11

Петровские линии производили впечатление петербургского уголка в Москве. Соответствие зданий по обему сторонам проезда, лепные парадные в хорошем вкусе, книжная лавка, читальня, картографическое заведение, очень приличный табачный магазин, очень приличный ресторан, перед рестораном — газовые фонари в круглых матовых колпаках на массивных кронштейнах.

Зимой это место хмурилось с мрачной неприступностью. Здесь жили серьезные, уважающие себя и хорошо зарабатывающие люди свободных профессий.

Здесь снимал роскошную холостецкую квартиру во втором этаже по широкой лестнице с широкими дубовыми перилами Виктор Ипполитович Комаровский. Заботливо во всё вникающая и в то же время как бы ни во что не вмешивающаяся Эмма Эрнестовна, его экономка, нет — кастелянша его тихого уединения вела его хозяйство, неслышимая и незримая, и он платил ей рыцарской признательностью, естественной в таком джентльмене, и не терпел в квартире присутствия гостей и посетительниц, не совместимых с ее безмятежным стародечвическим миром. У них царил покой монашеской обители, — шторы опущены, ни пылинки, ни пятнышка, как в операционной.

По воскресеньям перед обедом Виктор Ипполитович имел обыкновение фланировать со своим бульдогом по Петровке и Кузнецкому и на одном из углов выходил и присоединялся к ним Константин Илларионович Сатаńиди, актер и картежник.

Они пускались вместе шлифовать панели, перекидываясь короткими анекдотами и замечаниями настолько отрывистыми, незначительными и полными такого презрения ко всему на свете, что без всякого ущерба могли бы заменять эти слова простым рычанием, лишь бы наполнять оба тротуара Кузнецкого своими громкими, бесстыдно задыхающимися и как бы давящимися своей собственной вибрацией, басами.

55

12

Погода перемогалась. «Кап-кап-кап» долбили капли по железу водосточных труб и карнизов. Крыша перестукивалась с крышею, как весною. Была оттепель.

Всю дорогу она шла, как невменяемая, и только по приходе домой поняла, что случилось.

Дома все спали. Она опять впала в оцепенение и в этой рассеянности опустилась перед маминым туалетным столиком в светлосиреневом, почти белом платье с кружевной отделкой и длинной вуали, взятыми на один вечер в мастерской, как на маскарад. Она сидела перед своим отражением в зеркале, и ничего не видела. Потом положила скрещенные руки на столик и упала на них головою.

Если мама узнает, она убьет ее. Убьет и покончит с собой.

Как это случилось? Как могло это случиться? Теперь поздно. Надо было думать раньше.

Теперь она, — как это называется, — теперь она — падшая. Она — женщина из французского романа и завтра пойдет в гимназию сидеть за одной партой с этими девочками, которые по сравнению с ней еще грудные дети. Господи, господи, как это могло случиться!

Когда-нибудь, через много-много лет, когда можно будет, Лара рассkажет это Оле Деминой. Оля обнимет ее за голову и разревется.

За окном лепетали капли, заговаривалась оттепель. Кто-то с улицы дубасил в ворота к соседям. Лара не поднимала головы. У нее вздрагивали плечи. Она плакала.

13

— Ах, Эмма Эрнестовна, это, милочка, неважно. Это надоело.

Он расшвыривал по ковру и дивану какие-то вещи, манжеты и манишки, и вдвигал и выдвигал ящики ко-мода, не соображая, что ему надо.

58

Она требовалась ему дозарезу, а увидеть ее в это воскресенье не было возможности. Он метался, как зверь, по комнате, нигде не находя себе места.

Она была бесподобна прелостью одуховторения. Ее руки поражали, как может удивлять высокий образ мыслей. Ее тень на обоях номера казалась силуэтом ее неписорченности. Рубашка обтягивала ей грудь престодушно и туго, как кусок холста, натянутый на пяльцы.

Комаровский барабанил пальцами по оконному стеклу, в такт лошадям, неторопливо цокавшим внизу по асфальту проезда. «Лара» — шептал он и закрывал глаза, и ее голова мысленно появлялась в руках у него, голова спящей с опущенными во сне ресницами, не ведающая, что на нее бессонно смотрят часами без отрыва. Шапка ее волос, в беспорядке разметанная по подушке, дымом своей красоты ела Комаровскому глаза и проникала в душу.

Его воскресная прогулка не удалась. Комаровский сделал с Джеком несколько шагов по тротуару и остановился. Ему представились Кузнецкий, шутки Сатаниди, встречный поток знакомых. Нет, это выше его сил! Как это всё опротивело! Комаровский повернул назад. Собака удивилась, остановила на нем неодобрительный взгляд с земли и неохотно поплелась сзади.

— Что за наваждение! — думал он. — Что всё это значит? Что это — проснувшаяся совесть, чувство жалости или раскаяния? Или это — беспокойство? Нет, он знает, что она дома у себя и в безопасности. Так что же она не идет из головы у него!

Комаровский вошел в подъезд, дошел по лестнице до площадки и обогнул ее. На ней было венецианское окно с орнаментальными гербами по углам стекла. Цветные зайчики падали с него на пол и подоконник. На половине второго марта Комаровский остановился.

— Не поддаваться этой мытарящей, сосущей тоске! Он не мальчик, он должен понимать, что с ним будет, если из средства развлечения эта девочка, дочь его полнойного друга, этот ребенок, станет предметом его по-

57

мешательства. Опомниться! Быть верным себе, не из-
менять своим привычкам. А то всё полетит прахом.

Комаровский до боли сжал рукой широкие перила,
закрыл на минуту глаза и, решительно повернув назад,
стал спускаться. На площадке с зайчиками он перехва-
тил обожающий взгляд бульдога. Джек смотрел на него
снизу, подняв голову, как старый, слюнявый карлик с
отвисшими щеками.

Собака не любила девушки, рвала ей чулки, рычала
на нее и скалилась. Она ревновала хозяина к Ларе, слов-
но боясь, как бы он не заразился от нее чем-нибудь
человеческим.

— Ах, так вот оно что! Ты решил, что всё будет
попрежнему. — Сатаниди, подлости, анекдоты? Так вот
тебе за это, вот тебе, вот тебе, вот тебе!

Он стал избивать бульдога тростью и ногами. Джек
вырвался, воя и взвизгивая, и с трясущимся задом за-
ковылял вверх по лестнице скрестись в дверь и жало-
ваться Эмме Эрнестовне.

Проходили дни и недели.

14

О какой это был заколдованный круг! Если бы
вторжение Комаровского в Ларину жизнь возбуждало
только ее отвращение, Лара взбунтовалась бы и вырва-
лась. Но дело было не так просто.

Девочке льстило, что годящийся ей в отцы краси-
вый, седеющий мужчина, которому аплодируют в собра-
ниях и о котором пишут в газетах, тратит деньги и вре-
мя на нее, зовет божеством, возит в театры и на кон-
церты и, что называется «умственно развивает» ее.

И ведь она была еще невзрослою гимназисткой в ко-
ричневом платье, тайной участницей невинных школь-
ных заговоров и проказ. Ловеласничанье Комаровского
где-нибудь в карете под носом у кучера или в укромной
аванложе на глазах у целого театра пленяло ее неразоб-

58

лаченной дерзостью и побуждало просыпавшегося в ней
бесенка к подражанию.

Но этот озорной, школьнический задор быстро про-
ходил. Ноющая надломленность и ужас перед собой на-
долго укоренялись в ней. И всё время хотелось спать.
От недоспанных ночей, от слез и вечной головной боли,
от заучивания уроков и общей физической усталости.

15

Он был ее проклятием, она его ненавидела. Каждый день она перебирала эти мысли заново.

Теперь она на всю жизнь его невольница. Чем он
закабалил ее? Чем вымогает ее покорность, а она сдает-
ся, угождает его желаниям и услаждает его дрожью сво-
его неприкрашенного позора? Своим старшинством, ма-
миной денежной зависимостью от него, умелым ее, Ла-
ры, запугиванием? Нет, нет и нет. Всё это вздор.

Не она в подчинении у него, а он. Разве не видит
она, как он томится по ней. Ей нечего бояться, ее со-
весть чиста. Стыдно и страшно должно быть ему, если
она уличит его. Но в том-то и дело, что она никогда
этого не сделает. На это у нее нехватит подлости, глав-
ной силы Комаровского в обращении с подчиненными
и слабыми.

Вот в чем их разница. Этим и страшна жизнь кру-
гом. Чем она оглушает, громом и молнией? Нет, косы-
ми взглядами и шопотом оговора. В ней всё подвох и
двусмысленность. Отдельная нитка, как паутина, потя-
нул — и нет ее, а попробуй выбраться из сети, — только
больше запутаешься.

И над сильным властвует подлый и слабый.

16

Она говорила себе: — А если бы она была заму-
жем? Чем бы это отличалось? Она вступила на путь со-
физмов. Но иногда тоска без исхода охватывала ее.

59

Как ему не стыдно валяться в ногах у нее и умo-
лять: «Так не может продолжаться. Подумай, что я с
тобой сделал. Ты катишься по наклонной плоскости. Да-
вай откроемся матери. Я женюсь на тебе».

И он плакал и настаивал, словно она спорила и не
соглашалась. Но всё это были одни фразы, и Лара даже
не слушала этих трагических пустозвонных слов.

И он продолжал водить ее под длинной вуалью в от-
дельные кабинеты этого ужасного ресторана, где лакеи
и закусывающие провожали ее взглядами и как бы раз-
девали. И она только спрашивала себя: разве когда лю-
бят, унижают?

Однажды ей снилось. Она под землей, от нее остал-
ся только левый бок с плечом и правая ступня. Из ле-
вого соска у нее растет пучок травы, а на земле поют
«Черные очи да белая грудь» и «Не велят Маше за ре-
ченьку ходить».

17

Лара не была религиозна. В обряды она не верила. Но иногда для того, чтобы вынести жизнь, требовалось чтобы она шла в сопровождении некоторой внутренней музыки. Такую музыку нельзя было сочинять для каждого раза самой. Этой музыкой было слово Божие о жизни, и плакать над ним Лара ходила в церковь.

Раз в начале декабря, когда на душе у Лары было,
как у Катерины из «Грозы», она пошла помолиться с
таким чувством, что вот теперь земля расступится под
ней и обрушатся церковные своды. И поделом. И всему
будет конец. Жаль только, что она взяла с собой Олю
Демину, эту трещотку.

— Пров Афанасьевич, — шепнула ей Оля на ухо.

— Тсс. Отстань, пожалуйста. Какой Пров Афанасьевич?

— Пров Афанасьевич Соколов. Наш троюродный дядюшка. Который читает.

60

— А, это она про псаломщика. Тиверзинская род-
ня. Тсс. Замолчи. Не мешай мне, пожалуйста.

Они пришли к началу службы. Пели псалом: «Бла-
гослови, душе моя, господи, и вся внутренняя моя святое
имя его».

В церкви было пустовато и гулко. Лишь впереди
тесной толпой сбились молящиеся. Церковь была новой
стройки. Нерасцвеченное стекло оконницы ничем не
скрашивало серого заснеженного переулка и прохожих,
которые по нему сновали. У этого окна стоял церковный
староста и громко на всю церковь, не обращая внимания
на службу, вразумлял какую-то глухую юродивую обор-
ванку, и его голос был того же казенного будничного
образца, как окно и переулок.

Пока, медленно обходя молящихся, Лара с зажаты-
тыми в руке медяками шла к двери за свечками для себя
и Оли, и так же осторожно, чтобы никого не толкнуть,
возвращалась назад, Пров Афанасьевич успел отбара-
банить девять блаженств, как вещь, и без него всем хо-
рошо известную.

Блажени нищие духом... Блажени плачущие... Бла-
жени алчущие и жаждущие правды...

Лара шла, вздрогнула и остановилась. Это про нее.
Он говорит: завидна участь растоптанных. Им есть рас-
сказать о себе. У них всё впереди. Так он считал. Это
Христово мнение.

18

Были дни Пресни. Они оказались в полосе восста-
ния. В нескольких шагах от них на Тверской строили
баррикаду. Ее было видно из окна гостиной. С их двора
таскали туда ведрами воду и обливали баррикаду, что-
бы связать ледяной броней камни и лом, из которых она
стояла.

На соседнем дворе было сборное место дружинни-
ков, что-то вроде врачебного или питательного пункта.

Туда приходили два мальчика. Лара знала обоих.

61

Один был Ника Дудоров, приятель Нади, у которой Лара с ним познакомилась. Он был Лариного десятка — прямой, гордый и неразговорчивый. Он был похож на Лару и не был ей интересен.

Другой был реалист Антипов, живший у старухи Тиверзиной, бабушки Оли Деминой. Бывая у Марфы Гавриловны, Лара стала замечать, какое действие она производит на мальчика. Пала Антипов был так еще младенчески прост, что не скрывал блаженства, которое доставляли ему ее посещения, словно Лара была какая-нибудь березовая роща в каникулярное время с чистою травою и облаками, и можно было беспрепятственно выражать свой телячий восторг по ее поводу, не боясь, что за это засмеют.

Едва заметив, какое она не него оказывает влияние, Лара бессознательно стала этим пользоваться. Впрочем, более серьезным приручением мягкого и податливого характера она занялась через несколько лет, в гораздо более позднюю пору своей дружбы с ним, когда Патуля уже знал, что любит ее без памяти и что в жизни ему нет больше отступления.

Мальчики играли в самую страшную и взрослую из игр, в войну, притом в такую, за участие в которой вешались и сылали. Но концы башлыков были у них завязаны сзади такими узлами, что это обличало в них детей и обнаруживало, что у них есть еще папы и мамы. Лара смотрела на них, как большая на маленьких. Налет невинности лежал на их опасных забавах. Тот же отпечаток сообщался от них всему остальному. Морозному вечеру, поросшему таким косматым инеем, что вследствие густоты он казался не белым, а черным. Синему двору. Дому напротив, где скрывались мальчики. И главное, — револьверным выстрелам, всё время щелкавшим оттуда. «Мальчики стреляют», — думала Лара. Она думала так не о Нике и Патуле, но обо всем стрелявшем городе. «Хорошие, честные мальчики» — думала она. — «Хорошие, оттого и стреляют».

62

19

Узнали, что по баррикаде могут открыть огонь из пушки и что их дом в опасности. О переходе куда-нибудь к знакомым в другую часть Москвы поздно было думать, их район был оцеплен. Надо было приискать угол поближе, внутри круга. Вспомнили о «Черногории».

Выяснилось, что они не первые. В гостинице всё было занято. Многие оказались в их положении. По старой памяти их обещали устроить в бельевой.

Собрали самое необходимое в три узла, чтобы не привлекать внимание чемоданами и стали со дня на день откладывать переход в гостиницу.

Ввиду партриархальных нравов, царивших в мастерской, в ней до последнего времени продолжали работать, несмотря на забастовку. Но вот как-то в холодные, скучные сумерки с улицы позвонили. Вошел кто-то с претензиями и упреками. На парадное потребовали хозяйку. В переднюю унимать страсти вышла Фаина Силантьевна. — Сюда, девоньки! — вскоре позвала она туда мастериц и по очереди стала всех представлять вошедшему. Он с каждою отдельно поздоровался за руку, прочувствованно и неуклюже, и ушел, о чем-то уговорившись с Фетисовой.

Вернувшись в залу, мастерицы стали повязываться шалями и вскидывать руки над головами, продевая их в рукава тесных шубеек.

— Что случилось? — спросила подоспевшая Амалия Карловна.

— Нас сымают, мадам. Мы забастовали.

— Разве я... Что я вам сделала плохого? — Мадам Гишар расплакалась.

— Вы не расстраивайтесь, Амалия Карловна. У нас зла на вас нет, мы очень вам благодарны. Да ведь разговор не об вас и об нас. Так теперь у всех, весь свет. А нешто супротив него возможно?

Все разошлись до одной, даже Оля Демина и Фаина Силантьевна, шепнувшая на прощание хозяйке, что ин-

63

сценирует эту стачку для пользы владелицы и заведения.
А та не унималась.

— Какая черная неблагодарность! Подумай, как можно ошибаться в людях! Эта девчонка, на которую я потратила столько души! Ну хорошо, допустим, это ребенок. Но эта старая ведьма.

— Поймите, мамочка, они не могут сделать для вас исключения, — утешала ее Лара. — Ни у кого нет озлобления против вас. Наоборот. Всё, что происходит сейчас кругом, делается во имя человека, в защиту слабых, на благо женщин и детей. Да, да, не качайте так недоверчиво головой. От этого когда-нибудь будет лучше мне и вам.

Но мать ничего не понимала. — Вот так всегда, — говорила она, всхлипывая. — Когда мысли и без того путаются, ты ляпнешь что-нибудь такое, что только вылупишь глаза. Мне гадят на голову, и выходит, что это в моих интересах. Нет, верно, правда выжила я из ума.

Родя был в корпусе. Лара с матерью одни слонялись по пустому дому. Неосвещенная улица пустыми глазами смотрела в комнаты. Комнаты отвечали тем же взглядом.

— Пойдемте в номера, мамочка, пока не стемнело. Слышите, мамочка? Не откладывая, сейчас.

— Филат, Филат, — позвали они дворника. — Филат, проводи нас, голубчик, в «Черногорию».

— Слушаюсь, барыня.

— Захватишь узлы, и вот что, Филат, присматривай тут, пожалуйста, пока суд да дело. И зерна и воду не забывай Кириллу Модестовичу. И всё на ключ. Да, и пожалуйста наведывайся к нам.

— Слушаюсь, барыня.

— Спасибо, Филат. Спаси тебя Христос. Ну, присядем на прощание, и с Богом.

Они вышли на улицу и не узнали воздуха, как после долгой болезни. Морозное, как под орех разделанное пространство, легко перекатывало во все стороны, круглые, словно на токарне выточенные, гладкие звуки. Чмок

64

кали, шмякали и шлепались залпы и выстрелы, расшибая
дали в лепешку.

Сколько ни разуверял их Филат, Лара и Амалия Кар-
ловна считали эти выстрелы холостыми.

— Ты, Филат, дурачок. Ну ты сам посуди, как не холостые, когда не видно, кто стреляет. Кто же это по-твоему, святой дух стреляет, что ли? Разумеется холо-стые.

На одном из перекрестков их остановил сторожевой патруль. Их обыскали, нагло оглаживая с ног до головы, ухмыляющиеся казаки. Бескозырки на ремешках были лихо сдвинуты у них на ухо. Все они казались одноглазыми.

— Какое счастье! — думала Лара, — она не увидит Комаровского всё то время, что они будут отрезаны от остального города! Она не может развязаться с ним благодаря матери. Она не может сказать: мама, не принимайте его. А то всё откроется. Ну и что же? А зачем этого бояться? Ах, боже, да пропади всё пропадом, только бы конец. Господи, господи, господи! Она сейчас упадет без чувств посреди улицы от омерзения. Что она сейчас вспомнила?! Как называлась эта страшная картина с толстым римлянином в том первом отдельном кабинете, с которого всё началось? «Женщина или ваза». Ну как же. Конечно. Известная картина. «Женщина или ваза». И она тогда еще не была женщиной, чтобы равняться с такой драгоценностью. Это пришло потом. Стол был так роскошно сервирован.

— Куда ты, как угорелая? Не угнаться мне за тобой, — плакалась сзади Амалия Карловна, тяжело дыша и еле за ней поспевая. Лара шла быстро. Какая-то сила несла ее, словно она шагала по воздуху, гордая, воодушевляющая сила.

«О как задорно щелкают выстрелы», — думала она. «Блаженны поруганные, блаженны оплетенные. Дай вам бог здоровья, выстрелы! Выстрелы, выстрелы, вы того же мнения!»

65

20

Дом братьев Громеко стоял на углу Сивцева Вражка и другого переулка. Александр и Николай Александровичи Громеко были профессора химии, первый — в Петровской академии, а второй — в университете. Николай Александрович был холост, а Александр Александрович женат на Анне Ивановне, урожденной Крюгер, дочери фабриканта железоделателя и владельца заброшенных бездоходных рудников на прдинадлежавшей ему огромной лесной даче близ Юрятина на Урале.

Дом был двухэтажный. Верх сө спальнями, класной, кабинетом Александра Александровича и библиотекой, будуаром Анны Ивановны и комнатами Тони и Юры был для жилья, а низ для приемов. Благодаря фисташковым гардинам, зеркальным бликам на крышке рояля, аквариуму, оливковой мебели и комнатным растениям, похожим на водоросли, этот низ производил впечатление зеленого, сонно колышащегося морского дна.

Громеко были образованные люди, хлебосолы и большие знатоки и любители музыки. Они собирали у себя общество и устраивали вечера камерной музыки, на которых исполнялись фортепианные трио, скрипичные сонаты и струнные квартеты.

В январе тысяча девятьсот шестого года, вскоре после отъезда Николая Николаевича за границу, в Сивцовом должно было состояться очередное камерное. Предполагалось сыграть новую скрипичную сонату одного начинающего из школы Тавеева и трио Чайковского.

Приготовления начались накануне. Передвигали мебель, освобождая залу. В углу тянул по сто раз одну и ту же ноту и разбегался бисерными арпеджиями настройщик. На кухне щипали птицу, чистили зелень и растирали горчицу на прованском масле для соусов и салатов.

С утра пришла надоедать Шура Шлезингер, закадычный друг Анны Ивановны, ее поверенная.

66

Шура Шлезингер была высокая худощавая женщина с правильными чертами немного мужского лица, которым она несколько напоминала государя, особенно в своей серой каракулевой шапке набекрень, в которой она оставалась в гостях, лишь слегка приподнимая приколотую к ней вуальку.

В периоды горестей и хлопот беседы подруг приносили им обоюдное облегчение. Облегчение это заключалось в том, что Шура Шлезингер и Анна Ивановна говорили друг другу колкости всё более язвительного свойства. Разыгрывалась бурная сцена, быстро кончавшаяся слезами и примирением. Эти регулярные ссоры успокоительно действовали на обеих, как пиявки от прилива крови.

Шура Шлезингер была несколько раз замужем, но забывала мужей тотчас по разводе и придавала им так мало значения, что во всех своих повадках сохраняла холодную подвижность одинокой.

Шура Шлезингер была теософка, но вместе с тем так превосходно знала ход православного богослужения, что даже toute transportée, в состоянии полного экстаза не могла утерпеть, чтобы не подсказывать священнослужителям, что им говорить, или петь. «Услыши, господи», «иже на всякое время», «честнейшую херувим» всё время слышалась ее хриплая срывающаяся скороговорка.

Шура Шлезингер знала математику, индийское тайноведение, адреса крупнейших профессоров московской консерватории, кто с кем живет, и, бог ты мой, чего она только не знала. Поэтому ее приглашали судьей и распорядительницей во всех серьезных случаях жизни.

В назначенный час гости стали съезжаться. Приехала Аделаида Филипповна, Гинц, Фуфковы, господин и госпожа Басурман, Вержицкие, полковник Кавказцев. Шел снег, и когда отворяли парадное, воздух путанно несяся мимо, весь словно в узелках от мелькания больших и малых снежинок. Мужчины входили с холода в болтающихся на ногах глубоких ботиках и поголовно корчили из себя рассеянных и неуклюжих увальней, а их

67

посвежевшие на морозе жены в расстегнутых на две
верхних пуговицы шубках и сбившихся назад пуховых
платках на заиндевевших волосах, наоборот, изобража-
ли проженных шельм, само коварство, пальца в рот
не клади. «Племянник Кюи» — пронесся шопотом, ког-
да приехал новый, в первый раз в этот дом приглашен-
ный пианист.

Из зала через растворенные в двух концах боковые
двери виднелся длинный, как зимняя дорога, накрытый
стол в столовой. В глаза бросалась яркая игра ряби-
новки в бутылках с зернистой гранью. Воображение
пленяли судки с маслом и уксусом в маленьких графин-
чиках на серебряных подставках, и живописность дичи
и закусок, и даже сложенные пирамидками салфетки,
стойком увенчивавшие каждый прибор, и пахнувшие
миндалем сине-лиловые цеперарии в корзинах, казалось,
дразнили аппетит. Чтобы не отдалять желаемого мига
вкушения земной пищи, поторопились как можно скорее
обратиться к духовной. Расселись в зале рядами. «Пле-
мянник Кюи» — возобновился шопот, когда пианист за-
нял свое место за инструментом. Концерт начался.

Про сонату знали, что она скучная и вымученная,
головная. Она оправдала ожидания, да к тому же еще
оказалась страшно растянутой.

Об этом в перерыве спорили критик Керимбеков с
Александром Александровичем. Критик ругал сонату, а
Александр Александрович защищал. Кругом курили и
шумели, передвигая стулья с места на место.

Но опять взгляды упали на сиявшую в соседней
комнате глаженую скатерть. Все предложили продолжать концерт без промедления.

Пианист покосился на публику и кивнул партнерам,
чтобы начинали. Скрипач и Тышкевич взмахнули смыч-
ками. Трио зарыдало.

Юра, Тоня и Миша Гордон, который полжизни проводил теперь у Громеко, сидели в третьем ряду.

— Вам Егоровна знаки делает, — шепнул Юра

68

Александру Александровичу, сидевшему прямо перед его стулом.

На пороге зала стояла Аграфена Егоровна, старая седая горничная семьи Громеко, и отчаянными взглядами в Юрину сторону и столь же решительными вымахами головы в сторону Александра Александровича давала Юре понять, что ей срочно надо хозяина.

Александр Александрович повернул голову, укоризненно взглянул на Егоровну и пожал плечами. Но Егоровна не унималась. Вскоре между ними из одного конца зала в другой завязалось объяснение, как между глухо-немыми. В их сторону смотрели. Анна Ивановна метала на мужа уничтожающие взгляды.

Александр Александрович встал. Надо было что-нибудь предпринять. Он покраснел, тихо под углом обошел зал и подошел к Егоровне.

— Как вам не стыдно, Егоровна? Что это вам, право, приспичило? Ну, скорее, что случилось?

Егоровна что-то зашептала ему.

— Из какой Черногории?

— Номера.

— Ну так что же?

— Безотлагательно требуют. Какие-то ихние кончаются.

— Уж и кончаются. Воображаю. Нельзя, Егоровна. Вот доиграют кусочек, и скажу. А раньше нельзя.

— Номерной дожидается. И тоже самое извозчик. Я вам говорю, помирает человек, понимаете? Господско-го звания дама.

— Нет и нет. Великое дело пять минут, подумаешь.

Александр Александрович тем же тихим шагом вдоль стены вернулся на свое место и сел, хмурясь и растирая переносицу.

После первой части он подошел к исполнителям и пока гремели рукоплескания, скказал Фадею Казимировичу, что за ним приехали, какая-то неприятность и мужыку придется прекратить. Потом движением ладоней,

69

обращенных к залу, Александр Александрович остано-
вил аплодисменты и громко сказал:

— Господа. Трио придется приостановить. Выразим сочувствие Фадею Казимировичу. У него огорчение. Он вынужден нас покинуть. В такую минуту мне не хотелось бы оставлять его одного. Мое присутствие может быть будет ему необходимо. Я поеду с ним. — Юрочка, выйди, голубчик, скажи, чтобы Семен подавал к подъезду, у него давно заложено. — Господа, я не прощаюсь. Всех прошу оставаться. Отсутствие мое будет кратко-временно.

Мальчики запросились прокатиться с Александром
Александровичем ночью по морозу.

21

Несмотря на нормальное течение восстановившейся жизни, после декабря всё еще постреливали где-нибудь, и новые пожары, какие бывают постоянно, казались догорающими остатками прежних.

Никогда еще они не ехали так далеко и долго, как в эту ночь. Это было рукой подать, — Смоленский, Новинский и половина Садовой. Но зверский мороз с туманом разобщал отдельные куски свихнувшегося пространства, точно оно было не одинаково везде на свете. Косматый, рваный дым костров, скрип шагов и визг полозьев способствовали впечатление, будто они едут уже Бог знает как давно и заехали в какую-то ужасающую даль.

Перед гостиницей стояла накрытая попоной лошадь с забинтованными бабками, впряженная в узкие щегольские сани. На месте для седоков сидел лихач, облапив замотанную голову руками в рукавицах, чтобы согреться.

В вестибюле было тепло, и за перилами, отделявшими вешалку от входа, дремал, громко всхрапывал и сам себя этим будил швейцар, усыпленный шумом вентилятора, гуденьем топящейся печки и свистом кипящего самовара.

70

Налево в вестибюле перед зеркалом стояла накрашенная дама с пухлым мучнистым от пудры лицом. На ней был меховой жакет, слишком воздушный для такой погоды. Дама кого-то дождалась сверху и, повернувшись спиной к зеркалу, оглядывала себя то через правое, то через левое плечо, хороша ли она сзади.

В дверь с улицы просунулся озябший лихач. Формою кафтана он напоминал какой-то крендель с вывески, а валивший от него клубами пар еще усиливал это сходство.

— Скоро ли они там, мамзель? — спросил он даму у зеркала. — С вашим братом свяжешься, только лошадь студить.

Случай в двадцать четвертом был мелочью в обычном каждодневном озлоблении прислуги. Каждую минуту дребезжали звонки и вылетали номерки в длинном стеклянном ящике на стене, указуя, где и под каким номером сходят с ума и сами не зная, чего хотят, не дают покоя коридорным.

Теперь эту старую дуру Гишарову отпаивали в двадцать четвертом, давали ей рвотного и полоскали кишки и желудок. Горничная Глаша сбилась с ног, подтирая там пол и вынося грязные и внося чистые ведра. Но нынешняя буря в официантской началась задолго до этой суматохи, когда еще ничего не было в помине и не посылали Терешку на извозчике за доктором и за этою несчастною пиликалкой, когда не приезжал еще Комаровский и в коридоре перед дверью не толклось столько лишнего народу, затрудняя движение.

Сегодняшний сыр-бор загорелся в людской оттого, что днем кто-то неловко повернулся в узком проходе из буфетной и нечаянно толкнул официанта Сысой в тот самый момент, когда он, изогнувшись, брал разбег из двери в коридор с полным подносом в правой, поднятой кверху руке. Сысой грохнул поднос, пролил суп и разбил посуду, три глубоких тарелки и одну мелкую.

Сысой утверждал, что это судомойка, с нее и спрос, с нее и вычет. Теперь была ночь, одиннадцатый час, по-

71

ловине скоро расходиться с работы, а у них до сих пор всё еще шла по этому поводу перепалка.

— Руки-ноги дрожат, только и забот день и ночь обнявшись с косушкой, как с женой, нос себе налакал инда как салезень, а потом зачем толкали его, побили ему посуду, пролили уху! Да кто тебя толкал, косой чорт, нечистая сила? Кто толкал тебя, грыжа астраханская, бесстыжие глаза?

— Я вам сказывал, Матрена Степановна, — придерживайтесь выраженьев.

— Добро бы что-нибудь стоющее, ради чего шум и посуду бить, а то какая невидаль, мадам Продам, недотрога бульварная от хороших делов мышьяку хватила, отставная невинность. В Черногорских номерах пожили, не видали шилохвосток и кобелей.

Миша и Юра прохаживали по коридору перед дверью номера. Всё ведь вышло не так, как предполагал Александр Александрович. Он представлял себе, — виолончелист, трагедия, что-нибудь достойное и чистоплотное. А это чорт знает что. Грязь, скандальное что-то и абсолютно не для детей.

Мальчики топтались в коридоре.

— Вы войдите к тетеньке, молодые господа, — во второй раз неторопливым тихим голосом убеждал подошедший к мальчикам коридорный. — Вы войдите, не сумневайтесь. Они ничего, будьте покойны. Они теперь в полной цельности. А тут нельзя стоять. Тут нынче было несчастье, кокнули дорогую посуду. Видите, — услужаем, бегаем, — теснота. Вы войдите.

Мальчики послушались.

В номере горящую керосиновую лампу вынули из резервуара, в котором она висела над обеденным столом, и перенесли за досчатую перегородку, вонявшую клопами, на другую половину номера.

Там был спальный закоулок, отделенный от передней и посторонних взоров пыльной откидной портьерой. Теперь в переполохе ее забывали опускать. Ее пола была закинута за верхний край перегородки. Лампа стояла в

72

алькове на скамейке. Этот угол был резко озарен снизу словно светом театральной рампы.

Травились иодом, а не мышьяком, как ошибочно язвила судомойка. В номере стоял терпкий, вяжущий запах молодого грецкого ореха в неотверделой зеленой кожуре, чернеющей от прикосновения.

За перегородкой девушка подтирала пол и, громко плача и свесив над тазом голову с пряками слипшихся волос, лежала на кровати мокрая от воды, слез и пота полуголая женщина. Мальчики тотчас же отвели глаза в сторону, так стыдно и непорядочно было смотреть туда. Но Юру успело поразить, как в некоторых неудобных, вздыбленных позах, под влиянием напряжения и усилий, женщина перестает быть тем, чем ее изображает скульптура и становится похожа на обнаженного борца с шарообразными мускулами в коротких штанах для сознания.

Наконец-то за перегородкой догадались опустить занавеску.

— Фадей Казимирович, милый, где ваша рука? Дайте мне вашу руку, — давясь от слез и тошноты, говорила женщина. — Ах, я перенесла такой ужас! У меня были такие подозрения! Фадей Казимирович... Мне вобразилось... Но по счастью оказалось, что всё это глупости, мое расстроенное воображение, Фадей Казимирович, подумайте, какое облегчение! И в результате... И вот... И вот я жива.

— Успокойтесь, Амалия Карловна, умоляю вас, успокойтесь. Как это всё неудобно получилось, честное слово, неудобно.

— Сейчас поедем домой, — буркнул Александр Александрович, обращаясь к детям. Пропадая от неловкости, они стояли в темной прихожей, на пороге неотгороженной части номера, и так как им некуда было девать глаза, смотрели в его глубину, откуда унесена была лампа. Там стены были увешаны фотографиями, стояла этажерка с нотами, письменный стол был завален бумагами и альбомами, а по ту сторону обеденного

73

стола, покрытого вязаной скатертью, спала, сидя, де-
вушка в кресле, обвив руками его спинку и прижавшись
к ней щекой. Наверное, она смертельно устала, если шум
и движение кругом не мешали ей спать.

Их приезд был бессмыслицей, их дальнейшее при-
сутствие здесь — неприличием. — Сейчас поедем, — еще
раз повторил Александр Александрович. — Вот только
Фадей Казимирович выйдет. Я прощусь с ним.

Но вместо Фадея Казимировича из-за перегородки
вышел кто-то другой. Это был плотный, бритый, осани-
стый и уверенный в себе человек. Над головою он нес
лампу, вынутую из резервуара. Он прошел к столу, за
которым спала девушка и вставил лампу в резервуар.
Свет разбудил девушку. Она улыбнулась вошедшему,
прищурилась и потянулась.

При виде незнакомца Миша весь встрепенулся и так
и впился в него глазами. Он дергал Юру за рукав, пы-
таясь что-то сказать ему.

— Как тебе не стыдно шептаться у чужих? Что о тебе подумают? — останавливал его Юра и не желал слушать.

Тем временем между девушкой и мужчиной проис-
ходила немая сцена. Они не сказали друг другу ни слова,
и только обменивались взглядами. Но взаимное понима-
ние их было пугающе волшебно, словно он был куколь-
ником, а она послушною движениям его руки марионет-
кой.

Улыбка усталости, появившаяся у нее на лице, за-
ставляла девушку полузакрывать глаза и наполовину
разжимать губы. Но на насмешливые взгляды мужчины
она отвечала лукавым подмигиванием сообщницы. Оба
были довольны, что всё обошлось так благополучно, тай-
на не раскрыта и травившаяся осталась жива.

Юра пожирал обоих глазами. Из полутьмы, в кото-
рой никто не мог его видеть, он смотрел, не отрываясь,
в освещенный лампою круг. Зрелище порабощения де-
вушки было неисповедимо таинственно и беззастенчиво
откровенно. Противоречивые чувства теснились в груди

74

у него. У Юры сжималось сердце от их неиспытанной силы.

Это было то самое, о чем они так горячо продолжали с Мишей и Тоней под ничего не значащим именем пошлости, то пугающее и притягивающее, с чем они так легко справлялись на безопасном расстоянии на словах, и вот эта сила находилась теперь перед Юриными глазами, досконально-вещественная и смутная и снящаяся, безжалостно-разрушительная и жалующаяся и зовущая на помощь, и куда девалась их детская философия и что теперь Юре делать?

— Знаешь, кто этот человек? — спросил Миша, когда они вышли на улицу. Юра был погружен в свои мысли и не отвечал.

— Это тот самый, который спаивал и погубил твоего отца. Помнишь, — в вагоне, — я тебе рассказывал.

Юра думал о девушке и будущем, а не об отце и прошлом. В первый момент он даже не понял, что говорит ему Миша. На морозе было трудно разговаривать.

— Замерз, Семен? — спросил Александр Александрович. Они поехали.

75

Часть третья

ЕЛКА У СВЕНТИЦКИХ

1

Как-то зимой Александр Александрович подарил Анне Ивановне старинный гардероб. Он купил его по случаю. Гардероб черного дерева был огромных размеров. Целиком он не входил ни в какую дверь. Его привезли в разобранном виде, внесли по частям в дом и стали думать, куда бы его поставить. В нижние комнаты, где было просторнее, он не годился по несоответствию назначения, а наверху не помещался вследствие тесности. Для гардероба освободили часть верхней площадки на внутренней лестнице у входа в спальню хозяев.

Собирать гардероб пришел дворник Маркел. Он привел с собой шестилетнюю дочь Маринку. Маринке дали палочку ячменного сахара. Маринка засопела носом и, облизывая леденец и заслюнявленные пальчики, наспленно смотрела на отцову работу.

Некоторое время всё шло как по маслу. Шкап постепенно вырастал на глазах у Анны Ивановны. Вдруг, когда только осталось наложить верх, ей вз düşалось покочь Маркелу. Она стала на высокое дно гардероба и, покачнувшись, толкнула боковую стенку, державшуюся только на пазовых шипах. Распускной узел, которым Маркел стянул наскоро борта, разошелся. Вместе с досками, грохнувшимися на пол, упала на спину и Анна Ивановна и при этом больно расшиблась.

— Эх, матушка-барыня, — приговаривал кинувшийся к ней Маркел, — и чего ради это вас угораздило, сердешная. Кост-то цела? Вы пощупайте кость. Главное дело кость, а мякиш наплевать, мякиш дело наживное и, как говорится, только для дамского блезиру. — Да не реви ты, ирод, — напускался он на плакавшую Маринку.

76

— Утри сопли да ступай к мамке. — Эх, матушка-барыня, нужли б я без вас этой платейной антимонии не обосновал? Вот вы верно думаете, будто на первый взгляд я действительно дворник, а ежели правильно рассудить, то природная наша стать столярная, столярничали мы. Вы не поверите, что этой мебели, этих шкаповбуфетов через наши руки прошло в смысле лака или, наоборот, какое дерево красное, какое орех. Или, например, какие, бывало, партии в смысле богатых невест так, извините за выражение, мимо носа и плывут, так и плывут. А всему причина — питейная статья, крепкие навитки.

Анна Ивановна с помощью Маркела добралась до кресла, которое он ей подкатил, и села, кряхтя и растирая ушибленное место. Маркел принялся за восстановление разрушенного. Когда крышка была наложена, он сказал: — Ну, теперь только дверцы, и хоть на выставку.

Анна Ивановна не любила гардероба. Видом и размерами он походил на катафалк или царскую усыпальницу. Он внушал ей суеверный ужас. Она дала гардеробу прозвище «Аскольдовой могилы». Под этим названием Анна Ивановна разумела Олегова коня, вещь, прносящую смерть своему хозяину. Как женщина беспорядочно начитанная, Анна Ивановна путала смежные познания.

С этого падения началось предрасположение Анны Ивановны к легочным заболеваниям.

2

Весь ноябрь одиннадцатого года Анна Ивановна пролежала в постели. У нее было воспаление легких.

Юра, Миша Гордон и Тоня весной следующего года должны были кончить университет и Высшие женские курсы. Юра кончал медиком, Тоня — юристкой, а Миша — филологом по философскому отделению.

В юриной душе всё было сдвинуто и перепутано, и

77

всё резко самобытно, — взгляды, навыки и предрасположения. Он был беспримерно впечатлителен, новизна его восприятий не поддавалась описанию.

Но как ни велика была его тяга к искусству и истории, Юра не затруднялся выбором поприща. Он считал, что искусство не годится в призвание в том же самом смысле, как не может быть профессией прирожденная веселость или склонность к меланхолии. Он интересовался физикой, естествознанием и находил, что в практической жизни надо заниматься чем-нибудь общеполезным. Вот он и пошел по медицине.

Будучи четыре года тому назад на первом курсе, он целый семестр занимался в университетском подземелии анатомией на трупах. Он по загибающейся лестнице спускался в подвал. В глубине анатомического театра группами и порознь толпились взлохмаченные студенты. Одни зубрили, обложившись костями и перелистывая трепаные, истлевшие учебники, другие молча анатомировали по углам, третьи балагурили, отпускали шутки и гонялись за крысами, в большом количестве бегавшими по каменному полу мертвецкой. В ее полутьме светились, как фосфор, бросающиеся в глаза голизною трупы неизвестных, молодые самоубийцы с неустановленной личностью, хорошо сохранившиеся и еще не тронувшиеся утопленницы. Впрыснутые в них соли глинозема молодили их, придавая им обманчивую округлость. Мертвецов вскрывали, разнимали и препарировали, и красота человеческого тела оставалась верной себе при любом, сколь угодно мелком делении, так что удивление перед какой-нибудь целиком грубо брошенной на оцинкованный стол русалкою не проходило, когда переносилось с нее к ее отнятой руке или отсеченной кисти. В подвале пахло формалином и карболкой, и присутствие тайны чувствовалось во всем, начиная с неизвестной судьбы всех этих простертых тел и кончая самою тайной жизни и смерти, располагавшейся здесь в подвале как у себя дома или как на своей штаб-квартире.

Голос этой тайны, заглушая всё остальное, пресле-

78

довал Юру, мешая ему при анатомировании. Но точно так же мешало ему многое в жизни. Он к этому привык, и отвлекающая помеха не беспокоила его.

Юра хорошо думал и очень хорошо писал. Он еще с гимназических лет мечтал о прозе, о книге жизнеописаний, куда бы он в виде скрытых взрывчатых гнезд мог вставлять самое ошеломляющее из того, что он успел увидать и передумать. Но для такой книги он был еще слишком молод, и вот отделывался вместо нее писанием стихов, как писал бы живописец всю жизнь этюды к большой задуманной картине.

Этим стихам Юра прощал грех их возникновения за их энергию и оригинальность. Эти два качества, энергии и оригинальности, Юра считал представителями реальности в искусствах, во всем остальном беспредметных, праздных и ненужных.

Юра понимал, насколько он обязан дяде общими свойствами своего характера.

Николай Николаевич жил в Лоданне. В книгах, выпущенных им там по-русски и в переводах, он развивал свою давнишнюю мысль об истории, как о второй вселенной, воздвигаемой человечеством в ответ на явление смерти с помощью явлений времени и памяти. Душою этих книг было по-новому понятое христианство, их прямым следствием — новая идея искусства.

Еще больше, чем на Юру, действовал круг этих мыслей на его приятеля. Под их влиянием Миша Гордон избрал своей специальностью философию. На своем факультете он слушал лекции по богословию и даже подумывал о переходе впоследствии в духовную академию.

Юру дядино влияние двигало вперед и освобождало, а Мишу — сковывало. Юра понимал, какую роль в крайностях Мишиных увлечений играет его происхождение. Из бережной тактичности он не отговаривал Мишу от его странных планов. Но часто ему хотелось видеть Мишу эмпириком, более близким к жизни.

79

3

Как-то вечером в конце ноября Юра вернулся из университета поздно, очень усталый и целый день не евши. Ему сказали, что днем была страшная тревога, у Анны Ивановны сделались судороги, съехалось несколько врачей, советовали послать за священником, но потом эту мысль оставили. Теперь ей лучше, она в сознании и велела, как только придет Юра, безотлагательно прислать его к ней.

Юра послушался и, не переодеваясь, прошел в спальню.

Комната носила следы недавнего переполоха. Сидел-ка бесшумными движениями перекладывала что-то на тумбочке. Кругом валялись скомканные салфетки и сы-рые полотенца из-под компрессов. Вода в полоскатель-нице была слегка розовата от сплюнутой крови. В ней валялись осколки стеклянных ампул с отломанными гор-лышками и взбухшие от воды клочки ваты.

Больная плавала в поту и кончиком языка облизыва-ла сухие губы. Она резко осунулась с утра, когда Юра видел ее в последний раз.

— Не ошибка ли в диагнозе, — подумал он. — Все признаки крупозного. Кажется, это кризис. — Поздоро-вавшись с Анною Ивановной и сказав что-то ободряюще пустое, что говорится всегда в таких случаях, он выслал сиделку из комнаты. Взяв Анну Ивановну за руку, чтобы сосчитать пульс, он другой рукой полез в тужурку за стетоскопом. Движением головы Анна Ивановна пока-зала, что это лишнее, не к чему. Юра понял, что ей нуж-но от него что-то другое. Собравшись с силами Анна Ивановна заговорила:

— Вот, исповедывать, хотели... Смерть нависла... Может каждую минуту... Зуб идешь рвать, боишься, больно, готовишься... А тут не зуб, всю, всю тебя, всю жизнь... хруп, и вон, как щипцами... А что это такое?.. Никто не знает... И мне тоскливо и страшно.

Анна Ивановна замолчала. Слезы градом катились

80

у нее по щекам. Юра ничего не говорил. Через минуту Анна Ивановна продолжала.

— Ты талантливый... А талант, это... не как у всех... Ты должен что-то знать... Скажи мне что-нибудь... Успокой меня.

— Ну что же мне сказать, — ответил Юра, беспокоиво заерзал по стулу, встал, прошелся и снова сел. — Во-первых, завтра вам станет лучше, — есть признаки, даю вам голову на отсечение. А затем, — смерть, сознание, вера в воскресение... Вы хотите знать мое мнение естественника? Может быть, как-нибудь в другой раз? Нет? Немедленно? Ну, как знаете. Только это ведь трудно так, сразу. — И он прочел ей экспортом целую лекцию, сам удивляясь, как это у него вышло.

— Воскресение. В той грубейшей форме, как это утверждается для утешения слабейших, это мне чуждо. И слова Христа о живых и мертвых я понимал всегда по другому. Где вы разместите эти полчища, набранные по всем тысячелетиям? Для них не хватит вселенной и богу, добру и смыслу придется убраться из мира. Их задавят в этой жадной животной толчее.

Но всё время одна и та же необъятно тождественная жизнь наполняет вселенную и ежечасно обновляется в неисчислимых сочетаниях и превращениях. Вот вы опасаетесь, воскресните ли вы, а вы уже воскресли, когда родились, и этого не заметили.

Будет ли вам больно, ощущает ли ткань свой распад? То-есть, другими словами, что будет с вашим сознанием? Но что такое сознание? Рассмотрим. Сознательно желать уснуть — верная бессонница, сознательная попытка вчувствоваться в работу собственного пищеварения — верное расстройство его иннервации. Сознание яд, средство самоотравления для субъекта, применяющего его на самом себе. Сознание — свет, бьющий наружу, сознание освещает перед нами дорогу, чтоб не споткнуться. Сознание это зажженные фары впереди идущего паровоза. Обратите их светом внутрь и случится катастрофа.

81

Итак, что будет с вашим сознанием? Вашим. Вашим. А что вы такое? В этом вся загвоздка. Разберемся. Чем вы себя помните, какую часть сознавали из своего состава? Свои почки, печень, сосуды? Нет, сколько ни помните, вы всегда заставали себя в наружном, деятельном проявлении, в делах ваших рук, в семье, в других. А теперь повнимательнее. Человек в других людях и есть душа человека. Вот что вы есть, вот чем дышало, пислось, упивалось всю жизнь ваше сознание. Вашей душою, вашим бессмертием, вашей жизнью в других. И что же? В других вы были, в других и останетесь. И какая вам разница, что потом это будет называться памятью. Это будете вы, вошедшая в состав будущего.

Наконец, последнее. Не о чем беспокоиться. Смерти нет. Смерть не по нашей части. А вот вы сказали талант, это другое дело, это наше, это открыто нами. А талант — в высшем широчайшем понятии есть дар жизни.

Смерти не будет, говорит Иоанн Богослов, и вы послушайте простоту его аргументации. Смерти не будет потому, что прежнее прошло. Это почти как: смерти не будет, потому что это уже видали, это старо и надоело, а теперь требуется новое, а новое есть жизнь вечная.

Он расхаживал по комнате, говоря это. «Усните», — сказал он, подойдя к кровати и положив руки на голову Анны Ивановны. Прошло несколько минут. Анна Ивановна стала засыпать.

Юра тихо вышел из комнаты и сказал Егоровне, чтобы она послала в спальню сиделку. — Чорт знает что, — думал он, — я становлюсь каким-то шарлатаном. Заговариваю, лечу наложением рук.

На другой день Анне Ивановне стало лучше.

4

Анне Ивановне становилось всё легче и легче. В середине декабря она попробовала встать, но была еще очень слаба. Ей советовали хорошенько вылежаться.

Она часто посылала за Юрой и Тонею и часами рас-

82

сказывала им о своем детстве, проведенном в дедушки-
ном именин Варыкине, на уральской реке Рыньве. Юра
и Тоня никогда там не бывали, но Юра легко со слов
Анны Ивановны представлял себе эти пять тысяч деся-
тин векового, непроходимого леса, черного как ночь, в
который в двух-трех местах вонзается как бы пырнув
его ножом своих избигов, быстрая река с каменистым
дном и высокими кручами по Крюгеровскому берегу.

Юре и Тоне в эти дни шили первые в их жизни вы-
ходные платья, Юре — черную сюртучную пару, а Тоне
— вечерний туалет из светлого атласа с чуть-чуть от-
крытой шеей. Они собирались обновить эти наряды двад-
цать седьмого, на традиционной ежегодной елке у Свен-
тицких.

Заказ из мужской мастерской и от портних при-
несли в один день. Юра и Тоня примерили, остались
довольны и не успели снять обнов, как пришла Егоровна
от Анны Ивановны и сказала, что она зовет их. Как бы-
ли в новых платьях, Юра и Тоня прошли к Анне Ива-
новне.

При их появлении она поднялась на локте, посмотрелá на них сбоку, велела повернуться и сказала:

— Очень хорошо. Просто восхитительно. Я совсем
не знала, что уже готово. А ну-ка, Тоня, еще раз. Нет,
ничего. Мне показалось, что мысок немного морщит.
Знаете, зачем я вас звала? Но сначала несколько слов о
тебе, Юра.

— Я знаю, Анна Ивановна. Я сам велел показать вам
это письмо. Вы, как Николай Николаевич, считаете, что
мне не надо было отказываться. Минуту терпенья. Вам
вредно разговаривать. Сейчас я вам всё объясню. Хотя
ведь и вам всё это хорошо известно.

Итак, во-первых. Есть дело о Живаговском наслед-
стве для прокормления адвокатов и взимания судебных
издержек, но никакого наследства в действительности не
существует, одни долги и путаница, да еще грязь, кото-
рая при этом всплывает. Если бы что-нибудь можно бы-
ло обратить в деньги, неужто же я подарил бы их суду

83

и ими не воспользовался? Но в том-то и дело, что тяжба — дутая, и чем во всем этом копаться, лучше было отступиться от своих прав на несуществующее имущество и уступить его нескольким подставным соперникам и заистливым самозванцам. О посягательствах некоей Madame Alice, проживающей с детьми под фамилией Живаго в Париже, я слышал давно. Но прибавились новые притязания, и не знаю, как вы, но мне всё это открыли совсем недавно.

Оказывается, еще при жизни мамы отец увлекался одной мечтательницей — сумасбродкой, княгиней Столбуновой-Энрици. У этой особы от отца есть мальчик, ему теперь десять лет, его зовут Евграф.

Княгиня — затворница. Она безвыездно живет с сыном в своем особняке на окраине Омска на неизвестные средства. Мне показывали фотографию особняка. Красивый пятиоконный дом с цельными окнами и лепными медальонами по карнизу. И вот всё последнее время у меня такое чувство, будто своими пятью окнами этот дом недобрым взглядом смотрит на меня через тысячи верст, отделяющие Европейскую Россию от Сибири, и рано или поздно меня сглазит. Так на что мне всё это, выдуманные капиталы, искусственно созданные соперники, их недоброжелательство и зависть. И адвокаты.

— И всё-таки не надо было отказываться, — возразила Анна Ивановна. — Знаете, зачем я вас звала, — снова повторила она и тут же продолжала: — Я вспомнила его имя. Помните, я вчера про лесника рассказывала? Его звали Вакх. Неправда ли, бесподобно? Черное лесное страшилище, до бровей заросшее бородой, и — Вакх! Он был с изуродованным лицом, его медведь драл, но он отбился. И там все такие. С такими именами. Односложными. Чтобы было звучно и выпукло. Вакх. Или Лупп. Или, предположим, Фавст. Слушайте, слушайте. Бывало, доложат что-нибудь такое. Авкт или там Фрол какой-нибудь, как залп из обоих дедушкиных охотничих стволов, и мы гурьбой моментально шмыг из детской на кухню. А там, можете себе представить, лесовик-угольщик с живым

84

медвежонком или обходчик с дальнего кордона с пробой
ископаемого. И дедушка всем по записочке. В контору.
Кому денег, кому крупы, кому оружейных припасов. И
лес перед окнами. А снегу, снегу! Выше дома! — Анна
Ивановна закашлялась.

— Перестань, мама, тебе вредно так, — предостерегла Тоня. Юра поддержал ее.

— Ничего. Ерунда. Да, кстати. Егоровна насплетничала, будто бы вы сомневаетесь, ехать ли вам после-завтра на ёлку. Чтобы я больше этих глупостей не слышала! Как вам не стыдно. И какой ты, Юра, после этого врач? Итак, решено. Вы едете без разговоров. Но вернемся к Вакху. Этот Вакх был в молодости кузнецом. Ему в драке отбили внутренности. Он сделал себе другие, из железа. Какой ты чудак, Юра. Неужели я не понимаю? Понятно, не буквально. Но так народ говорил.

Анна Ивановна снова закашлялась, на этот раз го-
раздо дольше. Приступ не проходил. Она всё не могла
продышаться.

Юра и Тоня подбежали к ней в одну и ту же минуту. Они встали плечом к плечу у ее постели. Продолжая кашлять, Анна Ивановна схватила их соприкоснувшиеся руки в свою и некоторое время продержала соединенными. Потом, овладев голосом и дыханием, сказала:

— Если я умру, не расставайтесь. Вы созданы друг для друга. Поженитесь. Вот я и сговорила вас, — прибавила она и заплакала.

5

Уже весной тысяча девятьсот шестого года, перед переходом в последний класс гимназии, шесть месяцев ее связи с Комаровским превысили меру Лариного терпения. Он очень ловко пользовался ее подавленностью, и когда ему бывало нужно, не показывая этого, тонко и незаметно напоминая ей о ее поругании. Эти напоминания приводили Лару в то именно смятение, которое требуется сластолюбцу от женщины. Смятение это отдава-

85

ло Лару во всё больший плен чувственного кошмара, от которого у нее вставали волосы дыбом при отрезвлении. Противоречия ночного помешательства были необъясними, как чернокнижие. Тут всё было шиворот-навыворот и противно логике, острая боль заявляла о себе раскатами серебряного смешка, борьба и отказ означали согласие и руку мучителя покрывали поцелуями благодарности.

Казалось, этому не будет конца, но весной, на одном из последних уроков учебного года, задумавшись о том, как участятся эти приставания летом, когда не будет занятий в гимназии, последнего Лариного прибежища против частых встреч с Комаровским, Лара быстро пришла к решению, надолго изменившему ее жизнь.

Было жаркое утро, собиралась гроза. В классе занимались при открытых окнах. Вдалеке гудел город, всё время на одной ноте, как пчелы на пчелнике. Со двора доносился крик играющих детей. От травянистого запачив частых встгеч с Комаровским, Лара быстро пришла к решению, надолго изменившему ее жизнь.

Учитель истории рассказывал об Египетской экспедиции Наполеона. Когда он дошел до высадки во Френжюсе, небо почернело, треснуло и расколилось молнией и громом, и в класс через окна вместе с запахом свежести ворвались столбы песку и пыли. Две школьных подлизы услужливо кинулись в коридор звать дядьку закрывать окна, и когда они отворили дверь, сквозняк поднял и понес со всех парт по классу промокашки из тетрадей.

Окна закрыли. Хлынул грязный городской ливень, перемешанный с пылью. Лара вырвала листок из записной тетради и написала соседке по парте, Наде Коло-гривовой:

«Надя, мне нужно устроить жизнь отдельно от мамы. Помоги мне найти несколько уроков повыгоднее. У вас много знакомств среди богатых».

86

Надя ответила тем же способом:

«Липе ищут воспитательницу. Поступи к нам. Вот было бы здорово! Ты ведь знаешь, как тебя любят папа и мама».

6

Больше трех лет Лара прожила у Кологривовых, как за каменной стеной. Ниоткуда на нее не покушались, и даже мать и брат, к которым она чувствовала большое отчуждение, не напоминали ей о себе.

Лаврентий Михайлович Кологривов был крупный предприниматель-практик новейшей складки, талантливый и умный. Он ненавидел отживающий строй двойной ненавистью баснословного, способного откупить государственную казну богача и сказочно-далеко шагнувшего выходца из простого народа. Он прятал у себя нелегальных, нанимал обвиняемым на политических процесах защитников и, как уверяли в шутку, субсидируя революцию, сам свергал себя, как собственника, и устраивал забастовки на своей собственной фабрике. Лаврентий Михайлович был меткий стрелок и страстный охотник и зимой в девятьсот пятом году ездил по воскресеньям в Серебряный бор и на Лосиный остров обучать стрельбе дружинников.

Это был замечательный человек. Серафима Филипповна, его жена, была ему достойной парой. Лара питала к обоим восхищенное уважение. Все в доме любили ее, как родную.

На четвертый год Лариной беззаботности к ней пришел по делу братец Родя. Фатовато покачиваясь на длинных ногах и для пущей важности произнося слова в нос и неестественно растягивая их, он рассказал ей, что юнкера его выпуска собрали деньги на прощальный подарок начальнику училища, дали их Роде и поручили ему приискать и приобрести подарок. И вот эти деньги третьего дня он проиграл до копейки. Сказав это, Родя плюхнулся всей долговязой своей фигурой в кресло и заплакал.

87

Лара похолодела, когда это услышала. Всхлипывая,
Родя продолжал:

— Вчера я был у Виктора Ипполитовича. Он отказался говорить со мной на эту тему, но сказал, что если бы ты пожелала... Он говорит, что хотя ты разлюбила всех нас, твоя власть над ним еще так велика... Ларочка... Достаточно одного твоего слова... Понимаешь ли ты, какой это позор, и как это затрагивает честь юнкерского мундира?.. Сходи к нему, чего тебе стоит, попроси его... Ведь ты не допустишь, чтобы я смыл эту растрату своей кровью.

— Смыл кровью... Честь юнкерского мундира, — с возмущением повторяла Лара, взволнованно расхаживая по комнате. — А я не мундир, у меня чести нет и со мной можно делать, что угодно. Понимаешь ли ты, о чем просишь, вник ли в то, что он предлагает тебе? Год за годом, сизифовыми трудами строй, возводи, не досыпай, а этот пришел, и ему всё равно, что он дунет, плюнет и всё разлетится вдребезги. Да ну тебя к чорту. Стреляйся, пожалуйста. Какое мне дело? Сколько тебе надо?

— Шестьсот девяносто с чем-то рублей, скажем для ровного счета, семьсот, — немного замявшись, сказал Родя.

— Родя! Нет, ты с ума сошел! Соображаешь ли ты, что говоришь? Ты проиграл семьсот рублей? Родя! Родя! Знаешь ли ты, в какой срок обыкновенный человек, вроде меня, может честным трудом выколотить такую сумму?

После некоторой паузы она прибавила, холодно и отчужденно:

— Хорошо. Я попробую. Приходи завтра. И принеси с собой револьвер, из которого ты хотел застрелиться. Ты передашь его мне в мою собственность. С хорошим запасом патронов, помни.

Эти деньги она достала у Кологривова.

88

7

Служба у Кологривовых не помешала Ларе кончить гимназию, поступить на курсы, успешно пройти их и приблизиться к их окончанию, которое ей предстояло в будущем тысяча девятьсот двенадцатом году.

Весной одиннадцатого кончила гимназию ее питомница Липочка. У нее уже был жених, молодой инженер Фризенданг, из хорошей и состоятельной семьи. Родители одобряли Липочкин выбор, но были против того, чтобы она вступала в брак так рано и советовали ей подождать. На этой почве происходили драмы. Избалованная и взбалмошная Липочка, любимица семьи, кричала на отца и мать, плакала и топала ногами.

В богатом доме, где Лару считали родною, не помнили долга, сделанного ею для Роди и о нем не напоминали.

Этот долг Лара давным давно вернула бы, если бы у нее не было постоянных расходов, назначение которых она скрывала.

Она тайно от Паши посылала деньги его отцу, ссыльно-поселенцу Антипову, и помогала его часто хворавшей сварливой матери. Кроме того, она под еще большим секретом сокращала расходы самого Паши, без его ведома приплачивая его квартирным хозяевам за его стол и комнату.

Паша, бывший немного моложе Лары, любил ее до безумия и во всем слушался. По ее настояниям он по окончании реального засел за дополнительные латынь и греческий, чтобы попасть в университет филологом. Лара мечтала через год, когда они сдадут государственные, обвенчаться с Пашею и уехать учителем мужской и учительницей женской гимназии на службу в какой-нибудь из губернских городов Урала.

Паша жил в комнате, которую Лара сама приискала и сняла ему у тихих квартирохозяев в новоотстроенном доме по Камергерскому, близ Художественного театра.

89

Летом одиннадцатого года Лара в последний раз по-
бывала с Кологривовыми в Дуплянке. Она любила это
место до самозабвения, больше самих хозяев. Это хоро-
шо знали, и относительно Лары существовал на случай
этих летних поездок такой неписанный уговор. Когда
привозивший их жаркий и черномазый поезд уходил
далше, и среди воцарявшейся безбрежно-обалделой и
душистой тишины взволнованная Лара лишалась дара
речи, ее отпускали одну пешком в имение, пока с полу-
станка таскали и клали на телегу багаж, а дуплянский
кучер в безрукавом ямском казакине с выпущенными в
проймы рукавами красной рубахи рассказывал господам,
садившимся в коляску, местные новости истекшего се-
зона.

Лара шла вдоль полотна по тропинке, протоптанной
странниками и богомольцами, и сворачивала на луговую
стежку, ведшую к лесу. Тут она останавливалась и, за-
жмурив глаза, втягивала в себя путано-пахучий воздух
окрестной шири. Он был роднее отца и матери, лучше
возлюбленного и умнее книги. На одно мгновение смысл
существования опять открывался Ларе. Она тут, — по-
стигала она, — для того, чтобы разобраться в сумасшед-
шей прелести земли и всё назвать по имени, а если это
будет ей не по силам, то из любви к жизни родить себе
преемников, которые это сделают вместо нее.

В это лето Лара приехала переутомленною от чрез-
мерных трудов, которые она на себя взвалила. Она легко
расстраивалась. В ней развилась мнительность, ранее ей
несвойственная. Эта черта мельчила Ларин характер, ко-
торый всегда отличала широта и отсутствие щепетиль-
ности.

Кологривовы не отпускали ее. Она была окружена
у них прежнею лаской. Но с тех пор как Липа стала на
ноги, Лара считала себя в этом доме лишнею. Она отка-
зывалась от жалованья. Ей его навязывали. Вместе с тем
деньги требовались ей, а заниматься на звании гостьи
самостоятельным заработком было неловко и практиче-
ски неисполнимо.

90

Обойдя гладильную доску, перекинутую со стола на край другого окна, Лариса Федоровна остановилась в нескольких шагах от доктора, позади него, в середине комнаты. — Ах, как я всегда этого боялась! — тихо, как бы про себя сказала она. — Какое роковое заблуждение! Перестаньте, Юрий Андреевич, не надо. — Ах, смотрите, что я из-за вас наделала! — громко воскликнула она и подбежала к доске, где под забытым на белье утюгом тонкой струйкой едкого дыма курилась проженная кофточка.

— Юрий Андреевич, — продолжала она, с сердитым стуком опуская утюг на конфорку. — Юрий Андреевич, будьте умницей, выйдите на минуту к мадемуазель, выпейте воды, голубчик, и возвращайтесь сюда таким, каким я вас привыкла и хотела бы видеть. Слышите, Юрий Андреевич? Я знаю, это в ваших силах. Сделайте это, я прошу вас.

Больше таких объяснений между ними не повторялось. Через неделю Лариса Федоровна уехала.

9

Еще через некоторое время стал собираться в дорогу Живаго. Ночью перед его отъездом в Мелюзееве была страшная буря.

Шум урагана сливался с шумом ливня, который то отвесно обрушивался на крыши, то под напором изменившегося ветра двигался вдоль улицы, как бы отвocывая шаг за шагом своими хлещущими потоками.

Раскаты грома следовали один за другим без перерыва, переходя в одно ровное рокотание. При сверкании частых молний показывалась убегающая вглубь улица с нагнувшимися и бегущими в ту же сторону деревьями.

Ночью мадемуазель Флери разбудил тревожный стук в парадное. Она в испуге присела на кровати и прислушалась. Стук не прекращался.

Неужели во всем госпитале не найдется ни души, чтобы выйти и отпереть, подумала она, и за всех должна

171

отдуваться она одна, несчастная старуха, только потому, что природа сделала ее честной и наделила чувством долга?

Ну, хорошо, Жабринские были богачи, аристократы. Но госпиталь, это ведь их собственное, народное. На кого же они его бросили? Например, куда, интересно знать, провалились санитары? Все разбежались, ни начальства, ит сестер, ни докторов. А в доме есть еще раненые, два безногих наверху в хирургической, где прежде была гостиная, да полная кладовая дезинтерилков внизу, рядом с прачешной. И чертовка Устинья ушла куда-то в гости. Видит, дура, что гроза собирается, нет, понесла нелегкая. Теперь хороший предлог ночевать у чужих.

Ну, слава богу, перестали, угомонились. Видят — не отпирают, и ушли, махнули рукой. Тоже носит чорт в такую погоду. А может быть это Устинья? Нет, у той свой ключ. Боже мой, как страшно, опять стучат!

Но ведь всё-таки какое свинство! Допустим, с Живаго нечего взять. Он завтра уезжает, и мыслями уже в Москве или в дороге. Но каков Галиуллин! Как может он дрыхнуть или спокойно лежать, слыша такой стук, в расчете, что в конце концов подымется она, слабая и беззащитная старуха, и пойдет отпирать неизвестно кому в эту страшную ночь в этой страшной стране.

Галиуллин! — вдруг спохватилась она. — Какой Галиуллин? Нет, такая нелепость могла прийти ей в голову только спросонья! Какой Галиуллин, когда его и след простыл? И не сама ли она вместе с Живаго прятала и переодевала его в штатское, а потом объясняла, какие дороги и деревни в округе, чтобы он знал, куда ему бежать, когда случился этот страшный самосуд на станции и убили комиссара Гинца, а за Галиуллиным гнались из Бирючей до самого Мелюзеева, стреляя вдогонку, и шарили по всему городу. Галиуллин!

Если бы тогда не эти самокатчики, камня на камне не осталось бы от города. Броневой дивизион проходил

172

по случайности через город. Заступились за жителей, обуздали негодяев.

Гроза слабела, удалялась. Гром гремел реже и глуше, издали. Дождь переставал временами, а вода с тихим плеском продолжала стекать вниз по листве и желобам. Бесшумные отсветы молний западали в комнату мадемуазель, озаряли ее и задерживались в ней лишний миг, словно что-то разыскивая.

Вдруг надолго прекратившийся стук в дверь возобновился. Кто-то нуждался в помощи и стучался в дом отчаянно и учащенно. Снова поднялся ветер. Опять хлынул дождь.

«Сейчас!» — неизвестно кому крикнула мадемуазель и сама испугалась своего голоса.

Неожиданная догадка осенила ее. Спустив ноги с кровати и сунув их в туфли, она накинула халат и побежала будить Живаго, чтобы не было так страшно одной. Но он тоже слышал стук и сам спускался со свечою навстречу. У них были одинаковые предположения.

— Живаго, Живаго! Стучат в наружную дверь, я боюсь отпереть одна, — кричала она по-французски, и по-русски прибавила: «Вы увийт, это Лар или поручик Гайуль».

Юрия Андреевича тоже разбудил этот стук, и он подумал, что это непременно кто-то свой, либо остановленный каким-то препятствием Галиуллин, вернувшийся в убежище, где его спрячут, либо возвращенная каким-то трудностями из путешествия сестра Антипова.

В сенях доктор дал мадемуазель поддержать свечу, а сам повернул ключ в двери и отодвинул засов. Порыв ветра вырвал дверь из его рук, задул свечу и обдал обоих с улицы холодными брызгами дождя.

— Кто там? Кто там? Есть ли тут кто-нибудь? — кричали наперерыв во тьму мадемуазель и доктор, но им никто не отвечал. Вдруг они услышали прежний стук в другом месте, со стороны черного хода, или, как им стало теперь казаться, в окно из сада.

173

— Повидимому, это ветер, — сказал доктор. — Но для очистки совести сходите всё-таки на черный, удобствоверьтесь, а я тут подожду, чтобы нам не разминуться, если это действительно кто-нибудь, а не какая-нибудь другая причина.

Мадемуазель удалилась вглубь дома, а доктор вышел наружу под навес подъезда. Глаза его, привыкнув к темноте, различили признаки занимающегося рассвета.

Над городом, как полоумные, быстро неслись тучи, словно спасаясь от погони. Их ключья пролетали так низко, что почти задевали за деревья, клонившиеся в ту же сторону, так что похоже было, будто ими, как гнущимися вениками, подметают небо. Дождь охлестывал деревянную стену дома и она из серой становилась черною.

— Ну как? — спросил доктор вернувшуюся мадемуазель.

— Вы правы. Никого. — И она рассказала, что обошла весь дом. В буфетной выбито окно обломком липового сука, бившегося о стекло, и на полу огромные лужи, и то же самое в комнате, оставшейся от Лары, море, форменное море, целый океан.

— А тут ставня оторвалась и бьется о наличник. Видите? Вот и всё объяснение.

Они поговорили еще немного, заперли дверь и разошлись спать, оба сожалея, что тревога оказалась ложной.

Они были уверены, что отворят парадное и в дом войдет так хорошо им известная женщина, до нитки вымокшая и иззябшая, которую они засыплют расспросами, пока она будет отряхиваться. А потом она придет, переодевшись, сушиться у вчерашнего неостывшего жара в печи на кухне и будет им рассказывать о своих бесчисленных злоключениях, поправлять волосы и смеяться.

Они были так уверены в этом, что когда они заперли дверь, след этой уверенности остался за углом дома на улице, в виде водяного знака этой женщины или ее раза, который продолжал им мерещиться за поворотом.

174

10

Косвенным виновником солдатских волнений на станции считали бирючевского телеграфиста Колю Фроленко.

Коля был сыном известного мелюзеевского часовщика. В Мелюзееве его знали с пеленок. Мальчиком он гостил у кого-то из раздольненской дворни и играл под наблюдением мадемуазель с двумя ее питомцами, дочерьми графини. Мадемуазель хорошо знала Колю. Тогда же он стал немного понимать по-французски.

В Мелюзееве привыкли видеть Колю в любую погоду налегке, без шапки, в летних парусиновых туфлях, на велосипеде. Не держась за руль, откинувшись и скрестив на груди руки, он катил по шоссе и городу и поглядывал на столбы и провода, проверяя состояние сети.

Ответвлением железнодорожного телефона некоторые дома в городе были соединены со станцией. Управление веткой находилось в Колиных руках в аппаратной вокзала.

Там у него работы было по горло: железнодорожный телеграф, телефон, а иногда, в моменты недолгих отлучек начальника станции Поварихина, также и сигнализация и блокировка, приборы к которым тоже помещались в аппаратной.

Необходимость следить сразу за действием нескольких механизмов выработала у Коли особую манеру речи, темную, отрывистую и полную загадок, к которой Коля прибегал, когда не желал кому-нибудь отвечать или не хотел вступать с кем-нибудь в разговоры. Передавали, что он слишком широко пользовался этим правом в день беспорядков.

Своими умолчаниями он и правда лишил силы все добрыя намерения Галиуллина, звонившего из города, и, может быть, против воли дал роковой ход последовавшим событиям.

Галиуллин просил подозвать к аппарату комиссара, находившегося где-то на вокзале или поблизости, чтобы

175

сказать ему, что он выезжает сейчас к нему на вырубки, и попросить, чтобы он подождал его и без него ничего не предпринимал. Коля отказал Галиуллину в вызове Гинца под тем предлогом, что линия у него занята передачей сигналов идущему к Бирючам поезду, а сам в это время всеми правдами и неправдами задерживал на соседном разъезде этот поезд, который вез в Бирючи вызванных казаков.

Когда эшелон всё же прибыл, Коля не мог скрыть неудовольствия.

Паровоз медленно подполз под темный навес дебаркадера и остановился как раз против огромного окна аппаратной. Коля широко отдернул тяжелую вокзальную занавеску из темно-синего сукна с вытканными по бортам инициалами железной дороги. На каменном подоконнике стоял огромный графин с водой и стакан толстого стекла с простыми гранями на большом подносе. Коля налил воды в стакан, отпил несколько глотков и посмотрел в окно.

Машинист заметил Колю и дружески кивнул ему из будки. «У, дрянь вонючая, древесный клоп!» — с ненавистью подумал Коля, высунул машинисту язык и погрозил ему кулаком. Машинист не только понял Колину мимику, но сумел и сам пожатием плеч и поворотом головы в сторону вагонов дать понять: «А что делать? Сам попробуй. Его сила». — «Всё равно, дрянь и гадина» — мимически ответил Коля.

Лошадей стали выводить из вагонов. Они упирались, не шли. Глухой стук копыт по деревянному настилу сходней сменился звяканьем подков от камню перрона. Взвивающихся на дыбы лошадей перевели через рельсы нескольких путей.

Они кончались двумя рядами вагонного брака на двух ржавых, заросших травой колеях. Разрушение дерева, с которого дожди смывали краску и которое точили червь и сырость, возвращало разбитым теплушкам было родство с сырым лесом, начинавшимся по ту сторону

176

составов, с грибом труговиком, которым болела береза,
с облаками, которые под ним громоздились.

На опушке казаки по команде сели в седла и поска-
кали на вырубки.

Непокорных из двести двенадцатого окружили. Верховые среди деревьев всегда кажутся выше и внушительнее, чем на открытом месте. Они произвели впечатление на солдат, хотя у них самих были винтовки в землянках. Казаки вынули шашки.

Внутри конной цели на сложенные дрова, которые
утрясли и выровняли, вскочил Гинц и обратился с речью
к окруженным.

Опять он по своему обыкновению говорил о воин-
ском долге, о значении родины и многих других высоких
предметах. Здесь эти понятия не находили сочувствия.
Сборище было слишком многочисленно. Люди, состав-
лявшие его, натерпелись многого за войну, огрубели и
устали. Слова, которые произносил Гинц, давно навязли
у них в ушах. Четырехмесячное заискивание справа и
слова развратило эту толпу. Простой народ, из которого
она состояла, расколаживала нерусская фамилия орато-
ра и его остзейский выговор.

Гинц чувствовал, что говорит длинно и досадовал
на себя, но думал, что делает это ради большей доступ-
ности для слушателей, которые вместо благодарности
платят ему выражением равнодушия и неприязненной
скуки. Раздражаясь всё больше, он решил заговорить с
этой публикой более твердым языком и пустить в ход
угрозы, которые держал в запасе. Не слыша поднявше-
гося рокота, он напомнил солдатам, что военно-револю-
ционные суды введены и действуют, и под страхом смер-
ти требовал сложения оружия и выдачи зачинщиков.
Если они этого не сделают, говорил Гинц, то докажут,
что они подлые изменники, несознательная сволочь, за-
знавшиеся хамы. От такого тона эти люди отвыкли.

Поднялся рев нескольких сот голосов. «Поговорил.
Будет. Ладно», — кричали одни басом и почти беззлоб-
но. Но раздавались истерические выкрики на надсажен-

177

ных ненавистью дискантах. К ним прислушивались. Эти
кричали:

— Слыхали, товарищи, как обкладывает? По ста-
рому! Не вывелись офицерские повадки! Так это мы из-
менники? А сам ты из каковских, ваше благородие? За
что с ним хороводиться. Не видишь что ли, немец, по-
досланный. Эй, ты, предъяви документ, голубая кровь!
А вы чего рот разинули, усмирители? Нате, вяжите,
ешьте нас!

Но и казакам неудачная речь Гинца нравилась всё
меньше и меньше. «Все хамы да свиньи. Экой барин!» —
перешептывались они. Сначала поодиночке, а потом всё
в большем количестве они стали вкладывать шашки в
ножны. Один за другим слезали с лошади. Когда их спе-
шилось достаточно, они беспорядочно двинулись на сере-
дину прогалины навстречу двести двенадцатому. Всё
перемешалось. Началось братание.

«Вы должны исчезнуть как-нибудь незаметно», — говорили Гинцу встревоженные казачьи офицеры. — «У переезда ваша машина. Мы пошлем сказать, чтобы ее подвели поближе. Уходите скорее».

Гинц так и поступил, но так как удирать потихонь-
ку казалось ему недостойным, он без требующейся осто-
рожности, почти открыто направился к станции. Он шел
в страшном волнении, из гордости заставляя себя итти
спокойно и неторопливо.

До станции было уже близко, лес примыкал к ней.
На опушке, уже в виду путей он в первый раз оглянул-
ся. За ним шли солдаты с ружьями. «Что им надо?» —
подумал Гинц и прибавил шагу.

То же самое сделали его преследователи. Расстоя-
ние между ним и погоней не изменилось. Впереди пока-
залась двойная стена поломанных вагонов. Зайда за них,
Гинц пустился бежать. Доставивший казаков поезд от-
веден был в парк. Пути были свободны. Гинц бегом пе-
ресек их.

Он вскочил с разбега на высокий перрон. В это вре-
мя из-за разбитых вагонов выбежали гнавшиеся за ним

178

солдаты. Поварихин и Коля что-то кричали Гинцу и де-
лали знаки, приглашая внутрь вокзала, где они спасли
бы его.

Но опять поколениями воспитанное чувство чести,
городское, жертвенное и здесь неприменимое, прегради-
ло ему дорогу к спасению. Нечеловеческим усилием воли
он старался сдержать трепет расходившегося сердца.
— Надо крикнуть им: «Братцы, опомнитесь, какой я
шпион?» — подумал он. — «Что-нибудь отрезвляющее,
сердечное, что их бы остановило».

В последние месяцы ощущение подвига, крика души
бессознательно связалось у него с помостами и трибу-
нами, со стульями, вскочив на которые, можно было
бросить толпящимся какой-нибудь призыв, что-нибудь
зажигательное.

У дверей вокзала под станционным колоколом
стояла высокая пожарная кадка. Она была плотно при-
крыта. Гинц вскочил на ее крышку и обратил к прибли-
жающимся несколько за душу хватающих слов, нечело-
веческих и бессвязных. Безумная смелость его обраще-
ния, в двух шагах от распахнутых вокзальных дверей,
куда он так легко мог бы забежать, ошеломила и при-
ковала их к месту. Солдаты опустили ружья.

Но Гинц стал на край крышки и перевернул ее. Одна
нога провалилась у него в воду, другая повисла на борту
кадки. Он оказался сидящим верхом на ее ребре.

Солдаты встретили эту неловкость взрывом ёхохота
и первый спереди выстрелом в шею убил наповал несча-
стного, а остальные бросились штыками докалывать
мертвого.

11

Мадемуазель звонила Коле по телефону, чтобы он
устроил доктора в поезде поудобнее, угрожая в против-
ном случае неприятными для Коли разоблачениями.

Отвечая мадемуазель, Коля по обыкновению вел ка-
кой-то другой телефонный разговор, и судя по десятич-

179

ным дробям, пестрившим его речь, передавал в третье место по телеграфу что-то шифрованное.

— Псков, комосев, слушаешь меня? Каких бунтовщиков? Какую руку? Да что вы, мамзель? Вранье, хиромантия. Отстаньте, положите трубку, вы мне мешаете. Псков, комосев, Псков. Тридцать шесть запятая ноль ноль пятнадцать. Ах, чтоб вас собаки съели, обрыв ленты. А? А? Не слышу. Это опять вы, мамзель? Я вам скажал русским языком, нельзя, не могу. Обратитесь к Поварихину. Вранье, хиромантия. Тридцать шесть... а, чорт... отстаньте, не мешайте, мамзель.

А мадемуазель говорила:

— Ты мне не пускай пыль из глаз кироман, Псков, Псков, кироман, я тебя насквозь вижу на чистую воду, ты будешь завтра сажать доктора в вагон и больше я не разговариваю со всяких убийц и маленький Иуда предатель.

12

Парило, когда уезжал Юрий Андреевич. Опять собиралась гроза, как третьего дня.

Глиняные мазанки и гуси в заплеванной подсолнухами привокзальной слободе испуганно белели под нем подвижным взглядом черного грозового неба.

К зданию станции прилегала широкая, далеко в обе стороны тянувшаяся поляна. Трава на ней была вытоптана, и всю ее покрывала несметная толпа народа, неделями дожидавшегося поездов в разных, нужных каждому, направлениях.

В толпе были старики в серых сермягах, на палящем солнце переходившие от кучки к кучке за слухами и сведениями. Молчаливые подростки лет четырнадцати лежали, облокотившись, на боку, с каким-нибудь очищенным от листьев прутом в руке, словно пасли скотину. Задирая рубашонки, под ногами шмыгали их младшие розовозадые братишки и сестренки. Вытянув плотно сдвинутые ноги, на земле сидели их матери с замотан-

180

ными за пазуху криво стянутых коричневых зипунов грудными детьми.

— Как бараны кинулись врассыпную, когда пальба началась. Не понравилось! — неприязненно говорил начальник станции Поварихин, ломаными обходами пробираясь с доктором через ряды тел, лежавшие в повалку снаружи перед дверьми, и внутри на полу вокзала.

— Вдруг газон опростался! Опять увидали, какая земля бывает. Обрадовались! Четыре месяца ведь не видали под этим табором, — забыли. — Вот тут он лежал. Удивительное дело, навидался я за войну всяких ужасов, пора бы привыкнуть. А тут такая жалость взяла! Главное — бессмыслица. За что? Что он им сделал плохого? Да разве это люди? Говорят, любимец семьи. А теперь направо, так, так, пожалуйте сюда, в мой кабинет. На этот поезд и не думайте, затолкают на смерть. Я вас на другой устрою, местного сообщения. Мы его сами составляем, сейчас начнем формировать. Только вы до посадки молчок, никому! А то на части разнесут до сцепки, если проговоритесь. Ночью в Сухиничах вам будет пересадка.

13

Когда хранимый в секрете поезд составили и стали из-за здания депо задом подавать к станции, всё что было народу на лужайке, толпой бросилось наперерез к медленно пятящемуся составу. Люди горохом скатывались с пригорков и взбегали на насыпь. Оттесняя друг друга, одни скакали на ходу на буфера и подножки, а другие лезли в окна и на крыши вагонов. Поезд вмиг и еще в движении наполнился до отказа, и когда его подали к перрону, был набит битком, и сверху донизу увешан едущими.

Чудом доктор протиснулся на площадку и потом еще более необъяснимым образом проник в коридор вагона.

В коридоре он и остался в продолжение всей дорож

181

ги, и путь до Сухиничей совершил, сидя на полу на своих вещах.

Грозовые тучи давно разошлись. По полям, залитым жгучими лучами солнца, перекатывалось из края в край несмолкаемое, заглушавшее ход поезда стрекотание кузенчиков.

Пассажиры, стоявшие у окна, застили свет остальным. От них на пол, на лавки и на перегородки падали длинные, вдвое и втрое сложенные тени. Эти тени не умещались в вагоне. Их вытесняло вон через противоположные окна, и они бежали вприпрыжку по другой стороне откоса, вместе с тенью всего катящегося поезда.

Кругом галдели, горланили песни, ругались и резались в карты. На остановках к содому, стоявшему внутри, присоединялся снаружи шум осаждавшей поезд толпы. Гул голосов достигал оглушительности морской бури. И как на море, в середине стоянки наступала вдруг необычайная тишина. Становились слышны торопливые шаги по платформе вдоль всего поезда, беготня и спор у багажного вагона, отдельные слова провожающих вдалеке, тихое квохтанье кур и шелестение деревьев в станционном палисаднике.

Тогда, как телеграмма, поданная в дороге, или как поклон из Мелюзеева, вплывало в окно знакомое, точно к Юрию Андреевичу адресующееся благоухание. Оно с тихим превосходством обнаруживало себя где-то в стороне и приходило с высоты, для цветов в полях и на клумбах необычной.

Доктор не мог подойти к окну вследствие давки. Но он и не глядя, видел в воображении эти деревья. Они росли наверно совсем близко, спокойно протягивая к крышам вагонов развесистые ветки с пыльной от железнодорожной толкотни и густой, как ночь, листвой, мелко усыпанной восковыми звездочками мерцающих соцветий.

Это повторялось весь путь. Всюду шумела толпа. Всюду цвели липы.

Вездесущее веяние этого запаха как бы опережало

182

шедший к северу поезд, точно это был какой-то, все разъезды, сторожки и полустанки облетевший слух, который едущие везде заставали на месте, распространившимся и подтвержденным.

14

Ночью в Сухиничах услужливый носильщик старого образца, пройдя с доктором по неосвещенным путям, посадил его с задней стороны в вагон второго класса какого-то, только что подошедшего и расписанием не предусмотренного поезда.

Едва носильщик, отомкнув кондукторским ключом заднюю дверцу, вскинул на площадку докторские вещи, как должен был выдержать короткий бой с проводником, который мгновенно стал их высаживать, но будучи умилостивлен Юрием Андреевичем, стушевался и провалился как сквозь землю.

Таинственный поезд был особого назначения и шел довольно быстро с короткими остановками под какой-то охраной. В вагоне было совсем свободно.

Купе, куда вошел Живаго, ярко освещалось оплывшееся свечой на столике, пламя которой колыхала струя воздуха из приспущенного окна.

Свеча принадлежала единственному пассажиру в купе. Это был белокурый юноша, наверное очень высокого роста, судя по его длинным рукам и ногам. Они слишком легко ходили у него в сгибах, как плохо скрепленные составные части складных предметов. Молодой человек сидел на диване у окна, непринужденно откинувшись. При появлении Живаго он вежливо приподнялся и переменил свою полулежачую позу на более приличную сидячую.

У него под диваном валялось что-то вроде полосатой тряпки. Вдруг кончилась ветошки зашевелился, и изпод дивана с хлопотливою вознею вылезла вислоухая лягавая собака. Она обнюхала и оглядела Юрия Андреевича и стала бегать по купе из угла в угол, раскидывая

183

лапы так же гибко, как закидывал ногу на ногу ее долговязый хозяин. Скоро по его требованию она хлопотливо залезла под диван и приняла свой прежний вид скомканной полотерной суконки.

Тут только Юрий Андреевич заметил двустволку в чехле, кожаный патронташ и туго набитую настреляной птицей охотничью сумку, висевшие на крюках в купе.

Молодой человек был охотник.

Он отличался чрезвычайной разговорчивостью и поспешил с любезной улыбкой вступить с доктором в бедку. При этом он не в переносном, а в самом прямом смысле смотрел доктору в рот.

У молодого человека оказался неприятный высокий голос, на повышениях впадавший в металлический фальцет. Другая странность: по всему русский, он одну гласную, а именно «у», произносил мудренейшим образом. Он ее смягчал на подобие французского «и» или немецкого и Umlaut. Мало того, это испорченное «у» стоило ему больших трудов, он со страшной натугой, несколько взвизгивая, выговаривал этот звук громче всех остальных. Почти в самом начале он огорошил Юрия Андреевича такой фразой:

> «Еще только вчера ütrom я охотился на ütok».

Минутами, когда, видимо, он больше следил за собой, он преодолевал эту неправильность, но стоило ему забыться, как она вновь проскальзывала.

> «Что за чертовщина? — подумал Живаго, — что-то читанное, знакомое. Я как врач, должен был бы это знать, да вот вылетело из головы. Какое-то мозговое явление, вызывающее дефект артикуляции. Но это подвывание так смешно, что трудно оставаться серьезным. Совершенно невозможно разговаривать. Лучше полезу наверх и лягу».

Так доктор и сделал. Когда он стал располагаться на верхней полке, молодой человек спросил, не потушить ли ему свечу, которая, пожалуй, будет мешать Юрию Андреевичу. Доктор с благодарностью принял предложение. Сосед погасил огонь. Стало темно.

184

Оконная рама в купе была наполовину спущена.

— Не закрыть ли нам окно? — спросил Юрий Андреевич. — Вы воров не боитесь?

Сосед ничего не ответил. Юрий Андреевич очень громко повторил вопрос, но тот опять не отозвался.

Тогда Юрий Андреевич зажег спичку, чтобы посмотреть, что с его соседом, не вышел ли он из купе в такое короткое мгновение и не спит ли, что было бы еще невероятнее.

Но нет, тот сидел с открытыми глазами на своем месте и улыбнулся свесившемуся сверху доктору.

Спичка потухла, Юрий Андреевич зажег новую и при ее свете в третий раз повторил, что ему желательно было выяснить.

— Поступайте, как знаете, — без замедления ответил охотник. — У меня нечего красть. Впрочем, лучше было бы не закрывать. Душно.

«Вот так фунт! — подумал Живаго. — Чудак, показимому, привык разговаривать только при полном освещении. И как он чисто все сейчас произнес, без своих неправильностей! Уму непостижимо!

15

Доктор чувствовал себя разбитым событиями прошедшей недели, предотъездными волнеинями, дорожными сборами и утренней посадкой на поезд. Он думал, что уснет, чуть растянутся на удобном месте. Не тут то было. Чрезмерное переутомление нагнало на него бессонницу. Он заснул только на рассвете.

Как ни хаотичен был вихрь мыслей, роившихся в его голове в течение этих долгих часов, их, собственно говоря, было два круга, два неотвязных клубка, которые то сматывались, то разматывались.

Один круг составляли мысли о Тоне, доме и прежней налаженной жизни, в которой все до мельчайших подробностей было овеяно поэзией и проникнуто сердечностью и чистотою. Доктор тревожился за эту жизнь и

185

желал ей целости и сохранности, и летя в ночно скором
поезде, нетерпеливо рвался к этой жизни обратно, после
более чем двухлетней разлуки.

Верность революции и восхищение ею были тоже
в этом круге. Это была революция в том смысле, в каком
принимали ее средние классы, и в том понимании, какое
придавала ей учащаяся молодежь девятьсот пятого года,
поклонявшаяся Блоку.

В этот круг, родной и привычный, входили также
те признаки нового, те обещания и предвестия, которые
показались на горизонте перед войной, между двенадца-
тым и четырнадцатым годами, в русской мысли, русском
искусстве и русской судьбе, судьбе общероссийской и его
собственной, Живаговской.

После войны хотелось обратно к этим веяниям, для
их возобновления и продолжения, как тянуло из отлучки
назад домой.

Новое было также предметом мыслей второго кру-
га, но насколько другое, насколько отличное новое! Это
было не свое, привычное, старым подготовленное новое,
а непроизвольное, неотменимое, реальностью предписан-
ное новое, внезапное, как потрясение.

Таким новым была война, ее кровь и ужасы, ее без-
домность и одичание. Таким новым были ее испытания
и житейская мудрость, которой война учила. Таким но-
вым были захолустные города, куда война заносила, и
люди, с которыми она сталкивала. Таким новым была
революция, не по университетски идеализированная под
девятьсот пятый год, а эта, нынешняя, из войны родив-
шаяся, кровавая, ни с чем не считающаяся солдатская
революция, направляемая знатоками этой стихии, боль-
шевиками.

Таким новым была сестра Антипова, войной за-
брошенная бог знает куда, с совершенно неведомой
жизнью, никого ни в чем не укоряющая, и почти жалую-
щаяся своей безгласностью, загадочно немногословная и
такая сильная своим молчанием. Таким новым было че-
стное старание Юрия Андреевича изо всех сил не любить

186

ее, так же, как всю жизнь он старался относиться с любовью ко всем людям, не говоря уже о семье и близких.

Поезд неся на всех парах. Встречный ветер через опущенное окно трепал и пылил волосы Юрия Андреевича. На ночных остановках творилось то же самое, что на дневных, бушевала толпа и шелестели липы.

Иногда из глубины ночи к станции со стуком подкатывали телеги и таратайки. Голоса и гром колес смешивались с шумом деревьев.

В эти минуты казалось понятным, что заставляло шелестеть и клониться друг к другу эти ночные тени, и что они шепчут друг другу, еле ворочая сонными отяжелевшими листьями, как заплетающимися шепелявыми языками. Это было то же самое, о чем думал, ворочаясь у себя на верхней полке, Юрий Андреевич, весть об охваченной все ширящимися волнениями России, весть о революции, весть о ее роковом и трудном часе, о ее вероятном конечном величии.

16

На другой день доктор проснулся поздно. Был двенадцатый час. «Маркиз, Маркиз!» — вполголоса сдерживал сосед свою разворчавшуюся собаку. К удивлению Юрия Андреевича, он с охотником оставались одни в купе, никто не подсел дорогой. Названия станций попадались с детства знакомые. Поезд, оставив Калужскую губернию, врезался вглубь Московской.

Совершив свой дорожный туалет с довоенным удобством, доктор вернулся в купе к утреннему завтраку, который предложил ему его любопытный спутник. Теперь Юрий Андреевич лучше к нему присмотрелся.

Отличительными чертами этой личности были крайняя разговорчивость и подвижность. Неизвестный любил поговорить, причем главным для него было не общение и обмен мыслей, а самая деятельность речи, произнесение слов и издавание звуков. Разговаривая, он как на пру-

187

жинах подскакивал на диване, оглушительно и беспри-
чинно хохотал, быстро-быстро потирал от удовольствия
руки, а когда и этого оказалось недостаточно для вы-
ражения его восторга, бил себя ладонями по коленкам,
смеясь до слез.

Разговор возобновился со вчерашними странностями. Незнакомец был удивительно непоследователен. Он то вдавался в признания, на которые никто не толкал его, то и ухом не ведя, оставлял без ответа самые незинные вопросы.

Он вывалил целую кучу сведений о себе, самых фантастических и бессвязных. Грешным делом он, наверно, привирал. Он с несомненностью бил на эффект крайностями своих взглядов и отрицанием всего общепризнанного.

Все это напоминало, что-то давно знакомое. В духе такого радикализма говорили нигилисты прошлого века и немного спустя некоторые герои Достоевского, а потом совсем еще недавно их прямые продолжения, то-есть вся образованная русская провинция, часто идущая впереди столиц, благодаря сохранившейся в глуши основательности, в столицах устаревшей и вышедшей из моды.

Молодой человек рассказал, что он племянник одного известного революционера, родители же его, напротив, неисправные ретрограды, зубры, как он выразился. У них в одной из прифронтовых местностей было порядочное имение. Там молодой человек и вырос. Его родители были с дядей всю жизнь на ножах, но он не злопамятен и теперь своим влиянием избавляет их от многих неприятностей.

Сам он по своим убеждениям в дядю, сообщил слово-
вохотливый субъект, — экстремист максималист во
всем: в вопросах жизни, политики и искусства. Опять
запахло Петенькой Верховенским, не в смысле левизны, а
в смысле испорченности и пустозвонства. «Сейчас он фу-
туристом отрекомендуется», — подумал Юрий Андрее-
вич, и действительно, речь зашла о футуристах. «А сей-

188

час о спорте заговорит» — продолжал загадывать вперед доктор, — «о рысаках или скетинг-рингах, или о французской борьбе». И правда, разговор перешел на охоту.

Молодой человек сказал, что в родных местах он и охотился, и похвастался, что он великолепный стрелок, и если бы не его физический порок, помешавший ему попасть в солдаты, он на войне бы выделился меткостью.

Уловив вопрошающий взгляд Живаго, он воскликнул:

— Как? Разве вы ничего не заметили? Я думал, вы догадались о моем недостатке.

И он достал из кармана и протянул Юрию Андреевичу две карточки. Одна была его визитная. У него была двойная фамилия. Его звали Максим Аристархович Клинцов-Погоревших, или просто Погоревших, как он просил звать его в честь его, так именно звавшего себя дяди.

На другой карточке была разграфленная на клетки таблица с изображением разнообразно соединенных рук со сложенными по разному пальцами. Это была ручная азбука глухонемых. Вдруг все объяснилось.

Погоревших был феноменально способным воспитанником школы Гартмана или Остроградского, то-есть глухонемым, с невероятным совершенством выучившимся говорить не на слух, а на глаз, по движению горловых мышц учителя, и таким же образом понимавший речь собеседника.

Тогда, сопоставив в уме, откуда он и в каких местах охотился, доктор спросил:

— Простите за нескромность, но вы можете не отвечать, — скажите, вы не имели отношения к Зыбушинской республике и ее созданию?

— А откуда... Позвольте... Так вы знали Блажейко?.. Имел, имел! Конечно, имел, — радостно затараторил Погоревших, хоchoча, раскачиваясь всем корпусом из столоны в сторону и неистово колотя себя по коленям. И опять пошла фантасмогория.

189

Погоревших сказал, что Блажейко был для него поводом, а Зыбушкино безразличной точкой приложения его собственных идей. Юрию Андреевичу трудно было следить за их изложением. Философия Погоревших наполонину состояла из положений анархизма, а наполонину из чистого охотничьего вранья.

Погоревших невозмутимым тоном оракула предсказывал гибельные потрясения на ближайшее время. Юрий Андреевич внутренне соглашался, что может быть они неотвратимы, но его взрывало авторитетное спокойствие, с каким цедил свои предсказания этот неприятный мальчишка.

— Постойте, постойте, — несмело возразил он. — Все это так, может статься. Но по моему, не время таким рискованным экспериментам среди нашего хаоса и развала, перед лицом напирающего врага. Надо дать стране придти в себя и отдышаться от одного перевода, прежде чем отваживаться на другой. Надо дождаться какого-нибудь, хотя бы относительного успокоения и порядка.

— Это наивно, — говорил Погоревших. — То, что вы зовете развалом, такое же нормальное явление, как хваленый ваш и излюбленный порядок. Эти разрушения — закономерная и предварительная часть более широкого созидательного плана. Общество развалилось еще недостаточно. Надо, чтобы оно распалось до конца, и тогда настоящая революционная власть по частям соберет его на совершенно других основаниях.

Юрию Андреевичу стало не по себе. Он вышел в коридор.

Поезд, набирая скорость, неся подмосковными. Каждую минуту навстречу к окнам подбегали и проносились мимо березовые рощи с тесно расставленными дачами. Пролетели узкие платформы без навесов с дачниками и дачницами, которые отлетали далеко в сторону в облаке пыли, поднятой поездом, и вертелись, как на карусели. Поезд давал свисток за свистком, и его сви-

190

стом захлебывалось, далеко разнося его, полое, трубча-
тое и дуплистое лесное эхо.

Вдруг в первый раз за все эти дни Юрий Андреевич с полной ясностью понял, где он, что с ним и что его встретит через какой-нибудь час или два с лишним.

Три года перемен, неизвестности, переходов, война,
революция, потрясения, обстрелы, сцены гибели, сцены
смерти, взорванные мосты, разрушения, пожары — все
этот вдруг превратилось в огромное пустое место, лишен-
ное содержания. Первым истинным событием после дол-
гого перерыва было это головокружительное приближе-
ние в поезде к дому, который цел и есть еще на свете,
и где дорог каждый камушек. Вот что было жизнью, вот
что было переживанием, вот за чем гонялись искатели
приключений, вот что имело в виду искусство — при-
езд к родным, возвращение к себе, возобновление суще-
ствования.

Рощи кончились. Поезд вырвался из лиственных
теснин на волю. Отлогая поляна широким бугром ухо-
дила вдаль, поднимаясь из оврага. Вся она была покрыта
продольными грядами темно-зеленой картошки. На вер-
шине поляны, в конце картофельного поля, лежали на
земле стеклянные рамы, вынутые из парников. Против
поляны за хвостом идущего поезда в полнеба стояла
огромная чернолиловая туча. Из-за нее выбивались лу-
чи солнца, расходясь колесом во все стороны, и по пути
задевали за парниковые рамы, зажигая их стекла не-
стерпимым блеском:

Вдруг из тучи косо посыпался крупный, сверкающий
на солнце грибной дождь. Он падал торопливыми кап-
лями в том же самом темпе, в каком стучал колесами
и громыхал болтами разбежавшийся поезд, словно ста-
ряясь догнать его или боясь от него отстать.

Не успел доктор обратить на это внимания, как из-
за горы показался храм Христа спасителя и в следую-
щую минуту — купола, крыши, дома и трубы всего го-
рода.

191

— Москва, — сказал он, возвращаясь в купе. —
Пора собираться.

Погоревших вскочил, стал рыться в охотничьей сум-  
ке и выбрал из нее утку покрупнее.

— Возьмите, — сказал он. — На память. Я провел
целый день в таком приятном обществе.

Как ни отказывался доктор, ничего не помогло. —
Ну, хорошо, — вынужден он был согласиться, — я при-
нимаю это от вас в подарок жене.

— Жене! Жене! В подарок жене, — радостно по-
вторял Погоревших, точно слышал это слово впервые, и
стал дергаться всем телом и хохотать, так что выско-
чивший Маркиз принял участие в его радости.

Поезд подходил к дебаркадеру. В вагоне стало тем-
но, как ночью. Глухонемой протягивал доктору дикого
селезня, завернутого в обрывок какого-то печатного воз-
звания.

192

Часть шестая

МОСКОВСКОЕ СТАНОВИЩЕ

1

В дороге, благодаря неподвижному сидению в тесном купе, казалось, что идет только поезд, а время стотит, и что все еще пока полдень.

Но уже вечерело, когда извозчик с доктором и его вещами с трудом выбрался шагом из несметного множества народа, толпившегося на Смоленском.

Может быть, так оно и было, а может быть на тогдашние впечатления доктора наслоился опыт позднейших лет, но потом в воспоминаниях ему казалось, что уже и тогда на рынке сбивались в кучу только по привычке, а толпиться на нем не было причины, потому что навесы на пустых ларях были спущены и даже прихвачены замками, и торговать на загаженной площади, с которой уже не сметали нечистот и отбросов, было нечем.

И ему казалось, что уже и тогда он видел жавшихся на тротуаре худых, прилично одетых старух и стариков, стоявших немой укоризною мимоидущим, и безмольвно предлагавших на продажу что-нибудь такое, чего никто не брал и это никому не было нужно: искусственные цветы, круглые спиртовые кипятильники для кофе со стеклянной крышкой и свистом, вечерние туалеты из черного газа, мундиры упраздненных ведомств.

Публика попроще торговала вещами более насущными: колючими, быстро черствеющими горбушками черного пайкового хлеба, грязными, подмокшими огрызками сахара и перерезанными пополам через всю обертку пакетиками махорки в пол-осьмушки.

193

И по всему рынку шел в оборот какой-то неведомый хлам, который рос в цене по мере того, как обходил все руки.

Извозчик свернул в один из прилегавших к площади переулков. Сзади садилось солнце и било им в спину. Педредними громыхал ломовик на подскакивающей порожней подводе. Он подымал столбы пыли, горевшей бронзою в лучах заката.

Наконец им удалось объехать ломового, преграждавшего им дорогу. Они поехали быстрее. Доктора поразили валявшиеся всюду на мостовых и тротуарах ворохи старых газет и афиш, сорванных с домов и заборов. Ветер тащил их в одну сторону, а копыта, колеса и ноги встречных едущих и идущих — в другую.

Скоро после нескольких пересечений показался на углу двух переулков родной дом. Извозчик остановился.

У Юрия Андреевича захватило дыхание и громко забилось сердце, когда, сойдя с пролетки, он подошел к парадному и позвонил в него. Звонок не произвел действия. Юрий Андреевич дал новый. Когда ни к чему не привела и эта попытка, он с поднявшимся беспокойством стал с небольшими перерывами звонить раз за разом, и вместе с отведенной вбок входною дверью он увидел державшую ее на весь отлет Антонину Александровну. От неожиданности оба в первое мгновение остолбенели и не слышали, что вскрикнули. Но так как настежь откинутая дверь в руке Антонины Александровны наполловину представляла настежь раскинутое объятие, то это вывело их из столбняка, и они как безумные бросились друг другу на шею. Через минуту они заговорили одновременно, друг друга перебивая.

— Первым делом: все ли здоровы?

— Да, да, успокойся. Всё в порядке. Я тебе написала глупости. Прости. Но надо будет поговорить. Отчего ты не телеграфировал? Сейчас Маркел тебе вещи снесет. А, я понимаю, тебя встревожило, что не Егоровна дверь отворила? Егоровна в деревне.

104

— А ты похудела. Но какая молодая и стройная! Сейчас я извозчика отпущу.

— Егоровна за мукой уехала. Остальных распустили. Сейчас только одна новая, ты не знаешь, Нюша, девчонка, при Сашеньке, и больше никого. Всех предупредили, что ты должен приехать, все в нетерпении. Гордон, Дудоров, все.

— Сашенька как?

— Ничего, слава богу. Только что проснулся. Если бы ты не с дороги, можно было бы сейчас пройти к нему.

— Папа дома?

— Разве тебе не писали? С утра до поздней ночи в районной думе. Председателем. Да, представь себе. Ты расплатился с извозчиком? Маркел! Маркел!

Они стояли с корзий и чемоданом посреди тротуара, загородив дорогу, и прохожие, обходя их, оглядывали их с ног до головы и долго глазели на отъезжающего извозчика и на широко растворенное парадное, ожидая, что будет дальше.

Между тем от ворот уже бежал к молодым господам Маркел в жилетке поверх ситцевой рубахи, с дворницким картузом в руке и на бегу кричал:

— Силы небесные никак Юрочка? Ну как же! Так и есть, он, соколик! Юрий Андреевич, свет ты наш, не забыл нас, молитвенников, припожаловал на родимое запечье! А вам чего надо? Ну? Чего не видали? — огрызался он на любопытных. — Проходите, достопочтенные. Вылупили белки!

— Здравствуй, Маркел, давай обнимемся. Да надень ты, чудак, картуз. Что нового, хорошенького? Как жена, дочки?

— Что им делается. Произрастают. Благодарствуем. А нового — покамест ты там богатырствовал, и мы, видишь, не зевали. Такой кабак и бедлант развели, что чертям, брат, тошно, не разбери-бери — что! Улицы не метены, дома-крыши не чинены — не крашены, в животах, что в пост, чистота, без анекцый и контрибуцый.

195

— Я на тебя Юрию Андреевичу пожалуюсь, Маркел. Вот всегда он так, Юрочка. Терпеть не могу его дурацкого тона. И наверное он ради тебя старается, думает тебе угодить. А сам, между тем, себе на уме. Оставь, оставь, Маркел, не оправдывайся. Темная ты личность, Маркел. Пора бы поумнет. Чай, живешь не у лабазников.

Когда Маркел внес вещи в сени и захлопнул парадное, он продолжал тихо и доверительно:

— Антонина Александровна серчают, слыхал вот. И так завсегда. Говорят, ты, говорят, Маркел, весь черный изнутре, вот всё равно как сажа в трубе. Теперь, говорит, не то что дитя малое, теперь, может, попс болонка комнатная, и то стали понимающие со смыслом. Это, конечно, кто спорит, ну только, Юрочка, хошь верь, хошь не верь, а только знающие люди книгу видали, масон грядущий, сто сорок лет под камнем пролежала, и теперь мое такое мнение, продали нас, Юрочка, понимаешь, продали, продали ни за грош, ни за полушку ни за табаку понюшку. Не дадут, смотри, мне Антонина Александровна слово сказать, опять, видишь, машут ручкой.

— А как не махать. Ну хорошо. Поставь вещи на пол и спасибо, ступай, Маркел. Надо будет, Юрий Андреевич опять кликнет.

2

— Отстал, наконец, отвязался. Ты верь ему, верь. Чистейший балаган один. При других всё дурачком, дурачком, а сам втайне на всякий случай ножик точит. Да вот не решил еще, на кого, казанская сирота.

— Ну, это ты хватила! По моему, просто он пьян, вот и паясничает, больше ничего.

— А ты скажи, когда он трезв бывает? Да ну его, право, к чорту. Я чего боюсь, как бы Сашенька опять не уснул. Если бы не тот тиф железнодорожный... На тебе нет вшей?

— Думаю, что нет. Я ехал с комфортом, как до войны. Разве немного умыться — кое-как, наскоро. А потом

196

поосновательней. Но куда ты? Почему не через гостиную?
Вы теперь по другому подымаетесь?

— Ах да! Ты ведь ничего не знаешь. Мы с папой
думали, думали, и часть низа отдали Сельскохозяйствен-
ной академии. А то зимой самим не отопить. Да и верх
слишком поместительный. Предлагаем им. Пока не бе-
рут. У них тут кабинеты ученые, гербарии, коллекции
семян. Не развели бы крыс. Всё-таки — зерно. Но пока
содержат комнаты в опрятности. Теперь это называется
жилой площадью. Сюда, сюда. Какой несообразитель-
ный! В обход по черной лестинце. Понял? Иди за мной,
я покажу.

— Очень хорошо сделали, что уступили комнаты.
Я работал в госпитале, который был тоже размещен в
барском особняке. Бесконечные анфилады, кое-где пар-
кет уцелел. Пальмы в кадках по ночам над койками
пальцы растопыривали, как привидения. Раненые, бы-
валые, из боев, пугались и со сна кричали. Впрочем, не
вполне нормальные, контуженные. Пришлось вынести. Я
хочу сказать, что в жизни состоятельных было, правда,
что-то нездоровое. Бездна лишнего. Лишняя мебель и
лишние комнаты в доме, лишние тонкости чувств, лиш-
ние выражения. Очень хорошо сделали, что потеснились.
Но еще мало. Надо больше.

— Что это у тебя из свертка высовывается? Птичий
клюв, голова утиная. Какая красота! Дикий селезень!
Откуда? Глазам своим не верю! По нынешним временам
это целое состояние!

— В вагоне подарили. Длинная история, потом рас-
скажу. Как ты советуешь, развернуть и оставить на
кухне?

— Да, конечно. Сейчас пошлю Нюшу ощипать и вы-
потрошить. К зиме предсказывают всякие ужасы, голод,
холод.

— Да, об этом везде говорят. Сейчас смотрел я в
окно вагона и думал. Что может быть выше мира в се-
мье и работы? Остальное не в нашей власти. Видимо,
правда, многих ждут несчастья. Некоторые думают спа-

197

стись на юг, на Кавказ, пробуют пробраться куда-нибудь
подальше. Это не в моих правилах. Взрослый мужчина
должен, стиснув зубы, разделять судьбу родного края.
По моему, это очевидность. Другое дело вы. Как бы мне
хотелось уберечь вас от бедствий, отправить куда-ни-
будь в место понадежнее, в Финляндию, что-ли. Но если
мы так по полчаса будем стоять на каждой ступеньке,
мы никогда не доберемся доверху.

— Постой. Слушай. Новость. И какая! А я и забыла. Николай Николаевич приехал.

— Какой Николай Николаевич?

— Дядя Коля.

— Тоня! Быть не может! Какими судьбами?

— Да вот, как видишь. Из Швейцарии. Кружным путем на Лондон. Через Финляндию.

— Тоня! Ты не шутишь? Вы его видали? Где он? Нельзя ли его раздобыть немедленно, сию минуту?

— Какое нетерпение! Он за городом у кого-то на даче. Обещал послезавтра вернуться. Очень изменился, ты разочаруешься. Проездом застрял в Петербурге, обольшевичился. Папа с ним до хрипоты спорит. Но почему мы, правда, останавливаемся на каждом шагу? Пойдем. Значит, ты тоже слышал, что впереди ничего хорошего, трудности, опасности, неизвестность?

— Я и сам так думаю. Ну что же. Будем бороться. Не всем же обязательно конец. Посмотрим, как другие.

— Говорят, без дров будем сидеть, без воды, без света. Отменят деньги. Прекратится подвоз. И опять мы стали. Пойдем. Слушай. Хвалят плоские железные печурки в мастерской на Арбате. На огне газеты обед можно сварить. Мне достали адрес. Надо купить, пока не расхватали.

— Правильно. Купим. Умница, Тоня! Но дядя Коля, дядя Коля! Ты подумай! Не могу опомниться!

— У меня такой план. Выделить наверху с краю какой-нибудь угол, поселиться нам с папой, Сашенькой и Нюшей, скажем, в двух или трех комнатах, непременно сообщающихся, где-нибудь в конце этажа, и совер-

198

шенно отказаться от остального дома. Отгородиться, как от улицы. Одну такую железную печурку в среднюю комнату, трубу в форточку, стирку, варку пищи, обеды, прием гостей, всё сюда же, чтобы оправдать топку, и, как знать, может, бог даст, перезимуем.

— А то как же? Разумеется, перезимуем. Вне всякого сомнения. Ты это превосходно придумала. Молодчина. И знаешь что? Отпразднуем принятие твоего плана. Зажарим мою утку и позовем дядю Колю на новоселье.

— Великолепно. А Гордона попрошу спирту принести. Он в какой-то лаборатории достает. А теперь погляди. Вот комната, о которой я говорила. Вот что я выбрала. Одобряешь? Поставь на пол чемодан и спуститься за корзиной. Кроме дяди и Гордона, можно также попросить Иннокентия и Шуру Шлезингер. Не возражаешь? Ты не забыл еще, где наша умывальная? Побрызгайся там чем-нибудь дезинфицирующим. А я пройду к Сашеньке, пошлю Нюшу вниз и, когда можно будет, позову тебя.

3

Твердой новостью в Москве был для него этот мальчик. Едва Сашенька родился, как Юрия Андреевича призвали. Что он знал о сыне?

Однажды, будучи уже мобилизованным, Юрий Андреевич перед отъездом пришел в клинику проводить Тоню. Он пришел к моменту кормления детей. Его к ней не пустили.

Он сел дожидаться в прихожей. В это время дальний детский коридор, шедший под углом к акушерско-му, вдоль которого лежали матери, огласился плаксивым хором десяти или пятнадцати младенческих голосов, и нянюшки стали поспешно, чтобы не простудить спелENTУНУХНУХ новорожденных, проносить их по двое под мышками, как большие свертки с какими-то покупками, матьям на кормление.

199

— Уа, уа, — почти без чувства, как по долгу служ-
бы, пищали малютки на одной ноте, и только один го-
лос выделялся из этого унисона. Ребенок тоже кричал
«уа, уа», и тоже без оттенка страдания, но, как каза-
лось, не по обязанности, а с каким-то, впадающим в бас,
умышленным, угрюмым недружелюбием.

Юрий Андреевич тогда уже решил назвать сына в
в честь тестя Александром. Неизвестно почему он во-
образил, что так кричит его мальчик, потому что это
был плач с физиономией, уже содержавший будущий
характер и судьбу человека, плач со звуковой окраской,
заключавшей в себе имя мальчика, имя Александр, как
вообразил Юрий Андреевич.

Юрий Андреевич не ошибся. Как потом выяснилось,
это действительно плакал Сашенька. Вот то первое, что
он знал о сыне.

Следующее знакомство с ним Юрий Андреевич со-
ставил по карточкам, которые в письмах посылали ему
на фронт. На них веселый хорошенький бутуз с большой
головой и губами бантиком стоял раскорякой на разо-
стланном одеяле и, подняв обе ручки кверху, как бы
плясал в присядку. Тогда ему был год, он учился ходить,
теперь исполнялся второй, он начинал говорить.

Юрий Андреевич поднял чемодан с полу и, распу-
стив ремни, разложил его на ломберном столе у окна.
Что это была в прошлом за комната? Доктор не узна-
вал ее. Видно, Тоня вынесла из нее мобель или перекле-
ила ее как-нибудь по-новому.

Доктор раскрыл чемодан, чтобы достать из него
бритвенный прибор. Между колонками церковной коло-
кольни, высившейся как раз против окна, показалась
ясная, полная луна. Когда ее свет упал внутрь чемодана
на разложенное сверху белье, книги и туалетные при-
надлежности, комната озарилась как-то по-другому и
доктор узнал ее.

Это была освобожденная кладовая покойной Анны
Ивановны. Она в былое время сваливала в нее поломан-
ные столы и стулья, ненужное канцелярское старье. Тут

200

был ее семейный архив, тут же и сундуки, в которые прятали на лето зимние вещи. При жизни покойной углы комнаты были загромождены до потолка, и обыкновенно в нее не пускали. Но по большим праздникам, в дни наезда толпы детей к ним в гости, когда им разрешали беситься и бегать по всему верху, отпирали и эту комнату, и они играли в ней в разбойников, прятались под столами, мазались жженой пробкой и переодевались по маскарадному.

Некоторое время доктор стоял, всё это припоминая, а потом сошел в нижние сени за оставленной там корзиною.

Внизу на кухне Юша, робкая и застенчивая девушка, став на корточки, чистила перед плитою утку над разостланным листом газеты. При виде Юрия Андреевича с тяжостью в руках она вспыхнула, как маков цвет, гибким движением выпрямилась, сбивая с передника приставшие перья и, поздоровавшись, предложила свою помощь. Но доктор поблагодарил и сказал, что сам донесет корзину.

Едва вошел он в бывшую кладовую Анны Ивановны, как из глубины второй или третьей комнаты жена позвала его:

— Можно, Юра!

Он отправился к Сашеньке.

Теперешняя детская помещалась в прежней его и Тониной классной. Мальчик в кроватке оказался совсем не таким красавчиком, каким его изображали снимки, зато это была вылитая мать Юрия Андреевича, покойная Мария Николаевна Живаго, разительная ее копия, похожая на нее больше всех сохранившихся после нее изображений.

— Это папа, это твой папа, сделай папочке ручкой, — твердила Антонина Александровна, опуская сетку кроватки, чтобы отцу было удобнее обнять мальчика и взять его на руки.

Сашенька близко подпустил незнакомого и небригого мужчину, который, может быть, пугал и отталки-

201

вал его, и когда тот наклонился, порывисто встал, ухва-
тился за мамину кофточку и злобно сразуху шлепнул
его по лицу. Собственная смелость так ужаснула Са-
шеньку, что он тут же бросился к матери на грудь, за-
рыл лицо в ее платье и заплакал навзрыд горькими и
безутешными детскими слезами.

— Фу, фу, — журила его Антонина Александровна. — Нельзя так, Сашенька. Папа подумает, Саша хороший, Саша бяка. Покажи, как ты целуешься, поцелуй папу. Не плачь, не надо плакать, о чем ты, глупый?

— Оставь его в покое, Тоня, — попросил доктор.
— Не мучь его и не расстраивайся сама. Я знаю, какая
дурь лезет тебе в голову. Что это неспроста, что это
дурной знак. Это такие пустяки. И так естественно.
Мальчик никогда не видал меня. Завтра присмотрится,
водой не разольешь.

Но он и сам вышел из комнаты, как в воду опу-
щенный, с чувством недоброго предзнаменования.

4

В течение нескольких следующих дней обнаружилось, до какой степени он одинок. Он никого в этом не винил. Видно, сам он хотел этого и добился.

Странно потускнели и обесцветились друзья. Ни у
кого не осталось своего мира, своего мнения. Они были
гораздо ярче в его воспоминаниях. Повидимому, он
раньше их переоценивал.

Пока порядок вещей позволял обеспеченным бла-
жить и чудесить на счет необеспеченных, как легко было
принять за настоящее лицо и самобытность эту блажь
и право на праздность, которым пользовалось меньшин-
ство, пока большинство терпело!

Но едва лишь поднялись низы, и льготы верхов
были отменены, как быстро все полиняли, как без сожа-
ления расстались с самостоятельной мыслью, которой
ни у кого, видно, не бывало!

202

Теперь Юрию Андреевичу были близки одни люди без фраз и пафоса, жена и тесть, да еще два-три врача сослуживца, скромные труженики, рядовые работники.

Вечер с уткой и со спиртом в свое время состоялся, как предполагалось, на второй или третий день его приезда, когда он успел перевидаться со всеми приглашенными, так что это не было их первой встречей.

Жирная утка была невиданной роскошью в те, уже голодные времена, но к ней недоставало хлеба, и это обессмысливало великолепие закуски, так что даже раздражало.

Гордон принес спирту в аптечной склянке с притертой пробкой. Спирт был любимым меновым средством мешечников. Антонина Александровна не выпускала бутылки из рук и по мере надобности разводила спирт небольшими порциями, по вдохновению, то слишком крепко, то слишком слабо. При этом оказалось, что неровный хмель от меняющегося раствора многим тяжелее сильного и определенного. Это тоже сердило.

Всего же грустнее было, что вечеринка их представляла отступление от условий времени. Нельзя было предположить, чтобы в домах напротив по переулку так же пили и закусывали в те же часы. За окном лежала немая, темная и голодная Москва. Лавки ее были пусты, а о таких вещах, как дичь и водка, и думать позабыли.

И вот оказалось, что только жизнь, похожая на жизнь окружающих и среди нее бесследно тонущая, есть жизнь настоящая, что счастье обособленное не есть счастье, так что утка и спирт, которые кажутся единственными в городе, даже совсем не спирт и не утка. Это огорчало больше всего.

Гости тоже наводили на невеселые размышления. Гордон был хорош, пока тяжело мыслил и изъяснялся уныло и нескладно. Он был лучшим другом Юрия Андреевича. В гимназии его любили.

Но вот он себе разонравился и стал вносить неудачные поправки в свой нравственный облик. Он бодрился, корчил весельчака, всё время что-то рассказывал с прес

203

тензией на остроумие, и часто говорил «занятно» и «забавно», слова не из своего словаря, потому что Гордон никогда не понимал жизни, как развлечения.

До прихода Дудорова он рассказал смешную, как ему казалось, историю дудоровской женитьбы, ходившую между товарищами. Юрий Андреевич ее не знал.

Оказывается, Дудоров был женат около года, а потом разошелся с женой. Малоправдоподобная соль этого приключения заключалась в следующем.

Дудорова по ошибке взяли в солдаты. Пока он служил и выясняли недоразумение, он больше всего штабных нарядов получил за ротозейство и неотдание чести на улице. Когда его освободили, у него долго при виде офицеров рука подскакивала кверху, рябило в глазах и всюду мерещились погоны.

В этот период он всё делал невпопад, совершал разные промахи и оплошности. Именно в это время он будто бы на одной волжской пристани познакомился с двумя девушками, сестрами, дожидавшимися того же пархода, и якобы из рассеянности, проистекавшей от мелькания многочисленных военных кругом и от пережитков своего солдатского козыряния, не доглядел, влюбился по недосмотру, и второпях сделал младшей сестре предложение. «Забавно, неправда ли?» — спрашивал Гордон. Но он должен был скомкать описание. За дверью послышался голос героя рассказа. В комнату вошел Дудоров.

С ним произошла обратная перемена. Прежний неустойчивый и взбалмошный ветрогон превратился в средоточенного ученого.

Когда юношей его исключили из гимназии за участие в подготовке политического побега, он некоторое время скитался по разным художественным училищам, но в конце концов его прибило к классическому берегу. С запозданием против товарищей Дудоров в годы войны кончил университет и был оставлен по двум кафедрам, русской и всеобщей истории. По первой он писал

204

что-то о земельной политике Ивана Грозного, а по второй исследование о Сен-Жюсте.

Он обо всем любезно рассуждал теперь негромким и как бы простуженным голосом, мечтательно глядя в одну точку, и не опуская и не подымая глаз, как читают лекции.

К концу вечера, когда ворвалась со своими нападками Шура Шлезингер, а все, и без того разгоряченные, кричали наперебой, Иннокентий, с которым Юрий Андреевич со школьных лет был на «вы», несколько раз спросил:

— Вы читали «Войну и мир» и «Флейту позвоночник»?

Юрий Андреевич давно сказал ему, что думает по этому поводу, но Дудоров не расслышал из-за закипевшего общего спора, и потому, немного погодя, спросил еще раз:

— Вы читали «Флейту позвоночник» и «Человека»?

— Ведь я вам ответил, Иннокентий. Ваша вина, что не слыхали. Ну, будь по вашему. Скажу снова. Маяковский всегда мне нравился. Это какое-то продолжение Достоевского. Или вернее, это лирика, написанная кем-то из его младших бунтующих персонажей, вроде Ипполита, Раскольникова или героя «Подростка». Какая всепожирающая сила дарования! Как сказано это раз навсегда, непримиримо и прямолинейно! А главное, с каким смелым размахом шваркнуто это всё в лицо общества и куда-то дальше, в пространство!

Но главным гвоздем вечера был, конечно, дядя. Антонина Александровна ошибалась, говоря, что Николай Николаевич на даче. Он вернулся в день приезда племянника и был в городе. Юрий Андреевич видел его уже два или три раза и успел наговориться с ним, наохаться, наахаться и нахохотаться.

Первое их свидание произошло вечером серого пасмарного дня. Мелкой водяной пылью моросил дождик. Юрий Андреевич пришел к Николаю Николаевичу в номер. В гостиницу уже принимали только по настоянию

205

городских властей. Но Николая Николаевича везде знали. У него оставались старые связи.

Гостиница производила впечатление желтого дома, покинутого сбежавшей ADMINISTRATION. Пустота, хаос, власть случайности на лестницах и в коридорах.

В большое окно неприбранного номера смотрела обширная безлюдная площадь тех сумасшедших дней, чем то пугавшая, словно она привиделась ночью во сне, а не лежала на самом деле перед глазами под окном гостиницы.

Это было поразительное, незабываемое, знаменательное свидание! Кумир его детства, властитель его юношеских дум, живой во плоти опять стоял перед ним.

Николаю Николаевичу очень шла седина. Заграничный широкий костюм хорошо сидел на нем. Для своих лет он был еще очень моложав и смотрел красавцем.

Конечно, он сильно терял в соседстве с громадностью совершавшегося. События заслоняли его. Но Юрию Андреевичу и не приходило в голову мерить его таким мерилом.

Его удивило спокойствие Николая Николаевича, хладнокровие, шутливый тон, которым он говорил на политические темы. Его умение держать себя превышало нынешние русские возможности. В этой черте сказывался человек приезжий. Черта эта бросалась в глаза, казалась старомодною и вызывала неловкость.

Ах, но ведь совсем не то, не то наполнило первые часы их встречи, заставило бросаться друг другу на шею, плакать и, задыхаясь от волнения, прерывать строту и горячность первого разговора частыми паузами.

Встретились два творческих характера, связанные семейным родством, и хотя встало и второй жизнью зажило минувшее, нахлынули воспоминания и всплыли на поверхность обстоятельства, происшедшие за время разлуки, но едва лишь речь зашла о главном, о вещах, известных людям созидательного склада, как исчезли все связи, кроме этой единственной, не стало ни дяди,

206

ни племянника, ни разницы в возрасте, а только осталась
близость стихии со стихией, энергии с энергией, начала
и начала.

За последнее десятилетие Николаю Николаевичу не
представлялось случая говорить об обаянии авторства
и сути творческого предназначения в таком соответ-
ствии с собственными мыслями и так заслуженно к ме-
сту, как сейчас. С другой стороны, и Юрию Андреевичу
не приходилось слышать отзывов, которые были бы так
проницательно метки и так окрыляюще увлекательны,
как этот разбор.

Оба поминутно вскрикивали и бегали по номеру,
хватаясь за голову от безошибочности обоюдных дога-
док, или отходили к окну и молча барабанили пальцами
по стеклу, потрясенные доказательствами взаимного по-
нимания.

Так было у них при первом свидании, но потом
доктор несколько раз видел Николая Николаевича в об-
ществе, и среди людей он был другим, неузнаваемым.

Он сознавал себя гостем в Москве и не желал рас-
ставаться с этим сознанием. Считал ли он при этом
своим домом Петербург или какое-нибудь другое место,
оставалось неясным. Ему льстила роль политического
краснобая и общественного очарователя. Может быть,
он вообразил, что в Москве откроются политические са-
лоны, как в Париже перед конвентом у мадам Ролан.

Он захаживал к своим приятельницам, хлебосоль-
ным жительницам тихих московских переулков, и пре-
мило высмеивал их и их мужей за их половинчатость и
отсталость, за привычку судить обо всем со своей коло-
кольни. И он щеголял теперь газетной начитанностью,
точно так же, как когда-то отреченными книгами и тек-
стами орфиков.

Говорили, что в Швейцарии у него осталась новая
молодая пассия, недоконченные дела, недописанная кни-
га и что он только окунется в бурный отечественный во-
доворот, а потом, если вынырнет невредимым, снова
махнет в свои Альпы, только его и видали.

207

207

Он был за большевиков и часто называл два лево-
эсеровских имени в качестве своих единомышленников,
журналиста, писавшего под псевдонимом Мирошка По-
мор, и публицистки Сильвии Котери.

Александр Александрович ворчливо упрекал его:

— Просто страшно, куда вы съехали, Николай Ни-
колаевич! Эти Мирошки ваши. Какая яма! А потом эта
ваша Лидия Покори.

— Котери, — поправлял Николай Николаевич. — И
— Сильвия.

— Ну всё равно, Покори или Попурри, от слова не
станется.

— Но всё же, виноват, Котери, — терпеливо на-
стаивал Николай Николаевич. Он и Александр Александ-
рович обменивались такими речами:

— О чем мы спорим? Подобные истины просто
стыдно доказывать. Это азбука. Основная толща наро-
да веками вела немыслимое существования. Возьмите
любой учебник истории. Как бы это ни называлось, фео-
дализм ли и крепостное право, или капитализм и фаб-
ричная промышленность, всё равно неестественность и
неправедливость такого порядка давно замечена и дав-
но подготовлен переворот, который выведет народ к
свету и всё поставит на свое место.

Вы знаете, что частичное подновление старого здесь
непригодно, требуется его коренная ломка. Может быть,
она повлечет за собой обвал здания. Ну так что же? Из
того, что это страшно, ведь не следует, что этого не
будет? Это вопрос времени. Как можно это оспаривать?

— Э, да ведь не о том разговор. Разве я об этом?
Я что говорю? — сердился Александр Александрович, и
спор возгорался.

— Ваши Попурри и Мирошки люди без совести. Го-
ворят одно, а делают другое. И затем, где тут логика?
Никакого соответствия. Да нет, погодите, зот я вам по-
кажу сейчас.

И он принимался разыскивать какой-нибудь журнал
с противоречивою статью, со стуком вдвигая и выдвиж

208

гая ящики письменного стола и этой громкою возней пробуждая свое красноречие.

Александр Александрович любил, чтобы ему что-нибудь мешало при разговоре, и чтобы препятствия оправдывали его мямлющие паузы, его эканье и меканье. Разговорчивость находила на него во время розысков чего-нибудь потерянного, например при подыскании второй калоши к первой в полумраке передней, или когда с полотенцем через плечо он стоял на пороге ванной, или при передаче тяжелого блюда за столом, или во время разливания вина гостям по бокалам.

Юрий Андреевич с наслаждением слушал тестя. Он обожал эту хорошо знакомую старомосковскую речь нараспев, с мягким, похожим на мурлыканье, громековским подкартавливаньем.

Верхняя губа у Александра Александровича с подстриженными усиками чуть-чуть выдавалась над нижней. Так же точно оттопыривался галстук бабочкой на его груди. Было нечто общее между этою губой и галстуком, и оно придавало Александру Александровичу что-то трогательное, доверчиво-детское.

Поздно ночью почти перед уходом гостей явилась Шура Шлезингер. Она прямо с какого-то собрания пришла в жакетке и рабочем картузе, решительными шагами вошла в комнату, и по очереди здороваясь со всеми за руку, тут же на ходу предалась упрекам и обвинениям.

— Здравствуй, Тоня. Здравствуй, Санечка. Всётаки свинство, согласитесь. Отовсюду слышу, приехал, об этом вся Москва говорит, а от вас узнаю последнею. Ну да чорт с вами. Видно не заслужила. Где он, долгожданный? Дайте, пройду. Обступили стеной. Ну, здравствуй! Молодец, молодец. Читала. Ничего не понимаю, но гениально. Это сразу видно. Здравствуйте, Николай Николаевич. Сейчас я вернусь к тебе, Юрочка. У меня с тобой большой, особый разговор. Здравствуйте, молодые люди. А, и ты тут, Гогочка? Гуси, гуси га-га-га, есть хотите, да-да-да?

209

Последнее восклицание относилось к громековской седьмой воде на киселе Гогочке, ярому поклоннику всякой подымающейся силы, которого за глупость и смешливость звали Акулькой, а за рост и худобу — ленточной глистой.

— А вы тут пьете и закусываете? Сейчас я догоню вас. Ах, господа, господа. Ничего то вы не знаете, ничего не ведаете! Что на свете делается! Какие вещи творятся! Пойдите на какое-нибудь настоящее низовое собрание с невыдуманными рабочими, с невыдуманными солдатами, не из книжек. Попробуйте пикнуть там что-нибудь про войну до победного конца. Вам там пропишут победный конец! Я матроса сейчас слышала! Юрочка, ты бы с ума сошел! Какая страсть! Какая цельность!

Шуру Шлезингер перебивали. Все орали кто в лес, кто по дрова. Она подсела к Юрию Андреевичу, взяла его за руку и, приблизив к нему лицо, чтобы перекричать других, кричала без повышений и понижений, как в разговорную трубку:

— Пойдем как-нибудь со мной, Юрочка. Я тебе людей покажу. Ты должен, должен, понимаешь ли, как Антей, прикоснуться к земле. Что ты выпучил глаза? Я тебя, кажется, удивляю? Разве ты не знаешь, что я старарый боевой конь, старая бестужевка, Юрочка. С предварилкой знакомилась, сражалась на баррикадах. Конечно! А ты что думал? О, мы не знаем народа! Я только что оттуда, из их гущи. Я им библиотеку налаживаю.

Она уже хлебнула и явно хмелела. Но и у Юрия Андреевича шумело в голове. Он не заметил, как Шура Шлезингер оказалась в одном углу комнаты, а он в другом, в конце стола. Он стоял и по всем признакам, сверх собственного ожидания, говорил. Он не сразу добился тишины.

— Господа... Я хочу... Миша! Гогочка!.. Но что же делать, Тоня, когда они не слушают? Господа, дайте мне сказать два слова. Надвигается неслыханное, небывалое. Прежде чем оно настигнет нас, вот мое пожела-

210

ние вам. Когда оно настанет, дай нам бог не растерять
друг друга и не потерять души. Гогочка, вы после бу-
дете кричать ура. Я не кончил, Прекратите разговоры по
углам и слушайте внимательно.

На третий год войны в народе сложилось убежде-
ние, что рано или поздно граница между фронтом и ты-
лом сотрется, море крови подступит к каждому и зальет
отсиживающихся и окопавшихся. Революция и есть это
наводнение.

В течение ее вам будет казаться, как нам на войне,
что жизнь прекратилась, всё личное кончилось, что ни-
чего на свете больше не происходит, а только убивают
и умирают, а если мы доживем до записок и мемуаров
об этом времени, и прочтем эти воспоминания, мы убе-
димся, что за эти пять или десять лет пережили больше,
чем иные за целое столетие.

Я не знаю, сам ли народ подымется и пойдет стеной,
или всё сделается его именем. От события такой огром-
ности не требуется драматической доказательности. Я
без этого ему поверю. Мелко копаться в причинах ци-
клопических событий. Они их не имеют. Это у домашних
ссор есть свой генезис, и после того как оттаскают друг
друга за волосы и перебьют посуду, ума не приложат,
кто начал первый. Всё же истинно великое безначально,
как вселенная. Оно вдруг оказывается налицо без воз-
никновения, словно бывши всегда или с неба свалившись.

Я тоже думаю, что России суждено стать первым
за существование мира царством социализма. Когда это
случится, оно надолго оглушит нас, и очнувшись, мы уже
больше не вернем себе половины утраченной памяти.
Мы забудем, что чему предшествовало и не будем
искать небывалому объяснения. Наставший порядок об-
ступит нас с привычностью леса на горизонте или обла-
ков над головой. Он окружит нас отовсюду. Не будет
ничего другого.

Он еще что-то говорил и тем временем совершен-
но протрезвился. Но попрежнему он плохо слышал, что

211

говорилось кругом и отвечал невпопад. Он видел про-
явления общей любви к нему, но не мог отогнать пе-
чали, от которой был сам не свой. И вот он сказал:

— Спасибо, спасибо. Я вижу ваши чувства. Я их не заслуживаю. Но не надо любить так запасливо и топропливо, как бы из страха, не пришлось бы потом полюбить еще сильней.

Все захохотали и захлопали, приняв это за сознательную остроту, а он не знал куда деваться от чувства нависшего несчастья, от сознания своей невластности в будущем, несмотря на всю свою жажду добра и способность к счастью.

Гости расходились. У всех от усталости были вы-
тянувшиеся лица. Зевота смыкала и размыкала им че-
люсти, делая их похожими на лошадей.

Прощаясь, отдернули оконную занавесь. Распахну-
ли окно. Показался желтоватый рассвет, мокрое небо
в грязных, землисто-гороховых тучах. — А ведь видно
гроза была, лока мы пустословили, — сказал кто-то.
— Меня дорогой к вам дождь захватил. Насилу добе-
жала, — подтвердила Шура Шлезингер.

В пустом и еще темном переулке стояло перестуки-
ванье капающих с деревьев капель вперемежку с настой-
чивым чириканьем промокших воробьев.

Прокатился гром, будто плугом провели борозду
через всё небо, и всё стихло. А потом раздались четыре
гулких, запоздалых удара, как осенью вываливаются
большие картофелины из рыхлой, лопатою сдвинутой
гряды.

Гром прочистил емкость пыльной протабаченной комнаты. Вдруг, как электрические елементы, стали ощутимы составные части существования, вода и воздух, желание радости, земля и небо.

Переулок наполнился голосами расходящихся. Они продолжали что-то громко обсуждать на улице, точь в точь как препирались только что об этом в доме. Голоса удалялись, постепенно стихали и стихли.

212

— Как поздно, — сказал Юрий Андреевич. — Пойдем спать. Изо всех людей на свете я люблю только тебя и папу.

5

Прошел август, кончался сентябрь. Нависало неотвратимое. Близилась зима, а в человеческом мире то, похожее на зимнее обмирание, предрешенное, которoe носилось в воздухе и было у всех на устах.

Надо было готовиться к холодам, запасать пищу, дрова. Но в дни торжества материализма материя превратилась в понятие, пищу и дрова заменил продовольственный и топливный вопрос.

Люди в городах были беспомощны, как дети перед лицом близящейся неизвестности, которая опрокидывала на своем пути все установленные навыки, и оставляла по себе опустошение, хотя сама была детищем города и созданием горожан.

Кругом обманывались, разглагольствовали. Обыденащина еще хромала, барахталась, колченого плелась куда-то по старой привычке. Но доктор видел жизнь неприкрашенной. От него не могла укрыться ее приговоренность. Он считал себя и свою среду обреченными. Предстоящие испытания, может быть, даже гибель. Считанные дни, оставшиеся им, таяли на его глазах.

Он сошел бы с ума, если бы не житейские мелочи, труды и заботы. Жена, ребенок, необходимость добывать деньги были его спасением, — насущное, смиренное, бытовой обиход, служба, хожденье по больным.

Он понимал, что он пигмей перед чудовищной махиной будущего, боялся его, любил это будущее и втайне им гордился, и в последний раз, как на прощание, жадными глазами вдохновения смотрел на облака и девревья, на людей, идущих по улице, на большой, перемогающийся в несчастиях русский город, и был готов принести себя в жертву, чтобы стало лучше, и ничего не мог.

213

Это небо и прохожих он чаще всего видел с середины мостовой, переходя Арбат у аптеки русского общества врачей, на углу Староконюшенного.

«Он опять поступил на службу в свою старую больницу. Она по старой памяти называлась Крестовоздвиженской, хотя община этого имени была распущена. Но больнице еще не придумали подходящего названия.

В ней уже началось расслоение. Умеренным, туповремие которых возмущало доктора, он казался опасным, людям, политически ушедшим далеко, недостаточно красным. Так очутился он ни в тех, ни в сих, от одного отстал, к другому не пристал.

В больнице, кроме его прямых обязанностей, директор возложил на него наблюдение над общей статистической отчетностью. Каких только анкет, опросных лиц, и бланков ни просматривал он, каких требовательных ведомостей ни заполнял! Смертность, рост заболеваемости, имущественное положение служащих, высота их гражданской сознательности и степень участия в выборах, неудовлетворимая нужда в топливе, продовольствии, медикаментах, всё интересовало центральное статистическое управление, на всё требовался ответ.

Доктор занимался всем этим за своим старым столом у окна ординаторской. Графленая бумага разных форм и образцов кипами лежала перед ним отодвинутая в сторону. Иногда урывками кроме периодических записей для своих медицинских трудов, он писал здесь свою «Игру в людей», мрачный дневник или журнал тех дней, состоявший из прозы, стихов и всякой всячины, внушенной сознанием, что половина людей перестала быть собой и неизвестно, что разыгрывает.»

Светлая солнечная ординаторская со стенами, выкрашенными в белую краску, была залита кремовым свечом солнца золотой осени, отличающим дни после Успения, когда по утрам ударяют первые заморозки и в пестроту и яркость поределых рощ залетают зимние синицы и сороки. Небо в такие дни подымается в предельную

214

высоту и сквозь прозрачный столб воздуха между ним
и землей тянет с севера ледяной темно-синей ясностью.
Повышается видимость и слышимость всего на свете, че-
го бы то ни было. Расстояния передают звук в заметной
звонкости, отчетливо и разъединено. Расчищаются про-
сторы как бы открывши вид через всю жизнь на много
лет вперед. Этой разреженности нельзя было бы вынести,
если бы она не была так кратковременна и не наступала
в конце короткого осеннего дня на пороге ранних сумерек.

Такой свет озарял ординаторскую свет рано садя-
щегося осеннего солнца, сочный, стеклянный и водяни-
стый, как спелое яблоко белый налив.

Доктор сидел у стола, обмакивая перо в чернила,
задумывался и писал, а мимо больших окон ординатор-
ской близко пролетали какие-то тирие птицы, забрасы-
вая в комнату бесшумные тени, которые покрывали
движущиеся руки доктора, стол с бланками, пол и стены
ординаторской и так же бесшумно исчезали.

— Клен опадает, — сказал вошедший прозектор,
плотный когда-то мужчина, на котором кожа от поху-
дания висела теперь мешками. — Поливали его ливни,
ветры трепали и не могли одолеть. А что один утренник
сделал!

Доктор поднял голову. Действительно, сновавшие
мимо окна загадочные птицы оказались винно-огненны-
ми листьяни клена, которые отлетали прочь, плавно дер-
жась в воздухе, и оранжевыми выгнутыми звездами ло-
жились в стороне от деревьев на траву больничного га-
зона.

— Окна замазали? — спросил прозектор.

— Нет, — сказал Юрий Андреевич и продолжал
писать.

— Что так? Пора.

Юрий Андреевич ничего не отвечал, поглощенный
писанием.

215