1814

STANCES.

23

Раскашлявшись, табакъ толченый
Пихаетъ въ длинный носъ изсохшего рукой;
Пускай младой драгунъ усатый,
Поутру сидя у окна,
Стаканы сушитъ всё до дна,
И чтобъ прогнать остатокъ сна,
Изъ трубки пенковой дымъ гонитъ сѣроватый;
Пускай красавица шестидесяти лѣтъ,
У грацій въ отпуску и у любви въ отставкѣ.
У коей держится вся прелесть на подставкѣ,
У коей безъ морщинъ на тѣлѣ мѣста нѣтъ,
Чаекъ въ прикуску попиваетъ
И съ вѣрнымъ табакомъ печали забываетъ.
Злословить, молится, зѣваетъ;
А ты, прелестная! Но если ужъ табакъ
Такъ нравится тебѣ... о, пылъ воображенья!
Ахъ! если бъ, превращенный въ прахъ,
И въ табакеркѣ, въ заточеньѣ,
Я въ персты нѣжные твои попасться могъ;
Тогда бъ, въ сердечномъ восхищенѣ,
Разсыпался на грудь, подъ шалевый платокъ...
И даже, можетъ быть... но что? мечта пустая!
Не будетъ этого никакъ!
Судьба завистливая, злая!
Ахъ!.. отчего я не... табакъ!

[Написано къ сестрѣ лицейскаго товарища поэты, князѣ Еленѣ Мих. Гор-
чаковой, вышедшей впослѣдствіи за кн. Г. М. Кантакузена.]

STANCES.

(Князѣ Е. М. Горчаковой).

Avez-vous vu la tendre rose,
L'aimable fille d'un beau jour,
Quand au printemps à peine éclos,
Elle est l'image de l'amour?

Telle à nos yeux, plus belle encore,
Parut Endoxie aujourd'hui;

1814

КЪ МОЛОДОЙ АКТРИСЬ.

27

Bravo! bravissimo! чудесно!
Свистки сатириковъ молчатъ,
И всѣ покорствуютъ прелестной.

Когда, въ неловкости своей,
Ты сложишь руки у грудей.
Или поднимешь ихъ, и снова
На грудь положишь, застыдясь;
Когда Милона молодого,
Лепеча что-то не для насть,
Въ любви, безъ чувства, увѣряешь.
Или безъ памяти, въ слезахъ,
Холодный испуская: ахъ,
Спокойно въ кресла упадаешь,
Краснѣя и чуть-чуть дыша,
Всѣ шепчутъ: ахъ, какъ хороша!
Увы, другую бъ освистали!
Велико дѣло красота!
О Хлоя, мудрые солгали:
Не все на свѣтѣ суета.

Плѣняй же, Хлоя, красотою!
Стократъ блаженъ любовникъ тотъ,
Который нѣжно предъ тобою,
Оскѣлясь, о любви поеть,
Въ стихахъ и прозою, на сценѣ,
Тебя клянется обожать,
Кому ты можешь отвѣчать,
Не смѣя молвить объ измѣнѣ;
Блаженъ, кто можетъ роль забыть
На сценѣ съ миленькой актрисой,
Жать руку ей, надѣясь быть
Еще блаженнѣй за кулисой!

[Оба эти стихотворения относятся къ крѣпостной актрисѣ гр. Варенковомъ. Вс. Толстого, писавшей на его домашнемъ театру въ Царскомъ Селѣ.]

28

ОПЫТНОСТЬ.

1814

ОПЫТНОСТЬ.

Кто съ минуту перемолет
Хладнымъ разумомъ любовь,
Бремя тягостныхъ оковъ
Ей на крылья не возложитъ—
Тотъ не смѣйся, не рѣзвись,
Съ строгой мудростью дружень;
Но съ разсудкомъ вновь заспориншь—
Радъ не радъ, а дверь отвориншь,
Какъ проказливый Эротъ
Постучится у воротъ.

Испыталъ я самъ собою
Истину сихъ правыхъ словъ.
«Добрый путь! прости, любовь!
За богинею слѣпою,
Не за Хлоей полечу,
Счастье, счастье ухвачу!»
Мнилъ я въ гордости безумной.
Вдругъ услышалъ хохотъ пумный.
Оглянулся... и Эротъ
Постучался у воротъ.

Нѣтъ! мнѣ, видно, не придется
Съ богомъ симъ въ размолнѣкъ жить.
И покамѣстъ жизни нить
Старой Паркой тамъ прядется,
Пусть владѣетъ мною онъ!
Веселиться—мой законъ.
Смерть откроетъ гробъ ужасный,
Потемнѣютъ взоры ясны,
И не стукнется Эротъ
У могильныхъ ужъ воротъ.

1814

БЛАЖЕНСТВО.

29

БЛАЖЕНСТВО.

Въ рощѣ сумрачной, тѣнистой,
Гдѣ, журча въ травѣ душистой,
Свѣтлый бродитъ ручеекъ,
Ночью, на простой свирѣли
Пѣлъ влюбленный пастушокъ;
Томный гулъ унылы трели
Повторялъ въ глуши долинъ...

Вдругъ изъ глубины пещеры
Чтитель Вакха и Венеры,
Рѣзвыхъ фавновъ господинъ,
Выбѣжалъ Эрміевъ сынъ:
Розами рога обвиты,
Плющъ на черныхъ волосахъ,
Козій мѣхъ, виномъ налитый,
У сатира на плечахъ.
Богъ лѣсовъ, въ дугу склонившись
Надъ искривленной клюкой,
За кустами притаившись,
Слушалъ пѣсенки ночной,
Въ ладъ качая головой.
«Дни, протекшіе въ весельи
(Пѣлъ въ тоскѣ пастухъ младой),
Отчего, явясь мечтой,
Вы какъ тѣнь изъ глазъ исчезли
И покрылись вѣчной тьмой?
Ахъ! когда я въ мракѣ нощи,
При таинственной лунѣ,
Въ темну сѣнь прохладной рощи,
Сладко спящей въ тишинѣ,
Медленно, рука съ рукою,
Съ нѣжной Хлосей приходилъ,
Кто сравниться могъ со мною?
Хлоѣ былъ тогда я милъ!

«А теперь мнѣ жизнь — могила,
Бѣлый свѣтъ душѣ постылъ,
Грустенъ лѣсъ, потокъ унылъ...

30

БЛАЖЕСТВО

1814

Хлоя другу измѣнила!..
Я для милой... ужъ не мить!..»

Звукъ печезъ свирѣли тихон,
Смолкъ пѣвецъ — и тинина
Воцарилась въ рощѣ дикой;
Сыпинь, плещеть линь волна,
И колышеть павлицкой
Тихо вѣющій зефиръ.
Кревъ оставя сѣнь густую,
Вдругъ явлиется сатиръ.
Чашу дружбы круговую
Пѣнствымъ сребря виномъ,
Рекъ съ осклабленнымъ лицомъ:
«Ты унылъ, ты сердцемъ мрачень;
Посмотри жъ, какъ сокъ прозрачень
Блещетъ, освѣтясь луной!
Выпей чашу — и душой
Будешь такъ же чистъ и ясень.
Вѣрь мнѣ: стонъ въ бѣдахъ напрасень.
Мучше, лучше веселись.
Въ горѣ съ Бахусомъ дружись!»
Н пастухъ, взявъ чашу въ руки,
Скоро выпилъ всю до дна.
О, могущество вина!
Вдругъ сокрылись скорбь, муки,
Мракъ душевный вмигъ печезъ!
Лишь фіалъ къ устамъ поднесъ,
Все мгновенно премѣнилось,
Вся природа оживилась:
Счастливъ юноша въ мечтахъ!
Выпивъ чашу золотую,
Наливаетъ онъ другую;
Ньетъ ужъ третью... но въ глазахъ
Видъ окрестный потемнѣлся —
Н несчастный... утомился.
Томну голову склоня,
«Научи, сатиръ, меня»,
Говорить пастухъ со вздохомъ:
«Какъ могу бороться съ рокомъ?
Какъ могу счастливымъ быть?
Я не въ силахъ вѣчно пить.»

32

ПИРУЮЩИЕ СТУДЕНТЫ.

1814

Ты Эпикуровъ, младшій брать.

Душа твоя въ бокалѣ.

Главу вѣнками убери —

Будь нашимъ президентомъ,

И станутъ самые цари

Завидовать студентамъ.

Дай руку, Дельвигъ! что ты спишь?

Проснись, лѣнивецъ сонный.

Ты не подъ каюдрой сидишь,

Латынью усыпленный.

Взгляни, здѣсь кругъ твоихъ друзей,

Бутыль, виномъ налита,

За здравье нашей музы пей.

Парнасскій волокнѣ!

Острякъ любезный! ¹) по рукамъ!

Полнѣй бокалъ досуга,

И вылей сотню эпиграммъ.

На недруга и друга!

А ты, красавецъ молодой,

Сіятельный повѣса! ²)

Ты будешь Вакха жрецъ лихой,

На прочее — завѣса!

Хотя студентъ, хотя я пьянъ,

Но скромность почитаю;

Придвинь же пѣнистый стаканъ:

На все благословляю!

Товарищъ милый, другъ прямой! ³)

Тряхнемъ рукою руку,

Оставимъ въ чашѣ круговой

Недантамъ сродну скуку.

Не въ первый разъ мы вмѣстѣ пьемъ.

Нерѣдко и бранимся,

Но чашу дружества нальемъ

И тотчасъ помиримся.

сную словесность. Вмѣстѣ съ тѣмъ, онъ былъ преподавателемъ философіи въ Педагогическомъ институтѣ, а въ послѣдствіи и въ Спб. университетѣ (осн. 1819), где во времена Рунича и Магницкаго подвергся гоненію и былъ лишенъ каюдры. О немъ см. статью А. В. Никитенко въ Жур. Мин. Нар. Просв. 1869. № 1.

¹) А. Д. Илиничевскій.

²) Гр. Брогліо.

³) И. И. Пущинъ.

1814

ПАРУЮЩИЕ СТУДЕНТЫ.

33

А ты, который съ дѣтскихъ лѣтъ
Однимъ весельемъ дышешь! ¹)

Забавный, право, ты поэтъ,
Хоть плохо басни пишешь.

Съ тобой тасуюсь безъ чиновт,
Люблю тебя душою,

Наполни кружку до краевъ;
Разсудокъ, Богъ съ тобою!

А ты, повѣса изъ повѣст ²),
На шалости рожденный,

Удалый хватъ, головорѣзъ,
Пріятель задушевный!

Бутылки, рюмки разобьемъ
За здравіе Платова,

Въ казачью шапку пуншъ нальемъ —
И пить давайте снова.

Приближься, милый нашъ пѣвецъ,
Любимый Аполлономъ ³),

Воспой властителя сердецъ
Гитары тихимъ звономъ:

Какъ сладостно въ стѣсненну грудь
Томленье звуковъ льется;

Но мнѣ ли страстью воздохнуть?
Нѣтъ, пьяный лишь сѣмѣется.

Не лучше ль, Роде записной ¹),
Въ честь Вакховой станицы

Теперь скрипѣть тебя струной
Разстроенной скрипцы?

Запойте хоромъ, господа!
Нѣтъ нужды, что нескладно;
Охрипли?.. Это не бѣда:
Для пьяныхъ все вѣдь ладно.

Но что? Я вижу все вдвоемъ:
Двоится штоцъ съ аракомъ,

Вся комната попла кругомъ,
Покрылись очи мракомъ...

¹) М. Л. Яковлевъ.

²) И. В. Малиновскій.

³) Н. А. Корсаковъ.

⁴) М. Л. Яковлевъ (периодично).

(оч. А. С. ПОШКЕВА. Т. І.)

3

1814

КЪ БАТЮШКОВУ.

35

Пѣвцу любви любовь награда.
Настрой же лиру, по струнамъ
Летай игривыми перстами,
Какъ вешній зефиръ по цвѣтамъ,
И сладострастными стихами,
И тихимъ шопотомъ любви
Липету въ свой шалашъ зови;
И звѣздъ ночныхъ при блѣдномъ свѣтѣ,
Плывущихъ въ дальней вышинѣ,
Въ уединенномъ кабинетѣ,
Волшебной внемля тишинѣ,
Слезами счастья грудь прекрасной,
Счастливецъ милый, орошай;
Но упоенъ любовью страстной,
И нѣжныхъ музъ не забывай!
Любви нѣтъ болѣ счастья въ мірѣ;
Люби — и пой ее на лирѣ.

Когда жъ къ тебѣ въ досужный частъ
Друзья, знакомые сберутся,
И вина пѣнныя пользются,
Отъ плѣна съ трескомъ свободясь,—
Описывай въ стихахъ игривыхъ
Веселье, шумъ гостей болтливыхъ,
Вокругъ накрытаго стола,
Стаканъ, кипящій пѣной бѣлой,
ІІ стукъ блестящаго стекла;
И гости дружно стихъ веселый,
Бокалъ въ бокалъ ударя въ ладъ,
Нестройнымъ хоромъ повторять.
Поэтъ! въ твоей предметы волѣ!
Во звучны струны смѣло грянь,
Съ Жуковскимъ пой кроваву брань
И грозну смерть на ратномъ полѣ:
И ты въ строяхъ ее встрѣчалъ,
И ты, постигнутый судьбою,
Какъ россъ, питомецъ славы, палъ!
Ты палъ, и хладною косою
Едва, скошенный, не увялъ!

Иль, вдохновенный Ювеналомъ,
Вооружьсь сатиры жаломъ;

3*

36

КЪ БАТЮШКОВУ.

1814

Подчасъ примни ес свистокъ.
Рази, осмѣнвай порокъ;
Шутя, показывай смѣшное,
Несли можно. насть исправь;
Но Тредьякевскаго оставь
Въ столь часто рушимомъ покой.
Увы! довольно безъ него
Найдемъ безсмысленныхъ поэтовъ;
Довольно въ мірѣ есть предметовъ,
Пера достойныхъ твого! *)

(Скажи, по милости, Грифону,
Позвкомъ ползущу къ Геликону,
Чтобъ пересталъ совсемъ писать
И бѣдныхъ насъ морить со скуки;
Скажи ему, что наши внуки
Не станутъ вздоръ его читать...
Все, все позволено поэту!
Скажи всему, коль хочешь, свѣту,
Что Висковатовъ **) не впопадъ
Уродовъ выставилъ на сцену,
Визжать заставилъ Мельпомену,
Что Клитъ былъ добрый человѣкъ,
Тихонько проводилъ свой вѣкъ,
Своимъ домкомъ тихонько правилъ,
И жилъ безъ горя, безъ заботы,
Покамѣстъ не печаталъ однѣ,
Гдѣ здравый смыслъ вверхъ дномъ поставилъ,
Гдѣ мы навидѣлись всего,
Гдѣ «всѣ чудовища геенны —
На жертву агнцы обреченны»,
Гдѣ нѣтъ лишь смысла одного.

Но что? Цѣвницею моею,
Безвѣстный въ мірѣ семъ поэтъ,
Я пѣсни продолжать не смѣю.
Прости — но помни мой совѣтъ:

*) Пушкинъ напоминаетъ Батюшкову о его сатирѣ-пародіи: «Пѣведѣ въ Бесѣдѣ славяно-россовъ.»

**) (стп. Ив. Висковатовъ (1786—1831) — авторъ нѣсколькихъ тяжелыхъ трагедій въ стихахъ, въ классическомъ родѣ (Ипермнестра, Ксенія и Темиръ, Гамлетъ в пр.)

1814

КЪ НИКОЛАЮ ГРИГОРЬЕВИЧУ ЛОМОНОСОВУ.

37

Доколѣ, музами любимый,
Ты Піэридъ горишь огнемъ,
Доколь, сраженъ стрѣлой незримой,
Въ подземный ты не снидешь домъ,
Мірскія забывай печали,
Играй: тебя, младой Назонъ.
Эротъ и Граціи вѣнчали,
А лиру строилъ Аполлонъ.

КЪ НИКОЛАЮ ГРИГОРЬЕВИЧУ ЛОМОНОСОВУ *).

И ты, любезный другъ, оставилъ
Надежну пристань тишины,
Челнокъ свой весело направилъ
По влагѣ бурной глубины;
Судьба на руль уже склонилась,
Спокойно свѣтятъ небеса,
Ладья крылатая пустилась —
Расправить счастье паруса.
Дай Богъ, чтобъ грозной непогоды
Вблизи ты ужасъ не видалъ,
Чтобъ бурный вихоръ не вздувалъ
Предъ челнокомъ шумящи воды!
Дай Богъ, подъ вечеръ, къ берегамъ
Тебѣ пристать благополучно,
И отдохнуть спокойно тамъ
Съ любовью, дружбой неразлучно!
Нѣтъ, ты не можешь ихъ забыть!
Но что! не скоро, можетъ быть,
Увижусь я, мой другъ, съ тобою
Укромной хаты въ тишинѣ?
За чашей пунша круговою
Подчасъ воспомнишь обо мнѣ;
Когда жъ пойду на новоселье
(Заснуть вѣдь общій всѣмъ удѣлъ).
Скажи: дай Богъ ему веселье!
Онъ въ жизни хоть любить умѣлъ.

*) Братъ лицейскаго товарища Пушкина, † 1853.

38

РОМАНСЪ.

1814

РОМАНСЪ.

Подъ-вечеръ, осенью ненастной,
Въ пустынныхъ дѣва пила мѣстахъ.
И тайный плодъ любви несчастной
Держала въ трепетныхъ рукахъ.
Все было тихо: лѣсъ и горы,
Все спало въ сумракѣ ночномъ;
Она внимательные взоры
Водила съ ужасомъ кругомъ.

И на невинномъ семъ твореньѣ,
Вздохнувъ, остановила ихъ...
«Ты спишь, датя, мое мученье...
Не знаешь горестей моихъ!
Откроешь очи и, тоскуя,
Ты къ груди не прильнешь моей,
Не встрѣтишь завтра поцѣлуя
Несчастной матери твоей!

Ее манить напрасно будешь!
Мнѣ вѣчный стыдъ — вина моя!
Меня на вѣки ты забудешь...
Но не забуду я тебя.
Дадутъ покровъ тебя чужие,
И скажутъ: ты для насъ чужой!
Ты спросишь: гдѣ мои родные?
И не найдешь семьи родной!

Несчастный! будешь грустной думой
Томиться межъ другихъ дѣтей,
И до конца съ душой угрюмой
Взирать на ласки матерей.
Повсюду странникъ одинокій,
Всегда судьбу свою кляня,
Услышишь ты упрекъ жестокій...
Прости, прости тогда меня!

Ты спишь!.. позволь тебя, несчастный,
Прижать къ груди въ послѣдній разъ.
Законъ неправедный, ужасный,

1814

MON PORTRAIT.

39

Къ страданью осуждаетъ насъ.
Пока лѣта не отогнали
Невинной радости твоей,
Спи, милый! горькія печали
Не тронутъ дѣтства тихихъ дней!»

Но вдругъ за рощей освѣтила,
Вблизи ей, хижину луна.
Блѣдна, трепещуща, уныла,
Къ дверямъ приблизилась она,
Склонилась, тихо положила
Младенца на порогъ чужой;
Со страхомъ очи отвратила —
И скрылась въ темнотѣ ночной.

## MON PORTRAIT.

Vous me demandez mon portrait.
Mais peint d'après nature:
Mon cher, il sera bientôt fait,
Quoique en miniature.

Je suis un jeune polisson
Encore dans les classes;
Point sot, je le dis sans façon
Et sans fades grimaces.

Onc, il ne fut de babillard,
Ni docteur de Sorbonne
Plus ennuyeux et plus braillard
Que moi-même en personne.

Ma taille à celle des plus longs
Los n'est point égalée;
J'ai le teint frais, les cheveux blonds
Et la tête bouclée.

J'aime et le monde, et son fracas.
Je hais la solitude;

40

ГОРОДОКЪ.

1811

J'abhorre et noises et débats.
Et tant soit peu l'étude.

Spectacles, bals me plaisent fort.
Et d'après ma pensée
Je dirais ce que j'aime encore.
Si je n'étais au lycée.

Après cela, mon cher ami,
L'on peut me reconnaitre:
Oui! tel que le bon Dieu me fit,
Je veux toujours paraître.

Vrai démon pour l'espiéglerie.
Vrai singe par sa mine.
Beaucoup et trop d'étourderie —
Ma foi — voilà Pouchkine.

[Писано лицейскому товарищу. барону Навлу (недоровицу Гревеницу]

ГОРОДОКЪ.

(Къ ***)

Прости мнѣ, милый другъ.
Двухлѣтнее молчанье:
Писать тебя посланье
Мнѣ было недосугъ.
На тройкѣ принесенный
Изъ родины смиренной
Въ великій градъ Петра.
Отъ утра до утра
Два года все кружились
Безъ дѣла въ хлопотахъ.
Зѣвалъ и веселился
Въ театрѣ, на пирахъ;
Не вѣдалъ я покоя,
Увы! ни на часокъ,
Какъ будто у налоя

1814

ГОРОДОКЪ.

41

Въ великій четвертокъ
Измученный дьячокъ.
Но слава, слава Богу'
На ровную дорогу
Я выѣхалъ теперь,
Ужъ вытолкалъ за дверь
Заботы и печали,
Которыя играли —
Стыжусь — столь долго мной.
И въ тишинѣ святой
Философомъ лѣнчивымъ.
Отъ шума вдалекѣ,
Живу я въ городкѣ,
Безвѣстностью счастливомъ.
Я нанялъ свѣтлый домъ:
Съ диваномъ, съ камелькомъ,
Три комнатки простыя —
Въ нихъ злата, бронзы нѣтъ,
И ткани выписныя
Не кроютъ ихъ паркетъ.
Окошки — въ садъ веселый,
Гдѣ липы престарѣлы
Съ черемухой цвѣтутъ;
Гдѣ мнѣ въ часы полдневны
Березокъ своды темны
Прохладну сѣнь даютъ;
Гдѣ ландыштъ бѣлоснѣжный
Сплелся съ фіалкой нѣжной.
И быстрый ручекъ,
Въ струяхъ неся цвѣтокъ,
Невидимый для взора,
Лепечетъ у забора.
Здѣсь добрый твой поэтъ
Живетъ благополучно;
Не ходитъ въ модный свѣтъ;
На улицѣ каретъ
Не слышенъ стукъ докучный;
Здѣсь грома вовсе нѣтъ;
Лишъ изрѣдка телѣга
Скрипить по мостовой,
Иль путникъ, въ домикъ мой
Пришедъ искать ночлега,

1814

ГОРОДОКЪ.

43

Издѣтства сталъ піитъ;
Всѣхъ больше перечитанъ.
Всѣхъ менѣе томить;
Соперникъ Эврипида,
Эраты нѣжный другъ,
Арьоста, Тасса внукъ —
Скажу-ль?.. отецъ Кандида!
Онъ все: вездѣ великъ
Единственный старикъ! *)
На полкѣ за Вольтеромъ
Виргилій, Тассъ съ Гомеромъ,
Всѣ вмѣстѣ предстоять.
Въ часть утренній досуга
Я часто другъ отъ друга
Люблю ихъ отрывать.
Нитомцы юныхъ Грацій —
Съ Державинымъ потомъ
Чувствительный Горацій
Является вдвоемъ.
И ты, пѣвецъ любезный,
Поэзіей прелестной
Сердца привлекшій въ плѣнъ,
Ты здѣсь, лѣнтяй безпечный,
Мудрецъ простосердечный,
Ванюша Лафонтенъ,
Ты здѣсь!.. И Дмитревъ нѣжный,
Твой вымыселъ любя,
Нашелъ пріютъ надежный
Съ Крыловымъ близь тебя.
Но вотъ наперсникъ милый
Психеи златокрылой! **)
О добрый Лафонтенъ,
Съ тобой онъ смѣлъ сразуиться...
Коль можешь ты дивиться,
Дивись: ты побѣжденъ!
Воспитаны Амуромъ

*) Объ этомъ предпочтеніи находимъ свидѣтельство и у В. Л. Пушкина, который въ посланіи къ гр. Θ. Π. Толетому говорить:

«И Пушкинъ, балагуръ, стиховъ моихъ хулитель,
Которому Вольтеръ лиши нравится одинъ...»

**) И. Θ. Богдановичъ (1743 — 1803), авторъ «Душеньки».

1814

ГОРОДОКЪ.

49

Уже летишь ты вдаль?
Обманетъ — и пропалъ:
Бѣглецъ невозвратимый!
Не слышить плачъ и стонъ,
И гдѣ крылатый сонъ?
Исчезнетъ обольститель,
И въ сердцѣ грусть-мучитель!

Но все ли, милый другъ,
Быть счастья въ упоеньѣ?
И въ грусти томный духъ
Находитъ наслажденье:
Люблю я въ лѣтній день
Бродить одинъ съ тоскою,
Встрѣчать вечерню тѣнь
Надъ тихою рѣкою,
И съ сладостной слезою
Въ даль сумрачну смотрѣть;
Люблю съ моимъ Марономъ,
Подъ яснымъ небосклономъ,
Близь озера сидѣть,
Гдѣ лебедь бѣлоснѣжныі,
Оставя злакъ прибрежный,
Любви и нѣги полнѣ,
Съ подругою своею,
Закинувъ гордо шею,
Плыветъ во златѣ волнѣ;
Или, для развлеченья,
Оставя книгъ ученье,
Въ досужный мнѣ часокъ,
У добренькой старушки
Душистый пью чаекъ;
Не подхожу я къ ручкѣ,
Не шаркаю предъ ней,
Она не присѣдаетъ,
Но тотчасъ же вѣстей
Мнѣ пропасть наболтаетъ.
Газеты собираетъ
Со всѣхъ она сторонъ,
Все свѣдаетъ, узнасть:
Кто умеръ, кто влюбленъ,
Кого жена по модѣ

СОCH. А. С. ПУШКИНА. Т. І.

50

ГОРОДОКЬ.

1814

Рогами убрала,
Въ котором городъ
Капуста цвѣть дала;
Өома свою хозяинку
Ни-за-что наказалъ,
Антошка балалайку.
Играя, разломалъ —
Старушка все разсжажетъ.
Межъ тѣмъ какъ юбку вяжетъ
Болтаетъ все свое;
А я спжу смренно,
Въ мечтаньяхъ углубленный,
Не слушая се,
Ни риы Удалова...
Такъ нѣкогда Свистова
Въ столицѣ я внималъ,
Когда свои творенья
Онъ съ жаромъ мнѣ читалъ.
Ахъ, видно, Богъ пыталъ
Тогда мое терпѣнье! *)

Иль добрый мой сосѣдъ,
Семндесяти лѣтъ,
Уволенный отъ службы
Маіоромъ отставнымъ,
Зоветъ меня изъ дружбы
Хлѣбъ-соль откушать съ нимъ.
Вечернею пирушкой
Старикъ, развеселясь
За дѣдовскою кружкой,
Въ прошедшемъ углубясь,
Съ очаковской медалью
На раненой груди,
Воспознить ту баталью,
Гдѣ, роты впереди,
Летѣлъ на встрѣчу славы,
Но встрѣтился съ ядромъ,
И палъ на долъ кровавый
Съ булатнымъ палашемъ.
Всегда я радъ душою

*) Графъ Дм. Ив. Хвостовъ (1757—1835), извѣстный метроманъ.

1815.

ВОСПОМИНАНІЯ ВЪ ЦАРСКОМЪ СЕЛѣ.

Нависъ покровъ угрюмой нощи
На сводѣ дремлющихъ небесъ;
Въ безмолвной тишинѣ почили долъ и рощи,
Въ сѣдомъ туманѣ дальній лѣсъ;
Чуть слышится ручей, бѣгущій въ сѣнь дубравы,
Чуть дышетъ вѣтерокъ, уснувшій на листахъ,
Н тихая луна, какъ лебедь величавый,
Плыветъ въ сребристыхъ облакахъ.

Плыветъ — и блѣдными лучами
Предметы освѣтила вокругъ;
Аллен древнихъ липъ открылись предъ очами,
Проглянулъ и холмъ, и лугъ.
Здѣсь, вижу, съ тополемъ сплелась младая ива
И отразилась въ кристалѣ зыбкихъ водъ;
Царицей средь полей лилея горделива
Въ роскошной красотѣ цвѣтетъ.

Съ холмовъ кремнистыхъ водопады
Стекаютъ бисерной рѣкой;
Тамъ въ тихомъ озерѣ плескаются наяды
Его лѣнивою волной;
А тамъ, въ безмолвіи, огромные чертоги,
На своды опершись, несутся къ облакамъ.
Не здѣсь ли мирны дни вели земные боги?
Не се ль Миневры роской храмъ?

54

ВОСПОМИНАНЯ ВЪ ЦАРСКОМЪ СЕЛЪ.

1815

Не се лъ Элизаумъ полнощный,
Прекрасный царскосельскій садъ,
Гдѣ льва сразивъ, почилъ орелъ Россіи мощный
На лонѣ мира и отрадъ?

Увы! промчаліся тѣ времена златыя,
Когда подъ скпнетромъ великія жены
Вѣнчалась славою счастливая Россия,
Цвѣтя подъ кровомъ тишины.

Здѣсь каждый шагъ въ душѣ рождаетъ
Воспоминанья прежнихъ лѣтъ;
Воззрѣвъ вокругъ себя, со вздохомъ россѣ вѣщаетъ:
«Исчезло все, Великой нѣтъ!»

И въ думу утлубленъ, надъ злочными брегами
Сидить въ безмолвіи, склоняя вѣтрамъ слухъ:
Протекшія лѣта мелькають предъ очами,
И въ тихомъ восхищеньѣ духъ.

Онъ видить: окруженъ волнами,
Надъ твердой, мшистою скалой
Вовнеся памятникъ. Ширяяся крылами,
Надъ нимъ сидить орелъ младой.
И цѣни тяжкія, и стрѣлы громовыя
Вкругъ грознаго столпа трикраты обвились,
Кругомъ подножія, шумя, валы сѣдые
Въ блестящей пѣнѣ улеглись.

Въ тѣни густой угрюмыхъ сосенъ
Воздвигся памятникъ простой.
О, сколь онъ для тебя, кагульскій брегъ, поносень
И славенѣ родинѣ драгой!

Безсмертны вы вовѣкъ, о россіи неполины,
Въ боляхъ воспитанны средь бранныхъ непогодъ;
О васъ, сподвижники, друзья Екатерины,
Пройдетъ молва изъ рода въ родъ.

О, громкій вѣкъ военныхъ споровъ,
Свидѣтель славы россіянъ!
Ты видѣлъ, какъ Орловъ, Румянцевъ и Суворовъ.
Потомки грозные славянъ,
Перуномъ Зевсовымъ побѣду похищали.

Ихъ смѣлымъ подвигамъ, страшась, дивился миръ;

1815

55

Державинъ и Петровъ героямъ пѣснь бряцали
Струнами громозвучныхъ лиръ.

И ты промчался, незабвенный!

И вскорѣ новый вѣкъ узрѣлъ

И брани, новыя и ужасы военны:

Страдать — есть смертнаго удѣлъ.

Блеснулъ кровавый мечъ въ неукротимой длани

Коварствомъ, дерзостью вѣнчаннаго царя;

Возсталъ вселенной бичь — и вскорѣ лютой брани

Зардѣлась грозная заря;

И быстрымъ понеслись потокомъ

Враги на русскія поля.

Предъ ними мрачна степь лежитъ во снѣ глубокомъ,

Дымится кровію земля,

И села мирныя, и грады въ мглѣ пылаютъ,

И небо заревомъ одѣлося вокругъ,

Лѣса дремучіе бѣгущихъ укрываютъ,

И праздный въ полѣ ржавитъ плугъ.

Идутъ — ихъ силѣ нѣтъ препоны,

Все рушатъ, все свергаютъ въ прахъ,

И тѣни бѣдныя погибшихъ чадъ Беллоны,

Въ воздушныхъ съединяясь полкахъ,

Въ могилу мрачную нисходятъ непрестанно,

Иль бродятъ по лѣсамъ въ безмолвіи ночи...

Но клики раздались!.. Идутъ въ дали туманной...

Звучатъ кольчуги и мечи!

Страшись, о рать иноплеменныхъ!

Россіи двинулись сыны;

Возсталъ и старъ и младъ, летятъ на дерзновенныхъ;

Сердца ихъ мщеньемъ возжены.

Вострепещи, тиранъ! Ужъ близокъ часъ паденья!

Ты въ каждомъ ратникѣ узришь богатыря.

Ихъ цѣль: иль побѣдить, иль пасть въ пылу сраженья

За вѣру, за царя.

Ретивы кони бранью пышутъ,

Усѣянъ ратниками долъ,

За строемъ строй течетъ, всѣ местью, славой дышутъ,

Восторгъ во грудь ихъ перешелъ;

56

ВОСПОМИНАНЯ ВЪ ЦАРСКОМЪ СЕЛЪ.

1815

Летятъ на грозный пиръ, мечамъ добычи ищутъ,
И се — пылаетъ брань; на холмахъ громъ гремитъ,
Въ сгущенномъ воздухѣ съ мечами стрѣлы свищутъ
И брызжетъ кровь на щитъ.

Сразились — русскій побѣдитель!
И вспять бѣжить надменный галлъ;
Но силнаго въ бояхъ небесный Вседержитель
Лучемъ послѣднимъ увѣнчалъ:
Не здѣсь его сразуилъ воитель посѣдѣлый;
О, бородинскія кровавыя поля!
Не вы неистовству и гордости предѣлы:
Увы, на башняхъ галлъ Кремля!..

Края Москвы, края родные,
Гдѣ на зарѣ цвѣтущихъ лѣтъ
Часы безопасности я тратилъ золотые,
Не зная горестей и бѣдъ,
И вы ихъ видѣли, враговъ моей отчизны,
И васъ багрила кровь и пламень пожиралъ!
И въ жертву не принесъ я мощенья вамъ и жизни.
Вотще лишь гнѣвомъ духъ пылалъ!

Гдѣ ты, краса Москвы стоглавой,
Родимой прелесть стороны?
Гдѣ прежде взору градъ являлся величавый,
Развалины теперь одни.
Москва! сколь русскому твой зракъ унылый страшень!

Исчезли зданія зельможей и царей,
Все пламень истребилъ, вѣнцы затмились башенъ,
Чертоги пали богачей.

И тамъ, гдѣ роскошь обитала,
Въ тѣнристыхъ рощахъ и садахъ,
Гдѣ миртъ благоухалъ и липа трепетала,
Тамъ нынѣ угли, пепелъ, прахъ;
Въ часы безмолнвные прекрасной лѣтней нощи
Веселье шумное туда не полетитъ,
Не блещутъ ужъ въ огняхъ брега и свѣтлы рощи —
Все мертво, все молчитъ...

Уѣшься, мать градовъ Россіи,
Возври на гибель пришлеца.

1815

ВОСПОМИНАНИЯ ВЪ ЦАРСКОМЪ СЕЛѣ.

57

Отяготѣла днесь на ихъ надменной выи
Десница мстящая Творца.

Взгляни: они бѣгутъ, озрѣться не дерзаютъ,
Ихъ кровь не престаетъ въ снѣгахъ рѣками течь,
Бѣгутъ — и въ тьмѣной ночной ихъ гладѣ и смерть срѣтаютъ,
А съ тыла гонить россовъ мечь.

О вы, которыхъ трепетали
Европы сильны племена,
О галлы хищные! и вы въ могилы пали...
О страхъ! о грозны времена!
Гдѣ ты, любимый сынъ и счастья, и Беллоны,
Презрѣвшій правды гласъ, и вѣру, и законъ?
Въ гордынѣ возмечтавъ мечемъ низвергнуть троны,
Исчезъ, какъ утромъ страшный сонъ!

Въ Парижѣ россъ! Гдѣ факелъ міценья?
Поникни, Галлія, главой!
Но что я зрю? Герой съ улыбкой примиренья
Грядетъ съ оливою златой;
Еще военный громъ грохочетъ въ отдаленьѣ,
Москва въ уныніи, какъ степь въ полнощной мглѣ —
А онъ несетъ врагу не гибель, но спасенье,
И благотворный миръ землѣ.

Достойный внукъ Екатерины!
Почто небесныхъ Аонидѣ,
Какъ нашихъ дней пѣвецъ, славянской бардъ дружины,
Мой духъ восторгомъ не горить!
О, если бъ Аполлонъ піитовъ даръ чудесный
Вліялъ мнѣ нынѣ въ грудь! тобою восхищенъ,
На лицѣ бъ возгрѣмѣлъ гармоніей небесной
И возсіялъ во тьмѣ времень!

О скальдъ Россіи вдохновенный,
Воспѣвшій ратныхъ грозный строй!
Въ кругу друзей твоихъ, съ душой воспламененной,
Взгреми на арфѣ золотой;
Да снова стройный гласъ герою въ честь прольется,
И струны трепетны посыплютъ огнь въ сердца,
И ратникъ молодой вскипитъ и содрогнется
При звукахъ браннаго пѣвца.

58

КАЗАКЪ.

1815

«Стихотвореніе это читалось на экзаменахъ 4 и 8 января 1815 г. На по-
слѣднемъ изъ нихъ присутствовалъ Державинъ. Пушкинъ вепоминастъ обл
этомъ въ посланіи къ Жуковскому (1817), въ запискахъ и особой замѣстѣ (т. V).

Послѣ экзамена, у гр. А. К. Разумовскаго былъ торжественный обѣдъ, на который, въ числѣ прочихъ гостей былъ приглашенъ и С. Л. Пушкинъ. Образованъсь къ нему, Разумовскій, между прочимъ, сказалъ: «И былъ желалъ, одиноже, образовать сына вашегоъ въ прозѣ.» — «Оставьте его постомъ!» пророчески и съ необыкновеннымъ жаромъ возразилъ Державинъ (Апненковъ, Мат., 22). Стихотвореніе было нанечатано въ «Росс. Музеумъ» 1815, № 4, причемъ въ первый разъ явился въ печати подная подпись автора: Александръ Пушкинъ. При стихахъ была выноска редакціи: «За доставленіе его подарка благодаримъ искренно родственниковъ молодого поэта, котораго талантъ такъ много объщаетъ»].

КАЗАКЪ.

Разъ, полуночной порою,
Сквозь туманъ и мракъ,
Тхалъ тихо надъ рѣкою
Удалой казакъ.

Черна шапка на бекренѣ,
Весь купанъ въ пыли,
Пистолеты при колѣнѣ,
Сабля до земли.

Вѣрный конь, узды не чуя,
Шагомъ выступалъ,
Гриву долгую волнул,
Углублялся вдаль.

Вотъ предъ нимъ двѣ, три избушки,
Выломанъ заборъ;
Здѣсь — дорога къ деревушкѣ,
Тамъ — въ дремучій боръ.

«Не найду въ лѣсу дѣвицы, —
Думалъ хватъ Денисъ:
Ужъ красавицы въ свѣтлицы
На ночь убрались.»

Шевельнулъ донецъ уздою,
Шпорой прикольнулъ,

1815

КАЗАКЪ.

59

И помчался конь стрѣлою ——
Къ избамъ завернулъ.

Въ облакахъ луна сребрила
Дальни небеса;
Подъ окномъ сидить уныла
Дѣвица-краса.

Храбрый видить красну дѣву,
Сердце бьется въ немъ;
Конь тихонько къ лѣву, къ лѣву —
Вотъ ужъ подъ окномъ.

«Ночь становится темнѣе,
Скрылася луна.
Выйдь, коханочка, скорѣе,
Напои коня.»

— Нѣтъ! Къ мужчинѣ молодому
Страшно подойти,
Страшно выйти мнѣ изъ дому,
Коню дать воды.

«Ахъ, небось, дѣвица красна,
Съ милымъ подружись!»

— Ночь красавицамъ опасна.
«Радость, не страшись!

«Вѣръ, коханочка, пустое;
Ложный страхъ отбрось!
Тратишь время золотое;
Милая, небось!

«Сядь на борзаго: съ тобою
Въ дальній ъду край;
Будешь счастлива со мною:
Съ другомъ всюду рай!»

Что же дѣвица? Склонилась,
Побѣдила страхъ,
Робко ъхать согласилась,
Счастливъ сталъ казакъ!

60

ВИШНЯ

1815

Поскакали, полетѣли:

Дружку другъ любилъ:

Быть ей въренъ двѣ недѣли.

Въ третью измѣнилъ.

В И Ш Н Я.

Румяной зарею
Покрылся востокъ.
Въ селѣ за рѣкою
Потухъ огонекъ.

Росой окроплись
Цвѣты на поляхъ,
Стада пробудились
На мягкихъ лугахъ.

Туманы сѣдые
Плывутъ къ облакамъ,
Пастушки младыя
Спѣшать къ пастухамъ.

Съ журчаньемъ стремится
Источникъ межъ горъ,
Вдали золотится
Во тьмѣ синій боръ.

Пастушка младая
На рынокъ спѣшить,
И вдаль, припѣвая,
Прилежно глядить.

Румянецъ играетъ.
На полныхъ щекахъ,
Невинность блистаетъ
На робкихъ глазахъ.

Пскусной рукою
Коса убрана,

1815

ВИШНЯ.

61

И ножка собою
Прельщать создана.

Пастушка приходить
Въ вишенникъ густой,
И много находить
Плодовъ предъ собой.

Хоть видъ ихъ прекрасенъ,
Красотку манитъ,
Но путь къ нимъ опасенъ —
Бѣдняжку страшить.

Подумавъ, рѣшилась
Сихъ вишень поѣсть,
За вѣтвь ухватилась
На дерево взлѣзть.

Уже достигаетъ
Награды своей
И робко ступаетъ
Ногой межъ вѣтвей.

Бери плодъ рукою —
И вишня твоя,
Но, ахъ! что съ тобою,
Пастушка моя?

Вдали усмотрѣла,
Спишить пастушокъ —
Нога ослабѣла,
Скользить башмачокъ.

И вѣтвь затрещала,
Бѣда! смерть грозить!
Пастушка упала,
Но ахъ, какой видъ...

[Печатается съ пропускомъ 8-го и девяти заключительныхъ куплетовъ.]

62

БОВА.

1815

БОВА.

(Отрывокъ).

Часто, часто я безѣдовалъ
Съ болтуномъ страны Элишскія,
И не смѣлъ оспѣлымъ голосомъ,
Съ Шапеленомъ и съ Рилематовымъ *)
Воспѣвать героевъ Сѣвера.
Несравненнаго Виргилія
Я считалъ и перечитывалъ,
Не стараясь подражать ему
Въ нѣжныхъ чувствахъ и гармоніи.
Разбиралъ я нѣмца Клопштока,
И не могъ понять премудраго;
Не хотѣлъ я воспѣвать, какъ онъ,
Я хочу, меня чтобъ поняли
Всѣ, отъ мала до великаго.
За Мильтономъ и Камоэнсомъ
Опасался я безъ крылъ парить,
Въ серафимовъ жарить пушками,
Съ сатаною обитать въ раю.
Но вчера, въ архивахъ рояся.
Отыскалъ я книжку славную,
Золотую, незабвенную,
Прочиталъ — и въ восхищеніи
Про Бову пою царевича.

Не запомню, сколько лѣтъ спустя
Послѣ рождества Спасителя,
Царь Додонъ со славой царствовалъ
Въ Свѣтомірѣ, сильномъ городѣ.
Царь Додонъ вѣнецъ со скипетромъ
Не прямой досталъ дорогою,
Но убивъ царя законнаго,
Бендокира слабоумнаго.

*) Jean Chapelin (1595—1674), плохой поэтъ, писавшій сонеты и мадри-
талы, надъ которымъ смѣется Буало въ своихъ сатирахъ; Рилематовъ — кн.
Шихматовъ, авторъ поэмы: «Пожарскій, Мининъ, Гермогенъ или спасенная
Россія»; по разсказу Θ. Θ. Матюшкина, къ этому заглавію Пушкинъ при-
писалъ:

«Слогъ теменъ, важенъ, напыщенъ
И тяжки словеса пустыя.»

15

ВОВА.

63

Царь Додонъ не слабоумнаго
Былъ достоинъ злого прозвища,
Но тирана неусыпнаго.
(Онъ однако не имѣлъ его).
Лѣнь мнѣ всѣ его достоинства
И пороки вамъ показывать;
Вы слыхали, люди добрые,
О царѣ, что двадцать цѣлыхъ лѣть
Не снималъ съ себя оружія,
Не слѣзалъ съ коня ретиваго,
Всюду пролеталъ съ побѣдою,
Міръ крещеный потопилъ въ крови,
Не щадилъ и некрещенаго,
И въ ничтожество низверженный
Александромъ, грознымъ ангеломъ,
Жизнь проводитъ въ униженіи,
И забытый всѣми, кличется
Нынѣ Эльбы императоромъ...
Вотъ таковъ-то былъ и царь Додонъ!

Разъ, собравъ бородачей совѣтъ
(Безбородыхъ не любилъ Додонъ),
На престолѣ пригорюнившись,
Произнесъ онъ имъ такую рѣчь:

«Вы, которые совѣтами
Облегчали тяжесть скипетра,
Услаждали участь царскую
(Не горька она была ему),
Мудрые друзья, сподвижники!
Къ вамъ прибѣгнуть я рѣшаюся:
Что мнѣ дѣлать нынѣ? Слушайте.

Всѣ привстали, важно хмуряся,
Низко, низко поклонились
И поправя усъ и бороду,
Сѣли на скамьи дубовыя.
«Вамъ извѣстно, продолжалъ Додонъ,
Что искусствомъ и неправдою
Я достигъ престола шаткаго
Бендокира слабоумнаго;
Сочетался съ Милитрисою,

64

БОВА.

1815

Милой женкой Бендокировой.
И въ темницу посадилъ Бова,
Припца крови, сына царскаго.
Легче, легче захватить было
Слабоумнаго златой вѣнецъ,
Чѣмъ, надѣвъ вѣнецъ на голову.
За собою удержать его.
Вотъ уже народъ безсмысленный,
Ходя въ праздники по улицамъ,
Межъ собой не разъ говаривалъ:
— Дай Богъ помочь королевцу;
Вѣдь Бова уже не маленькій.
Не въ отца своей головушкой.
Нужды нѣтъ, что за рѣшеткою, —
Онъ монмъ опасень замысламъ.
Что мнѣ дѣлать съ нимъ, скажите мнѣ?»

Все собранье призадумалось!
Всѣ въ молчаньѣ потупили взоръ.
То-то право золотой Совѣтъ:
Не болтали здѣсь, а думали.
Арзаморъ, мужъ старый, опытный,
Ротъ открылъ-было (совѣтовать,
Знать, хотѣлось посѣдѣлому),
Громко крякнулъ, но одумался,
И въ молчаньѣ закусилъ языкъ.
Ко лбу перстъ приставя тщательно,
Лѣкарь славный, Эскулапа внукъ,
Эзельдорфъ, обритый весь, зѣвать.
Табакеркою покрипывалъ,
Но молчалъ: своей премудрости
Онъ предъ всѣми не показывалъ.
Вихромахъ, Полканъ съ Дубынею,
Стражи трона, славны рыцари,
Всѣ сидѣли будто вкопаны.
Громобуръ, извѣстный силою,
Но умомъ непроницательный,
Думалъ, думалъ — и нечаянно
Задремалъ и захрапѣлъ въ углу.
Что примѣра лучше дѣйствуетъ,
Что людьми сильнѣй ворочаетъ?
Вотъ зѣвнули подъ перчаткою

66

БОВА.

1815

Что сегодня можешь выполнить.»
Розошпился всё придворные.
Ночь межъ тѣмь уже сгущалася;
Царь Нодонъ въ постелю царскую
Вмѣстѣ съ милой легкъ супругою,
Съ несравненной Милитрисою,
Къ ней спиною повернувшись:
Въ эту ночь его величеству
Не играть, а спать хотѣлося.

Милитрисина служаночка,
Зоя, молодая дѣвица
(Ангелъ станомъ, взоромъ, личкомъ,
Бѣлой ручкой, нѣжной ножкою),
Съ госпоки снявъ платье шолково,
Юбку, чепчикъ, ленты, кружева,
Все подъ ключъ въ комодѣ спрятала
Пі пошла тихонько въ дѣвичью.
Тамъ она сама раздѣлася,
Подняла съ трудомъ окошечко,
Пі легла въ постель пуховую,
Ожидая друга милаго,
Свѣтозара, пажа царскаго:
Къ темной ночкѣ обѣщался онъ
Изъ окна прыгнуть къ ней въ комнату.
Ждетъ, пождетъ дѣвица красная —
Нѣть какъ нѣть все друга милаго.
Чу... бьетъ полночь; что же Зоинька?
Видить: входить къ ней въ окошечко —
Кто же? другъ ли сердца нѣжнаго?
Нѣть, совѣтъ не то, читатели!
Видить Зоя привидѣніе:
Старичишка съ длинной шапкою,
Въ балахонѣ вмѣсто мантіи,
Опоясанный мочалкою,
Видъ противный, глазъ на выкатѣ,
Ротъ разинутъ, зубы скалятся,
Уши длинныя, ослиныя
Надъ плечами громко хлопаютъ...
Зоя смотритъ и со трепетомъ
Узнаетъ она, читатели.
Бендокира слабоумнаго.

1815

БОВА.

67

Трепетна, смятенья полная,
Стала на колѣни Зоинька,
Съединила ручку съ ручкою,
Потупила очи ясныя,
Прочитала скорымъ шопотомъ
Отче нашъ и Богородицу,
И тихохонько промолвила:
«Что я вижу? Боже! Господи!
О Никола, Савва мученикъ,
Осѣните беззащитную!
Ты ли это, царь нашъ, батюшка?
Отчего, скажи, оставилъ ты
Нынѣ царствіе небесное?»
Страннымъ смѣхомъ освѣтившися,
Тѣнь рекла прекрасной Зоинькѣ:
«Зоя, Зоя! не страшись, мой свѣтъ!
Не пугать тебя мнѣ хочется,
Не на то сюда явился я
Съ того свѣта привидѣніемъ.
Весело пугать живыхъ людей;
Но могу ли веселиться я,
Если сына Бендокирова,
Милаго Бову царевича,
На кострѣ изжарятъ завтра же?»

Бѣдный царь заплакалъ жалобно;
Больно стало доброй дѣвушкѣ.
— Чѣмъ могу, скажи, помочь тебѣ?
Я во всемъ тебѣ покорствую.

«Вотъ что хочется мнѣ, Зоинька:
Изъ темницы сына выручи,
И сама въ жилище мрачное
Сядь на мѣсто королевича;
Пострадай ты за невиннаго;
Поклонюсь тебѣ низехонько
И скажу: спасибо, Зоинька!»

Зоинька тутъ призадумалась:
Это жестко ей казалося;
Но, имѣя чувства нѣжныя,
Зоя втайне согласилась
На такое предложеніе.

5*

1815

НАПОЛЕОНЪ НА ЭЛЬБЪ.

69

Одинъ во тьмѣ ночной надъ дикою скалою
Сидѣлъ Наполеонъ.

Въ умѣ губителя тѣснились мрачны думы:

Онъ новую въ мечтахъ Европѣ цѣпь ковалъ,

И къ дальнимъ берегамъ возведши взоръ угрюмый,
Свирѣпо прошепталъ:

«Вокругъ меня все мертвымъ сномъ почило,
Легла въ туманъ пучина бурныхъ волнъ,
Не выплыветъ ни утлый въ море челнъ,
Ни гладный звѣрь не взвоетъ надъ могилой.

Я здѣсь одинъ, мятежной думы полнъ...

О, скоро ли, напѣнясь подъ рулями,
Меня помчитъ покорная волна,

И спящихъ водъ прервется тишина?..

Волнуйся, ночь, надъ эльбскими скалами,
Мрачнѣе тьмись за тучами, луна!

Тамъ ждутъ меня безстрашныя дружины;
Уже сошлись, уже сомкнуты въ строй!

Ужъ міръ лежитъ въ оковахъ предо мной!

Прейду я къ вамъ сквозь черныя пучины,
И гряну вновь погибельной гровой!

И вспыхнетъ брань! За галльскими орлами,
Съ мечемъ въ рукахъ побѣда полетитъ,

Кровавый токъ въ долинахъ закипитъ,

И троны въ прахъ низвергну я громами,
И сокрушу Европы дивный щитъ!..

Но вкругъ меня все мертвымъ сномъ почило,
Легла въ туманъ пучина бурныхъ волнъ,

Ни гладный звѣрь не взвоетъ надъ могилой —
Я здѣсь одинъ, мятежной думы полнъ...

О счастье! злобный обольститель!

И ты, какъ сладкій сонъ, сокрылось отъ очей,

Средь бурей тайный мой хранитель

И вѣрный пестунъ съ юныхъ дней!

Давно ль невидимой стезею

Меня ко трону ты вело,

И скрыло дерзостной рукою

Въ вѣнцахъ лавровое чело?

Давно ли съ трепетомъ народы

Несли мнѣ робко дань свободы,

Знамена чести преклоня;

70

НАПОЛЕОНЪ НА ЭЛЬБЪ.

1815

Дымлись громы вкругъ меня,
И слава въ блескѣ надъ главою
Неслась, прикрывъ меня крыломъ?..
Но туча грозная нависла надъ Москвою.

И грянулъ мести громъ!..
Полнощнѣ царь младой, ты двигнулъ ополченныя
И гибель вслѣдъ пошла кровавымъ знаменамъ.

Отозвалось могущаго паденье,
И миръ землѣ, и радость небесамъ,
А мнѣ — позоръ и заточенье!
И раздробленья мой звонкій цитъ,
Не блещетъ племъ на полѣ браней,
Въ прибрежномъ злакѣ мечѣ забытъ
И тускнетъ на туманѣ.

И тихо все кругомъ. Въ безмолвіи ночей
Напрасно чудится мнѣ смерти завыванье,
И стукъ блистающихъ мечей,
И падшихъ ярое стенанье.

Лишь плещущимъ волнамъ внимаетъ жадный слухъ;
Умолкъ сраженій кликъ знакомый,
Вражды кровавой гаснутъ громы
И факелъ мишенія потухъ.

Но близокъ часъ! Грядетъ минута роковая!
Уже летить ладья, гдѣ грозный тронъ сокрыть;
Кругомъ простерта мгла густая,
И взоромъ гибели сверкая,
Блѣднѣющий мятежъ на палубѣ сидить.
Страшись, о Галлія! Европа, мишене, мишене!
Рыдай! твой бичъ возсталъ — и все падетъ во прахъ,
Все гибнетъ — и тогда, въ всеобщемъ разрушеньи,
Царемъ возсяду на гробахъ!»

Умолкъ. На небесахъ лежали мрачны тѣни,
И мѣсяцъ, дальнíchъ тучъ покинувъ темны сѣни,
Дрожащій, слабый свѣтъ на западѣ изливалъ,
Восточная звѣзда играла въ океанѣ,
И зрѣлася ладья, бѣгущая въ туманѣ

Подъ сводомъ эльбскихъ грозныхъ скалъ.
И Галлія тебя, о хищникъ, осѣнила!
Нобѣгли съ трепетомъ законные цари.
Но зришь ли? Гаснетъ день, мгновенно мгла сокрыла
Лицо пылающей зари,

1815

ЛИЦИНЮ.

71

Простерлась тишина надъ бездною сѣдою,
Мрачится неба сводъ, гроза во мглѣ висить,
Все смолкло... трепещи! Погибель надъ тобою
И жребій твой еще сокрыть!

ЛИЦИНЮ.

Лициній, зришь ли ты: на быстрой колесницѣ,

Вѣнчанный лаврами, въ блестящей багряницѣ,

Спѣсиво развиваясь, Ветулій молодой

Въ толпу народную летить по мостовой?

Смотри, какъ всѣ предъ нимъ смиренно спину клонять;

Смотри, какъ ликторы народъ несчастный гонять!

Лъстецовъ, сенаторовъ, прелестницъ длинный рядъ

Умильно вслѣдъ за нимъ стремить усердный взглядъ;

Ждуть, ловить съ трепетомъ улыбки, глазъ движенья,

Какъ будто дивнаго боговъ благословенья;

И дѣти малыя, и старцы въ сѣдинахъ,

Всѣ ницъ предъ идоломъ безмолвно пали въ прахъ:

Для нихъ и слѣдъ колесъ, въ грязи напечатлѣнный,

Есть нѣкій памятникъ почетный и священный.

О, Ромуловъ народъ, скажи, давно ль ты палъ?

Кто васъ поработилъ и властью оковалъ?

Квнриты гордые подъ иго преклонились.

Кому жъ, о небеса, кому поработились!

(Скажу ль?) Ветулію! Отчизны стыдъ моей,

Развратный юноша возсѣлъ въ совѣть мужей;

Любимецъ деспота сенатомъ слабымъ правитъ.

На Римъ простеръ яремъ, отечество безславить;

Ветулій — римлянъ царь!.. О стыдъ, о времена!

Или вселенная на гибель предана?

Но кто подъ портикомъ, съ поникшею главою,

Въ изорванномъ плащѣ, съ дорожною клюкою,

Сквозь шумную толпу нахмуренный идетъ?

Куда ты, нашъ мудрецъ, другъ истины, Даметъ?

«Куда? не знаю самъ; давно молчу и вижу;

Навѣкъ оставлю Римъ: я рабство ненавижу.»

Лициній, добрый другъ! Не лучше ли и намъ,

Смиренно поклонясь Фортунѣ и мечтамъ,

Сѣдого циника примѣромъ научиться?

72

ЛИЦИНЮ.

1815

Съ развратнымъ городомъ не лучше ль намъ проститься,

Гдѣ все продажное: законы, правота.

И консулъ, и трибунъ, и честь, и красота?

Пускай Глицерія, красавица младая,

Равно всѣмъ общая, какъ чаша круговая *).

Неопытность другихъ въ наемну ловить сѣть!

Намъ стыдно слабости, съ морщинами, имѣть;

Тщеславной юности оставимъ блескъ веселій:

Пускай безстыдный Клитъ, слуга вельможъ Корнемій.

Торгуютъ подлостью и съ дерзостнымъ челомъ

Отъ знатныхъ къ богачамъ ползутъ изъ дома въ домъ!

Я сердцемъ римлянинъ; кинитъ въ груди свобода;

Во мнѣ не дремлетъ духъ великаго народа.

Лициній, поспѣшимъ далеко отъ заботъ.

Безумныхъ мудрецовъ, обманчивыхъ красотъ!

Завистливой судьбы въ душѣ презрѣвъ удары,

Въ деревню пренесемъ отеческіе лары!

Въ прохладѣ древнихъ рощъ, на берегу морскомъ.

Найти не трудно намъ укромный, свѣтлый домъ.

Гдѣ, больше не страшась народнаго волненья,

Подъ старость отдохнемъ въ глупи уединенья.

И тамъ расположась въ уютномъ уголѣ,

При дубѣ пламенномъ, возженномъ въ комельѣ,

Воспомнивъ старину за дѣдовскимъ ціаломъ,

Свой духъ воспламеню жестокимъ Ювеналомъ,

Въ сатирѣ праведной порокъ изображу

И нравы сихъ вѣковъ потомству обнажу.

О Римъ, о гордый край разврата, злодѣянья!

Придетъ ужасный день, день мишенья, наказанья!

Предвилку грознаго величія конецъ:

Падетъ, падетъ во прахъ вселенныя вѣнецъ,

Народы юные, сыны свирѣпой брани,

Съ мечами на тебя подымутъ мощны длани.

И горы, и моря оставятъ за собой

И хлынутъ на тебя кипящею рѣкой.

Нечезнетъ Римъ; его покрестъ мракъ глубокій;

И путникъ, устремивъ на груды камней око,

Воскликнетъ, въ мрачное раздумье углубленъ:

«Свободой Римъ возросъ, а рабствомъ погубленъ.»

*) Пушкинъ разсказывалъ, что эти два стиха приснились ему во снѣ. Ан-  
ненковъ, Мат., 35).

74

КЪ АЛЕКСАНДРУ ВВАНОВИЧУ ГАЛИЧУ.

1815

Когда жъ, впномъ отягощенный.
Съ главой, въ колѣни преклоненной.
Захочешь въ мирѣ отдохнуть.
И вдругъ, спускаясь на подушку.
Дабы спокойнѣе заснуть,
Уронишь налитую кружку
На старый бархатный диванъ.
Тогда посланія, куплеты.
Баллады, басенки, сонеты
Покинутъ скромный нашъ карманъ,
И крѣпокъ сонъ лѣнивца будетъ!..
Но рюмокъ звонъ тебя разбудить.
Ты векочинь съ бодрой головой.
Оставишь смятую подушку.
Подымешь милую подружку —
И въ кельѣ снова пиръ горой.

О Галичъ! время невозвратно.
И близокъ, близокъ грозный частъ,
Когда, послышина славы гласть,
Покину кельи кровъ пріятный.
Татарскій сброву свой халатъ.
Простите, дѣвственныя музы!
Прости, пріютъ младыхъ отрадъ!
Надѣну узкія рейтузы,
Завью въ колечки гордый усъ,
Заблещетъ пара эполетовъ.
И я. питомецъ важныхъ музъ.
Въ числѣ воюющихъ корнетовъ!
О Галичъ, Галичъ, поспѣшай!
Тебя зовутъ и сонъ лѣнивый,
И другъ ни скромный, ни спѣсивый,
И кубокъ, полный черезъ край!

[Галичъ, пріъзжавшій изъ Петербурга иногда болѣе чѣмъ на сутки, остававался въ отведенной для профессоровъ маленькой комнатѣ пиклѣяго этажа, которая, съ его появлениемъ, немедленно наполнялась молодежью. Здѣсь, вдали отъ докучнаго надзора, можно было побесѣдовать, не стѣвенаясь, почитать зарпретные плоды фантазій, покурить, а можетъ быть, иногда и попировать, хотя описываемыя Пушкинымъ попойки, калется, всѣ происходили только въ воображеніи, скромѣ одной, за которую, по разсказу Пушкина, всѣ участники должны были двѣ недѣли стоять на колѣняхъ во время утренней и вечерней молитвъ, были смѣщены на послѣднія мѣста за столомъ и записаны въ «черную кипгу»,

1815

МЕЧТАТЕЛЬ.

81

МЕЧТАТЕЛЬ.

По небу крадется луна,
На холмѣ тьма сѣдѣтъ,
На воды пала тишина,
Съ долины вѣтеръ вѣетъ;
Молчитъ пѣвица вешнихъ дней
Въ пустынѣ темной рощи,
Стада почили средь полей,
И тихъ полетъ полнощи.

И мирной нѣги уголокъ
Ночь сумракомъ одѣла,
Въ каминѣ гаснетъ огонекъ,
И свѣчка нагорѣла;
Стоитъ боговъ домашнихъ ликъ,
Въ кивотѣ небогатомъ,
И блѣдный теплится ночникъ
Предъ глинянымъ пенатомъ.

Главою на руку склоненъ,
Въ забвеніи глубокомъ,
Я въ сладки думы погруженъ
На ложѣ одинокомъ;
Съ волшебной ночи темнотой,
При мѣсячномъ сіянѣ,
Слетаютъ рѣзвою толпой
Крылатыя мечтанья.

И тихій, тихій льется гласъ,
Дрожать златыя струны.
Въ глухой, безмолвный мрака часть
Поетъ мечтатель юный;
Исполненъ тайною тоской,
Мечтаньемъ вдохновенный,
Летаетъ рѣзвою рукой
По лирѣ оживленной.

Блаженъ, кто въ низкій свой шалашъ
Въ мольбахъ не проситъ счастья!
Ему Зевесъ надежный стражъ.

СОП. А. С. ПУШКИНА. Т. І.

6

82

МЕЧТАТЕЛЬ.

1815

Оть грознаго ненастья;
На макахъ лѣан, въ тихій част.
Онъ сладко засыпает,
ІІ бранныхъ трубъ ужасный гласъ
Его не пробуждаетъ.

Пускай, ударя въ звучный цитъ
ІІ съ видомъ дерзновеннымъ,
Мнѣ слава издалі грозить
Перестомъ окровавленнымъ,
ІІ бранны вьются знамена,
ІІ пышетъ бой кровавый,—
Прелестна сердцу тишина;
Нейду, нейду за славой.

Нашель въ глушки мирный кровъ.
ІІ дни веду смиренно;
Дана мнѣ мира отъ боговъ,
Поэту даръ безцѣнный;
ІІ муза вѣрная со мной:
Хвала тебе, богиня!
Тобою красенъ домикъ мой
ІІ дикая пустыня.

На слабомъ утрѣ дней златыхъ
Пѣвца ты осѣнила,
Вѣнкомъ изъ миртовъ молодыхъ
Чело его покрыла,
ІІ горнимъ свѣтомъ озарясь,
Влетала въ скромну келью
ІІ чуть дышала, преклонясь
Надъ дѣтской колыбелью.

О, будь мнѣ спутницей младой
До самыхъ вратъ могилы!
Метай съ мечтаньемъ надо мной,
Расправя легки крылы;
Гоните мрачную печаль,
Плѣняйте умь... обманомъ,
ІІ милой жизни свѣтлу далъ
Кажите за туманомъ!

1815

СРАЖЕННЫЙ РЫЦАРЬ.

91

«Бѣги, бѣги!» разсудокъ повторилъ;

«Учись отъ нихъ!» Эротъ ей говорилъ.

И нѣжная улыбка пробѣжала

Красавицы на пламенныхъ устахъ,

И вотъ она съ томленіемъ въ глазахъ

Къ любезному въ обятія упала...

«Будь счастлива!» Эротъ ей прошепталъ;

Разсудокъ что жъ? Разсудокъ ужъ молчалъ.

СРАЖЕННЫЙ РЫЦАРЬ.

Послѣднимъ сіяньемъ за рощей горя,

Вечерняя тихо потухла заря;

Темпѣетъ долина глухая.

Въ туманѣ пустынномъ клубится рѣка.

Лѣнивой грядою идутъ облака.

И съ ними луна золотая.

Недвижныя латы на холмѣ лежать,

Въ стальной рукавицѣ забвенный булатъ,

И щитъ подъ шеломомъ заржавымъ;

Вонзились шпоры въ увлажненный мохъ,

Копье раздробленно — и мѣсяца рогъ

Покрылъ ихъ сіяньемъ кровавымъ.

Вкругъ холма обходитъ другъ сильнаго, конь:

Въ очахъ горделивыхъ померкнулъ огонь,

Онъ бранную голову клонитъ,

Безпечнымъ копытомъ бьетъ камень долинъ.

И смотритъ на латы конь вѣрный одинъ,

И дико трепещетъ, и стонетъ.

Во тьмѣ заблудившись, пришелецъ идетъ:

Невольную робость онъ въ сердцѣ несетъ.

Склонясь надъ дорожной клюкою,

Заботливо смотритъ въ невѣрную даль,

Приблизился къ латамъ — и звонкую сталь

Толкаетъ усталой ногою.

92

МОЕ ЗАВѣЩАНІЕ.

1815

Хладѣетъ пришелецъ: кольчуги звучатъ.
Ногибшаго грозно въ нихъ кости стучатъ.
По камнямъ шеломъ покатился,
Скрывался въ немъ черепъ... При звукѣ глухомъ
Зажалъ конь ретивый; скокъ лётомъ на холмѣ.
Взглянулъ — и главою склонился.

Ужъ путникъ далече въ тьмѣ бродитъ ночной.
Все мнится, что кости хрустятъ подъ ногой;
Но утро денница выводитъ —
(Сраженный во брани на холмѣ лежитъ,
И латы недвижны, и шлемъ не стучитъ,
И конь вругтъ ногибшаго ходить.

МОЕ ЗАВѣЩАНІЕ.

(Друзьямъ).

Хочу я завтра умереть
И въ міръ волшебный наслажденья,
На тихій берегъ водъ забвенья,
Веселой тѣнью полетѣть.
Прости навѣкъ, очарованье
Безпечной жизни и любви!
Приближтесь, о друзья мои!
Благоговѣнье и вниманье!
Пѣвецъ рѣшился умереть.
И такъ, съ вечернею луною.
Въ саду нельзя ли дернъ одѣть
Узорной бѣлой пеленою?
Устройте завтра шумный ходъ.
Несите радостныя чашки
На темный берегъ сонныхъ водъ,
Гдѣ мы вели бесѣды наши.
Зовите на послѣдній пиръ
Семелы радостнаго сына.
Эрота, друга нашихъ лицъ,
Боговъ и смертныхъ властелина.
Пускай веселье прибѣжить,
Махая рѣзвою гремушкой,

1815

РОЗА.

95

Прозрачны волны покрывала
Накинь на трепетную грудь,
Чтобъ и подъ нимъ она дышала,
Хотѣла тайно бы вздохнуть;

Представь мечту любви стыдливой—
И той, которую дышу,
Рукой любовника счастливой
Внизу я имя напишу.

[Мысль этого стихотворенія взята у Парни (Portrait d'une religieuse), хотя основаніемъ ему послужила дѣятельность: оно относится къ К. П. Бакуниной, сестрѣ лицейскаго товарища Пушкина, всноминная о которой нѣсколько лѣтъ спустя, Пушкинъ писалъ:

...Она внушила первый сонъ
И мысль объ ней одушевила
Безвѣстной лиры первый звонъ...

Подъ именемъ живописца разумѣется А. В. Иличевскій, отвѣчавшій на это обращеніе стихами, приведенными въ статьѣ В. П. Гаевскаго «Пушкинъ въ Лицеѣ», Соврем. 1863, № 8, стр. 381. Стихотвореніе Пушкина было положено на музыку Мих. Мукьиń. Яковлевымъ, и часто пѣлось въ Лицеѣ.]

РОЗА.

Гдѣ наша роза,
Друзья мои?
Увяла роза,
Дитя зари.
Не говори:
Такъ вянеть младость!
Не говори:
Вотъ жизни радость!
Цвѣтку скажи:
Прости, жалѣю!
И на лилею
Намъ укажи.

96

ГРОБЪ АНАКРЕОНА.

1815

ГРОБЪ АНАКРЕОНА.

(Исъ Ларни).

Все въ танцuelвeнномъ молчаньѣ;

Холмь одѣлся темнотой;

Ходить въ облaчномъ сiаньѣ

Полумѣсяцъ молодой.

Вижу: лира надъ могилом

Дремлетъ въ сладкой тишинѣ;

Мшь порою звонъ унылый,

Вудто лѣни голосъ милый,

Въ мертвой слышится струнѣ.

Вижу: горлица на миѣ,

Въ розахъ кубокъ и вѣнецъ...

Други, здѣсь почіетъ въ мирѣ

Сладострастія мудрецъ.

Посмотрите: на порфирѣ

Оживилъ его рѣзецъ!

Здѣсь онъ въ зеркало гладится,

Говоря: я сѣдъ и старъ,

Жизнью дайте жъ насладиться;

Жизнь, увы, не вѣчный даръ!

Здѣсь, поднявъ на миру главы

И нахмуря важно бровь,

Хочетъ пѣть онъ бога брани,

Но поетъ одну любовь.

Здѣсь, готовясь природѣ

Долгъ послѣдній заплатить,

Старецъ пляшетъ въ хороводѣ,

Жажду просить утолить.

Вкругъ любовника сѣдого

Дѣвы скачутъ и поютъ;

Онъ у времени скุ пого

Крадетъ нѣсколько минутъ.

Вотъ и музы, и хариты

Въ гробъ любимца увели:

Плющемъ, розами увиты,

Игры вслѣдъ за нимъ пошли...

Онъ исчезъ, какъ наслажденье,

Какъ веселый сонъ любви.

Смертный! вѣкъ твои – привидѣные:

98

ПОСЛАНИЕ КЪ ЮДИНА.

1815

Порфирным, пустын вазы,
Драгія куклы по утламъ?
Къ чему имъ сукна Альбіона
И пышные чехлы Ліона
На модныхъ креслахъ и столахъ?
Какая нужда въ зеркалахъ
И може шалевое въ спальной?
Не лучше-ли въ деревнѣ дальной,
Или въ смиренномъ городкѣ
Вдали столицъ, заботъ и грома
Укрыться въ мирномъ утломѣ,
Съ которымъ роскошь незнакома,
Гдѣ можно въ праздникъ отдохнуть!
О, если-бы когда нибудь
Сбылись поэта сновидѣны!
Ужель отрадъ уединенья
Ему вкусить не суждено?
Мнѣ видится мое селенье,
Мое Захарово; оно
Съ заборами — въ рѣкѣ волнистой —
Съ мостомъ и рощею тѣнристой
Зерцаломъ водъ отражено *).
На холмѣ домикъ мой; съ балкона
Могу сойти въ веселый садъ,
Гдѣ вмѣстѣ Флора и Помона
Цвѣты съ плодами мнѣ дарить,
Гдѣ старыхъ клёновъ темный рядъ
Возносится до небосклона,
И глухо тополи шумятъ.—
Туда зарею поспѣшаю
Съ смиреннымъ заступомъ въ рукахъ,
Въ лугахъ тропинку извиваю,
Тюльпанъ и розу поливаю,
И счастливъ въ утреннихъ трудахъ!
Вотъ здѣсь, подъ дубомъ наклоненнымъ,
Съ Гораціемъ и Мафонтеномъ
Въ пріятныхъ погруженъ мечтахъ;
Влнзи ручей шумить и счететь,
И мчтися въ влажныхъ берегахъ,

*) Сельцо Захарово или Захарьино — верстахъ въ 40 отъ Москвы, по смоленской дорогѣ, было куплено бабушкой поэта, Марьей Алексеевной Ганибалъ, и продано въ 1811 г., когда Пушкина повезли въ Липец.

815

ПОСЛАНИЕ КЪ ЮДИНЕ.

99

И свѣтлый токъ съ досадой прячетъ
Въ сосѣднихъ рощахъ и лугахъ.
Но вотъ ужъ полдень.— Въ свѣтлой залѣ
Весельемъ круглый столъ накрытъ;
Хлѣбъ-соль на чистомъ покрывалѣ;
Дымятся щи; вино въ бокалѣ;
И щука въ скатерти лежить.
Сосѣди шумною толпою
Взошли, прервали тишину,
Садятся; чашъ внимаемъ звону;
Всѣ хвалять Вакха и Помону—
И съ ними красную весну.

Вотъ кабинетъ уединенный,
Гдѣ я, Москвою утомленный,
Вдали обманчивыхъ красотъ,
Вдали нахмуренныхъ заботъ
И той волшебницы лукавой,
Которая весь міръ вертить,
Въ трубу немолчную гремить,
И — помнится — зовется славой —
Живу съ природной простотой,
Съ философической забавой
И съ музой рѣзвой и младой...
Вотъ мой каминъ — подъ вечеръ темный,
Осенней бурною порой,
Люблю подъ сѣнію укромной
Предъ нимъ задумчиво мечтать,
Вольтера, Виланда читать,
Или въ минуту вдохновенья
Небрежно станы намарать
И жечь потомъ свои творенья.
Вотъ здѣсь... но быстро привидѣнья,
Родясь въ волшебномъ юнарѣ,
На бѣломъ полотнѣ мелькаютъ —
Мечты находить, исчезаютъ,
Какъ тѣнь на утренней зарѣ.
Межъ тѣмъ какъ въ кельѣ молчаливой,
Во плѣнѣ отдался я мечтамъ,
Рукой безпечной и лѣнивой
Разбросивъ риения здѣсь и тамъ,
Я слышу тонотъ, слышу ржанье;

7*

100

ПОСЛАНИЕ К. ЮДИНУ.

1815

Блеснувъ узорнымъ чепракомъ,
Въ блестящемъ ментика сіянѣ
Гусаръ промчался подъ окномъ...
И гдѣ вы, мирныя картины
Прелестной сельской простоты?
Среди воинственной долины
Ношусь на крыльяхъ я мечты:
Огни во станѣ догораютъ;
Межъ нихъ, окутанный плащомъ,
Съ сѣдымъ, усатымъ казакомъ
Лежу, — вдали штыки сверкаютъ,
Лихіе ржутъ, бразды кусаютъ,
Да изрѣдка грохочетъ громѣ.
Летя съ высокаго раската...
Трепещетъ бранью грудь моя,
При блескѣ браннаго булата,
Огнемъ пылаетъ взоръ, и я
Лечу на гибель супостата.
Мой конь въ ряды враговъ орломъ
Несется съ грознымъ сѣдокомъ,
Съ размаха сыплются удары...
О вы, отеческіе Лары,
Спасите юношу въ бояхъ!
Тамъ свищетъ саблей онъ зубчатой,
Тамъ киверъ выблется пернатый;
Съ черкесской буркой на плечахъ
И молча приклонясь ко гривѣ,
Онъ мчитъ стрѣлой по скользкой нивѣ
Съ цыгарой дымною въ зубахъ...

Но лаврами побѣдъ увиды
Бойцы изъ чаши мира пьютъ;
Военной славою забытый,
Спѣшу въ смиренный мой пріютъ:
Нашедъ на полѣ битвъ и чести
Одни болѣзни, костыли,
На вѣкъ оставилъ саблю местн...
Ужъ вижу въ сумрачной дали
Мой тѣсный домикъ, рощи темны,
Калитку, садикъ, ближній прудъ,
И снова я, философъ скромный,
Укрылся въ милый мнѣ пріютъ,

1815

ПОСЛАНІЕ КЪ ЮДИНУ.

101

И міръ забывъ, и имъ забвенный,
Покой души вкушаю вновь.

Скажи, о сердцу другъ безцѣнный:
Мечта-ль и дружба, и любовь?
Доселѣ въ рѣзвости безпечной
Брели по розамъ дни мои,
Въ невинной ясности сердечной
Не зналъ мученій я любви.
Но быстро день за днемъ умчался, —
Гдѣ-жъ дѣтства ранніе слѣды?
Прелестный возрастъ миновался,
Увяли первые цвѣты!
Ужъ сердце въ радости не бьется
При миломъ видѣ мотылька,
Что въ воздухѣ кружитъ и вьется
Съ дыханьемъ тихимъ вѣтерка, —
И въ безпокойствѣ непонятномъ
Пылаю, тлѣю, кровь горитъ,
И все языкомъ сердцу внятнымъ
О нѣжной страсти говоритъ.
Подруга возраста златого,
Подруга красныхъ дѣтскихъ лѣтъ,
Тебя-ли вижу, взоровъ свѣтъ,
Другъ сердца, milая ***?
Вездѣ со мною образъ твой,
Вездѣ со мною призракъ милый,
Во тьмѣ полуночи унылой,
Въ часы денницы золотой.
То на концѣ аллеи темной
Вечерней, тихою порой,
Одну, въ задумчивости томной,
Тебя я вижу предъ собой,
Твой шалю станъ непокровенный,
Твой взоръ, на груди потупленный,
Въ щекахъ любви стыдливый цвѣтъ...
Все тихо, брежжетъ лунный свѣтъ;
Нахмурясь, тополь шевелится;
Ужъ сумракъ тусклой пеленой
На холмы дальніе ложится,
И завѣсъ рощицы струится
Надъ тихо спящею волной,

102

ПОСЛАНИЕ КЪ ЮДИНУ.

1815

Осеребренною луной.
Одна ты въ рощицѣ со мною,
На костыли мои склоняясь,
Стошь подъ ивою густою,
И вѣтеръ сумраковъ, рѣзвясь,
На снѣжну грудь прохладой дуетъ.
Играетъ локономъ власовъ
И ногу стройную рисуетъ
Сквозь бѣлоснѣжный твой покровъ...
То часомъ полночи глубокимъ
Предъ теремомъ твоимъ высокимъ
Угрюмой зимнею порой.
Я жду красавицу драгую —
Готовы сани; мракъ густой;
Все спитъ, одинъ лишь я тоскую,
Зову часовъ лѣнивый бой...
И шорохъ чудится глухой,
И вотъ ужъ топотъ слышу сладкій,
Съ крыльца прелестная сошла,
Чуть-чуть дыша, идетъ украдкой,
И дѣва друга обняла.
Помчались кони, вдаль пустились,
По вѣтру гривы распустились,
Несутся въ снѣжной глубинѣ,
Прижалась робко ты ко мнѣ,
Чуть-чуть дыша; мы обомлѣли,
Въ восторгахъ чувства онѣмѣли...
Но что! мечтанья отлетѣли!
Увы! я счастливъ былъ во снѣ...

Въ отрадной музамъ тишинѣ
Простыми звуками свирѣли,
Мой другъ, я для тебя воспѣлъ,
Мечту, младыхъ пѣвцовъ удѣлъ;
Питомецъ музъ и вдохновенья,
Стремясь фантазіи воспѣдъ,
Находитъ въ сердцѣ наслажденья
И на пути грозящихъ бѣдъ.
Минуты счастья золотыя
Пускай мнѣ Кловоо не съветъ,
Въ мечтахъ всѣ радости земныя!
Судьбы всемощнѣе поэтъ.

[Рум. Муэ.]

1815

НА ВОЗВРАЩЕНІЕ ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА ИЗЪ ПАРИЖА.

103

НА ВОЗВРАЩЕНІЕ ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА ИЗЪ ПАРИЖА,
ВЪ 1815 ГОДУ *).

Утихла брань племень; въ предѣлахъ отдаленныхъ
Не слышенъ битвы шумъ и голосъ трубъ военныхъ;
Съ небесной высоты, при звукѣ стройныхъ лиръ,
На землю мрачную нисходитъ свѣтлый миръ.
Свершилось!.. Русскій царь, достигъ ты славной цѣли!
Вотще надменные на родину летѣли;
Вотще, впреди знамень безчисленныхъ дружинъ,
Въ могущей дерзости, вѣнчанный исполнень
На гибель грозно шелъ, влекъ цѣпи за собою:
Мечъ огненный блеснулъ за дымною Москвою,
Звѣзда губителя потухла въ вѣчной мглѣ,
И пламенный вѣнецъ померкнулъ на челѣ!
Содрогся счастья сынъ, и брошенный судьбою,
Онъ землю русскую не взвидѣлъ подъ собою.
Вѣжить... и смерти громъ слетѣлъ ему вослѣдѣ;
И съ трона гордый палъ... и вновь возсталъ... и нѣтъ!
Тебѣ, нашъ храбрый царь, хвала, благодаренье!
Когда полки враговъ покрыли отдаленье,
Во броню ополчась, взложивъ пернатый шлемъ,
Колѣна преклонивъ предъ вышнимъ алтаремъ,
Ты браней мечъ извлектъ, и клятву далъ святую
Отъ ига оградить страну свою родную.
Мы взяли клятвѣ сей; и гордыя сердца
Въ восторгѣ пламенномъ летѣли вслѣдъ отца,
И смертью роковой горѣли и дрожали;
И россы предъ врагомъ твердыней грозной стали!..
Къ мечамъ! — раздался кликъ, и вихремъ понеслись;
Знамена, восдумѣвъ, по вѣтру развились,
Обнялся съ братомъ братъ, и милымъ дали руку
Младые ратники на грустную разлуку;
Сразились: воспылалъ свободы ярый бой,
И смерть хватала ихъ холодною рукой!..
А я... вдали громовъ, въ сѣни твоей надежной,
Я тихо разцвѣталъ, безпечный, безмятежный!
Увы! мнѣ не судилъ таиственный удѣлъ
Сражаться за тебя подъ градомъ вражьихъ стрѣлъ.

*) Государь возвратился 1 декабря 1815.

104

НА ВОЗВАЩЕНІЕ ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА ИЗЪ ПАРГМА

1815

Сыны Бородина, о кульмскіе герон!
Я видѣлъ, какъ на брань летѣли ваши строи;
Душой восторженной за братьями спѣшилъ;
Почто жъ на бранный долѣ я крови не промилѣ?
Почто, сжимая мечъ младенческой рукою,
Покрытый ранами, не палъ я предъ тобою.
И славы подъ крыломъ на утрѣ не почиłъ?
Почто великихъ дѣлъ свидѣテлемъ не былъ?
О, сколь величественъ, безсмертный, ты явился.
Когда на сильнаго съ сынами устремился;
И челы приподнявъ изъ мрачности гробовъ.
Народы, падшіе подъ бременемъ оковъ,
Тяжелой цѣпію съ восторгомъ потрясали
И съ робкой радостью другъ друга вопрошали:
«Ужель свободны мы?.. Ужели грозный палъ?..
Кто смѣлый, кто въ громахъ на Сѣверѣ возсталъ?..»
И ветхую главу Европа преклонила,
Царя-спасителя колѣна окружила
Освобоженною отъ рабскихъ узъ рукой.
И власть мятежная нечезла предъ тобой!..
И нынѣ ты къ сынамъ, о царь нашъ, возвратился,
И край полуночи восторгомъ озарился!
Склони на свой народъ смиренья полный взглядъ:
Всѣ лица радостью, любовію блестятъ.
Внемли: повсюду вѣсть отрадная несется,
Повсюду гордый кликъ веселья раздается;
По стогнамъ шумъ, вездѣ сіяетъ торжество,
И ты среди толпы, Россіи божество!
Встрѣчать вождя побѣдъ летятъ твои дружины;
Старикъ, счастливый вѣкъ забывъ Екатерины,
Взираетъ на тебя съ безмолвною слезой.
Ты нашъ, о русскій царь! оставъ же шлемъ стальной,
И грозный мечъ войны, и щитъ — ограду нашу;
Излей предъ Янусомъ священну мира чашу,
И брани сокрушивъ могущею рукой.
Вселенну осѣни желанной тишиной!..
И придутъ времена спокойствія златыя,
Покроетъ шлемы ржа, и стрѣлы каленыя,
Въ колчанахъ скрытыя, забудутъ свой полетъ;
Счастливый селянинъ, не зная бурныхъ бѣдъ,
По нивамъ повлечетъ плугъ. миромъ изощренный;
Суда летучія, торговлей окрыленны,

106

МОЯ ЭПИТАФІЯ. — ЭПИГРАММА. — МОЕМУ АРИСТАРХУ.

1815

Когда жъ Амуръ и Гименей
Въ прелестной Маріи моей
Поздравятъ молодую даму—
Удастся ль мнѣ, подъ старость дней,
Вамъ посвятить эпиталаму?

22 декабря.

## МОЯ ЭПИТАФІЯ.

Здѣсь Пушкинъ погребенъ: онъ съ музой молодою,
('ль любовью, лѣностью провелъ веселый вѣкъ;
Не дѣлалъ добраго—однакожь былъ душою,
Ей Богу, добрый человекъ).

## ЭПИГРАММА.

Бывало, прежнихъ лѣтъ герой,
Окончивъ славну брань съ противной стороной.
Повѣсить мечъ войны средь отческія кущи;
А трагикъ нашъ Вурунѣ, скончавъ чернільный бой.
Повѣсилъ уши.

## МОЕМУ АРИСТАРХУ *).

Помилуй, трезвый Аристархъ
Монхъ бакхическихъ посланій!
Не осуждай моихъ мечтаній
И чувства въ вѣтренныхъ стихахъ.
Плоды веселаго досуга
Не для безсмертѣя рождены,
Но развѣ такъ сбережены
Для самого себя, для друга,
Да для Темпры молодой.
Помилуй, сжалѣся надо мной!

*) Относится къ Николаю Ведоровичу Кошанскому (1781—1831), профессору русской и латинской словесности въ Лицеѣ. Довольно обетоительная его біографія напечатана въ «Памятной книжке» Лпцена на 1856—57 гг.

1815

МОЕМУ АРИСТАРХУ.

107

Я знаю самъ свои пороки,
Не нужны мнѣ, повѣрь, уроки
Твоей учености сухой.
Конечно, бѣденъ геній мой:
За риөмой часто холостой,
На зло законамъ сочетанья,
Бѣгутъ трехстопные толпой
На аю, аетъ и на ой.
Еще немногія признанья:
Я ставлю (кто же безъ грѣха?)
Для мнѣры, риөмы — восклицанья,
Для смысла — лишнихъ три стиха;
Не хорошо; но оправданья
Позволь мнѣ скромно принести:
Мои летучія посланья
Въ потомствѣ будутъ ли цвѣсти?
Не думай, цензоръ мой угрюмый,
Что я бѣсеную по ночамъ,
Объятый стихотворной думой;
Что лѣнью жертвуя стихамъ
И засвѣтивъ свою лампаду,
Едва дыша, нахмуря взоръ,
За вѣрный столъ, кряхтя, засяду,
Сижу, сижу три ночи сряду
И высижу — трехстопный вздоръ...
Такъ пишетъ (молвить не въ укоръ)
Конюшій дряхлаго Пегаса
Свистовъ, Хлыстовъ или Графовъ,
Служитель старенькій Парнаса,
Родитель старенькихъ стиховъ,
И одъ не слишкомъ громозвучныхъ,
И сказочекъ довольно скучныхъ!..

Люблю я праздность и покой
И мнѣ досугъ совсѣмъ не бремя;
И ъсть, и пить найду я время.
Когда жъ нечаянной порой
Стихи кропать найдетъ охота,
На славу дружбы иль Эрота,—
Я мигомъ трудъ окончу свой.
Сижу ли съ добрыми друзьями,
Лежу ль въ постелѣ пуховой,

108

МОЕМУ АРИСТАРХУ.

1815

Брожу ль надъ тихими водами
Въ дубравѣ темной и глухой,
Задумаюсь, взмахну руками.
На риемахъ вдругъ заговорю,
И никого ужъ не морю
Монми тайными стихами.
Но если я когда нибудь,
Келая въ нѣгѣ отдохнуть,
Расположусь передъ камптомъ
Одинъ, свободнымъ господиномъ,
Ноймаю прежню мысль мою,
То не для имени поэта
Мараю два иль три куплета.
И ихъ въ полголоса пою.

Но знаешь ли, о мой гонитель.
Какъ я бесѣдую съ тобой?
Безпечный Пинда посѣтитель,
Я съ музой нѣжусь молодой...
Ужъ утра яркое свѣтило
Поля и рощи озарило;
Давно пропѣли пѣтухи!
Въ полглаза дремля и зѣвая,
Шапеля въ пѣсняхъ призывая,
Пину короткіе стихи
Среди пріятнаго забвенья,
Склонясь въ подушку головой —
И въ простотѣ, безъ украшенья,
Мон слагаю извиненья
Немного сонною рукой.
Подъ сѣнью лѣни неизвѣстной
Такъ нѣжился пѣвецъ прелестный,
Когда Веръ-Вера воспѣвалъ *).
Или съ улыбкой рисовалъ,
Въ непринужденномъ упоеньѣ,
Уединенный свой чердакъ.
Въ такомъ лѣнивомъ положеньѣ
Стихи текутъ и такъ и сякт.

*) Грессе. Поэма эта переведена В. С. Курочкимъ, подъ заглавіемъ: «По-пугай», и напечатана въ «Отечественныхъ Запискахъ».

1816.

ФАВНЪ И ПАСТУШКА.

Картины.

(Подражание Ларни).

I. Пастушка.

Съ пятнадцатой весною,
Какъ липія съ зарею,
Красавица цвѣтетъ;
Все въ ней очарованье!
И томное дыханье,
И взоровъ томный свѣтъ,
И груди трепетанье,
И розы нѣжный цвѣтъ —
Все юность измѣнетъ.
Ужъ Лилу не плѣнясть
Веселый хороводъ;
Одна у сонныхъ водъ,
Въ лѣсахъ она таится,
Вздыхаетъ и томится,
И съ нею тамъ Эротъ.
Когда же, ночью темной,
Ее въ постели скромной
Застанетъ тихій сонъ,
Въ полуночномъ молчаньѣ,
При мѣсячномъ сіянѣ,
Слетаетъ Купидонъ
Съ волшебною мечтою;

114

ФАВИТ И ПАСТУШКА.

1816

VI. Фіалъ.

Поникнуł головою,
Несчастный богъ лѣсовъ
Одинъ съ вечерней тьмою
Бродилъ у береговъ:
«Прости, любовь и радость!»
Со вздохомъ молвилъ онъ:
«Въ печали тратить младость
Я рокомъ осужденъ!»
Вдругъ изъ лѣсу румяный,
Шатаясь, передъ нимъ
Сатиръ явился пьяный
Съ кувшиномъ круговымъ;
Онъ мутными глазами
Нути домой пскалъ,
И козьими ногами
Едва переступалъ;
Шелъ, шелъ, и натолкнулся
На Фавна моего,
Со смѣхомъ отшатнулся,
Склонился на него...
«Ты ль это, братъ любезный?»
Вкричалъ Сатиръ сѣдей:
«Въ какой странѣ безвѣстной
Я встрѣтился съ тобой?»
— Ахъ! молвилъ Фавнъ уныло:
Завяли дни мон!
Все, все монъ измѣнило,
Несчастенъ я въ любви.
«Что слышу? Отъ Амура
Ты страждешь и грустишь,
Малютку-бѣлокура
И ты боготворишь?
Возможно ль? Такъ забвенье
Въ кувшинѣ почерпай,
И чашу въ утѣшенье
Наполни черезъ край!»
И пѣна засверкала
И на краяхъ шипитъ,
И съ перваго фіала
Амуръ уже забытъ.

120

усы.

1816

У СЫ.

Философическая ода.

Глаза скосивъ на усъ кудрявый,
Гусаръ, стъ улыбкой величавой,
На палецъ завитки моталъ;
Мудрецъ стъ обритой бородою,
Качая тихо головою,
Со вздохомъ усачу сказалъ:

Гусаръ! нѣтъ вѣчнаго въ природѣ!
Какъ ода вслѣдъ похвальной одѣ,
Проходятъ царства и вѣка.
Скажи, гдѣ стѣны Вавилона?
Гдѣ драмы тощія Клеона?
Умчала все временъ рѣка.

За уши усъ твой закрученный,
Виномъ и ромомъ окропленный,
Гордится юной красотой,
Не знаетъ бритвы, выписаною
Онъ вѣчно лоснится сурмою,
Расправленъ гребнемъ и рукой.

Чтобы не смять уса лихова,
Ты къ ночи одою Хвостова
Его тихонько обвернешь,
Въ подушку носомъ лечь не смѣешь.
Въ глубокомъ снѣ его лелѣешь,
И утромъ вновь его завѣешь.

На долгихъ ужинахъ веселыхъ,
Въ кругу гусаровъ посѣдѣлыхъ
И черноусыхъ удалцовъ,
Веселый гость, любовникъ пылкій,
За чье здоровье бьешь бутылки?
Коня, красавицъ и усовъ!

Сраженья страшный часть настанетъ,
Въ ряды ядро со трескомъ грянетъ;
А ты, надъ ухарскимъ сѣдломъ.

1816

ЖЕЛАНІЕ.

Разсудка, памяти не тратишь,
Сперва кудрявый усъ ухватишь,
А саблю вѣрную потомъ.

Окованный волшебной силой,
Наединѣ съ красоткой милой
Ты нѣжишься, одной рукой
Въ восторгахъ нѣги сладостраствой
Летаешь по груди прекрасной,
А грозный усъ крутишь другой.

Гордись, гусаръ! но помни вѣчно,
Что все на свѣтѣ скоротечно:
Летятъ губительны часы!
Румяны щеки пожелтѣютъ,
И черны кудри посѣдѣютъ,
И старость выбѣлитъ усы.

8 марта.

## ЖЕЛАНІЕ.

(Б. Л. Пушкину).

Христосъ воскресъ, питомецъ Феба!
Дай Богъ, чтобъ милостію неба
Разсудокъ на Руси воскресъ —
Онъ что-то, кажется, исчезъ...
Дай Богъ, чтобы во всей вселенной
Воскресли миръ и тишина,
Чтобъ въ академіи почтенной
Воскресли члены ото сна;
Чтобъ въ наши грѣшны времена
Воскресла предковъ добродѣтель;
Чтобы Шихматову на зло
Воскреснулъ новый Буало —
Расколовъ, глупостей свидѣтель;
А стъ нимъ побольше серебра
И золота, et cetera.
Но да не будетъ воскресенья
Усопшей прозы и стиховъ;

121

1816

ПОСЛАНИЕ ЛИДЪ.

123

Терпѣть — великая утѣха;
Совѣтъ вашъ вовсе не смѣшонъ;
Но мнѣ онъ, слышите ль, не нуженъ,
Затѣмъ что слишкомъ онъ мудрентъ.
Дороже мнѣ хорошій ужинъ
Философовъ трехъ цѣлыхъ дюжинтъ;
Я вамъ, право, не прельщенъ.
Соборъ угрюмый разсерженъ;
Но пусть кричатъ на супостата,
Ихъ споръ лишь времени утрата:
Кто ихъ примѣромъ обольщенъ?
Люблю я добрайо Сократа:
Онъ въ мірѣ жилъ, онъ былъ уменъ;
Съ своею важностью притворной
Любилъ пиры, театры, жень;
Опъ, между прочимъ, былъ влюбленъ,
И у Аспазіи въ уборной
(Тому свидѣтель самъ Платонъ),
Невольникъ робкій и покорный,
Вздыхалъ частехонько въ хитонъ,
И ей ст. улыбкою придворной
Шепталъ: «все призракъ, ложь и сонъ—
И мудрость, и народъ, и слава.
Что жъ истинно? Одна забава,
Повѣрь, одна любовь не сонъ!»
Такъ ладонъ жегъ прекрасной онъ,
И ею... бѣдная Ксантиппа!
Твой мужъ, совмѣстникъ Аристиппа,
Бывалъ до неба вознесенъ.
Межъ тѣмъ, на милыхъ грозно лая,
Злой циникъ, нѣгу презпрая,
Одинъ, всѣхъ радостей лишенъ,
Дышалъ отъ міра отлученъ;
Но съ бочкой странствуя пустою
Вослѣдъ за мудростью слѣпою,
Пустой чудакъ былъ ослѣпленъ—
И воду черная рукою,
Не могъ зачёрпнуть счастья онъ.

[Подражание стихотворению Пари: Billet, изъ которого, впрочемъ, переведены только первые четыре стиха.]

1816

АМУРЪ И ГИМЕНЕЙ.

125

Безуміе ведетъ Эрота;
Но вдругъ, не знаю почему.
Оно наскучило ему.
Взялся за новую затѣю:
Повязку съ милыхъ снявъ очей,
Идетъ проказникъ къ Гименею...
А что такое Гименей?
Онъ сынъ Вулкана молчаливый,
Холодный, дрыхлый и лѣнный,
Ворчитъ и дремлетъ цѣлы й вѣкъ;
А впрочемъ — добрый человѣкъ,
Да нравъ нмѣетъ онъ ревнивый.
Отъ ревности печальный богъ
Спокойно подремать не могъ;
Все труслъ маленькаго брата,
За нимъ подсматривалъ тайкомъ,
И караулилъ супостата
Съ своимъ докучнымъ Фонаремъ.
Вотъ мальчикъ мой къ нему подходить
И рѣчь коварную заводить:
«Развеселися, Гименей!
Ну, помиримся, будь умнѣй!
Забудь, товарищъ мой любезный,
Раздоръ смѣшной и безполезный!
Да только навсегда, смотри!
Возьми жъ повязку въ память, милый,
А мнѣ Фонарь свой подари!»
И что жъ? Повѣрилъ богъ унылый.
Амуръ отъ радости прыгнулъ,
И на глаза со всей онъ силы
Обнову брату затянулъ.
Гимена скучные дозоры
Съ тѣхъ поръ пресѣклись по ночамъ;
Его завистливые взоры
Теперь не страшны красотамъ;
Спокоенъ онъ; но братъ коварный,
Шутя надъ честью и надъ нимъ,
Войну ведетъ, неблагодарный,
Съ своимъ союзникомъ слѣпнымъ.
Лишь сонъ на смертныхъ налетаетъ,
Амуръ въ молчаніи ночномъ
Фонарь любовнику вручастъ,

128

НАЗЕДНИКИ.

1816

Да слышенъ издалі глухой
Булата звонъ и конскій топотъ.
Толпа назѣдниковъ младыхъ
Въ дубравѣ Ёдетъ молчаливо;
Дрожатъ и пышутъ кони пхъ,
Главой трясутъ нетерпѣливо.
Ужъ полемъ всадники спѣшать
Дубравы кровъ оставя зыбкій,
Коней ласкаютъ и смирять
И съ гордой шепчутся улыбкой,
Нхъ лица радостью горятъ,
Огнемъ пылаютъ гнѣвны очи...
Лишь ты, вопнственный поэтъ,
Унылъ, какъ сумракъ полупочи,
И блѣднѣ, какъ осенній свѣтъ.
Съ главою мрачно преклоненной.
Съ укрытой горестью въ груди,
Нечальной думой увлеченный,
Онъ Ёдетъ молча впереди.
«Пѣвецъ печальный, что съ тобою?
Одинъ предъ боемъ ты унылъ,
Поникъ безстрашною главою,
Бразды и сабло опустимъ.
Ужель, невольникъ праздной нѣги,
Отраднѣй мирѣ твоихъ полей,
Чѣмъ наши бурные набѣги
И ночью бранный стукъ мечей?
Одна стезя войны прекрасна,
Завиденъ гордый нашъ удѣлъ.
Тебѣ ли нынѣ смерть ужасна?
Ты ввѣкъ средь боевъ не блѣднѣлъ:
Тебя мы зрѣли подъ мечами
Съ спокойнымъ, дерзостнымъ челомъ,
Всегда межъ первыми рядами,
Все тамъ, гдѣ падалъ первый громъ.
Съ побѣднымъ съединяясь кликомъ,
Твой голосъ нашу славу пѣлъ;
А нынѣ ты въ уныньѣ дикомъ,
Какъ бѣглый ратникъ, онѣмъ элъ.»
Но медленно пѣвецъ печальный
Главу и взоры приподнялъ,

130

ПОСЛАНІЕ КТ. КНЯЗЮ А. М. ГОРЧАКОВУ.

1816

ПОСЛАНІЕ КЪ КНЯЗЮ А. М. ГОРЧАКОВУ.

Встрѣчаюсь я съ осьмнадцатой весной;
Въ послѣдній разъ, быть можетъ, я съ тобой.
Задумчиво внимая шумъ дубравный
Надъ озеромъ иду рука съ рукой.
Гдѣ вы, лѣта безопасности недавной?
Съ надеждами, во цвѣтѣ юныхъ лѣть.
Мой милый другъ, мы входимъ въ новый свѣтъ;
Но тамъ удѣлъ назначенъ намъ неравный.
И розный намъ оставить въ мірѣ слѣдъ:
Тебѣ рукой Фортуны своенравной
Указанъ путь, и счастливый, и славный —
Моя стезя печальна и темна.
И нѣжная краса тебя дана,
И нравиться блестящій даръ природы.
И быстрый умъ, и вѣрный, милый нравъ:
Ты сотворень для сладостной свободы.
Для радости, для славы, для забавъ.
Они пришли, твои златые годы,
Огня любви прелестная пора!
Спѣши любить и. счастливый вчера,
Сегодня вновь будь счастливъ осторожно:
Амуръ велитъ — и завтра, если можно.
Вновь миртами красавицу вѣнчай...
О, сколькихъ слезъ, предвижу, ты виновникъ!
Измѣны другъ и вѣтренный любовникъ
Будь вѣренъ всѣмъ, плѣняйся и плѣнья!..

А мой удѣлъ — но пасмурнымъ туманомъ
Зачѣмъ же мнѣ грядущее скрывать?
Увы, нельзя мнѣ вѣчнымъ жить обманомъ
И счастья тѣнь, забывшись, обнимать!
Вся жизнь моя — печальный мракъ ненастья:
Двѣ, три весны, младенцемъ, можетъ быть,
Я счастливъ былъ, не понимая счастья.
Онѣ прошли. но можно ль ихъ забыть?
Онѣ прошли, и скорбными глазами
Смотря на путь, оставленный навѣтъ.
На краткій путь. усыпанный цвѣтами.
Которымъ я такъ весело протекъ —

132

СОНЪ.

1816

СОНЪ.

(Отрывокъ).

Пускай поэтъ съ кадильницей наемной
Гоняется за счастьемъ и молвой,
Мнѣ страшень свѣтъ, проходитъ вѣкъ мой темный
Въ безвѣстности, заглохшего тропой.
Пускай пѣвцы гремящими хвалами
Полубогамъ безсмертіе даютъ;
Мой голосъ тихъ, и звучными струнами
Не оглашу безмолвія пріютъ.
Пускай любовь Овидін поютъ,
Мнѣ не даетъ покоя Цитерея;
(частливыхъ дней Амуры мнѣ не вьютъ:
Я сонъ пою, безцѣнный даръ Морфея,
И научу, какъ должно въ тишины
Покониться въ пріятномъ, крѣпкомъ снѣ.

Приди, о лѣнь, приди въ мою пустыню!
Тебя зовутъ прохлада и покой;
Въ одной тебя я зру свою богиню,
Готово все для гостьи молодой.
Все тихо здѣсь, докучный шумъ укрылся
За мой порогъ; на свѣтлое окно
Прозрачное спустилось полотно,
И въ темный нишъ, гдѣ сумракъ воцарился,
Чуть крадется невѣрный свѣтъ дневной.
Вотъ мой диванъ — приди жъ въ обитель мира,
Царицей будь, я плѣнникъ нынѣ твой.
Учи меня, води моей рукой,
Все, все твое: вотъ краски, клысть и мира!

А вы, друзья моей прелестной музы,
Которыми любви забыты узы,
Которые владычеству земли
Конечно бъ сонъ спокойный предпочли —
(), мудрецы! дивиться вамъ умѣя,
Для васъ однихъ я нынѣ тронъ Морфея
Поэзіи цвѣтами обовью,
Для васъ однихъ блаженство воспою.
Внемлите же съ улыбкой снисхожденья
Моимъ стихамъ, урокамъ наслажденья.

1816

сонъ.

133

Въ назначенный природой нѣги часъ,
Хотите ли забыться каждый разъ,
Въ ночной тиши, средь общаго молчанья,
Въ объятіяхъ игриваго мечтанья?
Спѣшите же подъ сельскій мирный кровъ:
Тамъ можно жить и праздно, и безпечно,
Тамъ прямо рай; но прочь отъ городовъ,
Гдѣ крикъ и шумъ лѣнивцевъ мучитъ вѣчно.
Согласенъ я, въ нихъ можно цѣлый день
Съ прелестницей ловить веселья тѣнь;
Въ платокъ зѣвать, блистая въ модномъ свѣтѣ:
На балѣ въ ночь вертѣться на паркетѣ;
Но можно ли вкушать отраду сновъ?
Настала тѣнь, уснуть лишь я готовъ,
Обманутый призраками ночными —
И вотъ уже, при свѣтѣ фонарей,
Не бѣшеной четверкѣ лошадей,
Стуча, гремя колесами златыми,
Катится спѣсь подъ окнами моими.
Я вновь дремлю, вновь улица дрожить —
На скучный балъ разсѣянье летитъ...
О Боже мой! ужели здѣсь ложатся,
Чтобы всю ночь безсонницей терзаться?
Еще стучать, а тамъ уже свѣтло,
И гдѣ мой сонъ? Не лучше ли въ село?
Тамъ рощица листочковъ трепетаньемъ,
Въ лугу потокъ таинственнымъ журчаньемъ.
Златыхъ полей, долины тишина —
Въ деревнѣ все къ томленью клонить сна!
О, сладкій сонъ, ничѣмъ невозмущенный!
Одинъ пѣтухъ, зарею пробужденный,
Свой рѣзкій крикъ подыметъ, можетъ быть;
Опасенъ онъ, онъ можетъ разбудить.
И такъ, пускай, въ сераляхъ удалённы,
Султаны курѣ гордятся заключенны,
Иль поселянъ сзываютъ на поля:
Мы спать хотимъ, любезные друзья!
Стократъ блаженъ, кто можетъ сномъ забыться
Вдали столицъ, каретъ и пѣтуховъ!
Но сладостью веселой ночи сновъ
Не думайте вы даромъ насладиться
Средь мирныхъ селъ, безъ всякаго труда.

134

CONь.

1816

Что жъ надобно? Движенье, господа!
Похвальна лѣнь, но есть всему предѣлы:
Смотрите: Клитъ, въ подушках посѣдѣлый,
Размученный, изнѣженный, больной,
Весь вѣкъ сидитъ съ подагрой и тоской!
Наступитъ день: несчастный, задыхаясь,
Крехтя, ползетъ съ постели на диванъ;
Весь день сидитъ; когда жъ ночной туманъ
Подернетъ свѣтъ, во мракѣ разесттияся.
Съ дивана Клитъ къ постели поползетъ;
И какъ же ночь несчастный проведетъ?
Въ покойномъ снѣ, въ пріятномъ сновидѣніѣ?
Нѣтъ! сонъ ему не радость, а мученье;
Не маками, тяжелою рукой
Ему Морфей закроетъ томны очи.
И медленной проходятъ чередой
Для бѣднаго часы угрюмой ночи.
Я не хочу, какъ общій другъ, Бершу,
Предписывать вамъ тяжкія движения:
У прямый плугъ, охоты наслажденья —
Нѣтъ, въ рощи я лѣнивца приглашу.
Друзья мои, какъ утро здѣсь прекрасно!
Въ тиши полей, сквозь тайну сѣнь дубравт,
Какъ юный день сіяетъ гордо, ясно!
Свѣтлѣетъ все; другъ друга перегнавъ,
Журчатъ ручьи, блестятъ брега безмолвны;
Еще роса надъ свѣжей муравой,
Златыхъ оверъ недвижно дремлютъ волны.
Друзья мои! возьмите посохъ свой,
Идите въ лѣсъ, бродите по долинѣ,
Крутыхъ холмовъ устаньте на вершинѣ —
И въ долгу ночь глубокъ вашъ будетъ сонъ.
Какъ только тѣнь одѣнетъ небосклонъ,
Пускай войдетъ, отрада жизни нашей,
Веселья богъ съ широкой, полной чашей —
И царствуй Вакхъ со всѣмъ дворомъ своимъ!
Умѣренно пируйте, други, съ нимъ:
Стакана три шипящими волнами
Румяныхъ винъ налейте вы полнѣй;
Но толстый Комъ съ надутыми щеками
Не приходи стучаться у дверей;
Я радъ ему, но только за объѣдомъ,

1816

СОНЪ.

И дружески я въ полдень уберу
Его дары; но, право, ввечеру
Гораздо я дружный съ его сосѣдомъ.
Не ужинать—святой тому законъ,
Кому всего дороже легкій сонъ.
Брегитесь вы, о дѣти мудрой лѣни,
Обманчивой успокоенья тѣни!
Не спите днемъ: о горе, горе вамъ,
Когда дремать привыкли по часамъ!
Что вашъ покой? Безчувствіе глубоко.
Сонъ истинный отъ васъ уже далеко.
Не знаете веселой вы мечты;
Вашъ цѣлый вѣкъ — несносное томление,
И скученъ сонъ, и скучно пробужденье,
И дни текутъ средь вѣчной темноты.

Но ежели, въ глуши, близъ водопада.
Что подъ горой клокочетъ и кипитъ,
Прелестный сонъ, усталости награда,
При шумѣ волнъ на дикій брегъ слетитъ,
Покроетъ взоръ туманной пеленою,
Обниметъ васъ и тихою рукою
На мягкій мохъ преклонить, осѣнить:
О, сладостно близъ шумныхъ водъ забвенье!
Пусть долгое продлится вашъ покой—
Завидно мнѣ счастливца наслажденье.

Случалось ли ненастной вамъ порой
Дня зимняго при позднемъ, тихомъ свѣтѣ,
Сидѣть однимъ безъ свѣчки въ кабинетѣ:
Все тихо в кругъ; березы больше нѣтъ;
Часъ отъ часу темнѣетъ оконъ свѣтѣ;
На потолкѣ какой-то призракъ бродить;
Блѣднѣетъ ужъ—и синеватый дымъ,
Какъ легкій паръ, въ трубу віясь, уходить.
И вотъ, жезломъ невидимымъ своимъ
Морфей на все невѣрный мракъ наводить.
Темнѣетъ взоръ; «Кандидъ» изъ вашихъ рукъ,
Закрывшись, упалъ въ колѣни вдругъ;
Вздохнули вы; рука на столѣ валится,
И голова съ плеча на грудь катится.
Вы дремлете, надъ вами мира кровь:

135

136

СОНЪ.

1815

Нежданный сонъ пріятѣй многихъ сновъ!
Душевныхъ мукъ волшебный исцѣлитель.
Мой другъ Морфей, мой давній утѣшитель!
Тебѣ всегда я жертвовать любить;
И ты жреца давно благословилъ:
Забуду ли то время золотое.
Забуду ли блаженный нѣги частъ.
Когда въ углу подъ вечеръ притаясь.
Я призывалъ и ждалъ тебя въ покой?
Я самъ не радъ болтливости своей;
Но дѣтскихъ лѣтъ люблю воспоминанье.
Ахъ, умолчу ль о мамушкѣ моей.
О прелести таинственныхъ ночей.
Когда, въ чепцѣ, въ старинномъ одѣяньѣ,
Она, духовъ молитвой уклоня,
Съ усердіемъ перекреститъ меня
И' шопотомъ разсказывать мнѣ станетъ
О мертвецахъ, о подвигахъ Бовы...
Отъ ужаса не шелохнусь, бывало;
Едва дыша, прижмусь подъ одѣяло.
Не чувствуя ни ногъ, ни головы.
Подъ образомъ простой ночникъ изъ глины
Чуть освѣщалъ глубокія морщины,
Драгой антикъ, прабабушкинъ чепецъ,
П длинный ротъ, гдѣ зуба два стучало —
Все въ душу страхъ невольный поселяло;
Я трепеталъ, и тихо наконецъ
Томленье сна на очи упадало.
Тогда толпой съ лазурной высоты,
На ложе розъ крылатыя мечты,
Волшебники, волшебницы слетали,
Обманами мой сонъ обворожали;
Терялся я, въ порывѣ сладкихъ думъ.
Въ глушки лѣсной, средь Муромскихъ пустыней,
Встрѣчалъ лихихъ Полкановъ и Добрыней —
И въ вымыслахъ носился юный умъ...

Но вы прошли, о ночи безмятежны,
И юности ужъ возрастъ наступилъ.
Подайте мнѣ Альбана кисти нѣжны!
И я мечту младой любви вкусилъ.
И гдѣ жъ она? Восторгами родилась,

138

КЪ ПРИНЦУ ОРАНСКОМУ.

1816

Повлекся. мглою окруженъ,
Притекъ, и буйной вдругъ измѣной
Ужъ возвигалъ свой шаткій тронъ.
И палъ, отторженъ отъ вселенной.

Утихло все. Не мчится громтъ,
Не блещетъ мечъ окровавленный,
И брань погибельнымъ крыломъ
Не мчится грозно надъ вселенной.

Хвала, о юноша-герой!
Съ героемъ дивнымъ Альбіона
Онъ вѣрныхъ вельъ въ послѣдній бой
И мстилъ за лиліи Бурбона.

Предъ нимъ мятежныхъ громъ гремѣлъ,
Текли вослѣдъ щиты кровавы;
Грозой онъ въ бранной мглѣ летѣлъ
И разливалъ блистанье славы!

Его текла младая кровь,
На немъ сіяетъ язва чести.
Вѣнчай, вѣнчай его, любовь!
Достойный былъ онъ воинъ мести!

[Наслѣдный принцъ Оранскій, впослѣдствіи король нидерландскій Виль-
гельмъ II, послѣ сраженія при Ватерлоо, въ которомъ былъ раненъ, приѣзжалъ
въ Петербургъ въ декабрѣ 1815 г., для бракосочетанія съ в. княжною Анною
Павловною. Обрученіе ихъ происходило 28 января, бракосочетаніе 9 февраля
1816 г., а 10 юня молодые уже уѣхали изъ Петербурга. Въ честь ихъ проис-
ходили торжества въ столицѣ, а одинъ изъ праздниковъ данъ былъ въ Павлов-
скѣ, въ розовомъ павильонѣ. По этому случаю императрица Марія Федоровна
поручила Ю. А. Нелединскому-Мелецкому написать стихи; но устарѣвшій поэтъ,
не надѣясь на свои силы, повѣхалъ въ Лицей, передалъ это порученіе Пушкину,
которому далъ и главную мысль, а черезъ часъ или два уѣхалъ изъ Лицей уже
со стихами. Праздникъ, состоявший незъ представленія народныхъ фламандскихъ
сценъ на луту передъ павильономъ, описанъ въ «Сѣверной Почтѣ» 1816, № 47
и 50, гдѣ, между прочимъ, говорится: «Группы поселянъ обоего пола произво-
дили пляски, игры и, соединясь, воспѣли хоръ, копьмъ выражалась ихъ любовь
къ храброму принцу, предмету сего праздника. Послѣ сего хора пѣты былъ
куплеты въ честь великихъ успѣховъ его при знаменитой одержанной побѣдѣ.»
Изъ донесенія директора Лицей Е. А. Энгельгардта министру, на другой день
послѣ этого праздника, видно, что стихи Пушкина пѣлись во время ужина и
что за нихъ Пушкинъ получилъ отъ государыни золотые часы съ цѣнчкою.]

140

ОСЕННЕЕ УТРО.

18

Моя душа. объятая тоской.
Въ нихъ горькое находить наслажденье.
О. жизни сонъ! лети, не жаль тебя!
Нечезни въ тьмѣ, пустое привидѣніе!
Мнѣ дорого любви моей мученье,
Чускай умру, но пусть умру — любя *)!

ОСЕННЕЕ УТРО.

Поднялся шумъ, свирѣлью полевой
Оглашено мое уединенье.
И съ милою любви моей мечтой
Послѣднее печезло сновидѣнье.
Съ небесъ уже скатилась ночи тѣнь.
Взошла заря, сіяетъ блѣдный день,
А вкругъ меня глухое запустѣнье...
Ужъ нѣтъ ея... Я былъ у береговъ,
Гдѣ milая ходила въ вечеръ ясный;
На берегу, на зелени луговъ
Я не нашелъ чуть видимыхъ слѣдовъ,
Оставленныхъ ногой ея прекрасной.
Задумчиво бродя въ глуши лѣсовъ,
Произносилъ я имя несравненной,
Я звалъ ее — лишь гласъ уединенный
Пустыхъ долинъ откликнулся вдали.
Къ ручью пришелъ, мечтами привлеченный;
Его струи медлительно текли:
Не трепеталъ въ нихъ образъ незабвенный.
Ужъ нѣтъ ея!.. До сладостной весны
Простился я съ блаженствомъ и съ душою;
Ужъ осени холодною рукою
Главы березъ и лишъ обнажены;
Она шумить въ дубравахъ опустѣлыхъ:
Тамъ день и ночь кружится мертвый листъ.
Стоптъ, туманъ на волнахъ пожелтѣлыхъ
И слышится мгновенный вѣтра свистъ.

*) Послѣдній стихъ взять изъ стихотворенія Карамзина «Отестка»:
Люблю, люблю. и пусть умру — любя!

1816

РАЗЛУКА.

141

Поля, холмы, знакомыя дубравы,
Хранители священной тишины,
Свидѣтели моей тоски, забавы!
Забыты вы... до сладостной весны!

РАЗЛУКА.

Когда пробил послѣдній счастью часъ,
Когда въ слезахъ надъ бездной я проснулся
И, трепетный, уже въ послѣдній разъ
Къ рукѣ твоей устами прикоснулся —
Да, помню все! я сердцемъ ужаснулся,
Но заглушалъ несносную печаль;
Я говорилъ: «Не вѣчная разлука
Всѣ радости уносить нынѣ вдаль.
Забудемся! въ мечтахъ потонетъ мука;
Уныніе, губительная скука
Пустынника пріютъ не посѣтять;
Мою печаль усладой муза встрѣтить;
Утѣшусь я, и дружбы тихій взглядъ
Души моей холодной мракъ освѣтить.»

Какъ мало я любовь и сердце зналъ!
Часы идутъ, за ними дни проходить,
Но горестямъ отрады не приводять
И не несутъ забвенія фіалъ.
О milая, повсюду ты со мною!
Но я унылъ и втайне я грущу.
Блеснетъ ли день за синею горою,
Взойдетъ ли ночь съ осеннею луною —
Я все тебя, прелестный другъ, ищу.
Засну ли я — лишь о тѣ мечтаю,
Одну тебя въ невѣрномъ вижу снѣ;
Задумаюсь — невольно призываю,
Заслушаюсь — твой голосъ слышенъ мнѣ.
Разсѣянный сижу между друзьями,
Невнятенъ мнѣ ихъ шумный разговоръ;
Гляжу на нихъ недвижными глазами,
Не узнаетъ ужъ ихъ мой хладный взоръ!

1816

ЭЛЕГИЯ.

143

На парусъ бѣдственныхъ пловцовъ,
Носимыхъ гибельной грозою.
Я говорилъ: стократъ блаженъ
Чей вѣкъ, свободою прекрасный,
Какъ вѣкъ весны промчался ясной
И страстью не былъ омраченъ,
Кто не страдалъ въ любви напрасной,
Кому невѣдомъ страстный плѣнъ.
Блаженъ! Но я счастливѣй болѣ,
Я цѣнъ мученій разорвалъ,
Опять я дружбѣ — я на волѣ — *)
И жизни сумрачное поле
Веселый блескъ очаровалъ!
О, что я говорилъ... Несчастный!
Минуту я заснулъ въ невѣрной тишинѣ,
Но мрачная любовь таилась во мнѣ,
Не угасалъ мой пламень страстный...
Весельемъ позванный въ толпу друзей моихъ
Хотѣлъ на прежній ладъ настроить рѣзву лиру,
Хотѣлъ еще воспѣть прелестницъ молодыхъ,
Веселье, Вакха и Дельфиру.
Напрасно!.. Я молчалъ; усталая рука
Лежала томная на лирѣ непослушной,
Я все еще горѣлъ, и въ грусти равнодушной
На игры младости взиралъ издалека...
Любовь, отрава нашихъ дней,
Бѣги съ толной обманчивыхъ мечтаній!
Не сожигай души моей,
Огонь мучительныхъ желаній!
Летите, призраки... Амуръ, ужъ я не твой!
Отдай мнѣ радости, отдай мнѣ мой покой...
Брось одного меня въ безчувственной природѣ,
Иль дай еще летать надежды на крылахъ,
Позволь еще заснуть, и въ тягостныхъ цѣпляхъ
Мечтать о сладостной свободѣ.

[Рум. Муз.]

*) Такъ въ рукописи.

146

МВСЯЦЬ.

18

Окно открыла боязливо.
Луна покрылась темнотой...
Счастливецъ! молвилъ я съ тоскою,
Тебя веселье ждетъ одно;
Когда жъ вечернею порою
Ни мнѣ откроется окно?

## МѣСЯЦЬ.

Зачѣмъ изъ облака выходишь,
Уединенная луна.
И на подушки сквозь окна
Сіянье тусклое наводишь?
Явленъемъ пасмурнымъ своимъ
Ты будишь грустныя мечтанья,
Любви напрасныя страданья,
И гордымъ разумомъ моимъ
Чуть усыпленныя желанья.
Летите прочь, воспоминанья!
Засни, несчастная любовь!
Ужъ не бывать той ночи вновь,
Когда спокойное сіянье
Твоихъ таинственныхъ лучей
Сквозь темный завѣсъ проницало
И блѣдно, блѣдно озаряло
Красу любовницы моей.
Почто, минуты, вы летѣли
Тогда столь быстрой чередой,
И тѣни легкія рѣдѣли
Предъ неожиданной зареи?
Зачѣмъ ты, мѣсяцъ, укатился
И въ небѣ свѣтломъ утонулъ?
Зачѣмъ лучъ утренній блеснулъ?
Зачѣмъ я съ милою простился?..

150

ЛЮВОВЬ ОДНА.

Съпой Амуръ, жестокий и пристрастный,
Вамъ терпія и мирты раздавалъ;
Съ пермесскими царицами согласный,
Инымъ изъ васъ на радость указалъ.
Другихъ на вѣкъ печаями связалъ,
И въ даръ послалъ огонь любви несчастной.

Наслѣдники Тибулла и Парни!
Вы знаете безцѣнной жизни сладость;
Какъ утра лучъ, сіяютъ ваши дни.
Пѣвцы любви, младую пойте радость!
Склонивъ уста къ пылающимъ устамъ,
Въ объятіяхъ любовницъ умирайте;
Стихи любви тихонько воздыхайте!..
Завидовать уже не смѣю вамъ.

Пѣвцы любви, вы вѣдали печали!
И ваши дни по терпіямъ текли;
Вы свой конецъ съ волненьемъ призывали;
Пришелъ конецъ, и въ жизненной далі
Не зрѣли вы минутную забаву;
Но не нашедъ блаженства вашихъ дней,
Вы встрѣтили, по крайней мѣрѣ, славу —
И мукою безсмертны вы своей!

Не тотъ удѣлъ судьбою мнѣ назначень:
Подъ сумрачнымъ навѣсомъ облаковъ,
Въ глупи долинъ, въ печальной тымѣ лѣсовъ.
Одинъ, одинъ брожу унылъ и мрачень.
Въ вечерній часъ, надъ озеромъ сѣдымъ.
Въ тоскѣ, слезахъ, нерѣдко я стенаю;
Но ропотъ волнъ стенаніямъ монмѣ
И шумъ дубравъ въ отвѣтъ лиши я внимаю.

Прервется ли души холодный соń,
Позвіз yourself уpoенье —
Родится жаръ. и тихо стынетъ онъ:
Безплодное проходитъ вдохновенье.
Пускай она прославится другимъ;
Одинъ люблю — онъ любить и любимъ!..
Люблю. люблю!.. Но къ ней ужъ не коснется
Страдальца гласъ; она не улыбнется

1816

1816

ПОДРАЖАНІЕ.

151

Его стихамъ небрежнымъ и простымъ.
Къ чему мнѣ пѣть? Подъ кленомъ полевымъ
Оставилъ я пустынному зефиру
Ужъ навсегда покинутую лиру—
И слабый даръ какъ легкій скрылся дымъ.

[Начало этого стихотворенія представляетъ подражаніе IV элегіи Парни. Ср. «Отрывки изъ поэмы» 1823 г.]

ПОДРАЖАНІЕ.

Элегія.

Я видѣлъ смерть; она безмолвно сѣла
У мирнаго порога моего.
Я видѣлъ гробъ; открылась дверь его:
Душа, померкнувъ, охладѣла...
Покину скоро я друзей,
И жизни горестной моей
Никто слѣдовъ ужъ не примѣтить;
Послѣдній взоръ моихъ очей
Луча безсмертія не встрѣтить,
И погасающій свѣтильникъ юныхъ дней
Ничтожества спокойный мракъ освѣтить.
Прости, печальный міръ, гдѣ темная стезя
Надъ бездной для меня лежала,
Гдѣ вѣра тихая меня не утѣшала,
Гдѣ я любилъ, гдѣ мнѣ любить нельзя!
Прости, свѣтило дня, прости, небесъ завѣса.
Нѣмая ночи мгла, денницы сладкій часъ,
Знакомые холмы, ручья пустынный гласъ,
Безмолвіе таинственнаго лѣса,
И все — прости въ послѣдній разъ!
А ты, которая была мнѣ въ мірѣ богомъ,
Предметомъ тайныхъ слезъ и горестей залогомъ.
Прости! минуло все, ужъ гаснуть пламень мой.
Схожу я въ хладную могилу
И смерти сумракъ роковой
Съ мученьями любви покроетъ жизнь унылу!

156

ПИСЬМО КЪ В. Л. ПУШКИНУ.

1816

Дражаніе которому и составлено. Первая строфа этого стихотворенія припадле-
жить Жуковскому и была напечатана въ «Сынѣ Отеч.» 1815. № 48. подъ
заглавіемъ: «Молитва русскихъ». Пушкинъ приписалъ къ ней еще двѣ строы,
а два года спустя и Жуковскій дополнилъ свой гимнъ для публичнаго экза-
мена воспитанниковъ слб. гимназіи».

ПИСЬМО КЪ В. Л. ПУШКИНУ.

Тебѣ, о Несторъ Арзамаса,
Въ бояхъ воспитанный поэтъ,
Опасный для пѣвцовъ совѣдъ
На страшной высотѣ Парнаса,
Защитникъ вкуса, грозный Вотъ!
Тебѣ, мой дядя, въ новый годъ
Веселья прежняго желанье,
И слабый сердца переводъ—
Въ стихахъ и прозою посланье.

Въ письмѣ вашемъ вы назвали меня братомъ; но я не осмѣ-
лился назвать васъ этимъ именемъ, слишкомъ для меня лест-
нымъ.

Я не совсѣмъ еще разсудокъ потерялъ
Отъ риемъ бакхическихъ шатаясь на Пегасъ:
Я знаю самъ себя, хоть радъ, хотя не радъ...
Нѣтъ, нѣтъ, вы мнѣ совсѣмъ не братъ:
Вы дядя мой и на Парнасъ.

Итакъ, любезнѣйшій изъ всѣхъ дядей-поэтовъ здѣшняго
міра, можно ли мнѣ надѣяться, что вы простите девятимѣсяч-
ную беременность пера лѣнчивѣйшаго изъ поэтовъ-племянниковъ?

Да, каюсь я; конечно, передъ вами
Совсѣмъ не правъ пустынникъ-риемоплетѣ:
Онъ въ лѣности сравнится лишь ст. богами;
Онъ виновать и прозой, и стихами,
Но старое забудьте въ новый годъ.

Кажется, что судьбою опредѣлены мнѣ только два рода пи-
семъ—общѣательныя и извинительныя: первыя въ началѣ

1816

ПИСЬМО КЪ В. Л. ПУШКИНУ.

157

годовой переписки, а послѣднія при послѣднемъ ея издыханіи.
Къ тому же примѣтилъ я, что и всѣ они состоять изъ двухъ
посланій; это мнѣ кажется непростительно.

Но вы, которые умѣли
Простыми пѣснями свирѣли
Красавицъ нашихъ воспѣвать,
И съ гнѣвной музой Ювенала
Глухого варварства начала
Сатирой грозной осмѣять,
И мучить бѣднаго Ослова *)
Священнымъ Феба нязыкомъ,
И лобъ угрюмый Шутовскова **)
Клеймить единственнымъ стихомъ!
О вы, которые умѣли
Любить, обѣдать и писать —
Скажите искренно — ужели
Вы не умѣете прощать?

Напомню о себѣ моимъ незабвеннымъ; не имѣю больше вре-
мени; но... надобно ли еще обѣщать? Простите вы всѣ, которыхъ
любить мое сердце, и которые любите еще меня.

Шольё Андреевичъ ***), конечно,
Меня забылъ давнымъ-давно;
Но я люблю его сердечно,
За то, что любить онъ безпечно
И пѣть, и пить свое вино,
И надъ всемірными глупцами
Своими рѣзвыми стихами
Смѣетсяя, право, пресмѣшно.

(конец декабря).

[Пушкинъ отвѣчаетъ на письмо дади отъ 17 апрѣля (см. «Складчину» 1874,
стр. 366), гдѣ В. Л. говорить: «ты братъ мнѣ по Аполлону». — Вотъ было
прозвище Василья Львовича въ «Арзамасскомъ Обществѣ», въ которое въ октябрѣ
съѣдующаго года принятъ и племянникъ, но былъ тамъ только одинъ разъ,
причемъ, по обычаю общества, произнесъ вступительную рѣчь александрійскими

*) А. С. Шишковъ.

**) Кн. А. А. Шаховскому.

***) Князь П. А. Вяземскій.

158

КЪ ПИСЬМУ. — ЭПИГРАММЫ.

1816

стихами. Н. П. Бартеневъ сообщасть сохранившееся къ намяти кн. Вязем-скаго начало этой рѣчи (А. С. Пушкинъ, гд. 3, стр. 14):

Вѣнецъ желаніямъ! итакъ. и вижу васъ,
О други свѣтныхъ музъ, о дивный Арзамасъ!

Гдѣ славилъ нашъ Тиртей «кисель» и Александра,
Гдѣ смерть Захарову пророчила Кассандра.

Тиртеемъ названъ Луковскій и указано его стихотвореніе: «Овсяный кисель». Послѣдній стихъ пояснется обыкновеніемъ Арзамаса говорить падгробныя похвальныя слова минымъ мертвецамъ изъ членовъ враждебнаго ему общества «Бесѣды любителей росс. слова». Случилось, что черезъ нѣсколько дней послѣ подобной рѣчи Кассандры (гр. Д. Н. Влудовъ) минимый покойникъ Захаровъ действительно умеръ.

Въ «Арзамасскомъ Обществѣ» Пушкину дано было прозвище: Сверчокъ, заемствованное изъ 5-й строфы «Свѣтланы» Луковскаго:

Съ трескомъ вспыхнулъ огонь,
Крикнулъ жалобно сверчокъ,
Вѣтникъ подупоч...

Такое прозвище выбрано было потому, что Пушкинъ, по выраженію одного изъ арзамасцевъ, «въ нѣкоторомъ отдаленіи отъ Петербурга, спрятанный въ стѣнахъ Лицед, прекрасными стихами уже подавалъ оттуда свой звонкій го-лосъ». См. Моск. Вѣд. 1855, № 142.

## КЪ ПИСЬМУ.

Въ немъ радости мон; когда померкну я,
Пускай оно груди безчувственной коснется:
Быть можетъ, милые друзья,
Быть можетъ, сердце вновь забьется.

## ЭПИГРАММЫ.

* * *

«Скажи, что новаго? — Ни слова.
«Не знаешь ли, гдѣ, какъ и кто?»
— О братецъ! отвяжись: я знаю только то,
Что ты дуракъ, но это ужъ не ново.

1817.

КЪ МОЛОДОЙ ВДОВЪ.

Лила, другъ мой незамѣный!
Почему сквозь тонкій сонъ
Наслажденьемъ утомленный,
Слышу я твой тихій стонъ?
Почему, когда сгораю
Въ нѣтѣ пламенной любви,
Иногда я примѣчаю
Слезы тайны твои?
Ты разсѣянно внимашь
Рѣчи пламенной моей,
Хладно руку пожимаешь,
Хладенъ взоръ твоих очей...
О, безцѣнная подруга!
Вѣчно ль слезы проливать?
Вѣчно ль мертваго супруга
Плъ могилы вызывать?
Вѣрь мнѣ: узниковъ могилы
Безпробуденъ хладный сонъ;
Имъ не милъ ужъ голосъ милый,
Не прискорбенъ скорби стонъ.
Не для нихъ весенни розы,
Сладость утра, шумъ пировъ,
Дружбы искреннія слезы,
И любовницъ робкій зовъ!
Рано другъ твой незабвенный
Вздохомъ смерти воздохнулъ,

1817

КЪ ЖУКОВСКОМУ.

163

И блаженствомъ упосенный,
На груди твоей уснулъ.
Спитъ увѣнчанный счастливецъ!
Вѣрь любви, невинны мы.
Нѣтъ, разгнѣванный ревнивецъ
Не придетъ изъ вѣчной тѣмы!
Тихой ночью громъ не грянетъ,
И завистливая тѣнь
Близь любовника не станетъ,
Вызывая спящій день!

КЪ ЖУКОВСКОМУ.

Благослови, поэтъ! Въ тиши парнасской сѣни,
Я съ трепетомъ склонилъ предъ музами колѣни,
Опасною тропой съ надеждой полетѣлъ,
Мнѣ жребій вынулъ Фебъ — и лира мой удѣлъ.
Страшусь, неопытный, безславнаго паренья,
Но пылкаго смирить не въ силахъ я влеченья.
Не грозный приговоръ на гибель внемлю я:
Сокрытаго въ вѣкахъ священный судія,
Стражъ вѣрный прошлыхъ лѣтъ, наперсникъ музъ любимый
И блѣдной зависти предметъ неколебимый, *)
Привѣтливымъ меня вниманьемъ ободилъ;
И Дмитревъ слабый даръ съ улыбкой похвалилъ,
И славный старецъ нашъ, царей пѣвецъ избранный,
Крылатымъ геніемъ и граціей вѣнчанный, **)
Въ слезахъ обнялъ меня дрожащею рукой
И счастье мнѣ предрекъ, незнаемое мной.
И ты, природою на пѣсни обреченный,
Не ты ль мнѣ руку далъ въ завѣтъ любви священной?

*) Карамзинъ.

**) Державинъ. Ср. «Онѣгина», гл. VIII, строфа 2:

Старикъ Державинъ пасъ замѣтилъ
И, въ гробъ сходя, благословилъ.
И Дмитревъ не былъ намъ хулитель,
И быта русскаго хранитель,
Скрижаль оставя, намъ внималъ
И музу робкую ласкалъ.

11*

164

КЪ ЖУКОВСКОМУ

1817

Могу ль забыть я часть, когда перед тобой
Безмолвный я стоялъ, и молнійной струёй
Душа къ возвышенной душѣ твоей летѣла
Ни, тайно съединяясь, въ восторгахъ иламентѣла?
Нѣтъ, нѣтъ, рѣшился я безъ страха въ трудный путь!
Отважной вѣрою исполнилась грудь.
Творцы безсмертные, питомцы вдохновенья!
Вы цѣль мнѣ кажете въ туманахъ отдаленья;
Лечу къ безвѣстному отважною мечтой.
Ни, мнится, геній вашъ промчался надо мной.

Но что? Подъ грозною парнасскою скамою
Какое зрѣлище: открылось предо мною?
Въ ужасной темнотѣ пещерной глубины,
Вражды и зависти угрюмые сыны,
Возвышенныхъ творцовъ зоилы записные,
Сидить безсмыслицы дружины боевыя.
Далеко лицихъ лиръ несется рѣзкій вой;
Варяжскіе стихи визжить варяговъ строй;
Смѣхъ общій—имъ отвѣтъ надъ мрачными толпами.
Ко мнѣ два призрака склонились главами:
Одинъ *) на груды сѣмъ и прозы, и стиховъ,
Тяжелые плоды полуночныхъ трудовъ,
Усопшихъ одѣ, поэмъ забвенные могилы!
Съ улыбкой внемлетъ вой стопослагатель хилый:
Предъ нимъ растерзанный стенасть Телемахъ,
Желѣзное перо скрипить въ его перстахъ,
И тянетъ за собой гекзаметры сухіе,
Спондеи жесткіе и дактили тугіе.
Ретивой музею прославленный пѣвецъ!
Гордись, ты Мевія надутый образецъ!
Но кто другой, въ дыму безумнаго куренья,
Стоитъ среди толпы друзей непросвѣщенья?
Торжественной хвалы къ нему несется шумъ,
А онъ — онъ римою попралъ и вкуст. и умь.
Ты ль это, слабое диты чужихъ уроковъ,
Завистливый гордецъ, холодный Сумароковъ,
Безъ силы, безъ огня, съ посредственнымъ умомъ,
Предразсужденіямъ обязанный вѣнцомъ,
Ни съ Пинда сброшенный и проклятый Расиномъ?

*) Тредьяковскін.

1817

КЪ ЖУКОВСКОМУ.

165

Ему ли, карлику, тягаться съ исполиномъ?
Ему ль оспаривать тотъ лавровый вѣнецъ,
Въ котором возблисталъ безсмертный нашъ пѣвецъ,
Веселье россіянъ, полунощное диво? *)
Нѣтъ, въ тихой Летѣ онъ потонетъ молчаливо!
Ужъ на челѣ его забвенія печать.
Предбудущимъ вѣкамъ что могъ онъ передать?
Страшилась графія цинической свирѣли,
И персты грубые на лирѣ костенѣли.
Пусть будетъ Мевіемъ въ рѣчахъ превознесень;
Явится Депрео — исчезнетъ Шапелент.
И что жъ? Всегда смѣшнымъ останется смѣшное,
Невѣжду пестуетъ невѣжество слѣпое;
Оно сокрыло ихъ во мрачный свой пріютъ.
Тамъ прозу и стихи отважно всѣ кують,
Тамъ всѣ враги наукъ, всѣ глухи, лишь не нѣмы:
Тѣ слогомъ Никона печатаютъ поэмы,
Одни славянскихъ одъ громады громоздятъ.
Другіе въ бѣшеныхъ трагедіяхъ хрипятъ;
Тотъ, вѣрный своему мятежному союзу,
На сцену возведя зѣвалощую музу,
Безсмертныхъ геніевъ сорвать съ Парнаса мнить:
Рука содрогнулась, ударъ его скользить.
Вотще бросается съ завистливымъ кинжаломъ:
Куплетомъ раненъ онъ, низверженъ въ прахъ журналомъ.
При свистахъ критики къ собратьямъ онъ бѣжитъ,
И маковый вѣнецъ Оеспису ими свитъ.
Всѣ, руку положивъ на томъ Телемахиды,
Клянутся отомстить сотрудниковъ обиды,
Волнуясь, возстаютъ неистовой толпой.
Бѣда, кто въ свѣтѣ рождентъ съ чувствительной душой,
Кто тайно могъ плѣнить красавицъ нѣжной лирой,
Кто смѣло просвисталъ шутливою сатирой,
Кто выражается правдивымъ языкомъ,
И русской глупости не хочетъ бить человекъ!
Онъ врагъ отечества, онъ сѣятель разврата,
И рѣчи сыплются дождемъ на супостата. **)

*) Ломоносовъ.

**) «Бесѣда любителей россійскаго слова», съ которой полемизировалъ и над
которою потѣшался Арзамасъ.

166

КЪ ЖУКОВСКОМУ.

1817

И вы возстаньте же, парнасскіе жрецы.
Природой и трудомъ воспитанны пѣвцы!
Въ счастливой ереси и вкуса, и ученія.
Разите дерзостныхъ друзей непросвѣщенья!
Отмститель генія, другъ пестины — поэтъ!
Лющая съ небесъ и жизнь, и вѣчный свѣтъ,
Стрѣлою гнѣлі десница Аполлона
Сражаетъ наконецъ ужаснаго Пибона.
Смотрите! пораженъ враждебными стрѣлами.
Съ потухшимъ факеломъ, съ недвижными крылами,
Къ вамъ Озерова духъ взвываетъ, други, месть! *)
Вамъ оскорбленный вкусъ, вамъ знанья дали вѣсть.
Летите на враговъ — и Фебъ, и музы съ вами!
Разите варваровъ кровавыми стихами:
Невѣжество, смирясь, потупитъ хладный взоръ;
Спѣсивыхъ риторовъ безграмотный соборъ...
Но вижу, возвѣщать намъ истины опасно:
Ужъ Мевій на меня нахмурился ужасно,
И смертный приговоръ талантамъ возгремѣлъ.
Гоненія терпѣть ужель и мой удѣлъ?
Что нужды? Смѣло въ даль дорогою прямою:
Ученью руку давъ, поддержанный тобою,
Ихъ злобы не страшусь; мнѣ твердый Карамзинъ,
Мнѣ ты примѣръ! что крикъ безумныхъ сихъ дружинъ?
Пускай бесѣдуютъ отверженные Феба:
Имъ прозы, ни стиховъ не посланъ даръ отъ неба;
Ихъ слава — имъ же стыдъ, творенья — смѣхъ уму,
И въ тымѣ возникшіе низвергнутся во тьму.

*) Владиславъ Александровичъ Озеровъ (1770—1816), авторъ «Эдипа въ Аënнахъ», «Дмитрія Донскаго» и пр., отъ служебныхъ и литературныхъ огорченій помѣшался и умеръ 5 сент. 1816 г. въ своей тверской деревни. Особенно удручающимъ образомъ подѣйствовалъ на него неуспѣхъ его трагедіи «Поликсена», представленной въ 1811 г. Жуковскій, въ своемъ посланіи кн. Ваземскому и В. Пушкину (1814) также упоминаетъ объ Озеровѣ: «Нотомство грозное, отмщенья!» (Соч., изд. 1878, I, 336—337). По словамъ кн. П. А. Ваземскаго (Соч., I, 55), Пушкинъ Озерова не любилъ, не признавалъ въ немъ никакого дарованія, критиковалъ въ немъ и трагика, и стихотворца, и никакъ не хотѣлъ признать его романтикомъ.

1817

ДЕЛЬВИГУ. — СТАНСЫ.

167

ДЕЛЬВИГУ.

Любовью, дружествомъ и лѣнью
Укрытый отъ заботъ и бѣдъ,
Живи подъ ихъ надежной сѣнью:
Въ уединеніи ты счастливъ, ты поэтъ!
Наперснику боговъ не страшны бури злыя:
Надъ нимъ ихъ промыселъ высокій и святой;
Его баюкаютъ Камены молодыя,
И съ перстомъ на устахъ хранятъ его покой.
О милый другъ, и мнѣ богини пѣснопѣнья
Еще въ младенческую грудь
Вліяли искру вдохновенья
И тайный указали путь.
Я мирныхъ звуковъ наслажденья
Младенцемъ чувствовать умѣлъ,
И лира стала мой удѣлъ.
Но гдѣ же вы, минуты упоенья,
Неизъяснимый сердца жаръ,
Одушевленный трудъ и слезы вдохновенья?
Какъ дымъ исчезъ мой легкій даръ!
Какъ рано зависти привлекъ я взоръ кровавый
И злобной клеветы невидимый кинжалъ!
Нѣтъ, нѣтъ, ни счастіемъ, ни славой,
Ни гордой жаждою похвалъ
Не буду увъ! Въ бездѣйствіи счастливомъ
Забуду милыхъ музъ, мучительницъ моихъ;
Но, можетъ быть, вздохну въ восторгѣ молчаливомъ,
Внимая звуку струнъ твоихъ.

СТАНСЫ.

(Изъ Вольтера).

Ты мнѣ велишь пылать душою:
Отдай же мнѣ минувши дни,
И мой разсвѣтъ соедини
('ъ моей вечернею зарею.

Мой вѣкъ невидимо проходить;
Нзъ круга смѣховъ и харитъ

1817

СНОВИДЪНІЕ. — ПИСЬМО КЪ ЛИДЪ

169

СНОВИДЪНІЕ.

(Извъ Вольтера).

Недавно, обольщенъ прелестнымъ, сновидѣньемъ.

Въ вѣнцѣ сіющемъ, царемъ я зрѣлъ себя;

Мечталось, я любилъ тебя.

И сердце билось наслажденьемъ.

Я страсть у ногъ твоихъ въ восторгахъ изъявлялъ..

Мечты, ахъ, отчего вы счастья не продажли?

Но боги не всего теперь меня лишили:

Я только царство потерялъ.

[Мадригалъ этотъ, написанный принцессѣ Ульрикѣ, сестрѣ Фридриха Великаго, впослѣ дествіи— суарутѣ введѣнаго короли Адольфа, переведенъ на русскій языкъ П. Сумароковымъ, кн. Хованскимъ, Нелединскимъ-Мелецкимъ п. наконецъ, Пукинымъ. Сравненію этихъ переводовъ и библиографическімъ по поводу ихъ указаніямъ С. Д. Полторацкій посвятилъ особую брошюру: «Русскіе переводники Вольтера» (М. 1858), составляющую 1-й выпускъ его «Матеріаловъ для словаря русскихъ писателей».]

ПИСЬМО КЪ ЛИДЪ.

(Людriжанiє Ларни.)

Лишь благосклонный мракъ раскинетъ
Надъ нами тихій свой покровъ,
И время къ полночи придинетъ
Стрѣлу медлительныхъ часовъ,
Въ счастливой тишинѣ природы,
Когда не спитъ одна любовь,
Тогда моей темницы вновь
Покину я нѣмые своды...
Летучихъ остальныхъ минутъ
Мнѣ слишкомъ тягостна потеря;
Но скоро Аргусы заснутъ,
Замкамъ предательнымъ повѣря,
И я въ обители твоей!..
По скорой поступи моей,
По сладострастному молчанью,
По смѣлымъ, трепетнымъ рукамъ,

170

ИМЕНИЫ. — БЕЗВЪРЬЕ.

1817

По воспаленному дыханью
И жаркимъ, ласковымъ словамъ
Узнай любовника... Настали
Восторги, радости мон!
О Лида, если бъ умирали
('б блаженства, нѣги и любви!..

ИМЕНИЫ.

Умножайте шумъ и радость;
Пойте пѣсни въ добрый часъ:
Дружба, грація и младость
Именинницы у насъ.
Между тѣмъ дитя крылато,
Васъ привѣтствуя, друзья,
Втайне думаетъ: когда-то
Именинникъ буду я?

БЕЗВЪРЬЕ.

О вы, которые съ язвительнымъ упрекомъ,
Считая мрачное безвѣріе порокомъ,
Вѣжите съ ужасомъ того, кто съ первыхъ лѣтъ
Безумно погасилъ отрадный сердцу свѣтъ,
Котораго вся жизнь есть мракъ и изступление!
Восплачьте вы о немъ, имѣйте сожалѣнье!
Взгляните на него — не тамъ, гдѣ каждый день
Тщеславіе на всѣхъ наводитъ ложну тѣнь,
Но въ тишинѣ семьи, подъ кровлею родною,
Въ бесѣдѣ съ дружествомъ, иль съ темною мечтою —
Найдите тамъ его, гдѣ илистый ручей
Проходить медленно среди нагихъ полей.
Гдѣ сосенъ вѣковыхъ таинственныя сѣни,
Шумя, на вѣчный мохъ склонили вѣчны тѣни;
Взгляните: бродить онъ съ увядшею душой,
Своей ужасною томимый пустотой;
То горьки слезы льетъ, то рабъ страстей, волненья,
Напрасно ищетъ онъ унылью развлеченья.

1817

БЕЗВЪРЬЕ.

171

Напрасно, въ пышности свободной простоты,
Природы передъ нимъ открыты красоты;
Напрасно вкругъ себя печальный взоръ онъ водитъ:
Умъ ищетъ Божества, а сердце не находитъ.
Настигнетъ ли его глухихъ судебъ ударъ,
Отымется ли вдругъ минутный счастья даръ,
Въ любви ли, въ дружествѣ ль обниметъ онъ измѣну,
И невозвратную онъ имъ узнаетъ цѣну —
Лишенный всѣхъ опоръ, отпадшій вѣры сынъ,
Ужъ видить съ ужасомъ, что въ мірѣ онъ одинъ,
И мощная рука къ нему съ дарами мира
Не простирается изъ-за предѣловъ міра.
Несчастные, страстей и немощей сыны,
Мы всѣ на страшный гробъ, родясь, осуждены;
Всечасно бренныхъ узъ готово разрушенѣе;
Нашъ вѣкъ — невѣрный день; смерть — быстрое затмѣнье.
Когда холодна тьма объемлетъ грозно насъ,
Завѣсу вѣчности колеблетъ смертный часть:
Ужасно чувствовать слезы послѣдней муку
И съ міромъ начинать безвѣстную разлуку!
Тогда, бесѣдуя съ оставленной душой,
О вѣра, ты стоишь у двери гробовой!
Ты ночь могильную ей тихо освѣщаешь
И, ободренную, съ надеждой отпускаешь.
Но, други, пережить ужаснѣе друзей!..
Лишь вѣра въ тишинѣ отрадою своей
Живить унылый духъ и сердца ожиданье:
«Настанетъ — говоритъ — назначено свиданье.»
А онъ, слѣпой мудрецъ, у гроба стонетъ онъ!
Съ усладой бытія несчастный разлученъ,
Надежды тихаго не внемлетъ онъ привѣта:
Подходить къ гробу онъ, взвываетъ... нѣтъ отвѣта!
Видали лѣ вы его въ безмолвныхъ тѣхъ мѣстахъ,
Гдѣ кровныхъ и друзей священный тѣлетъ прахъ?..
Видали лѣ вы его надъ хладною могилой,
Гдѣ Деліи его таится пепелъ милый?
Къ почившимъ позванный вечерней тишиной,
Къ кресту приникнулъ онъ безчувственной главой;
Одинъ, съ отчаяньемъ, въ слезахъ ожесточенья,
Въ молчанѣ ужаса, въ безумствѣ изступленья,
Дрожить! И между тѣмъ, подъ сѣнью темныхъ ивъ,
У гроба матери колѣна преклонивъ,

172

Къ П. П. КАВЕРИНУ.

1817

Тамъ дѣва юная, въ печали безмятежной,
Возводить къ небу взоръ болѣзненный и нѣжный.
Одна, туманною луной озарена,
Какъ ангелъ горести является она,
Вздыхаетъ медленно, могилу обнимаетъ:
Все тихо; но она, какъ кажется, внимаетъ...
Несчастный на нее въ безмолвіи глядить.
Поникнулъ головой, трепещетъ и бѣжить.
Спѣшить онъ далѣе, но вслѣдъ унынье бродить;
Во храмъ Всевышняго съ толпой онъ молча входитъ.
Тамъ умножаетъ лишь тоску души своей:
При древнемъ торжествѣ священныхъ алтарей,
При гласѣ пастыря, при сладкомъ хоровѣ пѣнѣ,
Тревожится его безвѣрное мученье
Онъ Бога тайнаго нигдѣ, нигдѣ не зрить;
Съ померкшею душой святынѣ предстоитъ;
Холодный ко всему и чуждый умиленью,
Съ досадой тихому внимаетъ онъ моленью.
«Счастливцы!» мыслить онъ: «почто не можно мнѣ.
Страстей бунтующихъ въ смиренной тишинѣ.
Забывъ о разумѣ, и немощномъ и строгомъ,
Съ одной лишь вѣрою повергнуться предъ Богомъ!»
Напрасный сердца крикъ! Нѣтъ, нѣтъ, не суждено
Ему сей тайны знать! Безвѣріе одно
По жизненной стезѣ, во мракѣ, вождь унылый,
Влечетъ несчастнаго до хладныхъ вратъ могилы!
И что зоветъ его къ пустынѣ гробовой, —
Кто вѣдаетъ? Но тамъ лишь видить онъ покой.

[Читано на выпускномъ экзаменѣ 9 июня. См. Сынъ Отеч., № 26.]

КЪ П. П. КАВЕРИНУ.

Забудь, любезный мой Каверинъ.
Минутной рѣзвости нескромные стихи:
Люблю я первый, будь увѣренъ,
Твои счастливые грѣхи.
Все чередой идетъ опредѣленной,
Всему пора, всему свой мигъ;

1817

ПОСЛАНІЕ КЪ В. Л. ПУШКИНУ.

173

Смѣшонт и вѣтреный старикъ,
Смѣшонт и юноша степенный.
Пока живется намъ, живи;
Гуляй въ мое воспоминанье;
Молись и Вакху, и любви,
И черни презирай ревнивое роптанье:
Она не вѣдаетъ, что дружно можно жить
Съ Кноерой, съ Портикомъ, и съ книгой, и съ бокаломъ;
Что умъ высокій можно скрыть
Безумной шалости подъ легкимъ покрываломъ.

[Петръ Навловичъ Каверинъ, о которомъ Пушкинъ вспоминаетъ впослѣд-
ствіи въ «Опѣгинъ» (I, 16), бывший геттигенскій студентъ, въ то время былъ
лейбъ-гусаромъ и, по словаріи кн. П. А. Въземскаго (VI, 136) особенно былъ
извѣстенъ своими проказами и «скиоскою лаждою.» Пушкинъ назвывается пе-
редъ нимъ за рѣнованную шутку, ходившую по рукамъ въ Лапцѣ подъ загла-
віемъ: «Молитва лейбъ-гусарскихъ офицеровъ», въ которой, между прочимъ,
было сказано: «Наблюді, Господі, . Каверина пьянетъ.»]

ПОСЛАНІЕ КЪ В. Л. ПУШКИНУ.

Скажи, парнасскій мой отецъ:
Неужто вѣрный музъ любовникъ
Не можетъ нѣжный быть пѣвецъ
И вмѣстѣ гвардіи полковникъ?
Ужели тотъ, кто иногда
Жетъ ладонъ Аполлону даромъ,
За честь не можетъ безъ стыда
Жечь порохъ на войнѣ съ гусаромъ
И, если можно, города?
Веллона, муза и Венера —
Вотъ, кажется, святая вѣра
Дней нашихъ всякаго пѣвца;
Я и myself на русскаго Буфтера
И на Дениса храбреца *),

*) Депись Васильевичъ Давыдовъ (1784--1859), военный писатель и по-
этъ, въ 1812 г. служилъ въ ахтырскомъ гусарскомъ полку, командовалъ парти-
занскимъ отрядомъ и получилъ чинъ полковника, а по скошаніи войны жилъ
въ Москвѣ и тамъ писалъ лучшія свои стихотворенія. Біографія его—въ Рус.
Стар. 1872, т. V. Boufflers--эротический поэтъ, современникъ Парижъ: Буфлеромъ
Пушкинъ называетъ здѣсь Ватюшкою.

178

ВЪ АЛЬБОМЪ ИВ. ИВ. ПУЩИНУ.

1817

Сей плодъ небрежный вдохновенья,
Безъ подписи, въ твоихъ рукахъ,
На скромныхъ дружества листкахъ,
Уйдетъ отъ общаго забвенья.
Но пусть напрасень будетъ трудъ,
Твоею дружбой оживленный;
Мон стихи пускай умрутъ:
Гласъ сердца, чувства неизмѣнны
Навѣрно ихъ переживуть.

31 мая.

[Алексей Демьянович Иличевскій, лицейскій товарищъ Пушкина, из-
далъ въ 1827 г. «Опыты въ антологическомъ родѣ, пісѣ собраніе краткихъ басенъ
и сказокъ» и пр. Ум. 6 окт. 1837.]

ВЪ АЛЬБОМЪ ИВ. ИВ. ПУЩИНУ.

Взглянувъ когда нибудь на тайный сей листокъ,
Исписанный когда-то мною,
На время улети въ лицейскій уголокъ
Всесильной, сладостной мечтою.

Ты вспомни быстрыя минуты первыхъ дней,
Неволю мирную, шесть лѣтъ соединенья,
Печали, радости, мечты души твоей,

Размольки дружества и сладость примиренья,
Что было и не будетъ вновь...
И съ тихими тоски слезами
Ты вспомни первую любовь.

Мой другъ! она прошла... но съ первыми друзьями
Не рѣзвою мечтой союзъ твой заключень:

Предъ грознымъ временемъ, предъ грозными судьбами,
О милый, вѣчень онъ!

1817

РАЗЛУКА. — ВЪ АЛЬБОМЪ А. Н. ЗУБОВУ.

179

РАЗЛУКА.

(В. К. Кюхельбекеру).

Въ послѣдній разъ, въ сѣни уединенья,
Моимъ стихамъ внимаетъ нашъ пенатъ.

Лицейской жизни милый брать,
Дѣлю съ тобою послѣднія мгновенья.

Прошли лѣта соединенья;

Разорванъ онъ, нашъ вѣрный кругъ.

Прости! Хранимый небомъ,
Не разлучайся, другъ,
Съ свободою и Фебомъ!

Узнай любовь, невѣдомую мнѣ,
Любовь надеждъ, восторговъ, упоенья:

И дни твои полетомъ сновидѣнья

Да пролетятъ въ счастливой типинѣ!

Прости! Гдѣ бъ ни былъ я: въ огнѣ ли смертной битвы,
При мирныхъ ли брегахъ родимаго ручья.

Святому братству вѣренъ я.

Н пусть (услышитъ ли судьба мои молитвы?),

Нусть будутъ счастливы всѣ, всѣ твои друзья!

9 июля.

ВЪ АЛЬБОМЪ А. Н. ЗУБОВУ *).

Когда ногаснутъ дни мечтанья
И позвветъ насъ шумный свѣтъ—
Забудешь тайныя свиданья
И дружество минувшихъ летъ.
Позволь въ листахъ воспоминанья
Оставить имъ минутный слѣдъ.

1817 (при вынескѣ изъ Лицея).

*) Зубовъ—лейбъ-гусарскій офицеръ.

12*

1817

ТОРЖЕСТВО ВАКХА.

181

Вась вновь я призывалъ, о дни моей весны!

Вы, пролетѣвшіе подъ сѣнью тишины,
Дни дружества, любви, надеждъ и грусти нѣжной,
Когда, поэзіи поклонникъ безмятежной.

На лирѣ счастливой я тихо воспѣвалъ
Волненіе любви, уныніе разлуки —
И гулѣ дубравъ горамъ передавалъ
Мои задумчивые звуки.

Напрасно! Я влачилъ постыдной лѣни грузъ.
Въ дремоту хладную невольно погружался,
Бѣжалъ отъ радостей, бѣжалъ отъ милыхъ музъ,
И — слезы на глазахъ — со славою прощался!

Но вдругъ, какъ молніи стрѣла
Важглась въ увядшемъ сердцѣ младость,
Душа проснулась, ожила,
Узнала вновь любви надежду, скорбь и радость.

Все снова расцвѣло! Я жизнью трепеталъ;
Природы вновь восторженный свидѣтель,
Живѣе чувствовалъ, свободнѣе дышалъ.

Сильнѣй плѣняла добродѣтель...
Хвала любви, хвала богамт!

Вновь лиры сладостной раздался голосъ юный,
И съ звонкимъ трепетомъ воскреснуwere струны
Несу къ твоимъ ногамъ!

ТОРЖЕСТВО ВАКХА.

Откуда чудный шумъ, неистовые клики?
Кого, куда зовутъ и бубны, и тимпанъ?

Что значать радостные лики
И пѣсни поселянъ?
Въ ихъ кругъ свѣтлая свобода
Пріяла праздничный вѣнокъ.
Но двинулись толпы народа...

Онъ приближается... Вотъ онъ, вотъ сильный богъ!
Вотъ Бахусъ мирный, въчно юный!
Вотъ онъ, вотъ Индіи герой!
О радость! полныя тобой

Дрожать, готовы грянуть струны

182

ТОРЖЕСТВО ВАКХА.

Нелицемърною хвалой.
Эванъ, эвоз! Дайте чаши!
Несите свѣжіе вѣнцы!
Невольники, гдѣ тирсы нашіе?
Бѣжимъ на мирный бой, отважные бойцы!

Вотъ онъ, вотъ Вакхъ! О часть отрадный!
Державный тирсъ въ его рукахъ;
Вѣнецъ желтѣетъ виноградный
Въ чернокудрявыхъ волосахъ...
Течетъ. Его младые тигры
Съ покорной яростью влекутъ;
Кругомъ летятъ эроты, игры —
И тимны въ честь ему поють.
За нимъ тѣнится козлоногій
И фавновъ, и сатировъ рой;
Плющемъ опутаны ихъ роги;
Бѣгутъ смятенною толпой
Вослѣдъ за быстрой колесницей:
Кто съ тростниковою цѣвницей,
Кто съ вѣрной кружкою своей;
Тотъ, оступившись, упадаетъ,
И бархатный коверъ полей
Виномъ багровымъ обливаетъ,
При дикомъ хохотѣ друзей.
Тамъ, далѣ, вижу дивный ходъ:
Звучатъ веселые тимпаны;
Младыя нимфы и сильваны,
Составя шумный хороводъ,
Несутъ недвижнаго Силена...
Вино струится, брызжетъ пѣна,
И розы сыплются кругомъ;
Несутъ за спящимъ старикомъ
И тирсъ, символъ побѣды мирной,
И кубокъ тяжко-золотой,
Вѣнчанный крышкою сапфирной,
Подарокъ Вакха дорогой.

Но воетъ берегъ отдаленный;
Власы раскинувъ по плечамъ,
Вѣнчанны гроздьемъ, обнаженны,
Бѣгутъ вакханки по горамъ.

1817

1817

ТОРЖЕСТВО ВАКХА.

Тимпаны звонкіе, кружась межъ ихъ перстами,
Гремятъ и вторятъ ихъ ужаснымъ голосамъ.
Промчалися, летятъ, свиваются руками,
Волшебной пляской топчутъ лугъ;
И младость пылкая толпами
Стекается вокругъ.

Поютъ неистовыя дѣвы:
Ихъ сладострастные напѣвы
Въ сердца вливаютъ жаръ любви;
Ихъ перси дышатъ вожделѣньемъ;
Ихъ очи, полныя безумствомъ и томленемъ,
Сказали: счастіе лови!
Ихъ вдохновенные движенья
Сперва изображаютъ намъ
Стыдливость милаго смятенья,
Желанье робкое, а тамъ
Восторгъ и дерзость наслажденья.

Но вотъ, разсыпались по холмамъ и полямъ,
Махая тирсами, несутся;
Ужъ издали ихъ вопли раздаются,
И гулъ ихъ вторить по лѣсамъ:
Эванъ, эвое! Дайте чаши!
Несите свѣжіе вѣнцы!
Невольники, гдѣ тирсы наши?
Бѣжимъ на мирный бой, отважные бойцы!

Друзья, въ сей день благословенный
Забвенью бросимъ суеты!
Теки, вино, струею пѣнной
Въ честь Вакха, музъ и красоты!
Эванъ, эвое! Дайте чаши!
Несите свѣжіе вѣнцы!
Невольники, гдѣ тирсы наши?
Бѣжимъ на мирный бой, отважные бойцы!

183

1818.

КЪ Ө. Ф. ЮРЬЕВУ *).

Любимецъ вѣтренныхъ Лаисъ,
Прелестный баловень Киприды,
Умѣй сносить, мой Адонисъ,
Ея минутныя обиды!
Она дала красы младой
Тебѣ въ удѣлъ очарованье:
И черный усъ, и взглядъ живой,
Любви улыбку и молчанье.
Съ тебя довольно, милый другъ!
Пускай, желаній пылкихъ чуждый,
Ты поцѣлуями подругъ
Не наслаждаешься; что нужды?
Въ чаду веселій городскихъ,
На легкихъ крыльяхъ Терпсихоры.
Къ тебе красавицъ молодыхъ
Летятъ задумчивые взоры...
Увы! языкъ любви нѣмой,
Сей вздохъ души краснорѣчивой,
Быть долженъ сладокъ, милый мой,
Безпечности самолюбивой,—
И счастливъ ты своей судьбой!
А я—повѣса вѣчно праздный,

*) Юрьевъ, Федоръ Филипповичъ, уланскій офицеръ, впослѣдствіи—управ-
ляющій заемнымъ банкомъ. Рассказываютъ, что Ватюшковъ, прочитавъ это
посланіе, судорожно сжалъ въ рукахъ листокъ бумаги, на котором оно было
написано, и проговорилъ: «О, какъ сталъ писать этотъ злодѣй!» (Мат., 50).

1819

УНЫНІЕ.

201

Холодной истины заботь
И безполезныхъ размышленій.

Зевесь, балуя смертныхъ чадъ,
Всѣмъ возрастамъ даетъ игрушки;
Надъ сѣдинами не гремятъ
Безумства рѣзвыя гремушки.

Ахъ, младость не приходитъ вновь!
Зови же сладкое бездѣлье,
И легкокрылую любовь,
И легкокрылое похмѣлье!

До капли наслажденье пей,
Живи безпеченъ, равнодушенъ!
Мгновенью жизни будь послушенъ,
Будь молодъ въ юности твоей!

[Стихъ: «Зови же сладкое бездѣлье» въ изданіи 1826 г. сопровождался выноской, характеризующей цензуру того времени: «Какъ здѣсь, такъ и въ другихъ мѣстахъ, поэтъ шутитъ надъ философією эникурейцевъ. Читатель, безъ сомнѣнія, не будетъ смѣшивать чистыхъ душевыхъ наслажденій съ удовольствіями телѣсными.» Яковъ Николаевичъ Толстой въ 1818 г. издалъ отдѣльною книжкою свой переводъ одной элегіи Тибулла (Роспись Смирдина, № 7994), а въ 1819 г. напечаталъ «Послашіе къ Петру Михайловичу Каменскому». Собраніе его стихотвореній вышло въ Спб. 1821, подъ заглавіемъ: «Мое праздное время».]

УНЫНІЕ.

(Къ ***).

Не спрашивай, зачѣмъ унылой думой
Среди забавъ я часто омраченъ,
Зачѣмъ на все подъемлю взоръ угрюмый,
Зачѣмъ не милъ мнѣ сладкій жизни сонъ;
Не спрашивай, зачѣмъ душой остылой
Я разлюбилъ веселую любовь
И никого не называю милой:
Кто разъ любилъ, ужъ не полюбитъ вновь;
Кто счастье зналъ, ужъ не узнаетъ счастья.
На краткій мигъ блаженство намъ дано:
Отъ юности, отъ нѣгъ и сладострастья
Останется уныніе одно.

202

ОРЛОВУ.

1819

[Напечатано въ изданіи 1826 г., тдѣ отнесено къ 1817 г.; но въ рукописяхъ Рум. Музея первоначальная редакція этого стихотворенія находится среди произведеній позднѣйшихъ. Сверху страницы, на которой оно написано, читаемъ: «Онъ улетѣлъ, прекрасный мигъ любви. 27 ноября 1817», а подъ самымъ стихотвореніемъ — «1819, 8 магг. Я человѣкъ несвободный. Въ виду этого, а также и по соображенію съ содержаніемъ ближайшихъ листовъ тетради (черновыя «Руслана», «Русалка» и пр.), намъ казалось болѣе правильнымъ отнести это стихотвореніе къ 1819 году.]

О РЛОВУ.

О ты, который сочеталъ
Съ душою пылкой, откровенной
(Хотя и русскій генералъ)
Любезность, разумъ просвѣщенный;
О ты, который, съ каждымъ днемъ
Вставая на военную муку.
Усталымъ усачамъ, верхомъ
Преподаешь царей науку,
Но не безславишь сгоряча.
Свою воинственную руку
Презрѣнной палкой палача;
Орловъ, ты правъ: я забываю
Свои гусарскія мечты
И съ Соломономъ восклицаю:
Мундиръ и сабля — суеты!
На генерала Киселева *)
Не положу своихъ надеждъ:
Онъ очень милъ, о томъ ни слова,
Онъ врагъ коварства и невѣждѣ;
За шумнымъ, медленнымъ объѣдомъ
Я радъ сидѣть его сосѣдомъ,
До ночи слушать радъ его;
Но онъ придворный: объѣщанья
Ему не стоять ничего.
Смиривъ немирныя желанья,
Безъ доломана, безъ усовѣ,
Сокроюсь съ тайною свободой

*) Павелъ Дмитриевичъ Киселевъ (впослѣдствіи—графъ) былъ въ то время только что назначенъ начальникомъ штаба 2-й арміи.

204

РУСАЛКА.

Дубровы дѣлались чернѣй,
Туманъ надъ озеромъ дымился,
И красный мѣсяцъ въ облакахъ
Тихонько по небу катился.
На воды сталъ глядѣть монахъ...

Глядитъ, невольно страха полный;
Не можетъ самъ себя понять...
И видитъ: закипѣли волны
И присмирѣли вдругъ опять...
И вдругъ... легка, какъ тѣнь ночная,
Бѣла, какъ ранній снѣгъ холмовъ,
Выходитъ женщина нагая
И молча сѣла у бреговъ.

Глядитъ на стараго монаха,
И чешетъ влажные власы.
Святой монахъ дрожитъ со страха
И смотрить на ея красы.
Она манитъ его рукою,
Киваетъ быстро головой...
И вдругъ падучею звѣздою
Подъ сонной скрылася волной.

Всю ночь не спалъ старикъ угрумый
И не молился цѣлый день:
Передъ собой съ невольной думой
Все видѣлъ чудной дѣвы тѣнь.
Дубровы вновь одѣлись тьмою,
Пошла по облакамъ луна,
И снова дѣва надъ водою
Сидитъ, прелестна и блѣдна.

Глядитъ, киваетъ головою,
Цѣлуетъ издали шутя,
Играетъ, плещется волною,
Хоочетъ, плачетъ, какъ дитя,
Зоветъ монаха, нѣжно стонетъ...
«Монахъ, монахъ! ко мпѣ, ко мнѣ!..»
И вдругъ въ волнахъ прозрачныхъ тонетъ...
Н все въ глубокой тишинѣ.

1819

ДЕРЕВНЯ.

205

На третій день отшельникъ страстный
Близь очарованныхъ бреговъ
Сидѣлъ и дѣвы ждалъ прекрасной,
А тѣнь ложилась средь дубровъ...
Заря прогнала тѣнь ночную,
Монаха не нашли нигдѣ,
И только бороду сѣдую
Мальчишки видѣли въ водѣ.

ДЕРЕВНЯ.

Привѣтствую тебя, пустынный уголокъ,
Пріютъ спокойствія, трудовъ и вдохновенья,
Гдѣ льется дней моихъ невидимый потокъ
На лонѣ счастья и забвенья!
Я твой: я промѣнялъ порочный дворъ царей,
Роскошные пиры, забавы, заблужденья,
На мирный шумъ дубровъ, на тишину полей,
На праздность вольную, подругу размышленья.
Я твой: люблю сей темный садъ
Съ его прохладой и цвѣтами
Сей лугъ, уставленный душистыми скирдами,
Гдѣ свѣтлые ручьи въ кустарникахъ шумять.
Вездѣ передо мной подвижныя картины:
Здѣсь вижу двухъ озеръ лазурныя равнины,
Гдѣ парусъ рыбаря бѣлѣетъ иногда,
За ними рядъ холмовъ и нивы полосаты,
Вдали разсыпанныя хаты,
На влажныхъ берегахъ бродящія стада,
Овины дымные и мельницы крылаты;
Вездѣ слѣды довольства и труда.
Я здѣсь, отъ суетныхъ оковъ освобожденный.
Учуся въ истинѣ блаженство находить,
Свободною душой законъ боготворить,
Роптанью не внимать толпы непросвѣщенной,
Участьемъ отвѣчать застѣнчивой мольбѣ,
И не завидовать судьбѣ
Злодѣя иль глупца въ величіи неправомъ.
Оракулы вѣковъ, здѣсь вопрошаю васъ!

206

ДЕРЕВНЯ.

1819

Въ уединеньѣ величавомъ
Слышнѣе вашъ отрадный гласъ:
Онъ гонить лѣви сонъ угрюмый,
Къ трудамъ рождаетъ жаръ во мнѣ,
И ваши творческія думы
Въ душевной зрѣютъ глубинѣ.
Но мысль ужасная здѣсь душу омрачиваетъ:
Среди цвѣтущихъ нивъ и горъ
Другъ человѣчества печально замѣчаетъ
Вездѣ невѣжества губительный позоръ.
Не видя слезъ, не внемля стона,
На пагубу людей избранное судьбой,
Здѣсь барство дикое, безъ чувства, безъ закона,
Присвоило себѣ наспѣльственной лозой
И трудъ, и собственность, и время земледѣльца.
Склонясь на чуждый плугъ, покорствуя бичамъ,
Здѣсь рабство тощее влачится по браздамъ
Неумолимаго владѣльца.
Здѣсь тягостный яремъ до гроба всѣ влекутъ;
Надеждъ и склонностей въ душѣ питать не смѣя,
Здѣсь дѣвы юныя цвѣтутъ
Для прихоти развратнаго злодѣя;
Опора милая старѣющихъ отцовъ,
Младые сыновья, товарищи трудовъ,
Изъ хижины родной идутъ собою множить
Дворовыя толпы измученныхъ рабовъ.
О, если бъ голосъ мой умѣлъ сердца тревожить!
Почто въ груди моей горитъ безплодный жаръ
И не данъ мнѣ въ удѣлѣ витійства грозный даръ?
Увижу лы я, друзья, народъ неугнетенный
И рабство падшее по манію царя,
И надъ отечествомъ свободы просвѣщенной
Взойдешь ли, наконецъ, прекрасная заря?

[Стихотворение писано въ Михайловскомъ, и послѣдняя его половина, начиная со ст. 35, впервые явилась въ печати только въ изданіи 1870 г., а до тѣхъ поръ изъ нея являлись только отрывки въ «Библиогр. Запискахъ» 1858, № 11, и въ «Моск. Вѣд». 1861, № 11, въ рѣчи Погодина (12 янв.) по случаю освобожденія крестьянъ. Г. Илихаревъ, въ своей статьѣ о Чаадаевѣ («Вѣстн. Евр.» 1871, № 7) говорить, что императоръ Александръ Павловичъ, желая означиваться съ произведеніями Пушкина, обретился къ князю И. А. Васильчикова, которому его адъютантъ Чаадаевъ и доставилъ это стихотворение. Государю оно понравилось, и онъ сказалъ князю: «Faites remercier Pouchkine des bons sentimens, que ces vers inspirent.»]

1819

ДОМОВОМУ. — НЕДОКОНЧЕННАЯ КАРТИНА.

207

ДОМОВОМУ.

Помѣстья мирнаго незримый покровитель,
Тебя молю, мой добрый домовой,
Храни селенье, лѣсъ и дикій садикъ мой
И скромную семьи моей обитель!
Да не вредятъ полямъ опасный хладъ дождей
И вѣтра поздняго осенніе набѣги;
Да въ пору благотворны снѣги
Покроютъ влажный тукъ полен!
Останься тайный стражъ въ наслѣдственной сѣни,
Постигни робостью полуночнаго вора,
И отъ недружескаго взора
Счастливый домикъ охрани!
Ходи вокругъ него заботливымъ дозоромъ,
Люби мой милый садъ, и берегъ сонныхъ водъ,
И сей укромный огородъ
Съ калиткой ветхою, съ обрушеннымъ заборомъ!
Люби зеленый скатъ холмовъ,
Луга, измятые моей бродящей лѣнью,
Прохладу липъ и кленовъ шумный кровъ:
Они знакомы вдохновенью.

НЕДОКОНЧЕННАЯ КАРТИНА.

Чья мысль восторгомъ угадала,
Постигла тайну красоты?
Чья кисть, о небо, означала
Сіи небесныя черты?

Ты геній!.. Но любви страданья
Его разили. Взоръ нѣмой
Вперилъ онъ на свое созданье,
И гаснетъ пламенной душой...

1819

Н. В. ВСЕВОЛОЖСКОМУ.

209

НИКИТЪ ВСЕВОЛОД, ВСЕВОЛОЖСКОМУ.

Прости, счастливый сынъ пировъ,
Балованный дитя свободы!
Итакъ, отъ нашихъ береговъ,
Отъ мертвой области рабовъ,
Капральства, прихотей и моды,
Ты скачешь въ мирную Москву,
Гдѣ наслажденьямъ знаютъ цѣну,
Безпечно дремлють на яву
И въ жизни любять перемѣну.
Въ сей азіатской сторонѣ,
Насъ увѣряютъ, жизнь игрушка!
Въ почтенной кичкѣ, шушунѣ,
Москва — премилая старушка.
Разнообразной и живой
Она плѣняетъ пестротой,
Старинной роскошью, пирами,
Невѣстами, колоколами,
Забавной, легкой суетой,
Невинной прозой и стихами.
Ты тамъ на шумныхъ вечерахъ
Увидишь важное бездѣлье,
Жеманство въ тонкихъ кружевахъ,
И глупость въ золотыхъ очкахъ,
И тучной знатности похмѣлье,
И скуку съ картами въ рукахъ.
Всего минутный наблюдатель,
Ты посмѣшься подъ рукой;
Но вскорѣ, вѣрный обожатель
Забавъ и лѣни золотой,
Держася моего совѣта
И волю всей душой любя,
Оставишь кругъ большого свѣта
И жить рѣшишься для себя.
Уже въ пріютѣ отдаленномъ
Я вижу мысленно тебя:
Кипитъ въ бокалѣ опѣненномъ
Аи холодная струя ¹)

¹) Champagne L. D. M. frappé à la glace. А. П.
соц. А. С. ПУШКИНА. Т. 1.

14

210

Н. В. ВСЕВОЛОКСКОМУ

1819

Въ густомъ дыму лѣнивыхъ трубокъ,
Въ халатахъ, новые друзья
Шумятъ и пьютъ; задорный кубокъ
Обходить ихъ безумный кругъ,
И мчится въ радостяхъ досугъ;
А тамъ егнештскія дѣвы
Летаютъ, вьются предъ тобой;
Я слышу звонкіе напѣвы,
Стонъ вѣги, вопли, дикій вой!
Нхъ изступленныя движенья,
Огонь неистовыхъ очей
И все. мой другъ, въ душѣ твоей
Рождаетъ трепетъ упоенья...
Но вспомни, милый: здѣсь одна,
Тебя всесчасно ожидая,
Вздыхаетъ плѣнница младая;
Весь день уныла и томна,
Въ своей задумчивости сладкой.
Тихонько плачетъ подъ окнемъ
Отъ грозныхъ аргусовъ украдкой,
И смотритъ на пустынный домъ,
Гдѣ мы такъ часто пировали
Съ Кипридой, Вакхомъ и тобой,
Куда съ надеждой и тоской
Ея желанья улетали.
О, скоро ль милаго найдуть
Ея потупленные взоры,
И предъ любовью упадутъ
Замковъ ревнивые затворы?
А нашъ осиротѣлый кругъ,
Товарищъ, скоро ль оживится?
Когда прискачешь, милый другъ?
Душа вослѣдъ тебя стремится.
Гдѣ бъ ни былъ ты, возьми вѣнокъ
Изъ рукъ младого сладострастья,
И докажи, что ты знатокъ .
Въ невѣдомой наукѣ счастья.

27 ноября.