— 4 —

Мордовску землю». И поплылъ тутъ Бѣлый Царь по Волгѣ рѣкѣ, поплылъ государь по Воложкѣ на камешкѣ, въ лѣвой рукѣ держитъ ведро русской земли, а правой кидаетъ ту землю по берегу.... И гдѣ бросить онъ горсточку, тамъ городъ ставится, а гдѣ бросить щепоточку, тамо селеньеце.

Таковы сказанья на Горахъ. Идутъ они отъ дѣдовъ, отъ прадѣдовъ. И у Русскихъ людей, и у Мордвы съ Черемисой о русскомъ заселеньѣ по Волгѣ преданье одно.

Русскіе люди, чуждую землю занавъ, селились въ ней по путямъ, по дорогамъ. Въ даль они не забирались, чтобъ середи враждебныхъ племенъ быть на готовѣ на всякій случай, другъ ко дружкѣ поближе. Путями, дорѣгами — рѣки были тогда. И доселѣ только по рѣкамъ примѣтны слѣды старорусскаго разселенья. По Волгѣ, по Окѣ, по Сурѣ и по мѣнѣшимъ рѣкамъ живетъ народъ совсѣмъ другой, чѣмъ вдали отъ нихъ, ростомъ выше, станомъ стройнѣй, изъ себя красивѣй, силою крѣпче, умомъ богаче сосѣдей — издавнѣ обрусѣвшей Мордвы, чтó теперь совсѣмъ почти позабыла и древнюю вѣру, и родной языкъ, и преданья своей старины. Мѣстами Мордва сохраняетъ еще свою народность, по съ каждымъ поколѣньемъ больше и больше русѣетъ. Такъ межъ Сурой и Окой. Ниже Сурскаго устья верстъ на двѣсти по обѣ стороны Волги сплошь чужеродцы живутъ, они не русѣютъ: Черемисы, Чуваши, Татары. И ниже тѣхъ мѣстъ по нагорному берегу Волги встрѣтишь ихъ поселенья, но отъ Самарской Луки вплоть до Астрахани сплошь Русскій народъ живетъ, только около Саратова, на лучшихъ земляхъ пшеничнаго царства, Нѣмцы поселились; и живутъ они межь Русскихъ тою жизнію, какой живали на далекой своей родинѣ, на прибрежьяхъ Рейна и Эльбы.... Великà, обширна ты, матушка наша, земля Святорусская!... Въ волю

— 5 —

простора, въ волю раздолья!... Всѣхъ, матушка, кормишь,
одѣваешь, обуваешь, всѣмъ мать-кормилица хлѣба даешь—
и своимъ, и чужимъ, и рódнымъ сынамъ и пришлымъ
йзъ чужа пасынкамъ. Любишь гостей угощать!... Кто ни
пришелъ, всякому: «милости просимъ — честь да мѣсто
къ русскому хлѣбу да соли!»... Ну, ничего, насъ не объ-
ѣдятъ.

Въ стары годы на Горахъ росли лѣса кондовые, мѣ-
стами досель они уцѣлѣли, больше по тѣмъ мѣстамъ, гдѣ
Чувашй, Черемиса да Мордва живутъ. Любятъ тѣ пле-
мена лѣса дремучіе да рощи темныя, ни одинъ изъ нихъ
безъ нўжды деревцá не тронетъ, ронить лѣсъ безъ пути
по ихнему грѣхъ великій, по старинному ихъ закону:
лѣсъ — жилище боговъ. Лѣсъ истреблять — божество
оскорблять, его домъ разорять, кару на себя накли-
кать. Такъ думаетъ Мордвинъ, такъ думаютъ и Черемисъ
и Чувашанинъ.

И потому еще, можетъ быть, любятъ чужеродцы род-
ные лѣса, что встарину, не имѣя ни городовъ, ни крѣпостей,
долго въ недоступныхъ дебряхъ отстаивали они свою во-
люшку, сперва отъ Татаръ, потомъ отъ Русскихъ людей....
Русскій не то, онъ прирожденный врагъ лѣса: свалить
вѣковое дерево, чтобы вырубить изъ сука ось либо ог-
лоблю, сломить ни нà что не нужное деревцо, ободрать
липку, изсушить березку, выпуская изъ нея сокъ, либо
снимая бересту на подтопку — ему ни почему. Столѣт-
ніе дубы даже рónитъ, обобрать бы только съ нихъ жо-
луди свйнямъ на кормъ. Въ старые годы, когда шагъ
за шагомъ Русь отбивала у старыхъ насельниковъ землю,
нещадно губила лѣса, какъ вражескія твердыни. При-
вычка осталась; и теперь на Горахъ, гдѣ живутъ корен-
ные Русскіе люди, не помѣсь съ чужеродцами, а чистой

— 6 —

славянской породы, лѣсовъ больше нѣтъ, остались кой-
гдѣ рощицы, кустарникъ да ёрники... По инымъ мѣстамъ
таково безлѣсно стало, что ни прута, ни лѣсинки, ни
барабанной палки; такая голь, что кнутовища негдѣ вы-
рѣзать, парнишку нечѣмъ посѣчь. Сохранились лѣса въ
большихъ помѣщичьихъ имѣньяхъ, да и тамъ въ послѣдни
годы сильно порѣдѣли... Лѣсныя порубки въ чужихъ да-
чахъ мужиками въ грѣхѣ не ставятся, на совѣсти не ле
жатъ. Лѣсъ никто не садилъ, толкуютъ они, это не садъ.
Самъ Богъ на пользу человѣкамъ выростилъ лѣсъ, зна-
читъ руби его сколько тебя надо».

Хлѣбопашество — главное занятье нагорнаго крестья-
нина, но повсюду оно объ руку съ какимъ ни на есть
промысломъ идетъ, особливо по рѣчнымъ берегамъ, гдѣ
живетъ чистокровный славянскій народъ. Въ однихъ се-
леньяхъ слесарничаютъ, въ другихъ скорняжничаютъ,
шорничаютъ, столярничаютъ, веревки вьютъ, сѣти вяжутъ,
проволоку тянутъ, гвоздь куютъ, суда строятъ, сундуки
дѣлаютъ, изъ мѣди кольца, наперстки, кресты-тѣльники
да бубенчики льютъ, всего не перечесть.... Кромѣ того
народъ тысячами каждый годъ въ отхожи промыслѣ рас-
ходится: кто въ лоцманѣ, кто въ Астрахань на вонючія
рыбны ватаги, кто въ Сибирь на золотые прѣиски, кто
въ Самарскія степи пшеницу жать. Всего больше ухо-
дило прежде народу въ бурлаки; теперь пароходство въ
конецъ убило этотъ тяжелый и вредный промыселъ. И
слава Богу!...

Охочь до отхожихъ работъ нагорный крестьянинъ,
онъ не степнякъ домосѣдъ, чтò вѣкъ свой на мѣстѣ си-
дить, словно медъ киснетъ, и, опричь сосѣдняго базара
да развѣ еще своего уѣзднаго города нигдѣ не бываетъ.
Любить нагорный крестьянинъ постранствовать, любить
людей посмотрѣть, себя показать. «Дома сидѣть, ни грѣша

— 7 —

не высидишь, онъ говоритъ, подъ лежачій камень и вода не течетъ, на одномъ мѣстѣ и камень мохомърастетъ». Нѣтъ годнаго на сторонѣ промысла — въ извозь йдетъ зимой... Не то избойну, мочену грушу да парену рѣпу по деревнямъ поѣдетъ мѣнять на кость, на тряпье, на желѣзный поломъ.

До того велика у нагорныхъ крестьянъ охота по чужой сторонѣ побродить, что изстари завелся у нихъ та- кой промыселъ, какого опричь еще литовскихъ Сморгонь на всемъ свѣтѣ нигдѣ не бывало. Въ Сергачскомъ уѣздѣ деревень до тридцати медвѣжатнымъ промысломъ корми- лось — жилось не богато, а въ добрыхъ достаткахъ. За- купали медвѣжатъ у сосѣднихъ Чувашъ да Черемисъ Казанской губерніи, обучали ихъ всякой медвѣжьей пре- мудрости: «какъ баба въ нетоплёной горницѣ угорѣла, какъ малы ребята горохъ воровали, какъ у Мишеньки съ похмелья голова болитъ». Хаживали Сергачи со сво- ими питомцами куда глаза глядятъ, ходили вдоль и по- перекъ по Русской землѣ, заходили и въ Нѣмечину на Липецкую ¹) ярманку. Изстари велся тотъ промыселъ: еще на Стоглавомъ соборѣ, жалуясь Грозному на поган- скіе обычані, архіереи про Сергачей говорили, что они «кормяще и храняще медвѣдя на глумленіе и на прель- щеніе простѣйшихъ человѣкъ.... ²) велію бѣду на хри- стіанство наводятъ».... Силёнъ, могучъ, властенъ и гро- зенъ былъ царь Нванъ Васильевичъ, а медвѣжатниковъ извести не могъ — изводилъ ихъ Саксонскій король, а въ конецъ погубило заведенное недавно общество покрови- тельства всякимъ животнымъ, опричь человѣка. Тому на- задъ лѣтъ съ пятьдесятъ потѣшали Сергачи на Липец-

¹) Лейпцигъ.

²) Стоглавъ, гл. 93.

— 8 —

кой ярмаркѣ тамошній людъ медвѣжею пляской. Какои-то Нѣмецъ съ лѣснымъ бояриномъ обошелся невѣжливо, и снялъ съ него Михайло Нванычъ костяную шапку. Въ ужасъ впали Нѣмцы — шутка-ль? Цѣлаго подданнаго лишился Саксонскій король, а ихъ у него и безъ того не ахти много. Пожалобились. Воспретили Сергачамъ по чужимъ царствамъ медвѣдей водить. Ни почему бы это было медвѣжатникамъ — Русская земля длинна, широкà, не клиномъ сошлась, есть гдѣ лѣсному боярину разгуляться, потѣшиться. Сердобольные покровители животныхъ вступились за Мишеньку: какъ дескать можно по бѣлѣ свѣту его на цѣпи таскать, какъ дескать можно Михайла Иваныча палкой бить, въ ноздри кольцо ему пронимать?... Воспретили. Въ тридцати деревняхъ не одну сотнюучевыхъ медвѣдей мужики перелобанили, а сами по міру пошли; все-таки — отхожій промыселъ.

А чтò въ прежни времена съ Сергачами бывало, того не перескажешь. Но къ слову пришлось разсказать, какъ ученыхъ медвѣдей плѣннымъ Французамъ на смотрѣ выставляли. Когда Французы изъ московскаго полымя попали на русскій морозъ, забирали ихъ тогда въ плѣнѣ сплошь да рядышкомъ, и тѣхъ полонянниковъ по разнымъ городамъ на житье разсылали. II въ Сергачъ сколько-то офицеровъ попало, полковникъ даже одинъ. Нà зиму въ городъ помѣщики съѣхались, ознакомились съ Французами и по русскому добродушію пріютили ихъ, приголубили. Полонянникамъ не житье, а масляница, а тутъ подоспѣла и настоящая веселà, честнà Масляница, Семикова племянница. Сегодня блины, завтра блины — конца пированьямъ нѣтъ. II разговорились плѣнники съ радушными хозяевами про то, чего лѣтомъ надо ждать. «Не забудетъ, говорятъ, Наполеонъ своего сраму, новое войско сберетъ, опять на Россію нагрянетъ, а у васъ все исто-

— 9 —

цено, весь молодой народъ забранъ въ полки — не сдо-
бровать вамъ, не справиться». Капитанъ-исправникъ слу-
чился тутъ, говоритъ онъ Французамъ: «правда ваша,
много народу у насъ на войну ушло, да эта бѣда еще не-
великая, медвѣдѣй полки на Французовъ пошлемъ». Плѣн-
ники смѣются, а исправникъ увѣряетъ ихъ: самому де
велично къ веснѣ полкъ медвѣдѣй обучить и что его но-
вобранцы маленько къ службѣ ужь привыкли — военный
артикулъ дружно выкидываютъ. «Послѣзавтра милости
просимъ ко мнѣ на блины, медвѣжій баталіонъ на смотръ
вамъ представлю». А медвѣжатники по бѣлѣ свѣту ша-
тались только лѣтней порой, зимой-то всѣ дома. Повѣ-
стили имъ отъ исправника, вели бы медвѣдѣй въ городъ
къ такому-то дню. Навели звѣрей съ тысячу, поставили
рядами, стали ихъ заставлять палки на плечо вскидывать,
показывать, какъ малы ребята горохъ воровали. А ис-
правникъ Французамъ: «это, говоритъ, ружейнымъ пріе-
мамъ да по-егерски ползать они обучаются». Диву Фран-
цузы дались, домой отписали: сами де своими глазами
медвѣжій баталіонъ видѣли. Съ той, видно, поры Фран-
цузы медвѣдями насъ и стали звать.

Чуть не по всѣмъ нагорнымъ селеньямъ каждый
крестьянинъ хоть самую пустую торговлю ведетъ: кто
хлѣбомъ, кто мясомъ по базарамъ переторговываетъ, кто
за рыбой въ Саратовъ ёздитъ, да зимой по деревнямъ ее
продаетъ, кто собираетъ тряпье, овчины, шерсть, иной
строевой лѣсъ съ Унжи да съ Немды ¹) гоняетъ; есть и
«напольные мясники», чтō кошекъ да собакъ бьютъ да
шкурки ихъ скорнякамъ продаютъ. Мало-мальски денегъ
залежныхъ накопилось, тôtчасъ ихъ въ оборотъ. И ежели
по скорости мужикъ не свихнется, выйдетъ въ люди, ты-

¹) Рѣки въ Костромской губерніи, текутъ по лѣсамъ.

— 10 —

сячами зачнетъ ворочать. Бывали на Горахъ крѣпостные съ милліонами, у одного Лысковскаго') барскаго мужика въ Сибири свои золотые промыслы были. Теперь на Горахъ немало крестьянъ, что сотнями десятинъ владѣютъ. За то тутъ же рядомъ и бѣднота непокрытая. У иного дворъ крыть свѣтомъ, обнесенъ вѣтромъ, платья что на себѣ, а хлѣба чтò съ себѣ, голь да перетыка — и голь и босó и безъ пояса. Такой бѣдности не замѣтно однакожь по близости рѣкъ, только въ мѣстахъ отъ нихъ удаленныхъ можно встрѣтить ее. Общинное владѣнье землей и частые передѣлы — вотъ гдѣ коренпится причина той бѣдности. Чуть не каждый годъ міръ-община передѣляетъ поля, отъ того землю никто не удобряетъ, что де за прибыль на чужихъ работáть. На дворахъ навозу — пролѣзть негдѣ, а на полѣ ни возà, землю выпахали; пошли недороды. Нѣтъ корысти въ передѣлахъ, толкуетъ каждый мужикъ, а община-міръ то и дѣло за передѣлъ.... И богатые и бѣдные въ одинъ голосъ жалобятся на тѣ передѣлы, да подѣлать ничего не могутъ.... Община!... За то кому удастся выбиться изъ этой — прахъ ее возьми — общины, да завестись хоть не великимъ ку скомъ земли собственной, тому житье не плохое: земля на Горахъ родитъ хорошо.

Въ лѣсахъ за Волгой бѣдняковъ, какіе живутъ на Гора-рахъ, наврядъ найти, за то и заволжскимъ тысячникамъ далекò до нагорныхъ богачей. Только эти богачи для бѣднаго люда не въ примѣръ тяжелѣй, чѣмъ заволжскіе тысячники. Лѣсной народъ добродушнѣй, проще, а на-горному пальца въ ротъ не клади. Нагорный богачъ норовитъ изъ осмины четвертину вытянуть, изъ блохи го-ленище скроить.

¹) Лысково — село на Волгѣ

— 11 —

## ГЛАВА ВТОРАЯ.

Съ крію изстари славныхъ лѣсовъ Муромскихъ, въ лѣсу Салавирскомъ, что раскинулся по раздолью межь Сережей и Тешей, ¹) въ деревушкѣ Родяковой, что стоитъ подъ самымъ почти Муромомъ, тому назадъ лѣтъ семьдесятъ, а можетъ и больше, жилъ-поживалъ бѣдный смолокуръ, и потомъ «темный богачъ» Данило Клементьевъ. Гналъ онъ смолу: до десятка-казановъ ²) въ лѣсу было у него ставлено. Много годовъ работалъ, богатства смолою не нажилъ, и вдругъ сразу такъ разбогатѣлъ, что не только съ муромскими, съ любымъ московскимъ купцомъ въ вёрсту могъ стать. Ломали лѣсники головы надъ скороспѣлымъ богатствомъ Данилы, не могли додуматься, отколѣ взялось оно. Кто говорилъ, что кладъ Кузьмы Рощина ³) достался ему, кто завѣрялъ, что знается Данило съ разбойниками, а въ Муромскихъ лѣсахъ въ тѣ поры они еще «пошаливали», отъ того и пошла молва по народу, будто богатство Данилѣ на дуванѣ ⁴) досталось. Много разнаго вздору говорено было, а истинной правды никто допытаться не могъ.

Отъ Андрея Поташова нажился Данило. О томъ Поташовѣ вотъ какой сказъ:

Во дни Петра Великаго, посадскіе люди изъ Мурома, братья Желѣзняковы да третій Кирилъ Мездряковъ руду

¹) Теша близъ Мурома впадаетъ въ Оку, Сережа въ Тешу.

²) Большой котелъ для добыванья смолы.

³) Знаменитый разбойникъ Муромскихъ лѣсовъ, грабившій особенно проѣзжавшихъ на Макарьевскую ярмарку московскихъ купцовъ. во второй половинѣ XVIII столѣтія. Говорятъ, онъ много кладовъ. захлѣлъ по лѣсамъ.

⁴) Дѣлѣжъ добычи разбойниками.

— 12 —

желѣзную на Окѣ сыскали. Слыхали тѣ посадскіе про
тульскаго кузнеца Демидова, какъ наградилъ его царь
государь и какія богатства взялъ тотъ кузнецъ съ непо-
чатыхъ еще Уральскихъ рудниковъ. Заявили и они про
находку, и зá годъ до смерти первый императоръ зёмли
на Окѣ имъ пожаловалъ, ставили бы тамъ заводы же-
лѣзные. Не пошло Муромцамъ въ прокъ царско жало-
ванье — по лѣсамъ возлѣ Оки разбойники хозяйничали:
съ заряженными ружьями приходилось дудки ¹) копать,
заводъ рвами окапывать, по валамъ пищали да пушки
разставлять.... Работали кой-какъ, кончилось дѣло тѣмъ,
что пропившійся рабочій измѣнилъ хозяевамъ, и заводъ
передалъ разбойникамъ. Разграбили они его, выжгли,
валы срыли, пушки, пищали съ собой увезли.... И за
то благодарили Бога заводчики, что головы у нихъ цѣлы
на плѣчахъ снесли.

Черезъ много годовъ на мѣсто неудачливыхъ Муром-
цевъ на Оку новые заводчики пріѣхали: два Туляка,
братья Андрей да Иванъ Родивоновы, дѣти оружейника
Поташова. Онп въ четырехъ губерніяхъ четырнадцать
заводовъ по скорости поставили. Андрей дѣло вельъ. «Об-
разъ правленія его считался безотчетнымъ и необыкно-
веннымъ». ²) Чего ни надѣлалъ онъ при томъ образѣ
правленія! Пруды заводскіе выкопалъ нá диво: верстъ по
девяти въ долину, съ трехверстными плотйнами; по тѣмъ
прудамъ суда подъ парусами у него хаживали. Въ каж-
домъ заводѣ по господскому дому поставилъ и каждый
домъ дворцомъ глядѣлъ. Что было въ тѣхъ домахъ кар-

¹) Колодезь для добычи рудъ, шахта.

²) Впослѣдствіи, когда возникли нескончаемыя тяжбы о наслѣдствѣ, это выраженіе встрѣчалось не только въ частныхъ запискахъ, но даже въ офиціальныхъ бумагахъ.

— 13 —

тинъ, мраморныхъ статуй, дорогихъ мебелей, какія теплицы были при нихъ, какіе цвѣты рѣдкостные, плоды, деревья... И все прахомъ пошло, все сгибло въ омутѣ пятидесятилѣтнихъ тяжебъ и въ бездонныхъ карманахъ ненасытной ватаги опекуновъ.

Поташовъ въ короткое время скопилъ несмѣтныя богатства, скопилъ умомъ, трудомъ, неистомной силой воли, упорной стойкостью въ дѣлахъ, а также и темными пудями. Безнаказанные захваты сосѣднихъ имѣній, пріемъ бѣглыхъ людей, стекавшихся со всѣхъ сторонъ подъ кровъ сильнаго барина, тайный переливъ тяжеловѣсной Екатерининской мѣдной монеты, умножали богатство тульскаго оружейника. Кто Поташову становился поперекъ дороги: деревни, дома, лошади, собаки, жены, дочери добромъ не хотѣлъ уступить, того и въ домну ¹) сажали. Слѣва супротивнаго молвить никто не смѣлъ, все преклонялось передъ властнымъ оружейникомъ. Перевелъ Поташовъ разбой въ лѣсахъ Муромскихъ, но не перевелъ разбойниковъ.—Подобравшись подъ сильное крыло неприкосновенного барина, лѣсная вольница попрежнему продолжала дѣла свои, но только по его приказамъ — такъ говорить преданіе. И не было на Андрея Родивоныча ни суда, ни расправы; не только въ Питерѣ, въ сосѣдней Москвѣ не знали про дѣла его... Все было шито да крыто.

А все отъ того, что умѣлъ съ нужными людьми ладить. Ладилъ онъ сначала съ княземъ Григорьемъ Орловымъ, вовремя отъ него отвернулся и вовремя припѣпился къ другому князю Григорью — къ Потемкину. Отного закала были, хоть по разнымъ дорогамъ шли. Съ Потемкинымъ Поташовъ съ роду не видался, а былъ въ дружеской перепискѣ и въ безграмотныхъ письмахъ своихъ

*) Плавильная печь.

— 14 —

«братцемъ» его называлъ. Цѣнными подарками Таврическаго удивить было нельзя, за то нарочные то и дѣло скакали съ Поташовскихъ заводовъ то въ Петербургъ, то подъ Очаковъ, съ рѣдкими плодами заводскихъ теплицъ, съ солеными рыжиками, съ кислой капустой, либо съ подновскими огурцами въ тыквахъ. Старики разсказываютъ, что однажды Потемкинъ зимой въ Москвѣ проживалъ; подошелъ Григорій Богословъ ¹) — его именины; какъ разъ къ концу обѣда прискакалъ отъ Поташова нарочный съ такими плодами, какихъ ни въ Москвѣ, ни въ Петербургѣ никто и не видывалъ. При нихъ записка Андреевой руки: «Сіи ананасы тамо родятся, гдѣ дровъ въ изобилие; а у меня лѣсу не занимать, потому и сей дряни довольно».

— Уважилъ! на весь столъ крикнулъ Потемкинъ. — Спасибо!.. Захотѣлъ бы Поташовъ ремень изъ спины у меня выкроить, я бы сейчасъ.

Черезъ Потемкина выпросилъ Андрей Родивонычъ дозволенье гусаровъ при себѣ держать. Семнадцать чело- вѣкъ ихъ было, ростомъ каждый чуть не въ сажень, за старшаго былъ у нихъ польскій полонянникъ, конфеде- ратъ Язвинскій. И тѣ гусары зя поясъ заткнули удálую вольницу, чтò изстари разбои держала въ лѣсахъ Муром- скихъ. Барыню ль какую, барышню, поповну, купецкую дочку выкрасть да къ Андрею Родивонычу предостав- вить — ихъ взять. И тѣхъ гусаровъ всѣ боялись пуще огня, пуще полымя.

А когда помиралъ Андрей Родивонычъ, были при немъ двѣ живыхъ жены; обѣ в кругъ ракитова кустика вѣн- чаны; у каждой дѣти и всѣ какими-то судьбами законныя.

— Кому покидаешь имѣнье? спросили умиравшаго.

¹) 25-го января.

— 15 —

— Кто одолѣетъ, съ усмѣшкой Андрей отвѣчалъ, и
тѣ злобныя слова послѣдними его словами былли.

Затрещали, застонали заводы Поташовскіе, дрогнуло
правдой и неправдой нажитое богатство.

Тяжбы начались, опеки... Кто жъ одолѣлъ? Опекуны,
да тѣ еще, чтò вершàли дѣла...

Таковъ богатырь былъ Андрей Родивонычъ. Богаты-
рю на подмогу богатыри бывали нужны. На иныя дѣла
гусаровъ нельзя посылать — ихъ берегъ Поташовъ, а
надо же бывало иной разъ кому языкъ мертвой петлей
укоротить, у кого возá съ товарами властной рукой от-
бить, кого въ стѣну замуровать, кого въ прудъ послать
карасей караулить. Мѣдныя деньги переливать тоже не
стать была гусарамъ, ходившимъ въ мундирахъ службы
ея императорскаго величества. Для того водились у По-
ташова нужные молодцы; на заводахъ они не живали, въ
потаенныхъ мѣстахъ по лѣсамъ больше привитали, въ
зимницахъ да въ землянкахъ.

Смолокуръ Данило Клементьевъ изъ такихъ былъ...
Но держалось имъ это въ тайнѣ отъ чужихъ и своихъ.
По мѣсяцамъ Данило дома своего не видывалъ, а когда
являлся въ деревню, разсказывалъ, что бродилъ по лѣсамъ,
новаго смолья ¹) розыскивалъ. А разжился Данило вотъ
какъ.... Былъ у него на рукахъ мѣшокъ съ золотомъ, не
успѣлъ его передать Поташову, когда смерть застигла
властнаго барина.... Померъ Андрей Родивонычъ, и смо-
локуръ съ тѣмъ мѣшкомъ подальше отъ Муромскихъ лѣ-
совъ убрался — въ уѣздномъ своемъ городѣ въ купцы за-
писался. Покинулъ смолокурный промыселъ, зачалъ ка-
наты да веревки вить, съ Астраханью по рыбной части
дѣла завелъ.

¹) Сосновые корья, изъ которыхъ смолу сидятъ.

— 16 —

Трехъ годовъ на новомъ мѣстѣ не прожилъ, какъ умеръ въ одночасье. Жена его померла еще въ Родяковѣ; осталось двое сыновей неженатыхъ: Мокей да Марко. Отцовское прозвище за ними осталось — стали писаться они Смолокуровыми.

Зá разъ двухъ невѣстъ братья приглядѣли — а были
тѣ дѣвицы межъ собой свойственницы, сироты круглЫя,
той и другой по восьмнадцатому годочку только-что ми-
нуло. Дарья Сергѣвна шла за Мокея, Олена Петровна
за Марку Данилыча. Сосватались въ Филиповки, мясоѣдѣ
въ томъ году былъ короткій, Срѣтенье въ Прощено вос-
кресенье приходилось, а старшему брату надо было въ
Астрахань до вódополи съѣздить. Рѣшили вѣнчаться на
Красну Горку, обѣ свадьбы справить за разъ въ одинъ
день.

Прошелъ Великій Постъ, пора бы домой Мокею Да-
нилычу, а его нѣтъ какъ нѣтъ. Письма Марко Данилычъ
въ Астрахань пшетъ и къ брату и къ знакомымъ; ни
отъ кого нѣтъ отвѣта. Пора бъ веселымъ пиркомъ да за
свадебку, да нѣтъ одного жениха, а другой безъ брата
не вѣнчается. Минулъ Цвѣтной мясоѣдъ, настало Кра-
пивное заговѣнье. ¹) Петровки подоспѣли, про Мокея
Данилыча ни слуху, ни духу. Пали наконецъ слухи, что
ни Мокея, ни Смолокуровскихъ прикащиковъ въ Астра-
хани нѣтъ, откупныя Смолокуровскія воды пустуютъ,
остались ловцамъ не сданныя.

Передъ Ильинымъ днемъ прибрелъ къ Марку Дани-
лычу астраханскій прикащикъ его, Корней Евстигнѣевъ
по прозвищу Проженный. Вѣсти принесъ онъ недобрыя.
Вотъ чтò разсказывалъ:

¹) Цвѣтной мясоѣдъ — отъ Пасхи до Петровокъ; Крапивное заго-
вѣнье — воскресенье черезъ недѣлю послѣ Тройцы.

— 17 —

По съёмѣ на откупъ казенныхъ водъ, Мокею Дани-
лычу, до той поры какъ съ ловцами рядиться, гулевыхъ дней
оставалось недѣли съ три. Дѣло было Великимъ Постомъ,
вздумалось ему на померзломъ морѣ потѣшиться — на
«бѣленькаго» ¹) съѣздить. Подобралъ товарищей, всѣхъ
своихъ прикащиковъ взялъ, «разъѣздныхъ», и поѣхали
они артелью человѣкъ въ тридцать на саняхъ въ Каспій-
ское море. Напрасно опытные люди ихъ отговаривали,
напрасно пугали, что время выбрали они ненадежное,
потому что вѣтрӑ стоять сильные. Не послушалась моло-
дежь — поѣхала. Дня три везли до вольной воды на са-
няхъ съѣстные припаҫы, дрягалки, кротилки, чекмарй и
ружья. ²) Видятъ на закрайнѣ шихану ³) видимо-не-
видимо; ловъ значить будетъ удачный. Въ тѣхъ огражден-
ныхъ отъ вѣтра шиханахъ тюлени дѣтенышей выводятъ
и оставляютъ тамъ до весны, по нѣскольку разъ на дню
вылѣзая изъ воды черезъ «лазки» ⁴) покормить дѣтены-
шей. Набили неудалые охотники бѣленькихъ множество,
стономъ стоялъ тогда крикъ тюленятъ, сходный съ пла-
чемъ ребенка.... Рукъ не покладывали охотники, рабо-
тāли на славу, и до верховъ нагрузивъ сани богатой до-
бычей, стали сбираться домой. Вдругъ зафыркали лошади,
стали копытами о ледъ бить.... Бывалые охотники вспо-
лóшились, «нá конь!... кричатъ, назадъ поскорѣй!...»
Шестъ въ тюленій лазòкъ опустили — маячитъ, льдину
значить óторвало. Поскакали назадъ по своему слóду,
глядь — синъетъ вода, а вдали сверкаетъ и бѣлъетъ за-

¹) Мелкій тюлень, еще не покинувшій матери, иначе «бѣлòкъ».

²) Оружія для тюленьяго боя. «Дрягалка» небольшая ручная дубинка, «кротилка» — то же, но побольше, «чекмарь» или «чекуша» — большая деревянная колотушка или долбня.

³) Взгромоздившіяся ребромъ и бокомъ льдины.

4) Отверстія во льду, которые тюлени продуваютъ снизу.

На горахъ. І.

2

— 18 —

крайна матёраго льду.... Туда, сюда — море кругомъ.... Остались охотники на ледяномъ острову: вѣтеръ гонить ихъ въ море на огромной льдинѣ.... Носиться имъ на тающемъ плоту по Каспійскому морю, и если не переймутъ бѣдовіковъ на раннюю косовую ¹), гибнуть имъ всѣмъ въ хвалынскихъ волнахъ!...

«Пятнадцать дёнъ насъ пó морю носило, разсказывалъ Корней Евстигнѣевъ, ни берега не видать, ни лодокъ, ничего живаго.... Запасы приѣли, голодать стали. Долго крѣпились, да нечего дѣлать — пришлось согрѣшить: лошадей стали рѣзать, конину ѣсть, тюенье мясо даже ѣли.... А тутъ красные дни наступили, вѣтру нѣтъ ўйму, дуетъ, подуваетъ отъ Астрахани, а насъ все дальше да дальше въ море уносить, а льдина все таетъ да таетъ, и часъ ђтъ часу она рыхлѣй да рыхлѣй.... Опасно стало всѣмъ въ одной кучкѣ быть, провалиться боялись.... По сторонамъ разбрелись, сани разставили другъ отъ дружки подальше.... Ночью однажды слышимъ — треснуло что-то, потомъ зашумѣло, бросились нà шумъ — вода.... Забреж- жилось въ небѣ.... Глядимъ — льдину нà двое разломило, межъ половинокъ широкій проливъ. На нашей половинкѣ пять человѣкъ, на той двадцать четыре, тамъ и хозяинъ. Солнышко встало, а ихъ ужъ чуть видно, ихня поло- винка меньше нашей была, гнало вѣтромъ ее поскорѣй. Къ полуднямъ совсѣмъ изъ виду скрылись они.... Дёнъ пять еще насъ носило, вѣтеръ смѣнился, насъ на востокъ потянуло. Уральски казаки съ морскихъ кусовыхъ насъ увидали, переняли, и былі мы съ ними на Эмбинскихъ промыслахъ вплоть до Петровокъ, оттуда насъ привезли въ Гурьевъ, а изъ Гурьева по своимъ сторонамъ разошлись

¹) Большая ловецкая лодка, рано выходящая на морской промыселъ.

— 19 —

мы. И я, Христовымъ именемъ питаясь, вотъ до домовъ
доволокся».

Марко Данилычъ тòтчась въ Астрахань сплылъ, въ
Красный Яръ ѳздалъ, въ Гурьевъ городокъ, въ Уральскъ,
вездѣ о братѣ справлялся, но нигдѣ ничего провѣдать
не могъ.... Одно лишь узналъ въ Астрахани, что по тѣмъ
удальцамъ, кои ѳздили съ нимъ, давно панихиды отпѣли.

Домой воротясь, Марко Данилычъ справилъ по братѣ
доброе поминовенье: по тысячѣ нищихъ кажду субботу
въ его домѣ кормилось, цѣлый годъ канонницы изъ Ко-
марова «негасиму» стояли, поминали покойника по Кер-
женскимъ скитамъ, по Черниговскимъ слободамъ, на Ир-
тизѣ, на Рогожскомъ кладбищѣ. Чёстно устроилъ братнюю
душу Марко Данилычъ. Потуживъ, послѣ Рождества
свадьбу онъ справилъ, женился на Оленѣ Петровнѣ.

Пышная свадьба была. Изо многихъ городовъ гостей
нахвало, люди все богатые, первостатейные, пирамъ конца
не было. Шумны и вёселы были пиры, но горемъ и пе-
чалью съ нихъ вѣяло. Грустилъ по братѣ Марко Да-
нилычъ; грустила и его молодая жена Олена Петровна,
тяжело ей было глядѣть на подругу, чтò, не видавъ брач-
наго вѣнца, овдовѣла. Много о Дарьѣ Сергѣвнѣ она ти-
хихъ слезъ пролила; люди тѣхъ слезъ не видали, знали
про нихъ только Богъ да мужъ.... А мужъ жену не тре-
вожилъ, печалью во дни радости ее не попрекалъ, самъ
горевалъ вмѣстѣ съ Оленушкой о безмолвной, на всѣ
слова безотвѣтной Дарьѣ Сергѣвнѣ....

Убѣдила Оленушка бездомную «сиротку-сестрицу» жить
у нея, всякимъ довольствомъ ее окружила, жениха обѣ-
щалась сыскать. Безродная Дарья Сергѣвна перешла
жить къ «сестрицѣ», но съ уговоромъ — не поминалъ объ
ей никогда про брачное дѣло. «Остатокъ дней положу
на молитвы», сказала она, надѣла черный сарафанъ, по-

2*

— 20 —

крылась чернымъ плáтомъ и въ тѣсной, уютной горенкѣ
повела жизнь «Христовой невѣсты».

Только четыре годика прожилъ Марко Данилычъ съ
женой. И тѣ четыре года ровно четыре дня передъ нимъ
пролетѣли. Жили Смолокуровы душа въ душу, жесткаго
слова другъ отъ дружки не слыхивали, косаго взгляда
не видывали. На третій годъ замужества родила Олена
Петровна дочку Дунюшку, черезъ полтора года сыночка
принесла, на пятый день померъ сыночекъ; недѣлю спу-
стя за нимъ пошла и Олена Петровна.

Когда она умирала, позвала Дарью Сергѣвну. Богомъ
ее заклинала — скинула бъ черное платье, женой была
бы Марку Данилычу, матерью Дунѣ сироткѣ.

Не восхотѣла того Дарья Сергѣвна. Наотрѣзъ отка-
зала кончавшей дни сестрицѣ-подругѣ.

— Матерью Дунѣ буду я, сказала она. — Бога Сс-
здателя ставлю тебя во свидѣтели, что, сколько смогу, за-
мѣню ей тебя.... Но замужъ никогда не посягну — зем-
ной женихъ до дня воскресенья въ пучинѣ морской по-
чиваетъ, Небесный царить надъ вселенной.... Третьяго
нѣтъ и не будетъ.

Замолкла Олена Петровна и, собравшись съ силами,
тихо, сквозь слезы промолвила, взглянувъ на подошед-
шаго Марка Данилыча:

— Его не оставь ты совѣтомъ своимъ.... попечень-
емъ.... заботой.... Глядѣть бы мнѣ на васъ да радоваться....
Дунюшку, Дунюшку ты не покинь!

А Дунюшка тутъ. Посадили ее на кровать возлѣ ма-
тери. Бѣлокуренькая дѣвочка смѣется аленькимъ роти-
комъ и синенькими глазками, треплетъ розовую ленточку,
что была въ воротѣ материной сорочки.... Такъ и зали-
вается — яснымъ, радостнымъ смѣхомъ.

— Господи!... Царю Небесный, милостивый!... глядя

— 21 —

на дочку, съ трудомъ шептала умиравшая. — Даруй ей,
Господи, быть всегда радостной... даруй ей, Господи...
не знавать большой кручины...

Замолкла. А въ тишинѣ еще слышенъ веселый, мла-
денческій смѣхъ Дуни, попрежнему она играетъ лен-
точкой на груди матери. И при звукахъ ангельскаго ве-
селья малютки-дочки, къ ангеламъ полетѣла душа непо-
рочной матери.

— Оленушка! вырвалось изъ наболѣвшей груди Марка Данилыча... Потерявъ сознанье, снопомъ покатился онъ у одра почившей.

— Отошла? горько воскликнулъ онъ, прия въ память.

— Къ Богу духовъ и всякія плоти, печально, но
торжественно молвила Дарья Сергѣвна и, подавъ ему нà
руки все еще смѣявшуюся Дуню: — Подите съ ней, —
сказала, — надо опрятать покойницу.

Съ Дуней на рукахъ въ другую горницу перешелъ Марко Данилычъ. Окна раскрыты, яркое майское солнце горить въ поднебесьѣ, отрадное тепло по землѣ разливаю; заливаются въ лазурной высотѣ жаворонки, а въ тѣни-стомъ саду поетъ соловей — все глядитъ весело, праз-днично.... Дѣвочка радостно хоочетъ, подпрыгивая на отцовскихъ рукахъ и взмахивая пухленькими ручками.

Новый вдовецъ клонится нá земь, клонится, клонится
и, бережно опустивъ нá полъ дочку, такъ зарыдалъ, что
сбѣжались домашніе и его недвижнаго, почти бездыхан-
наго перенесли на постель.

И когда пришелъ въ себя Марко Данилычъ, ему вспо-
мнилось участие отца его въ кровавыхъ дѣлахъ Поташова.
И такъ говорилъ онъ:

«Родитель померъ въ одночасье!... Братъ въ морѣ по-
тонулъ!... Она, въ такихъ молодыхъ годáхъ, номерла!...
Господи! Ты по Писанію мстишь до седьмаго колѣна!...

— 22 —

Но Ты вѣдь, Господи, и милостивъ!... Излей на меня всю ярость Свою, но Дуню мою сохрани, Дуню помилуй!...

И послѣ того потекли дни за днями.

Марко Данилычъ торговымъ дѣламъ предался. Тру-
домъ, заботами, работой неустанной утолялъ онъ, сколько
было возможно, заѣвшее жизнь его горе. Каждый годъ не
по одному разу сплывалъ онъ въ Астрахань на рыбные
промыслӑ, а въ уѣздномъ городкѣ, гдѣ поселился отецъ
его, построилъ большой каменный домъ, такой, что и въ
губернскомъ городѣ былъ бы не изъ послѣднихъ.... Ря-
домъ съ тѣмъ домомъ поставилъ Марко Данилычъ обшир-
ныя придильни, и скоро смолокуровскіе канаты да рыбо-
ловныя снасти въ большую славу вошли и въ Астрахани,
и на Азовскомъ поморѣ. На Унжѣ лѣсныя дачи скупалъ,
для Каспійскихъ промысловъ строилъ кусовія и ловец-
кія, реюшки и бударки, сгонялъ строевой лѣсъ въ без-
лѣсныя мѣста низовáго Поволжья и немало барышей отъ
того получалъ. Въ неустанной дѣятельности старался онъ
утопить свое горе, но забыть Оленушку не могъ.... Мрачно
сталъ смотрѣть на міръ, и на всѣхъ людей опричь подра-
ставшей Дуни — въ нее же душу свою положилъ. И тру-
дился и работалъ для ней только. «Мнѣ, говаривалъ онъ,
ничего не надо, ей бы только голубушкѣ побольше при-
пасти, чтобъ не вѣдала нужды, не знавала недостатковъ.»

Мраченъ, грозенъ, властенъ сталъ съ другими, скупъ,
суровъ, неподступенъ для всѣхъ подначальныхъ. Съ утра
дó ночи черною, хмарою тучей ходилъ, но какъ только
взглянетъ на отца веселыми синенькими глазками Дуня —
онъ тотчасъ просіяетъ, и тутъ проси у него, чтò хочешь.

И любили за то Дуню, и много молитвъ за нее воз-
носилось отъ старыхъ, отъ бѣдныхъ, отъ подначальныхъ...

— 23 —

Богатства росли съ каждымъ годомъ — десяти лѣтъ послѣ братниной смерти не мінуло, а Марка Данилыча стали ужь считать въ милліонѣ, и загремѣло по Волгѣ имя его. А годовъ ему еще немного было — человѣкъ въ самой порѣ, и хоть вдовецъ, а любой невѣстѣ женихъ завидный. И московскіе и поволжскіе семейные купцы съ думъ своихъ его не скидали, замышляли съ нимъ породниться. По старорусскимъ свычаямъ-обычаямъ не повелось съ невѣстиной стороны сватовство зачинать, однакоже многіе купцы къ Смолокурову свахъ подсылали. Выхваляли свахи своихъ невѣстъ пуще Божьяго милосердія, хвастали про нихъ безъ совѣсти и всѣми мѣрами уговаривали Марка Данилыча, дѣломъ не волоча, перстнями мѣняться, златой чарой переливаться. Но отъ него одинъ свахамъ отвѣтъ бывалъ: «Богъ васъ спасетъ, что изъ людей меня не выкинули, а безпокоились вы, матушки, пōпусту. Невѣсты не хаю, а думаю такъ: нашелъ бы я въ ней жену добрую и разумную, да не сыскалъ бы родной матери Дунюшкѣ. До гробовой доски не возьму я дочкѣ мачихи!...» И сколь ни старались свахоньки, въ надеждѣ на богатыя милости невѣстиныхъ родителей, сколь ни тарантили передъ золотымъ женишкомъ, сколько ни краснобалли, не удалось имъ подцѣпить на удочку сумрачнаго Марка Данилыча. На всѣ уговоры, на всѣ увѣщанья ихъ даже отъ Писанія, оставался онъ непреклоннымъ, и даннаго себѣ слова не рушилъ.... Послѣ каждого отказа досужимъ свахамъ, больше и больше полнилось его сердце любовью и жалостью къ ненаглядной, безматерней сиротиночкѣ. Со всѣми мрачный, со всѣми суровый, зачастую даже жестокій, таялъ онъ душой передъ дочкой. Стоило ей словечко промолвить за кого изъ провинившихся дочмочадцевъ, тотчасъ гнѣвъ на милость смѣнялся. И не

— 24 —

было изъ нихъ ни единаго, кто бы за Дуню въ огонь и
въ воду не пошелъ бы.

Марко Данилычъ богатѣлъ, Дуня красой и добромъ
полнилась. Росла подъ умнымъ, нѣжнымъ присмотромъ
Дарьи Сергѣвны.... Безмужняя вдовица какъ сказала, такъ
и сдѣлала — замѣнила она Дунѣ родную мать, всю любовь
непорочнаго сердца перевесла на дочку незабвенной по-
други, вся жизнь ея въ Дунѣ была.... Ради милой дѣвочки
покинула она жизнь «Христовой невѣсты», горячей лю-
бовью, материнскими ласками, деннонощными заботами о
сироткѣ наполнились ея дни, но не нарушила Дарья Сер-
гѣвна строгаго поста, не умѣлила теплыхъ молитвъ пе-
редъ Господомъ объ упокоеніи души погибшаго въ морѣ
раба Божія Мokeя. Къ тѣмъ молитвамъ прибавила столь
же горячія, столь же задушевныя молитвы о здравіи, ду-
шевномъ спасеніи и честнѣмъ возрастаніи рабы Божіей
младенца Евдокіи. Изъ любви къ названной дочкѣ при-
няла Дарья Сергѣвна на себя и хозяйство пón дому Марка
Данилыча, принимала его гостей, сама съ Дуней изрѣдка
къ нимъ ёздила, но чернаго платья и чернаго платка не
сняла. Незримо для людей ведя суровую жизнь строгой
постницы, о домѣ и всемъ мірѣ теплая молитвенница,
Дарья Сергѣвна похудѣла, поблѣднѣла, но всегда пре-
красно было крытое скорбью и любовью лицо ея, святымъ
чувствомъ добра и любви сіяли живыя, выразительныя
очи ея. Удивлялись вдовицѣ всѣ знавшіе ее, но были и
прокаженные совѣстью, чтo, не вѣря чистымъ побужденьямъ,
на подвйжную жизнь ея метали грязными сплетнями.
Никто, кромѣ самого Марка Данилыча, не зналъ, что
покойница Олена Петровна на смертномъ одрѣ молила
подругу выйти за него замужъ и быть матерью Дунѣ. Да
и узнали бы, вѣры тому не дали бы.... Какъ можно было
повѣрить, чтобъ молодая бѣдная дѣвушка не захотѣла

— 25 —

стать полноправной хозяйкой въ домъ такого богача?...
Какъ повѣрить, чтобъ она изъ одной безкорыстной любви
къ безматерней сироткѣ рѣшилась беззавѣтно посвятить
ей дни свои.

«Нé спроста тутъ», говорили смóтники. Ретивыя до
клеветъ и напраслинъ, кумушки поддакивали на такія
рѣчи. Бродячія приживалки, какихъ много по городамъ,
перелетныя птицы, чтò вѣкъ свой кочуютъ, перебѣгая изъ
дому въ домъ: за больными походить, съ дѣтьми пово-
диться, помочь постряпать, пошить, помыть, сахарку по-
колоть, — увѣряли съ клятвами, что про безпутную Дарёнку
онъ вѣрнехонько всю подноготную знаютъ — ходить-де
въ черномъ, а жизнь ведетъ пеструю; живетъ безъ со-
вѣсти и безъ стыдѣнія у богатаго вдовца въ полюбовни-
цахъ. И никто тѣмъ сплетнямъ не былъ такъ радъ, какъ
свахоньки, чтò неудачно предлагали невѣстъ Марку Да-
нилычу. Много доставалось ему отъ досужихъ ихъ язы-
ковъ — зачѣмъ дескать на честныхъ, хорошихъ невѣстахъ
не женится, а творя своей жизнью соблазнъ, другихъ во
грѣхъ, въ искушеніе вводить.... И много при томъ бывало
непрошенныхъ заботъ объ участи Дуни. «Попало милое,
неразумное дитатко въ мерзость грѣховную, говорили
смотницы.... Чего насмотрится, чему научится?... Выро-
стетъ большая, сама по тѣмъ же стопамъ пойдетъ». Такъ
говорили приживалки, такъ говорили и обманувшіяся въ
разсчетахъ свахоньки.

Недобрыхъ слуховъ до Марка Данилыча никто довести
не смѣлъ. Человѣкъ былъ крутой, властный — не ровенъ
часъ, добромъ отъ него не отдѣлаешься. Но дошли, до-
бѣжали тѣ слухи до Дарьи Сергѣвны.

— 26 —

Разъ поутрё забѣжала къ ней одна изъ бродячихъ приживалокъ Ольга Панфиловна. Была она вдова губернскаго секретаря, служившаго когда-то въ полиціи и скончавшаго пьяные дни свои подъ заборомъ не вдалекѣ отъ питейнаго. Много гордилась Ольга Панфиловна званьемъ «чиновницы» и тѣмъ, что мужъ ея второй чинъ имѣлъ. Звала себя «благородною», и потому шляпки носила да чепчики, шлялась по дворянскимъ домамъ и чиновничьимъ, но, не видя тамъ большаго припѣну, нисходила своими посѣщеньями до «неблагородныхъ», даже до самыхъ послѣднихъ мѣщанъ. Не было у ней постояннаго жилища — гдѣ день, гдѣ ночь привитала. И пожитки ея по всему городу были раскиданы: у исправницы сундукъ, у стряпчихи ларецъ, у казначейши постѣлишка — все у «благородныхъ». И мыкалась вѣкъ свой бездомная Ольга Панфиловна промежь дворовъ, перенося сплетни йзъ дома въ домъ. — Рѣдкій творческій даръ имѣла она — иной разъ такое выдумаетъ, что послѣ сама надивиться не можетъ. Много бранили ее, бывало дѣло — и колачивали, но, возверзая печаль на Господа, мирилась она съ оскорбителями, а работать языкомъ все-таки не переставала. Ничѣмъ не оскорблялась Ольга Панфиловна, кромѣ только одного: ежели кто усомнится въ ея «благородствѣ», ежели скажетъ кто, что чинъ губернскаго секретаря не важенъ. Глаза тому выцарапаетъ, если сказавшій чиномъ еще не повыше.

Когда Ольга Панфиловна бойко влетѣла въ горенку Дарьи Сергѣвны, та сидѣла за самоваромъ. Большимъ крестомъ ¹) помолившись на иконы и чопорно поклонясь «хозяюшкѣ», перелетная гостейка весело молвила:
— Чай да сахаръ!

¹) Двуперстнымъ.

— 27 —

— Къ чаю милости просимъ, не особенно привѣтно
отозвáлась ей Дарья Сергѣвна.

— Какъ живете, можете?... Всѣ ли здоровы у васъ,
матушка?... Дунюшка-свѣтикъ здорова ли? зачастила Ольга
Панфиловна, снимая капоръ и оправляя старомодный и
крѣпко поношенный чепчикъ.

— Слава Богу, всѣ живы, здоровы, молвила Дарья
Сергѣвна. — Садитесь, чайку покушайте.

— Ну, и слава Богу, что здоровы, здоровье вѣдь пуще
всего... затарантила Ольга Панфиловна. — Не кладика ты,
сударыня, въ накладку-ту мнѣ, сахаръ-отъ нонче вѣдь
дорогъ. Мы вѣдь люди недостаточные, въ прикусочку все
больше. Да не одинъ сахаръ, матушка, все стало доро-
гимъ-дорогохонько, ни къ чему нѣтъ приступу... Вышла
я сегодня на базаръ, пришла ранымъ-ранешénько, возá
еще не развязывали, хотѣлось подешевле купить кой-чего
на Масляницу... Ничего, сударыня, не купила, какъ есть
ничего — соленый судакъ четыре да пять копеекъ, то-
плёно масло четырнадцать, грешнева мука полтинникъ. ¹)
Икорки бы надо къ блинкамъ — купила объ исправской,
хорошенькой, да купилъ-то, ²) Сергѣвнушка, нѣтъ, такъ
я ужь пробоечекъ ³) думала взять — и тѣ восьмнадцать
да двадцать копеекъ, самы послѣднія... Какъ жить, чѣмъ
бѣднымъ людямъ питаться? Сама посуди... Опять же
дрова какъ влеторожали! Хоть мерзни съ холоду, хоть по-
мирай съ голоду... Вотъ тебя хорошо, Сергѣвнушка, жи-
вешь безо всякой заботы, на всемъ на готовомъ, все у
тебя есть, чего только душенькѣ угодно, а вспомни-ка

¹) Цѣны въ небольшихъ городахъ на Горахъ лѣтъ двадцать пять тому вазадъ.

²) Купилы — деньги.

³) Остатки въ грохотѣ, послѣ приготовленія зернистой икры.

— 28 —

прежне-то время, какъ съ маткой у насъ въ слободѣ проживала. Покойница твоя, тоже вѣдь, что и наша сестра, и горе и нужду видала, вѣкъ свой колотилась сердечная... Ну, а тебѣ за красоту за твою вишь какое счастье досталось... Про Марка Данилыча нѣть ли вѣстей?... Пріѣдетъ чай къ Масляницѣ-то?

Хоть Дарья Сергѣвна не поняла злаго намека благородной приживалки, но какъ-то неловко стало ей, краска показалась на блѣдномъ лицѣ.

— Надо бы пріѣхать, отвѣтила. — Въ Астрахани дѣла къ Срѣтенью кончилъ, со дня нá день его ожидаемъ.

— Надо ему пріѣхать, надо, Сергѣвнушка, — тоже вѣдь заговѣнье, съ усмѣшкой сказала Ольга Панфиловна, лукаво прищуривъ быстро бѣгавшіе глазки. — До кого ни доведись, всякъ къ заговѣнью къ своей хозяюшкѣ торопится. А ты хоть и не заправская, а тоже хозяйка.

Пуще прежняго вспыхнула Дарья Сергѣвна, вполне понявъ наконецъ ядовитый намекъ благородной приживалки. Дрогнули губы, потупились очи, сверкнула слезинка. Не ускользнуло ея смущенье отъ пытаявыхъ взоровъ Ольги Панфиловны; замѣтивъ его, увѣрилась она въ правотѣ сплетни, ею же пущенной по городу.

— Я вѣдь, Сергѣвнушка, спрóста молвила, обломотясь нá уголъ стола и подгорюясь, заговорила она унылымъ голосомъ. — Отъ меня, мать моя, слава Богу, сплетокъ никакихъ не выходитъ... Смерть не люблю пустяковъ говорить... Такъ только молвила, тебя жалѣючи, сироту беззаступную, знать бы тебѣ людскія рѣчи, да иной разъ, сударыня моя, маленько и остеречься.

— Да чтой-то вы, Ольга Панфиловна?... Про чтò говорите?... съ горькими слезами въ голосѣ спросила растерявшаяся Дарья Сергѣвна.

— Ахъ, Сергѣвнушка, Сергѣвнушка! Куда каково мнѣ

— 29 —

жалко тебя горемычную!... участливо покачивая головой, даже со слезами на красныхъ, маслянистыхъ глазахъ молвила Ольга Панфиловна.— Весь городъ, вѣдь, что въ трубы трубитъ, а ты и не знаешь ничего, моя горегорькая!... Вотъ ужъ истинна-то правда, что въ сирótствѣ жить — только слезы лить, всѣ-то обидѣть сироту хотятъ, поклепы несутъ на нее да напраслины, а напраслина-то вѣдь, что уголь, не обожжетъ, такъ запачкаетъ.... Въ трубы трубятъ, сударыня, въ трубы трубятъ!... А все Аниська Красноглазиха — первая всякимъ злыднямъ заводчица.... Сейчасъ на базарѣ попалась — такъ и судачитъ, такъ и судачитъ. И чтò ужъ за языкъ у этой подлюхи — такъ вѣдь и рѣжетъ, такъ и рѣжетъ.... А ужъ она ли, кажется, не оставлена милостями Марка Данилыча да твоими, Сергѣвнушка.... И рыбкой-то ее не оставляете, и мучкой-то, и дровишками, и шубейку по осени справили злозызычищѣ.... Вотъ тѣ и благодарность!... Да и ждать другаго отъ Аниськи нечего.... Кровь-то въ ней какая? Самая подлая: подкидышъ вѣдь она, дѣвицына дочка.... Еслибъ въ ней хоть единая капелька благородной крови была, стала бы развѣ она такія рѣчи нести про свою благодѣтельницу?... Говоритъ этакáя подлая, будто ты, Сергѣвнушка, лѣтось ребеночка принесла!... Вотъ вѣдь аспидъотъ какой, вотъ ехидна-то!... Не стерпѣла я, Сергѣвнушка, выругала ее, такъ выругала, что надолго ей памятно бедеть. Тебѣ бы, я говорю, денно и нощно Бога за Дарью Сергѣвну молить, а ты безстыжая гляди-ка каки новости распускаешь.... Сама ты, говорю ей, паскуда, и мать-то твоя паскудная была, да и тетка тоже, Матрешка-то калачница, весь, говорю, родъ твой самый подлѣющій, а ты смѣешь этакъ честную дѣвицу порочить.... Да тебѣ, говорю, плетей мало за такія сплетки.... Что Сергѣвнушка, говорю, сирота, такъ ты и думаешь, что на нее всякую

— 30 —

канитель можно плести.... Нѣтъ, говорю, сударыня, я
тебѣ этого не спущу; хоть, говорю, и не видывала я та-
кихъ милостей, какъ ты, ни отъ Марка Данилыча, ни отъ
Сергѣвнушки, а въ глаза при всѣхъ тебя наплюю и чтò
знаю, все про тебя, все разскажу, все какъ на ладонкѣ
выложу.... Вотъ она какая, Сергѣвнушка, а ты еще одѣ-
ляешь ее всѣмъ.... И сегодня на базарѣ похваляется, чтò
это, говоритъ, за рыба — соленый судакъ?... мнѣ, гово-
ритъ, отъ Смолокуровыхъ осетрины къ Масляницѣ-то
пришлють да малосольной бѣлужины по большому звену,
да зерристой икры буракъ; приходи, говоритъ, ко мнѣ,
хорошими блинками угощу.... А я ей: совѣсти, говорю,
въ тебя нѣтъ, искаріотка ты подлая.... Кто тебя кормить
да жалуетъ, на тѣхъ ты сплетки плетешь.... Плюнула я
на нее, матушка, да и прочь пошла.... А она хоть бы
бровью моргнула, хоть бы чтò — такая безстыжая.... Ахти,
матушки!... Закалякалась я съ тобой, Сергѣвнушка, а у
меня квашня поставлена, творить надо — хлѣбы-то не
перекисли бы.... На минуточку вѣдь забѣжала, только
провѣдать, живы ли вы всѣ, здоровы ли, да вотъ грѣхомъ
и заболталась....

Не отвѣчала Дарья Сергѣвна. Какъ убитая сидѣла
она, поникнувъ головою.

Размашисто надѣла и завязала свой капоръ Ольга
Панфиловна, помолилась на иконы и стала на прощанье
цѣловать Дарью Сергѣвну.

— Да ты, Сергѣвнушка, не огорчайся, утѣшала она
ее. — Мало-ль чего не навретъ Аниська Красноглазиха —
всего отъ нея, паскуды, не переслушаешь. Плюнь на нее —
собака лаетъ, вѣтеръ носитъ. Къ чистому срамота не
пристанетъ.... А это вотъ скажу: послѣ такихъ сплетокъ
я бы такую смутницу не то что въ домъ, къ дому-то
близко бы не подпустила, собакъ на нее на смотницу съ

— 31 —

цѣпи велѣла спустить, поганой бы метлой со двора сбила ее, чтобъ почувствовала она, подлая, чтò значитъ на честныхъ дѣвицъ сплетки плести.... Прощай, моя сердечная, прощай, миленькая.... Дунюшку поцѣлуй.... А если милость будетъ, пришли мнѣ на бѣдность къ Масляницѣ-то рыбешки какой ни на есть, да икорочки — вѣдь у васъ поди погреба отъ запасовъ-то ломятся.... Не оставь, Сергѣвнушка, яви милость, а Аниську Красноглазиху и на глаза не пущай къ себѣ, не то пожалуй и еще Богъ знаетъ чего наплететъ.

По уходѣ Ольги Панфиловны, Дарья Сергѣвна долго за чайнымъ столомъ просидѣла. Мысли у ней путались, въ умѣ помутилось. Не вдругъ она сообразила всю ядовитость рѣчей Ольги Панфиловны, не сразу представилось ей, какъ люди толкуютъ про ея положенье. Въ головѣ шумитъ, въ глазахъ разстилается туманъ, съ мѣста бѣдная двинуться не можетъ. Все ей слышится: «Въ трубы трубятъ, въ трубы трубятъ!...»

Вдругъ тихо-тихохонько растворилась, дверь и въ горницу смиренно, степенно вошла маленькая, тщедушная, не очень еще старая женщина въ черномъ сарафанѣ, съ чернымъ платомъ въ роспускъ. По одёжѣ знать, что «Христова невѣста». Положивъ уставнòй поклонъ передъ иконами, низко-пренизко поклонилась она Дарьѣ Сергѣвнѣ и такъ промолвила:

— Миръ дому сему и живущимъ въ немъ!... Съ предверіемъ честнòй Масляницы проздравляю, сударыня Дарья Сергѣвна.

Это была Анисья Красноглазова, того же поля ягода, что и Ольга Панфиловна. Разница между ними въ томъ только была, что благородная приживалка водилась съ одиними благородными, съ купцами да съ достаточными людьми изъ мѣщанства, а Анисья Терентьевна съ чиновными

— 32 —

людьми вовсе не зналась, держась только купечества да
мѣщанства.... Ольга Панфиловна хоть и крестилась боль-
шимъ крестомъ въ старообрядскихъ домахъ, желая тѣмъ
угодить хозяевамъ, но какъ чиновница не считала воз-
можнымъ раскольничать, потому де, что это неблагородно.
Отъ того водилась она и съ матушкой протопопицей, и
съ попадьями и съ просвирнями. Аксинья Терентьевна
старинки держалась — была по Спасову согласію. Расколь-
ники этого толка хоть крестятъ и вѣнчаютъ въ церкви,
но скорѣй голову на отсѣченье дадутъ, чѣмъ на ми-
нутку войдутъ въ православный храмъ, хотя бъ и не во
время богослуженія. Терентьевна не то что въ церковь,
къ церковнику въ домъ войти считала такимъ тяжкимъ
грѣхомъ, что его ни постами, ни молитвами не загладишь.
Потому Красноглазихѣ въ старообрядскихъ домахъ и было
больше довѣрія, чѣмъ прощалыгѣ Ольгѣ Панфиловнѣ, что,
ходя по раскольникамъ изъ-за подарковъ, прикидывалась
вѣрующею въ «спасительность старенькой вѣры», и увѣ-
ряла, что только по своему благородству не можетъ от-
крыто войти въ «ограду спасенія», и потому и живетъ «Ни-
кодимски». Какъ Никодимъ ¹) тайно приходилъ ко Христу,
такъ и она тайно приходить на поученія и бесѣды о
старой вѣрѣ. На свадьбахъ, на именинахъ, на обѣдахъ и
вечернихъ столахъ у Никоніанъ Ольга Панфиловна бы-
вала непремѣнной участницей, ее не сажали за краснымъ
столомъ, не пускали даже въ гостинныя комнаты, при-
спѣшничала она въ заднихъ горницахъ за самоваромъ,
распоряжалась подачей ужина, присматривала, чтобы при-
шлая прислуга не стащила чего. Анисья Терентьевна не
то что у церковныхъ, и у раскольнниковъ на пирахъ съ

¹) Никодимами у раскольниковъ зовутся православные, тайно при-
держивающиеся старообрядства.

— 33 —

роду не бывала, порицая ихъ и обзывая «бѣсовскими игрищами». За то каждый разъ получала отъ согрѣшившихъ «даяніе благо», потому что очень ужъ была го-разда отмаливать грѣхи учреждавшихъ въ угоду дьяволу и на прельщеніе человѣкамъ домонскія празднества.

У Анисьи Терентьевны были еще два промысла; Ольгѣ Панфиловнѣ, какъ церковницѣ, они были не съ руки. У кого изъ раскольниковъ покойникъ случится — Анисья Терентьевна Псалтырь надъ нимъ читаетъ, праздникъ Господень либо хозяйскіе именины придутъ — она службу въ моленной справляетъ. Былъ и еще у ней промыселъ: «мастерицей» она была, грӑмотѣ дѣтей обучала. Получала за труды плату съѣстными припасами, кой-чѣмъ изъ одежи, деньгами рѣдко. Брала за выучку съ кого погодно, съ кого такъ: за азбуку плата, за Часовникъ другая, за Псалтырь третья. По домамъ обучать Красноглазиха не ходила, развѣ только къ самымъ богатымъ; мальчики, иногда и дѣвочки сходились къ ней въ лачужку, чтó поставилъ ей какой-то дальній сродникъ на огородѣ еще тогда, какъ она только-что надѣла «черное» и пожелала нá вѣкъ остаться Христовой невѣстой. Дѣти всякія домашнія послуги отправляли ей — воду носили, дрова кололи, весной гряды копали, лѣтомъ пололи ихъ. Хоть эти работы при отдачѣ въ науку ребятъ въ уговоръ не входили, однакожь родители на Терентьевну за то не скорбѣли, а еще ей же въ похвалу говаривали: «пущай де къ трудамъ пострѣловъ пріучаетъ». Розогъ на ребятъ Красноглазиха не жалѣла, оплеухи, подзатыльники въ счетъ не ставились. Лѣнивыхъ и шалуновъ пугала «букой» либо «турлѣмурлыі, желѣзнымъ носомъ», чтó въ потьмахъ сидить, непослушныхъ дѣтей клюетъ и желѣзными когтями вырываетъ у нихъ изъ бока куски мяса. Когда дѣти подростая переставали рѣзвиться, когда зачинали, по выраже-

На горахъ. І.

3

— 34 —

нію Анисьи Терентьевны, Часословь дёрма драть, тогда
турлі-мурлі въ сторону, и праздное мѣсто его заступалъ
дьяволъ съ хвостомъ, съ рогами и съ черной эөюпской
образиной... «Рыскаетъ онъ, поучала учениковъ Анисья
Терентьевна, рыскаетъ окаянный врагъ Божій по землѣ,
и кто, Богу не помолясь, спать ляжетъ, кто въ никоніан-
скую церковь войдетъ, кто въ постный день молока хлеб-
нетъ, аль мастерицу въ чемъ не послушаетъ, того желѣз-
ными крюками тотчасъ на мученье во адъ преисподній
стащить». Поученья о дьяволѣ и адѣ мастерица распи-
ряла, когда ученики станутъ «Псалтырь говорить» — тутъ
по цѣлымъ часамъ разсказываетъ бывало имъ про козни
бѣсовскія и такъ подробно расписываетъ мученія грѣшни-
ковъ, будто сама только-что изъ ада выскочила. Еще
подробнѣй разсказывала она про Антихриста. Онъ ужъ при-
шелъ, по ея словамъ, и царствуетъ въ Никоніанахъ: цер-
ковные попы — его жрецы идольскіе, власти — его слуги,
творящіе волю сына погибельнаго, всяко «скоблено рыло», ¹)
всякій щепотникъ, всякій табашникъ запечатлѣнъ его пе-
чатью. Сидитъ онъ въ церкви, въ судахъ, кроется въ
щепоти, ²) въ четвероконечномъ крестѣ, въ пяти просфо-
рахъ, въ еретическихъ никоніанскихъ книгахъ. Все въ
мірѣ растлѣно его прелестью: земля осквернена въ глубь
на тридцать саженъ, рѣки, озёра, источники нечисты отъ
его тлетворнаго дыханья; потому и нельзя ни пить, ни
ѣсть ничего, не освятивъ напередъ брашна иль питья
особой молитвой. Запугавъ Антихристомъ и дьяволомъ уче-
никовъ, поучаетъ бывало ихъ мастерица, какъ должно жить
и чего не творить, дабы не впасть во власть врага Божія,
не сойти вмѣстѣ съ нимъ въ «тартарары» преисподніе.

1) Брѣющіе бороду.

2) Трехперстное крестное знаменье.

— 35 —

О Господнихъ заповѣдяхъ, о любви къ Богу и ближнему ни слова; пьянство, обманы, злорѣчье, клевета, воровство, даже распутство, все извинялось — то не грѣхи, но томко паденіе, покаяніемъ можно очистить ихъ.... Уставные поплоны, постъ въ положенные дни, а пуще всего «необще-ніе со еретики», вражда и ненависть къ церкви и церковникамъ — вотъ и всѣ нравственные обязанности, что внушаютъ раскольничьимъ дѣтямъ мастерицы. Творить брань со Антихристомъ и со всѣми его слугами — повдигъ доблестный, доставляющій въ здѣшнемъ мірѣ гоненія, а въ будущемъ неувядаемые, свѣтозарные вѣнцы. Такъ учила Анисья Терентьевна, и далеко разносилась о ней слава, какъ о самой премудрой учительницѣ.

Хоть Марко Данилычъ былъ по поповщинѣ, однакожь Анисья Терентьевна сильно надѣялась, что какъ только подрастетъ у него Дуня, онъ позоветъ ее обучать дочку грамотѣ. Мастерицъ изъ поповщинскаго согласа во всемъ городѣ ни одной не было, а Красноглазиха была въ славѣ, потому и разсчитывала на Дуню. Тутъ не куль муки за «Часословъ», не овчинная шуба за выучку «всему до крошечки» — обученье единственной дочери перваго во всемъ уѣздѣ богача не тѣмъ пахло.... И Анисья Терентьевна, еще ничего не видя, утѣшала ужъ себя мыслію, что Марко Данилычъ хорошенькій домикъ ей выстроитъ, наполнитъ его всѣмъ нужнымъ, да опричь того и деньженокъ на разживу пожалуетъ. Потому и забѣгала она частенько къ Дарьѣ Сергѣвнѣ, лебезила передъ Маркомъ Данилычемъ, а Дунюшку такъ ласкала, что всѣмъ было нá диво. За то и не оставлялъ ее Смолокуровъ подарками.... И это самое распаляло злобой благородную Ольгу Панфиловну, спать не давало ей.

Семь лѣтъ Дунѣ минуло — срокъ «вдавати отрочатъ въ поученіе чести книгъ божественнаго писанія». Спра-

3*

— 36 —

вивъ канонъ, помолясь пророку Науму да безсребренникамъ Кузьмѣ и Демьяну, Марко Данилычъ подалъ дочкѣ азбуку въ золотомъ переплетѣ и точеную костяную указку съ фольговыми завитушками, а затѣмъ самъ сталъ показывать ей буквы, заставляя говорить за собой: «азъ, буки, вѣди, глаголь....»

Дуня, какъ всѣ дѣти, съ большой охотой, даже съ самодовольствомъ принялась за ученье, но скоро соскучилась, охота у ней отпала и никакъ не могла она отличить буки отъ вѣди. Сидѣвшая рядомъ Анисья Терентьевна сильно хмурилась. Такъ и подмывало ее прикрикнуть на ребенка по своему, разсказать ей про турлѣ-мурлѣ, да не посмѣла. А Марко Данилычъ, видя, что мысли у дочки въ разбродъ пошли, отодвинулъ азбуку и, ласково погладивъ Дуню по головкѣ, сказалъ:

— На первый разъ будетъ съ тебя, моя грамотница. Самъ-отъ учить я не гораздъ, да мнѣ же и некогда... Самому хотелось только починъ положить, учить тебя станетъ тетя Дарья Сергѣвна. Слушайся ее, да учись хорошоко, гостинца привезу.

Улыбнулась Дуня, припала личикомъ къ груди тутъ же сидѣвшей Дарьи Сергѣвны. Ровно мукá побѣлѣла Анисья Терентьевна, задрожали у ней губы, засверкали глаза и запрыгали.... Прости, прощай, новенькій домикъ съ полнымъ хозяйствомъ!.... Прости, прощай, капиталъ на разживу! Дымомъ разлетаются завѣтныя думы, но опытная въ житейскихъ дѣлахъ мастерица виду не подала, что у ней нá сердцѣ. Скрѣпя досаду, зачала было выхвалять передъ Маркомъ Данилычемъ Дунюшку: и разуму-то она остраго, и такая дѣвочка понятливая, да такая умная. Смолокуровъ самодовольно улыбался, гладилъ умницу по головкѣ и велѣлъ выдать Анисьѣ Терентьевнѣ фунтѣ чаю да голову сахару.

— 37 —

Съ того часу не взлюбила Красноглазиха и Марка Данилыча, и Дарью Сергѣвну, и даже ни въ чемъ передъ ней неповинную Дуню.. Но про злобу ту знали только грудь ея да подоплёка... Пуще прежняго стала она лебезить передъ Смолокуровымъ, больше прежняго ласкать Дунюшку и при каждомъ свиданьѣ удавалось ей вылечить у «Марка богатаго» то мучки, то крупки, то рыбки, то дровешекъ на бѣдность. Дарью Сергѣвну главной злодѣйкой своей она почитала за то, что перебила у ней прыбыльную ученицу, какой досель не бывало и впередъ не будетъ. Льстя въ глаза въ надеждѣ на подарки, заглазно старалась она всѣми мѣрами насолить своему недругу. А чѣмъ крѣпче насилишь, какъ не злымъ языкомъ?..

Не объ одной любви сердце сердцу вѣсть подаетъ, тайный ворогъ тѣмъ же сердцемъ чуется. Не слыхивала Дарья Сергѣвна отъ Красноглазихи слова неласковаго, не видывала отъ нея взгляда непривѣтнаго, а стало ей сдаваться, что мастерица зло на нее мыслитъ. Не взлюбила она Анисью Терентьевну, и была бъ ея воля, не пустила бъ ее на глаза къ себѣ, но Марко Данилычъ Красноглазиху жаловалъ, да и нельзя было идти наперекоръ обычаямъ, а по нимъ въ маленькихъ городкахъ Анисьи Терентьевны необходимы въ дому, какъ смѣтана ко щамъ, какъ масло къ кашѣ, — радушно принимаются такія всюду, и ежели хозяева люди достаточные да тароватые, гостятъ у нихъ подолгу.

— Все ли въ добромъ здоровьѣ, сударыня? съ умильной улыбочкой спрашивала Анисья Терентьевна, садясь на краешекъ стула возлѣ двери.

— Слава Богу, сухо отвѣчала ей Дарья Сергѣвна, силясь оправиться отъ смущенья, наведеннаго на нее только-что ушедшей Ольгой Панфиловной.

— Дунюшка здоровенька ли?

— 38 —

— Слава Богу.

— Учится каково?

— Учится — ничего.

— Далеко ль ушла?

— Часословъ покончили, за перву каθизму сѣла, отвѣ-
тила Дарья Сергѣвна.

— Такъ, сударыня... Такъ впрямь и за Псалтырь
сѣла... Слава Богу, слава Богу, говорила Анисья Те-
рентьевна и, маленько помолчавъ, повела умильныя рѣчи.

— А я на базаръ ходила, моя сударыня, да и думаю,
давно не видала я болѣзную мою Дарью Сергѣвну, семъ-ка
забреду къ ней, семъ-ка погляжу на нее, да узнаю, какъ
вы всѣ живете-можете... Вдругорядь когда-то еще выпа-
детъ досужее времечко — дѣла вѣдь тоже, сударыня, съ
утрá до ночи хлопоты, да и ходить-то, признаться, дале-
конько къ вамъ, а базаръ-отъ отъ васъ рукой подать,
разъ шагнула, два шагнула и у васъ въ гостяхъ... А до
базару заходила я къ Шигинымъ, забѣгала на единую
минуточку — мальчонка-то ихній азбуку прошелъ, за Часо-
словъ сажать пора, да вотъ друга недѣля ни каши не не-
сетъ, ни платá, ни полтины. ¹) Сами посудите, Дарья
Сергѣвна, какъ же я за Часословецъ-отъ его безъ да-
ровъ посажу?.. Не водится... И посмотрѣла же я на ихне
жить-бытье: бѣднота-то какая, нищета-то, печь не топлена,
мерзнутъ въ избѣ-то, а шабры говорятъ — по троимъ де
суткамъ не пьютъ, не ѣдятъ. Гдѣ полтину имъ взять, гдѣ

¹) Кромѣ условной платы за ученье, мастерица при каждой пере-
мѣнѣ ученикомъ книги, то-есть при началѣ Часослова и при началѣ
Пеадтыря, получаетъ горшокъ сваренной на молокѣ каши, платокъ, въ
которомъ ученикъ несетъ этотъ горшокъ, и полтину деньгами. Кашу
съѣдаютъ ученики, платокъ и деньги поступаютъ въ гарманъ масте-
рицы. Старинный обычай, упоминаемый еще въ XV вѣкѣ, сохра-
вается доселѣ у фаскодольниковъ.

— 39 —

цлатокъ купить, да еще кашу варить? Сама вижу — не изъ чего... А стары обычаи не преставишь... Нельзя, не годится: въ малѣ порушишь — все преданіе порушишь... Нечего дѣлать, велю Өедюшкѣ, мальченкѣ-то ихнему, сызнова учить азбуку, пущай его зады твердитъ, покамѣстъ батька съ маткой не справятся... Да гдѣ горемычнымъ имъ справиться, гдѣ справиться!... Совсѣмъ подрѣзались, все что было, и одежонку и постеленку, все продали, одно Божіе милосердіе ¹) покуда осталось... А большачокъ-отъ ²) все куритъ, сударыня, все куритъ, каждый Божій день... Иной разъ въ кабакѣ, что супротивъ Михайлы Архангела, съ утра до ночи просидитъ, а домой приволочется, первымъ дѣломъ жену за косы таскать. Она во всю мочь «караулъ», а онъ-то ее перекрикиваетъ: «жена да боится своего мужа!..» Дѣло ночное, шабры сбѣгутся — сраму-то что, содомъ-отъ какой!.. Да этакъ, сударыня моя, кажинный-то день, кажинный день!... Не разъ усовѣстить его хотѣла: «чтò, говорю, срамникъ ты этакой, дѣлаешь?.. Что ты и себя и жену-то срамишь? Побойся, говорю, Бога, вѣдь ты не церковникъ какой, что тебѣ по кабакамъ дневать-ночевать!.... Вѣдь ты, говорю, на все общество, на всю святую нашу вѣру поношеніе наводишь. Послушай-ка молъ, чтò Никоніане-то говорятъ про тебя!...» Неймется, сударыня, хоть говори, хоть нѣтъ! И Бога не боится и людей не стыдится!... Охъ, охъ, охъ, охо! Дѣла наши дѣла, какъ подумаешь!...

Молча слушала Дарья Сергѣвна трещавшую, какъ заденное колесо, мастерицу. Жалко ей стало голодавшихъ Шигиныхъ, а больше всего бойкаго, способнаго на ученье

¹) Иконы.

²) Большакъ, большачокъ—мужъ.

— 40 —

Федюшку. Вынула изъ сундука бумажный платъ и денегъ полтину. Подавая ихъ мастерицѣ, молвила:

— Вотъ тебѣ, Терентьевна, платокъ, вотъ тебѣ и пол-
тина, велю работницѣ крупы на кашу отсыпать, доучивай
только Федюшку какъ слѣдуетъ, сажай его скорѣй за Часо-
словъ. Знаю я мальчика — славный такой.

— Что ты, сударыня?... съ ужасомъ почти вскликнула Анисья Терентьевна. — Какъ смѣть старый завѣтъ преставлять?... Споконъ вѣку водится, чтобы кашу да полтину мастерицамъ родители посылали.... Отъ стороннихъ книжныхъ дачъ не положено брать. Опять же надо вѣдь мальчонкѣ-то по улицѣ кашу въ платѣ нести — всѣ бы видѣли да знали, что за новую книгу садится. Вотъ, мать моя, принялась ты за наше мастерство, учишь Дунюшку, а старыхъ-то порядковъ по ученью и не вѣдаешь!.. Ладно ли такъ?.. А?

— Да не все ль равно? молвила было Дарья Сергѣвна.

— Что ты, чтó ты, сударыня!.. Окстись! опомнись! вскликнула громко Анисья Терентьевна. — Какъ возможно только помыслить преставлять старину?... Послѣ того скажешь пожалуй: «не все ль де едино, что въ два, что въ три пёрста креститься»!...

— Экъ къ чему примѣнила!... начала было Дарья Сер-
гѣвна, но мастерица и договорить ей не дала.

— Всяка премѣна во святоотеческомъ преданіи, всяко
новшество, мало ль оно, велико яи — Богу противно, строго,
громко и внушительно зачала Анисья Терентьевна. — Ежели
ты, сударыня, обучая Дунюшку, такъ поступаешь, великъ
отвѣтъ предъ Господомъ дать. Про тѣхъ, что соблазняютъ
малыхъ-то дѣтей, какое слово въ Писаніи сказано? «Да
обѣсится жерновъ осельскій на выи его, да потонетъ въ
пучинѣ морстѣй». Вотъ что, сударыня!..

— Чѣмъ же я соблазняю? спросила Дарья Сергѣвна.

— 41 —

— А премѣною древняго чина, подхватила Анисья
Терентьевна. — Сказано: «малъ квасъ все смѣшеніе ква-
ситъ...» Сàма мала отмѣна святоотеческаго преданія все
тщетнымъ и грѣховнымъ творитъ... Упрямится у тебя
Дунюшка-то иной разъ?

— Бываетъ... отвѣтила Дарья Сергѣвна. — Нельзя
же — ребенокъ.

— А ты что съ ней дѣлаешь, какъ она заупрямится,
учиться не захочетъ, аль зашалитъ? спросила мастерица.

— Когда пожурю, а больше все лаской... Она вѣдь
у насъ кроткая, послушливая, сказала Дарья Сергѣвна.

— Пожурю! Лаской! съ насмѣшкой передразнила ее
Анисья Терентьевна. — Не такъ, сударыня моя, не такъ...
Что про это писано?.. А?.. Не знаешь?.. Слушай-ка что:
«Не ослабляй бія младенца, аще бо лозою біеши его — не
ўмретъ, но здравѣе будетъ, ты бо бія его по тѣлу, душу
его избавляешь отъ смерти: дщерь ли имаши — положи на
ню грозу свою и соблюдеши ю отъ тѣлесныхъ, да не свою
волю приемши, въ неразуміи прокŭдитъ дѣвство свое». ¹) Такъ-то, сударыня моя, такъ-то, Дарья Сергѣвна.

— Ну ужъ этого никогда не будетъ, вспыхнула Дарья
Сергѣвна. — Да и Марко Данилычъ пальцемъ тронуть ее
не позволить...

— И тѣмъ погубитъ свое рождение. Безпремѣнно погу-
битъ, возвысивъ голосъ, горячо заговорила мастерица. — Ска-
зано: «наказуй дѣти въ юности, да покоять тя на ста-
рости, аще же дѣти согрѣшать отцовскимъ небреженіемъ,
ему о тѣхъ грѣсѣхъ отвѣтъ дати». Скажи ты это отъ меня
Марку-Данилычу... Опослѣ какъ выростетъ Дуня да согрѣ-
шить, будетъ ему отъ Бога грѣхъ, а отъ людей укоръ и

¹) Домострой, XVII. Прокудить — шалить, проказничать. Прокудить дѣвство — лишиться цѣломудрія.

— 42 —

пócмѣхъ. Такъ-то, сударыня... Намедни, какъ была я у васъ, поглядѣла на Дунюшку и поболѣла сердцемъ, охъ, каково горько поболѣла... Дѣвочка махонькая, а по всѣмъ горницамъ бѣгаетъ, по стульямъ скучетъ, да еще, прости Господи, мірски пѣсни поетъ... Тутъ бы сейчасъ дубцомъ ее, а тятенька смѣется, хохочетъ, да и ты тоже, сударыня... Хорошо ль это?.. Что прó это сказано? «воспитай дѣтище съ прещеніемъ и не смѣйся къ нему, игры творя: въ малѣ бо ся ослабиши, въ велицѣ поболѣши, скорбя». ¹) А Василій-отъ Великій, что юношамъ и отроковицамъ заповѣдалъ?.. А?.. Не знаешь развѣ, сударыня?.. «Безстрастіе тѣлесное имѣти, ступаніе кротко, гласъ умѣренъ, слово благочинно, пищу и питіе немятежно»; а она у васъ намедни за обѣдомъ кричитъ, шумитъ, даже, прости Господи, мірску пѣсню запѣла... А отецъ-отъ ровно и не слышитъ, а тебѣ ровно и дѣла нѣтъ... Что дальше Василій-отъ Великій гласитъ?.. «При старѣйшихъ молчаніе, премудрѣйшимъ послушаніе...» а я намедни стала было ее уговаривать маленько съ пристрастіемъ, про турлі-мурлі молвила ей, а она мнѣ языкъ высунула... Благочинно ли это, по Писанію ли?.. Отроковицѣ по Василію Великому «не дерзкой быти на смѣхъ», а она у васъ только и дѣла, что гогочетъ, «стыдѣніемъ украшатися» надобно, а она языкъ мнѣ высунула, «долу зрѣніе имѣти» подобаетъ, а она ровно коза лупитъ глаза во всѣ стороны... Хорошее ли это дѣло, совмѣстимо ли съ закономъ святоотеческимъ?... Сама, сударыня, посуди! Дѣвица ты не глупая, скажи по чистой совѣсти: хорошо ли такую волю отроковицѣ давать?

— По моему вреда тутъ нѣтъ, молвила Дарья Сер-
гѣвна. — Ребенокъ еще, пущай ее порѣзвится....

— Нѣтъ, мать моя! возразила Анисья Терентьевна.

¹) Тамъ же.

— 43 —

— Послушала бы ты, чтó въ людяхъ-то говорятъ про твое обученье, да про то, какъ учишь ты свою ученицу... Уши вянутъ, сударыня. Вотъ что.

— Мало ли что люди говорятъ, молвила Дарья Сер-
гѣвна, — всѣхъ людскихъ рѣчей не переслушаешь.

— Что тутъ люди! Не люди, а я тѣбѣ говорю, вспых-
нула Анисья Терентьевна. — Я, матушка, слава Тебѣ
Господи, не одну сотню ребятъ переобучила. Знаю это
дѣло въ досталь... На счетъ чего другаго — такъ; а ужь
на счетъ учѣбы со мной, сударыня, не спорь. Можетъ,
верстъ ста на полтора кругомъ супротивъ меня другой
мастерцы нѣтъ. Не въ похвальбу скажу, сколько ребяте-
нокъ грамотѣ ни обучила, мужеска пола и женска, всѣ
до единаго въ древлемъ благочестіи крѣпко пребываютъ,
свято хранятъ отеческія преданія... А вы, сударыня, со
своимъ Маркомъ Данилычемъ неповинную отъ Бога отво-
дите, съ бѣсомъ же на пагубу приводите... Да!.. Нечего,
сударыня, лицо-то косить — не бойсь, не испугаюсь, всю
правду матку выложу тебѣ, какъ на ладонкѣ... Губите вы,
сударыня, со своимъ Маркомъ Данилычемъ отроковицу
непорочну, губите!.. Да-съ!....

— Да чтой-то ты, Анисья Терентьевна?... Помилуй,
ради Христа, съ чего ты взяла такія слова мнѣ говорить?
взволнованнымъ голосомъ, но рѣшительно сказала ей на
то Дарья Сергѣвна. — Что тѣбѣ за дѣло? Кто проситъ
твоихъ совѣтовъ да поученій?

Спохватилась мастерица, что этакъ пожалуй и гостинца не будетъ, тотчасъ понизила голосъ, заговорила мягко, льстиво, угодливо. Затаенной язвительности больше не было слышно въ ея рѣчахъ, зазвучали онѣ будто сердечнымъ участьемъ.

— Ахъ, сударыня ты моя Дарья Сергѣвна! Вѣдь жа-
лѣючи васъ, моя болѣзная, такъ говорю. Можетъ, что не

— 44 —

угодное молвила — не обезсудьте, не осудите, покройте нашу глупость своей лаской-милостью.... Изъ любви къ вамъ, матушка, изъ единой любви сказала, помнючи милости Марка Данилыча и ваши, сударыня.... Люди вѣдь зазираютъ, люди, матушка. Теперь у всѣхъ только и рѣчи, что про васъ да про Дунюшкино ученье.... Извѣстно, сударыня, Марко Данилычъ такой богатей, дочка у него одна единственная. До кого ни доведись, всякому занятно посудить, порядить....

— Да что кому за дѣло? съ досадой молвила Дарья Сергѣвна.

— Народъ — молва, сударыня. Никто ему говорить не закажетъ. Ртовъ у народа много — всѣхъ не завяжешь.... Такъ говорила Анисья Терентьевна, отираясь бумажнымъ платкомъ и свертывая потомъ его въ клубочекъ. — Охъ, знали бы вы да вѣдали, матушка, что въ людяхъ-то про васъ говорятъ.

— Что такое? чуть слышно спросила Дарья Сергѣвна. Вспомнились ей слова Ольги Панфиловны.

— Да вотъ хоть бы сейчасъ на базарѣ, отвѣтила Анисья Терентьевна. — Стоитъ Панфилиха у возовъ съ рыбой, а сама такъ и разсыпается, такъ и разсыпается.... И все-то про васъ, все-то про васъ да про Марка Данилыча.... Имъ, говоритъ, грѣховодникамъ и безъ вѣнца весело живется. Безъ стыда, говоритъ, живутъ ровно мужъ съ женой.... Да и пошла, и пошла.... А еще барыня, благородная!... Ну да какъ же не благородная?... Стоитъ взглянуть на харю анаемскую, тотчасъ по рылу знать, что не простыхъ свиней... Отецъ-отъ отопкомъ щи хлѣбалъ, матенка на рогожкѣ спала, въ одномъ студёномъ шушунишкѣ ¹) по пяти годовъ щеголяла, за то какая-то,

¹) Шушунъ — верхнее платье, въ родѣ кофты, изъ крашенины. Студенький шушунъ — сшитый не на ватѣ.

— 45 —

песь ихъ знаетъ, была елистраторша, а дочку за секле-
таря, что ли тамъ, за какого-то выдала... Родословная,
видишь!... А какое у нихъ родословье? Отъ ёрника балдá,
отъ балдý шишка, отъ шишки комтъ!...) А вы еще, суда-
рыня, такую паскуду до себя допускаете! Первò-нàпер-
во — невърная, у поповъ у церковныхъ, да у дьяконовъ
хлѣбъ ѣстъ, всяко скоблено рыло, всякаго табашника и
щепотника за добрыхъ людей почитаетъ, второ дѣло смот-
ница, такая смотница, что не приведи Господи. Только
на самое себя сплетокъ не плететъ, а то на всѣхъ, на
всѣхъ, что ни есть на свѣтѣ людей... А вы еще на глаза
ее къ себѣ допускаете. Не дѣло, Дарья Сергѣвна, не дѣло!...
Видите, какая отъ нея благодарность-то — у кого ѣстъ да
пьетъ, на того и зло мыслитъ.

Не отвѣтила Дарья Сергѣвна.

— Ахти засидѣлась я у васъ, сударыня, вдруг встре-
пенулась Анисья Терентьевна. — Ребятенки-то поди собра-
лися на учьбу, еще пожалуй набѣдокурятъ чего безъ меня,
проклятики — поди теперь на головахъ чать по горницѣ-
то ходятъ... Прощайте, сударыня Дарья Сергѣвна. Дай
вамъ Богъ въ добромъ здоровьѣ и въ радости честную
Масляницу проводить. Прощайте, сударыня.

И тихой походкой, склоня голову, пошла вонъ изъ
горенки.

Убитая нежданными вѣстями, Дарья Сергѣвна вся
погрузилась въ неиспытанное еще ею доселѣ горе отъ
клеветы. Вся она была поглощена тѣмъ горемъ. Краемъ
уха слушала росказни мастерицы про учьбу ребятишекъ,

¹) Ерникъ — кривой, низкорослый кустарникъ по болоту, а также безпутный, плутъ, мошенникъ; балда — лѣсная кривулина, дубина, а также дуракъ, полоумный; шишка — наростъ на деревѣ, а также бѣсѣ, чортъ (шишко, шигига); комъ — сукъ въ видѣ клуба на древесномъ наростѣ, а также драчунъ, забіяка (комша).

— 46 —

неохотно отвѣчала ей на укоры, что держитъ Дуняшу не по стариннымъ обычаямъ, но когда сказала она, что Ольга Панфиловна срамитъ ее на базарѣ, какъ бы застыла на мѣстѣ, слова не могла отвѣтить... «Въ трубы трубятъ, въ трубы трубятъ!» думалось ей, и когда мастерица оставила ее одну, изъ-за густыхъ рѣсницъ ея вдругъ полилися горькія слезы. Пересѣла Дарья Сергѣвна къ пяльцамъ, хотѣла дошивать канвовую работу, но не видитъ ни узора, ни вышиванья, въ глазахъ туманится, въ вискахъ такъ и стучить, сердце тоскуетъ, обливается горячею кровью. Опираясь на столы и стулья, вышла она въ другую горенку, думала стать на молитву, но ринулась на кровать и залилась слезами.

Клевета, что стрѣла, человѣка разитъ. На себя непохожа стала Дарья Сергѣвна: въ очахъ печаль, въ лицѣ кручина. Горе, коль есть его съ кѣмъ размыкать — еще не горе, а только полгоря. А ей кому подѣлиться печалью? Не Марку жѣ Данилычу сказать, не съ Дунюшкой же про напраслину разговаривать!.. Съ нянькой, съ работницами тоже говорить не доводится. Поймутъ развѣ онѣ ея кручину?... Пожалуй еще больше насплетничаютъ!.. Уйти изъ дому Смолокурова?.. А обѣтъ, данный Оленѣ Петровнѣ на смертномъ одрѣ ея? Бога вѣдь ставила ей она во свидѣтели, что замѣнить сиротку родную мать... Всѣ обиды надо стерпѣть, всѣ оскорбленья перенесть, а данной клятвы не изгубить!... Опять же Дунюшку жаль.... Какъ ее съ нянькой да съ работницами одну оставить!.. Марко Данилычъ? Его дѣло мужское — гдѣ ему до всего доходить, опять же почасту надолго изъ дому отлучается.... Нельзя одну Дуню оставить, нельзя....

Долго думала Дарья Сергѣвна, какъ бы дѣлу помочь, какъ бы, не разставаясь съ Дуней, годъ, два, нѣсколько лѣтъ не жить въ одномъ домѣ съ молодымъ вдовцомъ и

— 47 —

тѣмъ бы заглушить базарные пересуды и пущенную досудими языками городскую молву. Придумала наконецъ.

## ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

Прошла Масляница, наступилъ Великій Постъ. Дарья Сергѣвна таила въ сердцѣ скорбь, нанесенную ей благородной приживалкой и халдой мастерицей! Три недѣли еще прошло — «пролѣть» наступило, Евдокія Плющиха пришла весну снаряжать. ¹) Въ тотъ день Дуня именинница была, восемь годковъ ей минŭло. Марко Данилычъ надарилъ именинницѣ разныхъ подарковъ и, называя ее уже «отроковицей», веселился, глядя на дочку и любуясь разцвѣтавшею ея красотою. Рада была Дуня подаркамъ, съ самодовольствомъ называла она себя «отроковицей» — значитъ стала теперь большая — и нѣжно ластилась то къ отцу, то къ Дарьѣ Сергѣвнѣ. Евдокіинъ день въ томъ году приходился въ середу на четвертой недѣлѣ поста; по старинному обычаю за обѣдомъ подали «кресты», изъ тертаго на орѣховомъ маслѣ тѣста. Въ одномъ изъ крестовъ запеченъ былъ на счастье двугривенный, онъ достался именинницѣ. Дѣвочка такъ и заясіяла восторгомъ.

— Да, Марко Данилычъ, вотъ ужъ и восемь годковъ минуло Дунюшкѣ, сказала Дарья Сергѣвна, только-что встали они изъ-за стола, — пора бы теперь ее хорошенько учить. Грамоту знаетъ, «Часословъ» прошла, втору ка-

¹) 1-го марта празднуютъ преподобной мученицы Евдокіи. Въ народѣ тотъ день зовутъ «пролѣтьемъ», «Евдокіей-Плющихой» (потому что свѣгъ тогда настомъ плющатъ). Говорятъ еще въ народѣ, что Евдокія весну снаряжаетъ.

— 48 —

өизму читаетъ, съ завтрашняго дня думаю ее за письмо
посадить.. Да этого мало... Надо вамъ подумать, кому бы
отдать ее въ настоящее ученье.

— Кому же, какъ не вамъ ее учить, Дарья Сергѣвна?..
молвилъ Марко Данилычъ. — Не Терентьиху же приста-
вить...

— Всей бы душой рада я, Марко Данилычъ, да сама
не на столь обучена, чтобъ хорошоенько Дунюшку всему
обучить... Подумали бы вы объ этомъ, сказала Дарья Сер-
гѣвна.

— Не въ Москву же въ пенсіонъ везти, слегка нахму-
рясь, сказалъ Смолокуровъ. — Пошло нынче это заведенье
по купечеству, у старообрядцевъ даже, только я на то не
согласенъ... Потому — одно развращенье! Выучится тамъ
на разныхъ язькахъ лепетать, на музыкѣ играть, тан-
цамъ, а какъ персты на молитву слагать, которой рукой
лобъ перекрестить — забудетъ.... Видалъ я много такихъ,
не хочу, чтобъ Дуня моя хоть капельку на нихъ похо-
дила. Надо обучить ее всему, что слѣдуетъ по древлему
благочестію, ну и рукодѣльямъ тоже... Такъ это, я по-
лагаю, и вы все можете.

— Ну нѣтъ, Марко Данилычъ, зà это я взяться не
могу, сама мало обучена, возразила Дарья Сергѣвна. — Ко-
нечно, что знаю, все передамъ Дунюшкѣ, только этого
будетъ ей мало.... Она же дѣвочка острая, разумная, не
по годамъ понятливая — черезъ годъ либо черезъ полтора
сама будетъ знать все, что знаю я — тогда-то что жь у
насъ будетъ?

Марко Данилычъ задумался.

— Учителей что ли какихъ бы прiискали.... начала было
Дарья Сергѣвна, но Смолокуровъ поспѣшно ее перебилъ.

— Это изъ училища-то что ли? Ни за что на свѣтѣ!...
Чему научатъ?... Какому бѣсу, прости Господи!

— 49 —

— Такъ другаго кого поищите, молвила Дарья Сер-
гѣвна. — Подумайте объ томъ, Марко Данилычъ.

— Ладно, подумаемъ, отрывисто отвѣтилъ онъ и круто
повернулся къ окну. Помолчала немножко Дарья Сер-
гѣвна, другой разговоръ повела:

— Сегодня поста переломъ, Христовъ праздникъ не
за горами. Кого располагаете звать страстную службу да
свѣтлу заутреню въ моленной отправить?...

— Кого позвать? Опричь Красноглазихи некого, отвѣ-
тилъ Марко Данилычъ.

— Путаетъ много она по «Минеи-то», сказала Дарья
Сергѣвна. — По «Псалтырю» ¹) еще бредетъ, а по Минеи
ей не сладить. Чтоъ опять такого жь соблазну не натво-
рила, какъ въ прошломъ году.

— Это за часами-то въ Великую Пятницу? Изъ пят-
ницы въ субботу переѣхала, засмѣялся Марко Данилычъ,
отворачиваясь отъ окна.

— А въ позапрошломъ году помните, какъ на Троицу
по «Общей Минеи» стала было службу справлять, да изъ
Пятидесятницы простое воскресенье сдѣлала?... Грѣхи
только съ ней! улыбаясь сказала Дарья Сергѣвна. — Къ
тому жь и то надо взять, Марко Данилычъ, не нашего
вѣдь она согласу....

— Это еще не бѣда, замѣтилъ Смолокуровъ. — Раз-
ница межь нами не великая — та же стара вѣра что у
нихъ, что у насъ. Поповъ только нѣтъ у нихъ, такъ вѣдь
и у насъ они были да сплыли.

¹) Домашняя служба у старообрядцевъ справляется по Псалтырю, то-есть читается Псалтирь и послѣ каждой каеозмы тропари празд- нику. Службою по Минеи или уставной называется та, что отправ- ляется по уставу. Великимъ Постомъ справляютъ уставную службу по книгѣ «Минея Постная», отъ поста до Троицы по книгѣ «Минея Цвѣтная», въ прочіе дни по «Минеи Общей».

НА ГОРАХЪ. І.

4

— 50 —

— Все-таки не единаго стада, молвила Дарья Сер-
гѣвна.

— А вы ужь не больно строго, сказалъ на то Марко
Данилычъ. — Что станешь дѣлать при такомъ оскудѣніи
священства? Не то что попа, читалокъ-то нашего согласу
по здѣшней сторонѣ ни единой нѣтъ. Поневолѣ за Те-
рентьиху примешься... На Кѣрженцъ развѣ не спосылать
ли?... Въ скиты?..

— Оченно бы это хорошо было, Марко Данилычъ,
обрадовалась Дарья Сергѣвна. — Тогда бы настоящая у
васъ служба была. Всѣ бы нашего согласу благодарны
вамъ остались. Можно бы старицу позвать, да хоть одну
бѣлицу для пѣнія... Старица-то бы въ соборную мантію
облеклась, бѣлица-то демествомъ бы Пасху пропѣла... Какъ
бы это хорошо было! Настоящій бы праздникъ тогда!...
Вотъ и Дунюшка подросла, а заправской Божьей службы
еще и не слыхивала, а тутъ поглядѣла бы, хорошехонько
помолилась бы. Послушала бы пѣвицу...

— Зачѣмъ пѣвицу? Брать такъ ужь пятокъ либо пол-
дюжину. Надо, чтобъ и пѣніе и служба вся были какъ
слѣдуетъ, по чину, по уставу, сказалъ Смолокуровъ. — Ду-
нюшки ради хоть цѣлый скитъ приволокý, денегъ не по-
жалѣю... Хорошо бы старца какого ни на есть, да гдѣ
его сыщешь? Шатаются, шутъ ихъ возьми, волочатся изъ
деревни въ деревню — шатуны, такъ шатуны и есть... Не-
чего дѣлать, и со старочкой, Богъ дастъ, попразднуемъ...
Только вотъ бѣда, знакомства-то у меня большаго нѣтъ
на Кѣрженцѣ. Послать-то не знаю къ кому.

— Да вы бы къ Лещовымъ отписали, у нихъ по всѣмъ
скитамъ есть знакомство, отвѣтила Дарья Сергѣвна. — Они
мигомъ бы вѣсточкой дохнули на Кѣрженцъ. Теперь чет-
верта недѣля, къ Вербному воскресенью и старочка и бѣ-
лицы были бы здѣсь. Нынѣ же Пасха ранняя, Благовѣ-

— 51 —

щенье на Страстной придется, рѣки пропустятъ. Разойдутся не раньше Мироносицкой.

— Не раньше, согласился Смолокуровъ. — И въ самомъ дѣлѣ къ Лещовымъ, на Ветлугу развѣ писать. Никитѣ Петровичу точно всѣ Кёрженски обители знакомы, для меня онъ сладитъ дѣло, сегодня жь погоню къ нему нарочнаго.

Нефедъ Тихонычъ Лещовъ свойственникъ былъ Смолокурову, на двою родной сестрѣ Олены Петровны женатъ. Человѣкъ съ достаткомъ былъ, но далеко не съ такимъ, какъ у Марка Данилыча, отъ того и старался онъ при всякомъ случаѣ угодить богатому сватушкѣ. Только-что получилъ онъ письмо, тôtчась же снарядился въ путь дорогу — самъ поѣхалъ на Кёрженецъ, самъ все дѣло обѣлалъ; и наканунѣ Лазарева Воскресенія на дворъ Смолокурова вѣхали три скитскія кибитки, нагруженныя старицей Макриной да пятью бѣлицами. Старица и пѣвчія дѣвицы были съ Каменнаго Вражка, изъ обители игуменьи Манеовы Чапуриной.

Макрина уставшіцей была. Несмотря на великій праздникъ, Манеова отправила ее къ Марку Данилычу, приказавъ ея помощницѣ матушкѣ Аркадіи заправлять службой въ обительской часовнѣ. Когда Лещовъ разсказалъ дальновидной игуменьи про Смолокурова, про его богатства, про то, что у него всего одна единственная дочь, наслѣдница всему достоянью, и что отцу желательно воспитать ее въ древлемъ благочестіи, во всей строгости святоотеческихъ преданій, мать Манеова тôtчасъ смекнула, чтó изъ этого современемъ можетъ выйти.... Потому, исполняя желаніе Марка Данилыча, хоть и въ ущербъ благовѣпію службы въ своей часовнѣ, послала она пять наилучшихъ пѣвицъ праваго крылоса, а съ ними уставщицу Макрину, умную, вкрадчивую, ловкую на обхожденье съ богатыми благодѣте-

4*

— 52 —

лями и мастерски умѣвшую обдѣлывать всякія дѣла на
пользу обители.

Отправивъ страстную и пасхальную службу, Макрина
не тôtчасъ поѣхала отъ Смолокурова. Марку Данилычу
старица Божія понравилась; цѣлые вечера проводилъ онъ
съ ней въ бесѣдахъ не только отъ божественнаго писанія,
но и о мірскихъ дѣлахъ; ловкая уставщица была и въ
нихъ свѣдуща... Много ёздила она по дѣламъ обитель-
скимъ, по всему старообрядству вела обширное знаком-
ство и ея разсказы очень были занятны Марку Данилычу.
Сталъ онъ упрашивать ее прогостить Святую и на Раду-
ницѣ хорошоенько помянуть родителей. Потомъ отъѣздъ
келейницъ замѣшкался отъ того, что дороги попортились,
отъ распутицы рѣки стало опасно переѣзжать... Вскры-
лись рѣки, Марко Данилычъ сталъ Макрину упрашивать
остаться до его именинѣ, ¹) потомъ до именинѣ погиб-
шаго въ морѣ брата, чтобъ отпѣть за него поминальный
канонъ. ²) А тутъ дня черезъ четыре Троица — не ёхать
же отъ такого праздника; черезъ недѣлю послѣ Троицы
память по Оленѣ Петровнѣ. ³) Такимъ образомъ, откла-
дывая отъѣздъ день за день, недѣля за недѣлю, комаров-
скія гостьи прожили у Смолокурова вплоть до Иванова дня.

Смолокуровъ до того времени въ скитахъ никогда не
бывалъ, и совсемъ не зналъ жизни обительской. Макрина
въ продолженіе гостинѣ много ему разсказывала про житье-
бытье матушекъ, про ихъ занятія, хозяйственность, бого-
молье. Марку Данилычу ея разсказы пришлись по сердцу;
щедро наградивъ Манеову за службы, въ его домашней
моленной Макриной отправленныя, общалъ на будущее

1) День Св. Марка 25-го апреля.

2) Св. Мокія 11-го мая.

3) Св. Елены 21-го мая.

— 53 —

время быть благодѣтелемъ честной обители, если же
мать Манеова съ сестрами будутъ согласны, то пожалуй
и ктиторомъ сдѣлаться. Оставаясь съ глазу на глазъ съ
Макриной, Дарья Сергѣвна иные разговоры вела: совѣтова-
лась съ ней на счетъ обученья Дунюшки. Жаль было
разставаться ей съ воспитанницей, въ которую положила
всю душу свою, но нестерпимо было и оставаться въ домѣ
Смолокурова, послѣ того какъ узнала она, что про нее
«въ трубы трубятъ». Чтобы, не разлучаясь съ Дуней, про-
жить нѣсколько лѣтъ внѣ Смолокуровскаго дома и тѣмъ
заглушить недобрые слухи, вздумала она склонить Марка
Данилыча на отдачу дочери для обученья въ Манеовну
обитель. Только-что намекнула объ этомъ она матери
Макринѣ, та съ обычной для нея ловкостью на ладъ за-
тѣянное дѣло поставила. И были и небылицы по цѣлымъ
вечерамъ стала она разсказывать Марку Данилычу про
дѣвицъ, обучавшихся въ московскихъ пансіонахъ, и про
тѣхъ, что дома у мастерицъ обучались. Называла по пме-
намъ дома богатыхъ раскольниковъ, гдѣ отъ того, либо
другаго рода воспитанія вышли дочери такія, что не при-
веди Господи: однѣ Бога забыли, стали пристрастны къ
нововводнымъ обычаямъ, грубы и непочтительны къ роди-
телямъ, покинули стыдъ и совѣсть, ударились въ такія
дѣла, что нелѣть и глаголати... другія, чтò у мастерицъ
обучались, всѣ, сколько низнала ихъ Макрина, одна другой
глупѣе вышли, всѣ какъ есть дуры дурами — ни встать,
ни сѣсть не умѣютъ, а чтобы съ хорошими людьми бе-
сѣду вести, про то и думать нечего. Смолокуровъ согла-
шался съ красноглаголивой уставщіцей, говорилъ, что са-
мому ему доводилось и тѣхъ и другихъ видать, и что онъ
не знаетъ, которые изъ нихъ хуже. «И то еще я замѣ-
чалъ, говорилъ онъ, что пенсіонная, выйдя замужъ, рано
ли поздно, хáхаля заведетъ себѣ, а не то и двухъ, а ко-

— 54 —

тора у мастерицы была въ обученьи, дура-то дурой ока-
жется, да къ тому жь и злобы много накопитъ въ себѣ»....
А Макрина тотчасъ ему на тѣ рѣчи: «Съ мужьями у та-
кихъ женъ, сколько я ихъ ни видывала, ладовъ не бываетъ:
взбалмошны, непокорливы, что ни день, то въ дому содомъ
да драна грамота, и такимъ женамъ много отъ супруже-
скихъ кулаковъ достается....» Наговорившись съ Маркомъ
Данилычемъ о такихъ женахъ и дѣвицахъ, Макрина ровно
обрывала свои розсказни, заводила рѣчь о стороннемъ, а
дня черезъ два опять бывало поведетъ прежнія рѣчи....
Дарья Сергѣвнавъ одно слово съ ней говорила. Сумрачно
глядѣлъ Марко Данилычъ, молчалъ и глубоко вздыхая
гладилъ по головкѣ ненаглядную дочку. Потомъ Макрина
зачнетъ бывало разсказывать про житье обительское, и
будто мимоходомъ помянетъ про дѣвицъ изъ хорошихъ
домовъ, чтō живуть у Манеовы и по другимъ обителямъ
въ обученьи, называетъ поименно родителей ихъ: имена
все крупныя, извѣстныя по всему купечеству. Называетъ
обучавшихся и прежде въ скитахъ, а теперь вышедшихъ
замужъ и ставшихъ добрыми, домовитыми, умными, попечи-
тельными хозяйками... Знавалъ Марко Данилычъ иныхъ
изъ названныхъ Макриной и соглашался со старицей, что
въ самомъ дѣлѣ жены онѣ добрыя, матери хорошія, по-
тому главное, прибавлялъ онъ, что живутъ во страхѣ
Господнемъ. «Страхъ Божій при обученьи дѣвицъ у насъ
въ обителяхъ первое дѣло, спѣшить тогда отвѣчать Мак-
рина, потому что и въ Писаніи сказано: «страхъ Божій
начало премудрости...» И сказавши опять замолчитъ, либо
сведетъ рѣчь на другое. Потомъ черезъ день, черезъ два
опять зачнетъ разсказывать, какъ строго въ обителяхъ смо-
трятъ за дѣвицами, какъ приучаютъ ихъ къ скромному
и доброму житію по Господнимъ заповѣдямъ, какимъ руко-

— 55 —

дѣльямъ обучаютъ, какія книги даютъ читать, и какъ
поучаютъ ихъ всякому добру старыя матери.

— Все это хорошо и добро, молвилъ какъ-то разъ
Марко Данилычъ, — одно только не ладно, къ иночеству,
слышь, у васъ молоденькихъ-то дѣвъ склоняютъ, особливо
тѣхъ, что побогаче... Разсчетецъ — останется дѣвка въ оби-
тели, все родительское наслѣдіе туда внесетъ... Таковы,
матушка Макрина, про скиты обносятся повсюдные слухи.

— Не вѣрьте, Марко Данилычъ, пустымъ наноснымъ
рѣчамъ. Эти сплетни идутъ отъ недоброхотовъ, съ го-
рячностью вступилась Макрина. — Мало ль чего не гово-
рятъ про насъ убогихъ, беззащитныхъ!... Не вѣрьте....
Бываетъ, что старыя матери инымъ дѣвицамъ внушаютъ
покрыть себя черною рясой... Таить не стану, точно вы-
ваетъ. Только такіе совѣты не отецкимъ дочерямъ, не бога-
тымъ дѣвицамъ внушаются, а сироткамъ, чтō съ мало-
лѣтства призрѣны въ обители Христа ради. Ни отца у
сироты, ни матери, ни ближнихъ, ни сродниковъ, гдѣ жь
ей сердечной въ міру главу преклонить? А въ обители ей
завсегда готово.... Такихъ точно что уговариваемъ, а бога-
тыхъ, ни, ни... никогда.... Родныхъ своихъ тоже уговари-
ваемъ, у которой старицы племяненка есть бѣдная, либо
другая сродница, такихъ беремъ на воспитанье и точно
иной разъ склоняемъ принять ангельскій чинъ... А отец-
кихъ дочерей какъ можно?... Помилуйте!

Разговаривая такъ съ Макриной, Марко Данилычъ
сталъ подумывать, не отдать ли ему Дуню въ скиты обу-
чаться. Тяжело только разстаться съ ней на нѣсколько
лѣтъ... «А впрочемъ, подумалъ онъ, и безъ того вѣдь я
мало ее голубушку видаю... Лѣто въ отѣздѣ, по зимамъ
тоже на долгіе сроки изъ дому отлучаюсь... Станетъ въ
обители жить, скиты не за тридевять земель, въ свободное
время завсегда могу съѣздить туда, поживу тамъ недѣльку-

— 56 —

другую, полюбуюсь на мою голубушку, да опять въ от-
лучки — опять къ ней.

И вотъ однажды подъ вечерокъ, сидя за чаемъ, ска-
залъ Смолокуровъ Макринѣ при Дарьѣ Сергѣвнѣ, что ду-
маетъ онъ Дуню къ нимъ въ обученье отдать.

Другая на мѣстѣ Макрины тотчасъ бы возрадовалась,
но ловкая уставщица бровью даже не повела. Напротивъ,
приняла озабоченный видъ и медленно, покачивая головой,
промолвила:

— Не знаю, что сказать вамъ há это, Марко Данилычъ,
не знаю, какъ вамъ посовѣтовать. Дѣло такое, что надо
объ немъ подумать да и подумать.

А Дарья Сергѣвна, хоть и радехонька рѣчамъ Марка
Данилыча, но хмурится, будто ей непріятную вѣсть ска-
залъ онъ. Не молвила ни единаго слова.

— Чего тутъ раздумывать? нетерпѣливо вскликнулъ
Марко Данилычъ. — Сама же ты, матушка, не разгово-
рила, что у васъ дѣвѣчья учьба идетъ по хорошему... А у
меня только и заботы, чтобы Дуня, какъ выростетъ, была бъ
не хуже людей... Нѣтъ, ужъ ты, матушка, рѣчами у меня
не отлынивай, а лучше посовѣтуй со мной.

— Ничего не могу я тутъ вамъ совѣтовать, Марко
Данилычъ, никакого безъ матушки Манеовы отѣта дать
не могу, смиренно, покорнымъ голосомъ отѣчала Ма-
крина. — Такого родителя дочку принять не бездѣлица!...
Конечно, еслибъ это дѣло сбылось, матушка Манеова Ду-
нюшку поближе бы къ кельѣ своей помѣстила, въ своей
бы «ста». Да теперь врядъ ли тамъ возможно помѣстить
ее.... Чапурина Патапа Маскимыча не изволите ль знать?...
Братецъ матушкѣ-то нашей по плоти: двухъ дочерей от-
далъ къ ней, да третью дочку не родную, а богоданную —
сиротку онъ одну воспитываетъ. Четвертая съ ними жи-
ветъ матушкина воспитанница, тоже сирота безродная....

— 57 —

Вотъ четыре, пятая съ ними живетъ головщица. А гор-
ницъ-то всего три и то не великія... Изъ этакого дома
Дунюшкѣ-то и тѣсненько покажется у насъ — скучать бы
не стала. Опять же не одну ее въ обитель привезете,
кто-нибудь тоже будетъ при ней...

— Ну вотъ этого я ужъ и не знаю какъ сдѣлать...
И придумать не могу, кого отпустить съ ней. Черныхъ
работницъ хоть двѣ, хоть три предоставлю, а чтобъ въ
горницахъ при Дунюшкѣ жить — нѣтъ у меня таковой на
примѣтѣ.

— Работницъ намъ не надо, Марко Данилычъ, въ оби-
тели своихъ трудницъ довольно. Дунюшкѣ все онѣ сгото-
вятъ: и помыть, и пошить, и поштопать, и новое платьице
могутъ сшить, даже башмачки пожалуй справятъ, ска-
зала Макрина.

— Ну это ладно, хорошо, молвилъ Марко Данилычъ. —
А гдѣ жь такую взять, чтобъ завсегда при ней была, без-
отлучно смотрѣла бы за ней?

— А я-то на что? вступилась Дарья Сергѣвна, вски-
нувъ глазами на Смолокурова. — Я съ Дуняшей поѣду.

— Какъ? удивился и съ досадой промолвилъ Марко
Данилычъ.—А домъ-отъ какъ же?... Хозяйство-то?... Домъ-
отъ тогда на кого я покину?

— Марко Данилычъ, пристально глядя на него, ска-
зала Дарья Сергѣвна. — Развѣ вамъ неизвѣстно, что живу
я у васъ не ради хозяйства, а для Дунюшкѣ?... Клятву
дала я Оленушкѣ Петровнѣ, на смертномъ одрѣ ея, объ-
щалась ей за мѣсто матери Дунюшкѣ быть — и то объ-
щанье передъ Творцомъ Создателемъ данное, сколько Гос-
подь мочи даетъ, исполняю... А на счетъ вашего хозяй-
ства покойница мнѣ ничего не говорила, и я слова ей въ
томъ не давала... При Дунюшкѣ до ея возраста останусь,
гдѣ бъ она ни жила, — конечно, ежели это вашей роди-

— 58 —

тельской волѣ будетъ угодно, — а отвезете ее, въ дому у васъ я на одинъ день не останусь.

Повисла слеза на рѣсницѣ у Марка Данилыча, когда вспомнилась ему женина кончина. Грустно покачалъ онъ головою и съ легкимъ укоромъ промолвилъ:

— А не просила развѣ она васъ, умираючи, чтобъ и меня не оставили вы своимъ совѣтомъ да заботами?... Попомните-ка?... Не говорила развѣ того вамъ покойница?

— Говорила, потупляя глаза и слегка вспыхнувъ, отвѣтила Дарья Сергѣвна. — Но вѣдь вы и того, думаю я, не забыли, послѣ какихъ уговоровъ, послѣ какого отъ меня отказа про то она говорила?

Смолкъ Марко Данилычъ, нахмурилъ брови и почесалъ въ затылкѣ.

— Все-таки однакожь... началъ было онъ, но незналъ что дальше сказать.

Подумавъ недолгое время, онъ молвилъ:

— Вы у меня въ дому все едино, что братня жена, невѣстка то-есть. Такъ и смотрю я на васъ, Дарья Сергѣвна... Вы со мной да съ Дуней — одна семья.

— А люди какъ на это посмотретьъ, Марко Данилычъ? строго взглянувъ на него, взволнованнымъ голосомъ тихо возразила Дарья Сергѣвна. — Ежели я, отпустивши въ чужіе люди Дунюшку, въ вашемъ домѣ хозяйкой останусь, на что это будетъ похоже?.. Что скажутъ?.. Подумайте-ка объ этомъ...

— Чего сказать? Никто ничего не посмѣетъ сказать, рѣзко и мрачно отвѣтилъ Марко Данилычъ.

— Не говорите... съ горячностью сказала Дарья Сергѣвна. — Можетъ, и теперь ужъ не знай чего на меня ни плетутъ!.. А тогда что будетъ? Пожалѣйте хоть маленько и меня, Марко Данилычъ.

— Кто смѣетъ сказать про васъ что-нибудь нехоро-

— 59 —

шее?... вскликнулъ Марко Данилычъ, и быстро вскочивъ съ дивана, зашагалъ по горницѣ крупными шагами.— Головы на плечахъ не унесетъ, кто посмѣетъ сказать нехорошее слово!..

— Перестанемъ говорить о томъ, спокойно промолвила Дарья Сергѣвна. — Отъ басенъ да отъ сплетенъ никому не уйти, заказу на нихъ положить невозможно. Послѣднее мое вамъ слово: будетъ Дунюшка жить въ обители, и я съ ней буду, исполню завѣтъ Оленушкинъ, не захотите, чтобъ я была при ней, дня въ домѣ у васъ не останусь... Христовымъ именемъ стану кормиться, а не останусь... А если приметъ меня матушка Манеова, къ ней въ обитель уйду, иночество надѣну, ангельскій образъ приму и тѣмъ буду утѣшаться, что хоть издали иной разъ погляжу на мою голубоньку, на сокровище мое безцѣнное.

И закрывъ руками лицо, зарыдала. Марко Данилычъ продолжалъ насупясь и молча ходить по горницѣ.

— Эхъ, Дарья Сергѣвна, Дарья Сергѣвна! горько онъ вымолвилъ. — Богъ съ вами!.. Не того я ждалъ, не то думалъ... Ну, да ужъ если такъ — ваша воля... Дуню въ такомъ разѣ ужъ вы не оставьте.

— Мое дѣло сторона, вмѣшалась при этомъ Макрина. — А по моему разсужденью было бы очень хорошо, еслибъ и при Дунюшкѣ въ обители Дарья Сергѣвна жила. Разскажу вамъ, что у насъ въ Комаровѣ однажды случилось, не у насъ въ обители, — у насъ на этотъ счетъ оборони Господи, — а въ сосѣдней въ одной.

И пошла разсказывать, ни такъ, ни сякъ не подходящее къ дѣлу. Ей только надо было отвести въ сторону мысли Смолокурова; только для того и рѣчь повела.... И отвела... мастерица была на такие отвороты.

— 60 —

Дёнъ пять прошло послѣ тѣхъ разговоровъ. Про от-
правленье Дунюшко на выучку и помина нѣтъ. Мать
Макрина каждый разъ заминаетъ разговоръ о томъ, если
зачнетъ его Марко Данилычъ, тоже дѣлала и Дарья Сер-
гѣвна. Иначе нельзя было укрепить его въ намѣреньи, а
то пожалуй какъ разъ найдетъ на него какое нибудь
подозрѣнье. Тогда ужъ ничѣмъ не возьмешь.

Разъ при Макринѣ и при Дарьѣ Сергѣвнѣ посадилъ
Марко Данилычъ Дуню къ себѣ на колѣни и, лаская ее,
молвилъ:

— Хочешь, Дунюшка, учиться уму разуму?

— Хочу, тятя, весело улыбаясь синенькими глазками,
отвѣчала дѣвочка.

— Отдамъ я тебя матушко Макринѣ, увезетъ она
тебя къ себѣ домой и тамъ всему хорошему тебя нау-
читъ, сказалъ Марко Данилычъ. — Поѣдешь съ матушкой
Макриной?

На минутку Дуня задумалась. И быстро вскинувъ го-
ловкой, блеснула на отца взорами и спросила:

— А тетя Даша поѣдетъ?

— Нѣтъ, не поѣдетъ, молвилъ Смолокуровъ.

— Такъ и я не поѣду, отвѣтила дѣвочка.

— Пpучиться не станешь?

— Пpучиться безъ тети не стану, pшительный преж-
няго молвила Дуня.

— А если мать Макрина безъ тети тебя увезетъ?

— Убѣгу.

— А поймаютъ?

— Тогда умру. Какъ мама померла, такъ и я помру,
сказала Дунюшка, и такъ спокойно, такъ увѣренно, какъ
будто говорила, что вотъ посидитъ, посидитъ съ отцомъ
да и побѣжитъ глядѣть, какъ въ огородѣ работницы гряды
копаютъ.

— 61 —

Заискрились взоры у Марка Данилыча и молча вышелъ онъ изъ горницы. Торопливо надѣвъ картузъ, пошелъ на городской бульваръ, вытянутый вдоль кручи, поднимавшейся надъ Окою. Медленнымъ шагомъ, понуривъ голову, долго ходилъ онъ между тощихъ, нераспустившихся липокъ.

Рѣка была въ полномъ разливѣ, верстъ на семь затопило луга, полои ¹) и кустарники лѣваго берега. Попутнымъ вѣтромъ внизъ по рѣкѣ бѣжалъ моршанскій хлѣбный караванъ; стройно неслись гусянки и барки, широко раскинувъ полотняные бѣлые паруса и топсели, слышались съ судовъ громкія пѣсни бурлаковъ, не тѣ, что поются надорванными ихъ голосами про дубину, когда рабочій людъ, напирая изо всей мочи грудью на лямки, тяжело ступаетъ густо облѣпленными глиной ногами по скользкому бечевнику и едва-едва тянетъ подачу. Шамра ²) бѣжить въ одну сторону съ судами, «святой воздухъ» ³) до полнѣ выдуваетъ «апостольскую скатерть», ⁴) и довольные попутнымъ вѣтромъ бурлаки, разместавшись по палубѣ на солнышкѣ, весело распѣваютъ про старыя казацкія времена, про поволжскую вольную вольницу. Громко разносится въ свѣжемъ воздухѣ удàлая пѣсня:

Разыгралася, разгулялася Сура рѣка —
Она устьицемъ пала въ Волгу матушку,
На томъ устьицѣ на Сурскомъ частѣ ракитовъ кустъ,
А у кустика ракитова бѣлъ горючъ камень лежитъ,
Кругомъ камешка того добрые молодцы сидятъ,
А сидятъ они, думу думаютъ на дуванѣ,
Кому-то изъ моблодцевъ что достанется на долю...

1) Низменное мѣсто, затопляемое весною.

2) Рябь на водѣ во время ровнаго, не очень сильнаго вѣтра.

3) Такъ бурлаки зовутъ попутный вѣтеръ.

4) Такъ бурлаки зовутъ надутый вѣтромъ парусъ.

— 62 —

На другой гусянкѣ раздálся дружный, громкій хо-
хотъ — какой-то бурлакъ, взявъ за обору истоптанный ла-
поть и размахивая имъ, представляетъ попа съ кадиломъ,
шуткой отпѣвая мертвецки пьянаго товарища ровно покой-
ника — а бурлаки заливаются веселымъ смѣхомъ.... А на
третьей гусянкѣ неистовый вопль слышится: «батюшки,
буду глядѣть!... отцы родные, буду доваривать!... батюшки
бурлаченьки, помилуйте!... родимые, помилуйте!» То бур-
лацкая артель самосудомъ расправляется съ излюблен-
нымъ кашеваромъ, за то, что подалъ на ужинъ не про-
варенную какъ слѣдуетъ пшенную кашу...

По лону рѣки мелькаютъ лодочки рыбныхъ ловцовъ,
вдали изъ-за колѣна рѣки выбѣгаетъ черными клубами
дымящійся пароходъ, а клонящееся къ закату солнце го-
ритъ въ высокомъ небосклонѣ, осыпая золотыми искрами
рѣчную шамру; ширятся въ воздухѣ и сверкаютъ подъ
лучами небеснаго свѣтила бѣлоснѣжные паруса и топ-
сели, вдали по красноватымъ отвѣснымъ горамъ праваго
берега выдѣляются обнаженные, ровно серебряные, слои
алебастра, синѣютъ на вѣнцѣ горъ дубовыя рощи, зеле-
нѣетъ орѣшникъ, густо поросшій по отлогимъ откосамъ.
Ничего не видитъ, ничего не слышитъ Марко Данилычъ,
ходитъ взадъ и впередъ по бульвару, одно на мысляхъ:
«приходится съ Дуней разстаться!»

До глубокихъ сумерекъ проходилъ онъ вдоль кручи.
Воротясь домой, весь ужинъ промолчалъ, а передъ отхо-
домъ ко сну молвилъ Дарьѣ Сергѣевнѣ да матери Ма-
кринѣ:

— Рѣшилъ я. Стану просить мать Манеоу, приняла
бы къ себѣ Дуню.... А вы ужъ ее не оставьте, Дарья Сер-
гѣевна, поживите съ ней покамѣстъ будетъ она въ обу-
ченьи. Она жь и привыкла къ вамъ.... Обидно даже не-

— 63 —

множко — любить она васъ чуть ли не крѣпче, чѣмъ род-
наго отца.

Радостно блеснули взоры Дарьи Сергѣвны, но она
постаралась подавить радость, скрыть ее от Марка Дани-
лыча, не показалась бы она ему обидною. «Тому-дескать
рада, что хозяйство покидаетъ, и домъ бросаетъ Богъ знаетъ
на чьи руки.»

Макрина еще больше, чѣмъ Дарья Сергѣвна, рада
была рѣшенью Марка Данилыча. «Большое спасибо скажетъ
мнѣ мать игуменья, что сумѣла я уговорить такого богатѣя
отдать въ обитель свою единственную дочку», такъ ду-
мала довольная успѣхомъ своимъ уставщица. Перечисляетъ
въ мысляхъ, сколько денегъ, сколько подарковъ получитъ
обитель отъ новаго «благодѣтеля», а ужъ насчетъ запа-
совъ, особенно рыбныхъ, нечего и думать — завалить Смоло-
куровъ обительскіе погреба, хоть торгъ заводи: всю рыбу
никакъ тогда не приѣсть. Но этого мало показалось ревностной
до обительскихъ выгодъ уставшійцѣ, вздумалось ей еще
поживиться на счетъ Марка Данилыча.

— О вашемъ рѣшеньи надо скорѣй отписать къ ма-
тушкѣ, обратилась она къ нему. — Вы какъ располагаете
дочку-то къ намъ привезти?

— Да, ужъ лѣто-то пущай ее погуляетъ, пущай пожи-
ветъ со мной... Ради ея и на Низъ не поѣду — побуду
останное время съ Дунюшкой, нагляжусь на нее голу-
бушку, сказалъ Смолокуровъ.

— Значить по осени? молвила Макрина.

— Да, послѣ Макарья — въ сентябрѣ что ли, отвѣ-
тилъ Марко Данилычъ.

— Тákъ я и отпишу къ матушкѣ, молвила Макрина. —
Приготовилась бы принять дорогую гостейку. Только вотъ

— 64 —

что меня сокрушаетъ, Марко Данилычъ. Жить-то у насъ
гдѣ будетъ ваша Дунюшка? Келій-то такихъ нѣтъ. Ска-
зывала я вамъ намедни, что въ игуменьиной «стаѣ» тѣсно-
вато будетъ ей, а въ другихъ кельяхъ еще тѣснѣе, да и
не понравится вамъ — не больно приборно... А она, голу-
бушка, вонъ къ какимъ хоромамъ пріобыкла... Больно
ужь ей у насъ послѣ такого приволья не покажется.

— Какъ же тому пособить? сказалъ Марко Данилычъ
и задумался.

— Ужъ не знаю какъ сдѣлать это, Марко Данилычъ,
ума не приложу, благодѣтель, не придумаю, отвѣчала на
то, хитрая Макрина. — Отписать развѣ матушкѣ, чтобы
къ осени нову «стаю» келій поставила... Будетъ ли ея
на то согласіе, сказать не могу, не знаю.

— А мѣсто гдѣ построиться есть въ обители? спро-
силъ Марко Данилычъ.

— Мѣста за глаза, на двадцать, а пожалуй и на трид-
цать стай достанетъ, сказала Макрина.

— Такъ за чѣмъ дѣло стало? молвилъ Марко Дани-
лычъ. — Отпишите матушкѣ, отвела бы мѣстечко поближе
къ себѣ, а я на томъ мѣстѣ домикъ выстрою Дунюшкѣ...
До осени поспѣемъ и постропить и всѣмъ приукрасить его.

— Развѣ что такъ, молвила Макрина. —Не знаю только,
какое будетъ на то рѣшеніе матушки. Завтра же напишу ей.

— Да, ужъ пожалуйста поскорѣе напишите, матушка,
торопилъ ее Марко Данилычъ. — Завтра же кстати день-отъ
почтовый, можно будетъ письмо отослать.

— Сегодня жь изготовлю, молвила Макрина и, про-
стясь съ Маркомъ Данилычемъ, предовольная пошла въ
свою горницу. Ладно дѣльцо обдѣлалось, думала она. Послѣ
выучки домъ-отъ намъ достанется. А онъ золотая киса,
домикъ хорошій поставить, приберетъ на богатую руку,
всѣмъ разукрасить, души вѣдь не чаетъ онъ въ дочкѣ...

— 65 —

Скажетъ матушка спасибо, поблагодарить меня за пользу святой обители.»

Недѣли черезъ полторы получила Макрина отвѣтъ отъ игуменьи. Съ великой охотой брала Манеова Дуню въ обученье и обѣщалась для ея домика отвести мѣсто возлѣ своихъ келій. На счетъ лѣсу писала, что по сосѣдству отъ Комарова, верстахъ въ пяти, въ одной деревнѣ у мухичка его запасено довольно, можно по сходной цѣнѣ купить, а лѣсъ хорошій, сосновый, крупный, вылежался хорошо — сухой. Одно только не знаетъ она, какъ строить домикъ.... Галки, что пришли на Керженецъ плотничать, теперь всѣ при мѣстахъ, подряжённой работы будетъ имъ вилоть до осени; а иныхъ плотниковъ пріискать теперь и за дорогую плату никакъ невозможно.

— Не матушкина бѣда, справимся безъ нея, молвилъ Марко Данилычъ, когда Макрина прочитала ему Манеоино письмо. — Плотниковъ я пошлю въ Комаровъ. Отписать только надо, чтобы тотъ лѣсъ, коли хорошъ, тѣтчасъ бы купили и на мѣсто перевезли. Что будетъ стоить—сочтемся, завтра же пошлю рублевъ съ тысячу впредь до разсчета. Зачинала бы только матушка дѣло скорѣй. Надо домъ ставить пятистѣнный, немного помолчавъ, примолвилъ Марко Данилычъ. — Въ передней три либо четыре горницы для Дунюшки да для Дарьи Сергѣвны, въ задней работницѣ горенку да стряпущую.

— Стряпущую-то пожалуй и не надо, молвила Макрина, — кушанье будетъ имъ отъ обители, изъ матушкиной кельи станутъ приносить, а не то если въ угоду съ Чапуринскими дѣвицами станетъ обѣдать и ужинать. Поваднѣе такъ-то будетъ, онъ жь ей погодки, ) ровесницы — подругами будутъ.

¹ Одного возраста.

На горахъ І.

5

— 66 —

— Этого, матушка, нельзя, возразил Смолокуровъ. — Вѣдь у васъ ни говядинки, ни курочки не полагается, а на рыбѣ на одной Дунюшку держать я не стану. Она вѣдь мірская, иночества ей на себя не вздѣвать — зачѣмъ же отвыкать ей отъ мяснаго? Въ положенные дни пущай ее мясное кушаетъ на здоровье ... Какъ это у васъ? Дозволяется?

— Конечно дозволается, Марко Данилычъ, поспѣшила отвѣтить Макрина. — И Чапурински дѣвицы безъ курочки, аль безъ гуська за объдъ въ скоромные дни не садятся. Особо готовятъ имъ въ матушкиной стряпущей. Вотъ на счетъ говядины али свинины, на счетъ значитъ всякаго — этого до сей поры у насъ не водилось.... Поэтому, знаете, живемъ на виду, отъ недобрыхъ людей клеветы могутъ пойти по міру — говядину-дескать ѣдятъ у Манеоиныхъ, скоромничаютъ. Ради соблазна не допускается.... Да ваша дочка ина статья — матушка Манеоа разрѣшитъ ей на вседѣніе.... Можно будетъ когда и говядинки ...

— Ладно, хорошо, молвилъ Марко Данилычъ. — А вотъ еще: чай-отъ, я знаю, у васъ пьютъ, а какъ на счетъ кофею? Дунюшка у меня кофей полюбила.

— Такъ что же? спросила Макрина.

— Да вѣдь кто пьетъ кофей, тотъ ковъ на Христа строить, усмѣхнулся Марко Данилычъ. — Такъ что ли у васъ говорится?

— Полноте, Марко Данилычъ!... Никогда отъ насъ этого вы не услышите, возразила Макрина. — Всякъ злакъ на службу человѣкомъ сказано....

— А табакъ?... Вѣдь тоже злакъ?... прищуривъ глаза и усмѣхнувшись, спросилъ уставшіцу Марко Данилычъ.

— А чтѣ же табакъ? сказала она. — II табакъ на пользу человѣкомъ. Ломота случится въ ногахъ — ничѣмъ

— 67 —

какъ табакомъ лучше не пользуетъ. Обложи табачнымъ
листомъ больну ногу, облегченье получишь немалое...
Опять же мухъ изводить чего лучше какъ табакомъ?
Червякъ вредный на овощь нападетъ, настой табаку да
спрысни — какъ рукой сниметъ... Вотъ курить, да ню-
хать — грѣхъ, потому что противу естества... Естествомъ
и Божьимъ закономъ носу питанія не положено, такожде
и дымомъ питанія не положено, а на полезную потребу
отъ чего жь табакъ не употреблять — Божье созданіе,
все едино какъ и другія травы и злаки.

— А на счетъ картофелю какъ? спросилъ Смолоку-
ровъ. — У меня Дунюшка большая до него охотница.

— Это гулёна-то, гульба-то ¹), молвила Макрина. — Да у насъ по всемъ обителямъ на общу трáпезу ее поставляютъ. Вкушать ее ни за малый грѣхъ не поставляемъ, все едино что морковь, али свекла, плодъ даетъ въ землѣ, во своемъ корню. У насъ у самихъ на огородахъ садятъ гулёну-то. По другимъ обителямъ больше съ торгу ее покупаютъ, а у насъ садятъ.

— Ладно, хорошо, довольнымъ голосомъ сказалъ Марко Данилычъ. — А какъ на счетъ служебъ?... Которы дѣвицы у васъ обучаются, въ часовню-то ходятъ-ли?

— Какъ же не ходить? Ходятъ, безъ того нельзя,
отвѣтила Макрина.

Марко Данилычъ поморщился.

— Неужто за всем службы? спросилъ онъ. — Вѣдь у васъ онъ долгія, опять же къ утрени подымаются у васъ ранымъ-ранехонько...

— Зачѣмъ же живущимъ дѣвицамъ за всякую службу ходить? Не иной онъ, не пѣвчи бѣлицы, сказала Макрина.

¹) Такъ зовутъ за Волгой картофель.

5*

— 68 —

— По воскресеньямъ бы часы только стояла, а къ утренѣ ходила бы развѣ только на большіе праздники — а то ее отнюдь не неволить: ребенокъ еще, молвилъ Марко Данилычъ.

— Такъ у насъ и дѣлается, Марко Данилычъ, такъ у насъ и водится, сказала Макрина. — Вотъ Чипуринскія — вздумаютъ, пойдутъ въ часовню, не вздумаютъ — въ кельѣ сидятъ — никто не неволитъ ихъ.

— А на счетъ одёжнѣ спросилъ Смоловуровъ. — Неужли Дунюшкѣ черное вздѣть на себя?

— Зачѣмъ же это, Марко Данилыч?... Что она за йнокиня? У насъ и бѣлицы, какъ сами видите, цвѣтны передники да цвѣтны платочки носятъ на головахъ. А вашей дочкѣ и сарафанчики цвѣтные можно пошить. Одного только для живущихъ дѣвицъ у насъ не полагается — платьица бы нѣмецкимъ покроемъ не шили, да головку бы завсегда покровенну имѣли, хоть бы маленькимъ платочкомъ повязывались, потому что такъ по Нисаню. Апостолъ-отъ Павелъ женскому полу повелѣлъ главу покровенну имѣти.... А косы съ лентами — можно. Еще перстеньковъ да колечекъ на перстикахъ не носить. Нá этотъ счетъ у насъ строго.

— Если все такъ, такъ по мнѣ ничего, молвилъ Марко Данилычъ. — А какъ на счетъ обученья? Это и для Дуни и для меня самое первое дѣло.

— На счетъ обученья вотъ какъ у насъ дѣло, пойдётъ, сказала Макрина. — Конечно никто бы такъ не обучилъ Дунюшку, какъ если сама матушка взялась за нее, потому что учительнѣе нашей матушки по всему Керженцу нѣтъ, да и по другимъ мѣстамъ нашего благочестія едва ли гдѣ такая сыщется. Однако самой матушкѣ тѣмъ дѣломъ обязать себя никакъ невозможно. И немощна бываетъ, и заботъ да хлопотъ много — обителью-то пра-

— 69 —

вить вѣдь не легкое дѣло, Марко Данилычъ. Опять же переписка у нея большая и все... Невозможно, никакъ невозможно. Чапурински дѣвицы родныя племянницы ей по плоти, кажись бы своя кровь, и отъ нихъ отступилась, сердечная, мнѣ препоручила ихъ обучать... Конечно, подъ ея надзоромъ и руководительствомъ обучаю... Рукодѣльямъ старшія дѣвицы обучать Дуню, а самое-то нужное, самое-то главное обученье отъ самой матушки пойдетъ. Каждый Божій день дѣвицы вечеромъ чай кушать къ ней собираются, и тутъ она поучаетъ ихъ, какъ надо жить по добру да по правдѣ, по евангельскимъ значитъ заповѣдямъ, да по уставамъ преподобныхъ отецъ... Таково учительно говоритъ она съ ними, Марко Данилычъ, что не токмà молодымъ дѣвицамъ, и намъ, старымъ иночнямъ, очень пользовительно для души послушать ея наставленій... И все такъ кротко да любовно, поучительно... Для выучки коли я въ угоду вамъ буду, такъ я, а не то и опричь меня другія старицы найдутся... Божественнымъ книгамъ обучимъ, и гражданской грамотѣ, и писать — и всему, что слѣдуетъ хорошей дѣвицѣ. Въ этомъ, сударь, будьте спокойны.

— Да вы пожалуй на чернецкую стать обучите ее? молвилъ Марко Данилычъ. — Запугаете... Вонъ у насъ мастерица есть Терентьиха: у той все турлы-мурлы, да Антихристъ, да вся супротивная сила.

— Какъ это возможно, Марко Данилычъ?... возразила Макрина. — Не въ юнокини Дунюшку готовить станемъ, зачѣмъ же ее на чернецкую стать обучать? Носила бы только въ сердцѣ страхъ Божій, да опасно хранила бы себя отъ мірскихъ соблазновъ... Къ родителю была бы почтительна, любовь бы имѣла къ вамъ нелицемерную, повиновалась бы вамъ по Бозѣ во всемъ, старость бы вашу, когда ея достигнете, чтила, немощь бы вашу и

— 70 —

всякую скорбь отъ всея души понесла бъ на себѣ. Душевную бы чистоту хранила, и безстрастіе тѣлесное, отъ злыхъ бы и плотскихъ отлучалась, стыдѣніемъ бы себя украшала, въ нечистыхъ бесѣдахъ не бесѣдовала, а пошлетъ Господь судьбу — дѣлала бы супругу все ко благожитію, чадъ воспитала бы во благочестіи, о домѣ пеклась бы всячески, простирала бы руцѣ своя на вся полезная, милость бы простирала къ бѣдному и убогому и тѣмъ возвеселила бы дни своего сожителя и лѣта бы его миромъ исполнила.... Вотъ чему у насъ мірскихъ дѣвицъ обучаютъ.

— Это все добро, все хорошо, все по Божьему, молвилъ Марко Данилычъ. — На счетъ родителя-то больше твердите, чтобъ во всемъ почитала его. Она у меня дѣвочка смышленная, притомъ же мягкосердая — вся въ мать покойницу.... Обучите ее, воспитайте мою голубоньку — сторицею воздамъ, ничего не пожалѣю. Добротуто ея, доброту сохраните, въ мать бы была.... Охъ, не знала ты, мать Макрина, моей Оленушки!... Ангелъ Божій была во плоти!... Дунюшка-то вся въ нее, сохраните же ее, соблюдите!... По грѣбъ жизни благодаренъ останусь....

Пó лѣту Дунюшкѣ домикъ въ Манеоиной обители поставили и какъ надо, побогатому отдѣлали его. Отъ Макарья Марко Данилычъ на убранство его всего навезъ: и обоевъ, и зеркалъ, и столовъ, и стульевъ, а все краснаго да орѣховаго дерева, посуды мѣдной, хрустальной, фарфоровой и всякой всячины для домашняго обихода накуплено было множество. Все было хорошее, цѣнное. Поварчивала мать Манеова на Смелокурова, зачѣмъ дескать столь дорогія вещи закупаешь, но Марко Данилычъ отвѣ-

— 71 —

чалъ: «Нельзя же Дуню кой-какъ устроить, всѣмъ вѣдомы мои достатки, всѣ знаютъ, что она у меня одна единственная дочь, недобрые, позорные слухи могутъ разнестись про меня по купечеству, ежель на дочь поскуплюсь я. Аредъ, скажутъ, этакой, родной дочери денегъ пожалѣлъ, устроилъ въ скиту ее ровно сироту безприданную. Такіе слухи, матушка, могутъ мнѣ и кредитъ подорвать.... Нѣтъ ужъ, я лучше все широкой рукой справлю, чего и не надо, пусть будетъ надобно.... Не перечьте вы мнѣ, Христа ради, отучится Дуня, вамъ же все останется, не везти же мнѣ тогда добро изъ обители....» И на то поворчала Манеева, хоть и держала на умѣ: «подай-ка Господи побольше такихъ благодѣителей....» И сдержалъ свое общанье Марко Данилычъ; когда взялъ обученную дочку изъ обители — все покинулъ матери Манеѣ съ сестрами. Тогда Манеева посуду и всякое убранство къ себѣ забралà, Фленушкины горницы скрасила, а иное чтó и къ себѣ въ келью взяла, домикъ отдала на житье матери Макринѣ за ея усердіе. И когда года черезъ полтора Макрина померла, Манеева передала тотъ домикъ матери Тапфѣ, казначѣ обительской.

Передъ Вздвиженьемъ поселилась въ своемъ новенькомъ домикѣ маленькая хозяйка съ «тетей» Дарьей Сергѣвной. На новоселье самъ Марко Данилычъ привезъ ихъ, и больше двухъ недѣль прогостиłъ въ обители — все-то жалко было ему разставаться съ Дунюшкой.... Глядѣлъ сумрачно, невесело, мало съ кѣмъ говорилъ, тяжкая кручпна одолѣвала сердце его. Пришла наконецъ пора разставанья, насилу оторвӑлся Марко Данилычъ отъ дочки, а уѣхавши, миновалъ свой городъ и съ послѣднимъ пароходомъ сплылъ въ Астрахань, не глядѣть бы только на опустѣлый безъ Дунюшки домъ. И всю осень, всю зиму до самой весны провелъ онъ на чужой сторонѣ.

- 72 -

Всѣ обительскія полюбили Дуню Смолокурову, всѣ
отъ матушки Манеөы до послѣдней трудницы. А полю-
били ее не только въ чаяніи богатыхъ подарковъ отъ
Марка Данилыча, а за то больше, что Дуня была така-
добрая, такая умница, такая до всѣхъ ласковал. Мать
Макрина по книгамъ учила ее, иногда Тапфа мѣсто ея
заступала, на досугѣ и сама Манеөа поучала дѣвочку,
какъ жить подоброму, да похорошему.... Рукодѣльнымъ
работамъ Фленушка съ Марьюшкой обучали Дуню на
ряду съ Чапуринскими дѣвицами: то у нея въ горницахъ
собирались, то въ горницахъ Фленушки. Дарья Сергѣвна
на шагъ не отпускала отъ себя Дуни — въ часовѣ ли,
на гулянкахъ ли, на ученьи ли, не отойдетъ бывало отъ
нея. Никто изъ дѣвицъ, сама даже Фленушка, не смѣли
при ней лишнихъ словъ говорить, отъ того выросши въ
обители Дуня многаго не знала, о чемъ узнали дочери
Патана Максимыча. Ни соловьевъ въ перелѣсокъ слу-
шать вмѣстѣ съ пріѣзжими купчиками не хаживала, ни
разговоровъ нескромныхъ не слыхивала, ни проказъ дѣ-
вичьихъ не видывала. Ходила гулять и въ лѣсокъ и на
Каменный Вражекъ, но вмѣстѣ съ Дарьей Сергѣвной,
каждый почти разъ сама Манеөа ходила съ Дуней погу-
лять. Здоровьемъ тогда еще богата была мать игуменья.
Изо всѣхъ дѣвицъ Дуня больше свыклась съ Груней,
богоданной дочкой Чапурина. И хоть та лѣтъ на пять
была постарше ея, но дружба завязалась между ними
неразрывная. Дарья Сергѣвна тому не препятствовала,
видя какъ скромна, какъ добра, чиста и въ мысляхъ
свопхъ непорочна тихая, нѣжная, всегда немножко груст-
ная, всегда къ чуждому горю чуткая богоданная дочка
Патана Максимыча. Груня имѣла большое вліяние на
подраставшую дѣвочку, ее да Дарью Сергѣвну надо было
Дунѣ благодарить за то, что, проживши семь лѣтъ въ Ма-

— 73 —

неоиной обители, она всецѣло сохранила чистоту душев-
ныхъ помысловъ и внѣдрила въ сердцѣ своемъ стремление
къ добру и правдѣ, неодолимое отвращеніе ко всему
лживому, злому, порочному.

Разъ по пяти, иной годъ и чаще наѣзжалъ въ Ко-
маровъ Марко Данилычъ на дочку поглядѣть и каждый
разъгащивалъ у нея недѣли по двѣ и по три. Строя до-
мникъ, нарочно съ боку прирубилъ онъ двѣ небольшія
для своего приѣзда горенки. Каждый приѣздъ Смолоку-
рова праздникомъ бывалъ не для одной Манефиной обн-
тели, но для всего скита Комаровскаго. Навезетъ бывало
онъ Дунѣ всякихъ гостинцевъ, а какъ побольше вы-
росла, цѣлыми кусками ситцовъ, холстинокъ, платковъ,
синихъ кумачей на сарафаны, и все это Дуня бывало,
ото всѣхъ потихоньку, раздастъ по обителямъ, и «спро-
тамъ», да кромѣ того самымъ бѣднымъ изъ нихъ выпро-
сптъ денегъ у отца на раздачу... Марко Данилычъ самъ
никому ничего не давалъ, опричъ рыбныхъ и разныхъ
другихъ запасовъ, что присылалъ къ матушкѣ Манефѣ,
Дуня всѣмъ раздавала, отъ Дуни всѣ подарки шли; за
то и блажили ее ровно ангела небеснаго. Зá годъ до
того, какъ Дунѣ домой подъ отеческій кровъ надо было
возвратиться, еще новый домикъ въ Манефиной обители
постропился, а убранъ былъ и разукрашенъ пожалуй лучше
Дунина домика — Марья Гавриловна жить въ Комаровъ
изъ Москвы переѣхала. Марко Данилычъ съ богатой
вдовой познакомился, просилъ ее не оставить Дунюшки.
Ото всей души Марья Гавриловна полюбила дѣвочку,
чуть не каждый день проводила съ нею по нѣскольку
часовъ; отъ Марьи Гавриловны научилась Дуня тому
обращенью, какое по хорошимъ купеческимъ домамъ во-
дится.

— 74 —

## ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Семь лѣтъ выжила въ скиту Дуня, и когда воротилась въ родительскій домъ, не узнала его. Поджидая дочку и зная, что года черезъ два, черезъ три женихи станутъ свататься, Марко Данилычъ весь домъ передѣлалъ и ўбралъ его съ невпданной въ томъ городкѣ роскошью — хоть въ самой Москвѣ любому милліонщику такой домъ завести. Но кромѣ отдѣланныхъ подъ мраморъ стѣнъ залы, кромѣ саженныхъ зеркалъ, штофныхъ занавѣсъ, бронзы и мелкоштучнаго паркета, еще одна новость появилась въ домѣ Смолокурова. Живя въ мрачномъ одиночествѣ, Марко Данилычъ сталъ книги читать и по-маленьку пристрастился къ нимъ. Сталъ собирать сначала только печатанныя при первыхъ пяти патріархахъ да старописьменными, а потомъ и новыми, гражданскія. Когда воротилась Дуня и увпдала шканы со множествомъ книгъ, весело кивнула отцу миловидной головкой, когда онъ указавъ, ей на нихъ, сказалъ: «читай, Дунюшка, на досугѣ, тутъ есть чего почитать. Хоть ты теперь у меня и обученная, а все-таки храни старую нашу пословицу: «вѣкъ живи, вѣкъ учись».

Возвратясь на старое пепелище, довольна была и Дарья Сергѣвна. Въ семь лѣтъ зюрѣчіе кумушекъ стихло и по забылось давно, теперъ же, когда «Христовой невѣстѣ» стало ужъ пódъ сорокъ, и прежняя красота сошла съ лица, новыя сплетки заводить даже благородной вдовицѣ Ольгѣ Панфиловнѣ было не съ руки, пожалуй еще никто не повѣритъ, пожалуй еще насмѣется кто нибудь въ глаза вѣстовщицѣ. А это было бы ей пуще всего. Нопрежнему приняла на свои руки Дарья Сергѣвна хозяйство въ домѣ

— 75 —

Марка Данилыча и по его просьбе стала понемногу и Дуню пріучать къ домоводству.

Жизнь у Смолокуровыхъ шла тихо, однообразно. Въ Манефиной обители если не живѣй, то гораздо шумнѣй и веселѣе было, чѣмъ въ полномъ роскоши и богатства домѣ Смолокурова. Тамъ у Дуни были дѣвицы-ровесницы, тамъ умная, добрая, привѣтливая Марья Гавриловна, ласковая Манефа, инокини, бѣлицы, всѣ надышаться не могли на Дунюшку, всѣ на рукахъ ее носили. Дома совсѣмъ не то: въ немногихъ купеческихъ семействахъ уѣзднаго городка ни одной дѣвушки не было, чтобъ подходила она къ Дунѣ по возрасту, изъ женщинъ рѣдкія даже грамотѣ знали, дворянскіе дома были для Дуни недоступны — въ то время не только дворяне еще, приказный даже людъ, уѣздные чиновники, смотрѣли свысокá на купцовъ и никакъ не хотѣли равнять себя даже съ тѣми, у кого оборотовъ было на сотни тысячъ. Съ мѣщанскими дѣвицами нельзя было водиться Дунѣ — очень вольны, сойдись съ ними не хорошая слава пойдетъ... Все одна да одна, только и свѣту въ окошкѣ, что Дарья Сергѣвна. И вышло такъ, что, воротясь изъ монастыря, обѣ точно въ затворъ попали. Принялась Дуня за отцовскія книги. Старые, черные кожаные переплеты старинныхъ книгъ и въ обители приглядѣлись ей, принялась она за новыя, за мірскія. Путешествія, описанья разныхъ городовъ и странъ, сказанья о временахъ минувшихъ читала она и перечитывала. Другаго рода книгъ не было въ шкапахъ Марка Данилыча, другія считалъ онъ либо «богоотводными», либо «потѣшными». Чтеніе книгъ раскрыло Дунѣ новый, невѣдомый дотолѣ ей міръ, цѣлые вечера бывало просиживала она надъ книгами, такъ что отецъ начиналъ ужъ немножко хмуриться на дочку, глазъ бы не попортила, либо сама, борони Господи, не захворала.

— 76 —

Шестнадцати лѣтъ еще не было Дунѣ, когда воротилась она изъ обители, а досужія свахи тотчасъ одна за другой стали подъѣзжать къ Марку Данилычу — домъ богатый, невѣста одна дочь у отца, кому не охота Дунюшку въ жены себѣ взять. Сунулись было свахи съ купеческими сыновьями изъ того городка, гдѣ жили Смолокуровы, но всѣмъ отказъ какъ шестъ былъ готовъ. Сына городскаго головы сватали — и тому тотъ же отвѣтъ

Сынъ дворянскаго предводителя, часто гуляя по бульвару, подъ которымъ въ полугорѣ стоялъ домъ Смолокурова, частенько поглядывалъ въ подзорную трубку на Дуню, когда гуляла она по садику, либо сидѣла на балконѣ съ книжкой въ рукахъ. Влюбился въ нее черезъ трубку.... Не мудрое дѣло,— у его отца имѣнье на волосѣ высѣло, а Дуня наслѣдница перваго богача по окрестности, милліонщика. Свахъ не засыпали, самъ предводитель къ Марку Данилычу пріѣхалъ сынка посватать. Думалъ онъ, что Смолокуровъ вспрыгнетъ до потолка отъ радости, вышло не то: Марко Данилычъ наотрѣзъ отказалъ ему, говоря, что дочь у него еще молода, про жениховъ ей рано и думать, да если бы была и постарше, такъ онъ бы ее за дворянина не выдалъ, а только за своего брата купца, съ хорошимъ капиталомъ. Послѣ того никто изъ помѣщиковъ не захотѣлъ вѣнчаться съ «мужичкой», хоть каждому хотѣлось породниться со Смолокуровымъ ради поправки обстоятельствъ. Стали свататься купцы-женихи изъ большихъ городовъ, изъ самой даже Москвы, но Марко Данилычъ всѣмъ говорилъ, что Дуня еще не перестарокъ, а родительскій домъ еще не надоѣлъ ей. Когда же ми- нуло Дунѣ восьмнадцать лѣтъ, отецъ подарилъ ей обру- чальное колечко, примолвивъ, чтобъ она, когда придетъ время, выбирала жениха по мыслямъ, по своей волѣ, а онъ замужествомъ ее нудить никогда не станетъ. Гово-

— 77 —

рено это было Великимъ Постомъ, и послѣ того Смоло-
куровъ ни разу вида не подавалъ, намеку никакого не
сдѣлалъ на счетъ этого, самъ же съ собой таку думу
раздумывалъ: «гдѣ жь въ нашемъ городѣ Дунѣ судьбу
найти?.. Людей здѣсь не видать, да и видѣть-то, при-
знаться, некого, мало мальски подходящихъ нѣтъ». При-
думалъ свозить ее къ Макарью на ярманку, а оттуда въ
Ярославль на пароходѣ прокатиться, Москву послѣ того
показать. А до тѣхъ поръ вз düşалось ему свозить Дуню
на Ветлугу въ село Воскресенское къ сроднику ея Ле-
щову. Самъ-отъ каждый годъ онъ къ нему къ Нефедову
дню на именины ъзжалъ. У Лещовыхъ гостей было много,
но Дуня никого даже не замѣтила, но бывши съ отцомъ
въ Петровъ день на старомъ своемъ пепелищѣ, въ оби-
тели матушки Манеовы, казанскаго купчика Петра Степа-
ныча Самоквасова маленько запримѣтила.

Къ первому Спасу Марко Данилычъ Дуню къ Ма-
карью повезъ, поѣхала съ ними и Дарья Сергѣвна. Оп-
товый торгъ рыбой прямо съ судовъ ведутъ; потому и не
было у Смолокурова въ ярманкѣ лавки ни своей, ни на-
емной, каждый годъ живалъ онъ на которой-нибудь пзъ
баржей, каютъ хорошія были въ баржахъ-то устроены. Но
нельзя же Дуню на баржу везти, всякій непривычный чело-
вѣкъ за полверсты отъ рыбнаго каравана носъ затыкаетъ,
ужь не хорошо больно попахиваетъ. Помѣстились въ го-
стиницѣ, на городской сторонѣ, а не на ярманкѣ, тамъ
ужь очень шумно и безпокойно было.

Устроившись на квартире, Марко Данилычъ поѣхалъ съ Дуней на ярманку. Какъ ни уговаривалъ онъ Дарью Сергѣвну ъхать вмѣстѣ «подъ Главный Домъ», она не согласилась.

Обширное зданіе Главнаго Дома стоитъ въ самой сере-
динѣ ярманки, подъ арками его устроены небольшія ла-

— 78 —

вочки съ блестящими бьющими въ глаза товарами. Тутъ
до самыхъ, не высокихъ впрочемъ, сводовъ развѣшаны
персидскіе ковры, закавказскія шелковыя ткани, роскошные
бухарскіе халаты, кашмировыя шали, разложены екатерин-
бургскія работы изъ малахита, изъ топазовъ, аквамари-
новъ, аметистовъ, бронза, хрусталь, мраморныя изваянія.
При яркомъ вечернемъ освѣщеньи все это горитъ, бле-
ститъ, сверкаетъ, и переливается радужными лучами. Въ
срединѣ на досчатомъ возвышеньи и музыка играетъ, кругомъ
киншитъ разнообразная толпа. Тѣснятся тутъ и разряжен-
ныя въ пухъ и прахъ губернскія щеголихи, и дородные
купцы съ золотыми медалями на шеѣ, и глубокомысленные
земскіе дѣятели съ толстыми супругами пódъ руку, и
вертлявые, тоненькіе молодые чиновники судебнаго вѣ-
домства и гордо посматривающіе вкругъ себя пѣхотные
офицеры. Вотъ казанскіе татары въ шелковыхъ халатахъ,
съ золотыми тибетейками на бритыхъ головахъ, важно
похаживаютъ съ чернозубыми женами, прикрывшими бѣ-
лыми флеровыми чадрами густо набѣленныя лица; вотъ
длинноносые армяне въ высокихъ бараньихъ шапкахъ, съ
патронташами на чекменяхъ ¹) и кинжалами на кожаныхъ
съ серебряными насѣчками поясахъ; вотъ евреи въ засален-
ныхъ до-нельзя диннополыхъ сертукахъ, съ рѣзко очер-
танными, своеобразными обличьями; молча, какъ будто лѣ-
ниво похаживаютъ они, осторожно помахивая тоненькими
тросточками, вотъ расхаживаютъ задумчивые, сдержанные
англичане, и возлѣ нихъ трещатъ и громко хоочутъ
французы съ наполеоновскими бородками; вотъ торже-
ственно тихо двигаются гладко выбритые, широколицые
саратовскіе нѣмцы; и неподвижно стоять, разинувъ рты
на невиданныя диковикни, деревенскія молодицы въ мо-

¹) Чекмень — короткій полукафтанъ съ перехватомъ.

— 79 —

сковскихъ ситцевыхъ сарафанахъ съ разноцвѣтными шер-
стяными платками на головахъ... Разноязычный говоръ
чуть не заглушаетъ музыку, когда не гремитъ она треску-
чимп трубами, оглушающими литаврами и бьющими дробь
барабанами... Ошеломили Дуню п шумъ, и блескъ, и
пестрая, тѣсная толпа. Много людей, ни одного знако-
маго лица. и тамъ и тутъ говорятъ непонятно, не по-
русски, вездѣ суетливость, тревожность. Мутится у Дуни
въ очахъ, сердце такъ и стучитъ, голова кружится, стало
ей страшно; тихонько проситъ она отца удалиться отъ
этого шума и гама. Но не слышитъ Марко Данилычъ
дочернихъ рѣчей, встрѣтивъ знакомца, пустился съ нимъ
въ разговоры про цѣны на икру да на сушь. ¹)

Вдругъ передъ Дуней Петръ Степанычъ Самоквасовъ.
Поздоровался онъ съ Смолокуровымъ. Марко Данилычъ
радъ нечаянной встрѣчѣ. Кончивъ съ знакомцемъ раз-
говоръ о судакѣ, заботливо сталъ онъ разспрашивать Са-
моквасова, давно ли онъ на ярманкѣ, откуда пріѣхалъ, и
долго ль останется у Макарья. Петръ Степанычъ почти-
тельно, и съ едва замѣтной радостью во взорѣ, покло-
нился Дунѣ. Просіяла она, улыбнулась ясной, открытой
улыбкой, потомъ вспыхнула и опустила синенькіе глазки.
Замѣтилъ Петръ Степанычъ и улыбку и разлившійся по
лицу румянецъ и вдругъ стало ему съ чего-то весело. Но
осторожно и сдержанно выражалъ онъ радость, вдругъ
охватившую душу его. Нѣжно поглядывая на Дунюшку,
разсказывалъ онъ Марку Даниличу, что пріѣхалъ ужъ съ
недѣлю, и пробудетъ на ярманкѣ до флаговъ, ²) что онъ,
послѣ того, какъ видѣлись на праздникѣ у Манеоы, дома
въ Казанн еще не бывалъ, что поѣхалъ тогда по дѣламъ

¹) Сушеная на солнцѣ рыба.

²) Спускъ ярманочныхъ флаговъ 25-го августа.

— 80 —

въ Ярославль да въ Москву, тамъ вз düşалось ему прокатиться по новой еще тогда желѣзной дорогѣ, сѣлъ, поѣхалъ, попалъ въ Петербургъ, да тамъ и застрялъ на цѣлый мѣсяцъ.

— А вы давно ли здѣсь, Марко Данилычъ? спросилъ Петръ Степанычъ, кончивъ разсказъ про свою петербургскую поѣздку.

— Съ сегодняшнимъ пароходомъ, отвѣтилъ Марко Данилычъ. — Ярманку дочѣ хочу показать, прибавилъ онъ, улыбаясь и съ любовью поглядѣвъ на Дуню.

— А вы еще никогда не бывали на ярманкѣ? Въ первый разъ? спросилъ Самоквасовъ, быстро повернувъ голову и взглянувъ Дунѣ въ лицо.

— Въ первый разъ, проговорила она и потупилась.

— Что жь, понравилась вамъ? опять спросилъ Петръ Степанычъ, обливая взоромъ разгорѣвшееся личико дѣвушки.

— Шумно очень, отвѣтила она.

— А вы не любите шума? продолжалъ онъ спрашивать.

— Не люблю, потупивъ глаза, сказала Дуня.

— Дѣло непривычное, улыбаясь на дочь, молвилъ Марко Данилычъ. — Людей-то мало еще видала. Городъ нашъ махонькой да тихой, на улицахъ ни души, травой поросли онъ. Гдѣ же Дунюшкѣ было людей видѣть?... Да ничего, обглядится, попривыкнетъ маленько. Согрѣшить хочу, въ циркъ повезу, по театрамъ поѣдемъ.

— Нěшто грѣхъ? усмѣхнувшись спросилъ Самоквасовъ.

— А нěшто спасенье? засмѣялся Смолокуровъ.

Разстались. На прощанье узнали другъ отъ друга, что остановились въ одной гостиницѣ.

— Значитъ сосѣди, видѣться будемъ. Милости про-

— 81 —

симъ насъ посѣтить, чайку когда покушать, съ теплымъ
радушіемъ молвилъ Самоквасову Марко Данилычъ.

— Съ великимъ моимъ удовольствіемъ, отозвался Петръ
Степанычъ. Скромно, вѣжливо поклонился онъ сначала
отцу, потомъ дочери и скрылся въ толпѣ.

— Поѣдемъ, татенька, домой, сказала Дуня отцу тют-
часъ по уходѣ Самоквасова.

— Рано еще, всего восьмой часъ, молвилъ Марко
Данилычъ. — Погуляемъ... Можетъ, еще кого изъ знако-
мыхъ повстрѣчаемъ.

— Что-то голову ломить... Съ дороги должно-быть...
сказала Дуня.

— Какое съ дороги? сказалъ Смолокуровъ. — Ёхали
недолго, шести часовъ не ёхали, не трясло, не било,
ни дождемъ не мочило... Ты же все лежала на ди-
ванчикѣ — съ чего бы, кажись, головкѣ разболѣться?...
Не продуло ль развѣ тебя, когда на верхъ ты вы-
ходила?

— Тепло была одѣта я, отвѣтила Дуня.

— Это съ непривычки. Вшѣ народу-то что!... А му-
зыка-то? Не слыхивала такой? Почище нашего органа?
А? Ничего, привыкай, привыкай, Дунюшка, не все же въ
четырехъ стѣнахъ сидѣть, придется и выпрыгнуть изъ
родительскаго гнѣздышка.

Не отвѣтила Дуня, но крѣпко прижалась къ отцу.
Въ то время толпа напирала, и прямо передъ Дуней сталъ
высокій, чуть не въ косую сажень Армянинъ.... Устре-
милъ онъ на нее тупоумный, сладострастный взоръ, и
отъ восторга прицмокивалъ даже губами. Дрогнула Дуня —
слыхала она, что Армяне у Макарья молоденькихъ дѣлу-
шекъ крадутъ. Потому и прижалась къ отцу.

Протѣснился Марко Данилычъ въ сторону, сталъ у при-
лавка, гдѣ были разложены екатеринбургскія вещи.

НА ГОРАХЪ. І.

6

— 82 —

— Выбирай, что по мысли придется, сказал он, становясь рядом с дочерью.

Продавец тотчас стал снимать съ пōлокъ замшевы коробочки, сафьянныя укладочки, маленькіе ларчики п раскладывать ихъ перед Дуней. Но блестящіе, играющіе разноцвѣтными лучами самоцвѣтные камни не занимали ее. Душно ей было, на просторъ хотѣлось, а восточный человек не отходитъ, какъ вкопаный съ боку прилавка стоить и не сводить жадныхъ глазъ съ Дуни, а тутъ еще какой-то офицеръ съ наглымъ видомъ уставился глядѣть на нее. Робѣетъ Дуня, не глядить на разложенные перед ней вещи и почти сквозь слезы просить отца: «Поѣдемъ домой, пожалуста поѣдемъ!» Согласился Смолокуровъ, поѣхали.

Когда воротились, Дарья Сергѣвна встревожилась, взглянувъ на названную шлемянницу.... На себя была она не похожа — лицо разгорѣлось, нижняя губка дрожала. Старалась Дуня успокоить «тетю», дѣлала над собой успѣе, чтобъ не выказать волненья, принужденно улыбалась, но волненье выступало на лицѣ, дрожащій блескъ вспыхивалъ въ синенькихъ глазкахъ и невольная слезинка сверкала въ темныхъ, длинныхъ рѣсницахъ. Перепугался и Марко Данилычъ, никогда не видывалъ онъ Дуню такою, сама Дуня удивлась, взглянувъ на себя въ зеркало. Засуетились и отецъ и Дарья Сергѣвна.... Несмотря на увѣренья Дуни, что никакой боли она не чувствуетъ, что только въ духѣ у нея голова закружилась, Марко Данилычъ хотѣлъ-было за лѣкаремъ посылать, но Дарья Сергѣвна уговорила оставить больную въ покоѣ до утра, а тамъ посмотрѣть, что надо будетъ дѣлать. Не очень жаловала она лѣкарей, не хотѣлось ей, чтобъ лѣчили они Дунюшку.

— Прохватило должно-быть на пароходѣ, вполгб-

— 83 —

лоса говорилъ встревоженный Марко Данилычъ Дарьѣ
Сергѣвнѣ, когда Дуня пошла раздѣваться. — Сиверко было,
какъ она на верхъ отъ выходила?

— Богъ милостивъ, пройдетъ, успокоивала его сама
неспокойная Дарья Сергѣвна. — Горяченькимъ на’ ночь
ее напою, горчишникъ приложу. Нельзя же иной разъ
не прихворнуть.

— Охъ, боюсь я, Дарья Сергѣвна! Ну какъ сохрани
Господи!... Что тогда?... съ отчаяньемъ говорилъ Смоло-
куровъ, поникнувъ головой и ходя взадъ и впередъ по
комнатѣ.

— Полноте, Марко Данилычъ, ничего нé видя уби-
вать себя. Какъ это не стыдно! А еще мужчина! угова-
ривала его Дарья Сергѣвна. — На такомъ многолюдствѣ
она еще не бывала, чтò мудренаго, что головка заболѣла?
Богъ милостивъ! Вотъ развѣ чтò? быстро сказала Дарья
Сергѣвна.

— Что? вдругъ остановясь и зорко глядя на нее,
спросилъ Смолокуровъ.

— Не стлазилъ ли ее кто? Мудренаго тутъ нѣтъ.
Народу много, а на нее, голубоньку, есть на чтo посмо-
трѣть, молвила Дарья Сергѣвна. — Спрысну ее черезъ
уголекъ — Богъ дастъ полегчаетъ.... Ложитесь со Хри-
стомъ, Марко Данилычъ; утро вечера мудренѣе.... А я
что надо сдѣлаю надъ ней.

Смолокуровъ вошелъ въ комнату дочери проститься
на сонъ грядущій. Какъ ни увѣряла его Дуня, что ей
лучше, что голова у ней больше не болить, что совсемъ
она успокоилась, не вѣрилъ онъ, и когда прощаясь по-
цѣловаль ее въ лобъ, крупная слеза канула на лицо
Дуни.

— Татенька! вскликнула она. — Что ты?

— Ничего, ничего, моя дорогая, подавляя волненье,

6*

— 84 —

сказалъ Смолокуровъ, потомъ перекрестя дочь, быстро
вышелъ изъ комнаты.

Оставшись съ Дуней, Дарья Сергѣвна раздѣла ее и
уложила въ постель. Въ сосѣдней горницѣ съ молитвой
налила она въ полоскательную чашку чистой воды нá
уголь, на соль, на печинку, ¹) — нарочно на всякій случай
ее съ собой захватила, — взяла въ ротъ той воды и, войдя
къ Дунѣ, невзначай спрыснула ее, а потомъ оставлен-
ною водой принялась умывать ей лицо, шепотомъ приго-
варивая:

— Отъ стрѣшнаго, поперечнаго, отъ лихаго человѣка
помилуй, Господи, рабу свою Евдокею! Отъ притки, отъ
приткиной матери, отъ чернаго человѣка, отъ рыжаго, отъ
черемнаго, завидливаго, урочливаго, прикошливаго, отъ
сѣраго глаза, отъ каряго глаза, отъ синяго глаза, отъ
чернаго глаза!... Какъ заря-Амнитарія исходила и поту-
хала, такъ бы изъ рабы Божіей Евдокеи всякіе недуги
напущенные исходили и потухали. Какъ изъ булату, изъ
синяго укладу каменемъ огнь выбиваетъ, такъ бы изъ
рабы Божіей Евдокеи всѣ недуги и порчи вышибало и
выбивало.... Притка ты притка, приткина мать, болѣсти,
уроки, призоръ очесь, подите отъ рабы Божіей Евдокеи
во темные лѣса, на сухъ дерева, гдѣ народъ не ходить,
гдѣ скотъ не бродить, гдѣ птица не летаетъ, гдѣ звѣрьё
не рыщетъ.... Соломонида бабушка ²) Христоправушка,

¹) Кусочекъ глины, выговыренный изъ связи печныхъ керпичей.

²) Апокрифическая баба Соломея или Соломонида, будто бы прини-
мавшая Христа при рождествѣ Его, упоминается въ апокрифическихъ
Евангеліяхъ и въ нѣкоторыхъ церковныхъ книгахъ (напримѣръ „Си-
наксарь“). У старообрядцевъ поминается она, когда даютъ молитву
роженицамъ. Празднуютъ бабъ Соломеѣ на другой день Рождества
(26-го декабря), въ этотъ день варятъ кашу и угощаютъ бабушекъ-
повитухъ. Обычай этотъ называется „бабьи кашг“.

— 85 —

Христа мыла, правила, намъ окатышки оставила!... Запи-
раю приговоръ тридевяти тремя замками, тридевяти тремя
ключами... Слово мое крѣпко!... Аминь.

И взявъ чистую сорочку, подала ее Дунѣ утереться
изнанкой.

Затѣмъ, надѣвъ чистую сорочку и напоивъ дѣвушку
липовымъ цвѣтомъ съ малиной, укутала ее съ ногъ до
головы и велѣла тотчасъ глаза закрыть. Сама не раздѣ-
ваясь, возвѣ Дуниной кровати прилегла на диванѣ.

Стихло въ гостиницѣ, лишь изрѣдка слышится гдѣ-то
въ дальнíchъ корридорахъ глухой топотъ по чугунному
полу запоздавшаго постояльца да либо зазвенить замокъ
отпираемой двери... Прошумѣло на улицѣ и тутчасъ
стихло.— то передъ разводкой моста черезъ Оку возвра-
щались съ ярманки послѣдніе горожане... Тишина ни-
чѣмъ не нарушается, развѣ гдѣ въ сосѣднихъ кварти-
рахъ чуть слышно раздается храпъ, либо кто-нибудь въ
просонкахъ промычитъ, пробормочетъ что-то и затѣмъ
тутчасъ же стихнетъ.

На соборной колокольни полнѣць пробило, пробило
часъ, два... Дуня не спитъ... Сжавшись подъ одѣяломъ,
лежитъ она недвижимо, боясь потребовать чуткій сонъ
заботливой Дарьи Сергѣвны... Вспоминаетъ, чтō видѣла
въ тотъ день. Въ первый разъ еще на пароходѣ она
ѣхала, въ первый разъ и ярманку увидала. Видѣнное и
слышанное одно за другимъ оживаетъ въ ея памяти.

Вотъ раннее свѣжее утро, сō свѣтомъ вмѣстѣ подня-
лись Смолокуровы въ ожиданьи бѣгущаго съ верху паро-
хода. Небо чисто и ясно, утренняя заря румянцемъ раз-
ливается пō небу и, отражаясь въ тихихъ зеркальныхъ
водахъ Оки, обливаетъ ихъ розовымъ сіяньемъ. Вдали за
песчаной косой засвистѣлъ пароходъ, стали спѣшно укла-
дывать на долгушу чемоданы, сами въ колясѣ съѣхали

— 86 —

къ пристани. Все занимаетъ Дуню: и необычное раннее
вставанье, и свѣжесть юльскаго утра, и кроткое сіанье
зари.... Вотъ паромъ и нѣсколько лодокъ стоять у при-
стани, наполняются тѣ лодки молодицами и дѣвушками
съ подойниками, крытыми чистыми тряницами. Идутъ
межь ними шутливыя перебранки и веселые разговоры,
порой вырываются громкіе, визгливые крики. Паромъ
отвалилъ, за нимъ и причаленные къ нему лодочки по-
плыли на луговой берегъ. Ни при городѣ, ни при сло-
бодѣ, чтō возлѣ него длиннымъ поселкомъ вытянулась пō
берегу, ни пяди нѣтъ выгонной земли — луга за рѣкой.
Только сольетъ рѣка съ поймы, скотъ перевозятъ обон-
пōлъ, ¹) тамъ и пасется онъ до поздней осени.... Оттого
каждый день на утренней зарѣ и передъ солнечнымъ зака-
томъ бабы да дѣвки ёздятъ за Оку коровушекъ доить.
Съ дѣтства о томъ Дуня слыхивала, но досел еще не
видала перебзда черезъ рѣку доильщицъ.... Жалко ей
стало ихъ, и вотъ теперь въ ночной тиши про ихъ труды
она думаетъ.... Хорошо было ей: ясно, тихо, тепло.... А
каково бѣдняжкамъ, въ дождь, непогоду, каково имъ
тогда, какъ по рѣкѣ вѣтры разыграются и не только
мелкія лодки, даже паромъ волнами, какъ мячикъ, къ верху
подкидываетъ.... Какъ помочь, какъ пособить?... Не при-
думаетъ Дуня....

Съ оглушительнымъ свистомъ подобѣжалъ пароходъ.
Причалилъ, забираетъ охотниковъ ёхать. Робко вступаетъ
Дуня на палубу, дрожащей поступью идетъ за отцомъ
въ уютную каюту, садится у окна, глядитъ на маленькій
свой городокъ, чтō причудливо раскинулся по берегу, по-
лугорьямъ и на верху высокой кручи.... Опять пронзи-
тельно свиснуло, Дуня вздрогнула невольно.... Разъ, два,

¹) На ту сторону я го.

— 87 —

зашумѣли колеса, побѣжалъ пароходъ по желтосинему лону Оки.... Яркое, прпѣтно сіящее солнце поднимается надъ горами праваго берега. Длинной, предлинной полосой растянутыя на восточной сторонѣ неба облака серебромъ засверкали отъ всплывшаго подъ ними свѣтила, хлынули съ небесной высоты золотые лучи и подернули чуть замѣтную рябь рѣчнаго лона сверкающими переливами яркаго свѣта. Въ верху небосклона появился ясныя, сѣроватыя облака съ нѣжно-серебристыми краями и надъ сверкающей золотистыми огнями и багровымъ отблескомъ рѣкой стали недвижно въ бездонной лазури....

Шумитъ, бѣжитъ пароходъ, то и дѣло мѣняются виды: высятся крутыя горы, то покрытыя темнозеленымъ орѣшникомъ, то обнаженныя п прорѣзанныя глубокими и да- леко уходящими врѣгами. Рѣка извивается и съ каждымъ изгибомъ ея горы то подходятъ къ водѣ и стоять надъ ней краснобурыми стѣнами, то удаляются отъ рѣки и отъ ихъ подошвы широко п привольно раскидываются яркозеленые сочные покосы поемныхъ луговъ. Тамъ и сямъ на вѣнцѣ горъ чернѣютъ ряды высокихъ бревенча- тыхъ избъ, бѣлѣютъ сельскія церкви, виднѣются помѣ- щичьи усадьбы.

Шумитъ, бѣжитъ пароходъ.... Вотъ на желтыхъ, сы- пучихъ пескахъ обширныя слободы сливаются въ одно непрерывное селенье.... Дома все большіе двухъ-этажные, за ними дымятся заводы, а дальше въ густомъ желтосѣ- ромъ туманѣ виднѣются огромныя кирпичныя зданія, надъ ними высятся церкви, часовни, минареты, китайскія ба- шенки.... Рѣки больше не видать впереди — сплошь за- ставлена она несчетными рядами разновидныхъ судовъ.... Направо по горамъ и по скатамъ раскинулись сады и зданія большаго стариннаго города.

— 88 —

Одно за другим вспоминается не могущей заснуть
Дунѣ. Вспоминается тѣснота, шумъ и блескъ, что испу-
гали ее на ярманкѣ. Все вспоминается — и пароходъ, и
берега Оки, и бабы, перебѣзжавшія за рѣку къ коровуш-
камъ — но почему-то все сливается съ памятью о Петрѣ
Степанычѣ. Его образъ то и дѣло передъ душевными
очами Дуни. То вдруг вышелъ онъ изъ береговыхъ ку-
стовъ, то перерѣзываетъ рѣку въ легкой лодочкѣ, то вхо-
дить въ ея каюту, то съ яростью отталкиваетъ Армянина,
когда тотъ нагнулся было къ ней и, крѣпко обнявъ, хо-
четъ цѣловать ее... Вотъ онъ выводитъ ее изъ тѣсной
толпы, ведетъ въ какой-то садъ, она оглядывается, а это
ихъ садъ, вотъ ея грядки, вотъ ея цвѣточки, вотъ и рас-
крашенная узорчатая бесѣдка, гдѣ каждый день сидитъ
она съ работой либо съ книжкой въ рукахъ... Онъ зов-
ветъ ее въ бесѣдку... Робко и медленно идетъ она на
зовъ, но — не стало ни его, ни бесѣдки, стоитъ прилавокъ
съ яшмами, аметистами, а тутъ и Армянинъ съ офице-
ромъ... они хватаютъ ее, куда-то тащатъ... Какая-то
невѣдомая Дунѣ барыня, вся въ черномъ, тощая, блѣдная
спѣшить къ ней издали... Все кружится въ глазахъ Дунь,
все туманится, все кроется мракомъ, за ней гонятся ка-
кія-то чудовища съ огненными глазами, чарующіе огнен-
ные взоры черной барыни ровно насквозь пронизываютъ
страдающую дѣвушку, но вдали въ слабо мерцающемъ
свѣтѣ — онъ. Хочетъ Дуня бѣжать къ нему, но не мо-
жетъ отдѣлить ногъ отъ земли, точно пр просли онѣ, а
черная барыня и страшныя чудища ближе и ближе... и
опять все кружится, опять все темнѣеть....

Снявъ сапоги, въ однихъ чулкахъ Марко Данилычъ,
всю ночь проходилъ взадъ и впередъ по сосѣдней гор-
ницѣ, чутко прислушиваясь къ тяжелому, прерывистому

— 89 —

дыханью дочери и при каждомъ малѣйшемъ шорохѣ за-
глядывая въ щель недотвorenной двери.

На другой день Дуня поздно поднялась съ постели
совсѣмъ здоровая. Сіяль Марко Данилычъ, обрадовалась
и Дарья Сергѣвна.

— Говорила я, что съ сглазу,— разливая чай, сказала
она. — Моя правда и вышла: вечоръ спрыснула ее да во-
дицей съ уголька умыла, и все какъ рукой сняло.... Вотъ
Дунюшка теперь у насъ и веселенькая, и головка не бо-
литъ у ней.

Но Дуня вовсе не была веселенькою. Улыбалась, ла-
скалась она, и къ отцу и къ названной тетѣ, но нѣтъ,
нѣтъ, да вдругъ и задумается, и не то тоской, не то за-
ботой подернется миловидное ея личико. Замолчтъ,
призадумается, но только на минуту. Потомъ вдругъ
будто очнется изъ забытья, вскинетъ лазурными очами на
Марка Данилыча и улыбнется ему кроткой, ясной улыбкой.

— Что жь, Дунюшка, поѣдемъ что ли сегодня на яр-
манку? спросилъ онъ, допивая пятый или шестой ста-
канъ чаю.

— Нѣтъ, тятя, за чѣмъ же? Лучше я съ тетей по-
спжу, отвѣтила Дуня.

— Съ тетей-то и дома насидѣлась бы, молвилъ Марко
Данилычъ.—Коль на мѣстѣ сидѣть, такъ не за чѣмъ было
и на ярманку ёхать?... Не на то привезена, чтобъ вза-
перти сидѣть. Людей надо смотрѣть, себя показывать.

— Что мнѣ показывать себя? Узоры что ли на мнѣ?
улыбнулась Дуня.

— Какъ за чѣмъ? тоже улыбнулся Смолокуровъ. —
Знали бы люди да вѣдали, какова у меня дочка выросла:
не уродъ, не ряба, не хрома, не кривобокая.

— 90 —

— Что-то ты, тятенька? зардѣвшись молвила Дуня. — Нéшто ты меня ровно товаръ какой привезъ на ярманку продавать?...

— А почему знать, что у насъ впереди улыбнулся Марко Данилычъ. — Думаешь, у Макарья дѣвичьяго товара не бываетъ? Много его въ привозѣ.... Кажный годъ со всѣхъ концовъ купецкихъ дѣвицъ возятъ къ Макарью невѣститься.

Поникла Дуня головкой и, глубоко вздохнувъ, замолчала.

— Отовсюду купцы дочерей да племянницъ сюда привозятъ, шут. шиво продолжалъ Смолокуровъ. — И господа тоже, вотъ и я тебя привезъ.... Товаръ у меня безъ обману, первый сортъ!... Глянь-ка въ зеркало — правду ль я говорю?...

Кто-то кашлянулъ въ сосѣдней горницѣ. Выглянулъ туда Марко Данилычъ.

— Добро пожаловать, весело сказалъ онъ. — А мы еще за чаемъ. Съ дороги, должно-быть, долгонько признаться пропнали.... Милости просимъ, пожалуйте сюда!

И ввелъ Петра Степаныча въ ту комнату, гдѣ Дуня съ Дарьей Сергѣвной за чаемъ сидѣли.

Обѣ встали, поклонились. Дуня вспыхнула, но глаза просияли: Дарья Сергѣвна зорко на нее посмотрѣла.

— Садитесь-ка къ столику, Дарья! Сергѣвна, да чайку плесните дорогому гостю. Подвинь-ка, Дунюшка, крендельки-то сюда и баранки сюда же. Аль можетъ-быть, московскаго калача желаете? ласково говорилъ Смолокуровъ, усаживая Петра Степаныча.

— Напрасно безпокоитесь, отвѣчалъ Самоквасовъ, — я ужъ давно отпилъ.

— Оть чаю, сударь, не отказываются, молвилъ Марко Данилычъ, — особенно здѣсь, у Макарья. Здѣсь вѣдь самый главный чайный торгъ. Ну какъ дѣла? Расторговались ли?

— Да вѣдь я безъ дѣла здѣсь, Марко Данилычъ,

— 91 —

такъ попўсту проживаю. Покамѣстъ не отдѣленъ, дѣ-
ловъ своихъ у меня нѣтъ, и за чужими напослѣдяхъ
что-то не охота и время-то терять.

— Не чужія кажись бы дѣла-то? молвилъ Марко
Данилычъ.

— Въ Ярославлѣ послѣдню дядину порученность вы-
полнилъ — такой у насъ уговоръ былъ, отвѣтилъ Само-
квасовъ.

— Раздѣлъ-отъ скоро ли? немножко помолчавъ, спро-
силъ Марко Данилычъ.

— Да вотъ послѣ Макарья, отвѣтилъ Петръ Степа-
нычъ. — Сведетъ дядя годовые счета, тогда и раздѣлимся.

— Тпмоей-отъ Гордѣчъ пріѣдетъ на ярманку?

— Ко второму Спасу, нéхотя отвѣтилъ Петръ Степа-
нычъ. — Нельзя ему не пріѣхать, разсчеты тоже надо све-
сти, долги кой-какіе собрать.

— Платежи-то, говорятъ, нонѣ будутъ тугоньки, замѣ-
тилъ Смолокуровъ.

— Толкуютъ, что не больно подходящіе, разсѣянно
отозвался Самоквасовъ.

— А покончивши съ дяденькой, какъ располагаете?...
Рыбкой не займётесь-ли? съ улыбкой спросилъ гостя Марко
Данилычъ.

— Не знаю еще какъ вамъ сказать.... Больно ужь
вы меня тогда напугали, въ Комаровѣ-то, отвѣтилъ Петръ
Степанычъ. — Не совладать кажись съ такимъ дѣломъ....
Не привычно....

— Напрасно такъ говорите, покачивая головой, ска-
залъ Смолокуровъ. — По нонѣшнему времени эта ком-
мерція самая прибыльнá — цѣны, что ни годъ, все выше
да выше, особливо на икру. За границу, слышь, много
ее пошло, потому и дорожаетъ.

— Рыбы-то, сказываютъ, меньше стало, замѣтилъ

— 92 —

Петръ Степанычъ. — Переводится. Пароходы что-ли ее, слышь, распугали.

— Какъ на это сказать? раздумчиво отозвался Марко Данилычъ. — Красной рыбы точно что меньше стало. Отъ пароходовъ ли это, отъ другаго ли чего — Богъ ее знаетъ. А частиковой не выловишь. Отъ Царицына по воложкамъ да по ильменямъ ¹) страсть ее чтò, а ниже Астрахани и того больше. У меня хоть на ватагахъ взять — ловы нмѣю большіе, а развѣ съ осетра аль съ бѣлужины главную пользу получаю? Не было бы частикү, все бы рыбное дѣло хоть брось. Первое дѣло судакъ, да еще вотъ бѣшенка пошла теперь въ ходъ ²). Вечоръ справлялся, красной рыбы: осетра, бѣлуги, севрюги да икры съ балыками всего-то сотъ на шесть тысячъ на Гребновской наберется, а частику больше трехъ милліоновъ.

— Все это такъ.... Однако для меня все-таки рыбная часть не къ рукѣ, Марко Данилычъ, сказалъ Самоквасовъ. — Нѣтъ, какъ Богъ дастъ отдѣлюсь, такъ прежнимъ торгомъ займусь. Съ чего прадѣдушка зачиналъ, того и я придержусь — сальцомъ да кожицей промышлять стану.

— Заводи-то какъ подѣлите? Вѣдь ихъ въ разны руки нельзя, спросилъ Смолокуровъ.

— Какъ-нибудь да подѣлимъ, молвилъ Петръ Степанычъ. — Я и на то пожалуй буду согласенъ, чтобъ деньгами за свою часть въ заводахъ получить.... Новы бы тогда построплъ....

¹) Воложка — рукавъ Волги. Ильмень — озеро, образующееся отъ разлива вешней воды, съ берегами поросшими камышомъ, тростникомъ и мокрою порослью. Озеромъ на нпзовыѣ Волги зовутъ только соленое, прѣсноводному пля — ильмень.

²) Рыба *Cypripus cultratus*, иначе — волжская сельдь. Ея множество. Прежде считали рыбу эту вредною, стали ловить небольше сорока летъ тому назадъ.

— 93 —

— Въ Казани же?

— Нѣтъ, по нонѣшнимъ обстоятельствамъ съ саломъ сходнѣй будетъ въ Самарѣ устроиться.... Кожей покалуй можно на старомъ попелищѣ, отвѣтилъ Самоквасовъ.

— Давай Богъ, давай Богъ! радушно промолвилъ Марко Данилычъ. — А по мөему чего бы лучше выбная часть.... Коммерція эта завсегда съ барышомъ! Право.

— Нѣтъ ужъ увольте, Марко Данилычъ, съ улыбкой отвѣтилъ Петръ Степанычъ. — По моимъ обстоятельствамъ это дѣло совсемъмъ не подходящее. Ни привычки нѣтъ, ни сноровки. Какъ всего, чтò по Волгѣ плыветъ, не переймешь, такъ и торговъ всѣхъ въ однѣ руки не заберешь. Чего добраго, зачавши новаго искать, старое пожалуй потеряешь. Что тогда будетъ хорошаго?

— Ну, какъ знаете, съ небольшой досадой молвилъ Смолокуровъ и, вставъ со стула, къ окну подошелъ.

— Батюшки свѣты! Никакъ Зиновій Алексѣичъ?... вскрикнулъ онъ, чуть не до половины высунувшись изъ окошка!... Онъ и есть! Вотъ не чаялъ-то!

И подойдя къ двери, кликнулъ корридорнаго.

— Слушай-ка, другъ любезный, добѣги пожалуста до крыльца — тутъ сейчасъ купецъ подъѣхалъ, высокій такой, широкоплечій, синій сертукъ, сѣда борода. Узнай, голубчикъ, не Доронинъ ли это Зиновій Алексѣичъ. Пожалуста, сбѣгай поскорѣе.... Ежели Доронинъ, молви ему: Марко молъ Данилычъ Смолокуровъ зоветъ его къ себѣ.

— Да они у насъ въ гостиницѣ стоятъ, сказалъ корридорный. — Другу недѣлю здѣсь проживаютъ. Въ двадцать первомъ и въ двадцать второмъ номерѣ, отъ васъ черезъ три номера. Съ семействомъ приѣхали.

— Какъ? И съ семействомъ? вскликнулъ Марко Данилычъ. — II съ женой и съ дочками?

— 94 —

— Такъ точно-съ, и съ супругой съ ихней и съ двумя барышнями.

— Спаспбо, любезный. На-ка тебе.

И вынувъ изъ кармана какую-то мелочь, сунулъ ее корридорному; тотъ молча поклонился и тотчась спросилъ:

— Еще чего не потребуется ли вашему степенству?

— Нѣтъ, покамѣстъ, кажись, ничего... А вотъ чтò: зайди-ка ты къ Зиновью-то Алексѣичу, молви ему, что и я у васъ же присталъ.

— Слушаю-съ, сказалъ корридорный и полетѣлъ вонъ изъ горницы, ухарски размахивая руками.

— Вотъ тебе, Дунюшка, и подруги, молвилъ Марко Данилычъ, весело обращаясь къ дочери. — Зиновій Алексѣичъ великій мнѣ пріятель. Хозяюшка его, Татьяна Ан-древна, женщина стоющая, дочки прекрасрасныя. Скром-чыя, разумныя, меньшая-то ровесница тобѣ никакъ будетъ, а большенькая годомъ либо двумя постарше... Вотъ ужо ознакомитесь... Сегодня же надо будетъ повидаться съ ними.

— Какой это Доронинъ? спросилъ Петръ Степанычъ. — Не пзъ Волжска ли?

— Волжской, подтвердилъ Смолокуровъ. — Пшеномъ торгуетъ. А нешто вы его знаете?

— Большаго знакомства не имѣлъ, а кой у кого встрѣ-чались, отвѣтилъ Петръ Степанычъ. — Мельница еще у него на Иргизѣ, какъ разъ возлѣ нѣмецкихъ колоній.

— Самый онъ и есть, молвилъ Марко Данилычъ. — Зиновій Алексѣичъ допрежь и самъ-отъ на той мельницѣ жилъ, да вотъ годовъ ужъ съ пятокъ въ городу домъ себѣ поставилъ. Важный домъ, настоящій дворецъ. А ужъ въ домѣ — такъ чего, чего нѣтъ...

— Съ большинъ, значитъ, капиталомъ? спросилъ Са-моквасовъ.

— Съ порядочнымъ, кивнувъ въ бокъ головой и

— 95 —

слегка наморщивъ верхнюю губу, сказалъ Смолокуровъ. —
По тамошнимъ мѣстамъ онъ будетъ изъ первыхъ. До Са-
пожниковыхъ далёко, а деньги то же водятся. Этто какъ-то
они, человѣкъ съ десятокъ, складчіну было сдѣлали, да
на складочны деньги стеариновый заводъ завели. Не пошло.
Однѣ только пустыя затѣи. Другіе-то, что съ Зиновьемъ
Алексѣичемъ въ доляхъ были, хошь кошель черезъ плечо
вѣшай, а онъ ничего, ровно блоха его укусила.

— Много въ Волжскѣ-то такихъ богачей? спросилъ
Самоквасовъ.

— Есть, отвѣтилъ Марко Данилычъ. — Супротивъ та-
кихъ, каковъ былъ Злобинъ аль теперь Сапожниковъ, нѣтъ,
а вотъ хоть бы Зиновья Алексѣича взять — человѣкъ со-
стоятельный, по всей Волгѣ извѣстенъ.

Такіе разговоры вели межь собой Марко Данилычъ
съ Самоквасовымъ часа два, если не больше. Убрали чай,
Дарья Сергѣвна куда-то вышла, Дуня сѣла въ сторонкѣ
и принялась вязать шелковый кошелекъ, изрѣдка вски-
дывая глазами на Петра Степаныча. Въ мужскіе разго-
воры дѣвицѣ вступать не слѣдъ, оттого она и молчала.
Петръ Степанычъ и радъ бы словечкомъ перекинуться
съ ней, да тоже нельзя — не водится.

За то его карія очи были рѣчисты. Каждый украдкою
брошенный на Дунюшку взоръ приводилъ ее въ смущенье.
Отъ каждаго взгляда сердце у ней ровно вздрагивало, а
потомъ сладостно такъ трепетало.

Когда Петръ Степанычъ собрался домой, простившись
со Смолокуровымъ, поклонились онъ Дунѣ. Та молча при-
встала, слегка наклонила головку и взглянула на него та-
кими сіяющими, такими ясными очами, что г.губоко вздох-
нулось добру молодцу, и голубемъ встрепенулось ретивое
его сердце.

— 96 —

— Такъ вы заходите же къ намъ, когда удосужitetесь... Посидимъ, покалякаемъ. Оченно будемъ рады, провожая гостя, говорилъ Марко Данилычъ. — По ярманкѣ бы вмѣстѣ когда погуляли, Зиновья Алексѣича въ комнатію прихватили бы... Милости просимъ, мы люди простые, и жалуйте къ намъ по просту, безъ чиновъ.

Вышелъ Петръ Степанычъ, а Марко Данилычъ, пройдясь по комнатѣ, молвилъ вполнеоса:

— Важный парень! И съ достаткомъ!

Быстро вскинула глазами на отца Дуня и тотчасъ ихъ опустила. Кошелекъ что-ли не вязался, петли путались что-ли.

— Ты чтò? чуть улыбнувшись, спросилъ ее отецъ.

— Ничего, едва слышно промолвила Дуня и пристально стала влядываться въ работу.

Марко Данилычъ вышелъ изъ комнаты.

## ГЛАВА ПЯТАЯ.

На низовыхъ и каспійскихъ ¹) промыслахъ рыбу такъ солять: Въ «крутой» разсолъ бузуна ²) кладутъ рыбу, а послѣ ея посола свѣжаго разсола не заводятъ. Прибавятъ въ старый разсолъ немного соли да нальютъ туда водицы, въ томъ и солятъ новую рыбу. Такой разсолъ, называемый «тузлукомъ», держатъ во все время посола, и каждый разъ, когда надобно класть свѣжую рыбу, привабляютъ воды и соли. Отъ того коренная рыба скоро «доспѣваетъ», отъ того и дѣлается она такимъ товаромъ, который никакъ нельзя причислить къ разряду благовон-

¹) Низовыми называются въ Волгѣ, каспійскими — въ морѣ.

²) Озерная самосадочная соль.

— 97 —

ныхъ. Хоть въ сосѣднихъ озёрахъ бузуну въ вѣкъ не
изсчерпать, но соль обложена большой пошилий, а во-
ровать ее не всегда легко. Оттого рыбнымъ промышлен-
никамъ и нѣтъ разсчета для каждого посола сѣжій раз-
солъ заводить. (Опять же рыбу, какъ ни посоли, всю
съѣдятъ, товаръ на рукахъ не останется; сѣрому человѣку
та только рыба и лакома, что хорошо доспѣла, маленько
значитъ пованиваетъ.

Когда рыбный караванъ приходитъ къ Макарью, ста-
вятъ его вверхъ по рѣкѣ, на Гребновской пристани ¹)
подальше ото всего, чтобъ не вѣяло на ярманку и на дру-
тіе караваны душкомъ «коренной». Баржи разставляются
въ три, либо въ четыре ряда, глядя по тому сколь ве-
ликъ привозъ. На караванъ ѣздятъ только тѣ, кому дѣло
до рыбы ѣсть. Поглядѣть на вонючіе рыбные склады въ
нѣсколько милліоновъ пудовъ изъ одного любопытства
никто не поѣдетъ — это не чай, чтобі горами наваленъ
вдоль Сибирской пристани.

Цѣлый рядъ баржей стоялъ на Гребновской съ рыбой
Марка Данилыча; запоздалъ маленько въ пути караванъ
его, отъ того и стоялъ онъ позадь другихъ, чуть не у
самаго стержня Оки. Хозяева обыкновенно каждый день
называютъ на Гребновскую пристань.... У прорѣзей ²),
чтo стоять возлѣ ярманочнаго моста, гребцы на косной
со Смолокуровскаго каравана ждали Марка Данилыча.
Въ первый еще разъ пыллъ онъ на свой караванъ.

Величаво и медленно спустился по ступенькамъ съ
моста на плашкотъ Марко Данилычъ, молча усѣлся на
коверъ, разостланный на середней лавочке лодки, слегка
приподнялъ картузъ въ отвѣтъ на привѣтствіе гребцовъ,

1) Гребновская пристань на лѣвомъ берегу Оки выше Желѣзной.

2) Садки съ живой рыбой.

НА ГОРАХЪ. І.

7

— 98 —

разодѣтыхъ на его счетъ въ красныя кумачевыя рубахи
и съ шляпами на головахъ, украшенными алыми лентами.
Въ пути молчалъ Смолокуровъ, когда удалые гребцы,
бойко, рѣдко, но за разъ, будто по командѣ, взмахивали
веслами и легкая косная быстро неслась по стержню Оки,
направляя путь къ Гребновской пристани. Молчить хо-
зяинъ, молчать и гребцы, знаютъ они, что безъ нужнаго
дѣла заводить разговоры съ Маркомъ Данилычемъ только
прогнѣвлять его. Суровъ, нерѣчистъ бывалъ онъ съ под-
начальными... Поглядѣть на него въ косной аль потомъ
въ караванѣ, повѣрить нельзя, чтобъ этотъ сумрачный,
грозный купчина былъ тотъ самый Марко Данилычъ, что
дó свѣту вплоть, въ однихъ чулкахъ проходилъ по гор-
ницѣ, отпрая слезы при одной мысли объ опасности нѣжно
любимой Дуни.

Поцѣзжаетъ къ каравану Марко Данилычъ. Издали
узналъ косную и своего хозяина главный его прикащикъ,
длинный, сухой, сильно оспой побитый, Василій Θадѣевъ.
Былъ онъ въ длиннополомъ, спереди насквозь просален-
номъ нанковомъ сертукѣ, съ бумажнымъ плátомъ на
шеѣ — значитъ не по древнему благочестію; пстый старо-
вѣръ плátа на шею ни за что не вздѣнетъ, то фряжскій
обычай, святыми отцами не благословенный. Увидавъ
подъѣзжавшаго хозяина, Θадѣевъ стремглавъ бросился въ
размалеванную разными красками казенку, ¹) стоявшую
въ видѣ бесѣдки на кормовой части крайней баржи. Тамъ
наскоро порывшись въ разложенныхъ по столу бумагахъ,
взялъ одну и подошелъ къ трапу, ожидая подъѣзда Марка
Данилыча.

— Хозяинъ плыветъ! мимоходомъ молвилъ тоцману

¹) Рубка или каютъ на рѣчномъ судьѣ, въ ней живетъ хозяинъ
или прикащикъ, хранятся деньги, паспорты и разныя бумаги.

— 99 —

Василій Өадțевъ. Тотъ бѣгомъ въ казенку на второй баржѣ и тамъ наскоро вздѣлъ красну рубаху, чтобъ достойнымъ образомъ встрѣтить впервые пріѣхавшаго на караванъ такого хозяина, чтò любить хорошій порядокъ, любитъ его во всемъ отъ мала до велика. Пробѣгая къ казенкѣ, лоцманъ повѣстилъ проходившаго мимо водолива о пріѣздѣ хозяина и тотчасъ на всѣхъ восьми баржахъ Смолокуровскаго каравана раздались голоса:

— Хозяинъ плыветъ! Смолокуровъ! Крѣши трапъ-отъ ладнѣе!... Эй, ну вы, ребята, вылѣзай на волю! Хозяинъ!

И полѣзли рабочіе на палубы изъ одной мурьп, ¹) изъ другой, изъ третей, на всѣхъ восьми баржахъ полѣзли на верхъ и становились вдоль бортовъ посмотрѣть-поглядѣть на хозяина. Никто изъ рабочихъ еще не видывалъ его, а ужъ всѣ до единаго были злы на него. Четвертый день, какъ они поставили баржи въ пристани какъ слѣдуетъ, но несмотря на мольбы, просьбы, крики, брань и ругань, не могутъ получить заслѣженныхъ детейъ отъ Василья Өадѣева. На томъ уперся прикащикъ, что покамѣсть самъ хозяинъ баржей не осмотритъ, ни одному рабочему онъ конейки не дастъ.

Подъѣхалъ Смолокуровъ, лоцманъ съ водоливомъ подали трапъ на косную и приняли подъ руки поднимавшагося хозяина. Почтительно снявъ картузъ, Василій Өадѣевъ молча подалъ ему «лепортицію». Молча и Марко Данилычъ просмотрѣлъ ее, и медленными шагами пошелъ вдоль по палубѣ. На всемъ караванѣ примолкли: и лоцмана и водоливы, и рабочій людъ, всѣ стояли безъ шапокъ.... Напередъ повѣстилъ Василій Өадѣевъ всѣхъ, кто не зна-

¹) Мурья — трюмъ, пространство между грузомъ я палубой, гдѣ укрываются бурлаки во время непогоды и гдѣ у нихъ лежитъ лишня одежда и другой скарбъ.

7*

— 100 —

валъ еще Марка Данилыча, что у него на глазахъ горло
зря распускать не годится, и пока не велитъ онъ головы
крыть, стой безъ шапокъ, потому что любить почетъ и
блюдеть порядокъ во всемъ.

— Былъ кто за рыбой? отрывисто спросилъ Василья
Өадѣева Смоловуровъ, не поднимая глазъ съ бумаги и
взглядомъ даже не отвѣчая на отдаваемые со всѣхъ сто-
ронъ ему поклоны.

— Вечорашній день отъ Маркеловыхъ пріѣзжали, по-
добострастно отвѣтилъ прикащикъ.

— Ну?

— Дешевенько-съ, вертя указательными пальцами и
вскидывая плутовскими взглядами на хозяина, молвилъ
Василій Өадѣевъ.

— По чемъ?

— Девять гривень судакъ, два съ четвертью корен-
ная, другихъ сортовъ не спрашивали.

— Жирно будетъ, сквозь зубы продѣилъ Марко Да-
нилычъ, не глядя на прикащика и сунулъ въ карманъ
его «лепортицію»

— Ладно ль пароходъ-отъ поставили? насупясь спро-
силь у прикащика Марко Данилычъ.

— Какъ слѣдуетъ-съ, отвѣчалъ Василій Өадѣевъ, су-
дорожно вертя въ рукахъ синій бумажный платокъ.

— Много ль народу на немъ?

— Капитанъ, лоцманъ, водоливъ да пять человѣкъ
рабочихъ.

— Разсчитаны?

— По день прихода разсчитаны-съ.

— Которо мѣсто пароходъ поставили?

— Къ низу, съ самаго краю. ¹)

¹) Когда баржи съ грузомъ поставятъ на мѣсто въ Гребновской

— 101 —

— Дляче такъ далеко?

— Ближе-то водяной не пускаетъ, тамъ дескать мѣ-
сто для пассажирскихъ, а вамъ, говоритъ, гдѣ ни стоять —
все едино....

— Все едино! Извѣстно имъ все едино, ихни же сол-
даты крайни пароходы обкрадываютъ.... Трехъ рабочихъ
еще туда поставь, карауль бы былъ безсмѣнный: день и
ночь караулили бы

— Слушаю-съ, молвить Василий Оадьевъ.

По доскамъ, полокеннымъ съ борта на бортъ, пе-
решли на вторую барку.

— На баркахъ много ль народу? спросилъ Марко
Данилычъ, быстро оглядывая все, что ни лежало на па-
лубѣ.

— Сто двадцать восемь человѣкъ, отвѣтилъ Оадьевъ
и сдержанно кашлянулъ въ сторону, прикрывая ротъ ла-
дою.

— Денегъ въ пути давалъ?

— Помаленьку иные получали, отвѣчалъ прикащикъ.

— Для чего?

— Надобности кой-какія бывали.... у нихъ.... запи-
наясь отвѣчалъ прикащикъ. — У кого обувь порвалась, кому
рубаху надо было справить.... Не помногу давано-съ.

— Баловство! недовольно промолвилъ Марко Дани-
лычъ.

— Пристанътъ, робко проговорилъ прикащикъ.

— Мало ль что пристаютъ! А тѣбѣ объ ихъ не слу-
шать. Дай имъ, чертямъ, поблажку, послѣ не справишься
съ ними.... Заборы-то записаны?

или въ другой какой-либо Макарьевской пристани, пароходы отводать
ва другую прястань ниже по течению Золги — подъ Кремль и подъ
Егорьевскій съѣздъ. Это дѣлается для безопасности отъ огня

— 102 —

— Какъ же-съ! Всѣ въ книгѣ значатся, и съ ихними расписками.

— Лепорицу объ этомъ готовь.

— Слушаю-съ.

И перешли на третью баржу.

Грязный, кудластый щенокъ выскочилъ изъ казенки. Съ ласковымъ визгомъ и радостнымъ бреханьемъ, быстро вертя хвостикомъ и припадая всѣмъ тѣломъ къ полу, бросился онъ къ ногамъ вступившихъ на палубу.

— Кто смѣлъ въ караванѣ собакъ разводить? грозно вскрикнулъ Марко Данилычъ, изо всей силы пихнувъ сапогомъ куташку. Съ жалобнымъ визгомъ взлетѣла сожаченка кверху, ударилась о полъ и, поджавъ хвостъ, прихрамывая, поплелась въ казенку.

— Чей песъ? продолжалъ кричать Смолокуровъ.

— Водолива, должно-быть, тихо, вполглоса промолвилъ Василій Θадѣевъ.

— Должно-быть! передразнилъ прикащика Марко Данилычъ. — Все долженъ знать, чтò у тебя въ караванѣ. И какъ могъ ты допустить на баржахъ псовъ разводить?... А?... Рыбу крали да кормили?... Гдѣ водоливъ?

Водоливъ немножко выдвинулся впередъ.

— Виноватъ, батюшка Марко Данилычъ, боязливо промолвилъ онъ, чуть не въ землю кланяясь Смолокурову. — Всего-то вчерашній день завелъ, тонулъ сердечный, жалко стало песнка — вынулъ его изъ воды... Простите великодушно!.. Виноватъ, Марко Данилычъ.

— То-то виноватъ!... Изъ твоей вины мнѣ не шубу шить! вскрикнулъ Смолокуровъ. — Что-бы духу ея не было.... Затъ бортъ, назадъ въ воду ее проклятую. Ишь чтò выдумали! Ахъ вы, разбойники!...

И обругавъ водолива, молча перешелъ съ Θадѣевымъ на четвертую баржу.

— 103 —

— Это судакъ? спросилъ Марко Данилычъ приказика.

— Перемь три баржи всѣ съ судакомъ-съ, молвѣть Василій Өадѣевъ.

— Съ соленымъ?

— Такъ точно-съ.

— Бѣшенка гдѣ?

— На пятой-съ.

— На четвертой чтò?

— Сушь.

— Вся?

— Вся-съ.

— Коренная гдѣ?

— На шестой бѣлужина съ северной, на седьмой осетёръ. Икра тоже на седьмой-съ, пробойки, жиры, мотоки.

— На восьмой значить ворвань? ¹)

— Такъ точно-съ.

Замолчали и молча прошли на другую баржу... Набрался тутъ смѣлости Василій Өадѣевъ, молвилъ хозяину:

— Разсчету рабочіе требуютъ Марко Данилычъ.

Промолчалъ, ровно не ему говорить, Марко Данилычъ.

— Галдятъ, четвертый дескать день простой идетъ, харчимся дескать понапрасну, работу у другихъ хозяевъ упускаемъ.

Опять промолчалъ Марко Данилычъ.

— Говорю пимъ, обождите немножко, вотъ молѣ хозяинъ подъѣдетъ, безъ хозяина, говорю, я не могу вамъ разсчетовъ дать, да и денегъ при мнѣ столько не имѣется, чтобы всѣхъ ублаготворить... И слушать не хотятъ-съ.... Вечоръ даже бунта чуть не подняли, насплу улестилъ пхъ, чтобы хоть до сегодняшняго-то дня обождали.

¹, Тюленій жаръ.