290

1815.

Посмотрите на это ужасное послѣдствіе войны, на груды
бѣдныхъ, тѣлъ, по которымъ обѣдутъ изСтупленные войны, пре-
стѣдуя матерей, прижавшихъ тренетныхъ младенцевъ къ персямъ.
своимъ:

Ogni cosa di strage era già pieno:
Vedeansi in mucchj e in monti i corpi avvolti.
Là i feriti su i morti; e qui giaciéno
Sotto morti insepolti egri sepolti.
Fuggian premendo i pargoletti al seno
Le meste madri co' capelli sciolti.
E'l predator di spoglie e di rapine
Carco, stringea le vergini nel crine.

«Всѣ мѣста преписонились убійствомъ. Груды и горы убіен-
ныхъ! Тамъ раненые на мертвыхъ. здѣсь мертвыми завалены
раненые; прижавъ къ персямъ младенцевъ, убѣгаютъ отчаянныя
матери съ раскиданными власами, и хищникъ, отягченный ограб-
ленными сокровищами, хватаетъ за власы дѣвъ устрашенныхъ».

Желаете ап видѣть поле сраженія, покрытое нетерпѣливыми
войнами,—картину единственную, величественную! Солнце про-
ливаетъ лучи свои на домину; все сияетъ: и оружіе разноцѣтное,
и стальные доспѣхи, и шлемы, и щиты, и знамена. Слова поэта
имѣютъ нѣчто блестяшнее, торжественное, и мы невольно воскли-
цаемъ съ нимъ: bello in sì bella vista anco è l'orrore.

Grande e mirabil cosa era il vedere
Quando quel campo e questo a fronte venne:
Come spiegate in ordine le schiere,
Di mover già, già d'assalire accenne.
Sparse al vento ondeggiando ir le bandiere,
E ventolar su i gran cimer' le penne:
Abitt, fregi, imprese, arme e colori,
D'oro e di ferro al sol lampi e folgori.

Sembra d'alberi deusi alta foresta
L'un campo e l'altro: di tant'aste abbonda.
Son tesi gli archi, e son le lance in resta:
Vibransi i dardi, e rotasi ogni fionda.
Ogni cavallo in guerra anco s'appresta:
Gli odj e'l furor del suo signor seconda:
Raspa, batte, nitrisce, e si raggira;
Gonfia le nari, e fumo e foco spira.

Bello in sì bella vista anco è l'orrore!

1815.

291

«Открылось великолепное и удивительное зрелище, когда оба войска выстроились одно противъ другаго, когда развернулись въ порядкѣ полчища, двигаться и нападать готовыя! Распущенныя по вѣтру знамена волнуются; на высокихъ гребняхъ шлемовъ перья колеблются; испещренныя одежды, вензели и цвѣты оружій, злато и сталь яркимъ блескомъ и сіяніемъ лучи солнечные отражаютъ.

«Въ густой и высокой лѣсъ сомкнулись копья: столь многочисленно и то, и другое вопнство! Натянуты луки, обращены копья, сверкаютъ дротики, пращи крутятся; самый конь жаждетъ кровавой битвы: онъ раздѣляетъ ненависть и гнѣвъ ожесточенного всадника, онъ роетъ землю, бьетъ копытами, ржетъ, крутится, раздуваетъ ноздри и дымомъ и пламенемъ пышетъ».

Но битва закипѣла, часъ отъ часу становится сильнѣе и сильнѣе. Въ сраженіи есть минуты рѣшительныя: я на опыѣ знаю, что онѣ не столь ужасны. Побѣдитель преслѣдуетъ, побѣжденный убѣгаетъ; и тотъ, и другой увлекаются примѣромъ товарищей своихъ, и тотъ, и другой заняты собою. Но минута ужасная есть та, когда оба войска, послѣ продолжительнаго и упорнаго сопротивленія, истощивъ всѣ усилия храбрости и искусства войскаго, ожидаютъ рѣшительнаго конца—побѣды или пораженія, когда всѣ гласы, всѣ громы солюются во едино и составятъ что-чutto мрачное, неопредѣленное и безпрестанно возрастающее. Эту минуту поэтъ описываетъ съ необыкновенною вѣрностью:

Così si combatteva: e 'n dubbia lance
Col timor le speranze eran sospese.
Pien tutto il campo è di spezzate lance,
Di rotti scudi et di troncato arnese:
Di spade ai petti, a le squarciate pance
Altre confitte, altre per terre stese:
Di corpi altri supini, altri co' volti,
Quasi mordendo il suolo, al suol rivolti.

Giacè il cavallo al suo signore appresso:
Giacè il compagno appo il compagno estinto:
Giacè il nemico appo il nemico; e spesso
Sul morto il vivo, il vincitor sul vinto.

19*

292

1815.

Nou v'è silenzio, e non v'è grido espresso:
Ma odi un non so che roco e indistinto:
Fremiti di furor, mormori d'ira:
Gemiti di chi langue e di chi spira.

L'arme, che già sì liete in vista foro,
Faceano or mostra spaventosa e mesta.
Perduti ha i lampi il ferro, e i raggi l'oro,
Nulla vaghezza ai bei color' più resta.
Quanto apparia d'adorno e di decoro
Ne' cimieri e ne' fregi, or si calpesta.
La polve ingombra ciò ch'al sangue avanza:
Tanto i campi mutata avean sembianza ¹).

«Такъ матовало воинство съ равнымъ страхомъ и надеждою.
Все поле завалено преломленными коньями, разбитыми лицами и
доступами. Мечи возлились въ грудь, въ прободенные нанцыри;
пыные по земля разметаны. Здѣсь трупы, лицъ поверенные въ
прахъ, тамъ трупы, лицомъ обращенные къ солнцу.

«Лежить конь беззъ всадника, лежить товарищъ беззъ без-
дыханнаго товарища, лежить врагъ беззъ врага своего, и часто
мертвый на живомъ, побѣдитель на побѣднемомъ. Нѣтъ молча-
нія, иѣтъ криковъ явственныхъ, но спышнѣе иѣто мрамное,
глухое — клики отчаянія, гласы гнѣва, воздыханія страшныхъ лицъ
воинъ умирающихъ.

«Оружіе, дотоѣ прятное взорамъ, являетъ зрѣніе ужасное
и нячевное. Утратила беззъ и лучь свои гладкая стать. Утра-
тили красоту свою разноцѣнные доспѣхи. Богатые шлемы, пре-
красныя латы въ прахъ погами попраны. Все покрыто пылью
и кровью: стонъ ужасно премѣнилось воинство!» ²)

¹) Въ сихъ трехъ октавахъ безсмертный Тассъ превзошелъ себя. Здѣсь полная картина. Ничего лишняго, ничего патянутаго, сверхъестественнаго.

Non v'è silenzio, non v'è grido espresso,
и гри слѣдующіе стиха живописны. Въ послѣдней октавѣ сихотворецъ повторяетъ всѣ подробности и кончить какъ мастеръ:

Tanto i campi mutata avean sembianza.

²) Сія картина поля сраженія напоминаетъ намъ прекрасные стихи. Юмоно-
сова:

Различнымъ образомъ поверены тѣла:

Иной съ размаху мечъ занесъ на сопостата,

1815.

293

Мы не можемъ останавливаться на всѣхъ красотахъ Освобожденнаго Іерусалима: ихъ множество! Прелестный эпизодъ Армины, смерть Клоринды, Армидины сады и едипоборство Танкреда съ Аргантомъ, кто читалъ васъ безъ восхищенія? Вы останетесь незабвенными для сердецъ чувствительныхъ и для любителей всего прекраснаго! Но въ поэмѣ Тассовой есть красоты другаго рода, и на нихъ должно обратить вниманіе поэту и критику. Описаніе правовъ народныхъ и обрядовъ вѣры есть лучшая принадлежность эпопеи. Тассъ отличился въ ономъ. Съ какимъ искусствомъ изображалъ онъ нравы рыщарей, ихъ великолушіе, смиреніе въ побѣдѣ, неимовѣренную храбрость и набожность! Съ какимъ искусствомъ приводитъ онъ крестовыхъ воиновъ къ стѣнамъ Іерусалима! Они горятъ нетерпѣніемъ увидѣть священные верхи Града Господня. Издали воинство привѣтствуетъ его безпрерывнымъ восклицаніями, подобно мореплавателямъ, открывшимъ желаній берегъ. Но вскорѣ священный страхъ и унынѣ смѣняютъ радость: никто безъ ужаса и сокрушенія не дерзаетъ взглянуть на священное мѣсто, гдѣ Сынъ Божій искупилъ человѣчество страданіемъ и вольною смертію. Главы и ноги начальниковъ обнажены, все воинство послѣдуетъ ихъ примѣру, и гордое чело рыщарей смиряется предъ Тѣмъ. Кто располагаетъ по волѣ и побѣдою, и лаврами, и славою земною, и царствомъ неба. Такого рода красоты, суровыя и важныя, почерпнуты въ нашей религіи: древніе ничего не оставили намъ подобнаго. Всѣ обряды вѣры, всѣ страшныя танства обогатили Тассову поэму.—Ринальдо вырывается изъ объятій Армиды; войско встрѣчаетъ его стѣ радостными восклица-

Но прежде прободенъ, удара не скончалъ.
Иной, забывъ врага, прельщался блескомъ зрата,
Но мертвый на корысть желанную упалъ.
Иной, отъ сильнаго удара убѣгая,
Стремглавъ на пизъ слетѣлъ и стонетъ подъ конемъ;
Иной пронзенъ угасъ, противника пронзая:
Иной врага повергъ и умеръ самъ на немъ.

Самъ тимъ мимоходомъ для стихотворцевъ, какую силу получаютъ самыя обыкновенныя слова, когда они поставлены на своемъ мѣстѣ.

294

1815.

ніями. Юный витязь бесѣдуетъ снова съ товарищами о войнѣ, о чудесахъ очарованнаго лѣса, которые онъ одинъ можетъ разрушить; но простой отшельникъ Петръ совѣтуетъ рыцарю исповѣдью очиститься отъ заблужденій юности прежде, нежели онъ приступитъ къ совершенію великаго подвига. «Сколько ты обязанъ Всевышнему!» говоритъ онъ.—«Его рука спасла тебя; она спасла заблуждшую овцу и причислила ее къ своему стаду. Но ты покрытъ еще тиною міра, и самыя воды Нила, Гангеса и океана не могутъ очистить тебя: одна благодать совершитъ сіе». Онъ умолкъ, и сынъ прелестной Софіи, сей гордый и нетерпѣливый юноша, повергается къ стопамъ смиреннаго отшельника, исповѣдуетъ ему прегрѣшенія юности своей и, очищенный отъ оныхъ, идетъ безтрепетно въ лѣса, исполненные очарованій волшебника Исмена.—Годофредъ, желая осадить городъ, приготовляетъ машины, стѣнобитныя орудія; но строгій Петръ является въ шатеръ къ военачальнику. «Ты приготовляешь земныя орудія», говоритъ онъ набожному повелителю,—«а не начнаешь, отколѣ надлежить. Начало всего на небѣ. Умоляй ангеловъ и полки святыхъ, подай примѣръ набожности войску!» И на утро отшельникъ развѣвается страшное знамя, въ самомъ раю почитаемое; за нимъ слѣдуетъ ликъ медленнымъ шагомъ; священнослужители и войны (соединившіе въ рукѣ своей кадильницу съ мечемъ), Гвильемъ и Адимаръ заключаютъ шествіе лика; за ними Годофредъ, начальники и войско безоруженное. Не слышно звуковъ трубы и гласовъ бранныхъ, но гласы молитвы и смиренія:

Te Genitor, te Figlio equale al Padre,
E te, che d'ambo uniti amando spiri,
E te d' uomo, e di Dio Vergine Madre
Invocano propizia ai lor desiri, e pr. e pr.

Такъ шествуетъ поющее вопинство, и гласы его повторяютъ глубокія долины, высокіе холмы и эхо пустынь отдаленныхъ. Кажется, другой ликъ проходить въ лѣсахъ, доселѣ безмолненныхъ, и явственно великія имена Маріи и Христа воспѣваетъ.

1815.

295

Между тѣмъ со стѣнъ города взираютъ въ безмолвіи удивлен-
ные поклонники Могаммеда на обряды чуждые, на велелѣніе
чудесное и нѣніе божественное. Вскорѣ гласы проклятій и ху-
леній невѣрныхъ наполняютъ воздухъ: горы, долины и потоки
пустышные ихъ съ ужасомъ повторяютъ.

Такимъ образомъ великій стихотворецъ умѣлъ противупоста-
вить обряды, нравы и религіи двухъ враждебныхъ народовъ и
изъ садовъ Армидиныхъ, отъ сельскаго убѣжища Эрминіи пере-
нестись въ станъ хрестіанскій, гдѣ все дышетъ благочестіемъ,
набожностію и смиреніемъ. Самый языкъ его измѣняется. Въ
чертогахъ Армиды онъ сладостенъ, нѣженъ, изоблѣнѣ; здѣсь
онъ мужественъ, величественъ и даже суровъ.

Тѣ, которые упрекаютъ Италіянцевъ въ излишней изнѣжен-
ности, конечно забываютъ трехъ поэтовъ: Альфери — душею
Римлянна, Данта—западителя языка италіянскаго, и Петрарка,
который нѣжность, сладость и постоянное согласіе умѣлъ соче-
тать съ силюю и краткостью.

X.

Петрарка.

Samor non è, che dunque è quel ch'i sento?

Что же я чувствую, если и это не любовь?

Вотъ чтò говоритъ Петрарка, котораго одно имя напомниаетъ Дахру, любовь и славу. Онъ заслужилъ славу трудами постоянными и пользою, которую принесъ всему человѣству, какъ ученый прилежный, неутомимый; онъ первый возстановилъ ученіе латинскаго языка; онъ первый занимался критическимъ разборомъ древнихъ рукописей, какъ истинный знатокъ и любитель всего изящнаго. Не по однѣмъ заслугамъ въ учености имя Петрарки сіяетъ въ исторіи италіянской; онъ участвовалъ въ рascpriахъ народныхъ, былъ употребленъ въ важнѣйшихъ переговорахъ и посольствахъ, осыпанъ миллиями императора Римскаго, и наконецъ, отъ Роберта, короля Неаполитанскаго, названъ и другомъ, и величайшимъ геніемъ. Замѣтьте, что Робертъ былъ ученѣйшій мужъ своего времени и предпочиталъ (это собственныя его слова) науки и дарованія самой діадемѣ. Наконецъ, Петрарка сѣлался безсмертенъ стихами, которыхъ онъ самъ не уважалъ ¹), стихами, писанными на языкъ италіянскомъ или на-

¹) Въ этомъ неуваженіи къ стихамъ свопмъ Богдановичъ много сходствовалъ съ Петраркомъ. Онъ часто говоривалъ Муравьеву: «Стихи мои, которые вамъ такъ нравятся, умрутъ со мною; но моя Русская Исторія переживетъ меня. Стихи мнѣ не много стоили труда; надъ Исторіей я много пролилъ поту; на ней-то основана моя слава...» — Петрарка и Богдановичъ обманулись!

1815.

297

родномъ нарѣчии. Итакъ, славы никто не оснащиваетъ у Пет-
парки; но многіе сомнѣвалися въ любви его къ Лаурѣ. Многіе фран-
цузскіе писатели утверждали, что Лаура никогда не существо-
вала, что Петрарка воспѣвалъ одинъ призракъ, красоту, создан-
ную его воображеніемъ, какъ создана была Дульцина Серван-
товымъ героемъ.

Италіянскіе критики, ревнители славы божественнаго Пет-
парки, утвердили существованіе Лауры; они входили въ малѣй-
шія подробности ся жизни и на каждый стихъ Петрарки наші-
сали цѣлыя страницы толкованій. Сія дань учености дарованію
покажется ишѣмъ излишнею, другимъ—смѣшною; но мы должны
признаться, что только въ тѣхъ земляхъ, гдѣ умѣютъ такімъ
образомъ уважать отличныя дарованія, родятся великіе авторы.
Любители поэзіи и чувствительные люди, которые по движеніюмъ
собственнаго сердца, пламеннаго и возвышеннаго, угадываютъ
сердце поэта и истину его выраженій, не будутъ сомнѣваться
въ любви Петрарки къ Лаурѣ: каждый стихъ, каждое слово
носить неизгладимую печать любви.

Любовь способна принимать всѣ виды. Она имѣть свой соб-
ственный характеръ въ Анакреонѣ, Феокритѣ, Катуллѣ, Проперціѣ,
Овидії, Тибуллѣ и въ другихъ древнихъ поэтахъ. Одніе сладо-
страстенъ, другой нѣженъ и такъ далѣе. Петрарка, подобно имѣ,
испыталъ всѣ мученія любви и самую ревность; но наслажденія
его были духовныя. Для него Лаура была нѣчто невеществен-
ное, чистейшій духъ, излившійся изъ нѣдѣ Божества и облек-
шійся въ прелести земныя. Древніе стихотворцы были идоло-
поклонники; они не имѣли и не могли имѣть сихъ возвышен-
ныхъ и отвлеченныхъ понятій о чистотѣ душевной, о непороч-
ности, о падежѣ увидѣться въ лучшемъ мірѣ, гдѣ нѣтъ нѣчего
земнаго, переходящаго, низкаго. Они наслаждались и воспѣвали
свои наслажденія; они страдали и ошсывали ревность, тоску въ
разлукъ или падежу близкаго свиданія. Слезы горести или вос-
торга, нѣкоторые обряды идолопоклонства, очарованія какой-
нибудь волшебницы (любовь всегда суевѣра), восноминанія о

298

1815.

золотомъ вѣкъ и вѣчныя сожалѣнія о юности, улетающей какъ призракъ, какъ сонъ, — вотъ изъ чего были составлены любовныя поемы древнихъ, вотъ почему въ ихъ творенияхъ мы видимъ болѣе движенія и лучшее развитіе страстей, одинъмъ словомъ—болѣе драматической жизни, нежели въ одахъ Петрарки, но не болѣе истины.

Тибулль, задумчивый и нѣжный Тибулль, любилъ напоминать о смерти своей Деліи и Немезидѣ. «Ты будешь плакать надъ умирающимъ Тибулломъ; я сожму руку твою хладѣющею рукою, о, Делія!...»

Te spectem, suprema mihi cum venerit hora,
Te teneam moriens. deficiente manu...

И сіи слова драгоцѣнны для сердецъ чувствительныхъ! Но послѣ смерти всему конецъ для поэта; самый Элизій не есть вѣрное жилище. Каждый поэтъ передѣлывалъ его по своему и перенослѣ туда грубыя земныя паслажденія. Петрарка напротивъ того: онъ надѣется увидѣть Лауру въ лонѣ Божества, посреди ангеловъ и святыхъ, ибо Лаура его есть ангелъ непорочности; самая смерть ея—торжество жизни надъ смертію. «Она погасла какъ лампада», говоритъ стихотворецъ;—«смерть не обезобразила ея прелестей. Нѣтъ, не смертная бѣдность покрыла ея лицо: бѣдина его подобилась снѣгу, медленно падающему на прекрасный холмъ въ безвѣстренную погоду. Она покоплась, какъ человѣкъ по совершеніи великихъ трудовъ: и это называютъ смертію слѣные человѣки!»

Петрарка девять лѣтъ оплакивалъ кончину Лауры. Смерть красавщы не истребила его страсти; напротивъ того, она дала новую пищу его слезамъ, новые цвѣты его дарованію: гимны поэта сдѣлались божественными. Никакая земная мысль не помрачала его печали. Горесть его была вѣчная, горесть христіанина и любовника. Онъ жилъ въ небесахъ: тамъ былъ его умъ, его сердце, всѣ воспоминанія; тамъ была его Лаура! Стихи Петрарки, сіи гимны на смерть его возлюбленной, не должно переводить ни на какой языкъ, ибо ни одинъ языкъ не можетъ

1815.

299

выразить постоянной сладости тосканскаго и особенной сладости музы Петрарковой. Но я желаю оправдать поэта, котораго часто критика, отдавая впрочемъ похвалу гармоніи стиховъ его, ста- вить наравнѣ съ обыкновенными писателями по части изобрѣте- нія и мыслей. Въ прозвѣ остаются одинѣ мысли.

«Изчезла твоя слава, міръ неблагодарный, и ты сего не видишь, не чувствуешь! Ты не достойна была знать ее, земля неблагодарная! Ты не достойна быть попираема ея священными стопами! Прекрасная душа ея преселилась на небо. Но я, не- счастный, я не могу любить безъ нея ни смертиной жизни, ни самого себя! Лаура, тебя призываю со слезами! Слезы—послѣд- ное мое утѣшеніе; онѣ меня подкрѣпляютъ въ горести. Увы, въ землю превратились ея прелести! Онѣ были здѣсь залогомъ кра- соты небесной и наслажденій райскихъ. Тамъ ея невидимый об- разъ, здѣсь покрывало, затемнявшее его сіяніе. Она облечется снова и на вѣки въ красоту небесную, которая безъ сравненія превосходить земную. Ея образъ является мнѣ одному (ибо кто могъ обожать ее, какъ я?), онѣ является и прелестнѣе, и свѣт- лѣе. Божественный образъ, ея милое имя, которое отзывается столь сладостно въ моемъ сердцѣ, вы—единиственныя опоры сла- бой жизни моей... Но когда минутное заблужденіе изчезаетъ, когда я вспомню, что лишился надежды моей въ самомъ цѣтѣ и сіяніи, — любовь, ты знаешь, что со мною тогда бываетъ, знаетъ и она, та, которая приближилась къ божественной ис- тинѣ!.. Я страдаю, а она изъ жилища вѣчной жизни съ гордою улыбкою презрѣнія взпраeтъ на земное одѣяніе свое, здѣсь остав- ленное. Она о тѣ одномъ вздыхаетъ и умоляетъ тебя не за- тмить сіянія славы ея, тобою на землѣ распространеннаго; да будетъ гласъ твихъ пѣсней еще звучнѣе, еще сладостнѣе, если сладостны и драгоцѣнны были очи ея твоему сердцу!»

Древность ничего не можетъ представить намъ подобнаго. Горесть Петрарки услаждается мыслію о безсмертіи души, стро- гою мыслію, которая одна въ силахъ искоренить страсти зем- ныя; но поезія не теряетъ своихъ красокъ. Стихотворецъ умѣлъ

300

1815.

сочетать землю и небо; онъ заставилъ Луру заботиться о славѣ земной, единственномъ сокровищѣ, которое осталось въ рукахъ ея друга, осиротѣлаго на землѣ. Иначе плачетъ надъ урною любовницы древній поэтъ; иначе Овцій сѣтуетъ о кончинѣ Тибулла: нбо всѣ понятія древнихъ о душѣ, о безсмертіи былъ неопредѣленны. Петрарка, пораженный ужасною вѣстю о кончинѣ Луры, написалъ нѣсколько строкъ на заглавномъ листѣ Виргилія, который весь наполненъ былъ его замѣчаніями, нбо Петрарка читалъ Виргилія и училъ напзусть безпрестанно. Сія рукоись, драгоцѣнныя остатокъ двухъ великихъ людей, хранились въ Амброзіанской библиотекѣ, а нынѣ, если не опшбаюсь, находится въ Парлакѣ. Простота немногихъ строкъ, начертанныхъ въ глубокой горести, прелестна и стоптъ лучшаго гимна. Изъ нихъ-то можно видѣть, что Петрарка не сочинялъ свою страсть, и что стихи его были только слабымъ воспоминаніемъ того, чтò онъ чувствовалъ. Вотъ сіи строки:

«Лура, славная по качествамъ души своей и столь долго
миною прославляемая, предстала въ первый разъ моимъ глазамъ
въ началъ моего юношескаго возраста, въ 1327 году 6-го ан-
рѣя. Въ церкви св. Клары въ Авиньонѣ, въ первомъ часу по
полудни. И въ томъ же самомъ городѣ, въ томъ же мѣсцѣ,
6-го числа, въ первомъ часу, 1348 года, сія небесная лампада
потухла, когда я находился въ Веронѣ, не въдаи ничего о мо-
емъ несчастіи. Въ Пармѣ узналъ я эту плачевную новость чрезъ
письмо друга моего Лудовика, того же года, въ май, по утру.
Ея чистѣйшее, ея прелестное тѣло было положено, въ самый
день ея смерти, въ церкви кармелитовъ. Я увѣрент, что ея душа
возвратилась на небо, откуда она пришла такъ, какъ Сципіопова,
по словамъ Сенеки» ¹).

¹) Прілатель мой г. II., родомъ Швейцарецъ, разсказывалъ мнѣ любопытный анекдотъ о Вернѣ (Vernes de Genève), сочинителѣ извѣстнаго Путешествія по Франціи. Чувствительный Вернъ (я называю его чувствительнымъ потому, что онъ во всю жилье старался прослыть чувствительнымъ любовникомъ и писателемъ), Вернъ лишился жены, прелестной и молодой, которую онъ обожалъ, какъ любовницу. Нельзя описать его отчаянія! Съ трудомъ оторвали его отъ хладнаго

1815.

301

Петрарка любилъ, по онъ чувствовалъ всю сутность своей страсти и съ нею боролся не однажды. Любовь къ Ауурѣ п любовь къ славѣ подъ конецъ жизни его слились въ одно. Лю-бовь къ славѣ, по словамъ одного русскаго писателя, есть по-слѣдия страсть, занимающая великую душу. Поэмы: Тріумфъ любви,—непорочности,—смерти,—Божества, въ которыхъ и самый снисходительный критикъ пайдетъ множество несообраз-ностей и оскорбленій вкуса, заключаютъ однакоже въ себѣ не-увидаемыя красоты слога, выражения и особенно мыслей. Въ нихъ-то стихотворецъ описываетъ всѣ мученія любви, которой міру, какъ трану, приноситъ безпрестаныя жертвы. «Я знаю». говоритъ онъ,—«какъ непостоянна и премѣнчна жизнь любовниковъ. Они — то робки, то предпріимчивы. Немного радостей награждаютъ ихъ за безпрерывны мученія. Знаю ихъ нравы,

трупа, безображеннаго смертію. Но Вернъ не хотѣлъ видѣть друзей своихъ, не хотѣлъ слышать обыкновенныхъ утěшеній, раздражающихъ раны сердечныя; онъ занерся въ своемъ кабинетѣ и цѣлыя сутки провелъ въ глубокомъ уединеніи. Долго его дожидались. Родственники и друзья начали безнокончаться. Сперва одинъ, потомъ другой поступался у дверей: нѣтъ отвѣта; проходитъ часъ, другой, третій: двери не отворяются. Въ страхѣ рѣшились ихъ выломать. Но что же? Двери отворились, и вдовецъ, бѣдный, растрепанный, съ красными глазами отъ слезъ—или отъ письма, можеге разсудить сами, — вышелъ на встрѣчу толпъ въ одной рукѣ держа него, а въ другой цѣлую тетрадь исписанной бумаги. Друзья удивились, и еще болѣе, когда поэтъ сѣлъ спокойно на стулъ и плачел-нымъ голосомъ прочиталъ плачевную элегію на смерть сунруги.

Свѣтскіе люди полагаютъ, и не безъ основанія, что страсти у писателей въ го-ловѣ, а не въ сердцѣ. Не всегда, конечно. Петрарка, чувствительный до излиш-ства, писалъ отъ избытка чувствъ сердечныхъ; но эта глубокая чувствительность, источникъ дарованій, нерѣдко бываетъ исчочникъ мученій. Сколько тому примѣръ! Мольеръ, сей знакокъ страсти и сердца человѣческаго, походилъ на своего Мизантрона вѣчною угрюмостію въ обществѣ; онъ страдалъ безпрестанно за себя и за другихъ. Расинъ былъ жертвою своего сердца, тронутаго народ-нымъ иссчастіемъ и потомъ немилостію короля. Тассъ, какъ страданецъ, скитался изъ края въ край, не находилъ себѣ пристанища; повсюду поспѣлъ свои страда-нія, всѣхъ подозрѣвалъ и ценавидѣлъ жизнь свою, какъ бремя. Тассъ, жестокій примѣръ благодѣяній и гнѣва фортуны, сохранилъ сердце и воображеніе, но утратилъ разсудокъ. И въ наши времена русская Мельномена оплакиваетъ еще своего любимца, столь ужасно отторженаго отъ Парнасса, отъ всего человѣче-ства! Есть люди, которые завидуютъ дарованію! Великое дарованіе и великое страданіе—почти одно и то же.

302

1815.

ихъ воздыханія, ихъ пѣсни, прерывные разговоры, внесанное
молчаніе, краткій смѣхъ и вѣчныя слезы. Любовь подобна слад-
кому меду, распущенному въ соку полынномъ» ¹). Сіно послѣд-
нюю мысль Тассъ повторилъ въ своей поемѣ. Пѣвецъ Іерусалима
испыталъ всѣ мученія любви.

Во времена Петрарковы, столь смежныя съ временами ры-
царства, любовь не утратила еще своего владычества надъ людьми
всѣхъ состояній. Во Франціи, отъ короля до простаго война,
каждый имѣлъ свою даму. «Ma dame et saint Dénis!» воскли-
цали французскіе рыцари въ пылу сраженій и совершали непмо-
вѣрные подвиги. Рыцарь спръ де-Францкъ, водружая знамя
на стѣнѣ крѣбности, взятой приступомъ, кричалъ своимъ товари-
щамъ: «Ахъ, если бы видѣла красавица своего рыцаря!» Тру-
бадуры воспѣвали красоту; за ними и всѣ поэты (не исключая
важнаго и мрачнаго, Данте, остроумнаго и веселаго Болкачіо),
всѣ проставляли своихъ красавицъ, и имена ихъ осталось въ
памяти музъ. Пistorія Парнасса пitalіянскаго есть исторія любви.
Въ одномъ изъ своихъ Тріумфовъ Петрарка изчисляетъ вели-
кихъ мужей древнихъ и новѣйшихъ, которые всѣ учиплись
жертвами страсти. Конечно, здравый вкусъ негодуетъ на соче-
таніе именъ Давида и Соломона съ именами Тибулла и Пропер-
ція; но икоторыя мѣста сей поэмы имѣютъ особенную прелесть,
а болѣе всего тѣ, въ которыхъ стихотворецъ изчисляетъ своихъ
друзей въ пѣну у суроваго бога:

«Я увидѣлъ Виргилія», говорилъ онъ,—«съ нимъ Овидія,
Катулла и Проперція, которые всѣ столь пламенно воспѣвали
любовь, и наконецъ, нѣжнаго Тибулла. Юная Гречанка (Сафо)
шествовала рядомъ съ возвышенными пѣвцами, воспѣвая сладкіе
гимны. Бросивъ взоры на окрестныя мѣста, я увидѣлъ на цвѣ-
тущей зеленой долинѣ толну, разсуждающую о любви. Вотъ
Данте съ Беатриксою! Вотъ Сельважіа съ Чино! и пр. и пр....

¹) Гордый и пламенный Альфіери называетъ Петрарку учителемъ любви и поэзіи, maestro in amare ed in poesia.

1815.

303

Но теперь я не могу сокрыть моей горести: я увиделъ друзей моихъ, и посреди ихъ Томаса, украшеніе Болоніи, Томаса, королаго прахъ истлѣвасть на землѣ Мессинской. О, ми schedule
радости, горестная жизнь, кто отнялъ у меня такъ рано мое сокровище, моего друга, безъ котораго я не могъ дышать? Гдѣ онъ теперь находится?... Прежде онъ былъ со мною неразлу-
ченъ... Извинь смертныхъ, горестная жизнь, ты не что иное, какъ сою больнаго страдальца, пустая басня романа! Уклоняясь
въ сторону отъ прямаго пути, я встрѣтилъ моего Сократа и
Лелія. Съ ними желалъ бы я долже шествовать. Какая чета
друзей! Ни проза, ни стихи мои не могутъ ихъ достойно про-
славить; ихъ нагая добродѣтель и безъ пѣсней музъ заслужи-
ваетъ почтеніе міра. Съ ними я похитилъ слишкомъ рано слав-
ный лавръ, который доселѣ украшаетъ мою главу, въ воспоми-
наніе той, которую обожаю!» Лавръ (lauro) напоминаетъ имя
Лауры и потому былъ вдвое драгоцѣнень сердцу поэта. По
смерти славнаго Болонны и Лауры стихотворецъ воскликнулъ:

Rotta è l'alta colonna e'l verde lauro!

Мы замѣтили уже, что неумѣренная любовь къ славѣ равня-
лась или спорила съ любовію къ Лаурѣ въ пламенной душѣ
Петрарки. Одна чистыйшая набожность и возвышенныя мысли
о безсмертѣи души могли уменьшать ихъ силу, и то временно,
по искоренить совершенно не имѣли власти. Съ какимъ чисто-
сердечнымъ сокрушеніемъ описываетъ онъ борьбу религіи съ
любовію къ славѣ! Въ каждомъ словѣ видѣнъ христіанинъ, ко-
торый знаетъ, что ничто земное ему принадлежать не можетъ,
что всѣ труды и усилия человѣка напрасны, что слава земная
изчезаетъ, какъ слѣдъ облака на небѣ: знаетъ твердо, убежденъ
въ сей истинѣ и все не престаетъ жертвовать своей страсти!
«Мой умъ занятъ сладкою и горестною мыслію», говорить
онъ,—«мыслію, которая меня утруждаетъ и исполняетъ надеждою
мятежное сердце. Когда воображу себѣ сіяние славы, то не
чувствую ни хлада зимы, ни лучей солнечныхъ, забываю страшную

304

1815.

бѣдность моего чела и самые недуги. Напрасно желаю умер-
твить сію мысль: она снова и спытably рождается въ моемъ
сердцѣ. Она встрѣтила меня въ пеленахъ младенчества, дѣл
ото дня со мною возрастала, и страшусь, чтобы со мною не
заключилась въ могилѣ. Но къ чему послужать миб сіи листи-
выя желанія, когда моя душа отдѣлится отъ бретонаго тѣла,
послѣ кончины моей, если и вся вселенная будетъ обо миб го-
ворить?.. Суета, суета! Одинъ мигъ разрушаетъ всѣ труды
наши. Такъ, я желать бы обнять истину и забыть на вѣки
сутную тѣнь славы!»

И самый слогъ Нетрарки сообразно съ предметами измѣ-
няется: важность мыслей въ Тріумфѣ смерти и Божества
даютъ слогу особенную силу, возвышенностю и краткость. Часто
два или три слова заключаютъ въ себѣ мысль или глубокое чув-
ство. Ода, въ которой поэтъ обращается къ Ріензи (такъ пола-
гается Вольтеръ, а другіе критики утверждаютъ, что сія ода
писана не къ Ріензи, а къ Коюнъй), сія ода, въ которой онъ
умолятъ народнаго трибуна свинченными именами Сципіоновъ и
Брутовъ расторгутъ оковы Рима и поставить его на древнюю
степь сіянія и славы, напоминать намъ прекрасныя оды Го-
рація. Она исполнена древняго вкуса и того величія, которое
Пталиянцы, чувствительные ко всему изящному, называютъ grand-
dioso въ поэзіи, въ ваяніи, въ живописи, во всѣхъ искусствахъ.
Римъ былъ страстію Нетрарки. Онъ не могъ простить намъ
перенесенія трона въ Авиньонъ, и вотъ въ какихъ словахъ
изливается свое негодованіе передъ защитникомъ правъ народ-
ныхъ, вотъ какимъ образомъ взываетъ къ воскресителю столицы
міра:

«Сіп древнія стѣны, предъ коими міръ благоговѣетъ, и
смертные страшатся, когда обращаютъ всныть взоры на давно
минувшіе вѣки, сіи камни надгробные, подъ коими истѣваетъ
прахъ великихъ людей, славныхъ даже до разрушенія міра, всѣ
сіи развалины древняго величія надѣются воскреснуть тобою.
О, великіе Сципіоны, о, вѣрный Брутъ, съ какою радостію по-

1815.

305

знаете вы благодѣяніе поваго героя! Съ какимъ весеніемъ и ты,
«Рабрицій, узнаешь вѣсть сію! Ты скажешь: мой Римъ еще бу-
детъ прекрасенъ!»

Надежды Петрарки не сбылись. Но любители изящной
поэзіи знаютъ нанзусть прекрасные стихи любовника .Лауры, обо-
жателя древняго Рима и древней свободы. Ни любовь, ни мел-
кія выгоды самолюбія, ни опасность говорить истину въ смутные
времена междуусобія, ничто не могло ослабить въ немъ любви
къ Риму, къ древнему отечеству добродѣтей и музъ, ему
драгоцѣнныхъ, ибо ничто не могло потушить любви къ изящ-
пому и къ истинѣ въ его сердцѣ. Узнавъ непстовые по-
стуки Ріензи, съ чистосердечною гордостію, достойною луч-
шихъ временъ Рима, Петрарка писалъ къ нему: «Я хотѣлъ
прославить тебя; страшись теперь, чтобы я не превратилъ моей
похвалы въ жестокую сатиру!» Но всѣ угрозы и совѣты Пет-
рарки были напрасны. Свобода, дарованная Риму иступленнымъ
трибупомъ, походила на свободу Робесіерову: началась убій-
ствами, кончилась тиранствомъ.

Всѣ знаютъ, что Петрарка воспользовался именами сициліан-
скихъ поэтовъ и трубадуровъ счастливаго Прованса, которые
много заняли у Мавровъ, народа образованнаго, гостепріимнаго,
учтиваго, ученаго и одареннаго самымъ блестящимъ воображе-
ніемъ. Отъ нихъ онъ занимствовалъ игру словъ, изысканныя вы-
раженія, отвлеченные мысли и наконецъ излишнее употребленіе
аллегорій; но сіи самые недостатки даютъ какую-то особенную
оригинальность его сонетамъ и прелесть чудесную его неподра-
жаемымъ одамъ, которые ни на какой языкъ перевести не воз-
можно. «Слога пельзя присвопить», говорить Бюфіонъ, сей
исполнилъ въ искусствѣ писать,— и особенно слога Петрарки.
Любовь къ цвѣтамъ господствовала на востокѣ. До сихъ поръ
арабскіе и нерусскіе стихотворцы безпрестанно сравниваютъ
красоту съ цвѣтами и цвѣты съ красотою. Цвѣты играютъ
большую роль у любовниковъ на востокѣ. Раждающаяся любовь,
ревность, падежда, однимъ словомъ—вся суетная и прелестная

20

306

1815.

исторія любви изъясняется посредствомъ цвѣтовъ. Трудамъ вы
также любви воспѣвать цвѣты, а за ними и Петарка. Иде-
ласте ... видѣть, какимъ образомъ онъ воспользовался цвѣтами?
Еще разъ повторяю: я удерживаю одну тѣнія сlogа живаго,
исполненнаго нѣги, гармоніи этого сердечнаго излѣянія, которое
только можно чувствовать, а не описывать. Кстати о цвѣтахъ:
сlogъ Петарки можно сравнить съ симъ чувствительнымъ цвѣт-
комъ, который вянетъ отъ прикосновенія.

«Если глаза мон остановятся на розахъ бѣлыхъ и цури-
ровыхъ, собранныхъ въ золотомъ сосудѣ рукою прелестной дѣ-
вицы, тогда мы кажется, что вижу лицо той, которая всѣ чу-
деса природы собою затмѣваетъ. Я вижу бѣлокурые локоны ея,
по лилейной шеѣ развѣянные, бѣлшно и самое молоко затмѣ-
вающей; я вижу сіи ланиты, сладостнымъ и тихимъ руман-
цемъ горячія! Но когда легкое дыханіе зефира начинаетъ ко-
лебать на долинѣ цвѣточки желтые и бѣлые, тогда воспоминаю
невольно и мѣсто, и первый день, въ который увидѣлъ Луру
съ развѣянными власами по воздуху, и воспоминаю съ горестію
начало моей пламенной страсти».

Такимъ образомъ цвѣтокъ въ полѣ, закатъ солнца, водо-
падь. шумячій въ уединенной рощѣ, малѣйшее обстоятельство
въ природѣ напоминали Петарка красоту, вѣчно любезную
его сердцу. Путешествіе стихотворца чрезъ лѣса Арденскіе иш
чрезъ Альпы, прогулка Луры въ лодкѣ по озеру или обряды на-
божности, ею совершенные при наступленіи какого-нибудь празд-
нества, все служило поводомъ къ сонету или новой одѣ; ни
одно чувство, ни одно духовное наслажденіе, ни одно огорченіе
не было утрачено для музъ. Сіе смѣшеніе г.лубокой чувствитель-
ности и набожности чистосердечной съ тонкимъ познаніемъ свѣта
и людей, съ общірными свѣдѣніями въ исторіи народовъ, сіи
сѣды и воспоминанія классическихъ красотъ древнихъ авторовъ,
разѣянные посреди блестящихъ и романическихъ вымысловъ
сценичанскихъ поэтовъ, наконецъ, сей очаровательный языкъ то-
сканскій, исполненный величія, сладости и гармоніи непзъяснимой,

1815.

307

сіе счастливое сочетаніе любви, религії, учености, философії,
глубокомыслія і суетности любовника, все это вмѣстѣ въ сти-
хахъ Петрарки представляється чтеніе усладительное и совершенно
новое для любителя словесности. Надобно предаться своему сердцу,
любить изящное, любить тишину души, возвышенныя мысли и
чувства, однимъ словомъ—любить сладостный языкъ музъ, чтобы
чувствовать впопѣкі красоту своихъ волншебныхъ пѣсней, которые
предали потомству имена Петрарки и Лууры. Мы знали людей,
которые смотрѣли холодными глазами на Аполлона Бельведер-
скаго; мы знали людей, которые никогда не тренетали отъ вос-
хищенія при чтеніи стиховъ Державшина, и мы не удивляемся,
что есть писатели, для которыхъ слагатель мадригаловъ Дорать
и Петрарка—одно и то же. Часто умные люди отказывали ему
въ уваженіи. Умъ нерѣдко бываетъ тупой судія произведеній
сердца. Но для тѣхъ, которые любили хотя одинъ разъ въ жизни,
стошь только назвать Петрарку: они знаютъ ему цѣну и чув-
ствуютъ впопѣкѣ прелестіе поэзій, которая не разъ отзывалась
въ ихъ сердцѣ: *il cantar che nell'anima si sente.*

Примѣчаніе.

Я сдѣлялъ открытіе въ пталиянской словесности, къ которому
меня не руководствовали ишстранные писатели, по крайней мѣрѣ
тѣ, конь мѣ болѣе известны. Я нашелъ многія мѣста и цѣлые
стихи Петрарки въ Освобожденномъ Герусалимѣ. Такого
рода похищенія доказываютъ уваженіе и любовь Тасса къ Пет-
раркѣ. Мудрено ли? Петрарка былъ его предшественникомъ;
онъ и Данте открыли новое поле словесности своимъ соотече-
ственникамъ: безпрестанное чтеніе своихъ образцовъ, особенно
пѣвца Лууры, столб близкаго сердцу чувствительнаго пѣвца
Таикреда и Эрмініи, это чтеніе врѣзало въ памяти его многіе
стихи и выраженія, которые онъ невольнымъ образомъ повто-
ралъ въ своей поемѣ.

20*

308

1815.

Кто не знает прелестной оды: Chiare, fresche e dolci acque,
которой Вольтеръ подражалъ столь удачно. И неподражаемаго
эмкзода Эрминии въ VII-й пѣснѣ Освобожденнаго Герусалима?
Нѣть сомнѣнія, что Тассъ имѣлъ въ памятн. стихи ПетRARКИ,
которые можно назвать сокровищемъ италіянской поэзіи. Любов-
никъ Луры обращается къ Тriaѣдѣ. источницу окрестностей
Авшиона ¹), котораго воды прохлаждали красавицу. На благо-
вонныхъ берегахъ его, освященныхъ пѣкогда присутствіемъ
единственной для него женщины (che sola a me par donna), онъ
желаетъ. чтобы покопились его остатки. «Можетъ быть», гово-
ритъ онъ,— «можетъ быть, тамъ гдѣ увидѣла меня въ благосю-
венный день перваго свиданія, тамъ любонытный взоръ ея будетъ
меня искать снова. и увы, прахъ одинъ найдеть, прахъ. между
камней разсѣянный», и пр. Отъихъ унылыхъ мыслей поэтъ
переходить снова къ роскошному описанию Луры, оставляющей
студеныя воды источника; облако цвѣтовъ разыпалось на кра-
савицу: ed ella si sedea umile in tanta gloria. Древность не про-
изводила ничего подобнаго. Самое рожденіе Венеры изъ пѣнъ
морской и принцесвіе еа на землю, которая затрепетала отъ
сладострастія, почувствовавъ прикосновеніе богови, не столько
пѣняетъ воображеніе.

Но перейдемъ къ Тассу. У него Эрминія, нашедъ убѣждене
у настырей, оценивать въ чную разлуку съ Тапкредомъ. Дочь
царей, покрытая рубищемъ, но и въ рубицѣ прелестная и вели-
чественная, начертывается имя Тапкреда на корѣ древнихъ ду-
бовъ и вязовъ и съ имъ всю печальную повѣсть любви своей;
сто разъ перечитываетъ ее и, проливая слезы, обращается къ
рошамъ, пѣмымъ свидѣтеламъ ея тескн. «Сокройте. сокройте въ
себѣ мою тайну. дружественныя роши! Можетъ быть, вѣрилій
любовникъ. когда-нибудь привлеченный прохладою тѣней вашихъ.
съ сожалѣніемъ прочитается мои печальныя приключенія и, тро-
нутый до глубины сердца, скажетъ: счастіе и любовь неблаго-

¹) А не къ Воклюзѣ, какъ полагали пѣкоторые писатели.

1815.

309

дарностію воздали за толикія страданія і за прим'ярую в'яр-
ность! Можеть быть—если небо вспомнется благосклонно усерд-
нійшимъ моленіямъ смертныхъ—можеть быть, въ сіи пустыні
зайдетъ случайно и тотъ, который ко мнѣ столько равнодушенъ
и, обращал взоры на то мѣсто, гдѣ будутъ покониться мои брен-
ные остатки, позднія слезы прольетъ въ награду за мои стра-
данія и в'ярность».

Теперь увидимъ похищенія. Въ одѣ, которая начинается:
Nella stagion che' l ciel rapido inchina etc., Петрарка описываетъ
наступку, которая при закатѣ солнца спѣшитъ въ сельское убѣ-
жище и тамъ забываетъ усталость:

La noia e' l mal della passata vita.

Тассъ въ III-ї п'єсни Іерусалима, воспѣвая торжественное
признавіе крестовыхъ воиновъ къ священному граду, сравни-
ваетъ ихъ съ мореплавателями, которые, открывъ якельничий
берегъ, пост' бурь и трудовъ забываютъ опасности минувшія:

Въ сонетъ: Zefiro torna e'l bel tempo rimena etc. Петрарка говоритъ, что весна все оживляетъ, пола улыбаются, небо светлѣеть; Зевесь съ радостію взpirаетъ на Киприду, милую дочь свою; воздухъ, вода и земля дышутъ любовью:

Ogni animal d'amar si riconiglia.

И у Тасса мы находимъ этотъ стихъ въ садахъ Армиды:

Raddopian le colombe i baci loro.
Ogni animal d'amar si riconiglia.

Есть и другія похищенія; но я не могу ихъ теперь при-
вести на память.

XI.

О характерѣ Ломоносова.

«По слогу можно узпать человѣка», сказалъ Бюффотъ; ха-
рактеръ писателя весь въ его твореніяхъ. Это съ одной сто-
роны справедливо. Безъ сомнѣнія, по стихамъ и прозѣ Ломоно-
сова мы можемъ заключить, что онъ имѣлъ возвышенную душу,
ясный и прошіцательный умъ. характеръ необыкновеноо пред-
пріимчивый и сильный. Но любителю словесности, скажу борѣе —
наблюдателю-философу пріятно было бы узнать нѣкоторыя по-
дробности частной жизни великаго человѣка, нознакомиться съ
нимъ, узнать его страсти, его заботы, его печали, наслажденія,
привычка, страшности, слабости и самые пороки, перазлучные
спутникъ человѣка. «Разумъ. услаждающійся величествшыми
понятіями всеобщаго порядка и согласія, не можетъ быть со-
едненіемъ съ сердцемъ хладнымъ», говорилъ о Ломоносовѣ писа-
тель, котораго имя равно любезно музамъ и добродѣтели. Сія
истина утверждена жизнью Ломоносова. Воображеніе и сердце
часто увлекали его въ молодости: оши были источниками его
паслажденій и мученій, пеизвѣстныхъ, пеизъяснімыхъ обыкно-
вешнымъ людямъ. Кочечно, не одна страсть къ ученію, котораи
не могла еще овладѣть душою отрока, воспитаннаго среди
болотъ холмогорскихъ, не одна сія страсть, столь благородная
и безкорыстная, принудила его оставить родину. Семействешыя

1815.

311

огорченія и нѣкоторое тайное безпокойство души было къ тому важнѣйшимъ побужденіемъ. Но сіе безпокойство, сіе тусклое желаніе чего-то новаго и лучшаго, сія предпріимчивость, удивительная въ столы, пѣжномъ возрастѣ, не означали ли великую душу и нѣчто необыкновенное?

Пламенное рвеніе къ ученію, неутомимая жажда познаний, постоянство въ преодолѣніи преградъ, поставлешныхъ непріязненнымъ рокомъ, дерзость въ предпріятіяхъ, увѣнчанная сіюющимъ успѣхомъ, всѣ сіи качества соединены были съ сильными страстями, съ пламеннымъ сердцемъ или, лучше сказать, проистеками изъ оныхъ, и потому должно ли удивляться, что Домоносовъ въ молодости своей пожертвовалъ всѣми выгодами любви? Въ Марбургѣ онъ женился тайно на дочери бѣднаго ремесленника, и въ скоромъ времени обстоятельства пришудили его разлучиться съ супругою. Музы любятъ провождать любимцевъ своихъ по теристой трои песчастія въ храмъ славы и успѣховъ. Бѣдствія не всегда убиваютъ талантъ: напротивъ того, они пробуждаютъ въ душѣ мпожество прекрасныхъ свойствъ и знакомятъ ее съ собственными силами. Домоносовъ, гонимый судьбою, скитался по Германіи, переходилъ изъ земли въ землю, безъ пристанница, часто безъ насущнаго хлѣба; онъ боролся со всѣми нуждами и горестями и никогда, пигдѣ не преступилъ законовъ чести, никогда не забывалъ оставленной супруги. Съ какою чувствительностью, возвратясь въ Петербургъ, прочитать онъ письмо ея и воскликнулъ предъ посланнымъ отъ г. Бестужева: «Боже мой, могу ли ее оставить!» Слезы прерывали безпрестанно слова его. Сладостно видѣть наблюдателю человѣчества соединеніе столь глубокой чувствительности съ умомъ обширнымъ, вѣрнымъ и прозорливымъ! Чувствительность и сильное, пламенное воображеніе часто владѣли пашимъ поэтомъ, конечно, противъ воли его. На возвратномъ пути изъ Амстердама по морю. Домоносовъ, сидя на палубѣ, при шумѣ волни ногрался въ сладкую задумчивость. Открытое море, шумъ вѣтра и безпрерывное колебаніе корабля напоминали ему первыя лѣта юно-

312

1815.

сти, проведенные среди цепостоянной стихии: они напоминали
приморскую его родину и все, что ни есть сладостного для сердца
нужного и доброго. Исполненному воспоминанию, однажды во сны
ему привидлась страшная буяра на волнах Ледовитаго мори,
корабликушеніе и хладный труп отца его, выброшенный на
тотъ самый островъ, куда Ломоносовъ въ молодости своей при-
ставалъ съ нимъ для совершенія рыбшой ловли. Онъ въ ужасѣ
проснулся. Напрасно призываетъ на помощь разсудокъ свой, на-
расно желаетъ разсѣять мрачные слѣды сновидѣния: мечта
остается въ глубинѣ сердца, и ничто не въ силахъ изгладить ее.
Снова засыпаетъ и снова видитъ шумшое море, необитаемый
островъ и блѣдный трупъ родителя. Такъ мы перѣдко увѣрнемся
онытомъ, что Провидѣніе влагаетъ въ насъ какія-то тайны
мысли, какое-то неизъяснимое предчувствіе будущихъ злонолу-
чій, и событіе часто подтверждаетъ предсказашіе тайственнаго
спа — къ удивленію, къ смиренію слабаго и гордаго разсудка.
Ломоносовъ это испыталъ въ жизни своей. Отецъ его погибъ
въ волнахъ, и тѣло его пайдено рыбаками на томъ необитае-
момъ островѣ, который пазначилъ имъ печальный сыръ по вну-
шенію пророческаго сновидѣнія.

По краткой біографіи, напечатанной при сочиненіяхъ Ломо-
носова, мы тѣснѣе знакомимся съ постомъ, когда онъ покидаетъ
родину свою. Самое юпошество необыкновеннаго человѣка любо-
пытно; каждое обстоятельство, каждая подробность драгоцѣнны.
Конечно, Ломоносовъ въ откровенной бесѣдѣ ближнихъ и друзей
любилъ разсказывать имъ первыя свои печали и наслаждения: съ
какимъ восхищеніемъ онъ пѣвалъ на клиросѣ священныя пѣси
и пожиралъ духовныя книги, съ какимъ усиліемъ онъ промыс-
лилъ славенскую грамматику и ариометику — врата учености
своей, какъ сердце его унывало, покидая отца, родину, ближ-
нихъ, какъ трепетало отъ радости, вступая въ обширную Москву.
Къ сожальнію, немного подробностей дошло до насъ, и почти всѣ
изчезли съ холодными слушателями. Однѣ великія души чув-
ствуютъ всю важность дружескихъ повѣршеній знаменитаго

1815.

313

человѣка, ихъ современника. Ломоносовъ—шѣтъ сомпѣнія—казался
обыкновеннымъ человѣкомъ въ кругу пріятелей своихъ, людей
весьма обыкновенныхъ. И могъ ли Тредіаковскій съ братією
быть цѣнителемъ величайшаго ума своего времени, цѣнителемъ
Ломоносова?

Но, къ счастію нашему, Россія имѣла въ молодомъ вельможѣ
покровителя дарованій. Мы забудемъ со временемъ однофамильца
Шувалова, который писалъ остроумные стихи на французскомъ
языкѣ, который удивлялъ Парни, Мармонителя, Лагарпа и Воль-
тера, ученыхъ и неученныхъ Парижанъ любезностію, весело-
стію и учтивостію, достойною времецъ Лудовика XIV; но того
Шувалова, который покровительствовалъ Ломоносова, никогда не
забудемъ. Имя его павсегда останется драгоцѣнно музамъ отече-
ственнымъ. Онъ былъ все для нашегоъ лирика: дѣятельный и про-
свѣщенный покровитель, попечительный другъ, часто списходи-
терыный и всегда постоянный. Безъ него Ломоносовъ не могъ бы
предиринять сихъ великихъ трудовъ, требующихъ издержекъ и
безпрестанныхъ пособій. Скажемъ болѣе: какъ учесый, какъ сти-
хотворецъ, Ломоносовъ обязанъ ему всѣмъ, даже постоянствомъ
въ любви ко славѣ. Прозорливый Шуваловъ въ уроженцѣ Холмо-
горъ угадалъ великаго человѣка; счастный поэтъ нашелъ въ
вельможѣ истишый патріотизмъ, обширныя свѣдѣнія, вкусъ обра-
зованный и, что всего лучше, благородную, дѣятельную душу.
Одинъ словомъ (рѣдкое явленіе!), вельможа и поэтъ понимали
другъ друга. Письма Ломоносова къ Шувалову суть безцѣнный
наматникъ словесности русской: въ нихъ видѣнъ и стихотворецъ,
и покровитель его. Они заключаютъ въ себѣ множество любопыт-
ныхъ подробностей, ацкдотовъ и, наконецъ, извѣстіе о кощинѣ
профессора Рихмана, достойнаго товарища Ломоносова. Рихманъ
умеръ прекрасною смертію ¹), и Ломоносовъ съ убѣдитель-
нымъ, сердечнымъ краснорѣчіемъ ходатайствуетъ за осиротѣвшее
семейство, страшась, чтобы сей случай не былъ протолко-

¹) Это собственное выражение ломоносова.

314

1815.

вапъ противу наукъ, въчно ему любезныхъ. Часто въ письмахъ своихъ онъ жалуется на Тредіаковскаго и Сумарокова. Если си строки доказываютъ печальную пистицу, что дарованія во времена, даже при самой колыбели словесности, имѣютъ враговъ и завистниковъ, то онъ же, къ радости нашей, открываютъ прекрасную душу великаго писателя: «Никакого не желаю миценія», говоритъ онъ,—«по способовъ продолжить труды мои для славы, для пользы отечества. Мои зоилы хвалять меня своею хулою. называя мои изображенія надутыми; пападая на меня, они пападаютъ на древнихъ»... До послѣдней минуты жизни своей. Ломоносовъ не измѣнилъ себѣ, и прелестная мысль о славѣ его не покидала. На одрѣ мученій и смерти Рафаэль соболѣзновалъ о не доконченныхъ картинахъ, нашъ сѣверный геній—о не совершенныхъ трудахъ своихъ. «Я умираю», говорилъ онъ Штелину,— «я умираю, пріятель! На смерть взираю равнодушно. Сожалѣю о томъ, чего не успѣлъ довершить для пользы наукъ, для славы отечества и академіи нашей. Къ сожалѣнію вижу, что благія мои намѣрешія изчезнутъ вмѣстѣ со мною»...

Тѣшь великаго стихотворца утѣшилась. Труды его не потеряны. Имя его безсмертно.

XII.

Двѣ Аллегоріи.

I.

Еслибъ достатокъ позволялъ мнѣ исполнять по волѣ всѣ мои
прихоти, то я побѣжалъ бы къ художнику Ν. съ полнымъ ко-
шелькомъ и предложилъ ему двѣ мысли для двухъ картинъ.
Вообще аллегоріи холодны, особливо тѣ, которыми живописцы
хотятъ изобразить историческія происшествія; но мон будутъ
говорить разсудку, потому что онѣ ясны и точны; онѣ будутъ
говорить воображенію и сердцу, если художникъ выразитъ то,
что я теперь мыслю и чувствую.

— Напишите, сказалъ бы я живописцу (который до сихъ
поръ не написалъ ничего оригинальаго, а только рабски под-
ражалъ Рафаелю, но который можетъ изобрѣтать, ибо имѣетъ
умъ, сердце и воображеніе), — напишите мнѣ генія и фортупу,
обрѣзывающую у него крылья.

Х. А, я васъ понимаю! (Немного подумавъ). Вы хотите
изобразить жестокую побѣду несчастія падъ талаптомъ, генія
живописи...

Я. Я не назначаю именно какого генія; отъ васъ зависить
выборъ — генія поэзіи, генія войны, генія философіи, науки или
художества, какого вамъ угодно; только генія пламеннаго, пыл-
каго, наполненнаго гордости и себяпознанія, котораго крылья

316

1815.

неутомимы, котораго взоръ орлиный проницаетъ, собымлетъ природу, ему подчиненную, котораго сердце утопаетъ въ сладострастіи чистѣйшемъ и незъяснимомъ для простаго смертнаго при одномъ помышленіи о добродѣтіи, при одномъ именованіи славы и безсмертія.

Х. (Съ радостію взявъ мѣлъ, подбѣгаетъ къ грунтованному холсту). Я васъ понимаю, очень понимаю.

Я. Я увѣренъ, что художникъ Н. меня пойметъ, когда дѣло идетъ о славѣ.

Х. (Взявъ меня за руку и краснѣя при каждомъ словѣ). Вы не повѣрите, какъ я люблю славу: стыдно признаться; по вы хотите (чертитъ мѣломъ абрись фигуры), вы хотите.

Я. Генія. Чтобы изобразить живо, какъ я его чувствую, прочитайте жизнь Ломопосова, этого рыбака, который, по словамъ другаго поэта, изъ простой хижины шагнулъ въ академію; прочитайте жизнь Петра Великаго, который самъ себя создалъ и потомъ Россію; прочитайте жизнь чудеснаго Суворова, котораго душу, сердце и умъ природа отлила въ особенной формѣ и потомъ изломала ее въ дребезги. Взгляните, если угодно, на творенія вашего Рафаеля, въ памяти котораго помѣщалась вся природа! Напитавши воображеніе идеаломъ величія во всѣхъ родахъ, пишите смѣло: вашъ геній будетъ геній, а не фигура академическая. Теперь вообразите себя, что онъ борется съ враждебнымъ рокомъ; запутайте его ноги въ сѣтяхъ несчастія, брошенныхъ коварпою рукою фортуны; пусть сѣная и жестокая богина обрѣзываетъ у него крылья съ такимъ же хладнокровіемъ, какъ Лахезпса прерываетъ пить жизни героя или лучшаго изъ смертныхъ—Сократа или Моро, Ласъ-Казаса или Еропкина, благодѣтія Москвы.

Х. Я разумѣю. Фортуну изображу, какъ обыкновенно, съ повязкою на глазахъ, съ колесомъ подъ ногами.

Я. Это ваше дѣло! Теперь замѣьте, что побѣденный геній потушаетъ свой пламенникъ. Нѣтъ крыльевъ, пѣтъ и пламенника!

Х. Справедливо.

1815

317

Я. Но за то, пѣть слезъ въ очахъ, ии малѣйшихъ упрековъ
въ устахъ божественнаго. Чувство пегодовалія, и—ссли можно
слить другое чувство, совершенно тому противное, — сожалѣніе
об утраченной славѣ, которая съ ужасомъ направляетъ полетъ
свой, куда перстъ фортуны ей указываетъ.

Х. Гепій мой будетъ походить на Аполлонна Дельфійскаго...

Я. Если бы Аполлонъ промахнулся, мѣтя въ чудовище, то
выраженіе лица его могло бы имѣть пѣкоторое сходство съ ли-
цомъ несчастнаго генія, у которого фортуна обрѣзала крылья.

Х. (Задумавшись и потомъ съ глубокимъ вздохомъ).
Я васъ понялъ совершенно: художникъ не всегда былъ балов-
немъ фортуны. Мы всѣ, дѣти Аполлоновы, менѣе или болѣе бо-
ролись съ несчастіемъ. Многіе побѣдили его, многіе утратили
свой крылья въ жестокой борьбѣ, и паменникъ таланта потухъ
самъ собою. Вы будете довольны картиною. Теперь же стану
ее компоновать. Простите.

## II.

Я. Картина ваша прелестна! Для васъ геній не потушивші
своего памешника, когда вы изображали его божественное лицо.

Х. Я доволенъ. Но спросите у меня, какъ я страдалъ! Сколько
печальныхъ мыслей бродило въ головѣ моей, когда я изображалъ
генія, потушившаго паменникъ свой, и лицо этой неумолимой,
безразсудной фортуны, которая, исполнія долгъ свой, такъ спо-
койна, ибо не вѣдаетъ, что творить: она съ повязкою на
глазахъ. Вѣрите ли, что сердце мое обливалось кровью при од-
ной мысли объ участи художниковъ, которые въ отечествѣ
своемъ не находятъ пропитанія...

Я. (Разсматривая картину). Прекрасно! Но знаете ли,
что можно воскресить вашего генія?

Х. (Съ радостію). Воскресить?

Я. Выслушайте меня: я шелъ однажды въ дикомъ лесу и
потералъ дорогу. Выхожу на свѣтъ, вижу пещеру, освященную
густыми вѣтвями, и въ этой пещерѣ... вашего генія.

318

1815.

Х. Моего генія?

Я. Опъ сидѣлъ въ глубокой задумчивости, опершись на одну руку. Потухшій свѣтильщикъ лежалъ у ногъ, а кругомъ — обрѣзаншыя крылья, которые развѣвалъ пустышный вѣтеръ, съ шумомъ пролетающій въ пещерѣ. Я укаснулся.

Х. Далѣ...

Я. Глубокій вздохъ вырвался изъ груди страдальца; онъ взглянулъ на потухшій пламенникъ, и мигѣ показалось, что слезы его надали на холодный помостъ пещеры.

Х. Слезы, одному даровалію извѣстныя! Такъ плакалъ умирающій Рафаель! Далѣ...

Я. Вдругъ вся пещера освѣтилась необыкновеннымъ сіяшіемъ. Вступаютъ два божества — любовь и слава; за ними влечется око-ванная фортуна.

Х. Опять эта слѣпая колдушка!

Я. Вы ошибаетесь. Любовь оковала ее, сдернула повязку съ очей и привела въ пещеру, гдѣ страдалъ бѣдный гешій.

Х. Я воображаю удивленіе фортушы, которая въ первый разъ въ жизни разглядѣла глупость, сдѣлашную въ слѣпотѣ.

Я. Слава отдаетъ свои крылья гешію; любовь зажигаетъ его пламенникъ; гешій прощаетъ изумлешеннойьи портунѣи и въ лучахъ торжественнаго сіяшія воспаряетъ медленно къ небу.

Х. Вотъ картина!

Я. Вы угадали. Берите животворную кисть вашу.

Х. Я напишу эту картину. Эта работа облегчитъ мое сердце... Такъ! Надобно, непремѣшно надобно воскресить бѣднаго генія!

XIII.

Воспоминаніе мѣстъ, сраженій и
путешествій.

---

Добрый человекъ можетъ быть счастливъ воспоминаніемъ
протекшаго. Въ молодости мы все переносимъ въ будущее время;
въ пѣкоторыя лѣта начинаемъ оглядываться. Часто предметъ
маловажный—камень, ручей, лошадь, на свободѣ гуляющая по
лугамъ, отдаленный голосъ человѣка или звонъ почтоваго коло-
кольчика, шумъ вѣтра, запахъ цвѣтка полеваго, видъ облаковъ
и пеба, однимъ словомъ—все, даже бездѣлка, пробуждаютъ во
мишѣ множество пріятпѣйшихъ воспоминаній. Я весь погружаюсь
въ протекшее, и сердце мое отдыхаетъ отъ заботъ. Я чувствую
облегченіе отъ бремени настоящаго, которое какъ свинецъ ле-
житъ на сердцѣ.

Здѣсь, въ Каменцѣ, я влку развалилъ замка и укрѣпленій
турецкихъ, польскихъ и русскихъ; прогуливаюсь по ветхимъ
бастіопамъ и замѣчаю ихъ живописныя стороны. Виды разва-
линъ старой крѣпости и новыхъ укрѣпленій прелестны. Это боль-
шія башни, остроконечныя, полуразрушенныя, поросшія мохомъ
и полынью, весьма высокою въ полуденныхъ краяхъ; укрѣпленія,
раскаты, окруженные или, вѣрнѣе сказать, опоясашные быстрою
рѣкою, которая въ иныхъ мѣстахъ образуетъ красивые водо-
пады и шумомъ и сверканіемъ волнъ смягчаетъ угрюмость воин-

320

1815.

скую и однообразіе крѣпостнаго строенія. Здесь пумить мель-
ница; тамъ бродъ, по которому пробирается великое место: не-
много подалѣе источникъ, падающей съ камешной крутизы; во-
кругъ его мпожество дѣтей и женщины съ коромыслами, и толны
Евреевъ, паклоненныхъ на бѣлыя трости въ самомъ живопис-
номъ положеніи. За рѣкою ряды домовъ съ цвѣтущими садами:
веселая картина изобилія, промышленности, жизни общественной,
въ противу положность къ хладнымъ развалинамъ. Однимъ сло-
вомъ. множество живыхъ картинъ на маломъ пространствѣ,
картинъ, паноминающихъ свѣдіе ландшафты Рупсдаля, отдыхи
(haltes) Вовермана, своенравныя черты Салватора Розы и вели-
чественные вымыслы самого Пуссеня. Цѣлые часы я стою,
облокотясь на зубцы башенные, и взоры мои съ незизвянимою
радостью скользятъ по крутизѣ камешной стѣны или бродятъ
по волнамъ кипящаго Смотрича. Несколько разъ стѣны сіи
переходили изъ рукъ въ руки. Турки брали ихъ у Поляковъ,
Поляки у Турокъ, и паконецъ, Русскіе отбили ихъ у гордыхъ
республиканцевъ. Новсюду древніе слѣды войны и времени. Тамъ
ядро оторвало край стѣны, здесь врѣзалось въ камни и заросло
плющемъ. Укрѣпленія сіи часто были осаждаемы смѣлымъ и
безнокойнымъ Хмельницкимъ, который, въ смутныя времена
республики, впезанно являлся въ Подоліи, разорялъ цвѣтущія
села и подопосные берега древнаго Тираса, осаждалъ Каме-
цецъ, грозилъ Варшавѣ и изчезалъ, какъ призракъ. На даль-
шихъ холмахъ, за рѣкою, стояло его войско, успешное толпами
Татаръ. Сколько восноминаній историческихъ!.. Нравда! Но «мое
воображение хозяинъ въ домъ», какъ говоритъ Монташъ. Я за-
бываю невольно и вождей польскихъ, и гетмана, окруженнаго
мурзами, и переношусь въ Богемію, въ Тепlicтъ, къ развали-
намъ Бергшлосса и Гайерсёрга, около которыхъ стоялъ нашъ
лагерь послѣ Кульмской побѣды.

Одно восноминаніе рождасть другое, какъ въ потокѣ одна
стра рождается другую Весь лагерь восресасть въ моемъ
воображеніи, и тысячи мелкихъ обстоятельствъ оживляютъ мое

1815.

321

воображеніе. Сердце мое утопаетъ въ удовольствіи: я сижу въ
шалашѣ моего Петина, у подошвы высокой горы, увѣнчанной
развалинами рыцарскаго замка. Мы одни. Разговоры наши
откровешны; сердца на устахъ; глаза не могутъ насмотрѣться
другъ на друга послѣ долгой разлукп. Опасность, изъ которой
мы исторгались невредимы, шумъ, движеніе и дѣятельность
военной жизни, видъ войска и снарядовъ военныхъ, простое
угощеніе и гостепріимство въ ставкѣ пріятеля, това рища моей
юности, бутылка богемскаго вина на барабанѣ, нѣ сколько ило-
довъ и кусокъ черстваго хлѣба, рара са mensa, умѣренная трапеза,
но приправленная ласкою, все это вмѣстѣ веселило насъ какъ
дѣтей. Мы говорили о Москвѣ, о нашихъ надеждахъ, о путе-
шествіи на Кавказъ и мало ли о чемъ еще! Время пролетало
въ разговорахъ, и мѣсяцъ, выходя изъ-за горъ, отдѣляющихъ
Богемію отъ долины дрезденской, заставалъ насъ, безпечныхъ и
счастливыхъ, посреди сердечныхъ изліяній откровешкѣйшей
дружбы, дружбы, которой одно воспоминаніе мшѣ драгоцѣнѣе
и честей, и славы.

Вотъ что рождаютъ во мшѣ башни и развалины Каменца:
сладкія воспоминанія о лучшихъ временахъ жизни! Пріятель мой
уснулъ геройскимъ сномъ на кровавыхъ поляхъ Лейпцига. Время
изгладило его изъ памяти холодныхъ товарищей, но дружество и
благодарность запечатлѣли его образъ въ душѣ моей. Я ношу
сей образъ въ душѣ, какъ залогъ священный; онъ будетъ путе-
водителемъ къ добру; съ нимъ неразлучный, я не стану блѣд-
шѣть подъ ядрами, не измѣшно чести, не оставлю ея знамени.
Мы увидимся въ лучшемъ мірѣ; здѣсь мнѣ осталось одно воспо-
минаніе о другѣ, воспоминаніе, прелестный цвѣтъ посреди пу-
стыней, могилъ и развалинъ жизни.

21

XIV.

Воспоминание о Петинѣ.

Уваровъ написалъ посланіе «о выходахъ умереть въ молодости». Предметъ обильный въ краспыхъ и возвышенныхъ чувствахъ! Конечно, утро жизни, молодость есть лучшій периодъ нашего странствования по землѣ. Напрасно краснорѣчивый Римлянинъ желаетъ защитить старость, — всѣ цвѣты краснорѣчія его вянутъ при одномъ воззрѣшніи на дряхлаго человѣка: опираясь на клюки свои, старость дрожитъ надъ могилою и страшится измѣрить взоромъ ея неприступные мраки. Опытность должна бы отучать отъ жизни, по въ пѣкоторыя лѣта мы видимъ тому противное. Одна религія можетъ согрѣть сердце старика и отучить его отъ жизни — тягостной, бѣдной, но милой до послѣдняго дыханія. «Это есть благо Провидѣнія», говорятъ пѣкоторые философы. Можетъ быть; но за то великія движенія души, глубокія чувствования, божественныя пожертвования сammъ собою, сильныя страсти и возвышенныя мысли припадlesжатъ молодости, дѣятельность — зрѣлымъ лѣтамъ, старости — однѣ воспоминанія и любовь къ жизни. И чтò теряетъ юноша, умирая на зарѣ своей, подобно цвѣту, который видѣлъ одно восхождение солнца и увянулъ прежде, нежели оно потухло? Что теряемъ мы, умирая въ полнотѣ жизни на полѣ чести, славы, въ виду тысячі людей, раздѣляющихъ съ нами опасность? Нѣсколько

1815.

323

наслажденій краткихъ, по за то лишаемся съ ними и терзаній
честолюбія, и сей опытности, которая встрѣчаетъ пась на сре-
динѣ пути, подобно страшному призраку. Мы умираемъ, по за
то память о насъ долго живетъ въ сердцѣ друзей, не помрачен-
ная ни однимъ облакомъ, чистая, свѣтлая, какъ розовое утро
майскаго дня.

Такими разсужденіями я желаю утѣшить себя объ утратѣ
И. А. Петина, погибшаго на 26-мъ году жизни на поляхъ Лейп-
цига. Но при одномъ имени сего любезнаго человѣка всѣ раны
сердца моего растворяются, ибо тѣсно была связана его жизнь
съ моею. Тысячи воспоминацій смутныхъ и горестныхъ тѣснятся
въ сердцѣ и облегчаютъ его. Сердце мое съ нѣкотораго времени
любитъ питаться одними воспоминаніями.

Въ 1807 году мы оставили оба столицу и пошли въ походъ.
Я вѣрю симпатіи, ибо опытъ паучилъ вѣрить неизъяснимымъ
таиствамъ сердца. Души наши были сродны. Одни пристрастія,
одни наклонности, та же пылкость и та же безпечность, кото-
рыя составляли мой характеръ въ первомъ периодѣ молодости,
плѣняли меня въ моемъ товарищѣ. Привычка быть вмѣстѣ, не-
реносить труды и безпокойства воинскія, раздѣлять опасности
и удовольствія стѣснили нашъ союзъ. Часто и кошелекъ, и ша-
лашъ, и мысли, и надежды у насъ были общія.

Тысячи прелестныхъ качествъ составляли сію прекрасную
душу, которая вся блестяла въ глазахъ молодаго Петина.
Счастливое лицо, зеркало доброты и откровенности, улыбка
безпечности, которая изчезаетъ съ лѣтами и съ печальнымъ
познаніемъ людей, всѣ плѣшitelныя качества наружности и
внутрешняго человѣка достались въ удѣлъ моему другу. Умъ его
былъ украшенъ познаніями и способенъ къ наукѣ и разсужденію,
умъ зрѣлаго человѣка и сердце счастливаго ребешка: вотъ въ
двухъ словахъ его изображеніе.

Онъ воспитывался въ Московскомъ университетскомъ пан-
сіопѣ и потомъ въ пажескомъ корпусѣ, и въ обоихъ училищахъ
отличался рѣдкимъ прилежаніемъ и примѣрнымъ поведеніемъ;

21*

324

1815.

матери ставили его въ примѣръ дѣтямъ своимъ, и наставники хвалились имъ, какъ лучшимъ п.юдомъ своихъ попечений. Иѣ- сколько басенъ, написанныхъ имъ въ ребячествѣ, и переводовъ изъ книгъ математическихъ показывали рѣдкую гибкость ума, способнаго на многое; словесность требуетъ воображенія, науки — вниманія и точности. Вотъ что онъ принесъ въ гвардейскій егерскій полкъ, и къ этому — еще лучшее сокровище, добросе сердце, рѣдкое сердце, которое ему пріобрѣло и сохранило любовь товарищей. Оно, по собственному его признанію, спасало его въ бурѣ страстей и посреди обольщеній свѣта. Ни опыт- ность, ни горестное познаніе людей, ничто не могло изгладить первыхъ даровъ природы. Но сія доброта сердечная въ послѣд- ствіи времени соединилась съ размышліемъ и сдѣлалась общею разсудку и сердцу: рѣдкое качество въ столь шѣжномъ возрастѣ. Вотъ доказательство: Мы были ранены въ 1807 году, я—сперва, онъ—нослѣ, и увидѣлись въ Юрбургѣ. Не стану описывать моей радости. Меня поймутъ только тѣ, которые бились подъ однимъ знаменемъ, въ одномъ ряду, и испытали всѣ случайности воешья. Въ тѣспой лачугѣ, на берегахъ Иѣмана, безъ денегъ, безъ помощи, безъ хлѣба (это не вымыселъ), въ жестокихъ му- ченіяхъ, я лежалъ на соломѣ и глядѣлъ на Петина, которому перевязывали рану. Кругомъ хижины толнились раненые солдаты, пришедшие съ полей несчастнаго Фридланда, и съ ними мно- жество плѣшныхъ. Подъ вечеръ двери хижины отворились, и къ намъ вошло нѣсколько Французовъ, съ страшными усами, въ медвѣжьихъ шапкахъ и съ гордымъ видомъ побѣдителей.

Петинъ былъ въ отсутствіи, и мы пригласили плѣнныхъ раз- дѣлить съ нами кусокъ гнилаго хлѣба и нѣсколько канель водки; одинъ изъ моихъ товарищей подѣлился съ ними деньгами и изъ двухъ червонцевъ отдалъ одинъ (истинное сокровище въ такомъ положеніи). Французы осыпали часъ ласками и фразами — по обыкновенію, и Петинъ вошелъ въ комнату въ ту самую минуту, когда наши болтливые плѣшные изливали свое краспорѣчіе. Посудите о нашемъ удивленіи, когда на мѣсто привѣтствія, оцени-

1815

325

ралсь на одинъ костыль, другимъ указалъ онъ двери нашимъ
гостямъ: «Извольте идти вонъ», продолжалъ онъ,—«здѣсь нѣтъ
мѣста и Русскимъ: вы это видите сами». Они вышли не преко-
словя, но я и товарищи мои приступили къ Петину съ упреками
за нарушеніе гостепріимства. «Гостепріимства», повторялъ опъ,
краснѣя отъ досады,—«гостепріимства!» «Какъ!» вскричалъ я,
приподнимаясь съ моего одра,—«ты еще смѣешь издѣваться
надъ нами?» «Имѣю право смѣяться надъ вашею безразсудною
жестокостію». «Жестокостію? Но не ты ли былъ жестокъ въ
эту минуту?» «Увидимъ. Но сперва отвѣчайте на мои вопросы!
Были вы на Нѣманѣ у переправы?» «Нѣтъ». «Итакъ, вы не
могли видѣть того, чтò тамъ происходитъ?» «Нѣтъ! Но чтò
имѣетъ Нѣманъ общаго съ твоимъ поступкомъ?» «Много, очень
много. Весь берегъ покрытъ ранеными; множество Русскихъ
валяется на сыромъ песку, на дождѣ, многіе товарищи умираютъ
безъ помощи, ибо всѣ дома наполнены; итакъ, не лучше ли
призвать сюда воиновъ, которые изувѣчены съ нами въ однихъ
ридахъ? Не лучше ли накормить Русскаго, который умираетъ
съ голоду, нежели угощать этихъ непавистныхъ самохваловъ?
спрашиваю васъ. Чтò же вы молчите?»

Вотъ другой случай, который еще разіельнѣе изображаетъ
его. Но окончаніи Шведской войны мы были въ Москвѣ (1810).
Петинъ лѣчился отъ жестокихъ ранъ и свободное время посвя-
щалъ удовольствіямъ общества, котораго прелесть военные люди
чувствуютъ живѣе другихъ. Но одинъ вечеръ мы просидѣли у
каміна въ сихъ сладкихъ разговорахъ, которымъ откровенность
и веселость даютъ чудесную прелесть. Къ ночи мы вздумали
ѣхать на балъ и ужищать въ собраніи. Проѣзгая мимо Кузнец-
каго моста, пристяжая оторвалась, и между тѣмъ какъ имели
заботился около упражки, къ намъ подошелъ пищій, ужасный
плодъ войны, въ лохмотыхъ, на костыляхъ. «Пріятель», ска-
залъ мицъ Петинъ,—«мы намѣревались ужищать въ собраніи; но
лучше отдадимъ серебро наше этому обѣдаку и возвратимся до-
мой, гдѣ найдемъ простой ужищъ и каминъ». Сказано — сдѣлано

326

1815.

Это бездѣлка, если хотите, по ее не надоально презирать. «Отъ малаго пожертвования до большаго одинъ шагъ», скажетъ на-блюдатель сердца. Это бездѣлка, согласенъ; но молодой чело-вѣкъ, который умѣетъ пожертвовать удовольствіемъ другому чистѣйшему, есть герой въ моральномъ смыслѣ. Меня ноймутъ благородныя души.

Возвратимся къ военной жизни. Въ 1808 году одинъ бата-ліонъ гвардейскихъ егерей былъ отряженъ въ Франціандію. Близъ озера Саймы, въ окрестностяхъ Кюопіо, онъ встрѣтилъ пепрія-тели. (Стычки продолжались безпрестанно, и Петинъ, имѣвшій подъ начальствомъ роту, отличался безпрестанно; день проходилъ въ дракѣ, а вечеръ посвящалъ онъ на сочиненіе своего военного журнала: полезная привычка для офицера, который любитъ свою должность и желаетъ себя усовершенствовать. Полковникъ По-темкинъ, командовавшій баталіономъ, уважалъ молодаго офицера, и самые блестящіе и опаснѣйшіе посты доставались ему въ удѣлъ, какъ лучшее награждение. Къ несчастію, другіе ротные командиры получили георгіевскіе кресты, а Петинъ былъ обой-день. Всѣ офицеры единодушно сожалѣли и обвиняли судьбу, часто несправедливую, по молодой Петинъ, болѣе чувствительный къ лестному уваженію товарищей, нежели къ неудачѣ своей, говорилъ имъ съ рѣдкимъ своимъ добродушіемъ: «Друзья, этотъ крестъ не уйдетъ отъ офицера, который имѣетъ счастіе служить съ вами; я его завоюю; но заслужить ваше уваженіе и пріязь— вотъ чего желаетъ мое сердце, и оно радуется, видя ваши ласки и сожалѣнія».

Мы подвѣнулись впередъ. Подъ Иденсальми Шведы панали въ полночь на наши биваки, и Петинъ, стъ ротой егерей, очи-стилъ лѣсъ, прогналъ пепріятеля и покрылъ себя славою. Его вынесли на планцѣ, жестоко рапенаго въ ногу. Генералъ Туч-ковъ осыпалъ его похвалами, и молодой человѣкъ забылъ и бо-лѣзнь, и опасность. Радость блистала въ глазахъ его, и надежда увидѣться съ матерью придавала силы. Мы разестались и только черезъ годъ увидѣлись въ Москвѣ.

1815.

327

Съ какимъ удовольствіемъ я обнялъ мосто друга! Съ какимъ
удовольствіемъ просиживали мы цѣлые вечера и не видѣли, какъ
улетало время! Посвятить себя военной жизни, Петинъ и въ
мирное время не выпускалъ изъ рукъ воешвыхъ кингъ, и я часто
заставалъ его за картою въ глубокомъ размышленіи. Откровен-
ный съ пріятелемъ паединѣ, застѣнчивый какъ дѣвица въ
обществѣ, онъ питалъ въ груди своей честолюбіе благородной
души, желаніе быть отличнымъ офицеромъ и полезнымъ членомъ
сословія храбрыхъ, по часто, по излишней скромности своей,
таилъ свои занятія и хотѣлъ казаться разсѣяншымъ. Казалось,
что его прекрасная душа страшилась обнаружить свое преиму-
ство передъ товарищами. Но памъ извѣстно, что посреди раз-
сѣянія, мирныхъ трудовъ воешаго ремесла и баловъ онъ лю-
билъ удѣлять нѣсколько часовъ наукѣ, требующей самаго по-
стояншаго впimanія, и обогащалъ Военный Курналъ, издава-
сый покойнымъ полковникомъ Рахмаповымъ (пламеннымъ любов-
никомъ математики), прекрасными переводами по части артил-
леріи, егерскихъ эволюцій и практики полевой. Словесность не
была забыта, и однажды — этотъ день никогда не выдетъ изъ
мосей памяти — онъ пришелъ ко мнѣ съ свиткомъ бумагъ. «Онять
математика?» спросилъ я улыбаясь. «О, нѣтъ!» отвѣчалъ онъ,
красѣя болѣе и болѣе, — «это... стихи, прочитай ихъ и скажи
мнѣ твое мнѣніе». Стихи были писаны въ молодости и весьма
слабы, но въ нихъ примѣтны были смыслъ, ясность въ выра-
женіи и языкъ довольно правильный. Я сказалъ, что думалъ,
безъ прикрасы, и добрый Петинъ прижалъ меня къ сердцу.
Человѣкъ, который не обидится подобнымъ приговоромъ, есть
добрый человѣкъ; я скажу болѣе: въ немъ, конечно, тлѣется
исра дарованія, ибо что ни говорите, сердце есть источникъ
дарованія; по крайней мѣрѣ оно даетъ сію прелесть уму и вооб-
раженію, которая памъ всего болѣе правится въ произведеніяхъ
искусства.

Два года спустя, я получилъ отъ него письмо изъ арміи, съ
поля Бородинскаго, на капушѣ битвы. Мы находились въ не-

328

1815.

изъясшімомъ страхѣ въ Москвѣ, и я удивился спокойствію ду-
шевному, которое явилось въ каждой строкѣ письма, начертан-
наго на барабанѣ въ роковую минуту. Въ нѣмъ описаны были
всѣ двпкѣшія войска, позпція непріятеля и пр. со:всюю возможн-
ною точностію: о самыхъ важнѣйшихъ дѣлахъ Петинъ, свидѣ-
тель ихъ, говорилъ хладнокровно, какъ о дѣлахъ обыкновен-
ныхъ. Такъ долженъ писать истинно воешный человѣкъ, создан-
ный для сего званія природою и образованный размышленіемъ;
все впливаюеіе его должно устремляться на ратное дѣло, и всѣ
побочныя горести и заботы должны быть подавлены силою души.
На концѣ письма я замѣтилъ шѣ сколько строкъ, изъ которыхъ
видно было его нетерпѣніе сразиться съ врагомъ, впрочемъ ши
одного выраженія непависти. Счастливый другъ, ты пролилъ
кровь свою на полѣ Бородинскомъ, на полѣ славы и въ виду
Москвы тѣлю любезной, а я не раздѣлалъ съ тобою этой че-
сти! Въ первый разъ я позавидовалъ тѣлю, милый товарищѣ, въ
первый разъ съ чувствомъ глубокаго прискорбія и зависти смо-
трѣлъ я на почтешную рану твою! ¹). Долго я страшился за него,
ибо рана была опасна; по молодость, искусство лѣкаря и, чтò
всего цѣлебнѣе—попечительность нѣжной матери, которая имѣла
счастіе ходить за раненымъ сыномъ своимъ въ собственномъ
его помѣстьѣ, избавили его отъ смерти или продолжительнаго
страданія. Но Русскіе уже были за Нѣманомъ, и нетерпѣливый
Петинъ, едва вставшій съ постели, вырвался изъ объятій мат-
тери своей и поспѣшилъ въ Богемію по призванію строгаго
долга чести и, можетъ быть, честолюбія, которое часъ отъ часу
болѣе усиливалось въ его душѣ, чуждой только низкихъ при-
страстій. Напрасно благословенія матери сопровождали сына,
онору и надежду преклошныхъ лѣтъ; напрасно прижимала его къ
горячему сердцу; простымъ языкомъ чувства — гласъ матери
всегда краснорѣчивъ и силѣпъ — повторяла опа: «Другъ мой,
сыпь мой, скажи мнѣ, зачѣмъ ты такъ добръ и уменъ? Зачѣмъ

¹) Въ Владимирѣ, во время бѣгства изъ Москвы.

1815.

329

не оскорбишь меня чёмъ-нибудь и не отучишь меня любить тебя
такъ горячо, такъ сильно?»

На высотахъ Кульма я снова обнялъ его посреди стана
воешаго послѣ побѣды. Нѣсколько часовъ мы провели наединѣ,
и я замѣтилъ, что сердце его не было спокойно. Ни шумъ и
дѣительность военной жизни, ни блестящая побѣда при Кульмѣ,
гдѣ каждое мѣсто цапоминало вопнамъ цѣль свѣжихъ подвиговъ
и чудесъ храбрости, и гдѣ Петинъ (уже полковникъ) участво-
валъ съ баталіономъ егерей, ни объщаніе новой награды и на-
дежды расширить поприще честей, ничто не могло разсѣять его
тоски душевной. Кочечно, воспоминаніе о матери, оставленной
въ слезахъ, и три тяжелыя раны, ослабившія его здоровье,
имѣли вліяніе на его душу. Или Провидѣніе, котораго пути не-
исновѣдимы. посылаетъ сіе уныніе и смутное предчувствіе, какъ
вѣстникъ страшнаго событія или близкой кончины, затѣмъ чтобы
сердца, ему любезныя, пріутотовлялись къ таинствамъ новой жизни
или укрѣпились глубокимъ размышленіемъ къ новой побѣдѣ падъ
судьбою или собственными страстями? Часто мы проспикивали
на высотахъ Шлоссберга посреди романическихъ развалишъ и
любовались необозримымъ лагеремъ, который разстилался подъ
нашими ногами отъ башешъ Теплица вдоль по необозримой до-
линѣ, огражденной лѣсистыми, неприступными утесами Богеміи.
Вечернее солнце и звѣзды ночи заставали въ сладкой задумчи-
вости или въ сихъ откровенныхъ йшихъ изліяніяхъ два сердца, срод-
ныя и способны чувствовать другъ друга, но опредѣленныя на
вѣчную разлуку. Часто мы бродили по лагерю рука въ руку по-
среди пушекъ, пирамидъ ружей и биваковъ и веселились разно-
образіемъ войскъ, столь различныхъ и одеждою, и языкомъ, и
рожденіемъ, по соединенныхъ нуждою побѣдить. Никогда лагерь
не являлъ подобного зрѣлища, и никогда сіи краткія минуты на-
слажденія чистѣйшаго посреди заботъ и опасностей, какъ будто
вырванныя изъ рукъ скупой судьбыны, не выйдутъ изъ моей па-
мяти. И окрестности Дрездена и Теплица, и живописныя горы
Богеміи, и побѣда при Кульмѣ, и подвиги нашихъ Спартанцевъ

330

1815.

сливаются въ душѣ моей съ воспоминаніемъ о пезабвешомъ то-
варищѣ.

Въ Альтенбургѣ, на походѣ, онъ напѣстилъ меня и, про-
щаясь, крѣпко скималъ мою руку. Слабость раненой ноги его
была такъ сильна, что онъ съ трудомъ могъ опираться на стремя
и, садясь на лошадь, упалъ. «Дурпой знакъ для офицера». ска-
залъ онъ смѣясь отъ добраго сердца. Онъ удалился, и съ тѣхъ
поръ я его не видалъ. 4-го октября началась ужасная битва
подъ Лейпцигомъ. Я находился при генералѣ Раевскомъ и съ
утра въ жестокомъ огнѣ, по сердце мое было спокойно на счетъ
мосго Петина: я зналъ, что гвардія еще не вступила въ дѣло.
Въ четвертомъ часу, на томъ пункѣ, гдѣ гренадеры желѣзною
грудью удержали стремлешіе цѣлой арміи непріятельской, гене-
ралъ былъ раненъ пулею въ грудь и, оборотясь ко мнѣ, вемѣлъ
привести лѣкаря. Я поскакалъ къ резервамъ, которые начинали
двигаться вправо, по направлению къ деревѣ Госсѣ, и встрѣ-
тилъ гвардейскихъ егерей, но къ несчастію не могъ видѣть Не-
тина: онъ былъ въ головѣ всей колонны, въ дальнемъ разстоя-
ніи, а мнѣ время было дорого. На другой день по утру, на раз-
свѣтѣ, генералъ поручилъ мнѣ объѣхать поле сраженія тамъ,
гдѣ была атака гвардейскихъ гусаровъ, и отыскивать тѣло его
брата, котораго мы полагали убитымъ. Съ другимъ товарищемъ
я поѣхалъ по дорогѣ къ Аупгейшу, гдѣ мы остановились, въ
первый день битвы, для исполненія печального долга. Какое-то
ценонятное, мрачное предчувствіе стѣсняло мое сердце; мы встрѣ-
чали множество раненыхъ, и въ числѣ ихъ гвардейскихъ еге-
рей. Первый мой вопросъ о Петинѣ; отвѣтъ меня ужаснулъ:
полковникъ раненъ подъ деревнею — это еще лучшее изъ худ-
шаго! Другой егерь меня успокоилъ (по крайней мѣрѣ я ста-
рался успокоиться его словами), увѣривъ, что полковникъ его
живъ, что онъ видѣлъ его сію минуту въ лагерѣ и проч., по ране-
ный офицеръ, который ьстрѣтился немного далѣе, сказалъ мнѣ, что
храбрый Петинъ убитъ и похороненъ въ ближнемъ селѣ, котораго
видна колокольня изг.-за лѣсу: нельзя было сомѣваться болѣе.

1815.

331

Этотъ день почти до самой ночи я провелъ на полѣ сраженія, объѣзжая его съ одного конца до другаго и разсматривая окровавленные трупы. Утро было пасмурное. Около полудня полился дождь рѣками; все усугубляло мрачность ужаснѣйшаго зрѣлища, котораго одно воспоминаніе утомляетъ душу, зрѣлища свѣжаго поля битвы, завалешшаго трунами людей, коней, разбитыми ящиками и проч. Въ глазахъ моихъ безпрестало мелькала колокольня, гдѣ покоилось тѣло лучшаго изъ людей, и сердце мое исполнилось горестію несказашою, которую ни одна слеза не облегчила. Проѣзжая черезъ дерево Госсу, я остановилъ лошадь и спросилъ у егеря, обезображеннаго страшными рапами: «Гдѣ былъ убитъ вашъ полковникъ?» «За этимъ рвомъ, тамъ, гдѣ столько мертвыхъ». Я съ ужасомъ удалился отъ роковаго мѣста.

На третій день по взятіи Лейпцига я проѣзжалъ по дорогѣ, ведущей къ мѣстечку Ротѣ, и встрѣтилъ вѣрнаго слугу моего пріятеля, который возвращался въ Россию съ его верховыми лошадьми: несчастный вѣстникъ величайшаго злополучія для сердца матери. Онъ привелъ меня на могилу добраго господина. Я видѣлъ сію могилу, изъ свѣжей земли пасытанную; я стоялъ на ней въ глубокой горести и облегчилъ сердце мое слезами. Въ ней сокрыто было на вѣки лучшее сокровинце моей жизни— дружество. Я просилъ, умолялъ почтеннаго и престарѣлаго священника того селенія сохранить брешный памятникъ, простой деревянный крестъ, съ начертаніемъ имени храбраго юноши, въ ожиданіи прочнѣйшаго—изъ мрамора или гранита. Нѣсколько могилъ окружали могилу Петипа. Священныя могилы храбрыхъ товарищей на полѣ битвы и неразлучныхъ въ утробѣ земной до страшнаго и радостнаго дня воскресенія! Я оставилъ сіи бренные остатки въ глубокомъ унышіи и, при громѣ отдаленныхъ выстрѣловъ, воскликнулъ отъ глубины сердца съ поэтомъ, который сильно чувствуетъ и сильно выражаетъ горесть:

> Уже не придутъ въ сонъ друзей,
> Не станутъ въ ратномъ строѣ!

332

1815.

Ужъ для врага ихъ грозный ликъ
Не будетъ вѣетникъ мишенья,
И не помчтъ ихъ мощный кликъ
Дружину въ пылъ сраженья!
Ихъ празднѣ мечъ, безмолвенъ цитъ,
Ихъ ратники унылы,
И спрѣ могучихъ конь стоптъ
Влизъ тихой ихъ могилы!

Конечно, сіяющая слава не была бы призракомъ для душъ благородныхъ, если бы она не доставалась иногда въ удѣлъ по-рочнымъ и недостойнымъ. Часто слѣпая судьба раздастъ ее по своему произволу и добродѣтель и лучшія качества души обрекаетъ на вѣчное забвеніе. Имя молодаго Петина изгладится изъ памяти людей. Ни однимъ блестящимъ подвигомъ онъ не означаловалъ течепія своей краткой жизни, по за то ни одно воспоминаніе не оскорбитъ его памяти. Исполняя свой долгъ, былъ онъ добрымъ сыномъ, вѣрнымъ другомъ, цеустрашимымъ воиномъ: этого мало для земнаго безсмертія. Конечно, есть другая жизнь за предѣломъ земли и другое правосудіе; тамъ только ничто доброе не погибнетъ: есть безсмертіе на пебѣ!

Каменецъ. Появля 9-го.

XV.

Похвальное слово сну.

Письмо къ редактору Вѣстника Европы.

Пускай утверждаютъ, что хотятъ, прихотливые люди и строгіе
умы, а я утверждаю, м. г., что науки и словесность у насъ въ
самомъ балістательномъ состояніи. Укажу вамъ на кинцопродав-
цевъ. Посмотрите, какъ они разживаются: то домикъ вытъ,
то кунятъ деревеньку. Чѣмъ же?—Торговлею.—Какою?— Книж-
пою. Слѣдственно, у насъ пишутъ, у насъ читаютъ, и изъ одного
слѣдствія къ другому я могу вывести, что словесность русскай
въ самомъ цѣтущемъ состояніи. Вотъ чтіо хотѣлъ я доказать, и
что вы знаете безъ моихъ доказательствъ, ибо вы, м. г., наблю-
даете постоянно ходъ нашихъ усѣховъ, какъ астрономъ набли-
дасть теченіе любимой планеты. Вы замѣтили, конечно, что мы
заняли всѣ пути къ славѣ и многія матеріи изчерпали до дна,
такъ что нашимъ потомкамъ надобно будетъ умирать отъ жажды.
Простите мигъ это выраженіе и сосчитайте со мною эпіческія
поэмы, въ честь Петра Великаго нашсанныя. Считайте отъ Ло-
моносова до Сладковскаго и далѣе, отъ кедра до уссоновъ, и за-
мѣтьте, что всѣ поэмы исполнены красотъ, что въ нихъ все
было сказано, кромѣ того только, что ломоносовъ намѣревался
сказать и не успѣлъ, но это сущая бездѣла! Теперь прошу
взглянуть на обширную область Таллии и наконецъ Мельномены,
которая безпрестанно обогащается новыми пріобрѣтеніями и скоро

334

1816.

пстоцитъ всю священную древность отъ сотворения міра. У
Чранцузовъ одна Аталія; у насъ, благодаря усердію писателей,
не одна трагедія переносить насъ въ землю Іудейскую. Я ип
слова не скажу о Россійскомъ Оеатрѣ, на котором основана
слава нашихъ праотцевъ, о журналахъ, романахъ и пр., издан-
ныхъ назадъ тому двадцать лѣть и болѣе; ихъ мало читаютъ;
по время доказало, что они безсмертны: они уцѣлѣли въ пожарѣ
столицы. «Добро не горить, не тонетъ», говоритъ пословица.
Сердце мое дрожитъ отъ радости, когда я начинаю изчислить
на досутѣ всѣ наши сокровища. Тогда я похожу на антикварія,
который, не дѣлая пикакого употребленія изъ своего золота,
любуется имъ и говорить: «Вотъ червонецъ, вотъ рубль, вотъ
старинная монета такого-то года, при такомъ-то царѣ! Кто ее
отнавалъ? Изъ какого рудника это золото? Кто употреблялъ эту
монету?» А я говорю: «Вотъ трагедія 1793 года! Кто ее писать?
Кто читалъ ее?» Творца не мудрено отыскать по творению,
по читателей пайдти не легко: мы еще не любимъ отечествен-
наго. Что пужды миѣ до другихъ! Я день и ночь роюсь въ
моихъ книгахъ; разставляю ихъ по порядку хронологическому и
горжусь моимъ богатствомъ. Чего у насъ иѣть? Боже мой! Най-
дите хотя одинъ предметъ, одну отрасль ума человѣческаго, ко-
торую бы мы не обработали по своему? Позвін море, и поле
краснорѣчія необозримое! Загляните только въ журналы, но безъ
предубѣкенія, и вы пайдете сокровища! Здѣсь похвальное слово
такому-то, тамъ падгробное слово такому-то; здѣсь привѣтствіе,
тамъ благодарный гласъ общества: и все то благо, все добро!
Всѣ героп, всѣ полководцы, всѣ писатели увѣнчаны пальмами
краснорѣчія и шагаютъ торжественно въ храмъ безсмертія. Мы
не ограничили себя великими людьми; мы хвалили даже блохъ ¹)
и будемъ хвалить все, чтò пресмыкается и поважеть въ царствѣ
животныхъ. Итакъ, мудрено ли, что какому-то чудаку вздула-
лось написать похвальное слово сну? Случай миѣ доставилъ ис-

¹) Смотри Вѣстникъ Европы 1810 года.

1816.

335

правный список и вовсе не похожий на тотъ, который панечатанъ въ вашемъ Вѣстникѣ. Если вы найдете, что читатели вавши не заснутъ надъ этимъ панегирикомъ, то покориţьше пропу панечатать его въ журналѣ и сохранить для потомства, которое, благодаря современниковъ, завистивыхъ, строгихъ и вовсе не способныхъ цѣнить дарованія. Это не мои слова, м. г., а моего пріятеля Н. Н., который пишетъ стихи и прозу, но только не печатастъ ихъ въ вашемъ журналѣ и потому вамъ неувѣстенъ.

Имѣю честь быть и проч.

ПРЕДИСЛОВІЕ.

Въ 18... году, лѣтъ исколько до нашествія просвѣщенныхъ и ученыхъ Вандаловъ на Москву, жилъ на Прѣсненскихъ прудахъ и:то N. N., originalized весьма отличный отъ другихъ оригиналовъ московскихъ. Всю жизнь провелъ онъ леда въ совершенномъ бездѣствіи тѣлесномъ и, сколько возможно было, душевномъ. Умъ его, хотя и образованный воспитаніемъ и прилескинымъ чтеніемъ, не хотѣлъ или не въ состояніи былъ подѣдить упрямую натуру. Имѣя большой достатокъ при счастныхъ обстоятельствахъ (которыя сдинственно могутъ сохранить въ поднотѣ характеръ человѣка), онъ не имѣлъ нужды покоряться условиямъ общества и требованіямъ дѣлкостей. Онъ дѣлалъ, чтō хотѣлъ, а хотѣлъ одного спокойствія. Всѣхій Конде говорилъ: «Если бы я былъ царемъ моей постели, то никогда бы съ нея не вставалъ». Нашъ оригиналъ былъ совершенный царь своей постели. Цѣлый день онъ лежалъ то на одномъ боку, то на другомъ и всю ночь лежалъ. Рѣдко, очень рѣдко мы видѣли его сидящаго у окна съ динное турецкою трубкою, въ татарскомъ и шафрокѣ, и то когда онъ занимался домашними дѣлами. Два чтеца посерединно читали ему книги, ибо лѣнь не позволяла заниматься самому чтеніемъ, но лѣнь не мѣшала дѣлать добро. Онъ сыпалъ золотою пищимъ и, подъ непроницаемою корою безстрастнаго спокойствія, тапѣ горячее сердце. Въ усил-

336

1816.

ненномъ кварталѣ города онъ воспитывалъ на свой счетъ двѣ-
надцать бѣдныхъ дѣвушекъ, формалъ и одѣвалъ нѣсколько заслу-
женныхъ воиновъ и—странное дѣло! —не лѣнился посещать ихъ
по воскреснымъ днямъ. «Отъ этого лучше спится», говаривалъ
онъ тѣмъ, которые выхвалялъ его благотворительность. Равно-
душный ко всему, онъ слушалъ спокойно самыя важнейшія по-
вости, но при разсказѣ о несчастномъ семействѣ, о страданіи че-
ловѣчества вдругъ оживлялись, какъ разбитый параллелъ — отъ
прикосновенія электрическаго прутика. Впрочемъ, онъ былъ самый
безстрастный автоматъ: никого не обилкалъ, ии съ кѣмъ не
заводилъ тяжбы, ни надъ кѣмъ не смѣялся, никому не противу-
рѣчилъ, не пѣлъ никакихъ страстей: страсть его была лѣпь.
Скучалъ ли онъ? Утвердительно отрицать не могу, по заключаю,
что скука ему была извѣстна, и вотъ по какому обстоятельству.
Однажды онъ послалъ за мною. «Садись или ложись на диванъ»,
сказалъ онъ, указывая на турецкую постель; — «я намѣрѣл
ѣхать въ деревню и воспользоваться первымъ весеннимъ возду-
хомъ. Снѣгъ расталъ, и стукъ по мостовой каретъ и дрожекъ
начинаетъ меня безпоконить. Но въ деревни пѣздя быть безъ
общества; сосѣди мои люди дѣятельные; съ ними надобно гово-
рить, ѣздить на охоту, заводить тяжбы, мирить, ссорить и пр.
и пр... О, это меня разстройтъ совершенно! Двери на крюкъ
сосѣдямъ! Съ кѣмъ же я буду убивать времи? Съ такими друзья-
ми, какъ ты, напримѣръ!» Я привсталъ и хотѣлъ благодарить
за учтивость; но лѣнпвецъ мой замахалъ объедині руками и про-
долгкалъ: «Я знаю въ Москвѣ человѣкъ до шести людей, пріят-
ныхъ въ обществѣ и совершенно праздныхъ. Двое изъ ихъ мо-
гутъ назваться по справедливости добрыми людьми. Лѣнность не
позволяетъ другимъ пускаться на злыя дѣла, и это хорошо! Мы
пригласимъ ихъ къ себѣ. Но теперь надобны женщины: вотъ
пистинное затрудненіе! Безъ женщинъ общество мужчинъ скоро
наскучить... А гдѣ найдти женщинъ лѣнпыхъ?» «Боле мой, какъ
не найдти!» вскричалъ я. «То-есть, лѣнпыхъ по моему образу
мыслей», возразилъ Н. Н., покачавъ головою и насупя брови;—

1816.

337

«нихъ языкъ вѣчно дѣятеленъ, въ вѣчномъ движении; это ртуть,
это облка на привязи у колеса, это малиникъ, который...» (Лѣ-
пость или доброта сердца не дозволили кончить сравненій). «Но
такъ и быть», продолжалъ лѣнтяй съ глубокимъ вздохомъ,— «я
согласенъ пригласить вдову прятели моего генерала А. съ двумя
дочерьми, добрыми и любезными дѣвушками. Дружба меня сдѣ-
лаетъ снисходительнымъ. Толстая жена откущика нашего Як.
съ илемяницею, лѣнивая Софья, ея дородная сестра, не будутъ
лишнія. Впрочемъ мы не наскучимъ другъ другу: свобода все
украсить. Общество мое пусть называютъ, какъ хотятъ, москов-
скіе насмѣшники; но оно будетъ пріятно мнѣ и гостямъ. Возьми
же лѣстъ бумаги, милый другъ, и пиши учрежденіе общества
лѣнивыхъ». Я взялъ перо и бумагу и написалъ подъ диктатурою
нашего лѣнтяя условія, подъ концом всѣ члены согласились под-
написать свои имена, и мы на канунѣ 1-го мая отправились въ
подмосковную...

Въ шестидесяти верстахъ отъ города, на концѣ густаго
сосноваго лѣса, котораго спокойствіе ничто не можетъ нару-
шить, стопть большой господскій домъ архитектуры изрядной.
Къ нему примыкаетъ озеро, усѣянное островами. Вдали синѣетъ
колокольня уѣзднаго городка и нѣсколько деревень. Кажется, что
все было пожертвовано тишинѣ въ сей мирной обители: всѣ
службы, начиная съ кухни до конюшни, расположены въ нѣко-
торомъ разстояніи одна отъ другой и закрыты рощицами. Пе-
редъ окнами большія илакущія пвы, березы и цвѣтники, за-
сѣянные кипайскимъ макомъ. Здѣсь все посвящено лѣни, все
пнитаетъ ее, все приглашаетъ ко сну: подъ каждымъ стариннымъ
деревомъ дерновая скамья, въ каждой бесѣдѣ канане или по-
стель съ большими запавѣсами и со всѣми предосторожностями
отъ комаровъ и мошекъ, а на дверяхъ надпись изъ нашего
Пиндара-Анакреона:

Сидь, милый гость, здѣсь на пуховомъ
Диванѣ мягкомъ, отдохни;
Въ семъ тонкомъ пологу, перловоймъ,

22

338

1816.

И въ зеркалахъ вокругъ, уенн;
Взремли послѣ етола немножко:
Приятно часикъ похрайть;
Златой кузнечикъ, сѣра мона
Сюда не могутъ залетѣть!

Ни крикъ и нѣтуховъ, ни стукъ топора, ни топотъ, ни кон-
ское ржаніе, ничто не нарушаетъ глубокаго молчанія. Кромѣ
ручья, журчащаго подъ навѣсомъ берега, кромѣ озера, которое
ласкаетъ тихимъ плесканіемъ пологіе берега свои, вы ничего не
слышите. Сія тишина бываетъ прервана или очарована роговою
музыкою, которая при закатѣ солнца провожаетъ умирающій
день и нѣжными, сладостными и протяженными звуками приго-
товляетъ сладкое усыпленіе и веселыя мечты хозяину помѣстья.
Но это рѣдко случается, ибо онъ бочится безпокопить своихъ музы-
кантовъ. У него нѣтъ ни одного дѣятельнаго или сустливаго
человѣка: все подчинено какимъ-то правиламъ особеннаго порядка;
одинъ поваръ иметь право разнообразить наслажденія эпикурейца.
Я не стану описывать его дома. Каждый угадаетъ, что онъ
покоенъ, тепелъ и не слишкомъ свѣтелъ, ибо архитекторомъ рас-
полагалъ по своей волѣ прихотливый хозяинъ. Но одна зала до-
стойна вашего замѣчанія. Ея большія полуovalыныя окна осѣ-
пены со всѣхъ сторонъ густыми вѣтвями вязовъ и липъ, которые
въ іюнѣ наполняютъ балзамическимъ испареніемъ своихъ цвѣ-
товъ окрестный воздухъ. Всѣ стѣны обширной залы украшены
картинами. Двѣ—изображаютъ идиллии изъ золотаго вѣка, дру-
гія — рождение Морфея, его пещеру и владычество его надъ
небомъ и землею. Здѣсь видите смерть въ видѣ усыпленнаго генія,
тамъ—Эрминію, отдыхающую у настуховъ, спящаго Эндиміона,
который, кажется, весь осребренъ сіяніемъ влюбленной Діаны и
во снѣ вкушаетъ сладости, пиздѣяннимыя языкомъ смертнаго.
Здѣсь вы видите мальчика, уснувшаго на краю колодца: фортуна
держиваетъ его рукою, но такъ осторожно, что, кажется,
бочится разбудить безпечнаго: прелестное изображеніе счастли-
цевъ и баловней слѣпой богини, которые забываются на краю
своей гибели! Наконецъ, на колоннадѣ, украшающей преддверіе

1816.

339

залы, вы читаете имена знаменитых льницевъ—, лукулла, Сарданапала, Анакреона, Лафонтена, Шолю, Лафара; тутъ же имена русскихъ стихотворцевъ и имя того, который шшетъ прелестныя басни и комедии и необоримую лѣность свою умѣстьє украшать прочнѣйшими цвѣтами поэзіи и философіи.

Въ этой залѣ открыто первое засѣданіе общества льнивыхъ; нѣсколько словъ было сказано хозяиномъ, поданъ имъ знакъ, и одинъ изъ членовъ, ораторъ льнивыхъ, прошпесъ похвальное слово сну.

## Похвальное слово сну.

Пока еще сладостный сонъ не сомкнулъ рѣсницъ вашихъ, и полуоткрытые глаза могутъ взирать на оратора, лежащаго на мягкомъ пуховикѣ посреди храмины, посвященной лѣности, почтенные слушатели и прекрасныя слушательницы, преклоните ухо ваше къ словамъ моимъ! Не грозныя битвы, не шумъ воинскій, не гибельные подвиги героевъ, обрызганныхъ кровію, подвиги, клонящіеся къ отнятію сна у бѣдныхъ человѣковъ, нѣтъ, я хочу выхвалять способность спать, — и ежели душа есть источникъ прекрасныхъ мыслей, то повѣрьте, что рѣчь моя, истекающая изъ оной, должна вамъ нравиться, ибо душа моя исполнена людбовію къ благодарному богу лѣсовъ Киммеринскихъ.

(Громкія рукоплесканія раздались въ залѣ. Ораторъ покраснѣлъ отъ радости. И Кенщины шептали между собою и поглядывали на него съ усмѣшкою. Хозяинъ закричалъ: «вниманіе, вниманіе!» какъ членъ парламента, требующій вниманія среди шумнаго народа, когда Фоксъ и Питтъ разсуждали о войнѣ и пин мирѣ. Все умолкло, и ораторъ продолжалъ):

Вы улыбаетесь, слушатели, вы отдѣляете медленно головы свои отъ мягкихъ подушекъ, чтобы не пронустить ни одного слова краснорѣчиваго витіи,— и я, ободренный симъ геройскимъ подвигомъ, смѣло вступаю въ обширное море краснорѣчія, бурное море, въ которомъ погибла слава многихъ новѣйшихъ и древнихъ говоруновъ.

22*

340

1816.

Ито не спитъ, слушатели, кто не вкушаетъ сладости сна? Злодѣй, преступникъ; ибо и невинный, приговоренный къ смерти, и несчастный страдалецъ подъ временемъ бедности и зла, и они смыкаютъ вѣжды свои, омоченные слезами, и они усыпляютъ свои горести. Сладостное усыпленіе, истинный даръ небесъ, оставшійся на днѣ сосуда неосторожной Пандоры, ты вмѣстѣ съ надеждою, твоею сестрою, украшаешь жизнь волшебными мечтами!... Ахъ, сонъ есть свидѣтельъ и порука совѣсти нашей! Сонъ, надежда и добрая совѣсть, какъ три Хариты, неразлучны: они суть братья и сестры одного семейства. Бросьте взоръ свой на сего спящаго младенца! (Здѣсь ораторъ указалъ на картину). Это ангелъ, который покопится на лонѣ невинности; розы горятъ на ланитахъ малютки, уста его улыбаются... Они ищутъ, какъся, поцѣлуевъ матери; дыханіе ихъ легко и сладостно, какъ дыханіе утренняго вѣтерка, посѣтившаго благоуханную розу. Сии же, малютка, пока страсти и люди, пенавистники сна, не лишили тебя способности спать, и пока фортуна поддерживаетъ тебя благодѣтельною рукою на краю зіяющей бездны!

Взгляните на сонъ благотворительнаго смертнаго: онъ тихъ и спокоенъ, какъ ночь весенняя. (Ораторъ взглянулъ на хозяина, который съ трудомъ могъ сокрыть сладкія слезы на глазахъ). Душа его, которой ничто не препятствуетъ излиться наружу, дышетъ на его устахъ, на ясномъ челѣ его, даже на опущенныхъ рѣсницахъ. Сердце его утопаетъ въ веселіи, пульсъ его ударяетъ тихо и ровно: онъ счастливъ, онъ совершенно благополученъ, ибо онъ учнилъ доброе дѣло, ибо сонъ напоминаетъ ему несчастнаго, котораго онъ извлекъ изъ пропасти, съ которымъ плакалъ наединѣ. Кажется, ангелъ-хранитель присутствуетъ у ложа праведника и отгоняетъ благовонными крилами мечты и призраки. Кажется, сама надежда сыплетъ на него цвѣты свои обильною рукою, и онъ—сказать ли горькую истину?—онъ просыпается едва ли столько счастливъ, ибо первый взоръ его часто, очень часто встрѣчаетъ неблагодарнаго! Что нужды? Онъ уже наслаждался во снѣ!

1816.

341

(Мы замѣтимъ, что хозяинъ, вздохнувъ очень горестно, про-
шепталъ между прочимъ: «Друзья мои, я жалѣю отъ искренняго
сердца о томъ, кто не заснулъ послѣ добраго дѣла»).

Взгляните теперь на оратая, который засыпаетъ на жест-
комъ ложѣ; взгляните на поденщика, который, окончивъ трудъ
свой, бросается на голый камень и съ ношею плечь своихъ
слагаетъ все бремя душевное; взгляните на ратника, утружен-
наго походомъ, дождемъ, холодомъ: онъ нѣсколько дней сражался
со стихіями и со смертію; кровь и потъ лились ручьями, голодъ
изнурялъ его; но онъ заснулъ,— и все забыто, и онъ счастливо
сатрапа, засыпающаго тонкимъ сномъ на персяхъ восточной
одалиски. Скажите мнѣ теперь, чтò награждаетъ страдальцевъ
спхъ за труды, потъ и раны? Конечно, не скупыя награды ца-
рей и вельможъ, но сонъ, благодѣтель человѣковъ!

Кто изъ насъ не любилъ, и кто не спалъ вопреки любви своей?

(Послѣ этого вопроса краткое молчаніе. Одна изъ молодыхъ
дѣвушекъ потупила черные глаза, другая покраснѣла. Старая
вдова А. открыла табакерку и поднесла ее съ ласковою улыб-
кою хозяину, устремивъ на него страстные взоры, которые, каза-
лось, дѣлали слѣдующій вопрос: «И ты любилъ меня въ моло-
дости, другъ мой, но любовь не лишала тебя сна; не правда ли?»
Ораторъ продолжалъ).

Сладостенъ сонъ любовника; онъ видитъ бархатные луга,
орошенные ручьями, сады Армидины, царство луны и сильфовъ;
всѣ предметы и всѣ мѣста украшены присутствіемъ его воз-
любленной. Вездѣ она съ нимъ ходитъ рука съ рукою, вездѣ
неразлучна—и въ хижинѣ, и въ палатахъ, и въ обществѣ, и
въ пустынѣ. Сонъ и самыя печали услаждаетъ. Любовница тебѣ
измѣнила или новая Галатея невнимательна къ твоимъ пѣснямъ;
цѣломудренна какъ Цинтія, или какъ Зиновія, едва-едва скло-
няетъ къ тебѣ суровые взоры?.. Утѣшься, печальный страдалецъ!
Я не стану тебѣ совѣтовать вооружаться терпѣніемъ стопка или
нотоплять любовь свою въ чашѣ вина ¹), или забыть вѣроломную.

¹) Ou bien buvez, c'est un parti fort sage.—Voltaire.

342

1816.

Но никто не отнималъ у тебя сна. Иикто не лишалъ тебя способности усыплять сердце твое посредствомъ сладостныхъ мечтаний? Спи же, любовникъ, спи отъ вечера до утра, отъ утра до вечера, и къ наказанію твоей каменной Луры, ты вѣрно когда-нибудь проснешься съ прежнимъ спокойствіемъ, съ прежнимъ равнодушіемъ; ибо сонъ, успокоивая страсти, пытебляетъ даже ихъ вредное начало. Что есть сердце наше? Море. Удержи дыханіе вѣтровъ,—и оно спокойно.

«Море — сердце — дыханіе вѣтровъ — спокойно!» повторяли слушатели, и громкія рукоплесканія раздались въ залѣ).

Природа, благал мать смертныхъ! Ты начнаешь наказывать преступника, оскорбителя правъ твоихъ, прежде законовъ человѣческихъ. Взгляните на юношу, который въ первый разъ нарушитъ священные законы нравственности: взоръ его насмурень, нетерпѣливъ; онъ ищетъ чего-то, ибо убѣгаетъ самого себя, сего внутренняго полубога, котораго мы носимъ въ груди своей; онъ ищетъ разсѣянія въ шумномъ свѣтѣ, въ опасныхъ удовольствіяхъ, и горе ему, если новыя преступленія изгладятъ слѣды первыхъ! Но если, ведомый рукою совѣсти, онъ скроется на минуту отъ взоровъ человѣческихъ и тамъ, въ безмолномъ уединеніи, предастся размышленію, то слезы—вѣстники добраго сердца—слезы раскаянія омочатъ его ланиты, душа его успокоится, прояснѣетъ, подобно мутной водѣ, яснѣющей отъ времени въ чистомъ сосудѣ; душа его придетъ въ лучшее состояніе, и сонъ, награда великаго, добраго дѣла, сонъ заключить его въ мягкія объятія; ибо сонъ, вопреки всѣмъ наблюдаемымъ страстей человѣческихъ, идетъ непосредственно за первымъ раскаяніемъ: явная премудрость попечительнаго Промысла, который врачуетъ язвы сердца нашегоъ посредствомъ благотворнаго усыщеннія!

Но теперь, какія ужасныя картины представляются взорамъ нашимъ! Преступникъ, преступникъ закоренѣлый въ злодѣяніяхъ! Гласъ оскорбленной природы, подобно груму, раздался въ его сердцѣ. И гласъ сей бытъ ужасенъ: Злодѣй, ты не будешь

1816.

343

спать! Вотъ приговоръ тиранамъ, сластолюбцамъ, рушителямъ
сикойствія общественнаго! Повторимъ сильныя слова латинскаго
стихотворца: «Ужели страшный ревъ быка Фаларидова, ужели
мечъ, придѣпленный къ златому крову и висящій надъ главою
вѣнчаннаго тирана, страшнѣе, ужаснѣе грызеній совѣсти того
несчастнаго, который блѣднѣя говоритъ, и столь тихо, что жена,
лежащая съ имъ на одномъ ложѣ, слышать не можетъ: я бѣгу,
бѣгу къ погибелл?» Знали ли сонъ Діонисій Спракузскій и тѣ
пизверги природы, тѣ ряды вѣнчанныхъ злодѣев Рима, которыхъ,
какъ говоритъ Расинъ, одно имя есть ужасная обида ужасному
тирану? Вкушалъ ли сонъ и тотъ счастливый злодѣй Британіи
(Кромвель), котораго жизнь была загадка, который, подобно
древнему тирану, укрывался каждый день въ новомъ убѣжницѣ?
Между тѣмъ какъ герой Сѣвера, сей великій мужъ, котораго
жизнь достойна пера Плутархова, ибо малѣйшее его дѣяніе есть
подвигъ ума, между тѣмъ, говорю я, какъ Суворовъ спалъ на
плащѣ подъ открытымъ небомъ, въ виду огней непріятельскихъ
и на канунѣ рѣшительнаго сраженія!

Итакъ, почтенные слушатели, способность спать во всякое
время есть признакъ великой души. (Надобно замѣтить, что это
весьма понравилось собранію лѣнивыхъ). Древность, неисчерпас-
мый источникъ истины и басень, древность, хранилище опыт-
ности, развертываетъ передъ нами свои хартіи. Примѣры обильны
и убѣдительны. Александръ на канунѣ ужасной битвы съ Даріемъ
засыпаетъ въ вечеру; Парменіонъ припужденъ его будить, ибо
знамена персскія блистали уже вблизи стана греческаго. Катонъ
имѣлъ привычку засышать при наступленіи опасности, ибо ничто
не могло поколебать великаго духа героя стопковъ: Mediis tem-
pestatibus placidus! Августъ спитъ мертвымъ сномъ во время
унорнаго морскаго сраженія, происходившаго у береговъ цвѣ-
тущей Сицилии. Марій—и что всего чудеснѣе—Марій засыпаетъ
подъ деревомъ во время послѣдней битвы съ Силлою, и тогда
только сонъ покидаетъ неустранимаго вождя, когда сонмы не-
пріятелей обратили въ обѣство его воиство. Гибельный сонъ,

344

1816.

но не менѣе того славный! Мудрый Сименидъ, если вѣрить историкамъ (когда не вѣрить имъ, то вѣрить ли кому?) проспалъ 57 лѣтъ сряду; и я вамъ клянусь Геродотомъ, отцемъ лѣтописцевъ, что есть народы на сѣверѣ, которые снятъ изъ теченіи шести зимнихъ мѣсяцевъ, подобно суркамъ, не просыпаясь. Ученые отыскали, что сіпъ народы обитали въ Россіи, и это не подлежитъ теперь никакому сомнѣнію, по крайшей мѣрѣ въ обществѣ нашемъ.

Изъ всего мною сказаннаго ясно извлекается следующее заключеніе: Сонъ есть признакъ великаго духа и доброй души. Доброй души—ибо сопливый человекъ не способенъ дѣлать зла, которое требуетъ великихъ усилий, безпокойства и безпрестанной дѣятельности. Посмотрите, какъ говорить о безпечномъ снѣ. Нафоотенъ, жертвовавшій ему половину жизни своей, и котораго добродушіе вошло въ пословицу:

Je ne dormirai point sous de riches lambris:
Mais voit-on que le somme en perde de son prix?
En est-il moins profond, et moins plein de délices?
Je lui voue au désert de nouveaux sacrifices.

Но почему сонъ есть стихія лучшихъ поэтовъ? Отчего они предаются ему до излишества, забываютъ все—и славу, и попотство, и золотое правило древности, которое говоритъ именно, что праздность безъ науки—смерть, otium sine litteris mors est? Вопросъ важный, достойный вниманія мудрецовъ, и котораго я рѣшить не смѣю, боясь вооружить противъ себя неусынныхъ, но усынительныхъ писателей, которые—о, святотатство!— и самое божество ночи ¹) оскорбляютъ кропаніемъ стиховъ. Знаю только, что поэты всегда прославляли сладость сна; подобно нѣжнымъ дѣтямъ, ласкающимъ добраго родителя, они давали ему множество пріятныхъ названій: сонъ утѣнитель смертныхъ, отрадный, тихій, сладостный и пр. Начиная отъ Омера, весь они, весь до одного, описывали менѣе или больше, хуже или

¹) Х древнихъ ночи была старѣйшимъ всѣхъ божествомъ.

1816.

345

лучше сіе успокоеніе души и тѣла. Тибуллъ, котораго всі живь
была одно сладостное мечтаніе безъ пробужденій—простите мнѣ
это выраженіе—Тибуллъ не въ одномъ мѣстѣ выхваляетъ сонь.
Я всегда съ живымъ удовольствіемъ привожу на память стихи его:

. . . подъ тѣнію древесной отдыхаю,
Которая меня прохладою даритъ.
Сквозь солнце иногда дождь мелкой чуть шумитъ:
Я, слушая его, по малу погружаюсь
Въ забвеніе и сномъ пріятнымъ наслаждаюсь.

Дмитрієвъ.

Какая истинная любовь къ паслажденіямъ тихимъ, какая
любовь ко сну!... Далѣ:

Иль въ мрачну, бурну ночь въ объятіяхъ драгой
Не слившу и грозы, гремящей надо мной !
Вотъ сердца моего желанья и утѣхи!

Дмитрієвъ.

Первые два стиха показываютъ мастера наслаждаться; по-
сѣдний принадлежитъ къ малому числу стиховъ, написанныхъ
отъ души.

Ахъ, почтенное сословіе сонныхъ! Если бы я не боялся
траты времени, которое можно посвятить съ такою пользою на
сонъ...

(И въ самомъ дѣлѣ ораторъ началъ замѣчать и которую
наклонность ко сну въ своихъ благосклонныхъ слушателяхъ.
Лучшія, краснорѣчивыя слова имѣютъ странное дѣйствіе на лѣ-
нивыхъ духомъ, дѣйствіе, подобное журчанію ручейка: сперва
нравятся, а потомъ клонятъ ко сну).

Еслибъ томные глаза ваши не показывали, что онъ вамъ
становится пужнѣ краснорѣчивѣшаго панегирика (этотъ вто-
рой членъ длиннаго періода былъ прерванъ сперва зѣваніемъ
слушателей, а потомъ и самого оратора, который однакожь
сдѣлалъ геройское усиліе и продолжалъ),—то вѣрио бъ я пред-
ложилъ вамъ убѣдительное сравненіе двухъ народовъ: одного
воинственнаго, другаго мирнаго, одного провождающаго дни и
ночи на стражѣ съ кошьемъ въ рукахъ, другаго изгнавшаго

346

1816.

пзъ предѣловъ свопхъ все, что клонится къ нарушенію сна: и
пѣтуховъ, вѣстниковъ утра, и шумныя художества, и снаряды
воинственные. Я сдѣлалъ бы сравненіе Спартанцевъ со счастіш-
выми Спаритами, и сравненіе мое клонилось бы въ пользу по-
слѣднихъ. Я доказалъ бы, что нѣтъ счастія въ дѣятельности
народной, и чрезъ то открылъ бы неисповѣдимыя истины и но-
вое поле политикамъ, поле вовсе непозвѣстное.

(При словѣ политика хозяинъ началь зѣвать такъ сильно,
что ораторъ съ трудомъ кончилъ).

Но я вижу, что Морфей сышлетъ на васъ зернистый макъ
свой! Я ощущаю и самъ тайное присутствіе бога Киммерии-
скаго. Крилѣ его сотрясаютъ благовонную росу на любимцевъ...
Перстъ его смыкаетъ уста мои... языкъ коснѣетъ... и я... за-
сыпаю.

Любитель сна Дормидонъ Тихинъ.

XVI.

Вечеръ у Кантемира.

Антіохъ Кантемпръ, посланникъ русскій при дворѣ Людо-
вика ХV, предпочиталъ уединеніе шуму и разсѣянію блестящаго
двора. Свободное время отъ должности онъ посвящалъ наукамъ
и поэзіи. Въ мирномъ кабинетѣ, окруженный любимыми кніг-
гами, онъ часто восклицалъ, перечитывая Плутарха. Горація и
Виргилія: «Счастливъ—кто, довольствуясь малымъ, свободенъ
чуждъ зависти и предразсудковъ, имѣть совѣсть чистую и про-
вождаетъ время съ вами, наставники человѣчества, мудрецы
всѣхъ вѣковъ и народовъ:

. . . съ вами Греки и Латины...
Издѣдую всѣхъ вещей дѣйства и причины».

Умъ его имѣлъ свойства, рѣдко соединяемыя: основательность, точность и воображеніе. Часто, углубленный въ изписанія алгебраическія, Кантемпръ искалъ истину и, подобно мудрецу Спракузъ, забывалъ міръ, людей и общество, безпрестанно измѣняющееся. Онъ занимался науками не для того, чтобы щеголять знаніями въ суетномъ кругу ученыхъ женщинъ или академиковъ; нѣтъ, онъ любилъ науки для наукъ, поэзію для поэзіп: рѣдкое качество, пистинный признакъ великаго ума и прекрасной, сильной души! Въ Парижѣ, гдѣ самолюбіе знатнаго человѣка можетъ собирать безпрестанно похвалы и привѣтствія за

348

1816.

малѣйшій усѣхъ въ словесности, гдѣ пѣсколько небрежныхъ стиховъ, постранцемъ написанныхъ, даютъ право гражданства въ республикѣ словесности, Кантемпрѣ писалъ русскіе стихи. И въ какое время? Когда языкъ нашъ едва становился способнымъ выражать мысли просвѣщеннаго человѣка. Бросьте на островъ необитаемый математика и стихотворца, говорилъ Даламбертъ,—первый будетъ проводить линіи и составлять углы, не заботясь, что никто не воспользуется его наблюденіями; второй перестапетъ сочинять стихи, ибо не кому хвалить ихъ; следственно, поэзія и поэтъ—заключаетъ разсудительный философъ—питаются суетностью. Парижъ былъ сей необитаемый островъ для Кантемира. Кто понималъ его? Кто восхищался его русскими стихами? Въ самой Россіи, гдѣ общество, пауки и словесность были еще въ пеленахъ, онъ, нѣтъ сомнѣнія, пахо-дилъ мало цѣшпелей своего таланта. Душею и умомъ выше времени и обстоятельствъ, онъ писалъ стихи, онъ поправлялъ ихъ безпрестанно, желая достигнуть возможнаго совершенства. И казалось, завѣщалъ благодарному потомству и кингу, и славу свою. Талантъ питается хвалою, по истишный, великій талантъ, и безъ нея не умираетъ. Поэтъ можетъ быть суетнымъ, равно какъ и ученый; но истишный поэтъ, истишный любитель всего прекраснаго не можетъ существовать безъ дѣятельности, и то, что было сказано нашимъ Катулломъ о нашемъ Бавіѣ:

> Съ послѣднимъ вздохомъ онъ издастъ послѣдній стихъ,

почти то же можно сказать о великомъ стихотворцѣ. На одрѣ смерти Сервантесъ не покидалъ пера своего. Камоенсъ писалъ Лузиаду посреди племенъ дикихъ. Тассъ, несчастный Тассъ, въ ужасномъ заключеніи бесѣдовалъ съ музами. Державинъ, за часъ предъ смертію, хладѣющими перстами извлекалъ звуки изъ безсмертной лиры своей. Сихъ ли людей обвинимъ въ суетности?..

Но возвратимся къ Кантемиру.

Однажды по вечеру Монтескье и аббатъ В., извѣстный остроумецъ, навѣстили нашего стихотворца. Онъ бесѣдовалъ съ

1816.

349

свою музою и не примѣтилъ входящихъ друзей, которые имѣли
къ нему свободный доступъ. Нѣсколько минутъ Кантемиръ не-
речитывалъ начало посланія своего къ князю Никитѣ Трубец-
кому, и всегда съ новымъ жаромъ и удовольствіемъ. При чте-
ніи, спокойное и даже холодное лицо Кантемира, примѣтнымъ
образомъ измѣнялось: глаза его сверкали какъ молныя, щеки
разгорѣлись, и рука его ударяла такту по отверзной предъ шимъ
книгѣ. Монтескье взглянулъ на аббата, кивнулъ ему головою и
намѣревался удалиться. Они не хотѣли безпокоить министра,
полагая, что онъ запятъ важнымъ государственнымъ дѣломъ.
Кантемиръ услышалъ за собою шорохъ, оглянулся и бросился
обнимать не ожидаемыхъ гостей.

«Мы вамъ помѣшали: мы пришли не въ пору».

«Ни мало!»

«Вы читали важныя бумаги?»

«Я забавлялся: перечитывалъ стихи моего сочиненія».

«Но какіе? Мы ни слова не поняли».

«Русскіе!»

«Русскіе стихи», восклицалъ аббатъ, пожимая плечами отъ
удивленія,—«русскіе стихи! Это любопытно».

## КАНТЕМИРЪ.

Слабое подражаніе Горацію, Ювеналу и Персію. Вы знаете
мою страсть къ древнимъ писателямъ: она завлекла меня далеко.
Не въ силахъ будучи сравниться съ древними поэтами Рима, я
влачуся за ними, какъ рабъ за господиномъ или какъ страстный
любовникъ за гордою красавицею. Вы никогда не писали сти-
ховъ, г. президентъ, и не знаете сего мученія и удовольствія,
которое называютъ метроманіе?

## МОНТЕСКЬЕ.

Ваша правда! Я не писалъ стиховъ, но люблю стихи, когда
нахожу въ нихъ столько же мыслей, сколько словъ, когда они

350

1816.

ясны, сильны, выразительны, однимъ словомъ — хороши, какъ проза. Я всегда уважалъ сатиры и посланія Горація: онъ зна-комятъ насъ съ Римомъ, со правами, съ образомъ жизни пере-родившихся потомковъ Брутовъ, Коріолановъ и Сципіоновъ. Ювенала перечитываю съ удовольствіемъ: прямой Римлянинъ ду-шою! Онъ то же въ стихахъ, чтò Тацитъ въ прозѣ. Я люблю твореція сихъ поэтовъ, какъ памятники языка, образованнаго цѣлыми вѣками славы народной, языка мужественнаго, обиль-наго, выразительнаго, почтеннаго родителя языковъ новѣйшихъ.

### АББАТЪ В.

И г. президентъ, конечно, сожалѣетъ, что вы пишете рус-скіе стихи. Зная совершенно языкъ латинскій и нашъ француз-скій, столь ясный, точный и красивый, вы пишаете насъ удо-вольствія читать ваши прелестныя произведенія.

### МОНТЕСКЬЕ.

Сожалѣю и удивляюсь, какъ можно писать—скажу болѣе— какъ можно мыслить на языкѣ не образованномъ? Вы пишете по русски, а вашъ языкъ и нація еще въ пеленахъ.

### КАНТЕМИРЪ.

Справедливо! Русскій языкъ въ младенчествѣ, но онъ бо-гатъ, выразителенъ, какъ языкъ латинскій, и со временемъ бу-детъ точенъ и ясенъ, какъ языкъ остроумнаго Фонтенеля и глу-бокомысленнаго Монтескье. Теперь я принужденъ бороться съ величайшими трудностями, принужденъ изобрѣтать безпрестанно новые слова, выраженія и обороты, которые, безъ сомнѣнія, обветшаютъ черезъ нѣсколько годовъ. Переводя Міры Фонте-нелевы, я создавалъ новыя слова: академія Петербургская часто одобряла мои опыты. Я очищалъ путь для моихъ послѣдо-вателей.

1816.

351

### Аббатъ В.

Но скажите, Бога ради, какъ же вы могли присвоить всѣ тонкія выраженія и обороты перваго щегола языка французскаго, нашего семидесятилѣтняго Фонтенеля?

### Кантемиръ.

Какъ умѣлъ! Я слѣдовалъ рабски по слѣдамъ его. Переводъ мой слабъ, грубъ, невѣренъ. Скиоы заставили плѣннаго Грека изваять Венеру и общąли ему свободу. Грекъ былъ дурной ваятель; въ Скиоіи не было ни паросскаго мрамора, ни хорошихъ рѣзцовъ; за неимѣніемъ ихъ, соотечественникъ Праксителевъ употребилъ грубый гранитъ, молотъ, простую пилу и создалъ что-нѣчто похожее на Венеру, слѣдуя заочю образцу, столь славному не только въ Греціи, но даже въ земляхъ варваровъ. Скиоы были довольны, ибо не знали божественнаго подлинника, и поклонались новой богинѣ съ дѣтскимъ усердіемъ. Скиоы — мои соотечественники, Праксителева статуя — книга безсмертнаго Фонтенеля, а я — сей Грекъ, неискусный ваятель.

### Аббатъ В.

О, вы слишкомъ скромны, почтенный князь!

### Кантемиръ.

Не довольствуясь опытомъ моимъ надъ Фонтенелемъ, я прибылся за Персидскія письма.

### Аббатъ В.

Персидскія письма по русски!

### Монтескье.

Могъ ли я ожидать, что первое, слабое произведеніе моего пера отниметъ у васъ столько драгоцѣннаго времени?

### Аббатъ В.

Теперь Гиперборейцы узнаютъ, какъ вѣтрепы и малодушны обитатели береговъ Сейны.

352

1816.

## КАНТЕМИРЪ.

И какъ остроумны.

### АББАТЪ В.

Я давно на вечерах г-жи Кофрень, которая васъ превозноситъ, но въ душѣ своей ценавидить, давно предсказываль вашу славу, г. Монтескьё!

Въ землѣ своей никто пророкомъ не бывалъ,—

по мое пророчество сбылось, какъ видите. Легко быть можетъ. что въ эту самую минуту на берегахъ Ледовитаго моря, на берегахъ Лены и иш Оби, въ пустыняхъ Татаріи читають ваши остроумныя письма, и имя Монтескьё гремить въ становищахъ Калмыковъ и Самоѣдовъ.

### МОНТЕСКЬЕ.

Читаю Персидскія письма при свѣтѣ лампады, налитой рыбьимъ жиромъ...

### АББАТЪ В.

Или при свѣтѣ сѣвернаго сіянія... Конечно, странно, чудесно! А мы говоримъ съ такимъ препебрежшіемъ о великой Москові!

## КАНТЕМИРЪ.

Калмыки и Самоѣды не читають философическихъ книгъ и, конечно, долго читать не будутъ. Но въ Москвѣ многолюдной, въ рождающейся столицѣ Петра, въ монастыряхъ Малой и Великой Россіи есть люди просвѣщенные и мыслящіе, которые умѣютъ наслаждаться прекрасными произведеніями музъ.

### МОНТЕСКЬЕ.

Число такихъ людей должно быть весьма ограничено. До сихъ поръ я думалъ и думаю, что климатъ вашъ суровый и непостоянный, земля по большей части безплодная, покрытая въ зиму глубокими спѣгами, малое населеніе, трудность сообщеній,

1816.

353

образъ правлѣнія почти азіятскій, закоренѣлые предразсудки и
рабство, утвержденные вѣками навыка, все это вмѣстѣ надолго
замедлить ходъ ума и просвѣщенія. Власть климата есть первая
изъ властей.

### Аббатъ В.

Я съ вами согласенъ и полагаю, что всѣ успѣли исполинскаго
царя, все, что опъ ни сотворилъ желѣзною рукою, все разру-
шится, упадетъ, изчезнетъ. Природа, обычаи древшіе, суевѣріе
пензѣлимое варварство возьмутъ верхъ падѣ просвѣщеніемъ
слабымъ и неосновательнымъ, и вся полудикая Московія снова
будетъ дикою Московіею, и вѣчный туманъ забвенія покроетъ
дѣла и жизнь пресмниковъ Петра Великаго.

### Кантемиръ.

Я осмѣлюсь спорить съ великимъ творцомъ книги О суще-
ствѣ законовъ и съ вами, любезный аббатъ. Россия пробу-
дилась отъ глубокаго сна, подобно баснословному Эпимениду.
Заря, освѣтившая нашу землю, предвѣщаетъ прекрасное утро,
великолѣшый полдень и ясный вечеръ: вотъ мое пророчество!

### Авбатъ В.

Но это не заря сѣверное сіяніе. Блеску много, по безъ
свѣта и безъ теплоты.

### Монтескье.

Остроумный аббатъ сказалъ великую истину. Положимъ —
трудное предположеніе, едва ли сбыточное дѣло! положимъ,
что правительство откроетъ всѣ пути къ просвѣщенію, что бу-
детъ безпрестаншо призывать иностранныхъ для воспиташія юно-
шества, построитъ теплые домы для училищъ и изъ сихъ пар-
никовъ и теплицъ просвѣщенія соберетъ пѣсколько позрѣлыхъ
и несочныхъ плодовъ; положимъ, что правительство образуетъ
военныхъ людейъ, довольно искусствыхъ, пѣсколько мореходцевъ,
небольшое число артиллеристовъ, ижеперовъ и проч. Но ска-

23

354

1816

жите: можетъ ли правительство вдохнуть вкусь къ изащному. къ наукамъ отвлеченнымъ, умозрительнымъ? Какая сила измѣ- пить климать? Кто можетъ вамъ даровать новое нео. новый воздухъ, новую землю?

### Аббатъ В.

И новое солнце! Какъ можно сѣять науки тамъ. гдѣ осенью серпь земледѣльца пожинаетъ рѣдкіе класы на броздахъ, потомъ его орошенныхъ, гдѣ зимою отъ холоду чугунъ распадается, и тоноръ жидкости рубить?

Caeduntque securibus humida vina!

### Монтескье.

Холодный воздухъ сжимаетъ желѣзо: какъ же не действовать ему на человѣка? Ошь сжимаетъ его фибры, онъ даетъ имъ силу необыкновенную. Эта сила физическая сообщается душѣ; она внесаетъ ей храбрость въ опасности, рѣшительность, бодрость, крѣпкую падежу на себя, она есть тайная пружина многихъ прекрасныхъ свойствъ характера; по она же лишаетъ чувствительности, необходимой для наукъ и искусствъ. Теплота, нанративъ того, расширяя тончайшую плену кожи, раскрываетъ оконечности нервовъ и сообщаетъ имъ чудесную раздражительность. Въ земляхъ холодныхъ наружная кожа столь сильно сжата воздухомъ. что нервы, такъ сказать, лишены жизни и рѣдко, очень рѣдко сообщаютъ слабыя ощущенія свои мозги. Вы знаете, что отъ безчисленнаго количества слабыхъ ощущеній зависятъ воображеніе, вкусъ, чувствительность и живость. Надобно содрать кожу съ Гиперборейца, чтобъ заставить его что-нибудь почувствовать ¹).

### Аббатъ В.

Что можете отвѣчать на это? Вы станете защищать соотечественниковъ вашихъ, какъ министръ, и на сильные, неотрази-

¹) Il faut écorcher un Moscovite pour lui donner du sentiment (?).

1816.

355

мые синологизмы президента отвѣчать дипломатическими, отклоняющими истину фразами?

## КАНТЕМИРЪ.

Я родился въ Константиниополѣ. Праотцы мои происходятъ отъ древней фамилии, нѣкогда обладавшей престоломъ Восточной имперіи. Слѣдственно, во мнѣ играетъ еще кровь греческая, и я непритворно люблю голубое небо и вѣчно зеленыя оливы странъ полудешвыхъ. Въ молодости я странствовалъ съ отцомъ моимъ, перазлучымъ сопутникомъ, искрешнимъ другомъ Петра Великаго. И видѣлъ обширныя долины Россіи отъ Днѣпра до Кавказа, отъ Каспійскаго моря до береговъ величественной Москвы. Я знаю Россію и обитателей ея. Хилина земледѣльца и теремъ боярина мнѣ равно извѣстны. Руководимый наставлениеміи отца моего, просвѣщеншійшаго человѣка въ Европѣ, съ раннихъ лѣтъ воспитанный въ училищѣ философіи и опытности, будучи обязанъ по званію моему имѣть безпрестанныя и тѣсныя спошенія съ иностранными всѣхъ націй, я не могъ сохранить предразсудковъ варварскихъ и привыкъ смотрѣть на новое отчество мое окомъ безпристрастнаго наблюдателя. Въ Версали, въ кабинетѣ короля вашего, въ присутствіи министровъ, я — представитель великаго народа и всемогущей его монархини, но здѣсь, въ обществѣ дружескомъ съ великимъ геніемъ Европы, поставляю обязанностію говорить откровенно, и вы, г. аббатъ, скорѣе обличите Кантемира въ невѣествѣ, нежели въ пристрастіи или нечистосердечіи. Вотъ мой отвѣтъ: Вы знаете, что Петръ сдѣлалъ для Россіи: онъ создалъ людей... Нѣтъ, онъ развилъ въ нихъ всѣ способности душевныя, онъ вылѣчилъ ихъ отъ болѣзни невѣества, и Русскіе, подъ руководствомъ великаго человѣка, доказали въ короткое время, что таланты свойственны человѣчеству. Не прошло пятнадцати лѣтъ, и великій монархъ наслаждался уже плодами знаний своихъ сподвижниковъ: всѣ вспомогательныя науки военного дѣла процвѣли внезапно въ государствѣ его. Мы громами побѣдъ возвѣстили Европѣ, что

23*

356

1816.

имёмъ артиллерію, флотъ, иниженеровъ, ученыхъ, даже опытныхъ
мореходцевъ. Чего же хотите отъ нась въ столь короткое время?
Успѣховъ ума, успѣховъ въ наукахъ отвлечённыхъ, въ изящныхъ
искусствахъ, въ краснорѣчіи, въ поэзіи? Дайте намъ время, про-
дайте благопріятныя обстоятельства, и вы не откажете намъ въ
лучшихъ способностяхъ ума. Вы говорите, что власть климата
есть первая изъ властей. Не спорю: климатъ имѣетъ влашіе на
жителей; по это влашіе—какъ вы сами замѣтили въ безсмертной
книге своей — это влашіе бываетъ уменьшено или ограничено
образомъ правления, правами, общежитіемъ. Самый климатъ
Россіи разнообразенъ. Иностранны, говоря о нашемъ отечествѣ,
полагаютъ вообще, что Московія покрыта вѣчными снѣгами,
населена дикими. Они забываютъ пенизмѣримое пространство
Россіи; они забываютъ, что въ то время, когда житель влаж-
ныхъ береговъ Бѣлаго моря ходитъ за куницею на быстрыхъ
лыкахъ своихъ, счастливый обитатель устьевъ Волги соби-
раетъ пшеницу и благодатное просо. Самый сѣверъ не столь
ужасенъ взорамъ путешественника, ибо онъ даетъ все потребное
воздѣлывателю полей. Плутъ есть основаніе общества, истинный
узелъ гражданства, опора законовъ, а гдѣ, въ какой странѣ
Россіи не оставляетъ онъ благодѣтельныхъ слѣдовъ своихъ? Съ
успѣхами людкости и просвѣщенія сѣверъ безпрестанно измѣ-
няется и, если смѣю сказать, прирастаетъ къ просвѣщенной
Европѣ. Скажите: когда Тацитъ описывалъ Германцевъ, думалъ
ли тогда Тацитъ, что въ дикихъ лѣсахъ ея возникнутъ города
великолѣшные, что въ древней Паппоніи и Норикѣ родятся свѣ-
тильники ума человѣческаго? Нѣтъ, конечно! Но Петръ Великій,
заключивъ судьбу полуміра въ рукѣ своей, утѣшалъ себя вели-
кою мыслію, что на берегахъ Невы древо наукъ будетъ про-
цѣтать подъ сѣнію его державы и рано или поздно, по дастъ
новые плоды, и человѣчество обогатится нами. Вы, г. Монтеcкъё,
наблюдаете безпрестанно міръ политическій; на развалинахъ про-
текшихъ вѣковъ, на прахѣ гордаго Рима и прелестной Греціи
вы постигли причины настоящихъ явленій, научились пророче-

1816.

357

ствовать о будущемъ. Вы знаете, что съ успѣхами просвѣщенія
измѣняются явнымъ и непримѣтнымъ образомъ всѣ формы правле-
нія; вы замѣтили сіи измѣненія въ землѣ Русской. Время все
разрушаетъ и созидаетъ, портитъ и совершенствуетъ. Можетъ
быть, чрезъ два или три столѣтія, можетъ быть, и ранѣе, благія
небеса даруютъ намъ генія, который постигнетъ вполне великую
мыслѣ Петра, и обширнѣйшая земля въ мірѣ, по творческому
гласу его, учинится хранилищемъ законовъ, свободы, на нихъ
основанной, правовъ, дающихъ постоянство законовъ, однимъ
словомъ—хранилищемъ просвѣщенія. Лестныя надежды, вы сбу-
дитесь, конечно! Благодѣтель семейства моего, благодѣтель Рос-
сіи почиваетъ во гробѣ; но духъ его, сей дѣятельный, сей ве-
ликій духъ, не покидаетъ страны, ему любезной: онъ всюду
присутствуетъ, все оживляетъ, всему даетъ душу и новую жизнь,
и новую силу; онъ, кажется мнѣ, безпрестанно вѣщаетъ Россіи:
хи двердѣ, не останавливайся на поприщѣ, мною отверзтомъ,
и достигнешь великой цѣли, мною назначенной!

## МОНТЕСКЬЕ.

Но искусства? Могутъ ли они процвѣтать въ туманахъ Невы
или подъ суровымъ небомъ московскимъ?

## АББАТЪ В.

Искусства... Ахъ, имъ-то нуженъ прозрачный воздухъ и
яркое солнце Рима, древней Эллады или умѣренный климатъ
нашей Фрацціи!

## КАНТЕМИРЪ.

Полуденныя страны были родиною искусствъ; но сіи пре-
лестныя дѣти воображенія были часто вытѣсняемы изъ родины
своей варварствомъ, суевѣріемъ, желѣзомъ завоевателей и, какъ
быстрыя волны, разлились по лицу земному. Музыка, живопись
и скульптура любятъ свое древнее отечество, а еще болѣе много-
людные города, роскошь, правы изпѣженные. Но поэзія свой-
ственна всему человѣчеству: тамъ, гдѣ человѣкъ дышетъ возду-

358

1816

хомъ, питается плодами земли, тамъ, гдѣ онъ существуетъ, тамъ
же онъ наслаждается и чувствуетъ добро или зло, любить и
пенавидить, укорять и ласкаетъ, веселится и страдаетъ. Сердце
человѣческое есть лучшій источникъ поэзіи.

### Аббатъ В.

Такъ! Но опо—признайтесь—не столь чувствительно на сѣверѣ?

### Монтескье.

Я видѣлъ оперу въ Ашгліи и въ Италіи. Отъ музыки, кото-
рую Англичане слушаютъ спокойно, Италіянцы бываютъ въ себя
и прыгаютъ, какъ Пиоя на пророческомъ треножникѣ.

### Кантемиръ.

Что доказываетъ это? — Что чувствительность народовъ юж-
щыхъ раздражительнѣе, сообщительнѣе, по сдва ли столь глубока,
столь сильна, какъ чувствительность народовъ сѣверныхъ. Въ
бытность мою въ Лондонѣ ученый Шотландецъ NN показы-
валъ мнѣ пѣсни его горныхъ соотечественниковъ: онѣ напоми-
наютъ древняго Омира и сплою мыслей, глубиною чувствъ пре-
восходятъ многія произведения музы италіянской.

### Аббатъ В.

Невѣроятно!

### Кантемиръ.

Мы, Русскіе, имѣемъ народныя пѣсни: въ нихъ дышетъ
пѣжность, краснорѣчіе сердца, въ нихъ видна сія задумчивость
тихая и глубокая, которая даетъ пمزъяснимую прелесть и самымъ
грубымъ произведennymъ сѣверой музы.

### Аббатъ В.

Чудесно, по чести певѣроятно!

### Кантемиръ.

Стажите: если грубыя дѣти сѣвера умѣютъ чувствовать и
изъясняться столь живо и пріятно, то чего нельзя ожидать намъ
отъ людей образованныхъ?

1816.

359

### АББАТЪ В.

Но, почтенный защитникъ сѣвера, вы знаете, что народныя пѣспи—лепетаніе младенцевъ!

### КАНТЕМИРЪ.

Младенцевъ, которые со временемъ возмужаютъ! Какъ знать? Можетъ быть, на дикихъ берегахъ Камы или величественной Волги возникнутъ великіе умы, рѣдкіе таланты. Что скажете, г. президентъ, что скажете, услыша, что при льдахъ Сѣвернаго моря, между полудикихъ, родился великій геній, что онъ прошелъ исполнскими шагами все поле наукъ, какъ философъ, какъ ораторъ и поэтъ, преобразовалъ языкъ свой и оставилъ по себѣ вѣчные памятники? Это одно предположеніе, но дѣло возможное. Что скажете, если...

### АВБАТЪ В.

Но къ чему сіи гинотезы? Легче повѣрю, что Русскіе взяли приступомъ Парижъ и упичтожили всѣ крѣпости, Вобаномъ постросшыя! Впрочемъ для чудесъ пѣтъ законопъ, говорилъ ми Фонтенель съ значителью усмѣшкою, прочитавъ въ первый разъ свое глубокомысленное разсужденіе объ оракулахъ. Всѣ надежды ваши, можетъ быть, и сбудутся, или вы найдете ихъ въ царствѣ луны, съ утраченными надеждами Астольфа. Но противите моему чистосердечію... Признаюсь, я до сихъ поръ смотрю на васъ съ удивленіемъ и не могу постигнуть, какъ можно въ Парижѣ, на землѣ Расина и Корнеля, писать русскіе стихи.

### КАНТЕМИРЪ.

Это напоминаетъ: какъ можно быть Персіяниномъ.

### МОНТЕСКЬЕ.

Вы хотѣли поразить насъ собственнымъ нашимъ оружіемъ. По позвольте сдѣлать одно замѣчаніе. Вы подражаете Горацію и Ювеналу. слѣдовательно, нишете сатиры, сатиры на правы, которые еще не установились. Горацій и Ювеналъ осмѣивали

360

1816.

пороки пареда развратнаго, но достигшаго высокой степени просвѣщенія; остроумный п всегда разсудительный Буало писалъ при дворѣ великаго короля въ самую блестяную эпоху монархіи Французской. Теперь общество въ Россіи должно представлять ужасный хаосъ, грубое сніяще всего порочнаго, смѣшёніе зако- репѣлыхъ предразсудковъ, невѣжества, древняго варварства, та- тарскихъ обычаевъ съ нѣкоторымъ блескомъ роскоши азіятской, съ пѣкоторыми искрами просвѣщенія европейскаго! Какая тутъ пища для поэта сатирическаго? Могутъ ли пропикнуть тошкія стрѣлы эпиграммы сквозь тройную брошь невѣжества и узвить сердце, окамѣшленное въ порокахъ, закалешное въ невѣжествѣ? И чтò значатъ сіи стрѣлы въ землѣ, гдѣ женщины, хранительцы правовъ, едва начинаютъ освобождаться изъ-подъ ига мужей своихъ, въ землѣ, гдѣ общественное мѣшкане еще шатается, еще не установилось и не можетъ паказывать своимъ приговоромъ того, чтò не подлежитъ суду закоповъ? Одинъмъ словомъ, какъ можно смѣять говорить истину властелламъ или рабамъ? Нер- вымъ — опасно, другимъ — безполезно.

Кантемиръ.

Пользуясь покровительствомъ монарховъ и вельможь, зани-
мающихъ первыя степени въ государствѣ, я безъ страха гово-
рилъ истину, и мои сатиры принесли пѣкоторую пользу. Нетъ
Великій, преобразуя Россию, старался преобразовать и правы.
Новое поприще открылось наблюдателю человѣчества и страстей
его: мы увидѣли въ древней Москвѣ чудесное смѣшёніе старины
съ повизною, двѣ стихіи въ безпрестанной борьбѣ одна съ другою.
Новые обычаніи, новыя платья, новый родъ жизни, новый языкъ
не могли еще измѣшить древнихъ людей, изгладить древній ха-
рактеръ: шные бояра, падѣвая парикъ и новое платье, оставались
съ прежними предразсудками, съ древшимъ упрамствомъ и тѣмъ
казались еще страшнѣе; другіе, отложа бороду и длинный каф-
танъ праотеческій, съ платьемъ европейскимъ падѣвали всѣ по-
роки, всѣ слабости вашихъ соотечественниковъ, но вашей любез-

1816.

361

пости и людкости занять не умѣли. Частыя перемѣны при дворѣ
возводили на высокія степени государственныя подей пиззпхъ и
недостойныхъ: они являлись и изчезали; временщикъ смѣпать
временщика, толпа льстейцовъ—другую толпу. Гордость и низость,
суевѣріе и кощунство, лицемѣріе и явный развратъ, скушность и
расточительность пепмовѣрная, однимъ словомъ—страсти, по всему
противуположныя, сливались чудеснымъ образомъ и представляли
новое зрѣлище равнодушному наблюдателю и философу, который
только ощупью и съ Гораціемъ въ рукахъ могъ отыскивать сча-
стливую средину вещей. Я старался изловить пѣкоторыя черты
сихъ времень; скажу болѣе: я старался явить порокъ во всей
наготѣ своей и намекнуть соотечественникамъ истишый путь
честности, благихъ правовъ и добродѣтели. Ученый Феофанъ,
архимандритъ Кроликъ—оба достойшые пастыри,—Никита Тру-
бецкій и другіе вельможки одобрили мои слабые опыты, мое перо
пискусцесное, но смѣлое, чистосердечное. Я первый осмѣлился писать
такъ, какъ говорить; я первый изгналъ изъ языка нашего гру-
быя слова славянскія, чужестраншыя, несвойственныя языку рус-
скому, и открылъ новую дорогу для грядущихъ талантовъ. Са-
тиры мои будутъ имѣть пѣкоторую цѣну для потомковъ нашихъ,
подобно древнимъ картирамъ первыхъ живописцевъ, предшествен-
никовъ Рафасля; въ нихъ они найдутъ изображеніе вѣрное пра-
вовъ и языка русскаго въ славномъ периодѣ для Россіи—отъ
времень Петра до царствованія счастливой, обожаемой нами Ели-
заветы, и имя мое – простите мнѣ авторское самолюбіе! — будетъ
уважаемо въ Россіи болѣе потому, что я первый осмѣлился го-
ворить языкомъ музъ и философіі, нежели потому, что запимать
важное мѣсто при дворѣ вашемъ.

### АBBATY B.

Прекрасно! Вы говорите, какъ истишый философъ.

### МОНТЕСКЬЕ.

Мы желали бы видѣть ваши сатиры на французскомъ языке.
Отчасти я согласенъ съ вами; картина правовъ народа почти но-

362

1816.

ваго всегда любопытна. Но... вотъ и аббать Гуаско, вашъ
прiятель...

«Вы очень кстати навѣстили пасъ!» сказалъ Кантемиръ, об-
щимая аббата.—«Вы перевели мои сатиры на фрашкузскiй языкъ:
прочитайте что-нибудь въ угожденiе г. президенту; а у васъ,
господа, прошу терпѣнiя и списхожденiя».

Чтеніе и разговоръ продолжались долго, даже за полночь.
Наконецъ Монтескъё и аббатъ В. откланялись мишистру и раз-
стались... довольны ли имъ—не знаю. Знаю только, что Канте-
миръ, шевеля гасчувшiе уголья въ каминѣ, сказалъ аббату Гуаско:
«Признайся, любезный другъ, Монтескъё—умшый человѣкъ, ве-
ликiй писатель, но..»

«Но говорить о Россiи какъ невѣжда», прибавилъ аббать
Гуаско.

Скромный Кантемиръ улыбнулся, пожелалъ доброй ночи аб-
бату, и они разстались.

XVII.

РѣЧЬ

О ВЛІЯНІИ ЛЕГКОЙ ПОЭЗІИ НА ЯЗЫКЪ

ВЪ Обществѣ любителей русской словесности ВЪ МОСКВѣ.

Избрашіе меня въ сочлены ваши есть новое свидѣтельство,
мм. гг., вашей снисходительности. Вы обращаете внимательные
взоры не на одно даровашіе, вы награждаете слабые труды и
малѣйшіе успѣхи, ибо имѣете въ виду важную цѣль—будущее
богатство языка, столь тѣсно сопряженное съ образованностью
гражданскою, съ просвѣщеніемъ и, слѣдственно, съ благоден-
ствіемъ страны славнѣйшей и обширнѣйшей въ мірѣ. По заслу-
гамъ моимъ я не имѣю права засѣдать съ вами; но если усер-
діе къ словесности есть достописство, то по пламенному желанію
усовершенствованія языка нашего, единственно по любви моей
къ поэзіи, я могу смѣло сказать, что выборъ вашъ соотвѣт-
ствуетъ цѣли общества. Занятія мои были маловажны, но без-
прерывны. Они были предъ вами краснорѣчивыми свидѣтелями
моего усердія и доставили мнѣ счастіе засѣдать въ древнѣй-
шемъ святилищѣ музъ отечественныхъ, которое возрождается
изъ непла вмѣстѣ съ столицею царства Русскаго и со време-
немъ будетъ достойно ея древняго величія.

Обозрѣваю мысленно обширное поле словесности, необъятные труды и подвиги ума человѣческаго, драгоцѣнныя сокровища краснорѣчія и стихотворства, я съ горестію познаю и чувствую

364

1816.

СЛАБОСТЬ СПЛЪ И МАЛОВАЖНОСТЬ ЗАШАТІЙ МОПХЪ, ПО УТЪШАТЬСЬ МЫ-
СЛЮ, ЧТО УСПѣХИ И ВЪ МАЛѣЙШЕЙ ОТРАСЛІ СЛОВЕСНОСТИ МОГУТЬ
БЫТЬ ПОЛЕЗНЫЯ ЯЗЫКУ НАШЕМУ. ЭПОГЕЯ, ДРАМАТИЧЕСКОЕ ПЕСКУСТВО,
АПРИЧЕСКАЯ ПОЭЗІЯ, ИСТОРИЯ, КРАСНОРѣЧІЕ ДУХОВНОЕ И ГРАЖДАНСКОЕ
ТРЕБУЮТ ВЕЛИКИХЪ УСПѣХІЙ УМА, ВЫСОКАГО И ПЛАМЕННАГО ВООБРА-
ЖЕНІЯ. СЧАСТЛИВЫЙ Тѣ, WHICHOE POHIBA PAX, PAGA
VIEH: ИМЕНА ИХЪ СТАПОВЯТЕЯ БЕЗМЕРТНЫМИ, ПОБОЗА-
СЛЫВЫЯ ПРОИЗВЕДЕНІЯ ТВОРЧЕСКАГО УМА НЕ ПРИПАДЛЕЖАТЬ ОДНОМУ
НАРОДУ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО, ПО ДѣЛАЮСЬ ДОСТОЙНІЕМЪ ВСЕГО ЧЕЛОВѣ-
ЧЕСТВА. ОСОБЕННУЮ ВЕЛИКІЯ ПРОИЗВЕДЕНІЯ МУЗЪ ИМѣЮТЪ ВЛІЯНІЕ ПА
ЯЗЫКЪ НОВЫЙ И ПЕ ОБРАБОТАННЫЙ. ЛОМОПОСОВЪ — ТОМУ ЯВНЫЙ
ПРИМѣРЪ. ОНЪ ПРЕСОБРАЗОВАЛЪ ЯЗЫКЪ НАШЪ, СОЗИДАЯ ОБРАЗЫЯ ВО
ВСЕХЪ РОДАХЪ. ОПЪ ТО ІЖЕ УЧИПИТЬ НА ТРУДНОМЪ ПОПРИШЬЕ СЛО-
ВЕСНОСТИ, ЧТО ПЕТРЪ ВЕЛИКІЙ НА ПОПРИШЬЕ ГРАЖДАНСКОМЪ. ПЕТРЪ
ВЕЛИКІЙ ПРОБУДИЛЪ НАРОДЪ, УСЫПЛЕННЫЙ ВЪ ОКОВАХЪ НЕВѣЖЕСТВА:
ОПЪ СОЗАДЛЪ ДЛЯ НЕГО ЗАКОНЫ. СПЛУ ВОСШНУЮ И СЛАВУ. ЛОМОПО-
СОВЪ ПРОБУДИЛЪ ЯЗЫКЪ УСЫПЛЕННАГО НАРОДА; ОПЪ СОЗАДЛЪ ЕМУ
КРАСНОРѣЧІЕ И СТИХОТВОРСТВО, ОПЪ ИСПЫТАЛЪ ЕГО СИЛУ ВО ВСЕХЪ
РОДАХЪ И ПРИГОТОВИЛЪ ДЛЯ ГРЯДУЩИХЪ ТАЛАНТОВЪ ВѣРШЫЯ ОРУДІЯ
КЪ УСПѣХАМЪ. ОПЪ ВОЗВЕЛЬ ВЪ ЕВОЕ ВРЕМЯ ЯЗЫКЪ РУССКІЙ ДО
ВОЗМОЖНОЙ СТЕПЕНИ СОВЕРШЕНСТВА. ВОЗМОЖНОЙ—ГОВОРЮ —ИБО ЯЗЫКЪ
ИДЕТЬ ВСЕГДА НАРАВШЕСЬ СЪ УСПѣХАМИ ОРУЖІЯ ПО СЛАВЫ НАРОДНОЙ,
СЪ ПРОСВѣЩЕНІЕМЪ, СЪ ПУЖДАМИ ОБЩЕСТВА, СЪ ГРАЖДАНСКОЙОЕ
ОБРАЗОВАННОСТІЮ И ЛЮДКОСТІЮ. НО ЛОМОПОСОВЪ, СЕЙ ИСПОЛИНЪ ВЪ
НАУКАХЪ И ВЪ ИСКУССТВѣ ПИСАТЬ, ИСПЫТУЯ РУССКІЙ ЯЗЫКЪ ВЪ ВАЖ-
НЫХЪ РОДАХЪ, ЖЕЛАЛЪ ОБОГАТІТЬ ЕГО ШѣЖПѣЙШИМИ ВЫРАЖЕНІЯМИ
АНАКРЕОНОВОЙ МУЗЫ. СЕЙ ВЕЛИКІЙ ОБРАЗОВАТЕЛЬ НАШЕЙ СЛОВЕСНО-
СТИ ЗНАЛЪ И ЧУВСТВОВАЛЪ. ЧТО ЯЗЫКЪ ПРОСВѣЩЕННАГО НАРОДА
ДОЛЖЕПЪ УДОВЛЕТВОРИТЬ ВСЕМЪ ЕГО ТРЕБОВАНІЯМЪ И СОСТОЯТЬ ПЕ
ИЗЪ ОДНИХЪ ВЫСОКОПАРНЫХЪ СЛОВЪ И ВЫРАЖЕНІЙ. ОПЪ ЗНАЛЪ, ЧТО
У ВСЕХЪ НАРОДОВЪ, И ДРЕВНИХЪ И НОВѣЙШИХЪ, ЛЕГКАЯ ПОЭЗІЯ, КО-
ТОРУЮ МОЖНО ПАЗВАТЬ ПРЕЛЕСТНОЮ РОСКОШЬЮ СЛОВЕСНОСТИ, ИМѣЛА
ОТЛИЧНОЕ МѣСТО ПА НАРМАССѣ И ДАВАЛА НОВУЮ ПИСУ ЯЗЫКУ СТИ-
ХОТВОРНОМУ. ГРЕКИ ВОСХИЩАЛІСЬ ОМЕРОМЪ И ТРЕМЯ ТРАГИКАМИ,

1816.

365

велерѣчіемъ историковъ своихъ, убѣдительнымъ и стремитель-
чымъ краснорѣчіемъ Демосоепа; по Віопъ, Мосхъ, Симонидъ,
Оеокритъ, мудрецъ Оеосскій и пламенная Сафо были увѣнчаны
современнпками. Римляне, побѣдители Грековъ оружіемъ, не та-
лантомъ, подражали имъ во всѣхъ родахъ: Цицеронъ, Виргилій.
Горацій, Титъ Ливій и другіе состязались съ Греками. Важные
Римляне, потомки суровыхъ Коріолановъ, внимали имъ съ удив-
леніемъ, но эротическую музу Катулла, Тибулла и Проперція
не отвергали. По возрожденіи музъ, Петрарка, одинъ изъ уче-
нѣйшихъ мужей своего вѣка, свѣтильникъ богословіи и поли-
тики, одинъ изъ первыхъ создателей славы возражающейся
Италіи изъ развалинъ классическаго Рпма, Петрарка. немедленно
шествуя за суровымъ Дантомъ, довершилъ образованіе велико-
лѣпнаго нарѣчія тосканскаго, подражая Тибуллу, Овидію и поэ-
зіи Мавровъ, странной, по исполненій воображенія. Маро, па-
редворецъ Франциска І, извѣстный по эротическимъ стихотво-
реніямъ, былъ одинъ изъ первыхъ образователей языка фран-
цузскаго, котораго владычество, почти пагубное, распространи-
лось на всѣ пароды, не достигшіе высокой степені просвѣще-
нія. Въ Ашліи Валлеръ, пѣвецъ Захариссы, въ Германіи Гаге-
дорнъ и другіе писатели, предшественники творца Мессіады
и великаго Шиллера, спѣшили жертвовать граціямъ и говорить
языкомъ страсти и любви, любимѣйшимъ языкомъ музъ, по сло-
вамъ глубокомысленнаго Монтаня. У насъ преемникъ лиры Ло-
моносова Державинъ, котораго одно имя истинный талантъ про-
износитъ съ благоговѣніемъ, Державинъ, вдохновенный пѣвецъ
высокихъ истинъ, и въ зиму дней своихъ любилъ отдыхать со
старцемъ Оеосскимъ. По слѣдамъ спхъ поэтовъ множество пи-
сателей отличились въ этомъ родѣ, по видимому, столь легкомъ,
по въ самомъ дѣлѣ имѣющемъ великія трудности и преткнове-
нія, особенно у насъ, поо языкъ русскій, громкій, спільный и
выразительный, сохранилъ еще нѣкоторую суровость и упрам-
ство, несовершенно изчезающія даже подъ перомъ опытнаго та-
лапта, поддержаннаго наукою и терпѣшіемъ.

366

1816.

Главныя достописва стихотворнаго слога суть двілкеніе,
сіла, ясність. Въ большихъ родахъ читатель, увлечений опи-
саніемъ страстей, ослѣпілѣшный живѣшими красками поэзіи,
можетъ забыть недостатки и неровности слога и съ жадностію
внимаетъ вдохновенному поэту или дѣйствующему лицу, ить
созданному. Во время представлія какой холодный зритель бу-
детъ искать ошибокъ въ слогѣ, когда Полиникъ, лишешный
вѣнца и внутрешняго спокойствія въ слезахъ, въ отчаяніи, бро-
сается къ стопамъ разгійвашнаго Одипа? Но сіи ошибки, по-
учительшыя для дарованія, замѣчаетъ просвѣщенный критикъ въ
тишинѣ своей учебной храмы: каждое слово, каждое выра-
ніе онъ взвѣшиваетъ на вѣсахъ строгаго вкуса, отвергаетъ сла-
бое. ложно блестяцее, певѣрное и паучастъ паслалдаться истищу
прекраснымъ. Въ легкомъ родѣ поэзіи читатель требуетъ воз-
можнаго совершенства, чистоты выраженія, стройности въ слогѣ,
гнібкости, плавности; онъ требуетъ истины въ чувствахъ и со-
храненія строжайшаго приличія во всѣхъ отношеніяхъ; онъ
тотчасъ дѣлается строгимъ судьею, ибо вниманіе его ничѣмь
сильно не развлекается; красивость въ слогѣ здѣсь пужна пе-
обходимо и ничѣмь замѣниться не можетъ. Она есть тайна, из-
вѣстная одному дарованію и особенно постоянному напряженнію
вниманія къ одному предмету, ибо поэзія и въ малыхъ родахъ
есть искусство трудное, требующее всей жизни и всѣхъ усилій
душевыхъ; падобно родиться для поэзіи; этого мало: родясь,
падобно сдѣлаться поэтому въ какомъ бы то ни было родѣ.

Такъ-пазываемый эротический и вообще легкій родъ поэзіи
воспріялъ у насъ начало со временъ Ломоносова и Сумарокова.
Опыты ихъ предшественниковъ были маловажны: языкъ и об-
щество еще не были образованы. Мы не будемъ изчислять всѣхъ
видовъ, раздѣленій и измѣпеній легкой поэзіи, которая мешѣе
или болѣе принадлежитъ къ важнымъ родамъ; по замѣтимъ, что
на поприщѣ изящныхъ искусствъ, подобно какъ и въ гравствен-
номъ міру, ничто прекрасное не теряется, приносить со време-
немъ пользу и дѣйствуетъ пепосредствено на весь составъ языка.

1816.

367

(Стихотворная повѣсть Богдаповича, первый и прелестный цвѣтокъ легкой поэзіи на языкѣ нашемъ, ознаменовавшый истиннымъ и великимъ талантомъ; остроумныя, ненодражаемыя сказки Дмитріева, въ которыхъ поэзія въ первый разъ украсила разговоръ лучшаго общества; посланія и другія произведенія сего стихотворца, въ которыхъ философія оживилась не увядающими цвѣтами выраженія; басни его, въ которыхъ опѣ боролся съ Лафонтеномъ и часто побѣждалъ его; басни Хемницера и оригинальныя басни Крылова, которыхъ остроумные, счастливые стихи превратились въ пословицы; стихотворенія Карамзина, исполненныя чувства, образецъ ясности и стройности мыслей; гораціапскія оды Каппинаста; вдохповенныя страстію пѣсни Нелединскаго; прекрасныя подражанія древнимъ Мерзлякова; баллады Жуковскаго, сіяющія воображеніемъ, часто своенравшымъ, но всегда пламеннымъ, всегда сильнымъ; стихотворенія Востокова, въ которыхъ видно отличное дарованіе поэта, напиташаго чтеніемъ древнихъ и германскихъ писателей; накопецъ, посланія князя Долгорукова, исполненныя живости; пѣкоторыя посланія Воейкова, Пушкина и другихъ повѣйшихъ стихотворцевъ, писанныя слогомъ чистымъ и всегда благороднымъ ¹), — всѣ сіи блестящія произведенія дарованія и остроумія менѣе или болѣе приближались къ желашному совершенству, и всѣ—пѣтъ сомпѣшія—принесли пользу языку стихотворному, образовали его, очистили, утвердили. Такъ свѣтлые ручьи, текущіе разными излучинами по одному постоянному наклоненію, соединяясь въ додлинѣ, образуютъ глубокія и обширныя озера; благодѣтельныя воды сіи не изсякаютъ отъ времени; напротивъ того, опѣ возрастаютъ и увеличиваются съ вѣками и вѣчно существуютъ для блага земли, ими орошаемой!

Въ первомъ періодѣ словесности нашей, со временъ Ломопосова, у насъ много паписано въ легкомъ родѣ, по малое число стиховъ спаслось отъ общаго забвенія. Главною тому причиною можно положить не одинъ недостатокъ таланта или измѣ-

¹) Смотри примѣчаніе А.

368

1816.

ценіе языка, по измѣшніе самаго общества, більшую его образова-
наншость и, можетъ быть, большее просвѣщеніе, требуюція отъ
языка и писателей більшаго знанія свѣта и сохраненія его при-
личій, пбо сей родъ словесности безпрестанно напоминаетъ объ
обществѣ: онъ образованъ изъ его явленій, странностей, предраз-
судковъ и долженъ быть яспымъ и вѣрнымъ его зеркаломъ. Боль-
шая часть писателей, мшою названныхъ, провели жизнь свою по-
среди общества Екатеринина вѣка, столь благопріятнаго наукамъ
и словесности; тамъ займствовали они эту людкость и вѣжли-
вость, это благородство, которыхъ отпечатокъ мы видимъ въ
ихъ твореніяхъ; въ лучшемъ обществѣ научились они угадывать
тайную игру страстей, наблюдать правы, сохранять всѣ условия
и отношенія свѣтскія и говорить ясно, легко и пріятно. Этого
мало: всѣ сіи писатели обогатились мысліми въ прилежномъ
чтеніи иностранныхъ авторовъ, иные — древнихъ, другіе — по-
вѣнныхъ, и запаслись обильною жатвою словъ въ нашихъ ста-
ришныхъ книгахъ. Всѣ сіи писатели имѣютъ истинный талантъ,
испытанный временемъ, истинную любовь къ лучшему, благород-
нѣйшему изъ искусствъ, къ поэзіи, и уважаютъ — смѣю утверд-
ительно сказать — боготворятъ свое искусство, какъ лучшее до-
стояніе человѣка образованнаго, истинный даръ Неба, который
доставляетъ намъ чистѣйшія паслажденія посреди заботъ и терпій
жизни, который даетъ намъ то, чтò мы называемъ безсмертіемъ
на землѣ, мечту, прелестную для душъ возвышенныхъ!

Всѣ роды хороши, кромѣ скучнаго. Въ словесности всѣ роды
приносятъ пользу языку и образованности. Одно невѣжествен-
ное упрямство любить и старается ограничить паслажденія ума.
Истинная, просвѣщенная любовь къ искусствамъ снисходительна
и, такъ сказать, жадна къ новымъ духовнымъ паслажденіямъ.
Она пичѣмъ не ограничивается, ничего не желаетъ исключить
и пикакой отрасли словесности не презираетъ. Шекспиръ и
Расинъ, драма и комедія, древній экзаметръ и ямбъ, давно при-
своенный нами, пипдарическая ода и новая баллада, эпопея
Омера. Аріоста и Клопштока, столь различные по изобрѣтенію

1816.

369

и формамъ, ей равно извѣстны, равно драгоцѣшны. Она съ любо-
бопытствомъ замѣчаетъ успѣхи языка во всѣхъ родахъ, шчего
не чуждается, комь того, что можетъ вредить цравамъ, успѣ-
хамъ просвѣщенія и здравому вкусу (я беру сіе слово въ об-
шипромъ значеши). Она съ удовольствіемъ замѣчаетъ дарованіе
въ толпѣ писателей и готова ему подать полезные совѣты; она,
какъ говоритъ поэтъ, готова обнять

Въ отважномъ мальчикѣ грудущаго поэта!

Ни расколы, ни зависть, ни пристрастіе, никакіе предраз-
судки ей не извѣстны. Попъза языка, слава отечества — вотъ
благородная ея цѣль! Вы, мм. гг., являете прекрасный примѣръ,
созывая даровашія со всѣхъ сторонъ безъ лицепріятія, безъ при-
страстія. Вы говорите каждому изъ нихъ: Несите, песите свои
сокровища въ обитель музъ, отверзтую каждому таланту, каж-
дому успѣху; совершите прекрасное, великое, святое дѣло, ебо-
гатите, образуйте языкъ славицейшаго народа, населяющаго
почти половину міра; поравнайте славу языка его со славою
военною, успѣхи ума съ успѣхами оружія! Важныя музы подаютъ
здѣсь дружественно руку младшимъ сестрамъ своимъ, и алтарь
вкуса обогащается ихъ взаимными дарами.

И когда удобнѣе совершить желаемый подвигъ, въ какомъ мѣстѣ
приличнѣе? Въ Москвѣ, столь краснорѣчивой и въ развалишахъ
своихъ, близъ полей, ознаменованныхъ неслыхашными доселѣ по-
ѣдами, въ древнемъ отечествѣ славы и новаго величія народнаго!

Такъ! (съ давпяго времени все благопріятствовало дарованію
въ университетѣ Московскомъ, въ старшемъ святилищѣ музъ
отечественныхъ. Здѣсь пламенный ихъ любитель съ радостію
созерцаетъ слѣды просвѣщенныхъ и дѣятельныхъ покровителей.
Имя Шувалова, перваго мецената русскаго, сливается здѣсь съ
громкимъ именемъ Ломоносова. Между знаменитыми покровите-
лями наукъ мы обрѣтаемъ Хераскова: творецъ Россіяды по-
стѣщалъ сіи мирныя убѣжища; онъ покровительствовалъ сему
разсаднику наукъ, онъ первый ободрялъ возникающій талантъ и

24

370

1816.

славу писателя соединил съ другою славою, не мешке лестною для души благородной, не мешке прочною, со славою покровителями цаукъ. Муравьевъ, какъ человѣкъ государственный, какъ попечитель, принималъ живѣйшее участіе въ успѣхахъ университета, которому въ молодости былъ обязанъ своимъ образованиемъ ¹). Подъ руководствомъ славѣйшихъ профессоровъ московскихъ, въ пѣдрахъ своего отечества онъ пріобрѣлъ сіи обширныя свѣдѣнія во всѣхъ отрасляхъ ума человѣческаго, которымъ перѣдко удивлялись ученные иностранцы; за благодѣянія наставниковъ онъ платилъ благодѣяніями сему святилищу цаукъ; имя его будетъ любезно сердцамъ добрымъ и чувствительнымъ, имя его паномицаетъ всѣ заслуги, всѣ добродѣтели. Учепость обширную, утверждешную на прочномъ основании, на знаміи языковъ древшихъ, рѣдкое искусство писать онъ умѣлъ соединить съ истрешею кротостію, съ списходительностію. великому уму и добрѣйшему сердцу свойственною. Казалось, въ его видѣ посѣтилъ землю одинъ изъ сихъ гешіевъ, изъ сихъ свѣтильниковъ философіи, которые нерѣдко рождались подъ счастливымъ небомъ Аттики, для разлитія практической и умозрительной мудрости, для утѣшения и назидания человѣчества краснорѣчивымъ словомъ и краснорѣчивѣйшимъ примѣромъ. Вы наслаждались его бесѣдою; вы читали въ глазахъ его живое участіе, которое онъ принималъ въ успѣхахъ и славѣ вашей; вы знаете всѣ заслуги сего рѣдкаго человѣка и... простите ми пѣскою словъ. Въ его воспоминаніе чистѣйшею благодаршостю исторгнутыхъ: я ему обязанъ моимъ образованіемъ и счастіемъ засѣдать съ вами, которое умѣю цѣпить, которымъ умѣю гордиться!

И этотъ человѣкъ столь рано похищенъ смертію съ поприща наукъ и добродѣтели! И онъ не былъ свидѣテлемъ великихъ подвиговъ боготворимаго имъ монарха и славы народной! Онъ не будетъ свидѣテлемъ новыхъ успѣховъ словесности въ счастливѣйшія времена для наукъ и просвѣщенія, но никогда, ни въ какое время обстоятельства не были имъ столько благопріятны.

¹) Смотри примѣчаніе В.

1816.

371

Храмъ Януса закрыть рукою побѣды, перазлучной сопутницы мопарха. Великая душа его услаждается успѣхами ума въ странѣ, ввѣренной ему. Святымъ Провидѣшемъ, и каждый трудъ, каждый полезный подвигъ щедро имъ награждается. Въ недавнемъ вре- менни въ лицѣ славнаго писателя ошь ободрилъ всѣ отечествен- ные таланты, и нѣтъ сомнѣнія, что всѣ благородныя сердца, всѣ патріоты съ признательностію благословляютъ руку, которая столь щедро награждаетъ полезные труды, постоянство и чистую славу писателя, извѣстнаго и въ странахъ отдалешныхъ, и ко- торымъ должно гордиться отечество. Правительство благодѣтель- ное и прозорливое, пользоваясь счастливошіими обстоятельствами— тишиною впѣшшею и внутрешнею государства, отверзаетъ снова всѣ пути къ просвѣщепію. Подъ его руководствомъ процвѣтутъ науки, художества и словесность, коспѣющія посреди шума воен- наго; процвѣтутъ всѣ отрасли, всѣ способности ума человѣче- скаго, которые только въ перазрывномъ и тѣспомъ союзѣ ведутъ народы къ истишному благоденствію и славу его дѣлаютъ проч- ною, незыблемою. Самая поэзія, которая питается ученіемъ, воз- растаетъ и мужаетъ наравшѣ съ образовашіемъ общества, поэзія принесетъ зрѣлые плоды и доставитъ новыя наслажденія душамъ возвышеннымъ, рожденнымъ любить и чувствовать изящное.

Общество приметъ живѣйнее участіе въ успѣхахъ ума, и тогда има писателя, ученаго и отличнаго стихотворца не будетъ дико для слуха; оно будетъ возбуждать въ умахъ всѣ понятія о славѣ отечества, о достоинствѣ полезнаго граждашина. Въ ожиданіи сего счастливаго времени мы совершимъ все, что въ силахъ совершить. Дѣятельное покровительство блюстителей просвѣще- нія, которымъ сіе общество обязано существовашіемъ; рвеніе, съ которымъ мы приступаемъ къ важнѣйшимъ трудамъ въ сло- весности; безпристрастіе, которое мы желаемъ сохранить посреди разногласныхъ мшѣній, еще не просвѣщенныхъ здравою критикою. Все общаетъ намъ вѣрные успѣхи, и мы достигнемъ, по крайней мѣрѣ приближимся къ желаемой цѣли, одушевленные именами пользовы и славы, руководимые безпристрастіемъ и критикою.

24

372

1816.

Прим'чанія.

а) Повхала или порищаніе частнаго челов'ка не есть приговоръ общественного вкуса. Исчеляя стихотворцев, отличившихся въ легкомъ родѣ поззіп, я старался сообразоваться со вкусомъ общественнымъ. Можетъ быть, я во многомъ и ошлюся, но мышніе мое сказалъ чистосердечіе, и читатель скорѣе обличитъ меня въ невѣествѣ, нежели въ пристрастіи. Надобно пмѣть нѣкоторую емѣлость, чтобы порицать журное въ словесности; но едва ли не понадобно еще болѣе храбрости тому, кто вздумаетъ хвалить то, чтò петинно достойно похвалы.

b) Добро никогда не теряется, особливо добро, сдѣланное музамъ: онъ чувствительны и благодарны. Онѣ записали въ скрижали славы имена Пувалова, графа Строгонова и графа Н. П. Румянцева, который и понынѣ удостовѣиваетъ ихъ своего покровителяства. Какое доброе сердце не замѣтитъ съ чистѣйшего радостію, что онъ осыпали цвѣтами гробницу Муравьева? Ученый Рихтеръ, почтенный сочинитель Исторіи медицины въ Россіи, въ прекрасной рѣчи своей, говоренной имъ въ Московской медико-хирургической академіи, и г. Мерзляковъ, пзвѣстный профессоръ Московскаго унинверситета, въ предположіи къ Виргиліевымъ Эклогамъ, упоминали о немъ съ чувствомъ, съ жаромъ. Нѣкоторые стихотворцы, изъ числа ихъ г. Воейковъ въ посланіи къ Эмилію и г. Буринскій, слишкомъ рано похищенный смертію съ попища словесности, говорили о немъ въ стихахъ своихъ. Послѣдній, оплакавъ кончину храбраго генерала Глѣбова, продолжаетъ:

О, Провидѣніе, ронить я не дерзаю,
Но — слабый — не могу не плакать предъ тобой!...
Тамъ въ славѣ, въ счастіи злодѣя созерцаю —
Здѣсь винетъ, какъ трава, мужъ кроткій и благой!
Слезъ горестныхъ потокъ еще не осушился,
Еще мы. Злобный рокъ на вѣки насъ лишилъ
Того, кто счастіемъ Парнасса веселился.

Гдѣ ты, о, Муравьевъ, прямое украшенье,
Парнасса русскаго любитель, нѣжный другъ?
Увы, зачѣмъ среди стезни благотворенья,
Какъ въ добродѣтеляхъ мужалъ твой кроткій духъ,
Ты рано похищенъ отъ нашихъ ожиданій?
Гдѣ страсть твоя къ добру, сей душъ избранныхъ даръ?
Гдѣ рано собранно сокровище познаній?
Гдѣ, гдѣ усердія въ груди горѣвшій жаръ
Служить отечеству, сіяя средь немногихъ,
Прямыхъ его сыновъ, творившихъ честь ему?
. Любезность разума и прелесть нравовъ кроткихъ,
Начезло все!... Увы, честь праху твоему!

374

1817.

Когда васъ иѣть (грацій), храня музыка дремлетъ,
П живопись нахмуренъ видъ приемлетъ,
А гордая архитектура—грузъ.
Поэзія души не восхищаетъ.
И танцы веѣ—длишь шарканье ногой.

Княгинь

Надобно, чтобы въ душѣ моей никогда не погасла прекрас-
ная страсть къ прекрасному, которое столь привлекательно въ
искусствахъ и въ словесности; но не должно пресытиться имъ.
Всему есть мѣра. Творенія Распна, Тасса. Виргилія, Аріоста
нѣнительны для новой души: счастливѣ—кто умѣетъ плакать,
кто можетъ проиливать слезы удивленія въ тридцать лѣть. Го-
рацій просилъ, чтобы Зевесь прекратить его жизнь, когда онъ
учинится безчувственъ ко звукамъ лѣрѣ. Я очень его по-
нимало молитву...

Я нашелъ въ Россіядѣ мѣсто, которое мѣнь очень попра-
вилось; не помню, было ли оно замѣчено Мерзляковымъ. Юаннъ
(нѣсень XVIII-я) на походѣ, утомленный зноемъ и зрѣлищемъ гиб-
пунцихъ воиновъ, засыналъ. Правда, стихи иные вялы, все
растянуло; но въ этихъ растянутыхъ членахъ узнаешь поэта:

И нощь кругомъ его простерла черны тѣни;
На перен томную склоняетъ царь главу
И зрить во слюдномъ спѣ, какъ будто на яву:
Мечтается ему, что мракъ густой рѣдветъ,
Что облакъ огненный, сходя на землю, рѣгетъ,
Сокрылись звѣзды вдругъ, затмилась луна,
И весту страшная проегнулась тишина.
Батрово облако къ герою приближалось;
Упало передъ нимъ и вскорѣ разбѣжалось...
Видѣнье чудное неходить изъ нео:
Серпомъ луна видна среди чела его,

Что-нибудь объ искусствахъ, напримѣръ, опытъ о русскомъ ландшафтѣ.
Смотри Гесиера о ландшафтѣ, Гиршфельда и проч. О баталіяхъ. О рисункѣ ка-
ралишемъ и проч.

О войнѣ и багаліяхъ относительно къ живописи и поэзіи.

Что-нибудь о итмецкой литературѣ. По крайней мѣрѣ отдать себѣ отчетъ въ
томъ, что я прочиталъ.

1817.

575

Въ десницѣ держитъ мечъ, простертый къ оборонѣ
Онъ видится сидящъ на пламенномъ драконѣ;
Великій свитокъ онъ въ другой рукѣ держалъ....

За симъ нѣсколько стиховъ столь вялыхъ, столь плоскихъ,
что я не имѣю духа переписать. Наконецъ, заговорилъ Маго-
метъ или видѣніе. Рѣчъ его вообще достойна эпопеи и напоми-
наетъ замашку самого Тасса:

«О цары! . . . . . . . . .
«Печали в кругъ тебя сливаются какъ море,
«И ты въ чужой землѣ погибнешь съ войскомъ вскорѣ,
«Погаснетъ счастіе и слава здѣсь твоя.
«Тебя забылъ твой Богъ, могу избавить я!
«Могу, когда свой мракъ отъ сердца ты отгонишь,
«Забывъ отечество, ко мнѣ главу преклонишь.
«Такимъ ли Юаннъ владѣньемъ дорожитъ,
«Гдѣ мракъ шесть мѣсяцевъ и снѣгъ въ полыхъ лежитъ,
«Гдѣ солнце косвенно лучами землю грѣетъ,
«Гдѣ сладкихъ нѣтъ плодовъ, гдѣ терпнѣ единый зрѣетъ,
«Гдѣ царствуетъ во всей свирѣности Борей!
«Страна твоя—не тронъ, темница для царей.
«Отъ снѣжныхъ водъ и горъ, отъ сей всегдашней ночи
«На полдень обрати къ зарѣ вечерней очи,
«Къ востоку устреми вниманіе и взоръ:
«Тамъ первый встрѣтится твоимъ очамъ Боефоръ,
«Тамъ гордые стоять моихъ любимцевъ троны,
«Дающихъ греческимъ невольникамъ законы;
«Тобою чтимые угали алтари:
«Познай и мочь мою, и власть, и силу зрі!
«Съ священнымъ трепетомъ тобой гробница чтима
«Подъ стражею моей лежитъ въ стѣнахъ Салима;
«И Газа древняя, Азоръ, и Аскалонъ,
«Геоана, Вполеемъ, Юрданъ и Ахаронъ
«Передъ лицемъ моимъ колѣна преклонили.
«Мон рабы твой крестъ, Давидовъ градъ илѣнили;
«Не страхомъ волю ихъ, я волей побѣдилъ:
«Ихъ мысли, ихъ сердца, ихъ чувства усладилъ.
«Я отдалъ веси имъ, неполнены прохлады,
«Гдѣ вкусье плоды, гдѣ сладки винограды,
«Гдѣ воздухъ и земля рождаютъ олимамъ.
«Вода родить жемчугъ, пески златые тамъ;
«Тамъ чистое сребро, тамъ бисеры безшѣни:
«Поля стадами тамъ и жатвой покровены.
«Посевѣта я моимъ любимцамъ оттѣлилъ:
«Богатый отдалъ Ормъ и многоводный Нилъ,
«И поднебесную вершину Арбарима,

376

1817.

«Отколѣ Ханаанъ и Палестина зрима.
«Божественный Сionъ, пзраплятянскій градъ,
«И милекоточный Тигръ, и сладостный Евфрать:
«Тѣ воды, чтò здемъ цвѣтущій напояли,
«Гдѣ солнечны лучи впервые возсіялл.
«Въ вечерней жители и въ западной странѣ
«Меня пророкомъ чтутъ, прпносять жертвы мнѣ!
«Склоньсѣ и ты, склоньсѣ! Я жизнь твою проставлю.
«Печали отжену и мпръ съ тобой поставлю;
«Я вѣтры тихіе на полнощь обращу,
«Стихіи на тебя возставши укрощу,
«Украшу твой вѣнецъ, вручу тебя державы...
«Послѣдуй, царѣ, за мной, дай руку мнѣ твою»...

Царѣ поднялъ мечѣ, и видѣніе изчезло... Херасковъ при-
бавляетъ: «Безбожіе то было!» и потомъ: «Целена ввергула
въ подобный страхъ Енея!» Вотъ какъ онъ самъ все, чтò ни
создастъ въ счастливую минуту, разрушитъ! Но рѣчь Магоме-
това по истинѣ прекрасна, краснорѣчива! Власть, которую онъ
предлагаетъ несчастному царю, имена южныхъ городовъ и об-
ластей, это все достойно эпопеп. Впрочемъ—замѣчу про себя—
я не знаю скучнѣе и холоднѣе поэмы. Она вяла, утомительна;
въ слогѣ видѣніе и недостатокъ мыслей, чувствъ, и вездѣ какая-
то дрожь. А планъ... стыдно и говорить о немъ!

Извъ комментарій на Энеиду, переводъ Делиля.

«On a souvent dit que depuis l'invention de la poudre, depuis que les hommes ne se pressent plus corps à corps sur un champ de bataille, les tableaux de la guerre fournissent moins de descriptions à la poésie. Cette assertion restera sans réponse jusqu'à ce qu'un poète de génie se soit lui-même trouvé sur un champ de bataille, et qu'il ait entendu les coups redoublés de la mousqueterie et les éclatantes détonations du canon. Quoi de plus imposant, en effet, que ces lignes immenses, hérissées d'armes brillantes, qui se meuvent à la fois, que la funnée couvre tout à coup, et que des feux pareils à ceux de la foudre éclairent par

1817.

377

intervalles? Ajoutez-y le sifflement des balles, celui du boulet meurtrier, qui frappe la terre et prend un nouvel essor; les éclats de l'obus, qui porte au loin ses ravages; la marche imposante de la bombe enflammée qui descend jusqu'aux entrailles de la terre, et dont les éclats, semblables à l'éruption d'un volcan, soulèvent les plus vastes édifices».

А я скажу рѣшительно, что (кромѣ нравовъ) сраженія новѣшія живописнѣе древнихъ, и потому болѣе способны къ поэзіи. У насъ же есть казаки, которые могутъ играть великую роль: у нихъ сабля и пика. У насъ Башкиры, Черкесы, Татары; у насъ Поляки, Нѣмцы. У насъ... у насъ... у насъ...

* *

*

Надобно писать: непоколебимый, а не неколебимый, такъ какъ пишутъ непотресаемый, а не нетресаемый.

Шуваловъ, меценатъ Ломоносова, назывался Иваномъ Ивановичемъ. Шуваловъ поэтъ—Андрей Петровичъ.

Добрая Лисица

Крылова.

Стрѣлокъ весной малиновку убилъ.
Ужъ пусть бы кончилось на ней несчастье злое!
Но нѣтъ, за ней должны еще погибнуть трое:
Онъ бѣдныхъ трехъ ен птенцовъ осиротилъ.
Едва изъ скорлупы, безъ смыслу и безъ силъ,
Малоткнѣ терпятъ голодъ
И холодъ
И пискомъ жалобнымъ зовутъ напрасно мать.
«Какъ можно не страдать,
«Такое горе видя!»
Лисица птицамъ говорить,
На камушкѣ противъ гнѣзда сиротокъ сидя,—
«Не киньте, милье, безъ помощи дѣтей,
«Хотя по зернышку бѣдняжкамъ вы снесите,
«Хоть по соломенкѣ къ ихъ гнѣздышку приткните,

1817.

379

Симонидъ.

Сокращено изъ Анахарсиса.

Симонидъ, сынъ Леопренеса, родился въ Цеосѣ. Онъ заслу-
жилъ уваженіе царей, мудрецовъ и великихъ людей своего вре-
мени. Изъ сего числа былъ Гиппархій Аөинскій, Павзаній, царь
Лакедемонскій, гордящійся побѣдами надъ Персами, Алевій, царь
Өессаліи, Гіеронтъ, въ началѣ тиранъ Сиракузы, потомъ отецъ
подданныхъ своихъ, и наконецъ, Θεμистокλη, хотя не царь ро-
домъ, но побѣдившій сильнѣйшаго изъ царей.

Греческіе владѣльцы любили окружать тронъ свой талантами
во всѣхъ родахъ. Имъ нравились острѣя слова: Симонидовы и
до своихъ поръ славны.

За столомъ Павзанія находился Симонидъ. Царь требуетъ у него философическаго изреченія. «Номни, что ты человѣкъ», говоритъ ему Симонидъ. Павзаній не нашелъ ничего остраго въ семъ отвѣтъ. Но въ злонолучіи, его постигшемъ, онъ по-
зналъ всю истину его, истину ужасную, о которой цари очень
рѣдко намятуютъ.

Симонидъ былъ поэтъ-философъ. Счастливое сліяніе своихъ свойствъ сдѣлало полезными его дарованія и мудрость его лю-
безною. Слогъ его, исполненный сладости, простъ, плавенъ и по
мастерскому составленію словъ удивителенъ. Онъ воскѣвалъ по-
хвалу богамъ, побѣды Грековъ надъ Персами, тріумфы бойцовъ
на ристалищѣ. Стихами описывалъ царствованія Камбиза и Да-
рія, испыталъ сплы свои во всѣхъ родахъ поэзіи и отличился
особенно въ элегіаческой и въ жалобныхъ пѣсняхъ. Никто лучше
его не владѣлъ искусствомъ, прелестнымъ и возвышеннымъ
пскусствомъ исторгать слезы; никто лучше его не описывалъ
положенія несчастія, жалость пробуждающія. Не его слышимъ—
слезы и стенанія злополучія, семейство, оплакивающее потерю
отца или сына. То видимъ Данаю, нѣжную мать, борющуюся
съ младенцемъ противъ волнъ разъяренныхъ: бездны зіяютъ
окрестъ несчастной, и ужасъ смерти въ сердцѣ ея. То видимъ

380

1817.

Ахилла, исходящаго изъ пыльной гробницы: онъ предвѣщаетъ
Грекамъ, оставляющимъ берега Илия, злополучія, небомъ и мо-
рями уготованныя.

«Ces tableaux, que Simonide a remplis de passion et de mou-
vement, sont autant de bienfaits pour les hommes; car c'est leur
rendre un grand service, que d'arracher de leurs yeux ces larmes
précieuses qu'ils versent avec tant de plaisir, et de nourrir dans
leur coeur ces sentiments de compassion destinés par la nature à
les rapprocher les uns des autres, et les seuls en effet qui puis-
sent unir des malheureux».

Характеръ человѣка имѣтъ влѣшіе на его миѣнія, и потому
философія Симонида была тихая и скромная. Система оной, судя
по сочиненіямъ его и иѣкоторымъ правиламъ, заключалась въ
слѣдующихъ изрѣченіяхъ: «Не станемъ измѣрить глубину Вер-
ховнаго Существа: довольствусь знаниемъ, что все исполняется
по его волѣ: онъ одинъ истинно добродѣтеленъ. Люди имѣютъ
слабый лучъ добродѣтели, и то отъ благости его. Да не хва-
лится совершенствомъ, котораго имъ не достигнуть. Добродѣ-
тель вътаетъ посредп скалъ неприступныхъ. Трудами, безпере-
станными усилиями человѣки приближаются къ оной, но вскорѣ
тысячи случаевъ разнородныхъ увлекаютъ ихъ въ зіяющую
бездну. Итакъ, жизнь ихъ есть сліяніе зла съ добромъ. Трудно
быть часто добродѣтельнымъ; не возможно быть таковымъ вѣчно.
Станемъ съ радостію хвалить прекрасныя дѣянія; отклонимъ очи
отъ дѣяній недостойныхъ, или потому, что преступный намъ
дорогъ, или потому, что мы должны быть снисходительны къ
человѣку. Зачѣмъ порицать его? Вспомнимъ, что онъ весь—сла-
бость, что судьбы пазначили ему явиться на землѣ на одну ми-
путу, а въ лонѣ ея вѣчно. Время летить: тысячи вѣковъ въ
сравшеніи стъ вѣчностію малая точка, или малѣйшая часть ма-
лѣйшей точки. Употребимъ же сіи летящія минуты въ пользу;
станемъ наслаждаться благами; первыя изъ нихъ суть здравіе.
красота и богатства, честно стяжанныя. Изъ ихъ-то скромнаго
употребленія пускай рождается сіе малое наслажденіе (voluptas);

1817.

381

безъ коего и як生ь, и почести, и самая вѣчность не могутъ
льстить нашимъ желаніямъ».

Симонидъ нерѣдко во зло употреблялъ свои правила и по-
мрачили себя гнуснымъ корыстолюбіемъ. Умеръ въ глубокой ста-
рости. Греки хвалили его за блескъ, который онъ придалъ
празднествамъ острова Цеоса, за то, что прибавилъ восьмую
струну къ ширѣ, за то, что изобрѣлъ способъ искусственной па-
мяти. Но слава его основана на томъ, что онъ давалъ полезные
совѣты царямъ: онъ былъ орудіемъ благоденствія Сицилии, писторг-
пувъ Гіерона изъ заблужденій его; онъ заставилъ его жить въ
покоѣ съ сосѣдями, съ подданными, съ самимъ собою.

## Séneque.

«On se rassemble autour du riche, comme au bord d'un lac,
pour y puiser et le troubler. N'allez donc pas juger un homme
heureux pour avoir une cour nombreuse...

«Il faut une grande âme pour juger les grandes choses, sans
quoi nous leur attribuerons un vice qui vient de nous. Les objets
les plus droits, baissés vers la surface de l'eau, renvoient à
l'oeil une image courbe et qui parait brisée...

«... «Le malheur n' écrase qu'un seul; et la crainte, les
autres. L'idée d'être exposé à de parcils malheurs produit le même
effet que si on les eût éprouvés. Tous les esprits sont alarmés des
maux soudains qui arrivent aux autres. Si les oiseaux sont effrayés
par le son même d'une fronde vuide, nous tressaillons comme eux
au seul bruit des événemens dont nous ne sentons pas les coups.

«Tant que la vertu vous restera, vous ne sentirez pas les per-
tes que vous aurez éprouvées».

Вообще стопки полагали, что нечувствительность, совершен-
ное безстрастіе есть высочайшая степень добродѣтели. Епиктетъ
говорить: «Если ты любишь глиняный горшокъ, такъ повторяй
же себѣ: я люблю глиняный горшокъ. Онъ сломаться можетъ,
а ты не долженъ сокрушаться. Ты любишь сына папи жену,—

382

1817.

такъ повторяй себѣ: я люблю существа смертныя. Они могут умереть, но ты не долженъ плакать о нихъ. Если ты видишь, что кто-нибудь плачетъ о потерѣ сына, не полагай его несчастнымъ. Не откажись. однако, плакать съ нимъ, если это не обходимо нужно, но берегись, чтобы жалость твоя притворнал не перешла въ душу твою и ея не возмутила». Маркъ Аврелій, сей вѣнчанный стоикъ, говоритъ и больше того: «Не плачь съ тѣми, которые плачутъ, и нѣмь не трогайся». Это совершенно противно словамъ нашего Божественнаго Учителя.

Стопки желали сосредоточить человѣка въ себѣ, отторгнуть его отъ общества: это разрушаетъ пстинные законы добродѣтели, которые учатъ насъ помогать другъ другу, сострадаты. Безстрастіе можетъ быть полезно человѣку частно; но оно есть родъ нѣкотораго преступленія въ обществѣ.

ПЛАТОНОВА СИСТЕМА ПО СЕНЕКУ.

«Je vais suivre le six classes d'êtres, suivant Platon. La première n'en contient qu'un, et cet être n'est perceptible ni à la vue, ni au toucher, ni à aucun de nos sens; il n'est qu'intelligible, parce qu'il n'existe qu'en abstraction. Ainsi l'homme abstrait ne frappe point la vue; mais il la frappe s'il est individualisé, comme Cicéron et Caton. L'animal abstrait ne se voit pas non plus. mais se conçoit; les individus sont visibles, comme tel cheval, tel chien, etc.

Существо втораго разряда (classe) превосходитъ всѣ другія существа: оно есть лучшее существо, высшее. Название поэта, общее всѣмъ стихотворцамъ, означаетъ только одного: когда говорятъ поэтъ у Грековъ, то они понимаютъ подъ симъ названіемъ одного Гомера. Сіе лучшее, сіе верховное существо есть Богъ, величайшее, сильнѣйшее изъ всѣхъ существъ.

Третій классъ заключаетъ тѣ существо, которые имѣть свойственное имъ только существование; они безчисленны, но незримы. Кто же они? Собственныя творенія Платона; они на-

1817.

383

зываетъ ихъ идеями безсмертными, незыблемыми, нетлѣнными; онъ суть образы всѣхъ тѣлъ. И вотъ дефиниція имъ: Идея, слѣдуя Платону, есть архетипъ вѣчный всѣхъ твореній на- туры. Примѣръ: я хочу писать съ тебя портретъ; ты—образецъ, модель; у тебя запмствую черты, которые перейдутъ въ мое дѣло (ouvrage). Итакъ, сіе лицо, которое я разсматриваю, со- зерцаю, которое управляетъ моею кистью, котораго я стараюсь схватить сходство, есть то, чтò Платонъ называетъ идеею. Натура переполнена подобныхъ образовъ, по коимъ она обра- зуетъ всѣ свои творенія.

Въ четвертомъ классѣ эидосъ. Удвойте вниманіе ваше, восклицаетъ Сенека;—если матерія слишкомъ отвлеченною вамъ покажется, то не вините меня, а Платона: тонкія мысли всегда трудны. Вы помните: я употребилъ сравненіе съ живописцемъ. Онъ смотрѣлъ на Виргилія, желая списать съ него портретъ; итакъ, Виргиліево лицо было идея, то-есть, модель, образецъ картины. Черты, переведенные имъ пши похищения отъ лица, суть эидосъ. Теперь, спрашиваю: какая разница между идеею и эидосомъ? Первая есть образецъ, второй—то, чтò переходить отъ образца въ копію. Артистъ подралкаетъ первой и самъ тво- ритъ другое. Статуя имѣетъ черты, ей свойственны: вотъ эидосъ. Модель имѣетъ физіогномію, которая руководствовала рѣзцомъ ваятеля: вотъ идея. Другая отлика: эидосъ—въ тво- реніи, идея—внѣ творенія; она—даже предшественницу онаяго.

Въ пятомъ классѣ существа, имѣющія только обыкновенное (грубое) существованіе. Мы принадлежимъ къ оному и звѣрп, и всѣ тѣла.

Престой составленъ изъ существъ, имѣющихъ одну тѣнь существованія, какъ напримѣръ, время, пустота. Все, чтò мы видимъ, осязаемъ, не имѣетъ собственнаго существованія. Без- преступныя истечения, втекенія измѣняютъ, увеличиваютъ пши уменьшаютъ оное. Итò подобенъ себѣ въ старости? На утро уже не тотъ, чтò былъ вчера. Тѣла наши суть рѣки протекаю- щія. Время бѣжитъ, и съ нимъ всѣ тѣла, подлежащія нашимъ

384

1817.

чувствамъ. Все измѣняется, ничто не постоянно. Я говорю: все
измѣняется, и говоря это, самъ измѣняюсь. (NB. Не знаю, есть
ли это въ Платонѣ, но этотъ оборотъ Сенеки очень живъ и
живописенъ). И вотъ почему справедливо сказалъ Гераклитъ, что
два раза не купаемся въ одной рѣкѣ: ей остается одно имя.
вода прежняя утекла. Это измѣненіе чувствительности въ рѣкѣ,
нежели въ человѣкѣ; но потокъ, насъ увлекающей, не менѣе
сего быстрѣ, и я не могу понять глупости нашей. взрая, сть
какимъ пристрастіемъ мы любимъ наше тѣло пр經ходящее, когда
каждая минута есть смерть нашего первобытнаго состоянія.
Весь міръ измѣняется, перерождается, и пр. и пр. и пр.

Къ чему это, къ чему сіи тонкости? восклицасть Сенека. —
Это увеселеніе практическаго философа. Но, продолжаетъ онъ,—
изъ сего увеселенія можно извлечь пользу. И den Платоновы
могутъ насъ утвердить въ добродѣтни, укротить страсти, ибо
онъ открываютъ намъ великую истину, что всѣ предметы, воз-
буждающіе, увеселяющіе наши страсти, не имѣютъ существо-
ванія. Это образы легкіе, не твердые, не постоянные, и мы
желаемъ обладать опыми! Слабыя, ломкія существа, мы дышимъ
оду минуту; итакъ, употребимъ ее на возвышеніе къ вѣч-
ности, къ предметамъ величественнымъ. Станемъ созерцать сіи
формы всѣхъ вещей, сіи формы, летающія въ пространствѣ.
(NB. Ничего опять не понимаю, а чувствую только, что это
прекрасно). Посреди ихъ Богъ, существо благое, которое спа-
саетъ міръ отъ разрушенія, міръ — увы! — не вѣчный и пр.
Богъ спасаетъ міръ отъ разрушенія; мы должны спасать отъ
онаго наше тѣло. Какъ? Укрощеніемъ страстей и пр. Платонъ—
примѣръ намъ: онъ достигъ до глубокой старости, побѣждая
страсти, укрощая гнивѣ, ненависть, любовь и пр.

МОЕ.

Я замѣтилъ, что посреди великихъ чувствъ дружбы и любви
имѣются какія-то искры эгоизма, которые рано или поздно раз-

1817.

385

гораются и дружбу и любовь пожираютъ. Одна добродѣтель, но твердая и постоянная и дѣятельная, можетъ погасить пхъ.

Сенека, разъѣзжая въ дурной повозкѣ въ окрестностяхъ пышнаго Рпма, краснѣлъ, когда встрѣчалъ богатыхъ людей. «Кто краснѣетъ отъ худой повозки», воскликнулъ онъ,—«будетъ гордиться богатою колесницею!» Avis au lecteur, à celui plutôt qui vient de transcrire le passage de Sénèque.

У Сенеки было несчетное множество костяныхъ столовъ: посудите о его богатствѣ; върить ли похвалѣ его бѣдности? Лагарпъ на него жестоко нападаетъ, а изъ комментаторовъ Юстъ-Липсій. Справлюсь съ ними. Но Лагарпу нельзя во всемъ върить: онъ человѣкъ пристрастный. Дидеротъ пожаловалъ Сенеку въ Сократы,—то какъ не бранить его Лагарпу?

Чѣмъ болѣе считаю Сенеку, тѣмъ болѣе нахожу, что онъ похожъ на Шатобріана: Шатобріанъ—Сенека въ христіанствѣ по слогу, по душѣ, не смѣю сказать по поведенію.

## Петербургская жизнь.

<table><tr><td>Квартира</td><td>500</td></tr><tr><td>Дрова, освѣщеніе и чай</td><td>500</td></tr><tr><td>Трое людей</td><td>500</td></tr><tr><td>Кушанье</td><td>1000</td></tr><tr><td>Платье</td><td>1000</td></tr><tr><td>Экипажъ въ разныя времена</td><td>1000</td></tr><tr><td>Издержки непредвидѣнныя</td><td>1000</td></tr><tr><td></td><td>5500</td></tr></table>

Если устрою дѣла мои, какъ желается, то могу имѣть до семи тысячъ. О, милая независимость! Но когда, какъ? Всѣ силы употреблѣю. Будь мнѣ благопріятно, Провидѣніе!

Мая 3-го 1817.

Болѣзнь моя не мшивала, а немного затихла. Кругомъ мрачное молчаніе, домъ пустъ, дождѣ накрапываетъ, въ саду

25

386

1817.

слякоть. Что дѣлать? Все прочиталь, что было, даже Вѣстникъ
Европы. Давай вспоминать старину. Давай писать на бѣло
impromptu безъ самолюбія, и посмотримъ что выльется; писать
такъ скоро, какъ говоришь, безъ претензій, какъ мало авто-
ровъ пишуть, ибо самолюбіе всегда за полу дергаетъ и на
мѣсто перваго слова заставляетъ ставить другое. Но Монташ
писалъ, какъ на умъ приходило ему. Вѣрю. Но Монташ — че-
ловѣкъ истинно необыкновенный. Я сравниваю его умъ съ за-
пруженнымъ источникомъ: поднимите плюзу, и вода хлыпеть и
течетъ безпрестанно, пѣясь, кипят, течетъ всегда чистая, всегда
здоровая — отъ чего? Отъ того, что резервуаръ былъ обилень.
Съ маленькимъ умомъ, съ вялымъ и небыстрымъ, каковъ мой,
написать прямо на бѣло очень трудно, но сегодня я въ духѣ и
хочу сдѣлать tour de force. Перо немного разсѣетъ тоску мою.
Итакъ... Но вотъ ужъ я и въ тупикъ сталъ. Съ чего начать?
О чемъ писать? Отдавать себѣ отчетъ въ протекшемъ, описы-
вать настоящее и планы будущаго. Но это — признаться — очень
скучно. Говорить о протекшемъ хорошо на старости, и то ве-
ликомъ людямъ или богатымъ передъ наслѣдниками, которые
изъ снисхождения слушаютъ:

On en vaut mieux quand on est écouté.

Что говорить о настоящемъ! Оно едва ли существуетъ. Бу-
дущее... о, будущее для меня очень тягостно съ нѣкотораго
времени! Итакъ, пиши о чемъ-нибудь; разсуждай! Разсуждать
нѣсколько разъ пробовалъ, но мнѣ что-то все не удается: для
меня, говорятъ добрые люди,— разсуждать все равно, что иному
уминчать. Это больно. Отъ чего я не могу разсуждать?

Первый резонъ: малъ ростомъ.

2-й » не довольно дороденъ.

3-й » разсѣянъ.

4-й » слишкомъ снисходителенъ.

5-й » ничего не знаю съ корня, а одни вершки,
даже и въ поэзіи, хотя цѣлый вѣкъ блѣд-
нѣю надъ рпомами.

1817.

387

6-й резонъ: не чиновенъ, не знатенъ, не богатъ.

7-й » не женатъ.

8-й » не умѣю играть въ бостонъ и въ вистъ.

9-й » ни въ шахъ и матъ.

10-й »

11-й » Послѣ придумаю остальные резоны, по которымъ разсудокъ заставляетъ меня смиряться. Но писать необходимо. Мне очень скучно безъ пера. Пробовалъ рисовать — не рисуется; писать вензеля—теперь ни въ кого не влюбленъ; что же дѣлать, научите добрые люди, а говорить не съ къмъ. Не знаю, какъ помочь горю. Давай подумаю. Кстати, вспоминаю чужія слова— Вольтера, помнится: et voilà comme on écrit l'histoire! Я вспомнилъ ихъ машинально, почему не знаю, а эти слова заставляютъ меня вспомнить о томъ, чему я бывалъ свидѣителемъ въ жизни моей, и чтò видѣлъ послѣ въ описаніи. Какая разница, Боже мой, какая! Et voilà comme on écrit l'histoire!

Простой ратникъ, я видѣлъ паденіе Москвы, видѣлъ войну 1812, 13 и 14, видѣлъ и читалъ газеты и современныя исторіи. Сколько лки! И вотъ тому примѣръ въ Сѣверной Почтѣ.

Мы были въ Эльзасѣ. Раевскій кома довалъ тогда гренадерами. Призываетъ меня вечеромъ кой о чемъ поболтать у камина. Войско было тогда въ совершенномъ бездѣйствіи, и время, какъ свинецъ, лежало у генерала на сердцѣ. Онъ курить очень много по обыкновенію, читалъ журналы, гладилъ свою американскую собачку — животное самое грусное, не тѣмъ бы вспомянуть его, и которое мы, адъютанты, изподтишка били и ласкали въ присутствіи генерала, чтò очень не похвально, скажете вы; но что же дѣлать? Примѣръ подавали свыше—другіе генералы, находившиеся подъ начальствомъ Раевскаго. Мало по малу всѣ разошлись, и я остался одинъ. «Садись!» Сѣлъ. «Хочешь курить?» «Очень благодаренъ». Я изъ гордости не позволялъ себѣ никакой вольности при его высокопревосходительствѣ. «Ну, такъ давай говоршь!» «Извольте». Слово за слово, разговору сдѣлался любопытень. Раевскій очень умень и удивительно

25*

388

1817.

искрененъ, даже до ребячества, при всей хилрости своей. Онъ же меня любилъ (въ это время), и слова лились рѣкою. Всѣмъ доставалось: Silis a cela de bon, c'est que quand il frappe, il assomme. Онъ вовсе не учентъ, но чтò знаетъ, то знаетъ. Умъ его лѣнивъ, но въ минуты дѣятельности ясенъ, остеръ. Онъ за- сышаетъ и просышается. Но дѣло теперь о томъ, чтò онъ мнѣ го- ворилъ. Кампанія 1812 года была предметомъ нашего болтанья.

«Изъ меня сдѣлали Римлянина, милый Батюшковъ», сказалъ онъ мнѣ, — «изъ Милорадовича — великаго человѣка, изъ Вит- генштейна — спасителя отечества, изъ Кутузова—Фабія. Я не Римлянинъ, но за то и эти господа — не великія итны. Обстоя- тельства ини управили, теперь всѣмъ движетъ государь. Про- видѣніе спасало отечество. Европу спасаетъ государь, или Про- видѣніе его внушаетъ. Пріхалъ царь—всѣ великіе люди изчезли. Онъ былъ въ Петербургѣ — и карлы выросли. Сколько небылищъ нанечатали эти карлы! Про меня сказали, что я подъ Дашковкой принесъ на жертву дѣтей моихъ. «Помню», отвѣчалъ я, — «въ Петербургѣ васъ до небесъ превозносили». «За то, чего я не сдѣлалъ, а за истиныя мон заслуги хвалили Милорадовича и Остермана. Вотъ слава, вотъ люди трудовъ!» «Но помилуйте, ваше высокопревосходительство, не вы ли, взявъ за руку дѣтей вашихъ и знамя, пошли на мостъ, повторяя: впередъ, ребята; я и дѣти мон откроемъ вамъ путь ко славѣ, или что-то тому подобное». Раевскій засмѣялся. «Я такъ никогда не говорю витіевато, ты самъ знаешь. Правда, я былъ впереди. Солдаты ныъ, я ободрялъ ихъ. Со мною были адъютанты, ординарцы. По лѣвую сторону всѣхъ перебило и переранило, на мнѣ оста- новилась картечъ. Но дѣтей моихъ не было въ эту минуту. Младшій сынъ собралъ въ лѣсу ягоды (онъ былъ тогда сущій ребенокъ, и пуля ему прострѣлила панталоны); вотъ и все тутъ, весь анекдотъ сочиненъ въ Петербургѣ. Твой пріятель (Ку- ковскій) воспѣлъ въ стихахъ. Граверы, журналисты, нувеллисты воспользовались удобнымъ случаемъ, и я пожалованъ Римляни- помъ. Et voilà comme on écrit l'histoire!»

1817.

389

Вотъ чтò мнѣ говорилъ Раевскій.

Но охотникамъ до анекдотовъ я могу разсказать другой, не менѣе любопытный, и который доказываетъ его присутствіе ума и обнажаетъ его душу. Онъ мнѣ не сдѣлалъ никакого добра, по хвалить его мнѣ пріятно, хвалить какъ истиннаго героя, и я съ удовольствіемъ теперь, въ тишинѣ сельскаго кабинета, воспоминаю старину. Подъ Лейцигомъ мы бились (4-го числа) у краснаго дома. Направо, налѣво все было опрокинуто. Одни гренадеры стояли грудью. Раевскій стоялъ въ цѣпи мраченъ, безмолвень. Дѣло шло не весьма хорошо. Я видѣлъ неудовольствіе на лицѣ его, безпокойства ни малаго. Въ опасности онъ истинный герой, онъ прелестенъ. Глаза его разгорится, какъ угли, и благородная осанка его по истинѣ сдѣлается ве-личественною. Писаревъ леталъ, какъ вихорь, на конѣ по гру-дамъ тѣлѣ, точно по грудамъ, и Раевскій мнѣ говорилъ: «Онъ молодецъ». Французы успелились, мы слабѣли, но ни шагу впередъ, ни шагу назадъ. Минута ужасная. Я замѣтилъ измѣ-неніе въ лицѣ генерала и подумалъ: «Видно, дѣло идетъ дурно». Онъ, оборотясь ко мнѣ, сказалъ очень тихо, такъ что я едва услышалъ: «Батюшковъ, посмотри, что у меня», взялъ меня за руку (мы были верхами) и руку мою положилъ себѣ подъ плащъ, потомъ подъ мундиръ. Въ торопяхъ я не могъ догадаться, чего онъ хочетъ. Наконецъ, и свою руку освободя отъ поводокъ, по-ложилъ за пазуху, вынялъ ее и очень хладнокровно поглядѣлъ на капли крови. Я ахнулъ, подлѣднѣлѣ. Онъ сказалъ мнѣ до-вольно сухо: «Молчи!» Еще минута, еще другая, пули летали безпрестанно; наконецъ, Раевскій, наклонясь ко мнѣ, прошепталъ: «Оттѣдемъ нѣсколько шаговъ: я раненъ жестоко». Оттѣхали. «Скачи за лѣкаремъ!» Поскакалъ. Нашли двоихъ. Одинъ рѣ-шилсяѣ хать подъ пули, другой воротился. Но я не нашелъ генерала тамъ, гдѣ его оставилѣ. Казакъ указалъ мнѣ на де-ревню пикою, проговоря: «Онъ тамъ ожидаетъ васъ». Мы при-летѣли. Раевскій сходилъ съ лошади, окруженный двумя или тремя офицерами—помнится—Давыдовымъ и Медемомъ, храб-

390

1817.

рыйшими и лучшими изъ товарищей. На лицѣ его видна了解-
ность и страданіе, но безпокойство не о себе, о гренадерахъ.
Онъ все поглядывалъ за вороты на огни непріятельскіе и наши.
Мы раздѣші его; сняли плащъ, мундиръ, фуфайку, рубашку.
Пуля раздробила кость грудную, но выпала сама собою. Мы
суетились, какъ обыкновенно водится при такихъ случаяхъ.
Кровь меня пугала, ибо мѣсто было весьма важно; я сказать
то на ухо хирургу. «Ничего, ничего», отвѣчалъ Раевскій, ко-
торый, не смотря на свою глухоту, вслушались въ разговоръ
нашъ, и потомъ, оборотясь ко мнѣ,—«чего бояться, господинъ
поэтъ» (онъ такъ называлъ меня въ шутку, когда былъ весель):

«Je n'ai plus rien du sang qui m'a donné la vie,
«Il a dans les combats coulé pour la patrie».

И это онъ сказалъ съ необыкновенною живостью. Издранная
его рубашка, ручьи крови, лѣкарь, перевязывающій рану, офи-
церы, которые суетились вокругъ тяжко раненаго генерала,
лучшаго, можетъ быть, изъ всей арміи. безпрестанная палба
и дымъ орудій, важность минуты, однимъ словомъ—всѣ обстоя-
тельства придавали интересъ этимъ стихамъ.

Вотъ анекдотъ. Онъ стоптъ тяжелой прозы Сѣверной
Почты: «Ребята, впередъ» и проч. За истину его я ручаюсь.
Я былъ свидѣтелемъ, давыдовъ, Медемъ и лѣкарь Витгенштей-
новой главной квартыры. Онъ тѣмъ болѣе важенъ, сей анекдотъ,
что про Раевскаго набрать немного. Онъ молчаливъ, скроменъ
отчасти, скрытъ, недовѣрчивъ, знаетъ людей, но уважаемъ ими.
Онъ, однимъ словомъ, во всемъ контрастъ Милорадовичу и, ка-
жется, находитъ удовольствіе не походить на него ни въ чемъ.
У него есть большія слабости и великія военные качества.
Слишкомъ одиннадцать мѣсяцевъ я былъ при немъ не отлученъ,
свалъ и лѣлъ при немъ; я его знаю совершенно, болѣе пожели
онъ меня, и здѣсь, про себя, съ удовольствіемъ отдаю ему
справедливость, не угожденіемъ, но признательностію исторгну-
тою. Раевскій славный воинъ и иногда хорошій человѣкъ, иногда
очень странный.

1817.

391

Вотъ что я намаралъ не хѣря. Слава Богу! Часокъ пролетѣлъ такъ что я его и не примѣтилъ. Я могу писать скоро, безъ поправокъ, и буду писать все, чтò придетъ на умъ, пока лѣнь не выдернетъ пера изъ рук.

8-го мая.

Я предполагалъ — случилось пначе — что нынѣшнею весною могу предпринять путешествіе для моего здоровья по Россіи: въ половинѣѣ апрѣля быть въ Москвѣ, закупить все нужное, книги, вещи, экшажъ, провести три недѣли посреди шума городскаго, посовѣтоваться съ лѣкарями и въ первыхъ числахъ мая отпра- вились на Кавказъ, пробыть тамъ два курса, а на осень въ Тавриду, конецъ сентября, октябры и ноябрь весь пробыть на берегахъ Чериаго моря, въ счастливѣйшей странѣ, и потомъ черезъ Кіевъ, къ Новому году, воротиться въ Москву. Но вѣ- тры унесли мои желанія!

Въ молодости мы полагаемъ, что люди или добры, или злы: они бѣлы или черны. Вступая въ среднія лѣта, открываемъ людей ни совершенно черныхъ, ии совершенно бѣлыхъ; Монтань бы сказалъ: сѣрыхъ. Но за то истинная опытность должна научить списхожденію, безъ котораго иѣтъ ни одной общественной добродѣтіи: надобно жить съ сѣрыми или жить въ Діогеновой боккѣ.

Для того чтобы писать хорошо въ стихахъ—въ какомъ бы то ни было родѣ, писать разнообразно, слогомъ спільнымъ и пріятнымъ, съ мыслями незаемымш. съ чувствами, надобно много писать прозою, но не для публики, а записывать просто дия себя. Я часто испыталъ на себѣ, что этотъ способы миѣ удавался; рано или поздно писанное въ прозѣ пригодится: «Она— питательница стиха», сказалъ Алифьери, если намять миѣ не измѣнила. Кстати о памяти; моя такъ упряма, своенравна, что я прихожу часто въ отчаяніе. Учу стихи напсусть и ничего затвердить не могъ: одни италіянскіе врѣзываются въ мосей памяти. Отъ чего? Не отъ того ли, что они утождаютъ слуху болѣе другихъ.