509

такъ и подкидываетъ, въ дрожкахъ ёдетъ господинъ съ орлинымъ носомъ и проницательными глазами смотрить на міръ, какъ будто взоромъ своимъ хотеть провертѣть дыру во вселенной.

— Смотрите-ка, — говорить кругомъ: — это В*** ёдетъ! пройдоха, кулакъ, бестія! а вѣдь что за голь, что за голь-то была! просто, съ позволенія сказать, въ одной рубашкѣ хаживаль.

И между тѣмъ В*** еще молодой человѣкъ, да вѣдь и онъ, Мичулинъ, молодой человѣкъ, а не звѣдитъ же въ щегольскихъ дрожкахъ!

А вонъ и еще молодой человѣкъ — этотъ даже совсемъмь розовый молодой человѣкъ, а вѣдь на немъ одно пальто рублей шестьсотъ стоить; онъ и веселъ, и безпеченъ, всё движенія его живы и непринужденны, смѣхъ его звонокъ и свободенъ, глаза бодры и свѣтлы, на щекахъ здоровье ключомъ бьетъ. Актриса ли мимо проѣдетъ — улыбется ему, да и онъ актрисѣ улыбется; важный человѣкъ встрѣтится, руку ему жметъ, шутить съ нимъ, смѣется...

— Этотъ молодой человѣкъ — князь С***, говорить всё кругомъ... Да вѣдь и Иванъ Самойлычъ молодой человѣкъ, а онъ ужъ и хилъ, и желтъ, и согнуть, да и актриса ему не улыбается...

Да ужъ что тутъ далеко ходить, въ отвлечённости пускаться! въ одинаковой съ нимъ сферѣ, подлѣ него, всё нахлѣбники пользуются хоть какою-нибудь ролью, какимъ-нибудь значеніемъ, однимъ словомъ, дѣйствуютъ какъ люди взрослые и самостоятельные... Иванъ Макарычъ Пережига, напримѣръ, былъ некогда мирнымъ деревенскимъ жителемъ и затравилъ на своемъ вѣку не одну сотню зайцевъ. Конечно, и зайцы, и деревня — все это было ужъ очень давно; конечно, въ настоящую минуту Иванъ Макарычъ пользовался нѣсколько двусмысленною репутаціей насчетъ способовъ жизни, да вѣдь въ этомъ виновна ужъ собственная его блудная натура, да притомъ хоть какъ-нибудь, а доставаль-таки онъ себѣ кусокъ хлѣба. Жилъ тутъ же и Вольфгангъ Антонычъ Беобахтеръ, философіи кандидатъ; этотъ служилъ, а въ свободное отъ занятій время игралъ на гитарѣ различныя бравурныя аріи. Вмѣстѣ съ нимъ проживалъ еще Алексисъ Звонскій, чрезвычайно свѣдущій и ученый молодой человѣкъ; этотъ писалъ стихи, ставилъ фельетонъ въ газету. Наконецъ, рядомъ съ Иваномъ Самойлычемъ обитала Наденька Ручкина: и она была дѣвица свѣдущая, хотя только по своей части...

Мысль эта давно ужъ воромъ кралась въ сердце Ивана Самойлыча, и вдругъ зависть, глубокая, но безсильная и робкая, закипѣла въ груди его. Всѣ, рѣшительно всѣ оказывались съ хлѣбомъ, всѣ при мѣстѣ, всѣ увѣрены въ своемъ завтра; одинъ онъ былъ будто лишній на свѣтѣ; никто его не хочетъ, никто въ немъ не нуждается.

— Да что же я въ самомъ дѣлѣ такое? — говорилъ, онъ прогуливаясь мелкимъ шагомъ по комнатѣ: — отчего же на меня, именно на меня обрушиваются всѣ несчастія? отчего другие живутъ, другіе дышутъ, а я и жить, и дышать не смѣю? Какая же моя роль, какое мое назначение?..

— Жизнь — лотерей! — началъ-было по привычкѣ отцовскій кодексъ житейской мудрости: — смиряйся и терпи!

— Оно такъ, — подыкалъ, между тѣмъ, какой-то недоброжелательный голосъ: — да почему же она лотерейа, почему жъ бы не быть ей просто жизнью?

510

Иванъ Самойлычъ задумался.

„Вѣдь хоть бы этотъ князь! — думалъ онъ: — вотъ, онъ и счастливъ, и веселъ... Отчего жъ именно онъ, а не я? Отчего бы не мнѣ уродиться княземъ?“

И мысли все росли и росли и принимали самыя странныя формы.

— Да что же я, что же я такое? — повторялъ онъ, съ безсильною злобой ломая себѣ руки: — вѣдь годенъ же я на что нибудь, есть же гдѣ-нибудь для меня мѣсто! гдѣ жъ это мѣсто, гдѣ оно?

Такъ вотъ какая странная струна задребезжала вдругъ въ сердѣ Ивана Самойлыча, и задребезжала такъ назойливо и бойко, что онъ уже и самъ, по обычной своей робости, не радъ былъ, что вызвалъ ее.

И всѣ предметы вокругъ него смотрѣ ли какъ-то подозрительно и странно, принимали такую настойчивую, вопрошающую физіономію, какъ будто тащили его за воротникъ, душили за горло и, приставивъ къ его лбу холодное дуло пистолета, сиплымъ басомъ доправивали его: отвѣчай же намъ, что же ты въ самомъ дѣлѣ такое?!

Блѣдный, испуганный, упалъ онъ на кресло, закрылъ руками лицо и горько заплакаль...

Въ головѣ его внезапно отчетливо нарисовался деревенскій его домъ, родитель въ вязанной иззъ шерсти ермолкѣ, мать вѣчно болѣющая зубами и съ вѣчно подвязанною щекою, отецъ-дьяконъ съ дьяконицею, отецъ-іерей съ попадьею... Какъ все тамъ просто, какъ дышетъ все деревенскою, буколиче- скою тишиною, какъ зоветъ все къ отдохновенію и успокоенію!.. И зачѣмъ было оставлять все это? зачѣмъ было мнѣнять извѣстное, полное самыхъ пріятныхъ и вкусныхъ ощущеній, на неизвѣстное, чреватое горестями, огорченіями и дру- гимъ дрязгомъ? Зачѣмъ было соваться съ кротостью и смиреніемъ туда, гдѣ нужны дерзость и упрямое преслѣдованіе пѣли?

А между тѣмъ въ сосѣдней комнатѣ раздался знакомый Ивану Самой- лычу голосокъ, напѣвавшій извѣстную арію изъ „Русалки“:

Прійди въ чертогъ ко мнѣ златой,
Прійди, о князь мой дорогой!...

Голосокъ былъ небольшой, но необыкновенно мягкій и свѣжій. Господинъ Ми- чулинъ невольно началъ прислушиваться къ пѣнію и задумался... И думалъ онъ много и сладко думалъ, потому что въ знакомомъ маленькомъ голосѣ было что-то юное, какъ будто дающее крылья его утомленному воображенію.

Странное дѣйствіе производятъ на насъ иногда самыя ничтожныя, по- видимому, явленія! Часто самаго пустого обстоятельства, просто звуковъ какой- нибудь нелѣной шарманки или голоса разнощика, тоскливо и протяжно вопію- щаго: „игрушки дѣтскія, игрушки продать!“ достаточно для того, чтобъ раз- строить всю умственную систему какого-нибудь важнаго господина, разбить въ прахъ всѣ эти штуки и экивоки, которые на пагубу человѣчества въ головѣ его строялся...

Такъ точно было и съ пѣсенкой, вылетавшей изъ сосѣдней комнаты. Пѣсенка была самая простая, лилась себѣ ровно и безъ претензій, и вдругъ поразила слуховой дрганъ Ивана Самойлыча, и сама не зная какъ, совершенно

511

разстроила всѣ его соображенія о смыслѣ и значеніи жизни, о конечныхъ причинахъ, и такъ далѣе. И сталъ-было господинъ Мичулинъ самъ подпѣвать и звать къ себѣ дрожащимъ голосомъ дорогого князя, сталъ бить ногою такъ и улыбаться и покачивать головой... Но вотъ тихо-тихо замеръ подслѣдній звукъ пѣсенки, еще разъ и ужъ въ послѣдній разъ стукнула въ такъ нога Ивана Самойлыча, еще разъ ускоренно стукнуло его сердце, и вдругъ ни-чего не стало слышно, и прежняя темнота опустилась на его душу, прежній холодъ охватилъ сердце...

Потому что не онъ, а другой былъ тотъ дорогой князь, котораго звала пѣсенка въ золотые чертоги, потому что ему на-отрѣзъ было сказано, „что ужъ чему не быть, такъ ужъ не бывать, и безпокоиться о томъ не извольте...“

Съ горя, чтобъ хоть сколько-нибудь разсѣять печальныя мысли свои, рѣшился онъ отправиться въ общую комнату.

## II.

Тамъ, въ облакахъ табачнаго дыма, бесѣдовала вся обычная компанія Шарлотты Готлибовны.

На первомъ планѣ плотно сидѣлъ Иванъ Макарычъ Пережига. Онъ былъ въ венгеркѣ весьма лихого покроя и въ настоящую минуту курилъ табакъ изъ саженного черешневаго чубука. Исторія господина Пережиги весьма проста. Жилъ онъ нѣкогда въ малороссійской своей деревнѣ, травилъ зайцевѣ, и вдругъ—кто его знаетъ! — запилъ ли онъ, проигрался ли въ пухъ, или просто другія какія-нибудь независящія обстоятельства приключились — только въ одно прекрасное утро и зайцы, и деревня какъ-то исчезли, и онъ принужденъ былъ отравиться искать счастія въ Петербургъ. Малый былъ онъ видный, сильный и плотный, несмотря на свои сорокъ лѣтъ, и потому не остался долго безъ занятія... Вообще, съ тѣхъ поръ, какъ онъ поселился у Шарлотты Готлибовны, благодарная нѣмка стала какъ-то благодаріятѣе смотрѣть на міръ, чаще улыбалась и несравненно больше послабленій и льготъ оказывала нахлѣбникамъ.

Жизнь Иванъ Макарычъ велъ беззаботную и веселую. Вставалъ онъ рано; утромъ ходилъ обыкновенно въ ближайшій трактиръ, выпивалъ рюмку горѣчайшей, сыгрывалъ, не переставая, партій двадцать въ бильярдъ, къ которому съ малолѣтства питалъ весьма нѣжную страсть; иногда онъ давалъ и десять, пятнадцать впередъ, иногда ему давали впередъ пятнадцать и десять...

Доканавъ такимъ образомъ утро, онъ уходилъ домой объѣдать, а вечеромъ обыкновенно передавалъ слушателямъ энизоды изъ своего безвозвратно минувшаго благоденствія; разсказывалъ разные любонитные случаи, бывшіе съ нимъ во времена его ожесточенныхъ войнъ противъ волковъ, зайцевъ и другихъ животныхъ, которыхъ онъ называлъ общимъ, но нѣсколько темнымъ именемъ „скотовъ“ и „подлецовъ“.

Изъ этого видно, что жизнь Ивана Макарыча какъ нельзя лучше содѣйствовала его растительнымъ и воспроизводительнымъ силамъ.

512

Характеръ имѣлъ онъ отъ природы веселый, но нелишенный легкаго сардоническаго отѣнка. Онъ охотно любилъ подшутить надъ учеными и не пропускалъ никогда случая сказать бѣлокурому Алексису, который въ наукахъ, что называется, собаку съѣлъ и читалъ-таки на своемъ вѣку и Бруно Бауера, и Фейербаха:

— Ну, а что, Бинбахеръ-то все на своемъ стоить? — все говорить, что того-то и нѣтъ... главнаго-то, набольшаго-то и нѣтъ? Бестія, бестія этотъ Бинбахеръ! ужъ эти мнѣ нѣмцы!.. вотъ тутъ они, тутъ у меня сидятъ!

Иванъ Макарычъ ударялъ себя при этомъ плашмя ладоюю по горлу, желая этимъ выразить, что зарѣзали, дескать, его нѣмцы, и не безъ лукавства посматривалъ на Шарлотту Готлибовну, которая и краснѣла, и улыбалась въ одно и то же время, и съ дѣтски-наивнымъ простодушіемъ отвѣчала:

— О, ви очень любезни кавалиръ, Иванъ Макарвичъ!

Но при этомъ оставалось покрытымъ непроницаемою тайной, кого именно разумѣлъ господинъ Пережига подъ неблагозвучнымъ именемъ Бинбахера — Фейербаха или Бруно Бауера.

По лѣвую сторону отъ Пережиги рисовалась сама хозяйка квартиры. Это была длинная, прямая и тощая фигура, какъ будто бы сейчасъ проглотившая аршинъ. Движенія благородной нѣмки отличались какою-то особенною апатичностью и дубоватостью, непріятно поражавшего взоръ. Какъ будто всѣ ея мысли, весь ея организмъ устремились въ одну сторону — къ любезному ея другу, Ивану Макарычу. Она съ нѣмымъ подобострастіемъ смотрѣла ему въ глаза, съ самодовольною улыбкою прислушивалась къ звукамъ его богатырскаго голоса, какъ будто хотѣла всѣмъ и каждому на стѣнѣ зарубить, что это, дескать, все мое; все, что вы тутъ ни видите — принадлежить мнѣ, мнѣ безъ раздѣла.

Лицо ея было худощаво и покрыто красными пятнами; глаза маленькіе, выражавшіе какое-то ненасытное нахальство; углы губъ опущены и желудокъ выдавался несоразмѣрно впередъ.

Едва раскрывалъ Иванъ Макарычъ ротъ, чтобъ сказать слово, какъ и она, въ свою очередь, спѣшила показать рядъ острыхъ и кривыхъ зубовъ, и начинала улыбаться, смотрѣла ему томно въ глаза и, по окончаніи его рѣчи, гордо окидывала взоромъ все общество.

По всему было видно, что она оставалась совершенно довольна своей судьбою и въ особенности не могла достаточно нахвалиться Пережигою.

Кромѣ хозяйки и Пережиги, въ комнатѣ находились еще два лица: кандидатъ философіи Вольфгангъ Антонычъ Беобахтеръ и недоросль изъ дворянъ Алексисъ Звонскій.

Беобахтеръ, маленькій и приземистый, быстрыми, но мелкими шагами ходилъ по комнатѣ, бормоталъ себѣ подъ носъ какія-то заклинанія, и при этомъ безпрестанно дѣлалъ рукою самое крошечное движеніе сверху внизъ, твердо намѣреваясь изобразить имъ паденіе какой-то фантастической и чудовищно-колоссальной карательной машины.

Алексисъ, вытянутый и сухой, сидѣлъ около стола и, устремивъ влажные глаза въ потолокъ, обрѣтался въ совершенномъ оптимизмѣ. Молодой человѣкъ размышлялъ въ эту минуту о любви къ человѣчеству и по этому слу-

513

чаю сильно облизываю себѣ губы, какъ будто послѣ вкуснаго и жирнаго обѣда.

По обыкновенію, дѣло шло о вещахъ, вызывающихъ на размышленіе, и таинственный Бинбахеръ оказывался совершеннымъ подлецомъ.

— Я вамъ говорю, все они врутъ, бестій! — кричалъ Пережига: — ужъ какъ же тутъ безъ „него“ обойдешься! Это въ ихней землѣ — ну, такъ точно... тамъ оно можно! — а у насъ.. да вы только сообразите, вы только подумайте!

— О, какъ это правда, о, какъ это очень правда! — воскликнула Шарлотта Готлибовна, подобострастно глядя въ самое лицо своему другу и такъ близко наклонившись къ нему, какъ будто хотѣла положить ему въ ротъ длинный и сухой носъ свой.

Господинъ Беобхтеръ самымъ мягкимъ теноромъ поспѣшилъ объявить, что, несмотря на это, онъ „все-таки надѣется“, и тутъ же почелъ за долгъ съ необычайной граціей отмахнуть голову какому-то фантастическому, но тѣмъ не менѣе закоренѣлому врагу преобразованій — преобразованій таинственныхъ, но уже заранѣе во всей подробности нарисовавшихся въ его воображеніи.

— Вы матеріалистъ, Иванъ Макарычъ! — отозвался Алексисъ: — вы не понимаете, какая сладость заключается въ словѣ „надежда“! Безъ надежды холодно, сухо, безотрадно! Однимъ словомъ, безъ надежды нѣтъ любви — вотъ искреннее убѣжденіе моего сердца!

Надо сказать разъ навсегда, что Алексисъ въ стихахъ своихъ постоянно изображалъ груди, вспаханныя страданіемъ, чела, взбороненные горькою мыслью, и щеки, всконанныя тоскою, но о чемъ были эти „страданіе, горе и тоска“ — тайна эта была глубоко скрыта во мракѣ его мозгового вещества.

— Пожалуй-себѣ надѣйся! Вотъ и онъ надѣется, — прервалъ Пережига, указывая на Ивана Самойлыча: — да вѣдь яйцо выйденное развѣ получить!

Всѣ взоры обратились на Мичулина. Онъ стоялъ у печки блѣдный и задумчивый, какъ будто бы самъ глубоко чувствовалъ свое ничтожество. Сначала и онъ сталь-было прислушиваться къ общему разговору, хотѣлъ-было и свое словечко какъ-нибудь ввернутъ; но разговоръ былъ сухой и ученый, да притомъ же къ нему и не обращался никто, какъ будто всѣ молчаливо соглашались между собой, что для ученаго разговора онъ не годится.

— Ну что, какъ дѣлишки? — обратился къ нему Иванъ Макарычъ.

Мичулинъ не отвѣчалъ, но еще унылѣе прежняго окинулъ взоромъ компанію.

— Говорилъ я тебѣ, душа ты горькая, — продолжалъ Пережига, — говорилъ тебѣ: поѣзжай въ деревню! Ужъ гдѣ тебѣ тутъ! сирота-сиротой выглядишь — а туда же лѣзешь!

Шарлотта Готлибовна никакъ не упустила случая, чтобъ тутъ же не удивиться высокой справедливости замѣчаній своего любезнаго друга, а Беобхтеръ все сильнѣе и сильнѣе наяривалъ ручонкою завѣтное движение сверху внизъ.

— А по моему, вы очень хорошо сдѣлали, что остались здѣсь, — сказалъ онъ, быстро остановившись передъ Мичулинымъ и пристально смотря ему въ глаза.

М. Е. САЛТЫКОВЪ. Т. І.

33

514

Постоявъ съ полминуты, онъ приложилъ палецъ къ губамъ и самымъ
вкрадчивымъ теноромъ продолжалъ:

— Вѣдь въ наши дни спасительно страданіе!

— Страданіе есть удѣлъ человѣка на землѣ, — началъ-было Алексисъ:
— страдать и любить...

Беобахтеръ сѣдѣлалъ отрицательный жестъ головою, давая тѣмъ знать,
что Алексисъ совершенно не въ ту сторону перетолковывалъ слова его.

— Страданіе тѣмъ пріятно, — говорилъ онъ такимъ равнодушнымъ то-
номъ, какъ будто дѣло шло о чрезвычайно вкусномъ обѣдѣ: — тѣмъ пріятно,
что вотъ, какъ тутъ прихлоннетъ, да тамъ притиснетъ, да въ другомъ мѣстѣ,
тогда...

И онъ съ особеннымъ наслажденіемъ напиралъ на слова „прихлоннетъ“
и „притиснетъ“.

— Нѣтъ, я съ тобой никакъ не могу согласиться, — возразилъ Алексисъ,
вовсе не старалась доискиваться, чтіо будетъ послѣ таинственного „тогда“.

Иванъ Самойлычъ рѣшительно не зналъ, къ чьей партіі ему пристать:
къ Беобахтеру ли, доказывавшему несомнѣнную полезность страданія, къ
Алексису ли, тоже прописывавшему страданіе какъ лекарство отъ всего, но
по какому-то странному обстоятельству никакъ несоглашавшемуся съ канди-
датомъ философіи; или, наконецъ, къ Пережигѣ, увѣрявшему по чести, что
все это вздоръ, а вотъ, дескать, у него спросите, такъ онъ знаетъ.

— Любовь хорошо! отчего жъ и не любовь? — говорилъ, между тѣмъ,
Беобахтеръ, какъ будто бы обращаясь единственно къ Ивану Самойлычу, а
на самомъ дѣлѣ видимо желая уязвить Алексиса: — да любовь послѣ, а
прежде-то... Вы меня понимаете? — продолжалъ онъ, еще пристальнѣе смотря
въ глаза Ивану Самойлычу.

— Догадываюсь, — отвѣчалъ робко Мичулинъ.

— Отъ чего же послѣ любовь? — приставалъ Алексисъ: — и теперь
любовь, и потомъ любовь! Зачѣмъ этотъ ригоризмъ!

И умолкъ, какъ будто бы словомъ „ригоризмъ“ онъ насквозь протекнулъ
своего противника.

Иванъ Самойлычъ, между тѣмъ, собрался съ мыслями и замѣтилъ ком-
паніи, что, конечно, можетъ быть, любовь и страданіе вещи полезныя и спа-
сительныя, да обстоятельства-то его изъ рукъ вонъ плохи, имъ-то какъ помочь?
страданіе, дескать, хлѣба не даетъ, любовь тоже не кормитъ... Такъ нельзя
ли ужъ что-нибудь такое придумать, чтіо бы онъ могъ примѣнить къ дѣлу.

На это Беобахтеръ забормоталъ что-то объ индивидуализмѣ; говорилъ,
что думать о себѣ подло; что если онъ и погибнетъ, то это ничего не зна-
читъ, и даже въ нѣкоторомъ отношеніи принесетъ несомнѣнную пользу для
будущаго, какъ реактивъ.

— Да, какъ ррреактивъ! — повторилъ онъ, метая изъ крошечныхъ
глазъ молніи.

Вообще, кандидатъ философіи въ этомъ случаѣ совершенно не поща-
дилъ личности Ивана Самойлыча; но такъ какъ Алексисъ остался такимъ
объясненіемъ совершенно доволенъ, то Беобахтеръ счелъ за нужное тутъ же
присовокупить, что все-таки любовь потомъ, а прежде...

515

— Да что ты ихъ слушаешь! — вступился Иванъ Макарычъ: — нѣтъ, видно, вы и Бинбахера-то только такъ говорите что читали! По моему, ты просто ступай въ деревню да храпи себѣ на боку! Право, славное будетъ жить! Такъ, что ли?

Иванъ Самойлычъ робко усмѣхнулся; его самого ужъ давно ласкала эта лакомая перспектива.

— А то, братъ, пропадешь, ей-Богу, пропадешь! — продолжалъ Пережига: — или запьешь съ горя — ужъ я знаю!

Послѣдовало нѣсколько минутъ молчанія.

— Оно конечно, водка! — снова началъ Пережига: — отчего бы и не выпить? и въ глазахъ свѣтлѣе, и на людей веселѣ смотрѣть, да и горя не чувствуешь... да вѣдь она водка-то воръ! она познаніе есть зла и добра!

Мичулинъ стоялъ у печки блѣднѣе прежнято; Беобахтеръ искоса поглядывалъ на него, какъ Бертрамъ на Роберта, и весьма затѣйливо улыбался; Алексисъ не слушалъ: онъ закатилъ глаза подъ лобъ и бесѣдовалъ съ человѣчествомъ.

— Вотъ и у насъ въ трактиръ отставной чиновникъ ходить, — продолжалъ Пережига: — весь трясется, такой оборванный да ощипанный, и глаза гноятся, и руки дрожать; кажется, въ чемъ душа держится, а все пристаетъ: поднеси, дескать, Емелѣ водочки... Да хоть бы польза какая была, а то отъ водки-то только коробить его да жжетъ...

Снова минута напряженного молчанія.

— А вотъ вѣдь и чиновникъ былъ, въ службѣ служилъ, мундиръ носилъ, да и не Емелей, а Даниломъ Александрычемъ прозвался, а ужъ Емелей-то это такъ, послѣ трактирные прозвали! Да вотъ выгнанъ былъ изъ казенного мѣста, выгналъ его хозяинъ за неплатежъ на улицу, ну, онъ съ горя рюмочку, потомъ другую, а тамъ и пошелъ... Познаніе есть зла и добра!

Послѣдовало опять нѣсколько секундъ тягостнаго молчанія.

— А впрочемъ, по мнѣ, какъ знаешь! — продолжалъ Пережига, обращаясь къ Мичулину: — оно конечно, коли хочешь, онъ и счастливъ! дали ему водки — онъ и забылъ, что въ разодранныхъ сапогахъ ходить... право, такъ!

И внезапно, по какому-то непостижимому сцѣпленію идей, на Пережигу наналъ припадокъ сантиментальности, и онъ сталъ восторгаться тѣмъ, чтіо за минуту выставлялъ въ глазахъ Ивана Самойлыча какъ вещь, которой должно всячески остерегаться. Шарлотта Готлибовна тоже круто перемѣнила образъ мыслей и заранѣе глубоко вздохнула.

— Да еще какъ счастливъ-то! — говорилъ Иванъ Макарычъ: — пуще князя всякаго счастливъ! подитка ты, чай, какіе ему сны видятся! не надо ему ни дворцовъ, ни палатъ! — вотъ она, школа жизни-то, вотъ! а то чтіо вы тутъ съ Бинбахеромъ! въ Сибирь его, Бинбахера, на каторгу его!

Долго еще Иванъ Макарычъ не могъ успокоить своего филантропическаго потока, долго сидѣлъ онъ, покачивая головой и приговаривая: „право, не надобно ему ни дворцовъ, ни бархату; каждая слеза его“...

Наконецъ, всѣ какъ будто бы притихли. Беобахтеръ nonежнему граціозно двигалъ рукою сверху внизъ, но уже скорѣе безсознательно, нежели

33*

516

съ намъреніемъ; Алексисъ еще болѣе облизывалъ себѣ губнѣ, бесѣдуя съ чело-
вѣчствомъ; Иванъ Самойлычъ конфузился и выводилъ кой-какія заключенія
изъ видѣннаго и слышаннаго.

Въ это время часы уносило зазвенѣли одиннадцать. Но и часы били на
этотъ разъ какъ-то особенно злонамъренно. Ивану Самойлычу показалось,
будто каждое біеніе часового колокольчика заключало въ себѣ глубокій смыслъ
и съ упрекомъ говорило ему: „каждая дуга, которую описываетъ маляникъ,
означаетъ канувшую въ вѣчность минуту твоей жизни... да жизнь-то эту на
чтo ты употребилъ, и чтo такое все существованіе твое?“

Отчего же прежде никогда не говорилъ ему этого бой часовъ? отчего
прежде окружавшіе его предметы не смотрѣли на него съ такимъ вопроси-
тельнымъ, испытующимъ видомъ?

И едва начиналъ онъ въ умѣ своемъ развивать движеніе руки Беобах-
тера, какъ въ мозгу его зарождалась другая мысль, совершенно въ pendant
къ этому движенію—мысль страшная, давно не дававшая ему покоя, и кото-
рая была не что иное, какъ извѣстное уже читателю изъ первой главы: „Кто
ты таковъ? Какая твоя роль? Жизнь—лотереа“ и проч.

И потомъ все это исчезало, и на сцену являлся полусгнившій, дрожа-
щій старикъ и, указывая на водку, говорилъ: „познаніе есть зла и добра“.

— Да вѣдь и не Емеля былъ онъ совсемъ а, слышь ты, Данило Алек-
сандрычъ, и служилъ нѣкогда, и молодъ былъ нѣкогда, да вотъ выгнали же
его изъ службы — и сталъ онъ Емелей, по милости добрыхъ людей.

Съ ужасомъ и содроганіемъ вспоминалъ Иванъ Самойлычъ этотъ стран-
ный анекдотъ; въ головѣ его вдругъ пробѣжала мысль: „а ну, какъ и я Емеля?“
да тутъ же и примерзла къ мозгу — до такой степени эта мысль испугала его...

Въ такомъ именно настроеніи духа подошелъ онъ къ своей комнатѣ,
какъ вдругъ за сосѣднею дверью, ведшей въ уединенное жилище дѣвицы Руч-
киной, послышался шорохъ. Сердце его забилось; чудная пѣсенка назойливѣе
прежняго зазвучала въ ушахъ, и все звала, все звала.... дорогого князя...

„Идти, или не идти?“ — думалъ Иванъ Самойлычъ.

А между тѣмъ ужъ стучался.

— Кто тамъ? — раздался за дверью знакомый свѣженькій голосокъ.

— Это я... вы не почиваете, Надежда Николаевна?

— Нѣтъ, не сплю... войдите.

Иванъ Самойлычъ вошелъ; передъ нимъ стояло маленькое, уютное су-
щество, но до того живое и вертлявое, что въ одно и то же время видѣлось
во всѣхъ углахъ комнаты; существо рововое и свѣжее, облеченное только боль-
шимъ подъ кашемиръ платкомъ, плохо скрывавшимъ пріятную нѣжность ея
формъ, и безпрестанно распахивавшимся по причинѣ неимовѣрной живости
движеній маленькаго существа.

„У, какаяая!“ — была первая и совершенно естественная мысль
Ивана Самойлыча, но мысль, подобно молніи промелькнувшая минутно и
скрывшаяся, какъ въ тучѣ, въ мозговомъ лабиринтѣ своего владѣльца.

— Что это вы сегодня такъ долго засидѣлись, Иванъ Самойлычъ? —
отозвалось, между тѣмъ, маленькое существо, переходя отъ одного комода къ
другому, отъ стола къ кровати, подбирая съ полу разныя ниточки, бумажки, и

517

все прибирал къ сторонкѣ, чтобы ничего не пропало втунѣ, потому что впередъ на черный день пригодится.

— Да я такъ-съ... я насчетъ того-съ... — бормоталъ сконфуженный Мичулинъ.

— То-есть, кàкъ же насчетъ того? ужъ онять не насчетъ ли прежняго? и-и-и не думайте, Иванъ Самойлычъ!

Мичулинъ молчалъ, хоть внутренно и скорбѣлъ, быть можетъ, о томъ, что ему даже и думать было запрещено.

— А я въ театрѣ была... сегодня „Уголико“ давали... до страсти люблю трагедіи... а вы?

Иванъ Самойлычъ съ любовью смотрѣлъ на Наденьку и какъ будто бы соображалъ, какимъ образомъ это крошечное, совершенно водевильное тѣльце могло до такой степени пристраститься къ трагедіи.

— Господинъ Каратыгинъ игралъ... ужъ я плакала, плакала... И какой видный мужчина! Я до смерти люблю плакать...

Господинъ Мичулинъ даже хихикнулъ отъ умиленія.

— Такъ вы весело провели вечеръ? — спросилъ онъ, а глаза его, междѣ тѣмъ, все сильнѣе и сильнѣе разгорались.

— Очень весело! я вамъ говорю, я ужасти какъ плакала... особливо, когда эта душка Вероника...

— Съ вами былъ кто-нибудь?

— Да, кавалеръ... онъ, видите, былъ прежде мой женихъ, когда я еще у родителей жила... сватался за меня... Такой тоже видный изъ себя мужчина, яблокъ намъ купилъ... да я все плакала, мнѣ не до яблокъ было...

Мичулинъ вздохнулъ.

— Что вы сегодня такие скучные? — спросила Наденька.

— Да я такъ-съ... — отвѣчалъ онъ снова, запинаясь: — я ничего-съ...

Но Наденька все-таки поняла, въ чемъ дѣло; она тотчасъ же, по свойственной ей подозрительности, догадалась, что все это по тому дѣлу, по прежнему.

— Нѣтъ, нѣтъ, и не думайте, Иванъ Самойлычъ! — сказала она, волнуясь и махая руками: — никогда, ни въ жизнь свою не получите!.. Ужъ я что сказала, такъ ужъ сказала! мое слово свято... и не думайте!

И попрежнему съ невозмутимымъ равнодушіемъ маленькая женщина подбирала съ полу бумажки, перевѣшивала съ одной вѣшалки на другую разныя платья и юбки, безъ всякой, впрочемъ, совершенно надобности, а единственно изъ удовлетворенія живости и бойкости характера.

— Гм! въ жизнь!.. а что такое жизнь? — соображалъ между тѣмъ господинъ Мичулинъ: — вотъ въ томъ-то и штука, Надежда Николаевна, что такое жизнь?.. Не есть ли это обманъ, мечтаніе пустое?

Наденька на минуту перестала суетиться и въ изумленіи остановилась посреди комнаты.

Передъ нею стоялъ все тотъ же ординарный господинъ Мичулинъ, ко-тораго она аккуратно видала каждое утро и каждый вечеръ; все такъ же темороидалонъ былъ цвѣтъ его испещреннаго рябинами лица, только на гу-бахъ едва замѣтно играла не лишенная ъдкости и самодовольствія улыбка,

518

какъ будто бы говорила эта улыбка: „а чтò, задалъ я тебѣ, голубушка, за-
гвоздку; на-тка, поди, раскуси ее!“

— То-есть, какъ же обманъ? — въ свою очередь робко и нерѣшительно спросила Наденька, думая, что Иванъ Самойлычъ потому, въръятно, заговорилъ объ обманахъ, что самъ намѣренъ употребить въ отношеніи къ ней какое-нибудь злостное ухищреніе.

— Да такъ-съ, обманъ, просто обманъ! Посудите сами, вѣдь еслиby я
въ самомъ дѣлѣ жилъ, я бы занималъ какое-нибудь мѣсто, игралъ бы какую-
нибудь роль!

Наденька ужъ совершенно разувѣрилась и обдумывала, чтò бы ей такое
поднять съ полу.

— Такъ вы думаете, — сказала она съ разстановкою: — что тотъ только
и живетъ, кто играетъ какія-нибудь роли?

Иванъ Самойлычъ понялъ, что подъ словомъ „роли“ Наденька разу-
мѣла исключительно тѣ, которые играетъ господинъ Каратыгинъ, и поэтому
не нашелся, чтò отвѣчать.

— Гм! — сказала дѣвица Ручкина.

— Такъ я все вотъ насчетъ этого дѣла, — снова началъ Мичулинъ.

— То-есть, насчетъ чего же, Иванъ Самойлычъ? если насчетъ того,
то будьте совершенно покойны: ужъ я чтò сказала, такъ ужъ сказала; а если
насчетъ чего другого, извольте, я съ удовольствіемъ.

Иванъ Самойлычъ не отвѣчалъ; сердце его надрывалось; слова замирали
на губахъ, и даже что-то похожее на слезу сверкнуло въ глазахъ его... Въ
который разъ получалъ онъ этотъ черствый отказъ!

— Оно не то, Надежда Николаевна,— говорилъ онъ дрожащимъ голод-
сомъ: — все бы еще снести можно! Да вѣдь другіе!.. Вѣдь другіе-то пьютъ,
другіе йдятъ, другіе веселятся! Отчего же другіе?

Дѣйствительно ли несчастіе его происходило отъ того, что другіе жи-
вутъ, другіе веселы или просто присутствіе маленькаго существа, къ кото-
рому самъ питаешь маленькую слабость, еще горчѣе дѣлаетъ наше горе— какъ
бы то ни было, но герою нашему дѣйствительно сдѣлалось тяжко и обидно.

А между тѣмъ Наденька тоже задумалась; она, конечно, замѣтила эту
слезу, но все еще какъ-то думалось ей, что Иванъ Самойлычъ хитритъ, что
все это онъ насчетъ того дѣла, насчетъ прежняго, а назначеніе и роль были
тутъ, только предлогомъ, чтобъ пустить ей пыль въ глаза, и, пользуясь ея
ослѣпленіемъ, поставить-таки на своемъ.

— Да, оно, конечно, обидно, — сказала она тонко и деликатно, дѣлая
видъ, какъ будто не замѣчаетъ, куда клонится рѣчь господина Мичулина: —
да знаете ли, Иванъ Самойлычъ, ужъ не пойти ли вамъ спать?

Иванъ Самойлычъ сознался, что дѣйствительно ужъ поздно и что спать
пора.

Лежа на одинокой постели своей, долго не могъ заснуть Иванъ Самой-
лычъ. Все ему чудилось живое, полненное личико Наденьки, и свѣтло, и
роскошно рисовалась и суетилась передъ его глазами эта миньяторная, уютная
фигурка, вѣчно хлопочущая, вѣчно бѣгущая... И мерещится ему во мракѣ его
комнаты, что вотъ сверкнула ея грудь, вотъ промелькнула около самыхъ его

519

губъ крошечная ножка... и ловить онъ ее взглядомъ, и усиливается высмот-
рѣть въ густой темнотѣ это дорогое, мимолетное видѣніе, но тщетно! во мглѣ
тонетъ взоръ его, во мглѣ, въ глубокой, непроницаемой мглѣ, и не успѣваетъ
онъ опомниться, какъ передъ нимъ стоитъ длинный и тощій вопросъ — во-
просъ насмѣшливый и недоброжелательный, составляющій все несчастіе и ги-
бель его бѣдной жизни.

И скорѣе закрылъ онъ глаза, чтобъ не видѣть этого больного, изнемо-
женного вопроса, и началъ думать о томъ, какъ было бы пріятно, еслибы
Наденька... О, еслибы Наденька!.. еслибы она знала, какъ бьется сердце
бѣднаго Ивана Самойлыча, несчастнаго Ивана Самойлыча, каждый разъ, какъ
долетаетъ до него ел маленькій, незатѣйливый голосокъ, поющій маленькую,
незатѣйливую пѣсенку!.. Если бы она видѣла, другими глазами видѣла, какъ
судорожно и трепетно сжимается это сердце, какъ прислушивается это ухо,
какъ притонываетъ эта нога, какъ преображается и озаряется внезапнымъ
свѣтомъ и теплотою все это такъ долго забнувшее на стужѣ и непогодѣ су-
щество! Если бы она видѣла все это! И какъ смѣла и бойка была его мысль,
какое будущее готовилъ онъ ей, этой дорогой, вѣчно незабвенной Наденькѣ!
не то чреватое горестями и лишеніями будущее, которое на самомъ дѣлѣ ждало
ее, а будущее ровное и спокойное, гдѣ все такъ удобно и ловко слагалось,
гдѣ всякое желаніе дѣлалось правомъ, всякал мысль становилась дѣломъ...
если бы знала она!

Но не видала, не знала она ничего! Обидна и груба казалась ей при-
вязанность господина Мичулина, и тщетно раскрывалось сердце скромнаго
юноши, тщетно играло воображеніе его: ему предстояла вѣчная и холодная,
холодная мгла!

ШШ.

Ужъ мозговое вещество Ивана Самойлыча подернулось пеленою, сначала
магкою и полупрозрачною, потомъ все болѣе и болѣе плотною и мутною; ужъ
и слуховой его дрганъ наполнился тѣмъ однообразнымъ и протяжнымъ дро-
жаніемъ, составляющимъ нѣчто среднее между отделеннымъ звучаніемъ коло-
кольчика и неотвязнымъ жужжаніемъ комара; ужъ мимо глазъ его пронесся
огромный, неохватимый взоромъ городъ, съ своими тысячами куполовъ, съ
своими дворцами и стѣзжими дворами, съ своими шпицами, горделиво врѣзы-
вающимися въ самыя облака, съ своею вѣчно шумною, вѣчно хлопочущею и
суетящеюся толпою. Но вдругъ городъ смѣнился деревнею съ длиннымъ ря-
домъ покачнувшихся на сторону избъ, съ сѣрымъ небомъ, сѣрою грязью и бре-
венчатою мостовой... Потомъ всѣ эти образы, сначала опредѣленные и раз-
личные, смѣшались: деревня украсилась дворцами; городъ обезобразился по-
чернѣвшими бревенчатыми избами; у храмовъ привольно разрослись реней-
никъ и кралива; на улицахъ и площадяхъ толнились волки, голодные, кро-
вожадные волки... и пожирали другъ друга.

Но вотъ и городъ исчезъ въ туманѣ, и деревня утонула въ синемъ,
неизглядномъ озерѣ, и волки скрылись далеко-далеко въ густые лѣса фанта-
зіи Ивана Самойлыча... Но что же вдругъ такъ сладко поразило слухъ его,

520

что защекотало вдругъ, зашевелило бѣдное его сердце? Съ тоскою и трепетомъ вслушивается онъ въ эти вѣчно милые, вѣчно желанные звуки, съ томленіемъ и грустью впиваетъ въ себя чудную гармонію простенькой пѣсенки, ласкающей слухъ его...

— Наденька, Наденька! — молящимъ голосомъ говоритъ Иванъ Самой-лычъ.

Но гордо и съ обиднымъ презрѣніемъ смотритъ на него, униреннаго и умоляющего, маленькая женщина. Крошечная ироническая улыбка мелькаетъ на розовыхъ губкахъ; ея миньятюрное негодованьице слегка приподняло ея тонкія ноздри и окрасило нѣжнымъ пурнуромъ урургія щеки.

— Наденька! — говоритъ онъ задыхающимся отъ волненія голосомъ: — я не виноватъ, что люблю васъ... Что же мнѣ дѣлать, если это выше силъ моихъ!..

И онъ съ трепетомъ ждетъ ея слова: онъ не замѣчаетъ, что возлѣ нея стоитъ другое лицо — лицо, принадлежащее ученому другу ея, бѣлокурому Алексису; не замѣчаетъ, какъ томно опирается она на руку юноши, какіе полные нѣги и томленія взоры отъ времени до времени обращаетъ къ нему...

Но вотъ и на него взглянула она, но какъ-то сурово и съ недоумѣніемъ. Обиженнымъ тономъ отвѣчаетъ она ему, что удивляется, какимъ образомъ могъ онъ даже подумать сдѣлать ей такое странное предложеніе; что, конечно, онъ человѣкъ неглупый и даже начитанный человѣкъ, но что и она съ своей стороны дѣвушка честная, и хотя не дворянка, но не хуже иной дворянки съумѣетъ подать карету не только ему, Ивану Самойлычу, но и вслѣкому другому, даже получше и почище его, кто осмѣлится подъѣхать къ ней съ подобнымъ предложеніемъ.

И снова все исчезаетъ въ безразличномъ туманѣ: и бѣлокурое, но нѣ- сколько анатическое лицо Алексиса, и миньятюрная, вѣчно тревожная фи- гурка Наденьки, и тоскливо звучить вдали знакомая пѣсенка о дорогомъ князѣ и золотыхъ чертогахъ...

— Что же я въ самомъ дѣлѣ такое? — спрашиваетъ себя господинъ Ми- чулинъ: — какое мое назначеніе, какая судьба моя?

Толпами собираются около него бѣдные призраки и насмѣшливо кричатъ ему: „онъ, усталъ, усталъ ты, бѣдный человѣкъ! разломило тебѣ всю голову!“

Вѣдный, трепещущій надаетъ онъ на колѣни, прося пощадить его, объ- яснить ему это страшное дѣло, не дающее ему ни днемъ, ни ночью покою, но надаетъ такъ неловко и неожиданно, что блѣдные призраки мгновенно исче- заютъ.

Въ комнатѣ темно; старинная кукушка жалобно прокуковала два раза и замолкла.

„Чортъ знаетъ, что за дрянь въ голову лѣзетъ, — подумалъ Иванъ Самойлычъ: — а вотъ еще философы утверждаютъ“...

И онъ было намѣревался, не пускаясь въ дальнѣйшія разсужденія, во снѣ узнать, что утверждаютъ философы, какъ вдругъ за тонкою перегород- кою, которая одна отдѣляла его постель отъ завѣтной комнатки, послышались голоса.

Иванъ Самойлычъ началъ прислушиваться.

521

— Ужъ я вижу, сударь, — щебеталъ знакомый ему голосокъ: — ужъ пожалуйста, не приводите мнѣ своихъ резоновъ, ужъ пожалуйста... Я все, все насквозь вижу...

— Нѣтъ, Наденька! ты ошибаешься, другъ мой, ошибаешься, милый ты человѣкъ! — отвѣчалъ Алексись, стараясь придать голосу своему льстивый тонъ.

— Ужъ пожалуйста, въ чемъ другомъ, а въ этомъ не ошибусь... Стыдитесь, сударь!

— Да помилуй же, Наденька! право, я нигдѣ не былъ...

— Я вамъ говорю, что все насквозь вижу, всё ваши хитрости вижу, Алексей Петровичъ! Ужъ какъ вы тамъ меня ни назвайте — образованная ли я, или необразованная — а ужъ я все-таки вижу!

Алексисъ молчалъ.

— Зачѣмъ же притворство и коварство? — продолжала между тѣмъ Наденька: — ужъ скажите мнѣ лучше прямо, что я несчастнѣйшая изъ женщинъ!.. Я дѣвушка прямая, Алексей Петровичъ; я честная дѣвушка, Алексей Петровичъ, и не люблю ходить вокругъ да около... Ужъ скажите мнѣ просто, что я въ слезахъ должна проводить жизнь!

— Отчего же въ слезахъ, Наденька? — отвѣчалъ лаконически Алексисъ, и потомъ прибавилъ: — отчего же въ слезахъ, милый, хорошій ты человѣкъ?

И опять все смолкло вокругъ Ивана Самойлыча, но не въ головѣ его: тамъ, напротивъ, началась страшная дѣятельность, начался шумъ и стукотня; мысли бѣгали но мозговымъ его нервамъ, перебивали другъ у друга дорогу, и вдругъ накопилось ихъ такое множество, что онъ ужъ и самъ не радъ былъ, что проснулся, и какъ глупая тварь поддался грубому и животненному инстинкту любовнітства...

Не успѣлъ еще онъ хорошонько сообразить, какъ бы этакъ воспользоваться недоразумѣніемъ, хитро вырѣть ближнему яму, какъ ужъ и дѣйствительно какимъ-то образомъ подкопался подъ Алексиса. Въ судьбѣ его внесано произошла совершенная и неожиданная перемѣна; въ одно мгновение ока онъ сдѣлался рѣшительно баловнемъ фортуны; онъ ходитъ по Невскому подъ руку съ молодою женой, въ бекешѣ съ сѣдымъ бобровымъ воротникомъ; на лбу красуется глубокій шрамъ, полученный въ битвѣ за отечество, а на фракѣ — огромная испанская звѣзда съ безчисленнымъ множествомъ угловъ. Онъ мѣняется пріятною улыбкою и поклономъ съ значительными господами; онъ совершенно доволенъ своею судьбою и безпрестанно вынимаетъ изъ кармана необыкновенно массивный хронометръ, какъ будто бы для того, чтобъ узнать, который часъ, а въ самомъ дѣлѣ для того только, чтобъ показать народу: пусть-де видить онъ, какіе на свѣтѣ бываютъ удивительные часы и цѣночки.

Съ презрѣніемъ и иронически улыбаясь, смотрить онъ на проходящаго мимо и дрожащаго отъ холода, въ изношенномъ до нельзя, темно-вишневомъ съ искрою пальто, Алексиса, и дѣлаетъ видъ, будто не замѣчаетъ его. Но Алексисъ издалека завидѣлъ знакомую ему маленькую фигурку; онъ ужъ спѣшить къ ней съ обыкновеннымъ привѣтствіемъ: „здравствуй, Наденька, здрав-

522

ствуй, хорошій ты, милый человекъ! " — но вдругъ у самыхъ ушей его раз-
дается грозный голосъ: „Милостивый государь, вы забываете...“ и Алексисъ,
поджавъ хвость, удаляется поспѣшными шагами во-свояси.

Но вотъ и четыре бетъ на каланчѣ думы: Иванъ Самойлычъ по при-
вычкѣ ужъ чувствуетъ въ желудкѣ пріятную тоску.

— Не прикажешь ли, душа моя, зайти въ магазинъ купить чего-ни-
будь къ обѣду! — говорить онъ, обращаясь къ Наденькѣ.

— Отчего же и не зайти? — отвѣчаетъ она съ такимъ философскимъ
равнодушіемъ, какъ будто бы дѣйствительно такъ и быть должно.

И въ самомъ дѣлѣ, люди богатые — отчего же и не зайти.

Ужъ съ четверть часа стоять въ великолѣпномъ магазинѣ.

Наденька, какъ существо живое и по преимуществу прожорливое, бѣ-
гаетъ изъ одного угла въ другой, переходить отъ винограда къ великолѣп-
нымъ бонкрельенамъ, отъ превосходныхъ, подернутыхъ легкихъ пухомъ пер-
сиковъ къ не менѣе превосходному ананасу, всего отвѣдываетъ, всего откла-
дываетъ въ свой ридикюль... Но все это въ порядкѣ вещей, все такъ и быть
должно; одно только нѣсколько страннымъ кажется Ивану Самойлычу: сѣдой
и строгій прикащикъ какъ будто подозрительно, какъ будто исподлобья смо-
трить на всѣ эти заборы. Онъ мысленно негодуетъ на такую неумѣстную не-
довѣрчивость; уже рука его протянута, чтобъ разстегнуть великолѣпное пальто
и показать негодяю-корыстолюбцу многоугольную испанскую звѣзду, какъ
вдругъ... Но тутъ его руки опускаются: холодный потъ градомъ катить съ
благороднаго чела; онъ блѣднѣетъ, осматривается, щупаетъ себя... Боже! нѣтъ
никакого сомнѣнія! все это было самообольщеніе: и испанская звѣзда, и пальто
съ удивительно теплымъ воротникомъ, и одутловатыя щеки, и гордый видъ...
все, рѣшительно все исчезло, какъ по волшебному мановенію! Какъ и въ вы-
валое время, виситъ на немъ, какъ на подлой вѣшалкѣ, его старая и вытертая
шинелька, болѣе похожая на капотъ, нежели на шинель; попрежнему желты
и изрты рабинами его щеки; попрежнему согнута его спина и униженъ и
скаредень его видъ.

Тщетно толкаетъ онъ исподтишка неосторожную Наденьку, тщетно му-
читъ онъ мозгъ свой, стараясь выжить изъ него что-нибудь похожее на изоб-
рѣтательность: Наденька, нисколько не конфузясь, услаждаетъ свое нёбо да-
рами юга, и, тоже не конфузясь, спить мозгъ Ивана Самойлыча, тупо и рав-
нодушно смотря на неимовѣрныя старанія его выпутаться изъ бѣды и какъ
будто подсмѣваясь надъ собственнымъ своимъ безсиліемъ...

— Десять рубликовъ и семь гривенокъ-съ! — звучить ему между тѣмъ
въ самыя уши страшный голосъ прикащика.

— Серебромъ? — шепчетъ въ отвѣтъ, заикаясь и совершенно растеряв-
шись, Иванъ Самойлычъ.

— Да, серебромъ... неужто мѣдными? — рѣшительно и вовсе непоошри-
тельно отвѣчаетъ тотъ же самый досадный голосъ.

Мичулинъ конфузится еще щще.

— Такъ-съ; серебромъ-съ... — говорить онъ, блѣднѣя и между тѣмъ
ощупывая карманы, какъ будто отыскивая бывшія въ нихъ неизвѣстно куда
завалившіяся деньги: — отчего же-съ? я съ удовольствіемъ... я человекъ до-

523

статочный... Скажите, пожалуйста, а я и не замѣтилъ!.. Представьте себе, мой милый, я и не замѣтилъ, что у меня въ карманѣ дыра, и какая большая — скажите!..

Но прикащикъ только покачиваетъ головой.

— А вѣдь можете себе представить, — продолжаетъ Иванъ Самойлычъ тономъ соболѣзнованія: — и пальто совѣмъ новенькое! только-что съ иголочки! ужасно какъ непрочно шьютъ эти портные! Да и не удивительно! Французы, я вамъ скажу, французы! Ну, а французъ, извѣстно, вѣтромъ подбитъ! ужъ это нація такія... Не то что нашъ братъ русскій: тотъ ужъ за что примется, такъ все на славу сдѣлаетъ — нѣтъ, далеко не то!.. Скажите, пожалуйста, и давно вы торгъ ведете?

— Торгъ-то мы ведемъ давно, — отвѣчаетъ угрюмый прикащикъ: — а деньги вы все-таки отдайте...

— Ахъ, Боже мой! право, какой скверный народъ эти французы! право, только-что съ иголочки! О, премошенники эти портные!

— Видно, братъ, мошенникъ-то ты! — неумолимо и рѣзко отвѣчаетъ угрюмый прикащикъ: — знаемъ мы васъ! у васъ у всѣхъ карманы-то съ дырями, какъ къ расплатѣ приходится! Иванъ Терентьичъ! а сходи-ко, братъ, за Өедосѣемъ Лукьянянчетмъ! Онъ, кажется, тутъ по близости!

Услышавъ знакомое ему имя Өедосъя Лукьяныча, Иванъ Самойлычъ совершенно упалъ духомъ. Со слезами на глазахъ и униженно кланяясь, покачываетъ онъ сѣдому прикащику дырявые карманы своего нальто, тщетно доказывая, что не виноватъ же онъ, что за минуту передъ тѣмъ имѣлъ и бобровый воротникъ, и испанскую звѣзду, и одутловатыя щеки, и что все это, по ухищреніямъ одной злобной волшебницы, которая давно ужъ давно и ношно его преслѣдуетъ, вдругъ пропало, и остался онъ дрянь-дрянью, что называется, голъ какъ соколъ, пушкистъ какъ лятушка.

— Мамону-то послужить умѣшь! — говорить ему безстрастный голосъ сѣдого прикащика: — тельцу-то поклоняешься, чреву угождаешь! а чтò въ священномъ писаніи сказано? забылъ? грѣхъ, братъ, тебе! стыдно, любезный!

— Послужилъ, почтеннѣйшій, попуталъ лукавый, точно, попуталъ! — отвѣчаетъ жалобнымъ голосомъ Иванъ Самойлычъ: — да вѣдь это въ первый разъ; вѣдь другие юдятъ же...

— Да другие-то почище! Мало ли чтò дѣлаютъ другие! у другихъ въ карманахъ-то не дыряя!

И сѣдой прикащикъ строго покачиваетъ головой, приговаривая:

— Ишь, съ чѣмъ подъѣхалъ, анаөемскій сынъ! ишь ты: и испанская звѣзда у него была! Знаемъ, братъ, васъ! знаемъ, чревоугодники, идолопоклонники!

А между тѣмъ Мичулинъ робко посматриваетъ на Наденьку. Дерзко и съ презрѣніемъ глядитъ она на него, какъ будто хочетъ окончательно доканать и уничтожить несчастнаго.

— Такъ вы вотъ какъ, Иванъ Самойлычъ! — говорить она ему, быстро размахивая руками: — такъ вы изволите на хитростяхъ! вы хотѣли воспользоваться моею къ вамъ откровенностью! Ужъ сдѣлайте одолженіе! я все понимаю! Можетъ быть, я и необразованная, и не читала книгъ... Ужъ пожа-

524

дуйста, не отнирайтесь! я все вижу, все понимаю, очень хорошо понимаю... в的所有词的词义和词组在词汇表中都未找到，无法翻译。

— Да что же я въ самомъ дѣлѣ такое? — бормочетъ между тѣмъ Иванъ Самойлычъ, очень кстати вспомнивъ, что затрудненіе именно въ томъ и составить, что онъ до сихъ поръ не можетъ себѣ опредѣлить, что онъ такое: — да чѣмъ же я хуже другихъ?

— Извѣстно чѣмъ! — лаконически отвѣчаетъ сѣдой прикащикъ: — извѣстно чѣмъ! у другихъ-то въ карманахъ-то нѣтъ дырьевъ.

— Другіе ёдятъ, другіе пьютъ... да я-то что жъ?

— Извѣстно что! — звучитъ тотъ же самый жесткій голосъ: — можете смотрѣть, какъ другіе кушаютъ! — но такъ иронически звучитъ, какъ будто бы хочетъ сказать недоумѣвающему Мичулину: — фу, какой же ты, право, глу-пый! не можешь никакъ понять самой пустой и обыкновенной вещи!

Иванъ Самойлычъ ужъ было и смекнулъ, въ чемъ дѣло, и началъ-было углубляться въ подробное размотрѣніе отвѣта прикащика, какъ вдругъ слухъ его поражаетъ другой, еще страшнѣйшій голосъ — голосъ Өедосѣя Лукья-ныча.

Важно и не мигнувшись слушаетъ Өедосѣй Лукьянычъ жалобу стараго прикащика о томъ, что вотъ, дескать, такіе-то мошенники и пріѣдалы перерыли всю лавку, наѣли на десять рубликовъ и семь гривенокъ, и теперь показываютъ только карманы съ дыряями...

— Гм! — мычитъ Өедосѣй Лукьянычъ, оттоныривъ губы и обращаясь всѣмъ корпусомъ къ Мичулину: — ты?

— Да я, тово, — бормочетъ Иванъ Самойлычъ: — я шелъ и усталъ... освѣжиться захотѣлось... вотъ я и зашелъ!

— Гм, ты не оправдывайся, а отвѣчай! — основательно возражаетъ Өедосѣй Лукьянычъ, окидывая взоромъ всѣхъ присутствующихъ, вѣроятно для того, чтобъ удостовѣриться, какой эффектъ производитъ на нихъ его соло-моновъ судъ.

— За дѣло ему, за дѣло! — кричитъ съ своей стороны Наденька: — осрамить меня хотѣлъ!.. Ужъ пожалуйста, подальше съ своими резонами! я очень хорошо все знаю и вижу.

— Фамилия? — отрывисто вопрошаетъ суровый голосъ Өедосѣя Лукьяныча, снова обращаясь къ нашему герою.

— Мичулия, — отвѣчаетъ Иванъ Самойлычъ, но такъ робко, какъ будто бы и самъ не увѣренъ, точно ли это такъ, и не есть ли это также со-зданіе блуднаго его воображенія, какъ и теплое пальто, испанская звѣзда, одутловатыя щеки и проч.

— Имя? — съова вопрошаетъ Өедосѣй Лукьянычъ, весьма, впрочемъ, довольный, что произвелъ робость и страхъ въ истязуемомъ субъектѣ.

— Иванъ Самойловъ, — еще тише и робче отвѣчаетъ герой нашъ.

— Эй, любезный, взять его!

Послѣднія слова, очевидно, относились къ одному рослому мужчинѣ, какъ-то случайно тутъ же прогуливавшемуся.

И вотъ уже берутъ Ивана Самойлыча подъ руки, вотъ открываются передъ нимъ двери ада...

525

— Пощадите! батюшки, пощадите! — кричитъ онъ, задыхаясь отъ трепета.

— Да что это, съ ума, что ли, вы сошли, Иванъ Самойлычъ? — раздается вдругъ у самаго его уха знакомый голосъ: — совсемъмъ спать не даете добрымъ людямъ! Вѣдь я очень хорошо понимаю, къ чему все это клонится, да ужъ не бывать этому! — сказано, такъ ужъ сказано, и напрасно вы безпокоитесь и изъ себя выходите!

Иванъ Самойлычъ открылъ глаза: передъ нимъ, въ заманчивомъ неглиже, стояла миловидная Наденька, та самая Наденька, которая и проч.

IV.

— А, это ты, Наденька! — бормочетъ сквозь сонъ Иванъ Самойлычъ: — что жъ это ты не спишь, душечка? А можешь себѣ представить, мнѣ привидѣлось, будто Ое-до...

Наденька покачала головкой и ушла.

А между тѣмъ Лета, эта услужливая рѣка, снова заливаетъ волнами своими воображеніем господина Мичулина, снова начинаетъ она шумѣть въ ушахъ его, снова бѣснуется и выходитъ изъ береговъ своихъ.

И вдругъ онъ опять очутился на улицѣ; но на немъ уже не прежнее щелеговатое пальто, а обыкновенная истертая его шинелька; не благовидна и не горда его осанка, какъ будто скоробился, сморщился онъ весь, какъ будто всѣ члены ему свело отъ холода и голода...

Не заглядываетъ онъ въ окна кондитерскихъ, булочныхъ и фруктовыхъ лавокъ. Сколько соблазновъ лежитъ передъ нимъ въ красиво и симметрически расположенныхъ кучкахъ и заперто подъ замкòмъ! И все это заперто, все подъ ключомъ! на все это можете илядъть! какъ выразился недавно съ убійственнымъ хладнокровіемъ строгій прикащикъ...

А дома ждетъ его зрѣлище, полное жгучаго, непереносимаго отчаянія. Въ холодной комнатѣ, въ изорванномъ платьѣ, на изломанномъ стулѣ сидить его жена; около нея, блѣдный, истомленный, стоитъ его сынъ... И все это просить хлѣба, но такъ тоскливо, такъ назойливо просить...

— Папа, я йсть хочу! — стонетъ ребенокъ: — дай хлѣба...

— Потерпи, дружокъ, — говоритъ мать: — потерпи до завтра; завтра будетъ! ныньче на рынкѣ все голодные волки поѣли! много волковъ, много волковъ, душенька!

Но кàкъ говоритъ она это! Твой ли это голосъ, милая маленькая Надя? тотъ ли это мелодическій, сладкій голосокъ, распѣвавшій себѣ беззаботно нехитрую пѣсенку, звавшій князя въ золотые чертоги? Гдѣ твой князь, Надя? Гдѣ твои золотые чертоги? Отчего твой голосокъ сдѣлался жестокъ, отчего въ немъ пробивается какая-то йдкая, несвойственная ему жолчь? Надя! чтò сдѣлалось, чтò сталось съ тобою, граціозное созданіе? гдѣ веселый румянецъ твой? гдѣ беззаботный твой смѣхъ? гдѣ хлопотливость твоя, гдѣ твоя наивная подозрительность? гдѣ ты, прежняя, ненаглядная, миленькая Наденька?

526

Отчего глаза твои впали? отчего грудь твоя высочла? отчего въ головъ твоемъ дрожитъ тайная злоба? отчего сынъ твой не въритъ твоимъ словамъ... отчего это?

— Да вѣдь и вчера говорили мнѣ, — отвѣчаеть ребенокъ, — что все голодные волки поѣли! да вонъ другія же дѣти сыты, другія дѣти играютъ... я вѣсть хочу, мама!

— Это дѣти голодныхъ волковъ играють, это они сыты! — отвѣчаешь ты, поникнувъ головою и не зная, какъ увернуться отъ вопросовъ ребенка.

Но напрасно стараешься ты, напрасно хочешь успокоить его: онъ не въритъ тебя, потому что ему хлѣба, а не словъ надобно.

— Ахъ, отчего же я не сынъ голоднаго волка! — стонетъ дитя: — мама, пусти меня къ волкамъ... я вѣсть хочу!

И ты молчишь, подавленная и уничтоженная! Ты вдвойнѣ несчастна, Надя! Ты сама голодна, и подлѣ тебя стонетъ еще другое существо, стонетъ сынъ твой, плоть отъ плоти твоей, кость отъ костей твоихъ, который тоже просить хлѣба.

Бѣдная Наденька! что же не идетъ онъ, что не спѣшитъ онъ на помощь къ тебя, этотъ давно желанный, дорогой князь твоего воображенія? что не зовешь онъ тебя въ золотой чертогъ свой?

Съ томленіемъ и непереносною тоскою смотрить Иванъ Самойлычъ на эту сцену, и тоже увѣряетъ маленькаго Сашу, что завтра все будетъ, что сегодня все голодные волки поѣли. Что ему дѣлать? какъ помочь?..

И ты тоже знаешь, бѣдная Наденька, что нéчѣмъ ему помочь; ты понимаешь, что онъ ни на волосъ не виноватъ во всемъ этомъ; но ты голодна, подлѣ тебя стонетъ любимое дитя твое, и ты упрекаешь мужа, ты дѣлаешься несправедливо...

— Зачѣмъ же вы женились? — говоришь ты ему жесткимъ и оскорбительнымъ голосомъ: — зачѣмъ же вы связали себя другими, когда и себѣ не въ состояніи добыть кусокъ хлѣба? Безъ васъ я была счастлива, безъ васъ я была беззаботна... я была сыта... Стыдно!

Въ свою очередь подавленный и уничтоженный, стоитъ Иванъ Самойлычъ. Онъ чувствуетъ, что въ словахъ Нади страшная правда, что онъ долженъ былъ подумать и много подумать о томъ, прилично ли бѣдному человеку любовь водить, достаточно ли будетъ на троихъ его скуднаго куска... И неутомимо, неутомимо преслѣдуетъ его это страшное „стыдно“!

А между тѣмъ въ комнатѣ все холоднѣе и холоднѣе; на дворѣ дѣлается темно; ребенокъ все такъ же стонетъ, все такъ же жалобно просить хлѣба! Воже! да чѣмъ же все это кончится? куда же поведетъ это? Хоть бы поспорѣе пришелъ завтрашній день! А завтра что??..

Но ребенокъ ужъ не стонетъ; онъ тихо склонился головкой къ груди матери, но все еще дышетъ!..

— Тише! — едва слышно говоритъ Наденька: — тише! Саша уснулъ...

Но что же за мысль гнѣздится въ головкѣ твоей, Наденька? Зачѣмъ же ты улыбаешься, зачѣмъ въ этой улыбкѣ вдругъ сверкнуло отчаяніе и злобная покорность судьбѣ? Зачѣмъ ты бережно сажаешь ребенка на стулъ и, не говоря ни слова, отворяешь дверь бѣдной комнаты?

527

— Наденька, Наденька! куда ты идешь? Что хочешь ты дѣлать?

Ты сходишь нѣсколько ступеней и останавливаетесь... ты колеблешься, милое дитя! Въ тебе вдруг забилось это маленькое, доброе сердце, забилось быстро и неровно... Но время летить... тамъ, въ холодной комнатѣ, въ отчаяніи ломаетъ руки голодный мужъ твой, тамъ умираетъ твой сынъ! И ты не колеблешься, въ отчаяніи ты махнула рукой; ты не сходишь — бѣжишь внизъ по лѣстницѣ... ты въ бѣль-этажѣ... ты дернула за звонокъ... Страшно, страшно за тебя, Надя!

А онъ ужъ ждешь тебя, дряхлый, безсильный волокита; онъ знаетъ, что ты придешь, что ты должна прийти, и самодовольно потираетъ себѣ руки, и самодовольно улыбается, поглядывая на часы... О, онъ въ подробности изучилъ натуру человѣка, и смѣло можетъ разсчитывать на голодъ!

— Я рѣшилась! — говоришь ты ему, и голосъ твой спокоень...

Да, спокоень, не дрогнулъ твой голосъ, а все-таки спокойствіе-то его какъ будто мертвое, могильное...

И старикъ улыбается, глядя на тебя; онъ ласково треплетъ тебя по щекѣ и дрожащую рукой привлекаетъ къ дряхлой груди своей юный станъ твой...

— Да какъ же ты блѣдна, душенька! — говоритъ онъ ласково: — видно, тебѣ очень кушать хочется...

Э! да онъ просто шутникъ! онъ превеселый малый, этотъ маленький старичокъ, охотникъ до миленькихъ, молоденькихъ женщинъ!

— Да, я хочу есть! — отвѣчаешь ты: — мнѣ нужно денегъ.

И ты протягиваешь руку... Стало быть, ты еще хороша, несмотря на твое страданіе; стало быть, есть еще въ тебе, несмотря на гнетущую нищету твою, нѣчто зовущее, возбуждающее застывшія силы шутливаго старика, потому что онъ, не считая, кладетъ тебя въ руку деньги; онъ не торгуется, хотя и знаетъ, что можетъ купить тебя за самую ничтожную плату...

— Фьшьте! — говоришь ты мужу и сыну, бросая на столъ купленный ужинъ, а сама садишься въ уголъ.

— Это жадные волки дали, мама? — спрашиваетъ тебя ребенокъ, съ жадностью поглощая ужинъ.

— Да, это волкъ прислалъ, — отвѣчаешь ты разсѣянно и задумчиво.

— Мама! когда же убьютъ голодныхъ волковъ? — снова спрашиваетъ ребенокъ.

— Скоро, дружокъ, скоро...

— Всѣхъ убьютъ, мама? ни одногоъ не останется?

— Всѣхъ, душенька, всѣхъ до одного, ни одногоъ не останется...

— И мы будемъ сыты? у насъ будетъ ужинъ?

— Да, скоро мы будемъ сыты, скоро намъ будетъ весело... очень весело, другъ мой!

А между тѣмъ Иванъ Самойлычъ молчить; потупивъ голову, съ тайнымъ, но неотступно гложущимъ угрызенiemъ въ сердцѣ, ёстъ онъ свою долю ужина, и не осмѣливается взглянуть на тебя, боясь увидѣть во взорѣ твоемъ безвозвратное осужденіе свое.

Но онъ ёстъ, потому что и его мучить голодъ: потому что и онъ человѣкъ.

528

Но онъ думаетъ, горько думаетъ, бѣдный мужъ твой! Страшная мысль
жжетъ его мозгъ, неотступное горе сосетъ его грудь! Онъ думаетъ: „сегодня
мы сыты, сегодня у насъ есть кусокъ хлѣба, а завтра? а потомъ?“... вотъ о чемъ
думаетъ онъ! Вѣдь и завтра ты будешь должна... а тамъ опять...

Вотъ эта страшная, гложущая мысль! Наденька, Наденька! правда ли,
что ты будешь должна?...

Ивану Самойлычу дѣлается душно; глухое рыданіе заливаетъ грудь его;
голова его горитъ, глаза открыты и неподвижно устремлены на Наденьку...

— Наденька! Наденька! — стонетъ онъ, собравъ послѣднія силы.

— Да что жъ это, въ самомъ дѣлѣ, за срамъ такой! — слышится ему
знакомый голосъ: — здѣсь я, здѣсь, сударь! чтò вамъ угодно? чтò вы кричите?
Цѣлую ночь глазъ сомкнуть не давали! Вы думаете, что я не понимаю, вы
думаете, что я не вижу... Крѣпостная я ваша, что ли, что вы на меня такъ
грозно смотрите?

Иванъ Самойлычъ открылъ глаза; въ комнатѣ было свѣтло; у кровати
его стояла Наденька въ совершеннѣйшемъ утреннемъ дезабилье.

— Такъ это... былъ сонъ! — сказалъ онъ, едва очнувшись: — такъ ты,
того... не ходила къ старику, Наденька?

Дѣвица Ручкина взглянула на него въ недоумѣніи. Но вскорѣ все сдѣ-
лалось для нея яснымъ какъ на ладони; ее вдругъ осѣнила свѣтлая мысль,
что все это не спроста и что старицкѣ-то именно не кто иной, какъ самъ Иванъ
Самойлычъ, но ужъ если она разъ сказала: не бывать! — такъ ужъ и не вы-
вать тому, какъ ни хитри и ни изворачивайся волокита.

— Нѣтъ, чортъ возьми! должно же это кончиться? — сказалъ про себя
Иванъ Самойлычъ, когда Наденька вышла изъ комнаты: — вѣдь этакъ просто
ни за грошъ пропадешь!

Господинъ Мичулинъ взглянулъ въ зеркало и нашелъ въ себѣ большую
перемѣну. Щеки его онали и пожелтѣли пуще прежняго, лицо осунлось,
глаза сдѣлались мутны; весь онъ сгорбился и изогнулся, какъ олицетворенный
вопросительный знакъ.

А между тѣмъ нужно идти, нужно просить, потому что, дѣйствительно,
пожалуй, ни за грошъ пропадешь...

Да полно, идти ли, просить ли?

Сколько времени ходилъ ты, сколько разъ просилъ и кланялся — выслу-
шалъ ли кто тебя? Ой, ёхать бы тебя въ деревню къ отцу въ колпакъ, къ
матери съ связанною щекой!..

Но, съ другой стороны, тутъ же рядомъ возникаетъ вопросъ, требую-
щій безотлагательнаго объясненія.

„Чтò же ты такое?“ — говоритъ этотъ навязывый вопросъ: „неужели для
того только и созданъ ты, чтобъ видѣть передъ собой глупый колпакъ, глу-
ную щеку, солить грибы и пробовать домашнія наливки?“

И среди всего этого хаоса противорѣчащихъ мыслей внезапно возстаетъ
въ воображеніи Ивана Самойлыча образъ злосчастнаго Емели... Этотъ образъ
такъ ясно и отчетливо рисуется передъ глазами его, какъ будто действительно
стоитъ передъ нимъ согнутый и трясущійся старицъ, и можетъ онъ его ощу-
пать и осязать руками. Все туловище Емели какъ будто разлѣзается въ раз-

529

ны стороны, всѣ члены будто развинчены и вывихнуты; въ глазахъ слезы гноятся и голова трясется...

Жалобно протягивает онъ изнеможенную руку, дрожащимъ голосомъ вымаливаетъ хоть десять конъечекъ, и потомъ указываетъ на штофъ съ водкою и приговариваетъ: „познаніе есть зла и добра!“

Иванъ Самойлычъ стоитъ какъ въ чаду; онъ хочетъ освободиться отъ страшнаго кошмара и не можетъ...

Фигура Емели преслѣдуетъ его, давитъ ему грудь, стѣсняетъ ему дыханіе... Наконецъ, онъ дѣлаетъ надъ собою сверхъестественное усилие, хватаетъ шляпу и оррометью бѣжитъ изъ комнаты.

Но на порогѣ его останавливаетъ Беобахтеръ.

— Вы поняли, чтo я говорилъ вамъ вчера? — спрашиваетъ онъ съ таинственнымъ видомъ.

— То-есть... догадываюсь, — отвѣчаетъ Иванъ Самойлычъ, совершенно смущенный.

— Разумѣется, это были только нѣкоторые намеки, — снова начинаетъ кандидатъ философіи: — вѣдь это дѣло сложное, очень сложное, всего и не перескажешь!

Минутное молчаніе.

— Вотъ, возьмите это, — прерываетъ Беобахтеръ, подавая Мичулину крохотную книжонку, изъ тѣхъ, которыя въ Парижѣ, какъ грибы въ дождливое лѣто, нарождаются тысячами и продаются чуть ли не по одному санстиму.

Иванъ Самойлычъ въ недоумѣніи беретъ книжку, рѣшительно не зная, чтo съ нею дѣлать.

— Прочтите, — говоритъ Беобахтеръ торжественно, но все-таки чрезвычайно мягко и вкрадчиво: — прочтите и увидите... тутъ все!.. понимаете?

Съ этими словами онъ удаляется, оставивъ господина Мичулина въ совершенномъ изумленіи.

V.

Погода на дворѣ стояла сырая и мутная; какъ и наканунѣ, сыпалось съ облаковъ какое-то неизвѣстное вещество; какъ и тогда, мѣсили по улицамъ грязь ноги усталыхъ пѣшеходовт; какъ и тогда, ёхалъ въ каретѣ закутанный въ шубу господинъ съ одутловатыми щеками, и ёхалъ въ галошахъ другой господинъ, которому насвистывалъ въ догонку вѣтеръ, „озябъ, озябъ, озя-я-я-ябъ, бѣдненькій человѣк!“ Словомъ, все попрежнему, съ тѣмъ незначительнымъ прибавленіемъ, что всю эту неблаговидную картину обливалъ какой-то блѣдный, мутный свѣтъ.

На встрѣчу Ивану Самойлычу ёхала очень удобная и покойная карета, придуманная въ пользу бѣдныхъ людей, въ которой, какъ извѣстно, за гривенникъ можно поль-Петербургаго объ-хать.

Иванъ Самойлычъ сѣлъ. Въ другое время, „при семъ удобномъ случаѣ“, онъ подумалъ бы, можетъ быть, о промышленномъ направленіи вѣка, и выра-

М. Е. САЛТЫКОВЪ. Т. І.

31

530

зился бы одобрительно насчетъ этого обстоятельства, но въ настоящую ми-
нуту голова его была полна самыхъ странныхъ и черныхъ мыслей.

Поэтому, кондукторъ не получилъ отъ него ни улыбки, ни поощренія
—ничего, чѣмъ такъ щедро любятъ надѣлять иные охотники до чужихъ дѣлъ.

А между тѣмъ въ карету набираются другие господа; сперва вошла
какая-то скромная дѣвушка, потупивъ глазки; вслѣдъ за нею вырыгнулъ бѣло-
курый студентъ весьма пріятной наружности и сѣлѣ прямо противъ нея.

— Здравія желаемъ-съ! — сказалъ бѣлокурый студентъ, обратясь къ
дѣвушкѣ. Но дѣвушка не отвѣчаетъ, а, посмотрѣвъ исподлѣбья на юношу,
подносить ко рту платокъ и отворачиваетъ къ окну свое личико, изрѣдка
испуская изъ-подъ платка скромное „ги-ги-ги!“

— Наше почтеніе-съ! — началъ снова студентъ, обращаясь къ веселой
дѣвушкѣ.

Но отвѣта и на этотъ разъ не послѣдовало; только скромное „ги-ги-ги!“
выразилось какъ-то рѣзче и смѣлѣе.

— А чтоб вы скажете насчетъ этого нововведенія? — ласково спросилъ
Ивана Самойловича очень опрятно одѣтый господинъ съ портфелемъ подъ
мышкою.

Господинъ Мичулинъ махнулъ головой въ знакъ согласія.

— Не правда-ли, какъ дешево и экономически? — снова и еще ла-
сковѣе обратился портфель, въ особенности нѣжно, хотя и не безъ энергіи,
напиравая на слово: „экономически“.

— Да-съ, выгодная спекуляція, — отвѣчалъ Иванъ Самойлычъ, усили-
ваясь въ свою очередь поощрительно улыбнуться.

— О, очень выгодно! — очень экономически! — отозвался въ другомъ
углу господинъ съ надвинутыми бровями и мыслящей физіономіей: — ваше
замѣчаніе совершенно справедливо, ваше замѣчаніе выхвачено изъ натуры!

— Впрочемъ, это смотря по тому, съ какой точки зрѣнія смотрѣть на
предметъ, — глубокомысленно замѣтилъ господинъ съ огромными черными
усами, и тутъ же физіономія его приняла такой таинственный видъ, какъ
будто спѣшила сказать всякому: знаемъ мы, видали мы!..

— Батюшки, пустите! — да отворяй же, лакей! батюшки! — вспотѣлъ,
измучился!.. Ну, ужъ городъ! — экъ его угораздоило!

Разговоръ, принимавшій нѣсколько назидательное направленіе, вдругъ
прервался, и взоры всѣхъ пассажировъ обратились на толстаго господина,
въ какой-то странной, лиловаго цвѣта, венгеркѣ, который, пыхтя и кряхтя,
влѣзъ бокомъ въ карету.

— Ну, ужъ городъ! — говорила венгерка: — истинно вамъ скажу,
Божеское наказаніе! — я, изволите видѣть, здѣсь по своему дѣлу — такъ,
повѣрите ли, просто, то-есть, измучили проклятые! — душу тянутъ, вздохнуть
не даютъ! И все этакъ въ бѣлыхъ перчаткахъ: на красную, подлецъ, и смот-
рѣть не хочетъ — за кого, дескать, вы насъ принимаете, да правосудіе у насъ
не продажное! — а вотъ, какъ сто рублевъ... Эка бестія, эка бестія! — повѣ-
рите ли, даже вспотѣлъ весь!

И венгерка снова начала кряхтѣть и пыхтѣть, со всѣхъ сторонъ обма-
хиваясь платкомъ, чтоб возбуждало немалую веселость въ скромной дѣвушкѣ,

531

и чуть слышные „ги-ги-ги!“ снова начали вылетать изъ-подъ платка, закрывавшаго ротъ ея.

— То-есть, чтò же вы разумѣете подъ точкой зрѣнія? — прервалъ портфель, котораго, видимо, конфузилъ санфасонъ лиловой венгерки: — если вы хотите сказать то, что французы такъ удачно вазываютъ поэнь де вю, кудёль...

— Знаемъ мы! пожили мы! и французовъ видали, да и нѣмцевъ тоже! — отвѣчали усы, и нотомъ, наклоняясь съ таинственнымъ видомъ и оглядываясь во всѣ стороны, прошептали вполголоса:

— Чтò-то скажутъ объ этомъ извощики... вотъ чтò!

Присутствующіе вздрогнули; дѣйствительно, никому изъ нихъ до тѣхъ поръ и въ голову не приходило, чтò-то скажутъ о томъ извощики, а теперь около нихъ, и сзади, и спереди, и по бокамъ, вдругъ заговорили тысячи извощичьихъ голосовъ, кивали тысячи извощичьихъ головъ, весь міръ покрылся сплошною массою воображаемыхъ извощиковъ, тамъ и сямъ прерываемою... онустѣльными извощичьими колодами!

— Да; если имѣть такого рода консидерацію, — прошепталъ портфель.

— Да ужъ чтò тутъ? — говорили, между тѣмъ, усы еще таинственѣе и ударяя себя при этомъ кулаками въ грудь: — ужъ я знаю, ужъ вы меня спросите! мнѣ это дѣло, какъ своя ладонь, извѣстно!

И усы, дѣйствительно, показали немелкаго разбора голую ладонь, и, еще болѣе наклонившись и предварительно оглянувшись на всѣ стороны, вполголоса приговаривали:

— Ужъ мнѣ это дѣло ближе извѣстно... я служу тамъ...

— Такъ вы тоже бюрократъ? — спросилъ портфель, оправившись отъ первого ошеломленія, и какъ въ каменную стѣну упираясь въ слово: „бюрократъ“.

— Да вѣдь это опять-таки съ какой точки зрѣнія посмотрѣть на предметъ! — лаконически отвѣчали усы.

— А я вамъ скажу, господа, что все это вздоръ! совершенный вздоръ! — загремѣла венгерка.

По сосѣдству чуть слышно раздалось знакомое „ги-ги-ги!“ веселой дѣвушки.

— Истинно такъ! — продолжала гремѣть венгерка: — истинно такъ! чтò это за народъ, хоть бы и извощики! — дрянь, осмѣлую вамъ доложить, просто слякоть!.. Вотъ кабы вы у насъ, въ нашей сторонѣ побывали, — вотъ народъ! — тотъ такъ ужъ дѣйствительно, усахарить! — вотъ природа, такъ природа! — это ужъ, истинно вамъ говорю, смотрѣть въ свое удовольствіе можно! А то чтò это за народъ у васъ, взглянуть нè на чтò! — просто дрянь, слякоть!

И венгерка тоскливо покачивала головою.

— Да; это если смотрѣть на предметъ съ одной точки, — сказалъ между тѣмъ портфель, улыбаясь и не обращая вниманія на пессимистское возражение венгерки: — но если взглянуть на дѣло, напримѣръ, со стороны эманципации животныхъ...

Усы жалобно замычали.

34*

532

— Да вѣдь это все пуль! — сказали они: — это все французы привезли! Извощики — вотъ главное дѣло! извощики — вотъ корень причины! извощики, извощики, извощики!

И снова въ глазахъ всѣхъ присутствующихъ замелькали извощики, из-
вощики, извощики!

— Вотъ оно дѣло-то! — продолжали усы: — вотъ онъ сыть, наѣлся, — его и коломъ съ печи не своротишь! А вотъ какъ хлѣбца-то нѣть, онъ и по-шелъ, и пошелъ... а ужъ какъ пошелъ, такъ, извѣстно, чтò будетъ!.. знаемъ мы! видали мы!

— О, ваше замѣчаніе совсѣмъ справедливо! ваше замѣчаніе выхвачено изъ природы! — отозвались брови: — голодъ, голодъ и голодъ, — вотъ моя система! вотъ мой образъ мыслей!

— Такъ вотъ съ какой точки зрѣнія должно смотрѣть на предметъ! — таинственно повторили усы: — а ужъ что тутъ животное! Животное, извѣстно, скотина!

— Однакожъ, читали ли вы въ „Петербургскихъ Вѣдомостяхъ“ артикль? — возразилъ портфель, съ необыкновеннымъ усиліемъ напирия на слово: „артикль“.

— Знаемъ мы! читали мы! вздоръ все это, надуванція! гòга и магòга!

— Однакожъ съ большимъ увлеченіемъ написанъ...

— Увлеченіе? — загремѣла венгерка: — ужъ позвольте, насчетъ увлеченія...

— Ги-ги-ги! — отозвалось по сосѣдству.

— Такъ вотъ, изволите видѣть, я все насчетъ увлеченія-то! — продолжала венгерка: — да вотъ барышенькъ всѣ что-то смѣшно... веселая барышенька!.. такъ вотъ, насчетъ того-то... у меня, смѣю вамъ доложить, покойникъ батюшка, царство ему небесное, предводителемъ былъ, такъ вотъ это увлеченіе! Какъ замахаетъ, бывало, руками... у! Отстаивалъ, нечего сказать! умѣлъ-таки постоять за своихъ, покойникъ! Нѣтъ, ныньче такіе люди повывелись! — съ фонаремъ такихъ не отыщешь! ныньче все разбираютъ: можетъ дескать, и правъ!.. о-о-хъ, времена тугія пришли!.. а барышенька-то все смѣется!.. веселая барышенька!

— Когда же можно васъ видѣть? — говорилъ, между тѣмъ, исподтишка студентъ.

— Ахъ, какіе вы, право, странные! — отвѣчала веселая барышенька, еще пуще закрываясь платкомъ.

— Вы находитe? — снова началъ студентъ.

— Разумѣется! ги-ги-ги!

— Отчего же разумѣется?

— Да какъ же это можно!

— Да отчего же это не можно?

— Да нельзя!

— Странно! — сказалъ студентъ, хотя, повидимому, не отчаивался еще въ успѣхъ своего предпріятія.

— Главное дѣло въ томъ, — соображали вслухъ усы: — чтобъ человѣку цѣль была дана, чтобъ видѣлъ человѣкъ, зачѣмъ онъ существуетъ... вотъ главное — а прочее все пустяки!

533

— То-есть, вы разумѣете подъ этимъ то, чтò у французовъ зовется про-
блемою жизни? — спросилъ портфель, сильно напиная на с.люво: „проблемою“.

— Что французы? что нѣмцы? — лаконически отвѣчали усы: — ужъ по-
вѣрьте моей опытности, ужъ мнѣ лучше знать это дѣло, ужъ я тамъ и служу...
все это надуванція, все гōта и магōта! это дѣло мнѣ вотъ какъ извѣстно!

И снова усы показали обнаженную ладонь чрезвычайно почтеннаго раз-
мѣра.

— Однакожъ, согласитесь со мной, вѣдь и французская нація имѣетъ
свои неотъемлемые достоинства... Конечно, это народъ вѣтренный, народъ
малодушный — кто же противъ этого споритъ?.. Но, съ другой стороны, гдѣ
же найдете столько самоотверженія, того, чтò они сами такъ удачно назвали
—резиньсяйонъ? а вѣдь это, я вамъ скажу...

— Знаемъ мы! видали мы и французовъ, и нѣмцевъ! пожили-таки
на своемъ вѣку! — говорили безчувственные усы: — все это вздоръ! главное
дѣло, — чтобъ человѣкъ видѣлъ, что онъ человѣкъ, зналъ бы цѣль!.. Цѣль-то,
цѣль — вотъ она штука, а прочее — что? вздоръ! — все вздоръ!.. ужъ повѣрьте
моей опытности...

— Вотъ вы изволили выразиться насчетъ цѣли нашего существованія,
— скромно прервалъ Иванъ Самойлычъ: — изволите видѣть, я самъ много
занимался на счетъ этого предмета, и любопытно бы узнать ваши мысли...

Усы задумались; Мичулинъ ожидалъ съ трепетомъ и волненіемъ разрѣ-
шенія загадки.

— Лакей! — что жъ ты, братецъ, не остановишься? воронъ считаешь, ту-
неядецъ! — загремѣла венгерка.

— Такъ и я тутъ выйду, — меланхолически сказали усы.

— А кàкъ же ваши мысли насчетъ этого обстоятельства? — робко за-
мътилъ Иванъ Самойлычъ.

— Все зависить отъ того, съ какой точки взглянуть на предметъ! —
разомъ сообразили усы.

— О, это совершенно справедливо! ваше замѣчаніе выхвачено изъ на-
туръ! — отозвались надвинутыя брови: — все, рѣшительно все зависить отъ
точки зрѣнія...

Усы и брови вышли изъ кареты. Медленно и неповоротливо поплелся
снова экономическій экипажъ по гладкой мостовой.

— Когда же васъ можно видѣть! — попрежнему спрашивалъ студентъ у
веселой барышеньки.

— Ахъ, какіе вы странные! — попрежнему отозвалась барышенька, за-
крывая ротъ платкомъ.

— Отчего же странный? — приставалъ студентъ.

— Да какъ же это возможно!

— Да отчего же это невозможно?

— Да оттого, что нельзя!

— А я такъ думаю совсемъмъ напротивъ, — отвѣчалъ студентъ и дер-
нулъ за снурокъ.

— Пойдемте! — снова сказалъ юноша.

534

— Ги-ги-ги!

Карета остановилась; студентъ вышел; барышенька немножко под умала,
и все-таки пошла за нимъ, сказавъ однакожъ: „Ахъ, право, какіе вы стран-
ные! — ужъ чего не вздумаютъ эти мужчины! “ — но сказала она это рѣшиительно
только для очищенія совѣсти, потому что студентъ ужъ вышелъ и ждалъ ее
на улицѣ.

Наконецъ, и Ивану Самойлычу пришлось выходить. На улицѣ, по обык-
новенію, сновала взадъ и впередъ толпа, какъ будто искала чего-то, хлопо-
тала о чемъ-то, но вмѣстѣ съ тѣмъ такъ равнодушно сновала, какъ будто
сама не сознавала хорошенько, чего ищетъ и изъ чего бьется.

И герой нашъ отправился искать и хлонотать, какъ и всѣ прочіе.

Но и на этотъ разъ фортуна, съ обыкновенною своюю настойчивостью, про-
должала показывать ему нисколько неблаговидный задъ своей.

Какъ нарочно, нужный человѣкъ, къ которому ужъ въ нес четвѣртный разъ
пришелъ Иванъ Самойлычъ просить себѣ мѣста, провелъ цѣлое утро на воз-
духѣ, по случаю какого-то торжества. Нужный человѣкъ былъ не въ духѣ,
безпрестанно дралъ и маралъ находившіся предъ нимъ бумаги, скрежеталъ
зубами и въ сотый разъ общѣщалъ согнуть въ бараній рогъ и упечь „ куда еще
ты и не думалъ“ стоявшаго предъ нимъ въ стрункѣ маленькаго человѣка съ
весьма лихо вздернутымъ сѣднѣкимъ хохолкомъ на головѣ. Лицо нужнаго
человѣка было сине отъ свѣжаго еще ощущенія холода и застарѣлой досады;
плеча вздернуты, голосъ хрипѣлъ.

Иванъ Самойлычъ робко вошелъ въ кабинетъ и совершенно растерялся.

— Ну, что еще? — спросилъ нужный человѣкъ отрывистымъ и промерз-
лымъ голосомъ: — вѣдь вамъ сказано?

Иванъ Самойлычъ робко приблизился къ столу, убѣдительнымъ и мягкимъ голосомъ сталъ разсказывать стѣсненныея свои обстоятельства; просилъ хоть что-нибудь, хоть какое-нибудь, хоть крошечное мѣстечко.

— Я бы не осмѣлился, — говорилъ онъ, заикаясь и робѣя все болѣе и
болѣе: — да вѣдь посудите сами, послѣднее издержалъ, ѣсть нечего, войдите
въ мое положеніе!

— Ъсть нечего! — возразилъ нужный человѣкъ, возвышая голосъ: — да
развѣ виноватъ я, что вамъ ѣсть нечего? да что вы ко мнѣ пристаете? бога-
дѣльная у меня, что ли, что я долженъ съ улицы подбирать всѣхъ оборвышей!..
Ђсть нечего! — вѣдь какъ нахально говорить! Изволите видѣть, я виноватъ,
что ему ѣсть хочется...

Сѣднѣкій старичокъ съ хохолкомъ тоже не мало удивился.

— Да вѣдь и я не виноватъ въ этомъ, посудите сами, будьте снисходи-
тельны, — замѣтилъ Иванъ Самойлычъ.

— Не виноватъ! — вотъ какъ отвѣчаетъ! На отвѣты-то, братъ, всѣ вы
мастера... Не виноватъ! Ну, да положимъ, что вы не виноваты, да я-то тутъ
при чемъ?

Нужный человѣкъ въ волненіи заходилъ по комнатѣ.

— Ну, что жъ вы стоите? — сказалъ онъ, подступая къ господину Ми-
чулину и какъ будто намъреваясь принять его въ потасовку: — слышали?

— Да я все насчетъ мѣста, — возразилъ Иванъ Самойлычъ, нѣ-

535

 сколько твердымъ голосомъ, какъ бы рѣшившись во что бы то ни стало
 добиться своего.

— Говорятъ вамъ, что мѣста нѣтъ! слышите? Русскимъ языкомъ вамъ
говорятъ: нѣтъ, нѣтъ и нѣтъ!.. Поняли вы меня?

— Понять-то я понялъ! — глухимъ голосомъ отвѣчалъ Мичулинъ: —
да вѣдьѣсть-то все-таки нужно!

— Да что вы ко мнѣ привязались?! да вы знаете ли, что я вась, какъ
неблагонамѣреннаго и назойливаго, туда упеку, куда вы и не думаете! Слышите! —сть нужно! точно я его крѣпостной! Ну, въ богадѣльню, любезный, идите! въ услуженіе идите... хоть къ чорту идите, только не приставайте
вы ко мнѣ съ вашимъ „сть нечего“!

И нужный человѣкъ снова началъ разминать по комнатѣ окоченѣвшіе
члены.

— Тутъ цѣлое утро на холоду да на сырости... орешь, кричишь на нихъ,
бестій, а они еще и дома покоя не даютъ...

— Да вѣдь я не виноватъ, — снова возразилъ Иванъ Самойлычъ дрожащимъ голосомъ, худо скрывая накипѣвшую въ груди его злобу: — я не виноватъ, что цѣлое утро на холоду да на сырости...

— А я виноватъ? — съ запальчивостью закричалъ нужный человѣкъ, тонпувъ ногою и сильно пошевеливая плечами: — виноватъ? а? да ну, отвѣчайте же!

Иванъ Самойлычъ молчалъ.

— Что жъ вы привязываетесь? Да нѣтъ, вы скажите, что жъ вы пристаете-то? виноватъ я, что ли, что вамъ есть нечего? виноватъ? а?

— Стыдно будетъ, если на улицѣ подымутъ, — замѣтилъ Иванъ Самойлычъ тихо.

— Отвяжитесь вы отъ меня! — вскричалъ нужный человѣкъ, теряя
терпѣніе: —ну, пусть подымутъ на улицѣ! я вамъ говорю: нѣтъ мѣста, нѣтъ,
нѣтъ и нѣтъ.

Иванъ Самойлычъ вспыхнулъ.

— Такъ нѣтъ мѣста! — закричалъ онъ виѣ себя, подступая къ нужному
человѣку: — такъ пусть на улицѣ подымутъ! — такъ вотъ вы каковы, а другимъ, небойсь, есть мѣсто, другіе, небойсь, ёдятъ, другіе пьютъ, а мнѣ и мѣста нѣтъ!..

Но вдругъ онъ помертвѣлъ; малый-то былъ онъ смирный и безотвѣтный,
и робкая его натура вдругъ всплыла наружу. Руки его опустились; сердце
упало въ груди, колѣни подгибались.

— Не погубите! — говорилъ онъ шопотомъ: — виноватъ — я! я одинъ во
всемъ виноватъ! Пощадите!

Нужный человѣкъ стоялъ какъ оцѣпенѣлый; съ безсознательнымъ изумленіемъ смотрѣлъ онъ на Ивана Самойлыча, какъ будто не догадываясь еще хорошенько, въ чемъ тутъ дѣло.

— Вонъ! — закричалъ онъ наконецъ, оправившись отъ изумленія: —
вонъ отсюда! и если еще разъ осмѣлитесь... понимаете?

Нужный человѣкъ погрозилъ, сверкнулъ глазами и вышелъ изъ ком-
наты.

536

VI.

Иванъ Самойлычъ былъ окончательно уничтоженъ. Въ умахъ его тоск-
ливо и назойливо раздавались страшныя слова нужнаго человѣка:

— Нѣтъ мѣста! нѣтъ, нѣтъ и нѣтъ!

— Да отъ чего же нѣтъ мѣста? да гдѣ же, наконецъ, мое мѣсто? Боже мой, гдѣ это?

И всѣ прохожіе смотрѣли на Ивана Самойлыча какъ будто исподлѣя и иронически подпѣвали ему: „да гдѣ же, въ самомъ дѣлѣ, это мѣсто? вѣдь кто же нибудь да виноватъ, что нѣтъ его — мѣста-то!“

Мичулинъ рѣшился немедленно обратиться съ этимъ вопросомъ къ лю-
дямъ знающимъ, тѣмъ болѣе, что мучили ужъ не одни матеріальныя лишенія,
не одна надежда умереть съ голода, но и самая душа его требовала успокоенія
и отдыха отъ безпрестанныхъ вопросовъ и сомнѣній, ее осаждавшихъ.

Знающіе люди были не кто иные, какъ извѣстные ужъ читателю Вольф-
гангъ Антонычъ Беобахтеръ, философіи кандидатъ, и Алексисъ Звонскій, не-
доросль изъ дворянъ.

Оба друга только-что пообѣдали и, сидя на диванѣ, покуривали себѣ
папироски. У Вольфганга Антоныча была въ рукахъ гитара, на которой онъ
самымъ сладковозвучнымъ образомъ тренькалъ какую-то страшную бравуру; у
Алексиса плавала въ глазахъ какая-то мутная влага, на которую онъ без-
престанно и горько жаловался, говоря, что она мѣшаетъ ему прямо и бодро
взглянуть въ самые глаза холодной, безстрастной и безотрадной дѣйстви-
тельности. Друзья, казалось, были въ хорошемъ расположеніи духа, потому
что говорили о будущихъ судьбахъ человѣчества и эстетическомъ чувствѣ.

Оба друга равно стояли грудью за страждущее и угнетенное человѣче-
ство; разница состояла только въ томъ, что Беобахтеръ, какъ кандидатъ фи-
лософіи, непремѣнно требовалъ ррразрррушенія, а Алексисъ, напротивъ того,
готовъ былъ положить голову на плаху, чтобъ доказать, что неріодъ разру-
шенія миновался и что теперь нужно создавать, создавать и создавать...

— Ну, клади! — говорилъ Беобахтеръ самымъ равнодушнымъ голосомъ,
дѣлая при этомъ обычное движеніе разжатою рукою сверху внизъ и ужъ со-
всѣмъ приготовившись отмахнуть Алексису его легковѣсную голову.

Но Алексисъ головы не клалъ.

— Ужъ ты не коварствуй! — возглашалъ Беобахтеръ мелодическимъ го-
лосомъ въ ту минуту, когда вошелъ Иванъ Самойлычъ: — ты не уклоняйся, а
говори прямо: любишь или не любишь? любишь — такъ прочь ихъ, съ лица
земли ихъ — вотъ чтο! А иначе, не любишь!

— Однакожъ, за что жъ ихъ съ лица земли? — замѣтилъ съ своей сто-
роны Алексисъ: — я, право, никакъ не могу понять этого ригоризма...

И дѣйствительно, по лицу Алексиса можно было угадать, что онъ точно
никакъ не могъ понять.

Кандидатъ философіи крошечнымъ сжатымъ кулачкомъ описалъ самую
незамѣтную дугу.

— И знать ничего не хочу, и видѣть ничего не хочу! — говорилъ онъ
медовымъ своимъ голосомъ: — и не представляй ты мнѣ своихъ резоновъ!

537

все это софизмы, любезный другъ! Не любишь, говорю тобѣ, не любишь — и все тутъ! Такъ бы и сказалъ съ перваго слова! Разрушить, говорю тобѣ, ррразрушить — вотъ чтò нужно! а прочее все вздоръ!

И господинъ Беобахтеръ сдѣлалъ нѣсколько аккордовъ на гитарѣ и запѣлъ совершенно особенную и крайне затѣйливую бравуру, но запѣлъ такимъ голосомъ, какъ будто гладилъ кого-нибудь по головкѣ, приговаривая: „паинька, душенька! умница, миленькій!“

— Странно, однакожъ!... — замѣтилъ послѣ нѣкотораго молчанія, собравшись съ мыслями, Алексисъ.

Беобахтеръ сдѣлалъ совершенно незамѣтное движение плечами.

Буква р снова посыпалась въ страшномъ изобилии.

— Странно, однакожъ! — не переставалъ возражать съ своей стороны Алексисъ, всякий разъ все болѣе и болѣе собираясь съ мыслями.

— Ужъ я тебя, подлеца, насквозь знаю! — говорилъ Беобахтеръ: — вѣдь ты „буржуазія“, я тебя знаю...

На это Алексисъ отвѣчалъ, что, ей-Богу, онъ не „буржуазія“, и что, напротивъ того, для человѣчества готовъ всѣмъ на свѣтѣ пожертвовать, и что если ужъ на то пошло, то, пожалуй, хоть сейчасъ же, среди бѣлаго дня, пройдетъ по Невскому подъ руку съ мужикомъ.

— Ну, ужъ это будетъ не эстетически! — замѣтилъ господинъ Беобахтеръ.

— Нѣтъ, я не думаю, — отвѣчалъ Алексисъ, еще разъ собравшись съ мыслями.

— Что такое эстетическое чувство? — спросилъ господинъ Беобахтеръ, видимо намѣреваясь дать своимъ доказательствамъ вопросительную форму, столь часто употребляемую самыми знаменитыми ораторами.

Алексисъ задумался.

— Эстетическое чувство, — сказалъ онъ, собравшись съ мыслями, — есть то чувство, которымъ въ высшей степени обладаетъ художникъ.

— Что такое художникъ? — столь же отрывисто спросилъ кандидатъ философіи.

Алексисъ снова задумался.

— Художникъ, — сказалъ онъ, въ послѣдній разъ собравшись съ мыслями, — есть тотъ смертный, который въ высшей степени обладаетъ эстетическимъ чувствомъ...

— Гм! — замѣтилъ господинъ Беобахтеръ: — прочь ихъ! съ лица земли ихъ! Нѣтъ имъ пощады!.. я тебя знаю, всю твою душу насквозь вижу: ты подлецъ, ренегатъ...

— Странно, однакожъ! — замѣтилъ Алексисъ.

Но Вольфгангъ Антоньчъ не слушалъ; онъ сдѣлалъ аккордъ на гитарѣ и сладкимъ теноромъ запѣлъ извѣстную: Разумна, свѣтла и любовна, всячески стараясь выразить что-нибудь удалое, отколотъ какое-нибудь отчаянное колѣнцо, но рѣшительно безъ всякаго успѣха, потому что колѣнцо оказывалось самымъ смирнымъ и снисходительнымъ.

— А я къ вамъ, господа, насчетъ одного дѣльца, — приступилъ Иванъ Самойлычъ.

538

Беобахтеръ и Алексисъ начали вслушиваться.

Мичулинъ вкратцѣ изложилъ имъ свои утренія похождения, разска-
залъ, какъ онъ былъ у нужнаго человѣка, какъ просилъ о мѣстечкѣ, и какъ
нужный человѣкъ отвѣчалъ, что мѣста ему нѣтъ, нѣтъ, и нѣтъ... Затѣмъ
Иванъ Самойлычъ уныло поникъ головой, какъ бы ожидал рѣшенія знающихъ
людей.

Но Беобахтеръ и Алексисъ упорно молчали: первый — потому что не
вдругъ могъ отыскать въ головѣ своей неизвѣстно куда завалившуюся силь-
ную мысль, которую онъ давно уже припасъ, и которая могла однимъ разомъ
шибить съ ногъ вопрошавшаго; второй — потому что имѣлъ благородную при-
вычку всегда выждать мнѣніе кандидата философіи, чтобъ тутъ же прилич-
нымъ образомъ возразить ему.

— Да вѣдь мнѣ čćсть нужно, — началъ снова Иванъ Самойлычъ.

— Гм! — сказалъ Беобахтеръ.

Алексисъ началъ собираться съ мыслями.

— Конечно, онъ не виноватъ въ этомъ, — продолжалъ Мичулинъ, съ
горечью всепомнивъ полученный утромъ отъ „нужнаго человѣка“ жесткій
отказъ: — конечно, жизнь лотерея, да въ томъ-то и штука, что вотъ она ло-
терея, да въ лотереѣ-то этой билета мнѣ нѣтъ...

Беобахтеръ положилъ въ сторону гитару и посмотрѣлъ ему пристально
въ глаза.

— Такъ вы меня не поняли? — сказалъ онъ съ укоромъ: — а прочли вы
книжку?

Иванъ Самойлычъ отвѣчалъ, что не имѣлъ еще времени. Беобахтеръ
грустно покачалъ головой.

— Вы ее прочтите! — убѣждалъ онъ самымъ меланхолическимъ тономъ:
— тамъ вы все узнаете, тамъ обо всемъ говорится... Все, чтò я вамъ ни го-
ворилъ, — все это только предварительныя понятія, намеки; тамъ все полнѣе
объяснено... но ужъ повѣрьте, тутъ иначе и быть не можетъ! Или любишь,
или не любишь: тутъ нѣтъ средины, я вамъ говорю!

— Однакожъ, это странно! — тотчасъ же возразилъ Алексисъ, хотя и
не развивалъ далѣе свой мысли.

— Такъ вы думаете? — перебилъ Иванъ Самойлычъ.

— Прочь ихъ! съ лица земли ихъ! вотъ мое мнѣніе! Pppp...

— А вы кӑкъ насчетъ этого дѣла? — спросилъ Мичулинъ, обращаясь
къ Алексису.

— Моя грудь равно для всѣхъ отверста! — отвѣчалъ Алексисъ совер-
шенно невинно.

За симъ водворилось глубокое молчаніе.

— Извините, что обезпокоилъ васъ, господа, — сказалъ Иванъ Самой-
лычъ, намѣреваясь удалиться во-свояси.

На это пріятели отвѣчили, что это ничего, что, напротивъ, они очень
рады, и что если впередъ случится какал-нибудь нужда, то смѣло обращался бы
прямо къ нимъ. При этомъ съ немалымъ также искусствомъ дано было ему
замѣтить, что если между ними и существуетъ нѣкоторое разногласіе, то это
только въ подробностяхъ, что въ главномъ они оба держатся однихъ и тѣхъ

539

же принциповъ, что, впрочемъ, и самый прогрессъ есть не что иное, какъ
дочь разногласія, и если ихъ мнѣнія не безусловно вѣрны, то, по крайней
мѣрѣ, о нихъ можно спорить.

Со всѣмъ этимъ Мичулинъ, конечно, не могъ согласиться, хотя, съ
другой стороны, не могъ и не сознаться внутренно, что все это, однакожъ,
чрезвычайно мало подвигало его впередъ.

На столѣ у себя онъ нашелъ тщательно сложенную записку. Записка
была слѣдующаго содержанія:

„Иванъ Макарычъ Пережига, свидѣтельствуя свое совершенное по-
итеніе его высокоблагородію Ивану Самойлычу, честь имѣетъ покорнѣйше
просить его высокоблагородіе, по случаю дня тезоименитства, пожаловать за-
втрашній день, въ три часа пополудни, откушать объѣденный столъ“.

Съ досадою отбросилъ онъ отъ себя затѣйливую записку и легъ на кро-
вать.

Но ему не спалось: кровь его волновалась; злоба кипѣла въ груди, и все
нашептывалъ тайный голосъ какую-то вкрадчивую и вмѣстѣ съ тѣмъ страш-
ную легенду.

Вокругъ все тихо; ни шороха не слышно въ комнатѣ сосѣдки. Мичу-
линъ всталъ съ постели и началъ ходить по комнатѣ — средство, къ которому
прибѣгалъ онъ всякій разъ, когда что-нибудь его сильно тревожило.

А между тѣмъ вѣтеръ все шумитъ на улицѣ, все стучится въ окно къ
Ивану Самойлычу и совершенно вразумительно свиститъ ему въ самыя уши:
„озябъ, бѣдный вѣтеръ! пусти его, добрый человѣкъ, Богъ наградить тебя
за это!“

И герой нашъ рѣшительно не знаетъ, кому отвѣчать: продрогнувшему
ли вѣтру, или комоду подъ красное дерево п картинѣ, изображавшей, въ про-
тиворѣчіе свидѣтельству всей исторіи, погребеніе кота мышами, и ужъ не ви-
сѣвшей, а какъ будто бѣгавшей по стѣнѣ, потому что и комодъ, и картина
тоже, въ свою очередь, допекали ужасно и насмѣшливо спрашивали: „а отвѣ-
чай намъ, отчего она лотеред? какое твое назначеніе?“

А Наденька, между тѣмъ, вкушала въ сосѣдней комнатѣ, на маленькой
своей кроваткѣ, то удивительное кушанье, полное разныхъ дессертовъ и не-
имовѣрно воздушныхъ пирожныхъ, которое называется сномъ. Въ ея позѣ
было нѣчто необыкновенно графіозное и дѣственное; маленькій уютный ро-
тикъ былъ полуоткрытъ; булавочное ея сердечко быстро и усиленно билось въ
миньятюрной темницѣ своей.

Но она не обращала вниманія ни на страстное буйство вѣтра, который,
смотря на нее изъ окошка, злился и завывалъ, ни на полный томленія взоръ
молодого мѣсяца, только-что скинувшаго съ себя черную эпанчу изъ тучъ, ко-
торая, на досаду, не давала ему до тѣхъ поръ пощеголять передъ людьми
своюю молодостью и удальствомъ. Она спокойно спала себѣ, какъ и всякая
другая смертная, и надо же какому-то злому недругу безпокоить и будить ее
въ эту сладкую минуту; надо же, чтобъ какая-то безобразная бѣлая фигура
дернула ее за руку въ самый патетическій моментъ сна!..

Открывъ заспанные глаза, Наденька не мало струхнула. Въ околоткѣ
іально уже носились слухи насчетъ какой-то странной болѣзни, которая хо-

540

дила будто-бы изъ дома въ домъ въ самыхъ странныхъ формахъ, проникала въ самые сокровенные закоулки квартиръ и, наконецъ, очень равнодушно приглашала на тотъ свѣтъ.

Сообразивъ всѣ эти обстоятельства, Наденька сильно встревожилась, потому что была крайне животобива и ни за что въ свѣтѣ не согласилась бы умереть. А привидѣніе, между тѣмъ, не шевелилось и молча устремило на нее глаза свои. Наденька заключила, что дѣло-то плохо, и что конецъ ел пришел невозвратно, и потому, простившись мысленно съ ученымъ своимъ другомъ и поручивъ, кому слѣдуетъ, свою крошечную душу, обдумывала ужъ, какой дастъ тамъ отвѣтъ въ своемъ бренномъ и нѣсколько легкомъ земномъ странствіи, какъ вдругъ молодой и щеголеватый мѣсяцъ взглянулъ прямо въ лицо привидѣнію.

— Такъ вы такъ-то! — вскричала Наденька, оправившись внезапно отъ своего испуга и быстро вскочивъ съ постели, несмотря на очевидную легкость своего костюма: — такъ вы вотъ какъ! вы не удовлетворяетесь тѣмъ, что по цѣлымъ ночамъ стонете и не даете мнѣ спать — вы еще и подсматривать вздумали! Вы думаете, что я не благородная, не мадамъ, такъ со мною все, дескать, можно! Ошиблись, сударь, очень ошиблись! Конечно, я простая дѣвица; конечно, я русская, да не хуже иной барыни, не хуже нѣмки; вотъ что-съ!

И маленькие глазки ея горѣли; маленькія ноздри раздувались; маленькія губы дрожали отъ гнѣва и негодованія... Но привидѣніе, которое было не что иное, какъ самъ Иванъ Самойлычъ, вмѣсто отвѣта, издало чрезвычайно простой и односложный звукъ, болѣе похожій на мычанье, нежели на вразумительный отвѣтъ.

— Я все понимаю! — бойко ссыпала между тѣмъ Наденька: — все понимаю не хуже всякой другой... Безстыдникъ, сударь, срамникъ!

Иванъ Самойлычъ отвѣчалъ, но какъ-то отрывисто и безсвязно; и притомъ звукъ его голоса былъ такъ сухъ и безeddчно безстрастенъ, какъ будто ему и не шутя было больно и тошно жить на свѣтѣ.

Говорилъ онъ все прежнюю исторію, что вотъ, дескать, другіе ёдятъ, другие пьютъ... все другіе...

Наденька слушала его въ страхѣ и трепетѣ; никогда она не видала его столь рѣшительнымъ; сердце ея упало; голосъ замеръ въ груди; она хотѣла звать на помощь и не могла; умоляя, простирала она свои маленькія ручонки къ лукавому нарушителю ея спокойствія; жалобенъ и безмольвно краснорѣчивъ былъ ея взоръ, взывавшій о пощадѣ... Привидѣніе остановилось.

— Такъ вамъ очень гадко со мною?.. — сказало оно голосомъ, заглушаемымъ накипѣвшими въ груди рыданіями: — такъ я очень противень?..

— Оставьте меня! — едва слышно шептала Наденька.

Привидѣніе не трогалось; молча стояло оно у завѣтнаго издголовья, и невольныя слезы непризнанной горести, слезы оскорбленнаго самолюбія крались по впалымъ и блѣднымъ какъ смерть щекамъ его.

— Богъ съ вами! — сказало оно шопотомъ и медленно направило къ двери шаги свои.

Наденька вздохнула свободно. Сгоряча, она хотѣла-было закричать и

541

объявить всѣмъ и каждому, что вотъ, дескать, такъ и такъ; но — странное дѣло! — ни съ того, ни съ сего почувствовала она, какъ будто въ груди ея вдругъ зашевелилось что-то такое, что, съ одной стороны, очень и очень накекало на совѣсть, а съ другой—могло назваться, пожалуй, и жалостью. Грустно взглянула она вслѣдъ удаляющемуся Ивану Самойлычу и даже чуть-чуть не рѣшилась позвать его назадъ, чтобъ объяснить ему, что не виновата же и она, что дѣло такой оборотъ приняло... И все-таки ничего не сказала, а просто посмотрѣла, какъ онъ вышелъ изъ комнаты, заперла поплотнѣе дверь, покачала головой, прибрала съ полу двѣ или три завалявшіяся бумажки и снова легла почивать.

VII.

Именинный объденный столъ былъ устроенъ на славу. Шарлотта Готлибовна не пожалѣла ни трудовъ, ни издержекъ, чтобъ угодить своему любезному кавалеру. Она истоптала себѣ всѣ ноги, но къ тремъ часамъ все уже было готово. Даже она, сухопарая и продолговатая хозяйка, приличнымъ образомъ подкрасившись, рисовалась въ столовой, производя пріятный для слуха шумъ накрахмаленною какъ картонъ юбкою.

Когда Иванъ Самойлычъ явился въ столовую, вся компанія была ужъ на-лицо. Впереди всѣхъ торчали черные какъ смоль усы дорогого именинника; тутъ же, въ видѣ неизбѣжнаго приложенія, подвернулась и сухощавая и прямая какъ палка фигурка Шарлотты Готлибовны; по сторонамъ стояли извѣстные читателю: кандидатъ философіи Беобахтеръ и обольстительный, но нѣсколько апатическій недоросль Алексисъ, подъ-руку съ дѣвицей Ручкиной.

Казалось, Наденька была совершенно довольна своей судьбой, потому что очень любила порядочную компанію и вообще чувствовала нѣкоторый недугъ къ людямъ, которые не принадлежали къ такъ-называемой швали — мастеровымъ, лакеямъ, кучерамъ и далѣе до безконечности.

Конечно, разсуждая строго, происхожденіе Шарлотты Готлибовны было покрыто весьма густымъ мракомъ неизвѣстности, но Наденька смотрѣла на этотъ предметъ снисходительно. Она, разумѣется, не могла не допустить, что Шарлотта Готлибовна, дѣйствительно, не русскал...

И теперь, какъ и всегда, Иванъ Макарычъ шутилъ надъ ученымъ Алексисомъ, приготовая:

— А подлецъ Бинбахеръ-то! Знать ничего не хочетъ! ничего, говоритъ, не надо! все уничтожу, все съ глазъ долой! Ахъ, эти нѣмцы!

И, по обыкновенію, Шарлотта Готлибовна, потупивъ глаза, отвѣчала: „О, ви очень любезни кавалиръ, Иванъ Макаровичъ!“ И, по обыкновенію, осталось покрыто мракомъ неизвѣстности, кого именно разумѣлъ господинъ Пережига подъ словомъ: „Бинбахеръ“.

— А не выпить ли намъ водочки, мадамъ? — возопилъ именинникъ, обращаясь къ Шарлоттѣ Готлибовѣ: — вѣдь нынѣе времена-то опасныя! слышь ты, холера по свѣту бродитъ! а вотъ мы ее, холеру! вотъ мы ее! по свойски-то, по нашему!

542

И дѣйствительно, холера, вѣроятно, сильно поморщилась, когда господинъ Пережига вытянул однимъ глоткомъ огромную рюмку, которую онъ не безъ ўдкости называлъ стаканчикомъ на ножкѣ.

За обѣдомъ было очень весело; лица всѣхъ смотрѣли какъ-то благоприятно и ободрительно. Алексисъ безпрестанно, и кстати, и некстати, улыбался; Беобахтеръ тоже не дѣлалъ обычнаго движения рукою сверху внизъ; Пережига же всѣхъ по чести увѣрялъ, что Бинбахеръ ничего не знаетъ, потому что нѣмецъ, а вотъ у него спросите, такъ онъ русскій и знаетъ, да еще такъ знаетъ, что у Шарлотты Готлибовны отъ одной этой мысли закатывались подъ любъ глаза.

— У, какъ я былъ на своей-то сторонѣ! — гремѣлъ онъ, съ самодовольнымъ видомъ покручивая усы: — у меня былъ дворъ!.. то-есть, чтобѣ эти здѣшніе дворы! просто дрянь! Однихъ егерей было человѣкъ нятьдесятъ! Музыканты свои были! Театръ домашній былъ! плясуньи были, комедіи представляли! Вотъ оно, какое жить-то было! любезное житье!

Конечно, Иванъ Макарычъ большую половину прихвастнулъ, но присутствующіе изъ учтивости почли долгомъ не возражать ему, а Шарлотта Готлибовна даже совершенно была увѣрена въ истинѣ словъ своего любезнаго кавалера и съ непритворнымъ участіемъ вмѣшалась въ разговоръ, сказавъ въ скобкахъ:

— О, это, должно быть, ужасно чудесно было!

— Ужъ такъ чудесно, что просто невозможно! Ужъ я вамъ скажу, такіе были актеры — просто на славу! Вся губернія съѣзжалась смотрѣть — истинно вамъ говорю!

По поводу актеровъ господина Пережиги, разговоръ перешелъ вообще къ оцѣнкѣ эстетическихъ и другихъ способностей человѣка, и при этомъ развивались гостями самыя мудрыя и затѣйливыя мысли.

Беобахтеръ, махая ручонкою сверху внизъ, говорилъ самымъ пріятнымъ и вкрадчивымъ теноромъ, что оно, конечно, ничего, жить можно, а все-таки не дурно и даже полезно, если „прихлонетъ“ да „притиснетъ“. Буква р, но обыкновенію, играла и тутъ весьма немаловажную роль.

Алексисъ болталъ во рту языкомъ и безотчетно размахивалъ во всѣ сторона руками.

Шарлотта Готлибовна утверждала насчетъ этого предмета что-то столь жестокое и обидное, что Наденька почла за долгъ вступиться и тутъ же колко дать ей почувствовать, что она хотя и благородная нѣмка (о! никто въ этомъ не сомнѣвается!), и хотя „всѣмъ, конечно, извѣстно“, что въ ихней землѣ водятся дворяне, но вѣдь и въ другихъ земляхъ отнюдь не всѣ же мастеровые или чумички какіе-нибудь... о, нѣтъ, далеко не всѣ!

Весь этотъ шумъ покрывался густымъ басомъ Пережиги, который смѣло утверждалъ, что все это вздоръ, что тутъ „иначе“ быть нельзя, и что у него, дескать, спросите, такъ онъ знаетъ и мигомъ все объяснить.

— А скажите, пожалуйста, — началъ между тѣмъ Иванъ Самойлычъ, очевидно стараясь исподволь дать разговору интересующій его оборотъ: — вотъ вы, Иванъ Макарычъ, вы человѣкъ опытный, бывалый... Вотъ хоть бы

543

у васъ: вѣдь, я думаю, у каждого изъ нихъ было свое особенное назначеніе, своя особенная, такъ сказать, роль въ жизни?..

— Разумѣется, было! чего на свѣтѣ не бываетъ, — отвѣчалъ Иванъ Макарычъ, отъ частыхъ возліяній одобительно кивая на всѣ стороны головой: — извѣстно, — одинъ псарь, другой егерь, третій, просто, чумичка! Какъ не быть!

И опять пошли толки о трудности отыскать человѣку въ бренной его жизни назначеніе. Пережига отзывался, что тутъ вообще „поломаешь-таки себѣ голову“, и дѣствительно, въ то же время началъ съ такимъ рвенiemъ ломать себѣ голову при видѣ безпрестанно возрастающихъ и вновь отвсюду возстающихъ затрудненій, что непремѣнно погибъ бы въ этой борьбѣ, если бы не спасъ его извѣстный стаканчикъ на ножкѣ, которому онъ не переставалъ свидѣтельствовать свое почтеніе.

— Мое тутъ мнѣніе вотъ какое! — вмѣшался господинъ Беобахтеръ: — все это вздоръ, а нужно — вотъ... — И махнулъ рукою сверху внизъ.

Хотя послѣднія слова были сказаны особенно мелодіческимъ теноромъ, но Алексисъ не преминулъ возразить своему ученому противнику, сказавъ, что онъ не видитъ, почему непремѣнно — „вотъ“, и что гораздо лучше, если для всѣхъ равно отверсты объятія. При этомъ Алексисъ размахивалъ руками и дѣствительно для всѣхъ отверзалъ объятія!

— Такъ, вотъ вы изволили замѣтить, — снова обратился Мичулинъ къ Пережигѣ: — что одинъ чумичка, другой егерь... ну, это понятно: они ужъ люди такіе — ну, и роли по нихъ... А вообще-то какъ вы понимаете? то-есть, вообще-то человѣку какая роль предстоитъ въ жизни? Вотъ хоть бы мнѣ, на- примѣръ? — прибавилъ онъ въ видѣ предположенія.

И умолкъ.

И всѣ гости тоже сурово молчали, какъ будто никто и не предвидѣлъ со стороны господина Мичулина подобнаго философическаго вопроса.

— Мое мнѣніе вотъ какое, — разразился наконецъ сладковолнный Беобахтеръ: — прочь все — вотъ!..

И на этотъ разъ Алексисъ, по обыкновенію, отозвался, что никакъ не можетъ понять этого ригоризма, и что гораздо лучше, если для всѣхъ равно отверсты объятія.

Но сомнѣніе все-таки осталось сомнѣніемъ, запутанное дѣло ни на шагъ не подвинулось впередъ.

— Такъ какъ же вы думаете, Иванъ Макарычъ? — снова навязывался Мичулинъ.

— Это ужъ вы вотъ у нихъ спросите, — лаконически отвѣчалъ Пережига, закрывая глаза отъ излишества возліяній: — это имъ будетъ лучше извѣстно!

Съ этимъ словомъ Иванъ Макарычъ, а за нимъ и всѣ гости вышли изъ-за стола.

Но именинникъ сильно ошибался, если въ числѣ таинственныхъ „ихъ“ разумѣлъ и ученаго Алексиса.

Алексисъ, казалось, такъ сильно желалъ всякаго счастія дорогому именнику, что отъ полноты чувства едва могъ болтать во рту языкомъ.

544

— Ты не горюй, другъ, — говорилъ онъ, обращаясь къ Ивану Самой-
лычу: — ты другъ! я тебя знаю! ты смаренный и кроткій — вотъ!.. вотъ онъ
такъ буйный; я знаю, чего онъ хочетъ! да вотъ не дадутъ же тебѣ ничего!
да! вотъ же, на зло тебѣ, для всѣхъ отверсты объ-я-тія!.. да... о-б-ъ-я-т-і-я...

Наденька сѣла возлѣ него, начала усовѣщивать, уговаривала, чтобъ онъ
былъ хоть мало-мальски поумнѣе, но Алексисъ ничьмъ не трогался, потому
что въ нетрезвомъ видѣ непремѣнно считалъ долгомъ пускаться въ конфи-
денціи и обнажать до-гола свою крохотную душу.

— Ты оставь, ты отойди отъ меня, хорошій, милый ты человѣкъ! —
говорилъ онъ, вертя головою: — вѣдь я знаю, что ты про меня думаешь, что
и онъ... вотъ тотъ, что отъ философіи-то... я все знаю, да плевать я... Я
самъ знаю, что глупъ, самъ это чувствую, милый ты человѣкъ, самъ вижу...
Ну, что жъ! глупъ такъ глупъ... ужъ такая, видно, слабая моя голова.

И захохоталъ, какъ будто бы и самъ отъ всей души поздравлялъ себя
съ тѣмъ, что глупъ и слабоголовъ.

Беобхтеръ съ своей стороны не возражалъ ничего, потому что самъ чув-
ствовалъ въ сердцѣ пріятную веселость и махалъ рукою ужъ не сверху внизъ,
а снизу вверхъ.

— Да ужъ ты не скрывайся... ты! философъ! — продолжалъ между тѣмъ
Алексисъ: — вѣдь я вижу... я вижу, что ты меня презираешь... ну, презирай!
Вѣдь я самъ чувствую, что достоинъ презрѣнія... дру-у-гъ! да вѣдь что жъ
дѣлать, коли голова-то слаба? голова-то, голова, вотъ что!..

— Ну, нализался же ты, братъ! — лаконически замѣтилъ Иванъ Ма-
карычъ.

— А еще баринъ! туда же бариномъ зовется! — подхватила дѣвица
Ручкина.

— Ужъ какой же баринъ! — жаловался въ отвѣтъ Алексисъ: — ба-
ринъ!.. самому иногда ъсть нечего — баринъ! Сапоговъ нѣтъ — баринъ! Пальто
на плечишкахъ изорванное — баринъ!.. Вотъ-те и баринъ! да ужъ я вижу,
что ты меня презираешь!.. ты! философъ!

И снова воображеніе Алексиса начало рисовать ему самыя горестныя
картины, и снова пуще прежняго началъ онъ жаловаться на свою слабую го-
лову, на судьбу, на одного таинственного незнакомца, обсчитывавшаго его по
литературной части, и ко всему прибавлялъ: — баринъ!

Наконецъ, дѣвица Ручкина почла долгомъ увести его въ свою комнату.

Уныло посмотрѣлъ Иванъ Самойлычъ вслѣдъ расходящимся гостямъ.
Онъ видѣлъ, какъ Иванъ Макарычъ пошелъ подъ-руку съ Шарлоттой Гот-
либовной, какъ Алексисъ съ своей стороны пошелъ съ Наденькой — тоже
подъ-руку... Да и философіи кандидатъ Вольфгангъ Антонычъ Беобхтеръ
поспѣшно надѣлъ шинель и отправился на улицу, вѣроятно съ тѣмъ намѣ-
реніемъ, чтобъ пройтись съ кѣмъ-нибудь — тоже подъ-руку!..

И онъ тоже шелъ подъ-руку, но не съ Наденькой и даже не съ Шар-
лоттой Готлибовной, а съ какимъ-то безтѣлеснымъ и чрезвычайно длиннымъ
существомъ, называющимися: „что ты такое? какое твое назначеніе?“ и такъ
далѣе, — существомъ уродливымъ, которое, несмотря на видимую свою безплот-
ность, страшно оттянуло ему объ руки.

545

VIII.

Разгоряченный виномъ и горькими мыслями, вышел Иванъ Самойлычъ на улицу. На дворъ стоялъ трескучій морозъ, который въ Петербургѣ весьма часто слѣдуетъ за самою несносною слякотью; извощики, съежившись въ клубокъ, проминались по укатанной дорогѣ и хлопали въ ладоши! Въ окнахъ высокихъ домовъ мелькали огни... Огни эти такъ гостепріимно манили къ себѣ прозлабнувшаго и посинѣвшаго на стужѣ странника, извощики такъ тоскливо и вмѣстѣ недовѣрчиво смотрѣли на нихъ... Оборванному и оглоданному всегда кажется, что огонекъ какъ будто бы именно на него съ особенною привѣтливостью глядить изъ окна...

Но Иванъ Самойлычъ не думалъ ни объ огняхъ, ни объ извощикахъ. Машинально шелъ онъ себѣ въ легкой шинелишкѣ своей, какъ будто бы вовсе и не чувствовалъ холода; въ головѣ его было совсемъ мусто; одна только мысль чудовищно раскинулась въ его воображеніи — та мысль, что у него всего-на-все остался въ карманѣ одинъ цѣлковый, а между тѣмъ надо жить, надоѣсть, надо за квартиру платить...

Но холодъ все-таки дѣлалъ свое дѣло. Какъ ни закованъ былъ Иванъ Самойлычъ въ тройную броню неудачъ и лишеній, но не могъ не почувствовать покалываній и пощипываній своего привычнаго друга. Очнувшись невольно, онъ увидѣлъ передъ собою огромное снѣговое пространство, болѣе похожее на поле, чѣмъ на городскую площадь. По срединѣ поля возвышалось великолѣино освѣщенное каменное зданіе; у подъѣздовъ суетились кареты, сани, возки, кричали кучера и лакеи; тамъ и самъ подъ навѣсами пылали зажженные костры. А холодъ, между тѣмъ, щипалъ лицо, ломилъ черепъ, рѣзалъ глаза; шинелька защищала плохо и скудно...

Видъ залитаго свѣтомъ зданія сильно расшаталъ вожделѣніе въ окоченѣвшемъ тѣлѣ Ивана Самойліча; онъ вспомнилъ про цѣлковый, бывшій у него въ карманѣ, и потомъ, по какому-то безотчетному побужденію, взглянулъ на разложенные костры... Костры пылали краснымъ пламенемъ и далеко по площади разстилали густой и ёдкій дымъ...

„Что жъ... можно и тутъ обогрѣться!“ подумалъ Иванъ Самойлычъ.

Но странная, искусительная мысль блеснула вдругъ въ головѣ его; секунду, не болѣе какъ секунду, стоялъ онъ въ раздумьи; потому вынулъ изъ кармана цѣлковый, съ ожесточеніемъ взглянулъ на него, и въ одно мгновеніе ока былъ ужъ у кассы театра и покупалъ себѣ билетъ въ пятомъ ярусъ.

Какъ нарочно, въ этотъ день давали какую-то героическую оперу. Въ театрѣ народу была куча; съ шумомъ растворялись и запирались двери ложъ; смутный и густой говоръ носился по огромной залѣ отъ партера и до райка.

Иванъ Самойлычъ очутился по срединѣ, между однимъ бравымъ офицеромъ и какою-то довольно красивою, но сильно намазанною дѣвицей.

Съ злобой смотрѣлъ онъ внизъ, на безпрестанно наполнявшіяся ложи, на дамъ въ кокетливыхъ нарядахъ, которые влетали въ нихъ подобно легкимъ и призрачнымъ видѣніямъ...

Но вотъ и говоръ утихъ. Посреди всеобщаго безмолвія вдругъ послышался отдаленный горный рожокъ; въ какомъ-то полусѣ началъ прислуши-

М. Е. САЛТЫКОВЪ. Т. І.

35

546

ваться Иванъ Самойлычъ къ простой и жалобной мелодіі его. Въ памяти его
вдругъ воскресли давнишніе годы его дѣтства, необозримыя и ровныя поляны,
густой сосновый лѣсъ, синее озеро, лѣниво расцлескивавшее свои волны, и по-
среди всего этого самая беззвучная, глубокая тишина, и только рожокъ, именно
рожокъ назойливо звучитъ въ самое ухо и именно ту же самую простую и трез-
вую мелодію. Но вотъ рожку начинаетъ вторить флейточка, къ флейточкѣ
нерѣшительно присоединяется скрипка, и вдругъ звуки начинаютъ рости,
рости и наконецъ цѣлые потоки ихъ вырвались съ шумомъ изъ оркестра и
заходили по залѣ.

Загудѣли контрабасы, тоскили жаловались нѣжныя флейточки; назой-
ливо рвали душу скрипки; отрывисто и сухо командовалъ барабанъ.

Герой нашъ ожилъ; блѣдный, притаивъ дыханіе, упивался онъ жалоб-
нымъ стономъ флейты, отчаяннымъ воплемъ скрипки; всѣ нервы его были въ
какомъ-то болѣзненномъ, небываломъ напряженіи, голова горѣла, зубы и глаза
были сухи, во всемъ существѣ его разыгралась такая же буря, какая происхо-
дила въ оркестрѣ.

— Вотъ это такъ хорошо! такъ ихъ! руби ихъ! мо-шен-ни-ки, хри-сто-
про-давцы! — шепталъ онъ самъ хорошенько не сознавая, почему бравурная
музыка напомнила ему мошенниковъ и христопродавцевъ.

— Что жъ? хлопайте! выражайте же свое удовольствіе! — замѣтилъ на
ухо Мичулину сидѣвшій сзади какой-то сынъ природы съ огромными усами
и бородой.

Занавѣсѣ былъ поднятъ; на сценѣ, неизвѣстно о чемъ, но очень складно,
толковала густая толпа; потомъ толпа разступилась, и какой-то господинъ
началъ что-то пѣть. У Ивана Самойлыча не было ни либретто, ни обязатель-
наго сосѣда, поэтому онъ очень немного понялъ изъ всего этого. Однакоъ,
по всему было видно, что господинъ былъ доволенъ собою и не мало сочув-
ствовалъ восходящему солнцу, потому что сильно разводилъ руками.

— Фразы, братъ! вздоръ все это! знаемъ мы! — говорилъ господинъ
Мичулинъ, на котораго видимо началъ дѣйствовать образъ мыслей Беобах-
тера: — знаемъ мы эту природу! ты намъ давай барабановъ — вотъ что!

И барабанъ не заставилъ себя ждать; музыка снова загремѣла полнымъ
оркестромъ, и снова громъ заходилъ и заколыхался волнами по залѣ.

— Выражайте же свое удовольствіе! — приставалъ упомянутый выше
сынъ природы.

Ощущеніе, произведенное этой громкой, но вмѣстѣ съ тѣмъ глубоко
стройной музыкой, было какъ-то странно и ново для Ивана Самойлыча. Онъ
никакъ не ожидалъ, чтобъ за звуками могла ему слышаться толпа — да и
какая еще толпа! — вовсе не та, которую онъ ежедневно привыкъ видѣть на
Сѣнной или на Конной, а такая, какой еще онъ не видѣвалъ, и — чтоб всего
страннѣе — возможность которой онъ вдругъ началъ весьма ясно и отчетливо
сознавать.

„Да, дѣло-то было бы лучше! — думалъ онъ, прогуливаясь въ ант-
рактѣ по корридору: — тогда бы, можетъ быть, и я“...

И онъ не оканчивалъ своей фразы, потому что и безъ дальнѣйшаго объ-
ясненія очень хорошо и отчетливо постигалъ, чтобы было тогда.

547

Но вотъ оркестръ снова заигралъ. Сначала происходили неизбѣжныя
объясненія любовниковъ; какая-то тощая госпожа преизрядно передавала
смирному и безотвѣтному клеврету свои чувства; клевретъ слушалъ совершенно
равнодушно и только ждалъ случая, чтобъ дать тягу за кулисы. Потомъ въ
припрыжку выбѣжалъ изъ-за кустовъ какъ будто нарочно тутъ же очутив-
шійся господинъ въ бархатной кацавейкѣ...

Мичулинъ все время отрицательно кивалъ головой, находя, повидимому,
что все это фразы...

Но вотъ на сцену спустилась ночь; красноватая луна горѣла на хол-
стинномъ небѣ; озеро синѣво вдали; всѣ деревья будто притихли и притаи-
лись въ ожиданіи чего-то страшнаго, необыкновеннаго; нигдѣ ни шороха, ни
шелеста...

И вдругъ, посреди безмолвія, раздается окликъ, и снова все стихло;
вотъ и еще окликъ, и еще, и еще... деревья какъ будто оживились и выпря-
мили сонныя верхушки свои; озеро заходило холстинными волнами; луна го-
ритъ все краснѣе и краснѣе...

Снова цѣлый громъ на сценѣ, снова все волнуется и колышется, и слы-
шатся Ивану Самойлычу и выстрѣлы, и стукъ сабель, и чуется ему дымъ...

Съ волненіемъ смотритъ онъ во всѣ глаза на сцену; съ судорожнымъ
вниманіемъ слѣдить за каждымъ движеніемъ толпы; ему и въ самомъ дѣлѣ
кажется, что вотъ наконецъ все кончится; онъ хочетъ самъ бѣжать за толпою
и понюхать за-одно съ нею обаятельнаго дыма... Съ особенною нѣжностью
смотритъ онъ на молодого человѣка, раздирающимъ голосомъ молящаго оста-
вить ему его любовь и наивныя мечтанія... Онъ такъ юнъ, такъ свѣжъ еще,
молодой человѣкъ! ему такъ жалко вдругъ разстаться съ своими обаятель-
ными кумирами; ему хотѣлось бы еще долго обманывать свое сердце и убаю-
кивать себя золотою мечтой. Но тщетны всѣ его усилия: истина на-лицо; она
трезво и безъ страха снимаетъ съ души его лишніе покровы... И грустно
повторяетъ горное эхо вопль юноши, послѣдній вопль!

Вотъ чтò говорили звуки душъ Ивана Самойлыча.

Но барабаны и выпитое за обѣдомъ вино порядочно-таки расшатали
его воображеніе. Выстрыми шагами шелъ онъ по улицѣ, напѣвая какой-то
вовсе недвусмысленный мотивъ и сильно стараясь поддѣлаться подъ барабанъ.
Рядомъ съ нимъ очутился и сынъ природы, который сидѣлъ сзади него въ
театрѣ. Съ сыномъ природы шелъ еще какой-то господинъ, который безпре-
станно кивалъ утвердительно головой и улыбался.

— Ну, чтò, какъ вамъ понравилась опера? — приступилъ сынъ природы
къ Ивану Самойлычу: — вѣдь съ перчикомъ опера-та? а? какъ вы насчетъ этого?

— Да; я думаю, что еслибы... — процѣдилъ Иванъ Самойлычу сквозь
зубы.

— Ужъ и не говорите! я самъ объ этомъ много думалъ, а вотъ насъ-то
мало... вотъ что! А я ужъ думалъ объ этомъ, какъ не думать! спросите вонъ
хоть у него. Антоша! ну, скажи, вѣдь думалъ я объ этомъ?

Антоша поспѣшно закивалъ головой и выставилъ рядъ острыхъ и длин-
ныхъ зубовъ.

35*

548

— Рекомендую вамъ его! — продолжалъ сынъ природы, подводя къ Ивану Самойлычу Антошу: — благороднѣйшій человѣкъ! Я вамъ скажу, мы много съ нимъ думаемъ, чорть возьми! чудеснѣйшая душа! и какъ сострадаетъ! право, никто такъ не сострадаетъ! Антоша! другъ! пріятель!

Антоша осклабился.

— Очень радъ, — пробормоталъ Иванъ Самойлычъ, совершенно скон- фуженный такою безцеремонностью.

— Вамъ, можетъ быть, странна такая откровенность? — говорилъ, между тѣмъ, господинъ съ усами и борою: — я вамъ скажу, вы не удивляйтесь. Вѣдь я замѣчалъ за вами въ театрѣ-то; я видѣлъ, что подлѣ меня человѣкъ страдаетъ.

Молчаніе.

— Такъ какъ вы думаете, не соединиться ли намъ въ одни общія объ- лятія? а? вѣдь какъ заживемъ-то! лихо, ей-Богу, лихо заживемъ... Братство — канальство! братство — вотъ моя метода! больше знать ничего не хочу! то- есть, отнимите у меня братство — просто, ничего не останется, просто, дрянь- дрянью сдѣлаюсь!.. Такъ, что ли? братство, что ли? Эхъ, канальство, да отвѣчай же, ракалья, забудыга ты этакой!

И едва началъ Иванъ Самойлычъ соображать, какимъ образомъ могъ онъ вдругъ возбудить въ постороннемъ человѣкѣ столько симпатіи къ себѣ, какъ ужъ сынъ природы тискалъ его въ своихъ объятіяхъ и словно жесткою щеткою дралъ ему щеки своими усами и бородою, безпрестанно приговари- вая: „вотъ такъ люблю! разомъ тебя понялъ! разомъ увидѣлъ, чтò ты такое! у, да надѣлаемъ же мы имъ теперь вмѣстѣ дѣла!“

— Да ну, полѣзай же! — говорилъ онъ, обращаясь къ пріятелю Антошѣ и сталкивая его съ Иваномъ Самойлычемъ.

Антоша всѣмъ тѣломъ кинулся въ объятія оторопѣвшаго героя нашего.

Путники очутились около одного дома, котораго окна были ярко освѣ- щены. Сынъ природы остановился.

— А не запечатлѣть ли намъ? — спросилъ онъ съ такимъ видомъ, какъ будто у него вдругъ родилась чрезвычайно свѣтлая и благотворная мысль. — Антоша! пріятель! другъ! вѣдь запечатлѣть? - а?

И онъ мигалъ глазами вычурной вывѣскѣ, на которой въ живописномъ безпорядкѣ красовались бильярдъ, чашки, окорокъ ветчины съ воткнутою въ него вилкою и графины съ водкой.

Антоша три раза улыбнулся и шесть разъ кивнулъ головой.

— Ну, а ты? — обратился сынъ природы къ Ивану Самойлычу.

— Я не знаю, — бормоталъ Мичулинъ: — я забылъ... я бы съ радостью, да вотъ забылъ...

— Антоша! другъ! про чтò это онъ говоритъ? а? вѣдь онъ про деньги, кажется, говоритъ, измѣнникъ, пррредатель!

— Ка... — заговорилъ Антоша и не кончилъ, а только клюнулъ кон-чикомъ носа въ стѣну.

Сынъ природы сталъ передъ Иваномъ Самойлычемъ, разставилъ ноги, уперся руками въ бока на подобіе ферта, взглянулъ ему въ глаза съ видомъ горько уязвленной дружбы и съ упрекомъ замоталъ головой.

549

— А, такъ вотъ ты каковъ, предатель! Деньги! развѣ я спрашивалъ у тебя денегъ? спрашивалъ? а? такъ вотъ я же тебя — деньги! Антоша, другъ!

И оба друга мгновенно взяли Ивана Самойлыча подъ руки и быстро
потащили его вверхъ по тускло освѣщенной лѣстницѣ.

Мичулинъ совсемъмь растерялся. Онъ еще въ первый разъ видѣлъ къ
себѣ столько сочувствія, столько горячей симпатіи. И въ комъ? въ людяхъ
совершенно ему чужихъ, въ людяхъ, которыхъ ему довелось разъ только ви-
дѣть, и то мимоходомъ.

Половые засутились. Машина заиграла.

— Эй, малый! — кричалъ сынъ природы: — да что это она, братецъ, тамъ у васъ размазню какую-то играетъ! ты намъ давай барабановъ — вотъ что! э? съ барабанами есть?

— Никакъ нѣтъ-съ, — отвѣчалъ половой, бодро потряхивая кудрями.

— Отчего жъ нѣтъ?

— Да не требуется, — отвѣчалъ половой.

— Не требуется? Э, брать, видно, къ вамъ народъ-то такой, людишки-
то все такіе — размазня — ходить! Нѣтъ, брать, мы вотъ втроемъ, мы души
крѣпкія, закаленные... Антоша, а, Антоша! другъ! закаленные души, а?

— О-о-охъ! — жаловался сынъ природы, покручивая усы: — времена-то наши еще не пришли, а то бы чего-чего мы втроемъ ни надѣлали. Слышь ты, оселъ! слышишь, олухъ? — продолжалъ онъ, обращаясь къ половому: — вотъ мы втроемъ какіе люди! такъ ты давай намъ барабановъ, бравуру давай — вотъ что, понимаешь? Ну, проваливай, да неси скорѣе, чтò тамъ у васъ есть.

Черезъ минуту столъ былъ уставленъ бутылками, графинами и стаканами. Въ сторонѣ скромно стояла закуска.

— Ужъ я таковъ есть! — говорилъ сынъ природы, находя стакан: — я вотъ весь тутъ на ладони, чтò хочешь со мною дѣлай! Любуишь — другъ! не любишь — Богъ съ тобою! а я ужъ тутъ весь, какъ есть сынъ природы! Ни лукавства, ни хитрости!

Иванъ Самойлычъ выпилъ — горько.

— Да ну, пей же! она, водка, откровенная! вотъ и я откровенный! вотъ и постегали меня разъ, а я все-таки откровенный — не могу, нельзя мнѣ инаке! Антоша, Антоша! — продолжалъ онъ съ укоромъ: — и ты другъ послѣ этого? и тебѣ не стыдно, а? даръ природы стоитъ передъ тобою, и тебѣ не совѣстно? ай-да другъ! Ну, осрамилъ, брать!

Антоша выпилъ однимъ разомъ...

И пили они много и долго пили. Иванъ Самойлычъ и не помнилъ счета; едва опоражнивалъ онъ стаканъ, какъ передъ нимъ выросталъ новый и совершенно полный. Смутно, какъ будто во снѣ, мерещились ему тосты, предлагаемые зычнымъ голосомъ сына природы.

Иванъ Самойлычъ потерялъ всякое чувство. Онъ видѣлъ, правда, что сынъ природы какъ будто собрался куда-то выйти съ Антошей и что-то указывалъ на него половому, но ничего не понялъ изъ всѣхъ этихъ жестовъ и разговоровъ.

Когда онъ проснулся, на дворѣ было ужъ свѣтло. На столѣ лежали

550

объѣдки вчерашней закуски, стояли графины съ недопитой водкой. Въ головѣ его было тяжело; руки и ноги дрожали.

Онъ началъ припоминать себѣ происшедшее, искалъ глазами своихъ то-
варищей, но въ комнатѣ не было никого. Внезапно въ душу его закралось
тревожное сомнѣніе. „Что, если это мошенники!“ — подумалъ онъ; „что, если
они завели меня, чтобъ поужинать, да потомъ, напоивши, и оставили меня
подъ залогъ?“

Эта мысль мучила его; на цыпочкахъ подошелъ онъ къ двери и прило-
жилъ ухо къ замочной скважинѣ. Въ сосѣдней комнатѣ слышались ругаю-
щіеся голоса заспанныхъ половыхъ. Онъ вышелъ изъ засады и спросилъ
минель.

Начали искать шинель—шинели не оказалось; Ивана Самойлыча точно варомъ обдало. Половые засутились; поднялась бѣгтня, но ничто не помогало: шинель никакъ не отыскивалась.

— Да вы съ кѣмъ приходили? — спросилъ буфетчикъ.

— Я не знаю; я въ первый разъ ихъ видѣлъ.

— Мошенники! Лизуны какие-нибудь!

— Да какъ же я безъ шинели?

— Не знаю, — отвѣчалъ буфетчикъ съ разстановкой: — ужъ видно такъ безъ шинели придется... ночью-то оттенлило... Да вотъ еще счетецъ не заплатили.

Языкъ Ивана Самойлыча прилипъ къ нѣбу.

„Сонъ въ руку!“ — подумалъ онъ и всѣмъ тѣломъ затряся.

— Такъ прошайте... я ужъ тѣкъ, — сказалъ онъ, направлясь за двери.

— А какъ же счетецъ-то? — возразилъ буфетчикъ.

— Да я не знаю... это они! — бормоталъ Иванъ Самойлычъ и все шелъ къ двери.

Но его не пустили; Мичулинъ вздалъ-было силой прорваться на лѣст-
ницу, но два дюжіе парня крѣпко держали его за руки и не хотѣли никакъ
выпустить. Началась борьба; отчаяніе, казалось, удесятерило его силы; онъ
уже заносилъ ногу за порогъ, онъ былъ ужъ на лѣстницѣ, какъ вдругъ у са-
маго его носа, неизвѣстно откуда, выросъ удивительнаго размѣра городовой,
а въ ушахъ непріятно зазвучало: „а куда ты, шарамыта, лѣзешь?“

На такую апострофу Иванъ Самойлычъ почелъ за нужное отвѣчать, что онъ вовсе не шарамыта, а привыкъ, дескать, къ обращенію деликатному и тонкому; но городовой, повидимому, и знать не хотѣлъ деликатнаго обращенія. ЕмУ вдругъ очень ясно представилось, что шарамыта-то вѣдь грубитъ, тогда какъ на самомъ дѣлѣ Иванъ Самойлычъ только оправдывался и объяснялъ, что вотъ, дескать, такъ и такъ и больше ничего...

— А! ты еще грубить — ты еще разсуждать! Эй, кто тамъ — взять его
и распорядиться!

Не успѣлъ господинъ Мичулинъ оглянуться, какъ подлѣ него очутилось
три помощника, хотя и гораздо мěнъшихъ размѣровъ, нежели городовой. Всѣ
четверо схватили его и повели на улицу.

Тщетно умолялъ Иванъ Самойлычъ городового отпустить, тщетно со-
блащялъ онъ его, показывая въ рукѣ уцѣлѣвшіе у него два двугривенныхъ...

551

тщетно! городовой безстрастно шелъ возлѣ, и не только понуждалъ его за
рукавъ, но даже для того, чтобъ публично выразить свое безкорыстіе, ораль
во все горло:

— И, чтò ты! Богъ съ тобой! да я тебя за сто рублевъ не выпущу!
Ты, братъ, знай свои порядки! ты братъ, слушайся, коли начальство прика-
зываетъ — вотъ что!

А народу собралась цѣлая толпа, а въ толпѣ-то смѣхъ, въ толпѣ-то
веселье: взяли, дескать, барина въ нѣмецкомъ платьѣ!

— Эвося! — говоритъ бородатый молодецъ, уже поднявший-было полу
своего бараньяго тулупа, чтобъ утереть нось, и оставшійся въ положеніи совер-
шеннаго изумленія: — глянь-ка, братъ, Ванюха! глянь-ка, — кургузаго ведутъ!..

— Что, видно, ваша милость прогуливаться изволите? — подхватываетъ
другой, тоже, повидимому, очень бойкій молодецъ.

— Ги-ги-ги! — отозвался извѣстный Ивану Самойлычу голосъ дѣвушки,
жившей своими трудами.

— Наше вамъ почтеніе! — подхватилъ близъ стоявшій бѣлокурый
студентъ.

— Ха-ха-ха! — раздалось въ толпѣ.

Мичулинъ былъ ни живъ, ни мертвъ. Что скажутъ о немъ знакомые?
а знакомые непремѣнно всѣ тутъ, стоять себѣ рядомъ и смотрятъ ему прямо
въ лицо... Что скажетъ Наденька? а Наденька непремѣнно здѣсь, и ужъ на-
вѣрное думаетъ, что онъ, позабывшись, сходилъ за платкомъ, вмѣсто своего,
въ чужой карманъ... О! это очень горестно!.. И онъ снова вынималъ изъ кар-
мана завѣтные двугривенные, снова перевертывалъ ихъ въ глазахъ городо-
вого стараясь, чтобъ на нихъ ударилъ какъ-нибудь солнечный лучъ и сооб-
щилъ имъ ослѣпительный, неотразимый блескъ.

Наконецъ, его втолкнули въ какую-то темную, преисполненную тара-
канами каморку; но и тутъ заклятые гонители не оставили его.

— Отпустите меня! — жалобнымъ голосомъ воініяль Иванъ Самойлычъ
одному изъ приставниковъ своихъ, называвшемуся Мазулей: — голубчикъ!
почтеннѣйшій! отпустите меня! Ужъ я послѣ отблагодарю вамъ, почтеннѣйшій!
Вѣчно, всю жизнь буду вамъ благодаренъ, голубчикъ!.. Посудите сами: вѣдь
я не какой-нибудь...

— Ахъ, другъ ты, право, дру-угъ! — отвѣчалъ Мазуля тономъ, впро-
чемъ, довольно мягкимъ: — ну, чего ты просишь, душа ты безнардонная! поряд-
ковъ ты не знаешь, дру-угъ! Ты сади-ись! ты на народъ посмотрі! вѣдь тебя
потреплють, потреплють — да и маршъ! Вотъ чтò! дру-угъ! то-то, другъ ты!
душа безпардонная! а вѣдь мнѣ...

И сердобольный наставникъ обратился къ окошку.

— Бородáукинь! а Бородáукинь! — кричалъ онъ стоявшему снаружи
товарищу: — куда, братъ, рожокъ-то спряталъ? смерть хочется — нось совсемъ
свело! То-то, дру-угъ, порядковъ-то ты не знаешь! ахти-хти!

Дверь отворилась, и просунутая дружелюбною рукой Бородавкина тав-
линка открыла дары свои охотнику до сильныхъ ощущеній Мазулѣ.

— Да чѣмъ же все это кончится? — спрашивалъ сквозь слезы Иванъ
Самойлычъ.

552

— Извѣстно чѣмъ отвѣчалъ Мазуля флегматически: — извѣстно чѣмъ нѣбольшій разъ-два стукнетъ, да и отпуститъ — вотъ чѣмъ!

Наступило молчаніе.

— А можетъ и три стукнетъ! какъ ему вздумается! — сказалъ наставникъ, подумавъ немного.

Новое молчаніе.

Иванъ Самойлычъ былъ въ самомъ мучительномъ положеніи. Чтò же онъ въ самомъ дѣлѣ такое, что его судьба такъ неумолимо преслѣдуетъ? Ужъ не принцъ ли онъ какой-нибудь, свергнутый съ престола посредствомъ кра-молы властолюбиваго царедворца, и скитающійся теперь инкогнито? Но въ такомъ случаѣ онъ былъ готовъ сейчасъ же, и за себя, и за своихъ наслѣдниковъ, отказаться отъ всякихъ претензій на всевозможныя блага, только оставили бы его въ покоѣ въ эту минуту.

А между тѣмъ вошелъ и Бородавкинъ. О, какъ жестокъ онъ былъ съ Иваномъ Самойлычемъ! какъ презрительно и обидно обращался онъ съ нимъ! И первымъ оскорбленіемъ было то, что онъ, безъ всякихъ церемоній, сталъ скидать передъ нимъ свое платье, и въ сотый разъ не узналъ своей шинели, хотя въ сотый разъ ужъ держалъ ее у себя въ рукахъ; въ сотый разъ огля-дывалъ и перевертывалъ ее на всѣ стороны — и все-таки никакъ не могъ узнать, и снова искалъ и снова не находилъ.

— Да гдѣ же она? — спрашивалъ онъ самъ себя, прибавивъ къ этому нѣсколько рѣзкое выраженіе: — да куда-жъ она подѣвалась, распроклятая?

— Да она у васъ въ рукахъ! — осмѣлился замѣтить Иванъ Самой-лычъ, но осмѣлился чрезвычайно робко и мягко, какъ будто бы дѣлалъ страш-ное преступленіе.

— Въ рукахъ? — ворчалъ Бородавкинъ себѣ подъ носъ, какъ будто и не слыхалъ, что замѣчаніе исходило со стороны Ивана Самойлыча: — а кто ее знаетъ! можетъ, и въ рукахъ! Вотъ какъ не нужно ее, распокрялатую — такъ и лѣзетъ, такъ и лѣзетъ! глаза колетъ! а какъ нужда—тутъ ее и нѣтъ! Право, такъ! Хитеръ, лукавъ ныньче сдѣлался народъ! Ну, полѣзай! да по-лѣзай же, тебя говорятъ!

— Да когда же все это кончится? — спросилъ Мичулинъ...

Бородавкинъ пристально взглянулъ на него и отвернулся.

— Чѣмъ же я виноватъ? посудите сами! Вѣдь я ничего, право, ничего...

Бородавкинъ не отвѣчалъ.

— Да чѣмъ же все это кончится? — снова вопіялъ Иванъ Самойлычъ.

— Ты садись! — проговорилъ Бородавкинъ лаконически.

— Посудите сами, почтеннѣйшій! вѣдь я, просто, такъ... за что-жъ?

— Ты, братъ, совсемъ какъ малый ребенокъ! — возвразилъ Бородавкинъ: — ничего ты не понимаешь, никакого порядка! Ну, чего ты хнычешь? садись!

— Да посудите же сами, голубчикъ... вѣдь я человѣкъ образованный...

— Образованный! ну, какой же ты образованный, коли порядковъ не знаешь, нѣбольшему согрубилъ? А образованный! да ты садись, а я съ тобой и говорить-то не буду, и слушать-то тебя не хочу!

И Бородавкинъ погрузился въ размышленія.

553

— Вѣдь мнѣ, братъ, — вотъ что! — сказалъ онъ подобно Мазуљѣ, подумавъ нѣсколько времени.

Наконецъ, Ивана Самойлыча повели; проводники снова шли по сторонамъ. Вели его что-то долго, очень долго; и на дорогѣ встрѣчались разныя лица, которые оборачивались и насмѣшливо поглядывали на блѣднаго и чуть живого отъ стыда героя этой повѣсти.

— Должно быть — мошенникъ! — говорилъ франтъ къ коричневомъ пальто и съ столь же коричневымъ носомъ.

— А можетъ быть и государственный преступникъ, — отвѣчалъ господинъ съ подозрительною физіономіей, безпрестанно оглядывавшійся назадъ.

— Мошенникъ! я вамъ говорю — мошенникъ! — возразило съ жаромъ коричневое пальто: — просто, платки воровалъ! Посмотрите, чтіо за рожа! За ничто, изъ одного удовольствія готовъ зарѣзать человѣка...

Но подозрительный господинъ не угомонился и все-таки стоялъ на своемъ, что это долженъ быть важный государственный преступникъ.

Много мудрыхъ рѣчей слыхалъ Иванъ Самойлычъ во время земного странствія своего; много полезныхъ житейскихъ совѣтовъ прошло черезъ служовой его органѣ; но, по истинѣ, ничего подобнаго не могло даже и представить себѣ не совсемъ бойкое его воображеніе тому, что изрекли уста набольшаго. Рѣчь его была проста и безъискусственна, какъ сама истина, а между тѣмъ не лишена и нѣкоторой соли, и съ этой стороны походила на вымыслѣ, такъ что представляла собою одинъ величественный синтезъ, соединеніе истины и басни, простоты и украшеннаго блестками поэзіи вымысла.

— Ахъ, молодой человѣкъ! молодой человѣкъ! — говорилъ набольшій: — ты подумай, чтіо ты сдѣлалъ! ты вникни въ свой поступокъ, да не по поверхности скользи, а сойди въ самую глубину своей совѣсти! Ахъ, молодой человѣкъ! молодой человѣкъ!

И дѣйствительно, Иванъ Самойлычъ вникнулъ, и какъ-то вдругъ ему представилось, что онъ и въ самомъ дѣлѣ сдѣлалъ ужасно гнусное преступление.

— Да ужъ что жъ дѣлать! — отвѣчалъ онъ, внезапно подавленный могучею силою угрызеній совѣсти: — ужъ это грѣхъ такой случился! ужъ вы меня простите великолѣдно! право, простите!

Но набольшій быстрыми шагами заходилъ по комнатѣ, вѣроятно придумывая, какъ бы этакъ вновь еще болѣе убѣдить своего подсудимаго и окончательно вызвать въ немъ пробужденіе законсѣвшей совѣсти.

— Ахъ, молодой человѣкъ! молодой человѣкъ! — сказалъ онъ, спустя нѣсколько минутъ.

И снова зашагалъ по комнатѣ.

— Вы извольте сами милостиво разсудить, — началъ, между тѣмъ, Иванъ Самойлычъ: — вѣдь я человѣкъ благовоспитанный и одѣтъ, кажется, какъ слѣдуетъ благовоспитанному человѣку, а не то чтобъ какой-нибудь мужикъ!

— Ахъ, молодой человѣкъ! молодой человѣкъ! — возразилъ набольшій таинственнымъ голосомъ и покачивая головой, какъ будто въ одно и то же время и удивлялся неопытности Мичулина, и хотѣлъ ему сообщить чтіо-то чрезвычайно секретное: — то-то вотъ неопытность! да вы не знаете, какія дѣла

554

на свѣтѣ дѣлаются! да иной съ бобромъ, сударь, ходить! по-французски, по-
нѣмецки и чортъ его знаетъ еще по-каковски — а плутъ! мошенникъ, сударь!
естественнѣйшій мошенникъ! Ахъ, молодой человѣкъ, молодой человѣкъ!

Иванъ Самойлычъ снова понурилъ голову, и снова набольшій зашагалъ
по комнатѣ.

— Чтò же мнѣ съ вами дѣлать? — спросилъ набольшій послѣ краткаго
размышленія.

— Да ужъ будьте великодушны, простите! — замѣтилъ Иванъ Самой-
лычъ.

— Право, не знаю! истинно вамъ говорю — въ презатруднительное по-
ставили вы меня положеніе! Съ одной стороны, и васъ жаль: думаешь, ни за
грошъ пропадетъ, по неопытности своей, молодой человѣкъ! а съ другой сто-
роны — примѣръ нуженъ, долгъ повелѣваетъ!.. наша обязанность... о, вы не
знаете, чтò такое наша обязанность!

Мичулинъ согласился, что обязанность, дѣйствительно, отвѣтственная,
но все-таки просилъ великодушно отпустить его.

— Ужъ развѣ для такого дня? — сказалъ набольшій въ видѣ предпо-
ложенія (день былъ, повидимому, торжественный).

— Да ужъ хоть для дня-то!

— Право, не знаю... дѣло-то такое затруднительное...

И набольшій снова началъ шагать, все обдумывая, какъ бы ему выйти
изъ затруднительнаго положенія.

— Ну, да ужъ Богъ съ вами — была не была! отвѣчу передъ Богомъ;
ужъ, видно, дѣлать нечего — нравъ у меня такой... то-есть, повѣрите ли, по-
слѣднюю рубашку готовъ съ себя снять, а ближняго безъ рубашки не оставлю...
нѣтъ!

Иванъ Самойлычъ, съ своей стороны, отвѣчалъ, что и онъ готовъ снять
съ себя послѣднюю рубашку, чтобъ выразить господину набольшему свою чув-
ствительнѣйшую благодарность, но что ужъ помнить оказанное благодѣяніе
станетъ по гробѣ, будьте въ томъ увѣрены.

— Чтò мнѣ ваша память! — отвѣчалъ набольшій со вздохомъ, — чтò
мнѣ благодарность ваша? Спокойствіе совѣсти — вотъ гдѣ награда! Ахъ, мо-
лодой человѣкъ! молодой человѣкъ!

IX.

Незамѣченный никѣмъ пробрался Иванъ Самойлычъ въ свою уединен-
ную комнату. Не сказавъ никому ни слова о случившемся съ нимъ происше-
ствіи, заперъ онъ дверь и задумался, горько задумался... Происшествіе окон-
чательно доканало его. А тутъ еще и лихорадка бьетъ, и мысли такія въго-
лову лѣзутъ... тяжко, совѣтмъ тяжко жить на свѣтѣ!.. А лихорадка все бьетъ!
а мысли все лѣзутъ, все лѣзутъ!

И Мичулинъ думалъ, думалъ... пока не пришелъ къ нему рывій, иле-
чистый мужикъ съ отгенною бородою, и не сталъ настоятельно требовать удов-

555

летворенія; за мужикомъ кидалась на него, показывая самые страшные и длинные когти, Наденька и тоже искала удовлетворенія... Иванъ Самойлычъ совсемѣмъ растерялся, тѣмъ болѣе, что надъ всѣмъ этимъ хаосомъ возвышалось безконечное на безконечно-маленькихъ ножкахъ, совершенно подгибавшихся подъ огромною, подавлявшеею ихъ тяжествою. Но всего обиднѣе то, что, вглядываясь въ это страшное, всеноглощающее безконечное, онъ ясно увидѣлъ, что оно не что иное, какъ воплощеніе того же самаго страшнаго вопроса, который такъ мучительно и настойчиво пыталъ его горькую участь.

И въ самомъ дѣлѣ, безконечное такъ странно и двусмысленно улыбалось, глядя на это конечное существо, которое, подъ фирмою „Иванъ Самойлычъ Мичулинъ“, пресмыкалось у ногъ его, что бѣдный человѣкъ оробѣлъ и поглядился въ конецъ...

— Погоди же, сыграю я съ тобой штуку! — говорило безконечное, подпрыгивая на упругихъ ножкахъ своихъ: — ты хочешь знать, чтò ты такое? изволь: я подниму завѣсу, скрывающую отъ тебя таинственную дѣйствительность,— смотри и любуйся!

И дѣйствительно, разомъ очутился Иванъ Самойлычъ въ пространствѣ и во времени, въ совершенно неизвѣстномъ ему государствѣ, въ совершенно неизвѣстную эпоху, окруженный густымъ и непронцаемымъ туманомъ. Вглядываясь, однакожъ, пристальнѣе, онъ не безъ удивленія замѣтилъ, что изъ тумана вдругъ начинаетъ отдѣляться безчисленное множество колоннъ, и что колонны эти, принимая кверху все болѣе и болѣе наклонное положеніе, соединяются наконецъ въ одной общей вершинѣ и составляютъ совершенно правильную пирамиду. Но каково же было изумленіе бѣднаго смертнаго, когда онъ, подойдя къ этому странному зданію, увидѣлъ, что образующія его колонны сдѣланы вовсе не изъ гранита или какого-нибудь подобнаго минерала, а всѣ составлены изъ такихъ же людей, какъ и онъ, только различныхъ црѣтовъ и формъ, чтò, вирочемъ, сообщало всей пирамидѣ пріятный для глазъ характеръ разнообразія.

И вдругъ замелькали ему въ глаза различныя знакомыя лица: вотъ и Беобахтеръ, философіи кандидатъ, съ гитарою въ рукахъ, вращающійся безсознательно въ одной изъ колоннъ; вонъ и занимающійся литературою Ваня Мараевъ, мужчина статный и красивый, но съ нѣсколько пьяными глазами; и всѣ эти знакомыя лица такъ низко стоять, такъ безсознательно, безлично улыбаются, завидѣвъ Ивана Самойлыча, что ему стало совѣстно и за нихъ, и даже за самого себя, что могъ онъ водить знакомство съ такими ничтожными, нестоющими плевка людьми.

„А чтò, если и я...“ подумалъ онъ, да и не додумалъ, потому что мысль его замерла на половинѣ пути: такъ испугался онъ, вдругъ вспомнивъ, что этакъ и себя можетъ, пожалуй, увидѣть въ не совсемъзатѣливомъ положеніи...

И какъ нарочно, огромная пирамида, до тѣхъ поръ показывавшая ему, одну за другою, всѣ свои стороны, вдругъ остановилась. Кровь несчастнаго застыла въ жилахъ, дыханіе занялось въ груди, голова закружилась, когда онъ увидѣлъ, въ самомъ низу необыкновенно объемистаго столба, такого же

556

Ивана Самойлыча, какъ и онъ самъ, но въ такомъ обѣдственномъ и странномъ
положеніи, что глазамъ не хотѣлось вѣрить. И дѣйствительно, стоявшая пе-
редъ нимъ масса представляла любопытное зрѣлище: она вся была составлена
изъ безчисленнаго множества людей, одинъ на другого насаженныхъ, такъ
что голова Ивана Самойлыча была такъ изуродована тяготѣвшею надъ нею
тяжестью, что лишилась даже признаковъ своего человѣческаго характера, а
часть, называемая черепомъ, даже обратилась въ совершенное ничтожество и
была окончательно выписана изъ наличности. Вообще, во всей фигурѣ этого
странныго, миоическаго Мичулина выражался такой умственный пауперизмъ,
такое нравственное нищенство, что настоящему, издали наблюдающему, Ми-
чулину сдѣлалось и тѣсно, и тяжко, и онъ съ силою устремился, чтобъ вы-
рвать своего страждущаго двойника изъ-подъ гнетущей его тяжести. Но ка-
кая-то страшная сила приковывала его къ одному мѣсту, и онъ со слезами на
глазахъ и гложжею тоскою въ сердцѣ обратилъ взоръ свой выше.

И чѣмъ выше забирался этотъ взоръ, тѣмъ оконченнѣе казались Ивану
Самойлычу люди.

Онъ самъ теперь чувствовалъ, какъ страшная тяжесть давила его голову; онъ
чувствовалъ, какъ, одно за другимъ, пропадали тѣ качества, которые дѣлали
изъ него человѣческій образъ... Холодный потъ обливалъ его тѣло: дыханіе
замерло въ груди; волосы, одинъ за другимъ, шевелились и вставали; весь
организмъ трепеталъ въ паническомъ ожиданіи чего-то неслыханнаго... Онъ
сдѣлалъ отчаянное, непомѣрное усилие, и... проснулся.

Вокругъ постели его, въ глубокомысленномъ безмолвіи, стояли всѣ жильцы
Шарлотты Готлибовны. Первымъ предметомъ, особенно поразившимъ его отя-
желѣвшіе отъ сна глаза, была Наденька Ручкина, та самая гордая и непоко-
лебимая Наденька, которая столько разъ говорила ему, что ужъ если она чтò
сказала,—такъ ужъ сказала, и слова своего не перемѣнитъ ни въ жизнь, и
которая въ настоящую минуту сидѣла на его постели и заботливо укутывала
ему ноги. Это отрадное явленіе въ одну минуту такъ поглотило все его вни-
маніе, что онъ забылъ все окружающее; въ душѣ его вдругъ мелькнуло нѣчто
похожее на миражъ, и въ воображеніи незамѣтно начала рисоваться тихая,
но полная счастія семейная жизнь съ любящею и любимою женою, съ нена-
глядными дѣтьми... Онъ ужъ хотѣлъ-было весело и бодро вскочить съ постели,
чтобъ поцѣловать эти розовыя губки, самыя розовыя, какія только возможно
встрѣтить на цѣлой поверхности земного шара, и потомъ, ловко подмигнувъ
однимъ глазомъ и посмотрѣвъ подъ постель сперва съ одной, а потомъ и съ
другой стороны, тутъ же сказать, какъ и подобаетъ ласковому отцу семейства:
„а куда спрятался этотъ плутъ-мальчикъ Коко или хитрая дѣвочка Ва-
ренька?.."; все это уже мелькнуло-было въ душѣ Ивана Самойлыча какъ
вдругъ глазамъ его представилась дѣйствительность—дѣйствительность самая
нагая и безотрадная, какую только можно было себѣ вообразить; однимъ сло-
вомъ, дѣйствительность, составленная изъ Шарлотты Готлибовны, Ивана Ма-
карыча, господина Веобахтера и Алексиса Звонскаго.

— А мы было-думали, что тебя ужъ того... карачунъ пришелъ! — заре-

557

вѣлъ какъ изъ бочки сиплый басъ друга и пріятеля Ивана Макарыча надъ самымъ ухомъ Мичулина.

— Да, именно ми думаль, што вамъ ужъ совсемъмь карачунъ,— отозвалась тощая фигура Шарлотты Готлибовны, томно опираясь на мощное плечо Пережиги.

— Смотря на васъ въ эту минуту, я понялъ, наконецъ, загадку жизни! Я видѣлъ блѣдную смерть, махающую неумолимымъ лезвеемъ косы своей... О, это была страшная, торжественная минута! Мнѣ представлялась эта блѣдная смерть... pallida mors... вы читали Горація, Иванъ Самойлычъ?

Такъ проговорилъ свое привѣтствіе господинъ Беобахтеръ, но проговорилъ его такимъ сладкимъ и пріятнымъ голосомъ, какъ будто бы дѣло шло о вещи самой обыкновенной.

— Да, мы думали, что вы ужъ совсемъмь умерли! — отозвался, съ своей стороны, апатически-лаконический Алексисъ.

Иванъ Самойлычъ благодарилъ сосѣдей за участіе, говорилъ имъ, что онъ еще совершенно живъ, въ доказательство чего и начиналъ-было подниматься съ постели. Но онъ не могъ; голова его горѣла, въ глазахъ было мутно, силы ослабли, и какъ ни старался онъ казаться бодрымъ и свѣжимъ, а поневолѣ долженъ былъ снова опуститься на подушку.

— Благодари, братъ, Бога, что ты еще не околѣлъ и что тутъ не было квартальнаго надзирателя! — заревѣлъ снова Иванъ Макарычъ и протянулъ ужъ руку, чтобъ ударить больного, въ знакъ сочувствія, по плечу, и непремѣнно ударилъ бы, еслибы не удержала его Наденька.

— Квартальный надзиратель? — прошенталъ Иванъ Самойлычъ едва внятнымъ голосомъ. — А что, развѣ я что-нибудь... того?

— Да, братъ, ужъ извѣстно... того.

— О, ви очень вольна мисль дѣлалъ! — прервала Шарлотта Готлибовна.

— То-есть, просто, донеси я или кто-нибудь другой, просто, найдись какая-нибудь этакая шельма, христопродавецъ — озолотятъ, ей-Богу, озолотятъ. Не будь я Ивана Пережига!.. ну, а тебя, извѣстно, на казенную квартиру съ отопленіемъ и освѣщеніемъ... ха-ха-ха! Такъ ли, Шарлотта Готлибовна?

— О, ви очень любезни кавалиръ, Иванъ Макаревичъ!

— Да, это ужасно! быть закованнымъ въ тяжелыя пѣпи, осужденнымъ на вѣчную тьму, вѣчно видѣть одно и то же сухое и прозаическое лицо темничного стража, слышать, какъ капля по каплѣ вытекаетъ жизнь!.. о, это ужасно!.. — сказалъ господинъ Беобахтеръ, особенно нѣжно напирая на слова: „капля по каплѣ“.

— Ужъ какъ пошелъ, братъ, по мечтанію, — снова замѣтилъ Иванъ Макарычъ: — да началъ вывертывать въ головѣ разныя этакія штуки, такъ тутъ ужъ, братъ, адье монъ плезиръ, пиши пропало... Вотъ я про себя скажу: я въ жизнь свою никогда не мечталъ, а поди-тко, поищи другого такого молодца...

Шарлотта Готлибовна зардѣлась.

— Ну, такъ что жъ ты не встаешь? — продолжалъ онъ, обращаясь къ

558

Мичулину и сильно трсяся его за руку: — не спать же въ самомъ дѣлѣ цѣлый день! Не бойсь, раскись, укачали тебя домовые-то? Эка баба! просто, даже смотрѣть на тебя противно!

Но Иванъ Самойлычъ молчалъ; блѣдный какъ полотно лежалъ онъ безъ всякаго движения на постели; пульсъ его бился слабо и медленно; во всемъ существѣ своемъ ощущалъ онъ какую-то небывалую, болѣзненную слабость.

Наденька Ручкина наклонилась къ нему и, взявъ его за руку, спросила, не нужно ли ему чего-нибудь, чтò онъ чувствуетъ, и такъ далѣе, какъ обыкновенно спрашиваютъ сердобольныя молодыя дѣвушки.

— Я не знаю... мнѣ больно! — чуть слышно отвѣчалъ Иванъ Самойлычъ: — мнѣ очень больно...

— А! — небойсь, и языкъ развязался! — ревѣлъ между тѣмъ Пережига: — не бойсь, расшевелился, какъ женскій-то полъ подошелъ!

— Оставьте меня... я боленъ! — шепталъ Иванъ Самойлычъ умоляющимъ голосомъ.

— Да и въ самомъ дѣлѣ, пусть его тутъ бабится! Милости просимъ, господа, ко мнѣ!

Иванъ Самойлычъ остался одинъ-на-одинъ съ Наденькой; глаза его неподвижно были устремлены на нее; блѣдное, худое лицо выражало неперемночное страданіе; медленно взялъ онъ ея руку и долго-долго прижималъ къ губамъ своимъ.

— Наденька! добрая! — сказалъ онъ прерывающимся голосомъ: — поцѣлуй меня... въ первый и въ послѣдній разъ!..

Наденька изумилась. По свойственной ей подозрительности, она начала ужъ было смекать, что все это не даромъ, что все это штука, что онъ хочетъ только усыпить ея бдительность; но когда она взглянула на это изможденное лицо, на эти глаза, обращенные къ ней съ мольбою и ожиданіемъ, ей вдругъ стало какъ-то совѣстно своихъ подозрѣній; маленькому сердцу ея сдѣлалось и тѣсно, и неловко, а притомъ и слеза, самая миньятюрная, крохотная слеза, какъ-то совершенно нечаянно навернулась на глаза и упала съ ея глазъ на раскрытую грудь Мичулина. Дѣлать нечего, Наденька отерла слезу, наклонилась и поцѣловала больного. Лицо Ивана Самойлыча улыбнулось.

— Что это съ вами, Иванъ Самойлычъ? — спросила Наденька: — вѣрно вы простудились?

— Охъ, нѣтъ! это все то... все по тому дѣлу... помните, по которому я къ вамъ приходилъ?

— А что, развѣ оно важное какое-нибудь дѣло, что такъ разстроило васъ?

— Да; оно, знаете... дѣло капитальное!.. А какъ мнѣ больно-то, больно-то, если бы вы знали!

Наденька покачала головкой.

— Не послать ли за лекаремъ, Иванъ Самойлычъ?

— За лекаремъ?.. да, оно бы не худо! — можетъ, что-нибудь и прописалъ бы... а впрочемъ, зачѣмъ? — вѣдь дѣла-то онъ мнѣ все-таки не объяснить!.. нѣтъ, не нужно лекаря!

559

— Да, по крайней мѣрѣ, онъ помогъ бы вамъ, Иванъ Самойлычъ!

— Нѣтъ, ужъ это пустое дѣло, Наденька, самое пустое! я вамъ говорю, я знаю... Онъ, можетъ статьться, и поможетъ, да толку-то въ этомъ что будетъ! Ну, выздоровію... а потомъ-то?.. нѣтъ, не надо лекаря...

Наденька молчала.

— Да, къ тому же, лекарю-то вѣдь нужно денегъ; къ бѣдному хорошій-то и пойти не захочетъ... вотъ оно что! а какой попадется-то — Христосъ съ нимъ,—только измучитъ... лучше ужъ такъ умереть!

Въ это время дверь съ шумомъ отворилась, и въ комнату ввалилась дебелая фигура Пережиги съ штофомъ въ одной и рюмкою въ другой рукѣ.

— А вотъ, хвати-ко, друже, бальзамчику! — ревѣлъ знакомый Ивану Самойлычу голосъ: —это, братъ, знаешь, кӑкъ душу отведетъ, ей-Богу, отведетъ!.. А умрешь, такъ, видно, такъ ужъ оно быть должно; видно, такъ ужъ и Богу угодно! —ну-ка, выпей. Да не морщись же, баба!

И Мичулинъ съ ужасомъ видѣлъ, какъ дрожащая и невѣрная отъ частыхъ жертвъ Бахусу рука Пережиги наполняла рюмку жгучимъ какъ огонь составомъ, заключавшимись въ графинѣ. Онъ началъ-было отказываться, говорилъ, что ему легче, что онъ слава Богу, но тщетно: рюмка была уже налита, да притомъ же и Наденька своимъ мягкимъ голоскомъ убѣждала его попрочовать, авось-дескать отъ этого немного и полегчитъ ему. Не переводя духу, выпилъ Иванъ Самойлычъ поданную водку и почти безъ чувствъ упалъ на постель.

— Эка водка! эка воръ-водка! — говорилъ между тѣмъ другъ и пристатель Иванъ Макарычъ, глядя на искаженное конвульсіями лицо Мичулина: —экъ ее забираетъ, экъ забираетъ! —у, бестіанская водка! еще какъ онъ не захлебнулся! — право, такъ живучъ, живучъ! — а вѣдь въ чемъ душа держится!

И Пережига съ самодовольною улыбкою любовался изнеможеніемъ и страданіями Ивана Самойлыча, какъ будто хотѣлъ сказать ему: — „а что, братъ! — задалъ я тебѣ задачу? — посмотримъ, какъ-то ты изъ нея выпутаешься... а живучъ! — живучъ!“

Дѣствительно, выпутаться было ужъ довольно трудно. Наденька побѣжала за докторомъ и вскорѣ привела какого-то нѣмца нѣсколько навеселѣ, безпрестанно нюхавшаго табакъ и плевавшаго во всѣ стороны. Лекарь подошелъ къ большному, долго и съ напряженіемъ шупалъ ему пульсъ, какъ будто хотѣлъ провертѣть у него въ рукѣ дыру, и покачалъ головой; велѣлъ высунуть языкъ, осмотрѣлъ и тоже покачалъ головой; потомъ понюхалъ табаку, снова пощупалъ пульсъ и пристально осмотрѣлъ языкъ.

— Schlecht, — сказалъ докторъ въ раздумьи.

— Что жъ? есть ли какая-нибудь надежда? — спросила Наденька.

— О, никакой! и не полагайте! — а впрочемъ, поднимите паціенту голову...

Голову подняли.

— Гм, никакой надежды! — ужъ вы повѣрьте! я ужъ знаю!.. вы давали ему что-нибудь?

560

— Да, Иванъ Макарычъ давалъ ему водки.

— Водки? schlecht, sehr schlecht... а есть у васъ водка?

— Не знаю; спрошу у Ивана Макарыча.

— Нѣтъ, не нужно; я такъ, болѣе изъ любопытства... а впрочемъ, ужъ если есть, такъ отчего и не выпить?

Наденька вышла и минутъ черезъ пять воротилась съ графиномъ.

— Водка очень часто здорово, а очень часто и вредно, — глубокомысленно замѣтилъ медикъ.

— Что жъ, умереть, что ли, надобно? — робко и едва слышно спросилъ Иванъ Самойлычъ.

— Да, ужъ это будьте покойны! — умрете, непремѣнно умрете!

— А скоро? — снова спросилъ больной.

— Да этакъ часа черезъ два, черезъ три надо будетъ... Прощайте, почтеннѣйшій; желаю вамъ покойной ночи!

Однако, ночь была неспокойна. По временамъ, больной, дѣйствительно, засыпалъ, но потомъ внезапно вскакивалъ съ постели, хваталъ себя за голову и жалобнымъ голосомъ спрашивалъ у Наденьки, куда дѣвался его мозгъ, зачѣмъ сдавили у него душу, и пр. На это Наденька отвѣчала, что головка его цѣла, слава Богу, а вотъ-молъ не хочется ли ему выпить ромашки — такъ ромашка есть. И онъ бралъ чашку въ руку и безпрекословно выпивалъ ромашку.

На другой день, къ обѣду, ему сдѣлалось какъ будто и полегче: онъ былъ спокоенъ и хотя очень слабъ, но могъ однакожъ говорить. Онъ бралъ у Наденьки руки, прижималъ ихъ къ сердцу, цѣловалъ ихъ, прижималъ къ глазамъ, ко лбу, и плакалъ... тихими, сладкими слезами плакалъ.

И Наденька съ своей стороны тоже было жаль его. Впервые она какъ будто поняла, что въ ея глазахъ умираетъ человѣкъ, что этотъ человѣкъ любилъ ее, а она жестоко и непріязненно оттолкнула его отъ себя. Кто знаетъ, что причиною этой смерти? Кто знаетъ, можетъ быть онъ былъ бы и здоровъ, и веселъ, еслибы... о, еслибы ты взглянуло, доброе, чудное существо, взглянуло глазами состраданія и сочувствія на это обращенное къ тебя лицо! — еслибы ты могло уронить хоть одинъ лучъ любви на эту бѣдную, истерзанную горемъ и нуждою душу! — о, еслибы это было возможно!

— Послушайте! — говорилъ, между тѣмъ, Иванъ Самойлычъ, взявъ ее за руку: — вы забудьте, что я надоѣдалъ вамъ, что я оскорблялъ васъ... Оно конечно, я много и много виноватъ, да вѣдь что жъ дѣлать? вѣдь я одинъ, Наденька, совсемъ одинъ... Вѣдь я же не виноватъ, что некрасивъ и неученъ, что же мнѣ съ этимъ дѣлать? Разумѣется, и вы не виноваты, что не могли любить меня...

Больной съ трудомъ перевелъ дыханіе; грустно посмотрѣлъ онъ въ лицо Наденьки, но Наденька молчала и, оцустивъ глаза, смотрѣла въ землю.

— Думается мнѣ, однакожъ, — снова началъ Иванъ Самойлычъ слабымъ голосомъ: — что если бы съ дѣтства... въ то время когда и кровь-то въ насъ тепла, если бы въ то время не положили меня подъ прессъ да не заковали, такъ, можетъ, и вышло бы что-нибудь изъ меня... Воспитали-то меня такъ,

["561", "что ни къ чему не годень я сдѣлался... съ дѣтства такъ вели, какъ будто и цѣлый вѣкъ долженъ былъ малоумнымъ остаться да на помочахъ ходить... Вотъ какъ пришлось трудомъ кусокъ себѣ добыть — и негдѣ, и нечѣмъ... Да и тутъ, право, не знаю, винить ли мнѣ кого-нибудь... отецъ мой человѣкъ стараго вѣка и необразованный, мать — тоже: они не виноваты, что не вѣдали...", "— А можетъ быть, я и самъ во всемъ виноватъ, — продолжалъ онъ чрезъ минуту: — потому что вѣдь Богъ далъ мнѣ волю, а я дѣйствовалъ какъ грубое животное!.. Да, я виноватъ, да и не передъ собою однимъ виноватъ, а еще и Богу отвѣтъ дамъ, что допустилъ такъ насмѣяться надъ собою... А впрочемъ, и тутъ опять-таки еще Богъ знаетъ, могъ ли бы я что-нибудь сдѣлать одинъ.", "И снова умолкъ Иванъ Самойлычъ, и снова, потупивъ глазки, ничего не отвѣчала Наденька.", "— Такъ вотъ такъ-то, Наденька! — продолжалъ больной: — часто мы и сами во всемъ виноваты, а другихъ винимъ! . . . . . . . . . . . . . .

562

ни звука; Наденька подумала, что Иванъ Самойлычъ заснулъ и вознамѣрилась идти въ свою комнату. Но передъ уходомъ, чтобъ ближе удостовѣриться, дѣйствительно ли спитъ больной, она наклонилась къ нему и начала прислушиваться къ дыханію. Но дыханія не было слышно... Она взяла его за руку — рука была холодна... Наденька сдѣлалось страшно. Въ первый разъ въ жизни была она одинъ-на-одинъ съ мертвымъ человѣкомъ... а притомъ неподвижные глаза покойника такъ и смотрѣли, такъ и смотрѣли на нее, какъ будто хотѣли сконфузить бѣдную, будто упрекали ее за какое-то страшное преступление... Съ невольнымъ чувствомъ содроганія набросила она поскорѣе на лицо усопшаго одѣяло и выбѣжала изъ комнаты.

Черезъ пять минутъ, всѣ нахлѣбники Шарлотты Готлибовны, и въ числѣ ихъ сама она подъ-руку съ Иваномъ Макарычемъ, явились на поклонъ къ покойнику. Толковъ было много; нѣкоторые даже сомнѣвались, точно ли умеръ Иванъ Самойлычъ. А Иванъ Макарычъ даже рѣшительно утверждалъ, что это все вздоръ, что господинъ Мичулинъ не можетъ умереть, потому что вчера еще далъ онъ ему такого лекарства, отъ котораго и мертвый изъ гроба встанетъ.

— Надо вамъ сказать, господа,— говорилъ онъ, обращаясь къ присутствующимъ: —что на свѣтѣ иногда чудныя бываютъ штуки! Съ пьяну, что ли, это дѣлается, а вдругъ человѣкъ ни пошевельнется, ни моргнетъ — а между тѣмъ живъ и все слышитъ, чтобъ вокругъ него дѣлается!.. Я вамъ говорю, господа, что бывали даже примѣры, что и въ землю зарывали живыхъ.

Но для того, чтобъ окончательно убѣдиться, точно ли умеръ Иванъ Самойлычъ и имѣть право развивать свои познанія насчетъ заживо погребенныхъ, любознательный Пережига подошелъ къ нему поближе, потрясъ его за носъ—носъ былъ холодный, приложилъ руку ко рту—дыханія не оказалось.

— А кто его знаетъ! можетъ быть и въ самомъ дѣлѣ умеръ! — сказалъ онъ съ убійственнымъ равнодушіемъ, отходя отъ бездущнаго трупа: — и водка не спасла тебя, бабья душа! И хорошо, братъ, сдѣлалъ, что умеръ!

Однакожъ, такъ какъ Мичулинъ не имѣлъ совершенно никакихъ родственниковъ, ни знакомыхъ, то Шарлотта Готлибовна почла нужнымъ послать за полицейскимъ чиновникомъ, напередъ пересмотрѣвъ всюду, не имѣется ли чего цѣннаго. Но цѣннаго оказалось всего только поношенный сюртукъ да изъ бѣлья кое-что. Всѣдствіе такой бѣдности капиталовъ, всѣ нахлѣбники тутъ же рѣшились сдѣлать складчину, чтобъ приличнымъ христіанину образомъ похоронить своего собрата.

Полицейскій чиновникъ не заставилъ долго ждать себя. Малый онъ былъ нрава веселаго и вообще любилъ при удобномъ случаѣ пошутить, не выходя, впрочемъ, изъ предѣловъ благопристойности... о, ни-ни, какъ это возможно!

— Скажите, пожалуйста! — началъ онъ, когда объяснили ему причину его признания: — такъ вотъ-съ какое странное надъ вами стряслось дѣло! Ну-съ, дѣлать нечего, приступимъ къ освидѣтельствованію; посмотримъ, не окажется ли какихъ боевыхъ и насильственныхъ знаковъ!

Шарлотта Готлибовна знала, что господинъ чиновникъ изволить шу-

563

тить; поэтому нисколько не смутилась, а только сказала ему съ самою очаровательною улыбкою:

— О, ви очень любезный кавалиръ, Деметрій Осипичъ!

— Да-съ! ужъ этого, изволите видѣть, и законъ требуетъ, а я орудіе, ничего, какъ ничтожное орудіе... Да-съ, посмотримъ, посмотримъ... а можетъ быть его и отравили?.. Ха-ха-ха! можетъ быть, у него и деньги были, мильонщикъ былъ... ха-ха-ха!

И веселый Дмитрій Осипычъ заливался добродушнымъ и звонкимъ хохотомъ.

Осмотрѣвъ тѣло Ивана Самойлыча и удостовѣрившись, что отравы или удавленія тутъ нѣтъ никакихъ, добродушный Дмитрій Осипычъ изъявелъ желаніе освѣдомиться объ имуществѣ покойнаго.

— Ну, давайте же намъ ихъ сюда, давайте намъ милоны-то! — говорилъ онъ съ своей обычною веселостью: — вѣдь неравно наслѣдники будутъ, ха-ха-ха!.. Э, — продолжалъ онъ перебирая пожитки умершаго: — да у него цѣлыхъ шесть рубахъ было! и фурайка теплая... а умеръ!

— Скажите же пожалуйста, господа, — обратился онъ къ присутствующимъ: — что-жъ бы это за причина была такая, что вотъ жилъ-жилъ человѣкъ, да вдругъ и умеръ?..

— То-есть вы хотите узнать философію смерти? — замѣтилъ Беобахтеръ.

— Да-съ, я, знаете, люблю иногда вечеркомъ позаняться этакими разными мыслями, и, признаюсь, есть вещи, которые сильно интригуютъ меня: напримѣръ, вотъ хоть и это — жилъ-жилъ человѣкъ, да вдругъ и умеръ!.. Странное, очень странное дѣло!

— О, это не легко объяснить себѣ! тутъ цѣлая наука! — отвѣчалъ господинъ Веобахтеръ: — надъ этимъ многіе философы не мало трудились... Да, это трудно, очень трудно!.. тутъ безконечное!

— Что-тутъ трудно! — прервалъ Пережига: — трудно, трудно! а дѣло-то очень просто объясняется! Извольте видѣть, ужъ какъ пошелъ человѣкъ по мечтанію, какъ пошло въ его головѣ разныя штуки да закорючки выкидывать, такъ ужъ извѣстно — плохо дѣло! Вотъ и смерть приключилась!.. Какое же тутъ безконечное? чтò за философія? То-то, братъ! все съ своими выморозками лѣзешь! Ужъ я говорю: растянутъся и тѣбѣ, какъ ему! Право такъ, помяни мое слово!

— То-есть, чтò же вы разумѣете подъ словами: „пошелъ по мечтанію“? — спросилъ Дмитрій Осипычъ.

— Ну, да ужъ извѣстно чтò: скепцизмъ, батюшка, скепцизмъ одолѣлъ! вотъ чтò!

— Гм, скепцизмъ? — соображалъ Дмитрій Осипычъ: — скепцизмъ? тоесть, чтò же вы подъ этимъ разумѣете?

— А вотъ, примѣрно, человѣкъ съ собакой идетъ: ну, мы съ вами просто такъ и говоримъ, что вотъ, молѣ, человѣкъ идетъ и за нимъ собака бѣжитъ, а скепцистъ: нѣтъ, говоритъ, это, изволите видѣть, собака идетъ и человѣка ведетъ.

564

— Тес, скажите! такъ, стало быть, покойникъ былъ странный человѣкъ?
— спросилъ Дмитрий Осипычъ и тутъ же съ упрекомъ покачалъ головою на
Ивана Самойлыча.

— Я вамъ говорю: по мечтанію пошелъ! Ужъ какую онъ въ послѣднее
время ахинею городилъ, такъ хоть святыхъ вонъ понеси: и то нехорошо, и
то дурно...

— Тес, скажите пожалуйста! — продолжалъ Дмитрий Осипычъ, строго
покачавъ головою: — а вѣдь чѣмъ была не жизнь человѣку! и сытъ былъ, и
одѣтъ былъ! званіе, сударь ты мой, имѣлъ! и вотъ не усомнился же возроп-
тать на Создателя своего... Честью вамъ доложу, ужъ нѣтъ въ мірѣ живот-
ного неблагодарнѣе человѣка. Пригрѣй его, накорми его — укуситъ, непре-
мѣнно укуситъ. Ужъ такая, видно, его натура, господа!

Конецъ первого тома.