Въ настоящемъ изданіи мы старались собрать все, до сихъ поръ напечатанное у насъ съ именемъ Пушкина, и тщательно провѣрить текстъ каждого произведенія въ стихахъ и прозѣ, освободивъ его съ одной стороны отъ постороннихъ прибавокъ и ошибокъ, а съ другой пополнивъ тѣмъ, что было исключено или измѣнено помимо воли автора или даже имъ самимъ, но по какимъ нибудь особымъ, временнымъ причинамъ, теперь уже не существующимъ.

Къ сожалѣнію мы не могли имѣть доступа къ тѣмъ драгоцѣннымъ рукописямъ поэта, которые находились въ распоряженіи П. В. Анненкова, и потому должны были ограничиться только хранящимися у нѣкоторыхъ частныхъ лицъ и въ общественныхъ книгохранилищахъ; а при скудости такихъ рукописей, обратились къ первоначальнымъ изданіямъ и производили свѣрку со всѣми.

Въ основу текста для настоящаго изданія мы принимали тотъ, который установленъ былъ самимъ поэтомъ при послѣднемъ при его жизни и подъ его присмотромъ напечатаніи каждого разсматриваемаго нами произведенія. Для тѣхъ же произведеній, которые явились или по смерти автора или при его жизни, но не подъ непосредственнымъ его наблюденіемъ, мы руководствовались указаніями печатныхъ статей о Пушкинѣ, изъ которыхъ особенно должны упомянуть о статьяхъ В. П. Гаевскаго, съ необыкновенной тщательностью и полнотою разработавшаго и выяснившаго текстъ такъ называющихся «лицейскихъ» произведеній поэта.

Кромѣ того однимъ изъ наиболѣе существенныхъ основаній

VI

для правильности принимаемого нами текста служили письма самого поэта къ знакомымъ и роднымъ, а также и письма къ нему разныхъ лицъ.

Все, откинутое Пушкинымъ изъ его произведеній, въ видахъ приданія имъ художественной отѣлки, цѣльности и единства, мы отнесли въ «лицейскихъ» стихотвореніяхъ къ примѣчаніямъ, а при произведеніяхъ болѣе зрѣлой эпохи его таланта помѣщали въ текстѣ книги, но особо, всѣдѣ за каждымъ такимъ произведеніемъ, потому что во многихъ случаяхъ откинутыя мѣста, нарушая единство стихотворенія или статьи, сами по себѣ представляли отѣльные прекрасные очерки, которые жаль было терять въ примѣчаніяхъ, какъ наприм. прелестный конецъ стихотворенія: Воспоминаніе (1828).

Затѣмъ мы ст' особенной тщательностью прослѣдили по перепискѣ Пушкина и по статьямъ о немъ: что именно было исключено помимо его воли, или что исключалъ онъ самъ, но или по цензурнымъ соображеніямъ того времени, или по личнымъ и общественнымъ своимъ отношеніямъ, какъ напр. стихи, гдѣ онъ не хотѣлъ, чтобы узнала себя особа. къ которой они относятся («Рѣдкѣетъ облаковъ летучая гряда» и др.). Всѣ такія исключенія введены нами въ текстъ, и въ каждомъ случаѣ оговорены въ примѣчаніяхъ.

Порядокъ распредѣленія стиховъ и прозы принятъ нами единственно возможный для каждого изданія, претендующаго быть хорошимъ, именно хронологическій по обоимъ отѣламъ, не исключая изъ общаго ряда: поэмъ, повѣстей, драматическихъ произведеній, сказокъ и пр., какъ это сдѣлано предидущими изданіями. Самъ Пушкинъ только въ 1-мъ изданіи, сдѣланномъ въ 1826 г. и при томъ не имъ самимъ, подчинился школьному распредѣленію стихотвореній по родамъ поэзіи, но и при этомъ вездѣ, гдѣ помнилъ, выставилъ годы. Изданіе 1829—1835 г., сдѣланное самимъ поэтомъ, совѣмъ устранило это дѣленіе и приняло строго-хронологическій порядокъ, въ который бы и введены и драматическія сцены и сказки. Правда, Пушкинъ издалъ отѣльно два тома по эмъ, Бориса Годунова и Евгенія Онѣгина, но это и потому, что

VII

дѣло еще не шло о полномъ собраніи сочиненій. Хронологическій порядокъ былъ снова откинутъ посмертнымъ изданіемъ 1838—1841 г., выходившимъ подъ главнымъ наблюдениемъ Жуковскаго, но самъ же Жуковскій убѣдился впослѣдствіи въ несостоятельности своего взгляда и послѣднее изданіе собственныхъ сочиненій сдѣлалъ въ строго-хронологическомъ порядке, введя въ общій рядъ и многочисленныя по-мы свои и драмы.

Г. Анненковъ возстановилъ хронологическій порядокъ, но только отчасти. Подъ едіяніемъ сказанной классификаціи, онъ видѣлилъ нѣсколько параллельныхъ отдѣловъ, при чемъ конечно явился личный произволъ, напр. стихотвореніе «Женихъ» отошло въ особый отдѣлъ, а «Андрей Шенье» оставлено въ общемъ ряду и т. п. Кромѣ того, достаточно вѣрно распредѣливъ стихотворенія по годамъ, г. Анненковъ въ саломыхъ годахъ уже не наблюдалъ никакой хронологіи, такъ что стихотвореніе, написанное въ началѣ года, печаталось въ концѣ его, и слѣд. соприкасалось не съ предыдущимъ, а съ следующимъ, чѣмъ послѣдовательная связь произведеній значительно нарушалась. Причиной этому было то, что старое дѣленіе по родамъ поэзіи, откинутое въ общемъ, сбережено было издателемъ въ каждомъ отдѣльномъ годѣ, гдѣ стихотворенія группировались имъ именно по родамъ, съ подборомъ антологическихъ особо, посланій особо и т. д. Мы, напротивъ, старались и въ каждомъ годѣ опредѣлить время, въ которое написана каждая пьеса. Для этого намъ служили указаніемъ, какъ выше сказано, переписка и статьи о Пушкинѣ; а если точныхъ данныхъ не встрѣчалось, то мы размѣщали стихи по времени ихъ напечатанія, напр. пьесу, помѣщенную въ первыхъ нумерахъ какого нибудь журнала извѣстнаго года, мы печатали прежде помѣщенной въ следующихъ за тѣмъ нумерахъ, на что въ изданіи г. Анненкова не было обращено вниманія, и пьеса, напечатанная напр. въ № 6, ставилась прежде напечатанной въ № 1, того же года.

Всѣ числовыя и другія помѣты Пушкина подъ стихами и статьями, находящіяся въ рукописяхъ или при первона-

VIII

чальномъ напечатаніи, мы съ точностью во-роизвели въ на-
шемъ изданіи. За тѣмъ обозначали въ скобках тѣ помѣты
времени, на которая находили «точныя» и «опредѣленныя»
указанія въ перепискѣ или статьяхъ о поэтѣ.

Черновые наброски и отрывки, извлеченные г. Анненко-
вымъ изъ рукописей Пушкина и сгруппированные послѣдними
изданіями въ одинъ отдѣлъ, сдѣлавшійся поэтому неудобочи-
таемымъ, мы старались, по соображеніямъ и указаніямъ, раз-
мѣстить въ концѣ тѣхъ годовъ, съ стихотвореніями которыхъ
имѣютъ соотношеніе скаванные наброски и отрывки, иногда
даже превосходящіе своимъ достоинствомъ четверостишія,
обыкновенно печатаемыя въ текстѣ сочиненій Пушкина.

Въ тѣхъ с.лучахъ, когда сохранился первоначальный
текстъ стихотворенія, впослѣдствіи совершенно переработан-
наго и измѣннаго, мы помѣщали въ книгѣ послѣдній, исправ-
ленный, а прежній относили въ примѣчанія, чтобы читатель
имѣлъ передъ собой стихотвореніе именно въ томъ видѣ,
въ какомъ хотѣлъ ему дать самъ поэтъ, а потомъ бы уже
знакомился съ его внутреннего, авторскою работою. Къ при-
мѣчаніямъ же отнесены нами и всѣ «сомнительныя» произ-
веденія, явившіяся въ печати съ именемъ Пушкина, но не
имѣющія за собою доказательствъ.

Къ одному изъ слѣдующихъ томовъ мы прилагаемъ два
снимка съ потретовъ Пушкина. Подлинникъ перваго. гдѣ по-
этъ изображенъ въ юношескихъ лѣтахъ, былъ приложенъ
къ первому изданію «Кавказскаго Плѣнника» въ гравюрѣ
Е. Гейтмана, по рисунку. какъ утверждаютъ, знаменитаго
К. П. Брюллова. Второй портретъ рисованный О. Кипрен-
скимъ и гравированный Н. И. Уткинымъ, былъ приложенъ
къ «Сѣвернымъ Цвѣтамъ» на 1828 г. и за тѣмъ ко второму
изданію «Руслана и Людмилы». Онъ считается лицейскими
товарищами Пушкина и людьми, близко его знавшими, са-
мымъ схожимъ изъ всѣхъ существующихъ изображеній на-
шего великаго поэта.

6

КЪ СЕСТРЪ.

1814.

II съ лирою забвенной,
Мечтам икрыленной,
Оставилъ монастырь
II край уединенный.
Гдѣ непрерывный миръ
Во мракѣ опустился.
II въ пустынѣ глухой
Безмолвно воцарился
Съ угрюмой тининой!...

II быстрою струйой
На Невскій брегъ примчуся,
Съ подругой обнимуся
Весны моей златой.
II какъ пѣвецъ Людмилы,
Мечты невольникъ милый,
Взошедъ подъ отчій кровъ,
Несу тебя не злато —
Чернецъ я не богатый —
Въ подарокъ пукъ стиховъ.
Тайкомъ взошедъ въ дивану,
Хоть помощью пера,
О, какъ тебя застану,
Любезная сестра!
Чѣмъ сердце занимаешь
Вечернею порой?
Якань-якака ли читаешь?
Яканлись ли предъ тобой?
Пль съ рѣзвымъ Гамильтономъ
Смѣешься всей душой?
Пль съ Греемъ и Томсономъ
Ты пренеслась мечтой
Въ поля, гдѣ отъ дубравы
Вдоль вѣетъ вѣтерокъ,
II шепчетъ лѣсъ кудрявый,

1814.

КЪ СЕСТРЪ.

7

И мчится величавый
Съ вершины горъ потокъ?
Иль моську престарѣлу,
Въ подушкахъ посѣдѣлу,
Окутавъ въ длинну шаль
И съ нѣжностью лелѣя.
Ты къ ней зовешь Морфея?
Иль смотришь въ темну даль
Задумчивой Свѣтланой
Надъ шумною Невой?
Иль звучнымъ фортепьяно,
Подъ бѣглою рукой,
Моцарта оживляешь?
Иль тоны повторяешь
Ниччини иль Рамо?

Но вотъ, ужъ я съ тобою!
И въ радости нѣмой
Твой другъ разцвелъ душою,
Какъ ясный вешній день.
Забыты дни разлуки,
Дни горести и скуки,
Псчезла грусти тѣнь.
Но это лишь мечтанье!
Увы, въ монастырѣ,
При блѣдномъ свѣчѣ сіянѣ,
Одинъ пищу къ сестрѣ.
Все тихо въ мрачной кельѣ;
Защелка на дверяхъ,
Молчанье — врагъ веселья —
И скука на-часахъ!
Стулъ ветхій, необитный,
И шаткая постель,
Сосудъ водой налитый,
Соломенна свирѣль —
Вотъ все, что предъ собою

10

КЪ ДРУГУ СТИХОТВОРЦУ.

1814.

Услышавъ, что и ты полѣзъ на Геликонъ,
Съ презрѣньемъ покачавъ кудрявой головою,
Твой геній наградитъ — спасительной лозою?

Но что? Ты хмуршься и отвѣчать готовъ:
«Пожалуй, скажешь мнѣ, «не трать излишнихъ словъ;
Когда на что рѣшусь, ужъ я не отступаю,
Пізнай, мой жребій палъ, я лиру избираю.
Пусть судить обо мнѣ, какъ хочешь, цѣлый свѣтъ;
Сердись, кричи, бранись — а я таки поэтъ.»

Аристъ, не тотъ поэтъ, кто риы плесть умѣетъ,
Пі перьями скрипія, бумаги не жалѣвать.
Хорошіе стихи не такъ легко писать,
Какъ Витгенштейну французовъ побѣждать.
Межъ тѣмъ какъ Андрієвъ, Державинъ, Ломоносовъ,
Пѣвцы безсмертные, и честь, и слава россовъ,
Пптаютъ здравый умъ и вмѣстѣ учатъ насъ,
Сколь много гибнетъ книгъ, на свѣтѣ едва родясь!
Творенья громкія Риєматова, Графова,
Съ тяжелымъ Бибрусомъ гніютъ у Глазунова:
Никто не всномнить ихъ, не станетъ вздоръ читать,
Пі Фебова на нихъ проклятія печать.

Положимъ, что на Пиндъ взобравшися счастливо,
Поэтомъ можешь ты назваться справедливо:
Всѣ съ удовольствіемъ тогда тебя прочтутъ,
Но мнишь ли, что къ тебѣ рѣкой уже текутъ,
За то, что ты поэтъ, несмѣтныя богатства,
Что ты уже берешь на откупъ государства,
Въ желѣзныхъ сундукахъ червонцы хоронишь,
Пі лежа на боку покойно ѣшь и спишь?
Не такъ, любезный другъ, писатели богаты:
Судьбой имъ не даны ни мраморны палаты,
Ни чистымъ золотомъ набиты сундуки:
Лачужка подъ землей, высоки чердаки —

1814.

КЪ ДРУГУ СТИХОТВОРЦУ.

11

Вотъ пышны ихъ дворцы, великолѣшны залы.
Поэтовъ хвалятъ всѣ, читаютъ лінѣ журналы;
Катится мимо ихъ Фортуны колесо;
Родился нагр—и нагрѣ вступаетъ въ гробъ Руссо,
Камоэнсѣ съ нищими постелю раздѣляетъ,
Костровъ на чердакѣ безвѣстно умираетъ,
Руками чуждыми могилѣ преданъ онъ;
Пхъ жизнь — рядъ горестей, гремяща слава — сонъ.

Ты, кажется, теперь задумался немного.
«Да что же, говоришь, судя о всѣхъ такъ строго,
Перебирая все, какъ новый Ювеналъ,
Ты о поэзіи со мною толковалъ;
А самъ, поссорившись съ парнасскими сестрами,
Мнѣ проповѣдовать пришелъ сюда стихами?
Что сдѣлалось съ тобой? Въ умѣ ли ты иль нѣтъ?»

Аристъ, безъ дальнíchъ словъ, вотъ мой тебѣ отвѣтъ:
Въ деревнѣ, помнится, съ мірянами простыми,
Священникъ пожилой и съ кудрями сѣдыми
Въ миру съ сосѣдями, въ чести, довольствѣ жилъ —
И первымъ мудрецомъ у всѣхъ издавна слылъ.
Однажды, осушивъ бутылки и стаканы,
Со свадьбы, подъ-вечеръ, онъ шелъ немного пьяный;
Попалися ему на встрѣчу мужики:
«Послушай, батюшка, сказали простяки;
Настави грѣшныхъ насъ — ты пить вѣдь запрещаешь,
Быть трезвымъ всякому всегда повелѣваешь,
И вѣримъ мы тебѣ, да что жъ сегодня самъ?...»
«Послушайте, сказалъ священникъ мужикамъ,
Какъ въ церкви васъ учу, такъ вы и поступайте;
Живите хорошо, а мнѣ не подражайте.»

И мнѣ то самое пришлося отвѣчать:
Я не хочу себя ни мало оправдать:
Счастливъ, кто ко стихамъ не чувствуя охоты,

1814.

КОЛЬНА.

13

Когда по небу тѣнь лилась;
Ты зрѣлъ, когда въ любви невольной
Здѣсь другу Кольна отдалась.

Въ чертогахъ Сельмы царь могучихъ
Тоскару юному вѣщалъ:
«Гряди во мракъ лѣсовъ дремучихъ,
Гдѣ Крона катитъ черный валъ,
Шумящей прохлаждень осиной.
Тамъ рядъ является могилѣ;
Тамъ съ вѣрной, храброю дружиной
Полки враговъ я расточилѣ.
Иль много, много сильныхъ нало;
Ихъ гробы черный врань стрежетъ.
Гряди — и тамъ, гдѣ ихъ не стало,
Воздвигни памятникъ побѣдѣ.»
Онъ рекъ и въ путь безвѣстный, дальней
Пустился съ бардами Тоскарѣ;
Идетъ во мглѣ ночи печальной,
Въ вечерній хладѣ, въ полдневный жарѣ.
Денница красная выводить
Златое утро въ небеса,
ИІ вотъ уже Тоскаръ подходитъ
Къ мѣстамъ, гдѣ въ темные лѣса
Бѣжитъ сѣдой пасточникъ Кроны
И кроется въ долины сонны.
Воспѣли барды гимнѣ святой;
Тоскаръ обломокъ горѣ кремнистыхъ
У сильно мощною рукой
Влечетъ изъ бездны волнъ сребристыхъ,
II съ шумомъ на высокій брегъ
Въ густой и дикой злакъ повергъ;
На немъ повѣсилъ черны латы,
Покрытый кровью предковъ мечѣ,
И круглый щитъ, и шлемъ пернатый,
И обратилъ онъ къ камню рѣчѣ:

14

КОЛЬНА.

1814.

«Вѣщай, сынъ шумнаго потока,
О храбрыхъ позднимъ временамъ!
Да въ страшный часъ, какъ ночь глубока
Въ туманѣ ляжетъ по лѣсамъ,
Пришленцъ, дорогой утомленный,
Возлегши подъ надежный кровъ,
Вос应用于 вѣки отдаленны
Въ мечтаньи сладкомъ легкихъ сновъ!
Съ разсвѣтомъ алыя денницы
Лучами солнца пробужденъ,
Онъ узрить мрачныя гробницы...
И грознымъ видомъ пораженъ
Вопроситъ сынъ иноялеменный:
Кто намятникъ возвигъ падменный?
И старецъ, лѣтами согбенъ,
Речетъ: Тоскаръ нашъ незабвенный,
Герой умчавшихся временъ!»

Небесъ сокрылся вѣчный житель,
Заря потухла въ небесахъ;
Луна въ воздушную обитель
Спѣшить на темныхъ облакахъ.
Ужъ ночь на холмѣ. Берегъ Кроны
Съ окрестной рощею заснулъ.
Владыка сильный Каломоны,
Инолеменныхъ другъ, Карулъ
Призвалъ морвенскаго героя —
Въ жилищѣ Кольны молодой
Вкусить пріятности покоя
И пить изъ чаши круговой.

Близъ пепелища всѣ возсѣли;
Веселья барды пѣснь воспѣли;
И въ пѣнѣ кубокъ золотой
Кругомъ несется чередой.
Печаленъ лишь пришелецъ Лоры,
Главу ко груди преклонилъ:

1814.

КОЛЬНА

15

Задумчиво онъ страстны взоры
На нѣжну Кольну устремилъ —
И тяжко грудь его вздыхаетъ,
Въ очахъ веселья блескъ потухъ,
То огнь по членамъ пробѣгаетъ,
То нѣгою томится духъ;
Тоскуетъ, втайне ощущая
Волненье сильное въ крови;
На юны прелести взирая,
Онъ полнѣ чашу ньетъ любви.
Но вотъ ужъ дубъ престалъ дымиться,
И тѣнь мрачнѣе становится,
Чернѣетъ тусклый небосклонъ,
И царствуетъ въ чертогахъ сонъ.

Рѣдѣетъ ночь — заря багряна
Лучами солнца возжена;
Предъ ней златится твердь румяна;
Тоскаръ, покинувъ ложе сна,
Быстротекущей Каломоны
Ндетъ по влажнымъ берегамъ,
Спишитъ узрѣть долины Кроны
И внемлетъ плещущимъ волнамъ.
И вдругъ изъ сѣни темной рощи,
Какъ въ часъ весенней полунощи
Пзъ облакъ мѣсяцъ золотой,
Выходить ратникъ молодой.
Мечъ острый на бѣдѣ сіяетъ,
Копье десницу воружаетъ,
Надвинутъ на чело шеломъ,
И гибкій станъ покрытъ щитомъ;
Зарею латы серебрятся
Сквозь утренній въ долинѣ паръ.

«О юный ратникъ!» рекъ Тоскаръ:
«Съ какимъ врагомъ тебя сражаться?

1814.

ЭВЛЕГА.

17

«Приди, Одульфъ! Ужъ роща поблѣднѣла,
На дикій мохъ Одульфа ждать я сѣла,
Пылаетъ грудь, за вздохомъ вздохъ летитъ.
О, сладко жить, мой другъ, душа съ душою!
Приди, Одульфъ, забудусь я съ тобою,
И поцѣлуй любовью возгоритъ!

Бѣги, Осгаръ! твои мнѣ страшны взоры,
Твой грозенъ видъ и хладны разговоры!
Оставь меня, не мною торжествуй!
Уже другой въ ночи со мною дремлетъ,
Ужъ на зарѣ другой меня объемлетъ,
И сладостенъ его мнѣ поцѣлуй!

Что жъ медлитъ онъ свершить мои надежды?
Для милаго я сбросила одежды,
Завистливый покровъ у ногъ лежитъ.
Но, чу.... идутъ — такъ, это другъ надежной!
Ужъ начались восторги страсти нѣжной,
И поцѣлуй любовью возгорить.»

Идетъ Одульфъ, во взорахъ упоенье,
Въ груди любовь, и прочь бѣжить печаль,
Но близъ него во тьмѣ сверкнула сталь,
И вздрогнулъ онъ — родилось подозрѣнье:
«Кто ты?» спросилъ, «почто ты здѣсь, вѣщай!
Отвѣтствуй мнѣ, о сынъ угрюмой ночи!»

— Безсильный врагъ, Осгара убѣгай!
Въ пустынной тьмѣ что ищутъ робки очи?
Страшись меня: я страстью воспаленъ;
Въ пещерѣ здѣсь Эвлега ждетъ Осгара. —
Булатный мечъ въ минуту обнажень,
Огонь летитъ струями отъ удара.

Услышала Эвлега стукъ мечей,
И бросила со страхомъ хладъ пещерной.

Пушкинъ, т. І.

2

18

ОСТАРЬ.

1814.

«Приди узрѣть предметъ любви твосей!
Вскричалъ Одульфъ подругѣ нѣжной, вѣрной.
«Измѣнница! ты здѣсь его зовешь?
Во тымѣной васъ услаждастъ нѣга:
Но дерзкаго въ Валгалѣ ты найдешь.»

Онъ поднялъ мечъ, и съ тренетомъ Эвлега
Падетъ на дернъ. какъ клокъ летучій снѣга,
Метелицей отторженный отъ скалѣ!
Другъ на друга соперники стремятся,
Кровавый токъ по камнямъ побѣжалѣ;
Въ кустарники съ отчаяньемъ катятся.
Послѣдній гласъ Эвлегу призывалъ —
И смерти хладъ ихъ ярость оковалѣ.

ОСТАРЬ

[ПОДРАЖАНІЕ НАРИИ.]

По камнямъ гробовымъ, въ туманахъ полуночи.
Стуная тренетно усталою ногой,
По Лорѣ путникъ шелъ; его напрасно очи
Ночлега мирнаго искали въ тымѣ густой.
Пещеры нѣтъ предъ нимъ на берегѣ угрюмомъ;
Не видитъ хижины. наслѣдъя рыбаря;
Въ дали дремучій боръ качаютъ вѣтры съ шумомъ;
Луна за тучами и въ морѣ спитъ заря.

Идетъ, и на скалѣ, обросшей влажнымъ мохомъ,
Зрить барда стараго — веселье прошлыхъ лѣтъ:
Склонясь сѣдымъ челомъ надъ воющимъ потокомъ,
Въ безмолвіи, временъ онъ созерцалъ полетъ.
Зубчатый мечъ висѣлъ на вѣтви мрачной ивы.
Задумчивый пѣвецъ взоръ тихій обратилъ
На сына чуждыхъ странъ, и путникъ божливый.
Содрогся въ ужасѣ и мимо поспѣшилъ.

1814.

ОСГАРЪ.

19

«Стой, путникъ, стой! вѣщалъ пѣвецъ вѣковъ минувшихъ:
Здѣсь пали храбрые; почти ихъ бранный прахъ,
Почти геройство чадъ, могилы сномъ уснувпихъ!»
Пришлецъ главой поникъ — и, мниюсь, на холмахъ
Возставшій рядъ тѣней главы окровавленны
Съ улыбкой гордою на странника склонялъ.
— Чей гробъ я вижу тамъ? вѣщалъ инолеменный,
И барду посохомъ на берегъ указалъ.

Колчанъ и шлемъ стальной, къ утесу притвожденный,
Бросали тусклый лучъ, луною озлатясь.
— Увы, здѣсь палъ Осгаръ! рекъ старецъ вдохновенный.
О, рано юношѣ насталъ послѣдній часъ!
Но онъ искалъ его: я зрѣлъ, какъ въ ратномъ строѣ
Онъ первыя стрѣлы съ весельемъ ожидалъ,
И рвался изъ рядовъ, и палъ въ кинящемъ боѣ.
Покойся, юноша, ты въ брани славной палъ!

Во цвѣтѣ нѣжныхъ лѣтъ любилъ Осгаръ Мальвину;
Не разъ онъ въ радости съ подругою встрѣчалъ
Вечерній свѣтъ луны, скользящій на долину,
И тѣнь упадшую съ приморскихъ грозныхъ скалъ.
Казалось, ихъ сердца другъ къ другу пламенѣли:
Одной, одной Осгаръ Мальвиною дышалъ!...
Но быстро дни любви и счастья пролетѣли,
И вечеръ горести для юноши насталъ!...

Однажды, въ темну ночь зимы порой унылой,
Осгаръ стучится въ дверь красавицы младой,
И шепчетъ: «юный другъ, не медли, здѣсь твой милой!»
Но тихо въ хижинѣ. Вновь робкою рукой
Стучитъ и слушаетъ; лишь вѣтры съ свистомъ вѣютъ;
«Ужели спишь теперь, Мальвина?» Мгла вокругъ,
Валится снѣгъ, власы въ туманѣ, леденѣютъ:
«Услышь, услышь меня, Мальвина, милый другъ!»

2*

20

ОСТАРЬ.

1814.

Онъ въ третій разъ стучитъ. Со скрипомъ дверь шатнулась;
Онъ входитъ съ трепетомъ: несчастный, что жъ узрѣлъ?

Темнѣетъ взоръ его; Мальвина содрогнулась:
Онъ зритъ — въ объятіяхъ позѣници Звигне!¹

П ярость дикая во взорахъ закинула;

Нѣмѣетъ в дрожитъ любовникъ молодой:

Онъ грозный мечъ извлекъ — и нѣтъ уже Звигне!¹

П бѣдный духъ его сокрылся въ тьмѣ ночной!

Мальвина обняла несчастнаго колѣна.

Но взоры отвративъ: живи! вѣщалъ Осгаръ;

Живи, ужъ я не твой, презрѣна мной позѣна.

Забуду, потушу къ невѣрной страсти жаръ.

П тихо за порогъ выходить онъ въ молчаньѣ.

Окованъ мрачною, безмолвною тоской:

Исчезло сладкое на вѣкъ очарованье!

Я видѣлъ юношу. Поникнувъ головою,
Мальвины имя онъ въ отчаяньи шепталъ;

Какъ сумракъ, дремощій надъ бездною морскою.

На сердцѣ горестномъ унынья мракъ лежалъ.

На друга дѣтскихъ лѣтъ взглянулъ онъ торопливо:

Уже недвижный взоръ друзей не узнавалъ.

Отъ пиршествъ удаленъ, въ пустынѣ молчаливой

Онъ одиночествомъ печаль свою питалъ.

П длинный годъ провелъ Осгаръ среди мученій.

Вдругъ грянулъ трубный гластъ Оденовъ сынъ, Фингалъ.

Велъ грозныхъ на мечи въ кровавый пылъ сраженій;

Осгаръ послышалъ вѣсть и бранью воспылалъ.

Здѣсь мечъ его сверкнулъ, и смерть предъ нимъ обѣжала:

Покрытый ранами, здѣсь паль на груду тѣлъ;

Онъ паль; еще рука меча кругомъ искала,

П крѣпкій сонъ вѣковъ на сильнаго слетѣлъ.

Побѣгли вспять враги — и тихій миръ герою!

П тихо все вокругъ могильнаго холма!

24

STANCES.

1814.

Пускай уже сѣдой профессоръ Геттингена,
На старой кафедрѣ согнувшись дугой,
Вперивъ въ латинщину г.лубокій разумъ свой,
Раскашлявшись, табакъ толченыій
Пихаетъ въ д.инный носъ изсохшего рукой:
Пускай младой драгунъ усатый,
Поутру сидя у окна,
Стаканы сушитъ всѣ до дна,
ІІ. чтобъ прогнать остатокъ сна,
Пзъ трубки пенковой дымъ гонить сѣроватый;
Пускай красавцца шестнадцяти лѣтъ,
У коей держится вся прелестъ на подставкѣ,
У коей безъ морщинъ на тѣлѣ мѣста нѣтъ.

Чацкъ въ-прикуску попнываетъ,
Съ сарептскимъ табакомъ печали забываетъ.....
А ты, прелестная! Но ели ужъ табакъ
Сто.ль нравится тебя.... о пылѣ воображенья!
Ахъ! елиъ об, превращенный въ прахъ,
И въ табакерку, въ заточеньи,
Я въ персты нѣжные твои попасться могъ;
Тогда объ. въ сердечномъ восхищеньи,
Разсыпался на грудь, разсѣялся объ у ногъ....
Не, что? Одна мечта пустая!
Не будетъ этого никакъ!
О доля человѣка злая!
Ахъ!... отчего я не.... табакъ!

## STANCES

[КНЯЖНЪ Е. М. ГОРЧАКОВОЙ].

Avez-vous vu la tendre rose,
L'aimable fille d'un beau jour,
Quand au printemps à l'ei ne éclos,
Elle est l'image de l'amour?

28

КЪ МОЛОДОЙ АКТРЫСЬ.

1814.

Нѣмыя взоровъ обращенья
Не стоять, признаюсь, похвалъ
П шумныхъ блесковъ удивленья.
Жестокой суждено судьбой
Тебѣ актрисой быть дурной;
Но, Хлоя, ты мила собой.
Тебѣ во с.лѣдъ толпятся смѣхи,
Сулять любовникамъ утѣхи —
П такъ, вѣнцы передъ тобой,
П несомнительны усѣхи.

Ты п.лѣннымъ зрителя ведешь,
Когда безъ такта ты поешь;
Недвижно стоя передъ нами,
Поешь, и часто, не впопадъ;
А мы усердными руками
Всѣ громко хлопаемъ. Кричать:
Bravo! bravissimo! чудесно!
Свистки сатириковъ молчатъ,
П всѣ покорствуютъ прелестной.

Когда. въ неловкости своей,
Ты сложишь руки у грудей,
Или поднимешь ихъ, и снова
На грудь положишь, застыдясь;
Когда Милона молодаго,
Лепеча что-то не для насъ,
Въ любви, безъ чувства, увѣряешь,
Или безъ памяти, въ слезахъ,
Холодный искусская: ахъ,
Спокойно въ кресла упадаешь,
Краснѣя и чуть-чуть дыша.
Всѣ шепчутъ: ахъ, какъ хороша!
Увы, другую бъ освиста.и!
Велико дѣло красота!
О Хлоя, мудрые солга.п:
Не все на свѣтѣ суета.

1814.

ВЛАЖЕНСТВО.

31

За кустами притаившись,
Слушалъ пѣсенки ночной,
Въ ладъ качая головой.
«Дни, протекшіе въ весельи
[Пѣлъ въ тоскѣ настухъ младой],
Отчего, явясь мечтой,
Вы какъ тѣнь изъ глазъ исчезли.
И покрылись вѣчной тьмой?
Ахъ! когда я въ мракѣ нощи,
При таинственной лунѣ,
Въ темну сѣнь прохладной рощи,
Сладко спящей въ тишинѣ,
Медленно, рука съ рукою,
Съ нѣжной Хлоей приходилъ,
Кто сравниться могъ со мною?
Хлоѣ былъ тогда я милъ!

«А теперь мнѣ жизнь — могила,
Бѣлый свѣтъ душѣ ностылъ,
Грустенъ лѣсъ, потокъ унылъ...
Хлоя другу измѣнила!...
Я для милой... ужъ не милъ!..»

Звукъ исчезъ свирѣли тихой;
Смолкъ пѣвецъ — и тишина
Воцарилась въ рощѣ дикой;
Слышно, плещетъ лишь волна,
И колышетъ повилкой
Тихо-вѣющій зефиръ.
Древъ оставя сѣнь густую,
Вдругъ является сатиръ.
Чашу дружбы круговую
Пѣнистымъ сребря виномъ,
Рекъ съ осклабленнымъ лицомъ:
«Ты унылъ, ты сердцемъ мраченъ;
Посмотри жъ, какъ сокъ прозраченъ
Блещетъ, освѣтясь луной!

32

Б.ТАЖЕНСТВО.

1814.

Выпей чашу — и душой
Будешь также чистъ и ясень.
Вѣрь мнѣ: стонъ въ облахъ напрасенъ.
Лучше. .лучше веселься.
Въ горѣ съ Вахусомъ дружись!
И настухъ. взявъ чашу въ руки,
Скоро выпилъ все до дна.
О могущество вина!
Вдругъ сокрылись скорби, муки,
Мракъ душевный вмигъ нечезъ!
.Ишь фіалъ къ устамъ поднесъ,
Все мгновенно премѣнилось,
Вся природа оживилась:
Счастливъ юноша въ мечтахъ!
Выпивъ чашу золотую,
Наливаетъ онъ другую;
Ньетъ ужъ третью... но въ глазахъ
Видъ окрестный потемнился —
И несчастный... утомился.
Томну го.юву склоня,
«Научи, сатнѣръ, меня.
Говоритъ пастухъ со вздохомъ,
Какъ могу бороться съ рокомъ?
Какъ могу счастливымъ быть?
Я не въ силахъ вѣчно пить.»
— Слушай, юноша любезный,
Вотъ тебяѣ совѣтъ полезный:
Мигъ блаженства вѣкъ лови;
Помни дружбы наставенья:
Безъ вина здѣсь нѣтъ веселья.
Нѣтъ и счастья безъ любви;
Такъ поди жъ теперь съ похмѣлья
Съ Купидономъ помирись;
Позабудь его обиды,
И въ объятіяхъ Дориды
Снова счастьемъ насладись!

1814.

ПИРУЮЩИЕ СТУДЕНТЫ.

33

ПИРУЮЩИЕ СТУДЕНТЫ.

Друзья! досужный часъ насталъ,

Все тихо, все въ покоѣ:

Скорѣе скатерть и бокалъ!

Сюда вино златое!

Шипи шампанское въ стеклѣ!

Друзья! почти же съ Кантомъ

Сенека, Тацитъ на столѣ,

Фольянтъ надъ фоліантомъ?

Подъ столъ холодныхъ мудрецовъ —

Мы полемъ овладѣемъ!

Подъ столъ ученыхъ дураковъ —

Безъ нихъ мы пить умѣемъ!

Ужели трезваго найдемъ

За скатертью студента?

На всякій случай изберемъ

Скорѣе президента.

Въ награду пьянымъ онъ нальеть

И пуншъ. и грогъ душистой;

А вамъ, спартанцы, поднесетъ

Воды въ стаканѣ чистой.

Апостолъ нѣги и прохладъ.

Мой добрый Галичъ, vale!

Ты Эпикуровъ младшій братъ,

Душа твоя въ бокалѣ.

Главу вѣнками убери —

Будь нашимъ президентомъ,

И будутъ самые цари

Завидовать студентамъ.

Дай руку, Дельвигъ! что ты спишь?

Проснись, лѣнивецъ сонный,

Ты не подъ каеєдрой сидишь,

Латинью усыпленный.

Пушкинъ, т. І.

3

34

ПИРУЮЩИЕ СТУДЕНТЫ.

1814.

Взгляни, здѣсь кругъ твоихъ друзей,
Бутыль виномъ налита.

За здравье нашей музы пей.
Парнасскій волокита!

Острякъ любезный!¹ по рукамъ!
Полнѣй бокалъ досуга

И вылей сотню эпиграммъ
На недруга и друга!

А ты, красавецъ молодой,
Сіятельный повѣса!²

Ты будешь Вакха жрецъ лихой,
На прочее — завѣса!

Хотя студентъ, хотя я пьянъ,
Но скромность почитаю;

Придвинь же пѣнистый стаканъ:
На брань благословляю.

Товарищъ милый, другъ прямой! ³
Трихнемъ рукою руку,

Оставимъ въ чашѣ круговой
Педантамъ сродну скуку.

Не въ первый разъ мы вмѣстѣ пьемъ,
Нерѣдко и бранимся,

Но чашу дружества нальемъ
И тотчасъ помиримся.

О ты, который съ дѣтскихъ лѣтъ
Однимъ весельемъ дышешь! ⁴

Забавный, право, ты поэтъ,
Хоть плохо басни пишешь.

Съ тобой тостуюсь безъ чиновъ,
Люблю тебя душою,

Наполни кружку до краевъ;
Разсудокъ, Богъ съ тобою!

¹ А. Д. Иличевскій. ² Кн. А. М. Горчаковъ. ³ И. И. Пущинъ.
⁴ М. Л. Яковлевъ.

1814.

ПИРУЮЩИЕ СТУДЕНТЫ.

35

А ты, повѣса изъ повѣсъ,¹
На шалости рожденный,
Удалый хватъ, головорѣзь.
Приятель неизмѣнный!
Бутылки, рюмки разобьемъ
За здравіе Платова,
Въ казачью шапку пуншъ нальемъ —
И пить давайте снова.

Приближься, милый нашъ пѣвецъ,
Любимый Аполлономъ.²
Воспой властителя сердецъ
Гитары тихимъ звономъ:
Какъ сладостно въ стѣсненну грудь
Томленье звуковъ льется;
Но мнѣ ли страстью возвѣхнуть?
Нѣтъ, пьяный лишь смѣется.

Не лучше ль, Роде записной,³
Въ честь Вакховой станицы
Теперь скрипѣть тебѣ струной
Разстроенной скрипицы?
Запойте хоромъ, господа!
Нѣтъ нужды, что нескладно;
Охрипли?... Это не бѣда:
Для пьяныхъ все вѣдь ладно.

Но что? я вижу все вдвоемъ:
Двоится штофъ стъ аракомъ,
Вся комната поопла кругомъ,
Покрылись очи мракомъ...
Гдѣ вы, товарищи, гдѣ я?
Скажите, Вакха ради,
Вы дремлете, мон друзья,
Склонившись на тетради.

¹ И. В. Малиновскій, ² Н. А. Корсаковъ, ³ М. Л. Яковлевъ [вторично].

3*

1814.

КЪ БАТЮШКОВУ.

37

Какъ вешній зёфиръ по цвѣтамъ;
И сладострастными стихами,
И тихимъ шопотомъ любви
Лилету въ свой шалашъ зови;
И звѣздь ночныхъ при блѣдномъ свѣтѣ,
Плывущихъ въ дальной вышинѣ,
Въ уединенномъ кабинетѣ,
Волшебной внемля тишинѣ,
Слезами счастья грудь прекрасной,
Счастливецъ милый, орошай;
Но, упоенъ любовью страстной,
И нѣжныхъ музъ не забывай!
Люби нѣтъ болѣ счастья въ мірѣ;
Люби — и пой ее на лирѣ.

Когда жъ къ тебѣ въ досужный часъ
Друзья, знакомые сберутся,
И вина пѣнныя пользются,
Отъ плѣна съ трескомъ свободясь,
Описывай въ стихахъ игревыхъ
Веселье, шумъ гостей болтливыхъ
Вокругъ накрытаго стола:
Стаканъ, кипящій пѣной бѣлой,
И стукъ блестящаго стекла;
И гости дружно стихъ веселой,
Бокалъ въ бокалъ ударя въ ладъ,
Нестройнымъ хоромъ повторятъ.
Поэтъ! въ твоей предметы волѣ!
Во звучны струны смѣло грянь,
Съ Жуковскимъ пой кроваву брань
И грозну смерть на ратномъ полѣ.
И ты въ строяхъ ее встрѣчалъ,
И ты, постигнутый судьбою,
Какъ россъ, питомецъ славы, палъ!
Ты палъ. и хладною косою
Едва, скошенный, не увялъ!

38

КЪ ВАТРОШКОВУ.

1814.

Шль вдохновенный ювеналомъ,
Вооружись сатиры жаломъ;
Подъ-часъ прими ея свистокъ,
Разн, осмѣивай порокъ;
Шутя, показывай смѣшное,
ІІ, если можно, насъ исправь;
Но Тредьяковскаго оставь
Въ столь часто рушимомъ покой.
Увы! довольно безъ него
Найдемъ безчисленныхъ поэтовъ;
Довольно въ мірѣ есть предметовъ,
Пера достойныхъ твоего!

Скажи, по милости, Грифону,
Ползкомъ ползущу къ Геликону,
Чтобъ пересталъ совсемъ писать
И бѣдныхъ насъ морить со скуки;
Скажи ему, что наши внуки
Не станутъ вздоръ его читать...
Все, все позволено поэту!
Скажи всему, коль хочешь, свѣту,
Что Висковатовъ не впопадъ
Уродовъ выставилъ на сцену.
Визжать заставилъ Мельпомену.
Что Клитъ былъ добрый человѣкъ,
Тихонько проводилъ свой вѣкъ,
Своимъ домкомъ тихонько правилъ,
ІІ жилъ безъ горя, безъ заботъ,
Покамѣстъ не печаталъ одъ,
Гдѣ здравый смыслъ вверхъ дномъ поставилъ,
Гдѣ мы навидѣлись всего,
Гдѣ «всѣ чудовища геенны —
На жертву агнцы обреченны»,
Гдѣ нѣтъ лишь смысла одного.

Но что? Цѣвницею моею.
Безвѣстный въ мірѣ семъ поэтъ,

1814.

КЪ Н. Г. ЛОМОНОСОВУ.

39

Я пѣсни продолжать не смѣю.
Прости — но помни мой совѣтъ:
Доколѣ, музами любимый,
Ты Піэридъ горишь огнемъ,
Доколь, сраженъ стрѣлой незримой,
Въ подземный ты не снидешь домъ,
Мірскія забывай печали,
Играй: тебя, младой Назонъ,
Эротъ и Грація вѣнчали.
А лиру строилъ Аполлонъ.

КЪ НИКОЛАЮ ГРИГОРЬЕВИЧУ
ЛОМОНОСОВУ.

И ты, любезный другъ, оставилъ
Надежну пристань тишины,
Челнокъ свой весело направилъ
По влагѣ бурной глубины;
Судьба на руль уже склонилась,
Спокойно свѣтятъ небеса,
Ладья крылатая пустилась —
Расправить счастье паруса.
Дай Богъ, чтобъ грозной непогоды
Вблизи ты ужасъ не видалъ,
Чтобъ бурный вихорь не вздувалъ
Предъ челнокомъ шумящи воды!
Дай Богъ, подъ вечеръ, къ берегамъ
Тебѣ пристать благопољчно,
Ні отдохнуть спокойно тамъ
Съ любовью, дружбой неразлучно!
Нѣтъ, ты не можешь ихъ забыть!
Но что! не скоро, можетъ быть,
Увижусь я, мой другъ, съ тобою
Укромной хаты въ тишинѣ?
За чашей пунша круговою

40

ПОДЪ ВЕЧЕРЪ ОСЕНЬЮ.

1814.

Подъ-часъ воспомнишь обо мнѣ;
Когда жъ пойду на новоселье
[Заснуть вѣдь общій всѣмъ удѣлъ].
Скажи: дай Богъ ему веселье!
Онъ въ жизни хоть любить умѣлѣ.

РОМАНСЪ.

Подъ вечеръ, осенью ненастной,
Въ пустынныхъ дѣва шла мѣстахъ,
И тайный плодъ любви несчастной
держала въ трепетныхъ рукахъ.
Все было тихо: лѣсъ и горы,
Все спало въ сумракѣ ночномъ;
Она внимательные взоры
Водила съ ужасомъ кругомъ

И на невинномъ семѣ твореньѣ,
Вздохнувъ, остановила ихъ...
Ты спишь, дитя, мое мученье...
Не знаешь горестей моихъ!
Откроешь очи и, тоскуя,
Ты къ груди не ирилнешь моей,
Не встрѣтишь завтра поцѣлую
Несчастной матери твоей!

Ее манить напрасно будешь!
Мнѣ вѣчный стыдъ — вина моя!
Меня на вѣки ты забудешь...
Но не забуду я тебя.
Дадутъ покровъ тебя чужіе,
И скажутъ: ты для насъ чужой!
Ты спросишь: гдѣ мои родные?
И не найдешь семьи родной!

Несчастный! будешь грустной думой
Томиться межъ другихъ дѣтей,

42

ГОРОДОКЪ.

1814.

Point sot, je le dis sans façon
Et sans fades grimaces.

Oui! il ne fut de babillard,
Ni docteur de Sorbonne
Plus ennuyeux et plus braillard
Que moi-même en personne.

Ma taille, à celle des plus longs,
Los n'est point égalée;
J'ai le teint frais, les cheveux blonds
Et la tête bouclée.

J'aime et le monde, et son fracas,
Je fais la solitude;
J'abhorre et noises et débats,
Et tant soit peu l'étude.

Spectacles, bals me plaisent fort,
Et d'après ma pensée,
Je dirais ce que j'aime encore,
Si je n'étais au lycée.

Après cela, mon cher ami,
L'on peut me reconnaitre:
Oui! tel que le bon Dieu me fit,
Je veux toujours paraître.

Vrai démon pour l'espièglerie,
Vrai singe par sa mine.
Beaucoup et trop d'étourderie —
Ma foi — voilà Pouchkine.

ГОРОДОКЪ.

[КЪ **].

Прости мнѣ, миный другъ,
Двухлѣтнее молчанье;

1814.

ГОРОДОКЪ.

43

Писать тебе посланье
Мнѣ было недосугъ,
На тройкѣ принесенный
Изъ родины смиренной
Въ великій градъ Петра,
Отъ утра до утра
Два года все кружились
Безъ дѣла въ хлопотахъ.
Зѣвалъ и веселился
Въ театрѣ, на пирахъ;
Не вѣдалъ я покоя,
Увы! ни на часокъ,
Какъ будто у налога
Въ великій четвертокъ
Пзмученный дьячокъ.
Но слава, слава Богу!
На ровную дорогу
Я выѣхалъ теперь,
Ужъ вытолкалъ за дверь
Заботы и печали,
Которыя играли —
Стыжусь — столѣ долго мной,
И въ тишинѣ святой
Философомъ лѣнивымъ.
Отъ нуму вдалекѣ,
Живу я въ городѣ
Безвѣстностью счастливомъ.
Я нанялъ свѣтлый домъ:
Съ диваномъ, съ камелькомъ
Три комнатки простыя —
Въ нихъ злата, бронзы нѣтъ,
И ткани выписныя
Не кроютъ ихъ паркетъ.
Окошки — въ садъ веселый,
Гдѣ липы престарѣлы
Съ черемухой цвѣтутъ;

44

ГОРОДОКЪ.

1814.

Гдѣ мнѣ въ часы полдневны
Березокъ своды темны
Прохалую сѣнь даютъ:
Гдѣ ландышъ облоснѣжной
Сплелся съ фіалкой нѣжной,
И быстрый ручеекъ,
Въ струяхъ неся цвѣтокъ,
Невидимый дѣя взора,
Лепечетъ у забора.
Здѣсь добрый твой поэтъ
Живетъ благополучно;
Не ходитъ въ модный свѣтъ;
На улицѣ каретъ
Не слышенъ стукъ докучной;
Здѣсь грома вовсе нѣтъ;
Лишь изрѣдка телега
Скрипитъ по мостовой,
Иль путникъ, въ домикъ мой
Пришедъ искать ночлега,
Дорожною клюкой
Въ калитку постучится....

Блаженъ, кто веселится
Въ покоѣ, безъ заботы,
Съ кѣмъ втайне Фебъ дружится
И маленькій Эротъ;
Блаженъ, кто на просторѣ
Въ укромномъ уголѣ.
Не думаетъ о горѣ.
Гуляетъ въ колпакѣ,
Щетѣ, ѣстѣ, когда захочетъ,
О гостѣ не хлопочетъ!
Никто, никто ему
Лѣниться одному
Въ постелѣ не мѣшаетъ;
Захочетъ — Аонидъ

1814.

ГОРОДОКЪ.

47

Ихъ грозный Аристархъ
Является отважно
Въ шестнадцати томахъ.
Хать страшно стихоткачу
Лягарпа видѣть вкусъ,
Но часто, признаюсь,
Надъ нимъ я время трачу.

Кладбище обрѣли
На самой нижней полкѣ
Всѣ школьнически толки,
Лежащіе въ пыли:
Визгова сочиненья,
Глупона псалмопѣнья,
Извѣстныя творенья,
Увы, однимъ мышамъ!
Миръ вѣчный и забвенье
И прозѣ и стихамъ!
Но ими огражденну
[Ты долженъ это знать],
Я спряталъ потаенну
Сафьянную тетрадь.
Сей свитокъ драгоцѣный,
Вѣками сбереженный,
Отъ члена русскихъ силъ,
Двоюроднаго брата,
Драгунскаго солдата
Я даромъ получилъ.
Ты, кажется, въ сомнѣньи...
Не трудно отгадать;
Такъ, это сочиненьи,
Презрѣвшія печать.
Хвала вамъ, чада славы,
Враги нарнасскихъ узъ!
О князь, наперсникъ музъ,*

* Кн. Д. П. Горчаковъ.

50

ГОРОДОКЪ.

1814.

Потонетъ въ яркомъ златѣ,
П свѣтлые цари
Смеркающейся нощи
Плывуть по небесамъ,
И тихо дремлутъ рощи,
И шорохъ по лѣсамъ —
Мой геній невидимкой
Летаетъ надо мной,
И я въ тиши ночной
С.ливаю голосъ свой
Съ пастушьею волшинкой.
Ахъ, счастливъ. счастливъ тотъ,
Кто лиру въ даръ отъ Феба
Во цвѣтѣ дней возьметъ!
Какъ смѣлый житель неба,
Онъ къ солнцу воспаритъ,
Превыше смертныхъ станетъ
И слава громко грянетъ:
«Безсмертенъ вѣкъ піитъ!»

Но ею мнѣ ль гордиться,
Но мнѣ ль безсмертемъ льститься?...
До слезъ я спорить радъ,
Не бьюсь лissingъ объ закладъ....
Какъ знать, и мнѣ, быть можетъ,
Печать свою наложить
Небесный Аполлонт;
Сіяя горнимъ свѣтомъ,
Безтрепетнымъ полетомъ
Взлечу на Геликонъ.
Не весь я преданъ тѣнью.
Съ моей, быть можетъ, тѣнью
Полуночной порой
Сынъ Феба молодой,
Мой правнукъ просвѣщенный.
Весѣдовать придетъ

52

ГОРОДОКЪ.

1814.

Мой свѣтъ, мой добрый геній,
Предметъ моей любви!
И блескъ очей небесный,
Лющихъ огнь въ сердца.
ПГрацій станъ прелестный,
И снѣгъ ея лица;
Представь, что на колѣняхъ
Нокоясь у меня.
Въ порывистыхъ томленьяхъ
Склюнилась она
Ко груди грудью страстной,
Устами на устахъ;
Горить лицо прекрасной
И слезы на глазахъ!...
Почто стрѣлой незримой
Уже летишь ты вдаль?
Обманетъ — и пропалъ
Бѣглецъ невозвратимой!
Не слышитъ плачъ и стонъ,
И гдѣ крылатый сонъ?
Исчезнетъ обольститель.
П въ сердцѣ грусть-мучитель!

Но все ли. милый другъ,
Быть счастья въ упоеньѣ?
П въ грусти томный духъ
Находить наслажденье:
Люблю я въ лѣтній день
Бродить одинъ съ тоскою,
Встрѣчать вечерню тѣнь
Надъ тихою рѣкою.
П съ сладостной слезою
Въ далъ сумрачну смотрѣть;
Люблю съ моимъ Марономъ,
Подъ яснымъ небосклономъ,
Близъ озера сидѣть.

56

ТЪНЬ БАРКОВА.

1814

7.

И страхомъ пораженный II — ъ.
Не могъ сказать ни слова.
Свалился на полъ, будто снопъ,
Къ портищамъ онъ Баркова...

8.

«Ты видишь, продолжалъ Барковъ:
Я вмигъ тебя избавилъ,
Но слушай: изо всѣхъ пѣвцовъ
Никто меня не славилъ;
Никто! такъ къ дьяволу уйду!
Хвалы мнѣ ихъ не нужны!
Лишь отъ тебя услуги жду —
Пиши въ часы досужны!
Возьми задорный свой гудокъ,
Играй, какъ ни попало!
Вотъ звонки струны, вотъ смычокъ,
Ума въ тебя немало.

9.

Не попѣшь такъ, какъ пѣлъ Бобровъ,
Ни Шаликова тономъ;
Шихматовъ, Нальцынъ, Хвостовъ
Прокляты Аполлономъ.
И что за нужда подражать
Безсмысленнымъ поэтамъ.
Послѣдуй ты, могу сказать.
Моймъ благимъ совѣтамъ!
Ты будешь изъ пѣвцовъ пѣвецъ,
Клянусь тебя, герою;
Ни чортъ, ни добрый молодецъ
Не вздремютъ надъ тобою!»

1815.

ВОСПОМИНАНИЯ ВЪ ЦАРСКОМЪ СЕЛЬ.

59

1815.

Нависъ покровъ угрюмой пощи
На сводѣ дремлющихъ небест;
Въ безмолвной тининѣ почили долѣ и рощи,
Въ сѣдомѣ туманѣ дальній лѣсъ;
Чуть слышится ручей, бѣгущій въ сѣнь дубравы.
Чуть дышетъ вѣтерокъ. уснувшій на листахъ,
И тихая луна, какъ лебедь величавый.
Плыветъ въ сребристыхъ облакахъ.

Плыветъ — и обѣдными лучами
Предметы освѣтила вкругъ;
Ален древнихъ лицъ открылись предъ очами,
Проглянули и холмъ, и лугъ.
Здѣсь, вижу, съ тополемъ сплелась младая ива
И отразилась въ кристалѣ зыбкихъ водъ:
Царицей средь полей лилея горделива
Въ роскошной красотѣ цвѣтетъ.

Съ холмовъ кремнистыхъ водопады
Стекаютъ бисерной рѣкой;
Тамъ въ тихомъ озерѣ плескаются наряды
Его лѣнивою волной;
А тамъ, въ безмолвіи, огромные чертоги,
На своды опершись, несутся къ облакамъ.
Не здѣсь ли мирны дни вели земные боги?
Не се ль Минервы росской храмъ?

Не се ль Элизіумъ полнощный,
Иррасранный царско сельскій садъ,