385

были уже заложены въ Московскомъ Опекунскомъ Совѣтѣ. Вскорѣ
за тѣмъ послѣдовавшая смерть Пушкина остановила дальнѣйшій
ходъ этого дѣла, но при кончинѣ его весь долгъ былъ снятъ съ имѣ-
ній наслѣдниковъ, да всерхъ того Всемилостивѣйше пожаловано
было 50,000 руб. асс. на напечатаніе его сочиненій, сборъ съ которыхъ
уже опредѣленъ на составленіе отдѣльнаго капитала для дѣтей
покойнаго. Тогда же и два сына его зачислены были въ Пажескій
Корпусъ, и какъ имъ, такъ и вдовѣ поэта назначены пенсіи. Оте-
ческое покровительство, начавшееся съ 1826 года, не оставлявшее
Пушкина во всю его жизнь, продолжается и по смерти его до на-
стоящей минуты, перенесенное на лица, которыя такъ дороги были
его сердцу.

Въ 1835 году, Пушкинъ еще разъ уѣзжалъ въ отпускъ въ Москву,
на 28-мь дней, по своимъ дѣламъ (съ мая 3 по 24 мая), а осенью
отправился, по обыкновенію, въ Михайловское для довершенія пла-
новъ и трудовъ преднествующихъ мѣсяцевъ, взявъ увольненіе съ 27
августа по 23 декабря, но изъ этой поѣздки возвратился онъ ранѣе
предположеннаго срока въ городъ, по болѣзни матери своей, На-
дежды Осиповны, Онъ написалъ только въ деревнѣ (26 сентября)
послѣднюю, чудную пѣснь свою, обращенную къ Михайловскому
и извѣстную подъ заглавіемъ: «Опять на родинѣ», которое, между
прочимъ, врядъ-ли принадлежитъ Пушкину. Надежда Осиповна скон-
чалась въ слѣдующемъ 1836 году. Александръ Сергѣевичъ положилъ
тѣло ея въ Свягогорскомъ Успенскомъ монастырѣ и тутъ же сдѣ-
лалъ вкладъ обители на собственную свою могилу, которая не долго
и ожидала его. Михайловское, какъ собственность Надежды Оси-
повны, доставалось всѣмъ законнымъ наслѣдникамъ ея. Александръ:
Сергѣевичъ хотѣлъ оставить любимую деревню свою за собою, но
условія исключительнаго приобрѣтенія тяжело было согласить и тя-
жело было вынести. По смерти поэта опека, Высочайше утверж-
денная надъ имуществомъ покойнаго, скупила всѣ части Михай-
ловскаго и такимъ образомъ отдала потомству Александра Сергѣе-
вича деревню, имъ любимую и прославленную.

Въ письмѣ къ П. В. Н—у, уже изъ Петербурга, А. С. Пушкинъ,
радуясь, что тотъ не собрался къ нему въ деревню, гдѣ-бъ не за-
сталъ его, опять увѣдомляетъ о стѣснительномъ положеніи своихъ
дѣлъ и о намѣреніи издавать въ будущемъ году журналъ. Онъ при-
бавляетъ еще, что Смирдинъ уже даетъ ему 15,000 руб. асс. для
возвращенія его снова къ сотруничеству въ журналѣ «Библіотека

МАТЕР. ДЛЯ БЮГР. ПУШКИНА.

25

386

для Чтенія». Послѣднія строки письма особенно замѣчательны:...

«Желалъ бы я взглянуть на твою семейную жизнь и ею порадоваться: вѣдь и я тутъ участвовалъ, и я имѣлъ вліяніе на рѣшительный переворотъ твоей жизни. Мое семейство умножается, ростетъ, шумить около меня. Теперь, кажется, и на жизнь нечего роптать, и старости нечего бояться. Холостяку на свѣтѣ скучно: ему досадно видѣть новыя молодыя поколѣнія; одинъ отецъ семейства смотритъ безъ зависти на молодость, его окружающую. Изъ этого слѣдуетъ, что мы хорошо сдѣлали, что женились...»

До основанія журнала: «Современникъ», Пушкинъ два года печаталъ почти безпрерывно произведенія свои въ журналѣ Библіотека для Чтенія, появившемся, какъ извѣстно, въ 1834 году. За первое произведеніе его, «Гусаръ», помѣщенное тамъ вмѣстѣ съ стихотвореніями Жуковскаго и Козлова, издатель журнала, А. Ф. Смирдинъ, говорятъ, заплатилъ ему 2,000 р. ас. Послѣ того, въ Библіотекѣ для Чтенія явились: Пьсни Западныхъ Славянъ, три сказки (О Мертвой Царевни, о Золотомъ Пьтушкѣ, о Рыбакѣ и рыбкѣ), два подражанія древнимъ, написанныя 1-го и 12-го января 1833, двѣ баллады изъ Мицкевича, написанныя въ Болдинѣ 28-го октября 1833, пьесы: Красавица и Элегія (Безумныхъ лыпъ угасшее веселье), изъ которыхъ послѣдняя написана въ Болдинѣ же, но 8 сентября 1830 года. Всѣ эти стихотворенія вошли въ составъ четвертой части стихотвореній А. Пушкина, выданной имъ въ 1835 году въ апрѣлѣ мѣсяцѣ. Кромѣ поэтическихъ своихъ произведеній, Пушкинъ помѣстилъ въ журналѣ г. Смирдина и два разсказа въ прозѣ: Пиковая Дама и Кирджали. Наконецъ, въ 1835 же году, написалъ онъ и Египетскія ночи, явившіяся уже послѣ смерти его, въ Современникѣ 1837 года.

## ГЛАВА XXXV.

1835 г. История создания «Египетскихъ ночей». «Египетскія ночи. — Связь съ нимп: а) «Одной главы изъ романа» напечатанной въ альманахѣ «Сто Русскихъ Литераторовъ»; — b) начала повѣсти въ формѣ свѣтской бесѣды, — с) отрывка о писателѣ — свѣтскомъ человѣкѣ; — d) повѣствованія о Петроніи, изъ древней Римской жизни. — Текстъ самаго повѣствованія. — Программа его, стихотворенія, въ него вошедшія, стихи: «Порѣдѣли, побѣлѣли». — Заключеніе о «Египетскихъ ночахъ».

Пиковая дama произвела при появлениі своемъ въ 1834 г. всеоб-
щій говоръ и перечитывалась, отъ пышныхъ чертоговъ до скром-
ныхъ жилищъ, съ одинаковымъ наслажденіемъ. Общій успѣхъ
этого легкаго и фантастическаго разсказа особенно объясняется
тѣмъ, что въ повѣсти Пушкина есть черты современныхъ нравовъ,
которыя обозначены, по его обыкновенію, чрезнычайно тонко и ясно.
Тоже самое видимъ и въ Египетскихъ ночахъ, но они уже здѣсь
подчинены глубокой поэтической мысли. Впечатлѣніе, провзводимое
Египетскимъ ночами, такъ полно и сильно, что должно возбудить
само собой изслѣдованіе читателя, отдающаго отчетъ въ своихъ
чувствахъ. Всякій, кто внимательно разсматривалъ это небольшое
образцовое произведеніе, вѣроятно замѣтилъ, что всѣ его краски и
всѣ его очертанія необычайно глубоко продуманы, строжайше взвѣ-
шены и оцѣнены предварительно и потомъ уже воспроизведены въ
минуту вдохновенія, сообщившую всѣмъ имъ свѣжесть, блескъ пер-
ваго впечатлѣнія. Дѣйствительно такова исторія созданія Египет-
скихъ ночей.

Для того, чтобы ввести стихотвореніе свое: «Чертогъ сіяль: гремѣли
хоромъ»—или лучше поэтическое изображеніе древняго преданія въ
современную эпоху, столь противуположную нравамъ языческаго міра,
Пушкинъ начиналъ много повѣстей. Изъ противуположности понатій,
какая должна была оказаться между взглядомъ древнихъ на извѣ-
*

*

588

стный предметъ и нынѣшними требованіями вкуса и прилнчій, хо-
тѣлѣ онъ извлечь сильный романическій эффектъ. Онъ началъ повѣсты
изъ свѣтской жизни, которая напечатана была въ альманахѣ: «Сто
Русскихъ Литераторовъ 1839 г.», подъ заглавіемъ: «Одна глава изъ
неоконченнаго романа» и въ посмертное изданіе его сочиненій не
попала. Не докончивъ своей повѣсти, Пушкинъ перешелъ къ раз-
говору, который сохраняется въ бумагахъ его и не можетъ быть
приведенъ здѣсь по сбивчивости и запутанности рукописи. — Вотъ
его начало:

«Мы проводили вечеръ на дачѣ у княгини Д.

Разговоръ коснулся каеъ-то до M-me de Stael. Баронъ**, на
дурномъ французскомъ языкѣ, очень дурно разсказалъ извѣстный
анекдотъ—вопросъ ея Бонапарту: «кого почитаетъ онъ первою жен-
щиною въ свѣтѣ» и забавный его отвѣтъ: ту, которая народила
болѣе дѣтей: celle qui a fait le plus d'enfants.

— Какая славная эпиграмма! замѣтилъ одинъ изъ гостей.

— И по дѣломъ ей! сказала одна дама. Какъ можно такъ неловко
напрашиваться на комплименты.

— А мнѣ такъ кажется, сказалъ Сорохтинъ, дремавшій въ гамб-
совскихъ креслахъ, мнѣ такъ кажется, что ни M-me de Stael не ду-
мала о мадригалѣ, ни Наполеонъ объ эпиграммѣ. Одна сдѣлала
вопросъ изъ единаго любопытства, очень понятнаго, а Наполеонъ
буквально выразилъ настоящее свое мнѣніе. Но вы не вѣрите про-
стодушію геніевъ.

Гости начали спорить, а Сорохтинъ задремалъ опять.

— Однако въ самомъ дѣлѣ, сказала хозяйка, кого почитаете вы
первою женщиною на свѣтѣ?

— Берегитесь, вы напрашиваетесь на комплименты.

— Нѣтъ, шутки въ сторону.

Тутъ пошли толки. Иные называли M-me de Stael, другие Орлеан-
скую Дѣву, третьи—Елисавету Англійскую Королеву, M-me de Main-
tenon, M-me Roland и проч.

Молодой человѣкъ, стояшій у камина (потому что въ Петербургѣ
каминъ никогда не лишній), въ первый разъ вмѣшался въ разговоръ:

— Для меня, сказалъ онъ, женщина самая удивительная — Клео-
патра.

— Клеопатра! сказали гости... да, конечно... однако почему-?...»

Можно прибавить къ этому, сколько позволяетъ состояніе руко-
писи, что изъ толковъ о Клеопатрѣ, Пушкинѣ хотѣлъ извлечь именно

389

тотъ контрастъ, о котором задумалъ, но онъ бросилъ разговоръ свой неконченнымъ, какъ и отрывокъ, напечатанный въ альманахѣ: Сто Русскихъ Литераторовъ, да вскорѣ бросилъ онъ и самую мысль, подавшую поводъ къ сочиненію ихъ. Онъ перешелъ къ другому и болѣе художественному роду противопоставленія картинѣ, именно къ огненной импровизаціи бѣднаго, заѣзжаго итальянца, въ виду блестящаго общества его спокойныхъ и взыскательныхъ слушателей. Самый переходъ этотъ былъ сдѣланъ, однакожъ, не безъ одного посредствующаго звена. «Египетскимъ ночамъ» предшествовалъ еще одинъ опытъ, именно мастерское изображеніе писателя—свѣтскаго человѣка, нѣкоторыя черты котораго приняты были потомъ и въ повѣсть. Опытъ этотъ подъ именемъ «Отрывка» и съ объяснительнымъ примѣчаніемъ П. А. П. напечатанъ былъ въ посмертномъ издании. Такъ наконецъ образовались «Египетскія ночи»—въ ихъ изумительной оконченности и отдѣлѣ.

Замѣчанія наши, однако же, относятся къ мысли Пушкина о современной повѣсти и о превращеніяхъ, какія она получала у него до полнаго своего выраженія, но кромѣ того у поэта было еще и другое намѣреніе по поводу Египетскихъ ночей. Оно, можетъ, еще и предшествовало всѣмъ описаннымъ здѣсь. Мы видимъ, что Пушкинъ началъ повѣствованіе изъ быта древняго міра, съ намѣреніемъ выразить его ложное, языческое понятіе о смерти. Отрывки этого повѣствованія, безсвязные и набросанные по разнымъ листкамъ, весьма любопытны. Одна подробность, являющаяся въ программѣ повѣсти, объясняетъ много самую сущность ея. Пушкинъ хотѣлъ ввести въ разсказъ свой лицо раба—христіанина, который долженъ былъ, вѣроятно, служить живымъ осужденіемъ равнодушія или упованія, съ какимъ языческій міръ встрѣчалъ смерть, оскорбляя тѣмъ величество и значеніе ея, и живымъ опроверженіемъ потѣхъ язычества и лжемудрствованій его философовъ. Къ сожалѣнію, Пушкинъ набросалъ только первую половину, да и та представляется намъ въ такомъ необдѣланномъ и отрывочномъ видѣ, что едва сохранена въ ней необходимая связь разсказа. Приводимъ эти ключи, такъ сказать, его мысли—по порядку. Одно объясненіе: главное дѣйствующее лицо въ разсказѣ Пушкина—есть тотъ знаменитый Петроній, который былъ и поэтомъ, и блестящимъ человѣкомъ вѣка Нерона, и кончилъ жизнь тѣмъ же родомъ смерти, какъ и Сенека. Онъ открылъ себѣ жилы, избѣгая зависти и подозрѣній Нерона.

390

I.

«Цесарь путешествовалъ; мы съ Титомъ Петроніемъ слѣдовали за нимъ издали. . . . По захожденіи солнца намъ разбивали шатеръ, разставляли постели—мы ложились пировать и весело бесѣдовали. На зарѣ снова пускались въ дорогу и сладко засыпали каждый въ лектикѣ своей, утомленные жаромъ и ночными наслажденіями.

Мы достигли Кумъ и уже думали пуститься далѣе, какъ явился къ намъ посланный отъ Нерона. Онъ принесъ Петронію поведѣніе Цезаря возвратиться въ Римъ и тамъ ожидать рѣшенія своей участи, въ слѣдствіе обвиненія. Мы были поражены ужасомъ: одинъ Петроній выслушалъ равнодушно свой приговоръ; отпустилъ гонца съ подаркомъ и объявилъ свое намѣреніе остановиться въ Кумахъ. Онъ послалъ своего любимаго раба выбрать ему домъ и сталъ ожидать его возвращенія въ Кипарисной рощѣ, посвященной Евменидамъ.

Мы окружали его съ безпокойствомъ. Флавій Аврелій спросилъ его: долго ли думаетъ онъ оставаться въ Кумахъ и не страшится ли раздражать Цесаря ослушаніемъ?

— Я не только не думаю ослушаться его, отвѣчалъ Петроній съ улыбкою, но даже намѣренъ предупредить его желанія. Но вамъ, друзья мои, совѣтую возвратиться: путникъ въ ясный день отдыхаетъ подъ тѣнію дуба, но во время грозы отъ него благоразумно удаляется, страшась ударовъ молніи.

Мы всё изъявили желаніе съ нимъ остаться и Петроній ласково насъ благодарилъ. Слуга возвратился и повелъ насъ въ домъ, уже выбранный. Онъ находился въ предмѣстьи города. . . .»

Второй отрывокъ начинается у Пушкина программой, которая важнѣе всего, что имъ сдѣлано было для своей повѣсти, потому что она только и сообщаетъ настоящее значеніе ея чертамъ, неяснымъ и пропадающимъ изъ глазъ. Программа изложена такъ:

«Описаніе дома. Мы находимъ Петронія съ своимъ лекаремъ, онъ продолжаетъ разсужденіе о родѣ смерти—избираетъ теплые ванны. Греч. философъ исчезъ. Петроній улѣбается и сказываетъ оду. Описаніе приготовленій, онъ перевязываетъ рану и начинаются разсказы. Первый вечеръ: о Клеопатрѣ—наши разсужденія о томъ. Второй вечеръ: Петроній приказываетъ разбить драгоцѣнную чашу—дик-

391

туетъ Satirycon — разсужденіе о паденіи человѣка — о паденіи боговъ, о общемъ безвѣріи — о превращеніяхъ Нерона. Рабъ - Христіанънъ. . . »

Затѣмъ набросанъ у Пушкина второй отрывокъ:

II.

« . . Имъ управлялъ старый отпущеннікъ въ отсутствіи хозяина, уже давно покинувшаго Италію. Нѣсколько рабовъ подъ его надзоромъ заботились о чистотѣ комнатъ и садовъ. Въ широкихъ сѣняхъ нашли мы кумиры девяти музъ; у дверей стояли два кентавра. Петроній остановился у мраморнаго порога и прочелъ начертанное на немъ привѣтствіе: здравствуй! Печальная улыбка изобразилась на лицѣ его. Старый управитель повелъ его въ библіотеку, гдѣ осмотрѣли мы нѣсколько свитковъ и вошли потомъ въ спальню хозяина. Она убрана была просто. Въ ней находились только двѣ семейныя статуи: одна изображала матрону, сидящую въ креслахъ, другая дѣвочку, играющую мячемъ. На столикѣ подлѣ постели стояла маленькая лампада. Здѣсь Петроній остался и отпустилъ насъ, пригласивъ вечеромъ къ нему собраться.

Я не могъ уснуть. Печаль наполняла мою душу. Я видѣлъ въ Петроніѣ не только благодѣтеля, но п друга, искренно ко мнѣ привязаннаго. Я уважалъ его обширный умъ любилъ его прекрасную душу. Въ разговорахъ его почерпалъ я знаніе свѣта и людей, извѣстныхъ мнѣ болѣе по умозрѣніямъ божественнаго Платона, нежели по собственному опыту. Его сужденія обыкновенно были быстры и вѣрны: равнодушіе избавляло его отъ пристрастія. Искренность въ отношеніи къ самому себѣ дѣлала его проницательнымъ. Жизнь не могла представить ему ничего новаго: чувства его дремали, притупленныя привычкою, но умъ его хранилъ удивительную свѣжесть. (Нъ любилъ игру мыслей, какъ и гармонію словъ, охотно слушалъ философическія разсужденія и самъ писалъ стихи не хуже Катулла.

Я сошелъ въ садъ и долго ходилъ по излучистыхъ его тропинкамъ, осѣненнымъ старыми деревьями. Я сѣлъ на скамейку подъ тѣнь широкаго тополя, у котораго стояла статуя молодаго сатира, прорѣзывающего тростникъ. Желая развлечь какъ-нибудь печальныя мысли, я вынулъ записныя дощечки и перевелъ одну изъ одъ Анакреона, которую и сберегъ въ память этого печальнаго дня.

393

Ты помнишь часъ ужасной битвы,
Когда я, трепетный квиритъ,
Бѣжалъ, нечестно брося щитъ,
Творя обѣты и молитвы?
Какъ я боялся! Какъ бѣжалъ!
Но Эрмій самъ незапной тучей
Меня покрылъ и вдаль умчаль
И спасъ отъ смерти неминучей.....

Хитрый стихотворецъ хотѣлъ разсмѣшить Августа и Мецената своею трусостію, чтобъ не напомнить пмъ о другомъ. . . »

Здѣсь кончаются начальные отршьки повѣсти или лучше началь-
ный планъ ея. Читатель, вѣроятно уже замѣтилъ, что изъ стихотво-
реній, тамъ помѣщенныхъ, только одно пропущено посмертнымъ из-
даніемъ: (Порѣдьли, побѣльги), но вмѣстѣ съ тѣмъ изъ напечатан-
ныхъ послѣднее, пзвѣстное подъ заглавіемъ: «Горацій», отнесено имъ
къ числу .Лицейскихъ стихотвореній Пушкина. Пьеса есть переводъ
или лучше превосходное подражаніе одѣ Горація: Къ Помпею (Ad
Pompeium, ода VII, книг. II) и написаны, какъ видимъ, въ послѣднихъ
годахъ жизни поэта нашего. Что касается до самихъ отрывковъ, то
пусть вспомнятъ читатели, что мысль о Египетскихъ ночахъ роди-
лась у Пушкина еще въ 1825 году. Она обрѣла себѣ настоящую фор-
му только спустя 10 лѣтъ. Въ числѣ пробъ и очерковъ, ей предше-
ствовавшихъ, мы видимъ, находился и такой, который, судя по на-
мѣренію автора, долженъ былъ поднять предметъ до философско-по-
этническаго значенія. Теперь, когда мы имѣемъ произведеніе въ ху-
дожественной полнотѣ и оконченности, трудно и представить себѣ
видъ, который могло бы оно пмѣть съ другой идеей въ основаніи и
въ другой формѣ. Намъ остается только замѣтить, что черновая под-
готовка матеріаловъ длилась у Пушкина иногда чрезвычайно долго.
Затѣмъ уже вдохновеніе скоро обращало ихъ въ свѣтлыя и мощныя
произведенія искусства. Такъ оправдывается глубокая истина. лю-
бимой поговорки самого Пушкина: «вдохновеніе нужно въ поэзіи так-
же точно, какъ и въ геометріи».

## ГЛАВА XXXVI.

1835 г. Дъятельность общественная и дъятельность кабинетная. «Матеріалы для истории Петра Великаго». Развитіе сношеній поэта въ обществѣ въ 1834—5 годах. — Наблюдательноетъ его, отношеніе къ нему литературныхъ партій. — Пушкинъ воспитатель художественного чувства въ отечествѣ. — Выдержки изъ записокъ Пушкина, ясный характеръ замѣтокъ Пушкина при возрастающей запутанности обстоятельства. — Матеріалы для истории Петра Великаго, способъ работы. — Одна система съ 1672 по 1689 г. — Другая система съ 1689 г. — Невозможность представленія ихъ публикація въ томъ видѣ, какъ онк остались отъ Пушкина, — Первый отрывокъ изъ «Матеріаловъ» объ основаніи Петербурга. — Второй отрывокъ о кончинѣ преобразователя.

1834 и 1835 годы замѣчательны въ жизни поэта нашего еще и развитіемъ его сношеній въ обществѣ. Даже по однѣмъ бумагамъ можно судить о томъ, какой обширный кругъ дѣятельности нашла его наблюдательность и какой широкій горизонтъ представлялся вообще его глазу. Почти ни одно явленіе жизни не ускользаетъ отъ него. Онъ собираетъ историческіе анекдоты отъ очевидцевъ или отъ людей, близкихъ къ очевидцамъ, и помѣчаетъ вмѣстѣ съ тѣмъ всякое слово или мысль, какъ только выпли они, по своему значенію, изъ безразличнаго говора людей. Еще важнѣе для него были сами люди. Мы знаемъ, что въ это время находился онъ въ сношеніяхъ почти со всѣми знаменитостями свѣтскаго, дипломатическаго, военного и административнаго круга. Гораздо рѣже и не совсѣмъ охотно спускается онъ въ кругъ литераторовъ: разнородныя требованія и стремленія ихъ уже не имѣютъ для него важнаго значенія, но онъ не остается равнодушнымъ къ нападкамъ и выходкамъ, которая еще показываются въ это время, хотя уже и робко, хотя п съ замѣтнымъ чувствомъ недовѣрия къ успѣху попытокъ. Неравнодушно встрѣчаетъ онъ и противоположное явленіе въ литературѣ, именно—постоянное изученіе его собственныхъ созданій, которое тоже начинаетъ выказываться въ эту эпоху, рядомъ со стремленіемъ отыскать въ самыхъ этихъ созданіяхъ

395

живые эстетические законы. . Онъ уже могъ тогда прозрѣть свое,
значеніе, какъ воспитателя художническаго чувства въ отечествѣ...
Это было естественнымъ результатомъ его дѣятельности. Никогда
великій иностранный образецъ, если бы даже и былъ понятенъ
всему кругу читателей, не дастъ и въ половину того, что даетъ
современникамъ художникъ роднаго слова, творящій, такъ сказать,
передъ ними и передъ ними поправляющій себя въ каждомъ новомъ
созданіи. Съ мыслію производителя растетъ и мысль читателей.
Кстати приводимъ здѣсь двѣ отдѣльныя замѣтки Пушкина, касаю-
щіяся тогдашнихъ литературныхъ явленій. «Моя Пиковая Дама, го-
воритъ онъ разъ, въ большой модѣ. Игроки контируютъ на тройку,
семерку и туза». Въ другой разъ онъ замѣчаетъ: «вчера Гоголь
читалъ мнѣ сказку, какъ Иванъ Ивановичъ поссорился съ Иваномъ
Тимофичемъ—очень оригинально и очень смѣшно.» Мы сохранили
ошибку Пушкина въ названіи сказки. Вслѣдъ за этими строками
Пушкинъ прибавляетъ: «Гоголь, по моему совѣту, началъ исторію
Русской критики ¹).» Замѣтки Пушкина выражены чрезвычайно про-
стѣ, откровенно и отличаются ясностью сердца и ума, какъ вообще
и всѣ его поступки до минуты, когда пылкіе порывы темнили все
въ глазахъ его и сбивали съ дороги. Имъ не чужда была и эта
эпоха его жизни. Не надо забывать однакожъ, что изъ смѣшенія
противоположностей состоитъ весь поэтическій обликъ Пушкина.
Какъ еще ни старались мы изложить въ посильномъ описаніи эти
необычайно-подвижныя черты его характера, но онѣ не поддаются
описанію и требуютъ для объясненія и примиренія своего уже твор-
ческой кисти настоящаго художника. Прибавимъ къ этому, что по-
этъ, чувствуя слабость свою, зналъ цѣну нравственнаго принужденія,
вызваннаго участіемъ, и охотно подчинялся ему; оно возвращало
ему душевное спокойствіе, безъ которого нѣтъ труда и творчества.
Снова уходилъ онъ тогда въ кабинетъ свой, гдѣ совокуплялись,
такъ сказать, всѣ нити, которыми связанъ онъ былъ съ окружаю-
щими и гдѣ разрѣшались всѣ его наблюденія, поступки и пріобрѣ-
тенія мыслями, замѣтками, поэзіей. Тамъ копились также и матеріалы
для исторіи Петра Великаго; важнѣйшій трудъ Пушкина въ эти

1) Гоголь, если и принялся за Исторію Русской критики, то вскорѣ покинулся. Изъ кратческаго его труда осталась только статья: О движении Журнальной литературы въ 1834 и 1835 годахъ, читанная имъ для первого № Современника 1836 года, гдѣ она и помѣщена.

396

года, къ описанію котораго приведены мы теперь хронологическою
послѣдовательностію біографическихъ матеріаловъ.

Какое значеніе придавалъ Пушкинъ труду своему—можно видѣть
изъ этихъ строкъ письма его къ М. П. Погодину, отъ 7-го апрѣля
1834: «Къ Петру приступаю со страхомъ и трепетомъ, какъ вы къ
исторической кафедрѣ». Поэтъ однакожъ еще не приступалъ собст-
венно къ Исторіи. Въ бумагахъ его остались только матеріалы для
нея, о которыхъ и говоритъ В. А. Жуковскій въ описаніи послѣднихъ
минутъ Пушкина въ примѣчаніи: «Если напечатать все найденное
въ рукописяхъ Пушкина, то конечно составится два хорошихъ тома
или и пять, если присоединить къ литературнымъ отрывкамъ всѣ
матеріалы, приготовленные для Исторіи Петра Великаго. Ж.» Эти
матеріалы дѣйствительно были переписаны и собраны для печати
еще въ 1840 году. Шесть тетрадей ихъ одобрены ценсоромъ для
тисненія тогда же (съ 30-го мая по 19-е юля 1840). Причина невы-
хода ихъ доселѣ заключается въ нихъ самихъ.

То, что у Пушкина называется матеріалами для Исторіи, не пред-
ставляетъ собственно матеріаловъ, но только выписки изъ нихъ и
ссылки. Это черновая работа, свидѣтельствующая о добросовѣстности,
съ какой приступалъ онъ къ задачѣ своей: Пушкинъ употребилъ з
лѣтъ на одинъ первый, подготовительный трудъ. Конечно не менѣе
времени потребовала бы и полная разработка его. Способъ работы,
употребленный Пушкинымъ, замѣчателенъ. Съ рожденія Преобраз-
вателя до объявленія его Единодержавнымъ Самодержцемъ Россіи,
то есть, съ 1672 по 1689 годъ, Пушкинъ дѣлаетъ сводъ всѣмъ лѣто-
писямъ, запискамъ и документамъ, какіе находились у него въ рукахъ,
не прибавляя ничего. Это послѣдовательный разсказъ матеріаловъ,
который долженъ былъ находиться подъ глазами его въ эпоху настоя-
щей исторической работы. Само собой разумѣется, что въ нынѣш-
немъ видѣ онъ не можетъ имѣть ни значенія исторической картины,
ни критической оцѣнки документовъ, будучи только основаніемъ
для той и другой. Въ срединѣ этого разсказа, иногда подробнаго,
иногда сжатаго и прерывающагося, стоять вопросительные знаки
и замѣтки для привлеченія мысли при будущемъ обсужденіи труда.
Вотъ нѣсколько примѣровъ: «Онъ подружился съ иностранцами; Же-
невецъ Лефортъ, 23-мя годами (?) старше его, научилъ его Голланд-
скому (?) языку.»—«Хованскому послана была особая похвальная гра-
мота, въ коей повелѣвалось ему и сыну немедленно, для нужныхъ со-
вѣтовъ, отправиться къ Государямъ (куда?)». —«Вины князей Голицы-

397

пыхъ сказаны были: что они безъ указу Великихъ Государей имя
Сестры ихъ установили писать Самодержицею и что въ Крымскомъ
походѣ пользы никакой не учинилли (тутъ есть несообразности)». По-
добными замѣтками испещренъ весь разсказъ и онѣ лучше всего
свидѣтельствуютъ сущность его, какъ памятной записки, которая
безъ повѣрки не могла быть представлена публикѣ.

Начиная съ 1689 своего историческаго труда, Пушкинъ прини-
маетъ другую систему. Подъ каждымъ годомъ излагаетъ онъ сводъ
событий, ознаменовавшихъ его, а потомъ еще присоединяетъ къ нему
перечень указовъ, изданныхъ въ теченіе его. Эта система продолж-
жается уже черезъ всѣ 5 съ половиню тетрадей до года самой
смерти Великаго Императора—1725 года. Описаніе ея, какъ и все
прочее лаконическими, краткими указаніями, имѣтъ видъ про-
граммы. Вотъ послѣднія слова его: «8-го марта возвѣщено народу
погребеніе. Черезъ два дня оно совершилось. См. Голикова.» Подъ
эгими словами стоитъ помѣтка: «15-го Декабря 1835.» Въ этотъ
день кончился для Пушкина первый черновой сводъ извѣстій писа-
телей своихъ и чужестранныхъ о Петрѣ Великомъ.

Но при этомъ новомъ порядкѣ труда, уже почти нѣтъ страницы,
которая могла бы обойтись безъ поправки. Безпрестанно встрѣ-
чаетесь вы съ недоумѣніемъ или вопросомъ самого собирателя,
знавшаго гдѣ найти разрѣшеніе имъ, но не оставившаго тайны
своей въ бумагахъ. Къ этому присоединяется еще неправильное
названіе лицъ или мѣстъ, сдѣланное первыми источниками и вездѣ
обозначенное знаками вопрошенія у Пушкина. Въ самое время пере-
писки Пушкинскихъ матеріаловъ, въ 1840 году, тогдашняя редакція
обозначила сомнительныя мѣста отмѣтками: справ. (справиться), но
по многочисленности своей, справки эти требуютъ уже почти всѣхъ
средствъ и всѣхъ трудовъ настоящаго историка.

Въ отношеніи указовъ, собиратель поступалъ также точно, какъ
и въ отношеніи матеріаловъ: онъ выписывалъ сущность ихъ и имѣлъ
предъ собой важнѣйшую часть законодательства каждаго года
вполнѣ, а менѣе важную отбрасывалъ словами: «и проч. и проч.»
Будущіе объясненія и выводы и здѣсь обозначены вопросительными
знаками, помѣтками NB., и иногда сжатымъ опредѣленіемъ въ скоб-
кахъ, какъ: «Монополія казны»—*Cour de Cassation*,— а передъ поло-
женіемъ о компаніяхъ купеческихъ, слѣдующей выпиской: «Въ супряд-
кѣ не пряжа, въ складчинѣ не торгъ» и проч. Все это отрывки мыслей,
которые трудно теперь и пояснить. Представляемъ опять одинъ

398

образецъ изложенія указовъ у Пушкина, какъ прежде сдѣлали для историческаго разсказа. «Тогда же (1699) состоялся указъ всѣмъ Русскимъ подданнымъ, кромѣ крестьянъ (?) и духовныхъ, брить бороду и носить платье Нѣмецкое: сперва Венгерское, а потомъ мужескому полу верхнее—Саксонское и Французское, а нижнее и камзолы—Нѣмецкіе (?), (съ ботфортами?), женскому полу (Нѣмецкое). Съ ослушниковъ брать пеню въ воротахъ (Московскихъ улицъ), съ пѣшихъ 40 к., съ конныхъ по 2 р. Запрещено было купцамъ продавать, а портнымъ шить Русское платье подъ наказаніемъ (какимъ?).» Къ этимъ чертамъ, уже требующимъ отдѣльнаго и обширнаго труда для ихъ поясненія, надо еще присоединить и то, что въ нѣкоторыхъ мѣстахъ листы мѣшаются и одинъ разсказъ повторяется два раза, затрудняя читателя, къ которому году отнести событие и иногда затемняя самый ходъ повѣствованія.

Послѣ всего сказаннаго, понятно, отъ чего такъ долго ожидаемые матеріалы Исторіи Петра Великаго до сихъ поръ не были изданы и еще не скоро могутъ явиться въ свѣтъ. Не говоря уже о новомъ трудѣ, который они вызываютъ и который дѣлается почти равнымъ спеціальному, обширному труду настоящей исторической задачи, но теперь уже потеряна и своевременность ихъ выхода Исторія Петра Великаго приводится къ окончанію однимъ изъ извѣстныхъ нашихъ ученыхъ. Данныя, собраныя Пушкинымъ только для будущаго развитія ихъ, должны скоро явиться въ полной критической разработкѣ. Тяжелый трудъ исправителя не можетъ имѣть никакого значенія передъ трудомъ историка, вооруженнаго и необъятными средствами, и долгимъ изученіемъ предмета. Вмѣстѣ съ матеріалами для Исторіи Петра Великаго въ бумагахъ Пушкина должны остаться и такъ называемыя Камчатскія дѣла — другой памятникъ его дѣятельности. Это также сводъ всѣхъ сказаній и данныхъ о пріобрѣтеніи Камчатки и укрѣплѣніи тамъ Русскаго владычества, съ тѣми случайностями завоеванія и казачьихъ похожденій, какими исполнена исторія этой отдаленной земли. Они тоже требуютъ повѣрокъ, объясненій и дополненій, хотя и менѣе обширныхъ, чѣмъ эпоха Преобразователя, почему и могутъ быть сообщены публикѣ впослѣдствіи, вмѣстѣ съ половиной первой тетради самой Исторіи Петра, которая наиболее отдѣлана у Пушкина. Ограничиваясь здѣсь покамѣстъ общимъ описаніемъ ученаго труда нашегоъ автора, мы въ дополненіе къ тому, что сказано, приводимъ два большіе отрывка изъ тетрадей. Первый изъ II тетради касается основанія Петербурга (1703), второй изъ

399

VI тетради описываетъ кончину Великаго Императора (1725 г.). Читатель легко замѣтитъ, что оба отрывка не имѣютъ вида настоящаго историческаго разсказа, а только, какъ и все прочее у Пушкина, представляютъ одну программу его; но да позволено намъ будетъ сказать здѣсь, что, не смотря уже на ихъ характеръ, кажется, достаточно объясненный нами, всѣ эти замѣтки имѣсты, начинающіяся со дня рождения Преобразователя и кончающіяся смертію его, -- исполнены еще интереса, привлекательности и поученія. Въ нихъ видишь модель огромнаго, истинно великаго произведенія. Значеніе ихъ еще возвышается короткими, отрывочными словами Пушкина, обнаруживающими его собственное сужденіе и взглядъ на предметы, но оторвать ихъ теперь же отъ тѣла, къ которому принадлежатъ — нѣтъ никакой возможности.

1703.

«Посреди самаго пылу войны, Петръ Великій думалъ объ основаніи гавани, которая открыла бы ходъ торговлѣ съ Сѣверо-западною Европою и сообщеніе съ образованностію. Карлъ XII былъ на высотѣ своей славы; удержать завоеванныя мѣста, по мнѣнію всей Европы, казалось невозможно. Но Петръ Великій положилъ исполнить великое намѣреніе и на островѣ, находящемся близъ моря, на Невѣ, 16 мая заложилъ крѣпость С.-Петербургъ (одной рукою заложивъ крѣпость, а другой ее защищая. Голик.). Онъ раздѣлилъ и тутъ работу. Первый болверкъ взялъ самъ на себя, другой поручилъ Меншикову. 3-й Графу Головину, 4-й Зотову (? Канцлеру пиш. Голик.), 5-й Князю Трубецкому, 6-й Кравчему Нарышкину. Болверки были прозваны ихъ именами. Въ крѣпости построена деревянная церковь во имя Петра и Павла, а близь оной, на мѣстѣ, гдѣ стояла рыбачья хижина, деревянный же дворецъ на 9 саженяхъ въ длину и 3-хъ въ ширину, о 2 покояхъ съ сѣнями и кухнею, съ холстинными выбѣленными обоями, съ простой мебелью и кроватью. Домикъ Пстра въ семъ видѣ сохраняется и понынѣ.

«Въ крѣпости опредѣленъ Комендатомъ Полковникъ Ренъ. Меншикову, какъ Генералъ-Губернатору завоеванныхъ городовъ и земель, поручено надзираніе надъ новоначинавшимся городомъ. Отведено мѣсто для гостинаго двора, пристани, присутственныхъ мѣстъ, адмитралтейства, Государева дворца, саду и домовъ знатныхъ господъ.

400

Городъ Нейшанцъ былъ упраздченъ, и жители онаго переведены, и были первые Петербургскіе поселенцы.

«Петръ послалъ Шереметьева взять крѣпость Копорье, а Генералъ-Маіора Ф. Вердена подъ Ямы. Обѣ крѣпости вскорѣ сдались на капитуляцію; гарнизоны выпущены въ Нарву.

«Когда народъ встрѣчался съ Царемъ, то, по древнему обычаю, падалъ передъ нимъ на колѣна. Петръ Великій въ Петербургѣ, коего грязныя и болотастыя улицы не были вымощены, запретилъ колѣнопреклоненіе, а какъ народъ его не слушался, то Петръ Великій запретилъ уже сіе подъ жестокимъ наказаніемъ, дабы, пишешь Штелинъ, народъ ради его не марался въ грязи.

«Петръ ёздилъ въ Ямы и Копорье, наименовалъ первый Ямбургомъ, и повелѣлъ его укрѣпить. Тамъ узналъ онъ, что Кроніортъ изъ Лифляндіи идетъ съ 12,000 т., въ намѣреніи напасть на Петербургъ. Петръ его предупредилъ съ полками своей Гвардіи и 4 драгунскими и, нашедъ его въ крѣпкихъ мѣстахъ у рѣки Сестры, прогналъ его до Выборга, положивъ 2,000. Въ то же время подъ Ямбургъ подступалъ Нарвск. ком. Генералъ-Маіоръ Горнъ, но протягнуłъ съ урономъ отъ Шереметьева; въ разныхъ мѣстахъ сверхъ того Шведы были побиваемы.

«Вслѣдъ за симъ на Олонецкой верфи, въ присутствіи Петра, заложены 6 фрегатовъ; отправлено къ Шереметьеву четыре наставленія, между прочимъ о вымѣреніи Ладожскаго устья и какъ подымается полая вода, понеже зьло нужны и тамъ нѣкоторыя суда. Къ Апраксину писалъ Онъ, чтобы къ веснѣ исправлялся пушками и заготовлялъ сіе для кораблей, но не зачиналъ ихъ строить.

«Изъ Олонца прибылъ Государь на новопостроенномъ фрегатѣ Штандартѣ съ 6-ю ластовыми судами въ Петербургъ, куда вскорѣ пришелъ первый корабль Голландскій съ товарами, напптками и солью. Обрадованный Петръ велѣлъ отвести шхиперу и матросамъ постой въ домѣ Меншикова; они обѣдали за его столомъ, и Петръ сидѣлъ съ ними (С.-Петербургскія въдомости, 1703 года Декабря 15), подарилъ шхиперу 500 черв., а каждому матросу 300 един.; второму кораблю впередъ объщено тоже (300 черв. шхиперу). Товары, по приказанію Государя, тотчасъ были раскуплены.

«Петръ всегда посѣщалъ корабельщиковъ на ихъ судахъ. Они угощали его водкой, сыромъ и сухарями. Онъ обходился съ ними дружески. Они являлись при его дворѣ, угощаемы были за его столомъ . . . . Ихъ уважали и вѣроятно не любили. (Анекдотъ

401

объ аладьяхъ. Кухмистеръ Государевъ звался Фелтенъ. Лътній дворецъ. См. Штелина и Голикова).

1-го октября, въ третій разъ Петръ заключилъ условія съ Августомъ, обязавшись усилить его Саксонцевъ 12,000 пѣхоты, да дать 300,000 руб. Все было исполнено. Деньги посланы съ Оберъ-Комиссаромъ Кн. Дм. Голицынымъ.

«Петръ видѣлъ еще нужду въ пространной гавани, въ кою могли бы входить большіе корабли, и крѣпость для прикрытія Петербурга. Въ октябрѣ, когда шелъ уже ледъ, Онъ ёздилъ осматривать островъ Котлипъ, лежащій въ Финскомъ заливѣ, въ 30 верстахъ отъ Петербурга. Онъ вымѣрилъ фарватеръ между симъ островомъ и мелью, противъ него находившеюся; на той мели, въ морѣ, опредѣлилъ построить крѣпость, а на островѣ сдѣлать гавань и оныя укрепить и самъ сдѣлалъ тому планъ и проспектъ.

«Потомъ Государъ съ Шереметьевымъ отправился въ Москву, оставая у Ямбурга околоничаго П. Апраксина съ 5-го полкамъ.

«Въ Москву выѣхалъ Онъ торжественно. По указу Его сдѣланы были трон Тріумфальныхъ воротъ. Четвертыя выстроилъ Меншиковъ. Потомъ занялся гражданскимъ устройствомъ Государства, особенно финансамъ. Доходы не составляли и 6 или 7 миллионовъ (?). Весь и другие (?), Щербатовъ.

1725.

«1-го января, Феофанъ говорилъ проповѣдь въ присутствіи Петра Великаго.

«1-го же изданъ указъ о снятіи лишнихъ карауловъ.

«Король Испанскій Филиппъ V заключилъ торговый союзъ съ Императоромъ Австрийскимъ Карломъ VI и женилъ Дона-Карлоса на Эрцгерцогинѣ Маріи-Терезіи.

«Георгій I былъ недоволенъ. Онъ подозрѣвалъ тайны статьи въ пользу претендента. Франція завидовала выгодамъ торговымъ Австрии.

«Фридерикъ-Вильгельмъ неохотно платилъ Австрии Люгдебургскія пошлины. Отселѣ Ганноверскій договоръ, оборонительный.

«Франція и Англія обязывались поддерживать права на Берцское наслѣдство Короля Прускаго.

«Швеція, Данія и Голландія приступили къ тому же союзу.

«Австрія вступила въ союзъ съ Россией. Петръ началъ переговоры съ Пруссіей...

МАТЕРІАЛЫ ДЛЯ ВЮГР. ПУШКИНА.

26

402

«Петръ послалъ, съ Архангельскъ, корабельному мастеру Баженову приказъ строить три корабля Груландскихъ, 3 бота и 18 шлюбокъ.

Онъ назначилъ Беринга (Капитана) для открытія пути въ Восточную Индію, черезъ Ледовитый Океанъ. Петръ получилъ извѣстіе отъ Матюшкина.

«Шамхалъ, собравъ 30,000 войска, осадилъ крѣпость Св. Креста. Генералъ-Маіоръ Кропотовъ его разбилъ и землю его разорилъ. Петръ Великій уничтожилъ званіе Шамхала (см. Ежен. сочин. 1760, П—38 и проч.).

«Петръ (по свидѣтельству Катофора) на Іорданѣ простудился и занемогъ горячкою.

«Петръ повелѣлъ сало, юфть, воскъ и проч. въ чужіе края сухимъ путемъ не возить.

«Изданъ полицейскій указъ о продажѣ съѣстныхъ припасовъ.

«О размѣщеніи солдать, гдѣ есть пустыя строенія съ городахъ.

«Объясненъ указъ о утайкѣ душѣ.

«О сборахъ.

«16-го января Петръ началъ чувствовать предсмертныя муки. Онъ кричалъ отъ рѣзи.

«Онъ близь своей спальни повелѣлъ поставить церковь походную.

«22-го исповѣдывался и причастился.

«Всѣ Петербургскіе врачи собрались у Государя. Они молчали; но всѣ видѣли отчаянное (состояніе Петра. Онъ уже не имѣлъ силы кричать и только стоналъ....

«При немъ дежурили три четыре Сенатора.

«25-го сошлись во дворецъ весь Сенатъ, весь Генералитетъ, Члены всѣхъ Коллегій, всѣ Гвардейскіе и Морскіе Офицеры, весь Сунодъ и знатное Духовенство.

«Церкви были отворены: въ нихъ молились за здравіе умирающаго Государя, народъ толпился передъ Дворцомъ.

«Екатерина то рыдала, то вздыхала, то падала въ обморокъ; она не отходила отъ постели Петра, и не шла спать, какъ только по его приказанію.

«Петръ Царевенъ не пустилъ къ себѣ.

«26-го утромъ Петръ повелѣлъ освободить всѣхъ преступниковъ, сосланныхъ на каторгу (кромѣ 2-хъ первыхъ пунктовъ и убійцъ), для здравія Государя.

«Тогда же данъ имъ указъ о рыбѣ и клѣ (казенные товары).

403

«Къ вечеру Ему стало хуже, Его муропомазали.

«27-го данъ указъ о прощеніи не явившимся дворянамъ на смотрѣ.
Осужденныхъ на смерть по Артикулу по дѣламъ Военной Коллегіи
(кромъ и проч.), простить — дабы молили они о здравіи Госуда-
ревомъ.

«Тогда-то Петръ потребалъ бумаги и перо и начерталъ нѣсколько
словъ, неявственныхъ, изъ коихъ разобрать было можно только сіи
обайте все... перо выпало изъ рукъ его. Онъ велѣлъ призвать
къ себѣ Цесаревну Анну, дабы ей продиктовать... Она вошла —но
Онъ уже не могъ ничего говорить.

«Архіерей Псковскій и Тверскій и Архимандритъ Чудова Монастыря стали Его увѣщевать. Петръ оживился—показалъ знакъ, чтобъ они Его приподняли, и возведши очи вверхъ, произнесъ засохлымъ языкомъ и невнятнымъ голосомъ: сіе едино жажду мою утоляетъ; сіе едино услаждаетъ меня.

«Увѣщевающій сталъ говорить Ему о милосердіи Божіемъ безпредѣльномъ. Петръ повторилъ нѣсколько разъ впрую и уповаю.

«Увѣщевающій прочелъ надъ нимъ причастную молитву: Вѣрую,
Господи и исповѣдую, лко ты еси и прочее. Петръ произнесъ: Вѣ-
рую, Господи и исповѣдую; вѣрую, Господи: помози моему невѣрію
и сіе все, что весьма дивно (сказано къ рукописн свидѣтеля) съ уми-
леніемъ, лице къ веселію елико мою устроевая, говорилъ — по семъ
замолкъ....

«Присутствующіе начали съ нимъ прощаться. Онъ привѣтствовалъ
всѣхъ плохимъ взоромъ; потомъ произнесъ съ усиліемъ: Послѣ...
Всѣ вышли, повинуясь въ послѣдній разъ Его волѣ.

«Онъ уже не сказалъ ничего. 15 часовъ мучился Онъ, стоналъ,
безпрестанно дергая правую свою руку — лѣвая была уже въ па-
раличѣ. Увѣщевающій отъ него не отходилъ. Петръ слушалъ его, и
нѣсколько разъ силился перекреститься.

«Троицкій Архимандритъ предложилъ Ему еще разъ причаститься. Петръ въ знакъ согласія, приподнялъ руку: его причастили опять Петръ казался въ памяти до 4 часа ночи. Тогда началъ онъ охладѣвать, и не показывалъ уже признаковъ жизни. Тверской Архіерей на ухо ему продолжалъ свои увѣщеванія и молитвы объ отходящихъ. Петръ пересталъ стонать, дыханіе остановилось; въ 6 часовъ утра 28 января, Петръ умеръ на рукахъ Екатерины. Екатерина провозглашена Императрицей.

«Въ тотъ же день обнародованъ манифестъ.

*

404

«Полкамъ въ Петербургѣ роздано жалованье», Генералъ-Маюръ
Дмитріевъ-Мамоновъ посланъ въ Москву къ Сенатору Графу Ма-
твѣву.

«2-го февраля напечатана присяга и разослана по всему Государству.

«Тѣло Государя вскрыли и бальзамировали. Сняли съ него гипсо-
вую маску.

«Тѣло положено въ меньшую залу. 30-го января народъ допущенъ
къ Его рукѣ.

«4-го марта скончалась 6-ти лѣтняя Царевна Наталія Петровна.
Гробъ ея поставленъ въ той же залѣ.

«8-го марта возвѣщено народу погребеніе. Чрезъ два дня оное сожершилось. (См. Голик.).

15 декабря (1835 г.)

## ГЛАВА XXXVII.

1836 г. «Современникъ» и послѣдніе дин Пушкина. Командировка Пушкина в Москву для занятія въ Главномъ Архивѣ въ мартѣ 1836 возвращеніе его назадъ. — Стихотвореніе: «Художникъ». — «Современникъ». — Причина его издания; содержаніе первой книжки. — Въ началѣ апрѣля Пушкинъ въ Михайловскомъ. — Смерть матери, письмо къ Погодину и Языкову изъ Михайловскаго. — Критическія статьи Пушкина въ первой книжкѣ Современника. — Пушкинъ ревностно собираетъ историческія записки и преданія. — Отрывокъ изъ письма Лениса Давыдова о знакомствѣ съ Вальтеръ-Скоттомъ. — Въ маѣ Пушкинъ снова въ Москвѣ и тогда же возвращается назадъ. — Письмо къ Нацокину съ анекдотомъ о сынѣ. — Вторая книжка Современника, какъ и первая, выходитъ въ его отсутствіе. — Лѣто 1836 года Пушкинъ на дачѣ Каменнаго острова. — Онъ собирается посвятить всю дѣятельностъ журналу. — Послѣднія стихотворенія: «Подраженіе Итальянскому», «Молитва» и проч. — Первые строки непизданнаго стихотворенія: «Когда великое свершалось торжество», послѣднія строки пьес: «Когда за городомъ, задумчивъ я брожу», нѣсколько другихъ стиховъ: «По прихоти своей скитаться». — Третій томъ Современника подъ редакціей самаго Пушкина. — Перевѣздъ съ Каменно-островской дачи къ Петербургъ въ октабрѣ мѣсяцѣ. — Безпокойство духа. — Первые признаки неблагонамѣренной и ложной молвы. — Раздражительносвѣ Пушкина, мысль уѣхать въ Михайловское. — Послѣдній лицейскій праздникъ съ товарищами и въ ноябрѣ появленіе четвертой книжки Современника съ романомъ: «Капитавская лочка».

Въ началѣ 1836 года (февраля 26), Пушкинъ, какъ объясняется въ формулярномъ его спискѣ, — командированъ въ Московскій Главный Архивъ для занятій по дѣламъ службы. Занятія эти были—дополнительный сборъ историческихъ матеріаловъ, не смотря на то, что онъ полагалъ его оконченнымъ въ прошломъ году. Мы увидимъ, что Александръ Сергѣевичъ и еще разъ въ теченіе этого года посвѣтилъ Москву съ тѣмъ же намѣреніемъ, но оба раза пробылъ въ ней не долго. Изъ февральской поѣздки онъ возвратился въ мартѣ мѣсяцѣ назадъ въ Петербургъ: 25 марта написано въ Петербургѣ стихотвореніе: «Художнику». Первый томъ Современника, журнала, который долженъ былъ состоять всего изъ четырехъ томовъ, и матеріалы

406

для котораго заготовилъ онъ прежде, уже печатался. Обдобреніе ценностора на первомъ появившемся номерѣ его имѣетъ помѣтку: 31 марта 1836.

Причины основанія этого журнала или обозрѣнія, какъ называлъ его Пушкинъ, должно прежде всего искать въ протпводѣйствіи тому насмѣшливому, народоксальному взгляду на литературу нашу, который высказался въ послѣднихъ годахъ и, поддерживаемый съ остроуміемъ и замѣчательной діалектической ловкостію, имѣлъ сильное вліяніе, особенно на людей полуобразованныхъ, изъ которыхъ вездѣ и состоитъ болшинство читателей. Пушкинъ думалъ, вмѣстѣ со многими изъ друзей своихъ, что, не смотря на безобразіе многихъ отдѣльныхъ явленій, литература наша въ общности всегда была сильнымъ орудіемъ образованности, что легкое, постоянно шутливое обращеніе съ ней лишено и основанія и цѣли, если не полагать цѣль въ доставленіи одной забавы праздному чтенію. Какъ будто для показанія важнаго значенія литературы нашей, Пушкинъ въ первомъ же томѣ своего обозрѣнія помѣстилъ: Пиръ Петра Великаго, Скупой Рыцарь, Изъ А. Шенье, а въ прозѣ—Путешествіе въ Арзрумъ и разборъ-сочиненій Георгія Конисскаго! Не говоримъ уже о стихахъ Жуковскаго, о повѣсти, статьѣ и сценахъ Гоголя, о разборѣ Парижскаго математическаго Ежегодника Кн. Козловскаго и Хроники Русскаго А. Тургенева.

Еще книжка Современника не выходила изъ печати, какъ Пушкинъ уѣхалъ изъ Петербурга въ Михайловское. Поводомъ къ этой поѣздкѣ въ необычное весеннее время года была кончина матери его Надежды Осиповны. Онъ провожалъ тѣло ея до могилы, заготовленной ей рядомъ съ родителями ея Осипомъ Абрамовичемъ и Марьей Алексѣевой (сконч. 1819) Ганибалами, въ Святогорскомъ Успенскомъ монастырѣ. 14 апреля Пушкинъ собрался опять въ Петербургъ. Въ самый день отѣзда своего изъ Михайловскаго, онъ написалъ два письма: одно къ М. П. Погодину, другое къ Н. М. Языкову. Послѣднее особенно любопытно. Приводимъ ихъ по порядку.

### 1) Къ М. П. Погодину.

«Пишу къ вамъ изъ деревни, куда заѣхалъ въ слѣдствіе печальныхъ обстоятельствъ. Журналъ мой вышелъ безъ меня, и вѣроятно вы его ужъ получили. Статья о вашихъ Афоризмахъ писана не мною, и я не имѣлъ времени, ни духа ее порядочно разсмотрѣть. Не сердие

407

тесь на меня, если вы ею не довольны. Не войдете ли вы со мною въ сношенія литературныя и торговыя? Въ такомъ случаѣ прошу васъ объявить безъ обпняковъ ваши требованія. Если увидите Н..., благодарите его отъ меня за Телескопъ. Пошлю ему Современникъ. Сегодня ъду въ СП., — а въ Москву буду въ Маѣ — порыться въ Архивѣ и свидѣться съ вами. 14 Апрѣля. Михайловское.»

2) Къ Н. М. Языкову.

«Отгадайте откуда пишу къ вамъ, мой любезный Николай Михай-
ловичъ? Изъ той стороны, гдѣ ровно тому десять лѣтъ пировали мы
втроемъ: вы, В** и я, гдѣ звучали ваши стихи, и бокалы, гдѣ тепер
вспоминаемъ мы васъ и старину. — Поклонъ вамъ отъ холмовъ Михай-
ловскаго, отъ сѣней Тригорскаго, отъ волнъ голубой Сороти, отъ
Е. Н..., у которой я въ гостяхъ. Поклонъ вамъ ото всего и от
всѣхъ вамъ преданныхъ сердцемъ и памятью. Алексей В. здѣсь же
по прежному милый, но уже перешагнувшій за тридцатый годъ. Пре-
бываніе мое въ Псковѣ не такъ шумно и весело нынѣ..., но оно
такъ живо мнѣ васъ напомнило, что я не могъ не написать вамъ
нѣсколько словъ въ ожиданіи, что и вы откликнетесь. Вы получите
мой Современникъ; желаю, чтобы онъ заслужилъ ваше одобреніе.
Изъ статей критическихъ моя одна: о Конисскомъ. Будьте моимъ
сотрудникомъ непремѣнно. Ваши стихи — вода живая; наши — вода
мертвя; мы ею окатили Современника: опрысните его вашими ки-
пучими каплями. Посланіе къ Давыдову — прелесть! Нашъ боецъ чер-
нокудрявый окрасилъ было свою сѣдину, замазавъ и свой бѣлый
локонъ, но послѣ вашихъ стиховъ, опять его вымылъ — и правъ.
Прощайте, пишите мнѣ, да и кстати ужъ, напишите и къ Ваземскому
отвѣтъ на его Посланіе, напечатанное въ Новосельи (помнится), и о
которомъ вы и слова ему не молвили. Будьте здровы и пишите, то
есть: живи и жить давай другимъ 14 Апрѣля. Р. S. Пришлите мнѣ,
ради Бога, Стихъ объ Алексей Бож. человѣкъ и еще какую нибудь
легенду — нужно.»

Послѣднее слово: «нужно» намъ уже понятно... Направленіе
Пушкина въ эти года даетъ ему значеніе и смысл...

Но изъ критическихъ статей Пушкина, помѣщенныхъ въ первомъ
томъ Современника, не одна только о сочиненіяхъ Конисскаго, какъ
онъ утверждаетъ, принадлежитъ ему. Въ извѣстіяхъ о новыхъ кни-
гахъ есть напримѣръ двѣ замѣтки, уже несомнѣнно составленныя

409

и вмѣстѣ лукавой. Какъ изумились мы русской книгѣ, которая заставляла насъ смѣяться, мы, не смѣявшися со временъ Фонвизина! Мы такъ были благодарны молодому автору, что охотно простили ему неровность и неправильность его слога, безсвязность и неправдоподобіе нѣ которыхъ разсказовъ, предоставя сіи недостатки на поживу критики. Авторъ оправдалъ таковое снисхожденіе. Онъ съ тѣхъ поръ непрестанно развивался и совершенствовался. Онъ издалъ Арабески, гдѣ находится его Невскій проспектъ, самое полное изъ его произведеній. Въ слѣдъ за тѣмъ явился Миргородъ, гдѣ съ жадностію всѣ прочли и Старосвѣтскихъ помѣщиковъ, эту шутливую, трогательную идиллію, которая заставляетъ васъ смѣяться сквозь слезы грусти и умиленія, и Тараса Бульбу, коего начало достойно Вальтеръ-Скотта. Г. Гоголь идетъ еще впередъ. Желаемъ и надѣемся, имѣть часто случай говорить о немъ въ нашемъ журнальѣ ¹)."

Этотъ отзывъ подтвержаетъ все то, что говорили мы прежде о покровительствѣ, какое оказалъ Пушкинъ начинающему писателю, и о самихъ поводахъ къ нему. Тутъ уже можно замѣтить мысль, высказанную впослѣдствіи самимъ Гоголемъ по поводу только Ревизора: честное лице въ моей комедіи—есть смѣхъ.

Переходимъ къ замѣткѣ, которая можетъ и не принадлежать Пушкину, но удивительно совпадаетъ съ его образомъ мыслей и съ наведеннымъ вообще.

Походныя записки Артиллеристи, съ 1812 по 1816 годъ, Артиллеріи Полковника И. Р.... Москва, 1835—1836, въ 8 д. четыре части. Стр. 296—348—354—375.

«Когда возвратились наши войска изъ славнаго путешествія въ Парижъ, каждый офицеръ принесъ запасъ воспоминаній. Ихъ разсказы всѣ безъ исключенія были занимательны, все наблюдаемо было свѣжими и любопытными чувствами новичка даже постой Русскаго офицера на Нѣмецкой квартырѣ составлялъ уже романъ. До нынѣ, если бывшій въ Парижѣ офицеръ, уже ветеранъ, уже во фракѣ, уже съ просѣдью на головѣ, станетъ разсказывать о прошедшихъ походахъ, то около него собирается любопытный кружокъ. Но ни одинъ изъ пашихъ офицеровъ до сихъ поръ не вздалъ записать свои разсказы въ той истинѣ и простотѣ, въ какой они изливаются изустно. То,

¹) На дняхъ будетъ представлена на здѣшнемъ театрѣ его комедія Ревизоръ.
Пр. Пушкина

410

что случилося съ ними, какъ съ людьми частными, почитаютъ они
слишкомъ не важнымъ, и очень ошибаются, Ихъ простые разсказы
иногда вносять такую черту въ Исторію, какой нигдѣ не дороешься.
Возьмите напримѣръ, эту книгу: она не отличается блестящимъ сло-
гомъ и замашками опытнаго писателя; но все въ ней живо и вездѣ
слышенъ очевидецъ. Ее прочтутъ и тѣ, которые читаютъ только для
развлеченія, и тѣ, которые изъ книгъ извлекаютъ новое богатство
для ума.»

Въ послѣднее время Пушкинъ былъ одинъ изъ самыхъ ревностныхъ
собирателей записокъ, преданій, изъстныхъ историческихъ разсказовъ.
Онъ отыскивалъ ихъ всюду, где только могъ — съ жаромъ и неутоми-
мостію, которыми вообще отличались его предпріятія. Онъ заводил
переписку по первому слуху о существованіи какого-либо документа
въ этомъ родѣ, какого-либо семейнаго сказанія или откровенной по-
вѣсти изъ жизни действительного лица. Пусть вспомнятъ читатели
наши участіе, съ которымъ онъ встрѣтилъ записки Н. А. Дуровой,
помѣщенныя имъ во 2-мъ томѣ Современника, съ объясненіемъ отъ
собственнаго лица. Оно сохранено нами въ примѣчаніяхъ къ статьямъ,
взятымъ изъ Современника. Такъ точно по первому извѣстію, что
Д. В. Давыдовъ находится въ близкихъ сношеніяхъ съ Валтеръ-Скот-
томъ, Пушкинъ просилъ его разсказать всю исторію его знакомства
съ знаменитымъ Шотландцемъ. Отрывокъ изъ отвѣта Д. В. Давы-
дова сохранился въ бумагахъ Пушкина: онъ любопытенъ.

«.... Мнѣ писалъ племянникъ мой Владиміръ Петровичъ
Давыдовъ, который учится въ Единбургѣ, что онъ часто видится
съ Валтеръ-Скоттомъ и часто бываетъ у него въ деревнѣ, что Вал-
теръ-Скоттъ долго его обо мнѣ разспрашивалъ и показывалъ ему
портретъ мой, находящійся у него въ кабинетѣ. Это польстило
моему самолюбію и я написалъ Валтеръ-Скотту благодарное письмо,
на которое онъ немедленно отвѣчалъ. Сверхъ того, онъ, спустя
нѣ сколько времени, прислалъ мнѣ свой портретъ, съ надписью: Вал-
теръ-Скоттъ Денису Давыдову. Теперь я ему пишу благодарное
письмо за портретъ, а между тѣмъ, узнавъ, что онъ составляетъ се-
бѣ кабинетъ разнаго оружія, на дняхъ посылаю ему Куртинскій
дротикъ, Черкесскій лукъ и стрѣлы, и кинжалт. Вотъ вся исторія
моего знакомства съ Валтеръ-Скоттомъ.»

Наконецъ выписываемъ шутку Пушкина, въ которую отчасти при-
мѣшивается и чувство грусти. Что она принадлежитъ поэту—сви-

411

дѣтельствуетъ (дно обстоятельство. При перечетѣ именъ старыхъ дѣятелей въ литературѣ, пропущено его собственное имя.

Мое новоселье. Альманахъ на 1836 годъ, В. Крыловскаго. Спб. въ типogr. Издат., 296 ст.

«Это Альманахъ! Какое странное чувство находить, когда глядимъ на него; кажется, какъ будто на крышѣ опустѣлаго дома, гдѣ когда-то было весело и шумно, видимъ передъ собою тощаго миукаю-щаго кота. Альманахъ! Когда-то Дельвигъ издавалъ благоуханный свой Альманахъ! Въ немъ цвѣли имена: Жуковскаго, Князя Вязем-скаго, Баратынскаго, Язикова, Плетнева, Туманскаго, Ковлова. Теперь все новое, никого не узнаешь: другие люди, другія лица. Въ оглавленіи, приложенномъ къ началу, стоять имена, гг. Куруты, Варга-сова, Крыловскаго, Грена; кромѣ того, написали еще стихи буква С., буква Ш., буква Щ. Читаемъ стихи—подобные стихи бывали и въ прежнее время; по крайней-мѣрѣ въ нихъ все было ровнѣе, текучѣе, сочинители лепетали всѣдѣ за талантами. Грустно по старымъ временамъ! ...»

Въ мабѣсяцѣ А. С. Пушкинъ снова уѣхалъ въ Москву, порыться въ Архивахъ, какъ онъ говорить въ письмѣ къ М. П. Погодину, но вмѣстѣ съ тѣмъ, вѣроятно, и по собственнымъ дѣламъ. Въ это время одно изъ нихъ, кончившееся къ полному его удовольствію, свидѣтельствуетъ, что боязнь толковъ и пересудовъ свѣта начнѣла уже сильно развиваться въ немъ. Въ мабѣ же мѣсяцѣ вернулся онъ въ Петербургъ и 27-го числа написалъ то доброе, простосердечное письмо, которое, вмѣстѣ съ другими къ П. В. Нащокину, уже напечатано было въ Москвитянинѣ 1851 г. № 23.

«Любезный П. В., я приѣхалъ къ себѣ на дачу 23 въ полночь. Дай Богъ не сглазить, все идетъ хорошо. Теперь поговоримъ о дѣлѣ. Я оставилъ у себя два порожнихъ экземпляра Современника. Одинъ отдай Князю Гагарину, а другой пошли отъ меня Б (тихонько отъ наблюдателей NB), и вели сказать ему, что очень жалѣю, что съ нимъ не успѣлъ увидѣться. Во вторыхъ, я забылъ взять съ собою твои записки, перешли ихъ сдѣлай милость, поскорѣе.

«Путешествіе мое было благополучно, хотя три раза чинилъ я кояльску, но слава Богу—на мѣстѣ, т. е. на станціи, и не долѣе 2-хъ часовъ en tout.

«Второй № Современника очень хорошъ, и ты скажешь мнѣ за него спасибо. Я самъ начинаю его любить, и вѣроятно займусь имъ дѣятельно. 27 Мая 1836.

412

«Вотъ тебе анекдотъ о моемъ Сашкѣ. Ему запрещаютъ (не знаю за чѣмъ) просить, чего ему хочется. На дняхъ говоритъ онъ своей теткѣ: «Азя! дай мнѣ чаю: я просить не буду.»

И такъ, мы видимъ, Пушкинъ съ мая мѣсяца жилъ уже на дачѣ— на Каменномъ Острову. Въ отсутствіе его, матеріалы, приготовленные имъ для 2-го № Современника, были приведены въ порядокъ и напечатаны людьми, которымъ онъ повѣрилъ эту работу. Онъ нашелъ второй томъ Современника очень хорошимъ. Книжка вышла въ июнѣ мѣсяцѣ. Одобреніе ценсора на ней помѣчено 30 числомъ июня 1836 года.

Извѣ собственныхъ его статей, второй № Современника содержалъ назвѣстіе о Россійской Академіи, Предисловіе къ запискамъ Н. А. Дуровой и, вѣроятно, то объявленіе отъ редакціи журнала, въ которомъ она принимаетъ на себя вину напечатанія хроники Русскаго въ Парижѣ (А. Тургенева), безъ псправленій въ слотѣ и отвѣчаетъ на нападки журналовъ, усмотрѣвшихъ въ записках Эоловой Арфы только погрѣшности противъ языка и внѣшней формы. Послѣднія слова этого объявленія, имѣющія совершенно характеръ Пушкинскій, выписываемъ:

«... Можно было бы, и по нѣкоторымъ отношеніямъ слѣдовало бы для порядка, дать этимъ разбросаннымъ чертамъ стройное единство, облачить въ литературную форму. Но мы предпочли сохранить въ немъ ¹) живой, теплый, внезапный отпечатокъ мыслей, чувствъ, впечатлѣній, городскихъ вѣстей, булеварныхъ, акаемическихъ, салонныхъ, кабпнетныхъ движеній, такъ сказать, стекографировать эти горячіе слѣды, эту лихорадку Парижской жизни; впрочемъ, какъся, мы и не ошиблись въ своемъ предпочтеніи. По всѣмъ отзывамъ образованныхъ и просвѣщенныхъ людей, Парижская хроника возбудила живѣйшее любопытство и вниманіе. Даже и турыя нечатныя замѣчанія подтвердили насъ въ убѣжденіи, что способъ, нами избранный, едва ли не лучшій. Вкусъ ныхъ людей можетъ служить всегда надежнымъ и непрѣнснымъ руководствомъ: стоить только выворотить вкусъ ихъ напзнанку. То, чего они оцѣнить не могли, что показалось имъ неприличнымъ, неумѣстнымъ, то, безъ сомнѣнія, имѣть внутреннее многоцѣнное достописство, слѣдовательно, не ихъ имѣемъ въ виду въ настоящемъ объясненіи. Но мы желали только, по обязанности редакторской, принявъ на себя всю отвѣтственность за произвольное напечатаніе помянутыхъ выписокъ, от-

¹) Въ журналѣ.

413

клонить ее отъ того, который писалъ ихъ, забывая, что есть книго-
печатаніе на бѣломъ свѣтѣ».

Впрочемъ, второй томъ Современника имѣетъ преимущественно
критическій характеръ. Онъ наполненъ разборами замѣчательныхъ
книгъ в литературныхъ явленій, какъ своихъ, такъ в чужестранныхъ.
Въ немъ находимъ отчеты о засѣданіи Французской Академіи, о На-
полеонѣ, поэмѣ Кинэ, о войнахъ Цезаря, писанныхъ Маршаномъ
подъ диктовку Наполеона, о комедіи Гоголя: Ревизоръ и проч.

Съ жаромъ принялся Пушкинъ лѣтомъ, на Каменноостровской дачѣ
своей, за приготовленіе новаго тома журнала, которымъ еще недавно
обѣщался дѣятельно заняться. Первые два №, хотя и составлены
были имъ, но печатались, какъ мы видѣли, безъ личнаго надзора
издателя: только третій № вышелъ подъ собственными его глазами ¹).
Неутомимо работалъ поэтъ-журналистъ надъ матеріалами и со-
держаніемъ новой книжки. Одинъ изъ друзей, посѣтивъ его въ вос-
кресенье, засталъ его за статьей: Джонъ Теннеръ. Поэтъ работалъ
надъ ней уже цѣлое утро и, встрѣчая пріятеля, сказалъ ему, по-
тягиваясь, полу-шутливо и полу-грустно: «Плохое наше ремесло, бра-
тецъ. Для вслекаго человѣка есть праздникъ, а для журналиста—ни-
когда.» Отъ пребыванія его на дачѣ Каменнаго Острова осталось,
однакожъ, и нѣсколько поэтическихъ, послѣднихъ пѣсенъ его: По-
дражаніе Пталіанскому, написанное 22 юпя, Политва, написанная
ровно черезъ мѣсяцъ 22-го юля, и нѣсколько не изданныхъ. Всѣ онѣ
уже ознаменованы тѣмъ особымъ состояніемъ духа, которое въ вы-
сокихъ образахъ, граничащихъ религіозныхъ эпосомъ, ищетъ пищи
и удовлетворенія себѣ. Замѣтно, что воображеніе поэта, обставлено,
такъ сказать, картинами историческаго и духовнаго содержанія и безпо-

1) Пушкинъ объяснилъ это самъ въ третьемъ томѣ Современникѣ, увѣдомляя, что обѣщаніе разобрать всѣ книги, помѣченныя въ реестрѣ новыхъ книгъ звѣздочкой, дано было не имъ и не можетъ быть исполнено: Обстоятельства, говорить онъ, не позволили издателю лично заняться напечатаніемъ первыхъ двухъ пумеровъ своего журнала; вкрались нѣкоторыя ошибки, и одна довольно важная, происшедшая отъ не доразумѣнія: публикѣ дано обѣщаніе, которое издатель ни въ какомъ случае не можетъ и не намѣренъ исполнить — сказано было въ примѣчаніи къ статьѣ: Новыя книги что книги, означенные звѣздочкой, будутъ современемъ разобраны. Въ спискѣ вновь вышедшимъ книгамъ звѣздочкою означены были у издателя тѣ, которая показались ему замѣчательными или которая намѣренъ онѣ былъ прочитать; но онъ не предполагалъ отдавать о всѣхъ ихъ отчетъ публикѣ: многія не входять въ область литературы, о другихъ потребны свѣдѣнія, которыхъ онъ не пріобрѣлъ.

414

койно живетъ между ними, еще выбирая предметъ для полнаго пости-
ческаго усвоенія. Въ неизданныхъ стихотвореніяхъ можно видѣть,
какъ явленія жизни начинаютъ представляться мысли его той сто-
роной, которая чѣмъ либо соприкасается съ исторической или рели-
гіозной идеей. 5 июня Пушкинъ началъ стихотвореніе, первая строки
котораго здѣсъ приводимъ:

Когда великое свершалось торжество
И въ мукахъ на крестѣ кончалось Божество.
Тогда по сторонамъ животворяща Древа —
Марія-грѣшница и Пресвятая дѣва —
Стояли двѣ жены
Въ незмѣримую печаль погружены!...

Картина въ 6-ти стихахъ, мѣрно и величественно возмащенія
предъ глазами вашими!... Другац, ей подобная, писана въ послѣд-
немъ мѣсяцѣ лѣта. Въ одну изъ прогулокъ своихъ, Пушкинъ завер-
нулъ на кладбопще, и 14-го августа выразилъ впечатлѣнія свои въ
стихотвореніи, которое начинается стихами:

«Когда за городомъ, задумчивъ, я брожу
И на публичное кладбище захожу.»

Весь предметъ, возбудившій сначала тяжелое и смутное волненіе
въ душѣ его, тотчасъ же освѣщается кроткимъ свѣтомъ религіоз-
ной мысли и выходитъ уже преобразованный совершенно идеальнымъ
пониманіемъ и представленіемъ его. Исполненный тихой задумчиво-
сти, онъ въ новомъ своемъ видѣ приноситъ съ собой умиротвореніе
всѣхъ требованій и порывовъ.

«Но какъ же любо мнѣ
Осеннею порой, въ вечерней тишинѣ,
Въ деревнѣ посѣщать кладбопще родовое,
Гдѣ дремлю мертвые въ торжественномъ покой:
Тамъ неукрашеннымъ могиламъ есть просторъ;
Къ нимъ ночью темною не лѣзетъ блѣдный воръ;
Близъ камней вѣковыхъ, покрытыхъ желтымъ мохомъ,
Проходить селянинъ съ молитвой и со вздохомъ;
На мѣсто празднѣхъ урнъ, и мелкихъ пирамидъ.
Безносыхъ геніевъ, растрепанныхъ харитъ —
Стоитъ широкій дубъ надъ важными гробами,
Колеблясь и шумя!...

14-го августа, 1836. Камен. Остр.

415

Наконецъ, немного ранѣе, 5-го юля, набрасываетъ Пушкинъ от-
рывокъ, гдѣ высказываетъ въ чудныхъ стихахъ всѣ потребности свои,
какъ художникъ. Созерцаніе природы и наслажденіе искусствомъ,
признаетъ онъ единственной цѣлью своей жизни, пренебрегая и отки-
дывая всѣ другія, многоразличныя цѣли, которыя волнуютъ его со-
временниковъ. Онъ ставитъ цѣль положительно и твердо:

«По прихоти своей скитаться здѣсь и тамъ,
Дивясь божественнымъ природы красотамъ
И предъ созданьями искусствъ и вдохновенья.
Безмольвно утопать въ восторгахъ умиленья....
Вотъ счастье! вотъ права!

Тоже самое говорилъ онъ и прежде, но теперь мы уже знаемъ, что не прежнее вольное, артистическое наслажденіе всѣми явленіями жизни скрывается въ его словахъ, но сближеніе съ тѣми величавыми образами, которые предчувствовала и по которымъ томилась душа его....

Въ сентябрѣ мѣсяцѣ вышелъ третій томъ Современника. Постоян-
ная работа лѣта не прошла даромъ и Пушкинъ сдержалъ обѣщаніе.
Третій томъ есть чуть ли не лучшій томъ всего изданія, по раз-
нообразію и существенности своего содержанія. Въ немъ, вмѣстѣ
со стихами Θ. Τ., Давыдова и Вяземскаго, помѣстилъ онъ собствен-
ныя свои пьесы: Родословная моего героя, Полководецъ, Сапож-
никъ—причта. Въ прозѣ мы уже находимъ 7 статей Пушкина: О
мнѣніи М. А. Лобанова, Объ Исторіи Пугачевскаго бунта, Вольтеръ,
Оракійскія элегіи, Анекдоты, Отрывокъ изъ незданныхъ записокъ
дамы и Джонъ Теннеръ. Въ разборѣ книгъ мы извлекли уже, для
напечатанія въ видѣ отдѣльныхъ статей, его замѣти: Объ обя-
занностяхъ человѣка Сильвіо Пеллако и О словарѣ Святыхъ, про-
славенныхъ въ Россійской церкви; онѣ проникнуты тѣмъ же нрав-
ственнымъ чувствомъ, какое овладѣло и умомъ его, вмѣстѣ съ твор-
ческой его способностію, что въ настоящемъ художнике почти всегда
неизбѣжно ¹). Есть и нѣсколько небольшихъ полемическихъ объяс-

1) Между прочимъ, вслѣдъ за реестромъ новыхъ книгъ было еще въ третьемъ томѣ Современника объявленіе о новомъ романѣ: «Недавно одна рукопись, подъ заглавіемъ: *Село Михайловское, ходила въ обществѣ по рукамъ и произвела большое впечатлѣніе. Это романъ, сочиненный дамою.* Говорятъ, въ немъ много оригинальности, много чувства, много живыхъ и сильныхъ изображеній. Съ нетерпѣніемъ ожидаемъ его появленія.» Кому могъ принадлежать этотъ романъ,

416

неній Пушкина въ томъ же номерѣ. Извѣстный библиографъ И. А. Безсоновъ прислалъ въ Современникъ свои замѣтки на статью Гоголя: О движеніи Журнальной литературы. Опъ протпопоставлялъ нѣ-которымъ обвиненіямъ ея свои соображенія и, называя ее програм-мой журнала, ждалъ отъ Современника исполненія всѣхъ упущеній въ журналистикѣ, какъ-то: опредѣленія, что такое Валтеръ-Скоттъ, Французкая литература, наши писатели и наша публика? Осторож-ный Пушкинъ сдѣлалъ такую выноску къ замѣткамъ Г. Безсонова: «Съ удовольствіемъ помѣщая здѣсь письмо Г. А. Б. ¹), нахожусь въ необходимости дать моимъ читателямъ нѣкоторыя объясненія. Статья о движеніи журнальной литературы напечатана въ моемъ журналѣ, но изъ сего еще не слѣдуетъ, чтобы всѣ мнѣнія, въ ней выражен-ныя съ такою юношескою живостію и прямодушіемъ, были совер-шенно сходны съ моими собственными. Во всякомъ случаѣ, она не-есть и не могла быть программою Современника». Въ другой разъ, отвѣчая на догадки журналовъ о программѣ журнала и цѣли его, онъ останавливается при иронической замѣткѣ одной газеты, что Совре-менникъ будетъ только продолженіемъ Литературной Газеты Барона Дельвига. Съ гордостію в чувствомъ уваженія къ другу, Пушкинъ подтверждаетъ слова газеты: «Современникъ, говоритъ онъ, по духу своей критики, по многимъ именамъ сотрудниковъ, въ немъ уча-ствующихъ, по непознальному образу мнѣнія о предметахъ, подлежа-щихъ его суду, будетъ продолженіемъ Литературной Газеты».

Выдавъ книжку Современника, Александръ Сергѣевичъ въ октябрѣ мѣсяцѣ переѣхалъ въ городъ, на Мойку, къ Пѣвческому мосту, домъ Волконской. Съ этого времени становится въ немъ замѣтно особенное безпокойство духа; первые признаки неблагонамѣренности и лживой молвы, тогда показавшіяся, начинаютъ тревожить его. Онъ дѣлается раздражителенъ и наконецъ съ трудомъ таитъ въ себѣ муку гнѣва и досады, которые вскорѣ и одолѣваютъ его. Какъ будто предчувствуя катастрофу, онъ сбирался уѣхать въ концѣ этого года въ Михайловское и пробытъ тамъ всю зиму съ семействомъ.

носившій имя села Пушкиныхъ — намъ неизвѣстно. Въ бумагахъ поэта, по крайней мѣрѣ, не осталось никакихъ признаковъ существованія его. Его нѣтъ и въ Русской литературѣ. Несмотря на разспросы наши, мы не могли даже узнать намъренія, понудившаго Пушкина къ такому объявленію или къ допущенію такого объявленія.

¹) Замѣтки были изложены въ письмѣ за подписью: «А. Б. Тверь. 23-го Апрѣля 1836».

417

своимъ. Исполненіе плана предотвратило бы, можетъ статься, бѣд-
ствіе, которое поразило его въ первомъ мѣсяцѣ слѣдующаго 1837
года ¹).

Между тѣмъ, въ ноябрѣ, выдалъ онъ 4-й, послѣдній томъ Современника, имѣющій ценсурное одобреніе отъ 11 ноября 1836. Существенной частью этой книжки былъ романъ: *Капитанская дочка*, напечатанный въ немъ цѣликомъ, да Хроника Русскаго въ Парижѣ. Отдѣльныхъ стиховъ Пушкина въ немъ не было, но онъ напечаталъ тогда объясненіе по поводу «Полководца», въ которомъ заключилъ три строфы въ честь вождя 12-го года князя Кутузова, бывшія дотолѣ неизвѣстными. Затѣмъ, въ Новыхъ. книтахъ, Пушкинъ сдѣлалъ одобрительную замѣтку на Записки Н. А. Дуровой, вышедшія отдѣльно, подъ заглавіемъ: «Кавалеристъ-дѣвица». «Читатели Современника видѣли уже отрывки изъ этой книги. Они оцѣнили безъ сомнѣнія прелестъ этого искренняго и небрежнаго разсказа, столь далекаго отъ авторскихъ притязаній, и простоту, съ которойо пылкал героиня описываетъ самыя необыкновенные произшествія....» Другая замѣтка касается труда г-на Строева: «Ключъ къ Исторіи Государства Россійскаго, 2 части. Москва.» Мы не знаемъ достовѣрно, принадлежитъ ли она Пушкину, но по мысли своей она совершенно сходна съ тѣмъ, что онъ обыкновенно думалъ и говорилъ.

«Издавъ сіи два тома, Г. Строевъ оказалъ болѣе пользы Русской
исторіи, нежели всѣ наши историки съ высшими взглядами, вмѣстѣ
взятые. Тѣ изъ нихъ, которые не суть закоренѣлые верхогляды,

¹) Одинъ изъ лицейскихъ товарищей Пушкина передалъ намъ трогательный анекдотъ. Извѣстно, что воспитанники лица всегда собирались 18 октября — день основанія Ляцея, къ одному изъ товарищей, читали стихи, бесѣдовали о прошломъ и записывали слова и рѣчи присутствующихъ, обозначая послѣднихъ школьными именами и указывая, гдѣ находились тѣ изъ нихъ, кого не было на лицо. Пушкинъ писалъ къ этому дню всѣ свои пьесы, извѣстныя подъ заглавіями: «19 Октября». По обыкновенію, и къ 1836 году онъ приготовлялъ лирическую пѣснь, но не успѣлъ ее докончить. Въ день праздника онъ извинился передъ товарищами, что прочтетъ имъ пьесу, не вполнѣ додѣланную, развернулъ листъ бумаги, помолчалъ немного и только что началъ, при всеобщей тишинѣ, свою удивительную строфу:

Была пора: нашъ праздникъ молодой

Сіялъ, щумѣлъ и розами вѣнчался,

какъ слезы нокатились изъ глазъ его. Онъ положилъ бумагу на столъ и отошелъ
въ уголъ комнаты, на диванъ... Другой товарищъ уже прочелъ за него послѣд-
нюю лицейскую годовщину.

МАТЕР. для віогр. пушкина.

27

418

принужденны будутъ въ томъ сознаться. Г. Строевъ облегчилъ до невѣроятной степени изученіе Русской Исторіи. «Ключъ» составленъ по второму изданію «Исторіи Государства Российскаго», самому пол-ному и исправному, пишетъ Г. Строевъ. Издатели «Исторіи Государ-ства Российскаго» должны будутъ поскорѣе пріобрѣсти право на перепечатаніе «Ключа», необходимаго дополненія къ безсмертной книге Карамзина».

## ГЛАВА XXXVIII.

Инварь 1837 года. Дуэль Пушкина и кончина его. Наступление новаго года. — Пушкин не выдерживает жала клеветы и злоречия. — Дуэль его съ г. Гекерномъ и смертельная рана. — Нѣкоторая подробности дуэли. — Смерть и порохоны его. — Впечатлѣніе, прописанное явлениемъ его посмертныхъ стихотвореній въ Современникѣ 1837 года, — Заключеніе.

Такъ наступилъ 1837 годъ, въ которомъ смерть неожиданно свела Пушкина съ жизнепнаго и литературнаго поприща. Причины и обстоятельства, породившія катастрофу, еще всѣмъ памятны. Легкомысленное пониманіе жизни и характеровъ, неосновательный, злоречивый говоръ молвы, какой часто бываетъ въ городахъ и исчезаетъ по собственному ничтожеству своему и по презрѣнію, которое рано пли поздно наказываетъ его,—пропозвели здѣсь гнѣбельныя послѣдствія. Они встрѣтили пылкій характеръ, который придалъ имъ значеніе гораздо болѣе того, какое они заслуживали и сдѣлалъ пхъ. орудіемъ собственной преждевременной и мучительной смерти. Раздраженный упорствомъ клеветы, Пушкинъ не сохранилъ разсудительности и хладнокровія, нужныхъ для предоставлія ея собственному позору. Въ праздной п неблагородной насмѣшкѣ, онъ видѣлъ мнѣніе свѣта, а мнѣніе свѣта было въ его глазахъ дѣломъ первой важности. Энергія, неутомимость и сосредоточенный въ себѣ гнѣвъ, съ которыми выступилъ онъ противъ первыхъ легкомысленныхъ проявленій злоречія, уже предвѣщали неминуемую катастрофу. Съ ходомъ всего дѣла, Пушкинъ воспламенялся все болѣе и. наконецъ, ослѣпленный гнѣвомъ и негодованіемъ, сдѣлался жертвой столько же чужаго легкомыслія, сколько и своего огненнаго, неукротимаго характера. Смертельно раненый на поединѣ съ г. Дантесомъ (Георгъ Гекернъ), 27-го января 1837 года, онъ скончался безъ малаго черезъ два дня—29 января, въ пятницу, въ три четверти третьаго часа пополудни.

*

420

Всѣ попытки друзей отвратить этотъ ударъ остались тщетны.
Въ самый день поединка они везли обоихъ противниковъ чрезъ
мѣсто публичнаго гулянья, нѣсколько разъ останавливались, ронял
нарочно оружіе, надѣясь еще на благодѣтельное вмѣшательство
общества, но всѣ ихъ усилія п намеки остались безуспѣшны.
Только по окончаніи гулянья на Каменномъ Острову, одна дама,
знакомая Пушкину, получивъ извѣстіе, что видѣли его и г. Дантеса,
торопившихся другъ за другомъ и опоздавшихъ на общее веселіе,
только она догадалась о событии и воскликнула съ живымъ выра-
женіемъ страха: «тутъ должно случиться несчастіе. Поѣзжайте за
ними». Но уже было поздно.

Пушкинъ былъ смертельно раненъ выстрѣломъ противника, упалъ
и нѣсколько мгновеній лежалъ безъ чувствъ въ снѣгу. Поднявшись,
онъ перемѣнилъ пистолетъ, потребовалъ, чтобъ противникъ, под-
бѣжавшій къ нему, возвратился опять на свое мѣсто п собравъ всѣ
спилы, послалъ ему выстрѣлъ. Извѣстно радостное восклицаніе Пуш-
кина, при видѣ упавшаго соперника, легко пораженнаго пмѣ въ
руку. Мы упоминаемъ здѣсь объ этомъ обстоятельствѣ, чтобъ показать
степень страсти, овладѣвшей всѣмъ существомъ его.

Радость была столько же напрасна, сколько и противна нравственному чувству. Покамѣстъ противникъ садился въ сани Пушкина и отправлялся домой, самого Пушкина переносили въ карету, заранѣе приготовленную семействомъ его соперника, на случай несчастія. Пушкинъ еще поглядѣлъ вслѣдъ удаляющегося врага и прибавилъ: «Мы не все кончили съ нимъ», но уже все было кончено, п другой рядъ болѣе возвышенныхъ и болѣе достойныхъ мыслей ожидалъ умирающего въ дому его.

Карета медленно подвигалась на Мойку, къ Пѣвческому мосту.
Раненый чувствовалъ жгучую боль въ лѣвомъ боку, говорилъ преры-
вистыми фразами и, мучимый тошнотою, старался преодолѣть стра-
данія, возвѣщавшія близкую, неизбѣжную смерть. Нѣсколько разъ
принуждены были останавливаться, потому что обмороки слѣдовали
довольно часто одни за другими и сотрясеніе пути ослабляло силы
больнаго. По прибытіи къ дому, Пушкинъ остался въ каретѣ, между
тѣмъ какъ спутникъ его сошелъ для исполненія одной изъ самыхъ
тяжкихъ обязанностей—предувѣдомленія домашнихъ о случившемся
несчастіи. Камердинеръ Пушкина вынесъ его на рукахъ изъ кареты
и раненый ласково спросилъ его: «грустно тебя нести меня?»

Супруга поэта, спокойно занимавшался въ своей гостиной, при

421

первомъ намекѣ о бѣдствіи, стремительно бросилась къ кабинету мужа. Пушкинъ не допустилъ ее къ себѣ въ первое время, боясь неожиданности впечатлѣнія. Онъ уже лежалъ на диванѣ, когда она вошла въ кабинетъ, взялъ ее руки, поднесъ къ губамъ своимъ и молвилъ: «благодарю Бога: я еще живъ и ты возлѣ меня».

Отсюда начинается трогательная драма его кончины, описаніе которой заключено въ письмѣ В. А. Жуковскаго къ отцу поэта, Сергѣю Львовичу. Крѣпость духа, борящаяся въ продолженіе 45 часовъ съ нестерпимыми (физическими страданіями и часто побѣждающая ихъ; мысль, сохраняющая всю свѣжесть въ горькія минуты распаденія органпзма; мягкость сердца и чувства, идущія рядомъ съ изумительной энергіей характера; наконецъ религіозное одушеніе, разрѣшающееся полнымъ внутреннимъ примиреніемъ со всѣми врагами свои и благодарственнымъ возвданіемъ къ монарху, вѣнценосному благодѣтелю своему: — все это дѣлаетъ кончину Пушкина, по-истинѣ, событиемъ, исполненнымъ драматической силы и глубокой нравственной пден. Письмо В. А. Жуковскаго передаетъ ее въ поразительной картинѣ: къ нему и отсылаемъ читателей нашихъ ¹).

Пушкинъ скончался 37 лѣтъ, 8 мѣсяцевъ и трехъ дней. Извѣстіе о смерти его распространилось по всему городу. Люди всѣхъ сословій приходили поклониться гробу того человѣка, который такъ много доставлялъ всѣмъ высокихъ духовныхъ наслажденій въ жизни. Домъ его съ утра до вечера наполненъ былъ народомъ, который видѣлъ въ прахъ этомъ — утрату надеждъ своихъ на будущее. ...

Пушкинъ не оставилъ послѣ себя почти никакого состоянія. Намъ уже извѣстны всѣ щедроты монарха, излившіяся на семейство поэта, тотчасъ по кончинѣ его. На самыя похороны его было отпущено 10 тысячъ руб. ассигн. и Высочайше повелѣно препроводить прахъ его въ Святогорскій Успенскій монастырь, въ 4-хъ верстахъ отъ Михайловскаго (Псковской губерніи, Опочковскаго уѣда), причемъ исполненіе сего повелѣнія возложено было на того человѣка, который открылъ Пушкину первый путь въ жизни опредѣленіемъ его въ лицей — на А. И. Тургенева. При стеченіи многочисленнаго народа отпѣваніе тѣла умершаго происходило въ придворной Конюшенной церкви,

¹) Вмѣстѣ съ описаніемъ В. А. Жуковскимъ, мы прилагаемъ и разсказъ г. Бантышъ-Каменскаго изъ его біографіи Пушкина, который дополняетъ первое многоими подробностями и замѣчательными чертами.

422

1-го февраля. Площадь передъ нею была покрыта толпами, которыя не могли помѣститься въ самой церкви. Тамъ, послѣ разрѣшитель-наго благословенія рельгіи, прахъ Пушкина принялъ послѣднее цѣло-ваніе родныхъ и друзей. В. А. Жуковскій обнялъ бездыханное тѣло его и долго держалъ его безмолнвно на груди своей. Гробъ перенесенъ былъ въ склепъ самой церкви, въ ожиданіи времени отправленіа его въ Святогорскій монастырь, что произошло два дня спустя, 3-го февра-ля. Тамъ возвышается теперь могила, съ надгробнымъ памятникомъ изъ бѣлаго мрамора и надписью: «Александръ Сергѣевичъ Пушкинъ», въ лавровомъ вѣнкѣ. Памятникъ состоитъ изъ обелиска на четве-роугольномъ основаніи, имѣющемъ видъ древнихъ гробницъ. Онъ находится передъ жертвенникомъ на внѣшней сторонѣ старинной церкви монастыря. Площадка, гдѣ покоится Пушкинъ, всего на-всего имѣетъ 25 шаговъ по одному направленію и около 10 по другому. Она кончается обрывомъ и начинаетъ заростать липами и деревьями... мѣсто молчаливо и строго.

«Современникъ» появился и въ 1837 году, но уже изданный друзьями покойнаго и въ пользу семейства прежняго своего основателя. Тутъ впервые ознакомилась публика со многими произведеніями поэта, нѣсколько лѣтъ уже сберегавшимися въ тетрадяхъ его. По-смертный, загробный голосъ Пушкина, длившійся цѣлый годъ въ новомъ Современникѣ, показалъ окончательно всю великость поне-сенной утраты и погибшихъ съ поэтомъ надеждъ. Въ Современникѣ 1837 года напечатаны были, кромѣ небольшихъ стихотвореній и прозаическихъ отрывокъ: Мѣдный Всадникъ, Русалка, Галубъ, Арапъ Петра Великаго, Лѣтопись села Горохина, Египетскія ночи. Будемъ говорить только о произведеніяхъ стихотворной формы. Каждое изъ нихъ, кромѣ своего художническаго значенія, имѣло еще и другой голосъ въ то время. За мощными стихами ихъ, достигшими некру-шимой, будто сквозь огонь проведенной формы, за образами ихъ, доведенными до отчетливости исполненія, перерождавшей ихъ въ совершенно живыя явленія,—слышалось такое обиліе творческой, неистощимой силы, что они казались скорѣе начатками богатой дѣятельности, чѣмъ окончаніемъ ея. Являясь какъ послѣднее слово поэта, какъ предѣлъ, за который онъ уже не перейдетъ,—всѣ эти созданія опровергали собственными качествами характеръ, сообщен-ный имъ неожиданной и преждевременной смертью.

Но будемъ довольны и тѣмъ, что сдѣлано Пушкинымъ.

Какъ дубъ, предназначенный на долгое существованіе, Пушкинъ

423

вначалѣ развивался тихо, раскидывая вѣтви съ каждымъ годомъ
все шире и шире. Въ зачаткахъ его уже можно было видѣть всѣ
признаки медленнаго возрастанія, какое бываетъ удѣломъ мощныхъ
организацій. Эфемерное поэтическое существованіе, скоро выбѣ-
гающее для изумленныхъ глазъ и скоро пропадающее отъ нихъ, —
начинается и кончается нѣсколькими произведеніями одинаковаго
значенія и равнаго достоинства, но Пушкинъ начиналъ тяжело.
Корни его поэзіи постепенно, медленно и глубоко проникали въ глубь
жизни и души человѣческой. Онъ и въ послѣднее время еще далеко
не достигъ предѣла, какой положенъ былъ собственной его природой,
и по оставшимся начаткамъ легко видѣть обширные размѣры,
какіе могъ бы онъ принять впослѣдствіи. ОбозрѣVAЛ'ВАВУВАЮДЖЕВАТЕЛЬНОСТЬ
егоѣ в:ѣнѣ, нeвoльно приходишъ еъ заключенію, что мы и пѣбeмe
только приготовленіе Пушкина къ послѣднему фазису развитія его,
который долженъ былъ и опредѣлить все значеніе его, и довершить
весь его образъ, но повторяемъ слова наши: будемъ довольны и тѣмъ,
что намъ осталось отъ него.

Намъ осталасьѣ впопѣсъ сущность его поэзіи. Общій голосъ уже
прежде насъ опредѣлилъ ея значеніе, назвавъ ее исключительно
художническимъ созерцаніемъ природы и человѣка. Мысль, что
Пушкинъ приступалъ ко всѣмъ явленіямъ физическаго и нравствен-
наго міра, какъ къ предметамъ искусства, сдѣлалась у насъ общимъ
мѣстомъ. Будущимъ критикамъ предстоитъ однакожъ трудъѣ впопѣ
опредѣлить способъ, какимъ выражалось это направленіе, потому
что способъ выраженія въ художникѣ и есть мѣрило настоящаго
его достоинства. Во многихъ изъ нашихъ поэтовъ, предшествен-
никовъ Пушкина, видимъ мы первобытную поэтическую силу еще
въ грубомъ своемъ величіи, которая иногда смягчается сердечнымъ
чувствомъ, иногда особенною настроенностью души, иногда, какъ
у Батюшкова, сочувствіемъ къ древнимъ образцамъ, но весьма рѣдко
самимъ чувствомъ изящнаго, пониманіемъ красоты формы, требо-
ваніями умѣренности и эстетической постройки въ созданіи. Энер-
гія, составляющая отличительную черту всего Русскаго искусства,
выступаетъ и послѣ Пушкина съ особенной ясностію, господствуя
надъ всѣми другими условіями творчества. Изъ соединенія внутрен-
ней силы съ изяществомъ плановъ и всѣхъ очертаній родились
поэтическія созданія его. Самый стихъ его, который, по общему,
незаготовленному напередъ согласію, называется генерическимъ
именемъ «Пушкинского стиха», выходить изъ того же сочетанія

424

красоты и мощи: отсюда и право Пушкина на имя народнаго поэта, которое подтвердил онъ и еще другими качествами своими: ясностію всѣхъ своихъ представленій, прямымъ, бодрымъ взглядомъ на предметы и на жизнь. Многосторонность его поэзіи еще болѣе укрѣпляетъ за нимъ почетное названіе, присужденное ему общимъ голосомъ. Онъ не вращался въ ограниченной сферѣ, которая бы за- вистливо держала его на одного рода представленіяхъ и тѣмъ самымъ умалила призваніе: національная способность пониманія чужихъ идей и образовъ и усвоенія ихъ не имѣла бы въ немъ тогда своего представителя! Крупная черта, отличающая Пушкина отъ предшественниковъ, есть его близость къ действительной жизни, которая такъ превосходно соотвѣтствуетъ практическому смыслу, лежащему въ основѣ Русскаго характера. Никогда не забывалъ онъ художнической идеализаціи, безъ которой нѣтъ изящныхъ прозве- деній, по онъ не имѣлъ понятія о той низшей идеализаціи, которая одной данной краской расписываетъ всѣ предметы. Матеріалы для біографіи Пушкина, представляемые теперь публикѣ, передаютъ только въ слабомъ очеркѣ внутренною и внѣшнюю жизнь поэта. На- стоящая, полная жизнь его заключается въ самыхъ его произве- деніяхъ, порожденныхъ, такъ сказать, ходомъ ея. Въ нихъ читатель можетъ изучать и душу поэта, и обстоятельства его существованія, переходя отъ одного художническаго образа къ другому: такъ писалъ Пушкинъ свою біографію. По распредѣленію статей, принятому на- стоящимъ собраніемъ его сочиненій, читатель можетъ имѣть насла- жденіе прослѣдить этотъ поэтическій разсказъ о самомъ себѣ, на- чиная съ первыхъ подражаній поэта нашегоъ эротическимъ писате- лямъ Франціи, до тѣхъ поръ, пока послѣ ряда могущественныхъ созданій, онъ могъ воскликнуть въ справедливой гордости:

> Я памятникъ воздвигъ себѣ нерукотворный:
> Къ нему не заростетъ народная тропа.

П. Анненковъ.

ПРИЛОЖЕНІЕ НІ.

СКАЗКИ АРИНЫ РОДИОНОВНЫ,

ЗАНИСАНИПЫЯ НУШКИНЫМЬ.

I.

Сказка, послужившая основой для сказки Пушкина о Царю
Салпань.

Нѣкоторый царь задумалъ жениться, но не нашелъ по своему нраву никого; подслушалъ онъ однажды разговоръ трехъ сестеръ. Старшал хвалилась, что государство однимъ зерномъ накормить; вторая, что однимъ кускомъ сукна одѣнетъ; третья, что съ перваго года родить 33 сына. Царь женился на меньшой, и съ первой ночи она понесла. Царь уѣхалъ воевать. Мачиха его, завидуя своей невѣсткѣ, рѣшилась ее погубить. Послѣ 9-ти мѣсяцев царица благополучно разрѣшилась 33 мальчикам, а 34-й уродился чудомъ: ножки по кольѣни серебряны, ручки по локотки золотыя, во лбу звѣзда, въ затылкѣ мѣсяцъ. Послали извѣстить о томъ царя; мачиха задержала гонца на дорогѣ, напоила его пылнымъ, подмѣнила письмо, въ коемъ написала, что царица разрѣшилась не мытью, не лягушкой, невѣдомой звѣрюшкой. Царь опечалился, но съ тѣмъ же гонцомъ повелѣлъ дождаться пріѣзда его для разрѣшенія. Мачиха опять подмѣнила приказъ и написала повелѣніе, чтобъ заготовить двѣ бочки: одну для 33 царевичей, а другую для царицы съ чудеснымъ сыномъ, и бросить ихъ въ море. Такъ и сдѣлано. Долго плавали царица съ царевичемъ въ засмоленной бочкѣ; наконецъ море выкинуло ихъ на землю. Сынъ замѣтилъ это: «матушка ты моя, благослови ты меня на то, чтобъ разсыпалься обручи и вышли бы мы на свѣтъ». — «Господь благослови тебя, дитятко.» Обручи лопнули ¹), они вышли на островъ, сынъ избралъ мѣсто и, съ благословенія матери, выстроилъ городъ и сталъ въ ономъ жить, да пожить. Ёдетъ

1) Царевичъ понатужился, что называется, въ бочкѣ. Изд.

430

минома корабль: царевичъ остановилъ корабельщиковъ, осмотрѣлъ ихъ пропускъ и узнавъ, что йдутъ они къ Султану Султановичу, турецкому государю, обратился въ муху и полетѣлъ вслѣдъ за ними ¹). Мачиха хочетъ его поймать, онъ никакъ не дается. Гости корабельщики разсказываютъ царю о новомъ государствѣ и о чудномъ отрокѣ: ноги серебряныя и проч. «Ахъ! говорить царь, поѣду посмотрѣть это чудо». — Что за чудо, говоритъ мачиха, вотъ что чудо: у моря Лукоморья стоить дубъ, и на томъ дубу золотыя цѣпи и по тѣмъ цѣплямъ ходить котѣ, вверхъ идетъ — сказки сказываетъ, внизъ идетъ — пьесни поетъ». Царевичъ прилетѣлъ домой и, съ благословенья материн, перенесъ передъ дворецъ чудный дубъ.

Новый корабль. Тоже опять. Тотъ же разговоръ у Султана ²) — царь опять хочетъ йхать. «Что это за чудо, говорить опять мачиха, вотъ что чудо: за моремъ стоитъ гора, и на горѣ два борова, боровы грызутся, а межъ ими сыплется золото да серебро и проч.» Третій корабль и проч. также. «Что за чудо, а вотъ чудо: изъ моря выходить 30 отровокъ точь въ точь ровны и голосомъ, и волосомъ, и лицемъ, и ростомъ, и выходятъ они изъ моря только на единъ часъ» ³).

Тужитъ Царевна объ остальныхъ своихъ дѣтяхъ. Царевичъ, съ ея благословенія, берется ихъ отыскивать. «Нацѣди ты, матушка, своего молока, ты замѣси 30 лепешечекъ.» Онъ идетъ къ морю, море сколыхалося и вышли 30 юношей и съ ними старикъ, а царевичъ спрятался и оставилъ одну лепешечку. Одинъ изъ нихъ сѣлъ ее: «ахъ, братцы, говоритъ онъ, до сихъ поръ не знали мы материнскаго молока, а теперь узнали». — Старикъ погналъ ихъ въ море. На другой день вышли они опять, и всѣ сѣли по лепешечкамъ и познали брата своего. На третій день вышли безъ старика — и царевичъ привелъ всѣхъ братьевъ своихъ къ своей матери. 4-й корабль —же самое. Мачихъ уже болѣе дѣлать нечего. — Царь Султанъ йдетъ на островъ, узнаетъ свою жену и дѣтей — и возвращается домой, а мачиха умираетъ.

1) Царевичъ прилетаетъ въ видѣ мухи въ родительскій домъ. Изд.

2) Новые гости видѣли чудный дубъ у волшебнаго царевича, но мачиха опять останавливаетъ царя отъ поѣздки. Изд.

3) Царевичъ, невидимо присутствовавшій во все время разсказовъ у царя, кладِваетъ матушку о чудныхъ отрокахъ. Изд.

431

II.

Сказка, послужившая основой для сказки В. А. Жуковскаго о Царнь
Берендеь.

Нѣкоторый царь йхалъ на войну; онъ оставилъ жену свою бере-
менную. Ёдучи зпмой, дорогою захотѣлось ему пить: видитъ онъ
прорубь и въ прорубѣ плаваетъ золотой ковшикъ, но только онъ
хотѣлъ испить воды, кто-то его хвать за бороду и не выпускаетъ.
Царь взмолился—нѣтъ: «подари мнѣ, чего ты не знаешь!» Задумался
бѣдный царь: «какъ, чего я не знаю, я все знаю—ну, такъ и быть,
дарю». Пріѣзжаетъ домой, къ нему выносятъ молодаго Ивана-царе-
вича, безъ него родившагося. Царь догадался, что его-то онъ и пода-
рилъ, и весьма опечалился. Иванъ-царевичъ выросъ. Прогуливаясь
однажды верхомъ, встрѣтилъ онъ старичка, который сталъ ему
пенять за то, что онъ еще не явился—и что срокъ его прошелъ.
Иванъ-царевичъ удивляется и получаетъ объясненіе отъ отца своего.
Три раза является ему старикъ и научаетъ куда и идти. Иванъ-царе-
вичъ приходитъ къ морю, гдѣ 30 утокъ положатся, а одна по-одаль.
Онъ беретъ ея платье ¹). Всѣ одѣваются, остается одна... Царевичъ
выходить ²). — Другъ съ другомъ обручаются. Она научаетъ его,
какъ умягчить гнѣвъ сердитаго старица—отца ея. Сходятъ они въ
подземельное царство. Старикъ, сидя на крыльѣ, взбѣсился, звигда
царевича. Сей, по совѣту Марьи-царевны, становится на колѣни,
шапку возноситъ на мечѣ выше головы и такимъ образомъ прибл-
жается ³). Царь посылаетъ его въ особую комнату и повелѣваетъ
ему готовиться отвѣчать на его загадки: повелѣваетъ построить
церковь въ одну ночь. Царевна, обратаясь въ муху, является къ нему:
«не печалься, Иванъ-царевичъ, спи, а завтра возьми молоточекъ, хо-
ди около церкви, гдѣ лишьнее — отрѣжь, гдѣ неровно — приколоти.»
Царевичъ думалъ, думалъ и наконецъ сказалъ: «а ну же его! Повѣ-
ситъ, такъ повѣситъ, голова мнѣ не дорога.» Царевичъ былъ без-
унычная головушка, легкъ и заснулъ. По утру церковь готова. «Ну,
сказалъ царь послѣ обѣдни, я хитеръ, а ты хитрѣе меня. Отдамъ
за тебя старшую дочь, но сперва узнай ее между 30-ю прочими».

¹) Утки были царевны подземныя и купались, принявъ видъ утокъ и оставая
платья на берегу. Изд.

2) Изъ засады. Изд.

3) Подземный царь рубитъ имѣсто головы шапку Ивана-паревича, и уже на-
чинаетъ смягчаться отъ этой хитрости. Изд.

432

Задумался царевчъ: «ну же его! Повѣсить такъ повѣсить!» Но ца-
ревна его надоумила: «Это немудрено, сказала царевна-муха. Мы завтра
будемъ всѣ съ одинаковымъ лицемъ, съ одинаковымъ уборомъ, на ко-
торую сядетъ муха, та и старшая». На утро приходилъ онъ къ царю,
видить всѣхъ царевенъ, у одной муха садится на щеку, она гонитъ ее
платкомъ. «Вотъ старшая!» — «Правда Иванъ-царевчъ, но всѣ эти
хитрости не твои, а послѣ завтра 3-я загадка.» — «Ну, Иванъ-царе-
вичъ, сказала Марья-царевна, тутъ ужъ тебя не помогу; дѣло въ
томъ, чтобъ ты шпилъ сапоги, пока у него въ рукахъ соломенка
будетъ горѣть: убѣжимъ.» Царь посылаетъ за ними въ погоню.
«Послушай-ка, Иванъ-царевчъ, сказала Марья-царевна, не гонятся
ли за нами?» Тотъ прилегъ къ землѣ: «нѣтъ». Марья-царевна по-
слушала: «близко», и тотчасъ обратила Ивана-царевича въ рожь, а
себя въ ишеницу. Погоня наскакала. Не видя дороги, и не видя ни
одного пзматаго колоса, они воротились. Новая погоня. Марья-ца-
ревна превращаетъ Ивана-царевича въ церковь, а себя въ священ-
ника, и церковь такъ ветха, что мохомъ обросла и священникъ такъ
старъ, что еле дышетъ. Погоня возвращается. Царь йдетъ самъ. Но
Марья-царевна разливаетъ между имъ и собою рѣку п царь воз-
вращается со стыломъ. Иванъ-царевичъ и Марья царевна вступа-
ютъ въ свое государство. «Забудешь ты меня, Иванъ-царевичъ, не
цѣлуй ребенка, когда прийдешь къ отцу и къ матери, а то забу-
дешь меня.» Иванъ-царевичъ прийдзываетъ къ отцу и къ матери, въ
восторгѣ цѣлуетъ ребенка п забываетъ Марью-царевну. Между
тѣмъ предлагаютъ ему невѣсту, онъ съ нею обручается.—Марья-ца-
ревна проситъ у старушки, съ которой жаветъ, идти посмотрѣть
на царскую свадьбу. Приходить въ царскія кухни, съ трудомъ вы-
прашиваетъ позволеніе испечь пирогъ. Ппрогрѣ подаютъ на царскій
столъ, разрѣзываютъ: оттуда вылетаютъ голубь съ голубкою, пго-
лубка ходить за «голубемъ и зоветь: «голубокъ ты мой, не забудь ты
меня, какъ забылъ Иванъ-царевичъ свою Марью-царевну» и проч.

Ш.

Сказка, послужившая основой для сказки о Купитѣ Остолошѣ.

Купецъ поѣхалъ искать работника. На вѣрѣ ему Балда. Со-
глашается Балда идти ему въ работники, платы требуетъ только
три щелчка въ лобъ купцу. Купецъ радехонекъ, купчуха говорить:
«Каковъ щелкъ будетъ». Влада дюжъ и работящъ,— но срокъ ужъ

433

близокъ, и купецъ начинаетъ безпокоиться. Жена совѣтуетъ отослать Балду въ лѣсъ къ медвѣдю, будто бы за коровой. Балда идетъ и приводитъ медвѣдя въ хлѣвъ. Купецъ посылаетъ Балду съ чертей оброкъ сбирать. Балда беретъ пеньку, смолу да дубину, садится у рѣки, ударилъ дубиною въ воду и въ водѣ охнуло: «кого я тамъ зашибъ? стараго иль малаго?»—и вылѣзъ старый: что тебѣ надо?— «Оброкъ сбираю.»—А вотъ внука я къ тебѣ пришло съ переговорами.—Сидитъ Балда, да веревки плететъ, да смолитъ.—Бѣсенокъ выскочилъ.—Что ты Балда?—«Да вотъ сбираюсь море морщить, да васъ чертей корчить.» Бѣсенокъ перепугался ¹). «Тотъ заплатить купцу оброкъ, кто вотъ эту лошадь обнесетъ три раза вокругъ моря.» Бѣсенокъ не могъ. Балда сѣлъ верхомъ и объѣхалъ. «Ахъ, дѣдушка! онъ не только что въ охапку, а то между ногъ обнесъ лошадь вокругъ.» Новая выдумка. Кто прежде обѣжитъ около моря? «Куда тебѣ со мной, бѣсенокъ? Да мой меньшой братъ обгонитъ тебя, не только что я.»—А гдѣ твой меньшой братъ?—У Балды были въ мѣшкѣ два зайца, онъ одного пустилъ. Бѣсенокъ, запыхавшись, обѣжалъ, а Балда гладитъ ужъ другаго, приговаривая: «усталъ ты, бѣдненькой братецъ, три раза обѣжалъ около моря.» Бѣсенокъ въ отчаяніи. Третій способъ. Дѣдъ даетъ ему трость, кто выше броситъ? Балда ждетъ облака, чтобъ зашвырнуть ее туда и проч. Принимаетъ оброкъ въ бездонную шапку. Купецъ видя Балду, бѣжитъ и проч.

¹) Начинаются переговоры. Изд.

ПРИЛОЖЕНІЕ III.

ФРАНЦУЗЕСКІЯ ПИСЬМА ПУШКИНА,

Е ПО ПОВОДУ БОРНСА ГОДУНОВА.

I.

Voici ma tragédie puisque vous le voulez absolument, mais avant
que de la lire, j'éxige que vous parcouriez le dernier tome de Ka-
ramzine. Elle est remplie de bonnes plaisanteries et d'allusions fines
à l'histoire de ce temps là'. Il faut les comprendre, sine qua non.

A l'exemple de Shaksp. je me suis borné à développer une époque
et des personnages historiques sans rechercher les effets théatrals; le
pathétique romanesque etc.... Le style en est mélangé. Il est trivial
et bas là où j'ai été obligé de faire intervenir des personnages vul-
gaires et grossiers. Quant aux grosses indécences—n'y faites pas at-
tention: cela a été écrit au courant de la plume et disparaitra à la
première copie. Une tragédie sans amour souriait à mon imagination.
Mais outre que l'amour entrait beaucoup dans le caractère roma-
nesque et passioné de mon aventurier, j'ai rendu Дмитriй amoureux
de Marina pour mieux faire ressortir l'étrange caractère de cette
dernière. Il n'est encore qu'esquissé dans Karamzine, mais certes c'était
une drôle de jolie femme. Elle n'a eu qu'une passion et ce fut l'ambit-
tion, mais à un degré d'énergie, de rage qu'on a peine à se figurer. Après-
avoir goûté de la royauté, voyez la, ivre d'une chimère, se prostituer
d'aventurier en aventurier, partager tantôt le lit dégoutant d'un juif,
tantôt la tente d'un cosaque, toujours prête à se livrer à quiconque
peut lui présenter la faible espérance d'un trône qui n'existait plus.
Voyez la braver la guerre, la misère, la honte; en même temps traiter
avec le roi de Pologne de couronne à couronne et finir misérable-
ment l'existence la plus orageuse et la plus extraordinaire. Je n'ai
qu'une scène pour elle, mais j'y reviendrai, si Dieu me prête vie. Elle
me trouble comme une passion.....

435

Гаврила Пушкинъ est un de mes ancêtres; je l'ai peint tel que je l'ai trouvé dans l'histoire et dans les papiers de ma famille. Il a eu de grands talents. Homme de guerre, homme de cour.... c'est lui et Плещеевъ qui ont assuré le succès du Самозванецъ par une audace inouie. Après, je le retrouve à Moscou—l'un des 7 chefs qui la defendaient en 1612, puis en 1616 dans la Дума siégeant à coté de Козьма Minine, puis Voévode à Нижнй, puis ambassadeur... il a été tout... il fit brûler une ville, comme le prouve une грамота, que j'ai trouvé à Поротлое Городище.

Je compte revenir aussi sur Шуйскій. Il montre dans l'histoire un ingulier mélange d'audace, de souplesse et de force de caractère Valet de Godounoff, il est un des premiers Boyards à passer du côté de Димитрий. Il est le premier qui conspire et c'est lui-même, notez cela, qui se charge de retirer les marrons du feu, c'est lui-même qui vocifère, qui accuse, qui de Chef devient enfant perdu. Il est prêt à perdre la tête: Димитрий lui fait grace déjà sur l'échafaud. Il l'exile et il le rappelle à sa cour, il le comble de biens et d'honneurs. Que fait Шуйскій qui avait frisé de si près la hache? II n'a rien de plus pressé que de conspirer de nouveau, de réussir, de se faire élire Tsar, de tomber et de garder dans sa chûte plus de dignité et de force d'âme qu'il n'en eut pendant toute sa vie.

Грибоѣдовъ a critiqué le personage de Job....

En éirivant Годуновъ, j'ai refléchi sur la tragédie et si je me mêlai de faire une préface, je ferai du scandale. C'est, peut-être, le genre plus méconnu. On a tâché d'en baser les loix sur la vraisemblance et c'est justement elle qu'exclut la nature du drame. Sans parler déjà du tems, des lieux, etc—quel diable de vraisemblance y a-t-il dans une salle coupée en deux, dont l'une est occupée par 2,000 personnes sensées n'être pas vues par celles qui sont sur les planches?... 2) *La langue*. Par ex. le Philoctète de La Harpe dit en bon français après avoir entendu une tirade de Pyrrhus: «Hélas! J'entends les doux sons de la langue grecque!» Tout cela n'est-il pas d'une invraisemblance de convention. Les vraies génies de la tragédie ne se sont jamais soucié d'une autre vraisemblance que celle des caractères et des situations. Voyez comme Corneille a bravement mené le Cid. Ha, vous voulez la règle des 24 heures! Soit. Et là dessus il vous entasse des événements pour 4 mois. Rien de plus ridicule que les petits changements des règles reçues. Alfieri est profondément frappé du ridicule de *l'autre partie*. Il le supprime et là dessus allonge le monologue. Quelle puérilité!

МАТЕР. ДЛЯ БЮГР. ПУШКИНА.

28

456

Ma lettre est bien plus longue que je ne l'avais voulu faire. Gardez-la, je vous prie, car j'en aurai besoin, si le diable me tente de faire une préface.

1829. 30. j....

A. P.

II.

La vraisemblance des situations et la verité du dialogue—voila la véritable règle de la tragédie. Je n'ai pas lu Calderon, ni Véga, mais quel homme que ce Shakspeare! Je n'en reviens pas. Comme Byron le tragique est mesquin devant lui! Ce Byron qui n'a jamais conçu qu'un seul caractère—and c'est le sien (les femmes n'ont pas de caractère, elles ont des passions dans leur jeunesse et voilà pourquoi il est si facile de les peindre), ce Byron donc a partagé entre ses personnages tel et tel trait de son caractère: son orgueil à l'un, sa haine à l'autre, sa mélancolie au troisième, etc—and c'est ainsi que d'un caractère plein, sombre et énergique il a fait plusieurs caractères insignifiants—ce n'est pas là de la tragédie!

On a encore une manie. Quand on a conçu un caractère, tout ce qu'on lui fait dire, même les choses les plus étrangères en porte essentielement l'empreinte, comme les pédants et les marins dans les vieux romans de Fielding. Un conspirateur dit: «donnez moi à boire» en conspirateur et n'est que ridicule. Voyez le Haineux de Byron (ha pagato). Cette monotonie, cette affectation de laconisme, de rage continuelle, est-ce la nature? De là cette gène et cette timidité de dialogue. Et là dessus lisez Shak. II ne craint jamais de compromettre son personnage; il le fait parler avec tout l'abandon de la vie, car il est sûr, en tems et lieu, de lui faire trouver le langage de son caractère.

Vous me demanderez: *vorte tragédie est-elle une tragédie de caractère ou de costume?* J'ai choisi le genre le plus aisé, mais j'ai také de les unir tout deux. J'écris et je pense. La plupart des scènes ne demandent que *du* raisonement; quand j'arrive à une scène qui demande de l'inspiration, j'attends ou je passe par dessus. Cette manière de travailler m'est tout-à-fait nouvelle. Je sens que mon âme s'est tout-à-fait développée—je puis créer....

ПРИЛОЖЕНІЕ IV.

ПОСЛѣДНІЯ МИНУТЫ ПУШКИНА,

ОНИСАННЫЯ В. А. ЖУКОВСКИ МЪ, ВЪ 1837 Г.

Россія потеряла Пушкина въ ту минуту, когда геній его, созрѣв-
шій въ опытахъ жизни, размышленіемъ и наукою, готовился дѣй-
ствовать полною силою — потеря невозвратная и ничѣмъ не возна-
градимая. Что бы онъ написалъ, если бъ судьба, такъ незапно не
сорвала его со славной, едва начатой пмѣ дороги? Въ бумагахъ,
послѣ него оставшихся, найдено много начатаго, весьма мало кон-
ченнаго; съ благоговѣйною любовію къ его памяти, мы сохранимъ
се, что можно будетъ сохранить изъ сихъ драгоцѣнныхъ остатковъ;
и они въ свое время будутъ изданы въ свѣтъ. Здѣсь сообщаются
читателямъ извѣстія о послѣднихъ минутахъ его жизни. Они опи-
саны просто и подробно въ письмѣ къ несчастному отцу его.

Письмо къ С. Л. Пушкину.

15 февраля 1837.

Я не имѣлъ духу писать къ тебѣ, мой бѣдный Сергѣй Львовичъ.
Что могъ я тебѣ сказать, угнетенный нашимъ общимъ несчастіемъ,
которое упало на насъ, какъ обвалъ, и всѣхъ раздавило? Нашего
Пушкина нѣтъ! Это къ несчастію вѣрно; но все еще кажется невѣ-
Роятнымъ. Мысль, что его нѣтъ, еще не можетъ войти въ порядокъ
обыкновенныхъ, ясныхъ, ежедневныхъ мыслей; еще по привычкѣ
продолжаешь искать его; еще такъ естественно ожидать съ нимъ
стрѣчи въ нѣкоторые условные часы; еще посреди нашихъ разго-
воровъ какъ будто отзывается его голосъ, какъ будто раздается
его живой, ребячески-веселый смѣхъ, и тамъ, гдѣ онъ бывалъ еже-
дневно, ничто не перемѣнилось, нѣтъ и признаковъ бѣдственной утраты,
все въ обыкновенномъ порядке, все на своемъ мѣстѣ, а онъ про-
палъ, и навсегда—непостижимо! Въ одну минуту погибла сильная,
крѣпкая жизнь, полная генія, свѣтлая надеждами. Не говорю о тебѣ,

*

438

бѣдный и дряхлый отецъ; не говорю о насъ, горюющихъ его друзьяхъ.
Россія лишилась своего любимаго, національнаго поэта. Онъ про-
палъ для нея въ ту минуту, когда его созрѣваніе совершалось; про-
палъ, достигнувъ до той поворотной черты, на которой душа наша, про-
щаясь съ кипучею, иногда безпорядочною, силою молодости, трево-
жимой геніемъ, предается болѣе спокойной, болѣе образовательной
силѣ зрѣлаго мужества, столь же свѣжей, какъ и первая, можетъ
быть, не столь порывистой, но болѣе творческой. У кого нзъ Русскихъ
съ его смертію не оторвалось что-то родное отъ сердца? Слава
нынѣшняго царствованія утратила въ немъ своего поэта, который
принадлежалъ бы ему, какъ Державинъ славѣ Екатеринина, а Ка-
рамзинъ славѣ Александрова.

Первыя минуты ужаснаго горя для тебя прошли; теперь ты
можешь меня слушать и плакать. Я опишу тебя все, что было
въ послѣднія минуты твоего сына, что я видѣлъ самъ, что мнѣ
разсказали другіе очевидцы. Въ середу, 27 числа января, въ 10
часовъ вечера пріѣхалъ я къ князю Вяземскому. Мнѣ сказываютъ,
что и онъ и княгиня у Пушкиныхъ, а Валуевъ, къ которому я
зашелъ, встрѣчаетъ меня словами: получили ли вы записку княгини?
За вами давно послали; побѣжайте къ Пушкину: онъ умираетъ.
Оглушенный этимъ извѣстіемъ, я побѣжалъ съ лѣстницы. Пріѣзжаю
къ Пушкину. Въ его прихожей, передъ дверями его кабинета, нахожу
докторовъ Арендта и Спасскаго; князя Вяземскаго, князя Мещерскаго.
На вопросъ: каковъ онъ? Арендтъ отвѣчалъ мнѣ: очень плохъ; умретъ
непремѣнно. Вотъ что разсказали мнѣ о случившемся: въ шесть часовъ
послѣ обѣда Пушкинъ привезенъ былъ въ этомъ отчаянномъ положе-
ніи домой подполковникомъ Данзасомъ, его лицейскимъ товарищемъ.
Камердинеръ принялъ его изъ кареты на руки и понесъ на лѣстницу.
Грустно тебя нести меня? спросилъ у него Пушкинъ. Его внесли
въ кабинетъ; онъ самъ велѣлъ подать себѣ чистое бѣлье; раздѣлся,
и легъ на диванъ. Въ то время, когда его укладывали, жена, нп о
чемъ не знавшая, хотѣла войти; но онъ громкимъ голосомъ закричалъ:
*n'entrez pas: il y a du monde chez moi.* Онъ боялся ее испугать. Жена
вошла уже тогда, когда онъ лежалъ совсѣмъ раздѣтый. Послали за
докторами, Арендта не нашли; пріѣхали Шольцъ и Задлеръ. Пушкинъ
велѣлъ всѣмъ выйти (въ это время у него были Данзасъ и Плетневъ).
Плохо со мною, сказалъ онъ, подавая руку Шольцу. Его осмотрѣли,
и Задлеръ уѣхалъ за нужными инструментами. Оставшись съ Шоль-
цемъ, Пушкинъ спросилъ; Что вы думаете о моемъ положеніи,

439

скажите откровенно? — Не могу отъ васъ скрыть, вы въ опасности. — Скажите лучше, умираю. — Считаю долгомъ не скрывать и того. Но услышимъ мнѣніе Арендта и Саломона, за которыми послано. — Je vous retercie, vous avez agi en honnête hôteme envers moi, сказалъ Пушкинъ, замолчалъ потеръ рукою лобъ, потомъ прибавилъ: il faut que j'arrange ma maison. — Не желаете ли видѣть кого изъ вашихъ ближнихъ? спросилъ Шольцъ. — Прощайте, друзья: сказалъ Пушкинъ, обративъ глаза на свою библиотеку. Съ кѣмъ онъ прощался въ эту минуту, съ живыми ли друзьями, или мертвыми, не знаю. Онъ, немного погодя, спросилъ: Развѣ вы думаете, что я часу не проживу? — О нѣтъ! но я полагалъ, что вамъ будетъ пріятно увидѣть кого нибудь изъ вашихъ. Господинъ Плетневъ здѣсь. — Да, но я желалъ бы и Жуковскаго. Дайте мнѣ воды; тошнить. — Шольцъ тронулъ пульсъ, нашелъ, что рука была холодна, пульсъ слабъ и скорѣ; онъ вышелъ за питьемъ, и послали за мною. Меня въ это время не было дома; и не знаю, какъ это случилось, но ко мнѣ не приходилъ никто. Между тѣмъ пріѣхали Задлеръ и Саломонъ. Шольцъ оставилъ больнаго, который добродушно пожалъ ему руку, но не сказалъ ни слова. Скоро потомъ явился Арендтъ. Онъ съ перваго взгляда увѣрился, что не было никакой надежды. Начали прикладывать холодныя со льдомъ примочки на животъ и давать прохладительное питье; это произвело желанное дѣйствіе: больной поуспокоился. Передъ отѣздомъ Арендта, онъ сказалъ ему: попросите Государя, чтобъ Онъ меня простиль. Арендтъ уѣхалъ, поручивъ его Спасскому, домовому его доктору, который во всю ту ночь не отходилъ отъ его постели. Плохо мнѣ, сказалъ Пушкинъ, когда подошелъ къ нему Спасскій. Спасскій старался его успокоить, но Пушкинъ махнулъ отрицательно. Съ этой минуты онъ какъ будто пересталъ заботиться о себѣ и всѣ его мысли обратились на жену. Не давайте излишнихъ надеждъ женъ, говорилъ онъ Спасскому, не скрывайте отъ нея, въ чемъ дѣло; она не притворщица; вы ее хорошо знаете. Впрочемъ дѣлайте со мною, что хотите, я на все согласенъ и на все готовъ. Въ это время уже собрались: князь Вяземскій, княгиня, Тургеневъ, графъ Віельгорскій и я. Княгиня была съ женою, которой состояніе было невыразимо; какъ привидѣніе иногда прокрадывалась она въ ту горницу, гдѣ лежалъ ея умирающій мужъ; онъ не могъ ее видѣть (онъ лежалъ на диванѣ лицемъ отъ оконъ и двери); но всякій разъ, когда она входила, или только останавливалась у дверей, онъ чувствовалъ ея присутствіе. Жена здѣсь? говорилъ

440

онъ. Отведите ее. Онъ боялся допускать ее къ себѣ, ибо не хотѣлъ, чтобы она могла замѣтить его страданія, кои съ удивительнымъ мужествомъ пересиливалъ. Что дѣлаетъ жена? спросилъ онъ однажды у Спасскаго. Она бѣдная безвинно терпитъ! бо свѣтъ ее запѣдятъ. Вообще съ начала до конца своихъ страданій (кромѣ двухъ или трехъ часовъ первой ночи, въ которые они превзошли всякую мѣру человѣческаго терпѣнія), онъ былъ удивительно твердъ. Я былъ въ тридцати сраженіяхъ, говорилъ докторъ Арендтъ, я видѣлъ много умирающихъ, но мало видѣлъ подобнаго. И особенно замѣчательно то, что въ эти послѣдніе часы жизни онъ какъ будто сдѣлался иной; буря, которая за нѣсколько часовъ волновала его душу неодолимою страстію, исчезла, не оставивъ на ней и слѣда; ни слова, ниже воспоминанія о случившимся. Но вотъ черта чрезвыйчано трогательная. Наканунѣ получилъ онъ пригласительный билетъ на погребеніе Гречева сына. Онъ вспомнилъ объ этомъ посреди своего страданія. Если увидите Греча, сказалъ онъ Спасскому, поклонитесь ему и скажите, что я принимаю душевное участіе въ его потерпѣ. У него спросили: желаетъ ли исповѣдаться и причаститься. Онъ согласился охотно и положено было призвать священника утромъ. Въ полночь докторъ Арендтъ возвратился. То, что отъ него услышалъ умирающій, обрадовало, успокоило и укрепѣило его душу. Исполняя желаніе, уже угаданное, въ которомъ выражалась трогательная заботливость о его судьбѣ и за гробомъ, онъ исповѣдался и причастился Святыхъ Тайнъ. До пяти часовъ утра въ его положеніи не произошло никакой перемѣны. Но около пяти часовъ боль въ животѣ сдѣлалась нестерпимою и сила ея одолѣла силу души; онъ началъ стонать, послали опять за Арендтомъ. По пріѣздѣ его, нашли нужнымъ поставить промывательное; но оно не помогло и только-что усилило страданія, которые наконецъ дошли до крайней степени и продолжались до семи часовъ утра. Что было бы съ бѣдною женою, если бы она въ теченіе этихъ двухъ вѣковыхъ часовъ могла слышать его стоны? Я увѣренъ, что ея разсудокъ не вынесъ бы этой душевной пытки. Но вотъ что случилось: она, въ совершенномъ изнуреніи, лежала въ гостиной, у самыхъ дверей, кои однѣ отдѣляли ее отъ постели мужа. При первомъ страшномъ крикѣ его, княгиня Вяземская, бывшая въ той же горницѣ, бросилась къ ней, опасаясь, чтобы съ нею чего не сдѣлалось. Но она лежала неподвижно (хотя за минуту говорила); тяжелый летаргическій сонъ овладѣлъ ею, и этотъ сонъ, какъ будто нарочно посланный свыше, миновался въ ту самую минуту,

["441", "когда раздалось послѣднее стенаніе за дверями. Но въ эти минуты\nжесточайшаго испытанія, по словамъ Спасскаго и Арендта, во всей\nсилѣ оказалась твердость души умирающаго: готовый вскрикнуть,\nонъ только стоналъ, боясь, какъ онъ говорилъ самъ, чтобы жена\nне услышала, чтобъ ее не испугать. Къ семи часамъ боль утихла.\nНадобно замѣтить, что во все это время и до самаго конца мысли\nего были свѣтлы и память свѣжа. Еще до начала сильной боли онъ\nподозвалъ къ себѣ Спасскаго, велѣлъ подать какую-то бумагу, его\nрукою написанную, и застав&PAG160;ВВg160;ВВg160;ВВg160;ВВg16

442

это было пріятно страждущему; и онъ началъ безпрекословно
исполнять предписанія докторовъ, которые прежде всѣ отвергалъ
упрямо, будучи испуганъ своими муками и жадно желая смерти для
ихъ прекращенія. Но тутъ онъ сдѣлался послушенъ, какъ ребенокъ;
самъ накладывалъ компрессы на животъ и помогалъ тѣмъ, кои
около него суетились. Словомъ, ему повидимому стало гораздо лучше.
Такъ нашелъ его докторъ Даль, пришедшій къ нему въ два часа
«Худо мнѣ, братѣ», сказалъ Пушкинъ съ улыбкою Далю. Но Даль,
дѣйствительно имѣвшій болѣе другихъ надежды, отвѣчалъ ему: «мы
всѣ надѣемся, не отчаявайся и ты». — Нѣтъ! возразилъ онъ, мнѣ
здѣсь не житье; я умру; да видно такъ и надо. Въ это время пульсъ
его былъ полнѣе и тверже; началъ показываться небольшой общій
жаръ. Поставили піявки; пульсъ сталъ ровнѣе, рѣже и гораздо легче.
Я ухватился, говоритъ Даль, какъ утопленникъ за соломинку, роб-
кимъ голосомъ провозгласилъ надежду и обманулъ-было и себя
п другихъ. Пушкинъ, замѣтивъ, что Даль былъ пободрѣе, взялъ его
за руку и спросилъ: Никою тутъ нѣтъ? — «Никого.» — Даль, скажи
мнѣ правду, скоро ли я умру. — «Мы за тебя надѣемся, Пушкинъ,
право надѣемся». — Ну, спасибо! отвѣчалъ онъ. Но, повидимому,
только однажды и обольстился онъ утѣшеніемъ надежды; ни прежде,
ни послѣ этой минуты онъ ей не вѣрилъ. Почти всю ночь (на 29-е
число; эту ночь всю Даль просидѣлъ у его постели, а я, Вяземскій
и Віельгорскій въ ближней горницѣ) онъ продержалъ Даля за руку;
часто бралъ по ложечкѣ воды или по крупинкѣ льда въ ротъ, и
всегда все дѣлалъ самъ: снималъ стаканъ съ ближней полки, терѣ
себѣ виски льдомъ, самъ накладывалъ на животъ припарки, самъ
ихъ перемѣнялъ и проч. Онъ мучился менѣе отъ боли, нежели отъ
чрезмѣрной тоски. Ахъ! какая тоска! иногда восклицалъ онъ, заки-
дывая руки на голову, сердце изнываетъ! — Тогда просилъ онъ,
чтобы подняли его, или поворотили на бокъ, или поправили ему
подушку; и не давъ кончить этого, останавливалъ обыкновенно
словами: «ну! такъ, такъ — хорошо; вотъ и прекрасно, и довольно;
теперь очень хорошо; или постой — не надо — потяни меня только
за руку — ну вотъ и хорошо, и прекрасно!» — (все это его точныя
выраженія). Вообще, говоритъ Даль, въ обращеніи со мною онъ
былъ повадливъ и послушенъ, какъ ребенокъ, и дѣлалъ все, что я
хотѣлъ. Однажды онъ спросилъ у Даля: Кто у жены моей? — Даль
отвѣчалъ: много добрыхъ людей принимаютъ въ тебя участіе; зала
и передняя полны съ утра до ночи. — Ну спасибо, отвѣчалъ онъ,

443

однако же поди, скажи жень, что все слава Богу легко; а то ей
тамъ, пожалуй, наговорятъ. — Даль его не обмануль. Съ утра 28
числа, въ которое разнеслась по городу вѣсть, что Пушкинъ уми-
раетъ, его передняя была полна приходящихъ: одни освѣдомлялись
о немъ черезъ посланныхъ; другіе и — люди всѣхъ состояній,
знакомые и незнакомые — приходили сами. Трогательное чувство
національной, общей скорби выражалось въ этомъ движеніи. Число
приходящихъ сдѣлалось наконецъ такъ велико, что дверь прихожей
(которая была подлѣ кабинета, гдѣ лежалъ умирающій) безпрестанно
отворялась и затворялась; это безпокоило страждущаго; и мы при-
думали запереть эту дверь, задвинулл ее изъ сѣней залавкомъ и
вмѣсто ея отворили другую, узенькую, прямо съ лѣстницы въ буфетъ;
а гостиную, гдѣ находилась жена, отгородили отъ столовой ширмами.
Съ этой минуты, буфетъ былъ безпрестанно набитъ народомъ; въ
столовую же входили только знакомые. На лицахъ выражалось
простодушное участіе; очень многіе плакали. Такое изъявленіе общей
скорби меня глубоко трогало; въ Русскихъ, которымъ дорога оте-
чественная слава, оно было неудивительно; но участіе иноземцевъ
было для меня усладительною нечаянностію. Мы теряли свое, му-
дрено ли, что горевали! Но ихъ что такъ трогало? Отвѣчать не
трудно. Геній есть общее добро; въ поклоненіи генію всѣ народы
родня; и когда онъ безвременно покидаетъ землю, всѣ провожаютъ
его съ одинаковою братскою скорбію. Пушкинъ, по своему генію,
былъ собственностію не одной Россіи, но и цѣлой Европы; потому-то
и многіе иноземцы приходили къ двери его съ печалію собственною,
и о нашемъ Пушкинѣ пожалѣли, какъ будто о своемъ. Возвращаюсь
къ своему описанію. Пославъ Даля обдрить жену надеждою, Пуш-
кинъ самъ не имѣлъ никакой. Однажды спросилъ онъ: Который
часъ? и на отвѣтъ Даля продолжалъ прерывающимся голосомъ: Дол-
го ли ... мнѣ ... такъ мучиться? ... Пожалуста ... поско-
рѣй! ... Это повторилъ онъ нѣсколько разъ послѣ: скоро ли
конецъ? ... и всегда прибавлялъ: пожалуста поскорѣй! Но вообще
(послѣ мукъ первой ночи, продолжавшихся два часа), онъ былъ
удивительно терпѣливъ. Когда тоска и боль его одолѣвали, онъ
дѣлалъ движенія руками или отрывисто крахтѣлъ, но такъ, что
почти его не могли слышать. Терпѣть надо, другъ, дѣлать нечего
сказалъ ему Даль, но не стыдись боли своей, стонай, тебѣ будетъ
легче. — Нптъ, отвѣчалъ онъ прерывчиво: нптъ ... не надо ...
стонать; ... жена. ... услышитъ; ... смѣшно же ... чтобъ

444

этотъ ... вздоръ меня. ... пересилилъ, ... не хочу. — Я покинулъ его въ 5 часовъ утра, и черезъ два часа возвратился. Видѣвъ, что ночь была довольно спокойна, я пошелъ къ себѣ почти съ надеждою, но возвратясь, нашелъ иное. Арендтъ сказалъ мнѣ рѣшительно, что все кончено, и что ему не пережить дня. Дѣйствительно, пульсъ ослабѣлъ и началъ упадать примѣтно; руки начали стыть. Онъ лежалъ съ закрытными глазами; иногда только подымалъ руки, чтобы взять льду и потереть имъ лобъ. Ударило два часа пополудни, и въ Пушкинѣ осталось жизни только на три четверти часа. Онъ открылъ глаза и попросилъ моченой морошки. Когда ее принесли, онъ сказалъ внятно: Позвовите жену, пускай она меня покормить. Она примла, опустилась на колѣни у изголовья, поднесла ему ложечку, другую морошки, потомъ прижалась лицемъ къ лицу его; Пушкинъ погладилъ ее по головѣ и сказалъ: Ну, ну, ничего; слава Богу, все хорошо; поди. — Спокойное выраженіе лица его и твердость голоса обманули бѣдную жену; она вышла какъ будто просіявшая, отъ радости. «Вотъ увидите, сказала она доктору Спасскому, онъ будетъ живъ; онъ не умретъ». — А въ эту минуту уже начался послѣдній процессъ жизни. Я стоялъ вмѣстѣ съ графомъ Віелыгорскимъ у постели въ головахъ; съ боку стоялъ Тургеневъ. Даль шепнулъ мнѣ: «отходить». Но мысли его были свѣтлы. Изрѣдка только полудремотное забытье ихъ отуманивало; разъ онъ подалъ руку Далю, и пожимая ее, проговорилъ: Ну подымай же меня, пойдемъ, да выше, выше . . . ну пойдемъ! Но очнувшись онъ сказалъ: Мне было пригрезилось, что я съ тобой лпзу вверхъ по этимъ книгамъ и полкамъ! высоко... и голова закружилась. Немного погодя, онъ опять, нераскрывая глазъ, сталъ искать Далеву руку и потянувъ ее, сказалъ: Ну, пойдемъ же пожалуста; да вмѣстѣ. — Даль, по просьбѣ его, взялъ его подъ мышки и приподнялъ повыше; и вдругъ, какъ будто проснувшись, онъ быстро раскрылъ глаза, лицо его прояснилось, и онъ сказалъ: Кончена жизнь! Даль, не разслушавъ, отвѣчалъ: да кончено; мы тебя поворотили. Жизнь кончена! проговорилъ онъ внятно и положительно. Тяжело дышать, давить! были послѣднія слова его. Я не сводилъ съ него глазъ, и замѣтилъ въ эту минуту, что движеніе груди, доселѣ тихое, сдѣлалось прерывчивымъ. Оно скоро прекратилось. Я смотрѣлъ внимательно; ждалъ послѣдняго вздоха; но я его не примѣтилъ. Тишина, его объявшая, показалось мнѣ успокоеніемъ, а его уже не было. Всѣ надъ нимъ молчали. Минуты черезъ двѣ я спросилъ: 'что онъ?' — Кончилось! отвѣчалъ мнѣ

445

Даль ¹). Такъ тихо, такъ спокойно удалилась душа его. Мы долго стояли надъ нимъ, молча, не шевелясь, не смѣя нарушить таинства смерти, которое совершилось передъ нами во всей умилительной святынѣ своей. Когда всѣ ушли, я сѣлъ передъ нимъ, и долго, одинъ, смотрѣлъ ему въ лицо. Никогда на этомъ лицѣ я не видалъ ничего подобнаго тому, что было на немъ въ эту первую минуту смерти. Голова его нѣ сколько наклонилась; руки, въ которыхъ было за нѣ сколько минутъ какое-то судорожное движеніе, были спокойно протянуты, какъ будто упавшія для отдыха послѣ тяжелаго труда. Но что выражалось на его лицѣ, я сказать словами не умѣю. Оно было для меня такъ ново и въ то же время такъ знакомо. Это не было ни сонъ, ни покой; не было выраженіе ума, столь прежде свойственное этому лицу; не было также и выраженіе поэтпческое; нѣ тъ! какая-то важная, удивительная мысль на немъ развивалась; что-то похожее на видѣніе, на какое-то полное, глубоко-удовлетво-ряющее знаніе. Всматриваясь въ него, мнѣ все хотѣлось у него спросить: что вдишь, другъ? И чтобы онъ отвѣчалъ мнѣ, если бы могъ на минуту воскреснуть? Вотъ минуты въ жизни нашей, которыя виполнѣ достойны названія великихъ. Въ эту минуту, можно сказать, я увидѣлъ лице самой смерти, божественно-тайное; лицо смерти безъ покрывала. Какую печать на него наложила она! и какъ уди-вительно высказали на немъ и свою и его тайну! Я увѣряю тебя, что никогда на лицѣ его не видалъ я выраженія такой глубокой, величественной торжественной мысли. Она конечно тайлась въ немъ и прежде, будучи свойственна его высокой природѣ; но въ этой чистотѣ обнаружилась только тогда, когда все земное отдѣли-лось отъ него съ прикосновеніемъ смерти. Таковъ былъ конецъ нашего Пушкина. — Опишу въ немногихъ словахъ то, что было послѣ. Къ счастію я вспомнилъ во-время, что надобно съ него снять маску; это было исполнено немедленно; черты его еще не успѣли пиздѣниться. Конечно, того перваго выраженія, которое дала имъ смерть, въ нихъ не сохранилось; но все мы имѣемъ отпечатокъ привлекательный, изображающій не смерть, а тихій, величественный сонъ. Не буду разсказывать того, что сдѣлалось съ бѣдною женою: при ней находились неотлучно княгиня Вяземская, Е. И. Загряжская, графъ и графиня Строгановы. Графъ взялъ на себя всѣ распоря-женія похоронъ. Побывъ еще нѣ сколько времени въ домѣ, я поѣхалъ

¹) Въ три четверти третьяго часа по полудни 29 января.

446

къ Віельгорскому обѣдать; у него собрались и всѣ другие, видѣвшие послѣднюю мануту Пушкина; и онъ самъ былъ приглашенъ за три дня къ этому обѣду... праздновать день моего рождения. На другой день, мы, друзья, положили Пушкина своими руками въ гробѣ; а на слѣдующій день, къ вечеру, перенесли его въ Конюшенную церковь. И въ эти оба дня, та горница, гдѣ онъ лежалъ во гробѣ, была безпрестанно полна народомъ. Конечно болѣе десяти тысячъ человѣкъ перебывало въ ней, чтобы взглянуть на него: многіе плакали; иные долго останавливались и какъ будто хотѣли всмотрѣться въ лице его; было что-то разительное въ его неподвижности, посреди этого движенія, и что-то умилительно-таинственное въ той молитвѣ, которая такъ тихо, такъ однообразно слышалась посреди этого смутнаго говора. Отпѣваніе происходило 1-го февраля. Многіе изъ нашихъ знатныхъ господъ и многіе изъ иностранныхъ министровъ были въ церкви. Мы на рукахъ отнесли гробъ въ подвалъ, гдѣ надлежало ему оставаться до отправленія изъ города. 3-го февраля, въ 10 часовъ вечера, собраллись мы въ послѣдній разъ къ тому, что еще для насъ оставалось отъ Пушкина; отпѣли послѣднюю панихиду; ящикъ съ гробомъ поставили на сани; въ полночь сани тронулись; при свѣтѣ мѣсяца, я провожалъ ихъ нѣсколько времени глазами; скоро они поворотили за уголъ дома; и все, что было на землѣ Пушкинѣ, навсегда прошло изъ глазъ моихъ.

В. Жуковскій.

За тѣломъ слѣдовалъ А. И. Тургеневъ. Пушкинъ не разъ говаривалъ женѣ, что желаетъ быть похороненъ въ Святогорскомъ Успенскомъ монастырѣ, гдѣ недавно положили его мать. Этотъ монастырь находится въ Псковской губерніи въ Опочковскомъ уѣздѣ, въ 4-хъ верстахъ отъ сельца Михайловскаго, гдѣ Пушкинъ провелъ нѣсколько лѣтъ поэтической жизни своей. 4-го числа, въ девятомъ часу вечера, тѣло привезли во Псковъ, откуда оно, по надлежащемъ распоряженіи со стороны губернскаго начальства, въ ту же ночь на 5-е число февраля было отправлено черезъ городъ Островъ въ Святогорскій монастырь, куда привезли его уже къ 7-мъ часамъ вечера. — Мертвый мчался къ своему послѣднему жилищу мимо своего оустѣвшаго сельскаго домика, мимо трехъ любимыхъ сосенъ, имъ недавно воспѣтыхъ. Тѣло поставили на Святой горѣ въ соборной Успенской церкви, и отслужили съ вечера панихиду. Всю ночь рыли могилу подлѣ той, гдѣ покоится его мать. На другой

447

день, на разсвѣтѣ, по совершеніи божественной литургіи, въ послѣд-
ній разъ отслужили панахиду, и гробъ былъ опущенъ въ могилу,
въ присутствіи Тургенева и крестьянъ Пушкина, пришедшихъ изъ
сельца Михайловскаго отдать послѣдній долгъ доброму своему
помѣщику. Чудно показалось предстоявшимъ изреченіе Библіи, со-
провождавшее горсть земли, брошенной на Пушкина: «земля еси».

---

ПРИЛОЖЕНІЕ V.

ВЫПИСКА ИЗЪ БЮГРАФІИ А. С. ПУШКИНА,

СОСТАВЛЕННАЯ Г. БАНТЫПЪ-КАМЕНСКИМЪ (си. Прибавленіе ко второй части Словари
значенийъ Россіянъ, 1847 г, стр. 92—104, статья Алоб. Пушкинъ).

27-го января, онъ, Пушкинъ, сравился на пистолетахъ съ Гекер-
номъ и былъ смертельно раненъ ¹). Въ шесть часовъ по-полудни,
подполковникъ Данзасъ, лицейскій товарищъ Пушкина, привезъ его
домой въ отчаянномъ положеніи. Камердинеръ принялъ раненаго
изъ кареты и понесъ на лѣстницу. «Грустно тебѣ нести меня?»—
спросилъ его Пушкинъ. Онъ велѣлъ, въ кабинетѣ, подать себѣ чи-
стое бѣлье и сталъ раздѣваться. Въ то время, когда его уклады-
вали, жена, ни о чемъ не знавшая, хотѣла войти; но Пушкинъ, боясь
испугать ее, закричалъ громкимъ голосомъ: «n'entrez pas; il y a du
monde chez moi..» Жена вошла уже тогда, когда онъ лежалъ на ди-
ванѣ. «Какъ я счастливъ»—произнесъ Пушкинъ—«я еще живъ, и ты
возлѣ меня!»—Послали за докторами. Арендта не нашли; пріѣхали
Шольцъ и Задлеръ. «Плохо со мною»—сказалъ первому Пушкинъ,
подавая свою руку. Его осмотрѣли. Задлеръ уѣхалъ за нужными ин-
струментами. «Что вы думаете о моемъ положеніи?»—спросилъ тогда
Пушкинъ Шольца—«скажите откровенно.»—«Не могу отъ васъ скрыть,
вы въ опасности.»—«Скажите лучше, умираю.»—«Считаю долгомъ
не скрывать и того; но услышимъ мнѣніе Арендта и Соломона, за
которыми послано». — Je vous remercie—отвѣчалъ Пушкинъ — vous
avez agi en honnête homme envers moi». —Потомъ онъ потеръ рукою
лобъ и прибавилъ: «il faut que j'arrange ma maison.»—«Не желаете
ли видѣть кого изъ вашихъ ближайшихъ?»—спросилъ Шольцъ.—
«Прощайте друзья!»—сказалъ Пушкинъ, обративъ глаза на свою

¹) Пушкинъ былъ раненъ въ правый бокъ, выше печени; пуля пробила кишку
и осталась въ ней. Дуэль эта была четвертая въ его жизни; прочія три кончи-
лись смѣхомъ и эпиграммами. Б. К.

449

библіотеку, и, немного погодя, произнесъ: «Развѣ вы думаете, что я часу не проживу?»—«О нѣтъ! но я полагалъ, что вамъ будетъ пріятно увидѣть кого нибудь изъ вашихъ. Г. Плетневъ здѣсь». —«Да, но я желалъ бы и Жуковскаго. Дайте мнѣ воды; тошнитъ.»—Шольцъ тронулъ пульсъ, нашелъ его слабымъ и скорымъ, руку холодною, онъ вышелъ за питьемъ и послалъ за Жуковскимъ, котораго не застали дома. Между тѣмъ пріѣхали Задлеръ и Соломонъ; вслѣдъ за ними Арендтъ. Онъ съ перваго взгляда увѣрился, что не было никакой надежды. Начали прикладывать холодныя со льдомъ примочки на животъ и давать прохладительное питье. Это успокоило больного. Передъ отѣздомъ Арендта, онъ сказалъ ему: «попросите Государя, чтобъ онъ меня простилъ.» Арендтъ уѣхалъ, поручивъ его Спасскому, домовому его доктору, который во всю ту ночь не отходилъ отъ него.—«Плохо мнѣ»—сказалъ Пушкинъ Спасскому, когда послѣдній подошелъ къ нему. Спасскій старался его успокоить: но Пушкинъ махнулъ рукою отрицательно. Съ этой минуты онъ какъ будто пересталъ заботиться о себѣ и всѣ его мысли обратились на жену. «Не давайте излишнихъ надеждъ женѣ—говорилъ онъ Спасскому,—не скрывайте отъ нея въ чемъ дѣло. Она не притворщица; вы ее хорошо знаете. Впрочемъ дѣлайте со мною, что хотите, я на все согласенъ и на все готовъ.» Въ это время пріѣхали къ нему: князь и княгиня Вяземскіе, Тургеневъ, графъ Віельгорслій и Жуковскій. Княгиня не отходила онъ жены Пушкина, которой состояніе было невыразимо: какъ привидѣніе иногда прокрарывалась она въ кабинетъ, гдѣ умирающій мужъ не могъ ее видѣть, лежа на диванѣ, спиною къ двери; но лишь только она входила въ комнату, или останавливалась у порога, онъ чувствовалъ ея присутствіе и говорилъ: «жена здѣсь? Отведите ее.»—Такъ поступалъ онъ отъ боязни, чтобы она не замѣтила его страданій, кои (исключая двухъ или трехъ часовъ первой ночи, когда они превзошли всякую мѣру человѣческаго терпѣнія) съ удивительнымъ мужествомъресиливалъ. «Что дѣлаетъ жена?»—спросилъ онъ также Спасскаго—«она бѣдная безвинно терпитъ! Въ свѣтѣ ее заѣдятъ.»—Среди мукъ, вспомнилъ онъ, что наканунѣ получилъ пригласительный билетъ на погребеніе Гречева сына. «Если увидите Греча—сказалъ Пушкинъ Спасскому—поклонитесь ему и скажите, что я принимаю душевное участіе въ его потерѣ.»—У него спросили: желаетъ ли исповѣдаться и причаститься? Онъ согласился охотно и положено

450

было пригласить священника утромъ. Въ полночь докторъ Арендтъ
возвратился съ слѣдующею собственноручною запискою государя
императора къ Пушкину: «Если Богъ не приведеть намъ свидѣться
въ здѣинемъ свѣтъ, посылаю тебя Мое прощеніе и послѣдній совѣтъ:
умереть христіаниномъ. О женѣ и дѣтяхъ не безпокойся: Я беру
ихъ на свои руки.»—Тронутый до глубины сердца отеческимъ по-
печеніемъ монарха, Пушкинъ убѣдительно просилъ Арендта оста-
вить ему эту записку; но государь велѣлъ ее только прочесть, и
немедленно возвратить. «Скажите Государю—произнесъ тогда Пуш-
кинъ Арендту—что жалѣю о потерѣ жизни потому, что не могу
изъявить Ему моей благодарности, что я былъ бы весь Его!»—Не-
медленно послали за священникомъ, который говорилъ потомъ со
слезами о Пушкинѣ и о благочестіи, съ какимъ онъ исполнилъ
долгъ христіанскій. До пяти часовъ утра (28 января) не произо-
шло въ его положеніи никакой перемѣны; тогда боль въ животѣ
сдѣлалась нестерпимою и сила ея одолѣла силу души: онъ удержи-
вался отъ крика, чтобы—какъ говорилъ—жена его не услышала и
не испугалась; но сильно стоналъ. Послали снова за Арендтомъ: всѣ
старанія докторовъ смягчить жестокую боль остались тщетными:
она продолжалась до семи часовъ утра. Въ это время несчастная
жена Пушкина, въ совершенномъ изнуреніи, лежала неподвижно въ
гостиной, у самыхъ дверей, кои однѣ отдѣляли ее отъ мужа. За
минуту до перваго страшнаго крика, тяжелый летаргическій сонъ
овладѣлъ ею, и этотъ сонъ, какъ будто нарочно посланный свыше,
миновался съ послѣднимъ стенаніемъ за дверями. Въ семь часовъ
боль утихла. Твердость Пушкина удивила докторовъ. Арендтъ гово-
рилъ: «что онъ былъ въ тридцати сраженіяхъ, видѣлъ много уми-
рающихъ, но мало видѣлъ подобнаго.»—Среди ужаснѣйшихъ му-
ченій до самой кончины мысли страдальца были свѣтлы и память
свѣжа. Еще передъ сильною болью велѣлъ онъ подать какую-то бу-
магу, его рукою написанную, и заставилъ Спасскаго сжечь ее; по-
томъ призвалъ Данзаса, продиктовалъ записку о нѣкоторыхъ дол-
гахъ своихъ и на вопросъ его: «не поручитъ ли онъ ему чего-нибудь,
въ случаѣ смерти, касательно Гекерна?» отвѣчалъ: «требую, чтобъ
ты не мстилъ за мою смерть: прощаю ему и хочу умереть хри-
стіаниномъ.»—По-утру, когда кончились страданія, трогательно
простился онъ съ женою своею, съ дѣтьми и друзьями. Жуковскій
взялъ похолодѣвшую, протянутую къ нему руку его, поцѣловалъ ее,

451

не могъ ничего говорить. Пушкинъ махнулъ рукою, но потомъ снова
подозвалъ Жуковскаго: «Скажи Государю—пропизнесъ онъ слабымъ,
отрывистымъ, но явственнымъ голосомъ—что мнѣ жаль умереть;
былъ бы весь Его. Скажи, что я Ему желаю счастія въ Его Сынѣ,
счастія въ Его Россіи»—«Смерть идетъ»—сказалъ онъ потомъ Спас-
скому, взявши себѣ за пульсъ.—Онъ изъявилъ желаніе проститься
и съ Екатериною Андреевною Карамзиною, супругою нашего исторіо-
графа; просилъ ее, чтобъ она его перекрестила; поцѣловалъ у ней руку.—
Между тѣмъ, данный пріемъ опіума нѣ сколько его успокоилъ; къ живо-
ту, вмѣсто холодныхъ примочекъ, начали прикладывать мягкительныя.
Это было пріятно страждущему и онъ безпрекословно сталъ испол-
нять предписанія докторовъ, которые прежде всѣ отвергалъ упрямо,
будучи испуганъ своими муками и желая смерти для прекращенія
оныхъ. «Худо мнѣ, братъ»— сказалъ Пушкинъ пришедшему къ нему,
въ два часа, доктору Далю, съ которымъ онъ былъ друженъ.—«Мы
всѣ надѣемся, не отчаявайся и ты»—отвѣчалъ ему Даль.—«Нѣ тъ—
возразилъ онъ—мнѣ здѣсь не житье; я умру, да видно такъ и надо.»
Въ это время пульсъ его былъ полнѣе и тверже; началъ показываться
небольшой общій жаръ. Поставили піявки: пульсъ сталъ ровнѣе, рѣже
и гораздо легче. Замѣтивъ, что Даль превосходилъ въ бодрости
другихъ, Пушкинъ взялъ его за руку п спросилъ: «Никого тутъ нѣ тъ?»—
«Никого.»—«Даль, скажи мнѣ правду, скоро ли я умру?»—«Мы за
тебѣ надѣемся, Пушкинъ, право надѣемся.»—«Ну, спасибо»—отвѣ-
чалъ онъ. Только однажды надежда обольстила его, но послѣ этой
минуты онъ ей не вѣрилъ. Тогда всю ночь (на 29 число) Даль
просидѣлъ у его постели. Жуковскій, князь Вяземскій и графъ
Віельгорскій находились въ ближней комнатѣ. Пушкинъ продер
жалъ Даля за руку; часто бралъ по ложечке воды или по крупинкѣ
льда въ ротъ; снималъ стакамъ съ ближней полки, терѣ себѣ виски
льдомъ, самъ накладывалъ на животъ припарки, самъ ихъ перемѣнялъ.
Онъ мучился менѣе отъ боли, нежели отъ чрезмѣрной тоски. «Ахъ! ка-
кая тоска! — иногда воскликалъ, закидывая руки на голову,—сердце
изнываетъ!» Просилъ Даля, чтобы поднялъ его или поворотилъ на бокъ,
или поправилъ ему подушку, и, не давъ кончить этого, останавливалъ
обыкновенно словами: «Ну! такъ, хорошо; вотъ и прекрасно, и до-
вольно; теперь очень хорошо»; или «постой—не надо—потяни меня
только за руку—ну вотъ и хорошо, и прекрасно!»—«Кто у жены
моей?»—спросилъ онъ Даля утромъ, 29 числа.—«Много добрыхъ
людей принимаютъ въ тебѣ участіе: зала и передняя полны съ

МАТЕРІАЛЫ ДЛЯ БЮГР. ПУШКИНА.

29

452

утра до ночи.—«Ну спасибо»—отвѣчалъ Пушкинъ—«однако же поди,
скажи женѣ, что все слава Богу, легко; а то ей тамъ, пожалуй, на-
говорятъ.»—Даль не обманулъ его. Съ утра 28 января, лишь толь-
ко разнеслась по городу вѣсть, что Пушкинъ умираетъ, его перед-
няя была полна приходящихъ: одни освѣдомлялись о немъ чрезъ
посланныхъ, другіе—и люди всѣхъ состояній, знакомые и незнако-
мые—приходили сами. Трогательное чувство народной общей скор-
би выражалось въ этомъ движеніи, Число приходящихъ сдѣлалось
наконецъ такъ велико, что дверь прихожей (которая была подлѣ ка-
бинета, гдѣ лежалъ умирающій) безпрестанно отворялась и затворя-
лась. Это безпокоило страждущаго: придумали запереть дверь; за-
двинули ее изъ сѣней залавкомъ и отворили другую, узенькую, пря-
мо съ лѣстницы въ буфетъ, а гостиную, гдѣ находилась жена, от-
городили отъ столовой ширмами. Съ этой минуты буфетъ былъ без-
престанно набить народомъ; въ столовую входили только знакомые.
На лицахъ выражалось простодушное участіе; очень многіе пла-
кали... Пушкинъ ободрялъ жену надеждою, а самъ не имѣлъ ника-
кой! «Который часъ?» — спросилъ онъ Даля прерывающимся голо-
сомъ:—«Долго-ли... мнѣ... такъ мучиться?... Пожалуста... по-
скорѣй...» Это повторилъ онъ нѣсколько разъ; потомъ продолжалъ:
«скоро-ли конецъ?»... и всегда прибавлялъ: «пожалуста поскорѣй."
Со всѣмъ тѣмъ онъ оказывалъ удивительное терпѣніе: когда тоска
и боль его одолѣвали, дѣлалъ движевія руками или отрывисто крях-
тѣлъ, но такъ, что почти его не могли слышать. — «Терпѣть надо,
другъ, дѣлать нечего—сказалъ ему Даль—«но не стыдись боли сво-
ей, стонай, тебя будетъ легче.»—«Нѣтъ, отвѣчалъ онъ прерывчиво—
нѣтъ... не надо... стонать;... жена услышитъ;... смѣшно же...
чтобъ этотъ... вздоръ меня... пересилилъ;... не хочу...» 29 ян-
вари, утромъ, пульсъ ослабѣлъ и началъ упадать примѣтно; руки
начали стыть. Онъ лежалъ съ закрытыми глазами; иногда только
подымалъ руки, чтобы взять льду и потереть имъ лобъ. Ударило два
часа по-полудни: осталось въ Пушкинѣ жизни только на три чет-
верти часа. Онъ открылъ глаза и попросилъ моченой морошки; когда
ее принесли, сказалъ внятно: «Позвите жену, пускай она меня по-
кормить.» Она пришла, опустилась на колѣни у изголовья, поднесла
ему ложечку, другую морошки, потомъ прижалась лицемъ къ лицу
его. Пушкинъ погладилъ ее по головѣ и сказалъ: «Ну, ну, ничего;
слава Богу все хсрошо; поди.» — Спокойное выраженіе лица его и
твердость голоса обманули бѣдную жену; она вышла, какъ будто

453

просіявшая отъ радости: «Вотъ увидите—сказала она доктору Спас-
скому—онъ будетъ живъ: онъ не умретъ.»—А въ эту минуту уже
начался послѣдній процессъ жизни. Жуковскій и графъ Віельгорскій
стояли у дивана въ головахъ; Тургеневъ стоялъ съ боку. Даль шеп-
нулъ Жуковскому: «отходитъ.»—Пушкинъ сохранялъ свѣжую память;
только передъ самою кончиною, подалъ руку Далю, и, пожимая ее,
пропзнесъ: «Ну, подымай же меня, пойдемъ, да выше, выше... ну
пойдемъ!»—и въ ту же минуту, очнувшись, продолжалъ: «мнѣ было
пригрезилось, что я съ тобою лѣзу вверхъ по этимъ кнпгамъ и пол-
камъ! высоко.... и голова закружилась.»—Немного погодя, онъ опять,
не раскрывая глазъ, сталъ искать Далеву руку, и, потянувъ ее, ска-
залъ: «Ну, пойдемъ же, пожалуста; да вмѣстѣ.»—Даль взялъ его
подъ мышки и приподнялъ; вдругъ, какъ будто проснувшись, Пуш-
кинъ быстро раскрылъ глаза, лицо его прояснилось и онъ сказалъ:
«Кончена жизнь!» повторилъ эти слова внятно и положительно; по-
томъ произнесъ: «тяжело дышать, давитъ».... Движеніе груди,
до того слабое, сдѣлалось прерывистымъ и скоро незамѣтнымъ. Ти-
хо и слокойно удалилась душа его, въ три четверти третьяго часа
по-полудни, 29 января 1837 года... 30 января, друзья умершаго
поэта положили его свопми руками во гробъ, а на другой день, ве-
черомъ, перенесли въ Конюшенную церковь. Въ оба дня горница, гдѣ
онъ лежалъ, была безпрестанно полна народомъ; болѣ десяти ты-
сячъ человѣкъ перебывало въ ней, чтобы взглянуть на него: многіе
плакали; пные долго останавливались и какъ будто хотѣли всмо-
трѣться въ лице его. «Было, говоритъ Жуковскій — «что-то рази-
тельное въ его неподвижности, «посреди этого движенія, и что-то
умилительно-таинственное въ той молитвѣ. которая такъ тихо, такъ
однообразно слышалась среди смутнаго говора.»—Отпѣваніе про-
исходило 1-го февраля, въ присутствіи многихъ сановниковъ и ино-
странныхъ министровъ. Прахъ Пушкина покоится подлѣ матери
его, въ Святогорскомъ Успенскомъ монастырѣ, въ четырехъ вер-
стахъ отъ сельца Михайловскаго, гдѣ онъ провелъ нѣсколько лѣтъ
поэтической жизни своей. Тургеневъ, тотъ самый, который ввелъ
нашего поэта въ святилище наукъ, проводилъ его до жилища смер-
ти и бросилъ горсть земли въ мрачную могилу....

Александръ Сергѣевичъ Пушкинъ, средняго роста, худощавый,
имѣлъ въ младенчествѣ бѣлокурые, курчавые волосы, сдѣлавшіе-
ся потомъ темнорусыми; глаза свѣтло-голубые; улыбку насмѣшли-
вую и вмѣстѣ пріятную; носилъ на умномъ лицѣ отпечатокъ афри-

*

454

канскаго своего происхожденія, которому соответствовали живость
и пылкость характера, раздражительнаго, но добраго, услужливаго,
чувствительнаго. Онъ, въ особенности, отличались большими своими
бакенбардами и длинными ногтями, которыми щеголялъ. Любезность,
острый умъ, необыкновенная память и заманчивый, веселый раз-
сказъ — дѣлали его украшеніемъ, душою обществъ...

["ПРИЛОЖЕНІЕ VII.", "ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЯ ОКТАВЫ КЪ ПОВѣСТИ:", "ДОМИКЪ ВЪ КОЛОМНЬ.", "(Къ III октабп.)", "Modo vir, modo foemina.", "У насъ война! Красавцы молодые,\nВы хришуны . . . . . . . . . . . . . . . .

461

Иль наглою, безнравственной, мишурной,
Тебя въ Москвѣ журналы прозовутъ,
Или Газетою Литературной
Ты будешь призвана на барскій судъ.
Вѣдь нынче время споровъ, брани бурной;
Другъ на друга словесники идутъ,
Другъ друга рѣжутъ, другъ друга губятъ,
И хоромъ про свои побѣды трубятъ!

Блаженъ, кто издали глядить на всѣхъ,
И, ротъ зажавъ, смѣется то надъ тѣми,
То надъ другими. Верхъ земныхъ утѣхъ
Изъ за угла смѣяться надо всѣми!
Но самъ въ толпу не суйся. . . или смѣхъ
Плохой ужъ выйдетъ: шутками однѣми,
Тебя, какъ шапками, и врагъ и другъ,
Соединясь, всѣ закидаютъ вдругъ.

Тогда давай Богъ ноги. Потому-то
Здѣсь имя подписать я не хочу.
Порой я стихъ повертываю круто,
Все-жъ видно—не впервой я имъ верчу!
А какъ давно? Того и не скажу-то.
На критиковъ я ѣду, не свищу,
Какъ древній богатырь—а какъ наїду. . . .
Чтожъ? Поклонюсь и приглашу къ обѣду.

Покамѣстъ можете принять меня
За стараго, обстрѣленнаго волка,
Иль за молодаго воробья,
За новичка, въ которомъ мало толка.
У васъ въ шкапу, быть можетъ, мнѣ, друзья,
Отведена особенная полка,
А, можетъ быть, впервой хочу послать
Свою тетрадку въ мокрую печать.

Ахъ, если бы меня, подъ легкой маской,
Никто въ толпѣ забавной не узналъ!
Когда бы за меня своей указкой,

ПРИЛОЖЕНІЕ VIII.

ПРОДОЛЖЕНІЕ ПОВѣСТИ РОСЛАВЛЕВЪ,

НАЙДЕННОЕ ВЪ БУМАГАХЪ ПУШКИНА.

Мы пріѣхали въ ** огромное село, въ 20 верстахъ отъ губерн-
скаго города. Около насъ было множество сосѣдей, большею частію
пріѣзжихъ изъ Москвы. Всякой день всѣ бывали вмѣстѣ; наша де-
ревенская жизнь походила на городскую. Письма изъ арміі прихо-
дили почти каждый день; старушки пскали на картѣ мѣстечка би-
вакъ и сердились, не находя его. Полина занималась одною поли-
тикою, ничего не читала, кромѣ газетѣ, Ростопчинскихъ афишекъ,
и не открывала ни одной книги. Окруженная людьми, коихъ поня-
тія были огранпчены, слыша сужденія, почти нелѣпыя и новости
неосновательныя, она впала въ глубокое уныніе. Она не постигала
мысли тогдашняго времени, столь великой въ своемъ ужасѣ, мысли,
который смѣлое исполненіе спасло Россію и освободило Европу
Цѣлые часы проводила она, облокотясь на карту Россія, расчиты-
вая версты, слѣдя за быстрыми двишеніями войскъ. Странныя
мысли приходили ей въ голову. Однажды она мнѣ объявила о сво-
емъ намѣреніи уйти изъ деревни и явиться въ лагерь. . . . Мнѣ не
трудно было убѣдить ее въ безумствѣ такого предпріятія . . .

Отецъ ея, какъ уже извѣстно, былъ человекъ довольно легко-
мысленный; онъ только думалъ, чтобы жить въ деревнѣ, какъ можно
болѣе по-Московскому, давалъ объѣды, завелъ Théâtre de société, гдѣ
разыгрывались Французскія proverbes, и всячески старался разнооб-
разить наши удовольствія. Въ городъ прибыло нѣсколько плѣнныхъ
французовъ. Князь обрадовался новымъ лицамъ—и выпросилъ у
губернатора позволеніе помѣстить ихъ у себя. Ихъ было четверо,
трое довольно незначущіе люди, фанатически преданные Наполеону,
нестерпимые крикуны—правда, выкупающіе свою хвастливость сво-
ими почтенными ранами. Четвертый былъ человекъ чрезвычайно
примѣчательный.

Ему было тогда 26 лѣтъ; онъ принадлежалъ хорошему дому.
Лицо его было пріятно, тонъ очень хорошій; мы тотчасъ отличили

464

его. Ласки принималъ онъ съ благородной скромностію. Онъ гово-
рилъ мало; но рѣчи его были основательны. Полинѣ онъ понравился
тѣмъ, что первый могъ ясно ей истолковать военные дѣйствія
войскъ. Онъ успокоилъ ее, удостовѣривъ, что отступленіе Русскихъ
войскъ было не безсмысленный побѣгъ, и столько же безпокоило
Наполеона, какъ и ожесточало Русскихъ. — «Но вы, спросила его
Полина, развѣ вы не убѣждены въ непобѣдимости вашего импера-
тора.» — Синекуръ (назову-жъ и его именемъ, даннымъ ему г-мъ
Загоскиномъ), Синекуръ, нѣсколько помолчавъ, отвѣчалъ, что въ
его положеніи откровенность была бы затруднительна. Полина на-
стоятельно требовала отвѣта. Синекуръ признался, что стремленіе
Французскихъ войскъ въ сердце Россіи могло сдѣлаться для нихъ
опасно, что походъ 1812 года, кажется, конченъ, но не представляетъ
ничего рѣшительнаго. «Конченъ! возразила Полина, а Наполеонъ
все еще идетъ впередъ, а мы все отступаемъ.» — Тѣмъ хуже для
насъ, отвѣчалъ Синекуръ, и заговорилъ о другомъ предметѣ.

Полина, которой надоѣли ц трусливыя предсказанія, и глупое
хвастовство сосѣдей, жадно слушая сужденія, основанныя на знаніи
дѣла и безприрастіи. Отъ брата получала она письма, въ которыхъ
толку не возможно было добиться; они были наполнены шутками
умными и плохими, вопросами о Полинѣ, пошлыми увѣреніями въ
любви и проч. Полина, читая ихъ, досадовала и пожимала плечами.
«Признайся, говорила она, что твой Алексѣй препустой человѣкъ.
Даже въ нинѣшнихъ обстоятельстахъ, съ поля сраженія, находить
онъ способъ писать ничего незначущія письма; какова же будетъ
мнѣ его бесѣда въ теченіе тихой семейственной жизни?» Она ошиб
лась. Пустота братніныхъ писемъ происходила не отъ его собствен
наго ничтожества, но отъ предразсудка, вирочемъ самаго оскор
бительнаго для насъ. Онъ полагалъ, что съ женщинами должно
употреблять языкъ, приноровленный къ слабости ихъ понятій, ц
что важные предметы до насъ не касаются. Таковое мнѣніе вездѣ
было бы невѣжливо, но у насъ оно и глупо. Нѣтъ сомнѣнія, что
русскія женщины лучше образованы, болѣе читаютъ, болѣе мыслять,
нежели мужчины, занятые Богъ знаетъ чѣмъ.

Разнеслась вѣсть о Бородинскомъ сраженіи. Всѣ толковали о
пемъ, у всякаго было самое вѣрное извѣстіе, всякій имѣлъ списокъ
убитымъ и раненымъ; братъ намъ не писалъ. Мы чрезвычайно были
встревожены. Наконецъ одинъ изъ развозителей всякой всячины
пріѣхалъ насъ извѣстить о его взятіи въ плѣнѣ, а между тѣмъ

465

по-шепту объявилъ Полинѣ о его смерти. Полина глубоко огорчилась. Она не была влюблена въ брата и часто на него досадовала, но въ эту минуту видѣла она въ немъ мученика, героя и оплакивала въ тайнѣ отъ меня. Нѣсколько разъ я заставала ее въ слезахъ. Это меня не удивляло; я знала какое болѣзненное участіе принимала она въ судьбѣ страждущаго нашего отечества. Я не подозрѣвала еще, что было причиной ея горести.

Однажды утромъ я гуляла въ саду; подлѣ меня шелъ Синекуръ. Мы разговаривали о Полинѣ. Я замѣтила, что онъ глубоко чувствовалъ ея необыкновенныя качества, и что ея красота сдѣлала на него сильное впечатлѣніе. Я, смѣясь, дала ему замѣтить, что положеніе его самое романическое... Раненый рыцарь влюбляется въ благородную владѣтельницу замка, трогаетъ ея сердце и наконецъ получаетъ ее руку. — «Нѣтъ, сказалъ мнѣ Синекуръ, княжна видитъ во мнѣ врага Россіи и никогда не согласится оставить свое отечество.» Въ эту минуту Полина показалась въ концѣ аллеи, мы пошли къ ней на встрѣчу. Она приближалась скорыми шагами. Блѣдность ея меня поразила. — «Москва взята!» сказала она мнѣ, не отвѣчая на поклонъ Синекура. Сердце мое сжалось, слезы потекли ручьемъ. Синекуръ молчалъ, потупя глаза. — «Благородные, просвѣщенные французы, продолжала она голосомъ, дрожащимъ отъ негодованія. ознаменовали свое торжество достойнымъ образомъ. Они зажгли Москву — Москва горитъ уже два дня. — «Что вы говорите, закричалъ Синекуръ, не можетъ быть». — Дождитесь ночи, отвѣчала она сухо, можетъ быть увидите зарево.»—«Боже мой! онъ погибъ, сказалъ Синекуръ; какъ? развѣ вы не видите, что пожаръ Москвы есть гибель всему Французскому войску, что Наполеону нигдѣ нечѣмъ будетъ держаться, что онъ принужденъ будетъ скорѣе отступить сквозь разоренную, опустѣвшую дорогу, съ войскомъ. разстроеннымъ и недовольнымъ! И вы могли думать, что французы сами изрыли себѣ адъ: русскіе, русскіе зажгли Москву! — Теперь все рѣшено: ваше отечество вышло изъ опасности; но что будетъ съ нами, что будетъ съ нашимъ императоромъ?» Онъ оставилъ насъ. Полина и я не могли опомниться. «Неужели, сказала она, Синекуръ правъ и пожаръ Москвы — нашихъ дѣло? Если такъ... О, мнѣ можно гордиться именемъ россіянки! Вселенна пзумится великой жертвѣ! Теперь и паденіе наше мнѣ не страшно, — честь наша спасена; никогда Европа не осмѣлится уже бороться съ народомъ, который рубить самъ себѣ руки и жжетъ свою столицу.» Глаза ея такъ и

ПРИЛОЖЕНІЕ ІХ.

ЗАМѣЧАНІЯ НА ПѣСНЬ

О ПОЛКУ ИГОРЕВЫ ¹).

Пѣснь о Полку Игоревѣ найдена была въ библіотекѣ графа А. Ив. Мусина-Пушкина и издана въ 1800 году. Рукопись сгорѣла въ 1812-мъ году. Знатоки, видѣвшіе ее сказываютъ, что почеркъ ея былъ полуставъ XV вѣка. Первые издатели приложили къ ней переводъ, вообще удовлетворительный, хотя нѣкоторыя мѣста остались темны или вовсе невразумительны. Многіе послѣ того силились ихъ объяснить. Но хотя въ изысканіяхъ таковаго рода, послѣдніе бываютъ первыми (ибо ошибки и открытія предшественниковъ открываютъ и очищаютъ дорогу послѣдователямъ), первый переводъ, въ которомъ участвовали люди истинно ученые, все еще остается лучшимъ. Прочіе толкователи наперерывъ затмѣвали неясныя выраженія своевольными поправками кі догадками, ни на чемъ не основанными. Объясненіями важнѣйшимъ обязаны мы Карамзину, которыйъ въ своей исторіи, мимоходомъ, разрѣшилъ загадочныя мѣста.

Нѣкоторые писатели усомнились въ подлиности древняго памятника нашей поэзіи и возбудили жаркія возраженія. Счастливая поддѣлка можетъ ввести въ заблужденіе людей незнающихъ, но не можетъ укрыться отъ взоровъ истиннаго знатока. Вальполь не вдался въ

¹) Эти замѣчанія нашегоъ поэта на Слово о Полку Игоревѣ, ограничивающія слѣ 1-ою пѣснію и половиною второй (по раздѣленію г. Сахарова), представлены здѣсь въ той самой сжатой и необработанной формѣ, въ какой они находятся въ рукописи. Въ нѣкоторыхъ мѣстахъ этихъ замѣчаній не дописаны ссылки на авторовъ и не договорены даже мысли самаго составителя статьи; мы, по возможности, старались объяснить такія мѣста въ подстрочныхъ указаніяхъ, оставляя тексту всю неприкосновенность, которая такъ важна при издании сочиненій, оставленныхъ авторами безъ окончанія и отдѣлки. Послѣ прилежнаго и внимательнаго разбора рукописи смѣемъ думать, что мы представили здѣсь авѣрную копію со статьи Пушкина, набросанной, по нашему мнѣнію, въ теченіи 1834 года и, если не ошибаемся, по новоду переложенія Пѣсни, сдѣланному г. Вельтманомъ въ 1833 и изд. подъ заглавіемъ: «Пѣсць Ополченію Игоря, пер. Алекс. Вельтмана. Москва, 1833.»

МАТЕР. ДЛЯ ВЮГР. ПУШКИНА.

30

468

обманъ, когда Чаттертонъ прислалъ ему стихотворенія стараго монаха
Cowley ¹). Джонсопъ тотчасъ уличплъ Макферсона. Но ни Карамзинъ,
ни Ермолаевъ, ни А. Х. Востоковъ никогда не сомнѣвалось въ по-
длинности пѣсни о Полку Игоревѣ. Велпкій скептикъ Шлецъ, не
видѣвъ еще Слова о Полку Игоревѣ, рѣзко назвалъ оное подлогомъ,
но прочтавъ, призналъ подлинно древнее происхожденіе, и не началъ
даже за нужное приводить тому доказательства: такъ очевидна ка-
залась ему истина!

§ 1. Слово о Плку Игоревъ, сы-
на Святієславля, внука Ольгова.
Не только ли ны бищетъ, братіе,
Начати сSTARЫМИ словесы
Трудныхъ повѣстей о пълку
Игоревъ, Игоря Святієславлича!
Начати же ся той пѣсни
По былиналь'сю сего времени,
А не по замышленію Вояню.

§ 1-й. Всѣ, занимавшіеся тол-
кованіемъ Слова о Полку Игоревѣ,
переве: не прилично ли будетъ
памъ, не лучше ли намъ, не при-
стойно ли бы намъ, не славн' ли,
други, братья, братцы — воспѣть
древнимъ складомъ, старымъ сло-
гомъ, древнимъ языкомъ трудную,
печальную пѣснь о Полку Игоре-
вѣ, Игоря Святославича ²)?» Но
въ древнемъ Славянскомъ языке
частицы не всегда даетъ смыслъ
вопросительный, под'обно Латин-
скому не. Иногда ли зпачитъ: толь-
ко, иногда бы, иногда же; до нынѣ
въ Сербскомъ языке сохраняетъ
она сіи знамен'ванія. Въ Русскомъ,
частица ли есть или союзъ раздѣ-
лительный, пли вопросительный,
если управляетъ ею отрицательное
не Въ пѣснихъ она иногда никако-
го смысла не имѣть, и вставляет-
ся для мѣры, также какъ и час-
тицъ: и, что, а какъ ужъ, уже какъ
(замѣчаніе Тредьяковскаго).

1) Монаха своего Чаттертонъ назвалъ Rowley, а не Cowley.

2) Въ такомъ смыслѣ переложили начальные стихи Пѣсни — Пожарскій, Грамматинъ и г. Вельтмантъ, а первое изданіе грамма Мусина-Пушкина и Шишковъ перевели: «Пріятно намъ, братцы, начать» и «Возвѣстимъ брагіе, ... тѣль слогомъ и проч.»

470

чаются въ лѣтописяхъ), и предпо-
лагаетъ кондиціональную частицу
бы. «Не прилично было бы». Во-
просъ же требовалъ бы настояща-
го или будущаго.

§ 2. Боянъ бо вѣщій, аше кому
хотняше пѣснь творити, то растѣ-
кашетса мыслію по древу, спрымь
вълкомъ по земли, шизымъ орломъ
подъ облакы.

§ 2. Не рѣшу, упрекаютъ ли здѣсь Бояна или хвалятъ, но, во всякомъ случаѣ, поэтъ приводить сіе мѣсто въ примѣръ того, какимъ образомъ слагали пѣсни въ ста- рину. Здѣсь полагаю описку, или даже поправку, вирочемъ незнам- чительную: «растѣкашетса мыслію по древу»... тутъ пропущено сла- віемъ, которое довершаетъ уподоб- леніе. Г. Вельтманъ перевелъ это мѣсто: «былое воспѣть, а не вы- мыслъ Бояна, коего мысли тек- ли въ вышину, такъ какъ соки по- древу ¹)». Удивительно!

§ 3. Помняшеть бо речь първыхъ
временъ усобіць, тогда пушашеть
і соколовъ на стадо лебедей, котор-
ый дотечаше, та преди пѣсь по-
яше: старому Ярослову, храброму
Мстиславу, иже зарпъза Редедю
предъ пѣкли Касожьскыми, красному
Романові Святъславличю. Боянъ
же, братіе не і соколовъ на стадо
лебедей пушаше, нѣ своя вѣша

§ 3-й. Ни одинъ изъ толкова-
телей не перевелъ сего мѣста удо-
влетворительно. Дѣло здѣсь идетъ
о Боянѣ, все это продолженіе
прежней мысли: «Поминая преданія
о прежнихъ браняхъ (усобица зна-
читъ ополченіе, брань, а не меж-
доусобіе, какъ перевели нѣкото-
рые ²). Между-усобіе есть уже слово
составленное), напускалъ онъ и
прочь.» Поэтъ изъясняетъ иноска-

¹) Пѣснь Ополченію Игоря, переведенная Александромъ Вельтманомъ, Москва.
1833. стр. 3.

2) «Междуусобіемъ» — переведено у А. Вельтмана. ibid.

471

пръсты на живая струны въ склада-
дане; они же сами Князем славу
рокотаху.

зательной языкъ. Соловья стараго
временп и изъясненіе столь же ве-
ликолѣпно, какъ и блестящая ал-
легорія, приведенная имъ въ при-
мѣръ: 10 соколовъ, напущенныхъ
не стадо лебедей, значили 10 паль-
цевъ, возложенныхъ на струны.
Толкованіе Ал. Сем. любопытно
(томъ 7, стр. 43.) «И такъ надле-
житъ наче думать» etc. ¹) Г. По-
жарскій съ симъ мнѣніемъ не со-
гласуется. Ему кажется неприлич-
нымъ для Русскихъ Князей показы-
вать первенство свое, кровію при-
обрѣтенное, полетомъ соколовъ.
Онъ полагаетъ, что не Князья,
а стихотворцы напускали соко-
ловъ, а причина такого древняго
обряда, думаетъ онъ, была скром-
ность стихотворцевъ, не хотѣв-
нихъ выставлять себя передъ то-
варищами ²). А. С. Шишковъ въ
свою очередь видитъ въ мнѣніи Я.
Пожарскаго крайнюю неоснователь-

¹) Ссылка на собрание сочинений и переводов А. С. Шишкова. Вотъ это мѣстоѣ. «Итакъ надлежитъ паче думать, что въ древнія времена соколина охота служила не къ одному удовольствію, но такожъ и къ нѣкоторому прославленію ге-роевъ, или къ рѣшенью спора, кому изъ нихъ отдать преимущество.— Можетъ быть отличившіеся въ сраженіяхъ военачальники или князья, состязавшіеся въ славѣ, выѣзжали на поле, каждый съ соколомъ своимъ и пускали пхъ на стадо лебединое съ тѣмъ, что чей соколъ удалѣе и скорѣе долетитъ, тому прежде и при-носить общее поздравленіе въ одержаніи преимущества предъ прочими.»

²) Яковъ Пожарскій въ примѣчаніяхъ своихъ къ Слову, изданному имъ въ 1819 году, стр. 31—32. Вотъ его слова: «Согласно ли съ истиной, чтобы древніе Российские князья, изъ коихъ одинъ менѣе, другой болѣе оказалъ геройства въ военныхъ подвигахъ и тѣмъ заслужилъ преимущество на полѣ брани, могли еще первенство свое, кровію приобрѣтенное, доказывать полетомъ соколовъ; ибо въ подобныхъ обт соятельствахъ Русскому Князю для приобрѣтенія славы и первенства надъ прочими не настояло бы надобности подвергать себя опасности въ сраженіяхъ и стараться бы только имѣть удалаго сокола?.... Какъ по сему разсужденію,

472.

МОСТУ И НЕСЧАСТНОЕ САМОЛЮБІЕ (ТОМЬ П, стр. 388) ¹). Къ крайнему со- жалѣнію Г. Пожарскій не возра- зилъ ²).

а) «Почнемъ же, братіе, повѣсть сію отъ стараго Владимера до нынѣш- няго Игоря.» Здѣсь опредѣляется эпоха, въ которую написано словъ) о Полку Игоревѣ.

б) «Иже истыну умь крѣпостію своею.» Истягнулъ — вытянулъ, натянулъ, пзвѣдалъ, попробовалъ (Пожарск:й: препоясалъ умь крѣпо- стію; первые толкователи: напрягши умь крѣпостію своею). Натянулъ какъ лукъ, изостриль какъ мечь — метафоры, занимствованныя изъ одного источника.

с) Наплѣнился ратнаго духа, наведе своя храбрыя плъкы на землю По- ловъцкую за землю Руськую. Тогда Игорь възрѣ на свѣтлое солнце и

катъ и по словамъ подлинника, не Князья, но стихотворцы пускали соколовъ, что доказывается послѣдующею рѣчью.... Причиною таковаго древняго об'яда была, можетъ быть, скромность стихотворцевъ, не хотѣвшихъ высгавлять себя передъ товарищами.»

1) Другая ссылка на собраниі сочиненій и переводовъ А. С. Шишкова. Выписываемъ опять цѣликомъ опроверженіе А. С. Шишкова: «Простительно любить свое дитя, хотя бы и дурное, лучше другихъ дѣтей, но находить ихъ уродами предъ нимъ, есть крайнее ослѣпленіе. Можно оспаривать мысль другаго и утверждать свою; но видѣть нелѣпымъ образомъ нелѣпицу въ другомъ, есть крайняя неосвободительность и несчастное самолюбіе.... Положимъ: что прежній ошибся, но сей послѣдній лучше ли растолковалъ? Какая нужда стихотворцамъ (и еще мнѣннымъ, ибо ихъ нѣтъ въ подлинникѣ) спорить между собою и пускать соколовъ, кому изъ первому пѣть? Кромѣ того, что соколиная охота всегда была Царская, а не стихотворческая, можно ли себѣ представить, чтобъ Ломоносовъ сталъ кидать жребій съ'Тредьяковскимъ, кому изъ нихъ пѣть Елисавету. Предположеніе, ни мало неудовлетворительное, и ежели первый толкователь не заслуживаетъ вѣроятія, то и второй тоже; надобно третьяго.»

2) Все это мѣсто есть тонкая иронія надъ спорами двухъ ученыхъ, которую Пушкинъ еще яснѣ выразилъ зачеркнутой фразой: «Всѣ сіи толкованія крайне любопытны.» По толкованію самаго Пушкина смыслъ спорныхъ стиховъ Пѣсни долженъ быть слѣдующій: «Воянъ начиналъ тѣмъ, что напускалъ десять соколовъ на стадо лебедей, а это у него значило, братіе, что онъ десать пальцевъ на живыя струны возлагалъ...» и проч. Послѣ этого мѣста въ рукописи Пушкина являются одинъ бѣглыя и часто недописанныя замѣтки, которые здѣсь собираемъ со тщаніемъ и въ томъ порядкѣ, какъ нашли.

473

видъ отъ него тъмою вся своя воя прикрыты, и рече Игорь къ дружинъ своей; братіе и дружинно! луче-жъ бы потягну быти, неже полонену бьти.» Лучше быть убиту, нежели полонену. Въ Русскомъ языкѣ сохранилось одно слово, гдѣ ли послѣ не, не имѣтъ силы вопросительной: нежели. Словѣ неже употреблялось во всѣхъ Славянскихъ нарѣчіяхъ и встрѣчается и въ Словѣ о Полку Игоревѣ.

d) «Спала Князю умъ похотіи, и жалость ему знаменіе заступи, искусити Дону Великаго». Слова запутаны ¹). Первые издатели перевели: «пришло Князю на мысль пренебречь (худое) предвѣщаніе и извѣдать (счастія на) Дону великомъ.» «Заступить» имѣтъ нѣсколько значеній — омрачить, lutepe impeditio, помѣшать, удержать. «Спали Князю въ умъ — желаніе п печаль. Ему знаменіе мѣшало, запрещало искусити Дону великаго. Такъ хочу же, сказалъ...». Хочу бо, рече, копіе приломити конецъ поля Половецкаго еь вами Русици, хочу главу свою приложити, а любо испити ишеломомъ Дону.»

е) «О Вояне, соловію стараго времени! абы ты сіа пълкы ущекоталъ, скача славію по мыслену древу, летая умомъ подъ облакы, свива славы оба полы сего времени,» т. е. «сплетая хвалы на всѣ стороны сего времени.» Если не ошибаюсь, иронія пробивается сквозь пышною хвалу.

f) Рища въ тропу Трояню чресь поля на горы.»

(«Четыре раза» говорятъ первые издатели... 5 стр. пзд. Шпикова) ²). Прочіе толкователи не послѣдовали скромному примѣру. Они не хотѣли оставить безъ рѣшенія то, чего не понимали.

Черезъ всю Бессарабію проходить рядъ кургановъ, памятникъ римскихъ укрѣпленій, письстный подъ названіемъ Троянова вала. Вотъ куда обратились толкователи и утвердили, что незывѣстный Троянъ; о коемъ 4 раза упоминаетъ Слово о Полку Игоревѣ, есть ни кто иной, какъ Римскій императоръ. Должно ли не шутя опровергать такое легкомилленное объясненіе? Но и тропа Троянова можетъ ли быть принята за Трояновъ валъ, когда нѣсколько ниже опредѣляется:

¹) Въ рукописи зачеркнуты слова: «смысл ясенъ.»

²) Эта фраза въ скобках есть памятная замѣтка автора о томъ, что первые издатели Слова сосчитали, что имя Трояна упоминается тамъ 4 раза, но объясnenія стиху; «рища въ тропу Трояню» — не приложили. Вотъ подлинны слова ихъ изъ примѣчанія: «четыре раза упоминается въ сей нѣсни о Троянѣ, т. е. тропа Трояна; вѣчи Трояни, земля Трояння и седьмый вѣкъ Трояновъ: но кто сей Троянъ— догадаться ни почему невозможно.» (см. Ироическая пѣснь о походѣ на Половцевъ и проч. 1800 г. стр. 6) Г. Пожарскій въ 1819 году проходить молчаніемъ загадочнаго Трояна.

474

«вступилъ дѣвою на землю Трояню... на синьмъ морѣ, у Дону» (стр. 14, изд. Шипкова). Гдѣ же тутъ Бессарабія? «Слѣды Трояна...» говоритъ Вельтманъ ¹). Почему же?

г) Пьти было пьсь Игореви, того (Ола) внуку. Не буря соколы занесе чрезъ поля широкая, etc. Поэтъ повторяетъ опять изображенія Бояновы и, обращаясь къ Бояну, вопрошаетъ: «или не такъ ли пьть было, вѣщій Бояне, Велесовъ внуче: Комони ржуть за Сулою; звенить слава въ Кыевъ; трубы трубять въ Новъградъ, стоять стязи въ Путиль; Игорь ждетъ mila брата Всеволода.»

Теперь поэтъ говоритъ самъ отъ себя—не по вымыслу Бояню, а по былинамъ сего времени. Должно признаться, что это живое и быстрое описание стоитъ иносказаній Соловья стараго времени!

h) «И рече ему Буй-Туръ Всеволодъ: одинъ брать, одинъ свѣтъ свѣтлыя ты Игорю, оба есвѣ Святъславлия: спѣдай, брате свои брзцы комони, а мои ти готови.» ²) Готовы значать здѣсь извѣстны;

¹) Вотъ это мѣсто изъ примѣчаній А. Θ. Вельтмана, приложенныхъ имъ къ своей Пѣсни Ополченію: «Слѣды Трояна въ Дакіи, видимые по сіе время, должны были быть извѣстны потомкамъ Дунайскхъ Славянъ. Прим. 3-е.» Пушкинъ искалъ объясненія темному мѣсту Пѣсни весьма усердно. Онъ обращался много разъ къ нашимъ ученымъ, предлагая имъ свои догадки и вызывая на разнсканія. Такъ еще въ 1836 г. онъ говорилъ объ этомъ предметѣ съ П. И. Кеппеномъ. Въ бумагахъ его сохранилась слѣдующая записка Академика: «Свидѣтельствуя отличное свое почтеніе Его Высокоблагородію Алекс. Сер—чу, Кеппенъ имѣетъ честь препроводить при семъ кошію со статьи, доставленной къ нему о Троянѣ, о коей было говорено въ Императорской Шубличной библіотекѣ. Павловскъ. 17 юня 1836.» На оборотѣ записки изложено по-Нѣмецкихъ мѣнѣ г. Профессора Кучарскаго (Kucharski) о спорномъ Троянѣ. Профессоръ предлагаетъ его считать не Римскимъ императоромъ, а Констаптинопольскимъ полководцемъ Трояномъ, которыйъ въ царствованіе Валентіана сражался на низовьяхъ Дуная съ Славянами и былъ ими побить, въ 376 году по Р. Х. Отселѣ возможность предполагать, что єнѣкоторое время Славяне отъ этого счастливаго события вели лѣтосчисленіе свое и часто упоминали объ немъ въ своихъ пѣсняхъ. Такимъ образомъ, если принимать полководца Трояна, а не императора Трояна, то и мѣсто Пѣсни, гдѣ говорится о Всеславѣ, посакавшемъ къ Кіеву и отворишемъ врата Новгорода—на седьмомъ вѣсѣ Трояни — будетъ сходно съ хронологіей. Всеславъ завладѣлъ Новгородомъ въ 1067 году, на седьмомъ вѣкѣ, послѣ пораженія Трояна—полководца. Таково въ сокращеніи мѣнѣ Г. Профессора. Онъ старается пояснить также мѣсто Пѣсни, гдѣ говорится: «звоя Русскимъ златомъ (Готскія дѣвы), поютъ время Бусово. «У Славянъ—Антонъ, Юrdанъ упоминаетъ около 373 года о королѣ ихъ Боксѣ, убитомъ въ сраженіи. Не одно ли это лице?»

²) У А. Θ. Вельтмана переведено: «Мон. ... готовы» (Пѣсѣнъ Ополченію стр. 7), а также и у Я. Пожарскаго стпхъ «А половцы неготовами дорогами побѣюша»—

["475", "значеніе сіе сохранилось въ Иллирійскомъ Славянскомъ нарѣчіи. Ниже мы увидимъ, что Половцы бѣгутъ неготовыми (неизвѣстными) дорогами. Если же неготовыми значило бы «немощенными», то что же значило: готовые кони осѣдлани у Курска на переди?", "і) А мои ти Куряни свѣдоми.» Сіе повтореніе того же понятія дру-\nгими выраженіями подтверждаетъ предъидущія мои показанія. Это одна\nизъ древнѣйшихъ формъ поэзіи. Смотри Священное Писаніе ¹).»", "k) Кмети подъ трубами повити. «Г. Вельтманъ»... «Кметь» значитъ вообще крестьянинъ, мужикъ: Kar gospóda stori krivo, kmeti mórjo plàzhat shivo ²).»", "переведенъ: «Половцы же неготовыми дорогами побѣжали къ Дону.» Это чтеніе пѣсни и породило вопросъ Пушкина: что же значитъ готовые кони — осѣдланы у Курска?", "1) «Готови» и «свѣдоми» — по толкованію Пушкина — синонимы.", "2) Я. Пожарскій и первые издатели, соединивъ два стиха: А мои ти Куряне свѣдоми къ мети — переводили: «А мои Курчане искусны въ цѣль стрѣлять.» А Ө. Вельтманъ — кметь перевелъ старостой и вотъ его слова, на которые ссылается Пушкинъ: «Кметь — значитъ частный начальникъ, староста. Въ Сербіи по сіе вре- мя есть Кметы: у свакомъ селу имаіу по два, по три кмета...» (Примѣчаніе 7-е къ пѣсни Ополченію.) Пушкинъ кметь передаетъ: крестьяниномъ. Здѣсь кончаются любопытныя замѣтки нашего автора, но въ дополненіе къ нимъ, мы еще приводимъ отрывокъ, писанный карандашемъ и сохранившійся въ рукописяхъ. Имъ возражаетъ Пушкинъ на мнѣніе журнала: Библіотка для Чтенія 1834, томъ IV, предполагавшаго въ словѣ о Полку Игоревѣ такую же поддѣлку, какой прославился Макферсонъ, и въ языкѣ Пѣсни обороты XVIII вѣка. Вотъ эта замѣтка: «Подлинность самой пѣсни доказывается духомъ древности, подъ который не возможно поддѣлаться. Кто изъ нашихъ писателей въ 18 вѣкѣ могутъ имѣть на то довольно таланта? Карамзинъ? Но Карамзинъ не поэтъ. Прочіе не имѣли всѣ столько поэзіи, сколько находится оной въ планѣ ея, описаніи битвы и бѣгства. Кому пришло бы въ голову взять въ предметъ пѣсни темный походъ неизвѣстнаго Князя? Кто съ такимъ искусствомъ могъ затмить нѣкоторыя мѣста изъ своей Пѣсни словами, открытыми въ нашихъ старыхъ лѣтонисяхъ, или отысканными въ другихъ Славянскихъ нарѣчіяхъ, гдѣ еще сохранились они во всей свѣжести употребленія? Это предполагало бы знаніе всѣхъ нарѣчій Славянскихъ. Положимъ онъ ими бы и обладалъ — неужто таковая смѣсь естественна?»...", "Замѣтка эта, можетъ быть, должна была составлять начало самой статьи. Мысль, въ ней заключающаяся, дѣйствительно развита во вступленіи къ разбору Пѣсни.", "—о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о