313

каждому пассажиру. Ея исхудалое и блѣдное личико дышало американскою энергіей и жизнью и чуть чуть бороздилось замѣтнымъ волненіемъ то надежды, то безнадежности: удачнally или нѣтъ будетъ сегодня торговля произведеніями маленькаго: «общества токарокъ дѣвушекъ въ Чикаго», агентомъ котораго была, — какъ значилось въ объявленіи, — эта худенькая и гибкая какъ ива дѣвушка. Послѣ раздачи афишъ, она подносила каждому пассажиру свою корзинку, наполненную разными женскими бездѣлками и украшеніями, выточенными изъ морсковой кости,— и вѣрно сегодня день задался ей! Я началъ покупку, сосѣди послѣдовали моему примѣру, и она съ одного нашего вагона выручила продажею 9 долларовъ. Послѣ чего обошла всѣ остальные и скрылась на слѣдующей станціи, гдѣ поджидался поѣздъ изъ Нью-Йорка.

Нашъ же поѣздъ стрѣлой летить туда, но уже не по тому направленію, по которому я халъ въ С. Франциско, а по болѣе населеннымъ, старымъ мѣстамъ штатовъ Индіаны, Огіо и Пенсильваніи.—Быстро одинъ за другимъ мелькаютъ колоніи и города, съ ихъ богатою природою. Вотъ проськользнулъ чистенькій городокъ «Варшава»,— дальше—«Фортъ Уайне»,— а тамъ обширный «Маис-фіельдъ», и мы въѣхали въ Пенсильванію.— Что за роскошь—сторона здѣсь! Но мы уже говорили въ началѣ нашего дневника о ней и ея населенности. За двѣ станціи до г. «Питтсбурга»— къ намъ въ вагонъ сѣлъ хоръ военныхъ музыкантовъ въ обѣлыхъ мундирахъ и красныхъ штанахъ. Они, какъ и прочіе граждане, разстегнулись, и съ сигарами во рту, весело болтали между собою и съ пассажирами, которые относятся къ нимъ съ щепетильною любезностью.

Поѣздъ остановился на Питтсбургской платформѣ. Хоръ

314

Марса на прощанье съ нами удачно выполнилъ нѣсколько
пьесъ и скрылся въ городской темнотѣ.

2-го сентября. Въ 5 ч. утра кондукторъ, осматривая
пассажирскіе билеты, разбудилъ меня.—Чудная картина
природы утромъ еще свѣжѣй! Скользя по орошеннымъ
утренней росой рельсамъ, быстро несется нашъ поѣздъ,
и вамъ кажется, что лѣса, рѣки, фермы и поля мчатся
мимо васъ куда-то вдаль. Людъ просыпается на новую
работу. Вотъ и въ вагонѣ начинается горячая дѣятель-
ность. Бремзеръ торопится предложить каждому пасса-
жиру все, чѣмъ наполненъ сундукъ его: газеты и пер-
сики, конфекты и афиши гостинницъ, фотографическіе
снимки живописной Пенсільваніи и вкусные бутерброды.
Еще лихорадочнѣе зашагалъ онъ по вагону—сейчасть
конецъ торговлѣ.

--Пять центовъ одинъ персикъ — очень дорого! за-
мѣчаетъ ему моя сосѣдка—американка.

—Не дорого! разсѣянно возражаетъ онъ ей и взгля-
нулъ въ окно: мы уже въѣзжали въ городъ. Конецъ,
конецъ торговлѣ! И съ европейскимъ форсомъ щеголь
бремзеръ базплатно вываливаетъ полъ корзинки персиковъ
въ передникъ американки. Та смѣется, и пріятельски
угощаетъ ими всѣхъ знакомыхъ пассажировъ.

Въ 8 часовъ утра мы остановились у большаго вок-
зала, широко-раскинувшагося по берегу р. «Сускегана»
города «Гарисбурга».—Здѣсь, пересѣвъ опять на свѣжій
поѣздъ, помчались прямо въ Нью-Йоркъ по мѣстности
сще картиннѣй: въ зелени рощь и луговъ, города и ко-
лоніи тянутся непрерываемою шпалерой, у подножія
которой вьются синія ленты водъ, а вверху зеленый вѣ-
нецъ изъ лѣсистыхъ горъ.

Здѣсь, въ старой Америкѣ, уже легче отличить коло-
ниста отъ Нью-Йоркскаго джентльмена, бездомника и

315

пролетарія оть крупнаго собственника. Хотя они и сидятъ рядомъ, но манеры, физіономіи и костюмы ихъ — рѣзко отличаются. Одни — чистокровные американцы, другіе — недавніе пришельцы изъ Европы. И женщина здѣсь далеко не похожа на калифорнскую: грація, умъ и скромность отражаются во всей внешности ея.

Я убѣжденъ, что если бы вамъ пришлось побесѣдовать съ этими лэди о научныхъ предметахъ, литературѣ и политикѣ, то ихъ знанія и начитанность поразили бы васъ своею основательностью и обширностью.

Чувствуется близость Нью-Йорка; не успѣлъ глазъ оторвать отъ раскинувшагося по рѣчкѣ «Делаверъ» г. Остона, какъ уже мелькнулъ широкій и старый «Елизабетъ» и мы въѣхали на плавучій мостъ, перекинутый черезъ узкое мѣсто Нью-Йоркскаго залива, по направленію къ г. Нью-Йорку. Подъ тяжестью еле двигающагося поѣзда большій суда и широкіе плоты моста чуть чуть погружаются въ воду: мѣстами рельсы скрываются, а колеса вагоновъ полощатся въ ней: здѣсь у васъ чувство любопытства въ борьбѣ съ легкимъ трепетомъ боязни, но на случай песчастія, вблизи понтоннаго моста стоять дежурный пароходъ и ялики.

Но вотъ поѣздъ, какъ-бы встрепенувшись отъ страха, стрѣлой пролетѣлъ окрестности широко, широко раскинувшагося Нью-Йорка и въ 3 часа по полудни остановился у вокзала, расположеннаго близь пристани. Пароходъ, биткомъ набитый пассажирами съ машины и окрестностей, незамѣтно, но быстро понесся по широкому Гудзону къ Нью-Йорку. Облокотившись о бортъ, я думалъ о завтрашнемъ возвращеніи въ Европу. Вдругъ подходитъ ко мнѣ тучный джентльменъ съ вопросомъ: «Куда ѣдете?» — Въ Гамбургъ, отвѣтилъ я. Тотъ молча махнулъ рукою здоровому атлету съ мѣдной бляхой на рукѣ, и

316

указалъ ему головою на меня. «Дайте сюда чеки на вещи
ваши, вотъ вамъ карточка». И атлетъ вручилъ мнѣ кар-
точку: «общества перевозки пассажирскаго багажа съ
пароходовъ и жел. дорогъ». Я вручилъ ему чеки свои,
и просилъ свезти вещи въ гостинницу Миллера «Deutsches
Haus», гдѣ совѣтовалъ мнѣ остановиться Я—въ. Паро-
ходъ присталъ къ берегу, и вотъ я опять въ Нью-Йоркѣ!..
Атлетъ, взваливъ себѣ на плечи мой багажъ, привелъ
меня въ расположенное близъ пристани отдѣленіе кон-
торы одного изъ множества здѣшнихъ пароходныхъ
обществъ. Тутъ изъ разговора оказалось, что пароходъ
въ Гамбургъ отплылъ только сегодня, а въ Бременъ
пойдетъ дня черезъ два. Нечего дѣлать, приходится
ждать здѣсь. Я попросилъ проводника указать мнѣ гос-
тинницу Миллера; черезъ пять минутъ мы уже входили
въ залъ скромнаго заѣзднаго дома, надъ дверями кото-
раго красовался золотой лебедь, съ надписью надъ
пимъ: «Gasthaus zur Goldenen Shwann, von W. Bauer».
Беззубая лэди и глуховатый на правое ухо мужъ ея
пріятельски встрѣтили атлета, поднесли ему стаканъ
виски, который онъ морщась вышелъ съ наслажденіемъ,
и, обращаясь ко мнѣ, внушительно проговорилъ: «На
всей набережной это лучшая гостинница; будете доволь-
ны!»

— Я васъ не сюда просилъ проводить меня; къ чему
этотъ обманъ? — Но хозяинъ съ хозяйкою принялись увѣ-
рять меня, что здѣсь дешевле и лучше, чѣмъ у Миллера.

— А какая цѣна въ сутки?

— За полтора доллара мы вамъ дадимъ отличную ком-
нату, утренній кофе, завтракъ, обѣдъ и ужинъ.

Признаюсь, обстановка этого заѣзда далеко не понра-
вилась мнѣ: залъ, гдѣ мы бесѣдовали, напоминалъ своимъ
дырявыми стульями, клеенкой обитымъ столомъ и стой-

317

кою съ пивомъ, водкою и виномъ, наши постоялые дворы. Но отчего жъ и не остановиться мнѣ здѣсь на какой-нибудь день, другой? По крайней мѣрѣ въ экономіи останется нѣ сколько долларовъ, и я ознакомлюсь съ характеромъ посѣтителей скромной гостинницы. Я остался, и просилъ показать мнѣ комнату.

Мнѣ показали: не понравилась она мнѣ,—ну, да вынесу денька два въ ней!

Хозяйка и атлетъ вышли изъ залы для интимныхъ переговоровъ, а я попросилъ хозяина помочь мнѣ снести вещи въ нумеръ.

— Громче! озлился онъ, подставивъ свое ухо къ моему рту.

— Помогите снести вещи! громко повторилъ я мою просьбу.

Дженьменъ хозяинъ иронически улыбнулся и сдѣлалъ мнѣ знакъ рукой, чтобы я самъ несъ ихъ.

— Мнѣ одному тяжело!

— Здѣсь нѣ тъ прислуги; если нужно, несите ихъ сами! — И онъ отвернулся отъ меня. Нечего дѣлать; съ трудомъ снесъ я ихъ на верхъ въ отведенную мнѣ крошечную и вонючую комнатку, глядѣвшую одинокимъ косымъ окошечкомъ своимъ на окруженный со всѣхъ столонъ высокою постройкою тѣсный дворикъ. По лужамъ его бѣгали босыя и грязпыя дѣти, а на веревкахъ болтались развѣшанныя лохмотья и сильно штопанное бѣлье. Ясно, что я попалъ теперь въ кварталъ, гдѣ обитаетъ Нью-Йоркская бѣдность, а можетъ быть и порокъ, нерѣдкій спутникъ ея.

Меблировка комнатки моей хоть не роскошна, но, какъ увѣрленъ беззубая лэди хозяйка, «со вкусомъ», и вся въ трещинахъ отъ тяжкой жизни. Ветхая кровать, съ кускомъ грубаго полотна вмѣсто одѣяла, помѣщалась въ

318

одномъ углу ея; къ другому пріютился о двухъ съ по-
ловиною ножкахъ крошка-столикъ, хоть и грязный, но
не очень ужь.... Печь и табуретъ занимали оба осталь-
ные угла.

Самъ же я, пробившись съ трудомъ къ центру ком-
наты, рѣшалъ нелегкій вопросъ: какое бы мѣсто укра-
сить багажемъ моимъ? И швырнулъ его подъ кровать,
какъ единственное еще свободное мѣсто.

Съ сверткомъ чистаго бѣлья я спустился въ залъ, гдѣ
пили чай важный джентльменъ-хозяинъ, въ низенькой,
круглой шляпѣ на бекрень, старая лэди, жена его, кра-
сивенькая, но съ холодно-безцвѣтными глазами, взро-
слая дочь ихъ и шестилѣтній братъ ея Юганъ.

— Теперь будете чай пить? встрѣтила меня беззубая
лэди, между тѣмъ какъ мужъ ея, оттопыривъ указатель-
нымъ пальцемъ правое ухо свое, силился разслушать
отвѣтъ мой.

— Теперь я приму ванну, а послѣ напьюсь чаю. —
Далеко ли отъ васъ баня?

— Вотъ здѣсь, близехонько!.... Юганъ, проводи джентль-
мена къ геръ Н.... да кланяйся ему.

Дѣйствительно, геръ Н живетъ близехонько; спустя 2
минуты ножницы этого гера уже быстро скользили по
волосамъ моимъ, послѣ чего онъ впустилъ меня въ бо-
ковую дверь, ведущую въ ванну, въ которой на этотъ
разъ воды горячей не оказалось.

— Геръ Н.! Гдѣ же у васъ горячая вода? кричалъ я
изъ ванны.

— Вся вышла! Теперь тепло! Холодная ванна для
здоровья полезна! громко убѣждалъ меня изъ залы геръ Н.

Нечего дѣлать, принялъ холодную ванну; послѣ чего
спросилъ о стоимости этого удовольствія.

— За стрижку—25 центовъ, за ванну—50 центовъ,

319

съ развязною любезностью удовлетворилъ моей любознательности геръ, счастливый наглостью, съ которой онъ содралъ съ меня 50 центовъ за неисправную ванну.

— Ну, усну же я сегодня, послѣ дальней и мучительной дороги, да послѣ холодной ванны! ложась въ постель, съ наслажденіемъ мечталъ я, и въ ту жъ минуту уснулъ.

Ухъ, страшно же кусаются, неужто клопы?!... Да быть же не можетъ, чтобъ въ Америкѣ водились они! спросонья ворчалъ я; но нѣтъ, уснуть не могу. Зажигаю свѣчку,— волдырь за волдыремъ покрывали и жгли мое тѣло. Нѣтъ больше сомнѣнія, что и здѣсь... Ну,— такъ и есть! поймалъ одного, другаго... А вотъ еще и еще! Всѣхъ казнилъ ужасною смертью. Успокоившись страшною местью, я потушилъ огонь. Сонъ сильно клонитъ,— мучусь уснуть, какъ бы не такъ? Опять зажигаю свѣчку, смотрю подъ подушку, взглянулъ на стѣну... О, боги! Цѣлая армія тучныхъ клоповъ заполошилась, засуетилась, нѣкоторые въ попыхахъ валятся на меня. Въ ужасѣ вскакиваю я съ постели и полуодѣтый, стрѣлой собѣгаю внизъ. Часы показывали, что я спалъ только десять минутъ. Варвары же не спали еще; я набросился на нихъ.

— О, Боже сохрани, чтобъ у насъ въ домѣ водились эти животныя! Это мошки кусаютъ, убѣждала меня вѣроломная лэди.

— Какое мошки! клопы! Собственными руками трехъ казнилъ! Помилуйте, я покажу вамъ цѣлыя гнѣзда ихъ! И я, потащилъ старуху наверхъ; а дженвльменъ въ круглой шляпѣ заливался чистосердечнымъ смѣхомъ:

— Какъ можно мошки за клоповъ принимать! Ха, ха, ха!!.. Это мошки, мошки кусаютъ! Въ цѣлой республикѣ не найдете ни одного клопа! Они водятся только

320

въ Россіи, а это мошки! Между тѣмъ лэди своими гла-
зами и носомъ убѣждалась, что это дѣйствительно были
клопы, не русскіе, а чистокровные американскіе клопы,—
үжасные клопы и проч. и проч.

— Пойдемте, — я вамъ дамъ другую комнату.

Она провела меня въ чистенькую, окнами на улицу,
компату. «Ну, говорила она—здѣсь ужъ нѣтъ клоповъ!
Держу пари—нѣтъ клоповъ».

Держитъ пари, что здѣсь нѣтъ клоповъ, это успо-
коило меня и дѣйствительно здѣсь ничто не нарушало
покоя моего, но ненадолго.

3-го сентября. Стукъ въ двери въ 6 часовъ утра
пробудилъ меня отъ крѣпкаго и сладкаго сна. — «Идите же
завтракъ ѣсть. Я уже въ третій разъ бужу васъ...» про-
говорилъ молодой женскій голосъ за дверью. Нечего дѣ-
лать, нужно покориться уставамъ этого монастыря, когда
залѣзъ въ него! Какъ оказывается теперь, этотъ заѣздъ
имѣетъ спеціальнымъ назначеніемъ принимать въ лоно
свое только бѣдныхъ эмигрантовъ—рабочихъ изъ Евро-
пы, да матросовъ, дневная дѣятельность которыхъ начи-
нается чуть-свѣтъ. А потому, когда я спустился въ сто-
ловый залъ, который былъ ничто оное, какъ сырой под-
валъ, тамъ за грязнымъ столомъ уже кончали завтракъ
свой трое рабочихъ. Они бѣгло взглянули на меня, и
съ усмѣшкою перешептывались, полагаю—на тему: «Какъ
это джентльменъ попалъ къ намъ въ трущобу?» Чай,
сваренный съ молокомъ, оказался настолько дуренъ, что
болѣе двухъ глотковъ я не смогъ выпить; жаркое—не
масо, а сухая подошва, щедро посыпанная лукомъ и
перцемъ, тоже пришлось мнѣ не по вкусу, зато съ апе-
титомъ сѣлѣ я ломоть хлѣба съ масломъ, и тѣмъ за-
ключилъ мой завтракъ. Послѣ этого замѣчательно некра-
сиваго брекфаста, поднявшись въ залъ, я былъ сует-

321

ливо встрѣчепъ хозяиномъ, который убѣждалъ меня взять
мѣсто на пароходѣ непремѣнно третьеклассное: «Вы
сохраните въ карманѣ — говорилъ опъ — пятьдесятъ дол-
ларовъ, и получите полный комфортъ:ѣсть даютъ
много, и есть гдѣ спать. Но убѣжденный, что па-
лубные пассажири на пароходѣ пользуются не лучшимъ
комфортомъ, какимъ снабдилъ мепя «Золотой Лебедь»,
я изъявилъ свое желаніеѣхать во второмъ классѣ...

— Идите сейчасъ въ коńтору и купите билетъ треть-
яго класса, третьяго класса!!! Юганъ васъ проводитъ.
Юганъ! Ха, ха, ха... Не хочетъ въ третьемъ классѣ
ѣхать! Комфортъ!.. Юганъ! Юганъ, поди сюда. Богъ
вѣсть изъ за чего горячился геръ Бауеръ, напяливъ
шляпу па затылокъ.

Вошелъ Юганъ.

— Ну вотъ... Идите! Юганъ, проводи джентльмена
въ коńтору къ мистеру Н...

— Подождите, я одѣнусь.

— Не падо, не падо. Такъ хорошо, идите!.. И хозяинъ,
удивленно пожавъ плечами, пріятельски похлопалъ меня
по плечу.

— Но вѣдь я въ туфляхъ; не хорошо же такъ
идти..

— Ха, ха, ха!.. Не хорошо! Здѣсь Америка! Идите
такъ... Онъ взялъ меня за руку и дружески фамил-
ярно потянулъ на крышцо.

Въ сопровожденіи маленькаго Югана, я, одѣтый въ
новое пальто, шляпу, въ нижнемъ бѣльѣ и туфляхъ от-
правился въ коńтору, подозрительно озирансь по сто-
ронамъ, пе принимаютъ ли меня прохожіе за сумасшед-
шаго? Ничуть не бывало: никто и не смотритъ на меня;
да притомъ же на встрѣчу мнѣ попадаются не мало
джентльменовъ не только что въ туфляхъ, но даже безъ

21

322

сюртуковъ, въ высокихъ цилиндрахъ на головѣ и съ рас-
пущенными зонтиками отъ солнца. Всѣ они, не глазѣя
по сторонамъ, куда-то спѣшать, всѣ они отличаются
такими непринужденными манерами, которыя у насъ
назвали бы оригинальными, и некогда имъ: эти джентль-
мены спѣшать въ конторы, аудиторіи, на фабрики
и пр. и пр.

Въ конторѣ, куда привелъ меня логанъ, мнѣ повторили
то же самое, что уже сообщила мнѣ контора, куда водилъ
меня атлетъ-багажный въ первую минуту моего приѣзда
въ Нью-Йоркъ, т. е. что пароходъ въ Европу отплываетъ
послѣзавтра. Возвратившись въ гостинницу, я торопился
одѣться, чтобы идти въ консульство съ письмомъ Я—ва.

— Распорядитесь, — кричалъ я на ухо хозяину, — чтобъ
мнѣ почистили сапоги!

— Почистите сами! Или за 5 центовъ почистить вамъ
ихъ на улицѣ! неистово шумѣлъ онъ въ отвѣтъ, полагая,
что я тоже глухъ.

— Ну, такъ велите подать мнѣ въ комнату умыться!

Важный джентльменъ иронически улыбнулся, покро-
вительственно взялъ меня за руку, и привелъ въ общую
умывальную комнату, на одной стѣнѣ которой висѣло
корыто, а надъ нимъ находился кранъ для холодной воды.
«Мы, сухо объяснялъ онъ, всѣ моемся въ этой уборной;
а вотъ полотенце, щетка и гребенка!»

Но все это было въ такомъ видѣ, что мнѣ пришлось
воспользоваться въ «общей уборной» только водою. Одѣв-
шись, я попросилъ хозяина проводить меня въ контору
нашего генеральнаго консула.

— Я занятъ! Я не имѣю времени! отмахивался онъ
руками, бѣгая по комнатѣ и пяля шляпу себѣ на заты-
локъ.

323

— Такъ пусть вашъ Іоганъ проводить; за время я заплачу.

— Іоганъ? Іоганъ теперь въ школѣ! Пожалуй подождите; онъ скоро вернется домой!

Но ждать мнѣ было некогда, и я съ помощью адреса: «Exchange Place, № 52,» а главное—полисменовъ, которые любезно провожали меня по своимъ дистанціямъ—добрался до конторы. Хотя ярлычокъ на дверяхъ ея и гласитъ, что консулъ принимаетъ посѣтителей отъ 11—2 часовъ; но несмотря на 12 часовъ дня, его еще не было. Въ комнатѣ висѣлъ портретъ Государя, стоялъ письменный столъ и 2 кресла и находился одинъ служащій, вѣроятно, клеркъ, любезно предложившій мнѣ вѣмецкую газету. Клеркъ русскаго консульства, повидимому, человѣкъ очень порядочный и бойко объясняется по англійски, по нѣмецки и по французски, но... по русски ни слова не понимаетъ.

— Вотъ и баронъ! произнесъ онъ тихо, въ то время, какъ я закуривалъ сигару.

Передо мной вопросительно стоялъ худенькій, съ жиденькими баками и усами господинъ. Я отрекомендовался ему и вручилъ письмо Я—ва. Пробѣжавъ его, онъ безполой заговорилъ: «намъ никакихъ, положительно никакихъ суммъ на подобные случаи не отпускается! И я не знаю, какъ тутъ быть!

Я подробно обрисовалъ ему положеніе Я—ва въ Чикаго.

— Я... я подумаю объ этомъ... и... и полагаю, надѣюсь, что...

Въ это время въ контору вошелъ, со шляпою на головѣ, молодой джентльменъ и вызвалъ барона по своимъ личнымъ дѣламъ.

— Извините, пожалуйста, важныя дѣла, по я подумаю, и... и думаю, что помочь ему будетъ можно...

324

Онъ простился со мною.

Выходя изъ конторы, я на клочкѣ конверта написалъ: «прошу барона не забыть объ объѣщанной помощи Я—ву». Клеркъ объщалъ вручить эту записку г. Сакену.

Возвратившись въ гостинницу, я написалъ Я—ву письмо о своемъ визитѣ консулу, спустился въ залъ, гдѣ бѣгалъ маленькій Іоганъ, а хозяинъ, заложивши руки за спину, задумчиво стоялъ передъ стаканомъ виски.

— Ну вотъ, вашъ Іоганъ вернулся; не пойдетъ ли онъ со мною въ городъ? Нужно письмо отдать на почту, да кстати запастись билетомъ на завтрашній пароходъ.

— Я самъ пойду съ вами!

— А это еще лучше!

— По русски «ву дка»? указывая на виски съ сдержанною улыбкою, спросилъ онъ меня, послѣ короткой паузы.

— Вудка по польски, а по русски—водка.

— Вотка, ватка, вутка, вутка, твердилъ хозяинъ.

— Откуда вы научились этому слову?

— Я по русски знаю немного говорить.

— Что жь вы еще знаете, кромѣ «ву дка»?

— Еще знаю... знаю... II онъ жмурилъ глаза, смотрѣлъ въ потолокъ, и чесалъ за ухомъ... знаю... вудка, а дальше забылъ... Джентльменъ надутымъ пѣтушкомъ заходилъ по комнатѣ, хлебнулъ изъ стакана виски, и подбоченясь предо мною, началъ выкрикивать:

— Я... Я былъ прусскимъ солдатомъ!... Потомъ я, я!.. служилъ въ американскомъ войскѣ!... Вотъ смотрите!.. указалъ онъ на висѣвшій въ рамкѣ дипломъ, гдѣ значилось, что Бауеръ дѣйствительно былъ унтеромъ въ американскомъ войскѣ.

— Я? Я былъ въ Мексиканской экспедиціи! продолжалъ шумѣть воинъ. Тамъ и оглохъ отъ выстрѣловъ. Пуфъ, пафъ, пифъ, подъ самымъ ухомъ!

325

— Гдѣ жь вы по русски выучились?

— А когда нашъ флотъ стоялъ въ Кронштадтѣ! Русскіе матросы пьютъ хорошо, и мы пьемъ хорошо. Весело было въ Кронштадтѣ! Куда ни придешь, вездѣ вудка, вудка, ватка. Такъ вѣдь? Въ Россіи весело жить: много вудка.

И джентльменъ изъ унтеровъ широко растопырилъ руки, вытянулъ физіономію и нагнулся корпусомъ впередъ, показывая, какъ въ Россіи много водки.

— И вудка хорошая! Только бьютъ тамъ крѣпко Сѣкуть каждый день поочереди. Да?

— Теперь уже перестали! успокоивалъ я его, но джентльменъ недовѣрчиво глядѣлъ на меня.

Мы отправились вмѣстѣ въ городъ, но передъ выходомъ я попросилъ спрятать его мою пѣнковую трубку. (Это обстоятельство будетъ имѣть связь съ дальнѣйшимъ разсказомъ).

Въ главной конторѣ пароходнаго общества «Сѣверо-Германскій Ллойдъ», (North German Lloyd) за билетъ 2-го класса до Ёремена я заплатилъ 72 доллара золотомъ.

Солнце печетъ сильно, жажда мучитъ невыносимо; мнѣ пришла фантазія утолить ее ананасами, очень дешевыми здѣсь, и мы направились къ фруктовымъ рядамъ, чтò у набережной. Хозяинъ молчалъ; я глазѣлъ.

— Вотъ! торжественно указалъ онъ головой на мальчика, вооруженнаго щетками и ваксою.

Сапожный чистильщикъ подошелъ ко мнѣ: «У васъ, серъ, саноги грязны. Желаете? Я чищу хорошо».

— Ну, начинайте. Мальчикъ схватилъ мою ногу, положилъ ее къ себѣ на колѣни, и щетка заерзала по сапогу. Невдалекѣ сидѣлъ и пыхтѣлъ на тумѣ толстый джентльменъ изъ нѣмцевъ; тутъ же вблизи сухой и

326

длинный важный янки спиной оперся о стёну дома.
Ихъ ноги такъ же, какъ и мои, были въ полномъ рас-
поряженіи чистильщиковъ.

— Хорошо зарабатываете вы? спросилъ я своего
мальчугапа.

— Два-три доллара въ день.

— Этимъ занимаются только дѣти, или также и взрослые?

— Только дѣти, серъ.

— А много ли васъ?

— Насъ 60 человѣкъ. Мы составили свое общество.
Все, какъ слѣдуетъ: президентъ, кассиръ. Въ банкѣ
нашихъ денегъ до 5 тысячъ дол. Когда выростемъ, уже
стыдно будетъ заниматься этимъ ремесломъ, мы купимъ
себѣ земли; фермы или мастерство заведемъ.

— Сколько слѣдуетъ вамъ за чистку?

— 10 центовъ, серъ.

Я взглянулъ вопросительно на хозяина.

— Дайте, дайте ему 10 цен., распорядился тогъ.

— А это чтò за паяць? спросилъ я его, указывая
на проходящаго мимо насъ толстаго джентльмена въ
высокомъ цилиндрѣ, во фракѣ, съ привѣшанными сзади
и спереди большими вывѣсками, на которыхъ красова-
лись цѣны разнымъ предметамъ.

— Паяць! Это граждапинъ! строго нахмурился на
меня хозяинъ.

— Согласепъ, это гражданинъ. А вотъ тѣ двое, что
стоять на углу улицы, право смахиваютъ на шутовъ!

Сердитый джентльменъ взглянулъ туда и пробормо-
талъ:

— Одѣты они такъ, чтобъ привлечь вниманіе прохо-
жихъ. Въ одипъ день весь городъ можетъ узнать цѣны,

327

коммерческія новости, или объявлін'я о городскихъ
удовольствіяхъ!

Дѣйствительно, на головѣ у одного гражданина была
надѣта исполнская шляпа, кругомъ обклеенная объ-
явленіями; между тѣмъ какъ другой, одѣтый арлеки-
номъ, какихъ встрѣчаете вы въ маскарадахъ, держалъ
въ рукахъ разныя афиши. Прохожіе останавливались,
читали ходячія новости, и торопливо бѣжали дальше.

А вотъ черезъ широкую улицу съ крыши на крышу
переброшенъ канатъ, на которомъ виситъ громаднѣй-
шая вывѣска. За сотню сажень вы прочтете ее. А вотъ
на протяженіе цѣлаго квартала тянется деревянный за-
боръ, буквально весь залѣпленный разными каррикату-
рами, объявленіями и театральными афишами.

Въ Нью-Іоркѣ, вы не увидите узкихъ улицъ, какія
часто встрѣчаются въ Вѣнѣ, Парижѣ, Лондонѣ и дру-
гихъ европейскихъ большихъ городахъ. Здѣсь просторъ,
а потому и воздухъ городской незараженъ, — чему въ
особенности помогаетъ близость океана, а отчасти и
парки и сады, раскинутые внутри города, которыхъ до
двухсотъ.

Нью-Іоркскіе обыватели не любятъ по вечерамъ тол-
каться по улицамъ, не хотятъ понять европейскаго
шика и удовольствія йзды въ собственныхъ экипажахъ,
а потому вы здѣсь не встрѣтите ни вечернихъ бульва-
ровъ Парижа, ни Невскаго проспекта при газѣ, ни
роскошныхъ дамъ, разъїзжающихъ днемъ въ пышныхъ
коляскахъ. Кому нужно, тотъ йдетъ въ омнибусѣ, не
смотря на то, что иногда онъ биткомъ набитъ. Мнѣ
случалось видѣть до 40 пассажировъ въ одной такой
каретѣ. Разумѣется половина изъ нихъ стояла не дви-
гаясь, а другая, сжавшись до смѣху и боли, сидѣла.
Городскія желѣзныя дороги служатъ не только для

328

Ђзды омнибусамъ, по и прочимъ частнымъ экипажамъ. Ходъ этихъ полѣднихъ большею частью устраивается по ширипѣ желѣзнаго пути, и нѣтъ надобности въ мас- сивныхъ и пеуклюжій Ѵ европейскихъ каретахъ и ко- ляскахъ. Исключеніе составляютъ экспрессы, служащіе для перевозки клади. Экипажи частныхъ людей здѣсь красивы и легки, колеса ихъ не толще, какъ въ два пальца; желѣза и дерева въ нихъ столько, сколько по- требно minimum для прочной їзды, т. е. какъ разъ на половину меньше, чѣмъ въ европейскихъ. Несмотря на то, что почти всѣ экипажи їздятъ по желѣзнымъ пу- тямъ, толкотни не видно; при встрѣчѣ съ омнибусомъ, дается дорога ему. По вечерамъ рѣдко-рѣдко гдѣ попа- дается экипажъ. Встрѣтите развѣ только омнибусъ, да изрѣдка прогремить экспрессъ. Но что бросается вамъ въ глаза, такъ это то, что днемъ вы не встрѣтите му- щипъ вмѣстѣ съ дамами. Прогуливаться днемъ амери- канцу нѣтъ разсчета; онъ занятъ своими дѣлами: онъ или разговариваетъ о своихъ фабрикахъ, дорогахъ, ко- пяхъ и о внутренней политикѣ, или же, всецѣ ло погло- щенный дѣломъ, задумчиво торопился, бѣжитъ въ банкъ, на митингъ и пр. Женщина также занята своимъ дѣ- ломъ, опа не проводитъ цѣлаго утра въ бездѣльниче- ской болтовнѣ да въ прогуляхъ: ей нужно спѣшить въ школу учить дѣтей, или въ мастерскую и пр. Мы про- ходили мимо цѣлыхъ горъ мусора отъ разрушенныхъ домовъ.

— Пожаръ или землетрясеніе разрушили эти дома?

— Ха, ха, ха! Пожаръ, землетрясеніе. Богачи, мил- люны! Цѣлый кварталъ закупили богачи! Все долой! Большеіе желѣзные дома здѣсь будутъ строить! Новую улицу проложатъ! Видите, вонъ тамъ высокій желѣзный домъ? Здѣсь такихъ много!

329

— Хорошо ли въ нихъ жить?

— Тепло, вѣчны, и пожару не боятся.

— Зайдемте мимоходомъ теперь въ табачную.

Зашли. Изъ любопытства я спросилъ здѣсь цѣну сотни
наилучшихъ Гаванскихъ сигаръ.

— Самый высшій сортъ? Сотня стонтъ 100 долларовъ,
но ихъ рѣдко здѣсь найдете, охотниковъ мало; въ Ев-
ропу больше отсылаемъ.

— А въ 10 долларовъ хороши?

— Очень хороши. Въ большомъ ходу въ Нью-Йоркѣ.

— Дайте десятокъ. Не найдется ли у васъ мнѣ сдачи
серебромъ?

— Нѣтъ; теперь въ ходу однѣ бумаги, начиная съ
5 центовъ и дальше. Золото рѣдко встрѣтишь, а сере-
бра ужъ давно не видали мы.

— Такъ дайте мѣди.

— Мѣдныхъ денегъ у насъ нѣтъ совсемѣмъ.

— А это что? И я показалъ ему монету въ 1 центъ.

— Это не мѣдь, а смѣсь разныхъ металловъ: никеля,
цинка, и пр., изъ которыхъ чеканятъ равныя по формѣ
и величинѣ, но достоинствомъ отъ одного до пяти цеп-
товъ монетки.

— У васъ вообще звонкой монеты что-то не видно.
Каковъ курсь на нее?

— Сегодня металлическія деньги на 24% дороже бу-
мажныхъ.

Мой хозяинъ нетерпѣливо завертѣлся, и мы пошли
дальше. Да вотъ и длинный фруктовый рядъ начался!

Разнообразнѣйшую зелень и фрукты продаютъ при-
личные джентльмены; кто изъ нихъ разлегся, кто сидитъ
съ газетою, съ сигарою. Продавцы большею частью изъ
нѣмцевъ. Янки очень мало, а лэди или, по нашему, бабъ-
торговокъ, совсемъ здѣсь не встрѣтите. Въ это время

330

года трудно найдти ананасы: привоза свѣжаго еще не было, а потому мы съ полчаса ходили по базару, пока не наткнулись на желанные фрукты; за 15 центовъ я съѣлъ солидную порцію ихъ.

Пройдя полторы версты по набережной, сплошь за-
строенной различными морскими сооруженіями, мы оста-
повились у пристани, къ которой приближался малень-
кій пароходъ, тащившій на буксирѣ судно, имѣвше-
видъ громаднаго дома въ три открытыхъ этажа; на немъ
можно было различить усердно выплясывающій людъ,
дамъ и джентльменовъ, подъ веселые звуки вальса. Это
увеселительное судно; ихъ здѣсь много, и за 1 долларъ,
по воскресеньямъ и средамъ, вы можете съ 6 ч. утра
и до 10 ч. вечера танцовать до упаду, кататься по жи-
вописнымъ берегамъ Атлантическаго Океана, и сойдти
съ него на великолѣпно варядный Губернаторскій ост-
ровъ. Съ этимъ пароходомъ, какъ видно, приключилась
какая-то бѣда, и онъ преждевременно возвращается въ
городъ, чтобъ смѣниться на другой.

Невдалекъ отсюда завидѣлся нашъ зеленый «Goldener
Schwan» (Золотой Лебедь), вернувшись куда я подарилъ
хозяину за услуги, какъ провожавшему меня по городу,
золотой ключикъ къ часамъ, которымъ онъ остался очень
доволенъ, и въ отвѣтъ поднесъ мнѣ стаканъ виски; но
какъ отъ «Огненной воды», по выражанію индѣйцевъ,
такъ и отъ гадкаго, грязнаго обѣда я отказался, хотя за
послѣдній, по условію, мнѣ и придется платить деньги.
Нечего дѣлать! Нужно идти объдать въ другую гостин-
ницу; вотъ и непредвидѣнный расходъ!

Нѣтъ, совѣтую останавливаться всѣмъ въ порядочной гостинницѣ. За 3 доллара въ день вы будете пмѣть и чистенькую комнату, и вкусный столъ; а остановитесь въ дешевой, она обойдется вамъ дороже дорогой, и вы

331

испытаете большія неудобства, да познакомитесь еще съ обществомъ клоповъ, если еще не хуже съ чѣмъ.

Отдохнувъ, я уже безъ обладателя Зеленаго Лебедя отправился обѣдать въ одну порядочную гостинницу. Роскошный табль-д'отъ, въ 5 перемѣнъ, совершенно во вкусѣ нашихъ лучшихъ гостинницъ, обошелся мнѣ 1¹/₂ доллара бумагой. Въ столовой суетилось съ десятокъ премиленькихъ дѣвушекъ, не уступавшихъ граціей и вкусомъ скромнаго костюма своего тѣмъ молчаливымъ лэди и сдержаннымъ миссъ, которымъ онѣ прислуживали. Нѣкоторыя изъ нихъ, въ особенности вонъ та роскошная брюнетка, часто подбѣгаютъ къ чужимъ столамъ, хотя у каждой изъ нихъ есть свой. Чтоже ихъ тлнетъ? А вотъ наблюдайте: брюнетка подбѣжала къ молодому джентльмену, безъ галстука и запопки на шеѣ, который сидитъ противъ меня. Славно она ему улыбнулась и за лепетала что-то на ухо, а вслѣдъ затѣмъ незамѣтный, тихій поцѣлуй... другой и третій. Видѣли ли вы, когда хорошенькій ребенокъ ежится, хоочетъ, если ле-гонько пощекотать его? Молодому джентльмену было такъ сладко. Блаженство сіяло на лицѣ его. Миссъ слу-жанка это знала, и не упустить случая еще и еще по-щекотать друга своего. Но никто не замѣчаетъ этого; каждый и каждая изъ посѣтителей заняты своимъ объ-домъ. Что имъ за дѣло до счастливой четы? Это все такъ натурально и нравственно, такъ обыкновенно, это— они сами.

Достойный шій мистеръ Морицъ, нѣкогда руководив-шій меня, увѣрялъ, что эти миссъ, по своимъ честнымъ отношеніямъ къ избраннымъ ими мущинамъ, могутъ служить примѣромъ европейскимъ замужнимъ женщи-намъ!

Да, пріятно, когда вамъ прислуживаетъ чистенькая

332

миссъ, очень пріятно, но не правда ли, крѣпко скучно,
когда обѣдающее общество молчаливо до педантиза:
не услышите здѣсь веселаго говора, да и никакого. За
то челюсти, руки въ полномъ ходу. Не увидите на сто-
лахъ здѣсь ни вина, ни пива: перемѣны блюдъ запи-
ваются водой со льдомъ, а весь обѣдъ—чаемъ, кофеемъ
или молокомъ; а о томъ уже и говорить печего, что вы не
встрѣтите здѣсь табачнаго дыма или газетъ. Для этого
есть особая компата.

Впрочемъ существуютъ и въ Нью-Йоркѣ первостатей-
ныя рестораніи, гдѣ вы можете курить, пить, читать и
ѣсть по порядіямъ; но сюда дамы не показываются; по
крайней мѣрѣ я не встрѣчалъ.

Изъ гостинницы пошелъ я прогуляться по лучшимъ
улицамъ Нью-Йорка. Вотъ и сумерки спустились на него.
Зажегся газъ фонарей, которые расположены на большіе,
чѣмъ у насъ интервалы, а поэтому хоть всчеръ и чудный,
но еще роскошнѣй кажется онъ въ полумракѣ. Гуляю-
щихъ мало, джентльмены спѣшать... Они вѣдь вѣчно
торопятся куда-то. Лэди прогуливаются, но такъ скромно,
съ такимъ достоинствомъ и свободой, что самый отъяв-
ленный ловелась съ Невскаго проспекта не рискулъ
бы приволокнуться за ними. Я говорю здѣсь объ луч-
шихъ улицахъ города, но не объ набережной и сосѣд-
нихъ съ нею, въ родѣ Гринвича, и прочихъ улицахъ,
гдѣ охотятся аклиматизировавшіяся здѣсь красавицы изъ
Германіи, а то и туземки, только цвѣтнокожія.

Ну вотъ я и дома. Мнѣ кажется, что промелькнув-
шія передо мной нижеописанныя сцены въ трактирѣ
зеленаго Золотаго Лебеди могутъ нѣсколько характери-
зовать нравы обамериканившихся европейцевъ, а потому
постараюсь представить съ возможною подробностью се-
годняшній вечеръ, проведенный мною въ американско-

333

нѣмецкой трущобѣ, харчевнѣ, куда я попалъ какъ въ ловушку.

На крыльцо, передъ трактирными дверями, маленькій
Юганъ выноситъ два стула. Вечеръ, какъ я сказалъ уже,
чудный вечеръ въ полумракѣ. Зато хозяинъ мой, по слу-
чаю сильной выпивки, стоитъ злобно мрачный передъ
своей стойкою; жена его сидитъ съ дочерью на стулѣ,
а я прошу у него мою трубку, отданную ему мною
утромъ на сохраненіе. Мистеръ Бауеръ ищетъ ее, но не
находитъ; трубка моя исчезла куда-то.

— Жена! Гдѣ трубочка его? спрашиваетъ онъ свою
половину.

— О, мой Боже, почему жь я знаю? Юганъ! Юганъ!
поди сюда!

— Что вамъ?

— Гдѣ трубочка джентльмена? Ты одинъ былъ здѣсь,
когда отецъ твой ходилъ съ нимъ въ городъ.

— А-а-а?! Такъ это ты, Юганъ? кричитъ яростно
мрачный геръ Бауеръ, стремительно выскакиваетъ изъ-за
стойки и ловить Югана за ухо. Тотъ кричитъ: «Не я...
не я!» вырывается и убѣгаетъ. Миссъ улыбается какъ-
то нехорошо, сухо; мать качаетъ въ упрекъ ему голо-
вой; самъ геръ, угрожая бѣглецу, мечетъ въ воздухѣ
кулаки. Мать съ дочкою встаютъ, шарятъ подъ стойкою;
удравшій Юганъ скромно входить снова въ залъ и са-
дится въ уголъ.

— Юганъ!

— Что, папаша?

— Сейчасъ трубочку!... а то! Папаша грозитъ ему кула-
комъ; Юганъ шаритъ подъ шкафомъ, достаетъ оттуда
трубочку и подаетъ ее отцу; тотъ, схвативъ его за чубъ,
усердно треплетъ; мальчикъ плачетъ, вырывается и са-
дится оцять въ уголокъ.

334

— Вотъ возьмите вашу трубку! Геръ шагаетъ въ вол-
неніи по комнатѣ, миссъ холодно улыбается, а я иду къ
себѣ наверхъ; но черезъ пять минутъ возвращаюсь въ
залъ. Тамъ все по старому.

— Хозяйка! Я вашего чаю пить не хочу. Вотъ вамъ
мой чай, приготовьте пожалуста.

— Съ молокомъ варить?

— Нѣтъ, нѣтъ! чистый!

— Лизхень! Мы отпили уже, гдѣ же воды возь-
мемъ?

— Пусть мистриссъ Бауеръ сходитъ въ трактиръ; я за-
плачу.

— О, мой Боже! Я знаю, что вы заплатите! Но...

— Маменька! я пойду... Юганъ не скоро... Миссъ ухо-
дить, но въ тотъ же моментъ возвращается обратно къ
столу, нюхаетъ чай мой, и передаетъ его обнюхать ма-
тери; та, найдя его «очень ароматнымъ», задумчиво ка-
чаетъ головой:

— Русскій чай хорошъ!

— Да, да!... Вудка и чай хороши тамъ, но... язви-
тельно говорить геръ, «сѣкуть въ Россіи крѣпко!» (по-
казываетъ жестами какъ сѣкуть въ Россіи, и, подпры-
гивая на носкахъ, подражаетъ плачу: ай! ай! ой-ой-ой).
А здѣсь этого нельзя!

И вдругъ онъ злобно швыряетъ палку въ дверь. «Мяу,
мяу!» послышалось оттуда. Юганъ поднялъ брошенную
палку, и подалъ ее отцу.

— Постой же, ты! Я... я тебя! У-у-у! кричитъ мистеръ
Бауеръ ненавистной кошкѣ, о которой еще утромъ онъ
говорилъ мнѣ не шутя, что она крадетъ у него виски,
чего, говорилъ онъ съ гордостью, въ Россіи не бываетъ.

— Лизхень, пойдемъ на крыльцо... Что-то Карла не
видать! заговорила мать послѣ продолжительной паузы.

335

Онъ уходятъ; за ними Юганъ, а геръ наливаетъ себѣ
еще виски и выпиваетъ залпомъ.

— А мой чай когда же?

— Почему я знаю! Спросите у дочери! Лизхенъ, джентльменъ чаю хочетъ.

— Ахъ, мой Боже! Мы и забыли. Юганъ бѣги за водою, да кланяйся тамъ всѣмъ! Мальчикъ, съ жестянымъ чайникомъ, бѣжить за водою въ сосѣдній трактиръ, а я иду къ себѣ на верхъ. Минутъ черезъ десять раздается легкій стукъ въ дверь: «Идите, чай готовъ!»

— Это вы, миссъ?

— Да!

Отворяю двери — никого нѣтъ; спускаюсь по лѣстницѣ — стрѣлой летить миссъ сверху, со смѣхомъ хватаетъ меня за плечи, опережаетъ и скромно садится на стулъ у крыльца.

Напившись въ одиночествѣ приготовленнаго наконецъ чаю, я также вышелъ на крыльцо. Какъ хорошъ нью-юркскій вечеръ! Онъ напоминалъ мнѣ лучшіе вечера южнаго берега Крыма.

— О, Боже мой, какъ хорошо здѣсь! Юганъ, принеси джентльмену стулъ. А въ Россіи бываютъ такіе вечера? спрашиваетъ мистриссъ Бауеръ.

— Въ Россіи? Кхе-кхе... въ Россіи холодно, отвѣчаетъ за меня мужъ ея. Тамъ всѣ по домамъ сидятъ въ шубахъ теперь.

Мистриссъ, сомнительно качая головой, снова обращается ко мнѣ:

— Такъ холодно? О, Боже мой! Какъ тамъ можно жить!

Миссъ улыбается. Мимо проходитъ тучный полисменъ. Геръ Бауеръ оживляется, поправляетъ свои усы и машетъ руками полисмену: — Мистеръ К.! Мистеръ К.

326

подходитъ къ намъ, слегка киваетъ дамамъ головой и поднимаетъ глаза къ небу; геръ Бауеръ тоже всматривается туда, указываетъ палкою на звѣзды и что-то таинственно шопотомъ объясняетъ ему по англійски—О, jes! О, jés!.. соглашается полисменъ и медленно идетъ дальше. Изъ сосѣдняго трактира слышится пискъ скрипки съ флейтой, мимо его проходитъ группа хорошенькихъ, но бѣдно одѣтыхъ дѣвушекъ; однѣ съ боязливымъ любопытствомъ заглядываютъ въ дверь, а иныя смѣло входятъ туда.

Въ десяти шагахъ отъ зеленаго «Золотаго Лебе! я» сбѣгается другая группа мальчиковъ. Они шумно собираются играть въ чехарду.

— Джемсъ!.. Становитесь вы козломъ! раздается голосъ изъ толпы ихъ.

— Я стану!.. Нѣтъ, я — я! несутся голоса имѣющихъ сильное желаніе стать козломъ, хотя Джемсъ уже давно и съ рѣдкимъ упорствомъ выставляетъ пухлую часть своего тѣла... Подбѣгаетъ къ нему толстый мальчуганъ: «Пустите!.. Ступайте, я стану!» Но Джемсъ непоколебимъ, нагибается еще ниже... «Вотъ вамъ!...» съ злымъ смѣхомъ щиплетъ его толстый мальчугапъ; тотъ въ отвѣтъ лягаетъ его ногой... Крики и смѣхъ въ толпѣ сильнѣй и сильнѣй. Между тѣмъ мистеръ Бауеръ неутомимо продолжаетъ борьбу свою съ неизвѣстнымъ ему звѣремъ.

Группа дѣвушекъ скромно проходитъ мимо разъ, другой, третій.

— Однако, ужъ 11 часовъ, спать пора! Спокойной ночи, геръ Бауеръ! — Но геръ Бауеръ не удостоиваетъ меня отвѣтомъ, и грозится кому-то палкой... «У-хъ-хъ!.. Поймаю же!»

337

— Геръ Бауеръ, дайте мнѣ ключъ отъ комнаты, въ которой я спалъ сегодня.

— Что за ключъ? заревѣлъ опъ на меня грозно, ключъ, ключъ! Не дамъ, спите въ своей комнатѣ!

— Вѣдь тамъ клоповникъ! Спать нельзя!

— Мошки тамъ, а не клопы!.. Кхе-кхе... Баронъ русскій!.. Ха-ха-ха!.. Русскій баронъ! Здѣсь не Россія!

— Я тамъ спать не буду! Если не дадите мнѣ ключа, я сейчасъ же переѣду отъ васъ къ Миллеру! Слышите?

— Ха-ха-ха! Слышите? Русскій баронъ! Къ Миллеру, къ Миллеру! Такъ чтожъ, вы хотите одинъ весь отель у меня занять?

— Вотъ, вмѣшалась миссъ съ холодными глазами, возьмите ключъ, только заплатите намъ за два пумера...

— За два нумера я не заплачу! Вамъ ничего не слѣдовало бы платить, чтобы вы обманомъ не затаскивали меня въ свой клоповникъ!

— Тамъ нѣтъ клоповъ, это мошки; а деньги за 2 нумера заплатите! вперши въ меня свой холодный взглядъ, тихо проговорила она твердымъ голосомъ.

— Въ такомъ случаѣ, я иду къ Миллеру, и сейчасъ же переѣзжаю отъ васъ!

Швырнувъ имъ ключъ, я вышелъ на улицу по направленію Гринвича, гдѣ была Миллера гостиница. Кромѣ двухъ-трехъ накрахмаленныхъ германскихъ дѣвъ, да поплисменовъ янки, никто не встрѣчается мнѣ.

— Скажите, пожалуйста, гдѣ здѣсь гостиница Миллера?

— Пойдемте! И полисменъ подводить меня къ получтымъ дверямъ булочной, гдѣ толстый джептльменпъ, съ засученными рукавами, возился у печки.

— Добрый вечеръ, мистеръ Миллеръ!

— Добрый вечеръ, мистеръ Н.!

22

338

— Этотъ джентльменъ имѣть къ вамъ дѣло.

— Да это булочная, а не гостинница! замѣчаю я пописмену.

— Булочная?! а вамъ какого Миллера нужно?

— Содержателя гостинницы.

— Этому джентльмену нужно видѣть Миллера, содержателя гостинницы, объясняетъ пописменъ Миллеру.

— Я мистеръ Миллеръ булочникъ, а мистеръ Миллеръ содержатель отеля, третій домъ отсюда!

Полисментъ, проводивши меня до самой стойки буфета гостинницы Миллера, удалился; а я, разсказавъ Миллеру о томъ, какъ обманомъ завели меня въ трущобу зеленаго «Золотаго Лебедя», гдѣ вмѣсто комнаты отвели мнѣ клоповникъ, а вмѣсто объѣда даютъ помои, проспилъ его сейчасъ же распорядиться переноскою моихъ вещей сюда. Миллеръ далъ мнѣ въ проводники фактора изъ поляковъ, который настойчиво потребовалъ у обладателя «Зеленаго Лебедя» мои вещи, но тотъ объявилъ рѣшительно, что теперь, ночью, вещей моихъ онъ не отдасть, а что завтра утромъ я могу переѣзжать куда мнѣ угодно.

— Но джентльменъ желаетъ немедленно переѣхать отсюда; джентльменъ поручилъ мнѣ взять его вещи изъ вашей гостиницы. Я требую пхъ сейчасъ же, иначе самъ возьму! горячился мой проводникъ.

— Не дамъ! Теперь ночь! Завтра приходите, серъ, завтра, а теперь не дамъ! II хозяинъ сталъ съ палкою у дверей трактира, готовый дать отпоръ въ случаѣ нападенія своего противника.

— Еще пожалуй,— мелькнуло у меня въ головѣ — разыграется ночь скверная исторія! А потому я прошу раскипятишагося полыка отложить дѣло до утра, совсемъ мѣ забывъ о томъ, что завтра я ёду въ Европу.

339

— Ну, пожалуйста, идите домой! Оставьтесь хозяинами; теперь ночь, и я не хочу ссоры. Завтра переѣду.

Проводникъ нехотя удаляется, а геръ Байељ, созпавъ, что «рускскій» не однимъ только нивомъ способенъ угощать его (чтo было дисмъ), принимаетъ видъ «оконфуженнаго достоинства», и великодушно вручаетъ миѣ ключъ отъ чистаго нумера; по уже поздно: не желалъ платить за 2 нумера, я отказываюсь отъ апартамента, и покорно иду въ свой клоповникъ, гдѣ устраиваю на полу, изъ пальто и одѣяла, нехитрую постель.

4-го септября.—Идите чай пить! стучала въ дверь миссъ съ оловянными глазами; просыпаюсь, но молчу.

— Идите ѣсть завтракъ! спустя часъ слышится металлическій голосъ той же восковой миссъ; я укладываю вещи и молчу.

Въ 9 ч. спускаюсь въ общую умывальню, миссъ идетъ мнѣ на встрѣчу, и какъ бы мимоходомъ, тихо отчеканиваетъ: «Завтракъ ужъ давпо на столѣ!»

— Я ни чаю, ни завтрака не хочу.

Въ 10 часовъ я спускаюсь внизъ.

— Дайте счетъ! обращаюсь я къ хозяину. Хозяипъ ощупываетъ себѣ карманы, заглядываетъ подъ стойку, топчется на мнѣстѣ, откашливается и вообще представляетъ растерянный видъ человѣка, суетливо приготовляющагося къ какому-нибудь сложпому дѣлу; хотя въ сущности дѣло было очень просто: по условію—за 2 дня ему слѣдуетъ получить съ меня 3 дол. бумагой.

— Кхе-хе! Юганъ, кхе... Юганъ! Югапъ... Здѣсь нужно... Нужно вѣрный счетъ... Я не знаю!... Юганъ, позвови мать; скажи: счетъ для джентльмена.

Входитъ старая лэди, горячится, съ карандашемъ въ рукахъ, поминутно сусля его во рту.

— Мнѣ слѣдуетъ вотъ что. А сколько тебя слѣдуетъ,

*

340

я не знаю, объясняетъ она мужу, тыча пальцемъ сперва въ исписанную каракулями бумажку, а потомъ въ воздухъ.

— Вотъ!... Заплатить нужно всего только.... Кхе-кхе! У васъ золото?

— Нѣтъ, бумага.

— Только 8 долларовъ.

Полагаю, что на лицѣ моемъ изобразилось непріятное удивленіе, потому что хозяйка поторопилась прибавить къ мужнинымъ 8 долларамъ, увѣреніе мнѣ, что «это очень, очень недорого».

— Дорого или нѣтъ, этого я не хочу и зпать, а помню наше условіе, по которому вамъ слѣдуетъ за все 3 дол., то есть по полтора доллара въ день! Не забудьте и о томъ еще, что я ничего не ўлъ у васъ.

— Но мы готовили на васъ! улыбается деснами старуха, между тѣмъ какъ хозяинъ нетерпѣливо барабанить пальцами по стойкѣ, да изрѣдка испускаетъ неопределенные звуки въ родѣ: «Э!... Кхе!... У-у!»

— Право, недорого! повторяетъ лэди съ масляными глазами кошки, которая крадется теперь мимо дверей къ кухнѣ.

— Дайте 8 долларовъ, — вотъ и все тутъ! кричитъ хозяинъ.

— Восьми долларовъ я вамъ не дамъ, а вотъ возьмите ваши три.

— Три! Ха, ха, ха! Три! — Мистеръ У.! привѣтствуетъ онъ входящаго мистера У., — того самаго, съ глазами на выкатѣ, атлета, что поселилъ меня въ Зеленомъ .Іебедѣ.

Мистеръ Бауеръ оживленно заговорилъ съ нимъ по англійски. Мистеръ У. — ирландецъ, другпхъ языковъ не понимаетъ. Когда наклонившійся къ нему корпусомъ впередъ мистеръ Бауеръ, съ горькою насмѣшкой негодо-

341

ванія и упрека, тычетъ въ воздухъ на меня пальцемъ,—
онъ, засуливая сигару во рту, тупымъ взглядомъ быка
измѣряетъ меня съ ногъ до головы.

Изъ всей массы желчи мистера Бауера до меня доле-
таютъ только маленькія брызги: — Вкусный чай съ за-
кускою.... Въ аппаратаментѣ чистая постель.... Обѣдъ—
четыре блюда.... какъ въ лучшемъ отелѣ,—при чемъ по
временамъ мистеръ Бауеръ злостно высовываетъ свой
языкъ, а ирландецъ качаетъ головой въ мою сторону.

— Дайте мнѣ мои два доллара, глухо рычитъ онъ,
медленно подходя ко мнѣ.

— Хозяйка! Объясните мнѣ, за что ему дать два дол-
лара!

— Что онъ говорить? спрашиваетъ атлетъ хозяйку.
Та объясняетъ ему, и обратясь ко мнѣ увѣряетъ, что
2 доллара ему слѣдуетъ за переноску сюда съ парохода
вещей моихъ, что «это очень и очень недорого».

Мистеръ-же У. сдавивъ сигару въ зубахъ, засовыва-
етъ руки въ оба кармана, молча шаритъ тамъ, вынима-
етъ два доллара и указывалъ мнѣ глазами, тычетъ въ
нихъ пальцемъ, объясняя тѣмъ, чтобы я далъ ему два
такихъ же доллара.

— Его трудъ стоитъ не больше 50 центовъ и онъ
получитъ не больше этого!..

— Что онъ говорить?

Хозяйка передала ему.

— Дайте мнѣ мои два доллара! толкаетъ онъ ла-
донью меня въ плечо.

— Да у васъ здѣсь не гостиница, а разбойничій
притонъ! Отъ парохода сюда не больше десяти шаговъ,
за чтожь ему 2 доллара, когда экспрессъ стоить только
полъ доллара!? И почему онъ не расчитывался тотчасъ

342

же, когда привелъ меня сюда, а теперь, передъ самымъ
отъѣздомъ? Это умышленный, расчетанный гребежъ!

— Что опъ говорить? — Хозяйка объяснила ему съ
улыбкой, поощряющей грубаго ирландца къ дальнѣйшей
дѣятельности.

— Дайте мнѣ мои 2 доллара, опять тычетъ онъ ла-
донью мнѣ въ плечо.

Терпѣніе мое лопнуло, съ величайшимъ трудомъ я
однако сдержалъ себя и ограничился тѣмъ, что оттолк-
нулъ руку наглеца.

— Такъ какъ я не говорю по англійски, обратился я
къ хозяинѣ, и положительно не понимаю вашихъ наг-
лыхъ требованій, то сейчасъ же ѣду къ консулу, и съ
его участіемъ каждый изъ васъ получитъ столько, сколь-
ко слѣдуетъ.... А этому наглецу передайте: если онъ
осмѣлится еще разъ толкнуть меня въ плечо, то я крик-
ну сюда полисмена!

Мистеръ У., подносившій въ это время ко рту подан-
ный хозяиномъ стаканъ виски, вопросительно поворачи-
ваетъ голову къ старой лэди, — та объясняетъ ему суть
дѣла.

— Ха!.... ха! Полисмена! Полисмена! Ко мнѣ въ
отель?! Ха! Русскій баронъ! злобствуетъ, блѣднѣя, опъ-
янѣлый хозяинъ, между тѣмъ какъ мистеръ У. глота-
етъ заломъ виски, и скорчивъ гримасу отплевывается.

— Мон два доллара, протягиваетъ онъ ко мнѣ руку,
а другою зажигаетъ сигару, и опять прехладнокровно
отплевывается.

— Я сейчасъ вернусь сюда съ консуломъ. Онъ рас-
читаетъ...

— Эге—эге! Русскій баронъ! Консулa? Консулa?!

— Два доллара мои! съ налитыми кровью глазами,
глухо рычитъ мистеръ У., дергая меня за плечо.

343

— Полисменъ! завидѣвъ въ окно полисмена, крикнулъ я, но тотъ вѣроятно не слышитъ, проходитъ мимо.

— Полисмена?.. У меня?! въ отелѣ! бѣгаетъ разъяренною собакой мистеръ Бауеръ, грозя въ мою сторону кулаками, и нервно хватаясь то за ножъ, то за бутылку.—Я арестую его сейчасъ... Юганъ, Юганъ, бѣги, зови полисмена!

— Мои два доллара! настойчиво лезетъ ко мнѣ носильщикъ и снова протягиваетъ руку, чтобы опять схватить меня за плечо; на этотъ разъ я уже не въ силахъ былъ больше сдерживать себя, ударилъ его по рукѣ и объявилъ хозяйкѣ, что не поѣду сегодня въ Европу, но не оставлю такъ подобной наглости:—Возьмите мой билетъ! сказалъ я, швыряя ей пароходный билетъ. У васъ здѣсь притонъ разбойниковъ, а не гостинница! Не поѣду,— останусь тутъ, и потребую васъ всѣхъ къ суду! Негодяи!

— Что онъ говоритъ? спросилъ мрачный ирlandецъ. Хозяйка объясняетъ ему, и взволнованнымъ, уже умоляющимъ голосомъ, проситъ его уйдти. Тотъ бросаетъ свой тусклый взглядъ на меня, и пошатываясь выходитъ изъ залы вонъ; хозяинъ глупо мычитъ что-то себѣ подъ носъ, размахивая руками, и тычетъ въ висящій па стѣнѣ портретъ Скотта, главнокомандующаго войсками въ мексиканскую экспедицію, въ которой онъ оглохъ.

— Возьмите, возьмите билетъ вашъ, начинастъ уговоривать меня хозяйка. Я взялъ обратно билетъ, и тотчасъ отправился въ контору нашего консульства, где засталъ одного только клерка.

Отъ сильно душившаго меня волненія, я съ трудомъ объясняю, зачѣмъ пришелъ, рѣшительно объявивъ ему, что въ Европу не поѣду, и хочу немедленно видѣть консула.

344

Но консулъ оказался гдѣ-то въ дальней отлучкѣ по
своимъ дѣламъ, и клеркъ привелъ меня къ вице-консулу
Н., нѣмцу, съ широкимъ въ веснушкахъ лицемъ, и съ
большимъ брильянтовымъ перстнемъ на пальцѣ. Тотъ,
выслушавъ клерка и мое рѣшеніе остаться въ Нью-Йор-
кѣ, чтобъ начать дѣло судебнымъ порядкомъ, флегма-
тически отвѣчалъ мнѣ: «Я здѣсь сдѣлать ничего не мо-
гу,—это дѣло полиціи»...

— Но я—какъ русскій путешественникъ—ищу за-
щиты въ русскомъ консульствѣ! Я прошу помочь мнѣ
арестовать ихъ! — Онъ тихо заговорилъ съ клеркомъ, по-
томъ обратился ко мнѣ: — Это дѣло полиціп. Да и за-
чѣмъ вы такъ къ сердцу принимаете эту исторію? Вы
вѣрно попали въ какой-нибудь скверный трактиришко
для рабочихъ; да притомъ же вамъ пришлось имѣть дѣло
съ пьяными негодяями, которые и въ трезвомъ видѣ очень
грубы, за что не слѣдуетъ обижаться.

Я стоялъ на своемъ. Нѣмецъ, сперва посовѣтовавшись
съ клеркомъ, отнесся ко мнѣ:

— Что вы хотите: чтобы у васъ украли десять дол-
ларовъ, т. е. заплатить людямъ то, что они требуютъ,
или же потерять нѣсколько сотъ долларовъ?

— Да дѣло тутъ не въ долларахъ, а въ грубыхъ вы-
ходкахъ ихъ противъ меня,—въ оскорбленіи меня!

— Что касается до оскорбленія васъ, повторяю—оно
мнимо: грубый рабочій толкаетъ васъ снявана, что жь
тутъ оскорбительнаго? Никто здѣсь этимъ не обидѣлся бы,
а тѣмъ болѣе процессъ заводить не сталъ бы.... Такъ
вотъ, что хотите: или чтобъ у васъ украли 10 долла-
ровъ, или же потерять нѣсколько сотъ долларовъ, т. е.
прожить ихъ въ Нью-Йоркѣ, пока будетъ тянуться дѣло
судебнымъ порядкомъ?

345

— Развѣ жь такое несложное дѣло потребует такъ много времени?

— Да; — пока найдете свидѣ телей, представите улики... а еще можетъ случиться, что ни тѣхъ, ни другихъ не найдется у васъ — тогда....

Практическая мудрость вице-консула отрезвила меня.

— Мнѣ кажется, что вы правы. Во всякомъ случаѣ, я буду просить кого-нибудь изъ русскихъ при консульствѣ проводить меня на пароходъ.

Нѣмецъ, посовѣтовавшись съ клеркомъ, объявилъ, что это мое желаніе будетъ удовлетворено.

— Приходите въ контору въ 12 часовъ; васъ будетъ ждать тамъ одинъ русскій, служащій съ нами, добавилъ клеркъ; и я, простившись съ ними, отправился въ ближайшую ресторанцю на ул. «Broadway»: вѣдь съ самаго утра ничего не ёлъ еще.

За длиннымъ буфетомъ разставлены всевозможныя закуски и холодныя блюда; въ одномъ углу стойка, гдѣ продаются высшаго сорта сигары, а въ другомъ — резервуаръ воды со льдомъ. Ледъ въ Америкѣ встрѣтите вездѣ; въ восточные штаты доставлется онъ Бостонскою компаніею, а западные снабжаются другою, доставляющею его изъ Аляски; продается онъ на фунты. Когда я послѣ закуски выбралъ себѣ сигары, изящно-солидный джентльменъ, продававшій ихъ, съ любезною улыбкою вглядывался въ меня:

— Если не ошибаюсь, вы русскій, заявилъ онъ самъ заключеніе о моей особѣ по нѣмецки.

— Вы не ошиблись, но какъ узнали вы это?

— Я жилъ когда-то короткое время, въ Петербургѣ. И гдѣ бы ни встрѣтилъ я русскаго, мнѣ кажется, что всегда узнаю его: русскаго легко узнать.

Однако уже 12 ч. Я поторопился въ контору; тамъ

346

встрѣтъ меня молодой господинъ, недавно пріѣхавшій изъ Петербурга сюда на службу, баронъ Д., съ которымъ мы немедленно же отправились въ зеленый «Золотой Лебедь».

— Что это за зеленый «Золотой Лебедь»? Я разска-
залъ ему. — Да вы вѣрно попали въ какой нибудь дряпной
трактиришко, гдѣ останавливаются эмигранты, и пьян-
ствуютъ матросы? говоритъ мнѣ Д., уже слышавшій отъ
клерка объ моей исторіи.

— Ну, такъ и есть! вскричалъ онъ, когда мы вошли въ «Лебедь». Хорошо еще, что васъ не ограбили здѣсь. Цѣлы ли ваши вещи? Я сбѣгалъ на верхъ, — вещи были въ порядкѣ. Въ залѣ, еще недавно шумпой, кромѣ Іогана, теперь никого не было; мы послали его позвать отца или мать. Съ поклонами появилась беззубая лэди, и кошачьи заискивающимъ тономъ спросила барона, чему она обязана удовольствію видѣть его. Онъ попросилъ счетъ мой.

— Съ нихъ сѣдуетъ намъ 4½ доллара.... Да еще 1 долларъ носильщику за доставку сюда ихъ вещей.

Какъ видите, — новый счетъ почти вдвое мепьше преж-
няго. Мошенники разсчитывали, что мнѣ не будетъ вре-
мени съ ними возиться передъ отъѣздомъ, и — крѣпко
ошиблись! Хоть новый счетъ былъ тоже невѣренъ, но паро-
ходъ скоро уплываетъ..... И я уплатилъ по немъ,
а Д. взялъ у старой лэди росписку въ полученіи.

— Съ ними иначе нельзя, объяснялъ онъ мнѣ. Это вѣдь не янки, питающіе высокое уваженіе къ данному слову, а выкидышки Европы. Эти мошенники часто обираютъ вновь пріѣзжихъ: получатъ деньги, но не дадутъ росписки, а потомъ требуютъ вторично — выходитъ исторія....

По нашей просьбѣ Іоганъ сбѣгалъ за кочемъ. Коре-
настый нѣмецъ—кучеръ коча, пользуясь благопріятными

347

обстоятельствами, запросил съ меня до парохода 3 дол-
лара.

— Ни цента меньше! объявил онъ рѣшительно. А пароходъ сейчасъ вѣдь отходитъ!

— Э-е-е... сильно пошатываясь, ввалился съ улицы на сцену мистеръ Бауеръ, и прямо полѣзъ къ Д.

— Вотъ! принялся онъ дружески пощелкивать барона по плечу, злобно указывая рукой на мепя. Д. слегка освободился отъ его пьяной руки.

— Г-е-е!... Мой отель!? Этотъ русскій... баронъ изъ револьвера, ножемъ хотѣлъ убить меня! Я-жъ.... Я его арестую....

Между тѣмъ кучеръ уже вносилъ мои вещи въ кочь.

— Слушайте, слушайте!... Этотъ русскій баронъ.... продолжаетъ пьяную рѣчь Бауеръ, схватываетъ и тря- сетъ опять Д. за плечо.

— Я сейчасъ попрошу.... И Д. указалъ обладателю Зеленаго трактира на мимо проходящаго полисмена.

— Что-о-о?. Я!... Меня?... И Бауеръ показалъ языкъ.

Ну, я теперь успокоился! Вице-консулъ былъ правъ, говоря, что здѣсь ни то не сердится, если кого такой пьяный негодяй медвѣжьей лапой поласкаетъ по плечу. «Вѣдь вы не сердитесь, баронъ?»

— Я не считаю себя обjenнымъ его поступкомъ, а иначе стоитъ мнѣ только указать на него полисмену, и онъ въ ту же минуту будетъ арестованъ. Вѣдь голосъ европейскихъ консультъ здѣсь силенъ и уважается. По первому слову консула полисменъ арестуетъ виновнаго.

— Однакожь для меня вы ничего не могли сдѣлать!

— Еслибъ консульство захотѣло только, вы могли бы спокойно себѣ ѣхать въ Европу, и при всемъ томъ не-
годяи эти были бы арестованы и оштрафованы.

— Въ такомъ случаѣ, это говорить не въ пользу на-

348

шихъ консуловъ! Чтожъ, они вѣрно всецѣло поглощены
своими личными дѣлами, если имъ некогда удѣлить нѣ-
 сколько минутъ тѣмъ, представителями которыхъ они
служатъ; за что они получаютъ отъ правительства громад-
ное содержаніе?

— Я? Я?.. русскій баронъ! продолжалъ шумѣть все тотъ же геръ; но мы уже усѣлись въ карету и покатили къ пароходу «Rhein». Оглянувшись назадъ, я въ послѣдній разъ увидѣлъ обѣснующагося обладателя зеленаго лебедя «Goldner Schwan» на крыльцѣ смрадной трущобы въ преуморительной позѣ: гражданинъ изъ прусскихъ де- зертировъ, наклонившись всѣмъ корпусомъ впередъ, по- казывалъ вслѣдъ намъ свой пьяный языкъ и двѣ пляшу- щія фиги.

— Однако я доволенъ приключившеюся со мною исто-
ріей: она познакомила меня съ дурною стороной Америки!..

— Вы, пожалуйста, не судите объ американцахъ по этимъ негодяямъ и преступникамъ, бѣжавшимъ сюда изъ Европы отъ преслѣдованія правосудія! Настоящіе янки, это честный, добродушный, умный, гостепріимный и вѣр- ливый народъ! Вы замѣьте, что, по статистическимъ свѣдѣніямъ, частыя убійства и вообще преступленія со- вершаются здѣсь преимущественно вновь переселяющи- мися сюда выходцами изъ Европы....

Мы приблиглись къ рѣкѣ Гудзонъ, отдѣляющей въ
этомъ мѣстѣ Нью-Иоркъ отъ города Гобокена (Heboken),
и незамѣтно въѣхали въ каретѣ на крытый пароходъ, ко-
торый быстро, но безъ малѣйшаго колебанія, перевезъ
насъ на противуположный берегъ. Шибко несется каре-
та по улицамъ Гобокена, но вотъ и крытая, обширная
пристань, гдѣ поджидаетъ путниковъ въ Европу винто-
вой пароходъ-исполинъ «Rhein». Я далъ 3 доллара рас-
платиться съ извощикомъ.

349

— Еще 30 центовъ! заревѣлъ грубый нѣмецъ, схва-
тивъ одной рукой барона за руку, а другой—мой саквояжъ.

— Мы условились за 3 доллара; вотъ—берите ихъ,
тихо возразилъ ему баронъ.

— За переправу экипажа на пароходѣ я уплатилъ 30 центовъ, вы должны мнѣ вернуть ихъ! кричалъ нѣмецъ.

— У насъ такого условія не было! возразилъ Д., и
потянулъ отъ него мой чемоданъ, но тотъ дерзко
и упорно наступалъ на него.

— Да вы порвете мой чемоданъ! крикнулъ я, и при-
нялся изо всей силы колотить его зонтикомъ по рукѣ;
но джентльменъ этотъ какъ бы и не чувствовавль ударовъ
его; съ злою физіономіею приставалъ онъ съ своимъ требо-
ваніемъ къ Д.; на этотъ шумъ подошелъ полисменъ
съ просьбою прекратить его. Не стоило бы изъ за 30
центовъ подымать новую исторію, но это была не наша
вина.

Когда вещи были уже втащены въ каюту, и мы, за-
куривъ папиросы, усѣлись на палубѣ, я весело замѣтилъ
барону.

— Ну! двѣ исторіи съ вами вполне мирятъ меня съ моей.

— Въ Америкѣ всѣ — люди, а съ людьми нужно быть
осторожнымъ! Въ Америкѣ грубіянъ можетъ быть выб-
ранъ въ конгрессъ и въ президенты!

Но вотъ второй звонокъ, онъ простился со мной, и
въ половинѣ третьяго часа по полудни, тяжело дыша,
«Рейнъ» тронулся въ нуть, длинную дорогу, сопровож-
даемый съ берега шумными пѣснями пьяныхъ нѣмцевъ
и прощальными криками американцевъ. Прощай, про-
щай, Америка! Прощай, великая республика!.. Не въ
силахъ сдѣлать ты всѣхъ гражданъ своихъ хорошими
людьми, но ты дала возможность всѣмъ бытъ ими. Ты,
какъ природа, каждому дaeшь свободу, но кто какъ вос-

350

пользуется ею, это не въ твоей волѣ. Я же счастливъ
и тѣмъ, что хоть немного, какъ бы вскользь, взглянулъ
на тебя.

Пароходъ въѣхалъ въ Нью-Йоркскій проливъ, отдѣля-
ющій «длинный островъ» (Long island) отъ живописныхъ
береговъ штата «Нью-Джерсея»; прощальное маханіе
платковъ и шапокъ еще видѣлось. Начало темпѣть.
Прелестный Губернаторскій островокъ окутался въ ту-
манъ. Вдали показалось свѣтлое пламя бенгальскихъ
огней, и вслѣдъ за тѣмъ воздухъ разрѣзался сигнальными
ракетами. Это пароходъ, идущій изъ Европы въ Амери-
ку, привѣтствуетъ выходящаго отсюда въ Европу собра-
та, который на привѣтствіе отвѣтилъ тѣмъ же огнемъ
и ракетами. Послѣ вечерняго чая съ закусками, утомлен-
ный приключеніями дня, я крѣпко уснулъ на мягкой и
чистой постели моей койки.

5-го сентября. ...Да, задумаешься надъ будущимъ
Америки, когда въ ея тѣло, годъ отъ году, все глубже
и больше впиваются нѣмцы, несущіе съ собой изъ Ев-
ропы, съ полезными ремеслами и знаніями, всѣ недо-
статки и пороки ея, которые здѣсь, на широкой свобо-
дѣ, разросталась какъ бурьянъ, пускаютъ всее шире и
глубже вредные корни свои! Въ какой уголокъ Америки
ни заглянете вы, такъ и подуетъ на васъ нѣмецкою
наглостью и эгоизмомъ опошленной натуры. Вотъ нѣ-
мецкая закваска для будущей нѣмецкой Америки! И
дѣйствительно, если Америка сдѣлалась великою и достой-
ною удивленія для европейца, то она достигла этого,
благодаря тѣмъ сильнымъ и чистымъ натурамъ англо-
саксонской крови, которые ее основали; а кто теперь
преимущественно переселяется сюда? Негодный слой Ев-
ропы, зараженный всѣми грѣхами и болѣзнями, ея нѣ-

351

мецкій слой, который рано или поздно, изъ американ-
ской свободы сдѣлаетъ Америку рабынею!...

Уже и теперь, какъ я слышалъ, издается какая-то
газета: «Имперія въ Нью-Іоркѣ», съ зачумленными ев-
ропейскими принципами роялизма! не выдаю этого из-
вѣстія за фактъ, такъ какъ самъ я не видалъ этой га-
зеты, но зпаменательно уже и то, что ходятъ по Аме-
рикѣ подобные слухи...

Да, крѣпко призадумаешься надъ будущимъ Америки,
когда рядомъ съ честнымъ и разумнымъ пользованіемъ
свободою, стоятъ толпы невѣждъ, оплевывающихъ, осмѣ-
ивающихъ ее ложнымъ своимъ отношеніемъ къ ней, ког-
да рядомъ съ послѣдними выводами науки, съ самыми
драгоцѣпными завоеваніями мысли, идутъ систематиче-
скія школы разныхъ ученій, нерѣдко противныхъ за-
копамъ природы и здравому смыслу.

Возьмемъ хоть г. Чикаго, одно изъ главныхъ гнѣзди-
лиць «Спиритовъ», новый Іерусалимъ которыхъ, горо-
докъ Покипси, на рѣкѣ Гудзонѣ, пріютилъ ихъ главнаго
пророка. Если незамѣтное меньшинство изъ послѣдова-
телей этого ученія ратуетъ за честность труда и спра-
ведливое вознагражденіе его, зато большинство вырабо-
тало себѣ господъ на подобіе средневѣковыхъ астрологовъ
и маговъ, которые печатными афишами объявляютъ темно-
му люду о сверхъестественныхъ знаніяхъ своихъ, о готовно-
сти, за приличный гонорарій, производить эксперименты
надъ желающими. На своихъ собраніяхъ и сеансахъ въ
Чикаго, эти шарлатаны и идіоты дурачатся надъ несча-
стными медіумами до степени гнуснаго преступленія, кто
изъ какихъ побужденій. Отуманивая свои головы до умо-
помѣшательства, они убѣждаютъ другихъ и себя, что
бесѣдуютъ съ душами умершихъ и въ тому подобномъ
вздорѣ! Къ этой школѣ, какъ слыхалъ я, принадлежитъ

352

много людей, считающихся учеными Америки. Дальше
идут мормоны, во главѣ съ Брайамомъ Юнгомъ—ихъ
папою, царемъ и пророкомъ, черезъ уста котораго Богъ
ежедневно передаетъ свои желанія святымъ. Если съ
одной стороны ученіе ихъ возвело въ догматъ святость
труда, то съ другой стороны, подчинивъ волю всѣхъ
одному авторитету, оно посреди свободнаго народа обра-
зовало деспотическое государство. За ними стоять ше-
керы, вѣрующіе въ совершившееся уже второе прише-
ствіе Христа, во образѣ основательницы этого ученія
Анны Ли. Если ея послѣдователи нашли въ ея ученіи
общій трудъ, довольство и душевный покой, то безбрачіе,
этотъ важный принципъ ихъ, не нарушаетъ ли корен-
ной законъ всякой органической жизни? Ноесь, Люси
Стонъ и пр. открыто требуютъ равенства правъ половъ,
а Элиза Фаригамъ пошла еще дальше: она пропо-
вѣдуетъ полное подчиненіе мужчины женщинѣ, какъ
высшей организаціи, а за нею, въ высшемъ кругѣ изнѣ-
женныхъ лэди, распространяется ученіе о дѣтоубійствѣ
въ зародышѣ. Не вдаюсь въ подробности обо всѣхъ
этихъ школахъ, такъ какъ онѣ не безъизвѣстны вамъ.
Но вотъ рядомъ съ ними стоитъ новое, болѣе отрадное
явленіе Перорекціонистовъ или Библейскихъ кому-
нистовъ, основатель которыхъ Джонъ Гумфрей
Нойесъ живетъ теперь въ Нью-Иоркѣ, а послѣдователи
его, большею частью хорошіе огородники и ремесленни-
ки, поселились общинами, въ 700 человѣкъ каждая,
между Вашингтономъ и Нью-Иоркомъ. Эти общины уст-
роены на общихъ коммунистическихъ началахъ: общій
трудъ, общій плодъ труда, общія жены, которыя, какъ
слышалъ я, обладаютъ секретомъ производить на свѣтѣ
ограниченное число потомства, дабы не умножить: слишкомъ общины и тѣмъ не повредить ей. Нойесъ, въ видѣ

*   [1] 700

353

опыта, ограничил каждую общину 300 членовъ, и они
въ настоящее время процвѣтаютъ. Новыхъ послѣдовова-
телей принимать сюда не будутъ, а охотниковъ есть не
мало. Были, какъ слишкомъ, и изъ русскихъ...

Но я совсемъ забылъ пароходъ! А опъ быстро рѣжетъ
волны океапа и разсѣкаетъ налегшій на него густой
туманъ. Въ воздухѣ чувствуется свѣжесть; къ 1 часу
нѣсколько потеплѣло. Пассажиры, и малые и старые,
всѣ на палубѣ; вездѣ слышится, пр имущественно пѣ-
мецкій языкъ. 4—5 американцевъ, 2 француза, 1 италь-
янецъ, да я — русскій, вотъ исключенія изъ немалаго
числа пассажировъ — нѣмцевъ, большею частью уже об-
американившихся, по крайней мѣрѣ, внѣшностью.

6-го сентября. Со мной въ каютѣ 2 сосѣда, хотя
въ ней 4 койки, да еще бархатный диванъ. Одинъ изъ
сосѣдей — американецъ, польскаго происхожденія, съ
малыхъ лѣтъ переселившійся изъ Познани въ Новый
Орлеанъ, а потому совершенно забывшій свой родной
языкъ. Онъ аптекарь, очень образованъ, съ виду очень
приличный, съ французскою бородкой. Онъ везетъ въ
лондонскій зоологическій садъ маленькаго крокодила въ
подарокъ. Другой мой сосѣдъ — глуповатая фигура, вся
окутанная, какъ въ сильный морозъ, но человѣкъ хо-
рошій, по прозванію геръ Глупманнъ. Да о немъ послѣ.

— Какъ неудобно въ этихъ тѣсныхъ каютахъ; нѣмцы
во всемъ скрадываютъ комфортъ у человѣка, а берутъ
не дешево! обратился ко мнѣ Красинскій.

— Вы правы. Начиная съ этого мраморнаго рукомой-
ника и кончая устройствомъ парохода, пассажирамъ нѣтъ
ни въ чемъ удобства; рукомойникъ заваленъ коробками
для туалетныхъ принадлежностей, но не только мыла,
беззубаго гребешка не найдете здѣсь. А каютъ-компанія,

23

354

которая служить намъ столовою, цѣлый день въ полу-
мракѣ.

— Да иначе и быть не можетъ; надъ нами каюты
1-го класса, слѣдовательно мы во второмъ этажѣ, подъ
палубой; а столовое зало помѣщается между спальными
кабинетами, такъ что свѣтъ въ пее проникаетъ только
черезъ 4 угловыхъ илюмипата.

— Есть ли здѣсь по крайней мѣрѣ мѣста, гдѣ можно
курить?

— Для этого 1-й классъ имѣетъ крошечную рубку, а
2-й классъ еще мельшую компатку, рядомъ съ кухнями
и обширными помѣщеніями для служащихъ, которые за-
нимаютъ почти половину перваго этажа всего парохода;
внизу же трюмы и разныя кладовыя.

Здѣсь кстати будетъ сообщить еще нѣкоторыя подроб-
ности о Бременскихъ пароходахъ. Пассажиры 3-го класса
помѣщаются на нихъ гдѣ попало. Объ удобствахъ слѣ-
довательно нечего и говорить, да и продовольствіе пас-
сажировъ 3-го класса, ѳдущихъ за 25 долларовъ зол.
отъ Нью-Юрка до Бремена, ниже всякой посредствен-
ности. Оно грязпо и гадко: въ жестяной посудѣ даютъ
имъ старую солонину, да картофель, скверный кофе, да
овсяный супъ. Наибольшій комфортъ, какъ я слышалъ,
доставляютъ англійскіе пароходы, содержащіе сообщеніе
между Ливерпулемъ и Нью-Йоркомъ; потомъ бременскіе,
принадлежащіе компаніи «North German Lloyd».

На гамбурскихъ же «братьевъ Хендерсонъ» хуже, зато
цѣны билетамъ двухъ первыхъ классовъ дешевле, а именно:
первый классъ стоитъ 105 дол., 2-й классъ 90 дол., а
третій 35 долларовъ на бумагу; между тѣмъ какъ на
бременскихъ пароходахъ—1-й классъ 120 дол., второй
—72 дол., а третій—25 дол. золотомъ.

Слѣдовательно, при курсѣ на золото 25°/0, билетъ 3-го

355

класса на бремепскомъ стоитъ всего 31 дол., 25 центовъ, т. е. дешевле гамбург-каго. И вообще какъ въ устройствѣ и ходѣ, такъ и въ прочихъ отношеніяхъ бремепскіе пароходы лучше гамбургскихъ. К° «Люйдъ» имѣетъ 11 громадныхъ желѣзныхъ винтовыхъ пароходовъ новой конструкціи, которые отъ пяти до семи разъ въ мѣсяцѣ содержать пеперывшое сообщеніе съ Нью-Йоркомъ; каждый изъ нихъ—неменьше, какъ въ 3,000 тонъ и въ 700 лошадскихъ силъ.

Желая познакомиться съ размѣрами этихъ пароходовъ, я, по предложенію Красинскаго, подпялся съ пимъ на палубу. Кстати, было холодно, и мы принялись шагать по пей; оказалось, что пароходъ «Рейнъ» имѣетъ длины 360 фут. (53 сажени), ширипы—45 фут. (6¹/₂ саж.), а высоты приблизительно—до 4 сажень. Кромѣ того, какъ оказалось, пароходъ «Рейнъ» имѣетъ еще грубо-выточенную желтую массу — плотнаго капитана Мөйера, и буфетчика, въ которомъ замѣчательнѣе всего былъ большой брилліантовый перстень. Красинскій упѣльный полоскать въ умывальной чашкѣ своего, заключеннаго въ тѣспомъ жестяномъ пипалѣ, крокодила.

Теперь ровпо 12 часовъ; звонокъ зоветь къ обѣду, который оказался очень плохимъ: супъ, кусокъ плюхаго жаркого, да дурпо приготовленный пуддингъ; зато въ изобиліи картофель и соусъ изъ сливъ и яблоковъ, и опять картофель и картофель. Вина, какъ на нашихъ черноморскихъ или дупайскихъ «Люйда» пароходахъ, не дается. Хотите выпить пива? заплатите за бутылку 60 к. Кромѣ обѣда насъ кормятъ еще завтракомъ съ кофе въ 7¹/₂ часовъ утра,—опять кофеемъ въ 3 часа дня, зато за обѣдомъ пе даютъ его, а въ 7 часовъ вечера вечерній чай съ солеными закусками и картофельемъ. По средамъ и воскресеньямъ, какъ значится

*

356

въ росписаніи, полагается еще десертъ изъ однихъ
орѣховъ.

Послѣ обѣда, застаю я на койкѣ своей тучную массу
моего сосѣда — геръ Глупманна, чтò нѣ сколько непріятно
удивило меня.

— Геръ Глупманнъ, зачѣмъ же вы на мою койку
легли.

— Я боленъ, а меня тамъ качаетъ, просопѣлъ онъ.

Въ такомъ случае, къ чему же эта формалистика, въ
силу которой каждому пассажиру отводятъ койку по
нумеру билета и мѣсто за столомъ, если ее будутъ на-
рушать Глупманны? думалъ я. Положимъ, на англій-
скихъ пароходахъ тоже отводятся койки и мѣста за
столомъ, но тамъ никто и не позволитъ себѣ нарушить
этого правила.

Впрочемъ, осмотрѣвшись кругомъ, а остался доволенъ,
конечно не Глупманномъ, а его койкою, потому что
койка, висѣвшая надъ нею была незанята, слѣдователь-
но въ моемъ распоряженіи очутился цѣлый бокъ каюты,
а главное илюминатъ. Я сей часъ же попробовалъ от-
ворить его, не тутъ-то было! — Онъ крѣпко запертъ на
ключъ и отпирается только по распоряженію плотнаго
капитана Мейера.

Иду писать, но къ четыремъ часамъ уже совсемъ
темно въ столовой залѣ. Вспомнisse, что на англійскомъ
пароходѣ «The Queen» мнѣ давали, кромѣ лампы, еще
свѣчу, я обращаюсь съ тою же просьбою къ смотри-
телю второклассной каюты,— бѣлокуренькому, вѣчно въ
форменной шапкѣ, скромно пишущему счеты нѣмчику.

— На цѣломъ пароходѣ свѣчнаго огарка не найде-
дете! отвѣчаетъ онъ. Посмотрите правило.

— Въ чемъ дѣло-то? Нельзя что ли?

— Свѣчей на пароходѣ жечь нельзя. Какъ свѣтиль-

357

ный матеріалъ, употребляется здѣсь масло. Подождите немного: въ 5 часовъ зажгутъ лампы.

— А раньше?

— Это было бы противъ правила.

Я заглянулъ въ правило, гдѣ между прочимъ заявлялось, что:—въ 10 час. вечера, въ столовой, кромѣ одной только лампы, тушатся всѣ огни; а въ 11 час. огни должны быть потушены даже въ спальныхъ каютахъ, въ ватерклозетахъ и вообще на всемъ пароходѣ, за исключеннымъ дежурныхъ мѣстъ; а пассажиры обязаны ложиться спать. Никто изъ пассажировъ не имѣтъ права ни въ какое время зажигать свѣчей или лампъ своихъ, и пр., пр. Само-собою, эти и многія другія предосторожности принимаются во избѣжаніе пожара.

Отправляюсь на палубу, — а геръ Глупманнъ уже тамъ: ему вѣрно не спалось на моей койкѣ, и онъ успѣлъ овладѣть вниманіемъ двухъ, трехъ снисходительныхъ слушателей. Геръ Глупманнъ человѣкъ хорошій; въ остальномъ онъ своевременно отрекомендуется вамъ. Я же добавлю только, что геръ Глупманнъ аккуратно брѣется, носить выпуклое брюхо, короткіе штаны, и самъ онъ коротенькій, съ вѣчно окутанною толстымъ шарфомъ толстою шеею. Рѣдкіе, невыразимаго цвѣта волосы свои чешетъ отъ лѣваго уха къ правому безъ пробора, отчего, если всмотрѣться тщательно, вамъ кажется, что голова его небрежно вымазана какою-то бурю массой.

Теперь же, по случаю путешествія, подбородокъ, верхняя губа и щеки его покрылись красноватою, рѣдкою щетиной. Въ такомъ видѣ онъ, не сходя съ палубы «Рейна», въ теченіи дня, неоднократно прокатывается по Америкѣ, Азіи, Африкѣ и Европѣ.

— Изъ Берлина въ Гамбургъ, слышится на весь

358

пароходъ его сиплый гоюсъ, изъ Гамбурга въ Вѣпу,
изъ Вѣпы въ Гамбургъ, изъ Гамбурга въ Нью-Юркъ,
изъ Нью-Юрка въ Сапъ-Франциско, изъ Сапъ-Фран-
циско въ Пекинъ, изъ Пекина въ Африку...

— Какъ же вы изъ Пекина попали въ Африку? за-
мѣчастъ ему Красипскій...

— О пѣтъ, я не попадалъ изъ Пекина въ Африку!
Я выхалъ изъ Гамбурга въ Вѣпу, изъ Вѣпы въ Гам-
бургъ, изъ Гамбурга въ Нью-Юркъ, изъ Нью-Юрка въ
Филадельфію. А на слѣдующій годъ поѣду изъ Нью-
Юрка въ С. Франциско; изъ С. Франциско въ Пекинъ,
изъ Пекина попаду въ Африку, изъ Африки...

— Что же вы будете тамъ дѣлать?

— Сукна рекомендую. Хе, хе, хе!... покосившись
на меня, добродушно расхохотался онъ. Этотъ русскій
по пѣмецки говоритъ плохо, а по Германіи путешество-
валъ! И его лицо изобразило знакъ удивленія.

— Я съ нимъ говорилъ по пѣмецки, замѣтилъ ему
Красипскій, и онъ объясняется па этомъ языкѣ не дурно.

— Ну да, да! Всѣ русскіе варвары считаютъ первымъ
долгомъ своимъ говорить по пѣмецки!... О, пашь языкъ
въ цѣломъ свѣтѣ первый! Вотъ этотъ русскійuye-
шествовалъ по Германіи, по Америкѣ, а пѣмецкаго языка
не зпаетъ!

— Гэръ Глупманнъ, право вы заблуждаетесь; я по нѣ-
мецки понимаю все.

— Хе-хе-хе! Ну да, ну да!... Я знаю, что русскіе
прежде всего научаются говорить по нѣмецки. Это хо-
рошо, хорошо!... А я, начать опѣ снова высчитывать
на паліцахъ, изъ Берлина въ Гамбургъ, изъ Гамбурга...

— Слышалъ, слышалъ уже о вашей поѣздкѣ! отмахи-
ваюсь я руками.

— А на слѣдующій годъ поѣду: изъ Гамбурга въ Нью-

359

Юркъ, изъ Нью-Юрка въ Санъ-Франциско, а изъ Санъ-
Франциско въ Пекинъ.

— Сукна продавать?

— Ну да, ну да, сукна рекомендовать... Поѣдем
вмѣстѣ? а?

— Хорошо! А какъ же я отыщу васъ?

— О! меня хорошо знаютъ въ Берлинѣ, Гамбургѣ,
Бремепѣ, Вѣнѣ... и онъ, насчитавъ множество городовъ
будущей Гермапской Имперіи, гдѣ его теперь хорошо
знаютъ, суетливо спросилъ:

— А вы знаете какъ меня зовутъ?

— Нѣтъ, не знаю.

— Ну да, ну да, это ничего: только спросите въ Бер-
линѣ, Гамбургѣ, Бремепѣ, Вѣнѣ... Спросите въ купече-
скихъ копторахъ, сей моментъ укажутъ.

— Хорошо, хорошо, поѣдемъ; а теперь кажется лампы
зажгли; пойду внизъ пока.

Спустя часъ, въ одномъ углу залы Глупманнъ опять
прокатывался: изъ Гамбурга въ Нью-Юркъ, изъ Нью-
Юрка въ Санъ-Франциско....

— Вотъ этотъ русскій путешествовалъ, раздавался его
голосъ уже вблизи меня,—по всемъ цивилизованнымъ
странамъ: въ Германіи, Франціи, Англіи, Америкѣ былъ,
а теперь возвращается въ свою Японію.... Хе-хе-хе!

— Россія — не Японія! перебилъ его Красинскій.
И во всякомъ случае не должно отпоситься такъ о Россіи
въ присутствіи русскаго: онъ слышитъ, онъ понимаетъ...

— Ну да, ну да! Россія не Японія! Въ Россіи нѣ-
мецкій языкъ всѣ хорошо знаютъ; но у насъ въ Пруссіи
есть очень хорошая конституція, а Россія управляется
такъ же, какъ Турція!

Красинскій отошелъ отъ Глупманна, а геръ Глупманнъ
потащился, врядъ-ли сконфуженнымъ, на палубу, кататься

360

по Африкѣ.... Если Глупманнъ, думалось мнѣ, какъ глупый человѣкъ и невѣжественный бюргеръ, ложно судить о настоящей Россіи, то это еще и винительно; но какъ объяснить, что во время путешествія моего по Америкѣ, мнѣ нерѣдко слышалось слово «рускій», произносимое нѣкоторыми американцами тономъ какого-то оскорбитель-наго сожалѣнія, чтобы не сказать еще хуже? Неужели мы, русскіе, заслуживасмъ этого отъ нашихъ заантлан-тическихъ друзей? Скажу только, что я, какъ видите, па Глупманна не разсердился, а американцы заставляли меня горіко и злобно задумываться!

Къ вечеру холодъ усиливается; закутанный въ два пальто, я вышелъ на палубу. Рѣзкій вѣтеръ покачиваетъ пароходъ больше влѣво.

7-го сентября. Въ 7 часовъ утра гармоническіе звуки духовной музыки: «Коль славенъ...» пробудили меня отъ сна. Что-то сладкое, давно остылое уже, встрепенулось во мнѣ... Я сильно, сильно любилъ этотъ мотивъ, когда былъ еще дитею!

Сегодня воскресенье. Сегодня празднично смотритъ природа. Пышно сіяетъ солнце и проливаетъ на насъ теплоту свою. Въ безбрежномъ, поделѣнутомъ легкою выбью океанѣ отражается ясное небо, а птички, что пріютившись на мачтахъ Єдутъ съ нами въ Европу, охотятся теперь за рыбками вдали вокругъ корабля. Какъ отрадно увидать здѣсь, кромѣ человѣческой жизни, еще жизнь иную. Но черезъ часъ опять вчерашняя картина: тучи скрыли солнце, лазурь океана измѣнилась въ темный цвѣтъ свинца, въ воздухѣ начало свѣжѣть. Погода не хороша, но пассажиры всѣ на палубѣ.

Я познакомлю васъ еще съ нѣкоторыми изъ нихъ.

Вотъ сидитъ на скамейкѣ мертвенно блѣдный, молодой еще господинъ; онъ безпомощно боленъ. Лѣтъ де-

361

сять тому назад онъ бодрымъ пріѣхалъ въ Америку,
съ веселой надеждой нажиться, а нажилъ себѣ тамъ
чахотку, и Ђдетъ теперь въ Европу умирать.

А вотъ другой, съ длинною, узкою, какъ у старыхъ
ковловъ, бородкой,—впрочемъ и онъ ужъ не молодъ,—
съ голосомъ сильно охрипшимъ, съ вѣчно раскрытымъ
для вѣтра желудкомъ, кашляетъ страшно. Онъ прус-
сакъ, а жена его молодая американка, съ больнымъ
ребенкомъ на рукахъ, глядитъ иногда на мужа съ глубо-
кимъ презрѣніемъ. Лѣтъ двадцать тому назадъ, съ смѣлой
надеждой на счастье, онъ бросилъ свою родину; но въ
эти двадцать лѣтъ, отъ пива и пустаго крика, успѣлъ
только охрипнуть, и Ёдетъ теперь въ Штеттинъ къ бо-
гатому брату свой вѣкъ доживать. А здѣсь, у борта
стоять двѣ хорошенькія миссъ, изъ американскихъ жи-
довокъ; одна изъ нихъ безпрестанно ахаетъ, другая же
все плюется. За столомъ онѣ сосѣдки мои и превеселыя:
едва миссъ «Тьфу» улыбнется, какъ миссъ «Ахъ» уже
громко хоочетъ. У нихъ я замѣтилъ пока двѣ стра-
сти: первая, это адскій аппетитъ, въ особенности къ кар-
тошкѣ съ ветчиной и къ горчицѣ съ колбасой. За сто-
ломъ, если миссъ «Тьфу» попроситъ у миссъ «Ахъ» передать
ей колбасы съ горчицей, то мой сосѣдъ, смазливенькій
французикъ, охотно услуживаетъ ей... Когда же миссъ
«Ахъ» изъявить миссъ «Тьфу» желаніе свое отвѣдать ветчи-
ны съ картошкой, то при этомъ навѣрно ужъ блеснетъ зо-
лотой перстень буфетчика, который замѣтно пользуется
расположеніемъ милыхъ миссъ... Миссъ «Тьфу» и миссъ
«Ахъ», рожденныя въ Америкѣ жидовки, а въ Европу ђдутъ
онѣ лечиться, отъ какой болѣзни—не знаю, но судя по
цвѣтущему ихъ виду, думаю, что названье ея: желаніе
составить себѣ карьеру.

А тамъ вонъ у рубки сидитъ пожилой отецъ боль-

362

шаго семейства. Тяжелымъ, усидчивымъ трудомъ онъ
собралъ не мало деньженокъ и теперь съ снокойпою
душой возвращается въ Европу воспитать своихъ дѣтей.
На палубѣ же знакомые вамъ Красинскій и Глуп-
маннъ, который разсказываетъ свой маршрутъ другому
нѣмецкому человѣку; тотъ одобрительно киваетъ ему
головою въ отвѣтъ. Этотъ другой нѣмецкій человѣкъ,
ну, хоть Шнапсманъ, съ золотыми очками на длиннѣй-
шемъ носу, нажившись въ Америкѣ, какимъ путемъ не
знаю, возвращается подъ сѣнь австрійской конституціи,
доживать остатокъ дней своихъ. Пассажиры обозвали
его «Шнапсманомъ» недаромъ. Каждый день, нередъ
обѣдомъ, закускою и ужиномъ, онъ аккуратно посвя-
щаетъ по часу времени на бесѣду съ водкой и селед-
кой; а въ удобные моменты страстнымъ взоромъ пре-
слѣдуетъ миссъ «Ахъ».

Между пассажирами рельефно выступаетъ на видъ длин-
ный, чистокровный янки съ маленькимъ сыномъ Чарли;
задумчиво поглядывая вдаль океана, онъ ходитъ по па-
лубѣ непринужденно-важно, и никогда изо рта не вы-
пускаетъ сигары.

Не шумно бесѣдуя, дамы сидятъ больше парами; пе-
ресудамъ и силетнямъ, я такъ думаю, мѣста здѣсь нѣтъ.
Головы ихъ закутаны въ капюшоны красивыхъ плащей,
на мой взглядъ болѣе удобные и красивые, чѣмъ баш-
лыки нашихъ дамъ.

На палубу вышли опять музыканты; они же исправ-
ляютъ на пароходѣ должность лакеевъ: за столомъ при-
служиваютъ намъ. Играютъ они каждый день два раза:
вечеромъ въ залѣ втораго класса, а послѣ обѣда въ
первомъ классѣ.

Теперь досужій часъ для поварской тяжелой службы;
и въ этотъ часъ главный поваръ, въ щегольскомъ пид-

363

жакѣ, но непремѣнно въ бѣломъ колпакѣ, любить по-
бесѣдовать на палубѣ. Онъ выходить, а къ нему, поло-
живши руку съ перстнемъ на животъ, навстрѣчу уѣь
идегъ нашъ знакомый, буфетчикъ, безъ шапки. Начи-
пается разговоръ о политикѣ, и поваръ, какъ будто на-
шелъ силы въ его перстнѣ, вдругъ разразился па
Наполеона страшною бранью. Да! Наполеонъ положи-
тельно не пользуется расположеніемъ нашего главнаго
повара; безпощадно бранить Францію составляетъ въ
немъ такую же варварскую страсть какъ закармливать
насъ вѣчною картошкой.

Заслышавъ музыку, третій классъ выползъ тоже и
приблизился къ ней. Одни слушаютъ стоя, другіе усѣ-
лись или разлеглись на голой палубѣ. Дамы этого класса,
кто съ чулкомъ, кто съ груднымъ ребенкомъ, тихо бе-
сѣдуютъ между собой, не мѣшаясь съ дамами другихъ
классовъ.

Дѣти шумною толпой бѣгаютъ повсюду, а матросы ст.
довольными лицами, въ туфляхъ, запляты кто чѣмъ. Дѣти
составляютъ по крайней мѣрѣ треть пассажировъ.

Мнѣ нравится ихъ вѣчный шумъ и гамъ, бѣготня и
смѣхъ, но только если это не въ каютѣ. Мпѣ нравился
ихъ смѣлые дѣтскія лица, ихъ американскій костюмъ:
немного ниже колѣнъ панталопы застегиваются въ обхватъ,
курточка въ видѣ рубашки заходитъ въ папталоны и
пристегивается къ нимъ пуговками, потомъ шляпа, чул-
ки и высокія ботинки; и какъ идутъ эти ботинки осо-
бенно къ дѣвочкамъ! Не нравятся мнѣ только иногда
ихъ «дѣтскія шалости». Пятилѣтній Гарри, заложивъ
рученки за спину, внимательно слушаетъ музыку; къ
нему подкрадывается Чарли, мальчикъ лѣтъ десяти и
шалунъ большой руки. Онъ тихо прикалываетъ иголкою
Гарри пониже спины бантъ изъ мочалки, послѣ чего

364

ехидно вступаетъ въ бёсѣду съ нимъ. Въ невѣденіи,
Гарри садится на скамейку, и затѣмъ — крикъ отъ боли,
и слезы. Бѣдняжка Гарри! Иголка на половину вошла
ему въ тѣло, а кругомъ хохотъ, шумъ. Проказникъ
Чарли невозмутимо самъ вынимаетъ иголку, съ тѣмъ,
чтобъ повторить тоже самое съ другими, бо лѣе взрос-
лыми шалунами.

Но вотъ звонокъ, а спустя нѣкоторое время раздаются
бубны; звонокъ — насъ, а бубны — первый классъ снываютъ
къ вечернему чаю. Палуба олустѣла, да ужъ и темно
стало на ней! Спустимся и мы въ каюту.

Сѣли за столъ, но картофель, картофель, картофель,
сельди, колбаса и ветчина, мясо, картофель и карто-
фель, — да это совсемъ отнимаетъ аппетитъ. А вотъ ин-
тересенъ также порядокъ: на всѣхъ сорокъ пассажировъ,
для питья воды подается только пять стакановъ, осталь-
ные же пьютъ ее изъ рюмокъ! Непонятенъ мнѣ этотъ
безтолковый нѣмецкій расчетъ; вѣдь есть же стаканы,
въ которыхъ подается намъ кофе и чай!

Послѣ ужина я усѣлся было писать — невозможно; шумъ,
говоръ, музыка.... Вотъ носатый геръ Шнапсманъ, на-
лившись пивомъ, медвѣдемъ подходить къ миссъ «Ахъ»,
обхватываетъ ее за талію, — она непрочь; и онъ, подъ
звуки веселаго вальса, неуклюже вертитъ ее въ узкомъ
проходѣ между столомъ и каютами. Аплодисменты бод-
рятъ стараго бюргера; онъ повалилъ свою веселую даму
на диванъ и цѣлуетъ ее. Чтожь, она обидѣлась? Ничуть
не бывало; граціозно подобравъ свой шлейфъ, она звон-
ко хоочетъ.... Мне хочется отмѣтить въ дневникѣ мои
впечатлѣнія, и я хоть съ трудомъ — да пишу; музыка
мне не мѣшаетъ, начавшаяся качка не вредитъ, но ва-
тага дѣтей — это настоящая пытка! Ихъ цѣлый легіонъ;
шумятъ, кричатъ, свистятъ подъ ухо, чуть не на голо-

365

ву лѣзутъ вамъ, и столъ, за которымъ усѣлись играть въ
карты, сильно толкаютъ. Нѣтъ возможности писать
связно!... О, вы не знаете этихъ дѣтей,— дѣтей американ-
скихъ колонистовъ! Это стая чертеңятъ: не отчураешься
отъ нихъ ни чѣмъ! Я очень полюбилъ ихъ; но только
не въ эту минуту. Въ особенности этотъ маленькій зло-
дей Чарли! Но вотъ его отецъ, серьезный янки, идетъ
ко мнѣ на помощь.

— Чарли! убирайтесь отсюда, не мѣшайте джентль-
мену.

Чарли въ отвѣтъ показалъ папашѣ кукишь....

-- Я васъ за....

И длинный папаша протянулъ руку, чтобъ схватить
сынка; тотъ ударилъ его по рукѣ и проворно задалъ тя-
гу. Янки только съ улыбкою покачалъ головой. А Чарли
въ это время ужь успѣлъ къ длинному пальто папаши
прицѣпить мочалку, чѣмъ тотъ повидимому остался впол-
нѣ доволенъ и отправился на палубу курить сигару.

— Они мѣшаютъ вамъ? подошелъ ко мнѣ Красинскій.

— И очень сильно.

— Чарли, и вы Гарри, и вы, и вы.... уходите всѣ
отсюда играть на другой конецъ залы! замѣтилъ онъ имъ.

— Зало для всѣхъ, грубо крикнулъ Чарли и принял-
ся толкать столъ еще сильнѣе.

— Чарли! Чарли! пойдемте на другой конецъ! угова-
ривали его дѣвочки. Вотъ ихъ-то онъ послушалъ, а за
ними и вся ватага шумно разбрелась по залѣ.

Какъ рано въ Америкѣ развиваются дѣти. Большею
частью и лица у нихъ совершенно не дѣтскія. Нѣтъ у
нихъ здороваго румянца, нѣтъ того наивнаго вида, что
у нашихъ дѣтей изъ достаточныхъ семействъ. Всмотри-
тесь въ нихъ внѣ игръ: блѣдныя и задумчивыя лица какъ
бы изнурены отъ постоянной умственной работы или тя-

366

желаго физическаго труда; иногда жь на нихъ промелькнетъ
смѣло вызывающій видъ. Насъ, европейцевъ, это поражаетъ;
но они преждевременно развиваются потому, что матуш-
ки ихъ не слѣдить за ними шагъ за шагомъ, не пріучаютъ
ихъ, какъ у насъ, къ постоянной опекѣ, но даютъ
имъ полную свободу дѣйствій, поощряютъ ихъ къ этому,—
вотъ что готовить ихъ къ самостоятельной жизни! По-
смотрите на палубу, загляните въ каюты. Дѣти четырехъ,
и пятидесятія — совершенно безъ родительскаго присмотра:
они карабкаются на перила корабля, кувыркаются по
снастямъ, перевѣшиваются черезъ бортъ, везть бѣгаютъ
и падаютъ, кричатъ, рѣдко плачутъ, а смѣются, бѣспютъ-
ся цѣлый день; ихъ никто не остановитъ ни въ чемъ;
вѣдь гувернантокъ и гувернеровъ, нянюшекъ, дядекъ и
бопъ въ Америкѣ нѣтъ, какъ у насъ. Имъ никто не
замѣтитъ: «Ты этого не дѣлай! Ты не кричи! Да зачѣмъ
ты тамъ лазишь! Да это не хорошо!» Здѣсь даютъ пол-
ный просторъ живой натурѣ дитяти. Молодымъ человѣ-
комъ въ 17—18 лѣтъ опъ уже борется съ жизнію и не-
рѣдко побѣждаетъ! Все это хорошо, по тѣмъ не мепѣе
близкое сосѣдство шумныхъ игръ сильно мѣшаетъ мнѣ
писать.

Въ 9 часовъ вечера попутный вѣтеръ подулъ памъ,
и мы летимъ на всѣхъ 16-ти парусахъ....

8-го сентября. Утромъ воздухъ такъ холоденъ, что
пронизываетъ васъ, какъ въ зимнюю сильную вьюгу, до
костей. Но вотъ спустился густой туман; паровалъ тру-
да ежеминутно подаетъ сигнальный ревъ. Всѣдь за ту-
маномъ зтморосилъ осенній, скучный дождь, но стало нѣс-
колько теплѣй. Видъ палубы такой печально-грязный,
что злость беретъ. Спустился въ столовую; но здѣсь та-
кая темень, что не только писать—читать нельзя, а за-

367

жечь свѣчу не позволяется. Въ пять часовъ завѣгли лампы.—Слава Богу!

Сѣлъ писать, но нѣтъ, нельзя! Чѣмъ бы отъ нихъ отъ этихъ безпощадныхъ дѣтей откадиться? Ба! — придумаль.

— Чарли, дайте ваши карты, говорю я.

— Зачѣмъ? Не дамъ, я фокусъ показываю, отвѣчаеть онъ. Дѣйствительно по маленькій Чарли показывалъ крошечному Гарри, съ бѣльмомъ на глазу, хитрый фокусъ:

— Гарри, берите изъ колоды карту, да не показывайте ее мнѣ; я самъ узнаю.

Гарри, мальчикъ уморительно наивный, притомъ же видить только однимъ глазомъ; когда онъ пропосить карту мимо глаза съ бѣльмомъ, Чарли хорошо ее видить; когда же онъ здоровымъ глазомъ замѣчаетъ свою оплошность, то быстро закрываетъ карту объими руками и торжественно объявляетъ:

— Угадывайте же, Чарли, какая карта у меня? Ой, не угадаете вы, Чарли!

Чарли начинаетъ бормотать какія-то непонятныя заклинанія, произносить магическія слова. Гарри смотрить на него не то съ любопытствомъ и удивленіемъ, не то съ почтительнымъ страхомъ.

— Гарри! таинственно важно произносить громко Чарли: — Гарри!.. У васъ въ рукахъ дама!

Гарри смотрѣть на свою карту,—дѣйствительно дама. И Гарри пренаивно удивляется, просить Чарли еще и еще повторить ему этотъ хитрый фокусъ.

— Чарли,—дайте же ваши карты, будете довольны! повторяю я.

— А что вы съ ними сдѣлаете? спрашиваетъ онъ, недовѣрчиво, но смѣло глядя на меня.

— Я вамъ покажу такую штуку, что вы,— сколько'

368

васъ здѣсь есть, только ахнете отъ удивленія. Ну—давайте же!

— Дайте, дайте ему, Чарли! — зашумѣло десятка полтора голосковъ...

Чарли даетъ мнѣ карты, и я показываю имъ одинъ математическій, но въ сущности такой же простой, какъ 2+2=4, фокусъ; впрочемъ, кто его не знаетъ, станетъ въ тупикъ отъ него.

Всѣ пятнадцать ртовъ разинулись разомъ, и 30 глазъ смотрѣло на меня съ пріятнымъ удивленіемъ, какое— удивленіемъ! съ почтеніемъ и страхомъ къ моимъ глубокимъ знаніямъ. Я полагаю, что они меня приняли за всевѣдущаго чародѣя, потому что отношенія ихъ ко мнѣ вдругъ измѣнились къ лучшему.

— Ну, Чарли, теперь забирайте вашу ватагу, и уходите играть въ другое мѣсто! А послѣ я вамъ еще другую диковинку покажу.

Чарли, покорно и охотно забравъ всю свою компанію, удалился съ нею. Съ этихъ поръ между нами завязались самыя дружескія, самыя прочныя отношенія; отнынѣ мой голосъ имѣтьъ надъ ними силу, меня полюбили и побаиваются.

9-го сентября.— Дождь цѣлую ночь грязнилъ палубу, да и теперь еще изъ тумана выжимается онъ тUGO,— что впрочемъ не мѣшаетъ моимъ маленькимъ друзьямъ кувыркаться и возиться тамъ. Скоро однако усилился дождь,— подулъ порывистый вѣтеръ справа, началась сильная качка. Писать трудно, да и темно. Пошелъ бродить по каютъ-компаніи. Отсюда можно заглянуть во всѣ каюты, и дамскія и мужскія; — мужья съ женами занимаютъ семейные кабинеты, тѣснота тамъ ужасная. Заглянулъ къ миссъ «Тьфу» и «Ахъ»; онѣ еще нѣжатся въ койкахъ. Прошелъ мимо кухни,— поваръ, поругивая

369

Францію, небрежно чиститъ картошку. Въ курильной— вѣчный преферансь, но азартныхъ игръ не видать. Вол- неніе усиливается: на ногахъ трудно стоять. Музыкаль- ные лакеи покрываютъ обѣденные столы гнѣздами, въ которыя ставятся приборы, для предохраненія ихъ отъ ударовъ сильной качки.

Сѣли обѣдать; но едва принялись за вассеръ-супъ, какъ начался штормъ. Качнуло разъ, другой... бу-у-хъ, бухъ, бухъ! Тарелки съ супомъ, стаканы съ пивомъ льются по столу и обливаютъ пассажировъ. Третій ударъ еще сильнѣй: бухъ! и все летитъ на полъ съ трескомъ и бьется со звономъ...

Въ залѣ подымается крикъ, смѣхъ и охи. Неудачный же обѣдъ! Но съ палубы, куда поднялся я полюбоваться разбѣсившимся океаномъ,—картина чудно хороша!.. Волны вздымаются высокими холмами; съ гривами изъ бѣлой пѣны, набѣгая одна на другую, онѣ разбиваются въ ми- ріады брызговъ. Вдали на горизонтѣ, черезъ тонкую пе- лену тумапа чуть виднѣется силуэтъ корабля, который кидаетъ во всѣ стороны, какъ щепку. Нашъ же пароходъ успѣшно борется съ ними: прорѣзывая себѣ путь впе- редъ, онъ то погрузится, то всплыветъ наверхъ, то съ боку на бокъ стремительно качнется. Всѣ матросы на ногахъ, но еле-еле держатся на нихъ. Крѣпко ухватясь за перила, взрослому стоять на палубѣ еще можно, но дѣтей такая качка часто срываетъ.

Спустившись внизъ, я попробовалъ было писать, но такое занятіе теперь настоящая пытка; писалось только по три слова чрезъ каждыя пять минутъ, въ моменты, когда волны, какъ бы уставшія въ борьбѣ съ парохо- домъ, отдыхали, запасаясь новою силой. Но вотъ одинъ за другимъ опять пошли толчки; сильно швыряютъ они дѣтей и посуду; шумно летятъ и та и другія по залѣ,

24

370

съ одной стороны на другую. Еще новый толчекъ силь-
нѣй, и самъ я стремглавъ лечу къ стѣнѣ. Смотрю, весь
локоть у меня въ крови; спѣшу идти дѣлать перевязку.
Между тѣмъ штормъ разыгрывается все злѣе и злѣе.
Илюмипаты не только втораго, но и перваго класса по-
лощутся водой, волны которой по временамъ заливаютъ
палубу. Наклонъ парохода будетъ градусовъ 40, такъ
что высокій бортъ его чуть-чуть не хлебаетъ съ океана.
Со штормомъ наступилъ сильный холодъ, на палубѣ
нѣтъ возможности болѣе стоять, и я опять спускаюсь
внизъ. По каютамъ тихо; уже не раздается веселый
смѣхъ милыхъ миссъ «Тьфу» и «Ахъ»; закутавшись съ
головами, онѣ попрятались въ койки и вѣрно молять
боговъ.

Обѣ смѣны матросовъ на ногахъ, но облитые водою,
они вялы, какъ мухи, скользятъ по палубѣ и нерѣдко
съ шумомъ падаютъ, а канаты валятся изъ рукъ ихъ.

Ухватясь за перила, весь мокрый, я наслаждался ви-
домъ грознаго шторма; сперва онъ былъ мнѣ страшенъ
своими вызбкими холмами — теперь же ничего: я уже при-
смотрѣлся къ опасной игрѣ парохода съ могучими вол-
нами. Одинвадцать часовъ ночи. Пошелъ дождь, — потем-
нѣло, но буря все таже. Всѣ пассажиры улеглись, но
долго не спалось имъ: въ койках вѣдь лежать трудно;
бросаетъ васъ съ боку на бокъ, колѣни и локти отъ
ушибовъ страшно болятъ. Однако морскою болѣзнью
страдающихъ нѣтъ. Къ тремъ часамъ утра сонъ овла-
дѣлъ напуганнымъ людомъ.

10-го сентября. Штормъ продолжается съ тою же силой! Отъ ночныхъ ушибовъ все тѣло болить у меня.

Къ семи часамъ вечера подулъ сильный вѣтеръ и раз-
разился штормомъ грознѣе прежняго. Нельзя ни стоять,
ни ходить, ни лежать даже, не держась за спинку при-

371

вичепныхъ къ полу диваповъ. Вѣтеръ сильно надуłъ паруса; — но вотъ его порывистый вздохъ, и на одномъ изъ нихъ съ трескомъ лопнули веревки... Раздался сильный свистокъ; матросы ужь всѣ за работой, но не успѣли они справиться съ однимъ, какъ вновь порыв вѣтра оборвалъ другой парусъ. Матросы измучены, давно уже не слышно оживленнаго говора людей. Даже дѣти пріутихли; собравшись въ одпомъ уголкѣ каютъ-компани, они чуть слышно болтаютъ о чемъ-то, но только не о бурѣ. Ко миѣ они ужь попривыкли и ласкаются теперь. Въ особенности дѣвочки лѣзутъ съ распросами о томъ и о семъ; какъ могу, по англійски я объясняюсь съ пими, и онѣ понимаютъ меня.

Прежде чѣмъ лечь спать, я еще разъ поднялся на верхъ. Ночь страшно темная, но какой волшебный видъ имѣетъ ночью бичуемый штормомъ океанъ! Вдаль, какъ бы мпожество костровъ освѣщаютъ его мѣстами фосфорично-блѣднымъ пламенемъ; а взгляните за бортъ. — вотъ хлышула изъ подъ кормы огпенная рѣка и долго—долго льется она свѣтлою струей по оксану, и вашъ взоръ устаетъ накопецъ слѣдить за пею. А падъ вами и между кострами лежитъ черная—черная темь.

11-го сентября. Взошелъ я на палубу и сладко вздохнулъ полной грудью. Небо ясно, воздухъ тихій и теплый. На палубѣ идетъ чистка да почипка: матросы сгоняютъ слѣды двухдневнаго шторма. Явились кельнеры съ трубами и, какъ бы въ видѣ благодарственнаго гимна Эолу за пощаду парохода, съиграли нѣсколько пьесъ. Палуба полна народу. Буфетчикъ съ перстнемъ снова и уже явно ухаживаетъ за миссъ «Ахъ»; то будку не въ пору поднесетъ ей, то на ухо что-то нѣжно пошепчетъ, а она отвѣчаетъ ему благосклонной убыкой. Вотъ онъ осклабься подпосить ей пива, по вдругъ гол-

*

372

чекъ, и буфетчикъ съ перстнемъ. и пивомъ летитъ на нее; пиво обливаетъ роскошный шиньонъ, лицо и плечи милой миссъ. Штормъ возобновился.

12-го сентября. Отъ ужасныхъ ударовъ его ночью всѣ пассажиры пробудились. Океанъ реветъ. Могучими волнами бросается онъ пароходъ въ объятія свои: вотъ, вотъ «Рейнъ» сдѣлается жертвою его, погрузится въ холодную, бездонную пропасть... Но нѣтъ; напрягши силы искусства, изъ влажныхъ объятій могучей силы природы вырывается онъ, и рѣжетъ высокіе холмы его, скользя по ихъ крутымъ бедрамъ.

Настало утро, такое же безотрадное! Порывы вѣтра быстро гонятъ темныя тучи, покрывающія все небо свинцовыми пятнами. Волны моютъ палубу, гдѣ кромѣ кованды никого уже нѣтъ: страхъ загналъ всѣхъ пассажировъ въ каюты; даже смѣльчаки дѣти попрятались туда же. Въ столовой темно, какъ ночь, хотя и день теперь; но все же я вижу на многихъ блѣдно-синія лица. Скучая внизу, я опять вышелъ на палубу. Пароходъ лѣвымъ бокомъ своимъ глубоко погрузился въ волны разъ... другой, какъ по темпу. Въ третій разъ меньше, а въ четвертый—идетъ ужъ спокойно. Черезъ минуту опять повторяются два страшные темпа, и опять настанетъ моментальный покой, а дальше все такъ же. Въ эти моменты покоя, дѣти шумною толпой выбѣгаютъ на палубу, но застигнутыя въ расплохъ качкой, скользятъ по наклонной поверхности палубы, съ крикомъ хватаясь одинъ за другаго, падаютъ разомъ, въ страхѣ пищать и потомъ со смѣхомъ убѣгаютъ въ каюты. Только птичкамъ-рыболовамъ хорошо живется въ это бурное время: омывая въ волнахъ свои крылья, онѣ ищутъ маленькую рыбку, и хватаютъ ее на лету.

Вотъ и ужинъ. Штормъ нѣсколько смягчился, но все

373

же онъ зло подшутилъ надо мною: сильнымъ толчкомъ
оурокинулъ въ тарелку съ закуской мой стаканъ чаю.
Заль нѣсколько оживился: пассажиры повеселѣли, му-
зыка играетъ, бюргеры пьютъ пиво, а буфетчикъ съ хо-
рошенькой служанкой, тутъ же за общимъ столомъ, на-
ливаются чаемъ.

13-го сентября. Послѣ бурной и неспокойно про-
веденной ночи, настало отрадное утро; весело выгляды-
вая изъ за легкихъ облачковъ, солнце грѣетъ воздухъ,
сушить палубу и паруса. Обрадовавшись погодѣ, шумно
собрались пассажиры на верхъ.

— Изъ Санъ-Франциско въ Пекинъ, изъ Пекина въ
Африку, изъ Африки въ Гамбургъ. О, нѣтт, изъ Афри-
ки черезъ Суэцскій каналъ въ Вѣну. Девяносто тале-
ровъ пятнадцать зильбергрошей! слышится въ одномъ
концѣ парохода.

— Мэри, догоните меня! кричитъ Гарри, успѣвшій
уже прицѣпить болтню съ иголкою мальчику 3-хъ лѣтъ.

А вотъ промелькнула голова безъ шапки, и перстень
заблисталъ. Картина вамъ уже знакомая.

— Земля! земля! объявляетъ торжественно геръ Шнапс-
маннъ, указывая вдаль рукой.

Дѣйствительно, въ 5 часовъ вечера, около парохода
весело закувыркались дельфины, а это признакъ близо-
сти берега. Да вотъ и маленькій островокъ съ маякомъ
на немъ, а певдалекъ еще несовсѣмъ успокоившіся волны
весело играютъ рыбацкимъ судномъ и лодками, какъ съ
мышками расшалившійся котъ.

Труба парохода сильно раскалилась, и онъ остановился
на полчаса, чтобъ дать время остыть ей. Уже поздно
вечеромъ въѣхали мы въ каналъ «Ламаншъ». Отрадное
чувство овладѣло всѣми; всѣ пили пиво, всѣ смѣялись,
всѣ подтрунивали надъ только-что минувшею опасностью,

37.1

и всѣ волновались близкимъ концемъ дальнаго пути. Въ
воздухѣ тепло и тихо.

1.1-го сентября. Опять гармоническіе звуки: «Коль
славенъ...» пробудили меня въ 7 часовъ утра. Выхожу
на палубу, мы плывемъ по Ламаншу вблизи англійскихъ
береговъ, то крутыхъ и обрывистыхъ, то низменныхъ и
покрытыхъ растительностью...

Да, отрадное чувство охватываетъ при видѣ зелени и
земли, послѣ долгаго плаванія по безбрежному, грозя-
щему вамъ смертью оксану!

Французскихъ береговъ еще не видно, и только цѣпь
сujовъ и кораблей, черпѣющая точками по горизонту
направо. указываетъ на близость ихъ. Въ 7 часовъ утра,
на пароходѣ поднялась суматоха: достаютъ багажъ пас-
сажировъ, ѣдущихъ черезъ англійскій приморскій городъ
Суттамптонъ въ Англію и Францію. Въ 8 часовъ утра
показался островъ «Уайтъ». Нашъ пароходъ выставилъ
на главной мачтѣ англійскій флагъ, а на другихъ—ком-
панейскій (N. D. Lloyd), почтовый и прусскій флаги.
Отъ скалистыхъ береговъ Уайта къ пашей сторонѣ от-
дѣлились три отвѣсныя скалы; у подножія передней изъ
нихъ стоитъ маякъ, о сѣны котораго съ брызгами и
шумомъ разбиваются волны. А отъ береговъ Англіи,
узкая полоска воды отдѣлила обширную песчаную от-
мель, на которой высится среди волни маленькое и кра-
сивое какъ игрушка укрѣпленіе, съ высокимъ маякомъ
надъ нимъ. Далѣе по берегамъ живописно разбросаны
села и города, укрѣпленія и фермы, всѣ они въ зелени
и лѣсахъ; — видъ картинный! У береговъ разсыпаны суда,
между которыми змѣйкой вьется одинъ-другой парохо-
дикъ. Берега Уайта не уступаютъ красотой и жизнью
берегамъ Англіи; вездѣ цвѣтутъ поля, зеленѣютъ рощи
и луга; вездѣ, вездѣ разбросаны фермы и села съ

375

высокими шпицами кирокъ. При выходѣ изъ пролива,
отдѣляющего отъ него, собственно Англію расположены
сильныя укрѣпленія. Пароходъ нашъ остановился про-
тивъ гавани «Каустъ» (Cowst), мѣстечка, живописно
раскинувшагося по склонамъ лѣсистыхъ горъ.

— Ну, прощайте! — протягиваетъ мнѣ руку Красин-
скій.

Опъ, какъ и всѣ пассажиры, Ёдущіе въ Лондонъ, до-
ѣдетъ туда на пароходахъ этой же компаніи. Вонъ изъ Ка-
уста подходитъ къ намъ маленькій пароходикъ. Ёдущіе
во Францію и Англію пересядутъ на него, онъ доста-
витъ ихъ въ гор. Сутгамптонъ, а отсюда они сядутъ на
другіе пароходы, идущіе уже прямо въ Лондонъ и Гавръ.

Мы простились, и маленькій пароходикъ двинулся къ
виднѣющемуся въ туманѣ г. Сутгамптону. Нашъ паро-
ходъ провожалъ отѣзжающихъ прощальными криками
и звуками музыки, намъ отвѣчали шумными же криками
и маханьемъ платковъ. Компанія Ллойда доставляетъ
пассажировъ въ Лондонъ и Гавръ за туже цѣну, что и
въ Бременъ. Изъ Европы въ Нью-Йоркъ она беретъ съ
3-го класса пятнадцатью долларами дороже, чѣмъ изъ
Нью-Йорка въ Европу. Для 1-го и 2-го класса цѣны въ
оба конца тѣже. Если же взять билетъ изъ Европы въ
Америку и обратно, съ промежутками неопредѣленнаго
времени, то Ллойдъ дѣлаетъ маленькую уступку: первый
классъ обойдется въ 225 дол., 2-й—въ 135, а 3-й—въ
61 дол. Вѣроятно таковы же условія и для пути изъ
Америки въ Европу и обратно.

Спустя полчаса «Рейнъ» поплылъ дальше. Во всѣхъ
пассажирахъ видно оживленіе, радость скораго свиданія
съ родиной... Чѣмъ дальше подвигаемся мы впередъ,
тѣмъ больше и больше туманъ скрываетъ отъ глазъ Ан-
глію; а Франція виднѣется яснѣе. Вотъ и вращающійся

376

съ разноцвѣтными огнями маякъ «Кале». Еще разъ у города Дувра выглянула Англія и скрылась изъ глазъ, и показались плоскіе берега Франціи. Вечеръ славный, тихо и тепло. Попутный вѣтеръ сильно надулъ паруса; пыхтітъ густо дымящаяся труба; изъ-за снастей выглядываетъ полная луна. Пассажиры стоятъ больше въ группахъ; а дѣти кто бѣгаетъ, кто чѣмъ-то торгуетъ: «пенни, зильбергрошъ, талеръ, центъ», слышны отрывочныя слова. Эти же звуки нерѣдко несутся и отъ взрослыхъ. Но вотъ, черная тучка заволокла луну, надъ каналомъ и палубой воцарился густой мракъ. Картина измѣнилась. Пароходъ оставляетъ за собою широкую, тѣнистую струю фосфорическаго свѣта, гдѣ виднѣется множество блестящихъ большихъ точекъ. Это инфузоріи. Въ спокойномъ состояніи пролива ихъ не видно, но лишь только онъ за кольшется или воды его прорѣжетъ судно, — миріады огоньковъ зажгутся и сейчасъ же погаснутъ. а на мѣстѣ ихъ появится множество новыхъ огней.

Въѣзжаемъ въ Нѣмецкое море. Вонъ вдали на лѣво показались двѣ огненно красныя точки: это идетъ въ Америку пароходъ компаніи «Лойда». Двумя ракетами и бенгальскими огнями мы привѣтствуемъ его; онъ отвѣчаетъ намъ тѣмъ же.

15-го сентября. Идемъ по открытому и нѣсколько волнистому Нѣмецкому морю; береговъ его не видно. Въ 10 часовъ утра показались берега Голландіи, то бургистыми отрывками, то пизменными полосками.

За обѣдомъ шла подписка музыкантамъ... За ужиномъ отбирались подписныя деньги. Не меньше, какъ по 1 доллару далъ каждый пассажиръ; одинъ лишь мой сосѣдъ Глупанинъ, не только что отказалъ, но еще разсердился на нихъ за то, что мѣшаютъ емуѣсть.

— Я изъ Гамбурга въ Нью-Иоркъ, изъ Нью-Иорка въ...

377

вездѣ ѣздилъ и никогда не бывало, чтобы кельнеръ про-
силъ у меня денегъ!

— Они вѣдь каждый день играли! Вонъ янки—такъ
тѣ по два, по три доллара дали имъ, замѣтилъ я ему
послѣ обѣда.

— То — янки, а я не слушалъ! Пусть янки даютъ
имъ. Я не просилъ ихъ играть! Я, (пошли Гамбургъ,
Нью-Юркъ и т. д.)... И нигдѣ, нигдѣ, кромѣ какъ за
пиво, обѣдъ, ужинъ и комнату я не платилъ ни ко-
пѣйки!

Въ 6 часовъ вечера всѣ матросы горячатся за рабо-
тою: кто, ползая по снастямъ, снимаетъ паруса, кто скла-
дываетъ и тащитъ ихъ спрятать; этотъ чиститъ палубу,
тотъ несетъ канаты. Знакъ, что скоро конецъ пути. По-
днялся сильный вѣтеръ; небо заволоклось тучками и въ
8 часовъ пароходъ остановился.

— Геръ Глупманнъ, шучу я, какъ же вы доѣдете до
Пекина, когда съ нашимъ пароходомъ что-то приключи-
лось?

— О! это ничего. Пароходъ остановился оттого, что
воды мало, теперь отливъ, и онъ будетъ ждать здѣсь до
двухъ часовъ ночи, пока не начнется приливъ.

Я недовѣрчиво отнесся къ его толкованію; причина
остановки «Рейна» меня сильно интересовала.

— Что за причина? спрашиваю я у помощника капи-
тана парохода.

— Теперь очень темно и сильный вѣтеръ, а потому
намъ трудно войти въ узкій фарватеръ устья рѣки Ве-
зера, въ которомъ есть большія отмели.

— Ну, это причина основательная; а то, тотъ жирный
лгунтъ увѣряетъ, что въ Нѣмецкомъ морѣ воды не достало!

— Хоть дѣйствительно теперь отливъ, и вода упала

378

больше, чёмъ на 16 футовъ, но вѣдь и глубина Нѣмец-
каго моря не мала: хватитъ на проходъ парохода.

Въ два часа ночи начался приливъ, а въ 3 уже по-
казался разсвѣтъ и Рейнъ двинулся дальше.

16-го сентября. Сегодня уже двѣнадцатый день пути по Океану; сегодня съ шести часовъ утра всѣ пассажиры уже на ногахъ: кто укладываетъ вещи свои и выноситъ ихъ на палубу, кто занялся по праздничному своимъ туалетомъ. Праздникъ сегодня, праздникъ! Праздничные лица, праздничные костюмы, и суета! Матросы изъ трюмовъ вытаскиваютъ багажъ и разную кладь, а кто скоблитъ перила, кто чиститъ мѣдь. Показались уже и песчаныя отмели, а вблизи ихъ рыбацкія суда. На малыхъ интервалахъ, съ десятокъ въ рядъ плывутъ они, а тамъ за ними—другой и третій такіе же ряды.

Въ 8 часовъ утра входимъ въ широкое устье мутновод-
ной рѣки Везеръ. Здѣсь по лѣвому его берегу лежатъ земли
Ольденбурга, на право же — Ганноверская держава,
покончившая нынѣ со своей независимостью. Берега
Везера очень оживлены: вездѣ жилье и зелень, но те-
перь все это еще прикрыто легкою пеленой утренняго
тумана. Вдали видно уже то мѣсто, гдѣ мы должны
проститься съ Рейномъ.

Въ эту минуту палуба полна народу: пассажиры, мат-
росы и служащіе—всѣ на ней стоять группами, спорятъ,
надѣются, вслухъ мечтаютъ, или солидно бесѣдуютъ;
другіе молча сидятъ на скамейкахъ или ходятъ безпо-
койно. Больной кашляетъ кажется еще страшнѣй. Дѣ-
тей принарядили и они весело смѣются и бѣгаютъ.
Однѣ лэди, съ тревожною думою на лицахъ, бесѣдуютъ
тихо, урывками: а иныя—нескрытно ужь веселы. Поя-
вился, толстый поваръ въ модномъ пиджакѣ и бѣломъ,
какъ снѣгъ, колпакѣ, трактуя что-то о Ганноверѣ, вну-

379

шительство тычетъ онъ пальцемъ въ воздухъ. Ораторъ и слушатель—оба довольны, и оба спускаются въ буфетъ пить пиво за здоровье своего короля. Буфетчикъ съ перстнемъ егозитъ и ерзаетъ въ туфляхъ все больше тамъ, гдѣ дамъ побольше. Прощаясь съ миссъ «Ахъ» онъ нѣжно жметъ ей руку, а миссъ «Тьфу» указываетъ на прелесть картины природы и при этомъ машетъ перстнемъ, довольный болѣе имъ, чѣмъ роскошью природы.

Капитанъ Мейеръ, въ позѣ вопросительнаго знака, снисходительно слушаетъ бѣдную даму третьяго класса. И долго, долго слушаетъ онъ; она уже перестала говорить, а онъ все еще слушаетъ ее.

Въ третьемъ классѣ меньше возни; женщины сидятъ одною группою съ дѣтьми; тихо бесѣдуя между собой, онъ невесело поглядываютъ вдаль. Принарядившіеся же мужья ихъ тоже тихо тянутъ виски изъ горлышка бутылки, закусывая ее колбасой, которая переходитъ изъ рукъ въ руки. Здѣсь дѣти молчаливѣе.

Въ 9 часовъ утра остановились мы передъ великолѣпной набережной Бремергафена; отъ гавани подъѣхали къ намъ два маленькіе парохода. На одномъ усѣлись пассажиры, другой забралъ нашъ багажъ, и мы, подъ звуки прощальной музыки и криковъ съ Рейпа, черезъ три минуты высаживались уже на европейскій берегъ.

Отъ Бремергафена до Бремена только что окончена постройка желѣзной дороги,ѣзда по которой разумѣется быстрѣе, чѣмъ на пароходѣ; вотъ чему обязаны мы, что поѣдемъ до Бремена по ней, а не водою.

Одинъ изъ городскихъ каналовъ непосредственно касается желѣзнаго пути еще неоконченной станціи, такъ что пароходы и суда стоять тутъ же у поѣзда, отчего перегрузка тяжестей выходитъ удобна и дешева. Пути станціи тщательно выложены булыжникомъ, а потому

380

долго не потребуют ремонта: впрочемъ хорошая балла-
стровка пескомъ будетъ также прочна. Въ Бремергафенѣ,
т. е. на первомъ же шагу по выѣздѣ моемъ изъ Америки.
сильно повѣяло на меня форменною Европой, въ осо-
бенности нѣмецко-прусскимъ ея элементомъ. Явились въ
прусской формѣ ганноверскіе кондукторы, бремзеры и
т. п.; явилась и нѣмецкая, бѣсящая донельзя медлен-
ность во всемъ: мы уже усѣлись въ вагоны, а ихъ не
думали еще ранжировать, и только черезъ часъ двинулся
поѣздъ въ Бременъ.

Городокъ Бремергафенъ красивенькій, чистенькій, съ
высокими узкими домами и хорошо вы grownными ули-
цами, походитъ на множество другихъ маленькихъ нѣ-
мецкихъ городковъ. Низменныя окрестности его покры-
ты, не скажу чтобъ богато, зеленью и огородами. Даль-
ше пошли деревушки съ низенькими каменными домами,
крытыми высочайшими соломенными крышами, весьма
оригинальнаго вида.

Сосѣди мои 7 ганноверцевъ, то есть столько, сколь-
ко по нѣмецкой табели слѣдуетъ быть въ узенькомъ
отдѣленіи второкласснаго прусскаго вагона съ француз-
скимъ устройствомъ, хотя сосѣднія отдѣленія почти пусты.
Впрочемъ, это неудобство нѣсколько умалялось для меня
тѣмъ, что, кромѣ одного, всѣ прочіе нѣмцы сосѣди ока-
зались людьми упорно серьезными. Одни изъ нихъ без-
мольно сосредоточивали самое глубокое вниманіе на нос-
кахъ своихъ сапоговъ, другіе неопредѣленно глядѣли въ
пространство, а третьи глубокомысленно, но съ легкимъ
посвистомъ кивали въ воздухъ носами; тотъ же, который
составлялъ исключеніе между ними, хоть повидимому
былъ человѣкъ и очень сообщительный, но тоже не тер-
залъ меня: симпатичнымъ голосомъ онъ разсказывалъ

381

мнѣ о прусскихъ порядкахъ въ Ганноверѣ и о высокомъ достоинствѣ ганноверскаго пива.

-- Честное слово ганноверца, одинъ зильбергрошъ бутылка! (3 к. сер.)

— А на станціяхъ?

— Одинъ зильбергрошъ большой стаканъ въ полъ пивной бутылки!

Поѣздъ остановился у красивенькой станціи. Собесѣдникъ мой пошелъ пить ганноверское пиво, а я любогался одною, при станціи, постройкой; славно отдѣлана она: все зданіе кирпичное, но весь эффектъ его въ томъ, что нижній этажъ выкрашенъ въ красный цвѣтъ, между тѣмъ, какъ верхній карнизъ, балконы и всѣ детали подъ цвѣтъ дерева.

Ну, Ганноверъ не можетъ похвастаться богатствомъ земли своей! Онъ напоминаетъ собою самыя убогія губерніи нашей широкой Руси; почва его требуетъ большихъ затратъ труда и постоянныхъ унавоживаній, чтобъ отблагодарить только скуднымъ урожаемъ труды земледѣльца, зажиточности котораго повидимому нельзя повидовывать.

Все пространство Ганновера, по которому проходитъ желѣзная дорога, это громадная низменность съ болотистымъ, кочковатымъ, песчанымъ или глинистымъ грунтомъ, и только изрѣдка покрыта она лѣсочками, большею частью искуственно разведенными, жиденькими и низенькими; да кое гдѣ встрѣтится засѣянное поле, съ валяющейся на немъ неуклюжею, допотопной конструкціи бороною.

Въ 2 часа по полудни приѣхали мы въ Бременъ. Американскіе пассажиры немедленно гурьбой отправились къ куда; иные въ гостиницы, которыхъ понастроено множество вблизи вокзала желѣзной дороги; другие пошли

382

блуждать по городу. Они и меня тащили съ собою, но я предпочелъ, во избѣжапіе лишнихъ расходовъ, тутъ же пообѣдать и тутъ же въ залѣ дожидаться вечерняго поѣзда въ Берлинъ. Закуска изъ двухъ, очень приличныхъ блюдъ, съ випомъ, водкою и кофе обошлась мнѣ только 12 зильбергрошей; эта неслыханная дсшевизпа расположила меня къ старому Бремену, и я, сдавъ свои вещи на сохраненіе багажному, отправился посмотреть городъ. Старицъ оказался одпако очень скромнымъ и ни въ чемъ особенно не замѣчательнымъ; чистенькій, хорошо вымощенный, съ постройками больше во вкусѣ старины, т. е. съ узелькими, но высокими, въ 3—4 этажа, домами, съ тѣнистыми и старыми садами, по прудамъ которыхъ плаваютъ лесбеди и полосатыя утки, а по пе- сочнымъ аллеямъ скромно стоять деревянныя, зелепыя скамейки; на одной-то изъ нихъ я и пріютился. Все здѣсь напоминаетъ близость русскихъ мѣстъ; ихъ осенній бабьяго лѣта теплый воздухъ, съ летающею по нсмѣ безпокойною паутиной, владѣльцы которой, безсовѣстно спускаясь вамъ на лицо, производять пренеріятнѣйшее ощущеніе; широкая акація, вѣтвистый кленъ и старыя липы; весело летающія въ воздухѣ дѣтскія змѣйки, и казенныя лица прусскихъ солдатъ; ихъ красныя ворот- ники на синхъ казакинахъ; сумка за спиной возвра- щающагося домой школьника; надменныя своимъ на- рядомъ дамы; нянюшки съ вялыми дѣтьми ихъ, короче сказать, здѣсь въ Бременѣ впервые почувствовалъ я что-то знакомое уже мнѣ, это близость форменно-сѣренькаго Питера, имѣющаго много общаго во внешности съ Нѣ- метчиной, хотя внутренніе міры ихъ никогда не сойдутся между собою.

Въ 7 часовъ вечера я возвратился въ вокзалъ; багаж- ный увѣряетъ, что до отхода поѣзда остается еще два

383

часа времени, и я снова отправился осматривать Бременъ.
Когда я проходил мимо ряда гостиницъ, настроенныхъ
при вокзалѣ, нѣсколько рученокъ схватили меня за пальто
съ оглушительнымъ дѣтскимъ крикомъ: «Сей! Сей!» (Слово
«сей», это нѣчто въ родѣ нашего: «Ей! Смотри! Пос-
лушай»!) Я оглянулся, меня окружали маленькіе друзья
мoy съ парохода; они наперерывъ лѣзли здороваться со
мной. А вотъ показались въ дверяхъ и папаши ихъ; они
тоже дружески протягиваютъ руки и обнимаютъ меня.
Многіе изъ них тоже сегодня ѣдутъ въ Берлинъ вмѣстѣ
со мною. Чтобы не прозвать поѣзда, я направился изъ
города къ чистенькому садику, расположенному противъ
самаго вокзала. Я сѣлъ на жесткую скамейку и задумался
о всемъ, что оставилъ за собою и что ждетъ меня впе-
реди...

Въ 9 часовъ вечера касса продажи пассажирскихъ би-
летовъ открылась. Нѣмецкая касса схожа съ русскою:
то же крохотное окошечко, черезъ которое дается пас-
сажирамъ билетъ, тѣмъ же гуськомъ, дожидающимся
своей очереди. Право некрасивъ да и неудобенъ какъ-то
этотъ русско-нѣмецкій гусекъ, и порядка все же нѣтъ.
Вотъ напримѣръ, еще недавно веселая миссъ «Тьфу»
теперь крѣпко огорчена чѣмъ-то; она кого-то ищетъ.

— Кого вы ищите? спрашиваетъ кто-то изъ гуська.

— У этихъ варваровъ вѣдь есть здѣсь кто нибудь
какой нибудь смотритель! говоритъ она сердито.

— А вамъ зачѣмъ его?

— Хочу искать защиты отъ грубаго обращенія вонъ
этого грубаго ганноверца.

Вмѣсто защиты, посыпались на нее наглыя насмѣшки
мужчинъ, и пошло злыя улыбки женщинъ; она запла-
кала пуще прежняго. Кассиръ вѣдь также ганноверецъ,
и также нѣмецко-формально-пошло-грубъ: онъ безцеремоп-

384

но толкаетъ пассажировъ, подходящихъ къ окну не въ оче-
редь, и какъ злой песъ изъ подворотни, докучливо по-
крикиваетъ изъ окошечка своего на медленность въ упла-
тѣ денегъ. Кто йдетъ изъ Бремена въ Берлинъ, тому
выдается билетъ только до Ганновера. Заплативъ за не-
го полтора талера, я спросилъ у багажнаго свои вещи.

— Въ таможенной залѣ онѣ: тутъ же, съ кассой ря-
домъ. Пойдемте!

Большая команда таможенныхъ суетилась въ залѣ,
тщательно перерывая чемоданы, саки и узлы.

— Право, напрасно вы такъ усердствуете, — только
всѣ вещи мнѣ помяли; у меня нѣтъ контрабанды, замѣ-
тилъ я ретивому нѣмцу.

— Иначе нельзя: мы пѣмцы — народъ аккуратный!..

Ровпо въ 10 часовъ поѣздъ двинулся въ г. Ганноверъ.

Устройство третьеклассныхъ вагоновъ схоже съ вто-
роклассными, только перегородки отдѣленій сдѣланы не
на глухо, а какъ въ лошадиныхъ стойлахъ; само собою
разумѣется вездѣ — голое дерево; помѣстилось же насъ
ровно десять человѣкъ, то есть столько, сколько по со-
ображенію администраціи слѣдуетъ, чтобъ не задушить
насъ совсемъмъ.

— Одно утѣшеніе, что до Ганновера не длинная
ѣзда, со вздохомъ успокоиваетъ насъ одинъ изъ пароход-
ныхъ моихъ друзей.

— А другое, что кромѣ одного, всѣ прочіе здѣсь аме-
риканскіе пассажиры, поддерживаетъ его нѣмецъ, їдущій
къ брату свой вѣкъ доживать.

Супруга этого гера, не смотря на свѣжесть ночи, си-
дитъ въ одномъ холстинковомъ платьицѣ. Маленькая
дочь ихъ, бѣдняжка, больна, ей сильно хочется спать,
но—холодно, — а съ собою въ вагонъ, по американской
привычкѣ, ничего теплаго они не взяли: все упрятали

385

въ багажъ. Я далъ имъ свое пальто, чтобы укрыть ребенка.

— Я васъ прошу къ себѣ на завтракъ въ Штеттинъ, сильно вакашлявшись, протягиваетъ мнѣ, въ знакъ своей благодарности, руку папаша.

— Хорошо, хорошо. А какъ же я васъ найду тамъ?

— О, мой братъ — знатный господинъ; его всѣ тамъ знаютъ! У него вы спросите обо мнѣ.

— Вотъ такъ колбаса! раздается въ другомъ концѣ вагона голосъ нѣмца изъ Америки, который уже лѣтъ десять не йль нѣмецкой колбасы; и онъ сердечно удѣляетъ всѣмъ пассажирамъ по кружечку родной колбасы, и всѣ пробуютъ ее, и всѣ ее хвалять.

— О, да! о, да! Бременская колбаса — лучшая на всемъ земномъ шарѣ! слышался патріотическій возгласъ ея владѣльца.

Ровно въ часъ мы пріѣхали въ Ганноверъ.

Полусонные пассажиры, спотыкаясь и не ловко суетясь, выползали изъ вагоновъ.

— Русскій! Русскій! кричалъ мнѣ одинъ пароходный джентльменъ, съ которымъ я и слова не сказалъ еще. Берите скорѣй билетъ! Машина запоздала, сейчасъ дальше идетъ.

Въ кассѣ мнѣ сказали, что если я хочуѣхать дальше, то бралъ бы билетъ 1-го или 2-го класса, 3-й пойдетъ завтра утромъ.

Заплативъ за билетъ втораго класса семь талеровъ 2 зильбергроша, я едва успѣлъ взять свои вещи съ прежняго поѣзда и здать ихъ на новый. Между тѣмъ на платформѣ шла сонная толкотня и раздавались пьяные крики. Ганноверскій офицеръ, въ русскомъ военномъ сюртукѣ, усаживался въ вагонъ; шумною толпой провожаютъ его товарищи. Но что за лица! Какъ широки глотки

25

386

ихъ! Лица неуклюже казенныя, бритыя, съ шапками на
бекрень, какъ прежде носили у насъ въ арміи, и съ
длинными трубками въ зубахъ, трубками, ужъ чисто нѣ-
мецкими! Упившіеся пивомъ и шнапсомъ, закопченные
кнастеромъ и казармою, они не кричали, а ревѣли, не
смѣялись, а грохотали, молодецки оглядывая сонныхъ
дамъ.

Въ половинѣ втораго часа ночи, поѣздъ двинулся даль-
ше; а въ 5 часовъ утра мы въѣхали въ городъ Магде-
бургъ съ его старою крѣпостью, которая, подъ покро-
вомъ густаго тумана, еще крѣпко спала. Засну и я.

17-го сентября. Мы на пути къ Берлину. Здѣсь на
большія пространства поля обработаны и лѣсоводство
правильное; лѣсъ вырубается малыми участками, засѣ-
ваемыми снова, такъ что можно легко прослѣдить посте-
пенный ростъ дерева въ годичный его промежутокъ. По-
падаются намъ на встрѣчу города и деревни, поселяне
и дѣвушки — ихъ дѣти: они идутъ въ поле на работу.
Мелькаютъ мимо насъ фермы и дачи, съ загородными
садами для любителей погулять; зелень здѣсь больше ис-
куственная. Пошли красивыя деревушки, гдѣ дома съ
высокими крышами на низкихъ, въ одинъ этажъ, стѣнахъ;
при нихъ огороды разнообразнѣйшихъ овощей и фрук-
товые садики съ клумбами красивыхъ цвѣтовъ. Ручейковъ,
маленькихъ прудовъ — бездна; теперь все это покрыто
утреннею росой. Но вотъ показались и предмѣстья Бер-
лина, гдѣ дома большею частью во вкусь нѣмецкой ста-
рины, а въ половинѣ восьмаго часа утра поѣздъ оста-
новился у скромнаго дебаркадера его. Я высматривалъ
на платформѣ когонибудь изъ багажныхъ, какъ пред-
сталъ предо мною умнѣйшій геръ и заговорилъ на «рус-
ско-нѣмецкомъ» языкъ. Признаюсь, я и этому, какъ го-
лодный куску хлѣба, очень обрадовался. Русскій языкъ

387

въ Берлинскомъ вокзалѣ въ устахъ служащаго прус-
сака!

— Ви—руски? допрашивалъ онъ меня въ начальническомъ тонѣ.

— Да.

— О! и я тоже пиль Петербуркъ.

— Скажите, кому бы поручить взять мои вещи и на-
нять экнпажъ въ Штеттинскій вокзалъ?

— О! я — швейцеръ... косподипъ сдѣляйтъ вамъ. И онъ кликнулъ одного багажнаго съ бляшкою. Пока тотъ получалъ мои вещи, геръ швейцеръ, который пиль Петербуркъ, продолжалъ со мной бесѣду:

— Я пиль при дворъ у косподипъ Шуллеръ, вашпый косподипъ въ Петербуркъ!

Короче сказать, онъ былъ два мѣсяца помощникомъ
подпомощника дворника въ большомъ домѣ, припадле-
жавшемъ богатому пѣмцу Шулему, приходившемуся ему
шестиюроднымъ или нѣсколько больше братомъ. Но такъ
какъ геръ швейцерѣ халъ въ Петербургъ съ полпою падеж
дою получить тамъ мѣсто тапцовальнаго учителя или во-
спитателя русскихъ отроковъ, а въ крайности, попасть
хоть камердинеромъ къ какому нибудь барину, то безъ
сомпнія его гордая натура не могла вынести грубыхъ
шутокъ бородатаго дворника Ивана, и онъ, бросивъ Пе-
тербургъ, вернулся въ Берлинъ, гдѣ состоитъ въ настол-
щее время швейцаромъ, или попросту сторожемъ при
этомъ вокзалѣ. Багажный объявилъ мнѣ, что уже все
«фертигъ». Нечего дѣлать, пріятное знакомство вдругъ
безжалостно оборвалось. Такъ какъ Штеттинскій вок-
залъ отъ Бременскаго расположепѣ далеко, почти на
противуположпомъ копцѣ города, то я во время ре-
ѣзда моего въ извощичьемъ фаэтонѣ имѣлъ возможность
хорошо постичь сущность таксы, прибитой къ сидѣпью

*

388

экипажа, и хоть поверхностно, но все-таки ознакомиться съ внесшностью Берлина. Первая гласила, что за одинъ конецъ звды по городу платится 5 зильбергрошей съ одной особы, если будут двое, то—6 зильбергрошей; загородныя же цѣны пьесколько выше. А что касается до наружности города, то и она нѣсколько напоминаетъ собою Питеръ. И берега канавъ, и рѣки также одѣты въ гранитъ.

Но вотъ этого ужъ не увидите въ нашихъ столицахъ: по угламъ улицъ разбросаны маленькіе домики для нуждъ обѣхъ степеней; а тамъ вонъ собачки, небольше нашихъ дворняшскъ, въ упражи, тащутъ тележки или тачки, наполненныя овощами, молокомъ и прочими предметами, идущими на потребу человѣку; часто собачки помагаетъ такой же маленькій, какъ и она, мальчикъ, а иногда и самъ большой повелитель ея.

Едва-едва поспѣлъ я въ вокзалъ; не было даже времени протестовать на требованіе извощика заплатить ему какъ разъ вдвое противъ таксы. Пассажирскій поѣздъ уже трогался въ Штеттикъ и я, схвативъ сунутый мнѣ кассиромъ билетъ 2-го класса (стоющій отъ Берлина до Штеттина 3 талера 10 зильбергрошей)—бросился въ вагонъ. Было ровно 9 часовъ утра.

Вдоль полотна желѣзной дороги тянутся тѣнистыя аллеи, а дальше, на песчаномъ грунтѣ, ростетъ ель да сосна. Русью пахнетъ.

На станціяхъ пошли опять остановки, звонки, форменныя лица и прочій европейскій вздоръ.

Теперь мы въѣхали въ старую Бранденбургію; мѣстность ея болѣе открыта, и голая—волнистая. Но вотъ чаще и чаще встрѣчаются позя, старые деревушки и замки съ башнями глубокой старины. Чѣмъ больше подвигаемся къ Штеттину, тѣмъ живописнѣ видѣ мѣстности.

339

Вдали завидѣлся лѣсъ мачтъ судовъ и пароходовъ; это Штеттинъ на рѣкѣ Одерѣ, куда и въѣхали мы въ полновинѣ двѣнадцатаго часа утра. Изъ газеты, подсунутой мнѣ въ вокзалѣ багажнымъ, видно, что пароходъ пойдетъ отсюда въ Петербургъ въ пятницу т. е. ровно черезъ два дня. Эти два дня придется пробыть въ грязнськомъ Штеттинѣ, — не то, чтобъ ужъ очень грязненькомъ, а такъ себѣ, нѣсколько почище нашихъ губернскихъ городовъ. Улицы его не широки, зато всѣ моцены булыжникомъ. Набережная его хоть немного грязна, зато одѣта въ гранитъ и вся завалена грузами да товаромъ. Здѣсь по р. Одеру стоитъ множество барокъ, судовъ, пароходовъ; тутъ же и бабій базаръ: въ судкахъ продается рыба живая, въ корзинкахъ—конче ная, фрукты и зелень, молоко и хлѣбъ; увидите и здѣсь собакъ, запряженныхъ въ тележки.

Вечеромъ тишь кругомъ, какъ въ нашихъ уѣздныхъ городахъ; и только пивные подвалы да табачные, наполненыя серьезно веселящимся людомъ, слегка нарушаютъ благочиніе Штеттина...

18-го сентября. Гостинница Берлинъ, гдѣ остался я, чиста, недорога и кормятъ въ ней прилично. На стѣнѣ висить печатная табличка съ обозначеніемъ цѣнъ за нумеръ, обѣдъ и чай, за прислугу, свѣчку и постель. Въ нумерахъ прислуга женская, за столомъ—мужская, а на ночь укрываньемъ вмѣсто одѣяла служить новиковъ, что нѣсколько неудобно по моску. Берлинъ расположенъ у набережной, тутъ же вблизи и контора пароходства, куда и иду теперь взять билетъ до Петербурга. Оказывается, что мнѣ прийдетсяѣ хать на грузовомъ пароходѣ, пассажирское пароходное сообщеніе прекратилось. Подраздѣленія на классы на этомъ пароходѣ не существуетъ. Устроено только пять кабинетовъ въ

390

рубкѣ, и такое мѣсто съ продовольствіемъ стоить 20
тал. Палуба постоянно завалена грузомъ и на нее рѣд-
ко кого принимаютъ. Нечего дѣлать взялъ билетъ; отъ
меня, между прочимъ, отобрали паспортъ.

19-го сентября. Недорого стоили мнѣ два дня жизни въ Штеттинѣ; три талера и 10 зильбергрошей— дешевизна рѣдкая!

Въ 12 часу дня пароходъ «Петербургъ» еще нагружался. А нѣмцы вѣдь народъ аккуратный: по объявленію, ровно въ 12 часовъ пароходъ долженъ быть уже въ пути! Насъ, пасссажировъ, на немъ всего семь человѣкъ съ половиной. Въ кабинетахъ: два нѣмца изъ Пермской губерніи, и съ ними—третій, который только что ёдетъ обруситься тамъ. Еще русская семья, состоящая изъ мужа, и мальчика «Попи», да я—вотъ и всѣ шесть кабинетныхъ особъ; седьмал же третьеглассная особа—губокомысленный пруссакъ: онъ помѣстился не на палубѣ, а на яблокахъ, грушахт и картофелѣ въ мѣшкахъ, которыми она вся была завалена. Наконецъ-то въ половинѣ втораго часа дня мы двинулись по Одеру, мимо Штеттинской крѣпостцы. Оттуда несутся звуки сигналовъ и маршей па рожкѣ. Вокругъ виды картинные! Каютъ-компанія, куда я спустился изъ рубки, тѣсна и служить намъ столовой залой. Здѣсь шумно идетъ бесѣда на русскомъ и русско-нѣмецкомъ языкѣ,—невольно прислушиваешься къ ней. (Замѣтьте, меня принимаютъ, ну, покрайней мѣрѣ, за англичанна, непонимающего русскаго языка. Да какъ же и могло быть иначе? Вѣдь я еще ни слова ни съ кѣмъ изъ нихъ не сказаль'!

Передъ толстенько-короткою дамой еще не дурной
и моложавой лежитъ книга съ рисунками цвѣтовъ; тутъ
же съ боку мамаши сидитъ нечесанный маленькій ея

391

«Поня»; не думаю, чтобъ внимательно онъ слушалъ свою мамашу.

— А вотъ прелесть, что за рисунокъ! Но это что такое? Какао, изъ котораго дѣлають шоколадъ, но я какао еще никогда ни видала.

— А я ѣлл. его, мамаша?

— Какъ же душечка,—ѣлъ, ѣлъ и очень часто.

— А я такъ видалъ его! отозвался пухленько-низ-
менный мужъ ея. Въ Милютиныхъ лавкахъ ест! Это
фруктъ большой; изъ коры дѣлаютъ шоколадъ, а внут-
ренность всѣ черная-пречерная; ее выбрасываютъ вонь.

— Выбрасываютъ! Вотъ такъ? И Поня махнулъ рученкой.

Разговоръ перешелъ къ путешествіямъ.

— Ёзда на пароходахъ — прелесть что такое! Эго иде-
альная ђзда! восторгается единственная наша дама.

— А вотъ по желѣзной дорогѣ изъ Петербурга до Мо-
сквы тоже ђзда идеальная! Заграпицей я никогда не
встрѣчалъ такихъ неудобствъ. А спальные вагоны какіе
у насъ! Нѣть, что ни говори про насъ...

— Та, та. У найсъ въ Россіи все корошо, корошо! съ патріотическимъ пламепемъ въ глазахъ перебиваетъ перм-скій нѣмецъ.

— Но Италія, Италія! Это чудо что! Это божественная страна! восклицаетъ дама.

— А ви изволійтъ быть дольхо въ Итали?

— О, нѣть; мы Италію проѣзжали почью. Какъ скаль!

— Это тамъ, мамаша, гдѣ я купался?

— О, нѣть! Ты купался, въ Швейцаріи, душечка.

Какъ видите, скучно здѣсь и я поднялся въ рубку.
Съ нами ѣдутъ еще два важныхъ таможенныхъ унтера
при грузѣ, съ обязанностью наблюдать до Свинемюнде,
чтобъ пароходъ не принялъ гдѣ нибудь контрабанды. А тамъ

392

они слѣзутъ, такъ какъ присмотръ ихъ будетъ ужъ лиш-
нимъ: пароходъ войдетъ въ открытое море.

Одеръ ширится все больше и больше, образуя много
разныхъ островковъ; одни изъ нихъ покрыты густой,
сочной травою,—другіе жь—деревнями, фермами съ вы-
сокими крышами. А тамъ вдали изъ за лѣсовъ высятся
острые пирамидальные шпицы, увѣнчанные пѣтушкомъ.

Въ 3 часа пополудни входимъ въ широкій заливъ съ зер-
кально спокойной поверхностью. Трудно смотрѣть на
блестящую лазурь ея: солнце сильно разыгралось на ней,
а небо—совершенно голубое. Въ воздухѣ же, какъ въ ве-
сенній вечеръ, тихо, магко и сладко.

Къ шести часамъ заливъ съузился двумя островами;
на одномъ изъ нихъ, Узедомѣ—стоитъ городъ Сви-
немюнде, гдѣ мы, запасаясь водою и углемъ, простояли
нѣсколько минутъ, а въ половинѣ седьмаго выходили уже
въ открытое Балтійское море. Вечеръ теплый, но темный:
звѣзды поопрятались за черныя тучи, и только вдали
какъ звѣздочки мерцаютъ огоньки кораблей и судовъ.
Въ 9 часовъ погода измѣнилась: началась маленькая
качка.

20-го сентября. Я спалъ крѣпко, ничего не слыхалъ,
но русскіе нѣмцы увѣрляютъ, что ночью была сильная
качка: О! такъ сильна, што мы на палуба на картофль
спаль, и косподинъ Скотгольдъ чуточка тошниль.

Въ 8 часовъ спустился туманъ; а къ 10 похолоднѣло:
подулъ рѣзкій вѣтеръ. Вотъ уже 11 часовъ дня, мы давно
отпили кофе, сидимъ теперь за вкуснымъ и изобильнымъ
завтракомъ, а русская семья все еще спитъ, крѣпко спитъ,
и грезится ей идеальная зѣда на семь пароходовѣ. А пѣ-
ствительно нашъ пароходникъ во всѣхъ отношеніяхъ хо-
рошъ: онъ винтовой, бѣгъ его быстрый; курить въ залѣ
и въ крошечныхъ спальнихъ каютахъ, устроенныхъ только

393

на 2 койки, можно хоть ночь; кормить насъ хотя не роскошно, по хорошо. Одно только: хоть въ спальных вагонахъ и висятъ лампы, но ихъ никогда не зажигаютъ, за то по вечерамъ въ залѣ горитъ не только что одна лампа, по и стеариновыя свѣчи.

Въ 7 часовъ блеснулъ огонекъ Готландскаго маяка. Слѣдовательно мы идемъ хорошо,—съ пути не сбились, какъ случилось съ однимъ пароходомъ, встрѣтившимся съ нашимъ въ Свинемюнде: тринацать сутокъ путешествоваль онъ отъ Петербурга до Свинемюнде! Въ 8 часовъ вечера спустился густой туманъ и подумъ съверный вѣтеръ, прогнавшій всѣхъ насъ въ каюту. Въ 12 часовъ стала такая темь, что пароходъ принужденъ былъ простоять цѣлый часъ на одномъ мѣстѣ, пока небо и сколько не прояснилось.

21-го сентября. Съ двухъ часовъ ночи холодный вѣтеръ Н сильно разгулялся: поднялась буря. Волны бросали нашъ маленькій пароходъ съ такою силой, что всѣ пассажиры, пробудившись отъ сильныхъ толчковъ, уже не спали цѣлую ночь; нѣтъ возможности лежать въ койкѣ—васъ положительно выбрасываетъ изъ нея вонъ.

Въ 6 часовъ утра вхожу я въ залѣ; пассажиры сидятъ надъ чашками и мучатся тѣми ужасными спазмами желудка, припадками сильной морской болѣзни, противъ которыхъ медицина еще безсильна. Русский пассажиръ, какъ оказалось генеральскаго ранга, сидѣлъ теперь за столомъ въ одномъ нижнемъ костюмѣ и тяжко стоналъ. Дама же, запершись въ каютъ, постоянно прибѣгала къ помощи лимоновъ, что вызывало еще большую рвоту.

Я вышелъ въ рубку, но принужденъ былъ немедленно онять спуститься внизъ: сильно-морозный вѣтеръ и качка парохода, который былъ теперь жалкою игрушкой волнѣ,

394

перебрасывавшихся через бортъ, прогнали меня. Въ каютъ
все также печально-смѣшная картина.

Желудокъ мой началъ тоже сильно страдать, но ни-
какихъ приличныхъ обстоятельствамъ результатовъ отъ
того не происходило, а подобное состояніе—мучительно
скверно.

— Да не хотите ли кофе? сострадательно спрашиваетъ
пась бѣдный буфетчикъ.

Его Превосходительство начинаетъ негодовать на него:

— А-ахъ! о-охъ! Боже мой! Здѣсь спазмы, а онъ,
а опъ... Спазмы, а онъ съ своимъ кофе!

Черезъ часть я уже былъ настолько здоровъ, что могъ
изрѣдка высовывать свой носъ изъ каютъ, но все же
цѣлый день чувствовалъ себя очень и очень скверно.
Никто ничего не вѣлъ; доѣды ли было намъ, когда всѣ
мы, сильно страдая, только охали? Да притомъ намъ
ничего и не готовили; не только каструлямъ въ печкѣ,
но и поварихъ на толстыхъ, какъ тумбы, ногахъ не было
возможности устоять отъ сильныхъ толчковъ.

Въ 5 часовъ вечера, при входѣ въ Финскій заливъ,
буря постепенно стихала, но въ воздухѣ все еще холод-
но, какъ бы зимой. Къ вечернему чаю всѣ, кромѣ рус-
ской семьи, повыползли изъ коекъ въ залѣ и поужинали.
за весь день голоданья, съ большимъ аппетитомъ. Перм-
скіе нѣмцы, подшучиванъ надъ только что испытанною
ими морской болѣзนью, горюютъ теперь о томъ, что не
поѣхали изъ Берлина прямо въ Петербургъ по желѣзной
дорогѣ: — уже давно были бы тамъ, да и путь стоилъ
бы дешевле, а обошелся бы безъ этихъ приключній.
Но, какъ оказалось, всѣмъ захотѣлось посмотреть Бал-
тику,—вотъ за это и приплатили.

Несмотря на зимній воздухъ, въ 8 часовъ вечера я
вышелъ въ рубку: —чудная, нѣжно-ясная лазурь неба

395

покрылась миріадами блестящихъ звѣздъ. Въ девять же
часовъ снова чуть-чуть начало качать, но я, измученный
прошлою безсонной ночью и безпокойнымъ днемъ, улег-
ся на узенькую койку узкой каюты и крѣпко уснулѣ.

22-го сентября. Въ 4 часа ночи мы прошли мимо г.
Ревеля. Въ 7 часовъ, когда я поднялся въ рубку, па-
роходъ быстро разсѣкалъ успокоившіяся воды Балтики.
По ея чуть колыхающейся поверхности, надутые паруса
несли маленькія рыбацкія лодки, смѣло переплывающія
залівъ съ остзейскаго его берега на финскій. Ес ли ры-
баки рѣшились на этотъ опасный въ бурю путь, то не
знакъ ли это, что сегодня пройдетъ для насъ день спо-
койно?

Въ 12 часовъ мы прошли между мало обитаемымъ ост-
ровомъ Гохландомъ и маякомъ, расположеннымъ невда-
лекъ отъ него, на малой скалѣ среди волнъ. У подножія
ея до сихъ поръ виднѣется скелетъ недавно погибшаго
Любекскаго парохода, пассажиры съ котораго, какъ го-
ворили мнѣ, всѣ были спасены. Отсюда хорошо видѣпъ
гористый островокъ Гохландъ съ его обрывистыми бс-
регами, покрытыми рѣдкимъ и уже пожелтѣвшимъ лѣ-
сомъ; кое-гдѣ торчитъ на немъ бѣднай пзбушка пастуха,
или маленькая деревушка съ высокимъ шпицомъ кирки
съ пѣтушкомъ... то болѣе возвышенныя части берега
Финскаго залива. Наконецъ въ 9 часовъ показались ог-
ни маяка и судовъ, стоящихъ у Кронштадта. Пароходъ,
уменьшивъ ходъ, остановился. Къ памъ подъѣхалъ лоц-
манъ и проводилъ его на рсйдъ, гдѣ мы, за темнотою
ночи, будемъ ночевать.

23-го сентября. Сегодня послѣдній день пути!
Не праздникъ ли это?

Уже съ пяти часовъ утра пассажиры суетятся, а па-
роходъ только въ 6 часовъ двинулся съ рейда дальше.

396

Пассажировъ мало, по не всѣ они оказались близкимъ свиданіемъ съ родиной. Русскіе пѣмцы и пѣмецъ, что Ђдетъ обрусѣть къ намъ, очень довольны: — смѣются, хочутъ, считаютъ... и на Россію навѣрияка бьютъ.

Мы всѣ сидимъ въ каютъ-компаніи; въ рубкѣ теперь еще очень холодно.

— Хи, хи, хи!... подходитъ ко мнѣ пермскій пѣмецъ; — ви знайтъ, пассажіеръ пѣмецъ-кальбасникъ, штой на палубъ ђхайтъ... Ха-ха-ха!... Въ качька онъ пригнуль до погрибъ: цѣль день и цѣла ночь билъ тамъ... Матроси не знайтъ, штой тамъ преталься пѣмицъ-кальбасникъ, взели на погрибъ кортофля съ мѣшкамъ положиль!

— Вы говорите, что пассажиръ, ђдущій на палубъ, пробылъ цѣлый день вчера въ погребѣ?

— Нуй-та! Ха-ха-ха! Огъ качька преталься на погрибъ!

— Развѣ-жеь матросы не зпали, что онъ тамъ. Зачѣмь же они его заложили мѣшками?...

— Взнай ли?! О, нѣтъ, не взнай ли! — И картофля съ мѣшкамъ на погрибъ положиль... Ха-ха-ха....

— Вы по русски умѣете говорить! пріятно удивляется мѣ единственная наша дама.

— Я русскій.

— А мы считали васъ за иностранца!.. Помнишь, душенька? обратилась хорошенькая дама къ своему мужу. Помнишь? Это похоже на встрѣчу въ Италіи... Помнишь въ вагопѣ того русскаго итальянца, который все время молчалъ?

— Мм... Да-да... не подпимая глазъ съ французской книги, мурльчитъ душенька, который сегодня что-то сильно не въ духѣ.

Пароходъ нашъ остановился противъ Кронштадта.

397

Вотъ подъѣхалъ къ намъ на лодкѣ морякъ офицеръ и, провѣривъ наши паспорты, возвратилъ ихъ обратно всѣмъ намъ, кромѣ г. Скотгольда.

— Господинъ Скотгольдъ, вашъ паспортъ просроченъ,— обратился онъ къ пермскому пѣмцу.—Я его отдамъ таможенному унтеръ-офицеру, для передачи въ Петербургскую таможню, гдѣ вы, уплативъ по положенію пять рублей за первую просрочку, получите его обратно.

— Какъ же, душечка? обратилась наша дама къ мужу;— вѣдь мы по заграничному паспорту жить въ городѣ не можемъ? Нужно взять нашъ... Вѣдь теперь нужно... Дворникъ...

— О-охъ, Боже! Я сказалъ тебя разъ, что въ Экспедиціи...

— Хорошо, но дворникъ...

— Въ Экспедиціи, въ Экспедиціи! О-о-хъ! Охъ Боже! Убѣть она меня...

— Ну, погоди же, ваше Превосходительство. Пріѣдемъ мы въ Петербургъ! Пріѣдемъ! Дома ты всегда говоришь мнѣ, что ты ничего не зпасешь, не хочешь ни во что мѣшаться... А теперь ты вотъ какъ?! Хорошо же, ваше Превосходительство, хорошо!

Въ это время вошелъ къ намъ таможенный чиповникъ; взявши у капитана парохода свидѣтельства на грузъ, онъ отравился съ таможенными солдатами и солить пѣклорыя формальности. Вследъ за нимъ, на маленькомъ винтовомъ пароходѣ подъехалъ къ памъ таможенный штабъ-офицеръ. Ноцмапъ пять вольныхъ, ловкій Фома, съ трогательною миной помогъ и его туловищу перекатиться на нашъ пароходъ, чтò невольно умилило меня до слезъ. Чересц минуту начальникъ, съ благоговѣйною помощью того же Фомы, уѣхалъ, а мы, въ сопровожденіи таможенного унтера, двинулись дальше, осторожно ла-

398

вируя между множеством судишекъ, идущихъ изъ Пи-
тера въ порты Финскаго залива, а можетъ быть и дальше.
Между тѣмъ, спустившійся на заливъ туманъ принялся
выжимать изъ себя тотъ скучный и долгій дождь, кото-
рый осеннею порой бываетъ хорошо знакомъ Петер-
бургскимъ жителямъ.

Быстро приближаясь къ Петербургу, мы, проѣзжаемъ теперь смертные останки двадцати судовъ, погибшихъ отъ бури на прошлой недѣлѣ—передъ самымъ носомъ столицы. Наконецъ-то, въ 10½ часовъ утра, нашъ па-роходъ въѣхалъ въ р. Неву; отсюда, какъ на ладонѣ Питеръ,—все мѣста давно знакомыя.

Ну, путь конченъ! Мы остановились у таможенной
пристани, где вещи наши подверглись законному осмотру.

Голодная кляча ваньки повезла меня въ гостинницу,
по осеннему Петербургу, съ его съренѣкимъ небомъ,
скучнымъ дождемъ и казенными лицами, напомнившими
мнѣ нѣ метчину, какъ та, въ свою очередь, напомнила
мнѣ Петербургъ.