— 23 —

Осла никто почти не примѣчалъ,
Хоть въ спѣси никому Оселъ ни уступилъ.

Ослу хотелось бы повеличаться:
Но чѣмъ? имѣя ростъ такой,
И въ свѣтѣ стыдно показаться.

Присталъ къ Юпитеру Оселъ спѣсивый мой.
И росту сталъ просить большаго.

— „Помилуй,“ говорить: „какъ можно это снесть?
Львамъ, барсамъ и слонамъ вездѣ такая честь;

Притомъ, съ великаго и до меньшаго,
Все рѣчь о нихъ лишь. да о нихъ:
За чтò жъ къ Осламъ ты столько лихъ,
Что имъ честей нѣтъ никакихъ,
И объ Ослахъ никто ни слова!

А если бъ ростомъ я съ теленка только былъ,
То спѣси бы со львовъ и съ барсовъ я посбилъ,
И весь бы свѣтъ о мнѣ заговорилъ."

Что день, то снова
Оселъ мой то жъ Зевесу пѣлъ;
И дотого онъ надоѣлъ,
Что, наконецъ, моленія Ослова
Послушался Зевесъ:
И сталъ Оселъ скотиной превеликой;

А сверхъ-того ему такой данъ голосъ дикой,
Чтó мой ушастый Геркулесъ
Пораспугалъ-было весь лѣсъ.

„Чтò то за звѣрь? какого роду?
Чай, онъ зубастъ? роговъ, чай. нѣтъ числа?“

Ну только и рѣчей пошло, что про Осла.

Но чѣмъ все кончилось? Не минуло и году,
Какъ все узнали, кто Оселъ:

Оселъ мой глупостью въ пословицу вошелъ.
И на Оселѣ ужъ возятъ воду.

Въ породѣ и въ чинахъ высокость хороша;
Но чтò въ ней прибыли, когда низка душа?

— 26 —

„Куда ты?“ говорить сквозь слезъ ему другой:

„Чтò пользы по свѣту таскаться?

Иль съ другомъ хочешь ты разстаться?

Безсовѣстный! когда меня тебѣ не жаль,

Такъ всемомни хищныхъ птицъ, силки, грозы ужасны,

И все. чѣмъ странствія опасны!

Хоть подожди весны летѣть въ такую даль:

Ужъ я тебя тогда удерживать не буду.

Теперь еще и кормъ и скученъ такъ. и малъ,

Да. чу! и воронъ прокричалъ:

Вѣдь это, вѣрно. къ худу.

Останься дома, милый мой!

Ну. намъ вѣдь весело съ тобой!

Куда жъ еще тебѣ летѣть, не разумѣю;

А я такъ безъ тебя совсемъмъ осиротѣю.

Силки. да коршуны, да громы только мнѣ

Казаться будутъ и во снѣ;

Всѣ стану надъ тобой бояться я ненастья:

Чуть тучка лишь надъ головой,

Я буду говорить: ахъ! гдѣ-то братецъ мой?

Здоровъ ли. сытъ ли онъ, укрытъ ли отъ ненастья!“

Растрогала рѣчь эта голубка;

Жаль братца, да летѣть охота велика:

Она и разсуждать, и чувствовать мѣшаетъ.

— „Не плачь. мой милый.“ такъ онъ друга утѣшаетъ,

„И на три дня съ тобой. не больше разлучусь.

Все нав-скоро въ пути замѣчу на полетѣ.

И осмотрѣвъ, что есть диковиннѣй на свѣтѣ,

Подъ крылышко къ дружку назадъ я воронусь.

Тогда-то будетъ намъ о чемъ повесть словечко!

Я вспомню каждый часъ и каждое мѣстечко;

Все разскажу: дѣла ль. обычай ли какой,

Иль гдѣ какое видѣть диво.

Ты, слушая меня. представишь все такъ живо,

Какъ-будто бъ самъ летать ты по свѣту со мной.“

Тутъ — дѣлать нечего — друзья поцѣловались,

Простились и разстались.

Вотъ странникъ нашъ летить; вдругъ встрѣчу дождь и громъ;

Подъ нимъ, какъ океанъ синѣетъ степь кругомъ.

Гдѣ дѣться? Къ счастью, дубъ сухой въ глаза попался;

Кой-какъ угнѣздился, прижался

— 27 —

Къ нему нашъ Голубокъ;
Но ни отъ вѣтрУ онъ укрыться тутъ не могъ,
Ни отъ дождя спастись: весь вымокъ и продрогъ.
Утихъ по-малу громъ. Чуть солнце просіяло,
Желанье позывать бѣдняжку далѣ стало.
Встяхнулся и летить, — летить и видить онъ:
Въ заглушьи подъ лѣскомъ разсыпана пшеничка.
Спустился — въ сѣти тутъ попалась наша птичка!

Вѣды со всѣхъ сторонъ!
Трепещется онъ, рвется, бьется;
По счастью, сѣть стара: кой-какъ ее прорвалъ,
Лишь ножку вывихнулъ, да крылышко помялъ!
Но не до нихъ: онъ прочь безъ памяти несется.
Вотъ, пуще той бѣды, бѣда надъ головой!
Отколь ни взялся ястребъ злой;
Не взвидѣлъ свѣта Голубь мой!
Отъ ястреба изъ силъ послѣднихъ машетъ.
Ахъ, силы въ-короткѣ совсѣмъ истощены!
Ужъ когти хищные надъ нимъ распущены;
Ужъ холодомъ въ него съ широкихъ крыльевъ пашетъ.
Тогда орелъ, съ небесъ направя свой полетъ,
Ударилъ въ ястреба всей силой —
И хищникъ хищнику достался на обѣдъ.
Межъ-тѣмъ нашъ Голубь милой,
Внизъ камнемъ ринувшись, прижался подъ плетнемъ.
Но тѣмъ еще не кончилось на немъ:
Одна бѣда всегда другую накликаетъ.
Ребенокъ, черепкомъ намѣтя въ Голубка
— Сей возрастъ жалости не знаетъ, —
Швырнулъ и раскроилъ високъ у бѣдняка.
Тогда-то странникъ нашъ, съ разбитой головою,
Съ попорченнымъ крыломъ, съ повихнутой ногою,
Кляня охоту видѣть свѣтъ,
Поплелся кое-какъ домой безъ новыхъ бѣдъ.
Счастливъ еще: его тамъ дружба ожидаетъ!
Къ отрадѣ онъ своей,
Услуги, лекаря и помощь видить въ ней;
Съ ней скоро всѣ бѣды и горе забываетъ.

О вы. которые объѣхать свѣтъ вокругъ
Желаніемъ горите!

— 30 —

Народъ суду такому изумился
И ждалъ, что Царь велитъ повѣсить всѣхъ судей;
Но не прошло четырехъ дней,
Какъ Троеженецъ удавился:
И этотъ приговоръ такой надѣлалъ страхъ,
Что съ той поры на трехъ женахъ
Никто въ томъ царствѣ не женился.

## XXI.

## БЕЗВОЖНИКИ.

Былъ въ древности народъ, къ стыду земныхъ племенъ,
Который до того въ сердцахъ ожесточился,
Что противу боговъ вооружился.
Мятежныя толпы, за тысячью знаменъ,
Кто съ лукомъ, кто съ пращей, шумя, несутся въ поле.
Зачинщики, изъ удалыхъ головъ,
Чтобы поджечь въ народѣ буйства болѣ,
Кричать, что судъ небесъ и строгъ и безтолковъ;
Что боги или спятъ, иль правятъ безразсудно;
Что проучить пора ихъ безъ чиновъ;
Что, впрочемъ, съ ближнихъ горъ каменями не трудно
На небо дошвырнуть въ боговъ,
И заметать Олимпъ стрѣлами.
Смутятся дерзостью безумцевъ и хулами,
Къ Зевесу весь Олимпъ съ мольбою приступилъ,
Чтобы бѣду онъ отвратилъ;
И даже весь совѣтъ боговъ тѣхъ мыслей былъ,
Что, къ убѣжденію бунтующихъ, не худо
Явить хоть небольшое чудо:
Или потопъ, иль съ трусомъ громъ,
Или хоть каменнымъ ударить въ нихъ дождемъ.
„Пождемъ“.
Юпитер рекъ: „а если не смирятся,
И въ буйствѣ прекоснятъ, безсмертныхъ не боясь,
Они отъ дѣлъ своихъ казнятся.“
Тутъ съ шумомъ въ воздухѣ взвилась

147

— 32 —

Не много посидѣлъ.
И тутъ-же на другой овинъ перелетѣлъ.
Увидя то хохлатая насѣдка.
Толкуетъ такъ съ своей кумой:
— „За что Орлы въ чести такой?
Неужли за полетъ, голубушка сосѣдка?
Ну, право, если захочу,
Съ овина на овинъ и я перелечу.
Не будемъ-же впередъ такія дуры,
Чтобъ почитать Орловъ знатнѣе насъ. —
Не больше нашего у нихъ ни ногъ, ни глазъ:
Да ты-же видѣла сейчасъ,
Что пò низу они летаютъ такъ, какъ куры.“
Орелъ отвѣтствуетъ, наскуча вздоромъ тѣмъ:
— „Ты права, только не совсемъмъ:
Орламъ случается и ниже куръ спускаться;
Но курамъ никогда до облакъ не подняться!“

— Когда таланты судишь ты, —
Считать ихъ с.лабости, трудовъ не трать напрасно;
Но, чувствуя, что въ нихъ и сильно. и прекрасно,
Умѣй различны ихъ постигнуть высоты.

I.

ЛЯГУШКИ, ПРОСЯЩЯ ЦАРЯ.

Лягушкамъ стало не угодно

Правленіе народно,

И показалось имъ совѣтъ не благородно

Безъ службы и на волѣ жить.

Чтобъ горю пособить.

То стали у боговъ Царя онѣ просить.

Харь слушать всякой вздоръ богатѣ бы и не сродно;

На сей однакожъ разъ послушалъ ихъ Зевесъ:

Даль имъ Царя. Летить къ нимъ съ шумомъ Царь съ небесъ,

И плотно такъ онъ треснулся на царство,

Что ходенемъ пошло трясинно государство:

Со всѣхъ Лягушки ногъ

Въ испугѣ пометались,

Кто какъ успѣлъ, куда кто могъ,

И шопотомъ Царю по кельямъ дивовались.

И подлинно, что Царь на-диво былъ имъ данъ:

Не суетливъ, не вертопрашень,

Степенень, молчаливъ и важень;

Дородствомъ, ростомъ великанъ,

Ну, посмотрѣть, такъ это чудо!

Одно въ Царѣ лишь было худо:

Царь этотъ былъ осиновый чурбанъ.

Сначала, чтя его особу превысоку.

Не смѣетъ подступить изъ подданныхъ никто:

Со страхомъ на него глядятъ онѣ, и то

— 36 —

Украді ой, изь-дали, сквозь аиръ и осоку;

Но такъ какъ въ свѣтѣ чуда нѣтъ,

Къ которому-бъ не приглядѣлся свѣтъ:

То и онѣ сперва отъ страху отдохнули,

Потомъ къ Царю подползть съ преданностью дерзнули:

Сперва передъ Царемъ ничкомъ;

А тамъ, кто по-смѣлѣй, дай сѣсть къ нему бочкомъ;

Дай попытаться сѣсть съ нимъ рядомъ;

А тамъ, которые еще по-удалѣй.

Къ Царю садятся ужъ и задомъ.

Царь терпитъ все по милости своей.

Не много погодя, посмотришь, кто захочетъ,

Тотъ на него и вскочитъ,

Въ три дня наскучило съ такимъ Царемъ житье.

Лягушки новое челобитье.

Чтобъ имъ Юпитеръ въ ихъ болотную державу

Далъ подлинно Царя на славу!

Молитвамъ теплымъ ихъ внемля,

Послалъ Юпитеръ къ нимъ на царство Журавля.

Царь этотъ не чурбанъ, совсѣмъ инаго нраву:

Не любить баловать народа своего;

Онъ виноватыхъ ѣстъ: а на судѣ его

Нѣтъ правыхъ никого.

За то ужъ у него.

Что завтракъ, что обѣдъ, что ужинъ, то расправа.

На жителей болотъ

Приходитъ черный годъ.

Въ Лягушкахъ каждый день великій недочётъ

Съ утра до вечера ихъ Царь по царству ходить,

И всякаго, кого ни встрѣтить онъ,

Тотчасъ засудить и — проглотить.

Вотъ пуще прежняго и кваканье, и стонъ,

Чтобъ имъ Юпитеръ снова

Пожаловалъ Царя инова;

Что нынѣшній ихъ Царь глотаетъ ихъ какъ мухъ;

Что даже имъ нельзя (какъ это не ужасно!)

Ни носа выставить, ни квакнуть безопасно;

Что, наконецъ, ихъ Царь тошнѣе имъ засухъ.

— „Почто-жъ вы прежде жить счастливо не умѣли?

Не мнѣ-ль, безумныя,“ вѣщалъ имъ съ неба гласъ:

„Покоя не было отъ васъ?

— 39 —

IV.

МОРЪ ЗВЪРЕЙ.

Лютѣйшій бичъ небесь, природы ужасъ — моръ
Свирѣпствуетъ въ лѣсахъ. Уныли звѣри;
Въ адъ распахнулись настежъ двери:
Смерть рыщетъ по полямъ, по рвамъ, по высямъ горъ:
Вездѣ разметаны ея свирѣпства жертвы:
Неумолимая, какъ сѣно косить ихъ.
А тѣ, которые въ-живыхъ,
Смерть видя на носу, чуть бродятъ полумертвы:
Перевернулъ совсемъ ихъ страхъ,
Тѣ-жъ звѣри, да не тѣ въ великихъ столь бѣдахъ:
Не давить волкъ овецъ, и смиренъ какъ монахъ;
Миръ курамъ давъ лиса, постится въ подземельѣ:
Имъ и тѣда на умъ нейдетъ.

5*

— 40 —

Съ голубкой голубь врознь живетъ,
Любви въ поминѣ больше нѣтъ:
А безъ любви какое ужъ веселье?
Въ сем' горѣ на совѣтъ звѣрей сзываетъ Левъ.
Тащатся шагъ-за-шагъ, чуть держатся въ нихъ души.
Сбрелись, и въ тишинѣ, царя вокругъ обсѣвъ,
Уставили глаза и приложили уши.
„О, други!“ началъ Левъ: „по множеству грѣховъ
Подпали мы подъ сильный гнѣвъ боговъ;
Такъ тотъ изъ насъ, кто всѣхъ виновенъ болѣ,
Пускай по доброй волѣ
Отдасть себя на жертву имъ!
Быть-можетъ, что богамъ мы этимъ угодимъ,
И теплое усердье нашей вѣры
Смягчитъ жестокость гнѣва ихъ.
Кому не вѣдомо изъ васъ, друзей моихъ,
Что добровольныхъ жертвъ такихъ
Бывали многіе въ исторіи примѣры?
Итакъ, смиря свой духъ,
Пусть исповѣдуетъ здѣсь всякой вслухъ,
Въ чемъ погрѣшилъ когда онъ вольно, иль невольно.
Покаемся, мои друзья!
Охъ, признаюсь — хоть это мнѣ и больно —
Не правъ и я!
Овечекъ бѣдненькихъ — за что? — совсѣмъ безвинно
Диралъ безчинно;
А иногда — кто безъ грѣха:
Случалось, дралъ и пастуха:
И въ жертву предаюсь охотно.
Но лучше-бъ намъ сперва всѣмъ вмѣстѣ перечесть
Свои грѣхи: на комъ ихъ болѣ есть,
Того-бы въ жертву и принесть, —
И было-бы богамъ то болѣе угодно."
— „О, царь нашъ, добрый царь! Отъ лишней доброты,"
Лисица говорить: „въ грѣхъ это ставишь ты.
Коль робкой совѣсти во всемъ мы станемъ слушать,
То прийдетъ съ-голоду пропасть намъ наковецъ;
Притомъ-же, нашъ отецъ!
Повѣрь, что эта честь большая для овецъ,
Когда ты ихъ изволишь кушать.
А что до пастуховъ, мы всѣ здѣсь бьемъ челомъ:

— 41 —

Ихъ чаще такъ учить — имъ это по-дѣломъ.
Безхвостый этотъ родъ лишь глупой спѣсью дышетъ,
И нашими себя вездѣ царями пишетъ."

Окончила Лиса; за ней на тотъ-же ладъ,
Льстецы Льву то-же говорятъ,
И всякой доказать спѣшить наперехватъ,
Что даже не въ чемъ Льву просить и отпущенья.

За Львомъ Медвѣдь, и Тигръ, и Волки въ свой чередъ,
Во весь народъ
Повѣдали свои смиренно погрѣшенья;
Но ихъ безбожныхъ самыхъ дѣлъ
Никто и шевелить не смѣлъ.
И всѣ, кто были тутъ богаты
Иль когтемъ, иль зубкомъ, тѣ вышли вонъ
Со всѣхъ сторонъ
Не только правы, чуть не святы.

Въ свой рядъ смиренный Волъ имъ такъ мычитъ:—„И мы
Грѣшны. Тому лѣтъ пять, когда зимой кормы
Намъ были худы,
На грѣхъ меня лукавый натолкнулъ:
Ни отъ кого себѣ найти не могши суды,
Изъ стога у попа я клокъ сѣнца стянулъ."
При сихъ словахъ поднялся шумъ и толки;
Кричатъ Медвѣди, Тигры, Волки:
— „Смотри, злодѣй какой!

Чужое сѣно ѣсть! Ну, диво-ли, что боги
За беззаконіе его къ намъ столько строги?
Его, безчинника, съ рогатой головой,
Его принесть богамъ за всѣ его проказы!

Чтобы и тѣлѣ намъ спасть, и нравы отъ заразы!
Такъ, по его грѣхамъ у насъ и моръ такой!"

Приговорили —
И на костеръ Вола взвалили.

И въ людяхъ такъ-же говорятъ:
Кто по-смирнѣй, такъ тотъ и виноватъ.

— 43 —

Не спить безъ друга и не съесть,
Стоять горой за дружню шерсть,
И, наконецъ, въ глаза глядѣть другъ другу,
Чтобъ только улучить счастливый часъ,
Нельзя-ли друга чѣмъ потѣшить, позабавить,
И въ дружнемъ счастьѣ все свое блаженство ставить!
Вотъ если-бъ, напримѣръ, съ тобой у насъ

Такая дружба завелась: —
(кажу я смѣло,
Мы-бъ и не видѣли, какъ время-бы летѣло.)
— „А-что же? это дѣло!“
Барбосъ отвѣтствуетъ ему:
„Давно, Полканушка, мнѣ больно самому,
Что, бывши одного двора съ тобой собаки,
Мы дня не проживемъ безъ драки;
И изъ чего? Спасибо господамъ:
Ни голодно, ни тѣсно намъ!
Притомъ-же, право стыдно:

Песъ дружества слыветъ примѣромъ съ давнихъ дней;
А дружбы между псовъ, какъ-будто межъ людей,

Почти совсѣмъ не видно.)
— „Явимъ-же въ ней примѣръ мы въ наши времена,"
Вскричалъ Полканъ: „дай лапу!" — „Вотъ она!"
И новые друзья ну обниматься,
Ну цѣловаться;

Не знаютъ съ радости, къ кому и прировняться:
„Орестъ мой! Мой Пиладъ!“ Прочь свары, зависть, злость!

Тутъ поваръ на бѣду изъ кухни кинулъ кость.

Вотъ новые друзья къ ней взапуски несутся:

Гдѣ дѣлся и совѣтъ и ладъ?

Съ Пиладомъ мой Орестъ грызутся, —

Лишь только ключья вверхъ летятъ:

Насилъ наконецъ ихъ розлили водою.

Свѣтъ полонъ дружбою такою.

Про нынѣшнихъ друзей льзя молвить, не грѣша,

Что въ дружбѣ всѣ они едва-ль не одинаки:

Послушать, кажется одна у нихъ душа, —

А только кинь имъ кость, такъ что твои собаки!

— 44 —

VI.

РАЗДѣЛѣ.

Имѣя общій домъ и общую контору,

Какіе-то честные торгаши

Наторговали денегъ гору.

Окончили торги, и дѣлятъ барыши.

Но въ дѣлежѣ когда безъ спору?

Заводятъ шумъ они за деньги. за товаръ, —

Какъ-вдругъ кричать, что въ домѣ ихъ пожаръ.

„Скорѣй, скорѣй спасайте

Товары вы и домъ!“

Кричитъ одинъ изъ нихъ: „ступайте:

А счеты послѣ мы сведемъ!“

— „Мнѣ только тысячу мою сперва додайте.“

Шумить другой:

„Я съ мѣста не сойду долой.“

— „Мнѣ двѣ не додано, а вотъ тутъ счеты ясны,“

Еще одинъ кричитъ. — „Нѣтъ, нѣтъ, мы не согласны!

Да какъ, за что, и почему!“

Забывши, что пожаръ въ дому.

Проказники тутъ до того шумѣли,

Что захватило ихъ въ дыму,

И всѣ они со всѣмъ добромъ своимъ сгорѣли.

Въ дѣлахъ, которыя гораздо по-важнѣй,

Нерѣдко отъ того погибель всѣмъ бываетъ,

Что чѣмъ-бы общую обѣду встрѣчать дружнѣй,

Всякъ споры затѣваетъ

О выгодѣ своей.

VII.

БОЧКА.

Пріятель своего пріятеля просилъ,

Чтобы бочкою его дни на три онъ ссудилъ.

Услуга въ дружбѣ вещь святая!

— 45 —

Вотъ, если-бъ дѣло шло о деньгахъ, рѣчь иная:

Тутъ дружба всторону. и можно-бъ отказать;

А бочки для чего не дать?

Какъ возвратилася она, тогда опять

Возить въ ней стали воду.

И все-бы хорошо, да худо только въ томъ:

Та бочка для вина брана откупщикомъ,

II настоялась такъ въ два дни она виномъ,

Что винный духъ пошелъ отъ ней во всемъ:

Квасъ, пиво-ли сварятъ, ну даже и въ съѣстномъ.

Хозяинъ бился съ ней близъ году:

То выпаритъ, то ей провѣтриться даетъ;

Но чѣмъ ту Бочку ни нальетъ,

А винный духъ все вонъ нейдетъ,

И съ Бочкой, наконецъ, онъ принужденъ разстаться.

Старайтесь не забыть, отцы, вы басни сей:

Ученьемъ вреднымъ съ юныхъ дней

Намъ стоитъ разъ лишь напитаться;

А тамъ во всѣхъ твоихъ поступкахъ и дѣлахъ,

Каковъ ни будь ты на словахъ,

А все имъ будешь отзываться.

6

— 46 —

VIII.

ВОЛКъ на ПСАРНѣ.

Волкъ, ночью, думая залѣзть въ овчарню,
Попалъ на псарню.

Поднялся вдругъ весь псарный дворъ.

Почуя сѣраго такъ близко забіяку.

Псы залились въ хлѣвахъ, и рвутся вонъ на драку;

Псари кричатъ: „Ахти, ребята. воръ!“

И вмигъ ворота на запоръ;

Въ-минуту псарня стала адомъ.

Бѣгутъ: иной съ дубьемъ,
Иной съ ружьемъ.

— „Огня!“ кричатъ: „огня!“ — Пришли съ огнемъ.

Мой Волкъ сидитъ, прижавшись въ уголъ задомъ.

Зубами щелкая и ощетиня шерсть,

14

— 48 —

Мнѣ кажется, когда-бы мнѣ
Дала судьба обильныя столь воды.
Я, украшеньем ставъ природы,
Не сдѣлалъ курицѣ-бы зла:
Какъ осторожно-бы вода моя текла
И мимо хижинки и каждаго кусточка!
Благословляли-бы меня лишь берега,
И я-бы освѣжалъ долины и луга,
Но съ нихъ-бы не унесъ листочка.
Ну, словомъ, дѣлая путемъ моимъ добро,
Не приключа нигдѣ ни бѣдъ, ни горя,
Вода моя до самаго-бы моря
Такъ докатилась чиста, какъ серебро."
Такъ говорилъ Ручей, такъ думалъ въ самомъ дѣлѣ.
И что-жъ? Не минуло недѣли,
Какъ туча ливная надъ ближнею горой
Разсѣлась:
Богатствомъ водъ Ручей сравнялся вдругъ съ рѣкой;
Но, ахъ! куда въ Ручьѣ смиренность дѣлась!
Ручей изъ береговъ бьетъ мутною водой,
Кипитъ, реветъ, кругитъ нечисту пѣну въ клубы
Столѣтніе валяетъ дубы,
Лишь трески слышны вдалекѣ;
И самый тотъ пастухъ, за коего рѣкѣ
Пенялъ недавно онъ такимъ кудрявымъ складомъ,
Погибъ со всѣмъ своимъ въ немъ стадомъ,
А хижины его пропали и слѣды.

Какъ много ручейковъ текутъ такъ смирно, гладко,
И такъ журчатъ для сердца сладко,
Лишь только оттого, что мало въ нихъ воды!

— 54 —

Что здѣсь у васъ за край?
То холодно, то очень жарко,
То солнце спрячется, то свѣтить слишкомъ ярко.

Вотъ тамъ-то прямо рай!

И вспомнишь, такъ душѣ отрада!

Ни шубъ, ни свѣчь совсѣмъ не надо:

Не знаешь вѣкъ: что есть ночная тѣнь,

И круглый Божій годъ все видишь майскій день.

Никто тамъ ни садить, ни сѣетъ:

А еслибъ посмотрѣть, что тамъ растетъ и зрѣетъ!

Вотъ въ Римѣ, напримѣръ, я видѣлъ огурецъ:

Ахъ, мой Творецъ!

И по сю не вспомнюсь пору!

Повѣришь-ли? ну, право, былъ онъ съ гору."

— „Что за диковина!“ пріятель отвѣчалъ:

„На свѣтѣ чудеса разсѣяны повсюду:

Да не вездѣ ихъ всякій примѣчалъ.

Мы сами, вотъ, теперь подходимъ къ чуду,

Какого ты нигдѣ, конечно, не встрѣчалъ,

И я въ томъ спорить буду.

Вонъ, видишь-ли черезъ рѣку тотъ мостъ.

Куда намъ путь лежить? Онъ съ виду хоть и простъ,

А свойство чудное имѣетъ:

Лжецъ ни одинъ у насъ по немъ пройти не смѣетъ:

До половины не дойдетъ —

Провалится и въ воду упадетъ;

Но кто не лжетъ.

Ступай по немъ, пожалуй, хоть въ каретѣ."

— „А какова у васъ рѣка?

„Да не мелка.

Такъ видишь-ли, мой другъ, чего-то нѣтъ на свѣтѣ!

Хоть римскій огурецъ великъ, нѣтъ спору въ томъ,

Вѣдь съ гору. кажется, ты такъ скажалъ о немъ?

— „Гора хоть не гора, но, право, будетъ съ домъ."

— ..Повѣрить трудно!

Однакожъ какъ ни чудно.

А все чуденъ и мостъ. по коемъ мы пойдемъ,

Что онъ Лжеца никакъ не подымаетъ;

И нынѣшней еще весной

Съ него обрушились (весь городъ это знаетъ)

Два журналисты, да портной.

— 56 —

XIV.

ОРЕЛЪ И ПЧЕЛА.

Счастливъ, кто на чредѣ трудится знаменитой:
Ему и то ужъ силы придаетъ,
Что подвиговъ его свидѣтель цѣлый свѣтъ.
Но сколь и тотъ почтень, кто въ низости сокрытый.
За всѣ труды, за весь потерянный покой.
Ни славою, ни почестьми не льстится,
И мыслью оживѣлъ одной:
Что къ пользѣ общей онъ трудится.

Увидя, какъ Пчела хлопочетъ вкругъ цвѣтка,
Сказалъ Орелъ однажды ей съ презрѣньемъ:
„Какъ ты, бѣдняжка, мнѣ жалка.
Со всей твоей работой и съ умѣньемъ!

— 58 —

Но показалось такъ забавно,
Что Зайцу данъ клочекъ медвѣжьяго ушка.

Надъ хвастунами хоть смѣются:
А часто въ дѣлежѣ имъ доли достаются.

XVI.

ЩУКА И КОТЪ.

Бѣда, коль пироги начнетъ печи сапожникъ,
А сапоги тачать пирожникъ,
И дѣло не пойдетъ на ладъ.
Да и примѣчено стократъ,
Что кто за ремесло чужое браться любить,
Тотъ завсегда другихъ упрямѣй и вздорнѣй:
Онъ лучше дѣло все погубитъ,
И радъ скорѣй
Посмѣшищемъ стать свѣта,
Чѣмъ у честныхъ и знающихъ людей
Спросить. Иль выслушать разумнаго совѣта.

Зубастой Щукѣ въ мысль пришло
За кошачье приняться ремесло.
Не знаю: завистью-ль ее лукавый мучиль,
Иль, можетъ-быть, ей рыбный столъ наскучилъ?
Но только вздумала Кота она просить,
Чтобы взялъ ее съ собой онъ на охоту,
Мышей въ анбарѣ половить.

„Да полно, знаешь-ли ты эту, свѣтъ, работу?“

Сталъ Щукѣ Васька говорить:

„Смотри, кума, чтобы не осрамиться.“
Не даромъ говорится,
Что дѣло мастера боится.“

— „И, полно, куманекъ! Вотъ нѣвидаль: мышей!
Мы лавливали и ершей.“

— „Такъ въ добрый часъ. пойдемъ!“ Пошли, засѣли.

27

— 62 —

XIX.

КРЕСТЬЯНИНЪ И РАБОТНИКЪ.

Когда у насъ бѣда надъ головой,
То рады мы тому молиться,
Кто вздумаетъ за насъ вступиться;
Но только съ плечь бѣда долой,
То избавителю отъ насъ-же часто худо;
Всѣ въ-запуски его цѣнять;
И если онъ у насъ не виноватъ,
Такъ это чудо!

Старикъ-Крестьянинъ съ Батракомъ
Шелъ, подъ-вечеръ лѣскомъ,
Домой, въ деревню, съ сѣнокосу,
И повстрѣчали вдругъ медвѣдя носомъ къ носу.
Крестьянинъ ахнуть не успѣлъ,
Какъ на него медвѣдь насѣлъ.
Подмалъ Крестьянина, ворочаетъ, ломаетъ,
И, гдѣ-бъ его почать, лишь мѣсто выбираетъ:
Конецъ приходитъ старику,
„Степанушка родной, не выдай, милой!"
Изъ-подъ медвѣдя онъ взмолился Батраку.
Вотъ, новый Геркулесъ, со всей собравшись силой,
Что только было въ немъ,
Отнесъ пол-черепа медвѣдю топоромъ,
И брюхо прокололъ ему желѣзной вилой,
Медвѣдь взревѣлъ, и за-мертво упалъ:
Медвѣдь мой издыхаетъ.
Прошла бѣда; Крестьянинъ всталъ,
И онъ-же Батрака ругаетъ.
Опѣшилъ бѣдный мой Степанъ.
„Помилуй," говоритъ: „за что?" — За что, болванъ!
Чему обрадовался съ-дуру?
Знай колетъ: всю испортилъ шкуру!"

49

— 63 —

## XX.

### ОБОЗЪ.

Съ горшками шелъ Обозъ,
И надобно съ крутой горы спускаться.
Вотъ, на горѣ другихъ оставя дожидаться,
Хозяинъ сталъ сводить легонько первый возь.
Конь добрый на крестцѣ почти его понесъ,
Катиться возу не давая;
А лошадь сверху, молодая,
Ругаетъ бѣднаго коня за каждый шагъ:
„Ай, конь хваленый, то-то диво!
Смотрите: лѣпится какъ ракъ;
Вотъ чуть не зацѣпилъ за камень; косо! криво!
Смѣлѣе! вотъ толчекъ опять:
А тутъ-бы влѣво лишь принять.
Какой оселъ! Добро-бы было въ-гору,
Или въ ночью пору;
А то и подъ-гору, и днемъ!
Смотрѣть, такъ выйдешь изъ терпѣнья!
Ужъ воду-бы таскалъ, коль нѣтъ въ тебя умѣнья!
Гляди-тко насъ, какъ мы махнемъ!
Не бойсь, минуты не потратимъ,
И возикъ свой мы не свеземъ, а скатимъ!"
Тутъ, выгнувши хребетъ и понатужа грудь,
Тронулася лошадка съ возомъ въ путь;
Но только подъ-гору она перевалилась,
Возъ началъ напирать, телѣга раскатилась:
Коня толкаетъ взадъ, коня кидаетъ въ бокъ;
Пустился конь со всѣхъ четырехъ ногъ
На славу;
По камнямъ, рытвинамъ, пошли толчки,
Скачки,
Лѣвѣй, лѣвѣй, и съ возомъ — бухъ въ канаву!
Прощай, хозяйскіе горшки!
Какъ въ людяхъ многіе имѣютъ слабость ту-же:
Все кажется въ другомъ ошибкой намъ;
А примēшься за дѣло самъ,
Такъ напроказишь вѣдое хуже.

135

8*

— 66 —

Самъ посудить, твое услышавъ пѣнье,
Велико-ль подлинно твое умѣнье?"

Тутъ Соловей являть свое искусство сталъ:

Защолкалъ, засвисталъ

На тысячу ладовъ, тянулъ, переливался;

То нѣжно онъ ослабѣвалъ,

И томной вдалекѣ свирѣлью отдавался,

То мелкой дробью вдругъ по рощѣ разсыпался.

Внимало все тогда

Любимцу и пѣвцу Авроры;

Затихли вѣтерки, замолкли птичекъ хоры,

И прилегли стада.

Чуть-чуть дыша, пастухъ имъ любовался,

И только иногда,

Внимая Соловью, пастушкѣ улыбался.

Скончалъ пѣвецъ. Оселъ, уставясь въ землю лбомъ,

„Изрядно," говорить: „сказать неложно,
Тебя безъ скуки слушать можно;

А жаль, что незнакомъ

Ты съ нашимъ пѣтухомъ:

Еще-бъ ты болѣ навострился,

Когда-бы у него немножко поучился.“

Услыша судъ такой, мой бѣдный Соловей

Вѣпорхнулъ и — полетѣлъ за тридевять полей.

Избави Богъ и насъ отъ этакихъ судей.

I.

ОТКУПЩИКЪ И САПОЖНИКЪ.

Богатый Откупщикъ въ хоромахъ пышныхъ жилъ,
Ђль сладко, вкусно пиль;

По всякій день давалъ пиры. банкеты,
Сокровищъ у него нѣтъ смѣты,

Въ дому сластей и винъ, чего ни пожелай:
Всего съ избыткомъ. черезъ край.

И словомъ, кажется, въ его хоромахъ рай.
Однимъ лишь Откупщикъ страдаетъ,
Что онъ не досыпаетъ.

Ужъ Божьяго-ль боится онъ суда,
Иль, просто, трусить раззориться:

Да только все ему не крѣпко какъ-то спится.
А сверхъ-того, хоть иногда

Онъ вздремлетъ на зарѣ, такъ новая бѣда:
Богъ далъ ему пѣвца, сосѣда.

Съ нимъ изъ окна въ окно жилъ въ хижинѣ бѣднякъ

Сапожникъ, но такой пѣвунъ и весельчакъ,
Что съ утренней зари и до обѣда,

Съ обѣда до-ночи безъ-умолку поетъ.

И богачу заснуть никакъ онъ не даетъ.
Кӑкъ быть, и какъ съ сосѣдомъ сладить,
Чтобы отъ пѣнья его отвадить?
Велѣть молчать: такъ власти нѣтъ;

Просилъ: такъ просьба не беретъ

Придумалъ наконецъ, и за сосѣдомъ шлетъ.

— 70 —

Пришелъ сосѣдъ.

„Пріятель дорогой, здорово!“

— „Челомъ вамъ бьемъ за ласковое слово.“

— „Ну, что, братъ, каково дѣлишки, Климъ, идутъ?“
(Въ комъ нужда, ужъ того мы знаемъ, какъ зовутъ).

— „Дѣлишки, баринъ? Да, не худо!“

— „Такъ оттого-то ты такъ веселъ, такъ поешь?“

Ты, стало, счастливо живешь?“

— „На Бога грѣхъ роптать, и что-жъ за чудо?“

Работою заваленъ я всегда;

Хозяйка у меня добра и молода:

А съ доброю женой, кто этого не знаетъ,

„Живется какъ-то веселѣй.“

— „И деньги есть?“ — „Ну, нѣтъ, хоть лишнихъ не бываетъ:

Зато нѣтъ лишнихъ и затѣй.“

— „И такъ, мой другъ, ты быть богаче не желаешь?“

— „Я этого не говорю:

Хоть Бога и за то, что есть, благодарю:

Но самъ ты, баринъ, знаешь,

Что человѣкъ, пока живетъ,

Все хочетъ болѣе: таковъ ужъ здѣшній свѣтъ.

Я чай, вѣдь и тебѣ твоихъ сокровищъ мало;

И мнѣ-бы быть богатѣй не мѣшало.“

— „Ты дѣло говоришь, дружокъ:

Хоть при богатствѣ намъ есть также непріятства,

Хоть говорятъ, что бѣдность не порокъ;

Но все ужъ коль терпѣть, такъ лучше отъ богатства.

Возьми-же: вотъ тебѣ рублевиковъ мѣшокъ:

Ты мнѣ за правду полюбился.

Поди: дай Богъ, чтобъ ты съ моей руки разжился.

Смотри, лишь промотать сихъ денегъ не моги.

И къ нуждѣ ихъ ты береги!

Пять сотъ рублей тутъ вѣрнымъ счетомъ.

Прощай!“ Сапожникъ мой,

Схватая мѣшокъ, скорѣй домой

Не бѣгомъ, летомъ;

Примчалъ гостинецъ подъ полой;

И той-же ночи въ подземельѣ

Зарылъ мѣшокъ — и съ нимъ свое веселье!

Не только пѣсень нѣтъ, куда дѣвался сонъ

(Узналъ безсонницу и онъ!);

— 71 —

Все подозрительно и все его тревожить:
Чуть ночью кошка заскребетъ.

Ему ужъ кажется, что воръ къ нему идетъ:

Похолодѣетъ весь, и ухо онъ приложить.

Ну, словомъ, жизнь пошла, хоть кинуться въ рѣку.
Сапожникъ былся, былся.

И наконецъ за умъ хватился:

Вѣжитъ съ мѣшкомъ къ Откупщику.

И говорить: „Спасибо на пріятствѣ;

Вотъ твой мѣшокъ, возьми его назадъ:

Я до него не зналъ, какъ худо спятъ.

Живи ты при своемъ богатствѣ;

А мнѣ, за пѣсни и за сонъ.

Не надобенъ и милліонъ."

## II.

### КРЕСТЬЯНИНЪ ВЪ БЪДѣ.

Къ Крестьянину на дворъ
Залѣзъ осенней ночью воръ:

Забрался въ клѣть, и на просторѣ.

Обшаря стѣны вѣтъ, и полѣ, и потолокъ.

Покралъ безсопѣстно, что могъ:

II то сказать, какая солѣсты въ ворѣ!

Ну такъ, что нашъ мужикъ, бѣднякъ.

Богатымъ легъ, а съ голью всталъ такою,

Хоть по-міру поди съ сумою:

101

9

— 73 —

Или наказывать всѣхъ сплошь и безъ разбору:

Ты вора этимъ не уймешь

И не исправишь,

А только добрыхъ слугъ съ двора бѣжать заставишь,

И отъ меньшой бѣды въ большую попадешь.

Купчина выстроилъ анбары,

И въ нихъ поклалъ съѣстные всѣ товары.

А чтобъ мышиный родъ ему не навредилъ,

Такъ онъ полицію изъ кошекъ учредилъ.

Спокоенъ отъ Мышей Купчина;

По кладовымъ и день и ночь дозоръ;

И все-бы хорошо, да сдѣлалась причина:

Въ дозорныхъ появился воръ.

У кошекъ, какъ у насъ (кто этого не знаетъ?),

Не безъ грѣха въ надсмотрщикахъ бываетъ.

Тутъ, чѣмъ-бы вора подстеречь,

И наказать его, а правыхъ поберечь,

Хозяинъ мой велѣлъ всѣхъ кошекъ пересѣчь.

Услыша приговоръ такой замысловатый,

И правый тутъ, и виноватый

Скорѣй съ двора долой.

Безъ кошекъ сталъ Купчина мой.

А Мыши лишь того и ждали. и хотѣли:

Лишь кошки вонъ, онѣ въ анбаръ,

И въ двѣ, иль три недѣли,

Поѣли весь товаръ.

9*

— 75 —

— „Эхъ, эхъ!“ ей Моська отвѣчает:
„Вотъ то-то мнѣ и духу придаетъ,
Что я, совсѣмъ безъ драки.
Могу попасть въ большіе забіяки.
Пускай-же говорятъ собаки:
„Ай, Моська! знать она сильна,
Что лаетъ на Слона!“

V.

ВОЛКЪ И ВОЛЧЕНОКЪ.

Волченка Волкъ. начавъ по-малу приучать
Отцовскимъ промысломъ питаться,
Послалъ его опушкой прогуляться;
А между-тѣмъ велѣлъ прилежнѣй примѣчать.
Нельзя-ль гдѣ счастья имъ отвѣдать,
Хоть, захватя грѣха,
На счетъ-бы пастуха
Позавтракать, иль пообѣдать!
Приходитъ ученикъ домой,

И говорить: „Пойдемъ скорѣй со мной!
Обѣдъ готовъ; ничто не можетъ быть вѣрнѣе:
Тамъ подъ горой
Пасутъ овецъ, одна другой жирнѣе;
Любую стоить лишь унесть
И съѣсть;

А стадо таково, что трудно перечесть.“
— „Постой-ка,“ Волкъ сказалъ: „сперва мнѣ вѣдать надо,
Каковъ пастухъ у стада?“
— „Хоть говорятъ, что онъ
Не плохъ, заботливъ и уменъ,
Однако стадо я обшелъ со всѣхъ сторонъ,
И высмотрѣлъ собакъ: онѣ совсѣмъ не жирны,
И плохи, кажется, и смирны.“
— „Меня такъ этотъ слухъ“,

Волкъ старый говоритъ: „не очень къ стаду манитъ;
Коль подлинно не плохъ пастухъ,

61

— 77 —

KT

VII.

МѣШОКЪ.

Въ прихожей на полу,
Въ углу,
Пустой Мѣшокъ валялся.
У самыхъ низкихъ слугъ
Онъ на обтирку ногъ нерѣдко помыкался;
Какъ-влругъ
Мѣшокъ нашъ въ честь попался,
И весь червонцами набить,
Въ окованномъ ларцѣ въ сохранности лежитъ.
Хозяинъ самъ его лелѣетъ,
И бережетъ Мѣшокъ онъ такъ,
Что на него никакъ
Ни вѣтеръ не пахнетъ, ни муха сѣсть не смѣетъ;

c3

— 78 —

А сверхъ-того съ Мѣшкомъ
Весь городъ сталъ знакомъ.
Пріятель-ли къ хозяину приходить:
Охотно о Мѣшкѣ рѣчѣ ласкову заводить;
А ежели Мѣшокъ открытъ,
То всякий на него умильно такъ глядить:
Когда-же кто къ нему подсядетъ,
То вѣрно ужъ его потреплетъ, иль погладить.
Увидя, что у всѣхъ онъ сталъ въ такой чести,
Мѣшокъ завеличался.
Заумничалъ, зазнался,
Мѣшокъ заговорилъ, и началъ вздоръ нести;
О всемъ и рядить онъ, и судить:
И то не такъ,
И тотъ дуракъ.
И изъ того-то худо будетъ.
Всѣ только слушаютъ его. разинувъ ротъ;
Хоть онъ такую дичь несетъ.
Что уши вянутъ:
Но у людей. къ несчастью, тотъ порокъ,
Что имъ съ червонцами Мѣшокъ
Что ни скажи, всему дивиться станутъ.
Но долго-ль былъ Мѣшокъ въ чести и слылъ съ умомъ,
И долго-ли его ласкали?
Пока всѣ изъ него червонцы потаскали;
А тамъ онъ выброшенъ, и слуху нѣтъ о немъ.
—
Мы басней никого обидѣть не хотѣли:
Но сколько есть такихъ Мѣшковъ
Между откупщиковъ.
Которы нѣ когда въ подносчикахъ сидѣли:
Иль между игроковъ,
Которы у себя за рѣдкость рубль видали.
А нынѣ, по-поламъ съ грѣхомъ, богаты стали;
Съ которыми теперь и графы и князья —
Друзья;
Которые теперь съ вельможей,
У коего они не смѣли сѣсть въ прихожей,
Играютъ за-просто въ бостонъ?
Велико дѣло — милліонъ!
Однако-же, друзья, вы столько не гордитесь!

— 79 —

Сказать-ли правду вамъ тишкомъ?
Не дай Богъ, если раззоритесь:
И съ вами точно такъ поступятъ, какъ съ Мѣшкомъ.

VIII.

КОТЪ И ПОВАРЪ.

Какой-то Поваръ, грамотѣй,
Съ поварни побѣжалъ своей
Въ кабакъ (онъ набожныхъ былъ правилъ
И въ этотъ день по кумѣ тризну правилъ).
А дома стеречи съѣстное отъ мышей
Кота оставилъ.
Но что-же, возвратясь, онъ видитъ? На полу
Объѣдки пирога; а Васька-Котъ въ углу,
Припавъ за уксуснымъ боченкомъ,
Мурлыча и ворча, трудится надъ курченкомъ.
„Ахъ, ты, обжора! ахъ, злодѣй!“
Тутъ Ваську Поваръ укоряетъ:

„Не стыдно-ль стѣнъ тебя, не только-что людей?
(А Васька все-таки курченка убираетъ).
Какъ! бывъ честнымъ Котомъ до-этихъ-поръ,
Бывало, за примѣръ тебя смиренства кажутъ —
А ты.... ахти, какой позоръ!
Теперя всѣ сосѣди скажутъ:
„Котъ-Васька плутъ! Котъ-Васька воръ!
И Ваську-де, не только что въ поварню,
Пускать не надо и на дворъ,
Какъ волка жаднаго въ овчарню:
Онъ порча, онъ чума, онъ язва здѣшнихъ мѣстъ!“
(А Васька слушаетъ, да ѣстъ).
Тутъ риторъ мой, давъ волю словъ теченью,
Не находилъ конца нравоученью.
Но что-жъ? Пока его онъ пѣлъ,
Котъ-Васька все жаркое съѣлъ.

А я-бы повару иному
Велѣлъ на стѣнкѣ зарубить:
Чтобы тамъ рѣчей не тратить по-пустому,
Гдѣ нужно власть употребить.

10

15

— 81 —

То съ тылу, то въ глаза, то въ уши Льву онъ трубить!

И, мѣсто высмотрѣвъ и время улуча,

Орломъ на Льва спустился,

И Льву въ крестецъ всѣмъ жаломъ впился.

Левъ дрогнулъ и взмахнулъ хвостомъ на трубача.

Увертливъ нашъ Комаръ, да онъ-же и не трусить!

Льву сѣлъ на самый лобъ, и Львину кровь сосетъ.

Левъ голову крутить, Левъ гривою трасетъ;

Но нашъ герой свое несетъ:

То въ носъ забьется Льву, то въ ухо Льва укусить.

### Вздурился Левъ,

Престрашный поднялъ ревъ,

Скрежещетъ съ ярости зубами

И землю онъ деретъ когтями.

Отъ рыка грознаго окружный лѣсъ дрожитъ.

Страхъ обнялъ всѣхъ звѣрей; все кроется, бѣжитъ:

Отколь у всѣхъ взялися ноги,

Какъ-будто-бы пришелъ потопъ, или пожаръ!

И кто-жъ? Комаръ

Надѣлаль столько всѣмъ тревоги!

Рвался, метался Левъ, и, выбившись, изъ силъ,

О землю грянулся и миру запросилъ.

Насытилъ злость Комаръ; Льва жалуетъ онъ миромъ:

Изъ Ахиллеса вдругъ становится Омиромъ,

И самъ

Летить трубить свою побѣду по лѣсамъ.

## X.

### ОГОРОДНИКЪ И ФИЛОСОФЪ.

Весной въ своихъ грядахъ такъ рылся Огородникъ,

Какъ-будто-бы хотѣлъ онъ вырыть кладъ:

Мужикъ ретивый былъ работникъ,

И дюжъ, и свѣжъ на взглядѣ;

Подъ огурцы одни онъ взрылъ съ пол-сотни грядъ.

Дворъ-обо-дворъ съ нимъ жилъ охотникъ

До огородовъ и садовъ,

Великій краснобай, названный другъ природы,

10*

— 82 —

Недоученный Философъ.

Который лишь изъ книгъ болтать про огороды.

Однако-жъ, за своимъ онъ вздумалъ самъ ходить;

И тоже огурцы садить:

А между-тѣмъ смѣялся такъ сосѣду:

„Сосѣдъ, какъ хочешь ты потѣй,

А я съ работою моей

Далеко отъ тебя уѣду;

И огородъ твой при моемъ

Казаться будетъ пустыремъ.

Да, правду говорить, я и тому дивился,

Что огородишко твой кое-какъ идетъ.

Какъ ты еще не раззорился?

Ты, чай, вѣдь никакимъ наукамъ не учился?

„И некогда”. сосѣда былъ отвѣтъ.

„Прилежность, навыкъ. руки:

Вотъ всѣ мои тутъ и науки:

Мнѣ Богъ и съ ними хлѣбъ даетъ.“

— „Невѣжа! возставать противъ наукъ ты смѣешь?”

— „Нѣтъ, баринъ, не толкуй моихъ такъ криво словъ:

Коль ты что путное затѣешь,

Я перенять всегда готовъ.

А вотъ, увидишь ты, лишь лѣта-бъ намъ дождаться...

Но, баринъ, не пора-ль за дѣло приниматься?

Ужъ я кой-что посѣялъ. посадилъ:

А ты и грядъ еще не взрылъ.“

— „Да, я не взрылъ, за недосугомъ:

Я все читалъ.

И вычиталъ,

Чѣмъ лучше: заступомъ ихъ взрыть, сохой иль плугомъ.

Но время еще не уйдетъ.“

— „Какъ васъ, а насъ оно не очень ждетъ“.

Послѣдній отвѣчалъ. — и туть-же съ нимъ разестался,

Взявъ заступъ свой;

А Философъ пошелъ домой.

Читалъ, выписывалъ, справлялся,

И въ книгахъ рылся и въ грядахъ,

Съ утра до вечера въ трудахъ.

Едва съ одной работой сладитъ,

Чуть на грядахъ лишь что взойдетъ:

Въ журналахъ новость онъ найдетъ —

— 83 —

Все перероетъ, пересадить
На новый ладъ и образецъ.

Какой-же вылился конецъ?

У Огородника взошло все и поспѣло:
Онъ съ прибылью, и въ шляпѣ дѣло;
А Философъ —
Безъ огурцовъ.

XI.

КРЕСТЬЯНИНЪ И ЛИСИЦА.

Скажи мнѣ, кумушка, что у тебя за страсть
Куръ красть?"

Крестьянинъ говориль Лисицѣ, встрѣтясь съ нею.

„Я, право, о тебѣ жалѣю!
Послушай, мы теперь вдвоемъ.

Я правду всю скажу: вѣдь въ ремеслѣ твоемъ
Ни на волосъ добра не видно.

Не говоря уже, что красть и грѣхъ, и стыдно,
И что бранитъ тебя весь свѣтъ;
Да дня такого нѣтъ,

Чтобъ не боялись ты за ужинъ, иль обѣдъ

Въ курятникѣ оставить шкуры!

Ну, стоютъ-ли того всѣ куры?"

— „Кому такая жизнь сносна?"

Лисица отвѣчаетъ:

„Меня такъ все въ ней огорчаетъ,

Что даже мнѣ и пища не вкусна.

Когда-бъ ты зналъ, какъ я въ душѣ честна!

Да что-же дѣлать? Нужда, дѣти;

Притомъ-же иногда, голубчикъ-кумъ.

И то приходить въ умъ.

Что я-ли воровствомъ одна живу на свѣтѣ?

Хоть этотъ промыселъ мнѣ точно острый ножъ."

— „Ну, что-жъ?"

Крестьянинъ говоритъ: „коль вправду ты не лжешь,

Я отъ грѣха тебя избавлю,

— 85 —

Кого-жь-бы попросить, нанять, или заставить

Царевича Царемъ на-выучку поставить?

Отдать его Лисѣ — Лиса умна:

Да лгать великая охотница она;

А со лжецомъ во всякомъ дѣлѣ мука:

— Такъ это, думалъ Царь, не царская наука.

Отдать Кроту: о немъ молва была,

Что онъ во всемъ большой порядокъ любить:

Безъ ощупи шага не ступитъ.

И всякое зерно для своего стола

Онъ самъ и чистить, самъ и лупитъ;

И словомъ, слава шла.

Что Кротъ великій звѣрь на малыя дѣла:

Бѣда лишь, подъ носомъ глаза Кротовы зорки,

Да вдаль не видятъ ничего;

Порядокъ-же Кротовъ хорошо, да для него;

А царство Львиное гораздо больше норки.

Не в Zurъ-ли Барса? Барсъ отваженъ и силенъ;

А сверхъ-того великій тактикъ онъ:

Да Барсъ политики не знаетъ:

Гражданскихъ правъ совсѣмъ не понимаетъ,

Какіе-жъ царствовать уроки онъ подастъ!

Царь долженъ быть судья, министръ и воинъ;

А Барсъ лишь рѣзаться гораздъ:

Такъ и дѣтей учить онъ царскихъ недостоинъ.

Короче: звѣри всѣ, и даже самый Слонъ,

Который былъ въ лѣсахъ почтенъ,

Какъ въ Греціи Платонъ,

Льву. все-еще казался не уменъ,

И не ученъ.

По счастью, или нѣтъ (увидимъ это вскорѣ),

Услышавъ про царево горе,

Такой-же царь, пернатыхъ царь, Орелъ,

Который велъ

Со Львомъ пріязнь и дружбу,

Для друга сослужить большую взялся службу.

И вызвался самъ Львенка воспитать.

У Льва какъ гору съ плечъ свалило.

И подлинно, чего, казалось, лучше было,

Царевичу царя въ учители съискать?

Вотъ Львенка снарядили

— 86 —

И отпустили

Учиться царствовать къ Орлу.

Проходить годъ и два; межъ-тѣмъ, кого ни спросятъ,

О Львенкѣ отъ всѣхъ лишь слышать похвалу:

Всѣ птицы чудеса о немъ въ лѣсахъ разносятъ.

И наконецъ приходитъ срочный годъ,

Царь-Левъ за сыномъ шлетъ.

Явился сынъ; тутъ царь сбираетъ весь народъ,

И малыхъ, и большихъ сзываетъ;

Сынка цѣлуетъ, обнимаетъ,

И говоритъ ему онъ такъ: „Любезный сынъ,

По мнѣ наслѣдникъ ты одинъ;

Я въ гробъ уже гляжу, а ты лишь въ свѣтъ вступаешь:

Такъ я тебѣ охотно царство сдамъ.

Скажи теперь при всѣхъ лишь намъ,

Чему ученъ ты, что ты знаешь,

И какъ ты свой народъ счастливымъ сдѣлать чаешь?"

— „Напа,“ отвѣтствовалъ сынокъ: „я знаю то,

Чего не знаетъ здѣсь никто;

И отъ орла до перепелки,

Какой гдѣ птицѣ болѣ водъ,

Какая чѣмъ изъ нихъ живетъ,

Какія яица несетъ,

И птичьи нужды всѣ сочту вамъ до иголки:

Вотъ отъ учителей тебѣ мой аттестатъ:

У птицъ не даромъ говорятъ,

Что я хватаю съ неба звѣзды;

Когда-жъ намѣренъ ты правленье мнѣ вручить,

То я тотчасъ начну звѣрей учить

Вить гнѣзды.“

Тутъ ахнулъ царь и весь звѣриный свѣтъ;

Повѣсилъ головы Совѣтъ,

А Левъ-старикъ поздненько спохватился,

Что Львенокъ пустякамъ учился

И не добро онъ говоритъ:

Что пользы нѣтъ большой тому знать птичій бытъ,

Кого звѣрьми владѣть поставила природа —

И что важнѣйшая наука для Царей:

Знать свойство своего народа

И выгоды земли своей.

— 87 —

XIII.
СТАРИКЪ И ТРОЕ МОЛОДЫХЪ.

Старикъ садить сбирался деревцо.

„Ужъ пусть-бы строиться; да какъ садить въ тѣ лѣта,
Когда ужъ смотришь вонъ изъ свѣта!“

Такъ, Старику смѣясь въ лицо,

Три взрослыхъ юноши сосѣднихъ разсуждали.

„Чтобъ плодъ тебѣ твои труды желанный дали,
То надобно, чтобъ ты два вѣка жилъ.

Неужли будешь ты второй Маусуаиль?

Оставь, старинушка, свои работы:

Тебѣ-ли затѣвать толь дальніе разсчеты?

Едва-ли для тебя текущій вѣренъ часъ?

Такіе замыслы простительны для насъ:

Мы молоды, цвѣтемъ и крѣпостью и силой,

А старику пора знакомиться съ могилой.“

— „Друзья!“ смиренно имъ отвѣтствуетъ Старикъ:

„Издѣтства я къ трудамъ привыкъ;
А если отъ того, что дѣлать начинаю,
Не мнѣ лишь одному я пользы ожидаю:

То, признаюсь,

За трудъ такой еще охотнѣе берусь.

Кто добръ, не всё лишь для себя трудится.

Сажая деревцо, и тѣмъ я веселюсь,

Что если отъ него самъ тѣни не дождусь,

То внукъ мой нѣкогда сей тѣнью насладится,

И это для меня ужъ плодъ.

Да можно-ль и за то ручаться напередъ,

Кто здѣсь изъ насъ кого переживетъ?

Смерть смотрить-ли на молодость, на силу,

Или на прелесть лицъ?

Ахъ, въ старости моей прекраснѣйшихъ дѣвицъ

И крѣпкихъ юношей я провожалъ въ могилу!

Кто знаетъ: можетъ-быть, что вашъ и ближе часъ,

И что сыра земля покроетъ прежде васъ.“

Какъ имъ сказалъ Старицъ, такъ послѣ то и было.

Одинъ изъ нихъ въ торги пошелъ на корабляхъ;

Надеждой счастіе сперва ему польстило;

11

— 89 —

XIV.

ДЕРЕВО.

Увидя, что топоръ крестьянинъ несъ,
„Голубчикъ,” Деревцо сказало молодое:
„Пожалуй, выруби вокругъ меня ты лѣстъ:
Я не могу расти въ покоѣ:
Ни солнца мнѣ не видѣнъ свѣтъ,
Ни для корней моихъ простору нѣтъ,
Ни вѣтеркамъ вокругъ меня свободы;
Такіе надо мной онъ сплѣсть изволилъ своды!
Когда-бъ не отъ него расти помѣха мнѣ,
Я въ годъ-бы сдѣлалось красою сей странѣ,
И тѣнью-бы моей покрылась вся долина;
А нынѣ тонко я, почти какъ хворостина.“
Взялся крестьянинъ за топоръ,

11*

— 90 —

И Дереву, какъ другу,
Онъ оказалъ услугу:
В кругъ Деревца большой очистился просторъ;
Но торжество его недолго было!
То солнцемъ дерево печетъ,
То градомъ, то дождемъ сѣчетъ,
И вѣтромъ наконецъ то Деревцо сломило.
„Безумное!“ ему сказала тутъ змѣя:
„Не отъ тебя-ль бѣда твоя?
Когда-бъ, укрытое въ лѣсу, ты возрастало:
Тебѣ-бъ вредить ни зной, ни вѣтры не могли,
Тебя-бы старыя деревья берегли;
А если-бъ нѣкогда деревьевъ тѣхъ не стало,
Иль времени ихъ-бы отошло:
Тогда, въ свою чреду, ты столько-бъ возрасло,
Усилилось и укрѣпилось,
Что нынѣшней бѣды съ тобой-бы не случилось,
И бурю, можетъ-быть, ты-бъ выдержать могло!“

## XV.

### ГУСИ.

Предлинной хворостиной
Мужикъ Гусей гналь въ городъ продавать;
И. правду истинну сказать.
Не очень вѣжливо честиль свой гуртъ гусиной:
На барыши спѣшилъ къ базарному онъ дню,
(А гдѣ до прибыли коснется,
Не только тамъ гусямъ, и людямъ достается).
Я мужика и не виню:
Но Гуси иначе объ этомъ толковали.
И, встрѣтятся съ прохожимъ на пути.
Вотъ какъ на мужика пеняли:
„Гдѣ можно насъ, Гусей, несчастиѣ найти?
Мужикъ такъ нами помыкаетъ,
И насъ, какъ-будто-бы простыхъ Гусей, гоняетъ;
А этого не смыслить неучъ сей,

— 91 —

Что онъ обязанъ намъ почтеньемъ;
Что мы свой знатный родъ ведемъ отъ тѣхъ Гусей,
Которымъ нѣкогда былъ долженъ Римъ спасеньемъ:
Тамъ даже праздники имъ въ честь учреждены!
— „А вы хотите быть за что отличены?"
Спросилъ прохожій ихъ. — „Да наши предки...“ „Знаю,
И все читаль; но вѣдать я желаю,
Вы сколько пользы принесли?"
— „Да наши предки Римъ спасли!
— „Все такъ, да вы что сдѣлали такое?"
— „Мы? Ничего!“ — „Такъ что-жъ и добро го въ васъ есть?
Оставьте предковъ вы въ покоѣ:
Имъ по-дѣломъ была и честь;
А вы, друзья, лишь годны на жаркое.“
—
Васнь эту можно-бы и болѣ пояснить —
Да чтобъ гусей не раздразнить.

XVI.

СВИНЬЯ.

Свинья на барскій дворъ когда-то затесалась;
Вокругъ конюшенъ тамъ и кухонь наслонялась;
Въ сору, въ навозѣ извалялась;
Въ помощи по-уши до-сыта накупалась:
И изъ гостей домой
Пришла свинья-свиньей.
„Ну, что-жъ, Хавронья, тамъ ты видѣла такого?"
Свинью спросить пастухъ:
„Вѣдь идетъ слухъ,
Что все у богачей лишь бисеръ да жемчугъ;
А въ домѣ, такъ одно богатѣе другаго?"
Хавронья хрюкаетъ: — „Ну, право, порютъ вздоръ.
Я не примѣтила богатства никакого:
Все только лишь навозъ, да соръ;
А, кажется, ужъ, не жалѣя рыла,
Я тамъ изрыла

— 92 —

Весь задний дворъ."

Не дай Богъ никого сравненьемъ мнѣ обидѣть!

Но какъ-же критика Хавроньей не назвать,
Который. что ни станетъ разбирать,
Имѣетъ даръ одно худое видѣть?

XVII.

МУХА и ДОРОЖНЫЕ.

Въ ЮЛѣ. въ самый зной. въ полуденную пору,

Сыпучими песками, въ-гору.

Съ поклажей и съ семьей дворянъ,
Четверкою рыдвань

Тащился.

Кони измучились, и кучеръ какъ ни бился.

Пришло хоть стать. Стѣзаетъ съ козелъ онъ,

И, лошадей мучитель.

Съ лакеемъ въ два кнута тиранитъ съ двухъ сторонъ:

А легче нѣтъ. Ползутъ изъ колымаги вонъ

Бояринъ, барыня, ихъ дѣвка, сынъ, учитель.

Но, знать, рыдвань былъ плотно нагруженъ,

Что лошади, хотя его тронули.

Но въ-гору по песку едва-едва тянули.

Случись тутъ Мухѣ быть. Какъ горю не помочь?

Вступилась: ну жужжать во всю мушину мочь;

Вокругъ повозки суетится;

То надъ носомъ юлитъ у коренной,

То лобъ укусить пристяжной,

То вмѣсто кучера на козлы вдругъ садится.

Или, оставя лошадей.

И вдоль и поперегъ шныряетъ межъ людей;

Ну, словно откупщикъ на ярмаркѣ хлопочетъ,

И только плачется на то,

Что ей ни въ чемъ, никто

Никакъ помочь не хочетъ.

Гуторя слуги вздоръ, плетутся вслѣдъ шажкомъ;

— 93 —

Учитель съ барыней шушукаютъ тишкомъ;
Самъ баринъ, позабывъ, какъ онъ къ порядку нужнъ:
Ушелъ съ служанкой въ боръ искать грибовъ на ужинъ,
И Муха всѣмъ жужжитъ, что только лишь она
О всемъ заботится одна.

Межъ-тѣмъ лошадушки, шагъ-за-шагъ, по-немногу,
Встащилися на ровную дорогу.

„Ну,“ Муха говорить: „теперя слава Богу!

Садитесь по мѣстамъ, и добрый всѣмъ вамъ путь;
А мнѣ ужъ дайте отдохнуть:

Меня на-силу крылья носять.“

Куда людей на свѣтѣ много есть,

Которые вездѣ хотятъ себя приплесть,

И любятъ хлопотать, гдѣ ихъ совсемъ не просять.

XVIII.

ОРЕЛЪ И ПАУКЪ.

За облака Орелъ

На верхъ Кавказскихъ горъ поднялся.

На кедрѣ тамъ столѣтнемъ сѣлѣ,

И зримымъ подъ собой пространствомъ любовался.

Казалось, что оттоль онъ видѣлъ край земли:

Тамъ рѣки по степямъ излучисто текли:

Здѣсь рощи и луга цвѣли

Во всемъ весеннемъ ихъ уборѣ;

А тамъ сердитое Каспійско Море,

Какъ ворона крыло, чернѣлося вдали.

„Хвала тебе, Зевесь, что управляя свѣтомъ,

Ты разсудилъ меня снабдить такимъ полетомъ,

Что неприступной я не знаю высоты,

Орелъ къ Юпитеру взвываетъ:

„И что смотрю оттоль на міра красоты,

Куда никто не залетаетъ.“

— „Какой-же ты хвастунъ, какъ погляжу!“

Паукъ ему тутъ съ вѣтки отвѣчаетъ:

107

— 94 —

„Да ниже-ль я тебя, товарищъ, здѣсь сижу?“

Орель глядить: и подлинно, Паукъ,

Надъ самымъ имъ раскинувъ сѣть вокругъ,

На вѣточкѣ хлопочетъ,

И, кажется, Орлу заткать онъ солнце хочетъ.

— „Ты какъ на этой высотѣ?“

Спросилъ Орель: „и тѣ,

Которые полетъ отважнѣйшій имѣютъ,

Не всѣ сюда пускаться смѣютъ:

А ты безъ крылъ и слабъ; неужли ты доползъ?“

— „Нѣтъ. я-бъ на это не рѣшился.“

— „Да какъ-же здѣсь ты очутился?“

— „Да я къ тебе же прицѣпился,

И снизу на хвостѣ ты самъ меня занесъ:

Но здѣсь и безъ тебя умѣю я держаться;

И такъ передо мной прошу не величаться;

И знай, что я...“ Тутъ вихрь, отколѣ ни возьмись,

И сдунулъ Паука опять на самый ни:ъ.

Какъ вамъ, а мнѣ такъ кажутся похожи

На такихъ нерѣдко пауковъ

Тѣ, кои безъ ума и даже безъ трудовъ,

Тащатся вверхъ, держась за хвостъ вельможи;

А надуваютъ грудь.

Какъ-будто-объ силою ихъ Богъ снабдилъ орлиной:

Хоть стоить вѣтру лишь пахнуть,

Чтобъ ихъ унесть и съ паутиной.

— 95 —

XIX.

## ЛАНЬ и ДЕРВИШЪ.

Младая Лань, своихъ лишає любезныхъ чадъ,
Еще сосцы млекомъ имѣя отягченны,
Нашла въ лѣсу двухъ малыхъ волченять,
И стала выполнять долгъ матери священный,
Своимъ питая ихъ млекомъ.
Въ лѣсу живущій съ ней одномъ,
Дервишъ, ея поступкомъ изумленный,
„О, безразсудная!“ сказалъ: „къ кому любовь,
Кому свое млеко ты расточаешь?
Иль благодарности отъ ихъ ты роду чаешь?
Быть-можетъ, нѣкогда (иль злости ихъ не знаешь?)
Они пролютъ твою-же кровь.“
— „Быть-можетъ,“ Лань на это отвѣчала:

76

12

— 97 —

XXI.

ОРЕЛЪ И КРОТЪ.

Не презирай совѣта ничьего,
Но прежде разсмотрите его.

Со стороны прибывъ далекой
Въ дремучій лѣсъ, Орелъ съ Орлицею вдвоемъ,
Задумали навѣкъ остаться въ немъ,
И, выбравши вѣтвистый дубъ, высокой,
Гнѣздо себѣ въ его вершинѣ стали вить,
Надѣясь и дѣтей тутъ вывести на лѣто.
Услыша Кротъ про это,
Орлу взялъ смѣлость доложить,
Что этотъ дубъ для ихъ жилища не годится,
Что весь почти онъ въ корнѣ сгнилъ

12*

— 98 —

И скоро, можетъ быть, свалится;
Такъ, чтобъ Орел гнѣзда на немъ не вилъ.
Но кстати-ли Орлу принять совѣтъ изъ норки,
И отъ Крота! А гдѣ-же похвала,
Что у Орла
Глаза такъ зорки?
И что за стать Кротамъ мѣшаться смѣть въ дѣла
Царь-птицы!

Такъ многаго съ Кротомъ не говоря,
Къ работѣ по-скорѣй, совѣтчика презря, —
И новоселье у царя
Поспѣло скоро для царицы.

Все счастливо: ужъ есть и дѣти у Орлицы.
Но что-жъ? — Однажды, какъ зарей,
Орел изъ-подъ небесъ къ семьѣ своей

Съ богатымъ завтракомъ съ охоты торопился,
Онъ видитъ: дубъ его свалился!

И подавило имъ Орлицу и дѣтей.
Отъ горести не взвидя свѣту,
„Несчастный!“ онъ сказалъ:

„За гордость рокъ меня такъ люто наказалъ,
Что не послушался я умнаго совѣту.
Но можно-ль было ожидать,

Чтобы ничтожный Кротъ совѣтъ могъ добрый дать?“
— „Когда-бы ты не презрѣлъ мною,

Изъ норки Кротъ сказалъ: „то вспомнилъ-бы, что рою
Свои я норы подъ землей,
И что, случаясь близъ корней,
Здорово-ль дерево, я знать могу вѣрить."

— 104 —

Плясать сюда пастушек привлекаемъ?

У насъ-же раннею и позднею зарей
Насвистываетъ соловей.

Да вы, зефиры, сами
Почти не разстаетесь съ нами."

— „Примолвить можно-бы спасибо тутъ и намъ.“

Имъ голосъ отвѣчалъ изъ-подъ земли смиренно.

— „Кто смѣетъ говорить столь нагло и надменно!

Вы кто такие тамъ,
Что дерево такъ считаться съ нами стали?"
Листы, по дереву шумя, залепетали.

— „Мы тѣ,“

„Которые, здѣсь роясь въ темнотѣ,
Питаемъ васъ. Ужель не узнаете?

Мы корни дерева, на коемъ вы цвѣтете.

Красуйтесь въ добрый часъ!
Да только помните ту разницу межъ насъ:
Что съ новою весной листъ новый народится;

А если корень изсушится, —

Не станетъ дерева, ни васъ.“

— 108 —

VI.

СКВОРЕЦЪ.

У всякаго талантъ есть свой:
Но часто, на успехъ прельщаяся чужой,
Хватается за то иной,
Въ чемъ онъ совсемъ не годенъ.
А мой совсемъ такой:
Верись за то, къ чему ты сроденъ,
Коль хочешь, чтобъ въ дѣлахъ успешный былъ конецъ.

Какой-то съ молоду Скворецъ
Такъ пѣть щегленкомъ научился,
Какъ-будто-бы щегленкомъ самъ родился.
Игривымъ голоскомъ весь лѣсъ онъ веселилъ,
И всякій Скворушку хвалилъ.
Иной-бы былъ такой доволенъ частью;
Но Скворушка услышь, что хвалять соловья,
А Скворушка завистливъ былъ, къ несчастью, —
И думаетъ: ..Постойте-же, друзья,
Спою не хуже я
И соловьинымъ ладомъ."
И подлинно запѣлъ;

Да только лишь совсемъ особымъ складомъ:
То онъ пищалъ, то онъ хрипѣлъ,
То верещалъ козленкомъ;
То не путемъ
Мяукалъ онъ котенкомъ;

И, словомъ, разогналъ всѣхъ птицъ своимъ пѣньемъ.

Мой милый Скворушка, ну, что за прибыль въ томъ?

Пой лучше хорошо щегленкомъ,
Чѣмъ дурно соловьемъ.

— 110 —

Мнѣ не бренчитъ похвалъ какой-нибудь гуелистъ:

Да это, право, все пустое!

За то я въ илистыхъ и мяткихъ берегахъ,

Какъ барыня въ пуховикахъ,

Лежу и въ нѣтѣ, и въ покоѣ;

Не только что судовъ.

Или плотовъ,

Мнѣ здѣсь не для чего страшиться:

Не знаю даже я, каковъ тяжелъ чел.нокъ,

И много, ежели случится.

Что по водѣ моей чуть зыблется листокъ,

Когда его ко мнѣ забросить вѣтерокъ.

Чтò беззаботную замѣнить жизнь такую?

За вѣтрами со всѣхъ сторонъ,

Не движась, я смотрю на суету мірскую.

И философствую сквозь сонъ."

-- „А, философствуя, ты помнишь-ли законъ?

Рѣка на это отвѣчаетъ:

„Что свѣжесть лишь вода движеньемъ сохраняетъ?

И если стала я великою рѣкой,

Такъ это оттого, что, кинувши покой,

Послѣдую сему уставу.

За то по всякій годъ,

Обиліемъ и чистотою водъ.

И пользу приношу, и въ честь вхожу и въ славу,

И буду, можетъ-быть, еще я вѣки течь,

Когда уже тебя не будетъ и въ-поминѣ,

И о тѣбѣ совсемъ мѣ исчезнетъ рѣчь."

Слова ея сбылись: она течетъ по-нынѣ;

А бѣдный Прудъ годъ-отъ-году все глохъ,

Заволоченъ весь тиною глубокой.

Зацвѣлъ, заросъ осокой,

И, наконецъ, совсемъ изсохъ.

Такъ дарованіе безъ пользы свѣту вянетъ,

Слабѣя всякій день,

Когда имѣ овладѣетъ лѣнь

И оживлять его дѣятельность не станетъ.

— 113 —

Или съ простымъ стекломъ, иль съ каплею воды,
Когда въ нихъ лучъ иль мой, иль солнечный играетъ!

Ужъ я не говорю, что все тобѣ бѣдны,

Что на тебя ни понадаетъ:

Бездѣлка — ленты лоскутокъ;

Какъ часто блескъ твой затмѣваетъ,

Вокругъ тебя одинъ обвившись, волосокъ!

Не такъ легко затмить мое сіянье,

Когда я, въ ярости моей.

Охватываю зданье.

Смотри, какъ всѣ усилия людей

Противъ себя я презираю;

Какъ съ трескомъ все, что встрѣчу, пожираю, —

И зарево мое, играл въ облакахъ,

Окрестностямъ наводить страхъ!"

— „Хоть противъ твоего мой блескъ и бѣдень,“

Алмазъ отвѣтствуетъ: „но я безвреден:

Не укорить меня никто ни чьей бѣдой,

И лучъ лосадень мой

Лишь зависти одной;

А ты блестишь лишь тѣмъ, что разрушаешь;

За то, всей силой съединясь.

Смотри, какъ рвутся всѣ, чтобъ ты скорѣй погасъ.

И чѣмъ ты яростнѣй пылаешь,

Тѣмъ ближе, можетъ-быть, къ концу."

Тутъ силой всей народъ тушить Пожаръ принялся;

На утро дымъ одинъ и смрадъ по немъ остался:

Алмазъ-же вскорѣ отъискался,

И лучшею красой сталъ царскому вѣнцу.

## ХІ.

### ПУСТЫННИКЪ И МЕДВѣДЬ.

Хотя услуга намъ при нуждѣ дорога,

Но за нее не всякъ умѣетъ взяться:

Не дай Богъ съ дуракомъ связаться!

Услужливый дуракъ опаснѣе врага.

14

— 114 —

Жилъ нѣкто человѣкъ безродный, одинокой,
Вдали отъ города, въ глупи.

Про жизнь пустынную, какъ сладко ни пиши,
А въ одиночествѣ способенъ жить не всякой:
Утѣшно намъ и грусть и радость раздѣлить.

Мнѣ скажутъ: „А лужокъ, а темная дуброва,
Пригорки, ручейки и мурава шелкова?“

— „Прекрасны, что и говорить!

А все прискучится, какъ не съ кѣмъ молвить слова.“

Такъ и Пустыннику тому
Соскучилось быть вѣчно одному.

Идетъ онъ въ лѣсъ толкнуться у сосѣдей,
Чтобъ съ кѣмъ-нибудь знакомство свесть.

Въ лѣсу кого набресть,
Кромѣ волковъ или медвѣдей?

И точно, встрѣтился съ большимъ Медвѣдемъ онъ,
Но дѣлать нечего: снимаетъ шляпу,

И милому сосѣдскѣ поклонъ.

Сосѣдъ ему протягиваетъ лану,

И, слово-за-слово, знакомятся они,

Потомъ дружатся,

Потомъ не могутъ ужъ разстаться,

И цѣлые проводятъ вмѣстѣ дни.

О чемъ у нихъ и что бывало разговору,

Иль присказокъ, иль шуточекъ какихъ,

И какъ бесѣда шла у нихъ.

Я по сію не знаю пору.

Пустынникъ былъ не говорливъ;

Мишукъ съ природы молчаливъ:

Такъ изъ избы не вынесено сору.

Но какъ-бы ни было. Пустынникъ очень радъ,
Что далъ ему Богъ въ другъ кладъ.

Вездѣ за Мишей онъ, безъ Мишеньки тошнится,
И Мишенькой не можетъ нахвалиться.

Однажды вздумалось друзьямъ,

Въ день жаркій побродить по рощамъ, по лугамъ,

И по доламъ, и по горамъ:

А такъ-какъ человѣкъ медвѣдя по-слабѣе,
То и Пустынникъ нашъ скорѣе,

Чѣмъ Мишенька, усталъ

И отставать отъ друга сталъ.

— 116 —

И что его на свѣтѣ хуже?
Смотри, нельзя по улицѣ пройти:
Вездѣ лишь отъ него и грязь и лужи.
Однако-же Зевесь не внялъ мольбѣ пустой,
И дождь себѣ прошелъ своею полосой.
Прогнавши зной,
Онъ воздухъ прохладилъ; природа оживилась,
И зелень вся какъ-будто обновилась.
Тогда и на окнѣ Цвѣты живые всѣ
Раскинулись во всей своей красѣ,
И стали отъ дождя душистѣй,
Свѣжѣе и пушкистѣй.
А бѣдные Цвѣты поддѣльные съ-тѣхъ-поръ
Лишились всей красы, и брошены на дворъ,
Какъ соръ:

—
Таланты истинны за критику не злятся:
Ихъ повредить она не можетъ красоты;
Одни поддѣльные цвѣты
Дождя боятся.

XIII.

КРЕСТЬЯНИНЪ И ЗМѣЯ.

Змѣя къ Крестьянину пришла проситься въ домъ.
Не попустому жить безъ дѣла.
Нѣтъ, нянчить у него дѣтей она хотѣла:
Хлѣбъ слаще нажитый трудомъ!
„Я знаю," говорить она: „худую славу,
Которая у васъ, людей,
Ндѣть про Змѣя:
Что всѣ онѣ презлагло нраву.
Изъ древности гласить молва.
Что благодарности онѣ не знають;
Что нѣтъ у нихъ ни дружбы ни родства;
Что даже собственныхъ дѣтей онѣ съѣдаютъ.
Все это можетъ быть: но я не такова.

— 120 —

XVII.

КОНЬ И ВСАДНИКЪ.

Какой-то Всадникъ такъ Коня себѣ нашколи ль,

Что дѣлалъ изъ него все, что изволилъ:

Не шевеля почти и поводовъ,

Конь слушался его лишь словъ.

„Такихъ коней и взнудрывать напрасно.“

Хозяинъ нѣ когда сказалъ:

„Ну, право, вздумалъ я прекрасно!“

И. въ поле выѣхавъ, узду съ Коня онъ снялъ.

Почувствуя свободу,

Сначала Конь прибавилъ только ходу

Слегка,

И, вскинувъ голову, потряхивая гривой,

Онъ выступкой пошелъ игривой,

— 124 —

Стариковъ

XIX.

ДОБРАЯ ЛИСИЦА.

Стрѣлокъ весной малиновку убилъ.
Ужъ пусть-бы кончилось на ней несчастье злое.
Но нѣтъ; за ней должны еще погибнуть трое:
Онъ, бѣдныхъ, трехъ ея птенцовъ осиротилъ.
Едва изъ скорлупы, безъ смыслу и безъ силъ,
Малютки терпятъ голодъ,
И холодъ,
И пискомъ жалобнымъ зовутъ напрасно мать.
„Какъ можно не страдать,
Малютокъ этихъ видя;
И сердце чье объ нихъ не заболить?“
Лисица птицамъ говоритъ,

— 125 —

На камушкѣ противъ гнѣзда сиротокъ сидя:
„Не киньте, милыя, безъ помощи дѣтей;
Хотя по зернышку бѣдняжкамъ вы снесите,
Хоть по соломинкѣ къ ихъ гнѣздышку приткните:
Вы этимъ жизнь ихъ сохраните;
Что дѣла добраго святѣй!

Кукушка, посмотри, вѣдь ты и такъ линяешь:
Не лучше-ль дать себя немножко ощипать,
И пьемель-бы твоимъ постельку имъ устлать.
Вѣдь по-пусту-жъ его ты растеряешь.
Ты, жавронокъ, чѣмъ по верхамъ
Тебѣ кувыркаться, кружиться,
Ты-бъ корму поискалъ по нивамъ, по лугамъ,
Чтобъ съ сиротами подѣлиться.

Ты, горлинка, твои птенцы ужъ подросли,
Промыслить кормъ они и сами-бы могли:

Такъ ты-бы съ своего гнѣзда слетѣла,
Да, вмѣсто матери, къ малюткамъ сѣла.

А дѣтокъ-бы твоихъ пусть Богъ
Берёгъ,

Ты-бъ, ласточка, ловила мошекъ,
Полакомить безродныхъ крошекъ.

А ты-бы, милый соловей, —
Ты знаешь, кàкъ всѣхъ голосъ твой прельщаетъ, —
Межъ-тѣмъ, пока зефиръ ихъ съ гнѣздышкомъ качаетъ,
Ты-бъ убаюкивалъ ихъ пѣсенкой своей.
Такою нѣжностью, я твердо вѣрю,
Вы-бъ замѣнили имъ ихъ горькую потерю.
Послушайте меня: докажемъ, что въ лѣсахъ
Есть добрыя сердца, и что..." При сихъ словахъ,
Малютки бѣдныя всѣ трое,
Не могши съ-голоду сидѣть въ-покоѣ,
Попадали къ Лисѣ на низъ.
Что-жъ кумушка? — Тотчасъ ихъ съѣла:
И поученья не допѣла.

Читатель, не дивись!
Кто добръ по истинѣ, не распложая слова,
Въ молчаньи тотъ добро творитъ;

А кто про доброту лишь въ уши всѣмъ зужжитъ,
Тотъ часто только добръ на счетъ другаго,

— 126 —

Затёмъ, что въ этомъ нѣтъ убытка никакого.
На дѣлѣ-же почти такие люди всѣ —
Съ-родни моей Лисѣ.

## XX.

# МИРСКАЯ СХОДКА.

Какой порядокъ ни затѣй,
Но если онъ въ рукахъ безсовѣстныхъ людей,
Они всегда найдутъ уловку,
Чтобъ сдѣлать тамъ, гдѣ имъ захочется, снаровку.

Въ овечьи старосты у льва просился волкъ.
Стараньемъ кумушки лисицы,
Словцо о немъ замолвлено у львицы.
Но такъ какъ о волкахъ худой на свѣтѣ толкъ,
И не сказали-бы, что смотритъ левъ на лицы;
То велѣно звѣриный весь народъ
Созвать на общий сходъ,
И разспросить того, другаго,
Что въ волкѣ добрайо онъ знаетъ, иль худаго.
Исполненъ и приказъ: всѣ звѣри созваны.
На сходкѣ голоса чинъ чиномъ собраны:
Но противъ волка нѣтъ ни слова.

— 127 —

И волка велѣно въ овчарню посадить.

Да что-же овцы говорили?

На сходкѣ вѣдь онѣ ужъ, вѣрно, были? —

Вотъ то-то нѣтъ! Овецъ-то и забыли!

А ихъ-то-бы всего нужнѣй спросить.

— 132 —

Такъ подчивалъ сосѣдъ-Демьянъ сосѣда-Фоку,

И не давалъ ему ни отдыху, ни сроку;

А съ Фоки ужъ давно катился градомъ потъ.

Однако-же еще тарелку онъ беретъ:

Сбирается съ послѣдней силой,

И, очищаетъ всю. „Вотъ друга я люблю!“

Вскричалъ Демьянъ: „зато ужъ чванныхъ не терплю.

Ну, скушай-же еще тарелочку, мой милой!“

Тутъ бѣдный Фока мой,

Какъ ни любилъ уху, но отъ бѣды такой,

Схватя въ охабку

Кушакъ и шапку, —

Скорѣй безъ памяти домой,

И съ той поры къ Демьяну ни ногой.

Писатель, счастливъ ты, коль даръ прямой имѣешь:

Но если помолчать во время не умѣешь,

И ближняго ушей ты не жалѣешь:

То вѣдай, что твои и проза и стихи

Тошнѣе будутъ всѣмъ Демьяновой ухи.

## II.

### МЫШЬ И КРЫСА.

„Сосѣдка! слышала-ль ты добрую молву“.

Вбѣжавши, Крысѣ Мышь сказала:

„Вѣдь кошка, говорятъ, попалась въ когти льву?

Вотъ отдохнуть и намъ пора настала!“

— „Не радуйся, мой свѣтъ,“

Ей Крыса говорить въ отвѣтъ:

„И не надѣйся по-пустому!

Коль до когтей у нихъ дойдетъ,

То, вѣрно, льву не быть живому:

Сильнѣе кошки звѣря нѣтъ!“

Я сколько разъ видалъ, примѣтьте это сами:

Когда боится трусъ кого,

То думаетъ, что на того

Весь свѣтъ глядитъ его глазами.

— 133 —

Ш.

ЧИЖЪ И ГОЛУБЬ.

Чижа захлопнула злодѣйка западня;
Бѣдняжка въ ней и рвался, и метался,
А Голубь молодой надъ нимъ-же издѣвался.
„Не стыдно-ль.“ говорить: „средь бѣла дня
Попался!
Не провели-бы такъ меня:
За это я ручаюсь смѣло.“
Анъ смотришь, тутъ-же самъ запутался въ силокъ.
И дѣло!
Впередъ чужой бѣдѣ не смѣйся, Голубокъ.

16*

— 134 —

IV.

ВОДОЛАЗЫ.

Какой-то древнй царь впалъ въ страшное сомнѣнье:

Не болѣе-ль вреда, чѣмъ пользы отъ наукъ?

Не разслабляетъ-ли сердецъ и рукъ
Ученье?

И не разумнѣе-ль поступитъ онъ,

Когда ученыхъ всѣхъ изъ царства вышлетъ вонъ?

Но такъ какъ этотъ царь, свой украшая тронъ,
Душою всей радѣлъ своихъ народовъ счастью,

И для того
Не дѣлалъ ничего

По прихоти, иль по пристрастью;

То приказалъ собрать совѣтъ,

Въ которомъ всякой-бы, хоть слогомъ не кудрявымъ.

Но съ толкомъ лишь согласно здравымъ.

Свое представилъ: да, иль нѣтъ;

То-есть, ученымъ вонъ изъ царства убираться.

Или по-прежнему въ томъ царствѣ оставаться?

Однако-жъ какъ совѣтъ ни толковалъ:

Кто самъ свой голосъ подавалъ.

Кто голосъ подавалъ работы секретарской;

Всякъ только дѣло затемнялъ,

И въ нерѣшимости запутывалъ умъ царской.

Кто говорилъ, что неученье тьма;

Что не далъ-бы намъ Богъ ума,

Ни дара постигать вещей небесныхъ,

Когда-бы Онъ хотѣлъ.

Чтобъ человѣкъ не болѣ разумѣлъ

Животныхъ безсловесныхъ,

И что. согласно съ цѣлью сей,

Ученье къ счастію ведетъ людей.

Другіе утверждали.

Что люди отъ наукъ лишь только хуже стали:

Что все ученье бредъ.

Что отъ него лишь нравамъ вредъ,

И что за просвѣщеньемъ вслѣдъ.

Сильнѣйшія на свѣтѣ царства пали.

137

— 135 —

Короче: съ обѣихъ сторонъ,
И дѣло выводя и вздоры,
Бумаги исписали горы,
А о наукахъ споръ остался не рѣшенъ;
Царь сдѣлалъ болѣе. Созвавъ отвсюду онъ
Разумниковъ, изъ нихъ установилъ собранье,
И о наукахъ споръ имъ предложилъ на судъ.
Но способъ былъ и этотъ худъ,
Затѣмъ, что царь имъ далъ большое содержанье:
Такъ въ голосахъ между собой разладъ
Для нихъ былъ настоящій кладъ;
И если-бы имъ волю дали,
Они-бъ до нынѣ толковали,
Да жалованье брали.
Но такъ-какъ царь казною не шутилъ,
То онъ, примѣтя то, ихъ скоро распустилъ.
Межъ-тѣмъ часъ-отъ-часу впадалъ въ сомнѣнье болѣ.
Вотъ какъ-то вышелъ онъ, сей мыслью занятъ, въ поле,
И видитъ предъ собой
Пустынника, съ сѣдою бородой
И съ книгою въ рукахъ большой.
Пустынникъ важный взоръ имѣлъ, но не угрюмый;
Привѣтливость и доброта
Улыбкою его украсили уста,
А на челѣ слѣды глубокой видны думы.
Монархъ съ пустынникомъ вступаетъ въ разговоръ,
И, видя въ немъ познанія несчетны.
Онъ проситъ мудреца рѣшить тотъ важный споръ:
Науки болѣе-ль полезны, или вредны?
„Царь!“ старецъ отвѣчалъ: „позволь, чтобъ предъ тѣбой
Открылъ я притчею простой,
Что размышленья мнѣ внушили многолѣтны.“
И, съ мыслями собравшись, началъ такъ:
„На берегу, близъ моря,
Жилъ въ Индіи рыбакъ;
Проведши долгій вѣкъ и бѣдности, и горя,
Онъ умеръ, и троихъ оставилъ сыновей.
Но дѣти, видя,
Что съ нуждою они кормились отъ сѣтей,
И, ремесло отцовско ненавидя,
Брать дань богатѣе задумали съ морей.

— 136 —

Не рыбой, — жемчугами;
И, зная плавать и нырять,
Ту подать доправлять
Пустились сами.
Однако-жъ былъ успѣхъ различенъ всѣхъ троихъ:
Одинъ, лѣнивѣе другихъ,
Всегда по берегу скитался;
Онъ, даже, не хотѣлъ ни ногъ мочить своихъ,
И жемчугу того лишь дожидался,
Что выброситъ къ нему волной:
А съ лѣностью такой
Едва-едва питался.
Другой,
Трудовъ нимало не жалѣя,
И выбирать умѣя
Себѣ по силѣ глубину,
Богатыхъ жемчуговъ нырялъ искать по дну:
И жилъ, всечасно богатѣя.
Но третій, алчностью къ сокровищамъ томимъ,
Такъ разсуждалъ съ собой самимъ:
„Хотъ жемчугъ находить близъ берега и можно,
Но, кажется, какихъ сокровищъ ждать не должно,
Когда-бы удалося мнѣ
Достать морское дно на самой глубинѣ?
Тамъ горы, можетъ-быть, богатствъ несчетныхъ:
Коралловъ, жемчугу и камней самоцвѣтныхъ,
Которы стоитъ лишь достать
И взять.
Сей мыслію плѣнясь, безумецъ, вскорѣ
. Въ открытое пустился море.
И, выбравъ, гдѣ была чернѣе глубина,
Въ пучину кинулся; но, поглощенный ею,
За дерзость, не доставши дна,
Онъ жизнью заплатилъ своею.
О, царь!" примолвилъ тутъ мудрецъ:
„Хотя въ ученьи зримъ мы многихъ благъ причину,
Но дерзкій умъ находить въ немъ пучину
И свой погибельный конецъ;
Лишь съ разницею тою,
Что часто въ гибель онъ другихъ влечетъ съ собою."

— 137 —

V.

ГОСПОЖА и ДВЁ СЛУЖАНКИ.

У Варыни, старушки кропотливой,
Неугомонной и брюзгливой,
Двё были дёвушки, Служанки, коихъ часть
Была съ-утра и до глубокой ночи.
Рукъ не покладывая, прясть.
Не стало бѣднымъ дѣвкамъ мочи:
Имъ будни, праздникъ — все равно;
Нѣтъ угомона на старуху:
Днемъ перевесть она не дастъ за пряжей духу;
Зарей, гдѣ спятъ еще, а ужъ у нихъ давно
Пошло плясать веретено.
Быть-можетъ, иногда-бъ, старуха опоздала,
Да въ домѣ томъ проклятый былъ пѣтухъ:
Лишь онъ вспоетъ — старуха встала,
Накинетъ на себя шубейку и треухъ,
У печки огонекъ вздуваетъ,
Бредетъ, ворча, къ прядильщцамъ въ покой,
Расталкиваетъ ихъ костлявою рукой,
А заупрямятся, — клюкой,
И сладкій на зарѣ ихъ сонъ перерываетъ.
Что будешь дѣлать съ ней?
Бѣдняжки морщатся, зѣваютъ, жмутся,
И съ теплою постелей своей,
Хотя не хочется, а разстаются;
На-завтрее опять, лишь прокричитъ пѣтухъ,
У дѣвущекъ съ хозяйкой сказка та-же:
Ихъ будятъ и морятъ на пряжѣ.
„Добро-же ты, нечистый духъ!“
Сквозь зубы пряхи тѣ на пѣтуха ворчали:
„Безъ пѣсень-бы твоихъ мы, вѣрно, болѣ спали;
Ужъ надъ тобою быть грѣху!“
И, выбравши случай, безъ сожалѣńя,
Свернули дѣвушки головку пѣтуху.
Но что-жъ? Онѣ себѣ тѣмъ ждали облегченья;
Анъ въ дѣлѣ вышелъ оборотъ,
Совсѣмъ не тотъ:

— 139 —

VI.

КАМЕНЬ и ЧЕРВЯКЪ.

„Какъ разшумѣлся здѣсь! Какой невѣжа!"
Про дождикъ говорить на нивѣ Камень, лежа:
„А рады всѣ ему, пожалуй — посмотри!
И ждали такъ, какъ гостя дорогаго,
А что-же сдѣлалъ онъ такого
Всего-то шелъ часа два-три.
Пускай-же обо мнѣ разспросятъ!
Такъ я ужъ вѣки здѣсь: тихъ, скроменъ завсегда,
Лежу смирнехонько, куда меня ни бросятъ:
А не слыхалъ себѣ спасибо никогда.
Не даромъ, право, свѣтъ поносятъ:
Въ немъ справедливости не вижу я никакъ."
— „Молчи!" сказалъ ему Червякъ:

159

17

— 144 —

Но Мишенькинъ совѣтъ лишь по-пусту пропалъ.

Такихъ примѣровъ много въ мірѣ:
Не любить узнавать никто себя въ сатирѣ.
Я даже видѣлъ то вчера;
Что Климычъ на руку нечистъ: всѣ это знаютъ;
Про взятки Климычу читаютъ,
А онъ украдкою киваетъ на Петра.

## IX.

### КОМАРЪ И ПАСТУХЪ.

Пастухъ подъ тѣną спалъ, надѣся на псовъ.
Примѣтя то, змѣя изъ-подъ кустовъ
Ползетъ къ нему, вонъ высунувши жало;
И Пастуха на свѣтѣ-бы не стало:
Но. сжалятся надъ нимъ, Комаръ. что было силъ.
Сонливца укусилъ.
Проснувшись, Пастухъ змѣю убить:
Но прежде Комара съ-просонья такъ хватилъ,
Что бѣднаго его какъ не бывало.

Такихъ примѣровъ есть не мало:
Коль слабый сильному. хоть движимый добромъ,
Открыть глаза на правду покусится.
Того и жди, что то-же съ нимъ случится,
Что съ Комаромъ.

## X.

### КРЕСТЬЯНИНЪ И СМЕРТЬ.

Набравъ валежнику порой холодной, зимной,
Старикъ. изсохшій весь отъ нужды и трудовъ,
Тащился медленно къ своей лачужкѣ дымной,

170

— 148 —

Коль такъ смиренъ:
И лапу протянулъ къ ягненку также онъ.

Анъ вышло съ Волкомъ худо:
Онъ самъ ко Льву попалъ на блюдо.

Левъ растерзалъ его, примолвя такъ: „Дружокъ,
Напрасно, смотря на собаку,
Ты вз düşалъ, что тебѣ я также дамъ потачку:

Она еще глупа, а ты ужъ не щенокъ!“

XV.

СОБАКА, ЧЕЛОВѣКЪ, КОШКА И СОКОЛЪ.

Собака, Человѣкъ да Кошка, да Соколъ

Другъ другу поклялись однажды въ дружбо вѣчной,
Нелестной, искренней, чистосердечной.

У нихъ былъ общій домъ, едва-ль не общій столѣ;

Клялись дѣлить они и радость и заботу,

Другъ другу помогать,

Другъ за друга стоять,

И, если надо, другъ за друга умирать.

Вотъ какъ-то вмѣстѣ всѣ, отправаясь на охоту.

Мои друзья

Далеко отъ дому отбились,

Умаялись, утомились

И отдохнуть пристали у ручья.

Тутъ задремали всѣ, кто лежа, кто сидя,

Какъ-вдругъ изъ лѣсу шасть

На нихъ медвѣдь, разинувъ пасть.

Вѣду такую видя,

Соколъ на воздухъ, Кошка въ лѣсъ,

И Человѣкъ тутъ съ жизнью-бы простился;

Но вѣрный Песъ

Со звѣремъ злымъ барахтаться схватился,

Въ него вцѣпился,

И, кàкъ медвѣдь его жестоко ни ломалъ,

Какъ ни ревѣлъ отъ боли и отъ злости,

Песъ, прохватя его до кости,

— 149 —

Повись на немъ, и зубъ не разжималъ,
Доколѣ съ жизнію всѣхъ силъ не потерялъ.

А Человѣкъ? Къ-стыду, изъ насъ не всякой
Сравнится въ вѣрности съ собакой!
Пока медвѣдь былъ занять дракой,
Онъ, подхватя ружье свое съ собой,
Пустился безъ-души домой.

На языкѣ легка и ласка и услуга;
Но въ нуждѣ лишь узнать прямо можно друга.

Какъ рѣдки таковы друзья!

И то сказать, какъ часто видѣлъ я,
Что такъ, кákъ въ баснѣ сей былъ вѣрный песъ оставленъ,

Такъ тотъ,
Кто изъ хлопотъ

Былъ другомъ вырученъ, избавленъ,

Его-же покидалъ въ бѣдѣ,

Его-же и ругалъ вездѣ.

XVI.

ПОДАГРА И ПАУКЪ.

Подагру съ Паукомъ самъ адъ на свѣтъ родилъ:
Слухъ этотъ Лафонтенъ по свѣту распустилъ.

Не стану я за нимъ вывѣшивать и мѣрить,
На сколько правды тутъ, и кákъ, и почему;

Притомъ-же, кажется, ему,

Зажмурясь, въ басняхъ можно вѣрить.

И, стало, нѣтъ сомнѣнья въ томъ,

Что адомъ рождены Подагра съ Паукомъ.

Какъ выросли они, и подоспѣло время
Пристроить дѣтокъ къ должностямъ

(Для добраго отца большія дѣти—бремя,
Пока они не по мѣстамъ!),

То, отпуская въ міръ ихъ къ намъ,

Сказалъ родитель имъ: „Подите

Вы, дѣтушки, на свѣтъ, и землю раздѣлите!

18*

— 150 —

Надежда въ васъ большая есть,
Что оба вы мою поддержите тамъ честь,
И оба людямъ вы равно надоѣдите.

Смотрите-же: отселѣ напередъ,
Кто чтò изъ васъ въ удѣлъ себѣ возьметъ —
Вонъ, видите-ль вы пышные чертоги?

А тамъ, вонъ, хижины убоги?
Въ однихъ просторъ, довольство, красота;
Въ другихъ и тѣснота,
И трудъ, и нищета.“

— „Мнѣ хижинъ ни за что не надо,“

Сказалъ Паукъ. — „А мнѣ не надобно палатъ,"
Подагра говоритъ. „Пусть въ нихъ живетъ мой братъ.

Въ деревнѣ, отъ аптекъ подалѣ, жить я рада;

А то меня тамъ станутъ доктора

Гонять изъ каждаго богатаго двора.“

Такъ смолвясь братъ съ сестрой, пошли, явились въ мірѣ,
Въ великолѣпнѣйшей квартирѣ

Паукъ владѣніе себѣ отмежевалъ:

По шкафамъ пышнымъ, расцвѣченымъ
И по карнизамъ золоченымъ
Онъ паутину разосталѣ,
И мухъ-бы вдоволь нахваталѣ;

Но къ-разсвѣту едва съ работою убрался.

Пришелъ и щеткою все смелъ слуга долой.

Паукъ мой терпѣливъ: онъ къ печкѣ перебрался,
Оттолѣ Паука метлой.

Туда, сюда Паукъ, бѣдняжка мой!

Но гдѣ основу ни натянетъ,
Иль щетка иль крыло вездѣ его достанетъ,
И всю работу изорветъ,

А съ нею и его частехонько смететъ.

Паукъ въ отчаяньи, и за-городъ идетъ
Увидѣться съ сестрицей.

„Чай, въ селахъ,“ говоритъ, „живетъ она царицей.“

Пришелъ—а бѣдная сестра у мужика

Несчастнѣй всякаго на свѣтѣ Паука:
Хозяинъ съ ней и сѣно косить,
И рубить съ ней дрова, и воду съ нею носить:

Примѣта у простыхъ людей,
Что чѣмъ подагру мучишь болѣ.

— 151 —

Тёмъ ты скорѣй

Избавишься отъ ней.

„Нѣтъ, братец,” говоритъ она: “не жизнь мнѣ въ полѣ!”

А братъ

Тому и радъ;

Онъ тутъ-же съ ней удѣломъ обмѣнялся:

Вползъ въ избу къ мужику, съ товаромъ разобрался,

И, не боясь ни щетки, ни метлы,

Заткалъ и потолокъ, и стѣны, и углы.

Подагра-же, тотчасъ въ дорогу;

Простилася съ селомъ;

Въ столицу прибыла, и въ самый пышный домъ

Къ превосходительству сѣдому сѣла въ ногу.

Подагрѣ рай! Пошло житье у старика:

Не сходитъ съ нимъ она долой съ пуховика.

Съ-тѣхъ-поръ съ сестрою братъ ужъ болѣ не видался;

Всякъ при своемъ у нихъ остался,

Доволень участью равно:

Паукъ по хижинамъ пустился неопрятнымъ,

Подагра-же пошла по богачамъ и знатнымъ;

И, оба дѣлаютъ умно.

— 153 —

32

XVIII.

ХМѣЛЬ.

Хмѣль выбѣжалъ на огородѣ

И в кругъ сухой тычинки виться сталъ;

А въ полѣ близко дубъ молоденькій стоялъ.

„Что въ этомъ пользовы есть уродѣ,
Да и во всей его породѣ?“

Такъ про дубокъ тычинкѣ Хмѣль жужжалъ.

„Ну, какъ его сравнить съ тобою?

Ты барыня предъ нимъ одной лишь прямизною,

Хоть листьемъ, правда, онъ одѣтъ,
Да что за жесткость, что за цвѣтъ!

За что его земля питаетъ?“

Межъ-тѣмъ едва недѣля протекаетъ,

Хозяинъ на дрова тычинку ту сломилъ,

А въ огородѣ дубокъ пересадилъ.

И трудъ ему съ большимъ успѣхомъ удается:

Дубокъ и принялся, и отирыски пустилъ;

Посмотришь, около него мой Хмѣль ужъ вьется,

И дубу отъ него вся честь и похвала!

Такіе-жъ у льстца поступки и дѣла:

Онъ на тебя несетъ тьму небылицъ и бредней;

И какъ ты хочешь, такъ трудись,

Но у него въ хорошихъ быть не льстись;

А только въ случай попадись, —

Онъ первый явится въ передней.

XIX.

СЛОНЪ ВЪ СЛУЧАВ.

Когда-то въ случай Слонъ попалъ у Льва.

Въ-минуту по лѣсамъ прошла о томъ молва,

И, такъ-какъ водится, пошли догадки,

98

— 155 —

XXI.

КЛЕВЕТНИКЪ И ЗМѣЯ.

Напрасно про бѣсовъ болтаютъ,
Что справедливости совсѣмъ они не знаютъ,
А правду тожъ они нерѣдко наблюдаютъ:
Я и примѣръ тому здѣсь приведу.
По случаю какому-то, въ аду
Змѣя съ Клеветникомъ въ торжественномъ ходу
Другъ другу первенства оставить не хотѣли
И защумѣли:
Кому изъ нихъ итти приличнѣй напередъ?
А въ адѣ первенство, извѣстно, тотъ беретъ,
Кто ближнему надѣлалъ больше бѣдъ.
Такъ въ спорѣ семъ и жаркомъ и не маломъ
Передъ Змѣею Клеветникъ
Свой выставлялъ языкъ;
А передъ нимъ Змѣя своимъ хвалилась жаломъ;
Шипѣла, что нельзя обиды ей снести,
И силилась его переползти.
Вотъ, Клеветникъ было, за ней ужъ очутился:
Но Вельзевулъ не потерпѣлъ того:
Онъ самъ, спасибо, за него
Вступился,
И осадилъ назадъ Змѣю,
Сказавъ: „Хоть я твои заслуги признаю,
Но первенство ему по правдѣ отдаю:
Ты зла, — твое смертельно жало;
Опасна ты, когда близка;
Кусаешь безъ вины (и то не мало!).
Но можешь-ли язвить ты такъ издалека,
Какъ злой языкъ Клеветника,
Отъ коего нельзя спастись ни за горами,
Ни за-морями?
Такъ, стало, онъ тебя вреднѣй:
Ползи-же ты за нимъ и будь впередъ смирнѣй.“
Съ-тѣхъ-поръ клеветники въ аду почетнѣй змѣй.

19

— 156 —

## XXII.

### ФОРТУНА и НИЩИЙ.

Съ истертою и ветхою сумой
Бѣдняжка-нищенькій подъ оконьемъ таскался,
И, жалуясь на жребій свой,
Нерѣдко удивлялся,
Что люди, живучи въ богатыхъ теремахъ,
По горло въ золотѣ, въ довольствѣ и сластяхъ,
Какъ ихъ карманы ни набиты,
Еще не сыты
И даже дотого,
Что, безъ пути алкая
Н новаго богатства добывая,
Лишаются нерѣдко своего
Всего.
Вонъ, бывшій, напримѣръ, того хозяинъ дому
Пошелъ счастливо торговать;
Расторговался въ-пухъ. Тутъ, чѣмъ-бы перестать,
И достальной свой вѣкъ снокойно доживать,
А промыселъ оставить свой другому, —
Онъ въ море корабли отправилъ по-веснѣ;
Ждалъ горы золота; но корабли разбило:
Сокровища его всѣ море поглотило;
Теперь они на днѣ,
И видѣлъ онъ себя богатымъ, какъ во снѣ.
Другой, тотъ въ откупа пустился,
И нажилъ-было милліонъ.
Да мало: захотѣлъ его удвоить онъ,
Забрался пò-уши, и вовсе разорился.
Короче, тысячи такихъ примѣровъ есть;
И по-дѣломъ: знай честь!
Тутъ Нищему Фортуна вдругъ предстала
И говорить ему:
„Послушай, я помочь давно тебя желала;
Червонцевъ кучу я съискала;
Подставь свою суму;
Ее насыплю я, да только съ уговоромъ:
Все будетъ золото, въ суму что попадетъ;

85

— 159 —

Кормъ подъ носомъ, вездѣ натыкано насѣстокъ,
Отъ холоду и жару есть пріютъ,
И укромныя мѣстечки для насѣдокъ.

Вся слава Лисанькѣ и честь!
Вогатое дано ей награжденье,
И тотчасъ повелѣнье:

На новоселье куръ не медля перевесть.
Но есть-ли польза въ перемѣнѣ?
Нѣтъ: кажется, и крѣпокъ дворъ,
И плотенъ, и высокъ заборъ —
А куръ часъ-отъ-часу все менѣ.

Отколь бѣда, придумать не могли.

Но левъ велѣлъ ‘стеречь. Кого-жъ подстерегли?
Тое-жъ Лису-злодѣйку.

Хоть правда, что она свела строенье такъ,
Чтобы не ворвался въ него никто, никакъ,
Да только для себя оставила лазейку.

## XXV.

### НАПРАСЛИНА.

Какъ часто что-нибудь мы сдѣлавши худаго,
Кладемъ вину въ томъ на другаго,

И какъ нерѣдко говорятъ:
„Когда-бъ не онъ, и въ умѣ-бы мнѣ не вспало!“

А ежели людей не стало,
Такъ ужъ лукавый виноватъ,
Хоть тутъ его совсемъ и не бывало.

Примѣровъ тьма тому. Вотъ вамъ изъ нихъ одинъ.

Въ Восточной сторонѣ какой-то былъ Браминъ,
Хоть на словахъ и теплой вѣры,

Но не таковъ своимъ житиемъ.
(Есть и въ Браминахъ лицемѣры);

Да это въ сторону, а дѣло только въ томъ,
Что въ братствѣ онъ своемъ

Одинъ былъ правила такого,
Другіе-жъ всѣ житья святаго,

— 161 —

Слѣпое счастіе, шатаясь межъ людей,
Не вѣчно у вельможъ гоститъ и у царей,
Оно и въ хижинѣ твоей,
Быть-можетъ, погостить когда-нибудь пристанетъ:
Лишь время не терять умѣй,
Когда оно къ тебе заглянетъ;
Минута съ нимъ одна, кто ею дорожитъ,
Терпѣнья годы наградитъ.
Когда-жъ ты не умѣлъ при счастьѣ поживиться,
То не Фортунѣ ты, себѣ за то пеняй,
И знай,
Что, можетъ, вѣкъ она къ тебе не возвратится.

Домишка старенькій край города стоялъ;
Три брата жили въ немъ, и не могли разжиться:
Ни въ чемъ имъ какъ-то не спорится.
Кто что изъ нихъ ни затѣвалъ,
Все остается безъ успѣха,
Вездѣ потеря, иль помѣха;
По ихъ словамъ, вина Фортуны въ томъ была.
Вотъ невидимкой къ нимъ Фортуна забрела,
И, тронувшись ихъ бѣдностью большою,
Имъ помогать рѣшилась всей душою,
Какія-бы они ни начали дѣла,
И прогостить у нихъ все лѣто.
Все лѣто: шутка-ль это!
Пошли у бѣдняковъ дѣла другой статьей.
Одинъ изъ нихъ хоть былъ торгашъ плохой,
А тутъ, что ни продасть, ни купитъ,
Варышъ на всемъ большой онъ слупитъ;
Забылъ совсемъ мъ, что есть накладъ,
И скоро сталъ какъ Крезъ богатъ.
Другой въ Приказъ пошелъ: иною-бы порою
Завязъ онъ въ писаряхъ съ своею головою;
Теперь ему со всѣхъ сторонъ
Удача:
Что дастъ объѣдъ, что сходить на поклонъ, —
Иль чинъ, иль мѣсто схватитъ онъ;
Посмотришь, у него деревня, домъ и дача.
Теперь, вы спросите: что-жъ третій получилъ?
Вѣдь, вѣрно, и ему Фортуна помогала?

— 166 —

## II.

### КУКУШКА и ГОРЛИНКА.

Кукушка на суку печально куковала.

„Что, кумушка, ты такъ грустна?“

Ей съ вѣтви ласково Голубка ворковала:

„Или о томъ, что миновала

У насъ весна,

И съ ней любовь, спустилось солнце ниже,

И что къ зимѣ мы стали ближе?“

— „Какъ, бѣдной, мнѣ не горевать?“

Кукушка говорить. „Будь ты сама судьею:

Любила счастливо я нынѣшней весною,

И, наконецъ, я стала мать;

Но дѣти не хотятъ совсемъ меня и знать:

Такой-ли чаяла отъ нихъ я платы!

— 168 —

III.

ГРЕБЕНЬ.

Дитяти маменька расчесывать головку
Купила частый Гребешокъ.
Не выпускаетъ вонъ дитя изъ рукъ обновку:
Играетъ, иль твердить изъ азбуки урокъ;
Свои все кудри золотыя,
Волнистыя, барашкомъ завитыя
И мягкія, какъ тонкій ленъ,
Любуясь, Гребешкомъ расчесываетъ онъ.
И что за Гребешокъ? Не только не теребить,
Нигдѣ онъ даже не зацѣпитъ:
Такъ плавень, гладокъ въ волосахъ.
Нѣть Гребню и цѣны у мальчика въ глазахъ.
Случись, однако-же, что Гребень затерялся,

71

— 173 —

До мѣста-жъ ходу цѣлый часъ.
Такъ зарядить еще успѣю я сто разъ."
Но что-жъ? Лишь вонъ изъ жила
(Какъ-будто-бы надъ нимъ Фортуна подшутила),
По озерку
Гуляютъ утки цѣлымъ стадомъ;
И нашему-бъ тогда Стрѣлку
Легко съ полдюжины однимъ зарядомъ
Убить,
И на недѣло съ хлѣбомъ быть,
Когда-бъ не отложилъ ружья онъ зарядить.
Теперь къ заряду онъ скорѣе; только утки
На это чутки:
Пока съ ружьемъ возился онъ,
Онѣ вскричали, встрепенулись,
Взвились и — за лѣса веревкой потянулись,
А тамъ изъ виду скрылись вонъ.
Напрасно по лѣсу Стрѣлокъ потомъ таскался,
Ни даже воробей ему не попадался;
А тутъ къ бѣдѣ еще бѣда:
Случись тогда
Ненастье.
Н такъ Охотникъ мой.
Измокши весь пришелъ домой
Съ пустой сумой;
А все-таки пѣнялъ не на себя, на счастье.

## IX.

### МАЛЬЧИКЪ И ЗМѣЯ.

Мальчишка, думая поймать угря,
Схватилъ Змѣю, и, вдзрившись, отъ страха
Сталъ блѣденъ, какъ его рубаха.
Змѣя, на Мальчика спокойно посмотря,
„Послушай," говорить: „коль ты умнѣй не будешь,
То дерзость не всегда легко тебя пройдетъ.
На сей разъ Богъ проститъ; но берегись впередъ,
Н знай, съ кѣмъ шутишь!“

21

— 174 —

## X.
ПЛОВЕЦЪ И МОРЕ.

На берегъ выброшенъ кипящею волной,
Пловецъ съ усталости въ сонъ крѣпкій погрузился;
Потомъ, проснувшись, онъ Море клясть пустился.

„Ты“ говорить: „всему виной!
Своей лукавой тишиной
Маня къ себѣ, ты насъ прельщаешь,
И, заманя, насъ въ безднахъ поглощаешь.“

Тутъ Море, на себя взявъ Амфитриды видъ,
Пловцу, явяся, говорить:

„На чтò винишь меня напрасно!

Плывать по водамъ моимъ ни страшно, ни опасно;

Когда-жъ свирѣпствуютъ морскія глубины,

Виной тому одни Эоловы сыны:
Они мнѣ не даютъ покою.

Когда не вѣришь мнѣ, то испытай собою:

Какъ вѣтры будутъ спать, отправь ты корабли,
Я неподвижнѣе тогда земли.“

—
И я скажу, совѣтъ хорошъ, не ложно;
Да плыть на парусахъ безъ вѣтру невозможно.

— 177 —

XIII.

ПЧЕЛА и МУХИ.

Двѣ Мухи собрались летѣть въ чужіе краи,

И стали подзывать съ собой туда Пчелу:

Имъ насказали попугаи

О дальнихъ сторонахъ большую похвалу.

Притомъ-же имъ самимъ казалося обидно,

Что ихъ, на родинѣ своей,

Вездѣ гоняютъ изъ гостей;

И даже до чего (какъ людямъ то не стыдно,

И что они за чудаки!):

Чтобъ поживиться имъ не дать сластями

За пышными столами.

Придумали отъ нихъ стеклянны колпаки;

А въ хижинахъ на нихъ злодѣи пауки.

„Путь добрый вамъ,“ Пчела на это отвѣчала:

„А мнѣ

И на моей пріятно сторонѣ.

Отъ всѣхъ за соты я любовь себѣ съискала:

Отъ поселянъ и до вельможъ.

Но вы летите,

Куда хотите!

Вездѣ вамъ будетъ счастье то-жъ:

Не будете, друзья, нигдѣ, не бывъ полезны,

Вы ни почтенны, ни любезны,

А ради пауки лишь будутъ вамъ

И тамъ.“

Кто съ пользою отечеству трудится.

Тотъ съ нимъ легко не расслучится;

А кто полезнымъ быть способности лишенъ,

Чужая сторона тому всегда пріятна:

Не бывши гражданинъ, тамъ менѣ презрѣнъ онъ,

И никому его тамъ праздность не досадна.

— 178 —

XIV.
МУРАВЕЙ.

Какой-то Муравей былъ силы непомѣрной,
Какой не слыхано ни въ древни времена;
Онъ. даже (говоритъ его историкъ вѣрной).
Могъ поднимать большихъ ячменныхъ два зерна!
Притомъ и въ храбрости за чудо почитался:
Гдѣ-бъ ни завидѣлъ червяка,
Тотчасъ въ него впивался,
И даже хаживалъ одинъ на паука.
А тѣмъ вошелъ въ такую славу
Онъ въ муравейникѣ своемъ.
Что только и рѣчей тамъ было. что о немъ.
Я лишнія хвалы считаю за отраву;
Но этотъ Муравей былъ не такого нраву.
Онъ ихъ любилъ.
Своимъ ихъ чванствомъ мѣрилъ,
И всѣмъ имъ вѣрилъ;
А ими наконецъ, такъ голову набилъ,
Что вздумалъ въ городъ показаться,
Чтобъ силой тамъ повеличаться.
На самый крупный съ сѣномъ возь
Онъ къ мужику спѣсиво всползъ,
И въѣхалъ въ городъ очень пышно;
Но, ахъ, какой для гордости ударъ!
Онъ думалъ. на него сбѣжится весь базаръ,
Какъ на пожаръ;
А про него совсѣмъ не слышно:
У всякаго забота тамъ своя.
Мой Муравей, то взявъ листокъ, потянетъ,
То припадетъ онъ, то привстанетъ:
Никто не видитъ Муравья.
Уставши наконецъ тянуться, выпрямляться,
Съ досадою Ырбосу онъ сказалъ,
Который у воза хозяйскаго лежалъ:
„Не правда-ль, надобно признаться,
Что въ городѣ у васъ
Нраодъ безъ толку и безъ глазъ?

153

— 180 —

XV.

ПАСТУХЪ И МОРЕ.

Пастухъ въ Нептуновомъ сосѣдствѣ близко жилъ:

На взморьѣ, хижины уютной обитатель.

Онъ стада малаго былъ мирный обладатель.

И вѣкъ спокойно проводилъ.

Не зналъ онъ пышности, зато не зналъ и горя,

И долго участью своей

Довольнѣй, можетъ-быть, онъ многихъ былъ царей.

Но, видя, всякой разъ, какъ съ Моря

Сокровища несутъ горами корабли.

Какъ выгружаются богатые товары,

И ломятся отъ нихъ анбары,

И какъ хозяева ихъ въ пышности цвѣли,

Пастухъ на то прельстился:

— 181 —

Распродать стадо, домъ, товаровъ накупить,
Сѣлъ на корабль, и за Море пустился.

Однако-же походъ его не долгъ былъ;
Обманчивость, Морямъ природну.

Онъ скоро испыталъ: лишь берегъ вонъ изъ глазъ.
Какъ буря поднялась:

Корабль разбитъ, пошли товары кò-дну.
И онъ насилу спассся самъ.
Теперь опять, благодаря Морямъ.

Понелъ онъ въ пастухи, лишь съ разницею тою,
Что прежде пасъ овецъ своихъ,
Теперь пасетъ овецъ чужихъ

Изъ платы. Съ нуждой, однако-жъ. хоть большою,
Чего не сдѣлаешь терпѣньемъ и трудомъ?
Не спивъ того, не сѣвъ другова.

Скочилъ деньжонокъ онъ, завелся стадомъ снова,

Ні сталъ опять своихъ овечекъ пастухомъ.
Вотъ, нѣ когда, на берегу морскомъ,
При стадѣ онъ своемъ
Въ день ясный сидя.
И видя.

Что на Морѣ едва колышется вода:
(Такъ Море присмирѣло).

И плавно съ пристани бѣгутъ по ней суда:

„Мой другъ!“ сказалъ: „опять ты денегъ захотѣло;
Но ежели моихъ — пустое дѣло!

Ищи кого иного ты провесть,
Отъ насъ тебя была ужъ честь.

Посмотримъ, какъ другихъ заманишь,

А отъ меня впередъ копѣйки не достанешь.

Баснь эту лишнимъ я почелѣ-бы толковать;
Но кàкъ здѣсь къ слову не сказать,
Что лучше вѣрнаго держаться.

Чѣмъ за обманчивой надеждою гоняться?

Найдется тысячу несчастныхъ отъ нее,
На одного, кто не былъ ей обланутъ,
А мнѣ, что говорить ни станутъ,
Я буду все твердить свое:

Чтò впереди — Богъ вѣсть; а что мое — мое!

22

— 184 —

XIX.

МЕДВЕДЬ ВЪ СЪТЯХЪ.

Медвѣдь

Попался въ сѣть.

Надъ смертью изъ-дали шути какъ хочешь смѣло;

Но смерть вблизи — совсѣмъ другое дѣло.

Не хочется Медвѣдю умереть.

Не отказался-бы мой Мишка и отъ драки,

Да весь опутанъ сѣтью онъ,

А на него совсѣхъ сторонъ

Рогатины, и ружья, и собаки:

Такъ драка не по-немъ.

Вотъ хочетъ Мишка взять умомъ,

И говорить ловцу: „Мой другъ, какой виною

Я проступился предъ тобою?

— 187 —

Крестьяниńъ судить: „какъ пристанища не дать?

Ужли отъ Червяка въ саду миѣ будетъ тѣсно?

Пускай его себѣ-живетъ.

Притомъ-же важнаго убытку быть не можетъ,
Коль онъ листочка два-три сгложетъ.“

Позволилъ: и Червякъ на дерево ползетъ;

Нашель подъ вѣточкой пріютъ отъ непогодъ;

Живетъ безъ нужды, хоть не пыщно,

И про него совсемъ не слышно.

Межъ-тѣмъ ужъ золотитъ плоды лучистый Царь.

Вотъ въ самомъ томъ саду, гдѣ также спѣть все стало,

Наливное, сквозное какъ янтарь,

При солнцѣ яблоко на вѣткѣ дозрѣвало.

Мальчишка былъ давно тѣмъ яблокомъ плѣнень:

Изъ тысячи другихъ его замѣтилъ онъ:

Да доступъ къ яблоку мудренъ.

На яблоню Мальчишка лѣзть не смѣетъ,

Ее тряхнуть онъ силы не имѣетъ,

И. словомъ, яблоко достать не знаетъ какъ.

Кто-жъ въ кражѣ Мальчику помочь взялся? — Червякъ.

„Послушай.“ говорить: „я знаю это, точно
Хозяинъ яблоки велѣлъ снимать;

Такъ это яблоко обоимъ намъ непрочно;

Однако-жъ я берусь его достать,

Лишь подѣлись со мной. Себѣ ты можешь взять

Противу моего хоть вдесятеро болѣ;

А мнѣ и самой малой доли

На цѣлый станетъ вѣкъ глодать.“

Условье сдѣлано: Мальчишка согласился;

Червякъ на яблоню, и работать пустился;

Онъ яблоко въ минуту подточилъ?

Но что-жъ въ награду получилъ?

Лишь-только яблоко упало,

И съ сѣмечками съѣлъ его Мальчишка мой;

А какъ за долей сползъ Червякъ долой,

То Мальчикъ Червяка расплющилъ подъ пятой:

И такъ ни червяка, ни яблока не стало.

— 188 —

## XXII.

### ПОХОРОНЫ.

Въ Египтѣ встарину велось обыкновенье,
Когда кого хотятъ пышнѣе хоронить,
Наемныхъ плакальщицъ пускать за гробомъ выть.
Вотъ. нѣкогда. на знатномъ погребеньѣ
Толпа сихъ плакальщицъ, поднявши вой,
Покойника отъ жизни скоротечной
Въ домъ провожала вѣчной
На упокой.
Тутъ странникъ, думалъ, что, въ горести сердечной,
То рвется вся покойника родня,
„Скажите. „говоритъ: „не рады-ли-бы вы были,
Когда-бъ его вамъ воскресили?

Я Магъ; на это есть возможность у меня:
Мы заклинанія съ собой такія носимъ —
Покойникъ оживетъ сейчасъ.“

— „Отецъ!“ вскричали всѣ: „обрадуй бѣдныхъ насъ!
Одной лишь милости притомъ мы просимъ,
Чтобы сутокъ черезъ пять
Онъ умеръ-бы опять.

Въ живомъ въ немъ не было здѣсь проку никакова,
Да врядъ-ли будетъ и впередъ:
А какъ умретъ.

То выть по немъ наймутъ насъ, вѣрно, снова.“

Есть много богачей, которыхъ смерть одна
Къ чему-нибудь годна.

— 192 —

Въ ней каждой капли слезъ и крови — ты виной.

И смѣлъ ты на боговъ хулой вооружиться

А сколько впредь еще родится

Отъ книгъ твоихъ на свѣтѣ золъ!

Терпи-жъ: здѣсь по дѣламъ тебя и казни мѣра!“

Сказала гнѣвная Мегера —

И крышкою захлопнула котелъ.

## XXV.

### ЯГНЕНОКЪ.

Какъ часто я слыхалъ такое разсужденье:

„По мнѣ пускай что хочешь говорятъ,
Лишь былъ-бы я въ душѣ не виноватъ!“

Нѣтъ; надобно еще умѣнье,

Коль хочешь въ людяхъ ты себя не погубить,
И добрую наружность сохранить.

Красавицы! вамъ знать всего нужнѣе,

Что слава добрая вамъ лучше всѣхъ прикрасъ,

И что она у васъ

Весенняго цвѣтка нѣжнѣе.

Какъ часто и душа и совѣсть въ васъ чиста,

Но лишній взглядъ, словцо, одна неосторожность,

Язвить злословью васъ даетъ возможность —

И ваша слава ужъ не та.

Ужели не глядѣть? Уже-ль не улыбаться:

Не то я говорю; но только всякой шагъ

Вы свой должны обдумать такъ,

Чтобъ было не почему злословью и придраться,

Анюточка, мой другъ!

Я для тебя и для твоихъ подругъ,
Придумалъ басенку. Пока еще ребенкомъ,

Ты вытверди ее; не нынѣ, такъ впередъ
Съ нея сберешь ты плодъ.

Послушай, что случилося съ Ягненкомъ.

Поставь свою ты куклу въ уголокъ:

I.

СОВЪТЪ МЫШЕЙ.

Когда-то вз düşалось Мышамъ себя прославить,
И, не смотря на кошекъ и котовъ,

Свести съ ума всѣхъ ключницъ, поваровъ,

И славу о своихъ дѣлахъ трубить заставить
Отъ погребовъ до чердаковъ;

А для того Совѣтъ назначено составить,

Въ которомъ засѣдать лишь тѣмъ, у коихъ хвостъ
Длиной во весь ихъ ростъ:

Примѣта у Мышей, что тотъ, чей хвостъ длиннѣе,
Всегда умнѣе

И расторопнѣе вездѣ.

Умно-ли то, теперь мы спрашивать не будемъ:

Притомъ-же объ умѣ мы сами часто судимъ
По платью, иль по бородѣ.

Лишь нужно знать, что съ общаго сужденья

Все длинно-хвостыхъ брать назначено въ Совѣтъ;

У коихъ-же хвоста къ несчастью нѣтъ,

Хотя-бъ лишились ихъ онѣ среди сраженья;

Но такъ какъ это знакъ иль неумѣнья,
Иль нерадѣнья,

Такихъ въ Совѣтъ не принимать,

Чтобъ изъ-за нихъ своихъ хвостовъ не растерять.

Все дѣло слажено; повѣщено собранье,
Какъ ночь настанетъ на дворѣ;

И, наконецъ въ мучномъ ларѣ
Открыто засѣданье.

Но лишь позаняли мѣста

Анъ, глядь, сидитъ тутъ крыса безъ хвоста.

Примѣтя то, сѣдую Мышь толкаетъ
Мышенокъ молодой,

И говорить: „Какой судьбой

Безхвостая здѣсь съ нами засѣдаетъ?

— 203 —

V.

ПЛОТИЧКА.

Хоть я и не пророкъ,

Но, видя мотылька, что онъ вругъ свѣчки вьется,

Пророчество почти всегда мнѣ удается:

Что крылышки сожжетъ мой мотылекъ.

Вотъ, милый другъ, тебя сравненье и урокъ:

Онъ и для взрослаго, хорошъ и для ребенка.

Ужли вся басня тутъ? ты спросишь; погоди,

Нѣтъ, это только побасенка,

А басня будетъ впереди.

И къ ней я напередъ скажу нравоученье.

Вотъ вижу новое въ глазахъ твоихъ сомнѣнье:

Сначала краткости, теперь ужъ ты

Боишься длинноты.

— 207 —

Невѣжа такъ-же въ ослѣпленьѣ
Бранитъ науки и ученье,
И всѣ ученые труды,
Не чувствуя, что онъ вкушаетъ ихъ плоды.

VIII.

ПАУКЪ И ПЧЕЛА.

По мнѣ таланты тѣ негодны,
Въ которыхъ Свѣту пользы нѣтъ,
Хоть иногда имъ и дивится Свѣтъ.
Купецъ на ярмарку привезъ полотны;
Онѣ такой товаръ, что надобно для всѣхъ.
Купцу на торгъ пожаловаться грѣхъ:
Покупщиковъ отбою нѣтъ; у лавки
Доходитъ иногда до давки.
Увидя, что товаръ такъ ходко идетъ съ рукъ,
Завистливый Паукъ
На барыши купца прельстился;
Задумалъ на продажу ткать,
Купца затѣялъ подорвать,
И лавочку открыть въ окошкѣ самъ рѣшился.
Основу основалъ, проткалъ насквозь всю ночь,
Поставилъ свой товаръ на-диво,
Засѣлъ, надувшися, спѣсиво,
Отъ лавки не отходитъ прочь,
И думаетъ: лишь только день настанетъ,
То всѣхъ покупщиковъ къ себѣ онъ переменить.
Вотъ день насталъ: но что-жъ? Проказни каметлой

25

— 209 —

## X.

### МУХА и ПЧЕЛА.

Въ саду, весной, при легкомъ вѣтеркѣ,
На тонкомъ стебелькѣ
Качалась Муха, сидя,
И на цвѣткѣ Пчелу увидя,

Спѣсиво говорить: „Ужъ какъ тебя не лѣнь
Съ-утра до вечера трудиться цѣлый день!
На мѣстѣ-бы твоемъ я въ сутки захирѣла.

Вотъ, напримѣръ, мое
Такъ, право, райское житье!
За мною только лишь и дѣла,
Летать по баламъ, по гостямъ;

И молвить, не хвалясь, мнѣ въ городѣ знакомы
Вельможъ и богачей всѣ домы.

25*

— 210 —

Когда-бъ ты видѣла, какъ я пиру тамъ!
Гдѣ только свадьба, имянины, —
Изъ первыхъ я ужъ вѣрно тутъ.
И ёмъ съ фарфоровыхъ богатыхъ блюдъ,
И пью изъ хрусталей блестящихъ сладки вины,
И прежде всѣхъ гостей

Беру, что вздумаю изъ лакомыхъ сластей;

Притомъ-же, жалуя полъ нѣжной,
Вокругъ молодыхъ красавицъ вьюсь,
И отдыхать у нихъ сажусь

На щечкѣ розовой, иль шейкѣ бѣлоснѣжной.“

— „Все это знаю я,“ отвѣтствуетъ Пчела:
„Но и о томъ дошли мнѣ слухи,
Что никому ты не мила,
Что на пирахъ лишь морщатся отъ Мухи,
Что даже часто, гдѣ покажешься ты въ домъ,
Тебя гоняютъ со стыдомъ.“

— „Вотъ“, Муха говорить: „гоняютъ! Что-жъ такое?
Коль выгонятъ въ окно, такъ я влечу въ другое.“

XI.

ЗМѣЯ И ОВЦА.

Змѣя лежала подъ колодой,
И злилася на цѣлый свѣтъ;
У ней другаго чувства нѣтъ,

Какъ злиться: создана ужъ такъ она природой.

Ягненокъ въ-близости рѣзвился и скакалъ;
Онъ о Змѣѣ совсѣмъ не помышлялъ.

Вотъ, выползши она, въ него вонзаетъ жало:

Въ глазахъ у бѣдняка туманно небо стало;
Вся кровь отъ яду въ немъ горить.

„Что сдѣлалъ я тебя?“ Змѣѣ онъ говорить.

— „Кто знаетъ? Можетъ-быть, ты съ тѣмъ сюда забрался,
Чтобъ раздавить меня,“ шипитъ ему Змѣя:

„Изъ осторожности тебя караю я.“

— „Ахъ, нѣтъ!“ онъ отвѣчалъ, — и съ жизнью тутъ разстался.

— 211 —

Въ комъ сердце такъ сотворено,
Что дружбы, ни любви не чувствуетъ оно
И ненависть одну ко всѣмъ питаетъ,
Тотъ всякаго своимъ злодѣемъ почитаетъ.

## XII.

### КОТЕЛЪ и ГОРШОКЪ.

Горшокъ съ Котломъ большую дружбу свелъ,
Хотя и по-знатнѣй породою Котелъ,
Но въ дружбѣ что за счетъ? Котелъ горой за свата;
Горшокъ съ Котломъ за-панибрата;
Другъ безъ друга они не могутъ быть никакъ;
Съ-утра до вечера другъ съ другомъ неразлучно;
И у огня имъ порознь скучно;
И, словомъ, вмѣстѣ всякій шагъ,
И съ очага и на очагъ.
Вотъ вздумалось Котлу по свѣту прокатиться,
И друга онъ съ собой зоветъ;
Горшокъ нашъ отъ Котла никакъ не отстаетъ,
И вмѣстѣ на одну телѣгу съ нимъ садится.
Пустилися друзья по тряской мостовой,
Толкаются въ телѣгѣ межъ собой.
Гдѣ горки, рытвины, ухабы —
Котлу бездѣлица; Горшки натурой слабы:
Отъ каждаго толчка Горшку большой накладъ,
Однако-жъ онъ не думаетъ назадъ,
И глиняный Горшокъ тому лишь радъ,
Что онъ съ Котломъ чугуннымъ такъ сдружился.
Какъ странствія ихъ были далеки,
Не знаю; но о томъ я точно извѣстился,
Что цѣлъ домой Котелъ съ дороги воротился,
А отъ Горшка одни остались черепки.

Читатель, басни сей мысль самая простая:
Что равенство въ любви и дружбѣ вещь святая.

-- 212 --

XIII.

ДИКІЯ КОЗЫ.

Пастухъ нашелъ зимой въ пещерѣ Дикихъ Козъ;

Онъ въ радости боговъ благодарить сквозь слезъ:

„Прекрасно," говорить: „ни клада мнѣ не надо,
Теперь мое прибудетъ вдвое стадо;

И не добь и не досплю.

А милыхъ Козочекъ къ себѣ я прикормлю,
И паномъ заживу у насъ во всемъ полѣсьѣ."

Вѣдь пастуху стада, что барину помѣстье:

Онъ съ нихъ оброкъ вольной беретъ;

И масла и сыры скопляетъ.

Подъ часъ онъ тожъ и шкурки съ нихъ деретъ:

Лишь-только кормъ онъ самъ имъ промышляетъ,

А корму на зиму у пастуха запасъ!

— 214 —

XIV.

## СОЛОВЬИ.

Какой-то птицеловъ
Весною наловилъ по рощамъ Соловьевъ.
Пѣвцы разсажены по клѣткамъ, и запѣли.
Хоть лучше-бъ по лѣсамъ гулять они хотѣли:
Когда сидишь въ тюрьмѣ, до пѣсень-ли ужъ туттъ?
Но дѣлать нечего: поютъ,
Кто съ-горя, кто отъ скуки.
Изъ нихъ одинъ бѣдняжка Соловей
Терпѣлъ всѣхъ болѣ муки:
Онъ разлученъ съ подружкой былъ своей.
Ему тошнѣе всѣхъ въ неволѣ.
Сквозь слезъ изъ клѣтки онъ посматриваетъ въ поле;
Тоскуетъ день и ночь;

— 216 —

XV.

ГОЛИКЪ.

Запачканный Голикъ попасть въ большую честь —
Ужъ онъ половъ не будетъ въ кухняхъ месть:

Ему поручены господские кафтаны
(Какъ видно слуги были пьяны).

Вотъ развозился мой Голикъ:

По платью барскому безъ-устали колотить,

И на кафтанахъ онъ какъ-будто рожь молотить.

И подлинно что трудъ его великъ.

Бѣда лишь въ томъ, что самъ онъ грязенъ, неопрятенъ.

Что-жъ пользы отъ его труда?

Чѣмъ больше чиститъ онъ, тѣмъ только больше пятенъ.

106

— 217 —

Бываетъ столько-же вреда,
Когда
Невѣжда не въ свои дѣла вплетется,
И поправлять труды ученаго возьмется.

XVI.

КРЕСТЬЯНИНЪ И ОВЦА.

Крестьянинъ позвалъ въ судъ Овцу;
Онъ уголовное взвелъ на бѣднялку дѣло;
Судья — лиса: оно въ-минуту закипѣло.
Запросъ отвѣтчику, запросъ истцу.
Чтобъ разсказать по пунктамъ и безъ крика:
Какъ было дѣло; въ чемъ улика?
Крестьянинъ говорить: „Такого-то числа,
По-утру. у меня двухъ куръ не досчитались:
Отъ нихъ лишь косточки да перышки остались;
А на дворѣ одна Овца была.“
Овца-же говорить: она всю ночь спала,
И всѣхъ сосѣдей въ томъ въ свидѣтели звала,
Что никогда за ней не знали никакого
Ни воровства,
Ни плутовства;
А сверхъ-того она совсѣмъ не ѣстъ мяснаго.
И приговоръ лисы вотъ, отъ слова до слова:
„Не принимать никакъ резоновъ отъ Овцы.
Понеже хоронить концы
Всѣ плуты, вѣдомо, искусны;
По справкѣ-жъ явствуетъ, что въ сказанную ночь —
Овца отъ куръ не отлучалась прочь,
А куры очень вкусны,
И случай былъ удобенъ ей;
То я сужу, по совѣсти моей:
Нельзя, чтобъ утерпѣла
И куръ она не съѣла;
И вслѣдствіе того казнить Овцу,
И мясо въ судъ отдать, а шкуру взять истцу.“

26*

q3

— 218 —

XVII.
СКУПОЙ.

Какой-то домовой стерегъ богатый кладъ,
Зарытый подъ землей; какъ-вдругъ ему нарядъ
Отъ демонскаго воеводы,

Летѣть за тридевять земель на многи годы.

А служба такова: хоть радъ, или не радъ,
Исполнить должно повелѣнье.
Мой домовой въ большомъ недоумѣньѣ,
Какъ безъ себя сокровище сберечь?

Кому его стеречь?

Нанять смотрителя, построить кладовыя:
Расходы надобно большіе;

Оставить такъ его; такъ можетъ кладъ пропасть;
Нельзя ручаться ни за сутки;
И вырыть могутъ и украсть:
На деньги люди чутки.

Хлопочетъ, думаетъ, и вздумалъ наконецъ.

Хозяинъ у него былъ скряга и скупецъ.

Духъ, взявъ сокровище, является къ Скупому,
И говорить: „Хозяинъ дорогой!

Мнѣ въ дальнія страны показанъ путь изъ дому;
А я всегда доволенъ былъ тобой:
Такъ на прощаньѣ, въ знакъ пріязни,

Мои сокровища принять не откажись!
Пей, ſшь и веселись,
И трать ихъ безъ боязни!

Когда-же придетъ смерть твоя,

То твой одинъ наслѣдникъ я:
Вотъ все мое условье;

А впрочемъ, да продлитъ судьба твое здоровье! "

Сказалъ, и въ путь. Прошелъ десятокъ лѣтъ, другой.
Исправя службу, домовой
Летитъ домой

Въ отечески предѣлы.

Что-жъ видитъ? О, восторгъ! Скупой съ ключемъ въ рукъ
Отъ голоду издохъ на сундукъ —

И всѣ червонцы цѣлы.

— 220 —

XIX.

ВОЛКЪ И МЫШЕНОКЪ.

Изъ стада сърый Волкъ
Въ лѣсъ овцу затащилъ, въ укромный уголокъ,
Ужъ разумѣется, не въ гости:
Овечку бѣдную обжора ободралъ,
И такъ ее онъ убиралъ,
Что на зубахъ хрустѣли кости.
Но какъ ни жаденъ былъ, а съѣсть всего не могъ;
Оставилъ къ ужину запасъ и подлѣ легъ
Понѣжиться, вздохнуть отъ жирнаго обѣда.
Вотъ, близкаго его сосѣда,
Мышенка запахомъ пирушки привлекло.
Межъ мховъ и кочекъ онъ тихохонько подкрался,
Схватилъ кусокъ мясца, и съ нимъ скорѣй убрался

— 223 —

Котенокъ былъ ужъ котикъ преизрядный,
Но тихъ и вѣжливъ, и смиренъ.

Вотъ какъ-то былъ въ столѣ Котенокъ обдѣленъ.

Бѣдняжку голодъ мучить:

Задумчивъ бродить онъ, скучаючи постомъ;

Поводить ласково хвостомъ,
И жалобно мяучить.

А философъ Котенка учитъ,

И говорить ему: „Мой другъ, ты очень простъ,
Что терпишь добровольно постъ;

А въ клѣткѣ надъ носомъ твоимъ виситъ щегленокъ:

Я вижу, ты прямой Котенокъ.“

— „Но совѣсть...“ — „Какъ ты мало знаешь свѣтъ!

Повѣрь, что это сущій бредъ,

И слабыхъ душъ одни лишьъ предразсудки,

А для большихъ умовъ — пустыя только шутки!

На свѣтѣ кто силенъ,

Тотъ дѣлать все воленъ.

Вотъ доказательства тебя и вотъ примѣры.“

Тутъ, выведя ихъ на свои манеры,

Онъ философію всю вычерпалъ до дна.

Котенку на-тощакъ понравилась она:

Онъ вытащилъ и съѣлъ щегленка

Разлакомилъ кусокъ такой Котенка.

Хотя имъ голода онъ утолить не могъ.

Однако-же второй урокъ

Съ большимъ успѣхомъ слушалъ,

И говорить Скворцу: „Спасибо, милый кумъ!

Наставилъ ты меня на умъ.“

И, клѣтку разломавъ, учителя онъ скушалъ.

27

— 225 —

Какую службу ты несешь?“

— „На счастье грѣхъ роптать,“ Жужутка отвѣчаетъ:

„Мой господинъ во мнѣ души не чаетъ:

Живу въ довольствѣ и добрѣ,

И тѣмъ и пью на серебрѣ;

Рѣзвнося съ бариномъ; а ежели устану,

Валяюсь по коврамъ и мягкому дивану.

Ты какъ живешь?“— „Я,“ отвѣчалъ Барбосъ,

Хвостъ плетью опустя и свой повѣся носъ:

„Живу по-прежнему: терплю и холодъ,

И холодъ,

И, сберегаючи хозяйскій домъ.

Здѣсь подъ заборомъ сплю и мокну подъ дождемъ;

А если невпопадъ залаю.

То и побои принимаю.

Да чѣмъ-же ты, Жужу, въ случай попалъ.

Безсиленъ бывши такъ и малъ,

Межъ-тѣмъ, какъ я изъ кожи рвусь напрасно?

Чѣмъ служишь ты?“— „Чѣмъ служишь! Вотъ прекрасно!

Съ насмѣшкой отвѣчалъ Жужу:

„На заднихъ лапкахъ я хожу.“

Какъ счастье многіе находять!

Лишь тѣмъ, что хорошо на заднихъ лапкахъ ходятъ!

27*

— 228 —

## XXIV.

### РЫБЬИ ПЛЯСКИ.

Имѣя въ области своей

Не только-что лѣса, но даже воды,

Левъ собралъ на совѣтъ звѣрей:

Кого-бь надъ рыбами поставить въ воеводы?

И выбрана была лиса.

Вотъ лисынька на воеводство сѣла.

Лиса примѣтно потолстѣла.

У ней былъ мужичокъ, пріятель, сватъ и кумъ;

Они вдвоемъ взялись за умъ:

Межъ-тѣмъ, какъ съ бережку лисица рядитъ, судитъ,
Кумъ рыбку удитъ

И дѣлитъ съ кумушкой ее, какъ вѣрный другъ.

Но плутни не всегда удачно сходятъ съ рукъ.

63

— 229 —

Левъ какъ-то взялъ по слухамъ подозрѣнье,
Что у него въ судахъ скривилися вѣсы,
И, улуча свободные часы,
Пустился самъ свое осматривать владѣнье.
Онъ идетъ берегомъ; а добрый куманекъ,
Наудя рыбъ, расклалъ у печки огонекъ,
И съ кумушкой попировать сбирался;
Вѣдняжки прыгали отъ жару, кто какъ могъ:
Всякъ, видя близкій свой конецъ, метался.
На мужика разинувъ зевъ,

„Кто ты, чтò дѣлаешь?“ спросилъ сердито левъ.

— „Великій Государь!“ отвѣтствуетъ плутовка

(У лисыньки всегда въ запасѣ есть уловка):

„Великій Государь!“

Онъ у меня здѣсь главный секретарь:

За безкорыстіе уваженъ всѣмъ народомъ;

А это, караси, все жители воды:

Мы всѣ пришли сюды

Поздравить, добрый Царь, тебя съ твоимъ приходомъ.“

— „Ну, какъ здѣсь идетъ судъ? Доволенъ-ли вашъ край?“

— „Великій Государь, здѣсь не жить имъ, — рай:

Лишь-только-бъ дни твои бездѣнные продлились.“

(А рыбки между-тѣмъ на сковородкѣ былись).

— „Да отчего-же,“ левъ спросилъ: „скажи ты мнѣ

Хвостами такъ онѣ и головами машутъ!“

— „О, мудрый левъ!“ Лиса отвѣтствуетъ: „онѣ

На радости, тебя увидя, пляшутъ.“

Не могши болѣ тутъ левъ явной лжи стерпѣть,
Чтобъ не безъ музыки плясать народу,
Секретаря и воеводу
Въ своихъ когтяхъ заставилъ пѣть.

XXV.

ПРИХОЖАНИНЪ.

Есть люди: будь лишь имъ пріятель,
То первый ты у нихъ и геній, и писатель,
Зато уже дрѣгой,