31

Пенашамъ посвяшивъ изрубленный свой щитъ,
Друзьямъ о бишвахъ тѣхъ съ весельемъ говоришъ,
Къ кошорыхъ зрѣлъ Тебя, всегда въ кипящей сѣчѣ,
Всегда подъ свисшомъ стрѣлъ, вездѣ побѣдъ пред-
шечей.

На лиру съ гордосшью подъемлешъ взоръ пѣвецъ...
О дивный вѣкъ, когда пѣвецъ Царя — не льстецъ!
Когда хвала — восшоргъ; гласъ лиры — гласъ на-
рода;

Когда все сладкое для сердца: честь, свобода,
Великосшь, слава, миръ, ощечество, олпарь,
Все, все слилось въ одно святое слово: Царь!
И кто не закипитъ восторгомъ пѣснопѣнья,
Когда и нищета подъ кровлею забвенья
Послѣдній бѣдный лепшь за ликъ Твой отдаетъ!
И онъ, какъ друга тѣнь, отрадный свѣшъ ліешъ
Нѣмымъ присушшіемъ въ обишли страданья!...
Пусть облечешъ во власть святой обрядъ вѣн-
чанья;

Пусть вѣрносши обѣшь, ощечесшво и честь
Веляшъ намъ за Царя на жерту жизнь при-
несть —

Отъ подданныхъ Царю колѣнопреклоненье!
Но дань свободная, дань сердца — уваженье,
Не власши, не вѣнцу, но человеку дань!
О Царь, не скипешромъ блищающая длань,
Не прахомъ праошцевъ дарованная сила
Тебѣ любовь Твоихъ народовъ покорила,
Но трона красота — великая душа!
Безсмертныя дѣла смиренно соверша,
Воззри на Твой народъ, просшершый предъ Тобою!
Влагослови его державною рукою!
Тобою предводимъ, со славой перешедъ
Указанный Творцемъ пушь опыша и бѣдъ,

32

Преобразованный, исполнень жизни новой,
По манію Царя, на все, на все гоповой —
Довѣренноссть, любовь и благодарноссть онъ
Съ надеждой передъ Твой приносишь Царскій
тронъ.

Предшашель за Царей народъ у Провидѣнья.
О! наши къ небесамъ дойдупъ благословенья!
Повѣрь народу, Царь, имъ будешь щастливъ Ты!
Посшавившій Тебя въ семъ блескѣ красошы
Передъ ужасною погибели пучиной,
Побѣдоноснаго надъ грозною судьбиной —
Ужель на крашкій мигъ Онъ намъ Тебя явилъ?
О, нѣшь! Онъ нашихъ золъ печашью ушвердилъ
Завѣшь: хранить въ Тебѣ всѣ блага, намъ свя-
щенны —

И не обманешь насъ ошь вѣка Неизмѣнный!
Примижь, въ виду небесъ, свободный нашъ обѣпъ:
За благость Царскую, краснѣйшую побѣдъ,
За то величіе, въ какомъ явилъ Ты міру
Сшоль древле славную отцевъ Твоихъ порфиру,
За вѣру въ страшный часъ къ народу Твоему,
За имя, данное на всѣ вѣка ему —
Здѣсь, окружая Твой пресполъ, Благословенной!
Подъемлемъ руку всѣ къ рукѣ Твоей священной —
Какъ предъ ужасною свяшыней олшаря,
Обѣпъ нашъ передъ ней: все въ жершву за Царя!

Жуковскій.

..................

33

III.

ЧУЖОЙ ТОЛКЪ.

„Что за диковинка? лѣпъ двадцать ужь прошло,
Какъ мы, напрягши умъ, наморщивши чело,
Со всеусердіемъ все оды пипемъ, пишемъ,
А ни себѣ, ни имъ похвалъ нигдѣ не слышимъ!

Уже ли выдалъ Фебъ свой именной указъ,
Чтобъ не дерзалъ никшо надѣяться изъ насъ
Бышь Флакку, Рамлеру и ихъ собратьи равнымъ,
И столькожь, какъ они, во пѣснопѣніи славнымъ?

Какъ думаешь?... Вчера случилось мы сличасть
И ихъ и нашу пѣснь: въ ихъ... нечего чипасть!

Лиспочикъ, много шри, а любо какъ читаешь —
Не знаю, какъ-шо самъ какъ будшо бы лешаешь!

Судя по крашкосши, увѣренъ, чипо они
Писали ихъ рѣзвясь, а не четыре дни;

То какъ бы намъ не бышь еще и ихъ щачпливѣй,
Когда мы во сшо разъ прилѣжнѣй, шерпѣливѣй?

Вѣдь нашъ начнешъ писашь, шо всѣ забавы прочь!

Надъ парою стиховъ просиживаемъ ночь,
Пошѣшъ, думаешъ, черпшъ и жжешъ бумагу;

А иногда берешъ шакую онъ ошвагу,
Что цѣлый годъ сидишъ надъ одою одной!

И подлинно ужь весь приложишъ разумъ свой!

Ужь прямо самая шоржесшвенная ода!

Я не могу сказать, какого это рода;
Но очень полная, иная въ двѣсшистрофъ!

Судишежь, сколько шушъ хорошихъ еспь стиш-
ковъ!

Къ томужь и въ правилахъ: сперва прочшешь
вступленье,

Тушъ предложеніе, а шамъ и заключенье —

Часть IV.

3

34

Точь въ шочь, какъ говорятъ учены по церквамъ!
Со всѣмъ шѣмъ нѣшъ чипашь охошы, вижу самъ.
Возьму ли, на примѣръ, я оды на побѣды,
Какъ покорили Крымъ, какъ въ морѣ гибли Шведы:
Всѣ шушъ подробности сраженья нахожу,
Гдѣ было, какъ, когда, — короче я скажу:
Въ сшихахъ реляція! прекрасно!... а зѣваю!
Я, бросивши ее, другую раскрываю,
На праздникъ, иль на чпо подобное тому:
Тушъ найдешь то, чегобъ нехишрому уму
Не выдумашь и ввѣкъ: зари багряны персты,
И райскій кринѣ, и Фебѣ, и небеса отверсты!
Такъ громко, высоко!... а нѣшъ, не веселишъ
И сердца, шакъ сказать, ни чушь не шевелишь!"—

Такъ дѣдовскихъ временъ съ любезной проспошою
Вчера одинъ спарикъ бесѣдовалъ со мною;
Я, будучи и самъ тосварищъ шѣхъ пѣвцовъ,
Которыхъ дѣйспію дивился онъ спиховъ,
Смутился и не зналъ, какъ ошѣчать мнѣ должно;
Но къ щасшью — ежели назвашь то щасшемь
можно,
Чшобъ слышашь и себѣ ужасный приговоръ —
Какой-то Ариспархъ съ нимъ началъ разговоръ:

„На это, онъ сказалъ, есшь многія причины;
Не обѣщаюсь ихъ окрыть и половины,
А нѣкоморы вамъ охошно объявлю.
Я самъ языкъ боговъ, Поэзію люблю,
И нашей, какъ и вы, ушѣшенъ шакже мало;
Однакожь, здѣсь въ Москвѣ, полѣался я бывало
Межь нашихъ Пиндаровъ, и всѣхъ ихъ замѣчалъ:
Большая часть изъ нихъ — Лейб-гвардіи капралъ,
Ассесоръ, Офицеръ, какойнибудь подъячій,

35

Иль изъ Куншкамеры антикъ въ пыли ходячій,
Уродовъ сшражъ — народъ все нужный, долж-
носпной;

Такъ часто я видалъ, что исшинно иной
Въ два, въ три дни риөму лишь прибрать едва
успѣшь,

За шѣмъ, что въ хлопошахъ досуга не имѣшь.
Лишь много мысль къ нему щасшливая придѣпъ,
Вдругъ било шесквъ часовъ! уже кареша ждешь;
Пора въ шеашръ, а шамъ на балъ, а шамъ къ Лі-
ону (1),

А шушь и ночь . . . . Когда захашь къ Апол-
лону?

На завтра лишь глаза ошкроешь — ужь билешь:
На пробу въ пять тасовъ . . . Куда же? Въ мод-
ный свѣшь,

Гдѣ Лирикъ нашъ и самъ взялъ Арлекина ролю.
До одыль шушь? Тверди, скачи два раза къ Кро-
лю (2);

Пошомъ опяшь домой: здѣсь холься да рядись,
А шамъ къ спекшакль, и шакъ со днемъ опяшь про-
сшись!

Къ шомужь, у древнихъ цѣль была, у насъ другая:
Горацій, на примѣръ, восшоргомъ грудь пишая,
Чего желалъ? О! онъ — онъ бралъ не съ высока:
Въ вѣкахъ безсмертія, а въ Римѣ лишь вѣнка
Изъ лавровъ, иль изъ миршъ, чтобъ Делія сказала:
Онъ славенъ, чрезъ него и я безсмертна спала!

А нашихъ многихъ цѣль — награда перспенькомъ,
Нерѣдко сто рублей, иль дружество съ Князькомъ,

(1) Содержасть въ Пешербургѣ вольныхъ маскарадовъ.

(2) Пешербургской портной.

*

36

Который отъ роду не чишывалъ другова,
Кромѣ придворнаго подъ часъ мѣсяцослова;
Иль похвала своихъ пріятелей, а имъ
Печашный всякой лиспѣ бынѣ кажется свяшымъ.
Судяжь, сколь разные и шѣхъ и нашихъ виды,
Навѣрно льзя сказашь, не дѣлая обиды
Решивымъ господамъ, пишомцамъ Русскихъ Музъ,
Что долженѣ бышь у нихъ и особливый вкусъ,
И въ сочиненіи Лирической поэмы

Другіе способы, особые приемы;
Какіе же они, сказашь вамъ не могу,
А сколько объявлю — и право не солгу —
Какъ думалъ о скихахъ одинъ скихошворишель,
Котораго трудовъ Меркурій нашъ и Зритель

И книжчый магазинъ и лавочки полны:
„Мы съ риэмами на свѣшѣ, онъ мыслилъ, рождены;
Такъ не смѣшно ли намъ Поэшамъ согласишься,
На взморья въ хижину, какъ Демосеенъ, забишься,
Чишашь, да думашь все, и то, что вздумалъ самъ,
Разсказывашь однимъ шумящимъ лишь волнамъ?

Природа дѣлаешь пѣвца, а не ученѣе;
Онъ не учась ученъ, какъ придетъ въ восхищеніе;
Науки будушъ все науки, а не даръ;
Поштебный же запасъ: остава, риэмы, жаръ.“
И вошь какъ писывалъ Поэшъ природный оду:
Лишь пушекъ громъ подаешь приятную вѣсть на-
роду,
Что Рымникскій Алкидъ Поляковъ разгромилъ,
Иль Ферзенъ ихъ вождя Костюшку полонилъ,
Онъ пошчась за перо, и разомъ вывелъ: ода!

Пошомъ, въ одинъ присѣспѣ: такого дня и года!
„Тушь какъ? . . . Пою! . . . Иль нѣшь, ужь это
старина!

37

,Не лучшель: даждь мѣн, Фебѣ? ... Иль шакъ: не ты одна

,,Попала подъ пяту, о талиноносна Порта!

,,Но чшо же мнѣ прибрась къ ней въ риу, кролѣм чорша?

,,Нѣшь, нѣшь! не хорошо; я лучше поброжу,

,,И воздухомъ себя открытымъ освѣжу." —

Пошелъ, и на пуши шакъ въ мысляхъ разсуждаетъ:

,,Начало никогда пѣвцовъ не устрашаешь;

,,Чшо хочешь, шо мели! Вошь штука, какъ хвалишь

,,Героя-то придетъ! Не знаю, съ кѣмъ сравнить?

,,Съ Румянцовымъ его, иль съ Грейгомъ, иль съ Орловымъ?

Какъ жаль, чшо древнихъ я не чишывалъ! а съ ножымъ —

,,Не ловко чпо-шо все — да проспо напишу:

,,Ликуй, Герой! ликуй! Герой ты! возглашу:

,,Изрядно! Тушь же чшо? Тушь надобенъ восшоргъ!

,,Скажу: кто завѣсу мнѣ вѣтности расторгъ?

,,Я вижу молній блескъ! я слышу съ горня свѣта

,,И то, и то . . . А шамъ? . . . Извѣстно: многи лѣта!

,,Брависсимо! и планъ и мысли, все уьж есшь!

,,Да здравствуешь Поэтъ! Осшалося присѣсть,

,,Да полько написашь, да и печашашь смѣло!“

Бѣжишь на свой чердакъ, чертишь, — и въ шляпѣ дѣло,

И оду уьж его шисненью предающъ,

И въ одѣ уьж его намъ ваксу продающъ.

Вошь какъ пиндарилъ онъ, и всѣ ему подобны,

Едвали вывѣски надписывашь способны!

Желалъ бы я, чшобъ Фебъ хоши во снѣ имъ рѣкъ:

,,Кшо въ громкой славою Екашерининъ вѣкъ

Хвалой ему сердецъ другихъ не восхищаешь,

38

И лиры сладкою слезой не орошаетъ,
Тошь брось ее, разбей, и знай: онъ не Поэпъ."

Да вѣдаетъ же всякъ по одамъ мой клеврешъ,
Какъ дерзосшный языкъ безславилъ насъ, ничто-
жилъ,
Какъ Лириковъ цѣнилъ! Воспрянемъ! Марсій
ожилъ!

Товарищ! къ столу, за перья! опомстимъ,
Надуемся, напрёмъ, ударимъ, поразимъ!
Напишемъ на него предлинную Сапиру,
И оправдаемъ шѣмъ Россійску громку лиру.

Дмитриевъ.

IV.

ПОСЛАНІЕ ОТЪ РИӨМОСКРЫПОВА ДЯДИ.

Хвалишь и все и всѣхъ, шо дѣло безопасно
И будешь все съ побой и дружно и согласно.
Всѣ станушъ говоришь: вошь добрый человѣкъ!
Умно и смирно онъ проводишь чесшный вѣкъ.
Водой не замушишь. Душа его почтенна,
Что ей ни дай, ничѣмъ не будешь огорченна.
Онъ Ангелъ во плоши; прямой онъ Философъ!
Хошь скучный Риелоскрыпъ, возы навьюча спрофъ,
Его шерпѣнію што тысячь одъ привозишь,
Онъ плодородіе его хвалой навозишь;
И сердцемъ дань платя препакосшнымъ сшихамъ,
Хошя изъ подшишка въ кулакъ зѣваешь самъ;
И восхищается онъ явно каждой спрочкой,
И всѣмъ любуешься, и запятой и шочкой.

39

„Куда, онъ говоришъ, какъ это все умно!

„Инымъ покажешься запушано, шемно;

„Но шо и хорошо; одни лить низки слоги

„Понятны всякому; а кто, равно какъ боги

„Высоко говоря, на крыліяхъ паришъ,

„Тотъ долженъ не понять и самъ что говоришь.

„То честь ли, коль шворца шакъ мало почишаюшъ,
„Что безъ разбора всѣ его стихи читаюшъ?

„Что приступъ всякому свободный, легкій къ
нимъ;

„Что чернь безчесшилъ ихъ понятіемъ своимъ?

„Воспомни о Царяхъ, владѣющихъ воспокомъ:

„Недосягаемы ничьимъ изъ смертныхъ окомъ,

„На неприступнѣйшей преспола высочѣ,

„Богами кажутся подвластныхъ просточѣ.

„Хать къ щасшью ничего для насъ не созидаюшъ,

„Велики шѣмъ они, что ихъ не понимаюшъ.

„Почченный Риөмоскрыпъ! равно швои стихи,

„Чрезъ мѣру гордые, надушы какъ мѣхи,

„Презрѣвъ и умъ просшей, и чисшей смыслъ и
молки,

„Пребудушъ навсегда въ почтеніи на полки.

„Съ подобострастіемъ храня ихъ святъ покой,

„Чтецы не осквернялъ ихъ дерзкою рукой.“

Вошь шакъ-шо ободренъ, въ свои влюбленный
враки,

Бышь думаешь орломъ, а ползаешь какъ раки.

Какой же люша лесть даетъ Пішамъ плодъ?

Ахъ! даже и на весь съ презрѣньемъ смотряшь родъ

Того, кошорый всѣхъ какъ смершными грѣхами
Терзаешь и шомишь несносными стихами.

Однако свѣшь неправъ; и чѣмъ же виненъ я,

Что эшошь Риөмоскрыпъ, риөмачь родня моя?..

40

Помилуй, свѣшь, меня невинна предъ тобою!

Я связанъ съ нимъ родствомъ, не связанъ головою.

„Но должнобъ, говорятъ, ему подашь совѣшь,
„Чшобъ не срамилъ себя на цѣлыя сто лѣшь.

„Не лучше ли, скажи, честному человѣку

„Поденщикомъ копать каналъ, иль чисшишь рѣку?

„Не лучшель улицу каменьями мосшишь,

„Не лучшель огурцы или морковь садишь,

„Чѣмъ глупой сшихъ поча, какъ деревянну пѣшку,

„Разсудку здравому его казашь въ насмѣшку?“

Повѣрьше, говорилъ я то же много разъ,

И мѣшилъ я ему не въ бровь, а въ самый глазъ,

Примѣшъ склонности его души природны,

Полезныя, хошя не очень благородны:

А именно, конямъ онъ масшеръ гриву спричь,

Умѣешъ гордо онъ держапь на козлахъ бичь;

Я видя, чипо все то онъ дѣйствуешь пріятно,

Будь кучеръ, я ему твердилъ не однократно.

Каретой произвесть шы легче можешь громъ;

Съ вожжами будешь шы почтеннѣй, какъ съ пе-
ромъ.

Умѣя обуздашь на свѣшѣ всяку клячу,

Загладь свою, загладь съ Пегасомъ неудачу!

Послушайся меня, племянникъ дорогой:

Парнасской часто конь въ пебя лягалъ ногой

И уморить пебя онъ можешь напослѣдокъ.

Плачевный сей примѣръ на свѣтѣ вѣдь не рѣдокъ,

Ты знаешь самъ, безъ крылъ не льзя никакъ ле-

шать,

Равно безъ дара намъ никакъ нельзя писашь.

Есшь всякому своя отъ неба данна доля;

Безчесшить лишь одна несмысленная воля.

Смѣшонъ, кшо не свое примаешь ремесло.

41

Читалъ ли шы когда Депрео-Буало?

Ты помнишь ли врача, доспойна слезъ и смѣха?

Лашинской людodemъ, другъ смерти и ушѣха,

Наперсникъ дорогой царя подземныхъ царствъ;

Онъ силою своихъ мерилвилельныхъ лѣкарствъ,

Не уважая вдовъ, сирошъ оспавшихъ спона,

Толико же какъ моръ былъ вѣрный рабъ Плутона.

Однако былъ ученъ. Чшо вѣдалъ Гиппокрашъ,

Чшо вѣдалъ Галіенъ, онъ по швердилъ спократшъ.

Наука у него какъ гидра въ мысли сѣла

И до конца его природный разумъ сѣла,

И думать запрешя, лишь то велѣла знашь,

Другіе полько чшо умѣли понимать.

Свяшое къ старинѣ всегда храня поченьне,

Иное мыслишь онъ счишалъ за пресшупленье,

И лучше онъ хошѣлъ по книгѣ уморилѣ,

Какъ жизнь по естесшву больному подарить.

Онъ впрочемъ былъ рѣчистъ, способенъ къ красну слову,

Какъ станешъ говоришь, не льзя не бышь здорову;

Какъ станешъ онъ лѣчить, не льзя не умерешь.

Изъ всѣхъ его друзей, преставшихъ солнце зрѣть,

Оспался другъ одинъ, кошорый не былъ боленъ,

Богашый ошкупщикъ, избычченъ, доволень,

Охотникъ строились, хошь вку са не имѣлъ.

Онъ друга лѣкаря въ свой новый домъ привелъ.

Нестройшло зданія нашъ врачь пошчась примѣшилъ.

И дарованіемъ природнымъ вдругъ осѣшилъ

Онъ всю шяжелую нелѣпость богача.

Искусству строиться хозяина уча,

Въ иномъ онъ мѣстѣ бышь крыльцу повелѣваешь;

Изъ глупыхъ шамъ сѣней онъ залу созидаешь;

43

Я обмеръ и не могъ уйти отшолѣ прочь.
Тиранъ сей, пользуясь моимъ осшолбененьемъ,
Чшобъ умершвишь меня шешради щолстой чтень-
емъ,
Въ кафтанну пешлю мнѣ свой перстъ загнулъ
какъ крюкъ,
И средства шѣмъ лишилъ избѣгнушь лючыхъ
мукъ.

Любуяся своей сшишисшою громадой,
Кошору называлъ Поэзіи Палладой,
Безсиленъ удержашь ее одной рукой,
Онъ дядю бѣднаго преобрашилъ въ налой,
И на мое плечо взвалилъ шяжело бремя.
„Безчеловѣчное шы демонское сѣмя!“
Ему я закричалъ, отъ шягости крехшая.
Тогда, на щолсшый пень сложивъ свое дия,
Кошорый близко насъ мнѣ къ щасшію случился,
Чишаніемъ стиховъ душишь меня пусшился.
Уже ударивъ часъ, меня къ обѣду звалъ,
А варваръ чшеніе лишь шолько начиналъ.
Рошъ въ пѣнѣ былъ его и очи помушились,
Всѣ чувствія его лишь въ драму углубились.
Примѣшя шо, чшобы себя освободишь,
Я лучше захопѣлъ кафтанъ мой погубить,
Кошорымъ онъ ко мнѣ держался прицѣпься.
Ошъ груши полумершвъ, досадуя, сердяся,
Тишкомъ съ себя кафтанъ нещасшный я ста-
щилъ;

Ошъ радости шогда и сшыдъ и все забылъ.
Благодаря меня освободившей долѣ,
Я бѣгомъ ошъ врага избавился въ камзолѣ,
И издали смочря, доволенъ, хохшалъ,
Чшо драму моему кафтану онъ чишалъ.

44

Теперь, на эпою все разсудка окомъ глядя,
Скажише, виненъ ли въ его безпუствѣ дядя?

Княжнинъ.

V.

КЪ Н. М. КАРАМЗИНУ.

Не скоро шы, мой другъ, дождешься пѣсней новыхъ

Ошъ Музы моея; ни Фавны рощь дубовыхъ,
Ни Нимфы дикихъ горъ и бархатныхъ луговъ,
Ни боги свѣплыхъ рѣкъ и шихихъ ручейковъ,
Не слышали еще имъ незнакомой лиры.

Подъ мракомъ грозныхъ шучь играюшъ ли Зефиры?

Поешъ ли зяблица, какъ бури заревушъ
И съ гибкаго кусша гнѣздо ея сорвушъ?

До пѣсней ли и мнѣ подъ гнетомъ рока злова?

Еще дымился пеплъ ошеческаго крова,
Еще смущенна мысль все бродишь въ шѣхъ мѣ-
спахъ,

Недавно гдѣ землѣ навѣки преданъ прахъ,
Прахъ сларца (1), для меня шолико драгоцѣнна!

Какихъ же пѣсней ждашь ошъ сердца огорченна?

Печальныхъ — но почто мнѣ Граціямъ скучашь,
Когда швой нѣжный гласъ ихъ будешь усла-
ждашь?

(1) Авторъ лишился тогда роднаго своего дяди П. А. Б.

45

Пускай онъ пвое Посланіе (1) читають
И розовой вѣнокъ любимцу соплетающъ;
Пускай Херасковъ, мужъ ошь дѣшшва чпимый
мной,

То въ міръ фаншазіи пушь кажешь за собой,
То къ райскимъ красотамъ на небо восхищаетъ,
То на цвѣшущій брегъ Пенея провождаешь,
И даже въ зиму дней умомъ еще цвѣшь,
Манишь на лирный гласъ крылатое дитя,
И съ кротостью влечешь, нѣжнѣйшихъ чувствъ
владѣшель,

Любишь Поэзію, себя и добродѣшель.
Пускай Державинъ всѣхъ въ воспоргъ приводишь
духъ;
Пускай младый герой, къ нему склоняя слухъ,
Пылаешь и дрожишь, и ищешь алчнымъ взгля-
домъ

Копья, чпобы лешѣть потрясшь землей и адомъ.
Притворшва и въ сшихахъ казашь я не хочу:
Поёшся мнѣ, пою; не весело, молчу
И слушаю другихъ; иль взявши посохъ въ руку,
Въ поляхъ и по горамъ разсѣеваю скуку;
Разнообразности Природы шамъ дивлюсь,
И сколки слабыя съ нее снимашь учусь.
Какъ Волжанинъ, люблю близь водъ искашь про-
хлады;

Люблю съ угрюмыхъ скаль гремящи водопады;
Люблю и озера спокойный, гладкой видъ,
Когда его спекло вечерній лучь злаштишь;
А временемъ идя — куда, и самъ не зная,
Чрезъ холмы, чрезъ лѣса, не видя сѣнямъ края,

(1) Посланіе къ женщинамъ,

46

Подъ сводомъ зелени, вдругъ на свѣшь выхожу

И новую для глазъ каршину нахожу:

Опкрышыя поля подъ золотою нивой!

Вездѣ блестяшь серпы въ рукѣ трудолюбивой!

Какой пріяшный шумъ! какая песірота!

Здѣсь взрослый, шушь спарикъ, съ нимъ рядомъ
красоша;

Кшо жнешъ, кшо вяжешъ снопъ, кшо подбираешъ
класы;

А дѣши между шѣмъ, Амуры свѣшловласы,
Украдкой по снопу играючи берушъ,

Крехтяшъ подъ ношею, другъ друга ею прушь,

Валяющся, всшаюшь, и усмотря цвѣшочикъ,

Всѣ врознь къ нему лешяшь, какъ Майской вѣшерочикъ.

Ахъ! я и самъ гошовъ за ними въ слѣдѣ лешѣшь!

Уже не долго мнѣ и на цвѣшы смошрѣшь;

Уже я съ каждымъ днемъ чегонибудь лишаюсь.

Иду подъ шѣнь кустовъ — штуплю и возвращаюсь

Съ поникшей головой: шамъ нѣшь ужь соловья!

Сего дня ў пруда остановился я:

И ласшочки надъ нимъ кружилися, вилися,

И сѣры облака по небесамъ неслися.

Ахъ! скоро, милый другъ, неисповый Эоль

Помчись на крылахъ шумящихъ съ горъ на долъ,

Завоешь, закрушишь, кусты къ землѣ приклонишь,

Свинцовые валы на озеро нагонишь,

Въ пещерахъ заревешь и засвисшишь въ дуплахъ,

И съ воздухомъ смѣсишь и лисшія и прахъ:

День, два, и можешь быть цвѣшочка не засшану;

День, два, и можешь быть ... какъ знать? ...

и самъ увяну!

Дмитrievъ.

---

47

VI.

ЛЮБИТЕЛЬ НЫНЬШНЯГО СВЁТА.

Кто хочешь, пошь грусти о старыхъ временахъ,
О вѣкѣ золотомъ, о царствіи Аспреи,
О дняхъ блаженнѣйшихъ Сашурна, или Рей,
И нашихъ праошцевъ о щастливыхъ садахъ;
Но я довольшуюсь Природы шѣмъ уставомъ,
Кошорый произвелъ меня въ сей грѣшной вѣкѣ,
Что сполькихъ крикуновъ хулу себѣ навлекъ;
Сей окаянной вѣкѣ съ моимъ согласенъ нравомъ.
Люблю упѣхи я, искусства всѣхъ родовъ;
Люблю довольшвіе, и нѣгу, и пріятносшь,
Вкусъ, украшенія, наряды и опрятносшь:
И что изъ насъ, друзья, въ желаньяхъ не паковъ?
Пріятно для моей души пренечесшивой
На роскошь пышную вокругъ себя взирашь.
Сія полезная изобрѣшеній машь
Рукою намъ несешь, обильной и щастливой,
И нужды новыя и новыхъ шьму упѣхъ.
Земное золото, сокровища морскіе,
Воздушны жители, лѣсные, водяные,
Всѣ служашь къ роскоши, къ обогащенью всѣхъ.
О шы, безцѣнный мой и милый вѣкъ желѣзной!
Излишиее у насъ, ставъ нуждою полезной,
Свело и сблизило теперь концы земли;
Мы имъ познали власть морговаго закона.
Взглянише на сіи плывущи корабли:
Они изъ Лондона, Текселя, Лиссабона
Лешяшь искашь вдали, надежды на крылахъ,
Богашшва новаго на Ганговыхъ брегахъ;
Межь шѣмъ, какъ побѣдя суровосшь Мусульмановъ,
Французы винами пояшь самихъ Сулпановъ.

48

Когда въ младенчесшѣ своемъ еще былъ свѣшъ,
Тогда въ невѣжествѣ дни люди провождали;
Они различія межь твой и мой не знали:
Но льзя ли знать его, гдѣ собственності нѣшь?
Гдѣ нѣшь имѣнія, дѣлишься тамъ напрасно.
Тамъ были наги всѣ — нимало не прекрасно.
И были шрезвы всѣ — о! я увѣренъ въ томъ;
Тогда Шампанскаго не знали за смоломъ.
Пріятнаго вина и пѣнисшаго сила
Засохшихъ языковъ тогда не щекошила.
И шолкъ и золошо безвѣспіны были имъ:
Дивиться для сего намъ праошцамъ своимъ?
Они не вѣдали избѣшка, ни искусства.
Гдѣжь добродѣшли, гдѣ превосходны чувства?
Одно невѣжество тому причиной ихъ.
Какой дуракъ тогда, имѣвъ постелю въ домъ,
Пошелъ бы спать на дворъ и легъ тамъ на соломѣ?
Любезны дѣдушки мои временъ злашыхъ!
Скажите, чѣмъ въ садахъ своихъ вы занимались?
Рабошали ли вы для глупыхъ чадъ своихъ,
Или съ подругами своими цѣловались?

*

Признайтесь, что у васъ не знали красошы;
Все лица смуглыя, все грубыя чершы;
Тупей всклокоченной, взоръ дикой, безобразный,
А ногти длинные, замаранны и грязны.
Гдѣ нѣшь опряшности, любви шамъ нѣжна
власшь
Ужь будешь не любовь, поспыдная лишь страсть—
Возможно ли найти для сердца въ ней ушѣхи?
Обѣдать, ужинать, когда хотите вы:
Предъ вами жолуди, вода, или орѣхи . . .
А спите на иглахъ колючія правы,

49

И негдѣ отъ дурной укрыпъся вамъ погоды.
Вошь состояніе невинныя Природы!

*

Теперь, друзья мои, и нашъ прокляшой вѣкъ
Я также опишу, когда шого хошипе.
Въ Парижѣ, Лондонѣ, Москвѣ, или Мадришѣ,
Вошь какъ проводишъ жизнь всякъ чесшной че-
ловѣкъ.
Войдите въ домъ его: вашъ взоръ вездѣ встрѣ-
чаешь

Произведенія и вкуса и наукъ.
Наружный онаго порядокъ украшаешь
Рабоша пысячи художественныхъ рукъ,
Рисунки нѣжные и кисть карпинъ волшебна
Пуссеня славнаго, Кореджа несравненна,
Блишаюшъ въ золошѣ великолѣпныхъ рамъ.
Вошь Бушардоновой руки произведенье,
А это серебро Жермень работалъ самъ;
Обои на спѣнахъ обманываюшь зрѣнье:
Здѣсь Гобеленовы игла и красокъ цвѣшь
И саму живопись искусствомъ превышають;
Блестящи зеркала въ простѣнкахъ повшоряють
И кажушь двадцашь разъ единый вдругъ пред-
мешь.
Въ окошко вижу садъ: шамъ всюду взоръ встрѣ-
чаешь

Бесѣдки миршовы, дорожки по кустамъ,
И воды межь куртинъ, біющи къ облакамъ.
Но вошь и господинъ, я слышу, выѣзжаешь
Въ карешѣ щегольской, кошорой пышный видъ
Подобень кажешься кашящемуся дому,
Полупрозрачному и ярко-золошому;
Онъ въ ней небрежливо раскинувшись сидишь;

Часть IV.

4

50

Мчашъ лошади его, и гордыя и сташны;
Рессоры гибкія, храня его покой,
Качаюшъ бережно по шряской мосшовой.
Не въ банюль ъдешь онъ? Тамъ мази аромашны
Умножашъ бѣлизну и красошу его.
Оптоль онъ скачешь въ чась свиданья своего,
Любовью въ щаспливой увѣнчанный судьбинѣ,
Къ пріятной Кашенькѣ, къ Парисѣ, Каролинѣ;
Или спѣшить узрѣть волшебную страну,
Гдѣ сила нѣжнаго, прелестнаго искусства,
Прельщая зрѣніе, прельщая умъ и чувства,
Изъ разныхъ ста ушѣхъ соспавила одну:
Ояъ новой Оперой тамъ ъдешь ушѣшаться,
Освистывать Рамо, и Глукомъ восхищаться.
Пойдемте ужинать — тамъ нѣжныхъ, вкусныхъ
блюдъ
Плѣнимся запахомъ, для вкуса совершеннымъ.
Сколь поваръ кажешься мнѣ смершнымъ драгоцѣн-
нымъ!

Климена, Хлоя мнѣ рукой лилейной люшъ
Нектаръ, кошораго спѣсненный духъ и пѣна,
Со шрескомъ свободясь, обрызгивая всѣхъ,
Звѣздами, искрами, шипя, лешаяшъ изъ плѣна.
Всѣ вздрогнули смѣясь — и пропка скачешь вверхъ!
Въ кипящемъ, въ пѣниспомъ сего вина стрем-
леньѣ

Живое юноши я зрю изображенье;
А завтра новыя ушѣхи зрю себѣ,
И новы ужины, и новое блаженшво.

*

Теперь превозноси, какъ хочешь, совершеншво,
Премудрой Телемакъ, своей Итаки мнѣ;
Салента своего гордись теперь сіяньемъ,
Гдѣ жишели его, съ печальнымъ ихъ лицемъ,

51

Имѣньемъ бѣдные, богаты воздержаньемъ,
Надѣясь все имѣшь, нуждающся во всемъ.
Я слога твоего прельщаюсь красошой,
Но щасшіемъ твоимъ себя не восхищаю;
Нейду въ Ишаку я искашь земнаго раю:
Гдѣ я шеперь живу, памъ мой и рай земной.

Д. Барановъ.

---

VII.

У Е Д И Н Е Н I Е.

И д и л лі я.

Тирсись! пора, пора любишь уединенье!
Свѣтило нашихъ дней на западъ свой печешъ;
Нашъ полдень пролетѣлъ, и времени стремленье
Невидимо во гробъ рабовъ своихъ влечешъ.

Довольно нашъ корабль носился межь волнами;
Довольно ярость бурь въ пучинѣ жизни сей
Играла слабыми, нещасшными пловцами:
Пора намъ въ присшани искашь спокойныхъ дней!

Надежда на дары формуны перемѣñной
Слабъй, чѣмъ на пескѣ при вихрѣ легкой слѣдѣ;
Любимецъ, ласками невѣрной вознесенной,
Скорѣе подъ ея ударами падешъ;

И кедръ, гордящійся подоблачной главою,
Скорѣй, чѣмъ гибка просьнь, дробился громомъ въ
прахъ;

*

52

Чершогъ земныхъ Владыкъ шрясепился подъ грозою,
Но кровля пастуха безвредна и въ громахъ.

Блажень, кто почесшей ничтожныхъ не желаетъ,
Кошорыя мертвяшъ свободу и покой!
Довольный шѣмъ, что есь, онъ жизнь благосло-
вляешъ,
И щастья ложный блескъ зовешь одной мечшой.

Умѣя укрощать страстей своихъ волненье,
Онъ въ пихомъ щасшіи проводишь сельской годъ;
Ошцовскіе луга — вовѣ все его владѣнье;
Шалашъ — его чершогъ, спада — его народъ.

Пускай мудрецъ узнашь стремился ходъ Природы;
Пусть смѣлый Астрономъ даетъ законъ звѣздамъ!
Онъ сердца въ простотѣ предвидитъ непогоды,
Чтобъ шолько отврашишь грозящій вредъ полямъ.

Емуль завидовашь богатыхъ скучной долѣ?
Довольно знать ее, жалѣть объ ней въ мечтахъ!
Смотри, какъ онъ спѣшишь на шрупъ полезный
въ поле:
Награда осени блесшишь въ его очахъ.

Всегда умѣренный, всегда трудолюбивый,
Онъ пожérстью плодовъ кошницы бременишъ;
Подъ острою косой злашыя клонишъ нивы —
О чемъ же болѣе боговъ ему молиться?

Отъ Небя одаренъ чувствительной душою,
Страшился робку лань въ родныхъ ея лѣсахъ
Невинно погубить безжалостной рукою,
Иль горлицу стенать заставить о пшенцахъ.

53

Подъ кровомъ хижины родительской, безвѣстной,
Въ жилищѣ щастія, гдѣ съ самыхъ нѣжныхъ лѣшнь
Въ свободѣ милой цвѣлѣ и проспощѣ любезной —
Счисление мирныхъ дней по жатвамъ онъ ведемъ

По дерзостнымъ валамъ срикіи разъяренной
Не мчился съ вѣтрами въ далекія страны,
Сбирашь сокровища изъ алчности презрѣнной,
Которыя ему Природой не даны.

Спокойно смотришь онъ — какъ мятежей вол-
ненье,
Крамолы бурный духъ колеблющъ жалкой свѣшь;
Какъ непрестанное формуны обольщенье
Къ престолу — одного, другаго — въ гробъ ве-
дешь.

Не нужны для него надменныя палаты,
Гдѣ пурпуръ, золошо и мраморъ шѣшатъ взоръ;
Природы-матери чертогами богатый,
Онъ дѣлитъ съ ней оградъ и радостей соборъ.

Послѣдуй мнѣ, Тирсисъ! сѣдиной умаченный,
Я знаю жизни ходъ по опышамъ своимъ;
Ошавимъ шумный свѣшь, страстямъ порабощен-
ный,
И западъ нашихъ дней покоемъ усладимъ!

Довольно мы гнались за суетной мечтою!
Довольно слышали ничтожной славы звонъ!
Не лучшель дни весни съ безпечною душою?
Что значишъ слава? — дымъ! Что щас'tье наше?
сонъ!

54

Уединеніе! о другъ души безцѣнный!
Обитель радосшей, какихъ не знаешь свѣшъ!
Страдалецъ, и людьми и рокомъ угнешенный,
Въ шебѣ надежное пристанище найдешь!

Мещерскій.

●●●●●●●●

VIII.

КЪ ПАРТИЗАНУ ПОЭТУ.

Давыдовъ, баловень щастливой
Не той волшебницы слѣпой,
И благосклонной, и спѣсивой,
Вертящей міръ своей клюкой,
Предъ коею народъ трусливой
Поникъ просишельной главой, —
Но Музы острой и шушливой,
И Марса яраго въ бояхъ! —
Пуспь грудь швоя, прошивнымъ страхъ,
Не ошливается игриво
Въ златистыхъ и цвѣтныхъ лучахъ,
Какъ радуга на облакахъ;
Но мнѣ швой усъ краснорѣчивой,
Взращенный, завишый въ поляхъ,
И дымомъ брани окуренный, —
Повѣсшвовашель неизмѣнный
Твоихъ набѣговъ удалыхъ,
И ухарскихъ врагамъ привѣшовъ,
Колеблющихъ дружины ихъ! —
Пусть Генеральскихъ эполешовъ
Не вижу на плечахъ твоихъ,

55

Опъ коихъ часто по неволѣ
Вздымаются плеча другихъ; —
Не всѣ бышь могущь въ равной долѣ,
И жребій съ жребіемъ не схожь!
Иной безстрашной въ ратномъ полѣ,
Засѣнчивъ при дверяхъ вельможь;
Другой засѣнчивый средь боя,
Съ непоколебимосшью Героя
Вельможей осаждаешь дверь:
Но не шужи о шомъ шеперь!
На барскую шы половину
Ходишь съ поклономъ не любилъ,
И скромную свою судьбину
Ты благородствомъ золопилъ. —
Врагамъ былъ грозенъ не по чину,
Друзьямъ шы не по чину милъ!
Спѣши въ объятья ихъ безъ страха,
И въ соприсушствіи намъ Вакха,
Съ друзьями здѣсь возобнови
Союзъ священной и прекрасной,
Союзъ и брашства и любви,
Судьбѣ могущей не подвластной! . . .
Гдѣ чаши свѣтлаго спекла?
Пускай ихъ рядъ въ сей день щастливой
Уставишъ грозно и спѣсиво
Обширность круглаго стола!
Сокрытый въ нихъ рукой цѣлебной,
Даръ благодатной, даръ волшебной,
Благослевеннаго Аи,
Кипитъ, бьетъ искрами и пѣной! —
Такъ жизнь кипитъ въ младыя дни!
Такъ за столомъ непринужденно
Родялся искры осстрыхъ словъ,
Другъ друга гоняшь, упреждающъ,

56

И загорѣвшись, угасають
При шумномъ смѣхѣ ошряковъ!
Ударимъ радостно и смѣло
Мы чашу съ чашей въ звонкой ладъ!...
Но швой, Давыдовъ, бѣглый взглядъ
Окинулъ кругъ друзей веселой,
И среди насъ, осирошѣлой,
Ты къ чашѣ съ грустью приступилъ,
И вздохъ невольной и шяжелой
Поверхность чаши заструилъ!...
Вздохъ сердца швоего мнѣ вняшенъ:
Онъ скорбной шрашы шайной гласъ;
И сей бродящій взглядъ поняшенъ:
Онъ ищепъ Б . . . ва средь насъ.
О Б . . . въ! Б . . . въ! чесшь гусаровъ,
По сердцу Вакха человѣкъ!
Ты не поморщился во вѣкъ
Ни съ блеска сабельныхъ ударовъ,
Свѣтящихъ надъ пвоимъ челомъ,
Ни съ разогрѣшаго арака,
Желтѣющего за сіпекломъ,
При дымномъ пламени бивака!
Ошъ сиропствующихъ пировъ
Ты былъ ошорванъ смершью жадной!
Такъ рѣзкой вѣпиръ, посолъ снѣговъ,
Сразившись съ лозой виноградной,
Красой и гордостью садовъ,
Срываемъ съ корнемъ, повергаешь,
И въ ней надежду убиваемъ
Усердныхъ Вакховыхъ сыновъ!
Не удалось судьбой жесшокой
Ударишь робко чашей мнѣ
Съ швоею чашею широкой,
Всегда пошопленной въ винѣ!

58

Паденіе врага, Царя Россіи славу,
Героевъ подвиги и радосшь всѣхъ сердецъ:
Какой же получилъ любимецъ Музъ вѣнецъ?
Онъ вкусу слѣдуя и разума успаву,
Всѣ чувствія души въ восторгѣ изливалъ,
Какъ другъ отечества и какъ Поэшь писалъ;
Но многіель, скажи, цѣнишь шаланшъ умѣюшъ?
О горе, горе намъ отшь мнимыхъ знашоковъ!
Судилище ума — собранье чудаковъ;
И въ праздноши сердца къ изящнолу хладѣюшъ.

Давно ли, шеспівуя Корнелію во слѣдъ,
Поэшъ чувствительный, пишомецъ Мельпомены,
Творецъ Димитрія, Фингала, Поликсены,
На Сѣверѣ блишалъ? . . . И Озерова нѣшь.
Зависниковъ, невѣждъ онъ учинился жершвой;
Въ уединеніи стенящій, полу-мершвой,
Успѣхи онъ свои и лиру позабылъ!
О зависшь люшая, дщерь ада, крокодилъ,
Ты въ изступленіи досшоиншва караешь,
Слезами, горестью пишаешься другихъ,
Въ безумцахъ видишь шы прислужниковъ своихъ,
И, просвѣщенья врагъ, шаланты унижаешь.

И я на лирѣ пѣлъ, и я спихи любилъ,
Въ бесѣдѣ съ Музами блаженство находилъ,
Свой умъ обогащашь ученіемъ спарался,
И виновашь, подъ часъ въ посланіяхъ моихъ
Я надъ невѣжесшвомъ и глупосшью смѣялся;
Желанья моего я цѣли не досшигъ:
Врали не пресшаюшь злословить дарованья,
Печашать вздорныя свои иносказанья
И въ публикѣ чишашь, на перекоръ уму,
Похвальныхъ кучу одъ, негодныхъ ни къ чему!

59

И такъ я сталъ лѣнивъ и празднѣ по неволѣ;
Враговъ я не найду въ моей безвѣсшной долѣ.
Пусть льются тамъ сшихи нелѣпые рѣкой —
Нѣшь нужды! — мнѣ всего любезнѣе покой.

Но отъ ученосши къ забавамъ обращаясь,
Давно ли славою мы Русскихъ восхищаясь,
Торжествовали здѣсь желанный всѣми миръ?
И шушь мы кришиковъ, мой другъ, не удержали,
При блескѣ празднесства, при звукѣ громкихъ лиръ,
Зоилы подвигъ нашъ и рвенье осуждали —
Искусство, пышносшь, вкусъ и прелесшей соборъ,
Все сдѣлалось виной ихъ споровъ и укоръ!

Не угодишь ничѣмъ умамъ, покрытымъ тьмою,
И, право, не грѣшно смѣяться надъ молвою.
Какой-то новый Крезъ, свой написавъ поршрешъ,
Обжорливыхъ друзей къ обѣду приглашаетъ:
Богатымъ искони ни въ чемъ ошказа нѣпь.
Друзья сѣзжаются — хозяинъ ожидаешь,
Что будушъ славнаго художника хвалипь,
Извѣсшнаго давно искусствомъ, дарованьемъ;
Но сборище льсшецовъ кричишь съ негодованьемъ,
И точно думая шѣмъ Крезу угодишь,
Что въ образѣ его малѣйшаго нѣшь сходства,
Нѣшь живосши въ лицѣ, улыбки, благородства.
Послушный Апеллесъ берешь поршрешъ домой.
Чрезъ мѣсяцъ нашъ Лукуллъ даетъ обѣдъ другой;
Друзья опяшь на судъ. Дворецкій объявляешь,
Что баринъ нужнаго курьера ошправляешь
И просишъ подождашь. Садялся всѣ кругомъ;
О мирѣ, о войнѣ всшупающъ въ разговоры;
Европу раздѣливъ, полишики пошомъ
На шрудъ художника свои бросающі взоры.

61

Запасомъ дерзости съ избыткомъ замѣнѣнъ,
Перекричашь не льзя. Языкъ ихъ: брань; искус-

смѣшко:

Пристрашьемъ заглушать священной правды
чувсшво,

А демонъ зависши ихъ мрачный Аполлонъ!

Но ихъ безвредное, смѣшное вѣролосшво

Въ борьбѣ съ паланпами не можешь устоять!

Какъ волны опъ скалы, оно несется вспять!

Что вѣкъ Зоила? — день! вѣкъ Генія? — попом-
смѣшко!

Учись: здѣсь Карамзинъ, честь края своего,

Сокрывшихся вѣковъ отважный собесѣдникъ,

Наперсникъ древності и Ливія наслѣдникъ,

Не знаешь о врагахъ, шипящихъ вкругъ него.

Пускай дурачашся, гордясь рукоплесканьемъ

Сотрудниковъ своихъ; ихъ рѣчи: пещешный звонъ!

Не примѣчая ихъ, наказывашь онъ

Винійственный ихъ гнѣвъ убійственнымъ мол-
чаньемъ.

Такъ пушникъ, посреди садовъ

Любуясь зеленью и свѣжими цвѣтами,

Не видипь подъ травой ползущихъ червяковъ;

Ихъ попчешь швердыми ногами,

И далѣе идешь, не думая о нихъ!

Оставимъ сихъ слѣпцовъ: ихъ сумрачныя очи,
Привыкшія ко шьмѣ, бѣгушъ лучей дневныхъ,

И пожелавъ имъ доброй ночи,

Сзовемъ къ себѣ друзей своихъ

Стихи читашь, не зачишашься,

Поговоришь, и посмѣяться

На свой подъ часъ и счешъ другихъ,

Но шолько съ шьмѣ, ч любъ осторожно! —

63

Его судьи лишь чада Феба!
Ему ли съ пламенной душой
Плоды свяшаго вдохновенья
Къ ногамъ холоднымъ повергашь,
И на колѣняхъ ожидашь
Ошь недосшойныхъ одобренья?
Одинъ, среди песковъ, Мемнонъ,
Сѣдя съ возвышенной главою,
Молчишь! — лишь гордою спопою
Касается ко праху онъ!
Но лишь денницы появленье
Вдали восшокъ воспламенишь —
Въ восторгѣ мраморъ пѣснь гласишь.
Таковъ Поэшь, друзья! — Презрѣнье
Въ пыли шаящимся душамъ!
Осшавимъ ихъ попрашь спопамъ,
А взоры устремимъ къ востоку!
Смотрите — неподвластный року,
И находя въ себѣ самомъ
Покой, и честь, и наслажденья,
Мужъ праведный прямымъ пушёмъ
Идешь — и шерпишь ли гоненья,
Избавленъ ли опь нихъ судьбой —
Онъ сходень шамъ и пушъ съ собой!
Онъ благъ безъ примѣси не просишь —
Нѣшь! въ лучшій міръ онъ переносишь
Надежды лучшія свои!
Такъ и Поэшь, друзья мои!
Поэзія есть добродѣпель!
Нашъ геній лучшій намъ свидѣшель!
Здѣсь славы чисшой не найдемъ —
На чпожь искашь? Перенссемъ
Свои надежды въ міръ попомства!...
Увы! Димишрія Творецъ

64

Не отличилъ простыхъ сердецъ
Ошь хишрыхъ, полныхъ вѣроломства!
За чѣмъ онъ свой сплешать вѣнецъ
Давалъ зависимикамъ съ друзьями?
Пусть Дружба нѣжными першами
Изъ лавровъ сей вѣнецъ свила —
Въ нихъ Зависшь мернія вплела,
И торжествуешь! растерзали
Ихъ иглы славное чело —
Простому сердцу спрашно зло:
Пѣвецъ угаснулъ ошь печали!
Ахъ! еслибъ могъ достигнуть гласъ
Учасція и удивленья
Къ душѣ, неснесшей оскорбленья,
И усладить ее на часъ!
Чувствишельностъ его сразила!
Чувствишельностъ, коморой сила
Моины душу создала —
Пѣвцу погибелью была . . .
Пошомшво грозное, ошмщенья!
А намъ, друзья, изъ ошдаленья
Разсудокъ опытный велишь
Смотрѣшь на сцену, гдѣ гремишь
Хвала — гулъ шумный и невнящный!
Подалѣ ошь полпы судей!
Пока мы не смѣшались съ ней,
Свобода другъ намъ благодарный!
Мы независимо, въ пиши
Уютнаго уединенья,
Богаты ясношью души,
Поемъ для Музъ, для наслажденья.
Для сердца вѣрнаго друзей!
Для насъ всѣ обольщенья славы!
Рука зависпіниковъ-судей,

65

Душеубійственной оправы
Въ ея сосудъ не подольешь,
И злобы крикъ къ намъ не дойешь!
Страшись къ шой славѣ прикоснуться,
Которою прельщаетъ свѣшь —
Обвитый розами скелешь!
Аюбуйся издали, Поэшь,
Чтобы вблизи не ужаснуться!
Внимай избраннымъ судіямъ:
Ихъ приговоръ зерцало намъ;
Ихъ одобренье намъ награда;
А порицаніе ограда
Отъ убивающія даръ
Надменной мысли совершенства.
Хвала воспламеняетъ жаръ;
Но намъ не въ ней искать блаженства —
Въ шрудъ! ... О благотворный шрудъ,
Души печальныя цѣлитель,
И щастія животворишель!
Что предъ шобой ничпожный судъ
Толпы, въ рѣшеніяхъ пристрастной,
И вѣтренной, и разногласной?
И потъ же Карамзинъ, друзья,
Разимый злобой, не сраженный,
И сладкимъ лишь трудомъ блаженный,
Для насъ примѣръ и судія!
Спросите: для одной ли славы
Онъ вопрошаетъ у вѣковъ,
Какъ были, какъ прешли державы,
И чадамъ подвиги отцовъ
На прахъ древности являешь?
Нѣшь! онъ о славѣ забываешь
Въ минуту славнаго труда!
Онъ беззаботно ждетъ суда

Часть IV.

5

68

А если закричашь пять дюжинъ велегласно,
Разумныхъ зришелей вниманіе напрасно.

Другъ.

Саширы пишучи, шы можешь досадишь,
И сею самъ себѣ досадой повредишь —
На что мнѣ льсшить шебѣ? я въ дружбѣ не
шаюся.

Питъ.

А я невѣжества и плутней не боюся,
Прошивъ прямыхъ людей почленіе храня.
Невѣжи какъ хошяшъ пускай браняшъ меня;
Ихъ мѣсто никогда въ сатирѣ не закиснешь;
А брань ни у кого на воротѣ не виснешь.

Другъ.

Не брань одна вредишь: побольше брани есшь,
Чѣмъ можно учинить швоей саширѣ месшь;
Лжецъ вымысломъ шебя въ народѣ обезславишь,
Судья соперника неправедно оправишь,
Озлобясь межевщикъ полполя отрядишь,
А лавочникъ не дасшь шовару на кредитъ;
Со сѣзжей поберушь людей за мосповую;
Кащей шебѣ съ родней испоршишь мировую.

Питъ.

Когда я испину народу возвѣщу,
И нѣсколько людей сапирой просвѣщу;
Такъ люди честные, мою зря міру службу,
Прошивъ бездѣльниковъ ко мнѣ умножашь дружбу;
Невѣжество меня ничѣмъ не возмутишь,
И Российская меня Паллада защишишь;

69

Не малая сташья ея безсмертной славы,
Чтобъ были чищены ея народа нравы.

## Другъ.

Но скажешь ли Судья, винилъ неправо онъ?
Онъ будешь говоришь: винилъ шебя законъ.

## Питъ.

Пускай винишь меня, и что онъ мнѣ ни скажешь,
Изъ дѣла выписки онъ развѣ не покажешь?

## Другъ.

Изъ дѣла выписки, во четверти земли,
Подъячій нагрузишь вракъ цѣлы корабли,
И разумъ въ дѣлѣ помъ онъ весь переломашь;
Поймешь ли ты, чего онъ самъ не понимаешь?
Удобнѣй проплясаешь, коль пѣсенка не въ такшь,
Какъ мыслямъ собразишь подъяческой эксшракшь.
Экстракшь шебя одной замучишъ долгою,
И спросяшь: выпиской доволенъ ли ты тою?
Ты будешь ощѣчашь: я дѣла не пойму;
Такъ скажушь: дай впнушь ты слабому уму,
Которымъ ты съ полпой вралей срихи кропаешь,
И дѣловыхъ людей въ безчестіи купаешь.
А я даю совѣшь: ты то предупреди,
Или, саширсшвуя, ты по міру ходи.

## Питъ.

Гдѣ я ни буду жить, въ Москвѣ, въ лѣсу иль полѣ,
Богашь или убогъ, мерпѣть не буду болѣ
Безъ обличенія презришельныхъ вещей.
Пускай злодѣйствуешь безсмертный мнѣ Кащей,
Пускай Кащеиха совсемъ меня ограбишь,

70

Мое имѣніе и здравіе ослабишь,
И крючкотворцы всѣ и мыши изъ архивъ
Сшремяшся на меня, доколѣ буду живъ;
Пускай плушы попрушъ и правду и законы:
Мнѣ сыщешъ испина на помощь обороны;
А если и умру опъ пагубныхъ сѣшей,
Монархиня по мнѣ покровъ моихъ дѣшей.

Другъ.

Бездѣльство на шебя оправу усугубишь:
Изморщенный Кащей вѣдь зеркала не любишь;
Сшарухѣ, мнящейся блисшаши какъ луна,
Скажи когда нибудь: изморщилась она,
И что ея краса выходишъ ужь изъ моды;
Скажи слагашелю нестройной самой оды,
Чтобъ бросилъ онъ ее не напечашавъ въ печь:
Скорѣе самаго себя онъ станешъ жечь.
Неправеднымъ судьямъ сказашь имѣй ошвагу,
Что рушашъ дерзосшно и чесшосшь и присягу;
Скажи ошкупщику жаднѣйшему: онъ плушъ,
И дастся орденомъ ему ременной жгушъ;
Скажи картежнину: онъ обществу оправа!
Не плушня-де игра, онъ скажешь, но забава.
Спроси, за что душа приказная дерешь?
Онъ скажешь: то за трудъ изъ чести онъ берешь.
За чипо ханжа на всѣхъ проклятіе бросаетъ?
Онъ скажешь: души ихъ проклятіемъ спасаетъ.
Противу Логики кто спанешъ ошвѣчашь,
Такого никогда не льзя изобличашь;
А Логики и имя рѣдкимъ вѣсшно:
Такъ трудно доказашь, безчестно что, иль честно.

Питъ.

Еще труднѣй того, бездѣльство зря, мерпѣшь,
И вида ясно все, молчаши и кипѣшь.

71

Доколѣ дряхлосшью иль смершью не увяну,
Противъ пороковъ я писать не перестану.

А. Сцмароковъ.

---

XIII.

Т Ы и В Ы,

О шы, кооторую шеперь звашь должно вы
Съ почпеньемъ, съ важносшью, съ уклонкой го-
ловы!

О прежня Лиза, шы!... вы барыня ужь нынѣ.
Скажите, шакъ ли вы въ сей щасшливы судьбинѣ,
Копора въ сорокъ лѣшъ вамъ пышносши дала,
Въ алмазы, въ фижмы васъ, въ величье убрала,
Превосходишельствомъ и знашью опягчила,
И косо на меня смочрѣшь васъ научила,
Когда, на улицѣ, звуча по мосповой,
На быстрой шесшернѣ встрѣчаяся со мной,
Гордяся новаго родства высокой связью,
Съ блишающихъ колесь вы брыжжеше мнѣ
грязью?

Сквозь чисшы спеклы зря унылу красошу,
Сіанья вашего я щасшіемъ не чшу:
Превосходишельство является мнѣ ваше
Скучнѣе во сто разъ, а ничего не краше.

Воспомнире, какъ вы была лишь полько — шы,
Еще не знающа величія мечты,
На имя Лизаньки мнѣ нѣжно ошѣчала,
За пламень мой меня улыбкой награждала,

72

Во стройной кофешочке, которой бълизна
Не уступала грудь твоя, открыта мнѣ,
И шолько розою одною защищенна,
Котора, розами швоими помраченна,
Должна была моимъ желаньямъ уступать:
Усша швои и грудь прелесшну цѣловашь.
Ты помнишь... не было моей любви препоны;
Ты помнишь время шо, какъ строгіе законы
Хотѣли было насъ съ шобою разлучить!
Но льзяль препоною любовь остановишь?
У ней препяшствіемъ лишь крылья вырастающь.
Ей шушка всѣ глаза, чѣмъ Аргусы сверкающь.
Воспомни время шо... сколь сладко мнѣ оно!...
Какъ лѣстницу любовь мнѣ спавила въ окно,
Копоро Граціи съ шобою ошворяли,
И въ сумерки меня къ ушѣхамъ провождали.
Въ восшоргахъ нашихъ я и шы, забывъ весь свѣтѣ,
Мы думали, что насъ щасшливѣй въ свѣтѣ нѣшѣ.
И въ самомъ дѣлѣ шакъ: кто могъ бышь насъ бла-
женнѣй?

И чѣмъ же Генералъ въ веселіи отмѣнѣнѣ? ...
Отмѣнѣнѣ? ... Быть не льзя! безмѣрно ниже
насъ ...

Не по природѣ онъ, по этикешу васъ
Любя, нахмуряся, къ вамъ важно подступаетъ;
Прияпства, смѣхи прочь и игры опгоняешь.
Бояся знамность онъ высоку уронить,
Онъ можешь ли васъ такъ, какъ я шебя, любишь?
Превосходительствомъ природу задушая,
И въ сердцѣ гордость онъ съ любовію мѣшая,
Васъ любишь, помня шо, чшо онъ и Генералъ;
А я, шебя любя, себя позабывалъ.
Всѣ были чувствія, вся мысль полна шобою,
И весь я занятъ былъ лишь Лизою одною.

74

Пастушка.

Богатой ленты нѣшь, шакъ я ищу цвѣшочковъ,
Чшобъ свитьсебѣ вѣнокъ и скрасить мой нарядъ:
Тамъ есшь красавица Людмила, говоряшь.

Старикъ.

Но знаешь ли, гдѣ шы, соперница Людмилы?

Пастушка.

Не вѣдаю . . .

Старикъ.

Ты рвешь цвѣшы . . . съ ея могилы.

Дмитриевъ.

---

XV.

ФИЛАРЕТЪ И ЕВГЕНІЙ.

Сайра:

ФИЛАРЕТЪ.

Что шакъ смушенъ, дружокъ мой? щоки внутрь опали,

Блѣдень и глаза красны, какъ бы ночь не спали?

Задумчивъ, какъ шошъ, кто чинъ Пашріаршъ досташи

Ища, конной свой заводъ раздарилъ не ксташи?

Цугомъ ли запрещеноѣздить, иль богашо

Плашье носишь, иль швоихъ слугъ целенашь въ злашо?

75

Каршъ ли не шпало въ рядахъ, виналь дорогова?
Машерь, знаю, и родня швоя вся здорова;
Обильство сыплешъ шебѣ дары полнымъ рогомъ,
Ничто шебѣ не прешить жишь въ покоѣ многомъ.
Чпожь молчишь? ужь ли швои усша косны шпали?
Не знаешь ли, сколь намъ другъ полезень въ пе-
чали?

Сколь много здравый совѣшъ полезень бываетъ,
Когда тому слѣдовашь спрасшь не запрещаешь?

А! а! дознаюсь я самъ, чipo тому причина:
Дамонъ на сихъ дняхъ досшалъ перемѣну чина,
Трифону лента дана, Туллій деревнями
Награжденъ; шы съ пышными презрѣнъ именами:
Забыша крови швоей и слава, и древносшь
Предковъ, къ общества добру многотрудна рев-
ность,
И преимуществъ швоихъ полпа неоспорныхъ;
А зависши въ шебѣ нѣшь, какъ въ попахъ собор-
ныхъ.

## Евгений.

Часшѣ ты прямо ошгадалъ. Хошь мнѣ не завидно,
Чувствую, сколь знамнымъ всѣмъ и спыдъ и
обидно,
Что кто не всѣ еще сперъ съ грубыхъ рукъ мо-
золи,

Кто недавно продавалъ въ рядахъ мѣшокъ соли,
Кто глушилъ насъ, сальныя, крича, ясно свѣчи
Горятъ; кто съ подовыми горшкомъ истеръ плечи,
Тошь на высоку шепень вспрыгнувши блискаешь;
А благородство мое во мнѣ унываешь,
И не сильно принесши мнѣ никакой польги.

Знамны ужь предки мои были въ царство Ольги,

76

И съ шѣхъ временъ по сихъ поръ въ углу не сидѣли,

Государства лучшими чинами владѣли.

Разсмотри гербовники, грамотъ виды разны,
Книгу родословную, записки приказны;

Съ прадѣдова прадѣда, чтобъ начать поближе,
Думнаго, Намѣстника никшо, не былъ ниже;

Искусны въ мирѣ, въ войнѣ разсудно и смѣло
Вершили ружьемъ, умомъ не одно шѣ шѣло.

Взгляни на пространныя спѣны нашей залы,
Увидишь, какъ рвали строй, какъ ломали валы;

Въ судѣ чисшы руки ихъ, помнишъ челобитчикъ
Милостъ ихъ, и помнишъ злу осуду обидчикъ.

А бапюшка ужь всѣмъ верѣхъ; какъ его не спало,
Государства правое плечо съ нимъ ошпало.

Какъ бапюшка выѣдешъ, всякъ долой съ дороги,
И шапочку снявъ, ему головою въ ноги;

Всегда за нимъ выборна шаскалася свита,

Что на день рано съ утра креспова набиша

Тѣми, кошорыхъ шеперь народъ почишаетъ,

И опѣ кошорыхъ нашъ брашь милостъ ожидаетъ.

Сколько разъ, не смѣя шѣ приступашь къ намъ сами,

Дворецкому кланялись съ полными руками?

И когда бапюшка къ нимъ промолвилъ хошь слово,
Запоропѣвъ, онѣмѣвъ, слезы у иново

Текли изъ глазъ съ радости; иной неспокоень

Всѣмъ наскучилъ хвастая, чipo былъ онъ доспоень

Съ временщикомъ говоришь, и весь веселился

Домъ его, какъ бы имъ кладъ богатый явился.

Самъ ужь суди, какъ легко мнѣ должно казашься,

Споль славны предки имѣвъ, забышымъ осшашься,

Послѣднимъ видѣть себя, куда гласъ ни вскину!

77

ФИЛАРЕТЪ.

Слышалъ я важну твоей печали причину;
Позволь ужь мнѣ мою мысль открыть и совѣтны.
А вѣдай пришомъ, чшо я лукавыхъ примѣтны,
Лесшь, похлѣбство не люблю; но сердце согласно
Съ языкомъ; чшо мыслишь шо, сей вымолвишь ясно.
Благородство, будучи заслугъ мзда, я знаю,
Сколь важно, и много въ немъ пользы признаваю.
Почесшь ша къ добрымъ дѣламъ многихъ обо-
дряешь,
Коль въ награду шко себѣ большей ожидаешь.

(Сыщешь въ людяхъ шаковыхъ, кошорымъ не-
дивны

Куча золота, ни домъ огромный, ни льстивны
На пуху, ни жизнь сколь бы ни прохладна;
Къ шипламъ, къ славѣ до одной всяка душа
жадна);

Но шщешно имя оно, ничего собою
Не значишъ въ помъ, кто себѣ своею рукою
Не присвоишъ почесть шу, добыту шрудами
Предковъ своихъ. Грамота, плѣсенью и червями
Изгрызена, знашныхъ насъ дѣтьми есть свидѣ-
шель,
Благородными явишъ одна добротѣшель.

Презрѣвъ покой, снесъ ли шы самъ труды во-
енны?

Разогналъ ли предъ собой враги устрашенны?
Къ безопасу общества разширилъ ли влаши
Нашей рубежъ? судъ судя, забылъ ли пы стра-
сти?

Облегчилъ ли шажкія подаши народу?

Приложилъ ли къ Царскому что ни есть доходу?

Примѣромъ, словомъ швоимъ ободреныль люди,

78

Хошь мало очистишь злыхъ нравовъ шемины
груди?

Иль буде случай, младость въ мо не допустила,
Есшь ли показашься въ шомъ впредь воля и сила?

Знаешь ли чисты хранишь и совѣшь и руки?

Бѣдныхъ жалки ли шебѣ слезы и докуки?

Не завистливъ, ласковъ, правъ, не гнѣвливъ, без-
злобенъ,

Вѣришь ли, что всякъ шебѣ человѣкъ подобенъ?

Изрядно можешь сказать, что шы благороденъ,
Можешь счешься Гекшору иль Ахиллу сроденъ,
Іулій и Александръ, и всѣ мужи славны

Могушь бышь предки швои, лишь бы шебѣ нравны.

Маложь пользуешь шебя звашь хоть сыномъ
Царскимъ,

Буде въ нравахъ съ гнуснымъ шы не разнишься
псарскимъ.

Спроси хошь у Нейбуша (і), шаковы ли дрожжи
Любы, какъ пиво, ему? опречется шрожжи;

Знаешь онъ, что пива шѣ славные осшашки,
Да плюешь на мо, когда не какъ пиво сладки.

Разнишься пошомкомъ бышь предковъ благород-
ныхъ,

Или благороднымъ бышь. Также и въ свободныхъ
И въ холопахъ шечешъ кровь, ша же плошь,
шѣжь косши;

Буквы, къ нашимъ именамъ придания, злосши

Нашей не могутъ прикрыть; а худые нравы

Истребяшь вдругъ древнія въ умныхъ память
славы,

И чужихъ обнажена красныхъ перьевъ галка

(1) Пріятель Сатирика, охотникъ большей до пива.

79

Будешь имъ, съ шыдомъ своимъ, и смѣшна и
жалка.

Знаю, чшо неправедно забыта бываешъ
Дѣдовъ служба, когда внукъ въ нравахъ успѣваешъ;
Но бѣдно будишъ нашъ умъ, буде опираться
Спанемъ мы на нихъ однихъ. Смолбы сокрушашеся
Подъ излишнимъ бременемъ, есшьли сами въ силу
Нужную не приведемъ шу подпору хвилу.
Свѣтлой воды ихъ труды хлючъ шебѣ опкрыли
И черпашь вольно шебѣ; но нужно, чтобъ были
И чаши чиспы лвои, и нужно сгорбишься
Къ ключу: сама вода въ рошъ швой не спанешъ
лишься.

Ты самъ, праотцевъ швоихъ исчисляя славу,
Призналъ, чшо та надлежишъ ихъ дѣламъ и нраву:
Иной въ войнахъ прешерпѣлъ нужду, страхъ и
раны,
Инымъ еъ море недруги и валы попраны,
Иной правду вѣсилъ, шихъ, бѣгая обиды;
Всѣхъ были различные достоинства виды.
Естъюлибъ шы имъ подражалъ, правобъ могъ роп-
шати,

Что за другими шебя и въ пару не знаши.
Пошрись на оселку, другъ, покажи въ чемъ славу
Крови собой, и мвою жалобу бышь праву.
Пѣлъ пѣшухъ, вспала заря, лучи освѣшили
Солнца веръхи горъ; тогда войско выводили
На поле предки швои, а шы, подъ парчею
Углубленъ мягко въ пуху шѣломъ и душею,
Грозно сопешь; когда дня пробѣгушъ двѣ доли,
Зевнешь, разтворишь глаза, выпsiшься до воли.
Тянешься ужъ часъ другой, нѣжишься сжидая
Пойла, чшо шлешъ Индія, иль везушъ съ Кишая;

80

Изъ постели къ зеркалу однимъ спрыгнешь ско-
комъ;

Тамъ ужь въ попеченіи и трудѣ глубоқомъ;

Женскихъ достойную плечь завѣску на спину

Вскинувъ, волосъ съ волосомъ прибираешь къ
чину.

Часшь надъ лоскимъ лбомъ порчашь будушъ сано-
вишы,

По румянымъ часть щекамъ въ колечки з.вишы
Свободно станешь играть, часшь уйдешь за шемя
Въ мѣшокъ. Дивится томустроенію племя

Тебѣ подобныхъ; шы самъ новый Нарциссъ жадно
Глошаешь очьми себя; нога жмется складно

Въ тѣсномъ башмакѣ швоя, пошь со слугъ ва-
лишся,

Въ двѣ мозоли и шебѣ краса становился;

Избишь полъ, и подъ башмакъ сшершо много
мѣлу.

Деревню вздѣнешь пошомъ на себя шы цѣлу.

Не шшолько стоишь народъ Римляновъ при-
спойно

Основашь, какъ выбрашь цвѣшъ и парчу, и
стройно

Сшишь кафшанъ по правиламъ щегольства и моды;

Пора, мѣсто, и швои разсмотрѣны годы;

Чшобъ лѣшамъ сходенъ былъ цвѣшъ, чпобъ шебѣ
въ образу

Нѣжну зеленъ въ городѣ не досажалъ глазу,

Чшобъ бархашь не ошягчалъ въ лѣшню пору шѣло,
Чтобъ шафша не хвасшала среди зимы смѣло;

Но зналъ бы всякъ свой предѣлъ, право и законы,
Какъ искусные попы всякаго дня звоны.

Долголѣшняго пути въ краяхъ чужестранныхъ,

Иждивеній и трудовъ тяжкихъ и просшранныхъ

81

Дивный плодъ ты произнесъ. Ущербя пожинки,
Понялъ, чшо фалды должны шверды бышь, не
жидки,

Въ пол-аршина глубоки и ситомъ подшипы;

Согнувъ кафтанъ не былибъ сшаномъ всѣ по-
крышы:

Каковъ рукавъ долженъ быть, гдѣ клинья успа-
вить,

Гдѣ карманъ, и сколько грудь окружа прибавишь;

Въ лѣто или осенью, въ зиму иль весною

Какую парчу подбить присшойно какою;

Что приличнѣе нашипь, сребро иль злато,

И Рексу (1) лучше шебя знать ужь труднова по.

Въ обѣдъ и на ужинѣ часпенько двоился

Свѣча въ глазахъ, часто полѣ подъ шобой вер-
шился,

И обжиршво тебѣ въ рошъ куски управляешь.

Гнусныхъ тогда полкъ друзей шебя окружаетъ,

И глодая до косшей самыхъ, нравъ веселый,

Тщиву душу, и въ шебѣ хвалишь разумъ зрѣлый;

Сладко щекошяшь шебѣ ухо красны рѣчи,

Вздушымъ подняшъ пузыремъ, чаешь чipo, подъ
плечи

Не дойдешь шебѣ людей все прочее племя:

Оглянись Намѣшниковъ Царскихъ чисło сѣмя!

Топъ же полкъ, лишь съ глазъ швоихъ, шебѣ ужь
смѣешься;

Скоро спанешь и въ глаза; притворшло ми-
нется,

Когда исłoщишь швоихъ пожитковъ ослашки.

Боюсь я успѣ, чшо въ лице почашъ слова сладки.

(1) Рексъ, Московской портной.

Часть IV.

6

32

Ты самъ неопспупно по время ускоряешь;
Изъ рукъ ты пестрыхъ пучки бумагъ не спускаешь,
И мечешь горстью швоихъ мозольми и пошомъ
Предковъ скопленно добро. Деревня со скошомъ
Не первая ужь пошла въ бережную руку
Того, что мало предъ симъ кормился отъ стуку
Молома по жаркому въ кузницѣ желѣзу.
Приложился сильный жаръ къ поносному рѣзу!
Часло любишь опирать щеки на грудь бѣлу;
Въ томъ проводишь прочій день и ночь почти
цѣлу.

Но тѣ, кои на стѣнахъ большой швоей залы
Видишь надписи, прочесть трудъ шебѣ немалый;
Чужой глазъ нуженъ шебѣ и помощь чужая
Нужнѣе, чѣпобъ знать назвать чершу, чшо копая
Воинъ предъ собой ведешь, укрываясь къ валу;
Чтобъ различишь, гдѣ стѣны часѣь одна по малу
Часшымъ бысшро-пагубныхъ пуль ударомъ пала,
Гдѣ грозно разсѣдшися земля вдругъ пожрала;
Къ чему тушь войска одна часть въ чѣшверобоч-
никъ

Строился, гдѣ болѣе нуженъ ужь спомочникъ
Рѣдкимъ полкамъ, и гдѣ ужь превосходны силы
Оплошнаго недруга надежду прельстили.
Много вышнихъ шребуешь свойспвъ чинъ воен-
воды

И много разныхъ искусствъ: и входъ, и исходы,
И мѣсло, годно къ бою, видишь однимъ взглядомъ.
Лишней безопасности не опоень ядомъ,
Остръ, проницаетъ враговъ тайные совѣты,
Временно предупреждашь удобнѣ навѣшы;
О обильности въ своемъ шаборѣ печется
Неусыпно, и любовь ему предпочeшется

83

Войска, и не будешъ имъ за страхъ ненавидимъ;
Опцемъ невинный народъ зовепгъ, необидимъ
Его жадносшью: вратамъ однимъ лишь ужасенъ;
Тихимъ нравомъ и умомъ и храбросшью красенъ;
Не спѣшишь дѣло начать, начавъ производишъ
Смѣло и скоро; не споль бѣгло перунъ сходишъ,
Страшно гремя; въ щасшіи умѣренъ былъ знаешь,
Терпѣливъ въ нуждѣ, въ бѣдшѣхъ твердѣ, не уны-
ваешь.

Ты шѣхъ добродѣшелей, шѣхъ чушь имя знаній
Слыхалъ ли: Самыхъ числу дивишься шы званій,
И въ одинъ всѣхъ мозгъ вмѣстишь смершныхъ
споль мнишь трудно,
Сколь дворецкому не красшь, иль судьѣ жишь
скудно.

Какъ шебѣ ввѣришь корабль, коль лодкой не пра-
вилъ?

И хотя въ пруду швоемъ, лишь берегъ оставилъ,
Тотчасъ къ берегу спѣшишь, гладкихъ испугался
Ты водъ. Кшо просстранному морю первый вдался,
Мѣдное сердце имѣлъ; смерть шамъ обступаетъ
Съ низу, съ верху и боковъ; одна отдѣляешь
Ошъ нее доска толсша пальца лишь въ четыре:
Твоя душа требуетъ разстоянья ширѣ,
И писана смерть шебя дрожашь засшавляешь;
Одинъ холопъ лишь швою храбрость искушаетъ,
Что одинъ онъ ошѣчашь шебѣ не посмѣешь.
Нужножь много и тому, кпю рулемъ владѣешь,
Искусствъ и свойствъ съ самаго укрепленныхъ
дѣшепва,
И споль нужней шѣ ему, сколь вяжи сушь бѣд-
ства

На морѣ, нежь на землѣ. Твари Господь чудну
Мудросшь Свою оказалъ во всѣхъ неоскудну,

84

Мѣру пошавя часшямъ міра, и межь ними
Взаимно согласіе; лучами своими
Свѣшила небесныя, желѣзце не многу
Отъ дивнаго камня взявъ силу, намъ дорогу
Надежную въ безднѣ водъ показать удобны;
Небесъ положеніе на землѣ способный
Бываешь намъ проводникъ, и когда спрахъ му-
чишь

Грубыхъ пловцовъ, кормчаго искуснаго учишь
Скрышый камень миновашь, иль берегъ опасный,
И въ приспаиь достичь, гдѣ часъ кончился ужас-
ный.

Недруга догнать, надъ нимъ занять вѣтръ спо-
собный,
И побѣду одержать, вступя въ бой удобный,
Трудъ не малый. На морѣ, какъ на землѣ, шѣ же
Начальниковъ должності: шебѣ еще рѣже
Снилась трубка и компась, нежь строй и осада.
За краснымъ судить сукномъ Адамлевы чада
Иль правиль досшоинъ тошь, чья есть совѣсшь
числа,

Сердце къ сожалѣнію склонно, и рѣчиста
Кого деньга одолѣшь, ни страхъ, ни надежда
Не сильны; предъ кѣмъ всегда мудрецъ и невѣжда,
Богачь и нищей съ сумой, гнусна бабья рожа
И краснаго цвѣшѣ лица, пахарь и вельможа
Равны въ судѣ, и одна правда превосходна;
Кого не могутъ прельсшить въ хитроспяхъ все-
плодна

Ябеда и ея другъ дьякъ или подъячей;
Чтобъ чрезъ руки ихъ прошедъ слѣпымъ не сталъ
эрячей,
Блюстись долженъ, и самъ знашь и листъ и стра-
ницу,

85

Что отъ нападенія сильнаго вдовицу
Соперника можешь спасшь, и сиротъ спокойну
Успавишь жизнь, предписавъ плушамъ казнь до-
спойну.

Наизусть онъ знаешь всѣ естесшьенны права,
Изъ нашего высосалъ весь онъ сокъ успава,
Мудры не спускаешь съ рукъ указы Пешровы,
Коими стали мы вдругъ народъ уже новый,
Не меньше стройный другихъ, не меньше обиль-
ный,

Завидимъ врагу, и въ немъ злобу унять сильный.
Можешь ли что объщашь народу подобно?

Бѣдныхъ слезы предъ шобой льюпся, пока злобно
Ты смѣешься нищетѣ; каменный душою,
Бьешь холопа до крови, что махнулъ рукою
Вмѣсто правой лѣвою (звѣрямъ лишь прилична
Жадность крови, плошь въ слугѣ твоей одно-
лична).

Мало, правда, ты копишь денегъ, но къ нимъ жа-
денъ:
Мошь почпи всегда живешъ сребролюбьемъ смра-
день,

И все законно, онъ мнипъ, что ужь истощенной
Можешь дополнишь мѣшокъ; нужды совершенной
Спала ему золота куча, безъ которой

Прохладамъ долженъ своимъ видѣшь конецъ ско-
рой.

Арабскаго языка права и законы,
Мнялся шебѣ, дикіе Руску уху звоны.
Есшьли въ шѣ чины не гожѣ, скажешь мнѣ, я чаю,
Не хуже Клиша носишь ключь золошой знаю;
Какія свойсшва его, какая заслуга

Лучшимъ могли показать изъ нашего круга?

86

Клиша въ постелѣ засшашь не можешь день новой,

Неоштупенъ сохнешъ онъ зѣвая въ кресшовой,
Спины своей не жалѣлъ, кланяясь и мухамъ,
Коимъ досшуплѣ дозволенъ къ временщичьимъ ухамъ;

Клишѣ остроуменѣ свои слова шочно мѣришь,
Льсшишь всякому, никому почти онъ не вѣришь,
Съ холопомъ новыхъ людей дружбу весшь не рдится;

Испинная мысль его припѣжно шаишся

Въ дѣлахъ его; о трудахъ своихъ онъ не мужишь,
И дучи упрямо въ цѣль; Клишу щастье с. служишь.
Иныхъ свойствъ не требуешь, кому оно дружно;
А у Клиша безъ того нѣчло занялѣ не нужно
Тому, кто въ Царскомъ прожишь домѣ жизнь у-
с-павилъ,

Чшобъ крылья, къ солнцу подшедъ, мягки не рас-
плавилъ;

Корошкой языкъ, лице и радость удобно

И печаль изображашь, какъ больше способно

Къ пользѣ себѣ по другихъ лицу премѣняясь.

Чесшнѣ будешь онъ другъ, всімъ друженъ явля-
ясь;

И много смиреніе, и разсудность многу

Совѣтую при Дворѣ. Лучшую дорогу

Избралъ, кто правду всегда говорить принялся;

Но и кто правду молчишь, виновенъ не шпался,
Буде ложью ушаишь правду не посмѣшь.

Щастливъ, кто средины той держашься умѣшь;
Умъ свѣшлый нуженъ къ тому, разговоръ пріяш-
ный,

Учтивость приличная, что даетъ родъ знаменный.

Ползашь не совѣтую, хошь спеси гнушаюсь;

87

Всегда шого я въ шебѣ искать опасаюсь.

Словомъ, много о вещахъ шщешныхъ безпокой-
спва,

Но въ шебѣ ни одного нѣшъ хвальнаго свойства.

Исправь себя, и шогда жди, дружокъ, награды;

По шѣхъ поръ, что шы забыштъ, не чувствуй досады;

Пороковъ, кои шеперь загражденны шѣнью

Сшѣнъ швоихъ, не прикроешь вышшею спепенью.

Чиспъ быть долженъ, что туды не поблѣднѣвъ всходишъ,

Куды зоркіе глаза весь народъ наводишъ.

Но положимъ, что швои заслуги и нравы

Достойнымъ являюпъ мя лучшей мэды и славы;

Тѣ, кои оной шебя неправо лишающъ,

Жалки, что пользу свою въ шебѣ презирающъ;

А шы не долженъ судишь, судятъ ли шѣ здраво,

Или самъ многимъ себя предпочтешь неправо?

Надъ всѣмъ же тому, что родъ съ древняго начала

Ведешь, завись какъ свиньѣ узда не пристала.

Ещебъ можно извинить, естьли знамный ту-
жишь,

Видя, что щаспье во всемъ слѣпо тому служишь,

Коего сколь шеменъ родъ, споль нравы разврашны,

Ни ощечесшу добры, ни людямъ пріяшны;

Но когда противное видишь въ человѣкѣ,

Веселишься долженъ онъ, что есть въ его вѣкѣ

Мужъ шаковъ, кой добрыми родъ свой возвы-
шаешь

Дѣлами, и полезенъ всѣмъ бытѣ начинаешь.

Чтожь въ Дамонѣ, въ Трифонѣ и въ Тулліѣ гнусно,

Что какъ награждающъ ихъ, шебѣ на смерть грусно?

88

Благонравны тѣ, умны, вѣрность ихъ не мала,
Слава наша съ трудовъ ихъ нѣчпо воспріяла;
Правда, въ царшво Ольгино предковъ ихъ не
знали,

Думнымъ и Намѣстникомъ дѣды не бывали,
И дворянства древностью счипашься съ шобою
Имъ не льзя; да что съ того? они вѣдь собою
Начинаюшъ знамный родъ, какъ въ древніе вѣки
Твои предки, когда Русь шали кресшипъ Греки.
И швой родъ не все таковъ былъ, какъ помомъ
сшался;

Но первый съ предковъ швоихъ, кой дворянинъ
звался,

Имѣлъ отца славою гораздо поуже,
Каковъ Трифонъ, Туллій былъ, или и похуже.
Адамъ дворянъ не родилъ, но одному сыну
Жребій былъ копашь садъ, пасшь другому скошину;
Ной въ ковчегѣ съ собою спасъ все себѣ равныхъ
Просшыхъ земледѣшелей, нравами лишь славныхъ:
Ошъ нихъ мы произошли, одинъ поранѣе
Ошавя дудку, соху; другой попозднѣе.

К. Кантемиръ.

---

XVI.

РЫБАКИ.

Переводъ изъ Теокрита.

Повѣрь, Діафанъ, мнѣ, лишь бѣдность раждаешь
искусства;

Вина шрудолюбія бѣдность—прямой нашъ учитель!

39

Какъ скоро забошы вокругъ изголовья тѣснялся,
Тогда мы не вѣримъ пріятнымъ ласканіямъ нѣги!
Едва зарумянится небо зарею:
Гласъ нужды раздаспсл — и сонъ улешаетъ!

*

Два рыбаря, старцы, вкушали спокойствіе ночи
На хладной соломѣ, подъ кровомъ, изъ лозъ со-
плешеннымъ,
Склонялся главами на пуки изъ вѣтвей зеленыхъ;
Кругомъ нихъ лежали орудья ихъ жизни печаль-

ной:

Ловишва для рыбы — кошницы изъ гибкія вербы;
Садки для храненья — обманчива плѣнника воль-
носѣть,
И верши коварны, горой у стѣны взгроможденны,
Раскинушы сѣти, и неводъ еще негоповой,
И длинныя лѣсы и удочкп съ пищею смертной,
И верви, и весла, и лодка, увязшая въ шинѣ.
Два бѣдныя пластья, кошомка съ изорванной шля-

пой

Висѣли на гвоздѣ: вошь все ихъ наслѣдно имѣнье,
Вошь все ихъ богатшво! ни ложекъ, ни чашь де-
ревянныхъ,

Нѣшь даже собаки, надежнаго стража ночнаго;
Не знали сосѣдей: сосѣдъ ихъ единое море,
Кошораго волны, ласкаясь, почти досягающъ
До хижины бѣдной. Еще, украшеніе мрака,
Луна не свершила пути своего половины:

Любезна работа уже возбуждаетъ, тревожишь
Покой рыболововъ. Вспаюшь — отрясаешьсь отшь
вѣждей

Послѣдню дремому: и вскорѣ ихъ гласъ раздается
По зыбкому брегу. Ахъ! сладостно утро въ ра-
бощь! —

90

Одинъ изъ РЫБАКОВЪ.

Такъ! насъ обманули, моварищъ! сказали, что ночи
Начнутъ сокращаться, какъ скоро Зевесъ соизво-
лишъ

Веселое лѣшо послашь къ намъ отъ горняго свода.
Авроры не видно! . . . а сколько я зрѣлъ снови-
дѣній!

О тяжкое время! скажи, что ночь удержало?

Скажи — я обманулъ . . .

Другой.

Ты лѣту не радъ, мой моварищъ! —
Повѣрь, всѣ текушъ одинакой чредою;
Тебя посѣщали мечты забошой рожденны:
Вошь шайна — спокойся!

Первой.

Согласенъ съ тобою моварищъ!
Ты, знаю, умѣешь разгадывать сны непонятны.
Я видѣлъ прекрасный; ошь друга его не сокрою!
Мы рыбы дѣлили, раздѣлимъ съ тобой снови-
дѣнья;

Ты разумъ имѣешь, а сны шолковашь, не пустое!
Теперь же есть время; и море бѣлѣетъ волнами,
И сонъ удалился. Почто лежашь намъ безмолвно
На хладной соломѣ?

Другой.

Скажи мнѣ сонъ по порядку.

Первой.

Когда, окончавши рабошы вечернія, сладко
Заснулъ на соломѣ (нашь ужинъ былъ очень умѣренъ!

91

Коль занялъ шрудами, всегда я въ пищѣ умѣ-
ренъ!

Мы шакъ ужь привыкли); заснулъ я, и вдругъ мнѣ
приснилось,
Что, сидя на брегѣ, ловилъ я быструю рыбу.

Сшадами мешалась, сребрилась въ водѣ чешуею!

За удой кидаюсь — (на деревѣ ближнемъ висѣла).

Готова и пища, соблазнъ безсловесныя швари,

Послалъ... ожидаю! какъ песъ во снѣ ловишъ
зайцовъ,

Такъ рыбу мы ловимъ. Дрожишъ поплавокъ мой
и понештъ.

Влеку... кровь лилася... погнулся ошь шяже-
сши прушикъ...

Я прушъ опускаю... кипѣла вода предо мною...

Стремлюся руками схвашишь; — но если уку-
сишь? —

Что нужды! отважусь... укусишь, но будешь
моею!

И бой начинаю! весь ужасъ пропалъ въ шу ми-
нуту.

Извлекъ! — Чожь увидѣлъ? —— Ахъ! злато, чи-
стое злато

Движешься въ мягкой травѣ. Я въ трепешѣ сердца
Вѣщаю: не шы ли драгой любимецъ Нептуна?
Не шыль украшене прелестной дщери Нерея?
Такъ точно! и шихо ее ошдѣляю опгѣ уды,
Чшобъ не было злато шакѣ долго въ подданствѣ
желѣза! —

Простершись на брегѣ, она засыпаешь. —

Любуясь добычей, клянуся я всѣми богами,

Оставишь и море, и въ градѣ на вѣкъ посе-
лишься,

92

Блистая богатешвомъ и славой, какъ горды вла-
дыки! —

И здѣсь я проснулся, товарищъ! — клянусь, ска-
залъ правду!

Другой.

Спокойся, чipo въ кляшвѣ? безъ нужды нечестіе
кляшва!

Товарищъ! всѣ рыбы зла пыя — обманчивой при-
зракъ!

Теперь ты не сонной: смотри, гдѣ играла добыча,
Тамъ нѣшъ ничего . . . Ахъ! не слушай коварныхъ
желаній!

Мы терпимъ гладную смершь, и видимъ сны зо-
лочные! . . .
Мерзляковъ.

●●●●●●●●

XVII.

ПОСЛАНІЕ

КЪ АЛЕКСАНДРУ АЛЕКСѣЕВИЧУ

ПЛЕЩЕЕВУ.

Мой другъ! вступая въ шумный свѣшъ
Съ любезной, искренней душею,
Въ весеннемъ цвѣшѣ юныхъ лѣшъ,
Ты хочешь съ Музою моею
Въ свободный часъ поговоришь
О томъ, чего всѣ ищушь въ свѣшѣ;
Чпо вѣчно у людей въ предмешѣ;

93

О чемъ позволено судишь
Ученымъ, мудрымъ и невѣждѣ, —
Богашымъ въ золошой одеждѣ
И бѣднымъ въ рубищѣ худомъ, —
На шронахъ, славой окруженныхъ,
И въ сельскихъ хижинахъ смиренныхъ; —
Что въ каждомъ климашѣ земномъ
Надежду смертныхъ соспавляешъ,
Сердца всечасно обольщаешъ,
Но, ахъ! . . . не зримо ни въ одномъ!

О щасшьи слово. Удалимся
Подъ вѣшьви сихъ зеленыхъ ивъ;
Прохладой чувства освѣживъ,
Мы шамъ бесѣдой насладимся
Въ любезной Музамъ шишинѣ.

Мой другъ! повѣришь ли пы мнѣ,
Чтобъ десять тысять было мнѣній,
Ученыхъ Философскихъ прѣній,
Въ архивахъ древности сѣдой
О средствахъ жить щастливо въ свѣшѣ,
О средствахъ обрѣсши покой?
Но точно шакъ, мой другъ; въ семъ счешѣ
Ошибки нѣпъ. Өалесъ, Хилонъ,
Пишакъ, Эпименидъ, Кришонъ —
Біоны, Симміи, Стильпоны,
Эсхины, Эмміи, Зеноны,
Въ Лицеѣ, въ храмахъ и садахъ,
На бочкихъ, темныхъ чердакахъ,
О благѣ вышнемъ говорили,
И смертныхъ къ щаспію манили
Своею . . . нищенской клюкой,
Клянясь священной бородой,

94

Что плодъ земнаго совершенства
Въ саду ихъ мудрости распешъ;
Что въ немъ нешлѣнный цвѣшъ блаженства
Какъ роза пышная цвѣшешъ.
Слова казались прекрасны,
Но полько были не согласны.
Одинъ кричалъ: ступай туда!
Другой: нѣтъ, нѣтъ, поди сюда!
Чпожь Греки дѣлали Смѣялись;
Ученой распрей забавлялись,
А щасшье . . . называли сномъ!

И въ наши времена о томъ
Бываешь много шуму, спору.
Не мало новыхъ гордецовъ,
Которымъ часпю безъ разбору
Даешь названье мудрецовъ;
Они намъ шакже обѣщаешь
Ошкрыть прямой ко щаспью слѣдъ;
Въ глаза же щаспія не знаешь;
Живушъ, какъ всѣ, подъ игомъ бѣдъ;
Живушъ, и горькими слезами
Судьбѣ шихонько плашать сами
За право умниками слышь,
О щасшье въ книгахъ говоришь!

Пресшанемъ льспишь себя мечшою,
Искать блаженства подъ луною!
Скорѣе, другъ мой, шы найдешь
Чудесный Философскій камень,
Чѣмъ вѣкъ безъ горя проживешь.
Япешовъ сынъ эвирный пламень
Похипилъ для людей съ небесъ,
Но щасшья къ нимъ онъ не принесь;

95

Оно въ удѣлъ намъ не досталось,
И мамъ, съ Юпишеромъ, оѣсталось.
Вздыхай, тужи; но пользы нѣшь!
Судьбы рекли: да будетъ свѣтъ
Жилищемъ призраковъ, сцѣтъ,
Немногихъ благъ и многихъ бѣдъ!
Рекли — и Суеты спусшились
На землю шумною полпой:
Герди въ лапы нарядились,
Плѣняся Славы красопой;
Мечемъ махнули, полетѣли
Въ забаву умерщвлять людей;
Одни пресшоловъ захотѣли,
Другіе самыхъ олпарей;
Одни шумящими рулями
Разсѣкли пѣну дальнихъ водъ;
Другіе мощными руками
Отверзли въ землю шемный ходъ,
Чтобъ взяпь пригоршни свѣшлой пыли! ..
Мечты всѣмъ головы вскружили,
А горесть врѣзалась въ сердца.
Народовъ сильныхъ побѣдитель
И странъ безчисленныхъ власшитель
Подъ блескомъ свѣплаго вѣнца
Въ душевномъ мракѣ унываешь,
И часпо самъ того не знаешь,
Начто величія желалъ
И кровью лавры омочалъ.
Смѣльчакъ, Америку опкрывшій,
Пуши ко щасшью не опкрылъ;
Индѣйцовъ въ цѣпи заключившій
Цѣпями самъ окованъ былъ,
Провелъ и кончплъ жизнь въ спраданьѣ —
А сей вздыхающій скелешъ,

97

И должны въ немъ, мой другъ, оспашься.
Чѣмъ можно, будемъ наслаждаться,
Какъ можно менѣе тужишь,
Какъ можно лучше, лучше жишь,
Безъ всякихъ суетныхъ желаній,
Пустыхъ, блеслящихъ ожиданій;
Но что пріятное найдемъ,
То съ радосшью себѣ возьмемъ.
Въ лѣсахъ унылыхъ и дремучихъ
Бываетъ краше анемонъ,
Когда украдкой выдешь онъ
Одинъ среди песковъ сыпучихъ;
Во тьмѣ густой, въ печальной мглѣ
Сверкнешь лучь солнца веселѣ: —
Добра не много на землѣ,
Но есть оно — и шѣмъ милѣ
Ему бышь должно для сердецъ.
Кто малымъ можешь бышь доволень,
Не скованъ въ чувствахъ, духомъ волень,
Не есть чиновъ, богашпства лыспецъ;
Душею также прямъ, какъ станомъ;
Не ищешь благъ за океаномъ
И съ моря кораблей не ждешь,
Шумящихъ вѣтровъ не робѣшь,
Подъ солнцемъ домикъ свой имѣшь,
Въ сей день для дня сего живешь
И мысли вдаль не простираешь;
Кто смотришь прямо всѣмъ въ глаза;
Кому нещасшнаго слеза
Отравы въ пищу не вливаешь;
Кому рабоша не трудна,
Прогулка въ полѣ не скучна
И ощдыхъ въ знойный часъ любезень;
Кто ближнимъ иногда полезень

Часть IV.

7

99

Хотя за ними ты не мучишься, не ходишь —
Скажи, о Ампшриекъ! гдѣ риёмы ты находишь?
Какъ можешь безъ пруда пріятое тацъ писать,
И мысли съ легкосшью столь ясно выражашь?
Чинпавъ швои стихи, всякъ долженъ согласишься,
Что риёма подъ перо сама собой ложился —
Не тацъ какъ у меня, кошорый за грѣхи
Судьбою осужденъ марашь весь вѣкъ стихи!
Въ семъ прудномъ ремеслѣ мой разумъ убивая,
За риёмами гонюсь, ошь смысла убѣгая,
Терзаюсь, мучуся, бумагу я деру,
Но нужнаго стиха никакъ не приберу.
Коль ненавистника хочу назвать пороковъ,
Мнѣ умъ пвердипгъ Княжнинъ, а въ стихъ идешь
Сумброковъ;

Когдаśь съ Омирoмъ я сравнить кого гошoвъ,
Хeрасковъ на умѣ, а подъ перомъ Графовъ;
И сколько наконецъ ни мучусь, ни тeрзаюсь,
А съ риeмою моей никакъ не повстрeчаюсь.
Досадуe рeшусь, себя чpобъ не помить,
Сприхи и риeмы всѣ на вѣки позабыть,
Нещастну страсть мою къ писанью проклинаю,
Ахъ! пщетно удержать себя предпринимаю!
И Музъ всѣхъ разругавъ и Феба разбрана,
Приходишь бѣшенство маранья на меня;
Мой умъ забытый стихъ нечаянно встрeчаешь,
И огнь опять въ душe писашел пылаешь;
Всe клятвы позабывъ, перo опять найду,
П за стихомъ стиха съ шерпeнiемъ я жду.

О еслибъ я умѣлъ мою принудить Музу,
Чтобъ, тяжкихъ правилъ всѣхъ сваливъ съ себя
обузу,
Рѣшилася въ стихахъ искать лишь словъ наборъ,

100

И ксташи вклеивать холодный, важный вздоръ:

Мнѣ легчебѣ было то, и многимъ подражая,

Имѣлъ бы я слова для всякаго случая.

Хваля красавицу - небесной красоты,

Тошчасъ бы я нашелъ: прелестнѣй солнца ты!

Начавъ другой въ стихахъ: единственна въ все-
ленной!

А риөма тушь и есть: ты ангелъ воплощенной!

И словомъ, говоря не къ мѣсту въ сихъ стихахъ

О солнцѣ и лунѣ, о вздохахъ и слезахъ,

Въ швореніп моемъ, безъ знанья, безъ искусва,

Я могъ бы выказать всѣ Ахалкина чувства

И всѣхъ любителей надушныхъ пусшяковъ.

Но разумъ мой всегда вникаешь въ спу словъ,

И безъ разбору онъ писашь ихъ не рѣшится,

Прошивно слово мнѣ не ксташи коль ложится.

Стихъ двадцать разъ гошовъ съ мерпѣньемъ на-
чинать,

И написавъ шесть словъ, изъ нихъ мараю пять.

Да будешь проклятъ шопѣ, кшо впервые рѣ-
шился,

Чшобъ умъ его въ стихѣ размѣрномъ заключился;

Кшо выдумалъ словамъ границы положить,

И съ риөмой захошѣлъ разсудокъ согласился!

Безъ ремесла сего я жизньюбъ наслаждался,

Ни зависши людей, ни злобы не боялся;

Смѣялся, пилъ и т.лъ и веселилсябъ я,

Какъ взяшокъ нахвашавъ безграмошный судья;

Ночь спалъ бы хорошо, а въ день не зналъ ра-
бошы,

И сердце бы мое, безъ страсти, безъ заношы,

Умѣло положить для гордости конецъ:

Я знамныхъ бѣгалъ бы, не зналь бы, гдѣ дворецъ,

101

И словомъ, былъ бы всѣхъ щастливѣе межь вами! ...

Но заразясь къ бѣдамъ прокляшыми стихами,
Въ писашели попалъ. Съ того печальна дня
Спокойствіе мое оставило меня,

Враждующій мнѣ духъ прельстилъ меня желаньемъ,

Чтобы прославишься мнѣ правильнымъ писаньемъ!
Съ шѣхъ поръ съ перомъ моимъ минуты провожу,
И за бумагою, прикованный, сижу;

Самъ у себя весь вѣкъ я находясь въ неволѣ,
Завидую твоей, о Патрекѣить! долѣ.

А шы, что на поопъ Поэму сочинилъ,
И цѣлый книжный рядъ стихами затопилъ!

Ты дару твоему препоны не встрѣчаешь,
И мѣсяцъ каждый намъ по тому выславляешь;
Щастливымъ чшу шебя! хошь въ томахъ чепуха,
Но риєма на концѣ есть каждаго стиха!

Чтожь нужды, чтооо швои творенья осуждающь!

Ихъ Глазуновъ продасшъ, — а глупые читающъ.
Ты пиешь весело, не мыслишь никогда,
И очищать стихи не дашь себѣ шруда;

Бывъ новой пораженъ въ писаньи красошою,
Дивишься въ немъ себѣ, доволенъ шы собою.

Но какъ нещастливъ пошъ, кто хочешь сочинять,

И спрогимъ правиламъ свой разумъ подчинять!

Умъ пылкой, не шерпя ни въ чемъ себѣ равенства,
Сшремится достигать до цѣли совершенства;

Но не смотря на то, чтоо нравился онъ всѣмъ,
Ошибки видитъ всѣ въ твореніи своемъ,

И часто пошь, кого свѣшь цѣлый прославляешь,
Что былъ писатель онъ, забыть на вѣкъ желаетъ.

102

Спѣшижь, ө Дмишіевъ! омъ бѣдъ меня спасашь,
И научи спychи по-мвоему писать;
Когдаль надежды нѣшь, скажи мнѣ безъ пришвор-
сства,
Какъ мнѣ избавишься омъ спрасши спихотвор-
сства?
Маринъ.

---

XIX.

ПОСЛАНІЕ

КЪ ШИШКОВУ.

Пріязни чувствіемъ шы мой измѣря даръ,
Манишь меня на Пиндъ, Шишковъ любезный,
снова;
Велишь, Поэзіи воспламеня жаръ,
Осмѣивашь глупца, язвишь порочна, злова;
То время протекло. Сашурнова рука
Чувсшвишельно на мнѣ уже омягошѣла,
Разсудокъ здравъ еще, но мысль не споль пылка;
За Хрономъ осшроша неволей улетѣла;
Минули годы тѣ, когда кипяща кровь
Цвѣтущее во мнѣ раждала вображенье,
Какъ, сердце нѣжностью наполнивши, любовь
Сей жизни множила собой обвороженье;
Тогда, Поэзіи огнемъ воспламененъ,
То нѣжнымъ гласомъ пѣлъ я прелеспи Темиры,
То вдругъ, развращамъ людскими возмущенъ,
Пускался исправлѣшь ихъ ўдкостью сатиры.
Но, ахъ! какъ можешь бышь опасна тѣмъ она,

103

Кому и совѣсти гласъ строгій не ужасень!

Досадна разуму хула, а не страшна;

И смершныхъ исправляшь Поэтовъ трудъ напра-
сень.

Напрасно на порокъ саширики гремятъ,

И музыкой прельстишь глухихъ воображающъ:

Стихами глупостей людскихъ не испребятъ,
Лишь яросТЬ на себя безумцовъ воружающъ.

Того, кшо цѣлый вѣкъ обманывалъ и кралъ,

Щадишь чужой карманъ не льзя принудишь лирой:

Того, кшо цѣлый вѣкъ спесивился и зралъ,

Уклоннѣй и умнѣй не сдѣлаешь саширой.

Не льзя Поэзіей усовѣсшить льстца,

Ни мота оперой исправишь, ни лѣнняя,

Стихами въ краску весть нѣшъ способа лжеца,

Иль вѣжству выучишь шракширна негодяя.

Героямъ Российкимъ въ честь воспѣшная хвала

Трускова удержать безсильна въ полѣ брани;

Саширой на грабежъ направленна стрѣла

Ошъ взятковъ Жмошкину закрышь не можешь
длани.

Каршежниковъ, скупцовъ, какъ ни трудись Пішпъ,
Во вѣки не уймушъ комедіи, ни драмы;

А Бахусовыхъ чадъ, покуда свѣшъ споишъ,

Ошъ пунша воздержать не могушъ эпиграммы.

На чпожь исшощевашь напрасныя слова?

На что, дразня глупцовъ, безплодно надрывашься?

Нѣшъ, нѣшъ! во вѣкъ моя не будешь голова

Саширой никакой отнынѣ занимашься.

Осшавимъ свѣпъ, Шишковъ, такимъ, каковъ онъ
есь,

Порочныхъ предадимъ ихъ совѣсти въ сужденье;

Ты слѣдуешь уму, шы любишь правду, честь;

А добрыхъ главное есть свойство — снисхожденье.

104

Отъ глупости людской и злобы удалень,
Въ объяшьяхъ милаго семейства успокоенъ,
Я вижу благъ мірскихъ превратноси и плѣнь;
Желаньемъ ихъ мой духъ ужь болѣ не разстроенъ.
Я за Суворовымъ по Альпамъ не лечу,
Съ Волшеромъ на Парнассъ засѣспь не зашѣваю,
За шо, чшо въ висшъ нейдупъ, въ бостонѣ не
кричу,

И въ клубѣ средь полпы нарядной не зѣваю.

Поутру всен семьей, съ лопаткою въ рукахъ,

Какъ лучь злашой блеснешъ по жемчугамъ Ав-
роры

На зеленѣющихъ въ саду моемъ лужкахъ,

Лелѣемъ мы дары благоуханной Флоры;

Иль сельскими занявъ работами мой умъ,

Я сображаю ихъ съ вліяніями неба;

Тутъ пішпическихъ лишаюсь пылкихъ думъ,

И Тришполемовъ плугъ замѣнилъ лиру Өеба.

Но ежели когда въ свободные часы

Я, духомъ воскриленъ, бряцаю въ сшруны лирны,

Природы славлю я безчисленны красы,

Священно дружестви и дни вспѣваю мирны,

И мысль надменную изъ сердца испребя,

Сшараюсь научашь, но не другихъ — себя.

К. Д. Горгаковъ.

105

XX.

ПОСЛАНІЕ

КЪ Д. А. ОСТАФЬЕВУ.

Остафьевъ! какъ давно съ побою я разстался!
Въ свободѣ, въ шишинѣ ты украшалъ свой кругъ;
Ты былъ у пристани, въ спокойствіи, мой другъ!
А я? — рабъ случая, я странникъ, я скипался...
Въ Пешрополѣ, въ Москвѣ поперемѣнно жилъ:
Собраній, клобовъ членъ, — какъ будшо свѣшу нуж-
ной, —

Казался иногда въ шолпѣ, всегда досужной,
И богу праздноши повременно служилъ.
Нерѣдко долженъ былъ, какъ гражданинъ покорной,
Обряду жертвовашь свободой, простошей,
Отъ цѣли уклонясь Природы благошворной,
Покоя не щадишь, стремишься — за мечтой...

Твой подвигъ совершенъ. Подъ сельскимъ, мир-
нымъ кровомъ,
Всегда въ довольствіи, всегда въ весельи новомъ
Природыѣврной сынъ, шы шихо дни ведешь,
Съ людьми не ссоришься, о мнѣньяхъ небрежешь,
Знакомшво съ дуракомъ шы чеспью не счи-
паешь,

Не собираешь въ домъ сіятельныхъ невѣждъ,
О ссорахъ авторовъ лишь по журналамъ знаешь;
Пусшыхъ желаній нѣшь и нѣшь пусшыхъ на-
деждъ.

Какъ щасшливъ жребій твой! Умѣреннымъ до-
вольной,
Не ищешь почесши — сей скуки добровольной,

106

Ни блеска ложнаго, ни суетныхъ похвальъ!

Примѣрами другихъ ты испину позналъ:

Что почесшь безъ заслугъ — не честь, а посрамленье;

Что мудросшь, мужество, рѣшимоссть, правоша
Едины для гражданъ права на возвышенье.

Не ъздишь величапь ты знамнаго шуша,
Кошорый безъ ума, безъ правилъ, и безъ знанья,
Лишь славенъ поопому, что домъ его высокъ,

Что платишъ дорого льстецамъ за восклпанья.

„Философъ онъ, Поэшъ, въ художествахъ зна-
лишкъ!“

Трапезники его вседневно возглашающъ; —

Мы слушашь ихъ должны; а въ Инкинѣ (1) у васъ
И даже имень великаго не знаюшь. —

На Волжскихъ берегахъ не слышишь, какъ у насъ
Здѣсь внучекъ бабушкинѣ, и дядюшкинѣ племян-

никъ,

Лишь Русской именемъ, лишь званьемъ дворянивъ,
Французской ученикъ, въ судилищѣ посадникъ,
Вершишь дѣла гражданъ, какъ чуждой гражданинъ.

Безпечна жизнь швоя! то воспѣваешь съ лирой
И дружбу нѣжную и сельски красошы;

То пишешь кистію любимыя чершы —

Чего желашь шебѣ съ Природою, съ Темирой?

А здѣсь — вельможъ соборъ . . . . Не видишь у
крыльца

Иному какъ Поэшь стишки свои подносишь;

Не видишь шомнаго и блѣднаго лица,
Съ какимъ смиренно онъ себѣ мѣстечка просишь;
Того не слышишь, какъ съ нахмуреннымъ челомъ

(2) Селеніе д. А. О.

107

Иныя мапушки, въ осеннюю погоду,
На балахъ, въ вечеру, поносяшь свѣшъ, Природу,
Что мало жениховъ, а дочекъ полонъ домъ,
Копоры съ дѣпскихъ лѣшь все наизусть чишали,
Умѣли нравишься, умѣли въ свѣшѣ жишь.

„За чѣмъ, шакъ рѣчь ведушъ, за чѣмъ мы поперяли

„И деньги и покой, желая ихъ учишь?

„Учили шанцовать — не въ модѣ шанцованье;

„Мы учимъ языкамъ, какимъ лишь захопляшь —

„А нынѣ Рускіе поруски говорятъ!

„Напрасны всѣ труды! нѣшь пользы въ воспѣшаньѣ!

„Вѣкъ Философіи, вѣкъ мудросши насталь:

„Тошъ книги издаетъ, тошъ много ихъ чишаль;

„Зимой сбираюшся въ ученыя бесѣды!

„Съ весны живушъ въ лѣсахъ — бульваръ осиро-пѣлѣ,

„Пустыня на прудахъ, въ саду — одни сосѣды.

„Кто ввелъ шакую жизнь, тошь насъ не пожалѣлъ!“

Такъ шепчутъ мапушки. Нещасшная ихъ доля!

Какъ будто имъ дана родительская воля

На то лишь, чѣпобъ дѣшей невинныхъ застанął

Росши въ невѣжествѣ, и вопреки Природѣ,

По модѣ дѣйствовать и чувствовать по модѣ;

Чтобъ заглушать въ нумъ смыслъ, и даже умерѣ-влять

Обрядомъ, навыкомъ, болшаньемъ принужденнымъ

Въ нихъ чувства высшія — удѣлъ цвѣшущихъ лѣшь,

Незамѣняемый ни саномъ возвышеннымъ,

Ни блескомъ суетнымъ, прельщающими свѣшь.

108

Рабы ничтожные молвы, предразсужденья ...
Ихъ жизнь, мой другъ, не жизнь, а цѣлый вѣкъ
забвенья.

— И шакъ рѣшился я безъ лесши говорить.

Знашь панцы, языки не есть образованье:
Но чувшва, нравы, умъ . . . . вошь прямо воспи-
панье!

Лишь сердцемъ можемъ мы путь къ щастью на-
ходишь.

Не слишки золота, награда дѣлъ случайныхъ,
Не шкани дивныя, не перлъ заморскихъ нишъ,
Не шаль Персидская, сборъ камней чрезвычайныхъ,
Не цѣпи модныя, не блестки, ковань, бишь,
Не шушки ѣдкія, не чувшва опчужденье —
Но скромносѣть, шихій нравъ, невинносѣть, про-
спота,

Любезносѣть крошкая — вошь дѣвы украшенье;
Безъ нихъ, все жерпва чувствѣ, блескъ ложный,
суеща.

Мой другъ! не слышишь шы, на самыхъ шѣхъ же
балахъ,
Какъ ранніе птенцы, недавно съ помочей,
Въ нарядѣ шуповскомъ, при налистыхъ бокалахъ,
Цѣнять правленіе, достоинства людей;
Съ улыбкой гордою, пимѣя видъ надменный,
Дѣламъ несобыночнымъ похвальну пѣснь поюшь;
Лорнепомъ, какъ жезломъ, рѣшашь судьбу все-
ленной

И будущимъ вѣкамъ событія дають. —
Политикъ, Философъ! не будь не слишкомъ строги!
Се наши Колберты! учене важно ихъ!
Всѣ знають напизсть газешы, калоги
И даже имена писателей иныхъ, —

109

Ахъ! способъ умнымъ быть шѣмъ лучше, чѣмъ про-
стѣе.

А кто изъ дураковъ невѣждъ не находилъ —
Другаго дурака, себя еще глупѣ,
И славнымъ мудрецомъ по дружбѣ не прослылъ?

Но еслибъ видѣлъ шы Парнасса возмущенье!
Большая, сильна рашь Славянъ, Анпиславянъ:
Тамъ нѣжный пастушокъ, здѣсь древній Россъ
Боянъ —

Во храмѣ чисныхъ дѣвъ ужасно ополченѣе:
Одинъ все Русское возносишь, все свое;
Французовъ, Нѣмцовъ шопѣ всему предпочи-
шаетъ;

Другой надменно гласъ свой тако возвышаетъ:
„Никшо пропивъ меня! се мнѣніе мое!“
Въ словесноши у насъ большая перемѣна!
Поэмы, оды здѣсь безъ чувствва, безъ стиховъ;
Здѣсь плачешъ Талія, смѣется Мельпомена,
Поэты славятся однимъ наборомъ словъ. —

— Иные, изшари, съ достойной цѣлью, умной,
Рѣшились, не спросясь, въ Поэзіи служить:
Поютъ комешы, сны, иль неба цвѣшъ лазурной,
И славу щедросшью надѣющся купишь.
На чipo имъ опыты и даръ и прилѣжанье?
Имъ безъ того суляшъ безсмертіе друзья.
Невѣжесшво — ихъ щипъ, размѣръ сшиховъ — ихъ
знанье,
Ихъ цѣль невинная — сказашь: Поэтъ и я! . . .
Иной Бардъ Сѣвера, любишель пѣснопѣній,
Врагъ вкуса, правилъ врагъ, предмѣтъ великихъ
прѣній,
Какъ будшо ушавщикъ даетъ ушавъ пѣвцамъ,

110

Бранишь ихъ, сердится, кричишь на нихъ — а самъ?

Поэшь нечаянный! отъ ранней колыбели
До поздней сѣдины, ни дудки, ни свирѣли,
Ни въ зорю утренню, ни въ полдень не биралъ,
И разность между флейшь съ охочными рогами,
Какъ спопъ сложенія съ размѣрными сшихами,
По многимъ опышамъ лишь въ старосши узналъ.

А тамъ другой Поэшь и Журналишь слезливой,
Писашель сахарной, издатель шерпѣливой,
Нещасшной сиропа! вздыхая каждый часъ,
Воспоминаній, слезъ весь испощилъ запасъ;
Пошомъ, объѣхавъ край и дальній и унылой,
Съ слезами новыми изволилъ пушь свершишь,
И на поляхъ родныхъ съ шерпѣньемъ, съ новой силой,
Онъ снова принялся чипашелей томишь. —

Иные въ скопищахъ всеобщими трудами
Браняшь весь бѣлой свѣшь и прозой и сшихами,
Стремяшся страшные удары шѣмъ нанесшь,
Кошорые и брань себѣ вмѣняють въ честь;
Стремяшся на невѣждъ и, шакъ сказать, завѣш-
ныхъ,

Ученыхъ безъ наукъ, Поэшовъ безошвѣшныхъ;
Саширы, пасквили шамъ льются какъ рѣкой,
Но въ томъ словесносши нѣшь пользы никакой.
Въ однихъ приспрасшіе, въ другихъ ожесточенье,
Въ томъ зависшь, въ томъ корысшь, въ шѣхъ ду-
ха униженье;
Въ иныхъ . . . но милый другъ! ихъ жребій — въ
Лету плыть.

Браниться всѣмъ легко — полезнымъ трудно бышь.

III

Поэзія! шы даръ, намъ небомъ вдохновенный!
Тебяль употребляшь во зло пивномцамъ Музь?
На шоль внушеніе фантазіи священной,
Чтобъ разрывашь святой намъ дружеспва союзъ?
Поэзія должна бышь жизни услажденье,
Въ насъ нѣжить чувства, вкусъ, умъ съ сердцемъ
соглашашь,
Должна злапить мечшы, надежды, обольщенье,
Длипь юность нашихъ дней и душу возвы-
шашь!...

Гдѣ бранные стихи Горданія? забыты.
Гдѣ дерзкой Галбіонъ, всеобщій врагъ открытый?
Ахъ! Леша глубока — до времени поешъ ...
Но Геній испинный въ пошомствѣ не умрешъ.

О доброй, милой другъ! о Инкской обишашель!
Поэзіи, Наукъ, Природы обожашель!
О многомъ бы шебѣ я могъ еще еказать,
И могъ бы обрашить на многое вниманье —
Довольно! — не хочу я духъ швой возмущашь. —
А если уменьшилъ швое очарованье
Разсказомъ дивныхъ дѣлъ, давно извѣспныхъ намъ,
(Да зло споличное не достигаешъ къ вамъ!)
Не сѣтуй, милой другъ! я ушомленъ мерпѣньемъ.
И сердцу вопреки, съ великимъ сожалѣньемъ,
Рѣшился наконецъ я правду говоришь,
А испины бывъ рабъ, я могъ ли все хвалишь?...

Живи же, милой другъ! въ юдоли безмятежной,
Люби отчизны край и сельской свой удѣлъ,
Разливы рѣкъ весной, зимою горы снѣжны
Да скроюшь ошъ шебя тщету всѣхъ нашихъ
дѣлъ!

113

Таинственный предѣлъ! въ кровавый часъ войны,
Какъ адски ужасы геройство искушали,
Какъ шьмы разили вдругъ, и шьмы поражены,
Доколѣ истощась перуны замолчали,
Онъ зрѣлъ вокругъ себя свирѣпствующу сѣчь (і),
Онъ зрѣлъ сподвижниковъ преславное паденье,
Себя единаго — въ рукахъ избитый мечь,
Вездѣ несытаго желѣза устремленье —
Онъ зрѣлъ и не погибъ. Такъ рокъ опредѣлилъ.
Решивой конь его, свинцомъ уже пронзенной,
Носящій смерть въ груди, собравъ остапокъ
силъ,
Исторгъ тогда его ошь смерти разъяренной,
И палъ, какъ добрый другъ и жертва за него.

Какъ исчинный герой, безтрепетеньъ средь бою,
Другъ человѣчества, добротою сіялъ;
И шамъ, гдѣ брань шекла погибельной спопою,
Онъ участие тяжкую смердальцевъ облегчалъ.
Нѣжнѣйшій сынъ, супругъ, ощецъ чадолюбивый,
Свершивъ служенья долгъ, летѣлъ къ семьѣ своей.
Ахъ! ишшепно онъ мечшалъ, какъ дни его щасп-
ливы
Ошрадно потекушъ въ кругу родныхъ, друзей!
Уже увидѣлъ ихъ, и нѣжная супруга,

(1) На сраженіи подъ Прейсишь-Эйлау, сей Генералъ, быв-
шій тогда Шефомъ Ольвіопольскаго Гусарскаго пол-
ку, врубился во Французскую конницу, и обхвачень
былъ отвясюду непріятелемъ. Шенель на немъ вся
была изрублена, сабля избита, лошадь смершельно
ранена пушечною картечей; но сія полумерпвая уже
лошадь вынесла его изъ полпы непріятельской и
тотчасъ упала. Покойный плакалъ, разсказывая сіе.

Часть IV.

8

114

Въ восторгѣ радостномъ сердечныя любви,
Еще не вѣрила, чшо обнимаетъ друга;
Ужь дѣши малые средь игрѣ, средь ласкѣ своихъ,
Спѣшили лепешать любезное названье
Омца, коморый жить гOSHовился для нихъ,
Котораго ужь нѣшь . . . Болѣзненно спраданье
Сгубило все на вѣкѣ въ шесшѣ крашкихъ, гроз-
ныхъ дней:
Померкъ блескъ здравія, и гробъ ошверзся жад-
ный,

Похитить щастіе супруги и дѣшей.

Судьбы таинственны и смершнымъ непонятны:
Тебѣжь, о кроткій духъ! живущій въ небесахъ,
Невѣдомый для насъ уставъ судьбы раскрылся;
Ты вѣдаешь теперь, почти твой бренный прахъ
На лоно машери таťъ скоро возврашился? —
Почто ощечесшво разсталося съ тобой?
Почто за радосшью минушной и невѣрной
Скорбь блѣдная спѣшишь разрушишь нашъ покой?

Теперь, освобожденъ изъ сей юдоли слезной,
Къ омцу и къ вѣчному блаженству пы паришь,
Превыше всѣхъ страстей и горесшей мерзанья,
И радосшей земныхъ. Быть можешь, долу зришь,
Какъ здѣсь попоки слезъ, и вздохи, и спенанья,
Въ нельсшиву дань сердецъ, дань памяти швоей,
И дружба и любовь согласно приносили,
Когда твой гробъ, шебя похишившій у насъ,
На мѣсто общаго покоя проводили! . . .
Прими ихъ, и прими печальной Музы гласъ! —

Начало бытія — начало разрушенья.

Смершь въ мірѣ царствуетъ! ужасный намъ
урокъ! —

115

Смиренье гордому, нещасшнымъ упѣшенье,
И грозный, адскій бичь, взнесенный на порокъ.
О Провидѣніе! роптать я не дерзаю! . . .
Но — слабый — не могу не плакать предъ Тобой:
Тамъ въ славѣ, въ щаспіи злодѣя созерцаю,
Здѣсь вянетъ, какъ права, мужъ крошкій и бла-
гой! —

Слезъ горестныхъ потокъ еще не осушился,
Еще мы . . . злобный рокъ на вѣки насъ лишилъ
Того, кто щаспіемъ Парнасса веселился! —
Еще зеленый мохъ могилы не покрылъ!
Гдѣ ты, о Муравьевъ! прямое украшенье
Парнасса Росскаго любишель, нѣжный другъ?
Увы! за чѣмъ среди спези благотворенья,
Какъ въ добродѣшеляхъ мужалъ швой крошкій
духъ,
Ты рано похищенъ отъ нашихъ ожиданій?
Гдѣ стрась швоя къ добру, сей душъ избранный
даръ?

Гдѣ рано собранно сокровище познаній?
Гдѣ, гдѣ усердія въ груди горѣвшій жаръ
Служишь овечеству, сіяя средь немногихъ,
Прямыхъ его сыновъ, творившихъ честь ему?
Любезность разума и прелесть нравовъ крошкихъ,
Исчезло все! увы! . . . Миръ праху твоему!

Буринскій.

-------

*

116

XXII.

КЪ ТЕМИРЪ

Гонимый гнѣвною судьбою
Ошъ мѣстъ, которыя красуются шобою,
Я бывъ, Темира, отлучень,
И чувствій безъ шебя пріятныхъ я лишенъ.
Во всемъ, чipo есшь прекрасно,
Въ небышности швоей красошъ ищу напрасно.
Ни малой искры нѣшъ ни въ чемъ того огня,
Кошорымъ вспламенялъ швой милый взоръ меня.
Что есть прелестнаго, со всемъ шебя равняю,
И шо лишь шолько обрѣшаю,
Что шы ни съ чѣмъ . . . ни съ чѣмъ, Темира, не
равна!

*

Когда восходишь ночь на голубомъ пресшолѣ
И ей сопущствуешь спокойная луна,
Сіянья шишиной любезна всемъ она;
Но взора крошоспью шы всемъ любезна болѣ.
Аврора ясный день когда предвозвѣсшишь,
Сшруи златыхъ лучей обильно проливая,
Природа вся тогда въ утѣхахъ ушопая,
Восторгомъ радоснымъ горишь.
Меня единаго то чувшво не коснется . . .
Средь общей радосши лишь молвлю я стеня:
Милѣй бывало для меня,
Когда Темира усмѣхнешся!

*

Въ пріятны утренни часы,
Какъ дня свѣтило на восходъ

117

Живипъ въ проснувшейся Природъ
Ея безхишросшны красы,
Всю шварь увидя обновленну,
Я уподобилъ бы шогдашне торжество
Тому, какъ грусть, швоимъ омрушшвомъ нанесенну,
Ты гонишь свѣтлосшью прихода твоего.
Но солнце не всегда пріятно намъ бываетъ
А шы, сколь долго бы въ бесѣдѣ ни была,
Гдѣ ты, шамъ всякая бесѣда весела;
Тамъ нѣшъ мгновенія, упѣхъ чтобъ не родило.
И солнце иногда не мило,
А шы всегда мила.

*

Не зрящему шебя ни въ чемъ нѣшъ упѣшенья.
Средь скуки томные влачу, Темира, дни;
Мнѣ стали тягосшны они,
И по шебѣ поска мнѣ вмѣсто упражненья.
Стыдился иногда я праздноши своей,
КольPIOPIOAЮ
КольPIOPIOAЮ мною лирѣ,
И духомъ вознеслась превыше швари всей,
Узря хранящійся порядокъ общій въ мірѣ,
Хочу воспѣшь боговъ . . .
Хочу, но мысль одна всѣ мысли побѣждаетъ;
Безсмертныхъ прославлять не обрѣпаю словъ.
Коснѣя въ похвалѣ правителей міровъ,
За сердцемъ мой языкъ всечасно повторяетъ
Та міра божество, кшо міръ сей украшаешь!

*

Безчувственъ я къ предмешамъ всѣмъ инымъ,
Красы швои въ душѣ имѣя впечатлѣнны;
Нѣшъ пищи мыслямъ здѣсь моимъ,
Во мнѣ и хладеньѣ духъ и мысли расшоченны;

118

Темиры гдѣ не зрю, все мершво въ шой спрапѣ!
Воображеніе погасло и просыло;
На что бы ни взглянулъ, все для меня постыло,
И лиры ужь моей прошивенъ голосъ мнѣ.

Проспи, любезна лира!
Не мнѣ шобой владѣть.
Гдѣ нѣшь шебя, Темира,
Тамъ нечего и пѣть.

Нелединскій-Мелецкій.

---

XXIII.

ПОСЛАНІЕ

КЪ И. П. ТУРГЕНЕВУ.

Не поть еще, мой другъ, свободной человѣкъ,
Кто, преданъ самъ себѣ, ведешь безпечной вѣкъ
Безъ пользы для другихъ, безъ плана и безъ дѣла,
Какъ мысль умомъ его внеэапно овладѣла.
Я разныхъ зрю его невольникомъ спрасшей,
Подъ игомъ праздносіи стенящаго своей.
Напрасно въ свѣшѣ онъ разсѣянья желаешь:
Свѣшъ, зримой всякой день, его не забавляешь;
И между тѣмъ какъ все въ движенѣи вкругъ его,
Онъ молько осужденъ не дѣлать ничего.
Напрасно бы жезломъ какой всесильной Феи
Онъ видѣлъ всѣ свои исполненны зашѣи —
Онъ шысящи бы вновь желаній соплетшаль
И посреди воды былъ жаждень какъ Таншаль.
Того лишь, кшо владѣть умѣешь самъ собою,

119

Зову свободнымъ я: не споритъ онъ съ судьбою,
Но всюду слѣдуешь призванію ея,
И знаешь, живучи, всю цѣну жишія;
Безъ наслажденія минуты не проходятъ,
Раскаянья онѣ и скуки не приводяшь;
Любовью испины, любовью красошы
Исполненъ духъ его, украшены мечты.
Искусства! васъ къ себѣ онъ въ помощь призы-
ваетъ,
Ошь зависшия себя онъ въ вашу сѣнь скрываешь;
Безъ гордосши великъ и важенъ безъ чиновъ,
На пользу общую всегда, вездѣ гошовъ;
Онъ свято чтишь родства священные союзы,
И, чѣпобъ свободнымъ быть, пріемлешь легки узы.
Внимашельный супругъ, и щасшливый отецъ,
Онъ властью облеченъ по выбору сердецъ;
Щасшливъ, кто можешь быть семейства благо-
дѣшель!
Что нужды, домъ шому иль цѣлой міръ свидѣ-
тель!
Таковъ Эмилій былъ, равно достоинъ хвалъ,
Какъ жилъ въ семьѣ своей, иль какъ при Каннахъ
палъ.

Конечно жребій тѣхъ достоинъ удивленья,
Кто поприще чесшей прошли безъ умедленья:
Служишь отечеству верховный душъ обѣшь!
Нашъ долгъ туда спѣшить, куда оно зовешь.
Но если въ множествѣ ревнителей ко славѣ
Мнѣ должно усшупить; уже ли буду въ правѣ
Пренебреженною заслугой досаждашь?
Мнѣ сколько что — служишь, отчизнѣ — награж-
даешь.

Изъ трехъ сошь праздныхъ мѣстъ Спаршанскаго
совѣша

121

Съ шобою почерпать мы прежде штились янанья,
Щасшливы ошроки, въ возлюбленныхъ мѣспахъ,
Гдѣ віючись Москва въ кичливыхъ берегахъ,
Изображаетъ Кремль въ сребрѣ своихъ крисшал-
ловъ,
Гдѣ Музамъ храмъ воздвигъ любимецъ ихъ Шива-
ловъ;
Гдѣ, Ломоносова преемля лирный звонъ,
Поповской новой пушь открылъ на Геликонъ;
Гдѣ Барсовъ шалъ по немъ ревнишель Россия
слова

И Шаденъ истину являешь безъ покрова:
Тамъ дружбы сладостной услышали мы гласъ —
Пускай и въ сѣдинахъ обрадуешь онъ насъ.

Муравьевъ.

…………

## XXIV.

### КЪ ЛУКАЗІК

Луказій! рѣшено: мы хочешь быть Поэтомъ,
И требуешь, чтобъ я снабдилъ тебя совѣшомъ,
Какъ славы достигашь и имени пѣвца: —
Что легче, какъ найти невѣжду и льстеца?
Ищи ихъ и пиши: все будетъ совершенно!
Писашемъ прослышь весьма обыкновенно.
Стихи свои хвалой наполни гнусныхъ дѣлъ,
Будь дерзокъ, подлѣ и льстецъ — и слава швой
удѣль!
Рубеллію тверди, что онъ рожденъ вельможей;
Женѣ его шепни, что всѣхъ она пригожѣй;

122

А Балдусу вралю, что первый онъ поэшь,
И одами зови его высокой бредъ;
Ушѣшь его, скажи, что добрый часъ насшанетъ,
И свѣшъ сшихи его порочить перестанешь,
Что раноль, поздно ли насмѣшники помрушь,
И шомы пыльные чипателей найдушь!
Къ Вралеву забѣги съ пренизкимъ шы покло-

номъ:

Ему не въ первый разъ вступашься Цицерономъ
За скаредныхъ пѣвцовъ, уродшво ихъ хвалишь;
Дерзни его хоть разъ съ Гораціемъ сравнишь —
И онъ провозгласишъ шебя предъ цѣлымъ свѣ-

шомъ

И нашимъ Пиндаромъ и Классикомъ-поэшомъ!

Тамъ къ Бавію иди: сей ждешь шебя бѣднякъ,
Ошецъ полѣсягныхъ нелѣпосшей и вракъ;

Дай чпонибудь ему! онъ скоро разорился —
И жизнь швоя въ его журналѣ помѣстишься.

Съ огромною своей поэмою спѣши

Въ домъ Клиша — и ему усердно припиши:

Онъ знатный господинъ, шаланшовъ покровишель,
И просвѣщенія въ опечесшѣ ревнишель;

Сшраницею хвалы пожерщвуй — и швой шрудъ
На счетъ его казны шисненью предадушь.

Лишь книга добрая явишься въ свѣшь не смѣшь,
А вздорная вездѣ свободный входъ имѣнія;

Нѣшь нужды, что о ней забудушь черезъ день:
Тѣмъ лучше — сочиняшь Луказію не лѣнь!

Комедіи своей желаешь ли успѣха —
Зови друзей въ шеашръ для хлопанья и смѣха,
И слава о шебѣ промчишся въ шумный рай!

Въ обширныхъ замыслахъ своихъ не унывай:
Бышь можешь, за игру актрисы превосходной
Похваляшъ и сшихи въ шрагедіи негодной.

125

Тогда шебя введушь къ Лукуллу въ пышный домъ,
Гдѣ онъ, обжанный невѣждами кругомъ,
За каждую строку швоей подлѣйшей лести,
Спорицею воздасшь хвалы шебѣ и чеспи.

Но сколько ли еще! О геніѣ швоемъ
И Клузій возвѣсшишь въ изданіи своемъ,
И Глазуновъ, сей мужъ поліко благодарной,
Распишешь о шебѣ хвалой высокопарной;
И книжнаго ума брадашый продавецъ
Всѣхъ будетъ увѣрять, что первый ты пѣвецъ!
Смѣлѣй бери перо! примѣры предъ шобою!
Такъ Мевій, разродясь саширою одною,
И выдавъ што дурныхъ стиховъ на леречешь,
Попалъ въ пѣвцы, и всѣмъ свой строгій судъ
даешь. —

У насъ, что захочешь въ поэшы — записался!
Хошь новый рекрушъ сей съ Грамматикой не
знался,

Что нужды до этого! ошвага, дерзость, лесшь
Невѣждъ и подлецовъ нерѣдко вводяшь въ честь.
И сколько есть шакихъ, коморы опъ рожденья
Не могши написать двухъ строкъ безъ погрѣ-
шенья,

Взялись о правилахъ, о вкусѣ говоришь!

Невѣжда болѣ всѣхъ старается учишь!

И ты, хошь не боঘашь своимъ природнымъ да-
ромъ,

Старайся замѣнять его ошвагой, жаромъ;

Найдутся многіе, кошорые просшятъ

Безсмыслѣщ твоей за то, что въ ней узряшь

И цѣль полезную и рвеніе благое,

Кошоры облечешь ты въ рубище худое!

Что добрый гражданинъ, что служишь ты давно:

124

Какъ будшо гражданинъ и авторъ все равно!
Какъ будшо сшыдъ пому, кшо всѣхъ изъ насъ
честнѣе,
Бышь въ мысляхъ правильнѣй, и въ связи ихъ
лъснѣе!
Пусшь Фабій нѣжный другъ, пусшь добрый онъ
ошецъ,

Пусшь мужа вѣрнаго онъ будетъ образецъ —
Всѣ качества сіи достойно уважаю;
Но слушая его шрагедіи — зѣваю,
И еслибъ кшо дерзнулъ, въ присущіи моемъ,
Сказашь, чпо онъ рожденъ шрагическимъ пѣвцомъ,
И мнѣ бы опѣчашь на шо не можно было —
Молчаніе мое льстеца бы обличило.
И какъ, не измѣня и чесши и сшыду,
Осмѣлюсь я назвашь, ко собственну вреду,
Нескладняго пѣвца поэшомъ превосходнымъ,
Хошябъ онъ въ доброщѣ Сокрашу былъ подобнымъ,
Радковскаго вранье поэмою считашь,
Съ Россійскимъ Пиндаромъ Безсмыслова равнять,
И, чшобъ никшо въ моемъ безумствѣ не сомнился,
Кричашь, чпо снова Юнгъ въ Плаксевичѣ родился!
Скорѣй рѣшусь принять ужасный приговоръ,
Что буду помѣщенъ поэшовъ сихъ въ соборъ,
Скорѣе соглашусь смѣшнѣе бышь Шушова,
Рлупѣе Бавія и мстишельнѣй Злослова! —
Но это для себя, Луказій, я сказалъ;
Ты смѣло досигай великихъ сихъ похвалъ!
Такъ Фирса Томасомъ друзья его назвали,
Хошь смысла у него въ твореньяхъ не всшрѣ-
чали,
Но онъ привыкъ пскашь не смысла — длинныхъ
словъ!
И мало ли ему подобныхъ есть шворцовъ?

125

Ихъ дружбы ты ищи, ихъ слушай наставленья,
Яви себя рабомъ нелѣпаго ихъ мнѣнья;
Наука ихъ легка: не думать ни о чемъ,
Лишь страннымъ щеголять въ болшаньи язы-
комъ.

Такъ Вадій нанизалъ поэму въ ихъ расколѣ
Изъ смѣси чудныхъ словъ, неслыханныхъ дошолѣ;
И вправду славенъ онъ! поэмой будущъ сей
Теперь опредѣлять безсмысліе людей!
Но главной мой совѣшъ: будь швердъ въ своемъ
пы мнѣнѣ

И бранью защищай нелѣпое шворенье,
На все за дѣтище любезное дерзай,
И умнымъ и глупцамъ ни въ чемъ не уступай;
Быть можешь, иногда ты встрѣпишь — хопь
ихъ мало —

Людей, кошорые острятъ на глупоссть жало:
Тогда, разсвирѣпѣвъ и взявши грозный видъ,
Брани ихъ на повалъ, забывъ и честь и спыдъ.
„Безбожникъ — закричи — злодѣй и извергъ свѣта,
„Кто смѣешъ не починить въ Луказіѣ Поэта!“
Но этихъ смѣльчаковъ немного межь людей;
И прозы и сшиховъ большая часть судей:
Педаншъ, надъ книгами въ печеніи полѣка
Упрашившій и смыслъ и образъ человѣка,
Кошорый всякой часть съ надменною мечшой
Вамъ будешь замѣнять Грамматику собой,
Кошорый все наукъ прошелъ обширно поле,
И самъ — помъ древнія Грамматики — не болѣ;
Иль Авторъ мѣлочей, въ посланіяхъ своихъ,
Гдѣ съ здравой Логикой въ раздорѣ каждой сшихъ,
Дающій вѣсъ умамъ, познаніямъ, палантамъ;
Иль Варіусъ, что схожъ съ огромнымъ фоліан-
шомъ,

126

Въ которомъ столько же нелѣпицъ, сколько словъ;
Иль славы ищущій ругашельствомъ Злословъ,
Кто площадную брань намъ выдавъ за сужденье,
Себѣ вмѣняешь въ честь всеобщее презрѣнье;
Иль Друзъ, что о любви къ ощечеству твердитъ,
И первый самъ его невѣжествомъ срамишь! —

Ступай, Луказій мой, храня въ душѣ ошвагу,
Смѣлѣй переводи чернила и бумагу;
Такое ремесло ни мало не во вредъ!
Но вижу, что шебя смущаешь мой совѣсть:
„Такимиль, говоришь, такими ли пушями
„Державинъ, Дмишріевъ прославились межь нами?"
Не всѣ подъ щасшливой планешой рождены.
Луказій! чтобъ дерзашь за славой, какъ онн,
Чтобы стяжашь вѣнцы, копоры ихъ покрыли,
Имъ равныя, скажи, имѣешь ли ты силы?
Питаешь ли въ груди божесшепанный сей жаръ,
Кошорый ошь небесъ немногимъ посланъ въ даръ;
Сію высокосшь чувствъ и духа благородство,
Въ кошорыхъ состоишь Поэшовъ превосход-сْтво;
Для славы испинной ошважишьсяль на все,
Найдешь ли ты въ себѣ возмездіе свое?
Луказій! не мечшай: мнѣ цѣль пвоя извѣстна!
Съ прямымъ шалантомъ лесть и низосшь несо-вмѣстіна.
Для шѣхъ особый пушь назначенъ былъ судьбой;
Тебѣ ли, какъ они, прославишься собой,
Одну лишь страшь къ стихамъ нещасшную имѣя?

127

Что подвигъ Геркула для слабаго Пигмея?

Совѣшъ же мой легокъ — и къ славѣ пушь прямой:

Рѣшился? въ добрый часъ! Прощай, Луказій мой!
Милоновъ.

—●—●—●—●—●—

XXV.
ПРОТЕЙ,
ИЛИ
НЕСОГЛАСІЯ СТИХОТВОРЦА.

(NB. Говорятъ, что Поэты не рѣдко сами се-
бѣ противорѣчать и перемѣняютъ свои мысли
о вещахъ. Сочинитель отвѣчаетъ):

Ты хочешь, чшобъ Поэшъ всегда одно лишь мы-
слилъ,

Всегда одно лишь пѣлъ: безумный человѣкъ!

Скажи, что образы Проплеевы исчислилъ?

Таковъ пишомецъ Музъ, и былъ и будешь ввѣкъ.

Чувствительной душѣ не сродноль измѣняться?

Она мягка какъ воскъ, какъ зеркало ясна,

И вся Природа въ ней съ отпѣнками видна.

Не льзя ей для пебя единою казашься

Въ разнообразіи естественныхъ чудесъ.

Взгляни на свѣтлый прудъ, едва, едва струимый

Дыханьемъ вѣтерка: въ сію минушу зримы

Въ немъ яркій Фебовъ свѣшъ, чисшѣйшій сводъ
небесъ

И дерзосшный орелъ, горѣ одинъ парящій;

128

Кудрявые верхи развѣсистыхъ древесь;
Въ сѣни ихъ пасшушокъ съ овечкою стоящій;
На вѣшьви голубокъ съ подружкою своей
(Онъ дремлешъ, подъ крыло головку спрятавъ къ
ней) —

Еще минула . . . вдругъ иное предшавленье:
Сокрыли облака въ крисшаллѣ Фебовъ зракъ;
Тамъ спелется одинъ волнисшый, сизый мракъ.
Въ душѣ любимца Музъ шакоежь измѣненье
Бываешь каждый часъ: чпо видишъ, то поешь,
И всѣмъ умѣя быть, всѣмъ быть перестаешь.
Когда въ весенній день, среди луговъ цвѣшущихъ
Гуляя, видишъ онъ Природы красоты,
Нимфъ сельскихъ хороводъ, играющихъ, поющихъ:
Тогда въ душѣ его раждающе мечты
О вѣкѣ золотолѣ, въ кошоромъ люди жили
Какъ брашья и друзья, пасли свои шада,
Питались ихъ млекомъ; не мысля никогда,
Что есть добро и зло, по чувству добры были,
А болѣе всего . . . рѣзвились и любили!

Тогда онъ съ Геснеромъ свирѣлію своей
Изъ шума городовъ зовешь въ поля людей.
„Оставьше, говоришь, жилище скуки шомной,
„Гдѣ все веселіе въ пришворствѣ состоишь;
„Гдѣ вы находишь единый ложный видъ
„Ушѣхи и забавъ. Въ сѣни Природы скромной
„Душевный сладкій миръ съ веселосшью живешь;
„Тамъ щасшье на лугу съ фіалками цвѣшешь,
„И смотришся въ ручей съ пасшушкою пре-
красной.

„О щасшьи въ городахъ лишь шолько говораяшъ,
„Не чувшнуя его; въ селѣ объ немъ молчашъ,
„Но съ нимъ проводяшъ вѣкъ, какъ день весенній
ясной,

129

„Въ невинности златой, въ сердечной простошѣ!“

Когдажь глазамъ его явился блескъ Искусства

Въ чудесности своей и въ полной красошѣ:

Великолѣпный градъ, каршина многолюдства,

Разнообразное движеніе спрастей,

Подобныхъ бурному волненію морей,

Но дѣйствіемъ ума премудро соглашенныхъ,

И къ благу общества закономъ обращенныхъ:

Театръ, гдѣ дѣйствуя лишь для себя самихъ,

Невольно дѣйствуемъ для выгоды другихъ;

Машина хипрая, чудесное сцѣпление

Безчисленныхъ колесъ; ума произведенѣе,

Но, не смочря на шо, загадка для него!

Тогда пѣвецъ села, въ воспѣргѣ удивленья,

Забывъ свирѣль, брѣшъ для гимна своего

Злашую лиру, пѣшь успѣхи просвѣщенья:

„Что былъ шы, человекъ, съ Природою одинъ?

„Ничтожный рабъ ея, живущій боязливо.

„Лишь въ обществѣ шы сталъ Природы власте-

линъ,

„И въ первый разъ взглянулъ на небо горделиво,

„Взглянулъ, и прочиталъ шамъ славный жребій

свой:

„Быть въ лірѣ себе царемъ, творенія главой.

„Лишь въ обществѣ душа швоя себе сказалась,

„И сердце начало съ сердцами говорить;

„За мыслію одной другая въ слѣдъ раждалась,

„Чтобъ лѣствицей уму въ познаніяхъ служить.

„Въ Аркадіи своей шы былъ съ звѣрями равенъ,

„И мнимый вѣкъ златой, вѣкъ лѣни, дѣпства, сна,

„Безславенъ для шебя, хотя въ стихахъ и славенъ.

„Для бѣдныхъ разумомъ жизнь самая бѣдна:

„Лишь въ общежишіи мы имъ обогащились;

„Лишь шамъ художества съ науками родились —

Часть IV.

9

130

„И первый въ мірѣ градъ былъ первымъ поржествомъ

„Даровъ, вліянныхъ въ насъ премудрымъ Божесловомъ.

„Не въ полѣ, не въ лѣсахъ святая Добродѣшель

„Себѣ воздвигла храмъ: Сокрашъ въ Аθинахъ жилъ,

„И въ Римѣ Нума Царь, своихъ спрасшей владѣнельь,

„Своихъ законовъ рабъ, безсмертѣе заслужилъ.

„Не тошь Герой добра, что скрылся ошъ порока,

„Ошъ искушенія, измѣнѣ, ударовъ Рока,

„И прожилъ вѣкъ одинъ съ полмершвою душей;

„Но тошь, что былъ всегда примѣромъ для людей,

„Среди безчисленныхъ, опасныхъ препкновеній

„Какъ мраморный колоссъ незыблемо споялъ,

„Стезею правды шелъ во мракѣ заблужденій,

„Сражался съ каждымъ зломъ, сражаясь побѣждалъ.

„Такъ кормчій посреди морей необозримыхъ

„Безъ страха видишь гробъ волнистый предъ собой

„И слышишь грозный ревъ пучинъ неизмѣримыхъ;

„Тамъ гибельная мѣль, здѣсь камни подъ водой:

„Но съ каршою въ рукахъ, съ магнишомъ предъ очами,

„Пловецъ въ душѣ своей смѣешется надъ волнами,

„И къ пристани спѣшилъ, гдѣ ждешь его покой.“ —

Въ сей хижинѣ живешь пишомець Эпиктеша,
Который, испребивъ чувствительность въ себѣ,
Надежду и боязнь, престалъ служишь Судьбѣ
И быть ея рабомъ. Сія царица свѣша

131

Отнявшись, ни дать ему не можетъ ничего:
Ни июто не веселишь, не притягашь его;
Онъ ко всему готовъ. Представь конецъ все-
ленной:
Небесный сводъ штрецишь; огромные шары
Лешашь съ своихъ осей; въ развалинахъ міры . . .
Симъ страшнымъ зрѣлищемъ мудрецъ не устра-
шенной

Покойно бы сказалъ: „мнѣ время ошдохнушь,
„И въ гробѣ Естества сномъ вѣчноспи заснушь!“
Поэтъ предъ нимъ свои колѣна преклоняешь,
И полубога въ немъ на лирѣ прославляешь.
„Великая душа! что міръ сей предъ шобой?
„Горѣсть пыльныя земли. Кто повелитель твой?
„Самъ Богъ — или никто. Ты нужды не имѣешь
„Въ подзорѣ для себя: тверда сама собой.
„Безъ щасшья быть всегда щаспливою умѣешь,
„Умѣя презирать ничтожный блескъ его;
„Оно безъ глазъ, а ты безъ глазъ и для него:
„Смѣешься иль грозишь, не видишь ничего.
„Пусшь карлы будушъ имъ велики или славны:
„Обманчивый призракъ! ихъ слава звукъ пустой;
„Въ величіи своемъ они съ землею равны;
„А ты равна ли съ чѣмъ? съ единою собой!“
И тоюжь кистію, съ тѣмъ самымъ же искус-
спомъ

Сей нравственный Апеллъ распишешь слабость
вамъ,
Для Стоиковъ порокъ, но сродную сердцамъ
Зависимыхъ существъ, рожденныхъ съ нѣжнымъ
чувствомъ . . .

Ахъ! слабость жить леттой, опъ Рока ожидать
Всего, что мыслямъ льсшишь — надѣяться, бо-
яться,

*

132

Отъ удовольствія и страха препешашь,
Слезами радосши и скорби обливається! . . .
„Хвалишесь, мудрецы, безстрашіемъ своимъ,
„И будьше камнями на зло самой Природѣ!
„Чувствительность! люблю я быть рабомъ шво-
имъ;

„Люблю предпочиташь зависимосшь свободѣ,
„Когда зависимосшь есть дѣйствіе пвое,
„Свободарь дѣйствіе холодности безпечной!
„Кому пойду открыть страданіе мое
„Въ часъ люшыя поски и горесши сердечной?
„Тебѣль, Зеноń? чтобъ пы меня лить осудилъ,
„Сказавъ, что виненъ я, не властвуя сѣобою?
„Ахъ! кто нещастія въ сей жизни не вкусилъ,
„Кто не былъ никогда шерзаемъ злой судьбою
„И слабостей не зналъ, въ томъ сожалѣнья
нѣшь;

„И рѣдко человѣкъ, который вѣчно твердъ,
„Бываетъ не жестокъ. Я къ вамъ пойду съ сле-
зами,

„О нѣжныя сердца! вы плакали и сами;
„По чувству, опыту извѣстна горесшь вамъ.

„Къ страдавшимъ страждущій довѣренносшь имѣ-
ешь:
„Кто падалъ, пошь другихъ поддерживать умѣ-
ешь.

„Мы вмѣстѣ воскуримъ моленій өиміамъ . . .
„Молишва общая до Вышняго доходна;

„Молишва общая дѣтей Отцу угодна. . . .
„Онъ исполненіе съ любовью изречешь;

„Зефиръ съ небесъ для насъ вѣсть сладкую сне-
сешь;

„Опчаянія мракъ надеждой озарился,

133

„И мертвый кипарись чудесно разцѣшетъ;

„Кто былъ нещастливъ, вдругъ ошь щаспья про-
слезился.“

Богашство, санъ и властъ! не ищешь васъ Поэтъ;

Но бышь хошя на часъ предмешомъ удивленья
Милѣе для него земнаго поклоненья

Безчисленныхъ рабовъ. Ему вѣнокъ простой
Дороже, чѣмъ вѣнецъ блишпательной, злапой.

Съ какоюжь ревностью онъ Славу прославляешь,
И лпѣмъ, чѣко любишъ самъ, сердца другихъ плѣ-
няешь!

Съ какою ревностью онъ служишь эхомъ ей,
Гремящій звукъ ея вѣкамъ передавая!

Сынъ Фебовъ былъ всегда хранитель олтарей,
На коихъ, память душъ великихъ обожая,
Потомство өиміамъ безсмертію куришь.

„Все шлѣнно въ мірѣ семъ, жизнь смерщныхъ ско-
ротечна,

„Минуты радости, но слава долговѣчна:

„Живише для нея!“ въ воспоргѣ онъ гласишь:

„Достойна жизни цѣль, достойна жертвъ на-
града.

„Мудрецъ! ищи ее, трудясь во тьмѣ ночей:

„Да искрой испины возженная лампада

„Освѣтишь рядъ вѣковъ, и будетъ для людей

„Испочникомъ отрадъ! Творецъ благихъ законовъ!

„Трудись умомъ своимъ для щаспья милліоновъ!

„Ошдай отпечеству себя и жизнь, Герой!

„Для васъ покоя нѣшь; но есТЬ помомство,
слава:

„Исторія для васъ подъемлѣшъ грифель свой.

„Вы жершвой будете всемірнаго усмава,

„Низъидеше во гробъ, но шольхо для отей:

13/4

„Для благородныхъ душъ дни ваши безконечны;

„Послѣдствіемъ своимъ дѣла и разумъ вѣчны:

„Сапурнъ не можешь ихъ подсѣчь косой своей.

„Народы, коихъ вы рожденія не зрѣли,

„Кошорыхъ нѣшь еще теперь и колюбели,

„Васъ будушъ знашь, любить, усердно просла-
вляшь,

„Какъ Геніевъ земли считать полубогами,

„И кляешься вашими свяшными именами!“

Такъ свойственно Пѣвцу о славѣ воспѣвать;

Но часшо видл, какъ сердца людей коварны,

Какъ души низкія все любятъ унижать,

Какъ души слабыя въ добрѣ неблагодарны,

Онъ въ горести гласитъ: „О слава! ты мечта,

„И лишь вдали твои призраки свѣтозарны;

„Теряется вблизи ихъ блескъ и красоша.

„Могу ли ошь того я бышь благополученъ,

„Что скажешь обо мнѣ народная молва!

„Шастливоль сердце тѣмъ, что въ лаврахъ го-
лова?

„Великій Александръ себѣ былъ въ славѣ скучень,

„И въ чашѣ Вакховой забвенія искалъ (1).

„Хвалы Орашоровъ Аөинскихъ онъ желалъ;

„Но острые умы его пересмѣхали:

„Въ Аөинахъ храбреца безумцемъ называли.

„Ахъ! люди шаковы: въ божесственныхъ душахъ

„Лишь смотрятъ на порокъ, изящнаго не видятъ;

„Великихъ любятъ всѣ . . . въ романахъ, на сло-
вахъ,

„Но въ свѣшѣ часто ихъ сердечно ненавидятъ.

(1) Извѣстно, что Александръ излишно любилъ вино.

135

„Для щасшія вѣковъ трудись умомъ своємъ:

„Въ награду прослывешь мечташелемъ пустымъ;

„Будь мудръ, и жди себѣ однѣхъ насмѣшекъ злоб-
ныхъ.

„Глупцамъ прілшнѣе хвалишь себѣ подобныхъ,

„Чѣмъ умныхъ величашь: глупцовъ же полонъ
свѣшь.

„Но справедливость найд потолство отдаетъ!...

„Нещастный! что тѣбѣ до мнѣнія пошомковъ?

„Среди могилъ, костей и гробовыхъ обломковъ

„Не будешь чувствовать, что скажуть о тѣбѣ. —

„Безуменъ славы рабъ! безуменъ, что Судьбѣ

„За сей килвальный звонкъ ошдасть изъ доброй
воли

„Спокойствіе души, блаженство тихой доли!

„Не знаешь щасшія, не знаешь пошь людей,

„Кто спавитъ ихъ хвалу предмепомъ жизни
всей!“

Но въ чемъ сынъ Фебовъ такъ съ собою несогла-
сень,

Какъ въ пѣсняхъ о любви? То щастіе она,

То въ сердце нѣжное на муку вселена;

То милъ ея законъ, шо гибеленъ, ужасенъ.

Любовь есть прелесшь, жизнь чувствительныхъ
сердецъ;

Онажь въ Поэзіи начало и конецъ.

Любви обязаны мы первыми сшихами,
И Феба безъ нея не зналъ бы человѣкъ.

Прощаясь съ ея эозирными мечшами,

Поэтъ и съ Музами прощается на вѣкъ —

Или сшихъ его шеряющі цвѣшь и сладость;

Злаовое время ихъ есть шолько наша младость.

Внимай: Эроповъ другъ съ веселіемъ поепь

136

Щастливую любовь: „Какъ солнце красивъ свѣшъ
„И міръ физическій огнемъ одушевляетъ,
„Такъ міръ чувственнѣйный любовію живешъ,
„Такъ нѣжный огнь ея въ немъ душу согрѣ-
ваетъ.

„Она и жизнь даетъ, она п жизни цѣль;

„Учищемъ ея бываетъ колыбель,

„И въ самой старосши, у самыя могилы

„Ея безцѣнныя воспоминанья милы.

„Когда для шайныхъ чувствъ своихъ предметъ
найдемъ,

„Тогда лишь прямо жить для щастія начнемъ;

„Тогда узнаемъ мы свое опредѣленье

„Какъ первый человекъ, нечаянно вкусивъ

„Плодъ сонный, вдругъ и гладъ и жажду утоливъ,

„Увѣрился, что есшь потребность, наслажденье,

„Узналъ ихъ связь, предмешъ (1): шакъ юный че-
ловѣкъ,

„Любящій въ первый разъ, увѣренъ въ шомъ ду-
шею,

„Что созданъ онъ любить, жишь съ милою своею,

„Сосшавишь съ ней одно — или шомиться
ввѣкъ.

„Блаженная честа! . . . какая кисть опищешь!

„Тотъ радостный восшоргъ, когда любовникъ слы-
шилъ

„Слова: люблю! твоя! . . . одинъ сей райскій мигъ

„Завиднѣе сша лѣшь, щасшливо проведенныхъ

„Безъ горя и бѣды, въ избышкѣ благъ земныхъ!

„Все мило для сердецъ, любовью упоенныхъ;

„Гдѣ мерніе другимъ, тамъ розы имъ цвѣтgesch'.

(1) См. въ Бюффонѣ чувства перваго человекъ.

137

,,Въ пустынѣль, въ нищетѣль любовники живутъ,
„Для нихъ равно; вездѣ, во всемъ судьбой дозвольны.

,,Неволя самая имъ кажешься легка,
„Когда и въ ней они любишь другъ друга вольны.
„Ахъ! жершва всякая для нѣжности сладка.

,,Любовь въ шерпѣніи находишъ ушѣшенье,
„И въ вѣрности своей за вѣрносѣть награжденье.

,,Надъ сердцемъ милымъ власшь милѣе всѣхъ вла спей.

,,Вздыхаешь иногда и лучшій изъ Царей:
„Всегда ли можешь онъ намъ власшію своею
„Блаженство даровать? Въ любвижь всегда мы ею
„И сами щаспливы, и щасшіе даемъ,
„Словами, взорами, слезой, улыбкой, всѣмъ.
„Минута съ милою есіть вѣчность наслажденья,
„И вѣкъ покажется минутой восхищенія!“

Такъ онъ поешъ — и вдругъ, унизивъ голосъ свой,
Изъ шихо-нѣжныхъ спрунъ дрожащею рукой
Иные звуки онъ для сердца извлекаетъ . . .
Ахъ! звуки горести, шоски! Мой слухъ винаяешь:

,,Я вижу юнąшу примѣрной красоты;
„Любовь, сама любовь его образовала;
„Она ему сей взоръ небесный даровала,
„Сіи прелесшныя любезности чершы.
„Для щастья созданъ онъ, конечнобъ вы сказали;
„Но томенъ видъ его, и черный крепъ печали
„Темнишъ огонь въ глазахъ. Онъ медленно идетъ
„Искать, не алыхъ розъ среди луговъ весеннихъ —
„И лѣшо прошекло; цвѣшовъ нигдѣ ужь нѣпъ —

158

„Но горестныхъ каршинъ и ужасовъ осеннихъ
„Въ унылыхъ рощахъ, гдѣ валился желтый листъ
„На желшую траву, гдѣ слышенъ вѣшровъ свиспъ
„Между сухихъ деревъ; гдѣ лѣтомъ ппички пѣли,
„Но гдѣ уже давно ихъ гнѣзда охладѣли.

,Тамъ юноша споишъ надъ шумною рѣкой;

,И зря печальный гробъ Нашуры предъ собой,
„Такъ мыслилъ: прежде все здѣсь жило, зеленѣло,
„Цвѣло для глазъ; теперь уныло, помертѣло!...

,И я душѣю цвѣлѣ, и я для щастья жилѣ:

,Теперь на вѣкъ цвялѣ, и съ щастіемъ простился!

,Натожь мнѣ жизнь? сказалъ . . . въ волнахъ рѣ-
ки сокрылся . . .

,О нѣжныя сердца! сей юноша любилъ;

,Но милый другъ ему коварно измѣнилъ! . . .

,Хошише ли змѣю подъ алой розой видѣшь;

,Хошитель жизнь и свѣтъ душей возненавидѣшь,

,И въ сердцѣ собственномъ найти себѣ врага:

,Любише! . . . скоро прахъ вашъ будешь подъ землѣю:

,Ахъ! жизнь чувствительныхъ не можешь быть долга!

,Любовь для нихъ естъ ядъ: восшоргомъ и по-
скою

,Она мершвил сердца; восшоргъ естъ мигъ —
пройдешь,

,Но душу ошъ другихъ благъ въ мірѣ ошвра-
щаетъ:

,Все будетъ скучно ей — шоска же въ ней жи-
вешъ

,Какъ лютая змѣя; всегда, всегда шерзаетъ.

,Измѣна, вѣпреносить, коваршво, злой обманъ . . .

,Кому изчислилъ всѣ причины огорченій,

,Всѣ бѣднѣшія любви? ихъ цѣлый океанъ

139

„При каплѣ, можешь быть, сердечныхъ наслаж-
деній.

„Когда увидите страданія чершы

„И блѣднѣсть шомную цвѣшущей красошы,

„Ахъ! знайте, что любовь тамъ душу изнуряетъ.

„Ктожь щасшливымъ себя любовью почишешь,

„Тошъ пѣніемъ Сиренъ на время усыплёнъ,

„Но шѣмъ нещаспінѣе проснувшись будетъ онъ!..

Противорѣчій сихъ въ порокъ не должно ста-
виться

Любимцамъ нѣжныхъ Музъ; ихъ дѣло выражать
Опшѣнки разныхъ чувствъ, не мысли соглашать;

Ихъ дѣло не рѣшить, но трогать и забавить.

Пусть ищешь Философъ шѣхъ кладезей подзем-
ныхъ,

Гдѣ исшина живешь безъ всѣхъ гаданій тем-
ныхъ,

И гдѣ хранишся ключь Природы для ума!

Здѣсь (1) сердце говоришь, но исшина нѣма;

Поэты дѣлаютъ языкъ его намъ внятнымъ —

И сердцу одному онъ долженъ быть пріятнымъ.

Оно полюбитъ вещь, не взлюбить черезъ часъ;

И Музы въ семъ ему охопно подражаешь:

То хваляшь съ живостью, то съ жаромъ осуж-
даешь.

Предмешы разный видъ имѣющъ здѣсь для насъ:

Съ кошорой спороны они явились взору,

И чувству таковы. — Поди въ весенній садъ,

Гдѣ вѣренный Зефиръ рѣзвясь цѣлуетъ Флору

(1) То есть, въ здѣшнемъ свѣтѣ.

140

Въ прелесшныхъ цвѣшникахъ — мамъ зрѣніе плѣ-
няшъ

И роза и ясминъ, и ландышъ и лилея:
Сорви, чко выберешь по вкусу своему.
Такъ шочно, нѣжный вкусъ къ Поэзіи имѣл,
Читай сшихи — и вѣрь единственно шому,
Что нравишся шебѣ, чпо сказано прекрасно,
И чпо съ потребностью души швоей согласно;
Читай, шверди, хвали: хвала сшихамъ вѣнецъ.
Поэзія цвѣтникъ чувствительныхъ сердецъ.

Карамзинъ.

---

XXVI.

ВОЖДЮ ПОБЪДИТЕЛЕЙ (і).

О Вождь Славянъ! дерзнушъ ли робки струны
Тебъ хвалу въ сей славный часъ бряцашь?
Вездѣ гремяшъ отмщенія перуны,
И мчится врагъ, сшыдомъ покрышый, вспяшь,
И съ Россомъ міръ шебѣ рукоплескаешъ! . . .
Кто пѣнью струнъ средь плесковъ сихъ вни-
маешъ?

Но какъ молчашь? я въ сердцѣ Славянинъ!
Я зрѣлъ, какъ ты, среди своихъ дружинъ,
Въ кругу вождей, сопушствуемъ громами,
Какъ божій гнѣвъ, шелъ грозно за врагами!
Со всѣхъ сторонъ дымились небеса;

(1) Писано послѣ сраженія подъ Краснымъ.

141

Окрестъ земля отъ громовъ колебалась...
Сколь мысль моя шогда воспламенялась!
Сколь дивная являлась мнѣ краса!
О спарецъ-вождь! я мнилъ, чipo надъ шобою
Тогда самъ Рокъ невидимый лешѣлъ;
Что былъ сокрытъ вселенныея предѣлъ
Въ твоей главѣ, вѣнчанной сѣдиною!

Законъ Судьбы дла насъ непзъяснимъ!
Надменный сей не еюль былъ хранимъ?
Вошще пески Ливійскіе пылали —
Онъ пушь ошкрылъ среди песчаныхъ волнъ;
Вошще враги пучину осаждали —
Его промчалъ безвредно легкій чолнъ!
Ступилъ на брегъ — въ рукѣ его корона!
Ужь хищный взоръ съ похищенаго шрона
Вселенную въ неволю оковалъ!
Ужь онъ Царей-рабовъ своихъ созвалъ! ...
И возстаютъ могуціе Тевшоны,
Достойные Арминія сыны,
Неаполь, Римъ сбираютъ легіоны;
Богемецъ, Венгръ, Саксонъ ополчены;
И швали въ строй измѣнники Сармашы!
Имъ нѣшь числа; дружины ихъ крилашы!
И нордъ и югъ пошокъ сей наводнилъ!
Вождю во слѣдъ, а вождь ихъ за звѣздою,
Идутъ, летяшь; ужь все подъ ихъ спопою;
Ужь Россъ главу подъ низкій миръ склонилъ! ...
О замыслы! о Неба судъ ужасной!
О хищный врагъ! ... и шрудъ шоликихъ лѣшъ,
И шрупами успланный пушь побѣдъ,
И мощь, и элость, и козни — все напрасно!
Здѣсь грозная судьба его ждала!
Она успѣхъ на шо ему дала,