъ народа, разорвемъ послѣднюю съ нимъ связь,
мы испоштѣемъ еще больѣ въ речи своей, отставъ
отъ одного берега и неприставъ къ другому; мы у-
бьемъ и погубимъ послѣднія иравственныя силы свои.
въ этой упорной борьѣ съ природой, и вѣчно будемъ
тянуться за чужимъ, потому что у насъ не станетъ
инчего своего, ни даже своей самостоятельной речи,
своего роднаго слова.

Не трудно подобрать нѣсколько пошлыхъ речей,
или поставить слово въ такой связи и положеніи,
что оно покажется смѣшнымъ или пошлымъ, и спро-
сить, отряхивая бѣлые перчатки: этому ли намъ учить-
ся у народа? но, не гаерствуя, никакъ нельзя оспа-
ривать самоистины, что живой народный языкъ, сбе-
регшій въ жизнепой свѣжести духъ, который при-
даетъ языку стойкость, силу, ясность, цѣлость и кра-
соту, долженъ послужить источникомъ и сокровищ-
ницей, для развитія образованной, разумной русской
речи, взамѣнъ нынѣшняго языка нашего, каженика.

Откуда мы взяли исправленный нами языкъ, гдѣ родился онъ, въ книгахъ, или въ устномъ говорѣ? Может-ся отрекаться отъ родины и почвы своей, отъ основныхъ началъ и стихій, усиливаясь перепести языкъ съ природнаго корня его на чужой, чтобы исказить

природу его и обратить въ растеніе тунеядное, живущее чужими соками?

Если нынѣ кто вздумаетъ писать поруски, то либо
спочину же умолкаетъ подъ свистками коноводовъ,
конхъ брезгливыя уши къ такой речи непривычны.
либо самъ на первыхъ же порахъ осѣкается, недоп-
искавшись слова. У насъ нипочемъ путать обознаться
и опознаться, обыденный и обилодный, и не чая за
собой грѣха, высказать противное тому, что хотѣлъ....
Я не выдумываю, а привожу бывалые и недавніе при-
мѣры, и прошу указать мнѣ, на какомъ другомъ языкѣ
писатель, зная въ такомъ размѣрѣ языкъ свой, осмѣ-
лится взяться за перо? Въ романѣ Путеводитель въ
пустынѣ, поруски степной божакъ, есть прозвище
Открыватель слѣдующъ, и это такой же выродокъ гра-
мотейства, какъ самое заглавіе, грамотейства, кото-
рое становится на ходули, или покрайности подбо-
ченивается. взявшись за перо: англійское pathfinder
въ точности переводится русскимъ выслѣдчикъ; но, во-
первыхъ, въ словаряхъ нашихъ нѣтъ, ни выслѣдчика.
ни даже глагола выслѣживать, выслѣдить; вовторыхъ,
англійское составлено изъ двухъ словъ. стало быть
и намъ надо. бросивъ свое слово, или даже и не ища
его, сковать новое, изъ двухъ же, а затѣмъ, указы-
вая на уродливое дѣтище свое, попенять на неуклю-
жесть рускаго языка! Два русскихъ професора оза-
главили книгу свою: Обыденная жизнь, вмѣсто оби-
ходная; обыденная значить: суточная, однодневная,
откуда и церкви, срубленныя по обѣту въ одинъ день,
общею помочью, называются обыденными (въ Москвѣ,
въ Вологдѣ): обыденки—сутки, день, и обыденками
жъ зовутъ мухъ или мотыльковъ, живущихъ несболь-
шимъ сутки, эфемеры (*).

Но что объ этомъ широко толковать — эти при-
мѣры вспали мнѣ на умъ: не стоптъ рыться за ними
и терять попусту дорогое время, а можно бы найти
не сотни, а тысячи подобныхъ. Что же выдетъ изъ
речи нашей, если мы пойдемъ, зря и безъ оглядки
этимъ путемъ? не понимая, ни русской речи, ни другъ
друга, мы станемъ людми безъ речей, бесловесными,
или же поневоль будемъ объясняться по француски.
Рѣшите что это хорошо, и продолжайте.

(*) Оскренне прошу извинения у писателей, всѣми указаваемыхъ, но заста-
вившихъ меня указать на эти примѣры. Примѣры нужны, и они вдвое
убѣдительны, коли относятся до личи извѣстныхъ; личию, ихъ право
внинить нельзя, всѣ мы въ одинаковомъ положеніи — такъ наша печь
печеть!

III

Но лучше не станемъ оправдываться въ поголов-
номъ грѣхѣ своемъ—у насъ же пришла нынѣ пора
покаянія—a скажемъ просто и прямо, какъ дѣло есть,
что пишемъ такъ, какъ пишется, не потому, что бы
это было хорошо, полезно и красиво, а что такъ видно
было намъ доселъ на роду написано; въ молодости
негдѣ и нѣ когда было научиться поруски, а возму-
жавъ, намъ стало и лѣнь, и опять таки негдѣ и нѣ
когда. Да, за недосугомъ, когда нибудь безъ покая-
нія умрешь!

Но съ языкомъ, съ человѣческимъ словомъ, съ
речью, безнаказано шутить нельзя; словесная речь
человѣка, это видимая, осязаемая связь, союзное звеко-
но между тѣломъ и духомъ: безъ словъ нѣть созна-
тельной мысли, а есть развѣ одно только чувство и
мычанье. Духъ не можетъ быть пороченъ, въ мало-
умномъ та же душа—ума много, да вонъ нейдетъ;
отчего? Вещественные снаряды служатъ ему преврат-
но, они пскажены; духъ ими пригнетенъ, онъ подъ
судомъ, а безъ вещественныхъ средствъ этихъ, въ
вещественомъ мірѣ, духъ ничего сдѣлать не можетъ,
не можетъ даже проявиться.

Какой ученый нѣмецъ повѣрилъ бы, лѣтъ за двѣ-
сти, что языкъ его, развѣ за малыми изъятіями, вовсе
не нуждается въ латыни съ нѣмецкимъ окончаніемъ?
А между тѣмъ, дѣло обошлось, благодаря отрезвив-
шимся отъ мороки дѣлателей; истина устояла, а ложь
погибла. Передъ нами же и другой, обратный при-
мѣръ: у сосѣдей нашихъ, братьевъ одного корня, сла-
вянскій языкъ слился съ западными языками и обра-
зовалъ новый языкъ, обильный принятыми въ себя
источниками; но отъ этого насилия его обдало мерт-
визною и онъ окоснѣлъ, что ярко выразилось утра-
тою имъ своего слогоударенія, которое разъ на всегда
замерло на предпослѣдней гласной.

Не знаю на сколько мнѣ, надсѣдаясь, удастся убѣ-
дить въ истинахъ этихъ читателя, но знаю, что онъ
укрѣпились во мнѣ съ тѣхъ поръ, какъ я началъ
сознательно жить; иначе, конечно не стало бы меня
на то, что бы отдать полжизни некорыстному труду,
коего конца я никогда не чаялъ увидѣть.....

И вотъ съ какою цѣлью, въ какомъ духѣ, состав-
ленъ мой словарь: писалъ его не учитель, не настав-
никъ, не тотъ, кто знаетъ дѣло лучше другихъ, а кто
болѣе многихъ надъ нимъ трудился; ученикъ, собирав-
шій весь вѣкъ своей по крупницѣ то, что слышалъ отъ
учителя своего, живаю рускаю языка. Много еще

надо работать, чтобы раскрыть сокровища нашего род-
ного слова, привести ихъ въ стройный порядокъ и по-
ставить полный, хорошій словарь; но безъ подночи-
ковъ палаты не строятся, надо приложить много рукъ,
а работа черна, невидная, некорыстная.....

Съ той поры, какъ составитель этого словаря себя
помнитъ, его тревожила и смущала несобразность
писменаго языка нашего съ устною речью простаго
рускаго человѣка, не сбитаго съ толку грамотейст-
вомъ, а стало быть и съ самимъ духомъ рускаго сло-
ва. Не разсудокъ, а какое то темное чувство строп-
тиво упиралось, отказываясь признать этотъ не-
стройный лепетъ, съ отголоскомъ чужбины, за рус-
кую речь. Для меня сдѣалось задачей выводить на
справку и повѣрку: какъ говорить книжникъ, и какъ
выскажетъ въ бесѣдѣ ту же, доступную ему мысль,
человѣкъ умный, но простой, неученный—и нечего и
говорить о томъ, что перевѣсъ, по всемъ прилагаете-
мымъ къ сему дѣлу мѣрламъ, всегда оставался на
сторонѣ послѣдняго. Не будучи всилахъ уклониться
ни на волосъ отъ духа языка, онъ поневолѣ выра-
жается ясно, прямо, коротко и низящо.

Жадно хватая налету родныя речи, слова и обо-
роты, когда они срывались съ языка въ простой бе-
сѣдѣ, гдѣ никто не чаялъ соглядатая и лазутчика,
этотъ записывалъ ихъ, безъ всякой иной цѣли и на-
мѣренья, какъ для памяти, для изученья языка, потому
что они ему нравились. Сколько разъ случалось ему,
среди жаркой бесѣды, выхвативъ записную книжку,
записать въ ней оборотъ речи, или слово, которое у
кого нибудь сорвалось съ языка—a его никто и не
слышалъ! Всѣ спрашивали, никто не могъ припом-
нить чѣмъ либо замѣчательное слово—a слоба это-
го не было ни въ одномъ словарѣ, и оно было чисто
руское! Прошло много лѣтъ, и записки эти выросли
до такого объему, что, при бродячей жизни, стали
угрожать требованьемъ особой для себя подводы (*).
Пришлось призадуматься надъ ними, и рѣшить, хламъ
ли это, съ коньмъ надо развязаться, сваливъ его въ
первую сорную яму, или хламъ этотъ рядъ-дѣлу, и

(*) Живо ирониямина пропажу моего вьючаго перਬюлана, еще въ походѣ 1829 года, въ военной суматохѣ, перехода за два до Ардіанопола: това- риша мй горевалъ но любимомъ кларнетомъ своемъ, доставшемся, какъ мы позагали, туркамъ, а по осиротѣ лѣ. съ утратою своихъ записокъ: о чемо- дадахъ хъ одежей мы мало заботились. Бестѣда съ голодатами всѣхъ мыст- ностей широкой Руси доставила мнѣ обильные занасы, для изученія нацыя, и все это погибло. Къ счастью казали подхватали гдѣ-то перਬюлаза, съ кларнетомъ и съ записками, и черезъ недѣль привели его въ Ардіано- поль. Бывшій при немъ денщикъ мй пропалъ безъ вѣсти.

IV

съ добрымъ притворомъ пойдетъ въ квашню, и дасть хлѣбы, и пасытить?

Просмотрѣвъ запасы свои, собиратель убѣдился, что въ громадѣ сору накопилось много хлѣбныхъ крупицъ, конь, по рускому повѣруь, бросать грѣшно.

Началась разборка въ азбучномъ порядкѣ (*), и, за отѣленіемъ небольшаго числа пѣсень (передан- ныхъ Н. В. Кирьевскому) и нѣсколькихъ стопъ ска- зокъ (отданыхъ Г. Аванасьеву), выбиралось на очист- ку десятка два кипѣ въ листъ, относящихся до языка, нословицъ, словъ и оборотовъ речи. Что съ ними дѣлать? обработать и издать въ видѣ запасовъ или прибавленія къ словарямъ—работы много, а толку мало; выдетъ ни то ни се. да и пригодно развѣ тому только, кто бы самъ сталъ работать словарь; поки- нуть, не обработывая—жаль, сердце не къ тому ле- жить; передать кому нибудь, кто бы смогъ и захотѣлъ заняться этимъ дѣломъ—такъ и пѣтъ въ виду такихъ людей, да и половины краткихъ замѣтокъ моихъ ни- кто безъ меня не пойметъ: хорошо бы прискать то- варища, къ которому, вмѣстѣ съ запасами свои, можно было бы примкнуть помощникомъ, и работать вмѣстѣ—но, сколько ни думалъ, и такого человѣка не знаю.

Одинъ изъ бывшихъ министровъ просвѣщенія (Ки. Шихматовъ), по дошедшимъ до него слухамъ, предложилъ никъ передать академіи запасы свои, по принятой въ то время расцѣнкъ: по 15 коп. за каждое слово, пропущеное въ словарѣ академіи, и по 7½ коп. за дополненіе и поправку. Я предложилъ, взамѣнъ этой сдѣлки, другую: отдаться совсемъ мъ, и съ запа- сами, и съ посильными трудами свои, въ полное распоряженіе академіи, не требуя и даже не желая ничего, комрѣ необходимаго содержанія; но на это не согласились, а повторили первое предложение. Я отправилъ 1000 прибавочныхъ словъ и 1000 допол- неній, съ надписью: тысяча первал. Меня спросили, много ли ихъ еще въ запасъ? Я отвѣчалъ, что вѣрно не знаю, но во всякомъ случаѣ десятки тысячъ. Пон- купка такого склада товара, сомнительной доброты,

по видимому не входила въ расчетъ, и сдѣлка обо- рвалась на первой тысячѣ.

Что же дальше дѣлать? очевидно надѣяться на Бога да на себя, и самому приниматься за дѣло; я зашелъ сливкомъ далеко и дѣваться некуда, бросать всѣхъ запасовъ этихъ нельзя.

Собиратель не пугался того, что на дѣло это едва ли станетъ всего остатка жизни его, предоставивъ разъ павсегда заботу о жизни и смерти провидѣнію, но онъ робѣлъ передъ трудностію задачи, считая ее непосильной для себя, и потому счелъ нужнымъ об- судить и взвѣсить напередъ беспристрастно силы и средства свои, то есть, познанія и способности. Ока- залось наповѣрку, что первыхъ, для глубокаго, уче- наго труда, было недостаточно, и именно недоставало общихъ познаній языковѣдня и основательнаго зна- нія прочихъ славянскихъ языковъ и наречій; недоста- вало даже и того, что у насъ называютъ основатель- нымъ знаньемъ своего языка, то есть, научнаго зна- нія граматики, съ коею составительныхъ искони былъ въ какомъ-то разладѣ, не умѣя примѣнить ее къ нашему языку и чуждаясь ее. не столько по разсуд- ку, сколько по какому-то темному чувству опасенія, что бы она не сбила его съ толку. не ошколярила, не стѣсила свободы пониманья, не обузила бы взгляда. Недовѣрчивость эта основана была на томъ, что онъ всюду встрѣчалъ въ русской граматикѣ латынскую и нѣмецкую, а русской не находилъ.

Вотъ чего, по обсужденію его самого, ему недос- тавало; а нашлось за то. вовервыхъ, большой склалъ запасовъ, не вошедшихъ доселѣ въ наши словари; вовторыхъ, сильное сочувствіе къ живому рускому языку, какъ ходить онъ устно изъ конца въ конецъ по всей нашей родинѣ, и пѣкоторое пониманіе его, близкое съ нимъ знакомство, могущее, хотя въ од- номъ этомъ направленіи, замѣнить ученость; нашлась паконецъ и любовь къ нему, ручавшаяся за одолѣніе труда, за стойкую, усилчивую работу надъ этимъ дѣ- ломъ, поконецъ жизни. Кромѣ сего, разнородность занятій и службы: морской, военной, врачебной, граж- данской, въ различныхъ частяхъ низшаго управле- нія, наклонность къ наукамъ естественнымъ и ко всѣмъ ремесловымъ работамъ, ознакомили его, по языку и по понятіямъ, съ бытомъ разныхъ сословій и состоя- ній, наукъ и знаний.

Сведя итоги всѣхъ данныхъ, собиратель прибод- рился. Всего одному не дано, да и не обнять, а дана

(*) Сдѣлаю при семь пустую, по важную въ пріемахъ такого дѣлъ. злѣтку въ подобные сборни и должны писаться вчерѣфъ, въ запискахъ на одинъ только страничъ, показанъ другую проблѣшомъ; тогда можно въ свое время растрить ихъ и подобрать въ какомъ угодно порядкѣ, изъ зы- вая или прѣклѣвая столбца и. Еслѣ объ этимъ не подумать вовремя, то придется переписывать снова покрайней мѣрѣ цѣлую по поводу запасовъ, что отытьть много времени и можетъ избавить и нѣсколько ошѣбокъ и опѣсокъ.

всякому своя часть, свой таланъ, который онъ и обя-
занъ пускать въ оборотъ, а не зарывать, вмѣстѣ съ
собою, въ землю. Кому много дано, съ того много и
взывается. Найдутся болѣе даровитые и ученые тру-
женики, конмъ уже легче будетъ дополнить то, чего
недостаетъ, найдя одну часть дѣла готовою. Можетъ
быть именно тотъ, кто успѣшно введетъ въ рускій
словарь сравненія со всѣми славянскими наречіями,
кто вставить и нашъ древній языкъ и указанія на на-
чальные корни, можетъ быть онъ-то именно и затруд-
нился бы составленьемъ той части, которая обра-
зуетъ основу и сущность моего словаря; во всякомъ
же случаѣ дополнять и исправлять полегче, чѣмъ со-
ставлять вновь. Передній заднему мостѣ.

И такъ, ограничась тѣми средствами и силами, какія
нашлись, и положивъ живой, устный языкъ рускій,
а паче народный, въ основу своего труда, собира-
тель рѣшился приступить къ дѣлу.

Но полагая народный языкъ въ основу словаря—
потому что языкъ этотъ силенъ, свѣжъ, богатъ, кра-
токъ и ясенъ, тогда какъ писменый языкъ нашъ ви-
димо пошлѣетъ, превращаясь въ какую-то прѣсную
размазню — должно было напередъ разсудить, какъ
смотрѣть на всѣ мѣстныя наречія или говоры, изъ
коихъ языкъ народный слагается?

По нашему мнѣнію, дѣло это просто и ясно: за ис-
ключеньемъ, на югѣ и западѣ, ближайшаго сосѣдства
Малой и Бѣлой Руси, у насъ, на всю ширь Великой
Руси, и нѣтъ наречій, а есть развѣ одни только го-
воры. Говоръ отличается отъ языка и наречія одинимъ
только оттѣнкомъ пропизоншенья, съ сохраненіемъ
нѣсколькихъ словъ старины, и съ прибавкою весма
немногихъ, образованыхъ на мѣстѣ, реченій, всегда
вѣрныхъ общему духу языка. У насъ вовсе нѣтъ того,
что другіе народы зовутъ жаргономъ, чему у насъ и
нѣтъ даже названья, то есть, наречія искаженаго, кар-
таваго, порожденія племени, принявшаго, по обстоя-
тельствамъ, чужой языкъ и обработавшаго его по сво-
ему; у насъ есть и нѣчто подобное только у полуобру-
сѣвшихъ инородцевъ, да и тѣ, особено чудскія пле-
мена, уливительно быстро русъютъ, и тогда вполни
усваиваютъ себѣ духъ нашего языка. Наши мѣстные
говоры законные дѣти рускаго языка, и образованы
правильнѣе, вѣриѣе и краше, чѣмъ нашъ писменый
жаргонъ. Въ семъ отношеніи мы поставлены въ болѣе
счастливое положеніе, чѣмъ западные европейцы, но
доселѣ, обойденые дѣшимъ пристрастія, подражанья

и тщеславія, избалованые привозомъ всего готоваго
изза-моря, мы небрегли своимъ, въ чаяніи, что и го-
товый, обработаный, развитый языкъ, безъ которого
образованому обществу и жить и быть нельзя, под-
везутъ памъ оттуда же, заодно съ виWIами и чепцами.

Напишите слово, называемое вами областнымъ,
какъ мы вобще пишемъ, не поддѣлываясь подъ го-
воръ, а какъ оно, по образованію своему, должно
писаться, и смѣло ставьте его на свое мѣсто, въ об-
щій великорускій словарь. Изъятій найдется немного,
и тамъ только, гдѣ какая либо чуждая, побочная сти-
хія внесла искаженія, чему примѣромъ могутъ слу-
жить губерніи псковская и отчасти тверская; тамъ
попадаются передѣлки на польскій или бѣлорускій
ладъ и слышна понынѣ Літва, какъ въ новоросій-
скомъ краѣ всюду отзывается наречіе малорусское.
Но и это относится только до нѣсколькихъ словъ, а
оборотамъ русской речи можемъ поучиться во всякой
мѣстности Руси, во всякой деревушкѣ, во всякой
лачугѣ.

Предвида, что слова эти будутъ перетолкованы,
повторю, для людей добропамѣреныхъ, что вовсе не
утверждаю, будто вся народная речь, ни даже всѣ
слова речи этой, должны быть внесены въ образова-
ный рускій языкъ; я утверждаю только, что мы долж-
ны изучить простую и прямую русскую речь народа, и
усвоить ее себѣ, какъ все живое усвояется себѣ доб-
рую пищу и претворяетъ ее въ свою кровь и плоть.

Вотъ почему такъ называемыя областныя слова,
нерѣдко общія весма различнымъ и отдаленнымъ другъ
отъ друга говорамъ и мѣстностямъ, вошли въ этотъ
словарь, и притомъ, какъ замѣчено было кѣмъ-то
съ крайнимъ изумленьемъ, нерѣдко рядкомъ съ са-
мыми крутыми францускими словами, кои, въ азбуч-
номъ порядкѣ, пришлись бокъ-о-бокъ съ вятскими и
ризанскими. Но не я вводилъ первые въ печатный
языкъ, и не моя воля изгнать ихъ; а куда же я ихъ
дѣну, коли не на свое мѣсто, по азбукѣ?

И такъ, этотъ вопросъ не заставилъ дѣлателя при-
задуматься: слова, речи и обороты всѣхъ концевъ
Великой Руси, для изученья живаго языка, должны
войти въ словарь, по не для безусловиаго включенія
ихъ въ писменую речь, а для изученья, для знанія и об-
сужденія ихъ, для изученія самого духа языка и усво-
енія его себѣ, для выработки изъ него постепенно
своего, образованаго языка. Читатель, а тѣмъ паче
писатель, сами разберутъ, что и въ какомъ случаѣ

2

VI

можно принять и включить въ образованый языкъ. Но нашлись другія заботы, другое раздумье, которое рѣшить было не такъ легко и просто: какой видъ придать словарю, какъ его обработать, въ какомъ, изъ принятыхъ для словарей, порядкѣ?

Одноязычные словари доселѣ составлялись двояко: либо всѣ, безъ изъятія, слова подбирались сподрядъ въ азбучномъ порядкѣ, и каждое слово объяснялось по себѣ, будто иныхъ прочихъ и не бывало, либо словá подбирались цѣлыми ватагами подъ одинъ общій корень.

Первый способъ крайне тупъ и сухъ. Самыя близкія и сродныя реченья, при законномъ измѣненіі своемъ на второй и третьей буквѣ, разносятся далеко врозь, и томятся тутъ и тамъ въ одиночествѣ; всякая живая связь речи разорвана и утрачена; слово, въ коемъ не мепѣ жизни какъ и въ самомъ человѣкѣ, терпнетъ и коснѣтъ; одинъ и тѣ же толкованія должны повторяться нѣсколько разъ; читать такого словаря нѣтъ сплѣ, на десятомъ словѣ умъ притупѣтъ и голова вскружится, потому что умъ нашъ требуетъ во всемъ какой нибудь разумной связи, постепенности и последовательности. Притомъ, на какую потребу идетъ такой словарь? Мертвый списокъ словъ неassaьъ и не утѣха; одноязычный словарь пишется недля школьниковъ и не для иноземцевъ, и потому развѣ изрѣдка только рускому человѣку могло бы случиться отыскивать встрѣченое гдѣ либо, неизвѣстное ему, русское слово, и одинъ этотъ, довольно рѣдкій, слушай, не вознаградилъ бы, ни трудовъ составителя, ни даже самой покупки словаря.

Второй способъ, корнесловый, очень труденъ на дѣлѣ, потому что знаніе корней образуетъ уже по себѣ цѣлую науку и требуетъ изученія всѣхъ сродныхъ языковъ, не исключая и отжившихъ, и при всемъ томъ основанъ на началахъ шаткихъ и темныхъ, гдѣ безъ натяжекъ и произволу не обойдешься; сверхъ его порядокъ корнесловый, при отысканіи словѣ, предполагаетъ въ писателѣ и въ читателѣ не только равныя познанія, но и одинаковый взглядъ и убѣжденія, на счетъ отнесенія слова къ тому либо другому корню. Въ такомъ словарѣ, не только брать, бране, бирка и бирюлька войлутъ въ одну общую статью, но тутъ же будетъ и берема, и собирать, выбирать, переборъ, разборчивый, отборный, и одинъ словомъ, въ каждую статью, подъ общій корень, войдетъ чуть ли не вся азбука. Это требуетъ особаго, объемистаго

указателя, и заставляетъ отыскивать каждое слово по дважды, а потому и докучаетъ и утомляетъ. Корнесловый словарь можетъ только повершить рядъ словарей вполне обработанаго розысками языка, какъ особый ученый трудъ, по заготовленымъ запасамъ; но, какъ противоположная азбучному словарю крайность, опѣ для обиходу также не удобенъ.

Обсудивъ все это и сдѣлавъ нѣсколько неудачныхъ попытокъ въ томъ и другомъ родѣ, составитель снова обратился къ азбучному порядку, не видя ниаго исходу изъ этой раздорожницы. Вѣдь словари на всѣхъ языкахъ составлены же этимъ порядкомъ, стало быть это находятъ удобнымъ..... беру опять такой словарь въ руки, перелистываю его день, и другой—но наконецъ, съ тревожнымъ чувствомъ, откладываю его въ сторону. Нѣтъ, такой словарь мнѣ не рука. Какъ я его пущу въ дѣло, какъ вызову изъ него и отрою всѣ сокровища, сокрытыя въ двухъ доскахъ? Найти слова, котораго у меня не хватаетъ, я не могу; просмотрѣть сряду словá самыя близкія и сродныя, что бы освоиться съ основнымъ значеніемъ словъ этого корня, отыскать подъ общимъ, родовымъ понятіемъ нужныя мнѣ выраженья, оглянуть законъ и порядокъ словопроизводства, чтобы осмыслить речь свою,— не могу, все раскинуто врозь; одинъ словомъ, это не словарь, а то, что называютъ вокабулями. это списокъ, сборникъ словъ, для затверженія нанзусть, поднизка словъ, безъ связи и смысла, для крайне ограниченія употребленья, и болѣе для иностранца, чѣмъ для рускаго.

Но вглядываясь въ эти бесконечные столбцы словъ, видишь наконецъ, что съ небольшою перетасовкой, и за исключеньемъ малаго числа реченій, примѣшавшихся со стороны и забившихся, по азбучному праву, промежѣ чукой имъ семьи, всѣ остальные, цѣлыми купами, показываютъ очевидную семейную связь и самое близкое родство; устранивъ понятіе о корняхъ, въ томъ широкомъ смыслѣ, какъ ученые его понимаютъ, никто, напримѣръ, не усомнится, что стоять, стойка и стояло одного гибзда птенцы: да сверхъ того, у нихъ и первыя три начальныя буквы одинъ и тѣже; а между тѣмъ они, по четвертой буквѣ своей, разнесены врозь (Слов. Акад.) на семь печатныхъ столбцевъ! Расматривая эти родственныя отношенія ближе, мы находимъ, что такая связь представляетъ въ нашемъ языкѣ особый и общій законъ, который даетъ намъ неизмѣнныя правила образованія словъ

VII

звеньями, цѣпью, гроздами, также точно, какъ мы, по
общему правилу, образуемъ отъ глагола причастія,
а отъ нихъ наречія.

Въ самой вещи, не вдаваясь ни въ розыски о кор-
няхъ, ни въ умствованія о томъ, какая часть речи
родилась прежде, а какая послѣ, мы видимъ въ языкѣ
своемъ слѣдующую, не подлежащую сомнѣнію, связь
и сродство словъ:

Глаголъ, въ одномъ, въ двухъ или трехъ, а иногда
и четырехъ видахъ, съ причастіями своими (прилага-
тельными), наречіями отъ нихъ и существительными
на ость; тотъ же глаголъ, съ окончаніемъ на сл;
тотъ же глаголъ, съ замѣною въ концѣ буквы и бук-
вою п; четыре имени (иногда меше, изрѣдка болѣ),
выражающія дѣйствіе по глаголу, а два изъ нихъ так-
же самый предметъ; отъ одного до пяти прилагатель-
ныхъ, удерживающихъ все то же понятіе глагола, но
разнобразящихъ приложеніе окончаніями своими; па-
речія отъ сихъ прилагательныхъ; существительныя
отъ нихъ, означающія свойство, состояніе по нимъ:
еще имена, выражающія не дѣйствіе, а предметъ, какъ
слѣдствіе дѣйствія, и самого дѣятеля, лицо; еще при-
лагательныя, отъ этихъ именъ, и наконецъ, иногда,
еще глаголъ, съ какимъ либо особымъ оттѣнкомъ
отъ значенія глагола начальнаго, чѣмъ и повершается
весь кругоборотъ словъ одной семьи.

Здѣсь означены только главные члены цѣлаго по-
колѣнія, а въ иной семьѣ попадается еще много про-
межуточныхъ, какъ видно изъ любой статьи нашего
словаря. Сюда относятся имена втораго колѣна, на
акъ, ецѣ, ышѣ, рокѣ, дѣнка, енка, также наречія (кромѣ
произведенныхъ отъ прилагательныхъ) двухъ видовъ:
своеобразныя (торчимъ) и творительнымъ падежемъ
(торчкомъ) и пр. и затѣмъ наконецъ слова сложныя,
составныя. Замѣчательна легкая подвижность этихъ
построеній и жизненая связь ихъ со смысломъ: Гдѣ
только дозволяетъ смыслъ, тамъ отъ глагола можетъ
быть образовано требуемое слово, по неизмѣнному
правилу; а гдѣ такое образованіе противно духу языка
или самому смыслу, тамъ языкъ нашъ упорно отъ сего
отказывается, а будучи изпасилованъ, даетъ слова тя-
желыя, противныя слуху и чувству, безо всякой силы и
значенья. Вотъ почему мы, заглушивъ въ себѣ природ-
ное, безсознательное чутье къ своему языку, лиша-
емся и силы и способности владѣть имъ и впадаемъ
въ оскорбительныя для духа языка, мертвящія ошиб-
ки. Слово мертвящіл напомнило ми именно одинъ

изъ такихъ примѣровъ: Думая не на своемъ языке и пе-
редавая мысли свои въ переводѣ, мы невольно ищемъ
словъ, подходящихъ складомъ къ реченіямъ иноязыч-
нымъ; намъ, напримѣръ, понадобилось образовать,
изъ прилагательнаго мертвый, имя, придавъ ему еще
особый оттѣпокъ значенія, не умершаго, а окованаго
мертвящею силой, оцѣпеньяаго; по примѣру: спер-
тость, черствость, надо бы сказать мертвость; но
мы на грѣхъ на этотъ примѣръ не напали, а взяли за
образецъ: бренность, откровенность, и пустили въ
ходъ словцо мертвенность. Неправильное образова-
ніе этого слова деретъ ухо, да сверхъ того, оконча-
ніе ость почему-то противится требованію выразить
состояніе обмершаго, а выражаетъ нсконное состоя-
ніе; вотъ почему и мертвость, образованое правиль-
но, не совѣтъ отвѣчаетъ дѣлу; для выраженія этого
понятія, надо было бы взять слово пиаго образованія
и окончанія, и сказать: мертвѣзна, и опо бы выска-
зало ясно то, что было на умѣ писателя. Не сдѣлаю
ся ли отношенія эти яснѣ, не усвоимъ ли мы себѣ
легче утраченій нами духъ языка, при томъ гибз-
довомъ или семейномъ порядкѣ составленія словаря,
какой читатели видятъ нынѣ передъ собою?

При расположеніи словъ гибздами, я обычно на-
чинаю съ глагола, но иногда имя взяло въ гибзда
своемъ такой перевѣсъ, что пущено впередъ. Есть
много случаевъ, гдѣ глаголъ устарѣлъ, или даже вовсе
утраченъ, а производныя слова полнымъ чередомъ
сохранились. Это впрочемъ все равно, законъ языка
таковъ, что одно вовсе не можетъ быть безъ другаго,
и не только глаголъ или имя, но и все гибздо словъ
такъ сказать появляется заразъ. Коли есть глаголы:
ходить, сидѣть, лежать, то есть и ходъ, жожденѣе,
и сидка, сидѣнѣе, и лежка, лежанье и прр. Поставлю
ли я напередъ: основывать, основать, и уже затѣмъ:
основыванье, основанье, основъ, основа, или начну съ
основъ, все послѣ глагола должны слѣдовать имена,
выражающія дѣйствіе его, а частію и предметъ, и вы-
пустить здѣсь одно изъ нихъ, принятое за родона-
чальника семьи, неудобно, а оно должно бы повто-
риться; затѣмъ слѣдуетъ и вся ватага прочихъ частей
речи, какъ показано было выше. Въ одиночествѣ
стоять только слова чужія или захожія, если они не
усвоены и не передѣланы, со всѣмъ потомствомъ сво-
имъ, на рускій ладъ, также иныя наречія, предложныя
слова, да числительныя имена и частицы. Изъ тѣхъ
и другихъ впрочемъ нерѣдко также образуются

VIII

глаголы, раждающіе, по общему закону языка, цѣлый рядъ словъ производныхъ. Изъ три выходить прошить, изъ гл. троить: троеніе, тройной, тройка, и пр. изъ ахъ или охъ, дѣлается ахать, охать, а затѣмъ: аханье, ахальный, ахала, ахальщикъ ипр. Эта семья ця гнѣздо словъ поліѣ у предложныхъ глаголовъ, кон вобще выражаютъ понятіе точіѣ, опредѣлительнѣе, прикладнѣе, а потому и болѣе слышны въ речи.

Кажется, будущая граматика наша должна будетъ нойти симъ путемъ, то есть, развить напередъ законы этого словопроизводства, разумно обнявъ духъ языка, а затѣмъ уже обратиться къ расмотрѣнію каждой изъ частей речи. Въ дѣлѣ этомъ такая жизненная связь, что брать для изученія и толковать отрывочно части стройнаго цѣлаго, не усвоивъ себѣ напередъ общаго взгляда, то же самое, что изучать строеніе тѣла и самую жизнь человѣка по раскинутымъ въ странствѣ волокнамъ растерзаныхъ членовъ человѣческаго трупа. Какъ върно схвачена была И. С. Аксовымъ, при расмотрѣніи имъ глаголовъ, эта жизненная, живая сила нашего языка! Глаголы наши никакъ не поддаются мертвящему духу такой граматики, которая хочетъ силою подчинить ихъ однимъ вѣнѣшимъ признакамъ; они требуютъ признанія въ нихъ силы самостоятельной, духовной, и покоряясь только ей, подчиняются разгаданымъ вѣнѣшимъ признакамъ этой духовной силы, своего значенія и смысла. Такъ и самый человѣкъ никакъ не покорялся вещественому взгляду ученыхъ, отводившихъ ему мѣсто въ животной природѣ по зубамъ и ногтямъ, а сталъ послушно на свое мѣсто, когда положили въ основу бытія и разлічія его: разумъ, волю и бесмертную душу!

И такъ, вотъ тотъ порядокъ, то устройство словаря, на которое составитель рѣшился: собрать по семьямъ или гнѣздамъ всѣ очевидно сродственныя слова, устранивъ однако же предложныя, и тѣ производныя, въ коихъ измѣняются начальныя буквы; это попытка на способъ средній, между голословнымъ и корнесловнымъ словарями. Въ азбучномъ порядкѣ, для отыскивающихъ извѣстное слово, есть указанія, гдѣ его искать, и кажется, съ небольшимъ собраниемъ и навыкомъ, это никого не затруднить.

Причастія и дѣвричастія пропущены въ словарѣ, для сокращенія объема, какъ извѣстныя, по граматикѣ, части глаголовъ; но въ сущности, окруженный и округленный конечно не ближе въ родствѣ съ глаголомъ своимъ, чѣмъ округленіе или окружный; и если

прлг. округлѣмый также подразумѣвается въ глаголѣ округлять, то округленность, какъ свойство, способность быть округляему, требуетъ въ словарѣ своего мѣста. Увеличительныя, умалительныя ипр. показаны иногда, въ примѣрахъ, а краснымъ словомъ тогда только, когда за ними есть особое значение, или когда они обратились въ самостоятельныя слова, утративъ производный смыслъ, какъ ипр. рука и ручка, клѣть и клѣтка ипр.

Многіе глаголы пополнены видами и, кажется, приведены въ болѣе ясный, отчетливый порядокъ, а спутываемые доселѣ въ словаряхъ, по сходству въ нѣкоторыхъ частяхъ своихъ, отдѣлены и объяснены, какъ напр. выкатывать, выкатать бѣлье; выкатывать, выкатить бочку; выкачивать, выкачать воду; выкачивать, выкатить гривку, выкрошить, вырѣзать; вобще гл. катать и качать, мѣшать и мѣсить и другіе, особено съ предлогами, смишивались, и потому значеніе ихъ объяснялось темно и запутано. Показано также замѣчательное превращеніе глаголовъ, не измѣняющихъ при семъ иной буквы, а по одному только смыслу, изъ одного вида въ другой, напр. А сроду не выхаживаю за городъ: это граматики зовутъ видомъ многократнымъ; я выхаживаю въ недѣлю весь городъ; выхаживаю, въ разсыльныхъ, по рублю въ день, это видъ неокончательный или неопределенный.

Предложные глаголы нельзя было, по корнесловному порядку, присоединять къ простымъ или кореннымъ: это бы слишкомъ затруднило отысканіе ихъ, да притомъ многіе изъ нихъ сами наплодили такое обильное потомство, что требуютъ отдѣльного мѣста: по при каждомъ коренномъ глаголѣ показаны примѣры сочетанія его со всѣми подходящими къ нему предлогами.

При словахъ, гдѣ казалось полезнымъ указать на происхожденіе или родство ихъ, хотя такие родичи нерѣдко, всилу азбучнаго порядка, разнесены другъ отъ друга, указаніе это сдѣлано въ скобкахъ, иногда въ видѣ намека и однимъ словомъ, а нерѣдко и съ вопросительнымъ знакомъ, какъ дѣло нерѣшеное. Но это не значитъ, чтобы такое слово признавалось корнемъ, ни даже ближайшимъ сродинкомъ объясняемаго слова, а оба они сведены только рядомъ, въ чаяніи однородства ихъ, и указаніемъ этимъ два разрозненныя гнѣзда связываются промежнымъ звеномъ. Присемъ составитель словаря старательно избѣгалъ ошибочного производства (чему множество примѣровъ у Рейфа)

IX

и боялся приговоровъ въ такомъ темномъ дѣлѣ. Ошибочная натяжка словъ къ чужому корню, по одному созвучію, много вредить изученію языка, лишая слово природной связи и жизни. Корнесловъ Шимкевича вобше составленъ гораздо основательнѣе Рейфа и съ рускимъ чувствомъ, но у него почти голый списокъ корней, безъ показанія относимыхъ къ нему словъ, что нерѣдко ставить читателя въ недоумѣнье; такъ напримѣръ, я не могу узнать, къ какому корню относить онъ бирка и бирюлька: подходящаго корня нѣтъ, а подъ брать показано одно только производное слово: бремя. Корня бас у него нѣтъ вовсе; куда же онъ относить басый, баской, басить, басловка, ипр. это неизвѣстно.

Указанія на отечество чужихъ словъ у меня вобще неполны и поверхностны; не пуская глубоко въ корнесловіе своего, а тѣмъ менѣе чужихъ языковъ, составитель указываетъ только на ближайшій источникъ, на греческій, латынскій, францускій, нѣмецкій языкъ, откуда слово перешло къ намъ, хотя бы опо и было испанскимъ, арабскимъ, еврейскимъ или санскритскимъ. Если бы пускаться въ такие розыски, то всѣ почти францускія слова должны бы называться латынскими, готскими, кельтическими, а большѣ положины чисто русскихъ словъ пришлось бы отнести къ санскритскимъ. Я также, въ реченіяхъ науки или ремесла, большею частью не означалъ, съ какого языка взято слово; морскія выраженія голанскія и англійскія, горныя—нѣмецкія, военыя—нѣмецкія и францускія, врачебныя—латыскія и греческія ипр. думаю, что это всякому извѣстно и что подобныя указанія, въ такомъ словарѣ, какъ мой, не важны.

Граматическія указанія въ словарѣ вобще скудны, потому что оказываются, то ничтожными и бесполезными, то сбивчивыми и даже ложными; языкъ нашъ нынѣшней граматикѣ своей не поддается. Приложеніе слова къ дѣлу, отношенія его въ построеніи речи, управленіе или зависимость всюду объяснены примѣрами, и въ нихъ должно искать объясненія всѣхъ подобныхъ вопросовъ.

При объясненіи и толкованіи слова вобще избѣгалось сухія, бесплодныя опредѣленія, порожденіяeschарства, потѣха зазнавшейся учености, не придающая дѣлу никакого смысла, а напротивъ, отрѣшающая отъ него высокопарною отвлечепностію. Передача и объясненіе одного слова другимъ, а тѣмъ паче десяткомъ другихъ, конечно вразумительнѣе всякаго

опредѣленія, а примѣры еще болѣе поясняютъ дѣло. Само собою, что переводъ одного слова другимъ очень рѣдко можетъ быть вполѣ точенъ и вѣренъ; всегда есть оттѣнокъ значенія, и объяснительное слово содержитъ, либо болѣе общее, либо болѣе частное и тѣное понятіе; но это непзѣжно, и отчасти исправляется большимъ числомъ тождеслововъ, на выборъ читателя. Каждое изъ объяснительныхъ словъ найдется опять на своемъ мѣстѣ, и тамъ, въ свою очередь, объяснено подробнѣе. Набирая однословы эти, собиратель, не призадумываясь, включалъ туда же и такъ называемыя областныя выраженья, конь, большею частію, могутъ войти въ общий расхожій запасъ, какъ это объяснено было выше. Не мѣшаетъ впрочемъ замѣтить, что зная языкъ свой въ крайне ограниченомъ объемѣ, въ предѣлахъ нынѣшней писмености, мы весма часто считаемъ областными, выраженія общія почти всей русской землѣ, потому что мы ихъ не знаемъ и что они доселѣ были чужды писменому языку.

Въ числѣ примѣровъ, пословицы и поговорки, какъ коренные рускія изреченія, занимаютъ первое мѣсто; ихъ болѣе 30 тысячъ, и они напечатаны тою же яскосью, какъ и всѣ примѣры. Для простаго словаря или словотолковника, ихъ мѣстами напизано слишкомъ много; ради примѣра, было бы достаточно двухъ или трехъ, а десятки можно бы выкинуть. Но я смотрѣлъ на это дѣло иначе: при бѣдности примѣровъ хоршей русской речи, рѣшено было включить въ словарь народнаго языка всѣ пословицы и поговорки, сколько ихъ можно было добыть и собрать; кому онъ не любы, тотъ легко можетъ перескочить черезъ нихъ, такъ какъ онъ напечатаны косымъ наборомъ, а иной, можетъ быть, вникнувъ въ этотъ дюжій складъ речи, увидить, что тутъ есть чему поучиться. Примѣровъ книжныхъ у меня почти нѣтъ, не потому чтобы я ими пебрегъ, нѣтъ, я признаю это за недостатокъ словаря, а потому, что у меня не достало времени рывься за ними и отыскивать ихъ; для этого также нужны не дни, а годы.

Друзья совѣтовали было мнѣ отмѣчать ходячія реченія какимъ нибудь знáкомъ, для отличія ихъ, по первому взгляду, отъ прочихъ, сочиненныхъ примѣровъ; но, не говоря о томъ, что дѣло было уже опоздано, что часть словаря вышла уже безъ такихъ отмѣтокъ, онъ бы меня и весма затруднили. Такой порядокъ или правило потребовало бы самаго рѣзкаго разгра-

3

X

ниченья, не только пословицъ, но и поговорокъ, отъ
обычныхъ оборотовъ речи, кои между тѣмъ, въ жи-
вомъ языкъ, незамѣтно взаимно сливаются, какъ и са-
мыя пословицы перходятъ въ поговорки (см. напут-
ное слово къ пословицамъ рускаго народа); провести
между ними грани нельзя, ни же означить каждую изъ
тѣхъ и другихъ особымъ знáкомъ; такъ же точно и
простые обороты речи, приводимые всюду въ словарѣ
въ видѣ примѣровъ, нельзя разграничить съ поговор-
ками, переходящими исподволь въ одинъ только про-
стой, условный оборотъ речи.

Почти то же должно сказать объ отѣмѣ ткъ особымъ
знакомъ словъ, вновь вносимыхъ въ словарь, не быв-
шихъ до сего въ обходѣ. Въ красную строку, въ чис-
ло реченій напечатаныхъ крупнымъ наборомъ, отъ
строки, собиратель ставилъ только словá читаныя или
слышаныя имъ; да и по самому устройству словаря,
гдѣ въ голову каждаго гниѣзда поставленъ глаголъ или
другое починное слово, нельзя было начинать статью
словомъ сомнительнымъ или незвѣстнымъ, и къ нему
поднитьвать словá обходыныя. Но, при толкованіяхъ,
а иногда и въ численъ производныхъ словъ, могли по-
падаться и такія, кои доселѣ не писались, а можетъ
быть даже и не говорились. Я не могу провести такой
строгой черты, между словами читаными или слыша-
ными когда и гдѣ нибуль, и между сложившимися подъ
перомъ, при истолкованіи другихъ словъ; это осо-
бено трудно при словахъ производныхъ, раждающихъ
ся по самому простому, общему закону, и при сло-
вахъ предложныхъ, коихъ никто не перечтетъ, и не
составить списка бывшимъ и небывшимъ доселѣ гдѣ
либо въ ходу. Кто выкуетъ какое нибудь словечко—
какъ это водилось у насъ—приваривая одно слово къ
другому, по греческому или церковно-славянскому
образцу, тотъ конечно сознательно можетъ поста-
вить при немъ въ скобкахъ ученое mihi; но кто, не
занимаясь такимъ сочиненьемъ, а принимая всякое имя
или глаголъ за начало, объясняетъ при нихъ и отро-
дившіеся, по неизмѣнному закону, отростки или од-
ногниѣздки, тотъ этого не можетъ. Онъ, неминуемо,
иногда присвоилъ бы себѣ общее достояніе, или, на-
оборотъ, оставивъ слово, небывшее въ ходу, безъ
отмѣтки, былъ бы обвиненъ въ подлогѣ. Вomicь оче-
видно, что если писменый языкъ такъ мало розвить
и обработанъ, что на него ссылаться нѣтъ возможности,
то нѣтъ и ручательства, комь добросовѣст-
ности словарника, который лишенъ возможности ука-

зать, откуда имъ взято слово, небывшее до того въ
печати. Вотъ причины, по коимъ надо было отсту-
питься отъ такихъ указаній.

Желаніе собирателя было составить словарь, о ко-
емъ бы можно было сказать: „Реченія писменыя, бе-
„сѣдныя, простонародныя; общія, мѣстныя и област-
ныя; обиходныя, научныя, промысловыя и ремесле-
„ныя; иноязычныя усвоеныя и вновь захожія, съ пере-
„водомъ; объясненіе и описаніе предметовъ, толкова-
„піе понятій общихъ и частныхъ, подчиненныхъ и срод-
„ныхъ, равносильныхъ и противоположныхъ, съ одно-
„(тожде) словами и выраженіями окольными; съ показ-
„заніемъ различныхъ значеній, въ смыслѣ прямомъ и
„переносномъ или инооречіями; указанія на словопро-
„изводство; примѣры, съ показаніемъ условныхъ обо-
„ротовъ речи, значенія видовъ глаголовъ и управ-
„ленія падежами; пословицы, поговорки, присловья,
„загадки, скороговорки и прр... На сколько сочинитель
отсталъ отъ такой, вовсе непосильной, задачи, это
самому ему извѣстно, ближе и короче чѣмъ кому либо
иному; ему удалось только, въ предѣлахъ рамки этой,
собрать кой-что и пополнить собранное разными отры-
вочными свѣденьями. Подготовки для такого труда
нашлось маловато, а жизнь коротка, досугу и не хва-
титъ. Работая не лѣясь, насколько отъ дѣлъ насущ-
ныхъ оставалось часу, этотъ собиратель слѣвалъ, что
смогъ; а еслибы еще, хоть десять человѣкъ, слѣали
столько же, то сводъ десятка такихъ словарей конеч-
но далъ бы въ итогѣ не то, что одинъ!

Можетъ быть словарю не слѣдовало давать громкаго
названія, „Толковаго Словаря, ..а приличнѣе, и во вся-
комъ случаѣ скромнѣе, было бы назвать его: „Запасы
для толковаго словаря; „но это показалось неудоб-
нымъ: вOPERVХъ, заглавіе опытъ и запасы слишкомъ
часто были придаваемы сочиненіямъ именно изъ од-
ного только приличія, а вовсе не по убѣжденью: посе-
му оцѣнишки наши извѣрились и судятъ съ одинаковою
взыскательностью и по одой мѣркѣ, о книгахъ на-
званыхъ опытомъ или запасомъ, и о тѣхъ, кои озаглав-
лены просто по содержанію, безъ такой скромной
оговорки. Вовторыхъ, названія опытъ и запасы не
идутъ къ сочиненію цѣльному и полному, не по содер-
жанію конечно, а по обему; если словари, какіе были
у насъ доселѣ, назывались не запасами, а словарями,
то какъ же общийъ сводъ ихъ, съ прибавкою десятковъ
тысячъ словъ, съ объясненіями и примѣрами гораздо
болѣе полными и подробными, не назвать словаремъ?

XI

Второй вопросъ: толковый. Стараясь принять значеніе каждого слова, сперва, въ самомъ обширномъ смыслѣ его, объяснять затѣмъ значенія частныя, потомъ понятія подчиненыя, сродныя, противоположныя, сводить въ одну статью, семью или гнѣздо реченія одного начала или корня, поколику это согласуется съ азбучнымъ порядкомъ; указывая мѣстами на родство, связь и образованіе словъ, и стараясь придать всему этому взаимный смыслъ и толкъ человѣческой речи, составитель словаря полагалъ, что долженъ, хотя однимъ словомъ, намекнуть на эти особености. Вѣдь заглавіе должно же выражать, на сколько можно, смыслъ и духъ сочиненія, а самое слово толковый, въ весма недавию старину, означало именно то, что здѣсь хотѣлось высказать. По нынѣшнему, надо бы обойти слово это наборомъ речей въ двѣ строки, что для заглавія не совѣмъ удобно. Сверхъ сего полагаю, что самое расположеніе словъ по гдѣздамъ, придающее цѣлому болѣе связи и смысла, даетъ и составителю право указать на особеность эту, и что толковый и въ семъ отношеніи прлично выражаетъ дѣло. Мнѣ было замѣчено, что-де стало быть всѣ прочіе словари бестолковы? Въ шутку, это замѣтить можно, но на дѣлѣ, толковому человѣку, речи, книги, противополагается бестолковый, а толковому словарю, нетолковый.

Вѣсто рускало, сказано великорусскаго языка: кажется, это будетъ точнѣе и правильнѣе; этимъ обозначена ширина объема: малорусское и бѣлорусское наречіе, не говоря уже о прочихъ славянскихъ языкахъ, а также церковый, и нашъ же рускій, обветшавшій, исключены, покрайности стали необязательны для словаря, а могли войти въ него кой-гдѣ, по неразрывной связи своей съ цѣлымъ, для поясненій и толкованій. Объемъ этотъ еще яснѣ означился словомъ живаго, которое и указываетъ на желаніе, захватить все то, что среди нынѣшняго великорусскаго народа можно услышать или прочитать.

Такой объемъ очевидно включаетъ и выраженія мѣстныя, областныя, и чужія, принятыя изъ другихъ языковъ; первыя принадлежать народу, выросли на рускомъ корнѣ, много способствуютъ уразумѣнію и обогащенію языка, и приложены на обсужденіе и выборъ читателя, въ коемъ предполагается, какъ уже было сказано, не школьникъ, и не нѣмецъ, а люб者ій языкъ свой землякъ. О словахъ же иноземныхъ замѣчу, что если нынѣ и никакому словарнику не угод

няться за прыткими набирателями и усвоителями всѣхъ языковъ запада, то покрайности въ словарѣ семъ, съ намѣреньемъ, не были опускаемы чужесловы, по двумъ причинамъ: воверхвѣтъ, словарникъ не законникъ, не уставщикъ, а сборщикъ; онъ обязанъ собрать и дать все то, что есть, позволяя себѣ развѣ только указанія на неправильность, уклоненія, и примѣры для замѣны дурнаго лучшимъ; вовторыхъ, долгъ его перевести каждое изъ принятыхъ словъ на свой языкъ, и выставить тутъ же всѣ равносильныя, отвѣчающія или близкія ему выраженія рускаго языка, чтобы показать, есть ли у насъ слово это, или его нѣтъ. Отъ исключенія изъ словаря чужихъ словъ, ихъ въ обиходѣ конечно не убудетъ; а помѣщеніе ихъ, съ удачнымъ переводомъ, могло бы иногда пробудить чувство, вкусъ и любовь къ чистотѣ языка.

Переводы эти многихъ сUBLазныятъ и вызываютъ на глумление; признаёмся, что на это пенять нельзя: гдѣ только, въ примѣненіи малозвѣстнаго слова, видна натяжка, а тѣмъ болѣе во вновь образованомъ погрѣшность противъ духа языка, тамъ оно глядить рожномъ. Мы не совѣмь еще отстали отъ ошибочныхъ убѣжденій шинсковскихъ временъ, что чужія выраженія должны переводиться дословно и заключать въ переводѣ именно всѣ тѣ понятія, какія находимъ въ первыхъ; обычай этотъ крайне затрудняетъ присканніе равносильныхъ чужимъ русскихъ словъ; ухо, привычное къ эманципаціи, цивилізаціи, гуманности, не находитъ этихъ знакомыхъ звуковъ ни въ одномъ рускомъ словѣ, и потому, какъ ни переводи ихъ, все многіе будутъ отвѣчать: нѣтъ, это не то. Но стобить только, принявъ, убусловить выраженіе, и оно будетъ именно то! Переводы буквальные, требующіе сварки двухъ-трехъ словъ, всегда почти бываютъ неудачны, потому что это противно духу нашего языка и что способъ этотъ даетъ слова неуклюжія, нерѣдко еще болѣе дикія, чѣмъ чужое слово, которое хотятъ имъ замѣтить; но коли народъ, не надрываясь умничаньемъ, безъ натуги, дастъ чему свою кличку, вѣрно произведенную отъ одногоъ, главнаго понятія, то, воля ваша, одна только причуда и утрата вкуса и чувства къ своему языку могутъ чуждаться такихъ словъ. Весма трудно установить въ дѣлѣ семъ правую средину, не вдаваясь въ крайности: одни пытаются вводить слова не совѣмъ удачно выбраные (нынѣ впрочемъ и это рѣдкость), другіе встрѣчаютъ ихъ разъ на всегда съ предубѣжденьемъ, весма часто основанымъ

XII

на отчужденіи отъ некнижнаго языка. Но ради сего
пельзя же, махнувъ рукой, покинуть дѣло; казалось бы,
сознавая весь вредъ и все зло отъ паводненія и иска-
женія языка чужими реченіями, всякъ долженъ про-
тивиться этому по своемъ силамъ. Если предлагае-
мыя слова не сыщутъ одобренія и пріема у писателей,
то можетъ быть дадутъ поводъ къ толкамъ и къ оты-
канію другихъ и лучшихъ словъ, и тогда цѣль наша
очевидно будетъ достигнута. Замѣчу здѣсь однако же
вторично, по поводу намека, коньмъ старались запо-
добрѣть добросовѣстность собирателя, что въ пере-
водахъ чужихъ словъ могутъ попадаться въ словарѣ
изрѣдка вновь сочиненыя слова, отдаваемыя на общій
судъ, но въ красной строкѣ или въ числѣ объясняе-
мыхъ словъ, сочиненныхъ мною словъ нѣтъ. Но даже
и первыя, большейю частію, не сочинены вновь, а они
есть, но имъ можетъ быть доселѣ не было придаваемо
именно этого частнаго значенья, или они вобще чита-
телю не былъ извѣстны. Если я, напримѣръ, предло-
жилъ, вмѣсто автоматъ, болѣе понятное рускому
слово живуля, то оно не выдумано мною, хотя и не
употреблялось въ семъ значеніи; оно есть напр. въ
загадкѣ: Сидитъ живая живулечка на живомъ стулѣчкѣ,
теребитъ живое мясцо (младенецъ сосетъ груль).

Послѣ сего понятно, для чего выраженія рускія,
при объясненіи ихъ, между прочимъ, толкуются также
и наоборотъ болѣе или менѣе принятыми чужесло-
вами: не для того, конечно, что бы свое слово замѣ-
нить чужимъ, а напротивъ, что бы указать или напоп-
нить, какимъ рускимъ словомъ можеь быть замѣнено
иноземное, не рѣдко читателю болѣе знакомое, чѣмъ
свое, родное. Первое найдется впрочемъ и на своемъ
мѣстѣ, гдѣ должно быть объяснено подробиѣ.

Надо также сказать нѣсколько словъ о правописи,
принятой въ словарѣ. Это дѣло у насъ задача трудная;
покуда пишешь сплеча (вотъ и спотычка: иной пишешь
съ плеча, хотя наречію сплеча усвоено вовсе иное
значенье, чѣмъ речи съ плеча; ппрм. сымы мѣшокъ съ
плеча), такъ сходитъ съ рукъ на всякій ладъ, а какъ
приходится отдать отчетъ себѣ и людямъ въ каждой
буквѣ, да постановить общія и частныя правила, то
нисколько не желая быть, ни новщикомъ, ни отще-
пенцемъ, вынужденъ однако же рѣшиться, въ комми-
тельныхъ случаяхъ, на то, либо на другое, по край-
нему разумѣнію, и можетъ быть никогда невольно впа-
даешь въ крайности. Вотъ главнѣйшія, принятыя въ
словарѣ правила:

1. Писать какъ можно ближе къ общепринятому
произношенью, на сколько это дозволяютъ прочія, не
менѣе важныя правила, и самый обычай.

2. Стараться сохранять, безъ натяжки, намекъ на
производство, что бы нагляднѣе осмыслить слово.

3. Не сдваивать буквъ, безъ прямой нужды, т. е.
гдѣ говоръ этого не требуетъ настоятельно, и по-
тому писать: собраный, вображенье; низменный, подли-
ный; также: алопатія, граматика, абатъ, коректура;
буквы р, с, никогда не сдванваются, какъ довольно
твердыя по себѣ, почему и пишу: касиръ, и даже рус-
кій и Росія. Но непремѣнный, благосклонный ипр.
требуютъ сдвоенія буквъ н.

4. Въ слитныхъ предлогахъ изъ, без, раз, буква з
иногда произносится и пишется с, какъ объяснено
въ словарѣ, см. без.

5. Букву тъ, въ коей былъ нѣкогда смыслъ и зна-
ченье, какъ и въ юсъ, а нынѣ отживающую вѣкъ свой,
пельзя выкинуть, по привычкѣ къ ней, но можно ее
исподволь выжимать. Пишутъ лѣкарь и лекарь, лѣчить
и лечить, и я беру второе, хотя другіе славянскіе язы-
ки и указываютъ, что, по старинному, лѣкарь и лѣ-
чить правильнѣе. Если мы пишемъ одежда и надеж-
да (и наоборотъ: сѣдла, звѣзды—сѣла, звѣзды), то
кчему писать свѣдѣніе, ссылаясь на церковное вѣдѣ-
ти, когда въ церковномъ же находимъ рещи и речь,
и не вѣдомо кчему, пишемъ рѣчь, нарѣчіе? Съ чего
взято писать двѣнадцать, говоря, напримѣръ, о два-
надцати мужикахъ? кчему даже и чужія слова, какъ
апрѣль, обращать въ абрѣль? Словомъ, гдѣ нѣтъ на-
стойчиваго требованья на тъ, тамъ пишу е.

6. Гдѣ, по произношенью, можно, тамъ выкидываю
ь, и пишу: менше, дени, писло; а гдѣ пельзя, тамъ
пишу: мѣнь горько, для отлики отъ: дрова горѣть горко.

7. Предложныя наречія, кажется, лучше соединять
въ одно слово: насквозь, подладъ, наподхватъ ипр.
это тѣмъ пужиѣе, что перѣдко ударенье переходитъ
на предлогъ, и что бы показать это, надо бы связать
его соединительной черточкой (ударенье на одно-
сложномъ словѣ безъ смысла), которой у насъ не лю-
бятъ. Тамъ однако, гдѣ ударенье переходитъ на пред-
логъ, гдѣ указательная частица привѣшивается, или
гдѣ два слова соединяются и получаютъ новое, особое
значенье, тамъ лучше ставить эту черточку, какъ ипр.
итти под-воду, за-рѣку, под-хорошу милъ; а также:
лошадь-та, ребята-тѣ, мужикъ-этъ; или названья:
земляной-ладань, калмыцкій-чай, мышій-горохъ.

XIII

8. Въ чужихъ словахъ, мы не должны принимать правописания иноsemага, а должны писать слово, какъ оно произносится русскимъ, незнающимъ чужихъ языковъ; и если слово перепначено въ говоръ на рускій ладъ, то тѣмъ и лучше, тѣмъ лучше оно можетъ быть усвоено. Требование, знать и соблюдать въ рускомъ языке правописание испанское, италіянское, англійское, нѣмцкое, француское, турецкое — очевидно нѣжно. Тамъ и самая буквы произносятся иначе и въ такомъ видѣ слово не можетъ войти въ обходъ.

При обработкѣ словаря своего, составитель его сълѣдовалъ такому порядку: идучи по самому полному изъ словарей нашихъ, по академическому, онъ пополнялъ его свои запасами; эта же работа пополнялась еще словарями: областнымъ академическимъ, Бурнашева, Анненкова и другихъ, все это сводилось вмѣстѣ, на очную ставку, иногда, по словопроизводству, дѣлались справки у Рейфа и Шимкевича, и за-тѣмъ, собравъ слова по гкѣздамъ, составитель пополнялъ и объяснялъ ихъ по запискамъ своихъ и по крайнему своему разумѣнію, ставя вопросительные знаки, гдѣ находилъ что либо сомнительное.

Въ Академическомъ словарѣ показано 114, 749 словъ; за исключеньемъ изъ этого причастій, именъ умалительныхъ, увеличительныхъ, да словъ вовсе неупотребительныхъ и, по неуклюжему, нерускому складу, вовсе непригодныхъ, полагаю примѣрно въ остаткѣ 100 т. словъ; изъ прочихъ словарей добавлено, какъ полагаю примѣрно же, поболѣе того, что было откинуто, можетъ быть до 20 т.; сколько словъ затѣмъ пополнено вновь изъ записокъ моихъ, я смогу сказать только по окончаніи всего труда, но знаю, что ихъ будетъ никакъ не менѣе 70-ти и до 80-ти т. (*) не вображайте одинако, что бы прибавка эта состояла вся изъ словъ коренныхъ, или неслыханыхъ доселѣ областныхъ выраженийъ: напротивъ, девять десятыхъ изъ нихъ простыя, обиходныя словá, не попавшія только доселѣ въ наши словари именно по прототѣ, по безвычурности и обиходности своей: словари набирались изъ книгъ, а книги пишутъ взбираясь на ходули и подмостки. Мы съ неба звѣзды хватаемъ, а подъ ногами ничего не видимъ.

Независимо отъ пополненаго, противу прочихъ словарей, числа словъ, много прибавлено объясне-

ній, по различнымъ ихъ значеньямъ. Казалось неудобнымъ показывать число этихъ значеній рѣзкимъ ихъ раздѣльнемъ, цифрами, а потому они отдѣлены одно отъ другаго знакомъ (||), такъ, что слѣдующее за такимъ знакомъ толкованье всегда относится къ ближайшему красному слову.

По неравному писму, широкимъ пробѣламъ и частымъ вставкамъ въ рукописи, нельзя вѣрно угадать объема ея, но, судя по первымъ выпускамъ, весь словарь можетъ занять до 300 листовъ печати, которая гораздо убористѣе печати Словаря Академіи, и тогда будетъ всего до 20 выпусковъ, считая по 15-ти листовъ. Первая половина, до буквы П, совсѣмъ отдѣлана, и успѣхъ выхода зависитъ отъ печатии, которая такою тщательною работой, въ шесть разныхъ наборовъ, требующей иногда до десятка правочныхъ оттисковъ, крайне затрудняется. Самая правка отымаетъ у сочинителя почти столько же времени, какъ составленне словаря: при всѣхъ подготовленныхъ запасахъ, работая сколько достаетъ силъ, онъ вновь отдѣльываетъ не болѣе двухъ печатныхъ листовъ въ мѣсяцѣ, даже менѣе.

Первое признательное слово мое, по сему дѣлу, должно быть обращено къ словарямъ Академіи, общему, на коемъ весь трудъ основанъ, и областнымъ, коими запасы мои пополнены; затѣмъ, я долженъ сказать искренее спосibo и всѣмъ прочимъ русскимъ словарямъ, служившимъ для справокъ и повѣрокъ.

Я обязанъ также благодарить всѣхъ, собравшихъ ми въ теченіе послѣднихъ 25-ти лѣтъ, по разнымъ вызовамъ и частинымъ просьбамъ моимъ, сборникіи словъ, замѣтки, объясненія и запасы: назвать я могъ бы только немногихъ, упустивъ въ свое время записывать, для памяти, что и отъ кого получено. Изъ сотни именъ, я теперь не могъ бы вспоминать и десятка. Всѣ подачки эти растрижены на рубежки и разобраны по свои полосамъ, безо всякихъ отмѣтокъ. Надѣюсь, что такое упущение съ моей стороны никого не заставитъ пожалѣть о слѣданомъ добромъ дѣлѣ.

Помощниковъ въ отдѣлѣ словаря найти очень трудно, и правду сказать, этого нельзя и требовать: надо отдать безмездно цѣлые годы жизни своей, работая не на себя, какъ батракъ. Такихъ помощниковъ или сотрудниковъ у меня и не было; мало того, по службѣ и жизни вдали отъ столицъ. даже почти не было людей, съ которыми бы можно было отвести душу и посовѣтоваться въ этомъ дѣлѣ. Въ семъ отно-

(*) На букву А дополнено 300 словъ, на Б, 2000; на В, 4300; на Г, 1200; на Д, 3330; на Е, 200; на Ж, 370; на З, 7230; на П, 3440; на К, 420; на Л, 1220; из М, 2300; из Н, 9280; прочія еще не сочтены.

4

XIV

шеніи нельзя не помяпнуть миť однако двухъ дружески
ко миť расположенныхъ людей, въ коихъ я находилъ
умное и дѣльное сочувствіе къ своему труду: А. Н.
Дьяконова, уже покойника, бывшаго инспектора кор-
пуса въ Оренбургъ, и П. И. Мельникова, въ Ниж-
немъ. Но когда я первый правочный листъ словаря
выслалъ Н. И. Гречу, чтобы онъ собща со мною
порадовался началу успѣха завѣтнаго труда, то этотъ
75-ти лѣтній дѣлатель, не смотря на вражду мою съ
граматикой, настоялъ на высылкѣ къ нему по почтѣ
каждаго правочнаго листа, возвращая его съ поправ-
ками и замѣтками своихъ ко миѣ, въ Москву; а когда
я отговаривался, совѣстясь затруднять его такимъ не-
скочаемымъ трудомъ, то онъ отвѣчалъ: „Дайте миѣ
умереть за этой работой!" Замѣтки этого заслуже-
наго уставщика граматы были миѣ крайне полезны,
охранявъ меня отъ многихъ промаховъ; и если онъ
не всѣ бозусловно мною приняты, то это уже сдѣлано
сознательно, или по необходимости, чтобы не нару-
шить цѣлости принятыхъ однажды, право или непра-
во, основаній. Поправки и замѣтки, какія впредь бу-
дутъ миѣ сообщаться радѣтелями о родномъ словѣ,
будутъ прилагаться къ выпускамъ, какъ прибавленія,
отъ имени собщителей.

Оканчивая сумь напутное слово свое, составитель
обязанъ объявить, по какому случаю словарь его,
вовсе неожидано, поступилъ въ печать.

По прибытіи его въ Москву, зимою на 1860-й годъ,
Общество Любителей Русской Словесности, почившее
его уже до сего званіемъ члена своего, пожелало
узнать ближе, въ какомъ видѣ обработывается сло-
варь, и что именно уже сдѣлано. Отчетъ въ этомъ
отдаль онъ запискою, читаною въ засѣданіи общества
25-го февраля (за сумь прилагаемой) и напечатаной
въ первой книжкѣ Русской Бесѣды за тотъ же годъ.

Горячо и настойчиво отозвалось на это все Общество, подъ предсѣдательствомъ покойнаго А. С. Хомякова, и тотчасъ же предложено было, не откладывая дѣла, найти средства для изданія словаря.

Дѣло составителя было при семъ заявить о всѣхъ
затрудненіяхъ и неудобствахъ, какія онъ могъ пред-
видѣть, давно уже самъ обсуждая это дѣло: Словарь
доведенъ только еще до половины, и сдвали прежде
десяти или осми лѣтъ можетъ быть оконченъ; собира-
телю подъ 60 лѣтъ; издапіе станетъ дорого, а между
тѣмъ, вѣроятно, не окупится; кому нуженъ неокон-
ченый словарь?

Но нашлось нѣсколько сильныхъ и горячихъ голосовъ, и первымъ изъ нихъ былъ голосъ М. П. Погодина, устранившихъ всѣ возраженія эти тѣмъ, что если видѣть всюду одинъ помѣхи и препоны, то ничего сдѣлать нельзя; ихъ найдется еще много впереди, не смотря ни на какую предусмотрительность нашу; а печатать словарь надо, не дожидаясь конца его, и притомъ не упуская времени. Самая печать неминуемо должна продолжаться нѣсколько лѣтъ, а потому будетъ еще время подумать объ остальномъ, лишь бы дѣло пущено было въ ходъ.

Тогда поднялся еще одинъ голосъ, А. И. Кошелева, съ другимъ вопросомъ: чего станетъ изданіе готовой половины словаря? И по отвѣту, что безъ трехъ тысячъ нельзя приступить къ изданію, даже расчитывая на нѣкоторую помощь отъ выручки, десги эти были, такъ сказать, положены на столъ.

Оставалось заняться частностями дѣла и приступить къ печати. Выборъ, а за тѣмъ, частью, и отливка шести разныхъ наборовъ, и другія приготовленія печатни, скрали почти полгода; правка такой книги, какъ словарь, тяжела и мѣшкотна, а тѣмъ болѣе для одной пары старыхъ глазъ; вотъ причины медлености выхода словаря; но, что зависитъ отъ составителя, то конечно одна только смерть или болѣзненое орѣянѣніе его могли бы остановить начатое.

Английскимъ наборомъ набраны слова въ красную строку, во главѣ гниздѣ или семьи своей: египетскимъ, всѣ прочія красныя слова каждогоъ гнизда, толкуемыя, но поставленыя въ строку: цицеро, самое толкованье словъ, прямой переводъ и значенье красныхъ словъ; косымъ цицеро, всѣ примѣры, въ томъ числа и пословицы, и поговорки прп: петитомъ, всѣ объясненія граматическія, замѣтки о языкѣ, о словопризводствѣ, указанія на чужіе языки, на ремѣсла, науки, искусства, сословія, также поясненіе пословицъ и оборотовъ речи, если объясненія эти не относятся до толкуемаго слова; замѣтки о обычаяхъ, для уразумѣнія примѣровъ или самихъ толкованій прп. Частица или, напечатаная сплошнымъ наборомъ, цицеро, означаетъ: все равно, одно и то же; пли, петитомъ, въ толкованіи, значитъ: либо, т. е. разницу; однословы, въ красной печати, мѣстами отдѣлены этой же частицей, въ первомъ значеніи ея. Петитомъ косой показываетъ мѣстность, гдѣ слово въ ходу (а иногда только гдѣ оно записано, слышано, хотя изъ этого не слѣдуетъ, что бы оно не было извѣстно и въ другихъ мѣст-

XV

ностяхъ, какъ яснѣе видно изъ прилагаемаго ниже обзора русскихъ наречій или говоровъ), также слова старинныя и церковныя; имъ же набраны примѣры предложныхъ глаголовъ, при всякомъ простомъ глаголѣ, и наконецъ, онъ встрѣчается въ прямомъ петитѣ, для отлики, какъ вобще употребляется якось.

Поперечный отѣдъ (II) отѣдляет другое значеніе слова, за раздѣломъ симъ объясняемое; звѣздочка (*) показываетъ иночечіе, иноспоказательное, переносное, окольное значенье слова; вопросительный знакъ (?), если онъ не въ порядкѣ речи, сопнѣтье; онъ поставленъ у всѣхъ словъ, коихъ правильность, или даже самая бытность, въ томъ видѣ, какъ они написаны, сомнительны, или гдѣ толкованье, объясненіе раздало недоверчивость. Скобки, комрѣ своего обычнаго значенья, включаютъ цѣлые слова и даже речи, либо слоги и буквы, добавочныя либо замѣнительныя, какъ это довольно ясно изъ смысла речи; такъ напр. въ поговоркѣ: Пословница не мимо (не даромъ) молиться, вставка означаетъ, что замѣстъ не мимо, иногда говорятъ: не даромъ; а въ словахъ: га(о)дить, взра(о)шать, втерпѣшь)ъ инпр. что говорятъ и пишутъ такъ и сякъ, что поставленное въ скобки можетъ замѣнить отвѣчающій ему слогъ или буквУ. Во(о)бражать, означаетъ, что пишутъ во-, и воо-, или что двойное о здѣсь лишнее. Такъ какъ словарь мой предназначенъ для русскихъ, то въ этомъ дѣлѣ кажется не можетъ вытти недоумѣній.

Значенье удареній всякому извѣстно; въ немногихъ случаяхъ они опущены по непадобности или по недосмотру, а съ намѣреньемъ, тамъ только, гдѣ ударенье сомнительно или произвольно, и по обычаю переполисится туда и сюда. Два ударенья, на одномъ словѣ, означаютъ, что говорится двояко (?).

Сокращенія приняты обычныя и понятныя, болѣе по граматикѣ: м. мужескій родъ, ж. женскій, ср. средній, об. обрій; по общими же (об.), не по роду, а по смыслу, по значенью своему, отмѣчены отлагольныя имена короткаго, рускаго (не славянскаго) окончанія,

(*) Съверный и восточный великорусские говоры всегда почти лежатся одного ударенья (на первые и средnie слоги), а южный и западный другаго (на средnie и послѣдний); Москва болѣе держится втораго, а Питеръ не рѣдко своего третьаго, нѣмецкаго. Такъ слово робить, не только на Украинѣ, но и на всемъ югѣ отъ Москвы, произносится робить; а на съерѣ, гдѣ оно въ большшомъ ходу, робить. Сюда же относятся: пордта и корота, да юко и дагелѣ, высѣно и высокѣ инпр. Въ говорѣ новгородскомъ встрѣчаемъ мѣстами довољно странный, по нѣкоторымъ признаваемъ старинный, перепосъ ударенья на первый слогъ, противоположно польскому и панерекоръ общеприятому, какъ напр. тѣрнѣтъ, ни-дно-во, дкрестась инпр.

какъ инпр. ломъ и ломка, выборъ и выборка инпр. объяснимъ это примѣромъ: Отъ гл. оговаривать, оговорить, прямо выходятъ имена: оговариватье, оговоренье, оговоръ и оговорка; первое, по значенью своему, можно назвать длительнымъ, второе окончательнымъ; а два послѣднія общими, т. е. одинаково отвѣчающими тому и другому значенью, что въ словарѣ и показано при такихъ словахъ отмѣтками: дл. ок. об. Далѣе: ч. число, ед. единственное, мн. множественное, собр. собирательное; минскр. одникр. многократное, однократное; прочія сокращенія, какъ: см. прл. гл. нар. прдл. со. прч. мѣст. инпр. означающія извѣстныя части речи, понять не трудно.

Губерніи также означены сокращенно: раз. ск. каз. ммб. инпр. а иногда при нихъ и уѣздѣ, отѣдленный не точкою, а черточкою, какъ: кстр-кол. арх-шик. инпр. Въ случаѣ сомнѣнія насчетъ уѣзда, любой старый каленваръ, въ своей росписи городамъ, разрѣшить надоумѣнье. Нерѣдко мѣстность слова, общая цѣлому краю, означена только страною свѣта, считая отъ Москвы: спв., съверное наречіе или новгородское, въ своемъ общемъ, общирномъ смыслѣ; юж., южное, разанское, къ коему относится и речь всѣхъ сосѣднихъ губерній; вост., восточное или владимірское, общее всему краю этому, не исключая и Сибири; занд. западное, смоленское, отъ Бѣлой-руси, идущей полосою по ляшскимъ предѣламъ, до столкновенія съ Малою-русью. Здѣсь названія: спверное, восточное и западное сполна отвѣчаютъ дѣлу, но южное не столь опредѣлительно, и даже иногда сбивчиво, относясь не къ рязанскому наречію, а къ малорусскому, которое отzывается въ Курскъ, Воронежъ, Орлѣ инпр.

Словá церковныя и старинныя отмѣчены: стар. ирк.; а указанія на другія языки: греч. λατ. φρη. англ. нѣх. бѣлар. малре. татр. инпр. тѣмъ же наборомъ сдѣланы, въ сокращеніи, указанія на науки, ремесла: физ. хим. мати. воен. морес. фабрч. горн. кузн. столр. инпр. Не менѣе понятны сокращенныя отмѣтки: пѣс. сказ. шутч. бран. инпр.

Кончая напутиное слово свое этими сухими и скучными объясненіями, составитель словаря еще разъ благодарить отъ души всѣхъ любителей слова, доставившихъ ему запасы или замѣтки, и усердно просить всякаго собрать ему и впредь, на пользу дѣла, пополненія къ словарю, замѣчанія и поправки, на сколько что кому доступно.

Влад. Ив. Даль.

Июль, 1862.

Москва, въ Кудринѣ, домъ Иваненка.

## II.
О РУСКОМЪ СЛОВАРЬ.

ЧИТАНО ВЪ ОБЩЕСТВѣ ЛЮБПТЕЛЕЙ РОСИЙСКОЙ СЛОВЕСНОСТИ.

ВЪ ЧАСТНОМЪ ЕГО ЗАСѣДАНИИ 25 ФЕВРАЛЯ И ВЪ ПУБЛИЧНОМЪ 6 МАРТА, 1860 г.

Господа, въ послѣднее засѣданіе Вы потребовали отъ
меня, по живому сочувствію къ дѣлу, отчета въ трудъ
моемъ, въ словарѣ, надъ которымъ я вѣкъ свой работаю.
Исполняю Ваше желанье.

Словарю дано названье: Словарь Живаго Великорускаго
Языка; въ него должна бы войти вся живая речь нынѣш-
няго великорускаго поколѣнія; Малая и Бѣлая Русь ис-
ключены: это особыя наречія. Нѣкоторыя слова изъ нихъ,
перейдя на дѣлѣ въ слежныя великорускія области, во-
шли однако и въ словарь.

Вовсе устарѣлыя реченья исключены, если только осо-
быя уваженія не заставили объ нихъ упомянуть; но много
старинныхъ словъ и понынѣ живутъ въ народѣ, хотя ихъ
мало знаютъ, и они приняты и въ словарь.

Церковный языкъ нашъ исключенъ; но приняты всѣ
выраженія его, вошедшія въ составъ живаго языка, так-
же обиходныя названья предметовъ вѣры и церкви. И
славянскихъ словъ встрѣчаемъ мы нѣсколько въ речи на-
родной, особено съ малорусскаго, а затѣмъ и на самомъ
сѣверъ и сѣверостокѣ.

При тщательномъ сборѣ народныхъ реченій, не вноси-
лись однако въ словарь умнічаньемъ искаженыя, и столь
удачно прозваныя галантерейными, выраженія полукуп-
чиковъ, спѣльцевъ, разночинцевъ и лакеевъ, какъ напр.
патретъ, кіятеръ, полухмахтеръ ипр.

Главное впинанье обращалось на языкъ простонарод-
ный. Въ языкѣ нашемъ нѣтъ такихъ говоровъ, каковы
областныя наречія западной Европы, гдѣ искаженое на
особый ладъ произношенье, взапуски съ мѣстными, пигдѣ
болѣе несыханымъ выраженіями, вовсе затемняютъ ко-
ренной языкъ. Речь наша всюду одинакова; уклоненія
отъ нея такъ ничтожны, что многими и не замѣчаются.
Главная отлика, это высокій и низкій говоръ, наклонность
къ согласной а или о: первая свойствена югу и западу
отъ Москвы; вторая, сѣверу и воетоку. Строй и складъ
речи, граматика, одинакова всюду; и потому, скажу ли я:

«съ Масквій, съ пасада, съ авашнёва ряда», какъ окаль-
щики дразнятъ подмосковцевъ, или: «бюлого въ Воло-
димеръ, стокапъ испить—голова болить,» какъ рязанцы
приговариваютъ соперникамъ своимъ въ п.лютичествѣ, или
даже: «ёнъ ходить, гулять, батьку паминать», какъ
дразнятъ самихъ рязанцевъ, а еще болѣе курянъ, мы и
то, и другое, и третье понимаемъ одинаково, и безъ за-
пинки перекладываемъ на свою, среднюю, по пропизно-
шению гласныхъ, речь, не переводя словъ, а только смяг-
чая въ говорѣ рѣзкія крайности. Но въ малорусскомъ:
«нехай и чертъ, абы не москаль», и въ бѣлорусскомъ:
«янà мѣсць, у сцяну лѣпць,» слышится уже нѣчто во-
все чужое. Въ Малоросіи и граматика своя, отчасти сла-
вянская; въ Бѣлорусіи она также уклоняется отъ нашей
п отчасти даже сближается съ польскою.

Вотъ почему народныя словà наши прямо могутъ пере-
поситься въ писменый языкъ, никогда не оскорбляя его
грубою противу самого себя ошибкою, а напротивъ, всегда
направляя его въ природную свою колею, изъ которой онъ
у насъ соскочилъ, какъ паровозъ съ рельсовъ; они оскор-
бятъ развѣ только изрусѣвшее ухо чепорнаго слушателя.
Что дѣлать, надо вынести на себѣ негодованье его; мино-
вать пельзя. Языкъ нашъ, для потребностей образова-
паго круга, еще не сложился; пёоткуда взять тѣхъ салон-
ныхъ—ныпѣ уже не говорятъ гостинныхъ—выраженій,
которыхъ отъ насъ требуютъ: есть только, обрусѣвшій по
вилу между пишущей братіею, латинно-французко-нѣмец-
ко-английскій языкъ, да свой природный, топорный, на-
поминающій ломовую работу, квасъ и ржавуху. Надо
пислшаться къ нему, изобилить и обусловить его, не
ломая, не искажая, тогда онъ будетъ хорошъ.

Мы до того шатко знаемъ языкъ свой, что вздумавъ
порусить, пишемъ— какъ читалъ я еще на дняхъ—позо-
рише вм. поприще, причитать вм. пристать, обыденный
вм. обижодный, обознаваться вм. опознавался ипр. Такихъ
примѣровъ отыщутся не сотни, а тысячи.

XVII

Мы жалуемся, что слова наши долги и жестки; частію,
можетъ быть; но тѣмъ путемъ, какимъ мы нынѣ идемъ,
мы этого не поправимъ. Съ другой стороны, ўжъ не сва-
ливаемъ ли мы съ больной головы на здоровую? Гдѣ эти
семишенныя слова, съ толкотнею четырехъ согласныхъ
сподрядъ, въ народѣ? Народъ не говоритъ: **предохрани-
тельная осна, а говоритъ: охранная; не говоритъ: драго-
цѣнные камень, а дорогіе; не говоритъ: по воспрепятств-
овавшімъ обстоятельствамъ, а говоритъ: сталась пойма,
помъма. Ужъ не сами ли мы сочиняемъ, хоть бы напри-
мѣръ слова, какъ собственность, вытѣснивъ имъ слово
собѣ, и собственый, замѣнивъ имъ слово свой? не сами ли
мы ломаемъ надъ собственнымъ сочиненіемъ этимъ соб-
ственный свой языкъ и калыкъ? Въ собственномъ домѣ
—да почему же не въ своемъ? Пли разносный съ почты
не найдетъ меня въ своемъ домѣ?

Въ академическомъ словарѣ до 115 т. словъ; на ка-
комъ языкъ вы найдете ихъ столько же? Откиньте 15 т.,
по разнымъ причипамъ лишнихъ или неумѣстныхъ, да при-
квиньте нѣ сколько десятковъ тысячъ — не могу сказать
сколько—нынѣ собраныхъ, —не говорю о десяткахъ же
тысячъ, ни кѣмъ еще неподслушаныхъ, —ужели вамъ
этого запасу мало? Если недостаетъ отвлеченныхъ и на-
учныхъ выражений, то это не вна народнаго языка, а
вна дѣлателей его: такихъ выражений нигдѣ въ народѣ не
бывало, а они всегда и всюду образова.ись, по мѣрѣ на-
добности, изъ насущныхъ; потрудитесь, поневольтесь,
прибрайте, переносите значеніе словъ изъ прямаго поня-
тія въ отвлеченное, и вы на бѣдность запасовъ не пожа-
луетесь. Притомъ, повторяю, мы утверждаемъ на обумѣ,
и сами не знаемъ, что, у насъ есть, а чего нѣ тѣ.

Приведу нѣ сколько примѣровъ.

Я не думаю изгонять словъ: **антиподъ, горизонтъ, атмо-
сфера, эклиптика и имъ подобныхъ, хотя они и довольно
чужды нашему говору;** по не утверждайте, чтобы ихъ не
было па рускомъ языкѣ. **Горизонтъ—кругозоръ и небо-
склонъ—брелутъ, по они сочинены писмёнымъ, и потому
въ нихъ слышится патяжка. Небоскатъ и небоземъ по-
лучше, по и это словѣ составныя, на греческиі ладъ. Рус-
кій человѣкъ этого не любитъ, и пеправда, чтобы языкъ
нашъ былъ сроденъ къ такимъ сваркамъ: онъ выпонить
много, хотя и кряхтить, по это ему противно. Рускій бе-
ретъ одно, главное понятіе, и изъ него выливаетъ цѣли-
комъ слово, короткое и ясное. Обратимся же туда, гдѣ у
рускаго человѣка передъ глазами просторъ, море, а не
одна только потная полоса пашни, или елка, березка, да
болото—какого вы тутъ захотѣли горизонта? Но, на Кас-
пійскомъ морѣ, говоритъ: **завѣсы и закрой, а на Ебѣлѣмъ:
оздрѣ и овидѣ. Воля ваша, а я не пойму, чѣмъ завѣсы,
закрой, оздрѣ и овидѣ хуже горизонта. На маломъ морѣ**

гдѣ то-и-дѣю берега въ виду-п. снова закрываются (завѣ-
шиваются черни), сложились слова: **завѣсь, закрой;** па
большомъ, безбрежномъ,—словѣ: **оздрѣ и овидѣ.** Писме-
ному пужно было, по европейски, спутать два слова,
чтобы составить кругозоръ; неграмотный слѣлалъ то же,
изъ одного: **озидѣ, озорѣ, тотъ же кругозоръ.**

Резонанса, говорятъ, передать нельзя, и слово это даже
должно произносится съ пригнускою, тогда оно стано-
вится больѣе понятнымъ. Но народъ, у которого не было
фраццускаго гувернера, говоритъ: **отбой, голкъ, наголо-
сокъ, и понимаетъ другъ друга хорошо. Наголо сокъ скрен-
ки, рояли; наголо сокъ залы, палаты—чѣмъ не резонансъ?**
Адресовать къ кому, по-руски: **насылать; адрест—насылъ**
или **насылка; пиши по наслу или по насылку такой-то.**
Не нравно? Ну такъ пишите **адресъ и резонансъ, но, какъ**
думацыи и либералы, дайте всемкому свой просторъ и
свободу, не невольте же и вы другихъ!

Если бы у насъ не было слова кокетничать, кокетка,
то я бы по нимъ не тужилъ, какъ не тужу и о томъ, что
у насъ нѣ тѣлѣ аману и пардону; но первое есть, и въ избыт-
кѣ. Выбрайте любое слово, смотря по оттѣлкамъ, изъ
десять: **занкивать, угодничать, любезничать, преглѣ-
щать; унільничать, жеманничать, миловзрѣть, мило-
видничать; рисоваться, красоваться, хорошоиться, ка-
зодититься, пичужить; сверхъ всего этого говорятъ: пра-
вить кого, желать нравиться. Кокетку зовутъ: **прегест-
ница, жеманница, миловидница, миловидка, красовитка,
хорошѣха и казодѣка. Возмемъ и отвлеченное понятіе, напр.
индивидуальность — сàмость; эпокмъ — самотность, са-
мотство, самовщина.**

Хотите или нѣ тѣ анжосферу называть **микроколичею и
колоземичею, это ваша воля;** по инстинкту, по нерускому
звуку и двойному набору трехъ, непроизносныхъ вкупѣ
рускою гортанью, согласныхъ, долженъ бы замѣниться
побудкомъ, какъ говорятъ на съверѣ, или побудкою, по
восточному говору. **Инстинкту можно выговорить только
западнымъ произношениемъ буквъ и, к. т., то есть кон-
чикомъ языка, а наше, полное, гортанное произношение
такого слова не принимаетъ.** Есть ли смыслъ въ этомъ,
навязывать землѣ, цѣлому народу слова, коихъ они, не
палохавъ смолоду языка на чужой ладъ, никакъ выгово-
ритъ не можетъ? **Гуманно и либерально ли это?** Чѣмъ свич-
никъ хуже канделабра? чѣмъ истинникъ не капиталъ, **про-
тивень не антиподъ, слагоюжка, сластникъ, сластена,
солощавый, не гурмантъ?** Почему бы порпѣра не полсть,
полетина, запойъ, завѣсь или завѣсь, или не дверныйцы?
Чѣмъ этажъ лучше яруса, жилья, связи? Для чего мы
переводимъ карликовая береза, что называется сланкою,
сланцемъ, ёрникомъ? Почему фіюлетовый лучше синеялата,
а ранжевый—жаркова? Чѣмъ діагональ лучше дойти?

5

XVIII

Долонь—это прямая, связывающая два угла накось. Почему эклиптика не солнопутье? Для чего эхо, неслоняаемое и потому намь несродное, вытекнило, не только откликъ и отголдосокъ, по даже отгуль и голкъ? Шумь пли тулъ, это голька, а откликъ гольки—голкъ. Для чего всѣ ученые льсничие наши пишутъ штамбъ, а инженеры дамба, пскажая пьмецкія слова, будто стыдился писать: гать, плотница, гребль, запруда, займь, изгнавъ также необходимыя родыя слова: гольень дерева, льсина, толдля и голдольень? Голюмень именно пьмецкое штамь, цѣлый пень, льсина дерева, на сколько его идетъ, за очисткою, въ бревно. Для чего ученые наши говорить: ложныя солица, когда это пасолица, которые бываютъ, смотря по виду: столбы, корольсла, уши и проч. Для чего врачі сочинили скороговорку: грудобряшная пре/рада (крупль турка трубку, кlevала курка крупку!), когда ее зовутъ подвздошною блоюю, гусаковою, либо угробною перепонкою, или гусачихой, гусачиной, отъ гусака, ливера, лежащаго на ней и подъ нею?

Серёзный нельзя перевести. Одинъ словомъ, отвѣчающимъ всѣмь значеніямъ, нельзя, какъ нельзя прибратъ, для перевода pêcheur, рускаго слова, которое бы означало и рыбака, и грѣшника. Но развѣ это недостатокъ языка? Упротивъ, тамъ скудость заставляетъ придавать одному слову десять значеній. Укажите мнѣ примѣръ, гдѣ бы, вмѣсто серёзный, нельзя было сказать: чинный, степенный, дѣлальный, дѣловой, впимательный, озабоченный, занятой, думный, думчный, важный, величавый, стройный, настойчивый, рѣшительный, рпкій, сухой, суровый, пасмурный, сумрачный, угрюмый, насупистый, нешуточный; пешутъ, подълу, взабыль, и прочее, и проч. Можно бы насчитать и еще съ десятокъ словъ; если же вы найдете, что всѣ они не годятся, то я воленъ буду думать, что вы связаны съ нерускими словами одною только силюю привычки, и потому неохотно съ нами растается. А на привычку есть отвычка, на обычкъ перевыкъ. Наконецъ, скажу вамъ еще тапну: думайте, мыслите по руски, когда пишете, и вы не пользете во францускій словарь: достанетъ и своего; а доколѣ вы будете мыслить, во время писма, на языке той книги, которую вы последнѣе читали, дотољ вамъ не достанетъ никакихъ рускихъ словъ, и не одно не выскажетъ того, что вы сказать хотите. Переварите то, что вы читали, претворите пищу эту въ особь свою, тогда только вы станете писать поруски.

Испещреніе речи и возземлыми словами (не говорю о складѣ, оборотахъ речи, хотя это не менѣе важно: теперь мы бесѣдуемъ о словарѣ) вошю у насъ въ поголовный обычай, а многіе даже щеголюють этими, почитая русское слово, до времени, какимъ-то неизбѣжнымъ худомъ, какимъ-то затоптаннымъ полювикомъ, рогожей, которую

надо усыпать цвѣтами иной почвы, чтобы порядочному человѣку можно было по ней пройтись.

Не стану поминать о субъективности и объективности, но вѣдь дошло до того, что у насъ печатаютъ газоны и кадаверы; а мурава, дернѣ, злачникъ, и покойникъ, мертвое тьло, мертвецъ, трупъ, и прочее, видно ужъ не годятся. Такимъ образомъ, всему пешкущему, а только читающему паселенію Росіи скоро придется покинуть свой родной языкъ вовсе и выучиться, замѣстъ-того, пяти другими языкамъ: чита доморощеное, надо мыслено перекладывать всѣ слова на западныя буквы, что бы только добраться до смысла: вѣдь это цыфирное писмо!

Но и этого малю; мы, наконецъ, такъ чистоиотны, что хотимъ изгнать изъ словъ этихъ всякій рускій звукъ и сохранить ихъ всецѣло въ томъ видѣ, въ какомъ они произносятся не рускою гортанью. Такое чванство невыносимо; такого насінія не попуститъ падъ собою и одинъ языкъ, и одинъ народъ, кромѣ—кромѣ парода, состоящаго подъ умственнымъ и нравственнымъ гнетомъ своихъ же неминогихъ земляковъ, переродившихся заново на чужой почвѣ.

Если одинъ оньмечился, изучая замѣчательныхъ писателей, какихъ онъ у себя дома не найдетъ; если другой, по той же причинѣ, офицершился, третій обанчиванъся. И такъ далѣе, то могутъ ли всѣ они требовать, поучая, наставляя и потѣшная насъ, что бы каждый изъ насъ, вычитывая, что въ ихъ переварилось и выварилось, понималъ всѣ тѣ языки, какіе они изучили сами, и что бы мы перекладывали, мыслено, бесѣду ихъ на пять языковъ? Кому такъ, то не лучше ли ужъ намъ взиться прямо за подпинки, который, по общему закону, не долженъ же быть пике подражанія!

Если чужое слово принимается въ другой языкъ, то, по крайней мѣрѣ, позвольте перепиначить его на столько, на сколько этого требуетъ духъ того языка: опъ господинъ слову, а не слово ему! И развѣ чистяки наши не видятъ, что они, при всей патутѣ своей, все-таки картаютъ, и что природный французъ и англичанъ выщербленаго у него слова, въ руской печати, никакъ не узлиютъ!

Вѣдь и римлане всегда припochивали и латыни усвоеенное именное слово, безъ чего не могли, и ш выговорить, и написать его; то же дѣлають и попынѣ всѣ прочие народы; что же это мы, охотно обезъяничая и попугай-ничая, въ этомъ случаѣ хотимъ самодуромъ усгавить для себя противное правило? Этому двѣ причины: первалъ—тщеславіе, чванество: мы знаемъ всѣ языки; другая—невѣжество: мы не знаемъ своего.

Для чего, напримеръ, сдавшіеся согласныя: а) люнатіл, балюторировать, а) ссессоръ, аббать, аппаратъ, или даже

IXX

грамматика, аттестать, когда это противно нашему языку и, при хорошему произношении, не может быть слышно? Если вы хотите показать, что знаете правописанье на тѣхъ языкахъ, съ которыхъ слова эти взяты, то пишите же, какъ шные и въ самой вещи писывали: Тээръ (Theer) и млаасштѣбъ; но тогда уважите же и татарна, и пишите не лошадь, а алаша, не арилкъ, и эрмекъ; да и не говорите болѣе: чай, — съѣздане напередъ на Кахту и прислушайтесь, какъ кигаецъ произносить слово это? Да такъ, что оно въ рускомъ ухѣ звучитъ чай, въ голланскомъ тэ, въ английскомъ ти, и т. д. Да притомъ и самая буква т) произносится каждымъ по своему, и пикакими знаками нельзя передать этого ответа!

Но составитель словаря не укащикъ языку, а служитель, рабъ его; здѣсь можно сказать о вскомъ писателѣ: напишешь перомъ, не вырубишь топоромъ. Сколько можно было собрать этихъ чужихъ реченій мымоходомъ, посвящая весь досугъ свой сбору и обработкѣ русскихъ словъ, столько внесено въ словарь, и съ умыслу не упущено ни одного. Одна часть словъ этихъ болѣе или менѣе приворчилась у насъ, и собиратель невправѣ выселять ихъ по своему произволу; дѣло писателей покидать ихъ и латѣть вытвѣтъ изъ облыка; другая часть, все еще намъ чуждала, включена для того, что бы противопоставить рускія, отвѣчающія имъ выраженія. При этомъ, взрѣдка и по необходимости, только при переводѣ чужихъ словъ, служалось мнѣ и самому прилаживать и примѣнять рускія слова, не знаю, на сколько учачно, а думаю, что не въ противность языку, а въ духѣ его. Но въ послѣднее время стали запросто переносить въ языкъ нашъ всѣ словѣ западной Европы, перепечатывая ихъ, безъ обняковъ, рускими буквами; за этимъ не угоняешься: собрать все это не достало у меня ни силъ, ни времени.

Мнѣ случалось слышать отъ людей, впрочемъ умныхъ и уважительныхъ, что все это пустяки, недостойные придирки; что языкъ вырабатывается въ господствующемъ духѣ, по степени просвѣщения и образованія народа, а частныя усѣлія гутъ ничего не могутъ сдѣлать; что, впрочемъ, и все равно, какими словами и объясняться; словѣ, по себѣ, условное сочетание звуковъ, одинъ вещественный припасъ —лишь бы въ томъ, что пишешь, былъ умъ, сердце, душа и жизнь. На первое возражение отвѣчу, что necessity, однако, не пожалѣть о такомъ направлении, если даже оно и господствуетъ; на второе, что это убѣждение ошибочное и вредное, какъ всякая ложь или эмбика: оно растлѣваетъ умъ и сердце. Коль скоро мы начинаемъ ловить себя враспюхъ на томъ, что мыслимъ не на своемъ, а на чужомъ языке, то мы уже попадались за языки дорогого: если мы не пишемъ, а только переводимъ, мы кочечно никакого подпішика произвести невспахъ, и

начинаемъ духовно нашлѣть. Отставъ отъ одного берега и не приставъ къ другому, мы и остаемся межеумками. Съ языкомъ шутить нельзя: словесная речь человѣка, это видимая, осязательная связь, звено между душею и тѣломъ, духомъ и плотью. Вѣроятно въ малоумномъ и юродивомъ та же душа: ума много, да вои не идетъ; отчего? Оттого, что вещественные спаряды ему служать превратно: духъ пригипетъ, подъ спудомъ, а безъ оруній и средствъ этихъ, они ничего не въ силахъ сдѣлать.

Вѣсъ словари наши пренесполнены самыхъ грубыхъ ощوبокъ, нерѣдко останованныхъ на недомолькахъ, опискахъ, опечаткахъ, и въ этомъ видѣ они плодятся и множатся. Если какой-нибудь почтенный нѣмецъ, ученный путникъ, напишешь: ардйежъ (артышъ), тополъ, осокоръ, пыщалка, сорокопрытка, пририды (прикрыть, трава), то все это пошлю на всѣ четыре стороны, и паши ученые начинаютъ писать также. Если даже кто, опечаткою, скажетъ: лицъ, попутникъ, омерликъ, вмѣсто айръ, ланушникъ и омельникъ, то и это вносится рускими травовѣдами въ словари и преподается съ каовѣры!

Въ областной словарь академіи вошло все, безъ разбору, что только присылали, по должности, уѣздные учители, и съ тѣми же безобразными объясненіями. Словѣ оценскія, то есть дѣланыя, какъ: корюка, дѣвка; кьяръ, пиво и проч. десятками вставлены, на ряду съ рускими; объясненія восьме криво понятыя, либо одностороннія, иной переносныя, а прямо нѣть: одно и то же слово повторено подъ буквами а и о, по высокому и низкому говору; даже въ новомъ прибавленіи къ этому словарю находимъ: абаліръ, абапукаться, абапалъ, аблиска и многоство подобныхъ, тогда какъ всѣ словѣ эти составлены съ предлогомъ объ, который, ужъ на писмѣ покрайности, никакъ не можетъ обратиться въ абъ, если мы только не захотимъ вовсе утратить всякий толкъ и смыслъ въ словахъ. Посему я въ словарѣ своемъ, не занимаясь корилки словъ, старался однако же указывать вездѣ на взаимную связь ихъ, а гдѣ это, по пекаженію и по другимъ причинамъ, казалось сомнительнымъ, тамъ я ставить вопросительный знакъ.

И нечеткое писмо собирателей вводило въ соблазнъ издателей, которые не подчиняли запасовъ этихъ никакому разсудительному разбору и оцѣникѣ. Такимъ образомъ полившось въ словарѣ множество красныхъ словъ вовсе небывалыхъ, хотя они и напечатаны крупнымъ, заглазнымъ паборомъ и стоять по азбукѣ въ порядкѣ и на своемъ мѣстѣ, почему объ опечаткѣ тутъ не можетъ быть и речь; напримѣръ:

Ирѣнь, вм. прегѣнь—баранъ.

Калічанъ, вм. калгапъ—чашка.

Колычапъ, вм. колыгапъ—то же.

["XX", "Наговка, вм. ночёвка, — нòчвы.", "Камоьжка, вм. калюжка — лужа.", "Копани и кӑпани, въ двухъ мѣстахъ, вм. кӑтапки — валенки.", "Каспёрка, вм. распёрка.", "Кетъ, вм. кежь, кежйна — пестредь.", "Козатъ, вм. козанъ — бабка.", "Галицы, вм. голышы — рукавицы.", "Коледўха, вм. голедўха — гололедь.", "Кудёзиться, вм. кудеситься — наряжаться.", "Кузькъ, вм. гузькъ — пуговка.", "Кухоль, вм. кухоль — кувшинъ.", "Атoйко, вм. атoйно — а какже.", "Дрянка, вм. одрянка, одрещь — сноповозка.", "Ерпресить, вм. ербезить — егозить.", "Жиччика, вм. жочична — жидкий пруть.", "Воробче, вм. воробы, воробье.", "Покаче, вм. поначе — получше, и много другихъ.", "Повелительное испей, перепачанное въ изюей, выставлено какъ особое слово; выраженье: толщиною въ завить руки, подало поводъ къ тому, что взавить поставлено особою речью, на свое мѣсто, и переведено: толщиною, просто, даже не толщиною въ руку. Тамъ же вы найдете: супретка, астраганы, тамалка, и сотни другихъ словъ, лишенныхъ всякаго смысла и связи съ языкомъ; какъ догадаться, что это: супрядки — посидѣлки, отъ глагола прятъ; остроганы — остроганый волюююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююю

XXI

воду, выхаживать, качать въ колесъ; ходить журавля,
плясать; глядеть кого, высматривать, стеречь; смотреть
коректуру; плакать плачь; взялся управлять судномъ, да
и управилъ его на мель; собака стойтъ стойку, и скину
вино, и проч. и проч. Что же касается глаголовъ на сл,
то всё они, по начаљу своему, возвратные, а принимают
значенье: взаимныхъ, среднихъ, общихъ, страдательныхъ
и даже действительныхъ, не только по прямому значенью
своему, но и по разуму и обороту речи.

Такимъ образомъ, не только каждый глаголъ на сл можетъ быть отнесенъ ко думъ и трёмъ залогамъ, но иной даже и ко всемъ пяти: биться а бьётъ объ спину, возвратный; биться на сабляхъ, биться об закладъ, взаимный; биться как рыба объ ледъ, средній; сердце бьется или живчикъ бьется, средній или общій; рыба бьется острогой, посуда бьется, страдательный. Самый г.л. бить, показимому беспорно действительный, легко обратить въ средній: бить въ ладошни, бить на-върика, онъ бьётъ на авось, бить въ барабанъ, бить по столу кулакомъ и проч.

Мудрено ли послѣ этого, если мы находимъ въ Академич. Словарѣ, въ этомъ отношении, безгранпную путаницу. Тамъ напримеръ, названы действительными глаголы: аплодировать кому, благовестить къ обѣдѣ, бросать камнемъ въ кого, налекать кому о чемъ, наполнять о чемъ, напылить гдѣ, чёмъ, настаивать на чемъ, наслѣдъ на что; даже: стаканъ натреснуть, ко мнѣ нашло много гостей, я не дослышу, тугъ на ухо, онъ ему норовить и проч.—все это г.л. действительные! Нашумѣть, накричать, набаглурить, названы средними, а насказать, наговорить, набормотать, действительными; уголовиться, возвратнымъ, а уходиться, общимъ; бьётесься, божиться, нагнаваться, нашататься и проч., по словарю, возвратные,—прислушайтесь: божиться г.л. возвратный! наводиться возвратный же, а наводиться общій... Если это не острота, не намекъ на общую слабость, то что же это такое? Вѣдь тутъ речь не о погрѣшностяхъ и опечаткахъ, въ такомъ видѣ танется словарь отъ аза до вжины; я бы могъ привести не десятки, не сотни, а тысячи прямѣровъ. Очевидно, что это не опечатки, не описки, даже не ошибки, по незнапію или недосмотру, а это путаница, по недоумѣнию, какъ быть съ нашей граматикой, которая сбила съ толку пѣлое ученое братство, чѣмъ принятыя правила и доказали несостоятельность свою.

Граматики, въ родѣ «Общесравнительной», съ ученымъ
зпросомъ, ничего не сдѣлали для нашего языка; грама-
тика Востокова, а тѣмъ болѣе Греча, сдѣлали все, что
на этомъ пути умъ и дарованье могутъ сдѣлать—и это
огромная заслуга: они дошли донѣлъзя и раскрыли всю
наготу, всю несостоятельность положенныхъ въ основаніе
начальъ; они прошли этотъ тяжкій путь до конца, стали

лишемъ къ типику, который дотолѣ обѣщажали на кри-
выхъ, и указали намъ, что тутъ выходу иѣть.

Да, К. С. Аксаковъ правъ: вся граматика глаголовъ
нашихъ пришеплена къ языку насѣльствено, и потому
не стоптъ выйденаго яйца. Лѣсна срѣзана, падколота,
чужой сучекъ воткнутъ, не заботясь о томъ, однородны
ли деревья, а потому въ него и не пошлю ни капли соку:
онъ торчить торчкомъ и, не смотря на вѣковой уходъ, не
приживается.

Есть одинъ общій образъ для Русскаго глагола, не
наполняемый ни однимъ, по могущій пополняться, по
частямъ, всѣми. Всякий глаголъ способенъ принять всѣ
намѣненія, отвѣчающія разуму, смыслу, значенью его;
сумѣйте употребить его, и вы, удачнымъ примѣнѣнемъ
въ новомъ смыслѣ, миномъ создали цѣлый рядъ новыхъ
для него переходовъ. Такъ называемые залоги для него
дѣло вовсе постороннее, случайное, переходчивое; они
могутъ, хотя безо всякой пользы, примѣняться только къ
каждому частному случаю. Окончаніе на ть и чь общее,
коренное, прямое; ему отвѣчаютъ, въ западныхъ языкахъ,
 глаголы переходящіе или действительные, и неперемя-
 щіе или средніе; окончаніе на сл, т. е. привѣска сокра-
 щенаго себя, образуетъ возвратный или обратный гла-
 голъ, не прямой, который можетъ быть отнесенъ, если
 смыслъ речи позволяетъ, и ко всемъ прочимъ залогамъ.
 За симъ очевидно, что распредѣленіе глаголовъ на залоги
 одно школярство, одно изъ тѣхъ путъ, которая служатъ
 только для притупленія памяти и понятій учениковъ; на
 каждый вопросъ о залогѣ глагола ученикъ долженъ отвѣ-
 чать: въ какомъ залогѣ вамъ угодно будетъ его употреб-
 бить, въ такомъ онъ, на сей разъ, и будегъ числиться.

Вотъ причины, по комь я въ словарѣ уклюнился отъ
граматическихъ отмѣтокъ, стараясь объяснять слова при-
мѣрами. Существительныя и прилагательныя сказываются
сами, ихъ нечего называть, но при первыхъ показанъ
родъ; глаголы, мѣстопменія, подавно отличаются; паре-
чія и частицы названы. Лишнихъ отмѣтокъ я вобще поз-
ѣгаю, какъ и всякаго школярства, и позволяю себѣ впог-
да промолчать о томъ, что, напр., аптěкарша женскаго
рода; мнѣ кажется, это было бы свѣденье, въ родѣ того,
которое намъ ежегодно собщаетъ мѣсяцословъ: Папа—
римскокатолическаго закона, а султанъ, мусульманскаго.

Не стану поминать объ опротеччивости словаря, въ ко-
торомъ нерѣдко находишъ: вѣлосъ, см. власъ, а власъ, см.
волосъ; паръ, см. испаренія, испаренія, см. парр. Этого
надо стараться избѣжать; но, тупѣя подъ гнетомъ непо-
сильнаго труда, не всегда избѣгнешь. Самые глаголы,
близкие по значенью, либо по виѣшности своей, перепу-
таты, какъ напр., г.л. катать и качать, и путаница эта
проведена по всемъ предлогамъ. Примѣры бралъ я въ

6

XXII

словарь не изъ писателей, какъ водится и какъ бы, можеть быть, отчасти слѣдовало: для этого у меня ни какъ бы не достало досуга, развѣ довелось бы прожить два или три вѣка. Примѣры взяты изъ обихода, изъ простой русской речи, и туда же пошли десятка три тысячъ пословицъ, поговорокъ и разныхъ народныхъ речений.

Не всегда я ставилъ примѣры самого простаго и всемъ извѣстнаго значенія слова: напротивъ, что всякому вѣдомо, о томъ нечего жевать, а надо указать на забытое или затертое невинимымъ значеніемъ словъ.

При всѣхъ мѣстныхъ, областныхъ словахъ, я показываю родину ихъ: губернія указана, однако же, только для удобства и краткости: слово не приурочено къ одной только губерніи, коей и самые предѣлы огорожены не по говору народному, а по уваженію военныхъ причить. Четыре конца свѣта, отъ Москвы: Ногородъ, Рязань, Владиміръ, Смоленскъ, прелставляютъ главныя честыре мѣстности, къ которымъ и причисляются всѣ смежныя съ ними губерніи. Тамъ寶ъ и Непла, Нерель и Валка вѣселько уклюняются по себѣ; Курскъ и Воронежъ переняли кой-что изъ Малой Руси; во Псковѣ, и даже въ Калужу, перенесено не мало изъ Бѣшой Руси; Тверь пестра, какъ сорока: туда, очевидно, селится народъ со всѣхъ концевъ; въ немъ находимъ всѣ четыре говора. Мѣстами находимъ это и въ другихъ губерніяхъ, напр. въ костромской, гдѣ, посреди крутихъ окальщиковъ, кологрицы говорятъ свысока; это давниншіе рязанские переселенцы. Такіе случаи надо отлічать; это говоръ запосный.

Носильно старался я приводить себѣ на память всѣ однословы или тождесловы и сословы, а при объемистыхъ выраженьяхъ, единящихъ въ себѣ подробныя, подчиненыя имъ понятій, ставить отвѣчающія симъ последѣнимъ реченья, съ объясненіями, наприм. «Алюръ, образъ хола или бѣга лошади, побѣжка; она бываетъ: ступа, нога-бó-ногу; шалъ, равняющійся шагу человѣка; хода, шагистый шагъ, съ пырысью зада; пырысь, притруека, грунца, рысца, хлѣды или мелкая рысь; груль или рысь, побѣжка съ выкидкою ногъ накрестъ; рысь малал, легкая или мелкая, и большая, частая, крупная; иноходь, когда обѣ ноги одного бока выкидываются разомъ; перевалъ илли втриноги, перебой, шуточно: цытанскія побѣжка, пырысь, илли иноходь; тропомъ, мелкій перебой, сбивчатая пырысь, самая шибкая хода; памѣть, зайчикомъ, курцгалопъ, обѣ переднія ноги вздышаются почти разомъ; мѣть или галопъ, полная мѣть, то же, но помашнѣть; сказѣ, карьеръ, то же, по безъ дыбковъ и съ растяжкою; елань, стелька, маршъ-паршъ (воен.), во весь лухъ, во всѣ лошатки.»

Общія опредѣленія словъ и самихъ предметовъ и понятій, дѣло почти писонимное и притомъ бесполезное. Оно тѣмъ мудрепѣше, чѣмъ предметъ проще, обиходиже.

Я устранился отъ этого, не говорю, что крендель «хлѣбенное, въ видѣ согнутой палочки»; что «столѣ есть широкая доска, утвержденая на ножкахъ, на которую чтобы будь кладутъ или ставлять (Акад. Слов.)»; я называю только составыя части стола: «опъ состоить изъ подстолья и столечницы; подстолье, изъ ножекъ (иногда съ разножками) и обвязки, въ коей перѣдко ходить ящикъ. Столечница бываетъ глухая, поворотная въ съемная; въ столѣ на столлахъ (тумбахъ), весь верхъ съемный, а обвязка скрѣплена со столечницей; у столовъ о стоянѣ или об одной пожкѣ, для устойчивости, бываетъ широкая подпожка. Столы, по назначению своему, бываютъ: простые, разъёмные и разборные, раздвинные, раскидные и подъёмные; названія имъ: байкетный, обденый (вытный), ломберший (игорый), расчойный (писменный), диванный (гостинный) и проч.» Инача вкратѣ объясняется выдѣлка вещи, названія, въ мастерствѣ принятыя и проч. Думаю, что это полезнѣе сухихъ и ни кому не пужныхъ опредѣленій. При словѣ ласть, напримѣръ, я объясняю до пятидесятъ названій конскихъ мастей; при словѣ грибъ, десятки видовъ грибовъ; при словѣ лачта, рей парусъ, названія и расположение мачтѣ, реевъ и парусовъ, конечно весма коротко, не упуская, однако же, не только флотскихъ (англійскихъ и голанскихъ) названій, но и своихъ. образовавшихся на Каспійскомъ и Бѣломъ моряхъ и на большихъ рѣкахъ. Подъ словомъ вътеръ, собраны всѣ рускія названія вѣтровъ, на Бѣломъ, Черномъ. Каспійскомъ моряхъ, на Байкальѣ, на Племеньозерѣ и проч. Названій этихъ много, а у бѣломорцевъ даже полный рускій компасть, всѣ 32 вѣтра.

Увеличительныя и уменьшительныя, кончи бесконечно обменяли языкъ нашъ. до того, что они есть не только у прилагательныхъ и паречій, но даже у глаголовъ (не падо пілаканки; спатопьки, писточки хочешь?), также причастія страд., не ставно я отдѣльно, безъ особыхъ причинъ, но иногда напоминаю объ ихъ въ примѣрахъ; даже паречія отъ прилагательныхъ лишнимъ считаю объяснять: и безъ нихъ въ словарѣ тѣно; только гдѣ такое паречіе уклюняется, по значенію, отъ своего прилагательного, тамъ оно объяснено.

Торговыя, промышленыя и ремесленыя выраженья, сколько мы удалось собрать ихъ, помѣщены, безъ изъятій, по сборье это далеко не полно; отъ этого, мѣстами, вышла несеразмѣрность: одно мастерство описано полѣе, другое только по-верхамъ. Чѣмъ выравнивать несобразность эту выключкою избыточнаго, лучше выйдемъ, чтобы кто-нибудь исправилъ ее добавкою олушенаго.

Самое успешное старанье прилагалъ я, чтобы достигнуть полноты словаря, относительно выражений пародныхъ, и вѣрио объяснять ихъ. Языкъ народа, беспорно,

XXIII

главнѣйшій и неисчерпаемый родникъ или рудникъ нашъ, сокровищница нашего языка, который, на писемъ, далеко уклонился отъ того, чѣмъ бы ему слѣдовало быть. Конеч- но словарь мой, по числу словъ, главнѣйше пополнился словами предложными, кои считаются какъ бы менѣе важ- ными; но и непредложныхъ добавочныхъ словъ, сравни- тельно, не мало ('), а предложныя, по свойству языка нашего и для полноты его, не менѣе дороги: надо только умѣть владѣть ими, какъ владѣетъ народъ, по вѣрному чутью, и они-то и замѣнять намъ неуклюхія составнныя слова, на чужой ладъ.

Большая часть полныхъ глаголовъ, особено предлож- ныхъ, даютъ непосредствено четыре существительныхъ: два среднего рода—одно изъ нихъ отъ неопределенного или длительного вида, другое отъ окончательного; два ос- тальныя, одно мужескаго, другое женскаго рода, один- ково относятся къ обонимъ видамъ. Объяснять и толковать ихъ, въ значеніи глагола своего, нечего; въ семъ случаѣ я, для краткости, предпочелъ граматическую отмѣтку, потому что она вѣрнна, хотя, сколько знаю, доселъ пигдѣ не была еще показана; называю существительныя этн: длительнымъ, окончательнымъ и обичнымъ; иногда бываетъ еще однократное. Напримѣръ, отъ поспѣвать, посъять: поспѣванье длит., поспѣнье окопч., поспѣвъ и поспѣвка общ.: отъ наступать, наступить: наступање длит., наступ- лѣніе окопч., наступъ, наступка общ.

Первыя два существительныя среднего рода, длитель- ны и нерѣдко доповѣты на слухъ, особено если мы примем- ся сочнить ихъ сами, какъ недавно сочипшили щущепое въ ходъ словечко исчезновеніе. Это производство славан- ское или языка церковнаго. Два послѣднія существитель- ныя, муж. и женск. рода, рускаго склала; они короче, убористѣе, легче на языкѣ, удобнѣе примѣняются, по болѣе общему значенью своему, да и выражаютъ не одно только дѣйствіе по глаголу, а вызываютъ также понятіе о качествѣ этого дѣйствія — отдѣлка не чисна, набивка пю- фяка не хороша, т. е., работа. — да сверхъ того, озна- чаютъ и самый предметъ. При всемъ томъ, мы ихъ не лю- бимъ, не знаю за что, а предпочитаемъ первыя, какъ бы длини и неуклюжіи они ни были, и даже составите-ли сло- варей большую часть этихъ словъ упужили изъ виду. Но въ этихъ короткихъ словахъ заключена вся жизнь и сила глагола; изъ нихъ легко образовать и повысить выраженья, гдѣ это нужно, приводая только приличное окончаніе. Я ставлю ихъ при глаголахъ всюду, и стараюсь, производи- мыми примѣрами, обращать на нихъ вниманіе читателя.

При самыхъ простыхъ, обиходныхъ глаголахъ, въ сло- варяхъ нашихъ недостаетъ половины производныхъ:

При гл. давать у меня прибавлено, противу другихъ словарей, 11 словъ: дачба (даванье), дачница, давица, даватель, —ница, датчикъ, —чица, даятельный, датель- ный, дательствовать, давасы, литки, могарычи.

При гл. давить, 14 словъ; при гл. досиживать, 12; при гл. жалѣть, 19; при гл. дарить, 26; при гл. жать, 14; жевать, 17; жечь, 10; гнести, ізъ; при сущ. голосъ, 11 словъ; при глина, 12; при годъ, 17, и т. д. Я не выбираю на выборъ, а беру примѣры сподрядъ.

Вотъ обращки народныхъ словъ, конхъ иѣть ни въ одномъ изъ словарей нашихъ, а два или три изъ нихъ въ областномъ словарѣ объяснены однобоко и непѣро:

Блѣшень, обшірная, вовсе чистая погранична, перелѣсье, окруженное лѣсомъ: чалли, изъ лесу вышли, анъ на бѣлынѣ выбижали. Проська, слово извѣстное: прорубленая че- резъ лѣсъ дорога; а прōсадь, дорога, усаженная по сторо- памъ деревьями, алея. Поломъ, кругой позоротъ дороги; свѣртокъ, косой, уключенный поворотъ. Убѣръ, весь пресс- торъ, захватываемый тѣнью лѣса или одинокаго дерева, отъ восхода и до заката солица: увѣръ образуетъ двурогую кривую или уши, это угрѣшій и вечерній увѣръ: они слѣ- ваются къ среднѣй съ полуденнымъ увѣремъ, самымъ короткимъ. «Подъ увѣремъ хлѣбъ плохо родится.» Едва ли слово это найдется на какомъ либо иномъ языкѣ.

Слѣдѣе, все стѣдомое, что Богъ далъ въ лѣто, кромѣ зерпового хлѣба: овощъ, ботва, картофель, рѣпа, плоды и проч. Нынѣ сливья Богъ далъ, въ подспорье хлѣбу. Сыпь, зерповой запасъ: хлѣбъ, сѣмя, въ продажу или въ по- грузку гужемъ, либо водою.

Нагульивать скотъ, откармливать настрой, утучнять на подножномъ корму; нагульивать тѣло, сало, о скотѣ: доб- рѣть, тучить на пасѣвѣ. «Много ли нагули?» спраши- ваютъ баравщика, и онъ довольно вѣрио скажетъ: «по два, по три фунта на барана». У хорошаго нагульщи- ка, умѣющего разводить скотъ, чтобы онъ не толши- ся и не затаптывалъ корму, онъ, прогопомъ, нагульваетъ, а у плохаго, скульваетъ тѣло. Нустожіра, человѣкъ, который дурить отъ избытка и бесполезенъ обществу. Пріемница, пазванье болѣе привличное, чѣмъ бабка, по- витуха, акушерка.

Притомный, кто былъ при чемъ, очной свидѣтель; бытчикъ, кто налицо, присушь, вмѣсто сочипенаго нами: присутствующій: небытчикъ, которого пѣть; пытчикъ, кто обязалъ быть, но не явился; огурчикъ, отбѣлная, уклюзля- щійся умышлено отъ дѣла. Стройить кому, быть стро- гимъ, взыскательнымъ; стройжиться, оберегаться, стеречь- ся, что бы не захватили враспюхъ; птица стройжилась, строга, осторожна, не полнускаетъ, недосиживаетъ.

Грозовище, поприще грозы, полюса, по которой она про- шла; грозовище, поприще опустошенія грозой. Селище,

(') Всего всѣхъ словъ прибавлено до 80 тысячъ.

XXIV

остатки снесенаго селенья, какъ городище развалины го-
рода. Старйца, сухорѣче и.п. рѣччище (рѣччища, бойыпая
рѣка), покниутое, старое русло рѣки; по старйцамъ ос-
таются ерики, глухія, заливныя озера.

Повптерье, слово извѣстное, попутный вѣтеръ; ло-
бачъ, противный; пōкачень, боковой; верховой и низ-
вой, горѣчъ и моряна, сгонъ и.ли вызгонъ и нагонъ, вѣтеръ
отъ устья рѣки на море, и пъз моря въ рѣку. Сутолока,
мелкое и частое воленче, толкунъ, толчена, либо на мели,
либо при встрѣчномъ теченію вѣтрѣ; суториться, суе-
ливо и бестолково толкаться на одномъ мѣстѣ. Свирес-
тить—свистать, но не гоюсомъ: вѣтеръ свирестить въ
лѣсу, коршунъ свирестить крыльями; свирѣстъ крыльевъ.
Приръьгъ, сопопекъ, первыя проталины; перемочки, не-
большіе, частые, дожди; слногой, юльскіе сплошные
дожди, во время покоса.

Уповодъ. «Рябкій да рыбкій—потерять уповодки»: забава
охотой и рыболовствомъ только убиваетъ время. Уповодъ,
это срокъ и.п. продолжительность рабочаго времени отъ
выти до выти, т. е. отъ ѳды до ѳды. Во. днѣ, смотри по
числу вытей, коххъ. лѣтомъ бываетъ одною болѣе, чѣмъ
зимою, три и.п. четыре ўповода, каждый часа въ четыре.

Остить иглу, точить кончикъ, ея, жальце. Для чего
мы утратили необходимую разницу въ названіи острѣя
на ребро, и острѣя тычкомъ? Острее, общее понятіе;
ему подчинены: лезвее, лёзо, которое рѣжетъ, и ость или
жало, которое колетъ. У шила ость, у иглы жало.

Однако—довольно. Речь моя протянулась, какъ голод-
ное лѣто. Я пачалъ было коротко, но, что наболѣло—
нестерпѣло, и квашня черезъ край ушла. Я хотѣлъ только
показать, надъ чѣмъ и какъ я работаю: прибавлю еще,
что это не есть трудъ ученый и строго выдержаный; это
только сборъ запасовъ изъ живаго языка, не изъ книгъ и
безъ ученыхъ ссылокъ; это трудъ не зодчаго, даже не
каменщика, а работа подносчика его; но трудъ цѣлой
жизни, который сбережетъ будущему на семъ же пути
труженику десятки лѣтъ. Передній заднему мостъ.

Отчетомъ этимъ я вамъ обязанъ, какъ собратамъ п
какъ сочленамъ, предложившимъ мнѣ, сверхъ того, сред
ства, для обнародованья моего труда.

Онъ доведенъ почти до половины (теперь уже за по-
ловину, буква о окончена); но ближе десяти или осми
лѣтъ, если Богъ велитъ прожить столько, окончить его
не могу.

В. Даль.

III.
О НАРЕЧІЯХ РУСКАГО ЯЗЫКА.

ПО ПОВОДУ ОПЫТА ОБЛАСТНАГО ВЕЛИКОРУСКАГО СЛОВАРЯ, ПЗДАНАГО ВТОРЫМЪ
ОТДЪЛЕНІЕМЪ ИМПЕРАТОРСКОЙ АКАДЕМИИ НАУКЪ.

СТАТЬЯ В. И. ДАЛЯ.

(Цзъ У кпlichки «Вѣстника Императорскаго Рускаго Географическаго Общества за 1852 годъ, съ небольшими поправками противъ перваго издания).

Землевѣденье и языкоznаніе, по-вдлимому, двѣ науки почти несродственны; но если изучать землю выѣстъ съ обнитателями ея, то вопросъ этотъ принимаетъ иной вдь, и Русское Географическое Общество, по Этнографическому Отдѣленію своему, при裏ется сродни пли въ свойствѣ со Вторымъ Отдѣленіемъ Академіи Наукъ. На этомъ поприщь оба учёняи общества подающіе другъ другу братскую руку соревнованія и помощи.

Передъ нами опытъ, и притомъ первый опытъ въ этомъ родѣ; доселѣ печатались кой-гдѣ соціярия областныхъ словъ, по не было издано ни одного такого словаря. Уже одно это обстоятельствъ обязываетъ насъ признательностію къ ученому братству, которое, едва ли не впервые со временъ Ломоносова, призяло трудъ этотъ довольно важнымъ під достойнымъ своего вишенія.

Не станемъ разсуждать о пользѣ областныхъ словарей, пли словарей наречій. Во Франціи, Германіи, Италіи, гдѣ мыстный народный говоръ нерѣдко до того уклоняется отъ общепринятаго, что почти можетъ быть принятъ за другой языкъ, словари наречій мало могутъ способствовать изученію общаго языка; но гдѣ, какъ у насъ, на всемъ пространствѣ огромнаго царства растяются беспрѣдѣльныя равнины и господствуетъ одинъ общій языкъ, а мыстныя уклоненія его столъ незначительны, что пхъ даже не всякиі замѣчаетъ, тамъ областные словари получаютъ совѣсъмъ иное значеніе: областной говоръ свойственъ простому народу, а простонародный языкъ — корень и основаніе образованаго языка; послѣдній, со всеми прикрасамъ свои, и со своему грамматикой, долженъ признать простонародный языкъ нашъ роднымъ отцомъ сvonъ, и въ то же время жвымъ, напоиющімъ источникомъ.

Кажется, теперь только настаетъ желанія пора для пист-
наго изученія и развитія нашего языка. Вмѣстѣ съ насильственными образовательемъ, по пноземнымъ образцамъ, въ былое время началось и скаженье роднаго языка, который не могъ поспѣть

за вънзаинымъ приливомъ просвѣщенья. Онъ и теперь только
достигъ межки; ему еще далеко до высокой воды. Но довольно
того, что мы начищаемъ убѣжаться въ неудобствѣ пополнять не-
достающее пноземнымъ, начищаемъ отказываться отъ проповѣрной
ломки, спайки и паварки словъ: эти поштыки большее частью
весма неудачны и основаны собствено на незнании народнаго язы-
ка, въ полномъ его объемѣ; въ словахъ пли выраженьяхъ у насъ
нѣтъ недостатка. умнѣйте только отыскать пхъ, изучить, усвоить и
пустить въ ходъ. Въ этой пистинѣ мы убѣдились недавно, и съ тѣхъ
поръ увидѣли свѣтъ. Повсемѣстно замѣтно это направление, и отъ
него будетъ благо.

Не станемъ говорить о томъ, что у насъ есть собрать, кото-
рые пшутъ п печатаютъ газонъ п кадаверъ, ни же о гуманно-
стинъ, субъективности п объективности, а вспомнимъ, напри-
мѣръ, что одному переводному роману дано хлтро придуманое
заглавіе Путеводителя въ пустьль, заглавіе мудреное, танн-
ственное, тогда-какъ буквальный переводъ этого заглавія былъ бы:
степной вожакъ. Беру одппъ примѣръ, что бы только объяснить
мышль свою, тогда-какъ легко было бы насчитить пхъ тысяч.
Рускіе даровитые писатели, кои знаютъ народвый опытъ п берутъ
оттуда расказы и картыны свои, пестрятъ однако языкъ свой, безъ
малѣйшей надобности, а только по образу воспитанія и привычкъ,
чужими словами, а слогъ свой, нерускими оборотами. Въ этомъ
всѣ мы впноваты поголовно.

Относительно словосочиненія, въ смыслѣ произвольнаго со-
ставленія небывалыхъ словъ, не говоря о вныхъ писателяхъ, до-
статочно будетъ сослаться на новѣшій словарь нашъ, въ котором
114, 749 словъ пля реченій, но въ томъ числѣ множество такъпъ,
кои придуманы только для внесенія пхъ въ счетъ, между тѣмъ
какъ ихъ нѣтъ вовсе на дѣлѣ и они пнѣдѣ и накогда въ ходу не
бывали и не будутъ.

7

XXVI

Мы с ою пору затверживаемъ по всѣмъ граматикамъ рускимъ, что языкъ нашъ весма склоненъ къ образованію составныхъ реченій, и въ этомъ убежденіи дозволаемъ себѣ сочиненіе шарокатовъ и шаропеховъ: скажемъ напротивъ разъ павсегда, по правѣ, что онъ вовсе не склоненъ къ тому и что это противно духу его; народъ не затрудняется прискать въ сокровищницѣ своей новое выражение, если оно ему понадобится, но у него на это совсемъные приемы: берется одно только слово, ближайшее къ главному понятію, а затѣмъ, измѣненіемъ окончанія, приставкою одного или двухъ предлоговъ и иногда еще переносомъ ударенія, придается выраженнію этому любой видъ и значеніе.

Всѣ стали убеждаться въ последнее время въ томъ, что при наравлѣніи, которое приняла обработка, или вкрѣпѣ запущеніе, рускаго языка, ему угрожаетъ гнѣь: изъ богатаго, звучнаго, слышнаго и самостоятельного языка могъ бы сдѣлаться языкъ видный, тажеый, набродный. Къ этимъ унапку и точно близился нашъ писменный языкъ; простонародный не скажался, но въ отчужденныхъ отъ него умахъ отозвался квашенницей. И точно, срѣдня у насъ еще нѣть; чѣмъ мѣстѣ языкъ писателя напоминалъ отчизну свою. Тѣмъ легче понимали его читатели и читательницы; чѣмъ больше онъ вызывался материкомъ, тѣмъ онъ казался грубѣе, пошлѣе и непонятнѣе. Чепорные писатели отряхивали свои нальчики въ цвѣтныхъ перчаткахъ и припѣгали къ францукому словарю, вмѣсто рускаго; немногіе сменяли бросались въ противноволненную крайность, и если попытка ихъ тѣнія на короткое время рѣзкостью и новизнюю, то на нее не менѣе того смотрѣли, какъ на довольно грубую и даже нериціочную шутку.

Но если мы изучимъ свой народный языкъ во всѣмъ его видѣ и въ полнѣмь богатствѣ, если усвоимъ себѣ духъ его, свыкнемъ и обживемся съ нимъ, тогда, можетъ-быть, понятія нашія объ немъ взмѣнятся и мы вынуждены будемъ сознаться, что всѣ жалобы нашія были поклепомъ невѣества, для которого и самый языкъ оставался нѣымъ.

Мужъкъ извѣстной (съ северовосточной) мѣстности говорить: «подъ увѣемъ хлѣбъ не растетъ.» Немногімъ изъ читателей слово увѣй знакомо, а замѣнить его мудрено, не только рускимъ, и по чумѣмъ словомъ: увѣй, это все пространство вкругъ лѣса или дерева, которому оно застанътъ въ-тěченіе дня, отчего трава и хлѣбъ на этомъ пространствѣ хилѣетъ; увѣй, весь объемъ тѣн, вся мѣстность, на которую падаетъ постепенно тѣн, отъ восхода до заката солнца.

Лошадь запахалась, т. е. надорвалась пашней; у насъ по хлѣбамъ дорогу запоздили, или пола заѣздили тоесть, покинувъ дорогу, зѣдили стороной и помяли хлѣбъ; тѣсть хлѣбъ въ обуку; пѣть или читать говоркомъ, т. е. речитативомъ; набрѣвый, набровистый, вмѣсто навислый; баса, краса, пригожество, пазастьство, отъ чего вышло много реченій, и между прочимъ басловка и басьи (этого корня пѣть даже у Шпикевича); голѣмъ пля ослѣдъ, на что у насъ пѣть иниго слова, а ишшутъ штамбъ, т. е. нѣмецкое Stamm; все это выраженія, хотѣа п областныя, но

винольѣ пригодныя для общаго рускаго языка, и притомъ едва ил замѣнімы. Примѣры эти я взялъ напамять, какъ они попались подъ перо, и внослѣдствіи справился только, нѣть ли ихъ въ словаряхъ; если бы я не опасался надобѣсть, то легко было бы пабрать ихъ сотни, даже тысячи. Не забудемъ, что всѣ выраженія эти равно способны принять значеніе переносное, и что адѣсь речь підѣтъ только о словарѣ, а слѣдовательно о словахъ, тогда-какъ и самому рускому складу речи также можно научиться не столько изъ книгъ нашихъ, сколько изъ народнаго говора.

Но въ бытовомъ (этнографическомъ) отношеніи нѣстный словарь получаетъ еще другое значеніе: онъ указываетъ на происхоженіе и сродство поколѣній, и потому областное наречіе или говоръ не могутъ быть оставлены безъ вниданія этнографовъ. Кто не узначетъ, при первой речи, уральскаго казака, по рѣзкой скороговоркѣ его; дона—но особеній примѣси яжно-рускаго говора; курянна—по мягкому окончанію третьаго лица; воронежца—у которого нѣтъ средняго рода, а платье, яйцо и сѣло—она и эта? Вятчанинъ употребляетъ приставки то, та, тѣ, согласно съ родомъ, и говорить: корова-та, мужъкъ-то (пи-отъ), дѣти-тѣ, и вотъ разгага такъ называетсяго послѣдовательнаго члена на языкъ болгарскомъ, явленія страничаго, несвойственаго и піс какому иному славянскому наречію; но это не чѣнъ, пвзять онъ не съ греческаго: очевидно обычай приставлять мѣстопменіе на языкѣ этомъ образованы въ законъ. Кто не узначетъ олончанку по пѣвчей дроби речи ея, которую, безо всякаго преуvelченія, можно положить на поты? А уралка, которая шенеляетъ, рѣзко отличаясь говоромъ отъ отца и мужа, или самарка, которая, наоборотъ, пропозноспитъ ш, ж, вмѣсто с, з, и поетъ въ хороволахъ: Рожанъ мой, рожанъ, виноградъ желѣный? А ржевки, которые всѣ говорятъ въ нось, съ растяжкой и съ жесткимъ удареньемъ на согласныя буквы, напр. желѣ-щина? Коломенецъ говорить: папеняка, маченяка, кваскю, табачку; зубачинъ, напротивъ-того: пустомѣла, чередъ; ито не узначетъ сибирака, между прочимъ, по одному вопросу: чьихъ вы, вмѣсто: какъ вы прозываетесь; ярославца, особено ростовца, по приставкѣ де, ди и по словну: родимый; новгородца, который говорить: хлѣба питу, сна питу, совсемъ вида; или кологрица, который говорить: хлѣбъ, сѣно, но ставить и вмѣсто ю въ глаголахъ: потать, вмѣсто потѣть, глядшить, вмѣсто глядѣть и проч.

У насъ есть слова съ двоякимъ удареньемъ: далёко и далеко выемко и высоко, ворота и ворота, и по одному ударенью этому можно допадываться о роднигъ собеседника: ударенье на начальномъ или среднемъ слогѣ свойствено съверному и восточному наречію, удареніе на конечномъ—южному и западному.

Все это одинъ отрывочные примѣры, взятые напамять: боясь надобѣсть ими и переходу къ заключенью, что для насъ одного только словаря областныхъ паречій мало: намъ нужны общія правила, какъ и чѣмъ одно наречіе отличается отъ другаго, чѣмъ говоръ рознится отъ говора. Въ этомъ дѣлѣ найдемъ мы необходимое подпорье для географіи, этнографіи и исторіи, а еще болѣе для изученія роднаго языка. Въ саратовской и оренбургской

XXVII

губерніях, населеных в'юншнємь в'ятк, п'отчасти в'юсліднее время, выходцами ўвадцати губерній, довольно легко, по наречію, узнатавть происхождение поселенцевъ; затруднительные это, когда старинки уже вымерли, а молодое поколение исподолья привлекает къ говору мѣстному, особено же если селеніе сбродное, изъ переселенцевъ разныхъ мѣстъ, и молодежь между собою освобленась и свыклась; но еще труднѣе, хотя и любопытнѣе, становится рѣшеніе этого вопроса, напримѣръ, въ тверской губерніи, одной изъ савыхъ пестрыхъ и смѣшанныхъ, относительно языка; туда, какъ надо полагать, съ древніхъ временъ переселялись, по случаю разныхъ переворотовъ, едва ли не со всѣхъ концовъ Русп.

Составляя словарь одного языка или наречія, можно обойтись безъ всякихъ объясненій; но, соединивъ въ одинъ словарь, спорадъ реченія полнотинъ мѣстностей, нельзя обойтись безъ довольно обстоятельного введенія. Необходимо это не только для того, чтобы придать нестрому набору словъ смыслъ и толкъ, но уже и для того собственно, что бы позбѣднуть множества бесполезныхъ повтореній, отъ одной разности произношенья; паконецъ, что бы узнатавьмь, не на одну губернію, а на цѣлый край, опредѣлить наречіе, къ которому слово принадлежить. Безъ этого пришлось бы, напримѣръ, размѣстить вдвойни всѣ слова, коп, по южному говору, произносятся на а, по с'верному на о; также всѣ слова, въ копѣ новгородецъ ставить и вмѣсто ю, рязанецъ и вмѣсто е, смолининъ уѣ вмѣсто о, и проч., и такимъ-образомъ пришлось бы написать словарь вдвойни и втройни. Действительно, всему этому въ разбираемомъ нами словарѣ много примѣровъ; но они, повидимому, случайны; не было принято на это никакого положительнаго правила и порядка.

Мы находимъ, напримѣръ, въ словарѣ: астраганы, лабазъ, маченецъ, овадъ; почему же нѣтъ: остроганы, лобазъ, моченецъ, оводъ, какъ произносятся эти же слова на востокъ, и какъ нікоторыя изъ нинъ должны писаться, потому что остроганы произходятъ отъ острогать, а моченецъ отъ мочить?

И напротивъ, находимъ: аббазокъ, абдополъ, розвялистый, рознедобить, розъорва, ссѣривать и проч., а не видимъ тѣхъ же словъ по южному (отъ Москвы) произношенію: аббазокъ, абдополъ, развалѣстый, разорва, ссѣривать; и здѣсь очевидно последнее Improvementанье, отчасти, было бы еще въخرѣ: многократное отъ ссorderить будетъ ссѣривать; а если, по мѣстному произношенію, всѣ слова съ предлогомъ раз писать также роз, то будетъ много лишнаго труда: тогда, повторяю, придается удвонить объемъ словаря, ради одной быквы о, которая на всемъ съверъ и востокъ произносится какъ о, а на югъ и западъ какъ а; тогда не только надобно помѣстить вдвойни также всѣ слова съ буквой ю, для новгородскаго говора, и писать ихъ также черезъ и, не только надо принять съ словаремъ ряшиться, нависта и навистка (коп. и действительно въ этотъ словарь Академіи приняты), но также

невиста п'евѣста, и перепечатать весь словарь до четырехъ разъ, по четыремъ главнымъ наречіямъ, да большую часть его еще раза четыре, по мѣстнымъ говорамъ подпаречій, для цокальщиковъ, чавкадъ, шамкалъ, шипуновъ, зекалъ и пр.

Для нѣкоторыхъ словъ и слѣдовали этому правилу: мы находили въ словарѣ: бажать, бажатка, и божать, божатка, каждое порозень, на своемъ мѣстѣ; также разлика и розлика, спаровить и сноровить; снафида и спонфида; лѣстовка и лѣстовка; воинъ, вою (окно, око); еломокъ и яголомокъ; западить и запротиты; мочка и моцка; субча и собца; по слова эти попали вдвойной случайно, ихъ восье немного, а прочія писаны по тому либо другому говору, какъ попадались. За то немало и такихъ словъ, которая собирателемъ были написаны, по общему правописанию: чрезъ о, хотя наречіе или говоръ, къ коему они причищены по словарю, и требовали юквы а; напримѣръ: оббокъ (смол.), послуда (кур., тул.), сорѣка (тул.), соромно (смол.), соланка (кур.), солотинна (моск.), соломатникъ (тамб.) и пр. Такихъ словъ найдется весьма много, и они должны ввести въ грѣхъ всѣкаго неопытнаго изыскателя, который, вда, что въ словарѣ восье принато правописанье по произношенію, долженъ, ошибочно, причислить губерніи: смоленскую, курскую, тульскую, тамбовскую и московскую къ числу окажающихъ.

Что бы рѣшить эти довольно затруднительныя недоразумѣния, а долженъ предварительно наполчнуть читателямъ расмотрѣньемъ слѣдующихъ главныхъ вопросовъ:

1) Какія есть у насъ наречія и говоры, где именно по какія ихъ существенны примѣты?

2) Какое правописане должно быть принато въ словарѣ наречій, для ясности, однобразія и удобства?

3) Какой видъ долженъ быть приданъ словарю наречій, какимъ образомъ его расположить, для болѣе удобнаго употреблення?

### О наречіяхъ великорусскаго языка.

Самый оглавокъ этетъ показываетъ, что здѣсь не будетъ речи о языках малорусскомъ; бѣзлорусское жъ наречіе нѣкоторыми причисляется къ великорускому языку, другимъ также отдѣляется. Переходъ къ нему, вирочемъ, постепенный и граматика почти одна и та же, великорусская, съ наклонностію къ полукой.

Всякъ изъ насъ и нехотя замѣтилъ, что въ нѣкоторыхъ губерніяхъ говорить па-масковски, свысокъ, т. е. акаютъ, а въ другихъ, напротивъ, низкимъ говоромъ, властнірскимъ, на о, или окаютъ. Говоръ на о долженъ быть весна древній; пмена Труварусъ, Нигваръ передъланы были искони въ Труворъ, Игорь. Это различіе извѣстно всякому, и оно самое существенное, хотя и легко недостаточно для распредѣлѣния всѣхъ наречій (*).

Н. П. Надеждинъ отличаетъ напередъ два главы языка: понтійское и баттійское, по водораздѣлу, южное и с'верное,

(*) Сверноморская брать усвоена ноголовою южнымъ племенемъ, наречіемъ кающимъ, высокимъ (Рязанъ, Тул. Орель, Курскъ, Воровежъ, Тамбовъ и ир.), а въ оклѣщемъ, изикомъ, слышитъ только какъ изъятіе.

XXVIII

пли мало-в бълорусское. Первымъ говорили несторовскіе; утличи, тиверцы, дуѣбы, суличи, сѣверяне, поляне, горяне; вторымъ говорили, въ предѣлахъ бывшаго Литовскаго княжества: Бѣлая и Черная Русь (Ковно, Гродно, Минскъ, Могилѣвъ, Витебскъ, часть Вильны и Чернігова, Смоленскъ, часть Искова); это несторовскіе древляне, драговичи, полочане, кривичи, ватичи, радимичи. Рѣкъ Принеть и Сожь (а Десна?) раздѣляютъ эти два колѣна, отъ которыхъ, при слѣдіи съ чудакими племенами, далѣе на востокъ, образовался великорусскій языкъ, раздѣлывшійся на два наречія, по аканью и оканью.

На о говорить: въ древнемъ Новгородѣ, въ удѣлъ Долгоруковѣчей, т.-е. въ Суздѣлѣ, Ростовѣ, Твері, Бѣлозерѣ, Галичѣ-сѣ-и, Вѣл.-Устюгѣ, Костромѣ. Нижнемъ. На а: въ Разані, а потомъ по Окѣ, составляющей взялые предыдѣлъ этихъ наречій, на иниции Волгу.

Примѣты этихъ наречій: Въ говорѣ на о, бѣква и прописывается твердо пли густо, какъ латинское г; третье лицо глаголовъ кончають на ъ и никогда не откидываютъ т: онъ ходить, любить; и иногда походить на и: пъ иногда звучить какъ и.

Въ говорѣ на а: бѣква и прописанъся какъ придыханіе (датынское h), третье лицо глаголовъ кончають на ь: онъ ходить, любить, лаже любить; а гдѣ ударенне на е, тамъ иногда тъ вовсе откидывается: онъ пдё, везё, берё; бѣква и прописанъся чисто, но вмѣсто щ и иногда шт.

Замѣчанія этихъ дѣлыи, но не всѣ вѣри, и противу нѣкоторыхъ положеній нельзя не сдѣлать кой-какихъ замѣчаній. Если великорусскій языкъ пропонесли отъ слѣдія мало- и бѣлорусскаго, и при этомъ говоры на а и о скрестились—первый прошель отъ запада черезъ Москву на югъ, второй съ юга на сѣверо-востокъ—то по-крайвости нѣтъ никакихъ писменныхъ написниковъ, которые бы дали памъ право предиолагать, во время Нестора, присутствіе малорусовъ въ означенныхъ предѣлахъ. Напротивъ, сторія этому противоречить. Раздѣление великорусскаго языка только на два наречія недостаточно. Утверждая, что разанское наречіе приближается къ малорусскому, а новгородское къ бѣлорусскому, сочинителю слѣдовало развить ближе мысль свою, потому-что принятые пмъ же самимъ главные признаки противоречатъ этому сходству: бѣлорусское и разанское наречія, напротивъ, сходствуютъ между собой, по аканью, а малорусское и новгородское между собой, по оканью. Преполагаемое сочинителемъ стороннее вліаніе на малорусскій языкъ Кавказа, и даже мѣстностей еще болѣе отдаленныхъ, не объяснено и остается темнымъ. Сѣверное и восточное наречія (новгородское и владимирское) до того спутаны, что одинъ изъ важнейшихъ отличительныхъ признаковъ перваго, и вмѣсто п, по видимому, принципа рѣбомъ: напротивъ, ч вмѣсто ч можно слышать и въ говорѣ на а, напримѣръ, въ Нижнеломовскомъ и около Касимова. Въ новгородскомъ наречіи (на о) также пінға откидывается т, въ третьемъ лицъ глаголовъ, и говорить именно: онъ любіи, и любія, онъ ходи и проч.

И. П. Сахаровъ («Сказанія», т. 1) принимаетъ четыре вели-

корускія наречія: новгородское, московское, суздальское и владимірское; но въ другомъ мѣстѣ, въ оглавленіи будущаго содержания третьяго тома, онъ ставить на мѣсто владимірскаго заволжское, а затѣмъ дѣлить: 1) московское—на московское, тульское, разанское, калужское, тверское и владимірское; 2) новгородское—на новгородское, архангельское, оружеское; 3) суздальское—на суздальское, арославское, костромское, галицкое, муромское; 4) заволжское—на вологодское, пермское, устюжское, сепірское и оренское.

Я долженъ сознаться передъ И. П. Сахаровымъ, что такого дѣленія наречій вовсе не понимаю; не знаю и не вужу, что могъ питьъ въ вну той знатокъ народности русской, какъ онъ, привилегая подобное раздѣлѣніе. По какимъ признакамъ можно владимірское и разанское наречія соединить въ одно, и притомъ московское? Во всей Росіи нѣтъ двухъ болѣе противоположныхъ наречій, какъ именно владимірское и разанское; если ихъ соединить подъ общими признаками, то дѣло кончено, и у насъ нѣтъ никакихъ наречій. Въще, во всемъ раздѣлѣніи этомъ разнородное совокуплено, однородное разнесено врозьнь. Думамъ, что Н. П. шелъ по какимъ-нибудь произвольнымъ признакамъ, которыхъ до времени намъ не объясняется, хотя М. А. Максимовичъ и вызывалъ его на это и всѣ любители народности приняли бы съ признательностью объясненіе такой загадки. А можно ли обенскій языкъ ставить на рули съ другами, въ вилѣ подпаречія? Вѣдь это языкъ псуственный, вымыщенный псуодоль для плутовскихъ софіщаній торгашей, а не наречіе; тогда надо также признать за наречія языки: бывшыхъ волжскихъ разбойниковъ, конскихъ барышниковъ, конокрадовъ и коноваловъ, нетеробрѣгскихъ и московскихъ мазурковъ и жуликовъ (воровъ), наконецъ и кахтинскій торговый языкъ, и говоръ школьниковъ по херамъ, и проч.

М. А. Максимовичъ («Начатки Русск. Филол.» 1845), устрашаетъ языкъ яжно-русскій, дѣлить сѣверный на велико- и бѣлорусское наречія, а великорусское ( пли сѣверно-руское) основательно на четыре наречія: сѣверо-восточное, гдѣ окають, 1) верхне-руское илл новгородское, 2) нижне-руское или суздальское; въ южной, гдѣ акають: 3) средне-руское пли разанское, и 4) московское, сдѣлавшееся общимъ пли образцовымъ.

Почти все, что М. А. Максимовичъ говорить объ этимъ распредѣленіи наречій, вмѣсто: онъ владѣетъ завидною способностью схватывать по немногимъ данимъ отличительные признаки наречій и подводить ихъ подъ граматическія правила; у меня данихъ много, есть замѣтки и образцы наречій почти всѣхъ уѣздовъ, не только каждой губерніи, а рѣдко затруднялись узнать, по говору, родину крестьянина, не только по четыремъ главнымъ наречіямъ, но и нѣсколько ближе плю точнѣе, но я не сумѣю принести примѣтъ этихъ подъ общія граматическія правила.

1) Въ верхне-рускомъ, говорить М. А., господствуетъ новгородское, обающее, принимающее п за тонкое и (какъ въ малорусскомъ) и опускающее въ третьемъ лицъ глаголовъ окончавіе на т; напримѣръ: онъ возьмѣ, ході, любіи (вопреки Надеждину).

XXIX

2) Нижнее-русское, иля суздальское, окасть, не статьть и вывѣсто ю, не обращаетъ окончанія родительного падежа аго, его въ аво, ево (?).

3) Среднее-русское наречіе, продолжаетъ М. А., обращаетъ о безъ ударенія въ дебелое а, а букву и въ латинское һ, какъ и въ бѣло- и малорускомъ; в остается магкимъ, не произносится какъ ф; въ глаг. 3 л. вмѣсто тв ставить тв; вѣсто прибавочной части сл, употребляетъ сн; вмѣсто о, въ глаголахъ, ы (мью, крыю); но не дзекаетъ, чѣмъ отличается отъ наречія бѣлорусовъ.

4) Московское наречіе обращаетъ о безъ ударенія въ легкое а.

Задѣсь должно сдѣлать слѣдующія замѣчанія: 1) Въ новгородскомъ наречіи опущеніе тв въ 3 л. глаголовъ не только не есть общее правило, но довольно рѣдкое, хотя и весма замѣчательное исключение. 2) Въ суздальскомъ наречіи, вообще въ окончаніи прилагательныхъ, буква з произносится какъ з; напротивъ з) произносять какъ оно ишется также въ видѣ изъятія, въ нѣкоторыхъ мѣстностяхъ ствериаго, новгородскаго говора (о чемъ будетъ говориться ниже), но признакъ этотъ, относимый М. А. Максимовичемъ къ суздальскому наречію, принадлежитъ собствено южному, разанскому.

Противъ самого распредѣленія этого можно только замѣтить, что адѣсь недостаетъ наречій: смоленскаго, спбирскаго, новоросійскаго, донскаго; что названія верхне-, средне- и нижнерусское сбивчивы и не совсемъ удобны. Вирочемъ, спбирское пополнено въ поднаречіяхъ, и, можетъ-быть, это правильнѣе.

Обращаюсь къ изложенію своего взгляда на великорусскія наречія, который, впрочемъ, только дополняетъ болѣе иль менѣе положенія Н. И. Надеждина и М. А. Максимовича.

Огромность пространства, на котором говорятъ рускимъ языкомъ, однобразіе его и постепенность оттѣнковъ въ наречіяхъ къ предѣламъ государства, заставили-было меня пѣкогда подозрѣвать въ дѣлѣ этомъ какой-либо общий законъ, а именно: въ восточныхъ языкахъ господствуютъ гортарные звуки, гласныя а, о, у не такъ рѣско одна отъ другой отличаются и нерѣдко обращаются въ полугласныя; въ западныхъ находимъ полнозвучіе гласныхъ, есть придыханіе (h), есть иногда и носовые звуки, жесткость согласныхъ смягчается; на сѣверѣ много жесткихъ и сплыхъ согласныхъ буквъ, много растянутыхъ двугласныхъ (гласныхъ сложныхъ); къ сему, казалось мнѣ, можно примѣнить и говоръ разныхъ кошцовъ Росіи; но это была мечта. Въ этомъ отношеніи можно только развѣ дошутъ, что пензенское и вятское уо, вмѣсто о, должно быть чудскаго прописхоженія; что тутъ и тамъ осталось въ оборотѣ нѣсколько словъ, принадлежащихъ языку обрусьшаго плени; что по западной границѣ нашей сождѣніе языки осталось не вовсе безъ вліянія на рускій; всѣ остальные оттѣнки выработались, отъ незвѣстныхъ причинъ, дома; вѣроятно, это въ связи съ обруєтѣнемъ разныхъ чудскихъ племенъ, составлявшихъ самую значительную часть населенія Росіи; но оговоримся и тутъ: вслушиваясь въ языки этихъ народовъ, напримѣръ въ корельскій, мордовскій, чувашскій, и прислушиваясь къ скаженому рускому

говору тѣхъ изъ нихъ, кон еще не вовсе обрусьли, не находишь никакой связи между самъ обстоятельствомъ и мѣстнымъ рускимъ наречіемъ. Такъ, напримѣръ, у чувашъ нѣтъ буквъ: б, г, д, ж, з, ц, а вмѣсто ихъ: и, х, т, ш, с, ч; также вм. о, ф, у нихъ: хв, х; но хѣшны, топры, шибой, сола, чаръ, Хвѣдоръ, Хиліпъ (годный, добрый, живой), зола, царь, Федоръ, Филиппъ), говоратъ только плохо знающіе по-руски, обрусьшіе же отстаютъ вовсе отъ этого произношенія, вносять принятая мѣстный говоръ, въ коемъ нѣтъ и слѣдовъ чувашскаго. Поблизости татаръ, калмыковъ, болгаръ, грековъ, армянъ и другихъ иноородцевъ, даже около пѣмцкихъ переселенцевъ, рускіе перенали отъ нихъ нѣколько словъ или оборотовъ; но это вліяніе довольно вичтожно. Молдаване говорить: понеси лошадей; вилы распоролились; канать улощасѣ; и тверскіе карелы хомаютъ вгребку и пнутъ дышло; сождѣли съ башкирами и киргизами русаки безѣлуютъ съ ним на какомъ-то условномъ языке, гдѣ слышшишь: баранчукъ (ребенокъ), марушка, марджа (марья, рускап баба), кургашъ и курпичъ (ягна), мазарки (могила), маханъ (конина), шарабара (хламъ), калтӑ (сума) пир. хотѣ часть этихъ словъ п не татарскія, а калмыцкія. Залѣскій край, на востокъ отъ Москвы, беспроньно весь населенъ былъ разною чудью; Взацлімъ-Залѣскій, какъ Переславъ, Стародубъ на Клязмѣ, Галичъ, Звенигородъ,— всѣ названія эти перенесены съ юга, при основаніи на занятыхъ мѣстахъ новыхъ городовъ; это могло бы послужить поводомъ для принисанія восточнаго наречія вліянію чули; но самое беззаконное къ нему, по говору, сѣверное, и также окающееся, живо скони, а на югъ отъ Москвы акаюшія наречія таже образовались при обруєстѣніи чудскихъ же племенъ. На чемъ основано это столъ существенное различіе? Почему сѣверовосточная обрусьлая чудъ окаетъ, и весь край этотъ строить губы кувшиномъ, а весь югозападъ (и отчасти юговостокъ) акаетъ, почему населеніе это и зовутъ зѣворотымъ и полоротымъ?

Въ мѣстахъ, гдѣ половина мужскаго населенія постоянно бываетъ въ заработкахъ на чужбинѣ, народный говоръ постепенно сглаживается и поддерживается почти только бабами. Нѣкоторыя измѣненія въ говорѣ вводятся и обыкомъ или модой: напримѣръ, шепеляние уралокъ, шкаане самарокъ, вычурное произношение ржевокъ. Само собой, что переселенія надолго, если не навсегда, покидають сильные слѣды стороннаго наречія; въ мѣстностяхъ, напримѣръ, гдѣ покажутъ или чвакаютъ, перѣдко находимъ въ одномъ и томъ же селеніи людей безъ этой особенности въ говорѣ, и иногда нелязая достекаться причны такой странности, пхъ называютъ старожилами; но будьте увѣрены, что въ такой семьѣ говоръ этотъ ведется и держится женскимъ колѣномъ, по которому она въ свойствѣ съ чужбиной.

Образованость и просвѣщеніе сглаживаютъ постепенно различіе наречій, проходя повсюду съ уровнемъ своимъ, языкомъ писменымъ; но это подаетъ много повода къ недоразуміямъ и неполнымъ злоупотребленіямъ: вотъ происхожденіе наречія галантерейнаю, говора лакеевъ и сидѣльцевъ.

8

XXX

Построение городовъ, где сосредоточивается деятельность народа, то около наблюдного и отчасти грамматного населения сренихъ с пословій, то около людей, воскормленныхъ остріемъ пера, повидутыхъ въ гербовомъ листѣ, измѣняетъ исколько и выравниваетъ мѣстный говоръ, образуя въ то же время особенное наречіе, извѣстное подъ названьемъ приказного.

По всему этому очевидно, что мы здѣсь будемъ говорить почти только о языках или паречіяхъ простаго народа, который, но косвости своей, всегда и везде удерживаетъ болѣе кореннаго и самобытнаго, а по повѣжеству въ дѣл ученаго языковѣдія, не умнічаетъ, не испажаетъ языка, какъ мы, у конъ въ этомъ отношении умъ за разумъ зашелъ и природное чуть утрачено. Отъ этого составляемыя народомъ безознательно реченія мѣти, вірныя и правильны; составляемыя же нами, напротивъ, вялы, поныли и ошібочны.

Трудно рѣшить положительно, что называется языкомъ, что паречіемъ, а что говоромъ. Наречіемъ называю общино языки не довольно самостоятельный, и притомъ столь облѣзкій къ другому, что, не пуждаясь ипъ своей особеной граматикѣ, ни же въ словарѣ, можетъ быть хорошо понимаемъ тѣмъ, кто знаетъ первый. Называютъ также паречіемъ, болѣе въ политическомъ смыслѣ, собственной, мѣстный говоръ особенной страны, также языки мѣстный, испаженный, какъ полагаютъ, отшатывшійся отъ кореннаго язіка, родившійся отъ смѣсѣ двухъ и болѣе языковъ. Вольѣе языки, которымъ говорить большинство, а тѣмъ болѣе собственное образованное, языки писменный, принимается за образцовый, а всѣ уклоненія его за паречія. Спорить противу общаго за-кова господства прослѣщения нѣзя; но господство того мало другаго паречія надъ прочимъ—дѣло случайное, п всѣ онъ равно испажены и равно правильны. Возми у насъ въ былое время Новгородъ, Псковъ или Судальѣ перевѣсъ надъ Москвою, и нынѣшній московскій языкъ слылъ бы мѣстнымъ паречіемъ. Поэтому не было бы повода почитать московское паречіе болѣе чистымъ и иравильнымъ, чѣмъ мало-или бѣдорусское, если бы это паречіе не обратилось въ языкъ правительства, писености и просѣшении.

За самостоятельный, но развитію и обращенію, языки должно признать тотъ, у которого есть своя грамата и писменности; за паречіе—незначительное уклоненіе отъ него, безъ своей граматы и писмености; говоръ — еще менѣе значительное уклоненіе, относящееся болѣе къ особенностямъ произношенія и напѣву, по пословицѣ: что городъ, то поровъ, что деревия, то обычаїи, что дворъ, то говоръ.

Взяточнія: мольвѣ и речь могутъ служить для обозначенія поднаречій: мольвѣ отвѣтнѣаетъ болѣе подчиненому понятію паречія, а речь более относится къ говору.

Человѣкъ не можетъ писать одинаково хорошо или ровно на двухъ языках: на это оконченой и ограниченой природы его недостанетъ. Нѣтъ мысли, нѣтъ думы, нѣтъ понятія безъ словъ. Плотская природа наша не даетъ духовному началу въ насъ никакой власти безъ словесной речи. А на какомъ языке и мыслю.

на томъ только я и могу писать: начае это будетъ не подлинникъ, а переводъ. Вотъ почему всѣ мы дурно пишемъ по-руски: способности наши смолоду угнетены изченьемъ иностранныхъ языковъ; насъ заставляютъ говорить на ихъ отъ колыбели; мы читаемъ болѣе книгъ иностранныхъ — за что, кенечно, писать на насъ нельзя, но такимъ образомъ, отставъ отъ одного берега и не приставъ къ другому, мы незамѣтно пригняемъ устvenныя способности свои и дѣлаемся тупѣе, не булучи всилажъ, ни асно выразиться, ни асно мыслить.

Обращаюсь теперь къ самому распредѣленію паречій.

На распутіи промежъ Ростова, Новагорода, Твери, Влалініра, Судала, Рязаны, Курека, Смоленска и другихъ городовъ, на рѣчкѣ, посвѣшей чудское названіе «мягкой воды», основалась Москва, на два-девяносто верстъ отъ бѣлкайшихъ къ пей древнихъ столицъ, и она же соединила ихъ подъ свою державу. На этомъ общемъ распутіи столкнулись наречіи или говоры четырехъ странъ, и тутъ образовалась свой говоръ, принятый нынѣ какъ образовочный, хотѣа даже и москвчи не осталось безъ присловья: «Съ Масквы, съ насада, съ авашніова ряда,» потому что речь ихъ болѣе прибѣжается къ дѣанью.

1) Птакъ, первымъ наречіемъ великорусскимъ будетъ у насъ московское, самое малое по заимнаемой имъ мѣстности, самое общирное по распространеннію своему на всю Русь. Московский наречіемъ говоритъ самая необѣдзая часть народа, почти только въ стѣнахъ Москвы; но это языкъ писменный и правительственный, и языкъ высшаго, а отчасти и среднаго собствія, языкъ всѣхъ образованыхъ русскихъ, московскаго дворянства и купечества. Н въ этомъ наречіи слышатся пногда неправильности, въ родъ: онъ былъ ушедши, мы были пріхавши; но такъ-какъ обороты эти не могли зайти туда съ языковъ иностранныхъ, развѣ съ татарскаго, на котором есть нѣчто похожее, то, межьѣ быть, и слѣдовало бы непразить не московское наречіе по граматикѣ Н. П. Греча, а наоборотъ, Греча граматику по московскому говору. Не шуты, граматическая неправильность эта въ общемъ поду и всей Руси, почему же не признать ее правильною?

Если подняться на золотыя маковки бѣлокаменой, то можно окинуть глазомъ пространство во всѣ четыре сторены, гдѣ уже говорятъ пначе, и едва ли не во всѣ четыре сторыны начае Видно тутъ, на распутіи, столкнулись всѣ паречія и говоры наши и пзя ихъ вырабогалося новое, котороѣ, по закону господества луха падъ плотію, усвоило себѣ нѣкъмъ не оспариваемое первенство.

Въ Москвѣ говорятъ высшой, высокой речью, то-есть любить гласный звукъ а и замѣнять пмъ звукъ о, коли на немъ икъ ударены. Говорить: старашо: ганарить, талкавать, на это дѣанье бываетъ умкреное, пногда а слышится почти только полуглашное; оно составляетъ средину между двумя говорами, которые рѣзко и до приторности придерживаются двумъ крайностямъ: речи на а и на о. Только немногие московки растанавливаютъ сologi, въ плавной, важной, пѣвучей речи своей, и произносять

XXXI

московское а протягните, полноте- сище: больше же частію пис-
менный зиакъ о, безъ ударення, сымается на икъ подъ звукъ а:
прошу простить нить это плотницкое выраженье. Чадо, чудо слы-
шится и в самой Москвѣ почти какъ чадо, чюдо; прочіе звуки
чисты и отчетисты; бука г пропизносится не очень круто, въ нѣ-
которыхъ словахъ съ легкимъ придыханьемъ; есть разница въ
пропизношений словъ: гробъ или голубъ, п богатый, Господи
(grob, hospodi). По этому поводу въ одной лѣтописи говорится, что:
«появлялась нѣ цыны философи, наченіе штъ Осподи вмѣсто Гос-
поди;» эти философи очевидно были нѣ вчые съ юга. Далъе: окон-
чанія аго, ого, яго, его измѣняются въ аво, ева; бова въ бесѣд
примѣшваютъ менѣе поземныхъ словъ, чтѣмъ въ другой сто-
лицкъ нашей, охотно и безъ натяжки употребляютъ коренныя рус-
скія слова и перѣдко даютъ речи хорошій русскій оборотъ.

Въ московской губерніи говорить различно: въ К. линѣ, по-
новгородски; въ Можайскѣ, почти по-емоленски (хвилинѣ,
целовѣкъ, уфость); въ Коломинѣ, по-разанскіи; въ Богородскѣ,
по-суздальски. Во многихъ мѣстахъ московскаго уѣзда можно
слышать: идравъ, лицовъ, олинѣовъ; также ручникъ и вечерница,
вмѣсто утильника и посидѣлокъ.

Огъ Москвы на сѣверъ господствуетъ наречіе новгородское:
на югъ, разанское; на востокъ, владимірское; на западъ, емоленское.
Объяснимъ это лиже, принявъ тотъ порадокъ для
наречій этихъ, который удобѣе.

2) Отъ Москвы на востокъ, въ самомъ близкомъ растояніп,
замѣтна уже наплошность пропизносить звукъ о всюду, гдѣ онъ
есть на письмѣ; около Владаміра оканѣе достигаетъ уже высшей
стенени; тамъ, для полигогласія, вставляютъ о ю многія слова:
Володиміръ, волыга (вага), бѣлого (благо) и прочее; сверхъ того,
даже самое а, безъ ударення, нерѣдко обращается въ о: стокапъ,
холать, озать, торокатъ, Огрофена, Просковья. Ондрей. Этотъ
говоръ идетъ далѣе на востокъ чрезъ всю Росію, не исключа
Сибири, хотя въ разіыхъ мѣстностяхъ подверженъ частнымъ паз-
мѣненіямъ, но вообще нигдѣ, кромѣ развѣ Костромы и Вятки, не
достигаетъ такой крайности, какъ во Владимірѣ. Во владимір-
ской и арославской оканѣе это уже впрочемъ много смягчилось
тѣмъ, что большая часть мускаго населенія промышленіетъ вы-
родины своей; въ костромской, мѣстами, весна замѣтна примѣсь
или влѣяніе новгородскаго говора; по на Вяткѣ, онъ певыносипо
грубѣ.

3) Отъ Москвы на западъ высокій говоръ или оканѣе постепенно усиливается п, принимая еще нѣ сколько другихъ особенностей, переходитъ въ паречіе бѣлорусское, которое вовсе не терпить звука о, замѣтная его, безъ ударенія, звукомъ а; съ удареніемъ же, звукомъ у пли уы. Буква а съ удареньемъ почти сдавается: хадовіць (ходить), г(н)аарушка (горка); столъ пропизносится ста.ъ, стужъ, сн. аў; бол.къ: вац.мъ вуыкъ и пр.

Это западное, бѣлорусское отвращение отъ звука о и насиль-
ственное обращение его въ а, равно какъ и противное сему, на
востокъ, поражаетъ ухо наше пиріятно, особено противно первое.

4) Отъ Москвы на сѣверъ языкъ принимаетъ говоръ нового родскій, который очень близокъ ко владимірскому, и хотя въ различныхъ мѣстностяхъ выказываетъ свои особености, не менѣе того едва ли представляетъ общей всему краю отлѣчительный признакъ. Вѣрийшая примѣта, коли слышится и вмѣсто ъ, какъ на Украйнѣ: хлибѣ, синно, бида, но это встрѣчаемъ не велѣть. Что въ промежуточной Твери господствуетъ смѣшеніе наречій, объ этомъ было уже упоману выше.

5) На югъ отъ Москвы разливается наречіе разанское, которое, отличалось отъ западнаго или емоленскаго гораздо положительно, чтѣмъ сѣверное отъ восточнаго, раздробляется почти по губерніямъ на говоры. Въ разанскомъ наречій акаютъ, замѣная лаже е, ю бунками а, я, напримѣръ: табѣ, ялю; нэ о съ удареніемъ сѣлѣю; сверхъ того пропизносятъ окончанія аго, яго какъ оно пишется, не вставляя в вмѣсто я.

6) Отъ этихъ наречій отличается нѣ сколько еміпреское, смѣ-
шаное, часто перестанавливающее уларенія, но бова окажшее, и

7) Новорусское, смѣсь велико- и малорусскаго. Сюда же можно причислить п говоръ донской, пли, пожалуй, назвать его осемымъ.

Пзъ этого видно, что главныхъ раздѣлій только два: вы-
сокій и низкій, пли акающій п окажущій, пли свершенный и
южный (отъ Москвы) говоры, изъ коихъ каждый дѣлится на два
(сѣвер. п востч. окажющіе, южн. п запад. акающіе), въ которыхъ
есть еще подраздѣлія.

Вотъ семь наречій русскихъ, пли же, за исключеньемъ москвскаго, какъ писемаго, а еміпрескаго и новорусскаго какъ бо- лѣе смѣшанныхъ, только четыре, но четыремъ странамъ свѣта отъ Москвыъ; съ ними, а равно съ видами пхъ, необходимо познакомиться каждому, кто занимается собираньемъ простонародныхъ словъ, пли бова пзучаетъ языкъ пашъ отъ корня, а не отъ скороспѣлыхъ ягодокъ съ червоточной. Расмотримъ каждое изъ четырехъ наречій этихъ нѣ сколько полробнѣе.

Сѣверное наречіе, пли новгородское, ильменское, верхне-русское, господствуетъ на сѣверѣ отъ Москвы и па сѣверо-востокъ. Давно уже было замѣчено сходство этого наречія съ малорускимъ. Можно бы предположить, что племенскіе славяне, огласившиеся въ половинѣ IX вѣка, вышли съ юга, отѣлѣившись отъ славяни дѣнниковъ, и приспесли съ собою на сѣверъ южное наречіе; но М. П. Поголинъ замѣтилъ противъ этого, что не только во время Рюрика, да п до нашествія татаръ, въ Малой-русі яшло не нынѣшнее плема; въ противополѣе случатъ въ южныхъ лѣтонасцахъ нашыхъ осталось бы большѣ слѣдовъ малорусскаго наречія, и украинцы, народъ п'вучій и весна склонный къ думамъ и былнамъ (въ противность велкорусамъ), соцнапѣли бы въ памяти своей хотя Владаміра; по этого икъ, а есть на Украйнѣ много воспоминаній о Карпатѣ, откуда народъ этотъ, вѣролитно, вышелъ въ поздѣйшее время, и гдѣ понынѣ русцы и русанцы говорить этимъ же самымъ наречіемъ.

Но тѣлѣ-какъ при всемъ томъ рускіе пришли на Пльменъ съ
ога, съ общей, ближайшей къ намъ, родинѣ всѣхъ славянскихъ

XXXII

племень, то можно кажется сказать, что новгородцы понынѣ удержали въ языкъ исколько болѣе псконнаго, тогда какъ, по направлению на Раззнь и на Владиміръ, языкъ этотъ, при смѣшении народа съ чудскими племенамъ, принялъ тутъ и тамъ другую краску.

У Новгородцевъ впрочемъ граматика и самый говоръ воverse не малорусскіе, а великорусскіе, такъ что въ общинъ съ Украйною словахъ большейю частью и ударенье перенесено на другой слогъ, на великорускій ладъ; неменѣе того мы слышимъ тамъ немало украинскихъ словъ, неизвѣстныхъ въ восточномъ, также окающемся, наречіи. Южное или разанское наречіе могло принять исколько малорусскаго по соцѣдству; но какимъ образомъ слова эти повали на сѣверъ? Можетъ-быть разгадку надо искать въ томъ, что слова эти зашли на сѣверъ не изъ Малой, а изъ Бѣлой-русіи, чрезъ Тверь и Псковъ; тогда главное сходство новгородскаго наречія съ кіевскимъ ограничиться наклонностію перванаго къ замѣнѣ буквы ю буквою и; но правда, что мы встрѣчаемъ на сѣверѣ исколько малорусскихъ словъ, которыхъ въ бѣлорусскомъ наречіи иѣтъ. Вотъ исколько десятковъ словъ, для примѣра, записаныхъ въ разныхъ сѣверныхъ губерніяхъ:

### Новгородской.

<table><tr><td>Поцюха, чулки.</td><td>Орать, пахать.</td></tr><tr><td>Черевики, башмаки.</td><td>Дѣковаться, насмѣхаться.</td></tr><tr><td>Свитка, сермяга.</td><td>Пѣунъ, пѣтухъ (млрск. пивень).</td></tr><tr><td>Швецъ, портной (въ малорусск. Скина, ломоть, чеботарь).</td><td>Чуть, чуять, слышать.</td></tr><tr><td>Почекать, подождать.</td><td>Хоронить, прятать.</td></tr><tr><td>Позвонецъ, колокольчикъ.</td><td>Даси, дашь.</td></tr><tr><td>Домовише, гробъ.</td><td>Ослонъ, стулъ.</td></tr></table>

### Тверской.

<table><tr><td>Трōхи, мало.</td><td>Толокà, помочь.</td></tr><tr><td>Сподобить, полюбить.</td><td>Горѣлка, водка.</td></tr><tr><td>Дōсыть, довольно.</td><td>Хата, изба.</td></tr><tr><td>Краше, лучше.</td><td>Вжіхнуться, спугаться.</td></tr><tr><td>Горше, больше.</td><td>Дўж(е)а, очень.</td></tr><tr><td>Полица, полка.</td><td>Знайті, найти.</td></tr><tr><td>Шкода, изъянъ.</td><td>Ц(м)убуля, лукъ.</td></tr><tr><td>Зробить, сдѣлать.</td><td>Хувать, прятать.</td></tr><tr><td>Упёрши, впервые.</td><td>Сопсовать, испортить.</td></tr><tr><td>Торба, мѣшокъ.</td><td>Чоретовать, спасать.</td></tr></table>

### Олонецкой.

<table><tr><td>Ледàшйй, плохой.</td><td>Робить, работать.</td></tr><tr><td>Худоба, имущество.</td><td>Слухать, слушать.</td></tr><tr><td>Сукмӑнка, понитникъ.</td><td>Голосить, выть, плакать.</td></tr></table>

### Вологодской.

<table><tr><td>Бажй(а)ть, желать.</td><td>Що, что.</td></tr><tr><td>Гоготать, болтать, говорить.</td><td>Добродій, благодѣтель.</td></tr></table>

<table><tr><td>Годъ, годи, довольно.</td><td>Завсе, всегда.</td></tr><tr><td>Губы, грибы.</td><td>Добре, хорошо.</td></tr><tr><td>Долонъ, ладонь.</td><td>Заразъ, тотчасъ.</td></tr><tr><td>Дидина, жена дяди.</td><td>Осмокотать, обсосать.</td></tr><tr><td>Робить, работать.</td><td>Притулиться, прислониться.</td></tr><tr><td>Хлюпать, ходить по грязи.</td><td>Опинаться, мѣшкать.</td></tr><tr><td>Смаковать, вкушать.</td><td></td></tr></table>

### Архангельской.

<table><tr><td>Галізка, кусочекъ.</td><td>Послухмӑный, послушный.</td></tr><tr><td>Гукать, кричать.</td><td>Ручникъ, утиралиныкъ.</td></tr><tr><td>Едный, одинимъ-одинъ.</td><td>Стрѣлить, выстрѣлить.</td></tr><tr><td>Женка, баба.</td><td>Мѣхоноша, кто мѣшокъ носить, на колядкахъ.</td></tr><tr><td>Запатрать, замарать.</td><td>Оча(и)мюкъ волосиникъ.</td></tr><tr><td>Капость, пакость.</td><td>Звонъ, колоколъ.</td></tr><tr><td>Колышень, водная зыбь.</td><td></td></tr></table>

### Пермской.

<table><tr><td>Боклӑга, боченокъ.</td><td>Клокà, кочерга.</td></tr><tr><td>Верещать, визжать.</td><td>Жиленя (жмёня), горсть.</td></tr><tr><td>Досконӑліно, подилю.</td><td>Моторный, бойкій, проворный.</td></tr><tr><td>Заплóть, заборъ.</td><td>Ночовки, лотокъ.</td></tr><tr><td>Калюкъ, челюкъ.</td><td>Савноваться, удивиться.</td></tr></table>

Независимо отъ словъ, сходство новгородскаго съ малорусскимъ, по провизношению, заключается въ слѣдующемъ:

1) Говоръ низкий, на о. 2) Н вмѣсто ю. 3) Въ окончаніи прилагательныхъ произносатъ г, а не в. 4) Буквы в, у замѣняютъ другъ друга. 5) Буквы ф, х, также, 6) Частица що вмѣсто чтó.

Всѣ примѣты эти не общія, но всѣ онѣ встрѣчаются мѣстами въ области новгородскаго наречія.

Къ новгородскому наречію надо причислить: Новгородъ, Тверь, Псковъ, Питеръ, Олонецъ, Архангельскъ, Вологду, отчасти Кострому и даже нижегородское заволжье, Вятку и Перьи. Повторяю, предѣлы наречій и губерній или уѣздовъ не совиадаютъ: въ цѣлой области этой крайнія полосы переходящиеся солыременъ сырты и рѣки послужатъ для болѣе точнаго и положительнаго разграниченья наречій, но при нынѣшнихъ давныхъ мы невсилахъ этого сдѣлать. Въ псковской гб. по уѣздамъ, слышится сильное вмѣшательство бѣлорускаго, а въ тверской господствуетъ смѣшенье наречій; въ вологодской, костромской; вятской и пермской мѣстами теряются и послѣдніе отлапиченные призираки новгородскаго говора отъ владимірскаго; зауральская часть Перми, по наречію, приналажить Сибирь; даже часть костромской и нижегородской приналажить новгородскому наречію, примѣть Кологривъ и Городецъ (а часть колоригцевъ разанскіе переселенцы, и понынѣ акаютъ), тогда-какъ Кострому и Нижній беспорно отнести надо ко Владиміру. Въ Питерѣ всего замѣтнѣе прямое искаjenie языка на француский и особено на нѣмецкий ладъ; карелы, зыряне, пермяки, вогулы, вотяки, черемисы, русѣя, перечинавajuть нѣсколько языкъ нашъ. Чудскія племена вообще легко теряютъ

XXXIII

языкъ и народность свою и вочью русъють; это надо помнить, раз-
сматривая карту П. П. Кеппена: болѣе половины Росіи или пода-
выхъ еа носатъ на себѣ еще признаки разныхъ чудскихъ племенъ.

Въ новгородскомъ наречіи находимъ мы всего болѣе старинныхъ
рускихъ словъ; грамотность и расколъ въ племени этомъ болѣе
распространены и церковный языкъ ему знакомъ ближе. Слова,
какъ: постать (пашня), студенецъ (колодезь), выть, уповодъ
(участіе) дня, опакуша (изнапка), грѣать (каркать), столо-
ванѣе (пиръ), оѣтповѣдь (отвѣтъ), бѣлотъ (великанъ), борзо
(очень), гонъ и гоны (часъ зѣды), веретіе (открытая возвыше-
ность), верь, доспѣть, послухъ, сполохъ и проч. извѣстны
только въ новгородскомъ наречіи.

Тамъ же находили многоъ мѣстныхъ словъ, не древнихъ и не
перенатыхъ: божантко (крестный отецъ), умрашка (покой-
никъ), тажелкѣ (бобочал сермяга), береженникъ (изданичный
сарафанъ), босовники (туфли), домаха (домостѣдка), поиматвся
(обещаться), поспасать (поблагодарить), поланить (погодить),
жеіалка (свѣча), зазорить (зажечь) и проч. Такихъ словъ въ
новгородскомъ наречіи гораздо болѣе, чѣнъ въ прочихъ.

Есть на съверѣ также немало словъ, употребляемыхъ тамъ въ
иномъ значеніи: заколоть кого, значить ушьбитъ; клѣкать —
побираться; доходный — доступный; бродить — проказить;
мостъ — сѣни; молѣть или принять, освѣлжевать, — рѣзать
скотну; краска — кровь; дворецъ — засѣороль; потерять —
стубить, убить; кругъ — колесо; пахать — месті; бѣдно —
досадно; дивно — много.

Опшемъ примѣты новгородскаго наречія:

1) Звукъ о господствуетъ, произносится всюду гдѣ пишется и
даже иногда замѣняетъ а безъ ударенья, напримѣръ: тороканъ,
кознà (*), боранки; даже пногда ударенье, вопреки московскому,
переносится на о или ё. напримѣръ: вы говоритё, видитё, дь-
вочка, дьвонька, завсѣда, никойда.

2) Гдѣ мы пишемъ ль, тамъ новгородцы произносятъ и, какъ
длямъ льтъ въ Малой и Червоюной-руси. Примѣтъ эта существа,
потому что не встрѣчается ни въ одномъ изъ прочихъ наречій;
по она и не есть общая во всей области съвернаго наречія, а
встрѣчается только собствено по губерніи новгородской, по твер-
ской (тамъ, гдѣ окаютъ), въ съверной части петербургской, по
Ладогѣ, и по сослѣдству въ вологодской. Мѣстами слышится то же
и въ отдаленіи отъ этихъ мѣстъ, напримѣръ у Кологрива, кост-
ромской, у Городца, иниферодской губерній.

2) Звукъ е мѣстами не такъ часто переходитъ въ ё, какъ въ
восточномъ наречіи: ты ведешь, мы ведемъ, ты смѣшешься,
женка, черный, въ этихъ и другихъ словахъ произносятъ е, а
не ё. Говоратъ даже колцѣ, хорошѣ; но вмѣсто онъ, она, его,
слышимъ: ёшь, ёна и лія, свиновъ и евѣный. При вставкѣ е,
для полногласія, оно обращается въ ё съ удареньемъ: верѣхъ,
добёръ, склѣзко зѣлъ, вмѣсто: верхъ, добръ, скользко, золь.

(*) Въ акад. нар. мѣстами говор. копна, съ перепосылъ ударѣнія.

4) Окончанія аго, ло, ого, его, вообще произносятся помо-
ковски, т. е. въ вмѣсто г, но въ концѣ слышно о; мѣстами одна-
ко жъ произносять букву г, и говоратъ: твого, маго, доброго,
худою; этотъ говоръ легко отличается отъ разанскаго, гдѣ го-
воратъ какъ наисано: тваго, маяго, добраго, добрая и
дѣбрава.

5) Буква г отвѣчаетъ латинской г, и произносится немного
тверже московскаго, приближась къ к; придыханія же (h), въ
которое буква эта обращена на западъ и югъ отъ Москвы, на
съверѣ (и на востокѣ) не знаютъ вовсе.

6) Третье ляцо глаголовъ оканчиваютъ на г (а не на г), пи-
гда откидываютъ тъ: онъ возьмѣ, онъ ходи, любой; ёшь браж-
ничкає, хрѣсной полѣде; около Броницы слышимъ даже ёшь
пѣдя, любл (ми. ч.). Это признакъ весма существенный, для
отличія новгородскаго говора отъ владимірскаго; но и въ пер-
вомъ такой говоръ не общий.

7) Творительный и дательный падежи ми. ч. замѣняются одинъ
другимъ: признакъ существенный, но также не общий. Новгородецъ
ходитъ ногамъ, беретъ рукамъ, кобетъ виламъ; онъ идетъ
къ нами, благодаренъ вами, даетъ осваюшадьми. Мѣстами
(Боровичи) путаютъ также родительный и предложный падежи
женскаго рода: изъ Москвы, у рѣкъ; поди къ рѣкъ, ударъ по
рукъ, отъ ногъ, стоять на одной ногі. Пэрдѣка винительный
падежъ уопгрѣляютъ некстати съ предлогомъ: читать въ книгу;
курить въ трубку.

Остальные признаки еще меіте общи по всей области новгород-
скаго наречія; а такъ какъ а не беру на себя дѣлать подраздѣле-
нія или опредѣлять прямо по мѣстности поднаречія, то и выйнушь
здѣсь только особыя замѣтки, по губерніямъ и уѣздамъ.

Г. Новгородская. Въ Броницахъ слышимъ: идета, си-
дита, смотрита, вмѣсто: идетъ, сидитъ, смотритъ; мы-ка съ
евоюнаова двѣсъ копіёсъ не разбогатсіе. Боровичи дзекаютъ:
за дзѣрево циной сойдемьми; тесянъ, тесинъ тсебѣ! Но еще
болѣе, чѣмъ дзеканье, распространено, почи отъ Ладоги до Бѣд-
озера, картавость другаго рода: поканье и цваканье или чавканье,
т. е. взаимная замѣна буквъ и, и одной другою: курича, улича,
черква, чолковый; целовѣкъ, гоцѣть, честь, сцытать.
Странность эта не можетъ, впрочемъ, служить особенной примѣ-
той: она встрѣчается также и въ прочихъ наречіяхъ (и болѣе на
изанмихъ предълахъ двучь говорѣе), изпримѣръ, въ восточномъ:
во владимірской губерніи; въ Ардатовѣ, иниферодской; въ южномъ:
въ пензенской мешерѣ, таже около Каспмова, даже у Можайска;
въ съверномъ же: въ Шевкурѣнѣ и пр.

Въ Гириловы можно услышать восточный, особенно спирскій,
просье: чего ты отлаешь? Тамъ же баба говоритъ дочернъ:
Шурка, постановъ селенякъ на бабурку, а сама полѣзай
на верѣхъ! т. е. Сашка, поставь горшокъ на загнетку, а сама
полѣзай на чердакъ.

Въ Череповцѣ говорить: мѣнія дзенія; ико вмѣсто чті;
купѣчъ; свитъ концѣетца; букву в, послѣ гласной, позѣняютъ

9

XXXIV

въ у: н'юуо, п'юцю (пиво, пивцо); галки нал'атятъ, надо с'ясть, хочу исть (и вмѣсто й). Уѣздъ этотъ раздѣляется Шекской пополамъ: но нагорной сторонѣ, жители бойчѣе, виднѣе и наречіе ихъ почище; на лѣсной и болотной сторонѣ, жители вялы, невид- ны и болѣе искажаютъ языкъ.

У Б'юлозера говорятъ: уб'ѣгъ, сб'ѣгъ, встрѣл'ъ (встрѣтл'ъ); умалительныя въ большомъ ходу; й'ѣ й'на, архимандрикъ; хва- тера, хвилинъ, Хвилинъ; мѣстами цокаютъ, но не всюду.

Около Новгорода любятъ частыцы: ка, се, то: мы-ка не ходимъ; се-то въ другорядъ былъ; на Б'юлозерѣ слившио болѣе отг: говорятъ-отъ малый-отъ былъ; въ Боровичахъ прибавляютъ чу: тало-чу, поди-чу.

Въ Боровичахъ:

Въ Новгородскомъ уѣздѣ:

Тюлта-б'юлая смородина.

Накша-шуйца.

Въ Чеповцѣ:

Коршуйка-курица.

Ст'упин-лапти.

Гош'йль, принзасать.

Калин(г?)а-б'рюкова.

Тагушки-рукавицы.

Хрина — первый калустый

листъ.

Доль, д'лина.

Губ. тверская, по говору, самая безобразная, пестрая и смѣ- шаная. Тула петри переселалась со всѣхъ концевъ, по новоду смутъ, войнъ, мора и пр.; адѣсь много карелы, и дикой и обру с'швейей, наприкър село Васлѣво, у Торжка. Обще окажотъ, дзекаютъ, цокаютъ и чвакаютъ, слышно и вмѣсто й, даже пиогда вмѣсто е: Павинъ. Вставляя ю вмѣсто у, даже вмѣсто и, говорятъ: т'кютъ, женотъ, возьотъ, рубютъ, водятъ, стюдено, и напротивъ, ставятъ у тамъ, гдѣ его н'ятъ: утвори, уторри, упорзать палецъ, упорознилъ, узорода, с'палкуй, съ охот- туй, в'шуную. Творит. п. дат. падежи множественаго числа замъ- няютъ одинъ другимъ. Сколько у тебя братовъ, подушковъ, стекловъ. Я выстиру, сб'юу, сд'юу (выстираю, сб'юаю, сд'я- лаю); я дивусь, выду (дивлось, в'даю); тупай, мотри, врё(шь); тихонькуй, съ.матерьюй, съ дочерьюй; но даже въ тверскою ул'атъ есть селенія, гдѣ акаютъ, ио-разански. Обще говоръ скоръ и р'взокъ, отчего, наприкъръ, кушалей прозвали частобаями.

Въ Волочкѣ говорятъ: мы знаема, д'тлаема — а вмѣсто т: принесай, унесай, вмѣсто: принес, унес; мускія имена окап- чиваютъ на гласную, а женскія на т'п'й: Авдот'ь, Ульянь, Сте- пухъ, Анюхъ; а вмѣсто Любовь—Любава; Петрей, Митрей, Милай (Нилъ); х'ито, м'исто, в'икъ, р'нка; цокаютъ, но говоръ болѣе новгородскій, а на границъ съ Валдаемъ буквы и, ш, замк- няются одна другою: ми, м'ило, полинь (мы, мыло, полынь). мыло, мылость (мило, милость).

Въ Торжкѣ большей частью говорятъ по-московски, на а, но также весна разнобразно картавятъ: идзи въ дзеревню: онъ тисше тесня ходзитъ; мѣстами: ц'об'о, черковъ; хлиб'о, сино; мѣстами противный этому говоръ: ня буду, ня хачу, яг'о, ям'у,

лиц'о; и опять радомъ и вмѣстъ съ этимъ разанскимъ говоромъ: цин'юба, тоб'ь, б'юрарш'иі, целов'къ, чилыкъ, чел'къ, черка, черква; вмѣсто: родять, ходать — родзютъ, ходзютъ; свое- идрав'ный, терп'ленье, м'ордва (морда); путаютъ палежи, твор. и дат. ми. ч., родит., дат. и предл. ел. ч.; на р'ки, на Мсты, отъ своей жень. Новоторки (горожанки) говорятъ жеманно, съ проволочкой на шпяшахъ и твердыхъ гласныхъ, немного въ носъ: мушшина, ж-жен'ш-шина.

Въ Корчев'ь, не-смотря на близость Москвы, господствуетъ говоръ новгородскій, съ цоканьемъ и дзеканьемъ: послѣдняго по- чти нигдѣ не найдешь въ новгородскомъ говорѣ, кропѣ тверской губерніи. Буква л, послѣ гласной, какъ въ Череповцѣ, измѣняется въ у: видзну, поймау, соунышко, сп'дѣука (ст'дѣлка).

Въ Старин'ц говорятъ на а и на о, по приходамъ: здѣсь за- мятно соц'дѣство Смоленска; не ставятъ и вмѣсто й. Пит'ехъ вм. патерыхъ; юшадевъ; итти в'къ облѣни; вотъ гапила пя- влета, такъ гапила! драл'но (очень) ражо, дрянно жалобно! Старичанокъ дразнать: Возли 40 а'тынъ! « Сороци не сороци, а менше рубля не возму. » Зубан'ц дразнать: Ты кто, молодеч'ь? Зубчовской купеч'ь; а гдѣ был'ь? Въ Москвѣ по м'иру ходил'! Въ Зубновъ слѣды новгородскаго наречія еще болѣе пачечаютъ п смѣшивается разанское со смоленскимъ. Ч'ы- ков'ый, чап'л, цево, цово, чово, тово, яг'о, яль; ум'ывӑццы, бож'иццы; путс'с'ль, бачюшка, стр'цил'ь, зем'ч'ицъ, тв'ты, стин'льо (векин'льо); хошя, чил'оц'ый, сващель'никъ; картин- ковъ, лат'въ; имена уролютъ, какъ въ Волочкѣ: говорятъ по- курски: онъ ходить, впить, гулять, и до-того сбѣлись въ про- изношеніи а по, что говорятъ: мы имъ пад'римъ, т. е. а вм. о, потоп' о вмѣсто а, и еще съ ударен'ением!

Во Р'жев'ь находил' еще болѣе непрятную смѣсь, въ которой господствуетъ б'лгорукое, но, къ уливлен'ю, есть и малорусскія слов'я. Цокаютъ, дзекаютъ, г пропизносять прид'вяльнемъ, ставятъ х вмѣсто ф, и наоборотъ; у вм. в, я вм. е; я вм. о; двойное ш вм. ш; но говорятъ по-великоруски: евто, эвтотъ, какой, каким' (а не якой, якимъ); гов'бюроц'ь, усё, уц'ора, вōцинна (очень), дошовъ и доюу (домой), яшто (еще); пох'аживу вмѣсто похаживаю; кур'и(ш), кур'амъ, и даже по-новгородски, цутаютъ падежи. Горожанки приторно распѣвають.

Б'лжечанъ дразнать: Насшей р'ци ц'юцсе въ свити питу! Здѣсь рускіе говорятъ еще хуже карелъ, которыхъ узнать легко потому, что у нихъ баба онъ, муж'къ она; онп также приносять лошадь, ломать веревку, отрываютъ или рвутъ налку и ог'ююлю; б'лжечанки говоратъ невыносимо нараспѣвъ, отрыва коротко весь слоги, кромъ послѣдняго, который растягвають: Д'ом'в'ай (т. е. vozька), ю'ов'я.т'айсь г'ий ты-ы? Сравнивал' приятный наив'ъ говор'комъ олончанки съ бесмысленымъ наив'омъ б'лжечанки, понимаешь, чт'о-такое значить просодія.

Въ Кашинъ и Колазинъ слышится что-то ярославское, го- воръ становится еще влже, на о, но говорятъ: с'ивир'а, к'аминь, ц'оловикъ, также ковд'а, в'ною, а то и другое есть уже примѣта

XXXV

съвернаго наречія; также покаять, но не ведлъ; рѣдко чвакаютъ; вмѣсто частыцъ та, то, слышно болѣе отъ, ко, тко и притомъ не безразлично: къ сущ. м. р. на з придаютъ отъ: человѣкъ-отъ; къ средн. р. придаютъ то: лицо-то, яйцо-то; къ жин. р. и бовше ко мн. ч. придаютъ частыцу тѣ пли те; та вовсе не слышно: церковь-тѣ, баба-те, люди-те. Многоль у цѣя комнатовъ? Сколько горницей? Мое употребляется вмѣсто мой: это мое цыгленокъ.

Въ Осташковъ, и еще болѣе въ Веселонскъ, наречіе новгородское. Около первого однако же слышно влѣаніе Пскова, и часть осташей цокаетъ: цасо, пдъ, т. е. поѣзжай, ипр.

### Особенныя слова Тверской губерніи:

Старица.

Осташковъ.

Конюхъ—ковшѣ.

Жагрӑ—трутъ.

Саянъ—саранънъ.

Вѣльюдье—дѣло.

Гапить—кричать, ревѣть.

Жиш(ж)ка—поросенокъ.

Рожевъ.

Весьёюнскъ.

Цанѣла—сковорода.

Внѣлѣа—шатунъ.

Упѣдиться—испугаться.

Дулора—храни.

Судипца—кухня.

Зобать—хлебать.

Губ. псковская далеко не представляетъ той вестроты и смѣшения наречій, какъ тверская, но и тамъ Псковъ, Порховъ, Холмъ болѣе приналажать Новгороду, а Опочка и Великіе-Луки Бѣлорусіи, хотя и не на столько, какъ тверское заволжье (Ржевъ). Вобще псковское наречіе отличается превратнымъ удареньемъ и искаженьемъ словъ. И здѣсь замѣняютъ дат. и предл. ж. р. ед. ч. одинъ другимъ и ставятъ дат. вмѣсто творит. ми. ч., но не за мѣтно обратнаго: рыбѣ въ воды, не чеши въ головы, спид къ company; къ рѣкѣ, къ ногѣ; уха съ рыбѣ, снять съ головѣ, подлѣ избѣ; у стѣнѣ; торгую сѣменамъ, беру своенъ рукамъ; иногда надъ людемъ, вмѣсто: людми; гостевъ, лицовъ, ножевъ; лѣгѣше (легче), крѣнѣше, тонѣше; чернѣйшій, славнѣйшій, бѣтнѣйшій; пногда слышно и вмѣсто е: видрө, ты увязнишь, отъ вѣрою чнѣть; одная работа, одинѣ дѣло; они, самы, за олѣмъ; тац (вмѣсто та), түю. тоё, тые (тѣ), тыхъ, тыми; этое, евоньи, пхный; я скакаю (сакчу), ты хочешь (хочешь), вы хочете; здѣсто собствено въ третьемъ апцѣ откыдывается иной: онъ поё, боронуё, ходя, спид, мѣря, видя, она слѣша. У, в переставляютъ: у него не улѣзешь, въ мене есть. Около Порхова чавкаютъ: овча, чаловать, черква; но покаять только въ западныхъ уѣздахъ: цаска, лицовъ. Въ прозваньяхъ ударенье переносится на овъ: Егоровъ, Захаровъ; говорить: наяастырь, надравъ, гнила (глина), облязлива, пскопской, наскрозь, ксусно (вкусно), стражене, слободный, затѣы (затып), кожинный, піялка (піявка); охвота (охота), штохвъ.

### Особыя слова Псковской губерніи.

Журавина—клюква.

Стрекава—крапива.

Читый—трезвый.

Водось—пойма.

Барканъ—морковь.

Гульба—картофель.

Калівка—брюква.

Пѣгунъ—пѣтухъ.

Блицы—грибы.

Упакать—утрачить, уладить.

Шульцъ—колдинъ.

Боланъй—большой.

Вологодская губ., въ съверныхъ уѣздахъ, пли на Югской-сторонъ, начиная отъ Великаго-Устюга, Лальска по ДвINK и Вычедлъ, приналажить болѣе къ Архангельской и говоръ одинъ; ивъ южныхъ, отъ самой Вологды, онъ переходитъ въ судзальскій, принимая на рѣк. Унѣж, Вōхмъ, Сысоль—не пользову свою—особенности костромскаго и вятскаго. Югскіе крестьяне рускіе, по племени, и походатъ на архангельскихъ; въ Вочменской-части, къ Костромѣ пъ Вяткѣ, народъ обѣлѣе, невзрачнѣе, грубѣе и говоръ таковъ же; Подгородная пли Тотемская-часть мало чѣмъ отличается отъ второй; и здѣсь вы можете быть увѣрены, напримѣръ, что на вопросъ: откуда дѣшь? мужикъ непремѣнно самъ спросить: откуда дѣу? и пли напередъ еще: кто? я? и только послѣ раздумья и поцески отвѣтить: а съ Вōхмъ, лицо: съ Сухоны!

Во всей Вологѣ говоръ очень изъзймій, на о, ю часто произно-ситѣніе какъ и; вмѣсто ч ставатъ и, цай и цай, подъяцей, стинцы, есцитать; ниогда ця вмѣсто ча, шша вмѣсто ща, шш вм. ш; но ч вм. ч слышно гораздо рѣже. Окончаніе ся измѣпается въ це и цы: кататцѣ, дѣлатѣ, купатѣ, при чемъ магкій знакъ въ видѣвается; надіявсѣ, вмѣсто надіалѣ; пепѣть, вмѣсто: пенять; дат. над. ми. ч. плетъ за творительный, но обратнаго (какъ въ заволжекомъ новгородскомъ говорѣ, ипр. в Городцѣ) не слышно.

Въ Устюгѣ говорятъ ею, вмѣсто ее: онъ ею любопѣтъ; ейца, вмѣсто юйца; ты знашъ, онъ бывающъ, та, тѣ, вм. тѣба, тѣбѣ; сколько денъ; Минколаха, Любаха, Оддрюха; Полѣнха, вмѣсто Полѣнова (прозваніе); прозванія на юй оканчиваютъ на ей: Каменскей, Ин-совскей; скорая, добрыя; и паконецъ що, вм. чтo, примѣта, общая икоторышь мѣстностямъ новгородскаго и рязанскаго наречій, но чуждая суздальскому. Къ Вяткѣ слышно: поноу, нашоу—у вм. в. Древность здѣшняго населенія рускинъ, особено Устюга, доказы-вается тѣмъ, что сохранилось много старыхъ словъ, незвѣстныхъ ивъ другихъ областяхъ.

### Особыя слова Вологодской губерніи.

Тожнѣ—тогда.

Медунйца—чела.

Чапатѣвся—качаться.

Палкать—скакать.

Бугай—саранънъ.

Принрава—приданое.

Вигрѣнъ—кнутъ.

Просужій—разсудительный.

Глазнѣйцо—зеркальце.

Плавъ—огипо.

Кубрить—жевать.

Бутыскаться—бодаться.

Дероа—залежь подъ лѣсомъ.

Прōстень—ночатокъ.

Ископлѣа—косынка.

Солошкій—жадный.