101

вдругъ иламя геенское, затворилась пропасть огненная, опустилися туманы зловонные, и засіяло вновь солнце праведное!

И видить Пахомовна: передъ нею святая обитель стоитъ тихая, мужми праведными возвеличенная, посредѣ ея златыя главы на храмахъ свѣтятся, и въ тѣхъ храмахъ идетъ служба вѣчная, неустанная. Поютъ тамо гласами архангельскіими пѣсни херувимскія, честное и великолѣпное Имя Христово прославляючи со Отцемъ и Святымъ Духомъ и нынѣ, и присно, и во вѣки вѣковъ. Аминь.

## Хрептюгинъ и его семейство.

На постоянный дворъ, стоящій въ самомъ центѣ огромнаго села, въѣзжаютъ четыре тройки. Первая, заложенная въ тарантасъ чудовищныхъ размѣровъ, везетъ самихъ хозлевѣ; остальные три заложены въ простыя кибитки, изъ которыхъ въ одной помѣщаются два господина въ гражданскомъ платьѣ, въ другой—приказчикъ Петръ Парамонычъ, тучный малый, въ замасленомъ длинноноломъ сюртукѣ, и горничная дѣвушка; въ третьей—поваръ съ кухнею.

— Архипъ! а, Архипъ! смотри-кось, братъ, какую машинищу Иванъ Онуфричъ изладилъ! — кричитъ Петръ Парамонычъ, выскочивъ изъ кибитки и указывая на четверомѣстный тарантасъ, поворачивающій въ глубинѣ двора.

Хозяинъ, онъ же и Архипъ, мужикъ, раздувшійся отъ чрезмѣрнаго употребленія чая, съ румянымъ лицомъ, украшеннымъ окладистою бородкой и парою маленькихъ и веселыхъ глазъ, въ одной александрійской рубашкѣ, подпоясанной ниже пупка, подходить къ тарантасу Ивана Онуфрича, окидываетъ взглядомъ кузовъ, потомъ нагибается и ощупываетъ оси и колеса, потряхиваетъ легонько весь тарантасъ и говорить:

— Барская штука! въ Москвѣ, что ли, ладили?

— Гдѣ въ Москвѣ! своими мастерами дѣлали! тутъ одного желѣза пятнадцать пудовъ, поди, будетъ?

— Да; ладная штука!... На богомолье, что ли, господа собрались?

— Да, на богомолье! то-есть, больше, какъ бы сказать, для блезиру прогуляться желательно.

— Такъ-съ... а ничего нюньче сказать: на богомолье много господъ вѣздать, а чернаго народу да бабъ такъ и ужести сколько!

Въ это время проходитъ по двору женщина, засучивши сарафанъ и неся въ одной рукѣ ведро воды, а другую, вѣроятно для равновѣсія, держа наотмашь.

— Оеклинья! брось ведро да подъ сюда! посмотри-кось, какую карету Иванъ Онуфричъ изладилъ! — кричитъ ей тотъ же Петръ Парамонычъ.

Оеклинья не смѣетъ ослушаться; она ставитъ ведро на земь, но, подошедши, только покачиваетъ головой и шепчетъ: „ишь ты!“

— Да ты что жъ ничего не говоришь! ты посмотри, каковы оси-то!.. глупая!

— Гдѣ ей, батюшка, Петръ Парамонычъ, въ этакомъ дѣлѣ смыслить!

102

вступается Архинъ и, обращаясь къ Өкекиньѣ, прибавляетъ: — ты смотри, самоваръ скорѣе ставь для гостей дорогихъ!

— А я было воду-то для странницъ несла; больно ужъ испить имъ хочется! кваску бы имъ дать, да ты не велѣлъ...

— До нихъ ли теперь! видишь, господа купцы наъхали! обождутъ, не велики барыни!

— А что, Демьянычъ, видно, на квасъ-то скупенекъ, братъ, сталъ, — говорить ямщикъ, откладывая керенную лошадь: — разбогатѣлъ, знать, такъ и прижиматься сталъ!.. Ну-ко, толстобрюхій, полѣзай къ хозяевамъ, да скажи, что ямщикамъ, молѣ, на чай надо! — прибавляетъ онъ, обращаясь къ Петру Парамонычу.

Между тѣмъ предметъ этихъ разговоровъ, Иванъ Онуфричъ Хрептюгинъ, расположился ужъ въ свѣтелкѣ съ своимъ семействомъ, состоящимъ изъ супруги, дочери и сына, и съ двумя товарищами, сопутствующими ему въ особомъ экипажѣ. Хрептюгинъ, купецъ первой гильдіи, потомственный почетный гражданинъ, звываетъ и потягивается. Дорога утомила и разслабила его нѣжное тѣло; въ особенности же губительно подѣствовала она на ноги почетнаго гражданина, несмотря на то, что ноги эти, по причинѣ необыкновенной тонкости кожи, обуты въ бархатные сапоги. Причина этого губительного дѣйствія заключается въ томъ, что, сооружая себѣ „карету“, Иванъ Онуфричъ не столько думалъ объ удобствахъ, сколько о томъ, чтобъ желѣзва и дубу было вволю, и чтобъ вышла карета „православнымъ аханье, нѣмцамъ смерть и сухота“. Хрептюгинъ — мужчина лѣтъ сорока-пяти, изъ себя видный и высокій, одѣтый по-нѣмецкому и не дозволяющій себѣ ни малѣйшаго волосяного украшенія на лицѣ. Походку имѣетъ онъ твердую и значительную, хотя, по старой привычкѣ, ходить большею частью заложивши руки назадъ. Многіе еще помнятъ, какъ Хрептюгинъ былъ сидѣльцемъ въ питейномъ домѣ и какъ онъ въ то время рапортовалъ питейному ревизору, именно заложивши назадъ руки, но стоя не перпендикулярно, какъ теперь, а, потолику наклоненно, поколику дозволяли это законы тятотѣнія; отъ каковаго частаго стоянія, должно полагать, и осталась у него привычка закладывать назади руки. Многіе помнятъ также, какъ Иванъ Онуфричъ въ ту пору поворовывалъ, и какъ питейный ревизоръ его за волосяное царство таскивалъ; помнятъ, какъ онъ постепенно, тихимъ манеромъ идя, снялъ сначала одинъ уѣздъ, потомъ два, потомъ и цѣлую губернію; какъ самая кожа на его лицѣ изъ жесткой постепенно превращалась въ мягкую, а изъ загорѣлой въ бѣлую... Но, разумѣется, всѣ эти воспоминанія передаются только шопотомъ, и присутствіе Хрептюгина вмигъ заставляетъ умолкнуть злые языки.

Супруга его, Анна Тимофеевна, дама весьма сановитая, но ограниченная, составляетъ непрестанно болящую рану Хрептюгина, потому что сколько онъ ни старался ее обшифовать, но она еще до сихъ поръ, тайкомъ отъ мужа, объѣдается квашеною канустой и опивается бражкой. Нерѣдко также обмолвливается она непріятными словами, въ родѣ: „взопрѣть“, „упаточиться“, „тошнехонько“ и т. п., и если это бываетъ при Иванѣ Онуфричѣ, то онъ мечетъ на нее столь суровые взгляды, что объдная мгновенно утрачиваетъ свою

103

сановитость, теряется и дѣлается способною учинить еще болѣе непрости-
тельную въ образованномъ обществѣ обмольку.

За то Аксинья Ивановна (о, сколь много негодовалъ на себя Иванъ
Онуфричъ за то, что произвелъ это дитя еще въ тѣ дни, когда находился въ
„подломъ“ состояніи! иначе нарекъ ли бы онъ ее столь неблагозвучнымъ име-
немъ!) представляетъ изъ себя типъ тонкой и образованной дѣвицы. Она
столько во всѣхъ наукахъ усовершенствована, что даже и papa своему не
можетъ спустить, когда онъ, вмѣсто „труфель“, выговариваетъ „трухель“, а
о matal нечего и говорить: она считаетъ ее рѣшительно неспособною имѣть
никакого возвышеннаго чувства. Иванъ Онуфричъ, имѣя въ виду такую ея
образованность, а также и то, что изъ себя она не сухопара, непремѣнно на-
дѣется выдать ее замужъ за генерала. „Хоть бы съ улицы, хоть бы махонькаго
какого-нибудь генералика!“ — частенько думалъ онъ про себя, расхаживая
взадъ и впередъ по комнатѣ, съ заложенными за спину руками. „Ахъ, что
это вы, папа, все за спиной руки держите, точно „чего изволите?“ говорите! —
скажетъ Аксинья Ивановна, прерываяе го попечительныя размышленія. „Слу-
шаю-съ, ваше превосходительство!“ — отвѣтить Иванъ Онуфричъ, погла-
дить Аксюту по головкѣ и станетъ держать руки по швамъ.

Совершенную противоположность съ своею сестрицей составляетъ рож-
денный уже по приобрѣтеніи Иваномъ Онуфричемъ благъ цивилизаціи осьми-
лѣтній сынъ его, Démétrius Иванычъ. Хотя онъ одѣтъ въ бархатную кур-
точку, но такъ какъ „отъ свиньи родятся не бобрěнки, а все поросěнки“, то
образъ мыслей и наклонностей его отстоитъ далече отъ благоуханной сферы,
въ которой находятся его родители. Сыздѣтства головку его обуреваютъ раз-
ныя экономическія операціи, и хотя не бываетъ ни въ чемъ ему отказа, но
такова уже младенческая его жадность, что, даже насытившись до болѣзни,
все о томъ только и мнить, какъ бы съ отческаго стола стащить и подъ
комодъ или подъ подушку на будущія времена сохранить. Къ изученію фран-
цузскаго языка и хорошихъ манеръ не имѣетъ онъ ни малѣйшаго пристра-
стія, а любить больше смотрѣть, какъ деньги считаютъ, или же вотъ забе-
рется къ подвальному и смотрить, какъ зеленое вино по штофикамъ разли-
ваютъ, тряпочкой затыкаютъ да смолкой принечатываютъ. „Брысь, слякоть!“
скажетъ ему подвальный Потапычъ, а онъ ничего, даже не обидится, только
сядетъ въ уголокъ, да и наслаждается оттуда полегоньку. „Лютая бестія изъ
тебя выйдетъ, Митька!“ — скажетъ Потапычъ и примется снова за свое дѣло.
Въ настоящее время Митька безпрестанно вынимаетъ изъ кармановъ своихъ
шаваравъ что-нибудь съѣдобное и меланхолически пожевываетъ.

Одинъ изъ спутниковъ Хрептюгина — армянинъ Халатовъ. Онъ при-
надлежитъ къ числу тѣхъ бель-омовъ, которыхъ нѣкоторые остроумцы назы-
ваютъ отвратительно-красивыми мужчинами. Говоритъ онъ по-русски хорошо,
но уже по той отчетливости, съ которой выговаривается у него каждое слово,
и по той дѣятельной роли, которую играютъ при произношеніи зубы и скулы,
нельзя ошибиться насчетъ происхожденія этого героя. Впрочемъ, онъ нрава
малообщительнаго, больше молчитъ, и во время всей послѣдующей сцены
исключительно занимается всякаго рода жеваньемъ, въ рекреаціонное же время

104

вздыхаетъ и пускаетъ страстные взоры въ ту сторону, гдѣ находится Аксинья Ивановна, на сердце которой онъ имѣетъ серіозные виды.

Другой спутникъ—птица небольшая, да и немалая, той самой палаты столоначальникъ, которая и Хрептюгина, и Халатова, и всѣхъ армянъ, эллиновъ и іудеевъ воспитываетъ, „да негладны и безпечальны пребываютъ“. Прозывается онъ Прохоръ Семеновъ Боченковъ, видомъ кляузенъ, жидокъ и зазоренъ, непрестанно чешетъ себѣ колѣнки, душу же хранитъ во всей чернильной непорочности, всегда готовую на послугу или на пакость, смотря по силѣ возможности. Его тоже разломило въ дорогѣ, потому что онъ ходить по комнатѣ аки вѣтромъ колыхаемый, чтò возбуждаетъ немалую, хотя и подобоетрастную веселость въ Хрептюгинѣ. Везетъ его Иванъ Онуфричъ на свой счетъ.

— Видно, Богу помолиться собрались, Иванъ Онуфричъ? — спрашиваетъ вошедшій хозяинъ.

— Да, надо молиться. Онъ насъ милуетъ, и мы Ему молиться должны, — отвѣчаетъ Иванъ Онуфричъ отрывисто.

— Изъ сидѣльцевъ... — начинаетъ Анна Тимофеевна, но Иванъ Онуфричъ бросаетъ на нее смертоносный взглядъ, и она робѣтъ.

— Вы вѣчно какую-нибудь глупости хотите сказать, maman, — замѣчаетъ Аксинья Ивановна.

— Что жъ за глупость! Извѣстно, папенька изъ сидѣльцевъ вышли, Аксинья Ивановна! — вступается Боченковъ и, обращаясь къ госпожѣ Хрептюгиной, прибавляетъ: — это вы правильно, Анна Тимофеевна, сказали: Ивану Онуфричу денно и нащно Бога молить слѣдуетъ за то, что Онъ его, Царь Небесный, въ большіе люди произвелъ. Кабы не Богъ, такъ гдѣ бы вамъ родословной-то теперь своей искать! Въ червивомъ царствѣ, въ мушиномъ государствѣ! А теперь вотъ Иванъ Онуфричъ подикось отъ римскихъ цезарей, чай, себя по женской линіи производить!

Хрептюгинъ отъ души ненавидитъ Боченкова, но боится его, и потому только сквозь зубы цѣдить:

— Хоть бы при мужикѣ-то не говорилъ!

— А карету важную изладили, Иванъ Онуфричъ! — начинаетъ опять Демьянычъ, съ природною своею смѣтливостью догадавшійся, что положеніе Хрептюгина неловко.

— Карета недурна — такъ себѣ! — отвѣчаетъ Хрептюгинъ: — чтò жъ, не въ телѣгахъ жеѣздить!

— Ай, какіе ужасы! — пищить Аксинья Ивановна.

— Какъ же можно въ телѣгахъ! — разсуждаетъ Демьянычъ: — вамъ, поди, и въ каретѣ-то тяжко... Намеднись Семенъ Николаичъ проѣзжалъ, тоже у меня стоялъ, такъ говоритъ: „я, говоритъ, Архипушко, дворецъ на колеса поставлю, да такъ и буду проклажаться!“

— Ну, ужъ ты тамъ какъ хочешь, Иванъ Онуфричъ, — прерываетъ Боченковъ, почесывая поясницу: — а я до слѣдующей станціи на твое мѣсто въ карету сяду, а ты ступай въ кибитку. Потому что ты какъ тамъ ни ломайся, а у меня все-таки кости дворянскія, а у тебя холопскія.

Отъ этой рѣчи у Ивана Онуфрича спина холодѣетъ, и онъ спотыкается на ровномъ мѣстѣ.

105

— Въ Москвѣ, что ли, карету-то дѣлать изволили? — выручаетъ опять Демьянычъ.

— Своими мастеровыми! — отрывисто отвѣчаетъ Хрептюгинъ.

— Слышалъ, батюшка, слышалъ; сказываютъ, такой чугунный заводище поставили, что только на удивленіе!

— Я люблю, чтобъ у меня все было въ порядкѣ... заводъ такъ чтобъ заводъ, карета такъ карета... Въ Москвѣ дѣлаютъ и хорошо, да все какъ-то не по мнѣ!

— Ишь вѣдь какъ изладили! да что, по ресункамъ, что ли, батюшка? Не мало тоже, чай, хлопотъ было! Вотъ намеднись Семенъ Николаичъ говорить: „Ресунокъ, говорить, Архипушко, вещь мудреная: надо ее сообразить! линія-то на бумагѣ все прямо выходитъ: чтò глубина, чтò долинà! такъ надо, говоритъ, все сообразить, которую то-есть линію въ глубь пустить, которую въ долину, которую въ ширь...“ Разговорился со мной — такой добрѣщій господинъ!

— За то хорошо и выходить!

— Что говорить, сударь, извѣстно, худо не хорошо, а хорошо не худо; такъ лучше ужъ, чтобъ все хорошо было!.. Что жъ, батюшка, самоварчикъ, что ли, наставить прикажете?

— Да, тамъ у меня свой... серебряный самоваръ есть... Петръ Парамонычъ знаетъ.

— Ахъ, какъ жалко, что нашъ большой серебряный самоваръ дома остался! — замѣчаетъ Анна Тимофеевна.

— Почему же жалко-съ? — спрашиваетъ Воченковъ.

— Да ужъ я не знаю, Прохоръ Семенычъ, какъ вамъ сказать, а все-таки какъ-то лучше, какъ большой самоваръ есть.

— А оттого это жалко, — обращается Воченковъ къ Архипу, — чтобы ты зналъ, борода, что у насъ, кромѣ малаго серебрянаго, еще большой серебряный самоваръ дома есть... Понялъ? Ну, теперь ступай, да торопи скорѣе малый серебряный самоваръ!

— Не мѣшало бы теперича и закусить, — говоритъ Халатовъ, по уходѣ хозяина.

— Тебѣ бы только жрать, — отвѣчаетъ Воченковъ: — дай прежде горло промочить! Мочи нѣтъ какъ испить хочется! съ этимъ серебрянымъ самоваромъ только грѣхъ одинъ!

— Нельзя же намъ изъ простыхъ пить! — возражаетъ Анна Тимофеевна: — мы не какіе-нибудь!

Однако, самоваръ готовъ и ставится на столъ; вынимаются шкатулочки, развязываются кулечки, и на столѣ появляются разныя печенья. Démétrius смотритъ на нихъ исподлобья и норовитъ что-нибудь стащить.

— Насилу и воды-то допросился! — докладываетъ Петръ Парамонычъ: — эти каверзныя богомолки такъ и набросились, даже изъ рукъ рвутъ!

— Ты бы, любезный, сказалъ имъ, что эта вода для насъ нужна...

— Да что съ ними говорить! онѣ одно ладятъ, что мы, дескать, пѣшкомъ шли...

Въ это время опять входитъ хозяинъ.

106

— Какъ же это, любезный, — обращается къ нему Хрептюгинъ: — у тебя безпорядки такіе! воду изъ рукъ мужички рвутъ!

— Ужъ извините, сударь! работница дура оплошала.

— То-то же! это нехорошо! вездѣ нуженъ порядокъ!

— Иванъ Онуфричъ, чай готовъ!

Хрептюгинъ принимаетъ изъ руки своей супруги чашку изумительнѣйшаго ауэрбаховскаго фарфора и прихлебываетъ, какъ благородный человѣкъ, прямо изъ чашки, не прибѣгая къ блюдечку. Но Анна Тимофеевна, несмотря на всѣ настоящія Ивана Онуфрича, не умѣетъ еще обойтись безъ блюдечка, потому что чай обжигаетъ ей губы. Сверхъ того, она пьетъ въ прикуску. Халатовъ и Боченковъ закуриваютъ сигары; Хрептюгинъ съ своей стороны также вынимаетъ сигару, завернутую въ лубокъ — столь она драгоцѣнна! — съ надписью: *bayadère*, и, испросивъ у дамъ позволенія (какъ это завсегда дѣлается въ благородныхъ опчествахъ), начинаетъ пускать самыя миніатюрныя кольца дыма.

— Вѣдь вотъ, кажется, пустой напитокъ чай! — замѣчаетъ благодушно Иванъ Онуфричъ: — а не дай намъ его китаецъ, такъ суматоха порядочная можетъ изъ этого выйти.

— А какая суматоха? — возражаетъ Боченковъ: — не дастъ китаецъ чаю, будемъ и липовый цвѣтъ пить! благородному человѣку все равно, было бы только тепло! Это вамъ, брюханамъ, будетъ худо, потому что гнилье ваше некому будетъ сбывать!

— Фи, Прохоръ Семенычъ! — говорить Аксинья Ивановна: — какія вы выраженія все употребляете!

— А правда ли, батюшка Иванъ Онуфричъ, въ книжкахъ пишутъ, будто чай — зеліе, змѣинымъ жиромъ кропленое? — спрашиваетъ ховяинъ.

Хрептюгинъ благосклонно улыбается.

— Въ какихъ же это, Архипъ, книжкахъ написано?

— А вотъ, сударь, письменныя таки книжки есть... „Слово отъ старчества объ антихристовомъ пришествіи“ называется... Такъ тамъ, сударь, именно сказано: „отъ китянъ сіе...“

— Пустяки, Архипъ! это все по неразумію! Разсуди ты самъ: змѣя—гадина ядовитая, такъ можетъ ли быть, чтобъ мы о сю пору живы остались, жиръ ея каждый день пимши!

— „Пимши“! фуй, папа, какъ вы говорите несносно!

— Такъ-то такъ, сударь, а все какъ будто сумнительно маленько!.. А правда ли еще, сударь, въ народѣ баютъ, некрутчина должна быть въ скорости объявлена?

— По палатѣ не слыхать, — отвѣчаетъ Боченковъ.

— Пустяки все это, любезный другъ! извѣстно, въ народѣ отъ нечего-дѣлать толкуютъ! Ты пойми, Архипъ-простота, какъ же въ народѣ этакому дѣлу извѣстнымъ быть! такія, братецъ, распоряженія отъ правительства выходить; а черный народъ все равно, что мелево: чтò въ него ни кинутъ, все оно и мелетъ!

— Такъ-съ... Это справедливо, сударь, что народъ глупъ... потому-то онъ, какъ бы сказать, темнымъ и прозвается...

107

— Ну, а если глупъ, такъ, стало быть, нужно у вашего брата за такие слухи почаще подъ рубашкой смотрѣть?

— Ахъ, папа, васъ уважать совсемѣмъ нельзя!

Въ это время Митька стащилъ со стола такой большой кусокъ хлѣба, что всѣ замѣтили. Онъ сAMILTIsEзАВrИтeHИbe ЙОВbИcтeИbe ЙОВHbИcтeИbe, нo кусокъ не лѣзетъ.

— Ишь съмъ анаемское! — говоритъ Боченковъ: — малъ-малъ, а только объ томъ и въ мысляхъ держитъ, какъ бы своровать что-нибудь!

— Ну, куда, куда тебя столько хлѣба, Démétrius? — спрашиваетъ Иванъ Онуфричъ.

Онъ сILITIsE отНЯть хлѣбъ, но руки Митьки закоченѣли, и самъ онъ весь обозлился и позеленѣлъ. Анна Тимофеевна внезапно принимаетъ сторону ненагляднаго дѣтища.

— Чтой-то ужъ вамъ, видно, хлѣба для родного сына стало жалко! — говорить она съ сердцемъ.

— Не жалко, сударыня, хлѣба; а дождешься ты того, что онъ у тебя объѣстся!

— Я ѣсть хочу! я ѣсть хочу! визжить Démétrius.

— А и въ самомъ дѣлѣ закусить бы не худо, Иванъ Онуфриевичъ! — заботьчаетъ Халатовъ.

— Ну, чтo жъ съ вами будешь дѣлать! вели, братъ Архипъ, тамъ по-вару что-нибудь легонькое приготовить... цыпляточекъ, что ли...

— Ахъ вы, съ своими цыпляточками! — возражаетъ Боченковъ: — а ты вели-ка, Архипушка, первоначально колбасы подать, тамъ въ кулечкѣ уложе на... Станешь, что ли, колбасу, Иванъ Онуфричъ, ѣсть?

— Нѣтъ, я колбасы ѣсть не могу!

— Что жъ такъ?

— Да такъ... желудокъ у меня что-то тово... Такъ я, братецъ ты мой, его въ послѣднее время усовершенствовалъ, что окромѣ чего-нибудь легонь-каго... трухеля напримѣръ...

— Ну, а помнишь ли времячко, какъ травы сельныя пожевывалъ, кашешки переваривалъ?..

Боченковъ произноситъ каждое слово съ разстановкой и смотрить Хреп-тюгину въ глаза, наслаждаясь его смущеніемъ.

— Ну, по крайности, хошь водочки хватимъ! — продолжалъ онъ.

— Не могу, Прохоръ Семенычъ, и водки не могу... развѣ ужъ пепер-ментовой!

— Экъ ты на себя вельможества-то напустилъ!

Подаютъ закуску. Боченковъ прежде всего принимается за шпанскую водку и заѣдаетъ ее огромнымъ кускомъ языковой колбасы; потомъ по оче-реди приступаетъ и къ другимъ яствамъ, не минуя ни одного. Халатовъ и Анна Тимофеевна подражаютъ ему и ѣдятъ исправно. Митька десять разъ ужъ подавился, и наконецъ въ одиннадцатый разъ давится до такой степени, что глаза у него почти выскочили, и Аксинья Ивановна вынуждена бить его въ загорбокъ. Но Иванъ Онуфричъ ѣсть полегоньку, только отвѣдываетъ, но и то самыхъ нѣжныхъ кушаньевъ; крылышко цыпленка, страсбургскаго пирога,

108

оленьяго языка, копченой стерляди и т. п. Все это стоит дорого и, слѣдо-
вательно, должно быть легко и равносильно крылышку цыпленка.

— Подать шампанскаго! — равнодушно говорить онъ, обглодавши цыц-
ленка: — да холодняго!

— Ахъ, папа, вы все-таки говорите „холодняго“!.. Точно вамъ не все
равно сказать: „холоднаго“!

Парамонычъ и Демьянычъ суетятся, приносятъ шампанское „розовое“ и
разливаютъ его по бокаламъ.

— Вотъ этотъ напитокъ я люблю! — говоритъ Хрептюгинъ, медленно
смакуя вино: — потому что это напитокъ легкій...

— Ишь ты, и шампанское-то у него, не какъ у людей, — замѣчаетъ Бо-
ченковъ: — розовое!

— Розовое, братецъ, ныньче въ большомъ ходу! въ Петербургѣ на всѣхъ
хорошихъ столахъ другого не подаютъ!.. Я, братецъ, шампанское вино по-
тому предпочитаю, что оно вино нѣжное, для желудка необременительное!

— Такъ, дружище, такъ... Ну, однако, мы теперича на твой счетъ и
сыты, и пьяны... выходитъ, треба есть намъ соснуть. Я пойду, лягу въ каретѣ,
а вы, мадамы, какъ будетъ все готово, можете легонько придти и сѣсть...
Только чуръ, не будить меня, потому что я спросоньевъ лютъ бываю! А ты,
Иванъ Онуфричъ, ужъ такъ и быть, въ кибиткѣ тѣло свое бѣлое маленько
нопротряси!

Боченковъ удалается.

— Прегрубіянъ этотъ Прошка! — замѣчаетъ Иванъ Онуфричъ, немедленно
по удаленіи Боченкова.

— Вольно же вамъ со всякимъ мове-жанромъ связываться! — вступается
Аксинья Ивановна.

— Что жъ станете дѣлать, Аксинья Ивановна! — говоритъ Халатовъ:
— если Иванъ Онуфричъ Прохору Семеновичу уваженія не сдѣлаютъ...

— Ахъ ты, Господи!.. есть же на свѣтѣ счастливцы вотъ, напримѣръ,
графы и князья: они никакихъ этихъ Прошекъ не знаютъ!

Аксинья Ивановна тяжело вздыхаетъ и, сѣвъ у окна, устремляетъ свои
взоры въ синюю даль, въ которой рисуется ей молодой князь Чебылкинъ въ
видѣ —

Жука чернаго съ усами
И съ курчавой головой...

— Пора, однакожъ, и на боковую! — возглашаетъ Хрептюгинъ. — Ты раз-
буди меня, Парамонычъ, часа черезъ два, да смотри, буди полегоньку... Да
скажи ямщикамъ, чтобъ они всѣ эти бубенчики сняли... благородные люди
такъ не зѣдятъ!

Между тѣмъ внизу, въ черной избѣ, происходитъ иного рода сцена. Тамъ
обѣдаютъ извощики, и идетъ у нихъ разговоръ дружный, неперемежающійся.

— Слышалъ, Еремѣй, сказываютъ, что въ здѣшнемъ мѣстѣ чугунка
пойдетъ?

109

— Что врать-то! еще накличешь, пожалуй!

— А чего врать, ты слушай, голова! намеднись, ъхалъ я ночью въ тро-
ечныхъ съ бариномъ, только и вздремнулъ маленько, а лошади-то и пошли
шагомъ. Почуялъ, что ли, онъ во снѣ, что кони не бѣгутъ, какъ вскочитъ,
да на меня! „Ахъ ты сякой“ да „ахъ ты этакой!“ только бить не бьеть, а
такъ, знаешь, руками помахиваетъ! Ну, я на него смотрю, что онъ ровно
какъ обезпамятѣлъ.— „Ты, что жъ молъ, говорю, дерешься, хозяинъ? драться,
говорю, не велѣно!“ Ну, онъ и попріутихъ, легъ опять въ карандасъ да и
говорить: „вотъ, говоритъ, ужо вамъ будетъ, разбойники этакіе, какъ чугунку
здѣсь поведутъ!“

— Чай, постращать только?

— Чего постращать! Самъ, говорить, я въ эвтимъ мѣстъ служу, и до-
подлинно знаю, что чугунъ здѣсь быть положено.

— А и то, ребята, сами мы виноваты! — вступается третій голосъ: — кабы по-христіански дѣйствовали, такъ, можетъ, и помиловаль бы Богъ... а то только и заботушки у насъ, какъ бы проѣзжаго-то ограбить!

— Ахъ ты, голова-голова нечесаная! такъ вѣдь откуль же нинабудь надо
лошадямъ корму-то добывать! да и хозяйка тоже платочка, чай, просить!

— Да все же надо бы по сообразности...

— Намеднись вотъ проѣзжалъ у насъ баринъ: тихій такой... ъхалъ-то
онъ на почтовыхъ, да коней-то и не случилось, а сидѣть ему неохота. Туда-
сюда—вольныхъ... Только и заломилъ я съ него за станцію-то пять серебра;
такъ онъ ажно глаза вытаращилъ, однако, подумамши, четыре серебра безъ
гривенника за двадцать верстъ далъ... Ну, пріѣхали мы на другую станцію,
анъ и тамъ кони въ разгонѣ... Пытали мы въ ту пору промежъ себя смѣяться!

Въ это время входятъ ямщики, везшіе Хрентюгина со свитою.

— Кого приволокли? — спрашиваетъ первый голосъ.

— Кого привезли? чорта привезли! — отвѣчаетъ одинъ изъ ямщиковъ,
раздѣваясь и съ сердцемъ кидаю на полати армякъ и кнутъ.

— Развѣ на чай не дали?

— Дали... двугривенный на всѣхъ!

Общий хохотъ.

— Ой, Ванюха! купи у меня: лошадь продаю! только ужъ добавь что-
нибудь къ двугривенному-то, сдѣлай милость!

Новый хохотъ.

— Ишь ты, голова, какъ человѣкъ-отъ дурашливъ обываетъ! вонъ онъ
въ купцы этта вылѣзъ, денегъ большое мѣсто нагребъ, такъ и на чай-то ужъ
настоящаго дать не хочетъ!.. Да ты что жъ бралъ-то?

— А и то хотѣлъ толстобрюхому въ рыло кинуть!

— Что жъ не кинулъ?

— Заѣла меня Агашка! все говорить: платокъ купи, а на что купишь!

— Да кому впередъ-отъ ихъ везти? Петрухъ, что ли?

— Мнѣ и есть, — отзываетесь Петруха.

— Смотри же ты, шажкомъ поѣзжай, баловства имъ дѣлать не надо!

А коли фордыбачить станутъ, такъ остановись середь поля, отложи лошадей
да и шабашъ!

111

совершенно отличная отъ отдѣлки ихъ въ настоящихъ постоянныхъ дворахъ, въ которыхъ встрѣчаются уже дешевые обои по стѣнамъ, створчатыя окна, ломберные столы и стулья подъ красное дерево, покрытые волосяною матеріей или кожей. Тутъ, напротивъ того, стѣны мшоныя, оконницы отворяются не иначе, какъ вверхъ и съ подставочкой; вмѣсто мебели, въ стѣны вдѣланы лавки, которые лоснятся отъ давнишняго употребленія; столъ всего одинъ, но и тотъ простой, съ выдвижнымъ ящикомъ, въ которомъ всегда валяются корки хлѣба. За то въ переднемъ углу поставленъ кивотъ съ образами, чего въ щегольскихъ и украшенныхъ обоями постоянныхъ дворахъ уже не бываетъ.

Но и постоянный дворъ, и самая дорога, на которой онъ стоитъ, какъ-то особенно любезны моему сердцу, несмотря на то, что, въ сущности, дорога эта не представляетъ никакихъ привлекательныхъ качествъ, за которые слѣдовало бы ее любить... По всему протяженію ея идетъ жестокій и по мѣстамъ, въ полномъ смислѣ слова, изуродованный мостовникъ, на которомъ и патентованныя желѣзныя оси ломаются безъ малѣйшихъ усилій. Въ тѣхъ немnegихъ мѣстахъ, гдѣ тиранство мостовника исчезаетъ, колеса экипажа глубоко врѣзываются или въ сыпучіе пески, или въ глубокую, клейкую гризь. Однимъ словомъ, это именно такая дорога, отъ которой, при частой зѣдѣ, можно поглушѣть, вслѣдствіе сильныхъ толчковъ въ темя и въ затылокъ. И за всю эту пытку путникъ ниоткуда не получаетъ никакого вознагражденія; ничто не привлекаетъ его взора, ничто не ласкаетъ его уха, а обоняние поражается даже весьма непріятно. По сторонамъ тянется тотъ мелкій лѣсочекъ, состоящій изъ тонкостольныхъ, ободранныхъ и оплѣшивѣвшихъ елокъ, который въ простонародѣ слыветъ подъ именемъ „парниваго“; надъ лѣскомъ виситъ вѣчно сѣренькое и вѣчно тоскливое небо; жидкая и блѣдная зелень дорожныхъ окраинъ какъ будто совсемъ не ростетъ, а смѣняющая ее по временамъ высокая и густая осока тоже не ласкаетъ, а какъ-то непріятно рѣжетъ взоръ проѣзжаго. По лѣсу летаетъ и поетъ больше птица ворона, издавна живущая въ разладѣ съ законами гармоніи, а надъ экипажемъ толпятся цѣлыя тучи комаровъ, которые до такой степени нестерпимо жужжать въ уши,¹ что, какъ-ся, будто и имъ до смерти надоѣло жить въ этой болотинѣ. И если надъ всѣмъ этимъ представить себѣ неблагоуханные туманы, которые, особливо по вечерамъ, поднимаются отъ окрестныхъ болотъ, то картина будетъ полная и, какъ видится, непривлекательная.

А тѣмъ не менѣе я люблю ее. Я люблю эту бѣдную природу, можетъ быть потому, что, какова она ни есть, она все-таки принадлежитъ мнѣ; она сроднилась со мной, точно такъ же, какъ и я сжился съ нею; она лелѣяла мою молодость; она была свидѣтельницей первыхъ тревогъ моего сердца, и съ тѣхъ поръ ей принадлежитъ лучшая часть меня самого. Перенесите меня въ Швейцарію, въ Индію, въ Бразилію, окружите какою хотите роскошною природой, накиньте на эту природу какое угодно прозрачное и синее небо—я все-таки вездѣ найду милые мнѣ сѣренькіе тоны моей родины, потому что я всюду и всегда ношу ихъ въ моемъ сердѣ, потому что душа моя хранитъ ихъ, какъ лучшее свое достояніе.

Хозяинъ состоялаго двора, Акимъ Прохоровъ, знакомъ мнѣ съ дѣтства. Хотя ему, какъ онъ самъ выражается, съ небольшимъ сто годковъ, однако

112

онъ сохраняетъ еще всю свою память и бродить довольно бойко, хоть и упи-
растется при этомъ руками въ колѣнки. Теперь у него шесть сыновъ, изъ кото-
рыхъ младшему не менѣе пятидесятіи лѣтъ, и у каждаго изъ этихъ сыновъ
тоже свое многочисленное потомство. Еслибъ большая часть этого потомства
не была въ постоянной отлучкѣ изъ дому по случаю разныхъ промысловъ и
торговыхъ дѣлъ, то, конечно, для помѣщенія его слѣдовало бы выстроить еще
по крайней мѣрѣ три такія избы; но съ Прохорычемъ живетъ только старшій
сынъ его, Ванюша, малый лѣтъ осьмидесяти, да бабы, да малые ребята, и весь
этотъ людъ онъ содержить въ ежовыхъ рукавицахъ.

— А Акимъ живъ? — спросилъ я, вылѣзая изъ тарантаса, въѣхавшаго въ знакомый мнѣ дворъ.

— Славу Богу, батюшка! милослы просимъ! — отвѣчалъ мнѣ 'осьми-
десятилѣтній Ванюша, подхватывая меня подъ руки: — давненько, сударь,
ужъ не бывали у насъ! Какъ папынька? мамынька? Слава ли Богу здравствуютъ?

— Слава Богу, Иванъ.

— „Славу Богу“ лучше всего, сударь!

На верху крыльца встрѣтилъ меня самъ старикъ.

— Да никакъ это Щедринскій барченокъ? — сказалъ онъ, глядя на меня изъ-подъ руки.

Надобно сказать, что Акимъ звалъ меня такимъ образомъ еще въ то время, когда, бывало, я останавливался у него, ребенкомъ, проѣзжая домой на каникулы и съ каникулъ въ гимназію.

— Да какъ же ты, сударь, остепенѣлъ! видно, ужъ вышелъ изъ ученья-то?

— Вышелъ, Акимъ.

— Такъ, сударь; стало быть, на лѣто-то въ деревню погостить собрался?

— Да, мѣсяца съ три пробуду здѣсь.

— Это ты, сударь, хорошо дѣлаешь, что папыньку съ мамынькой не за-
бываешь... да и хорошо вѣдь въ деревнѣ-то! Вотъ мои ребятки тоже сторо-
ною-то походятъ-походятъ, а все въ деревню же придутъ! въ городѣ, бать,
хорошо, а въ деревнѣ лучше. Такъ-то, сударь!

— Что, у тебя комнаты-то порожнія?

— Порōзы, сударь, порōзы! Ноньче Йзда малая; все, слышь, больше по Волгѣ на праходахъ Йздятъ! Хоть бы глазкомъ посмотрѣлъ, чтō за праходн такіе... Еще зимой нештō, бываютъ таки проѣзжающіе, а лѣтомъ совсѣмъ нѣтъ никого!

— Здоровъ ли ты, по крайней мѣрѣ?

— Больше все лежу, сударь! Моченьки-то, знаешь, нѣту, такъ больше на печкѣ живу... И вотъ еще, сударь, како со мной чудо! И не бывало ни- когда, чтобы то-есть знобило меня; а ноньче хошь въ какой жаръ — все зно- бить, все знобить!

— Ты, дѣдушко, и теперь бы на печку шелъ! — сказала молодуха, при-
шедшая за нами прибрать кое-что въ горницѣ, въ которую мы вошли.

— Не замай! вотъ маленько съ барченкомъ побесѣдуемъ... Старинные мы съ тобой, сударь, знакомые!

— Внучка, что ли, это твоя?

— Мнукова, сударь, жена... Петруху-то моего, чай, знаешь? такъ вотъ

113

его-то сына — мнука мнѣ-то — жена... У меня, сударь, шесть сыновъ, и у каж-
даго сына старшій сынъ Акимомъ прозвается, — и не сообразишь ихъ!

— А гдѣ же теперь твои сыновья? — спросилъ я, зная нанередъ, что ста-
рикъ ни о чемъ такъ охотно не говоритъ, какъ о своихъ семейныхъ дѣлахъ:

— Старшой-отъ сынъ, Ванюша, при мнѣ... Второй сынъ, Кузьма Аки-
мычъ, графскими людьми въ Москвѣ заправляетъ; третій сынъ, Прохоръ,
сапожную мастерскую въ Москвѣ у Арбатскихъ воротъ держитъ; четвертый
сынъ, Петрушка, у Троицы въ ямщикахъ — тоже хозяйствуетъ; пятой сынъ,
Семенъ, у Прохора-то въ мастерахъ живетъ; а шестой, сударь, Михеюшко,
лабазъ въ Москвѣ же держитъ... Вотъ сколько сыновъ у меня! А мнуковъ да
прамнуковъ такъ и не сосчитать... одной, сударь, своею душой безъ двухъ
тридцать тяголъ его графскому сіятельству справляю, вò какъ!

— Что жъ, сыновья-то отъ себя, что ли, торгуютъ?

— Покуда я живу, такъ все будто я торгую... только стали они нонѣ
отбиваться отъ меня: и глазъ ко мнѣ не кажутъ, да и денегъ не шлютъ...
старшенькому-то, Ванюшкѣ-то, и обидненько!

— Старъ ты ужъ, видно, сталъ Акимъ!

— Вѣстимо, не прежніе годы! Я, сударь, вотъ все съ хорошимъ чело-
вѣкомъ посовѣтоваться хочу. Второй-етъ у меня сынъ, Кузьма Акимычъ, у
графа замѣсто какъ управляющего въ Москвѣ, и графъ-то его, слышь, больно
ужъ жалуетъ. Такъ я, сударь, вотъ и боюсь, чтобъ онъ Ванюшку-то моего не
обидѣлъ!

— А ты бы ихъ при жизни въ раздѣлъ пустилъ.

— Такъ я, сударь, и пожелалъ; только что жъ Кузьма-то Акимычъ,
узнавши объ этомъ, удумалъ? Пріѣхалъ онъ конѣ по зимѣ ко мнѣ: „Ты, гово-
ритъ, дѣлить насъ захотѣлъ, такъ я, говоритъ, тебѣ этого не позволяю, по-
тому какъ я у графа первый человѣкъ! А какъ ты, молъ, не дай Богъ, кон-
чишься, такъ на твоемъ мѣстѣ хозяйствовать мнѣ, а не Ивану, потому какъ
онъ малоумный!“ Такъ вотъ, сударь, каки нонѣ порядки!

— Да развѣ Иванъ-то малоумный?

— Какой онъ малоумный! Вѣстимо попроще противъ другихъ будетъ,
потому что изъ деревни не выѣзжаетъ, а то какой же онъ малоумный! какъ
есть хрестьянинъ!

— Такъ что же ты хочешь сдѣлать?

— А вотъ, сударь, думалъ я было сначала къ нашему графу писемцо
написать... да и боязно словно: боюсь, какъ бы не обидѣлся на меня его сія-
тельство!

— Что жъ тутъ обиднаго?

— Какъ! скажетъ: ты, мой рабъ, хочешь меня, твоего господина, учить?
коли я, скажетъ, надъ тобой сына твоего начальникомъ сдѣлалъ, значитъ,
онъ мнѣ тамъ надобенъ... Нѣтъ тебѣ, скажетъ, раздѣла!

Слѣдуетъ замѣтить, что когда дѣло доходило до передачи рѣчей Кузьмы
Акимыча, Акима Кузьмича и графа, Акимъ вставалъ съ лавки и, вставши
въ позицію, декламировалъ эти рѣчи, принимая возможный, при его дрях-
лости, величественный и повелительный видъ.

— Развѣ у васъ графъ-то сердитый?

М. К. САЛТЫКОВЪ. Т. І.

8

114

— А кто жъ его, сударь, знаетъ, какой онъ! Только вотъ Кузьма-то Акимычъ говорить, будто ужъ очень онъ грозень.

— Да Кузьма-то, можетъ быть, только застращать тебя хочешь?

— Думалъ я, сударь, и такъ; да опять, кӑкъ и напишешь-то къ графу? по-мужицки-то ему напишешь, такъ онъ и читать не станетъ... вотъ что! Такъ ужъ я, сударь, подумавши, такъ разсудилъ, чтобъ быть этому дѣлу какъ Богъ укажешь!

— Ну, а если Кузьма-то въ самомъ дѣлѣ Ивана обидить?

— Обидитъ, сударь, это ужъ я вижу, что безпремѣнно обидить! Жалко, ужъ и какъ жалко мнѣ Иванушка! Пыталъ я тоже Кузьму-то Акимыча вра-зумлять! „Опомнись, молъ, говорю, ты ли меня родилъ, или я тебя родилъ? такъ за что жъ ты меня на старости-то лѣть изобидѣть хочешь?“

— Что жъ онъ?

— Ну, онъ по началу было и вразумился, словно и посмирилѣлъ, а по-тому сходилъ этта по хозяйству, все обсмотрилъ: „Нѣтъ, говоритъ, воля твоя, батюшка, святая, а только ужъ больно у тебя хозяйство хорошо! Хочу, гово-ритъ, надо всѣмъ самъ головой быть, а Ванюшку не пущу!“

Акимъ уперся руками въ колѣнки и закручинился.

— И въ кого это онъ у меня, сударь, такой лютый уродился! Сына вотъ—мнука мнѣ-то—онѣ въ мясоѣдъ женилъ, тоже у купца дочку взялъ, да на волю его у графа-то и выпросилъ... ну, куда ужъ, сударь, намъ, сѣ-рымъ людамъ, съ купцами связываться!.. Вотъ онъ теперь, Акимъ-то Кузь-мичѣ, мнѣ, своему дѣдлушкѣ, поклониться и не хочетъ... даже молодуху-то свою показать не привезъ!

— Однако, Кузьма-то у тебя, видно, неладный вышелъ...

— Что станешь съ нимъ, сударь, дѣлать. Жиль-жилъ, все радовался, а теперь вотъ ко гробу мнѣ-ка ужъ время—смотря, какая у насъ оказія вышла! И чего еще я, сударь, боюсь: Акимъ-то Кузьмичѣ человѣкѣ нонѣ вольной, такъ Кузьма-то Акимычѣ, пожалуй, въ купцы его выпишетъ, да и деньги-то мои всѣ къ нему перетащить... А ну, какъ онъ въ ту пору, получивши день-ги-то, отцу вдругъ скажетъ: „я, скажетъ, папынька, много вами доволенъ, а денежки-дескать не ваши, а мои... прощайте-молъ, папынька!“ Поклонится ему, да и вонъ пошелъ!

— Васъ, сударь, барынька тутъ одна спрашиваетъ, — доложилъ мнѣ вошедший въ это время Иванъ.

— Какая барынька?

— Кто ее, сударь, вѣдаетъ! — побиральщица должно быть! она у насъ ужъ тутъ трои сутокъ живетъ, ни за хлѣбъ, ни за тепло не платитъ... на богомолье, баетъ, собиралась... Позвать, что ли, прикажете?

— Не пущай, сударь... чай, гривенничка выпросить хочетъ! — предо-стерегъ меня Акимъ.

Но барынька, вѣроятно, предчувствовала, что найдетъ мало сочувствія въ Акимѣ, и потому, почти вслѣдъ за Иваномъ, сама вошла въ горницу. Это была маленькая и худощавая старушка, державшаяся очень прямо, съ мел-кими чертами лица, съ узенькими и разбѣгающимися глазками, съ острень-кимъ носомъ, таковымъ же подбородкомъ и тонкими блѣдными губами. Одѣта

115

она была въ черный каленкоровый капотъ, довольно ветхій, но чистый; на плечахъ у нея былъ черный драдедамовый платокъ, а на головѣ бѣлый чепчикъ, подвязанный у подбородка.

— Я, милостивый государь, здѣшняя дворянка, — сказала она мнѣ мягкимъ голосомъ, но не безъ чувства собственнаго достоинства: — коллежская секретарша Марья Петровна Музовкина, и хотя не настоящая вдова, но по грѣхамъ моимъ и по волѣ Божіей вдовью вотъ ужъ двадцать-пятый годъ...

— Что же вамъ угодно, сударыня?.. да садитесь, пожалуйста.

— Мнѣ, милостивый государь, чужого ничего не надобно, — продолжала она, садясь возлѣ меня на лавкѣ: — и хотя я неимущая, но, благодареніе Богу, дворянскаго своего происхожденія забыть не въ силахъ... Я имѣю счастіе быть лично извѣстною вашимъ папенькѣ-маменькѣ... конечно, передъ ними я все равно, что червь пресмыкающій, даже меньше того, но какъ при всемъ томъ я добродѣтель во всякомъ мѣстѣ, по дворянскому моему званію, уважать привыкла, то и родителей вашихъ не почитать не въ силахъ...

— Ахъ, Марья Петровна! — прервалъ ее старикъ Акимъ: — ужъ ты бы лучше прямо, сударыня, у барченка гривенничка попросила, нечѣмъ околе-сицу-то эту городить!

— Вотъ, милостивый государь, какимъ я, по неимуществу моему, гру-бостямъ подвержена! — сказала Музовкина, несколько не конфузясь: — конечно, но-христіански, я должна оставить это втунѣ, но не скрою отъ васъ, что еслибы не была я разлучена съ другомъ моимъ Федоромъ Гаврилычемъ, то онъ, безъ сомнѣнія, защитилъ бы меня отъ напрасныхъ обидъ...

— Охъ, сударыня! ты, чай, кіятры-то эти передъ всякимъ проѣзжаю-щимъ представляешь!

— А хоша бы и представляла, Акимъ Прохорычъ, то представляю кіятры я, а не вы... слѣдовательно какой же вамъ отъ того убытокъ? Хотя я и дворянка званіемъ, Акимъ Прохорычъ, но какъ при всемъ томъ я сирота, то, конечно, обидѣть меня всякому можно...

— Ну да Богъ съ тобой! говори, я тебя не препятствую.

— Что же вамъ угодно? — повторилъ я.

— Я чужого не желаю, милостивый государь, — опять начала она: — я прошу только объ одномъ, чтобы вы милостиво меня выслушали.

— Въ такомъ случае, ужъ распорядись, Акимъ, чтобы тамъ самоваръ скорѣе подали, да закусить что-нибудь... Вѣдь вы не откажетесь закусить со мною, Марья Петровна?

— Я сыта, сударь. Но если вамъ непремѣнно угодно, чтобъ я ъла, я должна исполнить ваше желаніе...

— Помилуйте, сударыня? какъ вамъ будетъ угодно.

— Я прошу васъ, милостивый государь, только выслушать меня. Роди-тели мои, царство имъ небесное, были происхожденія очень хорошаго и имѣли въ здѣшнемѣ мѣстѣ своихъ собственныхъ десять душъ-сѣ. Папенька мой дер-жали меня очень строго, потому что человѣкъ въ юношествѣ больше всего всякими соблазнами, какъ бы сказать, обуреваемъ бываетъ, и хоті сватались за меня даже генералы, но онъ согласія своего на бракъ мой не далъ, и осталась я послѣ ихъ смерти (маменька моя еще при жизни ихней скончалась)

8*

116

дъвицю. Имѣла я тогда всего-на-всего двадцать-пять лѣтъ отъ роду, и, по невинности своей, ничего, можно сказать, не понимала: не трудно послѣ этого вообразить, какимъ искушеніямъ я должна была подвергнуться! А больше еще и потому особливому случаю искушенія сдѣлались для меня доступными, что въ это время въ нашемъ селѣ имѣлъ квартированіе полкъ, и слѣдовательно какую жѣ я могла имѣть противъ этого защиту? Конечно, я, какъ дочь, не смѣю противъ родителя роптать, однако и теперь могу сказать, что отдай меня въ ту пору папенька за генерала; то не вышло бы ничего, и не осталась бы я навѣкъ несчастною... Папенька въ ту пору говорили, что будто бы генералъ, который за меня сватался, пьютъ очень много, однако развѣ не встрѣчаемъ мы многіе примѣры, что жены за пьяными еще счастливѣе бываютъ, нежели за трезвыми?

Едва она успѣла предложить мнѣ этотъ вопросъ, какъ принесли само-
варъ, и я долженѣ былъ оторваться отъ нея на минуту, чтобы сдѣлать чай.

— Ужъ если будетъ ваше одоленіе, милостивый государь, — сказала она: — то позвольте чашечку и мнѣ, но безъ сахару, потому что я, по моимъ обстоятельствамъ, вынуждаюсь пить въ прикуску... Я остановилась, кажется, на томъ, что осталась послѣ папеньки сиротою. Много мнѣ стоило слезъ, чтобы женскую слабость мою преодолѣть, однако я ее не пересилила и, по молодости моей, не устояла противъ соблазна. Былъ тутъ, въ этомъ полку, одинъ пору-
чикъ, покорыстовался онъ, сударь, на мое родительское достояніе и вовлекъ меня съ собою въ любовь. Изъ себя онъ былъ столько хорошъ, что даже въ картинахъ ныньче ужъ такихъ мужчинъ не пишутъ, обращеніе имѣлъ учтивое, и одѣвалось завсегда очень чисто. Слѣдовательно, могла ли я, при моей не-
опытности, противъ льстивыхъ его увѣреній устоять? Уговаривалъ онъ меня, за такую ко мнѣ его любовь, заемное письмо ему дать, и хоша могла я изъ этого самаго поступка о его зломъ намѣреніи заключить, однако жъ не заклю-
чила, и только въ томъ могла себя воздержать, что безъ браку исполнить его просьбу не согласилась. Ну, это точно, что онъ желанію моему сопротивленія не сдѣлалъ, и брачную церемонію всю исполнилъ какъ слѣдуетъ; я же, по своей глупости, и заемное письмо ему въ семь тысячъ рублей асигнадіями въ тотъ же вечеръ отдала... Только что жъ бы думали онъ со мной, сударь, сдѣ-
лалъ? Первое дѣло, что избилъ меня въ то время ужаснѣйшимъ образомъ, за то будто бы, что я не въ своемъ видѣ замужъ за него вышла; да это бы еще ничего, потому что, и при строгости мужниной, часто счастливые браки вы-
ваютъ; а второе дѣло, просыпаюсь я на другой день, смотрю, Өедора Гаври-
лыча моего нѣть; спрашиваю у служанки: куда дѣвался, молъ, Өедоръ Гаври-
лычъ? отвѣчаетъ: еще давеча ранехонько на охоту ушли. И вотъ, милости-
вый государь, съ самаго этого времени и до сей минуты Өедоръ Гаврилычъ
все съ охоты не возвращается!

Она остановилась и устремила взоры свои на меня, какъ бы выжидала,
чтобъ я высказался.

— Что жъ, — сказалъ я: — быть можетъ, это и къ лучшему для васъ, сударыня, потому что, судя по началу, едва ли вы могли ожидать чего-нибудь хорошаго отъ Өедора Гавриловича.

— И я, милостивый государь, по началу точно такъ думала, однако

117

вышло совсемь напротивъ. Вы забыли объ заемномъ-то письмъ, а Өедоръ Гаврильчъ объ немъ не забылъ. На другой день сижу я, и, какъ слѣдуетъ молодой женщинѣ, горюю, какъ вдругъ входитъ ко мнѣ ихней роты капитанъ, и самое это заемное письмо въ рукѣ держитъ. И чтò жъ, сударь, я отъ него узнала? что Өедоръ Гаврильчъ этому самому капитану состоялъ еще прежде того одолженнымъ четыре тѣсячи рублейъ, и какъ заплатить ему было нечѣмъ, то и отдалъ въ уплату заемное письмо на меня!.. Ну, конечно, я сразу обидѣть себя не дала, а тоже судомъ съ капитаномъ тягалась, однако ничего противъ него сдѣлать не могла!.. И такимъ, сударь, родомъ, въ одну, можно сказать, ночь лишилась я и Өедора Гаврилыча, и всего моего имущества!

— Вы, быть можетъ, желаете, чтобъ я помогъ вамъ, сударыня?

— Я, милостивый государь, чужого ничего не желаю; я прошу васъ только выслушать меня... Осталась я, послѣ этого происшествія, при одной рабѣ да при трехъ десятинахъ земли, которые капитанъ мнѣ изъ милости предоставилъ. Конечно, и съ трехъ десятинъ я могла бы еще нѣкоторую поддержку для себя получать, но ихъ, сударь, и по настоящее время отыскать нигдѣ не могутъ, потому что капитанъ только указалъ ихъ на планѣ пальцемъ, да вскорѣ послѣ того и скончался, а настоящаго ничего не сдѣлалъ. Пришлось, сударь, идти послѣ этого въ люди!

Марья Петровна пожелала отдохнуть и опять остановилась, и хотя я убѣжденъ былъ, что разсказъ ея былъ заученный, однако не безъ любопытства слѣдилъ за ея болтовней, которая для меня была дѣломъ совершенно новымъ. Она, впрочемъ, не сидѣла даромъ и въ теченіе отдыха, а какъ-то прискорбно и желчно вздрагивала губами и носомъ, приготовляясь, вѣроятно, къ дальнѣйшему разсказу своихъ похожденій.

— Уговорила меня, сударь, къ себѣ тутошняя одна помѣщица къ ней переселиться: „Живите, говорить, при мнѣ, душенька Марья Петровна, во всемъ вашемъ спокойствіи; кушать, говорить, будете съ моего стола; комната вамъ будетъ особенная; платевъ въ годъ два ситцевыхъ и одно гарнитуровое, а занятія ваши булуцъ самыя благородныя“. Я, однакожъ, остереглась, и выговорила тутъ ей, что я, моль, Анфиса Ивановна, роду не простого, такъ не было бы у васъ для меня обиды... Только она, сударь, противъ этого и забожилась, и заклялась. И жила я у ней такимъ манеромъ лѣтъ пять, и точно, грѣхъ сказать, кромѣ хорошаго, обиды отъ нея никакой не видала. Чай ли, бывало, кофій ли пьютъ, я свою чашку безотмѣнно получала, а занятія только у меня и было, что послѣ обѣда въ карты Анфисѣ Ивановѣ, бывало, погадаешь. Только замѣшалась тутъ дочка Анфисы Ивановны, и съ нея-то пошло у насъ все дѣло. При поступленіи моемъ въ домъ моей благоѣдѣтельницы, было ихнему дитяти лѣтъ двѣнадцать, а потомъ стали онѣ постененно подростать, и достигли наконецъ совершеннаго возраста. Но, достигши такимъ манеромъ законныхъ лѣтъ, выказали онѣ при этомъ чувства совершено не господскія, а скорѣе, какъ бы сказать, холопскія. Полюбился имъ съ своей стороны нашъ становой, Дмитрій Михайлычъ; въ этомъ, конечно, онѣ имѣли резонъ, потому что Дмитрій Михайлычъ былъ изъ себя мужчина очень видный, но для чего жъ онѣ меня тутъ припутали! Развѣ я тутъ въ чемъ-нибудь, сударь, виновата, что Дмитрій Михайловичъ не Вѣрѣ Павловѣ, а

118

мнѣ предпочтеніе оказывалъ? Однако, онъ этому не вняли, и пошла тутъ мнѣ
отъ нихъ во всемъ обида большая. Анфиса Ивановна тоже не желали такую
партію для дитяти своего упустить, и начали меня попрекать всѣмъ-съ: даже
куски, которые я въ пять лѣтъ съѣла, и тѣ, кажется, пересчитали! Однако,
какъ видѣла я свою правоту, то терпѣла до послѣдняго, и прожила у нихъ
до тѣхъ поръ, покуда онѣ сами меня не выгнали... Тогда я, заявивши предъ доб-
рыми людьми о моей невинности, хоша, какъ христіанка, въ душѣ и иростила
Анфисѣ Ивановѣ ея обиду, однако, какъ дворянка, не могла свое званіе
позабыть, и стала искаться на ней судомъ въ личной обидѣ-съ...

Марья Петровна, сказавши это, посмотрѣла на меня какъ-то особенно
проницательно.

„Ужъ не хочетъ ли она застращать меня или вызвать на какое-нибудь
оскорбленіе?" подумалъ я и потомъ прибавилъ вслухъ: — Что жъ, выиграли
вы ваше дѣло?

— Нѣтъ-съ; выиграть я не могла, потому что не имѣла средствъ вести
его; однако, Анфисѣ Ивановѣ большую черезъ это непріятность сдѣлала,
такъ что, послѣ того, не только Дмитрій Михайлычъ, но и никто другой къ
Вѣрѣ Павловѣ касательства имѣть не захотѣлъ, и пребываютъ онѣ и до
настоящей минуты въ дѣвichествѣ...

— Ну, а вы-то сами что черезъ это выиграли?

— Выиграла я или не выиграла, это дѣло стороннее-съ, а должна же
я была за оскорбленіе моей чести вступиться, потому что друга моего Федора
Гаврилыча со мной нѣтъ, и слѣдственно защитить меня, сироту, некому... Но
я прошу васъ сдѣлать мнѣ одоленіе, выслушать меня. Разставшись съ Анфи-
сой Ивановной, я отправилась къ сосѣдкѣ ел по имѣнію, госпожѣ Говорко-
вой. Госпожа Говоркова была вдова и весьма страдали нервами; а такъ какъ
я очень искусна въ обращеніи съ чувствительными дамами, то онѣ приняли
меня къ себѣ съ величайшимъ удовольствіемъ. Откровенно сознаюсь вамъ,
милостивый государь, много видала я на своемъ вѣку нервныхъ дамъ, и сама
даже до сихъ поръ этимъ очень страдаю, однако столько разстроенной госпохи,
сколько была разстроена Дарья Григорьевна, я никогда и не знавала. Бывало,
начнутъ онѣ страдать, такъ это именно жалости подобно; только одинъ Иванъ
Карлычъ, учитель ихнихъ дѣтей, и имѣли возможность эти припадки усми-
рять! Прожила я такимъ родомъ и у Дарьи Григорьевны три года слишкомъ,
и обиды для себя никакой отъ нихъ не видала. Да и не случился бы у насъ
съ ними никогда разрывъ, еслибы не Иванъ Карлычъ. Соскучились, что ли,
ими Дарья Григорьевна, или показался имъ очень пріятенъ ихній новый управ-
ляющій, Карлъ Иванычъ, только онѣ во всемъ мнѣ открылись и попросили
моего посредничества. Согласитесь, милостивый государь, могла ли я въ чемъ-
нибудь благодѣтельницѣ моей отказать? а если не могла отказать, то слѣд-
ственно въ чемъ же тутъ моя вина состоить? Однако, Иванъ Карлычъ объ этомъ
узнали, пришли въ восторженность и всячески меня при людяхъ раскастили!
И такова была слабость Дарьи Григорьевны, что онѣ меня же, свою покорную
слугу, по настолнію Ивана Карлыча, изъ дому своего выгнали...

— Что жъ, вы, я думаю, и объ этомъ происшествіи просьбу въ судъ
подали?

119

— Подала, сударь, и хотя опять дѣло мое проиграла, однако не могла же я не подать просьбы, потому что дворянскую свою честь очень знаю, и защищать ее, по закону, завсегда обязываюсь... Послѣ того...

— Нѣтъ, позвольте... для меня этого достаточно. Я желалъ бы только знать, чѣмъ вы въ настоящее время занимаетесь и по какому случаю находитесь здѣсь?

— Позвольте мнѣ, милостивый государь, попросить васъ выслушать меня...

— Извините, но для меня весьма достаточно сказанного вами, и я желалъ бы знать, на какой конецъ вы удостоили меня своею довѣренностью?

— Въ настоящее время, пришедши въ преклонность моихъ лѣтъ, я, милостивый государь, вижу себя лишенной пристанища. А какъ я, съ самыхъ малыхъ лѣтъ, имѣла къ божественному большое пристрастіе, то и хожу теперь больше по святымъ монастырямъ и обителямъ, не столько помышляя о настоящей жизни, сколько о жизни будущей...

— Что же вамъ отъ меня угодно, сударыня?

Она встала съ лавки, призвала на помощь всю сумму чувства собственного достоинства, какая была у нея въ распоряженіи, и сказала:

— Милостивый государь! я чужого ничего не желаю, но если бы вамъ угодно было одолжить мнѣ заимообразно хотя пять рублей, то я весьма была бы вами облагодѣтельствована!

Я готовился уже вынуть изъ бумажника требуемыя деньги, какъ въ то же самое время, гремя бубенчиками и колокольцами, къ воротамъ подъѣхалъ экипажъ, и я услышалъ въ сѣняхъ знакомый мнѣ голосъ Семена Иваныча Призорова, сосѣда моего по имѣнію, а Марья Петровна, при первыхъ звукахъ этого голоса, замѣтно сконфузилась.

— Милостивый государь! позвольте васъ поторопить, потому что я не желала бы, чтобъ заклятой мой врагъ видѣлъ мое униженіе! — сказала она.

Но было уже поздно, потому что дверь въ эту минуту отворилась, и Призоровъ вошелъ въ горницу.

— Ба! да и ты здѣсь, Скорпіона Аспидовна? — обратился онъ къ Музовкиной, поздоровавшись со мною: — по какому же ты случаю становище свое перемѣнила? вѣрно въ Михайловскомъ ужъ ремесло-то твое сдѣлалось невыгодно?

— Я не знаю, что вамъ угодно сказать, Семенъ Иванычъ, а какъ я никакимъ ремесломъ не занимаюсь, стало быть слова ваши ничего больше, какъ обида мнѣ...

— Ужъ не просила ли она у васъ денегъ? — продолжалъ между тѣмъ Призоровъ: — упаси васъ Боже дать что-нибудь!.. Ну-съ, Скорпіона Аспидовна, налѣво кругомъ маршъ!

— Помилуйте, Семенъ Иванычъ, я чужого ничего не желаю, а прошу только заимообразно...

Но Семенъ Иванычъ ничего не хотѣлъ слышать и повернувъ Марью Петровну довольно безцеремонно, выпроводилъ ее изъ комнаты.

120

Дня черезъ три, будучи въ деревнѣ, я получилъ отъ Призорова записку
слѣдующаго содержанія:

„Любезнѣйшій Николай Иванычъ! Послѣ того, какъ мы съ вами раз-
стались, извѣстная вамъ Скоршіона Аспидовна сочла нужнымъ подать на васъ
прошеніе, съ котораго, препровождая при семъ копію, прошу васъ принять
увѣреніе, и пр.“

Въ прошеніи было изображено:

„Такого-то числа, мѣсяца и года, собравшись я, по усердію моему, на
поклоненіе св. мощамъ въ *** монастырь, встрѣчена была на постояломъ дворѣ,
въ деревнѣ Оеониной, здѣшнимъ помѣщикомъ, господиномъ Николаемъ Иваны-
чемъ Щедринымъ, который, увлекши меня въ горницу... (Слѣдовали обви-
нительные пункты.)

„И потому о таковомъ насильственномъ со мною поступкомъ господина
помѣщика Щедрина, доводя до свѣдѣнія *** увѣзднаго суда...“

„Однакожъ это, чортъ возьми, скверно!“ — подумалъ я, прочитавши про-
шеніе, и приказалъ закладывать лошадей, чтобъѣхать немедленно въ городъ.

IV.
ДРАМАТИЧЕСКІЯ СЦЕНЫ И МОНОЛОГИ.

Просители.

ПРОВИНЦІАЛЬНЫЯ СЦЕНЫ.

ДЪИСТВУЮЩЯ ЛИЦА:

Князь Левъ Михайлычъ Чевылякънъ, старецъ, украшенный сѣдинами, съ крот-
кимъ и благословно-улыбающимся лицомъ; походка медленная, голосъ мягкій,
почти младенческій.

Княжна Анна Львовна, дочь его, высокопѣрная дѣвица, лѣтъ тридцати-пяти.

Самулъ Исаковичъ Шифель, незавѣстныхъ лѣтъ; медикъ, обладающій походкой
такъ-называемыхъ австрийскихъ каммертеровъ, съ перевальцемъ. Съ трудомъ
скрываетъ свое іудейское происхождение. Шифель—довѣренное лицо князя.

Отставной капитанъ Патнутьевъ, проситель, шестнадцати лѣтъ, съ подвязан-
ной рукой и деревлиской вмѣсто ногъ; видъ имѣетъ не столько воинственный,
сколько начальный; голова плѣшнивалъ, усы и бакенбарды отъ старости лѣзутъ;
напротивъ того, на мѣстахъ, гдѣ не должно быть волосъ, какъ-то: на концѣ
носа, оконечностяхъ ушей, таковые произрастаютъ въ изобилии. До появленія
князя, стопать особнякомъ отъ прочихъ просителей, по временамъ шмыгаетъ
носомъ и держитъ въ неповрежденной рукѣ приготовленную заранѣе просьбу.

Отставной подпоручикъ Живновскій. Объ этомъ лицѣ зри разсказъ: „Обману-
тый Подпоручикъ“.

Петръ Өедоровъ Завыякънъ, тридцати-пяти лѣтъ, проситель, въ венгерѣ и ши-
рокихъ шараварахъ, воситъ усы и говорить теноромъ. Комилекіи плотной.
Сантиментальный буянъ.

Александръ Петровичъ Налетовъ, двадцати-пяти лѣтъ, помѣщикъ. Смотритъ
очень гордо и до появленія князя безпокойно ходить взадъ и впередъ по
комнатѣ. Съ такъ-называемыми гens de rien говоритъ отрывисто, прибавляя
букву э, и подражая голосомъ и манерамъ начальственнымъ лицамъ.

Өома Бългунъ, купецъ З-й гильдіи; въ поношенномъ сюртукѣ и юлковой жилеткѣ;
физиономія замасленная; тучень, или, лучше сказать, жирнѣ отъ спанья; бо-
роды не брѣтъ.

Егоръ Скопшевъ—тоже; ходить въ русской одежѣ: страдаетъ одышкой, и потому
вздыхаетъ.

122

ПЕТРЪ ДОЛГІЙ
СЕМЕНЪ МАЛЯВКА
АЛЕКСІЙ СЫЧЪ

пейзане.

Анна Ивановна Хоровиткина, двадцати лѣть, жена канцеляриста, разодѣтая впухъ, декольте и тщательно напомаженная.

Вдова колледгская секретарша Шумилова, сорока лѣть; физіономію имѣть оскорбленную; до появленія князя стоять молча въ угулу и нерѣдко вытираєть слезнящіеся глаза и сморкаєть ностъ.

Развитной, двадцать-двухъ лѣть, чиновникъ при его сіательствѣ; баловень фортуны, изъ породы тѣхъ, которыхъ губернскія дамы любятъ за comme il faut; ходить очень прямо и надменно, но въ сущности добрый малый, хотя и пустой.

Дежурный чиновникъ.

Дѣйствіе происходитъ въ губернскомъ городѣ Кругогорскѣ.

## СЦЕНА І.

Театръ представляетъ пріемную комнату въ домѣ князя Чевылкина. При открытии занавѣса, просители стоять небольшими группами. Живновскій съ Завыякинымъ, Бългинъ съ Скопищевымъ, Хоровиткина съ Шумиловой: одинъ Пафнутьевъ стоять особнякомъ. Долгій, Малявка и Сычъ стоять по стѣнкѣ и по временамъ выпускаютъ глубокіе вадохи.

Завыякинъ (Живновскому). И представьте себѣ, до сихъ поръ не могу добиться никакого удовлетворенія. Ужъ сколько разъ обращался я къ господину полиціймейстеру; наконецъ даже говорю ему; „что жъ, говорю, Иванъ Карлычъ, справедливости-то, видно, на небесахъ искать нужно?“ (Вздыхаетъ) И чтò же-съ? онъ же меня, за дерзость, едва при полиціи не зарестовалъ! Однако согласитесь сами, могу ли я оставить это втунѣ? Еще еслибы честь моя не была оскорблена, конечно, по долгу христіанина, я могъ бы, я даже долженъ бы былъ простить...

Живновскій. Да... да... христіанскій долгъ прощать повелѣваетъ... это, знаете, у русскихъ въ обычѣ...

Завыякинъ. Но, сознайтесь сами, вѣдь я дворянинъ-съ; если я, какъ человѣкъ, могу простить, то, какъ дворянинъ, не имѣю на это ни малѣйшаго права! Потому что я въ этомъ случаѣ, такъ сказать, не принадлежу себѣ. И вдругъ какой-нибудь высланный изъ жительства, за мошенничество, іудей проходитъ мимо тебя и смѣетъ усмѣхаться!

Живновскій. А позвольте спросить, эту усмѣшку кто-нибудь видѣлъ?

Завыякинъ. Какъ же-съ, были благородные свидѣтели: Павелъ Иванычъ Техоцкій, Дмитрій Николаевичъ Подгоняйчиковъ—всѣ именно видѣли, какъ онъ съ презрительнымъ видомъ усмѣхнулся. Такъ чтò жъ бы вы думали, Иванъ Карлычъ-то? „Да я, говорить, тебя, скотина, въ бараній рогъ сотну; да ты, говоритъ, еще почище будешь, гадина, нежели еврей Гиршель“... Ну, и тутъ были тоже свидѣтели-съ, какъ онъ меня такимъ манеромъ обitzываль! А Иванъ Карлычъ на то намекаютъ, что я здѣсь нахожусь подъ надзоромъ по дѣлу о битіи якобы нѣкоего Свербило-Кржемпоржевскаго, такъ я на это имѣлъ свои резоны-съ; да къ тому-же тутъ еще есть „якобы“, стало быть еще неизвѣстно, кто кого раскровяниль-съ.

123

Живновскій. Да, да, по моему, ваше дѣло правое... то-есть, все-равно, что Божій день. А только, знаете ли? напрасно вы связываетесь съ этими подъячими! Они, я вамъ доложу, возвышенности чувствъ понять не въ состояніи. На вашемъ мѣстѣ, я поступилъ бы какъ благородный человѣкъ (дوىженіе со стороны Забіякина)... то-есть, вы не думайте, чтобы я сомнѣвался въ благородствѣ души вашей —нѣтъ! А такъ, знаете, я взялъ бы этого жидочка за нейски, да головенкой-то бы его объ косякъ стукъ-стукъ... Такъ онъ, я вамъ ручаюсь, въ другой разъ смотрѣлъ бы на васъ не иначе, какъ со слезами признательности... Этотъ народъ учеенье любить-съ!

Г-жа Хоровиткина (обмахиваясь и обиженнымъ гоюсомъ). Ихъ сіятельство, кажется, изволили забыть, что ихъ ожидаютъ просители.

Живновскій (подмигивая Забіякину). Лакомый кусочекъ! а! посмотрите-ко, тѣлеса какія!

Бълугинъ (озлобленно). Да-съ, часочка, поди, два ужъ дожидаемся! *(Скопищевъ вздыхаетъ; ему вторятъ Долгій, Малавка и Сычъ; Пафнутъевъ усиленно шмыгаетъ.)* Кому дѣлать нече, оно въ охотку здѣсь разговаривать-то... *(Смотритъ на Живновскаго и Забіякина.)*

Завіякинъ (Живновскому). Вѣдь этакой жестокій, необразованный народъ! Даже подождать не можетъ! даже не постигаетъ, что образованные люди могутъ найти высокое наслажденіе въ откровенной бесѣдѣ!.. Это у нихъ, изволите видѣть, не дѣло!

Бълугинъ (усмѣхаясь). А неужто жъ и дѣло—слушать какъ вы сквернословите?

Завіякинъ (*не слушая его*). А знаете ли, чтò по ихнему дѣло называется? продать связку-другую баранковъ, надуть при этомъ на кошѣйку — вотъ это дѣло-съ!.. Принадлежа къ высшему классу общества, знаете, даже какъ-то совѣстно за нихъ, совѣстно за отечество.

Живновскій. А вотъ, дайте срокъ, мы ихъ маленько переберемъ-съ... у меня это такая ужъ манера: до страсти люблю трепать ихнія бороды...

Бълугинъ (язвительно, но съ легкимъ оттѣнкомъ сомнѣнія въ справедливости своихъ собственныхъ словъ). Ну, это еще какъ удастся бороды-то трепать! Эва! не убивши еще медвѣда, ужъ шкуру продаетъ!.. только чудо, право!

Живновскій. Ладно, братъ, еще такъ вычешемъ, чтò твой стланецъ! *(Къ Забіякину.)* Такъ вы собственно по дѣлу о жидѣ сюда пожаловали?

Завіякинъ. Да-съ, вотъ и просьба въ этомъ смыслѣ написана... тутъ вотъ, сбоку, покрупнѣе написано вкратцѣ содержаніе: *о медленности Круготорскаго полицеймейстера Кранихлартена по дѣлу объ обидѣ евреемъ Гиршелемъ отставного прапорщика Забіякина* — знаете, чтобъ его сіятельству сразу было видно, въ чемъ дѣло.

Живновскій. Такъ вы тоже военная ласточка?.. Очень радъ, очень радъ быть знакомымъ.

Завіякинъ. Какъ же-съ; служилъ шесть мѣсяцевъ въ Крапивенскомъ егерскомъ полку; только въ атакахъ быть не удостоился; чтò дѣлать-съ? вся-кому свое счастье!

Живновскій. Очень пріятно. Но знаете ли, я вамъ, какъ старый то-

124

варицъ, правду-матку долженъ сказать: едва ли вы получите удовлетвореніе по просьбѣ...

Завыякинъ. Почему же-съ?

Живновскій. Потому что тутъ, знаете, шахеръ-махеръ, рука руку моетъ... (шепчетъ Забіякину на ухо и потомъ продолжаетъ вслухъ) послѣ этого, какимъ же образомъ? ну, я васъ спрашиваю, будьте вы сами на мѣстѣ князя!

Завыякинъ (пожимая плечами и обращая сантиментально глаза к небу). Послѣ вашихъ словъ что жъ остается дѣлать, какъ не склониться передъ волею Провидѣнія!

Живновскій. Тутъ, батюшка, толку не будетъ! То-есть, коли хотите, онъ и будетъ, толкъ-отъ, только не вашъ-съ, а собственный ихній-съ!.. Однако, вы вотъ упомянули о какомъ-то „якобы избитіи“ — позвольте полюбопытствовать! я, знаете, съ молодыхъ лѣтъ горячность имѣю, такъ мнѣ такія исторіи... знаете ли, что я вамъ скажу? какъ посмотришь иной разъ на этакаго гнусного штафирку, какъ онъ съ камешкą на камешкōкъ пробирается, да боится даже кошку задѣть, такъ даже кровь въ тебя кипитъ: такая это отвратительная картина!

Завыякинъ (конфузясь). Да вы, поручикъ, быть можетъ, полагаете, что тутъ...

Живновскій. И, полноте! ужъ, вѣрно, тутъ найдутся всякие милые мордасы и лебезныя зуботычины... ха, ха!

Завыякинъ. Извольте видѣть, были мы какъ-то въ трактирномъ заведеніи, ну, и Свербило-Кржемпоржевскій тутъ же..

Живновскій. И фамилія-то какая анаемская! Ну, какъ же такихъ людей не бить-то!

Завыякинъ. Я, знаете, давно этого господина не долюбливалъ, потому что онъ хоть и не то чтобы совсѣмъ жидъ, а все-таки жидомъ припахиваетъ... смѣсь, знаете, жида съ меделянскою собакой...

Скопищевъ (вполголоса). Вѣдь эва что выдумалъ!

Завыякинъ. Только онъ сидитъ и прихлебываетъ себѣ чай... ну, взорвало, знаете, меня, не могу я этого выдержать! Пей онъ чай, какъ люди пьютъ, я бы ни слова—Вогъ съ нимъ! а то, знаете, по-маленьку, точно Богъ вѣсть какимъ блаженствомъ наслаждается... Ну, я, конечно, въ то время его раскровянилъ.

Живновскій. Ха, ха! отлично! Знаете, вы напомнили мнѣ мою молодость! (Жметъ ему руку.)

Завыякинъ (съ чувствомъ). Ну, а вы, поручикъ, вы по какому случаю здѣсь?

Живновскій. У меня дѣло вѣрное. Жилъ я, знаете, въ Воронежской губерніи, жилъ и, можно сказать, бѣдствовалъ! Только Сашка Топорковъ—вотъ, я вамъ доложу, душа-то! — „скатай-ко, говорить, въ Кругогорскъ; тамъ, говорить, винцо тенерифъ есть—такъ это точно мое почтеніе скажеш!“ Ну, я и пріѣхалъ!

Завыякинъ. Какія же ваши намѣренія, если позволено будетъ полюбочытствовать?

125

Живновскій. А намъренія мои — городишко какой-нибудь получить... такъ, знаете, немудреный — чтобъ рѣка была судоходная, ну, или тамъ раскольники, что ли... однимъ словомъ, чтобы влачить существованіе было возможно.

Завыякинъ. Да, это статьи хорошія-съ; не знаешь даже, которой отдать преферансъ; (подумавъ) а всего бы лучше, кабы обѣ вмѣстѣ соединить... не правда ли, поручикъ? (Пафнутъебъ, который въ это время прислушивался къ разговору, другъ прыскаетъ со смѣху отъ одной идеи возможности осуществленія предположеній Забіякина.)

Живновскій. Ишь его разобрало! (тихо Забіякину) вѣрно совмѣстникъ-съ... раненый.

Завыякинъ. Не имъю удовольствія знать. А впрочемъ, осмѣюсь вамъ доложить, поручикъ, что ныньче мѣста подобнаго рода ужасно какъ туго даются. Былъ у меня знакомый... ну, самый то-есть милый человѣкъ... и образованный, и съ благородными чувствами... такъ онъ даже цѣлый годъ ходилъ, чтобъ только мѣстостанового получить, и все, знаете, одинъ отвѣтъ (подражая голосу и манеръ князя Чебыякина): „нѣтъ мѣста, нѣтъ, мой милый, нѣтъ мѣста! подождите, любезный!“ Такъ онъ, знаете ли, какую штуку удраль! „Коли, говоритъ, нѣтъ у вашего сіятельства мѣстастанового, такъ, по крайней мѣрѣ, позвольте хоть въ женыстанового!“

Живновскій. Ха, ха! а вѣдь, знаете, онъ не глупо выдумалъ, вашъ пріятель! бываютъ случаи, что женойстанового даже выгоднѣе быть, нежели самимъстановымъ!

Бълугинъ (еполоса). Ишь наругатели какіе!

Завыякинъ. И что жъ бы вы думали? Этой, можно сказать, блистательной фразѣ пріятель мой обязанъ былъ мѣстомъ! Его сіятельство улыбнулись: „ну, ужъ, говоритъ, коли такъ тебя забрало, дать ему мѣстостанового!“ Оно выходитъ и справедливо, что съ вельможами нужно быть завсегда открыvenнымъ, потому что вельможа, вы понимаете, такъ воспитанъ, что благородство чувствъ ему доступно... Вотъ былъ у насъ начальникъ—Венескриштовъ (изъ прискорбныхъ-съ), такъ этотъ, бывало, и разговаривать не станетъ: „давай, говоритъ, мнѣ прежде наличными“. Ну, а сами знаете, гдѣ же благородному человѣку наличныхъ взять? благородный человѣкъ является какъ есть, съ открытой душой... Другое дѣло впослѣдствіи, когда, знаете, оперится... ну, тогда точно что было бы неблагодарно не удѣлить начальству.

Живновскій (задумчиво). Ну, нѣтъ, отъ меня ужъ не отвертится... я, пожалуй, и за горло ухвачу. (Поднимаетъ руки и разставляетъ пальцы граблями.)

Завыякинъ. Конечно-съ; такого подчиненнаго, какъ вы, имѣть пріятно.

Живновскій. Еще бы! насчетъ этой исполнительности, я, просто, не человѣкъ, а огонь! Люблю, знаете, распорядиться! Ну, просто, я вамъ вотъ какъ доложу: призви меня къ себѣ его сіятельство и скажи: „Живновскій! не нравится вотъ мнѣ эта борода (указываетъ на Бълугина), задуши его, мой милый“ — и задушу! то-есть самъ тутъ замру, а задушу. (Бълугинъ плюетъ.) Не плюйся, не плюйся, борода! погоди плеваться-то!

126

## СЦЕНА II.

### Тѣ же и НАЛЕТОВЪ.

НАЛЕТОВЪ (изходитъ съ шумомъ: въ одномъ глазу у него стеклышко; онъ останавливается посреди залы и окидываетъ взлядомъ просителей. Пафнутьевъ ему кланяется). Э... скажите, пожалуйста, князь принимаетъ (Отвѣта ньтъ; только Пафнутьевъ подается впередъ, но и тотъ шмычаетъ.) Э... это удивительно! въ передней никого нѣтъ... что за genre! (Ходитъ по залѣ.)

Бълугинъ (вынимаетъ изъ жилетки серебряную луковицу). Да-сѣ; теперича будетъ часика три, какъ дожидаемся... (къ Скопищеву) А что, Егоръ Иванычъ, видно убраться отселева за добра-ума.

Скопищевъ (вздыхая). Дѣло-то наше такое... нѣтъ, ужъ за одно, видно, подождать, Оома Савичъ.

Бълугинъ. А и то инъ подождать; дѣло-то у насъ больно ужъ ровно очень несообразное затѣялось... никогда и не слыхивано: такое, братецъ тѣ мой, дѣло!

Скопищевъ. А чтѣ?

Бълугинъ. Да такое, братецъ ты мой, дѣло, что даже завѣрить трудно. Задумалъ я, братецъ ты мой, строиться, воображеніе свое то-есть соблюсти... (Продолжаетъ разсказывать шопотомъ.)

НАЛЕТОВЪ (очень громко). Э... однакожъ, я не привыкъ такъ долго дожидаться!.. (Обращается къ Забіякину.) Сдѣлайте одолженіе, доложите хоть вы князю,— скажите ему, что помѣщикъ Налетовъ приѣхалъ.

Завіякинъ (съ сладкою улыбкою и жмуря глаза). Извините меня, Александръ Петровичъ, но я не имѣю права, я не осчастливленъ довѣренностью князя. (Показываетъ на дверь, ведущую во внутренніе покой, какъ бы желая сказать, что онъ не смѣтъ войти туда.)

НАЛЕТОВЪ. Какая это, однакожъ, досада! Но скажите, пожалуйста, почему жъ вы меня знаете?

Завіякинъ. Помилуйте-съ... вы довольно по губерніи извѣстны своимъ просвѣщеніемъ.

НАЛЕТОВЪ. Э... однакожъ, князь, кажется, этого не знаетъ.

Завіякинъ (улыбается, мотаетъ головой и показываетъ на лобъ). Не взыщите-съ.

НАЛЕТОВЪ. Д-да? ну, это другое дѣло! (Входитъ дежурный чиновникъ очень смирной наружности). Э... Скажите пожалуйста, мой любезный, скоро князь принимать будетъ?

Чиновникъ. Неизвѣстно-съ.

НАЛЕТОВЪ. Э... въ такомъ случаѣ доложите, пожалуйста, князю, что помѣщикъ Налетовъ приѣхалъ засвидѣтельствовать имъ свое почтеніе... помѣщикъ Налетовъ.

Чиновникъ. Я не смѣю докладывать; ихъ сіятельство завтракать изволятъ.

Бълугинъ (въ пололоса). Такъ-то вотъ все ſьсть! Давеча чай съ крен-

127

делями кушалъ, теперича завтракаетъ, ужò, поди, за объѣдъ сядетъ—только
чудо, право, какъ и дѣла-то дѣлаются!

Налетовъ. Э... однакожъ, это странно! Скажите пожалуйста, гдѣ я могу, по крайней мѣрѣ, найти Леонида Сергѣича Разбитного? хоть бы онъ объяснилъ князю, что я не кто-нибудь...

Бългунъ (тихо Скопищеву). Подождешь, братъ! больно высоко
крыляя подымаешь!

Чиновникъ. Леонидъ Сергѣичъ съ княземъ кушаютъ... Прикажете сказать имъ?

Налетовъ. Да, пожалуйста. (Чиновникъ выходитъ; Налетовъ продолжаетъ ходить по залѣ и напѣвать впололоса, а по временамъ и доволно громко, какую-то арію.)

Живновскій (впололоса Забіякину). Это что за птица?

Завіякинъ. Налетовъ, Александръ Петровичъ, здѣшній помѣщикъ... образованнѣйшій!

Живновскій. А, понимаю, фюрор-мюрлю... Въ одномъ карманѣ пусто, въ другомъ ни алтына, а въ головѣ вѣтры стверные ду...ютъ, гулять я не пойду.

Завіякинъ. Нѣтъ, поручикъ: Александръ Петровичъ помѣщикъ доста-
точный. Съ ними, можно сказать, всѣ здѣшнія власти въ духовномъ свой-
ствѣтаются.

Живновскій. А не знаете вы, зачѣмъ онъ сюда пріѣхалъ?

Завіякинъ. А, право, не могу вамъ доложить... Должно полагать, что
по дѣлу объ умертвіи черноборской мѣщанской дѣвки Пучеглазовой.

Живновскій. А что? видно, тово... (Дѣлаетъ движеніе рукою сверху
внизъ.)

Завіякинъ (улыбаясь). Должно быть, что не безъ того-съ. По чело-
вѣчеству, знаете... А вѣдь прискорбно будетъ, поручикъ, если вы, съ вашими
познаніями, съ вашими способностями, съ вашимъ патріотизмомъ — потому
что порядочный человѣкъ не можетъ не быть патріотомъ—прискорбно будетъ,
если со всѣмъ этимъ вы не получите себѣ приличнаго мѣста...

Живновскій. Кто? Я не получу? нѣтъ-съ, ужъ это аттӑнде-съ; я ужъ это въ своей головѣ такъ рѣшилъ, и слѣдственно рѣшенія этого никто измѣнить не можетъ! Да помилуйте, чорта же ли ему надобно! Вы взгляните на меня! *(Протягиваетъ впередъ руки, какъ будто держитъ возжи.)*

Завіякинъ. Да, конструкція настоящая полицейская... однако, случаи
бываютъ всякіе... Вотъ третьяго года пріѣзжалъ сюда въ полиціймейстеры
проситься... мужчина безъ малаго трехъ аршинъ былъ, даже страшно смотрѣть—
машинища какая! однако, ему отказали, а дали мѣсто этому илюгавому Кра-
нихгартену.

Живновскій. Да нѣтъ! да вы поймите, вѣдь этого нельзя! на меня по-
смотрѣть—такъ картина! А у этого трехъ-аршиннаго, вѣрно, изъянъ какой-
нибудь былъ. *(Рѣшительнымъ тономъ.)* Нельзя этого!

Завіякинъ. А что вы думаете? можетъ быть и въ самомъ дѣлѣ изъянъ...
это бываетъ! Я помню, какъ-то изъ Пермской губерніи проѣзжали здѣсь, мѣ-
щанина показывали, слишкомъ трехъ аршинъ-съ. Такъ вы не повѣрите... точный

128

ребенокъ-съ! до того ужъ, знаете, великъ, что стоять не въ силахъ. Постоитъ-по-
стоитъ для примѣру, да и сядетъ: собственная это, знаете, тяжесть-то его
такъ давить.

Живновскій. Какъ же вотъ и не сказать тутъ, что природа-то все пре-
мудро устроила!.. Вотъ онъ готовъ бы до небесъ головой-то долѣзти, анъ ему
природа говоритъ: „валишь! молода, во Саксоньи не была! изволь-ка поси-
дѣть! "Ахти-хти-хти-хти! всѣ, видно, мы люди, всѣ человѣки!

Завыякинъ (крѣпко сжимая ему руку.) Именно такъ, поручикъ,
именно такъ! Святую вы истину сказали: всѣ мы люди, всѣ человѣки!

Живновскій. Однакожъ, и въ самомъ дѣлѣ сіятельный-то князь что-то
долго поворачивается! У меня, значитъ, и въ животѣ ужъ дрожки проѣхали;
не тѣшало бы, знаете, выпить и закусить... А вы, чай, съ Настоемъ Ерофеи-
чемъ тоже знакомы?

Завыякинъ. У насъ въ полку его Настасьей Ерофевной прозвывали...
какже-съ, пью.

Живновскій. Ха, ха! Настасья Ерофевна! А надо правду сказать, что
нашъ братъ военный, какъ ужъ скажетъ что, такъ именно, можно сказать, по-
меломъ причешетъ!

Налетовъ (въ нетерпѣніи останавливаясь посреди залы). Э...
однако, это просто терпѣнья никакого недостаетъ! быка, что ли, они тамъ
ѣдятъ! Даже Разбитной не идетъ. (Становится противъ Хоробиткиной
и устремляется на нее свое стеклышко. Въ сторону.) А недурна! есть
надъ чѣмъ позаняться. (Вслухъ ей.) Э... вы, сударыня, вѣрно тоже съ прось-
бой къ князю?

Хоровиткина (потупляя глаза и зарумяниваясь). Точно такъ-съ;
только ихъ сіятельство чтой-то ужъ очень долго держатъ!..

Налетовъ. Да вы бы сѣли, сударыня. (Подаетъ стулъ Хоробитки-
ной, которая жеманится.)

Живновскій (Забіякину). Это значитъ: пошелъ нашъ соколъ по
клюкву по ягоду!

Хоровиткина. Помилуйте-съ, вы слишкомъ учтивы, графъ!

Налетовъ. Это нашъ долгъ служить прекрасному полу. (Садится
возь нея.) Э... а у васъ вѣрно какое-нибудь важное дѣло? Мамаша обидѣла?
(Подражая произношенію маленькихъ дѣтей) платица хорошенькаго не
купила? куколку не подарила? конфетки не дала?

Хоровиткина (рѣдъя). Ахъ, какіе вы насмѣшники! развѣ я маленькая,
чтобы мнѣ въ куклы играть?

Налетовъ. Еще бы! ну, признайтесь, давно ли вы ходить начали? все,
чай, „мамаса“, „папаса“! Ну, признайтесь!

Хоровиткина (наивничая). Помилуйте-съ, какъ это возможно! Я ужъ
два года замужемъ!

Налетовъ. Э... не можетъ этого быть! вы на себя к.левещете! да, впро-
чемъ, это извѣстная замашка дѣтей прибавлять себѣ лѣта... (Дѣтскимъ про-
изношеніемъ.) Ну, пьизнайтесь, больсой оцень хоцется быть?

Живновскій (Забіякину). Ишь, шельма, какъ таетъ! молодецъ онъ,
а все, знаете, не то, что въ наше время бывало... орлы! Налетишь, бывало,

129

изъ-за сизыхъ тучъ, такъ всё эти курочки словно сожмутся, даже взглянуть не смѣютъ: просто, трепетъ какой-то!

## СЦЕНА III.

Тѣ же и Шифель (который, ноль сколько избочившись по-каммерерски и забтаялъ впередъ правою ногой, намѣревается перейти черезъ пріемную комнату во внутренніе покой).

Налетовъ (быстро устремляясь на встрѣчу Шифелью). А! Самуилъ Исаковичъ! Спаситель! хоть бы вы вашему князю дієту предписали! Шутка ли! цѣлыхъ полчаса здѣсь изнываю, покуда его сіятельство изволить завтракать.

Шифель. Да, князь любить покушать. Знаете, mens sana in corpore sano, а у кого ты въ добромъ здоровьи, да совѣсть чиста, такъ желудокъ ужасно какую массу перевариваетъ... А у нашего князя именно чистая совѣсть!

Налетовъ. А вы къ нему?

Шифель. Нѣтъ, я къ княжнѣ: она у насъ что-то прихварываетъ. Я и то ужъ сколько разъ ей за это выговаривалъ: „дурно, ваше сіятельство, себя ведете!“ право, такъ и выразился, ну, и она ничего, даже посмѣялась со мною. Впрочемъ, тутъ наша наука недостаточна: (тихо Налетову) знаете, тамъ хоть княжна, хоть не княжна, а все безъ мужа скучно; (громко) таковъ ужъ законъ природы.

Налетовъ. Не можете ли вы хоть намекнуть князю, что я его ожидаю?

Шифель. Съ удовольствіемъ, отчего же! только я вамъ скажу, что у князя пищевареніе очень, очень трудно всегда совершается!..

Налетовъ. Ну, хоть Разбитного. Я уже послалъ за нимъ, да что-то нейдетъ.

Шифель. То-есть, Леонида Сергѣича, хотите вы сказать?

Налетовъ. Ну, да.

Шифель. Такъ онъ у насъ Разбитнымъ ужъ не называется, а называется Леонидомъ Сергѣичемъ... отношенія, знаете...

Налетовъ. А что же такое?

Шифель (за полголоса). Онъ ныньче довѣренное лицо у князя, а особливо у княжны... знаете, послѣ этой исторіи съ Техоцкимъ...

Налетовъ. Гм.

Шифель. То-то. Вы не вздумайте его, попрежнему, Разбитнымъ называть... то-есть, вы, однакожъ, не подумайте, чтобъ между нимъ и княжной... нѣтъ! а, знате, невинныя этакъ упражненія; онъ вздохнетъ, и она вздохнетъ; она скажетъ: „ахъ, какъ сегодня въ воздухѣ весной пахнетъ!“ а онъ отвѣчаетъ: „да, весна обновляетъ человѣка“, или что-нибудь въ этомъ родѣ... (Хочутъ оба.) Только вы, смотрите, не выдавайте меня!

Налетовъ. Помилуйте, какъ можно! Однако, вы проказникъ, Самуилъ Исаковичъ! (Хочетъ.)

Шифель. А вы здѣсь, вѣрно, по тому дѣлу?

Налетовъ. Ну да; надоѣло ужъ оно мнѣ. Да и ваше-то губернское на-

М. Е. САЛТЫКОВЪ. Т. І.

9

130

чальство хорошо! изъ-за какой-нибудь дѣвки столько embarras подняли, точно сыръ-боръ загорѣлся!

Шифель. Шалунъ! а зачѣмъ же было поступать такъ неосторожно?.. ну, да Богъ милостивъ, какъ-нибудь дѣло устроится: князь у насъ человѣкъ души необыкновенной; это, можно сказать, ангелъ, а не человѣкъ...

Налетовъ. Помогите хоть вы мнѣ какъ-нибудь. Сами согласитесь, за что я тутъ страдаю? ну, умерла дѣвка, ну, и похоронили ее: стоитъ ли изъ-за этого благороднаго человѣка цѣлый годъ безпокоить! Вѣдь они меня съ большого-то ума чуть-чуть подъ судъ не отдали!

Шифель (грозя пальцемъ). Шалунъ! а что по свидѣтельству-то оказалось?

Налетовъ. Нѣтъ, позвольте, Самуилъ Исаковичъ, ужъ если такъ говорить, такъ свидѣтельствъ было два: по одному точно что „оказалось“, а по другому ровно ничего не оказалось. Такъ, по моему, вѣрить слѣдуетъ послѣднему свидѣтельству, во-первыхъ, потому, что его производилъ человѣкъ благонамѣренный, а во-вторыхъ, потому, что и законъ велитъ слѣдователю дѣйствовать не въ ущербѣ, а въ пользу обвиненнаго... Обвинить всякаго можно!

Шифель. Ну да, ну да (смѣется); а скажите-ко по-совѣсти, wje viel haben sie... за послѣднее-то свидѣтельство?

Налетовъ (горячась). Ну нѣтъ, Самуилъ Исаковичъ, ни-ни! Этого вы, пожалуйста, и не подозрѣвайте! Да помогите же вы мнѣ, мой многоуважаемый! Я вотъ только хотѣлъ его сиятельству почтеніе сдѣлать, и отъ него къ вамъ...

Шифель. А! пріѣзжайте! Можно будетъ направо-налѣво переметнуть... ну, и поговоримъ. (Уходитъ.)

Налетовъ (всѣдъ ему). Такъ вы, пожалуйста, напомните князю, что я его здѣсь дожидаюсь. (Возвращается на свое мпѣсто подлѣ г-жи Хоро-биткиной.)

## СЦЕНА IV.

Тѣ же, кромѣ Шифеля.

Живновскій (Забіякину). Кажется, намъ съ вами ночевать здѣсь при-дется. Проходимецъ долженъ быть этотъ лекаришка! И какъ онъ далъ тонко почувствовать: „ну, и поговоримъ!“ Общиплетъ онъ этого молодчика! какъ вы думаете? вѣдь тысячкой отъ этого прощелыги не отдѣлаешься?

Завіякинъ (поднимая глаза къ небу). Поручикъ! хотите вы мнѣ вѣ-рить? (Утвердительный зчакъ со стороны Живновскало.) Такъ я васъ честью завѣряю, что если у Александра Петровича не заложено имѣніе, то онъ вынужденъ будетъ заложить его въ самомъ непродолжительномъ вре-мени... вѣрите мнѣ?

Живновскій. Отчего не вѣрить! вы, батюшка, меня объ этомъ спро-сите, какъ благородные люди на эти удовольствія проживаются! Я самъ, да, самъ, вотъ какъ вы видите!.. Ну, да чтò объ этомъ вспоминать... за то по-жили, сударь!..

Завіякинъ. Оно, коли хотите, меньше и нельзя. Положимъ, хоть и Шифель: человѣкъ онъ достойный, угнетенный семействомъ — ну, ему хоть

131

три тысячи; ну, двѣ тысячи... (Продолжает шептаться, причем считает на палицах; по временам раздаются слова: тысяча... тысяча... тысяча.)

Бълугинъ. Эва, братъ Егоръ Иванычъ, сколь много ноньче тысячъ-то развелось!

Скопищевъ (вздыхая). Намъ, братъ, съ тобою не дадутъ!

Бълугинъ. Инъ и впрямь торговлю бросать да и въ чиновники идти... оказія!

Налетовъ (Хоровиткиной). А скажите, пожалуйста: по вашему мнѣнію, какое чувство выше: любовь или дружба?

Хоровиткина. А вамъ какое до этого дѣло-съ?

Налетовъ. Да такъ; хотѣлось бы узнать, къ которому изъ двухъ чувствъ вы склоннѣе?

Хоровиткина. Какъ же можно сравнить-съ?

Налетовъ. То-есть, чтò же выше-то?

Хоровиткина. Ужъ разумѣется, дружба-съ.

Налетовъ. Почему же вы такъ полагаете?

Хоровиткина. Потому что любовь, извѣстно, одни пустяки-съ, такъ, мечтанье-съ.

Налетовъ. А мнѣ, напротивъ, кажется, что дружба мечтанье, а любовь существенное.

Хоровиткина. Ахъ, нѣтъ-съ! (Напышенно и впадая въ фистулу.) Влюбленный мужчина — это пожаръ-съ, другъ — это... это другъ-съ, одно слово! Влюбленный человѣкъ ни на какія жертвы неспособенъ, а другъ — совѣтъ напротивъ-съ.

Налетовъ. Нѣтъ, какъ хотите, а любовь все-таки слаще. Конечно, дружба имѣть достоинства — этого отнять нельзя; но любовь... ахъ, это бо-жественное чувство! (Хочешь обнять ее, но она высколзываетъ.)

Бълугинъ. Ишь ты!

Семенъ Малявка (стоявший до сихъ поръ смирно, вдругъ начи-наетъ суетиться, махаетъ руками и обращается скороловоркою къ Дол-гому). Смотри, Пятруха, смотри! ишь ты! барышня-то! барышня-то! ахъ ты, Господи! (Но Долій хранитъ суровое молчаніе, а Сычъ моргаетъ гла-зами.)

Живновскій. Это, чтò называется, пришпорилъ.

Хоровиткина (обжаясь). Какой вы, однакожъ, дерзкій, графъ! (Къ Малявкѣ.) Ну, а ты, мужикъ, чему обрадовался?

Налетовъ. Ну, полноте, я это такъ, въ порывѣ чувствъ... никакъ не могу совладѣть съ собою! Коли женщина мнѣ нравится, я весь тутъ... не оби-жайтесь, пожалуйста, будемте говорить, какъ друзья... Мы вѣдь друзья? а?

Хоровиткина (тяжело дыша отъ волненія). Право, графъ, я не знаю, какъ вамъ отвѣчать на ваши слова!.. Я бы желала знать, чтò они означаютъ?

Налетовъ (тихо). Вы гдѣ живете, душенька?

Хоровиткина (такъ же и кобенясь). Я живу съ мужемъ у Ўедосьи Петровны... вдова такая есть.

9*

132

Налетовъ. Слушаю-съ. (Громко.) Ну, а какъ полагаете, кто можетъ сильнѣе чувствовать: мужчина или женщина?

Хоровиткина. Какъ же можно сравнить? разумѣется, женщина-съ!

Налетовъ. Почему же вы такъ думаете?

Хоровиткина. Потому что женщина всё эти чувства безсравнительнѣе понимать можетъ... ну, опять и то, что женщина, можно сказать, живетъ для одной любви, и, кажется, нѣтъ еще той пріятности, которою не пожертвовала бы женщина, которая очень сильно влюблена. (Смотрите томно на Налетова.)

Живновскій. Да бабеночка-то, батюшка, хоть куда! Ишь какіе турускѣ подпускаетъ! Облупить она его! Шифель облупить, и она тоже маху не дасть. — легокъ выйдетъ молодецъ! (За дверью слышится шумъ.) Шш!... кажется, самъ идетъ... (Становится въ позицію; Шумилова сморкается; Забіякинъ закладываетъ одну руку за пюбичцы венгерки, а въ другой дерзить прошеніе, стараясь принять видъ сколь можно любезный и развязный; Пафнутегъ вздрагиваётъ и подается вспьмъ корпусомъ впередъ; Хоровиткина встаетъ и поправляетъ на труди выбившійся изъ-подъ платья шнурокъ; купцы и пейзане переминаются и въдыхаютъ; одинъ. Налетовъ, развалившись, сидитъ на стулѣ. Картина. Однако, тревога оказывается фалшивиою, потому что, вмѣсто князя Чѣвылкина, въ дверяхъ появляется Леонидъ Сергичъ Развитной.)

## СЦЕНА V.

### Тъ же и Развитной.

Развитной (останавливаецъ въ дверягъ). Кто меня здѣсь спрашивалъ?

Налетовъ (послѣшно вставая). Ah! vous volà, enfin, cher Леонидъ. Сергичъ! charmé charmé!

Развитной (подавая ему руку). Такъ это вы меня спрашивали, мѣсь Налетовъ! А мѣ этотъ болванъ дежурный назвалъ какого-то Пролетаева! Mille pardons, что заставилъ васъ дожидаться... А я былъ занятъ... у насъ, знаете, князь — пренеутомый старицка! все чтобы у него горѣло! Загонялъ совсемъ!

Живновскій (выступая впередъ). Губернія точно что, можно сказать, обширная; это не то, что какое-нибудь нѣмецкое княжество, гдѣ плюнулъ, такъ ужъ въ другомъ царствѣ ногой растереть придется! Нѣтъ, тутъ надо-таки кой-что подумать (вертитъ пальцемъ по лбу).

Развитной (холодно осматривая Живновскаго, къ Налетову). Ну, какъ у васъ тамъ въ Черноборскѣ поживаютъ? Какъ Желваковъ? Маремьянкинъ? Добрые, преданные старики! особливо первый!

Живновскій. А позвольте узнать, объ какомъ Желваковѣ изволите говорить? у насъ былъ въ полку Желваковъ, лихой малый, такъ тотъ, кажется, оціился... Можетъ быть, это брать его?

Развитной (смотря на него съ изумленіемъ, въ сторону). Вотъ при-

133

сталт! *(Громко.)* Нѣтъ, это дѣдушка того Желвакова... *(къ Налетову)* Et voici notre existence, mon cher! tous les jours nous sommes exposés aux sottes questions de ce tas de gens qui puent, mais qui puent... pouah!

Живновскій. Надо, надо будетъ скатать къ старику; мы съ Гордѣемъ душа въ душу жили... Однако, какъ же это? Вѣдь Гордѣю-то ныньче было бы подъ пятьдесятъ—такъ неужто дѣдушка его до сихъ поръ на службѣ состоять? Вѣдь старику-то безъ малаго сто лѣтъ выходить. Впрочемъ, и то сказать, тогда народъ-то былъ какой! едрѣный, коренастый! не то что чыньче...

Развитной *(пожимая плечами, къ Налетову)*. Князь сейчасъ долженъ выйти: у старика, знаете, изжога сдѣлалась — покушать онъ любить — такъ на силу дышетъ...

Налетовъ. Какой непріятный случай!

Развитной. А онъ объ васъ очень помнить... какъ же! Часто, знаете, мы сидимъ en petit comité: я, князь, княжна, и еще кто-нибудь изъ преданныхъ... и онъ всегда вспоминаешь; а помнишь-ли, говорить, какіе мы ананасы ѣли у Налетова — вѣдь это, братецъ, чудо! а спаржа, говоритъ, просто непристойная!.. Препамятливый старицкашка! А кстати, вы знакомы съ княжной?

Налетовъ. Какже-съ, какже-съ, имѣлъ удовольствіе быть ей представленнымъ.

Развитной. Mais n'est-ce-pas, quelle charmante petite femme?

Налетовъ. Oh, tout-à-fait charmante!

Развитной. Есть въ ней, знаете, эта простота, эта мяткость манеръ, эта женственность, это je ne sais quoi enfin, которое можетъ принадлежать только аристократической женщинѣ. *(Воодушевляясь.)* Ну, посмотрите на другихъ нашихъ дамъ... вѣдь это просто совѣстно, вѣдь отъ нихъ чуть-чуть не коровьимъ масломъ воняетъ... Отъ этого я ни въ какомъ больше домѣ не бываю, кромѣ дома князя... Нѣтъ, какъ ни говорите, чистота крови — это ничьмъ незамѣнимо...

Налетовъ. О, кто же въ этомъ сомнѣвается!

Развитной. И при всемъ этомъ доброта! Во снѣ даже видитъ своихъ милыхъ бѣдныхъ... Согласитесь сами, въ наше время вѣдь это рѣдкость!

Налетовъ. О, безъ сомнѣнія!

Живновскій *(вступаясь въ разговор)*. Вотъ вы изволили давеча выразиться объ ананасахъ... Нѣтъ, вотъ я въ Воронежѣ, у купца Пазухина видѣлъ яблоки —ну, это точно что мое почтеніе! Клянусь честью, съ вашу голову каждое будетъ! *(Налетову.)* Хотите, я сѣмечекъ для васъ выпишу? *(Налетовъ пожимаетъ плечами, а Развитной смотритъ на Живнов-скаго, такъ сказать, въ упор.)*

Развитной *(къ Налетову)*. А вы все по этому дѣлу... какъ бишь его?..

Налетовъ *(улыбаясь)*. Да, объ этой дѣвѣ... est-ce que ça vaut la peine d'en parler!

Развитной. Дда... eh bien, mon cher, je dois vous dire que votre cause est perdue... князь просто неумолимъ. Онъ у насъ, знаете, преупрямый старикъ, lorsqu'il s'agit de ces choses... вы понимаете? Это очень, очень

134

непріятно, а т'єм' бол'є ми, который до сих пор помнит' ваш' милый
приєм' в' вашем' великол'пном' château... (жмет' ему руку) А скажите,
пожалуйста, не им'ете ли вы в' виду какой-нибудь belle châtelaine? а? ну,
тогда я вам' за себя не ручаюсь... les femmes, voyez-vous, c'est mon faible
et mon fort en même temps... без' этого я существовать не могу... будем',
будем' вас' нав'щать!

Живновскій (в сторону). Ну, этотъ соколъ, кажется, еще почище
будетъ пом'щика.

Налетовъ (сконфуженный). Очень радъ, очень радъ... Только какъ
же это? — вы говорите, что мое дѣло проиграно... стало быть, знаете... Ахъ,
извините, мысли мои мѣшаются... но, воля ваша, я не могу взять этого въ
толкъ... какъ же это?.. да нельзя ли какъ-нибудь направить дѣло?

Развитной. Mais je vous dis, qu'il est inéxorable...

Живновскій (в сторону). Облупить и этотъ!

Налетовъ. Но, скажите сами, какъ же я вдругъ... нельзя же меня,
какъ какого-нибудь послѣднаго каналью... нѣтъ, это невозможно!

Развитной. Que voulez-vous? мы употребляли всѣ мѣры... (стучите
по стѣнѣ) Вотъ!

Налетовъ. Да нѣтъ, это невозможно! Я, извините меня, не понимаю,
какъ вы это такъ говорите, Леонидъ Серг'иччъ! Я самъ служилъ, и слѣдо-
вательно знаю, что нѣтъ такого дѣла, которое нельзя бы было направить...
Нѣтъ, ми самому нужно говорить съ княземъ, онъ пойметъ... да, онъ пойметъ,
что я дворянинъ... у него русская душа... у меня было два свидѣтельства...
(начинаетъ горячиться) Нѣтъ, вы не то, чтобы не могли, вы не хотите
сдѣлать мнѣ снисхожденія! Я, наконецъ, малолѣтній былъ, когда это сдѣлалъ,
мнѣ не было двадцати лѣтъ! я сдѣлалъ это по глупости, по неопытности...

Развитной. Ayez donc conscience, mon cher, вѣдь это случилось
всего полгода тому назадъ — какое же тутъ малолѣтство!

Налетовъ (не слушая его и все болѣе и болѣе разгорячаясь). Нако-
нецъ, это дѣло мнѣ денегъ стоило! Я это докажу! Что жъ, въ самомъ дѣлѣ,
развѣ ужъ правосудія добиться нельзя!.. Это, наконецъ, гнусно! я жаловаться
буду, я дворянинъ!

Живновскій (Забіякину). А вѣдь знаете, съ нимъ, въ самомъ дѣлѣ,
свинство сдѣлали! Ну, взялъ — такъ удовлетвори же! у-до-вле-тво-ри же,
наконецъ! Нѣтъ, это ужъ, воля ваша, грабежъ! (Забіякинъ поднимаетъ глаза
къ небу.)

Развитной. Tout ce que j'ai à vous conseiller d'abord, c'est de ne
pas crier, parce que les cris, voyez-vous, ça ne vous mène à rien... Будете
вы у Шифеля?

Налетовъ (утихая). Да, буду, онъ звалъ.

Развитной. Приходите запросто, прямо къ об'ду... мы, знаете, люди
не церемонные, живемъ по-деревенски. Тамъ, можетъ быть, и изыщемъ какіе-
нибудь способы... такъ придете?

Налетовъ (повеселѣ). Помилуйте, за величайшую для себя честь почту.

Живновскій (Забіякину). Облупить онъ его, жестоко облупить! (За-
біякинъ утвердительно киваетъ головой.)

135

Развитной (обращаясь к Хоробиткиной). Сударыня, позвольте узнать, въ чемъ заключается ваша просьба? (въ сторону) А недурна, чортъ побери!

Хоровиткина. Помилуйте-съ, я не къ вамъ, а къ его сіятельству, го-
сподину князю-съ.

Развитной. Дѣло въ томъ, сударыня, что князь любить, чтобы про-
сители излагали свое дѣло просто, ясно, беззколичностей... Слѣдовательно,
это мой долгъ, моя обязанность, сударыня, просить всѣхъ заранѣе, чтобы
князь не затруднялся... (скороговоркого) Сознайтесь сами, сударыня, вы мо-
жете заикаться, у другихъ бываетъ непріятная привычка жевать — я не про
васъ это говорю, сударыня! Я, разумѣется, по долгу службы, обязанъ вынести
всѣ эти непріятности, ну, а князь... Слѣдовательно, говорю я въ подобномъ
непріятномъ случаѣ, находясь, такъ сказать, при самой особѣ князя, я могу
объяснить его сіятельству...

Бълугинъ (въ сторону). Ишь какъ гладко расписываетъ! (Хоробит-
кина молчитъ.)

Развитной (любезно). Позвольте, по крайней мѣрѣ, узнать вашъ чинъ,
имя и фамилию! сдѣлайте одолженіе, вы не конфuzzьтесь... мы не людѣды,
хотя чиновники вообще бываютъ мало любезны... однако, мы людей не ъдимъ...
(въ полюлоса) Особенно такихъ хорошенькихъ...

Хоровиткина (опуская глаза). Ясна канцелярисга, Анна Ивановна Хоробиткина.

Развитой. Ну-съ, Анна Ивановна, такъ въ чемъ же состоитъ наша просьба?

Налетовъ (окончателно повесельвъ). Анну Ивановну мамаша оби-
дѣла; имъ хотѣлось куколку, а она не купила.

Хоровиткина. Вы все смѣветесь, графъ?

Развитой (къ Налетову). Какъ; выужъ и въ графы попали! вотъ что зна-
читъ дамскій кавалеръ! (Хоробиткиной) Такъ въ чемъ же наша просьба,
любезная Анна Ивановна?

Хоровиткина. Это секретъ-съ... (Снова потупляетъ глаза.)

Развитой. Я долженъ вамъ сказать, милая Анна Ивановна, у князя нѣтъ секретовъ. Нашъ старикъ любить говорить à coeur ouvert... съ открытымъ сердцемъ — проклятый русскій языкъ! (Въ полюлоса ей.) И притомъ неужели вы отъ меня хотите имѣть секреты?

Хоровиткина. Нѣтъ-съ... я не могу... я должна объясниться передъ его сіятельствомъ.

Развитой. Отчего же передъ княземъ, а не передо мной? Повѣрьте, милая Анна Ивановна, что я съумѣю вполне оцѣнить...

Хоровиткина. Помилуйте, какъ же это можно-съ! Князь—особы семей-
ныя-съ, они понимать это могутъ-съ...

Кивновскій. Ну, должна же быть просьбица!

Дежурный чиновникъ (стремительно вбгаетъ). Господа, князь идетъ! по мѣстамъ! (Повторяется та же картина, что и въ предгидущей сцент. Воцаряется глубокое молчаніе. Входитъ князь, старикъ почитенной наружности, но вида скорѣе добраю, нежели умнаго; особенно

136

замътно отсутствіе всякой проницательности. За нимъ, въ нѣкото-
ромъ отдаленіи, ковыляетъ Шифель.)

СЦЕНА VI.

Тѣ же, князь Чевылкинъ и Шифель.

Князь Чевылкинъ (Шифелью). Такъ ты полагаешь, милый, что это у
нея нервное?

Шифель (котораю все туловище находится сзади князя, а голова
выдалась впередъ). Точно такъ-съ, ваше сіятельство, опаснаго тутъ ничего
пѣтъ; двѣ, три пилюлечки въ день, и все какъ рукой сниметъ-съ.

Князь Чевылкинъ. Да, ты у меня смотри, ты мнѣ за нее отвѣчаешь.

Шифель. Только я осмѣлюсь доложить вашему сіятельству, что ихъ
сіятельство очень ужъ сильно преданы умственнымъ упражненіямъ... головка
у нихъ очень занята-съ...

Князь Чевылкинъ (улыбаясь нѣжно). Да; она у меня тово... не то
что обыкновенная женщина...

Шифель. Какъ же, ваше сіятельство, можно! это и по сложенію видно!
У другихъ натура крѣпкая, совершенно какъ топоромъ вырубленная, а у ихъ
сіятельства сложеньице, можно сказать, самое легонькое, зефирное-съ... Да
и ткани не тѣ-съ, ваше сіятельство!

Князь Чевылкинъ. Такъ ты думаешь, что усиленныя умственныя упраж-
ненія ей вредны?

Шифель. Точно такъ-съ, ваше сіятельство. Сами изволите знать, нынѣе
весна-съ, солнце грѣетъ-съ... а если къ этому еще головка сильно работаетъ...
Ваше сіятельство! наша наука, конечно, больше простыхъ людей имѣтъ въ
виду, но нельзя, однакожъ, не согласиться, что всѣ знаменитые практики
предписываютъ, въ весеннее время, моціонъ, моціонъ и моціонъ.

Князь Чевылкинъ. Н-да?

Шифель. Такъ, ваше сіятельство, прикажете мнѣ теперь отправиться
домой?

Князь Чевылкинъ (задумчиво). Н-да! ну, поѣзжай, поѣзжай! или
вотъ чтоб: ты ужъ сходи къ ней, скажи, что ей моціонъ необходимъ... а то
меня-то она, пожалуй, не послушается... Скажи ей, что я самъ съ ней пойду
пройтись...

Шифель. Слушаю-съ. (В сторону.) Ахъ, чтобъ тебя чортъ побралъ,
безголовый старикашка! (Уходитъ.)

СЦЕНА VII.

Тѣ же, кромѣ Шифеля.

НАЛЕТОВЪ (любезно расшаркиваясь передъ кніземъ и округляя свои
руки). Ваше сіятельство... mon prince... очень счастливъ, что имѣю честь
засвидѣтельствовать вамъ свое почтеніе. (Князь не можетъ припомнить.)

138

Князь Чевылкинъ (Разбитному). Qu'est-ce qu'elle dit donc, qu'est-ce qu'elle dit? est-ce que c'est une femme perdue, par exemple?

Развитной. Она говорить, что ее обижаютъ, князь, что она погибнетъ, если вы ее не защитите. (Къ Хоробиткиной.) Извольте объяснить ваше дѣло просто, ясно, безз околичностей.

Князь Чевылкинъ. Ну-съ, сударыня?

Хоровиткина. Мужъ мой, канцелярскій чиновникъ Хоробиткинъ, имѣю-
щій счастье служить подъ высокимъ начальствомъ вашего сіятельства, посту-
паетъ со мной... (Останавливается.)

Живновскій (тихо Забіякину). Каково баба-то рѣжетъ! а? хотя бы нашему брату такъ объясниться!

Князь Чевылкинъ. Уховерткинъ! я что-то такого не помню. Продол-
жайте, сударыня.

Хоровиткина (потупляя газа). Позвольте, князь, просить у васъ секретнаго разговора-съ...

Князь Чевылкинъ (Разбитному). Qu'est-ce qu'elle a donc, cette femme?

Развитной. Elle vous demande un entretien particulier.

Князь Чевылкинъ. Зачѣмъ же, душенька, намъ секретничать? У меня, душенька, секретовъ нѣтъ съ просителями... и я, наконецъ, не вижу никакой надобности... и зачѣмъ вы, душенька, такъ одѣлись? вамъ должно быть хо-
лодно?

Хоровиткина. Ваше сіятельство! я не могу изъявить передъ цѣлымъ
свѣтомъ мой стыдъ... потому что я опозорена, ваше сіятельство, я несчастнѣй-
шая изъ женщинъ!

Князь Чевылкинъ. Въ чемъ же дѣло, сударыня?

Хоровиткина. Ваше сіятельство! довольно, если я вамъ осмѣлюсь до-
ложить, что мужъ мой... но нѣтъ-съ, я не могу это выговорить-съ.

Живновскій (въ полғолоса Забіякину). А! понимаю! стало-быть...(Шеп-
четъ Забіякину на ухо. Пафнутъ евъ, прислушивавшійся къ ихъ разю-
вору, неожиданно фыркаетъ; князь обращаетъ взоры въ ту сторону.)

Князь Чевылкинъ. Кажется, кто-то изъ васъ, господа, забываетъ, что
просителю слѣдуетъ вести себя скромно. (Къ Хоробиткиной.) Что жъ такое
дѣлаетъ мужъ вашъ, сударыня? (Пафнутъ евъ опять фыркаетъ.) Господа, я
долженъ буду приказать вывести нарушителей тишины!.. Продолжайте, су-
дарыня.

Хоровиткина. Нѣтъ, князь, вы защитите меня! вы позвольте мнѣ объ-
ясниться передъ вами секретно.

Князь Чевылкинъ. Извольте, сударыня, извольте. Снисходя на вашу
просьбу, я согласенъ васъ выслушать. Я не могу потакать злоупотребленіямъ,
даже супружескимъ, я люблю правду... (Усиливъ голосъ.) Я васъ вы fusлушаю,
сударыня, приходите завтра утромъ. (Хоробиткина приспѣдаетъ. Князь
обращается къ вдовъ Шумиловой.) Ну-съ, а вы, сударыня?

Шумилова (внезапно заливаfterся цѣлымъ потокомъ слезъ, преры-
вающимся голосомъ). Вдова, батюшка, ваше сіятельство, вдова, коллежская
секретарша Шумилова... защитите вы насъ, бѣдныхъ сиротъ...

139

Князь Чевылкинъ (Разбитному). Je crois que c'est du ressort de la princesse?

Развитной. Вы о пособіи, что ли, просите?

Шумилова. Ой, батюшка, ваше благородіе...

Развитной. Обращайтесь къ князю, сударыня.

Шумилова. Батюшка, ваше сіятельство! хорошо, кабы пособіе-то... да нѣтъ ужъ моей моченьки, ваше сіятельство! Сироты больно одолѣли... Моченьки-то моей нѣтъ!

Князь Чевылкинъ. Что жъ вамъ угодно, сударыня?

Шумилова. Да я насчетъ дому-то... домишко, ваше сіятельство, старый... такъ, развалящій отъ покойника остался. Ну, вотъ только приходятъ вчерась землемѣры... (заливается) Тутъ, говорить, какую-то линію вести надо... ой, батюшки!

Князь Чевылкинъ. Землемѣры, сударыня... это слѣдуетъ по закону... (Разбитному.) Expliquez-lui.

Развитной. Вашъ домъ, вѣрно, не на мѣстѣ стоитъ, сударыня?

Шумилова. Какъ не на мѣстѣ! На мѣстѣ, ваше сіятельство, на землѣ стоитъ... и дѣдушки, и прадѣдушки наши такъ владѣли... кàкъ не на мѣстѣ!

Развитной. То-есть, я хотѣлъ сказать, что вашъ домъ не на плановомъ мѣстѣ выстроенъ?

Шумилова. Помилуйте, ваше благородіе...

Развитной. Обращайтесь къ князю, вамъ говорятъ.

Шумилова. Помилуйте, ваше сіятельство, вѣдь еще наши дѣдушки домъ-отъ строили... кàкъ не на мѣстѣ?

Развитной. Стало быть, не на мѣстѣ, если землемѣры говорятъ, что черезъ него линію вести надобно.

Шумилова. Помилуйте, ваше благ... ваше сіятельство, да какъ же это возможно, чтобъ черезъ живого человѣка линію вести... просто, зубоскалять они... два рублика серебромъ просятъ... (Заливается.)

Развитной. Она ничего не понимаетъ, ваше сіятельство.

Князь Чевылкинъ (строго). Нехорошо, сударыня, нехорошо! Прежде нежели рѣшаться утруждать начальство, надо вникнуть въ предметъ... нехорошо-съ... (Переходитъ мимо купчовѣ и крестянѣ на другую сторону зала, ідь стоять благородные просители. Купцы и крестьяне вздыхаютъ.)

Шумилова (плача). Господи! что жъ это такое съ нами будетъ!

Живновскій (не переводя духа и безъ знаковъ препинанія). Ваше сіятельство! наслышавшись столѣко о необыкновенныхъ качествахъ души вашего сіятельства и имѣя твердое намѣреніе по мѣрѣ моихъ силъ и способностей быть полезнымъ Престолѣ-Отечеству, я не смѣлъ бы утруждать ваше сіятельство моей покорнѣйшей просьбой, еслибъ не имѣлъ полной надежды оправдать лестное для меня довѣріе. (Переводя духъ.) Проходя службу два года и три мѣсяца въ Вѣлобородовскомъ гусарскомъ полку въ чинѣ корнета уволенъ изъ онаго по домашнимъ обстоятельствамъ и смерти единственной родительницы въ чинѣ подноручика и скитался послѣ того какъ птица небесная гдѣ день гдѣ ночь, возымѣлъ желаніе отдохнуть въ трудахъ служебныхъ... (Выстав-

140

ляетъ ногу впередъ и начинаетъ декламировать.) Ваше сіятельство! благородной душѣ вашей будетъ понятна жажда дѣятельности, согрѣвающа душу благороднаго дворянина! Вы сами дворянинъ, ваше сіятельство! вы слѣдовательно сами изволите понять, сколь великія обязанности возложены са-мою природой на это сословіе! Будучи дворяниномъ, нельзя не служить! Скажу болѣе: не служить, будучи дворяниномъ — это величайшая, постыд-нѣйшая неблагодарность противъ Престолъ-Отечества!

Князь Чевылкинъ (Развитному). Mais il n'est pas bête cet homme! (Живновскому) Отчего же вы такъ долго собирались вступить на службу?

Живновскій. Ваше сіятельство! заблудшая овца, и въ Писаніи сказано, дороже...

Князь Чевылкинъ. То-есть, кающаяся, хотите вы сказать?

Живновскій. Точно такъ, ваше сіятельство.

Князь Чевылкинъ. Очень радъ, очень радъ... мнѣ люди нужны, я ищу людей...

Живновскій. Ради стараться, ваше сіятельство!

Князь Чебылкинъ. Очень радъ, очень радъ. Подайте просьбу.

Живновскій (вынимая сложенную бумагу, торчавшую между раз-стегнутыхъ плювицц сюртука). Позвольте вручить, ваше сіятельство! *(Князь беретъ и хочетъ удалиться.)*

Развитной (смотря проницательно на Живновскаго). Позвольте, ваше сіятельство! Господинъ Живновскій, вы бывали подъ судомъ?

Живновскій (смущаясь). Какъ подъ судомъ?

Развитной. Ну да, подъ судомъ. подъ уголовнымъ судомъ, обыкно-венно какой судъ бываетъ!

Живновскій. Былъ-съ.

Развитной. Бывшихъ подъ судомъ дозволяется опредѣлять только подъ личною отвѣтственностью, князь.

Князь Чевылкинъ (Живновскому). Какъ же вы, любезный другъ, идете просить мнѣста? Вѣдь вы знаете законъ? Нѣтъ, вы мнѣ скажите, знаете ли вы законъ?

Живновскій. Помилуйте, ваше сіятельство, еслиъ вамъ извѣстно было, за какія дѣла я подъ судомъ находился — самые пустяки-съ! Можно сказать, вслѣдствіе благородства своихъ чувствъ, какъ не могу стерпѣть, чтобъ мнѣ кто-нибудь на ногу наступилъ...

Князь Чевылкинъ. Вотъ видите, любезный другъ, стало быть въ васъ строптивость есть, а въ службѣ первое дѣло — дисциплина! Очень жаль, очень жаль, мой любезный, а вы мнѣ, по наружности, понравились...

Живновскій. Да помилуйте же, ваше сіятельство!

Князь Чевылкинъ. Нельзя, любезный другъ, нельзя. *(Подходитъ къ Забіякину. Сухо.)* Ну, вы съ чѣмъ еще?

Живновскій (въ сторону). Не вывезла кривая! *(Задумывается и, опустивши голову, начинаетъ кусать усы.)*

Завіякинъ. Я, ваше сіятельство, о личной обидѣ.

Развитной. На это полиціймейстеръ есть, князь.

141

Князь Чевылкинъ. Ну да, полиціймейстеръ... обратитесь къ нему,
онъ васъ разберетъ. *(Хочетъ удалиться.)*

Завіякинъ. Князь, позвольте! князь! и безъ того я угнетенъ уже
судьбою! и безъ того я, такъ сказать, уподобился червю, котораго можетъ
всякая хищная птица клевать... конечно, противъ обстоятельствъ спорить нельзя,
потому что и Даніилъ былъ вверженъ въ ровъ львиный, но вѣдь я погибаю,
князь, я погибак!

Развитной. Ну, васъ и спасетъ полиціймейстеръ!

Живновскій (въ сторону задумчиво). Вѣдь тысячи полторы верстъ
откаталъ, чортъ возьми!

Завіякинъ. Ваше сіятельство изволите говорить: полиціймейстеръ!
Но неужели же я до такой стенени не знакомъ съ законами, что осмѣлился
бы утруждать васъ, не обращавшись прежде съ покорнѣйшего моей просьбой
къ господину полиціймейстеру. Но онъ не внялъ моему голосу, князь, онъ не
внялъ голосу оскорбленной души дворанина... Я—старый слуга отечества,
князь, я, можетъ быть, нѣсколько рѣзокъ въ моей откровенности, князь, а
потому не имѣю счастія нравиться господину Кранихгартену... я не имѣю
уточченныхъ манеръ, князь...

Князь Чевылкинъ (нетерпѣливо). Къ дѣлу, сударь, къ дѣлу.

Завіякинъ. Вчерашняго числа, въ третьемъ часу пополудни, шедши я
съ отставными чиновниками: Павломъ Иванычемъ Техоцкимъ и Дмитриемъ
Николаичемъ Подгоняйчиковымъ по Милліонной улицѣ для прогулки, встрѣтили
мы сосланнаго сюда подъ надзоръ на жительство, за обманы и мошенничество,
еврея Гиршеля. Какъ передъ Богомъ, такъ и передъ вашимъ сіятельствомъ объ-
ясняюсь, что ни я, ни товарищи мои не подали къ тому ни малѣйшаго повода,
потому что мы шли, разговаривая тихимъ манеромъ, какъ приличествуетъ мир-
нымъ гражданамъ, любящимъ свое отечество... Но Гиршель, проходя мимо, не
внялъ долгу совѣсти и словамъ закона, повелѣвающаго оставлять мирнымъ
гражданамъ безирепятственно предаваться невиннымъ занятіямъ, и, тая на
меня злобу, посмотрѣлъ на нашу сторону и **презрительно** улыбнулся. Конеч-
но, князь, другой на моемъ мѣстѣ, какъ благородный человекъ, произвелъ
бы тутъ дебопирство, но я усмирилъ волненіе негодующаго сердца, и положилъ
всю надежду на Бога... Однимъ словомъ, князь, я, какъ благородный чел-
ловѣкъ, только засвидѣтельствовалъ дерзость презрѣнаго еврея и...

Развитной. Ну, вотъ видите, о какихъ пустякахъ вы утруждаете его
сіятельство!

Князь Чевылкинъ *(Разбитному)*. Calmez-vous, mon cher, calmez-vous... lorsqu'on est haut placé, il faut bien boire le calice...

Завіякинъ. Вотъ вы изволите говорить, Леонидъ Сергѣичъ, что это
пустяки... Конечно, для васъ это вещь не важная! вы въ счастьи, Леонидъ
Сергѣичъ, вы въ почестяхъ! но у меня осталось только одно достояніе — это
честь моя! Неужели же и ее, неужели же и ее хотятъ у меня отнять! О, это
было бы такъ грустно думать!

Развитой. Пожалуйста, объясняйте князю, не впутывая постороннихъ
обстоятельствъ!

Завіякинъ. Это не постороннее обстоятельство, Леонидъ Сергѣичъ...

142

(Строю и закусывая нижнюю губу, какъ бы желая удержать рыданія.)

Это... честь моя!

Князь Чевылкинъ. Дальше, сударь, дальше!

Завіякинъ. Засвидѣтельствовавъ, какъ я сказалъ, нанесенное мнѣ
оскорбленіе, я пошелъ къ господину полиціймейстеру... Вѣрьте, князь, что
не будь я дворянинъ, не будь я, можно сказать, связанъ этимъ званіемѣ, я
презрѣлъ бы все это... Но, какъ дворянинъ, я не принадлежу себѣ, и въ на-
несенномъ мнѣ оскорбленіи вижу оскорбленіе благороднаго сословія, къ кото-
рому имѣю счастіе принадлежать! Я слишкомъ хорошо помню стихи старика
Державина:

Собой примѣръ онъ долженъ дать,
Что званіе его съявленно...

И что жъ? господинъ Кранихартенъ не только не принялъ моей просьбы, но
меня же еще осмѣлился назвать шаверой.

Князь Чевылкинъ. У васъ это, вѣроятно, все на бумагѣ написано?

Завіякинъ. Какже-съ, ваше сіятельство... (Подаетъ прошеніе.)

Князь Чевылкинъ. Разберемъ, сударь, разберемъ. (Перадаетъ бу-
магу Разбитному.—Подходя къ Пафнутьеву.) А! почтенный ветеранъ!
(Но Пафнутьевъ, къ общему удивленію, вѣроятно вспом о госпожѣ
Хоробиткиной и ея мужѣ, вмѣсто объясненія своего дѣла, внезапно
фыркаетъ.) Милостивый государь! вы, кажется, забыли, гдѣ вы находитесь!
(Вырываетъ изъ рукъ его просьбу и отдаетъ се Разбитному.) Извольте,
сударь, идти! (Пафнутьевъ уходитъ; князь вслѣдъ ему.) Вы гдѣ потеряли
руку? (Пафнутьевъ останавливается, но, вмѣсто отвѣта, опять фыр-
каетъ.) Вонъ!

Живновскій. Смѣшливый часъ нашелъ-съ.

Князь Чевылкинъ (Разбитному). Подите, мон cher, узнайте, гдѣ этотъ почтенный ветеранъ руку потерялъ? (Разбитной выходитъ. Къ Бъ-лугину.) Ну, ты что?

Вълугинъ. А вотъ, ваше сіятельство, такое у насъ случилось дѣло, что даже не привидано...

Развитной (возвращаясь). На охотѣ съ лошади упалъ, князь! (Общій смѣхъ.)

Вълугинъ. Затѣлъ я этта, ваше сіятельство. строиться. Что жъ, думаю,
и въ городу украшеніе, ну, и намъ тоже съ старухой поваляться гдѣ будетъ...
палаты затѣяли каменныя-съ, и плантъ свой преставили... Только вотъ, су-
дарь, чудо какое у насъ тутъ вышло: чиновникъ тутъ — искусственникъ, что
ли, онъ прозвается — „плантъ, говоритъ, у тебя, не какъ слѣдственно ему
быть надлежитъ".— А какъ-молъ, сударь, по вашему будетъ?— „А вотъ, то-
ворить, какъ: тутъ у тебя, говоритъ, примѣрно, залъ состоить, такъ тутъ,
выходитъ, слѣдуетъ... съ позволенія сказать...“ И такъ, сударь, весь плантъ
сконфуилъ, что просто, выходитъ, жить невозможно будетъ.

Князь Чевылкинъ. Какъ же это? я что-то не понимаю...

Вълугинъ. Да и мы, ваше сіятельство, пытались объ этомъ толковать...
просто умопостижение выходитъ!

143

Развитной. Сколько я могу понимать, князь, его планъ составленъ не-
согласно съ правилами по искусственной части...

Бълугинъ. И онъ тоже говорилъ, чиновникъ-то! да помилосердуйте же,
батюшки вы наши, вѣдь это, значитъ, жить невозможно будетъ... я материалы
припасъ...

Князь Чевылкинъ (Разбитному). Expliquez-lui!

Развитной. Если тебѣ архитекторъ сказалъ, что планъ твой сдѣланъ
не по правиламъ, стало быть надо сдѣлать другой планъ.

Бълугинъ. Помилосердуйте, ваше сіятельство!

Князь Чевылкинъ. Нельзя, любезный, нельзя... ты слышалъ, закона
нѣтъ! *(Подходитъ къ Скопищеву.)* Ты зачѣмъ?

Бѣлугинъ (ѣг сторону). Вотъ тебѣ и резолюція!

Скопищевъ (вздыхаетъ). Я все насчетъ того дѣла...

Князь Чевылкинь. Нельзя, братецъ, нельзя...

Скопищевъ (вздыхаетъ). Охъ, я бы еще полтинничекъ спустилъ.

Князь Чевылкинъ. Нельзя, любезный другъ; законъ прямо говорить...
нельзя!

Скопищевъ. Для насъ бы подрядъ-то это ужъ очень сподрученъ...

Развитной. Русскій человѣкъ, князь, заднимъ умомъ крѣпокъ.

Скопищевъ (вздыхая). Кто жъ его душу зналъ, что онъ послѣ тор-
говъ станетъ... Я бы, ваше сіятельство, и еще полтинничекъ скинулъ...

Развитной. Ваше сіятельство! съ нимъ говорить — только время тра-
тить. *(Скопищевъ вздыхаетъ. Разбитной подходитъ къ Долюму; князь
безпрекословно слѣдуетъ за нимъ.)*

Князь Чевылкинъ. Ну, ты что?

Долгий (мрачно и отрывисто). Писарь дерется, ваше благородіе.

Князь Чевылкинъ. Ну, такъ что жъ? стало быть, ты стоишь этого
любезный другъ.

Долгий. Стюю, не стюю, а въ законахъ того не написано, чтобы драться.

Князь Чевылкинъ. За что жъ онъ, любезный? *(Къ Разбитному.)* Nous
allons rire...

Долгий. А вотъ за что! Идемъ мы, слышь ты, этта съ Обрамомъ, по
улицѣ... ну, ничего! Только идемъ мы это, и началъ меня вдругъ Обрамъ
обзывать: и такой-то ты, и сякой-то ты... Только я ему говорю: Обрамъ-молъ
Сергѣичч, за что, молъ, вы меня обзываете? А онъ меня по зубамъ: я, говорить,
что хочу, надъ тобой издѣлаю... Только я отъ него побѣгъ къ писарю: Иванъ
Навлычъ, говорю, за что, молъ, Обрамъ Сергѣичч меня искровнялъ? А пи-
сарь-то — ужъ почудалось ему, что ли, что-нибудь! — какъ размахнется, да
и ну меня по зубамъ лущить... Такъ что жъ это у насъ за порядки будутъ!

Развитой. Что жъ ты не жаловался по начальству?

Долгий. А кому жалиться-то? Ужъ сдѣлайте ваше распоряженіе, при-
кажите мнѣ Обрамкѣ сдачи дать.

Князь Чевылкинъ. Хорошо, любезный, хорошо; мы обсудимъ! *(Под-
ходитъ къ Малявкѣ.)* Ну, ты?

Малявка. А я, ваше сіятельство, о коровѣ... *(вздыхаетъ)* Выла, то-
есть, у насъ буренькая коровушка, такая ли. слышь, гладкая да смирная...

144

Развитой. Объясний безъ околичностей.

Малявка. Ну! вотъ я и говорю, то-есть, хозяинъ-то своей: смотри, молъ, Матренушка, какая у насъ буренушка-то гладкая стала! Ну, и ничего опять, на томъ и стали, что больно ужъ коровушка-то хороша. Только на другой же день забѣгаетъ къ намъ это сотскій: „Ступай, говорить, Сементъ; баринъ *) на станъ требуетъ“. Ну, мы еще и въ ту пору съ хозяйствой маленько посум- нились: пòшто, молъ, становому на станъ меня требовать!

Князь Чевылкинъ. Да ты, любезный, не мажь...

Малявка. Только прихожу я это на станъ, а баринъ въ ту пору и за- чалъ мнѣ говорить: „Семенушка, говорить, коровушка у тебя моей супруж- ницѣ очень понравилась, такъ вотъ, говорить, тебя цѣлковый, будто на пѣн- ное; приводи, говоритъ, коровушку завтра на станъ...“ (За дверями слы- шится шумъ и раздаются голоса. Входятъ: княжна, Шифель и Налетовъ; Живновскій и Забіякинъ стараются принять граціозныя позы.)

## СЦЕНА ІХ.

Тъ же, княжна, Шифель и Налетовъ.

Налетовъ. Vous me permettrez de vous accompagner, princesse?

Княжна. Mais oui... Папà, скоро?

Князь Чевылкинъ. Сейчасъ, ma chère, сейчасъ кончимъ. (Налетовъ вставляетъ стеклышко и смотритъ гордо на просителей.)

Малявка. Только я ему говорю: помилосердуйте, молъ, Яковъ Нико- лаичъ, какъ же, молъ, это возможно за цѣлковый коровушку продать! у насъ, молъ, только и радости! Ну, онъ туточка только посмѣялся: „ладно“, гово- рить... А на другой, сударь, день и увели нашу коровушку на станъ. (Пла- четъ.)

Княжна (тому). Pauvres gens!

Князь Чевылкинъ. Хорошо, любезный, не плачь! твоя корова будетъ тѣбѣ возвращена!

Княжна (подбѣгая къ князю). Папа, сдѣлаемъ подписку въ пользу этого бѣднаго семейства!

Налетовъ. Quel coeur!

Князь Чевылкинъ. Хорошо, хорошо, моя Антигона! бери его въ свое распоряженіе... Тутъ есть еще бѣдная женщина. (Показываетъ Шумилову.)

Малявка (внезапно повеселѣвъ). Когда жъ за деньгами-то приходить нужно?

Княжна. Quelle naiveté!

Князь Чевылкинъ (подходя къ Сычу). Ты зачѣмь? (Сычъ молчитъ и только усиленно моргаетъ глазами.) Ты говори, любезный, не бойся! ты представъ себѣ, что предъ тобою не князь, а твой добрый староста...

Шифель. Ангелъ, а не человѣкъ!

*) Въ нѣкоторыхъ губерніяхъ крестьяне называютъ станового пристава ба- риномъ.

145

Князь Чевылкинъ. Говори же, мой другъ! *(Сычъ, однакожъ, продолжаетъ упорно молчать.)*

Развитной. Говори же, любезный!

Малявка *(толкая Сыча въ бокъ. Сказывай же, сказывай, дядя Лексъй!)*
*(Въс усилия остаются тщетными.)*

Князь Чевылкинъ *(Развитному). Велите его разспросить тамъ. (Къ просителямъ). Прощайте, господа!.. Ну, кажется, теперь я всѣхъ удовлетворилъ!)*

*(Занавьсъ опускается.)*

## Выгодная женитьба.

### СЦЕНА І.

Театръ представляетъ комнату весьма обѣдную: по стѣнамъ поставлено нѣсколько стульевъ подъ красное дерево, съ подушками, обтянутыми простымъ холстомъ. Въ простѣлѣкѣ, между двумя окнами, столѣ, на которомъ разбросаны бумаги. У одной стѣны неубранная кровать. Вообще, убранство и порядокъ комнаты обнаруживаютъ въ жильцѣ ея отсутствіе всякаго стремленья къ чистотѣ и опрятности.

Дерновъ. Долго-таки заставилъ онъ меня дожидаться: съ часъ времени проморилъ въ передней. Потомъ выходить, да безъ парика и безъ зубовъ, въ какой-то полосатой поддѣвочкѣ — и не узналъ я его совсѣмъ. „Ну, что жъ, говорить, жениться, что ли, хочешь?“ —Точно такъ-съ, говорю я, коли будетъ отъ вашего высокородія милость, разрѣшите. А онъ мнѣ: „У меня, братецъ, на этотъ счетъ своя идея есть: вамъ, подъячимъ, безъ крайней надобности жениться не слѣдуетъ“. — Сдѣлайте, говорю, ваше высокородіе, такую милость! кабы не крайность моя, я бы и утруждать не осмѣлился. „А чтò за невѣстой даютъ?“ —Пять платьевъ, да два монто, одно лѣтнее, другое зимнее; изъ бѣлья тоже все какъ слѣдуетъ; самоваръ-съ; насъ съ женой на свой коштъ годъ содержать будутъ, ну, и мнѣ тоже пару фрашную, да пару сертушную. „А изъ денегъ: ничего?“ —Ничего, говорю.— „Ну, такъ и нѣтъ тебя разрѣшенья; вы, говорить, подъячіе, всѣ таковы; чуть попалъ въ столоначальники, ужъ и норовить и икру метать. Вашего краивнаго сѣмени столько развелось, что дѣваться некуда“. Я было ротъ разинулъ, чтобъ еще попросить, такъ куда тебя! повернулъ спину, да и былъ таковъ.

Гирвасовъ. Что же ты намѣренъ теперь съ этимъ дѣлать, Саша?

Дерновъ. А ужъ, право, и самъ не знаю. Пойду завтра къ Порфирію Петровичу, наду имъ въ ноги; пусть чтò хотятъ со мной дѣлаютъ, а безъ женитьбы мнѣ невозможно.

Гирвасовъ. Да, безъ жены какая же жизнь! *(Насколько секундъ молчанія.)*

Дерновъ. Ты посуди самъ; вѣдь я у нихъ безъ малаго цѣлый мѣсяцъ всѣмъ какъ есть продовольствуюсь: и объдъ, и чай, и ужинъ—все отъ нихъ;

М. Е. САЛТЫКОВЪ. Т. І.

10

146

намеднись вотъ на жилетку подарили, а меня угораздила нелегкая ее щами
залить; къ свадьбѣ тоже все приготовили и сукна купили — не продавать же.
На той недѣлѣ и то Вѣра Панкратьевна, старуха-то, говоритъ: „ты у меня
смотрі, Александра Александрѣчъ, на попятный не вздумай! я, говоритъ,
такой счетъ въ правление представлю, что угоришь!“ Вотъ оно и выходитъ,
что теперіча все одно: женись — отъ начальства на тебя злоба, изъ службы,
пожалуй, выгонятъ; не женись — въ долгу неоплатномъ будешь, каждый
обѣдъ изъ тебя тремя обѣдами выйдетъ, да чего и во снѣ-то не видалъ, по-
жалуй, въ счетъ понапишутъ. Нѣтъ, ужъ воля начальства, а не жениться
мнѣ никакъ нельзя — все одно, что въ петлю дѣзть.

Гирвасовъ. Ну, а у Якова Астафьяча былъ?

Дерновъ. Былъ.

Гирвасовъ. Что жъ онъ?

Дерновъ. Да чтò онъ! мычитъ, да и все тутъ. Я ему говорю: поми-
луйте, Яковъ Астафьячъ, вѣдь вы мои прямые начальники! — „И, братецъ,
говорить: какой я начальникъ!..“ Такая, право, слякоть! *(Молчаніе.)*

Дерновъ. И вѣдь все-то онъ этакъ! Тамъ ошибка какая ни-на-есть
выдетъ: справка неполна, или законовъ нѣтъ приличныхъ — ругаютъ тебя,
ругаютъ,—кажется, и жизни не радъ; а онъ туда же, въ отдѣленіе изъ присут-
ствія выдетъ, да тоже начнетъ тебя надоѣдать: „вотъ, говоритъ, все-то вы
меня подъ непріятности подводите“. Даже тошно смотрѣть на него. А станешь
ему, съ досады, говорить: что же, молъ, вы сами-то, Яковъ Астафьячъ, не
смотрите? — „Да гдѣ ужъ мнѣ! говоритъ: я, говоритъ, человѣкъ, старый,
слабый!“ Вотъ и поди съ нимъ!

Гирвасовъ. Да, ужъ съ этакимъ начальникомъ маяться не дай Господи!
Вотъ и у насъ предсѣдатель такой былъ: сядетъ, бывало, въ карты играть—
стунить не умѣетъ. Съ короля козырять начнетъ, а у партенера тузъ-отъ
бланкъ—вотъ и взѣстся на него партенеръ, особливо если Порфирій Пет-
ровичъ. „Вы, говоритъ, ваше превосходительство, въ карты лапти изволите
плесть; гдѣ жъ это видано, чтобъ съ короля козырять, когда у меня тузъ
одинъ!“ А онъ только ежится да приговариваетъ: „а почему же я зналъ!“
А что тутъ „почемъ зналъ“, когда всякому видимо, какъ Порфирій Петро-
вичъ съ самаго начала покрякивалъ въ знакъ одиночества... Ну, а кто у тебя
въ посажоныхъ будетъ?

Дерновъ. А право, не знаю. Вотъ старуха говоритъ, чтобъ, по край-
ности, Якова Астафьяча. Оно, коли хочешь, и дѣло, потому что онъ все-таки
прямой начальникъ; ну, а знаешь ты самъ, какъ онъ въ ту пору Чернищеву
отвѣчалъ, какъ тотъ его къ своей дочери въ посажоные звалъ? „Я, говоритъ,
человѣкъ не общественный, дикій, словесности не имѣю, ни у кого не бываю;
деньги у меня, конечно, есть, да вѣдь это на черный день—было бы съ чѣмъ
и глаза закрыть. Вотъ, говоритъ, намеднись сестра пишетъ, корова тамъ у
нея пала — пять цѣлковыхъ послалъ; тамъ братъ, что въ священникахъ, по-
горѣлъ—тому двадцать-пять послалъ; нѣтъ, нѣтъ, братъ, лучше и не проси!“
Съ чѣмъ Чернищевъ-то и отѣхалъ. Одно слово, дрянь — дрянь и есть.
Господи! у другихъ начальники какъ начальники, а у насъ, что называется,
ни кожи, ни рожи. Я ужъ удумалъ къ Порфирію Петровичу.

147

Гирвасовъ. А не пойдетъ Порфирій Петровичъ — градского голову за бока тащи!

Дерновъ. И то правда. Да чтò, брать! ноньче ужъ и они рыло воро-
тить стали. Только слава, что столоначальники, а хошь бы одна-те свинья
головой сахару поклонилась; насъ, моль, Федоръ Герасимычъ защититъ, онъ
нашъ по всей губерніи купечеству сродственникъ и благопріятель. Намеднись,
къ откупищу посылалъ, чтобъ, по крайности, хошь ведро водки отпустилъ;
такъ куда тебя: „у насъ, говорить, до правленья и касательства никакого
нѣтъ, а вотъ, говорить, развѣ бутылку нива на бѣдность“... Такая, право,
бестія! Не знаешь, какъ тутъ и быть — такія времена настали. Начальство
не то чтобъ тебя защитить, а еще пуще крапивнымъ съменемъ обзываетъ;
жалованье на сапоти все изведешь, а работы-то словно на каторгѣ. Ужъ и
подлинно, должно быть, насъ ровно блохъ развелось. Выгоняютъ-выгоняютъ
нашего брата, выгоняютъ, кажется, такъ, что и мѣста нигдѣ не найдешь, а
смотришь: все-таки мѣсто свято пусто не будетъ; куда! на одно-то мѣсто чело-
вѣкъ двадцать лѣзетъ.

Гирвасовъ. Да, большую ловкость нужно имѣть, чтобъ ноньче нашему
брату на свѣтѣ вѣкъ изложить. Въ старые годы этой эквилибристики-то и знать
не хотѣли.

Дерновъ. Вотъ хоть бы про столоначальника! Ты думаешь, задаромъ
мнѣ это мѣсто досталось? какъ бы не такъ! Иду я это къ секретарю, говорю
ему: — Иванъ Никитичъ! состоя на службѣ пятнадцать лѣтъ, я хоша не имѣю
ни жены, ни дѣтей, но, будучи, такъ сказать, обуреваемъ... осмѣливаюсь...
ну, и такъ далѣе. А онъ, ты думаешь, чтò мнѣ въ отвѣтъ? „Ты!“ говорить,
„да я!“ говорить... Проследился я, да такъ и ушелъ отъ него, по той при-
чинѣ, что онъ былъ на ту пору въ подпитіи—ну, а въ этомъ видѣ отъ него
никакихъ резоновъ, окромѣ ругательства, не услышишь. Вотъ выбралъ я дру
гой день, опять иду къ нему. — Иванъ Никитичъ, говорю ему: имѣйте
сердоболіе! вѣдь я ужъ десять лѣтъ въ помощникахъ изнываю; сами изволите
знать, одинъ столомъ заправляю; поощрите! А онъ: „это, говорить, ничего
не значитъ десять лѣтъ; и еще десять лѣтъ просидишь, и все ничего не
значить“. — Да чтò жъ, говорю я, надобно сдѣлать? я на все готовъ. „А
знаешь ли ты, говорить, эквилибристику?“ — Нѣтъ, моль, Иванъ Никитичъ,
не обучался я этимъ наукамъ: сами изволите знать, что я по третьему раз-
ряду. — „А эквилибристика, говоритъ, вотъ какал наука: чтобъ передъ
начальникомъ всегда въ струнѣ ходить, чтобы ноги у тебя были не усталыя,
чтобъ когда начальство тебя говоритъ: „кривляйся, Сашка!“ — ну, и крив-
ляйся! а „сиди, Сашка, смирно“ — ну, смирно и сиди, ни единымъ суставомъ
не шевели, а то неравно у начальства головка заболить. Я, говоритъ, всю
эту механику насквозь произошелъ, такъ и знаю. Да и считай ты себя еще
счастливымъ, коли тебя говоритъ: „кривляйся!“ Это, значитъ, вниманіе на
тебя обращаютъ“. Вотъ и выходитъ, значитъ, что кривлякъ этихъ столько
развелось, что и для того, чтобъ подличать-то тебя позволили, нуженъ слу-
чай, протекція нужна; другой и радъ бы, да случая нѣтъ.

Гирвасовъ. А умный человѣкъ этотъ Иванъ Никитичъ, хоть и шельма.

Дерновъ. Да ты слушай. Высказалъ онъ мнѣ все это, да и смотрить

10*

148

прямо въ глаза, точно совѣсть наизнанку выворотить хочетъ. Вотъ и поклялся я ему быть въ повиновеніи: и мучилъ же онъ меня, мучилъ до тѣхъ поръ, пока его самого, собаку, за нетрезвое поведенье изъ службы не выгнали — чтобъ ему пусто было! Напьется, бывало, пьянъ, да и посылаетъ за мной. „Пляши, говоритъ, Сашка!“ —или „пой, говоритъ, Сашка, пѣсни!“ Дѣлать-то-нечего: и пляшешь, и поешь, а онъ-то, со своею развратною компаніей, надъ тобой безобразничаетъ. Однажды растворилъ это двери на балконъ, а желѣво второмъ этажѣ. „Скачи!“ говорить. Я на колѣни-было, такъ куда! „Скачи, говорить, а не то убью“. А глаза-то у него, какъ у быка, кровью налились — красные-раскрасные. Дѣлать нечего, спрыгнулъ я, да счастье еще, что въ ту пору грязь была, такъ тѣмъ и отдѣлался, что весь какъ чушка выпачкался. Такъ вотъ, братъ, какіе труды понесъ! А говорятъ еще: счастье! безъ году недѣлью, молѣ, служить, а ужѣ столоначальникъ!

Гирвасовъ. Это точно, что бестія былъ этотъ Иванъ Никитичъ; никакого человѣчества въ немъ не было. И вѣдь диво! кажется, самъ черезъ все это прискорѣе произошелъ; самъ, значитъ, знаетъ, каково выносить эту эквилибристику-то.

Дерновъ. То-то вотъ и есть, что нашъ братъ хамъ ужѣ отъ природы таковъ: сперва надъ нимъ глумятся, а потомъ, какъ выйдетъ на ровную-то дорогу, ну и норовитьтъ все на другихъ выместить. Я, говорить, плясалъ—ну, пляши же теперь ты, а мы, молѣ, вотъ посидимъ да поглядимъ, да рюмочку выкушаемъ, покедова ты тамъ штуки разныя выкидывать будешь. (Входитъ: Сторож.)

Сторожъ. Господинъ Дерновъ, извольте идти къ его высокородію.

Дерновъ. А зачѣмъ?

Сторожъ. А мнѣ почему знать.

Дерновъ. Да кто-нибудь есть у него?

Сторожъ. Была ихняя экономка, а потомъ старикъ со старухой приходили; съ ними дѣвка была, дочь что ли—кто ихъ знаетъ?

Дерновъ. Ну, а каковъ онъ-то?

Сторожъ. Извѣстно, ругается.

Гирвасовъ (Дернову). Одинакожъ, прощай; забѣги-ка къ намъ завтра, разскажи, какъ у васъ тамъ все будетъ; а Раиса Петровна водочки поднесетъ—у насъ, братъ, некупленая.

Дерновъ. Да, я и позабылъ спросить про Раису Петровну, какъ онъ себя чувствуютъ?

Гирвасовъ. Ужъ извѣстно, какія у ней чувства; у меня эти чувства-то вотъ гдѣ сидятъ, (Показываетъ на затылокъ.) Что ни девять мѣсяцевъ — смотришь, анъ и пищитъ въ углу благословеніе Божіе, словно ужъ предопредѣленіе али повѣтріе какое. Хочешь не хочешь, а не отвертишься. (Выходятъ.)

149

## СЦЕНА II.

Театръ представляет комнату съ претензиями на великолѣшіе. Мебель уставлена симметрически; по срединѣ диванъ, передъ нимъ столъ и по бокамъ кресла; диванъ и кресла крыты ярко-голубымъ штофомъ, но спинки у нихъ обтянуты каленкоромъ подъ цвѣтъ. Въ простѣнкахъ, между окнами, зеркала; на столахъ недорогая бронза: ламши, подсвѣчники и пр. Петръ Петровичъ Змѣщевъ, старикъ лѣтъ шестидесяти, въ завитомъ нарикъ и съ полюно челюстью зубовъ, какъ у щуки, сидитъ на диванѣ; сбоку, на второмъ креслѣ, на самомъ его кончикѣ, обитаетъ Федоръ Герасимычъ Крестовоздвиженскій. Проникнутый глубокимъ умиленіемъ по случаю бесѣды съ Петромъ Петровичемъ, Крестовоздвиженскій обнаруживаетъ сильное безпокойство во всѣхъ окончностяхъ своего бреннаго тѣла, безпрестанно привскакиваетъ и потягиваетъ носомъ воздухъ.

### Крестовоздвиженскій.
Осмѣюсь увѣрить ваше высокородіе, самый то-есть пустѣйшій онъ человѣкъ, просто именно пустѣйшій человѣкъ-съ!

### Змѣщевъ (зъвая).
Ну, а коли такъ, разумѣется, что жъ намъ смот-рѣть на него,— выгнать, да и дѣло съ концомъ. Вамъ, господа, они ближе извѣстны, а мое мнѣніе такое, что казнить никогда не лишнее; по крайней мѣрѣ, другимъ примѣръ. Что, онъ смертоўбійство, кажется, скрылъ?

### Крестовоздвиженскій.
Никакъ нѣтъ-съ, смертоўбивство — это другой, это Граниликнѣ-съ. А Овчинину было предписано исполнить приговоръ надъ однимъ тамъ мѣщаниномъ, розгами высѣчь-съ, такъ онъ, вмѣсто того мѣщанина, высѣкъ просто именно совсѣмъ другого. Оно, конечно, онъ оправдывается тѣмъ, что по ошибкѣ, потому, дескать, что фамиліи ихъ сходныя, и призванный, во время экзекуціи, не прекословилъ. Спору нѣтъ, что сходныя, да вѣдь, извольте сами согласиться, это и до начальства дойти можетъ... Кто его знаетъ? можетъ, онъ нарочно и не прекословилъ, чтобы послѣ жаловаться. У насъ ужъ былъ такой примѣръ, что мы ограничились однимъ внушеніемъ-съ, чтобы впредь поступалъ осторожнѣе, не сѣкъ бы зря, такъ насъ самихъ чуть-чуть подъ судъ не отдали, а письма-то тутъ сколько было! цѣлый годъ въ страхѣ обрѣтались.

### Змѣщевъ.
Ну, конечно, конечно, выгнать его; да напишите это такъ, чтобы энергіи, знаете, побольше, а то у васъ все какъ-то безцѣтно выходитъ — тара да бара, ничего и не поймешь больше. А вы напишите, что вотъ, молъ, такъ и такъ, нарушеніе святости судебного приговора, невинная жертва служебной невнимательности, непониманіе всей важности долга... понимаете! А потомъ и повѣсьте его... Ну, а того-то, что скрылъ убійство... (Крестовоздвиженскій потупляется.) Однакожъ?..

### Крестовоздвиженскій.
Оно, конечно, ваше высокородіе, упущеніе не маленькое-съ.

### Змѣщевъ.
Какое тутъ упущеніе, помилуйте! Вѣдь этакъ по большимъ дорогамъ грабить будутъ... вѣдь онъ взятку, чай, съ убійцы-то взялъ?

### Крестовоздвиженскій.
Ужъ куда ему, ваше высокородіе, взятку! просто именно отъ невѣдѣńья и простодушія; я его лично знаю-съ, онъ у меня еще писцомъ служилъ: прекраснѣйшій чиновникъ-съ, только ужъ смиренъ очень; его бы, ваше высокородіе, куда-нибудь, гдѣ поспокойнѣе, перевести; хоть бы вотъ въ засѣдатели. (Входитъ лакей.)

150

Лакей. Господинъ Дерновъ пришель.

Змъищевъ. Пусть войдетъ. (Дерновъ входитъ и становится у стѣны.)

Змъищевъ (вставая и подходя къ нему). Ну, такъ ты все еще жениться хочешь?

Дерновъ. Имъя намъренье вступить въ законный бракъ съ дочерью коллежскаго регистратора...

Змъищевъ. Знаю, знаю; я сегодня видѣлъ твою невѣсту: хорошенькая. Это ты хорошо дѣлешь, что женишься на хорошенькой. А то вы, подъячіе, объ томъ только думаете, чтобъ баба была; ну, и наплодите тамъ чортъ знаетъ какой чепухи.

Крестовоздвиженскій (подобострастно улыбаясь). Это справедливо, ваше высокородіе, изволили замѣтить, что приказные больше отъ скуки, а не то такъ изъ того женятся, что годъ кормить объѣщаютъ или тамъ сюртекъ сошьютъ-съ.

Змъищевъ (смѣется). Ну да, ну да. Такъ ты, смотри, меня пригласи на свадьбу-то; я тово... а вы, Федоръ Герасимычъ, велите ему на свадьбу-то выдать... знаете, изъ тѣхъ суммъ. (Дерновъ низко кланяется.)

## СЦЕНА III.

Комната въ квартирѣ господина и госпожи Рыбушкиныхъ. Марья Гавриловна (она же и невѣста) сидить на диванѣ и курить папироску. Она высокаго роста, блонданка, съ весьма развитыми формами; нѣсколько подбѣлена и вообще сооружена такъ, что должна въ особенности нравиться сохранившимся старичкамъ и юношамъ съ потухшими сердцами.

Марья Гавриловна. Господи! что жъ это за жизнь за такая! другіе, посмотришь, то по гостямъ, то въ клубѣ, а ты вотъ тутъ день-деньской дома сиди. Только и утѣшенья, какъ папироску-другую выкуришь. Куришь-куришь до того, что въ глазахъ потемнѣетъ. А все Мишель пріучилъ! Странно, однако, что онъ на мнѣ не женится. Выходите, говорить, замужъ за Дернова, тогда и намъ свободно будетъ. Свободно? а кто его знаетъ, свободно ли? въ душу-то къ нему никто не ходилъ. Вотъ прошлаго года Варенька выходила замужъ, тоже думала, что будетъ хозяйка въ домѣ, а вышло совсемъ напротивъ. Заперъ ее, да еще колотитъ. А это одно каково мученье — такого плюгаваго цѣловать-то! даже вчужѣ тошно. Да ужъ хоть бы этотъ поскорѣй женился— все бы одинъ конецъ, а теперь сиди вотъ дома, слушай всѣ эти безобразія, да еще себя наблюдай. Всѣ говорятъ: красавица, красавица! а что въ этомъ проку-то! А какіе, право, эти мужчины смѣшные! Намеднись, вечеромъ, была я у Марьи Петровны; ну, конечно, декольте; подходитъ это Трясучкинъ, будто разговариваетъ, а самого его такъ и подергиваетъ, и глаза такіе maskляные-премасляные, словно косые. Вотъ и Змъищевъ давеча: глядѣлъ-глядѣлъ, мнѣ даже смѣшно стало. "Вы, говоритъ, украшеніе Крутогорска; Дерновъ недостоинъ обладать такимъ розаномъ". Да, розанъ—держи карманъ! Ныньче, вѣрно, не розанъ нужно. Вотъ тоже третьёва-дни сижу я вечеромъ у

151

окна, будто погодой занимаюсь, а сама этакъ въ кофточкѣ и волосы распущены. Подходить этот прапорщикъ — какъ бишь его? ну, да все равно. „Какъ вы, говорить, прелестны, сударыня“. — А вамъ чтò за дѣло! говорю я. — „Я, дескать, не могу безъ волненія видѣть“. — А коли не можете, такъ женитесь! говорю я. Такъ куда тебе! — навострилъ лыжи, да и не встрѣчается съ тѣхъ поръ... Господи! скука какая! хоть бы поскорѣе все это кончилось! *(Входитъ Бовровъ, очень молодой человѣкъ, высокая роста и чептущій здоровьемъ; на немъ коротенькое спрое пальто, которое, въ приказномъ быту, слышветъ подъ названіемъ зефирки; жилетъ и панталоны пестроты изумительной. Подъ мышкой у него бумаги.)*

Бовровъ. Вы однѣ, Машенька?

Марья Гавриловна. Ну да, одна: насилу-то ты пришелъ.

Бовровъ. Нельзя было — дѣла; дѣла — это ужъ важнѣ всего; я и то ужъ отъ начальства выговоръ получилъ; давеча секретарь говоритъ: „у тебя, говоритъ, на умѣ только панталоны, такъ ты у меня смотри“. Вотъ какую кучу переписать задалъ.

Марья Гавриловна. Ну, а Дернова видѣлъ?

Бовровъ. Видѣлъ, какже; у него все кончено; на свадѣбу пятьдесятъ цѣлковыхъ дали; онъ меня и въ дружки звалъ; я, говоритъ, все сдѣлаю отмѣннымъ манеромъ.

Марья Гавриловна. Да, дожидайся отъ него. Ну, а тебѣ, поди чай, и не жалко, что я за Дернова выходу.

Бовровъ. Посудите сами, Машенька-съ, статочное ли мнѣ дѣло жениться. Жалованья я получаю всего восемь рублей въ мѣсяцѣ... вѣдь это, выходить, дѣло-то наплевать-съ; тутъ не радости, а больше горести.

Марья Гавриловна. Удивляюсь я, право; такой ты молодой, а говоришь — словно сорокъ лѣтъ тебя.

Бовровъ. Ничего тутъ нѣтъ удивительнаго, Марья Гавриловна. Я вамъ вотъ чтò скажу — это, впрочемъ, по секрету-съ — я вотъ далъ себѣ обѣщаніе, какова пора ни мѣра, вйти въ люди-съ. У меня на этотъ предметъ и планъ свой есть. Такъ оно и выходить, что жена въ евдакомъ дѣлѣ только лишнее бревно-съ. А любить намъ другъ друга никто не препятствуетъ, было бы на то ваше желаніе. *(Подумавши.) А я, Машенька, хотѣлъ вамъ что-то сказать.*

Марья Гавриловна. Чтò еще?

Бовровъ. А вы поцѣлуйте меня.

Марья Гавриловна. Ахъ ты дурачокъ! а я думала, что онъ и вза-правду дѣло скажетъ! *(Цѣлуются.)*

Бовровъ. Ахъ ты, Господи! *(Вздыхаетъ.)*

Марья Гавриловна. Ну, чего вздыхаешь-то?

Бовровъ. Да какъ же-съ; вѣдь вотъ, кажется, цѣлый бы вѣкъ сидѣлъ тутъ подлѣ васъ, да цѣловался.

Марья Гавриловна. Это ты не глупо вздумалъ. Въ разговорѣ-то вы всѣ такъ, а вотъ какъ на дѣло нойдетъ, такъ и нѣтъ васъ. *(Вздыхаетъ.)* Да что жъ ты, въ самомъ дѣлѣ, сказать-то мнѣ хотѣлъ?

Бовровъ. А вотъ что-съ. Пришелъ я сегодня въ присутствіе съ бумагами, а тамъ Эмишевъ — разсказываетъ, какъ вы вчера у него были, а у са-

152

мого даже слюнки текутъ, какъ объ васъ говорить. Бѣлая, говорить, полная,
а самъ, знаете, и руками разводить, хочетъ внушить это, какія вы полнень-
кія. А Өедоръ Герасимычъ сидить противъ нихъ, да не то чтобъ смѣяться,
а ровно колышется весь, и глаза у него такъ и свѣтятся, да маленькіе такіе,
словоно щелочки или вотъ у молодой свинки.

Марья Гавриловна. Ну, такъ что жъ?

Бовровъ. А я къ тому это, Машенька, говорю, что если вы не по-
стоите, такъ и Дернову, и мнѣ хорошо будетъ. Вѣдь онъ влюбленъ, именно
влюбленъ-съ: не махалъ бы онъ этакъ руками-то, да и Дернову бы позволенія
не даłъ... *(Ласкается съ ней. Марья Гавриловна задумывается.)*

Марья Гавриловна (томн). Однако, ты добру меня тутъ учишь.

Бовровъ. Вѣдь оно только спервоначала страшно кажется, а потомъ и
въ привычку взойдетъ... Что жъ вы такъ задумались, Машенька?

Марья Гавриловна. Ахъ, отстань, пожалуйста!

Бовровъ. Вотъ вы какія! а еще говорите, что любите.

Марья Гавриловна. Ну, ну, полно вздоръ-то говорить; а ты разскажи
лучше, чтò ты вчера дѣлалъ, что тебя цѣлый день не видать было.

Бовровъ. Поутру, извѣстно, въ присутствіи былъ, а по вечеру въ го-
родской садъ съ Трясучкинымъ ходилъ. Идемъ мы, Машенька, по аллеѣ, а
впереди насъ Змѣищева экономка съ квартальнаго женой. Идемъ мы по аллеѣ,
а экономка-то оглядывается, все на меня посматриваетъ, да и говоритъ кварт-
тальной-то: "ктой-то такой красивый молодой мужчина?" а жена-то кварт-
тального: "это, говоритъ, Бовровъ; онъ у насъ служить". "А должно быть
интересный мужчина, говоритъ экономка-то: и какъ себя хорошо держить".
А Трясучкинъ-то злится: "вотъ, говоритъ, счастье, тебя! завтра же куплю, го-
ворить, себѣ новой матеріи на брюки".

Марья Гавриловна. А ты, чай, и обрадовался? *(Входитъ Рыбушкинъ въ нетрезвомь видѣ; за нимъ Дерновъ.)*

Рывушкинъ (*поетъ*). Во-о-злѣ рѣчка, возлѣ мосту жилъ старикъ...
съ ссстаррухой... Дда; съ ссстаррухой... и эта старуха, чтобъ ее черти взяли...
*(Боброву.)* Эй ты, пошелъ вонъ!

Дерновъ. Да вы, папенька, не извольте убиваться такъ. Марья Гав-
риловна, позвольте ручку-съ!

Марья Гавриловна. Это вы его такъ накатили? нече сказать... Го-
споди! да когда жъ все это кончится? *(Даетъ Дернову руку, которую тотъ
чтѣлуетъ.)*

Дерновъ. Что жъ мнѣ, Марья Гавриловна, дѣлать, когда папенька
просить; вѣдь они ваши родители. "Ты, говоритъ, сегодня пятьдесятъ цѣл-
ковыхъ получилъ, а меня, говоритъ, отъ самаго то-есть рождения жажда из-
мучила, словно жаба у меня тамъ въ желудкѣ сидить. Только и уморишь ее,
проклятую, какъ полштофика сквозь пропустишь". Что жъ мнѣ дѣлать-то-съ?
вѣдь я не самъ собою, я какъ есть въ своемъ видѣ-съ.

Марья Гавриловна. Ладно, ладно, безобразничайте съ нимъ.

Рывушкинъ. Цыцъ, Машка! я тебя говорю—цыцъ! Я тебя знаю, я тебя
вотъ какъ знаю!.. вся ты въ мать, въ Палашку, чтобъ ей пусто было! заѣла
она меня, вѣдьма!.. Ты, небось, думаешь, что ты моя дочь! нѣтъ, ты не моя

153

дочь; я коллекцій регистраторъ, а ты титулярнаго совѣтника дочь... Вотъ мнѣ его и жалко; я ему это и говорю... что не бери ты ее, Сашка, потому она какъ есть всѣмъ естествомъ страшная, вся въ Палагею... въ ту... А ты, Машка, горло-то не дери, а не то вотъ съ мѣста не сойти—убью; какъ муху, какъ моль убью...

Марья Гавриловна (Дернову). Хоть бы увели вы его!

Рывушкинъ. Увести! меня увести! Сашка! смотри на него! (Указывая на Боброва.) Это ты знаешь ли кто? не знаешь? Ну, такъ это тотъ самый титулярный совѣтникъ... то-есть, для всѣхъ онъ писецъ, а для Машки титулярный совѣтникъ. Не связывайся ты, Сашка, съ нею... ты на меня посмотри: вотъ я гуляю, и ты тоже гуляй. (Поетъ.) Во-о-злѣ рѣчки...

Марья Гавриловна. А вотъ погодите, я мамашъ скажу; она вамъ дасть титулярнаго совѣтника... Да уведите же его, Александра Александрычъ!

Дерновъ. Полноте же, папенька, вы лучше усните...

Бовровъ. Да вы чтò на него смотрите, Александръ. Александрычъ. Извѣстно, пьяный человекъ; онъ, пожалуй, и ушибъ чѣмъ ни-на-есть, не чтò съ него возьмешь.

Рывушкикъ (почти засыпаетъ). Ну да... дда! и убью! ну что жъ, и убью! У меня, братъ Сашка, въ желудкѣ жаба, а въ сердцѣ рана... и все отъ него... отъ этого титулярнаго совѣтника... такъ вотъ и сосетъ, такъ и сосетъ... А ты на нее не смотри... чаще бей... чтобы помнила, каковъ мужъ есть... а мнѣ... изъ службы меня выгнали... а я, ваше высокое... ваше высокопревосходительство... ишь длинный какой-ей Богу не виноватъ... это она все... все Палашка! вѣдьма ты, ч-ч-ч-о-ортъ! (Засыпаетъ; Дерновъ уводитъ его.)

Марья Гавриловна. Вотъ этакія-то шутки каждый день слушать!

## СЦЕНА IV.

Квартира Дерновыхъ; послѣ свадьбы прошло двѣ недѣли. По комнатѣ разбросаны юбки и другія принадлежности женскаго туалета. Общій безпорядокъ.

Дерновъ (одинъ). Ну, вотъ и женился. Вмѣсто того, чтобъ встать пораньше, да на базаръ сходить, а она до сихъ поръ въ постели валется! „я, говорить, не кухарка тѣбѣ далась!“ —вотъ и разговаривай съ ней. Мнѣ бы тенерича на службу ужъ пора, а до сихъ поръ самовара нѣть; пожалуй, и безъ чаю уйти придется. (Задумывается.) А какая она, однакожъ, бѣлая да полная, я и не ожидалъ. Оно, конечно, съ перваго разу было видно, что не сухарь, а все-таки... Только не гравится мнѣ этотъ Бобровъ; ну, чего онъ сюда каждый день таскается! Попросить развѣ Ивана Васильча, чтобъ арестовалъ его сутки на трои. Вотъ и его высокородіе тоже на свадьбѣ сконфузили: сѣли около Маши, да и не отходятъ... А тѣ-то, дурачье, и изъ комнаты вонъ повышли, а и случится которому надобность по комнатѣ пройти, такъ все норовить по стѣнкѣ, словно они зачумленные. Впрочемъ, самому мнѣ будто совѣстно стало; думаю, невѣжливо его высокородіе однихъ оставлять, а по-

154

дойти не смѣю. Да и его высокородіе увидѣли, что я все около двери стою; „ступай, говорить, любезный, я тебя не стѣсняю“. Такъ и просидѣли они весь вечер въ двоемъ. А ужъ папенька-то, Гаврило Осинычъ, что жъ это за человѣкъ такой! не успѣли мы изъ церкви пріѣхать, а онъ ужъ нализался, и кричитъ тутъ! И диви бы штофъ, а то одну рюмку вышьеть, и ужъ не го- дится. Хорошо еще, что маменька ихъ въ чуланъ заперли, а то, кажется, они и стекла-то бы всѣ повышили! *(Входитъ купецъ Скопищевъ, человѣкъ немолодыхъ лѣтъ. Въ продолженіе разговора онъ испускаетъ частые и продолжительные вздохи.)*

Дерновъ. А, Егоръ Иванычъ! добро пожаловать! садись, братъ, гость будешь! *(Скопищевъ вздыхаетъ.)*

Дерновъ. Да ну, садись! чего вздыхаешь-то!

Скопищевъ (садится). Охъ!.. что садиться-то! я за дѣломъ.

Дерновъ. Знаю, что за дѣломъ, да вѣдь не стоя же намъ разтоваривать. Что жъ ты скажешь?

Скопищевъ. Что сказать-то? ты скажи прежде самъ.

Дерновъ. Хорошаго-то, братъ, немного; вѣдь онъ просьбу подалъ...

Скопищевъ. Ну?

Дерновъ. Сбавляетъ противъ тебя сто цѣлковыхъ...

Скопищевъ. Ну?

Дерновъ. Чего жъ тебѣ еще? стало быть, утвердить за тобой нельзя никоимъ манеромъ.

Скопищевъ. А торги?

Дерновъ. Мало ли что торги? тутъ, братъ, казенный интересъ. Я было сунулся доложить Якову Астафьичу, что для пользы службы за тобой утвердить надо, да онъ говоритъ: „ты, молѣ, любезный, хочешь меня увѣрить, что стаканъ, сапоги и масло все одно—такъ я, братъ, хошь и дикій человѣкъ, а ариометикъ-то учился, четыре отъ двухъ отличить умѣю“.

Скопищевъ. Охъ!.. такъ какъ же?..

Дерновъ. Дѣлать нечего, подавай и ты прошеніе; сбавь хошь полтину противъ его цѣны—ну, и утвердимъ за тобой. *(Молчаніе, въ продолженіе котораго Скопищевъ разсчитываетъ и усиленно вздыхаетъ.)*

Скопищевъ. Ну, а просьбу-то, чай, на гербовой?

Дерновъ. А то на простой! Эхъ ты! тутъ тысячами пахнетъ, а онъ объ шести гривенникахъ разговариваетъ. Шаромыжники вы всѣ! Ты на него по- смотри; вотъ онъ намеднись приходитъ, дѣла не видить, а ужъ сторублевую въ руку суетъ—посули только, да будь ласковъ. Ахъ, кажется, кабы только не связался я съ тобой! А ты норовишь дѣло-то за двѣ головы сахару сладить. А хочешь, не будетъ по твоему?

Скопищевъ *(съ исполнѣм)*. Что ты? что ты? а кто же тебѣ кровать-то подарилъ подъ свадьбу?

Дерновъ. То-то кровать! подарилъ кровать, да и кричитъ, что ему вотъ мѣсяцъ съ неба сыми, да на блюдѣ подай. Всѣ вы, здѣшніе колотырники, только кляузы бы да ябеды вамъ сочинять... голь непокрытая! А ты затѣялъ дѣло, такъ и веди его дѣломъ, широкою то-есть рукой. *(Входитъ Мары Гавриловна заспанная и растрепанная, въ одной кофѣть)*

155

Марья Гавриловна (мужу). Ты еще не ушелъ на службу? а-а-а! (Зь-
ваетъ и потягивается.)

Дерновъ. Когда жъ было уйти; я чаю хочу.

Марья Гавриловна. Ну, ну, пожалуйста, комедій-то не разыгрывай! Ишь графъ какой выискался! безъ чаю ему жить невозможно! *(Скопищеву)* А ты, борода, какую кровать-то прислалъ?

Скопищевъ. Какую, извѣстно какую!

Марья Гавриловна (передразníвая). Извѣстно какую! Пошевелиться нельзя, на весь домъ скрипить.

Дерновъ. Это точно, что скрипить.

Марья Гавриловна. Катерина! а, Катерина! *(Являтся кухарка.)*
Приготовь ты водки да закуски подай, балычку, что ли.

Дерновъ. Это зачѣмъ?

Марья Гавриловна. А у меня Бобровъ будетъ.

Дерновъ. Нѣтъ, ужъ это тово... я чаю не пилъ, такъ вы эти закуски-то
до-завтрева оставьте... Я этого Боброва по шеямъ вытолкаю, я ему бока пере-
ломаю... да чтò тутъ? я и тебя, слякоть ты этакая, такъ отдѣлаю, что ты...
(Воодушевляясь.) Да ты чтò думаешь? ты чтò думаешь? я молчать буду?..

Марья Гавриловна. А ты не храбрись! бѣль я тебя боюсь. Ты думаешь, что мужъ, такъ и управы на тебя нѣтъ... держи карманъ! Вотъ я къ Петру Петровичу пойду, да и разскажу ему, какъ ты надъ женой-то озорничаешь! Ишь ты! „бока ему отломаю!“ Такъ онъ и будетъ тебѣ стоять, пока ты ломать-то ихъ ему будешь!

Скопищевъ. А ты бы, Александра Александрычъ, попрежъ ее-то самое
маленько помялъ... У меня вотъ жена покойница такая же была—такъ я ее,
бывало, голубушку, возьму, да всю по суставчикамъ и разомну... *(Вздыхаетъ.)*
Такая ли опосля шолковая сдѣлалась! Кровать, вишь, скрипить! а гдѣ жъ
это видано, чтобъ кровать не скрипѣла, когда она кровать есть!

Дерновъ (женъ). Слышишь ты у меня! чтобъ здѣсь Бобровскаго и
духу не пахло... слышишь? а не то я тебя, видить Богъ, задушу! своими ру-
ками задушу! *(Входитъ сторожъ.)*

Сторожъ. Ваше благородіе! пожалуйте, Яковъ Астафѣчъ въ присут-
ствіе зоветъ.

Дерновъ. Чего тамъ ему еще нужно?

Марья Гавриловна. Ладно, ладно, ступай-ка! тамъ еще увидимъ, какъ
это ты меня задушишь! Вишь храбрецъ! откуда это выѣхать изволили? *(Скопищеву.)* А ты, борода, у меня припомнишь, припомнишь, припомнишь!

## СЦЕНА V.

Квартира Змѣщева. Марья Гавриловна стоптъ у окна. Змѣщевъ входитъ въ халатѣ
и съ шапочкой на головѣ.

Змѣщевъ. Ну, вотъ вы и пришли, душенька!

*(Занавѣсь опускается.)*

156

Что такое коммерція?

СЦЕНА І.

Джэйствіе происходить въ узбадномъ городѣ Порорѣцкѣ. Театръ представляетъ общину залу въ трактирномъ заведеніи. За однимъ столомъ сидятъ трое купцовъ и пьютъ чай. Купцы эти: Палахвостовъ, Ижвурдинъ и Сокуровъ. Палахвостовъ старикъ сѣдой и угрюмый; пьетъ чай молча и крестится двумя перстами. Ижбурдинъ среднихъ лѣтъ, права до крайности сообщительнаго, говоритъ много, но какъ-то, по временамъ, не-циріятно размазываетъ. Сокуровъ — молодой купчикъ, не отдѣленный отъ „родителя“ и сильно мечтающій о возможности сдѣлаться современемъ „негооціантомъ“. За осо-бымъ столомъ сидить Праздношатающійся, господинъ подозрительнаго свойства, за-нимающійся отчасти изученіемъ торговли и промышленности, отчасти же композиціей нравоописательныхъ статьекъ а là Трянчикинъ. Во время разговора купцовъ онъ сначала прислушивается, а потомъ незамѣтнымъ образомъ самъ впадаетъ въ ихъ рѣчь.

Ижвурдинъ. А позвольте узнать, почему изволили, Савва Семенычъ, хлѣбецъ покупать? Эй, малый! кипяточку! *(Стучитъ ложкой по стакану.)*

Палахвостовъ. Да по полтинѣ пудѣ.

Ижвурдинъ. Такъ-сѣ, это точно-съ, цѣна сходственная, а вотъ намед-нись такъ мнѣ Вотячокъ по сороку кошѣчекъ кулей съ пятокъ въ анбары свалилъ... этакъ-то будетъ, пожалуй, еще поавантажнѣе-съ...

Палахвостовъ. Да ты развѣ по хлѣбной-то части торгуешь, что ли?

Ижвурдинъ. Какже-съ; наше, Савва Семенычъ, дѣло маленькое; капиталовъ большихъ не имѣемъ, по крохамъ, можно сказать, свое благосо-стояніе собираемъ... И если бы да не воздержность наша да не труды — вы-ходитъ, были бы мы теперіча и совсемъ безъ капиталу-съ... Мы точно за-всегда совсемъ торгуемъ; главная у насъ статья, конечно, лѣса-съ, потому что намъ по этой части сподручнѣе.

Палахвостовъ. Воровать, то-есть.

Ижвурдинъ. Зачѣмъ же обижать, Савва Семенычъ? Лѣсное дѣло вы, чай, сами изволите знать, возможно ли тамъ безъ сноровки-съ? Намъ, Савва Семенычъ, безъ барышовъ быть невозможно-съ, наше дѣло коммерческое: тѣмъ только и живешь, что оборотишься, не столько капиталомъ, сколько изворот-цемъ-съ. Ну, а по лѣсной части одни угощенья чего стоять! Было время, что и горское пили, а ныньче горскаго-то и въ подпитіи ему не подашь; давай, говоритъ, шинпанскаго, да еще за бороду ухватить тебя норовитъ. Одной обиды да нарушательства сколько на твою голову упадетъ! съ пристани-то выѣдешь ровно обстрѣленный. Вотъ хошь бы онамеднись. Пили они это, пили; кажется, ничего не жалѣлъ, лишь бы глотку-то его поганую залить—такъ нѣть вотъ мало ему и того. Въ нутро-то ему не лѣзеть, такъ онъ — чтò бы ты думалъ — выкинулъ? „Ну, говоритъ, мы теперіча пьяни; давай, гово-ритъ, теперіча рѣку шинпанскимъ поить!“ Я было ему въ ноги: за что жъ, молъ, надъ моимъ добромъ нарушаться хочешь, ваше благородіе? помилосер-дуй! — И слушать не хочешь... „Давай, кричитъ, шинпанскаго! дюжину! мало дюжины, цѣльный ящикъ давай! а не то, говоритъ, сейчасъ всѣ твои плоты законфескую, и пойдешь ты въ Сибирь гусей пасти!“ Дѣлать-то нечего; ве-

157

лѣлъ я принести ящикъ, такъ онъ позвалъ, антихристъ, рабочихъ, да и ве-
лѣлъ имъ вино-то въ рѣку бросить. Вы посудите, Савва Семенычъ, каково
мнѣ-то тутъ было смотрѣть на свое добро... А онъ только икаетъ: „Вотъ,
говорить, это тебя, значитъ, трессировка, чтобъ ты зналъ, что въ моей власти
и по шерсти тебя погладить, и за вихоръ драть... весь ты, говорить, въ моихъ
рукахъ, и ты, и потомство твое!“ Такъ вотъ она какова, наша-то коммерція!

Палахвостовъ (смѣтется). Это точно, что коммерція плохая, если мордой отвѣчать приходится.

Ижвурдинъ. А не дай я ему этого ящика, и не вѣсть бы онъ мнѣ ка-
кой тутъ пакости натворилъ! Тутъ, Савва Семенычъ, ужъ ни за чѣмъ не го-
нись, ничѣмъ не брезгуй. Смотришь только ему въ зубы, какъ онъ надъ тобой
привередничаетъ, словно баба беременная; того ему подай, или нѣтъ, не надо,
подай другого. Только объ одномъ и толкуетъ, какъ бы ему такое что-нибудь
выдумать, чтобы въ конецъ тебя оконфузить.

Сокуровъ (стучитъ въ стаканъ). Тенерифу бутылку! да архангель-
скаго, слышишь!

Палахвостовъ. Это, братъ, зачѣмъ?

Сокуровъ. Пожалуйте! ваше здоровье-съ! (Подаютъ бутылку вина;
Праздношатающийся примѣтно подвигаетъ свой стулъ къ столу собесѣд-
никовъ.)

Ижвурдинъ. Такъ-то вотъ день-денской мы и маемся: гдѣ полтина,
гдѣ рубль. А вы вотъ, Савва Семенычъ, говорите, чтобы насчетъ того, однимъ
товаромъ торговать! Намеднись, вотъ и Порфирій Петровичъ тоже. Пришелъ
я къ нимъ на торги по арестантской части: „чтой-то, говоритъ тебя, Павелъ
Прокофьичъ, ровно шакала во всѣ стороны черти носять: ты, говоритъ, свою
бы часть зналъ, а то отъ тебя только казенному дѣлу поношенье!..“ Да куды
же я съ однимъ-то предметомъ сунусь! Нонече вонъ пошли вездѣ выдумки—
ничего и сообразить-то нельзя. Цѣна-то сегодня полтина, а завтра она рубль;
ты думаешь, какъ бы тебя польза, анъ выходить, что тебя же шею наколо-
тятъ; вотъ и торгуй! Теперіча, примѣрно, кожевенный товаръ въ ходу, сукно
тоже требуется—ну, мы и сукно по малости скупаемъ, и кожи продаемъ; все
это нашей совѣсти дѣло-съ. Намеднись, доложу я вамъ, былъ я въ Лежневѣ
на ярмонкѣ — и чтò-что тамъ комиссинеровъ нахало, ровно звѣздѣ небес-
ныхъ: все сапожный товаръ покупать. Конечно-съ, ихнее дѣло простое. Казна
имъ примѣрно хошь рубль отпущаетъ, такъ ему надо, чтобъ у него полтина
или тамъ сорокъ кошѣкъ пользы осталось. А съ мужикомъ ему дѣло имѣть
несподручно! Этотъ хошь, можетъ, и больше пользы дастъ, да оно неспокойно;
неровенъ часъ, слѣдствіе или другая напасть—всѣмъ ротъ-отъ не зажмешь.
Опять же и отчетностью они запутаны: поди да каждаго расписываться за-
ставляй, да урезонивай, чтобъ онъ тебя, вмѣсто полтины, рубль написалъ.
А какъ съ оптовымъ-то дѣло заведетъ, оно и шито, и крыто; первое дѣло,
что хлопотъ никакихъ нѣтъ, а второе, что предательству тутъ быть невоз-
можно, почему, какъ купецъ, всякій знаетъ, что за такую механику и ему за
одно съ комисинеромъ не сдобровать. Эта штука для насъ самая выгодная;
тутъ, можно сказать, не токма что за трудъ, а больше за честь пользову-
чаешь.

158

Сокуровъ (важничая). Да, съ казной дѣло имѣть выгоднѣе всего; она, можно сказать, всѣмъ намъ кормилица... (Наливаетъ вино взя бокалы. Къ Праздношатающемуся.) Не прикажете ли, не имѣемъ счастья знать по имени и по отчеству...

Праздношатающйся. Съ охотою. (Пьетъгъ.) А гдѣ вы это, господа, такой здѣсь тенерифъ достаете?.. отличный! И жжетъ, и першитъ... славно! точно водка.

Ижвурдинъ. Изъ Архангельска-съ, мы тоже и тамотки дѣла имѣемъ-съ.

Праздношатающйся (къ Сокурову). Вотъ-съ вы изволили выразиться, что съ казною дѣло имѣть выгодно. Не позволите ли узнать, почему вы такъ заключаете?

Сокуровъ. Да-съ, это точно-съ; сами изволите знать... казна... выгодно...

Палахвостовъ. Вотъ то-то молодецъ! брешешь: выгодно, а почему— объяснить не умѣешь.

Ижвурдинъ. А вотъ позвольте... вы вѣрно комиссинеръ?

Праздношатающйся (обижаясь). Почему же комиссіонеръ-?.. Я просто для своего удовольствія... желательно, знаете, этакъ по торговой части заняться...

Ижвурдинъ. Такъ вы приказный? понимаемъ-съ! Это точно, что ноньче приказные много насчетъ торговли займуются — капиталы завелись... Такъ вотъ, изволите ли видѣть, съ казной потому намъ дѣло имѣть естественнѣе, что тутъ, можно сказать, риску совѣтъ не бываетъ. Въ срокъ ли, не въ срокъ ли выставишь—казна все мнетъ. Конечно-съ, тутъ не безъ расходовъ, да за то и цѣны совѣтъ другія, не супротивъ обыкновенныхъ-съ. Ну, и опять-таки оттого для насъ это дѣло сподручно, что принимаютъ тамъ все, можно сказать, по-божески. Намеднись вонъ я полушубки въ казну ставилъ; только развѣ что кислятиной отъ нихъ пахнетъ, а по прочему и званія-то полушубка нѣтъ—тѣсто тѣстомъ! Поди-ка я съ этакими полушубками не токмо что къ торговцу хорошему, а на рынокъ—на смѣхъ бы подняли! Ну, а въ казнѣ всѣ взойдетъ, по той причинѣ, что потребленіе тамъ большое. Вотъ тоже случилось мнѣ однажды муку въ казну ставить. Я было въ тѣ-поры и барки ужъ нагрузилъ: сплѣть бы только, да и вся недолга. Анъ тутъ подвернулся прикащику отъ купцовъ заграничныхъ — цѣну даетъ хорошую. Думалъ я, думалъ, да перекрестимшись и отдалъ весь хлѣбъ прикащику.

Праздношатающйся. А какъ же съ казной-то?

Ижвурдинъ. Съ казной-то? А вотъ какъ: пошелъ я, запродавши хлѣбъ-отъ, къ писарюстанового, такъ онъ мнѣ, за четвертакъ, такое свидѣтельство написалъ, что я даже самъ подивился. И наводненіе, и мелководіе тутъ; только нашествія непріятельскаго не было. (Всѣ смѣются.) Такъ оно и доподлинно скажешь, что казна-матушка всѣмъ намъ кормилица... Это точно-съ. По той причинѣ, что еслиъ не казна, куда же бы намъ съ торговлей-то дѣваться? Это все единственно, что деньги въ ланбартъ положить, да сидѣть самому на печи, сложа руки.

Праздношатающйся (глубокомысленно). Да, это такъ... недостатокъ предпріимчивости... Это, такъ сказать, болѣзнь русскаго купечества... Это,

159

знаете... (Палахвостовъ улыбается.) Вы смѣетесь? Но скажите, отчего же? Отчего же англичане, напримѣръ, францыя...

Ижвурдинъ. А оттого это, батюшка, что на все свой резонъ есть-съ, Положимъ, вотъ хоть я предпріимчивый человѣкъ. Снарядилъ я, примѣрно, карабь, или тамъ подрядился къ какому ни-на-есть иностранцу выставить столько-то тысячъ кулей муки. Вотъ-съ, и искупилъ я муку, искупилъ дешево — нече сказать, это все въ нашихъ рукахъ — ногрузилъ ее въ барки... Ну-съ, а потомъ-то куда жъ я съ ней дѣнусь?

Праздношатающійся. Какъ куда?

Ижвурдинъ. Да, точно такъ-съ. Позвольте полюбовытствовать, изводили вы по Волгѣ плавать? Нѣтъ-съ? Такъ это точно, что вы на этотъ счетъ сумнѣнье имѣть можете; а вотъ какъ мы въ звомъ дѣлѣ, можно сказать, съ младенчества произошли, такъ и знаемъ, какая это рѣка-съ. Это рѣка, доложу я вамъ, съ позволенія сказать-съ, сегодня вотъ она здѣсь, а на другой, сударь, годъ, въ звомъ-то мѣстъ ужъ несокъ, и она вд-куда побѣгла. Никакъ тутъ и не сообразишь. Тащишь-тащишься этта съ грузомъ-то, инда злость тебя одолѣетъ. До Питера-то изъ нашихъ мѣстъ года въ два не доѣдешь, да и то еще Бога благодари, коли угодники тебя доѣхать допустятъ. А то вотъ не хочешь ли на мели посидѣть, или совѣмъ затонуть; или вотъ рабочіе у тебя съ барокъ поубѣгутъ — ну, и плати за все въ тридорога. Какая же тутъ, сударь, цѣна? Могу ли я теперича досконально себя въ эвдакомъ дѣлѣ раз-считать? Что вотъ, молѣ, купилъ я по томъ-то, провозъ будетъ стоить столько-то, продамъ по такой-то цѣнѣ? А неустойка? Вѣдь англичанъ-то не казна-съ; у него нѣтъ этихъ ни мелководій, ни моровыхъ повѣтріевъ; ему вынь да положь. Нѣтъ-съ, наша торговля еще, можно сказать, въ рукахъ Божьихъ находится. Вывезетъ Волга-матушка — ну, и съ капиталомъ; не вывезетъ — зубы на полку клади. (Обращаясь къ Палахвостову.) А вотъ вы еще, Савва Семенычъ, говорите, чтобы однимъ предметомъ торговать!

Палахвостовъ (самодовольно). Да, оно конечно; тутъ большой нужно капиталъ имѣть, чтобъ не треснуть.

Ижвурдинъ. Вотъ-съ со мной случай былъ. Сплавляли мы ленное сѣми къ Архангельскому; рѣчонка эта — Луза прозвается — препакостная! дней восемь или десять только и судоходство по ней, а плыть приходится до Устюга цѣлую недѣлю: пропустилъ тутъ часъ, ну и бѣдствуй. Да и не пропустишь свое время, такъ и то плыть по ней наказанье; затонитъ это кругомъ верстъ на пять, и не знаешь, гдѣ берега. Плылѣ я, кажись, благополучно; еще бы немножко, выплылѣ бы въ безопасное мѣсто. Такъ нѣтъ же; нанесло меня, сударь, на такую колоду, что ни взадъ, ни впередъ. Куда дѣваться? А мимо меня, знаешь, проходятъ барки другихъ торговцевъ, и хошь бы одинъ-те глазомъ мигнулъ. Я было къ нимъ: помогите, дескать, родимые — такъ куда тебѣ! Только смѣются... Принужденъ былъ искать рабочихъ вольныхъ, а тамъ и людей-то совѣмъ нѣтъ. Что жъ бы вы думали взяли съ меня эти зыряне? Да по три рубля въ сутки на человѣка, да сутки съ трои тутъ и проработали. Вотъ тебѣ и барышъ.

Праздношатающійся. Да отчего жъ, однакожъ, вамъ не помогли варищи?

160

Ижвурдинъ. Какіе они, батюшка, товарищи? Вотъ выпить, въ три листа сыграть—это они точно товарищи, а помочь въ коммерческомъ дѣлѣ—это, выходить, особь статья. По той причинѣ, что имъ же выгоднѣе, коли я опоздаю ко времени, а какъ совсемъ затону — и того лучше. Выходить, что коммерція, что война—это сюжетъ одинъ и тотъ же. Тутъ всякій не то чтобъ помочь, а пуще норовитъ какъ ни-на-есть тебя погубить, чтобъ ему просторнѣе было. (Вздыхаетъ.)

Праздношатающійся. Какъ же это по вашему называется?

Ижвурдинъ. А какъ бы вамъ объяснить, ваше благородіе? Называютъ это и мошенничествомъ, называютъ и просто разсчетомъ — какъ на чтѣ кто глядитъ. Оно конечно, вотъ какъ тонешь, хорошо какъ бы кто тебя помогъ, а какъ съ другого пункта на дѣло посмотришь, такъ вѣдь не всякому же тонуть приходится. Иной двадцать лѣтъ плаваетъ, и все ему благонолучно сходить: такъ ему-то за что жъ тутъ терять? Это вѣдь дѣло не взаимное-съ.

Праздношатающійся. Ну, а скажите, пожалуйста, вотъ вы начали говорить о судорабочихъ: какимъ образомъ вы ихъ нанимаете?

Ижвурдинъ. По контрактамъ, батюшка, по контрактамъ; ныньче безъ контракта по землѣ, сударь, ходить невозможно.

Праздношатающійся. Какимъ же образомъ и съ кѣмъ заключаете вы эти контракты?

Ижвурдинъ. А съ помѣщикомъ или, всего чаще, съ начальствомъ. Съ начальствомъ-то, знаете, для насъ выгоднѣй, почему что хошь и есть тамъ расходъ, да за то они народъ ужъ больно дешево продаютъ. Дашъ писарю сто рублевъ—такъ онъ хошь всю волость за тобой укрѣпитьъ. Ну, и выходитъ, что и самъ ты надъ ними будто помѣщикъ. Что Бога гнѣвить, тягости намъ не сколько! А все потому, осмѣлюсь вамъ доложить, что начальство выгодъ нашихъ доподлинно опредѣлить себѣ не можетъ. Кабы знало оно ихъ, стами рублями тутъ бы не отдѣлаться; а теперіча вотъ, съ малаго-то ума, ему и сто рублейъ за медвѣдя кажутся. Оно конечно, сударь, отчего бы иногда и не прибавить, да испытали мы ужъ на себѣ это средствіе; далъ ты ему ныньче полтораста—онъ на будущій годъ ужъ двѣсти запроситъ, да такъ-то разбалуется, что каждую зиму будетъ эту статью увеличивать. А какъ опредѣлено ему споконъ вѣку, словно заповѣдь, сто рублевъ, такъ они у него ужъ зараньше въ приходную книжку такъ записаны.

ПРАЗДНОШАТАЮЩИЙСЯ. Ну, а какъ вы полагаете, напримѣръ, насчетъ желѣзныхъ дорогъ? вѣдь это, по моему мнѣнію, могло бы значительно подвинуть нашу торговлю... (Палахвостовъ крестится.)

Ижвурдинъ (въ сторону). Э, братъ! да ты, видно, вонъ изъ какихъ сторонъ выѣхалъ!

Сокуровъ (важно съ разстановкой). Да-съ, это точно... чугунки, можно сказать, ноньче по Расеи первый сюжетъ-съ... Осмѣлюсь вамъ доложить, ѣздили мы съ тятенькой лѣтось въ Питеръ, такъ они до самаго то-есть Воюлочка молчали, а какъ пріѣхали мы туда черезъ девять-ту часовъ, такъ словно закатились смѣючись. Я было къ нимъ: Христосъ, молъ, съ вами, папинька! — такъ куда! „Ой, говорятъ,“ умру! эка штука: бывало, въ два дни въ

161

Волочокъ-отъ не доѣдешь, а теперь, гляди, въ девять часовъ эко мѣсто
уѣхали! " А они, смѣю вамъ объясниться, въ старой вѣрѣ состоятъ-съ!

Палахвостовъ. Да, это точно, что родитель твой въ старой вѣрѣ: ну,
а ты, щенокъ, въ какой состоишь?

Сокуровъ. Что-жъ, Савва Семенычъ, мы, конечно, люди молодые, жел-
лаемъ въ образованномъ обществѣ пребываніе имѣть—вотъ хочь бы, примѣрно,
съ ихъ благороднымъ сіятельствомъ... Почему что намъ ихній сюжетъ очень
интересенъ-съ. Мы, Савва Семенычъ, благодареніе Господу, завсегда благо-
родныхъ дѣловъ не гнушаемся, и насупротивъ того съ нашимъ полнымъ удо-
вольствіемъ къ нимъ привержены... Вотъ хочь бы касательно родителя-съ:
оно конечно, они намъ родители, а извѣстно, супротивъ насъ ужъ не при-
дутся. Кабы да не власть ихняя, что они насъ, можно сказать, въ табакъ
истереть могутъ, чтòжъ бы они противъ насъ могли сдѣлать?

Палахвостовъ. Знаю, братъ, знаю. Знаю, что умри вотъ сегодня у
тебя отецъ, такъ ты бы и прахъ-отъ его завтра по вѣтру развѣялъ. А вотъ
ужò лишить онъ тебя родительскаго благословенія!

Сокуровъ. Благословенья онъ насъ не лишитъ; это вы напрасно, Савва
Семенычъ, безпокоиться изволите. За свои грѣхи они поньче зрѣнія ужъ ли-
шились, такъ имъ теперича въ нору Богу молиться, а не то что дѣла дѣлать.
А ужъ коли вы насъ, Савва Семенычъ, неуваженѣемъ попрекаете, такъ вамъ
самимъ, уповательно, извѣстно, какими порядками нашъ родитель свой кани-
талъ нажилъ-съ. Кабы не сжегъ онъ въ ту-пору питейный домъ со всѣмъ, и
съ цѣловальникомъ, да не воспользовался бы тутотка выручкой, какой же бы
онъ былъ тенерича капиталистъ? За это, можетъ, и зрѣніе-то у нихъ Богъ
отнялъ; какое же тутъ, Савва Семенычъ, почтеніе въ сердце воспитывать
можно, когда онъ сызмальства такимъ дѣломъ занимался? А мы и то завсегда
противъ нихъ съ нашимъ уваженіемъ-съ.

Палахвостовъ. Ладно; вотъ тебя черти-то на томъ свѣтѣ языкъ-отъ
вытянуть! (Пѣсколько минутъ молчанія.)

Ижвурдинъ. Вотъ-съ, ваше благородіе, все-то такъ у насъ ныньче въ
разстрой пошло.

Праздношатающійся. Ну, а какъ вы насчетъ улучшенныхъ путей
сообщенія полагаете? (Ижвурдинъ молчитъ.) Однакожъ?

Ижвурдинъ (рѣшительно). Для насъ, ваше благородіе, эти чугунки
все одно, что разореніе. Вотъ какъ я вамъ скажу.

Праздношатающійся. Отчего же? вѣдь вы сами сейчасъ высчитывали,
какіе несете убытки отъ тысячи неудобствъ, которые терпитъ каждая ваша
операція вслѣдствіе затруднительности путей сообщенія.

Ижвурдинъ. Да-съ, это точно; я говорилъ. Да мы къ этому, сударь,
дѣлу испоконъ вѣку привычны! для насъ коли дѣло обошлось безъ ухабовъ
да безъ бурлаковъ, такъ ровно оно и не дѣло. Это все единственно, что безъ
клоповъ спать, безъ таракановъ щи хлебать. На все на это резонъ есть. Давно
вотъ, кажется, почту завели, а нашъ братъ доселѣ ее обѣгаетъ, все норовить
на вольныхъ проѣхать. Эти вольные берутъ съ насъ въ тридорога, а везутъ-
то такъ, что, кажется, душу всю вытянутъ, проклятые! Лѣтось зѣдилъ я съ
нарнемъ въ Нижній, такъ ямщикъ-отъ сталъ на пол-дорогѣ отъ станціи, и не

М. Е. САЛТКОВЪ. Т. І.

11

162

Ђдетъ впередъ: „прибавьте, говорить, хозяева, три цђлковенькихъ, такъ
пођду“. Ну, и прибавили. А отчего мы, сударь, на почтѣ не Ђздимъ? Оттого
все, не нашего это малаго разума дђло, а дђло оно дворянское. Да и чинов-
никъ тамъ такой есть, что на каждой тебѣ станціи словно въ зубы тычетъ:
„ты, молъ, за честь почитай, что сподобиль тебя Создатель на почтѣ Ђхать!“
Станешь это лошадей торопить, ну, одинъ только и есть отвѣтъ ото всѣхъ:
„подождешь-молъ, борода, не великаго чина птица“. Ну, и стоишь у зава-
ленки. Выходитъ, совсѣмъ мы и обробѣли по той причинѣ, что всякъ тебѣ
говорить: куда ты лђзешь? Ужъ чего, кажется, деньги по повѣсткѣ получить—
а и тутъ, сударь, измаешься ждамши въ передней; не пускаютъ дальше, да
и все тутъ. Полтинникъ тебѣ стоитъ, чтобъ предъ лицо-то почтмейстерское
стать, а онъ тебѣ тоже: „не время, приходи завтра“. И хошь бы со всѣми
они такъ-то—все бы не больно надсадно было, а то вѣдь подъ носомъ у тебя
деньги отдаютъ, подъ носомъ сторонніе люди черезъ переднюю проходить... А
объ мужичкахъ и говорить нече; случалось мнѣ самолично видѣть, какъ иной
по мѣсяцу ходить за какимъ-нибудь цђлковымъ, и все рѣшенья получить не
можеть. По эвтой самой причинѣ и капиталъ свой бережешь, даже отъ семьи-
то прячешь, потому что неровенъ часъ—деньги-то всякому вѣдь по нраву. Какъ
въ этакомъ-то, сударь, передѣлѣ побываешь, такъ и не до чугунокъ тебѣ: это
первое дѣло. А второе дѣло будетъ то, что для нашего брата купца что чу-
гунки завести, что гильдію совсѣмъ снять — это все одинъ сюжетъ, все во-
кругъ одного пальца вертится. Еслиъ вотъ хоть теперь кто сказалъ, что нѣтъ,
молѣ, тильдіи, всякъ, дескать, воленъ торговать чѣмъ и какъ пожелаетъ —
развѣ можно было бы оставаться въ купцахъ? Вѣдь это для насъ было бы
все единственно, что въ петлю лѣзти, почему какъ въ то время всякая, можно
сказать, щель тебѣ сотню супостатовъ выставить: „самъ-то, молѣ, я хошь и
проторгуюсь, да по крайности весь торгъ перепакощу“. Ну, и чугунки то-
же-съ. (Тягостное и продолжительное молчаніе.) Это, ваше благородіе,
все враги нашего отечества выдумали, чтобъ насъ какъ ни-на-есть съ колеи
сбить. А за ними и наши туда же лѣзутъ—вонъ эта гольтепа, что негоціан-
тами себя прозвають. Основательный торговецъ никогда въ экое дѣло не
найдетъ, даже и разговаривать-то объ немъ не будетъ, по той причинѣ, что
это все одно, что противъ себя говорить.

ПАЛАХВОСТОВЪ. Это точно, что эти щелкоперы (указываетъ на Соку-
рова) на всю нашу операцію мораль напустили.

И жвурдинъ. Ныньче вотъ молодость всѣми, сударь, дѣлами завладѣть
желаетъ. Оно бы и ничего: что жъ, если царь въ головѣ есть да руку себѣ
набилъ—дѣйствуй на здоровье. Такъ нѣтъ: онъ все нарохтится тебѣ съ на-
ругательствомъ, да не то чтобъ тебя уважить, а пуще въ бороду тебѣ напле-
вать желаетъ. „Я, говоритъ, негоціантъ, а не купецъ: мы, говоритъ, изъ Пи-
тера отъ Руча камзолы себѣ выписываемъ — вотъ молѣ мы каковы!“ Ну-съ,
отъцамъ-то, разумѣется, и надсадно на него смотрѣть, какъ онъ бороду-то себѣ
оголилъ, да въ кургузомъ кафтанишкѣ передъ людьми привередничаетъ. Вотъ
и тянутъ старики, какъ бы достояніе-то свое тоже зря разбросать. А который
не успѣлъ умереть, не растративши капиталу, молодцы мигомъ этому дѣлу
подсобятъ. Такъ оно и идетъ все колесомъ. Вотъ лѣтось номеръ у насъ ку-

163

цецъ, такъ сынокъ-отъ — что бы вы думали? — только-что успѣлъ старика схоро-
нить, первымъ долгомъ находился мертвецки, на заводъ поѣхалъ, и перебилъ
тамотка всѣ стекла: „я, говорить, давно эту мысль въ головѣ держалъ“. Да
съ тѣхъ-то поръ и идетъ у нихъ дебошъ: то женскій полъ соберетъ, въ гор-
ницѣ натопить, да въ чемъ есть и безобразничаетъ, или зазоветъ къ себѣ
приказного какого-ни на-есть ледящаго: „вотъ, говорить, тебя сто рублень,
дозволь, молъ, только себя выпороть!“ Намеднись одинъ пьянчужка и согласился,
да только-что они его, сударь, выпустили, онъ сталъ въ воротахъ да и кри-
читъ караулъ. Насилу ужъ городничій дѣло сладилъ, что на няти стахъ по-
мирились: „не хочу, говорить, давай тысячу; у меня, молъ, и поличное завсегда
при себѣ“. А не то вотъ выѣхалъ онъ третѣднись пьяный-распьяный въ
саночкахъ: сидить себѣ одинъ да самъ и лошадью править. Да въ глазахъ-
то у него, прости Господи, видно черти ужъ скачутъ: „дѣтъ онъ одинъ-отъ,
а впереди ему Ванька кучеръ показывается, вотъ онъ и покрикиваетъ: „по-
шелъ, Ванька!“ „молчать, Ванька подлецъ!“... Подивились мы только въ ту-
пору, какъ его Богъ помиловалъ, что лошадь въ прахъ не расшиbla. (Весь
смѣются.) Такъ неужто жъ эки-то сорванцы лучше насъ стариковъ? (Къ
Сокурову.) Такъ-то вотъ и ты, паренекъ, коли будешь родительскимъ благо-
словеніемъ брезговать, пойдетъ на вѣтеръ все твое достояніе.

Праздношатающійся. Отъ чего же нибудь да происходитъ этотъ
разладъ между старымъ и молодымъ поколѣніемъ? Воспитаніе тутъ, что ли?

Ижвурдинъ. Какое тутъ, батюшка, воспитаніе! Вотъ онъ бороду себѣ
выбралъ, такъ развѣ по этому только супротивъ насъ лучше будетъ, а гра-
мота-то и у него не Богъ вѣсть какая! азъ-ангелъ-ангельскій-архангелъ-ар-
хангельскій-букы-бабаки... А то еще воспитанія захотѣли! Нѣтъ-съ, тутъ,
признательно доложить, другого сорта есть причинность. Старые порядки къ
концу доходить, а новыхъ еще мы не доспѣлись. Вотъ-съ хошь бы ихъ тя-
тенька; грѣхъ сказать, они человѣкъ почтенный, а только это сущая истина,
что они цѣловальника-то сожгли да съ тѣхъ поръ и жить зачали. Прежде
какъ мы торговали? Привезетъ, бывало, тебя мужичокъ овса кулей десятокъ
или рогожи сотъ пять, ну, и свалишь, а за деньами приходи, молъ, черезъ
недѣлю. А придетъ онъ черезъ недѣлю — и знать не знаю, вѣдать не вѣдаю,
кто ты таковъ. Уйдетъ, бѣдняга, и управы никакой на тебя нѣтъ, потому что и
градоначальникъ, и вся подъячая братія твою руку тянетъ. Такимъ-то родомъ и
наживали капиталы, а подъ старость грѣхи передъ Богомъ замаливали. Да
опять-таки, даже промежъ самихъ себя простота была: ни счетовъ, ни книгъ
никакихъ, по душѣ всякий торговалъ — кто кого, можно сказать, перетор-
гуетъ. (Вздыхаетъ.) Теперь же, сударь, все это, видно, къ концу приходить.
Не оттого, чтобы меньше на этотъ счетъ отъ начальства вольготности для насъ
было — на это пожаловаться грѣхъ, а такъ, знать, больше свой же братъ, вотъ
этакой-то проходимецъ кургузый, норовить тебя на весь народъ обхаять. Его-
то самого общиплутъ кругомъ, такъ онъ и надѣется на старикахъ сердце
сорвать! „Вы, молъ, богатѣете оттого, что мошенники, а я вотъ честный, такъ
и бѣдный“...

Праздношатающійся. Странно, однакожъ!...

Ижвурдинъ. Какъ этакую-то мораль онъ пуститъ, такъ оно и точно,

11*

164

что въ оба глядѣть станеш... Ну, а ему тоже проку отъ этого мало: стариковъ-то онъ опакостилъ, а самъ выдумать ничего не вывелалъ. Вотъ оно и выходить, что старые порядки къ концу пришли, а новыхъ мы не доспѣлись. По той причинѣ, что выдумывать еще мы не горазды, не выросли разума въ мѣру. А приходится, видно, своею головой жить. (Къ Сокурову.) А ну-ка, паренекъ, вотъ ты востеръ больно; разскажи-кась намъ, какъ это намъ съ тобой, въ малолѣствіи, безъ отца-матери вѣкъ прожить, въ чужихъ людяхъ горекъ хлѣбъ снѣдаючи, рукавомъ слезы утираючи?.. (Палахвостовъ смѣтется.)

Сокуровъ (съ досадой). Извѣстно, мы теперь въ рукахъ Божіихъ, по стопамъ родительскимъ, можно сказать, ходимъ... Вотъ другой манеръ, кабы мы своимъ капиталомъ дѣйствовали...

Ижвурдинъ. Эка, подумаешь, приключилась надъ нами штука! жили мы доселъ словно въ дѣвichествѣ, горя не вѣдали а теперь въо куда дѣло-то пошло! Поди-ка лѣтъ пятнадцать назадъ, какъ плыветъ, бывало, по рѣкѣ конная-то машина, такъ и чтѣ диву! А нонѣ выѣзжай-ко съ ней на Волгу-то, всякъ норовить тебя оконфузить: „эхъ-ма, говорить, куда-те запропастило; верстъ, чай, съ десятокъ, дяденька, въ сутки уѣдешь!“ —завелись вездѣ прадходы — просто хошь торговлю бросай, а тутъ еще объ какихъ-то чугункахъ твердятъ! А мы, сударь, этого дѣла и понять-то не можемъ, почему какъ онъ для насъ вмѣсто забавы. Ну, и овладѣютъ нами нѣмцы заѣзжіе... инъ и поглинно свѣтопреставленью скоро быть надотъ!..

Сокуровъ. Тятенька баетъ, что быть этому дѣлу въ 1860 г.; ему вишь старикъ какой-то сказывалъ, съ Чердынскихъ пустынь ономнись приходилъ.

Ижвурдинъ. Вотъ, сударь, сами изволите судить, какая тутъ можетъ статься коммерція, коли мы антихриста съ часу на часъ поджидаемъ.

Праздношатающійся. Вы представили мнѣ довольно странную картину. Признаюсь вамъ даже, я мало тутъ что-нибудь понимаю. Съ одной стороны старая система торговли, основанная, какъ вы говорили сами, на мошенничествѣ и разныхъ случайностяхъ, далѣе идти не можетъ; съ другой стороны, устройство путей сообщенія, освобожденіе торговли отъ стѣсняющихъ ее ограниченій, по вашимъ словамъ, неминуемо повлечетъ за собой обѣднѣніе цѣлаго сословія, въ рукахъ которого находится въ настоящее время вся торговля... Какъ согласить это? какъ помочь тутъ?

Ижвурдинъ. А кто его знаетъ! мы объ такомъ дѣлѣ развѣ думали? Мы вотъ видимъ только, что наше дѣло къ концу приходитъ, а какъ оно тамъ напредки выйдетъ — все это въ руцѣ Божіей... Наше теперича дѣло объ томъ только думать, какъ бы самимъ-то намъ въ мирѣ прожить, безпечальную пробыть. (Встаемъ.) Оначе, мы съ вашимъ благородіемъ тутотка забавляемся, а насъ, чай, и бабы давно, поди, ждутъ... Прощенья просимъ. (Всь останутъ и уходятъ.)

## СЦЕНА II.

Праздношатающійся (въ раздумѣ.) Чего онъ мнѣ тутъ нагородилъ, ничего и не поймешь!.. ба! мысль! (Вынимаетъ изъ кармана записную книжку и пишетъ:) Мошенничество... обманъ... взятки... невѣжество... тупоуміе... общее безобразіе! Что выйдетъ — не знаемъ, а подадимъ горячо!

165

Скука.

„Скучно! крупныя капли дождя стучать въ окна моей квартиры; на улицѣ холодно, темно и грязно; осень давно ужъ вступила въ права свои, и какая осень! Безобразная, гнилая, съ проницающею насквозь сыростью и вѣчнымъ туманомъ, густою пеленою встающимъ надъ городомъ...

„Свѣча уныло и какъ-то слѣпо освѣщаетъ комнату; обстановка ея бѣдна и гола: дюжина стульевъ базарной работы, да диванъ, на которомъ жутко сидѣть — вотъ и все. Какъ хотите, а комфортъ — славная вещь! Вотъ теперь бы мягкое кресло, да каминъ, да хорошую сигару — забылъ бы и грязь, и дождь. Воображеніе разгорѣлось бы, представило бы картинки заманчиваго свойства; въ струйкахъ сигарочнаго дыма показались бы нимфы, генеральскіе эполеты, звѣзды, груды золота, общее уваженіе и такъ далѣе; однимъ словомъ, все, чтò только можетъ вмѣстить въ себѣ тонкая струйка табачнаго дыма... А потомъ? сонъ, сладкій сонъ наложилъ бы на все это свою всесильную руку; полногрудыя нимфы пустились бы въ обольстительнѣйшій танецъ съ генеральскими эполетами, звѣзды — съ общимъ уваженіемъ; однѣ груды золота остались бы, попрежнему, неподвижны, иронически посматривая на всю эту суматоху.

„А сонъ — великое дѣло, особливо въ Кругогорскѣ. Сонъ и водка — вотъ истинные друзья человѣчества. Но водка необходима такая, чтобы сразу забирала, покоряла себѣ всего человѣка; что называется воръ-водка, такая, чтобы сначала всѣ вообще твои суставчики словно перешибло, а потомъ изнылъ бы каждый изъ нихъ въ особенности. Такая именно водка подается у моего добраго знакомаго, предсѣдателя. Носятся слухи, будто бы и всякій кругогорскій чиновникъ имѣетъ право на полученіе подобной водки. Нужно справиться: нѣтъ ничего мудренаго, что коварный откупщикъ употребляетъ во зло мою молодость и неопытность.

„Странная, однакожъ, вещь! Слылъ я, кажется, когда-то порядочнымъ человѣкомъ, водки въ ротъ не бралъ, не наѣдался до изнеможенія силъ, послѣ обѣда не спалъ. одѣвался прилично, былъ бодръ и свѣжъ, трудился, надѣвался, и все чего-то ждалъ, къ чему-то стремился... И вотъ въ какія-нибудь пять лѣтъ какая перемѣна! Лицо отекло и одрябло; въ глазахъ свѣтится собачья старость; движения вялы; словесности, какъ говоритъ пріятель мой, Яковъ Астафьевичъ, совсемъмъ нѣтъ... скверно!

„И какъ скоро, какъ безпрепятственно совершается процессъ этого превращенія! Съ какою изумительною быстротой поселяется въ сердцѣ вялость и равнодушіе ко всему, потухаетъ огонь любви къ добру и ненависти ко лжи и злу! И то, чтò когда-то казалось и безобразнымъ, и гнуснымъ, глядитъ теперь такъ гладко и пристойно, какъ будто все это въ порядкѣ вещей, и такъ ему и быть должно!

„Это примиреніе совершается вообще очень просто. Оглядшись вокругъ себя, всмотришься въ окружающихъ людей. и по-неволѣ сознāешь, что всѣ они, право, недурные ребята. Они неглупы — и это первый пунктъ; они гостепріимны и общежительны, а стало быть и добры — это второй пунктъ; они бѣдны и сверхъ того снабжены семействами, и потому самое чувство сано-

166

сохраненія вынуждаетъ ихъ заботиться о средствахъ къ существованію, каковы
бы ни были эти средства — это третій пунктъ. Разсудокъ безъ труда прини-
маетъ эти причины и удовлетворяется ими. Ибо чтò сказать противъ нихъ?
Какъ бы вы ни были краснорѣчивы, какъ бы ни были озлоблены противъ взя-
токъ и злоупотребленій, вамъ всегда готовъ очень простой отвѣтъ: человѣкъ
такое животное, которое, безъ одежды и нищи, ни подъ какимъ видомъ суще-
ствовать не можетъ. Понятно? слѣдовательно...

„Отчего же, несмотря на убѣдительность этихъ доводовъ, все-таки ощу-
щается какая-то неловкость въ то самое время, когда они представляются
уму съ такою ясностью? Несомнѣнно, что эти люди правы, говорите вы себѣ,
но тѣмъ не менѣе дѣствительность представляетъ такое силетеніе гнусности
и безобразія, что чувствуется невольная тяжесть въ вашемъ сердцѣ... Кто жъ
виноватъ въ этомъ? Гдѣ причина этому явленію?

— Въ воздухѣ, — отвѣчаетъ мнѣ искреннѣйшій мой другъ, Яковъ Пет-
ровичъ, тотъ самый, который изобрѣлъ хвейцовъ и мазь для рощенія конскихъ
волосъ на человѣческихъ головахъ.

„Въ воздухѣ! да не можетъ же быть, чтобъ весь воздухъ былъ до такой степени зараженъ гнилыми міазмами, чтобъ не было никакихъ средствъ очистить его отъ нихъ. Прочь ихъ, эти испаренія, которые не даютъ дохнуть свободно, которые заражаютъ даже самаго здороваго человѣка!

— Э, батюшка, намъ съ вами вдвоемъ всего на свой ладъ не пере-
дѣлать! — отвѣчаетъ мнѣ тотъ же изобрѣтатель растительной мази: — а вотъ
лучше выпьемъ-ка водочки, закусимъ селедочкой да сыграемъ пулечку въ
вистикъ: печаль-то какъ рукой снимаетъ!

„Ну, и выпьемъ...

„Сегодня утромъ принесъ ко мнѣ секретарь бумагу. — Надо, говорить,
затребовать по ней дополнительныхъ свѣдѣній.

— Да зачѣмъ же ихъ требовать? вѣдь они всѣ есть у васъ подъ руками?

— Есть-съ.

— Такъ что же?

„— Да помилуйте, за что жъ я опять подъ отвѣтственность попасть-
долженъ?

— Какъ подъ отвѣтственность?

„— Да точно такъ-съ. Теперь конецъ мѣсяца, а сами вы изволите по-
мнить, что его высокородіе еще въ прошломъ мѣсяцѣ пыталъ меня бранить за
то, что у меня много бумагъ къ отчетности остается, да посูлилъ еще изъ службы
за это выгнать. Ну, а если мы эту бумагу начнемъ разрѣшать, такъ разрѣ-
шимъ ее не раньше слѣдующаго мѣсяца, а дополнительныхъ-то свѣдѣній по-
требуешь, такъ хоть и не разрѣшена она досконально, а все какъ будто ис-
полнена: его высокородіе и останутся довольны.

„Нечего дѣлать, исполнилъ по желанію Ивана Никитича: не попадать же ему, въ самомъ дѣлѣ, подъ отвѣтственность изъ-за какой-то непонятной щепетильности.

— Это ужъ у нихъ, у канальевъ, такъ изстари заведено, — отвѣчалъ
мнѣ Яковъ Петровичъ, когда я разсказалъ ему этотъ анекдотъ: — этого,
батюшка, намъ съ вами и селитряною кислотою не вывести!

167

„Выпили мы по рюмочкѣ, и подлинно, я прозрѣлъ.

„А всему виной моя самонадѣянность... Я думалъ, въ кичливомъ самообольщеніи, что нѣтъ той силы, которая можетъ сломить энергію мысли, энергію воли! И вотъ оказывается, что какому-то неопрятному, далекому голодку предоставлено совершить этотъ подвигъ уничтоженія. И такъ просто! почти безъ борьбы! потому что какая же можетъ быть борьба съ явленіями, заключающими въ себѣ лишь чисто-отрицательныя качества?

„А мнѣ ли не твердили съ дѣтскихъ лѣтъ, что покорностью цвѣтутъ города, благоденствуютъ селенія, что она даетъ силу и крѣпость недужному на одрѣ смерти, бодрость и надежду истомленному работой и голодомъ, сматриваетъ сердца великихъ и сильныхъ, открываетъ двери темницы забытому узнику... но кто исчислитъ всѣ твои благодѣянія, всѣ твои цѣленія, о, матерь всѣхъ доблестей?

„Загляните въ скрижали исторіи, — говаривалъ мнѣ воспитатель мой студентъ Т—ской семинаріи: — загляните въ скрижали исторіи, и вы убѣдитесь, что тотъ только народъ благоденствуетъ и процвѣтаетъ, который не уносится далеко, не порывается, не дерзаетъ до вопроса. Процвѣтаютъ у него искусства и науки; конечно, и тѣ, и другія составляютъ достояніе только немногихъ избранныхъ, но онъ, погруженный въ невѣчество, не знаетъ, какъ налюбоваться, какъ нагордиться тѣмъ, что эти избранные — граждане его страны: „это, говорить онъ, мои искусства, мои науки!“ Произведенія его фабрикъ, его промышленности первенствуютъ на всѣхъ рынкахъ; нѣтъ нужды, что онъ самъ одѣтъ въ рубище: онъ видитъ только, что его торговля овладѣла цѣлымъ міромѣ, всѣ ему удивляются, всѣ завидуютъ, и вотъ, въ порывѣ законной гордости, онъ восклицаетъ: „о, какой я богатый, довольный, благоденствующій народъ!“

„Посмотрите на этого юношу: онъ только-что сошелъ со школьной скамьи; видъ его скроменъ, щеки розовы, поступь плавна и благонравна, глаза опущены внизъ... Онъ получилъ чудесный аттестатъ отъ своихъ наставниковъ и воспитателей; успѣхи его были отличные, нравственность безпримѣрная; нѣтъ того балла, нѣтъ той цифры, которою можно было бы выразить удовольствіе начальниковъ. Гдѣ же ключъ ко всему этому? Гдѣ, какъ не въ томъ, что этотъ юноша—покорный юноша? Онъ безпрекословно выучивалъ наизустъ заданныя странички, отъ „мы прошлый разъ сказали“ до „объ этомъ мы скажемъ въ слѣдующій разъ“; онъ аккуратно въ девять часовъ снималъ съ себя курточку, и хотя не всегда имѣлъ желаніе почивать, но во всякомъ случаѣ благонравно закрывалъ глазки и удерживалъ свое ровненькое дыханьище, чтобы оно какъ нибудь не оскорбило деликатнаго слуха его наставника... О, это преблаговоспитанненькое дитя, самое покорненькое дитя на свѣтѣ! Для него не существовало ни стола, ни стула, ни книти, а было: „стульчикъ“, „столикъ“, „книжечка“; онъ никогда не бѣглѣ, не суетился, его не видали ни распотѣвшимъ, ни раскраснѣвшимся... Въ глазахъ его, правда, не видно блеску, не видно огня молодости... но за то какая покорность! Боже, какая покорность! О, дайте мнѣ расцѣловать его, дайте обнять его, это милое покорное дитя!

„Но вотъ онъ сдѣлался чиновникомъ; съ какимъ вниманіемъ, съ какимъ простодушіемъ выслушиваетъ онъ наставленія начальника и благодѣтеля!

["168", "Какъ удивляется его проницательности, глубокомыслію, обширности взгляда! Не достойный ли, не презрѣнный ли онъ сосудъ... извините, сосудикъ! — и между тѣмъ его считаютъ достойнымъ —да, достойнымъ! — вмѣщать въ себѣ всѣ премудрости бюрократіі! И за то, съ какимъ трепетомъ беретъ онъ въ руки бумажку, очиниваетъ ножичкомъ перышко, какъ работаетъ его миніатюрное воображеньице, какъ трудится его крохотная мысль, придумывая каждое слово, каждое выраженьице замысловатаго отношеньица, въ которомъ должны быть умѣщены громаднѣйшіе помыслы, величайшія начинанія, необъятнѣйшіе планы!", "— Главное дѣло, будь кратокъ, — говоритъ ему начальникъ: — только въ выраженіи чувствъ преданности и покорности краткость неприлична и даже вредна; во всемъ же прочемъ краткость, краткость и краткость!", "„ И онъ слѣпо слѣдуетъ этому наставленію: излагаетъ дѣло кратко, по-читаетъ плодовито. И послѣ этого можно ли изумляться, что этотъ маленькій, чистенькій, усерденькій чиновничеъ дѣлается въ свою очередьً источникомъ помысловъ, начинаній и плановъ!", "„ Нѣтъ, покорность не значитъ подлость, не значитъ искательство и низ-копоклонничество, не значитъ слабоуміе и апатія; покорность не наушничество, не лукавство исподтишка, не лицемѣріе... Это особая, своеобразная добро-дѣтель, съ помощью которой человѣкъ многое выигрываетъ и ровно ничего не проигрываетъ.", "„ Теперь все это представляется мнѣ ясно, какъ дважды-два; странно даже, какъ я когда-нибудь могъ мыслить иначе.", "„ Когда я ъхалъ въ Кругогорскѣ, то мнѣ казалось, что и я долженъ на дѣлѣ принесть хоть частичку той пользы, которую каждый гражданинъ обязанъ положить на алтаръ отечества. Думалось мнѣ, что въ самой случайности, бросившей меня въ этотъ край, скрывается своего рода предопредѣленіе... Юношескія мечты! тщетныя мечты! сколько въ нихъ, однакожъ, свѣжести и чистоты, сколько жажды добра и истины!", "„ Что же я сдѣлалъ, какіе подвиги сoverшилъ? . . . . . . . . . . . .

169

горьки нужды, горьки обманутыя надежды: онъ жилъ въ это время, онъ ощу-
щаль себя человѣкомъ, хотя и страдалъ...

„Да; жалко, по истинѣ жалко положеніе молодого человѣка, заброшен-
наго въ провинцію! Незамѣтно, мало-по-малу, погружается онъ въ тину мело-
чей и, улекаясь легкостью этой жизни, которая не имѣетъ ни вчерашняго,
ни завтрашняго дня, самъ безсознательно дѣлается молчаливымъ поборникомъ
ел. А тамъ подкрадется матушка-лѣнь, и такъ крѣпко сожметъ въ своихъ
объятіяхъ новобранца, что и очнуться некогда. Посмотришь кругомъ: вѣдь жи-
вутъ же добрые люди, и живутъ весело—ну, и самъ станешь жить весело.

„О, вы, которые живете другою, широкою жизнью, вы, которыхъ остав-
ляютъ жить, и которые оставляете жить другихъ — завидую вамъ! И если
когда-нибудь придется вамъ горько, и вы усомнитесь въ вашемъ счастіи,
всомните, что есть иной міръ, міръ зловоній и болотныхъ испареній, міръ
сплетенъ и жирныхъ кулебякъ — и горе вамъ, если вы тотчасъ не поспѣшите
подписать удовольствіе вѣчному истцу вашей жизни — обществу!

„А все-таки странно, что я сегодня цѣлый вечеръ сижу дома и одинъ.
Гдѣ бы они могли быть всѣ? у Порфирія Петровича — не можетъ быть: онъ
такъ милъ и любезенъ, что всегда меня приглашаетъ; Александръ Андреевичъ
тоже души во мнѣ не слышитъ: „ты, говорить, только проигрывай, а то хоть
каждый день приѣзгай“.

„Вѣрно, у князя Льва Михайловича! Странный человѣкъ этотъ князь!
Разсердился на меня не на шутку за то, что я выразился, якобы онъ, въ удоб-
ное для охоты время, командируетъ своего секретаря, подъ видомъ дѣлъ
службы, собственно для стрѣлянія дичи къ столу его сіятельства. „Что жъ.
говорить, тутъ дурного? развѣ это взятка? вы мнѣ скажите, взятка ли это?
Развѣ я вымогалъ, сдѣлалъ какую-нибудь подлость, развѣ это деньги? Деньги
ли дичь, спирашиваю я васъ? и имѣлъ ли онъ право, этотъ молокососъ, осуж-
дать дѣйствія начальства, подрывать довѣріе къ нему, онъ, который каждое
воскресенье обѣдаетъ у меня?“

„Князь вообще знаменитъ строгостью своей логики, и Порфирій Пет-
ровичъ очень смѣялся, разсказывая мнѣ про негодованіе его сіятельства.

„Вообще я знаю очень много примѣровъ подобнаго рода логики. Есть
у меня пріятель судья, очень хорошій человѣкъ. Пришла къ нему экономка
съ жалобой, что такой-то писецъ ее изобидѣлъ: встрѣтившись съ ней на улицѣ,
картүза не снялъ. Экономка — бабенка здоровая, кровь съ молокомъ; судья —
человѣкъ древній и экономокъ любить до смерти. Подать сюда писа.

— Ты по какому это праву не поклонился Анисьѣ?

— Да помилуйте, ваше высокоблагородіе...

— Нѣтъ, ты отвѣчай, по какому ты праву не поклонился Анисьѣ?

— Ты мнѣ говори: отвалятся у тебя руки? а? отвалятся?

— Нѣтъ, ты не вертись, а отвѣчай прямо: отвалятся у тебя руки
и.п. и.тъ?

„La question ainsi carrément posée, писецъ молчитъ и переминается
съ ноги на ногу. Пріятель мой во всемъ блескѣ заслуженного торжества.

["170", "— Что жъ ты молчишь? ты говори: отвалятся или нѣтъ?", "— Нѣтъ, — отвѣчаетъ подсудимый съ какимъ-то злобнымъ шинѣньемъ.", "— Ну, слѣдственно...", "„И логика, какъ и всегда, осталась побѣдительницею анархіи.", "„А можетъ быть „они“ и у доктора. Милѣйшій человѣкъ этотъ докторъ и преостроумный. Когда придетъ къ нему крестьянинъ или мѣщанинъ „за свою надобностью“, или проще по рекрутской части, и принесетъ всѣ нужные по дѣлу документы, онъ никогда сразу не начнетъ дѣла, а сначала заставитъ про- сителя побожиться предъ образомъ, что другихъ документовъ у него нѣтъ, и когда побожится, „чтобъ и глаза-то мои лопнули“ и „чтобъ нутро-то у меня изгнило,“ прикажетъ ему снять сапоги и тщательно осмотрить ихъ. Понеже наученъ докторъ долголѣтнимъ опытомъ и практикою, что у мужика сапоги все одно, что ломбардъ.", "„И за всѣмъ тѣмъ докторъ — предрагоцѣный человѣкъ. Вынить ли, сыграть ли въ „любишь не любишь“ — на все это онъ именно душа. Особливо какъ на ту пору подойдетъ рекрутскій наборъ", "„Были, однакожъ, и у меня иныя времена, окружали меня иные люди — все иное! Были глубокія вѣрованія, горячія убѣжденія, была страсть къ добру... куда все это дѣвалось?", "„Гдѣ-то вы, друзья и товарищи моей молодости? Ведете ли, какъ и я, безрадостную скитальческую жизнь, или же утонули, въ отличіяхъ, погрязли въ почестяхъ, и съ улыбкой самодовольствія посматриваете на бѣдныхъ тру- жениковъ, робко проходящихъ мимо васъ съ понуренными головами? Многіе ли изъ васъ бодро выдержали пытку жизни, не смирились предъ гнетущею силою обстоятельствъ, не прониклись духомъ праздности, унынія и любона- чалія?", "„Господи! неужли нужно, чтобъ обстоятельства вѣчно гнели и пока- лывали человѣка, чтобъ не дать заснуть въ немъ энергіи, чтобы не дать за- мереть этой страстности стремленій, которая горитъ на днѣ души, поддер- живаемая какимъ-то неугасаемымъ огнемъ? Ужели вѣчно нужны будутъ стра- данія, вѣчно вопли, вѣчно скорби, чтобы сохранить въ человѣкѣ чистоту мысли, чистоту вѣрованія?", "„Помню я и долгіе зимніе вечера, и наши дружескія, скромныя бесѣды, заходившія далеко за полночь. Какъ легко жилось въ это время, какая глу- бокая вѣра въ будущее, какое единодушіе надеждъ и мысли оживляло всѣхъ насъ! Помню я и тебя, многолюбимый и незабвенный другъ и учитель нашъ! Гдѣ ты теперь? какая желѣзная рука сковала твои уста, изъ которыхъ ли- лись на насъ слова любви и упованія?", "„И отчего всѣ эти воспоминанія такъ ясно, такъ отчетливо воскре- саютъ передо мной, отчего сердну дѣлается отъ нихъ жутко, а глаза покрн- ваются какою-то пеленой? Ужели я еще недостаточно убилъ въ себѣ всякое чувство жизни, что оно такъ назойливо напоминаетъ о себѣ, и напоминаетъ въ такое именно время, когда одно представленіе о немъ можетъ поселить въ сердцѣ отчалніе, близкое къ мысли о самоубійствѣ! . . . . . . . . . . . . . . . . . .

171

„А потомъ фантазія незамѣтно переноситъ меня къ далекимъ временамъ моего дѣтства. Встаютъ передо мной и сельскій нашъ домъ, и тополи въ саду, и церковь на небольшомъ пригоркѣ, и фруктовый садъ, о которомъ мы, дѣти, говорили не иначе, какъ „тотъ садъ“, потому что онъ былъ разведенъ особнякомъ отъ усадьбы, и потому что насъ пускали въ него весьма рѣдко. И какъ тихо становилось во всемъ домѣ, по субботамъ, послѣ всенощной, когда священникъ, окропивъ святою водой всѣ комнаты и давъ всѣмъ намъ благословеніе, уходилъ домой! Говоръ и шумъ умолкали и въ дѣвичьей, и въ дѣтской, и вездѣ, гдѣ, въ теченіе дня, было такъ суетливо и людно; все какъ будто сосредоточивалось и углублялось въ себя; все ждало грядущаго праздника...

„Помню я школу, но какъ-то угрюмо и непривѣтливо воскресаетъ она въ моемъ воображеніи... Нѣтъ, я сегодня настроенъ такъ мягко, что о все хочу видѣть въ розовомъ свѣтѣ... прочь школу!

„Но отчего же вдругъ будто дрогнуло въ груди моей сердце, отчего я самъ слишку учащенное біеніе его?

„Тамъ, вдали, вижу я, мелькаютъ два сѣрвенькія платьица... Боже! да это онѣ, онѣ, мои дѣвочки, съ ихъ звонкимъ смѣхомъ, съ ихъ непринужденною веселостью, съ ихъ вьющимися черными локонами! Какъ хороши онѣ, и сколько зажгли сердецъ, несмотря на свои четырнадцать только лѣтъ! онѣ еще носятъ коротенькія платьица, онѣ могутъ еще громко говорить, громко смѣяться; имъ не воспрещены еще тѣ нѣсколько рѣзкія, угловатыя движенія, которые придаютъ такой милый, оригинальный смыслъ каждому ихъ слову! Но въ особенности вы, моя маленькая, миленькая Бетси, вы, радость и утѣшеніе всего живущаго, волнуете всю кровь въ молодомъ человѣкѣ, изо всѣхъ силъ устремляющемся къ вамъ... Но чтò же я вижу? Кажется, и вы покраснѣли и даже чуть-чуть не споткнулись на ровномъ мѣстѣ; и у васъ зажглись глазки, и вся ваша миниатюрная фигурка внезапно приняла какой-то томный и немного лѣнивый характеръ?...

„То была первая, свѣжая любовь моя, то были первыя сладкія тревоги моего сердца! Эти глубокіе сѣрые глаза, эта кудрявая головка долго смущали мои юношеские сны. Все думалось: „какъ хорошо бы погладить ее! какое бы счастье прильнуть къ этимъ глазкамъ, да такъ и остаться тамъ жить!“

„Вокругъ меня мгла и туманъ: Порфиріи Петровичи, Яковы Астафьичи,  
Өедоры Герасимычи жадно простираютъ ко мнѣ голодныя руки и не даютъ  
мнѣ дохнуть...

„Гдѣ я, гдѣ я, Господи?!”

V.

ПРАЗДНИКИ.

Елка.

На дворѣ очень холодно; морозъ крѣпко сковалъ и угладилъ дорогу и теперь что есть мочи стучится въ двери и окна мирныхъ обитателей Круторска. Наступилъ ужъ вечеръ, и на улицахъ стало шустынно и тихо. Полный мѣсяцъ глядить съ заоблачныхъ высотъ, глядить добродушно и весело, и свѣтить такъ ясно, что на улицахъ словно день стоитъ. Бѣжить вдали маленькая лошадка, бойко неся за собой санки съ сидящимъ въ нихъ губернскамъ аристократомъ, поспѣшающимъ на званный вечеръ, и далеко разносится гулъ отъ ея кошытъ. Въ окнахъ большей части домовъ зажигаются огни, которые сначала какъ-то тускло горятъ, а потомъ мало-по-малу разростаются въ великолѣнныя иллюминаціи. Я иду по улицѣ, и, всматривалась въ окна, вижу цѣлые сноны свѣта, около которыхъ снуютъ взадъ и впередъ миллия головки дѣтей... „Ба! да вѣдь сегодня сочельникъ!“ восклицаю я мысленно.

Просвѣщеніе проникаетъ все болѣе и болѣе на востокъ, благодаря усердію господъ чиновниковъ, которые препоясали себя на брань съ варварствомъ и невѣжествомъ. Не знаю, имѣется ли елка въ Туруханскѣ, но въ Крутогорскѣ она во всеобщемъ уваженіи — это фактъ для меня несомнѣный. По крайней мѣрѣ, чиновники, которые въ Крутогорскѣ плодятся непомѣрно, считаютъ не-премѣнною обязанностью купить на базарѣ елку и, украсивъ ее незатѣливыми сюрризами домашняго приготовленія, презентовать многочисленнымъ Ваничкамъ, Машенькамъ, а иногда и просто Ванькамъ и Машкамъ.

Иду я по улицѣ и по-неволѣ заглядываю въ окна. Тамъ цѣлые выводки милыхъ птенцовъ, думаю я, тамъ любящая подруга жизни, тамъ чадолюбивый отецъ, тамъ такъ тепло и уютно... а я? Я одинъ какъ перестъ въ цѣломъ мірѣ; нѣтъ у меня ни жены, ни дѣтей, нѣтъ ни кола, ни двора, некому ни пріютить, ни приголубить меня, некому сказать мнѣ „папасецка“, некому назвать меня „брюханчикомъ“. въ квартирѣ моей холодно и непривѣтно, Гриша вѣчно сапоги чиститъ или напiroсы набиваетъ... Господи, какъ скучно!

173

И я какъ-то инстинктивно останавливаясь передъ каменными хоромами одного кругогорскаго негоціанта, выписывающего себѣ „камзолы“ отъ Руча. И тутъ тоже елка, отличающаяся отъ чиновничихъ только тѣмъ, что богаче изукрашена и что по поводу ея присутствуетъ въ домѣ многочисленное сте- ченіе какъ большого, такъ и малаго люда. Въ пространной залѣ горить это милое дерево, которое такъ сладко заставляетъ биться маленькія сердца. Я застаю еще ту минуту, когда дѣти чинно расхаживаютъ по залѣ, только изда- лека посматривая на золотые яблоки и орѣхи, висящіе въ изобиліи на всѣхъ вѣтвяхъ, и нетерпѣливо выжидая знака, по которому елка должна быть отдана имъ на разграбленіе. Въ боковой комнатѣ присутствуютъ взрослые мужчины; несмотря на то, что на соборной колокольѣ только-что пробило шесть ча- совъ, круглый столъ, стояній передъ диваномъ, ломится подъ тяжестью за- кусокъ и фіаловъ съ водкой и тенерифомъ. Въ Кругогорскѣ это называется „не терять золотыхъ мгновеній“, и господа негоціанты дѣйствительно не те- ряютъ ихъ, потому что я вижу ихъ безпрерывно подступающими къ круглому столу, и разумѣется, не за тѣмъ, чтобъ проводить время праздно. Въ залѣ вла- дычествуетъ хозяйка; въ гостиной—хозяинъ. Я вижу его съ улицы, подходя- щаго даже къ знакомому мнѣ сидѣльцу, который скромно стоитъ у окна, за- ложивши руки назадъ и не осмѣливаясь присѣсть при „хозявахъ“. Хозяинъ, простирая дланъ по направленію къ закускѣ, сначала словесно уговариваетъ его вкусить отъ плода хлѣбнаго, но сидѣлецъ, какъ видно, оказываетъ сопро- тивленіе, потому что негоціантъ беретъ его за руку и силой подводитъ къ столу.

Но покуда я занимаюсь наблюденіями надъ взрослою компаніей, рядомъ со мной незамѣтно становится другой наблюдатель, въ лицѣ маленькаго и шустраго мальчугана, который подскакиваетъ съ ноги на ногу въ своемъ дуб- леномъ полушубкѣ.

— Чай, скоро и рушить начнутъ! — беззастѣнчиво обращается онъ ко мнѣ.

И снова начинаетъ подплясывать на одномъ мнѣстѣ, изо всѣхъ своихъ дѣтскихъ силъ похлопывая ручонками, закоченѣвшими на морозѣ.

— Вона, вона! ишь какъ Оську-то задрали! — продолжаетъ онъ какъ будто про себя.

Я смотрю внимательнѣе въ окно и вижу, что дѣйствительно какие-то два мальчика подрались, и одинъ изъ нихъ, какъ должно полагать по его оскорбленному лицу, испускаетъ пронзительнѣйшіе стоны.

— Ты знаешь этого мальчика? — спрашиваю я моего маленькаго то- варища.

— Это Оська рядскій, — отвѣчаетъ онъ мнѣ: — ишь раззѣвался, смердѣ этакой! Я бы те не такъ еще угостилъ!

— А тотъ мальчикъ, который прибилъ Оську?

— Это сынъ ихняго хозяина, онъ завсегда его такъ бьетъ, — отвѣчалъ онъ, всхлипывая отъ смѣха: — намеднись пескомъ такъ глаза засорилъ, что насилилъ отмыли... Эка нюня несообразная! — прибавилъ онъ съ какимъ-то пре- зрѣніемъ, видя, что Оська не унимается.

Около обженного мальчика хлопотала какая-то женщина, въ головѣ и одѣтая попроще другихъ дамъ. По всѣмъ вѣроятіямъ, это была мать Оськи,

174

потому что она не столько ублажала его, сколько старалась прекратить его всхлипыванья новыми толчками. Очевидно она хотѣла этимъ угодить хозяевамъ, которые отнюдь не желали, чтобъ Оська обижался невинными проказами ихъ остроумныхъ дѣточекъ. Обидчикъ между тѣмъ, пользуясь безнаказанностью, прохаживался по залѣ, гордо посматривая на всѣхъ.

— Вотъ кабы этакая-то елка! — задумчиво произнесъ мой собесѣдникъ.

Вѣроятно, онъ хотѣлъ сказать: „у насъ“, но остановился, не докончивъ фразы, какъ это часто бываетъ съ дѣтьми, когда они о чемъ-нибудь серьезно задумаются.

— Вона! вона! рушатъ! ломаютъ! — вкричалъ онъ вдругъ такимъ неестественнымъ голосомъ, что я вздрогнулъ. — Ахъ ты, батюшки! смотри-ка, Оська-то, Оська-то!

Въ окнахъ, дѣйствительно, сдѣлалось какъ будто тусклѣе; елка уже упала, и десятки дѣтей взлѣзали другъ на друга, чтобы достать себѣ хоть что-нибудь изъ тѣхъ великолѣпныхъ вещей, которые такъ долго манили собой ихъ встревоженные воображеньица. Оська тоже полѣзъ вслѣдъ за дружими, забывъ внезапно всѣ причиненные въ тотъ вечеръ обиды; но ему не суждено было участвовать въ общемъ раздѣлѣ, потому что едва завидѣлъ его хозяйскій сынъ, какъ мгновенно повергъ несчастнаго наземъ данною съ размаха оплеухой.

Началась прежняя сцена увѣщеванья и колотушекъ, и мнѣ сдѣлалось невыносимо тяжко.

— Я бы еще не такъ тебѣ рожу-то насалилъ! — произнесъ мой това-
рищъ съ звонкимъ хохотомъ, радуясь претерпѣнному Оською пораженію.

— Отчего ты не любишь Оську? — спросилъ я.

— А пòшто его любить-то! вишь какъ онъ нюни распустилъ... казявка этакая!

— А еслибъ тебя такъ прибили?

— Ну, это, видно, послѣ дождичка въ четвергъ будетъ! — я самъ сдачи не займую. А вотъ, ей-Богу, я здѣсь останусь... хошь изъ-за угла эту плаксу шарахну.

Однако, онъ не остался, и, простоявъ еще нѣ сколько минутъ, съ глубокимъ и сосредоточеннымъ вздохомъ сталъ отходить отъ окна. Я тоже пошелъ съ нимъ рядомъ.

— Да ты чей? — спросилъ я.

— Кузнеца Потапыча сынъ.

Я знаю Потапыча, потому что онъ куетъ и часто даже заковываетъ моихъ лошадей. Потапычъ старикъ очень суровый, но весьма бѣдный и живущій изо дня въ день скудными заработками своихъ сильныхъ рукъ. Избенка его стоитъ на самомъ краю города и вмѣщаетъ въ себѣ многочисленную семью, которой онъ единственная поддержка, потому что прочіе члены малъ-маламеньше.

— А вѣдь тебѣ далеконько идти, — говорю я.

— Ничего-таки, будетъ! только вотъ татька безпремѣнно заругаетъ.

— За что?

— А я еще утрось изъ дому убѣгъ, будто въ ряды, да вотъ и не бывалъ

175

съ тѣхъ самыхъ поръ... то-есть съ утра съ ранняго.—прибавилъ онъ, и вдругъ, къ величайшему моему изумленію, пискливымъ дискантомъ запѣлъ:—На зарѣ ты ея не буди...

— Кто тебя научилъ этой пѣснѣ?

— А чтоб, пѣсня важнецкая! нашъ учитель приходскій только и дѣла, что мурлычитъ ее.

— Неужто ты съ самаго утра по городу шатаешься?

— А то нѣтъ? сказано: съ утра ранняго... неужто жъ пропустить этой праздникъ!

— А дома у васъ развѣ нѣтъ елки?

— Какая елка! У насъ и хлѣба, поди, нѣтъ... чѣмъ еще разговѣьмся завтра!

Имѣя душу чувствительную, я вдругъ проникаюсь состраданіемъ къ обѣдному мальчику, которому, можетъ быть, завтра разговѣтесь нечѣмъ. Если я чему-нибудь въ мірѣ завидовалъ, то это именно положенію герцога Герольштейна, который, не щадя, можно сказать, своей изнѣженной особы, заходилъ въ tapis-francs и за панибрата разговаривалъ съ шуринарами. Но Крутигорскъ не представляетъ никакого поприща для моей филантропической дѣятельности, и я тщетно ищу въ немъ Fleur de Marie, потому что проходящія мимо меня мѣщанки видомъ своимъ болѣе напоминаютъ тѣхъ полногрудныхъ нимфѣ, о которыхъ говорить Гоголь, описывая общую залу провинціальной гостинницы. Мысленный взоръ мой внезапно устремляется на обѣгущаго рядомъ со мною мальчугана, и я начинаю видѣть въ немъ доста точную жертву для своихъ благотворительныхъ затѣй.

— Хочешь ко мнѣ пойти? — спрашиваю я мальчика.

Онъ вопросительно смотритъ мнѣ въ глаза,

— Я тебя приниковъ дамъ, — продолжаю я.

— Мнѣ чтоб приники! — говорить онъ: — я, пожалуй, и вино пью.

Такая откровенность и столь раннее развитіе нѣ сколько смущаютъ меня, но я далъ себѣ слово провести этотъ вечеръ не одиноко, и настойчиво преслѣдую свою цѣль.

— Что жъ, я и вина дамъ, — говорю я.

Мальчуганъ съ минуту колеблется, но потомъ безпрекословно слѣдуетъ за мной.

Насъ встрѣчаетъ Гриша, которому тоже, вѣроятно, скучно сидѣть одному, потому что онъ элобно смотритъ то на меня, то на мальчишку.

— Это еще кого привели? — сердито ворчитъ онъ.

Надо сказать, что я нѣ сколько трушу Гриши, во-первыхъ потому, что я человѣкъ чрезвычайно мягкій, а во-вторыхъ потому, что самъ Гриша такой безнодобный и безкорыстный господинъ, что нельзя относиться къ нему иначе, какъ съ полнымъ уваженіемъ. Уже дорогой я размышлялъ о томъ, какъ зозвется о моемъ поступкѣ Гриша, и покушался даже обѣжать отъ моего спутника, но не сдѣлалъ этого единственно по слабости моего характера.

— Есть у насъ приники, Гриша? — спрашиваю я.

— Какіе у насъ приники! развѣ къ намъ мужики ходятъ? Къ намъ, сударь, большіе госнода зѣдятъ! — говоритъ онъ мнѣ въ видѣ поученія, какъ

176

будто хочеть дать мнѣ почувствовать: „эхъ ты простота! не знаешь самъ, кто у тебя бываетъ!“

— Ну, нѣтъ ли хоть яблокъ, винограду? — говорю я, нѣ сколько смущенный.

— Этому-то слоняю я винограду дамъ? — восклицаетъ Гриша, вытаращив на меня глаза, и, перевернувшись всѣмъ корпусомъ, быстро удаляется въ пе-реднюю, причемъ сильно хлопаетъ дверью.

Мальчуганъ смотритъ на меня и тихонько носмѣвается. Я нахожусь въ замѣшательствѣ, но внутренно негодую на Гришу, который совсѣмъ ужъ въ опеку меня взялъ. Я хочу идти въ его комнату и строгостью достичь того, чего не могъ достичь ласкою, но въ это время онъ самъ входитъ въ гости-ную съ тарелкой въ рукахъ, и самымъ дерзкимъ движеніемъ, не кладетъ, а какъ-то неприлично суетъ эту тарелку на столъ. На ней оказывается боль-шой кусокъ чернаго хлѣба, посыпанный густымъ слоемъ соли.

— Будетъ съ него, что и хлѣба лопаетъ, не великъ баринъ! — говорить Гриша: — а то еще винограду выдумали!

— Однако, принеси же, братецъ, яблокъ и винограду, если я этого тре-бую! — говорю я твердымъ голосомъ и не роняя своего достоинства.

— Да и вина ужъ кстати подай, холопъ! — прибавляетъ отъ себя маль-чуганъ, который взлѣзъ между тѣмъ на диванъ и усѣлся на немъ съ ногами.

— Ахъ ты мозглецъ ты этакой! — кричитъ Гриша, взволнованный само-увѣреннымъ видомъ маленькаго наглеца: — ишь ты, скажите на милость! на диванъ съ ногами въѣхалъ! брысь, слякоть!

Мнѣ самому и смѣшно, и досадно, но я рѣшаюсь выдержать характеръ.

— Я тебѣ сказалъ, принеси винограду и яблокъ — говорю я, возвышая голосъ.

— Ну что же! — отвѣчаетъ Гриша: — пожалуй! заставляйте меня всякой казявкѣ служить! извѣстно, вы господа, а мы холопы!

Я вижу, что самолюбіе моего дядьки страдаетъ и снѣшу успокоить его.

— Да и ты съ нами посидишь, Гриша; знаешь, завтра праздникъ какой.

Чело его, при словѣ: „праздникъ“, дѣйствительно разглаживается, и я вижу, что прихотъ моя будетъ исполнена.

Черезъ пять минутъ являются на столѣ яблоки и виноградъ и бутылка тенерифа, того самаго, отъ котораго и жжетъ и першитъ въ горлѣ. Мальчу-ганъ, минуя сластей, наливаетъ рюмку вина и залпомъ выпиваетъ ее.

— Ишь шельмецъ какой! — замѣчаетъ Гриша.

Я всматриваюсь, между тѣмъ, въ мальчика. Лицо его очень подвижно и дышетъ смёткою и дерзостью; каріе и должно быть очень зоркіе глаза такъ быстры, что съ перваго взгляда кажутся разбѣгающимися во всѣ стороны; онъ очень худощавъ, и всѣ черты лица его весьма мелки и остры; самая кожа, тонкая и нѣжная, ясно говоритъ о чрезвычайной впечатлительности и вос-прімчивости мальчугана. Я вижу, что онъ начинаетъ нравиться даже Гришѣ, потому что тотъ, поглядывая на него, изрѣдка проговаривается: „ишь пострѣ-ленокъ!“ чті доказываетъ, что онъ находится въ хорошемъ расположеніи духа.

— Что жъ ты не берешь яблока? — спрашиваю я.

— На чтѣ мнѣ?... Развѣ сестрамъ взять?

— А много у тебя сестеръ?

177

— А кто ихъ знает? я не считалъ...

— Ишь пострѣлъ! — отzываетелъ Гриша.

— Какъ же онъ теперь праздникъ встрѣчають?

— Спять, чай... Намеднись тятька проговаривался, что свинью убить надо...

— Ну, а велики ли у тебя сестры?

— Одна есть большая, а другія — мелюзга.

— И мать у васъ есть?

— Какъ же! этого добра гдѣ не водится! только, надо быть, тятенька ей скоро конецъ сдѣлаетъ... больно ужъ онъ нонѣ зашибаться зачалъ — это, пожалуй, и не ладно ужъ будетъ!

— За что жъ онъ ее бьетъ?

— За что бьетъ! пришла — не такъ, и ушла — не такъ, вотъ и бьетъ!

Мнѣ становится грустно; я думалъ угостить себя чѣмъ-нибудь патріархальнымъ, и вдругъ встрѣтилъ такую раннюю испорченность. Мальчишка почти пьянъ, и Гриша начинаетъ смотрѣть на него какъ на отличную для себя потѣху.

— Вели закладывать поскорѣе лошадей, — говорю я Гришѣ.

— А что-съ! видно, наскучили мы вашему благородію? — спрашиваетъ мальчуганъ.

— Скажи, пожалуйста, откуда ты выучился называть меня „благородіемъ“! откуда перенялъ всѣ эти романсы?

— Нешто мы образованного опчества не знаемъ?

— Скажи на милость! тоже объ образованіи заговорилъ! — удивляется Гриша.

Черезъ четверть часа докладываютъ, что лошади готовы, и я остаюсь одинъ. Мне ужасно совѣстно передъ самимъ собою, что я такъ дурно встрѣтилъ великій праздникъ. За то Гриша очень веселъ и безпрестанно смѣется, притоваривая: „ахъ ты, пострѣленокъ этакой!“ Я увѣренъ, что въ сердцѣ его не осталось ни тѣни претензіи на меня, и что, напротивъ, онъ очень мнѣ благодаренъ.

Я ложусь спать, но и во снѣ меня преслѣдуетъ мальчуганъ, и вмѣстѣ съ тѣмъ какой-то тайный голосъ говорить мнѣ: „Слабоумный и праздный человѣкъ! ты праздность и вялость своего сердца принялъ за любовь къ человѣку, и съ этими данными хочешь найти добро окрестъ себя! Пойми же, на-конецъ, что любовь милосердна и снисходительна, что она все прощаетъ, все врачується, все очищаетъ! Проникнись этою дѣятельною, разумною любовью, постigни, что въ самомъ искаженномъ человѣческомъ образѣ просвѣчиваетъ попо-добіе Божіе — и тогда, только тогда, получишь ты право проникнуть въ сокровенныя глубины его души.“

Душа моя внезапно освѣжается; я чувствую, что дыханье ровно и легко вылетаетъ изъ груди моей... „Господи! дай мнѣ силы не быть празднымъ, не быть лѣнивымъ, не быть суетнымъ!“ говорю я мысленно, и просыпаюсь въ то самое время, когда веселый день напоминаетъ мнѣ, что наступилъ „великій“ праздникъ и что надобно скорѣе спѣшить къ обѣднѣ.

М. Е. САЛТЫКОВЪ. Т. І.

12

178

«Христосъ воскресъ!»

Скажите мнѣ, отчего въ эту ночь воздухъ всегда такъ тепелъ и тихъ, отчего въ небѣ горять милліоны звѣздъ, отчего природа одѣвается радостью, отчего сердце у меня словно саднить отъ полноты нахлынувшаго вдругъ веселія, отчего кровь приливаетъ къ горлу, и я чувствую, что меня какъ будто уно- ситъ какою-то невидимою волной?

„Христосъ воскресъ!“ звучатъ колокола, вдругъ загудѣвшіе во всѣхъ углахъ города; „Христосъ воскресъ!“ журчатъ ручьи, бѣгущіе съ горы въ оврагъ; „Христосъ воскресъ!“ говорятъ шпили церквей, внезапно одѣвшіеся огнями; „Христосъ воскресъ!“ привѣтливо шепчутъ вѣчные огни, горящіе въ глубо- комъ, темномъ небѣ; „Христосъ воскресъ!“ откликается мнѣ давно минувшее мое прошлое.

Я еще вчера явственно слышалъ, какъ жаворонокъ, только-что при- летѣвшій съ юга, бойко и сладко пропѣлъ мнѣ эту славную вѣсть, отъ кото- рой сердце мое всегда билось какою-то чуткою надеждой. Я еще, вчера видѣлъ какъ добрая купчиха Палагея Ивановна хлопотала и возиласи, изготовляя несчетное множество куличей и пасхъ, окрашивая сотни лицъ и запекая въ тѣстѣ десятки окороковъ.

— Куда вамъ такое множество куличей, Палагея Ивановна? — спросилъ я ее.

— И, батюшка, все изойдетъ для „несчастненькихъ“! — отвѣчала она, набожно освѣная себя крестнымъ знаменіемъ.

Ужасно люблю я Палагею Ивановну. Это именно почтеннѣйшая жен- щина! „Несчастненькими“ она называетъ арестантовъ, и, кажется, всю жизнь свою посвятила на то, чтобъ какъ-нибудь усладить тѣсноту и суровость ихъ заключенія. Она не спрашиваетъ, кто этотъ арестантъ, которому рука ея подаетъ милостыню Христовымъ именемъ: разбойникъ ли онъ, воръ, или про- сто „прикосновенный“. Въ глазахъ ея всѣ они просто „несчастнькіе, и вотъ каждый воскресный день отправляются изъ ея дома цѣлыя вязки калачей, пуды говядины или рыбы, и „несчастнькіе“ благословляютъ имя Палагеи Ивановны, зовутъ ее „матушкой“ и „кормилицей“. И я того мнѣнія, что если кто-нибудь на семъ свѣтѣ заслужилъ царствіе небесное, то, конечно, Палагея Ивановна больше всѣхъ.

Еще вчера съ вечера я чувствовалъ, что въ городѣ дѣлалось что-то необычайное. Въ половинѣ двѣнадцатаго во всѣхъ окнахъ забѣгали огни, и вслѣдъ за тѣмъ потянулся по всѣмъ улицамъ народъ, застучали разнородные экипажи крутовогорской аристократіи.

И я тоже съ какимъ-то особеннымъ, давно непривычнымъ мнѣ чувствомъ радости выслушалъ утренню, и вышелъ изъ церкви, вынося съ собой безотчетное и свѣтлое чувство дружелюбія, милосердія и снисхожденія.

„Христосъ воскресъ!“ думалъ я. Онъ воскресъ для всѣхъ; большіе и малые, іудеи и еллины, пришедшіе рано и пришедшіе поздно, мудрые и юро- дивые, богатые и нищіе — всѣ мы равны предъ Его воскресеніемъ, предъ всѣми нами стоитъ трапеза, которую приготовила побѣда надъ смертью.

179

Недаромъ существуетъ въ народѣ повѣрье, что душа грѣшника, умершаго
въ свѣтлый праздникъ, очищается отъ грѣховъ и уносится въ райскія обители.

Можетъ ли быть допущена идея о смерти въ тотъ день, когда все говорить
о жизни, все призываетъ къ ней? Я люблю эти народныя повѣрья, потому
что въ нихъ, кромѣ поэтическаго чувства, всегда разлито много свѣтлой,
успокоивающей любви. Не знаю почему, но когда я взгляну на толпы тру-
дящихся, снискивающихъ въ потѣ лица хлѣбъ свой, мнѣ всегда приходить
на мысль: „какъ бы славно было умереть въ этотъ великій день!“..

Для всѣхъ воскресъ Христос! Онъ воскресъ и для тебя, мрачный и
угрюмый взятоникъ, для тебя, котораго зачерствѣвшее сердце перестало биться
для всѣхъ радостей и наслажденій жизни, кромѣ наслажденія приобрѣтенія и
неправды. Въ этотъ великій день и твоя душа освобождается отъ тяготѣвшихъ
надъ нею нечистыхъ помысловъ, и ты дѣлаешься добръ и милостивъ, и ты
простираешь объятія, чтобы заключить въ нихъ брата своего.

Онъ воскресъ и для васъ, бѣдные заключенники, незнанные странники
моря житейскаго! Христосъ, сходившій въ адъ, сошелъ и въ ваши сердца и
очистилъ ихъ въ горнилѣ любви Своей. Нѣтъ татей, нѣтъ душегубовъ, нѣтъ
прелюбодѣев! Всѣ мы братія, всѣ мы невинны и чисты предъ гласомъ любви,
все прощающей, все искупляющей... Обнимемъ же другъ друга и всѣмъ суще-
ствомъ своимъ возгласимъ: „други! братья! воскресъ Христосъ!“

Онъ воскресъ и для тебя, бѣдный труженикъ, кроткая жертва свирѣпой
бюрократіи! Добрый начальникъ Сергѣй Александрычъ велѣлъ выдать всѣмъ
чиновникамъ пособіе изъ „остаточковъ“ на праздникъ — и вотъ является у
тебя на столѣ румяный куличъ, и рядомъ съ нимъ красуется добрая четверть
телятины. Невеликъ твой уголъ, не веселитъ ничего взора твое убожество,
но въ этотъ день и твоя бѣдная комната вымыта и прибрана по празднич-
ному, дѣти одѣты въ чистенькихъ ситцевыхъ рубашонкахъ, а жена гордо
расхаживаетъ въ до-невозможности-накрахмаленной юбкѣ. Дѣти твои без-
престанно подходить и къ румяному куличу, и къ заманчивой телятинѣ; они
ждутъ не дождутся, когда всѣ эти великолѣпныи вещи сдѣлаются ихъ достоя-
ніемъ. Но ты ласково сдерживаешь ихъ нетерпѣніе; ты знаешь, что въ этотъ
день придутъ къ тебе разговѣться такие же труженики, какъ и ты самъ, не
получившіе, быть можетъ, на свою долю ничего изъ „остаточковъ“; сердце
твое въ этотъ день для всѣхъ растворяется; ты любишь, и тоскуешь только
о томъ, что не можешь всѣхъ насытить. всѣхъ напитать во имя Христа Ис-
купителя.

Онъ воскресъ и для тебя, сѣрый армякъ! Онъ сугубо воскресъ для тебя,
потому что ты цѣлый годъ, обливая потомъ кормилицу-землю, славилъ имя
Его, потому что ты цѣлый годъ трудился, ждалъ и все думалъ: „вотъ при-
детъ Свѣтлое Воскресеніе, и я отдохну подъ святою сѣнью Его!“ И ты от-
дохнешь, потому что въ полѣ бѣгутъ еще веселые ручьи, потому что земля-
матушка только-что первый паръ дала, и ничто еще не вызываетъ въ поле
ни твоей сохи, ни твоего унорнаго труда!

Для всѣхъ воскресъ Христос! Всѣ мы, большіе и малые, богатые и
убогіе, іудеи и еллины, всѣ мы встанемъ и отъ полноты душевной обнимемъ
другъ друга!

12*

180

Когда я проснулся, солнце стояло уже высоко, но какъ свѣтло оно-
сіяло, какъ тепло оно грѣло! На улицахъ было сухо; не даромъ же говорятъ
старожилы, чтокая ни будь дурная погода на шестой недѣлѣ поста, Страст-
ная все дѣло исправить, и къ Свѣтлому Празднику будетъ сухо и тепло.
Мнѣ сдѣлалось скучно въ комнатѣ одному, и я вышелъ на улицу, чтобъ на
народъ поглядѣть.

— Христосъ воскресъ! — кричить мнѣ Порфирій Петровичъ, влекомый
парою кауренькихъ лошадокъ: — тамъ будете?

И, не дождавшись моего отвѣта, прибавляетъ:

— То-то же! сегодня грѣхъ! сегодня не такой день, чтобъ въ карты
играть! Сегодня, по древнему обычаю, пораньше спать лечь слѣдуетъ.

Я иду дальше, и въ скоромъ времени равняюсь съ домикомъ „матушки“
Палагеи Ивановны, у которой всѣ окна, по случаю великаго праздника,
настежь.

— Ну чтò, какъ „несчастненькіе“? — спрашиваю я у этой милой жен-
щины, которой кроткое лицо отрадно и освѣжительно дѣйствуетъ на мою
душу.

— А чтò? всѣ слава Богу! — чуть не затаскали меня, старуху, совѣмь!
Да не побрезгуй, баринъ любезный, зайди ко мнѣ разговѣться! Поди-чай
тебѣ, сердечному, одному-то въ такой праздникъ кàкъ скучно!

И мнѣ дѣйствительно дѣлается внезапно такъ грустно и горько, что
я чувствую, какъ слезы душатъ и давятъ меня. Я въ самомъ дѣлѣ припо-
минаю, что мнѣ чего-то недостаетъ, что я какъ будто лишній на бѣломъ
свѣтѣ, что я одинъ, всегда одинъ. И я вдвое начинаю любить эту милую Па-
лагею Ивановну за то, во-первыхъ, что она назвала меня „сердечнымъ“, а
во-вторыхъ за то, что она отъ всей души пригрѣла и пріютила меня въ ве-
ликій праздникъ. Неизвѣстно почему, но Палагея Ивановна всегда какъ-то
особенно вздыхаетъ и покачиваетъ головой, когда со мной говоритъ. Иногда
мнѣ случается подмѣтить ея взоръ, устремленный на меня въ то время, какъ
я разговариваю съ ея племянниками и племянницами, съ ел сиротками, ко-
торыхъ у нея полонъ домъ, и взоръ этотъ всегда бываетъ полонъ какой-
то тихой, любящей грусти. Нѣтъ сомнѣнія, что она и во мнѣ видить од-
ного изъ толпы „несчастнейкихъ“, что она охотно полюбила бы меня, какъ
любить своихъ сиротокъ, еслибы я, на мое несчастіе, не былъ чиновникомъ.
Чиновническій вицмундиръ во многихъ случаяхъ лишалъ меня возможности
наслаждаться бездною пріятныхъ вещей. Палагея Ивановна — высокая и пол-
ная женщина; должно полагать, что съ молоду она была красавицей, потому,
во-первыхъ, что черты лица ел и доселѣ говорятъ еще о прошедшей красотѣ,
а во-вторыхъ потому, что женщина съ истинно-добрымъ сердцемъ, по мнѣнню
моему, должна, непремѣнно должна быть красавицей.

Между тѣмъ я вхожу во дворъ, на которомъ взапуски веселится и рѣз-
вится молодое поколѣніе. Палагею Ивановну эта рѣзвость очень утѣшаетъ.
Какъ женщина истинно добрая, она сама очень весела и потому любить,
когда другіе веселятся. Съ той минуты, какъ я вхожу въ ея дворъ, моя хандра
исчезаетъ мгновенно. Малољтніе племянники и племянницы со всѣхъ сторонъ
обступаютъ меня и хвастаются передо мною своими обновками, потому что

181

Палагея Ивановна всѣхъ для праздника надѣлила. Въ сторонѣ, у забора, положено бревно, поперекъ котораго брошена доска, и двѣ дѣвушки, лѣтъ по двѣнадцати, дѣлаютъ величайшія усилия, чтобъ подскакнуть какъ можно выше. Около службъ мирно пасется стая индѣекъ, и нѣсколько мальчишекъ усердно дразнятъ огромнаго индюка, который изъ всѣхъ силъ топырится, а по временамъ и наскакиваетъ стремительно на обидчиковъ, мгновенно разсѣпающихся въ разныя стороны.

— Ваня! а Ваня! чтò пѣтуха, голубчикъ, дразнишь? — кричитъ Палагея Ивановна, вышедшая навстрѣчу мнѣ на крыльцо.

Но дѣти такъ тѣсно обступаютъ меня, что я не имѣю никакой возможности пробраться къ моей хозяйкѣ. Они громко и деспотически требуютъ гривенника на пряники, который и получаютъ съ знаками всеобщаго и шумнаго удовольствія.

— Ишь, пострѣлята, какъ завладѣли бариномъ! — говорить Палагея Ивановна, но слово „пострѣлята“ выходитъ у нея какъ-то совсемъ не бранно.

Я, наконецъ, освобождаюсь и вхожу въ горницу, въ которой присутствуетъ ужъ большая компанія. Въ переднемъ углу сидитъ дѣдушка Иванъ Гаврилычъ; онъ ужъ лѣтъ десять ничего не видитъ и не слышитъ, и лицо его отъ старости покрылось какимъ-то мохомъ. Однакоъ, Палагея Ивановна и до сихъ поръ никакого дѣла не затѣваетъ, не испросивши напередъ его благословенія, и мнѣ положительно извѣстно, что ключи отъ денежнаго сундука до сихъ поръ хранятся у „дѣдушки“, который выдаетъ деньги съ величайшею скупостью. Рядомъ съ нимъ сидитъ старуха, свекровь хозяйкина, и эта почтенная фигура напоминаетъ мнѣ о мужѣ Палагеи Ивановны. Мужъ этотъ еще живъ, но онъ куда-то усланъ за дуряны дѣла, и нѣтъ сомиѣнія, что это обстоятельство имѣетъ большой вѣсъ въ томъ состраданіи, которое чувствуетъ Палагея Ивановна къ „несчастнѣвкимъ“. Тутъ же присутствуетъ и слившійся съ кругу приказный Трофимъ Николаичъ, видавшій когда-то лучшіе дни, потому что былъ онъ и исправникомъ, и засѣдателемъ, и опять исправникомъ, и просто вольнонаемнымъ писцомъ въ земскомъ судѣ, покуда, наконецъ, произойдя черезъ всѣ мѣдныя трубы, не устроилъ себѣ постояннаго присутствія въ кабакѣ, гдѣ, за шкаликъ „пѣннаго“, настрочить можетъ о чемъ угодно, куда угодно и какую угодно просьбуцу захмелѣвшему мужичку. Но въ этотъ великій праздникъ и Трофимъ Николаичъ считаетъ за грѣхъ идти въ кабакъ, и отправляется съ поздравленіемъ къ разнымъ благодѣщелямъ, которыхъ у него очень много въ купеческомъ и мѣщанскомъ сословіи. Онъ, впрочемъ, очень рѣдко подходить къ большому столу, на которомъ стоять куличи и другія пасхальныя принадлежности, а больше придерживается малаго стола, стоящаго у стѣнки, на которомъ красуются рюмки и графины съ водкой. Нѣсколько молодыхъ бабенокъ и парней дополняютъ картину.

— Пожалуйте! просимъ покорно побесѣдовать! — говорить Палагея Ивановна, вводя меня въ комнату. — Ватюшка! Николай Иванычъ пришелъ.

Но „дѣдушка“ не слышитъ и только чавкаетъ.

— Вы старика-то моего не обезсудьте, баринъ любезный, — продолжаетъ Палагея Ивановна: — что онъ, по старости лѣтъ, почтенія вамъ отдать не въ силахъ.

182

Меня усаживают подлѣ старика, хотя мнѣ скорѣе желалось бы побыть съ молодушками; съ другой стороны, молодушки, по всѣмъ вѣроятіямъ, подмѣтили мою кислую физіономію, потому что я вижу, какъ онѣ смѣются втихомолку.

— Кушай, батюшка, кушай! — говорить Палагея Ивановна приказному, который, поднявъ юмку, не можетъ ничего уже выразить словесно и только устремляетъ на нее долгій, умоляющій взоръ.

Бесѣда, прерванная моимъ приходомъ, возобновляется, но весьма умѣренно.

— Такъ-то, — шамкаетъ дѣдушка: — такъ-то вотъ, дѣтки, старъ, старъ, а все пожить хочется... Все бы хоть годиковъ съ десятокъ протянулъ, право-нѣ!

Молодухи смѣются.

— Да тѣбѣ бы, дѣдушка, и жениться такъ въ ту же пору, — говорить одна изъ нихъ побойчѣе: — какой ты еще старикъ!

— Ась? — спрашиваетъ дѣдушка.

Палагея Ивановна подходитъ къ нему и на ухо, какъ можно громче, объясняетъ, что вотъ Варвара отъ живого мужа за него, старика, замужъ собирается.

— Да, да, — отвѣчаетъ дѣдушка: — я еще старикъ здоровенный... здоровенный старикъ; только вотъ ноженьки плохо ходятъ... плохо, куда плохо ходятъ ноженьки...

Молодушки смѣются ныще прежняго.

— А что, какъ торги, дѣдушка? — спрашиваетъ свекровь, наклоняясь къ самому уху старика.

— Плохо, сударыня, плохо! совсемъ монѣ плохо стало; самъ я вотъ не дослышу что-то, а Палагеюшка у меня еще молода... Объ ину пору такъ разнеможешься, словно и взаправду старость пришла. А ныще всего ноженьки! мозжать это, знаешь, мозжать, словно вотъ винтомъ тѣбѣ кость-ту винтить!

Трофимъ Николаичъ подходитъ, пошатываясь, къ дѣдункѣ, и, наклоняясь къ его уху, хочетъ, вѣроятно, пожелать ему добраго здравія, но только икаетъ и какъ-то неблаговидно сопить, чтіо чрезвычайно смѣшить молодушекъ; дѣдушка же, почуявъ носомъ сильный запахъ сивухи, пятится ближе къ стѣнѣ.

— Батюшка! Трофимъ Николаичъ добраго здоровья тѣбѣ желаетъ! — кричить Палагея Ивановна и, обращаясь къ приказному, прибавляетъ: — кушай, батюшка, кушай на здоровье!

— Ой-ли, — шамкаетъ старикъ: — а я было-думалъ, что изъ сусѣдняго кабака дверь отворилась... право-ну! А какъ-то ты, крыса приказная, вѣкъ доживаешь, винцо попиваешь?

— С-с-с-лав-ва Ввсе-ввышнему! — успѣваетъ, не безъ большихъ усилий, проговорить Трофимъ Николаичъ.

— Чего, чай, „слава Всевышнему!“ — замѣчаетъ Иванъ Гаврилычъ: — поди, чай, дня три не рдалъ, почтенный! все на винѣ да на винѣ, а вино-то вѣдь хлѣбомъ заѣдать надо.

— Это п-п-правильно! — произноситъ Трофимъ Николаичъ.

— То-то! а еще благородный прозываешься!

183

— Да что жъ вы-то, любезненький, ничего не прикушаете? — обращается ко мнѣ Палагея Ивановна: — хошь бы тенерифцу пожаловали, или вотъ орѣшками съ молодушками позабавились! А можетъ вамъ и скучненько со стариками-то? Пожалуйте, баринъ, хошь въ ту горницу: тамъ наши молодухи сидять!

Я выхожу въ другую комнату, но и тамъ мнѣ невесело. Есть какой-то скверный червякъ, который сосетъ мою грудь и мѣшаетъ предаваться общему веселью. Я сижу съ четверть часа еще, и ухожу отъ Палагеи Ивановны.

Ужъ два часа; на улицахъ замѣтно менѣе движенія, но около воротъ вездѣ собираются группы купчихъ и мѣщанокъ, уже пообѣдавшихъ и вышедшихъ на вольный воздухъ въ праздничныхъ нарядахъ. Пѣсень не слыхать, потому что въ такой большой праздникъ пѣть грѣхъ; видно, что все, что ни есть передъ вашими глазами, предается не столько веселію, сколько отдохновенію и какой-то счастливой беззаботности.

— Что вы все одни да одни! зайдите хоть къ намъ, отобѣдаемъ вмѣстѣ! — говорить мнѣ мой искреннѣйшій другъ, Василій Николаевичъ Пройминѣ, тотъ самый, которому помѣщикъ Буеракинъ въ великую заслугу ставить его наивное „хоть куда!“ *)

И я отправляюсь, совершенно счастливый, что мнѣ есть съ кѣмъ раздѣлить транезу этого великаго дня. Василій Николаевичъ окончательно разгоняетъ мою хандру своимъ добродушіемъ, которому „пальца въ ротъ не клади“: супруга его, очень живая и бойкая дама, приносить мнѣ истинное утѣшеніе разсказами о давешнемѣ приемѣ князя Льва Михайловича; дѣтки ихъ, живостью и юркостью пошедшия въ манан, а добродушіемъ и тонкою наблюдательностью въ папа, взбираются мнѣ на плечи и очень серьезно убѣждаются, что я лошадка, а совсемѣмъ не надворный совѣтникъ.

Я счастливъ; яѣмъ съ такимъ аппетитомъ, что старая экономка Варвара съ ужасомъ смотрить на меня и думаетъ, что я по крайней мѣрѣ всю Страстную недѣлю ничего не ўлъ.

*) См. „Влад. Конст. Буеракинъ“.

VI.
ЮРОДИВЫЕ.

Неумѣлье.

Какъ-то разъ случилось мнѣ быть въ Полорѣцкомъ уѣздѣ по одному
весьма важному слѣдствію. Такъ какъ по дѣлу было много прикосновенныхъ
изъ лицъ городского сословія, то командированъ былъ ко мнѣ депутатомъ
мѣщанинѣ Голенковъ, служившій ратманомъ въ мѣстномъ магистратѣ. Между
прочимъ, Голенковъ оказался отличнѣйшимъ человѣкомъ. Это былъ одинъ
изъ тѣхъ умныхъ и смирныхъ стариковъ, какихъ ныньче мало встрѣчается;
держалъ онъ себя въ сторонѣ отъ всякаго столкновенія съ уѣздною аристо-
кратіей, исключительно занимался своимъ маленькимъ дѣломъ, придерживался
старины, и въ этомъ послѣднемѣ отношеніи былъ какъ будто съ норовомъ.
Во время нашихъ частыхъ переѣздовъ съ одногоѣ мѣста на другое, мы имѣли
полную возможность сблизиться, и, само собою разумѣется, разговоръ нашъ
преимущественно касался тѣхъ же витязей уѣзднаго правосудія, о которыхъ
я имѣлѣ честь докладывать въ предшествующихъ очеркахъ. Въ особенности
же обильнымъ источникомъ для разнаго рода соображеній служилъ знакомецъ
нашъ Порфирій Петровичъ, котораго быстрое возвышеніе и обогащеніе слу-
жили, въ то время, баснею и поученіемъ чуть ли не для цѣлой губерніи.

— Оно точно, — сказалъ мнѣ однажды Голенковъ: — точно что Порфирій
Петровичъ не такъ чтобы сказать совсемѣмъ хорошій человѣкъ, да съ нимъ
все-таки, по крайности, дѣло имѣть можно, потому что онъ резоненъ, и на-
прямки тебѣ скажетъ, коли дѣлотвое сумнительное. А вотъ, я вамъ доложу, тоска-
то, какъ видишь, что человѣкъ-отъ и честный и хорошій, а ни къ чему какъ
есть приступиться не можетъ — все-то у него изъ рукъ валится. Съ такимъ
связаться — не приведи Господи! Начнешь ему резонъ докладывать, такъ онъ
не то чтобъ тебѣ благодаренъ, а словно теленокъ всѣми четырьмя ногами бры-
кается. „Вы-молъ, скоты, чего понимаете! Не смыслите, какъ и себя-то со-
блюсти, а вотъ ты на меня посмотри — видалъ ли ли ты экихъ молодцовъ?“
И знаете, ваше благородіе, словами-то онъ, пожалуй, не говорить, а такъ

185

всей фигурой въ лицо тебѣхлешетъ, что вотъ онъ честный да образованный, такъ ему за эти добродѣтли молебны служить слѣдуетъ. Вотъ, молъ, до чего вы, скоты, дожили, что честный-то человѣкъ у васъ словно жаръ-птица.

Николай Федорович вздохнулъ.

— А вся эта ихняя фанаберія, — продолжалъ онъ: — осмѣлюсь, ваше благородіе, выразиться, именно отъ этого ихъ сумлѣнія выходить. Выходить по ихнему, что они насъ спасать, примѣрно, пришли: хотимъ, дескать, не хотимъ, а дѣлать нече — спасайся, да и вся не долга. Позабудь онъ хоть на мину-точку, что онъ лучше всѣхъ, поменьше онъ насъ спасай — можетъ, и могъ бы онъ дѣло дѣлать.

— Про кого же вы это говорите, Николай Федорович?

— А я, ваше благородіе, больше къ слову-съ; однако, не скрою, что вотъ ныньче пошелъ совсемъмъ другой сортъ чиновниковъ: все больше молодые, а вѣдь, истинно вамъ доложу, смотрѣть на нихъ — все единственно одно огор-ченье. На словахъ-то онъ все тебѣ по пальцамъ перечтетъ, почнетъ это въ разныя хитрости полицейскія пускаться, и такую-то, молъ, онъ штуку соору-дить, и такъ-то онъ бездѣльника кругомъ обведетъ, а какъ приступитъ къ дѣлу, и краснѣетъ-то, и блѣднѣетъ-то, весь и смѣшался. И диви бы зако-новъ не знали или тамъ формъ какихъ: все, батюшка, у него въ памяти, да вотъ какъ станетъ передъ нимъ живой человѣкъ — куда чтопошло! „тово“, „тово“, да „тм“ — ничего отъ него и не добьешься больше. Изволите вы знать Михайла Трофимыча?

— Какъ не знать.

— Ну вотъ-съ, извольте прислушать. Ъздили мы съ нимъ, этта, на слѣдствіе. Хорошо. Ёдемъ мы этакъ, разговариваемъ промежъ себя, вотъ хошь, примѣрно, какъ съ вами. — „Этихъ, говорить, старыхъ мерзавцевъ, да кляузниковъ всѣхъ давно бы ужъ перевѣшать надо. Отъ нихъ, говорить, и правительству тѣнь; оно, вишь, ихъ, бездѣльниковъ, поитъ-кормить, а они только мерзости тутъ дѣлать!“ — И знаете, все этакъ-то горячо да азартно покрикиваетъ, а мнѣ, пожалуй, и любо такія рѣчи слушать, потому что оно хоша не то чтобъ совсемъ мѣе втерпѣжъ, а это точно, что маленько двусмыслія во всѣхъ этихъ полицейскихъ имѣется. Вотъ-съ и говорю я ему: какая же, молъ, нибудь причина этому дѣлу да есть, что все оно черезъ пень-колоду идетъ, не по-Божески, можно сказать, а больше противъ всякой естественности? — „А оттого, говоритъ, всѣ эти мерзости, что вы, говоритъ, сами скоты все это терпите: кабы, молъ, вы разумѣли, что подлецъ — подлецъ и есть, что его подлецомъ и называть надо, такъ не смѣлъ бы онъ рожу-то свою мерзкую на свѣтѣ Божій казать. А то, дескать, и того-то вы, бараны, не разумѣете, что не вы для него тутъ живете, чтобъ брюхо его богомерзкое набивать, а онъ для васъ отъ правитель-ства поставленъ, чтобъ вамъ хорошо было!“ Ладно. Даль я ему поспо-коиться — потому что онъ даже изъ себя весь вышелъ — да и говорю потомъ: „Вѣдь вотъ ты, ваше благородіе (я ему и ты говорилъ, потому что ужъ больно онъ смиренъ былъ), баешь, что, молъ, подлеца подлецомъ называть, а это, говорю, и по христіанству нельзя, да и начальство, пожалуй, не позво-литъ. Этакъ ты съ своего-то ума, пожалуй, и меня подлецомъ назовешь, а я и не подлецъ совсемъ мѣе, такъ на что жъ это будетъ похоже? Да и подлецъ,

186

коли ужъ онъ то-есть настоящій подлецъ, за лишнею ругачкой на тебя и не
полѣзетъ: это ему все одно, что ковшикъ воды выпить. А ты вотъ мнѣ чтò
скажи: говоришь ты, что не мы для него, а онъ для насъ поставленъ, а са-
михъ-то ты насъ, ваше благородіе, и скотами, и баранами обзываешь—какъ
же это такъ? Теперича я, примѣрно, такъ разсуждаю: коли у скотскаго то-
есть стада пастухъ, такъ пастухъ онъ и будь, и не спрашивай онъ у барана,
когда ему на водопой разсудится, а веди, когда самому пригоже. Коли мы
тѣ же бараны, такъ, стало, и намъ въ эвто дѣло соваться не слѣдуетъ: веди,
молъ, насъ, куда вздумается! — Что жъ бы вы думали, ваше благородіе,
уткнулся онъ въ кибитку, да только надулся словно пѣтухъ, раскраснѣлся
весь — не понравилось, видно, что „баранами“ попрекнулъ. Ужъ куда какъ
они всѣ не любятъ, какъ имъ въ чемъ ни есть перечить станешь: „ты, молъ,
скотина, такъ ты и слушай, покелѣва я тамъ разговаривать буду“. — Сидѣлъ
онъ этакъ уткнувшись и молчалъ всю станцію; ну, и я ничего, стало даже
совѣстно, что Бошьяго младенца будто изобидѣлъ. Однако, спустя немного,
опять повеселѣлъ, словно и забылъ совсемъмъ. Ъдемъ мы другую станцію, дѣло
было ночью, ямщикъ-отъ нашъ и прикурнулъ маленько на козлахъ. „По-
шелъ!“ кричитъ Михайло Трофимычъ. Не тутъ-то и было! пошевелилъ вож-
жами и опять плетется трухъ-трухъ. „Пошелъ!“ кричитъ, слышу, опять мой
Михайло Трофимычъ, а самъ ужъ и въ азартъ вошелъ, и ручонки у него
словно сучатся, а кулачонко-то такой миніатюрненький, словно вотъ карто-
фелина: ударить-то до смерти хочется, а смѣлости нѣтъ! Совѣстно ему, что
ли, или боится онъ — и самъ не разберу. Только какъ это закричалъ дикимъ
манеромъ, такъ и ямщикъ-отъ, доложу вамъ, обернулся на него, будто уди-
вился, а лакей ихній сидитъ тоже на козлахъ, покачивается, да говорить
ему: „вы бы, Михайло Трофимычъ, не изволили ручекъ-то своихъ безпо-
коить“. Именная умора была!..

Голенковъ разсмѣялся; я тоже не могъ не улыбнуться.

— Такъ вотъ оно какъ-съ! — продолжалъ онъ: — разберите же, ваше
благородіе, это дѣло какъ слѣдуетъ, такъ какая ж у него отъ другихъ-то
отличка? Нѣтъ-съ, вѣрно, такъ ужъ они всѣ сформированы, что у всякаго,
то-есть, природное желаніе есть руками-то впередъ совать, а который не
тычетъ, такъ не потому, чтобъ дошелъ онъ до того, что это не христіанскихъ
рукъ дѣло, а потому, что силенки нѣтъ. Такъ, пожалуй, ударить, что и не
почувствуешь — ну, и выйдетъ одинъ страмъ! Я, ваше благородіе, знавалъ
такихъ, что ужъ и больно на руку невоздержны; вотъ какъ силенки-то у
него нѣтъ, такъ онъ и норовитъ изобрать такое мѣсто, чтобъ почувствитель-
нѣе, примѣрно пошь въ зубы, али тамъ въ глаза... Ну, этотъ народъ ужъ со-
всѣмъ злющій, экихъ немного. Этотъ какъ бьетъ, весь поблѣднѣетъ словно
мертвый, и зубы стиснетъ, и дышетъ какъ-то трудно... А большая часть де-
рется откровенно, безъ злобы, наотмашь, куда попало... такъ, чтобъ поря-
докъ только соблюсти.

— Такъ вы приходите къ тому заключенію, что Михайло Трофимычъ
хуже какого-нибудь Фейера или Порфирія Петровича? Такъ, что ли?

— Нѣтъ, я этого не скажу, чтобъ онъ самъ по себѣ хуже былъ, потому
что и самъ смекаю, что Михайло Трофимычъ все-таки хорошій человѣкъ, а

187

вотъ изволите ли видѣть, ваше благородіе, не умѣю я какъ это объясниться вамъ, а есть въ немъ что-то неладное. Словно вотъ какъ у насъ баба робенка не доноситъ: такой слабый да хильный ходить, точно онъ въ половину только живой, а другой-то половиной ужъ мертвый. Живого матерьялу они, сударь, не понимаютъ! имъ все бы вотъ за книжкой, али еще пуще за разговорцемъ: это ихнее поле; а какъ дойдетъ дѣло до того, чтобъ пеньки считать—у него вишь и ноженьки заболѣли. Примется-то онъ бойко, и рветъ и мечетъ, а по-томъ, смотришь, анъ и попріутихъ, да такъ-то пріутихъ, что все и бросилъ; все только и говоритъ объ томъ, что, молъ, какъ это его, съ такими-то способностями, да грязь таскать запрягли; это, дескать, дѣло чернорабочихъ, стар-новыхъ, что ли, а его дѣло сидѣть тамъ, высоко, да только колеса всей этой механики подмазывать. А того и не догадается, что коли всѣ такую мысль въ головѣ держать будутъ—вѣдь почему знать! можетъ, и всѣ когда-нибудь образованные будутъ! — такъ кому же пеньки-то считать?

Николай Федорычъ умилился.

— Вотъ и пріѣхали мы съ нимъ на слѣдствіе. Слѣдствіе-то было важ-ное. Въ помѣщичьемъ имѣніи, управляющего сынъ, объ масляницѣ, съ пьяной компаніей забавлялись, да кто ихъ знаетъ? невзначай, что ли, али и для смѣху, пожалуй, только и зашибли они одну дѣвку совсемѣмъ до смерти. Однако, какъ ни были пьяны, а сдѣлавши такое дѣло, опомнились; взяли и вывезли тѣло на легкихъ саночкахъ да пообокъ дороги и положили. Извѣстно, наѣхало Отдѣленіе; туда-сюда — угощенье, разумѣется; чуть-чуть и другую тутъ дѣвку не убили. Оказалось, что умертвія тутъ нѣтъ никакого, а послѣ-довала смерть отъ стужи, а рана на головѣ отъ того, молъ, что упала дѣвка въ гололедь и расшибла себѣ голову. Только чудно, что она это словно нарочно на самый то-есть високъ упала. Оно бы такъ и кончилось, да былъ на ту пору съ исправникомъ не въ ладахъ нисецъ какой-то, такъ ледащій. Донесъ. Прислали другого чиновника, ужъ изъ губерніи; оказалось, что смерть про-изошла истинно отъ умертвія, и что въ умертвіи подозрѣвается сынъ управ-ляющего. Однако, стой! былъ тутотка лекарь, и говоритъ, что умертвія онять-таки нѣтъ, а просто смерть какъ смерть. Этого чиновника отозвали, прислали другого; тотъ посмотрѣлъ — посмотрѣлъ, нишетъ: точно — смерть. Судили тамъ, рядили, кому тутъ вѣрить: одинъ говоритъ: смерть, другой гово-ритъ: умертвіе; вотъ и прислали къ намъ Михайла Трофимыча; хуже-то, знать, не нашли. Пріѣхалъ онъ къ намъ форсистый такой; извѣстно, игрушки-съ; чуть не зараньше радуется, что ему начальство крестъ за такое дѣло вышлетъ. А выѣхалъ онъ теперича съ тѣмъ, чтобы въ пользу умертвія, потому, гово-ритъ, что ужъ это такъ и быть должно. Вотъ-съ и пріѣхали мы на мѣсто, и говорю я ему, что вѣдь эти дѣла надо, Михайло Трофимычъ, съ осторож-ностью дѣлать; не кричи, ваше благородіе, а ты полегоньку да съ тер-пѣньемъ. — „Какъ же! какъ же!“ говоритъ. И точно, вижу я это, досталъ онъ зипунъ себѣ, бороду приклеилъ, парикъ надѣлъ, и пошелъ—куда бы вы думали? — пошелъ въ кабакъ-съ! Ну, разумѣется, рѣчи-то у него крестьян-ской все-таки нѣтъ! какъ онъ тамъ ни притворялся, а обознали его, пари-чокъ-отъ и всю одежду сняли, да такъ какъ есть по морозу и пустили. Право-съ. Даже бить не били, потому что до экого мизернаго и дотронуться-

188

то никому неохота; такъ развѣ шленка легонькаго дали, чтобъ дѣло совсѣмь
въ порядкѣ было, не безъ хлѣба-соли домой отпустить. Пришелъ онъ на квар-
тиру: и плачетъ-то, и ругается. Однако, не унялся. Слышалъ онъ еще въ школѣ
должно быть, что въ народѣ разное суевѣріе большую ролю играетъ: боятся
это привидѣній и всякая тамъ у нихъ несообразность. Возвыми да и одѣнсья
онъ въ бѣлую простыню; далъ, знаете, стряпкѣ управительской три цѣлко-
выхъ, чтобъ пропустила, куда ему нужно, да и пошелъ ночью въ горницу къ
обвиненному. А тотъ лежить-себѣ, будто ничего и не знаетъ. Вылѣзъ Михайло
Трофимычъ весь въ бѣломъ изъ-подъ кровати, да и говоритъ ему басомъ:
„Сказывай, говорить, какъ ты убилъ Акулину?“ Только тотъ-то плутъ изна-
чала притворился, будто и взаправду обробѣлъ, бросился привидѣнью въ ноги.
„Я, говоритъ, убилъ, я! грѣшный человѣкъ!“ — „Покайся же, говоритъ
Михайло Трофимычъ: разсказывай, ка къ ты ее убилъ?“ Тотъ вдругъ какъ
вскочить: „Вотъ какъ билъ! вотъ какъ билъ!“ — да такую ли ему, сударь,
встрѣпку задалъ, что тотъ и жизни не радъ. „Коли ты, говоритъ, не смы-
слишь, такъ не въ свое дѣло не суйся!“ А за перегородкой-то смѣхъ, и всѣхъ
пуще заливается та самая стряпка, которой онъ своихъ собственныхъ три цѣл-
ковыхъ далъ. Хотѣлъ-было онъ и жаловаться, такъ ужъ я насили отгово-
рилъ, потому что онъ самъ не въ законѣ дѣло дѣлалъ, а только какъ будто
забавлялся. Примись за это дѣло другой — вся эта штука безпремѣнно бы
удалась какъ лучше нельзя, потому что другой знаетъ, къ кому обратиться,
съ кѣмъ дѣло имѣть — такіе и люди въ околотѣ есть; ну, а онъ ко всѣмь
съ довѣренностью лѣзетъ, даже жалости подобно. Ну-съ, и маялись мы съ
нимъ, съ убійцей-то; Михайло Трофимычъ ему вопросъ, а онъ ему два, да
ужъ не то чтобъ Михайло Трофимычъ убійцей, а убійца-то имъ же и коман-
дуетъ. Начнетъ это околесницу ему разсказывать, тотъ станетъ его останов-
ливать, такъ куда тебѣ! „Вы, говоритъ, ваше благородіе, должны предо-
ставить мнѣ всѣ средства къ оправданію“. А не то вотъ свидѣтелей привели:
того не допущаетъ по хлѣбосольству, того по вражѣдѣ — даже свидѣтели-то
смѣются, какъ онъ имъ помыкаетъ! Такъ и не допустилъ никого до присяги,
кого нужнѣе, а вотъ, говоритъ, спроси такого-то: онъ въ евто самое время
на селѣ былъ. И привели къ намъ старица древняго, слѣпого и глухого; ну,
того объ чемъ ни спрашивали — окромѣ „асиньки“ ничего не добились. А
Михайло-то Трофимычъ этакимъ манеромъ поопросивши всѣхъ: „Ну, гово-
ритъ, теперь дѣло, слава Богу, кажется, округлено!“ Сѣлъ онъ писать доне-
сеніе, кончилъ и мнѣ прочиталъ. Ну ужъ чудо, ваше благородіе! этакого я
и не привидывалъ! Все-то онъ туда попаисалъ: и переодѣванья-то свои, и
исторію о привидѣняхъ! и вѣдь какъ это у него тамъ гладко уложилось —
читать удивленье! Кажется, такъ бы и расцѣловалъ его: такой онъ тамъ хит-
рый да смышленный изъ бумаги-то смотрить! — Однако, говорю я ему:
какъ бы тебѣ этакъ, ваше благородіе, Бога не прогнѣвить! — „А чтò?“ — Да
такъ, ужъ больно ты хорошо себя описалъ, а вѣдь посмотрѣть, такъ ты дѣло-
то испортилъ только. — „Ничего, говоритъ: ладно будетъ“. — И точно-сь!
убійца-то и до сихъ поръ здравствуетъ!

— Что жъ это доказываетъ, Николай? Өедорычъ? Это доказываетъ

189

только, что Михайло Трофимычъ глупъ или къ полицейской службѣ неспособенъ—вотъ и все.

— Нѣтъ-съ, это, я вамъ доложу, не отъ неспособности и не отъ глупости, а просто отъ сумлѣнья, да отъ того еще, что терпѣнья у него, прилежности къ дѣлу нѣтъ. Все думаетъ, что дѣло-то шутки, что ему жареные рябцы сами въ ротъ полетятъ, все хочетъ на свой манеръ, свѣтъ-отъ исковеркать! Такъ врѣшь! ты сначала поучись, да самъ къ естеству-то подладься, да потомъ и владѣй имъ на здоровье; въ ту пору, какъ этимъ-то манеромъ съ нимъ совладаешь, оно и само отъ тебя не уйдетъ. Вы думаете, Михайло-то Трофимычъ поѣдетъ въ другой разъ на слѣдствіе? Нѣтъ-съ, его ужъ на сто верстъ туда не заманишь! Онъ и въ первой-отъ разъ поѣхалъ, потому что не зналъ, чтіо за штука такая; думалъ, что будетъ свои фантазіи тамъ разыгрывать, а убійца, дескать, будетъ его слушать, да помалчивать. Анъ и выходить, что во всякомъ дѣлѣ мало одной честности да доброй воли: нужна тоже добросовѣстность, нужно знаніе. Грязью-то не гнушайся, а разбери ее, да, разобравши хорошенько, и суй въ ту пору туда свой носъ. А то вишь ручки у тебя больно бѣлы, въ перчаткахъ ходишь, да носъ-отъ высоко задираешь—ну и ходи въ перчаткахъ.

Послѣднія слова Николай Федорычъ произнесъ съ нѣкоторымъ ожесточеніемъ.

— Вотъ-съ, — продолжалъ онъ: — этотъ самый Михайло Трофимычъ приѣхалъ къ намъ въ другой разъ думу ревизовать. Собралъ онъ все наше общество, да и ну насъ костить: все-то у насъ скверно да мерзко! Затѣялъ это торговлю повѣрять, всѣ лавчонки исходилъ, даже ходебщиковъ всѣхъ обшарилъ и все, говоритъ, не такъ. Тебѣ, говорить, слѣдуетъ торговать иголками, тебѣ благовоніемъ — всѣхъ расписалъ. По заводамъ пошелъ — число работниковъ сталъ повѣрять, чаны пересчиталъ, и вездѣ, сударь, нашелъ чтіо обхаять. „Ты, говоритъ, мѣщанинъ, такъ у тебя работниковъ должно быть меньше“ — „Да помилуй, ваше благородіе, вѣдь съ меньшимъ-то числомъ работниковъ экова дѣла и начинать нельзя!“ Такъ куда тебѣ, и слышать ничего не хочетъ: „мнѣ, говоритъ, до этого дѣла нѣт““. Вотъ и выходить, что въ эвдакомъ-то дѣлѣ и Фейера добромъ помянешь. Тому хошь и предписано, да если онъ видитъ, что и впрямь торговцу-то тѣсно, такъ и въ предписані-то отыщетъ такую мякоть, что все пойдетъ какъ будто попрежнему. А этотъ просто никакихъ резоновъ понимать не хочетъ. И вѣдь все-то они такъ! Окружили насъ кругомъ, такъ что дыхнуть нельзя: туда ступай, или врѣшь, не ступай, а сиди, или врѣшь, не сиди... совсемъмъ и мы-то смѣшались. Лужаечки у насъ какія были — поотняли: бери, дескать, съ торговъ; а намъ подъ выгонъ отвели гарль — словно твоя плѣшь голо; ну и ходить скотинка не бьши. Лѣсокъ какой есть, и въ тотъ не пускаютъ, вотъ эконькой щепочки не дадутъ; да намеднись еще спрашиваютъ, нельзя ли, молъ, и за воду-то деньги брать!.. А вѣдь дѣло-то оно наше, кровное наше — чего бы еще кажется! Ну, и выходить, что тутъ ужъ не служба, а просто озорство какое-то, прости Господи!

Николай Федорычъ плюнулъ.

— Какъ же вы полагаете, отчего все это происходить-то, Николай Федорычъ?

190

— А вотъ, сударь, отчего. Первое дѣло, много вы объ себѣ думаете, а объ другихъ—хошь бы объ насъ грѣшныхъ—и совѣмъ ничего не думаете: такъ, молъ, мелюзга все это, скоты необрѣзанные. Второе дѣло, совѣмъ не съ того конца начинаете. Ты, коли хочешь служить вѣрой, такъ по верхамъ-то не лазай, а держись больше около земли, около земства-то. Если видишь, что плохо—ну, и поправь, наведи его на дорогу. А то приѣдетъ это весь какъ пушка заряжойный, да и стрѣляетъ въ насъ своею честностью да благонамѣренностью. Ты благодѣтельствуй намъ—слова нѣтъ! —да въ мѣру, сударь, въ мѣру, а не то вѣдь намъ и тошно, пожалуй, будетъ... Ты вотъ лучше поотпусти маленько, дай дохнуть-то! Можетъ, она и пошла бы, машина!

## Озорники.

„Vir bonus, dicendi peritus"...

— „Если вы думаете, что мы имѣемъ дѣло съ этой грязью, avec cette canaille, то весьма ошибаетесь. На это есть писаря, ну, и другие тамъ; это ихъ обязанность, они такъ созданы... Мы всѣ слишкомъ хорошо воспитаны, мы обучались разнымъ наукамъ, мы мечтаемъ о томъ, чтобы у насъ все было чисто, у насъ такие опрятные взгляды на администрацію... согласитесь сами, что даже самое comme il faut запрещаетъ намъ мараться въ грязи. Какой-нибудь Иванъ Петровичъ или Фейеръ—это понятно, они тамъ родились, тамъ и выросли: ну, а мы—совѣмъ другое. Мы желаемъ, чтобы и формуляръ нашъ былъ чистъ, и репутація не запятнана—vous comprenez?

„Повторяю вамъ, вы очень ошибаетесь, если думаете, что вотъ я призву мужика, да такъ и начну его собственными руками обдирать... фи! Вы забыли, что отъ него тамъ Богъ знаетъ чѣмъ пахнетъ... да и не хочу я совсемъ давать себѣ этотъ трудъ. Я просто призываю писаря или тамъ другого, et je lui dis: „mon cher, tu me dois tant et tant“ —ну, и дѣло съ концомъ. Какъ ужъ онъ тамъ дѣлаетъ—это до меня не относится.

„Я самъ терпѣть не могу взяточничества — фуй, мерзость! Взятки опять-таки беруть только Фейеры да Трасучкины, а у насъ на это совѣмъ другой взглядъ. У насъ не взятки, а администрація; я требую только должнаго, а какъ оно тамъ изъ нихъ выходить, до этого мнѣ дѣла нѣтъ. Мол обязанность только исчислить статьи: гоньба тамъ, что ли, дорожная повинность, рекрутство... Tout cela doit rapporter.

„Je suis un homme comme il faut; я дитя нынѣшняго времени, я хочу имѣть и хорошую сигару, и стаканъ добраго шатодикема; я долженъ—вы понимаете? —долженъ быть прилично одѣтымъ; мнѣ необходимо, чтобы у меня въ домѣ было все комфортабельно—le gouvernemeul me doit tout cela. Я человѣкъ холостой—j'ai besoin d'une belle; я человѣкъ съ высшими, просвѣщенными взглядами—нужно, чтобы мысль моя была покойна и не возмущалась ни обязанностью, ни какими-нибудь недостатками — иначе какой же я

191

буду администраторъ? Какимъ образомъ буду я заниматься разными филан-
тропическими проектами, если голова у меня не свободна, если я долженъ
всечасно о томъ только помышлять, чтобы какъ-нибудь наполнить свой жел-
лудокъ? Для того, чтобы приносить дѣйствительную пользу, я долженъ быть
веселъ, бодръ, свѣжъ и беззаботенъ—все это очень просто и понятно; и если
судьба забила меня въ какой-нибудь гнустный Полорѣцкъ, то изъ этого вовсе
не слѣдуетъ, что я долженъ сдѣлаться Зенономъ.

„Нѣтъ, Dieu merci, ныньче на Зеноновъ посматриваютъ косо. Это все народъ желчный и безпокойный; страдаютъ, знаете, печенью: ну, а я, славу Бору, просто благонамѣренный человекъ—и больше ничего: Entre nous soit dit, я даже немножко эпикурецъ. Я убѣжденъ, что безъ матеріальныхъ удобствъ жизнь не можетъ представлять ничего привлекательнаго. Хорошій объѣдъ, хорошее вино проливаютъ въ душу спокойствіе, располагаютъ ее къ дружелюбію, сообщаютъ мысли ясность и прозрѣніе. Сами согласитесь, могли ли бы мы съ вами такъ хорошо бесѣдовать, еслибъ мы наѣлись, какъ ямщики на постоянломъ дворѣ, до отвала щей да каши? Да тутъ одна изжога такой бы кутерымы надѣлала, что и не развязался бы съ ней. Кажется, это ясно.

„Отъ этого-то я и не люблю ничего такого, чтò можетъ меня разстроить
или помѣшать моему пищеваренію. А между тѣмъ — что прикажете дѣлать?
—безпрестанно встрѣчаются такие случаи. Вотъ хоть бы сегодня. Пришелъ
ко мнѣ утромъ мужикъ: у него тамъ рекрута, что ли, взяли, ну, а они въ само-
вольномъ раздѣлѣ...“

— Да скажите, пожалуйста: я такъ часто слышу объ этомъ раздѣлѣ —
что это такое?

„— Самовольный раздѣлъ? ну да, это значитъ, что они тамъ раздѣли-
лись, братъ, что ли, съ братомъ, или отецъ съ сыномъ, потому что есть у
нихъ на это свои мужицкія причины, des raisons de moujik. Подерутся
тамъ бабы между собой, или свекоръ войдетъ въ слишкомъ пріятныя отно-
шенія къ снохъ — вотъ и пойдутъ въ раздѣлъ... Ну, а этого нельзя,
потому что высшія хозяйственные соображенія требуютъ, чтобы рабочія
силы были какъ можно больше сосредоточены. Мужикъ, конечно, не пони-
маетъ, что бываютъ же на свѣтѣ такія вещи, которые сами себѣ цѣлью слу-
жать, сами собою удовлетворяются; онъ смотритъ на это съ своей матеріальной,
узенькой, такъ сказать навозной точки зрѣнія; онъ думаетъ, что тутъ рѣчь
идетъ объ его безпорядочныхъ понолзновеніяхъ, а не о рабочей силѣ—ну, и
лѣзетъ... Но не въ этомъ дѣло. Пришелъ ко мнѣ мужикъ — и говоритъ, чтобъ
я вошелъ въ его положеніе. „У тебя, братецъ, свое тамъ начальство есть,
отвѣчаю я ему: сходъ тамъ, что ли, голова, писаря“. — Tout cela est fait
pour leur bien. Что жъ бы вы думали? повалился ко мнѣ въ ноги, цѣлуетъ
ихъ, плачетъ — даже совѣстно, parceque c'est un homme pourtant! „Вездѣ,
говоритъ, былъ; на васъ только и надежда; нигдѣ суда нѣтъ!“ Вотъ, видите
ли, онъ даже не понимаетъ, что я не для того тутъ сижу, чтобъ ихніе эти
мелкіе дрязги разбирать; мое дѣло управлять ими, проекты сочинять, pour
leur bien, наблюдать, чтобъ эта машина какъ-нибудь не соскочила съ рель-
совъ — вотъ моя административная миссія. А какая же мнѣ надобность, что

192

тамъ Куземка или Прошка пойдетъ въ рекруты? развѣ для государства это не все равно, je vous demande un peu?“

— Однако, что же вы сдѣлали съ мужикомъ?

— Конечно, прогналъ... Но вы замѣтьте, какъ они еще мало развиты, comme ils sont encore loin de pouvoir jouir des bienfaits de la civilisation. Вотъ имъ дали сходы, дали свой судъ — это ужъ почти selfgovernment, а онъ все-таки лѣзетъ. А почему онъ лѣзетъ? спрашиваю я васъ: не потому ли, что онъ хоть инстинктивно, но понимаетъ, что онъ ничего, что и сходъ его ничего? что только просвѣшенный взглядъ можетъ освѣтить этотъ хаосъ, эту, такъ сказать, личницу, которую всё эти Прошки тамъ надѣлали?

„Вы спросите меня, быть можетъ, зачѣмъ же я не разобралъ его просьбы, если только за собой однимъ признаю возможность и право сдѣлать зависящее распоряжение къ наплучшему устройству всѣхъ этихъ дѣлъ? Mais entendons-nous, mon cher. Нѣтъ сомьѣнія, что я не люблю этихъ сходовъ; нѣтъ сомьѣнія, что тамъ только руками махаютъ, а говорятъ такъ грубо и непонятно, что даже непріятно слушать. Но, съ одной стороны, я прежде всего и выше всего уважаю форму, и тогда только, когда она предстанетъ передъ мое лицо, вооруженная всѣми подписями, печатьми и скрѣпами, я позволяю себѣ дать ей легкій щелчокъ по носу, чтобы згала форма, что она все-таки ничто передъ моими высшими соображеніями. И притомъ у меня есть такіе тамъ особенные лиллипуты, которые смотрятъ на все моими глазами и все слышать моими ушами: долженъ же я имъ что-нибудь предоставить! Эти лиллипуты— народъ самый крохотный, съ булавочную головку, но препонятливый. Они съ такимъ успѣхомъ разбираютъ всѣхъ этихъ Прошекъ, что даже смотрѣть либо.

„Вообще я стараюсь держать себя какъ можно дальше отъ всякой грязи, во-первыхъ потому, что я отъ природы чистоплотень, а во-вторыхъ потому, что горделивая осанка непремѣнно внушаетъ уваженіе и нѣкоторый страхъ. Я знаю очень многихъ, которые далеко пошли, не владѣя ничѣмъ, кромѣ горделивой осанки. И притомъ, скажите на милость, чтіо можетъ быть об- щаго между мною, человѣкомъ благовоспитаннымъ, и этими мужиками, отъ которыхъ такъ дурно пахнетъ?!

„Когда я былъ очень молодъ, то имѣлъ на предстоявшую мнѣ дѣятель- ность весьма наивный и оригинальный взглядъ. Я мечталъ о какихъ-то патріархальныхъ отношеніяхъ, о какихъ-то дѣтяхъ, которыхъ нужно иногда вразумлять, иногда на колѣнки ставить. Хороши дѣти! Согласитесь, по крайней мѣрѣ, что если и есть тутъ дѣти, то, во всякомъ случаѣ, се ne sont pas des enfants de bonne maison.

„Теперь, при большей зрѣлости разсудка, я смотрю на этотъ предметъ нѣсколько иначе. Въ моихъ глазахъ цѣлый міръ есть не что иное, какъ вещество, которое, въ рукахъ искуснаго мастера, должно принимать тѣ или другія формы. Я уважаю только чистую идею, которая ничему другому поко- риться не можетъ, кромѣ законовъ строгаго логическаго развитія. Чистал идея—это нѣчто существующее an und fur sich, вѣн всякихъ условій, вѣн пространства, вѣн времени; она можетъ жить и развиваться сама изъ себя: скажите же на милость, зачѣмъ ей, при такихъ условіяхъ, совершенно обез- печивающихъ ея существованіе, натыкаться на какого-нибудь безобразнаго

193

Прошку, который можетъ даже огорчить ее своимъ безобразiemъ. Чистая идея — нѣчто до того удивительное, но своему интимному свойству все про- никать, все нерерабатывать, что разсудокъ теряется и меркнетъ при одномъ представленіи объ этомъ всесельномъ могуществѣ. Нѣтъ той козырьки, нѣтъ того атома въ цѣлой природѣ, который ускользнулъ бы отъ вліянія ея. Она все въ себя вбираетъ, и это все, пройдя сквозь неугасимые и жестокіе огни чистаго творчества, выходитъ оттуда очищенное отъ всего случайнаго „прош- коватаго“ (производное отъ Прошки), выглаженное, вычищенное, неузнавае- мое. Какимъ образомъ, или, лучше сказать, какимъ колдовствомъ происходитъ тамъ эта работа, эта чистка — никому неизвѣстно, но не подлежитъ никакому сомнѣнію, что работа и чистка существуютъ, что машина безъ отдыха рабо- таетъ своими колесами, и никакія человѣческія силы не остановить ея...

„Говоратъ, будто необходимо изучить нужды и особенности края, чтобы умѣть имъ управлять съ пользою. Mon cher, je vous dirai franchement que tout ça — c'est des utopies. Какія могутъ быть тутъ нужды? Ну, я спра- шиваю васъ? Знаетъ ли онъ для чего ему дана жизнь? Можетъ ли онъ понять, se faire une idée o томъ, чтò такое назначеніе человѣка? Non, non, non et cent fois non! Je vous le donne en mille, соберите вы тысячу человѣкъ, и нереспросите у каждогоъ изъ нихъ поодиночкѣ, чтò такое государство? — ни одинъ вамъ не отвѣтить. Они знаютъ тамъ своихъ коровъ, своихъ бабъ, свой навозъ. Какія же тутъ нужды, какія тутъ особенности края!

„Говоратъ также нѣкоторые любители просвѣщенія, что нужно распространять грамотность, заводить школы, учить ариометикѣ. Eh bien je vous dirai, что если мы ихъ образуемъ, выучимъ ариометикѣ — конецъ нашимъ высшимъ соображеніямъ: c'est sûr et certain comme deux fois deux font quatre. Тутъ наплодится цѣлое стадіо ябедниковъ, съ которымъ и не сладишь, пожалуй. Entre nous sois dit, какъ человѣкъ молодой, я почти обязанъ со- чувствовать à toutes ces idées généreuses, но — скажу вамъ по секрету — въ нихъ тьма тымущая опечатокъ. Сивилизація — это такое тонкое, нѣжное вещество, которое нельзя по произволу бросать въ грязь; грязь отъ этого не высохнетъ, а только дастъ зловредныя испаренія qui empesteront le monde entier. Это все оттуда, съ Занада всѣ эти выдумки къ намъ прилѣзаютъ, а то и невдомекъ никому, что грамотность еще не пришлась по нашему желудку. Есть умная русская пословица: „чтò русскому здорово, то нѣмцу смерть“; но нуждѣ, эту пословицу и наоборотъ пустить можно. Я, знаете, люблю иногда прибѣгать къ русскимъ пословицамъ, потому что онѣ ко всему какъ-то прилаживаются. Конечно, есть и другая пословица: „ученье свѣтъ, а неученье тьма“, но тутъ, очевидно, говорится о настоящемъ ученьи; то-есть, о такомъ, которое... vous concevez?.. Я опять-таки не обскуранть: я желаю, я изо всѣхъ силъ требую ученія и просвѣщенія, но настоящію просвѣщенія, то- есть, такого, о котором говорится въ вышенприведенной пословицѣ.

„Вы мнѣ скажете, что грамотность никто и не думаетъ принимать за окончательную цѣль просвѣщенія, что она только средство; но я осмеливаюсь думать, что это средство никуда негодное, потому что ведетъ только къ тому, чтобы породить цѣлые легіоны ябедниковъ и міроѣдовъ. Только истинно про- свѣщенный плотникъ можетъ пользоваться тоноромъ, истинно просвѣщенный

М. Е. САЛТЫКОВЪ. Т. І.

13

194

поваръ—ножомъ, ибо—не имѣй они этого „истиннаго“ просвѣщенія—они не-
премѣнно зарѣжутся этими полезными инструментами. Слесарь, котораго души
коснулось истинное просвѣщеніе, пойметъ, что замокъ и ключъ изобрѣтены
на то, чтобы законный владѣецъ ящика, шкафа или сундука могъ запирать
и отмыкать эти казнохранилища; напротивъ того, слесарь-грамотѣй смотрить
на это дѣло съ своей оригинальной точки зрѣнія: онъ видить въ ключѣ и
замкѣ лишь средство отмыкать казнохранилища, принадлежащія его ближнему.
Итакъ, прежде нежели распространять грамотность, необходимо распростра-
нить „истинное“ просвѣщеніе. Вамъ, можетъ, странно покажется, что тутъ
дѣло какъ будто съ конца начинается, но иногда это, такъ сказать, обратное
шествіе необходимо, иъ подтверждается русскою пословицей: „не хва-
лись идучи на рать...“

„Но довольно о грамотности, возвратимся къ прежнему предмету. Многіе
возстаютъ на принципъ чистой, творческой администраціи за то, что она
стремится проникнуть всѣ жизненные силы государства. Но, спирашиваю я
васъ, чтіо же тутъ худого, какой отъ этого кому вредъ, и можетъ ли, наконецъ,
быть иначе, чтобы принципъ всеобщій и энергическій не поработилъ себѣ
явленій случайныхъ и проходящихъ? Возставать противъ этого — не значить
ли вопіять противъ исторіі, отказываться отъ своего прошлаго, отъ своего
настоящаго? Оглянитесь кругомъ себя — все, чтіо вы ни видите, все это плоды
администраціи: областныя учрежденія — плодъ администраціи, община —
плодъ администраціи, торговля — плодъ администраціи, фабричная промы-
шленность — плодъ администраціи. Какъ соединить, знаете, все это въ одинъ
фокусъ, такъ оно дѣ лается виднѣ е. Vous allez me dire que c'est désolant,
а я вамъ доложу, что совсемъ напротивъ. Все это идетъ и идетъ довольно
стройно; стало быть, все имѣ тъ свой raison d'être. Еслибы мы самобытно
развивались, Богъ знаетъ, какъ бы оно пошло; можетъ быть направо, а мо-
жетъ быть и налѣво.

„Вообще у насъ въ модѣ заниматься разными предположеніями, раз-
суждать о покореніи и призваніи и проч... Вотъ и вы теперь вышли изъ
школы, такъ тоже, чай, думаете, что все это вопросы первостепенной важности!

„Да вы поймите, поймите же, наконецъ, что нечего разсуждать о томъ,
чтіо было бы, еслиъ мы вверхъ ногами, а не головой ходили! А потому всѣ
эти нелѣ пые толки о самобытномъ развитіи въ высшей степени волнують меня.

„Надо пожить между нихъ, въ этомъ безобразіи, вотъ какъ мы съ вами
живемъ, побывать на всѣ хъ этихъ сходкахъ, отвѣ дать этой яичницы — тогда
другое запоешь. Самобытность! просвѣщеніе! Скажите на милость, зачѣ мь
намъ тревожить ихъ? И если они такъ любятъ отдыхать, не значитъ ли это
que le sommeil leur est doux?

„Слова нѣ тъ, надо между ними вводить какія-нибудь новости, чтобъ
они видѣ ли, что тутъ есть заботы, попеченія, и все это, знаете, неусыпно—
но какія новости? Вотъ я, напримѣръ, представилъ проектъ освѣщенія избѣ
дешевыми лампами. Это и само по себѣ полезно, и вмѣстѣ съ тѣ мъ удовле-
творяетъ высшимъ соображеніямъ, потому что l'armée, mon cher, demande
des soldats bien portants, а они тамъ этою лучиной да дымомъ Богъ знать
какъ глаза свои портятъ.

195

„Mais vous n’avez pas l’idée, какъ у нихъ все это тупо прививается. Вспомните, напримѣръ, про картофель. Согласитесь, что это въ крестьянскомъ быту подспорье! Подспорье ли это, спрашиваю я васъ? А коль скоро подспорье, слѣдовательно вещь полезная; а коль скоро это полезно, то надобно его вводить — est-ce clair, oui ou non? Et bien, je vous jure sur mes grands dieux, у насъ было столько tracas съ этимъ картофелемъ! точно мы ихъ въ языческую вѣру обращали!

„И послѣ этого говорятъ и волнуются, что чиновники взятки берутъ! Одинъ какой-то шальной господинъ посулилъ даже гаркнуть объ этомъ на всю Россию. Конечно, я этого не оправдываю: c'est vilain, il n'y a rien à dire, но почему же они берутъ? Почему же они берутъ, спрашиваю я васъ? Не потому ли, что чиновникъ все-таки высшій организмъ относительно всей этой массы? Вѣдь какъ вы себѣ хотите, а еслибъ было въ ней что-нибудь живое, состоятельное, то не могли бы существовать и производить фуроръ наши приятные знакомцы: Фейеры, Техоцкіе и проч. и проч. Слѣдовательно, все это, что ни существуетъ, оправдывается и исторически, и физіологически, и этнографически... tout va pour le mieux dans le meilleur des mondes, какъ удостовѣряетъ нашъ общій пріятель, докторъ Панглоссъ.

„Повѣрьте мнѣ, я много обдумывалъ этотъ предметъ и не на вѣтеръ вамъ говорю. Все это именно точно такъ, какъ я вамъ докладываю, и если кто-нибудь будетъ удостовѣрять васъ въ противномъ, кланяйтесь ему отъ меня.

„А впрочемъ, не распить ли намъ бутылочку старенькаго? у меня есть такое, что пальчики оближешь!“

## Надорванные.

„Если вы захотите узнать отъ круготогорскихъ жителей, чтò я за чело- вѣкъ, вамъ навѣрное отвѣтятъ: „о, это собака!“ И я не только смиренно преклоняюсь передъ этимъ прозвищемъ, но, коли хотите, нѣсколько даже гор- жусь имъ.

„Репутація эта до такой степени утвердилась за мной, что если моему начальнику не нравится физіономія какого-нибудь смертнаго, онъ ни къ кому, кромѣ меня, не звываетъ объ уничтоженіи этого смертнаго. Любезный Филиверитовъ,— говорить онъ мнѣ: — у такого-то господина NN носъ очень длиненѣ; это нарушаетъ симметрию администраціи, а потому нельзя ли, carissimme...“ И я лечу исполнить приказаніе моего начальника, я впиваюсь ког- тями и зубами въ ненавистнаго ему субъекта, и до тѣхъ поръ не оставлю его, пока жертва не падаетъ къ моимъ ногамъ, изгрызенная и бездыханная.

„Мягкость сердца не составляетъ моего отличительнаго качества. Скажу даже, въ то время, когда я произвожу травлю, господинъ NN, кото- рый, въ сущности, представляетъ для меня лицо совершенно постороннее, немедленно дѣлается личнымъ моимъ врагомъ, врагомъ тѣмъ болѣе для меня ненавистнымъ, чѣмъ болѣе онъ употребляетъ средствъ, чтобы оборониться

13*

196

отъ меня. Я внезапно вхожу во всѣ виды моего начальника; взоръ мой дѣ-
лается мутенъ, у рта показвается пѣна, и я грызу, грызу до тѣхъ поръ,
пока самъ не упадаю отъ изнеможенія и бѣшенства... Согласитесь сами, что
въ этомъ постоянномъ, неестественномъ напряженіи всѣхъ струнъ души че-
ловѣческой есть тоже своя потическая сторона, которая, къ сожалѣнію,
ускользаетъ отъ взора пристрастныхъ наблюдателей.

„И не то чтобъ я былъ, въ самомъ дѣлѣ, до того ужъ озлобленъ, чтобы несчастіе ближняго доставляло мнѣ неизреченное удовольствіе... совсемѣ нѣтъ! Но я строго различаю мою обыденную, будничную дѣятельность отъ дѣятельности служебной, офиціальной. Въ первой сферѣ, я рабъ своего сердца, рабъ своей плоти, я увлекаюсь, я умиляюсь, я дѣлаюсь негоднымъ человѣкомъ; во второй сферѣ, я совлекаю съ себя ветхаго человѣка, я отрѣшаюсь отъ видимаго міра и возвышаюсь до ясновидѣнія. Если злоба и желѣчъ недостаточно сосутъ мое сердце, я напрягаю всѣ силы, чтобъ искусственными средствами произвести въ себѣ болѣзнь печени.

„Въ большей части случаевъ, я успѣваю въ этомъ. Я столько получаю ежедневно оскорбленій, что состояніе озлобленія не могло не сдѣлаться нормальнымъ моимъ состояніемъ. Кромѣ того, жалованье мое такое маленькое, что я не имѣю ни малѣйшей возможности расплыться въ матеріальныхъ наслашеніяхъ. Находясь постоянно впроголодь, я съ гордостью сознаю, что совѣсть моя свободна отъ всякихъ постороннихъ внушеній, что она не подкуслена брюхомъ, какъ у этихъ „озорниковъ“, которые смотрятъ на міръ съ высоты гастрономическаго величія.

„Фамилія моя Филоверитовъ. Это достаточно объясняетъ вамъ, что я не родился ни въ бархатѣ, ни въ златѣ. Нынѣшній начальникъ мой, искавшій для своихъ домашнихъ потребностей такую собаку, которая сочла бы за удовольствіе закусать до смерти другихъ вредоносныхъ собакъ, и видя, что цвѣтъ моего лица отмѣнно желтъ, а животъ всегда подобранъ, обратилъ на меня вниманіе.

„— Чувствуешь ли ты въ себѣ столько силы, — сказалъ онъ мнѣ: — чтобъ быть всегда озлобленнымъ, всегда готовымъ бодро и злокачественно слѣдовать указанію перста моего?

„Я сошелъ въ свою совѣсть, и убѣдился, что въ состояніи оправдать возложенные на меня надежды. Я посредствомъ цѣлаго ряда ясныхъ и строгихъ сил.логизмовъ дошелъ до убѣжденія, что человѣкъ офиціальный не имѣть права обладать ни однимъ изъ пяти чувствъ, составляющихъ неотъемлемую принадлежность обыкновеннаго человѣка. Что я такое и чтò значу въ этой громадѣ администраціи, которая пугаетъ глаза, поражаетъ разумъ сложностью и цѣнкостью всѣхъ частей своего механизма? Я не больше, какъ ничтожный атомъ, который фаталистически осужденъ на тѣ или другія отправленія и который ни на пядь не можетъ внить изъ очарованнаго круга, начертаннаго для него невидимою рукой! Какое право предъявляю я, чтобъ имѣть свое убѣжденіе? И кому оно нужно, это убѣжденіе? Однажды я какъ-то осмѣлился заикнуться передъ моимъ начальникомъ, что по моему мнѣнію... такъ онъ только поглядѣлъ на меня, и съ тѣхъ поръ я болѣе не заикался. И онъ былъ правъ...

197

„Съ этой поры все у насъ идет ладно и гладко. Не скрою отъ васъ, что это постоянное заказное озлобленіе иногда утомлеть меня. Бываютъ вре- мена, что вся спинная кость какъ будто пересиблена, и ходишь весь сгорблен- ный... Но это только на время: почуется въ воздухѣ горечь, получается новое приказаніе, вызывающее къ дѣятельности, и я, какъ почтовая лошадь, рас- прямляю разбитыя ноги и скачу по камнямъ и щебню, по горамъ и оврагамъ, по топямъ и грязи. Ноги у меня искровавлены, дыханье дѣлается быстро и прерывисто, какъ у пойманной крысы, но я все-таки останавливаясь только затѣмъ, чтобъ вновь скакать, не переводя духу.

„Эта скачка очень полезна; она поддерживаетъ во мнѣ жизнь, какъ рюмка водки поддерживаетъ жизнь въ закосѣломъ пьяницѣ. Посмотришь на него: и руки, и ноги трясутся, словно весь онъ ртутью налитъ, а выпилъ рюмку-другую — и пошелъ ходить, какъ ни въ чемъ не бывало. Точно такимъ образомъ и я: зная, что на мнѣ лежитъ долгъ, я при одномъ этомъ словѣ чувствую себя всегда готовимъ и бодрымъ. Не изъ мелкой корысти, не изъ подлости дѣствую я такимъ образомъ, а по крайнему разумѣнію своихъ обязанностей, какъ человѣка и гражданина.

„Дѣятельность моя была самая разнообразная. Былъ я и слѣдователемъ, былъ и судьею; имѣлъ, стало быть, дѣло и съ живымъ матеріаломъ, и съ мерт- вою буквою, но и въ томъ, и въ другомъ случаѣ всегда оставался въренъ самому себѣ или, лучше сказать, идеѣ долга, которой я сдѣлалъ себя служи- телемъ.

„Слѣдственную часть вы знаете: въ ней представляется столько искуше- ній, если не для кармана, то для сердца, что трудно овладѣть собой надлежа- щимъ образомъ. И я вамъ откровенно сознаюсь, что эта часть не понутру мнѣ; вообще, я не люблю живого матеріала, не люблю этихъ вздоховъ, этихъ сто- новъ: они стѣсняютъ у меня свободу мысли. Разскажу вамъ два случая изъ моей полицейской дѣятельности, — два случая, которые вамъ дадутъ понятіе о томъ, съ какими трудностями приходится иногда бороться неподкунному слѣдователю.

„Первый случай былъ въ Черноборскомъ уѣздѣ. Въ селѣ Березинѣ про- изошелъ пожаръ; причина пожара заключалась въ поджогѣ, признаки кото- раго были слишкомъ очевидны, чтобы дать мѣсто хотя малѣйшему сомѣнію. Оставалось раскрыть, кто былъ виновникомъ поджога, и былъ ли онъ умы- шленный или неумышленный. Среди разысканій моихъ по этому предмету, являются ко мнѣ мужикъ и баба, оба очень молодые, и обвиняютъ себя въ поджогѣ избы. При этомъ разсказываютъ мнѣ и всѣ малѣйшія подробности поджога съ изумительной ясностью и полнотою.

— Что жъ побудило васъ рѣшиться на этотъ поджогъ?

— Молчаніе.

— Вы мужъ и жена?

„Оказывается, что они другъ другу люди посторонніе, но что оба уже несвободны: онъ женатъ, а она замужемъ.

— Знаете ли вы, чему подвергаетесь за поджогъ?

— Знаемъ, батюшка, знаемъ, — говорятъ оба, и говорятъ довольно весело.

„Одно только показалось мнѣ страннымъ: по какому случаю баба и

198

мужикъ, совершенно другъ другу посторонніе, вмѣстѣ совершаютъ столь тяж-
кое преступленіе. Еслиь не это сомѣніе, то оставалось бы только повѣрить
ихъ показанію и отослать дѣло въ судебное мѣсто. Но я не могу успокоиться
до тѣхъ поръ, пока не разберу дѣло отъ а до з. И дѣйствительно, по повѣркѣ
показанія, оно оказалось вполнѣ согласнымъ съ обстоятельствами, въ которыхъ
совершился поджогъ; но когда я приступилъ къ разъясненію побудительныхъ
причинъ преступленія — что бы вы думали я открылъ? Открылъ я, что два
поименованные субъекта давнымъ-давно находятся въ интимной связи.

— Къ чему же тутъ поджогъ? — спрашиваю я обвиненныхъ, предвари-
тельно уличивъ въ непозвольительной связи.

„Оба молчатъ. Я увѣщеваю ихъ, объясняю, что побудительныя причины часто имѣютъ вліяніе на смягченіе мѣры наказанія.

— А какое будетъ намъ наказаніе? — спрашиваетъ мужикъ.

„Я объяснилъ ему, и вижу, что оба поникли головами. Послѣ многихъ
настояній, оказывается наконецъ, что они любили другъ друга и, должно
быть, страстно, потому что задумали поджогъ, въ чаяньи, что ихъ сошлють
за это на поселеніе въ Сибирь, гдѣ они и обвинчаться могутъ.

„Надо было видѣть ихъ отчаянье и стоны, когда они узнали, что пре-
ступленіе совершено было ими напрасно. Я самъ былъ пораженъ моимъ
открытіемъ, потому что, вмѣсто повода къ смягченію наказанія, оно пред-
ставляло лишь поводъ къ усугубленію его...

„Признаюсь вамъ, мнѣ было тяжко бороться съ совѣстью; съ одной стороны представлялось мнѣ, что поджогъ тутъ обстоятельство совершенно постороннее, что самое преступленіе, какъ оно ни великое, содержитъ въ себѣ столько наивныхъ, столько симпатичныхъ сторонъ; съ другой стороны вопіяль иной голосъ, голосъ долга и службы, доказывавшій мнѣ, что я, какъ слѣдо- ватель, не имѣю права разсуждать и тѣмъ менѣе соболѣзновать...

„Чтò бы вы сдѣлали на моемъ мѣстѣ? Можетъ быть, оправили бы виновныхъ или, по крайней мѣрѣ, придумали для нихъ такой исходъ, кото- рый значительно бы облегчилъ ихъ участь? Я самъ былъ на волосъ отъ этого, но восторжествовалъ...

„Другой случай былъ въ Оковскомъ уѣздѣ. Якили мужъ съ женой,
жили лѣтъ пять мирно и согласно. Дѣтей у нихъ не было; однакожъ, это не
мѣшало тому, что въ семействѣ мужа сноху любили, а мужъ, бывало, не нады-
шется красоткой-женой. Вдругъ, ни съ того ни съ сего, стала жена мужа не
долюбливать. То перечитъ мужу безпричинно, то грозить извести его. Дурить
баба да и полно. Впослѣдствіи я очень старался раскрыть это обстоятельство,
однакожъ, съ какой стороны ни принимался за дѣло, не могъ дознать ничего
даже приблизительнаго. Билъ я и на то, что какая-нибудь скрыталъ связика
у бабы была; однако и семьяне, и весь міръ удостовѣрили, что баба во всѣхъ
отношеніяхъ вела себя примѣрно; билъ и на то, что, быть можетъ, ревность
бабу мучила—и это оказалось неосновательнымъ. Самъ даже мужикъ, когда
она ему сулила извести, только смѣялся: все думалъ, что баба обсѣмнилась,
да и привередничаетъ отъ этого. Только рано ли, поздно ли, а эти приве-
редничанья начали принимать серьёзный характеръ. Думали-думали семей-
ные—принялись бабу лечить отъ „глазу“. Наговаривали на воду, сыпали

199

въ пищу порошокъ изъ какого-то корня. А баба все говорить: „свяжите мнѣ, родимые, рученьки, смерть хочется зашибить Петруню“. Однако, они предо-
сторожностей особенныхъ не приняли, и вотъ, въ одно прекрасное утро, бабенка,
зная, что мужъ на дворѣ колодезь копать зачалъ, подошла къ самой ямѣ и
начала его звать. Только-что успѣлъ онъ высунуть изъ ямы свою голову, какъ
она изъ всей силы хвать ему остріемъ косы по головѣ. Къ счастію, ударъ
пришелся вскользь, и мужикъ отдѣлался только глубокою раной и страхомъ.

„Когда я производилъ это слѣдствіе, мужъ въ ногахъ у меня валялся,
прося пощадить жену; вся семья стояла за нее; повальный обыскъ также ее
одобрилъ. Но какимъ же образомъ объяснить это преступленіе? Помѣшатель-
ствомъ ума? Но гдѣ же тотъ авторитетъ, на который я могъ бы онереться?

„И я принялъ это дѣло въ томъ видѣ, какъ мнѣ представляли его
факты. Я не умствовалъ и не вдавался въ даль. Я просто раскрылъ, что
преступленіе совершено, и совершено преднамѣренно. Я не внялъ голосу
сердца, которое говорило мнѣ: „пощади бѣдную женщину! она не знала сама,
что дѣлаетъ; виновата ли она, что ты не въ состояніи опредѣлить душевную
болѣзнь, которою она была одержима?“ Я не внялъ этому голосу по той про-
стой причинѣ, что я только слѣдователь, что я tabula rasa, которая обязана
быть равнодушною ко всему, что на ней пишется.

„Въ послѣдствіи времени я увидѣлъ эту самую женщину на площади,
и признаюсь вамъ, сердце дрогнуло-таки во мнѣ, потому что въ частной
жизни я все-таки остаюсь человѣкомъ и съ охотою соболѣзную всѣмъ возмож-
нымъ несчастіямъ...

„Но я вамъ сказалъ уже, что слѣдственной части не люблю, по той
главной причинѣ, что тутъ живой матеріалъ есть. То ли дѣло судейская часть!
Тутъ имѣешь дѣло только съ бумагою; сидишь себѣ въ кабинетѣ, никто тебя
не смущаетъ, никто не мѣшаетъ; сидишь и дѣйствуешь согласно съ здравою
логикой и строгою законностью. Если силлогизмъ построенъ правильно, если
всѣ нужныя посылки сдѣланы—значить, и дѣло правильное, значитъ, никто
въ мірѣ кассировать меня не въ силахъ.

„Я не схожу въ свою совѣсть, я не совѣтуюсь съ моими личными убѣж-
деніями; я смотрю на то только, соблюдены ли всѣ формальности, и въ этомъ
отношеніи строгъ до педантизма. Если есть у меня въ рукахъ два свидѣтель-
скія показанія, надлежащимъ порядкомъ оформленныя, я доволенъ и пишу:
есть; если нѣтъ ихъ — я тоже доволенъ и пишу: нѣтъ. Какое мнѣ дѣло до
того, совершено ли преступленіе въ дѣйствительности, или нѣтъ! Я хочу знать,
доказано ли оно, или не доказано — и больше ничего.

„Кабинетно-силлогистическая дѣятельность представляетъ мнѣ неисчер-
паемыя наслажденія. Въ нее можно втянуться точно такъ же, какъ можно
втянуться въ пьянство, въ куреніе опіума и т. п. Помню я одну ночь. Обві-
ненный ускользалъ уже изъ моихъ рукъ, но какое-то чуть говорило мнѣ,
что не можетъ это быть, что должно же быть въ этомъ дѣлѣ такое болото, въ
которомъ субъектъ непремѣнно обязанъ погрязнуть. И точно, хотя долго я
бился, однако открылъ это болото, и вы не можете себѣ представить, какое
наслажденіе вдругъ разлилось по моимъ жиламъ...

„Вы можете, въ настоящее время, много встрѣтить людей одинаковаго

200

со мною направлёнія, но врядъ ли встрѣтите другого меня. Есть много людей, убѣжденныхъ, какъ и я, что внѣ администраціи въ мірѣ все хаосъ и анархія, но это большею частію или горлоаны, или эпикурейцы, или такіе младенцы, которые приступиться ни къ чему не могутъ и не умѣютъ. Ни одинъ изъ нихъ не возвысился до понятія о долгѣ, какъ о чемъ-то серьёзномъ, не терпящемъ суеты, ни одинъ не возмогъ умертвить свое я и принесть всего себя въ жертву своимъ обязанностямъ.

„Дѣлаютъ мнѣ упрекъ, что манеры мои нѣ сколько жестки, что весь я будто сколоченъ изъ одного куска, что видѣ мой не вnuваетъ довѣрія и т. п. Странная вещь! отъ чиновника требовать граціозности! Какая въ томъ польза, что я буду милѣ, любезнѣ и предупредителенѣ? Не лучше ли, напротивъ, если я буду стоять нѣ сколько поодаль, чтобы всякій смотрѣлъ на меня если не со страхомъ, то съ чувствомъ неизвѣстности?

, Въ губерніяхъ, чиновничество и безъ того дошло до какого-то стран-
наго панибратства. Для того, чтобы выпить лишнюю рюмку водки, сѣсть
лишній кусокъ лакомаго блюда, а главное, насытить свой носъ зловонными
испареніями лести и ласкательства, готовы лѣзть почти на преступленіе. „Это
не взятка“, говорятъ. Да, это не взятка, но хуже взятки. Взятку беретъ чинов-
никъ съ осмотрительностью, а иногда и съ невольнымъ угрызеніемъ совѣсти;
а ўдучи на объѣдѣ, онъ не ощущаетъ ничего, комрѣ удовольствія. Разсудите
сами, можете ли вы отказать въ чемъ-нибудь человѣку, который оказывалъ
вамъ тысячу предупредительностей, тысячу маленькихъ услугъ, которая
цѣнятся не деньгами, а сердцемъ? Нѣтъ, и тысячу разъ нѣтъ. Деньги можно
назадъ отдать, если дѣло оказывается черезъ-чурѣ сомнительнымъ, а невѣсомыя,
моральныя взятки остаются навѣки на совѣсти чиновника, и рано или поzdно
вылѣзутъ изъ него или подлостью, или казнокрадствомъ.

,, А между тѣмъ посмотрите вы на нашихъ губернскихъ и уѣздныхъ аристократовъ, какъ они привередничаютъ, какъ они пыжатся на объѣдѣ у какого-нибудь негоіанта, который только потому и кормить ихъ, чтобы казну обворовать поделикатнѣе. Фу ты, чтò за картина! Сидитъ индѣйскій пѣтухъ, и хвостъ распуститъ—ну, не подступишься къ нему да и только! Анъ нѣтъ! покудова онъ тамъ распушкаетъ хвостъ, въ головѣ у него ужъ зрѣетъ канальская идея, что какъ, молъ, не прибавить по копѣечкѣ такому милому, преданному негоіанту!

,, Скажите же на милость, какимъ тутъ образомъ не сдѣлаться желчнымъ
человѣкомъ, когда кругомъ себя видишь только злоупотребленія или такое
нахальное самодовольство, отъ котораго въ груди сердце воротитъ?..

,, А впрочемъ, знаете ли, и меня начинаетъ ужъ утомлять мое собствен-
ное озлобленіе; я чувствую, что въ груди у меня дѣлается что-то неладное:
то будто удушѣе схватитъ, то начнетъ что-то покалывать, словно буравомъ
сверлитъ... Какъ вы думаете, доживу ли я до лѣта, или же, вмѣстѣ съ зим-
ними оковами рѣки Крутогорки, тронется, почутавъ весеннее тепло, и душа
моя?.."

→.→

VII.

ТАЛАНТЛИВЫЯ НАТУРЫ.

Корепановъ.

Въ провинціи, „печоринство“ приняло совершенно своеобразныя формы; оно утратило свой демоническій характеръ, свою прозрачность и нѣжность, которыми въ особенности привлекаетъ къ себѣ симпатіи дамъ, и облеклось въ свой будничный, плотяный нарядъ, вполне соотвѣтственный нашему сѣверному климату, который, какъ извѣстно, ничего прозрачнаго и легкаго не терпитъ. Провинціальныхъ Печориныхъ такое множество разныхъ сортовъ и видовъ, что весьма трудно исчерпать этотъ предметъ подробно. Одни изъ нихъ занимаются тѣмъ, что ходятъ въ халатѣ по комнатѣ и отъ нечего-дѣлать посвистываютъ: другие проникаются желчью и дѣлаются губернскими Мефистофелями; третьи барышничаютъ лошадьми или передергиваютъ въ карты; четвертые выпиваютъ огромное количество водки; пятые перевариваютъ на досугѣ свое прошедшее, и съ горя протестуютъ противъ настоящаго... Общее у всѣхъ этихъ господъ: во-первыхъ „червякъ“, во-вторыхъ то, что на „жизненномъ пирѣ“ для нихъ не случилось мѣста и, въ-третьихъ, необыкновенная размашистость натуры. Но главное—червякъ. Этотъ глупый червякъ причиною тому, что наши Печорины слоняются изъ угла въ уголъ, не зная, куда приклонить голову; онъ же познакомилъ ихъ ближайшимъ образомъ съ помѣщиками: Полежаевымъ, Сопиковымъ и Храповицкимъ. Къ сожалѣнію, я долженъ сказать, что Печорины водятся исключительно между молодыми людьми. Старый, заиндеьвѣшій чиновникъ или помѣщикъ не можетъ сдѣлаться Печоринымъ; онъ на жизнь смотритъ съ практической стороны, а на тернія или неудобства ея— какъ на неизбѣжныя и неисправимыя. Это блохи и клопы, которые до того часто и много его кусали, что сдѣлались не врагами, а скорѣе добрыми знакомыми его. Онъ не вникаетъ въ причины вещей, а принимаетъ ихъ такъ, какъ онъ есть, не задаваясь мыслью о томъ, какими бы онъ могли быть, еслибы... и т. д. Молодой человѣкъ, напротивъ того, начинаетъ уже смутно понимать, что вокругъ него есть что-то неладное, разрозненное, неклеящееся; онъ видить себя въ странномъ противорѣчии со всѣмъ окружающимъ; онъ хочетъ проте-

202

стовать противъ этого, но, не обладая никакими живыми началами, необходимыми для примиренія, остается при одномъ зубоскальствѣ или псевдо-тракическомъ негодованіи. Коли хотите, тутъ и действительно есть червякъ, но о свойствахъ и родопроисхождениі его до сихъ поръ не преподавали еще ни въ одномъ университетѣ, а потому и я, пишущій эти строки, предоставляю другимъ, болѣе меня знающимъ, и въ другой, болѣе удобной для того формѣ опредѣлить причины его зарожденія и средства къ исцѣленію.

У княжны Анны Львовны былъ дѣтскій балъ, въ которомъ, однакожъ, взрослые принимали гораздо большее участіе, нежели дѣти. Послѣднія были тутъ, очевидно, ради одного спектакля, который могъ доставить вящшее удобовольствіе взрослымъ. Тутъ находились дѣти всѣхъ возможныхъ сортовъ и видовъ, начиная отъ чумазыхъ и слюнявыхъ и кончая такъ-называемыми „дущами“, составляющими гордость и утѣху родителей. Чумазые веселились довольно шумно, нерѣдко даже дрались между собою; они долгое время, сначала, сидѣли около маменькиныхъ юбокъ, не рѣшаясь вступить на арену веселія, но, однажды рѣшившись, откровенно приняли княжескій залъ за скотный дворъ, и предались всей необузданности своихъ побужденій; напротивъ того, „душки“ вели себя смирно, граціозно расшаркивались сперва одною ножкой, потомъ другою, и даже весьма удовлетворительно лепетали французскія фразы. На этомъ же балѣ встрѣтился со мной незнакомый молодой человѣкъ (я въ то время только-что прибылъ въ Крутогорскъ), Иванъ Павлычъ Корепановъ, который держалъ себя какъ-то особнякомъ отъ взрослыхъ и преимущественно бесѣдовалъ съ молодымъ поколѣніемъ. Онъ былъ высокаго роста, носилъ очки и длинные волосы, которые у него кудрявились и доходили до плечъ. Лицо у него было довольно странное; несмотря на то, что его нельзя было назвать дурнымъ, оно какъ-то напоминало объ обезьянѣ, и вслѣдствіе того скорѣе отталкивало отъ себя, нежели привлекало. Впрочемъ, быть можетъ, это казалось еще и потому, что всѣ мускулы этого лица были до такой степени движны, что оно ни на секунду не оставалось въ покойномъ состояніи. Я замѣтилъ, что сидѣвшія по стѣнамъ залы маменьки съ безпокойствомъ слѣдили за Корепановымъ, какъ только онъ подходилъ къ ихъ дѣтищамъ, и пользовались первымъ удобнымъ случаемъ, оторвать послѣднихъ отъ сообщества съ человѣкомъ, котораго онѣ, повидимому, считали опаснымъ.

— Вы незнакомы съ мсьё Корепановымъ? — спросила меня княжна, замѣтивъ, что я вглядываюсь въ него. — Хотите, я васъ другъ другу представлю?

Черезъ минуту мы уже были знакомы и бесѣдовали.

— Итакъ, вы тоже удостоились побывать въ Крутогорскѣ? — сказалъ онъ мнѣ: — поживите, поживите у насть! Это, знаете, васъ немножко расхолодить.

— А вы давно здѣсь?

— Обо мнѣ говорить нечего: я человѣкъ отпѣтный!.. А васъ вотъ жалко!

— Вы говорите о Крутогорскѣ, точно это и Богъ знаетъ какое страшилище!