— 26 —

хребетъ Центравра, съ дикимъ хохошомъ, погохаетъ гибкимъ жезломъ своимъ сіе буйное чудовище.

Юноши, чшь вы медлише? Тамъ стояшь еще прекрасные сосуды, виномъ наполненные! Дѣвы! Чернайше воду изъ Эмтурской вазы!

Еще возвышается треножникъ съ окриленными Сфинксами. Разведише огонь, рабы! Спѣшите гошовить шрапезу. Вонъ вамъ монешы съ изображеніемъ мощнаго Тита; монешы, донынѣ въ цѣлюсни собранившіяся. Носшавьше въ сей рѣзный подсвѣчникъ горящую свѣчу и прозрачнымъ маслой наполните лампу! Что въ этомъ ковчегѣ? О дѣвы! Смочите, чемъ дарите васъ женихъ! Вонъ золошая перевязь, блестящія ожерелья! Ведите невѣсту въ шеплую баню; тамъ найдете благовонное мыло и масши, въ сосудахъ изъ прозрачнаго хрусталя.

Но гдѣ же находятся мужи и старцы? Въ мирномъ Музеѣ хранялись еще безцѣнныя сокровища рѣдкихъ руконисей. Здѣсь и грифели и вощаныя доски; ничто не утрачено, все сберегла вѣрнал земля. И Пенаты снова возстали и ожгари возстановлены! Зыбленся Кадуцей въ легкой рукѣ Гериеса и побѣда слешаетъ къ простершой десницѣ. Но гдѣ же находятся жрецы? Да придумъ они и да воску рать давно угасшіе фініамы!

А.

— 29 —

СТИХОТВОРЕНІЯ.

Некукленіе Барда.

(Поэма, соч. Милльуа.)

,,Честь Скапдинавіи, краса Пѣвцовъ, Эдвинъ!
Броѣь, брось шяжелый мечь· не для швоей онъ
длани!
Тебѣ приличенъ бой на арфахъ липшь одинъ;
Могущимъ предосшавь опасности и брани.“ —

*

,,Царевичь! Добрый мнѣ поварищь эпошь
мечь;
Повѣрь, его носишь въ сраженьяхъ я досшонѣ.
Ти знешь, что Регнеръ былъ первымъ среди
сѣчь,
Былъ вмѣстѣ и Пѣвецъ и въ полѣ храбрый
воинъ.“—

*

,,Просши меня Эдвинъ, но ежели въ пирахъ
Гремѣть на арфѣ шѣ однѣ побѣды будешь,
Гдѣ самъ участвоваль· въ кровавыхъ шы бояхъ;
То надолго ее къ молчанію осудишь.“ —

*

,,Внемли, внемли, Эльморъ! Однажды сынъ Царя
Обидѣлъ Скальда. Месшь и битва закинѣла;
Назавтра шрупъ его увидѣла заря —
И мать злосчастная его осиропѣла.“ —

*

— 32 —

Ужь дверь шяжелая захлопнулась въ пюръмъ,
И вѣтра свистъ слился съ ея унылымъ стукомъ.
Одинъ!... Нѣшь, арфа-другъ осталась; съ нимъ
во шмѣ,
Страдальца ушѣшашь своимъ унылымъ звукомъ.
Онъ пѣлъ хвалы: предмешъ его похвалъ Эльморъ.
„Счасшливецъ! браNNымъ сномъ смежилъ пы свѣшлый
взоръ

Подъ благодашными омчизны небесами;
Набросана земля родная надъ костями.
Счасшливецъ! Твой отецъ на гробъ шебѣ принесъ
II стоны нѣжные и дань чистейшихъ с.лезъ.
Счасшливецъ! Ты погибъ оплаканный друзьями;
А я, пришлецъ, умру на берегу чужомъ;
Мой шрупъ положашъ въ гробъ холодными руками;
Ни друга, ни сестры, ни машери со мной!
Подруга славная моей судьбы несчастной,
Въ послѣдній разъ воспой, о арфа, сладкогласно!
Насъ скоро разлучашъ — и грубою рукой
Порвушъ струну швою; твой голосъ онѣмѣшь.
Уже и надъ мобой мой жребій шягошѣшь.
Стенай же, арфа ты, стенай шеперь со мной!
Какъ много замышлялъ еще я сладкихъ пѣсенъ!
Мнѣ ихъ не пѣшь! Конецъ! Увы! предѣлъ мой шѣсенъ.
Мой гробъ ошверзшь! — и слухъ о пришлецѣ умрешь,
И мимо темный Бардъ безъ зависши пройдешь.“

Но въ струны грянули: Пѣвцовъ полночныхъ лики
И Скальда нѣжнаго шерзаетъ вопль ихъ дикій:
Поюшь хвалебный Гимнъ, кошорый на пирахъ
Одиновыхъ гремишь въ честь храбрымъ, падшимъ
въ брани.

- 33 -

Олмарь безъ Зодчаго воздвигнул въ поляхъ
Изъ неотсесанныхъ каменьевъ грубы д.ланп.
Нашоченный шопоръ, сверкающий въ рукахъ,
Являешь узнику орудье близкой казни.

И благородный Скальдъ спокойно, безъ боязни
На мѣсто любное идешь передъ олмарь!
Но звуковъ варварскихъ онъ больше не выносишь
И руку вверхъ поднявъ, въ послѣдній слова просить.
„Вѣщай!“ вскричалъ ему нешерпѣливый Царь.
Поклономъ изъявивъ Царю благодаренье,
„Отецъ Эльморовъ! Миѣ оставь мы попеченье
На арфѣ возгрѣшь Царевича дѣла;
Мой смертный Гимпъ — ему да будешь похвала
И гибельной моей побѣды нскупленѣ!“
Сказалъ Эдвинъ. Мопархъ, сей рѣчью изумленъ
И дерзосшью шакой незапной пораженъ,
Гоповился изречь во гнѣвѣ наказанье....
Но арфы михое послышалось бряцанье —
И мщене умерло на ропщущихъ устахъ.
Эдвинъ воспѣлъ свой Гимпъ, опвергнувъ смерти
с страхъ,

Сосѣдствомъ гибельной сѣкиры не смущенный,
На камень, гдѣ его ждешь смершь, облокоченный;
Ни голосъ у него, ни сердце не дрожитъ.

,,Надежда Царская опчизны,
Въ бояхъ давно Царемъ онъ былъ;
Духъ зла — зависимикъ славной жизни,
Его рукой моей сразуѣлъ.

*

Безвѣстный рабникъ и безсилный,
Героя свергъ я въ смертный ровъ:

3

— 35 —

Нечастно-скораго на мщенье . . . . .
Просишь ли, дѣва красопы?

*

Что зрю? Богиня бѣдшвій сходишь —
И руку простираешь мнѣ;
Съ меня горящихъ глазъ не сводишь . . . .
О штѣнь Эльморова! Къ шебѣ!

*

Съ улыбкой жду, чшобъ смерть сразила:
Въ дому Асгардовомъ опяшь
Тебѣ подъ вязомъ Идразила
Медъ стану въ чашу наливашь.

*

Твой Пѣснопѣвецъ, Гимны славы
Тебѣ ошнынѣ посвящу;
Въ Валкалѣ пиръ вождей кровавый
Твоей хвалою оглашу.

*

Несчастный Царь! Въ послѣдній въ жизни
Дерзну мольбу шебѣ принесть:
Въ далекій край моей ошчизны
Ты перешли печальну вѣстѣ . . . .

*

На холмъ, гдѣ предки почиваюпъ,
Туда, гдѣ машь моя съ сестрой
Меня напрасно ожидаюпъ. —
Приближься, Бардъ! Исполни свой

*

Кровавый долгъ. Мнѣ смерть отрадой!
Овечесшво! Прими мой вздохъ!

— 36 —

Вѣшръ Сѣвера, Дыши прохладой!

Одѣнь могилу, мягкій мохъ!“

Эдвинъ умолкъ; но съ струнъ слешалъ ошывъ
унылой —

И Царь, порабощенъ ему безвѣстной силой,
Какъ будто сладкій сонъ ошъ вѣждъ своихъ ошрась,
Вѣщалъ сквозь слезъ, его перерывавшихъ гласъ:
„Богъ пѣснопѣнія! Отрой мнѣ, вдохновенный,
Какой волшебницей премудрой наученный,
Ты слезы горькія умѣшь усладить
И мерѣь . . . . . (ксобъ вѣрить могъ?) . . . . на жа-
лосТЬ премѣнить?

Гдѣ взялъ шы дивное и тайное искусство,
Цѣлить въ душѣ ощевъ ощчаянія чувство?
Приближется, Бардъ, ко мнѣ; сѣкру изломай,
Олшарь сей опрокинь! . . . А шы, о Скальдѣ! внимай.
Твой гимнѣ Эльмора шѣнь съ побою примиряешь.

Свободень шы, иди, обрадуй машь; она,
О горѣ мнѣ! сто разъ счастливѣе меня!“

И Скальдѣ безъ чувствъ къ спопамъ Монаршимъ
упадаешь.

Народъ обрадованъ. — На завтра только день
Съ сосѣдственныхъ холмовъ согналъ ночь
Великодушиный Царь, не гнѣвный, но печальный,
Вновь хочешь слышать Гимнѣ Эдвиновъ погребальный,
Въ которомъ похваленъ драгой его Эльморъ.

Скальдъ повинуется — и Пьесью искупленъ

Сей трогашельный Гимнѣ былъ названъ съ этихъ
поръ.

Эдвинъ грустя побрелъ въ пріютъ успокоенья,
На милой родинѣ опять ожить душой;

— 37 —

У сердца машери опъ ищешъ ушѣшенья;

Младаго Витязя соединивъ съ сестрой,

Подъ часъ любуется прекрасною четкой.

Зарылъ въ песокъ свой мечь, о камень раздробленный;

Но каждый день томясь все большею шоской,

Милль зрѣшь его въ крови Эльмөра обагренный,

Милль зрѣшь Арминія съ упрекомъ предъ собой.

Н въ ночи бурия, волшуемъ мрачной думой,

Бродилъ вдоль берега и по горамъ угрюмой

Н въ горечныхъ мечахъ о прошломъ погружёнъ,

Лешаюцую штыль Эльмора видѣлъ опъ.

Восейкобъ.

Царессе сœc,
Майя 12-го, 1824.

Па годічное торжество взлѣя Парижа.

Снихі, чинанные въ публичномъ собрании ИМПЕРАТОРСКАГО
Деринскаго Университета, 19-го Марша 1815-го года.

Побѣда! Миръ! — II каждый шагъ

Россіянъ — шагъ къ добру и славѣ!

Свобода свѣша — цѣль въ бояхъ;

Не о всемірной мнянѣ Державѣ!

Великій Царь! Средь страшныхъ сѣчь

Народовъ Ты любовь и радость!

П.ѣнѣлъ враговъ Твой грозный мечь

И цѣный міръ пѣнія благошь.

— 38 —

Во прахѣ Галильскіе полки,
Въ плѣну и области и грады;
Тиранъ ошъ мѣстischельной руки
Бѣжишь — и просишь лишь пощады.

Великій Царь! Средь страшныхъ сѣчь
Народовъ Ты любовь и радость;
Плѣнилъ враговъ Твой грозный мечь
И цѣлый міръ плѣнила благость.

На стогнѣ зрю Хрипшовъ олшарь,
Поющій Гимны, лікъ священный;
На прахъ побѣдителя-Царь,
Предъ нимъ колѣнопреклоненный.

Великій Царь и проч.
Враги, молящіеся шамъ;
Союзныхъ рашь, Вожди, Владыки!
О Царь, великій по дѣламѣ,
Ты по смиренію великій!

О Александръ! средь страшныхъ сѣчь и проч.

Ты храмы Вѣрѣ возврашилъ,
Царя-ошца сполищ сирой;
Злодѣйшва хищника покрылъ —
Бурбоновъ свѣтлою порфирой.

О Александръ! Средь страшныхъ сѣчь и проч.
Россіяне! Бѣды прошли;
Сломили рогъ врагу надменну,
Свое ощечество спасли
И отомшли за вселенную.

— 40 —

Къ —

Зачѣмъ живыя выраженья
Моей пріязни, каждый разъ,
Въ Васъ возбуждающъ опасенья
И1 возмущающъ даже Васъ?
Страшшесь Вы (страшшесь право)
Не взволновали-ль Вы миѣ кровь
И1 голосъ дружества любовь
Не принимашъ ли лукаво?
Душа полна шоски ея;
Но я разсудка не забуду
И1 на смятеніе мое
Опѣтна требовать не буду.
Не шерпимъ богъ младыхъ проказъ
Лапшь увяднихъ, впалыхъ газъ.
Надежды были бы напрасны!
Чтожь? Я не жалокъ и пришомъ
Любуясь Вами, какъ цвѣткомъ,
Я счасштавъ сѣтмь, что Вы прекрасны.
Когда я въ очи Вамъ гляжу,
Предавшись кѣжному томленью,
Слетка о прошломъ я мужу;
Но радъ, что сердце нахожу
Еще способнымъ къ упосенью.
Межь мудрецами бы.ль чудакъ:
„Я мыслю“ пишешь онъ, „шакъ“
Я несомненно существую!"
Нѣтъ, любишь ты и потому
Ты существуешь — я пойму
Скорѣе итину шакую.
Огнемъ, похищеннымъ съ небесъ,

— 41 —

О душевилъ свое созданье
Я пешовъ сынъ — и въ наказанье
Жеслокой, мешительный Зевесь
Къ вершинѣ дикаго Кавказа
Его цѣплями приковалъ;
Вранъ сердце грызшь ему лешалъ:
Кто ошь единаго разсказа
Не цѣпень лѣ, не трепешалъ?
И Вы шрепецْете; но что же?
Въ огнѣ любезныхъ мнѣ очей
Я занялъ жизнь души моей.
За это мстили Вы мнѣ може
И шакже ради мстишь, ей ей!
Но въ жаръ краса меня не вводишъ:
Тяжелый опытъ взялъ своё.
Я захожу въ цріюшь её,
Какъ вольнодумецъ въ храмъ заходишъ.
Душою праздный съ давнихъ поръ,
Вамъ лепечу я нѣжный вздоръ;
Увы! беру прельщецья мѣры,
Какъ онъ порою въ храмѣ томъ
Благоуханья сжешь безъ Вѣры,
Предъ сердцу чуждымъ Божесшвомъ.

Б — скій.

— 43 —

И не свобода ль имъ дала
Ихъ знаменишыя дѣла?

*

Когда съ шолпой ошважныхъ брашій
Ты грозно кинешься на бой, —
Кто сильный сдержишъ предъ тобой
Враговъ шьмочисленныя раши?
Кто сгонишъ блѣдность съ ихъ лица
При видѣ гнѣвнаго бойца?

*

Рука свободнаго сильнѣе
Руки измученной ярмомъ.
Такъ съ неба падающій громъ
Подземныхъ грохововъ звучнѣе;
Такъ пѣснь побѣдная громчѣй
Г.ухаго скрежета цѣпей!

*

Не гордый духъ завоеваній
Зовешь булатъ швой изъ ножѣнъ:
За честь, за Вѣру грянетъ онъ
Въ швоей опомнившейся днани —
И передъ челами Ташаръ
Не промахнетись швой ударъ!

*

На бой, на бой! — И жаръ Баяновъ
Съ народной славой оживешь
И арфа смѣлыхъ проносяшь:
„Конецъ владыческву ширановъ.

— 45 —

„Куда, отколѣ, странникъ мой,"
Хозяинъ госши вопрошаетъ. —
„Кто ближніе, гдѣ край родной? . . . “
Но шошь рѣчь старца прерываешь: —
„Не зналъ я машери, отца;
Ощецъ мой — общій всѣхъ Хранитель;
Ограда — добрыя сердца,
Пристанище — швоя обишель!“

*

И съ той поры младой пришлецъ
Остался въ хижинѣ смиренной.
Союзъ двухъ радостныхъ сердецъ
Примѣромъ былъ любви священной
ІІ часто дочери вѣщалъ
Съ слезою крошкій благодѣтель:
„Счастливъ, что сираго взыскалъ:
Ему награда — добродѣтель!“

Д. Г.

Къ розамъ,

присланнымъ Е. Н. С....ою,

О розы нѣжныя! подарокъ драгоцѣнный!
Въ васъ образъ жизни молодой! —
Украсьше вы мой кровь уединенный,
Гдѣ укрываются съ разтерзанной душой,
Гдѣ я вошце отъ бурь ищу успокосенья . . .
О гостьи milыя! Друзьями будьше мнѣ!
Вы будьше здѣсь свидѣтели однѣ,

— 46 —

Ненарушимаго никѣмь уединенья,
Тоски мучительной и почаенныхъ слёзъ,
Какъ здѣсь спошу одинъ моей Судьбы гоненье...
И прелесшь самая и нѣга милыхъ розъ,

Роскошное благоуханье,

Ихъ видъ, ихъ цвѣшь — цвѣшь красоты,
Пишаюшь грусть во мнѣ, унылыя мечты,

Недстребимое ничѣмь воспоминанье. —

О вы, унылые друзья!

Вы въ сиропѣстѣ моемъ, въ трудахъ ума тажелыхъ,
Милѣе мнѣ друзей веселыхъ:

Вы общество мое, моя семья!

Съ гостями-милыми не разлучусь я.

Людьми осшавленный, я подружусь съ цвѣшами.

Я васъ люблю. Любишь необходимо мнѣ...

Цвѣшише жь вы въ моей упылой шининѣ!

Я буду самъ ухаживать за вами,

Чтобъ розы крашкій вѣкъ продлишь,
Васъ буду я беречь ошъ солиечнаго зною
И всемершвящаго васъ холода хранишь.

Я не привыкъ къ нему душою!..

Цвѣшише, милые цвѣшы,

Цвѣшише въ ведро и ненастье!...

Пусть будушъ хошь они мнѣ вспоминашь о счастьѣ

И привлекать крылатыя мечты!...

N. N.

Село Тайнинское,
1823.

— 47 —

Облака.

(Изъ Спихотвореній Каролины Рудольфі.)

Волнистое шумана покрывало
Одѣло свѣтлый солнца ликъ;
Какъ все вокругъ печально, мрачно стало!
Какъ томный василекъ поникъ!
Вдругъ солнце вновь, съ плѣнительной улыбкой,
Явилось изъ за темныхъ шучь —
И ожило вновь цвѣшокъ на вѣшке гибкой,
Благословляя солнца лучь.

Красой своей любуешься свѣтило,
Глядясь въ серебряный потокъ;
Но облако опляшь его покрыло —
И полевый увялъ цвѣшокъ.

О милый другъ! И въ счасстьи жизни нашей
Найдемъ подобіе цвѣшка.
То радоссть мы вкушаемъ полной чашей,
То скорби насъ гнешешъ рука.

Разсѣй, молю, безумное желанье
Во мнѣ, Хранитель-Ангелъ мой;
Желаніе, чшобъ счасшьемъ обладанье
Не разсшавалося со мной!

И радосшно цвѣшы всѣрѣчашь я стану
Въ печальномъ, жизненномъ пуши,
И радостно взывать не пересшану:
Творецъ имъ повелѣлъ расші!

— 48 —

Обильною, ошеческой рукою,
Повсюду, всѣмъ Онъ блага льешъ:
Идешъ ли кто добра спезей свяшою,
Того къ блаженсінву Онъ ведешъ!
Почтожь намъ бѣдъ безвременно страшишься,
Коль радость наши дни златипъ?
Мы счасшіемъ успѣемъ насладиться,
Пока оно не улетишъ!

Умчился ли оно; — мы безъ роптанья,
Мы съ швердосшью должны страдать —
11 гласъ тогда отрадный упованья
Намъ счасшье возврашишъ опяшъ!

Масалскій.

11 го Юня, 1824.

Печаташь позволяется: Августа 20-го дня, 1824 года.
Цензоръ А. Бируковъ.

НОВОСТИ
ЛИТТЕРАТУРЫ.

АВГУСТЪ, 1824.

ПРОЗА.

Астрахань.

(Изъ дорожныхъ записокъ одного пушешественника.)

Нѣтъ ни одного изъ нашихъ древнихъ городовъ, коморый бы не былъ ознаменованъ какимъ ипбудь важнымъ пропешествиемъ Российской Испоріи, коморый бы не могъ служить самъ содержаніемъ особенной Испоріи.

Мурастьевъ. (М. Н.)

Не завидую пушешественникамъ, презирающимъ
настоящее и будущее, углубленнымъ въ одну ста-
рину, въ одно давно-минувшее. Пускай они всходяшъ
на стремницы, спускающихся въ подземелья и, какъ
страстные любители древносшей, разбираютъ над-
писи гробницъ, опрывающіе печальныя урны, пор-
тяшь зрѣніе надъ монешами Греческими, надъ ме-
далями Римскими, надъ Гіероглифами Египешскими.
Пускай нагружающъ они корабли драгоцѣнными
обломками, Сфинксами и обелисками, къ саркофагами и
столпами бѣломраморными. Горжусь шѣмъ, чпю пер-
вый сдѣлалъ извѣстными найденныя въ Кіевѣ монеты
Владиміра. (*)

(*) Си. В. Г. 1816-го года.

К. ИІ.

4

— 20 —

Не завидую пушешественникамъ, видѣвшимъ гроб-
ницы Саксонскаго Маршала, Кардинала Ришсельё или
Винкельрида, падишаго за свободу ощечества: я пре-
клонялъ колѣна передъ гробомъ Минтиха, Гумилцова-
Задунайскаго и поклонились въ Аспрахани мучениче-
скому праху Архипископа Юсифа, пострадавшаго
за вѣрносль къ Царю, за любовь къ ощечеству.

Не завидую и штѣмъ изъ моихъ соорѣянных-
ковъ, кошорые были знакомы съ Лордомъ Бейроколь,
бесѣдовали съ Бенжамень-Констаноль, слышали споры
Орашоровъ Нижняго Парламента, пили Шампанское
въ Шампаніи, Бургонское въ Бургони, съ жад-
ностью Скиова срывали янтарный виноградъ на
холмахъ Рейна и ступали по снѣжнымъ хребтамъ
великолѣпныхъ горъ Альпийскихъ. Много наслажденій
для жишеля холоднаго Сѣвера; но какая польза для
Россіи? — Къ тому же, объ Шаліи все сказано;
всѣ ея виды, всѣ досшопамятныя развалины срисо-
ваны; а о Россіи?... Страны, описанныя Палла-
сомъ и Лепехнымъ, перемѣнились: пустыни засе-
лены, города перестроены по новому чертежу, про-
свѣщеніе сдѣлало шаги исполніцкіе. Дождусь ли
исполненія сладчайшихъ надеждъ моихъ? Увижу ли
еще разъ величесшвенный Кавказъ и славнаго Пол-
ководца Ермолова? Посѣщу ли цвѣтущую Одессу и
буду ли шамъ бесѣдовать съ любимцемъ Рускаго
народа — Генераломъ Воронцовымъ, и съ шобою, о
перлъ прекраснаго пола, несравненная В. Д.! Ты,
кошорая была бы Рускою Дезуреръ или Лафайетть,

— 51 —

еслибъ не предпочитала скромную славу доброй
жены-машери блестящей славѣ Писательницы?
Обойму ли тамъ Пѣвца Бакчи-Сарайскаго фонтана,
котораго шаланшъ, можешь быть, теперь есть
первый Пішническій шаланшъ въ Европѣ? Взгляну ли
еще разъ на златоглавый Кіевъ; услышу ли тебя,
о нашъ Златоустъ, мудрый Архипастырь Евгеній?
О друзья мон! Для меня счасшіе путешествовать
по овечеству. Много въ дорогѣ скуки, лишеній, не-
пріятностій; но еще больше новыхъ картинъ для
глазъ и новыхъ наслажденій для души.

Я не обскакивалъ кругомъ земнаго круга;
Но подражалъ пчелѣ:
Она въ родномъ ульѣ
Сбираешь медъ съ роднаго луга
И какъ изъ воску сошь слѣпляшь,
Къ чужимъ пчеламъ нейдешь перенимать.
На свой манеръ ей мило рукодѣлье.
Она хозяйкою живешь въ уютной кельѣ:
Ей святъ домашній лугъ; сладка его роса;
Въ шрудахъ ея вожди — Природа,
Свобода
И небеса.

Описаніе моего путешествія не такъ пріятно,
какъ душиспый сокъ цвѣтовъ, собираемый шрудо-
любивою пчелою; но
Мила намъ добра вѣсть о нашей сгоронѣ;
Овечества и дымъ намъ сладокъ и пріятецъ.

— 52 —

Дорога отъ Сарепты до Астрахани идешъ по
нагорному берегу Волги, по займищамъ и песчанымъ
буграмъ. Лѣтомъ она утомишельна для лошадей
сыпучими песками, которые становятся глубже и
глубже, по мѣрѣ приближенія къ сему городу. Несносна
для людей отшѣ оводовъ, комаровъ и мошекъ: ихъ
такое мнижество, чшо кажешься будшо весь воздухъ
превращался въ сихъ докучливыхъ, безоштвязныхъ
насѣкомыхъ. Не любя курипъ шабакъ, я долженъ
былъ безпрестанно держать трубку во рту; на лицо
надѣвашь сѣтку, дегшемъ обмазанную; привыкнувъ
дышать чисшымъ воздухомъ, задыхашься ночью подъ
жаркимъ пологомъ; уполяя жажду студеною водою
Невскою или Трехъ-горною, глошашь въ нестерпи-
мый зной пелюю Волжскую.

Каждый шагъ въ Астраханской Губерніи ознаменованъ благотворными заведеніями Губернатора, Никишы Аванасьевича Бекетова. Прежде его, отъ Царицына до Астрахани, кромѣ Черноярска и Енотаевска, не было ни одного селенія. Донскіе Козаки, коихъ по 600 чрезъ два года высыпалось на Волжскую линію, содержали обѣ сіи крѣпосин и Царицынскую, форпосшы, Почту; на нихъ лежала обязанность, провожать Казенныя суда, дѣлашь поиски по рѣкѣ и сухому пуши надъ разбойниками. Они жили въ окопахъ, отстоящихъ въ 25 и 30-ми верстахъ одинъ отъ другаго. Положеніе Донцовъ было здѣсь самое непріятное и разорищительное. Но кому же бы содержать Почту и охранать сіи страны,

— 53 —

дикія и ненаселения? При первой возможности, Правительство освободило ихъ отъ сей тяжкой повинности. Земля въ сей песчано-глинистой и пу-
стой степи считалась неспособною ни къ садовод-
ству, ни къ землепашеству. Теперь, по всему бе-
регу Волги, цвѣтущія станицы Астраханскихъ Ко-
заковъ, нивы съ пшеномъ и кукурузою, виноградные
и плодовитые сады, бахчи съ прохладными арбузами
и сочными дынями; стада пасушья на островахъ;
прибыльная рыбная ловля, доходные перевозы и цѣ-
лыя поля, засѣянныя шабакомъ и картофелемъ. Вездѣ
жизнь, дѣятельносѣшь, изобилѣе.

Астрахани совсѣмъ не видно изъ дали: она какъ
будшо выходишъ изъ воды, какъ будшо какой ни-
будь чародѣй вдругъ создалъ ее волшебнымъ жезломъ
своимъ. Съ прошивоположнаго берега, отъ перевоза,
Панорама ея великолѣпна. Почернѣвшая ограда
Кремля, съ полынью, на вершинѣ зеленѣющею; вели-
канскія башни съ рѣдкими зубцами, завѣшенныя по-
кровомъ повилики, кошорый время набросило на сіи
швердыни; величественный пятиглавый Соборъ о
трехъ ярусахъ; огромный Архіерейскій домъ, соеди-
ненный съ нимъ высокими на каменныхъ дугахъ пе-
реходами; Консисторія, Судебныя мѣста, Адмираль-
шейшьво, Гимназія, Госшиные дворы, сіяющіе Кре-
шы на церквахъ и полумѣсяцы на мечешяхъ: все
эпо, отражаясь въ зеркаль водъ, восхищаетъ, оча-
ровывашь.

— 54 —

Не надолго сей восторгъ, сіе очарованіе! Пе-
реправясь черезъ Волгу, вы проѣзжаете по грязнымъ
улицамъ и увазаете въ смрадной тинѣ. Подлѣ
каменнаго дома видите лачугу, пустырь, упавшій
заборъ, подпершую ограду, соленое озеро. Предмѣ-
стія еще хуже отстроены. Городъ (*) растянутъ
на 15 верстъ по островамъ, образуемымъ рукавами
Волги и каналомъ, въ рѣку Кутумъ проведеннымъ.
Отсюда 70 верстъ до Каспійскаго моря. (**)

Больше всего на первый разъ порадовало меня
избавленіе отъ писка несносныхъ комаровъ, жала
слѣпней и докучливости мѣлкихъ мошекъ, которыя
вѣтають въ нось, въ рошъ, въ глаза, въ уши.
Второю радостью: весьма извинительною для того,
кто прихалъ почпи изъ подъ Сѣвернаго полюса,
насладился я, увидѣвъ въ лавкахъ горы плодовъ, одни
другихъ спѣлѣе, душистѣе, румянѣе. Я ихъ ласкаль
жаднымъ взоромъ, вкушалъ ихъ благовоніе, выбиралъ,
отвѣдывалъ.

Лучше отстроенная часть города находится
на Заячьемъ островѣ. (***) Петербургскіе жители

(*) Онъ лежитъ подъ 46° 21' 12" широты и подъ 65° 42" дюгопы.

(**) Въ такомъ состояніи находился сей отдаленный городъ въ 1813-мъ году. Съ пьхъ поръ дѣятельное мѣстное Правитель-свѣто сдѣлало въ немъ много улучшеній. Чрезвычайно прудно осушить лапцы предмѣстій, ежегодно наводняемыя Волгою во время ея размѣва.

(***) Я жилъ въ домъ А. М. Малышева, гостепріимствомъ котораго, шаже какъ и благосклоннымъ приемомъ А. С. С. Веригина и К. С. Иванова не могу довольно нахвалиться.

— 36 —

называюшь Невскій Проспекпіь улице вѣротерпимосши. Астрахани еще приличнѣе сіе названіе.

Я видѣлъ Астрахань, сей памятникъ великій.

Тамъ Россъ-младенецъ, полудикій,
Европѣ славный далѣ примѣръ

'Терпимосши всѣхъ вѣръ.

Тамъ Браминскій пагодъ и подлѣ храмъ Армянской;

И церковь Лютеранъ

Съ мечетью шамъ Магомешанской;

Тамъ церковь Греко-Россіанъ

Въ сосѣдствѣ съ Римско-Католицкой;

Часовня Старовѣровъ въ рядѣ

Съ кибишкой идоловъ Калмыцкой. (*)

Нынѣшняя Астрахань 10-ю вершами ниже старой, завоеванной при Царѣ Юаннѣ Васильевичѣ Грозномъ, въ 1554-мъ году, Княземъ Пронскимъ.

Ограда Кремля и многія церкви построены изъ шонкихъ Ташарскихъ кирпичей: для сего разломаны и Ханскій дворецъ и мечести въ прежней столицѣ, кошорой не осталось и признаковъ. Разноцѣшные изразцы, въ стѣнахъ закладенные, громко воніють о скоропреходящей славѣ міра. Гдѣ Монголы? Гдѣ Нагайцы? Народы сходяшъ съ ушесhestвыхъ сшремнинъ могущесша, нѣсколько времени поблишавъ на солнцѣ славы и въ одинъ мигъ,

(*) Въ Астрахани 5 монастырей, 1 Пустыня, 22 церкви Русскихъ православныхъ, 4 Армянскихъ, 2 Римско-Католическихъ, 1 Лютеранская, 14 мечетей, 2 Браминскихъ Индейскихъ молебницъ и на выгонѣ нѣсколько Богослужебныхъ Калмыцкихъ кибпюкъ Далай-Ламскаго исповѣданія.

— 56 —

какъ снѣжинах глыба, опорванная отъ ноября Кавказской горы, упадающі. И сей, еще и шрехъ вѣковъ не прожившій городъ, прешерпѣлъ ужасныя бѣдствія. Турецкій Султанъ Семилѣ II оправилъ 20,000 Турокъ, 50,000 Крымскихъ Тамаръ сухимъ пушемъ; 5,000 Янычаръ на судахъ изъ Азова, Дономъ, для завоеванія Астраханскаго Царства и соединенія каналомъ Дона съ Волгою. Япычары, защищавшія сію землякую рабошу, на голову разбивы Россіянами подъ предводительствомъ Князя Серебрянаго: онъ упалъ на нихъ, какъ спѣгъ на голову. Сія печальная вѣсть распросшранила эстрахъ въ сухопушной Арміи, осаждавшей Астрахань: Турки бросили снаряды, обозы, оружіе, въ безпорядкѣ побѣжали безводною сшепью и почти всѣ погибли отъ жажды и изнуренія. И Астрахань много пошерпѣла отъ осады: окружныя ссленія выжжены и разорены варварами. Прошло десять лѣшъ мирныхъ, счастливыхъ. Здѣшніе жители начали дышать свободѣе. Промышленноеть призвала въ городъ руководѣя. Кремль окружилъ себя башиями. Храмы Господни одѣлись великолѣпіемъ; веселые настухи разсыпали спада свои по пучнымъ пажитямъ окрестностей. Радостный земледѣецъ, ходя большими шагами, началъ браздить ниву искривленнымъ п.угомъ. Корабли лешали къ берегамъ Хивы и Персіи. Казалось, торговля вручила Астраханскимъ гражданамъ золотой ключъ отъ Азіянскихъ сокровищъ. Но судьбы Вышняго неисповѣдимы! Его мудрая десница часто сѣешь.

— 57 —

на нивѣ бѣднѣшій свѣмена будущаго благоденствія.
Объ Астрахани можно сказать, что она въ несча-
сшіяхъ, какъ серебро въ горилѣ, очищена
седмерицею.

Въ 1614-мъ году Маринка, супруга Лжедимитрія,
сопровождаемая Заруккняжь, совсемъ неожиданно
явилась, у ворошъ Астрахани, введена въ нихъ
предательствомъ, ограбила свяшные храмы, Казну,
жителей и — бѣжала; однако на берегахъ Урала
ноймана и отправлена въ Москву подъ стражею.

Еще ужаснѣйшій бичь человѣчества, Стенька
Разинъ, Донской Козакъ, а пошомъ Ашамапъ раз-
бойничій, поднялъ знамя бунта въ 1669-мъ году; кровь
поилилась, деревни запылали, грабежъ рыскалъ по
улицамъ, перебѣгалъ изъ дома въ домъ. Астрахань
превращилась въ вершепъ разбойничій; отселѣ
производилъ кровонійца Разинъ свои убійственцы
набѣги на берега Каспійскаго моря, Оки и Казапки.
Въ сихъ пагубныхъ обстоятельствахъ Митрополитъ
Юсифъ показалъ неноколебимую вѣрность къ пре-
столу и заслужилъ благословеніе и современниковъ
и поомства. Услышавъ, что Воевода, Князь Про-
зоровскій, опасно раненъ мяшежниками на приступѣ
и опнесень въ Соборъ, онъ поспѣшилъ шуда и
пріобшилъ Св. Таппъ умирающаго. Когда же не-
исловые вломились въ храмъ и въ ономъ буйшво-
вали, не смертила великая душа его: онъ началъ
ихъ укорять и грозить страшнымъ судомъ Божіимъ.
Раздраженные разбойники хотѣли шутъ же умерш-

— 58 —

впить Свяшипеля; но Богъ сохранилъ драгоңѣнную жизнь его на избавленіе невинныхъ Хриспіянъ, изъ коихъ весьма многихъ укрылъ онъ опѣ сихъ люшныхъ варваровъ. До самаго дня, когда Юсипѣв воспріялъ мученическій вѣнецъ съ благородною рѣшимостію, съ безбоязненнымъ сердцемъ, день и ночь посвящалъ онъ, какъ добрый Пасшырь, попеченнію о погибающей пасшѣ, избавлялъ безоружныхъ агицовъ изъ подъ пожа разбойниковъ, увѣщеваль бунтовщиковъ, покориться предержащей власши и перестапь злодѣйствовать. „Вамъ надлежитъ схваливать сихъ Донскихъ разбойниковъ,“ — говорилъ онъ Стрѣльцамъ, — „и скованныхъ отправить къ Царю. Беру на себя исходацтвовать вамъ противеніе.,, — Но сердца слушашелей его окаменѣли. Стрѣльцы, измѣнивъ Царю, измѣнили и православной Вѣрѣ. Укоры Свяшипеля шолько раздражили ихъ: они поклялись убить его. Рано поушру перваго-надесять Маія, бунтовщики хлынули въ Соборъ нестройными полнами: они вошовались, какъ море, шумѣли, богохульствовали. Въ сердцахъ ихъ кипѣю мщеніе. Они шребовали въ свой кругъ Мишрополита. Юсипѣв, въ Архіерейскомъ обitureніи взошелъ на свое мѣсто и спокойно спросилъ: „Зачѣмъ они его призвали?,, — По данному опѣ Ашамана знаку, высупилъ изъ шолпы извергъ Катеновскій и обвинялъ Мишрополита въ притѣсненіи Козаковъ, въ умыслѣ на ихъ погибель, въ стараніи, писменными увѣщаніями ощадѣлишь опѣ нихъ жишелей Дона и

— 59 —

Терека; называлъ это коварнымъ проискомъ, обма-
номъ. — „Я не писалъ ни на Донъ, ни на Те-
рекъ!“ — возразилъ неустрашимый Архипастырь —
„но еслибъ и писалъ: то это не обманъ, не пре-
ступленіе. Донскіе и Терекскіе Козаки не враги
наш: они намъ единоплеменные, подданные одного
великаго Государя. Увѣщеваю и васъ, шакже какъ
ихъ, возврашиться къ миру, къ братскому согласію.
Православные! Бойшесь суда Царя земнаго, бойшесь
суда Царя небеснаго!“ — Сія рѣчъ привела въ бѣ-
шенство мяшежниковъ. Они бросились срывать съ
него священныя одежды и изрубили въ куски
одного изъ своихъ поварищей, осмѣлившагося ска-
зать, чтобы не налагали рукъ на Архіерея въ свя-
щенномъ облаченіи. Юсифъ, уже давно гошовый
пострадать за правое дѣло, помня слова Спасителя,
что пастырь добрый душу свою полагаетъ за овцы,
увидѣлъ часъ свой и самъ повелѣлъ священнослужи-
щелямъ разоблачишь себя. Мяшежники повлекли
свою жерту въ Кремль, связали Юсифу руки и
ноги, рвали шѣло его горячими щинцами и полу-
мершваго, исшерзаннаго, бросили съ раскаша. Со-
дрогнулись изверги, соверша сіе злодѣяніе. . . . Глубо-
кая, мрачная тишина заступила въ кругу ихъ
мѣсто буйныхъ воплей и восклицаній. Какъ будто
отъ нешерпимаго сіянія, какъ будто видя надъ со-
бою висящій пламенный мечь Ангела-мстителя, опу-
сшили они головы, пошупили глаза въ землю — и
безмольво, какъ бы украдкою, одинъ за однимъ,

— 60 —

разошлись по домамъ. Ночь прошла спокойно. На другой день Священники умасшили тѣло Святашеля мурромъ и погребли его въ Соборной церкви со всѣми, подобающими высокому сану его обрядами. Въ послѣдствіи, Стенька Разинъ и главные сообщники его схвачены Войсковымъ Ашаманомъ Яковлевымъ на Дону и казнены въ Москвѣ, шакже какъ измѣнникъ Зарукій.

Въ 1705-мъ году своевольные Стрѣльцы взбуншовались. Городъ испыталъ всѣ ужасы междоусобія. Насиліе вырвало бразды Правленія изъ рукъ законной власти; безпорядки заслушали мѣсто благочинія. Но Петръ бодрствовалъ на престолѣ. Онъ зналъ, что слабосшь шоль же губельна для Царства, какъ и строгошь чрезмѣрная. Фельдмаршаль Шереметьев возстановилъ устройство; Стрѣльцы испреблены.

Въ 1692 и 1693-мъ годахъ моровое повѣтріе опустило Астрахань: 16,000 человекъ содѣлались его жертвами. Землешрасенія нерѣдко угрожали ей разрушеніемъ. Въ 1767-мъ году пожаръ испребилъ боюшую половину общественныхъ зданій и 1,300 домъ обывашельскихъ. Екатерина II пожаловала городу 170,000 рублей. Въ 1807-мъ году, шогда какъ Наполеонъ свирѣпствовалъ на берегахъ Вислы, моръ, не меньше его губищельный, заразилъ здѣсь воздухъ ядовипымъ своимъ дыханіемъ.

— 61 —

О видъ, для сердца горестный! На стогнахъ
городскихъ
Больные въ жалкихъ рубищахъ, какъ призраки,
лежашь;
Полмершвые съ кровавыя постели вставъ
шащашь
Ихъ жизнь, почти поухушую, на солнцѣ угасить.
И шрупы, черной кровю омышые своей,
Разбросаны и хищный вранъ и коршунъ прочь
летяшь.
Вошь здѣсь пловецъ жалѣющій, чшо въ морѣ
не погибъ;
Тамъ воинъ унывающій, чшо въ битвѣ не сра-
женъ;
Тамъ набожный, довлекшійся кой-какъ до олшаря,
Дыханьемъ оставляющій свой Небу өиміамъ.
Другой глаза на вѣкѣ смѣжилъ; но въ сми-
снутой рукѣ
Свѣча еще все шеплился предъ Образомъ Свя-
шымъ.
На хладныхъ камняхъ трапезы шрепещущая
машь
Забошится о дочери; о ней ея шоска;
Ее улыбкой нѣжною желаетъ ободришь,
Ей въ сердце ушѣшеніе съ надеждой хочешь
влишь.
Но бьешь ея послѣдній часъ и жизнь слѣшѣ.
съ вѣждѣ.
Разстались; но не на долго, и цѣпи разорвавъ,

— 82 —

Летишъ и дочь за машерью поспѣшно въ небеса.

Другая машь-страдалица рѣшается и нѣшь —
Младенца-сына первенца ошь сердца огорвать
И алыя усша его ошь груди удалить.

Ахъ! онъ съ млекомъ пишашельнымъ, быть
можешь, ядъ всосешь.

А здѣсь — съ щеками впалыми младенецъ пре-
клюнивъ

Колѣна, молишъ Господа помиловашь его.

Здѣсь юношу полмершваго, за мершваго почтя,
Влекушъ гробокопашели въ могилу погребать...

Очнулся... молишъ сжалиться... нѣшъ жало-
сши въ сердцахъ!

Друзья бояшься встрѣшиться съ друзьями юныхъ
лѣшъ;

Ошцы Врачамъ безжалостнымъ ввѣряютъ жизнь
дѣшей

И нѣжная красавица въ ошчаяньи бѣжишь

Ошь ласки мужа страшнаго, какъ будто бы
за ней

Жилецъ могилы гонится, чтобъ въ хладныхъ
сжать рукахъ.

Но благодѣшельное Правительство не дремало;
оно приняло сильныя мѣры и зло задушено въ ко-
лыбели.

Въ новыя времена достопамятнѣйшее и сча-
стиянѣйшее событіе для здѣшняго края есть пребыва-
ніе въ ономъ Петра Великаго и Персидскій походъ
его, имѣвшій стояль большое вліяніе на Азіатскую
юрговлю нашу.

— 63 —

Преобразитель Россіи, сопровождаемый супругою,
всегда разделявшею съ нимъ шруды, оплылъ изъ
древней Русской столицы водою, на Московскомъ
стругъ своемъ, 15-го Маія 1722 года. Въ Нижнемъ
поклонился до земли праху почивающаго въ Соборѣ
знаменишаго гражданина Минна; назвалъ его из-
бавителемъ Россіи; изъявилъ сожалѣніе о томъ,
что сей великій мужь не оставилъ по себѣ пошом-
ковъ. Въ Казани осмотрѣлъ казенную суконную и
частную купца Михлева фабрику и, замѣшивъ его
смышленносѣй, ошдалъ ему во владѣніе казенную.
„Н увѣренъ,“ сказалъ проницацѣльный Монархъ, „что
ты скоро доведешь ее до желаемаго мною превосход-
ства.“ Продолжая плаваніе по Волгѣ, съ любопыт-
свимъ осмотрѣлъ развалины города Болгаръ, при-
казалъ хранить ихъ отъ расхищенія и починить
башни, которые начинали уже разрушаться. Въ Сара-
товѣ имѣлъ свиданіе съ Калмыцкимъ Ханомъ Аюкою;
пригласилъ его съ семействомъ къ обѣденному столу
и изъ уваженія къ масшитой его старости, самъ
встрѣшнилъ его на берегу и велъ за руку на свой
стругъ. Въ Астрахани Императоръ избралъ своимъ
мѣстопребываніемъ маленькой деревянный домикъ подъ
штѣнью грушъ, на берегу Кушума. Первое попеченіе
обрашилъ онъ на драгоцѣнное здоровье своихъ Пол-
тавскихъ сослуживцевъ. Онъ предписалъ имъ гошо-
вить особую пищу, запрещая отъ 9-го часа утра
до 5-ти по полудни ходить съ непокрышою головою по
улицамъ, спать на голой землѣ, а приказалъ под-

— 64 —

емилашь камынь или сѣно. Въ досужные часы разсаживалъ виноградныя лозы, кошорыя первоначально посажены въ 1107-мъ году, плаѣннымъ Кашолическимъ монахомъ; распросшранены, при Царѣ Михаилѣ Феодоровичѣ, присланымъ сюда въ 1640-мъ году Гошторпскимъ уроженцемъ Яковомъ Ботланольѣ, который и устронѣлъ здѣсь первую поливальную машину, приводимую въ движение силою въстра. Петръ учредилъ здѣсь Садовую Конпору; опредѣл.ш.лъ въ Директоры ея Француза Пасіета, коего пошомки и шеперь извѣстны подъ изменѣ крестьянскаго Садоваго Общества, и приказалъ безденежно ошводить земли желающимъ разводить сады виноградные.

Юля 17-го, Российскій Ф.люшъ, подъ предводительствомъ Генералъ-Адмирала Апраксина, вышелъ въ море. Императоръ начальствовалъ передовымъ острядомъ. Ему сопутствовали Астраханскій Губернаторъ, Аршемій Петровичъ Волынскій; Молдавскій Господарь, Князь Кантемиръ; Тайный Совѣшникъ Толстой и собственный Секрешарь Его Величества Макаровъ. Екатерина осшалась въ Астрахань.

Завоевавъ Дербентъ и наказавъ хищныхъ Лесгинцевъ, Петръ поручилъ управленіе военными дѣйствіями Апраксину: а самъ, 4-го Октября, возврашился въ Астрахань, ошколѣ 13-го Декабра отправился водою до Царицына, а пошомъ сухимъ пушемъ въ Москву.

Въ 1795-мъ году возгорѣлась новая война съ Персіею. Генералъ, Графъ Валеріанъ Александровичъ Зубовъ,

— 65 —

прибылъ въ Астрахань и повелъ Рускую Армію въ
Дагестанъ. Онъ первый изъ нашихъ Полководцевъ
перешелъ Кавказскія горы и завоевалъ почши всѣ
приморскія области Персидскія. Столѣшній сша-
рецъ, кошорый въ молодости своей подносилъ ключи
Дербенша Петру Великому, поднесъ ихъ и Графу
Зубосу.

Преобразитель Россіи имѣлъ намѣреніе, построишь
при устѣѣ Куры городъ. „Въ немъ,“ — сказалъ онъ
Полковнику Соймонову, — „будешь средоточіе Во-
сточной шорговли.“ Сіе пророчество рано или поздно
должно исполниться надъ Астраханью. По крайней
мѣрѣ Императоръ АLEXАНДРЪ все къ этому
приготовилъ. Побѣдоносная война съ Персіею, окон-
чанная славнымъ миромъ; Россійскій флагъ, господ-
ствующій на Каспійскомъ морѣ; усмиреніе хищныхъ
Горцевъ; водруженіе Св. Кресша въ Осеміп; завосва-
ніе приморскихъ областей Персидскихъ съ хорошими
гаванями, Царства Грузинскаго и Сѣверовосточныхъ
береговъ Чернаго моря; Посольшва въ Тагеранѣ,
въ Бухару, въ Хиву — разбудили дремавшую шор-
говлю Астрахани. Но для приведенія оной въ цвѣ-
тущее состолніе необходимо учрежденіе шорговаго
Общества: оно усилилъ капиталы, подкрѣпшіе до-
вѣренносіе, ободрілъ робкихъ купцовъ, предпочи-
шающихъ вѣрный внутренній шоргъ рыбою, отда-
ленному и опасному заграничному, гдѣ товары ввѣ-
ряются невѣрному морю и еще болѣе невѣрнымъ,
хішнымъ народамъ Азіяскихъ пустынь.

5

— 86 —

Теперь въ городъ Астрахани полагающъ до 30,000 коренныхъ жителей и до 20,000 пришельцевъ изъ верховыхъ городовъ, питающихся здѣсь рабою и при рыбныхъ промыслахъ, въ виноградныхъ садахъ, на фабрикахъ.

Рѣдко гдѣ можно найти такую смѣсь Азіянскихъ и Европейскихъ народовъ, какъ здѣсь. Лѣшомъ, не-стерпимый зной удерживаетъ жителей цѣлый день въ домахъ; вечеромъ гуляющъ они въ будни по улицамъ, а въ праздники по садамъ и дачамъ.

Здѣсь въ почи лѣшнія всегдашній маскарадъ На улицахъ большихъ, какъ въ масляницу шумный, Веселый, многолюдный.

Съ какою сладостью кидалъ я жадный взглядъ На пестрое сіе собраніе Хивинцевъ, Трухменцовъ, Калмыковъ, Бухарцевъ, Кабар-динцевъ,

Киргисъ-Кайсаковъ, Персіянъ, Каракалпаковъ и Армянъ,

Грузинъ, Черкесъ, Татаръ, Идейцевъ и Ду-горцевъ,

Уральцевъ и Донцовъ,

И безпощадныхъ Черноморцевъ,

И страшныхъ, хищныхъ Гребенцовъ!

Въ 1813-мъ году считалось до 4000 деревянныхъ, до 180-ти каменныхъ домовъ и до 230 купеческихъ лавокъ; пришли сюда изъ верховыхъ Русскихъ городовъ съ шоварами 123 расшивы; по рыбному и пюленьему промыслу въ оборотѣ было дѣветъ до 9-ти миллионовъ.

— 67 —

рублей; находилось въ дѣйсшій болѣе 100 шелковыхъ, бумажныхъ и сафьянныхъ заводовъ.

Вообще, шорговля съ Азіяццами дія насъ, шакже, какъ и для всѣхъ Европейскихъ народовъ, убышочна: Персіяне, ежегодно омпуская намъ ошь 7 до 15 шысачь пудъ шелку, выигрывающь, по крайней мѣрѣ, 100 шысачь червонцевъ; Бухарцы и Хивинцы, за х.юпчашую бумагу, болѣе зо шысачь. Самый же су-цесшвенный подрывъ наносятъ ей Индейцы, коихъ человѣкъ зо всегда живушъ въ Асмрахани. Они чрезвычайно скупы, ничего почти не издерживающъ и ничѣмъ кромѣ денегъ, коими ссужающъ шорговцевъ за большіе проценшы и подъ вѣрный залогъ, не шоргующь. Такимъ образомъ, паживъ несмѣшное богашѣшво, смѣ-няются другими своими сдноземцами — и увозяшь съ собою миллионы полновѣсныхъ червонцевъ. (*)

Образъ жизни Дворянъ, Чиновниковъ и знашнаго Купечества шакой же, какъ и во всѣхъ Губерскихъ городахъ нашихъ. Вообще здѣшніе граждане наблюдающъ ом.ичную опряшность въ домахъ. На каждомъ дворѣ есть амбары для рыболовныхъ снастей, погреба, ледники, а на иныхъ и сушильни для рыбы. Рускія купчихи одѣвающіся въ парчи, шипфы, бархапы. Жемчугъ есть вывѣска богашѣства мужа и лучшее достоинство жены; а пошому онѣ окушы-

(*) Пидейцы уже не пьютъ сучая брать непочѣрные проценшы, съ пятью поръ, какъ учреждена здѣсь Кончора Коммерческаго Банка. Оная всѣхъ целомныхъ купцовъ ссужаетъ деньгами, за которые малые проценшы. В.

— 68 —

ваютъ имъ голову, унизывающъ грудь, шею, руки. Чѣмъ больше — шѣмъ наряднѣе; чѣмъ крупнѣе — шѣмъ купчиха спѣсивѣе. У каждой, сидящей въ воскресный день передъ домомъ своимъ на лавкѣ, мѣлочной порговки, увидите вы на шеѣ жемчужное ожерелье. Купцы щеголяющъ лошадьми и упряжью.

Гостепріимешво напоминаешь времена Папріархальныя: проживъ здѣсь около чешырехъ недѣль, я ни разу не объдалъ дома и каждый день былъ приглашаемъ не къ одному обѣду, а къ нѣсколькимъ. Однажды, я просилъ здѣшняго имяншаго купца С — та, чтобы онъ, по своей ко мнѣ благосклонности, приказалъ продать мнѣ, дія посылки въ гостинецъ, лучшей доброты рыбы. На другой день явился у меня его прикащикъ; взялъ записку о томъ, какой и сколько рыбы мнѣ пошребно; часа черезъ три привезъ оную и никакъ не хотѣлъ брать дѣнегъ, ошговариваясь шѣмъ, что ошъ хозяина сіе строго запрещено ему. Въ другой разъ жаловался я, что не имѣю для разъѣзда по городу легкаго экипажа: шошь же С — въ пришелъ мнѣ дрожки, на кошорыхъ и ђздинъ я во все пребываніе мое въ Астрахань. Гуляющимъ въ виноградныхъ и плодовитыхъ садахъ позволяется сколько угодно рвать и кушать: запрещено брать плоды съ собою.

Съѣстные припасы чрезвычайно дешевы. Симбирскъ и Саратовъ снабжающъ Астрахань х.ѣбомъ, кочующіе народы быками и овцами, степи дичью, Волга рыбою, Кизляръ виномъ, сады плодами.

— 69 —

Первый мой шагъ въ городъ былъ въ Соборъ. Онъ по-
строенъ въ 1705-мъ году Мишрополиню Сампсоню:
въ верхнемъ ярусѣ церковь Успенія, а въ нижнемъ
Владимірскія Богомашери. Подъ нею погреба и кла-
довыя. Сей величественный, огромный храмъ строенъ
по образцу Соборнаго Рязанскаго. Ризница и ушварь
богаты: много золота, драгоцѣнныхъ камней и осо-
бенно жемчугу. Миѣ показывали Архіерейскую одежду,
сверху до низу въ клѣтку жемчугомъ унизанную
и съ двумя по краю, такими же бахрамами. Правда,
что жемчужины тусклы, мѣлки и некруглы; но все
количесво оныхъ и тяжесшь сей ризы чрезвычайны.
Въ Архіерейской мишѣ вшавленъ крупный изумрудъ,
неоцѣненный, еслибъ вода его была чище и не имѣдь
онъ шрещины. Никогда не забуду приятныхъ вече-
ровъ, проведенныхъ мною въ саду Покровскаго мо-
настыря, лѣшняго мѣстопребыванія здѣшнихъ Ар-
хіепископовъ.— Нѣсколько разъ слушалъ я Лишургію
въ Армянскомъ Соборѣ и присушествовалъ при лю-
бопышномъ Богослуженіи Браминовъ Индейскихъ.
Ихъ обряды, по наружносши, во многомъ сходствующъ
съ Хриспіянскими; естѣ колокола; завѣса отдѣллѣшъ
жреца, совершающаго тайныя молитвы; молятся
въ землю, преклоняющъ колѣна; жрецъ подносишь
молящимся освященное пишіе въ золотой чашѣ и
хлѣбѣ и пли Сраціское шено; благословляешь ихъ.
Живущіе здѣсь Индейцы ведушъ самую строгую
жизнь: не пьюшъ вина, неѣдашъ мяса. Они распи-
сывающі себѣ лобъ красною, желтою и бѣлою крас-
кою. Тупоумны и крошки, какъ агнцы.

— 70 —

Калмыцкое Далай-Ламское Богослужение шакже
шоржесвенно оно сопровождается звукомъ шрубъ,
мѣдныхъ шарелокъ и другихъ громкихъ музыкальныхъ
инструментовъ. Бурха-Ургю (Богослужебная кибишка)
пространные обыкновенной; подбита внутри шел-
ковою шканью, или расписана. У нихъ цѣлые полки Ду-
ховныхъ, кошорые осуждены весни безбрачную жизнь,
посямъ одежду и шапку желтаго цвѣша, праздны,
хитры и разврашны. У Далай-Ламисшовъ есть родъ
монастырей; ихъ Дьянги (монахъ) и Шабханки (мона-
хини) ошрекаются отъ учасція въ мірскихъ дѣлахъ.
Тѣ и другія живушъ въ Хуруль (кочевомъ монастырѣ),
мѣстопребываніи Рускаго Далай-Ламы или главной
Духовной особы. У Калмыковъ есть свои Духовныя
рукописныя книги.

Магомешалскіе обряды вездѣ одни и тѣ же: Та-
шары осѣдлые и кочевые держашеся сей Вѣры. У меня
будешь посвящена особалѣ сташья описанію пuthе-
шествія по кочевьямъ пошомковъ Чингисъ-Хановыхъ:
ихъ племена многочисленны и, имѣя одно вѣроиспо-
вѣданіе, не сходѣшвуюшъ между собою ии обычаями,
ни образомъ жизни.

Какое разнообразіе народовъ, племенъ и Вѣръ
представляешь Россія, счастливая подъ державнымъ
скипетромъ благословеннаго АLEXАНДРА!

Отъ Царства Польскаго до обласшей Кам-
чамскихъ,

до Лисьихъ осстрововъ,

— 71 —

И ошь Архангельскихъ холодныхъ береговъ
До знойныхъ странъ Кавказскихъ,
Сто Вѣръ, обычäвъ, климашовъ, языковъ;
Великолѣпіе Природы
Въ горахъ, моряхъ, сшепахъ, лѣсахъ, долинахъ.
Лѣдахъ.

Какое зрѣлище! Безчисленны народы
Въ чершогахъ, юршахъ, шалашахъ,
Въ кибиткѣ, на спепи, въ землянкѣ, на скा�-
лахъ,

Одеждой, нравами, лицемъ разнообразны;
Но всѣ въ любви къ ощечеству согласны,
Всѣ сходны въ счасшьи и правахъ.

И въ храмъ собственномъ всѣ на своемъ языке,
У собственнаго ошаря,
Хвалу поюшь Всевышнему Владыкъ
За добраго Царя!

Въ Астрахани издаешъ я въ нынѣшнемъ 1813-мъ году Газета, подъ названіемъ: Востокныя известія. Она содержитъ Политику, Статистику, изящную прозу и Стихотворенія. Вошь стихи, недавно напечатанныя въ одномъ изъ листковъ Восточныхъ известій.

,,Отъ Русскихъ ранень кто среди прошекшихъ
дней?,,
— Ней! —
,,Нѣ ужьи ускакаюшь ошь нихъ Наполеонъ?,,
— Онъ! —

— 72 —

,,Гдѣ полчища его съ оружіемъ въ рукахъ?,,
— Ахъ!!! —

,,Пропали всѣ они — новѣришь не возможно?,,
— Можно. —

,,Не ужьли Россъ еще врагамъ и зло покажешь?,, —
— Окажешь! —

,,Какое? Врагъ себя еще не обольстишь?,,
— Льсшишь. —

,,Такъ! Всѣ враги себѣ добра не обрѣтшутъ?,,
— Тушь! — —

,,Конечно. Сей французъ опасный вершопрахъ
И скоро посему онъ обращился въ прахъ !!“ —

Въ Ашрахани есшь Теашрѣ. Мнѣ случилось
видѣшь шри предшавленія. Строеніе деревянное,
довольно обширное; декораціи посредственны; между
Акшёрами есть нѣкошорые съ шаланшомъ и чув-
ствомъ; жаль только, что они сшиховъ совсѣмъ
произносить не умѣющъ. При мнѣ играли: Бѣдность
и благородство души и Сына любви, обѣ Драмы
Коцебу и Хвастуна, прекрасную Комедію Княжнина.
Какой-то наблюдашель ощечесвенныхъ нравовъ
сдѣлалъ замѣчаніе, что Приказнослужбѣли Губерн-
скихъ городовъ, гдѣ издавна существующъ Теашры,
образованнѣе, опрятнѣе въ одежѣ, вразумишельнѣе
въ бумагахъ и меньше бесѣдующъ съ Бахусомъ,
нежели въ шѣхъ, въ кошорыхъ общесшво лишено
сего благороднаго препровожденія времени.

Въ Теашрѣ лучшій шонъ, обычаи и вкусь
И образованный языкъ я слышу Музь;

— 73 —

Въ Теашрѣ строгій умъ, с功ь скучный съ
поученьемъ,

Находимъ къ сердцу пунь съ излѣчнымъ на-
слѣденьемъ.

Тамъ зимній вечеръ я невинно провожу

II лучшимъ всякій разъ оштоль выхожу.

Пешербургскіе богачи никогда не видятъ у себя
на столѣ шакихъ роскошныхъ блюдъ, какъ здѣсь
люди самаго посредственнаго состоянія. Къ
Архіепискому Гаію имѣлъ я рекомендаційное писмо
отъ А. Н. Т — ва: онъ принялъ меня весьма бла-
госклонно. Сей достопочченный Архипастырь ро-
домъ изъ Грузіи, высокъ, осанестъ, имѣлъ пре-
красные черные волосы на головѣ, и бородѣ. Онъ
былъ очень любимъ Княземъ Потемкинъ и въ
ошличной милости у Екатерины II-й, отъ которой
получилъ богато рубинами осыпанную панагію.

Гаій ведешь строгую монашескую жизнь и неусыпно
нечеется о духовной наставѣ. Любишь Ученыхъ: у
него познакомился я съ Професоромъ Казанскаго
Университета Ф... и Грузиномъ К..., бывшимъ
въ свинѣ Графа Мусина-Пушкина въ пушешествін
по Кавказскимъ горамъ и имѣющимъ богатое собра-
ніе тамошнихъ насѣкомыхъ. Первый мой обѣдъ
былъ у Архіепископа. Не могу не описашь вамъ
сего простаго вседневнаго спола, изъ дома-
шнихъ запасовъ изголшеннаго, который вы, жи-
тели холоднаго Сѣвера, почтеше за пиръ вели-
колѣиный и дорого споющій. Надобно васъ пред-

— 74 —

впереди, сказавшись, что здѣшніе Архіерен имѣющіе
свою рыбную ловлю, виноградные и плодовішные сады.

Карамella браняшь голодные Зоны

За то,

Что пустетесвениникъ нашъ милый
Разсказывая то и сё,
Опнсьвалъ свои обѣды.

Я не смѣюсь надъ нимъ:

Онъ Русской — и его на Русской ладъ бесѣды!

Понимъ, поѣссь любили наши дѣды;

И крѣпкое вино, и жирные обѣды,

Какъ воздухъ были нужны имъ,
Ни какъ слава и победы.

Конечно до моихъ вседневныхъ мыльныхъ дѣлъ,
Такихъ, какъ напримѣръ, гдѣ спалъ, что пилъ,
что was,

По справедливости Чисташелю нѣшь нужды;

Но сердцу доброму и чуждые не чужды.

Что прошанCIIsя по пескамъ,
Сынчимъ, хошь Российскимъ,

Добыча солнечнымъ сжигающимъ лучамъ,
Измученъ жаждою, какъ будто по сшепамъ
За караваномъ шелъ Ливійскимъ,
Недъ шучей комаровъ, слѣпней,
Не видя десять, двадцать дней,
Ни одного пракшира;

Тому просимъ же, мнѣ кажешься, ей ей,
Сказашь словца два-тири о вкусныхъ винахъ
пира

— 75 —

П объ ухъ изъ смерлядей:

Въдъ радосни полна сама играешь лира!

Скашершь, усыпанная цвѣтами и виноградными
листвьями; холодное изъ живой бьей рыбыцы; уха
изъ аршинныхъ смерлядей, какъ аншаремъ подерну-
шая; икра изъ распластаннаго осенра, только что
вынутая и слегка посоленная; шахмая; пудовой
арбузъ, золошая Наурская дыя, виноградъ осми
родовъ (*), разсыпны дули, ароманные абрикосы·
опъ всего эшаго растаяло бы сердечко и у А....
П..., разгорѣлась бы глазки и у А... 1... (**).
Преосвященный подчивалъ насъ двадцати пяти мѣръ
Горскимъ виномъ, ни чемъ не уступающимъ
Мадерѣ и Кизлярскимъ, именующимъ вкусъ лучшаго
Сошерна. Послѣ объда мы пошли въ галерею,
которая окнами на Сѣверъ. Вечеромъ выпилъ я
чашку чаю съ настоящею Кизлярскою водкою: грѣ-
шенъ, мнѣ показалась она вкуснѣе, чѣмъ съ Ямайк-
скимъ ромомъ!

Астраханскіе сады не похожи на пали Свирские:
виноградныхъ считается до двухъ сотѣ; каждый
изъ нихъ дремучъ, какъ лѣсь и даетъ доходу, какъ
хорошая деревнл. Лучшіе однакожь, не въ предмѣ-
стіи, а на островѣ Черепахѣ, въ селѣ Началовѣ,
устроены Губернаторомъ Бекетовыкъ, котораго

(*) Всѣхъ родовъ винограда считаютъ до приката; но не всѣ и
одину пору созрѣвающіе. В.

(**) Павловны охопники сладко покушать; оба жили въ Царстхова-
лие Елисавены Пешровы. В.

— 76 —

прахъ почиваетъ въ здѣшней церкви. Нынѣ сіе
богамое заведеніе принадлежитъ Генераль-Маіоршѣ
Ажматовой; два сада въ хорошій годъ доставляютъ
до 10,000 ведръ винна. Въ п.юдовитыхъ, однихъ
взрослыхъ дуль считается до 15,000 деревъ. На
поляхъ съюшь горчицу, изъ кошерой выдѣлывается
масло; есТЬ шелковый заводъ; по обѣ послѣднія
опрасли Сельскаго Хозяйсшва не въ цвѣшущемъ
состояніи.
В.

(Будешь продолженіе.)

Оскаръ д'Альба.

Повѣсѣ.

(Изъ сочиненій Лорда Бейрона.)

1.

Свѣтильникъ ночи блишалъ на лазоревомъ небѣ
и разливалъ сладостное сіяніе по берегамъ Лоры.
Сѣрые зубцы древнихъ башенъ Альвы до облакъ воз-
вышались. Смолкло оружіе въ опустѣломъ замкѣ.

2.

Сколько разъ блѣдные лучи мѣсяца упадали на
шлемы воиновъ Альвы, когда они, въ глубокую пол-
ночь, высупали на брань въ сіяющихъ лашахъ!

3.

Сколько разъ съ сихъ стремнисныхъ ушесовъ, о
кошорые раздробляются яросшия волны, мѣсяцъ

— 77 —

видѣлъ, какъ смерть разрываетъ ряды воиновъ и
храбрые глашающъ пѣснь въ своемъ паденіи!

### 4.

Взоры ихъ, коимъ не суждено видѣть великолѣпное
свѣтило дня, оввращались омъ кроваваго поля
битвы и, закрываясь вѣчною шьмдю, еще искали
блѣднаго мѣсяца.

### 5.

Часшо благословляли они привѣшные лучи его.
Тогда онъ горѣлъ для нихъ звѣздою любви; теперь
онъ свѣча погребальная, тускло горящая на сводѣ
неба.

### 6.

Высокій родъ владѣшелей Альвы погасъ. Башни
ихъ замка, покрышые тускомъ вѣковъ, видны изда-
леча; но сами Рыцари не преслѣдующъ ни еленей въ
лѣсахъ одичавшихъ, ни враговъ на полѣ сраженія.

### 7.

Кшо были послѣдніе владѣшли твои? Зачѣмъ
мохъ одѣлъ твою ограду, старинный замокъ Альва!
Эхо не вворишъ подъ сводами звука шаговъ воин-
ственныхъ; оно глухимъ гуломъ свисшишъ съ бу-
шующими вѣшрами.

### 8.

И при вѣяніи предразсвѣшнаго свѣжаго вѣтра
слышенъ ужасный звукъ въ длинныхъ швоихъ пере-
ходахъ. Онъ потрясаетъ стѣны полуразвилѣвшіяся,
колеблѣтъ своды расмреснутые.

— 78 —

9.

Бура гремитъ щиномь мужесшеннаго Оскара;
по знама его не развѣваешься надъ долинами; не
колеблешься на шлемѣ черное перо его.

10.

Ангъ благословилъ счасливый день рождения
Оскара. Это былъ его первенецъ. Васаллы, сидя во-
кругъ пылающего огня, шоржествовали сей день
вывѣстъ съ своимъ повелителемъ.

11.

Охотники поразлили мьшкими стрѣлами быстро-
ногихъ ланей; рогъ зазвучалъ на пиршесвѣтъ; вои-
сшевенный звукъ его веселень сердце храбрыхъ жи-
мелей горь.

12.

„Насканешь время," — радостно воскликали
они, — „и звонъ рога будешь предтечею сыну Рыцаря,
ведущаго къ побѣдѣ дружины безштрашныхъ."

13.

На другой годъ Ангъ облюбзалъ винораго сына:
день его рождения былъ шакже праздникомъ. Стоны
прещали подъ множесвомъ брашенъ и своды дро-
жали огъ воскликаній непрующихъ.

14.

Ангъ обучилъ юныхъ сыновей, мешко посылашь
освияры стрѣлы и разнить ими ланей на темныхъ
холмахъ Альвы безъ промаха. Въ бѣгу Оскаръ и Аланъ
опереживали посвѣ бышроскачущихъ.

— 79 —

15.

Минули лѣша младенческва — и юноши уже столли въ рлдахъ вонновъ. Они умѣли владѣть копьемъ и пробивать кольчуги убійственнымъ осмеремъ его.

16.

Черные волосы Оскара развѣвались по волю въ шра. Свѣшлые кудри опѣняли чело Алана; но оно было: Бѣдно и задумчиво.

17.

17.

Оскаръ имѣлъ духъ Рыцарскій. Въ глахахъ его можно было чинпашь двпкенія чисшаго его сердца. Аланъ съ малолѣшшва привыкъ къ скрышносинѣ и щедро сыпалъ сладкія слова.

18.

Оба пылами мужествомъ; много Саксонскихъ коней плюмано о желѣзные щиты ихъ. Сердце Оскара не знало страха; но ему былъ знакомъ сладкій пренепѣ любви.

19.

Харакшеръ Алана не соцѣвѣшенновавать красошъ наружной: его прелесшное пѣю досрѣйно было дула благороднѣйшей. Вихрь его маженія, какъ громь, пнадалъ на его непрілмелей.

20

Ащерь Гленальвона, наслѣдница помлѣшій Кеннефа, прекрасная и юная, пришла изъ Союзаннона— и облеснула морфій законы Алъя.

— 80 —

21.

Оскаръ искалъ руки ся. Ангъ благосклонпою улыбкою одобрялъ выборъ сына. Союзъ съ дщерію Гленальвона льешлѣ гордосми владѣшеля Альвы.

22.

Зазвучали звонкіе рога, загремѣлі брачныя пѣсни. Радостное эхо далеко по рощамъ разносили веселыя звуки.

23.

Воины въ шлемахъ, ошѣненныхъ красными перьями, шоллятся въ замкѣ Альвы. На каждомъ наброшена разноцвѣшная маншія; каждый ожидаетъ повелѣній ошъ своего начальника.

24.

Не на битву они призваны; рогъ издаетъ звуки радости; насшалъ день бракосочешанія Оскара; звонкія пѣсни дышашь веселіемъ.

25.

Гдѣ же Оскаръ? Не пора ли? Гдѣ шакъ запоздалъ нешерпѣливый женихъ? Всѣ госми, всѣ красавицы съѣхались: всѣ ищушъ глазами Оскара и его браша.

26.

Наконецъ является Аланъ — и садился подлѣ обрученной. „Зачѣмъ медлишъ Оскаръ?“ спросилъ его Ангъ. „Гдѣ онъ? — „Его не было со мною въ рощѣ,“ ошѣчалъ брашъ его.

27.

Можешь быть, забывъ о дѣ брака, онъ заблудился, гоняясь за еленями; можешь быть, волны

— 81 —

Океаны удерживаюшь его ладію? Рѣдко волны за-
медляли возврашъ его.

28.

„Нѣшь! Нѣшь!“ восклицалъ горесшный родитель,
„ни охота, ни море не въ силахъ удержать моего
сына. Можешь ли онъ напесть Морѣ иакое оскорб-
леніе? Его не остановило бы никакое препяшествіе!“

29.

„Воины! Други! Ищите повсюду моего сына.
Аланъ! Обѣги съ ними окрестноси Альвы! Сту-
пайше — и не возвращайтесь, не ошъискавши моего
сына.“

30.

Все въ смяшеніи. Дикіе голоса оглашаютъ до-
лины именемъ Оскара; въ ропошѣ вѣтровъ слышно
имя Оскара; ночь одѣла землю черными крыльями.

31.

Имя сіе нарушаетъ шишину ночи; но шщетно
эхо, рыская по окрестностямъ, выкликаетъ Оскара.
Заалѣла заря — и Оскаръ не возвращался.

32.

Безъ сна и покоя, три дни и три ночи, владѣ-
шель Альвы ищетъ въ горахъ своего сына. Нѣшь
надежды! Онъ предался своей горесни и рвалъ сѣдые
свои волосы.

33.

„Оскаръ! Сынъ мой! Боже! Возвращи мнѣ под-
пору моей спарости! Или предай убійцу его моему
мщенію!“

6

— 92 —

34.

„Можешь быть, бѣлыя коспи Оскара безъ по-
гребенія брошены на какой-нибудь пустыной скалѣ.
Великій Боже! Соедини несчастнаго омца съ Оска-
ромъ въ Царствѣ мертвыхъ.“

35.

„Можешь быть онъ живъ. Пересланемъ внимать
отчаянію. Всемогущій Боже! Прости воплю души
моей, если я несправедливо ропталъ прошивъ Тебя;
прости безумію отчаянія!“

36.

„Если же онъ умеръ, безъ чести сойду въ мо-
гилу. Умерла надежда ветхихъ дней моихъ. Чѣмъ
заслужилъ я казнь, сроль ужасную?“

37.

Такъ сѣщовалъ осиротѣвшій ощецъ. Время, вра-
чующее самыя глубокія раны сердца, прояснило чело
его и осушило слезы.

38.

Пзрѣдка шайная надежда шептала ему, что Оскаръ
возврашился. Старецъ иногда вѣрилъ ей, а чаще
не вѣрилъ. Цѣлый годъ оплакивалъ онъ сына.

39.

Дни уходили за днями; солнце совершило годовый
кругъ. Оскаръ не пришелъ ушѣшить взоръ дряхлаго
родинеля. Горесень старца сѣдалась шише, спо-
койне.

40.

У него освавался Аланъ: онъ былъ его един-
ственнымъ ушѣшеніемъ. Скоро Аланъ овладѣлъ серд-

— 43 —

цемъ Моры. Красоша осыпала всѣми своими дарами
брана Оскарова.

41.

„Оскара нѣшь въ живыхъ,“ говорила она сама
себѣ. „Аланъ всѣхъ пригожѣе. Если Оскаръ суще-
сшвyouшъ; шо, вѣрно, другая красавица владѣешъ
сердцемъ измѣшника.“

42.

„Пусть исполнится годъ,“ сказалъ имъ старецъ.
„Если надежда меня обманешь; то я засшавлю мол-
чашь печаль мою, самъ назначу день вашего брака.“

43.

Годъ минулъ. Насталъ день, назначенный для
соединения Моры и Алана. Годъ безпокойныхъ
ожиданий уже далеко. Улыбка разцвѣла на усшихъ
любовниковъ.

44.

Зазвучали звонкіе рога, загремѣли брачныя пѣси.
Радостное эхо далеко по рощамъ разноситъ весе-
лые звуки.

45.

И васаллы, въ праздничной одежѣ, снова полнялся
въ длинныхъ переходахъ замка Альвы. Ихъ рѣчи
дышашь веселіемъ, очи ихъ свѣшлы: они забыли
несчастный случай, столь ужасно прервавшій брачное
пиршество....

46.

Но кто сей угрюмый незнакомецъ? Онъ грозно
озираешь бесѣдующихъ. Всѣ вперяли на него любо-

— 84 —

пышные взоры. Казалось, чипо опъ его прихода голубое пламя камина пошускиѣю.

47.

Онъ закушанъ широкими складками черной епанчи; перья на его шлемѣ кроваваго цвѣша; его гоłoсть естьвое дыханіе бури; его спопы сдва до земли касаются.

48.

Полночь! Круговая чаша переходитъ изъ рукъ въ руки. Гости опоражниваюшъ широкое дно ея, за здоровье новобрачнаго. Ихъ восклицанія раздаются подъ сводами, каждый разъ, когда она осушена.

49.

И вдругъ всшалъ пришлецъ невѣдомый; все умолкло; изумленный спарецъ въ робкомъ ожиданіи; нѣжное сердце Моры запрепешало.

50.

„Спарецъ!“ вѣщалъ онъ, — „гости провозгласили многолѣшіе новобрачному. Ты видѣлъ, чипо я исполнилъ ихъ требованіе: я пилъ, желая благоденствія пвоему сыну. Теперь моя очередь!“

51.

„Когда все здѣсь пируешь, радуясь счастію Алана, зачѣмъ забышъ храбрый Оскаръ? Развѣ онъ не сынъ швой?“

52.

„Горе мнѣ!“ ошвѣствовалъ несчастный ощецъ. „Печаль разорвала сердце мое, когда Оскаръ пропалъ безъ вѣсши.“

— 85 —

53.

„Три годовыхъ круга совершило солнце и Оскаръ не возврашился. Аланъ единственное мое ушѣш еніе, съ шѣхъ поръ, какъ не стало Оскара.“

54.

„Хорошо!”, — прервалъ свирѣпый незнакомецъ и г.лаза его ужасно сверкали. „Я любопыщенъ знать участь Оскарову: можешь быть, еще живъ сей Рыцарь.“

55.

„Какъ знать? Можешь быть, онъ возврашился бы, еслибъ его ближніе произнесли его имя. Можешь быть, сей юный воинъ заблудился и пламень Майскихъ наслажденій еще не потухъ въ груди его.“

56.

„Наполнимъ чашу, пошлемъ ее вокругъ стола; я громко объявляю, чпо пью здоровье Оскара заочно.“

57.

„Отъ всего сердца,“ сказалъ старецъ и до края наполнилъ чашу. „Пью за моего сына — живаго или мертваго; никогда не будешь у меня другаго, ему равнаго.“

58.

„Хорошо, старецъ! Но за чѣмъ чаша дрожишь въ рукѣ Алана? Зачѣмъ онъ ее не опоражниваетъ? Пей, брашь Оскара, пей въ воспоминаніе покойнаго, держи крѣпче чашу и не расплескивай.“

— 36 —

59.

Ужасная блёдность заслушала мěсپо румянца на
щекахъ Алана: крупныя, холодныя капли смершнаго
попа прослушали на челѣ и закапали на грудь его.

60.

Три раза подносиłъ онъ чашу къ успамъ; три
раза успа его отказывались пинь випо, въ ней
наппное; три раза глаза его, всшрѣчаясь со взорами
невѣдомаго, читали въ нихъ гнѣвъ и угрозу.

61.

,,Аланъ! Съ такимъ ли чувствомъ шворятъ воспоминаніе о миломъ брашѣ? Если это знакъ дружбы; то по какому же знаку откроемъ мы ужасъ?“

62.

Оскорбленный шакою ядовитою насмѣшкою,
Аланъ дѣлаешь усиліе; поднимешь чашу. „О еслибъ
Оскаръ пришелъ раздѣлишь съ нами веселіе пирше-
ства!“ сказалъ онъ и тайное чувство о.ледѣнило
его душу. Онъ уронилъ изъ рукъ чашу. Она загре-
мѣла и покачилась.

63.

,,Это онъ! я слышу голосъ моего убійцы!,, — вскричало въ то же мгновеніе явившееся привидѣ-
ніе. „Голосъ моего убійцы!“ повторило эхо по
круглымъ сводамъ замка и буря разразилась надъ
пиршественною храменною.

64.

Поблѣдили свѣтильники, воины содрогнулись, не-
вѣдомый пчезъ. II грозное привидѣніе стояло въ
зеленой одежѣ....

— 37 —

65.

На широкой перевязи висцѣль грозный мечь; чер-
ныя перья развѣвались на шлемѣ его; изъ широкой
раны на обнаженной груди его текла еще кровь.
Его очи неподвижны и шусклы.

66.

Оно три раза горько улыбнулось и преклонило
колѣна передъ спарцемъ; три раза хмурило оно
брови, смошря на Алана, на землѣ распостершаго,
на котораго всѣ смощрѣли съ негодованіемъ.

67.

Упали запоры съ ворошъ замка; загремѣли желѣз-
ныя вороша и сами растворились. Громъ грянулъ
въ небѣ и привидѣніе умчалось на крыліяхъ бури.

68.

Всѣ вскочили изъ за шрапезы: гости, одинъ за
другимъ, оставили пиршесство. Но кто сіи два
человѣка, на полу безъ чувствъ лежащіе? Сердце
Анга пересшало биться; его возврашили къ жизни.

69.

Тщетно спарающся оживить Алана: его вѣжды
навсегда сомкнулись. Дни его сочтены: онъ опѣжиль.
Аланъ не возстанешь.

70.

Трупъ Оскара брошенъ былъ въ мрачной долинѣ
Гленшанарской; вѣтры развѣвали его черные волосы.
Стрѣла Алана была вонзена въ распоронной груди его.

— 38 —

71.

Отколѣ приходилъ грозный незнакомецъ? Кшо онъ?
Ни одинъ смертный не вѣдаешь. Но всѣ васалы
узнали привидѣніе: это была шѣнь Оскара.

72.

Гордыня вооружила руку Алана: злые духи
окрылили смертоносную стрѣлу его; пламенникъ
зависти освѣщалъ окрестность, когда Аланъ при-
цѣливался; ревносшь напоила его своимъ ядомъ.

73.

Быстро засвисшѣла стрѣла Аланова. Оскаръ исхо-
дилъ кровью; голова его скашилась на землю; смерш-
ный мракъ окружилъ его.

74.

Мора обольстила сердце Алана; его гордость
смирилась предъ красошою Гленальвоновой дочери.
О горе! Зачѣмъ глаза красавицы, горящіе пламенемъ
любви, часшо зажигающъ въ людяхъ адскій огонь
элодѣяній?

75.

Видите ли вы сю уединенную гробницу? Въ ней
сокрышь воинъ! Ее далеко различить можно даже и
въ сумерки. Это брачное ложе Алана.

76.

Далеко отъ этаго проклятаго мѣста возвышается
благородный памятникъ, надъ знаменишымъ прахомъ
владѣшелей Альвы. Ихъ гербъ не вырѣзанъ на гроб-
ницѣ Алановой: она осрамлена брашоубійствомъ.

— 90 —

СТПХОТВОРЕНІЯ.

Раздѣлъ должностей въ семействѣ сельскаго
житѣлѣя.

(Ошрывокъ изъ Делимлевой Позь.)

Завидую судьбѣ селенъ трудолюбивыхъ,
Въ рабошѣ, въ отдыхѣ довольныхъ и счасниливыхъ!

Гдѣ лучше и добрѣй семейства ихъ найти?

Что съ сельскою живой каршиною сравнишь?

О еслибъ Небеса мнѣ были благосклонны,

Дозволя жребій мой избрань въ мой вѣкъ преклонный;

Пхъ въ жизни объ одномъ молишь бы только могъ:
Въ деревни мнѣ ощѣсть землицы уголокъ.

Тамъ съ милой Музею рѣзвясь на новосельѣ,
Я упражнялся бы въ полезномъ земледѣльѣ.

Гдѣ сладостинѣй приють? Въ прудахъ, но безъ заботъ
Мудрецъ всѣхъ менѣе обмана здѣсь найдешь:

То въ полѣ нивою любуется волнишой,
То обрубаетъ сукъ на ибônѣ вѣтвистой,

То пашешь огородъ, шо въ лугъ счишашь сада...
И съ нимъ веселая надежда завсегда.

Онъ смотрѣть съ пѣжною радушною у.ыбкой,
Какъ смѣло гроздъ ползешь на верхъ по жерди гибкой;

Забошлись о цвѣтѣ, кошорый не расцѣлъ.

И о судьбѣ плода, кошорый не дозрѣлъ,

Онъ вопрошашь бѣжитъ полдневные туманы

Пѣтѣ вечернихъ тучь и блескъ заря румяный.

Надежду для него усиливаетъ страхъ:

Манишъ ли издалі награда и.пѣ ъ рукахъ,

— 91 —

Онъ сѣешъ, садишъ, ждешъ, въ амбэръ ссыпнешь жинъ.

Но счасплишѣй сто разъ орашай домовѣшый,
Когда скрѣпляешь ихъ семейныхъ святосшь узъ
Съ благоразумною подругою союзъ.

У каждогоъ своя обязанность особо:

Работы трудныя родишель съ сыномъ оба
Дѣлять между собой. Они орушъ поля,
Приводятъ воду въ садъ изъ ближняго ручья;
Садишь и прививашь деревья ихъ забава,
А сладосшь гроздія и крѣпость винъ ихъ слава.

Полезенъ юпошѣ ощеческій совѣшъ:

Завѣщаваешь онъ ему и опышъ лѣшъ,
И предпріятія и начинаній сладосшь,
П за увѣнчанный успехомъ вымыслъ радосшь.
„Я насадилъ сей лѣсъ, очистилъ эшовѣ лугъ;
Все, что я началъ, шы докончишь славно, другъ !
Не запущай каналъ, вкругъ нивъ прорышый мною;
Лелѣй сіи древа, ровестники съ шобою.“
Онъ говоришъ. А мать — сокровище семьи,
Супруга милый свѣшъ и должности свои
Не шажкія, но ей пріятныя имѣешь:
О скопѣ молока и чисшовѣ радѣешъ;
Въ овчарню бдительный кидаетъ часло взоръ;
За голубяшнею ей сладостенъ надзоръ;
Цвѣтникъ и овощи предмешъ хлопонѣ всегданихъ;
Она веселая душа своихъ домашнихъ.

Дворъ пшечной хлопотенъ: шо пшицамъ спать на-
сѣшь,
То надо уголокъ, чтобъ яница имъ несть.

— 92 —

По ушру заснаешь хозяйка шамъ нерѣдко.

Цыпленокъ вывелся, гнило опять съ насѣдкой

И теплое яйцо, снесенное при ней.

И вошь съ невинною добычею своей,

Веселая, бѣжитъ она домой обратно:

Ей къ завтраку успѣшь подать его прияще.

Могу забыть, что ей весь птичникъ поручёнъ?

Ея стараніемъ опряшень, веселъ опь;

Въ пошерѣ вольпосни птицъ-пѣвчихъ ушѣшаетъ,

Сама имъ изъ корзинъ пшеньцу разсыпаетъ,

На кормъ приноситъ мухъ, мурашекъ и червей;

Породы числомъ всего дороже ей;

Сочечаваетъ ихъ, хозяйсиво имъ заводишъ,

Влюбленную чешу въ ошѣлѣ особый вводишъ

И образъ своего блаженшва видишъ въ нихъ.

Насшала ли пора любви для птичекъ сихъ?

Бросаетъ волну, мохъ и мягкій пухъ бумажный.

Ихъ вырвавъ изъ руки въ гнило самецъ ошважный

Несешь — и сшелешь шамъ, забошясь о пшенцахъ.

Ей дочь сопутствуетъ и въ сладостныхъ мечтахъ,

Усшроиваетъ бытъ чешы влюбленной ижной;

То дразнишь голосомъ или рукой небрежной,

То дозволяешь гнивъ безвредный ушіяшь

И пальчики свои прелесшныя клевашь.

Въ поварѣ машь и дочь: за шо она опряшнѣй,

И чай душисшѣе и кофе аромашнѣй,

И пиршесшь лучшая краса — пирогъ злашой,

Вкуснѣй, сострянаный хозяйкою самой.

— 93 —

Все зрѣло: нива, садъ и вигница съ плодами;

Подвалъ виномъ, гумно усшавлено скирдами.

Такъ жили рыцари, шакъ въ замкѣ жилъ ихъ дѣдъ,

Тамъ колыбель была святая ихъ побѣдъ;

Тамъ съ рощей и полей воинскія ихъ длани

Сбирали для пировъ невинныя лишь дани.

Увы! И я тогожь искалъ для старыхъ дней
И обольщаемый надеждою своей,

Ужь замышлялъ въ пріюшъ переселяться мирный,

Просторный для меня, хотя и не обширный.

Я шамъ имѣлъ и лугъ и садъ и домикъ свой;

По свѣжей муравѣ ручей змѣился мой.

О боги! Какъ онъ былъ студенъ, шумливъ, прозра-
ченъ!

Какъ мой цвѣтникъ былъ пестръ, какъ лѣсъ былъ
дикъ и мраченъ! —

И пажишь жирная, и жирныя стада,
И сочные плоды — манило все туда;

И нивы и скирды, какъ золото сіяли,
И рѣки молока, мечшалось, прошекали.

Но, ахъ! Не надолго былъ счастьемъ усыпленъ!
Народной бурею незапно пробужденъ,

Лишился стадъ, цвѣшовъ, и изгнанъ и измученъ,
Съ одной свирѣлью я осшался неразлученъ.

Просшитежь навсегда, прелестные кусты,
Роскошные луга, веселые цвѣшы!

Къ вамъ, рощи Пинда, къ вамъ, прохладны ваши
шѣни!

Вы въ Піитической меня укройпе сѣни.

— 9.5 —

Стенаетъ побѣждень ушесь
ІІ обезсиленъ въ глубь валишся;
Уже подъ нимъ волна клубилась,
Паденью внемлешъ дальній лѣсъ.
Едва прислушался пугливый
Сшремленью водъ младый елень,
Какъ вспрянулъ чуткій, торопливый
И въ михую умчался сѣнь.

Но кто съ безсмертною главой,
Кто шамъ на каменн высокомъ,
Сидитъ въ мечпаніи глубокомъ
Надъ низпадающей рѣкой?
Въ огнѣ горяшъ власы сѣдые
И пламень Генія въ очахъ;
Рокочушъ струны золошых
Въ его божесвенныхъ перстахъ.
„О сколь душѣ ограденъ ты,
Великолѣпный видъ Природы!
Гремишъ ли громъ, шумяшъ ли воды,
Во всемъ ты множишь красошь.
Подъ дивною Творца рукою
То нивы гибнущъ, ио цвѣтнущъ...
ІІ гдѣ былъ пламень подъ сопою (3),
Тамъ воды ясныя бѣгущі.
„Я поучалъ мой бурный вѣкъ, (4)
И юноши и старца лѣшь;

(3) Въ окрестностяхъ Рима и въ самой Римѣ видны следы огня душущихъ горъ; въ нихъ жерлахъ нынь озера.

(4) Державинъ описывать ужасные следы революція.

— 96 —

Царямъ я подавалъ совѣшны
Н испину съ улыбкой рекъ.
Смотри... (гласилъ Пѣвецъ бряцая,)
Здѣсь тѣни славныя живушъ
И быстро воды низпадая,
Мое безсмертіе ркушъ."

Я съ тайнымъ ужасомъ вперилъ
Мой взоръ на высшы кремністы
И свѣшлый водопадъ, огнійшый
Державина изобразилъ.

Надъ нимъ съ широкими крылами,
Со взоромъ огненнымъ, орелъ
Парилъ надъ снѣжными буграми
И въ яры пропасши смотрѣлъ....

Шуми, гласи, Тибурскій шокъ!
Здѣсь Меценашовы руины! (5)
Въ оччинѣ вѣкъ Екашерины
Пѣвца шворишъ завиднымъ рокъ.
Горяшъ огнемъ златой денницы
Вѣка Художествъ и Наукъ
И добродѣшельной цѣвницы
Не исчезаешь въ мірѣ звукъ!

К. Д. А. Долгорукой.

Римъ,
1823, июль.

(5) У самаго водопада видны развалины жилища Меценашова.

Печапішьпозволлѣмъся: Августа 27-го дня, 1824 года.

Цензоръ А. Біруковъ.

НОВОСТИ
ЛИТТЕРАТУРЫ.

СЕНТЯБРЬ, 1824.

ПРОЗА.

Осада Коринова.

Предисловіе.

Въ 1715-мъ г., Турецкая Армія подъ начальствомъ Великаго Визиря, желая окрыть себѣ путь въ Мо-рею и овладѣть важнѣйшею на всемъ полуостровѣ крѣпостью Наполи ди Романіа, осадила Кориновъ. Послѣ многихъ присшуповъ, гарнизонъ до того осла-бѣлъ, чшо Губернаторъ, не видя возможності обо-ронашься прошивъ силъ, шоль многочисленныхъ, всшу-пилъ въ переговоры. Но въ самое то время, какъ условливались о сдачѣ города, пороховой магазинъ въ Турецкомъ лагерѣ взлѣшлѣ на воздухъ; причемъ семь сошь человѣкъ лишились жизни. Сіе, совершен-но случайное произшесшіе привело невѣрныхъ лъ яросْть: они не хотѣли слышашь ни о какомъ до-говорѣ, бросились на присшупъ и въ шошъ же день овладѣли Кориновомъ. Весь гарнизонъ и самъ Губер-наторъ Минотти изрублены безъ пощады.

К. ІХ.

7

— 98 —

Теперь Папо.и и Ролапіа не починашется глав-
нымъ городомъ Морец. Паша живешь въ Триполицѣ,
гдѣ и главное мѣсто Управленія находится. Папо.и
недалеко ошь Аргоса. Я постіщалъ всѣ сіи три го-
рода въ 1310 и 1311-мъ годахъ, (говоришъ Лордъ
Вейронъ), и ѣдучи черезъ Морею горною дорогою, или
пронывая ошь Аөпискаго залива въ Лепантской,
воссемь разъ видѣлъ мысъ Коринскій. На сихъ обѣ-
ихъ дорогахъ, хошя между собою различныхъ, пред-
ставляются живописные и прекрасные виды. Мор-
ская нѣ сколько однообразна; но какъ корабль всегда
держится береговъ и пловцы не меряющъ земли
пъ глазъ, шо осшрова Саламинъ, Эмшъ, Поро и
пвердая земля предшавляющъ великолѣнное зрѣлище.

Осада Корниова.

I.

Годы и вѣки, бури и брани протекли надъ Ко-
ринѣомъ; но онъ все еще возвышается, какъ оплошь,
на кошорый можешь опереться независимость Грес-
ковъ. Ни ярось вѣтровъ, ни удары землешрасеній
не ноколѣми древней его скалы, краеугольяго
камня страны, лишенной блеска прежней славы, но
въ сихъ мѣстахъ сохранившей осшапокъ величія.
Безпрестанно угрожаемый двойнымъ приступомъ
волѣ, сей мысъ прошивоношавляемъ имъ оплошь
неколѣбимый; съ шумомъ разбиваются валы объ
его грудь нелередимую или стонушъ, любезая крѣпкія
споны его. Если бы вся кровь, пролитая на сихъ

— 99 —

берегахъ отъ Тимолеона, умершвившаго здѣсь браша,
до посѣшыднаго бѣгства Царя Нерсидскаго; если бъ
вся кровь, ушучнившая сіи пола, вдругъ опяшь изъ
земли высшупила; — сей новый Океанъ затопилъ бы
багровыми волнами мысъ, далеко въ море вдавшійся.
Еслибъ можно было собрать бѣлыя косши ратниковъ,
которыхъ пожалъ мечь на сихъ нивахъ брани; — мы
бы увидѣли до небесь возставшую пирамиду, сопер-
ницу горы Акропо.шса, копорая гордою главою въ
облакахъ мерлешел.

## II.

Двадцать тысяч копий ближень на горѣ Кнессорѣ и ошь вершины ея до раздвоеннаго берега бѣлѣющихся шанры воиновъ; Мусульманскій полумѣсяцъ сіжешь на ихъ высокихъ маковкахъ. Каждою дружиною Снаговъ предводительствующь длиннобородый Наша и воинсію Оштомановъ расширяется, сколько далеко можешь обипмать око человѣческое. Между ними видѣнъ Арабъ и послушный верблюдъ его; Ташаринъ, искусно конемъ владѣющій; Туркоманъ, промѣннишій посохъ пасшыря на мечь грозный. Громъ пушекъ перекашываешься по горамъ, какъ звукъ грома, по далекимъ облакамъ гремящаго. Не слышно бушеванія воинъ посреди воинскаго шума; оконы устроены; ядро, посоль смерти, съ убійственнымъ свисшомъ жужжипѣ, вырвавшись изъ жерла мѣднаго, бьешь въ городскую ограду, копорая мало по мало осыпашелся. Осажденные искусно оживчающі на вы-

*

— 100 —

стрѣлы неврныхъ и посылающіе къ нимъ смерть
въ шучахъ дыма и пыли.

### III.

Кшо сей витязь, повсюду впереди вражескихъ ря-
довъ являющійся? Искуснѣе всѣхъ поклонниковъ Ма-
гомеша въ пагубномъ искусствѣ брани, яростень и
гордъ, какъ вождь, привыкшій повелѣвать побѣдою,
онъ лешинъ, какъ вихрь, ошъ полка къ полку, ошъ
дружины къ дружинѣ, всегда гошовый на новые по-
двиги. Онъ мчишъ коня своего туда, гдѣ опасносѣть
видимѣе, гдѣ сѣча кровопролитнѣе. Увидя бойницу,
упорно обороняемую, спрыгиваетъ съ коня и кри-
комъ ободряетъ воиновъ, огнедышущими дракопами
устрашенныхъ. Спускаетъ ли роковой курокъ ружья,
бросаетъ ли свѣтлый дротикъ, или очерчаетъ въ
воздухѣ кругъ блестящею саблею,— онъ всегда самый
грозный витязь подъ знаменами полумѣсяца. Это
А. йпъ! Это Венецілнецъ, ошступникъ ошъ Хрисшіян-
ской Вѣры.

### IV.

Онъ родился въ Венеціи; предки его были зна-
менишы. Изгнанникъ изъ отечества, онъ обратилъ
противъ него — ошъ него полученное оружіе; чалма
покрываетъ чело измѣнника. Переходя ошъ пере-
ворона къ переворошу, Коринъ о и Греція подпали
подъ власть Венеціи. Среди враговъ Христіянства,
Альпъ былъ распаленъ бѣшенствомъ, грызущимъ
шѣхъ, которыхъ жестокая обида принудила къ пе-
ремѣнѣ Вѣры. Отечесство и славное восклицаніе сво-

— 101 —

боды не проникали въ его расшерзанную душу. Дани-
носители, сокрывшие себя изъ подлой трусосни,
положили въ зѣвъ льва на площади Св. Марка обвин-
еніе, осуждающее его на изгнаніе; онъ успѣлъ
скрыться и сберечь дни, войнѣ посвященные. Онъ
доказалъ своему ощечеству, сколь великую сдѣлало
оно пошерю, отшолкнувъ отъ своей груди человѣка,
миценію кошораго луна обязана своею побѣдою надъ
Греками.

V.

Колурджи предводишацвшоваль воинспівомъ Му-
зульманъ; шотъ самый вождь Комурджи, кошорый
позднѣе украсилъ торжество Евгенія, паль на кро-
вавыхъ поляхъ Карловицкихъ, какъ послѣдній и слав-
нѣйшій изъ побѣжденныхъ; паль, не сожалѣя о жизни,
но проклиная Хриспіянъ-побѣдителей. Увы! слава
Комурджи, завоевашеля Греціи, будетъ блистать,
доколѣ войны Христа не возвращать отчизнѣ Ге-
роевъ свободы, кошорую она получила отъ Венеціи.
Вѣки промчались съ шѣхъ поръ, какъ сей Музульма-
нинъ покорилъ лунѣ Грецію.

Колурджи ввѣрилъ Альпу начальшво надъ пере-
довымъ отрядомъ. Грады, превращенные въ пепель,
оправдывающъ его довѣренность и глубокія раны
ручаются за вѣристь къ новой его Вѣрѣ.

VI.

Сшѣны шрасушся и, каждый день громимыя пу-
шками, зубцы съ шумомъ обрушаются. Черепья ра-
зорванной бомбы пролетающъ въ окна черниговъ,

— 102 —

обломки врываются въ землю — и красный сполнить
или всшаетъ подобно пламениому столпу волкана,
или разсынается по поднебесью, какъ грозные огни
воздушные. Облака чернѣютъ отъ гусшаго дыма и
солнечные лучи не проникаютъ сквозь сѣрные пары,
скрывающіе отъ земли свѣтозарный ликъ его.

VII.

Не одно мщеніе одушевляешъ отступника, пока-
зывающаго Музульманамъ пушь чрезъ проломъ въ
городъ. Стѣны Коринова заключающъ въ себѣ дѣвицу:
онъ изѣдѣется похитить ее у неумолимаго отца, ко-
торый не захотѣлъ имѣть его зятемъ, когда онъ носилъ
еще имя Хриспіянское. Тогда несправедливый при-
говоръ не принуждалъ его сдѣлаться предателемъ
отечества. Незнакомый съ заболами, весело про-
кашывался онъ по Вснеціи въ своей гондолѣ, без-
печно предавался удовольствіямъ Карнавала, даваль
сладкозвучныя ссренады подъ балкономъ своей кра-
савицы, въ шаинственные часы роскошной почи.

VIII.

Можно было догадываться, что Франческа не со-
всѣмъ была къ нему нечувствительна: желаемая
всѣми благородными Венеціянами, она опвергала ихъ
брачныя предложенія и съ того пагубнаго дня, какъ
Лангіютто бѣжалъ на берега Музульманскіе, у.пыбка
не посѣщаетъ прелестныхъ устъ юной дѣвы. Блѣдна
и уныла, ежедневно молилась въ святой церкви и
рѣдко, рѣдко посѣщаетъ вечеринки и пиршества.
И шамъ опущенные въ землю очи ся говорятъ ясно

— 103 —

объ ед. равнодушіи къ щолѣкъ учужливыхъ обожа-
шелей. Она ис. блешаешь щегольскими нарядами;
голосъ ея потерялъ свою очаровашельную сладостій;
окрыленный ей понытіе не съ прежнею легкостію бѣ-
гающіе въ рѣзвыхъ палескахъ по лощеному полу.

## IX.

Между ми тѣмъ, какъ Собіескій, подъ ешѣнами Буды
и на берегахъ Дуная, уничтожалъ высокомѣріе Ош-
команскаго полумѣста, - Венеціанскіе Полководцы
вырвали изъ подъ Цареградскаго ига всю область
ошъ Нашраса до моря Эпбейскаго. Избранный въ На-
мѣстники Дожа, Минотви, былъ посланъ въ Ко-
ринѣе тогда, какъ миръ, до мго не посѣщавшій Греціи,
начиналъ у. лѣбашься несчасшінымъ ея обишашелімъ.
Коварное переміріе, разрывъ кошераго послужилъ
предлогомъ для изгнанія Христианъ, еще продожа-
лось: Минотви прибыли въ Коринѣе съ единешѣвен-
ною дочерью. Съ того времени, какъ Менслаева су-
пруга бѣжала ошъ Царя своего и ошъ береговъ ро-
дины и оставила евѣту разинѣельный примѣръ того,
чтю пресшунналъ любовь не оставаясь безнаказанною,—
Греція не видала красавицы, кошорая могла бы епо-
ришь съ Франческою.

## Х

Ироломъ сѣланъ; заушра па разсѣшѣ Турки,
съ напряженіемъ всѣхъ елѣ, пресшуплялъ къ сей
оградѣ полуразрушенной. Мѣсна назначены; сыны
погибли первые опкроющі дорогу. Сей полкъ
сосвавленъ изъ Ташаръ и Музеизмаль; ихъ сердце

— 104 —

не вѣдаемъ сшраха, ихъ удары неоstrазимы; они
презираюшъ смершь. Съ обнаженною саблею вру-
бающся они въ дремучіе ряды непріашелей или
падаюшъ, счаспливые мыслію, что по ихъ шѣламъ
проложена дорога ихъ моварищамъ.

XI.

Полночь. Серебреная луна свѣшилъ съ высошь
Киеверона; Океанъ разстилаетъ блесшящіе валы
свои; шемполазоревое небо осыпано золошными
звѣздами, плавающими, подобно островамъ свѣша,
носреди другаго Океана, развѣшеннаго надъ главами
смершныхъ. Кто изъ насъ, созерцая ихъ шихое
сіяніе, безъ тайной шоски низводишъ взоры на
шемную землю? Кто не желаетъ крыльевъ, чѣпобъ
воспарить въ страны небесныя?

Спокойствіе царствовало на водахъ, которыя
легкимъ колыханіемъ едва передвигали мѣлкіе камушки,
разсыпанные на песчаномъ ошлогомъ берегѣ. Ихъ
сладкій ропотъ былъ не громче лепешанія рѣзваго
ручья; вѣтры на волнахъ спали; знамена не развѣ-
валися и надъ лѣсомъ копій, осѣненныхъ ихъ широкими
сгибами, блишпаль рогъ луны на высокомъ древкѣ.

Просяжные оклики часовыхъ изрѣдка нарушали
спокойствіе ночи, или гордое ржаніе коней пробуж-
дало дремавшее на холмахъ эхо. Но глухой гулъ,
подобный трепешанію древесныхъ листьевъ, вдругъ
раздался и сонный спанъ воспрянулъ: это голосъ
Пмана, призывающій воиновъ къ полуночной молитвѣ.
Сей звучный голосъ уныть и сладокъ, какъ торже-

— 106 —

ственное пѣніе невидимаго духа. Такіе прошляжные и неопределенные звуки, незвѣсѣные пѣвцамъ смертнымъ, издаетъ уединенная арфа, опъ прикосновенія вѣтра къ звонкимъ спрунамъ ея. Защищники Коринова слышали въ семъ пѣніи предвѣстіе своей погибели; самые осажденные содрогнулись, какъ бы пораженные неизъяснимымъ предчувствіемъ, которое нечаянно вкрадывается въ сердце, оледѣняешь его ужасомъ: пристыженное невольною боязностью, оно бьется частымъ шрепшомъ. Такъ вздрагиваемъ мы при звонѣ колокола, хошия опъ возвѣщаемъ намъ о погребеніи незнакомца.

## XII.

Шашеръ Альпа былъ раскинушъ на берегу. Молишва кончена; шумъ ушихъ; онъ разбѣшавилъ стражу, обошелъ дозоромъ; всѣ повелѣнія розданы и исполнены. Еще одна безпокойная ночь; завтра местъ и любовь съ избыткомъ вознаградятъ его за мѣдленное исполненіе своихъ обѣщаній! Еще нѣ сколько часовъ — и наспѣнешь кровавая сѣча! Альпу нуженъ покой, дабы приготовиться къ труду убійства; но мысли волнующся въ душѣ его, какъ волны опъ бушеванія бури. Альпа единый во всемъ спанѣ глазъ не смыкаешь. Не избѣшленіе Вѣры разжигаетъ въ немъ нещерпѣливость, скорѣе увидѣть день, въ кошорый водрузить онъ луну на башняхъ Коринова. Не въ чаяніи безсмертія и небесныхъ Гурій, Пророкомъ обѣщанныхъ, опѣвящаетъ онъ жизнь свою. Пожирающій пламень любви

— 106 —

къ омечесшву чуждъ душѣ темной; во мглѣ ся не
загорится сіе высокое мужество, кошорымъ кипитъ
гражданинъ, жаждущій блаженства пролить кровь,
бросаться въ опасности за милую родину. Альпъ
отступникъ отъ Вѣры, предатель омечесшва:
одинокъ посреди тыслѣчь, у него итѣть ии довѣрен-
ной руки, ии сердца, ему преданнаго. Онъ храбрѣ;
буйная шолпа привязана къ нему надеждою корысті.
Передъ нимъ пресмыкаются; ибо ему знакомо иску-
ство, покорать души обыкновенныя. Но не прощающъ
ему его Христіанскаго происхожденія; даже зави-
дующъ славѣ, пріобрѣшаемой Христіанствомъ подъ
зnamенемъ Магомета; сце не забыто, чшо вѣ юныхъ
летахъ сей витязь былъ однимъ изъ ревноспѣшнй-
шихъ гонишелей Алкорана.

Варвары не вѣдали, какъ власшвуешь гордыя
падъ шѣмъ, въ комъ задушила она всѣ другія чув-
ствованіл. Они не постигали, до какой ешепени
жищеніе оземлѣяешь и огрубляешь сердца самыя
летѣнныя и сколь безмѣрна слѣпоша шѣхъ, коихъ
жажда мести засшавила омпаешь отъ Вѣры. Такъ!
Слѣпо ему повинующся рабинки: легко управлять сви-
рѣпными людьми; молько надобно быть ихъ ошважить.
Такова властьль льва надъ шакшаломъ. Сей хищный
звѣрь ловишь добычу, кладешь ее подъ когти могу-
щаго льва; Царь звѣрей умерівляешь ее, насы-
щается; шакшалъ шерзаетъ осшапки отъ кро-
вавой шрапезы.

— 107 —

XIII.

Голова Альпа горѣла, сердце сжималось и билось, по крѣпко, по слабо. Напрасно искалъ онъ на ложѣ успокоснія; сонъ бѣжалъ ошь вѣждѣ его. Онъ смыкались на мигъ — и въ мигъ растворялся; онъ чувствовалъ удушающее бремя, его гнетущее; чалма болѣзненно давила чело его, а броня, какъ тяжелый свинецъ, лежала на стѣспенномъ его сердцѣ. Бывало сонъ смыкалъ глаза его, хотя также, какъ нынѣ, голая земля была ему постелю и сырая ночь по-кровомъ. Для него иѣшь покоя! Онъ откидываетъ полу шатра; идешь искать прохлады на песчаномъ берегу морскомъ, гдѣ шысячи воиновъ спятъ сномъ глубокимъ. Развѣ ложе ихъ мягче, роскошнѣ? Ошь чего Альпъ не вкушалъ покол, въ кошоромъ Природа и просшымъ воинамъ не отказываетъ! Ихъ опа- сносши больше, ихъ труды тяжелѣ, нежели ихъ предводителя! Они дѣлять во снѣ богатую добычу, имъ обѣщанную; а онъ единый посреди сихъ песча- стливцевъ, изъ коихъ столь многіе въ послѣдній разъ сномъ наслаждающіеся, чувствуетъ въ груди пышку, шшемъно старается утишить въ ней трв- вогу чувствъ и съ зависимью смотрішь на спящихъ.

XIV.

Прохлада ночи немного освѣжила его душу. Погода была прекрасна, вѣтеръ не шевелилъ кры- ломъ и обильная роса орошала небесною влагою горящее чело его. Онъ миновалъ уже лагерь; передъ нимъ разсшилился заливъ Ленантскій и разно-

— 108 —

образные извивы береговъ его. На вершинѣ Дель-
фійскихъ горъ блещеші снѣгъ, зноемъ лѣшнимъ не
растопляемый. Вѣки не уничтожашъ его, какъ
племя человѣковъ! Поколѣнія исчезающі, ломче
передъ лучами солица, нежели сей легкій бѣлый
покровъ, всегданяя одежда горъ, переживающая
и крѣпкіе дубы, и башни надменныя. Сей вѣчный
снѣгъ, лежащій наравнѣ съ облаками, кажется гро-
бовою пеленою, кotorую набросила на страну, ей
любезную, улетѣвшая ошсѣгѣ свобода. Горестно
оставляя сіи мѣстя, гдѣ пророческій Геній вдыхалъ
побѣдные Гимны славы, она проливала слезы и
удалялась медленнѣе, когда усмашривала окрестъ
нивы заглохшія или олшари свои опрокинутые.
Она гошова возвать сыновъ Греціи, указашъ имъ
славные профессі ихъ предковъ; но, увы! гласъ ея
безспленъ. Не возврашится незабвенный день, оза-
рившій бѣгство Персовъ, зрѣвшій улыбку умирающаго
Спарганца.

XV.

Не смочря на черную измѣну, въ душѣ Альпа
живо еще воспоминаніе о сихъ знаменитыхъ собы-
шіяхъ. Онъ сравниваетъ минувшее съ настоящимъ:
ему представляется славная смерть Героевъ, про-
лившихъ кровь за правое дѣло на сихъ самыхъ поляхъ,
по копорымъ онъ бродишъ. Онъ чувствуетъ, какъ по-
срамлена, какъ запятнана тусклая слава предашеля,
котораго свялопашская рука предводитъ полчища
варваровъ на гибель своей опшизны. Не, шаковы

— 109 —

были Герон, коихъ пепель на сей дочь покоится.
Ихъ дружины здѣсь сражались и пали жерпвою
своей вѣрности; память ихъ благословенна! Кажется,
будто Зефиръ называетъ ихъ по имени, воды шу-
мятъ ихъ подвигами и лѣса полны ихъ славою.
Уединенный столпъ, посѣрѣвший ошь времени, гор-
дится шѣмъ, что стрежешь священные ихъ гробы;
ихъ шѣни обишаютъ въ горахъ; воспоминаніе бес-
дуешь о нихъ съ нами на берегахъ источника
скромный ручей, пышная рѣка сіяютъ ихъ знаме-
нишостію. Иго тяготѣшь надъ жителями; но
земля принадлежитъ имъ и славѣ вселенной. Смерт-
ный, жаждущій увѣковѣчить имя свое благороднымъ
дѣломъ, устремляешь глаза свои на Грецію и взявъ
въ образецъ ея Героевъ, ошважно мчится въ бишву,
за смертью или за славою.

XVI.

Альпъ мечталъ на берегу и благословлялъ сладкую
прохладу ночи. Никакое смятеніе не тревожишь
влаги сего моря, не знающаго ни прилива, ни ошлива.
Какъ бы ни ярились валы, до облакъ воздымаемые,
они не смѣютъ переступить за чершу, имъ назна-
ченную, и безсильная лупа видѣлъ ихъ свободными
ошь ея вліянія. Въ погоду шихую и бурную, не-
подвижная на своемъ основаніи скала, смѣется
шщетному усилію волнъ, до нее не достигающихъ.
Бѣлая полоса пѣны, съ незапамятныхъ вѣковъ, на
одномъ мѣстѣ опоясываетъ зелень берега, почти
слишую съ пескомъ морскимъ.

— 110 —

Въ задумчивости бредешъ А.льпъ вдоль берега,
дале и дале. Уже онъ подъ высшими рашниковъ,
на оградѣ Коринова разшавленныхъ: стражи его
пе замѣтили. Какое непостижимое счасшіе спа-
сاة его опъ ружей испріятельскихъ? Не ужели
Хриспіяне - предашели умышленно щадаять его?
Развѣ изсохла десница ихъ или мразь оковалъ
сердце? Недоумѣваю! Но ни одна пуля съ город-
ской сопны не просыпала падъ головою омступ-
ника, а онъ въ двухъ шагахъ опъ бойницы, обо-
роняющей врата прибрежныя, сопшъ и слушаешь:
онъ различаетъ не только шумъ разговаривающихъ,
но и самыя слова, ошрывиспю произносимыя часо-
вымъ, кошорый мѣрными шагами стучишъ по камен-
ному помосшу. Онъ видишъ подъ валомъ ешлю
гладныхъ псовъ, пожирающихъ шрупы, шамъ и сямъ
разбросанные. Они слишкомъ заняны своей добычею
и не лають. Они обглодали до косши черепъ уби-
таго Ташарина, какъ сопмають кожу со спѣлаго
персика; обнаженный черепъ сопротивлелется при-
шупленнымъ зубамъ ихъ; они ликушъ косши и съ
шрудомъ растворяющъ зѣвъ, пресыщенный кровавою
ясшюю. По чалмамъ, на пескѣ разместаннымъ,
А.льпъ узналъ, что это ошваженныйlike изъ его дру-
жины. Шали, кошорыми обернуло чело рашниковъ,
были зеленыя съ пунцовыми каймами и пукъ волосъ
заплешень косою на бришой головѣ ихъ. Онъ видѣлъ,
какъ коршунъ биѣ крыломъ волка, отогнавшаго
хищныхъ птицъ опъ лошадинаго осшова, до полю-
вины размерзанаго.

— III —

XVII.

Алпе оптвраміль взоръ ошъ сего гнуснаго зрѣ-
лища. Его сердце не тренетало посреди самой
жаркой сѣчи; но ему легче было бы стерпѣть
видъ ракшника, заштаго своего кровью, нежели
осмертѣніе сихъ хищныхъ живошныхъ, отрываю-
щихъ кровавые куски ошъ труповъ, нечувствитель-
ныхъ къ боли. Въ битвѣ ракшникъ дышетъ какимъ-
то чувствомъ гордости: въ какомъ бы образѣ
смерть ии всрѣчалась, съ нею вмѣстѣ лешать и
Слава, провозглашающая имена падшихъ и Честь
съ проницаемымъ взоромъ, на мужественные
подвиги устремленнымъ. Но когда все кончено; то
шажело поппратъ ногами шѣла храбрыхъ, ожидаю-
щихъ погребенія и видѣть презрѣнныхъ червей,
хищныхъ пинцъ и дикихъ звѣрей, спорящихъ о
брежныхъ осташкахъ человѣка, веселялись его
погибелью.

XVIII.

Вблизи, земля покрыта была развалиями древняго
храма. Два или три столпа еще стояли и мурава
одѣла гракштъ и мраморъ: рабоша неумолимаго
времени! Оно грозишъ и будущему и прошедшему
и оснавляемъ послѣ себя развалины, да взирия на
нихъ, человѣки оплачуштъ и то, чю было, и то, что
будемъ. Дыши наши увидятъ то же, чю мы видѣли:
обломки ожившихъ памятниковъ и отрывки зданій,
воздвигнутыхъ руками смершныхъ.

— 112 —

XIX.

Альпъ возсѣлъ на подножіи столпа и какъ чело-
вѣкъ, погруженный въ думу печальную, приложилъ
руку къ челу своему; голова его скатилась на грудь,
сердце его билось, какъ въ лихорадкѣ; перешы бродили
по лицу его, какъ перешы Музыканта, перебирающіе
косшлныя клавиши, когда не находятъ они того
звука, кошорый пробудить желаяшъ. Сидѣвшему въ
глубокомъ и горестномъ размышленіи, послышалось
ему, будто ночной вѣшеръ пахнулъ на него и чшо-
шо вздохнуло нѣжно и уныло; это конечно вѣшеръ,
стенящій въ трещинѣ ближняго ушеса. Альпъ при-
поднялъ голову — море не колыхнеется; взглянулъ на
праву — она не шелохнеется. Ошкуда же налетѣлъ
сей звукъ, столь сладостный? Онъ бросилъ взглядъ
на флаги крѣпости; складки ихъ неподвижны и дре-
весныя лисшья Киөерона не шевелялся; и самъ онъ
не ощущаетъ дыханія, которое столь нѣжно по-
вѣяло въ лице ему. Оглянулся... На ягу ли онъ
видишъ? Дѣва, блестящая юносшію и красотою!
Онъ вздрогнулъ... никогда не дрожалъ онъ столь
сильно при нашискѣ непріятеля. „Боже ощевъ
моихъ!“, воскликнулъ онъ — „Что зрю я?
Кипо ты? Ошкуда? что привело тебя въ спанъ
Музульманскій?“ Рука его трепещешъ; онъ не
въ силахъ перекреститься: знаменіе Креста пре-
стало для него быть священнымъ знаменіемъ
спасенія. Совѣсть удерживаетъ его руку. Альпъ
безмолвенъ ошъ удивленія: онъ узналъ предмешъ

— 113 —

своей страсти: подлѣ него Франгеска, Франгеска... его невѣста.

Розы блистали еще на ея лапинахъ; но румя-
нецъ ихъ былъ бѣдень. Не видно прелестнаго дви-
женія устъ и улыбки, которал украшала ихъ ру-
мянецъ. Лазурь Океана, гладкая и блестящая, не
шоль плащительна, какъ небесно-голубой цвѣтъ
очей ея; по зрачкѣ ихъ неподвижны, какъ море;
взоръ ея свѣтлѣ, но хладень. Тонкая, бѣлая одежда
едва сокрывала ея бѣлолицкія перси и сквозь
разбросанные власы, Альпъ видѣлъ прелесшную округ-
лость рукъ ея. Не молвивъ ни одного слова своему
возлюбленному, она подняла къ небу руку, шоль
бѣдную и прозрачную, что лучи луны сквозь нее
бы проникнули.

XXI.

„Я оставила мѣсто покоя,“ сказала она, „желаніе,
быть счастливою и раздѣлять сіе счастіе съ мо-
имъ любезнымъ, привело меня сюда. Ни стѣны, ни
враша, ни стража меня не удержали: безъ боязни
дошла къ шебѣ. Говоралѣ, что левъ предается бѣг-
ству, увидѣвъ чисстую дѣву, не имѣющую никакой
защиты, кромѣ своей невинности; Богъ, покрови-
тельствующій невинносْть противъ лютаго Царя
лѣсовъ, благоволилъ въ неизрѣченномъ милосердіи
предохранить меня ослѣ невѣрныхъ. Я пришла къ
шебѣ; но если піщѣно, по мы никогда не соеди-
нимся! Никогда! Ты отрекся ослѣ Вѣры омцѣвъ сво-
ихъ; злодѣяніе ужасное! Но сбрось нечестивую чуму

8

— 114 —

сюо, попри ее ногами, сопровожни Кресшное знаменіе —
и шы мой на вѣки! Смой черное пяшно сь своего
сердца: завірна мы соединимся, чшобь никогда не
разлучашься.“

„Гдѣ будем брачное ложе наше?“ опѣчалъ Альп.
„Между мершвыми и умирающими; ибо завірна мы
испребим огнемъ и мечемъ Хриспіянъ и храмы
пхъ священные. Только шебѣ и швонь пощада! Я
далъ кляпву; по не ствуй: я укрою шебя, я пайу
для шебя пріють, Гдѣ мы будем сейчасівы, гдѣ
мы соч ourselves бракомъ, забудемъ вѣ прошедшія
горесни. Тамъ шы будем мосю супругою. По
прежде мы надобно еще разъ смиришь гордымъ Вс-
пеци; еще разъ дозволь, чшобы сія рука, осужден-
ная къ посрамленію, наказала бичемъ, свиньемъ и ю
эмъй, пресшунную зависіь враговъ монѣ.“

Францески положила свою руку ему на руку —
тимо ее пожала: онъ до коспей содрогнулся. Ее
сердце оледенѣло; въ передумынѣ, неподвижно сно-
ялъ онъ. Ея холодная рука не удерживала руки Альпа.

Напрасно успѣшвался бы онъ опшолкшь ее:
никогда пожашіе милой руки не производило шоль
снижнаго оцѣнѣнія, сшоль благоговѣнаго ужас.
Жарті головы его ослѣлѣ, оледѣнѣвшее сердце би-
лось слабо; казалось, чшо онъ окаменѣлъ, когда всмаш-
риваясь въ черты своей возлюбленной, онъ уви-
дѣлъ пхъ шоль преображенными. Дѣва была еще
прекрасна; но безъ выраженія, безъ сего небеснаго
луча, разливающаго по лицу жизнь, подобно какъ въ

— 115 —

ясную погоду солинце разливашь по водамъ сіяніе. Усша
ея были неподвижны, какъ скованныя смерпію и слова,
вырываясь изъ нихъ, не сопровождались теплымъ ды-
ханіемъ. Ея перси не воздымались и казалось, что
кровь осшановилась въ ея жилахъ. Очи ея не свѣти-
лись и споячій зрачокъ бросалѣ блуждающіе взгляды,
похожіе на взглядъ человѣка, мерзаемаго мучшѣль-
нымъ сповидѣніемъ. Таковы на обояхъ мрачныя из-
ображенія, движущіяся ошь вѣтра; сіи бездушные
люди, кажучіеся живыми, пугающіи при свѣшѣ дого-
рающей лампады. Въ сумракѣ, мишенія, будто они
спускающеся съ спѣны, на кошорой написаны ихъ
грозные образы и расхаживающіи шуда и сюда каждый
разъ, когда вѣперъ пошрясаетъ полонно подвижное.

„Если шы думаешь, чюшій шакой жерпры много для
любви ко мит, исполни сіе изъ любви къ Богу!“
вѣщаетъ ему Франгеска. — „Еще разъ умоляю тебя,
сбрось чалму съ нечестивой главы швей; объщай
пощаду сынямъ ощечества — или шы обреченъ по-
гнѣели! Скоро будешь для тебя чуждою земля, на
кошорой недолго суждено шебѣ осшавашься; небо
для тебя запворился; меня шы никогда не увидишь.
Если же шы скишшься къ мольбѣ моей и несчасніе,
будешь швоньмъ удѣломъ, радуйся: это испытаніе,
это средство къ ощущенію грѣховъ швонь. Двери
милюсердія могутъ еще для тебя опперешься. Об-
думай! Проклятие Господа Бога, ошь кошораго шы
отпрека, вспинъ надъ швейгой головою; взгляни въ
послѣдній разъ на небеса: еще мгновеніе — и опь

— 116 —

для шебя не ошверзумся. Взгляни на сіе лешучее облако: оно задернуло луну; минута — и оно произчится мимо! Знай, что если сіе шуманное покрывало разоблачиться лице луны, — а ты не переменишься! Богъ и человекъ пошребующъ ошь шебя очичешь: ужасень будешь приговоръ шебъ, еще ужасивѣе твоя вѣчность мученій."

Альпъ поднялъ глаза и увидѣлъ въ небѣ роковое облако; но раны сердца его живы и гордость непреклонна. Сія пагубная страссть заглушила въ немъ всѣ другія. Альпу просить помилованія; Альпа испугающъ угрозы робкой дѣвы! Онъ забудешь оскорбленія Венециі; онъ дастъ обѣшь, щадишь сыновъ ея, обреченныхъ могилѣ! Не бывать! Если въ этомъ облакѣ заключень громъ и должень, грянувъ, убить его; .. пусть грянень!

Альпъ въ безмолвіи взглянулъ на грозное облако; оно пролешѣло — и полная луна поразила взоръ его. „Какой бы жребій ни ожидалъ меня,“ сказалъ онъ, „шеперь уже поздно раскаяніе... Пусть буря заставляешь слабую шрось дрожашь, сгибаться и опять возшаваясь; дубъ упадаетъ. Я остальсь шѣмъ, чѣмъ хошѣла Венеція: непримиримымъ врагомъ ея во всемъ, кромѣ моей любви къ шебѣ. Но развѣ шы со мною небезопасна? Франгеска! убѣжимъ вмѣстѣ.,

Онъ оглянулся; Франгески уже не было подѣлі него; шолько мраморный столпъ бѣлѣлся. Куда

— 117 —

сокрылась она? Ушла ли подъ землю? Улешѣла ли
на воздухъ? Ее нѣшь — и онъ осщался въ недоумѣніи.

## XXII.

Ночь пролешѣла; солицѣ возсіяло, какъ будшо бы
өзаряя день празднесшва торжесшеннаго. Аврора
мало по малу скидешъ съ себя сѣрое покрывало
сумрака; все предвѣщаетъ зной удушающій. Барабаны
бьюшъ, трубы звучашъ, хоругви распущены, кони
ржашъ, войско волнуешься, раздающеся крики: къ
оружію! къ оружію! Конскіе хвосты на копейныхъ
древкахъ впереди полчищѣ колеблются, мечи обпа-
жены, воиншто устроено къ бипѣ: ждушъ мановс-
нія! Ташары, Спаги, Туркоманы! Бѣгише къ пере-
довому ошряду; всадники, займите всѣ выходы изъ
города, берёгите поле, заслоните дороги! Ни одному
Хрисшіянину нѣшъ пощады! Ни старцу, ни мла-
денцу нѣшъ милосты! Пѣшцы! Бросьтесь дружно
въ проломъ и Коринѣв вашъ! — Кони грызушь бразды,
скрежещутъ зубами, гордо воздымаютъ волнистыя
гривы, опѣняющъ уділа; копья направлены, филили
курятся, прищѣленныя пушки гошоы изрыгашь
смершь и опрокинупь спѣны, уже напреснушыя;
полчища Янычаръ и душъ подъ предводимѣльшвомъ
Альна. Его правая рука обнажена, мечь сверкаешь
въ рукѣ его. Уже Ханъ и Паши заняли мѣста свои,
самъ Визирь явился передъ воиншвомъ. Какъ скоро
грянешъ вѣшовая пушка, ступайте! Смершь без-
пощадная всѣмъ жишелямъ Коринѣа; убивайте Сва-
щенниковъ у олтаря, Вельможь въ ихъ чершогахъ;

— 118 —

не осшавляйме камня на камни. Богъ и Пророкъ,
его! Алла! Да пошрясешь сей вопль своды неба!

„Вошъ проломъ,“ вскричалъ Комурджи; „вошь
лѣстницы; приставше ихъ къ оградѣ. Ваши сабли
съ вами; вамъ ли не осшашься побѣдителями? Тошь,
кшо первый низпровергнешь знамя Кресша, пребуй
ошь меня, чего хочешь! Вес подуชนъ!“

Такъ неустрашимый Визирь воспалялъ огонь
храбросши въ своихъ воинахъ: ему ошвѣчающъ
рашники, махая саблями и пошрясая копьями. Земля
задрожала ошь радосшныхъ восклицаній воинства,
кипящаго нешерѣніемъ вступишь въ бой..... Вп-
майше: сверкнула молнія, грянула вѣтовая пушка!

## XXIII.

Такъ шадо гладныхъ волковъ бросается на дикаго
быка, презирая багровый пламень очей его и ревъ
его яросши! Тщетно шопчешь онъ бурными копы-
шами и вскидываетъ грозными рогами высоко на
воздухъ тѣхъ, кошорые ближе другихъ насшупать на
него опваживающеся. Такъ Музульмане кинулись на
слѣды; такъ храбрѣйшіе изъ нихъ ногибли подъ
сокрушительными ударами осаждающихъ. Уже мно-
гіе воины лежашь во прахѣ; ихъ ланы, какъ ломкое
сщекло, разбивы свинцомъ смертоноснымъ; проле-
тѣвъ насквозь, пуля роетъ еще землю, на кошорой
они повержены; цѣлые полки опрокинуты, подобно
класамъ, на нивѣ серпомъ жисца пожищаемымъ.

## XXIV.

Какъ ушесь, долго подмываемый веснинъ разли-
вомъ, вдругъ видишь, что огромные, опорванные

— 119 —

ошь его подножія обломки, мчашся съ громонодобнымъ
шрескомъ и какъ снѣжныя Альпійскія глыбы низпа-
дающъ въ волны; пякъ, ослабѣвшіе ошь долговре-
менной обороцы, обпашели Коринова упадаюшъ
подъ многокрашными присущами Мусульманскихъ
почищѣ. Они оборонялись отчаянко; по подавлены
множествомъ и пади, какъ билие, неподвижные въ
рядахъ своихъ и не устуна ии шагу.

Одна смерть безмолвствовала на полѣ убійства:
удары умершівляющихъ, сцоны убіенныхъ, побѣдныя
воскресенія мѣшаются съ громомъ пушекъ. Состѣ-
дившие города съ безпокойствомъ внююшающъ
сей громъ, до нихъ доснигающій; они не вѣдающъ,
союзникамъ ли ихъ или врагамъ улыбасшіе сча-
щіе, сѣшованье ли имъ или радовалься снѣ гроз-
нымъ крикамъ, кошорое гора горѣ пересылающъ.
Саламинъ и Метара, самый Пирей, какъ сказывающъ,
слышали громъ сего бѣдственнаго сраженія.

## XXV.

Мечи ошь конца до рукояти облишь кровью.
Башни рухнули, воины разлились по стогнамъ,
грабежь рыскаешъ по улицамъ. Вопли пронзительнѣе
въ тѣхъ домахъ, куда ворвались неисповѣдныя
добычею. Слышанъ быстрый бѣгъ спасающихся,
скользящихъ въ крови, кошорою улицы зашоплены.
Еще тамъ и самъ, вездѣ, гдѣ находятъ выгодное
мѣсто, десать, двѣладѣшь защитниковъ города,
примкнувъ къ стѣнѣ, гордо обороняются, напосятъ
удары неизцѣлымые и съ оружіемъ въ рукахъ поги-

— 120 —

баюшъ... Въ одной изъ сихъ дружинъ обращаемъ на себя взоры сѣдовласый старецъ: удары его руки неизбѣшны. Онъ ловко и храбро принималь смѣлыхъ, кошорые близко на него наступали. Турецкіе трупы лежали передъ нимъ полукругомъ; онъ не раненъ; ослепая, онъ не дозволялъ непріятелямъ окружить себя. Глубокіе рубцы подъ бронею сви- дѣшельствовали, что онъ давно знакомъ съ опасно- сями; но всѣ сіи раны получилъ онъ въ прежнихъ сраженіяхъ. Не взирая на преклонныя лѣта, въ крѣпости силъ не уступаетъ онъ юношамъ; враги, кошорыхъ онъ не допускалъ къ себѣ, были многочис- ленные сѣдыхъ власовъ его. Не одну мань лишилъ мечь его сына, еще нерожденнаго, тогда, какъ Милотки въ первый разъ пропали кровь поклон- никовъ Аллы! Давно уже пошеравшийся своего соб- снѣннаго, многимъ ощамъ далъ онъ почувствовашь безмѣрность своей печали. И если штабы услаждаются кровью; то мелѣе приспесено жершвъ успокоенію штабы Патрокловой, нежели сыну Милотки, погиб- шему на предѣлахъ Европы и Азіи. Онъ погребенъ на шомъ же берегу, на коемъ вишили с㎡лько лѣшь были погребаемы. Чutto возвѣсѣть намъ о смерти сихъ Героевъ? Какъ укажешь ихъ могли? Вросли въ землю ихъ камни надгробные, развѣланъ ихъ пепель; но Пленотѣцы дадупъ жизнь ихъ подвигамъ.

XXVI.

Раздаются крики: Апла га! Омчаянная полпа
храбрѣйшихъ изъ Музульманъ впередъ мчипіся. Жи-

— 121 —

лисшая рука ихъ вождя обнажена мо плечо. Сія рука
всегда подияла разишь. Ея удары обличающъ ее.
Одни ошличающе золошо-кованнымъ оруліемъ и
подстрекающъ сопропивника надеждою богатой до-
бычи. Другіе носяшъ мечь съ руколѣтью, богато осы-
панною алмазами; но нѣшъ ни одной сабельной по-
лосы, столь гибельной. А.льпъ хочешь, чтобы въ
бояхъ замѣчали его не по великолѣпной чалмѣ, а по
обнаженной десницѣ, облишой кровію. Хотите ли
встрѣтить его? Ступайте туда, гдѣ кицитъ самая
упорная сѣча. Его знамя всегда впереди; ни одинъ
вождь Музульманскій не увлекаетъ за собою шакъ
далеко Деліевъ. Знамя Альпа подобно комешъ устра-
шающей. Тамъ, гдѣ сверкаешь его сабля, сражаются
или, за минуту передъ шѣмъ, сражались отважнѣй-
шіе рашники. Тамъ робкій тщешно умоляешь о по-
щадѣ свирѣпаго Ташарина; тамъ упадаетъ на кро-
вавое ложе смѣлый боецъ, не ропща на Судьбу и
спѣша нанесть послѣдній ударъ сопернику.

XXVII.

Смарецъ Минотти еще обороняется. А.льпъ оста-
новилъ мечь свой на полувзмах... Онъ кричилъ ему:
„Здайся, Минотти! пощада шебѣ и швосей дочери!“ —
„Никогда, богомерзкій ошступникъ, никогда, если пьѣ
жизнь, кошорую ты ми обѣщаешь, была вѣчною.
„Франгеска, мною обожаемая! Неужели ты будешь
жершвою гордыни?“ — „Она безопасна!“ — „Гдѣ же?“ — Въ небесахъ, на вѣки зашворенныхъ вѣро-
ломной душѣ швоей; она далеко отъ шебя: тамъ,

— 122 —

горѣ, между Свяшыми дѣвами.“ — Минотти злюбно
улыбнулся, увидя, что ошь сихъ словъ А.П. за-
шался, какъ будто шляжкій ударъ врага на главу
его обручился. „О небо!“ воскликинулъ окъ; „давно ли
она пресмачилась?“ — „Вчера,“ ошьѣчалъ Минотти;
„я не плачу по ней; ни одинъ изъ дѣшей моихъ не
будешь влажнивъ оковы Магомета или предателя.
Приблизъся и защипай себя!“

Тщешеньѣ былъ сей вызовъ! А.П. уже не стало
въ числѣ живыхъ. Между штѣмъ, какъ раздирающія
душу его слова Минотти ошмщали за него лучше,
нежели мечь его, если бѣ ошь вопзился по рукоять
въ сердце измѣнника, пуля ударила его въ грудь.
Смершопосылѣ свинецъ прилетѣлѣ съ панерти со-
стьдственной церкви, копорую нѣсколько вопновъ за-
щипали омчаянню. А.П. упалъ прежде, нежели
кровь брызнула изъ раны. Молія сверкнула изъ
очей — и мракъ покрылъ мруцъ его, еще трепе-
щущій. Не осталось никакого признака жизни, кромѣ
скоропрекходящихъ судорогъ, корчившихъ его члены,
на землѣ распростершые. Товарщи поднимающъ
его: грудь и чело обезображены кровью и пылью;
посинѣлыя уста извергающъ черныя печени крови;
жила не бьется. Никто не припялъ его послѣдняго
дыханія; онъ не произнесъ ни одного слова, ника-
кого судорожнаго хрипѣнія; быстръ переходъ его
ошь жизни къ смерти! Прежде, нежели мысль его
могла обращиться къ Богу съ молитвою, душа оста-
вилась штѣю, безъ надежды на проценіе. Послѣдняя
мящуша засмала его омступникомъ.

— 123 —

XXVIII.

Калики враговъ Алина смѣшались съ воплами сго рашниковъ; один восклицающъ сшѣ радости, другіе ошѣ бѣшенѣшва. Сѣча еще кровопроливѣе: звучашѣ мечи и копья, упадающі на прахъ бойцы. Дорого продаетъ Минютки каждый вершокъ земли въ городѣ, его управленію ввѣренномъ; немногіе изъ воиновъ его усінояли; они обрекли себя на смерть и соеди- няющі съ успѣемъ вождя свое успѣе. Церковь, изъ кой прилешѣла смерть въ грудь измѣнила, предлагаетъ имъ крѣпкое убѣжіце. Оставая за собою ручей крови, Минютки ощешупаетъ въ нес; но ощешупъ его гибельѣ, его осмріе всегда бле- щешъ въ очахъ кепріятелей. Утомленные stоль лошою бипвою, Кориньяне находающі мгповецкий ошыхъ за огромными столпами свяшилища,

XXIX.

Увы! Сколь крашко было сіе мгповеніе! Вмѣстѣ съ числомъ возрасла и дерзосіь варваровъ; они съ яростью и увѣренносіью кинулись на Хрисціанъ; но сама ихъ многочисленнѣе обращалась имъ въ нагубу. Персулокъ, которой велъ къ послѣдней твердынѣ, оставшейся защитникамъ Кориньа, былъ до того узокъ, что Турки, прошѣснившиеся впередъ между столпами храма, шщешно искали пуши возврашнаго. Нѣшѣ спасенія! Гибель ловила убѣ- гающихъ; но едва ряды храбрыхъ упадали, уже другие ряды мешни telli e stояли на ихъ еще теплыхъ шрупахъ. Хрисціане разпли; но гусыя столпы

— 124 —

враговъ не рѣдѣли. Свѣчи, предъ Образами гора-
щія, не разсѣявали колеблющимся своимъ сіяніемъ
облаковъ дыма. Опшоманы уже передъ дверьми
церковными;ѣмныя петли прошивались ихъ уси-
ліямъ и изъ каждой скважины, изъ каждаго разбитаго
окна осыпающі ихъ убійственныя пули. Но удары
чаще, храмъ зашашался; желѣзо уступило, петли
преломились, зашворы съ громомъ спрыгнули: дверь
рухнула съ страшнымъ громомъ. Совершилось!
Коринѣъ палъ!

XXX.

Стоя на ступеняхъ олшаря, Минотти почти
одинъ пережилъ храбрыхъ, кошорые не могли спасти
Коринѣа. Мечемъ и грознымъ взоромъ удерживалъ
онъ Турокъ, сшремящихся по с.ѣдамъ его. Надъ
главою его стоялъ Образъ Богоматери — твореніе
вдохновенной кисти. Ея влажныя шихимъ свѣшомъ
очи дышашъ любовію. Сей Образъ, казалось, по-
сшавленъ надъ олшаремъ съ мудрымъ намѣреніемъ,
возносить горѣ сердца молящихся. Небесная
Машерь младенца - Бога держишъ на колѣняхъ
Сына и улыбается молящимся человѣкамъ, какъ
будто общая сама повергнушь мольбы ихъ къ Пре-
столу Вседержителя. И среди душегубшвъ и
кровью обагреннаго храма, Святая Дѣва еще
улыбается. Минотти съ глубокимъ вздохомъ воз-
вель на нее взоръ, перекресшился и схвашилъ
свѣшильникъ, горѣвшій на олшарѣ, обхваченномъ
мечами и пламенемъ Опшомановъ.

— 125 —

XXXI.

Глубокие погреба подъ помостомъ изъ Мозаики
были уставлены рядами сшаринныхъ гробовъ; на
дскахъ начертаны имена покойниковъ; но ихъ
нельзя прочесть: кровь на пихъ запеклась.
Рѣзные гербы, разноцвѣшные жилы мрамора забро-
саны грудами изломанныхъ мечей и разрубленныхъ
шлемовъ. Количество шруповъ, поверженныхъ на
поверхности сихъ подземныхъ сводовъ, не усту-
паешъ въ многочисленности погребеннымъ подъ
ними въ печальномъ порядке. Война проникла въ
сіи мрачные вершепы — и обитель костаныхъ
оставовъ превраила въ хранилище губительной
селищы. Къ пороху сдѣланъ приводъ. Это по-
слѣднее, но самое ужасное истребительное оружіе
Минотти прошивъ завоевашелей.

XXXII.

Турки вломились въ церковь; малое число Хри-
стіанъ-воинновъ сопротивляешся имъ съ напрас-
нымъ упорствомъ. Еще не ушоливъ палящую ихъ
жажду мести, они забавляющеся, обезображивая
трупы и отрубающъ имъ головы; низвергающъ съ
подножія мраморные изваянные лики Угодниковъ
Божіихъ, сдирающъ оклады съ образовъ, парчу съ
олшарей, сражающеся между собою за драгоцѣные
сосуды, Свашыми Іерархами освященные. Ненасыш-
ные мчашеся къ олшарю! Величественное зрѣлище!
Сосудъ страшныхъ Христовыхъ Таинъ споялъ еще
на Престолѣ: сіяющій алмазами и рубинами, онъ

— 126 —

поразилъ жадные взоры грабицелей. Ибо еще въ сей пагубный день Священникъ совершалъ Липургію и пріобщалъ Св. Танти Хриштовыхъ воиновъ, защипниковъ Вѣры и Коринова. Кто приступилъ, чья сватошашешвенная рука прикоснется къ святыми? Яркій блескъ мешалла и каменьевъ — ссь соблазнь для поклонниковъ Магомеша: послѣдня и самая богашая добыча!

XXXIII.

Уже одинъ Тамаринъ просмеръ нечесивую руку къ святыми... Минютти пошрясь свѣшиліцникъ надъ разрывчашымъ земіемъ... искры иосыпались... и вдругъ — церковь, колокольня, своды, олшарь, вѣрные и невѣрные, живые и мерзивые, взлешѣли на воздухъ. Домы упали, спѣны обрушились, море ошь береговъ ошхлыпую, горы дрогнули на граннинныхъ основахъ. Сей ужасный взрывъ, въ горящей шучѣ, взбросилъ за облака мысячи безобразныхъ обломковъ. Дождь пепла упаль на землю, чернымъ слоемъ покрылъ мысъ и окрестности и начерпать безчеленные круги на позерхоски моря. Разорванцы шѣла Героевъ разбросаны по полю. Хриштіяне и Магомешане перемѣшаны. Самыя ихъ машери не могли бы узнать дѣшей своихъ. Сладко улыбаясь надъ ихъ колыбелью, воображали ли опѣ, что ихъ иѣжные члены будущія иѣкогда сшоль безображены, сшоль мучительно пешерзаны? Немногіе сохранили образъ человѣческій. Щымяціяся бревна, осенкальшіе камни, запекшіеся кровью, загромоздили

— 127 —

Берегъ. Все живое съ ужасомъ удалилось ошь сихъ
мѣстъ. Пинцы вылешѣли изъ лѣсовъ; дикія собаки
сь воемъ убѣжали ошь шруповь, до половины огло-
данныхъ. Верблюды въ бѣшепствѣ вырвались
у проводниковъ; послушная лошадь, браздившан
ниву далеко ошь Коринова, изорвали упражь; копь
взвился на дыбы и сбросилъ съ себя всадника;
жители болотъ огласили воды печальнымъ кваканьемъ;
волки взвыли въ берлогахъ; шакалъ засопалъ
и споны его похожи на плачѣ младенца; орель,
распустивъ широкія крылья, вылешѣлъ изъ гнизда
и преслѣдяемый облаками чернаго дыма, засопав-
шинами ошь его зрѣнія землю, воспарилъ къ солнцу,
искать шамъ себѣ убѣжища.

Примѣткія Согнійст. л.

С. мр. о. ф. и:

IV.

Въ целостній льва на площади Св. Марка. Въ Венеціи обыкновенно
шакъ посещали шайные донощики, желая погубить враговъ своихъ.

V.

Кожарджи. — Зиамешійный брашными подвигами Али Кожарджи,
(обимецъ, третіе Суджановъ и Великий Внзирь Алексія III. Оль вы-
гали Венеціаны пы Немопонеса — въ одинъ поход. Годъ супруга,
ии воспачали. Смершіею жаренъ въ Нешервардистой бинь.

— 128 —

на равнинѣ Карловичкой, въ самую ту минушу, когда онъ старался
остановить бѣгущихъ своихъ тѣюхраннителей. Онъ умеръ на другой
день. Послѣднее повелѣніе его было отрубленъ головы Генералу Брей-
неру и другимъ военополѣннымъ Германцамъ. Издыхающій вартарь
воскликнулъ, видя падающія ихъ головы: „Зачѣнъ не могу я много
же сѣдняшъ со всѣми собаками-Христіанами?“ Слова, достойныя Ка-
лигулы! Онъ былъ гордъ до безумнѣюши. Ему сказалъ, чюю противъ
него начальствуетъ искусный вождь, Принцъ Евгеній. „Тѣмъ лучше,
возразилъ Комурджи, „на его счетъ я сѣдняюсь еще искусне!“

VIII.

Лангіютти, прежнее имя Альпа.

XVI.

а) Извѣстно, что въ Среднеземномъ морѣ нѣмъ ии принва, ии
опшва.

Ь) Лънибо разтворютъ эпъ, пресыщенный кровавою лѣствою. Я
самъ былъ свидѣшелемъ совершенно сходяго съ этимъ зрѣлѣща, подъ
стѣнами Константинопольскаго Сераля, въ разсѣлѣ камня, проры-
той водами Босфора. О семъ говорилъ и Гобгузь въ опсаніи сво-
его пушешествія. Мы видѣли трупы казенныхъ Янычаръ.

с) Суевѣрные Турки увѣрены, что Магомешъ перенесешь ихъ въ
рай, схвалятъ за эту косму.

XXV.

Здѣсь говорился о морскомъ сраженіи между Венеціянами и Тур-
ками при Дарданеллахъ.

XXXIII.

Боюсь Пінтичской вольности, переселив шакала изъ Азіп въ
Грецію, гдѣ, признаюсь, я нпразу не видалъ сего кровожаднаго звѣря.
Но, мѣнѣ встрѣчались они снадамъ въ развалинахъ Эфеса; шакалы
любятъ жить въ развалинахъ и сніями сѣдующій за Армією.

— 125 —

СТИХОТВОРЕНІЯ.

Клятва.

Въ Альбомъ К. М. И. У.

„Милый другъ мой, шы Судьбою
Разлучаешься со мной!
Все свершилось: грудью къ бою
За меня и край родной!
Вотъ швои доспѣхи рашны,
Свѣтлый шлемъ и мечь булатный;
Пышешъ конь швой, землю рвешъ,
Вѣстѣ побѣды подаешъ."

*

„Если жь шы въ кровавомъ полѣ
Осужденъ оставить свѣшъ,
Или я въ несчастной долѣ
Сокрушусь, какъ ранній цвѣшъ, —
Клятву мы дадимъ свашую,
Въ шу жь минушу роковую,
Къ другу въ призракѣ предшашь,
О кончинѣ дисй сказашь."

*

Такъ людьмила разпроспилась
Съ другомъ сердца своего;
Имъ ша кляпва подпвердилась;
Борзый конь умчалъ его.
Нѣшь Услада! Нѣшь веселій!
Холмы, долы опушѣли,

— 130 —

Теремъ мрачнѣ и унылѣ,
Свѣшъ безъ милаго пошылѣ.

*

И о клалѣ помнишъ данной.
Часто грусшной дѣвы взглядъ
Обнималъ въ дали шуманной
Златоглавый Кіевъ-градъ;
И молилась со слезою:
Да Незримаго рукою
Мимо воина спрѣла
Смерть въ дружинахъ пронесла!

*

Но съ любезнымъ въ дни разлуки
Слышилъ сердца робкій гласъ;
Страхъ невѣдомыя муки
Духъ тревожилъ каждый часъ.
Шорохъ листьевъ, врана крики,
Оголосокъ вѣшра дикій,
Звонъ обители Святой, —
Все ей вѣстникъ роковой!

+

Осень мрачна наступила,
Обнажился темный лес,
Буря въ немъ сильный завыла,
Гнѣвси въ тучахъ сводъ небесъ.
Нѣшь омрады! Нѣшь свиданья!
Тщешны друга ожиданьи

— 131 —

И надежда вянешь въ ней
Съ цвѣшомъ-радосшью полей.

*

Сиѣгъ пушисшый на долинѣ;
Пушь завѣянъ смалъ ошъ вьюгъ
И Людьмила все въ кручинѣ
И чужда самихъ подругъ !
Тщетно ярко дубъ пылаешь, —
Сердца въ ней не согрѣваетъ;
Въ долгіе часы ночей
Не смыкаешь сонъ очей.

*

Время льешся — обратился
На оси разлуки день;
Къ верху жаворонокъ взвился,
Проводивъ ночную шѣнь;
Тихо лучь зари румяной
Улыбнулся надъ поляной;
Озлашился струй пошокъ;
Дышешь сѣжій вѣтерокъ.

*

И невольно вопрошаетъ:
„Что ведешь мнѣ, день, съ собой?
Сердце-вѣстникъ замираешь —
Живъ иль иѣтъ мой дорогой?“
Гаснешь въ пурпурѣ депница;
Въ полѣ блѣдная зарница;

— 132 —

Сумракъ доль и лесь одѣль;
Тихий Ангелъ пролешѣль.

*

И Людьмила въ страхѣ болѣ;
Изъ окна чушь видѣнъ путь;
На чернѣющее поле
Не рѣшился и взглянуть ...
Вошь рѣдѣшь мракъ свѣшленцы!
Возврашился ль лучь денницы?
Вешрепенулась ... глядь назадъ:
Въ свѣшломъ призракѣ — Усладъ!

*

Блѣденъ ликъ — и взоръ закрышый
Не блестишъ любви огнемъ,
Шлемъ и панцыри пробишы;
Кровь изъ раны бьешъ ручьемъ
И Людьмила клятву слышишь
И ошь шрепеша чушь дышешь!
Тѣнь блѣднѣшь ... гаснешь свѣшь;
Слышенъ вопль — Людьмилы нѣшь!

1818.

— 134 —

Элегія.

Уже вечернею росой
Заря долины покрываешь
И жемчугъ щедрою рукой
На лугъ зеленый расшилаешь.
Спокойно все на берегахъ
И все прохладой въ мірѣ дышешь,
И Зефиръ дремлешь на водахъ
Или тростникъ сѣдой колышешь.
Едва блестящая луна
Сшезей безоблачной кашился
И съ шихимъ шопотомъ волна
На брегъ дымящейся ложишься.
Объятъ всь Ревель мирнымъ сномъ,

Одинъ лишь я блуждаю —
Одинъ на Тишаршѣ (*) крушомъ,
Влекомый горестью, мечшаю.
Любью на сихъ скалахъ сидѣть,
Смочрѣть на дальнее волненье.
И мыслью смѣюю лешать
Въ страну, гдѣ ждешь насъ Провидѣнье.
Какъ челонъ легкій безъ пловцовъ,
Остливомъ съ брега унесенный,
По волѣ вѣшровъ и валѣвъ
Плывешь во влагѣ разъяренной;
На морѣ бурномъ жизни сей
Такъ мы ошь самой колыбели.

(*) Тишаршъ, как шія, скажы балы. Регеда.

— 135 —

Но волк памятных смертей,
Лешимъ къ невѣдомой намъ цѣлой:
Живя въ безпечнOSTI злойой,
Богашешь излишнихъ не желая,
Давно ль я славилъ жребій свой,
Печалей, горешей не зналъ?
Давноль прелескнову узналъ,
Которой сердце покорилось
И счастье бѣднѣй вихрь умчалъ,
И радость днѣй моихъ сокрылась?
На жизнь смотрю я сквозь шуманъ,
Изчезлю въ ней очарованіе;
Меня штабшишъ любви обманъ,
Тягчшшъ любви воспоминанье...
Къ шебѣ, владычица земли,
Спѣшу я въ сладкомъ упованьи,
Леши, о смерть! скорѣй леши,
Кончашь несчастнаго смерданьи!
Тому ужасень смерчный часъ,
Въ комъ нѣшъ надежды въ Провидченіе,
Въ комъ Вѣры свѣтный лѣчь угасъ,
Кто казни ждешь за пресушленіе.
Трепещешь пусать передъ мобой,
Зюдѣй коварный и развращенный;
Кто сердцемъ чисшь и правъ душой,
Тому шы Ангелъ благодатный,
Тому шы радость и нокой,
Конецъ миншы испытанный,
Блаженство вѣшеннѣ дорогой

— 137 —

Катюша.

Кашюша милая, шы скрышна сердцемъ съ нами,
Ты смолкла; ясный взоръ блестишь юрой слезами;
Онъ не прельщается красою сихъ шелковъ;
Игла въ рукахъ швоихъ не создашь цвѣтовъ;
Ты любишь лишь 'мечшать, шы убѣгать насъ ешала
И роза на успахъ двѣческихъ увяла...

Красавица, мой взоръ ешаль смѣшливъ ошъ годовъ:
Повѣрь, не ошъ меня шы ушаишь любовь...
Плѣняюшъ двѣны насъ и любашь бышь любимы,
И сами любашь насъ; блаженъ любимый ими!

Кашюша, будь нѣжна, ешрасшна, — (и должно шо)—
Коль можешь, и вѣрна; но раскажи мнѣ, кто
Сей милый юноша, осанислый, высокой,
Со взоромъ пламеннымъ, съ любовью, сдішкомъ
робкой? ..

Но шы вся вспыхнула!... я не назвалъ его;

Но онъ извѣсшень мнѣ... В кругъ дома швоего

Какъ часло ходишь онъ! — А шы къ окну, за
дымкой,

Прижавшись, любишь имъ пляняться невидимкой...
Чтѣмъ дальше онъ идешь; тѣмъ присшальнѣй во слѣдъ
Глядишь, и всё глядишь, хошя его ужъ нѣпъ'...

Норов.