72

КАРАМЗИНЪ ВЪ ИСТОРИИ ЛИТЕРАТУРНАГО ЯЗЫКА.

этого ученаго. Ни изъ чего не видно, чтобы Сохацкій сочувствовалъ Карамзину: извѣстно напротивъ, что онъ въ своемъ журналѣ Иппокрена или Утѣхи любобловія (характеристическое заглавіе!) помѣстилъ, 1799 г., направленные противъ Карамзина стихи: *Ода въ честь моему другу*. Совершенно въ другомъ положеніи былъ Подшиваловъ. Подмосковный уроженецъ, солдатскій сынъ, съ 1782 г. студентъ Московскаго университета и вскорѣ «учитель россійскаго стиля», потомъ одинъ изъ ревностнѣйшихъ членовъ литературнаго собранія при университѣ, онъ соединялъ въ себѣ гораздо болѣе условій къ тому, чтобы содѣйствовать успѣхамъ языка, и въ самомъ дѣлѣ усердно пошелъ по стопамъ Карамзина. При его главномъ участі универсетское общество издавало, одинъ за другимъ, периодические сборники: Вечерняя Заря (1782), Покоянійся Трудолюбецъ (1785), Чтеніе для вкуса (1791). Послѣдній изъ нихъ, какъ уже замѣчено, возникъ одновременно съ Московскимъ Журналомъ, въ которомъ Подшиваловъ также принималъ нѣкоторое участіе. О дружескихъ отношеніяхъ между нимъ и Карамзинымъ есть нѣсколько свидѣтельствъ. Карамзинъ самъ не разъ говоритъ о немъ въ своей перепискѣ съ Дмитриевымъ, называя его нашъ пріятель и упоминая о получаемыхъ отъ него письмахъ. Подшиваловъ читалъ корректуру сочиненій Дмитриева, когда печатались Мои бездѣлки, а потомъ имѣлъ попеченіе о продажѣ этой книжки. Въ біографической статьѣ о немъ¹ Владиміръ Измайловъ говоритъ: «...Лучшимъ утѣшеніемъ былъ для него новая связь и новое знакомство съ человѣкомъ, который начиналъ украшать россійскую словесность и выдавалъ тогда Московскій Журналъ. Сей отличный авторъ полюбилъ въ немъ хорошій характеръ и талантъ, и естьли на пути литературной славы они стояли въ нѣкоторомъ отдаленіи одинъ отъ другаго, то согласіе добрыхъ сердецъ сближало ихъ въ сношеніяхъ общественной жизни и уничтожало разстояніе авторское. Къ чести Подшивалова, его талантъ, безъ досады и за-

¹ Въстникъ Европы 1814, № 13, стр. 33.

ЯЗЫКЪ ВЪ ЖУРНАЛЪ ПОДШИВАЛОВА.

73

ВИСТИ, ОТДАВАЛЪ ВСЕГДА СПРАВЕДЛИВОСТЬ ТАЛАНТУ ГОРАЗДО ПРЕВОС-
ХОДНИЙБИШЕМУ: НРАВСТВЕННАЯ ЧЕРТА РѣДКАЯ, ОСОБЛИВО МЕЖДУ АУТО-
РАМИ!» ПРИ ТАКОМЪ ОТНОШЕНИИ ОДНОГО ПИСАТЕЛЯ КЪ ДРУГОМУ, ОСО-
БЕННО ЛЮБОПЫТНО СРАВНИТЬ МЕЖДУ СОБОЮ ИХЪ ОДНОВРЕМЕННЫЯ ИЗ-
ДАНІЯ. НЕ ГОВОРЯ УЖЕ О БЕЗЖИЗНЕННОСТИ СОДЕРЖАНІЯ ПОДШИВАЛОВ-
СКАГО ЧТЕНІЯ, ОБЪ ОТСУТСТВІИ ВЪ НЕМЪ ВСЯКАГО СОВРЕМЕННАГО ИН-
ТЕРЕСА, ВСЯКОЙ ОРИГИНАЛЬНОСТИ, И ПРЕОБЛАДАНІИ ОТВЛЕННО-НРАВО-
УЧИТЕЛЬНАГО ХАРАКТЕРА, ПРИ ОБІЛІИ БЫВШИХЪ ТОГДА ВЪ МОДѣ ВОС-
ТОЧНЫХЪ ПОВѣСТЕЙ, ЗАМѣТИМЪ, ЧТО ЯЗЫКЪ ВЪ СТАТЬЯХЪ ЧТЕНІЯ
ПРЕДСТАВЛЯЕТЪ ТУ ЁКЕ НЕРОВНОСТЬ И ПЕСТРОТУ, КОТОРАЯ ГОСПОД-
СТВУЕТЪ ПОЧТИ ВО ВСѣХЪ ИЗДАНІЯХЪ ТОГО ВРЕМЕНИ. ПОУЧИТЕЛЬНО
СЛИЧИТЬ САМЫЯ ОБЪЯВЛЕНІЯ ОБЪ ИЗДАНІИ Московскаго Журнала и
ЧТЕНІЯ ДЛЯ ВКУСА, НАПЕЧАТАННЫЯ ОДНО ЗА ДРУГИМЪ ВЪ Московскихъ
ВѣДОМОСТЯХЪ¹. ОБЪЯВЛЕНІЕ КАРАМЗИНА ИЗВѣСТНО²; О ЧТЕНІИ
БЫЛО ВОВѣЩЕНО ВЪ СЛѣДУЮЩИХЪ ВЫРАЖЕНІЯХЪ: «ДАБЫ ДОСТАТЬ
ПУБЛИКѣ ПЕРІОДИЧЕСКОЕ ПОЛЕЗНОЕ ЧТЕНІЕ, МОГУЩЕЕ ЗАНИМАТЬ УДО-
ВОЛЬСТВЕННЫМЪ ОБРАЗОМЪ ДУХЪ И СЕРДЦЕ ЧИТАЮЩАГО, И ЧРЕЗЪ ТО
САМОЕ ПОДАВАТЬ ЕМУ ДОБР ОЕ ВРЕМЯПРОВОЖДЕНИЕ, ИЗДАВАЕМО БУДЕТЪ
СЪ НАЧАЛА БУДУЩАГО ГОДА, ПРИ КАЖДОМЪ НОМЕРѣ ВѣДОМОСТЕЙ ПО
ОДНОМУ ЛИСТУ, СОЧИНЕНИЕ ПОДЪ ТИТУЛОМЪ ЧТЕНІЕ ДЛЯ ВКУСА, РАЗУМА
Й ЧУСТВОВАНІЙ, КОТОРОЕ ЗАКЛЮЧАТЬ ВЪ СЕБѣ БУДЕТЪ СТАТЬИ РАЗЛИЧ-
НАГО СОДЕРЖАНІЯ ВЪ СТИХАХЪ И ПРОЗЕ, НЕ МЕНЬЕ ПОЛЕЗНЫЯ, ЛЮБО-
ПЫТНЫЯ, КАКЪ ПРИЯТНЫЯ И ЗАБАВНЫЯ. ИЗДАТЕЛИ СТАРАТЬЯСЯ БУДУТЪ,
СООБРАЗУЯСЬ НАЗВАНІЮ СЕГО ИЗДАНІЯ, ДОВОЛЬСТВОВАТЬ ОНЫМЪ ВКУСЬ
ЧИТАТЕЛЕЙ СВОИХЪ, ЗАНИМАТЬ РАЗУМЪ ИХЪ И ВОЗБУЖДАТЬ БЛАГОРУД-
НЫЯ И ПРИЯТНЫЯ ЧУСТВОВАНІЯ, НАБЛЮДАЯ ДЛЯ СЕГО ВЕЛИЧАЙШУЮ РАЗ-
БОРЧИВОСТЬ, ДАБЫ НЕ ТОКМО ПОМѣЩАЕМЫ БЫЛИ ПРИЛИЧНЫЯ МАТЕРІИ,
НО И ПРЕДЛАГАЕМЫ БЫЛИ ОНѣ ЧИСТЫМЪ И ПРИЯТНЫМЪ СЛОГОМЪ: КРАТКО
СКАЗАТЬ, НИЧЕГО НЕ ОПУСТЯТЪ, ЧТЫБЫ ЛИСТЫ С и ПРИНОСИЛИ УДОВОЛЬ-
С

¹ Объявленіе объ изданіи Чтенія см. въ Моск. Вѣд. 1790 г. № 88 (2-го ноября). Объявленіе о Московскомъ Журналь приложено особо при № 89 (6-го ноября).

² Оно перепечатано въ книгѣ М. П. Погодина: Карамзинъ и проч., ч. І, стр. 170.

74

КАРАМЗИНЪ ВЪ ИСТОРПИ ЛИТЕРАТУРНАГО ЯЗЫКА.

ствіе и пользу читателямъ всякаго рода и званія, дабы каждый
изъ нихъ могъ находить въ изданіи семъ что нибудь такое, что
бы удовлетворять могло вкусу и склонностямъ его»¹. Какой спо-
собъ изложенія, между прочимъ, издатели относили къ чистому
и **пріятному** слогу, можно видѣть изъ статьи «День», которою
открывается 1-й листъ **Чтенія** и которая начинается такъ: «Про-
будитесь смертные! воспряните изъ безмолнвнаго усыщленія, васъ
одержащаго, да узрите блистающій въ свѣтлой ясности прекрас-
ный день. Пробуждаются они; и се я зрю чувствительныя сердца,
исполняющіяся радости при воззрѣніи на чудеса природы и про-
ливающія тихую мольбу къ Существу существъ: — Творецъ
нашъ! свѣтъ, утѣшеніе и надежда наша! колико ты изливаешь
благостей, да не скорбитъ духъ нашъ, совершенствуясь въ сей
мрачной юдоли». Сравнимъ съ этимъ 1-ую страницу прозы **Мо-
сковскаго Журнала**: это — знаменитое письмо «Русскаго Путе-
шественника» изъ Твери, начало цѣлаго ряда писемъ и статей,
писанныхъ тѣмъ же языкомъ. Но вотъ и въ **Чтеніях** «Отры-
вокъ чувствительнаго путешествія» (ч. І, стр. 26). Посмотримъ,
какъ онъ начинается: «Писателю не можетъ то служить попре-
комъ, когда онъ то тѣ, то другія большія и малыя вещи вы-
водить на зрѣлище публики. Когда кажется ему вещь довольно
важною и онъ думаетъ, что сему или тому читателю можетъ
его сочиненіе служить полезнымъ и хотя пріятнымъ препро-
вожденіемъ времени, то, что тогда должно его удерживать за-
жечъ свѣчу и выесть дѣла свои изъ мрака?» Здѣсь, конечно, не
все дурно; встрѣчаются, далѣе, и цѣлыя страницы, довольно чи-
стою прозою написанныя, ни нигдѣ нѣтъ языка, выдержаниаго
въ цѣлой статьѣ; вездѣ хорошее является только какъ случай-
ность или исключеніе. У одного Карамзина, въ это время, мы ви-

¹ Въ № 103 Моск. Впд. 25-го декабря перепечатано это объявленіе съ нѣкоторыми измѣненіями: тутъ два-три выраженія исправлены, напр. вмѣсто: могущее занимать удовольственными образомъ сказано — которое могло бы съ удовольствіемъ занимать, вмѣсто: доброе времяпровожденіе — пріятное препро- вожденіе времени.

НАЧАТКИ СТИЛИСТИЧЕСКОЙ КРИТИКИ.

75

димъ рѣчь вездѣ ровную, свидѣтельствующую о ясномъ понима-
ніи условій чистоты и изящества языка, о разумной строгости въ
выборѣ словъ и ихъ расположеніи. Требованія Карамзина въ
этомъ дѣлѣ выразились, между прочимъ, въ критическихъ ста-
тьяхъ Московскаго Журнала, которые сами по себѣ составили
явленіе до тѣхъ поръ небывалое въ русской литературѣ. Вошед-
щая въ нихъ стилистическая критика, которая теперь въ совер-
шенномъ пренебреженіи, тогда имѣла особенную важность. Въ Си-
стематическомъ обозрѣніи литературы въ Россіи, Шторха и
Аделунга (Спб. 1810, стр. XV), замѣчено: «Изъ Россіянъ Ка-
рамзинъ, въ изданномъ имъ въ 1791 году Московскомъ Журналѣ,
подалъ первый примѣръ критики литературы. Съ того времени
нашелъ онъ себѣ многихъ преемниковъ». Замѣтимъ однакожь, что
начатки литературной критики встрѣчаются уже въ С.-Петербургскомъ Вѣстникѣ (1778—1781), но они еще не выдержи-
ваютъ сравненія съ разборами Карамзина, которые притомъ въ
первый разъ обращаютъ особенное вниманіе на языкъ. Изъ нихъ
видно, какъ Карамзинъ уважалъ духъ языка, какъ онъ, преслѣ-
дуя славянизмы, вмѣстѣ съ тѣмъ вооружался и противъ галли-
цизмовъ, въ которыхъ послѣ слишкомъ упрекали его; онъ доро-
жилъ и замѣною иностранныхъ терминовъ русскими всякій разъ,
когда она была возможна съ соблюденіемъ точности идей и безъ
натяжекъ. Въ особенности требовалъ онъ чистоты, ясности, глад-
кости, простоты, пріятности выраженія, и потому нападалъ между
прочимъ на дикія для разговорнаго языка частицы: какъ бы, ко-
лико, дабы. Тутъ же встрѣчаются у него насмѣшливыя выходы
противъ писателей, позволявшихъ себѣ неумѣстныя занимствованія
пзъ церковно-славянскаго. Такъ, онъ говоритъ въ разборѣ пере-
вода Клариссы Ричардсона: «Г. Переводчикъ хотѣлъ здѣсь по-
слѣдовать модѣ, введенной въ Российій слогъ голѣмыми претол-
ковниками NN, иже отрѣваютъ все, еже есть Русское, и блеща-
ются блаженнѣ сіяніемъ славяномудрія¹. Кого разумѣлъ Ка-


¹ Московскій Журнал 1791, ч. IV, стр. 112. — Замѣчанія Карамзина о языке, встрѣчающіяся въ этомъ журналѣ, см. ниже въ Прилож. П.

76

рамзинъ подъ гольмыми (то-есть, великими) претолковниками?
Записки Дмитриева облегчают намъ рѣшеніе этого вопроса. Го-
воря о писателяхъ, которые послѣ Елагина и Фонъ-Визина на-
чали еще болѣе ихъ употреблять славянскіе реченія и обороты,
Дмитриевъ называетъ усерднѣйшими славянофилами, между про-
чими, извѣстнаго переводчика И. С. Захарова, Якимова, Пахо-
мова и Сидоровскаго ¹. Якимовъ перевелъ Иліаду, коллежскій
же ассесоръ Матвѣй Пахомовъ, служившій при Смольномъ мо-
настырѣ, и священникъ Иванъ Сидоровскій, свояки, трудились
совокупно и переводили общими сплами «Павсанія, или Павсаніево
описаніе Е.лады»; послѣднимъ переведены сверхъ того «Разго-
воры Лукіана Самосатскаго» и «Творенія велемудраго Платона».
Въ ихъ трудахъ, по словамъ Дмитриева, можно найти: тако мнь
г.аголющу, воставшу солнцю и т. п. На этихъ же переводчи-
ковъ 1780-хъ годовъ намекалъ можетъ-быть другъ Карам-
зина Петровъ, когда совѣтовалъ ему: «...лучше пиши все свое
сочиненіе на русско-славянскомъ языкѣ, долгосложно-протяжно-
парящими словами» ². Итакъ мы знаемъ, кого разумѣлъ Карам-
зинъ подъ именемъ гольмыхъ претолковниковъ. Изъ нихъ Заха-
ровъ и Сидоровскій были членами Россійской Академіи, первый
съ 1786 года, второй еще съ 1783. Понятно, кто былъ задѣтъ
выходкою Московскаго Курнала. Здѣсь начало гнѣва, впослѣд-
ствіи породившаго Разсужденіе о старомъ и новомъ слогь.

Новый духъ, новое пониманіе журпальняго дѣла, проникавшіе
Московскій Журналъ, не могли не отразиться и на самомъ языкѣ
его. Впрочемъ, здѣсь замѣтна еще большая разница между язы-
комъ Карамзина и немногихъ сотрудниковъ его, даже и Подши-
валова, хотя последній во взглядѣ на этотъ предметъ совершенно
примкнулъ къ талантливому издателю. Разница между ними, какъ
стилистами, по крайней мѣрѣ за то время, наглядно выдается въ
двухъ критическихъ статьяхъ Подшивалова о Палефатѣ Туман-

¹ Взглядъ на мою жизнь, стр. 85; ср. тамъ же, стр. 45.

² Русскій Архивъ 1863 г., стр. 480.

ЯЗЫКЪ СОВРЕМЕННИКОВЪ КАРАМЗИНА.

77

скаго. На варварскій языкъ этого перевода (съ греческаго) Под-
шиваловъ взглянулъ снисходительнѣе, нежели какъ могъ смотрѣть
самъ Карамзинъ, судя по другимъ разборамъ его. «Сей переводъ
въ сравненіи со многими другими», говоритъ рецензентъ. «конечно,
хорошъ; однакожь онъ и не совсемъ чистъ. Сверхъ многихъ
славянскихъ словъ, не кстати употребленныхъ. напримѣръ дон-
деже, весь (село), якобы, онъ могъ видѣть, и проч.; сверхъ не-
приличной смѣси Славянскаго съ Русскимъ, напр. стр. 5: уста и
глотка возстѣли на объѣжженныхъ лошадей, и стр. 9: не могъ рѣ-
шиться на убіеніе отрочати; наконецъ сверхъ грамматическихъ
мѣлочей, напр. Греческого, никакого, бѣлого, укушенна будучи,
все соединенно—къ басѣ, въ роскошь,—замѣтили мы еще боль-
шія странности»¹.

Понятно, что и самъ Карамзинъ, въ Московскомъ Журналь,
еще далекъ отъ тѣхъ успѣховъ языка и слога, которыхъ онъ до-
стигъ въ своихъ послѣдующихъ трудахъ. Какъ вообще въ обла-
сти литературы, такъ и въ дѣятельности каждого замѣчательнаго
писателя, языкъ постепенно совершенствуется, и условія такого
развитія у отдѣльнаго автора заключаются, съ одной стороны, въ
собственномъ его духѣ, безпрестанно идущемъ впередъ, съ дру-
гой—въ совокупномъ движеніи всего общества, которое, подчи-
няясь вліянію передовыхъ мыслителей, въ свою очередь взаимно
дѣствуетъ на нихъ. Въ этомъ отношеніи чрезвычайно получи-
тельно было бы прослѣдить всѣ труды Карамзина, начиная отъ
самыхъ раннихъ его переводовъ и сочиненій; но къ предмету на-
стоящаго изслѣдованія все предшествовавшее Московскому Жур-
налу не относится, такъ какъ насъ занимаетъ вопросъ не столько
о ходѣ развитія литературной рѣчи Карамзина, сколько о свой-
ствѣ ея и вліяніи на общій письменный языкъ русскій. Вліяніе же
Карамзина, естественно, могло начаться только со времени из-

¹ Моск. Журн., ч. V, январь и мартъ, стр. 137 и 379. Въ февральской книжкѣ, стр. 277, помѣщено возраженіе Туманскаго подъ заглавіемъ: *О сужденіи книге*, съ любопытными примѣчаніями Карамзина.

78

КАРАМЗИНТЪ ВЪ МИСТОРИИ ЛИТЕРАТУРАГО ЯЗЫКА.

данія Московскаго Журнала, доставившаго ему значительный кругъ читателей и громкую извѣстность.

Само собою разумѣется, что дѣйствіе этого журнала было двоякое: однихъ онъ привлекъ къ Карамзину; другихъ, хотя да- леко не столь многихъ, оттолкнулъ отъ него. Тогда-то стали яв- ственно обозначаться двѣ школы писателей, и разногласіе ихъ должно было вскорѣ обратиться въ борьбу. Уже въ 1792 году, стѣдовательно когда Московскій Журнал еще продолжалъ вы- ходить, явились два изданія, враждебно къ нему относившіяся, именно Зритель Крылова и Россійскій Магазин Туманскаго. Первый, подражаніе аддисонову «Спектетеру», имѣлъ шуточно- сатирическое направленіе; естественно поэтому, что въ большей части статей такого содержанія языкъ простъ, хотя часто со- всѣмъ не изященъ и вообще крайне небреженъ. Какъ замѣтилъ уже Пекарскій, журналы Крылова и Клушина «отличались особенною неряшливостію и промахами противъ грамматики»¹ Разномысліе Зрителя съ Карамзпнымъ во взглядѣ на языкъ об- наруживается не въ одномъ способѣ выражаться. Вотъ, напри- мѣръ, сужденіе этого журнала о Ломоносовѣ: «Сей безсмертный отецъ нашего стихотворства доказалъ, что понятіе его изобрѣло такія красоты, которыхъ никто еще не имѣлъ; онъ первый дока- залъ свѣту, что можно Россіянину только превзойти въ картинахъ стихотворческихъ и самого Виргилія, гдѣ онъ не встрѣчался съ нимъ вездѣ его превосходилъ: описаніе бури у Ломоносова не- сравненно живѣе... Языкъ Россійскій отъ его пера явился силь- нѣйшимъ всѣхъ Европейскихъ: Ломоносовъ имъ изображалъ все, до чего только можетъ достигнуть пламенное воображеніе витіпъ ² и т. д. Карамзинъ, хотя также признавалъ превосходство Ломо- носова въ лирической поэзіи, однакожъ вмѣстѣ съ тѣмъ находилъ, что онъ и Сумароковъ «еще не образовали Россійскаго слога» и

¹ Письма Н. М. Карамзина къ И. И. Дмитриеву, стр. 025.

² Зритель, ч. І, «О враждебномъ свойствѣ Россіянъ» (Плавильщикова), стр. 172.

ЖУРНАЛЫ КРЫЛОВА.

79

замѣчалъ: Проза. Юмоносова не можетъ служить для насъ образцемъ; длинные периоды его утомительны, расположеніе словъ не всегда сообразно съ теченіемъ мыслей, не всегда пріятно для слуха»¹ Извѣстно, что товарищемъ Крылова по издашію Зрителя былъ Клушинъ; къ числу сотрудниковъ ихъ принадлежали Дмитревскій, Плавильщиковъ, Эминъ и Туманскій ². Въ журналѣ ихъ Карамзинъ задѣтъ, между прочимъ, за свои критическіе разборы. Въ такомъ смыслѣ написана цѣлая статья Критикъ, въ которой представленъ сердитый человѣкъ съ книгою въ рукахъ. Онъ готовится писать рецензію на эту книгу и говорить: «Переводъ сей гадокъ; не имѣтьъ въ себѣ ни прав плѣ языка, ни правилѣ грамматики; достоинства чувствованій автора изкажены; и сверхъ того есть слова, которыхъ я не понимаю». Далѣе приведено въ такомъ же тонѣ нѣсколько отдѣльныхъ примѣчаній критика; между прочимъ, осмѣяна прихотливость легко-оскорбляющагося слуха («вы не можете представить, какъ это деретъ уши»), и въ заключеніе сказано: «Можно быть увѣрену, что съ его неусышнымъ попеченіемъ о Русскомъ языкѣ, и въ самыхъ типографіяхъ опечатокъ будетъ гораздо менѣе. Правда, онъ не касается до разсматриванія Авторскихъ мыслей, плана сочиненія, характера дѣйствующихъ лицъ, ума и способностей — да и хорошо, что не за свое не берется — какъ заниматься такою мелочью?»³ При совершенномъ невниманіи издателей Зрителя къ требованіямъ грамматики, понятно, какъ долженъ былъ имъ не нравиться пуризмѣ Карамзина съ особеннымъ характеромъ его прозы. Что его слогъ не ускользнулъ отъ ихъ вниманія, видно изъ выходки противъ «рѣдкихъ и избранныхъ изображеній» Московскаго Журнала, на

¹ Сочиненія Карамзина, изд. Смирд., т. І, «Похвальное слово Екатеринѣ II», стр. 363, и «Пантеонъ Российскихъ авторовъ», стр. 591.

² Письма къ Дм., стр. 17, 28, 33.

³ Зритель, ч. І, стр. 161. Эти и подобныя выходки Зрителя были хорошо известны Карамзину, который упоминаетъ о враждѣ его издателей въ своихъ Письмахъ къ Дмитриеву. Въ маѣ мѣсяцѣ (1792 г.) оба друга подписались на этотъ журналъ (Зр. ч. II, стр. 86).

80

КАРАМЗИНЪ ВЪ ИСТОРИИ ЛИТЕРАТУРАГО ЯЗЫКА.

которыя они въ своихъ рецептахъ указывали какъ на средство
отъ безсонницы¹.

Другой журналъ, обнаружившій непріязненное отношеніе къ
Карамзину, былъ *Россійскій Магазинъ*, хотя онъ и имѣлъ преи-
мущественно характеръ историческаго сборника. Издатель его,
Өедоръ Туманскій, котораго языкъ отличался особеннымъ безоб-
разіемъ, былъ конечно плохимъ цѣнителемъ искуства писать;
притомъ *Московскій Журналъ* не совсемъ благосклонно принялъ
его *Палефата*, и наконецъ, Карамзинъ не печаталъ «піэсъ», ко-
торыми Туманскій «задавилъ» его, по выраженію самого Карам-
зина въ Письмахъ къ Дмитріеву (стр. 17 и 19). Вотъ почему
*Россійскій Магазинъ*, при появліні Оссіана въ переводѣ Ко-
строва, воспользовался случаемъ «зацѣпить» (опять выраженіе изъ
писемъ къ Дмитріеву) Карамзина, который также переводилъ
Оссіана въ *Московскомъ Журналѣ*. «Къ щастію», говоритъ Ту-
манскій, «Г. Кострова, въ переводѣ нѣкоторыхъ Оссіановыхъ
сочиненій предшественникъ» (въ выноскѣ сказано: *Г. К. писа-
тель Московскаго Журнала*) «нѣкоторою частію читателей одо-
бляемый, самъ и съ братіею своею Судія многихъ чуждыхъ тру-
довъ и часто подписывающій опредѣленія безъ позволенія пере-
носа, или силящійся сужденіе другихъ поддержать своими примѣ-
чаніями, предоставилъ случай сличить сей переводъ, сдѣлать обо-
имъ сравненіе и поставя цѣну тому и другому заключить и о про-
чемъ. Сравненіе съ таковымъ переводчикомъ у мѣста, и чья по-
бѣда, того знаменитѣе торжество»². Затѣмъ напечатаны рядомъ
тѣ же мѣста Оссіана изъ обоихъ переводовъ, сравненіе, прямо
подходящее къ предмету настоящей статьи. Предоставляя любо-
пытнымъ обратиться къ самому *Магазину*, считаю здѣсь доста-
точнымъ сослаться на тотъ краснорѣчивый фактъ, что Туманскій
отдаетъ рѣшительное предпочтеніе переводу Кострова.

¹ Зритель, ч. II. «Прогулки», стр. 158, и Письма Карамзина къ Дмитріеву
стр. 019.

² *Россійскій Магазин*, ч. 1, стр. 198–205.

ВЛІЯННІЕ КАРАМЗИНА.

81

Нападенія на Карамзина продолжались и по прекращеніи его
журнала; въ 1793 году главнымъ поприщемъ ихъ служило новое
ежемѣсячное изданіе Крылова и Клушкина С.-Петербургскій Мер-
курій¹, въ языкѣ котораго, впрочемъ, ничего новаго замѣтить
нельзя.

Нѣкоторыя изъ обвиненій, которымъ Карамзинъ подвергался,
показываютъ, что онъ возстановилъ противъ себя журналы не
только своею критикой, своеобразіемъ своихъ взглядовъ, но от-
части и новостью своего языка, въ которомъ, какъ и вообще въ
его дѣятельности, видѣли отступленіе отъ правилъ и отъ приня-
тыхъ образцовъ. Посмотримъ теперь, какое дѣйствіе онъ произ-
водилъ на примкнувшихъ къ нему писателей. Поразительнымъ въ
этомъ отношеній явленіемъ служить журналъ *Пріятное и полез-
ное препровожденіе времени*, которое Подшиваловъ началъ изда-
вать въ Москвѣ въ 1794 году, то-есть, черезъ годъ послѣ уда-
ленія Карамзина съ журнальнаго поприща. Въ статейкѣ Подши-
валова *Къ сердцу*, которою открывается новое изданіе, мы нахо-
димъ доведенное до крайности восхваленіе чувствительности и
между прочимъ такое восклицаніе: «*Простосердечіе, чистосерде-
чіе!* надъ вам смѣются въ нынѣшнія времена: но ты, любезный
К** (Карамзинъ), иныхъ со мною о томъ мыслей. Сколько разъ
желалъ ты ихъ возвращенія на землю, и чтобъ единодушная лю-
бовь одушевляла всѣхъ смертныхъ!» Не только въ содержаніи,
но и во всемъ складѣ рѣчи подобныхъ статеекъ, повторяющихся
въ началѣ каждаго изданія, какъ и вообще въ цѣломъ составѣ
этого журнала, отразилось сильное вліяніе Карамзина. Самъ Под-
шиваловъ въ *Чтеніи для вкуса* писалъ совсѣмъ не такъ. Новою
рѣчью заговорили и сотрудники его. Такъ въ письмѣ, при кото-
ромъ кто-то предлагаетъ издателямъ стихи для помѣщенія въ жур-
налѣ, сказано: «Естьли они вамъ понравятся, естьли угодно вамъ
будетъ оные напечатать въ вашемъ пріятномъ и полезномъ пре-
провожденіи времени, и естьли чувствительной, нѣжной, любез-

¹ См. Приложеніе III.
Ф. Р. Мат. для словаря и грам.

82

ной и привлекательной нашъ Стернъ, читая ихъ, произнесетъ:
изрядные; то я постараюсь и впредь доставлять» и проч., а въ
выноскѣ объяснено: «Я подъ симъ разумѣю почтеннаго нашего
Издателя Московскаго Журнала и Сочинителя Аглаи. Весьма
прискорбно нѣжной душѣ взирать на благодѣтельную Натуру,
начинающую раздавать намъ дары свои, и не имѣть второй книж-
ки Аглаи, которая чувствительнымъ слогомъ поблагодарила бы
за оные»¹. Не отzываетесь ли здѣсь каждая строчка подража-
ніемъ слогу и языку Карамзина?

Такимъ образомъ Подшиваловъ является ближайшимъ послѣ-
дователемъ и подражателемъ Карамзина, хотя ему и не удалось
вполнѣ усвоить себѣ чистоту, правильность и легкость рѣчи по-
слѣдняго. Но мы имѣемъ возможность еще точнѣе узнать поня-
тія Подшивалова о слогѣ, окончательно развившіяся, очевидно,
уже въ школѣ карамзинскаго языка. Изъ автобіографической за-
писки его извѣстно, что имъ продиктованъ «Сочращенный курсъ
Россійскаго слога»², изданный въ 1796 году (въ Москвѣ) уче-
никомъ его Скворцовымъ. Разсмотримъ же, какъ понималъ иску-
ство писать подражатель Карамзина въ такое время, когда тотъ
уже проложилъ новый путь въ этомъ дѣлѣ. Правда, что Подшива-
ловъ, указывая на книги, «къ основательному познанію Россійскаго
языка много способствующія», не называетъ сочиненій Карам-
зина; но послѣ того, какъ онъ на словахъ и на дѣлѣ уже выска-
залъ свое уваженіе къ этому писателю, такое молчаніе можно
объяснить только тѣмѣ, что недавній примѣръ Карамзина, какъ
видно изъ намека въ другомъ мѣстѣ книжки (на который ниже
будетъ указано), и безъ того уже вызвалъ много ненскусныхъ ему
подражателей, употреблявшихъ во зло нѣкоторыя особенности

¹ Пріятн. и Полезн. препр. времени 1794, ч. II, стр. 230.

² «Намѣревался я также», говоритъ Подшиваловъ, «выдать Начальныя
основанія Россійскаго слоіа въ трехъ томахъ... Матеріалы готовы; лѣны и
недостатокъ времени помѣшали трудъ сей окончить. Между тѣмъ, чтобъ по-
шупать пульсъ у публики, какъ она его приметъ, я заставилъ ученика своего
Скворцова издать по временамъ мною диктованный ему Курсъ Россійскаго
слога» (Москвитянинъ, 1842 г., № 1, стр. 179).

СТИЛИСТИКА ПОДШИВАЛОВА.

83

его слога. Причиной, почему здѣсь не названъ Карамзинъ, могло быть еще и то, что онъ, вслѣдствіе связей съ Новиковымъ, подвергся подозрѣніямъ со стороны властей, и еще въ концѣ 1795 г. ходили о немъ разные слухи, разсъявные злобой и глупостью, напримѣръ будто онъ сосланъ¹. Выдавать за образецъ такого человѣка въ учебникѣ могло казаться не совсемъ благовиднымъ и безопаснымъ. Это тѣмъ правдоподобнѣе, что Дмитріевъ уже поименованъ между извѣстнѣйшими писателями ², и что въ главѣ: *Н что о поэзіи выписаны, въ числѣ другихъ стиховъ, и отрывки изъ стихотвореній Карамзина, но безъ имени его и только со ссылками на Московскій Журналъ, откуда они взяты. Не касаясь недостатковъ принятой въ основаніе курса системы и несоразмѣрности разныхъ частей ея, ограничусь выборомъ нѣкоторыхъ существенныхъ понятій изъ разныхъ мѣстъ этой книги.*

Слогъ раздѣляется въ ней попрежнему на высокій, посредственный и простой; но въ основу такого дѣленія положены уже не ломоносовскіе, а другие признаки: «Простой (слогъ) вообще не имѣетъ почти никакихъ украшеній, хотя и наблюдаетъ во всемъ нѣкоторую пристойность; посредственный напротивъ того имѣетъ свои украшенія, а высокой слова отборныя, мысли важныя и острыя, страсти великія и благородныя, фигуры для возбужденія оныхъ пристойныя». Въ этомъ дѣленіи смѣшаны внѣшніе признаки съ внутренними, и пичего опредѣлительнаго не сказано; но за то оно и поставлено какъ бы на второмъ планѣ. Въ основаніе же ученія о слогѣ положено вѣрное начало: «Всякой почти различно мыслитъ, слѣдовательно всякой имѣетъ и свой стиль»; къ чему прибавлено замѣчаніе, явно согласное съ ученіемъ Карамзина: «но мы того только называемъ хорошимъ стилистомъ, кто пишетъ правильно и пріятно». По отношению къ своимъ внутрен-

¹ Письма къ Дм., стр. 62.

² Образцами признаны, для прозы: сочиненія Ломоносова, Феофана, Гедеона, Платона и св. Дмитрия, особливо Четьи Минеи; для стиховъ: сочиненія Ломоносова же, Хераскова, Майкова, Сумарокова, Державина, Княжнина, Дмитриева, Богдановича и проч

6*

84

КАРАМЗИНЪ ВЪ ПСТОРПИ ЛИТЕРАТУРНАГО ЯЗЫКА.

нимъ качествамъ, слогъ раздѣленъ вообще на худой и хорошій.
Худое выраженіе мыслей приписано незнанію языка и не довольно
очищенному вкусу (опять та же карамзинская идея). Затѣмъ
объяснено, что худо пишешь тотъ, кто пишешь: 1) темно; 2) не-
дантически: «когда кто слишкомъ привязанъ къ школярщинѣ, къ
древностямъ и чужестраншымъ вещамъ, не всякому извѣстнымъ»;
3) принужденно: «когда подражаетъ кто великимъ писателямъ,
но не пскусною рукою, или выказываетъ свою ученость, которой
очень мало»; 4) высокопарно или надуто: «когда кто, говоря о
маловажныхъ вещахъ, употребляетъ пышныя выраженія, или
ложными прикрасами убираетъ матерію важную»; 5) слишкомъ
низко: «когда кто употребляетъ простонародныя слова, охотникъ
до пословицъ и побасенокъ и кажется, хочетъ увеселить только
шутливаго ротозея; 6) слишкомъ растянуто, и 7) слишкомъ ко-
ротко¹. О нѣкоторыхъ изъ этихъ свойствъ разсѣяны въ другихъ
мѣстахъ книги еще подробнѣйшія замѣчанія. Такъ объ устарѣв-
шихъ словахъ сказано, что ихъ «не долженъ употреблять хоро-
шій писатель, хотя бы и разумѣлъ ихъ, выключая нѣкоторыхъ
славенскихъ, въ высокомъ слогѣ употребительныхъ»². Высоко-
парныя реченія, упомянуто далѣе, «часто затмѣваютъ стиль и
болѣе изобличаютъ педанта или школышка, безпрестанно пропо-
вѣдующаго о миріадахъ, лабиритахъ, сферахъ, серафимахъ и пр.
Въ семъ случаѣ не надобно подражать и великимъ людямъ, иногда
въ томъ погрѣшающимъ, дабы не уподобиться придворнымъ
Александра Великаго, которые для того держали голову на одну
сторону, что государь ихъ былъ кривошея³. Здѣсь довольно
ясно высказано предостереженіе тѣмъ молодымъ писателямъ,
которые, встрѣчая у Карамзина иностранныя слова, стали слиш-

¹ Сокращенный курсъ Росс. слога, стр. 87—97.

² Тамъ же, стр. 43.

³ Тамъ же, стр. 52. Словá миріады и сфера встрѣчаются въ слѣдующей
фразѣ Карамзина: «Кто чрезъ миріады блестящихъ сфер, кружащихся въ го-
лубомъ небесномъ пространствѣ» и т. д. (Аглая І, Ньчто о наукахъ и пр.,
стр. 69). Извѣстно другое его выраженіе: «святое, никакими сферами неогра-
ниченное желаніе всеобщаго блага». (Тамъ же, Что нужно автору? стр. 29).

СТИЛИСТИКА ПОДШИВАЛОВА.

85

комъ неумѣренно употреблять ихъ. Въ подкрѣпленіе совѣта из-
бѣгать простонародныхъ словъ приведены примѣры: моркотно,
обзорно, трелюдить, разчетверивать, чичаговать. (Сюда же
отнесены и слова провинціяльныя, которые въ другихъ мѣстахъ
Россіи понятны)¹. Припомнимъ, что и Карамзинъ, по крайней
мѣрѣ въ началѣ своего поприща, смотрѣлъ такимъ же образомъ
на простонародныя слова, когда они сообщаютъ низкую идею.
Такъ онъ (въ 1793 г.) совѣтовалъ Дмитріеву исключить изъ
одного стихотворенія «отвратительное» слово парень, и находилъ,
что при этомъ словѣ «являетись мыслямъ дебельй мужикъ, кото-
рый чешется неблагопристойнымъ образомъ и утираетъ рукавомъ
мокрые усы свои, говоря: ай парень! что за квасц! Надобно при-
знаться, что тутъ нѣтъ ничего интереснаго для души нашей!»².

Изъ свойствъ дурного слога выведены принадлежности
хорошаго, который долженъ быть: 1) ясенъ; 2) негрубъ; 3) безъ
всякаго принужденія; 4) натураленъ; 5) благороденъ; 6) обиленъ
и 7) хорошо связанъ. Ясность признана первымъ свойствомъ
«стиля», требующимъ употребленія такихъ словъ, которые были
бы «понятны и несомнительны». Условіемъ для того, чтобы писать
негрубо, постановлено «обхожденіе съ просвѣщенными людьми» и
тутъ же оговорено: «мы не разумѣемъ однакожъ тѣхъ полувран-
цузовъ, которые портятъ и наконецъ забываютъ свой языкъ»³.
Наконецъ, существеннымъ признакомъ хорошаго языка заявлена
«совершенная одинаковость или единообразіе въ словахъ и теченіи
оныхъ, безъ всякихъ скачковъ и неравностей»⁴, то-есть именно
то свойство, которымъ проза Карамзина отличается отъ всего,
чтобndo тѣхъ поръ писалось.

Ученіе о періодахъ и предложеніяхъ представляетъ сбывчи-
вость, происходящую отъ неточнаго разграниченія самыхъ по-
нятій, выражаемыхъ этими словами. Между прочимъ, однакожъ,

¹ Тамъ же, стр. 43 и 44.

² Письма къ Дмитріеву, стр. 39.

³ Сокраш. курсъ, стр. 92.

⁴ Тамъ же, стр. 44.

86

очень опредѣлительно сказано, что промежутки отъ одной точки до другой «въ старину бывали очень велики, такъ что періода однимъ духомъ весьма часто выбоваривать было не можно; но нынѣ употребляются по большей части пункты коротенкіе, по причинѣ труднаго пониманія длинныхъ. Словъ 8, 10 и 15 въ періодѣ, такъ п довольно»¹. Прежде, при долгихъ періодахъ, «союзы были необходимы; но нынѣ опущеніе ихъ, то-есть союзовъ соединительныхъ, особливую составляетъ пріятность; а особливо стиль Французской, отъ вспехъ нынѣ принимаемой, не мало заимствуетъ отъ сего красы своей»². Здѣсь подчеркнутыя мною слова заслуживаютъ особеннаго вниманія: они показываютъ, какъ современники Карамзина смотрѣли на способъ изложения, начинавшій распространяться въ русской литературѣ вслѣдствіе успѣха его сочиненій. И не удивительно, что такъ разумѣли карамзинскій слогъ, понявъ несообразность латино-германскаго строя рѣчи, который введенъ былъ Ломоносовымъ п такъ долго послѣ него держался.

Сообразно съ предыдущимъ, въ главѣ о переводахъ замѣчено, что требованіе вѣрности «не препятствуетъ иногда, для большей ясности и вразумительности, раздроблять большіе періоды, которые на Россійскомъ языкѣ могутъ быть и скучны п темны. Да и сверхъ того есть такие случаи, въ которыхъ по необходимости можно нарушить дальнѣйшую точность въ переводѣ, и во 1-хъ несходство языковъ въ выраженіи можетъ побудить насъ къ такому поступку, а потому требуемая въ переводѣ ясность и удержаніе важности подлинника весьма часто помянутой точности бываютъ противны». Въ такомъ же смыслѣ Подшиваловъ совѣтуетъ переводчикамъ «выражать все такими словамъ и съ такими притомъ оборотами, которые на нашемъ языкѣ не странны, не противны, но оному свойственны. Каждый языкъ имѣетъ свои собственныея выраженія, которыхъ на другой въ точности никакъ

¹ Тамъ же, стр. 20.

² Тамъ же, стр. 29.

ПОДРАЖАТЕЛИ КАРАМЗИНА.

87

перевесть не можно, и тогда переводчикъ долженъ ставить на
мѣсто ихъ другія, но близкія и красоту и силу подлинника точно
выражающія»¹. Вообще писатели должны остерегаться «не
передѣлывать своего языка на образецъ чужестранныхъ»² и, безъ
особенной надобности, не заимствовать реченій изъ другихъ язы-
ковъ: «если провинціальные слова хулы достойны, то тѣмъ болѣе
чужестранныя, а особливо развратителями языка безъ нужды
употребляемыя»³. Такому осужденію подвергнуты «тѣ вновь
произведенные слова, которые скованы или выпечены молодыми,
богатства нашего языка не знающими людьми, безъ всякой
нужды и изъ одной безвременной щекотливости, чтобъ чрезъ то
выказать себя или представить что либо особливое. Довольно
примѣровъ тому въ новыхъ книгахъ, и жалко, есть ли послѣ дуетъ
онымъ молодой съ дарованіями писатель, ибо таковыя слова от-
части непонятны, отчасти невыразительны, а отчасти совершенно
смѣшны»⁴.

Всѣ эти наставленія въ книгѣ, изданной въ послѣ дній годъ
царствованія Екатерины II, очень замѣчательны, доказывая,
какъ немѣ пыя подражанія Карамзину осуждались самими разум-
ными его послѣдователями гораздо прежде Шишкова, и какъ не-
справедливо послѣ дній распространѣлъ свои обвиненія на всю
новую школу и на самого ея основателя. Мнѣ казалось непишимъ
остановиться нѣ сколько долѣе на этой теперь уже рѣдкой книжкѣ,
такъ какъ она, сколько мнѣ извѣстно, до сихъ поръ не обращала
на себя нпчьего еще вниманія, а между тѣмъ необходимо имѣть
ее въ виду и для ближайжаго опредѣленія началъ новаго слога, и
для полной оцѣнки Разсужденія Шишкова. Сознавались ли эти
начала до появленія Карамзина? По крайней мѣрѣ, мы не видимъ,
чтобъ они были кѣмъ-нибудь выражены или приложены къ дѣлу:
видимъ только частное осуществленіе нѣ которыхъ изъ нихъ въ

¹ Сокращ. курсъ Росс. слога, стр. 38.

² Тамъ же, стр. 52.

³ Тамъ же, стр. 45.

⁴ Тамъ же, стр. 46.

88

извѣстныхъ, прежде поименованныхъ мною родахъ сочиненій,
которые писались низкимъ слогомъ. Не слышалось прежде и
упрека въ излишнемъ употребленіи иностранныхъ словъ и галли-
цизмовъ. Усвоить себѣ тѣ новыя качества, которые поражали
въ рѣчи Карамзина, было не легко безъ особенныхъ свойствъ
его духа, безъ его многосторонняго образованія и глубокаго
знанія русскаго языка. Удивительно ли, что писатели, имѣвшіе
всю добрую волю итти вслѣдъ за нимъ, но лишенные этихъ
внутреннихъ условій, могли овладѣть только нѣкоторыми внѣш-
ними признаками его рѣчи и, желая щеголять ими, довели ихъ
до крайности? Фактъ одновременнаго появленія, въ 1790-хъ
годахъ, множества неискусныхъ подражателей языку Карамзина
убѣдительнѣе всего доказываетъ образованіе въ его сочиненіяхъ
новаго слога, — новаго не только своимъ содержаніемъ, но и
формою.

Не всегда ли счастливо проложенный путь въ литера-
турѣ привлекаетъ къ себѣ множество охотниковъ итти по
свѣжимъ слѣдамъ смѣлаго пролагателя, и часто ли подражаніе
удается?

Встрѣчая у Карамзина не употреблявшіяся до тѣхъ поръ
слова и выраженія, авторы-новички хотѣли отличиться такими
же нововведеніями, но не имѣли той же удачи въ своихъ попыт-
кахъ. Мы знаемъ, что самъ Карамзинъ еще долго не былъ дово-
лентъ господствовавшимъ въ литературѣ языкомъ: ему не нра-
вился способъ изложенія не только противниковъ его, но и по-
дражателей. Въ разговорѣ съ Каменевымъ (1800) онъ отозвался
не очень благопріятно объ Измайловѣ ¹. Къ Дмитріеву же онъ
писалъ (1798), когда готовилъ сборникъ своихъ переводовъ, —
Пантеонъ иностранной словесности: «Пока не выдаю собствен-
ныхъ своихъ бездѣлокъ, хочу служить публикѣ собраніемъ
чужихъ піэсъ, не противныхъ вкусу и писанныхъ не совѣмъ

¹ «Въ писмахъ Измайлова замѣтилъ я нѣсколько періодовъ, съ меня ко-
пированныхъ; но ему простительно, — онъ по-русски не читалъ ничего кромѣ
Моихъ бездѣлокъ» (Вчера и сегодня, 1845. Письмо Каменева).

ПОЛЕМИЧЕСКИЕ ПРИЕМЫ ШИШКОВА.

89

обыкновеннымъ Русскимъ — то-есть, не совсемъ пакостнымъ сло-
гомъ»¹.

Само собою разумѣется, что тѣ, которые хотѣли остаться
неподвпжными въ старыхъ привычкахъ и приемахъ письменнаго
языка, не могли простить Карамзину его нововведній и лучшее
противъ него оружіе находили въ томъ, что писали неловкіе его
подражатели. Болѣе всѣхъ должна была оскорбляться новымъ
слогомъ Россійская академія, считавшая себя законодательницей
языка и вкуса. Выше было уже показано, что Карамзинъ еще въ
Московскомъ Журналѣ бросилъ перчатку академическимъ славя-
номанамъ, и вотъ одинъ изъ новобранцевъ академіп (избранный
въ члены ея 16-го дек. 1796 г.) выступаетъ впередъ рьянымъ
борцомъ стараго слога. Книга Шишкова, за которую онъ, по
собственному его сознанію, сидѣлъ три года², до сихъ поръ еще
не оцѣнена по всей справедливости. Правда, что уже Макаровъ,
Мартыновъ, Дашковъ и Каченовскій отмѣтили въ ней много не-
лѣпостей; но ограниченность, безвкусіе, недостатокъ основатель-
ной учености и добросовѣстной критики, обнаруженные ея авто-
ромъ, еще ждутъ себѣ заслуженнаго приговора.

Говорятъ, что книга Шишкова все-таки принесла свою пользу,
и это несомнѣнно: всякая крайность имѣетъ ту хорошую сто-
рону, что она предостерегаетъ отъ крайности противоположной;
но парадоксъ тѣмъ не менѣе остается парадоксомъ. Говорятъ
также, что Шишковъ въ сущности ратовалъ не за языкъ, а за
чистоту вѣры и нравственности. Съ этимъ нельзя согласиться:
сначала не было и рѣчи о чемъ-либо иномъ, кромѣ слога, кото-
раго порча приписывалась только пристрастному предпочтенію
французскаго языка и французскому воспитанію³; потомъ, уже

¹ Письма къ Дмитриеву, стр. 99.

² «Меркуріи станутъ долговременные плоды упражненія моего въ языкѣ и трехъ-ѣбній трудъ мой, употребленный на сочиненіе сей книги, опровергать двухъ-дневною работую своею!» (Прибавленіе къ разсужд. о ст. и нов. сл. Спб. 1804, стр. 96).

³ Шишковъ не замѣтилъ, что Карамзинъ въ Вѣстникъ Европы самъ съ

90

Въ концѣ своего **Разсужденія**, Шишковъ, чувствуя недостаточность прямыхъ доводовъ, прибѣгнулъ къ другимъ и задѣлъ своихъ противниковъ опасеніемъ за ихъ релігіозныя и патріотическія чувства¹. Чѣмъ далѣе шла полемика, тѣмъ болѣе пользовался онъ этою уловкой; но спорившіе съ нимъ очень хорошо понимали настоящій смыслъ ея, и Дашковъ умно замѣтилъ: «Онъ считаетъ всякое **оружіе** противъ соперниковъ своихъ законнымъ»², а въ другомъ мѣстѣ: «Зачѣмъ къ обыкновеннымъ сужденіямъ о словесности примѣшивать постороннія укоризны въ неисполненіи обрядовъ, предписанныхъ церковію?»³ Тѣ, которые защищались въ этой полемикѣ, вели себя гораздо благороднѣе Шишкова и отzyвалились о немъ, въ нѣкоторыхъ сужденіяхъ своихъ, очень снисходительно.

Въ «Предувѣдомленіи» къ первому изданію **Разсужденія** (1803) прямо говорится: «Сочиненіе сіе не иное что есть, какъ родъ веденной мною записки всему тому, что мнѣ при чтеніи разныхъ старинныхъ и новыхъ книгъ, касательно до языка и слога, замѣтить случилось».

Въ заглавіи **Разсужденія** противопоставлены между собою старый и новый слогъ. Слѣдовательно, былъ новый, то-есть недавно образовавшійся слогъ. Откуда же онъ явился? съ чего пли съ кого начался? Намъ говорятъ, что онъ былъ уже и прежде, въ сатирическихъ журналахъ 70-хъ и 80-хъ годовъ, въ сочиненіяхъ Фонъ-Визина и Крылова; но если такъ, то отчего же въ 1803 году онъ названъ новымъ? Или онъ названъ такъ потому только, что къ нему примѣшались нѣкоторыя иностранныя слова?

жаромъ возставалъ противъ такого пристрастія и во всемъ направленіи этого журнала обнаруживалъ патріотизмъ, который стоялъ никакъ не ниже его собственнаго (шишковскаго).

¹ **Разсужд.**, стр. 303: «Сія ненависть къ языку своему (а съ нимъ понемногу, постененно и къ сродству и къ обычаямъ и къ вѣрѣ и къ отечеству) такъ сильно вкоренилась въ насъ» и проч.

² Лечайшій способъ возражать на критики, стр. 30.

³ Цветникъ, изд. В. Измайдовымъ и П. Никольскимъ (декабрь 1810 года). Ч. VIII, стр. 431.

НАПАДКИ ШИШКОВА.

91

Попытаюсь расположить въ нѣкоторомъ порядкѣ безсвязныя,
безпрестанно повторяющія одно и то же обвиненія Шишкова;
можетъ-быть, изъ нихъ уже видно будетъ отчасти, чтó именно
сдѣлалъ Карамзинъ въ отношеніи къ языку.

Первымъ и важнѣйшимъ недостаткомъ новаго слога въ гла-
захъ Шишкова было исключеніе изъ него церковно-славянскихъ
словъ и оборотовъ. Въ самомъ началѣ своего Разсужденія онъ
жалуется, что въ большей части нынѣшнихъ нашихъ книгъ господ-
ствуетъ странный слогъ, и главную причину того видитъ въ пре-
небреженіи къ церковно-славянскому языку, корню и началу рус-
скаго. Ошбочное понятіе объ отношеніи между обоими языками
и было источникомъ всего неудовольствія Шишкова. Онъ не
догадывался, что долговременное преобладаніе перваго надъ по-
слѣднимъ въ литературѣ было явленіемъ, хотя и неизбѣжнымъ,
но незаконнымъ, пгомъ, которое могучій народный языкъ дол-
женъ былъ рано или поздно сбросить съ себя. Произнеся свою
жалобу, Шишковъ направляетъ первый ударъ не на Фонъ-Ви-
зина, не на Крылова или прежнихъ сатириковъ, а прямо на
Карамзина. Онъ выписываетъ нѣсколько строкъ изъ Пантеона
Россійскихъ Авторовъ¹, только что изданнаго. Итакъ вотъ чтеніе,
послужившее ему непосредственнымъ поводомъ къ начатію войны
противъ новаго слога. Какое же мѣсто болѣе всего обратило
на себя его вниманіе? Это слѣдующія слова изъ замѣтки о Кан-
темирѣ: «Раздѣляя слогъ нашъ на эпохи, первую должно начать
съ Кантемира, вторую съ Ломоносова, третью съ переводовъ
Славяно-русскихъ г. Елагина, а четвертую съ нашего времени,
въ которое образуется пріятность слога, называемая Французами

¹ Пантеонъ Россійскихъ Авторовъ, ч. І, Москва, 1801. Изданіе Пл. Беке-
това (въ листъ; печат. у Селивановскаго). Любопытно, что Карамзинъ, сооб-
щая выдержки изъ своего текста къ этому изданію въ № 20 Вистника Европы
1802 года, пишетъ: «Пантеонъ Русскихъ» (а не Россійскихъ) «авторовъ». Въ
Письмахъ къ Дмитриеву (стр. 115) онъ называетъ нотицами эти свои замѣтки
о русскихъ писателяхъ. Изъ рѣдкаго экземпляра Пантеона въ здѣшней Пу-
бличной библиотекѣ большая часть портретовъ, къ сожалѣнію, вырѣзана ка-
кимъ-то безсовѣстнымъ читателемъ.

92

élégance» (послѣднія три слова исключены Карамзинымъ изъ позд-
нѣйшихъ изданій Пантеона въ собраніи его сочиненій). Въ этомъ
небольшомъ отрывкѣ Шишкову представилась многообразная
ересь: 1) неуваженіе къ славяно-русскому языку; 2) мысль, что
слогъ нашъ сталъ пріобрѣтать пріятность независимо отъ цер-
ковно-славянскаго; 3) означеніе этого новаго свойства француз-
скимъ словомъ; 4) отнесеніе Ломоносова къ законченному уже
періоду развитія литературнаго языка. Шишковъ не могъ про-
стить Карамзину, что не видѣлъ у него «краснорѣчиваго смѣше-
нія Славенскаго величаваго слога съ простымъ Россійскимъ» и
умѣнія «высокій Славенскій слогъ съ просторѣчивымъ Россій-
скимъ такъ искусно смѣшивать, чтобъ высокопарность одного
изъ нихъ пріятно обнималась съ простотою другаго»¹. Такое
смѣшеніе, какъ выше показано, встрѣчалось у всѣхъ прежнихъ
писателей, не исключая Фонъ-Визина и Крылова, когда они схо-
дили съ почвы низкаго штиля: оно составляло принадлежность
стараго слога, переходившаго иногда въ то славянномудріе, про-
тивъ котораго Карамзинъ, первый, открыто возсталъ еще въ
Московскомъ Журналѣ. Шишковъ не забылъ одной сказанной
тамъ фразы и теперь повторяетъ ее: «Слогъ нашего переводчика
(то-есть переводчика Неистоваго Роланда) можно назвать изряд-
нымъ: онъ не надутъ славянщизною и довольно чистъ» ².—«Что
иное значитъ слово сіе» (славянщизна), спрашиваетъ Шишковъ
съ негодованіемъ, «какъ не презрѣніе ко всему Славенскому
языку?»

Вторымъ обвинительнымъ пунктомъ его было излишнее упо-
требленіе французскихъ словъ в оборотовъ, какъ-то: моральный,
эстетическій, эпоха, гармонія, энтузіазмъ, катастрофа, серіозно,
меланхолія, митологія, религія, рецензія, героизмъ, быть на сценѣ,
выходить на сцену и т. п. Не находя у самого Карамзина до-
вольно словъ и реченій этого рода, онъ отыскиваетъ ихъ у са-

¹ Разсужд., стр. 14.

² Моск. Журн. 1791, ч. II, стр. 324.

НАПАДКИ ШИШКОВА.

93

мыхъ плохихъ писакъ и призываетъ своего противника къ отвѣту за всѣ ихъ нелѣпыя заимствованія. Онъ не замѣчаетъ, что самъ часто грѣшить галлицизмами, что способенъ, какъ указалъ Дашковъ, «соблюсти даже цѣлыми страницами французское словосочиненіе», и не перестаетъ «вопіять противъ галлицизмовъ»¹.

Въ связи съ этимъ онъ упрекаетъ Карамзина за его начинанность, за его знакомство съ Боннетомъ, Вольтеромъ, Юнгомъ, Томсономъ, Оссіаномъ, Стерномъ, Лафатеромъ, Кантомъ и другими писателями, которыхъ тотъ будто бы «твердитъ на каждой страницѣ», выучившись у нихъ русскому, на бредѣ похожему языку. Вмѣсто ихъ, крптикъ ставить въ образецъ, между прочимъ, труды Ломоносова, Сумарокова, Мотониса, Крашенинникова ², Полѣтики, Павла Кутузова и Ивана Захарова. При чтеніи Пантеона Россійских авторовъ, отъ вниманія Шишкова страннымъ образомъ ускользнуло, что составитель этихъ замѣтокъ также былъ знакомъ съ древнею русскою литературой, что кромѣ Боннета, Вольтера, Юнга и проч. онъ читалъ Нестора, пѣснь о Полку Игоревѣ, Феофана, Димитрия Ростовскаго, и словомъ, если не все, то по крайней мѣрѣ многое изъ того, чтó читалъ самъ защитникъ стараго слога, поражающій насъ слабыми познаніями своими въ иностранныхъ языкахъ и литературахъ.

Далѣе новые писатели обвиняются въ составленіи русскихъ словъ и реченій по иностранному образцу (въ юродивомъ переводѣ и выдумкѣ словъ и рѣчей), какъ-то: трогательный, занимательный, сосредоточить, представитель, начитанность, обдуманность, оттѣнокъ, страдательная роль, гармоническое цѣлое и

¹ Леччайшій способъ, стр. 10.

² Въ Пантеонѣ Росс. авторовъ есть замѣтка и о Крашенинниковѣ (1713—1755). Въ его описании Камчатки Карамзинъ видитъ недостатокъ «пріятности»; въ переводѣ же Квинта-Курція, который въ свое время считался клас-sirschekimy, признаетъ нѣкоторое достоинство въ сравненіи съ другими переводами древнихъ писателей (см. выше стр. 76). Но въ статьѣ о русской трамматикѣ французъ Модрю (1803) онъ говоритъ: «Классическій авторъ Русскаго языка есть для г. Модрю Крашенинниковъ; изъ его Квинта-Курція приведены сіи щастливыя фразы». (Слѣдуетъ выписка дурныхъ выраженій).

94

мн. др. При этомъ Шишкова .особенно сердитъ, что многимъ
словамъ, уже прежде существовавшимъ, придается новое, болѣе
духовное значеніе, — напримѣръ, что словá развить, развитіе,
утонченный, утонченность, переворотъ стали употребляться въ
смыслѣ не собственномъ (добoundо французскимъ dêvelopper,
raffiné, révolution). Болѣе всего не нравится ему слово развитіе,
напримѣръ въ выраженіи развитіе характера, и онъ считаетъ
совершенно равносильнымъ прозябеніе, которое и употребляетъ
такимъ образомъ въ своемъ Разсужденіи (напримѣръ, пишетъ:
«прозябеніе талантовъ»)¹ «Какъ же», спрашиваетъ онъ, «вво-
димъ мы съ Французскаго языка въ Русской такое выраженіе,
которое сами Французы на своемъ языкѣ употреблять сочли бы
за безобразіе? По истинѣ разумъ и слухъ мой страдаютъ, когда
мнѣ говорятъ: Ночныя беспды, въ которыхъ развивались первыя
мои метафизическія понятія». Фраза эта взята изъ статьи Ка-
рамзина: Цвѣтокъ на гробъ моего Агатона². «Для чего», замѣ-
чаетъ критикъ далѣе, «въ вышесказанной рѣчи не сказать: въ
которыхъ первыя мои понятія прозябали?»³ Такъ же строго
осуждаетъ онъ выраженіе Карамзина: «когда путешествіе сдѣла-
лось потребностію души моей»⁴ и спрашиваетъ: «Свойственно ли
по-русски говорить: потребность души моей, и можно ли путе-
шествіе назвать потребностію, надобностію, или нуждою души?
Естьли сочинителю мало показалось сказать: когда я любилъ путе-
шествовать, то могъ бы онъ премногими другими сродными
языку нашему оборотами рѣчь сію выразить, какъ напримѣръ:
когда душа моя питалась, услаждалась путешествіями; или
когда путешествіе было единымъ изъ божделѣннійшихъ желаній
моихъ». Въ наше время подобныя сужденія такъ много говорятъ
сами за себя, что нѣтъ уже надобности, вмѣстѣ съ Макаровымъ⁵,
разбирать это мѣсто.

¹ *Разсужд.*, стр. 164, 422.

² и ⁴ Соч. Карамз., изд. Смирд., т. III, стр. 361 и 363.

³ *Разсужд.*, стр. 290, 291.

⁵ *Моск. Меркурий*, декабрь 1803, стр. 191, 192.

НАПАДКИ ШИШКОВА.

95

Не менѣе усердно Шишковъ, въ своей книгѣ, преслѣдуетъ неправильное, то-есть, несогласное съ законами русскаго языка образованіе нѣкоторыхъ словъ и реченій, наприм., **вліяніе на—**, будущность; сюда же относить онъ сравнительныя: **картиннѣе**, напряженнѣе, человѣчнѣе, а равно несообразное, по его понятіямъ, словосочетаніе, напримѣръ: излигинее самолюбіе (въ чемъ, какъ онъ увѣряетъ, нѣтъ смысла) или лошадь, покрытая пōтомъ («ибо простыя и низкія понятія важнымъ и возвышеннымъ словомъ описывать неприлично»). Что касается слова **вліяніе**, то оно употреблялось еще до Карамзина, между прочимъ въ рѣчахъ московскихъ профессоровъ, но прежде дополнялось различными предлогами: то **въ**, то **надъ**, то **на**. Въ примѣръ неудачныхъ нововведеній Шишковъ приводить такую, по его мнѣнію, вздорную рѣчь: «авторскою дѣятельностью имѣть **вліяніе** на современниковъ», или выставляетъ на позоръ изъ **Писемъ Русскаго путешественника** слѣдующій переводъ замѣтки Лафатера: «Мудрый отличается отъ слабоумнаго только средствами самочувствованія. Чѣмъ простѣе, вездѣсущіе, всенасладительнѣе, постояннѣе и благодѣтельнѣе есть средство или предметъ, въ которомъ или черезъ который мы сильнѣе существуемъ, тѣмъ существеннѣе мы сами, тѣмъ вѣрнѣе и радостнѣе бытіе наше,—тѣмъ мы мудрѣе, свободнѣе, любящѣе, любимѣе, живущѣе, оживляющѣе, блаженнѣе, человѣчнѣе, божественнѣе, съ цѣлію бытія нашего сообразнѣе»¹. Но Карамзинъ и самъ не выдавалъ этого перевода за образцовый: онъ хотѣлъ только въ точности передать мысли швейцарскаго мудреца (какимъ считалъ Лафатера) и для того переводилъ слово въ слово, ставя въ скобкахъ нѣкоторыя слова подлинника. Это не что иное, какъ смѣлая попытка. Тѣмъ не менѣе Шишковъ говорить: «Я не знаю, Лафатеръ ли взлетѣлъ выше предѣловъ моего ума, или переводчикъ его туда поднялъ, но дѣло въ томъ, что я изъ нихъ ни того, ни другаго не понимаю. Положимъ, что я по тупости моего ума (хотя уже лѣтъ десятка три и

¹ Соч. Карамз., т. II, стр. 243, 244.

96

побольше упражняюсь въ наукахъ) не могу понимать высокихъ мыслей; но я не разумѣю словъ, то какъ же требовать отъ меня, чтобъ я разумѣлъ мысль, которая безъ словъ существовать не можетъ?»¹ Замѣтимъ однакожъ, что о приведенномъ мѣстѣ можно судить только въ связи съ другими мыслями, которыми Лафатеръ отвѣчалъ на вопросъ русскаго путешественника: «Какая есть всеобщая цѣль бытія нашего, равно достилемая для мудрыхъ и слабоумныхъ?»

Для объясненіи, какъ Карамзинъ поступалъ при употребленіи еще необработаннаго литературнаго языка, чрезвычайно важна статья его въ *Въстникъ Европы*: «Отъ чего въ Россіи мало авторскихъ талантовъ?»² Шишковъ не могъ ею не воспользоваться для своей цѣли, и дѣйствительно въ его *Разсужденіи* мы находимъ длинный разборъ нѣкоторыхъ мѣстъ ея, между прочимъ слѣдующаго: «Истинныхъ Писателей было у насъ еще такъ мало, что они не успѣли дать намъ образцевъ во многихъ родахъ; не успѣли обогатить словъ тонкими идеями; не показали, какъ необходимо выражать пріятно нѣкоторыя, даже обыкновенные мыслі. Русской Кандидатъ Авторства, недовольный книгами, долженъ закрыть ихъ и слушать вокругъ себя разговоры, чтобы совершеннѣе узнать языкъ. Тутъ новая обѣда: въ лучшихъ домахъ говорятъ у насъ болѣе по-Французски!... Чтобы остается дѣлать Автору? выдумывать, сочинять выраженія; угадывать лучшій выборъ словъ; давать старымъ нѣкоторый новый смыслъ, предлагать ихъ въ новой связи, но столь искусно, чтобы обмануть читателей и скрыть отъ нихъ необыкновенность выраженія! Мудрено ли, что сочинители нѣкоторыхъ Русскихъ комедій и романовъ не побѣдили сей великой трудности, и что свѣтскія Дамы не имѣютъ терпѣнія слушать или читать ихъ, находя, что такъ не говорятъ люди со вкусомъ?... Французскій языкъ весь въ книгахъ (со всеми красками и тѣнями, какъ въ живописныхъ кар-

¹ *Разсужд.*, стр. 348, 349.

² *Въстникъ Европы* 1802, № 14, стр. 124.

ПРИЕМЫ КАРАМЗИНА.

97

тинкахъ), а Русской только отчасти; Французы пишутъ, какъ говорятъ, а Русскіе обо многихъ предметахъ должны еще говорить такъ, какъ напишетъ человѣкъ съ талантомъ». Далѣе, замѣчая, что у насъ такъ много обстоятельствъ, отвлекающихъ молодого человѣка отъ ученья, Карамзинъ спрашиваетъ: «Кому у насъ десять, двадцать лѣтъ рыться въ книгахъ, быть наблюдателемъ, всегдашнимъ ученикомъ, писать и бросать въ огонь написанное, чтобы изъ пепла родилось что нибудь лучше?» Въ цѣломъ этомъ отрывкѣ каждое слово заслуживаетъ особеннаго вниманія, потому что Карамзинъ очевидно выражаетъ здѣсь пріобрѣтенное опытомъ сознаніе тѣхъ трудностей, съ которыми самъ онъ въ началѣ своего поприща долженъ былъ бороться, а вмѣстѣ съ тѣмъ обозначаетъ, въ указаніяхъ своихъ, и собственные свои приемы въ авторскомъ дѣлѣ. Не о себѣ ли онъ говорилъ не разъ, что взялъ свой языкъ изъ камина?¹ — Если такимъ образомъ послѣдняя фраза приведенного отрывка имѣетъ отношеніе къ нему самому, то тѣмъ вѣрнѣе и все предыдущее, какъ болѣе существенное, должно быть примѣнено къ собственной его дѣятельности.

Это подтверждается какъ другимъ его же свидѣтельствомъ, такъ и отзывомъ Макарова. Прежде нежели была написана статья *Въстника Европы*, Карамзинъ говорилъ Каменеву: «Вознамѣрясь выйти на сцену, я не могъ сыскать ни одногоъ изъ Русскихъ сочинителей, который бы былъ достоинъ подражанія, и отдавая всю справедливость краснорѣчію Ломоносова, не упустилъ я замѣтить штиль его дикій, варварскій, вовсе не свойственный нынѣшнему вѣку, и старался писать чище и живѣе. Я имѣлъ въ головѣ нѣкоторыхъ иностранныхъ Авторовъ: сначала подражалъ имъ, но послѣ писалъ уже своимъ, ни отъ кого не займствованымъ слогомъ. И это совѣтую всѣмъ подражающимъ мнѣ сочи-

¹ Изъ рукописныхъ воспоминаній Θ. Ν. Глинки: «Я спросилъ еще его: откуда взяли вы, Николай Михайловичъ, такой чудный слогъ? — Онъ отвѣчалъ: Изъ камина. — Какъ, изъ камина? — А такъ: я переводилъ одно и то же разъ, два и три раза, и прочитавъ и обдумавъ, бросалъ въ каминъ, пока наконецъ доходилъ до того, что могъ издать въ свѣтъ».

7

98

КАРАМЗИНЪ ВЪ ПСТОРШ ЛИТЕРАТУРАГО ЯЗЫКА.

нителямъ, чтобы не всегда и не вездѣ держаться оборотовъ моихъ,
но выражать свои мысли такъ, какъ имъ кажется житье»¹. Ма-
каровъ, упомянувъ объ успѣхахъ просвѣщенія Россіи въ цар-
ствованіе Екатерины II, доказываетъ необходимость новыхъ словъ
для новыхъ понятій, которыхъ, по его замѣчанію, тысячи по-
рождены въ умѣ нашемъ чужестраннымъ обычаями: «вкусъ очи-
стился; читатели не хотятъ, не терпятъ выраженій противныхъ
слуху; болѣе двухъ третей Рускаго Словаря остается безъ упо-
требленія: что дѣлать? скать новыхъ средствъ изъясняться». Эти
разсужденія прямо приводятъ Макарова къ указанію на Карам-
зина, который, какъ онъ выражается, «очистилъ, украсилъ нашъ
языкъ»².

Но Шишковъ этого не призналъ, и, разбирая приведенные выше строки изъ статьи *Въстника Европы*, онъ останавливается почти надъ каждымъ словомъ то съ софизмомъ, то съ проніей. Между тѣмъ однакожъ самъ онъ говорилъ въ одномъ мѣстѣ³, что «изобрѣтать и распространять знаменованіе словъ есть дѣло искусственныхъ писателей»; только къ этому онъ прибавляетъ: (псателей) «знающихъ корни языка своего и умѣющихъ проповодить отъ нихъ сродныя пмъ отрасли, которые, хотя при первомъ появлѣніи своемъ и кажутся для отвыкшихъ отъ нихъ ушей вѣskолько странны, но вскорѣ, по отысканіи источника ихъ, становятся понятны разуму и пріятны слуху»⁴. Въ первой части этой оговорки выражено очень вѣрное начало, которое, какъ увидимъ ниже, признавалъ и самъ Карамзинъ. Но какія опасности оно представляетъ въ исполненіи, убѣдительно доказалъ самъ Шишковъ. Совѣтуя, для передачи новыхъ мыслей, держаться исключительно церковныхъ книгъ и старинныхъ писателей, онъ предлагаетъ, между прочимъ, наитіе или наитствованіе вмѣсто «вліяніе», отвергаетъ развитіе только потому, что его нѣтъ въ старыхъ

¹ Вчера и сегодня, изд. гр. Соллогубомъ, кн. І, Спб. 1845.

² Моск. Мерк., дек., стр. 162—164. Ср. тамъ же апр., стр. 73.

³ Разсужд., стр. 290.

⁴ Разсужд., стр. 291.

ВЫХОДКИ ШИШКОВА.

99

книгахъ, и предпочитаетъ ему *прозябеніе*; далѣе требуетъ удержанія такихъ словъ, какъ непщевать, гобзованіе, одебельть, приснотекущій, любомудріе, умодѣліе, ядца (плоти) и пійца (крови). Даже нѣкоторые техническіе термины, по его мнѣнію, прекрасно переведены, какъ напримѣръ, параллельныя линіи названы минующими чертами, хорда—подтягающею, діаметръ—размѣромъ, центръ — остію и проч. «Таковыя и симъ подобныя слова», полагаетъ онъ, «нужны намъ, онѣ обогащаютъ языкъ нашъ и наполняютъ его новыми понятіями... Бросимъ», заключаетъ Шишковъ въ одномъ примѣчаніп въ *Разсужденію*¹, «чужеземный составъ рѣчей, придержимся собственнаго своего слога и станемъ новыя мысли свои выражать стариннымъ предковъ нашихъ складомъ». Во взглядѣ на этотъ предметъ, Шишкова значительно опередилъ даже. Ломоносовъ, который допускалъ только, и то въ высокомъ слогѣ, слова, понятныя всякому Русскому и не слишкомъ обветшалыя. Въ концѣ *Разсужденія* помѣщена элегія, представляющая въ каждомъ стихѣ пародію на языкъ Карамзина. Вотъ первыя стихи ея:

> «Потребностей монхъ еднівенный предметъ!
> Красотъ твоей души моральный, мильй евѣтъ
> Всю физику мою приводитъ вг содраганье:
> Какое на меня ты дѣлаешь, вліянье!»

Такимъ образомъ книга о старомъ и новомъ слогѣ начинается и кончается выходками противъ Карамзина: хотя онъ въ ней ни гдѣ и не названъ, хотя большая часть ея вычисокъ сдѣлана изъ разныхъ плохихъ и посредственныхъ писателей, подражавшихъ Карамзину безъ всякаго умѣнья, однакожъ очевидно, что она направлена собственно противъ него, какъ родоначальника новаго слога. Когда Макаровъ, издававшій *Московскій Меркурій* въ самый годъ выхода въ свѣтъ *Разсужденія*, въ послѣднемъ нумерѣ своего журнала напечаталъ разборъ этой книги, то Шишковъ,

¹ Тамъ же, стр. 420.

7*

100

возражая ему, объявилъ, «что онъ въ то время, когда писалъ ее,
не только журнала, называемаго Московскимъ Меркуриемъ, не
читалъ, но ниже слышалъ, что оный есть на свѣтѣ»¹. Итакъ
Шишковъ не замѣтилъ самаго разумнаго и ловкаго изъ послѣ-
дователей Карамзина, и обратилъ вниманіе на бездарныхъ его
подражателей, которые не могли имѣть никакого значенія для
судьбы литературнаго языка. Изъ сочиненій же самого Карам-
зина не приведено имъ, кромѣ нѣсколькихъ иностранныхъ словъ,
ничего такого, чтó бы дѣйствительно доказывало недостатки
новаго слога.

Переходя затѣмъ къ заключеніямъ, которые могутъ быть
выведены изъ всего изложеннаго, отдѣлимъ сперва чисто-вну-
треннюю сторону сочиненій Карамзина, матерію или содержаніе,
новость котораго въ нихъ можетъ быть такъ же мало оспари-
ваема, какъ и значеніе этого элемента для другой ихъ стороны, или
формы. Въ послѣдней отличимъ опять слогъ и языкъ. Согласимся,
что слогъ, въ тѣсномъ смыслѣ, — это харалтеръ изложенія, это
въ отношеніи къ рѣчи то же, чтó походка въ движеніи тѣла, по-
черкъ въ письмѣ, физіономія въ чертахъ и выраженіи лица; языкъ
писателя — это общее орудіе мысли въ распоряженіи отдѣльнаго
лица, орудіе, употребляемое каждымъ съ бѣльшимъ или меньшимъ
знаніемъ или умѣнемъ.

Во время Карамзина у насъ еще не отличали слога отъ языка
писателя: этихъ двухъ понятій не раздѣляли ни самъ онъ, ни его
противники; какъ онъ, въ приведенныхъ отрывкахъ, такъ и Шиш-
ковъ, во всѣхъ свопхъ разсужденіяхъ, говорятъ о слогѣ вообще,
то-есть въ обширномъ смыслѣ, разумѣя и слогъ собственно и
языкъ. Но для точнаго опредѣленія особенностей писателя въ
изложеніи, необходимо строго держаться обозначеннаго нами
различія.

Слогъ Карамзина — это собственно то, чтó г. Лавровскій
называетъ «совершенно органическимъ продуктомъ врожденныхъ

¹ Прибавленіе къ Разсужденію, стр. 170.

РАЗЛИЧИЕ ЯЗЫКА И СЛОГА.

101

способностей его, духовной организаціі и всего его образованія, всей совокупности образовательныхъ элементовъ, вошедшихъ въ его душу и участвовавшихъ въ окончательной выработкѣ его общаго душевнаго настроенія»¹; къ слогу Карамзина относится сказанное далѣе тѣмъ же авгоромъ: «онъ былъ дѣйствительно новымъ по симпатичности, нѣжности, сердечности, исходившимъ изъ природы Карамзина»². Можно прибавить, что въ его слогѣ выразилась также его потребность въ гармоніи, въ музыкальности языка, потребность придать своей рѣчи тѣ мягкіе и нѣжные тоны, которые бы соотвѣтствовали самому настроенію его души. Это былъ опять новый элементъ рѣчи, котораго, по крайней мѣрѣ въ прозе³, не было еще ни у кого изъ русскихъ писателей, и который пришелся такъ по вкусу тогдашняго русскаго общества. Ломоносовъ и его преемники обращались преимущественно къ уму и воображенію; Карамзинъ заговорилъ языкомъ сердца, и ему понадобилось новаго рода сладкозвучіе.

Слогъ не подлежитъ ни точному опредѣленію правилами, ни заимствованію; ему можно болѣе или менѣе удачно подражать, можно подъ него поддѣлываться; но онъ все-таки остается индивидуальною принадлежностью каждого писателя³. Поэтому, оставляя въ сторонѣ слогъ Карамзина, обратимся теперь къ его языку, и здѣсь опять, прежде всего, припомнимъ, что языкъ вообще представляетъ двѣ стороны — синтактическую (строй рѣчи) и лексическую (составъ и формы языка).

«Было бы странно», замѣчаетъ справедливо г. Лавровскій, «говорить въ настоящее время о какомъ-то намѣренномъ сближеніи Карамзинымъ нашего языка съ французскимъ или англій-

¹ и ² Карамзинъ и его литературная дъятельность, стр. 41.

³ Иногда слогъ, еще и теперь, принимается въ болѣе обширномъ смыслѣ, — какъ особенный складъ рѣчи, свойственный каждому языку (О преподаваніи отечественнаго языка, г. Буслаева, изд. 1844, ч. П, стр. 375). Но при анализѣ формы изложенія мыслей у отдѣльного писателя необходимо давать слогу болѣе тѣсное значеніе. Въ этомъ только смыслѣ вѣрно извѣстное замѣчаніе Бюффона, что въ слогъ весь человекъ (Le style est tout l'homme).

102

КАРАМЗИНЪ ВЪ ИСТОРИИ ЛИТЕРАТУРАНГО ЯЗЫКА.

скимъ»¹. Дѣйствительно, нельзя принять, чтобъ онъ, какъ утвер-
ждали у насъ прежде и какъ нѣкоторые до сихъ поръ повторяютъ
(со словъ Шевырева), «сблизилъ русскій языкъ съ тѣми евро-
пейскими, которые въ своей конструкціи слѣдуютъ простому и
естественному порядку»². Какъ же понимать признаніе Карам-
зина Каменеву, что онъ сначала подражалъ иностраннымъ авто-
рамъ? Мы знаемъ, что Карамзинъ въ молодости восхищался перво-
степенными французскими, нѣмецкими и англійскими писателями.
Читая въ то же время и русскія книги, онъ не могъ не чувство-
вать разности впечатлѣнія, какое тѣ и другія на него произво-
дили языкомъ своимъ. У однихъ онъ находилъ легкость, про-
стоту, непринужденность изложенія, соединенныя съ изяществомъ,
съ красотою; въ другихъ его непріятно поражали неровность
языка, шероховатыя, часто грубыя выраженія, тяжелый строй
рѣчи, неестественное словорасположеніе. Понятно, что онъ сталъ
думать о томъ, какъ бы и русской рѣчи придать свойства, кото-
рыя производили бы такое же благопріятное впечатлѣніе. Вотъ
въ какомъ смыслѣ онъ сталъ подражать иностраннымъ писате-
лямъ. Это никакъ не значитъ, члобъ онъ въ строеніи русской рѣчи
примѣнялся къ французскому или англійскому синтаксису. Замѣ-
чая, что въ богатѣйшихъ литературахъ мало разницы между язы-
комъ книжнымъ и разговорнымъ образованнаго общества, онъ
попалъ на справедливую мысль сблизить русскій письменный языкъ
съ русскимъ разговорнымъ, не столько удалившимся отъ народ-
наго, какъ первый. Когда же разговорный языкъ не представлялъ
достаточныхъ средствъ для выраженія новыхъ идей, Карамзинъ
естественно призналъ необходимымъ прибѣгать или къ займ-
ствованію готовыхъ иностранныхъ словъ, или къ образованію
соотвѣтствующихъ русскихъ. Въ случаяхъ, когда русская раз-
говорная рѣчь оказывалась не довольно обработанною, онъ совѣ-
товалъ и наоборотъ говорить такъ, какъ сталъ бы писать чело-

¹ Карамзинъ и его литер. дѣят., стр. 41.

² Рѣчи, произнесенные въ университетѣ св. Владиміра: «Карамзинъ, какъ преобразователь русскаго языка», рѣчь г. Линниченко, стр. 35.

ВЪ ЧЕМЪ ЗАКЛЮЧАЛОСЬ ЕГО ПОДРАЖАНІЕ ИНСТРАНЦАМЪ? 103

Вѣкъ съ талантомъ¹, то-есть, онъ старался въ подобныхъ слухаяхъ такъ выражаться на письмѣ, чтобъ его языкъ годился и для разговора въ образованномъ обществѣ. Въ такомъ смыслѣ и Макаровъ, в;ѣ усвоившій себѣ понятія Карамзина въ этомъ дѣлѣ, говорилъ, что современные писатели стараются образовать одинъ языкъ «для книгъ и для общества, чтобы писать какъ говорятъ и говорить какъ пишутъ»². На исходную точку Карамзина въ стилистикѣ очень опредѣлительно указываютъ слѣдующія слова того же Макарова: «Фоксъ и Мирабо говорили отъ лица и передъ лицемъ народа, или передъ его повѣренными, такимъ языкомъ, которымъ всякой, естьли умѣетъ, можетъ говорить въ обществѣ; а языкомъ Ломоносова мы не можемъ и не должны говорить, хотя бы умѣли.... Есть правила общія для сочиненія на всѣхъ языкахъ.... есть вкусъ, который пріобрѣтается единственно посредствомъ сравненія.... Хотимъ сочинять фразы и производить слова по своимъ понятіямъ, нынѣшнимъ, умствуя какъ Французы, какъ Нѣмцы, какъ всѣ нынѣшніе просвѣщенные народы»³. Какъ вѣрно здѣсь переданы мысли самого Карамзина, видно изъ словъ его въ академической рѣчи 1818 года: «Мы не хотимъ подражать иноземцамъ, но пишемъ, какъ они пишутъ: ибо живемъ, какъ они живутъ; читаемъ, что они читаютъ; имѣемъ тѣ же образцы ума и вкуса»⁴.

Ясно, что прежде всего Карамзинъ озабоченъ былъ тѣмъ, чтобъ языкомъ своихъ сочиненій удовлетворять образованному эстетическому чувству: онъ захотѣлъ придать слогу пріятность, или изящество (élégance), писать со вкусомъ. Мы уже видѣли изъ собственныхъ его выражений, что онъ находилъ «длинные» ломоносовскіе периоды «утомительными», расположеніе ихъ не «всегда сообразнымъ съ теченіемъ мыслей, не всегда пріятнымъ для

¹ См. выше, стр. 96, отрывокъ изъ статьи: «Отъ чего въ Россіи мало авторскихъ талантовъ?»

² Московскій Меркурій, декабрь 1803 г., стр. 180.

³ Тамъ же, стр. 180, 183, 168, 170.

⁴ Соч. Карамзина, т. III, стр. 649.

104

слуха». Было также показано, что до Карамзина господство ломъ осовскаго синтаксиса въ русской прозѣ, за исключеніемъ только нѣкоторыхъ родовъ сочиненій, не прекращалось; наче и быть не могло: Ломоносовъ еще всѣми былъ признаваемъ за образецъ языка и слога. Карамзинъ отнесся къ нему критически и высказалъ неодобреніе его стилистическихъ началъ. Въ противоположность имъ онъ считалъ нужнымъ:

1) Писать недлинными, неутомительными, предложеніями.

2) Располагать слова сообразно съ теченіемъ мыслей и съ особыми законами языка. «Лучшій, то-есть истинный порядокъ», по замѣчанію Карамзина, «всегда одинъ для расположенія словъ; Русская грамматика не опредѣляетъ его: тѣмъ хуже для дурныхъ писателей!»¹.

Эти два правила относятся къ синтаксису, котораго упрощеніе, такимъ образомъ, совершилось въ сочиненіяхъ Карамзина вовсе не въ силу подражанія французскому или англійскому языку, а въ силу потребности русскаго ума и вкуса.

Были ли у Карамзина новые обороты? Нынѣшній читатель почти не замѣтитъ ихъ въ его сочиненіяхъ; между тѣмъ мыслящіе люди изъ его современниковъ, Макаровъ, Дашковъ и др., находили у него новизну и въ этомъ отношеніи. Самъ онъ также высказалъ убѣжденіе, что писателю его времени нужно было нѣкоторое творчество въ выраженіяхъ, и сверхъ того прямо свидѣтельствовалъ (въ приведенномъ отвѣтѣ Каменеву) о самобытности своихъ оборотовъ. Ключемъ къ уразумѣнію этихъ показаний можетъ служить его же поясненіе, что надобно «предлагать слова въ новой связи, но такъ искусно, чтобъ скрыть отъ читателя необыкновенность выраженія». Величайшее искуство Карамзина, какъ стилиста, въ томъ и обнаружилось, что онъ безъ всякихъ повидимому усилій, безъ рѣзкихъ и разительныхъ нововведеній, рѣшилъ задачу мыслящаго писателя, имѣющего дѣло съ неустановившимся и мало разработаннымъ литературнымъ языкомъ. Еще

¹ Въстникъ Европы 1803, № 15, и Соч. Карамзина, т. III, стр. 600.

Главныя основання его синтаксиса.

105

и въ наше время всякій русскій писатель по опыту знаетъ, легко
ли борьба мысли съ выражениемъ на языкѣ, менѣе другихъ раз-
витомъ; а между тѣмъ русскій языкъ послѣ Карамзина конечно
ушелъ впередъ. Чтобы оцѣнить заслугу Карамзина съ этой сто-
роны, всего поучительнѣе опять сравнить его изложеніе съ тѣмъ,
что писалось другими до него и еще долго при немъ. Уже Мака-
ровъ предлагалъ, вмѣсто длинныхъ толкованій о фразахъ, «срав-
нить два хорошихъ сочиненія одного рода, старое и новое, двухъ
писателей одной степени», и для примѣра совѣтовалъ «взглянуть
на три разные перевода одного мѣста Бюффона»¹. Читая Ка-
рамзинą со вниманіемъ даже въ первоначальныхъ изданіяхъ его
сочиненій², мы по большей части бываемъ поражены только не-
принужденною простотою его оборотовъ, почти всегда соглас-
ныхъ съ нынѣшнимъ языкомъ. У него вовсе нѣтъ тѣхъ нелов-
кихъ и странныхъ въ наше время выраженій, о которыя мы без-
престанно спотыкаемся у другихъ тогдашнихъ прозаиковъ. Вотъ
почему современники Карамзина и находили его слогъ новымъ.
Обыкновенно думаютъ, что въ болѣе раннихъ его сочиненіяхъ
много галлицизмовъ. Между тѣмъ у него и въ первое время его
журнальной дѣятельности очень рѣдко встрѣтится выраженіе,
напоминающее иностранный оборотъ, да и тогда скорѣе замѣтно
сходство съ нѣмецкимъ языкомъ, нежели съ французскимъ. Такъ
въ Похвальномъ словѣ Екатеринѣ II есть фраза: «Народы...
благодарны противъ (gegen) царей добродѣтельныхъ!»³. Къ чи-
слу не часто поподающихся у него галлицизмовъ можно отнести
выраженія въ родѣ слѣдующихъ, которые, впрочемъ, въ наше

¹ Макаровъ (Моск. Мерж., дек., стр. 178) указываетъ для этого извѣстный монологъ, влагаемый Бюффономъ въ уста перваго человѣка, сознающаго свое бытіе, — въ переводахъ Малиновскаго, Лепехина и Карамзина. Читатели найдутъ начало всѣхъ трехъ переводовъ означеннаго мѣста въ Приложеніи IV-мъ къ этой статьѣ. Вслѣдъ за ними, въ Прил. V, помѣщены небольшіе отрывки изъ трехъ журналовъ 1790-хъ годовъ.

² Необходимое условіе для исторической одѣнки его языка, потому что въ послѣдующихъ изданіяхъ онъ исправлялъ нѣкоторыя выраженія.

³ Соч. Кар., т. І, стр. 378.

106

время сдѣлались почти общими: «дѣлать свободнымъ», «имѣть алчность къ богатству», «имѣть довѣренность», «надобно имѣть очень здоровую голову, чтобы отъ ихъ краспорѣчія не почувствовать въ ней боли»¹. Стараніе Карамзина избѣгать несвойственныхъ русскому языку оборотовъ было такъ велико, что даже въ пріятельскихъ письмахъ онъ себѣ не позволялъ, безъ оговорки, употреблять выраженій, отзывающихся чужимъ происхожденіемъ. Такъ, еще въ 1793 г. онъ писалъ къ Дмитріеву: «Изъ политическихъ стиховъ можно и должно сдѣлать другое употребленіе (прости мнѣ сей галлицизмѣ)»². Такъ и въ Письмахъ Русскаго Путешественника: «Въ теченіе всѣхъ пяти актовъ громкая хвала не умолкала. Ла-Ривъ старался всѣми силами заслуживать ее, и, какъ Французы говорятъ, превосходилъ въ искусствѣ самого себя, не жалѣя бѣдной своей груди»³. Выраженіе: превосходить самого себя, безъ оговорки, казалось Карамзину въ то время слишкомъ еще новымъ и смѣлымъ. Постепенное совершенствованіе языка въ отношеніи къ спѣ, выразительности и чисто-русскому характеру очень замѣтно въ сочиненіяхъ Карамзина. Онъ самъ заботился о томъ, и въ «эпилогѣ» къ Московскому Журналу обещалъ между прочимъ, что Аглая, которая заступитъ его мѣсто, «будетъ отличаться отъ него... вообще чистѣйшимъ, то-есть, болѣе выработаннымъ слогомъ; ибо», прибавлено къ этому, «я не принужденъ буду издавать ее въ срокъ».

Въ Вѣстникъ Европы успѣхъ языка поразителенъ. Наблюдая характеръ карамзинской прозвы съ синтактической стороны, мы придемъ къ заключенію, что новость ся для современниковъ состояла не столько въ томъ, чтобы мы собственно разумѣемъ подъ оборотами, сколько въ цѣломъ строї его рѣчи, въ гладкости и чистотѣ ея, въ смѣлыхъ сочетаніяхъ и сопоставленіяхъ словъ,

¹ Аглая (2-е изд.), І, стр. 62, 69; ІІ, стр. 108, 157. — Ср. нынѣшнее выражение: «Совѣщаніе слишкомъ много надѣлало шума, чтобы остаться безъ послѣдствій» (Спб. Вѣдом. 1874, № 357).

² Письма къ Дмитріеву, стр. 38.

³ Аглая. ІІ, стр. 134.

ОСОБЕННОСТИ РѣЧИ ЕГО.

107

ВЪ живыхъ и яркихъ выраженіяхъ. Все это можно видѣть болѣе изъ совокупности его первыхъ сочиненій, нежели изъ отдѣльныхъ выраженій.

Приведу однакоже нѣсколько примѣровъ:

«Пришла весна, и благодѣтельныя вліянія сего прекраснаго времени года возвратили мнѣ друга; бальзамническія испаренія зеленѣющихъ травъ освѣщили его сердце; вмѣстѣ съ цвѣтами разивѣтала душа его, и вмѣстѣ съ нѣжными птенцами слабый духъ его оперялся; — «знанія разливаются какъ волны морскія»; — «помнишь, другъ мой, какъ мы нѣкогда... ловили въ исторіи всѣ благородныя черты души человѣческой», — «доказательство, что сердца ихъ отверзались впечатлѣніямъ изящнаго»¹; — «такія великодушныя, безкорыстныя чувства трогательны для всякаго, еще не мертваго душею человѣка. Разныя обстоятельства измѣняли нашъ простой, добрый характеръ и запятнали его на время; видимъ людей, углубленныхъ въ свою личность и холодныхъ для всего народнаго»².

Въ отношеніи къ лексическому составу литературнаго языка, у Карамзина замѣчаются слѣдующіе элементы рѣчи:

1) Большее и большее ограниченіе нелюбимыхъ пмѣ славян-низмовъ, рѣдкое заимствованіе изъ церковно-славянскаго языка словъ и формъ. Карамзинъ понималъ его отдѣльность отъ другого славянскаго языка, издревле употреблявшагося въ Россіи и получившаго (по его мнѣнію, отъ Норманновъ) названіе русскаго. Въ доказательство того онъ, еще въ 1803 году, противополагалъ переводъ Библіи языку Слова о Полку Игоревѣ. Но Карамзинъ ошибочно думалъ, что такое раздѣленіе древнеславянскаго языка произошло только въслѣдствіе перевода Св. Писанія. «Авторы и переводчики нашихъ духовныхъ книгъ», говоритъ онъ, «образовали языкъ ихъ совершенно по Греческому, наставили

¹ Аглая. І, 16, 55, 62; ІІ, 64.

² Въст. Евр. 1803, № 8: «О вѣрномъ способѣ имѣть учителей», стр. 326.— Въ дополненіе къ этому см. въ Приложеніи VI еще образчики карамзинскаго языка.

108

КАРАМЗИНЪ ВЪ ИСТОРГИ ЛИТЕРАТУРНАГО ЯЗЫКА.

вездѣ предлоговъ, растянули, соединили многія слова, и сею хи-
мическою операцію измѣнили первобытную чистоту древняго Сла-
вянскаго». До спхъ поръ не видно еще ложнаго пониманія, но къ
этому прибавлено: «Слово о Полку Игоревѣ, драгоцѣнный оста-
токъ его» (то-есть того же древняго славянскаго), «доказываетъ,
что онъ былъ весьма отличенъ отъ языка нашихъ церковныхъ
книгъ»¹. Какъ бы ни было, Карамзинъ, а за нимъ и его послѣ-
дователи очень хорошо понимали, что церковно-славянскій и рус-
скій разные, хотя и имѣвшіе общее происхожденіе, языки. Смѣ-
шеніе пхъ Дашковъ назвалъ мнимымъ славяннороссійскимъ язы-
комъ²; Карамзинъ находилъ этотъ языкъ въ переводахъ Ела-
гина и велъ отъ нихъ до своего времени особый периодъ русской
прозы. Макаровъ прямо отвергалъ надобность церковно-славян-
ской стихіи даже въ высокомъ слогѣ: «Высокій слогъ», говорить
онъ, «долженъ отличаться не словами или фразами, но содержа-
ніемъ, мыслями, чувствованіями, картинами, цвѣтами поэзіи»³.
Само собою разумѣется, что это мнѣніе не могло быть осуще-
ствлено во всей своей крайности, по тѣсному племенному родству
и историческому сочетанію обоихъ языковъ. Въ прозѣ высшаго
настроенія, у самого Карамзина, славянская стихія никогда не
исчезаетъ впопѣ, и какъ ни мало онъ ею пользуется уже въ на-
чалѣ своего поприща, но въ болѣе раннихъ трудахъ его есть еще
такія черты ея, которые лишь впослѣдствіи пропадаютъ (напр.
«осьмой на десять» вѣкъ, окончаніе яя въ родительномъ падежѣ
прилагательныхъ женскаго рода). Задача состояла только въ
вѣрномъ проведеніи границы, до которой эта стихія можетъ быть
допущена. Удаляя изъ своихъ сочиненій устарѣлыя слова, Карам-
зинъ еще въ Московскомъ Журналь порицалъ ихъ, когда они
встрѣчались ему у другихъ писателей (доказательство, что исклю-
ченіе изъ языка церковно-славянской примѣси не совершилось

¹ Впст. Евр. 1803, № 13: «О русской грамматикѣ Француза Модрю».

² Лечайшій способъ, стр. 3.

³ Моск. Меркурій, дек. 1803, стр. 181.

УПОТРЕБЛЕНІЕ ЗАИМСТВОВАННЫХЪ СЛОВЪ.

109

задолго до Карамзина). Такъ онъ охуждалъ слова: учинить, из-
рядство, обращенія (во множественномъ числѣ) и мн. др. Такъ
онъ съ самаго начала пересталъ употреблять въ прежнемъ смыслѣ
слова: изрядный (вм. превосходный), подлый¹ (вм. низкій по
пропсхожденію), а впослѣдствіи и довольный (вм. достаточный),
упражняться, упражненіе (вм. заниматься, занятіе). Это было
конечно дѣломъ отрицательнымъ, но оно имѣло свою великую важ-
ность для слога, а притомъ сопровождалось и положительно за-
мѣной такихъ словъ другими, болѣе точными или болѣе соотвѣт-
ствовавшими духу нового времени. Уже тогда Карамзинъ оху-
ждалъ также (хотя еще только въ комедіяхъ) употребленіе мѣсто-
именій сей и оный².

2) Введеніе иностранныхъ словъ для новыхъ понятій. «Нѣко-
торыя чужестранныя слова», объяснять Макаровъ, «совершенно
необходимы; ими только не должно пестрить языка безъ крайней
осторожности. Взять слово приличное (Французское, Арабское,
Нѣмецкое, какое угодно) весьма хорошо; а неприличное весьма
дурно.... Потерять счатливую мысль, или выразить ее слабо, для
нѣкоторой чистоты языка, будетъ непростительное педанство ³.
Впрочемъ, Карамзинъ никогда не позволялъ себѣ необдуманнаго
излишества въ употребленіи иностранныхъ словъ. Правда, что въ
первыхъ его сочиненіяхъ онъ попадаются чаще нежели въ позд-
нѣйшихъ, и даже въ первоначальныхъ ихъ изданіяхъ чаще не-
жели въ послѣдующихъ, однакожъ уже въ Московскомъ Журналль
Карамзинъ одобрялъ счастливый переводъ научныхъ терминовъ;
слѣдовательно, онъ не былъ противъ развитія языка путемъ обра-
зованія новыхъ словъ отъ собственныхъ его корней. Такъ, раз-
бирая переводъ Естественной Исторіи Бюффона, сдѣланный
Румовскимъ и Лепехинымъ, онъ замѣтилъ: «Самыя труднѣйшія

¹ Слово подлый въ этомъ значеніи встрѣчается еще во время Моск. Жур-
нала. Такъ, въ изданіи Дьло отъ бездѣлья 1792 г. (ч. І, стр. 95) говорится:
"... пѣвцовъ, которые знакомы ученому свѣту, а болѣе подлому народу".

2 Моск. Журн., ч. І, стр. 357.

³ Моск. Меркурій, дек., стр. 166.

110

Фпзическія слова перевели они въ сей части весьма удачно»¹. Но при этомъ онъ, разумѣется, требовалъ точности, и потому, похваливъ вообще счастливую попытку переводчиковъ, онъ указалъ нѣкоторыя слова, которые, по его мнѣнію, «могли быть иначе переведены»; именно ему не понравилось, что они перевели: jurisconsultes правовѣдцы, classes статыи, ordres семейства, minéraux ископаемыя, subdivision подраздѣленіе. Разсматривая подробно каждое изъ этихъ словъ, онъ между прочимъ говорить: «Я не знаю, для чего бы minéraux не назвать минералами; сіе слово пзвѣстно всѣмъ тѣмъ, которые п никакихъ иностранныхъ языковъ не знаютъ. Названіе ископаемыя скорѣе могло бы означать fossiles, фоссиліи, слово не столь уже извѣстное въ Русскомъ языке, какъ минералы. Какъ же мы будемъ переводить eaux minérales? Къ тому же минералы лежатъ и на поверхности земли: слѣдственно ископаемость не есть общій отличительный характеръ ихъ. Что принадлежить до подраздѣленія, то Русскому трудно понять, какъ можно что нибудь подраздѣлять: не лучше ли было бы сказать, вмѣсто подраздѣленіе, передѣленіе»²? Постлѣдній вопросъ время рѣшило противъ Карамзина. Тѣмъ не менѣе эти строки замѣчательны, показывая, какъ онъ вообще вдыхывался въ значеніе словъ п какъ смотрѣлъ на замѣну иностранныхъ названій русскими, которую въ принципѣ одобрялъ: мы видпмъ отсюда, что и чужеязычныя слова допускалъ онъ не безъ разбора, требуя, между прочимъ, чтобъ они не слишкомъ поражали слухъ своею новизною. Иногда онъ предпочиталъ иностранное слово потому, что оно опредѣленнѣе русскаго; такъ, въ одной рецензіи онъ спрашиваетъ, зачѣмъ не сказано публичный вмѣсто всенародный³. Нѣкоторыя французскія слова, встрѣчающіяся у прежнихъ писателей, отвергнуты имъ, напримѣръ: резонъ, эстима, консидерация, универсальная апробация, употреблявшіяся Фонъ-Визинымъ. Въ Письмахъ Русскаго Путешественника онъ посто-

¹ Москов. Журн., ч. I, стр. 242.

² Тамъ же, стр. 246.

³ Тамъ же, ч. IV, стр. 111.

УСТРАНЕНІЕ ИНОСТРАННЫХ СЛОВЪ.

111

янно пишешь *приборы вмѣсто мебель*, слово, только въ позднѣйшіе годы принятое пмъ во французской формѣ (*мёбли*, множ. ч.); тамъ же вмѣсто *меблированный онъ пишешь прибранный*. Многохъ иностранныхъ словъ, впослѣдствіи вторгнувшихся въ языкъ, Карамзинъ вовсе не допускалъ. Такъ вмѣсто полюбившагося въ наше время *факта онъ иногда употреблялъ случай*; напримѣръ, въ статьѣ *О тайной канцелярии*: «.... могъ ли г. Шлецеръ не усомниться въ истинѣ такого случая (fait)?»¹. Словá: моральный, интересный, натура (которое онъ употреблялъ поперемѣнно съ словомъ «природа», но кажется, отличалъ въ каждомъ особые оттѣнки) и многія другія впослѣдствіи замѣнялись у него русскими: нравственный, любопытный, занимательный для любопытства и т. п. Однакожъ, изъ всѣхъ обвиненій Шишкова упрекъ въ употребленіи французскихъ словъ наиболее подходить къ истинѣ: Карамзинъ принялъ его къ свѣдѣнію, и насколько было возможно, исправился отъ этого недостатка. Галлицзмы, въ которыхъ его укоряли, состояли почти исключительно въ отдѣльныхъ словахъ.

3) Сообщеніе прежнимъ словамъ новаго значенія. Эту сторону обращенія Карамзина съ языкомъ лучше всего объяснилъ самъ Шишковъ, указавъ въ его сочиненіяхъ новое употребленіе словъ *потребность* в *развитіе*. Вмѣстѣ съ первымъ изъ нихъ онъ осудилъ и цѣлое выраженіе, которое показалось ему не русскимъ: «путешествіе сдѣлалось потребностію души моей». Что касается до слова *развитіе*, то въ тогдашнемъ академическомъ словарѣ его нѣтъ вовсе, а есть только глаголъ *развиваю* и *причастіе развитый* въ собственномъ, чисто вещественномъ смыслѣ². Примѣровъ употребленія извѣстныхъ словъ въ новомъ, распространенномъ или болѣе опредѣленномъ значеніи можно найти у него не мало. Такъ онъ вводить слово *образ* въ примѣ-

¹ Впстn. Евр. 1803, № 6, стр. 123. Ср. тамъ же, стр. 229: «они сохранили нить случаевъ».

² «Свернутое что въ клубъ развертываю, раскатываю; свитое, заплетенное, закрученное, вертя въ противную сторону, разнимаю, раскручиваю, раз-

112

неніи къ поэзіи; называетъ situations въ драмѣ положеніями,
Flickwort (cheville) подставнымъ словомъ; говоритъ о выработан-
номъ слогѣ и языкѣ; находитъ, что лучше сказать: «всѣ части
учености обрабатываются, нежели воздѣлываются»¹. Онъ же
первый употребляетъ во множествомъ числѣ слово вкус², которое
Шишковъ такъ преслѣдовалъ «въ смыслѣ разборчивости, потому
что наши предки, вмѣсто имѣть вкусъ, говорили толкъ въдать,
силу знать.

4) Составленіе новыхъ словъ. Насильственное составленіе новыхъ словъ было несогласно съ характеромъ всего существа Карамзина и могло бы только мѣшать тому дѣйствію, какое онъ стремился сообщить своей рѣчи. Поэтому естественно, что новыя, имъ составленныя слова встрѣчаются у него рѣдко, и наиболее смѣлыя изъ нихъ сопровождаются оговоркой. Таковы употребленныя имъ въ Письмахъ Русскаго Путешественника промышленность³ и достижимая⁴ цѣль; промѣ того онъ тамъ же замѣтилъ, что тротуары можно по-русскіи назвать намостами⁵.

Какъ смотрѣлъ онъ на творчество въ языкѣ, на «непосред-
ственное обогащеніе» его, видно изъ собственнаго размышленія
его объ изобрѣтеніи словъ. «Они», говоритъ онъ въ своей ака-
демической рѣчи, «раждаются вмѣстѣ съ мыслями или въ употреб-
бленіи языка, или въ произведеніяхъ таланта, какъ счастливое
вдохновеніе. Сіи новыя, мыслію одушевленныя слова входятъ
въ языкъ самовластно»⁶. Чѣмъ безыскуственѣе новосоставлен-

сучиваю, расплетаю»; — «раскрученный, расплетенный, разсученный, распу-
стившийся». (Слов. Ак. Рос., ч. І. Спб. 1789).

¹ Москов. Жури., ч. VI, стр. 232, 41; II, 209; VIII, 336; VI, 177; III, 222.

² Аглаг. І, стр. 11: «одинакіе вкусы».

³ Москов. Жури., ч. III, стр. 298, съ выноскою: «Не можетъ ли сіе слово означать латинскаго industria, или французскаго industrie?» (Соч. Кар. т. II, стр. 168). Вспомнимъ, что уже существовали и были употребительны слова: промыслѣг, промышлять, промышленный, промышленникъ (послѣднее соотвѣтство- вало старинному промысленнику). См. Словарь Росс. Ак.

⁴ «То-есть, до которой достигнуть можно; я осмѣлился по аналогіи упо-
требить это слово». (Соч. Кар. т. II, стр. 244).

⁵ Тамъ же, стр. 680.

⁶ Соч. Кар., т. III, стр. 644.

НЕОЛОГИЗМЫ ЕГО.

113

ное слово, чёмъ оно сообразнѣе съ прежними, чёмъ менѣе бро-
сается въ глаза, тёмъ легче оно входитъ въ языкъ и тёмъ прочнѣе
въ немъ утверждается. У Карамзина разсѣяно много новыхъ или,
по крайней мѣрѣ, до него не установившихся словъ этого рода,
изъ которыхъ одни по простотѣ своей остались незамѣченными
и не попали въ словари, какъ напр., общественность, младенче-
ственный, всемъстный (см. повсемѣстный), всетворящий,
опѣняемый, живодѣтельный¹ (вм. животворный); другія сдѣлались
общимъ достояніемъ, напримѣръ усовершенствовать², человѣч-
ный³, общеполезный⁴. Для выраженія множества понятій Карам-
зинъ рано почувствовалъ недостаточность существующаго за-
паса словъ русскаго языка, и еще во время своего путешествія,
намѣреваясь переводить книгу Боннета, говорилъ въ письмѣ къ
автору ея о необходимости составлять при томъ, по примѣру
Нѣмцевъ, новыя слова⁵. Мы уже видѣли опытъ исполненія такой
мысли надъ замѣткой Лафатера. И въ послѣдующихъ переводахъ
Карамзина встрѣчаются слова частью новыя, подобныя выписан-
нымъ, частью прежнія, но съ новыми оттѣнками значенія или
въ новомъ примѣненіи, при чемъ онъ иногда ставитъ въ скобкахъ
подлинное слово. Примѣры послѣдняго случая были уже приве-
дены выше; можно прибавить къ нимъ еще нѣсколько: общія по-
ложенія (въ законодательствѣ, dispositions générales), отношенія
(rapports⁶), тонкости, отblеченія и др.

Таковы были неологизмы Карамзина до «Исторія Государства
Россійскаго», въ которой онъ, какъ извѣстно, сталъ болѣе и болѣе
оживлять свое изложеніе словами, занимствованными изъ лѣтопи-
сей. При всей осмотрительности въ первыхъ своихъ сочиненіяхъ,
онъ однакоже далъ значительный толчекъ лексическому развитію
и обогащенію языка, и Шишковъ въ своемъ Разсужденіи съ до-

¹ Аглая. І, стр. 38, 34; ІІ, 65, 86, 90.

² Тамъ же, стр. 88.

³ См. выше, стр. 95, переводъ изъ Лафатера.

⁴ Въ сти. Евр. 1803, № 8, «О вѣрномъ способѣ имѣть учителей».

⁵ Соч. Кар., т. II, стр. 345 (Моск. Жури., ч. VI, стр. 350).

⁶ Въ сти. Евр. 1802, № 2, стр. 83. № 3, стр. 71.

8

114

садою замѣтилъ: «Академическій Словарь нашъ хотя и недавно сочиненъ, однако послѣ того уже такое множество новыхъ словъ надѣлано, что онъ становится обветшалою книгою, не содержащęю въ себѣ новаго языка»¹. Положимъ, что между вновь появившимися словами было большое число неудачно скованныхъ подражателямъ Карамзина и потому непрочныхъ; однако жалоба Шишкова, какъ и прежде уже произнесенная Подшиваловымъ (см. выше, стр. 84 и 85), показываетъ, какъ сильно было движеніе, возбужденное въ литературѣ примѣромъ Русскаго Путешественника.

Въ началѣ настоящей статьи были приведены отзывы: трехъ свидѣтелей этого движенія о значеніи Карамзина въ исторіи нашей письменной рѣчи. Для дополненія данныхъ къ сужденію по этому предмету припомнимъ показанія двухъ близкихъ къ Карамзину лицъ. Дашковъ, не называя его, говорятъ однакоже съ явною о немъ мыслію: «Языкъ можетъ образоваться не словами, но твореніями хорошихъ писателей, которые даютъ словамъ ножый въсѣ и значеніе, опредѣляютъ просодію языка» (то-есть, теченіе рѣчи) «и обогащаютъ оный множествомъ выраженій и оборотовъ, служащихъ къ изображенію новыхъ понятій, извѣстныхъ однимъ просвѣщеннымъ народамъ»². Еще гораздо важнѣе однородное свидѣтельство Дмитриева. Раздѣливъ исторію нашего книжнаго языка на два періода, онъ считаетъ началомъ второго изъ нихъ послѣднее десятилетіе царствованія Екатерины II. Къ ученикамъ Ломоносова относитъ онъ между прочими Елагина и Фонь-Vизина, которые, по словамъ Дмитриева, «захотѣли сами быть начальниками школы. Первый обратился къ славянчизнѣ... другой, хотя и съ большимъ вкусомъ, полагалъ, будто въ высокомъ слогѣ надлежитъ мѣшать русскія слова съ славянскими и для благозвучія наблюдать пѣкоторый размѣръ, называемый у Французовъ кадансированною прозою... Послѣдователи ихъ захотѣли

¹ Разсужд., стр. 69. — Всѣ ссылки на эту книгу здѣсь по изданію 1818 г., согласному впрочемъ, за исключеніемъ предисловія, съ изд. 1803.

² Лечи. способъ, стр. 60.

ОТЗЫВЫ ЕГО СОВРЕМЕННИКОВЪ.

115

перещеголять своихъ учителей и уже начали еще болѣе употреблять славянскія реченія п обороты ¹.... «Въ такомъ состояніи», продолжаетъ Дмитріевъ, «находилась наша словесность, когда Карамзинъ..., возвратясь изъ Парижа и Лондона, выступилъ на авторское поприще. Обдуманная система уже предшествовала его началу: вникая въ свойство языка и въ тогдашній механизмъ нашего слога, онъ находилъ въ послѣднемъ какую-то пестроту, неопредѣленность и вялость или запутанность, происхождія отъ раболѣпнаго подражанія синтаксису не только славянскаго, но и другихъ, древнихъ и новыхъ, европейскихъ языковъ, и по зрѣломъ размышленіи погшелъ своей дорогой п началъ писать языкомъ, подходящимъ къ разговорному образованнаго общества семидесятыхъ годовъ, когда еще родители съ дѣтьми, Русскій съ Русскимъ не стыдились говорить на природномъ своемъ языке ²; въ составленіи частей періода употреблять возможную сжатость и притомъ воздерживаться отъ частыхъ союзовъ и мѣстоименій: который и которыхъ ³, а въ добавокъ еще и коихъ, наконецъ наблюдать естественный порядокъ въ словорасположеніи... Съ того времени такъ называемый высокій, полуславянскій слогъ и растянутый, вялый средняго рода, стали мало по малу выходить изъ употребленія» ⁴. Присоединимъ къ этому еще признанія молодыхъ писателей начала нынѣшняго вѣка (особенно Макарова и Дашкова), которые, разумно слѣдуя тѣмъ же указаніямъ и содѣйствуя къ утвержденію новаго слога, открыто провозглашали Карамзина своимъ учителемъ.

¹ Здѣсь Дмитріевъ называетъ нѣсколькikhъ переводчиковъ (см. выше, стр. 76).

² На этомъ же самомъ основаніи и Подшиваловъ въ своемъ Курсѣ росс. слога говорить, что свойства русскаго языка «можно болѣе примѣтить изъ обращенія съ людьми не знающими кромь Русскаго никакого другаго языка. (Сочраш. курсъ русск. слов., стр. 28).

³ Точно такъ же Подшиваловъ совѣтуетъ «не избѣгать употребленія причастій, которыя болѣе Российскому языку свойственны, нежели безпрестанное: который, который» (тамъ же, стр. 52, 53).

⁴ Взглядъ на мою жизнь, стр. 86.

8*

116

Изследование привело насъ къ заключеніямъ, сходнымъ съ показаніями современниковъ Карамзина. Сущность этихъ заключеній можетъ быть представлена въ следующихъ общихъ и краткихъ выводахъ:

Карамзинъ былъ недоволенъ языкомъ, который онъ засталъ въ литературѣ, приступая къ самостоятельной дѣятельности.

Онъ захотѣлъ писать наче.

Онъ захотѣлъ писать такъ же «пріятно», то-есть сообразно съ здравымъ вкусомъ, изящно, какъ пищутъ лучшіе иностранные авторы.

Для этого онъ принялъ въ руководство не французскій или англійскій синтаксисъ¹, а русскій разговорный языкъ, развивая и обогащая его по возможности изъ собственныхъ его началъ, но въ случаѣ надобности запмствуя изъ другихъ языковъ отдельныя слова, иногда же и обороты, не противные духу русскаго языка.

Устранивъ господствовавшее прежде словосочиненіе съ частыми славянизмами, онъ отбросилъ также все шероховатое, грубое, устарѣлое.

Новый, такимъ образомъ, по своемустрою, а отчасти и по составу языкъ его былъ новъ также по своей строгой правильности логической и грамматической, по точности и определенности словъ и выраженій, по установленію твердыхъ началъ въ словоуправленіи²

Сверхъ того и слогъ Карамзина былъ новъ по своей пластичности, по богатству образовъ и живописи выраженій, въ кото-

¹ Уже одинъ изъ критиковъ Шишкова опровергалъ его мнѣніе, будто новые писатели начали вновь созидать русскій языкъ на скудномъ основаніи французскаго: «Я всегда думалъ», говоритъ этотъ критикъ, «что лучшіе наши писатели и переводчики заимствуютъ изъ французскаго и другихъ языковъ только нѣкоторыя слова и выраженія» іІ проч. (Съв. Вѣстникъ, 1804, ч. І, стр. 19).

² Въ послѣднемъ отношеніи замѣчательна, напримѣръ, по внимательности къ требованіямъ языка, фраза Карамзина: «следовалъ ихъ боль и за ихъ знаменами» (Вѣстник. Евр. 1803, № 5: «О новомъ образованіи народнаго просвѣщенія въ Россіи»).

ВЫВОДЫ.

117

рыхъ слова являлись въ новой связи, въ новыхъ счастливыхъ
сочетаніяхъ.

Такъ возникла въ первый разъ на русскомъ языкѣ проза
ровная, чистая, блестящая и музыкальная, въ выразительности и
изяществѣ не уступавшая прозѣ самыхъ богатыхъ литературъ
Европы.

Эта проза имѣла еще свои недостатки; иногда ей вредила нѣ-
которая искуственность, имѣвшая цѣлю удовлетворить особен-
нымъ, своенравнымъ требованіямъ слуха. И замѣчательно, что
такой недостатокъ развился наиболее въ послѣдній и самый важ-
ный периодъ дѣятельности Карамзина. Высшей степени простоты
и естественности проза его достигла въ Впстникъ Европы (если
исключить «Мароу Посадницу»).

Карамзинъ далъ русскому литературному языку рѣшитель-
ное направленіе, въ которомъ онъ еще и нынѣ продолжаетъ раз-
виваться.

ПРИЛОЖЕНІЯ КЪ СТАТЬЪ:

КАРАМЗИНЪ ВЪ ИСТОРИИ РУССКАГО ЛИТЕРАТУРНАГО ЯЗЫКА.

I. (Къ стр. 70.)

ОТРЫВКИ НЗЪ РЪЧЕЙ, ПРОИЗНЕСЕННЫХЪ ПРОФЕССОРАМИ МОСКОВСКАГО
УНИВЕРСИТЕТА СЪ 1787 ПО 4805 ГОДЪ.

1. Изъ «Слова похвальнаго Екатеринѣ Второй», Зывѣ лина,
произнесеннаго при окончаніи 25-ти-лѣтія ея царствованія, 30-го
іюня 1787 года:

«Хочу упомянуть о томъ, что легко бы, хотя и не простительно, упу-
стить было можно. Какъ пріобыкшіе къ пстекающимъ всегда отъ солнца
благодѣяніямъ, едва или рѣдко оныя воспоминаютъ, хотя и главное вся
природа отъ него получаетъ оживленіе: равнымъ образомъ милосердіе
Всемилостивѣйшей нашей Монархинѣ толь есть свойственно и толь всѣмъ
намъ оное пзвѣстно ц обыкновенно, что во множествѣ щедротъ, безпре-
станно изливаемыхъ, какъ въ обыкновеніе вшедшее, древнее и самонер-
вѣйшее двадцатишнѣтняго благополучнаго Ея царствованія благодѣяніе,
могло бы изъ памяти вытти; но благодарность многихъ тысящей обязан-
ныхъ, наполняющая безпрестанно всѣхъ слухъ, заставляетъ чувствитель-
ное сердце провозвѣстить, пли по крайней мѣрѣ повторить, какъ первой
знакъ чадолюбивой Матери сіе Ея милосердіе, разумѣю, вѣрно служив-
шимъ благодѣтельное по жизнь содержаніе п награжденіе» (Рѣчи профессоровъ Москов. унив., ч. І, стр. 145).

2. Изъ Слова СТРАХОВА «О вліяніи наукъ въ общее и каж-
даго человѣка благоденствіе», произнесеннаго 30-го іюня 1788
года:

«Торжественное воспоминаніе знаменитыхъ прошествій тѣмъ жи-
вѣйшемъ радостію и усердіемъ наполняетъ сердца празднующихъ, чѣмъ

ПРИЛОЖЕНІЯ.

119

большихъ благъ оныя учинились причпною. Съ какимъ же чувствіемъ ра-
дости, усердія и благодарности ко Всевышнему долженствуютъ всѣ сыны
отечества торжествовать благословенный день восшествія на Всероссій-
скій Престолъ Всеавгустѣйшія нашея Монархини! ибо коликихъ благъ
источникомъ для Россіи учинилось сіе важное и во вѣки незабвенное
происшествіе! Коль великія и незреченныя милости всещедрая Десница
Творца изліяла на насъ, оправдавъ царствовати надъ нами Великую
Екатерину»! (Тамъ же, ч. II, стр. 228).

3. Изъ Слова Брянцева «О связи вещей во вселенной», произнесеннаго 30-го юня 1790 года:

«Есть ли, по мнѣнію общему, Государи, получившіе отъ Бога величе-
ство, власть и силу, суть на земли изображеніемъ Божества, благодѣянія
свои человѣческому роду священными ихъ дланьми подающаго: то въ
такомъ случае всѣ ихъ дѣйствія нераздѣльнымъ соединены союзомъ съ
пользою ввѣренныхъ имъ народовъ; и есть ли отъ нападенія внѣшнихъ
враговъ преоруженіе мужествомъ и силою, для безопасности отъ сограж-
данъ огражденіе законамъ и правосудіемъ, для изгнанія невѣжества
распространеніе знаний клонятся къ единой цѣли, т. е. къ благосостоя-
нію общества: то въ дѣлахъ Государей, къ единному концу стремящихся,
не ясно ли усматриваемъ взаимную связь? Чего для всеподданнѣйше
свидѣтельствуя нашу благодарность Августѣйшей Монархинѣ и мыслями
нашими благопримѣняясь къ связи, въ дѣйствіяхъ Ея находящейся, тор-
жествующему нынѣ съ нами собранію намѣренъ я въ посильномъ разсуж-
деніи предложить о «связи вещей во вселенной» (Тамъ же, ч. III, стр. 17).

4. Изъ Слова Чеботарева, произнесеннаго въ 1800 году
по случаю кончины И. И. Шувалова:

«... И потому, не возносясь дерзновенно выше сферы нашей и не
касаясь тѣхъ отличныхъ добротъ, тѣхъ высокихъ министерскихъ, да тако
скажу, и государственныхъ свойствъ патріотческаго духа, — которые
даровали Меценату нашему то, чего и самая превратность щастія похи-
тить у него была не въ спалахъ; — которые въ теченіи цѣлаго полувѣка
сохранили къ нему благоволеніе четырехъ величихъ нашихъ Государей; —
которыя и проч.» ...«но оставляя все сіе, яко нѣчто велкое и кругу
нашихъ свѣдѣній несоразмѣрное, — ограничу себя, Слушатели, тѣмъ, что
мѣсту сему приличнѣе, что намъ и всякому благомыслящему любезнѣе; —
ограничу себя, при открытіи печальной сей бесѣды, простымъ и краткимъ
показаніемъ тѣхъ только отличительныхъ добротъ нашего Мецената и тѣхъ
услугъ его къ отечеству, — которые въ лѣтописяхъ Русскихъ, предавъ

120

имя Шувалова безсмертію, за любовь его къ Наукамъ, за одобреніе и распространеніе ихъ въ отечествѣ нашемъ, память его содѣляютъ любезною во всѣ грядущіе роды, доколѣ слава Россіи, слава Мудрыхъ, Человѣклюбныхъ ея Монарховъ, — и слава самихъ Наукъ пребудутъ въ подсолнечной» (Тамъ же, ч. І, стр. 332).

5. Изъ Слова Сохацкаго «На полувѣковой юбилей Московскаго университета», произнесенного 30-го июня 1805 года:

«Но и гдѣ жь — скажите! гдѣ есть толко великолушны, несравненныя, истинно царственныя способствованія народному просвѣщенію, какъ въ высокомъ примѣрѣ злѣдущихъ благоденствіе Россіи мудрыхъ ея и благопромыслительныхъ Государей? Благословенны будутъ сердцами Россовъ священныя имена Ихъ навѣк?!...

«Радостотворныя мысли и чувствованія!...

«Здѣсь, погрузясь въ глубокомъ безмолвіи, надлежало бы совсемъ мостовиться, и исчисляя мысленно спасительныя отъ того послѣдствія, предаться всему душею пріятнымъ и незъяснимымъ чувствіямъ сердечной благодарности, заключить предъ вамъ, Почтеннѣйшіе Слушатели, краткое сіе, по приплічію торжества нашего изображеніе.

«Но се! — Геній-Покровитель Наукъ, коего именемъ вся Европа и цѣлый свѣтъ гордится, предъ коммъ осчастливленная Россія съ восхищеніемъ благоговѣетъ; — се! Великій въ чистой, небесной добротѣ своей Александръ І, о семъ торжествующемъ университетѣ, въ сей самый вѣчно достопамятный годъ, въ Бысочайше дарованной Грамотѣ являетъ отъ Престола свѣту и потомству несказанное Монаршее благоволеніе», и проч. (Тамъ же, ч. ІІІ, стр. 92).

## II. (Къ стр. 75.)

### ЗАМѣЧАНИЯ КАРАМЗНЯ О ЯЗЫКѣ, ИЗЪ РАЗБОРОВЪ ЕГО, ПОМѣЩЕННЫХЪ ВЪ МОСКОВСКОМЪ ЖУРНАЛѣ (1791 И 1792 ГОДОВЪ).

#### 1. Изъ разбора комедіи *Оптимистъ*:

«Что принадлежитъ до перевода піесы, то онъ чистъ и гладокъ. Только немногія выраженія покритковать можно. Напримѣръ: *Есть ли бы я захотѣлъ къ слову причитаться, я бы больно его этимъ убиłгъ. Прицѣпкою людей не убиваютъ; а это еще говоритъ оптимистъ, который вообще такъ краснорѣчивъ. — Кажется, чувствую какъ бы повую сладость жизни, говорить Извѣда; но говорятъ ли такъ молодыя женщины? Какъ бы здѣсь очень противно.

ПРИЛОЖЕНИЯ.

121

«Я имълг съ собою Руссо. Это слишком по-французски. Какъ безстрашно онъ вдавался въ огонь! Въ огонь можно броситься, а вдаваться въ него такъ же нельзя, какъ и въ воду. — Человѣкъ при самомъ уже рожденіи плачетъ и производить вопли. Производить вошл! — Оно (воспоминаніе) ничего произвести не можетъ, развѣ учинить навсегда меня несчастною. Здѣсь и галлицизмъ и славянизмъ вмѣстѣ. Любезная Премила, которая это говорить, перевела съ Французскаго: il ne fera que; а развѣ — въ томъ смыслѣ, въ какомъ это слово здѣсь употреблено — и учинить, вмѣсто сдѣлать, нельзя сказать въ разговорѣ, а особливо молодой дѣвицѣ. — Я буду жить, говорить Зланѣтъ, посреди мицой жены и моей дочери. Лучше бы было сказать: «я буду жить съ милою моюю женою и дочерью», — а то здѣсь сообщается какая-то нехорошая цделя. — Я сказалъ все то, что замѣтилъ. Есть ли бы переводъ вообще не такъ хорошъ былъ, кто бы захотѣлъ имъ заниматься»?

Тамъ же о содержаніи: «Тутъ также видно что-то не Русское»; далѣе о неестественности названій Зланѣтъ, Буремыслъ, Милоумъ и проч. и о необходимости ввести въ комедію имена и отчества (Московскій Журналъ, ч. І, стр. 232—235).

2. Изъ разбора перевода Краткой исторіи королевской шведской фамилии:

«Что касается до перевода, то для иностранца былъ бы онъ довольно хорошъ; а Рускому, казалось бы, нельзя было написать: «У Петерсберга раззорены были Баннеромъ 12 полковъ», или: «Крѣпость, которая стоила Пмператору столько тысячи людей» или: На Нѣмецкой колокольнѣ учреждены были куранты» (Тамъ же, ч. II, стр. 84).

3. Изъ разбора перевода Генгіады:

«Здѣсь надобно не только выразить мысли Поэтовы, но и выразить ихъ съ такою же точностію, съ такою же чистотою и пріятностію, какъ въ подлинникѣ; иначе поэма потеряет почти всю свою цѣну. Но какія препятствія надобно переодолѣть переводчику! Кромѣ нѣ которой пегибости нашего языка, мѣра и риema составляютъ такую трудность, которую едва ли бы и самъ Вольтеръ, переродясь въ Рускаго, преодолѣть могъ... 2-й переводъ сей поэмы (такъ же какъ и 1-й, вышедшій за нѣ сколько пѣтъ передъ синъ въ Петербургѣ) ни мало не опровергаетъ моего мнѣнія. Читатель позволить мнѣ привести нѣ которойя мѣста изъ онаго и сравнить ихъ съ подлинникомъ».

Выписавъ начало подлинника, Карамзинъ приводитъ и первые шесть стиховъ перевода:

122

Пою Героя, кто, разрушивши коварство,
Оружіемъ досталъ Французско государство;
Кто долго странствуя межъ сопротивныхъ силъ,
Наслѣдіе свое чрезъ храбрость получилъ,
Злыхъ возмутителей Испанцевъ былъ гонитель,
Сталъ подданныхъ своихъ отецъ и покровитель.

Затѣмъ онъ продолжаетъ:

«Число стиховъ то же; но есть ли въ переводѣ гладкость, определенность, пріятность, спла оригинала? — Въ первомъ полустиніи, вмѣсто кто, надлежало бы, по Грамматикѣ, употребить возносительное мѣстоименіе которой. — Откуда зашло въ первый стихъ коварство? Въ оригинальѣ его нѣтъ. Да и можно ли разрушить коварство? — Второй стихъ таковъ, что пной не захочетъ уже и читать далѣе. Достать Французско государство! Къ тому же здѣсь не выражено того, что Французская корона принадлежала Генрику и по праву наслѣдственности. Подъ сопротивными силами не льзя разумѣть ничего наго, кромѣ непріятельскихъ войскъ; и такъ Генрихъ долго странствовалъ между непріятельскими войсками? Но Вольтеръ и не думалъ сказать сего. Нещастія, говоритъ онъ, научили его царствовать... Confondit значить постыділь, а не зналъ: съ чего же въ пятомъ стихѣ переводова названъ Генрихъ гонителемъ, и притомъ Гишпанцевъ? Сего не узнаешь и тогда, когда всю поэму прочитаеть. Въ шестомъ стихѣ не выражено того, что король побдилъ своихъ подданныхъ, и потомъ сталъ ихъ отцемъ. Покровитель есть здѣсь ничто иное, какъ подставное слово (или, какъ Нѣмцы говорятъ, Flickrwort), не сообщающее никакой новой идее послѣ отца».

Сравнивъ еще нѣсколько мѣстъ въ подпинникѣ и въ переводѣ, Карамзинъ такъ заключаетъ:

«Конечно, во всякой пѣсни сей Русской Генриады можно найти нѣсколько хорошихъ стиховъ; но отъ переводчика такой поэмы, какъ Генриада, требуется, чтобы онъ все перевелъ хорошо, или по крайней мѣрѣ почти все». (Тамъ же, ч. II, стр. 207—214).

### 4. Изъ разбора перевода Неистоваво Роланда.

.... «Рецензентъ съ своей стороны желаетъ того, чтобы слогъ былъ въ нихъ (въ слѣдующихъ частяхъ) еще правильнѣе и чище, нежелѣе въ первой, гдѣ по мѣстамъ встрѣчаются такія выраженія: «Онъ клялся, что не иной какой шишакъ будетъ прикрывать его голову, какъ не тотъ, которой Роландъ нѣ когда отнялъ» и проч. «Графъ былъ не меньше учтивъ и человѣ колюбивъ, сколько былъ храбръ» и проч. «Въ слѣдствіе чего, дабы» и проч. (Это слишкомъ по-приказному, и очень противно въ устахъ та-

ПРИЛОЖЕНІЯ.

123

кой женщины, которая, по описанію Аріостову, была прекраснѣе Вене-
ры). — «Она (т. е. Аріостова Комедія) изъ числа самыхъ вольныхъ Ари-
стофановыхъ Комедій...» (Есть ли шіеса Аріостова, то она не можетъ
быть изъ числа Аристофановыхъ шіесь. Надлежало бы сказать: «Она
принадлежитъ къ роду такихъ-то Комедій» и проч.). Г. переводчикъ,
конечно, не осердится на Рецензента за сіе желаніе». (Тамъ же, ч. П,
стр. 324, 325).

5. Изъ разбора перевода *Опытъ о Швейцаріи*:

«Надлежало бы сказать не обнаружить, а узнать или угадать (склон-
ности)». Похваливъ вообще отрывокъ, къ которому относится это замѣ-
чаніе, Карамзинъ говорить: «Но, къ сожалѣнію, не всегда чисто и ясно.
Нельзя на примѣръ похвалить слѣдующихъ мѣстъ: «Сіе увѣреніе сильно
было другими отвергнуто. Я много силился узнать, правда ли сіе. — Всѣ
части учености воздѣльваются тамъ съ успѣхомъ. (Лучше бы было въ семъ
смыслѣ сказать по-Русски обработываются). — Прогулкъ и забавы народа
смѣшаны съ полезными обращеніями; изрядство и чистота составляютъ
предметъ самихъ учекихъ разсужденій (Рѣчь цдѣстъ о Женевѣ. Я жпль въ
семъ городѣ около шести мѣсяцевъ, а не понимаю, что хочетъ здѣсь
сказать Г. Переводчикъ)», и проч. (Тамъ же, ч. Ш, стр. 221, 222).

6. Изъ разбора перевода Клариссы Ричардсона:

«Всего труднѣе переводить романы, въ которыхъ слогъ составляетъ
обыкновенно одно изъ главныхъ достоинствъ»...

Выписавъ начало перевода, Карамзинъ приводитъ нѣсколько отдель-
ныхъ выраженийъ. «Ни мало не сомнѣваешься въ томъ, какое участіе, п проч.,
сказано не правильно; какое не можетъ отвѣчать тому. Надлежало бы
сказать: «ты конечно не сомнѣваешься въ томъ, что я беру великое уча-
стіе. —... Безпокойства возставшія въ твоемъ семействѣ. Безпокойства ни
лежиться, ни возставать не могутъ. — Колико для тебя чувствительно п
проч. Дѣвушка, имѣющая веусъ, не можетъ ни сказать, ни написать въ
ппсьмѣ колико ¹. Впрочемъ Г. Переводчикъ хотелъ здѣсь послѣдовать
модѣ. введенной въ Русской слогъ «толѣмыми претолковникамп» п проч.
(см. выше, стр. 76). — Отличившій себя отмѣнными дарованіями п проч.
Отличить п отмѣнить все одно. Если Кларисса отличила себя дарова-
ніями, то онѣ конечно были уже отмѣнны. Къ тому же во Французскомъ

¹ Ср. въ *Впстникъ Европы* 1802 г., № 3, стр. 22:

«Понеже, въ силу, поелику,
Творятъ довольно въ свѣтѣ зла».

124

подлинникъ (подлинникъ въ разсужденіи Русскаго перевода) говорится
здѣсь не о дарованіяхъ, а о свойствахъ или качествахъ (qualités). — Учи-
нившейся предметомъ общаго почтенія и проч. L'objet du soin public есть
болѣе предметъ общаго вниманія, нежели почтенія. Въ простомъ слогѣ
лучше сказать сдѣлаться предметомъ чего-нибудь, нежели учиниться. —
Узнать всь о томъ подробности и проч. Подробности чего-нибудь, а не о
чемъ-нибудь» и т. д. (Тамъ же, ч. IV, стр. 113).

ШШ. (Къ стр. 81.)

КРЫЛОВЪ ПРОТИВЪ КАРАМЗИНА.

С.-Петербургскій Меркурій, по своему расположенію, пріемамъ и пре-
тензіямъ, представлялъ какъ будто сколокъ съ Московскаго Журнала, ко-
торый только-что прекратился, когда Крыловъ и Клушинъ въ 1793 году
предприняли свое новое изданіе.

Уже въ предисловіи, подписанномъ ими обоим и очень напоминаю-
щемъ предувпомленіе Карамзпна, видна замашка поперечить ему, осо-
бенно въ слѣдущемъ заявленіи: «Сочиненія въ стихахъ и прозѣ, подра-
жанія и переводы пздателей будутъ печататься съ ихъ именами. Какая
цѣль скромничать изменъ, ежелі цѣль сочиненія не противна благо-
нравію и не парушаетъ ни чьего спокойствія?» Притомъ пздателі, ко-
нечно также не безъ намека, предупреждаютъ: «Наши замѣчанія, наши
сужденія по сей части» (то-есть, по обѣщанной имп критикѣ книгъ и
театра) «не есть сужденія деспотическія»; читатели уже видѣлі, что и
Зритель и Росс. Магазинъ обвиняли Карамзина въ безусловности его при-
говоровъ. Но прежде всего Крыловъ и Клушинъ выражаютъ притязаніе
пздавать журналъ, подобный журналамъ иностраннымъ и не похожій на
большую часть русскихъ періодическихъ изданій, въ которыхъ «ли мало,
ли совсемъ ничего нѣтъ свойственнаго журналамъ». Пдел этой потреб-
ности и первый примѣръ удовлетворенія ея были поданы Карамзпнымъ,
и вотъ имп пользуются самп противники его. Въ числѣ неблаговолящѣхъ
къ нему самъ Карамзинъ, въ Письмахъ къ Дмитриеву (стр. 33), назвалъ
Крылова, говоря о Зритель; но въ Меркуріи будущій баспопнисецъ и члень
пишковской Бестды еще гораздо прямѣе п рѣшительнѣе высказался про-
тивъ будущаго же исторіографа и идеала Арзамасцевъ. Подписанная пме-
немъ Крылова «Похвальная Рѣчь Ермалафіду, говоренная въ собраніп
молодыхъ писателей», явно содержитъ въ себѣ многія черты, которые
могутъ относиться только къ Карамзину. Главное достопнство Ермала-

ПРИЛОЖЕНИЯ.

125

фида¹, выставляемое здѣсь на посмѣяніе, состоитъ въ томъ, что онъ не слѣдуетъ никакимъ правиламъ и не подражаетъ красотамъ прежнихъ писателей. Онъ начинаетъ свое поприще трагедіей, въ которой герон «превыше всѣхъ страстей». Естественно, что противники Карамзина должны были въ сочиненіяхъ его находить прежде всего отступленіе отъ правилъ (то есть отъ рутпны) и отъ старыхъ образцовъ. Что касается до трагедіи, написанной Ермалафидомъ, то подъ нею разумѣется пере-веденная Карамзиннымъ Лессингова Эмилія Галотти. О драмѣ у Англи-чанъ и Нѣмцевъ и о драмѣ у Французовъ издатели Меркурія имѣли по-нятія совершенно противоположныя взгляду Карамзина. Въ 1-й же книжкѣ этого журнала напечатано «Разсужденіе объ Англинской траге-діи, изъ сочиненій г. Вольтера» (стр. 66), причемъ Клушпнъ въ особомъ примѣчаніи называетъ нѣмецкія драматическія произведенія безобразными выродками литературы, въ которыхъ нѣть никакихъ правилъ..., которые суть ни трагедіи, ни комедіи; гдѣ смѣшены плачъ сг смѣхомъ безъ всякой нужды; въ числѣ упоминаемыхъ имъ пьесъ этого рода не забыта и Эмилія Галотти. Кончаетъ онъ словами: «И есть люди, которые предпочитаютъ Нѣмецкія драмы Французскимъ.... Что думать о сихъ знатокахъ? Или, что они не знаютъ правилъ театральныхъ, какъ и того, что значитъ самая драма; или слѣпое имѣютъ пристрастіе къ Нѣмчизнѣ». О дѣйствіи трагедіи Ер-малафіда Крыловъ замѣчаетъ между прочимъ: «Зрители не былъ возму-щены ни страхомъ, ни жалостью, ни ненавистью.... и естьли бы глухому показать столь прекрасное зрѣлище, то бы конечно онъ подумалъ, что Греческіе мудрецы съ театра преподаютъ партеру курсъ Математикъ». Не надобно забывать, что Карамзинъ въ Московскомъ Журналь (ч. І, стр. 61) помѣстилъ разборъ Эмиліи Галотти п что онъ перевелъ также Шек-сингова Юлия Кесаря.—Разберемъ еще нѣкоторыя черты Ермалафіда. «Великій духъ его не чувствовалъ себя отличнѣе привязаннымъ ни къ какому роду писанія. Онъ хотѣлъ писать все, и сдержалъ свое слово. Удивительная способность, Мм. Гг! часто, дописавъ до половинъ свое сочиненіе, онъ еще не зналъ, ода или сатира это будетъ; но всего уди-вительнѣе, что и то и другое названіе было приплно; а можетъ быть и всѣ его сочиненія со временемъ воздвигнутъ мемду Академіями войну

¹ Это имя произведено отъ семинарскаго слова ермолафія (котораго нѣтъ еще въ нашихъ словаряхъ, — вѣроятно, искаженнаго греческаго ирмологій); оно означаетъ дребедень, многословную чепуху. См. въ IV томѣ академиче- скаго изданія Сочиненій Державина, стр. 55S, и объясненіе этого слова въ до- полнительныхъ примѣчаніяхъ. Рѣчъ Ермалафиду напечатана во II-й части С.-Петербургское Меркурія (апрѣль 1793 г.), стр. 26—55.

126

за споры, къ какому роду ихъ причислить». Здѣсь Карамзинъ, вмѣстѣ
съ нѣкоторыми другими стихотворцами Московскаго Журнала, осуждается
за несоблюдение наружныхъ формъ различныхъ родовъ поэзіи, чтó въ то
время было еще ново. Но этого мало: положивъ не слѣдовать никакимъ
правиламъ, Ермалафидъ «вздумалъ свободные часы свои посвятить удо-
вольствію Публики... и для того то рѣшился онъ во всякое новолуніе
разгружать на печатномъ станкѣ грузное судно своего воображенія—
короче сказать: началъ журналъ.... Озабоченный намѣреніемъ просвѣ-
тить Вселенную..., съ какою удивительною способностью ишетъ онъ
прямо на бѣло сужденія, рѣшенія и опредѣленія о самыхъ важныхъ пред-
метах!... Критика также получила себѣ новую пищу: одни говорили,
что онъ, проповѣдку добродѣтель, однимъ своимъ слогомъ въ состояніи
умножить число отступниковъ отъ добродѣтели; другие кричали, что
ежемѣсячныя его сочиненія, суть ежемѣсячныя вылазки противу безсон-
ницы; но его это не устрашило» и проч. Далѣ: «Пріятно было смотрѣть,
Мм. Гг., съ какою непринужденною смѣлостью бранилъ онъ Мольера,
Расина и Боало, никогда ихъ не читавъ; и съ какимъ равнодушіемъ смо-
трѣлъ трагедіи Корнелія». Всѣ эти выходки, несомнѣно, направлены на
Московскій Журналъ съ его критикою; послѣднее замѣчаніе относится къ
сужденіямъ, высказаннымъ въ разборѣ русскаго подражанія Сиду Кор-
неля ¹. Здѣсь Карамзинъ, показавъ, что подлинная пьеса «имѣть по-
роки, и великіе пороки», выписываетъ отзывъ д'Аламбера о француз-
скихъ трагедіяхъ вообще, кончающійся словам: «Потому-то нынѣ почти
никто не бываетъ въ театрѣ, когда играютъ Корнелевы трагедіи п очень
не много, когда Распиновы представляютъ», и затѣмъ произносить свой
собственный приговоръ французскимъ трагикамъ въ сравненіи съ Шек-
спиромъ. «Письма Русскаго Путешественника», въ которыхъ высказано
подобное же мнѣніе объ этомъ предметѣ ², также задѣты въ похваль-
ной рѣчи Крылова. Именно онъ говорить о Ермалафидѣ: «Онъ одинъ
только въ состояніи съ такою легкостію кстатѣ о Гомерѣ, напомнить,
что дрова дороги;—и, хваля Юнговы нощи, замѣтить, что Нѣмцы обу-
ваются щеголеватѣе Французовъ». Вѣроятно, это намекъ на одно мѣсто
«Писемъ» изъ южной Франціи, напечатанныхъ въ послѣдней книжѣ
Московскаго Журнала (декабрь 1792): послѣ разныхъ литературныхъ вос-
поминаний, въ которыхъ приведены имена Петраркп, Оссіана, Гомера
и др., въ одномъ письмѣ встрѣчается такая замѣтка: «Но весьма не по-

¹ Моск. Журн., ч. III, стр. 84 и сл.

² Тамъ же, ч. VIII, стр. 86.

ПРИЛОЖЕНІЯ.

127

любились мнѣ деревянные башмаки французскихъ поселянъ, и я не понимаю, какъ они не натираютъ ими ногъ свопхъ»¹. Противъ Карамзина же направлена слѣдующая выходка похвальной рѣчи: «Я знаю— говоритъ Ермалафидѣ—склады на многихъ языкаххъ, но Россійские склады краснорѣчивѣе всѣхъ складовъ на свѣтѣ». Это относится къ одному мнѣсту письма русскаго пугешественника къ Боннету. Сбираясь переводить его Contemplation de la Nature, Карамзинъ говорить: «Надобно будетъ составлять или выдумывать новыя слова, подобно какъ составляли и выдумывали ихъ Нѣмцы, начавъ писать на собственномъ языке своемъ; но отдавая справедливость сему послѣднему, котораго богатство и сила мнѣ пзвѣстны, скажу, что нашъ языкъ самъ по себѣ гораздо пріятнѣе².

Конечно, далеко не все въ Ермалафидѣ можетъ быть примѣнено къ Карамзину: пное относится къ другимъ; такъ, напримѣръ, подъ комедіей, написанной Ермалафидомъ послѣ трагедіи, разумѣется, вѣроятно, какое-нибудь современное подражаніе Мельнику Аблесмова, или Сбитенщику Княжнина: «На сценѣ появляется цѣлый народъ въ лаптяхъ, въ зпупнахъ и въ шапкахъ съ заломомъ — въ парадпѣзѣ раздались радостныя восклицанія» и т. д.³. Тѣмъ не менѣе, изъ всего вышеприведенного, кажется, ясно, что похвальное слово Ермалафиду есть въ особенности замаскированная аттака на Карамзина и на многочисленныхъ привереженцевъ, которыхъ уже доставилъ ему Московскій Журналъ: онъ прописски выставляется какъ образецъ «для подражанія молодымъ нашимъ собратіямъ, которые, пмѣя великія способности, ожидаютъ только случая кому послѣдовать, и за недостаткомъ рѣзкихъ подлнниковъ принуждены съ великимъ трудомъ отыскивать погрѣшности у Ломоносова и ихъ выкрадывать; или занимать ихъ у Сумарокова».

## IV. (Къ стр. 105.)

### ОТРЫВОКЪ ИЗЪ БЮФФОНА ВЪ ПЕРЕВОДАХЪ А. Θ. ΜΑΛΙΝΟΒСКАГО, ЛЕПЕХИНА И КАРАМЗИНА.

1. Алексѣя Малиновскаго, въ книгѣ *Духъ Бюффона* (1783, стр. 1).

«Я вспоминаю о той исполненной веселія и смущенія минутѣ, въ

¹ Моск. Журн. ч. VIII, стр. 318.

² Тамъ же, ч. VI, стр. 350.

³ Крыловъ уже прежде, въ разборѣ комедіи *Смехъ и Горе* своего товари-

128

которую въ первой разъ возчувствовавъ отмѣнное мое бытіе: тогда я не могъ себѣ представить, что я, гдѣ былъ и откуда взялся. Я открылъ глаза; коль превосходное чувствованіе! свѣтъ, небесная твердь, зеленѣющая земля, прозрачныя воды, все меня занимало, одушевляло и несказаннымъ образомъ чувства мон увеселяло. Пisz чего я заключилъ, что всѣ сіи предметы находились во мнѣ и составляли часть самаго меня».

2. Ив. Лепехина, въ 1-й части Естественной Исторіи Бюффона (1792, стр. 61).

«Пполнѣнъ веселія п смущенія привожу я на память ту минуту, въ которую я первый разъ ощутилъ чудное бытіе мое; я не зналъ, что я такое былъ, гдѣ находился и откуда пришелъ. Открывъ глаза какое прираченіе ощутилъ въ чувствованіяхъ! Свѣтъ, сводъ небесный, зеленѣющая земли поверхность, кристалловидныя воды, всего меня занимали, оживляли, п возбуждали во мнѣ непрезченное чувствованіе удовольствія; въ началѣ минлъ я, что всѣ сіи предметы во мнѣ находился составляли существенную моего сложенія часть».

3. Карамзинъ, въ Пантеонъ Иностранный Словесности (1798, кн. II, стр. 58).

«И теперь еще живо помню ту минуту радости и смятенія, какъ въ первый разъ ощутилъ я чудное бытіе свое. Не зная, что я, гдѣ, откуда взялся, открываю глаза: какое неописанное чувство! Свѣтъ, небесный сводъ, зелень травы, кристаллъ воды, все занимаетъ, трогаетъ, веселитъ меня несказанно. Мнѣ кажется, что всѣ предметы во мнѣ и составляютъ часть моего существа»

V. (Къ стр. 105.)

ОБРАЗЧИКИ ЯЗЫКА ИЗЪ ЖУРНАЛОВЪ НАЧАЛА 4790-ХЪ ГОДОВЪ.

1. Изъ московскаго изданія Сатирическій Вѣстникъ, «удобоспособствующій разглаживать наморщенное чело старпчковъ, забавлять и купно научать молодыхъ барынь, дѣвушекъ, щелей, вертопраховъ, волокить, игроковъ и прочаго состоянія людей, писанный небывалаго года, незвѣстнаго мѣсяца, несвѣт

ща, Клушина, высказался противъ подобныхъ комическихъ оперъ: «Какъ сіи же рукоплесканія не рѣдко расточаются и въ шутовскихъ операхъ, то я мало къ нимъ легковѣренъ». Спб. Меркурій, ч. І, стр. 104.

ПРИЛОЖЕНІЯ.

129

домаго числа, незнаемымъ сочинителемъ». (Издавался въ 1790 и 1791 годахъ Н. И. Страховымъ; въ 1795 онъ напечатанъ вторично въ 9 частяхъ, составившихъ три томика. Объявленіе о 5-й части его см. въ *Моск. Вѣдом.* 1790, № 91). Вотъ отрывокъ изъ 1-й части, стр. 63—65.

....«Келательно, чтобъ тѣ молодые люди, которые имѣли прежде въ г. Псолюбовѣ одобрителя своего, послѣдовали его примѣру, оставя таковыя праздныя упражненія; а тѣ, коп равноподобно ему содержать величиця стан собакъ, число оныхъ содѣлали бы соотвѣтствующимъ цѣли, для которой принято упражненіе сіе, или бы лучше совсемъ истребили такую склонность, которая вмѣсто того, что должна была служить пріятною заманкою къ движенію, поспѣшствующему здравію, бодрости и веселію нрава, по злоупотребленію своему сдѣлалась напротивъ того такою страстію, которая занимаетъ цѣлую жизнь, расточаетъ цѣлыми нимѣнія, разоряетъ бѣдныхъ крестьянъ, и доставляетъ въ насъ цѣлымъ уѣздамъ п обществамъ юношъ худой и растительной примѣръ добрыхъ нравовъ. При томъ колико удивительно и жалко видѣть такихъ людей, которые для доставленія себѣ минутныхъ зрѣліщъ на зайца и бѣгущихъ за нимъ собакъ, въ сихъ упражненіяхъ провели всю жизнь, прожили все нимѣніе, разорили всѣхъ крестьянъ, и не иное что оставили въ наслѣдіе бѣднымъ п помощнымъ свопмъ дѣтямъ, какъ одинъ только хорошо устроенный собакій дворъ, но опущенное жилище; хорошихъ псарей, но разоренныхъ крестьянъ; многія своры собакъ, но и многія тысячи долги!»

2. Изъ журнала Дѣло отъ бездѣлья, «или пріятная забава, рождающая улыбку на челѣ угрюмыхъ, умѣряющая излишнюю радость вертопраховъ и каждому по его вкусу, философическими, критическими, пастушьми и алегорическими повѣстями, въ стихахъ и прозѣ состоящими, угождающая». (Выходилъ въ *Москвѣ* въ 1792 году, слѣдовательно, въ одно время стъ *Московскимъ Журналомъ*. Издателемъ Дѣла отъ бездѣлья былъ Андрей Рѣшетниковъ, составитель первоначальныхъ учебниковъ русскаго языка и географическаго руководства). Отрывокъ изъ статьи Человѣкъ (ч. IV, стр. 59—61):

«Много было нравоучителей, да и нынѣ находятся между человѣками пресмыкающіеся духи, которые человѣческую природу столь страшно унижаютъ, что есть ли бы возможно было имъ повѣрить, надлежало бы стыдиться быть человѣкомъ. Иные думаютъ, что божественное смирен-

9

130

номудріе требуетъ, дабы о человѣчествѣ имѣть толь низкія понятія; и потому почитаютъ за должность свою презрительнѣйшимъ и груссѣйшими образованіями учинить человѣческую природу ненавистною. Но человѣкъ себя за ничто почитающій не можетъ и къ другимъ имѣть никакого почтенія, и въ обохъ спхъ случаяхъ являетъ низость мыслей... Внѣ человѣка находится Виновникъ природы и весь міръ. И такъ есть- ли мы возхотимъ разсматривать человѣка въ отношеніп его ко всѣмъ веществамъ, внѣ еще существующимъ; тогда долженствуемъ обозрѣть не токмо то, въ какомъ отношеніи находится онъ къ Богу, но и сіе, сколь тѣсно связанъ онъ со всемірнымъ зданіемъ».

3. Изъ изданія Академіи наукъ: *Новыя ежемѣсячныя сочиненія* (Выходило съ 1786 по 1796 годъ подъ главнымъ наблюдениемъ тогдашняго директора Академіи, княгини Дашковой). «При изданіи этого журнала не была выпущена изъ виду одна изъ главныхъ цѣлей періодическихъ издашій Академіи 18-го вѣка— вводить въ область науки и тѣхъ читателей, которые не имѣли случая пріобрѣсть прочное учебное образованіе»¹.

Вотъ какъ выразкалъся въ 1790 году, описывая аккулу, зна-
менитый академикъ Лепехинъ, непремѣнный секретарь Россій-
ской академіи (Нов. ежемѣс. соц., ч. XLVI, май, стр. 43):

«Сколь ни ужасна сія рыба человѣку и морскимъ животнымъ, однако не можетъ защищаться отъ небольшой рыбки задержкого называемыя, которая къ ней прилепляется, и преплываетъ съ нею морскія простран- ства; пбо въ Индійскомъ морѣ рѣдко ловятъ Аккулъ, на кохъ бы не были прицѣпшлись сіи рыбки. Другое обстоятельство, заслуживающее вниманіе при Аккулахъ, болѣе удивительно: ибо, а наппаче въ жаркихъ климатахъ, видны всегда впереди въ нѣкоемъ отстояніп плывущіе пе- редъ Аккулою провозвѣстникъ называемые костера путеводитель. Если бы сіе было припѣчено токмо изрѣдка, то можно бы приписать оное случайности: но какъ сіе не токмо простые мореходцы, но и странствовавшіе Природы испытатели согласно утверждаютъ, то не можно не при- нять сего за пстину; хотя въ прочемъ заподлинно утверждать не можно, какая причина побуждаетъ сихъ малыхъ рыбокъ сопутствовать, или пред- шествовать сему человѣкодцу: пбо обыкновенное о семъ случаѣ мнѣніе, будто сіи малыя рыбки предшествуютъ Аккулѣ въ томъ пам'тереніп, чтобы

¹ Учен. Записки Академіи Наук по I и III Отдѣлію, ч. I, стр. LXXXIX.

ПРИЛОЖЕНІЯ.

131

предувѣдомлять ее о приближеніи ея гонпителя Кашалота, и будто она
изъ благодарности къ нимъ не токмо не дѣлаетъ вреда, но и удѣляетъ
пимъ отъ своей добычи, тѣмъ болѣе походить на вымышленную басню,
что зубы у нее устроены не для раздробленія добмч, но для придержа-
нія оныя и поглощенія цѣлкомъ; слѣдодательно она и не можетъ нпчего
удѣлять малымъ своимъ сопутникамъ».

(VI. Къ стр. 106).

ОБРАЗЧИКИ ЯЗЫКА КАРАМЗИНА ВЪ ПЕРВОЕ ВРЕМЯ ЕГО АВТОРСТВА.

1. Изъ «Цвѣтка на гробъ моего Агатона» (Алая, ч. І, стр. 14):

«Наконецъ я возвратился — (тотъ же, каковъ поѣхалъ; только съ
нѣкоторыми новыми опытами, съ нѣкоторыми новыми знаніями, съ жп-
вѣйшею способностію чувствовать красоты физическаго и моральнаго
міра) — спѣшпли обънять повѣревнаго души моей; воображалъ его ццяят-
ное удивленіе, его радость... но сердце мое замерло, когда я увидѣлъ
Агатона. Долговременная болѣзнь напечатѣла знаки изнеможенія на
блѣдномъ лицѣ его; въ тусклыхъ взорахъ изображалось тѣлесное и ду-
шевное разслабленіе; огонь жизни простылъ въ его сердцѣ, томномъ и
мрачномъ. Едва могъ онъ обрадоваться моему пріѣзду, едва могъ по-
жать руку мою; едва слабая, невольная улыбка блеснула на лицѣ его,
подобно осеннему солнцу, которое въ лучезарномъ сіяніи на минуту
является и въ облакахъ псечаетъ».

«Каловаться ли намъ на участь бѣднаго, слабаго человѣчества? —
Увы! что есть мудрость мудраго, когда паденіе соломенк можетъ раз-
рушить ее; когда болѣзнь тѣлесная затемняетъ свѣтъ его разума, и по-
крываетъ густымъ мракомъ нечувствительности такую душу, въ которой
вся Природа какъ въ чистомъ ручейкѣ созерцалась! — Горестная мысль!
горестный опытъ!»

2. Изъ статьи «Нѣчто о наукахъ, искусствахъ и просвѣще-
ніи» (Алая, ч. І, стр. 63—65) ¹:

«Заблужденія въ наукахъ суть, такъ сказать, чуждые наросты, и
рано или поздно исчезнутъ. Они подобны тѣмъ волнистымъ облакамъ,
которомя въ часть утра показываются на востокѣ, и бываютъ предтечами
златаго солнца. Изъ темной сѣни невѣжества должно пытн къ свѣтозар-

¹ Здѣсь, какъ и во всей этой статьѣ, ссылки на Алюю по 2-му ея изданію,
1796 года.

9*

132

ной истинѣ сумрачнымъ путемъ сомнѣнія, чаянія и заблужденія; но мы
придемъ къ прелестной богинѣ, придемъ, не смотря на всѣ препоны, и
въ ея эфирныхъ объятіяхъ вкуснымъ небесное блаженство... Правда, что
земледѣліе и скотоводство всего нужнѣе для нашего существованія; но
можемъ ли занять оными всѣ часы своп? Что станемъ мы дѣлать въ тѣ
мрачные дни, когда вся Природа сѣтустъ и облекается въ трауръ; когда
сѣверные вѣтры обнажаютъ рощи, пушстные снѣта усыпаютъ желѣзную
землю, и дыханіе хлада замыкаетъ двери жилѣщъ нашихъ; когда земле-
дѣлецъ и настухъ со вздохомъ оставляютъ поля, и заключаются въ свопхъ
жилѣщахъ?»

3. Изъ перевода рѣчи Порталпса въ *Вистникъ Европы* (1802, февраль, стр. 70):

«Правда, что для государствъ бываютъ нѣкоторыя рѣшительныя эпо-
хи, въ которыея отъ чрезвычайныхъ случаевъ перемѣняется ихъ свойство,
добound какъ темпераментъ въ человѣкѣ. Тогда нужно и необходимо
вводить новое; тогда народъ, подъ вліяніемъ щастлѣваго Генія, можетъ
уничтожить разныя злоупотребленія и воспріять нѣкоторымъ образомъ
новую жизнь. Но и тогда сей народъ, есть ли онъ уже давно существуетъ
и давно занимаетъ мѣсто между первыми націями, долженъ поступать
осторожно, и возвышаясь съ пылкостью новаго народа, сохранять всю
зрѣлость древняго. Въ дикой землѣ можно всячески дѣйствовать остріемъ
косы; но земля обработанная требуетъ вниманія: надобно скосить одинъ
вредныя травы».

ОБЛАСТНЫЕ СЛОВАРИ.

Второе Отдѣленіе Академіи Наукъ издало въ 1852 году «Опытъ Областнаго Великорусскаго Словаря»; получив потомъ новые матеріалы того же рода, оно признало полезнымъ сдѣлать и ихъ доступными публикѣ. Трудами покойнаго А. Х. Востокова напечатанъ въ 1858 г. дополнительный томъ Областного Словаря. «Опытъ» встрѣченъ былъ съ полнымъ сочувствіемъ филологами и вообще людьми, понимающими важность подобныхъ предпріятій не только для разработки языка, но и въ этнографическомъ отношеніи. Такъ какъ однакожъ это было у насъ дѣломъ еще совершенно новымъ, то не удивительно, что польза его не тотчасъ была всѣми оцѣнена. Желая содѣйствовать къ правильному обсужденію предмета, я намѣренъ указать на то, чтобѣ сдѣлано въ этомъ отношеніи у Нѣмцевъ, и примѣнить эти указанія къ оцѣнкѣ важности русскаго Областного Словаря.

Германская литература представляетъ изумительное богатство пособій для изученія областныхъ нарѣчій нѣмецкаго языка. Въ 1854 г. напечатана въ Галле книжечка: «Die Litteratur der Deutschen Mundarten» (Литература нѣмецкихъ нарѣчій)¹. Это систематическій каталогъ всѣхъ сочиненій, относящихся къ означенному въ заглавіи предмету. Число ихъ простирается тутъ до

¹ Ein bibliographischer Versuch von Paul Trömel. Aus Petzoldt's Anzeiger für Bibliographie und Bibliothekswissenschaft, besonders abgedruckt Halle, 1854. Само собою разумьется, что съ тѣхъ поръ литература этого предмета еще значительно обогатилась; въ Германіи ежегодно появляются новые словариѣстныхъ нарѣчій. Изъ числа вышедшихъ послѣ издания названнаго указателя замѣтимъ: 1) Ostfriesisches Wörterbuch, von C. H. Stürenburg (Aurich, 1857); 2) Wb. der niedersächsischen Mundart der Fürstenth. Göttingen u. Gruben-

134

ОБЛАСТНЫЕ СЛОВАРИ.

446. Сюда входятъ конечно не только словари, грамматики и дру-
гіе филологическіе труды, но также сборники народныхъ пѣсенъ
и всякія вообще сочиненія на провинціальныхъ діалектахъ. Послѣ
исчисленія трудовъ, гдѣ разсматриваются вообще нарѣчія гер-
манскія, обзоръ раздѣлень на 3 большіе отдѣла по тремъ глав-
нымъ отраслямъ нѣмецкаго языка: южной, средней и сѣверной.
Потомъ въ каждой отрасли идутъ одно за другимъ мѣстныя на-
рѣчія, напримѣръ: аллеманское, швабское, нижне-лотарингское,
вестфальское и т. д., всего 44 нарѣчія; изъ нихъ нѣкоторыя
опять подраздѣляются на болѣе спеціальныя отличія. Наконецъ,
въ заключеніи, помѣщены еще нарѣчія нѣмецкаго языка, упо-
требляемыя въ Венгріи, Трансильваніи и въ нашихъ Остзейскихъ
губерніяхъ. Самые первые опыты, въ которыхъ обнаруживается
пробудившееся вниманіе къ различію германскихъ нарѣчій, отмѣ-
чены первыми годами 16-го столѣтія и относятся къ нижне-сак-
сонскому діалекту (plattdeutsch), какъ составляющему противо-
положность такъ называемаго верхне-нѣмецкаго языка (hoch-
deutsch). Но только около средины прошлаго вѣка труды подоб-
наго рода начинаютъ являться чаще, а еще многочисленнѣе ста-
новятся они съ 1770-хъ годовъ. Съ наступленіемъ нынѣшняго
 столѣтія эта отрасль филологической литературы болѣе и болѣе
развивается.

hagen, von G. Schambach (Hannover, 1858); 3) Wb. der Altmärkisch-plattdeutschen Mundart, von J. F. Danneil (Salzwedel, 1859); 4) Kärntisches Wb., von V. M. lexer (Leipzig, 1862); 5) Beiträge zu einem Wb. der Siebenbürgisch-sächsischen Mundart, von I. K. Schuller (Prag, 1865); 6) Idiotikon von Kurhessen, von A. F. C. Vilmar (Marb. u. Leipzig, 1868); 7) Wb. der Coblenzer Mundart. (Cobl., 1869); 8) Karl Weinholds Beiträge zu einem schlesischen Wb., und 9) W. v. Gutzeits Wörterschatz der deutschen Sprache Livlands. Появившися въ 1866 г. труды этого рода исчислены въ Bibliographisehe Uebersicht etc. von K. Bartsch (изъ Pfeiffer's Germania, XII, Wien 1867), гдѣ въ отдѣлѣ VI (Deutsche Mundarten) одни словари занимаютъ № 69—84. Указаніемъ этихъ пособій обязанъ я А. А. Шифнеру. Между исчисленными выше словарями особенного вниманія заслуживаютъ № 2 и 6. Послѣдній составленъ по образцу упоминаемаго ниже въ настоящей статьѣ шмеллерова баварскаго словаря. Въ 1881 году явилась въ Лейпцигѣ книга: Die Leipzigner Mundart. Grammatik u. Wbuch der Leipzigner Volkssprache, von K. Albert. Mit einem Vorwort von Rud. Hildebrand.

НИЖНЕ-НЪМЕЦКИЙ ІЯЗЫКЪ.

135

Чтобы ознакомить интересующихся вопросомъ о собираніи областныхъ словъ со взглядомъ германскихъ ученыхъ на этотъ предметъ, я отдѣляю изъ ряда подобныхъ книгъ тѣ, которыхъ составители высказали наиболѣе опредѣлительно свои воззрѣнія, и предлагаю здѣсь въ переводѣ нѣкоторыя изъ ихъ замѣчаній. Начнемъ съ нпжне-нѣмецкаго (plattdeutsch) словаря, напечатан- наго 1781 г.¹ Вотъ что между прочимъ сказано въ предисловіи: «Я не хотѣлъ оставлять безъ вниманія выраженій, формъ и по- словицъ, употребляемыхъ простонародьемъ и даже самою грубою чернью. Приличіе не должно изгонять ихъ изъ книги такого рода, если мы желаемъ придать ей нѣкоторую полноту. Чей нѣжный слухъ не въ состояніи выносить ихъ въ общежитіи, тотъ воленъ мпновать ихъ съ зажмуренными глазами». Слѣдующее за тѣмъ замѣчаніе показываетъ, какъ умно авторъ смотритъ на географи- ческіе предѣлы языка, который долженъ входить въ составъ сло- варей этого рода. «Я не ограничивался», говоритъ онъ, «особен- ностями нижне-нѣмецкаго языка, встрѣачющимися исключительно въ избранныхъ мною мѣстностяхъ (Помераніи и Рюгенѣ). Это, кажется, имѣли въ виду всякій разъ, когда областнымъ слова- рямъ давали заглавіе: idiotica. Но я еще не знаю ни одного тру- да, который по справедливости могъ бы такъ называться: немно- гое, что въ нихъ есть вполне особеннаго, бываетъ всегда пере- мѣшано съ словами, употребляемыми и въ другихъ мѣстностяхъ. Я старался включить въ свой словарь весь нижне-нѣмецкій языкъ, но только въ томъ видѣ, въ какомъ онъ употребляетъ у насъ въ Помераніи и на о. Рюгенѣ, не разбирая, чтоб въ немъ есть со- гласнаго или несогласнаго съ языкомъ нашихъ сосѣдей. Наши идіотизмы легко замѣтить всякій, кто въ нихъ имѣетъ надобность; а чтоб употребительно въ другихъ мѣстахъ, намъ же чуждо, того и искать здѣсь не слѣдуетъ».

Въ 1800 году Шютце сталъ издавать въ Гамбургѣ голштин-

¹ J. K. Dähnert. Platt-Deutsches Wb. nach der alten u. neuen Pommerschen u. Rügischen Mundart. Stralsund.

136

ОБЛАСТНЫЕ СЛОВАРИ.

скій «Idiotikon»¹ или, какъ онъ прибавляетъ въ заглавіи, матеріалы для исторіи народныхъ нравовъ. Заглавіе это въ самомъ дѣлѣ оправдывается множествомъ помѣщенныхъ въ словарѣ поговорокъ, пословицъ, народныхъ стиховъ и объясненій обычаевъ, нравовъ, игръ и праздниковъ голштинскихъ. Такой важный трудъ долженъ былъ получить довольно обширный объемъ и составилъ постепенно четыре тома. Авторъ въ своемъ вступленіи самъ говоритъ, что «въ этомъ дѣлѣ никто прежде него не поставлялъ себѣ цѣли такъ серьезно», хотя и увѣрень, что «послѣ него многое конечно будутъ ставить ее столь же серьезно и еще лучше».

«Виландъ говоритъ: «Духъ націи всего живѣе отражается въ ея языкѣ: эта лучшая ея характеристика. Французскому можно позавидовать въ томъ, что онъ такъ богатъ подслащающими и прикрывающими оборотами, которые приходятъ на помощь страеждущему тщеславію и набрасываютъ легкую тѣнь на предметы, для которыхъ полный свѣтъ былъ бы неблагопріятенъ». Никельмецкій языкъ поступаетъ совершенно наоборотъ. Онъ не прикрываетъ, но подслащаетъ, а обыкновенно называетъ всякую вещь настоящимъ ея именемъ. Должно ли это уменьшать для насъ цѣну его? Чтобы глубже проникнуть въ оригинальный характеръ этого языка (говорю это для тѣхъ, которые меня спрашивали: зачѣмъ я мараю себя обращеніемъ съ такимъ грязнымъ языкомъ), я старался различать и разработывать двоякій голштинскій языкъ. Одинъ называется простонароднымъ, потому что на немъ говоритъ низшее сословіе, стараясь по-своему украшать и обогащать его. Другой употребляется образованнымъ городскимъ обществомъ въ дружескихъ сношеніяхъ, конечно съ приличіемъ, но къ сожалѣнію не съ надлежащю правильностію и чистотою. Чтобы яснѣе показать духъ народа въ языкѣ его, я не хотелъ стѣснять правъ ни той, ни другой рѣчи и не могъ уступить убѣжденіямъ тѣхъ, которые умильно проспили меня обращаться съ ребенкомъ опрятно и особенно соблюдать строгую

¹ J. F. Schütze. Holsteinsches Idiotikon (1800—1806).

НИЖНЕ-НЁМЕЦКИЙ ЯЗЫКЪ.

137

разборчивость при сообщеніи народныхъ поговорокъ, присловій
и пѣсенъ, потому-де, что нѣкоторыя изъ нихъ какъ ни остроумны,
но могутъ оскорбить чувство читателя. Однако жъ, такъ какъ, къ
сожалѣнію, богатство и грязь въ физическомъ и въ нравствен-
номъ быту человѣка бываютъ въ тѣсной связи между собой, и
большая часть простонародныхъ реченій и оборотовъ именно и
составляетъ богатство голштинскаго нарѣчія, то я долженъ былъ
послѣдовать мнѣнію, которое со мной раздѣляютъ многіе достой-
ные и свѣдущіе сотрудники мои, признавшіе такую осторож-
ность и чопорность неумѣстными. Sit venia linguae! naturalia
non sunt turpia! Для чистыхъ все чисто! Этого, надѣюсь, до-
статочно въ оправданіе богатства и непринужденности языка,
который въ этомъ отношеніи конечно совершенно противополо-
женъ французскому».

Составитель геннебергскаго идиотикона¹ въ предисловіи ко
2-й части этого сборника такъ выражаетъ нѣкоторыя изъ пра-
вилъ, принятыхъ имъ въ руповодство:

«Я уже въ 1-й части замѣтилъ, что слишкомъ мѣстные идиотизмы подозрительны, хотя бы они были придуманы фамиліями, нмѣющими большой вѣсъ, и распространялись ихъ приверженцами. Напротивъ, такие, которые слышатся во многихъ областяхъ — если притомъ они германскаго происхожденія — носятъ на себѣ отпечатокъ истинной національности и прививаются къ языку. Но если они — мѣстные въ томъ смылѣ, что указываютъ на какую-нибудь географическую или историческую черту края, то они драгоцѣнны для наук, какъ памятники и свидѣтельства. — Еще я долженъ оправдаться въ томъ, что привелъ нѣкоторыя дѣтскія слова, особенно же такія, которыми кличутъ животныхъ. Пусть они до времени остаются на своемъ мѣстѣ: можетъ-быть, между ними есть первобытныя названія, восходящія далеко за начало нашегоъ лѣтосчисленія, какъ напримѣръ Äte (у Ульфилы Atta)

¹ W. F. Hm. Reinwald. Hennebergisches Idiotikon, mit etymol. Anmerkgen.
2 Thle. Berl. u. Stettin. 1793. 1801.

138

ОБЛАСТНЫЕ СЛОВАРИ.

отецъ, husj и wiberle, употребляемыя для скликанія гусей и изъ которыхъ первое—славянское, а другое—нѣмецкое слово. Напротивъ того, я исключилъ съ намѣреніемъ множество ругательныхъ словъ и синонимы выраженій, означающихъ побонъ.

Въ «Опытѣ швейцарскаго идіотикона¹, перемѣшаннаго этимологическими замѣчаніями» (1812, ч. І, предисловіе), находимъ следующія интересныя для насъ поясненія:

«Пусть швейцарскій идіотиконъ выставляетъ наружу разные грамматическіе грѣхи, разныя варварскія отступленія отъ чистоты языка: тѣмъ не менѣе нѣмецкіе филологи найдутъ здѣсь богатую сокровищницу годныхъ словъ для означенія понятій, не имѣющихъ въ общеупотребительномъ языкѣ соответственныхъ выраженій; они найдутъ здѣсь чисто-нѣмецкія реченія въ почтенной прадѣдовской одежѣ, затерянные корни, кроющіеся въ вѣковыхъ родникахъ языка, и особенно обиліе звукоподражательныхъ словъ.

«Подъ швейцарскимъ идіотизмомъ я разумѣю: а) всякое въ народномъ языкѣ еще теперь живущее слово, которое въ языкѣ письменномъ или вовсе не находится, или и есть, но не въ полной силѣ, и б) всякое даже въ общемъ нѣмецкомъ языкѣ принятое слово, какъ скоро оно имѣетъ значеніе, которое въ письменномъ языкѣ либо не было извѣстно, либо затерялось.

«Поэтому мною выпущены: а) всѣ въ мѣстномъ нарѣчии только пскаженныя или испорченныя слова письменной рѣчи, а равно незначительныя отъ нѣмецскаго языка отступленія, напр. Ambeis, Ambeiski вм. Ameise, Birre вм. Birne и т. п.; б) простыя междуметія или и членораздѣльные звуки, выражающіе чувство, такъ какъ они почти одинаковы, и в) сокращенія крестныхъ именъ, употребительныя въ просторѣчии, напримѣръ Elsi вм. Elisabeth.

«То, что я кое-гдѣ отмѣчалъ о происхожденіи словъ, считалъ

¹ Fr. Jos. Stalder. Versuch eines Schweizerischen Idiotikons mit etymol. Bemerkungen untermischt. 2 Bde. Aarau.

БАВАРСКОЕ НАРЧИЕ.

139

я дѣломъ второстепеннымъ, и желаю, чтобы критики такъ же смотрѣли на эти отрывочные замѣчанія. Никогда бы я не рѣшился предпринять опытъ обще-швейцарскаго идиотикона, если бъ долженъ былъ присоединить къ нему этимологическій глоссарій, или, какъ безсмертный Лейбницъ удачно переводитъ это иностранное выражение,—ключъ языка (eine Sprachquelle)».

Употребляемыя въ Баваріи нарѣчія (Mundarten) разсмотрѣны грамматически незабвеннымъ Шмеллеромъ ¹, умершимъ въ 1852 году. Вотъ какъ онъ между прочимъ разсуждаетъ:

> «Излишне было бы распространяться о важности подобныхъ изслѣдованій и о значеніи народныхъ нарѣчій. Мыслящимъ людителямъ языкознанія я бы ничего новаго не могъ сказать. Тѣхъ же, которые привыкли считать слово и духовную жизнь девяти десятыхъ народа за нпчто въ сравненіи съ тѣми же проявленіями въ остальной десятой части его, трудно было бы убѣдить, что свойственный массѣ народа языкъ, переходящій изъ рода въ родъ съ своими измѣненіями, есть фактъ, въ которомъ болѣе нежели въ чемъ-либо другомъ выражается какъ духовная, такъ и физическая жизнь и дѣятельность народа во времени, и что поэтому такіе факты столько же заслуживаютъ быть передаваемы грядущимъ поколѣніямъ для сравненія и поученія, сколько многіе другіе, составляющіе обычный предметъ такъ называемой политической исторіи.

> «Для меня народныя нарѣчія передъ письменнымъ языкомъ то же, что богатый рудникъ передъ запасомъ добытаго уже и очищенаго металла или нетронутый тысячелѣтній лѣсъ передъ такою частью его, которая обращена въ рощу. Если на явленія мѣстныхъ нарѣчій обыкновенно смотрятъ такъ, какъ простолюдинъ Италіи или Греціи смотритъ на окружающіе его повсюду обломки и развалины зданій, т. е. съ жалкою мыслью, какъ бы убрать ихъ или пожалуй употребить съ пользою: то они могутъ

¹ J. And. Schmeller. Die Mundarten Bayerns grammatisch dargestellt etc. München 1821.

140

ОБЛАСТНЫЕ СЛОВАРИ.

разсматриваться и иначе, именно съ тѣмъ чувствомъ благоговѣ-
нія, какое пробуждаютъ остатки сѣдой старины, — разумѣется
въ томъ, кто понимаетъ ихъ значеніе. Признаюсь, что нѣчто
подобное внушило мнѣ любовь къ этому роду изслѣдованій и тер-
пѣніе, безъ котораго они невозможны».

Тотъ же Шмеллеръ позднѣе (1827 — 1837) издалъ Бавар-
скій словарь¹. Изъ предисловія къ этой превосходной книгѣ вы-
пишу лишь нѣсколько строкъ, многозначительныхъ для сужденія
объ однородномъ трудѣ Отдѣленія русскаго языка и словесности.

«Сборниковъ такого рода никогда нельзя считать конченными;
для нихъ много уже сдѣлано, когда имъ положено начало, и
дѣлается все возможное, когда работа хоть сколько-нибудь про-
должается». Передъ этимъ авторъ говорить о несовершенствѣ
своего труда и въ подкрѣпленіе такого сознанія предлагаетъ вся-
кому, кто приобрѣтетъ его книгу, прибавить къ ней нѣсколько
бѣлыхъ листовъ и записывать на нихъ всѣ слова, которые ока-
жутся недостающими или неудовлетворительно занесенными въ
словарь, для пополненія и исправленія его при новомъ изданіи.
Желаніе это выражаетъ онъ особенно относительно тѣхъ экзем-
пляровъ, которые будутъ находиться для общаго употребленія
въ публичныхъ библиотекахъ, присутственныхъ мѣстахъ и кан-
целяріяхъ.

Швабскій словарь Шмида (1831)² снабженъ этимологиче-
скими и историческими примѣчаніями. Авторъ, какъ самъ онъ вы-
сказываетъ, старался стать въ уровень съ современнымъ состоя-
ниемъ филологіи и прибавляетъ, что онъ счелъ бы потеряннымъ
время, употребленное на этотъ трудъ, если бъ тутъ не было ни-

¹ Шмеллеръ, котораго высоко цѣнилъ Яковъ Гриммъ, и послѣ того усердно продолжалъ собирать мѣстныя слова, дополнялъ и исправлялъ свой трудъ. Накопившіеся такимъ образомъ рукописные матеріалы доставили г. Фромману, по смерти Шмеллера, возможность предпринять новое, значительно распространенное изданіе его словаря, которое уже и начало появляться въ 1869 году (Bayrisches Wörterbuch).

² J. Cp. Schmid. Schwab Wb. mit etymol. u. histor. Anmerkg. (2-e изд. Stuttg. 1849).

ВЗГЛЯДЪ НА МѣСТНЫЯ НАРѣЧІЯ.

141

чего кромѣ собранія словъ въ алфавитномъ порядке, хотя и тогда,
конечно — замѣчаетъ онъ — словарь не былъ бы безполезенъ.
Здѣсь же кстати привести нѣсколько строкъ изъ книжки, хотя и
совсѣмъ другого рода, но по содержанію близкой къ занимающему
насъ вопросу: «Der Oldenburger in Sprache und Sprüchwort»¹.
Такова особенно первая глава ея: «Языкъ есть народъ», въ
которой находимъ слѣдующее замѣчаніе: «Каждая особенность
языка—состоитъ ли она въ необыкновенномъ выговорѣ или уда-
реніи, открываемъ ли ее у цѣлаго народа или у нѣкоторой части
его,— не должна казаться намъ одной случайной, смѣшной при-
вычкой или чѣмъ-либо подобнымъ; не надобно никогда забывать,
что всякая такая особенность языка находится въ связи съ своє-
образною духовною жизнью цѣлаго народа или части его. Слу-
чайная особенность, не соотвѣтствуя потребностямъ духа, не
могла бы распространиться, или, еслибъ по какой-нибудь модѣ и
сдѣлалась до нѣкоторой степени общею, — все-таки была бы
вскорѣ оставлена, какъ неловкая и стѣнительная».

Авторъ нижненѣмецкаго словаря, изданнаго 1858 г. въ Ган-
новерѣ (см. выше на стр. 133), выставляетъ еще новую научную
сторону важности подобныхъ трудовъ. «Въ нихъ», говорить онъ,
«удовлетворяется не одинъ литературный интересъ.... Какъ ни
высоко должно цѣнить мѣстныя нарѣчія для болѣе глубокаго
изученія всего языка, — онъ имѣютъ еще высшее значеніе для
разнообразнѣйшихъ областей исторіи, особенно же для возникаю-
щей только въ наше время культурной исторіи. Для разысканія
древнихъ племенныхъ отношеній кроется въ народныхъ нарѣ-
чіяхъ богатѣйшій источникъ, и будущій бытописатель при по-
мощи пхъ можетъ проникнуть въ такую эпоху, которая восходитъ,
далеко за предѣлы письменныхъ памятниковъ».

Сравнивая всѣ эти выписки, мы находимъ, что нѣмецкіе
мыслители, которыхъ труды передъ нами, совершенно согласны
между собою въ главномъ, т. е. въ общемъ воззрѣніи на языкъ

¹ Von Dr. J. Goldschmidt. Oldenburg 1847.

142

ОБЛАСТНЫЕ СЛОВАРИ.

народный, на мѣстныя нарѣчія, какъ на драгоцѣнное и существенное, даже необходимое дополненіе къ языку литературному. Только въ подробностяхъ выполненія задачи мнѣнія лексикографовъ нѣсколько расходятся, и именно тутъ можно отличить два главныя направленія: одни вносять въ словарь всѣ безъ изъятія слова мѣстнаго нарѣчія, находя, что только въ массѣ всѣхъ разнообразныхъ явленій языка можно видѣть отраженіе народнаго духа; другіе исключаютъ извѣстные разряды словъ, напримѣръ слова ругательныя, или вообще служащія для выраженія слишкомъ низкихъ понятій, междуметія, сокращенныея имена собственныя, звуки, употребляемые для скликанія животныхъ, слова слишкомъ мѣстныя или повидимому недолговѣчныя, также тѣ, которые въ звукахъ представляютъ только видоизмѣненіе другихъ извѣстныхъ словъ. Сверхъ того одни ограничиваются простымъ объясненіемъ значенія, другіе присоединяютъ къ тому замѣтки о происхожденіи словъ, о мѣстныхъ обычаяхъ, пграхъ и пр. Понятно, что такія дополненія могутъ придать словарю много интереса и достоинства; но отсутствіе пхъ не отнимаетъ цѣны у такого труда, въ основаніе котораго положенъ менѣе сложный планъ. А что касается до опущенія разнаго рода словъ, то также ясно, что оно требуетъ большой осторожности, потому что, отбрасывая повидимому только лишнее, легко наложить руку и на такія слова, которые имѣли бы свою относительную, а иногда и безусловную важность для полноты соображеній изслѣдователя. По этому предмету приведу мнѣніе современнаго скандинавскаго филолога Осена (Aasen), выраженное имъ въ замѣчательномъ словарѣ народнаго норвежскаго языка¹ Разсуждая объ исключеніи словъ, отличающихся только видоизмѣненіемъ звуковъ, онъ такъ оговаривается:

> «Однакожъ часто случается, что слово, которое такимъ образомъ кается неважнымъ по значенію, бываетъ важно по формѣ,

¹ Ordbog over det Norske Folkesprog, af Ivar Aasen. Kristiania 1850. — Въ 1873 году напечатано 2-е, значительно распространенное изданіе этого словаря.

ВЫВОДЫ.

143

когда имъ поясняется какой-нибудь переходъ звуковъ въ языкъ иш
цѣлое семейство словъ. Поэтому надо быть осмотрительнымъ въ
такихъ опущеніяхъ: въ отвергнутомъ словѣ можетъ впослѣд-
ствіи оказаться польза, какой въ немъ сперва не подозрѣвали.
Въ началѣ моего труда я былъ очень склоненъ къ исключенію
подобныхъ словъ, опасаясь, что ихъ наберется слишкомъ большое
множество и что они повредятъ достоинству языка. Но по мѣрѣ
того, какъ мнѣ становилось яснымъ, что многія слова этого рода
имѣютъ глубокое основаніе въ законахъ языка и находятся въ
связи съ истинно-древними формами, я все менѣе и менѣе брез-
галъ из-пшними на первый взглядъ словами; итакъ они у меня
включены, но съ возможною краткостью въ объясненіяхъ, от-
части съ одною ссылкою на другое болѣе пзвѣстное слово того
же значенія».

Представленныя мною сужденія иностранныхъ лишвистовъ
достаточно показываютъ, какъ должно смотрѣть съ точки зрѣнія
европейской науки на предпріятіе 2-го Отдѣленія Академіи наукъ
собрать всѣ областныя слова великорусскаго языка; слѣдовательно
вопросъ только въ томъ, какъ это предпріятіе выполнено? Опытъ
Областного Словаря былъ изданъ до моего поступленія въ Ака-
демію; я не принадлежалъ къ ней и тогда, когда уже приготовля-
лись Дополненія къ Опыту: итакъ могу говорить объ этомъ дѣлѣ
совершенно безпристрастно. При обширности съ одной стороны
планы, обнимающаго всѣ великорусскія нарѣчія, а съ другой —
непомѣрнаго пространства, въ предѣлахъ которого они живутъ
въ устахъ народа, Отдѣленію предлежалъ трудъ огромный, воз-
можный только при тѣхъ способахъ, какіе предоставлены были
Академіи содѣйствіемъ Министерства народнаго просвѣщенія.
Изъ напечатаннаго при Словарѣ указанія источниковъ видно,
какое множество лицъ, по большей части училищнаго вѣдомства,
занималось на мѣстахъ собираніемъ словъ и слѣдовательно при-
готовленіемъ матеріаловъ для задуманнаго изданія. При всемъ
томъ эти матеріалы не могли быть полны, и Отдѣленіе, какъ по-
казываетъ помѣщенное передъ Словаремъ предисловіе, само ясно

144

ОБЛАСТНЫЕ СЛОВАРИ.

сознавало ихъ недостаточность. Но какимъ правиламъ Отдѣленіе
слѣдовало въ подробностяхъ труда своего, объ этомъ, къ сожа-
лѣнію, оно не сочло нужнымъ распространяться. Изъ его преди-
словія мы узнаемъ только слѣдующее относительно состава Сло-
варя: «Между областными словами языковъ обыкновенно разли-
чаютъ три рода реченій: первый родъ составляютъ слова, укло-
нившіяся отъ нормальнаго употребленія языка, нерѣдко искажен-
ныя до крайности, или ипоземныя слова, запимствованныя отъ
сосѣднихъ пнородцевъ, частію вѣрно сохранившіяся, частію позмѣ-
ненныя; ко второму роду относятся слова, нѣкогда принадлежав-
шія къ общему языку народа и вытѣсненныя изъ него другими,
а уцѣлѣвшія въ народѣ вмѣстѣ съ завѣтною прародительскою
пѣснью, сказкой, пословицею; третьяго рода слова родились
всѣдствіе понятій, образовавшихся отъ предметовъ окружающей
человѣка природы и отъ особенныхъ занятій народа. Издаваемый
Словарь содержитъ въ себѣ реченія всѣхъ трехъ родовъ. Такое
собраніе безъ сомнѣнія драгоцѣнно; въ немъ даже удержаны
слова, обезображенныя мѣстнымъ выговоромъ, тѣмъ не менѣе
подтверждающія опредѣленные законы звукосочетанія». — Но
употреблены ли въ дѣло всѣ безъ изъятія слова, доставленныя
въ Отдѣленіе, или оно пользовалось ими съ нѣкоторыми ограни-
ченіями, и вообще, какими соображеніями оно руководствовалось,
поступая такъ, а не иначе, все это вопросы, которые въ преди-
словіи не разрѣшаются. Впрочемъ многое объяснаетъ намъ самый
текстъ Словаря. Каждое слово обозначается въ немъ троякимъ
образомъ, т. е. мы узнаемъ: 1) его удареніе, 2) его значеніе,
нерѣдко подкрѣпляемое фразам, 3) губерніи и пногда уѣзды, гдѣ
слово подслушано собирателями. Изъ этихъ трехъ указаній па-
именѣ удовлетворяетъ насъ послѣднее: намъ важно знать не то,
гдѣ слово случайно, такъ сказать, уловлено, а далеко ли употреб-
леніе его распространяется. Конечно, на первый случай необхо-
димо и то неполное указаніе мѣстностей, какое намъ даетъ Сло-
варь, но на это указаніе надобно смотрѣть только какъ на мате-
ріалъ для болѣе точныхъ и полныхъ по этому предмету свѣдѣній

СЛОВАРЬ ОТДЁЛЕНІЯ.

145

впослѣдствіи. Покуда мы можемъ только, по характеру, образованію или происхожденію слова, догадываться о степени обширности его географическихъ предѣловъ. Въ этомъ отношеніи слова, входящія въ составъ Словаря, раздѣляются повидимому на 3 категоріи: 1) слова, принадлежащія дѣйствительно одной только или нѣсколькимъ мѣстностямъ — слова областныя; 2) слова, употребляемыя великорусскими простолюдинами по всему или почти по всему пространству Россіи — слова народныя, и 3) слова, не чуждыя даже и языку образованныхъ сословій Великороссіянъ — слова общеупотребительныя. Словъ этого послѣдняго разряда въ лексиконѣ конечно не много и Отдѣленіе вносило ихъ, въ видѣ исключенія, только въ такомъ случае, когда они опущены въ академическомъ Словарѣ общеупотребительнаго языка, или хотя и находятся въ немъ, но не во всѣхъ своихъ значеніяхъ объясnены. Поступая такъ, Отдѣленіе безъ сомнѣнія побуждалось тѣмъ соображеніемъ, что всѣ его лексическіе труды составляютъ какъ бы одно цѣлое и должны пополнять другъ друга. Этотъ взглядъ оправдывается практическою его пользою при употребленіи лексикографическихъ изданій Академіи. Сказанное мною до сихъ поръ о разсматриваемомъ Словарѣ приводить въ заключенію, что заглавіе его не соответствуетъ содержанію, и именно въ двухъ отношеніяхъ. Во-первыхъ, это въ собственномъ смыслѣ не областной словарь, а словарь народнаго языка или, еще вѣрнѣе,—въ совокупности, народнаго великорусскаго языка и областныхъ его различій. У насъ на всемъ огромномъ пространствѣ, занимаемомъ Великороссіянамъ, слышится одинъ и тотъ же народный языкъ¹, и отличія его въ отдѣльныхъ мѣстностяхъ ограничиваются, вообще говоря, либо оттѣнками выговора, либо частностямъ въ грамматическомъ и лексическомъ отношеніяхъ. Во-вторыхъ, въ настоящемъ своемъ видѣ это изданіе представляетъ не болѣе какъ матеріалы для полнаго словаря такого рода.

¹ Та же мысль высказана Далемъ въ статьѣ, еще неизвѣстной мнѣ въ то время, когда я писалъ эти строки. См. выше, стр. 27 и 28.

10

146

ОБЛАСТНЫЕ СЛОВАРИ.

Но эти матеріалы такъ драгоцѣнны, что изданіе ихъ всегда будетъ составлять эпоху въ исторіи разработки русскаго языка и одинъ изъ важнѣйшихъ памятниковъ дѣятельности 2-го Отдѣленія Академіи наукъ. Такое значеніе Опыта Областного Словаря, какъ перваго начинанія въ дѣлѣ, которое должно имѣть обширное развитіе въ будущемъ, — кажется, налагало на Отдѣленіе обязанность сообщить собранные имъ матеріалы во всей ихъ полнотѣ и цѣлости. Въ виду разнообразнаго примѣненія, какое подобный словарь можетъ имѣть при всякихъ разысканіяхъ надъ языкомъ, еще весьма недостаточно изслѣдованнымъ, не должно было пренебрегать никакимъ словомъ, никакимъ измѣненіемъ звуковъ или ударенія въ словахъ уже извѣстныхъ, ничѣмъ, чтѣ можетъ послужить сколько-нибудь полезнымъ указаніемъ наблюдателю, желающему изучить современный намъ языкъ во всѣхъ его явленіяхъ. Повидимому Отдѣленіе такъ и поступило. Если при этомъ въ словарь вошли кое-какія невѣрности или излишества, то съ ними легче примириться, нежели съ невознаградимыми пропусками и недомольками, которые были бы неизбѣжны при большей заботливости объ очищеніи словаря отъ словъ сомнительныхъ. Слова, которые впослѣдствіи окажутся невѣрно записанными или излишними, легко могутъ быть исправлены или отброшены: для пріобрѣтенія болѣ дѣятельной помощи въ этомъ отношеніи, а также для постояннаго пополненія словаря, надлежало, кажется, разослать экземпляры его ко всѣмъ мѣстамъ и лицамъ, отъ которыхъ получаемы были матеріалы, — съ просьбою заняться просмотромъ словъ, относящихся къ мѣстности, гдѣ живетъ каждый изъ этихъ сотрудниковъ.

Такимъ образомъ Опытъ Областного Великорусскаго Словаря уже и въ настоящемъ своемъ видѣ представляетъ трудъ чрезвычайно полезный для изученія русскаго языка и народа. Въ краткомъ предисловіи, напечатанномъ при Словарѣ ¹, объ этой пользѣ говорится съ замѣчательною сдержанностью и даже какъ

¹ Оно было составлено покойнымъ И. И. Давыдовымъ.

ПОЛЬЗА АКАДЕМИЧЕСКАГО ОБЛАСТНОГО СЛОВАРЯ.

147

будто безъ полнаго сознанія всей важности труда. Если бъ нужно было точнѣе опредѣлить услуги, объщаемыя подобнымъ словаремъ, то можно бы обозначить ихъ слѣдующимъ образомъ:

1) Областныя слова дополняютъ и поясняютъ общеупотребительныя, указывая часто ихъ корень, составъ или первоначальное значеніе. Вотъ нѣсколько тому примѣровъ:

Въ общеупотребительномъ языкѣ часто слышится прилагательное безалаберный, но нѣтъ слова, отъ котораго можно бы произвести его; въ нашемъ Областномъ Словарѣ находимъ существительное алаборъ, порядокъ, записанное въ Тверской губерніи.

Въ общеупотребительномъ языкѣ не видимъ, откуда взялось имя оскомина; въ народномъ же открываемъ глаголы скомить—имѣть боль въ какой-либо части тѣла — и скомлѣть — страдать объ болѣзни: лошадь скомитъ на заднюю ногу, онъ что-то скомитъ лѣвой рукой.

Извѣстный глагол упомонить объясняется областнымъ словомъ гомонъ — громкій говоръ, шумъ въ толпѣ людей, крикъ. Въ томъ же смыслѣ слышится мѣстами гомъ, или гомъ, а это— то же самое, что болѣе употребительное слово гамъ, отъ котораго въ народномъ языкѣ произведены еще глаголы: гамить, гампать и гампить. Переходъ отъ значенія имени гомонъ къ значенію общеупотребительнаго глагола упомонить объясняется намъ областнымъ безпредложнымъ гомонить въ смыслѣ говорить потпихоньку, дружески: что вамъ за дѣло? мы гомонимъ про себя, а не про другихъ.

Первоначальное значеніе глагола страдать — работать— является еще очевиднѣе въ областномъ языкѣ, нежелѣ въ извѣстныхъ словахъ: страда и страдная работа. Въ Арх. губ. говорятъ: сей годъ мы рано пострадали, вмѣсто: рано кончили работы. Тамъ же имя страдать означаетъ работника въ полѣ, и такимъ образомъ в;ѣ выясняетъ намъ старинное употребленіе слова страдалецъ въ смыслѣ подвижника.

Мы знаемъ слово опекъ только въ значеніи выдѣланной телячьей кожи, но Областной Словарь знакомитъ насъ съ настоящ-

10*

148

ОБЛАСТНЫЕ СЛОВАРИ.

щимъ, кореннымъ значеніемъ этого имени — теленокъ (опиваю-
щійся молокомъ). Въ Вятской губерніи, гдѣ оно замѣчено, гово-
рятъ опойчина вмѣсто телятина.

Въ сѣверной же Россіи сохранилось древнее значеніе имени
стогъ, т. е. куча вообще, тогда какъ до сихъ поръ это слово было
извѣстно намъ только въ своемъ частномъ примѣненіи къ означе-
нію кучи сѣна. Подтвержденіе того, что имя стогъ первона-
чально означало вообще кучу, представляютъ намъ языки гер-
манскіе въ своихъ подобозвучныхъ именахъ stock (нѣм.), stack
(шв.) и пр.

Происхожденіе имени рычагъ ясно видно изъ областной болѣ
чистой его формы ручагъ (отъ рукъ). Есть языки, въ которыхъ
понятіе рычага выражается, между прочимъ, сложнымъ суще-
ствительнымъ, первою частію котораго служитъ именно слово
рука (ср. англ. handspike).

Въ акад. Словарѣ Церковно-Славянскаго и Русскаго языка
слово тло объяснено такъ: «сто же, что тѣнѣ; употребляется
только въ выраженіи: до тла. Пожаръ истрѣчаемъ въ Опытѣ Областнаго Словаря
съ такимъ объясненіемъ: «Дно въ ульѣ». Дальнѣйшія изслѣдова-
нія, къ которымъ это указаніе приводитъ насъ, при помощи дру-
гихъ славянскихъ нарѣчій, убѣждаютъ, что тло не имѣетъ ни-
чего общаго съ тѣномѣ, а значитъ и въ приведенномъ выра-
женіи: дно, земля: домъ сгорѣлъ до тла. значитъ — до самаго
основанія, до поверхности земли¹.

Приведенныхъ примѣровъ уже достаточно, чтобы доказать,
какое обильное средство для полнѣйшаго пониманія общеупотре-
бительнаго языка представляютъ слова областныя.

2) Посредствомъ областныхъ словъ объясняются также мно-
гія имена собственныея, которыя вслѣдствіе того иногда оказы-
ваются нарицательными или по крайней мѣрѣ примѣющими корень

¹ Ср. выше стр. 39.

149

въ языкѣ. Такъ въ именахъ Ильмень, Ряса, Соловки откры-
вается опредѣленное значеніе: ильмень есть озеро, поросшее ка-
мышомъ; ряса, названіе многихъ рѣчекъ въ Рязанской губерніи,
означаетъ вообще топкое или просто мокрое мѣсто (то же, что
Нева, по-фински newo). Слова соловки собственно нѣтъ въ Об-
ластномъ Словарѣ, но мы находимъ тамъ почти тожественное съ
нимъ по своей формѣ и вѣроятно подобозначающее соловцы — бѣ-
лые валы на рѣкѣ во время вѣтра. Не называются ли волны на
Бѣломъ морѣ въ бурную погоду соловками у прибрежныхъ
жителей? Любопытно также объясненіе именъ Кострома, Ка-
луга.

3) Областныя русскія слова дополняютъ и поясняютъ другія
славянскія нарѣчія и вообще доставляютъ важный матеріалъ для
сравнительной филологіи. Въ общеупотребительномъ языкѣ нѣтъ
многихъ корней, которые отыскиваются въ его нарѣчіяхъ. Такъ
для выраженія понятія кусокъ употребляется въ нѣкоторыхъ мѣ-
стахъ Россіи слово, котораго корень встрѣчается во всѣхъ сѣ-
верныхъ языкахъ, но которое у насъ въ литературномъ нарѣчіи
неизвѣстно. Это слово — ковáлокъ, находящееся и въ польскомъ
языкѣ (kawał, kawałek); — въ исландск. kafl, въ финск. kappale.
Подобныя наблюденія иногда могутъ вести къ интереснымъ ре-
зультатамъ.

4) Областныя нарѣчія служатъ къ поясненію старинныхъ па-
мятниковъ языка, представляя слова, хранящіяся въ этихъ пись-
менныхъ памятникахъ, но исчезнувшія изъ образованной рѣчи:
такимъ образомъ живой народный языкъ подтверждаетъ и какъ
бы воскрешаетъ ихъ настоящее значеніе. Въ этомъ отношеніи
любопытно, напримѣръ, что слово навье, которое недавно еще
извѣстно было только изъ остатковъ древняго языка, живетъ и
нынѣ въ устахъ народа въ нашихъ центральныхъ губерніяхъ:
«навье — мертвецъ (Орл.); навій — относящійся къ мертвецу
(Кур., Тул.)». Сравненіе же съ чеш. nawiti (утомлять) приводить
насъ къ заключенію, что эти слова въ этимологическомъ срод-
ствѣ съ нашими ныть, унывать (слава, слыть). Словá туга (то-

150

ОБЛАСТНЫЕ СЛОВАРИ.

ска) и бусть (отвага), вслѣдствіе появленія Областного Словаря, должны быть также исключены изъ числа обветшалыхъ, и даже прозваніе перваго великаго князя Московскаго — калита употребляется до сихъ поръ, какъ нарицательное имя, въ разныхъ губерніяхъ.

5) Въ областныхъ нарѣчіяхъ можно найти иногда указаніе, что то или другое общеизвѣстное слово искажено употребленіемъ и первоначально имѣло другую болѣе правильную форму. Такъ по значенію, въ которомъ мѣстами употребляется слово сланецъ (мелкій кустарникъ, стелющійся по землѣ), становится очевиднымъ, что собственно это слово, извѣстное у насъ въ другомъ смыслѣ, должно писаться стланецъ (вмѣсто постлать такимъ же образомъ слышится послать). А по аналогіи можемъ предположить, что слова слой и слюда того же происхожденія и по-настоящему также должны бы имѣть форму: стлой, стлюда (слюда состоитъ изъ тончайшихъ пластинокъ или слоевъ).

6) Находимыя въ Областномъ Словарѣ ударенія, то сходныя съ удареніями общеупотребительныхъ словъ, то отличаются отъ нихъ, составляютъ весьма существенное пособіе при изслѣдованіи законовъ просодіи русскаго языка.

7) Областныя нарѣчія могутъ служить къ обогащенію общеупотребительнаго языка, представляя часто матеріалы для удачнаго выраженія такихъ понятій, для которыхъ въ немъ недостаетъ соответствующихъ словъ. Въ примѣръ подобныхъ служаевъ приведу два слова, означающія довольно обыкновенные естественныя явленія: подина — ледъ, находящійся въ землѣ и тающій поздѣе прочаго, — и временить или времениться — измѣнять видъ свой вдали, отъ преломленія лучей въ воздухѣ: острова временятъ. Такихъ, не только не пзлишнихъ, но и необходимыхъ новыхъ реченій для понятій всякаго рода можно отыскать въ Областномъ Словарѣ очень много.

8) Областныя слова, выражая часто черты мѣстной физіономіи края или населенія, представляютъ драгоцѣнныя указанія для изученія правовъ и обычаевъ народа.

151

Наконецъ, чтобъ однимъ словомъ опредѣлить всю важность
Опыта Областного Словаря, несмотря на его относительное не-
совершенство, скажемъ, что безъ помощи его не можетъ уже
обойтись ни одно изслѣдованіе въ области русскаго языка, сколь-
ко-нибудь полное и основательное.

ПО ПОВОДУ НЕМЕЦКОЙ БРОШУРЫ ПРОФ. КЛАУСА ГРОТА

О МЕСТНЫХ НАРЧИЯХ.

Über Mundarten und mundartige Dichtung. Von Claus Groth. Berlin 1873.

Авторъ, пріобрѣтшій своими стихотвореніями на нижненѣ-
мецкомъ нарѣчіи громкую извѣстность въ цѣлой Германіі (его
«Quickborn» имѣлъ нѣсколько изданій), собралъ всѣ свои преж-
нія статьи по этому вопросу и является въ нихъ горячимъ защит-
никомъ областныхъ нарѣчій противъ тѣхъ, которые признаютъ
за ними слишкомъ мало значенія въ общемъ движении литера-
туры. По мнѣнію автора, общеупотребительный письменный
языкъ есть не болѣе какъ равнымъ образомъ нарѣчіе, но только
искуственное, въ которомъ многія особенности и истинныя формы
языка искажены неумѣстнымъ усердіемъ и произволомъ преобра-
зователей книгной рѣчи. Къ числу ихъ опъ относить особенно
Опица и Готшеда, и упрекаетъ самого Якова Гримма въ несо-
вершенно правильномъ пониманіи настоящаго отношения образо-
ваннаго письменнаго языка къ мѣстимѣ нарѣчіямъ. Эти парѣ-
чія, говоритъ авторъ брошюры, вовсе не суть отрасли, посте-
пенно образовавшіяся искаженіемъ изъ одногоъ цѣлаго, а соста-
вляютъ скорѣе корни, если смотрѣть на письменный языкъ какъ
на стволъ; это естественные притоки, постоянно долженствующіе
приносить жизнь и обліе общепотребительному языку. Онъ
изсякнетъ, если отъ него отрѣзать нарѣчія, доставляющія ему
жизненные соки.

МЕСТНЫЯ НАРГЧІЯ.

153

Очень любопытны въ разсматриваемой брошюрѣ свѣдѣнія, сообщаемыя авторомъ о развитіи въ послѣднее десятилѣтіе літературы германскихъ нарѣчій, не только сѣверныхъ, давно уже разработываемыхъ, но и южныхъ, пробудившихся къ литературной жизни особенно вслѣдствіеявленія, въ началѣ нынѣшняго вѣка, знаменитаго Гебеля. Его стихотворенія па аллеманскомъ нарѣчіи, извѣстныя отчасти и у насъ по переводамъ Жуковскаго, доказали, что мѣстныя формы языка не могутъ мѣшать распространенію въ образованномъ свѣтѣ произведеній замѣчательнаго таланта. Гебель причисленъ къ общегерманскимъ писателямъ, и стихамъ его даютъ мѣсто въ поэтическихъ сборникахъ на ряду со стихами Гэте и Шиллера.

Такимъ образомъ въ Германіи областныя нарѣчія не только подвергаются изслѣдованію въ ученыхъ трудахъ, которыхъ обилие было показано мною въ предыдущей статьѣ, но разрабатываются и въ художественной литературѣ. Если отъ Германіи обратимся къ Россіи, то найдемъ, что у насъ дѣло областныхъ нарѣчій находится совершенно въ другомъ положеніи. На обширной русской равнинѣ такое раздробленіе нарѣчій вовсе невозможно, и литературы на нихъ, за исключениемъ малороссійскаго языка, мы не знаемъ. Но что касается научнаго изученія нашихъ мѣстныхъ говоровъ, то въ этомъ отношеніи желательно было бы видѣть болѣе дѣятельности. Во-первыхъ, и въ самомъ собираніи словъ и въ повѣркѣ собранныхъ остается еще весьма много сдѣлать; во-вторыхъ, столько же важно было бы изучать наши нарѣчія въ фонетическомъ и грамматическомъ отношеніяхъ. То, что у насъ до спхъ поръ сдѣлано по этому предмету, слишкомъ маловажно. Весьма полезно было бы, если бъ между разсѣянными по нашимъ губерніямъ преподавателями русскаго языка пробудилась охота подмѣчать особенности мѣстныхъ говоровъ, собирать, сличать ихъ и доставлять свои наблюдения Отдѣленію.

СЛОВАРЬ ОБЛАСТНОГО АРХАНГЕЛЬСКАГО НАРЪЧІЯ

въ его бытовомъ и этнографическомъ примѣпеніи. Собралъ на мѣстѣ
и составилъ Александръ Подвысоцкій. Рукопись листоваго формата,
559 стр. кромѣ предисловія ¹.

Извѣстно, какой важный элементъ въ изученіи родного
языка составляютъ мѣстныя нарѣчія. Отдѣленіе русскаго языка
и словесности давно сознавало это, какъ доказываетъ изданный
имъ въ 1852 году «Опытъ Областного Великорусскаго Слова-
ря». Впрочемъ значеніе мѣстныхъ нарѣчій понимали у насъ еще
гораздо ранѣе: свидѣтельство тому мы видимъ въ Трудахъ мо-
сковскаго Общества любителей Россійской Словесности, гдѣ ещё
въ началѣ 1820-хъ годовъ печатались списки словъ, собранныхъ
въ разныхъ частяхъ Россіи. Къ сожалѣнію, въ 30 лѣтъ, протек-
шихъ со времени изданія помянутаго словаря, сдѣлано въ этомъ
отношеніи очень мало. Единственнымъ трудомъ, существенно обо-
гатившимъ съ тѣхъ поръ нашу лексикографію, является безспорно
словарь Даля, хотя и ему однимъ изъ главныхъ источниковъ по-
служили академическіе словари, и между прочимъ нашъ Областной
Словарь. Нападая, иногда очень рѣзко, въ своихъ подстрочныхъ
примѣчаніяхъ, на лексикографические труды Академіи, Даль чер-
палъ однакожъ изъ нихъ полною рукою; такъ изъ Областного

¹ На основаніи этого разбора г. Подвысоцкому въ 1881 году присуждена Ломоносовская премія. Впослѣдствіи словарь этотъ доставленъ въ академію въ переработанномъ видѣ вдовою составителя, умершаго 22-го февраля 1883 г.

ПРЕДШЕСТВОВАВШИЕ ТРУДЫ.

155

нашего Словаря заимствовано имъ не только большинство находящихся у него провинціальныхъ словъ, но и самые примѣры къ нимъ, равно какъ имъ извлечены изъ большого академическаго словаря всѣ выраженія, служащія подтвержденіемъ старинныхъ словъ. Если кромѣ словаря Даля, мы назовемъ еще Бѣлорусскій словарь Носовича и нѣсколько краткихъ, далеко не полныхъ малорусскихъ глоссаріевъ, то этимъ исчерпается почти вся наша лексикографическая литература за послѣднія три десятилѣтія. Касательно архангельскаго нарѣчія напечатано у насъ до сихъ поръ лишь нѣсколько небольшихъ списковъ принадлежащихъ ему словъ. Нѣкоторые изъ этихъ списковъ относятся къ годамъ, предшествовавшимъ изданію нашего Областного Словаря. Такъ въ Архангельскихъ Губернскихъ Вѣдомостяхъ за 1847 годъ (часть неофиціальная) съ № 4-го по 41-й помѣщено составленное Павловъ Кузмищевымъ довольно значительное «Собраніе особенныхъ словъ, употребляемыхъ жителями Архангельской губерніи и мореходами на Бѣломъ морѣ и Сѣверномъ океанѣ». Въ Запискахъ Императорскаго Русскаго Географическаго Общества (книга IV, 1850 г. стр. 121—167) мы находимъ весьма дѣльную статью покойнаго А. И. Шренка¹ со спискомъ 374-хъ словъ, подъ заглавіемъ: «Областныя выраженія русскаго языка въ Архангельской губерніи». Въ новѣйшее же время въ «Трудахъ Арханг. Статистическаго Комитета» (кн. І, 1866, стр. 45—49) напечатано небольшое собраніе провинціализмовъ этой губ. п въ особенности Кемскаго уѣзда, доставленное Р. Колповскимъ. Къ списку словъ приложено нѣкоторое число пословицъ и поговорокъ, загадокъ, прибаутокъ и баекъ или колыбельныхъ пѣсенъ (стр. 50—59), сообщенныхъ А. К. Шешенинымъ. Наконецъ, въ Сборникѣ Отдѣленія русскаго языка и словесности (томъ VII) въ 1869 г. напечатаны извѣстнымъ нашимъ ученымъ Н. Я. Данилевскимъ дополненія къ академическому областному словарю, въ которыхъ всего многочисленнѣе словѣ, записанныя имъ, по

¹ Брата нашего академика Леопольда Ивановича.

156

СЛОВАРЬ ОБЛАСТНОГО АРХАНГЕЛЬСКАГО НАРЧЧЯ.

просьбѣ Отдѣленія, во время путешествія по Архангельской губерніи¹.

Нынче представленъ въ Отдѣленіе рукописный «Словарь областного архангельскаго нарѣчія въ его бытовомъ и этнографическомъ примѣненіи», составленный управляющимъ Архангельскою конторою Государственнаго банка Александромъ Осиповичемъ Подвысоцкимъ. Здѣсь количество словъ, занимающихъ 450 страницъ въ листъ, простирается до нѣskолькихъ тысячъ; въ концѣ на 8 страницахъ помѣщено собраніе употребительныхъ въ губерніи загадокъ. Составитель этого труда, уроженецъ Малороссіи, прожившій 10 лѣтъ безвыѣздно въ Архангельской губерніи и такимъ образомъ обладающій преимуществомъ полнаго практическаго знакомства съ двумя главными нарѣчіями русскаго языка, изучилъ этотъ край въ разныхъ направленіяхъ, бывалъ на Мурманскомъ берегу и даже прошелъ Сѣверный океанъ, отъ Норвежской границы до Новой Земли включительно. Во время своихъ переѣздовъ онъ постоянно записывалъ поражавшія его своими особенностями слова, обороты, поговорки и т. п., и так-пимъ-то образомъ составился находящійся нынѣ въ рукахъ нашихъ словарь.—Собранныя г. Подвысоцкимъ народныя изреченія, пословицы, загадки и пр. послужили ему примѣрами для подкрѣпленія расположенныхъ въ азбучномъ порядкѣ свовъ. Кромѣ того онъ пользовался въ этомъ случаѣ академическимъ Областнымъ Словаремъ и Толковымъ Словаремъ Даля, насколько они представляли подходящихъ къ спеціальной цѣли его матеріаловъ, и вдоставокъ отмѣтилъ соотвѣтственными объясніями тѣ изъ словъ архангельскаго нарѣчія, которые въ томъ же видѣ и значеніи встрѣчаются также въ польскомъ языкѣ и малорусскомъ нарѣчіи. Но особенный интересъ его труду придаютъ помѣщенные при множествѣ словъ бытовыя подробности по разнымъ отраслямъ

¹ Не упоминаю о спискѣ словъ, собранныхъ въ Вологодской губерніи Суровцовымъ и Фортунатовымъ и помѣщенныхъ въ Трудахъ моск. Общества люб. р. слов., такъ какъ между говорами употребительными въ двухъ собыднихъ губерніяхъ, при многихъ сходныхъ провинціализмахъ, могутъ быть и значительныя различія

СЛИЧЕНІЕ СЪ ДРУГИМИ ТРУДАМИ.

157

народной жизни. — Намѣреваясь представить нѣсколько образчи-
ковъ содержанія словаря въ этомъ отношеніп, займемся напередъ
вопросомъ о степени полноты его.

Уже и самое поверхностное сличеніе этого труда съ тѣми
списками словъ архангельскаго нарѣчія, которые выше мною
исчислены, показываетъ, что они по количеству содержащихся
въ нихъ словъ не могутъ даже и итти въ сравненіе съ словаремъ
г. Подвысоцкаго. Но затѣмъ можетъ оставаться сомнѣніе, не за-
ключаютъ ли они въ себѣ такихъ словъ или поясненій къ нимъ,
которыхъ нѣтъ въ настоящей рукописи. Чтобы отвѣчать на этотъ
вопросъ, я, при разсмотрѣніи словаря г. Подвысоцкаго, безпре-
станно обращался то къ тому, то къ другому изъ помянутыхъ
списковъ и, наоборотъ, отыскивалъ въ немъ слова, разсѣянныя
въ спискахъ, и убѣдился, что за весьма рѣдкими исключеніями
онъ соединяетъ въ себѣ не только все, что разбросано въ этихъ
спискахъ, но по большей части при тѣхъ же словахъ, которые
помѣщены и въ нихъ, содержить поясненія, болѣе обстоятельныя
и болѣе полныя. Приведу тому нѣсколько примѣровъ, при чемъ
однакоже я долженъ заранѣе сдѣлать оговорку, что разультатъ
сравненія никакъ не можетъ служить въ укоръ предшественни-
камъ г. Подвысоцкаго, такъ какъ они, при собраніи словъ, и не
имѣли въ виду того сравнительно обширнаго плана, какимъ онъ
задался, записывая слова большею частію только случайно и,
такъ сказать, мимоходомъ.

О словѣ пахать, имѣющемъ въ Архангельской губерніи свое
особенное значеніе, на которое уже было обращено вниманіе въ
нашемъ Областномъ Словарѣ, у одного изъ прежнихъ собирате-
лей (Ш.) сказано только: «мести; такъ подпахать, выпахать вм.
подмести, вымести, напр. выпашнѣ дворъ»; у другого (К.): «кромѣ
извѣстной земледѣльческой работы, значитъ еще: мести полы,
подметать соръ въ комнатѣ. И съ предлогомъ: вы, под. Подпах-
нуть полъ въ избѣ. Трубу пахать — очищать отъ сора дымовую
трубу у печки». Г. Подвысоцкій, не довольствуясь этими пояснен-
іями и примѣрами, приводить подъ словомъ пахать цѣлый рядъ

158

СЛОВАРЬ ОБЛАСТНОГО АРХАНГЕЛЬСКОГО НАРЬЧИЯ.

Фразъ, въ которыхъ выражаются любопытныя народныя примѣты
и повѣрья: соръ при паханьи вынести на улицу — вынести бо-
гатство изъ дому (слѣдуетъ сожигать въ печи); избу пашш, сору
на улицу не мечи; послѣ отъпѣзда кого-либо изъ домашнихъ не
пашутъ три дня полу, а выпашешь — упѣхшій не воротится;
пахать полъ, когда объдаютъ — къ убытку; кто не сойдетъ съ
мьста когда пашутъ полъ, и его обметутъ вокругъ, — того бу-
дутъ обходить люди; не чисто пашетъ дѣвушки полъ, — мужъ
будетъ бѣдный и въ долахъ; отойдетъ дѣвушка, не окончивъ
паханье пола, къ другому дѣлу — мужъ будетъ буйный и натер-
пится она отъ побоевъ».

Затѣмъ приведено еще употребленіе того же слова въ вы-
раженіи: «пахать смолу» (производить смолокуренный промыселъ).
Это послѣднее употребленіе указано впрочемъ уже и нашимъ
Областнымъ Словаремъ, а затѣмъ отмѣчено и Далемъ.

Слово: дворъ въ Архангельскихъ Губерскихъ Вѣдомостяхъ
объяснено только слѣдующемъ образомъ: «Мѣсто на морѣ, ого-
роженное сѣтями, когда промышляютъ бѣлухъ». У г. Данилев-
скаго сказано: «то же, что разпѣздъ: широкое отверстіе, образуе-
мое большимъ обручемъ или, лучше сказать, передняя часть ме-
режи»... Г. Подвысоцкій соединяетъ оба эти значенія слова въ
слѣдующемъ подробномъ толкованіи: «Дворъ: 1) Огороженное
сѣтями пространство въ морѣ для ловли бѣлухъ обмѣтными не-
водами (составной изъ многихъ сѣтей ставной неводъ). Освѣдо-
мившись о мѣстѣ, гдѣ появились бѣлухи, промышленники отпра-
вляются туда съ порядочнымъ числомъ карбасовъ съ неводами, и
окружая осторожно, чтобы не спугнуть звѣря, данную мѣстность,
обставляютъ ее со всѣхъ сторонъ неводами какъ бы стѣною. Об-
ходить такимъ образомъ мѣстность карбасами и обставлять ее
неводами называется: сдваривать, а обходъ — сдваривать. Когда
начинается сдваривать, два среднихъ карбаса,—такъ называе-
мые корневые карбасы,— сблизившись между собою, остаются
нѣсколько назад, между тѣмъ какъ остальные карбасы продолж-
жаютъ обходное движение, подаваясь справа и слѣва впередъ;

ПРИМѣРЫ СЛОВЪ И ОБЪЯСНЕНІЙ.

159

изъ числа ихъ два крайнихъ карбаса, т. е. по одному съ той и съ другой стороны, называются: клячевые или запздные карбасы, и, какъ руководящіе всѣмъ дѣломъ сдвариванія, управляются самыми опытными промышленниками (Кем. Онеж.). 2) Мотня у невода, сажня въ четыре длины, ширины и вышины, для ловли сельдей (Онеж. Кем. Кол.).».

Возьмемъ еще слово маніха, которому уже прежними соби-
рателями дано довольно полное опредѣленіе, и посмотримъ, чтобъ въ
этомъ случаѣ говоритъ отъ себя г. Подвысоцкій. Маниха, по
объясненію Кузмищева, — «ложный, кратковременный отливъ
моря, замѣчаемый на прибрежьяхъ Бѣлаго моря. Около сере-
дины прилива вода пріостановится въ своемъ возвышеніи или,
какъ говорится, дрогнетъ на убыль ненадолго и потомъ опять
продолжаетъ приливать до максима».

Г. Данплевскій говоритъ: «явленіе замѣчаемое въ части Бѣ-
лаго моря, прилежащей къ устью Двины: въ половинѣ времени
прилива вода останавливается и даже упадаетъ, а потомъ снова
продолжаетъ возвышаться». Почти то же самое находимъ въ
словарѣ Даля. А. И. Шренкъ для объясненія разсматри-
ваемаго термина пользуется путешествіемъ къ Новой Землѣ на-
шего маститаго президента, адмирала Литке, и выписываетъ
изъ его описанія слѣдующее: «Въ устьяхъ Двины и далѣе отъ
оныхъ къ морю... періодическое теченіе показываетъ весьма замѣ-
чательныя явленія. Три часа послѣ начала прилива вода остана-
вливается на одномъ горизонѣ и потомъ падаетъ на ½ или на 2
дюйма, при чемъ иногда замѣчается въ глубь направленное теченіе.
Такое замедленіе прилива продолжается отъ 30 до 45 минутъ и
называется манихою. Послѣ того приливъ возобновляется, и го-
ворятъ: идетъ большинца, которая въ 2 или въ 2½ часа, или ровно
черезъ 6 часовъ по начатіи прилива, приводить полный приливъ».
Г. Подвысоцкій съ своей стороны такъ опредѣляетъ маниху:
«случающаяся на побрежьяхъ Бѣлаго моря неправильность при-
лива, состоящая въ томъ, что вмѣсто постояннаго въ продолже-
ніе шести часовъ возвышенія воды отъ малой до полной, — воз-

160

СЛОВАРЬ ОБЛАСТНОГО АРХАНГЕЛЬСКАГО НАРЪЧЬЯ.

вышеніе это продолжается только около 2¹/₂ часовъ, послѣ чего,
въ продолженіе около часа, вода возвышается чуть замѣтно, или
же вовсе не возвышается, а иногда даже понижается вершка на
три (это называется: маниха пáлая, — говорятъ въ такомъ слу-
чаѣ: вода дрогнула на убыль) и затѣмъ снова правильно возвы-
шается до окончанія прилива (это называется: маниха прибы-
лáя). Въ устьяхъ Сѣверной Двины образуется прибылою мани-
хою на мелкихъ мѣстахъ опасный для судовъ ложный фарватеръ
или такъ называемая заманіха». Мы видимъ, что наблюдатель-
ность нашего лексикографа дала ему возможность сообщить отно-
сительно этого явленія нѣсколько любопытныхъ дополни ель-
ныхъ подробностей. Но кромѣ того ему извѣстно еще другое
значеніе слова маниха, ускользнувшее отъ вниманія остальныхъ
собирателей: «Глубокое замкнутое съ трехъ сторонъ отмелями
мѣсто въ морѣ, откуда зашедшія по невѣдѣнію суда вынуждены
направляться обратно». Что касается упоминаемой графомъ
Литке большинцы, то и это слово не пропущено г. Подвысоцкимъ
и записано имъ въ своемъ мѣстѣ съ такимъ поясненіемъ: «дѣй-
ствительная, правильная послѣ манихи прибылая вода».

Кромѣ сличенія подлежащаго суду нашему словаря съ имѣю-
щимися списками словъ Архангельской губ., я, для повѣрки пол-
ноты и точности его, прибѣгалъ къ появившимся въ разное время
описаніямъ этого края и упоминаемыя въ нихъ провинціализмы
разыскивалъ въ доставленномъ намъ трудѣ. Такъ, много такихъ
словъ найдено мною въ IV части «Путешествій». Лепехина, кото-
рый напр. маниху называетъ «малымъ приливомъ и отливомъ»
(стр. 35). У него же встрѣтились мнѣ между прочимъ слѣдующія
слова, которые всѣ нашлись и у г. Подвысоцкаго: 1) алапера.
По объясненію Лепехина это кожица на тѣлѣ бѣлухъ (25). Г. Под-
высоцкій опредѣляетъ это слово съ большею точностью. 2) Бь-
муха или бьлуга. Лепехинъ подробно описываетъ ловлю этого
морского звѣря (22--25). Г Подвысоцкій правильно приводить
научный терминъ его (Delphinopterus leucos). но напрасно ото-
жествляетъ его съ морской коровой, видомъ, который, какъ из-

ПРИМѣРЫ СЛОВЪ И ОБЪЯСНЕНИЙ.

161

Вѣстно давно уже вымеръ, развѣ можетъ-быть названіе его сохранилось въ неточномъ значеніи у промышленниковъ Сѣвернаго Океана. 3) **Весновальный кárбасъ**—гребное, парусное судно для весенняго промысла трески и морского звѣря, къ чему г. Подвысоцкій прибавляетъ: «ко дну его придѣлываются, для удобнѣйшаго вытаскиванія на берегъ или на ледъ, два въ видѣ полозьевъ, въ равномъ разстояніи отъ кплевой части, бруса, называемые крень, кренья». 4) **Желѣзныя ворота** — морской заливъ, мѣсто котораго опредѣлительно указано г. Подвысоцкимъ. 5) **Залёжка** — стадо моржей и тюленей, отдыхающихъ на прибрежныхъ льдахъ. Къ этому значенію, сходному съ тѣмъ, какое находимъ у Лепехина, г. Подвысоцкій присоединяетъ еще два: а) мѣсто, гдѣ залегаютъ моржи и тюлени; б) засада, гдѣ охотники подстерегаютъ дикихъ оленей или другую дичь. 6) **Клетчина**. Лепехинъ говорить (стр. 5): «Поморки довольно искусны въ тканіи узорныхъ скатертей и салфетокъ, чтó все они подъ пменемъ клетчины продаютъ въ городѣ Архангельскомъ и весною съ своимъ издѣльемъ ходятъ по городу стадами». У г. Подвысоцкаго находимъ такое же объясненіе этого слова. Такимъ же образомъ, согласно съ ученымъ путешественникомъ, хотя совершенно самостоятельно и иногда подробнѣе, объяснены у г. Подвысоцкаго слова: **котляна** (артель промышленниковъ), **корешки** (корюхи), **кутило** (острога для битья морскаго звѣря), **покрученикъ** (работникъ, нанятый пзь условленнаго пая на промысловое судно), **рявца** (порода рыбы) и мн. др. Нѣсколько разъ употреблено Лепехинымъ слово **юрка**, но для читателя остается не совѣтмъ яснымъ его значеніе: «случается» говоритъ онъ (12), «что на одномъ торосѣ (льдинѣ) столько звѣрей побиваютъ, что одинъ карбасъ всего юрка къ берегу притащить не можетъ» или далѣе: «всѣ промышленныя суда съ своими юрками выгребаютъ къ берегамъ». У г. Подвысоцкаго читаемъ: «юрокъ, вьюрокъ, юрка — связка сырыхъ шкуръ морскихъ звѣрей, нанизанныхъ на веревку или ремень изъ моржовой кожи; въ такомъ впѣ шкуры эти тянутъ по льду до берега или же буксируютъ по водѣ, привязавъ къ прикрѣпляемой у кормовой части

11

162

судна стягать». Шренкъ даетъ слову юрокъ болѣе обширное зна-
ченіе: по его толкованію, это — «извѣстное количество вмѣстѣ
собранныхъ однородныхъ предметовъ, напр. юрокъ оленей, юрокъ
звѣриныхъ кожъ, юрокъ вицей (прутьевъ)». Замѣтимъ при этомъ
случаѣ, что изъ прежнихъ собирателей словъ Архангельской
губерніи покойный Шренкъ даетъ наполѣе полныя и обстоя-
тельныя объясненія.

Недостаетъ у г. Подвысоцкаго слѣдующихъ трехъ словъ,
приводимыхъ Лепехинымъ: щапъ, смольё и пькъ (Путеш. IV,
стр. 435, 440 и 450). Щапъ — это, по словамъ ученаго путе-
шественника, топорная засѣчка, наискось въ дерево утрубляе-
мая; смольё — расколотыя и расщепленныя при смолокуреніи
полѣнья, наконецъ пькъ есть очевидно нѣсколько измѣненное
нѣмецкое Pech и означаетъ такую смолу, которая кипяченіемъ
совершенно освобождена отъ всякой влажности.

Рядомъ съ Путешествіемъ Лепехина, я, для повѣрки словаря
г. Подвысоцкаго, пользовался: 1) Появившимся въ 1828 г.
Четырехкратнымъ путешествіемъ флота капитанъ-лейтенанта
Ө. Литке въ Сѣверный Ледовитый океанъ, 2) Очерками Архан-
гельской губерніи, сочиненіемъ молодого, весьма даровитаго, но
къ сожалѣнію рано умершаго литератора Верещагина, изданнымъ
въ 1849 году, и 3) книгою г. Максимова: Годъ на Съверь. И
результатъ моихъ сличеній былъ тотъ же. Примѣръ изъ Путе-
шествія графа Литке былъ уже приведенъ выше. Укажу здѣсь
на 2-3 слова, встрѣчающіяся въ остальныхъ двухъ сочиненіяхъ.
Верещагинъ, исчисляя разныя роды судовъ, употребительныхъ
на Поморѣ, упоминаетъ, послѣ извѣстныхъ шнякъ, ранъшины,
легкія палубныя суда съ двумя мачтами. «Имя свое, прибавляетъ
онъ, получили онъ отъ того, что на нихъ раньше всѣхъ прочихъ
судовъ промышленники привозятъ рыбу для продажи». Г. Под-
высоцкій даетъ этому слову формы: ранъшина и ранъшина съ
такимъ болѣе обстоятельнымъ объясненіемъ: «Небольшое въ
родѣ шняки мореходное судно съ возвышенными бортами, иногда
съ навѣсомъ посредни и съ двумя мачтами. Называется такъ

ПРИМѣРЫ СЛОВЪ И ОБЪЯСНЕНИЙ.

163

оттого, что ходитъ на промыслъ раннею весною и ранѣе другихъ судовъ возвращается съ промысла. На нихъ же привозятъ въ Архангельскъ первую весенняго укола свѣжепросольную треску. Рабочій на раньшинѣ называется рантишкъ, раньщикъ».

Г. Максимовъ (стр. 405 и 406) въ разсказѣ о дружелюб-
ныхъ сношеніяхъ Лопарей съ Русскими, говоритъ между про-
чимъ: «патріархально гостепріимный въ своей вѣрѣ Лопарь лю-
битъ заводить (съ Русскими) тѣсную дружбу, родъ братства,
однимъ словомъ, любить блюсти вѣковой обычай «крестованья»
и предлагаетъ знакомцу-помору «покрестоваться», то есть обмѣ-
няться крестами, сдѣлаться крестовыми братьями». Этотъ обы-
чай упомянутъ и г. Подвысоцкимъ при словѣ крестованье. Отъ
него мы узнаемъ сверхъ того, что крестовымъ братомъ или
крестовушкой называется также мужчина, имѣющій однихъ и
тѣхъ же съ кѣмъ-либо воспріемниковъ. Часть этихъ поясненій
находимъ уже и въ нашемъ Областномъ Словарѣ. Даль приба-
вляетъ: «Если у заболѣвшаго на ходу бурлака есть на судѣ кре-
стовый братъ, то этотъ покидаетъ судно, лишаясь заработковъ
поколѣ не пристроить брата», при чемъ однакожъ не объяснено,
къ какой мѣстности относится это замѣчаніе: можетъ-быть тотъ
же обычай встрѣчается не въ одной Архангельской губерніи.

Изъ сдѣланныхъ сличеній мы убѣждаемся, что словарь
г. Подвысоцкаго относительно полонъ и въ такъ называемой
номенклатурѣ, и въ сообщаемыхъ имъ объясненіяхъ словъ. Упо-
требляю выраженіе относительно, потому, во 1-хъ, что совер-
шенной полноты трудно и едва ли возможно достигнуть въ та-
комъ дѣлѣ даже соединенными силами многихъ, а тѣмъ болѣе
трудомъ одного лица, а во 2-хъ, что дѣйствительно, уже и въ
находящихся передъ нами спискахъ словъ Архангельской губер-
ніи есть нѣсколько такихъ реченій, которые не вошли въ разби-
раемый словарь, напр. въ немъ пропущено слово теленокъ, озна-
чающее оленя на 1-мъ году. Это оказывается изъ слѣдующаго
замѣчанія Верещагина (65): «олени отъ своего рожденія до 5-ти
лѣтъ пмѣютъ особенные названія; именно: на 1-мъ году олень

11*

164

СЛОВАРЬ ОБЛАСТНОГО АРХАНГЕЛЬСКАГО НАРЧИЯ.

называется теленкомъ, на 2-мъ самецъ — уракомъ, самка —
бонделкою; на 3-мъ самецъ — убарсомъ, самка — вонделважен-
кою; на 4-мъ самецъ — кундусомъ, самка — важенкою, и это
имя остается ей на всегда; самецъ же съ 5-го года носитъ на-
званіе быка». Всѣ эти термины, кромѣ перваго и пятаго, пока-
заны въ томъ же значеніи и г. Подвысоцкимъ. Мы узнаемъ у
него вДобавокъ, что важенкою собственно называется телившаяся
уже самка, и что для означенія трехлѣтней вполне развившейся
самки употребляется еще слово ярица. Названія же вонделва-
женка въ словарѣ нѣтъ. За то г. Подвысоцкій прибавляетъ слова:
лопанка (такъ называется олень моложе годового возраста) и
хора — трехлѣтній взрослый самецъ¹.

Пропускъ нѣкотораго количества словъ въ трудѣ г. Подвы-
соцкаго произошелъ, очевидно, отъ того, что онъ работалъ со-
вершенно одинъ и не имѣлъ въ рукахъ трудовъ своихъ предше-
ственниковъ по собиранію провиніализмовъ Архангельской гу-
берніи. Но этого недостатка нельзя считать особенно важнымъ,
такъ какъ при печатаніи словарь легко можетъ быть дополнень
составителемъ по тѣмъ пособіямъ, которые указаны въ нашемъ
разборѣ. За то, съ другой стороны, въ совершенной самостоя-
тельности труда г. Подвысоцкаго нельзя не признать своего рода
достоинства: почти весь содержащійся здѣсь богатый матеріалъ со-
бранъ изъ перваго источника, изъ устъ живыхъ людей, и такимъ
образомъ можетъ служить незамѣнимымъ матеріаломъ для по-
вѣрки собранныхъ другими, ранѣе г. Подвысоцкаго, словъ и вы-
раженій изъ народнаго быта въ той же губерніи.

Перейдемъ теперь къ той сторонѣ словаря г. Подвысоцкаго,
которая заключается въ приведенныхъ имъ подъ множествомъ
словъ примѣрахъ и придаетъ его словарю особенную цѣну, дѣлая

¹ Обилиемъ названій оленя въ разныхъ возрастахъ особенно отличается списокъ Шренка (стр. 148 и 149). У него также приведено слово теленокъ; вм. убарсъ пишетъ онъ уварсъ; вм. кундусъ — контусъ. Изъ названій этого разряда, отмѣченныхъ Шренкомъ, у г. Подвысоцкаго недостаетъ только шала-матъ — олень на 4-мъ году возраста.

БЫТОВЫЯ ОБЪЯСНЕНІЯ.

165

его важнымъ пособіемъ для блажайшаго изученія природы, обы-
чаевъ, нравовъ и повѣрій населенія сѣверной части Европейской
Россіи. Въ этомъ отношеніи свѣдѣнія, почерпаемыя изъ словаря
г. Подвысоцкаго, могутъ быть распредѣлены по слѣдующимъ
группамъ: 1) Естествовѣдѣніе, 2) Бытъ: обычаи, игры, въ осо-
бенности свадебные обряды; 3) примѣты, заклинанія, повѣрья;
4) мореплаваніе; 5) охота и рыболовство; 6) земледѣліе. По части
быта особенно много свѣдѣній представляютъ слова, касающіяся
женитьбы, такъ что по нимъ легко составить довольно полное
описаніе относящихся сюда обычаевъ. Остановимся нѣсколько на
этомъ предметѣ и выпишемъ для примѣра цѣлый рядъ словъ съ
помѣщенными подъ ними объясненіями, чтобы показать, какой
богатый матеріалъ для мѣстной этнологіи можно извлечь изъ раз-
сматриваемаго словаря. Подъ выраженіемъ барина женить мы
узнаемъ, что такъ называется употребительная на вечерп-
нахъ игра съ хоровыми пѣснями, въ которой одинъ изъ пар-
ней, при содѣйствіи другихъ участвующихъ, продѣлываетъ всѣ
отъ начала сватовства свадебные пріемы. Подъ словомъ за-
рученіе находимъ слѣдующія подробности: «обрядъ благословенія
жениха и невѣсты родителями этой послѣдней при формальномъ
изъявленіп согласія на ея замужество; также устраиваемое по
этому поводу домашнее празднество. Обыкновенно, когда сватъ
является сватать невѣсту и проситъ дать ему приказъ или отказъ,
родители невѣсты не даютъ рѣшительнаго отвѣта, а просять
отсрочки, чтобы поспѣшнымъ отвѣтомъ не подвести себя подъ
сомнѣніе или не оскорбить жениха, если имѣется въ виду отказъ.
Если по собраннымъ свѣдѣніямъ женихъ оказывается подходя-
щимъ, то родители невѣсты извѣщаютъ его о днѣ, въ который
онъ можетъ узнать приказъ, приглашая въ то же время къ себѣ
своихъ родственниковъ и знакомыхъ, и когда приходитъ женихъ,
то, вмѣстѣ съ объявленіемъ согласія, предъявляютъ ему невѣсту
(позволяютъ смотрѣть ее), при чемъ конечно пропaisходитъ и
поспільное угощеніе. Этотъ-то домашній обрядъ, празднество, и
называется: зарученіе, также: рукوبить, пропой (говорятъ:

166

СЛОВАРЬ ОБЛАСТНОГО АРХАНГЕЛЬСКАГО НАРЬЧИЯ.

пропивают невѣсту), смотрины, маленькое смотрѣніе, смо-
трѣніе; просватать же невѣсту называется: пропить, просан-
далить дѣвку. Обыкновенно женихъ является на смотрины въ
сопровожденіп свопхъ родственниковъ, предварительно собираю-
щихся въ его домѣ (у Кореловъ въ Кем. у. ихъ сзываютъ ру-
жейными выстрѣлами). Смотрѣніе же невѣсты начинается съ
того, что невѣсту, прячущуюся обыкновенно въ такъ называе-
момъ бабьемъ уль, выводятъ какъ бы наспильно къ жениху, при
чемъ дѣлаютъ они другъ другу подарки».

«Заплачка: — старший предсвадебный обрядъ, состоящій въ томъ, что невѣста, въ промежутокъ времени между сговоромъ и свадьбой, оплакиваетъ свою судьбу и прощается съ родителями, родственниками и дѣвушками-подругами. Это необходимый обряд приличія, и каждая порядочная дѣвушка, хотя бы выходила замужъ вполнѣ добровольно и по горячей любви. непремѣнно доляна плакать и даже биться по модѣ, такъ чтобы руки и ноги опухли и посинѣли (говорится также: убиваться). Это-то дѣйствіе и называется: заплачка, также: плакище, голошеніе (говорять: сегодня у невѣсты плакище, голошеніе), такъ какъ, вмѣстѣ съ тѣмъ невѣста, обращались къ отцу, приплакиваетъ, бьднится: отдалъ ты меня, батюшка, да приневолнѣлъ,— а отецъ отвѣчаетъ на это: некуда тебя пасти, дитятко, съ Богомъ, живи хорошенько».

«Пáра: стариннаго покроя крытая штофомъ шубейка (называемая полушубокъ) съ юбкою къ нему. Одежда эта, вмѣстѣ съ повязкою, надѣвается невѣстою во время заплачки и передается выходящею замужъ слѣдующей за нею по лѣтамъ сестрѣ; послѣдняя же выходящая замужъ сестра оставляетъ себѣ ее въ собственность, въ видѣ приданаго. Какъ обычная одежда, пара уже вышла изъ употребленія, и дѣвушки надѣваютъ ее иногда только на гуляньяхъ. Тѣмъ-тоужь баско, очень басисто какъ наша краля материнскую пару надѣла». Обрядъ, соблюдаемый пе-
редъ свадьбой, описанъ подъ словомъ Гомылька: — «большой пла-
токъ, даримый женихомъ невѣстѣ передъ отѣздомъ къ вѣнку.

СВАДЕБНЫЕ ОБРЯДЫ.

167

Когда передъ отъѣздомъ къ вѣнцу, родители благословляютъ невѣсту, женихъ набрасываетъ на нее гомыльку, такъ, чтобы лицо было закрыто и въ это время свадебницы поютъ: пала гомылька на буйную голову, ее вътромъ не сдуетъ и частымъ дождемъ не смочитъ. При входѣ въ церковь сватья снимаетъ гомыльку, а послѣ округтки снова накрываетъ ею невѣсту, когда рая не открывается и по пріѣздѣ молодыхъ въ домъ жениха, — даже и на свадебномъ обѣдѣ, пока не поставятъ на столъ сладкій пироргъ. Тогда свекровь благословляетъ молодыхъ хлѣбомъ, обращается къ гостямъ съ словами: свадебники и свадебницы, сусьди и суслѣдушки, смотрите на мою невѣстушку, какова, и затѣмъ снимаетъ съ молодой гомыльку. Что слѣдуетъ далѣе, объяснено подъ словомъ Приводно: «обрядъ вступленія новобрачной въ домъ мужа послѣ вѣнчанія. Новобрачныхъ встрѣчаютъ родители молодого съ иконою и благословляютъ; потомъ молодой садится, а молодая, у которой лицо закрыто платкомъ, стоитъ передъ нимъ нѣкоторое время, кланяется ему и наконецъ садится рядомъ съ нимъ. Послѣ этого начинается объденный столъ (называется приводной столъ), въ продолженіе котораго голова молодой прикрыта платкомъ, а по окончаніи обѣда въжливый, показавъ надъ головами новобрачныхъ хлыстомъ, снимаетъ имъ платокъ съ молодой и спрашиваетъ у присутствующихъ: какова молодая? на что всѣ отвѣчаютъ одобрительно».

«Сторожъ — одно изъ важныхъ должностныхъ лицъ при свадьбѣ, то же что въ другихъ мѣстностяхъ въжливый. Состоя главнымъ образомъ при женщѣ, онъ распоряжается брачнымъ обиходомъ и поѣздомъ въ видахъ предохраненія жениха и невѣсты отъ порчи: устраиваетъ столъ для брачнаго пира, и при этомъ непремѣнно самъ разстилаетъ скатерть; разсаживаетъ участниковъ пира на надлежащихъ мѣстахъ; рѣжетъ хлѣбъ, благословясь предварительно у хозяина и хозяїки; читаетъ молитву передъ столомъ; распоряжается подачей кушаньевъ, наконецъ отводить новобрачныхъ на подклѣть къ брачному ложу, при чемъ даетъ имъ напиться вина, пошептавъ предварительно

168

извѣстныя слова, долженствующія внушить молодымъ страстную
на всю жизнь взаимную любовь».

«Подклѣтъ — одинъ изъ свадебныхъ обрядовъ, именно встрѣча
возвращающихся отъ вѣнца новобрачныхъ родителями жениха съ
хлѣбомъ и солью, подъ которыми должны они пройти въ домъ
молодого, — а затѣмъ, когда молодые станутъ на свопхъ мѣстахъ
у свадебнаго стола, отецъ молодого беретъ два калача, обводитъ
ими вокругъ головъ новобрачныхъ и открываетъ закрытую до
того времени гомылькою новобрачную».

«Почёстный столъ, почёстье: 1) обѣденный столъ у жениха послѣ зарученья, 2) обѣденный столъ у новобрачныхъ на другой день послѣ свадьбы, въ нѣкоторыхъ же мѣстностяхъ у родителей молодой для родственниковъ молодого».

«Хлѣбины, Красный столъ — обѣденный, дня черезъ два пли три послѣ свадьбы, столъ у отца невѣсты для новобрачныхъ; послѣ этого стола, молодая получаетъ окончательно приданое отъ своихъ родителей».

Теперь приведемъ нѣсколько примѣровъ объясненій, относящихся къ другимъ сторонамъ народнаго быта.

«Бородá завіть — окончить полевыя работы по уборкѣ сѣна
пли хлѣба. Спѣнная борода завіть — сгрести и поставить въ стоги
сѣно. Хлѣбная борода завіть — сжать и убрать съ поля хлѣбъ.
Обыкновенно, во второй половинѣ или въ концѣ августа, для
уборки остающагося еще на поляхъ хлѣба, зажиточнѣйшіе
крестьяне заколачиваютъ дѣвушекъ, жонокъ и парней на бороду,
т. е. просятъ дожать общими силами въ одинъ день остающійся
на полѣ хлѣбъ или убрать на пожнѣ сѣно. Такая уборка назы-
вается: борода, а звать на помочь для уборки — звать на бороду.
Говорятъ напримѣръ: у дѣдушки Пантелѣя сегодня борода, пли
бороду завили, т. е. окончили жатву или уборку сѣна. При окон-
чательномъ дожинѣ хлѣба, оставляютъ на нивѣ кучку стеблей съ
колосьями, горсти въ три объемомъ, связываютъ всѣ стебли
лентой и срѣзываютъ колосья, а оставшуюся солому разгнабаютъ
сверху въ стороны и кладутъ туда горсть земли, послѣ чего дѣ-

БЫТОВЫЯ ОБЪЯСНЕНІЯ.

169

лается собственно завитіе бороды: дѣвушки, распѣвая веселыя пѣсни, собираютъ на межѣ около поля цвѣты, убираютъ ими оставленную кучку соломы и землю вокругъ нея, и затѣмъ, вмѣстѣ со всѣмъ участвовавшими въ помочи, пдутъ въ домъ хозяина и поздравляютъ его съ окончаніемъ работы, а тотъ предлагаетъ имъ угощеніе, въ заключеніе котораго водятъ хороводы, поютъ пѣсни и играютъ въ разныя игры».

Подъ словомъ Бъюжня узнаемъ, что на Сѣверѣ до спехъ поръ употребительна въ народѣ игра, похожая на метаніе дисковъ у древнихъ: «каждый участвующій бросаетъ покатомъ по землѣ деревянный кружокъ, называемый бъюжня, и догоняетъ его: кто дальше закатитъ и прежде всѣхъ догонитъ, тотъ выигрываетъ». Молить впѣтеръ — суевѣрный обрядъ, соблюдаемый женщинами прибрежныхъ селеній Кемскаго уѣзда по случаю ожидаемаго осенью возвращенія ихъ мужей и родственниковъ съ мурманскихъ промысловъ: вечеромъ выходятъ онѣ всѣмъ селеніемъ молить впѣтеръ, чтобы не серчалъ и давалъ люту дорогимъ лытникамъ; на слѣдующую же ночь отправляются къ берегу рѣчки или ручья, моютъ котлы, бьютъ полѣномъ флюгеръ (чтобы тянулъ повѣтерье), и при этомъ стараются насчитать трижды девять плѣшивыхъ односельчанъ или иныхъ знакомыхъ, отмѣчая числа пхъ углемъ на лучинахъ съ крестообразною вверху поперечкою; затѣмъ всѣ отправляются съ этими лучинами на задворки, выкрикиваютъ тамъ во все горло: встокъ да обѣдникъ пора потянуть, западъ да шалоникъ пора покидать, тридевять плѣшей, всѣ сосчитанныя, пересчитанныя, встокова плѣшь навпередъ пошла, — бросаютъ лучинки назадъ себя черезъ голову, обратясь лицомъ къ востоку, и припѣваютъ: встоку да обѣднику каши наварю и блиновъ напеку, а западу шалонику спину оголю, у встока да обѣдника жена хороша, а у запада шалоника жена померла. По окончаніи этого припѣва осматриваютъ брошенныя лучины, такъ какъ въ которую сторону легли онѣ крестомъ, съ той стороны будетъ вѣтеръ; если же по которой-нибудь лучинѣ окажется вѣтеръ неблагопріятный, то, посадивъ на щепку тара-

170

кана, пускают ее на воду, приговаривая: поди тараканъ въ
воду, подними тараканъ съвера, т. е. сѣверные вѣтры, самые
благопріятные для возвращающихся съ Мурманскаго берега».

«Уличный уставъ. Въ Архангельской губерніи почти каждый
крестьянинъ, независимо отъ фамиліи, подъ которой записанъ въ
ревизскихъ сказкахъ, имѣетъ еще такъ называемый уличный
уставъ, т. е. прозвище по-уличному, даваемое нерѣдко еще въ
ребячествѣ свопми собратами, иногда въ насмѣшку, а иногда по
какой-нибудь впѣшней особенности. Такія же вторыя, только
между крестьянами употребительныя названія имѣютъ, помимо
офиціальныхъ, и весьма многія населенныя мѣстности».

Наконецъ остановимся на замѣчательномъ словѣ выть, кото-
рое обратило на себя вниманіе уже со времени изданія академи-
ческаго Областного Словаря, потомъ політь объяснено Далемъ,
а теперь въ трудѣ г. Подвысоцкаго является еще въ болѣе точ-
номъ толкованіи и общійѣйшемъ примѣшеніи.

«Выть. 1) Старинная земельная мѣра (Обла). — 2) Ёда, ко-
личество употребляемой за разъ ёды (франц. repas). Давать одну
выть въ день — кормить по разу въ день. Запълъ три выти —
съѣлъ втрое. Бьть, не тьть, а за выть сочтутъ, т. е. будутъ
считать, что ѣлъ. По три выти за разъ охлестывать. Позолотити
выть — полакомиться чѣмъ-либо послѣ ёды. Маловытное содер-
жаніе, — харчи, недостаточная скудная пища. — 3) Пора ёды и,
въ связи съ этимъ, такъ какъ потребленіе пищи пропуснетъ въ
различные часы дня, извѣстное пространство времени; говорятъ
напримѣръ: въ три выти дрова свозилъ, т. е. въ периодѣ вре-
мени, въ продолженіе котораго обыкновенно три раза ёдятъ; по
зимамъ выти коротки, т. е. короткіе дни. Крестьяне, смотря по
большей или меньшей продолжительности рабочаго дня, ёдятъ
3—4 раза въ день, или, по туземному выраженію, у нихъ 3—4
выти въ день: 1-я выть — завтракъ, между 4 и 6 часами утра,
смотря по досугу и работѣ; 2-я выть — обѣдъ; 3-я выть — между
обѣдомъ и ужиномъ; 4-я выть — ужинъ. У промышленниковъ въ
морѣ двѣ главныя выти: 1-я, когда придетъ къ обѣдинку, т. е.

БЫТОВЫЯ ОБЪЯСНЕННЯ. ПОГОВОРКИ.

171

ВЪ 9 часовъ утра, и 2-я, когда солнце на шалоникѣ, т. е. въ три часа пополудни. Во втору выть былъ я у ево, а онъ, сказывали въ дому, ужъ со три выти спитъ (т. е. три четверти дня). Поговорки: хоть звать не зови, только вытью корми; каковъ у выти, таковъ и у дѣла; съ выти на выть, и не знаемъ какъ быть; для одной выти да руки мыти; за кажду выть да руки мыть. Въ приглашеніяхъ на угощеніе поморы зовутъ на выть (на такуюто), напр., въ случаѣ спуска новопостроеннаго судна, является къ приглашаемому мальчишка-подростокъ и говорить: дядя (положимъ Пантелей) на первую выть звалъ тебя на лодейку спускаться, пожалуй-ко.—4) Всякіе вообще съѣстные припасы.—5) Позывъ на ѣду, аппетитъ. У ево за все больша выть. Коли нѣть выти, пущай и не пѣстъ. Заморить выть — утолить аппетитъ. Маловытной, не имѣющій аппетита. Съ измала онъ у насъ такой маловытной».

Въ числѣ примѣровъ, приводимыхъ для подтвержденія словъ, въ трудѣ г. Подвысоцкаго разсѣяно множество мѣстныхъ поговорокъ, въ концѣ же помѣщенъ, расположенный въ азбучномъ порядке по первому слову, списокъ загадокъ, употребительныхъ въ Архангельской губерніи.

Къ достоинствамъ словаря г. Подвысоцкаго слѣдуетъ отнести и то, что надъ каждымъ словомъ означено его удареніе, весьма важное руководство для правильнаго воспроизведенія его, и что кромѣ того при каждомъ словѣ показано, въ какихъ именно уѣздахъ губерніи оно слышано. Конечно, словарь еще значительно выигралъ бы въ научномъ отношеніи, если бы составитель при словахъ, заимствованныхъ у инородцевъ (которыхъ, особенное Финновъ, много въ Архангельской губерніи), означалъ какому именно племені они принадлежатъ, но съ другой стороны надо согласиться, что такое дѣло во многихъ случаяхъ представляетъ большія трудности и требуетъ обширныхъ лингвистическихъ познаній, не легко соединимыхъ съ другими условіями, которыя нужны были для доставленія возможности къ появлінію такого словаря. Задача, какую предположилъ себѣ составитель, сама по