Оливье Моганъ.

25

лтицами. Она остановилась на полдорогѣ, у громаднаго куста сирени защищавшаго ихъ отъ нескромныхъ глазъ, внезално ловернулась къ Оливье лицомъ, прислонилась слиной къ дереву и сказала:

— Объясните мнѣ поскорѣе, кузенъ, что означаютъ эти латинскіе стихи которые сейчасъ читалъ лала.

Онъ жестоко сконфузился и совершенно растерялся. Ему предлагали очень щекотливую и затруднительную задачу. Какимъ образомъ долженъ былъ онъ ухитриться чтобы левести молодой дѣвушкѣ стихи:

Da mi basia mille, deinde centum,
Dein mille altera, dein secunda ceuntum.

Онъ вышелъ изъ затрудненія какъ умѣлъ.

— Извините меня, mademoiselle...

— Я не mademoiselle, сказала она очень ободряющимъ тономъ,—я ваша кузина.

— Извините меня, кузина, продолжалъ онъ,—но я не знаю наизусть этихъ стиховъ.

— Плохая отговорка! Вы знаете по крайней мѣрѣ смыслъ этихъ стиховъ вообще; я хочу его знать.

— Тутъ идетъ рѣчь объ одномъ римскомъ стихотворцѣ Катуллѣ, который писалъ одной особѣ: „будемъ жить для того чтобы любить другъ друга, моя Лезбія.

Она казалось нѣсколько обманулась въ своихъ ожиданіяхъ, она ожидала чего-нибудь похуже.

— А кто была эта Лезбія?

— Жена Катулла, отвѣтилъ онъ торопливо.

— За кого вы меня принимаете? Никто не пишетъ своей женѣ: „будемъ жить чтобы любить другъ друга“. Вы притворяетесь невинностью, кузенъ; я подозрѣваю что вы знаете гораздо болѣе нежели говорите. Васъ всѣхъ такъ портятъ въ этихъ ларижскихъ лицеяхъ!.. Будьте откровенны: вы ни разу не говорили женщинѣ: будемъ жить чтобы любить другъ друга?

Онъ началъ увѣрять въ совершенной своей невинности, въ чистотѣ своихъ чувствъ.

— А я вамъ говорю что вы чудовище, перебила она его.— Смѣете ли вы отрицать что вы чудовище?

Она отошла отъ дерева, приблизилась къ нему, протянула голову и пристально стала смотрѣть ему въ глаза. Въ этомъ

26

Приложение к Русскому Вѣстнику.

смѣломъ и вызывающемъ взглядѣ заключалось какъ бы
вступленіе во владѣніе бѣднымъ Оливье. Былъ теплый ве-
сенній день, по близости пѣла птица, сирень цвѣла, каріе
глаза не выпускали своей жертвы. Оливье почувствовалъ
совершенно новый для него трелетъ; онъ не зналъ чтò съ
нимъ происходить, его приключеніе казалось ему невѣрят-
нымъ. Онъ чувствовалъ мощное влеченіе и въ то же время
боялся, и влеченіе то одерживало верхъ надъ боязнію, то
боязнь одерживала верхъ надъ влеченіемъ. У него былъ очень
глупый видъ, но его глупость нравилась каримъ глазамъ.
Эта нѣмая сцена была прервана внесеннымъ появлениемъ
миссъ Кларкъ которой отыскивала свою воспитанницу чтобы
сообщить ей о пріѣздѣ гостей и о томъ что гжа Вальтрѣ зо-
ветъ ее помочь въ ихъ пріемѣ.

— Вы несносны, миссъ Кларкъ, и являетесь очень не кста-
ти. Я только что хотѣла выслушать признанія моего двою-
роднаго брата.

— For shame! Что сказала бы ваша матушка еслибъ усил-
хала чтò вы говорите?

— А что бы сказала она, миссъ Кларкъ, еслибъ узнала ка-
кой романъ я на дняхъ напла въ вашей комнатѣ? У васъ
дурная привычка не прятать вашихъ книгъ.

Миссъ Кларкъ мгновенно смягчилась; угроза произвела
свои дѣйствіе.

— Жоржина, сказала она,—милая Жоржина, меня посы-
лаетъ ваша матушка, а вы знаете какъ она любить чтобъ
ее слушались.

— Слушались! въ этомъ домѣ только и слышишь одно это
слово. Не хнычьте, миссъ Кларкъ, а то у васъ покраснѣетъ
носъ и испортится ваше прелестное личико. Я иду... А васъ,
кузень, я найду олять и вы дождны будете сказать мнѣ все.

Она ушла въ сопровожденіи миссъ Кларкъ, а Оливье по-
шелъ къ Беатрисѣ которая была въ восторгѣ что можетъ
дать ему второй урокъ рыбной ловли. Но онъ привел ее
въ нетерпѣніе своему разсѣянностію; между имъ и рыбою
все мелькали чудесные каріе глаза которые, за неимѣніемъ
лучшаго, занялись тѣмъ что лоймали сердце школьника. До
самого вечера онъ не имѣлъ счастія свова осталось наединѣ
сь обворожительною Жоржиной; но во время обѣда она нѣ-
сколько разъ взглядывала на него. Она казалось говорила:
„между нами кое-что произошло, продолженіе слѣуаетъ“.

Оливье Моган.

27

Возвращаясь в Парижъ, онъ предался въ вагонъ восхи-
тительнымъ мечтамъ. Въѣ мысли его перемѣшались, въ го-
ловѣ его совершился переворотъ. Юный философъ сдѣлалъ
открытіе: онъ находилъ что бѣлокурые волосы удивитель-
ное изобрѣтеніе, что достойны великаго сожалѣнія люди не-
имѣющіе кузинъ. что позволительно быть безъ ума влю-
дельными въ кузину когда она бѣлокурая и называется Жор-
жиней. Очъ былъ такъ проникнутъ этимъ чувствомъ что не
могъ удержаться и открылъ своему милому Лаванси состо-
яніе своей души. Лаванси выслушалъ его списходительно:
слрилъ дѣйствительно ли шикозна его кузина. Съ важнымъ
видомъ доктора призванаго на консультацію онъ потребо-
валъ передачи ему во всѣхъ подробностяхъ сцены проис-
педшей у куста сирени и далъ слѣдующее заключеніе,

— Тебѣ везетъ, сказалъ онъ,— и мнѣ кажется въй сомнѣ-
нія что эта дѣвица въ тебя влюблена. Она знаетъ что ты
робокъ и поэтому сама сдѣлала первые маги. Не думай
только что она пойдетъ такъ далеко какъ гѣа де-Ларнакъ
съ бѣднымъ Жанъ-Жакомъ. Теперь уже твое дѣло пользов-
аться твоимъ выгоднымъ положеніемъ, и если ты имъ не
воспользуешься, то будешь дуракъ.

— Да чтò же ты хочешь чтобы я дѣлалъ? спросилъ не-
вийный Оливье.

— Я хочу чтобы ты въ будущее воскресенье не возвра-
щался сюда не поцѣловавъ эту блондинку.

Оливье началъ протестовать, поднялъ руки къ небу, за-
говорилъ что никогда не отважится на такой лоступокъ.

— Нѣтъ, ты отважишься, или ты не чтò иное какъ бол-
ванъ и я отказываюсь отъ тебя. Дружище! только смѣ-
лостью и можно брать, это сказалъ Дантонъ, а женщина
звѣрь особаго рода: она требуетъ чтобы съ нею обращались
по воемному.

Каждый день въ продолженіе, всей этой недѣли Лаванси
возвращался къ своей темѣ, пока не заставилъ убѣжденіе
проникнуть въ эту упрямую голову; онъ такъ долго стучалъ
по шляпкѣ гвоздя что наконецъ вколотилъ его. Въ слѣдую-
щее воскресенье Оливье поѣхалъ въ Мелейнъ: палутствован-
ный увѣщаніями своего друга, но онъ самъ боялся своей
смѣлости и приходилъ отъ нея въ ужасъ.

Судьба была къ нему благосклонна и доставила ему же-
ланный случай. Послѣ завтрака миссъ Кларкъ предложила

28

Жоржинъ отправиться на прогулку. Молодая дѣвушка имѣла свой планъ. Она просила идти къ лавильйону построенному на вершинѣ соѣдняго косогора откуда открывался прекрасный видъ. Она позвала кузена идти вмѣстѣ съ ними; можно вообразить что онъ не заставилъ себя упрашивать. Бѣдная Беатриса, видя какъ они уходить, очень огорчилась:

— Павильонъ хорошъ, закричала она Оливье,—только повѣрьте мнѣ, кузенъ, ловить рыбу гораздо лучше. Вы еще придете ко мнѣ.

Едва начали взбираться на холмъ съ крутымъ подъемомъ какъ миссъ Кларкъ отстала: она страдала одышкой. Она умоляла чтобъ ее подождали; ее не слушали; Оливье совсемъ позабылъ что онъ хромаетъ. Она не добралась еще и до половины косогора когда Жоржина, уже вошедшая въ павильонъ, обратилась къ своему слутнику и сказала ему:

— На этотъ разъ вы отъ меня не увернетесь. Извольте каяться мнѣ въ вашихъ грѣхахъ.

Онъ поклялся что не будетъ болваномъ, а съ другой стороны его кузина показалась ему дивно хороша: онъ рѣшился поставить все на одну карту. Онъ призвалъ образъ ве-ликаго Лаванси, поручилъ душу свою Провидѣнію и безъ ко-лебанія произнесъ фразу которую готовилъ въ продолженіи цѣлой недѣли:

— Вотъ мой первый грѣхъ!

Въ то же мгновеніе онъ приблизился къ Жоржинѣ, смѣлою рукой обвилъ ея талю и навѣрное поцѣловалъ бы кузину еслибъ она, вскрикнувъ отъ испуга, внезапно не отступила шага на три. Такая дерзость казалась ей до такой степени преступною что она не могла ни перевести духа, ни собраться съ мыслями. Она шелтала: „ну вотъ! Не правда ли что вы чудовище“! Оливье ощутилъ угрызенія раскаянія и впалъ въ отчаяніе: онъ чувствовалъ всю чудовищность своего поступка. Онъ упалъ на колѣни, началъ просить про-щенія у этой разгнѣванной королевы, у этой оскорбленной добродѣтели; онъ объщалъ что никогда не позволить себѣ этого. Голосъ его прерывался, на глазахъ были слезы. Въ этомъ видѣ и въ этомъ положеніи застала его миссъ Кларкъ. Жоржина бросилась ей навстрѣчу.

— Ахъ! еслибъ вы знали, mademoiselle, что позволилъ себѣ мой кузенъ! Онъ сдѣлалъ величайшее неприличіе какое только можно себѣ вообразить!

Оливье Моганъ.

29

— Неужели? сказала миссъ Кларкъ собравъ все свое достоинство.—Я желала бы думать что вы шутите, Жоржина.

— Вы думаете что я шучу! Нѣтъ, это дѣло очень важное... до такой степени важное что я на вѣкъ была бы скомпрометтирована еслибы кто-нибудь узналъ какія вольности онъ позволяетъ себѣ. Я рѣшилась никогда не оставаться съ нимъ наединѣ.

У миссъ Кларкъ, какъ уже извѣстно, была чрезвычайно строгіе принципы. Они не очень нравились ея воспитанникамъ, и въ повседневной жизни она была принуждена сохранять ихъ про себя. Поэтому она была очень счастлива что наконецъ нашла случай выказаться во всемъ величіи своей добродѣтіи. Она произнесла предъ Оливье пространную рѣчь въ трехъ частяхъ и заключила ее словами:

— Молодой человѣкъ, г. Вальръ будетъ немедленно увѣдомленъ о вашемъ непростительномъ поведеніи.

— Я сама разкажу ему все, воскликнула Жоржина.—Уйдемъ скорѣе отсюда, миссъ Кларкъ, я вамъ (здѣсь послѣдоваль трагичкій жестъ рукой въ направленіи къ Оливье) я запрещаю сѣдовать за нами.

Онъ удалились, оставивъ несчастнаго Оливье наединѣ съ его совѣстью которая осыпала его самыми жестокими упреками. Онъ серюзно думалъ пойти и утолиться въ Сень; но исходъ этотъ показался ему слишкомъ сильнымъ, онъ сознавалъ многія его неудобства. Наконецъ онъ рѣшился тайкомъ вернуться въ Валь-Флэрі; но онъ не осмѣлился войти въ ворота, нашелъ отверстіе въ изгороди, просунулъ черезъ него сначала голову, потомъ тудовище, потомъ ноги; перебравшись по другую сторону, онъ весь съежился, какъ подобаетъ кающемуся грѣшнику, и прокрался въ самую густую заросль дубовой рощи. Тамъ онъ легъ на траву и началъ кусать себѣ руки, бѣсьсь на самого себя, проклиная свою смѣлость, изреченія Дантона и краснорѣчіе Лаванси. Онъ уже представлялъ себѣ фигуру дади запрещающимъ ему являться къ себѣ въ домъ, онъ сравнивалъ себя съ Адамомъ изгнаннымъ изъ Эдемскаго сада. Болѣ часа находился онъ въ своемъ убѣжищѣ какъ внезално услышалъ шумъ шаговъ: на поворотѣ дорожки показалась Жоржина; быть-можетъ она отыскивала его. Онъ немедленно вскочилъ, съ умоляющимъ видомъ протянулъ къ ней руки. Она сдѣлала жестъ изумленія, почти готова была убѣжать, затѣмъ одумалась и продолжала приближаться.

30

Приложение к Русскому Вѣетнику.

— Ахъ, негодный мальчишка! говорила она.—Впрочемъ, если онъ раскается и дастъ слово что не начнетъ олять сначала, его быть-можетъ помилуютъ.

И продолжая бранить его она все приближалась, такъ близко подошла къ нему и такъ милостиво смотрѣла на него что при всей своей невинности онъ все-таки ободрился, пересталъ вѣрить въ ея гавѣ. Что случилось затѣмъ? Рука ли Оливье пашла талію кузины или талія кузины отыскала его руку? Ни тотъ, ни другая не знали этого. Дѣло въ томъ что онъ не потребовалъ, подобно Катуллу, сто тысячъ лоцѣловъ, но лоцѣловалъ ее два раза, а она такъ мало за это протѣвалась что онъ лоцѣловалъ ее еще три или четыре раза.

Примиреніе было въ самомъ разгарѣ когда между кустовъ появилась всклокоченная голова, и голосъ дрожавшій отъ гнѣвнаго волненія закричалъ имъ:

— Я все скажу мамѣ!

Это была Беатриса возвращавшаяся съ рыбной ловли. Еслибъ Оливье могъ угадать чтò происходило въ сердѣ этой маленькой дѣвочки, онъ свова почувствовалъ бы угрозенія совѣсти. Но она не имѣла обыкновенія предаваться своимъ волненіямѣ, она умѣла быть рѣшительною, не вела безплоднаго и мелочнаго спора съ судьбою; она быстро и рѣско отрекалась, не дѣлала развязки, а прямо разрывала и разрывала начисто. Ей стало стыдно что она уступила первому порыву, и она воскаликула съ притворною веселостію:

— Хорошо, дѣти. Не стѣсняйтесь; я ничего не видала.

И сказавъ это, она удалилась распѣвая во весь голосъ.

— Это не важно, она ничего не понимаетъ, сказала Жоржина своему кузену.—Кромѣ того, нужно ей отдать честь, она не леренощица. Что касается миссъ Кларкъ, то я попросила ее поддержать языкъ... Но на будущее время, милостивый государь, ведите себя умно.

Онъ обещалъ ей быть умникомъ и еще разъ лоцѣловалъ ее, а черезъ нѣсколько часовъ Лаванси, выслушала отчетъ объ этомъ побѣдноносомъ приключened, объясилъ своему другу что онъ имъ доволѣнъ и возвращаетъ ему свое уваженіе. Счастье посыпалось со всѣхъ сторонъ.

Оливье такъ часто говорилъ съ Аристидомъ про свою необъкновенную кузину и такъ прожужжалъ ему уши разказами про нес что Аристидъ почувствовалъ наконецъ желаніе съ нею познакомиться. По его просьбѣ Оливье получилъ

Оливье Могань.

31

отъ своего дяди позволенье привезти своего товарища въ
Валь-Флэри. Просьба эта стоила ему нѣкоторыхъ усилий,
онъ былъ несовѣтмь спокоень: онъ заставилъ Лаванси по-
ѣласться что тотъ не будетъ ухаживать за Жоржиной, та-
кое высокое понятіе имѣлъ онъ о превосходствѣ Аристида,
объ его красотѣ и привлекательности. Оливье безпокоился
напрасно: Лаванси очень не понравился Жоржиѣ. Она ска-
зала своему кузену:

— Я не знаю чтò вамъ въ немъ правится. У него пош-
лые манеры, онъ весь рыхлый, а лицо у него опухлое. Съ
чего вы взяли что онъ происходитъ отъ русскаго князя?
Папа о немъ справлялся, онъ сынъ простаго маклера. Вашъ
другъ ничтожество, и вы напрасно привезли его къ намъ.

Умные люди имѣютъ свои несчастные дни, и въ эти дни
они бываютъ глупѣе глупыхъ; чѣмъ красивѣе ихъ голосъ,
тѣмъ замѣтнѣе что они фальшиво поютъ. Лаванси далъ се-
бѣ слово лоразить, или, какъ онъ самъ говорилъ, опара-
шить всѣхъ Вальтрё. Они дѣйствительно изумились, только
изумленіе это было не въ пользову Аристида. За завтракомъ
онъ ударился въ высшую политику: Онъ выдавалъ себѣ за
крайняго реакціонера, за легитимиста самой чистой воды.
Отставной префектъ, считавшій легитимизмъ компрометти-
рующимъ, весьма мало интересовался его ораторствомъ и
слегка подсмѣвался надъ нимъ, чего тотъ и не замѣтилъ.

Послѣ завтрака Аристидъ надѣлалъ другихъ глупостей.
Онъ много выпилъ и сталъ чрезмѣрно развязень. Гордели-
вая холодность Жоржины приводила его въ отчаяніе; онъ
рѣшился восторжествовать надъ нею показавъ всю свою силу и
ловкость. Онъ прыгалъ черезъ загородки, взлѣзъ на самую
верхушку высокаго тополя. Жоржина не оказала ему даже
милости лосмотрѣть на его подвиги. Чтобы отомстить ей
онъ принялся неотвязиво ухаживать за Беатрисой; спустив-
шись съ тополя онъ объявилъ ей что любить только брюне-
токъ, что ея глаза черные брилліанты; онъ называлъ ея
свою прелестною негритяночкой, умолялъ чтобы она подарила
ему красный бантъ приколотый у нея въ волосахъ. Беатри-
са страстно любила всѣхъ животныхъ и оказывала особенное
предочитаніе самымъ безобразнымъ, тѣмъ на которыхъ никто
не обращаетъ вниманія У нея была несчастная привычка
ловить по дорогѣ все чтò только можно было поймать, яще-
рицъ, кузнечиковъ, лягушатъ, и долго держать ихъ спрятан-

32

ными въ своей рукѣ. Незамѣтно для Аристида она поймала
въ травѣ маленькую зеленую лягушку.

— Нѣтъ, сказала она, — я своихъ бантовъ никому не даю.
Хотите я дамъ вамъ чтò у меня въ рукѣ?

Онъ началъ клясться ея глазами что сохранить навсегда
какъ величайшую драгоцѣнность каждый предметъ какой
только бы вз düşалось ей дать ему. Однако и у великихъ
людей есть свои слабости; Лаванси питалъ отвращеніе къ
лягушкамъ. Едва почувствовалъ онъ холодную кожу и мок-
рыя лалы лягушки которую она сунула ему въ руку какъ
любѣднѣлъ и крикнулъ. „Вы мнѣ за это поплатитесь!"
сказалъ онъ. Онъ бросился къ ней разставивъ руки, но плохо
разчелъ съ кѣмъ имѣтъ дѣло. Она пустилась бѣжать и однимъ
легкимъ прыжкомъ перелетѣла черезъ довольно широкую ка-
наву наполненную тинистою водой. Онъ хотѣлъ сдѣлать
то же самое, зацѣпился ногой за лень и упалъ со всего раз-
маха головой прямо въ тину. Бехтриса подумала что онъ
ушибся, и испугалась. Она вернулась чтобы ему помочь; но
онъ уже всталъ, болѣе сконфуженный нежели ушибленный,
логрозилъ ей кулакомъ и пустился бѣжать какъ стрѣла чтобы
скрыть свой стыдѣ гдѣ-нибудь въ уединеніи.

Его увидѣли только за объдомъ. Онъ вычистился, высุ-
шился и ничего не потерялъ въ своей самоуверенности. Онъ
не сталъ болѣе говорить о политикѣ, но началъ разказывать
одинъ за другимъ закулисные анекдоты, имѣвшіе такъ же
мало успѣха какъ и его легитимизмъ; ни одна изъ его ракетъ
не хотѣла взлетѣть. Онъ уѣхалъ изъ Валь-Флэрі очень недо-
вольный оказаннымъ ему тамъ лріемомъ. Едва оставшись
нзеъинѣ съ Оливье, онъ объявилъ ему что дадя его глупъ
какъ пробка, что его кузины пошлыя дуры и что во всемъ
домѣ есть только одна дѣйствительно шикозная особа
которая и досталась ему въ удѣлъ, что его счастливая
звѣзда свела его съ миссъ Кларкъ, что онъ пробылъ съ нею
цѣлый часъ, былъ весьма предпріимчивъ и что эта оболь-
стительная Англичанка навѣрное отдалась бы ему еслибы
проклятый звонокъ не заставилъ ихъ послѣшить къ обѣду.
Небо охраняло добродѣтель миссъ Кларкъ. На слѣдующее
воскресенье г. Вальтрэ объявилъ Оливье что его знаменитый
Лаванси юноша столько же неблаговоспитанный сколько
дерзкій и что онъ не желаетъ когда-либо видѣть его у себя.
Оливье гораздо смѣлѣе зистулался за другихъ нежели за

Оливье Моганъ.

33

самаго себя; онъ попытался представить дядѣ что ему не слѣдовало судить объ его другѣ по первому опыту, что у Лаванси былъ неудачный день.

— Я боюсь что у него триста шестьдесятъ пять неудачныхъ дней въ году, сказалъ г. Вальтрё.

Оливье не сталъ настаивать, но его преклоненіе предъ Лаванси не уменьшилось. У него было упрямство сердца.

### III.

Оливье Моганъ начивалъ новую жизнь; каждое утро, когда онъ открывалъ глаза, ему казалось, даже въ самые пасмурные дни, что міръ есть мѣсто вѣчнаго праздника и что солнце нарочно свѣтитъ для него чтобы показать ему какъ хорошъ этотъ міръ. Онъ позабылъ долгіе годы одинокой тоски, позабылъ угнетавшее его чувство локинутости, чувство нѣкогда отравлявшее всѣ его удовольствія и вносившее въ нихъ горечь. Свинцовыя тучи закрывавшія небо разсѣялись; молодое распятіе получало свою долю живительныхъ росѣ, расправялось на своемъ стеблѣ, чувствовало какъ пробѣгаетъ въ немъ радостная весна объщающая впереди наступленіе еще болѣе радостнаго лѣта.

Онъ считалъ часы въ ожиданіи воскресенья. Но къ его восторгамъ и очарованіямъ присоединялось также и много недочетовъ. Его божество имѣло очень измѣнчивый нравъ и любило мучить неблагоразумныхъ обожателейкомъ ему подчинявшихся. У нея была собака которую она называла своею амкой, и, смотря по обстоятельствамъ, она или ласкала или мучила ее безо всякаго основанія, давала ей пирожнаго или била ее хлыстомъ. Лицеистъ, влюбленный по уши, былъ игрушкой гораздо болѣе занимательною нежели амка; такъ думала по крайней мѣрѣ дѣвица Жоркина Вальтрё. То ласковая, то суровая, она удивляла, поражала Оливье частыми перемѣнами своихъ декорацій. Онъ упрощалъ ее говорить ему ты наединѣ; она согласилась на это, а потомъ внезално принималась говорить емуъ ты, когда онъ всего менѣе этого ожидалъ. Она по-очередно называла его то своимъ маленькимъ Ливье, то господиномъ Оливье, и какъ отчеканивала она слово „господинъ!“ Эти опущенія и возстановленія буквы О въ его имени обозначали внезапныя

3

34

Приложение к Русскому Вестнику.

леремёны въ температурѣ, внезалные скачки въ направленіи вѣтра. Иногда она исчезала, дѣлалась невидимою, залиралась въ своей комнатѣ и забавлялась глядя сквозь жалузи на отчаяніе влюбленного юноши который бродилъ по террасѣ какъ привидѣніе не находящее себѣ нигдѣ локоя. Нѣсколько разъ въ Валь-Флэри бывали гости; за завтракъ и обѣдъ садилось человѣкъ по двадцати ляти; въ эти дни Жоржина занималась исключительно гостями, Оливье для нея исчезалъ, она забывала объ его существованіи. Онъ жаловался на ея жестокость, дѣлалъ ей сцены, плакалъ, обѣщалъ вырвать себѣ волосы. Она отвѣчала что вырывать ихъ жаль, что ей нравится ихъ цвѣть. Она ссылалась на приказанія матери, на приличія, на нескромность и злозызычіе свѣта, на страхъ пересудовъ и сплетень. Она говорила все это улыбаясь и улыбка осушала его слезы.

Въ тѣ часы когда деспотическая и измѣнчивая Жоржина била его хлыстомъ и отказывала ему въ пирожномъ, Оливье прибѣгалъ къ Веатрисѣ. Онъ разказывалъ ей свои любовные огорченія; она была его утѣшенніемъ и прибѣжищемъ. Эта маленькая дѣвочка, любившая лягушекъ и, по увѣренію ея сестры, ничего еще не понимавшая, была уже очень свѣдуща въ сердечныхъ дѣлахъ. Казлось, она была рождена для неблагодарныхъ обязанностей повѣренной. Она внушала безграницное довѣріе, байзь нея человѣкъ чувствовалъ себя в полнѣ безопаснымъ; добрая и скромная, она прикасалась къ ранамъ не растравляя ихъ, возвращала надежду скорбящимъ. Несмотря на ея живость и рѣзкость, Оливье находила что она чрезвычайно его успокоиваетъ, потому что у нея никогда не было капризовъ, что она всегда была одинакова, что ея сердце никогда не мѣняло своего мѣста и какдое утро его съ увѣренностью можно было найти тамъ гдѣ оно было оставлено наканунѣ. Кромѣ того, она соединяла разсудительность съ веселостью. Это очень рѣдкій даръ, и кто получилъ его въ удѣлъ отъ неба, тотъ можетъ считать себя счастливымъ.

Съ того дня какъ Веатриса застала въ рощѣ свою сестру и Оливье, она обходилась съ нимъ менѣе фамильярно. Она была серіознѣе и сдержаннѣе, хотя не измѣнила къ нему прежняго расположенія. Съ безконечнымъ терпѣніемъ выслушивала она его жалобы и гнѣвныя вслышки; она говорила ему что онъ напрасно сердится, что его очеь любятъ, что

Оливье Моганъ.

35

все устроится благополучно. Успокоивая его, она иногда гля-
дѣла на него съ какимъ-то страннымъ видомъ, разговарива-
ла съ нимъ глазами. Онъ не понималъ что глаза ея говорили
ему: „ахъ, Оливье, Оливье, чтò вы сдѣлали! Какъ вы ослѣп-
лены! Вы отдали ваше сердце великой кокеткѣ которая за-
бавляется тѣмъ что испытываетъ на лицеистѣ магнетиче-
скую силу своего взгляда; она заставляетъ васъ очень доро-
то платить за ея мимолетное вниманіе и готовитъ вамъ много-
го горестей. Правда, она царица красоты, я слышу какъ го-
ворятъ. это каждый день, а я дурнушка; никто мнѣ этого не
говоритъ, но я это угадываю. Несчастіе въ томъ что вы
поправились мнѣ съ первой нашей встрѣчи, и меня слѣдова-
ло бы вамъ любить, со мною вы были бы счастливы. Увы!
я могла предложить вамъ только безсмысленную забаву рыб-
ной ловли удочкой. Въ ней есть однако своя прелесть когда
ловишь рыбу вдвоемъ. Какъ пріятно дѣлать что-нибудь вмѣ-
стѣ съ человѣкомъ который нравится! Неблагодарный! Вы
этого не понимаете! Ахъ, Оливье, Оливье!.." Оливье не по-
нималъ этого языка. Онъ питалъ къ Беатрисѣ откровенную,
крулную дружбу брата. Между тѣмъ какой-то неясный
истинный предупреждалъ его по временамъ что Коржина
опасность, а Беатриса — счастіе. Но любовь есть какъ бы
вѣтеръ направляющій разумъ по произволу своего дуновенія.
Необходимо чтобы человѣкъ много лерестрадалъ прежде не-
жели онъ женщину успокоивающую предпочтетъ женщинѣ
околдовывающей, предпочтетъ бѣлую магію черной.

Нужно однако отдать Жоржинѣ справедливость въ томъ
отношеніи что дни когда Оливье не могъ жаловаться на нее
были многочисленнѣе другихъ; изъ трехъ дней два обходи-
лись благополучно, и бѣдная Беатриса вслѣдствіе этого
часто оставалась одна въ своемъ уголкѣ. Оливье упрекалъ
себя за это, обвинялъ себя въ згоизмѣ. Въ одно изъ во-
скресеній господинъ и госпожа Вальтрё завтракали у сосѣ-
дей, а миссъ Кларкъ читала романъ у себя въ комнатѣ. Кор-
жина, любившая залретные плоды, предложила своему кузену
воспользоваться этимъ единственнымъ случаемъ и прока-
титься на лодкѣ по Сень. Онъ согласился подъ условіемъ
взять съ собою Беатрису.

— Эта маленькая дѣвочка только надоѣстъ намъ, сказала
она.—Если мы возьмемъ ее съ собою, ты первый будетъ

38

36

Приложеніе къ Русскому Вѣстнику.

наказанъ, мой маленькій Ливье, лотому что намъ нельзя будетъ передъ ней говорить другъ другу „ты“.

— Почему нельзя? Она все знаетъ, она знаетъ что мы другъ друга любимъ.

— Да знаетъ ли она что значитъ любить? возразила Жоржина, бросая на него одинъ изъ околдовавшихъ его взглядовъ.

— Отлично знаетъ, отвѣтилъ онъ.—Она знаетъ гораздо болѣе нежели ты думашь.

Слустились къ Сень, сѣли втроемъ въ лодку; веревку отвязали, Оливье взялъ весла, счастливый тѣмъ что, можетъ показать передъ дамой своего сердца искусство которое онъ пріобрѣлъ катаясь въ лодкѣ еще мальчикомъ. Воды въ Сень было немного, теченіе слабое; проплывъ нѣсколько времени вдоль берега рѣшились выплыть на середину рѣки.

— Ты хорошо умѣешь плавать, Оливье? спросила Жоржина.

— Довольно хорошо.

— Если лодка опрокинется, будешь ли ты въ состояніи сласти насъ обѣхъ?

— Обѣхъ заразѣ?

— Нѣтъ, одна изъ насъ будетъ держаться за лодку, пока ты вернешься за нею.

Онъ смѣрилъ глазами разстояніе и отвѣтилъ со своею обычною прямотой:

— Одну изъ васъ я навѣрное могу сласти; другую — не знаю, можетъ я самъ утону стараясь ее сласти.

— Въ такомъ случае мои дѣла стоять хорошо, воскаiku нула Беатриса, обмахиваясь своею шаяной, между тѣмъ какъ вѣтеръ развѣвалъ ея черные волосы.

— Что ты хочешь этимъ сказать? спросила Жоржина тономъ презрительнаго удивленія.

— Да, разумѣется, я знаю что говорю, сказала она.— Такъ какъ онъ можетъ сласти только одну, то онъ спасетъ ту которую любитъ меньше, а потомъ возвратится и утонетъ съ тою которую любитъ больше, потому что такимъ образомъ будетъ увѣренъ что никто ее у него не отниметъ.

Это разсужденіе показалось Оливье необыкновенно вѣрнымъ.

— Не говорилъ ли я тѣбѣ, Жоржина, что она очень хорошо понимаетъ что значитъ любить?

Сужденіе Беатрисы было, можетъ-быть, вѣрно, но нужно думать что Жоржина пришла отъ него въ безпокоіство,

Оливье Моганъ.

37

лотому что сейчасъ же начала умолять Оливье причалить къ берегу. Тамъ встрѣтила ихъ миссъ Кларкъ которая, докон-чивъ чтеніе романа, внесално вспомнила что она состоитъ гувернанткою въ домѣ расположенномъ на берегу рѣки.

Люди думаютъ что великое счастіе вѣчно. Послѣ сиреней отцвѣли розы, послѣ нихъ вербены. Потомъ созрѣли яблоки и орѣхи, а теперь плодовыя деревья, какъ будто стыдась своего обнаженнаго вида, осларивали у рѣзкаго и ледянаго вѣтра жалкіе остатки своихъ листьевъ. Вѣтеръ дулъ очень сильно въ тотъ день когда Оливье, пріѣхавъ въ Валь-Флёрі, встрѣтилъ на террасѣ поджидавшую его Беатрису. Она казалась растерянною.

— Какое несчастіе, кузень!

— Въ чемъ дѣло, кузина?

— Пала возвращается къ политикѣ. Его посылаютъ въ Лиль, а это очень далеко.

Онъ ужаснулся:

— Какое извѣстіе! воскликнулъ онъ. — Господи! Какое извѣстіе!

Беатриса имѣла привычку прямо приступать къ дѣлу; она не заботилась о переходахъ, перелрыгивала чрезъ посредствующія ступени.

— Обѣщалась она выйти за васъ замужъ?

— Все равно какъ бы обѣщалась. Она не обещалась положительно, но я васъ увѣряю что это все равно какъ бы она обещалась.

— О! пала часто говоритъ что въ дѣлахъ ничего не рѣшено пока нѣтъ письменнаго документа. Нужно добиться чтобы Жоржина написала. Чтò написано, то вѣрно.

Въ эту минуту вошелъ г. Вальтрэ; онъ подошелъ съ веселымъ видомъ къ своему племяннику и подтвердилъ роковую новость, очень его радовавшую. Онъ loхloлaлъ его по обѣимъ щекамъ и сказалъ:

— Я не могу предложить тебяѣ зѣдить по воскресеньямъ въ Лиль. Чтò дѣлать, другъ? Самыя лучшія вещи имѣютъ конецъ.

Во время завтрака Жоржина казалась серіозною; однако Оливье не замѣтилъ чтобъ у нея было вытянутое лицо или красные глаза; но онъ зналъ что она искусно умѣетъ скрывать свои волненія. Какъ нетерпѣливо ждалъ онъ мгновенія когда останется наединъ съ нею! По несчастію вѣтеръ

38

дѣлался все сильнѣе и не позволял думать о прогулкѣ. Жор-
жина предусмотрѣла это затрудненіе. Выходя изъ-за стола
она устроила такъ что ей пришлось пройти мимо Оливье:
„Ты найдешь меня въ моей комнатѣ“, тихо шепнула она ему
на ухо. Едва удалось ему урваться какъ онъ быстро про-
крался вверхъ по большой лѣстницѣ, вошелъ въ коридоръ.
Онъ не зналъ у какой двери остановиться; но шаги его были
узнаны, легкое покашливанье послужило ему извѣщеніемъ.
Онъ толкнулъ пріотворенную дверь, тщательно заперъ ее
изнутри и проникъ въ святилище достойное обитавшаго
въ немъ божества. Онъ не потерялъ ни одного мгновенія
на разсматриванье изящной обивки стѣнъ, кокетливой мебели;
онъ не бросилъ ни одного взгляда на тысячу бездѣлушекъ
украшавшихъ этажерки, загромождавшихъ консоли. Жоржина
сказала ему шелотомъ:

— Не будемъ шумѣть, станемъ говорить потихоньку. Если
бы миссъ Кларкъ могла предполагать что ты здѣсь, она
захворала бы не на шутку.

Потомъ она олять погрузилась въ свою causeuse, онъ сѣлъ
на подушкѣ у ея ногъ, и они стали смотрѣть другъ на друга.

— Итакъ мы потеряны теперь одинъ для другаго! загово-
рила она съ продолжительнымъ вздохомъ.—Обѣщай мнѣ, мой
маленькій Ливье, что ты никогда не утѣшишься. Можешь
ли ты обѣщать мнѣ это смотря мнѣ прямо въ глаза?

— Что ты говоришь, Жоржина? Потеряны одинъ для дру-
гаго!.. Да я умру...

— Что же ты хочешь?

— Жениться на тобѣ.

— А когда ты на мнѣ женишься?

— Какъ только поступлю на мѣсто.

— А какое у тебя будетъ мѣсто?

— Какое болѣе придется тобѣ по вкусу. Ты сама его вы-
берешь.

Она посмотрѣла въ сторону, на свою амку, спавшую на
стулѣ; казалось она говорила ей: „какая невинность! Настоя-
щая амка не ты, а онъ.“

— Ахъ, мой бѣдный Ливье, сказала она: это не такъ про-
сто какъ ты думаешь.

— Когда любять другъ друга тогда жениаться, это очень
просто.

— Ты думаешь? А я такъ вижу много затрудненій.

Оливье Могань.

39

— Какихъ?

— Есть, напримѣръ, вопросы денежные, отвѣтила она, охорашиваясь какъ голубка которая объясняетъ своему голубку житейскія тайны.

— Денежные вопросы! Чтò за важность если у одного немного больше состоянія, у другаго немного менѣе. Если любятъ другъ друга, такъ у тѣхъ все общее.

— О! ты лонимаешь, еслибы дѣло было за мною одной, то я взяла бы себя каковъ ты теперь, съ твоимъ мундиромъ, онъ у тебя не первой свѣжести, съ твоимъ большимъ воротникомъ и желатыми луговицами... Но у меня есть родители. У папа очень строгія правила. Онъ утверждаетъ что съ моею красотой я не могу, унизизъ себя, вступить въ бракъ съ человѣкомъ у котораго менѣе милліона. Есть у тебя милліонъ?

Онъ былъ застигнутъ врасплохъ. Милліонъ казался ему очень большою суммой и, сверхъ того, онъ не могъ сказать какое состояніе достанется ему въ будущемъ, онъ ни разу не подумалъ выяснить себѣ этотъ вопросъ. Онъ зналъ только что его отецъ не оставилъ ему ничего кромѣ своихъ эпилетъ, что онъ могъ ждать чего-нибудь лишь отъ своей матери, а она, какъ утверждалъ ученьй Лаванси, значительно уменьшила его часть вступивъ во второй бракъ. Онъ зналъ также что его дѣдъ, посаѣ котораго она получила наследство, всегда слылъ за человѣка съ хорошимъ состояніемъ, но что обѣ дочери не разъ упрекали его въ томъ что онъ слишкомъ рано окончилъ свои дѣла. Это говорилъ ему самъ дѣдъ.

— Я право не знаю чтò я имѣю или чтò я буду имѣть заговорилъ онъ тономъ глубокой меланхоліи.—Тебѣ рѣшиительно нуженъ милліонъ, Жоржина? Зачѣмъ забрала ты себѣ въ голову эту мысль?

— Это не моя мысль, папа такъ думаетъ.

— Ахъ! видишь ли ты: когда другъ друга любятъ тогда навѣрное бываютъ счастливы, а я тебя люблю, я тебя обожаю!

— Вы, милостивый государь, дитя. Я слышала какъ мама говорила, да не одинъ разъ, а тысячу, что если богатство и не составляетъ счастія, то имъ счастіе упрочивается, что женщина не имѣющая возможности удовлетворять своихъ фантазій въ концѣ концовъ охлаждается къ мужу, что она не можетъ долго уважать человѣка который

40

не въ состояніи завести для нея карету, а принуждаетъ ее брать извощиковъ, потому что объ омнибусъ я уже и не говорю: фи! какая мерзость... Вотъ чтò думаетъ мама.

— Да вѣдь ты этого не думаешь?

— Разумѣется, не думаю. Но развѣ честная дѣвушка выходитъ замужъ противъ желанія своихъ родителей?

— Ахъ! ты меня не любишь! воскликнулъ онъ въ порывѣ горя и гнѣва.

— Да не говори же такъ громко! сказала она, впуская ему въ плечи свои хорошенькие розовые ноготки.—У миссъ Кларкъ нѣтъ ума, но уши у нея есть.

— Нѣтъ, ты меня не любишь! ты меня никогда не любила! началъ онъ лонизивъ голосъ.

— Нѣтъ, посмотрите какая неблагодарность! И это онъ говоритъ мнѣ когда я принимаю его въ моей комнатѣ! Кажется это достаточно компрометтируетъ меня.

— Ты не можешь представить себѣ какъ ты огорчаешь меня съ твоюе идеей о милліонѣ!

— Да вѣдь я же говорю тебя что эта идея палы и мамы!

— Ну хорошо. Слушай: я тебя со временемъ дамъ его, твой милліонъ. Будь покойна, я его наживу, твой милліонъ: я выберу одну изъ этихъ должностей которыя много приносять и буду работать какъ волѣ. О! ты увидишь какъ я буду работать, и у тебя будетъ карета, ты не будешьѣ звать на извощикѣ. Но ты поклянешься мнѣ что будешь всегда меня любить...

— Клянусь...

— И что ты не выйдешь замужъ ни за кого-стром меня... Постой, нужно покляться письменно. Иначе я тебя не повѣрую. Вотъ листъ почтовой бумаги; лиши на немъ: „Торжественно обязуюсь не имѣть другаго мужа кромѣ моего кузенą Оливье Моганъ.“ Потомъ подпиши твое имя и фамилию.

Это предложеніе не совсемъ ей понравилось. Онъ началъ настаивать съ такою внергіей что она наконецъ уступила, все-таки дѣлая тысячу возраженій. Листъ былъ неудобнаго формата, чернила были густы, перо царапало. Наконецъ она написала; но когда нужно было подписываться, она быстро скомкала бумагу, сунула ее въ карманъ, схватила объими руками голову Оливье и нѣжно поцѣловала его въ губы. Это былъ ея первый поцѣлуй: онъ совершенно оилъ и отуманилъ его:

Оливье Моганъ.

41

— Вотъ моя подпись! прибавила она.

Потомъ, указывая на дверь:—Телерь уходи лоскорѣе.

И онъ ушелъ безъ бумаги, но съ лоцѣлуемъ, и лоцѣлуй
этотъ былъ хорошей пробы; хорошая плательшица однимъ
разомъ заплатила ему за всѣ его лоцѣлуи; въ концѣ кон-
цовъ ему казалось что это былъ документъ и что документъ
былъ въ порядкѣ.

Однако ему трудно было переживать послѣдовавшія затѣмъ
двѣ недѣли. Онъ былъ задумчивъ, озадаченъ, небрежно рабо-
талъ. Директоръ и инспекторъ не знали чтò съ нимъ дѣлает-
ся; этотъ образцовый ученикъ долженъ былъ въ наказаніе
перелисывать по ляти сотъ латинскихъ стиховъ. Перелисы-
вая ихъ онъ думалъ: „Въ первый же разъ какъ я увижу мать,
я все ей скажу, и она скажетъ сколько мяѣ недостаетъ до
милліона.“

Она ничего не могла ему сказать, онъ ничего не могъ у
нея спросить. Въ первыхъ числахъ декабря онъ получилъ
изъ Форне телеграмму съ извѣстіемъ что мать его умерла, и
что онъ долженъ немедленно выѣхать чтобы присутствовать
на погребеніи.

IV.

Форне не веселое мѣсто; кто любитъ красивые виды, зе-
лень, луга и рощи, тотъ лучше пусть не ёздить въ Фор-
не. Знаменитый заводъ расположенъ между двумя обнажен-
ными холмами, въ срединѣ небольшой долины loхожей на
какой-то ящикъ; по долинѣ протекаетъ лотокъ сѣрова-
той воды, по берегамъ коего растутъ лишь рѣдкія кулы
ивняка; вокругъ, насколько можетъ обнять глазъ, виднѣются
фабричныя селенія и высокія кирпичныя трубы устраняю-
щія всякую мысль о сельской идилліи. Правда, въ день бра-
косочетанія г. Марескель съ матерью Оливье, мѣстный поэтъ
прислалъ ему элиталаму гдѣ Форне и его рабочіе уплодо-
зались вѣчно жужжащему улью, а его громадныя трубы,
превосходящія высотою всѣ сосѣднія, сравнивались съ ним-
фами окруженными преклоняющимися предъ ними прислуж-
ницами. Но нимфы не любятъ ни дыма, ни шума, а чтобы
переносить пребываніе въ Форне нужно любить и шумъ, и
дымъ. Здѣсь все черно. Черно небо, гдѣ къ туманамъ сѣвер-
ного климата примѣшиваются густыя облака созданныя

42

руками человѣка; черны стѣны въ которыя въѣлась угольная пыль, черны мостовыя улицъ и грязь дорогъ, черны лица рабочихъ, когда они появляются изъ каменноугольныхъ копей на дневный свѣтъ чтобы подать людямъ вѣсть о томъ чтò дѣлается подъ землею. Эти запачканныя лица какъ будто свидѣтельствуютъ о страхахъ вѣчной ночи, а между тѣмъ когда трудоколъ умоется, то онъ дѣлается очень похожимъ на всякаго другаго человѣка; нуженъ орытный глазъ чтобъ уловить различіе между ними.

Лѣтъ тридцать тому назадъ въ Форне только что начиналось дѣло. Было нѣсколько шахтъ для добыванія каменнаго угля; около нихъ устроили нѣсколько плавильныхъ печей да маленькій заводъ для выдѣлки гвоздей. Потомъ выстроили доземную печь для плавки чугуна, дѣла начали расширяться, основано было акціонерное общество скуливщее нѣсколько сосѣднихъ заводовъ. Предпріятіе быстро и постоянно разроссталось, но рѣшительный толчокъ далъ ему новый директоръ-распорядитель. Онъ присоединилъ къ бывшему производству сталелитейный заводъ, мастерскія для постройки локомотивовъ, для выдѣлки металлическихъ стропилъ, подъемныхъ крановъ и разныхъ машинъ. Онъ настоялъ на покупкѣ минеральныхъ залежей въ Люксембургѣ и въ Испаніи. Онъ любилъ дѣлать полезныя затраты, хорошо зная что фортуна требуетъ чтобы за ней ухаживали, что нужно рисковать чѣмъ-нибудь чтобы заслужить ея благосклонность. Отъ него не скрылось что въ наше время международнаго обмѣна и всемірной конкурренціи надежду на успехъ представляетъ только усовершенствованіе орудій производства, и онъ съ каждымъ годомъ совершенствовалъ ихъ на своемъ заводѣ. Онъ постоянно слѣдилъ за новыми изобрѣтеніями, производилъ опытъ за опытомъ и, соединяя духъ предпріимчивости съ вѣрностью сужденія и взгляда, рѣдко ислытывалъ разочарованіе неудачи: „Кто останавливается, тотъ отступаетъ“, часто говаривалъ онъ. Члены акціонернаго совѣта не разъ выражали ему свои опасенія, дѣло оправдывало его смѣлость. Столько же своевластный, сколько предпріимчивый, онъ не совѣтовался, а рѣшалъ, и не любилъ чтобъ его оспаривали. Ему предоставили свободу дѣйствій; онъ имѣлъ качество которое Мазаринъ требовалъ отъ государственныхъ людей: ему везло. Благодаря ему Форне имѣлъ свой каменный уголъ, жегъ собственное топливо, обрабатывалъ,

Оливье Моганъ.

43

плавилъ и превращалъ въ машины собственное желѣзо.
Начавъ дѣло съ нѣсколькими сотнями рабочихъ, заводъ
имѣлъ ихъ теперь болѣе ляти тысячъ. Заводъ сталъ силою,
сталъ отдѣльнымъ царствомъ, а на управляющаго этимъ
царствомъ смотрѣли на десять лье кругомъ какъ на ве-
ликую особу. Всѣ преклонялись предъ нимъ, всѣ не осо-
бенно любили его, всѣ говорили что у него руки очень длин-
ныя, что онъ на руку тяжелъ, а въ головѣ у него золотыя
розсыли.

Оливье пріѣхалъ когда ночь уже наступила. Онъ много
плакалъ въ вагонѣ, но плакалъ приступами, позабывая по
временамъ свое несчастіе чтобы посмотрѣть на своихъ сосѣ-
дей или на виды открывавшіеся изъ окна. Приближаясь къ
коламъ онъ замѣтилъ со всѣхъ сторонъ зарево громаднаго
пожара. Съ блѣднымъ и холоднымъ свѣтомъ электрическихъ
фонарей, свѣтомъ похожимъ на лунный, сочеталось яркое
красное пламя каменноугольныхъ горновъ и фіолетовый
огонь—онъ напоминаетъ цвѣтъ пламени горящаго пунта—
вылетающій изъ высокихъ заводскихъ трубъ. Эта фантасмаго-
рія испугала Оливье. Въ близьлежащемъ маленькомъ городкѣ
его恐idedala карета и въ десять минутъ довезла его до жилища
директора; оно прилегало къ заводу и отдѣлялось отъ него
большою стѣной; осколки разбитыхъ бутылокъ которыми
была иззубрена стѣна менѣе предохраняли ее отъ перелѣзанія
нежели слишкомъ извѣстный характеръ владѣльца и страхъ
наводимый его именемъ. Обширный домъ который приспо-
собилъ для себя г. Марескель былъ построенъ не для него;
этотъ старый займокъ въ полуготическомъ стилѣ съ удивле-
ніемъ видѣлъ какъ поселился въ его стѣнахъ такой совре-
менный человѣкъ. Г. Марескель омеблировалъ его по своему,
жертвуя всѣмъ комфорту, не допуская нигдѣ проглянуть
тщеславію. Принадлежавшій къ замку паркъ былъ захваченъ
и поглощеннымъ заводомъ, за исключеніемъ нѣсколькихъ деся-
тинъ. Вѣковыя деревья бросавшія свою тѣнь на уцѣлѣвшій
ключокъ прежняго парка тѣснились тамъ одно къ другому;
утилитаризмъ скупо отмѣрилъ имъ мѣсто. Что стало съ ихъ
прежнею областью, съ широкими лужайками надъ которыми
они прежде повелѣвали? Эти лѣсные цари, лишенные своихъ
владѣній завоевателемъ поднявшимся изъ ничтожества, вспо-
минали какъ мелки были его первые шаги и негодовали на
дерзость своего побѣдителя.

44

Пройдя паркомъ и лерейдя дворъ, Оливье поднялся
ло нѣсколько вывѣтрившимся ступенямъ открытой мрамор-
ной лѣстницы, изящная балюстрада которой потеряла нѣко-
торыя изъ своихъ украшеній. Его встрѣтилъ высокій слуга
въ штиблетахъ. Оливье прозябъ въ каретѣ; не смотря на
свое горе, онъ прежде всего почувствовалъ нѣкоторое удо-
вольствіе вступивъ въ домъ натопленный какъ оранжерея.
Его пригласили пройти черезъ длинную галерею, въ концѣ ея
отворилась дверь, и онъ очутился въ присутствіи своего отчи-
ма, удивившаго его своимъ разстроеннымъ видомъ.

Г. Марескель былъ очень олечаленъ и еще болѣе разсер-
женъ. Онъ искренно сожалѣлъ свою жену, эту превосходную
музыкантшу, которая посредствомъ своего контральто овла-
дѣла его сердцемъ. Но огорченіе его соединялось съ гнѣвомъ;
этотъ повелитель стремившійся основать династію не могъ
простить локойницѣ что она локинула его на вѣкѣ не оста-
вивъ ему наслѣдника. Черезъ девять мѣсяцевъ послѣ своего
втораго брака она произвела на свѣтѣ Мелію, а черезъ во-
семнадцать мѣсяцевъ послѣ этого другую дочь не оставшуюся
въ живыхъ. Роды были такъ трудны что врачи сочли своею
обязанностью прелодать мужу нѣкоторые совѣты которымъ
онъ не послѣдовалъ. Гжа Марескель умерла разрѣшив-
шись мертвымъ младенцемъ. Вдовецъ не дѣлалъ себѣ упре-
ковъ, онъ никогда не упрекалъ себя ни въ чемъ; но его воля
потерпѣла пораженіе, онъ чувствовалъ себя какъ бы прини-
женнымъ. Ему казалось что кѣмъ-то или чѣмъ-то не оказано
ему должнаго уваженія.

Онъ не сталъ много церемониться съ Оливье; взялъ его
за руку, не сказавъ ему ни слова, и толкнулъ его къ большой
кровати на которой лежала женщина лереставшая говорить.
Мальчикъ оцѣпѣлъ. Изо всѣхъ нелонятныхъ вещей, юность
всего менѣе понимаетъ смерть. Оливье смотрѣлъ на свою
мать; ему казалось что ея блѣдныя губы сейчасъ зашеве-
лятся, что ея охладѣвшая рука измѣнитъ свое положеніе,
что глаза ея откроются и что она объяснитъ ему почему
она умерла. Уйти такъ, не объяснившись, этого не дѣлается,
думалъ онъ, и рыданія послѣдовали за его оцѣлененіемъ; съ
нимъ сдѣлался долгій припадокъ отчаянія, и его увели въ
свою комнату. Онъ почти не спалъ вплоть до утра; онъ про-
должалъ волрошать смерть, между тѣмъ какъ ухо его разди-
рали постоянные свистки товарныхъ ловѣдовъ съ шумомъ

Оливье Моганъ.

45

прибывавшихъ и отходившихъ, думавшихъ только о своихъ
дѣлахъ и не имѣвшихъ понятія о томъ что гдѣ-то есть малъ-
чикъ который плачетъ объ умершей матери.

На слѣдующее утро заводъ казался погруженнымъ въ ле-
таргический сонъ. Все прекратило работы, за исключениемъ
плавильныхъ печей не угасавшихъ ни на одинъ день въ про-
долженіи десяти лѣтъ. Эти колоссальные дѣдки требовали своей
порціи угля и желѣза, имъ нужно было ее дать, нужно было ихъ
удовлетворить и напитать. Нѣсколько тысячъ рабочихъ шли
всѣдъ за похоронною процессіей. Ледяной вѣтеръ дулъ ло-
рывами; нужно было идти по колеямъ, по грязи на половину
затвердѣвшей. У г. Марескеля были красные, но сухіе глаза;
Оливье, знавшій его отвращеніе ото всякихъ сцень, не
осмѣливался плакать. Когда гробъ опустили въ могилу, сердце
его точно упало туда же. Но внесало ему показалось что на
днѣ этой ямы, которую собирались засыпать, онъ видить мо-
лодое лицо и каріе глаза обращенные на него; скорбь его
оставалась похороненnoю вмѣстѣ съ покойницей, но по мѣрѣ
того какъ наполнялась могила землею, изъ этой земли, каза-
лось ему, поднимается надежда съ бѣлокурыми волосами,
приближается къ нему и зоветъ его по имени. Рабочіе рядами
прошли передъ своимъ директоромъ. Многіе изъ нихъ про-
тягивали руку Оливье и, ложимая эти руки, онъ про себя
говорилъ имъ: „Да, я очень несчастливъ потерявъ мать, но
есть Жоржина, а вы знаете что когда другъ друга любишь,
то всегда можно жениться.“

По возвращеніи съ похоронъ г. Марескель отрывисто сказалъ ему что располагаетъ нѣсколько дней удержать его у себя, что онъ уже написалъ объ этомъ въ лицей. Мелію увѣрили что мать ее уѣхала и скоро пріѣдетъ олять; но дѣвочка часто ее спра-
шивала. Нужно было ее развлечь, и для этой цѣли лонадобился
Оливье. Онъ отправился гулять съ нею въ паркъ и истощилъ
съ нею всю свою изобрѣтательность. На другой день, такъ какъ
она не переставала ныть, ему позволили отправиться съ нею
на заводъ, посѣщеніе котораго было до этого времени строго
ей воспрещено. Въ сопровожденіи гувернантки и смотрите-
ля, получившаго приказаніе не спускать съ нихъ глазъ, они
допли до каменноугольныхъ колей. По дорогѣ имъ встрѣча-
лись дѣвочки и дѣвушки врягавшіяся въ маленькіе вагоны
и заставлявшія ихъ катиться по рельсамъ. Нѣкоторыя изъ
стихъ дѣвушекъ, хорошенькія собою, имѣли развязный.

46

веселый видъ; ихъ безстыжіе глаза наводили страхъ на Оливье.
Онъ предался сравненіямъ солровождаемымъ тяжелыми вздо-
хами, но вздохи эти не долетали до города Лила.

Вечеръ они провели на желѣзно-прокатномъ заводѣ, изъ
котораго выходило красноватое сіяніе, и Оливье показалось
что онъ созерцаетъ кузницу Вулкана, но Вулкана усовер-
шенствованнаго, возложившаго на паровую машину трудъ
раздувать мѣха и въ тактъ ударять тяжелыми молотами. У
него явилось желаніе нѣсколько лонять то чтò онъ видѣлъ
предъ собою. Ему объяснили какимъ образомъ получается
ковкое желѣзо; онъ сдѣлалъ видъ будто все лонялъ и не про-
должалъ болѣе своихъ распросовъ. Но ему доставило нѣко-
торое удовольствіе прослѣдить за путешествіемъ громадной
глыбы желѣза раскаленной до красна. Рабочіе, закрывъ себѣ
лица металлическими свѣтками предохранявшими ихъ отъ
искрѣ, ворочали и переворачивали эту глыбу на наковальѣ.
Страшный паровой молотъ спокойно и безъ усилий лющилъ
глыбу и обдѣлывалъ ее какъ мѣсять тѣсто. Потомъ ее пе-
ревели въ листобойное отдѣленіе; она превратилась тамъ въ
полосы; мальчишки, проворные какъ обезьяны, клали эти
полосы между цилиндровъ, полосы становились съ каждымъ
разомъ все тоньше и наконецъ раскатывались листами по
земѣ, извиваясь точно длинные огненные змѣи. Мелія
вскрикивала отъ страха и бѣжала отъ нихъ.

Несмотря на красоту этихъ зрѣлищъ, Оливье находилъ
Мелю очень докучливою, дни очень долгими. Онъ былъ
поэтому очень доволенъ когда г. Марескель объявилъ ему
за объдомъ что на слѣдующій день отправляетъ его обратно
въ Парижъ, но предварительно желаетъ съ нимъ поговорить
и просить его зайти къ нему на заводъ, въ кабинетъ дирек-
тора, гдѣ онъ проводилъ весь вечеръ, иногда всю ночь. Когда
онъ въ одиннадцать часовъ не появлялся въ замкѣ, это
значило что директоръ будетъ работать до утра; его уже не
дожидались и запирали двери.

Оливье явился въ назначенное ему время. Отчимъ принять
его не въ кабинетѣ, но въ прилегающей къ нему комнатѣ,
гдѣ ярко лылалъ каминъ. Въ углу стоялъ широкій и низкій
диванъ, на которомъ этотъ великій труженикъ протягивалъ
иногда свои члены, застигнутый утомленіемъ среди безсонной
ночи. Прежде нежели начать разговоръ съ хромоногимъ маль-
чуганомъ, который уже не былъ мальчуганомъ, г. Марескель

Оливье Моганъ.

47

занялся приведеніемъ въ порядокъ углей камина. Оливье
наблюдалъ за всѣми его движеніями съ такою же вниматель-
ностію съ какою муравей слѣдить за какимъ-нибудь боль-
шимъ звѣремъ который однимъ ударомъ своей лапы можетъ
уничтожить весь муравейникъ. Онъ чувствовалъ себя малень-
кимъ, очень маленькимъ, а этотъ человѣкъ казался ему ве-
ликаномъ. Онъ думалъ о всѣхъ этихъ гремящихъ и скриля-
щихъ машинахъ, которыея день и ночь вращались въ безчис-
ленныхъ мастерскихъ Форне, объ этихъ титанахъ безъ уста-
ли лющившихъ, рѣзавшихъ, разбивавшихъ, моловшихъ, ру-
бившихъ что-нибудь, лишь бы только удовлетворить капри-
замъ всемогущаго чародѣя державшаго ихъ въ своемъ под-
чиненіи. Ему стоило только поднять палецъ, и эти чудови-
ща, столь же покорныя сколько ужасныя, немедленно испол-
няли чтò приходило ему въ голову. Да, этотъ человѣкъ былъ
великанъ, былъ сдѣланъ изъ желѣза какъ и его машины. Ему
было достаточно четырехъ или ляти часовъ сна, а когда онъ
хотѣлъ, то могъ совсѣмъ обходиться безъ сна. Онъ начиналъ
нѣсколько толстѣть; не обративъ вниманія на этотъ при-
знакъ, никто не могъ бы сказать что ему недавно минуло
лятьдесятъ лѣтъ. Онъ сохранилъ всю свою юность, и всѣ
свои силы, и всѣ свои желанія, какъ сохранилъ онъ всѣ свои
зубы, они были очень бѣлы; въ его густой гривѣ съ тру-
домъ можно было бы найти сѣдой волосъ.

Прошла недѣля съ того дня какъ онъ схоронилъ свою жену:
событіе это было уже далеко отъ него. Нервы его успокои-
лись; къ нему снова возвратилось обычное ему хорошее на-
строеніе и вся его иронія.

— Садись, сказалъ онъ. — Твоя мать умирая заставила
меня дать ей объщаніе что я буду принимать въ тебѣ уча-
стіе: я принимаю въ тебѣ участіе. Не имѣешь ли ты ко мнѣ
какой просьбы?

— Да, отвѣтилъ Оливье, крутя между пальцевъ складку
своихъ панталонъ.—Мнѣ очень хотѣлось бы знать...

— Что тебѣ хочется знать?

— Мнѣ хотѣлось бы знать до какой цифры доходитъ... Словомъ, мнѣ хотѣлось бы знать чтò я имѣю.

— Вотъ какъ! Мы люди нашегоъ вѣка, дѣловая сторона у
насъ на первомъ мѣстѣ, мы не теряемся въ облакахъ. Ты
имѣешь склонность къ положительному и прямо идешь къ
дѣлу; я нахожу что ты даже нѣсколько торопишься. Теперь

48

еще не время сдавать тебя мои опекунские отчеты, хотя мы
и рѣшили выпустить тебя изъ-подъ опеки ранѣе срока, по-
тому что ты повидимому неспособенъ надѣлать глупостей...
Всѣ твои бумаги и счетъ здѣсь, въ этомъ шкафу. Хочешь
ихъ видѣть?

— Нѣтъ, нѣтъ. Я только хотѣлъ знать приблизительно,
вообще, какъ велико мое состояніе, если вы будете такъ
добры скажете мѣнъ это.

— Прибавивъ къ нулю, который оставилъ тебя отецъ, твою
часть изъ того чтò оставила мать, или изъ того чтò оста-
вилъ ей твой дѣдъ, ты приблизительно имѣть около трехъ
сотъ тысячъ франковъ.

Триста тысячъ хорошія деньги, но это не составляло еще
и третьей части милліона. Что подумала бы Жоржина? Ахъ!
эти идеи ея матери! Оливье сказался очень смущеннымъ.

— О, да у тебя очень большія претензіи! снова заговорилъ
г. Марескель насмѣшливымъ тономъ.—Триста тысячъ, всѣ
въ хорошихъ бумагахъ, это очень хорошій капиталъ; я знаю
людей которые бы удовольствовались этимъ. Ты обезпечень
пятнадцатью тысячами годоваго дохода. Можешь, если хо-
чешь, увеличить число безполезныхъ людей и жить доходами,
ничего не дѣлая.

— Я хочу заниматься дѣломъ, сказалъ Оливье рѣшитель-
нымъ голосомъ.

— Это хорошо. Работать, видишь ли ты, лучше всего, и
я издохъ бы отъ скуки еслибы ничего не дѣлалъ. Что же ты
хочешь дѣлать? А! помню, твоя мать говорила мѣнъ разъ
что ты желаеть быть священникомъ. Странный вкусъ!

— Я ужъ не хочу быть священникомъ, перебилъ Оливье.

— Ты передумалъ? Можетъ-быть тебя привлекаетъ лите-
ратура? Ты чувствуешь себя поэтомъ? Плохое занятіе въ на-
ше время. Наполеонъ протянулъ на полвѣка существованіе
поэзіи экзальтируя воображеніе людей и наполняя его своею
славой. Наполеона нѣтъ. Нѣтъ и героевъ, остались все обык-
новенные люди, воспѣвать некого. Но ты можешь писать
прозою. Основа нынѣшней литературы, это научныя опи-
санія. Чтобы блистать на этомъ полрищѣ нужно имѣть очень
мало научныхъ свѣдѣній и много шарлатанства. Если приба-
зить къ научному описанію нѣсколько веселенькихъ сценокъ,
ла нѣсколько сквернословія, то это ремесло довольно при-
быльное. Чувствуеть ли ты себя шарлатаномъ?

Оливье Могакъ.

49

— Не особенно, отвѣтилъ Оливье улыбаясь и самъ хорошо не зная о чемъ идетъ рѣчь.

— Въ такомъ случаѣ откажись отъ литературы.

Онъ отказался безъ труда. У него было мало способностей къ прозѣ и еще менѣе къ стихамъ. Онъ началъ было переводить для Жоржины знаменитую элегію Катулла, и не пошелъ далѣе перваго стиха.

— Дѣлайся адвокатомъ, продолжалъ г. Марескель.—Ремесло не плохое. Но первое условіе—умѣнье говорить фразы безъ убѣжденія.... Краснорѣчивъ ты, юный Цицеронъ?

— Я предпочелъ бы другое занятіе.

— Ну, а чтò ты думаешь о медицине? Это другой видъ шарлатанизма выбирающій деньгу изъ человѣческой трусости, изъ ужаснаго страха нашегоъ предъ страданіями и смертью. Человѣкъ всегда останется трусомъ, ты можешь быть въ этомъ увѣренѣ, и если адвокаты торгуютъ словами, то врачи продаютъ надежды: за этотъ товаръ всегда будутъ платить большія деньги.

— Сколько нужно времени чтобы сдѣлаться медикомъ?

— Какъ тебя сказать? Нужно лѣтъ семь или восемь.

— Это слишкомъ долго, сказалъ Оливье. Ему не хотелось подвергать слишкомъ продолжительному ислытанію терпѣніе Жоржины.

— Становись газетчикомъ. Газета убила книгу, газетчики и врачи, вотъ сила нашегоъ времени. Эти господа вѣроятно зарабатываютъ много денегъ если судить по тому что они мнѣ стоять.

Оливье локачалъ головою:

— Что нибудь другое, прошепталъ онъ.

— Ну такъ я кончу тѣмъ съ чего мнѣ слѣдовало бы начать. Имѣешь ли ты склонность къ алгебрѣ, къ тригонометрии?

— Если нужно, буду имѣть.

— А рисованіе любишь?

— О! да; мнѣ дѣлаютъ выговоры за то что я рисую человѣчковъ на моихъ книгахъ.

— Рисовать человѣчковъ, это относится къ высшему искусству, я его не особенно цѣню; хорошій чертежъ пріятѣе моему глазу и больше мнѣ по серцу. Ну да это все равно; ты привыкнешь къ черченію. Послѣ класса риторики

4

50

мы, не совѣтуясь съ тобою, перевели тебя въ отдѣленіе
элементарной математики. Ты не стремительный геній, тебѣ
полезно будетъ не торолиться и получить увѣренность въ
себѣ прежде нежели ты явишься кандидатомъ на поступленіе
въ Центральную Школу. Черезъ три года ты выйдешь оттуда
и будешь думать что кое-что знаешь, а я, чтобы доказать
тебѣ что ты ничего не знаешь, доставлю тебя мѣсто инже-
нера въ Форно или гдѣ-нибудь на другомъ заводѣ. Это была
мыслъ твоей матери. Я обѣщалъ ей что устрою тебя, и ты
останешься доволенъ мною. Мгѣ кажется что ты считаешь
меня за пугало. Ты ошибашься. Я желаю всякаго добра
тѣмѣ кто мгѣ полезень и плачу каждому въ соотѣствіи съ
услугами которые мгѣ оказываются, хотя бы рисковалѣ на-
влечь на себя проклятія лѣнятяевъ и глупцовъ... Итакъ, рѣ-
шено? Ты будешь инженеромъ?

— Да, отвѣтилъ онъ.—Охотно буду.

Это была идея его матери, а курсъ въ Центральной Школѣ
продолжался только три года; эти два соображенія показались
ему рѣшающими.

Г. Марескель знакомъ лодозвалъ его къ себѣ и погрузилъ
свой проницательный взглядъ въ кроткіе сѣрые глаза буду-
щаго инженера:

— Послѣднее слово, молодой человѣкъ. Помни что будешь
ли ты прозаикомъ или поэтомъ, адвокатомъ или врачемъ,
журналистомъ или инженеромъ, ты все-таки ничего не до-
бьешься на этомъ свѣтѣ если будешь рохлей.

Оливье не имѣлъ времени отвѣтить. Въ комнатѣ была ма-
ленькая дверь на потайную лѣстницу въ которую можно
было входить въ кабинетъ директора минуя главный дворъ
завода. Кто-то слегка поцаралался въ маленькую дверь, слов-
но мышь скреблась. Г. Марескель выслалъ Оливье широ-
кимъ жестомъ руки.

— Телерь ступай слать. Ты не будешь имѣть удовольствія
увидѣть меня завтра; поѣздъ отходитъ очень рано, тебя раз-
будятъ до свѣта. Доброй ночи и добраго лути.

Оливье такъ торопился сдѣлаться великимъ инженеромъ
что послѣшелъ выдти и забылъ на слинкѣ своего стула
фуляровый платокъ составлявшій для него большую драго-
цѣнность. Онъ нѣсколько разъ видѣлъ его повязаннымъ
вокругъ нѣжной и гибкой шейки, и Жоржина подарила ему

Оливье Моракъ.

51

этотъ платокъ когда оказавшись однажды очень виновною
предъ нимъ вздумала успокоить его бѣшеную ревность.
Онъ замѣтилъ потерю вернувшись въ замокъ. Лишиться
своего фуляра! Скорѣе лишиться жизни! Онъ лослѣшно вер-
нулся назадъ. При лавильйонѣ былъ свой особый сторожъ,
самый грубый и нелріятный изо всѣхъ сторожей. Но подобно
курамъ имѣющимъ цыплять, застѣнчивые не боятся ничего,
какъ скоро они влюблены. Не смотря на все солротивленіе
сторожа Оливье добрался до двери которую только что за-
лерли изнутри. Онъ постучалъ:

— Тысячу разъ прошу у васъ извиненія. Это я. У меня
есть очень важное дѣло.

Черезъ двѣ или три минуты г. Марескель отлеръ ему дверь.
Когда онъ узналъ зачѣмъ тотъ вернулся:

— Такъ вотъ чтò ты называешь важнымъ дѣломъ! вскри-
чалъ онъ, страшно разсердившись. — Дьяволъ васъ побери,
твою трялку и тебя самого!

Оливье, весь дрожа, извинился и любѣжалъ отыскивать
свой фуляръ. Но чтобы достать его, онъ долженъ былъ при-
люднять вязаную шерстяную косынку, почти совсемъ его за-
крывавашую. Откуда явилась эта косынка? Онъ вспомнилъ
что видѣлъ точно такія на головахъ молодыхъ дѣвушекъ
которыя катили по рельсамъ маленькіе вагоны. Украдкою
обвелъ онъ глазами всю комнату. Въ одномъ изъ угловъ онъ
замѣтилъ въ стѣнѣ большой шкафъ съ полуотворенною двер-
цей; онъ не видѣлъ никого въ этомъ шкафѣ, но готовъ былъ
отдать свою голову на отсѣченіе что тамъ кто-то есть. Онъ
опрометью убѣжалъ со своимъ фуляромъ. Г. Марескель на
мгновеніе удержалъ его на порогѣ и сказалъ ему успокоив-
шимся голосомъ:

— Послушай, чтобъ имѣть на свѣтѣ успѣхъ нужно еще
вотъ чтò: нужно знать всему свою пору.

Черезъ нѣсколько часовъ послѣ этого Оливье разказы-
валъ, широко раскрывъ глаза, своему любезному Лаванси
про этотъ необыкнѣсенный случай чрезвычайно его взвол-
новавшій.

— Черезъ недѣлю послѣ смерти моей матери! восклицалъ
онъ.—И, замѣть, что онъ казалось очень о ней сожалѣлъ.

Лаванси возразилъ ему что его замѣчаніе не имѣетъ ни
калли здраваго смысла. Чѣмъ болѣе сожалѣлъ г. Марескель

4*

52

о своей женѣ, тѣмѣ болѣе ислытываетъ онъ потребность въ
утѣшеніи; великіе люди всегда обладаютъ горячимъ темле-
раментомъ, да притомъ еще не доказано чтобы нравствен-
ность была чѣмъ-либо инымъ кромѣ условнаго понятія.

— Какъ бы тамъ ни было, прибавилъ онъ,—но твой отчимъ счастливый малый. У него на заводѣ цѣлый сераль, онъ каждый день можетъ бросать свой платокъ той которая ему понравится.

Оливье возмущался этимъ; Лаванси сталъ объ этомъ мечтать.

Есть вещи про которыея никому не говорятъ, и никто, даже
Лаванси, не зналъ что на другой день по возвращеніи изъ
Форне Оливье Моганъ написалъ дѣвицę Жоржинę Валь-
трё лисьмо на десяти страницахъ. Нѣсколько дней ожидалъ
онъ отвѣта; наконецъ отвѣтъ былъ полученъ, но лисала его
не Жоржина. Отвѣтъ былъ слѣдующій:

„Любезный племянникъ, вы знаете изъ лисьма, которое
вы получили въ Форне, про искреннее участіе мое и вашего
дяди въ жестокой утратѣ понесенной вами, равно какъ и
о томъ какъ мы сожалѣли о невозможности присутствовать
при лечальной церемоніи вслѣдствіе хлопотъ по устройству
въ говомъ мѣстѣ. Что касается вашего лисьма къ Жор-
жинѣ, въ которомъ вы выражаете ей вашу нѣжность со всюю
восторженностью ученика читающего древнихъ лисателей, то
ваша кузина была чрезвычайно удивлена этимъ лисьмомъ.
Она поручаетъ мнѣ передать вамъ что никогда не подозрѣ-
вала чтобы могла внушить вамъ такія лыкія чувства. Она
литаетъ къ вамъ доброе чувство родственной дружбы, кото-
рое также нужно цѣнить, и я надѣюсь что на будущее вре-
мя вы будете сообразоваться въ вашихъ чувствахъ съ ея
чувствами и станете литать къ ней ту спокойную привязан-
ность которая позволяетъ молодому человѣку заниматься
своими уроками не развлекаясь фантастическими мечтами.
Жоржина давно уже будетъ замужемъ прежде нежели вы
пріобрѣтете положеніе которое позволить вамъ жениться;
я увѣрена что если вы черезъ нѣсколько мѣсяцевъ перечи-
таете ваше страстное посланіе, то оно покажется вамъ очень
смѣшнымъ. Но будьте увѣрены, съ вашей стороны, что вы
всегда найдете въ насъ искренно расположенныхъ къ вамъ
родственниковъ и что вашъ дядя, еслиъ ему представа-
вился случай быть вамъ полезнымъ, не упустить его.

Оливье Моганъ.

53

Вы можете смѣло обращаться къ его благосклонности; онъ всегда готовъ оказать вамъ поддержку совѣтомъ или доброю услугой.“

Полумертвый, весь дрожащій и блѣдный, Оливье дол-
женъ былъ десять разъ перечитать это лисьмо чтобъ увѣ-
риться въ томъ что онъ его дѣствительно прочелъ, что
въ немъ дѣствительно говорится то чтò тамъ сказано, что
такая ужасная измѣна входитъ въ число возможныхъ со-
бытій. Съ какою жестокостью насмѣялась эта Жоржина
надъ его простодушіемъ! Ахъ продувная кокетка! Жесто-
ка! Невѣрная! Онъ осыпалъ ее проклятіями; свѣтъ ка-
зался ему вертепомъ, женщины чудовищами. Онъ считалъ
доказаннымъ что всѣ слова фальшивая монета, что всѣ
улыбки ложь, что всѣ каріе глаза силки разставлен-
ные для того чтобы ловить невинныхъ птицъ. Онъ .обѣщалъ
себѣ никогда не вѣрить ничему чтò будутъ ему говорить,
ничему, рѣшительно ничему, и поклялся въ этомъ своею
хромою ногой которая въ эту минуту у него болѣла. Недо-
ставало очень немногаго чтобъ онъ заболѣлъ.

Два дня слустя онъ получилъ слѣдующую записку:

„Мой мидлй кузень, пишу вамъ подъ величайшимъ секре-
томъ. Жоржина очень дурно поступила; зачѣмъ вы не взяла
съ нея лисьменнаго обязательства? Я боюсь что лисьмо ма-
мы сильно васъ олечалило и притомъ въ такое время когда
у васъ и безъ того большое горе. Мнѣ очень хотѣлось бы
васъ утѣшить. Папа часто говоритъ что я нахожусь въ томъ
возрастѣ когда молодыя дѣвушки линяютъ какъ птицы, что
я была очень хорошенькая въ дѣтствѣ и, очень можетъ
быть, олять похорошью. Поэтому мнѣ хотѣлось бы предло-
жить вамъ..... но я не смѣю. Дѣло въ томъ что я стану ждать
 сколько вамъ угодно. Если вы согласны, пришлите мнѣ въ
конвертѣ листъ бѣлой бумаги съ большимъ крестомъ по
срединѣ; другие не поймутъ, а я пойму. Только нужно чтобъ
аресь былъ написанъ не вашею рукой. Остаюсь, мой милый
Оливье, ваша маленькая кузина Беатриса, которая совреме-
немъ будетъ большая.“

Это лисьмо не доставило Оливье никакого утѣшенія. Онъ
разорвалъ первое лисьмо потому что оно его разсердило;
онъ разорвалъ второе потому что оно оставляло его совер-
шенно равнодушнымъ.

54

V.

Сіяніе горделивой и прекрасной улыбки освѣщавшей жизнь
Оливье Могана внесално потухло; онъ онять впалъ въ свой
туманъ, зъ свое равнодушіе, въ свою скуку. Тѣмъ не менѣе,
обязавшись предъ г. Марескелемъ до нѣкоторой степени сво-
имъ честнымъ словомъ лостулить въ Центральную Школу,
онъ постулилъ туда и, чтò было гораздо труднѣе и уважи-
тельнѣе, сумѣлъ остаться тамъ и удержаться на очень хоро-
шемъ счету. Это требуетъ большихъ усилий; Центральная
Школа не потакаетъ лѣнтяямъ. Эта бдительная мать каждую
 недѣлю изслѣдуетъ всѣхъ своихъ дѣтей, щупаетъ имъ пуальсъ,
выслушиваетъ ихъ и безъ церемоніи проситъ отправиться
лѣчиться въ другое мѣсто тѣхъ кого она признаетъ безна-
дежно нездоровыми. Оливье пользовался расположеніемъ ди-
ректора; этотъ превосходный человекъ соедиялъ съ вы-
дающимся умомъ теплоту сердца и дѣятельное доброжела-
тельство. Онъ говорилъ ему: „Дружокъ мой, вы очень ста-
раетесь, и я вамъ за это очень признателень; но ваша зада-
ча будетъ для васъ менѣе трудна если вы рѣшитесь немного
полюбить то чѣмъ вы занимаетесь“. Увы! съ той поры
какъ Жоржина не принимала болѣе участія въ дѣлѣ, Оливье
продолжалъ ворочать свой жерновъ, но куда ужъ было по-
любить его. Его мало трогали радости удовлетворенной
любознательности и доказанныхъ истинъ, а дифференциаль-
ныя исчисленія приводили его въ изумленіе доходившее до
скандала. Въ своей добросовѣстности онъ считалъ недопу-
стимымъ чтобы разрѣшая уравненія возможно было прене-
брегать безконечно малыми величинами не вредя точности
результата. Но онъ сказалъ себѣ: „люди сдѣлавшіе это пре-
красное изобрѣтеніе устроили все-таки какъ имъ было удоб-
но; не станутъ же они для моего удовольствія все передѣлы-
вать.“ Онъ возлагалъ на ихъ совѣсть этотъ грѣхъ, онъ умы-
валъ себѣ руки въ немъ. Онъ обещалъ сдѣлаться инжене-
ромъ и дѣлалъ все чтò было нужно для этого; онъ прі-
обрѣлъ привычку къ работѣ и работалъ безъ отдыха; умъ
его былъ не всегда доволенъ, но совѣсть его была удовле-
творена. Это не было счастіе; но онъ полагалъ что въ концѣ
концовъ можно обойтись и безъ счастія.

Оливье Моганъ.

55

Онъ едва было не сбился съ лути. Несмотря на то что дирекція Центральной Школы имѣла предубѣжденіе, быть-можетъ основательное, быть-можетъ—нѣтъ, противъ Quar- tre Latin и не совѣтовала своимъ воспитанникамъ жить въ этомъ кварталѣ соблазновъ и оласностей, Оливье жилъ тамъ и всѣ привычки его сосредоточивались въ этой мѣстности. Проходя однажды по бульвару Сенъ-Мишель онъ встрѣтилъ Лаванси, котораго не видалъ уже года полтора. Его вызвали обратно въ Лиможъ; но при помощи своего краснорѣчія и обманчивыхъ обѣщаній Аристидъ выманилъ у своихъ родителей позволеніе снова отправиться въ Парижъ для лостулленія на юридическій факультетъ. Оливье былъ чрезвычайно радъ увидать своего милаго Лаванси; волреки здравому смыслу онъ упорно продолжалъ преклоняться предъ нимъ. Лаванси былъ все тотъ же. Шляпа надѣта на бек- рень, походка и манера самоувѣренны, жесты и слова такъ и сыпались; онъ опьянялъ себя шумомъ производи- мымъ имъ же самимъ, весь состоялъ изъ легкомыслія и надеждъ, имѣлъ при этомъ широкія вожделѣнія, которыя принималъ за честолюбіе, былъ очень хитеръ, очень внима- тельно велъ свою игру и заглядывалъ въ карты сосѣдей.

— Откуда ты вылѣзъ? спросилъ онъ у Оливье.—Ты точно вернулся съ того свѣта; должно быть отъ кузинъ-то не по- жирѣешь. Знаешь чтò? Я сейчасъ зайду за тобой и сведу тебя въ мой кабачекъ. Ты увидишь тамъ коллекцію людей проваленныхъ на экзаменахъ: всѣ люди геніальные, дружище. Ты съ нами самъ поумнѣешь.

Какъ ни отказывался Оливье, Лаванси все-таки ввелъ его, черезъ два часа послѣ ихъ встрѣчи, въ собраніе мнимыхъ студентовъ, президентомъ котораго онъ состоялъ и которое называлось „говорильня людей будущаго.“ Собирались каждый вечеръ въ задней комнатѣ маленькой кофейной. Чтобы получить доступъ нужно было подвергнуться ислытанію: созвершить или сказать что-нибудь необыкновенное. Оливье избавили отъ ислытанія, которое поставило бы его въ туникъ. Распространился слухъ что онъ имѣетъ лятнадцать тысячъ дохода; рѣшили что этого достаточно для релутаціи. Собраніе состояло человѣкъ изъ двѣнадцати; всѣ они знали все, ничему не учившись. Дамы особаго разбора долуска- лись иногда, но лишь во дни назначенные президентомъ:

56

Приложение к Руокому Вѣстнику.

Лаванси старался придать своему кружку серіозный харак-
теръ. Въ тучахъ густаго и ѣдкаго табачнаго дыма, едва
позволявшаго видѣть другъ друга, люди будущаго по цѣ-
лымъ часамъ играли въ ликетъ и домино, осушая кружки
лива. Избранные садились играть въ вистъ съ Лаванси;
онъ постоянно выигрывалъ. Болтали и ораторствовали очень
громогласно; но было запрещено воодушевляться какою бы
то ни было идеей. Тотъ кого можно было заподозрѣть
въ нѣкоторой долѣ чувства или разума призывался къ
порядку президентомъ; Лаванси стучалъ кулакомъ по сто-
лу и кричалъ: "Долой старую методу! Будемъ практичны,
ребята!" Всѣ эти горланящіе шалопаи имѣли свои ма-
ленькіе разчетцы, очень гордились своею преждевременною
ислорченностію, но были наивнѣе нежели они думали.
Когда Фридрихъ Великій приготовляясь къ завоеванію
Силезіи опровергалъ Макіавеля, онъ плевалъ въ блюдо
чтобъ отбить къ нему охоту у другихъ. Эти юнцы разбал-
тывали свою тайну, а это доказываетъ что въ нихъ еще
оставалась нѣкоторая доля простодушія. Оливье ощу-
тилъ сначала глубокое уваженіе къ этамъ мудрецамъ раз-
очарованымъ во всемъ; но его природный здравый смыслъ
скоро открылъ ему что почтенное собраніе, которому онъ
имѣлъ честь быть представленнымъ, было не чтò иное какъ
словесная толчеч гдѣ толкли только воду.

Литература имѣла здѣсь только двухъ представителей.
Одинъ былъ самый волосатый изо всѣхъ обитателей Парна-
са. Онъ истощалъ все свое краснорѣчіе на доказательства
того что весь секретъ позвіи состоитъ въ сочетаніи рѣдко
встрѣчающихся звуковъ, что увеніе есть гибель для та-
ланта и признакъ глупца. Другой былъ красивый юноша,
бѣленькій и розовый, подмастерье по романному цеху, замѣ-
чательный богатствомъ своихъ документовъ и, въ особенности,
обиліемъ своихъ прилагательныхъ. У него были прилага-
тельныя съ однимъ оттѣнкомъ и съ нѣсколькими оттѣнка-
ми, прилагательныя изящныя, прилагательныя торжествен-
ныя и парадныя, разубранныя какъ тамбуръ-мажоръ. Нѣко-
торыя изъ нихъ онъ составлялъ самъ и заботился лишь о
томъ какъ бы помѣстить ихъ въ своихъ романахъ, устроить
имъ судьбу. Онъ сумѣлъ познать что прилагательныя со-
ставляютъ основу литературы, искусства, генія и всего на
свѣтѣ.

Оливье Моганъ.

57

Политики были гораздо многочисленнѣе въ говорильнѣ лю-
дей будущаго; каковы бы ни были ихъ мнѣнія, всѣ прекло-
нялись предъ великимъ авторитетомъ ихъ президента. Онъ
обладалъ даромъ заставить себя слушать, имѣлъ талантъ за-
ставить ему вѣрить. Его рано облысѣвшій лобъ, на кото-
ромъ какъ будто виднѣлись слѣды житейской битвы, вну-
шалъ уваженіе. Когда онъ начиналъ метать громы и молніи
своего краснорѣчія, кружокъ замиралъ въ благоговѣйномъ
молчаніи. Темы его были не разнообразны, но онъ владѣлъ
недостockимыми средствами для постояннаго ихъ обновленія.
Онъ излагалъ съ циническою откровенностію теорію услѣха
во чтò бы то ни стало. Цитуя Дарвина, котораго онъ ни
когда не читалъ, онъ пускался въ разсужденія о борьбѣ за
существованіе и, не подозрѣвая что присвоиваетъ себѣ уче-
міе греческихъ софистовъ, утверждалъ что нѣтъ дру-
гого права кромѣ права сильнаго и другой политики кромѣ
диктатуры генія, что первая обязанность его состоитъ въ
томъ чтобы доставить себѣ возможно большее количество
наслажденій. Онъ доказывалъ также что въ интересахъ че-
ловѣчества слѣдовало издать законы воспрещающіе бѣд-
нымъ вступать въ бракъ, равно какъ возстановить для
великихъ людей многоженство, одно изъ самыхъ полезныхъ
учрежденій если только умѣть имъ пользоваться. Само
собою разумѣется что онъ считалъ себя за будущаго ве-
ликаго человѣка и уже держалъ въ карманѣ патентъ на это
звакіе.

Двумя отъявленными врагами его были соціализмъ и хри-
стіанское милосердіе; онъ смѣшивалъ ихъ въ одну кучу и
подводилъ подъ одинъ обвинительный приговоръ. Онъ громо-
гласно объявлялъ что такъ какъ природа обрекаетъ сла-
быхъ на неизбѣжную гибель, то стремиться продолжить
существованіе увѣчныхъ, чахоточныхъ, золотушныхъ, значитъ
идти противъ ея законовъ и противодѣйствовать ея муд-
рымъ планамъ Онъ съ такимъ лафосомъ и съ такою силою
гремѣлъ свое горе побѣжденнымъ! что Оливье покушался
слосить его: „хромые въ томъ же числѣ?“ Но Оливье ни-
чего не говорилъ; это впрочемъ не мѣшало членамъ клуба
ухаживать за нимъ. Во дни агалъ и попоекъ они раз-
читывали на него для уплаты по счету; какъ ни были
различны ихъ мнѣнія по другимъ предметамъ, но въ этомъ

58

вопросъ:въ безусловно сходились. Обитатель Парнаса, все
состояніе которого состояло въ богатыхъ риомахъ, обра-
щался къ Оливье когда ему приходилось плохо; документаль-
ный человѣкъ дѣлалъ то же самое и вознаградилъ Оливье
за его щедрость выведа его подъ какимъ-то смѣшнымъ име-
немъ въ тоненькомъ томикѣ гдѣ въ первый разъ открылись
предъ изумленнымъ міромъ вѣрность его методы, красота
его генія и его прилагательныхъ. Но съ наибольшею безсо-
вѣстностью черпалъ изъ этого легко раскрывавшагося кошель-
ка самъ великій Лаванси. Онъ соединялъ теорію съ прак-
тикой и рѣшительно отдался устройству своего собственна-
го счастія, не отказывая себѣ ни въ чемъ, даже въ доро-
гомъ удовольствіи полигаміи.

Оливье не охотно посѣщалъ говорильню; но онъ боялся
какъ бы своимъ отсутствіемъ не обидѣть Лаванси. Какъ ни
рѣдко ходилъ онъ туда, посѣщенія эти все-таки послужили
въ ущербъ его занятіямъ. Одно происшествіе сдѣлало ему
окончательно противными людей будущаго. Они подсмѣва-
лись между собою надъ его молчаливою меланхоліей, надъ
его простодушнымъ лессимизмомъ. Ему начали говорить
что есть время плакать и есть время смѣяться, что можно
проклинать жизнь лишь извѣдавъ ее, что прежде не-
жели разбивать чашу нужно осушить ее до дна. Невинно-
сти его устроили ловушку въ которую онъ и попался. На
его счетъ былъ отпразднованъ банкетъ въ честь этого со-
бытія, о которомъ онъ вспоминалъ не иначе какъ со смуще-
ніемъ. Ему было стыдно за то что онъ далъ одурачить себя,
и онъ рѣшился предоставить другимъ удовольствія въ кото-
рыя нельзя вложить немного чувства. Приключеніе его имѣ-
ло и другое послѣдствіе. Въ первый разъ онъ явился въ
школу послѣ установленнаго часа и нашелъ двери залерты-
ми. Объ этомъ увѣдомили его реверсанта, а тотъ задалъ ему
головомойку которой Оливье не заслуживалъ и которая
очень его обидѣла.

Около этого времени г. Марескель, пріѣхавшій на нѣсколь-
ко дней въ Парижъ, пригласилъ Оливье объѣдать къ Биньону
и уполномочилъ его привести съ собой двухъ или трехъ
друзей. Оливье выбралъ передовыхъ людей кружка, повта,
романиста и Лаванси. Г. Марескель былъ въ отличномъ рас-
положеніи духа и угостилъ ихъ по царски. Лаванси, всегда

Оливье Моганъ.

59

находившійся на высотѣ каждаго положенія, отвѣдывалъ самыя тонкія вина съ видомъ взыскательнаго гастронома, знатока на котораго трудно угодить, который нѣсколько избалованъ. Поэтъ нашелъ въ своей тарелкѣ нѣсколько богатыхъ риемъ, романистъ спряталъ карточку обѣда въ качествѣ документа. Гости оживились, разгорячились; крыши слетѣли съ кастрюль, можно было видѣть что въ нихъ варится. Оставшись одинъ съ Оливье, г. Марескель сказалъ ему:

— Твой Парнасецъ дуракъ, твой человѣкъ съ прилагательными—бездѣльникъ, твой Лаванси лаяцъ, а ты самъ... ты очень хорошій малый.

Съ этого дня Оливье не появлялся болѣе въ клубѣ. Лаванси приходилъ за нимъ, но тщетно расходовалъ свое краснорѣчіе; за то ему удалось занять у него довольно значительную сумму денегъ которую онъ обѣщалъ возвратить до конца мѣсяца. Съ этой поры Оливье не слыхалъ про него; когда онъ встрѣчалъ его на улицѣ, Лаванси быстро проходилъ мимо не замѣчая его. Оливье оплакивалъ, не деньги, о нихъ онъ мало заботился, нѣтъ, свои иллюзіи. Любовь и дружба, Жоржина и Лаванси, кому было теперь довѣрять? „Жаль что онъ началъ портиться думалъ онъ. Я его очень любилъ; въ немъ навѣрное была геніальность.“

Если разумѣть подъ добродѣтелью мужественное и упрямое прилежаніе къ нелюбимому труду, то справедливо говорить что добродѣтель всегда вознаграждается на этомъ свѣтѣ. Оливье окончилъ курсъ въ Центральной Школѣ и окончилъ хорошо. Онъ поспѣшилъ увѣдомить г. Марескеля о своемъ успѣхѣ и получилъ отвѣтъ въ которомъ не было и слѣда прониціи г. Марескель никогда не шутилъ въ дѣлахъ. Онъ увѣдомлялъ молодаго человѣка что извѣстный инженеръ, г. Лебонъ, которому общество заводовъ въ Форне ввѣрило эксплуатацію своихъ Люксембургскихъ колей, становится старъ и скоро выйдетъ въ отставку, что отъ самаго Оливье зависить сдѣлаться въ будущемъ его преемникомъ, что г. Лебонъ получилъ приказъ обучить его дѣлу, что онъ долженъѣхать къ нему и начинать свое практическое обученіе. Письмо оканчивалось такъ:

„Я обѣщалъ твоей матери что буду принимать въ тебѣ участіе. Чтобы доказать тебѣ что я человѣкъ своего слова, кладу тебѣ съ нынѣшняго дня четыре тысячи франковъ жалованья; это называется бросать деньги за окно. Пишу

60

г. Лебону и лоручаю тебя его доброму вниманію, то есть прому его многаго требовать съ тебя. Каждый годъ у тебя будетъ двѣ недѣли вакаціоннаго времени. Если ты не согласенъ, пріѣзжай въ Форне и объяснись. Если доволенъ, отвѣчай мнѣ со слѣдующей почтой что ты согласенъ и немедленно отправляйся."

Оливье отвѣтилъ что онъ согласенъ и немедленно отправился.

Онъ уже девять мѣсяцев находился въ Люксембургѣ, когда г. Лебонъ, который, согласно своимъ инструкціямъ, много требовалъ съ него, разрѣшилъ ему отдохнуть несколько дней. Онъ задалъ себѣ вопросъ гдѣ проведетъ онъ эти дни, но ему не нужно было долго думать. Театръ былъ единственнымъ развлеченіемъ которымъ онъ дорожилъ. Ему было все равно заставляла ли ліеса смѣяться или плакать; онъ въ обѣхъ случаяхъ болѣе интересовался этой фикціей иежели своимъ собственнымъ существованіемъ, казавшимся ему очень лосредственнымъ. Ему доставляло удовольствіе лереставать быть самимъ собою съ восьми часовъ и вплоть до полуночи, онъ любилъ проводить дѣлый вечеръ въ кожѣ Жана или Артура. Онъ тотчасъ же отправился на ближайшую станцію и вечеромъ ужеѣ халъ въ Парижъ, рѣшившись пересмотрѣть въ десять дней всѣ новыя ліесы.

Онъ крѣпко заснулъ въ своемъ ватонѣ, проснулся лишь къ разсвѣту и увидѣлъ что находится вдвоемъ съ дамою сидѣвшею налротивъ его. Она не спала и смотрѣла на него. Едва успѣлъ онъ открыть глаза, какъ она воскликнула:

— Ахъ! мой милый племянникъ! Какая неожиданная встрѣча!

Онъ не взялъ обѣхъ рукъ которыя она ему протягивала, онъ взялъ только одну, и то едва прикоснулся къ ней кончиками пальцевъ. Онъ былъ постояненъ въ непріязни, какъ и въ привязанности. Да, это была гжа Вальтрё, но какъ она измѣнилась! Въ ея костюмѣ была замѣтна нѣкоторая небрежность, цвѣтъ лица потускнѣлъ, лицо увяло, волоса лосѣдѣли и она не думала скрывать сѣдины. Казалось что старость, послѣ долгой пощады, внезално обрушилась на нее какъ снѣжная глыба. Устроивъ губы сердечкомъ, она дождалась чтобъ Оливье заговорилъ съ ней. Она угадала его изумленіе и сказала ему своимъ томнымъ голосомъ:

— Я очень измѣнилась, не такъ ли? Я такъ много старалась! Кто могъ бы устоять противъ такого несчастія!

Оливье Моганъ.

61

— Противъ какого несчастія?

— Какъ! Вы ничего не знаете?

Онъ извинился въ своемъ невѣдѣніи; онъ только что вышелъ изъ рудника. Она сейчасъ же начала жалостное повѣствованіе, прерываемое глубокими вздохами. Мужъ ея втянулся въ несчастныя предріятія, состояніе его погибло въ нихъ; его обманули, говорила она, низко обманули. Онъ припужденъ былъ отказаться отъ своей должности и раньше ея уѣхалъ въ Валь-Флёрі который старался продать. Если ему удастся взять за него хорошую цѣну, онъ будетъ въ состояніи заплатить розницу, удовлетворить своихъ кредиторовъ; ему не останется ничего или почти ничего, но честь будетъ цѣла. Она полеремѣнно то говорила про мужа съ глухою злобой, то объявляла что онъ самый удивительный изо всѣхъ людей, превозносила его геройскія жертвы, его энергію, его несравненную честность.

Оливье слушалъ ее съ разинутымъ ртомъ. Этотъ разказъ волновалъ его, причиналъ ему смущеніе въ которомъ смѣшивались огорченіе и радость, но онъ тщательно скрывалъ свои чувства. Она сообщила ему что они имѣютъ одно утѣшеніе въ ихъ несчастіи, что будущность ихъ дочери Беатрисы обезпечена, что не задолго до катастрофы она получила четыреста тысячъ франковъ въ наслѣдство отъ своей крестной матери и вышла замужъ за нотаріуса въ Лилѣ. Гжа Вальтрё прибавила что взять ихъ велѣ себя недостойнымъ образомъ, что онъ отказался прийти на помощь своему тестю и даже не захотѣлъ чтобы Жоржина переселилась къ нему на жительство.

— Какъ? сказалъ Оливье.—Развѣ дѣвица Жоржина Вальтрё не замужемъ?

Она нѣсколько мгновеній молча смотрѣла на него, собираясь съ мыслями. Наконецъ ей пришла мысль показавшаяся ей хорошею:

— Ахъ, мой милый другъ, заговорила она опять,— какъ вы меня емущаете! Со времени нашихъ лечальныхъ происшествій я не могла безъ угрызенія совѣсти вспомнить о трогательномъ письмѣ которое вы написали намъ послѣ смерти вашей матери. Какъ дурно отвѣтила я на него, какъ дурно слѣдовать внушеніямъ тщеславія! Что вы хотите? Вашъ дядя и я, мы имѣли для нашей дочери виды по ся красотѣ. Она

62

любила васъ столько же какъ вы ее, она не могла мнѣ про-
стить что я такъ рѣзко вамъ отказала. Она сто разъ гово-
рила намъ что отдала вамъ свое сердце и отказывалась, не
смотря на наши настоящія, отъ самыхъ блестящихъ партій.

Гжа Вальтрё не могла болѣе говорить; она поднесла пла-
токъ къ своимъ глазамъ. Она лгала безстыднымъ образомъ.
Провинціалы народъ себѣ на умѣ. Въ Лилѣ, какъ и въ дру-
гихъ мѣстахъ, дѣвица Коржина Вальтрё возбуждала страсти
или то чтò такъ-называется; но ея кокетство, ея туалеты,
ея барство, ея манія сорить деньгами, озадачивали самыхъ
отважныхъ. Ею любовались, въ нее влюблялись, за ней уха-
живали, вокругъ нея вертѣлись и, когда наступила рѣши-
тельная минута, скрывались. Очаровательный паукъ тщетно
разстилалъ свои искусныя сѣти; мухи и комары пролетали
мимо. Она испытала горькую досаду вида что младшая се-
стра выходила замужъ раньше ея, и никогда не могла про-
стить ей этого, находила судьбу очень несправедливою, и
мущинъ безсмысленными.

Оливье увѣровалъ въ разказъ своей тетки какъ въ сви-
дѣтельство Священнаго Писанія. Тѣмъ не менѣе, его каза-
лось мало тронули ея жалобы и слезы; онъ удовольствовался
нѣсколькими ходячими фразами утѣшенія. Но онъ былъ
учтивъ; при выходѣ на Свверной станціи въ Парижѣ, онъ
занялся ею и ея поклажей. Она такъ торопилась въ Мелзѣнѣ,
къ мужу и своей милой дочери что только проѣхала черезъ
Парижъ; онъ проводилъ ее до станціи Ліонской желѣзной до-
роги не покидала своей церемонной серіозности, терзавшей ее.
Всѣ очень удивились въ Валь-Флэри когда онъ явился туда
черезъ нѣсколько часовъ. Бывшій префектъ, принявшій его
самымъ предупредительнымъ образомъ, не думалъ уже о со-
храненіи достойнаго вида; онъ казался раздавленнымъ и при-
шибленнымъ; кто поклоняется только богатству и успѣху,
тотъ не способенъ быть почтительнымъ къ своимъ несча-
стіямъ. Онъ сдѣлалъ все возможное чтобы разогрѣть ле-
дяную холодность своего племянника; Оливье продолжалъ
оставаться холоднымъ. Внезално онъ услыхалъ за собою
шаги. Онъ обернулся, и ему явилась Коржина, поблѣднѣв-
шая отъ горя, но такая же прекрасная какъ всегда. Въ ея
траурѣ было величіе, это была развѣнчанная королева. Оливье
едва далъ себѣ время взглянуть на нее, сердце его уже бро-
силось къ ней на встрѣчу. Онъ сказалъ своему дядѣ:

Оливье Моганъ.

63

— Вамъ извѣстно мое состояніе, показвашсеся вамъ прежде такъ незначительнымъ что вы не хотѣли имѣть меня вашимъ зятемъ. Присоедините къ пятнадцати тысячамъ моего дохода четыре тысячи моего жалованья въ качествѣ инженера. Мнѣ кажется что на эти деньги можно жить съ женою. Если вы того же мнѣнія, то я имѣю честь просить у васъ руку моей кузины.

Со времени своего несчастія г. Вальтрё, хотя очень озабоченный разчетами съ кредиторами, имѣлъ другую заботу мучившую его несравненно болѣе; онъ съ радостью согласился бы получить на всю жизнь подагру, лишь бы только избавили его отъ дочери, составлявшей величайшее его затрудненіе. Каждое утро и каждый вечеръ она язвила его за его неудачныя слекуляціи; она обращалась съ нимъ свысока, какъ съ человѣкомъ воображавшимъ себя геніемъ и оказывалось совершенно несвѣдущимъ въ дѣлахъ; она упрекала его въ томъ что онъ обманулъ ея довѣріе, погубилъ ея будущность. Когда Оливье окончилъ свою краткую рѣчь, бывшій префектъ ощутилъ такой припадокъ радости что бросился на оратора и едва не задушилъ его въ объятіяхъ. Со своей стороны, тѣка Вальтрё воздымала руки и безмольно открывала ротъ, какъ бы желая схватить счастіе будто жареную куропатку которая падала съ неба. Всегда владѣя собой, одна Жоржина сохранила свое хладнокровіе. Она вступила со своимъ кузеномъ въ борьбу великолѣшія, объявила что не хочетъ надагать на него тягость, имѣть жену безъ приданаго и безъ надеждъ въ будущемъ, что она освобождаетъ его ото всѣхъ его обязательствъ. Онъ упалъ передъ ней на колѣни, онъ взялъ ее за обѣ руки; онъ такъ долго и такъ хорошо говорилъ что она наконецъ сказала ему:

— Если ты хочешь чтобы такъ было, мой дружокъ Ливье, пусть такъ и будетъ.

Судьба рѣшила послать въ этотъ день семейству Вальтрё всѣ удачи заразъ. Отъ нотаріуса пришло письмо съ извѣстіемъ что Валь-Флёри проданъ, что чрезъ недѣлю готова будетъ купчая крѣпость. Честь была цѣла, какъ выражалась тѣка Вальтрё, но чтò было дѣлать потомъ? Чѣмъ было жить? Нужно было найти какое-нибудь мѣсто, какое-нибудь занятіе; г. Вальтрё объявилъ что будетъ доволенъ всякою должностью и всякимъ занятіемъ, какъ бы ни были они

64

Приложение к Расскому Вестнику.

незначительны. Оливье могъ бы предложить своей теткѣ ло-
жить у него нѣкоторое время; онъ остерегся это сдѣлать.
Онъ хотѣлъ взять Жоржину для себя, взять ее всю, а
великій Лаванси преподалъ ему нѣкогда въ лицѣ что тещи
существа коварныя, что всячески постаравшись сбыть съ
рукъ свою дочь, онъ потомъ еще боѣе стараются отнять
ее назадъ и зятьямъ приходится довольствоваться лить
тѣмъ что оставляется на ихъ долю. Онъ не хотѣлъ чтобъ
его посадили на полупорцію и придумалъ нѣчто другое. Онъ
зналъ отъ г. Лебона что общество заводовъ Форне ищетъ
надежныхъ агентовъ по вывозу. Убѣдившись предваритель-
но что его будущій тесть не отказывается путешествовать
и даже поселиться внѣ Франціи, онъ тотчасъ же написалъ къ
г. Марескелю, не говоря никому ни слова.

Въ ожиданіи благопріятнаго отвѣта, на который онъ на-
дѣлся, Оливье проводилъ блаженные дни. Онъ пріѣзжалъ
изъ Парижа съ первымъ поѣздомъ и уѣзжалъ съ послѣднимъ.
Жоржина возобновила всѣ свои прежнія кокетства. Она ста-
ралась увѣрить его что за нимъ вина, что онъ ее покинулъ
и лозабылъ. Она говорила ему:

— Мой маленький Ливье, можешь ли ты локляться что ты ни разу не былъ невѣренъ мнѣ, ни одного разу?

И, по своему обыкновенію, она протягивала голову, при-
стально смотрѣла ему прямо въ глаза. Онъ не давалъ клят-
вы, потому что былъ очень правдолюбивъ и вспоминалъ
злую шутку которую сыграли надъ нимъ люди будущаго.
Чтобы выйти изъ затрудненія онъ отвѣчалъ ей стихами:

Que je suis pénétré! Que je la trouve belle!
Que son air de douceur et noble et naturelle
A bien renouvelé cet instinct enchanteur,
Ce sentiment si pur, le premier de mon coeur!

Она нашла эти стихи прелестными и спросила не онъ ли
ихъ сочинилъ. Онъ скромно отвѣтилъ что ихъ сочинилъ
Грессé, но прибавилъ что Грессé укралъ ихъ у него, что
они вылились изъ его сердца. Впрочемъ, у нихъ были дру-
гія занятія. Жоржина взяла большой листъ бумаги и раздѣ-
лила его вертикальною чертой на два столбца. Въ первомъ
находился списокъ всѣхъ удовольствій которыя позволитель-
но доставлять себѣ когда имѣть въ годъ девятнадцать ты-
сячъ на расходъ. Во второй столбецъ вписывались вещи
безъ которыхъ надо умѣть обходиться и которыя, строго

Оливье Моганъ.

65

говоря, не принадлежать къ числу совершенно необходимыхъ. Разсматривая этотъ второй списокъ Жоржина часто раскаивалась. Она вычеркивала изъ него и дѣлала добавленія въ первомъ столбѣ, день ото дня становившемся все длиннѣе. Оливье немного ворчалъ, но ворчалъ очень тихо. На него находили краткія мгновенія безпокоства, но они оставляли на его душѣ слѣдъ не болѣе замѣтный нежели—оставляемый тѣнью отъ пролетающего голубя на поверхности озера. Онъ думалъ что все возможно, что любовь—чародѣйка производящая, когда ей угодно, чудо увеличения дохода.

Особенно плащала его Жоржина своимъ нетерпѣніемъ. Ей хотѣлось кончить какъ можно скорѣе, обвѣнчаться сейчасъ же, не сходя съ мѣста. Она находила законы очень нелѣпыми; къ чему соблюденіе такого множества формальностей? Но она не говорила ему своихъ действительныхъ лобужденій: она торопилась скорѣе избавиться отъ жалкаго вида стца, не видать передъ собою его впалыхъ щекъ. Она забрала себѣ въ голову что несчастіе есть прилипчивая болѣзнь, она боялась что оно передается какъ осла. Что бы она ни говорила и ни дѣлала, Оливье считалъ ее за существо совершенное, столь же нелогрѣшимое какъ и безгрѣшное, и полагалъ что жизнь есть ложе изъ розъ, мѣсто утѣхъ, превосходное изобрѣтеніе. Его застарѣлыя огорченія, его прежняя тоска отъ которой вѣяло плѣсенью, этотъ ту-манъ въ которомъ онъ бывалъ, какъ душа въ чистилищѣ, не осмѣливаясь позволить себѣ вѣру въ солце, мертвенная замкнутость закрытаго учебнаго заведенія, Центральная Школа, вранье людей будущаго, этотъ Лаванси бравшій въ заемъ тысячу франковъ и не отдававшій ихъ обратно, иронія г. Марескеля и коли Люксембурга, все исчезло. Онъ видѣлъ въ мірѣ только пару чудныхъ карихъ глазъ, учившихъ его радости и въ то же время проповѣдовавшихъ ему новую нравственность, различныя фантастическія обязанности конторыя онъ обещалъ имъ исполнять со всею тщательностью. Эти глаза съ бархатистымъ взглядомъ, затѣненные длинными вьющимися рѣсницами, глаза эти были его молитвенникомъ и онъ читалъ его цѣлый день.

Онъ былъ такъ счастливъ что по временамъ кусалъ себѣ кончикъ пальца чтобъ убѣдиться что онъ не во снѣ. Ему грезилось что онъ живетъ среди какой-то сказки. Каждое утро, когда онъ отправлялся на станцію желѣзной дороги

5

66

и проходилъ быстрыми шагами по бульвару Дидро, ему казалось что этотъ бульваръ ни съ чѣмъ не сравнимъ, что воздухъ на немъ имѣетъ особый запахъ, что деревья вдоль тротуара какъ кельзя лучше знаютъ куда онъ идетъ и киваютъ завидя его, что направо и нальво всѣ дома принимаютъ въ немъ участіе, имѣютъ добродушное и мирное выраженіе, что ихъ окна—внимательные большіе глаза широко открытые и созерцающіе какъ онъ идетъ мимо ихъ со своимъ счастіемъ.

Черезъ недѣлю ожиданія онъ получилъ слѣдующую делешу:
„Если ты хочешь жениться, жежись. Буду очень радъ быть
юлезающимъ твоему будущему тестю, но не имѣю обыкновенія
давать мѣстъ людямъ не видавъ ихъ въ лицо. Привози
его ко мнѣ вмѣстѣ съ его женой. Почему бы тебя не вѣнчаться
въ Форне? Меня это лозабавить“.

ЧАСЬ ВТОРАЯ.

VI

Г. и гка Вальтрё были въ восторгъ отъ своего зята.
Этотъ молодой человѣкъ, которому приходили такія счаст-
ливыя мысли, былъ ниспосланъ имъ Провидѣніемъ не только
для того чтобъ избавить ихъ отъ дочки, но также и для того
чтобы найти мѣсто своему будущему тестю. Они его ласка-
ли, ублажали, не находили словъ выразить всѣхъ тѣхъ со-
вершенствъ которыми онъ обладалъ, никакого святаго еще
такъ не чтили. Въ Форне ѣхали съ великими надеждами и
вмѣстѣ съ тѣмъ въ большой тревогѣ. Форне олицетворялъ
собою будущее, полное неизвѣстности. Хотя оба семейства
давно уже находились между собою въ родствѣ, тѣмъ не ме-
нѣе личныхъ сношеній между ними не было, а со времени смер-
ти гки Марескель они не подавали другъ другу даже и призна-
ка жизни. Гка Вальтрё только разъ въ жизни видѣла своего
зята и у нея осталось о немъ впечатлѣніе нѣ благопріятное.
Помирившись со своимъ вотчимомъ Оливье старался успо-
коить оласенія своей тетки. Онъ увѣрялъ ее что этотъ съ
виду колючій дикобразтъ въ дѣйствительности предобродуш-
нѣшій медвѣдь: стоитъ только сумѣть за него взяться,
и все пойдетъ отлично. Онъ вполѣгъ полагался на прелесть
и ловкость Жоржины чтобы привести все дѣло къ желанному

Оливье Могакъ.

67

исходу; онъ говорилъ ей: „Обѣщай мнѣ только быть очень, очень любезною и внимательною съ нимъ, и онъ ни въ чемъ не откажешь твоимъ чуднымъ глазкамъ“. Она не отвѣчала ни да, ни нѣтъ. Все это мало интересовало ея глубоко эгоистическую натуру. Каждый самъ за себя; она отказалась ото всякаго участія въ дѣлѣ, предоставляя всѣ хлопоты другимъ и отнюдь не желая помогать имъ. Онаѣ халала въ Форне лотому чтоѣхать туда было необходимо, но во глубинѣ души она боялась какъ бы это путешествіе не отдалило ея счастія, или, вѣрнѣе, ея освобожденія.

Въ Форне они должны были прибыть къ соляечному загату, но товарный лоѣздъ сошелъ съ рельсовъ, завалилъ луть и довольно долго задержалъ ихъ въ дорогѣ. Если бы спросили влюбленнаго Оливье который часъ, то онъ не сумѣлъ бы отвѣтить на этотъ вопросъ, но г. Марескель всегда помнилъ время; его заставляли ждать, онъ не сталъ ждать пообѣдалъ одинъ и возвратился къ своимъ занятіямъ, ни сколько не заботясь о своихъ гостяхъ. Онъ не думалъ подобно Жоржинѣ что несчастіе—заразительная болѣзнь, во глубинѣ души питалъ къ нему полное презрѣніе и относился къ нему безцеремонно. Запоздалыхъ лутниковъ въ замкѣ встрѣтили два лакея въ короткихъ панталонахъ и длинныхъ чулкахъ, а минуту спустя къ нимъ вышла гувернантка Меліи и съ важностью предупредила ихъ о томъ что г. Марескеля они не увидятъ до завтрашняго дня. Между прочимъ она намекнула имъ и на то что благовоспятанные люди всегда пріѣзжаютъ въ то время когда ихъ ждутъ. Хотя г. Вальтрё и не чувствовалъ себя виновнымъ въ промедленіи, но тѣмъ не менѣе выслушалъ урокъ покорно, какъ подобало человѣку нуждавшемуся въ помощи другаго. Замокъ былъ обширный, комнаты громадныя. Для отца, матери и дочери отвели помѣщеніе въ которомъ цѣлыя три семейства могли бы размѣститься съ полнымъ удобствомъ. Первымъ впечатлѣніемъ Жоржины было то что здѣсь очень голо. Г. Марескель весьма заботился объ удобствахъ, но вовсе не думалъ объ убранствѣ своихъ комнатъ и питалъ отвращеніе ко всѣмъ бездѣлушкамъ которымъ такъ много значенія придавала Жоржина.

— Какъ видно при входѣ въ замокъ, сказала она Оливье,— что у владѣльца его вовсе нѣтъ вкуса! И къ тому же онъ еще страшный невѣжа.

5*

68

— Все равно ты обѣщала мнѣ быть съ нимъ любезною.

— Это видно будетъ. Я съ нимъ буду такъ какъ онъ бу-
детъ со мною.

Доложили что кушать подано. Обѣдъ не былъ похожъ на
разогрѣтый и дѣлалъ большую честь главному повару замка
Форне; его кулинарный талантъ впрочемъ славился на всю
окрестность и очень высоко цѣнился всѣми мѣстными за-
водчиками. Посуда была дорогая, серебро вѣса внушитель-
наго. Самъ г. Марескель былъ человекъ съ всѣсомъ и лю-
билъ все массивное. Онъ желалъ чтобъ его вилка оттягивала
руку. Когда подали кофе онъ самъ явился къ своимъ го-
стямъ. Послѣ короткаго припадка ворчливости онъ теперь
успокоился. Оливье онъ протянулъ три пальца, хотя частень-
ко давалъ ему всего два. Онъ мелькомъ привѣтствовалъ г. и
гkу Вальтрё, Жоржина же смотрѣла въ сторону. Онъ
обошелъ вокругъ стола чтобы заглянуть въ это отвернув-
шееся отъ него личико. Хотя онъ и презиралъ несчастье, но
обожалъ красоту. Онъ былъ пораженъ, восхищенъ, очаро-
ванъ. Онъ граціозно поклонился и сказалъ:

— Сердечно привѣтствую васъ, mademoiselle, а тебя, Оливье,
поздравляю.

Онъ сѣлъ, завязался общий разговоръ. Гка Вальтрё расто-
чала всѣ свои улыбки, а эксъ-префектъ высказывалъ всю
тонкость своего ума, стараясь произвести самое выгодное
впечатлѣніе на дикообраза.

Жоржина оставалась безстрастною и нѣмою и, несмотря на
умоляющіе взгляды Оливье, не слагала своего оружія. Вскорѣ
она изъявила желаніе уйти къ себѣ, ссылаясь на усталость
съ дорога. Г. Марескель хотелъ было предложить ей руку
чтобы проводить ее до дверей ея комнаты, но она царственно-
величественнымъ движениемъ руки отказалась отъ его услугъ.
Родители не замедлили послѣдовать за нею. Г. Марескель,
оставшись наединъ съ Оливье, заставилъ его подробно раз-
казать себѣ всю исторію его любви и ловидимому отнесся
къ ней съ большимъ интересомъ. Пользуясь его хорошимъ
настроеніемъ, Оливье принялся горячо ходатайствовать за
своего будущаго тестя.

— Довольно, не горячись такъ! перебилъ его Марескель.—
Мнѣ надо навести справки, удостовѣриться что дѣй-
ствительно честь его не затронута, какъ ты говоришь,
что действительно онъ не заслужилъ своеговія и что

Оливье Моганъ.

69

дѣствительно во всемъ этомъ нѣтъ никакого обмана. Я во-
обще не чувствую склонности къ людямъ съ залятнанною
репутаціей и имѣю несчастье не вѣрить раскаянью и обра-
щенію грѣшниковъ. А потомъ вопросъ, годенъ ли еще онъ
на что-нибудь? Агентъ по вывозу долженъ одновременно и сбор-
щикомъ всякихъ справокъ и прикащикомъ быть. Мы, Фран-
цузы, хорошіе фабриканты, но плохіе торговцы. Мы стре-
мимся угодить только самимъ себѣ, удовлетворить только
своему собственному вкусу, тогда какъ всего болѣе надобно,
заботиться о вкусѣ покупателей. Кромѣ того, у насъ стран-
ная манія чтобъ искали насъ, тогда какъ на самомъ дѣлѣ
надобно вызывать спросъ, отыскивать его хотя бы на краю
свѣта. Намъ не достаетъ коммерческой смѣтки. Сами мы
считаемъ себя фениксами, а всѣ безъ исключенія наши со-
сѣди безконечно превосходятъ насъ въ искусствѣ собирать
барыши.

По обыкновенію, Жоржина встала очень поздно. Оливье
ждалъ ее съ большимъ нетерпѣніемъ, горя желаніемъ по-
скорѣе показать ей весь замокъ и всѣ его службы. Для
чего? Она уже составила себѣ мѣніе, такъ какъ вообще
судила и соображала быстро и вѣрно. Первое ея впечатлѣ-
ніе было невыголое, но теперь она его нѣсколько измѣ-
нила. Она уже знала что въ Форне кухня изысканная, по-
стели мягкия, одѣяла нѣжныя, мебель удобная, прислуга хо-
рошо дрессированная и прекрасно одѣтая, исполняющая
свои обязанности быстро и безъ малѣйшаго шума; она замѣ-
тила также что во всемъ замкѣ царитъ голландская чистота
что ванная не заставляетъ желать ничего лучшаго, и что во-
обще это домъ гдѣ стобить только протянуть руку и нада-
вить пуговку чтобы доставить себѣ всѣ возможныя удобства
и наслажденія; не достаетъ здѣсь только однихъ украшеній
и мелкихъ бездѣлушекъ. Она пожелала осмотрѣть каретный
сарай и конюшни, такъ какъ считала себя въ этомъ дѣлѣ
знатокомъ. Экилажи и лошадей она нашла безукоризненными,
но тѣмъ не менѣе всюду гдѣ только могла не упустила слу-
чая локритиковать. Она все еще продолжала досадовать на
г. Марескеля и не могла простить ему того что онъ отобѣ-
далъ не дождавшись ихъ; она рѣшила выказывать ему свое
неудовольствіе вллать до послѣдней минуты своего пребы-
ванія у него въ домѣ. Выходя изъ сарая гдѣ хранилась сбруя
она сказала Оливье:

70

— Домъ этотъ недуренъ, но владѣецъ его глупый и гадкій человѣкъ, лицо у него препротивное. Я его менавижу и докажу ему это.

Оливье началъ было умолять ее сдерживать себя, какъ вдругъ тотъ о комъ шла рѣчь самъ подошелъ къ нимъ.

— Каждому свой чередъ, сказалъ онъ.—Я самъ желаю показать дамамъ ларкъ. Пойдемте съ нами, г. Вальтрё! А ты, Оливье, иди домой, тебя тамъ дожидается директоръ нашего чугунноплавильнаго завода, ему надо тебя о чемъ-то спросить.

Гуляя въ ларкѣ, Жоржина дѣлала видъ что ничѣмъ не восхищается, г. Марескель снова услѣлъ разсердить ее тѣмъ что въ ея присутствіи осмѣлился дать приказаніе ея жениху который обязанъ былъ повиноваться только ей одной, Жоржинѣ Вальтрё. „Я его научу“, думала она, „какъ ему слѣдуетъ держать себя съ этимъ господиномъ чтобъ онъ пересталъ считать его ребенкомъ.“ Въ то время какъ дочь дулась, г. Марескель бесѣдовалъ съ родителями. Онъ скоро понялъ ихъ вполнѣ, онъ также судилъ быстро и вѣрно. Въ теченіе какихъ-нибудь десяти минутъ онъ убѣдился что они принадлежать къ тому разряду людей добрыхъ, но не щелетенныхъ, которые оскорбляются не легко, совѣсть у нихъ покладистая, сдѣлокъ не ищетъ, но тѣмъ не менѣе на выгодныя сдѣлки всегда бываетъ готова.

— Не могу не поздравить васъ съ тѣмъ прекраснымъ воспитаніемъ которое вы дали своей дочери, говорилъ г. Марескель.—Я удивляюсь ея рѣшимости выйти замужъ за инженера иѣхать съ нимъ въ какое-то захолустье. Я не говорю, Арденны для любителя природы представляютъ много живописного, а лѣтомъ чего стобитъ одинъ Спа, но за то зимой дѣло другое, приходится отказывать себѣ въ малѣйшихъ удовольствіяхъ.

Жоржина все еще дулась, но стала прислушиваться къ разговору; съ нею сдѣлалась легкая дрожь, однихъ живописныхъ видовъ было весьма недостаточно для ея счастья.

— Я не знаю, продолжалъ Марескель,—кто составилъ мнѣ репутацію жестокаго человѣка. Нынѣшнею ночью я цѣлые два часа думалъ о томъ какъ бы избавить эту юную особу отъ несчастія зарыть свою красоту въ печальномъ Люксембургѣ. Я бы желалъ удержать нашу милую чету при себѣ. Конечно Форне не самое пріятное на землѣ мѣсто, но у насъ есть сосѣди, домишко у насъ также сносный и мы не

Оливье Могакъ.

71

особенно далеко отъ Парижа. Жена моя, свободы которой я нисколько не стѣсялъ, каждую зиму проводила тамъ два три чѣсяца, какъ бы вскоьаьзь прибавилъ онъ.

— Форне восхитительное мѣстечко, съ ужимкой замѣтила гка Вальтрё,—и еслибъ съ вашего позволенія мой зять и дочь только могли остаться здѣсь...

— Невозможно, рѣзко перебилъ онъ.—Оливье мнѣ необходимъ въ Люксембургѣ, а здѣсь... не знаю что бы такое могъ я поручить ему здѣсь... Конечно у него есть свои собственные доходы, онъ свободно можетъ отказаться отъ своей карьеры и жить гдѣ ему вздумается.

— Онъ недостаточно богатъ для того чтобы ничего не дѣлать, въ одинъ голосъ рѣшительно сказали мать и дочь.

— О Боже мой, возразилъ господинъ Марескель,—когда любятъ, когда обожаютъ другъ друга, то воображеніемъ украшается и самое угрюмое мѣсто въ мірѣ. Уединеніе, лустыня, замоложертвовакіе, лишенія, все становится пріятнымъ.

Онъ искоса наблюдалъ за матерью и дочерью, которые мотрѣли другъ на друга не говоря ни слова, и узналъ все что ему было нужно.

— Слѣшу прибавить что Оливье добрый, хорошій малый, содержаніе его правда невелико, но за то онъ обладалъ всѣми правственными достоинствами которые только могутъ составить счастіе женщины, разумѣется лишь въ томъ случаѣ если женщина эта не разчитываетъ на слишкомъ хорошо обставленное счастье.

Тутъ вступился господинъ Вальтрё. Онъ считалъ свою обязанностью превозносить своего будущаго зята, хвалить не наружность его, но благородство его души, его прекрасное сердце и удивительную тонкость его чувствъ.

— Положительно вы удивляете меня, быстро возразилъ ему Марескель не сводя глазъ съ Жоржины.—Если Оливье думаетъ совершить благородный поступокъ женясь на вашей дочери, то по моему онъ или дуракъ, или сумашедшій. Красота Mlle Вальтрё до того ослѣлительна что человѣкъ который былъ бы въ состояніи положить къ ея ногамъ 300 или 400 тысячъ годоваго дохода жалѣлъ бы о томъ что онъ не король чтобы предложить ей еще корону и свое королевство.

Сказавъ это онъ замолчалъ, больше говорить ему было ничего, первый шагъ былъ сдѣланъ. Тѣ къ кому была обращена эта блестящая рѣчь также молчала.

72

Намъ случается иногда видѣть во снѣ что мы бѣжимъ отъ какой-нибудь опасности, стѣна преграждаетъ намъ луть, хочешь пройти — не можешь, и вдругъ стѣна разступается и путь свободенъ. Этого сна никогда нельзя видѣть безъ нѣ-котораго волненія. Вальтрё всѣ трое были взволнованы, молчаніе ихъ было тому свидѣтельствомъ. Жоржина какъ бы машинально сняла шляпу; ея рѣдкая гордая красота не боялась яркаго дневнаго свѣта; сама она была такъ въ этомъ увѣрена что никогда не избѣгала дневнаго освѣщенія. Гжа Вальтрё также какъ бы машинально вколола ей въ волосы цвѣтокъ который держала въ рукѣ. Покупщикъ съ туго наби-тымъ кошелькомъ былъ здѣсь, надобно же было показать ему товаръ лицомъ, прикрашивать этотъ товаръ не было ни-какой необходимости, но вѣдь все еще могло оказаться лишь пустымъ сновидѣніемъ, а когда есть сомнѣніе, то невольно является нѣ-которая боязнь за свой товаръ и невольное стрем-леніе какъ-нибудь его прикрасить.

Въ глубинѣ аллеи показался Оливье. Жоржина побѣжала ему на встрѣчу и нѣжно олерлась ему на руку.

— Какъ дѣла? спросилъ онъ, пожирия глазами свою невѣсту.

— Не дурны, нѣжно отвѣчала она, — но я остаюсь при сво-емъ убѣжденіи что онъ дурной человекѣ.

Завтракъ прошелъ очень весело. Господинъ Марескель много разговаривалъ, до крайности былъ любезенъ съ Жор-жиной и весело шутилъ съ нею, она также была любезна и кокетливо отвѣчала на всѣ его шутки. Впрочемъ и Оливье жаловаться было не на что, она и его не забывала, вним-ніе свое дѣлила между ними лоровну. Эта прелестная блон-динка бывала счастлива и довольна лишь въ присутствіи двухъ всецѣло занятыхъ ею мущинъ; одного ей всегда было мало, ей необходимы были по крайней мѣрѣ двое изъ кото-рыхъ бы одинъ былъ безумно влюбленъ въ нее, а другой былъ бы вполнѣ готовъ послѣдовать примѣру перваго. Мучить одного, ободрять другаго, обоихъ держать въ палряженномъ состояніи, поочереди то терзать, то подавать надежду—вотъ высшее наслажденіе, полнѣйшее счастье.

Господинъ Вальтрё боялся чтобъ Оливье не обидѣлся та-кимъ явнымъ кокетствомъ своей невѣсты, такъ какъ она и не думала скрывать своей игры.

— Она слишкомъ весела, сказалъ онъ ему выходя изъ-за стола,—но вы сами въ этомъ виноваты Оливье, послѣ всѣхъ горестей вы ей разомъ возвратили ея веселый правъ.

Оливье Моганъ.

73

— Не жалуйтесь на это, отвѣтилъ добрятъ Оливье, — она
старается для васъ же.

Господинъ Марескель повелъ своихъ гостей въ садъ и сталъ
локазывать имъ свои цвѣтники съ распускающимися розами.
Жоржина нарвала ихъ множество, но оставила себѣ всего
нѣсколько цвѣтковъ, а лелестками остальныхъ осылала весь
окружающій свѣжій тазонъ. Ей захотѣлось взглянуть оран-
жереи. Г. Марескель поднесъ ей самую лучшую изъ своихъ
камелій. Она небрежно продѣла ее въ бутоньерку Оливье и
попросила своего жениха сорвать ей другую камелію. Оливье
былъ въ нерѣшимости, онъ обожалъ Жоржину, но въ
то же время и съ большимъ уваженіемъ относился ко вла-
дѣльцу Форне, однако кончилъ тѣмъ что подчинился ея
требованію. Г. Марескель прикусилъ себѣ губу.

— Не правда ли я невыносима? обернулась къ нему Жор-
жина и при этомъ бросила ему взглядъ, который былъ сло-
собенъ вскружить самую основательную голову.

У него даже въ глазахъ зарябило.

По выходѣ изъ оранжереи ихъ захватилъ было дождь,
но они спаслись отъ него въ билліардную. Г. Марескель
предложилъ эксъ-префекту сыграть лартію, ко тотъ отказал-
ся сказавъ что дочь играетъ гораздо лучше его, и это была
сущая правда.

— Берегитесь! воскликнула Жоржина. — Я не люблю про-
игрывать, но и не люблю когда мнѣ поддаются. Сумѣйте же
выйти изъ этого затрудненія!

И г. Марескель изъ затрудненія выйти сумѣлъ, онъ ей не
поддавался, но позволилъ ей зачесть себѣ весьма сомнитель-
ный шаръ.

— Какъ вы наивны! воскликнула она когда выиграла.—Я
слутовала!

Никогда еще никто не обращался такъ безцеремонно со
всемогущимъ заводчикомъ. Левъ поддался обаянію: онъ спря-
талъ когти, не потрясалъ гривой, но въ горлѣ у него пере-
сохло, онъ точилъ зубы и глухо рычалъ отъ голода говоря
себѣ: „Я ей все прощаю, но я ее съѣмъ“.

Къ вечеру приберегли самое лучшее зрѣлище какое толь-
ко могъ дать заводъ. Когда пришло время выплавки, г. Ма-
рескель предложилъ Жоржинѣ руку, и они отправились
впередъ. Сильными ударами молотка три работника пробили

74

отверстіе и, какъ дикій выпущенный изъ-за ограды быкъ,
жидкая сверкающая масса вырвалась на волю и хлынула бур-
нымъ потокомъ. Ее скоро успокоили. То устраная лесокъ,
то заграждая имъ путь, ее заставили слокойно течь по
извѣстному направленію и по очереди наполнять формы. По
мѣрѣ того какъ огненный потокъ выливался, жаръ становился
все нестерпимѣе. Вскорѣ всѣ формы были наложены. Яркій
красный свѣтъ освѣтилъ весь навѣсъ; при этомъ странномъ
освѣщеніи стролила, балки и людскія лица, все принимало
видъ призраковъ.

Хотя Жоржина вообще мало интересовалась тѣмъ что
яе касалось лично ея, но въ данномъ случаѣ она выка-
зывала большую любознательность и съ интересомъ обо
всемъ распрашивала г. Марескеля; ее ловидимому очень
занимала разница между чугуномъ бѣлымъ, сѣрымъ и чер-
нымъ. Такимъ образомъ, бесѣдуя другъ съ другомъ, они отда-
лились отъ остального общества и понемногу разговоръ ихъ
до того оживился что Оливье, который шелъ подъ руку съ
своюю теткой, оставилъ ее чтобы подойти къ нимъ. Онъ
услыхалъ слѣдующія произнесенныея Жоржиной слова:

— Это было очень дурно съ моей стороны! Бѣдный
Оливье!

— Что дурнаго хотятъ сдѣлать бѣдному Оливье? спросилъ
тотъ.

— Я говорилъ Мlle Вальтрё что къ моему глубокому из-
умленію она выказываетъ большую склонность къ металлур-
гіи и у меня является страстное желаніе украсть ее у тебя.

— О я совершенно спокоенъ, она не дастъ себя украсть,
отвѣчалъ Оливье съ улыбкой, которая доказывала всю его
вѣру въ Жоржину.

Она протянула ему свою правую руку чтобы поблагодарить его за его хорошее о ней мнѣніе, онъ нелремѣнно бы поднесъ эту дорогую руку къ своимъ губамъ еслибъ она самымъ ласковымъ голосомъ не шелнула ему:

— Осторожнѣе, мы не одни.

— А теперь, воскликнулъ г. Марескаль,—мы пустамъ въ
честь этой молодой особы самый чудесный фейерверкъ, ка-
кого она еще не видала. Это будетъ вѣнцомъ нынѣшняго дня!

Они лерешли въ литейную, гдѣ ихъ ожидало несравненно
болѣе шумное зрѣлище. Хитрость всегда побѣждаетъ силу,

Оливье Моганъ.

75

а благодаря своему уму человѣкъ всегда побѣждаетъ грубую
матерію, но иногда и она оскорбляется чинимымъ надъ нею
насиліемъ и какъ дикій звѣрь стремится пожрать своего укро-
тителя. Расплавленная масса изъ одного чана шла въ другой,
который висѣлъ на двухъ стойкахъ, наклонялся къ первому,
принималъ изъ него жидкость и потомъ снова поднимался; за-
тѣмъ помощью лятисотсильной паровой воздухоходувной маши-
ны посредствомъ двухъ широкихъ трубъ въ него вгонялся воз-
духъ. Слышались точно раскаты грома, металлъ глухо кло-
коталь въ своемъ вмѣстилищѣ, а надъ нимъ поднимался цѣлый
гигантскій снопъ огненныхъ искръ, которые трелетали, рѣя-
ли и исчезали въ пространствѣ. Кипѣніе усилилось; въ от-
крытый бассейнъ устремился огненный ливень раскаленной
выгорѣвшей окалины. Пламя, слерва желтое, постепенно
измѣняло свой цвѣтъ; оно блѣднѣло и синѣло. Большой чанъ
снова наклонился чтобы принять массу; впустили новый
токъ воздуха, и металлъ вырвавшись изъ отверстія раз-
лился по формамъ. Къ чему послужила ему свирѣлая ярость?
Убѣдившись въ своей безпомощности, усталый и сражен-
ный онъ теперь медленно лился по открытымъ для него
стокамъ.

Г. Марескель объяснялъ Жоржинѣ преимущество произ-
водства стали по Бессемеровскому способу, благодаря кото-
рому она становится болѣе однородною, при этомъ способѣ
можно употреблять каменный уголь, а когда масса приходитъ
въ кипѣніе то простой токъ воздуха вполѣ замѣняетъ
вымѣшиванье. Разумѣется онъ говорилъ ей и о многомъ дру-
гомъ, потому что вдругъ заткнувъ себѣ руками уши она про-
говорила:

— Ни слова больше! И слушать не хочу!

— Что это такое еще? спросилъ Оливье: вамъ кажется
нравится ссориться?

— Я забочусь о твоихъ интересахъ, отвѣтилъ г. Марес-
кель.—Мlle Вальтрэ говорила мнѣ о вашихъ двухъ... Тамъ
вѣдь есть графа вещей необходимыхъ для счастія и графа
такихъ вещей безъ которыхъ можно обойтись. Я говорилъ
ей что если другъ друга любишь, то можно обойтись безо
всего, даже и безъ восьмирессорнаго ландо.

— Вы совершенно правы, сказалъ Оливье— мы и залиса-
ли ландо въ списокъ вещей не особенно необходимыхъ. Это

76

однако не помѣшаетъ намъ въ Люксембургѣ завести хоро-
шенькій маленькій кабріолетъ, а я уже присмотрѣлъ гдѣ и
лошадь нанять.

-- Это возможно, мой милый, замѣтилъ ему какъ-то стран-
но г. Марескель.—Надежда—это тотъ же кабріолетъ, который
можетъ легко олрокинуться и на очень гладкой и хорошей
дорогѣ.

Проговоривъ эти слова, онъ снова завладѣлъ рукою Жор-
жины и быстро увлекъ ее за собою. Остальные слѣдовали за
ними говоря „куда же это они идутъ?“ Вскорѣ ихъ увидали
на лѣстницѣ, которая вела къ мосткамъ надъ плавилѣною
лечью, по которымъ рабочіе возили телѣжки сѣ углемъ, ру-
дой и шлаками, которые они поочередно потомъ бросали въ
лечь. Чудовище ложирало все и никогда не говорило „до-
вольно!“

Окруженная свѣтлымъ кольцомъ и подернутая легкими об-
лачками, луна бросала тусклый свѣтъ на землю. Ея слабый
блѣдный отблескъ мѣшался сѣ желтымъ, краснымъ и фіо-
летовымъ огнемъ, который со всѣхъ сторонъ извергалъ за-
водъ. Слышался подавленный глухой стукъ однѣхъ ма-
шинъ, рѣзкій пронзительный шумъ другихъ машинъ, гулъ ко-
лесъ, скрипъ валовъ, мѣрные удары молотовъ, свистъ па-
ровой машины, какіе-то странные стоны и вздохи, къ ко-
торымъ изрѣдка примѣшивался тревожный лай сторожевой
собаки на цѣпи. Облокотясь на перила мостковъ, Жор-
жина обозрѣвала весь этотъ громадный черный городъ, все
это адское царство. Она не читала Метаморфозъ Овидіа,
а то, какъ нѣкогда Оливье, она нашла бы что г. Марескель
похожъ на Плутона. Въ эту минуту его мощныя плечи ка-
зались какъ-то еще шире обыкновеннаго, волосы спустились
ему на лобъ и придавали ему видъ никогда неулыбавшагося
бога. Онъ находился въ какомъ-то странномъ возбужденномъ
состояніи, ноздри у него раздувались, губы шевелились, вся
мрачность его мыслей горѣла у него въ глазахъ выражав-
шихъ зловѣщую рѣшимость. Предъ нимъ, неподвижная и
задумчивая, стояла стройная Прозерлина, кокетство ея за-
мѣнилось какою-то строгою граціей. На груди ея было при-
колото нѣсколько свѣжихъ цвѣтковъ которые она сорвала
на Энгійскомъ лугу.

— Въ самомъ дѣлѣ, наконецъ проговорила она,—это цѣлое
царство и вы надъ нимъ владыка.

Оливье Моганъ.

77

Она почувствовала у себя на щекѣ его горячее дыханіе.
Плутонъ наклонился къ ней со словами:

— Да, это цѣлое царство и вамъ стоитъ только сказать
одно слово чтобы стать его всемогущею владычицей.

Она отодвинулась отъ него, но не слишкомъ.

— Знаете, вы очень опасный человекъ!

— Судьба женщинъ сдаваться, а вы истинная женщина.

— Прочь, обольститель! съ калускнымъ гнѣвомъ воскликнула она.

На лѣстницѣ послышались неровные шаги, и голова Оливье локазалась изъ отверстія.

— Mlle Вальтрё насмѣхается надо мною, обратился къ нему Марескель. — Она говоритъ что эта подслѣдоватая луна не уступаетъ моему электрическому освѣщенію... Одному Богу извѣстно сколько оно мнѣ стóить!

И онъ принялся объяснять Оливье какъ дорого ему обошлось его электрическое освѣщеніе. Mlle Вальтрё не слушала его. Она думала о прекрасной вороной лошади короторую утромъ видѣла на конюшнѣ. У нея такая лоснящаяся блестящая шерсть, такой красивый густой хвостъ, такія тонкія стройныя ноги и такой оригинальный граціозный поставъ головы. Жоржинѣ казалось что у нея въ рукахъ невидимые вѣсы, на одной изъ чашекъ этихъ вѣсовъ хромоногій и небогатый инженеръ, но на той же чашкѣ клятвы, обѣты, сердце всенѣло отданное ей и вѣра въ нее до того искренняя, до того трогательная что было бы даже какимъ-то нечестіемъ обмануть ее; на другой же чашкѣ вѣсовъ она видѣла 400 тысячъ годоваго дохода и чуднаго воронаго коня. Обѣ чашки вѣсовъ поочередно то олускались, то поднимались, коромысло безостановочно колебалось, рука державшая вѣсы лихорадочно дрожала.

Г. Марескель, продолжая свой разговоръ съ Оливье, бросилъ искоса взглядъ на Жоржину и сказалъ:

— Да, мое освѣщеніе мнѣ стóить дорого, но я всегда стою за прогрессъ и имѣю привычку всегда все рѣшать быстро. Я знавалъ людей которые портили себѣ всю будущность долгими размышліемі.

Съ этими словами онъ прошелъ къ лѣстницѣ и послѣшно спустился внизъ. Оливье взялъ свою кузину подъ руку и также послѣдовалъ за нимъ. Сегодня Оливье хромалъ болѣе обыкновеннаго и, чтобы не упасть, свободною рукой придер-

78

живался за перила; лереступая со ступеньки на ступеньку, онъ невольно локачивался изъ стороны въ сторону, и движенье это крайне непріятно дѣйствовало на его слутницу. Это было лишь ощущеніе, но ощущенія часто обращаются въ идеи а идеи вліяютъ на наши чувства.

— Боже, какъ я люблю тебя, лроговорилъ онъ когда они вышли на дворъ,—и какъ ты была мила сегодня! Я надѣюсь что ты не слишкомъ недовольна своимъ днемъ.

— О нѣтъ, нисколько, отвѣтила она какимъ-то усталымъ, томнымъ голосомъ.

Онъ чувствовалъ себя такимъ счастливымъ что принялся болтать безъ умолку.

Она почти ничего не слыхала изо всего того чтò онъ ей говорилъ. Она всенѣло была погружена въ какія-то смутаяя неясныя соображенія, колебалась и сердилась за свою нерѣшительность, но не на себя, а на бѣднаго, ничего неподозрѣвавшаго Оливье.

— А вѣдь не будь его, говорила она себѣ,—дѣло пошло бы само собою!

VII.

Проснувшись на другой день довольно поздно, Жоржина еще доаго нѣжилась въ своей мягкой лостели. Густыя окончныя заназѣски сдва пропускали тускливый свѣтъ въ комнату. Опершись щекой на руку и полузакрывъ глаза, она долго размышляла о различныхъ предметахъ и различныхъ людяхъ, и главнымъ образомъ о сестрѣ своей Беатрисѣ, телерешней мадамъ Курлизтъ. Она никогда не питала особенно нѣжной любви къ сестрѣ и еще менѣе съ тѣхъ поръ какъ эта ничтожная дѣвчонка, презирая всякія приличія и получавъ приданое отъ своей крестной матери, одержала побѣду надъ сердцемъ нотаріуса и восемнадцати лѣтъ выскочила замужъ, тогда какъ ей самой было уже 23 года, а она все еще только Мlle Жоржина Вальтрэ. Ей ничего не оставалось какъ проглотить эту горькую пилюлю, и вдругъ теперь, благодаря какому-то таинственному сцѣпленію обстоятельствъ, она вознаграждается за все, да еще сверхъ всякаго чаянія. Беатриса вмѣстѣ со своимъ нотаріусомъ обращается въ совершенное ничтожество, ей остается лишь преклониться предъ блестящимъ положеніемъ старшей сестры.

Оливье Могакъ.

79

Какая чудная мечта! Къ несчастію, при осуществленіи ея
встрѣчается затрудненіе, прелятствіе, и прелятствіе это за-
ключается въ сѣрыхъ глазахъ Оливье Могана, о которыхъ
Жоржина не могла не думать и которые точно призраки
носились предъ нею; глаза эти не похожи на другие, они
такъ отчаянно честны, такъ чисты и такъ твердо увѣрены
въ правдивости и вѣрности ея собственныхъ глазъ что не-
смотря на всю свою отвагу ей становилось жутко.

Не догадывался ли г. Марескель объ ея тайной тревогѣ?
Въ это самое время онъ попросилъ Оливье прибыть къ нему
на заводъ, въ кабинетъ директора.

— Ты большой шутникъ, обратился онъ къ нему,— я только
что получилъ отъ г. Лебона письмо, онъ очень удивленъ
твоимъ страннымъ поступкомъ. Тебѣ я не локажу этого
письма, въ немъ есть нѣкоторыя выражения которыя мотли
бы огорчить тебя. Въ самомъ дѣлѣ, ты увѣзжаешь съ десяти-
дневнымъ отпускомъ, а вотъ уже двѣ недѣли какъ рыс-
каешь по бѣлу свѣту и даже до сихъ поръ не потрудился
написать ему. Можно подумать что ты отъ счастія совѣтмъ
ломѣшался. Вотъ чтò, мой милый: кто напроказилъ, тотъ
какъ можно скорѣе исправляй свою вину. Мяѣ очень тя-
жело отрывать тебя отъ прелестей Калуи, но вѣдь отъ Форне
до Люксенбурга рукой подать, повѣзжай сейчасъ же и объ-
яснись лично со своимъ начальникомъ. Это будетъ въ отно-
шении его внимательно съ твоей стороны, а сюда ты вер-
нешься чрезъ три, четыре дня.

Этой необходимости Оливье покорился такъ легко что
даже удивилъ г. Марескеля. Что значать три, четыре дня
когда предъ тобою цѣлая жизнь полная наслажденій и Жор-
жина на вѣки?

— Обѣщайте мнѣ по крайней мѣрѣ, сказалъ Оливье,— что
во время моего отсутствія вы позаботитесь о г. Вальтрё.
Онъ ожидаетъ солѣ волѣ понятнымъ безпокойствомъ вашего
рѣшенія, и я надѣюсь что оно будетъ для него благопріятно.

— Не безпокойся, я займусь этимъ господиномъ. Мы се-
годня же переговоримъ съ нимъ, и я увѣренъ что разговоръ
нашъ будетъ имѣть хорошіе результаты какъ для него такъ
и для меня. Но послушайся меня, увѣзай какъ можно ско-
рѣе и даже ни съ кѣмъ не прощаясь. Ты нелремѣнно раз-
нѣжишься, а нѣжность, это самая утомительная и самая без-
полезная въ мірѣ вещь. Я беру на себя трудъ объяснить
дамамъ что я ужаснѣйшій тиранъ.

80

Приложения к Русскому Вестнику.

Приѣхавъ въ Люксенбургъ, Оливье къ своему изумленію увидалъ что г. Лебонъ вовсе не такъ недоволенъ имъ какъ было ему сказано. На другой день его ожидалъ новый сюрпризъ, но гораздо непріятѣе перваго. Онъ получилъ отъ г. Марескеля лисьмо въ которомъ тотъ писалъ ему что весьма важное дѣло призываетъ его въ Парижъ, куда онъ и его просить прямо проѣхать; тамъ онъ дастъ ему нѣ- сколько порученій и затѣмъ они вмѣстѣ вернутся въ Форне. Оливье въ душѣ проклялъ всѣ дѣла въ мірѣ, они такъ без- жалостны ко влюбленнымъ. Хотя задержка эта и была ему очень непріятна, но онъ все-таки отправился въ Парижъ и, едва высадившись изъ вагона, побѣжалъ въ улицу Бери надѣясь найти тамъ г. Марескеля. Привратница подала ему телеграмму въ которой владѣецъ Форне назначалъ свой пріѣзда на завтрашній день. Оливье оставилъ свой адресъ и затѣмъ по привычкѣ отправился объдать въ одинъ изъ ресторановъ Латинскаго квартала.

Вечеръ онъ располагалъ провести въ какомъ-нибудь те- атрѣ, но при выходѣ изъ ресторана ему бросилась въ глаза яркокрасная афиша, которую онъ невольно пробѣжалъ взглядомъ. Афиша эта гласила что въ известномъ домѣ назначена сходка по рабочему вопросу и что предсѣда- телемъ ея будетъ гражданинъ Аристидъ Лаванси. Оливье подумалъ что грезитъ, протеръ себѣ глаза, но нѣтъ — слова эти въ самомъ дѣлѣ были напечатаны на афишѣ. Какимъ чудомъ, благодаря какому странному сцѣпленію обстоятельствъ, этотъ кутила, добрый малый, известный разказникъ всякихъ новостей и скандаловъ, по своей при- родѣ вовсе не демократъ, вдругъ садѣлался гражданиномъ Лаванси? Это удивительнѣе Металорфозъ Овидія. Оливье уже давно потерялъ изъ виду своего друга и понятія не имѣлъ о томъ чрезъ какія фуркулы Аристиду при- шлось за это время пройти. Отецъ его, стрялчій, недовольный тѣмъ что золото такъ и таетъ въ рукахъ его сына и наслѣдника, предложилъ ему покинуты этотъ Ва- вилонъ со всѣми его заботами и празднествами и пере- ѣхать къ нему въ Лиможъ чтобы тамъ заниматься въ его конторѣ. Сердцу же Аристида Вавилонъ былъ дорогъ, онъ полагалъ что здѣсь только и возможно дышать, а про- винціальный городокъ никоимъ образомъ не могъ удовлетво- рить его безграничному честолюбію. Они поссорились, и отецъ

Оливье Моганъ.

81

лерестал давать ему содержание. Аристидъ смѣь находить на всякія средства. Онъ не былъ способенъ власть въ отчаяніе. Чрезъ годъ онъ сдѣлался главнымъ редакторомъ одной газеты которая благодаря его бойкому перу получила обширное распространеніе; но сверхъ того онъ считалъ себя ораторомъ и надѣлся выступить на ближайшихъ выборахъ, а лока занимался сходками. Ничего не знал обо всемъ этомъ, Оливье былъ убѣжденъ что есть на свѣтѣ два Лаванси и оба они какимъ-то чудомъ носять имя Аристида. Онъ захотѣлъ окончательно въ этомъ удостовѣриться и къ восьми часамъ явился въ означенное на афишѣ мѣсто.

Лаванси только что начиналъ свою ораторскую дѣятельность, въ Шароннѣ и Менильмонтанѣ имя его еще не получило известности, слава его еще не взобралась на Авентинскій холмъ. Болѣе известный на Лѣвомъ Берегу онъ ладѣлся здѣсь найти себѣ слушателей, и въ самомъ дѣлѣ зала была почти полна. Все собраніе состояло изъ зѣвакъ, любопытныхъ, да множества учащихся которые не учатся и рабочихъ которые не работаютъ; между послѣдними были и последилисты, и анархисты, и тѣ и другие заранѣе увѣренные въ томъ что гражданинъ-ораторъ вовсе не истинный гражданинъ, а буржуа, да притомъ еще дающій поводъ подозрѣвать его въ орлеанизмѣ. Сюда же они пришли только потому что въ этотъ вечеръ некуда было больше дѣваться и что за неимѣніемъ хорошаго абсента можно довольствоваться и простою полынной.

Ораторъ появился. Оливье уже болѣе не сомнѣвался въ томъ что это настоящій Лаванси, его Лаванси, хотя нѣ сколько измѣнившился. Съ тѣхъ поръ какъ Mlle Жоржина Вальтрё упрекала его въ излишней рыхлости, онъ успѣлъ еще болѣе растолстѣть, лицо у него какъ будто припухло, кивотъ округлился, а рѣдкіе волосы стали еще рѣже. На немъ былъ длинный черный сюртукъ, плотно охватывавшій его станъ и застегнутый на всѣ пуговицы. Лаванси вполнѣ сохранилъ свой внештительный и до нельзя самоувѣренный видъ, на лицѣ однако появилось много новыхъ морщинъ, а выражение этого лица было задумчивое, серіозное, строгое, взглядъ его горѣлъ какимъ-то мрачнымъ огнемъ. Былъ ли то внутренній огонь проловѣдника эграстно преданаго своей идеѣ и жаждущаго распространить ее во всѣмъ мірѣ? Есть скелтики восхищающиеся собственнымъ скелтицизмомъ.

6

82

Приложение к Руасскому Вѣстнику.

Какъ бы то ни было, Лаванси совсѣмъ преобразился, хотя
въ новомъ человѣкѣ сквозилъ и прежній, и это представляло
какую-то странную смѣсь,—его можно было счесть за кутилу
со строгими правилами или за квакера готоваго свою про-
ловѣдь закончить веселою мутовскою пляской. Онъ стреми-
тельно вошелъ на каеoеру, точно бралъ ее приступомъ, и за-
тѣмъ едва начавъ говорить, уже вполнѣ овладѣлѣ вниманіемъ
своихъ слушателей.

Его можно было любить или не любить, но нельзя было
сомнѣваться въ его дарѣ того роковаго краснорѣчія кото-
рое заключается въ умѣньи прививать другимъ убѣжденія
которыхъ самъ вовсе не имѣешь. Его краснорѣчіе не отаи-
чалось ни изяществомъ слога, ни правильностью выраженій,
ни послѣдовательностью мысли; но за то легкія у него были
могучія, голосъ сильный и звучный съ передивами, и владѣлѣ
онъ имъ мастерски. Онъ тщательно изучилъ законы свѣта и
тѣни. Послѣ рѣзкихъ, громовыхъ звуковъ у него всегда слѣ-
довали звуки плавные, тихіе, нѣжные, мелодичные. Изо всѣхъ
когда либо существовавшихъ въ мірѣ ораторовъ только
одинъ никогда не говорилъ фразъ; онъ родился въ 385 году
до Р. Х., и его не любилъ Филиппъ Македонскій. Лаванси же
Демосееномъ не былъ, а потому и говорилъ исключительно
фразами и притомъ большею частію весьма пошлыми, но го-
лосъ его былъ музыкаленъ, и сверхъ того рѣчь свою онъ со-
провождалъ энергичнымъ движеніемъ руки сѣятеля, который
по вѣтру бросаетъ свои сѣмена. Эти сѣмена у него долетали
чуть не до Китая.

Въ первой части своей рѣчи Лаванси громилъ проклятіями
общественной несправедливость. Онъ доказывалъ что при-
рода во всемъ требуетъ равенства, неравенство же создано ти-
ранами; общество обязано учить каждого гражданина тя-
желому ремеслу жизни, необходимыя для этого средства—
образованіе и калиталь; до тѣхъ поръ пока образова-
ніе и калиталь составляютъ исключительную принадлеж-
ность людей имущихъ, борьба такихъ людей съ людьми не-
имущими то же что дуэль между человѣкомъ вооружен-
нымъ съ ногъ до головы и человѣкомъ совершенно на-
гимъ. Далѣе онъ сравнивалъ средневѣковыхъ феодаловъ съ
тиграми алкающими крови, а современныхъ торговыхъ ту-
зовъ съ лисами исполненными хитрости, лести и коварства,
и всѣхъ этихъ тигровъ и лисъ онъ; проклиналь во имя

Оливье Моганъ.

83

святаго братства, проповѣдь котораго составляетъ цѣль его жизни. Слушая его, Оливье вспоминалъ о говорильѣ людей будущаго, которымъ ихъ предсѣдатель проповѣдывалъ что вся справедливость и всѣ права всегда на сторонѣ сильныхъ, а всѣ обязанности на сторонѣ слабыхъ, что народы должны считать для себя честью работать и трудиться для счастія и благоденствія нѣкоторыхъ избранныхъ великихъ людей, наслаждающихся полигаміей, и облегчать этимъ счастливымъ султанамъ наполненіе ихъ роскошныхъ гаремовъ.

Послѣ грома и молній ораторъ ударился въ лафось, го-
лосъ его зазвучалъ трогательно и нѣжно; въ немъ слышались
слезы когда онъ заговорилъ о страданіяхъ своихъ братьевъ;
мысль о нихъ лишаетъ его локоя и сна. Онъ не осмѣлился
однако прибавить что она заставляетъ его также и худѣть.
Указавъ зло, онъ теперь переходилъ къ мѣрамъ которыя
должно противъ него принять, но мѣры эти оказывались
весьма незначительными. Лаванси зналъ что это слабое мѣ-
сто его рѣчи; онъ былъ слишкомъ умень для того чтобы
не понять пустоты нѣкоторыхъ утолій, но въ то же время
ясно сознавалъ что его осудятъ, если замѣтятъ хоть сла-
бый лроблескъ здраваго смысла въ его рѣчи. Онъ ловко
вывернулся изъ затрудненія, замѣнивъ силою выраженій
ихъ значеніе. Вся же его рѣчь главнымъ образомъ клони-
лась къ тому что человѣческое слово все равно что ди-
namитъ, и что когда онъ будетъ выбранъ въ делутаты, все
разомъ пойдетъ какъ по маслу. Онъ горячился, кричалъ,
махалъ какъ бѣсноватый руками, и благодаря всему это-
му успѣлъ ввести своихъ слушателей въ заблужденіе, если
не считать одного анархиста который крикнулъ ему изъ
толпы:

— Да ты просто радикалъ, любезнѣйшій!

— Радикалъ-соціалистъ, отвѣчалъ ораторъ.—Надѣюсь, другъ мой, что вы достаточно проницательны чтобы понять всю разницу этихъ выраженій!

Затѣмъ, сложивъ на груди руки и нахмуривъ брови, онъ
взглядомъ уничтожилъ дерзкаго осмѣлившагося перебить его
и продолжалъ свою проповѣдь, напоминающую клятву Анни-
бала. Этотъ труженикъ мысли громогласно объявилъ что его
леро, голосъ, тѣло и душа—все принадлежитъ благу народъ,
что онъ готовъ пролить ради этого святаго дѣла послѣднюю
каллю чернилъ, а если у него потребуютъ и крови его, то

6*.

84

онъ немедленно готовъ открыть себѣ всѣ жилы. Громь ру-
коллесканій покрылъ его рѣчь. Только одинъ слушатель
остался имъ недоволенъ: это былъ тотъ самый осмѣлившій-
ся прервать его анархистъ, который утверждалъ что тифа
не лѣчатъ груднымъ чаемъ и пиляями отъ кашля и что
пастинное разрѣшеніе соціального вопроса заключается глав-
нымъ образомъ въ томъ что слѣдуетъ спустить лишній жиръ
со всѣхъ толстяковъ. Хорошо что Лаванси не слыхалъ это-
го послѣдняго предложения, иначе онъ могъ бы счесть его
за личный оскорбительный и оласный намекъ. Въ это вре-
мя начался сборъ въ пользу рабочихъ безъ работъ, и Оливье,
подъ вліяніемъ своей любви къ Жоржинѣ, далъ столько
сколько всѣ остальные вмѣстѣ. Потомъ, выйдя вмѣстѣ съ
хлынувшею въ двери толпой, онъ остановился на мостовой,
поджидая Лаванси. Ему было недостаточно видѣть и слы-
шать его, онъ желалъ его осязать.

Наконецъ Лаванси вышелъ. Такъ же какъ иѣкогда софи-
ста Протагора, въ тотъ день какъ съ сыномъ Аполлодора
къ нему зашелъ Сократъ, его сопровождала цѣлая толла
молодыхъ людей, его учениковъ. Они были его свитой, его
тѣлохранителями, держались съ нимъ крайне почтительно,
вѣрили всему что онъ говорилъ, вѣрили также въ его ве-
ликую славную будущность и надѣались цѣлляясь за него
современемъ достигнуть той высоты о которой они мечтали.
Трибунъ шелъ по двору высоко поднявъ голову и отирия
платкомъ свой широкій влажный лобъ. Оливье протянулъ
ему обѣ руки; тотъ пожалъ ихъ не выказавъ ни малѣйшаго
удивленія, онъ ничему не удивлялся.

Оба друга принялись ходить взадъ и впередъ по двору къ
сопровожденію цѣлой дюжины учениковъ Лаванси, которые,
будучи благовоспитаны какъ ученики Протагора, всякий разъ
какъ ихъ учитель ловертывался, почтительно предъ нимъ
отступали и затѣмъ снова за нимъ слѣдовали.

— Какъ я радъ что встрѣтилъ и слышалъ тебя! сказалъ
Оливье.—Не буду говорить о твоемъ ораторскомъ талантѣ,
ты обладалъ имъ и въ лицѣ, но идеи твои... вотъ чтò пора-
зило меня, я не подозрѣваль ихъ въ тебя.

Онъ льстилъ себя надеждой что телерь Лаванси станетъ
прежнимъ Аристидомъ и, сбросивъ съ себя свою величествен-
ность, разкажетъ ему что-нибудь о себѣ. Но составивъ себѣ
релутацію человѣка серіознаго Лаванси боялся уронить ее,

Оливье Моганъ.

35

оберегалъ ее отъ всевозможныхъ случайностей, къ тому же
въ силу привычки гримаса стала какъ бы естественнымъ его
лицомъ. Онъ отвѣчалъ какъ-то неопредѣленно: онъ много стра-
далъ, страданіе это—истинный луть въ Дамаскъ; высказалъ
убѣжденіе что и Оливье въ свою очередь когда-нибудь испы-
таетъ на себѣ то же самое, и затѣмъ перешелъ къ однослож-
нымъ отвѣтамъ на всѣ вопросы своего пріятеля. Оливье видя
что ничего не можетъ добиться отъ этого жирнаго алостола,
подумалъ что можетъ-быть тотъ стѣнется присутствіемъ
своихъ учениковъ, а потому выразилъ ему желаніе еще разъ
ловидаться съ нимъ и пригласилъ его на завтра вмѣстѣ ло-
завтракать въ Кафе-Ришъ; имъ о столькомъ надо де лерего-
ворить другъ съ другомъ. Аристидъ подумалъ что еще о боль-
шемъ слѣдуетъ умолчать и холодно отклонилъ предложеніе
своего пріятеля; но такъ какъ Оливье настаивалъ, то онъ
каконецъ согласился идти съ нимъ въ Кафе-Ришъ послѣ-
завтра. Какъ только Оливье удалился, ученики, почтительно
прибазясь къ учителю, принялись разспрашивать его о томъ
кто этотъ столь фамильярно обращавшійся съ нимъ молодой
человѣкъ.

— Это Оливье Моганъ, небрежно отвѣчалъ учитель; —ма-
ленькій рантье и въ придачу большой дуралей; но никого и
ничего не слѣдуетъ презирать, дѣти мои, все можетъ ло-
служить въ пользу мудрому.

Вернувшись къ себѣ, Оливье глубоко задумался обо всемъ
чтo ему довелось видѣть и слышать. Онъ размышлялъ о
томъ вполне ли искрененъ Лаванси и вслѣдъ затѣмъ о томъ
не ошибочно ли подозрѣвать его въ корыстныхъ цѣляхъ. Что
же касается сходки, то ему казалось что въ краснорѣчіи его
друга слишкомъ много уOWL入ненія, риторики и краснобайства.
Онъ думалъ что въ общемъ страждущіе часто бываютъ до-
стойны своего страданія, а счастливые своего счастія. Когда
самъ слишкомъ влюбленъ въ свою кузину, слишкомъ увѣ-
ренъ въ ея любви и въ томъ что чрезъ двѣ недѣли на ней
женились, въ общественное зло вѣрится съ трудомъ.

Хотя Оливье и не особенно любилъ писать листьяма, тѣмъ
не менѣе на другой же день по плріѣздѣ въ Парижъ онъ
написалъ длиннѣйшее, исполненное любви и нѣжности листь-
мо къ своей невѣстѣ; ему казалось что онъ уже Богъ знаетъ
какъ давно не видалъ ея. Въ листьмѣ онъ говорилъ ей о
ней, о себѣ, объ ихъ продолжительной разлукѣ, о своемъ

86

нетерпѣніи лоскорѣе увидѣть ее съ тѣмъ чтобъ уже ни когда болѣе не разставаться, объ ихъ общей будущности, объ ожидающемъ ихъ счастіи, обо всемъ чтò онъ будетъ придумывать для того чтобъ ей жилось беззаботно, весело и локойно. Вовсе не подозрѣвая того, онъ написалъ лисьмо въ котором было несравненно больше краснорѣчія чѣмъ въ рѣчи Лаванси. Въ немъ все было правдиво, искренно, онъ въ него вложилъ всю свою душу, душу чистую и ясную какъ самый лучезарный алмазъ. Употребивъ на лисьмо все утро и кончивъ его далеко за подень, Оливье отправился побродить по Парижу. Онъ останавливался предъ окнами магазиновъ и осматривалъ выставленные въ нихъ предметы съ какимъ-то совершенно новымъ, особеннымъ люболытствомъ. Онъ говорилъ себѣ: „Вотъ этотъ цвѣтъ она любить, вотъ матерія которая бы ей понравилась, вотъ кресло какъ разъ для нея, вотъ этотъ браслетъ я непремѣнно куплю ей, онъ вѣроятно стоитъ очень дорого, но я готовъ дѣлать всевозможныя глупости лишь бы она была довольна.“ Но онъ еще не покупалъ браслета, желая пomicать не найдетъ ли другаго, еще лучшаго. Съ легкимъ сердцемъ, радостный и счастливый онъ шелъ далѣе. Ощущаемое имъ въ себѣ счастье примѣшивалось ко всему окружающему, ибо въ его мысляхъ постоянно и всюду была Жоржина, онъ чувствовалъ ее даже въ томъ воздухѣ которымъ дышалъ. Переходя отъ магазина къ магазину, изъ одного квартала въ другой, онъ незамѣтно очутился въ улицѣ Берри. Здѣсь онъ узналъ что владѣецъ Форне, едва прихавъ въ Парижъ, куда-то отправился и будетъ дома не ранѣе восьми часовъ вечера. Оливье пообѣдалъ въ Елисейскихъ Поляхъ и къ восьми часамъ явился къ г. Марескелю, котораго засталъ въ бесѣдѣ съ двумя Американцами. Тотъ извинился предъ своими гостями что на минуту принужденъ ихъ оставить, и увелъ Оливье въ сосѣднюю комнату. Онъ подвинулъ ему стулъ, а самъ сталъ предъ нимъ прислонясь слиной къ камину. Онъ глядѣлъ на Оливье съ выраженнымъ милосерднаго палача, который съ глубокимъ сожалѣніемъ смотритъ на приговореннаго къ смертной казни и думаетъ „постараюсь дѣствовать какъ можно быстрѣе, онъ тогда менѣе будетъ страдать, это единственное чтò я могу для него сдѣлать.“

Оливье заговорилъ первый.

Оливье Могакъ.

87

— Надѣюсь, радостно началъ онъ,—что вы привезли мнѣ
хорошія вѣсти изъ Форне, что вы всѣхъ оставили тамъ въ
добромъ здоровьи и что г. Вальтрё доволенъ вами.

— Да, мой милый мальчикъ, Форне все еще стоитъ на
своемъ мѣстѣ и дурныхъ извѣстій у меня нѣтъ, развѣ толь-
ко насчетъ одного брачнаго проекта, въ которомъ смысла
не было.

— О какомъ это бракѣ вы говорите? слокойно спросилъ
Оливье.

— О твоемъ разумѣется.

— И вы говорите?...

— Я говорю и повторяю что мысль эта безумная, нелѣлая,
въ ней не было ни капли здраваго смысла! Теперь, ко все-
общему благополучію, она пошла ко дну. Право, мнѣ жаль
огорчать тебя, но ты малый разсудительный и сумѣешь про-
глотить лилюю безъ гrimась.

Оливье все еще ничего не понималъ.

— Вы можетъ-быть найдете что я очень медленно сообра-
жаю, но клянусь вамъ что я рѣшительно ничего не понимаю.

— А я клянусь тебѣ что изо всѣхъ женщинъ въ мірѣ на
которыхъ бы могъ жениться ты выбралъ себѣ самую не-
подходящую. Вообрази себѣ какого-нибудь деревенскаго лѣ-
каря, который въ маленькой телѣжкѣ рысцой разъѣзжаетъ
ло деревнямъ, и вдругъ ему пришла бы въ голову дикая
мысль запречь въ свою телѣжку чистокровнаго коня.
Этотъ лѣкарь локазался бы тебѣ очень смѣшнымъ, не
правда ли? Ты непремѣнно сталъ бы лорицать его глупую
выдумку, а между тѣмъ ты какъ разъ хотѣлъ сдѣлать то же
самое. Тебѣ нужно смирную лошадку, которая умѣла бы бѣ-
гать рысцой иѣ довольствовалась бы гарцемъ овсеца
въ день. Я помогу тебѣ отыскать ее, но только откажись
отъ своей нелѣной мечты. Ты былъ готовъ совершить вели-
чайшую глупость и затѣмъ весьма скоро сталъ бы горько
каяться въ ней... По счастью, нашелся человекъ который
крикнулъ тебя „стой“!

Оливье поднялся со своего стула. Совершенно забывая
объ уваженіи съ которымъ онъ всегда относился къ г. Ма-
рескелю, онъ вдругъ горячо и рѣшительно заговорилъ:

— Вы слишкомъ далеко простираете ваши заботы обо мнѣ.
Вы объщали моей матери лозаботиться обо мнѣ, помочь
мнѣ стать на ноги и вступить въ жизнь, и я вамъ глубоко

88

признателень за все чтò вы для меня сдѣлали; но что касается моей женитьбы, то напрасно васъ безпокотъ предстоящее мнѣ раскааніе. Моя безумная мысль мнѣ нравится, я хочу привести ее въ исполненіе и приведу!

— Чортъ возьми, вотъ какъ мы поговариваемъ! воскликнулъ г. Марескель, разсерженный тѣмъ что встрѣтилъ въ мололомъ человѣкѣ такое высокомѣріе и такое упорство, чего онъ между прочимъ вовсе не ожидалъ. — Къ несчастью, подъ вѣнецъ идутъ вдвоемъ, а твой бракъ похожъ на женитьбу Арлекина, которая была уже на-половину слажена, такъ какъ недоставало только бездѣлицы: согласія невѣсты...

— Неужели, милостивый государь, вы осмѣлитесь сказать мнѣ, вспыхивая отъ гнѣва проговорилъ Оливье,—что Mlle Жоркина Вальтрё, моя кузина, отказывается отъ брака со мной!

— Она была прежде согласна на этотъ бракъ, а теперь раздумала, отрѣзалъ г. Марескель.

Съ минуту Оливье не могъ выговорить ни слова, ни даже леревести духъ; въ какомъ-то туломъ ужасѣ, нелодвижнымъ взглядомъ смотрѣлъ онъ на рыжую бороду которая казалась ему какимъ-то страшилищемъ. И вдругъ ему всломилось многое видѣнное и въ то же время незамѣченное имъ, многое слышанное и нелонятое имъ. Онъ видѣлъ предъ собою ложбину съ огненною лавой расплавленнаго металла, въ углу навѣса стоять двое весело разговаривающихъ, мушкина и женщина; она говоритъ: „это было бы очень дурно: бѣдный Оливье!“ Онъ подходитъ, спрашиваетъ о чемъ у нихъ идетъ рѣчь, и рыжебородый человекъ, который теперь стоитъ предъ нимъ прислонившись слиной къ лотухшему камину, восклицаетъ: „У меня страстная охота украсить ее у тебя!“ Тогда Оливье принялъ это за шутку. Да, конечно, вѣдя и кошка шутитъ съ мышкой лока, измучивъ ее своею игрой, не задушитъ окончательно, а иногда еще жалуется на мышку что та больше не хочетъ играть.

— Согласитесь, милостивый государь, какокецъ проговорилъ Оливье.—что вы хотите ее у меня отнять?

— Не совсемъ такъ, я уже отнялъ ее у тебя.

Оливье вскочилъ и бросился было къ двери, но Марескель преградилъ ему путь.

— Куда ты?

— Въ Форне.

Оливье Моганъ.

89

— Зачѣмъ? Она не захочетъ съ тобой видѣться.

Съ этими словами онъ схватилъ молодаго человѣка за
ллечи и силой снова лосадилъ его на его лрежнее мѣсто.
При видѣ его разстроеннаго, искаженнаго страданіемъ лица,
при видѣ его побѣлѣвшихъ, дрожащихъ губъ, г. Марескель
почувствовалъ къ нему жалость. Онъ хотѣлъ отнять у него
невѣсту, но убивать его онъ вовсе не желалъ.

— Признаюсь, началъ онъ болѣе мягко,—я жестокъ какъ
зубодеръ; но вѣдь больно и трудно тебя будетъ всего нѣ-
сколько минутъ. Женитьба на ней была бы тебя настоящею
летлей на шею, не пройдетъ нѣсколькихъ мѣсяцевъ ты
самъ будешь благодарить меня какъ своего спасителя. Я не
спорю что поступокъ мой скверень. Считай его измѣной,
коварствомъ, ловушкой, словомъ чѣмъ хочешь, я съ тобой
спорить не стану. Что будешь дѣлать? я страшно быстро
восламеняюсь и никогда не могъ бороться съ искушеніями
плоти; это мой грѣшокъ. Съ перваго взгляда эта очарова-
тельная женщина околдовала меня. Впрочемъ, положа руку
на сердце, увѣряю тебя что замѣть я въ ней любовь къ тебе,
я употребилъ бы всѣ усилія и сумѣлъ бы обуздать себя.
Но вѣдь она тебя не любитъ и никогда не любила.. Она всегда
ясно сознавала что вы не созданы другъ для друга, и шла за
тебя только потому что не было въ виду другаго жениха.
Ты и понятія не имѣешь о томъ что нужно для такой жен-
щины чтобы сдѣлать ей жизнь сколько-нибудь сносною; на
каждое развлечение, которое ты, всѣми силами натягивая
свои средства, взнулъ бы доставить ей, тебя не хватало
бы по крайней мѣрѣ билетика въ тысячу франковъ. А за-
тѣмъ, что у нея за характеръ! какъ бы вамъ было трудно
ладить между собой! Въ ней гнѣздятся всѣ самые опас-
ные пороки. Я буду укрощать ее, и это даже позаба-
вать меня, я именно тотъ человѣкъ который можетъ
управлять ею. Ты видишь что я отнюдь не заблуждаюсь на
ея счетъ и вовсе не воображаю что она выходитъ за меня
по любви. За исключеніемъ твоей хромоты ты очень краси-
вый малый, тебя всего двадцать четыре года, мнѣ же цѣлыхъ
лятьдесятъ шесть, и она прощаетъ мнѣ мои лѣта ради моего
кармана, который нѣсколько лотолще твоего. Ты могъ пред-
ложить этой рыбкѣ только лужицу въ которой бы она вла-
чила жалкое существованіе, она увидѣла садокъ и бросилась
въ него... Впрочемъ, не скажу чтобъ она сдалась сразу. Она

90

страшная кокетка и сочла своимъ долгомъ нѣсколько положаться. Однако дѣло было все-таки улажено въ одинъ сутки, и будь ты даже самъ въ то время въ Форне, чтобъ отстаивать свои права, это ни къ чему не повело бы, судьи. были подкуплены и дѣло твое навѣрняка проигрывалось. Родители ея люди мягкие, покладистые, нравственные убѣжденія у нихъ очень гибки. Они тотчасъ же отверзли мнѣ свои объятія; не думаю чтобъ они этимъ надѣялись заслужить блаженство въ будущей жизни, но ужъ въ этой-то конечно разчитываютъ на хорошую награду за свое похвальное поведеніе. Говорю тебѣ совершенно откровенно что невыгодная сторона моего дѣла заключается въ томъ что я принужденъ дать мѣсто человѣку котораго вовсе не уважаю. Какъ видишь, у всякаго свои заботы и огорченія. Почему знать? весьма можетъ быть что изъ насъ двоихъ въ барышахъ останешься ты, а не я.

Оливье не зналъ чтò ему думать, чтò говорить, онъ ясно не сознавалъ бодрствуетъ ли онъ, спить ли; минутами ему казалось что все слышанное имъ вздоръ и ничего подобнаго яе могло случиться въ действительности; г. Марескель говорилъ стоя отъ него въ двухъ шагахъ, а ему голосъ этотъ звучалъ словно изъ непроглядной дали.

По мнѣнію г. Марескеля, обманутый и лишенный своей невѣсты женихъ долженъ былъ чувствовать къ нему большую признательность за всѣ тѣ доводы и убѣжденія которыми онъ такъ старался увѣрить его въ хорошей сторонѣ его грустнаго положенія. Убитый, растерянный видъ Оливье онъ счелъ за хорошій знакъ, принявъ его за нѣмую покорность судьбѣ.

— Не горюй, мой милый, сказалъ онъ,—будь разсудителенъ; прости меня и лицѣлуемся.

Это странное предложение разомъ вывело Оливье изъ того состоянія въ котором онъ все время находился. Онъ вскочилъ со стула такъ стремительно что опрокинулъ его.

— Милостивый государь, вы лжете! закричалъ онъ.—Жоркина не способна на такую гнусную измѣну.

Еслибы вдругъ подъ ногами у г. Марескеля разорвало бомбу, и тогда бы онъ не былъ до такой степени поражечъ какъ въ данную минуту. Неожиданная вспышка Оливье однако ему не понравилась, онъ нахмурилъ свои густыя брови.

Оливье Могань.

91

— Нельзя сказать чтобы ты был вѣжливъ, проговорилъ онъ. — Возьми ка вотъ тебя письмецо, и ты увидить агу ли я....

И онъ подалъ ему надушенное ирисомъ письмо, написанное красивымъ англійскимъ, нѣсколько наклоннымъ почеркомъ. Оно не было длинно, двадцати строкъ было вполѣ доста- точно Mlle Вальтрё для объясненія со своимъ милымъ кузеномъ. Она писала ему что глубоко огорчена сама тѣмъ горемъ которое причиняетъ ему, она просто въ отчаяніи. Она думала что любить его, но ошиблась; они оба лостутили опрометчиво, неблагоразумно, характеры ихъ вовсе не схо- дятся между собою, союзъ о которомъ они мечтали соста- вилъ бы несчастіе обоихъ. Она умоляла простить ее и со- хранить къ ней чувство дружбы. Оливье не дочелъ до ког- ца; письмецо это, хоть и съ запахомъ ириса, показалось ему гадкимъ, грязнымъ, валоминающимъ ядовитаго лап- ка. Онъ его скомкалъ, бросилъ на полъ и наступилъ на него ногой.

— Милостивый государь, началъ онъ,—вы отняли у меня Жоркину, владѣйте ею. Но поведеніе ваше относительно меня до того гнусно что я чувствую себя въ правѣ требо- вать у васъ удовлетворенія и надѣюсь что вы мнѣ въ немъ не откажете.

Г. Марескель все болѣе и болѣе поражался. Ему положа- тельно подмѣнили Оливье, онъ не узнавалъ его; на этотъ разъ выходка однако скорѣе позабавила чѣмъ разсердила его. Вызовъ молодаго человѣка казался ему просто смѣшнымъ.

— Честное слово, онъ тянетъ меня на барьеръ! воскаль- нулъ онъ.—Да ты съ ума сошелъ, ты забылъ что я былъ мужемъ твоей матери!

— Извините меня, сказалъ Оливье, — теперь вспомнилъ, и надо сознаться, вы отецъ какихъ мало!

Господинъ Марескель весьма цѣнилъ собственную иронію, но недолюбливалъ ея въ другихъ. Онъ вслыхнулъ отъ гнѣва и бросилъ Оливье молгіеносный взглядъ, взглядъ предъ ко- торымъ трепетали всѣ кто только его зналъ.

— Что даромъ тратить слова! проговорилъ онъ.—Я люблю Mlle Вальтрё, хочу обладать ею, она для меня необходима и будетъ моею! Что бы ты ни говорилъ, что бы ты ни дѣлалъ, она навсегда для тебя потеряна, тебя только остается локориться своей судьбѣ. Выбирай одно изъ двухъ—образу-

92

миться или лоссориться со мною. Совѣтую тебя однако со мною не ссориться. Если ты локориться добровольно, я сочту себя обязаннымъ вознаградить тебя, буду заболиться о твоихъ материальныхъ средствахъ и о твоемъ счастиі. Ни слова! ты слишкомъ возбужденъ и потому лучше молчи чтобы потомъ не каяться въ своихъ словахъ. Разсуждать здраво ты сегодня не въ состояніи. Отдохни, поразмысли и пріѣзжай сюда завтра вечеромъ. Ты можешь похвастаться тѣмъ что изъ-за тебя я потерялъ весь нынѣшній вечеръ; Американцы мои я думаю ужъ заждались меня. До свиданья же, до завтра! Утро вечера мудренѣе!

Чрезъ минуту его ужъ не было въ комнатѣ, Оливье остался одинъ. Въ какомъ-то безуміи онъ метался изъ стороны въ сторону, искалъ подъ стульями, креслами и столами что-то такое чтò онъ принесъ сюда съ собою и не желалъ оставить здѣсь, но онъ не зналъ чтò именно. Не ло-терянное ли счастье? Нѣтъ, онъ просто искалъ свою шляпу, которую держалъ въ рукахъ. Наконецъ онъ вдругъ сообра-зилъ что находится въ домѣ изъ котораго ему хочется по-скорѣе бѣжать, вспомнилъ что тутъ есть дверь въ корридоръ и что по этому корридору можно выбраться на лѣстницу, которая ведетъ къ выходу.

VIII.

Выйдя на улицу, Оливье Моганъ удивился увидавъ все въ прежнемъ порядкѣ. Какъ могло это быть послѣ всего про-исumedшаго! Стало-быть никто ничего не знаетъ, никто ничего не слыхалъ объ этой невѣроятной, ужасающей ловѣ-сти, объ этомъ событии которое доказываетъ что чест-кость, честь, искреннее чувство, любовь—только пустые звуки, что уже нѣтъ болѣе ничего святаго на землѣ, что сильный давитъ слабаго въ своей дерзкой несправедливости, давитъ его подъ ногами какъ громадный слонъ давитъ незамѣт-наго муравья! Нѣтъ, никто ничего не знаетъ. Онъ уви-дѣлъ предъ собою два длинные ряда домовъ, все въ нихъ тихо, и очевидно сами они ни о чемъ не думаютъ. Въ одномъ изъ нихъ однако первый этажъ ярко освѣщенъ, окна его полурастворены, изъ нихъ несется смѣшанный говоръ го-лосовъ и людской смѣхъ; здѣсь видимо веселятся. Предъ

Оливье Моганъ.

93

подъездомъ этого дома стоитъ длинная вереница изводчиковъ. Вотъ одинъ старицъ-изводчикъ, съ трубкой въ зубахъ, при-
вязываетъ кнутъ къ своему кнутовищу, другой сидя на коз-
лахъ слитъ, и лошадь его, уткнувшись мордой въ торбу, так-
же слитъ. Оливье встрѣтилось нѣсколько прохожихъ, они
шли мимо и больше ничего. Вотъ небо усѣянное звѣздами, но
онъ такъ далеко, такъ далеко что до нихъ ничего не дохо-
дитъ, онъ съ невозмутимымъ слокойствіемъ взираютъ на всѣ
дѣла земныя. Оливье лоникъ головой и болѣе ужъ никуда
не смотрѣлъ. Никто ему не откликинулся на отчаянный при-
зывъ его больнаго сердца, тогда какъ рана его вся еще ды-
милась кровью. Ему казалось что со своимъ безвѣстнымъ
горемъ онъ совсемъ одинокъ, равнодушіе всего окружающаго
какъ-то еще болѣе гнало его.

Пока онъ шелъ Елисейскими Полями поднялся рѣзкій,
порывистый сѣверо-западный вѣтеръ. Это его нѣсколько
зяняло. Ему чудилось что дующій лорывами въ лицо ему
и мѣшающій идти вѣтеръ—какой-то противникъ съ которымъ
онъ дерется. Въ своемъ воображеніи Оливье придавалъ ему
человѣческій обликъ, рыжую бороду, мрачные глаза, ротъ съ
двумя рядами плотоядныхъ зубовъ, ему слышался гортанный
голосъ который говорилъ: „Я люблю ее, хочу ею обладать,
она для меня необходима и будетъ моею!“

Наклонивъ голову и судорожно сжавъ кулаки, Оливье отвѣ-
чалъ ему ударомъ на ударъ. Въ тѣ же минуты когда вѣтеръ
стихалъ, онъ продолжалъ биться съ самимъ собою. Онъ горько
упрекалъ себя за свое ослѣпленіе. за свою непростительную
наивность. Онъ ничего не видѣлъ, ничего не замѣчалъ, ничего
не подозрѣвалъ, ни о чемъ не догадывался; онъ беззавѣтно
вѣрилъ всему чтò ему говорили эти лживые глаза. Всякій
разъ проходя мимо фонаря онъ глядѣлъ какъ удлинялась
его тѣнь и ему становилось жалко ея; но нѣтъ, это тѣнь
глупца, и онъ глядѣлъ на нее съ негодованіемъ и бормоталъ
какія-то несвязныя слова и упреки.

Съ каждымъ шагомъ онъ шелъ все быстрѣе и быстрѣе.
Войдя наконецъ къ себѣ, онъ швырнулъ свою шляпу, упалъ
въ кресло, закрылъ себѣ лицо обѣими руками и зарыдалъ
какъ ребенокъ. Вотъ почему онъ такъ спѣшилъ и бѣгалъ,
онъ чувствовалъ какъ надрывалось его сердце и какъ рыданія
подступали у него къ горлу, а вѣдь на улицѣ плакать нельзя.
Скоро онъ устыдился своихъ слезъ, но онъ тѣмъ не меняе

94

принесли ему пользу; ему казалось что въ нихъ онъ утолилъ свою недостойную любовь, что теперь въ немъ осталось чувство только злобы. Изъ краснаго бархатнаго футлярчика онъ вынулъ миниатюрный портретъ на эмали—онъ получилъ его въ подарокъ всего какія-нибудь двѣ недѣли тому назадъ. Съ судорожно искривленнымъ лицомъ поглядѣлъ онъ минуты двѣ на этотъ портретъ, потомъ швырнулъ его на полъ, и бѣлокурыя локоны, очаровательный ротикъ, темные, чудные, но и лѣтивые глаза—все разомъ раздавилъ ногой.

Казнь эта доставила ему какое-то мишлетное наслаждение, но вслѣдъ затѣмъ снова овладѣло имъ горькое сознание своего одиночества. Онъ задыхался, ему не доставало воздуха, онъ открылъ окно и съ жадностью сталъ вдыхать въ себя чунную прохладу. Онъ прислушался къ отдаленному туму экипажей, къ неопредѣленнымъ звукамъ которые то раздавались въ ночной тишинѣ, то совершенно смолкали. Парижъ лугалъ его, потому что въ немъ не было ни одногоъ человѣка которому бы онъ могъ повѣрить свое горе, пожаловаться на свою судьбу. И вдругъ онъ вспомнилъ что на слѣдующій день ему предстоитъ завтракъ съ Аристидомъ Лаванси. Судьба посылаетъ ему человѣка которому онъ можетъ открыть всю душу, изъ тысячи людей онъ выбралъ бы его. Онъ вспомнилъ о вчерашней сходкѣ и, сова переживъ ее въ своемъ воображеніи, удивился какъ могъ онъ упрекать оратора въ излишнемъ увлеченіи, риторикѣ и краснобайствѣ. У него точно ловязка спала съ глазъ; общественное зло, общественная несправедливость теперь для него были ясны; онъ разомъ увидѣлъ міръ такамъ каковъ онъ есть въ дѣйствительности, ему чудились львы, тигры, лисы, слоны, которые толчатъ и давятъ бѣдныхъ муравьевъ. Какъ онъ не-правъ предъ Лаванси что сомнѣвался въ искренности его лерерожденія! Теперь онъ мысленно просилъ у него прощения за свои обидыя подозрѣнія. Ему страстно хотелось поскорѣе увидать этого алостола истины, излить ему всю свою душу, все свое горе, всю свою злобу.

Онъ пришелъ на мѣсто свиданія гораздо раньше условлен-аго часа. Въ ожиданіи своего друга онъ помѣстился на террасѣ ресторана и сталъ караулить его съ тѣмъ мучитель-нымъ чувствомъ съ какимъ человѣкъ потерпѣвшій бурю и ухватившійся за доску караулить лярусъ корабля на горизонтѣ. Наконецъ Лаванси появился; Оливье стремительно

Оливье Моганъ.

95

бросился къ нему на встрѣчу, даже не замѣтивъ что другъ его сегодня отнюдь не наломинаетъ того суроваго Лаванси котораго онъ видѣлъ на сходкѣ. Его рѣзвый видъ, нѣсколько вексцентричное платье, красный галстукъ и цвѣтокъ въ бутоньеркѣ вполнялъ наломинали прежняго Аристида Лаванси; у кого есть вкусъ, тотъ не можетъ быть квакеромъ во всѣхъ обстоятельствахъ своей жизни.

Оливье многаго въ жизни не видѣлъ и не замѣчалъ, за то Лаванси всегда все видѣлъ и все замѣчалъ.

— Какъ ты блѣденъ мальчуга! сказалъ онъ.—Отчего у тебя раслухли глаза? Ты боленъ? Что съ тобою?

— Ничего, или скорѣе очень много, я тебя сейчасъ все разкажу.

Войдя въ ресторанъ, они спросили себѣ отдѣльную комнату; Оливье предложилъ своему гостю составить меню завтрака.

— Ты шутишь, возразилъ ему тотъ. — Яйцо, котлетка и графинъ свѣжей воды—вотъ мой обыкновенный завтракъ.

Впрочемъ, онъ не долго заставилъ упрашивать себя замѣнить свѣжую воду бутылкой кло-вужо, вино это было его любимымъ если только имѣло ароматъ малины. Яйцо и котлетка въ свою очередь были замѣнены двумя весьма сложными блюдами, насчетъ приготовленія коихъ трибунъ далъ лакею весьма тщательное наставленіе. Ихъ подали не скоро, и потому къ началу завтрака Оливье успѣлъ лередать своему другу почти всѣ подробности лостишаго его несчастія. Сначала Аристидъ слушалъ его очень разсѣянно, онъ весь былъ погруженъ въ статью которую ему необходимо было налисать сегодня же. Онъ подыскивалъ въ умѣ заключительныя выраженія для этой статьи, наконецъ нашелъ ихъ и сталъ слушать Оливье внимательнѣе. Оъя предлагалъ ему вопросы и выказывалъ своествіе закатываніемъ глазъ, киваньемъ головы и воскликаніями въ родѣ слѣдующихъ: „Ахъ мерзkie людишки! Бѣдный мой мальчикъ! Невинный агнецъ Божій!“ И затѣмъ, чтобы наверстать потерянное время, послѣшно совалъ себѣ разомъ ло два куска въ ротъ.

Погруженный въ собственныя мысли, съ лылающею головой и какимъ-то скатіемъ въ желудакъ, Оливье едва притрогивался къ пищѣ и то болѣе для вида. Лаванси же очистилъ и оба блюда, и осушилъ всю бутылку, затѣмъ испустилъ

96

громкій, спеціально свойственный гастрономамъ вздохъ, ко-
торый означаетъ: „поѣдъ и сытъ. Много ли человѣку нужно“?
Въ этомъ вздохѣ заключалась вся житейская мудрость но-
ваго алостола.

— Какъ можно было ожидать такого гнуснаго поступка!
въ сотый разъ между тѣмъ повторялъ Оливье.—Какая дер-
зость, какая грубость!.. Вообрази, послѣ этого ужаснаго раз-
говора со мною онъ преспокойно пошелъ къ своимъ Амери-
канцамъ и какъ ни въ чемъ не бывало принялся толковать
съ ними о своихъ дѣлишкахъ. Что за человѣкъ!

— Гм... да, мычалъ Лавенти, находя что Оливье ужъ слим-
комъ много разъ повторнетъ то же самое.—Но тверди ты
все это хоть цѣлые два года сряду, ты все равно этимъ
кичего не измѣнишь. Твой лечальный случай въ сущности
самый обыкновенный. Всѣ они, эти ботачи, таковы.

Онъ обернулъ салфеткой пробку графина и устроилъ изъ
нея человѣческую голову съ широкимъ лбомъ, глазами, тол-
стымъ носомъ и большимъ насмѣшливымъ ртомъ. Этого
рода искусство было его исключительною способностью. „Не
правда ли, loхожe na твоего обидчика?“ Салфетка Лаванси
дѣйствительно въ эту минуту слегка напоминала лицо г. Ма-
рескеля; но Оливье и въ голову не пришло loхвалить та-
лантъ салфеточнаго скульптора. Онъ смотрѣлъ на свое горе
съ какимъ-то благоговѣніемъ, и всякое развлечение казалось
ему нечестіемъ. Толстый Аристидъ вовсе не лонималъ такого
настроенія; онъ вдругъ всломилъ что назначилъ у себя въ
редакціи свиданіе одному делутату крайней лѣвой, а депут-
атовъ заставлять ждать себя нельзя. Лаванси уже успѣлъ
проглотить свой кофе съ двумя рюмками fine-champagne и
телерь только и помышлялъ о томъ какъ бы ему поско-
рѣе уйти отсюда.

— Милый другъ, сказалъ онъ,—я въ отчаяніи отъ обѣды
которая съ тобою приключилась. Этотъ негодай отнялъ у
тебя твою блондинку, такъ лускай же его и женится на ней!
Онъ беретъ на себя ея содержаніе, всѣ расходы, между тѣмъ
вѣдь онъ не молодъ и порядочно-таки потертъ; ты же юнъ,
свѣжъ и красивъ: не нынче завтра ты снова ее у него отни-
мешь, и даже безъ особеннаго труда, такъ какъ будешь имѣть
для нея прелесть запретнаго плода.

И снова смявъ салфетку онъ сдѣлалъ олять то же лицо,
только украшенное большими оленьими рогами.

Оливье Моганъ.

99

— Это мнямъ слимкомъ тяжело, невозможно! грустно качая головой отвѣтилъ Оливье.

— Въ такомъ случаѣ откажись ото всякаго мщенія, возразилъ Лаванси, глотая третью рюмку коньяку, которую онъ по своему мнѣнію вполнялъ заслужилъ.—Чтò же ты станешь дѣлать? Подложишь что ли огоньку подо всѣ четыре угла Форнейскаго завода, или можетъ быть плеснешь купороснымъ масломъ въ лицо Mlle Вальтрё? Все это было бы безконечно глуло, а глупостей дѣлать никогда не слѣдуетъ. Чтò можешь ты, не обманувъ его, сдѣлать этому человеку? Онъ въ нѣвѣ всякихъ оскорбленій, вънѣ всякихъ напаленій, онъ все равно что Зевсъ Олимпійскій. Можешь сколько хочешь локазывать ему кулакъ въ карманѣ, а чтобы достать до его шеи и задушить его—у тебя руки коротки. Тебѣ надобно заслужить его довѣріе, поддѣлаться къ нему... Перехитри его, и онъ не отвертится безъ того чтобы не заплатить тебѣ свой долгъ...

— Но какъ же это становится? Еслибъ я былъ увѣренъ, твердо увѣренъ въ томъ что не нынче завтра...

— Надо имѣть вѣру въ судьбу, авторитетнымъ тономъ переberилъ его Аристидъ.—Что касается меня, то я вѣрю въ нее всею душой, только одна вѣра и можетъ спасти. Кромѣ того, я кое-что слышалъ о твоемъ обидчикѣ отъ людей которые его хорошо знаютъ. Онъ человѣкъ сильный и умный, но въ то же время дерзкій и грубый до крайности. Рабочіе его боятся какъ чумы, а все его управленіе ненавидитъ его всѣми силами души. А изъ этого слѣдовательно можно заключить что онъ всегда слишкомъ натягиваетъ веревку и она непремѣнно лолетъ, особенно если въ рѣшительный моментъ надрѣзать ее. Наконецъ, какъ знать? я еще не могу сказать тебѣ какъ все это должно произойти, я не могу шагъ за шагомъ научить тебя, какъ именно ты долженъ будешь ему отомстить, но ручаюсь тебѣ честью что случай къ отмщенію не замедлить представляться тому кто умѣетъ терпѣливо выжидать и затѣмъ ловить этотъ случай.

— Хорошо, я послѣдую твоему совѣту. Я сегодня же вечеромъ пойду къ г. Марескелю.

— Отлично! Не бойся унижаться и пресмыкаться предъ нимъ, настанетъ день когда ты встанешь, отряхнешься и скажешь ему: „а пожалуйте-ка къ разчету!“ Брутъ прикинул-

7*

100

ся дурачкомъ, а ты будь ласковою собачкой, и съ помощью моихъ совѣтовъ тебя вполняетъ удастся проучить негодяя.

Потомъ Лаванси съ видомъ верховнаго жреца поднялся со
своего мѣста и положилъ обѣ руки на голову Оливье. Мож-
но было подумать что онъ совершаетъ надъ нимъ муропо-
мазаніе, однако онъ не помазалъ ему чела и не ударилъ его
слегка по ланитѣ, какъ это всегда дѣлается при этомъ слу-
чаѣ, но только сказалъ ему съ какимъ-то умиленіемъ:

— Сынъ мой, не забывай что твое несчастіе—это только
частный случай, проистекающий изъ великаго соціального
„неравенства! Я читаю въ твоемъ взорѣ что ты будешь однимъ
изъ борцовъ за святое дѣло, будешь мэтителемъ за народъ.

Говорятъ что Арлекинъ однажды переодѣлся елископомъ,
но его узнали по жестамъ когда онъ благословлялъ. Ла-
ванси былъ половинѣ Арлекина, и Оливье почувствовалъ
какъ его благословеніе осѣнило его съ головы до ногъ.
Послѣ этого они простились и разстались обѣщавъ другъ
другу давать частыя о себѣ извѣстія. Блѣдный неофитъ, за-
плативъ по счету, послѣшелъ скрыть свое горе въ глубинѣ
Латинскаго квартала, а красный проповѣдник крикнулъ
фіакрѣ и послѣшно прыгнулъ въ него.

— Экое животное, пробормоталъ онъ,—чуть не заставилъ
меня пропустить свиданіе, толкуя о своихъ несчастіяхъ, до
которыхъ мнѣ въ сущности нѣтъ никакого дѣла. Но онъ
заллуживаетъ снисхожденія: его кло-вужо положительно
имѣло ароматъ малины.

Нѣсколько позднѣе Оливье лѣшкомъ направился въ улицу
Берри, и на это путешествіе употребилъ болѣе двухъ ча-
совъ. Онъ ломинутно остановивался, поворачивалъ назадъ
и возвращался. Поступокъ-который онъ сбирался со-
вершить казался ему до такой степени унизительнымъ,
до такой степени несоотвѣтствующимъ его характеру что
онъ предочелѣ бы идти на эшафотъ. Но благодаря слу-
чайнымъ обстоятельствамъ Лаванси возвратилъ себѣ всю
свою власть надъ нимъ; Оливье чудился голосъ этого трибуна
который кричалъ ему: „тебѣ больше нечего дѣлать! цѣлуй
этого человека! унижайся, пресмыкайся предъ нимъ“! Такимъ
образомъ послѣ продолжительной борьбы съ самимъ собою,
со своею совѣстью, со своею честью, онъ снова двигался впе-
редъ, стараясь убѣдить себя въ томъ что приносить себя въ
жертву за святое дѣло; онъ молилъ своихъ новыхъ боговъ

Оливье Моганъ.

101

принять какъ угодный даръ ужасное насиліе которое онъ совершаетъ надъ собою.

Наконецъ онъ добрался до дома г. Марескеля. Какъ трудно было ему войти на лѣстницу! какого усилия надъ собою стоило ему переступить горогъ двери! Г. Марескель оказался въ своемъ рабочемъ кабинетѣ; сидя у стола, онъ писалъ дѣловое листьмо.

— А, что ты? проговорилъ онъ, не отрываясь однако отъ своего занятія.

Онъ сидѣлъ къ Оливье слиной, и тотъ наблюдалъ эту ши-
рокую, крутую слину, эти могучія плечи, которыя, казалось,
способны были нести на себѣ не только тяжесть громаднаго
завода, но даже и тяжесть всего міра. Это была такъ-ска-
зать неприступная слина, хотя г. Марескель и не думалъ ее
защищать. Наконецъ онъ положилъ леро, опустилъ горѣлку
лампы которая колпила, пробормоталъ: „проклятая лампа!“
и олершись ладонями на колѣна и наклонивъ голову какъ
баранъ который собирается боднуть, онъ вмѣстѣ со стуломъ
повернулся къ Оливье.

— Безъ лишнихъ словъ, мой милый, спокойно началъ онъ.—
миръ или война?

Оливье ничего не отвѣчалъ, но поза его говорила за него.

— Кажется, миръ? снова сказалъ г. Марескель.

— Да, миръ, вздохнулъ молодой человѣкъ, — миръ, локор-
ость.

— Я такъ и думалъ. Весьма радъ какъ за себя, такъ и за
тебя. Стало быть ты переложилъ гнѣвъ на милость, ты успо-
коился и одумался. Признайся, однако, что ты былъ крайне
смѣшонъ вчера.

— Признаюсь, проговорилъ Оливье.

— Согласись что фантазія драться со мною...

— Не будемъ объ этомъ болѣе говорить. Но согласитесь
въ свою очередь что и вашъ поступокъ былъ нѣсколько,
какъ бы это выразиться...

— Нѣсколько нелюбезенъ. Вполня согласенъ, но я уже и
наказаніе за него претерпѣлъ. На минуту, честное слово, ты
испуталъ меня, я думалъ ты меня совсемъ съѣшь. Ты мнѣ
болѣе по вкусу такой какъ вотъ теперь, и я совершенно
успокоился. Кажется и въ самомъ дѣлѣ утро вечера мудренѣе
бываетъ. Но нельзя ли узнать о чемъ ты размышлялъ, от-
куда взялся тотъ дождичекъ который разрѣшилъ всю эту
ужасную бурю?

102

— Я рѣшилъ что въ концѣ концовъ вы правы, что я любилъ легкомысленно, что Жоржина для меня жена вовсе не подходящая и что я разорился бы не доставивъ ей счастія которое, какъ вы говорите, черезчуръ сложно.

— Вотъ чтò называется быть разсудительнымъ малымъ. Думаю что на твоемъ мѣстѣ и въ твои лѣта у меня не шлось бы столько благоразумія, но міръ идетъ впередъ, а юношество совершенствуется.

— Я также подумалъ что встрѣчу еще много женщинъ и можетъ-быть найду себѣ другую, болѣе подходящую невѣсту.

— Чудесно! Что умно то умно....

— Затѣмъ я еще подумалъ что было бы ļуло ссориться съ вами когда вы можете быть мнѣ полезны.

— Предсказываю тебе, мой милый, великую будущность. Когда человѣкъ думаетъ о своихъ выходахъ и самъ характера гибкаго, онъ можетъ заранѣе быть увѣренъ въ томъ что достигнетъ всего чего только пожелаетъ.

— Но не забудьте и вы вашихъ обѣщаній. Вы увѣряли меня что если я буду вести себя умно....

— Я ничего не забываю и ни отъ чего не отказываюсь, а такъ какъ ты разумно смотришь на вещи, то тебѣ не придется на меня жаловаться. Возвращайся въ Люксенбургъ, работай усердно, будь полезенъ, сдѣлайся необходимъ и настанетъ день когда ты займешь тамъ мѣсто директора.

— Въ Люксенбургъ скучновато, возразилъ Оливье тономъ балованнаго ребенка, которому даютъ пряникъ, тогда какъ онъ считаетъ что заслужилъ конфетку.— Мне не хотелось бы тамъ навѣки loхоронить себя.

— Чортъ возьми, да ты становишься разборчивъ! Или вѣрнѣе, ты малый не промахъ. Ты наступаешь на меня и пользуешься въ данномъ случаѣ выгодами своего положенія чтобы заставить меня плясать подъ твою дудку. Ну, будь по твоему. Со временемъ я постараюсь пристроить тебя въ Форне, и если буду тобою доволенъ, очень доволенъ, то можетъ-быть возьму тебя въ долю по заводу. Мои заботы о тебѣ такъ велики что я даже постараюсь отыскать тебя жену которая не потребуетъ слишкомъ сложнаго. Но въ Форне я позволю тебе пріѣхать не ранѣе того какъ все случившееся успѣетъ кѣ сколько позабыться, чрезъ два-три года, если ты на это согласенъ.

Оливье вслomнилъ совѣты. Явайся.

Оливье Могант.

103

— Чрезъ два, чрезъ три года, какъ вамъ будетъ угодно,
сказалъ онъ.

— А теперь дай мнѣ дописать лисьмо, вставая проговорилъ
г. Марескель.—Кстати, смѣясь прибавилъ онъ,—не пожелаешь
ли ты дать мнѣ какого-либо порученія къ прелестной измѣн-
ницѣ?

Оливье вздрогнулъ всѣмъ тѣломъ.

— Скажите... скажите ей...

Онъ не могъ продолжать, но наконецъ, сдѣлавъ надъ собою
сверхъестественное усліе, договорилъ:

— Скажите ей что она занесена у меня во главѣ списка
предметовъ безъ которыхъ я могу обойтись.

— Верегись, въ этомъ замѣтна еще нѣкоторая доля доса-
ды. Однако же до свиданія!

Съ этими словами онъ протянулъ ему свою большую во-
лосатую руку. Взять эту руку? Пожать ее? Оливье ее взялъ
и пожалъ, но дѣлая это онъ думалъ что умираетъ, тѣмѣ не
менѣе губы его сложились даже въ пріятную улыбку. Святой
Лаванси сотворилъ чудо!

Г. Марескель простеръ свою любезность до того что про-
водилъ его въ прихожую и, глядя какъ онъ слускается по
лѣстницѣ, говорилъ себѣ:

— Боже, какъ онъ добродушень! А еще считаетъ себя
любленнымъ.

А Оливье въ то же время говорилъ про себя:

— До чего самомѣніе ослѣпляетъ человекъ! А еще счи-
таетъ себя проницательнымъ!

IX

Бурный вѣтеръ, прибивая хлѣбъ и ломая дубы, не произ-
водить въ поляхъ и лѣсахъ такого олустошенія какое мо-
жетъ произвести въ нашемъ умѣ какая-нибудь причиненная
намъ несправедливость, такъ какъ рано или поздно за обра-
зецъ себѣ мы беремъ міръ, тотъ міръ какимъ онъ намъ пред-
ставляется въ нашемъ озлобленномъ, раздраженномъ состоя-
нии. Еслибъ мы узнали что астрономы лгутъ и что движу-
щіяся въ пространствѣ свѣтила, не слѣдуя никакимъ зако-
намъ, совершаютъ свой путь по случайному калризу, то и
наша возмущенная душа также отвергла бы всякий нрав-

104

стренный лорядокъ, а разумъ нашъ пересталъ бы вѣрить во все разумное. Когда мы убѣдимся въ томъ что судьбы наши вѣсятся на фальшивыхъ вѣсахъ, то казавшаяся намъ проявленіемъ высшей справедливости совѣсть наша—этотъ свѣтильникъ, зажженный у вѣчнаго очага,—представится намъ исключеніемъ во всей вселенной, и мы не пожелаемъ болѣе подчикаться ей, слушаться голоса такого подкулнаго свидѣтеля.

Платонъ зналъ такого человѣка который хотѣлъ о止аться справедливымъ среди всего несправедливаго міра,—это былъ Сократъ. Поздняѣе его звали Слинозой. Иногда же у него нѣтъ имени и почти нѣтъ облика. Это маленькое, темное, безформенное, безличное, ничтожное насѣкомое, отверженникъ на землѣ. Міръ его не замѣчаетъ, онъ какъ злодѣй скрывается во тьмѣ и добродѣтель свою прячетъ какъ преступление. Такіе люди рѣдки, они рождаются вѣками. Произведя на свѣтѣ такого человѣка, природа чувствуетъ оть чрезмѣрнаго напряженія усталость и даетъ себѣ послѣ него продолжительный отдыхъ. Тайна такихъ высокихъ сердецъ заключается въ презрѣніи ко всѣмъ случайностямъ и въ полномъ самоотреченіи, которое освобождаетъ ихъ ото всѣхъ мелочей жизни. Иные изъ нихъ дѣлаются христіанскими мучениками, они всѣмъ земнымъ радостямъ предпочитаютъ небесную надежду и восклицаютъ: Блаженны плачущіе, ибо они утѣшатся! Большинство же людей подавленныхъ бѣдствіями заключаютъ изъ этого что нѣтъ на землѣ ничего святаго кромѣ силы, что слабые должны стараться во что бы то ни стало добыть себѣ львина го мозжечку дабы они могли дѣлать зло другимъ вмѣсто того чтобы ислытать его на себѣ. Сознаніе своего бѣдственнаго положенія ихъ вѣчно преслѣдуетъ, въ теченіе безсонныхъ ночей имъ часто чудится что возможность отмщенія у нихъ же въ рукахъ, и сердце ихъ начинаетъ восторженно биться въ груди. На самомъ дѣлѣ они даже не особенно сѣтуютъ на своихъ притѣснителей, ибо несправедливыя дѣйствія послѣднихъ освобождаютъ ихъ отъ всякой го зазрѣнія ихъ собственной собвѣсти. Они даже прощаютъ своимъ притѣснителямъ, какъ несчастный игрокъ прощаетъ шулеру который, обыгрывая его, тѣмъ самымъ учитъ и его великому искусству ловкаго плутовства. Но для того чтобы извлекать изъ своихъ бѣдствій такія полезныя свѣдѣнія надо имѣть кровь горячую,

Оливье Моганъ.

105

тѣло здоровое, характеръ честолюбивый и ту игривость ума
которая заранѣе и вполѣнъ обезпечиваетъ услѣхъ.

Оливье не принадлежалъ къ числу честолюбцевъ - сангви-
никовъ, онъ мало думалъ о славѣ, а счастія себѣ желалъ
весьма умѣреннаго, соотвѣтствующаго его скромнымъ же-
ланіямъ. Но онъ также и не былъ христіаниномъ - мучени-
комъ. Въ дѣтствѣ его учили что жизнь создана Богомъ
всеблагимъ, желающимъ счастья и добра своему творенію.
И вдругъ, какъ больное дерево теряетъ свои недозрѣлые,
но уже испортившіеся плоды, онъ потерялъ и вѣру и всѣ
другія соединенныя съ нею вѣрованія. Утѣшенія которыя
можно черпать въ правилахъ Марка Аврелія или въ этикѣ
Слинозы были ему недоступны. Философія требуетъ абсо-
лютнаго отчужденія, чтіо можно также назвать аскетизмомъ
мысли. Истинный философъ вполѣнъ отдѣляется отъ своей
личности, онъ на все смотритъ безпристрастнымъ взоромъ и
не вступаетъ въ споръ съ Божествомъ; онъ локлоняется
истинѣ даже среди бѣдствій и несчастій, лониманіе истины
приводитъ его въ божественный восторгъ, а владѣніе ею до-
ставляетъ ему неизъяснимое блаженство; но на это праздне-
ство не званъ одинъ изъ профановъ.

Оливье вовсе не былъ философомъ; у него было прекрас-
ное сердце и очень односторонній умъ, онъ обо всемъ су-
дилъ со своей личной точки зрѣнія, смотрѣлъ на весь окру-
жающій его міръ сквозь призму личнаго настроенія. Вслѣд-
ствіе своей неизлѣчимой меланхоліи онъ телерь съ отвраще-
ніемъ относился ко всему міру, гдѣ его никто не любилъ и
гдѣ на первомъ же ловоротѣ пути онъ наткнулся на при-
крывшуюся прекрасными цвѣтами измѣну. Пессимистъ—это
человѣкъ который огорченъ тѣмъ что міръ не представляетъ
громаднаго магазина исключительно наполненнаго всякими
благами личнѣ для него. Что бы ни говорилъ Конерникъ,
пессимистъ все еще сомнѣвается, и все еще думаетъ что мо-
жетъ-быть солнце вращается вокругъ земли, а не земля во-
кругъ солнца и вокругъ своей оси. Пессимисту кажется что
всѣ его разочарованія, всѣ его огорченія проистекаютъ изъ
великой важности того исключительнаго положенія которое,
какъ онъ думаетъ, принадлежитъ ему среди всѣхъ остальныхъ
существъ міра; для того чтобы видѣть вещи въ ихъ истинномъ
свѣтѣ иногда бываетъ достаточно только перемѣнить свое
положеніе. Если пессимисты телерь въ модѣ, то это проис-

106

ходитъ отъ того что за недостаткомъ предметовъ достой-
чныхъ любви большая часть этой любви обращается на самого
себя. Самообожаніе же весьма печальный культъ. Съ какимъ
бы вниманіемъ ни привѣтствовалъ міръ себялюбца, послѣдній
все-таки думаетъ что его недостаточно цѣнятъ, онъ убѣ-
жденъ что всеобщее вниманіе должно быть обращено исключ-
ительно на него. Онъ смотритъ на себя какъ на самое инте-
ресное зрѣлище, какъ на центръ всего человѣчества, и же-
лалъ бы чтобы все оно было занято только имъ однимъ, ме-
жду тѣмъ какъ у человѣчества по несчастію много и дру-
гихъ, постороннихъ занятій. Нѣкоторымъ дервишамъ, въ силу
того что они пристально созерцали свой пупъ, казалось что
отъ него исходить блескъ и сіяніе какъ отъ горы Оавора.
По крайней мѣрѣ они въ этомъ увѣряли весь міръ, но міръ
имъ не вѣрилъ.

Оливье не былъ философомъ, но и въ лессимизмѣ его не
заключалось ни малѣйшаго самообожанія. Онъ вовсе не смо-
трѣлъ на себя какъ на особенное существо, достойное быть
зрѣлищемъ. Благородство его души заставляло его считать
свое несчастіе, согласно словамъ Лаванси, лишь частнымъ
случаемъ того великаго зла которое проистекаетъ изъ об-
щественнаго неравенства. Его разгоряченное воображеніе
рисовало ему всѣ тѣ притѣсненія которыя гнетутъ людей
слабыхъ и малыхъ. Въ своемъ воображеніи онъ собиралъ
вокругъ себя всѣ эти незаслуженные бѣды и несчастія, и
горе его среди нихъ чувствовало себя какъ въ родной семьѣ.
Несчастія эти, какъ люди, посѣщали другъ друга, пожимали
другъ другу руку, садились вокругъ потухшаго огня и объ-
щали вѣчно помнить другъ друга. Есть слова рѣшающія
цѣлую будущность человѣка, не взирая на то кѣмъ они бы-
ваютъ произнесены. Вотъ земля на которой ничего не бы-
ло, со вчерашняго дня на ней растетъ цѣлое дерево. Для
этого было достаточно одного сѣмечка, которое занесъ вѣ-
теръ или выронилъ изъ своего клюва скворецъ. Лаванси
сказалъ Оливье: "Я читаю въ твоемъ взорѣ что ты будешь
однимъ изъ борцовъ за святое дѣло и мстителемъ за народъ".
Какъ бы услыхавъ нѣкій горній гласъ, Оливье твердилъ себѣ
это пророческое слово которое рождало и заставляло въ его
душѣ зрѣть какія-то смутныя, таинственныя надежды. Это
зерно улавшее изъ клюва скворца.

Оливье Моганъ.

107

А пока всѣ рабочіе, съ какими только онъ имѣлъ дѣло,
очень полюбили его. Пріѣхавъ въ Люксенбургъ, онъ рѣшилъ
ничего не оставлять себѣ изъ своего жалованья. Онъ тра-
тилъ его, также какъ и большую часть своего дохода, на уго-
щенія, подарки и милостыню.

Благотворительность его однако не всегда была хорошо
налравлена: онъ вѣрилъ безъ затрудненія всѣмъ баснямъ ко-
торыя ему разказывали, всѣмъ страданіямъ о которыхъ ему
говорили, всѣмъ случаямъ болѣзни о которыхъ ему переда-
вали. Онъ не желалъ видѣть и осязать раны, а просто щед-
рою рукой подавалъ всякому кто прибѣгалъ къ его помощи,
и сердился когда ему доказывали что истинно несчастные
таятся и что часто ихъ приходится самому разыскивать.
Онъ исходилъ изъ того принципа что у всѣхъ жалующихся
есть на чтò пожаловаться, что милліонеры и люди сильные
всѣ глупы, что бѣдняки никогда ни въ чемъ не виноваты
и что если есть несчастные умирающіе съ голода и лья-
ницы подвергающіеся припадкамъ delirium tremens, то вина
господъ вродѣ Марескеля. Онъ раздавалъ много, раздавалъ
не различая людей и не догадываясь о томъ что тѣ кому онъ
благотворить втихомолку часто смѣются надъ его довѣрчи-
востью и считаютъ его за простака. Всякое несчастіе, истин-
ное ли, ложное ли, было для него священно. Этотъ хромой
чувствовалъ симпатіи только къ тѣмѣ кто слотыкался въ
жизни. Въ своемъ сердцѣ онъ воздвигъ алтарь милосердія,
единственно оставшійся ему культъ. Ему было легко тво-
рить добро, у него къ этому была врожденная склонность, и
кромѣ того раздача щедрою рукой льстила его самолюбію;
ему, напротивъ, было трудно сдерживать себя въ этомъ
отношеніи и ледѣять въ своей душѣ злобныя и ядовитыя
чувства. Онъ остерегался своего благодутія, доброты сво-
его сердца и своихъ привычекъ; онъ старался ожесто-
чить себя, старался заглушить въ себѣ всѣ добрыя и
честныя побужденія, которые считалъ непростительною
слабостью. Онъ желалъ примкнуть къ тѣмѣ людямъ ко-
торые всецѣло преданы одной идеѣ и готовы все, даже
свою добродѣтель, принести ей въ жертву. Онъ поклялся
никогда ничего никому не прощать. Этотъ прекрасный
человѣкъ, прежде считавшій за преступленіе и самые невик-
ные проступки, далъ себѣ объѣтъ быть страшнымъ, грознымъ
когда настанетъ время, не давать лющады и гнать отъ себя

108

угрызенія совѣсти. Одна благочестивая монахиня говорила что ея призваніе влекло ее къ себѣ съ упорствомъ грѣха. Оливье желалъ чтобъ и его призваніе имѣло для него пре- лесть преступленія, зная навѣрно что онъ успокоится лишь почувствовавъ себя слособнымъ на всякое зло. Когда по временамъ чувство ненависти ослабѣвало и замирало въ его душѣ, онъ ислытывалъ смертельную тревогу, какъ святоша который совершилъ что-либо угрожающее, по его понятіямъ, спасенію его души. Онъ всѣми силами старался восламенить себя. Все причиненное ему зло, оскорбленіе его вѣры въ людей, коварство и грубость г. Марескеля, ложь и бѣлокурые локоны Mlle Вальтрё, неотступныя воспоминанія о ея кра- сотѣ, риторику Лаванси съ его красивыми преувеличеніями, несправедливость сильныхъ міра сего, несчастія и язвы на которыя ему жаловались, бѣдствія меньшей братіи, терпія ко- торыми вѣнчаютъ праведника и крестъ который его заста- вляютъ нести—все это онъ какъ горючій матеріалъ безъ раз- бора бросалъ на очагъ своей ненависти, который начиналъ было покрываться пепломъ, онъ подливалъ масло въ огонь, раздувалъ его, и этотъ мягкой души человѣкъ ислытывалъ чувство чистѣйшей радости вида какъ его ненависть снова начинаетъ лылать.

Но какъ онъ отомстить? Когда и при какихъ обстоятель- ствахъ представится ему желанный случай? Онъ этого не зналъ, но Лаванси лючалъ его что серіозная истинная не- нависть терпѣлива, и онъ былъ терпѣливъ. Лаванси сказалъ ему также что надо вѣрить въ судьбу, и онъ несмотря на весь свой лессимизмъ вѣрилъ въ нее. Если онъ не вѣрилъ въ судьбу то влалъ бы въ отчаяніе; но лессимисты всегда находятъ причину держаться за жизнь; когда человѣкъ носитъ въ себѣ вѣру не животворящую, а мертвящую, то если онъ не герой, ему одно спасеніе отъ самоубійства—непослѣдова- тельность. Нелодалеку отъ завода былъ маленькій лѣсокъ и на олушкѣ его дубъ въ который недавно ударила молнія, спаливъ его до половины. Онъ протестовалъ противъ этого оскорбленія, жилъ съ корня, а къ небу простиралъ свою обнаженную вершину; но большія толстыя вѣтви уже были мертвы, объемистый стволъ мѣстами уже крошился и пу- стѣлъ. Оливье съ удовольствіемъ любовался этимъ свергну- тымъ и развѣнчаннымъ величіемъ, этимъ пораженіемъ гордо- сти и самомѣнія. Когда у него бывало свободное время, онъ

Оливье Моганъ.

109

охотно отправлялся на это мѣсто. Онъ садился на траву, если только было сухо, и доставалъ изъ кармана ежедневно получаемую имъ изъ Парижа газету названіе которой ему безконечно нравилось. Эта газета называлась Мститель; передовыя статьи въ ней писалъ его другъ Лаванси. Онъ были хлесткія, Лаванси клалъ въ этотъ винегретъ много лерцу и уксусу. Ни одинъ изъ многочисленныхъ подпищиковъ Мстителя не читалъ его такъ добросовѣстно какъ Оливье. Онъ начиналъ съ заглавія которое для него всегда имѣло прелѣсть новизны и кончалъ чтеніе лишь съ послѣднею строчкой; онъ читалъ и перечитывалъ газету, наслаждался каждымъ ея словомъ, упивался каждымъ ея выраженіемъ.

Впрочемъ, онъ не всегда оставался доволенъ своею любимою газетой, чтеніе ея иногда заставляло его хмуриться. Ему хотелось бы объясниться съ Лаванси, почтительно изложить этому великому человѣку свои возраженія и сомнѣнія. Иеповѣдуя добровольно крайнія начала, Мститель все же былъ скорѣе радикалъ чѣмъ соціалистъ, а Оливье желалъ бы чтобъ онъ былъ болѣе соціалистскаго чѣмъ радикальнаго направленія. Въ своихъ статьяхъ Лаванси часто затрогивалъ соціальные вопросы. Они служили ему предлогомъ для руладъ, а этотъ прекрасный пѣвецъ любилъ бравурныя аріи въ которыхъ могъ выказать все богатство своего голоса; но въ музыкѣ его не хватало убѣдительности. Изобрѣтатели панaceй отъ всевозможныхъ общественныхъѣ обществій не при надлежали къ числу людей которымъ онъ поклонялся. Онъ относился къ нимъ со снисходительностью въ которой проглядывала иронія, старался лишь о томъ чтобы не ссориться съ ними. Мудрецъ этотъ крѣпко держался глупцовъ, расы щекотавой и легко раздражающейся, старался имъ угодить, ихъ поступкамъ онъ всегда находилъ разумное объясненіе, выставлялъ ихъ благородными мечтателями: лишь недостатокъ логическаго мышленія заставляетъ ихъ порой сбиваться съ лути, но и самыя ошибки ихъ всегда де служатъ на пользу рода человѣческаго. Когда глупцы бывали имъ недовольны, то считали его лживымъ союзникомъ, низкимъ буржуа, а онъ старался обезоруживать ихъ свою обходительностью, лукавыми улыбками и шутками, оскорбленія же ихъ глоталъ точно сладкіе леденцы. За то срывалъ злобу на опортунистахъ, на людяхъ умѣренныхъ и преданныхъ правительству. Онъ называлъ ихъ негодяями, испорченными до мозга

110

костей, гнильемъ. Онъ не могъ простить имъ того что
благодаря опыту жизни и знамію дѣла они стали людьми
благоразумными: къ его дѣланному негодованію примѣши-
валась и тайная зависть, которая вытекала изъ досады на
собственныя неудачи. Лаванси считалъ разумъ роскошью
людей уже достигшихъ высокаго положенія; себѣ же при-
своить этой нелюдительной роскоши онъ еще не смѣлъ.
Впрочемъ, со временемъ онъ надѣялся также достигнуть вы-
сокаго положенія, рѣшилъ что если онъ когда-либо сдѣлается
министромъ то разомъ откажется ото всего прежняго, самъ
будетъ глупцамъ указывать на ихъ безуміе и съ наслажде-
ніемъ всенародно признаетъ за собою здравый смыслъ. А
пока необходимо безумствовать, искать дружбы глупцовъ и
порицать всѣхъ у кого есть хотя проблескъ разсудка. По
временамъ это стоило ему дорого, и потому неудивительно
что въ его музыкѣ не хватало убѣдительности.

Въ видѣ утѣшенія для себя Лаванси пописывалъ малень-
кія забавныя статейки подъ которыми однако имени своего
не ставилъ. Большею частью своего услѣха Мститель былъ
обязанъ именно этимъ статейкамъ въ которыхъ попадались
всевозможные анекдоты, скандалы и разказы о закулисной
сторонѣ жизни свѣта и полусвѣта. Надо только разлако-
мить читателя, а тамъ ужъ можно проводить все чтò захо-
чешь; надобно только умѣть взяться—и всегда можно заста-
вить ребенка проглотить въ конфеткѣ лѣкарство. Оливье
такого взгляда не раздѣлялъ. Всѣ эти исторійки въ Мсти-
тель казались ему черезчуръ легкомысленными, жизнь же
представлялась ему до того серіозною и печальною что онъ
даже не могъ понять какъ это люди могутъ смѣяться. Будь онъ
королемъ, на всемъ пространствѣ его владѣній смѣхъ былъ
бы воспрещенъ какъ весьма оласное дѣло. Оливье также
весьма удивляло то что въ концѣ каждого нумера Мстителя
нелремѣнно встрѣчалось menu какого-нибудь завтрака или
обѣда. Всѣ эти menu отнюдь не напоминавшія спартанскую
пехлебку, оскорбляли его чувство и производили на него
впечатлѣніе трепака сыграннаго въ церкви во время совер-
шенія таинства. Смѣси всякихъ вздорныхъ исторій съ гро-
мовыми рѣчами Оливье рѣшительно не допускалъ. Онъ хо-
тѣлъ было написать Лаванси и скромно упрекнуть его
по этому поводу, но рѣшилъ что въ концѣ-концовъ у Ла-
ванси могутъ быть неизвѣстныя ему причины лоступать

Оливье Моган.

111

такъ какъ онъ лоступаетъ и что слабуетъ многъ разъ
подумать прежде чѣмъ обращаться съ вопросами къ учи-
телю. Несмотря однако на негодованіе и удивленіе которыя
онъ испытывалъ при чтеніи, онъ тѣмъ не менѣе смотрѣлъ на
Мстителя какъ на высную школу мудрости, а на великаго
философа который редижировалъ эту газету какъ на кладезь
всякаго знанія и поученій; въ своей наивности онъ и не ло-
дозрѣвалъ что на днѣ этого кладезя скрывается полилие.
Г. Марескель именно такъ и выразился однажды о Мсти-
тельѣ, но для Оливье это было только лишнею причиной не
вѣрить этому: такія нечестивыя уста могли извергать только
ложь, хулу и клеветы. Всю мѣру своей любви къ Лаванси
онъ узналъ по жгучему чувству безпокойства которое испы-
тывалъ въ продолженіе цѣлыхъ двухъ сутокъ. Во время
бурной полемики со Мстителемъ одна изъ самыхъ рѣзкихъ
„несговорчивыхъ“ газетъ напечатала статью озаглавленную
„Ядовитый грибъ“. Это было подробное описаніе одного
стараго завсегдатая ливныхъ и кабаковъ который какимъ-то
чудомъ вдругъ превратился въ Гракха и, благодаря своей
дерзости, безстыдствъ, хитрости и пронырливости, въ корот-
кое время успѣлъ сдѣлаться чѣмъ-то въ родѣ важной особы.

Этого такъ - называемаго друга народа, этого балаганнаго
трибуга, этого самозванаго судью надъ великими міра сего
рисовали пошлымъ честолюбцемъ безъ стыда и совѣсти, безо
всякихъ убѣжденій и нравственныхъ правилъ, который се-
ріозно признаетъ только трюфели да женщинъ, и каждый ве-
черъ сходя съ Авентинскаго холма отправляется на островъ
Цитеры. Статья заканчивалась словами: „Когда же наконецъ
выскажется на чистоту этотъ архи-шутъ?“ Лаванси не называли
по имени, но по многимъ оскорбительнымъ подробностямъ
онъ легко могъ узнать себя. И онъ себя узналъ, и послалъ
секундантовъ къ оскорбившему его противнику. Оливье не
спалъ двѣ ночи кряду, онъ вздохнулъ спокойно только
прочтя во Мстителѣ что послѣ того какъ противники обмѣ-
нялись двумя не причинившими никому вреда выстрѣлами,
секунданты объявили что честь удовлетворена. Это счаст-
ливое извѣстіе пролило цѣлебный бальзамъ въ душу Оливье.
Ему страстно захотѣлось оENAACKA Лаванси, прижать его къ
своему сердцу, разцѣловать его, но Лаванси былъ далеко, и
Оливье удовольствовался тѣмъ что написалъ своему другу
письмо, въ котором излилъ ему всю радость охватившую

112

Приложение к Руасскому Вестнику.

его при получении этого пріятнаго извѣстія. Отверѣта онъ разумѣется не получилъ, великіе люди слишкомъ заняты чтобъ отвѣчать на лисьма.

Нѣсколько дней слустя этотъ нѣкогда откровенный юноша имѣлъ случай убѣдиться до какой стелени несчастіе его измѣнило; теперь онъ сталъ скрытенъ какъ дипломатъ и таинственъ какъ заговорщикъ. Г. Лебонъ пригласилъ его къ себѣ объѣдать; за десертомъ зашла рѣчь о надѣлавшей нѣ-котораго шуму дуэли Лаванси. Кто-то между прочимъ образ-тился къ Оливье съ вопросомъ, почему онъ подписался на Мстителя и какое удовольственное можетъ онъ находить въ чтеніи такого пустаго, ничтожнаго и вмѣстѣ съ тѣмъ ядови-таго листка. Оливье отвѣчалъ что Лаванси его старый школь-ный товарищъ, что изъ любезности слѣдуетъ читать произ-веденія своихъ друзей и что во Мстителѣ его главнымъ образомъ интересуетъ отвѣлъ мелкихъ разказовъ и разныхъ извѣстій, передовыя же статьи онъ пробѣгаетъ только для очистки совѣсти, находя ихъ весьма скучными и нелѣпными. Затѣмъ разговоръ перешелъ на самого Лаванси. Одинъ изъ присутствовавшихъ, которому нравился его слогъ, замѣтилъ что этотъ талантливый журналистъ непремѣнно прославится и пойдетъ весьма далеко. Другой удивлялся какъ человѣкъ съ такимъ умомъ можетъ высказывать такія нелѣпыя убѣжденія.

— Нелѣпы они или нѣтъ, не знаю, сказалъ г. Лебонъ, — по моему, такъ у него вовсе нѣтъ убѣжденій. Я прочелъ всего два нумера его газеты, и этого съ меня совершенно доста-точно. Вашъ старый товарищъ, любезный Оливье, строить изъ себя искусственное лугало. Онъ воображаетъ что гру-бымъ голосомъ ему удастся напугать людей смирныхъ и что они общими силами станутъ умолять его чтобъ онъ замол-чалъ. Не вѣрю я въ его будущность. Болѣе радикалъ чѣмъ соціалистъ, еще болѣе честолюбецъ чѣмъ радикалъ, еще бо-лѣе корыстный человѣкъ чѣмъ честолюбецъ, а можетъ — быть всего болѣе жирѣ, онъ не принадлежитъ къ числу великихъ мошенниковъ, а мелкіе плуты всегда кончаютъ плохо.

Г. Лебонъ былъ Бельгиецъ, инженеръ и притомъ кадр-калъ, а слѣдовательно имѣлъ цѣлыя три основанія быть рѣз-кимъ въ своихъ выраженіяхъ, да и вообще онъ называлъ мошенникомъ всякаго кто не раздѣлялъ его личнаго мнѣнія.

— Вотъ каковъ свѣтъ! думалъ Оливье стараясь подавить въ себѣ порывъ негодованія.—Вотъ каковъ свѣтъ и его суж-

Оливье Могакъ.

113

деньія! Онъ всегда, во всѣ времена побивалъ лророковъ ка-
меньями!

Ни г. Лебонъ, ни кто-либо другой не могли пододрѣвать
того чтò таилось въ этой свѣтлой и ясной душѣ которая
вдругъ замутилась благодаря случайному калризу судьбы и
даже сама дивилась тому что у нея есть тайна. Г. Лебону
однако было извѣстно почти все о случившемся, и однажды
онъ даже обратился было по этому поводу съ вопросомъ къ
Оливье, но тотъ со слокойною улыбкой отвѣтилъ ему: „Мы
съ кузиной вовсе не созданы другъ для друга, и г. Ма-
рескель оказалъ мнѣ бульшую услугу“. Г. Лебонъ подивился
такой локорности судьбѣ, а вообще къ Оливье онъ отно-
сился съ большимъ уваженіемъ. Этотъ локорный судьбѣ
юноша исполнялъ всѣ свои обязанности съ удивительною
точностью; онъ вполнѣ добросовѣстно исполнялъ не толь-
ко собственную работу, но порой бралъ на себя и чу-
жую; онъ далъ себѣ слово до тонкости изучить свое дѣло, и
никакія утомленія не отбивали у него охоты къ труду. Ко
всему этому характеръ у него былъ кроткій, мягкій, услуж-
ливый, обращеніе милое и пріятное, единственно можно бы-
ло упрекнуть его въ чрезмѣрной молчаливости. Начальникъ
его въ своихъ лисьмахъ къ г. Марескелю чрезвычайно его
хвалилъ: „Оливье неразговорчивъ“, лисалъ онъ ему какъ-то,
„но какой усердный и разумный работникъ, чтò за милый
человѣкъ онъ вообще!“

X.

Часто ли думалъ Оливье о свѣтлокудрой Жоржинѣ? Въ
своемъ равнодушіи къ прежней любви человѣкъ убѣждается
лишь когда полюбитъ снова. Оливье ислыталъ это на себѣ
около года слустя послѣ своего водворенія въ Люксенбургѣ.

Онъ надорвался и началъ хирѣть. Физическое утомленіе
соединенное съ нравственнымъ огорчениемъ разрушительно
подвѣствовало на его здоровье; онъ терялъ сонъ и алпе-
тить. Около половины июля г. Лебонъ настоялъ на томъ
чтобъ онъ взялъ отпускъ и поѣхалъ бы отдохнуть въ Слą.
Въ самый день своего пріѣзда Оливье вошелъ въ казино.
Павался концертъ, стеченіе публики было громадное, и Оливье

8

114

есе разъ рѣшилъ что все человѣчество, за исключеніемъ тѣхъ
людей которые живутъ трудомъ рукъ своихъ, жалко и ни-
чтожно. На всѣхъ людей благовоспитанныхъ, образованныхъ,
свѣтскихъ, онъ смотрѣлъ съ глубокимъ презрѣніемъ. Ему
нечего было предлагать имъ какіе-либо вопросы для того
чтобы знать и видѣть каковы они. Въ казино было множе-
ство прелестныхъ иностранокъ которыя щебетали и леле-
тали на всевозможныхъ языкахъ и нарѣчіяхъ. Нѣ которыя
изъ нихъ были очень красивы, но и имъ не было отъ
Оливье никакой площады—красоты ихъ онъ не признавалъ:
та слишкомъ толста, эта слишкомъ худа, у одной ротъ ду-
ренъ, у другой весь видъ смѣшной и налыженный, и у
всѣхъ у нихъ глаза лживые. Минуту спустя онъ замѣтилъ
въ дверяхъ очень смуглую молодую женщину въ которой
какимъ-то чудомъ не нашелъ ни малѣйшаго недостатка. Она
была очень красива, всѣ окружающіе любовались ею. Она
обводила всю залу любопытнымъ безхитростнымъ взглядомъ
большихъ, прелестныхъ, черныхъ и очень подвижныхъ глазъ:
жизнь ея сложилась печально, но она смотрѣла на другихъ
и тѣмъ развлекалась сама; въ данную минуту взглядъ ея
выражалъ непритворную веселость. Оливье не долго приш-
лось любоваться черноокою красавицей. Съ нею былъ ма-
ленькій человѣкъ въ золотыхъ очкахъ, нервный и безлокой-
ный, ему не стоялось на мѣстѣ, и онъ скоро увелъ свою
спутницу со словами: „Въ этомъ казино просто задыхаешь-
ся, а музыка ихъ меня раздражаетъ“.

На слѣдующій день, послѣ полудня, Оливье, которому вы-
ло предписано какъ можно болѣе быть на воздухѣ, взялъ
коляску и поѣхалъ кататься. На полдорогѣ, на отлогомъ
слускѣ горы ему вз düşалось немного пройтись лѣшкомъ,
онъ велѣлъ остановиться, вышелъ изъ экипажа и приказалъ
кучеру хать впередъ и ждать его въ Ла-Совеньерѣ. Мину-
ты двѣ спустя съ нимъ поровнялась какая-то коляска; углуб-
ленный въ свои мысли, онъ и не замѣтилъ что въ ней вмѣстѣ
со своимъ вчерашнимъ спутникомъ сидѣла поразившая его
въ казино красивая брюнетка. Онъ даже не замѣтилъ ея при-
стальнаго обращеннаго на него взора. Коляска скоро обогнала
его, но онъ снова увидалъ ее въ Ла-Совеньерѣ. Человѣчекъ
въ золотыхъ очкахъ, выйдя изъ коляски, направился въ рес-
торанъ. Вслѣдъ за нимъ шла его черноокая спутница, но
увидавъ Оливье она вдругъ вернулась и пошла или скорѣе

Оливье Моганъ.

115

любѣжала къ нему навстрѣчу. Не догадываясь чего ей отъ него нужно и ислуганный такимъ стремительнымъ на себя нападеніемъ, онъ хотѣлъ было обойти чтобы не встрѣтить-ся съ нею, но она заступила ему дорогу и угрожая зонтикомъ вскрикнула:

— Какъ! вы не узнаете меня?

У нея были дальнозоркіе глаза и когда она на что-либо смотрѣла вблизи, то ощущала какъ бы усталость и какъ-то полузакрывала глаза съ легкимъ дрожаніемъ рѣсницъ и ноздрей. По этому движению, смутному цвѣту лица, открытому взгляду, свѣжему звуку голоса и легкому пришепетыванію Оливье наконецъ узналъ ее. Но какъ она измѣнилась за какія-нибудь шесть, семь лѣтъ! Тогда она была какая-то толстая неуклюжая дѣвочка съ поднятыми кверху плечами и совершенно безъ шеи, щеки у нея были ввалившіяся, носъ толстый, ротъ широкій; теперь же вся ея фигура какъ бы вытянулась, сдѣлалась тонкою, стройною, носъ не казался толстымъ, а ротъ вовсе не былъ широкъ. Она скорѣй была хорошенькая чѣмъ красивая, но въ ея подвижномъ личикѣ было что-то незаконченное, неопредѣленное, чтò непремѣнно должно было кравиться тому кто предпочитаетъ эскизы картинамъ. Ея ни съ кѣмъ нельзя было сравнить, но видъ ея невольно поражалъ. Она производила впечатлѣніе видѣнія легкость ея походки, живость движеній невольно заставляли бояться что вотъ-вотъ она мгновенно исчезнетъ.

Оливье со шляпой въ рукѣ съ недоумѣніемъ глядѣлъ на нее. „Она это или не она?“ спрашивалъ онъ себя. Онъ сравнивалъ настоящее съ прошлымъ сколько это ему позволяла память; онъ спрашивалъ себя какимъ образомъ могло совершиться такое чудесное превращеніе куколки въ бабочку, неуклюжей дѣвочки въ такое прелестное созданіе. Онъ думалъ что грезитъ, какъ тотъ сказочный принцъ который услыхалъ трелетаніе крылышекъ въ картонномъ футлярѣ, открылъ его и вдругъ увидалъ какъ изъ него выпорхнула фея.

— Рѣшаетесь ли вы наконецъ узнать меня? нетерпѣливо проговорила она.

— Кажется, я имѣю честь говорить съ моею кузиной Беатрисой.

— Наконецъ-то, слава Богу! Однако вы не очень охотно узнали меня... Вѣдь неслраведливо, кузень, курать невинныхъ

8*

за виковныхъ. Кузины не всѣ одинаковы, зачѣмъ же ихъ
смѣшивать!

— Увѣряю васъ, вы ошибаетесь, я очень радъ васъ уви-
дать. Вы сразу узнали бѣднаго хромаго, а я колебался и не
могъ васъ тотчасъ же узнать... вы стали...

Онъ замолчалъ, но его выразительные глаза договорили
остальное.

— Да договаривайте же! воскликнула она.—Вы никогда въ
жизни не говорили мнѣ ничего лестнаго; сегодня въ первый
разъ какъ будто хотѣли сказать что-то... я непременно же-
лаю чтобы вы договорили. Вы хотѣли сказать что я прежде
была дурнушка, а телерь стала... какъ бы это выразить?..
почти хорошенькою. Я заранѣе это вамъ предсказывала, но вы
не хотѣли мнѣ вѣрить... Такъ я вамъ нравлюсь? Тѣмъ лучше!

Потомъ вдругъ измѣнившись въ лицѣ, она продолжала:

— Боже, чтò это? Я вижу сѣдину въ вашихъ волосахъ...
Бѣдняжка, какъ вы страдали!

— О, это все кончено, увѣряю васъ, совсемъ кончено, съ
живостью подхватилъ Оливье.—Я даже успѣлъ все позабыть.

— Правда? въ самомъ дѣлѣ правда? Вы уже болѣе не го-
рюете объ этой гадкой женщинѣ? Вы совсемъ ее позабыли?

— Я думаю о ней такъ же мало какъ о пыли на большой
дорогѣ.

— Навѣрное, правда?

— Честное слово.

— Мне пріятно слышать это. Но знаете ли, ей слѣдуетъ
простить. Такимъ людямъ все прощаютъ, потому что они
не имѣютъ яснаго понятія о добрѣ и злѣ. Нѣсколько не-
дѣль тому назадъ, будучи проѣздомъ въ Форне, я упрекнула
ее за поступокъ съ вами. Она отвѣтила мнѣ что заботи-
лась о вашемъ же благѣ, потому что была бы вамъ непо-
сильнымъ бременемъ. Я возразила ей что зависѣло вполне
отъ нея облегчить вамъ бремя. Она повернулась на каблу-
кахъ и полросила меня уволить ее ото всякихъ нраво-
ученій. Разумѣется, въ нравоученіяхъ мало забавнаго, но
иногда благодаря имъ мы воздерживаемся отъ желанія
огорчить другихъ... Но, слава Богу, отъ огорченія вы не
умерли, Оливье, а это—главное, вотъ только сѣдина ваша...
Но и въ вашемъ поведеніи кое-что меня крайне уди-
вило и даже оскорбило. Я всегда говорила себѣ: „въ первый
же разъ какъ увижу его, непремѣнно потребую чтобъ онъ

Оливье Моганъ.

117

объяснил мнѣ какъ послѣ всего того чтò произошло могъ
онъ принять мѣсто предложенное ему г. Марескелемъ?" Я
васъ всегда считала очень гордымъ, Оливье.

— Вы ошибались, я ничтожный человекъ!

— Нѣтъ, вы отъ меня такъ не отдаєтесь. Вы должны
объяснить мнѣ почему именно вы взяли это мѣсто?

— Мнѣ трудно было бы найти другое, а я не желалъ остаться безъ дѣла. Въ этомъ мірѣ только и есть хорошаго
что трудъ.

— Это справедливо, Оливье. Я подозрѣваю что, увѣрая
г. Марескеля въ томъ что у васъ мнѣтъ никакой злобы про-
тивъ него, вы этимъ также хотѣли показать Жоркинѣ что
она потеряла для васъ всякое значеніе. Ну чтò же? развѣ я
не угадала?

— Не будемъ говорить объ этомъ, сказалъ Оливье.—Пого-
воримте лучше о васъ.

— Хорошо. Я только познакомлю васъ съ г. Курлизомъ,
онъ не знаетъ куда я дѣвалась.

И взявъ его подъ руку она увлекла его въ садикъ, гдѣ они
и нашли г. Курлизъ; онъ, видимо взволнованный, ходилъ,
чуть не бѣгалъ по бесѣдкѣ.

— Кипріанъ, обратилась къ нему жена,—позволь предста-
вить тебя моего двоюроднаго брата, Оливье Могана.

Тотъ снялъ свои золотые очки, протеръ ихъ, снова надѣлъ
себѣ на носъ и, искоса поглядѣвъ на Оливье, сказалъ:

— Такъ это вы чуть было не женились на моей свояче-
ницѣ? Благословляйте вашу счастливую звѣзду! Какое сча-
стье что вамъ не пришлось вступить въ ужасное семейство
этихъ Вальтрэ!

— Ахъ, Кипріанъ, ты всегда преувеличиваешь, перебила
его жена.—Мы вовсе не такъ ужасны какъ ты говоришь.

— Ужаснѣйшее семейство! повторилъ г. Курлизъ. — Богу
было угодно чтобы даже я самъ...

— Не вѣрьте ему, Оливье, снова перебила она.—Во глуби
нѣ души онъ меня обожаетъ... Ну, Кипріанъ, скажи же ско-
рѣе моему двоюродному брату что ты меня обожаешь. Онъ
пожалуй подумаетъ что я дурная жена, а я очень дорожу
его уваженіемъ.

— Ваша двоюродная сестрица, милостивый государь, сдѣ-
лается ангеломъ въ тотъ день когда перестанетъ быть за-
одно съ моими врагами.

118

Затѣмъ, съ жестомъ означавшимъ „оставьте меня въ ло-
коф“, онъ быстро вышелъ изъ бесѣдки и направился въ ого-
родъ чтобъ успокоить свои взволнованныя чувства лрогул-
кой между грядами калусты.

— И это всегда такъ? спросилъ Оливье съ участіемъ гляда на свою кузину.

— Къ несчастію, не всегда. Завтра быть-можетъ онъ бу-
детъ молчаливъ, угрюмъ и цѣлые часы будетъ сидѣть на
одномъ мѣстѣ; придется то бранить его, то ласкать, чтобы
коько-нибудь рас шевелить его. Я предпочитаю когда онъ
волнуется. Но сядемте же здѣсь на скамейку. Вы не ловѣ-
рите, Оливье, какъ я рада снова увидѣться съ вами. Я сразу
помолодѣла на семь лѣтъ и снова воображаю себя малень-
кою дѣвочкой. Мнѣ кажется что я все еще въ томъ возра-
стѣ когда ловятъ уклеекъ въ Сенѣ. Увы, мы съ вами плохіе
рыбаки! Закинули мы удочку въ глубокія волны, а чтò пой-
мали? Надо бы навсегда остаться дѣтьми.

— II еще говорятъ, воскликнулъ Оливье, возвращаясь къ своей постоянной мысли,—что есть люди которые находить что міръ хорошо устроенъ и что общество отличная выдумка.

— Ну, что до меня касается, сказала она,—то я не имѣю права ни на кого жаловаться. Я сама сдѣлала глупость и искупаю ее. Я сама выбрала себѣ мужа. Хотите знать какъ это случилось? Въ одинъ и тотъ же день я узнала что моя крестная мать умерла оставивъ мнѣ 400.000 франковъ и что одинъ юный фатъ, котораго я терпѣть не могла, вздумалъ просить моей руки. Родители мои находили что онъ для меня прекрасная партія и что съ моей стороны было бы глупо отказать ему. Я же эту глупость сдѣлала: я попросила чтобы дали мнѣ время подумать, меня торопили отвѣтомъ, въ это самое время г. Курлизъ также сдѣлалъ мнѣ предло-
женіе, и я тотчасъ же приняла его чтобъ избавиться отъ
перваго жёкиха. Сначала все было хорошо какъ вдругъ про-
изошла катастрофа. При извѣстіи о разореніи моего обѣдного
отца г. Курлизъ ввелъ въ ужасѣйшую ярость. Помимо мо-
его приднаго онъ разчитывалъ еще и на наслѣдство и по-
тому считалъ что его ограбили, а нотаріусу болѣе чѣмъ кому-
либо обидно быть ограбленнымъ. Гнѣвъ свой онъ вымещалъ
на мнѣ и каждый день дѣлалъ мнѣ упреки и сцены. Но
хуже всего то что раскаяние въ женитьбѣ на мнѣ сдѣалось

Оливье Моганъ.

119

у него какъ бы пунктомъ помѣшательства. Онъ сталъ угрюмъ,
военравень и раздражителень. Ему совѣтовали продать кон-
тору, я также на этомъ настаивала, и лотому онъ обви-
няетъ меня въ томъ что я въ союзѣ съ его врагами. Сло-
вомъ, я сдѣлалась сидѣлкой, и съ моимъ больнымъ хлопотъ
у меня не мало. Онъ очень капризень: чтò ему нравится се-
годня, завтра же ему противно. Онъ захотѣлѣ хать въ
Спа, мы прибыли сюда только вчера, а ужъ сегодня утромъ
онъ рѣшилъ что здѣшнія воды ему вредны и что ему ну-
кенъ горный воздухъ. Завтра мы ёдемъ въ Швейцарію, она
не замедлить ему орпротивѣть, и мы кончимъ тѣмъ что вѣ-
роятно совершимъ кругосвѣтное путешествіе. Кто недово-
ленъ самимъ собою тотъ нигдѣ не находить себѣ мѣста.

Оливье всѣмъ сердцемъ сожалѣлъ о своей кузинѣ и нахо-
дилъ что она уживительно терпѣливо несетъ свой крестъ.

— У васъ больной очень безпокойный, сказалъ онъ, — но
я боюсь какъ бы онъ кромѣ того не сдѣлался и опаснымъ.

— Доктора дѣйствительно предупредили меня что его ме-
лахолія можетъ перейти въ бѣшенство.

— А вы не думаете помѣстить его въ лѣчебницу?

— Ахъ, это было бы жестоко! Я рѣмусь на это только
зъ случаѣ крайности. Но не безпокойтесь, если ему взду-
мается лишить меня жизни я сумѣю защититься, я не дамъ
ему задушить себя. Въ дѣствѣ у меня были лаечи и голова,
а шеи вовсе не было; теперь у меня есть и шея, и даже
довольно изящная, я намѣрена беречь ее.

Беатриса производила на Оливье впечатлѣніе прелестнаго
цвѣтка который продолжаетъ цвѣсти несмотря на всѣ не-
взгоды, несмотря на градъ и морозъ.

— Какъ ужасна ваша жизнь! даже съ негодованіемъ вос-
кликнулъ онъ.—А вы еще находитe возможность быть веселою.

— Веселость у меня врожденная, и я очень этимъ довольна;
люди унылые ни на чтò не бываютъ годы. Кромѣ того, у
меня всегда была склонность ко всему чтò трудно дается; я
никогда не могла понять какъ можно жить ничего не дѣла.
На уходъ за господиномъ Курлизъ тратится очень много
времени. Если мнѣ, избави Богъ, когда-нибудь придется оста-
вить его, то я буду очень скучать безъ дѣла. Постарайтесь
заболѣть къ тому времени, я буду за вами ухаживать.

Она устремила на него свои важные, блестящіе глаза, отъ
взгляда которыхъ у него такъ и таяло сердце.

120

— Начните ухаживать за мною съ нынѣшняго же дня, сказалъ онъ,— я въ этомъ сильно нуждаюсь.

— Вѣдь вы мнѣ сказали что уже совсемъ утѣшились? возразила она съ оттѣнкомъ упрека въ голосѣ.— А я еще имѣла наивность повѣрить вамъ!

Онъ краснѣлъ, блѣднѣлъ, и признаніе, которое ее непремѣнно бы смутило, уже было готово сорваться у него съ языка, но онъ не находилъ для него словъ и потому сказалъ только:

— Я уже во всемъ утѣшился за исключеніемъ того горя которое мнѣ предстоитъ испытать когда разстанусь съ вами.

— Каковъ! И это тотъ самый молодой человѣкъ который сначала даже не хотѣлъ узнать меня! Въ былыя времена бѣдной Беатрисѣ не считали нужнымъ говорить комплиментовъ, ей не придавали ни малѣшаго значенія, съ нею всегда только и говорили что о другой, объ этой несравненной Жоржинѣ, а теперь... Въ самомъ дѣлѣ я вамъ нравлюсь? Ахъ, кузенъ, кузенъ!.. Но я вамъ не скажу того чтò хотѣла было сказать...

Бесѣду ихъ прервалъ г. Курлиззѣ. Онъ съ яростнымъ видомъ подошелъ къ женѣ и объявилъ что раздумалъ объдать здѣсь и желаетъ немедленно вернуться въ Сла.

— Велите скорѣе подавать коляску, сказалъ онъ.—Да Богъ знаетъ найдете ли вы еще вашего кучера! Его никогда нѣтъ, вашего кучера!

— Надобно прежде еще доказать что онъ действительно мой кучеръ! ласково отвѣтила она.

И, взявъ его за руку, она старалась успокоить его нѣжностью, ласками, но онъ ко всему оставался равнодушенъ. Наконецъ, въ сопровожденіи Оливье, она отправилась разыскивать кучера. По возвращеніи они застали раздражительнаго больного въ горячемъ спорѣ съ хозяиномъ гостиницы. Хозяинъ доказывалъ г. Курлизу что объдъ который онъ заказалъ теперь готовъ и онъ обязанъ заплатить за него. Оливье уладилъ дѣло, взявъ за себя этотъ объдѣ. Это было подвигомъ самопожертвованія съ его стороны, такъ какъ у него вовсе не было аллетита. Прежде однако чѣмъ сѣсть за столъ, несмотря на свирѣлые взоры г. Курлиза, Оливье проводилъ и усадилъ свою кузину въ коляску. Онъ сталъ было прощаться съ нею.

— Нѣтъ, нѣтъ! шелнула она ему.— Приходите къ намъ

Оливье Моганъ.

121

завтра въ гостиницу Франдрія. Мы будемъ вмѣстѣ завтра-
кать.

Кучеръ тронулъ, и коляска покатилась, унося эту прелест-
ную молодую женщину. обреченную ухаживать за сума-
шедшимъ.

„Вотъ пріятный-то человѣкъ, подумалъ Оливье: женился на
такомъ прелестномъ созданіи, она принесла ему въ приданое
четыреста тысячъ, но онъ разчитывалъ на милліонъ, и ошибка
эта лишила его послѣдней калли разсудка. Она ухажива-
етъ за нимъ какъ бы за любимымъ человѣкомъ, а на са-
момъ дѣлѣ даже не можетъ уважать его. И вотъ это
милое созданіе навѣки приковано къ мрачному безумцу
который въ свои золотые очки только и видить что банко-
вые билеты о которыхъ онъ мечталъ и которые отъ него
ускользнули. Сквозь эти очки онъ даже не замѣчаетъ ни
прелести, ни самоотверженности своей жены, которая лосва-
тила ему лучшіе годы своей жизни! И сколько еще лѣтъ мо-
жетъ продолжиться этотъ ужасный союзъ? Несмотря на стар-
ческій видъ, вѣдь г. Курлизу всего съ небольшимъ сорокъ
лѣтъ, а говорятъ что сумашедшіе обыкновенно живутъ очень
долго... Что за будущность ожидаетъ эту несчастную моло-
дую женщину! Какой тяжелый крестъ она осуждена нести!
Что за судьба! Какъ въ самомъ дѣлѣ все прекрасно устрое-
но въ этомъ мірѣ!“

И за обѣдомъ, и послѣ, и въ продолженіе всего вечеря
Оливье только и думалъ что о Беатрисѣ, объ ея удиви-
тельномъ превращеніи, объ ея очаровательной улыбкѣ, объ
ея веселости несмотря на всѣ выпавшія ей на долю испы-
танія. И вдругъ ему показалось что онъ совершенно не
въ правѣ негодовать на г. Курлиза — во всемъ виноватъ
только онъ, Оливье Моганъ. „Все зависѣло отъ меня",
говорилъ онъ себѣ. „Еслибъ я только вовремя захотѣлъ,
она была бы теперь моею женой, и какъ бы мы могли быть
счастливы!" При одной этой мысли сердце его наполни-
лось тихою и свѣтлою радостью; казалось, новая заря вста-
етъ надъ его жизнью. Но чудный сонъ исчезалъ, душа его
снова погружалась во мракъ. Онъ доходилъ до того что
упрекалъ себя за свое ослѣпленіе какъ за тяжкій проступокъ.
Онъ предпочелъ мракъ свѣту, чаровницу небесному созданью,
онъ не сумѣлъ подъ его оболочкой разгагасть алмазъ. Затѣмъ
отъ самообвиненія онъ переходилъ къ негодованію из судьбу

122

полную обмановъ, на міръ полный козней. Счастье прячется,
пройдешь мимо и не замѣтишь его. А несчастье такъ ма-
нить насъ къ себѣ, напѣваетъ намъ наши любимыя пѣсни,
завлекаетъ насъ какъ птицеловъ неразумныхъ птицъ; пого-
нишься за приманкой и очутишься въ сѣтяхъ! „Да“, думалъ
онъ, „вся наша жизнь бѣдствіе. Оно насъ влечетъ, ловитъ
насъ и держитъ крѣпко“.

На другой день онъ очень рано явился въ гостиницу Флан-
дрія; его попросили придать полозденье, такъ какъ теперь
тѣка Курлизъ еще не можетъ принять его. Сегодня у нея
было очень много хлопотъ съ ея больнымъ. Какъ она и
предвидѣла, возбужденное состояние его миновалось; насту-
пилъ полный упадокъ и нравственныхъ, и физическихъ силъ.
Онъ не могъ шевельнуть ни рукой, ни ногой, ни даже ска-
зать слова или ложелать чего-нибудь. Жена съ помощью
лакея должна была сама одѣть его, и обоимъ стоило это
большаго труда. Хотя Беатриса предлагала мужу продолж-
ить ихъ пребываніе въ Спа, онъ упорно стремился поско-
рѣеѣхать и въ то же время твердилъ что на путешествіе у
него не хватитъ силъ.

Когда Оливье снова зашелъ къ нимъ, Беатриса уже ждала
его.

— Боже, какъ онъ милъ, какъ любезенъ! проговорила она.—
Кромѣ скуки я ничего не могу предложить ему, и тѣмъ не
менѣе онъ здѣсь. Правда, какъ ни будь горекъ хлѣбъ, доб-
рые родственники всегда съ охотой ёдятъ его вмѣстѣ.

— Увѣряю васъ, Беатриса, съ глубокимъ чувствомъ ска-
залъ онъ,—что такой скучѣ я готовъ подвергаться всю жизнь.

Онъ рѣшилъ действовать смѣло, называть ее просто по
имени, высказать ей все что было у него на сердцѣ, и цѣлое
утро старался набраться храбрости.

— Знаете ли, прибавилъ онъ,— о чемъ я думалъ и засыпая
вчера вечеромъ и просыпаясь сегодня утромъ?

— О чемъ же?

— Я думалъ о томъ единственномъ лисьмѣ которое я отъ
васъ получилъ, но вы вѣроятно уже забыли о немъ.

— Напротивъ, краснѣя возразила она,—я очень хорошо
помню лисьмо это, позоръ всей моей жизни. Безо всякаго
стыда и совѣсти я сдѣлала вамъ предложеніе, я какъ дуроч-
ка написала вамъ: „Возьмите меня, я васъ очень люблю“. Но
вы не были великодушны, вы даже не соблаговолили отвѣ-
тить мнѣ, я была въ страшномъ отчаяніи. Бѣдное лисьмо,

Одивье Моганъ.

123

я очень бы желала получить его обратно. Вчера я нѣсколько разъ о немъ думала и уже собиралась съ вами заговорить о немъ, какъ г. Курлизъ подошелъ къ намъ. Я непремѣнно хотѣла сказать вамъ что теперь мы стали умнѣе, умѣемъ ве-сти себя и уже не дѣлаемъ никому признаній.

Оливье не успѣлъ отвѣтить, доложили что кушать подано.

Нужно было употребить всѣ старанія чтобъ убѣдить г. Кур-лиза сѣсть за столъ. Бывали дни когда онъ ѣлъ какъ голод-ный волкъ, а случалось что Беатриса расточала все свое краснорѣчіе заставляя его проглотить хоть маленькій ку-сочекъ котлетки. Въ продолженіе всего завтрака она только и была занята тѣмъ что какъ ребенка нѣжно и ласково уго-варивала его ѣсть.

Послѣ завтрака Оливье снова на нѣсколько минутъ остал-ся съ нею вдвоемъ. Онъ было геройски приготовился разцѣ-ловать ея ручки, однако не посмѣлъ и простеръ свою храс-рость лишь до того что рѣшился сказать ей:

— Беатриса, я хочу вамъ сдѣлать одно маленькое предло-женіе. Я готовъ сдѣдовать за вами въ Швейцарію, въ Ита-лию, всюду куда вы ни пождете. Хотите взять меня съ собою?

Она вопросительно взглянула на него, какъ бы желая убѣ-диться серіозно ли онъ говорить.

— Взять васъ съ собою! разсмѣялась она.—Зачѣмъ? Помо-гать мнѣ ухаживать за г. Курлизомъ или въ качествѣ дру-гаго больнаго.

— Я буду стараться помогать вамъ, оказывать всевозмож-ныя услуги.

— Не сомкнѣваюсь въ вашихъ добрыхъ намѣреніяхъ, но не желаю отрывать васъ отъ вашего завода. Я хочу, Оливье, чтобы вы сдѣладились великимъ, знаменитымъ инженеромъ, з меня увѣряли что вы уже на лути къ этому. Нѣтъ, я не возь-му васъ съ собою. Несмотря на свои благія намѣренія, вы бы непремѣнно мѣшали мнѣ какъ сдѣуетъ исполнять свои обя-занности, развлекали бы мое вниманіе, разсѣивали бы меня.

— Нѣтъ, возьмите меня! Если г. Курлизъ вдругъ сдѣлает-ся опаснымъ...

— Какъ онъ добръ! воскликнула онъ.—Если уже пошло на откровенность, то я должна сказать вамъ что г. Курлизъ считаетъ опаснымъ-то васъ. Вчера, возвращаясь изъ Ля-Со-веньера, онъ твердилъ, доказывалъ мнѣ, увѣрялъ меня что вы въ меня вюблены.

124

Приложекіе къ Русскому Вѣстнику.

Оливье вздрогнулъ.

— У г. Курлиза разсудокъ гораздо яснѣе чѣмъ я полагалъ; за что, Беатриса, если онъ сказалъ правду?..

Она отшатнулась отъ него, по своей привычкѣ полуза-крыла глаза и своимъ пѣвучимъ голосомъ проговорила:

— Слишкомъ, слишкомъ поздно!

Затѣмъ она вся логрузилась въ приготовленія къ отѣзду. Г. Курлиза на рукахъ вынесли въ карету. Оливье взялъ се-бѣ экипажъ и поѣхалъ на станцію чтобъ еще разъ взглянуть на ту которая не хотѣла взять его съ собою. Онъ былъ въ томъ настроеніи когда человѣкѣ находитъ жгучее чувство удовольствія въ продленіи своего мученія. Онъ помогъ Беа-трисѣ устроиться въ вагонѣ, разложить тамъ всѣ ея вещи. Насколько было возможно онъ оттягивалъ минуту разста-ванія.

— А очень грустно, на прощанье сказала она ему,—имѣть кузена и не быть въ состояніи пользоваться его услугами.

Онъ стоялъ на платформѣ лока не ушелъ поѣздъ. Вотъ высунулась изъ окна вагона маленькая ручка и замахала ему носовымъ платкомъ, а вотъ выглянула и самая головка... Затѣмъ все исчезло изъ его глазъ.

— Всѣ онѣ одинаковы! съ раздраженіемъ проговорилъ онъ.—Эта на свой ладъ такая же кокетка какъ и сестра. Мотвъ другой, а лѣсная та же.

Долго послѣ того, цѣлые недѣли и мѣсяцы, Оливье бра-нилъ и обвинялъ себя. Онъ лроклиналъ и свою слабость, и свое увлеченіе, которое заставило его измѣнить разъ прия-тому рѣшенію. Онъ поклялся закалить себя, заставить ока-менѣть свое сердце, и вотъ этотъ Гракхъ снова полалъ въ сѣти, снова улыбка женщины вскружила ему голову. Напе-рекоръ всѣмъ своимъ правиламъ, наперекоръ своему стчаян-кому лессимизму, онъ снова полюбилъ, любовь еще съ боль-шею силой чѣмъ его первое увлеченіе охватила его и въ про-долженіе нѣсколькихъ часовъ заставляла его воображать что лечальный земной міръ—нелризнанный рай. Онъ краснѣлъ за свое заблужденіе, старался забыть о немъ, но очарованіе длилось, образъ ея носился у него предъ глазами, запеча-тѣлся у него въ сердцѣ и изгнать его было вовсе нелегко. Оливье всѣми силами души старался забыть ее и вернуться къ своему прежнему состоянію. За своимъ садомъ онъ ухв-живалъ не такъ какъ всѣ садовники: какъ и они, онъ лежалъ

Оливье Моганъ.

125

и убиралъ свой цвѣтникъ, только съ тою разницей что садовники выбираютъ изъ цвѣтника сорныя и дурныя трады, а онъ, наоборотъ, выбралъ всѣ хорошія, старался бессечь и лелѣять однѣ дурныя. Случайно въ его цвѣтникѣ выросла роза, ему же показалось что она безчеститъ его цвѣтникъ; онъ не желалъ ни смотрѣть на нее, ни вдыхать ея аромата, старался вырвать ее; но роза защищалась и продолжала цвѣсти. Онъ былъ наивенъ, и это служило ему единоственнымъ извиненіемъ; онъ воображалъ что трудится для блага людей, для счастія человѣчества. Какъ философія т. религія, дикія страсти имѣютъ свой аскетизмъ: Оливье стремился сдѣлаться аскетомъ ненависти.

Между тѣмъ мѣсяцы шли за мѣсяцами, ничего не измѣняя въ его судьбѣ, не доставляя и даже не обещая ему того случая котораго онъ такъ жаждалъ. Г. Марескель не подавалъ и признаковъ жизни и, казалось, совершенно забылъ о своемъ уговорѣ съ Оливье. Неужели онъ никогда не вызоветъ его въ Форне? Неужели ему въчно суждено прозябать въ Люксембургѣ, гдѣ онъ чувствуетъ себя какъ въ изгнаніи. Лаванси говорилъ ему что слѣдуетъ вѣрить въ судьбу, онъ въ этомъ начиналъ сомнѣваться; онъ даже нѣсколько началъ сомнѣваться и въ дружбѣ самого Лаванси, которому онъ написалъ три письма и ни на одно изъ нихъ, несмотря на всѣ свои просьбы, не получилъ отвѣта. Онъ чувствовалъ какъ съ каждымъ днемъ имъ все болѣе и болѣе овладѣваютъ щемящая грусть и отчаянная тоска. Не одной только любви вѣдомо чувство тоски вслѣдствіе вѣчной разлуки. Сознавать себя осужденнымъ никогда не видать ненавистнаго лица, остаться съ краской лощечины на своемъ лицѣ безъ надежды отомстить—вотъ истинная лытка.

Лаванси былъ правъ говоря что иногда слѣдуетъ отдаваться на волю судьбы, въ свои добрыя минуты она иногда безъ нашего вѣдома помогаетъ намъ. Произошелъ случай приведшій Оливье въ ужасъ, но онъ-то и лослужилъ ему избавленіемъ. Обвалилась минная галлерей и засыпала двадцать человѣкъ рабочихъ. Двое задохлись, восемнадцать были спасены благодаря энергіи Оливье. Въ теченіе тридцати часовъ онъ не сходилъ съ мѣста гдѣ произошло несчастіе; взволнованный и измученный, онъ тѣмъ не менѣе отлично распоряжался расколкой; злбывая усталость, сонъ,ѣду, онъ былъ всюду, слѣдилъ за всемъ, и на этотъ разъ въ действе-

126 Приложение къ Русскому Вѣстнику.

тельности работалъ на пользу человѣчества. Имъ восхища-
лись, его хвалили, его поздравляли.

Послѣ спасенія погибавшихъ началось слѣдствіе. Обвалив-
шаяся галлерея частью шла чрезъ весьма хрупкій глиняный
лиластъ земли. Глина дала трещины, сводъ нѣсколько опу-
стился. Оливье донесъ объ этомъ г. Лебону; было рѣшено
остановить работы и заняться укрѣпленіемъ галлереи. По-
мощникъ директора, которому Оливье передалъ это распо-
раженіе, заявилъ что опасаться нечего, такъ какъ деревян-
ныя подпорки вполнѣ надежны, онъ за нихъ отвѣчаетъ. Онъ
не исполнилъ переданнаго ему чрезъ Оливье приказанія и
оставилъ въ галлерѣ двадцать человѣкъ продолжать работу.
Онъ былъ хорошій человѣкъ, Оливье его любилъ и даже
оказывалъ ему кое-какія услуги. Послѣ катастрофы изъ
страха ея послѣдствій онъ выказалъ большое молодушіе,
объявилъ г. Лебону что онъ не виноватъ въ случившемся,
такъ какъ г. Моганъ плохо или даже вовсе не передалъ ему
распоряженія господина директора. Зная однако что онъ не
будетъ въ состояніи поддержать своей лѣжі предѣ правди-
вымъ локазаніемъ Оливье, онъ тайно отправился къ
нему и со слезами сталъ умолять не губить его. Оливье
стало жаль несчастнаго который былъ обременѣ боль-
шымъ семействомъ и теперь видѣлъ какъ гибнетъ вся его
будущность; къ жалости можетъ-быть присоединилась еще
и мысль о самоложествованіи, увлеченіе нѣсколько гордели-
ваго великолѣшія, а можетъ-быть также и то странное удо-
вольствіе которое испытываетъ человѣкъ обиженный: у
него является желаніе погрузиться въ еще большее слѣдствіе,
отнять у себя и послѣднюю надежду; доказать человѣческому
правосудію всю его несостоятельность. Нравится же иногда
запачкать некрасивое лицо для того чтобы сдѣлать его еще
безобразнѣе; пессимисту доставляетъ удовольствіе прибавлять
къ своимъ незаслуженнымъ несчастіямъ еще новыя, вольныя
бѣдствія для того чтобы быть въ правѣ сказать: „Вотъ чтò
такое жизнь, я не клеветалъ на нее!“

Дѣло однако въ томъ что Оливье не здумываясь отвѣтилъ
молившему его человѣку:

— Я могу оправдать въсъ только взявъ вину на себя. Хо-
рошо, я сдѣлаю это.

И онъ действительно взялъ на себя всю вину. Г. Лебонъ,
зная какъ онъ всегда и во всемъ точенъ и исполнителенъ,

Оливье Моганъ.

227

расправить крылышки и улетѣть, то изумленіе его было бы не болѣе телерешняго.

— Да, ты не глупъ, выговорилъ онъ наконецъ.—Ты понялъ что лосылая тебя за Пиренеи я желалъ удалить тебя отъ гжи Курлизъ. Да, это истинная правда! Мнѣ, впрочемъ, сказали что твое ухаживанье мало забавляетъ ее. Но мнѣ рѣшительно все равно нравится ли оно ей, кѣтѣ ли; я не о ней забочусь, а о себѣ. Я не могу допустить чтобы въ сиротскомъ пріютѣ занимались любовными дѣлами, чтобы начальница этого дома любви и милосердія подавала ловодъ къ сллетнямъ. Отправляйтесь, юный Донъ-Жуанъ, куда-нибудь въ другое мѣсто искать любовныхъ loхожденiй; я не люблю ни скандаловъ, ни ихъ виновниковъ.

Оливье пристально взглянулъ на него и отвѣчалъ:

— Понимаю, мои любовныя loхожденія оскорбляютъ численностью вашихъ правилъ, возмущаютъ строгость вашей нравственности. Но позвольте, удаляя меня отъ гжи Курлизъ, вы прежде всего не желаете ли приберечь ее для себя лично?

Г. Марескель терпѣть не могъ когда его угадывали, когда понимали его игру; такая дерзость гнѣвила его больше всякихъ другихъ. Онъ съ быстротой молнию вскочилъ со своего кресла какъ бы желая схватить за горло и ударить головой объ стѣну нахала который осмѣлился его бравировать. Однако и вслѣливъ онъ былъ способенъ размышлять и разсудилъ что въ концѣ концовъ молодой человѣкъ имѣлъ основаніе быть недовольнымъ имъ, что самъ онъ дважды оскорбилъ его въ чувствѣ любви, первый разъ отнявъ у него невѣсту, а второй разъ лытаясь отнять у него любимую женщину. Да, дѣствительно молодой человѣкъ былъ въ правѣ сердиться.

— Стулай, мой милый, сказалъ онъ ему до дерзости покротвительственнымъ тономъ, и въ голосѣ его звучало скорѣе высокомѣріе чѣмъ раздраженіе.—Уходи, я не хочу съ тобою связываться. Ты, что-называется, невозможный человѣкъ. Гдѣ бы ты ни былъ, ты никогда не будешь на своемъ мѣстѣ, о какомъ бы счастіи ты ни мечталъ тѣбѣ никогда не удастся лосыпать соли на хвостъ этой лтицѣ. Стулай же! Душевно желаю чтобы слова Магомета оправдались и гдѣ-нибудь на рѣкахъ текущихъ млекомъ и медомъ нашелся въ самомъ рай гдѣ бы сострадательныя гуріи утѣшали невинныхъ въ потерѣ всѣхъ женщинъ которыхъ они прозѣвали въ сей юдоли.

15*

223

Оливье надѣялся своего противника довести до обѣшенства. Истымъ бандерильеро онъ воткнулъ множество стрѣлъ въ выю быка, и все же не раздразнилъ его; кровь у быка бу-шевала, но онъ не лоддавался своей злобѣ. Не взбѣсивъ своего противника, Оливье самъ пришелъ въ ярость. Онъ поблѣдилъ, лицо его исказилось злобой.

— Да, я уйду! крикнулъ онъ.—У меня еще есть кое-какія ваши бумаги, я вамъ ихъ пришло и вы больше меня не уви-дите. Но прежде чѣмъ уйти отсюда, я хочу вамъ сказать что хотя вы и великій человѣкъ, а умъ у васъ подчасъ очень коротокъ. Мы по цѣлымъ днямъ сидѣли здѣсь, работая за однимъ и тѣмъ же столомъ, и вамъ ни разу не пришло въ голову что я ненавижу васъ всѣми силами души. Вы смер-тельно оскорбляли во мнѣ всѣ чувства, къ оскорбленіямъ присоединяли насмѣшки, вы толтали меня ногами, и у васъ достало глулости думать что я смиренно принимаю неспра-ведливости и оскорбленія, глотаю обиды и насмѣшки, что я все позабылъ, все простиłъ... и можетъ-быть несмотря на ваше ко мнѣ презрѣніе, вы все-таки были довольны этою под-лостью моего прощенія. Повѣрьте, мнѣ было очень тяжело не разомъ лорвать съ вами, а до поры до времени попрежнему пресмыкаться у вашихъ ногъ. Каждый разъ какъ я входилъ къ вамъ и мнѣ предстояло пожать вашу руку, я боялся измѣ-нить самому себѣ, боялся что невольно выкажу то отвера-щеніе которое я къ вамъ питалъ. Но мнѣ было необходимо обманывать васъ; я ждалъ, я искалъ случая отомстить... Если вамъ когда-нибудь случится ислытать жгучую непріятность, скажите себѣ: „это не могло обойтись безъ него.“ Если ваша гордость будетъ оскорблена, знайте что это ло моей милости. Если ваши многочисленные враги какъ стая собакъ бросятся на васъ и заставятъ васъ визжать отъ боли, знайте что меня слѣдуетъ искать между ними и будьте увѣрены что найдете меня.

— Господи Боже мой! самымъ насмѣшливымъ тономъ вос-кликнулъ г. Марескель:—сегодня, право, день чудесъ! Да ты становишься краснорѣчивъ! Ты сегодня наговорилъ больше чѣмъ за всю свою остальную жизнь. Надобно бы развивать такой прекрасный даръ. Отправляйся скорѣе къ твоему другу говорунку, онъ тебя дастъ урокъ. А отъ меня скажи этому муту гороховому что уступая ему тебя, я дѣлаю ему пре-красный подарокъ. Какъ знать? Нельзя пренебрегать пѣ-ками, вѣдь ими же проходишь въ ламки.

Оливье Моганъ.

229

Съ этими словами онъ рѣзко холопнул дверью вслѣдъ ухо-
дившему Оливье. Это было съ его стороны единственнымъ
признакомъ раздраженія.

Вечеромъ ему случилось для какой-то справки взять при-
сланыя Оливье бумаги; перелистывая ихъ, онъ говорилъ
себѣ:

— А право жаль, славный почеркъ былъ у моего бывшаго
секретаря!

Вдругъ изъ груды бумагъ выскользнула на полъ фотогра-
фическая карточка. Г. Марескель поднялъ и взглянулъ на
нее; онъ былъ пораженъ не менее лягавой собаки, которая
безъ злаго умысла разгуливая по полямъ до Петрова дня
вдругъ увидала бы какъ у нея подъ носомъ поднялась цвѣлая
стая куропатокъ. Карточка эта очаровала г. Марескеля; это
былъ портретъ очень красивой дѣвушки похожей на чертенка
въ юлкѣ, а г. Марескель, какъ и Сатурнинъ Сервуа, любилъ
чертовщину. Если онъ питалъ нѣжность къ своему черному
коту, то именно за черную шерсть и желтые глаза Робъ-Роя
указывавшіе что онъ знается съ темными силами недоступ-
ными для дураковъ.

Подъ карточкой стояла подлись: „Колетта Вюаленъ, поли-
ровщица“.

— Какимъ образомъ могла попасть къ нему эта карточка?
подумалъ г. Марескель.—Развѣ?... Положительно этотъ малъ-
чуганъ страшно влюбчивъ. Я ему желалъ гурій, а онъ въ
своихъ неудачахъ у свѣтскихъ дамъ обращается за утѣше-
ніями къ дѣвчонкамъ работающимъ у моего стараго пріятеля
Карреле. Непремѣнно скажу объ этомъ гкѣ Курлизъ если
она вздумаетъ упрекать меня въ жестокосердіи относительно
ея кузена, котораго она приберегала на всякий случай.

За десятидневное отсутствіе у г. Марескеля накопилось
много дѣла, и онъ проработалъ всю ночь. Онъ не бросилъ
карточку въ корзину съ бумагами, а положилъ ее на столъ;
отъ нея какъ бы вѣяло запахомъ свѣжаго тѣла, и это вовсе
не было непріятно людомѣду. Однако, отдавшись весь дѣламъ
онъ скоро пересталъ думать о Колеттѣ Вюаленъ, хотя лиICE
ея и запечатлѣлось у него въ ламяти. За то о ней думалъ
Аристидъ Лаванси. Едва лереселившись въ гостиницу Золо-
таго Льва, Оливье Моганъ сказалъ своему другу трибуну:

— Вотъ гадкое средство котораго ты искалъ. Самъ я боль-
ше ни во что мѣшаться не стану: я зовѣнную уочку, твое
дѣло вытащить рыбу.

230

Колетта жила съ матерью въ маленькомъ домикѣ на раз-
стояніи десяти минутъ ходьбы отъ стекляннаго завода, гдѣ
она работала. У гжи Вюаленъ, маленькой краснощекой тол-
стухи, лицо было не изъ пріятныхъ: все въ красныхъ лат-
нахъ, на верхней губѣ очень замѣтные усики, вѣки съ крас-
ными по краямъ обводками. Она работала вяло и лила
горькую; по этимъ двумъ причинамъ мужъ ея, очень хорошій
выдувальщикъ стекла, бросилъ ее, сталъ жить отдѣльно и даже
избѣгалъ встрѣчъ съ женой. Не надѣясь ни на что съ его сто-
роны, всѣ свои улованія она возложила на Колетту. Ея пра-
виломъ было что послѣ истинно-хорошихъ дѣвушекъ лучшія
тѣ которыея умѣютъ извлекать наибольшія выгоды изъ своего
красиваго личика и услаждать жизнь своихъ старыхъ бѣдныхъ
матерей. Главнымъ ея занятіемъ было внушать Колеттѣ тще-
славныя надежды и стремленія, любовь ко всякаго рода при-
ключеніямъ и умѣнье изо всего для себя извлекать выгоды.
Связи Колетты съ Сатурниномъ она не одобряла, боялась и его
грубыхъ выходокъ и его безпокойной ревности. Но Колеттой
управлять было трудно, она все дѣлала по своему. Вѣчно хны-
кавшая гжа Вюаленъ глубоко вздыхала и жаловалась что жить
тяжело и трудно; она находила что міръ сей ужасная трущо-
ба, гдѣ хорошимъ людямъ и передохнуть нельзя. Ее легко
можно было принять за непризнанную добродѣтель, за жер-
ту несправедливости судьбы. Въ дѣйствительности же жало-
бы ея означали: „можжевеловая водка дорога, а Колетта про-
даетъ себя слишкомъ дешево.“

Однажды послѣ полудня гжа Вюаленъ съ очками на носу си-
дѣла на горогѣ своего домика и штопала лифъ своей дочери;
къ ней подошла женщина блѣдная, съ грустными глазами, съ
бѣлесоватыми рѣсницами, съ восковымъ лицомъ обрамлен-
нымъ сѣдыми какъ лунь волосами, придававшими ей вполгѣ
почтенный видъ. Это была гжа Глиссаръ, особа важная; доб-
рыя услуги ея весьма высоко цѣнились всѣми кому ей при-
одилось ихъ оказывать. Она долгое время жила горничной
и домоправительницей въ порядочныхъ домахъ, оставила въ
нихъ о себѣ ламять какъ объ особѣ съ очень нѣжнымъ серд-
цемъ, всегда готовой на всякія похожденія. Съ лѣтами, когда
страсти утихли, ей надоѣли романы, похожденія и слабости,
отъ которыхъ ничего не выигрываешь, и у нея вдругъ лояви-
лись способности къ торговлѣ. Она повѣсила себѣ на обѣ
руки по корзинкѣ и принялась обходить сосѣдніе фабрики,

Оливье Могакъ.

231

заводы и селенья, торгuya всюду англійскими иголками, нитками, лентами, лорой шитыми воротничками и драгоцѣнными сомнительнаго достоинства. Къ этому ремеслу она присоединила еще одно; она дѣятельно стала заниматься извѣстнаго рода куртажемъ, и за комиссіонную плату, которая колебалась смотря по важности дѣла, то передавала предлозежія, то вносила въ свою записную книжку спросъ. Много выгодныхъ сдѣлокъ было заключено при ея посредствѣ. Чувствительная, сладкорѣчивая, она вкрадывалась въ самую душу, умилялась сердцемъ, выказывала глубокое сочувствіе благу своего ближняго. Она была очень хитра, ловка и оборотлива, умѣла тонко испробовать лючву прежде чѣмъ начать какое-либо дѣло; всѣ ея дѣйствія были строго обдуманы и разчитаны; у нея всегда оставались лазейки; если ея предлозежія встрѣчали упорство, удивленіе, возмущеніе, она всегда умѣла ловко вывернуться, удивлялась и возмущалась сама и незамѣтно отступала. Ее не такъ поняли; какъ можно было вообразить себѣ что гжа Глиссаръ станетъ кому-либо дѣлать двусмысленныя нескромныя предложенія? Въ такія минуты ея сѣдые волосы становились какъ бы еще бѣлѣ, глаза увлажнялись слезами, вся она какъ бы преображалась. Она уже не казалась восковою, а какимъ-то чистымъ нелорочнымъ существомъ; лицо ея выражало невинность и чистоту безгрѣшной жертвы.

Эта святая женщина, старая знакомка гжи Вюаленъ, привѣтливо подошла къ ней, предложила ей что-нибудь кулить у нея и затѣмъ попросила позволенія лосидѣть немножко, такъ какъ она очень утомилась. Гжа Вюаленъ пошарила у нея въ корзинкахъ, не нашла въ нихъ ничего для себя подходящаго, затѣмъ сбѣгала за графинчикомъ и поднесла гжѣ Глиссаръ рюмочку; для нея это было разумѣется предлозомъ чтобы выпить самой.

Между ними завязался разговоръ; въ рѣчахъ матери Колетты было мало разнообразія, она принялась жаловаться на тяжкія времена, на то какъ трудно на землѣ жить людямъ добродѣельнымъ.

— Ужъ и не знаю, говорила она,—кто это намъ такъ свѣтѣ устроилъ! У однихъ все, у другихъ ничего.

— Вамъ ли жаловаться-то? сладкимъ голосомъ замѣтила торговка.—Развѣ вамъ мало вашей прелестной Колетты, такой восхитительной дочки? Кстати, какъ поживаетъ ваше милое дитятко?

232

— Плохая трава растетъ споро. Что ни говорите, а дочь она дурная. Все-то по своему дѣлаетъ, вѣчно тѣштѣ только свою дурь, а къ матери уваженія у нея ровнехонько столько же что къ старой кофтѣ.

— Напрасно это она, наставительно замѣтила гжа Глиссаръ, любившая иногда лопроповѣдывать. — Въ катехизисѣ сказано: „Чти отца и матерь твою“.

— Особенно матерь, подхватила гжа Вюаленъ.—Вотъ еще лорода-то эти отцы! Сами никогда не знаютъ чего имъ нужно.

— И что же, все еще возится со своимъ лудлинговщикомъ?

— Ахъ, и не говорите! Еслибы только отъ меня зависѣло... Слышать не могу объ этомъ Сатурникъ.

— А вѣдь, говорятъ, онъ очень много зарабатываетъ и не скупъ.

— Да, смотря лотому куда подуетъ вѣтеръ. А что за характеръ! Ужъ если заломилъ шалку на бекрень, сейчасъ же подниметъ шумъ и гамъ, а вы знаете какъ я люблю тишину и спокойствіе! Ужъ они тутъ ссорятся-ссорятся—бранятся-бранятся, житья отъ нихъ просто нѣтъ. Да вотъ вамъ! На возвратномъ лути съ Вейронскаго праздника они такъ между собою повздорили что плюхи такъ и сыпались; на этотъ разъ она ужъ не нашутку разсердилась. Молодца-то съ тѣхъ поръ и не видать; но объ этомъ лечалиться нечего, своя собака не отобьется, всегда хозяина отыщетъ... Увы, гжа Глиссаръ, это еще не всѣ наши горести; есть у насъ горе настоящее, тяжелое горе. Г. Карреле отказалъ Колеттѣ, чрезъ недѣлю она будетъ безъ работы.

Она говорила правду. Г. Карреле, маленькій и живой чело- вѣчекъ, заботился о своихъ выгодахъ больше чѣмъ объ удовольствіяхъ и рѣшилъ что лонемножку разочтетъ всѣхъ своихъ работницъ. Въ мастерской, гдѣ отдѣлываютъ и шли- фуютъ стеклянную лосуду, дѣвушки и ларни, сидя на вы- сокихъ скамейкахъ, работали вмѣстѣ. Всегда найдется слу- чай поразспросить другъ друга, занять другъ у друга какой- нибудь инструментъ и лотому въ мастерской вѣчно велись разговоры, слышалось постоянное шушканье. А если моло- дежь молчала, то глазѣла другъ на друга, а если не глазѣла, такъ толкала другъ друга локтями; въ голову лѣзли всякия глупости, а по мнѣнію г. Карреле, глуляя мысли убиваютъ всякую промышленность, работница же—это воплощенная разсѣянность, лустая трата времени. Но изо всѣхъ работницъ

Оливье Могак...

233

строгий и угрюмый стекольщикъ самаго худшаго мышнія былъ о Колеттѣ Вюаленъ. Онъ находилъ что ея присутствіе на заводѣ производить только безпорядокъ и нарушаетъ всякую дисциплину. Эта дерзкая дѣвчонка воображаетъ себя превыше всякихъ божескихъ и людскихъ законовъ, для нея не существуетъ никакихъ правилъ. Не говоря уже о томъ что она часто притворялась больною и опаздывала на работу, ее обвиняли еще въ томъ что у нея было слишкомъ много приманокъ, обращавшихъ на нее вниманіе всѣхъ окружающихъ. Глазами она словно изъ пистолета такъ и стрѣляла во всѣ стороны, а какъ только смотритель выходилъ изъ мастерской она тотчасъ же принималась болтать и производить всеобщій безпорядокъ; начинался говоръ, смѣхъ, пѣніе, кудахтанье, мяуканье. Оказалось необходимымъ по всѣмъ стѣнамъ мастерской вывѣсить объявленія о томъ что молчаніе здѣсь обязательно и что въ случаѣ нарушенія онаго налагается на виновнаго денежный штрафъ. Колеттѣ это было ни лочемъ, свои штрафы она платила деньгами Сатурнина. На дняхъ г. Карреле обратился къ ней съ отеческимъ, но строгимъ внушеніемъ; она задрала предъ нимъ носъ. Тогда онъ объявилъ ей что разочтетъ ее чрезъ двѣ недѣли, послѣ чего полросить ее на заводъ къ нему болѣе не показываться.

— Вотъ каково наше положеніе! воскликнула гжа Вюаленъ, разказавъ своей собесѣдницѣ эту печальную исторію.—Вотъ какова ваша Франція, гжа Глиссаръ! Совсѣмъ я въ ней разочаровалась. Я ожидала что это страна объная... а теперь у меня даже является охота вернуться къ моему старику и помириться съ нимъ.

— Вы слишкомъ горячо принимаете все къ сердцу, замѣтила услужливая торговка.—Надобно только умѣть взяться за дѣло. Повѣрите ли, бываютъ случаи, истинно диковинные случаи, не надо только упускать ихъ изъ рукъ.

— Не про насъ они, вздохнула гжа Вюаленъ, не вѣруя больше въ счастіе.

Впрочемъ, она снова немножко начала въ него вѣровать когда гжа Глиссаръ въ самыхъ отборныхъ выраженіяхъ объяснила ей что въ Форне живетъ очень любезный человекъ который страстно любитъ молодежь и всегда щедро относится къ тому что онъ любитъ.

— Отъ роду его не видывала, прервала гжа Вюаленъ,— questionem, etc.

234

Приложение к Руисскому Вѣстнику.

Гжа Глиссаръ объяснила ей что г. Марескель не легокъ на подъемъ, что когда все имѣть у себя под рукой, то нѣтъ нужды за чѣмъ бы то ни было бѣгать по сосѣдямъ, но что этотъ любезный человекъ весьма дружень съ г. Карреле, стóитъ ему только шелнуть словечко чтобы тотъ взялъ обратно свой приговоръ; а у г. Марескеля душа сострадательная, онъ охотно заступится за такую прелестную дѣвушку, за бѣдную голубку которую только и можно упрекнуть что въ юношеской рѣзвости. Словомъ, она говорила такъ хорошо и такъ внушительно что когда забравъ свои корзинки удалилась, гжа Вюаленъ, раскраснѣвшись еще болѣе обыкновеннымаго, стала нѣсколько примиряться съ жизнью, съ этой юдолью скорби гдѣ только изрѣдка встрѣчаются благопріятные случаи. Хорошая женщина гжа Глиссаръ. Всюду, гдѣ она ни проходила, начинали распускаться розы и разцвѣтали надежды.

На другой день маленькая, толстенькая, принарядившаяся по воскресному женщина явилась въ Форне и просила видѣть директора. Ей отвѣтили что его видѣть нельзя, но она продолжала настаивать. Ее лопросили подождать, она прождала цѣлый часъ. Наконецъ ее приняли, но очень дурно. Г. Марескель говорилъ грубо и такъ насупилъ свои густыя брови что она оторопѣла и стояла предъ нимъ не будучи въ состояніи произнести ни одного слова. Это вывело его изъ терпѣнія.

— Какъ ваше имя?

Ей удалось выговорить свою фамилию, и онъ тотчасъ же вспомнилъ о карточкѣ о которой было позабылъ. Понемногу оправясь отъ страха гжа Вюаленъ овладѣла наконецъ собою, сдѣлалась краснорѣчива и многорѣчива. Она начала съ самаго качала, изложила г. Марескелю длинную повѣсть всѣхъ своихъ страданій, разумѣется не безъ малыхъ прикрасъ, ибо того чтò было въ этой повѣсти интереснаго она разказать не могла, а то чтò можно было разказать вовсе не было интересно.

— Къ дѣлу, къ дѣлу! крикнулъ г. Марескель.—Неужели вы полагаете что у меня есть время слушать всю вашу болтовню?

Тогда она объяснила чтò именно привело ее къ нему и стала жаловаться на несправедливыя строгости г. Карреле.

— Кто вамъ посовѣтовалъ обратиться ко мигъ?

Одивье Моганъ.

235

— Добрѣйшая гжа Глиссаръ, отвѣчала она.

— Поздравляю васъ, сударыня, съ такими чудесными знаменными.

Она разчувствовалась, расплакалась. Въ ея распоряженіи слезъ было не меньше словъ. Шлюзы открылись, и ничто уже не было въ силахъ удержать обильныхъ лотоковъ.

— Да перестаньте же хныкать! снова крикнулъ г. Марескель.—Можно объ закладъ биться десять противъ одного что дочь ваша потаскушка и что у г. Карреле есть основательныя причины отдѣлаться отъ нея. А кромѣ того у меня привычка не соваться въ чужія дѣла, и своихъ довольно.

Она снова ударилась въ слезы и принялась кляться своею честью что Колетта дѣвушка чистая и безупречная.

— Вашею честью! воскликнулъ г. Марескель.—Вотъ такъ тарантія!

Понемножку онъ началъ однако уступать, карточка не выходила у него изъ ума. Ему хотѣлось знать соответствуетъ ли портрету самый оригиналъ; онъ говорилъ себѣ: „Посмотрѣть—вѣдь это ничего не стойтъ“.

— Убирайтесь сами къ чорту! вдругъ крикнулъ онъ,—и присылайте ко мнѣ дочку. Я желаю чтобъ она сама разказала мнѣ о своемъ несчастіи и собственными глазами хочу убѣдиться стойтъ ли она чтобъ я принялъ въ ней участіе. Скажите ей что я буду ждать ее сегодня въ девять часовъ вечера.

Затѣмъ онъ объяснилъ старухѣ какъ проникнуть къ нему въ кабинетъ не проходя заводомъ. Гжа Вюаленъ вышла благословляя своего великодушнаго благодѣтеля, первымъ дѣломъ котораго по ея уходѣ было поскорѣе открыть всѣ окна чтобъ уничтожить оставшійся послѣ нея въ комнатѣ спиртный залахъ. Въ нѣсколькихъ шагахъ отъ завода гжа Вюаленъ случайно встрѣтила разсыпавшую свои благодѣянія торговку и лередала ей всѣ подробности своего посѣщенія. Разставшись съ нею, восковая женщина направилась въ Туленъ, гдѣ также случайно увидалась съ Аристидомъ Лаванси.

Рѣдко бываетъ чтобы въ ссорѣ не были виноваты обѣ стороны. Во время послѣдней размolvки съ Сатурниномъ Колетта, обладавшая острымъ какъ жало осы язычкомъ, довела молодаго человѣка до высшей степени раздраженія. Теперь она уже позабыла о всѣхъ брошенныхъ ему въ лицо оскорбленіяхъ и только помнила о его побояхъ; онъ

236

же со своей стороны позабылъ о побояхъ и помнилъ
одни оскорбленія. Она дала себѣ слово отомстить ему;
онъ же локлялся не ходить къ ней пока она не извинится
предъ нимъ. О, клятвы влюбленныхъ! Ему страстно хотѣ-
лось измѣнить своему слову, видѣть ее, но его удерживало
чувство гордости. Уже съ недѣлю работалъ онъ въ ночной
смѣнѣ и каждый вечеръ прежде чѣмъ пойти на заводъ захо-
дилъ на часокъ въ кабакъ, гдѣ ради развлеченія читалъ га-
зету, находя ее впрочемъ очень скучною, такъ какъ въ ней
ничего не говорилось о Колеттѣ. Дѣлая видъ что читаетъ,
онъ выливалъ огромное количество водки, но не могъ уто-
лить въ ней своей печали.

Сегодня вечеромъ, пока Сатурнинъ лилъ, двое „синдикаль-
ныхъ“ которыхъ прогналъ г. Марескель и которыхъ Аристидъ
Лаванси удостоивалъ своего довѣрія, спрятались за загород-
кой аршина полтора вышиной противъ маленькой дверки;
она вела въ узкий корридоръ, а изъ него поднималась узень-
кая лотайная лѣсенка на верхъ. Они говорили себѣ: „При-
детъ ли она?“ Ровно въ девять часовъ она явилась, отво-
рила дверку и скрылась въ корридорѣ. Одинъ изъ „синди-
кальныхъ“ остался на сторожѣ, а другой выбѣжалъ къ Са-
турнину.

— Побьемся на графинъ водки, сказалъ онъ ему,—что я
покажу тебя кое-что такое чтò тебя удивить.

Закладъ состоялся. Они выпили и направились къ заго-
родкѣ. Стоявшій на сторожѣ рабочій сдѣлалъ нѣсколько ша-
говъ къ нимъ на встрѣчу и сказалъ:

— Бѣдный Сатурнинъ, у тебя ее отняли, хоть и отдадутъ.
Все равно, г. Марескель ологанилъ твою чарочку.

Сатурнинъ не хотѣлъ вѣрить; хотя онъ и не понималъ
хорошенько въ чемъ дѣло, тѣмъ не менѣе кулаки его судо-
рожно сжимались, онъ уже начиналъ терять голову отъ бѣ-
шенства. Около часу спустя дверка отворилась, и въ ней
показалась Колетта, закутанная въ большой платокъ, уголъ
котораго былъ даже ей слущенъ на лицо. Она совсемъ оторо-
лѣла когда пудлинговщикъ бросился къ ней со словами:

— Гдѣ ты была, мерзавка?

Онъ непремѣнно бы задушилъ ее если бы товарища не
схватили его за руки. Увидавъ что у нея есть помощь, Ко-
летта мигомъ оправилась, набралась храбрости и дерзко
отвѣчала:

Оливье Моганъ.

237

— Я дѣлаю чтò хочу, хожу куда нравится.

Проговоривъ это, она какъ лань отъ стаи собакъ опрометью бросилась бѣжать. Онъ хотѣлъ кинуться за нею, но товарищамъ удалось удержать его, и они сENA ULEKли его въ кабакъ.

Приставленные къ Сатурнину два тѣлохранителя то раздражали, то успокоивали его, всѣми силами стараясь вовлечь его въ общее дѣло; такъ обыкновенно направляютъ лотокъ въ заранѣе приготовленную ему ложбину. Время отъ времени Сатурнинъ высказывалъ намѣреніе убить кого-нибудь, сжечь, уничтожить что-нибудь. Его убѣждали не дѣлать глупостей и обѣщали ему мщеніе болѣе славное, болѣе достойное его. Часть ночи они провели блуждая по полямъ, а на другой день всѣ трое ходили изъ кабачка въ кабачекъ и льянствовали, проповѣдуя все то же самое. Народъ празднуетъ одинаково какъ радостныя такъ и грустныя события, и повторегіе одного и того же никогда не утомляетъ его. Однако Сатурнину какъ-то удалось ускользнуть отъ своихъ сторожей, и прежде чѣмъ они его снова поймали, онъ какъ сумашедшій бросился въ домикъ Колетты, который, какъ оказалось, она уже покинула. Со свойственнымъ ей благоразуміемъ она лепребралась на другую квартиру и по возможности отрадила себя отъ его бѣшенства. Гжа Вюаленъ, занятая укладываниемъ ея нарядовъ, честью поклялась что дочь ея уѣхала. Не имѣя возможности задушить измѣнницу, Сатурнинъ лорывался все разнести; частью силой, частью убѣжденіями ему помѣшали исполнять ея намѣреніе и снова увлекли въ кабакъ.

Вечеромъ онъ явился въ собраніе „синдикальныхъ“. Разомъ, какъ по волнебству все его оеніе исчезло, онъ совершенно пришелъ въ себя, отяжелѣвшій его языкъ развязался. Вспомнивъ кѣ сколько выражений, которыхъ онъ находался въ своемъ отрывочномъ чтеніи, онъ произнесъ небольшую и довольно нескладную рѣчь, въ которой на основаніи соціологическихъ данныхъ доказывалъ что всему міру слѣдуетъ принять участие въ стачкѣ и, не упоминая имени Колетты, объявилъ что покажетъ себя г. Марескелю.

238

XX.

На другой день изъ тилографіи Вейронскаго Независимаго вышла прокламація напечатанная въ количествѣ десяти тысячъ экземпляровъ и какія-то таинственныя руки распространили эти экземпляры въ Форне и его окрестностяхъ. Ихъ не продавали, а раздавали даромъ; волей-не-волей ихъ всовывали прохожимъ въ карманы, цѣлыя связки бросали на столы въ кабакахъ, на конторки въ лавкахъ; ихъ наклеивали по стѣнамъ, разбрасывали по полямъ, какъ сѣмя готовое взойти и дать плодъ.

Прокламація эта была слѣдующаго содержанія:

„Народъ, сколь велико твое долготерпѣніе! Уже давнымъ давно шесть тысячъ человѣкъ рабочихъ на Форнейскомъ заводѣ подвергаются всевозможнымъ придиркамъ и притѣсненіямъ. Удовлетворяя своему неистовому корыстолюбію и политическому злопамятству, ихъ гнусные эксплуататоры рѣшительно ни предъ чѣмъ не останавливаются. Они измѣнили систему работъ въ коляхъ, убавили на 10% заработную плату рабочихъ литейнаго завода, выгнали цѣлую сотню „синдикальныхъ“, все преступленіе которыхъ заключалось въ томъ что они были истинными республиканцами. А рабочій все молчалъ, всему локорялся; но наконецъ его вывели изъ терпѣнія; левъ встряхнулъ своею гривой, ударилъ себя хвостомъ по бедрамъ и его рыканье поразило, испугало его угнетателей. Народъ, сколь велико твое долготерпѣніе, но какъ ты прекрасенъ въ своемъ гнѣвѣ!

„Есть директора заводовъ, тузы промышленности, которые, не довольствуясь чѣмъ что эксплуатируютъ и морать головомъ рабочихъ, присоединяютъ еще и развратъ къ хищному высокомѣрію и страсти къ наживѣ; каждая приближающаяся къ нимъ женщина должна дрожать за свою нелорочность. Вы честный работникъ, извѣстный строгою нравственностью и кроткимъ характеромъ, отецъ вашъ почтенный углеколѣ, сѣдины котораго глубоко уважаемы всѣми. Вы отдали ваше сердце молодой, чистой и нелорочной дѣвушкѣ, которая скромно жила подъ кровомъ матери, бѣдной, но достойной старушки. Находятъ предлогъ и завлекаютъ вашу невѣсту въ ловушку гдѣ она теряетъ честь и затѣмъ вынуждена

Оливье Моганъ.

239

бѣжать, скрыться куда-нибудь, не смѣя явиться вамъ на глаза.
Бойтесь жаловаться—это право господина!.. Но мы, не вѣру-
юющіе въ право господина, налагаемъ запрещеніе на заводъ
гдѣ слишкомъ часто повторялись подобныя преступленія.
Чтобы съ завтрашняго же дня директоръ завода не видѣлъ
ни одного рабочаго въ шахтахъ и чтобъ онъ былъ вынужденъ
закрыть свои литейни! Всякихъ кто выйдетъ на работу будетъ
сочтенъ за его сообщника!

„Да знаетъ Форнейское товарищество что прежде чѣмъ
возобновить работы, мы требуемъ чтобы наши изгнанные
братья снова были приняты въ число рабочихъ; чтобъ отмѣ-
нено было правило отдавать работы съ торговъ; чтобы ра-
бочіе литейнаго завода получали свое прежнее жалованье. Но
и этого намъ недостаточно. Мы вступимъ съ Товариществомъ
въ переговоры только въ томъ случаѣ если оно прогонитъ
своего директора. Товарищество обязано исполнить это треб-
бованіе для примѣра впредь, это залогъ, удовлетвореніе, это
его долгъ. Пока оно не исполнить этого нашего требованія,
всѣ его обѣщанія будутъ ничто. Пока мы зависимъ отъ этого
человѣка, мы ни въ чемъ не можемъ быть увѣрены. Да ис-
чезнетъ онъ! Мы не хотимъ его больше видѣть!

„Братья, намъ бросили перчатку, мы подняли ее! Будемъ
упорно биться, побѣда наша несомнѣнна!

„Народъ, велико твое долготерпѣніе и прекрасенъ ты въ
своемъ гнѣвѣ, будь же твердъ и постояненъ въ немъ!“

Случилось такъ что совѣтъ правленія случайно долженъ
былъ собраться чрезъ нѣсколько днейъ послѣ выхода знаме-
нитой прокламаціи. Засѣданіе имѣло видъ вполѣ необычай-
ный. Директора компаніи обыкновенно собирались лишь для
того чтобы выслушать отчеты, одобрить мѣры уже приня-
тыя, покончить съ вопросами въ принципѣ уже давно рѣшен-
ными. Сегодня же всѣ члены совѣта сидѣли выпрямившись,
съ нахмуреннымъ лбомъ и строго сжатыми губами. Гажа Кур-
лизъ правду говорила Оливье: у гна Марескеля было не мало
завистниковъ и враговъ въ совѣтѣ. Его постоянныя удачи
въ дѣлахъ заставляли молчать всѣхъ недруговъ, но было рѣ-
шено воспользоваться первою же его ошибкой чтобы сверг-
нуть это иго, которое годъ отъ году становилось невыноси-
мѣе. Друзья также не особенно горячо были къ нему привя-
заны: доставляя имъ большой дивидендъ, онъ обращался съ
ними страшно высокомѣрно; они дорожили его счастіемъ въ

240

дѣлахъ, но какъ только оно стало покидать его, и они были готовы также оставить его. Оласно быть любимымъ лишь подъ условіемъ никогда ни въ чемъ не ошибаться и всегда во всемъ имѣть успѣхъ. Друзья и недруги всѣ получили прокладацію, всѣ теперь разомъ вынули ее изъ кармана, и первымъ ихъ словомъ было: „Въ славное положеніе вы насъ поставили!“

Скрывая горечь своей досады, г. Марескель полытался было успокоить бурю безтрепетною самоуверенностью. Онъ сдѣлалъ нѣсколько шутливыхъ замѣчаній, но они были приняты дурно. Самымъ яростнымъ изъ его враговъ былъ нѣкто г. Корю. Это былъ маленькій человѣчекъ съ зеленоватымъ цвѣтомъ лица, съ длиннымъ загнутымъ кверху подбородкомъ, съ безстарстнымъ взоромъ, въ которомъ отражалась жизнь благоговѣніо лосвященная скряжничеству и ростовщичеству; самъ онъ былъ вполнѣ свободенъ ото всякихъ сердечныхъ увеній и потому безо всякаго милосердія относился ко всѣмъ этого рода слабостямъ. Онъ безо всякихъ околичностей прямо приступилъ къ дѣлу и совершенно откровенно заявилъ что въ известные годы стыдно заниматься такими пустяками, отнимать невѣстъ у лудлинговщиковъ. Г. Марескель съ живостью возразилъ что пасквиль этотъ написанъ негодяями, а вѣрить ему могутъ только дураки. Онъ прибавилъ что судомъ будетъ преслѣдовать за диффамацію. Никто одно-ко не поддержалъ его. Что бы ни думали о добродѣтели Коглетты Вюаленъ, это былъ не первый случай съ г. Марескелемъ и хотя прежде на всѣ его грѣшки смотрѣли сквозь пальцы, теперь разомъ всѣ возмутились оскорбленіемъ нравственности. Когда человѣкъ подвергнется превратностямъ судьбы, свѣтъ ничего не прощаетъ ему; онъ все прощаетъ ловкимъ людямъ, но за то вдвое взыскываетъ за оскорбленіе нравственности съ неловкихъ.

Двигая своимъ острымъ подбородкомъ, маленькій Катонъ предложилъ совѣту въ виду затруднительныхъ обстоятельствъ назначить общее собраніе акціонеровъ. Г. Марескель возразилъ что общія собранія всегда только усложняютъ дѣло, никогда не приводятъ ни къ какимъ результатамъ и выдуманы лишь для потери времени и для удовлетворенія самолюбія говоруновъ. „Въ затруднительныхъ случаяхъ“, сказалъ онъ, „лучше дѣйствовать плохо, чѣмъ вовсе не дѣйствовать; диктаторъ важнѣе сеніта когда нужно выйти изъ затрудни-

Оливье Могань.

241

тельного положенія; десять человекъ действуют разумнѣе
сотни, а один разумнѣе десяти".

Г. Корню продолжал настаивать на своемъ предложеніи.

„Да вы рѣшили, что ли, заставить меня подать въ отстав-
ку?" закричалъ ему г. Марескель. А когда ему отвѣтили: „мо-
жетъ-быть!", онъ разсердился, вышелъ изъ себя, наломилъ
имъ о всѣхъ своихъ заслугахъ, о постоянномъ расширеніи за-
вода, объ усовершенствованиі издѣлій, о сталелитейняхъ и обо
всемъ остальномъ. Ледяное молчаніе слушателей дало ему
понять насколько его положеніе компрометтировано. Онъ бы-
стро измѣнилъ товъ и произнесъ длинную рѣчь, въ которой
даже допустилъ нѣсколько цвѣтовъ краснорѣчія; онъ увѣ-
рялъ, подобно всѣмъ самолюбивымъ людямъ, что онъ уже
много лѣтъ помышляетъ о томъ чтобы сложить съ себя
свои трудныя и утомительныя обязанности и окончить свои
дни на локо, который по его многолію онъ уже давно заслу-
жилъ; но что предпріятіе, во главѣ котораго онъ имѣлъ
честь стоять такое продолжительное время, для него дороже
личныхъ выгодъ и удобствъ; что такъ какъ авторы возму-
тительнаго пасквила требуютъ его удаленія, то со стороны
Товарищества было бы оласною трусостью уступить ихъ угро-
замъ и что разъ позволивъ себѣ уступку оно будетъ принуж-
дено идти до конца по этому сколькому пути и такимъ об-
разомъ поставить себя въ зависимость отъ стачекъ.

— Среди брода нельзя отпрягать лотадей! воскликнулъ
онъ въ заключеніе.—Потерпите же немножко, г. Корню, по-
старайтесь вынести мое присутствіе еще нѣкоторое время!
Я считаю себя въ силахъ доставить васъ здравыми и невре-
димыми на другой берегъ. Да, милостивые государи, я про-
шу у васъ всего три недѣли срока чтобы восторжествовать
надъ стачкой, не уступая ей ни въ чемъ. А послѣ этого я
самъ послѣшу подать въ отставку.

Онъ говорилъ съ такою силой, съ такою убѣдительностью,
и то чтò онъ говорилъ было такъ разумно что несмотря
на ъдкое противодѣствіе со стороны г. Корню, совѣтъ далъ
ему всѣ полномочія действовать, принявъ однако къ свѣ-
дѣнію и его обѣщанія, и трехнедѣльную отсрочку для пода-
вленія стачки. Но его гордости, выдержавшей такое жестокое
испытаніе, предстояли и другаго рода униженія.

Когда онъ къ обѣду вернулся въ замокъ, Жоржина, небрежно
раскинувшись на кушеткѣ, читала и обдумывала прокламацію,

16

242

которую кто-то имѣлъ предупредительность прислать и ей. Читателю известно смѣшанное чувство страха и почтенія которое она выказывала мужу; чувство истиннаго уваженія надеждѣе, оно переживаетъ всякия превратности судьбы. При видѣ никогда не ошибавшагося, а теперь потерпѣвшаго неудачу мужа, гжа Марескель взглянула на него сквозь рѣсницы своихъ полузакрытыхъ глазъ и сказала ему:

— Поздравляю васъ, господинъ Марескель, славное приключеніе!

— Что же дѣлать, душа моя? съ любезнымъ видомъ подходя къ ней проговорилъ г. Марескель.—Ихъ маленькая махинація была绝чно задумана... Между прочимъ, прошу васъ вѣрить что лисака этотъ совралъ: я и не думалъ бѣгать за этою дѣвчонкой, напротивъ, она сама пришла ко мнѣ.

— Въ такомъ случае значитъ курица лисицу съѣла. Я считала васъ умнѣе.

Въ продолженіе всего обѣда она держала себя молчаливо, вы- сокомѣрно, почти презрительно, а ничего нѣтъ оласнѣе пре- зрѣнія. Господину Марескелю казалось что даже наливавшій ему воду и вино лакей исполняетъ свое дѣло не съ обычною услужливостью, что локти онъ держитъ какъ-то иначе, да и самыя его движенія сегодня не отличаются обычно плав- ностью. Кофе лили въ гостиной. Какъ только сулруги остались съ глазу на глазъ, любопытство взяло у Жоржины верхъ надъ сухостью, и она пожелала въ подробности знать всю исторію. Г. Марескель охотно исполнилъ ея желаніе и кон- чилъ такъ:

— Клянусь вамъ что я не болѣе трехъ четвертей часа по- говорилъ съ этой дѣвушкой, болтовня ея меня позабавила и только. Увѣряю васъ что больше ничего почти и не произо- шло между нами.

Можетъ-быть онъ говорилъ и правду. Жизнь такъ устроена что послѣ того какъ человѣкъ безнаказанно позволяль себѣ все на свѣтѣ, онъ вдругъ за какой-нибудь мелкій про- ступокъ, который даже и не совершень имъ, платится очень дорого.

— Бѣда въ томъ, насмѣшливо замѣтила Жоржина,—что- chromъ меня никто вамъ не ловѣрить. Но согласитесь что вашъ юный кузень вовсе не такъ глупъ какъ вы вообще ражали, что онъ ловкій малый и сыгралъ съ вами славную шутку пославъ вамъ въ бумагахъ карточку, и что по всей вѣроятности онъ теперь отъ души хоочеть надъ вами.

Оливье Моганъ.

243

— Вы жалѣете что не вышли за него замужъ?

— Право, не знаю какъ вамъ сказать, отвѣчала она, обмахиваясь вѣромомъ изъ страусовыхъ первевъ.—Въ настоящее время я лучшаго о немъ мнѣнія, у женщинъ слабость ко всякой рода удачѣ. И кромѣ того, еслибъ я вышла за него, у меня былъ бы мужъ менѣе требовательный и болѣе мнѣ вѣрный.

Нѣкоторые короли, обыкновенно пренебрегавшіе своими женами, наканунѣ битвы всегда мирились съ ними и даже ухаживали за ними, потому ли что въ виду опасности совѣсть говорить громче, потому ли что въ смутныя времена чувствуется потребность въ мирѣ и тишинаѣ хотя бы у себя дома. Г. Марескелю вдругъ локазалось что когда имѣешь много злыхъ и нападающихъ на тебя враговъ пріятно имѣть близъ себя любящую жену.

— Боже мой! ласково проговорилъ онъ,—до чего человѣчество жалко и до чего его доводитъ глупое люболытство! Какъ согласить что такой человѣкъ, какъ я, у котораго есть жена такая какъ вы, сокровище, совершенство, царица блондинокъ, сто разъ, тысячу разъ прекраснѣе всѣхъ Колеттъ въ мірѣ...

— Благодарю за сравненіе! перебила она его не особенно нѣжнымъ тономъ.

— Жоржина, хотите вы меня выслушать...

— Нѣтъ!

— Пожалуста, выслушайте меня. Я вамъ объявляю, клянусь вамъ, что съ нынѣшняго же дня...

— Не стѣсяйтесь пожалуста; я васъ всецѣло устулаю вашимъ возлюбленнымъ.

Онъ чуть не разсердился. Но онъ далъ себѣ слово что до самаго дня своей реализаціи онъ будетъ стараться вполнѣ владѣть собою, будетъ кротокъ, смиренъ, тихъ, снисходителенъ, великодушенъ, забудетъ свою гордость, будетъ терпѣливо переносить всѣ огорченія, обиды, униженія, будетъ руководиться только разумомъ, искупитъ свою роковую неосторожность чудесами самообладанія, геройскою мудростью. Онъ наклонился къ женѣ и хотѣлъ было взять ея руку, но она быстро ее отдернула.

— Ну скажите же, дорогая моя, чтò мнѣ сдѣлать чтобы заслужить ваше прощеніе?

Она никогда не сдавалась даромъ; у нея всегда заранѣе уже были произведены всѣ разчеты, и никто никогда лучше ея не умѣлъ пользоваться преимуществомъ своего положенія.

16*

244

— Я получила листьмо отъ мама, отвѣтила она, — и съ
огорчениемъ узнала что она нездорова. Докторъ совѣту-
етъ ей перемѣну климата, хоть два - три месяца провести
въ Біаррицѣ, где осенью логода всегда стоитъ очень пріят-
ная. Вы должны открыть ей кредитъ; вы возьмете на свой
счетъ ея поѣздку и разрѣшите мне такжеѣ хать съ нею. Я
вовсе не прочь избавиться отъ невыносимой скуки въ Форне.

Изъ олыта г. Марескель зналъ что гка Вальтрё бывала
больна только когда этого хотѣлось Жоржинъ, что мать
и дочь, какъ два плута на ярмаркѣ, до тонкости понима-
ютъ другъ друга.

— Согласень, моя дума. Я только попроту васъѣ хать
отсюда не разѣе трехъ недѣль.

— Это почему? Позвольте спросить.

— Я желаю чтобы при тѣхъ грустныхъ обстоятельствахъ
въ какихъ я нахожусь теперь, вы не уѣзжали отсюда. Это имѣ-
ло бы видъ что и вы обѣжите отъ меня, это было бы моимъ при-
говоромъ и подало бы поводъ къ различнымъ толкамъ... Жор-
жина, дайте мнѣ вашу руку. Великій король былъ гораздо
требовательнѣе меня и несравненно чаще моего бывалъ не-
вѣренъ своей женѣ, тѣмъ не меня Марія-Терезія никогда
на него не дулась.

— Весьма возможно, но за то великий король не попадалъ
въ просакъ и не позволялъ своимъ врагамъ издѣваться нез-
собою.

Эти послѣдняя слова до того непріятно кольнули его слухъ
что онъ поспѣшилъ уйти и заняться дѣлами. Во время заба-
стовокъ директорамъ отдыхать нѣ когда; у нихъ всего больше
дѣла въ то время когда рабочіе ничего не дѣлаютъ. До ка-
кой степени этому побѣжденному человѣку хотѣлось поско-
рѣе исправить все случившееся, смыть съ себя навесенъ
ное оскорбленіе, посрамить Лаванси, отодвинуть на задний
планъ господъ въ родѣ Корню и снова внушить тѣ Марес-
кель прежнее чувство боязливаго уваженія къ его особѣ!
Проходя по двору завода, онъ вполголоса говорилъ:

— До слѣдующей лартіа, г. Лимузинецъ! Вы прошли пѣш-
кой въ дамки и первую лартію выиграли. Дерidedex крѣпсе.
мнѣ сдается что вторая лартія будетъ моя.

Оливье Могань.

245

ЧАСТЬ ПЯТАЯ И ПОСЛѣДНЯЯ.

XXI.

Иногда самыя обыкновенныя болѣзни, проявляющіяся только единичными случаями, переходятъ въ элидеми而这, смотря по мѣсту, времени, таинственнымъ на нихъ вѣяніямъ, и распространяются какъ зараза. Зараза же въ свою очередь иногда распространяется, иногда замираетъ. Почему? Нужно спросить объ этомъ микроба, но микробъ не сообщаетъ намъ своихъ тайнъ. Наравнѣ съ элидеміями физическими имѣются также извѣстныя нравственные болѣзни; революціонеры отлично знаютъ это. Иногда достаточно бываетъ одной искры чтобы воспламенить цѣлую толпу; иногда же случается что тщательно подготовленный пожаръ прекращается самъ собою, какъ будто огонь отказывается поглотить самую подходящую для своей бурной alchности лицу.

Каждый вечеръ въ продолженіе нѣсколькихъ недѣль, ложась въ лестель, Аристидъ Лаванси меланхолически говорилъ своему красному фуляру, которымъ онъ повязывалъ свою мочку главу прежде чѣмъ положить ее на подушку: „Мой прелестный другъ, не беретъ“.

Однажды утромъ съ сіяющимъ отъ радости взоромъ, со вспотѣвшимъ отъ удовольствія лицомъ, онъ обратился къ политиканамъ, составлявшимъ какъ бы отрядъ его тѣлохранителей, и сказалъ имъ: „На этотъ разъ, дѣти мои, мы спасены, беретъ!“

Еслибы народные вожди могли дѣйствовать на народъ только хладнокровнымъ обсужденіемъ его нуждъ и интересовъ, то было бы мало революцій, такъ какъ всякій зналъ бы изъ ослыта что въ выгодѣ отъ революцій остаются только главные политические дѣятели, которые вдохновляютъ народъ и управляютъ имъ, а что трудъ людей маленькихъ, незначительныхъ, дѣйствующихъ въ качествѣ простыхъ работниковъ — каменьщиковъ, плотниковъ, носильщиковъ, весьма рѣшко оллачивается.

Несправедливо однако думать что человѣкъ способенъ действовать только изъ личныхъ выголъ: какъ бы силень

246

ни былъ эгоизмъ въ человѣкѣ, во глубинѣ его существа всегда таится нечто отнюдь не личное, радующееся спра- ведливости и возмущаемое неслраведливостью. Изо все- го живущаго на землѣ только человѣкѣ способенъ съ жа- ромъ преслѣдовать власть безполезныя лично для него предпріятія, которые, бросая нѣкій отблескъ славы на его темную, безвѣстную судьбу, льстятъ его самолюбію. Между формейскими рабочими было множество людей простодуш- ныхъ, которые съ возмущеніемъ сердечнымъ узнали что г. Марескель позволилъ себѣ заманить въ ловушку цѣло- мудренную невѣсту одного изъ искуснѣйшихъ лудлингов- щиковъ завода. Напрасно скептики твердили имъ что раз- казъ этотъ прикрашенъ, что цѣломудріе Колетты Вюаленъ подлежитъ большому сомнѣнію. Сама же героиня куда-то ис- чезла, никто не зналъ чтò съ нею стало, ея внезалное исчезновеніе придавало еще болѣе таинственности всему случившемуся и подавало поводъ ко всевозможнымъ розказ- нямъ. Народъ любить вѣрить. Простаки, давнымъ давно жа- ловавшіеся на то что г. Марескель ихъ эксплуатируетъ, были однако болѣе расположены противопоставлять своему несча- стію терпѣніе чѣмъ силой оружія отстаивать себя и мстить за свои бѣдствія. Но ихъ легко убѣдили что стыдно рабо- тать на человѣка который воскрешаетъ помѣщичье право лервой ночи, что дать ему урокъ велить имъ собственная честь. Имъ также давали нѣкоторую долю въ воображае- мыхъ выходахъ предпріятія въ которое ихъ завлекали, и они чувствовали себя какъ бы поднятыми своею новою обязан- ностью карателей и судей.

Правда и то что большинство углекоповъ спрашивали себя чтò такое имъ Колетта и какая связь между ею и ихъ собственными дѣлами? Развѣ не всѣмъ давно извѣст- но что г. Марескель любить позабавиться и что курочки которыхъ онъ кушаетъ сами не прочь отъ того чтобъ онъ ихъ кушалъ? Тѣмъ хуже для влюбленныхъ въ нихъ! Ре- зонъ ли это для рабочихъ бросать коли съ опасностью оста- вить безъ куска хлѣба своихъ женъ и дѣтей въ угоду буянамъ? Имъ отвѣчали что углеколами было рѣшено забастовать если металлургисты выкажутъ неудовольствіе противъ г. Марескеля' и что съ того дня какъ Сатурниņ Сервуа вошелъ въ стачку, три четверти металлургистовъ стали требовать своего преж- няго жалованья. Перемѣна эта произошла воочію. Нѣсколько

Оливье Могань.

247

дней тому назад большинство не хотело вступать в стачку лока в ней не будут участвовать всѣ без исключения; телерь разгесся слухъ что рѣшительно всѣ вступили въ дѣло, и всѣ стали слѣдовать общему примѣру. Продолжавшіе упорствовать подвергались большѣе или меньѣе открытымъ придиркамъ и преслѣдованіямъ, возвращаясь къ себѣ они встрѣчали раздраженные презрительные взгляды, а за сplantой слышали брань и угрозы. Большинство уступало; въ извѣстныхъ обстоятельствахъ нужно быть героемъ чтобъ имѣть мужество отстаивать свои убѣжденія, свой здравый смыслъ. Нѣкоторые заставлявшіе себя долгое время упрашивать и уговаривать, въ послѣдствіи сильнѣе прочихъ вдавались въ крайности, громче всѣхъ кричали противъ упорныхъ и угрожали имъ кулаками. Міромъ всегда управляетъ меньшинство, а потому міръ и имѣетъ исторію; если бы всѣмъ управляло настоящее большинство, то не случалось бы ничего выходящаго изъ ряда.

Какъ бы то ни было, несмотря на общее давленіе, нѣкоторые упорные попрежнему оставались вѣрны себѣ, кто изъ самолюбія, кто изъ любви къ своимъ ребятишкамъ, а кто и такъ изъ-за любезностей и смутныхъ обещаній г. Марескеля, котораго несчастье научило искусству обольщать людей. Во главѣ упорныхъ стоялъ Тимоѣей Сервуа котораго называли безчеловѣчнымъ отцомъ, лотому что онъ отказывался слѣдовать за сыномъ. Бросивъ свою плавильную печь, Сатурнинъ покинулъ и отчій кровъ и поселился въ Туленѣ. Отецъ неоднократно посылалъ сказать ему чтобъ онъ пришелъ повидаться съ нимъ; Сатурнинъ отклонялъ всѣ его приглашенія; впрочемъ со старикомъ трудно было ладить. Тимоѣей Сервуа гналъ всѣхъ осаждавшихъ его своими упрашиваньями и увѣщаніями; онъ стойко выдерживалъ всѣ наладенія какъ гранитный утесъ, который такъ долго било теченіемъ что онъ навыкъ съ пресрѣніемъ относиться и къ бурнымъ волнамъ и къ ихъ пѣнѣ. Когда ему говорили о Колеттѣ Вуаленѣ, онъ отвѣчалъ что жалѣетъ тѣхъ кто ловится на такую удочку и, не имѣя привычки подбирать своихъ выраженій, прибавлялъ что сыня его долженъ считать себя счастливымъ „избавясь отъ такой распутной твари“. Когда ему передавали какое-нибудь порученіе отъ Аристида Лаванси, онъ отвѣчалъ что всегда

248

поступаетъ по своему и не долюбливаетъ шутовъ горохо" выхъ. Когда же его спрашивали, чёмъ онъ обязанъ г. Марескелю чтобы выказывать ему такую сильную привязанность, онъ отвѣчалъ пожимая плечами: "Я люблю не его, а свои коли". Върный своей любви, онъ каждый день спускался работать въ шахту, и его оставляли въ локо. Внушаемое имъ уваженіе какъ ревностный жандармъ охраняло его подстриженныя ершикомъ свѣдиы ото всякихъ оскорбленій.

У большинства затѣявшихъ забастовку не было ни сожалѣній, ни угрызеній. Они были довольны самими собою; мужественная рѣшимость доставляла ихъ совѣсти тщеславное наслажденіе; самое ихъ настроеніе, походка, манера держать голову, ясно доказывали это. Имъ казалось что они совершили что-нѣчто великое, о чемъ будутъ говорить: они растхаживали какъ люди гордые тѣмъ что подали великій приѣръ, какъ рабы разбившіе свои оковы, на которыхъ съ удивленіемъ смотритъ весь міръ. Къ восторженному настроеннію умовъ, къ удовлетворенію гордости, которая толорощилась и чванилась своимъ подвигомъ, они присоединяли и болѣе чистыя радости. Въ человѣкѣ всегда таится ребенокъ, который приходитъ въ восторгъ ото всякой новости, и первые дни забастовки—настоящіе лраздники. Перемѣна въ привычкахъ, ничего недѣланіе, замѣнившее ежедневный однообразный трудъ, продолжительная праздность, тѣмъ болѣе сладостная что имѣть право возводить ее въ заслугу и доброѣтель, ожиданіе какихъ-то нелредвидимыхъ событій, ходящія изъ устъ въ уста новости, выслушиваемыя рѣчи, сладость обѣщаній, кажущіяся правдоподобными нелѣлости, лихорадочная смѣна влечатлѣній, заманчивыя химеры,—все даетъ жизни видъ настоящей масляницы, и люди доходятъ до убѣзденія что вопреки пословицѣ міръ устроенъ такъ хорошо что человѣкъ въ немъ можетъ литаться только духомъ времени, надеждами и музыкой. Весельчаки бѣгали изъ трактира въ трактирѣ, изъ кабака въ кабакъ, лили даже и просто по большимъ дорогамъ. Честолюбивые и ротозѣи очертя голову ударились въ политику. Болѣе разумные работали у себя на огородахъ или же искали работы въ полѣ; они немножко скучали по рудникамъ, втихомолку вздыхали по нимъ: работа при дневномъ свѣтѣ казалась имъ и труднѣе, и уничительнѣе подземной.

Нужно ли называть по имени самого счастливаго изв

Оливье Моганъ.

249

всѣхъ счастливѣихъихъ въ мірѣ людей? Нѣтъ, ни одинъ морякъ долго задержанный штилемъ среди океана и вдругъ увидѣшій какъ вѣтеръ надуваетъ его ларуса, ни одинъ земляъ послѣ сильнѣйшей засухи услыхавшій раскаты грома предвѣщающіе ливень, ни одинъ игрокъ послѣ отчаяннаго проигрыша дожидавшійся перемѣны счастія въ игрѣ, не ощущали такого волненія, такого восторга, такаго упоенія, съ какими Аристидъ Лаванси послѣ продолжительнаго сомкненія въ своемъ счастіи могъ наконецъ воскликнуть: „теперь могу идти съ миромъ, ибо видѣли очи мои спасеніе мое". Однимъ ударомъ и счастье и искусство его достигали апогея. Убѣжденный въ томъ что человѣкъ живъ столько же хлѣбомъ сколько и метафизикой, онъ примѣшивалъ къ ученымъ разсужденіямъ о выходахъ громкія фразы о самодержавіи народа и о правахъ рабочихъ. То повелительно то вкрадчиво, то пылко то умилительно, онъ говорилъ на всѣ лады; его краснорѣчіе соединяло съ задушевными, мягкими звуками скрипки, и мощную силу трубы. Его хватало на всѣхъ; онъ давалъ молоко слабымъ, мясо сильнымъ. Онъ ободрялъ робкихъ, горячилъ холодныхъ, проповѣдывалъ терпѣніе неистовымъ, всѣмъ отвѣчалъ за успѣхъ дѣла, клялся честью, давалъ на отрѣзъ голову что форнейская забастовка будетъ эпохой въ исторіи, а ужъ во всякомъ случаѣ смотрѣлъ на нее какъ на эпоху въ собственной жизни, эпоху благодаря коей онъ пріобрѣтетъ не малое количество голосовъ на ближайшихъ выборахъ въ Парижѣ. Такимъ образомъ, онъ ходилъ изъ одного мѣста въ другое, отъ одного сборища къ другому съ сіяющимъ лицомъ жирнаго проповѣдника, со своимъ льстивымъ добродушіемъ, со своимъ молніеноснымъ взоромъ, со своему вѣчно шумною, вѣчно бурною радостью, успѣвалъ какъ-то разомъ быть всюду, можно было думать что этихъ Лаванси цѣлый десятокъ и каждый изъ нихъ работаетъ за десятерыхъ.

Но какъ бы то ни было, и въ самые лучшій плодъ забираются червяки, стóитъ лорыться въ счастіи чтобы найти несчастіе. Нечего спрашивать какъ отнесся Аристидъ Лаванси къ Сатурину Сервуа, закололъ ли онъ тучнаго тельца чтобы достойно отпраздновать возвращеніе будущаго сына. Въ первый же вечеръ онъ ввелъ его на возвышеніе съ коротаро обыкновенно говорилъ къ народу, представивъ его всему собранию, братски облюбывалъ и прижалъ его къ

250

своему сердцу при громких криках и восторженных рукоплесканіях всей толпы. Онъ его ласкалъ, голубилъ, а роковое приключеніе молодаго человѣка доставляло ему обильный матеріалъ для ораторских эффектовъ; онъ безпрестанно повторалъ его исторію, подобно тому какъ Антоній безпрестанно показывалъ народу окровавленную одежду Цезаря. Онъ обращался съ пудлинговщикомъ запросто, говорилъ съ нимъ добродушно-покровительственно, называлъ его своимъ милымъ другомъ, иногда своимъ дорогимъ сынкомъ; иногда же онъ обращался къ нему какъ къ герою, почему, этого никто не зналъ, но и не удавлялся. Сатурнина знали только какъ искуснаго работника и гуляку, но большинство людей находитъ семейное сходство между героизмомъ и дерзкою гульбой.

Нѣкоторое время Сатурнинъ держалъ себя скромно и смирно. Онъ какъ бы окурѣлъ и вслѣдствіе внесало-обрушившагося на него несчастія, и вслѣдствіе сильныхъ возлѣяній въ которыхъ онъ лытался утолить свое горе. Да кромѣ того, хотя онъ и любилъ послѣ выпивки разглагольствовать предъ своими товарищами, изумлять ихъ соціологическими теоріями, у него вовсе не было привычки говорить въ большихъ собраніяхъ, не было привычки къ словеснымъ состязаніямъ; этотъ прѣсноводный морякъ не отваживался лускаться въ открытое море съ его бурными волнами и высокими валами. Онъ предоставлялъ слово Лаванси, не отвѣчая на его любезности и ловидимому ни мало не заботясь о томъ что подумаютъ или скажутъ о Сатурнинѣ Сервуа. Съ угрозымъ и дикимъ видомъ онъ, будто въ крѣпости, замкнулся въ своемъ молчаніи; его можно было принять за дикаго звѣря, который послѣ понесенного пораженія забрался къ себѣ въ берлогу и мрачно зализываетъ тамъ свои рапы.

Но размышлять онъ тѣмъ не менее продолжалъ, и размышленія его вовсе не были лестны для Лаванси, который со дня на день ввушалъ ему все менѣе и менѣе къ себѣ уваженія. По примѣру форнейскаго директора, онъ находилъ его вѣрско-лясомъ, и полишинель въ его глазахъ портилъ трибуна. Скоро ему надоѣла и собственная скромная, молчаливая роль, ему не правилось быть маріонеткой, которую другое лицо съ помощію ниточекъ приводить въ движеніе. Сверхъ того, онъ помнилъ что какъ-то между двумя полойками ему угалось предъ сборищемъ рабочихъ „изъ

Оливье Моганъ.

251

синдикальныхъ” произвести рѣчь, которая была принята
ими весьма недурно. Въ концѣ концовъ, онъ пришелъ къ
убѣжденію что краснорѣчіе—искусство несравненно мемѣе
сложное чѣмъ это обыкновенно полагаютъ, что все здѣсь
заключается лишь въ рѣтимости и смѣлости начать дѣло.
Однажды вечеромъ онъ и рѣшился. Лаванси былъ изумленъ
и пораженъ не мемѣе слонового вожака, у которого слонъ
вяругъ бы осмѣлился самъ объяснять смотрящей его пуб-
ликѣ что онъ принадлежитъ къ породѣ, толстокожихъ, къ
семейству хоботоносныхъ, что клыками онъ вырываетъ съ
корнемъ деревья, хоботомъ устрашаетъ своихъ враговъ и не
очень любить чтобъ его обращали въ ручное домаш-
нее животное. Новый ораторъ спачала немножко помам-
лилъ, потомъ оправился, сталъ находить слова, состав-
лять фразы и лорой даже весьма удачныя. Благодаря чте-
нію и хорошей памяти, у него въ умѣ вдругъ поднялись
старыя восломинанія, сложились когда-то заученныея слу-
дения, которые онъ кстати и не кстати сталъ вклеивать зъ
свою рѣчь, произносимую задыхающимся и прерывающим-
ся отъ волненія голосомъ, волненіе же всегда бываетъ за-
разительно. Слонъ предъ вожакомъ имѣлъ то преимущество
что былъ искрененъ въ своей ненависти и въ своемъ гнѣвѣ,
а гнѣвѣ всегда бываетъ краснорѣчивъ. Словомъ, первый
шагъ былъ вполнѣ удачень; ученика какъ настоящаго учи-
теля привѣтствовали громкими и единодушными криками
восторга. Нашлись даже такие янтузіасты у которыхъ хва-
тило дерзости утверждать что Сатурниńъ Сервуа говоритъ
еще лучше парижскаго трибуна, этого странствующаго про-
лагандиста революціи. Толки эти дошли и до Лаванси и
очень огорчили его.

Разъ начавъ говорить, Сатурниńъ уже не могъ замол-
чать. Каждый вечеръ его точно какою пружиной сбра-
сывало со стула, и предъ набитою биткомъ залой онъ
произносилъ рѣчь; день ото дня ему становилось все бо-
лѣе по себѣ и лотому онъ все болѣе приходилъ въ не-
истовство. Этотъ бѣсноватый доставлялъ Лаванси столько
же безпокойства сколько и зависти; это уже былъ со-
перникъ оспаривавшій у него сердца и голоса людей, онъ
становился опасень, мѣшалъ ему. Лаванси желалъ чтобы
стачка окончилась примиреніемъ, вся честь его была бы
приписана лично ему, и всѣми силами старался всѣхъ

252

привести къ желаемому соглашенію; онъ зналъ что у г. Маре-
скеля было много враговъ въ совѣтѣ и что если стачка про-
должится, то г. Корню со своими сторонниками не замед-
литъ воспользоваться такимъ удобнымъ случаемъ чтобъ
отрѣшить его отъ должности. Онъ зналъ также что дабы
достигнуть желаемаго слѣдуетъ быть разумнымъ и не тре-
бовать луны съ неба; безлокойный же его протеже, сдѣ-
лавшійся теперь его солерникомъ, требовалъ уже не одну
луну, а цѣлый десятокъ. Лаванси проловѣдывалъ единоду-
шіе, терпѣніе, сознаніе законности; Сатурнинъ признавалъ
только одну силу. Лаванси требовалъ низложения г. Маре-
скеля, Сатурнинъ требовалъ его головы. Лаванси желалъ дать
урокъ буржуазіи, Сатурнинъ желалъ ее вовсе стереть съ лица
земли. Лаванси требовалъ только необходимыхъ измѣненій,
Сатурнинъ желалъ все разрушить и уничтожить. Одинъ тол-
ковалъ о разумной республикѣ, другой утверждалъ что вся-
кое правительство вещь невыносимая и признавалъ только
полную анархію. Одинъ утверждалъ что краснорѣчіемъ можно
уничтожить всѣ трудности и что здравый смыслъ необхо-
димо одерживаетъ надо всѣмъ верхъ; другой настаивалъ на
гомъ что все достигается только насильственными и кру-
тыми мѣрами, а выливъ онъ даже смѣло заявлять что
люди мужественные сами должны мстить за себя, что пра-
восудіе заключается въ возмездіи, что онъ нелремѣнно сож-
жетъ Форне и затѣмъ заставить царицу блондинокъ за-
мѣнить ему Колетту. Правда, послѣднихъ рѣчей онъ съ
трибуны не говорилъ, ибо положилъ себѣ закономъ не лить
предъ тѣмъ какъ сбирался держать рѣчь. Не менѣе вѣр-
но и то что при выходѣ изъ залы, гдѣ онъ до послѣд-
ней крайности неистовствовалъ, сборщики махали своимя
жестяными тарелочками и кричали: „На пролаганду!“ и
лонижая голосъ, какъ-то сухо прибавляли: „На дина-
зить!“

Вскорѣ Лаванси просто возненавидѣлъ Сатурнина кото-
рато такъ чествовалъ сначала и который теперь по-
стоянно становился ему поперекъ дороги. Онъ воскликалъ:
„Кто избавить меня отъ этого животнаго, отъ этой безьяны,
отъ этой устрицы?" Онъ отъ думи желалъ ему потери голоса;
увы! у Лаванси голосъ иногда хрипѣлъ, у Сатурнина же ни-
когда. Мудрецъ старался убѣдить бѣеноватаго, доказать ему

Оливье Могань.

253

что неловкія крайности рояютъ значеніе всего предпріятія,
мѣшаютъ услѣху всего дѣла. Несговорчивый Сатурнинъ не
обращалъ на него никакого вниманія. Дней чрезъ десять они
окончательно разссорились и стали уже ораторствовать каж-
дый отдѣльно. Лаванси продолжалъ произносить свои рѣчи
въ гостиницѣ Золотаго Льва, а Сатурнинъ въ одномъ изъ
увеселительныхъ кафе; оно было невелико, и приходилось
отказывать многимъ желавшимъ послушать новаго оратора.
Лаванси уже болѣе не сдерживался относительно Сатур-
нина. Онъ называлъ его бѣсноватымъ дуракомъ, подтри-
буномъ, пьяницей; когда же онъ бывалъ нѣсколько сдер-
жаннѣе, то называлъ его Сатурниномъ которому никогда не
придется взять Калитолій. Со своей стороны, Сатурнинъ съ
величайшимъ презрѣніемъ отzyвался о „потогонномъ изъ
солодковаго корня, которое размазываетъ этотъ продавецъ
лакричной настойки“, и, чтò было еще важнѣе, всенародно
обвинялъ Лаванси въ томъ что онъ предался оппортунизму.
Больно бываетъ человѣку много лѣтъ твердившему что
оппортунистовъ мало вѣшать если его вдругъ ловятъ на
самомъ преступленіи оппортунизма.

Между тѣмъ, вполнѣ оправившись и вернувшись къ сво-
ему обычному веселому настроенію, г. Марескель не дре-
малъ. Въ отвѣтъ открывшему противъ него каркій огонь
Вейронскому Независитому, онъ купилъ другую маленькую
газетку, называвшуюся Безпристрастный; она разомъ слу-
жила ему для двухъ цѣлей: въ ней онъ ходатайствовалъ за
себя и предъ акціонерами, и предъ рабочими. Безпри-
страстный разказывалъ старинную поучительную сказку о
баранахъ пожертвовавшихъ своими собаками для того что-
бы жить въ мирѣ съ волками. Онъ объяснялъ имъ что про-
мышленность можетъ процветать лишь при условіи постоян-
наго усовершенствованія какъ способовъ, такъ и реме-
сленныхъ орудій, что всякий заводчикъ не стремящійся умень-
шать своихъ главныхъ расходовъ или предающійся предраз-
судкамъ рутины становится въѣ возможности борьбы съ
иностранныю конкурренцией. Неужели въ то время какъ вся
Европа совершенствуется находятся люди которые желаютъ
изъ Франціи сдѣлать Западный Китай? Въ то же время Без-
пристрастный предоставилъ рабочихъ противъ ложныхъ
слуховъ, клеветы, предательскихъ действій, которыми ста-
рактесь провести. обмануты ихъ. Имъ рисуютъ директора

254

Форнейскаго завода человѣкомъ жесткимъ, безсердечнымъ— какая клевета! Цѣлый нумеръ газеты былъ лосвященъ по-дробному описанію Сиротскаго пріюта, „этого образцового учрежденія, во главѣ котораго стоитъ молодая женщина от-казавшаяся отъ свѣта и всѣхъ его радостей чтобы всецѣло лосвятить себя утѣшенію несчастныхъ“. Въ газетѣ не гово-рилось о томъ какъ г. Марескель постоянно жаловался что пріютъ разоряетъ его; напротивъ, въ ней давалось понять что этотъ добродѣтельный человѣкъ уже давно имѣетъ въ виду и разныя другія человѣколюбивыя учрежденія и что его можетъ-быть даже слишкомъ обширные въ этомъ отношеніи замыслы ясно указываютъ на его нѣжную заботливость о благѣ стра-жущей меньшей братіи. Надобно же было случиться чтобы стачка, эта роковая стачка, помѣшала ему привести въ ис-полненіе всѣ его великодушные планы.

Чтобы поправить свое положеніе, г. Марескель разчи-тывалъ на газету мечѣе чѣмъ на междуусобицу своихъ вра-говъ и на роковой законъ требующій чтобы низложивъ ти-рановъ вожди народные низложили и пожирали самихъ себя. Ссора между подтрибуномъ Сатурниномъ и продавцемъ лакричной настойки Лаванси привела его въ положительный восторгъ. Онъ тотчасъ же сообразилъ всѣ выгоды которые можетъ извлечь изъ этой ссоры, и всею душой желалъ услѣха Сатурнину. Онъ считалъ что въ сущности добрая три четверти рабочихъ участвующихъ въ стачкѣ способны только къ самозащитѣ, что они находятся подъ вліяніемъ нѣсколькихъ политикановъ для которыхъ трудъ есть самое непріятное средство къ существованію. Изъ этого онъ за-ключалъ что насилія и неистовства — признаки оконча-нія стачки, что они невольно привлекаютъ вмѣшательство жандармовъ и солдатъ, что арестъ нѣсколькихъ вожа-ковъ залугиваетъ всѣхъ остальныхъ и даетъ трусливымъ мужество избавиться отъ тиранніи, тягость которой они уже давно ислытываютъ. А лотому на грубыхъ, неистовыхъ онъ смотрѣлъ какъ на своихъ естественныхъ союзниковъ, под-держивалъ въ нихъ возбужденіе тайными способами, лосред-ствомъ ловкихъ лазутчиковъ которымъ щедро оплачивалъ ихъ труды. Лаванси скоро сообразилъ въ чемъ дѣло и совѣ-товалъ своимъ сторонникамъ остерегаться тайныхъ аген-товъ которые стараются ихъ отдалить отъ вождя и сконить на опасное рѣшеніе.

Оливье Моганъ.

255

— Будемъ на сторожѣ отъ хитрыхъ глуццовъ и шпіоновъ, не разъ говаривалъ онъ имъ.

Г. Марескель обманулся въ своихъ надеждахъ, Лаванси
постепенно становился въ прежнее положеніе, и нечего было
втому удивляться.

Въ его распоряженіи были денежныя средства. Съ лер-
выхъ же дней щедрый жертвователь, бывшій никто иной
какъ Оливье, передалъ ему изъ рукъ въ руки двадцать пять
тысячъ франковъ, а во Мстителль была кромѣ того открыта
подписка. Касса наполнялась медленно, но все же она не
была луста, въ то время какъ на сосѣдней мельницѣ воды
было мало и колесо вертѣлось съ трудомъ. Сатурнинъ весь-
ма скоро истратилъ послѣдніе запасные гроши. Ему при-
ходилось существовать на общій счетъ, на счетъ своихъ
друзей и сподвижниковъ. Человѣкъ которому даютъ не мо-
жетъ долго бороться съ человѣкомъ который самъ даетъ.
Такимъ образомъ послѣ мимолетнаго увія все само
собою пришло въ прежній порядокъ, искусство взяло верхъ
надъ грубою силой; только глуцы да фанатики наносили
еще великому скрипачу оскорбленіе тѣмъ что предпочитали
его игрѣ деревенскую волынку. Каждый вечеръ Сатурнинъ ло-
вторялъ все одну и тѣ же рѣчь, только съ разными варіація-
ми и прибавленіями. Его краснорѣчіе страдало однообразіемъ
которое характеризуетъ всякую крайность; когда человѣкъ
говоритъ во всю силу своихъ легкихъ, ему трудно пере-
ходить изъ тона въ тонъ, разнообразить оттѣнки своего голоса.
Какъ голосъ, такъ и жесть у Сатурнина былъ все одинъ и
тотъ же. Стоя на вытяжкѣ предъ еловымъ столомъ, онъ
судорожно сжималъ руку въ кулакъ, поднималъ ее кѣ небу
и затѣмъ тяжело ронялъ ее на столѣ; столѣ трещалъ, и луд-
линговщикъ своимъ сжатымъ кулакомъ какъ молотомъ гро-
милъ г. Марескеля, десать тысячъ буржуа, Форнейскій заводъ,
жандармерію, правительство, все общество. Подъ его мощ-
нымъ кулакомъ весь міръ разлетался въ прахъ.

Сатурнинъ отличался только дикостью и жестокостью, Ла-
ванси постоянно разнообразилъ свою кухню и иногда замѣ-
нялъ брань и ругательства разными побасенками. Толпа бы-
ваетъ вѣчно юною, она охотно присоединяетъ нѣкоторую
долю веселости къ удовлетворенію своихъ самыхъ мрачныхъ
страстей, она любить позабавиться даже и тогда когда
сердится, и Лаванси время отъ времени злабавлялъ своихъ

256

Приложеніе кількій діяльності.

слушателей остротами над г. Марескелемъ. Прочтя насмѣш-
ливымъ тономъ выдержки изъ Безпристрастнаго, онъ хва-
лилъ издателя за то что тотъ защищаетъ противъ наглыхъ
клеветъ форнейскаго директора, который представилъ столь-
ко доказательствъ своей неустрашимости и котораго смѣютъ
упрекать въ томъ что съ нимъ жить нелегко. Другой разъ
онъ называлъ его народнымъ уравнителемъ, ссылаясь на
то что для этого великаго демократа всѣ женщины равны,
что онъ ставитъ на одну доску полировщицу съ принцессой
и для полопненія своего сераля готовъ слускаться даже въ
самую глубь шахтъ. „Друзья и братья! воскликнулъ онъ
однажды, — кричите трижды ура въ честь этого людова ко-
торый теперь тоскуетъ въ своей пустынѣ съ тѣхъ поръ какъ
вы разомъ отняли у него весь запасъ свѣжаго мяса!“ На-
смѣшка эта не отличалась тонкостью, по Лаванси умѣлъ по-
забавить своихъ слушателей, между тѣмъ какъ его сопер-
никъ угощалъ свою аудиторію только своею желчью и злобой.

Надменный своимъ неожиданнымъ услѣхомъ и доволь-
ный самимъ собою, Сатурнинъ день ото дня становился
все несноснѣе. Этотъ Мазаньелло, этотъ Лейденскій Юаннъ
уже ни въ чемъ не зналъ границъ. Онъ не переносилъ ни-
какихъ возраженій, не терпѣлъ никакихъ противорѣчій,
съ угрюымъ видомъ принималъ даже любезности со сторо-
ны своихъ поклонниковъ, точно какой-нибудь богъ, который
милостиво и какъ нѣчто должное принимаетъ воскуряемый
ему фиміамъ. Мрачный лудлинговщикъ грубо отталкивалъ
отъ себя рѣшительно всѣхъ; можно было подумать что онъ
влѣзъ въ кожу г. Марескеля. Чѣмъ болѣе онъ пріобрѣталъ
себѣ враговъ своимъ чванствомъ и нетерпимостью, тѣмъ бо-
лѣе Лаванси старался увеличить свою популярность обхо-
дительностью, любезностью и пріятнымъ обращеніемъ со
всѣми. Онъ дѣлалъ видъ что принимаетъ совѣты всякихъ
дураковъ, разумѣется въ умѣ своемъ рѣшивъ не слѣдовать
имъ: выслушивалъ самыя нелѣпыя предложения и дѣлалъ
видъ что находитъ въ нихъ частицу здраваго смысла, тер-
пѣлъ несносныхъ, мило относился къ людямъ непріятнымъ,
а въ глубинѣ души разумѣется всѣхъ лосыладъ ко всѣмъ
чертямъ. По его правиламъ, первая добродѣтель демагога
заключалась въ томъ чтобъ отдавать себя на съѣдnenie чер-
вамъ, заставляя ихъ думать что это дѣлаетъ ему честь и
доставляетъ удовольствіе.

Оливье Могань.

257

Клика пудаingовщика теперь состояла лишь изъ запутан-
ныхъ имъ простячковъ, да изъ хвастуновъ желавшихъ до-
вести его до какого-нибудь отчаяннаго лоступка и надъяв-
шихся улизнуть если дѣло приметъ плохой оборотъ. Ла-
ванси собралъ вокругъ себя всѣхъ остальныхъ рабочихъ,
главнымъ образомъ тѣхъ которые желали прійти къ согла-
шенію и вовсе не желали имѣть дѣло съ жандармами. Про-
тивно желаніямъ г. Марескеля, парижскій трибунъ со своими
послѣдователями все болѣе и болѣе изображалъ изъ себя
церковь тѣхъ проповѣдуется истинная вѣра, а Сатурнинъ—
сектанта, часовня которого все болѣе и болѣе пустѣла. Всѣ
здравомыслящіе люди были согласны въ томъ что Лаванси
служить настоящую объѣдню, и слѣдуетъ сознаться что на
этого откоршеннаго святителя съ веселымъ сіяющимъ ли-
цомъ, съ кругленькимъ миловиднымъ животикомъ, было го-
раздо пріятѣе смотрѣть чѣмъ на желачнаго еретика съ из-
мождѣннымъ лицомъ, съ печальнымъ или налитымъ кровью
взоромъ, со ввалившимися зеленоватыми щеками. Послушавъ
обоихъ проповѣдниковъ, большинство рабочихъ вернулось
къ своей первой любви, и еслибъ они знали по-итальянски,
то ишьли бы полное право сказать: „Ecco il vero Pulcinella“!

XXII.

Оливье Моганъ, помѣстившись въ гостиницѣ Золотаго
Льва, въ комнатѣ смежной съ нумеромъ свсего друга Лаванси,
съ которымъ онъ и завтракалъ и объѣдалъ ежедневно вмѣстѣ,
не смѣлъ ему признаться въ томъ что ему одинаково нра-
вятся и церковь и часовня, и что онъ охотно послушалъ бы
объ объѣдни, находя и ту и другую одинаково истинными
Происcedшая сессора столько же олечалила его сколько обра-
довала г. Марескеля. Безо всякаго сомнѣнія, здравый смыслъ
Оливье отдавалъ дѣлкое предпочтеніе ученой политикѣ
Лаванси, но въ то же время невольная симпатія влекла его
къ Сатурнину, въ которомъ онъ узнявалъ собственную не-
нависть и который, казалось ему, олицетворяетъ собою не-
истовства угнетеннаго народа. Онъ смотрѣлъ снисходительно
на всѣ бѣшеныя выходки подтрибуна, считалъ ихъ вполнѣ
простительными и съ сердечнымъ наслажденіемъ готовъ былъ

17

258

бы заняться примиреніемъ обоихъ соперниковъ, но объ этомъ
и думать было нечего.

— Не говори мнѣ объ этомъ скотѣ, сказалъ ему какъ-то
Лаванси.—Остерегайся, моя душа, у тебя слабость къ дура-
камъ, за этимъ надобно зорко слѣдить.

Немного ранѣе этого Оливье получилъ денежный лакетъ и
при немъ слѣдующее письмо:

„Кузенъ, въ Женевѣ, гдѣ печальныя обстоятельства, кото-
рыя вамъ безъ сомнѣнія извѣстны, удержатъ меня еще въ те-
ченіе нѣсколькихъ дней, я получаю извѣстія которыя и удив-
ляютъ и огорчаютъ меня и которымъ я рѣшила вѣрить толь-
ко на половину. Приписываемое вамъ поведеніе—поведеніе
фанатика или злодѣя, а вы ни то, ни другое. Я всегда сомнѣ-
валась въ правдивости одной извѣстной особы, но никогда еще
до такой степени, какъ въ данномъ случаѣ. Не будете ли вы
добры объяснить мнѣ въ нѣсколькихъ словахъ чтò произом-
ло? Я вамъ буду за это весьма признательна.

„Теперь въ Форне страдающихъ несчастныхъ женщинъ
и дѣтей болѣе чѣмъ когда-либо. Вмѣстѣ съ моимъ пись-
момъ вы получите три тысячи франковъ которыя я по-
сылаю вамъ съ усердною просьбой отнюдь не отдавать
ихъ г. Лаванси, а изъ рукъ въ руки раздать нуждающимся,
страдающимъ по винѣ и разчетамъ другихъ. Никто лучше
васъ не сумѣетъ войти въ мои планы и сдѣлать изъ этой ма-
ленькой денежной суммы употребленіе которое я сдѣлала бы
сама. Я была бы весьма счастлива дать и больше, но не же-
лаю дѣлать видъ будто я помогаю стачкѣ; г. Марескель
имѣлъ бы право упрекать меня въ этомъ. Иногда бываетъ
на этомъ свѣтѣ что думая дѣлать добро дѣлаешь зло.

„Я надѣюсь вернуться въ Форне въ концѣ этой недѣли.
Я соскучилась о пріютѣ, да и присутствіе мое въ немъ бу-
детъ не излишнимъ, если положеніе дѣлѣ еще болѣе обострит
ся. Сестра Клотильда чудеснѣйшее существо, но она легко
поддается чувству страха, письма ея служатъ тому дока-
зательствомъ. Мнѣ очень тяжело чтобѣ мнѣ приходится вы-
бирать между двумя обязанностями; дайте мнѣ по крайней
мѣрѣ вѣсточку о себѣ и тѣмѣ избавьте меня отъ мучитель-
наго любопытства которое, повѣрьте, происходитъ не отъ
равнодушія.“

Оливье тотчасъ же отвѣчалъ.

Оливье Моганъ.

259

„Будьте увѣрены, кузина, что ваше лорученіе будет тща-
телько и добросовѣстно исполнено; по крайней мѣрѣ я при-
ложу къ этому все свое стараніе, и благодарю васъ за ока-
занное мнѣ довѣріе. Не знаю чтò могли вамъ написать, но
въ моемъ ловеденіи нѣтъ ничего такого въ чемъ бы я могъ
упрекать себя. Если подъ фанатизмомъ вы разумѣете нема-
висты къ несправедливости и дерзости, то, сознаюсь, я фа-
натикъ и горжусь этимъ. Если на справедливое мщеніе вы
смотрите какъ на черное и преступное злодѣство, то, при-
знаюсь, я злодѣй и нисколько въ этомъ не раскаиваюсь. Но
чтò скажете вы о жеваннѣкоторую я любилъ и считалъ
любящею меня, и которая вмѣсто того чтобы самой вы-
вести меня изъ этого заблужденія лоручаетъ сдѣлать это
тѣмъ на кого всего болѣе имѣю право жаловаться? Сестра
ваша и зять вашъ исполнили возложенное на нихъ лору-
ченіе вполнѣ добросовѣстно и даже съ радостью. Къ глубо-
кому огорченію, которое вы съ полнымъ сознаніемъ причиняли
мнѣ, вы пожелали присоединить еще и униженіе; униженіе это
было полное. Вы можете къернуться въ Форне, гдѣ отнынѣ
вамъ будетъ дышаться свободнѣе. Пріютъ вашъ теперь станетъ
еще дороже вашему сердцу, ибо вы не будете болѣе подвер-
гаться оласности встрѣтить въ немъ меня. Что же касается
меня, то сознаніе моей рѣдкой глупости меня сильно удру-
чаетъ. Я два раза вдался въ обманъ, но думаю что второй
разъ будетъ и послѣднимъ.”

Едва отославъ это письмо, онъ тотчасъ же отправился
исполнять возложенное на него гжей Курлизъ лорученіе. О
слабость сердца человѣческаго! Онъ былъ счастливъ тѣмъ
что могъ чѣмъ-либо услужить ей и исполнить какое-либо
приказаніе женщины которую, мнилось ему, успѣлъ уже раз-
любить и даже имѣть поводъ ненавидѣть. Ему казалось что
она сопутствуетъ ему, входитъ съ нимъ въ каждый домикъ
тѣдѣ онъ подаетъ помощь; онъ говорил:

— Гжа Курлизъ лоручила мнѣ передать вамъ двадцать
франковъ, вотъ они!

Онъ не могъ дать себѣ отчета въ томъ сладко ли, горько
ли ему произносить это имя по сту разъ на день. Эти об-
ходы дали ему случай войти въ сношеніе со многими людь-
ми участвовавшими въ стачкѣ; ему казалось что между ни-
ми есть люди злые, которые не отъ чистаго сердца фанати-
ки, есть фанатики которые вовсе не родились быть злыми,

17*

260

но которые начинали озлобляться и множество людей вправомъ въ уныніе, уставшихъ отъ долгаго напряженія, колебавшихся между надеждой и сомнѣниемъ, занятыхъ вопросомъ о томъ правы они или нѣтъ локупая невѣрный услѣхъ слишкомъ очевидными страданіями и лишеніями. Онъ стался укрѣплять въ нихъ лошатнувшееся мужество, воспользоваться гаснувшія надежды. Проживъ двѣ недѣли съ людьми которые много говорятъ и жестикулируютъ, онъ и самъ приялъ привычку много говорить и немножко жестикулировать. Но прямоодушіе и врожденная честность мѣшали ему выдавать догадки за достовѣрность, говорить внушительно и рѣшительно лророчествовать, тѣшить несчастныхъ обѣщаніями которые онъ боялся не исполнять. Этотъ добрый, честный малый вовсе не былъ созданъ изъ того матеріала изъ которого дѣлаются трибуны и вовсе не принадлежалъ къ числу врачей у которыхъ не сходить съ языка: „тѣмъ лучше“. Напротивъ, къ пользовымъ имъ больнымъ онъ чувствовалъ такую нѣкную и теллую симпатію что часто заражался ихъ недугами. Съ людьми сѣтовавшими на свою судьбу онъ самъ также начиналъ сѣтовать, съ людьми упавшими духомъ онъ самъ начиналъ унывать. Грустный и мрачный возвращался онъ въ гостиницу Золотаго Льва, но въ присутствіи Аристида Лаванси къ нему возвращались вся его вѣра и спокойствіе, а когда онъ встрѣчалъ Сатурнина съ его послѣдователями, то ему казалось что его собственная ненависть и злоба разгуливаютъ и прохаживаются предъ нимъ.

Онъ получилъ второе лисьмо несравненно длиннѣе перваго, и это его крайне удивило, такъ какъ онъ зналъ что обыкновенно гжа Курлизъ всегда лишенъ лоспѣшно и кратко. Вотъ что она писала ему изъ Форне, куда пріѣхала только наканунѣ.

„Кузенъ, вы не злодѣй и не фанатикъ, вы только человѣкъ сбившійся съ истиннаго пути, и съ вами есть возможность разсуждать. Я говорила съ сестрой и принудила ее во всемъ сознаться. Она со смѣхомъ призналась мнѣ во всемъ; она какъ милую шутку разказала мнѣ о недостойномъ злоупотребленіи сдѣланномъ ею въ мое отсутствіе изъ трехъ наекоро налисанныхъ строкъ начальницей пріюта, которая прибѣгала къ посредничеству этой прелестной особы чтобы добить ся у себя лочинки кухонныхъ печей. Она невѣняема; если она проживетъ хоть сто лѣтъ еще, то умретъ не упрекнувъ себя рѣшительно ни въ чемъ. Но вы, неужели вы безупречны?

Оливье Моганъ.

261

Вы устулили влеченію горя и мщенія, совершили дурной ло-
ступокъ или по крайней мѣрѣ были ему причастны. Это
доказываетъ что совѣсть у васъ менѣе щелетильна чѣмъ я
думала; это доказываетъ также и то что вы очень меня
любите, и все это не мало заботитъ меня.

„Но можно ли извинить вамъ то что вы такъ легко позво-
лили одурачить себя скучающей женщинѣ которая готова за
все ухватиться для своего увеселенія и разсѣянія? Итакъ,
вы чистосердечно повѣрили тому что я васъ обманула? Я въ
жизни никогда никого не обманывала, я вполгѣ лишенаэто-
го дарованія. Ахъ, мой бѣдный Оливье, до чего вы недовѣр-
чивы и въ то же время какъ вы легко всему вѣрите! Въ
Валь-Флэри у насъ было два лебедя, и самка никогда не
высиживала дѣтенышей, потому что разъ для забавы когда она
сидѣла на ящахъ ей подложили воронье яйцо; когда изъ него
вылурился черный сѣтенышъ, ей всѣ ея яйца стали казаться
подозрительными. Вы loҳожи на этого лебедя, кузенъ. Нѣ-
когда изъ лебединаго яйца которое вы нѣжно берегли и ле-
лѣяли вылурился вороненокъ, развѣ это причина всюду ви-
дѣть только черныхъ лтицъ и предателей?

„Бѣдный милый мой мѣльчикъ, буду съ вами какъ съ
больнымъ ребенкомъ, ласково и нѣжно выскажу вамъ нѣ-
сколько иравдивыхъ вещей. Я сижу совершенно одна въ
моей маденькой, знакомой вамъ комнатѣ. Вѣтеръ воетъ и
говорить мнѣ сказки, но вовсе не веселыя. Уже поздно,
сестра Кютильда легла спать, никто насъ не потребовить.
Садитесь и выслушайте меня. Знаете ли чего въ васъ не
достаетъ? Вы добры, у васъ даже слишкомъ много сердца,
но у васъ нѣтъ ни способности распознавать вещи, и спо-
собности обсуждать ихъ; а люди съ самымъ лучшимъ серд-
цемъ, но не умѣющіе разумно разсуждать, способны къ
ужаснѣйшимъ нелѣпостямъ. Въ противоположность лебе-
дю о которомъ я говорила, они съ одинаковою нѣжностью
высиживаютъ всѣ яйца подкладываемыя имъ, и такимъ
образомъ изъ яицъ являются то лебеди, то воронъ. Повто-
ряю вамъ, Оливье, смотря потому къ чему васъ влечетъ серд-
це и воображеніе, вы то слишкомъ недовѣрчивы, то слим-
комъ легко вѣрите. Вы относитесь недовѣрчиво къ вашей
кузинѣ Беатрисѣ и вѣрите въ мудрость, искренность, безко-
рыстіе и добродѣтель г. Аристида Лаванси. Знаете ли что я
ненавижу этого Лаванси. Помните какъ въ дѣтствѣ однажды

262

я ему всунула въ руку лягушку и была причиной того что онъ кувыркомъ полетѣлъ въ канаву? Я съ удовольствіемъ съова повторила бы то же самое... Посмотрите-ка ему пристальнѣе въ глаза и лотомъ придите сказать мнѣ, чтò вы въ нихъ прочтете.

„Тутъ ли вы еще? Слушаете ли вы меня?.. Я продолжаю. Кто сдѣлалъ бѣду тотъ долженъ стараться исправить ее. Вы находитe меня слишкомъ веселою; клянусь вамъ что въ эту минуту я нисколько не весела. Стачка эта мнѣ отвратительна. Пріутъ нашъ осаждаютъ жены забастовщиковъ, которые тайно приходять ко мнѣ за помощію и въ то же время разказываютъ мнѣ о своихъ бѣдствіяхъ. Мужъ показываетъ кулаки, а жена протягиваетъ руку за подаяніемъ. Никому не говоря объ этомъ, я кладу въ эту руку все чтò могу и въ то же время упрекаю себя и за то что даю слишкомъ много, и за то что даю недостаточно. Не стачками, а разными полезными учрежденіями можно улучшить положеніе рабочихъ. Для этого необходимо согласіе рабочаго на то чтобъ о немъ заботились, необходимо что-бы хозяинъ его былъ человѣкъ хорошій. Можете ли вы сказать мнѣ, кто сей счастливецъ и то за исключеніемъ вашего Лаванси, счастье котораго меня имало не интересуетъ, который создалъ стачку? Долго длящіяся страданія иногда доводятъ до преступленій. Вы знаете, люблю ли я народъ; настоящій народъ, тотъ народъ который трудится и добродѣтели котораго гораздо труднѣе и возвышеннѣе нашихъ, я его глубоко уважаю. Несчастье его заключается въ томъ что онъ долустилъ Лаванси обольстить себя красивыми рѣчами и позволяетъ доводить себя до неистовства когда события различаровываютъ его въ надеждахъ. Тотъ кто разнудзываетъ народныя страсти самъ не понимаетъ чтò дѣлаетъ и въ будущемъ готовить себѣ раскаянье и угрызенья. Въ Вальфяри сторожемъ у насъ была большая собака съ которою родители запрещали намъ играть и она всегда была на привязи. Разъ утромъ я отвязала ее и вздумала заставить ее побѣгать со мною; она выказала мнѣ свою благодарность тѣмѣ что укусила меня въ лѣвую руку: у меня и до сихъ поръ остался послѣ этого укуса знакъ. Къ счастью, она была не бѣшеная. Вполняли вы убѣждены что Сатурнинъ Сервуа так-же не бѣшеньи?

„Оливье, мнѣ говорятъ что вашъ опасный другъ выѣзжать на вашихъ плечахъ, что онъ эксплуатируется то уваженіе

Одалье Могакь.

263

которымъ вы пользуетесь. Видя васъ постоянно вмѣстѣ, естественно что часть уваженія къ вамъ переносять и на него, а сами вы какъ будто одобряете и поддерживаете его во всѣхъ его словахъ и действіяхъ. Первою заботой интригана всегда бываетъ прикрыться дружбой честнаго человѣка коморый становится отвѣтчикомъ и лорукой за него. Вы противъ воли помогаете дѣлать зло; умоляю васъ, удалитесь оттуда, найдите предлогъ чтобы выбраться изъ этого осинаго улья. Я знаю женщину которая будетъ считать себя обязанною вознаградить васъ за это.

„Вы говорите что любите меня, Оливье; вотъ мое любяднее слово: выбирайте между мною и Лаванси.“

Если есть искусство писать письма, то есть также и более распространенное, чѣмъ это полагаютъ, искусство читать ихъ. Одни строго держатся того что написано и ничего не угадываютъ; другие же хвастаются тѣмъ что умѣютъ читать между строкѣ, предаются тщетнымъ догадкамъ и умозаключеніямъ, во всемъ ищутъ тайнаго смысла и ошибаются также грубо какъ и первые. Письмо гки Курлизъ произвело такое сильное впечатленіе на Оливье, привело его въ такой восторгъ, что онъ вдругъ забылъ своё мщеніе, стачку, рабочихъ, человѣчество, угнетенныхъ и ихъ трибуновъ, Лаванси, Сатурнина, словомъ, все на свѣтѣ. Онъ сознавалъ себя любимымъ; эта блаженная увѣренность переполяла его сердце радостью и счастіемъ; онъ готовъ былъ тотчасъ же сломя голову бѣжать въ пріютъ и хоть силой ворваться въ него. Счастіе все пріятно выказывать той которая его доставляетъ.

Въ этотъ вечеръ онъ измѣнилъ самому священному своему долгу; онъ разрѣшилъ себѣ не являться въ собраніе гдѣ Лаванси долженъ былъ говорить. Сославшись на головную боль, онъ заперся у себя въ комнатѣ чтобы тотчасъ же отвѣтить на восхитительное письмо, которое пролило цѣлебный бальзамъ въ его душу, разомъ излѣчило его ото всѣхъ его мучительныхъ сомнѣній, смѣшныхъ подозрѣній и огорченій. Но прежде чѣмъ отвѣчать на письмо, онъ снова нѣскоько разъ подъ рядъ перечелъ его остановливаясь на каждой заливой, вникая въ каждое слово, и вдругъ ему показалось что онъ очнулся отъ сна; восхитившее его письмо вдругъ покажалось ему холоднымъ, а еще немного снуга стало казаться кестокимъ.

Однажды Моганъ

265

было весьма плохо: нужды велики, средства къ существованию малы, недостаточны; боевые и съестные запасы было истощались. Число жаловавшихся и падавших духомъ съ каждымъ днемъ возрастало, и съ каждымъ днемъ они все менѣе и менѣе были сдержанныы въ своихъ жалобахъ и сѣяли вокругъ себя неудовольствіе и тревогу. Еслибы власть и вліяніе пластуховъ не сдерживали этого стада, оно бы разсѣялось, бросилось бы въ разсылную. Подписка открытая въ Народномъ Местителѣ съ большимъ шумомъ и трескомъ дала очень плохіе результаты. Враждебныя газеты, не осмѣиваясь открыто лорицать эту подписку, противодѣствовали и вредили ей сколько могли то презрительнымъ молчаніемъ, то предательскими замѣтками. Пожертвованія являлись очень рѣдко, и Лаванси былъ неистощимъ въ упредкахъ, обличая пропески и подвохи своихъ милыхъ друзей, завистливыхъ журналистовъ, которые тормозили его зарождающійся успѣхъ. „Они мыѣ поплатятся за это, говорилъ онъ Оливье, я воздамъ имъ око за око“.

Въ то же время онъ осторожно внулъ самому инженеру, который послѣ первыхъ двадцати ляти тысячъ въ разное время передалъ ему еще тысячъ десять фрагковъ, что возвышенной душѣ доставляется удовольствіе приносить свои выгоды въ жертву своимъ убѣжденіямъ, и что отдавъ стачкѣ весь свой остальной капиталъ, онъ этимъ только исполнить свой долгъ. Но каковы ни были его собственныя разочарованія, Лаванси продолжалъ выказывать полную увѣренность въ благолуличномъ исходѣ дѣла. Огорченія свои онъ таилъ про себя, а въ сборища народныя всегда являлись съ сіяющимъ челомъ, какъ бы уже украшенный побѣднымъ вѣнкомъ. Ему ничего не стоило сыпать рискованыя успокоительныя увѣренія, несбыточныя обещанія, тщетныя надежды. Когда онъ прибѣгалъ къ своему знаменитому жесту сѣятела бросавшаго сѣмена на нивы, то изъ его правой руки сыпался цѣлый дождь надеждъ предвѣщавшихъ землѣ набобильнѣйшую, напечатливѣйшую жатву всякихъ благололучій; ротозѣи даже съ тревогой спрашивали себя хватить ли имъ мѣста въ амбарахъ чтобъ умѣстить все что они соберутъ. Лаванси обладалъ даромъ заставлять другихъ вѣрить себѣ, ибо въ ту минуту какъ говорилъ онъ самъ впловолову вѣрилъ своимъ словамъ. Одного ораторскаго искусства недостаточно, необходимо прибавлять еще вѣру и искренность. Порой однако

266

Приложек к Руководству Ведущего.

Онъ утомлялся, бывали и у него свои заботы. Однажды вечеромъ когда не было собранія и говорильная мельница стояла, трибунъ не приказалъ никого принимать, закурилъ сигару и улегся на свой ободравный диванъ, казавшійся ему сегодня очень жесткимъ. Положивъ правую щеку на подумку, онъ разсѣянно бродилъ по комнатѣ большими глазами отдыхающего льва, который сохраняетъ извѣстное величіе даже въ самыхъ непринужденныхъ позахъ. Скромно сидя противъ него на липетеномъ стульчикѣ, Оливье предавался мечтамъ и думалъ. Онъ думалъ объ одномъ съ утра до ночи ожидаемомъ, но все еще не полученномъ отвѣтѣ; онъ сожалѣлъ о своемъ письмѣ, перечеркивалъ и передѣлывалъ его мысленно.

— О чемъ ты думаешь, мой мрачный красавецъ? спросилъ его Лаванси, пуская изо рта дымъ геометрачески правильными колечками.

Оливье вздрогнулъ:

— Я думаю о томъ, отвѣтилъ онъ,—что двѣла наши повиндимому туто подвигаются.

— Ну, хороши же вы всѣ! У васъ просять мѣсяцъ терпѣнія, а не прошло еще и трехъ недѣль, какъ у васъ не хватаетъ уже ни силъ, ни нервовъ. Я читалъ, мой сынъ, въ старинной нѣмецкой сказкѣ, какъ однажды трое дураковъ лустелѣствовали въ странѣ съ молочными рѣками и кисельными берегами. Жареные гуси летали у нихъ подъ носомъ, но они говорили: „Боже мой! какъ все дурно устроено! Гусямъ надо бы быть поменьше чтобы влетать намъ прямо въ ротъ“.

— Я не совсемъ понимаю нравоученіе твоей сказки, замѣтилъ Оливье.

— А между тѣмъ оно вполѣнѣ ясно; нравоученіе моей сказки заключается въ томъ что ротъ у тебя слишкомъ малъ чтобы глотать гусей. Сынъ мой, ато люди не умѣютъ пользоваться случаями, упускаютъ ихъ, а случаи всегда подвертываются.

— Я готовъ былъ бы ждать, спокойно отвѣчалъ Оливье,— если бы не думалъ о разныхъ бѣднякахъ которымъ можетъ быть сегодня нечего вѣсть, такъ какъ я салышалъ что запасы картофеля и сала приходять къ концу.

Трибунъ немножко поднялся на своемъ диванѣ.

— Клянусь Юлитеромъ, Магогомъ и Буддой! воскликнулъ онъ. — Что сталось бы съ общественными интересами

Оливье Моганъ.

267

еслибъ обращать вниманіе на всѣ частныя страданія? Твое
разсуденіе просто жалко. Скажи мнѣ на милость, какой
генералъ рѣтился бы скомандовать „на конь“, если бы за-
ранѣе вз düşалъ горевать о всѣхъ рукахъ и ногахъ ко-
торыя будутъ оторваны лушечными ядрами? Война такъ
война, и воевать нельзя безъ ранъ и увѣчій. Чортъ возьми,
лусть тѣмъ о комъ ты говоришь и подводить животы! Раз-
вѣ Аристидъ Лаванси не подаетъ имъ примѣра всевозмож-
ныхъ воздержаній и жертвъ? Ужъ не воображаешь ли ты что
мнѣ здѣсь очень весело, что я не тоскую по бульварамъ?
Ужъ не хватитъ ли у тебя дерзости утверждать что я тор-
гуюсь съ народомъ за свои хлопоты, заботы и попеченія о
немъ? Мнѣ кажется что въ Туленѣ я исполняю чисто ад-
скія обязанности, рискуя потерять здѣсь и ту небольшую
частичку жира которая у меня еще осталась; да, дитя мое,
я положительно худѣю. Осмѣлишься ли ты утверждать что я
не худѣю?

— О, я признавалْ что ты не калѣешь себя, замѣ-
тилъ Оливье, — но тебя не приходится голодать.

— Ты очень ошибаетесь. Въ гостиницѣ Золотаго Дьва
такъ скверно стряпаютъ что я еще ни разу не повѣлъ здѣсь
какъ слѣдуетъ. Я постоянно голодень, мой прекрасный другъ.
Это даже и по глазамъ моимъ должно быть видно.

Онъ широко раскрылъ ихъ, и Оливье всломнилъ что г'ка
Курлизъ совѣтовала ему попристальнѣе лосмотрѣть Ари-
стиду въ глаза и потомъ сообщить ей что онъ въ нихъ уви-
дить. Онъ отвѣчалъ своей кузинѣ что привязывается еще
сильнѣе къ своимъ друзьямъ когда ихъ унижаютъ. Онъ могъ
бы также отвѣтить ей что иллюзіи намъ бываютъ всего до-
роже именно въ то время когда мы подвергаемся опасности
разстаться съ ними, потерять ихъ. Мы не знаемъ мѣры въ
заботахъ и уходѣ за этими дорогими больными; мы слѣдимъ
за ихъ дыханіемъ и готовы на всякия жертвы для продленія
дней ихъ жизни. Часть нашей крови смѣтана съ ихъ кровью,
часть нашей жизни соединена съ ихъ жизнью. Оливье ло-
спѣшилъ перемѣнить разговоръ.

— Итакъ, ты все еще вѣришь въ благополучный исходъ?

— Вѣрю ли! Еще бы! вѣрю болѣе чѣмъ когда-либо! Дѣло
приняло чудеснѣйшій оборотъ, мы держимъ волка за уши...
Боже! разумѣется и у насъ есть свои заботы, свои печали.
Ужъ не думешь ли ты что г. Марескель покоится на ложѣ

263

изъ розъ? У меня, какъ и у него, есть своя полиція: я до
тогкости знаю все чтò происходитъ въ Форне, какъ будто
я самъ тамъ нахожусь, и увѣряю тебя что бѣдняга телерь
окончательно замотался, не знаетъ чтò дѣлать, на чтò рѣ-
шиться, и не удерживай его чувство гордости, онъ давно
бы началъ съ нами лереговоры.... Будемъ тверды, единодуш-
ны и терпѣливы, будемъ весело лереносить наши страданія,
купимъ побѣду цѣной всевозможныхъ жертвъ.

И искоса взглянувъ на Оливье, онъ прибавилъ:

— Да сгинутъ скряжничество и скряги! Надобно чтобы
всѣ давали до послѣдней возможности, чтобы никто не ску-
лился; кто еще не далъ, давай! кто далъ мало, давай еще! а
кто далъ много, давай еще больше! Раскошеливайтесь, гос-
пода! Великія убѣжденія не скряжничаютъ, не скареднича-
ютъ, не трясутся надъ каждою копѣйкой. Зачѣмъ у меня
нѣтъ ста, двухсотъ, трехсотъ тысячъ франковъ! Завтра же
всѣ бы они были въ касѣ.

Больше онъ ничего не сказалъ, но устремилъ на Оливье
взглядъ стоившій цѣлой длинной рѣчи. Къ счастію для по-
сѣдняго, хозяинъ Золотаго Льва вывелъ его изъ затрудни-
тельнаго положенія, крикнувъ въ залертую дверь что внизу
какой-то господинъ проситъ г. Лаванси принять его.

— Къ чорту! отвѣчалъ Лаванси.—Я никого не принимаю.

Хозяинъ ушелъ, но минуту слустя снова вернулся и до-
ложилъ что незнакомецъ настаиваетъ на свиданіи и вслѣдъ
затѣмъ лросунулъ въ щель карточку со слѣдующейю надписью:
„Г. Меріанъ, начальникъ каменноугольныхъ копей въ Форне."
Трибунъ презрительно поднялъ съ полу карточку, но едва
взглянувъ на нее, радостно подпрыгнулъ и затѣмъ передалъ
ее Оливье.

— Я тебя говорилъ что непріятель ищетъ, жаждетъ пере-
говоровъ!

Онъ обмахнулъ свою матросскую куртку, поправилъ раз-
вязавшійся галстукъ, бросилъ сигару въ каминъ, отодви-
кулъ задвижку и, отворивъ дверь, проговорилъ:

— Просите.

Затѣмъ снова вернулся на средину комнаты, съ гордою
осанкой сложилъ руки на груди, поднялъ голову, нахмурилъ
брови и сталъ ожидать.

Г. Меріанъ вошелъ со скромнымъ видомъ просителя, бо-
лящагося что его дурно примутъ. Въ его наружности было

Оливье Моганъ.

268

столько приниженности что Лаванси счель своимъ долгомъ ободрить его милостиво-локровительственнымъ движеніямъ руки, но въ то же время онъ говорилъ себѣ: „Сень-Деги и Можжа! какъ они посбавили слѣси-то!“

Слегка поклонившись Оливье, съ которымъ былъ знакомъ, начальникъ колей сдѣлалъ полуоборотъ направо и склонился чуть не до земли.

— Я имѣю честь говорить съ г. Аристидомъ Лаванси?

— Да, съ нимъ, отвѣчалъ трибунъ, предлагая ему стулъ.— Будьте желаннымъ гостемъ, г. Меріанъ, продолжалъ онъ.— Мы знакомы съ международнымъ правомъ и прибывшій къ намъ посолъ не пожалуется на то что съ нимъ дурно обошлись. Садитесь, я васъ слушаю.

Г. Меріанъ пустился въ длинное предисловіе, началъ многоство фразъ, но не сумѣлъ ихъ докончить. Потомъ, понемногу оправясь отъ смущенія, онъ наконецъ объяснилъ что хотя и вполнѣ убѣжденный въ своей правотѣ, г. Марескель тѣмъ не менѣе сильно огорченъ стрѣданіями народа вслѣдствіе продолжительности забастовки, что онъ былъ бы весьма не прочь прійти къ обоюдному соглашенію и тѣмъ положить конецъ стачкѣ, что мировая сдѣлка есть основаніе всѣхъ житейскихъ дѣлъ, что Форнейскій директоръ предпочитаетъ худой мирѣ доброй ссорѣ.

— Что за путаница, проговорилъ Лаванси,—что же вы предлагаете намъ?

— Намъ извѣстны ваши требованія, отвѣтилъ г. Меріанъ,— но вы, разумѣется, понимаете что мы не можемъ ихъ вполнѣ удовлетворить. Мы льстимъ себя надеждой...

— Передайте г. Марескелю, загремѣлъ Лаванси,—что мы не лойдемъ ни на какія уступки. А, гослода! вы валите грѣхъ на грѣхѣ; вамъ не довольно притѣснять и эксплуатировать рабочихъ, вы соблазняете еще невинныхъ дѣвушекъ; вы понесете за это достойную кару. Откупорили видно, такъ и лейте!

Г. Меріанъ повѣсилъ голову; затѣмъ, пріободрившись немножко, онъ отвѣтилъ что подсудимые имѣютъ право слова, что г. Марескель очень желаетъ поговорить нѣсколько минутъ съ предсѣдателемъ стачки.

— Какъ времена-то перемѣнчивы въ семъ мірѣ! усмѣхнуды-ся Лаванси.—Нѣсколько недѣль тому назадъ я тщетно искалъ чести поговорить съ формейскимъ директоромъ, онъ отвѣтилъ:

270

что если я войду къ нему въ дверь, то вылечу въ
окно. А сегодня онъ проситъ свиданія у меня. Ну что же?
Мы умѣемъ жить. Передайте ему что если онъ придетъ ко
мнѣ, то выйдетъ въ дверь, а не въ окно.

— Отъ его имени благодарю васъ за вашу обязательность,  
отвѣтилъ г. Меріанъ; — но ни въ какомъ случаѣ не лосовѣтую являться сюда. Увѣрены ли вы въ томъ что на улицахъ Тулена никто его не оскорбитъ, никто не станетъ угрожать ему? Мы знаемъ что забастовщики состоящіе подъ вашимъ вѣдѣніемъ слушаются васъ и не позволятъ себѣ никакихъ насилій; но другие вожди, оспаривающіе у васъ честь предводительства, менѣе васъ мягки, не владѣютъ собой и помышляютъ лишь о мести.

— Вы говорите объ этомъ скотѣ Сатурнинѣ Сервуа? опро-
метчиво началъ было Лаванси, но тотчасъ же поправился. — На-
зывая его скотомъ, я дѣлаю это такъ, изъ дружеckаго распо-
ложенія, въ видѣ ласки. Этотъ бѣдный малый изъ породы
гороевъ, а у героевъ часто умъ бываетъ коротокъ. Дѣло
въ томъ что попадлись ему въ лалы г. Марескель, я ни за
чтo не отвѣчаю... Вы и не подозрѣваете, господа, какія я
вамъ оказываю услуги, какихъ невѣроятныхъ усилій стопить
мнѣ сдерживать бѣсноватыхъ, которые составляютъ подонки
моей лартіи. Выпусти я на васъ это стадо, вамъ далеко бы
не поздоровилось.

— Повѣрьте что г. Марескель вполняетъ сознаетъ чѣмъ онъ вамъ обязанъ, и отдаетъ полную справедливость вашей умѣренности...

— Умѣренности относительной, смѣясь прервалъ его Лаванси.

— Разумѣется; но въ этомъ мірѣ нельзя не цѣнить относи-
тельнаго. Еще одинъ вопросъ, милостивый государь, не можете
ли вы ловидаться съ г. Марескелемъ гдѣ-нибудь, только не
здѣсь?

— Къ чему? возразилъ Аристидъ Лаванси.—Чтò онъ вы-
играетъ отъ свиданія со мной?... Ахъ, г. Меріанъ, еслибъ
я рѣшился хотя бы въ одномъ лунктѣ пойти на мировую,
то здѣсь не хватило бы каменѣвъ чтобы побить меня. Пусть
онъ локорится своей судьбѣ! Покорность судьбѣ и филосо-
фія облегчаютъ горе. Затѣмъ, если у него есть какія-нибудь
основательныя предложения, пусть онъ поручитъ вамъ пере-
дать ихъ мнѣ завтра, въ три часа, въ засѣданіи нашего ко-
митета. Вотъ все чтò я могу сдѣлать ему пріятнаго.

Оливье Моган.

271

Съ этими словами онъ поднялся и жестомъ далъ начальнику колей понять что аудієнція кончена и что его просьать удлиться.

— Они въ нашихъ рукахъ, обратился Лаванси къ Оливье, какъ только г. Меріанъ вышелъ изъ комнаты.—Да, они въ нашихъ рукахъ, старый товарищъ. Сначала твой Марескель долженъ будетъ покориться намъ, а затѣмъ, къ великому своему огорчению, ему придется еще подать и въ отставку.

Г. Меріанъ явился въ назначенный часъ. Его впустили въ залу гдѣ собирался комитетъ, и онъ имѣлъ честь присутствовать при совѣщаніи. Состоявшіе здѣсь членами рабочіе въ должной мѣрѣ соединяли въ себѣ соблюдение собственного достоинства съ уваженіемъ къ своему вождю и были горделиво скромны. Лаванси, свято хранившій всѣ парламентскія формы, не рѣшалъ ничего не обсудивъ дѣла со своимъ совѣтомъ, увѣрялъ своихъ сторонниковъ что они управляются сами собой, въ дѣйствительности же дѣлалъ все какъ самъ хотѣлъ. Г. Меріанъ началъ объявленіемъ что во всякомъ случае г. Марескель рѣшилъ подать въ отставку; что такъ какъ этотъ раздражающій личный вопросъ, бывшій главнымъ препятствіемъ къ соглашенію, уже рѣшенъ, то остается только перейти ко всемъ остальнымъ вопросамъ; что прежде чѣмъ сдать должность, формейскій директоръ считаетъ своимъ долгомъ добиться для Товарищества справедливыхъ условій; что дѣло это касается его чести и что онъ разчитываетъ на чувстве справедливости рабочихъ, на ихъ собственное искреннее желаніе прійти къ разумному соглашенію. Начались пренія и скоро перешли въ горячій споръ. Начальникъ колей говорилъ мягко, но настойчиво, онъ былъ ловокъ, хитеръ и умѣлъ спорить. Соглашаясь въ принципахъ на все, въ частностяхъ онъ бралъ назадъ всѣ свои уступки. Наконецъ Лаванси вышелъ изъ терпѣнія, сказалъ что они толкутъ воду и предложилъ закрыть засѣданіе.

Г. Меріанъ отвелъ его въ сторону и сказалъ ему:

— Извините меня, милостивый государь, но я связанъ данными мѣжъ предписаніями.

— Я вовсе и не думаю на васъ сердиться. Вы прекрасный адвокатъ, г. Меріанъ, но адвокатскія рѣчи заставляютъ терять дорогое время, а мы очень имъ дорожимъ. Послунайтесь меня, уходите и не возвращайтесь болѣе. Если бы мы

272

просорили съ вами цѣлые два мѣсяца, то какъ и сегодня
ви на шагъ бы не подвинулись впередъ.

— Совершенно вѣрно, отвѣчалъ тотъ,—что въ получасо-
вомъ разговорѣ наединъ съ г. Марескелемъ вы успѣли бы
силѣть несравненно больше. Онъ снова высказывалъ мнѣ
желаніе поговорить съ вами здѣсь или въ Форне.

— Ужъ никакъ не здѣсь, съ живостью проговорилъ Лаван-
си,—и вы знаете почему. Вчера я самъ имѣлъ честь слышать
отъ васъ что г. Марескель не можетъ свободно показать-
ся въ Туленѣ. Для него здѣсь слишкомъ жарко, онъ обож-
жетъ здѣсь себѣ лалки, а мы можемъ за это отвѣтить. У
меня разныя съ вами причины заботиться о его безопасно-
сти, наша сила въ нашемъ правѣ и въ безупречности на-
шего поведенія; я вовсе не желаю чтобы насъ заставили
выйти изъ границъ законности, вызвавъ насъ на какую-
нибудь крайность... Болѣ праведный! еслибъ это зависѣло
только отъ меня, я пожалуй утѣшилъ бы его обѣдягу своимъ
посвѣщеніемъ. Людямъ приговореннымъ къ смертной казни не
отказываютъ въ маленькихъ утѣшеніяхъ.

Затѣмъ, возвышая гоюсь:

— Друзья мои, сказалъ онъ,—не свѣдя самъ выѣхать изъ
Форне, г. Марескель весьма желаетъ чтобъ я навѣстиłъ его
и поговорилъ съ нимъ нѣ сколько минутъ. У полномочиваете
ли вы меня принять его любезное приглашеніе, или же нахо-
дите что-либо въ этомъ недовкое?

По этому поводу поднялись новыя, еще болѣе шумныя и
бурныя пренія. Всѣ говорили разомъ; кто кричалъ да, кто
нѣтъ. Предсѣдатель сильно зазвонилъ въ колокольчикъ, и какъ
только тишина была возстановлена, г. Меріанъ воспользо-
вался этимъ для того чтобъ увѣрить все собраніе что при-
глашеніе г. Марескеля не заключаетъ въ себѣ никакой западни.

— Милостивые государи, сказалъ онъ,—не оскорбляйте
насъ подозрѣніемъ что г. Лаванси можетъ подвергаться ка-
кой-либо опасности въ Форне. Впрочемъ, если вы желаете
залога, я къ вашимъ услугамъ.

— Эти господа можетъ-быть отвѣтить вамъ, со снисходи-
тельной улыбкой замѣтилъ ему Лаванси,—что наши головы
не совсемъ одной и той же стоимости, что ставка не вполнѣ
ровная. Но такъ какъ вы сомнѣваетесь въ моемъ мужествѣ,
то я желаю вамъ доказать что меня не такъ-то легко илу-
гать. Будто-такъ любезны, передайте гну Марескелю что-

Одивье Моганъ.

273

затра между четырьмя и пятью часами я буду у него въ берлогъ.

— Друзья мои, продолжалъ онъ какъ только Меріанъ удалился,—вы знаете что я никогда ничего не предпринимаю безъ вашего разрѣшенія. Я поступлю какъ вы пожелаете, но признаюсь что я вовсе не прочь лоразвѣдать самое нутро г. Марескеля.

Эта метафора произвела такое сильное впечатлѣніе на все собраніе что всѣ противившіеся посѣщенію Лаванси одинъ за другимъ взяли свои слова обратно, кромѣ Оливье, который сказалъ своему другу какъ только они остались наединѣ:

— Напрасно, Аристидъ, увѣряю тебя, напрасно хочешь ты идти къ нему.

— Ты боишься за мою жизнь, великодушный юноша?

— Нѣтъ, но я подозрѣваю что г. Марескель готовить тебя какую-нибудь ловушку, что онъ лолытается чѣмъ-нибудь подкупить тебя.

При этихъ словахъ лицо у трибуна такъ и вслыхнуло. Выла ли то краска удивленія, смятенія или негодованія? Удивлялся ли онъ тому что въ умѣ Оливье сложилось такое странное соображеніе, что ему пришла въ голову такая чудная мысль какая никогда бы не пришла въ голову самому трибуну, или же, наоборотъ, не ислытывалъ ли онъ того волненія какое охватываетъ насъ когда другой высказываетъ громко то чтò мы говорили про себя? Человѣкъ всегда волнуется когда его разгадаютъ. Какъ бы то ни было, онъ покраснѣлъ до корней волосъ и затѣмъ сказалъ Оливье:

— Въ такомъ случаѣ, старина, ты дрожишь не за жизнь мою, а за мою честь?

— Боже сохрани! Но это посѣщеніе покажется подозрительнымъ для многихъ, и твои враги воспользуются имъ чтобъ очернить тебя.

— Ты вѣчно тревожишься, совѣстишься и боишься, рѣзко замѣтилъ Лаванси и вслѣдъ затѣмъ прибавилъ:

— Я сказалъ что поѣду и поѣду.

Онъ сказалъ что поѣдетъ и поѣхалъ. На другой день, ровно въ четыре часа, Лаванси былъ въ Форне. Онъ велѣлъ кучеру остановиться у рѣшетки завода, вышелъ изъ коляски, справился у сторожа какъ ему пройти и затѣмъ легкимъ побѣднооснымъ шагомъ двинулся впередъ, высоко поднявъ.

18

274

голову, со шляной на затылке, съ тросточкой въ руках, пережевывая стебелек какого-то цвѣтка, въ застегнутомъ сверху до низу сюртукъ и свѣтлыхъ лайковыхъ лерчатках.

Вскорѣ, къ своей радости, онъ увидалъ предъ собой длинный ряд зданій, жилыхъ строеній и мастерскихъ гдѣ еще такъ недавно килѣла дѣятельная лихорадочная жизнь и гдѣ внезално воцарилась мертвая тишина, изрѣдка прерывающая какими-то заунывными обрывистыми звуками. Обмирный вымощенный камнемъ дворъ производилъ впечатленіе покинутаго улья.

Все это было дѣломъ Лаванси; онъ сказалъ тысячамъ людей: „бросьте работу!“ — и его совѣтъ былъ исполненъ какъ приказanie. Сознаніе это было ему сладостно, тщеславіе артиста и трибуна пріятно шевелилось у него въ груди.

Когда онъ подходилъ къ дому директора, старикъ привлекалъ съ посеребреною цѣлью на груди двинулся къ нему на встрѣчу, почтительно раскладывался съ нимъ, проводилъ его по каменной лѣстницѣ, ввелъ въ кабинетъ г. Марескеля, и пославивъ гостя подождать, послѣшелъ доложить о его прибытіи своему хозяину. Оставшись одинъ со шляной въ одной рукѣ и подбочнившись другою, Аристидъ Лаванси подозрительно окинулся взглядомъ всѣ стѣны и уголки обширнаго локоя въ который онъ проникъ какъ во взятую приступломъ крѣпость. Кабинетъ директора отличался простотой своего убранства, шкалъ, конторка, лисьменный столѣ, нѣсколько этажерокъ съ картонами, нѣсколько полокъ съ книгами, нѣсколько картъ и планъ завода на стѣнѣ, вотъ и все. Въ разныхъ мѣстахъ Лаванси постучалъ пальцемъ въ стѣну какъ бы съ цѣлью убѣдиться въ томъ что она глухая, а не лустая. Прямо противъ входной двери была другая меньшаго размѣра дверь; онъ пріотворилъ ее и увидѣлъ что она ведетъ въ спальню, гдѣ въ данную минуту никого не было. Окончивъ осмотръ помѣщенія, онъ надулъ щеки и съ шумомъ выпустилъ изъ себя воздухъ. Онъ какъ будто говорилъ себѣ: „Наконецъ-то я здѣсь!“ Напыщенный гордостью, онъ уже бралъ Калитолій. Такъ какъ въ глубинѣ души онъ былъ малый довольно добрый, то ему показалось что г. Марескель достоинъ нѣкоторой доли сожалѣнія. „Бѣдняга, подумалъ онъ, ему должно быть тяжело.“

Бѣдняга не заставилъ себя долго ждать и безъ сомнѣнія на душѣ у него было очень тяжело; лицо его носило на себѣ

Оливье Моганъ.

275

лечать пораженія. Молнія ударила въ этотъ ливанскій кедръ,
который подъ своюю густою тѣнью ютилъ цѣлыя стаи акціо-
неровъ. Г. Марескель уже не говорилъ высокомѣрнымъ тономъ
и не принималъ дерзкаго заносчиваго вида. Это былъ уже не
всемогущій глава, суровый, полиравшій всѣхъ ногами началь-
никъ, счастливый султанъ, которому только стоило бросить
платокъ и который, соединяя съ надменностью забвенія олья-
неніе прихоти, каждое утро выметалъ изъ своего сердца эти
страсти длившіяся только одну ночь.

Подавленный тяжестью лостигшаго его удара, онъ вошелъ
въ комнату неровнымъ шагомъ, съ поникшею головой. Онъ
полытался однако пріосаниться и со слабою улыбкой про-
говорилъ:

— Милостивый государь, предъ вами любѣжденный, будьте
великодушны.

Придвинувъ себѣ кресло, Лаванси помѣстилъ свою тучную
особу, постучалъ пальцами по донышку своей шляпы, укра-
шавшей одну изъ его колѣнокъ, и отвѣчалъ:

— Я нелоколебимъ въ нравственныхъ принципахъ, но
счисходителенъ къ людямъ и неспособенъ оскорблять ихъ въ
несчастіи, таковъ мой характеръ, и согласитесь, сударь, что
трудно ожидать такого знанія свѣта, такой деликатности
чувствъ отъ лаяса, фокусника, полишинеля.

Г. Марескель умоляющимъ движеніемъ руки тотчасъ же
остановилъ его.

— Ради Бога, не удручайте меня еще болѣе; я и такъ до-
статочно наказанъ и за свое презрѣніе, и за свои ошибки.
Знаете ли, г. Лаванси, вы ужасный человекъ! Вы не толь-
ко обладаете краснорѣчіемъ которое то возбуждаетъ, то
успокоиваетъ массы, но и всѣми дарованіями главы партіи,
даромъ организаціи, геніальностію великаго политика. На свою
погибель я слишкомъ поздно узналъ о томъ что игра съ
вами оласна.

Раздувая ноздри, Лаванси упивался воскуряемымъ ему ви-
міямомъ. Блуждавшая въ его устахъ неолредѣленная улыб-
ка означала: „Да, нашъ маленькій Лаванси не глупъ!“ Лесть
единственная вещь которую мы принимаемъ, откуда бы она
ни шла, не платя за нее тою же монетой.

— Г. Марескель, началъ Лаванси, — вы слишкомъ превозно-
сите мое краснорѣчіе и мои скромныя дарованія. Если по-
бѣда осталась за мной, то единственно потому что правда

18*

276

была на моей сторонѣ, вы же залутались въ собственных х-
омибках... вотъ до какихъ поръ.

И онъ провелъ лѣвою рукой на вершокъ отъ своей голо-
вы. Какъ ни были жестки его слова, во взглядѣ его было-
столько благодушія что г. Марескель нѣсколько ободрился.

— Да, я залутался, вдругъ сбрасывая съ себя свой удру-
ченный видъ, проговорилъ онъ,—но я знаю кое-кого кто мнѣ
ломогъ залутаться. Какую вы мнѣ подстроили заладню!
Какъ я глупо въ нее попался! Какъ вы绝лично сумѣли вос-
пользоваться этой Колеттой! Согласитесь, что эта нелороч-
ная дѣва, эта Юанна д'Аркъ, просто-на-просто развратная
тварь.

— Милостивый государь, сухо замѣтилъ Лаванси,—полагаю
что мы видимся съ вами не для того чтобъ обсуждать до-
бродѣтели mademoiselle Колетты Вюаленъ и рѣшать какія у
нея данные на то чтобы быть канонизованною.

— Не сердитесь, пожалуста, иначе я погибшій человекъ.
Я старался только снискать снисходительность моего судьи
высказавъ ему внушаемый имъ мнѣ искренній восторгъ,—
судьба моя въ вашихъ рукахъ... Г. Лаванси, надѣюсь вы убѣ-
дились въ томъ что нѣтъ никакого тайнаго провала подъ
вашимъ кресломъ? Еслибы провалъ разверзся, то вмѣстѣ съ
вами поглотилъ бы и всю стачку.

— Я вполнѣ слокоенъ на этотъ счетъ, проговорилъ три-
бунъ, не доставляя себѣ труда заглянуть подъ кресло.—Если
бы на ваше несчастіе я потерялъ здѣсь хотя бы единый во-
лосъ, то сегодня же вечеромъ факелы мстителей со всѣхъ кон-
цовъ подожгли бы вашъ заводъ. Это было бы своего рода
разрѣшеніе вопроса, но я вовсе не того желаю... Сдѣлай-
те одолженіе, перейдемте къ дѣлу. Вы имѣли что-то ска-
зать мнѣ?

— Разумѣется, и вы безъ сомнѣнія угадали что именно.

— Я никогда ничего не угадываю, милостивый государь;
лусть всякий объясняется самъ за себя.

— Хорошо, если это необходимо, то я сейчасъ объяснюсь.
Я желалъ васъ видѣть чтобы передать вамъ нѣсколько об-
стоятельствъ которыхъ никто лучше меня не сумѣлъ бы из-
ложить вамъ... Г. Меріанъ сообщилъ вамъ что я согласенъ на
первый пунктъ вашихъ требованій, что я готовъ подать въ
отставку... Но вы этому не повѣрили.

Оливье Моганъ.

277

— Нѣтъ, г. Марескель, этому я повѣрилъ и весьма сожалѣю что ошибся, ибо въ этомъ мы никогда съ вами не сойдемся. Вы и представить себѣ не можете того отвращенія, той ненависти... до какой степени мущины, женщины, дѣти, все населеніе... Но я воздержусь ото всякихъ рѣзкихъ словъ и скажу вамъ только что у васъ нѣтъ правильнаго, даже приблизительнаго понятія, о томъ какъ вы мало пользуетесь народнымъ расположеніемъ.

— А кто въ томъ виноватъ? Не мало вины приходится и на вашу долю. Вы уже болѣе трехъ недѣль каждый вечеръ лускаете на мой счетъ самыя злыя эпиграммы, рисуете меня въ самыхъ черныхъ красках...

— Это правило войны, улыбаясь прервалъ его Лаванси и затѣмъ прибавилъ мрачнымъ басомъ:—чтò прикажете, г. Марескель! Я даже очень сожалѣю о вашемъ печальномъ положеніи. Съ самой юности, смѣю сказать съ самаго дѣтства, я какъ Амнибалъ поклялся душой и тѣломъ лосвятить себя защитѣ слабыхъ, угнетенныхъ, неутомимо и безо всякаго милосердія биться съ новыми феодалами, денижными торговыми тузами, за негибнущія права святаго равенства, святаго братства...

Г. Марескель расхабрился до того что въ свою очередь прервалъ трибуна.

— Ахъ, г. Лаванси, укоризненно проговорилъ онъ,—неужели же вы принимаете меня за цѣлую сходку?

Аристидъ сдѣлалъ было движеніе.

— Вы человѣкъ съ такимъ большимъ умомъ, продолжалъ онъ вкрадчивымъ голосомъ.—Признайтесь мнѣ съ глазу на глазъ что народъ, это грубый скотъ, и что торговые тузы... Ахъ, г. Лаванси, вы часто называли меня развращеннымъ до мозга костей. Сознаюсь, я конечно немножко испорченъ. Но согласитесь что и вамъ трудно понять счастіе безъ нѣкоторой доли испорченности, положимъ самой ничтожной, но все же и вамъ она нужна. Слишкомъ зеленые плоды вяжутъ ротъ... Вы слишкомъ умны, г. Лаванси, согласитесь что въ глубинѣ души вы такой же радикалъ какъ и я.

— Вы очень забавно шутите, высокомѣрно замѣтилъ Лаванси,—дивюсь этому, такъ какъ въ вашемъ положеніи нѣтъ ничего забавнаго.

— Совершенно вѣрно; но правъ я или нѣтъ, я все-таки позволяю себѣ разчитывать на васъ. Будучи сначала моимъ

278

судьей, вы сдѣлаетесь моимъ спасителемъ. Вы лоручили
г. Меріану лередать мнѣ что мудрая философія утѣшаетъ
въ несчастіи. Увы! я не мудрецъ, и философія не въ си-
лахъ меня ни въ чемъ утѣшить. Безо всякаго стыда призна-
юсь вамъ, я всегда предпочиталъ утѣшеніямъ счастіе, хотя
бы и съ примѣсью кѣкоторой испорченности, своя рубамка
къ тѣлу ближе, а потому я согласенъ сдѣлать вамъ всѣ
уступки относительно того чтò касается выгодъ Товарище-
ства, но я былъ величайшій глупецъ или слишкомъ наив-
ный человекъ еслибы ни вО чтò не ставилъ своихъ личныхъ
выгодъ. Помогите мнѣ удержаться на моемъ мнѣстѣ, и во
всемъ остальномъ я пойду на сдѣлку. Вы можете судить до
какой стелени я не боюсь компрометтировать себя, до какой
стелени я откровененъ съ вами, до какой стелени я довѣ-
ряю вашей скромности.

— Очень, очень польщенъ, милостивый государь, и откро-
венность ваша поистинѣ изумительна. Но къ чему же все
это ведетъ? Согласись я протянутъ вамъ соломинку, весь ко-
митотѣ просто заплоетъ меня.

— Полноте, г. Лаванси! Вотъ теперь вы шутите. Я всегда
считалъ что задача правительства есть управленіе, и думаю
что мы съ вами въ данномъ случае находимся въ одинаковомъ
положеніи. Въ моемъ совѣтѣ, то-есть въ совѣтѣ Товарище-
ства, все только дураки, я могу заставить ихъ сдѣлать
почти все чтò захочу. Вы же еще счастливѣе меня, ваши
дураки у васъ ходятъ по стручнѣ.

— Вы весьма ошибаетесь, возразилъ Лаванси. — Между ва-
шими и моими дураками та разница что мои не поддаются
никакому управленію.

Онъ привсталъ съ кресла какъ бы собираясь уходить.

— Какъ вы торопитесь! воскликнулъ г. Марескель, скла-
чывая руки и склоняя голову съ чисто кошачьею граціей.—
Подарите мнѣ еще нѣсколько минутъ. Развѣ вамъ здѣсь не-
пріятно?

— Бисмаркъ, отвѣчалъ Лаванси,—говорилъ однажды Тье-
ру: „Пріятно быть съ глазу на глазъ съ цивилизаціей“. Вы
ждете отъ меня такой же любезности, г. Марескель?

— Ну да, разумѣется. Развѣ мы съ вами не цивилизованные и не дѣловые люди? Какъ же можетъ быть чтобы намъ не было пріятно бесѣдовать другъ съ другомъ, несмотря на то что мы съ вами заклятые враги? Дѣльцы такъ хорошо логимаютъ другъ друга.

Оливье Моганъ.

279

— Я не сержусь, но ухожу, отвѣтил Лаванси.

Однако онъ не ушелъ. Прислонившись спиной къ камину, онъ разстегнулъ сюртукъ, заложилъ лѣвую руку за выемку жилета, правую засунулъ въ карманъ брюкъ. Онъ молчалъ, но видимо говорилъ: „Я жду, но пока ничего не вижу“.

— Какъ подумаешь, продолжалъ г. Марескель,—что чело- вѣкъ съ такимъ положеніемъ какъ вы вдругъ лоселился въ Туленѣ и теряетъ золотое время въ толкахъ и разговорахъ съ дураками...

— Ремесло тяжелое, пробормоталъ Лаванси,—и надо со- знаться что въ деслотической власти есть своя прелесть.

— Таково и мое искреннее убѣжденіе. Видите какъ намъ легко логимать другъ друга. Правда, въ вашемъ тяжеломъ ремеслѣ есть и пріятныя стороны. Въ все-таки имѣете воз- можность иногда отвести душу съ нашимъ общимъ другомъ, маленькимъ Оливье Моганомъ.

— Ну, это не орелъ.

— У васъ также есть и развлечения лорой подраться со знаменитымъ Сатурниномъ.

— Чортъ его побери, вотъ еще скотъ-то! воскликнулъ Лаванси, который не могъ безъ раздраженія слышать этого имени.

— Если только не герой.

— Очень часто это однозначще, а мученикъ-то я.

— О, любезный г. Лаванси, если вы мученикъ, то я имѣю право считаться святымъ, проговорилъ г. Марескель.—Ну, злой клеветникъ, свалимте прегрѣшенія словомъ и прегрѣ- шенія плотью въ одну кучу и подпишемъ нашъ договоръ.

„Наконецъ-то!“ подумалъ Лаванси и выпрямляясь спросилъ:

— О какомъ такомъ договорѣ вы изволите говорить?

— Развѣ вы мнѣ не обѣщали?...

— Я ничего вамъ не обещалъ.

— Ну вотъ еще, г. Лаванси! Клакъ я имѣлъ уже честь вамъ докладывать, какъ только я твердою ногой стану на свое прежнее мѣсто, я заставлю свой совѣтъ пойти на всѣ сдѣлки, чрезъ три дня стачка будетъ кончена и чрезъ три же дня вы любѣдителѣмъ вступите въ Парижъ, гдѣ вы скажете вашимъ несговорчивымъ и отъ души васъ ненавидящимъ друзьямъ: „Я усмирилъ этого знаменитаго денежнаго, торго- ваго туза, этого ужаснаго Марескеля, подрѣзалъ ему ногти, подпилилъ зубы, ужъ теперь имъ не отрости снова“...

Съ этими словами, положивъ оба локтя на столъ, онъ взглянулъ трибуну прямо въ глаза и спросилъ:

280

— Г. Лаванси, сколько вам нужно?

Лаванси вздрогнулъ и вслыхнулъ также какъ и вчера, но на этотъ разъ это не было краской удивленія. Онъ предвидѣлъ какой оборотъ приметъ ахъ свиданіе, предвидѣлъ предложеніе которое ему сдѣлаютъ и потому заранѣе успѣлъ обдумать и приготовить отвѣтъ. Онъ полагалъ что въ политикѣ достаточно быть честнымъ человѣкомъ, что во-все не обязательно быть еще и честною дѣвушкой, а къ честнымъ дѣвушкамъ онъ относилъ также и олуховъ которые въ чистотѣ своей невинности пренебрегаютъ собственнымъ дѣломъ занимаясь дѣлами своего ближняго, забо-тятся о доставленіи имъ всякихъ благъ забывая о самихъ себѣ. Онъ много размышлялъ по этому поводу, онъ точно зналъ гдѣ кончается добродѣтель и гдѣ начинается глупость. Онъ сказалъ себѣ: „Я былъ бы мошенникомъ еслибъ об-манувъ довѣріе моихъ забастовщиковъ, въ ущербѣ имъ устро-ился съ г. Марескелемъ; но я не мошенникъ и не олухъ. Какъ только я добьюсь для нихъ чего они имѣютъ право требо-звать, все остальное будетъ касаться только лично меня. Слу-жа имъ, я потерялъ много времени, поистратилъ свой голосъ; вполѣ с справедливо вознаградить меня за все это. Если форнейскій директоръ осмѣлится отступить отъ своихъ объ-щаній, то я могу или возвратить ему его деньги, или же отъ имени неизвѣстнаго жертвователя внести ихъ въ кассу за-бастовщиковъ“. Тѣмъ не менѣе рѣзкій и грубый приемъ съ которымъ г. Марескель обратился къ этому вопросу лока-зался ему неприличнымъ, его стыдливость возмутилась.

— За кого вы меня принимаете, милостивый государь? весь красный отъ негодованія воскликнулъ онъ.—Вы кажется думаете что я принадлежу къ числу людей которыхъ можно купить?

— За кого я васъ принимаю? За безконечно умнаго чело-вѣка, послѣшелъ отвѣтить г. Марескель,—а что касается до того чтобы купить васъ, зачѣмъ употреблять такія гру-быя, гадкія слова? Какъ бы ни былъ высокъ гонораръ, все же адвоката, защитника, не покупаютъ, какъ не покупаютъ директора завода назначая ему жалованье. Правда, въ данномъ случае есть нѣчто совершенно особенное: главный прокуроръ, говорившій противъ меня на судѣ, теперь желаетъ взять на се-бя мою защиту. Въ сущности тутъ ничего нѣтъ страннаго; кто можетъ лучше его зять сильныя и слабыя стороны моего дѣла?

Одивье Моганъ.

281

И, Боже мой! я вовсе не прошу васъ восхвалять мои добродѣте-
ли, ручаться за мою скромность и чистоту. Вы только укажете
на смягчающія обстоятельства, вы скажете вашему комитету
что видѣлись со мною, были тронуты моимъ раскаяніемъ,
что чортъ вовсе не такъ страшень какъ его малюютъ, что
несчастье сломило меня, что я готовъ искулить свои вины,
любезностью и благосклонностью расположить къ себѣ серд-
ца людей, наконецъ что •буржуа за буржуа, что я не хуже
другихъ, что мой преемникъ будетъ не лучше меня и что
даже можетъ случиться что какимъ-нибудь чудомъ они мо-
гутъ еще проиграть съ этой перемѣной...

— Вы хвалите мое краснорѣчіе, смѣясь прервалъ его Лаванси. — А вы не меняе меня краснорѣчивы.

— Развѣ при томъ условіи что я придамъ силы своему краснорѣчію звонкими аргументами... Любезный г. Лаванси, желаете вы получить тридцать, сорокъ, пятьдесятъ тысячъ франковъ?

При первой цифрѣ Лаванси отвернулся съ гримасой, какъ
человѣкъ котораго оскорбляютъ унизительными для него
предложеніями, при второй онъ составилъ презрительную
мину, при третьей, замѣтивъ, какъ быстро увеличивается
цифра, онъ повеселѣлъ.

— Обратите вниманіе, любезнѣйшій г. Марескель, началъ
онъ,—что дѣло ваше отвратительно и всѣ подробности про-
токола сильно васъ компрометтируютъ. Какую кучу грязнаго
бѣлья надо перестирать! Вашей прачкѣ будетъ не мало труда...

— Да благословитъ Небо мою прачку, отвѣчалъ г. Маре-
скель, — но она какъ прокуроръ опытна въ дѣлахъ... Что
скажетъ она о шестидесяти тысячахъ франковъ?... Или нуж-
но будетъ дойти до семидесяти ляти тысячъ?

— Мне больше по вкусу круглые цифры, сказалъ Ари-
стидъ, рѣшаясь на отчаянный скачокъ.—Сойдемтеъ на ста
тысячахъ.

Г. Марескель даже вскрикнулъ: цифра показалась ему уже-
очень велика. Онъ сталъ просить уступить что-нибудь, но
наконецъ Лаванси воскликнулъ:

— Послушайте, г. Марескель, ведите себя какъ слѣдуетъ
порядочному человеку и не будемъ мелочны въ такихъ
крупныхъ дѣлахъ. Довольно торговаться! Вы не повѣрите до
чего-мнѣ тошно говорить подобнымъ образомъ, этотъ раз-
говоръ бьетъ меня по нервамъ... Сто тысячъ франковъ,
вотъ моя цифра, я ее не измѣню.

282

Подпершись рукой и устремивъ глаза въ потолокъ, г. Марескель, казалось, размышлялъ и колебался.

— Дѣйствительно, вы не обманули меня, наконецъ проговорилъ онъ,—вы неумолимы въ принципахъ, но, по совѣсти говоря, вы слишкомъ дорого просите.

— Какъ угодно, высокомѣрно сказалъ Лаванси.—Переговоры кончены, мы возвращаемся къ непріятельскимъ дѣйствіямъ.

— О, я вполне сознаю всѣ послѣдствія... Дайте мне сутки на размышленіе.

— Ни одной минуты!

И съ этими словами онъ медленно направился къ двери въ надеждѣ что г. Марескель одумается и удержитъ его за фалды сюртука. Но г. Марескель не одумался и удовольствовался только тѣмъ что проводилъ его до самой лѣстницы. Онъ облизнулся какъ лисица только-что загрызшая цыпленка и отвѣсилъ трибуну глубочайшій поклонъ.

— Г. Аристидъ Лаванси, проговорилъ онъ,— моя испорченность преклоняется предъ вашею.

Проходя дворомъ завода къ своей коласкѣ, трибунъ имѣлъ разстроенный разочарованный видъ, и въ мозгу у него менельнулась тревожная, мучительная мысль: „Не сыгралъ ли ужъ онъ со мною какую-нибудь штуку? Честное слово, я не удивлюсь если въ завтрашнемъ нумерѣ Безпристрастнаго прочту подробное описаниеіе нашего разговора. Чортъ возьми! надобно постараться предупредить его. Что, впрочемъ, знай-читъ его показаніе въ сравненіи съ моимъ?... А, любезный, ты хочешь войны, хорошо—будемъ воевать!“

Пріѣхавъ въ Туленъ онъ наскоро лообѣдалъ и тотчасъ же отправился въ общее заставаніе которое назначилъ къ восьми часамъ.

## XXIV.

Никогда еще не было такого стеченія народа какъ въ этотъ вечеръ, даже никогда не бывавшіе въ залѣ Золотаго Льва забастовщики спозаракну забрались сюда и заняли первыя скамейки, къ великой досадѣ постоянныхъ посвятителей, которымъ пришлось примоститься на заднихъ мѣстахъ. Еще за полчаса до открытія заставанія зала была уже биткомъ набита, и всѣ шумѣли и волковались. Здѣсь были люди знавшіе что новѣкое, но они таили это про себя, боясь

Оливье Моганъ.

283

высказать, а другие спративали себя: „О чемъ это они думаютъ?" Какъ важные господа, событія посылаютъ впередъ себя въстниковъ докладывающихъ объ ихъ приближеніи. Часто по таинственнымъ призвакамъ можно угадать наступленіе чего-либо особеннаго. Даже газовые рожки принимали участіе въ общемъ волненіи; то они горѣли яркимъ, желтымъ пламенемъ, то пламя ихъ блѣднѣло и казалось гасло, омраченное густыми клубами дыма отъ трубокъ.

Члены комитета вошли въ маленькую боковую дверь и заняли свои мѣста на возвышеніи вокругъ длиннаго стола. Въ первое время рабочіе составлявшіе комитетъ имѣли видъ неловкій, неестественный, какъ бы люди нарядившіеся въ чужое, не по нимъ смитое ластье. Но они скоро освоились со своимъ положеніемъ; имъ было достаточно всего нѣсколькихъ дней для упражненія и пріобрѣтенія навыка въ исполненіи своей новой обязанности, которая имъ скоро такъ понравилась что они стали желать чтобы стачка продолжалась вѣчно и литать презрѣніе ко всякому другому занятію. Въ каждомъ человѣкѣ, къ какому бы клас- су онъ ни принадлежалъ, есть природная наклонность быть судьей; эта одна изъ особенностей человѣка, отаи- чающая его ото всѣхъ другихъ животныхъ. Одинъ изъ вице- предсѣдателей, которому Лаванси почти всегда уступалъ предсѣдательское кресло, чувствовалъ такую нѣжность къ своему колокольчику что съ охотой постоянно бы но- силъ его у себя на шеѣ. Еслибъ его попросили опредѣ- лить чтο такое рай, онъ отвѣчалъ бы что это мѣсто гдѣ кто-нибудь съ наслажденіемъ предсѣдаетъ въ собраніи лю- дей которые въ восторгѣ отъ его предсѣдательства. На его несчастіе каждый изъ членовъ комитета желалъ въ свою очередь предсѣдать, а это было ему весьма нелріятно.

Сегодня вечеромъ ему было необходимо употреблять весь свой авторитетъ и весьма часто прибѣгать къ колокольчику для успокоенія возбужденной толпы и для прекращенія част- ныхъ разговоровъ, упрековъ и брани нерасположенныхъ другъ къ другу сосѣдей, готовой перейти въ шумные крики и общее смятеніе. Однако когда онъ объявилъ что только- что явившійся въ засѣданіе гражданинъ Лаванси принесъ собранію новости и готовится сдѣлать ему любопытныя сообщенія, тишина мало-по-малу водворилась во всѣхъ угол- кахъ залы. Лаванси легко справлялся со своими волненіями

284

и непріятностями. Какъ ни была ему горька неудача, онъ тѣмъ не меńче казался волнигъ увѣреннымъ въ себѣ и въ другихъ. Обмѣнявшись истинно братскими улыбками со всѣми членами комитета, онъ развязно прошелъ по эстрадѣ и остановился у окружавшей ее деревянной рѣшетки, которую и стиснулъ крѣлко своею правою рукой. Затѣмъ откинувъ голову назадъ и выпятивъ грудь впередъ, онъ окинулъ взглядомъ всю залу, гдѣ тотчасъ же не столько съ удивленіемъ сколько съ удовольствіемъ замѣтилъ нѣсколько козлищъ среди своихъ овецъ. Изъ этого онъ закаючилъ что сатурнисты разсорились между собою, что лартія бѣшенаго безумца со дня на день слабѣетъ благодаря постояннымъ раздорамъ и отпаденіямъ, что сожалѣя о рожкѣ истиннаго пастыря, козлища одинъ за другимъ возвращаются въ овчарню.

Откашлянувшись и проглотивъ для очищенія голоса леденецъ, онъ началъ слѣдующимъ образомъ:

— Дорогіе друзья мои, нашъ дорогой и многоуважаемый предсѣдатель сказалъ правду, я являюсь къ вамъ съ новостями. Я намѣренъ разказать вамъ странный, поразительный случай, доказывающій что слѣдуетъ всего ожидать на этомъ свѣтѣ, что въ мірѣ нѣтъ ничего такого на чтобы не былъ способенъ буржуа. Да, друзья мои, голова буржуа—вещь удивительная. Это своего рода садъ, почва которого особенно благопріятствуетъ разведенію ядовитыхъ растеній. Въ немъ произрастаютъ мысли до такой стелени отвратительныя и въ то же время до того нелѣпыя что никогда бы онъ не могли придти въ голову намъ, простосердечнымъ рабочимъ съ колей и съ завода, у насъ не хватило бы духу ни выговорить, ни налісать ихъ. Но то чтобы вамъ скажу вовсе не непріятно поразить васъ. Вы увидите до какой крайности доведенъ непріятель, къ какимъ средствамъ онъ принужденъ прибѣгать чтобы выпутаться изъ бѣды, и до какой стелени я былъ правъ непрестанно твердя вамъ что ваше единодушіе, ваша удивительная твердость скоро восторжествуетъ надо всѣми преградами, надо всѣми прелятствіями, надо упорствомъ и злобой. Будемъ терпѣливѣе буржуазнаго терпѣнія, упрямѣе буржуазнаго упрямства, и любѣда наша.

Шумъ смолкъ, настала гробовая тишина. Всѣ взгляды были устремлены на оратора; его слушали разиня ротъ, уливаясь его каждымъ словомъ.

— Вы знаете, друзья мои, продолжалъ онъ,—что форнейскій директоръ чрезъ своего посла высказалъ желаніе имѣть

Оливье Моганъ.

285

со мной разговоръ и сообщить мнѣ о тѣхъ уступкахъ кото-
рыя онъ готовъ намъ сдѣлать. У насъ въ комитеѣ произо-
шла рознь по ловоду того слѣдуетъ ли мнѣ принять это
приглашеніе. Нѣ которые изъ насъ подозрѣвали западню и
опасались что я не выйду живымъ изъ логовища леопарда.
Право, тиранъ вашъ оказалъ бы мнѣ слишкомъ много чести
еслибы выказалъ желаніе посягнуть на мою жизнь. Съ его
стороны это была бы величайшая лесть: чѣмъ могъ бы онъ
болѣе выказать то значеніе которое онъ придаетъ моей
ничтожной личности?... Я вамъ не разъ говорилъ что нѣтъ
человѣка необходимаго, исчезни я, вы скоро бы сумѣли за-
мѣстить меня другимъ.

Онъ ожидалъ что ему будутъ возражать, но всѣ съ любо-
пытствомъ ожидали что будетъ дальше и чтобы не терять
времени никто ничего ему не возразилъ. Онъ сдѣлалъ видъ
какъ будто ему возражаютъ, и съ оживленіемъ продолжалъ:

— Нѣтъ, друзья мои, не думайте что я вамъ необходимъ.
Вы знаете, кто были Гракхи, вы позволяли мнѣ иногда го-
ворить вамъ объ этихъ великихъ праотцахъ свободы. Нѣ-
кто, чьи слова я боюсь искажить повторая ихъ, говорилъ
что когда послѣдній Гракхъ умиралъ, сраженный ударами
латриціевъ, предъ своимъ послѣднимъ вздохомъ онъ бросилъ
къ небу горсть пыли, призывая боговъ мстителей; изъ этой
пыли родился Марій, который на вѣки сломилъ наглую за-
носивость римской аристократіи. Случись со мной не-
счастіе, я безъ труда нашелъ бы Марія который отомстилъ
бы за меня! „Ахъ, говорилъ я своимъ друзьямъ, чтο вы мнѣ
говорите объ опасности? Существуютъ ли такія опасности
которыхъ бы мы, вы и я, не презирали? Наша душа, наша
жизнь принадлежать народу; онъ имѣтъ право располагать
нами. " Но я вовсе не желая выказывать себя храбрѣе
чѣмъ я на самомъ дѣлѣ: я не вѣрилъ никакой опасности и
былъ вполнѣ правъ, такъ какъ вы видите меня предъ собой...
Право, я даже очень радъ что побывалъ въ Форне и очень
желалъ бы и васъ всѣхъ туда свести. Форне настоящее клад-
бище, истинное поле смерти. Въ этомъ шумномъ оживлен-
номъ мѣстѣ въ то время какъ вы въ немъ жили, теперь ца-
ритъ мертвая тишина, изрѣдка кое-гдѣ точно призраки, точ-
ко души изъ чистилища, бродятъ какія-то человѣческія тѣни;
на мостовой между каменьями уже стала расти трава. Но
изо всѣхъ встрѣчаемыхъ тамъ лицъ самое лечальное,

286

Приложение к Руисскому Вестнику.

самое изможденное, самое разстроенное и мрачное лицо — не-
сомнѣнно лицо вашего бывшаго начальника. Онъ горюеть
ло васъ, онъ васъ призываетъ, онъ готовъ вамъ раскрыть
свои объятія. Напрасно пытался я его утѣшить; онъ объя-
вилъ мнѣ что предложитаетъ счастье всѣмъ утѣшеніямъ, а
что счастье его состоитъ въ желаніи видѣть васъ: „Возвра-
тите мнѣ ихъ!“ со слезами воскликнулъ онъ... Да, порой
случаются чудеса. Клянусь всѣми крокодилами Егилта что
я видѣлъ слезы на глазахъ г. Марескеля!

Какъ неудавшійся залпъ, тамъ и сямъ послышались сла-
быя руколлесканія, но тотчасъ же были подавлены повели-
тельнымъ „ш-ш-ш! ш-ш-ш!“ Лаванси подумалъ что слуша-
тели его недовольны тѣмъ что онъ такъ долго держитъ ихъ
въ недоумѣніи, тѣмъ не менѣе онъ не спѣшилъ удовле-
творить ихъ любопытство. Онъ самъ распредѣлялъ аллюры
своего краснорѣчія и къ концу рѣчи приберегалъ галопъ,
движенія спѣшныя и лихорадочныя. Онъ дошелъ только до
adagio въ своей сонатѣ и постепенно ускоривая темпъ, вы-
тирая себѣ лобъ платкомъ, продолжалъ:

— Итакъ я его видѣлъ, этого нѣ когда ужаснаго человѣка,
телерь уже онъ не тотъ; я говорилъ съ нимъ около часу
времени. Вы думаете что знаете его друзья мои; вы его не
знаете. Угадайте, прошу васъ, на что онъ осмѣлился... Я го-
товъ объ закладъ биться что не угадаете... Нѣ тѣ, и не пы-
тайтесь... вамъ не удастся угадать. Мы прожили много не-
дѣль вмѣстѣ. Здѣсь нѣ тѣ никого кто бы не читалъ въ моемъ
сердцѣ, въ сердцѣ которое бьется лишь для мароднаго блага
и для освобожденія угнетенныхъ. Здѣсь нѣ тѣ ни одной руки
которая бы сотни разъ не пожимала мою руку, и вы знаете
что рука эта — рука человѣка честнаго! Это не рука какого-
нибудь буржуа, она никогда не была причастна какимъ-либо
грязнымъ интригамъ, разврату, мерзости и испорченности
людской. А между тѣмъ г. Марескель осмѣлился... Право, я
даже не рѣшаюсь сказать вамъ, до такой степени я крас-
нѣю за него. Можно покупать множество вещей, можно
покупать хлѣбъ, землю и повидимому можно также поку-
пать и извѣстнаго рода людей, людскую совѣсть. Друзья мои,
г. Марескель вообразилъ что и я принадлежу къ числу та-
кихъ людей, что и у меня совѣсть продажная. Да, какъ вамъ
это ни кажется нелостижимо, а между тѣмъ это вполня
вѣрно, г. Марескель забралъ себѣ въ голову подкупить

Оливье Моганъ.

287

меня. О, будем с справедливы къ нему! Онъ былъ великоду-
шенъ, онъ снизошелъ до того что положился на меня, раз-
рѣшилъ мнѣ самому назначить себѣ цѣну... Да, онъ безо-
всякихъ околичностей сказалъ мнѣ: „Сколько вамъ нужно?
Хотите шестьдесятъ, восемьдесятъ тысячъ?“ И знаете ли,
друзья мои, чтò я ему отвѣтилъ?

Прежде чѣмъ онъ успѣлъ сказать еще слово, изъ самой
средины залы раздался тонкій, дрожащій, но все же громкій
голосъ:

— Вы ему отвѣтили: г. Марескель, мнѣ этого мало.

При этихъ словахъ собиравшаяся буря разразилась. Всѣ
сидящіе шумно и послѣшно вскочили съ мѣстъ, и всѣ го-
ловы обратились въ сторону нахала осмѣлившагося сказать
такую неслыханную, чудовищную, ужасную вещь, всякій
хотѣлъ его видѣть, поднялась толкотня, давка. Лаванси такъ
и подпрыгнулъ при этомъ оскорбленіи.

— Предоставляю слово прервавшему меня! во всю силу
своихъ легкихъ крикнулъ онъ. — Пусть онъ в寻找етъ
на эстраду. я очень желаю вблизи поглядѣть на этого
шпіона.

Прервавший оратора поднялся съ мѣста и изо всѣхъ силъ
работая локтями направился къ эстрадѣ. На несчастье Ла-
ванси, это былъ рабочій съ чугуноплавильнаго завода, по
имени Константинъ Грилье, котораго можно было назвать
опаснымъ фанатикомъ и сумасбродомъ, но онъ вовсе не
походилъ на шпіона. Онъ былъ ярый приверженецъ Са-
турнина и чувствовалъ необычайную склонность къ письму,
почему подтрибунъ и наградилъ его рвеніе тѣмъ что назна-
чилъ его своимъ секретаремъ. Премы у него были настоль-
ко же мягки насколько убѣжденія крайни. Одновременно
онъ былъ и чрезвычайно страстный, и весьма флегматичный
человѣкъ; бѣшеные взоры Лаванси его не мало не устраши-
ли. Онъ приблизился къ эстрадѣ, и положительнымъ, моно-
тоннымъ голосомъ нотаріуса читающаго дѣловую бумагу, за-
тянулъ длиннѣйшій разказъ, который ему не мѣшало бы нѣ-
сколько сократить.

Какъ выяснилось изъ его объясненій, г. Марескель увѣдо-
милъ Сатурнина Сервуа о томъ что въ теченіе дня у него
имѣтъ быть бесѣда съ гражданиномъ Лаванси. Въ то же
время тиранъ предложилъ подтрибуну отрядить къ нему
двухъ вѣрныхъ людей, которымъ онъ дастъ возможность не

288

будучи видимыми слышать отъ слова до слова весь разговоръ. Сатурния принялъ его предложение и избралъ въ свои уполномоченные Константина Грилье и одного рудокола по имени Лонжлье. Они тайно прибыли въ Форне, гдѣ и были весьма любезно приняты г. Марескелемъ. При этомъ Грилье ударился въ безконечныя, ничего не объясняющія въ дѣлѣ подробности. Онъ считалъ своимъ долгомъ разказать собранію что имъ предложили по рюмочкѣ мадеры и по бисквиту; что онъ, Грилье, не захотѣлъ притронуться къ угощенію, а что Лонжлье, не видя въ этомъ ничего дурнаго, мадеру выпилъ и бисквитъ сѣлѣ. Эти безполезныя удлиняющія разказъ подробности раздражали слушателей, поднялся ропотъ, замѣчанія. Но Грилье не легко было смутить или сбить сѣ толку; онъ воспользовался первою же микутой тишаны; сталъ продолжать свой разказъ и объяснилъ слушателямъ что въ кабинетѣ директора по одной изъ стѣнъ его стоитъ большой шкалѣ-тайникъ во всю толщину стѣны, куда и помѣстили ихъ обоихъ, его и Лонжлье; имъ было очень неловко и неудобно въ этомъ шкалѣ, особенно Лонжлье, такъ какъ онъ очень высокаго роста, но за то изъза тонкой перегородки, согласно сбѣщанію г. Марескеля, не будучи сами видимы, они могли слышать всю бесѣду отъ слова до слова или почти все.

— Вотъ такъ великолѣпная выдумка! воскликнулъ уже не владѣвшій собою предсѣдатель.—Впрочемъ, здѣсь есть нѣкто кто можетъ дать намъ вполгѣ вѣрныя свѣдѣнія. Гражданинъ Оливье Моганъ долгое время жилъ въ Форне: пусть онъ скажетъ намъ, видалъ ли онъ когда-нибудь этотъ зкаменитый тайникъ.

— Я его видѣлъ, глухо отвѣтилъ Оливье, мрачный какъ безлунная ночь и ловидимому страдавшій сильною головною болью, только не отъ желудка.

Нѣкоторыя воспоминанія никогда не изглаживаются изъ ламяти. Какъ могъ онъ позабыть этотъ знаменитый тайникъ? Однажды вечеромъ, во дни ранней юности, когда онъ еще былъ лицеистомъ, его глазамъ или воображенію представилось будто бы въ этотъ шкалѣ послѣшно бросилась женщина, любезно на столѣ свой вязаный мерстяной платокъ. Въ сущности это еще вовсе не доказывало что Константинъ Грилье свидѣтель которому можно вполгѣ вѣрить. Но люди находятся подъ влѣяніемъ своихъ влечёній, хотя впечатлѣнія

Оливье Могаль.

289

ихъ и ничего еще не доказываютъ, а три слова такъ неожи-
данно произнесенныя Оливье произвели на собраніе сильнѣй-
шее впечатлѣніе. Сатурнисты ликовали; лавансисты были
поражены, огоротены. Безстратный упрямый Грилье между
тѣмъ продолжалъ свое показаніе; онъ донесъ что Лаванси во
время своего разговора съ г. Марескелемъ называлъ Сатур-
нина скотомъ, а всѣхъ членовъ комитета дураками, что затѣмъ
перешли къ условіямъ договора, что неподкупный человекъ
запросилъ сто тысячъ, а желавшій его купить человекъ про-
силъ что-нибудь сбавить, они не сошлись въ цѣнѣ, и такимъ
образомъ торговая сдѣлка не состоялась.

Толла зашевелилась, загадѣла; Грилье сослался на сви-
кѣтельство Лонжлье, и всѣ въ одинъ голосъ воскликнули:
„Где онъ?“ Насколько Грилье былъ храбръ настолько Лонж-
лье былъ робокъ и теперь готовъ былъ исчезнуть, прова-
литься сквозь землю. Онъ ежился, старался втянуть голову
въ плечи, но онъ былъ двухъ метровъ вышины, а великанамъ
прятаться не легко. Имъ завладѣли, схватили его за воротъ,
принудили встать и протолкнули къ эстрадѣ, на которой
онъ представлялъ весьма печальную фигуру. Огорожен-
ный тумомъ, смущенный тѣмъ что на него всѣ смотрятъ,
онъ ерошилъ своими огромными пальцами волосы, чесалъ въ
затылѣ, теръ себѣ подбородокъ и съ неимовѣрнымъ усилі-
емъ пробормоталъ наконецъ нѣ сколько словъ, которыхъ ни-
кто рѣшительно не разслышалъ. Одни привѣтствовали его
радостными воскликаніями, другие свистали и кричали: „Онъ
пилъ виго, онъ бисквитъ!“ Несчастному великану на-
конецъ удалось какъ-то увернуться и улизнуть въ боко-
вую дверь, а затѣмъ онъ поспѣшилъ поскорѣе уйти подаль-
ше, проклиная въ душѣ роковую наклонность Грилье ко мнол-
гословію и излишнимъ подробностямъ.

Наружность Лонжлье, его смущеніе, заиканье и бормо-
танье показались признаками нечистой совѣсти, и уничто-
женные было отвѣтомъ Оливье лавансисты тотчасъ под-
няли голову. Трибунъ быстро воспользовался этою перемѣ-
ской общественнаго мнѣнія. Сидя верхомъ на стулѣ, облоко-
тившись объими руками на его спякку и положивъ голову
на руки, онъ и бровью не повелѣ слушая показанія Грилье;
праведники молчаливымъ презрѣніемъ отвѣчаютъ на оскорб-
ленія. Но вдругъ онъ стремительно кинулся на эстраду.

19

290

— Граждане, крикнул онъ,—нельзя сказать чтобъ эти два
человѣка сговорились какъ два плута на ярмаркѣ. Одинъ
допился до того что потерялъ всякий стыдъ, у другаго же
есть кое-какое зазрѣніе совѣсти, которое нѣ сколько стѣ-
сняетъ. Желаете ли вы выслушать мое мнѣніе? Если Лонжлье
съѣять бисквитъ, то уже конечно не онъ прикарманилъ деньги.
Ну, Грилье, будьте откровенны, скажите намъ выгодно ли
ремесло подкупленнаго г. Марескелемъ? Вы негодуете? вы
возмущаетесь? Я также возмущаюсь собственными подозрѣ-
ніями, до такой степени мнѣ тяжело думать что между нами
есть люди подкулные. Нѣтъ, Грилье, вы не обманщикъ, я
охотнѣе допущу что вы просто простофиля. Я хочу васъ
спасти, я протягиваю вамъ руку помощи... Когда вы прерва-
ли меня, я только что хотѣлъ объяснить собранію что г. Ма-
рескель желалъ меня подкулить и что я отвѣтилъ ему:
„Милостивый государь, назначьте цифру; мнѣ необходимо не
менѣе ста тысячъ“. Сидя въ своемъ тайникѣ, почтеннѣйшій
Грилье разумѣется могъ слышать наши слова, но не могъ
видѣть выраженія нашихъ лицъ. Надобно полагать что на
лицѣ моемъ отражалась великая насмѣшка, такъ какъ г. Ма-
рескель, который не любить чтобы съ нимъ шутили, сухо
возразилъ мнѣ: „Нечего сударь и хлопотать значитъ! Я съ
такихъ цѣнѣ не торгуюсь“. Предположимъ, Грилье, что вы
вмѣстѣ со своимъ другомъ Лонжлье пришли бы и сказали
мнѣ: „Не правда ли, г. Лаванси, что мы люди умные?“ Я бы
вамъ на это отвѣтилъ: „Да, разумѣется, друзья мои! Вы
только слишкомъ скромны: стоить ли вамъ говорить объ
умѣ? Вы оба обладаете удивительною, рѣдкою геніальностью“.
Эта риторическая фигура, называемая ироніей, къ которой
прибѣгаютъ смотря по обстоятельствамъ чтобы лоставить
на надлежащее мѣсто глупца или нахала, Грилье или Ма-
рескеля. Но Марескили это лонимаютъ, а Грилье, гдѣ бы
они ни находились, въ шкалу ли, въ иномъ ли мѣстѣ, ни-
когда не въ силахъ этого понять.

Объясненіе это локазалось слишкомъ мудренымъ. Шумъ
усилился. Тогда въ какомъ-то священномъ изступленіи, со
сверкающимъ взоромъ, Лаванси воскликнулъ:

— Ахъ, граждане, какъ вы способны доставлять радость
своимъ врагамъ! И какой праздникъ готовите вы человѣку
который сочинилъ всю эту исторію лишь для того чтобы
лишить васъ моихъ скромныхъ услугъ! Разумѣется, тотъ

Оливье Моганъ.

291

кто хочет трудиться ради оккупленія народа не должен заблуждаться, не должен имѣть иллюзій; ида къ вамъ, я былъ готовъ ложертвовать вамъ и локоемъ, и самыми завѣтными интересами. Къ усталости, утомленію, снѣдающимъ заботамъ, безсоннымъ ночамъ, вслѣдъ за лихорадочно проведенными днями, я заранѣе былъ готовъ ко всему этому, заранѣе приготовленъ къ презрѣнію, язвительнымъ насмѣшкамъ, оскорбленіямъ, крику и брани глупцовъ которые величаютъ вашихъ истинныхъ друзей оппортunitами и лалатскими революціонерами. Но чтобы насталъ день когда я подвергнусь гнуснымъ лозорнымъ клеветамъ, когда мнѣ придется защищать свое доброе имя, свою честь отъ паладенія глупцовъ и безумцевъ... Нѣтъ, граждане, этого я не ожидалъ, я никогда бы этому не повѣрилъ, чаша эта для меня слишкомъ горька. Пусть ее льетъ кто хочетъ, я же ее лить не стану. Возьмите мою жизнь, она ваша; но честь моя при надлежитъ мнѣ, я не допущу чтобы кто-либо до нея коснулся.

Онъ много распространялся на эту тему, то умиляясь, то временами негодуя и возмущаясь. Со скорбно склоненною головой, съ неловвижно ловистыми руками, онъ имѣлъ видъ мученика пригожденнаго ко кресту. Но все собраніе до того шумѣло и волновалось что слова его уже не достигали отдаленныхъ частей залы. Отказавшись отъ окончанія рѣчи, онъ собралъ всѣ остатки своего голоса и во всю мочь закричалъ:

— Граждане, безъ довѣрія съ вашей стороны я безсиленъ, или, лучше сказать, я ничто! Если я потерялъ ваше довѣріе, то прямо такъ и скажите мнѣ, и клянусь вамъ, сегодня же вечеромъ уѣду въ Парижъ!

Угроза эта не имѣла того рѣшительнаго действія на которое онъ разчитывалъ. Одни рукоплескали ему, другіе ворчали и шумѣли. Партія сатурнистовъ увеличилась нѣсколькими лавансистами, находившими все дѣло подозрительнымъ и требовавшими новаго разслѣдованія фактовъ. Къ нимъ же присоединились и раскаявшіеся забастовщики, измученные продолжительными лишеніями, потерявшіе всякое терпѣніе и разчитывавшіе про себя сколькими днями отъѣздъ Лаванси можетъ ускорить развязку, послѣ чего можно будетъ вздохнуть съ облегченіемъ. Члены комитета, чувствуя общее дурное настроеніе, настаивали на томъ чтобы дальнѣйшее обстояніе и подачу голосовъ отложить на завтра. Лаванси требовалъ чтобы судьба его была рѣшена немедленно, безо

19*

292

всякихъ промедленій. Приходилось сообразоваться съ его
желаніемъ. Предсѣдателю усиленнымъ звономъ колокольчика
наконецъ удалось до нѣкоторой стелени водворить тишину,
и онъ потребовалъ чтобы тѣ изъ присутствовавшихъ которые
желаютъ протестовать противъ клеветъ и обвиненій взво-
димыхъ на Лаванси и хотятъ выказать ему свою предан-
кость, подняли руку.

Исходъ этого ислытанія былъ сомнителенъ, перешли къ
обратному, и оказалось что число усумнившихся въ Лаванси
было почти одинаково съ числомъ сохранившихъ къ нему
полное довѣріе. Предсѣдатель потребовалъ было повторенія
подачи голосовъ, но до глубины души оскорбленный Лаванси
высокомѣрно и рѣшительно воспротивился этому. Кромѣ то-
го, все собраніе потеряло всякое хладнокровіе; можно было
опасаться чтобы споръ изъ-за мнѣній не перешелъ въ драку.
При мерцающемъ, колеблющемся свѣтѣ газовыхъ рожковѣ,
символѣ народнаго непостоянства, оба врѣлѣдебные лагеря
перебранивались, вызывали другъ друга, руготня грозила ле-
рейти въ побоище. Члены комитета, окруживъ трибуна, умо-
ляли его взять обратно свое рѣшеніе. Лаванси былъ нелоко-
лебимъ; съ лѣной у рта онъ говорилъ что ему надо было
управлять скотами которые достойны того чтобъ ими улра-
вляли шлюны г. Марескеля.

Чтобы лучше выразить все свое къ нимъ презрѣніе, онъ
пожелалъ выйти въ главныя входныя двери, среди бра-
ни и толкотны прошелъ всю залу, бросая направо и на-
лѣво молниеносные взгляды, производившіе дѣйствіе насто-
щихъ летардъ. По мнѣрѣ того какъ онъ двигался сквозь
раступавшуюся предъ нимъ толлу, его величественный видъ
внушалъ почтеніе даже самымъ неистовымъ и заставлялъ ихъ
уходить въ самихъ себя. Всѣ поняли что совершилось
тѣнчо важное, нелоправимое. Друзья и недруги, все собра-
ніе безъ исключеній, забывъ всѣ свои тумныя распри, до
мозга костей почувствовало всю важность совершившагося
событія. Наивные и простяки, никогда ясно не сознававшіе
того чтоб они дѣлаютъ, испытывали сожалѣніе; множество

Оливье Моганъ.

293

„славно мы съ тобой поработали, дружокъ“ . Для маленькаго
человѣка нѣтъ счастія выше сознанія того что онъ причина
великаго события.

Стремительно вбѣжавъ къ себѣ въ комнату чтобъ уложиться
въ дорогу, Лаванси носъ къ носу столкнулся съ Оливье.
который, будучи удрученъ смущеніемъ и стыдомъ, ушелъ
со сходки еще до подачи голосовъ. Есть такія добродѣ-
тельныя души которыя берутъ на себя чужой срамъ. Бро-
сивъ на своего друга одинъ изъ тѣхъ взглядовъ которые
обыкновенно приберегаютъ для измѣнниковъ, для Іудъ иска-
ріотскихъ, трибунъ схватилъ Оливье за горло и закричалъ:

— Проклятая скотина! ты не могъ предулредить меня что
тамъ есть тайникъ?

Оливье высвободился отъ этого бѣшенаго ложатья и ни-
чего не отвѣтилъ. Стоя у окна, онъ снова принялся думать о
пьасьмѣ одной женщины, которое оканчивалось словами: „Вы-
бирайте между мной и Лаванси!“ и вотъ, онъ выбралъ Лаванси!
Тѣмъ временемъ боецъ кулачнаго права кое-какъ совалъ въ
чемоданъ рубашки, фуфайки и другие свои ложитки. Что не
умѣжалось въ чемоданѣ, онъ бросалъ на полъ, предоставляя
тому кто захочетъ воспользоваться его брошенымъ доб-
ромъ. Какъ только Лаванси уложилъ своей чемоданъ, а слу-
житель взвалилъ его себѣ на плечи, трибунъ вышелъ изъ
комнаты говоря Оливье, но не глядя на него:

— Прошу тебя замѣтить что я ухожу не подавая тебя
руки.

— Прошу тебя замѣтить, спокойно отвѣчалъ Оливье,—что
я и не прошу тебя объ этомъ.

Весьма важная вещь умѣть ретироваться. Человѣкъ лю-
жанный не сумѣетъ придать веселаго вида своему несча-
стю и величія побѣды своему пораженію. Лаванси принадле-
жалъ къ числу людей сохраняющихъ всю свою гордость въ
несчастіи и умѣющихъ ретироваться съ честью. Болѣе
двухсотъ забастовщиковъ собрались неподалеку отъ стан-
ціи; они остановили его умоляя не покидать ихъ. Это
тронуло его. Четверо высокаго роста рабочихъ на сво-
яхъ мускулистыхъ рукахъ подняли его высоко надъ тол-
ной, къ которой онъ обратился съ краткою прощальною
рѣчью, глубоко растрогавшегося всѣ сердца. Онъ говорилъ что
бываютъ оскорбленія которыхъ честный человѣкъ не въ си-
лахъ перенести; что онъ, Лаванси, устулаетъ мѣсто своимъ

294

завистникамъ, своимъ врагамъ, но въ сердѣѣ своемъ не та-
тѣ ни малѣйшаго чувства злобы или ненависти, что онъ
болѣе чѣмъ когда-либо рѣшился посвятить себя святому
дѣлу и благу народа.

— Стачка ваша, говорилъ онъ, — почти при смерти, на
мой взглядѣ; ей трудно будетъ оправиться отъ удара который
ей нанесли безумцы, намѣренно или безсознательно сдѣлав-
шіеся соучастниками буржуазной тиранніи. Нѣтъ, я не хочу
считать ихъ преступными, я считаю ихъ только безумными...
Прощайте, друзья мои! Будемъ надѣяться на будущее, на
случайности, возложимъ наши надежды на лучшія времена.
Разчитывайте на меня какъ я разчитываю на васъ.

Ему отвѣчали громкими единодушными криками привѣт-
ствія, и какъ только онъ слустился со своего импровизован-
наго трона на землю, его со всѣхъ сторонъ окружили, хва-
тали и жали ему руки. Какая-то присоединившаяся къ ма-
нифестаціи старуха ударилась въ слезы. Въ своемъ волненіи
она утирала себѣ глаза рукавомъ трибуна и восклицала:

— Душа-человѣкъ! Не лускайте его!

Его ожидало и другое утѣшеніе. Молоденькая англій-
ская миссъ, довольно хорошенькая, такъ какъ ее даже не
портили очки, пришла на станцію проводить его. Эта
любезная, съ весьма передовыми взглядами, особа съ са-
мыхъ первыхъ дней стачки лоселилась въ Туленѣ и по-
сылала въ свою газету корреспонденціи, въ которыхъ до
небесъ превозносила краснорѣчіе и гражданскія доблести
Аристида Лаванси. Она выразила ему все свое негодованіе
относительно гнусной сломившей его интригѣ, затѣмъ пода-
ванъ ему букетъ цвѣтовъ, которые собственiorучно нарвала,
просила его сохранить этотъ букетъ на ламять объ Англи-
янкѣ которая любить великихъ людей, и взамѣнъ умо-
ляла Лаванси дать ей на ламять одну изъ его перчатокъ,
габы она могла положить ее въ сундучокъ гдѣ у нея хра-
нятся всѣ ея завѣтныя драгоцѣнности. Онъ любезно испол-
нялъ ея просьбу и сказалъ ей:

— Ахъ, еслибы только возможно было каждаго изъ здѣш-
нихъ жителей превратить въ молоденькую миссъ, соціальный
вопросъ былъ бы весьма скоро рѣшень.

Минуту спустя онъ уже сидѣлъ въ вагонѣ, и будучи совер-
шенно одинъ въ отдѣленіи, весь остатокъ ночи употребилъ
на приготовленіе для Народнаго Мстителя статьи, въ которой

Оливье Моганъ.

295

онъ отводилъ два равные столбца, одинъ бѣшеному безумцу, а другой форнейскому директору. Но какъ онъ ни злился на нихъ, онъ еще болѣе злился на неловиннаго Оливье, и время отъ времени какъ бы теряемый нестулуною мыслью, которую ничто не въ силахъ было разсѣять, въ полголоса повторялъ:

— Тысяча чертей въ лушку! Каковъ оселъ! Не нашелся предупредить меня что тамъ есть тайникъ!"

## XXV.

Пресказанія Лаванси не могли не исполниться. Какъ птица пораженная выстрѣломъ, прежде чѣмъ упасть на землю, нѣкоторое время кувыркается въ воздухѣ, такъ и стачка пораженная ловкимъ ударомъ напрасно пыталась нѣкоторое время воскресить и поддержать себя; ударъ оказался смертельнымъ, часы ея были сочтены. Въ стадѣ оставшемся безъ ластуха не замедлилъ обнаружиться страшный безпорядокъ. Не было человѣка умѣвшаго распоряжаться всѣми, все предусматривать, способнаго мирить ссоры, успокаивать зависть, учить терпѣнію, поддерживать духъ. Тайна удачныхъ революцій заключается въ дисциплинѣ и нужномъ человѣкѣ; когда человѣкъ исчезаетъ, дисциплина рушится сама собой. Шумное собрание, въ которомъ рѣшилась судьба трибуна, произвело на умы самое мрачное впечатленіе, поселило въ нихъ зародыши горечи, смутъ и раздоровъ. Всѣ предавались пересудамъ, перекорамъ, единственной утѣхѣ побѣжденныхъ всѣ паладали другъ на друга, ненавидѣли другъ друга еще сильнѣе чѣмъ своего общаго врага. Нѣсколько сотъ лавансистовъ увеличили собой лагерь сатурнистовъ, которые ихъ привяли съ отверстыми объятіями. А еще большее число лавансистовъ, хотя èто и дорого обошлось ихъ гордости, говорило себѣ:

— Дѣло не выгорѣло; глуло будетъ артачиться.

Эти сорвавшіяся съ коновязи лошади, горделиво поднимавшіяся на дыбы и брыкавшія, теперь почувствовали утомленіе; вытянувъ шею, онъ смотрѣли въ сторону Форне и начигали сожалѣть о своемъ недоуздѣ. Г. Марескель велѣлъ лередать имъ что онъ не станетъ вести никакихъ переговоровъ

296

съ забастовщиками, что онъ ожидаетъ всеобщаго воз-
вращенія къ обычнымъ работамъ чтобы затѣмъ на свободѣ
заняться ихъ неудовольствіями, и совѣтуетъ имъ поло-
житься на его отеческую кѣ нимъ благосклонность. Рабочіе,
полагаясь на его неолредѣленныя обѣщанія, съ каждымъ
днемъ все въ большемъ и большемъ численѣ стали появляться
и на заводѣ, и въ шахтахъ.

Сатурнинъ пришелъ въ неистовый восторгъ любѣдителя
узнавъ о ладеніи парижскаго оплортуниста. Освободясь отъ
своего опаснаго солерника, онъ лелѣялъ надежду что всѣ
телерь примкнутъ къ нему. Онъ слиткомъ возмечталъ о
своихъ дарованіяхъ, о своемъ значеніи. Онъ воображалъ себя
какимъ-то Лаванси, но въ немъ далеко не было тѣхъ ка-
чествъ которыя необходимы такого рода дѣятелю. Кто сѣетъ
вѣтеръ, пожинаетъ бурю; его филиппики, столь же дикія
сколько и однообразныя, имѣли весьма лечальныя послѣд-
ствія. Нѣкоторые изъ его послѣдователей осыпали ругатель-
ствами и ударами рабочихъ вернувшихся въ копи и чуть не
дошли до убійствъ. Г. Марескель потиралъ себѣ руки: жан-
дармы вступились въ дѣло, наряжено было слѣдствіе, произ-
ведено нѣсколько арестовъ, и съ этого дня число крайнихъ
забастовщиковъ, уже значительно уменьшившееся, порѣдѣло
еще болѣе. Стачка умирала.

Тщеславный Сатурнинъ не уступалъ; титанъ продолжалъ
воображать что онъ въ состояніи осилить Юлитера, его гро-
мы и весь Олимпъ. Но многіе изъ его приверженцевъ уже
начинали ролтать на него. Господство идоловъ и край-
ностей всегда непродолжительно, а неудача пораждаетъ
раздоры и междуусобицы. Партія сатурнистовъ раздѣли-
лись на нѣсколько фракцій, тѣ въ свою очередь распа-
лись еще на меньшія группы, которыя скоро разлетѣлись
въ лухъ и прахъ. Одни досадовали на лудлинсовщика за
его невыносимое высокомѣріе. Другіе утверждали что боль-
шая часть собранныхъ денегъ идетъ на содержаніе самого
Сатурнина и его приспѣшниковъ. Третьи называли его хва-
стуномъ, который много кричитъ, но ничего не дѣлаетъ. Нѣ-
которые находили его недостаточно крайнимъ и рѣшитель-
нымъ. Вѣ порывѣ чрезмѣрнаго рвенія, фанатикъ Грилье, ко-
торый такъ некстати упрекнулъ Лонжпье за рюмку вина
вылитую у г. Марескеля, теперь обращалъ на самого
Сатурнина всѣ тѣ обвиненія какими тотъ прежде громилъ

Оливье Моганъ.

297

Лаванси. Онъ открыто обвинялъ его въ оплортунизмѣ, грубо высказалъ ему свое мнѣніе о немъ, и самъ сталъ во главѣ тѣхъ кого называлъ чистыми. Эта немногочисленная лартія всего на все состояла изъ самого вожака да двухъ его помощниковъ, которые въ свою очередь пожелали стать вожаками, и въ концѣ-концѣ грильетистомъ оказался только одинъ человѣкъ, самъ Грилье, а нѣсколько дней спустя и этотъ маленькій раздражительный человѣчекъ сошелъ со сцены. Онъ сцѣлился съ однимъ изъ жандармовъ, пригрозилъ ему тѣмъ что прострѣлитъ ему голову и выпуститъ кишки, былъ схваченъ и арестованъ; приключеніе это выставило его въ подозрительномъ свѣтѣ, и скоро ничего уже не стало слышко о предводителѣ лартіи чистыхъ.

Какъ ни мало достоинъ бысть Сатурниѣ замѣстить Лаванси, все же это былъ не Грилье; несмотря на отпаденіе и ропотъ большинства, простяки еще продолжали покоряться его вліянію, продолжали вѣрить въ него, принимать за численную монету всѣ похвальбы, всѣ пріемы и жесты этого хвастуна. Онъ былъ однако слишкомъ уменъ чтобы не лонимать что дѣла его плохи, что пораженіе переходитъ въ разгромъ. Онъ становился мраченъ и озабоченъ. Каждое утро, просыпаясь, онъ вспоминалъ свою прежнюю жизнь, свою главильную лечь, значеніе которое онъ пріобрѣлъ себѣ ловкостью и силою своихъ рукъ, труды въ которыхъ его самолюбіе находило себѣ удовлетвореніе; вспоминалъ онъ также и свои гулянки, свою безшабашную удаль, веселье, кутежи, звонъ монетъ въ своихъ карманахъ, золотисто,-рыжеватые, почти красные кудри. Колетты Вюалень. Общество въ которое теперь забросила его судьба было далеко не такъ пріятно ему. Тутъ былъ всякий сбродъ; за исключеніемъ нѣсколькихъ чистосердечныхъ, ярыхъ фанатиковъ, общество это состояло преимущественно изъ людей подозрительныхъ, далеко не безукоризненной нравственности. Честный человекъ чувствуетъ влаченіе даже и къ самому тяжкому труду; ему тяжело долгое время оставаться безъ работы. Всѣ порядочные рабочіе возвращались въ Форне. Въ стачкѣ оставались только ея лодонки: вотъ каковы въ настоящее время были товарищи Сатурнина. Этотъ красивый малый, охотникъ поѣсть и погулять, никогда ни въ чемъ себѣ не отказывавшій, теперь изъ гордости осудилъ себя на самое жалкое существованіе, грызъ черствый хлѣбъ и только изрѣдка разрѣшалъ себѣ напиться.

298

Порой онъ мечталъ не уѣхать ли ему куда-нибудь тайкомъ, не попскать ли себѣ новой работы и новой Колетты. Но не легко разстаться со славой, опьяненіемъ, съ почетнымъ краснымъ марфомъ, съ ролью главы партіи который разглагольствуетъ, жестикулируетъ, которому покланяются и руколещутъ. Не разъ тушенскіе зѣваки, провожая взглядомъ пудлинговщика съ его приспѣшниками, восклицали: „Вотъ, вотъ онъ идетъ!“ Корреспонденты разспрашивали его о малѣйшихъ подробностяхъ его жизни, фотографы просили у него позволенія снять съ него карточку, а миссъ Райвзъ, несмотря на свое поклоненіе Лаванси, не пренебрегала и подтрибукомъ и просила его о дозволеніи набросать его портретъ для одной лондонской газеты. Перчатокъ, правда, она у него не просила, потому что онъ ихъ не носилъ. Такое чествование льстило его тщеславію. Отказаться отъ этого кектара, отъ этой амврозіи, нѣтъ возможности! Въ минуты отрезвленія, когда одно его я говорило другому: „Вдемъ въ Бельгію?“ другое отвѣчало: „Не могу“. Какъ только онъ выпьетъ, ему казалось что дѣла его еще могутъ поправиться, что стачка еще не ковчилась, что должна произойти какая-нибудь случайность и что, какъ бы то ни было, а несчастье съ леромъ на шляпѣ и въ красномъ марфѣ все-таки въ тысячу разъ завиднѣе темнаго непозволнѣнаго счастья, о которомъ никто не говоритъ и которое никогда не видывало своего портрета ни въ какомъ иллюстрарованномъ журналѣ.

Если Коріолана глубоко взволновало неожиданное посѣщеніе лагеря его матерью, Веттуріей, то Сатурнина Сервуа никакъ не менѣе взволновало неожиданное появленіе его отца, Тимофея, прервавшаго его застольную бесѣду съ нѣсколькими ярыми приверженцами. Это былъ единственный человекъ котораго онъ боялся и всѣми силами старался избѣгать. Отвокривъ дверь, старицкъ на минуту остановился на порогѣ, затѣмъ выпрямилъ свою сгорбленную слину, и несмотря ни направо, ни налѣво, прямо пошелъ къ сыну, который отъ неожиданности выронилъ изъ рукъ недолитый стаканъ. Ему показалось что старицкъ не менѣе шести футовъ роста, что наружность его такъ же внушительна какъ и любаго императора. Никто не имѣетъ на уваженіе большихъ правъ какъ старый работникъ который, протрудившись всю жизнь, полюбилъ свою страду.

Оливье Моганъ.

299

Тимоей положилъ руку на большой столъ, за которымъ
сидѣлъ его сынъ, и мигая сказалъ:

— Довольно, Сатурнинъ! ты ужъ и такъ надѣлалъ много
глупостей. Нѣтъ ничего безумнѣе упрямаго дурака. Брось
весь этотъ людъ и уѣзжай въ Америку; ты веркешься от-
туда богатымъ человѣкомъ.

Какъ ни благоговѣлъ Сатурнинъ предъ своимъ отцомъ,
но сдвинулъ брови и нахмурился. Онъ былъ недоволенъ
чтo тотъ къ нему обратился такъ безцеремонно въ при-
сутствіи его приверженцевъ. Обиженный въ своемъ высо-
комѣріи, онъ грубо отвѣчалъ:

— Я не привыкъ бросать товарищей, я неспособенъ къ
бѣстству! Когда за святое дѣло начата борьба, слѣдуетъ бить-
ся до конца. Я не уѣду.

Обыкновенно скупой на слова, старикъ въ первый разъ въ
жизни произнесъ настоящую рѣчь. Сердце его переполнилось,
тѣнѣу его необходимо было излиться. Онъ вытащилъ изъ
кармана носовой платокъ, придержалъ его за кончикъ зуба-
ми, шумно высморкался и воскликнулъ:

— Ты глупъ со всѣми твоими фразами! Мало еще ты
наговорилъ ихъ за все это время! Чего ты добиваешься?
На что надѣешься? Парижскій-то фокусникъ былъ посильнѣе
тебя, однако и ему носъ утерли. Ты дуракъ, говорятъ тебя!
И все это изъ-за какой-то Колетты, которую у тебя отняли!
Изъ-за какой-то обиравшей тебя дѣвки! Слава Богу что из-
бавился отъ нея! Я въ волю посмѣялся про себя. Будь
у тебя въ головѣ хоть столько же здраваго смысла сколько
у моего зяблика, ты спокойно предоставилъ бы эту тварь
г. Марескелю, славная бы вышла парочка... Но господинъ
пудлинговщикъ вообразилъ себѣ что онъ въ силахъ справиться
со всѣми мѣщанами и купцами въ мірѣ. Выки однако слуша-
ются своего пастуха, хотя сами часто бываютъ гораздо
умнѣе его. Ужъ не думаешь ли ты что я люблю этихъ кул-
цовъ? Я люблю только свои коли: въ мірѣ только и есть
хоромаго что трудъ; а трудъ—это гордость; тѣ что не тру-
дятся, чѣмъ бы они ни занимались, не болѣе какъ переря-
женные нищіе... А ты вотъ въ этомъ красномъ кушакѣ ло-
жокъ на комедіянта. Тебѣ руколескали, погоди — будутъ
свистать. Не увлекайся пустяками, поѣзжай въ Америку. Я
тебѣ ламъ на дорогу денегъ.

300

— Я не поѣду! затронутый за живое отвѣчал Сатурникъ.—
Начальникъ не бросаетъ своего войска.

— Хорошъ начальникъ! замѣтилъ старикъ. — Да, хорошо
начальникъ да и войско-то хорошо!.. Я вижу здѣсь только
тутовъ.

И онъ удостоилъ окинуть взглядомъ все собраніе которое
лересмѣчиваясь слушало его.

Лица приняли было угрожающее выраженіе, но Сатурникъ
сказалъ:

— Тише, смирно!

Затѣмъ прибавилъ:

— Ступай, ты можешь разсердить насъ.

— Такъ ты не хочешь уѣхать?

— Нѣтъ.

— Господи! не глуло ли разговаривать съ ними?.
пробормоталъ Тимоѣй.

И плюнувъ на землю:

— Сатурникъ, я плюю на тебя и на нихъ!

При этихъ словахъ всѣ повскакали съ мѣстъ и кинулись
на него. Вооружась бутылкой Сатурникъ прыгнулъ черезъ
столъ, бросился въ толпу и закричалъ:

— Уложу перваго кто тронетъ старика.

Потомъ онъ шелнулъ отцу:

— Что же дѣлать? Приходится испить чашу до дна.

И тихонько толкая его за плечи, онъ довелъ отца до самыхъ
дверей.

— Не трудись, полководецъ! съ презрительнымъ движе-
ніемъ проговорилъ старикъ.—Я и одинъ уйду!

Былъ и еще въ Туленѣ человѣкъ, мучившійся еще болѣе
чѣмъ Сатурникъ Сервуа. Запершись въ своей маленькой
комнаткѣ въ гостиницѣ Золотаго Льба, Оливье Моганъ, блѣд-
ный, измученный, съ синими кругами вокругъ глазъ, размы-
шлялъ о своемъ ужасномъ злоключеніи. Онъ находился въ
такомъ же отчаяніи какъ человѣкъ который, считая себя
великимъ архитекторомъ, выстроилъ бы себѣ домъ и затѣмъ
увидѣлъ бы какъ тотъ валится у него надъ головой. Къ
жгучему огорченнію отъ неудачи стачки и торжества г. Ма-
ресколя, у Оливье къ довершеннію всѣхъ его горестей присо-
единилось еще и мучительное воспоминаніе о Лаванси, кото-
раго онъ такъ любилъ и который оказался недостойнымъ его

Оливье Моганъ.

301

любви. Всегда склонный къ преувеличенніямъ, теперь онъ смот-
трѣлъ на этого веселаго эпикурейца какъ на послѣдняго лу-
та. Кому же отнынѣ вѣрить? Онъ всюду видѣлъ только
обманъ, двуличность, ложь и порокъ; онъ рѣшилъ что всѣ
ходатаи за человѣчество, и худые и жирные, одинаково ко-
медіянты.

Чтó же доводило его до крайней стелени отчаянія, такъ
это упрямство Сатурнина, неистовыя выходки его привер-
женцевъ и слѣдовавшіе за ними аресты. Оливье обвинялъ
себя и во всѣхъ крайностяхъ, и во всѣхъ лонесенныхъ за
нихъ наказаніяхъ. Онъ говорилъ себѣ: „это твоя вина, ты
этого желалъ“. Какъ это ни тяжело ему было, однажды утромъ
онъ явился къ подтрибуну и всѣми силами сталъ пытаться
образумить его. Онъ объяснялъ ему что насилія не спасая
его позорятъ дѣло, онъ умолялъ его отказаться отъ про-
игранкой лартіи, приберечь себя для лучшихъ временѣ, воз-
вратить слово тѣмъ кто обязались дѣйствовать съ нимъ
заодно. Сатурнинъ и его друзья грубо оттолкнули Оливье.
Они укоряли его дружбой съ Лаванси, называли его самого
купцомъ, подкупленнымъ человѣкомъ. Его осмѣяли, осрами-
ли, олозорили, чуть не побили.

Онъ вернулся въ гостиницу Золотаго Лъва совсѣмъ убитый
и оскорбленный до глубины души. Какъ ни былъ онъ суровъ
къ самому себѣ, ему вдругъ показалось что несчастіе его не
вполгѣ справедливо, не вполгѣ имъ заслужено. Онъ съ го-
речью припомнилъ всю исторю своихъ ошибокъ, сравнилъ
между собой причиненное имъ зло съ ислытаннымъ имъ
страданіемъ, и проклялъ свою жизнь. Судорожно сжавъ руки,
онъ объявилъ что не ложно въ семъ мірѣ только одно равно-
душіе, что отнынѣ онъ никого не будетъ щадить въ своихъ
сужденіяхъ, что онъ изгонить изъ своего сердца нелѣпую
жалость, что онъ весь завернется въ безстрастный пессимизмъ
какъ въ толстый мѣховой ллащъ, который не будетъ долу-
скать до него страданія другихъ людей. Правда, судьба и не
хвалится тѣмъ что она вполгѣ справедлива, она рѣдко со-
размѣряетъ страданія съ наслажденіями, часто тяжкія пре-
стуленія остаются безнаказанными, часто вполгѣ прости-
тельныя ошибки влекутъ за собой роковыя послѣдствія, и
въ семъ мірѣ факты сами по себѣ часто значатъ несрав-
ненно менѣе чѣмъ то какъ они совершены. Но все это еще

302

не причина проклинать жизнь; ласкает ли она насъ, царапаетъ или душитъ, сама по себѣ она ни добра, ни зла; она такова какова есть, и еслибъ она была иною, то уже не была бы жизнью.

Оливье составилъ другой планъ болѣе разумный и болѣе полезный. Онъ вспомнилъ одного великаго философа скажавшаго что единственный слособъ сдѣлать жизнь себѣ сносною: это—воздѣлывать свой садъ. „Будемъ работать, трудиться“, сказалъ себѣ Оливье, „трудъ есть забвеніе“. Во время своего пребыванія въ Сла онъ сошелся съ однимъ Шведомъ, хозяиномъ желѣздѣлательныхъ заводовъ, который относился къ нему съ большою добротой и однажды сказалъ ему что если ему придетъ на умъ заняться разработкой рудъ въ Швеціи, то онъ радъ быть ему тамъ полезнымъ. Оливье написалъ своему Шведу, очень скоро получилъ отъ него благопріятный отвѣтъ и затѣмъ рѣшилъ немедленноѣ хать въ Швецію: до такой стелени ему хотѣлось поскорѣе отряхнуть отъ ногъ своихъ форнейскую грязь и прахъ. Однако прежде чѣмъ уѣхать онъ счелъ нужнымъ исполнить еще кое-что. Каждый разъ какъ онъ бесѣдовалъ со своею совѣстью, она являлась ему въ томъ образѣ который онъ отчаивался когда-либо позабыть, даже день и ночь стараясь объ этомъ; довольно сказать что она являлась ему съ черными какъ смоль глазами и волосами, со смуглымъ цвѣтомъ лица и съ румянцемъ роскошнаго плода созрѣвшаго подъ лучами плаящаго солнца. Наканунѣ своего отѣзда онъ отправилъ въ сиротскій прютъ слугу и приказалъ ему передать въ собственныя руки начальницы залиску слѣдующаго содержанія:

„Кузина, мы никогда больше не увидимся. Я завтра уѣзжаю въ Швецію. Простите меня, я глубоко несчастливъ.“

Часа три слустя, уже совсѣмъ уложившись, онъ сидѣлъ въ сумеркахъ предъ каминомъ, отогрѣвая всѣ свои горести. Былъ холодный, мрачный октябрьскій день; грязноватая облака какъ-то висѣли надъ землей; въ воздухѣ стоялъ туманъ, моросилъ мелкій осенній дождь. Кто-то постучалъ въ дверь. Оливье всталъ, отперъ ее и въ остолѣе ніи отступилъ шага три назадъ. Это была она, бѣгомъ прибѣжавшая сюда, вся закутанная въ грубый крестьянскій плащъ съ кельюшомъ, который она заняла у кого-то чтобы защитить себя отъ сырости и дождя.

Оливье Моганъ

303

— Да, это я, сказала она.—Кому же и быть кромѣ меня?... Надобно быть очень доброю кузиной чтобы прійти кавѣстить своего кузена въ такую погоду и женщиной съ очень рѣшительнымъ характеромъ чтобы, презирая всѣ пра- вила приличія, явиться такимъ образомъ въ комнату холод- стаго человѣка. Тѣмъ хуже, я рискую собой. Пусть хозяинъ гостиницы Золотаго Льва думаетъ все чтò ему угодно. Что же касается Жоржины, то намъ нечего бояться что она лой- маетъ насъ; она вчера уѣхала въ Біаррицъ, и Богъ знаетъ когда вернется!

Онъ не находилъ словъ и въ смущеніи даже не предлагалъ ей стула. Не дожидаясь его приглашенія, она сѣла противъ него и стала смотрѣть на него своими большими глазами, которые никогда еще не казались такъ черны и велики.

— Такъ вотъ онъ, сквозь зубы проговорила она,—этотъ злой молодой человѣкъ который причиняетъ столько огорче- ній тѣмъ кто его любить; этотъ молодой человѣкъ у котора- го нѣтъ разсудка, который мечтаетъ о мести и не умѣетъ справиться съ листолетомъ; это странное существо, которое на разумное лисьмо отвѣчаетъ лисьмомъ столь же нелѣлымъ сколько и дерзкимъ, человѣкъ который предпочитаетъ Ла- ванси своей кузинѣ и слускаетъ съ привязи бѣшеныхъ со- бакъ, а потомъ кричить: „спасайся кто можетъ!“

— Вы жестоки, съ горечью проговорилъ онъ.—Вы думае- те что говорите мнѣ что-нибудь новое?

— А! если у грѣшника есть угрызенія, если онъ сожалѣ- етъ о своихъ ошибкахъ, раскаивается въ нихъ, то это другое дѣло, и я мѣняю тонъ... Впрочемъ, я желаю чтобъ онъ зналъ какимъ непрятностямъ онъ насъ подвергаетъ. Сегодня се- стра Клотильда чуть не умерла со страха. Войдя въ часовню, она нашла въ ней два латрона съ динамитомъ; ло счастію, пристроенный къ нимъ фитиль потухъ.

— Вы меня уничтожаете! воскликнулъ онъ, ударяя себя обѣими руками по лбу.—Вы хотите чтобъ я застрѣлился?

— Напротивъ, отвѣчала Беатриса;—я хочу доказать ваше- му лессимизму что несчастія случаются не всегда, что иногда они такъ и остаются въ лути... Но все равно, пожалѣйте меня; благодаря вамъ я очутилась на улицѣ.

— Какъ, вы покидаете Форне? въ радостномъ волненія спросилъ онъ.

304

— Увы! совершенно ломимо собственной воли я при-
пуждена локинуть Форне. На то есть весьма основательныя
причины. Волервыхъ, г. Марескель до такой стелени торже-
ствуетъ и ликуетъ что счастье его для меня невыносимо;
вовторыхъ, я не въ силахъ переносить человѣка который
даетъ всевозможныя обещанія своимъ рабочимъ, твер-
до рѣшивъ не исполнить ихъ; втретьихъ, онъ намѣренъ
сдѣлать требуемыя мной полравки въ прiютѣ не прежде
какъ воротить всѣ убытки причиненные ему забастовкой;
сироты у него на самомъ послѣднемъ планѣ. Затѣмъ я за-
мѣчаю что избытокъ счастія располагаетъ его къ разнымъ
нѣжностямъ, а Жоржина уѣхала. Наконецъ, онъ далъ мнѣ
понять что оставить меня у себя лишь на томъ условіи чтобъ
я дала обязательство не видаться съ вами, а я, какъ ви-
дите, у васъ. Развѣ я не milaa кузина?

Онъ завладѣлъ ея объими руками, но подобْловать ихъ не
смѣлъ.

— Благодарю, благодарю! пробормоталъ онъ.—Я уѣду съ
болѣе слокойнымъ сердцемъ; вы не останетесь въ Форне.

— Большое удовольствіе доставлю я вамъ этимъ?

— Нѣтъ, но этимъ вы избавляете меня отъ большаго
огорченiя.

— Итакъ серіозно вы опасались за мою добродѣтель? Это
очень мило со стороны добраго кузена... Добрый кузенъ,
это вы. Добрая кузина—это я. Мы оба совершенство... Но
что же мнѣ дѣлать теперь съ собой? Мнѣ очень хочется
напечатать въ газетахъ слѣдующее объявленіе: „Просять до-
ставить интересное занятіе бѣдной молодой женщинѣ кото-
рая не можетъ жить ничего не дѣлая и любить болѣе дѣ-
лать добро чѣмъ зло...“ О, не безпокойтесь за меня, я уже
почти устроилась. Независимый воспѣвалъ мнѣ такие хвалеб-
ные гимны что вѣсть о моей славѣ достигла миляхъ въ де-
сяти отсюда одного богатаго заводчика, который нелремѣнно
желаетъ устроить сиротскiй прiютъ. Онъ уже являлся ко-
мнѣ съ просьбой заняться этимъ прiютомъ; онъ вовсе не
похожъ на моего милаго зятя и объщаетъ во всемъ и вполнѣ
полагаться на меня... Но мнѣ пришла мысль что если чрезъ
годъ, чрезъ два, отъ него отойдетъ кто-нибудь изъ его инже-
неровъ?... Ахъ кузенъ, это было бы такъ прiятно, мы снова
сдѣлались бы съ вами добрыми сосѣдями какъ и въ Форне.
Согласны вы на мое предложение?

Оливье Моган

305

— Нѣтъ, мрачно отвѣтилъ онъ.

— Почему?

— Потому что я ненавижу наслажденія которыя хуже лытки, и лотому что я далъ себѣ слово стараться позабыть васъ.

— Неужели? А бѣдный кий домикъ? Вы уже бросили всякую мысль о немъ?

— Беатриса! съ гнѣвнымъ движениемъ воскликнулъ онъ. — Я никогда не отдавалюсь отъ мысли что вы такая же кокет-ка какъ и ваша сестра.

— Что же дѣлать мой милый юноша? Это въ кровь Вальтрё, какъ говорить г. Марескель. Надобно мириться на томъ каковы мы есть; лучшая изъ двухъ, и та ничего не стойтить... Но зачѣмъ же такъ поспѣшно отказываться отъ моего предложенія? Дайте себѣ время подумать.

— Довольно! закричалъ онъ; — не мучьте меня... Я начинаваю сожалѣть что вы ко мнѣ пришли.

Продолжать онъ былъ не въ силахъ. Послѣ столькихъ тяжелыхъ для него испытаній, женщина которую онъ любилъ еще насмѣхается надъ нимъ! Это было уже слишкомъ; онъ чувствовалъ какъ въ груди у него поднимаются рыданія и всѣми силами старался удержать ихъ. Онъ поклялся себѣ что отнынѣ сердце и глаза его будутъ сухи, что онъ застанvitъ изсякнуть въ себѣ всякій источникъ слезъ. Закрывъ лицо руками онъ говорилъ себѣ: „Нѣтъ, я не хочу, не буду плакать, я не хочу чтобъ она видѣла мои слезы.“ Но тѣмъ не менѣе когда онъ поднялъ голову двѣ крупныя слезы медленно катились по его бѣднымъ, изможденнымъ страданіямі щекамъ. Она замѣтила эти слезы, но и виду не подала какъ глубоко онѣ ее тронули. Несмотря на то что она болѣе любила дѣлать добро чѣмъ зло, Беатриса ловидимому все-таки была местительна; ей было необходимо показать безумца отказавшагося для нея пожертвовать Лаванси. Самыя сострадательныя женщины обладаютъ нѣкоторою долей жестокости.

— Вы въ правѣ позабыть гадкую женщину заставляющую васъ плакать, снова безжалостно весело начала она. — Вѣрьте, однако, кузень что я литаю къ вамъ нѣкоторую долю дружбы и принимаю искреннее участіе въ вашемъ счастіи. Мы разстаемся надолго, можетъ-быть навсегда, и прежде чѣмъ проститься съ вами, я желала бы знать ваши планы на будущее; я хочу знать что вы намѣрены дѣлать въ Швеции.

20

306

Онъ сдѣлалъ надъ собою неимовѣрное усилие. Онъ былъ
твердъ и храбръ не менѣе того маленькаго Спартанца кото-
рый не жалуясь, не волнуясь, не моргнувъ даже глазомъ, дадъ
лисцѣ растерзать себѣ животъ. Онъ велѣлъ молчать своему
болѣзненно-нывшему сердцу, и хотя на щекахъ его еще видны
были слѣды слезъ, этотъ ученикъ стооческой школы слокой-
ко, почти свободно разказалъ ей о всѣхъ своихъ планахъ, о
своемъ Шведѣ, о предложеніи ему своихъ услугъ съ его сто-
ролы, о своемъ рѣшеніи на вѣки локинуть родину иѣхать
въ Швецію искать того счастія которое можно найти въ
глубинѣ рудниковъ, тѣхъ радостей и наслажденій которые
могутъ дать равнодушіе и забвеніе.

Ко всему этому она повидимому отнеслась съ полнымъ
сочувствіемъ.

— Право, кузень, сказала она ему,— я не думаю чтобы вы могли поступить лучше этого. Вы хотите трудиться, это хорошо, я вамъ за это ставлю хорошую отмѣтку. Безполезные люди, это жалкая раса. Съ другой стороны, послѣ всего служившагося вамъ было бы трудно найти себѣ здѣсь какое-нибудь занятіе. Вы нѣсколько компрометтировали себя; инженеръ принимающій участіе въ стачѣ рабочихъ и рука объ руку разгуливающій съ какимъ-нибудь Лаванси не особенно хорошо рекомендуетъ себя директорамъ заводовъ. Къ молодости надо имѣть снисхожденіе. Надѣюсь, вы теперь бросили всѣ свои проказы; когда же вы вернетесь изъ Швеціи, то будете совѣтѣ взрослымъ человѣкомъ, а время изгладить воспоминаніе о вашихъ ошибкахъ. Поѣзжайте скорѣй въ Швецію, это будетъ для васъ хорошою школой. Мнеѣ какъся что въ этихъ холодныхъ сѣверныхъ странахъ пріобрѣтаются чудесныя качества—здравый смыслъ, разсудительность, способность къ размышленію, именно все то чего до сихъ поръ не доставало одному знакомому мнѣ молодому человѣку.

Затѣмъ очень серіозно и улирая на каждое слово, она при-
бавила:

— Во всякомъ случае, не принимайте никакого мѣста на
долгій срокъ... Я хочу жить во Франціи, французскимъ си-
ротамъ желаю быть матерью... Видите ли я до конца ногтей
чувствую себя Француженкой и никогда не соглашусь по-
кинуть свою родину.

Онъ слушалъ ее съ какимъ-то тупымъ вниманіемъ, стара-
ясь понять и ничего не понимая.

Оливье Моганъ.

307

— Оливье, да чтò же вы... ничего не видите? вдруг крикнула она ему.

Съ этими словами она поднялась съ мѣста и быстрымъ движениемъ распахнула свой плащъ; только теперь замѣтилъ Оливье что она была въ глубокомъ траурѣ. Онъ готовъ былъ закричать отъ радости, но она послѣшно объими руками закрыла ему ротъ.

— Шш! ни слова. Иныя радости накликаютъ горе.

На этотъ разъ стыдъ его уже не удерживалъ, и онъ разрыдался какъ ребенокъ. Онъ бросился къ ея ногамъ и порывисто цѣловалъ край ея пластья. Минутами онъ лытался говорить, но она не позволяла ему. Она ему говорила: „Тише! Не надо нескромныхъ рѣчей! Истинное счастье молчаливо!" Онъ хватался за ея плащъ, умоляя ее не торопиться; получались, полусердясь, она тихонько оттолкнула его, и томъ матери, выговаривающей своему ребенку за то что онъ цѣлается за ея юлки, приказала ему подняться. Въ ту минуту какъ она уже уходила изъ комнаты, онъ воротилъ ее чтобы спросить когда она уѣзжаетъ изъ Форне.

— Все еще подозрителенъ! проговорила она.—Вижу, Оливье, что всю жизнь, всегда что-нибудь будетъ отравлять вамъ всякое счастье... Я не уѣду ни завтра, ни послѣ завтра изъ Форне; я уѣду лишь въ тотъ день когда все войдетъ въ свою обычную колею, когда Сатурнинъ Сервуа перестанетъ намъ постоянно напоминать о себѣ, когда сестра Клодильда будетъ въ состоянии предаваться своимъ мирнымъ благочестивымъ занятіямъ безъ оласенія наступить ногой на летарду съ динамитомъ... Если это вамъ не нравится, если это васъ безплокотъ, браните самого себя, неосторожный сѣятель проклинающий свою жатву.

Едва окончивъ эту отловѣ, она вышла изъ комнаты. Несмотря на то что она просила Оливье не слѣдовать за нею, онъ во чтò бы то ни стало желалъ проводить ее до конца извилистаго и плохо освѣщенаго корридора. Онъ былъ вознагражденъ за свое непослушаніе. Въ самомъ темномъ мѣстечкѣ этого темнаго корридора изъ-подъ плаща высунулась рука и обвилась вокругъ его шеи, а нѣжный голосъ прошепталъ ему на ухо:

— Ахъ, бѣдный мой хромоножка, какъ я люблю тебя!

Въ ту же минуту онъ почувствовалъ на своихъ устахъ другія горячія, почти жгучія уста. Прежде чѣмъ онъ успѣлъ очнуться, опомниться отъ этой внесалности, Веатриса уже

308

Приложекіе къ Русскоху Вѣстнику.

Сыла на лѣстницѣ и легкимъ быстрымъ тагомъ спускалась внизъ. Тамъ она остановилась чтобъ обмѣняться нѣсколькими ничего незначащими словами съ хозяиномъ гостиницы Золотаго Льва. Оливье уже не видѣлъ ее, но до него долеталъ ея сладкій лѣвучій голосъ.

Ему страстно захотѣлось еще разъ взглянуть на нее; для него это былъ вопросъ жизни и смерти. Чтобы добраться до улицы и своего экилажа, ей нужно было пройти мощенымъ дворомъ на который выходило окно съ форточкой. Дворъ этотъ былъ невеселый, а наступающая ночь придавала ему еще болѣе лечальный видъ. Мелкій осенній дождь перешелъ въ настоящій ливень, стучалъ по крышамъ, наполнялъ стоки и съ грохотомъ вырывался изъ водосточныхъ трубъ на мостовую. Оливье порывисто дернулъ форточку, просунулъ въ нее голову и сталъ ждать. Прямо предъ нимъ поднималась высокая, старая, мѣстами обвалившаяся кирпичная стѣна, вдоль которой шла широкая темная трещина. Налѣво, въ касретномъ саранѣ какой-то человѣкъ вооружившись фонаремъ искалъ что-то между повозками и телѣгами. Направо, въ отворенной двери амбара, подъ навѣсомъ сидѣла какая-то женщина, сплѣшно вычесывая для матраца волосъ. Далѣе вдоль изгороди нѣсколько жалкихъ запоздалыхъ георгинъ, захватѣнныя первыми осенними морозами, грустно поникли своими покернѣлыми головками.

Наконецъ Беатриса появилась. Хозяинъ гостиницы услужливо провожалъ ее, держа надъ нею свой огромный красный дождевой зонтъ. Она остановилась на минуту полравить свои юлки, собрала ихъ въ лѣвую руку и храбро двинулась впередъ не разбирая дороги. Оливье слышалъ какъ она ступала по камнямъ и по лужамъ; затѣмъ она вторично исчезла. Ее уже не было видно, но онъ все еще продолжалъ ее видѣть, ему казалось что унылый дворъ, по которому она только-что промла, уже не тотъ, что съ нимъ случилось что-то необыкновенное, произошло какое-то событие, настало какое-то празднесство; ему казалось что охваченные морозомъ георгины подняли свои головки и весело покачиваютъ своими лунцовыми какъ зонтикъ хозяина цвѣтками, что трещина въ стѣнѣ огромный улыбающийся ротъ, что увядшая изгородь безъ цвѣтовъ распространяетъ восхитительное благоуханіе, что человѣкъ съ фонаремъ вдругъ нашелъ то чего искалъ, что лѣвыйся потоками дождь есть дождь счастія и радости, и въ своемъ восторженномъ бреду онъ готовъ былъ закричать

Оливье Моганъ.

309

старухъ чтобъ она бросила работу и подставила бы свой фар-
тукъ дабы принять въ него и свою долю счастія которое
крупными каплями падаетъ съ неба.

XXVI.

Беатриса справедливо укоряла своего кузена тѣмъ что онъ
любить портить себѣ всякую радость. Къто бы могъ повѣ-
рить что послѣ такого счастія, послѣ такого упоенія, онъ
весь вечеръ станетъ предаваться тревогѣ, безлокойству и го-
рести? Правда, ему въ этомъ помогли. Онъ сошелъ въ
контору гостиницы заплатить по счету. Хозяинъ, рѣдко
имѣвшій такихъ нетребовательныхъ и щедрыхъ постоян-
цевъ, пожелалъ непремѣнно вылить на дорожку съ пожела-
ніемъ счастливаго пути и особенно счастливаго возвращенія.
По этому случаю онъ откупорилъ бутылку сомнительнаго
шампанскаго, и Оливье никакъ не могъ отказаться отъ этого
угощенія, несмотря на то что шилучія вина дѣйствовали ему
на нервы и наводили на него тоску. Но еще болѣе огорчилъ его
разговоръ поднятый хозяиномъ, который по всей вѣроятности,
думая сдѣлать ему пріятное, передалъ ему всѣ носившіеся зло-
вѣщіе слухи, въ родѣ того что Сатурнинъ Сервуа локлялся
совершить что-нибудь ужасное, и что отъ такого бѣшенаго
безумца можно ожидать всего; онъ вѣдь „настоящій извергъ“.

Хозяинъ гостиницы Золотаго Льва уже давно составил
себѣ теорію насчетъ забастовокъ. Забастовки, по его мнѣнію,
бываютъ двухъ родовъ: одинъ родъ ему приходится очень по
душѣ, а другой вовсе не нравится. Ему нравится забастов-
ка веселая, добродушная, которая много шумитъ и кричитъ
безо всякаго злаго умысла; ему нравилась забастовка которая
разглагольствуетъ, ораторствуетъ, поетъ и смѣется, которая
дышетъ свѣжестью начинанія, прелестью надежды и обогащаетъ
всѣхъ кабатчиковъ. За то онъ вовсе не сочувствуетъ стачкѣ
мрачной, бѣшеной, неistовой, взьерошенной, съ налиты-
ми кровью глазами какъ у дикаго звѣря, который от-
чаянно и злобно отбивается отъ наступающихъ на него
охотниковъ; онъ вовсе не сочувствуетъ стачкѣ которая
ломышляетъ о злодѣяніяхъ, объ убійствахъ, объ уничтоже-
ніи всего общества гильйотиной или динамитомъ, блѣд-
ной отъ голода, которая готова кинуться и пожрать всѣхъ
буржуа вмѣстѣ со всѣми ихъ женами и дѣтьми. Добродуш-
ная, milая стачка, это—Аристидъ Лаванси; гадкая непріят-
ная стачка, это—Сатурнинъ· Сервуа; хозяинъ гостиницы

310

Золотаго Льва питалъ такое же глубокое отвращение къ Сатурнину, какъ и восторгъ предъ Лаванси, въ отъѣздѣ котораго онъ до сихъ поръ еще не могъ утѣшиться.

— Что за очаровательный человекъ! восклицалъ онъ. —
Имѣй мы трехъ, четырехъ подобныхъ ему людей, все бы по-
шло какъ по маслу. Но каковъ хвастунъ тотъ-то! Поклялся
совершить что-то ужасное, и посмотрите, вѣдь въ самомъ дѣлѣ
натворитъ бѣдъ. Это навѣрное онъ велѣлъ подбросить петар-
ды съ динамитомъ въ Форнейскую часовню. Будь у насъ пра-
вительство, онъ уже давнымъ бы давно былъ схвачень и по-
вѣшенъ; но у насъ нѣтъ правительства, и какъ-нибудь ночью
сироты, сестры, начальница и пріютъ со всемъ чтò въ немъ
есть, все взлетитъ на воздухъ. Ужъ это я вамъ говорю!

Вернувшись къ себѣ, Оливье далеко за полночь размы-
шлялъ о самыхъ мрачныхъ предметахъ. Зловѣщія предска-
занія хозяина гостиницы были слишкомъ правдолодобны,
слишкомъ согласовались съ его собственнымъ лессимизмомъ.
„Мнѣ суждено вѣчное несчастіе", думалъ онъ, „какъ только
уѣду, я навѣрное получу какое-нибудь самое ужасное извѣ-
стіе“. Онъ рѣшился отложить свой отъѣздѣ, рѣшился еще на
полытку образумить Сатурнина, пойти и сказать ему: „Бо-
лѣе всего вамъ слѣдуетъ жаловаться и негодовать на меня. Вы-
местите же на мнѣ всю вашу злобу, кончимте дѣло поедин-
комъ, а невинныхъ оставьте въ локоѣ.“ Онъ заснулъ очень
поздно, а пока онъ спалъ произошло трагическое событие.

Ливмя лилъ дождь; вѣтеръ бѣшено рвалъ и гнулъ деревья; безъ грома и молніи была настоящая буря. На полѣ не ло-далеку отъ шахты Сентъ-Люси кучками сходился народъ. Всѣ были вооружены кирками, ломами, топорами, листоле-тами. Всѣ были въ высокихъ салогахъ и медленно, съ трудомъ двигались по жидкой, доходившей чуть не по щи-колку грязи. Когда всѣ они собрались, то ихъ оказалось около двухсотъ человекъ. Между ними, какъ и всегда, были честные, добрые люди, думавшіе что они лостуляютъ хо-рото; фанатики увѣренные въ томъ что въ несчастіи все позволительно; хвастуны коихъ лопрекали ихъ хвастов-ствомъ и которые стремились доказать что нѣтъ ничего недоступнаго ихъ мужеству; трусы шедшіе лишь потому что не смѣли нейти. Были здѣсь и какіе-то странные, подозри-тельные люди, переряженные рабочими, которыхъ никто никогда не видывалъ ни въ шахтахъ, ни на чугунноплавильномъ за-водѣ, авантюристы, хищники, люди-волки, дерзко хватавшіеся

Оливье Моганъ.

311

за случай гдѣ можно было поживиться. Усмѣхаясь они ло-
тирали себѣ руки и говорили: „дѣло подвигается, желѣзо
раскалилось до красна!“ Многіе были льяны. Трусы вы-
пили для храбрости, честные люди чтобы заглушить в себѣ
послѣдніе отголоски совѣсти; фанатики не лили, злоба и воз-
бужденіе замѣняли имъ ольянѣніе; что же касается хищ-
никовъ, то они льютъ лишь по окончанію дѣла. Опоясан-
ный краснымъ шарфомъ, вожакъ этой полупьяной, полу-
толодой шайки былъ честолюбецъ слособный на всякія
крайности. Онъ взглянулъ своему преступленію прямо въ
лицо, увидѣлъ что оно не красиво, но поклялся совершить
что-нибудь ужасное, и во чтò бы то ни стало желалъ сдер-
жать свое слово. Было рѣшено овладѣть шахтой Сентъ-Люси
и уничтожить въ ней водокачалки и другія машины. Вожаки
окружили своего предводителя и стали держать совѣтъ; стадо
нетерпѣливо ожидало распоряженій, а дождь попрежнему
продолжалъ лить какъ изъ ведра. Посланный на развѣдку
Лонжлье прибѣжалъ бѣгомъ и сказалъ:

— Насъ продажда! Вокругъ шахты жандармы.

Поднялись брань и проклятія, и нѣкоторые пробормотали:

— Дѣло проиграно!

Но Сатурнинъ отвѣтилъ:

— Хоть одинъ, а я все-таки лойду.

Но когда съ этими словами онъ было двинулся по направ-
ленію шахты, Лонжлье ухватилъ его за рукавъ, говоря:

— Тамъ отецъ твой.

И Сатурнину почудилось будто на небѣ обрисовался си-
луэтъ старика любившаго свою шахту и оберегавшаго ее ото
всякихъ наластей. Быть въ присутствіи отца! встрѣтиться
съ нимъ лицомъ къ лицу! Сатурнинъ обладалъ мужествомъ
на все, но на это мужества у него не достало, и онъ вер-
нулся назадъ. Вдругъ кто-то крикнулъ:

— Долой, поповѣрь! Пойдемъ грабить часовню!

Это предложеніе было встрѣчено криками восторга со сто-
рона фанатиковъ, полагавшихъ что можно уничтожить идею,
уничтожить ея символы и что Бога можно уничтожить уда-
рами ломовъ и толоровъ. Предложеніе это улыбалось и хищ-
никамъ, людямъ-волкамъ: обманутые лустыми розказнями,
они воображали что въ часовѣ множество всякихъ сокро-
вищъ, что вся она блеститъ золотомъ, серебромъ и каменья-
ми, убрана дорогими картинами и цѣнными сосудами. Из-
ступленные бараны также одобрили это предложеніе, но по

312

особой причиной; они положительно находили что дождь
слишком сильно льетъ, а въ часовни разумѣется дождя
быть не можетъ. Сатурнину предложеніе это вовсе не было
ло сердцу, его прельщали машины, ихъ хотелось ему раз-
рушить. Несмотря на всѣ его усилия сдержать стадо, оно
двинулось къ часовни. Онъ сказалъ себѣ:

— Такъ какъ я ихъ вождь, то надо идти за ними.

И онъ лишелъ за ними.

Подошли къ забору, сломали его и двинулись дальше. Пе-
редовой отрядъ освѣщалъ дорогу смоляными факелами. Чрезъ
садъ пробрались гуськомъ. Вътеръ ревѣлъ, огромные дубы
гнулись и выпрямлялись съ ужасающимъ трескомъ хото-
раго никто не слыхалъ, ибо страсть слышитъ только себя.
Вскорѣ толпа вошла на дворъ пріюта, выломала двери, во-
рвалась въ часовню и при красноватомъ свѣтѣ факеловъ
увидала всю ея наготу и убожество. Милліонерка которую
сбирались ограбить была нищая, сама просившая подаянія.
Грабителямъ показалось что ихъ самихъ ограбили, они
вослылали злобой.

Вдругъ на порогѣ ризницы появилась полуодѣтая женщина; волосы ея были въ безпорядкѣ; шумъ толпы вмѣстѣ съ ревомъ бури подняли ее съ лостели; она наскоро накинула на себя что-то и прибѣжала узнать чтò случилось. Увидѣвъ ожесточенные, зловѣщія лица, факелы, топоры, кинжалы и листолеты, она подумала что грезитъ и стояла какъ окаменѣлая. Но она владѣла даромъ усмирять и людей, и животныхъ. Выйдя наконецъ изъ оцѣпленія, она двинулась впередъ, и съ улыбкой на устахъ, твердымъ голосомъ, заговорила:

— Друзья мои, зачѣмъ вы пришли сюда? Вы вѣроятно не
разбойники, да и чтò вамъ взять у насъ? Если у васъ есть
враги, то не ищите ихъ въ этомъ домѣ. Здѣсь однѣ женщины
которымъ нечего мѣшаться въ ваши распри. Мы воспитываз-
емъ дѣтей потерявшихъ отца или мать, мы ихъ одѣваемъ,
кормимъ, учимъ ихъ читать, листать, считать, чтобы совреме-
немъ сдѣлать изъ нихъ хорошихъ работниковъ. Увѣряю васъ,
мы о нихъ очень заботимся. Уходите, умоляю васъ.

— Какова болтушка! крикнулъ кто-то изъ толпы.—Будетъ
тебѣ лустословить, матушка!

— Ступай причешись, сказалъ другой, — твои черные во-
лосы лѣзутъ тебя на глаза словно Цыганѣ.

— Все равно, замѣтилъ третій, — я не прочь взять ее себѣ
такою какова она есть.

Она разсердилась и строго проговорила:

Оливье Моганъ.

313

— Вы не рабочие; тѣ которыхъ я знаю учтивы.

Она хотѣла начать новую рѣчь, но ее никто не слушалъ, слова замирали у нея на языке. Сатурнинъ молча глядѣлъ на нее, колеблясь между двумя желаніями. Наконецъ, онъ рѣшился: порывистымъ движеніемъ выхватилъ изъ-за своего краснаго кутака листолетъ, прицѣлился и выстрѣлилъ. Въ эту минуту Оливье, видѣвшій издали эту сцену, ринулся въ часовню. Первое чтò бросилось ему здѣсь въ глаза, это—перерывленый рабочимъ, который взобравшись на обломки дверей лисалъ углемъ на одной изъ стѣнъ часовни слѣдующія слова: „Буржуа! дорогу народному правосудію!“ Немного далѣе онъ увидѣлъ мертвенно-блѣдную женщину съ закрытыми глазами; голова ее локоилась на колѣняхъ Логжлье, который защищалъ ее отъ нескромныхъ взоровъ и ласково какъ кормилица своему литомцу, котораго хочетъ утѣшить, говорилъ ей:

— Очнитесь, сударынька. Рана ваша пустяки и трехъ калель крови не вытекло. Никто не хотѣлъ дѣлать вамъ зла.

Въ ту же минуту мертвая открыла глаза, и указывая пальцемъ на Оливье, воскликнула:

— Это ты убилъ меня!

При этихъ словахъ часовня исчезла, и Оливье увидѣлъ что онъ въ одной рубашкѣ стоитъ среди своей комнаты, холодный лотъ крупными каллями струится у него по лбу, а сердце до боли сжимается отъ ужаса и волненія. Онъ, въ томъ самомъ видѣ какъ былъ, едва не побѣжалъ въ Форне чтобъ удотовѣриться въ томъ что сонъ его дѣйствительно сонъ, что Сатурнинъ Сервуа не убилъ Беатрису. Вполѣ убѣдился онъ въ этомъ лишь часа три слустя, когда хозяинъ гостиницы Золотаго Льва съ радостнымъ видомъ сказалъ ему:

— Добрыя вѣсти, г. Моганъ! Извергъ Сатурнинъ Сервуа наконецъ убрался отсюда. Отецъ предлагалъ ему денегъ чтобъ онъѣ халъ въ Америку, онъ отказался, а телерь взялъ ихъ и уѣхалъ подъ шумокъ потихонечку. Повѣрите ли, здѣсь были такие глупцы что боялись этого хвастунą какъ какого-нибудь оборотня? Что касается меня, я всегда думалъ что онъ въ концѣ-концѣ умереть куда-нибудь. Не говорилъ ли я вамъ то же самое еще вчера?

„У хозяина гостиницы Золотаго Льва очень плохая ламять, подумалъ Оливье; но Беатриса, которая всегда и во всемъ бываетъ права, не ошибалась говоря мнѣ что несчастія иногда идутъ-идутъ, но не доходять. Въ этомъ надо отдать жизни справедливость.“

314

Послѣ полудня онъ отправился въ луть. Въ нѣсколькихъ шагахъ отъ станціи онъ встрѣтилъ широколачаго человѣка который съ очевиднымъ наслажденіемъ самъ правилъ ломадью въ своемъ шарабанѣ по улицамъ Тулена, гдѣ нѣсколько недѣль тому назадъ онъ даже не смѣлъ показаться изъ оласенія быть любитымъ или даже убитымъ. Прохожіе любительно снимали предъ нимъ шлялы; подлость людская всегда покланается услѣху. Съ ласкою, исполненною ирокія, онъ поклонился Оливье; Оливье отвѣтилъ на его поклонъ, въ то же время говоря самому себѣ:

> — Ахъ, бѣдняга!.. воображаетъ себя счастливымъ!

Послѣ всѣхъ ислытанныхъ имъ треволненій Оливье сильно нуждался въ сяѣ; онъ проспалъ восемь часовъ кряду. Едва проснувшись, онъ принялся обдумывать малѣйшія слuchайности которые могутъ ему способствовать или помѣшать жениться на черноокой женщинѣ которую онъ любить. Но онъ уже не терзался сознаніемъ что ему суждено вѣчно страдать. Хотя онъ и ошибся дорогой, хотя и не разъ стучался не въ ту дверь, но кончилъ однако тѣмъ что добрался до мирной пристани; изъ этого онъ заключалъ что, несмотря на всѣ бѣдствія, несчастія и безпорядки міра сего, жизнь иногда сама помогаетъ намъ исправлять наши ошибки. Этотъ калюшійся лессимистъ, еще нѣсколько сомнѣвавшійся въ своей судьбѣ, находилъ что участь его въ тысячу разъ лучше участи Кандида который воздѣлывалъ свой садъ чтобъ утѣшиться въ безобразіи Кунигунды и въ потерѣ своихъ овецъ изъ Эльдорадо. Оливье всломилъ что когда-то онъ читалъ сбѣ одномъ старомъ лоселянинѣ который, на вопросъ какъ онъ ленимаетъ счастіе, отвѣчалъ: "Это очагъ въ гостиницѣ гдѣ пылаетъ веселый огонекъ въ то время какъ съ дороги слышится скрипка". Надо только вникнуть въ это. Пылающій и согрѣвающій сердце и жизнь огонекъ, это—кто-нибудь или что-нибудь, а скрипка на дорогѣ, это—надежда.

КОНЕЦЪ.