256

И сердцу угодишь не спанешъ ввѣкъ искусства.
Но еслибъ я и могъ, любовью вдохновенъ,
Въ стихахъ своихъ излишь всю силу, нѣжность
жара,

Кошорымъ твой супрунъ щаспливый упоенъ,
И кистію живой, и чародѣйствомъ дара
Все щаспіе свое какъ въ зеркаль явишь:
Не думай, чпобы тѣмъ я могу другихъ плѣнишь.
Ахъ, нѣшь! сердечный звукъ споль шихъ, чшо онъ
не вняшенъ

Въ мяшежныхъ суетахъ и въ хаосѣ спрасшей.
Кшо испинно блаженъ, пошь свѣту непріяшенъ,
Служа саширою почи на всѣхъ людей
Столь рѣдко щаспіе! и столь несправедливы
Понятія объ немъ! Иначе кшо въ сребрѣ,
Въ приманкахъ гордосши, въ чинахъ и при Дворѣ,
Искалъ бы здѣсь его! Умы самолюбивы:
Я споришь не хочу; но мнѣ позволятъ бышь
Довольнымъ въ хижинѣ, любимымъ — и любишь!
Такъ паспырь съ берега взираешь на волненья
Непшуновыхъ пучинѣ, и видишь корабли
Игралищемъ стихій; желаетъ имъ спасенья,
Но радъ, чшо онъ споишъ надежно на земли.
Нѣшь, нѣшь, мой милый другъ! сердечное блаженъ

спво

Желаетъ пишины, а Музы любятъ шумъ;
Не испина, но блескъ въ Поэшѣ совершеншво,
И ложь красивая плѣнялѣ свѣпскій умъ
Скорѣе, чѣмъ языкъ просшой, нелицемерный,
Кошорымъ говорятъ правдивыя сердца.
Сказавъ, чшо всякой день, съ начала до конца,
Мы любимъ быть одни; чшо мы другъ другу
вѣрны

Во всѣхъ движеніяхъ ошкрышыя души;

257

Сказавъ, что всѣ для насъ минушы хороши,
Въ кошорыя никто намъ не мѣшаетъ вольно
Другъ съ другомъ говоришь, другъ друга цѣло-
вать,
Ласкашься взорами, задумашься, молчашь;
Сказавъ, что малаго всегда для насъ довольно;
Что мы за все, за все Творца благодаримъ,
Не просимъ чуждаго, но щасшливы своимъ,
Моля Его, чтобъ Онъ безъ всякихъ прибавленій
Оশавилъ все, какъ есть, въ самихъ насъ и во-
кругъ:

Я вкусу знамоковъ не угожу, мой другъ!
Гдѣ тупъ Поэзія? гдѣ вымыслъ украшеній?
Я истину скажу; но кто повѣришь ей?
Когда пылающій любовникъ (часшо мнимый)
Сшихами говоришь любовницѣ своей,
Что для него она предмешъ боготворимый;
Что онъ единственно къ ней спрасшію живешъ,
За нѣжный взоръ ея короны не возьмешъ,
И прочее: тогда ему иной повѣришь;
„Любовникъ, думаюшъ, въ любви не лицемѣришь;
„Обманываешь онъ себя, а не другихъ.“
Но чтобъ супружество для сердца было раемъ;
Чтобъ въ мирной пишинѣ пріятностей своихъ
Оно казалося всегда цвѣшушимъ Маемъ,
Безъ хлада и грозы; чтобъ нѣжный Гименей
Былъ страстень, и еще сильнѣе всѣхъ спрасшей:
То люди назовушъ безсовѣстнымъ обманомъ.
Испорія любви тамъ кажешься романомъ,
Гдѣ все романами и дышешь и живешь.
Нѣшь, milая! любовь супруговъ шакъ священна,
Что быть должна ошь глазъ нечислыхъ сокро-
венна;

Часть IV.

15

258

Ей сердце храмъ свяшой, свидѣшель Богъ, не свѣшъ;

Ей щасшье другъ, не Фебъ, другъ свѣша и при-
творсшва;

Она по скромносши не любишъ срихшторсшва.

Карамзинъ.

---

LIV.

ОТРЫВОКЪ ИЗЪ ГОРАЦІЕВОЙ ПІТИКИ.

Искуссшво мысЛИТЬ — ключь къ Искуссшву сочи-
няшь.

Философы должны швой умъ образовать;

Сокрашъ сокровища шебѣ откроешь новы.

Гошовой мысли въ слѣдъ слова всегда гошовы.

Когда, во слѣпошѣ, ни сердцемъ, ни умомъ

О Богѣ не живешь, объ ошчествѣ свяшомъ;

Когда не упоень огнемъ любви эвирнымъ

Къ родишелямъ, къ друзьямъ, къ добротамъ граж-
данъ мирнымъ;

Когда не знаешь правъ власшишелей, вождей,

Ни долгу важнаго сшарѣйшинъ и судей: —

Тогда возможешь ли приличными чертами

Ты каждое лице изобразишь предъ нами?

Нѣшь! образъ жишія и вравы шы познай,

Живыя словеса живой спруей сливай! —

Повѣрь мнѣ, сходныя съ простой природой чув-
ства

Безъ украшенія, безъ хипростей искусства,

259

Родныя для сердецъ, дающъ сердцамъ законъ.

Блесшущихъ словъ наборъ . . . пустой кимваль-
ной звонь.

О Грекахъ мы гласимъ въ воспоргѣ удивленья:

„Имъ геній, имъ дана вся сладосшь выраженья!“

Но Греки жили чѣмъ? . . . не славой ли одной?

У насъ едва сынокъ зашаркаешъ ногой,

Тошчасъ ему въ глаза родъ значной и богац-

шво,

Балы, гулянья, лесть, съ вельможами пріятшво,

И маминька, его милуя, говоришъ:

„При деньгахъ, при чинахъ шебѣ учитеся? стыдъ!

Оспавь спремленіе умовъ обыкновенныхъ!“

Отечество мое! . . . . чрезъ сихъ ли ослѣплен-
ныхъ

ныхъ

Ты будешь силою и славой возрасташь?

Поэша главной долгъ: учишь, или плѣнять.

Не рѣдко важное сливаетъ онъ съ пріятнымъ.

Въ совѣтахъ крашокъ будь, коль хочешь быть по-

няшнымъ! . . .

Что понялъ я легко, то помню навсегда.

Все лишнее уйдешь, какъ черезъ край вода!

Сшроенье вымысловъ, какъ призракъ изчезаетъ,

Коль сила истины его не проникаетъ. —

Не вѣришь умной чпецъ нескладнымъ чудесамъ! —

Одно забавное скучаешъ спарикамъ. —

Лѣша безопасности къ урокамъ неусердны: —

Пѣвецъ! — будь совершенъ: смѣшай цвѣшы и

мерны,

Полезенъ, сладокъ, знай учишь и забавляшь!

Вошл способъ съ книжниковъ оброки собирашь;

*

260

Вошь способъ пріобрѣстъ въ пошомкахъ поздныхъ
славу!

Но всѣль грѣхи и душъ подъ строгую разправу?...
Всегда ли издають намъ спруны вѣрный звукъ,
Какого чувѣшво ждешь, или искусство рукъ? —
Мнѣ нуженъ шихой тонъ, — но громкій раз-
дается;

Не всякій разъ стрѣла къ предмешу донесется. —
Чшожь дѣлать? — слабосшь есшь; — при многихъ
красопахъ

Она невидима, какъ легка шѣнь въ лучахъ! —
Несовершенство есшь удѣлъ несовершенныхъ. —
Когдаь Писашели въ мѣстахъ обыкновенныхъ
Однѣ и шѣжь всегда погрѣшности шворяпъ,
И, если музыканшъ, шруся въ день спокрашъ,
Не можешь взять во плѣнѣ одной упрямой ношы: —
Доспанешъ ли у насъ къ прощенью ихъ охошы? —
И всякой Авторъ шакъ, когда не сохранилъ
Всѣ правила, — другой мнѣ кажется Херилъ,
Кошорому смѣясь, кричу ошь удивленья,
Когда въ немъ мѣсна два найду безъ погрѣ-
шенья!

Вошь жаль, когда Гомеръ самъ вздумалъ бы вздре-
мать!

Но пушь его далекъ! ... проспишельно успашь! —

Стихи, какъ живопись: — одно изображенье
Плѣняешь насъ вдали, другое въ приближенье;
Одно подъ шѣнь пошшавь, умножь другому свѣшь: —
Во взорахъ знашока ему улики нѣшь!
Одно пріяшно разъ; — съ другимъ не льзя раз-
спашься,

261

Оспавя, вновь спѣшимъ, чшобъ снова наслаждашься. —

Пизона старшій сынъ! къ шебѣ склоняю гласъ...
Природа швоего рожденья въ свѣшлой чась
Благихъ даровъ своихъ подъ спудомъ не скрыла;

Рука родишеля твой пушь предназершала; —

Приникни сердцемъ ты къ вѣщаніямъ моимъ. —

Вездѣ посредственносшь и слабосшь мы Processимъ.

Не всѣ законники всеправящаго Рима

Мессаль или Кассель; — но слава ихъ шерпима;

Посредственныхъ Пѣвцовъ ни смершный, ниже Богъ,

Ниже сіи столпы, держащіе чершогъ,

Не стерпятъ, не просшятъ, безъ казни, безъ укора;

Исполни свой объшъ, — или бѣги ихъ взора! —

Пріятноль слышашь вамъ за лакомымъ столомъ

Орфея площади съ разстроеннымъ гудкомъ?

Стихн есть Грацій даръ, и имъ же посвященны:

Мы гонимъ ихъ, клянемъ, когда несовершенны. —

Смотри, кто не боецъ, и шпаги не беретъ,

Кто пляскѣ не ученъ, въ хоръ рѣзвой не войдешь. —

Имъ стыдно, важеся, всшепить въ чужое дѣло;

Не знавшій грамотѣ — стихи кропаетъ смѣло!

„И для чего не такъ? . . . Я вольностью дышу!

„Я знатенъ, я богатъ, я баринъ и . . . пишу!“

Пизонъ! не льзя писать на перекоръ Палладѣ;

Вошь правило швое! вошь вѣрный пушь къ наградѣ!

Ты новосшь произвелъ, не вдругъ спѣми издать;

262

Дай взорамъ судіи прудъ юный испышашь!
Дай Мецію, опцу, дай мнѣ на разсмотрѣнье;
Пусшь десять лѣшъ во шьмѣ распешъ твое творение!

Настанешь добрый часъ, исправишь самъ себя. —
Что издалъ, не твое, и не найдешь шебя! ...

Сначала смершные, какъ звѣри обитали,
Скитаясь по лѣсамъ, другъ друга пожирали.
Орфей, превыспреннихъ посланникъ и пѣвецъ,
Извлекъ огонь любви изъ каменныхъ сердецъ! ...

Скала, бездушной дубъ, хищеньемъ шигръ живущій
Склонялись на гласъ, въ пустынѣ вопіющій;
Спадъ пастырь, Амфіонъ, для Кадмовыхъ племень
Гранишы горъ собралъ въ громады пышныхъ
сшѣнъ!

И смертному заря блаженства возсіяла!
Поэзія узлы взаимноспи связала,
Учила чисшое отъ скверны ошличашь,
Общественно добро предъ часшнымъ уважать;
Права любви, законъ, швердыни Государсшва,
Спокойствіе гражданъ, предмешъ чиноначальства,
Участникъ шайнъ судьбы изрекъ и начершалъ;
Священный Бардъ, какъ Богъ, народомъ управлялъ.

Гомерова шруба гремишъ хваленья боевъ,
Чудесной лирою Тиршей шворишъ героевъ,
Оракулъ въ пѣсняхъ намъ даетъ небесный судъ,
И въ Фебовыхъ садахъ всѣ доблести растутъ!
Предъ шронами царей Піериды вѣщають, —
И злобныя сердца любовью къ ближнимъ тають!
Онѣ отрада намъ въ юдоли слезной бѣдъ!

263

Богашство бѣднаго, богатаго совѣшъ,
Въ уединеньи другъ, младыхъ и старыхъ ра-
досшь,
Блистанье знашности, посредственностти сла-
досшь!
О Музы! о мой рай! — Блаженъ, спократъ бла-
женъ,
Кто можешь васъ любишь, кто вами награж-
день! ...

Давно извѣстень споръ: Искуссшво, или Геній
Наслѣдуешь хвалу изящнѣйшихъ твореній?
По мнѣ, высокіе врожденные дары
Безъ правилъ — золото, сокрыто внушрь горы;
Равно усилія Науки благородной
Безъ Генія есшь путь мучищельной, безплодной!
Соедините ихъ; другъ друга подкрѣпятъ,
Другъ другу вѣрные, къ безсмертью воспарятъ!

Ашлешъ, кидая взоръ на блескъ любезной мѣшы,
Проводишъ во трудахъ свои младыя лѣшы;
Онъ шерпишъ зной и хладъ, и чуждый нѣги,
сна,
Бѣжишъ ошъ прелесшей любови и вина.
Сей флейщикъ, пѣснями плѣняющій собранье,
Учился и шерпѣлъ спарѣйшинъ наказанье.
О нашъ прекрасный вѣкъ! вѣкъ милый для глуп-
цовъ!
Мы безъ ума, умны! — мы славны безъ тру-
довъ! ...
Искуссшво щастливыхъ — безшыдшва присво-
ение!
Мудрецъ нашъ мыслишъ илакъ: предъ смѣлымъ на-
гражденье!

264

Погибни всякой трудъ! могу и безъ него
Казашься знакомъ, не зная ничего!

Поэмъ, въ объясняхъ формуны воздоенный,
Богатствомъ, знакношью обильно награжденный,

Изъ подлой челяди сославивъ свой Парнассъ,
Мнѣ кажется купцомъ, который всякой часъ
Съ прилавка вамъ кричишь: „вошь здѣсь шоваръ
богатый!“

Бѣда, когда пришомъ роскошный, торовашый,
Онъ вздумаетъ для всѣхъ открытой столъ дер-
жашь,

За плуша въ судъ ходишь, и деньгами ссуждаешь: —

Емуль знашь искренность? ему ли жить съ
друзьями?

Нещастьный! не хвались ты новыми спихами

Предъ тѣмъ, кого дарилъ, кто ждешь швоихъ да-
ровъ;

Онъ, изъ изшупленіи, не сыщешь бѣдный словъ:
„Прекрасно! высоко!“ — велишь, — и онъ запла-
чешь;

Велишь, — и въ радости поешь, играешь, ска-
чешь,

И дѣзешь я стѣны отъ ревносли своей.

Наемный шако льспецъ, при гробѣ богачей,

Біешь себя во грудь, рвешь волосы, сшенаешь;

Другъ исшый блѣдень, нѣмъ, льешь слезы и скры-
ваешь;

Одинъ хвалѣ цѣна, другой — хвалѣ позоръ. —

Какой-то древній Царь друзей своихъ соборъ

Подъ пыткой узнавалъ и сладкой и примѣрной:

265

Поилъ ихъ на повалъ, и слышалъ ошэывъ вѣрной! —
Коль почести пѣвцовъ швой пылкій духъ маняшъ,
Бѣги ласкашелей: — ихъ взоръ, ихъ слово — ядъ!

Квинтилій, разсмочрѣвъ спихи швои прилѣжно,
Замѣтишь: здѣсь поправь; здѣсь сказано небрежно! . . .
Не въ силахъ, швой ошѣшъ, — со скуки я умру!
И шакъ замучился! . . . сожги! но шы въ жару
Гошовъ на огнь, на мечь за дѣтище любезно! —
Чпожь кришикъ? . . . онъ молчитъ. Съ шѣмъ споришь безполезно,
Кто самъ въ себя влюбленъ, не вѣришъ никому.
Правдивый, ческий мужъ, по сердцу своему,
Не можешь умолчать, гдѣ чувствуешь погрѣшносшь;
Замѣтишь каждую въ спихахъ швоихъ небрежносшь:
Тушь грубо, тамъ цвѣшно, здѣсь жизни, силы нѣшь!
Тамъ слогъ швой напыщенъ; здѣсь мрачно; нуженъ свѣшь:
Тамъ стихъ разтерзанный едва, едва влачишся.
Онъ Ариспархомъ быть ни мало не стыдился:
Не скажешь: малости! — почто вязашься къ нимъ?
Но малости сіи позоръ стихамъ швоимъ! . . .
Позволимъ надъ собой мы другу посмѣяшься,
Чтобъ послѣ навсегда смѣшными не осшашься!

Безумна сшрасшь къ стихамъ опаснѣй злой чумы:
Проказа, фанатизмъ, терзающій умы,
Діаны люшый гнѣвъ, горячки разъяренны

266

Сноснѣе, чѣмъ поэшь, самимъ собой плѣнен-
ный! ...

Всѣ бѣгающій его; лишь мальчики шолбой

Везумца веселяшь безумной похвалой! ...

Когда въ стремищельномъ шерялся парень-жь,

И выше шучь гремя въ нелѣпомъ пѣснопѣньѣ,

Внезапно, шакъ какъ снопь, въ глубокій ровъ па-
дешь,

И гласомъ жалостнымъ: „спасите!“ воспоешь! —

Друзья! угодно ли извлечь ошшолѣ?

Какая нужда вамъ? ... не по своей ли волѣ

Онъ ринулся въ бѣду? ... Рѣшился ли онъ самъ,

Взявъ руку и совѣшъ, изъ ямы вылѣзшь къ вамъ?

Повѣрьте, никогда! — чшо сказывать причину?

Вы знаете пѣвца Сикульскаго кончину:

Нещасшный Эмпедоклъ, безсмертнія искавъ,

Въ кипящій Эпны зѣвъ низвергнулся стрем-
главъ.

Сшихи для риөмача не Эпна ли? скажите!

Пусшь гибнешъ, пусть горить! оставьте, ошту-
пите! ...

Спасеніе свое убійствомъ онъ почтешъ ...

Испоргнушъ Эмпедоклъ: онъ въ пропасть вновь
идешь!

Исправь сей стихъ, другой; но разумъ что при-
правишь?

Влюбленный въ свой позоръ, его онъ славой ста-
вишь!

Знать, Божій гнѣвъ виситъ надъ грѣшною главой;

Конечно, не почтилъ онъ предковъ прахъ святой;

Конечно, пренебрегъ къ богамъ благоговѣнье, —

И фурія стиховъ ему небесно мщенье!

Какъ будто злой медвѣдь, сорвавшійся съ цѣпей,
Герзаетъ, мучитъ всѣхъ Поэзіей своей;

267

Знатокъ и незнатокъ, съ нимъ всстрѣшся, убѣ-
гаетъ;
Хочу иль не хочу, онъ, знай, свое чишаетъ;
Не выпуститъ, пока мой духъ во мнѣ живешъ;
Піявица, не ставъ сыта, не отпадешъ.
Мерзляковъ.

ЭГЕРІЯ.

Эпизодъ изъ II-й пѣсни Делиллевой Поэмы:
Сельскій житель.

О Муза ! дай струнамъ всю нѣжность, все со-
гласье!

Пой горесть красошы, счасшливой и въ не-
щасшь! —

Вблизи Шостландскихъ горъ, гдѣ (шакъ гласишь
молва)

Качаетъ озеро подвижны осшрова,
Отецъ Эгеріи владѣлъ своей семьёю,
Возвышенной средь волнъ, пловучей надъ водою. —
Подобно Каллимахъ съ цвѣткомъ въ сшруяхъ сра-
внилъ

Зыбучій островъ юшь, который древле былъ
Зевеса колыбель, убѣжище Лапоны. —

Но сей, лишь прихошью сшихій сооруженный,
Составленъ былъ изъ мховъ, изъ вѣтвей и кор-
ней,

Сплетенныхъ медленно годами средь зыбей;

Древесь увядшій листъ, дней хладныхъ съ насшु-
пленьемъ,

268

Всегодно богашилъ его своимъ паденьемъ;
И землю новую волна во слѣдъ волнамъ,
Отпоргнувъ ошь мысовъ, несла къ его брегамъ;
Вокругъ же плавали деревья съ камышами. —
Тамъ не паслося спадъ хранимыхъ пастухами,
Ни кравъ, ни шерстію блидающихъ овецъ;
Лишь дикихъ козъ водилъ Эгеріи отецъ:
Вошь всё, чпо было ихъ имѣніемъ убогимъ!
Сколь мало! но бѣднякъ . . . доволенъ и немногимъ!

Нерѣдко въ простотѣ родительскихъ рѣчей,
О дочь, онъ говорилъ, ликъ машери своей!
Сей осстровъ, козъ, и все, чпо видишь предъ со-
бою,
Ошь сердца ошдаю приданымъ за шобою.

На берегу другомъ, владѣецъ рощь, полей,
Долонъ давно къ ней страсшь хранилъ въ груди
своей.
Сколь былъ бы щастливъ онъ, когда бъ его по-
други

Отецъ не назначалъ сопернику въ супруги!
Но что, какая власть любовь оспановитъ?
Она ли хитросшамъ сердецъ не научитъ?
Не рѣдко озеро, съ покорностію дивной,
Носило ихъ дары волной на брегъ прошивной:
Долону пукъ цвѣтовъ, Эгеріи — плоды;
Не рѣдко самъ Долонъ являлся средь воды
И мчался въ челнокѣ на осстровъ незабвенный. —
Издревле острова пріюпъ любви безцѣнный! —
Пусшь не былъ сей рожденъ Альцины волшеб-
спвомъ,

Ни изведенъ изъ водъ Армидинымъ жезломъ:
Туда сладчайшее влекло ихъ волхвованье.

269

Видашься и любишь: вошь ихъ очарованье!
Когда же пролешалъ восторговъ быспрый часъ,
Надежда въ ихъ сердца съ разлукою лилась.

Амуръ, любовью ихъ на жалость преклоненной,
Хошѣлъ соединишь ихъ цѣпію священной.
Межь божествами водъ прелесшнѣй всѣхъ была
Дорида: никогда подводныхъ грошовъ мгла
Сокровища въ себѣ шакого не скрывала!
Злашые локоны блистали сквозь крисшала;
Сшоль милымъ бременемъ гордилися сшруи
И съ нѣжнымъ ропомомъ вокругъ ея текли;
Дивились Нимфы ей, и въ рогѣ Палемона
Для ней смягчалися порывы рѣзка звона;
Нѣшь! никогда еще Өетиды легкій дворъ
Не помѣщалъ въ себѣ сихъ прелестей соборъ!
Вотще Эолъ, въ любви горя неукрошимой,
Звалъ Нимфу ко двору супруги нелюбимой:
Презрѣнье лишь внималъ въ ошвѣшь угрюмый
Богъ,
Чей шуму бури былъ подобенъ каждый вздохъ! —
Любовь, споль грубая, за нѣжносшь не залогомъ!

Амуръ, предшавши вдругъ предъ вспламененнымъ
Богомъ,
Сказалъ ему: „Эолъ! Долонъ любимецъ мой,
Плѣненъ Эгеріи младою красотой,
Копорую отецъ другому назначашь. —
Пусть власть швоя любви невинной помогашь!
Пусть будетъ оспровъ сей, въ часъ бури, ошне-
сѣнъ

Къ брегамъ, надъ коими владѣшелемъ Долонъ,
И milая чена Гименомъ съединился:
Клянусь, цѣною сей Дорида всцламенишь!

270

Но не влеки ея въ свой шумный царскій домъ!
Дозволь осшашься ей въ прелестномъ грошѣ
помъ,

И удали на вѣкъ ошь сихъ бреговъ Борея;
Пусшь дышашь здѣсь одни Зефиры, шихо вѣя:
Такъ хочешь Богъ любви! " — Сказалъ и улетѣлъ!

Эолъ, предчувствуя свой сладосшный удѣлъ,
И связанный любви власшительнымъ закономъ,
Спѣшишь соединишь Эгерію съ Долономъ.
Однажды — въ оный день ихъ осстровъ не ви-
далъ —
Вдругъ взвылъ сердишый вѣшръ, и осстровъ за-
дрожалъ,
Взревѣла хлябь; валы росли, кипя подъ пѣной:
(Сравнишсяль съ бурей чпо, любовью возбужден-
ной!)

И осстровъ уступилъ! — Эгерія въ слезахъ
Зритъ землю милую, бѣгущу на волнахъ;
Страшится потерять, лишенна вѣры бѣдствомъ,
И милаго души съ родительскимъ наслѣдствомъ!
О дѣва! не страшись; напрасна грусь швоя:
Слѣпецъ Амуръ съ слѣпой Формуною друзья!
Они сей правяшь бѣгъ, сквозь бурю къ цѣли мир-
ной . . .

Качаясь, плавая въ пучинѣ водъ общпрной,
Вдругъ осстровъ движется ко брегу, гдѣ Долонъ,
Печальный, пасмурный, внималъ сей бури спонъ.
Онъ смопришь, изумленъ! . . Разпознаешь очами
Деревья, землю, вкругъ носимую волнами,
И вдругъ, о чудеса! явился не вдали
Сей осстровъ, цѣль его желаній и любви!
Трепещешъ, видя волнъ вздымаемыя горы;

271

За нимъ его душа, за нимъ стремятся взоры,
А онъ ... все носился, во власши ярыхъ водъ!
Но вдругъ — ударилъ валъ; онъ къ брегу при-
сшаетъ! —
Долонъ бѣжитъ, летишъ, мѣста шѣ посѣщаетъ,
Гдѣ сердце любишъ все, гдѣ взоръ все вѣрно знаешъ;
Онъ ищетъ пошъ лѣсокъ; шу хижину, гдѣ онъ
Былъ счастливъ въ пишинѣ, любовью упоёнъ!
Уже ли, думаетъ, стихіи пощадили
Цвѣшы, кошорые мы съ нею возрасшили? ...
Ужель еще найду деревья, гдѣ она
Украдкой на горѣ чертила имена? ...
Все занимаетъ взоръ, все душу возмущаетъ:
Не шоль забошливо другъ нѣжный вопрошаешъ
Взоръ друга, брошенна, въ часъ бури роковой,
На безопасный брегъ свирѣпою волной!

Едва спокойствіе на воды возвраилось,
Долонъ летишъ къ брегамъ, ошъ коихъ удали-
лось
Наслѣдье бѣдное красавицы младой ...
Зовешь друзей своихъ, влечешь на берегъ свой...
Семейство, чудо зря, очамъ не довѣряло;
Но сердце спрасшное въ мгновенье ошгадало:
„Вошъ онъ!“ во скликнула Эгерія. „Вошъ онъ!“
Съ восторгомъ повшорилъ чувствительный До-
лонъ:
„Мой другъ! приди сюда; еще въ шѣни зеленой
Мы можемъ съединяшь нашь голосъ сшрасти пол-
ной!
Ахъ, не вини судьбы! — по благосши своей,
Конечно, добрый Богъ спезей ужасной сей
Вель васъ, невидимо валы вокругъ вздымая;

273

„Твоя блистаетъ красоша
„Среди долины безмяшежной
„Въ млечной лилеѣ, въ алой розѣ.
„Твой шихій благодатный гласъ
„Въ зефирахъ шепчешъ понко-крылыхъ,
„Порхающихъ въ лугахъ цвѣшущихъ.
„Твое дыханіе прохладно
„Въ тѣнистыхъ вѣшъ купинахъ;
„Но здѣсь велическіво Твое,
„Твое могущеслѣво и слава
„Въ священномъ ужасѣ исходяпъ
„Среди камністыхъ сихъ громадъ;
„Твой всемогущій гласъ глаголешъ
„Въ сихъ сѣво-лисшвенныхъ дубахъ;
„Твой духъ взвываетъ громогласно
„Въ сихъ — сихъ свистящихъ вихрей силахъ,
„Сражающихся между горъ. —
„И кто на высотѣ ужасной
„Не ощушилъ твоей спопы, —
„Что шествуя сквозь тучны тучи
„Звучилъ, какъ пламенно желѣзо?
„Кто здѣсь твоей не узрить славы?
„Кто не услышалъ гласа въ громѣ?
„Ты дхнешь, — и букъ и дубъ сполѣшній
„Ложится корнемъ вверхъ космашымъ.
„Взгремишь, — и каменна скала
„Дрожилъ, — трещилъ, и яиспадаетъ.
„Блеснешь, — и страшный сей хребетъ
„Въ своемъ мешальномъ основаньи
„Расшопился, — сгорилъ, — изчезнешь,
„Какъ воскъ опѣ ярмѣши огня,
„Какъ въ шверди облако дебело
„Проникнуло лучами солнца,
„Иль какъ блестящій снѣгъ, лежащій

Часть IV.

18

275

Объемлешь слившись въ цвѣшъ единь.
Всѣ прелесши сіи открыпы
Тебѣ въ единой шочкѣ зрѣнья.

Уже другой здѣсь воздухъ вѣшь,
Всегда прохладенъ, здравъ и свѣжъ. —
Ты смѣжный черпая эвиръ,
Главой касаясь небесамъ,
Гордыню нову ощущаешь,
И мнишь, чтооо
Небожишель
Тебѣ въ сіи минушы другъ. —
Гдѣжь шѣ надменны облака,
Которыхъ высочь ужасной
И ихъ космашому лицу
Внизу дивишся сынъ долины? —
Они шеперь уже не странны; —
Они какъ шѣнь, — какъ шонкій паръ,
Влачася мимо гласъ твоихъ,
Въ мозгу закруги не раждають. —

Ты видишь здѣсь подъ небомъ рощи,
Здѣсь дубы при брегахъ Салгира
Широки листья потрясають;
Здѣсь бѣло-шѣлая гробина,
Здѣсь нѣжна липа, гибка верба
Спруятъ врачебное куренье;
А тамъ широко-швольны буки
И вязы съ важностью стоящи
Спускаються къ подошвѣ ниже. —
Уже шрехъ-сотая весна
Въ ихъ дышешъ разрѣзныхъ листахъ,
Подобно какъ въ дрожащихъ лёгкихъ; —
Въ шѣни ихъ былія цѣлебны,

*

277

Тяжелый шагъ свой напрягаетъ.

Ему служила темна ночь

Для похищенія добычь,

А лркій свѣпъ его вгоняешь

Въ разсѣлины глубоки горъ.

Тамъ дики кони вещро-ноги,

Или сайгаки криво-роги (1),

Споль нѣжны къ вольності своей,

Рыстаютъ по по крутизнамъ,

То мчатся по пустымъ спепямъ.

Какъ шщетно ловчій помышляешь

Сихъ легкихъ тварей уловить,

Когда быстрѣе стрѣлъ ихъ ноги! —

А здѣсь вѣписто-роги серны

Съ утеса скачутъ на утесь

Черезъ ужасныя вершины. —

Иная, рогомъ зацѣпясь

За вѣпьи иль за отрогъ скалы,

Виситъ въ отчаяньи! — нещастна! —

Какъ часшо здѣсь удачна пуля

Влешаетъ въ бьющуюся грудь! —

Смотри! — какъ тамъ Орелъ кичливый (2),

Пушисто-шейный, бѣло-главый,

Крушыхъ вершинъ Алпійскихъ сынъ,

Подъемясь съ тяжкой вѣпьи дуба,

Взоръ быстрый къ солнцу простираешь! —

Зри! тамъ другой сребристо-перый (3),

Египетскій пришлецъ и гость,

(1) Antilope или Hircus recurvis cornibus.

(2) Vautour des Alpes.

(3) Le perinopter.

279

И тонкую эвира живость.
Но между горъ въ глубокихъ долахъ,
Гдѣ въ мрачныхъ шёняхъ дремлють дебрь,
Гдѣ лютикъ въ тайнѣ созрѣваетъ (1),
Росой медвяной умащенъ,
Еще зіяютъ чада нощи;
Еще туманы нѣки спятъ. —
Иные же изъ нихъ не скоро
Свое подъемля тяжко чрево
Подобно озеру сѣдому
Хребта частью нижнюю омываютъ,
И сквозь прогалины шёсняся,
Жемчужныя кидаютъ капли
На листвія дремучихъ древъ. —
Но въ шѣ угрумы, мрачны дни,
Когда сынъ Троевъ водолей,
Изчерпавъ аромашный сокъ,
Небесны силы угощаетъ;
А божества возвеселившись
Пируютъ въ выспреннемъ Олимпѣ,
Здѣсь долу бурный сынъ Эола,
Расторгши цѣпи, вылешаетъ
Изъ глубины полнощи мрачной,
И чрезъ равнины натоняя
Чревашь снѣгомъ облака
Пушилъ хребты, пушилъ кусты,
И Флорѣ издали грозилъ
Своимъ челомъ желѣзо-хладнѣмъ.

Не рѣдко облако иное
Въ шѣ даже дни, когда шелецъ

(1) Ranunculus acris.

280

Толчется юными рогами
Въ златую дверь весны цвѣпущей,
И Май бальзамный за собой
Ведешь на злачныя поля,
Не рѣдко ушромъ пробѣгая
Скалы лѣсисты полосой,
Хребты псеоясуешь средни
Пушистымъ поясомъ сребристымъ. —
Межь шѣмъ, какъ нижшіе древа
Облишы голошью кристальной,
Качающъ перевязи снѣжны,
Лѣса растущи на вершинахъ
Въ цвѣшущемъ шоржествующъ злакѣ
Надъ зимнимъ облакомъ ползущимъ.
Тушъ пресмыкается зима
По дольной сторонѣ ځребта;
И блѣдну мантию влечешь
Позадь съ оплечьемъ сѣдо-руннымъ,
Тогда какъ въ полномъ блескѣ день
Гордясь алмазнымъ ожерельемъ
Надъ нею свѣтишь на вершинахъ. —
Сто сажень шокмо раздѣляютъ
Холодну зиму съ шеплымъ лѣшомъ. —

Какъ разновидно ликовствуешь
Природа въ образѣ игры? —
То шихо на лугахъ смѣешься,
То исполинствуешь въ горахъ,
То вьешься въ нѣжныхъ сгибахъ червя,
То въ воздухѣ паришь орломъ,
То преливаетъ ярко злато
Въ каймахъ различныхъ облаковъ,
То вдругъ густой ложился шѣнью
По мщисшымъ скапамъ землелоговъ.

281

Какъ любопышно созерцать
По косогорамъ каменистымъ
Вѣгущи цѣлы ночи шѣней
Спущенные изъ тучныхъ тучъ!
Какъ любопышно на подвласшны
Смoшрѣть ушесы Четыр-дагу,
И на растущіе холмы
Пpіосѣнненны темной чащей,
Ошколь ключи гремучи бьются
Всегда съ журчаніемъ немолчнымъ! —

Бoбрoб.

LVII.

ПРОЩАНІЕ СЪ ХАЛАТОМЪ.

Просши, халапъ! мoварищъ нѣги праздной,
Дoсуговъ другъ, свидѣшель тайныхъ думъ!
Съ шобою зналъ я міръ однобразной,
Но шихій міръ, гдѣ свѣша блескъ и шумъ
Мнѣ въ забытьи не приходилъ на умъ.
Искoства жить недоученый школьникъ
На поприщѣ обычаевъ и модъ,
Гдѣ прихоть — царь ширанишъ свой народъ,
Кшo не вилялъ? Въ госшиной я невольникъ,
Въ углу своемъ себѣ я господинъ,
Свой мѣря ростпъ не на чужой аршинъ.
Какъ жалкій рабъ, платящій дань слодѣю,
И день и ночь въ неволѣ изнурясь,
Вкушаетъ рай, ошъ узъ освободясь.

282

Такъ сдернувъ съ плечь госпиную ливрею
И съ ней ярмо взыскашельной шщешы,
Я оживалъ, когда одѣшъ халапомъ,
Мирился вновь съ покинушымъ Пенашомъ.

Съ шобой меня чуждались суешы,
Ласкали сны и нянчили мечшы.

У камелька, гдѣ яркою струею
Алѣлъ огонь, вечернею порою,
Задумчивосѣть, краснорѣчивый другъ,
Живила сонъ моей глубокой лѣни.

Минувшаго проснувшіяся шѣни
Въ прозрачной шьмѣ полпилися вокругъ;
Иль въ будущемъ, мечпаньемъ окриленной,
Я разсѣкалъ безвѣсшносши туманъ,
Сближая далъ, жилъ въ жизни опдаленной
И съ испиной перемѣшавъ обманъ,
Живописаль воздушныхъ замковъ планъ.

Какъ я въ швоемъ усшупчивомъ уборѣ

Въ движеньяхъ былъ поршнаго не рабомъ:
Такъ мысль моя носилась на просшорѣ
Съ надеждою и памятью втроемъ.

Въ щасшливы дни удачныхъ вдохновеній,
Когда легко, безъ вѣдома шруда

Сшихъ подъ перо ложился завсегда
И риөма, врагъ невинныхъ наслажденій,
Хлысповыхъ бичѣ, была ко мнѣ добра;
Какъ часто всшавъ съ Морфеева одра,
Шелъ прямо я къ сполу, гдѣ Муза съ лаской
Ждала меня съ посланьемъ или сказкой,
И вымысломъ, нашеппаннымъ вчера.

Домашній мой нарядъ ей былъ по нраву:
Приемъ ея, чуждъ свѣшкому усшаву,
Благоволилъ небрежности моей.

Сшихъ вылешалъ свободнѣй и простѣй;

283

Писалъ шушя и въ шушкѣ легкокрылой

Рабошы слѣдъ улыбки не пугалъ.

Какъ жалокъ мнѣ любовнихъ Музъ поспылой,
Кошорый нѣгъ халаша не вкушаль!

Поклоннихъ модъ, какъ куколка одѣшый,

И чопорнымъ восторгомъ подогрѣшый,

Въ свой кабинешъ онъ входишъ какъ на балъ.

Его цвѣшы — румяны и бѣлила,

И обмакнувъ въ душисшыя чернила

Перо свое, малюешъ мадригалъ.

Пусть Грація жеманная въ уборной

Даришъ его улыбкою притворной,

За шо, что онъ выказывалъ въ скихахъ

Слогъ росписной и Музу въ завиткахъ;

Но мнѣ примѣръ: безсмертный сей неряха —

Анакреонъ, другъ красошы и Вакха,

Повѣрьше мнѣ, въ халашѣ пилъ и пѣлъ.

Музъ баловень, Харитами изнѣженъ

И къ одному веселію прилѣженъ,

Играя, онъ безсмертіе задѣлъ.

Не льщусь его причасшникомъ бышь славы,

Но въ лѣни я ему не успѣплю:

Какъ онъ, люблю безпечности забавы,

Какъ онъ, досугъ и шихій сонъ люблю.

Не скоро слѣдъ ихъ у меня простынешъ:

Забѣсь лихихъ меня обступшъ строй,

И шы, халашъ! товарищъ лучшій мой,

Просши! шебя невѣрный другъ покинешъ.

Тѣснясь въ рядахъ прислуженцовъ власшей,

Иду тропой заманчивыхъ сѣшей.

Что ждетъ меня въ пуши, гдѣ подъ шуманомъ

Свѣшъ исшины не различишь съ обманомъ?

Куда слѣпецъ, неопытный слѣпецъ,

Я набреду? гдѣ странствію конецъ?

284

Какъ покажусь я передъ тронъ мишурный

Владычицы, изъ своенравной урны

Кидающей подкупленной рукой

Дары свои на богомольный рой,

Толпящійся съ кадилами предъ нею?

Завѣтовъ я ея не разумѣю.

Пришворшва чуждъ и принужденья врагъ,

Ошъ юныхъ дней цѣнишель тихихъ благъ.

Въ неловкосши, предъ записнымъ проворшвомъ

Искусниковъ, воспитанныхъ пришворшвомъ,

Изобличишъ меня мой каждый шагъ.

И новичекъ еще въ наукѣ гибкой:

Всѣмъ быть подъ часъ и вмѣстѣ быть ничѣмъ,

И шею гнушь съ запасною улыбкой

Подъ золотой, но шягосшный яремъ, —

На поприщѣ, гдѣ безпресшанной ошибкой

Волнуются прошивниковъ ряды,

Оставлю я на поржество вражды,

Быть можешь; слѣдъ моей отваги тщешной,

И неудачь постыдные слѣды.

О мой халатъ, какъ вспарину привѣшной!

Прими тогда въ объятія меня.

Въ шебѣ найду себѣ опряду я.

Прими меня съ досугами, мечшами,

Вѣнчавшими весну мою цвѣшами.

Сокровище благъ прежнихъ возвраши.

Дай радосшь мнѣ, уединясь съ шобою

Въ шиши страшей, съ спокойною душою,

И не краснѣвъ предъ тайнымъ Судіею

Бывалаго себя въ себѣ найди.

Согрѣй во мнѣ, въ холодномъ принужденѣ

Оспывшій, жаръ къ благодѣяньямъ Музъ.

И геній мой, освободясь опъ узъ,

Уснувшее разбудишь вдохновенье.

287

Сшоль щедро, какъ цвѣшы по бархату полей, —
Сушь солнцы пламенны, съ начатія вселенны
Своею шяжесшью въ эodem утвержденны,
Чтобъ освѣщашь и грѣшь огнем лучей своихъ
Огромные міры, вращаясь вкругъ нихъ.

Число свѣшилъ обняшь не въ силахъ разумъ смерш-
ныхъ!

Соединеніе небесныхъ шѣлѣ несмѣшныхъ
На множество системъ въ кругахъ раздѣлено —
И въ центрахъ шѣхъ свѣшилъ Предвѣчнымъ заж-
жено
Изъ солнцъ по одному, хранящихъ пламень вѣч-
ной,
Кругомъ осей своихъ вращенныхъ быстротечно.

Вкругъ солнцъ эллипсисомъ бѣгущія шары планешъ,
Заимствуя ошъ ихъ искусственный свой свѣшъ
И вкругъ самихъ себя вращаясь ежедневно,
Ошъ солнцъ приемлюшъ свѣшъ и мракъ попере-
мѣнно.

Еще вкругъ нѣкоихъ изъ оныхъ темныхъ шѣлѣ
Кружатся меньшія; Творецъ имъ повелѣлъ
Сопутниками быть земнымъ шарамъ огромнымъ,
Пущеннымъ сшранствовать по небесамъ без-
молвныхъ.

Таинственныхъ комешъ бродящіе шары
Сушь шѣхъ же свойствъ, какъ всѣ планешные
міры:

Изъ отдаленныхъ-йшихъ предѣловъ сотворенья,
Сквозь нѣсколько системъ какъ страшны приви-
дѣнья

288

Быстрѣй громовъ летяшъ огромнѣйшимъ пушемъ
Съ власами иль хвоспомъ блестящими огнемъ,
И быстро появясь очамъ смущенныхъ смерш-
ныхъ,
На множество годовъ въ пространсшвахъ безъиз-
вѣспныхъ
Уходяшъ спраншвовашь — и часшо навсегда! ...

Сии пречудныя свѣшила иногда
Вселяли ложный спрахъ въ умы непросвѣщенны;
Но исшиной святои разсудокъ окриленный
Умѣшъ поспигашь высокую ихъ цѣль
И въ небесахъ чишашь онъ можешь и опсель:
Сей длинный рядъ компетъ, текущихъ съ быстро-
пою,
Есшь цѣль, связующа сисшемы межь собою.

Всему благую цѣль Господь предположилъ,
Все въ мѣрѣ и въ числѣ и въ вѣсѣ сошворилъ:
Міры въ гармоніи, какъ стройной лиры сшруны,
Кругомъ земныхъ шаровъ какъ шѣни ходяшъ луны,
Шары земель летяшъ вкругъ солнечныхъ громадъ,
Копорыхъ полчища незримый бѣгъ стремяшъ
Вкругъ Солнца вѣчнаго исчочника ихъ славы,
Предъ коимъ дивный блескъ и образъ величавый
Всѣхъ солнцъ, кашляхься въ небесныхъ высонахъ,
Ничто — какъ мракъ густой или презрѣнный
прахъ!

Норовъ.

..................

289

LX.

ЭЛЕГИЯ.

На крашкій мигъ плѣняешь въ жизни радосшь;

Невидимо мелькаюшь счасшья дни;

Едва блеснутъ и скроюшся они.

На крашкой мигъ узналъ любви я сладость,

О милый другъ, шебя ужь нѣшь со мной;

Ужь онъ изчезъ — блаженства сонъ мгновенной,

И я одинъ, и на груди стѣсненной

Лежитъ тоска разлуки годовой.

Гдѣ вы, гдѣ вы любви очарованья?

Не вѣчность ли межь нами прошекла?

Ужель на часъ мнѣ счасстьемъ жизнь была?

Ужель одни осщались мнѣ желанья?

Я все имѣлъ, лишился вдругъ всего;

Лишь началъ сонъ — исчезло сновидѣнье;

Одно шеперь унылое смущенье

Оссталось мнѣ о щасшья моего!

Баратынской,

LXI.

ПОСЛАНІЕ

КЪ Н. М. МУРАВЬЕВУ - АПОСТОЛУ.

Ты правъ, любимецъ Музъ! ошь первыхъ впечат-
лѣній,

Ошь первыхъ, свѣжихъ чувствъ заемлешь силу
Геній

Часть IV.

19

290

И имъ въ шеченьи дней своихъ не измѣнишь!
Кшобъ ни былъ: пламенный орашоръ иль піишъ,
Свѣтильникъ мудросши, науки обладашель,
Иль кистью еслества нѣмаго подражашель,
Наперсникъ Музъ, позналъ ошъ колыбельныхъ
дней,
Что долженѣ бышь жрецомъ Парнасскихъ олша-
рей.

Младенецъ счасшливый, уже любимецъ Феба,
Онъ съ жадностью взиралъ на свѣшъ лазурный
неба,

На зелень, на цвѣшы, на зыбку сѣнь древесъ,
На воды быспыря и полный мрака лѣсъ.
Онъ къ лону матери приникнувъ, улыбнулся,
Когда веселый Май цвѣшами убирался
И жавронокъ вился надъ зеленью полей.

Злашая радуга, пророчица дождей,
Весь сводъ лазоревый подернешь облишаньемъ?

Ее привѣшшвовалъ невняшнымъ лепешаньемъ,
Ее манилъ къ себѣ младенческой рукой.

Что видѣлъ въ юносши, предъ хижиной родной,
Что видѣлъ, чувшвовалъ, какъ новый міра жи-
шель,

Того въ душѣ своей до позднихъ дней хранишель,
Желаешь въ пѣсняхъ Музъ поcomству передать.
Мы видимъ первыхъ чувствъ волшебную печашь
Въ швореньяхъ Генія испытанныхъ вѣками:

Изъ мѣстъ, гдѣ Маншуа красуется лугами
И Минцій въ камышахъ недвижимый стоишъ,
Ошъ милыхъ Лиръ своихъ отпорженный Пішть,
Въ чертоги Августа судьбой перенесенной,
Жалѣлъ о васъ, ручьи опчизны незабвенной;
О древней хижинѣ, гдѣ юносшь провождалъ,
И Тишира свирѣль поhomшву передалъ.

291

Но шамъ ли, гдѣ всегда роскошная природа
И раскаленный Фебъ съ безоблачнаго свода
Обиліемъ поля щасшливыя даритъ,
Таланша колыбель и область Піеридѣ?
Нѣтъ! нѣтъ! И въ Сѣверѣ любимецъ ихъ не дрем-
лешъ;

Но гласу громкому самой природы внемлешъ,
Свершая славный пупь, предписанный судьбой.

Природы ужасы, сшихій враждебныхъ бой,
Ревущіе со скалъ угрюмыхъ водопады,
Пусшыни снѣжныя, льдовъ вѣчныя громады,

Иль моря шумнаго необозримый видъ:

Все, все возносишъ умъ, все сердцу говоришъ
Краснорѣчивыми, но шайными словами,

И огнь Поэзіи пипаешъ между нами.

Близь Колы пасмурной, средь дикихъ рыбарей,
Въ шрудахъ воспишанный, уже ошъ юныхъ дней
Нашъ Пиндаръ чувствовалъ сей пламень поша-
енный,

Сей огнь зиждишельный, даръ Бога драгоцѣнный,
Отъ юноспи въ душѣ небеснаго залогъ,

Кошорыхъ Фебовъ жрецъ исполненъ, какъ пророкъ.

Онъ сладко трепешалъ, когда сквозь мракъ ту-
мана

Стремился по зыбямъ холоднымъ океана
Къ необитаемымъ, безплоднымъ островамъ,

И мрежи разсшилалъ по новымъ берегамъ.

Я вижу мысленно, какъ отрокъ вдохновенной
Споишъ въ безмолвіи надъ бездной разъяренной

Среди мечтанія и первыхъ сладкихъ думъ,

Прислушивая волнъ однообразный шумъ . . .

Лице горитъ его, грудь тягостно вздыхаешь,
И сладкая слеза ланиту орошаетъ,

Слеза, извѣстная шаланту одному!

*

292

Въ красъ божественной любимцу своему,
Природа! ты не разъ на Съверѣ являлась
И въ пламенной душѣ на вѣки начершалась.
Исполненный всегда видѣньемъ первыхъ лѣшь
Какъ часто воспѣвалъ восшорженный Поэшъ:
„Дрожащій, хладный блескъ полунощной Авроры,
„И лѣдяные, въ моряхъ носимы вѣшромъ, горы,
„И Уну, спящую средь звонкихъ камышей,
„И день, чудесный день, безъ ночи, безъ зарей!“
Въ Пальмирѣ Сѣвера, въ жилищѣ шумной славы,
Державинъ Камскія воспоминалъ дубравы,
Ошчизны сладкій дымъ и древній градъ ошцовъ.
На тучны пажиши Приволжскихъ береговъ
Какъ часто Амшпріевъ, разшоргнувъ свѣшски
узы,

Водилъ насъ по слѣдамъ своей щасшливой Музы.
Сшоль чистой, какъ струи царицы свѣшлыхъ
водъ,

На коихъ первый разъ зрѣлъ солнечный восходъ
Пѣвецъ Сибирскаго Пизарра вдохновенный! ...
Такъ, свыше нѣжною душею одаренный,
Пішъ, ошъ юности до сребряныхъ власовъ,
Лелѣшъ въ памяти страну своихъ ошцовъ.
На жизненомъ пуши ему даруетъ Геній
Неизсякаемый источникъ наслажденій
Въ замѣну щастія и скудныхъ міра благъ:
Съ нимъ Муза пайная живешъ во всѣхъ мѣсрахъ,
И въ мірѣ дивный міръ любимцу созидаетъ.
Пускай свирѣпый рокъ по волѣ имъ играетъ;
Пускай незнаемый, безъ злата и чеспей,
Съ главой поникшею онъ бродишъ межь людей;
Пускай Фортуною опъ дѣшства удоспоень,
Онъ будетъ судія, министръ, иль въ полѣ воинъ:
Но Музамъ и себѣ нигдѣ не измѣнишь.

["293", "Въ самомъ молчаніи онъ будешь все Піитъ.", "Въ самомъ бездѣйсшіи онъ съ дѣятельнымъ ду-\nхомъ,", "Все сильно чувствуешь, все ловишь взоромъ, слу-\nхомъ,", "Всѣмъ наслаждается, и всюду наконецъ", "Гошовишь Фебу дань, его грядущій жрецъ.", "Батюшковъ.", "---", "LXII.", "ОТРЫВОКЪ ИЗЪ ПОСЛАНІЯ КЪ СОЧИНИТЕ-\nЛЯМЪ СОБЛАЗНИТЕЛТНЫХЪ И ВРЕДНЫХЪ\nКНИГЪ.", ". . . . . . . . . . . . . .

294

Пекущаяся машь, недремлющій учитель,
Изъ рукъ птенцовъ вашъ ядъ съ поспѣшносшію
берушъ,
Вашъ гибельный шаланшъ и имена клянушъ.

Великъ писашель шошъ, чьи мудрыя шворенья
Живописующъ намъ невинны наслажденья,
И кшо, имѣя даръ вниманье привлекать,
Умѣшъ чувствовашь, умѣшъ размышляшь;
Воображеніемъ предмешы обнимая,
Льешъ душу въ нихъ, свою намъ душу опкрывая.
Иль, взоры возведя на дивный сводъ небесъ,
„Вселенныя Творецъ! сей Океанъ чудесъ“
Речешъ въ восторгѣ онъ: „въ Тебѣ живешъ То-
бою,

„И движешься Твоей всесильною рукою!“
Иль, поучая насъ въ наукѣ Есшества,
Онъ въ шаинштахъ ея на благосшь Божества
Разумнымъ существамъ смиренно указуешь,
И славу Вышняго хвалой благовѣствуешь;
Иль нравшенносши намъ даетъ благій ушапь:
Въ насъ исшины лучемъ исправя душу, нравъ,
И добродѣшлью внушаемый самою,
Къ свяпилищу добра идешь сшезей прямою;
Дружишъ насъ съ ближними, велишь врагамъ про-
снишь,
Покорнымъ бышь власшямъ, Ощечество любишь;
И громомъ выспреннимъ небесъ вооруженный,
Смущаетъ и страшишъ порокъ ожесточенный.
Съ гонимой правошы стрясая дольный прахъ,
Ей объщаетъ жизнь другую въ небесахъ.
Грозишъ виновному, невинныхъ ушѣшаетъ,
Нещастнаго съ судьбой и съ жизнью прими-
ряешь.

295

Ясна душа его, и несстрашится шучь,
Тиха какъ лунный свѣтъ, чисша какъ солнца
лучь;

И любишь ождыхашь въ часъ мира и свободы
На лонѣ сельскія, спокойныя природы.

Взялъ лиру онъ: его полезень и досугъ;

Тогда чувствовалъныхъ, душъ крошкихъ нѣжный
другъ,

Что любишь, иль любилъ, що въ пѣсняхъ ожил-
ляешь:

И ождыхъ мудрому храмъ славы отверзаетъ.

Когда поепъ любовь, любви чистѣйшій рай,

Иль дружбы шихій огнь, иль жизни свѣтлый
Май,

И первыхъ лѣшъ труды, и первыхъ лѣтъ забавы,

Иль воспѣваешь намъ вѣковъ блаженныхъ нрав,
—

Какъ сердцу моему онъ внятно говоришь!

Онъ сердца своего отрывовъ не шашь;

Разсудокъ — судія, а совѣсть — ихъ свидѣтель,

Природа — Фебъ его, а геній — добродѣтель!

Такъ Лейбницъ размышлялъ, къ мірамъ парилъ
Невшонъ,

И шы, природы другъ, возвышенный Бюфонъ!

Такъ пѣли вы, Расинъ, безсмертный Ломоносовъ,
Херасковъ звучный нашъ: вы оба слава Россовъ!

Такъ Фенелонъ училъ, шакъ Боссюетъ гремѣлъ,

Мильшонъ, Клопшпокъ и Тассъ, и нѣжный Гес-
неръ пѣлъ;

Имъ внемлють небеса — природа совосплещешь,

И сердце смершнаго шакъ сладостно шрепещешь!

Въ цѣвницѣ мудраго вся жизнь его видна:

И скромная, вѣкамъ невольно предана.

За звуки лиры ждалъ онъ дружбы одобренья:

296

Ихъ слава сбережешь по[H]омству въ наслажденье,
А исшина своимъ щишомъ приосѣнишь!
Софисшовъ ложный бредъ забвенье увеличишь;
Но добродѣшли кшо смершныхъ велъ пушями,
Покроется въ вѣкахъ нешлѣнія лучами!

Николай Ивантинъ-Писаревъ.

LXIII.

ЭПИЗОДЪ: ОРФЕЙ и ЭВРИДИКА, ИЗЪ IV ПѣСНИ
ВИРГИЛІЕВЫХЪ ГЕОРГИКЪ,

Когда-ь враждебный рокъ швоихъ похищ了lli пчелъ,
Угасло племя все, и градъ ихъ запустѣлъ, —
Есшь средшво древнее воздвигнушь родъ ихъ но-
вый,
И снова населишь осиропѣвши крови;
Имъ первый въ дни скорбей Аркадіи пастухъ
Къ безжизненнымъ воззвалъ изъ крови жизни
духъ.

Но мрачное вѣковъ расторгнувъ покрывало,
Искусства дивнаго повѣдаемъ начало.

Подъ небомъ щастливымъ взлѣянный народъ,
Живущій на брегахъ боготворимыхъ водъ,
Гдѣ, веслами шумя, раскрашенные чолны
Дробляшь надъ нивою разгшлавшіяся волны;
Сосѣди Паровскихъ ордъ, кошорымъ щедрый Нилъ
Приводишь на поля плодоносящій илъ,
И благодарный край, гдѣ Мелонъ ошь истока
Седьмь омраслей изведъ, пошшъ страны Восшока

297

И по слѣдамъ влечешь благословенье сель,
Сіе искусство чшушь спасишельнымъ для пчелъ.

Обрядъ свершается на мѣстѣ сокровенномъ,
Далекомъ отъ жилищь, стѣнами обнесенномъ,
Подъ кровлей черепиць; — ошь чешырехъ шло-
ронъ
Въ стѣсненну храмину чрезъ косшвенный на-
клонъ
Сквозь окна чушь скользишь лучь солнца золо-
шова,

И вводяшь подъ намеіпъ шаинственнаго крова
Двулѣшняго шельца, избраннаго ошь стадъ,
И сыплешся надъ нимъ бичей жестокій градъ,
И шпетно борешся и въ силахъ нѣшь ограды.
Мучішіели его не вѣдающъ пощады,
И не растерзанный, но мертвый, онъ падешь
На смершный одръ, къ нему приносяшь подъ на-
мешь

И шравы мяткія и вѣшви древъ зелёны
И шминный аромашь и ландышь благовонный.
Единый разъ въ году свершающъ сей обрядъ:
Когда равнину водъ Зефиры засшруяшь,
Но лугъ и долъ еще цвѣшами не пестрѣшь,
Болтлива ласшочка излучисло не рѣшь,
Не вьешь еще гнѣзда подъ кровлею домовъ . . .
Межь шѣмъ сліянная въ шельцѣ со влагой кровь
Кипишь, и оживясь непосшижимой силой,
Изводишъ чудный рой безногой и безкрылой,
И скоро измѣнясь, онъ пчель приемлешь видъ,
И скоро, возмужавь, въ эөирѣ зашумишь,
Какъ падающій дождь изъ облакъ воспаленныхъ,
Какъ черны шучи стрѣлъ, убійствомъ окрилен-
ныхъ,

298

Когда ихъ легкій Парөъ, вступая въ первый бой,
Съ дрожащей шешивы на вражій сыплешъ строй.

Подруги Цинтіи, богини вдохновенья!

Вѣщайпе, кто сей Богъ — виновникъ опкровенья,
Кшо первый опышъ свой успѣхомъ увѣнчальъ.

И смертнымъ путь къ нему надежный указаль?...

Бѣжавшій родины злощасшный сынъ Кирены,

Въ шѣ дни, какъ моръ и гладъ на землю низвѣ-
денны,

Избили пчелъ его — остраду мирныхъ дней, —

Ошѣ дальныхъ береговъ, гдѣ спелется Пеней,

Задумчивый пришелъ къ священному истоку,

И расшворяя шамъ слезами скорьѣ жесшоку,

Онъ къ родшей возопилъ: „Царица сихъ пучинѣ,

,,О машерь milaia! къ чему швой нѣжный сынъ

,,Даръ жизни ошъ тебя пріялъ Тимбрійскимъ бо-
гомъ?

,,Мнѣ скорби суждены Судьбой въ совѣшѣ стро-
гомъ . . .

,,И гдѣ швоя любовь? и что мнѣ швой обѣшь —

,,Безсмертныхъ почестей? подъ шятагою бѣдъ

,,Межь смертныхъ я влачу бесславные дни жизни;

,,Оставленный тобой бѣгу моей опчизны.

,,Тамъ славы я искалъ и трудъ весь исщощилъ;

,,Что пользы? вѣрный плугъ и волъ мнѣ измѣнилъ;

,,Остались пчелы мнѣ оградой въ скромной долѣ,

,,Я щасшливъ ими былъ . . . и пчелъ моихъ нѣшь болѣ;

,,И шы мнѣ машь? . . . нѣпь, нѣпь! что медлишь?
доверши.

,,И нивы и сады мои опустоши,

,,Испоргни всѣ древа безжалосшной рукою,

,,Разлей враждебный огнь, и пламенной рѣкою

299

„И поле и спада и пажишь попали,
„Сѣкиру тяжкую на виноградъ пошли;
„Забывшей и любовь и свяшосшь обѣщанья
„Тебѣ, жестокая! ничто мои спраданья.“

Уныньемъ омраченъ, вѣщалъ, и скорбный гласъ,
Раздавшись въ глубинѣ, слухъ машери пошрясь.
Вокругъ нее руно младыя Нимфы пряли;
Разсыпанны власы ихъ перси осѣняли,
По выямъ перловымъ спускаяся волной:
Тамъ Клю гордая съ Бероею сесшрой,
Двѣ дщери бога водъ — въ хишонахъ злашошвей-
ныхъ

Блиштали нѣжностью раменъ бѣлолилейныхъ;
У Ксанты прелести дышали на усрахъ,
У нѣжной Таліи двѣ розы на щекахъ,
У Лиды пламенной, у шомной Галатеи,
На дѣвственныхъ грудяхъ раскинулись лилеи;
Эпиры — легкій шанъ, Опиды — бровь дугой,
Въ очахъ Ликориды — цвѣшъ неба голубой —
Трехъ Грацій красоша; шамъ скромная Лигея,
Тамъ легкая спопой любовница Алфея.

Климена межь подругъ въ пошокѣ краскыхъ словъ
Живописала имъ Арееву любовь,
И ревностъ шщетную супруга Афродишы,
И подвиги любви безсмертныхъ знаменишы;
Онѣ внимали ей; — и мягкое руно
Ложилося въ рукахъ на бѣгло врешено. —
И снова юноши раздался гласъ печальный,
Промчался по водамъ, проникъ въ чершогъ кри-
стальный,
И снова поразилъ Кирены нѣжный слухъ,
И ужасомъ объялъ младыхъ ея подругъ,

300

И первая изъ Нимфъ любовница Алфея,
Божесшвеннымъ челомъ блеснувъ изъ волнъ Пе-
нея:
„О milая сестра! не шщешенъ страхъ швой —
нѣшь!
„Твой сынъ, рекла она, — забошъ швоихъ пред-
мешь —
„Съ слезами на очахъ въ оччаяньи жесшокомъ
„Взываешь горесшно съ бреговъ къ шебѣ съ упрё-
комъ.“
„Мой сынъ?“ прервала машь, мой нѣжный Арис-
шей? . . .
„Введи его, введи въ чертогъ пучины сей;
„Ему дозволенъ входъ въ безсмертное селенье...“

Рекла, и легкое богини мановенье
Раздвигнувъ хляби водъ, сгустило ихъ спѣной;
Покорная волна, склонясь на брегъ горой,
На лоно влажное пріяла Аристея,
И низвела на дно глубокаго Пенея.
И долу юною сопушницей врдомъ,
Зришъ царшво влажное и свѣшлый родшей домъ,
И спящи озера въ пещерахъ заключенны,
И воющи лѣса и холмы вкругъ ихъ пѣны;
Предъ нимъ алмазная ишоковъ колыбель
И урны перловы великихъ рѣкъ; ошсель
Исходишъ крошкій Фазъ и Эпиней бурливый
И Аніо и Тибръ — пошель щедрой нивы —
И въ мрачну Скиовю несущій радосшь Ликъ,
И Мизіи брега лобзающій Каикъ,
И шумный Гипанисъ, дробимый о пороги,
И быстрый Эриданъ, златогорлщи роги
Склонившій на поля Сатурновой спраны
И льющій въ море шокъ съ прибрежной крушины.

30

Едва младый пришлецъ дрожащюю стопою
Всшупилъ въ прохладный грошъ, висящій надъ.
Скалою,

Повѣдалъ слезъ вину, — и сшекся легкій рой
Младыхъ подругъ: однѣ изъ урны золотой
Льюшъ воду чисшую на трепешныя длани,
Другія подаюшъ пришельцу нѣжны пкани,
Тамъ брашны ставятся, тамъ чаши винъ ки-
ляшъ,
Съ курильницъ бьешъ волной Панхейскій аро-
машъ.

„Мой сынъ! прими фіалъ, и Вакха даръ священ-
ной
„Въ чесшь бога водъ излей! . . .“ О ты, Опецъ
всѣленной,

„И вы, о Нимфы горъ, истоковъ и лѣсовъ,
„Примише скорбнаго подъ вѣрный вашъ покровъ,
„Кирена молишъ васъ! . . .“ Рекла и опъ фіала
Лидійское вино шрикраты изліяла,
Трикрашы вспыхнулъ огнъ и осіялъ чертегъ.
Тогда вѣщала машь, благой пріявъ залогъ:

„Вишаетъ въ хляби водъ Карпашовыхъ глубокой
„Пророкъ царя пучинъ — Протей голубокой,
„На сребророзовыхъ чешуйчашыхъ коняхъ
„Торжественны пуши свершающій въ моряхъ;
„Въ сей день Эмаціи утесы возвышенны
„Обозрѣваетъ онъ и брегъ родной Паленны:
„Ето и Нимфы чтушь и древній богъ Нерей,
„Все зримо быстротѣ пророческихъ очей;
„Летящіе часы, протекши въ вѣчношь годы,
„Грядущіе вѣка по чертежамъ Природы —
„Для прозорливаго мгновеніе одно.
„Ему владыкой водъ всевѣденье дано;

302

,,Чудовища морей, покрыты чешуею, —

,,Неппуновы стада повѣрены Протею; —

,,Его оковами, мой сынъ, обремени,

,,И — шажкихъ золъ твоихъ повѣдаешь вины;

,,Къ мольбамъ не прибѣгай, предъ нимъ моленце
шщешно,

,,Подъ бременемъ оковъ и силой ненавѣшной

,,Могущій ковами на гласъ склониться швой.

,,Когда свѣтило дня возстанешь надъ главой,

,,Въ часы, какъ блекнешь злакъ и нива золошая;

,,Спада спѣшашъ подъ шѣнь ошъ зноя убѣгал;

,,Сама введу шебя въ безмолвный старца грошъ,

,,Гдѣ спишъ онъ мирнымъ сномъ, ищедъ изъ лона
водъ.

,,Подъ бременемъ оковъ пріемлешъ виды новы:

,,Левъ — пышешъ гнѣвомъ, шигръ — вращаетъ
взоръ багровый,

,,Вепрь — пыль крушишъ, змія, віясь, льешъ ядъ
сѣ трехъ жалъ,

,,Огонь — шрещишъ, вода — ревешъ, и вверхъ бьешъ
валъ.

,,Съ беспрепешной душой въ туманѣ обаяній
,,Оковы крѣпкія сжимая въ крѣпкой длани,
,,Держи коварнаго, доколѣ примѣшъ онъ
,,Тошъ видь, въ какомъ объялѣ его зеницы сонъ;
,,И, вѣрный самъ себѣ, въ безмолвіи глубокомъ
,,Звучащи потрясай оковы надъ пророкомъ.“

Рекла, и влажную амьрозію росой
На сына излила; съ главы его младой
Дыханье вѣшерка масшику разносило,
И юный полубогъ облекся новой силой.

Въ ушесисшой скаль у пѣнящихся водъ
Рукцю времени изсѣченъ мрачный гропъ;

303

Гонимы вѣшрами валы шуда стремятся,
И съ ревомъ о брега кремнистые дробились;
Тамъ пристань мирная, въ часъ бури, кораблей,
Тамъ въ полдень возлегалъ на лонѣ сна Прошей,
Тамъ Нимфа юношу въ излучинѣ сокрыла,
И облакомъ себя ошь взоровъ оградила.

Уже ошь горнихъ странъ кипящій зноемъ валъ
Огнистый Сиріусъ надъ Индомъ разливалъ,
Эвиръ горѣлъ; уже великое свѣтило
На пурпурныхъ осяхъ полпоприща свершило;
Уже ошь пламени разсыпанныхъ лучей
Злакъ юный увядалъ, и сирошѣлъ ручей;
Пророкъ изъ безднѣ морскихъ знакомой шелѣ
шропою
Въ прохладный грошъ; предъ нимъ чудовища шол-
пою:
Однѣ громады волнъ вздышающъ вверхъ смол-
помъ,
Другія по брегамъ лежашь объяты сномъ.
Подобный паспырю, когда зарница нощи
Зовешь подъ кровъ спада изъ влажныхъ сѣней
рощи,
Когда блеяніе и агницъ и овновъ
Изводишъ изъ берлогъ на добычу волковъ, —
Пророкъ въ пещерной мглѣ возсѣлъ на одръ вы-
сокой,
И долго на спадахъ его блуждало око...

И члены сладкій сонъ усталы разрѣшилъ.
Все шихо, — юноша importance in a single word: Овновъ.
И съ воплями повергъ на спящаго оковы.
Прошей вспрянулъ, — призвалъ на помощь древ-
ки ковы:

304

Что мигъ, что видъ, что видъ, что страхъ: трезишъ огнёмъ,
Ревешъ водой, шипишъ зміей, рыкаешъ львомъ;
Но къ бѣгспву нѣшъ пуши, безплодны всѣ обманы,
И силой побѣжденъ, предшалъ необаянный,
И смертный зракъ пріявъ, къ безстрашному воззвалъ:

„Кто дерзкому спезю къ Протею указалъ?

„За чѣмъ? . . .“ „Извѣсшна скорбь шебѣ моя жестока,

„И шщешно обмануть хотѣлъ бы я пророка,

„Безсмертныхъ волею нещасшный предъ шобой;

„Прорцы и примири гонимаго съ Судьбой,

„Прорцы! . . .“ И въ яросши скрежещущій зубами,

И полными огня сверкающій очами,

Прошей расшоргъ Судьбы маинственный покровъ;

„Внимай и трепещи! единый отъ боговъ

Разсыпалъ надъ шобой карающія спрѣлы;

О мщеньи вопіешъ Орфей осирошѣлый.

Лишившему его супруги молодой

Тебѣ — весь гнѣвъ небесъ! . . . Но Рокъ защитникъ швой.

Твоимъ неисповспівомъ гонимая, жесшокій!

Бѣжала отъ шебя чрезъ быстрые пошоки . . .

Нещаспная! — Она не зрѣла предъ собой

Погибельной зміи, сокрытой подъ травой, —

Въ пяту излился ядъ, она смѣжила взоры, —

И хоръ ея подругъ наполнилъ воплемъ горы:

Сшоналъ Родопъ и Гебръ и Скиоти полла,

Рыдала Гешовъ шепь и Марсова земля.

305

Тамъ, въ слезы погруженъ — одинъ — съ любовью
сирой —
Тамъ нѣжный швой супругъ съ соспраждущею
лирой

Тебя, о свѣшъ очей! шебя у мрачныхъ скаль,
Тебя съ денницею, шебя въ чась ночи звалъ...

И спящій въ мглѣ Тенаръ — преддверье вѣчной
нощи,

И чернымъ ужасомъ одѣянныя рощи

Безшрепетный прешелъ, проникъ во градъ Тѣней;
Предъ грозный пронъ Царя ошжившихъ мѣру
дней,

Предъ Дѣвъ, шипящими увѣнчанныхъ эміями,
Неумоляемыхъ ни спономъ, ни слезами,

Предшалъ — коснулся струнъ — воспѣлъ при-
шлецъ младой, —

Изъ безднѣ Эребовыхъ смятенныя, полпой
На сладкій лиры гласъ подвиглись шощи Тѣни,
Повлекся длинный рядъ безплошныхъ привидѣній.

Такъ птицы Весперомъ иль вихремъ — бурь вож-
демъ —

Гонимы въ дебри съ горъ, несушся шьмами темъ.
Тамъ машери, ошцы, шамъ дѣвъ мелькали спрои —
Отъяшныхъ у любви, — шамъ привраки — герои,
Тамъ сонмы юношей, предъ взорами сестрѣръ,
Супругъ и матерей взнесенныхъ на косшеръ...

Всѣ жершвы блѣдныхъ Паркъ и всѣхъ Коцшпъ без-
молвный

И блаша въ камышахъ и сизо-мглисшы волны
И черный илъ и Стиксъ, облегшій девянь крашъ,
За неисходными забралами храняшь...

И Тартаръ встрепенулъ ошъ сладостнаго гласа,
По челамъ Евменидъ улыбка разлилася,

Часть IV.

20

306

Въ опверстыхъ Цербера шрехъ зѣвахъ лай у-
снулъ,
И вѣшръ, смѣживъ уста, впервые ошдохнулъ
На спящемъ колесѣ страдальца — Иксіона.

Всѣ ужасы пршедъ, уже изъ безднѣ Плутона
Изнесь послѣдній шагъ, и шреппіной спопой
Онъ шекъ къ краямъ земли, съ ожившею душой,
И, — сердцу нѣжному завѣшъ жестокій Ада! —
За нимъ — незримая — супруга — дней услада...
Внезапно спрастнаго слѣпой восторгъ объялъ,
Просшительный восторгъ, когда бы Адъ про-
щалъ:

Уже рѣдѣла мгла, уже въ преддверь свѣта
Любовью побѣжденъ, забывшій гласъ завѣша,
Увы! спопой землѣ приникъ . . . взглянулъ . . .
и весь

Мгновенно трудъ погибъ. Безжалоспный Айдесь
Торжественный завѣшъ разшоргъ, — Аверна
блашы

На злобный смѣхъ Тѣней ошгрянули прикрашы;
Изъ успѣ сопутницы безропошный упрѣкъ
Супругу излешѣлъ: „какой нещастный рокъ,
„Какая слѣпоша, какая спрасти сила
„Одной минушой насъ на вѣки погубила?
„Жестокія Судѣбы назадъ влекушъ меня
„И влажный огнь очей шускнѣшѣ въ хладѣ сна;
„Просши! . . . одѣянна глубокой ночи шьмою,
„Несусь и, не пвоя, — слабѣющей рукою
„Тебя въ расшущей мглѣ ищу въ послѣдній разъ.“
И въ мигъ, какъ легкій дымъ, въ эөирну зыбь сви-
лась.

Вошке изъ успѣ пѣвца неслись за нею клики,
Вошке онъ звалъ ее — нѣшъ болѣ Эвридики!

307

И трепетная длань одну ловила тѣнь,
И путь ему чрезъ Оркъ Харономъ воспящень;
Вотще онъ просширалъ слезящій взоръ чрезъ
блашы.

Куда еще идти лишенному двукрашы
Супруги молодой? чѣмъ горесшь усладишь?
Какою жалобой безжалосшныхъ смягчишь?
Какой воззвашь мольбой къ богамъ неумолимымъ?
Сшигійскій челнѣ умчалъ пушемъ ее незримымъ.

Луна въ краяхъ небесъ свершила седьмь путей,
Отчаянный супругъ не осушалъ очей,
И лира шомная, слезами орошённа,
Подъ мрачною скалой у дикихъ водъ Стримона
Пустынямъ и лѣсамъ ввѣряла скорбь пѣвца,
И тигровъ злобныя расшрогала сердца,
И дубы сжалились — сыны вѣковъ дебелы.
Таковъ подъ шополемъ гласъ слышанъ Филомелы,—
Бездѣшной машери, у коей пшицеловъ
Безжалостной рукой младыхъ ошъялъ пшенцовъ.
И чуждъ ея покой, и сна не знаюпъ очи,
И сѣшующей спонъ пронзаетъ мраки ночи,
И жалобная пѣснь, лісявъ въ пишинѣ,
Унынье мрачное наводитъ всей странѣ.

Безчувственъ для любви и мершвъ для Гименея,
По лѣдиспымъ высочамъ безлюднаго Рифея,
По дебрямъ Скиоти, въ странѣ зимы сѣдой
Орфей блуждалъ одинъ, преслѣдуемъ шоской;
Тамъ взоромъ горести на спень, на холмы дики
Склонясь, оплакивалъ пошерю Эвридики
И вѣроломный даръ Плутоновыхъ щедротъ ...
Тамъ жрицы Вакховы презришеля красотъ
На Оргіяхъ ночныхъ при кликахъ растерзали,

*

508

И члены по холмамъ и доламъ размещали;
Ошторгнута глава отъ мраморныхъ рамень
Скатилась въ бурный Гебръ; съ хладѣющихъ у-
сень
Слушѣвшій гласъ твердилъ съ волнами: Эвридика!
И вшорили брега уныло: Эвридика!!! "

Прорекъ и свергся въ хлябь, и скрылся подъ во-
дой
Разгнѣванный Прошей; и сребряной браздой
По влажной синевѣ разсплались волны пѣны.
Содрогся Аристей, но свѣшлый взоръ Кирены
Спокоилъ духъ его. „Мой сынъ, рекла она,
„Таинственныхъ Судебъ завѣса раздрана:
„Тебя преслѣдуешь хоръ Нимфъ осиротѣлый,
„Ихъ месшью за сестру швои погибли пчелы.
„Священный имъ и жертву принеси,
„И временный ихъ гнѣвѣ мольбами угаси.
„На шучныхъ пажитяхъ отъ спадъ швоихъ иг-
ривыхъ

„Чешыре избери младыхъ тельца красивыхъ,
„Чешыре юницы, незнающихъ ярма,
„Чешыре олшаря воздвигни средь холма,
„Гдѣ высятся богинь осиротѣвши храмы;
„Туда направь спопы съ священными дарами,
„И сердца въ численность у новыхъ олмарей,
„Разгнѣванныхъ призвавъ, кровь жертвенну излей,
„Закланныя шѣла осшавь въ шѣни дубровы.
„Когда же девять крашъ Аероры свѣшъ багровый,
„Разлившись въ небесахъ, разсѣшешь ночи мракъ,
„Орфеевымъ шѣнямъ воздай сношворный макъ;
„Супругу успокой и пламенной мольбою
„И черной агницей и юницей младою.
„И снова посѣши священную сѣнь дубравъ."

309

Завѣпное число ошь сшадъ своихъ избравъ
И юницъ и тельцовъ, пасшухъ надежды полный,
Поспѣшною спопой печешъ на высі холмны.
Аврорѣ девянь крашъ изведшей юный день,
Почивъ Орфеевъ прахъ, вступилъ въ священную
сѣнь,
И чудо пришлеца внезапно поразило:
Пріявшій жизни духъ непоспѣжимой силой
Въ шельцахъ — кипящихъ пчель журчалъ безкры-
лый рой
И — узы разрѣшивъ, изрыгнулся волной,
И чернымъ облакомъ предъ взорами сгустился,
И гроздами съ вѣшвей живыми ниспустился.

Такъ славилъ я сшада, рабошы мирныхъ селъ,
Роскошный виноградъ и домовитыхъ пчель,
Какъ Цезарь по брегамъ Евфрата ошдаленнымъ
И ужасъ разсѣвалъ перуномъ окриленнымъ,
И міру щастіе въ законахъ изрекалъ,
И быстрою спопой къ Олимпу восшекалъ;
Въ безвѣстной тишинѣ — въ объятіяхъ свободы
Безпечный — я красы живописалъ Природы;
Меня лелѣялъ край Неаполя златой —
Меня, кошорый пѣлъ въ дни жизни молодой, —
Покояся въ шѣни подъ зыбкимъ сводомъ ивы, —
Забавы пастуховъ и жребій ихъ щаспливый.

Пер. Раць.

..................

311

Одинъ пѣвецъ Руслановъ
Тихонько кроешся въ углу,
Загороженъ Бюффономъ.
И вмѣсто прежнихъ книгъ — Руссо,
И Кампе съ Фенелономъ,
И Локка любишь пы читашь.
Изъ моралистовъ строгихъ
Выписываешь въ свой альбомъ,
Но, чудное для многихъ,
Ошкрой мнѣ шаиншво свое!
Скажи, Шольёвъ наслѣдникъ,
Кто обращилъ шебя на пушь?
Кто — славный проповѣдникъ,
Или Писатель — Злаюуспѣ?
Кто подалъ въ помощь руку
Закоренѣвшему въ грѣхахъ,
И объяснилъ науку
Не у прелесшницъ записныхъ
На ложѣ сладострастья,
Но въ цѣломудренной любви
Искашь прямаго щастья?
Нѣтъ! шо не могъ быть человѣкъ,
Какъ мы же, земнородный,
Увѣренъ я, хошя бы онъ
Мудрецъ былъ превосходный.
Я слышу: Ангелъ доброты
Къ шебѣ съ небесъ спусшился,
И въ видѣ Граціи младой
Съ шобою обручился.

Давыдовъ! правду говоря,
Тебѣ бы за проказы
Вѣтрану должно дать въ жену
И произвесть въ пролазы.

314

LXVI.

ВЕЧЕРЪ НА ВОЛГЪ.

Дыханье вечера долину освѣжило,
Благоухаетъ древъ трепещущая сѣнь,
И яркое свѣтило,
Спустившись въ нѣдра водъ, уже переступило
Пылающихъ небесъ послѣднюю ступень.
Повсюду разлилось священное молчанье;
Почило на волнахъ
Игривыхъ вѣшровъ трепешанье,
И скашершь синихъ водъ сравнялась въ берегахъ.

Чья кисть соперница природы,
О Волга, рѣкъ краса! шебя изобразишь?
Кто въ облачной дали конецъ шебѣ прозритъ?
Съ лазурной высотой швои сравнялись воды,
И пораженный взоръ, оцѣпеньвъ, спошшь

Надъ влажною равниной;
Иль увлекаемый окресшною картиной,
Онъ бродишь по швоимъ красивымъ берегамъ:
Здѣсь шемный рядъ лѣсовъ подъ ризою шума-
новъ,

Гряда воздушная синѣющихъ кургановъ,
Вдали громада сель, лежащихъ по горамъ;
Луга, платящіе дань злачную спадамъ;
Поля, одѣшья волнующимся златомъ,
И взоръ шеряется, съ прибережныхъ вершинъ,
Въ разнообразіи богашомъ
Очаровашельныхъ каршинъ.

Но вдругъ передъ собой зрю новое явление:
Плывущимъ островамъ подобятся вдали,
Огромныя суда, въ медлишельномъ пареньѣ,

315

Несушь по лону водъ сокровища земли:
Ихъ крылья смѣлыя по воздуху обѣлѣютъ,
Ихъ мачшы, какъ въ водахъ бродящій лѣсъ, шем-
нѣюшь.

Люблю въ вечерній часъ, очарованья полнѣ,
Прислушивашь, о Волга величава!
Гласъ поэтическій швоихъ священныхъ волнѣ;
Въ нихъ ошывается Россіи древней слава.
Или, покинувъ брегъ, люблю гнашь рѣзвый чолнѣ
По ропошнымъ швоимъ зыбамъ — и сердцемъ ве-
сель,

Подъ шумомъ дружныхъ весель,
Забывшись, наяву одинъ дремать въ мечтахъ.
Поэзіи сынамъ швои знакомы воды!

И Музы на швоихъ прохладныхъ берегахъ
Въ шумящихъ проспникахъ,
Вь часъ утренней свободы,
Съ цѣвницами въ рукахъ,
Водили хороводы
Со стаей Нимфъ младыхъ;
И ошывъ горъ крушыхъ,
И вѣковые своды
Встревоженныхъ дубравъ
Ихъ пѣснями звучали,
И звонкій гласъ забавъ
Окресшъ передавали.

Державинъ, Неспоръ Музъ и мудрый Карамзинъ,
И Дмишriевъ, Харишъ счасшливый обожашель,
Величья швоего пѣвецъ — повѣсвовашель,
Тобой воспоены средь ошческихъ долинъ.
Младое пѣнье ихъ швой берегъ оглашало,
И слава ихъ числа, какъ водъ швоихъ зерцало,
Когда глядился въ нихъ лазурный сводъ небесъ,

316

Безмолвной тишиной окованъ ближній лѣсъ
И рѣзвый вѣшерокъ не шевелишь струёю.

Ихъ геній мужественъ, какъ геній водъ швоихъ,
Когда гроза во шьмѣ клубится надъ шобою
И пѣною кипяшъ громады волнъ сѣдыхъ;

Противникъ наглыхъ бурь, онъ злобъ ихъ упорной
Смѣется, опершись на брегъ ему покорной;

Обширенъ ихъ полешъ, какъ бѣгъ обширенъ пвой;

Какъ ты, сверша свой пушь, назначенный судьбой,
Въ пучину Каспія мчишь волны обновленны,

Такъ славные ихъ дни, согражданамъ священны,
Сольющся, кругъ сверша, съ безсмертіемъ въ вѣ-

ках!

Но мнѣ ли помышлять, но мнѣ ли пѣшь о славѣ?

Мой жребій: бѣгъ ручья въ безвѣстныхъ берегахъ
Віющійся въ дубравѣ!

Щасшливъ онъ, если могъ цвѣшы струей омыть
И ропомомъ пріятнымъ

Младыхъ любовниковъ шаги остановишь,

И сердце ихъ склонишь къ мечтаньямъ благодат-
нымъ.

К. Вяземскій.

●●●●●●

LXVII.

НЕДОВЪРЧИВОСТЬ.

Элегія.

Не спрашивай, за чѣмъ я пакъ унылъ!

Ты знашь должна вину моей печали;

Мой взоръ шебѣ давно ее открылъ,

Когда объ ней уста мои молчали.

317

Мнѣ суждено по гробъ шебя любить;
Но, знать, любви внушилъ я не умѣю!
Нѣшь, счастіе шобой любимымъ быть
Не для меня: я ждалѣ его не смѣю!
Изъ жалосши одной къ моимъ слезамъ
Ты мнѣ швердишь любовные обѣпы;
Не вѣрю я плѣнительнымъ словамъ:
Я не видалъ въ шебѣ любви примѣшь!
Стоюль въ дали, съ безмолвною шоской —
Твой взоръ меня въ полпѣ не отличашь,
Иль робкою коснусь къ тебѣ рукой —
Твоя рука моей не отвѣчашь.
Спокойна ты: встрѣчаешь ли меня,
Или даришь мнѣ поцѣлуй небрежной;
Въ глазахъ швоихъ нѣшь пылкаго огня
И на щекахъ румянца спрасши нѣжной.
Когда я шелъ вчера, простясь съ шобой,
Не для меня шы у окна стояла —
И тусклаго стекла не оширала,
Чшобы взглянуть украдкой въ слѣдѣ за мной!
Досель я жилъ оградой упованья,
Я самъ себя обманывать хошѣлъ,
И наяву коварныя мечтанья
Любовь швою сулили мнѣ въ удѣлъ!
Но шы меня лишила наслажденья:
Мечшы мои разсѣялись, какъ дымъ;
Упала съ глазъ повязка заблужденья,
И опышъ мнѣ сказалъ: шы не любимъ!
Жесшокая, шы хочешь быть мнѣ другомъ:
Любви швоей, любви желаю я!
Когда меня шы назовешь супругомъ,
Безъ сердца мнѣ на что рука швоя?
Гдѣ для меня цвѣли блаженства розы,
Тамъ буду я лишь шернія встрѣчашь;

519

Нескладной прозою давно намъ говоришъ:
Поэшъ и хипрыйльщецъ и ложный предсказашель!
Филлида, свѣшъ — Софистъ! слова его — обманъ!
Дерзаю оправдашь Поэта важный санъ!
Когда нельчивыми, свободными спихами
Скажу: чшо милой быть имѣешь рѣдкой даръ;
Чшо Грацій нѣжными украшена цвѣтами,
Чшо блескъ швоихъ очей естъ чувства тайный жаръ;
Чшо взглядъ швой — милыя души изображенье;
Чшо шы не хитростью плѣняешь — просшотой;
Чшо непритворное немногихъ удивленье
Пріятнѣй для шебя блистанья предъ шолбой,
Чшо искренней любви шы знаешь постionalшво;
Чшо прелести швои, опасныя сердцамъ,
Лішь непорочносши наружное убраншво;
Чшо хитрою рукой шы жизнь даешь спрунамъ;
Чшо въ шанцахъ шы — Зефиръ, весельемъ окры-
ленный;
Чшо въ пѣньи побѣжденъ шобой весны пѣвецъ —
Тогда, гармоніей спиховъ моихъ плѣнный,
Свѣшъ скажешь: онъ Поэшъ! и шакъ — Поэшъ не
лжецъ!

Когда же, предузнавъ сокрышое судьбою,
И снявъ съ ея лица магическій покровъ,
Я прорицателемъ предшану предъ тобою,
И смѣло предскажу, по праву всѣхъ пѣвцовъ:
„Доспойной щасшья быпъ—швое предопредѣленье,
„И розы для шебя безъ піерна разцвѣтупъ!
„Филлида, не страшись Сатурнова стремленья:
„Пріятностей души лѣпа не унесутъ!
„Краса своей семьи, любимая друзьями,
„Въ нихъ щасье шы найдешь, ихъ щастьемъ на-
градишь!
„Ты сосшраданія всесильными слезами

320

„Съ противною судьбой страдальца примиришь!

„Безкровный ошь шебя въ москѣ не удалился;

„И шамъ, гдѣ нищеша въ мерзаньяхъ жизнь клянешь,

„Приходъ твой съ именемъ Творца благословишься!

„Какъ сладкій, легкій сонъ, швой мирный вѣкъ
пройдешь!

„И въ часъ послѣдняго съ друзьями разставанья,

„Когда душа полна лишь скорбію одной,

„Лишь упованіемъ на близкое свиданье,

„Ты ясный кинешь взоръ на путь минувшій свой,

„И жизнь благословишь, какъ милосТЬ Провидѣнья,

„Гдѣ все вело къ добру — и радосль и шоска;

„Гдѣ все Творцемъ любви дано для наслажденья...

„И взоръ шебѣ смежишь возлюбленныхъ рука,

„И меланхоліей задумчивой хранимый,

„(Какъ розы аромашъ, когда ужь розы нѣшь,

„Какъ нѣжный блескъ зари, на шихомъ небѣ зри-
мый) —

„Для нихъ не ощвѣшешь твой милый, милый
слѣдъ!“, ...

Тогда лишь исшины пристрасшный порицашель

Дерзнемъ сказашь: Поемъ, шы лживый предсказа-
пель!

Жуковскій.

Конецъ ЧЕТВЕРТОЙ ЧАСТИ.