— 201 —

Начались провозглашенія объ умершихъ, родившихъся, въ бракъ вступающихъ. Вдругъ — вообрази мой ужасъ — слышу объявленіе о предстоящемъ вступлениі въ бракъ купца Кибица съ дѣвицею Луизою Миллеръ. Не знаю, какъ я не закричалъ. Это было все неожиданно. По окончаніи службы, оглушенный, убитый, уничтоженный, вышелъ я изъ церкви, и пробираясь въ толпѣ по наперти, слышу разговоръ двоихъ молодыхъ людей. «Что сегодня не было въ церкви хорошенькой Миллеръ?» — «А какъ можно ей быть? Сегодня провозгласили ее невѣстою. Въ такой день не прилично ей быть въ церкви.» — «Такъ вотъ причина!» думалъ я. «Видно, судьбѣ не угодно, чтобъ я ее видѣлъ, и такъ не буду искать этого; буду даже избѣгать.» Не помню, какъ я провелъ тотъ день. Я горѣлъ нетерпѣніемъ выѣхать изъ Петербурга. Мне казалось, что всѣ знаютъ о моей страсти, о моемъ несчастіи. Я боялся услышать ея имя. На другой день поѣхали мы на дачу къ министру, для принятія его приказаній. Онъ обошелся съ нами очень благосклонно, но былъ пораженъ моею блѣдностью. «Здоровы ли вы?» спросилъ онъ у меня. «Здоровъ,» отвѣчалъ я. — «Если вы больны, то можете остаться: мы прищемъ когонибудь на ваше мѣсто.» — «Нѣтъ, нѣтъ, ваше сіятельство! я совершенно здоровъ. Бду охотно; я только усталъ; не спалъ ночь, и т. п.» — Насъ отпустили. Этотъ день я весь провелъ у Волгина, чтобъ какъ нибудь не пришли ко мнѣ прощаться. Во вторникъ, поутру, когда

— 202 —

я, сдавъ квартиру хозяину, готовился съесть на дрожки, чтобъѣхать къ Волгину, у котораго назначено было сборное мѣсто, вдругъ отворяется дверь, и входить Фризель. Я смутился. Добрый старикъ ни о чемъ не догадывается. «Помилуйте, Дмитрий Сергевичъ!» сказалъ онъ мнѣ: «что мы вамъ сдѣлали, что вы оставляете своихъ друзей? Вы ѣдете за границу, а мы о томъ не знаемъ ни слова. Сегодня поутру въ пять часовъ разбудилъ меня курьеръ съ приказаніемъ министра посѣтить васъ, и узнать, точно ли вы здоровы, для предпринятія такой далекой поѣздки. Я будто съ облаковъ свалился. Вы ѣдете? Вы нездоровы? А мы ничего объ этомъ не знаемъ. Вотъ я поспѣшно одѣлся и прикатилъ къ вамъ. Вижу, что если бъ опоздалъ пятью минутами, то вовсе не засталъ бы васъ.» Я очень обрадовался длинной рѣчи словоохотнаго старика, собрался между тѣмъ съ духомъ, и отвѣчалъ ему: «Я ѣду по приказанію начальства. Въ субботу приходилъ я къ вамъ проститься, но никого не засталъ дома — по крайней мѣрѣ такъ мнѣ сказали. Въ воскресенье и вчера я захлопотался, готовился въ дорогу, ѣздалъ къ министру, а теперь чрезъ часъ долженъ быть уже за заставой. Радуюсь, что вы меня навѣстили. Нездоровье мое, причиненное хлопотами и безсонницею, напрасно встревожило почтеннаго нашегоъ начальника. Я здоровъ совершенно. Благодарю васъ за посѣщеніе. Простите. Кланяйтесь отъ меня всѣмъ вашимъ, Карлу Өедоровичу, Марьѣ Ивановнѣ, дѣтямъ.» — Я хотѣлъ

— 203 —

при сих словах обнять его, чтобъ скрыть свое
 волненіе душевное, но онъ уклонился. «Ради Бога,
скажите мнѣ, что съ вами сдѣлалось? Вы самъ не
свой. Останьтесь денька на два. Министр согласит-
ся. Порадуйтесь счастію нашего семейства: Луиза
выходитъ замужъ за богатаго человѣка, который со-
ставитъ счастіе всѣхъ ея родныхъ.» — Я не имѣлѣ
силы прервать его, не могъ устоять на ногахъ, и
сѣлъ; онъ сѣлъ подлѣ меня, и продолжалъ: «Вообра-
зите, въ субботу, поутру, на другой день послѣ на-
шей пріятной прогулки, зять мой получаетъ отъ бо-
гатаго господина Кибица преучтивое письмо, въ ко-
торомъ онъ сватается на Луизę. Онъ и сестра моя
пришли въ изумленіе. Милліонщикъ, и беретъ за
себя бѣдную дѣвушку! Они тотчасъ объявили о томъ
Луизę. Бѣдненькая, вовсе не ожидая этого, до смерти
перепугалась. Ей сдѣлалось дурно, да, къ счастію,
я воротился домой въ это время. Она понюхала спир-
ту, и объявила отцу и матери, что не станетъ пре-
пятствовать счастію семейства, и идеть за Кибица.
Только васъ не было, почтенный вінѣ Дмитрий Серге-
вичъ, чтобъ раздѣлить общую нашу радость!» —
«И Луиза попривыкла къ этой мысли?» спросилъ я.
«Нѣтъ еще,» отвѣчалъ онъ равнодушно: «и въ тотъ
вечеръ, въ субботу, ей было очень тяжело. Но это
пройдетъ. Знакомый мой и предобрый больной, юве-
лиръ Гленцеръ, сообщилъ мнѣ, что Кибицъ заказалъ
ему брилліантовый гребень, эсклаважъ, серегъ, пер-
стней, и Богъ знаетъ чего для своей невѣсты.

- 204 -

Свадьба чрезъ три недѣли. Жаль, что васъ здѣсь не будетъ.» — Не знаю, что сдѣлалось бы со мною при продолженіи этого разговора, но въ эту минуту, къ счастію, явился посланный отъ Волгина, съ объявленіемъ, что ждутъ одного меня. Я обнялъ добраго Фризеля, и не помню какъ вышелъ изъ дому, сѣлъ на дрожки, пріхалъ къ Волгину, и чрезъ часъ мы были уже за городомъ.

Какое ужасное, мучительное время! Волгинъ, Ивановъ, мой Атанасій, всѣ думали, что я боленъ; всѣ совѣтовали мнѣ воротиться: сердце мое говорило мнѣ то же, но разсудокъ мой и въ этой мглѣ одержалъ верхъ. Изъ Нарвы написалъ я къ тобѣ письмо, по которому ты конечно почелъ меня сумасшедшимъ. Только при перебѣздѣ чрезъ границу увидѣлъ я, что существую; почувствовалъ необходимость бесѣдовать безпрепятственно о моей жестокой судьѣ, въ твою вѣрную грудь излить мое горе.

Что я чувствую теперь? Волненіе страсти улеглось, но тоска, по-прежнему, щемить мое сердце. Живу мыслію только въ прошедшемъ, а о настоящемъ, о будущемъ и подумать не смѣю. Переписка съ тобою принесла мнѣ большое облегченіе. Не знаю что будетъ со временемъ. Иногда кажется мнѣ, что я спокойенъ, что я забылъ минувшее, и я начинаю радоваться этому: — вдругъ какая нибудь бездѣлица коснется моего слуха, поразить мои глаза — ударить въ сердце; оно забьется, и прежняя страсть возникнетъ

— 205 —

во мѣѣ со: всею
мучительную
и
услаб-
дительную.
—

ПИСЬМО ЧЕТЫРНАДЦАТОЕ.

Эмсъ, 26 Августа (7 Сент.) 1816.

Я ожилъ, если не душею, то, по крайней мѣрѣ,
тѣломъ. Ты помнишь, какъ я описывалъ тебя Франк-
фуртъ скучный, негостепній. Весною развлекался
я безпрерывными поѣздками въ разныя стороны; за
мѣсяцъ предъ симъ переселился сюда, къ милому мо-
ему Волгину, въ долину спокойствія, тишины, здра-
вія и счастія. Мѣстечко Эмсъ лежить на берегу рѣки
Ланы, впадающей въ Рейнъ выше Кобленца, и из-
древле славится своими теплыми водами. Здѣсь жи-
вемъ мы въ пріятномъ кругу, посреди красотъ при-
роды, имѣя и книги и журналы, и все, что необхо-
димо для жизни умственной. Если счастіе друга, сча-
стіе благороднаго человѣка, котораго мы любимъ и
уважаемъ душевно, можетъ облегчить наше собствен-
ное страданіе, то я нынѣ только въ половину долженъ
чувствовать свое горе. Волгинъ, мой милый, добрый
Волгинъ любить и — счастливъ! Выслушай его романъ.

Никто изъ насъ такъ не скучалъ по Россіи, какъ
онъ. Я конечно вторилъ бы ему усердно, если бъ не
боялся возвращенія въ отечество, угрожающаго рас-
травить раны моего сердца. Волгинъ, живя во Франк-

Соч. ГРУПА. — Т. ІІ.

13

- 206 -

фуртѣ, сторожилъ всѣхъ проѣзжихъ Русскихъ, зна-
комился съ ними, бесѣдовалъ, водилъ по городу
и окрестностямъ, и не отпускалъ безъ какого ни-
будь подарка на память. Въ началѣ юня узнаеть
онъ, что одинъ нашъ почтенный землякъ, котора-
го онъ видалъ нѣсколько разъ въ обществахъ въ
Петербургѣ, пріѣхалъ съ своимъ семействомъ во
Франкфуртъ, на пути къ теплымъ водамъ, и оста-
новился въ трактирѣ Вейденгофъ. Волгинъ немедлен-
но бѣжитъ туда (это было послѣ обѣда), вхо-
дитъ въ указанную ему комнату, и видитъ, что прі-
ѣзжій, съ женою и дочерью, дѣвицею, сидитъ по-
русски за самоваромъ. Этой картины отечественной
бѣдный мой изгнанникъ давно не видалъ. Еще не по-
здоровавшись съ пріѣзжими, онъ вскричалъ: «Боже
мой! неужел я въ Россиі, между своими?» заплакалъ
и бросился обнимать людей, ему почти вовсе неиз-
вѣстныхъ. Это движеніе сблизило ихъ. Пріѣзжіе въ
ту же минуту узнали и полюбили Волгина. Онъ про-
сидѣлъ у нихъ до глубокой ночи, бесѣдуя по-русски
о Россиі, какъ въ родномъ семействѣ. На другой
день явился онъ къ нимъ поутру, водилъ и возилъ
по Франкфурту, показывалъ всѣ достопамятности
историческаго города, и снабдалъ маршрутомъ и ин-
струкціею для поѣздки въ Эмсъ, куда они сбирались,
общая имъ вскорѣ туда пріѣхать. Они отправились
дня чрезъ три, и онъ полетѣлъ вслѣдъ за ними, не
зная что такъ сильно влечетъ его туда. Въ Эмсѣ
старики пользовались ваннами, а Волгинъ былъ со-

— 207 —

бесѣдникомъ дѣвицы, сопутникомъ ея на прогулкахъ; вскорѣ узналъ ее, нашелъ въ ней то, чего давно искала душа его: нѣжное сердце, тихій правъ, умъ необыкновенный, рѣдкую образованность. Пламенная, нѣжнѣйшая любовь вспыхнула въ его сердѣ, чистомъ и непорочномъ. Онъ увидѣлъ, что и дѣвица къ нему неравнодушна; они открылись другъ другу во взаимной любви, и онъ на ней посватался. Родители ея уже любили его, какъ сына, и послѣ нѣskолькихъ пустыхъ, но необходимыхъ въ такомъ случае возраженій, обручили юныхъ счастливцевъ. Но имъ предстояло жестокое испытаніе — разлука на нѣсколько мѣсяцевъ. Волгинъ, удерживаемый службою, не могъ провожать ихъ въ Спа и въ Царижъ; они уѣхали, а онъ остался въ тоскѣ и одиночествѣ. Они условились увидѣться въ концѣ августа въ Штутгартѣ, и въ тамошней русской церкви обвѣнчать любящихся. — Все это происходило въ продолженіе одной моей отлучки. Возвращаюсь во Франкфуртъ, на другой день по выѣздѣ невѣсты, и нахожу Волгина совершенно перерожденнымъ: сперва онъ только составалъ моимъ мученіямъ; теперь онъ ихъ понимаетъ. Мы проводимъ цѣлые вечера въ бесѣдахъ о томъ, что намъ всего дороже въ свѣтѣ. Ольга и Лупза — вотъ предметы нашихъ разговоровъ, вздоховъ — надежды и отчайнія. Чрезъ нѣсколько дней по пріѣздѣ моемъ, входить онъ ко мнѣ въ комнату, въ смущении, держа въ рукѣ распечатанное письмо. «Что съ тобою сдѣлалось?» спросилъ я: «не дурныя ли вѣ-

— 208 —

ети?» — «Нѣтъ,» отвѣчалъ онъ: «ничего! я немножко испугался, и хочу съ тобою посовѣтоваться. Сего утра пришла давно ожиданная мною почта изъ Спа, и я получилъ письмо отъ моей Ольги Павловны.» — «Ну что, здорова ли она? Родители ея, что ли!» — «Нѣтъ, ничего; тамъ все, слава Богу, здорово и благополучно. Но ея письмо меня встревожило. Представь себѣ, любезный, написано такъ, какъ бы написала по-русски мадамъ Сталь: слогъ чистый, благородный, возвышенный, правильность необыкновенная; вообрази, ни одной грамматической ошибки; всѣ запятыя на мѣстахъ. Невозможно, чтобъ это написала женщина!» — «И безъ post scriptum (т. е. безъ приписки)?» сиросилъ я. — «Нѣтъ! она приписала поклонъ къ тебе, незнакомому, по весьма ей извѣстному.» — «Ну, такъ успокойся;» отвѣчалъ я: «это письмо написано ею самою. Женщина не можетъ сочинить письма безъ приписки.» — «Меня не то безпокоить,» сказалъ онъ: «она ли написала письмо, а эта необыкновенная правильность слога, эти познанія въ молодой дѣвицѣ. Добро бы она написала хорошо пофранцузски: это необходимая часть въ воспитаніи русской дѣвицы; но женщинѣ писать умно и хорошо по-русски, этого я отъ роду не слыхалъ. Ну, что я буду дѣлать съ ученою женою? Ты знаешь, я не профессоръ, не литераторъ! — И какъ она меня обменула! Въ разговорахъ со мною она никакъ не показывала своихъ познаній: слушала мои разсказы объ исторіи и памятникахъ здѣшнихъ странъ со внима-

— 209 —

ніємь і терпѣніємь. Раза два, правда, случалось, что она припоминала мнѣ годы какихъ-то историческихъ происшествій, но и то, какъ будто не довѣряя себѣ, какъ будто спрашивая. Посмотрѣлъ бы ты на нее въ женской бесѣдѣ: сидитъ съ этими разряженными плудурьями, и толкуетъ пресеріозно о модахъ, слушаетъ внимательно ихъ пересуды и толки. А сама такая умница, такая ученая!» — «Не бойся учености и ума, милый Волгинъ!» отвѣчалъ я ему. «Слыханное ли дѣло, чтобъ грамматика и логика помѣшали домашнему счастію? Неужели для того, чтобъ любить мужа и семейство, непремѣнно надобно не знать, гдѣ поставить лѣ или е? — Женщина-писательница, крикунья въ мужскихъ бесѣдахъ, нестерпимая педантствомъ въ женскомъ обществѣ, — можетъ быть несносною; но женщина образованная, съ познаніями, и притомъ скромная и кроткая, есть радость и украшеніе семейства. Помни, что первая воспитательница, и наставница дѣтей есть родная мать. И моя матушка мыслила и писала правильно, и Муиза...» — Но онъ не слушалъ меня, сѣлѣ въ кресла, и уставилъ слезаящіе глаза свои на милыя черты.

Въ концѣ юля пріѣхали мы съ нимъ сюда, въ Эмсъ. Каждый кустокъ, каждая травка напоминали ему милую его Ольгу; три раза въ недѣлю получалъ онъ отъ нея письма, нѣжныя и умныя, нѣкоторыя даже безъ приписокъ. Я радовался его счастію, но притомъ живѣе чувствовалъ свое горе: мнѣ казалось, счастливеецъ не такъ уже сострадалъ мнѣ, какъ прежде. По-

— 210 —

сътителей въ нынѣшнемъ году здѣсь много, но не было людей для насъ интересныхъ. Я искалъ познакомиться въ какомъ нибудь семействѣ, ибо, признаюсь тебе, всегданяя бесѣда холостая и мужская, притомъ между пностранцами, мнѣ до крайности надоѣла. Дѣти и женщины необходимы въ обществѣ.

Когда мнѣ случалось жить по нѣскольку дней въ чужихъ городахъ, гдѣ я не зналъ никого, кромѣ нашихъ одинокихъ чиновниковъ, я выходилъ по вечерамъ на городское гульбище, и заводилъ бесѣду съ дѣтьми: между взрослыми одинъ роялистъ, другой либералъ; одинъ ученый, другой невѣжда, и т. д., а дѣти космополиты; шести, осьмилѣтній ребенокъ одинъ и тотъ же въ Саратовѣ, въ Страсбургѣ, въ Ріо-Жанеіро и въ Пекинѣ. Я разговаривалъ съ малютками, подчивалъ ихъ сластями, дарилъ игрушками, и глядя на ихъ забавы, иногда и самъ принимая въ нихъ участіе, короталъ скучное время досуга.

Разумѣется, что маленькія Луизы были надѣляемы щедрѣе, нежели Юльхенъ и Мальхенъ. Въ Эмсѣ, гдѣ не живутъ, а только съѣзжаются на воды, дѣтей малолѣтныхъ не было. Надобно было искать общества между взрослыми дѣтьми, между женщинами.

Долго не могли мы найти ничего по сердцу. Вдругъ судьба надъ нами сжалилась. Въ Эмсѣ всѣ посѣтители водъ обѣдаютъ въ пребольшой залѣ, за однимъ длиннымъ столомъ. Кто пріѣхалъ прежде, тотъ занимаетъ мѣсто въ верху стола; за нимъ садятся пріѣзжающіе въ послѣдствіи, и по мѣрѣ опорожненія верх-

— 211 —

нихъ мѣстъ, подвигаются выше и выше, такъ, что въ продолженіе всего лѣта сидишь почти всегда съ одними и тѣми же людьми. Вотъ мы, съ Волгинымъ, однажды за объдомъ, толкуемъ между собою о своихъ радостяхъ и горестяхъ, и сообщаемъ другъ другу замѣчанія на застольныхъ товарищей. Человѣкъ сто сидятъ чинно, чопорно, кушаютъ и пьютъ опрятно и умѣренно, разговариваютъ другъ съ другомъ въ полголоса, или молчатъ. То ли дѣло у насъ, въ Россіи, посадить сто человѣкъ за сытный столъ, и подать, какъ здѣсь, вина вдоволь! Какой бы веселый шумъ подняли! Въ этихъ разговорахъ примѣчаю я, что двѣ, сидящія насупротивъ насъ, молодыя, миловидныя дамы, поглядываютъ на насъ, и говорятъ между собою. Прислушиваюсь — говорятъ по-французски: должны быть Русскія или Француженки. Я вдругъ заговорилъ громко по-русски; онѣ слушаютъ, но видно, что звуки эти имъ незнакомы. Такъ Француженки. При первомъ случаѣ я подалъ одной изъ нихъ блюдо съ чѣмъ-то, извиняясь по-французски, что не могу поподчивать чѣмъ нибудь получше. Дама видимо обрадовалась, услышавъ звуки роднаго языка, и отвѣчала мнѣ учтиво. Разговоръ завязался. «Позвольте спросить,» сказала моя новая знакомка: «на какомъ языкѣ вы говорите. Мы съ сестрицею слушаемъ, слушаемъ, и не можемъ отгадать.» — «Мы говоримъ по-русски, сударыня;» отвѣчалъ я: «вы, по видимому, Француженки, и звуки эти должны вамъ быть знакомы.» — «Мы точно Француженки,» отвѣ-

— 212 —

чала она: «но живемъ въ Бельгии, въ Антверпенѣ,
куда ваши войска не заходили.» — «Такъ вы недавно
сюда пріѣхали?» — «Только вчера, и вообразите,
сестрица уже четыре раза принималась плакать. Ей
предписано пользоваться эмсскими водами; она оста-
вила мужа, дѣтей, и отправилась со мною, въ обще-
ствѣ одного антверпенскаго купца, который ѣхалъ
сюда съ женою. Въ Кельнѣ онъ занемою, и мы,
бонься пропустить благопріятное время года, рѣши-
лись ѣхать однѣ. Здѣсь мы совершенно какъ въ зем-
лѣ непріятельской. Никто насъ не понимаетъ и пони-
мать не хочетъ, видя, что съ нами нѣтъ защитника,
мужчины. Я писала въ Антверпенѣ къ моему мужу,
чтобъ онъ какъ нибудь удосужился, но пока получу
отвѣтъ, мы здѣсь пропадемъ.» — Такимъ образомъ
началось наше знакомство. Послѣ об узналъ я,
что старшая изъ нихъ, Сезарина, жена одного ино-
страннаго консула въ Антверпенѣ, а другая, Сюзанна,
замужемъ за богатымъ купцемъ: обѣ онѣ женщины
умныя, милыя, образованныя. Не повѣришь, какъ
легко свести знакомство, заключить даже тѣсную
дружбу на водахъ! Здѣсь видишься безпрестанно:
поутру вмѣстѣ пьемъ воду у источника, и вмѣстѣ
прогуливаемся; потомъ вмѣстѣ обѣдаемъ, опять вмѣ-
стѣ пьемъ воду, прогуливаемся и ужинаемъ. Не пре-
жде, какъ чрезъ пять дней замѣтили и мы и онѣ, что
во все это время были неразлучны. «Какъ пазвать
наше знакомство?» спросила живая Сезарина. — «Что
лучше братства!» сказалъ я. «Вы наши сестры —

— 213 —

вотъ и все тутъ!»—Это имъ понравилось, и съ тѣхъ поръ дѣйствительно мы обходились, какъ близкие родственники, и Сезарина писала къ мужу, чтобъ онъ не безпокоился тѣхать въ Эмсъ, ибо Провидѣніе послало бѣднымъ путницамъ усердныхъ защитниковъ и покровителей. Мы тѣздили съ сестрицами своими въ Кобленцъ, Нассау, Нейвидъ, Висбаденъ, Швальбахъ и въ другія прекрасныя тѣста Таунусскаго Хребта. Онѣ сдѣлались повѣренными нашихъ сердечныхъ тайнъ: читали съ Волгинымъ письма его невѣсты въ переводѣ; меня утѣшали самымъ нѣжнымъ соболѣзнованіемъ. Другіе постѣтители, особенно постѣтительницы водъ, поглядывали на насъ съ двусмысленною усмѣшкою. А намъ какое дѣло! «Вся чиста чистымъ,» говоритъ Апостолъ.

Вчера пріѣхали мужья нашихъ милыхъ сестер. Мы съ ними познакомились и подружились, какъ съ давнишними пріятелями. Сегодня всѣ они уѣзжаютъ во-свояси. Благословляю тотъ часъ, въ который мы познакомились съ этими любезными женщинами. Дружеская ихъ бесѣда нерѣдко разсѣвала грусть мою. Одно обстоятельство, за недѣлю предъ симъ, меня встревожило и повергло въ уныніе, возбудивъ въ душѣ моей мучительныя мысли. Одинъ изъ нашихъ земляковъ приходить ко мнѣ, и показывая письмо изъ Риги, въ котором побуждаютъ его къ уплатѣ ничтожнаго долгу, просить ссудить его деньгами. Я взглянулъ на письмо, и вижу знакомую подпись Е. Е. Kiebitz, изъ Риги. Меня обдало холоднымъ потомъ.

— 214 —

И такъ онъ живетъ въ Ригѣ, и такъ — — — Жадный этотъ ростовщикъ пишешь, что крайняя нужда заставляетъ его просить объ уплатѣ долга, и грозитъ, въ случаѣ неуплаты, просить начальство. Крайняя нужда Кибицу — въ трехъ стахъ рубляхъ! Я отдалъ послѣднія мои деньги, чтобъ освободить пріятеля отъ сношеній съ этимъ извергомъ. Вся веселость Сезарины, все участіе Сюзанны, всѣ утѣшенія Волгина долгое время были тщетны для развлечения моего послѣ этого удара, которымъ вновь растравились мои душевныя раны.

Въ послѣднемъ письмѣ твоемъ, ты, вѣроятно для уменьшенія моихъ страданій, спрашиваешь меня, увѣренъ ли я, что Лупза меня любить. Не знаю. Я никогда не открывалъ ей на словахъ того, что чувствовалъ, ибо и самъ не понималъ своихъ ощущеній. Не знаю, но послѣдній взглядъ ея, послѣднія слова: «до могилы!» проливаю утѣшеніе въ мое сердце. За могилою узнаю все, все!

— 215 —

Письма Луизы Миллеръ къ С. Н. Крпновой, въ Нижнемъ
Новѣгородѣ.

ПИСЬМО ПЕРВОЕ.

Ярославль, 17 Сентября 1812.

Сегодня твои имянины, милая Сонюшка, и я не могу
отказаться отъ удовольствія душевно тебя поздравить,
желать тебя утѣшенія въ жизни, — а счастья? Оно
улетѣло съ жизнію нашей благотворительницы, и дол-
го, долго не воротится. Но если существуетъ еще
нравосудіе въ здѣшнемъ мірѣ, ты будешь счастлива!
Прошлаго, третьяго года, какъ весело праздновали
мы этотъ день въ домѣ незабвенной! А теперь?...
Все покрылось какимъ—то ужаснымъ, темнымъ обла-
комъ. Я съ трепетомъ и боязнію смотрю въ будущее;
настоящее слишкомъ страшно....

Путешествіе наше идетъ весьма медленно и скучно. Хоть то хорошо, что молчаливая моя спутница оставляетъ меня въ покоѣ. Она безпрерывно гладить отвратительную свою собаченку, которая, помнишь ли, какъ бѣшеная, кинулась на тебя; смотритъ ей умильно въ мутные глаза, и изрѣдка обращается ко мнѣ съ словами: «Согласитесь, сударыня, что мой Факиръ необыкновенная собачка: какъ умно глядить — все понимаетъ! Какъ обрадуется мой Василій