56]

РОМАНЫ.

знаю, напримѣръ, что вы изволите находить смѣшными мои привычки, мой туалетъ, мою опрятность наконецъ, но это все проистекаетъ изъ чувства самоуваженія, изъ чувства долга, да-съ, да-ст, долга. Я живу въ деревнѣ, въ глушки, но я не роняю себя, я уважаю въ себѣ человѣка.

— Позвольте, Павелъ Петровичъ, промолвилъ Базаровъ: — вы вотъ уважаете себя и сидите сложа руки; какая жъ отъ этого польза для bien public? Вы бы не уважали себя и тоже бы дѣлали.

Павелъ Петровичъ поблѣднѣлъ. — Это совершенно другой вопросъ. Мity вовсе не приходится объяснять вамъ теперь, почему я сижу сложа руки, какъ вы изволите выражаться. Я хочу только сказать, что аристократизмъ — принсипъ, а безъ принсиповъ жить въ наше время могутъ одни безнравственные или пустые люди. Я говорилъ это Аркадію на другой день его приѣзда и повторяю теперь вамъ. Не такъ ли, Николай?

Николай Петровичъ кивнулъ головой.

— Аристократизмъ, либерализмъ, прогрессъ, принципы, говорилъ между тѣмъ Базаровъ: — подумаешь, сколько иностранныхъ.... и безполезныхъ словъ! Русскому человеку они даромъ не нужны.

— Что же ему нужно по вашему? Послушать васъ, такъ мы находимся внѣ человѣчества, внѣ его законовъ. Помилуйте — логика исторіп требуетъ....

— Да на что намъ эта логика? Мы и безъ нея обходимся.

— Какъ такъ?

— Да такъ же. Вы, я надѣюсь, не нуждаетесь въ логикѣ для того, чтобы положить себѣ кусокъ хлѣба въ ротъ, когда вы голодны. Куда намъ до этихъ отвлеченностей!

Павелъ Петровичъ взмахнулъ руками. — Я васъ не понимаю послѣ этого. Вы оскорбляете русскій народъ. Я не понимаю, какъ можно не признавать принсиповъ, правилъ! Въ силу чего же вы дѣйствуете?

ОТЦЫ И ДЭТЫ.

[57]

— Я уже говорил вамъ, дядюшка, что мы не признаёмъ авторитетовъ, вмѣшался Аркадій.

— Мы дѣйствуемъ въ силу того, что мы признаёмъ полезнымъ, промолвилъ Базаровъ. — Въ теперешнее время полезнѣе всего отрицаніе—мы отрицаемъ.

— Все?

— Все.

— Какъ? не только искусство, поэзію..., но и... страшно вымолвить...

— Все, съ невыразимымъ спокойствіемъ повторилъ Базаровъ.

Павелъ Петровичъ уставился на него. Онъ этого не ожидалъ, а Аркадій даже покраснѣлъ отъ удовольствія.

— Однако позвольте, заговорилъ Николай Петровичъ. Вы все отрицаете, или, выражаясь точнѣе, вы все разрушаете... Да вѣдь надобно же и строить.

— Это уже не наше дѣло... Сперва нужно мѣсто разчистить.

— Современное состояніе народа этого требуетъ, съ важностью прибавилъ Аркадій: — мы должны исполнять эти требованія, мы не имѣемъ права предаваться удовлетворенію личнаго эгоизма.

Эта послѣдняя фраза, видимо, не понравилась Базарову; отъ нея вѣяло философіей, то есть, романтизмомъ, ибо Базаровъ и философію называлъ романтизмомъ; но онъ не почелъ за нужное опровергать своего молодого ученика.

— Нѣтъ, нѣтъ! воскликнулъ съ внезапнымъ порывомъ Павелъ Петровичъ: — я не хочу вѣрить, что вы, господа, точно знаете русскій народъ, что вы представители его потребностей, его стремленій! Нѣтъ, русскій народъ не такой, какимъ вы его воображаете. Онъ свято чтитъ преданія, онъ — патріархальный, онъ не можетъ жить безъ вѣры....

58]

РОМАНЫ.

— И не стану противъ этого спорить, перебилъ Базаровъ: — я даже готовъ догласиться, что въ этомъ вы правы.

— А если я правъ....

— И все-таки это ничего не доказываетъ.

— Именно ничего не доказываетъ, повторилъ Аркадий съ увѣренностью опытнаго шахматнаго игрока, который предвидѣлъ опасный повидимому ходъ противника, и потому несколько не смутился.

— Какъ ничего не доказываетъ? пробормоталъ изумленный Павел Петровичъ. — Стало-быть, вы идете противъ своего народа?

— А хоть бы и такъ? воскликнулъ Базаровъ. Народъ полагаетъ, что когда громъ гремитъ, это Нья пророкъ въ колесницѣ по небу разѣ взжаетъ. Что же? Мне согласдашаться съ нимъ? Да притомъ — онъ русскій, а разве я самъ не русскій?

— Нѣтъ, вы не русскій послѣ всего, что вы сейчасъ сказали! Я васъ за русскаго признать не могу.

— Мой дѣдъ землю пахалъ, съ надменною гордостію отвѣчалъ Базаровъ.—Сиросите любого изъ вашихъ же мужниковъ, въ комъ изъ насъ, — въ васъ или во мнѣ, — онъ скорѣе признаетъ соотечественника. Вы и говорить-то съ нимъ не умѣете.

— А вы говорите съ нимъ и презираете его въ то же время.

— Чтобы, коли онъ заслуживаетъ презрѣнія! Вы порицаете москваправлѣе, а кто вамъ сказалъ, что оно во мнѣ случайно, что оно не вызвано тѣмъ самымъ народнымъ духомъ, во имя которого вы такъ ратуете?

— Какъ же! Очень пужным ниглишты!

— Нужны ли они, или пѣтъ — не намъ рѣшать. Вѣдь и вы считаете себя не безполезнымъ.

— Господа, господа, пожалуйста безъ личностей! воскликнулъ Николай Петровичъ и приподнялся.

отцы и дѣти.

[59]

Навелъ Петровичъ у.любнулся и, положивъ руку на
плечо брату, заставилъ его снова съесть.—Не безпокойся,
промоливъ онъ.—Я не позабудусь, именно вслѣдствіе того
чувства достоинства, надъ которымъ такъ жестоко трунить
господинъ... господинъ докторъ. Позвольте, продо
онъ, обращаясь снова къ Базарову:—вы, можешь—быть,
думаете, что ваше учение новость? Напрасно вы это вооб-
ражаете. Матеріалъзмѣ, который вы проповѣдуете, былъ
уже не разъ въ ходу и всегда оказывался несостоятель-
нымъ....

— Опять иностранные слово! пересылъ Базаровъ. Онъ
начиналъ злиться, и лицо его приняло какой-то мѣдный п
грубый цѣтъ.—Воперыхъ, мы ничего не проповѣдуетъ;
это не въ нашихъ привычкахъ....

— Что же вы дѣлаете?

— А вотъ чтоб мы дѣлаемъ. Прежде, въ недавнее еще
время, мы говорили, что чиновники наши берутъ взятки,
что у насъ нѣтъ ни дорогъ, ни торговли, ни правитель�
суда...

— Ну да, да, вы обличите! — такъ, кажется, это на-
зывается. Со многими изъ вашихъ обличеній и я согла-
шаюсь, по...

— А потомъ мы догадались, что болтать, все только
болтать о нашихъ язвахъ не стопить труда, что это ведетъ
только къ пошлости и доктринерству: мы увидали, что и
умники наши, такъ называемые передовые люди и обли-
чители никогда не годятся, что мы занимаемся издоромъ,
толкуемъ о какомъ-то искусствѣ, безсознательномъ творче-
стве, о парламентаризмѣ, объ адвокатурѣ, и чортъ знасть
о чемъ. когда дѣло цдѣстъ о насущномъ хлѣбѣ, когда гру-
бовѣшее сусѣдріе насъ душить, когда всѣ наши акціонер-
ныя общества лопаются единственно отъ того, что оказы-
вается недостатокъ въ честныхъ людяхъ, когда самая сво-
бода, о которой хлопочетъ правительство, едва ли пойдетъ

60]

РОМАНЫ.

намъ въ прокъ, потому что мужикъ нашъ радъ самого
себя обокрасть, чтобы только напиться дурману въ кабакъ.

— Такъ, перебилъ Павелъ Петровичъ, — такъ: вы во
всемъ этомъ убѣдились и рѣшились сами ни за что серьёз-
но не приниматься.

— II рѣшились ни за что не приниматься, угрюмо по-
еторилъ Базаровъ. Ему вдругъ стало досадно на самого
себя, зачѣмъ онъ такъ распространился передъ этимъ ба-
риномъ.

— А только ругаться?

— И ругаться.

— II это называется нигилизмомъ?

— И это называется нигилизмомъ, повторилъ опять Ба-
заровъ, на этотъ разъ съ особенною дерзостью.

Павель Петровичъ слегка прищурился.

— Такъ вотъ какъ! промолвилъ онъ странно спокой-
нымъ голосомъ. Нигилизмъ всему горю помочь долженъ,
и вы, вы нашп избавители и героп. Но за что же вы дру-
гихъ-то, хоть бы тѣхъ же обличчелей, честите? Не такъ
же ли вы болтаете, какъ и всё?

— Чѣмъ другимъ, а этимъ грѣхомъ не грѣшны, произ-
несъ сквозь зубы Базаровъ.

— Такъ что жъ? вы дѣйствуете, что ли? Собираетесь
дѣйствовать?

Базаровъ ничего не отвѣчалъ. Павель Петровичъ такъ
и дрогнулъ, но тотчасъ же овладѣлъ собою.

— Гм!.. Дѣйствовать, ломать... продолжалъ онъ. — Но
какъ же это ломать, не зная даже почему?

— Мы ломаемъ, потому что мы сила, замѣтилъ Аркадій.

Павелъ Петровичъ посмотрѣлъ на своего племянника и
у himselfuлся.

— Да, сила—такъ и не даетъ отчета, проговорилъ Ар-
кадій и выпрямился.

— Несчастный! возопилъ Павелъ Петровичъ; онъ рѣ-

отцы и деди.

[61]

шительно не был въ состояніи крепиться долѣ: — хоть бы ты подумалъ, что въ Россіи ты поддерживаешь твоею пошлою сенţенціей! Нѣтъ, это можетъ ангела изъ терпѣнія вывести! Сила! Пъ въ дикомъ калмыкѣ, и въ монголѣ есть сила — да на что намъ она? — Намъ дорога цпвилизація, да-съ, да-съ, милостивый государь; намъ дороги ея плоды. Пъ не говорите мнѣ, что эти плоды ничтожны: поспѣдній пачкунтъ, un barbouilleur, тапёръ, которому даютъ пять копьекъ за вечеръ, и тѣ полезнѣе васъ, потому что они представители цпвилизаціи, а не грубой монгольской сплы! Вы воображаете себя передовыми людьми, а вамъ только въ калмыцкой кибпткѣ сидѣть! Сила! Да вспомните наконецъ, господа сильные, что васъ всего четыре чело- вѣка ст. половинною, а тѣхъ—миллионы, которые не позво- лятъ вамъ попирать ногами свои священные піснія вѣрованія, которые раздавятъ васъ!

— Коли раздавятъ, туда и дорога, промолвилъ Базаровъ. — Только бабушка еще на двое сказала. Насъ не такъ мало, какъ вы полагаете.

— Какъ? Вы не шутя думаете сладить, сладить съ цѣ- лымъ народомъ?

— Отъ копѣчной свѣчи, вы знаете, Москва сгорѣла, отвѣтный Базаровъ.

— Такъ, такъ. Сперва гордость почти сатанинская, по- томъ глумленіе. Вотъ, вотъ чѣмъ увлечется молодежь, вотъ чему покоряются неопытныя сердца мальчишекъ! Вотъ, поглядите, одинъ изъ нихъ рядомъ съ вами сидитъ, вѣдь онъ чуть не молится на васъ, полюбуйтесь. (Аркадій отворотился и пахмурился.) Пъ эта зараза уже далеко рас- пространилась. Мнѣ сказывали, что въ Римѣ наши ху- дожники въ Ватиканъ ни ногой. Рафаэля считаютъ чуть не дуракомъ, потому что это, молѣ, авторитетъ; а сами безсильны и безплодны до гадости, а у самихъ фантазія дальше „Дѣвушки у фонтана“ не хватаетъ, хоть ты чтó!

62]

РОМАНИ.

И нашсана-то дъюбника прескверно. По вашему они молодцы, не правда-ли?

— По моему, возразил Базаровъ: — Рафаэль гроша мѣднаго не стоптъ; да и они не лучше его.

— Браво! браво! Слушай, Аркадій... вотъ какъ должны современные молодые люди выражаться! И какъ, подумашь, имъ не идти за вами! Прежде молодымъ людямъ приходилось учиться; не хотѣлось имъ прослить за не-тѣждѣ, такъ они поневолѣ трудились. А теперь имъ стоптъ сказать: все на свѣтѣ вздоръ! — пѣло въ шляпѣ. Молодые люди обрадовались. И въ самомъ дѣлѣ, прежде они просто были болваны, а теперь они вдругъ стали нигилисты.

— Вотъ и измѣнило вамъ хваленое чувство собственнаго достоинства, флегматическі замѣтилъ Базаровъ, между тѣмъ какъ Аркадій весь вспыхнулъ и засверкалъ глазами. — Споръ нашъ зашелъ слишкомъ далеко... Кажется, лучше его прекратить. А я тогда буду готовъ согласиться съ вами, прибавилъ онъ, вставая, когда вы представите мнѣ хоть одно постановленіе въ современномъ нашемъ быту, въ семейномъ или общественномъ, которое бы не вызывало полнаго и безпощаднаго отрицанія.

— Я вамъ миллионы такихъ постановленій предсѣдantly, воскликнулъ Павелъ Петровичъ: — миллионы! Да вотъ, хоть община, напримѣръ.

Холодная усмѣшка скривила губы Базарова. — Ну, на счетъ общины, промолвилъ онъ: — поговорите лучше съ вашимъ братцемъ. Онъ теперь, кажется, извѣдалъ на дѣлѣ что такое община, круговая порука, трезвость и тому подобныя штучки.

— Семья, наконецъ, семья, такъ какъ она существуетъ у нашихъ крестьянъ! закричалъ Павелъ Петровичъ.

— И этотъ вопросъ, я полагаю, лучше для васъ же сAMEХХЪ не разбирать съ подробности. Вы, чай, с.пыхали о снохачахъ? Послушайте меня, Павелъ Петровичъ, дайте

ОТЦЫ И ЛЬТЫ.

[63]

себѣ денька два сроку, сразу вы едва ли что-нибудь найдете. Переберите всѣ наши сокровія, да подумайте хорошоко надъ каждымъ, а мы пока съ Аркадіемъ будемъ....

— Надо всѣмъ глумиться, подхватить Павелъ Петровичъ.

— Нѣтъ, лягушекъ рѣзать. Пойдемъ, Аркадій; до свиданія, господа!

Оба пріятеля вышли. Братья остались наединъ и сперва только посматривали друтъ на друга.

— Вотъ, началъ, наконецъ, Павелъ Петровичъ: — вотъ вамъ пынѣшняя молодежь! Вотъ они — наши наслѣдники!

— Наслѣдники, повторить стъ унылымъ издохомъ Никола й Петровичъ. Онъ въ течение всего спора сидѣлъ, какъ на угольяхъ, и только украдкой, болѣзненно взглядывалъ на Аркадія. — Знаешь, что я вспомнилъ, братъ? Однажды я съ покойницей матушкой поссорился: она кричала, не хотѣла меня слушать.... Я наконецъ сказалъ ей, что вы, молъ, меня понять не можете: мы, молѣ, принадлежимъ къ двумъ различнымъ поколѣніямъ. Она ужасно обидѣлась, а я подумалъ: чтобѣ дѣлать? Пилюля горька — а проглотить ее нужно. Вотъ теперь настала наша очередь, и наши наслѣдники могутъ сказать намъ: вы, молѣ, не нашего поколѣнія, глотайте пилюлю.

— Ты уже черезчуръ благодушенъ и скромень, возрашилъ Павелъ Петровичъ; — я, напротивъ, увѣренъ, что мы съ тобой гораздо правѣе этихъ господчиновъ, хотя выражаемся, можетъ-быть, нѣсколько устарѣлымъ языкомъ, *vieilli*, и не имѣемъ той дерзкой самонадѣянности.... И таякая падутая эта нынѣшняя молодежь! Сироспѣшь иного: какого вина вы хотите, краснаго или благо? „Я имѣю привычку предпочитать красное!“ отвѣчаетъ онъ басомъ и съ такимъ важнымъ лицомъ, какъ будто вся вселенная глядитъ на него въ это мгновеніе....

— Вамъ больше чаю не угодно? промолпѣла Оценичка,

64]

РОМАНЫ.

просунувъ голову въ дверь: она не рѣшалась войдти въ го-
стинную, пока въ ней раздавалась голоса спорившихъ.

— Нѣтъ, ты можешь вѣлѣть самоваръ принять, отвѣ-
чалъ Николай Петровичъ, и поднялся къ ней на встрѣчу.
Павелъ Петровичъ отрывисто сказалъ ему: *bon soir*, и
ушелъ къ себѣ въ кабинетъ.

XI.

Полчаса спустя, Николай Петровичъ от направился въ садъ,
въ свою любимую бесѣдку. На него нашли грустныя думы.
Впервые онъ ясно созналъ свое разъединеніе съ сыномъ;
онъ предчувствовалъ, что съ каждымъ днемъ оно будетъ
становиться все больше и больше. Стало-быть, напрасно
онъ, бывало, знило въ Петербургѣ, по цѣлымъ днямъ про-
сиживалъ надъ новѣшими сочиненіями; напрасно при-
слушвался къ разговорамъ молодыхъ людей; напрасно ра-
довался, когда ему удавалось вставить и свое слово въ пхъ
кипучія рѣчи. „Братъ говорить, что мы правы“, думалъ
онъ, „и отложивъ всякое самолюбіе въ сторону, мнѣ само-
му кажется, что онъ дальше отъ истины, нежели мы, а въ
то же время я чувствую, что за ними есть что-то, чего мы
не имѣемъ, какое-то преимущество надъ нами.... Моло-
дость? Нѣтъ: не одна только молодость. Не въ томъ ли со-
стоинъ это преимущество, что въ нихъ меньше слѣдовъ
барства, чѣмъ въ насъ?“

Николай Петровичъ потупилъ голову и провелъ рукой
по лицу.

„Но отвергать поэзію?“ подумалъ онъ опять; „не сочув-
ствовать художеству, природѣ“...

И онъ посмотрѣлъ кругомъ, какъ бы желая понять,
какъ можно не сочувствовать природѣ. Уже вечерѣло;
солнце скрылось за небольшую осиновую рощу, лежавшую
въ полверстѣ отъ сада: тѣнь отъ нея безъ конца тянулась

ОТЦИ И ДѣТИ.

[65]

черезъ неподвижныя поля. Мужичекъ ёхалъ рысцой на
бѣлой лошадкѣ по темной, узкой дорогкѣ вдоль самой ро-
щи: онъ весь былъ ясно видѣнъ, весь, до заплаты на пле-
чѣ, даромъ что ёхалъ въ тѣни; пріятно-отчетливо мелька-
ли ноги лошадки. Соличные лучи съ своей стороны заби-
рались въ рощу и, пробиваясь сквозь чащу, обливали ство-
лы оспнѣ такимъ теплымъ свѣтомъ, что они становились
похожи на стволы сосенъ, а ліства ихъ почти синѣла и
надъ нею поднималось бѣдно-голубое небо, чуть обрумя-
ненное зарей. Ласточки летали высоко; вѣтеръ совсемѣ
замеръ; запоздалыя пчели лѣниво и сонливо жужжали въ
цвѣтахъ сирени; мошки толклись столбомъ надъ одинокою,
далеко протянутою вѣткою. „Какъ хорошо, Боже мой!“
подумалъ Николай Петровичъ, и любимые стихи пришли
было ему на уста: онъ вспомнилъ Аркадія, Stoff und
Kraft — и умолкъ, но продолжалъ спдѣть, продолжалъ
предаваться горестной и отрадной пгрѣ одинокихъ думъ.
Онъ любилъ помечтать; деревенская жизнь развила въ
немъ эту способность. Давно ли онъ также мечталъ,
поджидая сына на постояломъ дворикѣ, а съ тѣхъ поръ
уже произошла перемѣна, уже опредѣлились, тогда
еще неясныя, отношенія... и какъ! Представилась ему
опять покойница жена, но не такою, какою онъ ее зналъ
въ течепіи многихъ лѣтъ, не домовитою, доброю хозяйкою,
а молодою дѣвушкой съ тонкимъ станомъ, невинно-пытли-
вымъ взглядомъ и туго закрученною косой надъ дѣтскою
шейкой. Вспомнилъ онъ, какъ онъ увидалъ ее въ первый
разъ. Онъ былъ тогда еще студентомъ. Онъ встрѣтилъ ее
на лѣстницѣ квартиры, въ которой онъ жилъ, и, нечаянно
толкнувъ ее, обернулся, хотѣлъ извиниться, и только могъ
пробормотать: „pardon, monsieur“, а она наклонила голо-
ву, усмѣхнулась, и вдругъ какъ будто испугалась и побѣ-
жала, а на поворотѣ лѣстницы быстро взглянула на него,
приняла серіозный видъ и покраснѣла. А потомъ, первыя

И. С. ТУРГЕНЕВЪ.—ТОМЪ И.

5

66]

РОМАНЫ.

робкія посѣщенія, полу-слова, полу-улыбки, и недоумѣніе,
и грусть, и порывы, и наконецъ эта задыхающаяся ра-
дость... Куда это все умчалось? Она стала его женой, онъ
быть счастливъ, какъ немногіе на землѣ... „Но, думалъ
онъ: — тѣ сладостныя, первыя мгновенья, отчего бы не
жить имъ вѣчною, неумирающею жизнью?“

Онъ не старался уяснить самому себѣ свою мысль, но
онъ чувствовалъ, что ему хотелось удержать то блажен-
ное время чѣмъ-нибудь болѣе сильнымъ, нежели память;
ему хотелось вновь осязать близость своей Маріи, ощутить
ея теплоту и дыханіе, и ему уже чудилось, какъ будто
надъ нимъ...

— Николай Петровичъ, раздался вблизи его голосъ Өе-
нички: — гдѣ вы?

Онъ вздрогнулъ. Ему не стало ни больно, ни совѣстно...
Онъ не допускалъ даже возможности сравненія между же-
ной и Өеничкой, но онъ пожалѣлъ о томъ, что она взду-
мала его отыскивать. Ея голосъ разомъ напомнилъ ему:
его сѣды волосы, его старость, его настоящее...

Волшебный міръ, въ который онъ уже вступалъ, кото-
рый уже возникалъ изъ туманныхъ волнъ прошедшаго,
шевельнулся—и исчезъ.

— Я здѣсь, отвѣчалъ онъ: — я приду, ступай. „Вотъ
они, слѣды-то барства“, мелькнуло у него въ головѣ. Өе-
ничка молча заглянула къ нему въ бесѣдку и скрылась; а
онъ съ изумленіемъ замѣтилъ, что ночь успѣла наступить
съ тѣхъ поръ, какъ онъ замечтался. Все потемнѣло и за-
тихло кругомъ, и лицо Өенички скользнуло передъ нимъ
такое блѣдное и маленькое. Онъ приподнялся и хотѣлъ
возвратиться домой; но размягченное сердце не могло
успокоиться въ его груди, и онъ сталъ медленно ходить по
саду, то задумчиво глядя себѣ подъ ноги, то поднимая гла-
за къ небу, гдѣ уже роплись и перемигивались звѣзды. Онъ
ходилъ много, почти до усталости, а тревога въ немъ, ка-

отцы и дѣти.

[67]

кая-то ищущая, неопредѣленная, печальная тревога, все не унималась. О, какъ Базаровъ посмѣлся бы надъ нимъ, еслибъ онъ узналъ, чтобъ въ немъ тогда пропусходило! Самъ Аркадій осудилъ бы его. У него, у сорока-четырехлѣтняго человѣка, агропома и хозяина, навертывались слезы, безпричиныя слезы; это было во-сто разъ хуже віолончели.

Николай Петровичъ продолжалъ ходить, и не могъ рѣшиться войдти въ домъ, въ это мирное и уютное гнѣздо, которое такъ привѣтно глядѣло на него всѣми своими освѣщеными окнами; онъ не въ силахъ былъ разстаться съ темнотой, съ садомъ, съ ощущеніемъ свѣткаго воздуха на лицѣ, и съ этой грустію, съ этой тревогой....

На новоротѣ дорожки встрѣтился ему Павелъ Петровичъ.

— Что стѣ тобой? спросилъ онъ Николая Петровича:— гы блѣдентъ, какъ привѣдѣнье; ты нездоровъ; отчего ты не ложишься?

Николай Петровичъ объяснилъ ему въ короткихъ словахъ свое душевное состояніе, и удалился. Павелъ Петровичъ дошелъ до конца сада, и тоже задумался, и тоже поднялъ глаза къ небу. Но въ его прекрасныхъ, темныхъ глазахъ не отразилось ничего, кромѣ свѣта звѣздъ. Онъ не былъ рокдентъ романтикомъ, и не умѣла мечтать его щегольски-ухая и страстная, на французскій ладъ мизантропическая душа....

— Знаешь ли чтобъ говорилъ въ ту же ночь Базаровъ Аркадію. — Мнѣ въ голову пришла великолѣпная мысль. Твой отецъ сказывалъ сегодня, что онъ получилъ приглашеніе отъ этого вашего знатнаго родственника. Твой отецъ не поѣдетъ; махнемѣ-ка мы съ тобой въ **; вѣдь этотъ господинъ и тебя зоветъ. Вишь какая сдѣлалась здѣсь tomorrow; а мы прокатимся, городъ посмотримъ. Поболтаемся дней пять, шесть, и баста!

*

68]

РОМАНЫ.

— А оттуда ты вернешься сюда?

— Нѣтъ, надо къ отцу проѣхать. Ты знаешь, онъ отъ*** въ тридцати верстахъ. Я его давно не видалъ, и мать тО-же; надо стариковъ потѣшить. Они у меня люди хорошо, особенно отецъ: презабавный. Я же у нихъ одинъ.

— И долго ты у нихъ пробудешь?

— Не думаю. Чай, скучно будетъ.

— А къ намъ на возвратномъ пути заѣдешь?

— Не знаю.... посмотрю. Ну, такъ, что ли? Мы отпра-вимся?

— Пожалуй, лѣниво замѣтилъ Аркадій.

Онъ въ душѣ очень обрадовался предложенію своего пріятеля, но почелі обязанностію скрыть свое чувство. Не даромъ же онъ былъ нигилистъ!

На другой день онъ уѣхалъ съ Базаровымъ въ ***. Молодежь въ Марьинѣ пожалѣла объ ихъ отъѣздѣ; Дуняша даже всплакнула.... но старичкамъ вздохнулось легко.

XII.

Городъ ***, куда отправились наши пріятели, состоялъ въ вѣдѣніи губернатора изъ молодыхъ, прогрессиста и деспота, какъ это сплошь да рядомъ случается на Руси. Онъ, въ теченіе перваго года своего управленія, успѣлъ перессориться не только съ губерскимъ предводителемъ, отставнымъ гвардіи штабсъ-ротмистромъ, коннымъ заводчикомъ и х.л.босоломъ, но и съ собственными чиновника-ми. Возникшія по этому поводу распри приняли наконецъ такіе размѣры, что министерство въ Петербургѣ нашло необходимымъ послать довѣренное лицо съ порученіемъ разобрать все на мѣстѣ. Выборъ начальства палъ на Мат-вѣя Ильича Колязина, сына того Колязина, подъ попечи-тельствомъ котораго находились нѣкогда братья Кирсано-вы. Онъ былъ тоже изъ „молодыхъ“, то есть, ему недавно

отцы и дѣти.

[69

минуло сорокъ летъ, но онъ уже мѣтилъ въ государствен-
ные люди и на калѣдой сторонѣ груди носилъ по звѣздѣ.
Одна, правда, была иностранная, изъ инохенькихъ. По-
добно губернатору, котораго онъ пріѣхалъ судить, онъ
считался прогрессистомъ и, будучи уже тузомъ, не похо-
дилъ на бѣльшую часть тузовъ. Онъ имѣть о себѣ самое
высокое мнѣніе; тщеславіе его не знало границъ, но онъ
держался просто, глядѣлъ одобрительно, слушалъ снисхо-
дительно, и такъ добродушно смѣялся, что на первыхъ по-
рахъ могъ даже прослыть за „чуднаго малаго“. Въ важ-
ныхъ случаяхъ онъ умѣть однако, какъ говорится, задать
пыли. „Энергія необходима“, говорилъ онъ тогда,
„l’énergie est la première qualité d’un homme d’état“; a со
всѣмъ тѣмъ онъ обыкновенно оставался въ дуракахъ, и
всякій нѣсколько опытный чиновникъ садился на него
верхомъ. Матѣй Ильичъ вызывался стъ большимъ уваже-
ніемъ о Гизо, и старался внушить всѣмъ и калѣдому, что
онъ не принадлежитъ къ числу рутиныровъ и отсталыхъ
бюрократовъ, что онъ не оставляетъ безъ впimanія ни
одного важнаго проявленія общественной жизни.... Всѣ
подобныя слова были ему хорошо известны. Онъ даже
слѣдить, правда стъ небрежною величавостію, за развитіемъ
современной литературы: такъ взрослый человекъ, встрѣ-
тивъ на улицѣ процессію мальчишекъ, иногда присоеди-
няется къ ней. Въ сущности Матѣй Ильичъ недалеко
ушелъ отъ тѣхъ государственныхъ мужей Александров-
скаго времени, которые, готовясь идти на вечеръ къ г-жѣ
Свѣчиной, жившей тогда въ Петербургѣ, прочитывали по-
утру страницу изъ Кондиляка; только пріемы у него
были другие, больше современные. Онъ былъ ловкій прид-
ворный, большой хитрецъ, и больше ничего; въ дѣлахъ
толку не зналъ, ума не пмѣлъ, а умѣлъ вести свои соб-
ственныя дѣла: тутъ уже никто не могъ его осѣдлать, а
вѣдь это главное.

70]

РОМАНЫ.

Матвей Ильичъ принял Аркадія съ свойственнымъ про-
свѣщенному сановнику добродушіемъ, скажемъ бОЛЬСЕ, съ
игривостію. Онъ однако изумился, когда узналъ, что при-
глашенные имъ родственники остались въ деревнѣ. „Чу-
дакъ былъ твой папа всегда“, замѣтилъ онъ, побрасывая
кистями своего великолѣпнаго бархатнаго шлафрока, и
вдругъ. обратясь къ молодому чиновнику въ благонамѣ-
реннѣйше-застегнутомъ вицѣ-мундирѣ, воскликнулъ съ
озабоченнымъ видомъ: „чего?“ Молодой человекъ, у кото-
раго отъ продолжительнаго молчанія слишься губы, при-
поднялся и съ недоумѣніемъ посмотрѣлъ на своего началь-
ника. Но, озадачивъ подчиненнаго, Матвей Ильичъ уже
не обращалъ на него вниманія. Сановники наши вообще
любятъ озадачивать подчиненныхъ; способы, къ которымъ
они прибѣгаютъ для достиженія этой цѣли, довольно раз-
нообразны. Слѣдующій способъ, между прочимъ, въ боль-
шомъ употребленіи, „is quite a favourite“, какъ говорить
англичане: сановникъ вдругъ перестаетъ понимать самыя
простыя слова, глухоту на себя напускаетъ. Онъ спросить
напримѣръ: какой сегодня день?

Ему почтительныйѣйше докладываютъ: „пятница сегодня, ваше с...с...с...ство“.

— А? Что? Что такое? Что вы говорите? напряженно повторяетъ сановникъ.

— Сегодня пятница, ваше с....с... .ство.

— Какъ? Что? Что такое пятница? какая пятница?

— Пятница, ваше с... сcc...сcc...ство. день въ не-
дѣлѣ.

— Ну-у, ты учить меня вздалаць?

Матвей Ильичъ все таки былъ сановникъ, хоть и счи-
тался либераломъ.

— Я совѣтую тебе, другъ мой, съѣздить съ визитомъ къ
губернатору, сказалъ онъ Аркадію: — ты понимаешь, я
тебѣ это совѣтую не потому, чтобъ я придерживался ста-

отцы и дѣти.

[71]

ринныхъ понятій о необходимостиѣ вѣздить къ властямъ на
поклонъ, а просто потому, что губернаторъ—порядочный
человѣкъ; притомъ же ты, вѣроятно, желаешь познако-
миться съ здѣшнимъ обществомъ.... Вѣдь ты не медвѣдь,
надѣюсь? А онъ послѣ завтра даетъ большой балъ.

— Вы будете на этомъ балѣ? спросилъ Аркадій.

— Онъ для меня его даетъ, проговорилъ Матвѣй Иль-
ичъ почти съ сожалѣніемъ.—Ты танцуешь?

— Танцую, только люхо.

— Это напрасно. Здѣсь есть хорошенькія, да и моло-
дому человѣку стыдно не танцовать. Опять таки я это го-
ворю не въ силу старинныхъ понятій; я вовсе не полагаю,
что умъ долженъ находиться въ ногахъ, но байронизмъ
смѣшонъ, il a fait son temps.

— Да я, дядюшка, вовсе не изъ байронизма, не....

— Я познакомлю тебя съ здѣшними барынями. Я беру
тебя подъ свое крылышко, перебилъ Матвѣй Пльичть, и са-
модовольно засмѣялся.—Тебѣ тепло будетъ, а?

Слуга вошелъ и доложилъ о приѣздѣ предсѣдателя ка-
зенной палаты, сладкоглазаго старика съ сморщенными
губами, который чрезвычайно любилъ природу, особенно
въ лѣтній день, когда по его словамъ: „каждая пчелочка
съ каждаго цвѣточка беретъ взяточку....“ Аркадій уда-
лился.

Онъ засталъ Базарова въ трактирѣ, гдѣ они останови-
лись, и долго его уговаривалъ пойдти къ губернатору.
„Нечего дѣлать!“ сказалъ наконецъ Базаровъ: „взялся за
гужъ—не говори, что не дюжъ. Пріѣхали смотрѣть помѣ-
щиковъ, давай пхъ смотрѣть!“ Губернаторъ принялъ мо-
лодыхъ людей привѣтливо, но не посадилъ пхъ в самъ не
сѣлъ. Онъ вѣчно суетился и спѣшалъ; съ утра надѣвалъ
тѣсный вицъ-мундиръ и чрезвычайно тугой галстухъ, не
доѣдалъ и не допивалъ, все распоряжался. Его въ губер-
ніи прозвали Бурдалу, намекая тѣмъ не на извѣстнаго

72]

РОМАНН.

французскаго проповѣдника, а на бурду. Онъ пригласилъ Кирсанова и Базарова къ себѣ на балъ, и черезъ двѣ ми-нуты пригласилъ ихъ вторично, считая ихъ уже братьями и называя ихъ Кайсаровыми.

Они шли къ себѣ домой отъ губернатора, какъ вдругъ, изъ проѣзжающихъ мимо дрожекъ, выскочилъ человекъ къ не-большого роста, въ славянофильской венгеркѣ. и съ крикомъ: „Евгеній Васильичъ!“ бросился къ Базарову.

— А! это вы, герръ Ситниковъ, проговорилъ Базаровъ, продолжая шагать по тротуару: — какими судьбами?

— Вообразите, совершенно случайно, отвѣчаль тотъ, и, обернувшись къ дрожкамъ, махнулъ разъ пять рукой и закричаль: — ступай за нами, ступай! — У моего отца здѣсь дѣло, продолжалъ онъ, перепрыгивая черезъ канавку: — ну, такъ онъ меня просилъ... Я сегодня узналъ о вашемъ пріѣздѣ и уже былъ у васъ... (Дѣйствительно, пріятели, возвратясь къ себѣ въ номеръ, нашли тамъ карточку съ загнутыми углами и съ именемъ Ситникова, на одной сторонѣ пофранцузски, на другой — славянскою вязью.) Я надѣюсь, вы не отъ губернатора?

— Не надѣтесь, мы прямо отъ него.

— А! въ такомъ случае и я къ нему пойду... Евгеній Васильичъ, познакомьте меня съ вашимъ... съ ними...

— Ситниковъ, Кирсановъ, проворчалъ, не останавливаясь, Базаровъ.

— Мнѣ очень лестно, началъ Ситниковъ, выступая бо-комъ, ухмыляясь и поспѣшно стаскивая свои уже через-чуръ элегантныя перчатки.—Я очень много слышалъ... Я старинный знакомый Евгенія Васильча, и могу сказать—его ученикъ. Я ему обязанъ монмъ перерожденіемъ...

Аркадій посмотрѣлъ на Базаровскаго ученика. Тревожное и тупое выражение сказывалось въ маленькихъ, впрочемъ пріятныхъ чертахъ его приезданного лица; небольшіе, словно вдавленные глаза глядѣли пристально и безпо-

ОТПИ И ДЪТИ.

[73]

койно, и смѣялся онъ безпокойно: какимъ-то короткимъ,
деревяннымъ смѣхомъ.

— Повѣрите ли, продолжалъ онъ: — что когда при мнѣ
Евгеній Васильевичъ въ первый разъ сказалъ, что не долж-
но признавать авторитетовъ, я почувствовалъ такой вос-
торгъ... словно прозрѣлъ! Вотъ, подумалъ я, наконецъ
нашелъ я человѣка! Кстати, Евгеній Васильевичъ, вамъ
непремѣнно надобно сходить къ одной здѣшней дамѣ, ко-
торая совершенно въ состоянии понять васъ и для которой
ваше посѣщеніе будетъ настоящимъ праздникомъ; вы, я
думаю, слыхали о ней?

— Кто такая? произнесъ нехотя Базаровъ.

— Кукшина, Eudoxie, Евдоксія Кукшина. Это—замѣ-
чательная натура, émancipée въ истинномъ смыслѣ слова,
передовая женщина. Знайте ли чтобъ? Пойдемте теперь къ
ней всѣ вмѣстѣ. Она живеть отсюда въ двухъ шагахъ. Мы
тамъ позавтракаемъ. Вѣдь вы еще не завтракали?

— Нѣтъ еще.

— Ну, и прекрасно. Она, вы понимаете, разъѣхалась съ
мужемъ, ии отъ кого не зависитъ.

— Хорошенькая она? перебилъ Базаровъ.

— Н... и нѣтъ, этого нельзя сказать.

— Такъ для какого же дьявола вы насы къ ней зовете?

— Ну, шутникъ, шутникъ.... Она намъ бутылку шам-
панскаго поставитъ.

— Вотъ какъ! Сейчасъ видѣнъ практическій человѣкъ.
Кстати, вашъ батюшка все по откупамъ?

— По откупамъ, торопливо проговорилъ Ситниковъ и
визгливо засмѣялся. — Что жъ? идетъ?

— Не знаю, право.

— Ты хотѣлъ людей смотрѣть, ступай, замѣтилъ вол-
голоса Аркадій.

— А вы-то чтобѣ-жъ, г. Кирсановъ, подхватилъ Ситни-
ковъ. Покалуйте и вы, безъ васъ нельзя.

74]

РОМАНИ.

— Да какъ же это мы въсѣ разомъ нагрянемъ?

— Ничего. Кукшина—человѣкъ чудный.

— Бутылка шампанскаго будетъ? спросилъ Базаровъ.

— Три! воскликнулъ Ситниковъ.—За это я ручаюсь.

— Чѣмъ?

— Собственною головою.

— Лучше бы мошною батюшки. А впрочемъ, пойдемъ.

XIII.

Небольшой дворянскій домикъ на московскій манеръ,
въ которомъ проживала Авдотья Никитишина и ли Евдок-
сія Кукшина, находился въ одной изъ ново-выгорѣвшихъ
улицъ города **; назвѣсто. что наши губернскіе города
горятъ черезъ каждыя пять лѣтъ. У дверей, надъ криво-
прибтою визитною карточкой, виднѣлась ручка колоколь-
чика, и въ передней встрѣтила пришедшихъ какая-то, не
то служанка, не то компаньонка въ чепцѣ,—явные при-
знаки прогрессивныхъ стремленийъ хожійки. Ситниковъ
спросилъ, дома ли Авдотья Никитишина?

— Это вы, Victor? раздался тонкій голосъ изъ сосѣдней
комнаты.—Войдите.

Женщина въ чепцѣ тотчасть исчезла.

— Я не одинъ, промолвилъ. Ситниковъ, лихо скидывая
свою венгерку. подъ которой оказалось нѣчто въ родѣ
поддѣвки или пальто-сака, и бросая бойкій взглядъ Арка-
дію и Базарову.

— Все равно, отѣчалъ голосъ.—Entrez!

Молодые люди вошли. Комната, въ которой они очути-
лись, походила скорѣе на рабочій кабинетъ, чѣмъ на го-
стиную. Бумаги, письма, толстые нумера русскихъ жур-
наловъ, большей частью неразрѣзанные, валялись по за-
пыленнымъ столамъ; вездѣ обѣтли разбросанные окурки
напирось. На кожаномъ диванѣ полулежала дама, еще

ОТЦЫ И ДЭТИ.

[75]

молодая, обломкукая, небколюко растрепанная, въ шелкомомъ, не совсемъ мь опрятномъ, платѣ, стъ крупными браслетами на коротенькихъ рукахъ и кругленькою косынкой на головѣ. Она естала съ дивана и, не брежно натягивая себя на плечи бархатную шубку на пожелтѣ ломъ горностаевомъ мѣ ху, лѣ пиво промолвила: „Здравствуйте, Victor“, и покажала Ситникову руку.

— Базаровъ, Кирсановъ, проговорилъ онъ отрывисто, въ подражаніе Базарову.

— Милости просимъ, отвѣ чала Кукишина, и, уставивъ на Базарова свои круглые глаза, между которыми сиротливо краснѣ лъ крошечный вздернутый посикъ, прибавила: — я васъ знаю,— и пожала ему руку тоже.

Базаровъ поморщился. Въ маленькой и незрачной фигуркѣ эманипированной женщины не было ничего безобразного; но выражение ся лица непріятно дѣ йствовало на зрителя. Невольно хотѣ лось спросить у ней: „Чтò ты, голодна? Или скучаешь? Или робѣ ешь? Чего ты пружишься?“ И у ней, какъ у Ситникова, вѣ чно скребло на душѣ. Она говорила и дышалась очень развязано и въ то же вре-мя неловко: она, очевидно, сама себя считала за добро-душное и простое существо, и между тѣ мъ, чтō бы она ни дѣ лала. Вамъ постоянно казалось, что она именно это-то и не хотѣ ла сдѣ лать; все у ней выходило, какъ дѣ ти говорятъ—нарочно, то есть не просто, не естественно.

— Да, да, я знаю васъ, Базаровъ, повторила она. (За ней водилась привычка, свойственная многимъ провинціальнымъ и московскимъ дамамъ—съ перваго дня знакомства звать мущинъ по фамилии). —Хотите сигару?

— Сигарку сигаркой, подхватилъ Ситниковъ, который успѣ лъ развиваться въ креслахъ и задрать ногу кверху:— а дайте-ка намъ позавтракать. Мы голодны ужасно; да велите намъ воздвигнуть бутылочку шампанскаго.

— Сибаритъ, промолвила Евдоксія, и засмѣ ялась. (Ког-

76]

РОМАНЫ.

да она смѣялась, ея верхняя десна обнажалась надъ зубами). Не правда ли, Базаровъ, онъ спойритъ?

— Я люблю комфортъ жизни, произнесъ съ важностію Ситниковъ.—Это не мѣшаетъ миѣ быть либераломъ.

— Нѣтъ, это мѣшаетъ. мѣшаетъ! воскликнула Евдоксія, и приказала однако сеей прислужницѣ распорядиться и на счетѣ завтрака, и на счетѣ шампанскаго.—Какъ вы объ этомъ думаете? прибавила она, обращаясь къ Базарову.— Я увѣрена, вы раздѣляете мос миѣніе.

— Ну, нѣтъ, возразилъ Базаровъ:—кусокъ мяса лучше куска х.пѣба, даже съ химической точки зрѣнія.

— А вы занимаетесь химіей? Это моя страсть. Я даже сама выдумала одну мастику.

— Мастику? вы?

— Да, я. И знаете ли съ какою цѣлью? Куклы дѣлать, головки, чтобы не ломались. Я вѣдь тоже практическая. Но все еще не готово. Нужно еще. Пибха почитаты. Кстати, читали вы статью Кислякова о женскомъ трудѣ въ Московскихъ Выдомостяхъ? Прочтите, пожалуйста. Вѣдь васъ интересуетъ женский вопросъ? И школы тоже? Чѣмъ вашъ пріятель занимается? Какъ его зовутъ?

Госпожа Кукшина роняла свои вопросы одинъ за другимъ съ изнѣженной небрежностію, не дожидаясь отвѣтовъ; избалованныя дѣти такъ говорятъ съ своими няньками.

— Меня зовутъ Аркадій Николапчъ Кирсановъ, проговорилъ Аркадій: — и я ичѣмъ не занимаюсь.

Евдоксія захохотала. — Вотъ это мило! Что, вы не курите? Викторъ, вы знаете, я на васъ сердита.

— За чтѣ?

— Вы, говорятъ, опять стали хвалить Жоржъ Санда. Отсталая женщина и больше ничего! Какъ возможно сравнить ее съ Эмерсономъ! Она никакихъ идей не имѣетъ ни о воспитаніи, ни о физіологіи, ни о чемъ. Она, я увѣре-

отцы и деди.

[77]

на, и не слыхивала объэмбріологіи, а въ наше время —
какъ вы хотите безъ этого? (Евдоксія даже руки разстави-
ла). Ахъ, какую удивительную статью по этому поводу
написалъ Елисѣвичъ! Это гепіальный господинъ! (Евдок-
сія постоянно употребляла слово „господинъ“ вмѣсто „че-
ловѣкъ“). Базаровъ, сядьте возлѣ меня на диванъ. Вы,
можетъ-быть, не знаете, я ужасно васъ боюсь.

— Это почему? Позвольте полюбопытствовать.

— Вы опасный господинъ; вы такой критикъ. Ахъ, Бо-
же мой! мнѣ смѣшно, я говорю, какъ какая-нибудь степ-
ная помѣщица. Впрочемъ, я дѣйствительно помѣщица. Я
сама имѣніемъ управляю и, представьте, у меня староста
Ероофей—удивительный типъ, точно Патфайнеръ Купера:
что-то такое въ немъ непосредственное! Я окончательно
поселилась здѣсь; несносный городъ, не правда-ли? Но что
дѣлать?

— Городъ какъ городъ, хладнокровно замѣтилъ Базаровъ.

— Все такие мелкие интересы, вотъ что ужасно! Прежде я по взамѣрѣ жила въ Москвѣ... но теперь тамъ обитаетъ мой благовѣрный, мсье Кукшинъ. Да и Москва теперь... ужъ я не знаю—тоже ужъ не то. Я думаю стѣздить за границу; я въ прошломъ году уже совсемъ было собралась.

— Въ Парижъ, разумѣется? спросилъ Базаровъ.

— Въ Парижъ и въ Гейдельбергъ.

— Зачѣмъ въ Гейдельбергъ?

— Помилуйте, тамъ Бунзенъ!

На это Базаровъ ничего не нашелся отвѣтить.

— Pierre Сапожниковъ... вы его знаете?

— Нѣтъ, не знаю.

— Помилуйте, Pierre Сапожниковъ... онъ еще всегда
у Лидіи Хостатовой бываетъ.

— Я и ея не знаю.

78]

РОМАНЫ.

— Ну вотъ онъ взялся меня проводить. Слава Богу, я свободна, у меня пѣтъ дѣтей... Что это я сказала: слава Богу! Впрочемъ, это все равно.

Евдоксія сверула папироску своими набурѣнными отъ табаку пальцами, провела на ней языкомъ, пососала ее и закурила. Вошла прислужница съ подносомъ.

— А, вотъ и заптракъ! Хотите закусить? Викторъ, откупорьте бутылку: это по вашей части.

— По моей, по моей, пробормоталъ Ситниковъ, и опять визгливо засмѣлся.

— Есть здѣсь хорошенькія женщины? спросилъ Базаровъ, допивая третью рюмку.

— Есть, отвѣчала Евдоксія: — да всѣ онѣ такія пустыя. Напримѣръ, мон amie Одинцова — недурна. Жаль, что репутація у ней какая-то.... Впрочемъ, это бы ничего, но никакой свободы воззрѣнія, никакой ширины, ничего.... этого. Всю систему воспитанія надобно перемѣнить. Я объ этомъ уже думала: наши женщины очень дурно воспитаны.

— Ничего вы съ ними не сдѣлаете, подхватилъ Ситниковъ. Ихъ с ledуетъ презирать, и я ихъ презираю, вполне и совершенно! (Возможность презирать и выражать свое презрѣніе была самымъ пріятнымъ ощущеніемъ для Ситникова; онъ въ въ особенности нападалъ на женщинъ, не подозрѣвая того, что ему предстояло нѣсколько мѣсяцевъ спустя пресмыкаться передъ своей женой, потому только. что она была урожденная княжна Дурдолесова.) Ни одна изъ нихъ не была бы въ состояніи понять нашу бесѣду; ни одна изъ нихъ не стобитъ того, чтобы мы, серіозные мущины, говорили о ней!

— Да имъ совсемъ мѣ не нужно понимать нашу бесѣду, промолвилъ Базаровъ.

— О комъ вы говорите? вмѣшалась Евдоксія.

— О хорошенькихъ женщинахъ.

— Какъ? Вы, стало быть, раздѣляете мнѣніе Прудона?

отцы и деди.

[79]

Базаровъ надменно выпрямился.—Я ничьихъ мнѣній не раздѣляю: я имѣю свои.

— Долой авторитеты! закричалъ Ситниковъ, обрадо-
вавшись случаю рѣзко выразиться въ присутствіи челоѣ-
ка, передъ которымъ болѣствовалъ.

— Но самъ Маколей, начала было Кукшина....

— Долой Маколей! загремѣлъ Ситниковъ. — Вы заступаетесь за этихъ бабенокъ?

— Не за бабенокъ, а за права женщинъ, которые я поклялась защищать до послѣдней капли крови.

— Долой! — Но тутъ Ситниковъ остановился — Да я ихъ не отрицаю, промолвилъ онъ.

— Нѣтъ, я вилку, вы славянофилъ!

— Нѣтъ, я не славянофилъ. хотя конечно....

— Нѣтъ, нѣтъ, нѣтъ! Вы славянофилъ. Вы послѣдовательѣ Домостроя. Вамъ бы плетку въ руки!

— Плетка дѣло доброе. замѣтилъ Базаровъ: — только мы вотъ добрались до послѣдней капли....

— Чего? перебила Евдоксія.

— Шампанскаго, почтенный шая Авдотья Никитишина, шампанскаго — не вашей крови.

— Я не могу скишать равнодушно, когда нападаютъ на женщинъ, продолжала Евдоксія. — Это ужасно, ужасно. Вмѣсто того чтобы нападать на нихъ, прочтите лучше книгу Мпшле: *De l'amour*. Это чудо! Господа, будемъ говорить о любви, прибавила Евдоксія, томно уронивъ руку на смятую подушку дивана.

Наступиловнезапное молчаніе. — Нѣтъ, зачѣмъ говорить о любви, промолилъ Базаровъ: — а вотъ вы упомянули объ Одинцовой... Такъ, кажется, вы ее назвали? Кто эта барыня?

— Прелесть, прелесть! запищалъ Ситниковъ. — Я васъ представлю. Умница, богачка, вдова. Къ сожалѣнію, она еще не довольно развита: ей бы надо съ нашею Евдоксіей

80]

РОМАНЫ.

поближе познакомиться. Пью ваше здоровье, Eudoxie! Чокнемтесь! „Et toc, et toc, et tin-tin-tin! Et toc, et toc, et tin-tin-tin!!....“

— Victor, вы шалунъ.

Завтракъ продолжкался долго. За первою бутылкой шампанскаго послѣдовала другая, третья и даже четвертая.... Евдоксія болтала безъ умолку; Ситниковъ ей вторилъ. Много толковали они о томъ, что такое бракъ—предразсудокъ или преступленіе, и какіе родятся люди—одинаковые или нѣтъ? и въ чемъ собственно составѣ индивидуальность? Дѣло дошло, наконецъ, до того, что Евдоксія, вся красная отъ выпитаго вина, и стуча плоскими ногтями по клавишамъ разстроенаго фортепіано, принялась пѣть сиплымъ голосомъ сперва цыганскія пѣсни, потомъ романсъ Сеймуръ-Шиффа: „Дремлетъ сонная Гранада“, а Ситниковъ повязалъ голову шарфомъ и представлялъ замиравшаго любовника, при словахъ:

«И уста твои съ моими

«Въ поцѣлуй горячій слить».

Аркадій не вытерпѣлъ наконецъ. „Господа, ужъ это что-то на Бедламъ похоже стало“, замѣтилъ онъ вслухъ. Базаровъ, который лишь изрѣдка вставлялъ въ разговоръ насмѣшливое слово — онъ занимался больше шампанскимъ — громко зѣвнулъ, всталъ, и, не прощаясь съ хозяйкой, вышелъ вонъ вмѣстѣ съ Аркадіемъ. Ситниковъ вскочилъ вслѣдъ за ними.

— Ну что, ну что? спрашивалъ онъ, подобострастно заявляя то справа, то слѣва; — вѣдь я говорилъ вамъ: замѣчательная личность! Вотъ какихъ бы намъ женщинъ побольше! Она, въ своемъ родѣ, высоко-нравственное явленіе.

— А это заведеніе твоего отца тоже нравственное явленіе? промолвилъ Базаровъ, ткнувъ пальцемъ на кабакъ, мимо которого они въ это мгновеніе проходили.

Ситниковъ опять засмѣялся съ визгомъ. Онъ очень сты-

ОТЦЫ И ДЭТЫ.

[81]

дился своего пронес himself, и не знал, чувствовать ли ему себя польщенным или обжженным отъ неожиданного тыканья Базарова.

XIV

Нѣ сколько дней спустя состоялся балъ у губернатора. Матвей Ильичъ былъ настоящимъ „героемъ праздника“, губернскій предшодитель объявлялъ всѣ мъ и каждому, что онъ пріѣ халъ собственно изъ уваженія къ нему, а губернаторъ даже и на балѣ, даже оставаясь неподвигнымъ, продолжалъ „распоряжаться“ Мяткость въ обращеніи Матвейа Ильича могла равняться только стъ его величавостью. Онъ ласкалъ всѣ хъ — однихъ стъ оттѣ нкомъ гадливости, другихъ съ оттѣ нкомъ уваженія; разсыпался „en vrai chevalier français“ передъ дамами и безпрестанно смѣ ялся крупнымъ, звучнымъ и одинокимъ смѣ хомъ, какъ оно и слѣ дуетъ сановнику. Онъ потрепалъ по спинѣ Аркадія и громко назвалъ его „племянничкомъ“, удостоилъ Базарова, облеченнаго въ староватый фракъ, — разсѣ яннаго, но списходящегося взгляда вскочить, черезъ щеку, и неяснаго, но привѣ тливаго мычанья, въ которомъ только и можно было разобрать, что „я“... да „ссьма“; подалъ палецъ Ситникову и улыбнулся ему, по уже отвернувъ голову; даже самой Кукшиной, явившейся на балъ безо всякой крикотины и въ грязныхъ перчаткахъ, но съ райскою птицею въ голосахъ, даже Кукшиной онъ сказалъ „enchanté“. Народу было пропасть, и въ кавалерахъ не было недостатка; штатскіе болѣе тѣ сшились вдоль стѣ нъ, по военные танцовали усердно, особенно одинъ изъ нихъ, который прозвалъ недѣ ль шесть въ Парижѣ, где онъ выучился разнымъ заливватскимъ восклицаньямъ въ родѣ: „zut“, „Ah fichterre“, „pst, pst, mon bibi“ и т. п. Онъ произносили ихъ въ совершенствѣ, стъ настоящимъ нарпжескимъ шикомъ, и въ

П. С. ТУРГЕНЕВЪ.—ТОМЪ П.

6

82]

РОМАНЫ.

то же время говорилъ: „si j'aurais“ вмѣсто „si j'avais“, „absolument“ въ смыслѣ: „непремѣнно“, словомъ, выра- скался на томъ вешикорусско-французскомъ нарѣчіп, надъ которымъ такъ смиряются французы, когда они не имѣютъ нужды увѣрять нашу братью, что мы говоримъ на ихъ языкѣ, какъ ангелы, „comme des anges“.

Аркадій танцоваль плохо, какъ мы уже знаемъ, а Ба- заровъ вовсе не танцоваль: они оба помѣстились въ угол- кѣ: къ нимъ присоединился Ситниковъ. Изобразивъ на ли- цѣ своемъ презрительную насмѣшку и отпуская ядовитыя замѣчанія, онъ держко поглядывалъ кругомъ и, казалось, чувствовалъ истинное наслажденіе. Вдругъ лицо его измѣ- нилось и, обернувшись къ Аркадію, онъ, какъ бы съ сму- щеніемъ, проговорилъ: „Одинцова пріѣхала“.

Аркадій оглянулся и увидаль женщину высокаго роста въ черномъ платьѣ, остановившуюся въ дверяхъ залы. Она поразила его достописствомъ своей осанки. Обнаженныя ея руки красиво лежали вдоль стройнаго стана; красиво падали съ блестящихъ волосъ на покатыя плечи легкія вѣтки фуксій; спокойно и умно, именно спокойно, а не задумчиво, глядѣли свѣтлые глаза изъ-подъ немного-на- висшаго обѣлаго оба, и губы улыбались едва замѣтною улыбкою. Какою-то ласковой и мягкой силой вѣяло отъ ея лица.

— Вы съ ней знакомы? спросилъ Аркадій Ситникова.

— Коротко. Хотите я васъ представить?

— Пожалуй.... послѣ этой кадрили.

Базаровъ также обратилъ вниманіе на Одинцову.

— Это что за фигура? проговорилъ онъ. — На осталь- ныхъ бабъ не похожа.

Дождавшись конца кадрили, Ситниковъ провелъ Арка- дія къ Одинцовой; но едва ли онъ былъ коротко съ ней знакомъ: и самъ онъ запутался въ рѣчахъ своихъ, и она глядѣла на него съ нѣкоторымъ изумленіемъ. Однако лицо

ОТЦЫ И ДЪЕТНИ.

[83]

ея приняло радушное выражение, когда она услышала фа-
милю Аркадія. Она спросила его, не сынъ ли онъ Нико-
лая Петровича?

— Точно такъ.

— Я видѣла вашего батюшку два раза, и много слышала
о немъ, продолжала она; — я очень рада съ вами позна-
комиться.

Въ это мгновение подлетѣлъ къ ней какой-то адъютантъ
и пригласилъ ее на кадриль. Она согласилась.

— Вы развѣ танцуете? почтительно спросилъ Аркадій.

— Танцую. А вы почему думаете, что я не танцую? Или
я вамъ кажусь слишкомъ стара?

— Помилуйте, какъ можно.... Но въ такомъ случаѣ позвольте мнѣ пригласить васъ на мазурку.

Одинцова снисходительно усмѣхнулась.—Извольте, ска-
зала она и посмотрѣла на Аркадія, не то чтобы свысока,
а такъ, какъ замужнія сестры смотрятъ на очень моло-
денькихъ братьевъ. Одинцова была немного старше Арка-
дія, ей пошелъ двадцать девятый годъ, но въ ея присут-
ствіи онъ чувствовалъ себя школьникомъ, студенткомъ,
точно разница лѣтъ между ними была гораздо значитель-
нѣе. Матвей Ильичъ приблизился къ ней съ величествен-
нымъ видомъ и подобострастными рѣчами. Аркадій ото-
шелъ въ сторону, но продолжалъ наблюдать за нею: онъ
не спускалъ съ нея глазъ и во время кадрили. Она такъ
же непринужденно разговаривала съ своимъ танцоромъ,
какъ и съ сановникомъ, тихо поводила головой и глазами,
и раза два тихо засмѣялась. Носъ у ней былъ немного
толстѣ, какъ почти у всѣхъ русскихъ, и цвѣтъ кожи не
былъ совершенно чистѣ; со всѣмъ тѣмъ Аркадій рѣшилъ,
что онъ еще никогда не встрѣчалъ такой прелестной жен-
щины. Звукъ ея голоса не выходилъ у него изъ ушей; са-
мыя складки ея платья, казалось, ложились у ней иначе,

*

84]

РОМАНЫ.

Чёмъ у другихъ, стройнѣе и шире, и движенія ея были осо-
бенно илапны и естественны въ одно и то же время.

Аркадій ощущалъ на сердцѣ пѣкоторую робость, когда,
при первыхъ звукахъ мазурки, онъ усаживался возлѣ своей
дамы и, готовясь еступить въ разговорѣ, только проводилль
рукой по волосамъ и не находилъ единаго слова. Но онъ
робѣлъ и волновался недолго; спокойствіе Одинцовой со-
общилось и ему: четверти часа не прошло, какъ ужъ онъ
свободно разсказывалъ о своемъ отцѣ, дядѣ, о жизни въ
Петербургѣ и въ деревнѣ. Одинцова слушала его съ вѣж-
ливымъ участіемъ, слетка раскрывая и закрывая вѣеръ;
болтовня его прерывалась, когда ее выбиралъ кавалеры;
Ситниковъ, между прочимъ, пригласилъ се два раза. Она
возвращалась, садилась снова, орала вѣеръ, и даже грудь
ея не дышала быстрѣе, а Аркадій опять принимался бол-
тать, весь проникнутый счастіемъ находиться въ ея бли-
зости, говорить съ ней, глядя въ ея глаза, въ ея прекрас-
ный лобъ, во все ея милое, важное п умное лицо. Сама
она говорила мало, но знаніе жизни сказывалось въ ея
словахъ; по пнымъ ея замѣчаніямъ Аркадій заключилъ,
что эта молодая женщина уже усилила перечувствовать и
передумать многое....

— Съ кѣмъ вы это стоялъ? спросила она его: — когда
г-нъ Ситниковъ подвелъ касъ ко ми?

— А вы его замѣтилъ? спросилъ въ свою очередь Ар-
кадій. — Не правда ли, какое у него славное лицо? Это
пѣкто Базаровъ, мой пріятель.

Аркадій принялся говорить о „своемъ пріятелѣ“.

Онъ говорилъ о немъ такъ подробно и съ такимъ вос-
торгомъ, что Одинцова обернулась къ нему и внимательно
на него посмотрѣла. Между тѣмъ мазурка приближалась
къ концу. Аркадію стало жалко разстаться съ своей да-
мой: онъ такъ хорошо провелъ съ ней около часа! Правда,
онъ въ теченіи всего этого времени постоянно чувствовалъ,

ОТЦЫ И ДЭТЫ.

85

какъ будто она къ нему снисходила, какъ будто ему с.лѣ-
довало быть ей благодарнымъ.... но молодыя сердца не тя-
готятся этимъ чувствомъ.

Музыка умолкла.—Merci, промолвила Одинцова, вста-
вая. — Вы объщали мнѣ посѣтить меня, привезите же съ
собой и вашего пріятеля. Мнѣ будетъ очень любопытно
видѣть человѣка, который имѣетъ смѣлость ни во что не
вѣрить.

Губернаторъ подошелъ къ Одинцовой, объявитъ, что
ужинъ готовъ, и съ озабоченнымъ лицомъ подалъ ей руку.
Уходя, она обернулась, чтобы въ послѣдній разъ упѣб-
нуться и кивнуть Аркадію. Онъ низко поклонился, посмо-
трѣлъ ей вслѣдъ (какъ строенъ показался ему ея станъ,
облитый сѣроватымъ блескомъ чернаго шелка!) и поду-
мавъ: „въ это мгновенье она уже забыла о моемъ суще-
ствованіи", — почувствовалъ на душѣ какое-то изящное
смиреніе....

— Ну что? спросилъ Базаровъ Аркадія, какъ только тотъ вернулся къ нему въ уголовъ. — Получилъ удоволь-
ствіе? Мнѣ сейчасъ сказывалъ одинъ баринъ, что эта гос-
пожа—ой, ой, ой: да баринъ-то, кажется, дуракъ. Ну, а по твоему, чтоб она, точно—ой, ой, ой?

— Я этого опредѣленья не совсемъ понимаю, отвѣчалъ Аркадій.

— Вотъ еще! Какой невинный!

— Въ такомъ с.лучаѣ я не понимаю твоего барина. Один-
цова очень мила—безспорно, но она такъ холодно и строго
себя держитъ, что....

— Въ тихомъ омутѣ.... ты знаешь! подхватилъ База-
ровъ. — Ты говоришь, она холодна. Въ этомъ-то самый
вкусъ и есть. Вѣдь ты любишь мороженое?

— Можетъ-быть, пробормоталъ Аркадій,—я объ этомъ
судить не могу. Она желаетъ съ тобой познакомиться, и
просила меня, чтобъ я привезъ тебя къ ней.

86]

РОМАНЫ.

— Воображаю, какъ ты меня расписывалъ! Впрочемъ, ты поступилъ хорошо. Всем меня. Кто бы она ни была — просто ли губернская львица, п.ш. „эманципé“ въ родѣ Кукшиной, только у ней такія плечи, какихъ я не видывалъ давно.

Аркадія покоробило отъ цинизма Базарова, но — какъ это часто случается — онъ упрекнулъ своего пріятеля не за то именно, чтō ему въ немъ не понравилось....

— Отчего ты не хочешь допустить свободы мысли въ женщинахъ? проговорилъ онъ вполголоса.

— Оттого, братецъ, что, по моимъ замѣчаніямъ, своBATDNO мыслять между женщинами только уроды.

Разговоръ на этомъ прекратился. Оба молодыхъ чело-
вѣка уѣхали тотчасъ послѣ ужина. Кукшина нервпчески
злобно, но не безъ робости, засмѣялась имъ во с.т.ѣдъ: ея
самолюбіе было глубоко уязвлено тѣмъ, что ни тотъ, ни
другой не обратилъ на нее вниманія. Она оставалась поз-
же всѣхъ на балѣ, и въ четвертомъ часу ночи протанцо-
вала польку-мазурку съ Ситниковымъ на парижскій ма-
неръ. Этимъ поучительнымъ зрѣлищемъ и завершился гу-
бернаторскій праздникъ.

XV.

— Посмотримъ, къ какому разряду млекопитающихъ принадлежитъ сія особа, говорилъ на с.г.ѣдующій день Аркадію Базаровъ, поднимаясь вмѣстѣ съ нимъ по лѣстницѣ гостиницы, въ которой остановилась Одинцова. — Чувствуетъ мой носъ, что тутъ что-то не ладно.

— Я тебѣ удивляюсь! воскликнулъ Аркадій. — Какъ? Ты, ты, Базаровъ, придерживаешься той узкой морали, которую....

— Экой ты чудакъ! небрежно перебилъ Базаровъ.—
Развѣ ты не знаешь, что на нашемъ нарѣчіи и для нашего

отцы и деди.

[87]

брата „не ладно“ значить „ладно?“ Пожива есть, значить.
Не самъ ли ты сегодня говорить, что она странно вышла
замужъ, хотя по мнѣнію моему, выдти за богатаго стари-
ка—дѣло ничуть не странное, а напротивъ, благоразум-
ное. И городскимъ толкамъ не вѣрю; но люблю думать,
какъ говорить нашъ образованный губернаторъ, что они
справедливы.

Аркадій ничего не отвѣчалъ и постучался въ дверь но-
мера. Молодой слуга въ лиреѣ ввелъ обоихъ пріятелей въ
большую комнату, меблированную дурно, какъ всѣ ком-
наты русскихъ гостиницъ, но уставленную цѣтами.
Скоро появилась сама Одинцова въ простомъ утреннемъ
платьѣ. Она казалась еще моложе при свѣтѣ весенняго
солнца. Аркадій представилъ ей Базарова, и съ тайнымъ
удивленіемъ замѣтилъ, что онъ какъ будто сконфузился,
между тѣмъ какъ Одинцова оставалась совершенно спо-
койною, по вчерашнему. Базаровъ самъ почувствовалъ,
что сконфузился, и ему стало досадно. „Вотъ тебя разъ!—
бабы испутался!" подумалъ онъ, и развалясь въ креслѣ, не
хуже Ситникова, заговорилъ преувеличенно развязно, а
Одинцова не спускала съ нето своихъ ясныхъ глазъ.

Анна Сергеевна Одинцова родилась отъ Серѣя Нико-
лаевича. Локтева, извѣстнаго красавца, аффериста и игро-
ка, который, продержавшись и прошумѣвъ лѣтъ пятнад-
цать въ Петербургѣ и Москѣ, кончилъ тѣмъ, что прои-
грался въ прахъ и принужденъ былъ поселиться въ дерев-
иѣ, гдѣ впрочемъ скоро умеръ, оставилъ крошечное со-
стояніе двумъ своимъ дочерямъ, Аннѣ—девіцати и Кате-
ринѣ—двѣ падцати лѣтъ. Мать ихъ, изъ обѣдѣ вшаго рода
князей Х......, скончалась въ Петербургѣ, когда мужъ
ея находился еще въ полной силѣ. Положеніе Анны, послѣ
смерти отца, было очень тяжело. Блестящее воспитаніе,
полученное ею въ Петербургѣ, не подготовило ее къ пере-
несенію заботъ по хозяйству и по дому,— къ глухому де-

88]

РОМАНЫ.

ревенскому житью. Она не знала никого рѣшительно въ
цѣломъ околоѣмъ, и посовѣтоваться ей было не съ кѣмъ.
Отецъ ея старался изъбѣтать сношеній съ сопѣдями; онъ
ихъ презиралъ, и они его презирали, каждый по своему.
Она однако не потеряла головы и немедленно выписала къ
себѣ сестру своей матери, князну Аидотью Степановну
Х...ю, злую и чванную старуху, которая, поселившись
у племянницы въ домѣ, забрала себѣ всѣ лучшія комнаты,
ворчала и брюзжала съ утра до вечера, и даже по саду гу-
ляла не пичае, какъ въ сопровожденіи единственнаго сво-
его крѣпостного человѣка, угрюмаго лакея въ изношенной
гороховой линерѣ съ голубымъ позументомъ и въ треугол-
кѣ. Анна терпѣливо выросила всѣ причуды тетки, испод-
воль занималась воспитаніемъ сестры и, казалось, уже
примирилась съ мыслію увянуть въ глупи... Но судьба
судила ей друтое. Ее случайно увидѣлъ нѣкто Одинцовъ,
очень богатый человѣкъ, лѣтъ сорока-шести. Чудакъ, ипо-
хондрикъ, пухлій, тяжелый и кислый, впрочемъ не глу-
пый и не злой; влюбился въ нее и предложилъ ей руку.
Она согласилась быть его женой, — а онъ пожилъ съ ней
лѣтъ шесть и, умирая, упрочилъ за ней все свое состояніе.
Алина Сергѣевна около года послѣ его смерти не выѣзжала
изъ деревни; потомъ отправилась вмѣстѣ съ сестрой за гра-
ницу, но побывала только въ Германіи: соскучилась и вер-
нулась на жительство въ свое любезное Никольское. от-
стоявшее верстъ сорокъ отъ города **. Тамъ у ней былъ
великолѣнный,绝лично-убранный домъ, прекрасный садъ
съ оранжерейами: покойный Одинцовъ ни въ чемъ себѣ не
отказывалъ. Въ городѣ Анна Сергѣевна являлась очень
рѣдко. большею частью по дѣламъ и то не на долго. Ея не
любили въ губерніи, ужасно кричали по поводу ея брака
съ Одинцовымъ, разсказывали про нее всевозможныя не-
былицы, увѣрляли, что она помогала отцу въ его шулер-
скихъ продѣлкахъ, что и за границу она wasила недаромъ,

отцы и дѣти.

[89]

а изъ необходимости скрыть несчастныя послѣдствія.... "Вы понимаете чего?" договаривали негодующіе разскащи- ки. — „Прошла черезъ огонь и воду“, говорили о ней; а извѣстный губерній острякъ обыкновенно прибавлял: „и черезъ мѣдныя трубы“. Всѣ эти толки доходили до нея; но она пропускала пхъ мино ушей: характеръ у нея былъ свободный и довольно рѣшительный.

Одинцова сидѣла, прислонясь къ спинкѣ креселѣ и, положивъ руку на руку, слушала Базарова. Онъ говорилъ, противъ обыкновенія, довольно много и явно старался за- нять свою собесѣдницу, чтоб опять удивило Аркадія. Онъ не могъ рѣшить, достигать ли Базаровъ своей цѣли. По лицу Анны Сергѣевны трудно было догадаться, какія она испытывала впечатлѣнія: оно сохраняло одно и то же вы- раженіе, привѣт.швое, тонкое; ея прекрасные газа свѣ- тились вниманіемъ, но вниманіемъ безмятежнымъ. Лома- ніе Базарова, въ первые минуты посѣщенія, непріятно подѣйствовало на нее, какъ дурной запахъ или рѣзкій звукъ; но она тотчасъ же поняла, что онъ чувствовалъ смущеніе, и это ей даже польстило. Одно пошлос ее от- талкивало, а въ пошлости никто бы не упрекнулъ База- рова. Аркадію пришлось въ тотъ день не переставать удивляться. Онъ ожидалъ, что Базаровъ заговорить съ Одинцовой, какъ съ женщиной умною, о своихъ убѣжде- ніяхъ и возврѣніяхъ: она же сама изъявила желаніе по- слушать человѣка, „который имѣетъ смѣлость ничему не вѣрить“, но вмѣсто того Базаровъ толковалъ о медицинѣ, о гомеопатіи, о ботаникѣ. Оказалось, что Одинцова не те- ряла времени въ уединеніи: она прочла нѣсколько хоро- шихъ книгъ и выражалась правильнымъ русскимъ язы- комъ. Она навела рѣчь на музыку, но замѣтивъ, что Ба- заровъ не признаетъ искусства, потихоньку возвратилась къ ботаникѣ. хотя Аркадій и пустился было толковать о значеніи народныхъ мелодій. Одинцова продолжала обра-

90]

РОМАНЫ.

щаться съ нимъ какъ съ младшимъ братомъ: казалось, она
цѣнила въ немъ доброту и простодушіе молодости—и толь-
ко. Часа три слишкомъ дышлась бесѣда неторопливая, раз-
нообразная и живая.

Пріятели наконецъ поднялись и стали прощаться. Анна
Сергѣевна ласково поглядѣла на нихъ, протянула обоимъ
свою красивую, бѣлую руку и, подумавъ немногоа, съ не-
рѣшительною, по хорошему улыбкой проговорила: — Если
вы, господа, не боитесь скукли, пріѣзжайте ко мнѣ въ Ни-
комьское.

— Помилуйте. Анна Сергѣевна, воскликнулъ Арка-
дій, — я за особенное счастье почту....

— А вы, мсьё Базаровъ?

Базаровъ только поклонился, — и Аркадію въ послѣдній
разъ пришлось удивиться: онъ замѣтилъ, что пріятель его
покраснѣлъ.

— Ну? говорилъ онъ ему на ушцѣ: — ты все того же
мнѣнія, что она — ой, ой, ой?

— А кто ее знаетъ! Вшѣръ, какъ она себя заморозила!
возразилъ Базаровъ и, помолчавъ немногоа, прибавилъ: —
герцогиня, владѣтельная особа. Ей бы только шлейфъ сзади
носить, да корону на головѣ.

— Наши герцогини такъ по-русски не говорятъ, замѣ-
тилъ Аркадій.

— Въ передѣлѣ была, братецъ ты мой, нашего хлѣба
покушала.

— А все-таки она прелесть, промолвилъ Аркадій.

— Этакое богатое тѣло! продолжалъ Базаровъ: — хоть
сейчасъ въ анатомическій театръ.

— Перестань ради Бога, Евгеній! это ни на что не по-
хоже.

— Ну, не сердись, нѣженка. Сказано — первый сортъ.
Надо будетъ поѣхать къ ней.

— Когда?

отцы и деть.

[91]

— Да хоть послѣ завтра. Что пам'ят'ься дѣлать-то!
Шампанское съ Кукшиной пить? Родственника твоего,
либерадьнаго сановника, слушать?... Постѣ завтра же и
махнемъ. Кстати—и моего отца усадьбопшка оттуда не да-
леко. Вѣдь это Никольское по *** дорогѣ?

— Да.

— Optime. Нечего мѣшкать; мѣшкаютъ одни дураки—
да умники. Я тебе говорю: богатое тѣло!

Три дня спустя, оба пріятеля катили по дорогѣ въ Ни-
кольское. День стоялъ свѣтлый и не сlichtкомъ жаркій, и
ямскія сытыя лошадки дружно бѣжали, слегка помахывая
своими закрученными и заплетенными хвостами. Аркадій
глядѣлъ на дорогу и улыбался, самъ не зная чему.

— Поздравь меня, воскликнулъ вдругъ Базаровъ,— се-
годня 22-е іюня, день моего ангела. Посмотримъ, какъ-то
онъ обо мнѣ печется. Сегодня меня дома ждутъ, приба-
вилъ онъ, понизывъ голосъ.... — Ну, подождутъ, что за
важность!

XVI.

Усадьба, въ которой жила Анна Сергѣевна, стояла на
пологомъ, открытомъ холмѣ, въ недальнемъ разстояніи
отъ желтой каменной церкви съ зеленою крышей, бѣлыми
колоннами и живошсвью al fresco надъ главнымъ входомъ,
представлявшеею „Воскресеніе Христово“ въ „итальян-
скомъ“ вкусѣ. Особенно замѣчателенъ своиця округлен-
ными контурами былъ распростертый на первомъ планѣ
смуглый воинъ въ шишакѣ. За церковью тянулось въ два
ряда длиное село ст. кое-гдѣ мелькающими трубами надъ
соломенными крышами. Господскій домъ былъ построенъ
въ одномъ стилѣ съ церковью, въ томъ стилѣ, который из-
вѣстенъ у насъ подъ пменемъ Александровскаго; домъ
этотъ былъ также выкрашенъ желтою краской, и крышу

927

РОМАНЫ.

имѣлъ зеленую, и бѣлыя колоны, и фронтонъ съ гербомъ. Губернскій архитекторъ воздвигнулъ оба зданія съ одобренія покойнаго Однцова, не терпѣвшаго никакихъ пустыхъ и самопроизвольныхъ, какъ онъ выражался, нововведеній. Къ дому съ обѣхт. сторонъ прилегали темныя девьяста стариннаго сада, аллея стриженныхъ ёлокъ вела къ подъезду.

Пріятелей нашихъ вѣртили въ передней два рослые лакея въ линерѣ; одинъ изъ нихъ тотчасъ побѣжалъ за дворецкимъ. Дворецкій, толстый человѣкъ въ черномъ фракѣ, немедленно явился и направилъ гостей по устланной коврами лѣстницѣ въ особую комнату, гдѣ уже стояли двѣ кровати со всѣми принадлежностями туалета. Въ домѣ видимо царствовалъ порядокъ: все было чисто, всюду пахло какимъ-то приличнымъ запахомъ, точно въ министерскихъ приемныхъ.

— Анна Сергѣевна просять васъ пожаловать къ нимъ черезъ полчаса, доложилъ дворецкій; — не будетъ ли отъ васъ. покамѣстъ, какихъ приказаній?

— Никакихъ приказаній не будетъ, почтенийѣшій, отвѣтилъ Базаровъ: — развѣ рюмку водочки сомаговолите поднести.

— Слушаю-съ, промолвилъ дворецкій не безъ недовумѣнья, и удалился, скрипя сапогами.

— Какой гранжанръ! замѣтилъ Базаровъ: — кажется, это такъ по вашему называется? Герцогиня, да и полно.

— Хороша герцогиня, возразилъ Аркадій, — съ перваго раза пригласила къ себе такихъ сильныхъ аристократовъ, каковы мы съ тобой.

— Особенно я, будущій лекарь, и лекарскій сынъ, и дьячковскій внукъ.... Вѣдь ты знаешь, что я внукъ дьячка?...

— Какъ Сперанскій, прибавилъ Базаровъ послѣ неbigышаго молчанія и скрививъ губы. — А все таки избало-

ОТЦЫ И ДЭТЫ.

[93]

вала она себя; охъ, какъ избаловала себя эта барыня! Ужъ не фраки ли намъ надѣть?

Аркадій только плечомъ пожалъ... но и онъ чувствовалъ небольшое смущеніе.

Полчаса спустя Базаровъ, съ Аркадіемъ сопли въ гостиную. Это была просторная, высокая комната, убравшая довольно роскошно, по безъ особеннаго вкуса. Тяжелая, дорогая мебель стояла въ обычномъ чопорномъ порядке вдоль стѣнъ, обптыхъ коричневыми обоями съ золотыми разводами; покойный Одинцовъ выписалъ ее изъ Москвы черезъ своего пріятеля и комиссіонера, виннаго торговца. Надъ среднимъ диваномъ висѣлъ портретъ обрюзглаго бѣлокураго мушкны—и, казалось, недружелюбно глядѣлъ на гостей. „Должно быть самъ“, шепнулъ Базаровъ Аркадію и, сморщивъ носъ, прибавилъ: „аль удрать?“ Но въ это мгновенье вошла хозяйка. На ней было неткое барезжевое платье; гладко зачесанные за уши волосы придавали дѣвическое выраженіе ея чистому и свѣкому лицу.

— Благодарствуйте, что сдержали слово, начала она; — погостите у меня: здѣсь, право, недурно. Я васъ познакомлю съ моей сестрою, она хорошо играетъ на фортепіано. Вамъ, мсьё Базаровъ, это все равно; но вы, мсьё Кирсановъ, калется, любите музыку; кромѣ сестры у меня жгветъ старушка тетка, да сосѣдъ одинъ иногда наѣзжаетъ ей карты играть: вотъ и все наше общество. А теперь сядемъ.

(Одинцова произнесла весь этотъ маленькій спичѣ съ особенною отчетливостью, словно она напзусть его выучила; потомъ она обратилась къ Аркадію. Оказалось, что мать ея знавала Аркадіеву мать, и была даже повѣренною ея любви къ Николаю Петровичу. Аркадій съ жаромъ заговорилъ о покойницѣ; а Базаровъ между тѣмъ принялся разсматривать альбомы. „Какой я смирненький сталъ“, думалъ онъ про себя.

94]

РОМАНЫ.

Красивая борзая собака съ голубымъ ошейникомъ вбѣ-
жала въ гостиную, стуча ногтями по полу, а вслѣдъ за нею
вошла дѣвушка лѣтъ восемнадцати, черноволосая и смуг-
лая, съ нѣсколько круглымъ, но пріятнымъ лицомъ, съ не-
большими темными глазамп. Она держала въ рукахъ кор-
зину, наполненную цвѣтами. — „Вотъ вамъ и моя Катя“,
проговорила Одинцова, указавъ на нее движеніемъ го-
ловы.

Катя слегка присѣла, помѣстилась возлѣ сестры и при-
нялась разбирать цвѣты. Борзая собака, имя которой было
Фифп, подошла, махая хвостомъ, поочередно къ обоимъ
гостямъ, и ткнула каждаго изъ нихъ своимъ холоднымъ
носомъ въ руку.

— Это ты все сама нарвала? спросила Одинцова.

— Сама, отгѣчала Катя.

— А тетушка придетъ къ чаю?

— Придетъ.

Когда Катя говорила, она очень мило улыбалась, за-
стѣнчиво и откровенно, и глядѣла, какъ-то забавно-суро-
во, снизу вверхъ. Все въ ней было еще молодо-зелено: и
голосъ, и пушокъ на всемъ лицѣ, и розовыя руки съ бѣ-
ловатыми кружками на ладоняхъ, и чуть чуть сжатыя
плечи.... Она безпрестанно краснѣла и быстро переводила
духъ.

Одинцова обратилась къ Базарову. — Вы изъ приличія
разсматриваете картинки, Евгеній Васильчѣ, начала
она. — Васъ это не занимаетъ. Подвиньтесь-ка лучше къ
намъ, и давайте поспоримте о чемъ-нибудь.

Базаровъ приблизился. — О чемъ прикажете-съ промол-
вилъ онъ.

— О чемъ хотите. Предупреждаю васъ, что я ужасная
спорщица.

— Вы?

— Я. Васъ это какъ будто удивляетъ. Почему?

отцы и деди.

[95]

— Потому что, сколько я могу судить. у васъ нравъ спокойный и холодный, а для спора нужно уве.

— Какъ это вы успѣшно меня узнать такъ скоро? Я, вов-
первыхъ, нетерпѣлива и настойчива, спросите лучше Ка-
тю; а вовторыхъ, я очень легко увлекаюсь.

Базаровъ поглядѣлъ на Анну Сергѣевну. — Можетъ-
быть, вамъ лучше знать. Итакъ, вамъ угодно спорить, —
извольте. Я разсматривалъ виды Саксонской Швейцаріи
въ вашемъ альбомѣ, а вы мнѣ замѣтили, что это меня за-
нять не можетъ. Вы это сказали оттого, что не предпола-
гаете во мнѣ художественнаго смысла, — да во мнѣ дѣй-
ствительно его нѣтъ; но эти виды могли меня заинтересо-
вать съ точки зрѣнія геологической, съ точки зрѣнія фор-
маціи горъ, напримѣръ.

— Извините; какъ геологъ, вы скорѣе къ книгѣ при-
бѣгнете, къ спеціальному сочиненію, а не къ рисунку.

— Рисунокъ наглядно представитъ мнѣ то, чтó въ кни-
гѣ изложено на цѣлыхъ десяти страницахъ.

Анна Сергѣевна помолчала.

— И такъ-таки у васъ ни капельки художественнаго
смысла пѣтъ? промолвила она, облокотясь на столъ, и
этимъ самымъ движеніемъ приблизивъ свое лицо къ База-
рову.—Какъ же вы это безъ него обходитесь?

— А на чтó онъ нуженъ, позвольте спросить?

— Да хоть на то, чтобъ умѣть узнавать и изучать людей.

Базаровъ усмѣхнулся.—Военныхъ, на это существуетъ
жизненный опытъ; а, вовторыхъ, доложу вамъ. изучать
отдѣльныя личности не стоптъ труда. Всѣ люди другъ на
друга похожи, какъ тѣ ломъ, такъ и душой: у каждого изъ
насъ мозгъ, селезенка, сердце, легкія одинаково устрое-
ны; п, такъ называемыя нравственные качества одни и тѣ
же у всѣхъ: небольшія видоизмѣненія ничего не значать.
Достаточно одного человѣческаго экземпляра, чтобы су-
дить обо всѣхъ другихъ. Люди, чтó деревья въ лѣсу; ни

96]

РОМАНЫ.

одинъ ботаникъ не станетъ заниматься каждою отдѣльною
березой.

Катя, которая, не спѣша, подобрала цвѣтокъ къ цвѣт-
ку, съ недоумѣніемъ подняла глаза на Базарова,— п встрѣ-
тивъ его быстрый п небрежный взглядъ, вспыхнула вся
до ушей. Анна Сергѣевна покачала головой.

— Деревья въ лѣсу, повторила она. — Стало-быть, по
вашему пѣтѣ разницы между глупымъ и умнымъ человѣ-
комъ, между добрымъ и злымъ?

— Нѣтъ, есть: какъ между больнымъ и здоровымъ. Лег-
кія у чахоточнаго не въ томъ положеніи, какъ у насъ съ
вами, хоть устроены одинаково. Мы приɒльшительно зна-
семъ, отчего проявлять тѣлесные недуги; а нравствен-
ныя болѣзни проявлять отъ дурного воспитанія, отъ вся-
кихъ пустяковъ, которыми съизмала набиваютъ людскія
головы, отъ безобразнаго состоянія общества, одинимъ сло-
вомъ. Исправьте общество, и болѣзней не будетъ.

Базаровъ говорилъ все это съ такимъ видомъ, какъ будто
въ то же время думалъ про себя: „вѣрь ми, или не вѣрь,
это ми все едино!" Онъ медленно проводилъ свои длин-
ными пальцами по бакенбардамъ, а глаза его бѣгли по
утламъ.

— И вы полагаете, промолвила Анна Сергѣевна,—что,
когда общество исправится, уже не будетъ ни глупыхъ,
ни злыхъ людей?

— По крайней мѣрѣ, при правильномъ устройствѣ об-
щества, совершенно будетъ все равно, глупъ ли человѣкъ
или уменъ, золѣ или добрѣ.

— Да, понимаю; у всѣхъ будетъ одна и та же селезенка.

— Именно такъ-съ, сударыня.

Одинцова обратилась къ Аркадію.—А ваше какое мнѣ-
ніе, Аркадій Николаевичъ?

— Я согласенъ съ Евгеніемъ, отвѣчалъ онъ.

Катя поглядѣла на него изподъобья.

ОТЦЫ И ДЭТП.

[97

— Вы меня удивляете, господа, промолвила Одинцова; — но мы еще съ вами потолкуемъ. А теперь, я слышу, тетушка идетъ чай пить; мы должны пощадить ея уши.

Тетушка Анны Сергѣевны, княжна Х.....ая, худенькая и маленькая женщина съ сжатымъ въ кулачокъ лпцомъ и ненодвижными злыми глазами подъ сѣдою накладкой, вошла и, едва поклонившись гостямъ, опустилась въ широкое бархатное кресло, на которое никто, кромѣ ея, нѣ имѣлѣ права садиться. Катя поставила ей скамейку подъ ноги; старуха не поблагодарила ее, даже не взглянула на нее, только пошевелила руками подъ желтою шалью, покрывавшею почти все ея тщедушное тѣло. Княжна любила желтый цвѣтъ: у ней и на чепцѣ были яркожелтыя ленты.

— Какъ вы почивали, тетушка? спросила Одинцова, возвыспѣ голосъ.

— Опять эта собака здѣсь, проворчала въ отвѣтъ старуха, и замѣтивъ, что Фифи сдѣлала два нерѣшительные шага въ ея направленіи, воскликнула: —брысь, брысь!

Катя позвала Фифи и отворила ей дверь.

Фифи радостно бросилась вонъ, въ надеждѣ, что ее поведутъ гулять, но, оставшись одна за дверью, начала скреститься и повизгивать. Княжна нахмурилась, Катя хотѣла было выйдти....

— Я думаю, чай готовъ? промолвила Одинцова. — Господа, пойдемте; тетушка, пожалуйте чай кушать.

Княжна молча встала съ кресла, и первая вышла изъ гостиной. Всѣ отправились вслѣдъ за ней въ столовую. Казачокъ въ ливреѣ съ шумомъ отодвилъ отъ стола обломленное подушками, также завѣтное, кресло, въ которое опустилась княжна; Катя, разливавшая чай, первой ей подала чашку съ раскрашеннымъ гербомъ. Старуха положила себѣ меду въ чашку (она находила, что пить чай съ сахаромъ и грѣшно, и дорого, хотя сама не тратила копѣйки ни на чтоб), п вдругъ спросила хрипшымъ голосомъ:

П. С. ТУРГЕПЕВЪ.—ТОМЪ П

7

98]

РОМАНЫ.

— А что пишешь кнешь Ивань?

Ей никто не отвѣчалъ. Базаровъ и Аркадій скоро догадались, что на нее не обращали внимания, хотя обходились съ нею почтительно. „Для ради важности держать, потому что княжеское отродѣ“, подумалъ Базаровъ.... Послѣ чаю Анна Сергѣевна предложила пойдти гулять: но сталь накранивать докдикъ, и все общество, за исключениемъ княжны, вернулось въ гостиную. Пріѣхалъ сосѣдъ, любитель карточной пгры, по имени Порфирій Платонычъ, толстенькій, сѣденькій человѣкъ съ коротенькими, точно выточенными ножками. очень вѣжливый и смѣшливый. Анна Сергѣевна, которая разговаривала все больше съ Базаровымъ, спросила его — не хочетъ ли онъ сразиться съ ними по старомодному въ преферанъ. Базаровъ согласился, говоря, что ему надооно заранѣе приготовиться къ предстоящей ему должности уѣзднаго лекаря.

— Берегитесь, замѣтила Анна Сергѣевна. — мы съ Порфиріемъ Платонычемъ васъ разобьемъ. А ты, Катя, прибавила она, — сыграй что-нибудь Аркадію Николаевичу; онъ любитъ музыку, мы кстати послушаемъ.

Катя неохотно приблизилась къ фортепіано; и Аркадій, хотя точно любилъ музыку, неохотно пошелъ за ней: ему казалось, что Одинцова его отсылаетъ, — а у него на сердцѣ, какъ у всякаго молодого человѣка въ его годы, уже накипало какое-то смутнос и томительное ощущеніе, похожее на предчувствіе любви. Катя подняла крышку фортепіано, п не глядя на Аркадія, промолвила вполголоса:

— Что же вамъ сыграть?

— Что хотите, равнодушно отвѣтиль Аркадій.

— Вы какую музыку больше любите? повторила Катя, не перемѣная положенія.

— Классическую, тѣмѣ же голосомъ отвѣтиль Аркадій.

— Моцарта любите?

— Моцарта люблю.

ОТЦЫ И ДЭТЫ.

[99]

Катя достала це-мольную сонату-фантазию Моцарта.
Она играла очень хорошо, хотя немного строго и сухо.
Не отводя глаш отъ нотъ и крѣпко стиснув губы, спѣла
она неподвигно и прямо, и только къ концу сонаты лицо
ея разгорѣлось, и маленькая прядь развившихся волосъ
упала на темную бровь.

Аркадія въ особенности поразила послѣдняя часть со-
наты, та часть, въ которой посреди плѣнительной весело-
сти безпечнаго напѣва, внезапно возникают порывы та-
кой горестной, почти трагической скорби... Но мысли,
возбужденныя въ немъ звуками Моцарта, относились не
къ Катѣ. Глядя на нес, онъ только подумать: „А вѣдь не
дурно играетъ эта барышня, и сама она не дурна“.

Кончивъ сонату, Катя, не припимая рукъ съ клавишей,
спросила: „довольно?“ Аркадій объявилъ, что не смѣетъ
утруждать ее болѣе, и заговорилъ съ ней о Моцартѣ; спро-
силъ ее — сама ли она выбрала эту сонату или кто ей ее
отрекомендовалъ? Но Катя отвѣчала ему односложно: она
спрямалась, ушла въ себя. Когда это съ ней случалось,
она нескоро выходила наружу; самое лицо ея принимало
тогда выраженіе упрямое, почти тупое. Она была не то
что робка, а недовѣрчива и немного запутана воспитавшею
ее сестрой, чего, разумѣется, та и не подозрѣвала. Аркадій
кончилъ тѣмъ. что, подозвавъ возвратившуюся Фифи,
сталъ для контенансу, съ благосклонною улыбкой, гладить
ее по головѣ. Катя опять взялась за свои цвѣты.

А Базаровъ, между тѣмъ, ремизился да ремизился. Анна
Сергѣевна играла мастерски въ карты, Порфирій Плато-
нычъ тоже могъ постоять за себя. Базаровъ остался въ
проигрышѣ, хотя не значительномъ, но все-таки не со-
всѣмъ для него пріятномъ. За укиномъ Анна Сергѣевна
снова завела рѣчь о ботаникѣ.

— Пойдемте гулять завтра поутру, скажала она ему, —

*

100]

РОМАНЫ.

я хочу узнать отъ васъ латинскія названія полевыхъ растеній и ихъ свойства.

— На чтоб вамъ латинскія названія? спросилъ Базаровъ.

— Во всемъ нужень порядокъ, отвѣчала она.

— Что за чудесная женщина Анна Сергѣевна, воскликнулъ Аркадій, оставшись наединѣ съ своимъ другомъ въ отведенной имѣ комнатѣ.

— Да, отвѣчалъ Базаровъ, — баба съ мозгомъ. Ну, и видала же она виды.

— Въ какомъ смыслѣ ты это говоришь, Евгеній Ва-sильчъ?

— Въ хорошемъ смыслѣ, въ хорошемъ, батюшка вы мой, Аркадій Николапчъ! Я увѣренъ, что она и своимъ имѣніемъ отлично распоряжается. Но чудо—не она, а ея сестра.

— Какъ? эта смутленькая?

— Да, эта смутленькая. Это вотъ свѣко, и нетронуто. и пугливо, и молчаливо, и все чтоб хочешь. Вотъ кѣмъ можно заняться. Пisz этой еще чтоб вздумаешь, то и слѣ-лаешь; а та—тертый калачъ.

Аркадій ничего не отвѣчалъ Базарову, и каждый изъ нихъ легкъ спать съ особенными мыслями въ головѣ.

И Анна Сергѣевна въ тотъ вечеръ думала о своихъ го-стяхъ. Базаровъ ей понравился—отсутствіемъ кокетства и самою рѣзкостью слухеній. Она видѣла въ немъ что-то новое, съ чѣмъ ей не случалось встрѣтиться, а она была любопытна.

Анна Сергѣевна была довольно странное существо. Не имѣя никакихъ предразсудковъ, не имѣя даже никакихъ сильныхъ вѣрованій, она ни передъ чѣмъ не уступала и никуда не шла. Она многое ясно видѣла, многое ее занимало, и ничто не удовлетворяло ея вполнѣ: да она едва ли и желала полнаго удовлетворенія. Ея умъ былъ пытливъ и ранинодушенъ въ одно и то же время: ея сомнѣнія

ОТЦЫ И ДЭТЫ.

[101]

не утихали никогда до забывчивости, и никогда не доро-
стали до тревоги. Не будь она богата и независима, она
быть-можеть бросилась бы въ битву, узнала бы страсть...
Но ей жилось легко, хотя она и скучала подчасть, и она
продолгала провожать день за днемъ, не спѣша и лишь
изрѣдка волшебясь. Радужныя краски загорались иногда и
у ней передъ глазами, но она отдыхала, когда онъ утаса-
ли, и не жалѣла о нихъ. Воображеніе ея уносилось даже
за предѣлы того, чтó по законамъ обыкновенной морали
считается дозволеннымъ; но и тогда кровь ея попрежнему
тихо катилась въ ея обаятельно-стройномъ и спокойномъ
тѣлѣ. Бывало, выйдя изъ благовонной ванны, вся теплая
и разыгрѣенная, она замечается о ничтожности жизни,
объ ея горѣ, трудѣ и злѣ.... Душа ея наполнилась внезап-
ною смѣлостію, закипитъ благороднымъ стремленіемъ; но
сквозной вѣтеръ подуетъ изъ полузакрытаго окна, и Анна
Сергѣевна вся сожмется, и жалуется, и почти сердится,
и только одно ей нужно въ это мгновеніе: чтобы не дуль
на нее этотъ гадкій вѣтеръ.

Какъ всё женщины, которымъ не удалось полюбить, она
хотѣла чего-то, сама не зная, чего именно. С'оъественно ей
ничего не хотѣлось, хотя ей казвалось, что ей хотѣлось
всего. Покойнаго Одинцова она едва выносила (она вышла
за него по разсчету, хотя она, вѣроятно, не согласилась
бы сѣдѣаться его женой, еслиъ она не считала его за доб-
раго человѣка) и получила тайное отвращеніе ко всѣмъ
мущинамъ, которыхъ представляла себѣ не иначе, какъ
неопрятными, тяжелыми и вялыми, безсильно докучливы-
ми существами. Разъ она гдѣ-то за границей встрѣтила
молодого, красиваго шведа съ рыцарскимъ выраженіемъ
лица. съ честными, голубыми глазами подъ открытымъ
тобою: онъ проозвель на нее сильное впечатлѣніе, но это
не помѣшало ей вернуться въ Россию.

„Странный человекъ этотъ лекарь!“ думала она, лежа

102]

РОМАНИ.

въ своей великолѣпной постелѣ, на кружевныхъ подушкахъ, подъ легкимъ шелковымъ одѣяломъ.... Анна Сергѣевна наслѣдовала отъ отца частицу его наклонности къ роскоши. Она очень любила своего грѣшнаго, но добрайо отца, а онъ обожалъ ее, дружелюбно шутилъ съ ней, какъ съ ровней, и довѣрялся ей вполне, совѣтовался съ ней. Мать свою она едва помнила.

„Странній этотъ лекарь!“ повторила она про себя. Она потянулась, улыбнулась, закинула руки за голову, потомъ пробѣкала глазами странщы двѣ глупаго французскаго романа, выронила книжку — и заснула. вся чистая и холодая, въ чистомъ и душистомъ бѣльѣ.

На следующее утро Анна Сергѣевна, тотчасъ послѣ завтрака, отправилась ботанпзировать ст. Базаровымъ и возвратилась передъ самымъ обѣдомъ: Аркадій никуда не отѣучался и провелъ около часа съ Катей. Ему не было скучно съ нею, она сама вызвалась повторить ему вчерашнюю сонату; но когда Одинцова возвратилась наконецъ, когда онъ увидалъ ее—сердце въ немъ мгновенно сжалось.... Она шла по саду нѣсколько усталою походкой: щеки ея альби и глаза свѣтились ярче обыкновеннаго подъ соломенною круглою шляпой. Она вертѣла въ пальцахъ тонкій стебелекъ полевого цвѣтка, легкая мантилья спустилась ей на локти, и широкія, сѣрыя ленты шляпы прильнули къ ея груди. Базаровъ шелъ сзади ея, самовѣренно и небрежно, какъ всегда, но выраженіе его лица, хотя веселое и даже ласковое, не понравилось Аркадію. Пробормотавъ сквозь зубы: „здравствуй!“—Базаровъ отправился къ себѣ въ комнату, а Одинцова разсѣянно пожала Аркадію руку и тоже прошла мимо его.

„Здравствуй“, подумалъ Аркадій... „Развѣ мы не видѣлись сегодня?“

ОТЦЫ И ДѣТЫ.

[103]

XVII.

Время (дѣло извѣстное) летитъ иногда птицей, иногда
ползетъ червякомъ; но человѣку бываетъ особенно хоро-
шо тогда, когда онъ даже не замѣчаетъ—скоро ли, тихо
ли оно проходитъ. Аркадій и Базаровъ именно такимъ
образомъ провели дней пятнадцать у Одинцовой. Этому
отчасти способствовалъ порядокъ, который она завела у
себя въ домѣ и въ жизни. Она строго его придерживалась
и заставляла другихъ ему покоряться. Все въ теченіе дня
совершалось въ извѣстную пору. Утромъ, ровно въ восемь
часовъ, все общество собиралось къ чаю: отъ чая до зав-
трака всякий дѣлалъ что хотѣлъ. сама хозяйка занималась
съ прикащикомъ (имѣніе было на оброкѣ), ст. дворецки-
ми, стъ главною ключницей. Передъ обѣдомъ общество
опять сходилось для бесѣды или для чтенія; вечеръ посвя-
щался прогулкѣ, картамъ, музыкѣ; въ половинѣ одиннадца-
таго Анна Сергѣевна уходила къ себѣ въ комнату, отда-
вала приказанія на слѣдующій день и ложилась спать. Ба-
зарову не правилась эта размѣренная, нѣсколько торже-
ственная правильность скедневной жизни; „какъ по рель-
самъ катиться“, увѣрять онъ: шврепные лакен, чинные
дворецкіе оскорбляли его демократическое чувство. Онъ
находилъ, что укъ если на то пошло, такъ обѣдать слѣдо-
вало по англійскъ, во фракахъ и въ обѣныхъ галстухахъ.
Онъ однажды объяснился объ этомъ съ Анной Сергѣевной.
Она такъ себя держала, что каждый человѣкъ, не оби-
нуясь, высказывалъ передъ ней свои мнѣнія. Она выслу-
шала его и промолвила: „съ вашей точки зрѣнія вы пра-
вы—и, можетъ-быть, въ этомъ случаѣ, я — барыня; но въ
деревни нельзя жить безпорядочно, скука одолѣетъ“, —и
продолжала дѣлать по своему. Базаровъ ворчалъ, но п ему,
и Аркадію, оттого и жилось такъ легко у Одинцовой, что
все въ ея домѣ „катились какъ по рельсамъ“. Со всѣмъ

104]

РОМАНЫ.

тѣмъ, въ обоихъ молодыхъ людяхъ, стъ первыхъ же дней ихъ пребыванія въ Никольскомъ, прошloxша перемѣна. Въ Базаровѣ, къ которому Ана Сергѣевна очевидно благоволила, хотя рѣдко съ нимъ соглашалась, стала проявляться небывалая прежде тревога: онъ легко раздражался, говорилъ нѣхотя, глядѣть сердито и не могъ усидѣть на мѣстѣ, словно что его подмывало: а Аркадій, который окончательно самъ съ собой рѣшилъ, что влюбленъ въ Одинцову, начать предаваться тихому унынію. Впрочемъ, это уныніе не мѣшало ему сбиваться съ Катей; оно даже могло ему войдти съ нею въ ласковыя, пріятельскія отношенія. „Меня она не цѣнитъ! Пусть!... А вотъ доброе существо меня не отвергаетъ“, думалъ онъ, и сердце его снова вкушало сладость великодушныхъ ощущеній. Катя смутно понимала, что онъ искалъ какого-то утѣшенія въ ея общечѣстѣ, и не отказывала ни ему, ни себѣ въ невинномъ удовольствіи полустыдливой, полудовѣрчевой дружбы. Въ присутствіи Анны Сергѣевны они не разговаривали между собою: Катя всегда сжималась подъ зоркимъ взглядомъ сестры, а Аркадій, какъ оно и сѣдустъ влюбленному человеку, вблизын своего предмета уже не могъ обращать вниманія ни на что другое: по хорошо ему было съ одной Катей. Онъ чувствовалъ, что не въ сплахъ занять Одинцову; онъ робѣлъ и терялся, когда оставался съ ней наединѣ; и она не знала что ему сказать: онъ былъ слишкомъ для нея молодъ. Напротивъ, съ Катей Аркадій былъ какъ дома; онъ обращался съ ней списходительно, не мѣшалъ ей высказывать впечатѣнія, возбужденныя въ ней музыкой, чтеніемъ новѣстей, стиховъ и прочимъ пустяками, самъ не замѣчая п.п. не сознавая, что эти пустяки и его занимали. Съ своей стороны, Катя не мѣшала ему грустить. Аркадію было хорошо съ Катей, Одинцовой — съ Базаровымъ, а потому обыкновенно случалось такъ: обѣ парочки, побывъ немного вмѣстѣ, расходились каждая въ свою сторону, особенно во

отцы и деди.

[105]

время прогулокъ. Катя обожала природу, и Аркадий ее любилъ, хотѣ и не смѣлъ признаться въ этомъ; Одинцова была къ ней довольно равнодушна, такъ же какъ и Базаровъ. Ночти постоянное разъединеніе нашихъ пріятелей не осталось безъ последствій: отношенія между ними стали мѣняться. Базаровъ пересталъ говорить съ Аркадіемъ объ Одинцовой, пересталъ даже бранить ея „аристократическія замашки“; правда, Катю онъ хвалилъ попрежнему и только совѣтовалъ умѣрять въ ней сентиментальныя наклонности, но похвалилъ его были торопливы, совѣты сухи, и вообще онъ съ Аркадіемъ бесѣдовалъ гораздо меньше прежняго.... онъ какъ будто избѣгалъ, какъ будто стыдился его....

Аркадий все это замѣчалъ, но хранилъ про себя свои замѣчанія.

Настоящею причиной всей этой „новизны“ было чувство, внушенное Базарову Одинцовой, чувство, которое его мучило и бѣсило, и отъ котораго онъ тотчасъ отказался бы съ презрительнымъ хохотомъ и цинническою бранью, если бы кто-нибудь, хотя отдаленно, намекнулъ ему на возможность того, что въ немъ происходило. Базаровъ былъ величій охотникъ до женщинъ и до женской красоты, но любовь въ смыслѣ идеальномъ илли, какъ онъ выражался, розмантическомъ, называлъ белибердой, непростительною дурью, считалъ рыцарскія чувства чѣмъ-то въ родѣ уродства или болѣзни, и не однажды выражалъ свое удивленіе, почему не посадили въ келтый домъ Тоггенбурга со всѣми миннезенгерамъ и трубадурами?—„Нравится тебѣ женщина“, говаривалъ онъ, „старайся добиться толку: а нельзя—ну, не надо, отвернись—земля не клинномъ сошлась“
Одинцова ему нравилась: распространенные слухи о ней, свобода и независимость ея мыслей, ея несомнѣнное расположеніе къ нему— все, казалось, говорило въ его пользу; но онъ скоро понялъ. что съ ней „не добьешься толку“, а

106]

РОМАНЫ.

отвернуться отъ нея онъ, къ изумленію своему, не имѣлъ
силъ. Кровь его загоралась, какъ только онъ вспоминалъ
о ней: онъ летко сладилъ бы съ свою кровью, но что-то дру-
гое въ него вселилось, чего онъ никакъ не допускалъ, надъ
чѣмъ всегда трунилъ, что возмущало всю его гордость. Въ
разговорахъ съ Анной Сергѣевой онъ еще больше преж-
няго высказывалъ свое равнодушное презрѣніе ко всему
романтическому: а оставшись наединѣ, онъ съ негодовані-
емъ сознавалъ романтика въ самомъ себѣ. Тогда онъ от-
правлялся въ лѣсъ и ходилъ по немъ большими шагами,
ломая попадавшіяся вѣтки, п браня въ полголоса и ее, и
себя; или забирался на сѣповалт., въ сарай, и упрямо за-
крывая глаза заставлялъ себя спать, чтоб ему разумѣется,
не всегда удавалось. Вдругъ ему представится, что эти цѣ-
ломудренныя руки когда-нибудь обовьются вокругъ его
шен, что эти гордыя губы отвѣтятъ на его поцѣлуи, что
эти умные глаза съ нѣжностію—да, съ нѣжностію остано-
вятся на его глазахъ, и голова его закружится и онъ за-
будется на мигъ, пока опять не вспыхнетъ въ немъ него-
дованіе. Онъ ловилъ самого себя на всякаго рода „постыд-
ныхъ“ мысляхъ, точно бѣсъ его дразнилъ. Ему казалось
иногда, что и въ Одинцовой происходитъ перемѣна, что въ
выраженіи ея лица проявлялось что-то особенное, что, мо-
жетъ быть.... Но тутъ онъ обикновенно топалъ ногою или
скрежеталъ зубами и грозилъ себѣ кулакомъ.

А между тѣмъ Базаровъ не совсемъ ошибался. Онъ по-
разилъ воображеніе Одинцовой; онъ занималъ ее, она мно-
го о немъ думала. Въ его отсутствіи она не скучала, не
ждала его, но его появленіе тотчасъ ее оживляло; она
охотно оставалась съ нимъ наединѣ и охотно съ нимъ раз-
говоривала, даже тогда, когда онъ ее сердилъ или оскорб-
лялъ ея вкусъ, ея изящныя привычки. Она какъ будто хо-
тѣла и его испытать, и себя извѣдать.

Однажды онъ, гуляя съ ней по саду, внезапно промол-

отцы и детьи.

[107]

вилъ угрюмымъ голосомъ, что намѣренъ скоро уѣхать въ деревню къ отцу... Она побѣднѣла, словно ее что въ сердце кольную, да такъ кольнуло, что она удивилась и долго потомъ размышляла о томъ, что бы это значило. Базаровъ объявилъ ей о своемъ отъѣздѣ не стъ мыслію испытать ее, посмотретьъ, что изъ этого выйдетъ: онъ никогда не „сочинялъ" Утромъ того дня онъ видѣлся съ отцовскимъ прикащикомъ, бывшимъ своимъ дядькой, Тимофеевичемъ. Этотъ Тимофеевичъ, потертый и проворный старичокъ, стъ выцвѣтшими желтыми волосами, вывѣтреннымъ краснымъ лицомъ и крошечными слезами въ стѣленныхъ глазахъ, неожиданно предсталъ передъ Базаровымъ въ своей коротенькой чуйкѣ изъ толстаго сѣро-спневатаго сукна. подпоясанный ременнымъ обрывочкомъ и въ деттарныхъ сапогахъ.

— А, старина, здравствуй! воскликнулъ Базаровъ.

— Здравствуйте, батюшка Евгеній Васильичъ, началъ старичокъ и радостно улыбнулся, отчего все лицо его вдругъ покрылось морщинами.

— Зачемъ пожаловалътъ? За мной, что ль, пришелъ?

— Помилуйте, батюшка, какъ можно! залепеталъ Тимофеевичъ (онъ вспомнилъ строгій паказъ, полученный отъ барина, при отъѣздѣ). — Въ городъ по господскимъ дѣламъ хали, да про вашу милость услыхали, такъ вотъ и завернули по пути, то-есть—посмотрѣть на вашу милость..., а то какъ же можно безпокоить!

— Ну, не ври, перебилъ его Базаровъ.—Въ городъ темѣ развѣ здѣсь дорога? — Тимофеевичъ помялся и ничего не отвѣчалъ.—Отецъ здоровъ?

— Слава Богу-съ.

— И мать?

— И Арина Васильевна, слава тебе! Господи.

— Ждутъ меня необсь?

Старичокъ склонилъ на бокъ свою крошечную голов-

108]

РОМАНЫ.

ку. — Ахъ, Евгеній Васильевичъ, какъ не ждать-то-съ!
Върите ли Богу, сердце изныло на родителей на вашихъ
глядючи.

— Ну, хорошо, хорошо! не расписывай. Скажи имъ,
что скоро буду.

— Слушаю-съ, со вздохомъ отвѣчалъ Тимофеичъ.

Выйдя изъ дома, онъ обѣими руками нахлобучилъ себѣ
картузъ на голову, взобрался на убогія бѣговыя дрожки,
оставленныя имъ у воротъ, и поплелся рыццой, только не
въ направленіи города.

Вечеромъ того же дня Одинцова спдѣла у себя въ ком-
натѣ съ Базаровымъ, а Аркадій расхаживалъ по залѣ и
слушалъ игру Кати. Княжна ушла къ себѣ на верхъ; она
вообще терпѣть не могла гостей, и въ особенности этихъ
„новыхъ оголѣлыхъ“, какъ она ихъ называла. Въ парад-
ныхъ комнатахъ она только дулась; зато у себя, передъ
свою горничной, она разражалась иногда такою бранью,
что чепецъ прыгалъ у ней на головѣ вмѣстѣ съ накладкой.
Одинцова все это знала.

— Какъ же это вы ѣхать собираетесь. начала она. —а
обѣщаніе ваше?

Базаровъ встрепенулся.—Какъе-съ?

— Вы забыли? Вы хотѣли дать мнѣ нѣсколько уроковъ
химіи.

— Что дѣлать-съ! Отецъ меня ждетъ; нельзя мнѣ боль-
ше мѣшкать. Впрочемъ, вы можете прочесть: Pelouse et
Fremy, *Notions générales de Chimie*; книга хорошая и на-
писано ясно. Вы въ ней найдете все, что нужно.

— А помните: вы меня увѣряли, что книга не можетъ
замѣнить..., я забыла какъ вы выразились. но вы знаете
чтo я хочу сказать.... помните?

— Что дѣлать-съ! повторилъ Базаровъ.

— Зачѣмъ ѣхать? проговорила Одинцова, понизвѣ го-
лось.

ОТЦЫ П ДЁТП.

[109]

Онъ взглянулъ на нее. Она закинула голову на спинку
кресель и скрестила на груди руки, обнаженныя до лок-
тей. Она казалась блѣднѣй при свѣтѣ одинокой лампы, за-
вѣшенной вырѣзною бумажною сѣткой. Широкое бѣлое
платье покрывало ее всю своими мягкими складками; едва
виднѣшь кончики ея ногъ, тоже скрещенныхъ.

— А зачѣмъ оставаться? отвѣчалъ Базаровъ.

Одинцова слегка повернула голову.—Какъ зачѣмъ? раз-
вѣ вамъ у меня не весело? Или вы думаете, что объ васъ
здѣсь жалѣть не будутъ?

— Я въ этомъ убѣждень.

Одинцова помолчала.—Напрасно вы это думаете. Впро-
чемъ, я вамъ не вѣрю. Вы не могли сказать это серьёз-
но.—Базаровъ продолжалъ сидѣть неподвижно.—Евгеній
Васильевичъ, что же вы молчите?

— Да чтó мнѣ сказать вамъ? О людяхъ вообще жалѣть
не стобить, а обо мнѣ подавно.

— Это почему?

— Я человѣкъ положительный, ненteresnyj. Гово-
рить не умью.

— Вы напрашиваетесь на любезность, Евгеній Василье-
евичъ.

— Это не въ моихъ привычкахъ. Развѣ вы не знаете
сами, что изящная сторона жизни мнѣ недоступна, та сто-
рона, которою вы такъ дорожите?

Одинцова покусала уголъ носового платка.—Думайте,
что хотите, но мнѣ будетъ скучно, когда вы убѣдете.

— Аркадій останется, замѣтилъ Базаровъ.

Одинцова слегка пожала плечомъ.—Мнѣ будетъ скуч-
но, повторила она.

— Въ самомъ дѣлѣ? Въ всякомъ случае, долго вы ску-
чать не будете.

— Отчего вы такъ полагаете?

— Оттого, что вы сами мнѣ сказали, что скучаете толь-

110]

РОМАНЫ.

ко тогда, когда вашъ порядокъ нарушается. Вы такъ не-
погрѣшительно-правильно устроили вашу жизнь, что въ
ней не можетъ быть мѣста ни скукѣ, ни тоскѣ.... ника-
кимъ тяжелымъ чувствамъ.

— И вы находите, что я непогрѣшительна... то-есть,
что я такъ правильно устроила свою жизнь?

— Еще бы! Да вотъ напримѣръ: черезъ нѣсколько ми-
нутъ пробьетъ десять часовъ, и я уже напередъ знаю, что
вы прогоните меша.

— Нѣтъ, не прогоню, Евгеній Васильичъ. Вы можете
остаться. Отворите это окно... мнѣ что-то душно.

Базаровъ встать и толкнулъ окно. Оно разомъ со сту-
комъ распахнулось... Онъ не ожидалъ, что оно такъ лег-
ко отворялось; притомъ его руки дрожали. Темная, мяг-
кая ночь глянула въ комнату съ своимъ почти чернымъ не-
бомъ, слабо шумѣвшими деревьями и свѣжимъ запахомъ
вольнаго, чистаго воздуха.

— Спустите стору и сядьте, промолвила Одинцова: —
мнѣ хочется поболтать съ вами передъ вашимъ отѣздомъ.
Разскажите мнѣ что-нибудь о самомъ себѣ; вы никогда о
себѣ не говорите.

— Я стараюсь бесѣдовать съ вами о предметахъ полез-
ныхъ, Анна Сергѣевна.

— Вы очень скромны... Но мнѣ хотелось бы узнать
что-нибудь о васъ, о вашемъ семействѣ, о вашемъ отцѣ,
для котораго вы насъ покидаете.

„Зачѣмъ она говоритъ такія слова?" подумалъ База-
ровъ.

— Все это нисколько не занимательно, произнесъ онъ
вслухъ: — особенно для васъ; мы люди темные...

— А я, по вашему, аристократка?

Базаровъ поднялъ глаза на Одинцову. — Да, промолвилъ
онъ преувеличенно-рѣзко.

Она усмѣхнулась. — Я вижу, вы меня знаете мало, хо-

отцы и дѣти.

[111]

тя вы и увѣряете, что всѣ люди другъ на друга похожи, и
что ихъ изучать не стобить. Я вамъ когда-нибудь разска-
жу свою жизнь.... но вы мнѣ прежде разскажете свою.

— Я васъ знаю мало, повторилъ Базаровъ. — Можетъ
быть, вы правы; можетъ-быть, точно, всякій человекъ —
загадка. Да хотя вы, напримѣръ: вы чуждаетесь обще-
ства, вы имъ тяготитесь,— и пригласили къ себѣ на жи-
тельство двухъ студентовъ. Зачѣмъ вы, съ вашимъ умомъ,
съ вашей красотою, живете въ деревнѣ?

— Какъ? Какъ вы это сказали? съ живостью подхватила
Одинцова.— Съ моей.... красотой?

Базаровъ нахмурился. — Это все равно, пробормоталъ
онъ,— я хотѣлъ сказать, что не понимаю хорошенько, за-
чѣмъ вы поселились въ деревнѣ?

— Вы этого не понимаете... Однако, вы объясняете это
себѣ какъ-нибудь?

— Да.... я полагаю, что вы постоянно остаетесь на од-
номъ мѣстѣ потому, что вы себя избаловали, потому что
вы очень любите комфортъ, удобства, а ко всему осталь-
ному очень равнодушны.

Одинцова опять усмѣхнулась.—Вы рѣшительно не хо-
тите вѣрить, что я способна увлекаться

Базаровъ изподлобья изглянулъ на нее. — Любопыт-
ствомъ—пожалуй; но не иначе.

— Въ самомъ дѣлѣ? Ну, теперь я понимаю, почему мы
сошлись съ вами; вѣдь и вы такой же, какъ я.

— Мы сошлись.... глухо промолвилъ Базаровъ.

— Да!.... вѣдь я забыла, что вы хотите уѣхать.

Базаровъ всталъ. Лампа тускло горѣла посреди потем-
нѣшей, благовонной, уединенной комнаты; сквозь изрѣд-
ка колыхавшуюся стору вливалась раздражительная свѣ-
жесть ночи, слышалось ея таинственное шептаніе. Один-
цова не шевелилась ни однимъ членомъ, но тайное волне-
ніе охватывало ее понемногу.... Оно сообщилось Базарову.

112]

РОМАНЫ.

Онъ вдругъ почувствовалъ себя наединѣ съ молодою, пре-
красною женщиной....

— Куда вы? медленно проговорила она.

Онъ ничего не отвѣчалъ и опустился на стулъ.

— Итакъ, вы считаете меня спокойнымъ, изнѣженнымъ,
избалованнымъ существомъ, продолжала она тѣмъ же го-
лосомъ, не спуская глазъ съ окна. — А я такъ знаю о се-
бѣ. что я несчастлива.

— Вы несчастливы! Отчего? Неужели вы можете при-
давать какое-нибудь значеніе дряннымъ сплетнямъ?

Одинцова нахмурилась. Ей стало досадно, что онъ такъ
ее понялъ.

— Меня эти сплетни даже не смѣшать, Евгеній Ва-
сильевичъ, и я слишкомъ горда, чтобы позволить имъ ме-
ня безпокоить. Я несчастлива оттого.... что нѣтъ во мнѣ
желанія, охоты жить. Вы недовѣрчivo на меня смотрите,
вы думаете: это говоритъ „аристократка“, которая вся въ
кружевахъ и сидитъ на бархатномъ креслѣ. Я и не скры-
ваюсь: я люблю то, что вы называете комфортомъ, и въ то
же время я мало желаю жить. Примите это противорѣчіе
какъ знаете. Впрочемъ, это все въ вашихъ глазахъ роман-
тизмѣ.

Базаровъ покачалъ головою.—Вы здоровы, независимы,
богаты: чего же еще? Чего вы хотите?

— Чего я хочу, повторила Одинцова, и вздохнула. —
Я очень устала, я стара, мнѣ кажется, я очень давно жи-
ву. Да, я стара, прибавила она, тихонько натягивая кон-
цы мантильи на свои обнаженные руки.—Ея глаза встрѣ-
тились съ глазами Базарова, и она чуть-чуть покраснѣ-
ла.—Позади меня уже такъ много воспоминаній: жизнь
въ Петербургѣ, богатство, потомъ бѣдності, потомъ смерть
отца, замужество, потомъ заграничная поѣздка, какъ слѣ-
дуетъ.... Воспоминаній много, а вспомнить нечего, и впе-

ОТЦЫ И ДЭТЫ.

[113]

реди, передо мною — длинная, длинная дорога, а цѣли нѣтъ... Миѣ и не хочется идти.

— Вы такъ разочарованы? спросилъ Базаровъ.

— Нѣтъ, промолвила съ разстановкой Одинцова, — но я неудовлетворена. Кажется, еслиъ я могла спильно привязаться къ чему ннбудь....

— Вамъ хочется полюбить, перебилъ ее Базаровъ, — а полюбить вы не можете: вотъ въ чемъ ваше несчастіе.

Одинцова принялась разсматривать рукава своей мантильи.

— Развѣ я не могу полюбить? промолвила она.

— Едва ли! Только я напрасно назвалъ это несчастіем. Напротивъ, тотъ скорѣе достопнѣ сожалѣнія, стѣ кѣмъ эта штука случается.

— Случается, чтò?

— Полюбить.

— А вы почему это знаете?

— По наслышкѣ, сердито отвѣчалъ Базаровъ.

„Ты кокетишчаешь“, подумалъ онъ, „ты скучаешь и дразнишь меня отъ нечего дѣлать, а мнѣ....“ Сердце у него, дѣйствительно, такъ и рвалось.

— Притомъ, вы, можетъ быть, слишкомъ требовательны, промолвилъ онъ, наклонившись всѣмъ тѣломъ впередъ и играя бахрамою кресла.

— Можетъ быть. По моему, или все или ничего. Жизнь за жизнь. Взялъ мою, отдай свою, и тогда уже безъ сожалѣнія и безъ возврата. А то лучше и не надо.

— Что ж? замѣтилъ Базаровъ: — это условіе справедливое, и я удивляюсь, какъ вы до сихъ поръ.... не нашли, чего желали.

— А вы думаете, легко отдаться вполѣ чему бы то ни было?

— Не легко, если станешь размышлять да выжидать,

П. С. ТУРГЕНЕВЪ.—ТОМЪ П.

8

114]

РОМАНЫ.

да самому себе придать цѣну, дорожить собою, то-есть;
а не размышляя, отдаться очень легко.

— Какъ же собою не дорожить? Если я не имѣю никакой цѣны, кому же нужна моя преданность?

— Это уже не мое дѣло; это дѣло другого разбирать, каная моя цѣна. Главное, надо умѣть отдаться.

Одинцова отдѣлилась отъ спинки кресла. — Вы говорите такъ, начала она, — какъ будто все это испытали.

— Къ слову пришлось, Анна Сергѣевна: это все, вы знаете, не по моей части.

— Но вы бы съумѣлі отдаться?

— Не знаю, хвастаться не хочу.

Одинцова ничего не сказала, и Базаровъ умолкъ. Звуки
фортепіано долетѣли до нихъ изъ гостиной.

— Что это Катя такъ поздно играетъ, замѣтила Одинцова.

Базаровъ поднялся. — Да, теперь точно поздно, вамъ пора почивать.

— Погодите, куда же вы спѣшите..., мнѣ нужно сказать вамъ одно слово.

— Какое?

— Погодите, шеннула Одинцова. — Ея глаза остановились на Базаровѣ; казалось, она внимательно его разсмотрела.

Онъ прошелся по комнатѣ, потомъ вдругъ приблизился
къ ней, торопливо сказалъ „прощайте“, стиснулъ ей руку
такъ, что она чуть не вскрикнула, и вышелъ вонъ. Она
поднесла свои склеившіеся пальцы къ губамъ, подула на
нихъ, и внезапно, порывисто поднявшись съ кресла, на-
правилась быстрыми шагами къ двери, какъ бы желая вер-
нуть Базарова.... Горничная вошла въ комнату съ графи-
номъ на серебряномъ подиосѣ. Одинцова остановилась, ве-
лѣла ей уйти и сѣла опять, и опять задумалась. Коса ея
расвилась и темной змѣей упала къ ней на пѣлоч. Лампа

отцы и деди.

[115]

еще долго горѣла въ комнатѣ Анны Сергѣевны, и долго она оставалась неподвижною, лишь изрѣдка проводя пальцами по своемъ рукамъ, которые слегка покусывалъ ночной холодъ.

А Базаровъ, часа два спустя, вернулся къ себѣ въ спальню съ мокрыми отъ росы сапогами, взъерошенный и угрюмый. Онъ засталъ Аркадія за письменнымъ столомъ, съ книгой въ рукахъ, въ застегнутомъ до верху суртукѣ.

— Ты еще не ложился? проговорилъ онъ какъ бы съ досадой.

— Ты долго сидѣлъ сегодня съ Анной Сергѣевной, промолвилъ Аркадій, не отвѣчая на его вопросъ.

— Да, я съ ней сидѣлъ все время, пока вы съ Катериной Сергѣевной играли на фортепіано.

— Я не игралъ... началъ-было Аркадій, и умолкъ. Онъ чувствовалъ, что слезы приступали къ его глазамъ, а ему не хотелось заплакать передъ своимъ насмѣшливымъ другомъ.

XVIII.

На слѣдующій день, когда Одинцова явилась къ чаю, Базаровъ долго сидѣлъ нагнувшись надъ своею чашкою, да вдругъ взглянулъ на нее.... Она обернулась къ нему, какъ будто онъ ее толкнулъ, и ему показалось, что лицо ея слегка подблѣднѣло за ночь. Она скоро ушла къ себѣ въ комнату и появилась только къ завтраку. Съ утра погода стояла дождливая, не было возможности гулять. Все обещество собралось въ гостиную. Аркадій досталъ послѣдній нумеръ журнала, и началъ читать. Княжна, по обыкновенію своему, сперва выразила на лицѣ своемъ удивленіе, точно онъ затѣвалъ нѣчто непривличное, потомъ злобно уставилась на него; но онъ не обратилъ на нее вниманія.

— Евгеній Васильевичъ, проговорила Анна Сергѣев-

*

116]

РОМАНЫ.

на,— пойдемте ко мнѣ.... Я хочу у васъ спросить.... Вы назвали вчера одно руководство....

Она встала и направилась къ дверямъ. Княжна посмотрѣла вокругъ съ такимъ выраженнымъ, какъ бы желала сказать: „посмотрите, посмотрите, какъ я изумляюсь!“ и опять уставилась на Аркадія, но онъ возвысилъ голосъ и, переглянувшись съ Катей, возлѣ которой сидѣлъ, продолжалъ чтение.

Одинцоваскорымъ шагами дошла до своего кабинета. Базаровъ проворно слѣдовалъ за нею, не поднимая глазъ и только ловя слухомъ тонкій свистъ и шелестъ скользившаго передъ нимъ шелковаго платья. Одинцова опустилась на то же самое кресло, на которомъ сидѣла наканунѣ, и Базаровъ занялъ вчерашнее свое мѣсто.

— Такъ какъ же называется эта книга? начала она посѣлѣ неbigшого молчанія.

— Pelouse et Frémy, *Notions générales*.... отвѣчалъ Базаровъ.—Впрочемъ, можно вамъ также порекомедовать— Ganot, *Traité élémentaire de physique expérimentale*. Въ этомъ сочпненіи рисунки отчетливѣе и вообще этотъ учебникъ....

Одинцова протянула руку.— Евгеній Васильчѣ, извините меня, но я позвала васъ сюда не съ тѣмъ, чтобы разсуждать объ учебникахъ. Мне хотелось возобновить нашъ вчерашній разговоръ. Вы ушли такъ внезапно.... Вамъ не будетъ скучно?

— Я къ вашимъ услугамъ, Анна Сергѣевна. Но о чемъ, бишь, бесѣдовали мы вчера съ вами?

Одинцова бросила косвенный взглядъ на Базарова.—Мы говорили съ вами, кажется, о счастіи. Я вамъ разсказывала о самой себѣ. Кстати вотъ, я упомянула слово „счастіе“. Скажите, отчего, даже когда мы наслаждаемся, напримеръ, музыкой, хорошимъ вечеромъ, разговоромъ съ симпатическими людьми, отчего все это кажется скорѣе наме-

ОТЦЫ И ДЪЕТИ.

[117]

комъ на какое-то безмѣрное, гдѣ-то существующее счастье, чѣмъ действительнымъ счастіемъ, то-есть такимъ, которымъ мы сами обладаемъ? Отчего это? Или вы, можетъ быть, ничего подобнаго не ощущаете?

— Вы знаете поговорку: „тамъ хорошо, гдѣ насъ нѣтъ“, возразилъ Базаровъ; — притомъ же вы сами сказали вчера, что вы неудовлетворены. А мнѣ въ голову, точно, такія мысли не приходять.

— Можетъ-быть, онѣ кажутся вамъ смѣшными?

— Нѣтъ, но онѣ мнѣ не приходятъ въ голову.

— Въ самомъ дѣлѣ? Знаете, я бы очень желала знать, о чемъ вы думаете?

— Какъ? Я васъ не понимаю.

— Послушайте, я давно хотѣла объясниться съ вами. Вамъ нечего говорить, — вамъ это самимъ извѣстно, — что вы человѣкъ не изъ числа обыкновенныхъ; — вы еще молоды — вся жизнь передъ вами. Къ чему вы себя готовите? какая будущность ожидаетъ васъ? Я хочу сказать — какой цѣли вы хотите достигнуть, куда вы идете, чтò у васъ на душѣ? словомъ, кто вы, чтò вы?

— Вы меня удивляете, Анна Сергѣевна. Вамъ извѣстно, что я занимаюсь естественными науками, а кто я....

— Да, кто вы?

— Я уже докладывалъ вамъ, что я будущій уѣздный лекарь.

Анна Сергѣевна сдѣлала нетерпѣливое движеніе. — За-
чѣмъ вы это говорите? Вы этому сами не вѣрите. Аркадій
могъ бы мнѣ отвѣчать такъ, а не вы.

— Да чѣмъ же Аркадій...

— Перестаньте! Возможно ли, чтобы вы удовольствовалась такою скромною дѣятельностью, и не сами ли вы всегда утверждаете, что для васъ медицина не существуетъ. Вы — съ вашимъ самолюбіемъ — уѣздный лекарь! Вы мнѣ отвѣчаете такъ, чтобы отдѣлаться отъ меня, по-

118]

РОМАНЫ.

тому что вы не пмѣете никакого довѣрія ко мнѣ. А знаете ли, Евгеній Васильичъ, что я умѣла бы понять васъ: я сама была бѣдна и самолюбива, какъ вы; я прошла, можеть быть, черезъ такія же испытанія, какъ и вы.

— Все это прекрасно, Анна Сергѣевна, но вы меня извините.... я вообще не привыкъ высказываться, и между вами и мною такое разстояніе....

— Какое разстояніе? — Вы опять мнѣ скажете, что я аристократка? Полноте, Евгеній Васильичъ; я вамъ, какъсятably, доказала....

— Да и кромѣ того, перебилъ Базаровъ,—что за охота говорить и думать о будущемъ, которое большею частью не отъ насъ зависить? Выйдетъ случай что-нибудь сдѣлать—прекрасно, а не выйдетъ—по крайней мѣрѣ тѣмъ будешь доволенъ, что заранѣе напрасно не болталъ.

— Вы называете дружескую бесѣду болтовней.... Пли, можетъ-быть, вы меня, какъ женщину, не считаете достойною вашего довѣрія? — Вѣдь вы насъ всѣхъ презираете.

— Васъ я не презираю, Анна Сергѣевна, и вы это знаете.

— Нѣтъ, я ничего не знаю.... но положимъ: я понимаю ваше нежеланіе говорить о будущей вашей дѣятельности; но то, чтобѣ въ васъ теперь пропусhard>ходитъ....

— Пропусhard>ходитъ! повторилъ Базаровъ: — точно я государство какое, или общество! Во всякойъ случаѣ, это во всѣе нелюбопытно; и притомъ развѣ человѣкъ всегда можетъ громко сказать все, чтобѣ немѣ „пропусhard>ходитъ?“

— А я не выку, почему нельзя высказать все, чтобѣ ешь на душѣ.

— Вы можете? спросилъ Базаровъ.

— Могу, отвѣчала Анна Сергѣевна послѣ небольшого колебанія.

Базаровъ наклонилъ голову.—Вы счастливѣе меня.

ОТЦЫ И ДЭТИ.

[119]

Анна Сергєевна вопросительно посмотрѣла на него.—
Какъ хотите, продолжала она, — а мнѣ все-таки что-то го-
воритъ, что мы сошлись не даромъ, что мы будемъ хоро-
шими друзьями. Я увѣрена, что ваша эта, какъ бы ска-
зать, ваша напряженность, сдержанность исчезнетъ нако-
нецъ?

— А вы замѣтили во мнѣ сдержанность... какъ вы еще
выразились... напряженность?

— Да.

Базаровъ всталъ и подошелъ къ окну. — II. вы желали
бы знать причину этой сдержанности, вы желали бы знать,
что во мнѣ происходитъ?

— Да, повторила Одинцова, съ какимъ-то, ей еще не-
понятнымъ, испугомъ.

— И вы не разсердитесь?

— Нѣтъ.

— Нѣтъ? — Базаровъ стоялъ къ ней спиною. — Такъ
знайте же, что я люблю васъ глупо, безумно... Вотъ чего
вы добились.

Одинцова протянула впередъ обѣ руки, а Базаровъ
уперся лобомъ въ стекло окна. Онъ задыхался: все тѣло
его видимо трепетало. Но это было не трепетаніе юноше-
ской робости, не сладкій ужасъ перваго признанія овла-
дѣлъ имъ: это страсть въ немъ оплась, сильная и тяже-
лая—страсть, похожая на злобу и, быть-можетъ, сродни
ей... Одинцовой стало и страшно, и жалко его.

Евгеній Васильичъ, проговорила она, и невольная нѣж-
ность зазвенѣла въ ея голосѣ.

Онъ быстро обернулся, бросилъ на нее пожирающій
взоръ, — и, схвативъ ея обѣ руки, внезапно привлекъ ее
къ себѣ на грудь.

Она не тотчасъ освободилась изъ его объятій; но мгно-
венье спустя, она уже стояла далеко въ углу, и глядѣла
оттуда на Базарова. Онъ рванулся къ ней...

120]

РОМАНЫ.

— Вы меня не поняли, прошептала она съ торопливымъ испугомъ. Казалось, шагни онъ еще разъ, она бы вскрикнула... Базаровъ закусилъ губы и выпелъ.

Полчаса спустя, служанка подала Аннѣ Сергѣевнѣ за-
писку отъ Базарова; она состояла изъ одной только строч-
ки: „долженъ ли я сегодня уѣхать — или могу остаться
до завтра?“ — „Зачѣмъ уѣзжать? Я васъ не понимала — вы
меня не поняли“, отѣтила ему Анна Сергѣевна, а сама
подумала: „я и себя не понимала“.

Она до обѣда не показывалась, и все ходила взадъ и
впередъ по своей комнатѣ, заложивъ рукъ назадъ, изрѣдка
останавливаясь то передъ окномъ, то передъ зеркаломъ и
медленно проводила платкомъ по шеѣ, на которой ей все
чудилось горячее пятно. Она спрашивала себя, чтоб застав-
ляло ее „добиваться“, по выражению Базарова, его откро-
венности, и не подозрѣвала ли она чего-нибудь.... „Я ви-
новала“, промолвила она вслухъ, „но я это не могла пред-
видѣть“. Она задумывалась и краснѣла, вспоминая почти
звѣрское лицо Базарова, когда онъ бросился къ ней....

„Пли?“ произнесла она вдругъ, и остановилась, и трях-
нула кудрями.... Она увидала себя въ зеркальѣ; ея назадъ
закинутая голова съ тапинственною улибкой на полу-за-
крытыхъ, полу-раскрытыхъ глазахъ и губахъ, казалось,
говорила ей въ этотъ мигъ что-то такое, отъ чего она сама
смутилась....

„Нѣтъ“, рѣшила она наконецъ, „Богъ знаетъ, куда бы
это повело, этимъ нельзя шутить, спокойствіе все-таки
лучше всего на сѣтѣ“.

Ея спокойствіе не было потрясено; но она опечалилась,
и даже всплакнула разъ, сама не зная отчего, только не
отъ нанесенного оскорбленія. Она не чувствовала себя
оскорбленною: она скорѣе чувствовала себя виноватою.
Подъ вліяніемъ различныхъ смуутныхъ чувствъ, сознанія
уходящей жизни, желанія новизны, она заставила себя

ОТЦЫ И ДЭТП.

[121]

дойти до извѣстной черты, заставила себя заглянуть за нее — и увидала за ней даже не бездну, а пустоту... п.п. безобразіе.

XIX.

Какъ ни владѣла собою Одинцова, какъ ни стояла вы-
ше всякихъ предразсудковъ, но и ей было неловко, когда
она явилась въ столовую, къ обѣду. Впрочемъ, онъ про-
шелъ довольно благополучно. Порфирій Платонычъ прі-
ѣхалъ, разсказалъ разные анекдоты; онъ только-что вер-
нулся изъ города. Между прочимъ, онъ сообщилъ, что
губернаторъ, Бурдалу, приказалъ своимъ чиновникамъ по
особымъ порученіямъ носить шпоры, на случай, если онъ
пошлетъ ихъ куда нибудь, для скорости, верхомъ. Аркадій
вполносоа разсуждалъ съ Катей и дипломатически при-
служивался княжнѣ. Базаровъ упорно и угрюмо молчалъ.
Одинцова раза два — прямо, не украдкой посмотрѣла на
его лицо, строгое и желчное, съ опущеннымъ глазами, съ
отпечаткомъ презрительной рѣшимости въ каждой чертѣ,
и подумала: „нѣтъ.... нѣтъ.... нѣтъ....“ Послѣ обѣда она
со всѣмъ обществомъ отправилась въ садъ и, впяда, что
Базаровъ желаетъ заговорить съ нею, сдѣлала нѣсколько
шаговъ въ сторону и остановилась. Онъ проплизился къ
ней, но и тутъ не поднялъ глазъ и глухо промолвилъ:

— Я долженъ извиниться передъ вамъ, Анна Сергѣевна. Вы не можете не гнѣваться на меня.

— Нѣтъ, я на васъ не сержусь, Евгеній Васильчѣ,
отвѣчала Одинцова; — но я огорчена.

— Тѣмъ хуже. Во всякомъ случаѣ, я довольно нака-
занъ. Мое положеніе, съ этимъ вы вѣроятно согласитесь,
самое глупое. Вы мнѣ написал: зачѣмъ уѣзжать? А я не
могу и не хочу остаться. Завтра меня здѣсь не будетъ.

— Евгеній Васильчѣ, зачѣмъ вы...

122]

РОМАНЫ.

— Зачѣмъ я уѣзжаю?

— Нѣтъ, я не то хотѣла сказать.

— Прошедшаго не воротишь, Анна Сергѣевна... а рано или поздно это должно было случиться. Слѣдовательно, мнѣ надобно уѣхать. И понимаю только одно условіе, при котором я бы могъ остаться; но этому условію не бывать никогда. Вѣдь вы, извините мою дерзость, не любите меня и не полюбите никогда?

Глаза Базарова сверкнули на мгновенье изъ-подъ темныхъ его бровей.

Анна Сергѣевна не отвѣчала ему. „Я боюсь этого чоловѣка“, мелькнуло у ней въ головѣ.

— Прощайте-съ, проговорилъ Базаровъ, какъ бы утававъ ея мысль, и направился къ дому.

Анна Сергѣевна тихонько пошла вслѣдъ за нимъ, и подозвавъ Катю, взяла ее подъ руку. Она не разставалась съ ней до самаго вечера. Въ карты она пграть не стала, и все больше посмѣивалась, чтò вовсе не шло къ ея поблѣднѣвшему и смущенному лицу. Аркадій недоумѣвалъ и наблюдалъ за нею, какъ молодые люди наблюдаютъ, то-есть постоянно вопрошалъ самого себя: чтò, молъ, это значить? Базаровъ заперся у себя въ комнатѣ; къ чаю онъ однако вернулся. Аннѣ Сергѣевнѣ хотелось сказать ему какое-нибудь доброе слово, но она не знала, какъ заговорить съ нимъ...

Неожиданный случай вывелъ ее изъ затрудненія: дворецкій доложилъ о приѣздѣ Ситникова.

Трудно передать словамъ, какою перепелкой влетѣлъ въ комнату молодой прогрессистъ. Рѣшившись, съ свойственностью ему назойливостью, поѣхать въ деревню къ женщинѣ, которую онъ едва зналъ, которая никогда его не приглашала, но у которой, по собраннымъ свѣдѣніямъ, гостили такіе умные и обизкіе ему люди, онъ все-таки робѣлъ до мозга костей и вмѣсто того, чтобы произнести заранѣе за-

отцы и дѣти.

[123]

твержденияцтвія и привѣтствія, пробормоталъ ка-
кую-то дрянь, что Евдоксія, дескать, Кукшина прислала
его узнать о здоровѣ Анны Сергѣевны, и что Аркадій
Николаевичъ, тоже, ему всегда отзывался съ величайшею
похвалой... На этомъ словѣ онъ запнулся и потерялся до-
того, что стѣлъ на собственную шляпу. Однако, такъ какъ
никто его не прогналъ и Анна Сергѣевна даже представи-
ла его теткѣ и сестрѣ, онъ скоро оправился и затрещаль
на славу. Появленіе пошлости бываетъ часто полезно въ
жизни: оно ослабляется слишкомъ высоко настроенныя
струны, отрезвляетъ самоувѣренныя или самозабывчвыя
чувства, напомняя имъ свое б.п.зкое родство съ ними. Съ
прибытіемъ Ситникова все стало какъ-то тупѣ—и проще;
всѣ даже поужинали плотнѣй и разошлись спать получа-
сомъ раньше обыкновеннаго.

— Я могу тебя теперь повторить, говорилъ, лежа въ по-
стели, Аркадій Базарову, который тоже раздѣлся, — то,
что ты мнѣ сказалъ однажды: „Отчего ты такъ грустень?
вѣрно исполнилъ какой-нибудь священный долгъ?“ — Ме-
жду обоими молодыми людьми съ нѣкоторыхъ поръ уста-
новилось какое-то лжеразвязное подтруншваніе, что всегда
служить признакомъ тайнаго неудовольствія или не выска-
занныхъ подозрѣній.

— Я завтра къ батькѣ уѣзжаю, проговорилъ Базаровъ.

Аркадій приподнялся и оперся на локотъ. Онъ и уди-
вился, и почему-то обрадовался.—А! промолвилъ онъ.—И
ты отъ этого грустень?

Базаровъ зѣвнулъ.—Много будешь знать، состарѣешься.

— А какъ же Анна Сергѣевна? продолжалъ Аркадій.

— Что такое Анна Сергѣевна?

— Я хочу сказать: разве она тебя отпуститъ?

— Я у ней не написался.

Аркадій задумался, а Базаровъ легъ и повернулся ли-
цомъ къ стѣнѣ.

124]

РОМАНЫ.

Прошло несколько минут въ молчаніи.—Евгений! воскликнулъ вдругъ Аркадий.

— Ну?

— Я завтра съ тобой уѣду тоже.

Базаровъ ничего не отвѣчалъ.

— Только я домой поѣду, продолжалъ Аркадий. — Мы вмѣстѣ отправимся до Хохловскихъ выселковъ, а тамъ ты возьмешь у Θедота лошадей. Я бы съ удовольствіемъ познакомился съ твоими, да я боюсь и ихъ стѣнить, и тебя. Вѣдь ты потомъ онять приѣдешь къ намъ?

— Я у васъ свои вещи оставилъ, отозвался Базаровъ, не оборачиваясь.

„Зачѣмъ же онъ меня не спрашиваетъ, почему я ѣду? И также внезапно, какъ и онъ?“ подумалъ Аркадий. „Въ самомъ дѣлѣ, зачѣмъ я ѣду, и зачѣмъ онъ ѣдетъ?“ продолжалъ онъ свои размышленія. Онъ не могъ отвѣчать удовлетворительно на собственный вопросъ, а сердце его наполнялось чѣмъ-то ѣдкимъ. Онъ чувствовалъ, что тяжело ему будетъ разстаться съ этой жизнью, къ которой онъ такъ привыкъ; но и оставаться одному было какъ-то странно. „Что-то у нихъ произошло“, разсуждалъ онъ самъ съ собою, „зачѣмъ же я буду торчать передъ нею послѣ отѣзда? я ей окончательно надоѣмъ; я и послѣднее потеряю“. Онъ началъ представлять сель Анну Сергѣевну, потомъ другія черты понемногу проступили сквозь красивый обликъ молодой вдовы.

„Жаль и Кати!“ шепнулъ Аркадий въ подушку, на которую уже капнула слеза... Онъ вдругъ вскинулъ волосами и громко промолвилъ: — На какого чорта этотъ глупецъ Ситниковъ пожаловалъ?

Базаровъ сперва пошевелился на постели, а потомъ произнесъ следующее:—Ты, братъ, глупъ еще, я вижу. Ситниковы намъ необходимы. Мне, пойми ты это — мнѣ нуж-

отцы и дѣти.

[125]

ны подобные олухи. Не богамъ же, въ самомъ дѣлѣ, горшіи
обжигать!...

— „Эге, ге!...“ подумалъ про себя Аркадій, и тутъ толь-
ко открылась ему на мигъ вся бездонная пропасть Базаров-
скаго самолюбія. „Мы стало-быть съ тобой боги? то-есть—
ты богъ, а олухъ ужъ не я ли?“

— Да, повторилъ угрюмо Базаровъ, — ты еще глупъ.

Одинцова не изъявила особеннаго удивленія, когда, на
другой день, Аркадій сказалъ ей, что уѣзжаетъ съ Базаро-
вымъ: она казалась разсѣянною и усталою. Катя молча и
серіозно посмотрѣла на него, княжна даже перекрести-
лась подъ свесю шалю, такъ-что онъ не могъ этого не за-
мѣтить; за то Ситниковъ совершенно переполошился. Онъ
только что сошелъ къ завтраку въ новомъ щегольскомъ, на
этотъ разъ не славянофильскомъ, нарядѣ; наканунѣ онъ
удивилъ приставленнаго къ нему человѣка множествомъ
навезеннаго имъ бѣлья, и вдругъ его товарищи его покпда-
ютъ! — Онъ немножко посеменилъ ногами, пометался, какъ
гонный заяцъ на опушкѣ. лѣса,— и внезапно, почти съ испу-
гомъ, почти съ крикомъ объявилъ, что и онъ намѣренъ
уѣхать. Одинцова не стала его удерживать.

— У меня очень покойная коляска, прибавилъ несчаст-
ный молодой человѣкъ, обращаясь къ Аркадію,— я могу
васъ подвести, а Евгеній Васильичъ можетъ взять вашъ
тарантасть, какъ оно даже удобнѣе будетъ.

— Да помилуйте, вамъ совсемъ не по дорогѣ, и до меня
далеко.

— Это ничего, ничего; времени у меня много, притомъ
у меня въ той сторонѣ дѣла есть.

— По откупамъ? спросилъ Аркадій, уже слишкомъ пре-
зрительно.

Но Ситниковъ находился въ такомъ отчаяніи, что, про-
тивъ обыкновенія, даже не засмѣялся. — Я васъ увѣряю,

126]

РОМАНЫ.

коляска чрезвычайно покойная, пробормоталъ онъ, — и
всѣмъ мѣсто будетъ.

— Не огорчайте мсьё Ситниковова отказомъ, промолвила
Анна Сергѣевна....

Аркадій взглянулъ на нее и значительно наклонилъ го-
лову.

Гости уѣхали послѣ завтрака. Прощаясь съ Базаровымъ,
Одинцова протянула ему руку и сказала: — Мы еще уви-
димся, не правда ли?

— Какъ прикажете, отвѣтилъ Базаровъ.

— Въ такомъ случаѣ, мы увидимся.

Аркадій первый вышелъ на крыльцо: онъ взобрался въ
Ситниковскую коляску. Его почтительно подсаживалъ дво-
рецкій, а онъ бы съ удовольствіемъ его побилъ или рас-
плакался. Базаровъ помѣстился въ тарантасѣ. — Добрав-
шись до Хохловскихъ выселковъ, Аркадій подождалъ, пока
Өедотъ, содержатель постоялаго двора, запрегъ лошадей,
и, подойдя къ тарантасу, съ прежнею улыбкой сказалъ
Базарову: — Евгеній, возьми меня съ собой; я хочу къ тебе
поѣхать.

— Садься, произнесъ сквозь зубы Базаровъ.

Ситниковъ, который расхаживалъ, бойко посвистывая,
вокругъ колесъ своего экипажа, только ротъ разнунлъ,
услышавъ эти слова, а Аркадій хладнокровно вынулъ свои
вещи изъ его коляски, сѣлъ возлѣ Базарова — и, учтиво
поклонившись своему бывшему спутнику, крикнулъ: „Тро-
гай!“ Тарантасъ покатилъ и скоро исчезъ изъ вида....
Ситниковъ, окончательно сконфуженный, посмотрѣлъ на
своего кучера, но тотъ игралъ кнуткомъ надъ хвостомъ
пристяжной. Тогда Ситниковъ вскочилъ въ коляску — и,
загремѣвъ на двухъ проходившихъ мужниковъ: „надѣньте
шапки, дураки!“ — потащился въ городъ, куда прибылъ
очень поздно, и гдѣ, на слѣдующій день, у Кукшиной,
сильно досталось двумъ „противнымъ гордецамъ и невѣ-
зкамъ“.

отцы и дѣти.

[127]

Садясь въ тарантасъ къ Базарову, Аркадій крѣпко сти-
снулъ ему руку и долго ничего не говорилъ. Казалось,
Базаровъ понялъ и оцѣнилъ и это пожатіе, и это молча-
ніе. Предшествовавшую ночь онъ всю не спалъ, и не
курилъ, и почти ничего не Йль уже нѣсколько дней. Су-
мрачно и рѣзко выдавался его похудый профиль изъ-
подъ нахлобученной фуралки.

— Что, братъ, проговорилъ онъ наконецъ, — дай-ка си-
гарку... Да посмотрите, чай, желтый у меня языкъ?

— Желтый, отвѣчалъ Аркадій.

— Ну да... вотъ и сигарка невкусна. — Расклеплась
машина.

— Ты, дѣйствительно, измѣнился въ это послѣднее вре-
мя, замѣтилъ Аркадій.

— Ничего! поправимся. Одно скучно, — мать у меня
такая сердобольная: копи брюха не отростилъ, да не йшь
десять разъ на день, она и убивается. Ну, отецъ ничего,
тотъ самъ былъ вездѣ, и въ ситѣ, и въ рѣшетѣ. Нѣтъ,
нельзя курить, прибавилъ онъ, и швырнулъ сигарку въ
пыль дороги.

— До твоего имѣнія двадцать пять верстъ? спросилъ
Аркадій.

— Двадцать пять. Да вотъ спроси у этого мудреца. Онъ
указалъ на сидѣвшаго на козлахъ мужика, Оедотова ра-
ботника.

Но мудрецъ отвѣчалъ, что: „хтошь е знаетъ — вёрсты
тутотка не мѣряныя“, и продолжалъ впопголоса бранить
коренную за то, что она „головизной лягаетъ“, то-есть
дергаетъ головой.

— Да, да, заговорилъ Базаровъ, — урокъ вамъ, юный
другъ мой, поучительный нѣкій примѣръ. Чортъ знаетъ,
что за вздоръ! Каждый человѣкъ на ниточкѣ виситъ, безд-
на ежеминутно подъ нимъ развернуться можетъ, а онъ
еще самъ придумываетъ себѣ всякія непріятности, пор-
титъ свою жизнь.

128

РОМАНЦ

— Ты на что намекаешь? спросилъ Аркадий.

— Я ни на что не намекаю, я прямо говорю, что мы оба съ тобою очень глупо себя вели. Что тутъ толковать! Но я уже въ клиникѣ замѣтилъ: кто злится на свою боль— тотъ непремѣнно ее по;бдить.

— Я тебя не совсемъ понимаю, промолвилъ Аркадий,—
кажется, тебя не на что было пожаловаться.

— А коли ты не совсемъ меня понимаешь, такъ я тебя
доложу слѣдующее: по моему—лучше кампъ обрать на мо-
стовой, чѣмъ позволить женщинѣ завладѣть хотя бы кон-
чикомъ пальца. Это все... Базаровъ чуть было не произ-
несъ своего любимаго слова „романтизмъ“—да удержался,
и сказалъ: вздоръ.—Ты мнѣ теперь не повѣришь, но я те-
бѣ говорю: мы вотъ съ тобой попали въ женское общест-
во, и намъ было пріятно; но бросить подобное общество—
все равно, что въ жаркій день холодною водой окатить-
ся.—Мужинъ некогда заниматься такими пустяками; му-
щина долженъ быть свирѣпъ, гласить отличная испанская
поговорка. Вѣдь вотъ ты, прибавилъ онъ, обращаясь къ
сидѣвшему на козлахъ мужику,—ты, умница, есть у тебя
жена?

Мужикъ показалъ обоимъ пріятелямъ свое плоское и
подслѣдоватое лицо.

— Жена-то? Есть. Какъ не быть женѣ?

— Ты ее бьешь?

— Жену-то? Всяко случается. Безъ причины не бьемъ.

— И прекрасно. Ну, а она тебя бьетъ?

Мужикъ задергалъ возжами. — Эко слово ты сказалъ,
баринъ. Тебѣ бы все шутить.... Онъ видимо обидѣлся.

— Слышишь, Аркадий Николаевичъ! А насъ съ вами
прибыли..., вотъ оно что значитъ быть образованными
людьми.

Аркадий принужденно засмѣялся, а Базаровъ отвернулъ
ся и во всю дорогу уже не развѣвалъ рта.

ОТЦЫ И ДѣТИ.

[129]

Двадцать пять верстъ показались Аркадію за цѣлыхъ пятьдесятъ. Но вотъ на скатѣ пологаго холма открылась наконецъ небольшая деревушка, гдѣ жили родители Базарова. Рядомъ съ нею, въ молодой березовой рощицѣ, виднѣлся дворянскій домикъ подъ соломенною крышью. У первой избы стояли два мужика въ шапкахъ и бранились. „Большая ты свинья, говорилъ одинъ другому, а хуже благо поросенка“. — „А твоя жена—колдунья“, возражалъ другой.

— По непринужденности обращенія, замѣтилъ Аркадію Базаровъ, — и по пigrвости оборотовъ рѣчи, ты можешь судить, что мужики у моего отца не слишкомъ привѣснены. Да вотъ и онъ самъ выходитъ на крыльцо своего жилища. Услыхалъ, знать, колокольчикъ. Онъ, онъ— узнаю его фигуру. Эге, ге! какъ онъ однако посѣдѣлъ, бѣдняга!

## XX.

Базаровъ высунулся изъ тарантаса, а Аркадій вытянулъ голову изъ-за спины своего товарища, и увидалъ на крылечке господскаго домика высокаго, худощаваго человѣка, съ взъерошенными волосами и тонкимъ орлинымъ носомъ, одѣтаго въ старый военный сюртукъ нараспашку. Онъ стоялъ, растопыривъ ноги, курилъ длинную трубку и щурился отъ солнца.

Лошади остановились.

— Наконецъ пожаловалъ, проговорилъ отецъ Базарова, все продолжая курить, хотя чубукъ такъ и прыгалъ у него между пальцами. — Ну вы, звони, вы, звони, почеломкаемся.

Онъ сталъ обнимать сына... „Енюша, Енюша“, раздался трепещущій женскій голосъ. Дверь распахнулась, и на порогѣ показалась кругленькая, низенькая старушка,

П. С. ТУРГЕНЕВЪ.—ТОМЪ П.

9

130]

РОМАНЫ.

въ об'єломъ чепцѣ и короткой пестрой кофточкѣ. Она ах-
нула, пошатнулась и навѣрно бы упала, если бы Базаровъ
не поддержалъ ея. Пухлыя ея ручки мгновенно обвились
вокругъ его шен, голова прижалась къ его груди, и все
замолкло. Только слышались ея прерывистыя всхлипы-
ванья.

Старикъ Базаровъ глубоко дышалъ и щурился пуще
прежняго.

— Ну, полно, полно, Ариша! перестань, заговорилъ онъ, помѣнявшись взглядомъ съ Аркадіемъ, который стоялъ неподвилкно у тарантаса, между тѣмъ какъ мужикъ на козлахъ даже отвернулся: — это совсемъ не нужно! пожалуйста перестань.

— Ахъ, Василій Иванычъ, пролепетала старушка,—
въ кои-то вѣки батюшку-то моего, голубчка-то, Еню-
шеньку.... и, не разжимая рукъ, она отодвинула отъ Ба-
зарова свое мокрое отъ слезъ, мятое и умпленное лпцо,
посмотрѣла на него какими-то блаженными и смѣшными
глазами, и опять къ нему припала.

— Ну, да, конечно, это все въ натурѣ вещей, промол-
вилъ Василій Иванычъ, — только лучше ужъ въ комнату
пойдемъ. Съ Евгеніемъ вотъ гость приѣхалъ. Извините,
прибавилъ онъ, обращаясь къ Аркадію и маркнулъ слегка
ногой,—вы понимаете, женская слабость; ну и сердце ма-
тери....

А у самого и губы, и брови дергало, и подбородокъ
трясся.... но онъ видимо желалъ побѣдить себя и казать-
ся чуть не равнодушнымъ. Аркадій наклонился.

— Пойдемте, матушка, въ самомъ дѣлѣ, промолвилъ
Базаровъ и повелъ въ домъ ослабѣвшую старушку. Уса-
дивъ ее въ покойное кресло, онъ еще разъ наскоро об-
нялся съ отцомъ и представилъ ему Аркадія.

— Душевно радъ знакомству, проговорилъ Василій
Ивановичъ,—только ужъ вы не взыщите: у меня здѣсь все

ОТЦЫ И ДЪТТ.

[131]

по простотѣ, на военную ногу. Арина Власьевна, успокоилась, сдѣлал одолженіе: что за малодушіе? Господинъ гость долженъ осудить тебя.

— Ватюшка, сквозь слезы проговорила старушка, — имени и отчества не имѣю чести знать....

— Аркадій Николаичъ, съ важностью, вполголоса, подсказалъ Василій Иванычъ.

— Извините меня, глупую. Старушка высморкалась и, нагиная голову то направо, то налѣво, тщательно утерла одинъ глазъ послѣ другого. — Извините вы меня. Вѣдь я такъ и думала, что умру, не дождусь моего го....о....о.... лубчика.

— А вотъ и дождались, сударыня, подхватилъ Василій Ивановичъ. — Танюшка, обратился онъ къ босоногой дѣвочкѣ лѣтъ тринадцати, въ ярко красномъ ситцевомъ платьѣ, пугливо выглядывавшей изъ-за двери, — принеси барынѣ стаканъ воды—на подносѣ, слышишь? — а васъ, господа, прибавилъ онъ съ какою-то старомодною игрывостью,—позвольте попросить въ кабинетъ къ отставному ветерану.

— Хоть еще разочекъ дай обнять себя, Енющечка, простонала Арина Власьевна. Базаровъ нагнулся къ ней. — Да какой же ты красавчикъ сталъ!

— Ну, красавчикъ не красавчикъ, замѣтилъ Василій Ивановичъ, — а мужчина, какъ говорится: оммфе. А теперь, я надѣюсь, Арина Власьевна, что, насытивъ свое материнское сердце, ты позаботишься о насыщеніи своихъ дорогихъ гостей, потому что, тебѣ известно, соловья баснями кормить не слѣдуетъ.

Старушка привстала съ креселъ. —Сію минуту, Василій Иванычъ, столѣ накрытъ будетъ, сама въ кухню сбѣгаю и самоваръ поставить велю, все будетъ, все. Вѣдь три года его не выдала, не кормила, не попла, летко-ли?

— Ну, смотри же, хозяюшка, хлюпочи, не осрамись; а

*

132]

РОМАНЫ.

васъ, господа, прошу за мной пожаловать. Вотъ и Тимо-
феевичъ явился къ тебе на поклонъ, Евгеній. II онъ, чай,
обрадовался, старый барбосъ. Что? вѣдь обрадовался, ста-
рый барбосъ? Милости просимъ за мной.

И Василій Ивановичъ суетливо пошелъ впередъ, шар-
кая и шлепая стоптанными туфлями.

Весь его домикъ состоялъ изъ шести крошечныхъ ком-
натъ. Одна изъ нихъ, та, куда онъ привелъ нашихъ прія-
телей, называлась кабинетомъ. Толстоногій столъ, зава-
ленный почернѣвшими отъ старинной пыли, словно про-
копченными бумагами, занималъ весь промежутокъ между
двумя окнами; по стѣнамъ висѣли турецкія ружья, нагай-
ки, сабля, двѣ ландкарты, какіе-то анатомическіе рисун-
ки, портретъ Гуфеланда, вензель изъ волосъ въ черной
рамкѣ и дипломъ подъ стекломъ; кожаный, кое-гдѣ про-
давленный и разорванный, диванъ помѣщался между дву-
мя громадными шкапами изъ корельской березы; на пол-
кахъ въ безпорядкѣ тѣнились книги, коробочки, птичьи
чучелы, банки, пузырьки; въ одномъ углу стояла сломан-
ная электрическая машина.

— Я васъ предупредилъ, любезный мой посвятитель, на-
чалъ Василій Иванычъ,—что мы живемъ здѣсь, такъ ска-
зать, на бивуакахъ....

— Да перестань, что ты извиняешься! перебилъ База-
ровъ. Кирсановъ очень хорошо знаетъ, что мы съ тобой
не Крезы, и что у тебя не дворецъ. Куда мы его помѣ-
стимъ, вотъ вопросъ?

— Помплуй, Евгеній; тамъ у меня во флигелькѣ отліч-
ная комната: имъ тамъ очень хорошо будетъ.

— Такъ у тебя и флигелекъ завелся?

— Какъ же-съ; гдѣ баня-съ, вмѣшался Тимофеевичъ.

— То-есть рядомъ съ баней, поспѣшно присовокупшій
Василій Ивановичъ. — Теперь же лѣто.... Я сейчасъ собѣ-
гаю туда, распоряжусь; а ты бы, Тимофеевичъ, пока ихъ ве-

ОТЦЫ И ДѣТИ.

[133]

щи внесъ. Тебѣ, Евгеній, я разумѣется, предоставлю мой
кабинетъ. Suum cuique.

—Вотъ тебѣ на! Презабавный старикашка и добрѣйшій,
прибавилъ Базаровъ, какъ только Василій Ивановичъ вы-
шелъ. Такой же чудакъ, какъ твой, только въ другомъ ро-
дѣ. Много ужъ очень болтаетъ.

— И мать твоя, кажется, прекрасная женщина, замѣ-
тилъ Аркадій.

— Да, она у меня безъ хитрости. Обѣдъ намъ, посмо-
три, какой задастъ.

— Сегодня васъ не ждали, батюшка, говядинки не при-
везли, промолвилъ Тимофеичъ, который только что вта-
щилъ Базаровскій чемоданъ.

— И безъ говядинки обойдемся, на нѣтъ и суда нѣтъ.
Бѣдность, говорятъ, не порокъ.

— Сколько у твоего отца душъ? спросилъ вдругъ Ар-
кадій.

— Имѣніе не его, а матери; душъ, помнится, пятнад-
цать.

— И всѣ двадцать двѣ, неудовольствіемъ замѣтилъ Тимо-
феичъ.

Послышалось шлепаніе туфель и снова появился Васи-
лій Ивановичъ.—Черезъ нѣсколько минутъ ваша комната
будетъ готова принять васъ, воскликнулъ онъ съ торже-
ственностію,—Аркадій.... Николаичъ? такъ, кажется, вы
изволите величаться? А вотъ вамъ и прислуга, прибавилъ
онъ, указывая на вошедшаго съ нимъ коротко-острижен-
наго мальчика въ синемъ, на локтяхъ прорванномъ, каф-
танѣ и въ чужихъ сапогахъ.—Зовутъ его Федькой. Опять-
таки повторяю, хоть сынъ и запрещаетъ, не взыщите.
Впрочемъ, трубу набивать онъ умѣетъ. Вѣдь вы курите?

— Я курю больше сигары, отвѣтилъ Аркадій.

— И весьма благоразумно поступаете. Я самъ отдаю

134]

РОМАНЫ.

преферансъ снгаркамъ, но въ нашихъ уединенныхъ кра-
яхъ доставать ихъ чрезвычайно затруднительно.

— Да полно тебя Лазаря пѣть, перебилъ опять База-
ровъ. — Сядь лучше вотъ тутъ на диванъ, да дай на себя
посмотрѣть.

Василій Ивановичъ засмѣялся и сѣлъ. Онъ очень похо-
дилъ лицомъ на своего сына, только любъ у него былъ ни-
же и уже, и ротъ немного шире, и онъ безпрестанно дви-
гался, поводилъ плечами, точно платье ему подъ мышками
рѣзало, моргалъ, покашливалъ и шевелилъ пальцами, меж-
ду тѣмъ какъ сынъ его отличался какою-то небрежною
неподвижностію.

— Лазаря пѣть! повторилъ Василій Ивановичъ. — Ты,
Евгеній, не думай, что я хочу, такъ сказать, разжалобить
гостя: вотъ молѣ, мы въ какомъ захолустьѣ живемъ. Я,
напротивъ, того мнѣнія, что для человѣка мыслящаго нѣтъ
захолустья. По крайней мѣрѣ, я стараюсь, по возможности,
не зарости, какъ говорится, мохомѣ, не отстать отъ
вѣка.

Василій Ивановичъ вытащилъ изъ кармана новый жел-
тый фулярѣ, который успѣлъ захватить, бѣгая въ Арка-
діеву комнату, и продолжалъ, помахивая имъ по воздуху:—
я уже не говорю о томѣ, что я, напримѣрѣ, не безъ чув-
ствительныхъ для себя пожертвованій, посадилъ мужи-
ковъ на оброкъ и отдалъ имъ свою землю изъ-полу. Я счи-
талъ это своимъ долгомѣ, самое благоразуміе въ этомъ
случаѣ повелѣваетъ, хотя другіе владѣльцы даже не помы-
шляютъ объ этомъ: я говорю о наукахъ, объ образованіи.

— Да; вотъ я вплу у тебя—Другъ здравія на 1855 годъ,
замѣтилъ Базаровъ.

— Мне его по знакомству старый товарищъ высыла-
етъ, поспѣшно проговорилъ Василій Ивановичъ; но мы,
напримѣрѣ, и о френологіи имѣемъ понятіе, прибавилъ
онъ, обращаясь впрочемъ болѣе къ Аркадію и указывая на

отцы и дѣти.

[135]

стоявшую на шкапѣ небольшую гипсовую голову, разбитую на нумерованные четыреугольники, — намъ и Шенлейнъ не остался безъизвѣстенъ — и Радемахеръ.

— А въ Радемахера еще вѣрятъ въ *** губерніи? спрощилъ Базаровъ.

Васпілій Ивановичъ закашлялъ. — Въ губерніи... Конечно, вамъ, господа, лучше знать; гдѣ жъ намъ за вами угоняться? Вѣдь вы намъ на смѣну пришли. И въ мое время какой-нибудь гуморалистъ Гоффманъ, какой-нибудь Броунъ съ его витализмомъ — казались очень смѣшны, а вѣдь тоже гремѣли когда-то. Кто-нибудь новый замѣнилъ у васъ Радемахера, вы ему поклоняетесь, а черезъ двадцать лѣтъ, пожалуй, и надъ тѣмъ смѣяться будутъ.

— Скажу тебе въ утѣшеніе, промолвилъ Базаровъ: — что мы теперь вообще надъ медициной смѣемся и ни пе-редъ кѣмъ не преклоняемся.

— Какъ же это такъ? Вѣдь ты докторомъ хочешь быть?

— Хочу, да одно другому не мѣшаетъ.

Васпілій Ивановичъ потыкалъ третьимъ пальцемъ въ трубку, гдѣ еще оставалось немного горячей золы. — Ну, можетъ быть, можетъ быть — спорить не стану. Вѣдь я чтò? — Отставной штабъ-лекарь, болотаю; теперь вотъ въ агрономы попалъ. — Я у вашего дѣлушки въ бригадѣ служилъ, обратился онъ онять къ Аркадію, — да-ст, да-съ; — много я на своемъ вѣку видалъ видовъ. И въ какихъ толь-ко обществахъ не бывалъ, съ кѣмъ не важился! — Я, тотъ самый я, котораго вы позволите видѣть теперь передъ собою, я у князя Витгенштейна и у Жуковскаго пульсъ щупалъ! Тѣхъ-то, въ южной-то арміи, по четырнадцатому, вы понимаете (и тутъ Васпілій Ивановичъ значительно сжалъ губы), всѣхъ зналъ наперечетъ. Ну да вѣдь мое дѣло—сторона; знай свой ланцетъ, и баста! А дѣлушка вашъ очень почтенный былъ человекъ, настоящій военный.

136]

РОМАНЫ.

— Сознайся, дубина была порядочная, лѣниво промолвилъ Базаровъ.

— Ахъ, Евгеній, какъ это ты выражаешься! помилосердуй... Конечно, генералъ Кирсановъ не принадлежалъ къ числу...

— Ну, брось его, перебилъ Базаровъ.—Я, какъ подъѣзжалъ сюда, порадовался на твою березовую рощицу, славно вытянулась.

Василій Ивановичъ оживился.—А ты посмотри, садикъ у меня теперь какой! Самъ каждое деревцо сажалъ. И фрукты есть, и ягоды, и всякія медицинскія травы. Ужъ какъ вы тамъ ни хитрите, господа молодые, а все-таки старикъ Парацельсій святую правду изрекъ: in herbis, verbis et lapidibus.... Вѣдь я, ты знаешь, отъ практпеп отказался, а раза два въ недѣлю приходится стариной тряхнуть. Идутъ за совѣтомъ — нельзя же гнать въ шею. Случается, бѣдные прибѣгаютъ къ помощи. Да и докторовъ здѣсь совсѣмъ нѣтъ. Одинъ здѣшній сосѣдъ, представь, отставной майоръ, тоже лечитъ. Я спрашиваю о немъ: учился ли онъ медицинѣ? Говорятъ мнѣ: нѣтъ, онъ не учился, онъ больше изъ филантропіи.... Ха, ха, изъ филантропіи! а? каково? ха, ха! ха, ха!

— Оедька! набей мнѣ трубку! сурово проговорилъ Базаровъ.

— А то здѣсь другой докторъ пріѣзжаетъ къ большому, продолжалъ съ какимъ-то отчаяньемъ ВасилійИвановичъ,— а больной уже ad patres; человѣкъ и не пускаетъ доктора, говоритъ: теперь больше не надо. Тотъ этого не ожидалъ, сконфузился и спрашиваетъ: „что, баринъ, передъ смертью икалъ?“—„Икали-съ.“—„И много икалъ?“—„Много“.„А, ну—это хорошо“—да и верть назадъ. Ха, ха, ха!

Старикъ одинъ засмѣялся; Аркадій выразилъ улыбку на своемъ лицѣ. Базаровъ только затянулся. Бесѣда продолжалась такимъ образомъ около часа; Аркадій успѣлъ схо-

ОТЦЫ И ДЭТП.

[137]

дить въ свою комнату, которая оказалась предбанникомъ, но очень уютнымъ и чистымъ. Наконецъ вошла Танюша и доложила, что обѣдъ готовъ.

Василій Ивановичъ первый поднялся.—Пойдемте, господа! Извините великодушно, коли наскучилъ. Авось хозяйка моя удовлетворитъ васъ больше моего.

Обѣдъ, хотя наскоро стотовленный, вышелъ очень хорошій, даже обильный: только вино немного, какъ гово рится, подгуляло: почти черный хересъ, купленный Ти мооеицемъ въ городѣ у знакомаго купца, отзывался не то мѣдью, не то канифолью; и мухи тоже мѣшали. Въ обыкновенное время дворовый мальчикъ отгонялъ ихъ большою зеленой вѣткой; но на этотъ разъ Василій Ивановичъ ус лалъ его изъ боязни осужденія со стороны юнаго поколѣнія. Арина Власьевна успѣла принарядиться; надѣла вы сокій чепецъ съ шелковыми лентами и голубую шаль съ разводами. Она опять всплакнула, какъ только увидѣла своего Енюшу, но мужу не пришлось ее усовѣщевать: она сама поскорѣй утерла свои слезы, чтобы не закапать шаль. Ъли одни молодые люди: хозяева давно пообѣдали. При служивалъ Оедька, видимо обремененный необычными сапогами, да помогала ему женщина съ мужественнымъ лицомъ и кривая, по имени Анфисушка, исполнявшая должности ключницы, птичницы и прачки. Василій Ивановичъ во все время обѣда расхаживалъ по комнатѣ п съ совершенно счастливымъ и даже блаженнымъ видомъ говорилъ о тяжкихъ опасеніяхъ, внесаемыхъ ему Наполеоновскою политикой и запутанностью итальянскаго вопроса. Арина Власьевна не замѣчала Аркадія, не подчивала его; под перши кулачкомъ свое круглое лицо, которому одутлова тыя, впшневаго цвѣта, губки и родинки на щекахъ и надъ бровями придавали выраженіе очень добродушное, она не сводила глазъ съ сына и все издыхала: ей смертельно хотѣлось узнать, на сколько времени онъ пріѣхалъ, но спро-

138]

РОМАНЫ.

сить она его боялась. „Ну, какъ скажетъ—на два дня",
думала она, и сердце у ней замирало. Послѣ жаренаго
Василій Ивановичъ исчезъ на мгновеніе и возвратился съ
откуноренною полубутылкой шампанскаго. „Вотъ, вос-
кликнулъ онъ,—хоть мы и въ глупши живемъ, а въ торже-
ственныхъ случаяхъ имѣемъ чѣмъ себя повеселить!"—Онъ
палилъ три бокала и рюмку, прозвагласилъ здоровье „не-
оцѣненныхъ посѣтителей" и разомъ, по военному, хлоп-
нулъ свой бокаль, а Арину Власьевну заставилъ выпить
рюмку до послѣдней капельки. Когда очередь дошла до
варенья, Аркадій, не терпѣвшій ничего сладкаго, почель
однако свою обязанностью отвѣдать отъ четырехъ различ-
ныхъ, только что сваренныхъ сортовъ, тѣмъ болѣе, что Ба-
заровъ отказался наотрѣзъ и тотчасъ закурилъ спгарку.
Потомъ явился на сцену чай со скамейки, съ масломъ и
кренделями; потомъ Василій Ивановичъ повелъ всѣхъ въ
садъ, для того чтобы полюбоваться красотою вечера. Про-
ходя мимо скамейки, онъ шепнулъ Аркадію: — На семъ
мѣстѣ я люблю философствовать, глядя на захожденіе солн-
ца: оно приписываетъ пустыннику. А тамъ подальше я
посадилъ нѣсколько деревьевъ, любимыхъ Гораціемъ.

— Что за деревья? спросилъ, послушавшись, Базаровъ.

— А какъ же.... акаціи.

Базаровъ началъ зѣвать.

— Я полагаю, пора путешественникамъ въ объятія къ
Морфею, замѣтилъ Василій Ивановичъ.

— То-есть, пора снять, подхватилъ Базаровъ. — Это
сужденіе справедливое. Пора, точно.

Прощаясь съ матерью, онъ поцѣловалъ ее въ любъ, —
а она обняла его и за спиной, украдкой, его благословила
трижды. Василій Ивановичъ проводилъ Аркадія въ его
комнату и пожелалъ ему „такого благодатнаго отдохнове-
нія, какое и я вкушалъ въ наши счастливые лѣта“. И дѣй-
ствительно, Аркадію отлично спалось въ своемъ предан-

отцы и дѣти.

[139]

никъ: въ немъ пахло мятой, и два сверчка въ неребивку усыпительно трещали за печкой. Василь Ивановичъ отправился отъ Аркадія въ свой кабпнетъ, и прикорнувъ на диванъ въ ногахъ у сына, собирался, было, поболтать съ нимъ: по Базаровъ тотчасъ его отослалъ, говоря, что ему спать хочется, а самъ не заснулъ до утра. Шпроко раскрывъ глаза, онъ злобно глядѣлъ въ темноту: воспоминанія дѣтства не имѣли власти надъ нимъ, да къ томужъ онъ еще не успѣлъ отдѣлаться отъ послѣднихъ горькихъ впечатлѣній. Арина Власьевна сперва помолилась въ сласть; потомъ долго, долго бесѣдовала съ Анфисушкой, которая, ставъ какъ вконанная передъ барыней и вперивъ въ нее свой единственный глазъ, передавала ей тайнственнымъ шопотомъ всѣ свои замѣчанія и соображенія на счетъ Евгенія Васильевича. У старушки отъ радости, отъ вина, отъ сигарочнаго дима совсѣмъ закружилась голова; мужъ говорилъ было съ ней, и махнулъ рукою.

Арина Власьевна была настоящая русская дворяночка прежняго времени; ей бы слѣдовало жить лѣтъ за двѣсти, въ старо-московскія времена. Она была очень набожна и чувствительна, вѣрила во всевозможныя примѣты, гаданья, заговоры, сны; вѣрила въ юродивыхъ, въ домовыхъ, въ лѣшнихъ, въ дурныя встрѣчи, въ порчу. Въ народныя лекарства, въ четверговую соль, въ скорый конецъ свѣта; вѣрила, что ес.ш въ Сѣтлее Воскресеніе на всенощной не погаснутъ свѣчи, то гречиха хорошо уродится, и что грѣбъ больше не растетъ, ес.ш его человѣческій глазъ увпѣдить; вѣрила, что чортъ любитъ быть тамъ, гдѣ вода, и что у каждаго жида на груди кровавое пятнышко; боялась мышей, ужей, лятушекъ, воробьевъ, піявокъ, грома, холодной воды, сквозного вѣтра, лошадей, козловъ, рыжихъ людей и черныхъ кошекъ, и почитала сверчковъ и собакъ нечистыми животными; не ѣла ни телятины, ни голубей, ни раковъ, ни сыру, ни спаржи, ни земляныхъ грушъ, ни

140]

РОМАНЫ.

зайца, ни арбузовъ, потому что взрѣзанный арбузъ напо-
минаетъ голову Юанна Предтечи; а объ устрицахъ говори-
ла не иначе, какъ съ содроганіемъ; любила покушать—and
строго постилась; спала десять часовъ въ сутки—и не ло-
жилась вовсе, если у Василія Ивановича заболѣвала голо-
ва; не прочла ни одной книги, кромѣ Алексиса, или Хи-
жины въ льсу, писала одно, много два письма въ годъ, а
въ хозяйствѣ, сушеньи и вареньи знала толкъ, хотя сво-
ими руками ни до чего не прикасалась и вообще нехото-
но двигалась съ мѣста. Арина Власьевна была очень добра
и, по своему, вовсе не глупа. Она знала, что есть на свѣ-
тѣ господа, которые должны приказывать, и простой на-
родъ, который долженъ служить, — а потому не гнуша-
лась ни подобострастіемъ, ни земными поклонами; но съ
подчиненными обходилась ласково и кротко, ни одного
нищаго не пропускала безъ подачки и никогда никого не
осуждала, хотя и сплетничала подчасъ. Въ молодости она
была очень миловидна, играла на клавикордахъ и изъя-
снялась немного по-французски; но въ теченіи многолѣт-
нихъ странствій съ своимъ мужемъ, за котораго она выш-
ла противъ воли, расплылась и позабыла музыку и фран-
цузскій языкъ. Сына своего она любила и боялась неска-
занно: управленіе имѣніемъ предоставила Васлію Ивано-
вичу—и уже не входила ни во что: она охала, отмахива-
лась платкомъ и отъ испуга подымала орови все выше и
выше, какъ только ея старикъ начиналъ толковать о пред-
стоявшихъ преобразованіяхъ и о своихъ планахъ. Она бы-
ла мнительна, постоянно ждала какого-то особенного не-
счастья и тотчасъ плакала, какъ только всепмніла о чемъ
нибудь печальномъ.... Подобныя женщины теперь уже
переводятся. Богъ знаетъ—слѣдуетъ ли радоваться этому!

отцы и дѣти.

[141]

XXI.

Вставъ съ постели, Аркадій раскрылъ окно,— и первый предметъ, бросившійся ему въ г.лаза, былъ Васілій Ивановичъ. Въ бухарскомъ шлафрокѣ, подпоясанный носовымъ платкомъ, старикъ усердно рылся въ огородѣ. Онъ замѣтилъ своего молодого гостя и, опершись на лопатку, воскликнулъ: — Здравія желаемъ! Какъ почивать изводили?

— Прекрасно, отвѣчалъ Аркадій.

— А я здѣсь, какъ видите, какъ нѣкій Цинциннатъ, грядку подъ позднюю рѣпу отбиваю. Теперь настало такое время, — да и слава Богу! — что каждый долженъ собственными руками пропитаніе себѣ доставать: на другихъ нечего надѣяться: надо трудиться самому. И выходить, что Жанъ-Жакъ Руссо правъ. Полчаса тому назадъ, сударь вы мой, вы бы увидали меня въ совершенно другой позиціи. Одной бабѣ, которая жаловалась на гнетку—это по ихнему, а по нашему — дизентерію, — я.... какъ бы выразиться лучше.... я вливалъ опіумъ; а другой я зубъ вырвалъ. Этой я предложилъ эопризацію.... только она не согласилась. Все это я дѣлаю gratis — *анаматёръ*. Впрочемъ, мнѣ не въ диво: я вѣдь плебей, *homo novus*—не изъ столбовыхъ, не то, что моя благовѣрная.... А неугодно ли пожаловать сюда въ тѣнь, вдохнуть передъ чаемъ утреннюю свѣжесть?

Аркадій вышелъ къ нему.

— Добро пожаловать еще разъ! промолвилъ Васілій Ивановичъ, прикладывая по-военному руку къ засаленной ермолкѣ, прикрывавшей его голову. — Вы, я знаю, привыкли къ роскоши, къ удовольствіямъ, но и велпкіе міра сего не гнушаются провести короткое время подъ кровомъ хижины.

142]

РОМАНЫ.

— Помилуйте, возопилъ Аркадій, — какой же я великій
міра сего? И къ роскоши я не привыкъ.

— Позвольте, позвольте. возразилъ съ любезной ужим-
кой Василій Пвановичъ. — Я хоть теперь и сданъ въ ар-
хивъ, а тоже потеряся въ свѣтѣ — узнаю птицу по полету.
Я тоже психологъ по своему и физіогномистъ. Не пмѣй я
этого, смѣю сказать, дара — давно бы я пропалъ; затерпли
бы меня, маленькаго человѣка. Скажу вамъ безъ компли-
ментовъ: другба, которую я замѣчаю между вами и моимъ
сыномъ, меня искренно радуетъ. Я сейчасъ видѣлся съ
нпмъ; онъ, по обыкновенію своему. вѣроятно вамъ извѣст-
ному, вскочилъ очень рано и побѣжалъ по окрестностямъ.
Позвольте по любопытствовать,— вы давно съ моимъ Евге-
ніемъ знакомы?

— Съ нынѣшней зимы.

— Такъ-съ. И позвольте васъ еще спросить, — но не
присѣсть ли намъ? — Позвольте васъ спросить, какъ от-
цу, со всемо откровенностью: какого вы мнѣнія о моемъ
Евгеніѣ?

— Вашъ сынъ—одинъ изъ самыхъ замѣчательныхъ лю-
дей, съ которыми я когда либо встрѣчался, съ живостью
отвѣтилъ Аркадій.

Глаза Василія Пвановича внезапно раскрылись и щеки
его слабо вспыхнули. Лопата вывалилась изъ его рукъ.

— Птакъ, вы полагаете, началъ онъ....

— Я увѣренъ, подхватилъ Аркадій, — что сына вашего
ждетъ великая будущность, что онъ прославитъ ваше имя.
Я убѣдился въ этомъ съ первой нашей встрѣчи.

— Какъ.... какъ это было? едва проговорилъ Василій
Пвановичъ. Восторженная улыбка раздвинула его широ-
кія губы, и уже не сходила съ нихъ.

— Вы хотите знать, какъ мы встрѣтились?

— Да.... и вообще....

Аркадій началъ разсказывать и говорить о Базаровѣ

ОТЦЫ И ДЭТЫ.

[143]

еще съ большимъ жаромъ, съ большимъ увappenіемъ, чѣмъ
въ тотъ вечеръ, когда онъ танцовалъ мазурку съ Один-
цовой.

Василій Ивановичъ его слушалъ, слушалъ, сморкался,
каталъ платокъ въ обѣхъ рукахъ, кашлялъ, ерошилъ
свои волосы—и наконецъ не вытерпѣлъ: нагнулся къ Ар-
кадію и поцѣловалъ его въ плечо. — Вы меня совершенно
осчастливили, промолилъ онъ, не переставая улыбать-
ся,— я долженъ вамъ сказать, что я... боготворю моего
сына; о моей старухѣ я уже не говорю: извѣстно—мать!—
но я не смѣю при немъ выказывать свои чувства, потому
что онъ этого не любитъ. Онъ врагъ всѣхъ изліяній; мно-
гіе его даже осуждаютъ за такую твердость его нрава и
видятъ въ ней признакъ гордости или безчувствія; но по-
добныхъ ему людей не приходится мѣрить обыкновеннымъ
аршиномъ, не правда-ли? Да вотъ напримѣръ: другой на
его мѣстѣ тянулъ бы да тянулъ съ своихъ родителей; а у
насъ, повѣрите ли? онъ отроду лишней копьейки не взялъ,
ей-Богу!

— Онъ безкорыстный, честный человѣкъ, замѣтилъ Ар-
кадій.

— Именно, безкорыстный. А я, Аркадій Николанчѣ, не
только боготворю его, я горжусь имъ, и все мое честолю-
біе состоитъ въ томъ, чтобы современемъ въ его біографіи
стояли слѣдующія слова: „сынъ простого штабъ-лекаря,
который, однако, рано умѣлъ разгадать его и ничего не
жалѣлъ для его воспитанія....“ Голосъ старика пере-
рвался.

Аркадій стиснулъ ему руку.

— Какъ вы думаете, сиросилъ Василій Пвановичъ послѣ
нѣкотораго молчанія, — вѣдь онъ не на медицинскомъ
поприщѣ достигнетъ той извѣстности, которую вы ему про-
рочите?

144]

РОМАНЫ.

— Разумѣется, не на медицинскомъ, хотя онъ и въ этомъ отношеніи будетъ изъ первыхъ ученыхъ.

— На какомъ же, Аркадій Николаичъ?

— Это трудно сказать теперь, но онъ будетъ знаменить.

— Онъ будетъ знаменить! повторилъ старикъ и погрузился въ думу.

— Арина Власьевна приказалі просить чай кушать, проговорила Анфисушка, проходя мимо съ огромнымъ блюдомъ спѣлой малины.

Василій Ивановичъ встренулся.—А ҳолодныя сливки къ малинѣ будутъ?

— Будутъ-съ.

— Да холодныя, смотри! Не церемоньтесь, Аркадій Николапчъ, — берите больше. Чтожъ это, Евгеній не идетъ?

— Я здѣсь, раздался голосъ Базарова изъ Аркадіевой комнаты.

Василій Ивановичъ быстро обернулся. — Ага! ты захотѣлъ посѣтить своего пріятеля; но ты опоздалъ, amice, и мы имѣли уже съ нимъ продолжительную бесѣду. Теперь надо идти чай пить: мать зоветъ. Кстати, мнѣ нужно съ тобой поговорить.

— О чемъ?

— Здѣсь есть мужичекъ, онъ страдаетъ иктеромъ....

— То-есть желтухой?

— Да, хроническимъ и очень упорнымъ иктеромъ. Я прописывалъ ему золототысячникъ и звѣробой, морковь заставлялъ ѣсть, давалъ соду; но это все палліативныя средства; надо что-нибудь порѣшительный. Ты хоть и сѣмѣешься надъ медициной, а я увѣренъ, можешь подать мнѣ дѣльный совѣтъ. Но объ этомъ рѣчь впереди. А теперь пойдемъ чай пить.

Василій Ивановичъ живо вскочилъ съ скамейки и захлѣлъ изъ Роберта:

ОТЦЫ И ДЭТП.

[145]

«Законъ, законъ, законъ себѣ поставимъ
На ра.... на ра.... на радости пожить!»

— Замѣчательная живучесть! проговорилъ, отходя отъ
окна, Базаровъ.

Насталъ полдень. Солнце жгло пзъ-за тонкой завѣсы
сплошныхъ, обловатыхъ облаковъ. Все молчало: одни пь-
тухи задорно перекликались на деревнѣ, возбуждая въ
каждомъ, кто ихъ слышалъ, странное ощущеніе дремоты
и скучи; да гдѣ-то высоко въ верхушкѣ деревьевъ звенѣлъ
плаксивымъ призывомъ немолчный пискъ молодого ястреб-
ка. Аркадій и Базаровъ лежали въ тѣни небольшого стога
сѣна, подостлавши подъ себя охапки двѣ шумливо-сухой,
но еще зеленой и душистой травы.

— Та оспа, заговорилъ Базаровъ,—напоминаетъ мнѣ
мое дѣтство; она растетъ на краю ямы, оставшейся отъ
кпрinchаго сарая, и я въ то время былъ увѣренъ, что эта
яма и оспа обладали особеннымъ талismanомъ: я никогда
не скучалъ возлѣ нихъ. Я не понималъ тогда, что я не
скучалъ отъ того, что былъ ребенкомъ. Ну, теперь я взрос-
лый, талисманъ не дѣйствуетъ.

— Сколько ты времени провелъ здѣсь всего? спросилъ
Аркадій.

— Года два сряду; потомъ мы наїзжали. Мы вели бро-
дячую жизнь; больше все по городамъ шлялись.

— А домъ этотъ давно стоптъ?

— Давно. Его еще дѣдъ построилъ, отецъ моей матери.

— Кто онъ былъ, твой дѣдъ?

— Чортъ его знаетъ. Секундъ-майоръ какой-то. При
Суворовѣ служилъ, и все разсказывалъ о переходѣ черезъ
Альпы. Вралъ, должно быть.

— То-то у васъ въ гостиной портретъ Суворова виситъ.
А я люблю такие домики, какъ вашъ, старенькие да теп-
ленькие: и запахъ въ нихъ какой-то особенный.

— Лампаднымъ масломъ отвечаетъ да донникомъ, про-

П. С. ТУРГЕНЕВЪ.— ТОМЪ П.

10

146]

РОМАНЫ.

изнесъ, зѣвая, Базаровъ. — А чтò мухъ въ этихъ милыхъ
домпкахъ... Фа!

— Скажи, началъ Аркадій послѣ небольшого молча-
нія,— тебя въ дѣствѣ не притѣсняли?

— Ты видишь, какіе у меня родители. — Народъ не-
строгій.

— Ты пхъ любишь, Евгеній?

— Люблю, Аркадій!

— Они тебя такъ любятъ!

Базаровъ помолчалъ. — Знаешь ли ты, о чемъ я думаю?
помолвилъ онъ наконецъ, закидывая руки за голову.

— Не знаю. О чемъ?

— Я думаю: хорошо моимъ родителямъ жить на свѣтѣ!
Отецъ въ шестьдесятъ лѣтъ хлопочетъ, толкуетъ о „пал-
ліативныхъ“ средствахъ, лечитъ людей, великодушничаетъ
съ крестьянами,— кутитъ, однимъ словомъ; и матери моей
хорошо: день ея до того напичканъ всякими занятіями,
ахами да охами, что ей и опомниться некогда; а я....

— А ты?

— А я думаю: я вотъ лежу здѣсь подъ стогомъ....
Узенькое мѣстечко, которое я занимаю, до того крохотно
въ сравненіп съ остальнымъ пространствомъ, гдѣ меня
нѣтъ и гдѣ дѣла до меня нѣтъ; и часть времени, которую
мнѣ удастся прожить, такъ ничтожна передъ вѣчностію,
гдѣ меня не было и не будетъ.... А въ этомъ атомѣ, въ
этой математической точкѣ, кровь обращается, мозгъ ра-
ботаетъ, чего-то хочетъ тоже.... Что за безобразіе! Что за
пустяки!

— Позволь тебя замѣтить: то, чтобъ ты говоришь, примѣ-
няется вообще ко всемъ людямъ....

— Ты правъ, подхватилъ Базаровъ. — Я хотелъ ска-
зать, что они вотъ, мои родители то-есть, заняты и не без-
покоятся о собственномъ ничтожествѣ, оно имъ не смер-
дить.... а я.... я чувствую только скуку да злость.

ОТЦЫ И ДЪТП.

[147]

— Злость? почему же злость?

— Почему? Какъ почему? Да развѣ ты забылъ?

— Я помню все, но все-таки я не признаю за тобою права злиться. Ты несчастливъ, я согласенъ, но....

— Э! да ты, я вижу, Аркадій Николаевичъ, понимаешь любовь, какъ всѣ новѣйшіе молодые люди: цыпъ, цыпъ, цыпъ, курочка, а какъ только курочка начинаетъ приближаться, давай Богъ ноги! — Я не таковъ. Но довольно объ этомъ. Чему помочь нельзя, о томъ и говорить стыдно. — Онъ повернулся на бокъ. — Эге! вонъ молодецъ муравей тащить полумертвую муху. Тащи ее, братъ, тащи! Не смотри на то, что она упирается, пользуйся тѣмъ, что ты, въ качествѣ животнаго, имѣешь право не признавать чувства состраданія, не тó, что нашъ братъ, самоломанный!

— Не ты бы говорилъ, Евгеній! — Когда ты себя ломаль?

Базаровъ приподнялъ голову. — Я только этимъ и горкусь. Самъ себя не сломалъ, такъ и бабенка меня не сломаетъ. Аминь! Кончено! Слова объ этомъ больше отъ меня не услышишь.

Оба пріятеля полежали нѣкоторое время въ молчаніи.

— Да, началъ Базаровъ,—странное существо человѣкъ. Какъ посмотришь этакъ съ боку да издали на глухую жизнь, какую ведутъ здѣсь „отцы“, кажется: чего лучше? Ёшь, пей, и знай, что поступаешь самымъ правильнымъ, самымъ разумнымъ манеромъ. Анъ нѣтъ; тоска одолѣетъ. Хочется съ людьми возшиться, хоть рутать ихъ, да возшиться съ ними.

— Надо бы такъ устроить жизнь, чтобы каждое мгновение въ ней было значительно, произнесъ задумчиво Аркадій.

— Кто говорить! Значительное, хоть и ложно бываетъ, да сладко, но и съ незначительнымъ помприться можно.... А вотъ—дрязги, дрязги.... это обѣда.

*

148]

РОМАНЫ.

— Дрязги не существуют для человѣка, если онъ только не захочетъ ихъ признать.

— Гмъ.... это ты сказалъ противоположное общее мѣсто.

— Что? — Чтó ты называешь этимъ именемъ?

— А вотъ чтó: сказать, напримѣръ, что просвѣщеніе полезно, это общее мѣсто; а сказать, что просвѣщеніе вредно, это противоположное общемѣсто. Оно какъ будто щеголеватѣе, а въ сущности одно и тозже.

— Да правда-то гдѣ, на какой сторонѣ?

— Гдѣ? Я тебе отвѣчу, какъ эхо: гдѣ?

— Ты въ меланхолическомъ настроеніи сегодня, Евгений.

— Въ самомъ дѣлѣ? Солнце меня, должно быть, распарило, да и малины нельзя такъ много ſсть.

— Въ такомъ случае не худо вздремнуть, замѣтилъ Аркадій.

— Пожалуй; только ты не смотри на меня: всякаго человѣка лицо глупо, когда онъ спитъ.

— А тебе не все равно, чтó о тебе думаютъ?

— Не знаю чтó тебе сказать. Настоящій человѣкъ объ этомъ не долженъ заботиться; настоящій человѣкъ тотъ, о которомъ думать нечего, а котораго надобно слушаться или ненавидѣть.

— Странно! я никого не ненавижу, промолвилъ, подумавши, Аркадій.

— А я такъ многихъ. Ты нѣжная душа, размазня, гдѣ тебе ненавидѣть!... Ты робѣешь, мало на себя надѣшься....

— А ты, перебилъ Аркадій, — на себя надѣшься? Ты высокаго мнѣнія о самомъ себѣ?

Базаровъ помолчалъ. — Когда я встрѣчу человѣка, который не спасовалъ бы передо мною, проговорилъ онъ съ разстановкой, — тогда я измѣню свое мнѣніе о самомъ

ОТЦЫ И ДЭТЫ.

[149]

себѣ. — Ненавидѣть! Да вотъ, напримѣръ, ты сегодня сказалъ, проходя мимо пзбы нашего старосты Филиппа,— она такая славная, бѣлая—вотъ, сказалъ ты, Россія тогда достигнетъ совершенства, когда у послѣдняго мужика будетъ такое же помѣщеніе, и всякій изъ насъ долженъ этому способствовать.... А я и возненавидѣлъ этого по-слѣдняго мужика, Филиппа или Сидора, для котораго я долженъ изъ кожи лѣзть, и который мнѣ даже спасибо не скажетъ.... да и на что мнѣ его спасибо? Ну, будетъ онъ жить въ бѣлой пзбѣ, а изъ меня лопухъ расти будетъ; — ну, а дальше?

— Полно, Евгеній.... послушать тебя сегодня, поне-
волѣ согласишься съ тѣми, которые упрекаютъ насъ въ
отсутствіи принциповъ.

— Ты говоришь, какъ твой дядя. Принциповъ вообще
нѣтъ—ты объ этомъ не догадался до сихъ поръ! а есть
ощущенія. Все отъ нихъ зависитъ.

— Какъ такъ?

— Да такъ же. — Напримѣръ, я: я придерживаюсь от-
рицательнаго направленія—въ силу ощущенія. Мнѣ при-
ятно отрицать, мой мозгъ такъ устроенъ—и баста! Отчего
мнѣ нравится хпмія? Отчего ты любишь яблоки? — тоже
въ силу ощущенія. Это все едино. Глубже этого люди ни-
когда не проникнутъ. Не всякій тебя это скажетъ, да и я
въ другой разъ тебя этого не скажу.

— Что жъ? и честность — ощущеніе?

— Еще бы!

— Евгеній! началъ печальнымъ голосомъ Аркадій....

— А? что? не по вкусу? перебилъ Базаровъ. — Нѣтъ,
братъ! Рѣшился все косить — валяй и себя по ногамъ!...
Однако мы довольно философствовали. „Природа навѣ-
ваетъ молчаніе сна“, сказалъ Пушкинъ.

— Никогда онъ ничего подобнаго не сказалъ, промол-
вилъ Аркадій.

150]

РОМАНЫ.

— Ну, не сказалъ, такъ могъ и долженъ былъ сказать,
въ качествѣ поэта. Кстати, онъ должно-быть въ военной
службѣ служилъ.

— Пушкинъ никогда не былъ военнымъ!

— Помилуй, у него на каждой страницѣ:—На бой, на
бой! за честь России!

— Что ты это за небылицы выдумываешь! Вѣдѣ это кле-
вета наконецъ.

— Клевета? Эка важность! Вотъ вздумалъ какимъ сло-
вомъ испугать! Какую клевету ни взведи на человѣка, онъ
въ сущности заслуживаетъ въ двадцать разъ хуже того.

— Давай лучше спать! съ досадой проговорилъ Аркадий.

— Съ величайшимъ удовольствіемъ, отвѣтилъ Базаровъ.
Но ни тому, ни другому не спалось. Какое-то почти враж-
дебное чувство охватывало сердца обоихъ молодыхъ людей.
Минутъ нять спустя, они открыли глаза и переглянулись
молча.

— Посмотри, сказалъ вдругъ Аркадий, сухой, клено-
вый листъ оторвался и падаетъ на землю; его движенія
совершенно сходны съ полетомъ бабочки. Нестранно-ли?
Самое печальное и мертвое—сходно съ самымъ веселимъ
и живымъ.

— О, другъ мой, Аркадий Николапчъ! воскликнулъ Ба-
заровъ;—объ одномъ прошу тебя: не говори красиво.

— Я говорю, какъ умѣю.... Да и наконецъ это деспо-
тизмъ. Мне пришла мысль въ голову; отчего ея не вы-
сказать?

— Такъ; но почему же и мнѣ не высказать своей мысли?
Я нахожу, что говорить красиво—неприпѣшно.

— Что же припѣшно? Ругаться?

— Э, э! да ты, я вижу, точно намѣренъ пойдти по сто-
памъ дядюшки. Какъ бы этотъ идіотъ порадовался, еслибъ
услышалъ тебя!

— Какъ ты назвалъ Павла Петровича?

отцы и дѣти.

[151]

— Я его назвалъ, какъ слѣдуетъ,—идіотомъ.

— Это однако нестерпимо! воскликнулъ Аркадій.

— Ага! родственное чувство заговорило, спокойно про-
молвиłъ Базаровъ. — Я замѣтилъ: оно очень упорно дер-
жится въ подяхъ. Отъ всего готовъ отказаться человѣкъ,
со всякимъ предразсудкомъ разстанется; но сознаться, что,
напримѣръ, брать, который чужіе платки крадетъ, воръ—
это свыше его сплѣ. Да и въ самомъ дѣлѣ: мой брать,
мой—и не геній... возможно ли это?

— Во мнѣ простое чувство справедливости заговорило,
а вовсе не родственное, возразилъ запальчиво Аркадій. —
Но такъ какъ ты этого чувства не понимаешь, у тебя нѣтъ
этого общенія, то ты и не можешь судить о немъ.

— Другими словами: Аркадій Кирсановъ слишкомъ воз-
вышенъ для моего пониманія, преклоняюсь и умолкаю.

— Полно, пожалуйста, Евгеній; мы наконецъ поссо-
римся.

— Ахъ, Аркадій! сдѣлай одолженіе, поссоримся разъ
хорошенько—до положенія ризъ, до истребенія.

— Но вѣдь этакъ, пожалуй, мы кончимъ тѣмь....

— Что подеремся? подхватилъ Базаровъ. — Что жъ?
Здѣсь, на сѣнѣ, въ такой идилической обстановкѣ, вдали
отъ свѣта и людскихъ изоровъ—пиччего. Но ты со мной не
сладишь. Я тебя сейчасъ схвачу за горло....

Базаровъ растопырилъ своп длиные пжесткіе пальцы...
Аркадій повернулся и приготовился, какъ бы шутя, со-
противляться.... Но лицо его друга показалось ему такимъ
зловѣщимъ, такая нешуточная угроза почудилась ему въ
кривой усмѣшкѣ его губъ, въ загорѣвшихся глазахъ,—что
онъ почувствовалъ невольную робость....

— А! вотъ вы куда забрались! раздался въ это мгнове-
ніе голосъ Васлія Пвановича, и старый штабъ-лекарь
предсталъ передъ молодыми людьми, облеченный въ домо-
дѣланный полотняный пиджакъ и съ соломенною, тоже до-

152]

РОМАНЫ.

модѣланною, шляпой на головѣ.—Я васъ искалъ, искалъ...
Но вы отличное выбрали мѣсто и прекрасному предаетесь
занятію. Лежа на „землѣ“, глядѣть въ „небо“.... Знаете
ли—въ этомъ есть какое-то особое значеніе!

— Я гляжу въ небо только тогда, когда хочу чихнуть,
проверчалъ Базаровъ и, обратившись къ Аркадію, приба-
вилъ вполголоса: „Каль, что помѣшалъ.

— Ну, полно, шепнулъ Аркадій и пожалъ украдкой
своему другу руку. Но никакая дружба долго не выдер-
жить такихъ столкновеній.

— Смотрю я на васъ, мои юные собесѣдники, говорилъ
между тѣмъ Василій Ивановичъ, покачивая головой и опи-
раясь скрещенными руками на какую-то хитро перекру-
ченную палку собственнаго издѣлія, съ фигурой турка
вмѣсто набалдашника,—смотрю, и не могу не любовать-
ся. Сколько въ васъ силы, молодости самой цвѣтущей,
способностей, талантовъ! Просто.... Касторъ и Поллуксъ!

— Вонъ куда—въ миоологію метнулъ! промолвилъ Ба-
заровъ.—Сейчасъ видно, что въ свое время сильный былъ
латинистъ! Вѣдь ты, помнится, серебряной медали за со-
чиненіе удостоился,—а?

— Дюскуры, Дюскуры! повторялъ Василій Ивановичъ.

— Однако полно, отецъ,—не нѣжничай.

— Въ кои-то вѣки разикъ можно, пробормоталъ ста-
рикъ.—Впрочемъ, я васъ, господа, отыскалъ не съ тѣмъ,
чтобы говорить вамъ комплименты; но съ тѣмъ, чтобы,
вопервыхъ, доложить вамъ, что мы скоро объѣдать будемъ;
а вовторыхъ—минѣ хотелось предварить тебя, Евгеній...
Ты умный человѣкъ, ты знаешь людей, и женщинъ знаешь,
и слѣдовательно извинишь.... Твоя матушка молебенъ от-
служить хотѣла, по случаю твоего приѣзда. Ты не вообра-
жай, что я зову тебя присутствовать на этомъ молебнѣ:
ужъ онъ кончентъ; но отецъ Алексѣй....

— Попъ?

отцы и дѣти.

[153]

— Ну да, священникъ; онъ у насъ.... кушать будетъ.... Я этого не ожидалъ и даже не совѣтовалъ.... но какъ-то такъ вышло.... онъ меня не понялъ.... Ну, и Арина Власьевна.... Притомъ же, онъ у насъ очень хорошій и разсудительный человекъ.

— Вѣдь онъ моей порціи за обѣдомъ не сѣстъ? спросилъ Базаровъ.

Василій Ивановичъ засмѣялся.—Помилуй, что ты!

— А больше я ничего не требую. Я со всемкимъ человѣкомъ готовъ за столъ сѣсть.

Василій Пвановичъ поправилъ свою шляну. — Я былъ напередъ увѣренъ, промолвилъ онъ, — что ты выше всякихъ предразсудковъ. На что вотъ я—старикъ, шестьдесятъ-второй годъ живу, а и ихъ не имѣю. (Василій Ивановичъ не смѣлъ сознаться, что онъ самъ пожелалъ молебна.... Набоженъ онъ былъ не менѣе своей жены). А отцу Алексѣю очень хотелось съ тобой познакомиться. Онъ тебя понравится, ты увидишь. Онъ и въ карточки непрочь понграть, и даже.... но это между нами.... трубочку куритъ.

— Что же? Мы послѣ обѣда засядемъ въ ералашъ, и я его обыграю.

— Хе-хе-хе, посмотримъ! Бабушка на двое сказала.

— А что? развѣ стариной тряхнешь? промолвилъ съ особеннымъ удареніемъ Базаровъ.

Бронзовыя щеки Василія Пвановича смутно покрасились.

— Какъ тебя не стыдно, Евгеній.... Что было, то прошло. Ну, да я готовъ вотъ передъ ними признаться, имѣлъ я эту страсть въ молодости—точно; да и поплатился же я за нее! — Однако, какъ жарко. Позвольте подсѣсть къ вамъ. Вѣдь я не мѣшаю?

— Нисколько, отвѣтилъ Аркадій.

Василій Пвановичъ кряхтя опустился на сѣно.—Напо-

154]

РОМАНИ.

минаетъ мнѣ ваше теперешнее ложе, государь мон, на-
чалъ онъ,—мою военную, бивуачную жизнь, перевязоч-
ные пункты, тоже гдѣ-нибудь этакъ возлѣ стога, и то еще
слава Богу.— Онъ вздохнулъ.—Много, много испыталъ я
на своемъ вѣку. Вотъ напримѣръ, если позволите, я вамъ
разскажу любопытный эпизодъ чумы въ Бессарабіи.

— За который ты получилъ Владиміра? подхватилъ Ба-
заровъ.— Знаемъ, знаемъ.... Кстати, отчего ты его не но-
сишь?

— Вѣдь я тебя говорилъ, что я не имѣю предразсуд-
ковъ, пробормоталъ Василій Ивановичъ (онъ только нака-
нунѣ велѣлъ спороть красную ленточку съ сюртука), и
принялся разсказывать эпизодъ чумы. — А вѣдь онъ за-
снулъ, шепнулъ онъ вдругъ Аркадію, указывая на База-
рова и добродушно подмигнувъ. — Евгеній! вставай, при-
бавилъ онъ громко.— Пойдемъ обѣдать....

Отецъ Алексій, мущина видный и полный, съ густыми,
тщательно расчесанными волосами, съ вышитымъ поя-
сомъ на лиловой шелковой рясѣ, оказался человѣкомъ
очень ловкимъ и находчивымъ. Онъ первый поспѣшилъ
пожать руку Аркадію и Базарову, какъ бы понимая за-
ранѣе, что они не нуждаются въ его благословеніи, и во-
обще держалъ себя непринужденно. И себя онъ не вы-
далъ, и другихъ не задѣлъ; кстати поспѣялся надъ семи-
нарскою латынью, и заступился за своего архіерея; двѣ
рюмки вина выпилѣ, а отъ третьей отказался; принялъ
отъ Аркадія сигару, но курить ее не сталъ, говоря, что
новезетъ ее домой. Не совсемъ пріятно было въ немъ толь-
ко то, что онъ то-и-дѣло медленно и осторожно заносилъ
руку, чтобы ловить мухъ у себя на лицѣ, и при этомъ
ногда давилъ ихъ. Онъ сѣлъ за зеленый столѣ съ умѣрен-
нымъ изъявленіемъ удовольствія и кончилъ тѣмъ, что обы-
гралъ Базарова на 2 руб. 50 к. ассигнаціями: въ домъ
Арины Власьевны и понятія не имѣлі о счетѣ на сереб-

ОТЦЫ И ДЭТП.

[155

ро.... Она попрежнему сидела возле сына (въ карты она не играла), попрежнему подпирая щеку кулачкомъ, и вставала только затѣмъ, чтобы велѣть подать какое-нибудь новое яство. Она боялась ласкать Базарова, и онъ не ободрялъ ея, не вызывалъ ея на ласки; притомъ же и Василий Ивановпчъ присоединовалъ ей не очень его „безпокоить“. — „Молодые люди до этого не охотники“, твердилъ онъ ей; (нечего говорить, каковъ былъ въ тотъ день объѣдъ: Тимофеевичъ собственною персоной скакалъ на утренней зарѣ за какою-то особенною черкасскою говядиной; старостаѣ здѣлѣ въ другую сторону за палимами, ершами и ракамп; за одни грибы бабы получили 42 копьейк пѣдью); но глаза Арины Власьевны, неотступно обращенные на Базарова, выраливѣ не одну преданность и нежность: въ нихъ виднѣлась и грусть, смѣшанная съ любопытствомъ и страхомъ, виднѣлся какой-то смиренный укоръ.

Впрочемъ, Базарову было не до того, чтобы разбирать, чтo именно выраливѣ глаза его матери; онъ рѣдко обращался къ ней, и то съ коротенькимъ вопросомъ. Разъ онъ попросилъ у ней руку „на счастье“; она тихонько положила свою мягкую ручку на его жесткую и широкую ладонь.

— Что, спросила она, погодя немного, — не помогло?

— Еще хуже пошло, отвѣчалъ онъ съ небрежною усмѣшкой.

— Очищо они уже рискуютъ, какъ бы съ сожалѣніемъ произнесъ отецъ Алексей, и погладилъ свою красивую бороду.

— Наполеоновское правление, батюшка, наполеоновское, подхваливѣ Василий Ивановпчъ,— и пошелъ съ туза.

— Оно же и довело его до острова святыя Елены, промолвилъ отецъ Алексей, и покрылъ его туза козыремъ.

— Не желаешь ли смородинной воды, Енушенчка? спросила Арина Власьевна.

НАКАНУНЬ.

[259]

очень хорошенькая; я увѣренъ, что всякій прохожій, взгля-
нувъ на нее, непремѣнно долженъ подумать: вотъ бы съ
кѣмъ отлично... польку протанцовать; я также увѣренъ,
что она это знаетъ, и что это ей пріятно... Къ чему же
эти стыдливыя ужимки, эта скромность? Ну, да вамъ из-
вѣстно, чтоб я хочу сказать, прибавилъ онъ сквозь зубы.
— Впрочемъ, вы теперь другимъ заняты.

И, сломивъ фигуру Зои, Шубинъ принялся торопливо
и словно съ досадой лѣпить и мять глину.

— И такъ, вы желали бы быть профессоромъ? спросила
Елена Берсенева.

— Да, возразилъ тотъ, втискивая между колѣнъ свои
красныя руки. Это моя любимая мечта. Конечно, я очень
хорошо знаю все, чего мнѣ недостаетъ для того, чтобы
быть достойнымъ такого высокаго... я хочу сказать, что
я слишкомъ мало подготовленъ, но я надѣюсь получить
позволеніе съѣздить за границу; пробуду тамъ три-четыре
года, если нужно, и тогда....

Онъ остановился, потупился, потомъ быстро вскинулъ
глаза и, неловко улыбаясь, поправилъ волосы. Когда Бер-
сеневъ говорилъ съ женщиной, рѣчь его становилась еще
медлительнѣе, и онъ еще болѣе пришепетывалъ.

— Вы хотите быть профессоромъ исторіи? спросила
Елена.

— Да, или философіи, прибавилъ онъ, понизивъ го-
лосъ, — если это будетъ возможно.

— Онъ уже теперь силенъ, какъ чортъ, въ философіи,
замѣтилъ Шубинъ, проводя глубокія черты ногтемъ по
глинѣ, — на что ему за границу їздить?

— II вы будете в; полнѣ довольны вашимъ положеніемъ? спросила Елена, подпершись локтемъ и глядя ему прямо въ лицо.

— Вполнѣ, Елена Николаевна, вatten. Какое же мо-
жетъ быть лучше призваніе? Помилуйте, пойдти по слѣ-

*

262]

РОМАНЫ.

— Дитя, проговорила Елена, поглядѣвъ ему вслѣдъ.

— Художникъ, промолвилъ съ тихой улыбкой Берсеневъ. — Всѣ художники таковы. Надобно имъ прощать ихъ капризы. Это ихъ право.

— Да, возразила Елена, —но Павелъ до сихъ поръ еще ничѣмъ не упрочилъ за собой этого права. Что онъ сдѣлалъ до сихъ поръ? Дайте мнѣ руку и пойдемте по а.леѣ. Онъ помѣшалъ намъ. Мы говорили о сочиненіи вашего батюшки.

Берсеневъ взялъ руку Елены и пошелъ за ней по саду, но начатый разговоръ, слишкомъ рано прерванный, не возобновился; Берсеневъ снова принялся пзлагать свои воззрѣнія на профессорское званіе, на будущую свою дѣятельность. Онъ тихо двигался рядомъ съ Еленой, неловко выступалъ, неловко поддерживалъ ея руку, изрѣдка толкалъ ее плечомъ, и ни разу не взглянулъ на нее; но рѣчь его текла легко, если не совсемъ свободно, онъ выражался просто и вѣрно, и въ глазахъ его, медленно блуждавшихъ по стволамъ деревьевъ, по песку дорожки, по травѣ, свѣтилось тихое умиленіе благородныхъ чувствъ, а въ успокоенномъ голосѣ слышалась радость человѣка, который сознаетъ, что ему удается высказываться передъ другимъ, дорогимъ ему человѣкомъ. Елена слушала его внимательно, и, обернувшись къ ему въ половину, не отводила взора отъ его слегка поблѣднѣвшаго лица, отъ глазъ его, дружелюбныхъ и кроткихъ, хотя избѣгавшихъ встрѣчи съ ея глазами. Душа ея раскрывалась, и что-то нѣжное, справедливое, хорошее, не то вливалось въ ея сердце, не то выростало въ немъ.

V.

Шубинъ не выходилъ изъ своей комнаты до самой ночи. Уже совсемъ стемнѣло, неполный мѣсяцъ стоялъ высоко

ПАГАНАНЪ.

[261]

Шубинъ умолкъ.

— Ну полноте, не сердитесь, промолвилъ онъ, спустя немного.—Я виноватъ. Но въ самомъ дѣлѣ что за охота, помилуйте, теперь, въ такую погоду, подъ этими деревьями, толковать о философіи? Давайте лучше говорить о соловьяхъ, о розахъ, о молодыхъ глазахъ и улыбкахъ.

— Да; и о французскихъ романахъ, о женскихъ тряпкахъ, продолжала Елена.

— Пожалуй, и о тряпкахъ, возразилъ Шубинъ, если онъ красивы.

— Пожалуй. Но если намъ не хочется говорить о тряпкахъ? Вы величаете себя свободнымъ художникомъ, зачѣмъ же вы посягаете на свободу другихъ? И позвольте васъ спросить, при такомъ образѣ мыслей, зачѣмъ вы нападаете на Зою? Съ ней особенно удобно говорить о тряпкахъ и о розахъ.

Шубинъ вдругъ вспыхнулъ и приподнялся со скамейки.—А, вотъ какъ? началъ онъ нервнымъ голосомъ. — Я понимаю вашъ намектъ: вы меня отсылаете къ ней, Елена Николаевна. Другими словами, я здѣсь лишній?

— Я не думала отсылать васъ отсюда.

— Вы хотите сказать, продолжалъ запальчиво Шубинъ, — чтò я не стòю другого общества, что я ей подъ пару, что я такъ же пусть, и вздоренъ, и мелокъ, какъ эта сладковатая нѣмочка? Не такъ ли-съ?

Елена нахмурила брови. — Вы не всегда такъ о ней отзывались, Павелъ Яковлевичъ, замѣтила она.

— А! упрекъ! упрекъ теперь! воскликнулъ Шубинъ.— Ну да, я не скрываю, была минута, именно одна минута, когда эти свѣжія, пошлыя щечки.... Но еслибъ я захотѣлѣ отплатить вамъ упрекомъ и напомнить вамъ.... Прощайте-съ, прибавилъ онъ вдругъ,—я готовъ завраться.

И, ударивъ рукой по слѣпленной въ видѣ головы глинѣ, онъ выбѣжалъ изъ бесѣдки и ушелъ къ себѣ въ комнату.

264]

РОМАНЫ.

ея вопросы. Топоть быстрыхъ шаговъ почулился ему сза-
ди. Онъ приникъ ухомъ: кто-то бѣжалъ, кто-то догонялъ
его; послышалось прерывистое дыханіе, и вдругъ передъ
нимъ, изъ чернаго круга тѣни, падавшей отъ большого
дерева, безъ шапки на растрепанныхъ волосахъ. весь
бѣдный при свѣтѣ луны, вынырнулъ Шубинъ.

— Я радъ, что ты пошелъ по этой дорогѣ, съ трудомъ
проговорилъ онъ: — я бы всю ночь не заснулъ, если я
не догналъ тебя. Дай мнѣ руку. Вѣдь ты домой идешь?

— Домой.

— Я тебя провожу.

— Да какъ же ты пойдешь безъ шапки?

— Ничего. Я и галстукъ снялъ. Теперь тепло.

Приятели сдѣлали нѣсколько шаговъ.

— Не правда ли, я былъ очень глупъ сегодня? спро-
силъ внезапно Шубинъ.

— Открѣнно говоря, да. Я тебя понять не могъ. Я
тебя такимъ никогда не видалъ. И отъ чего ты разсер-
дился, помилуй! Изъ-за какихъ пустяковъ?

— Гмъ, промычалъ Шубинъ. — Вотъ какъ ты выра-
жкаешься, а мнѣ не до пустяковъ. Видишь-ли, прибавилъ
онъ,—я долженъ тебя замѣтить, что я... что... Думай
обо мнѣ, что хочешь... я... ну, да! я влюбленъ въ Елену.

— Ты влюбленъ въ Елену! повторилъ Берсеневъ, и
остановился.

— Да, съ принужденною небрежностію продолжалъ
Шубинъ.—Это тебя удивляетъ? Скажу тебя болѣе. До ны-
нѣшняго вечера я могъ надѣяться, что и она со временемъ
меня полюбитъ. Но сегодня я убѣдился, что мнѣ надѣять-
ся нечего. Она полюбила другого.

— Другого? кого же?

— Кого? Тебя! воскликнулъ Шубинъ и ударилъ Берсе-
нева по плечу.

— Меня!

НАКАНУНЬ.

[263]

на небѣ, млечный путь забѣлѣлъ и звѣзды запестрѣли,
когда Берсеневъ, простившись съ Анной Васильевной,
Еленой и Зоей, подошелъ къ двери своего пріятеля. Онъ
нашелъ ее запертою и постучался.

— Кто тамъ? раздался голосъ Шубина.

— Я, отвѣчаю Берсеневъ.

— Чего тебя?

— Впусти меня, Павелъ, полно капризничать; какъ тебя не стыдно?

— Я не капризничаю, я сплю и вижу во снѣ Зою.

— Перестань пожалуйста. Ты не ребенокъ. Впусти меня. Мне нужно съ тобою поговорить.

— Ты не наговорился еще съ Еленой?

— Полно же, полно; впусти меня!

Шубинъ отвѣчалъ притворнымъ храпѣньемъ, Берсеневъ пожалъ плечами и отправился домой.

Ночь была тепла и какъ-то особенно безмолвна, точно
все кругомъ прислушивалось и караулило; и Берсеневъ,
охваченный неподвижною мглою, невольно останавливался
и тоже прислушивался и караулилъ. Легкій шорохъ, по-
добный шелесту женскаго платья, поднимался по време-
намъ въ верхушкахъ олизкихъ деревьевъ и возбуждалъ въ
Берсеневъ ощущеніе сладкое и жуткое, ощущеніе полу-
страха. Мурашки пробѣгали по его щекамъ, глаза холо-
дѣли отъ мгновенной слезы: ему былѣлось выступать
совсѣмъ неслышно, прятаться, красться. Рѣзкій вѣтерокъ
набѣгали на него съ боку: онъ чуть-чуть вздрогнулъ п
замеръ на мѣстѣ; сонный жукъ свалился съ вѣтки и стук-
нулся о дорогу; Берсеневъ тихо воскликнулъ: а! и опять
остановился. Но онъ началъ думать о Еленѣ, и всѣ эти
миномолетныя ощущенія исчезли разомъ: оставалось одно
живѣтельное впечатленіе ночной свѣжести и ночной про-
гуки; всю душу его занялъ образъ молодой дѣвушки.
Берсеневъ шелъ, потупя голову, и припоминалъ ея слова,

266]

РОМАНЫ.

Берсеневъ приблизился къ нему.

— Павелъ, началъ онъ, —чтò это за дѣтство? Помилуй!
Чтò съ тобою сегодня? Богъ знаетъ, какой вздоръ взбрелъ
тебѣ въ голову. И ты п.лачешь. Мнѣ, право, кажется, что
ты притворяешься.

Шубинъ поднялъ голову. Слезы блистили на его щекахъ
въ лучахъ луны, но лицо его улыбалось.

— Андрей Петровичъ, заговорилъ онъ, — ты можешь
думать обо мнѣ, чтò тебъ угодно. Я даже готовъ согла-
ситься, что у меня теперь истерика, но я, ей-Богу, влюб-
ленъ въ Елену, и Елена тебя любить. Впрочемъ, я объ-
щалъ проводить тебя до дому, и сдержу свое объщаніе.

Онъ всталъ.

— Какая ночь! серебристая, темная, молодая! Какъ
хорошо теперь тѣмъ, кого любять! Какъ имъ весело не
спать! Ты будешь спать, Андрей Петровичъ?

Берсеневъ ничего не отвѣчалъ и ускорилъ шаги.

— Куда ты торопишься? продолжалъ Шубинъ. — По-
вѣрь монмъ словамъ, такой ночи въ твоей жизни не по-
вторится, а дома ждетъ тебя Шеллингъ. Правда, онъ со-
служилъ тебя сегодня службу; но ты все-таки не спѣши.
Пой, если умѣешь, пой еще громче; если не умѣешь —
сними шляпу, закинь голову и улыбайся звѣздамъ. Онѣ
всѣ на тебя смотрятъ, на одного тебя: звѣзды только и
дѣлаютъ, что смотрятъ на влюбленныхъ людей. — оттого
онѣ такъ прелестны. Вѣдь ты влюбленъ, Андрей Петро-
вичъ?... Ты не отвѣчась мнѣ.... Отчего ты не отвѣчаешь?
заговорилъ онять Шубинъ.—О, если ты чувствуешь себя
счастливымъ, молчи, молчи! Я болтаю, потому что я го-
ремыка, я нелюбимый, я фокусникъ, артистъ, фигляръ;
но какие безмолвные восторги пилъ бы я въ этихъочныхъ
струяхъ, подъ этими звѣздами, подъ этими алмазами,
еслибъ я знаю, что меня любить!... Берсеневъ, ты счаст-
ливъ?

НАГАЛНУЛЬ.

[265]

— Тебя, повторилъ Шубинъ.

Берсеневъ отступилъ шагъ назадъ и остался неподви-
женъ. Шубинъ зорко посмотрѣлъ на него.

— И это тебя удивляетъ? Ты скромный юноша. Но она
тебя любитъ. На этотъ счетъ ты можешь быть спокоенъ.

— Что за вздоръ ты мелешь! произнесъ наконецъ съ до-
садой Берсеневъ.

— Нѣтъ, не вздоръ. А впрочемъ, что же мы стоимъ?
Пойдемъ впередъ. На ходу легче. Я ее давно знаю, и хо-
рошо ее знаю. Я не могу омнѣиться. Ты пришелся ей по-
сердцу. Было время, я ей нравился: но, вOPERVХЪ, я для
нея слишкомъ легкомысленный молодой человѣкъ, а ты су-
щество серIOЗное, ты нравственно и физически опрятная
личность, ты... постой, я не кончилъ, ты добросовѣстно-
умѣренный энтузіастъ, истый представитель тѣхъ жре-
цовъ науки, которыми, — нѣтъ, не которыми, — коими
столь справедливо гордится классъ средняго русскаго дво-
рянства! А во-вторыхъ, Елена на дняхъ застала меня цѣ-
лующимъ руки у Зои!

— У Зои?

— Да, у Зои. Что прикажешь дѣлать? У нея плечи
такъ хороши.

— Плечи?

— Ну да, плечи, руки, не все ли равно? Елена застала
меня посреди этихъ свободныхъ занятій послѣ обѣда, а
передъ обѣдомъ я въ ея присутствіи бранилъ Зою. Елена,
къ сожалѣнію, не понимаетъ всей естественности подоб-
ныхъ противорѣчій. Тутъ ты подвернулся: ты вѣришь...
во что-бишь, ты вѣришь?... ты краснѣешь, смущаешься,
тоскуешь о Шиллерѣ, о Шеллингѣ (она же все отыски-
ваетъ замѣчательныхъ людей), вотъ ты и побѣдилъ, а я,
несчастный, стараюсь шутить... и... между тѣмъ....

Шубинъ вдругъ заплакать, отошешь въ сторону, при-
сьешь на землю и схватишь себя за волосы.

268]

РОМАНЫ.

имъ произнесенное, запало глубоко ему въ душу. „Павель меня дурачилъ, думалъ онъ... но она когда-нибудь полюбить... Кого полюбить она?"

У Берсенева въ комнатѣ стояло фортепьяно, небольшое и не новое, но съ мягкимъ и пріятнымъ, хотя не совсемъ чистымъ тономъ. Берсеневъ присѣлъ къ нему и началъ брать аккорды. Какъ всѣ русскіе дворяне, онъ въ молодости учился музыкѣ. И, какъ почти всѣ русскіе дворяне, игралъ очень плохо; но онъ страстно любилъ музыку. Съобственно говоря, онъ любилъ въ ней не искусство, не формы, въ которыхъ она выражается (симфоніи и сонаты, даже оперы наводили на него уныніе), а ея стихію: любилъ тѣ смутныя и сладкія, безпредметныя и всеобъемлющія ощущенія, которые возбуждаются въ душѣ сочетаниемъ и переливами звуковъ. Болѣе часа не отходилъ онъ отъ фортепьяно, много разъ повторяя одни и тѣ же аккорды. Неловко отыскивая новые, останавливаясь въ замирая на уменьшенныхъ сентимахъ. Сердце въ немъ ныло, и глаза не однажды наполнялись слезами. Онъ не стыдился ихъ: онъ проливалъ ихъ въ темнотѣ. „Правъ Павель, думалъ онъ, я предчувствую: этотъ вечеръ не повторится" Наконецъ онъ всталъ, важетъ свѣчку, накинуłъ халатъ, досталъ съ полки второй томъ *Исторіи Гоенштауфеновъ, Раумера*—и, издохнувъ раза два, прилежно занялся чтеніемъ.

VI.

Между тѣмъ Елена вернулась въ свою комнату, стѣла передъ раскрытымъ окномъ и оперлась головой на руки. Проводить каждый вечеръ около четверти часа у окна своей комнаты вошлю у ней въ привычку. Она бесѣдовала сама съ собою въ это время, отдавала себѣ отчетъ въ протекшемъ дни. Ей недавно минуло двадцатый годъ. Росту

НАКАНУНЬ.

[267]

Берсеневъ по-прежнему молчалъ и быстро шелъ по ров-
ной дорогѣ. Впереди, между деревьями, замелькали огни
деревеньки, въ которой онъ жилъ; она вся состояла изъ
десятка небольших дачъ. При самомъ ея началѣ, направо
отъ дороги, подъ двумя развѣсистыми березами, находи-
лась мелочная лавочка; окна въ ней уже были всѣ запер-
ты, но широкая полоса свѣта падала вѣеромъ изъ раство-
ренной двери на притоптанную траву и била вверхъ по
деревьямъ, рѣзко озаряя бѣловатую изнанку сплошныхъ
листьевъ. Дѣвушка, съ виду горничная, стояла въ лавкѣ
спиной къ порогу и торговалась съ хозяиномъ: изъ-подъ
краснаго платка, который она накинула себѣ на голову и
придерживала обнаженной рукой у подбородка, едва вид-
нѣлась ея круглая щечка и тонкая шейка. Молодые люди
вступили въ полосу свѣта, Шубинъ глянулъ во внутрен-
ность лавки, остановился и кликнулъ: „Аннушка“! Дѣ-
вушка живо обернулась. Показалось миловидное, немнож-
ко широкое, но свѣжее лицо съ веселыми карими глазами
и черными бровями. „Аннушка“! повторилъ Шубинъ. Дѣ-
вушка всмотрѣлась въ него, испугалась, застыдилась—и,
не кончивъ покупки, спустилась съ крылечка, проворно
скользнула мимо и, чуть-чуть озираясь, пошла чрезъ до-
рогу, налѣво. Лавочникъ, человѣкъ пухлый и равнодуш-
ный ко всему на свѣтѣ, какъ всѣ загородные мелочные
торговцы, крякнулъ и зѣвнулъ ей вслѣдъ, а Шубинъ об-
ратился къ Берсеневу съ словами: „это.... это, вотъ ви-
дишь.... тутъ есть у меня знакомое семейство.... такъ это
у нихъ.... ты не подумай“.... п не докончивъ рѣчи, побѣ-
жалъ за уходившею дѣвушкой.

— Утрі, по крайней мѣрѣ, свои слезы, кршкнулъ ему
Берсеневъ, и не могъ удержаться отъ смѣха. Но когда
онъ вернулся домой, на лицѣ его не было веселаго выра-
женія; онъ не смѣялся болѣе. Онъ ни на одно мгновеніе
не повѣрилъ тому, что сказалъ ему Шубинъ, но слово,

270]

РОМАНЫ.

томъ году (когда Еленѣ минуло семнадцать лѣтъ) вышла
замужъ за какого-то офицера, который тутъ же ее и бро-
силъ. Гувернантка эта очень любила литературу и сама
пописывала стишки: она пріохотила Елену къ чтенію, но
чтеніе одно ея не удовлетворяло: она съ дѣтства жаждала
дѣятельности, дѣятельнаго добра; нищіе, голодные, боль-
ные ее занимали, тревожили, мучили; она видѣла ихъ во
снѣ, разспрашивала объ нихъ всѣхъ своихъ знакомыхъ;
милостыню она подавала заботливо, съ невольною важно-
стью, почти съ волненіемъ. Всѣ притѣсненные животныя,
худыя дворовыя собаки, осужденные на смерть котята,
выпавшіе изъ гнѣзда воробьи, даже насѣкомыя и гады, на-
ходили въ Еленѣ покровительство и защиту: она сама
кормила ихъ, не гнушалась иными. Мать не мѣшала ей: за
то отецъ очень негодовалъ на свою дочь, за ея, какъ онъ
выражался, пошлое нѣжничанье, и увѣрялъ, что отъ со-
бакъ да кошекъ въ домѣ ступить негдѣ. „Леночка, кри-
чалъ онъ ей бывало, иди скорѣй, паукъ муху сосетъ,
освобождай несчастную!“ И Леночка, вся встревоженная,
прибѣгала, освобождала муху, расклеивала ей лапки.
„Ну, теперь дай себя покусать, коли ты такая добрая",
иронически замѣчалъ отецъ; но она его не слушала. На
десятомъ году, Елена познакомилась съ нинѣю дѣвочкой,
Катей, и тайкомъ ходила къ ней на свиданіе въ садъ, при-
носила ей лакомства, дарила ей платки, гривеннички —
игрушекъ Катя не брала. Она садилась съ ней рядомъ на
сухую землю, въ глушки, за кустомъ крапивы: съ чувствомъ
радостнаго смиренія ѣла ея чёрствый х.г.бъ, слушала ея
разсказы. У Кати была тетка, злая старуха, которая ее
часто била; Катя ее ненавидѣла и все говорила о томъ,
какъ она убѣжитъ отъ тетки, какъ будетъ жить на всей
Божьей боль; съ тайнымъ уваженіемъ и страхомъ внимала
Елена этимъ невѣдомымъ, новымъ словамъ, пристально
смотрѣла на Катю, и все въ ней тогда—ея черные, быст-

ПАКАНУЛЬ.

[269]

она была высокаго, лицо нмѣла blueное и смутное, боль-
шіе сѣрые газа подъ круглыми бровями, окруженные
крошечными веснушками, лобъ и носъ совершенно пря-
мые, скатый ротъ и довольно острый подбородокъ. Ея
темно-русяя коса спускалась иззко на тонкую шею. Во
всемъ ея существѣ, въ выраженіи лица, внимательномъ и
немного пугливомъ, въ ясномъ, но измѣнчивомъ взорѣ, въ
улыбѣ, какъ будто напряженной, въ голосѣ тихомъ и
нерозномъ, было что-то нервическое, электрическое, что-
то порывистое и торопливое, словомъ, что-то такое, чтò
не могло всѣмъ нравиться, чтобаже отталкивало пныхъ.
Руки у ней были узкія, розовыя, съ длинными пальцами,
ноги тоже узкія: она ходила быстро, почти стремительно,
немного наклоняясь впередъ. Она росла очень странно;
сперва обожала отца, потомъ страстно привязалась къ
матери, и охладѣла къ обоимъ, особенно къ отцу. Въ
последнее время она обходилась съ матерью, какъ съ боль-
ною бабушкой; а отецъ, который гордился ею, пока она
слыла за необыкновеннаго ребенка, сталъ ея бояться,
когда она выросла, и говорилъ о ней, что она какая-то
восторженная республиканка, Богъ знаетъ въ кого! Сла-
бость возмущала ее, глуść сердца, ложь она не про-
щала „во вѣки вѣковъ“; требованія ея ни передъ чѣмъ
не отступали, самыя молитвы не разъ мѣшались съ уко-
ромъ. Стоило человеку потерять ея уваженіе, — а судъ
произносила она скоро, часто слишкомъ скоро, — и узкъ
онъ переставалъ существовать для нея. Всѣ впечатлѣнія
рѣзко ложились въ ея душу; не летко давалась ей жизнь.

Гувернантка, которой Анна Васильевна поручила до-
кончить воспитаніе своей дочери,—воспитаніе, замѣтнымъ
въ скобкахъ, даже не начатое скучавшей барыней,— была
изъ русскихъ, дочь разорившагося взяточника, институтка,
очень чувствительное, доброе и лживое существо; она
то-и-дѣло влюблялась и кончила тѣмъ, что въ пятидесят-

272]

РОМАНЫ.

няго возраста она стала почти совсем независима; она
зажила собственною своему жизнію, но жизнію одинокою.
Ея душа и разгаралась, и погасала одиноко, она была,
какъ птица въ клѣткѣ, а клѣтки не было: никто не стѣс-
нялъ ея, никто ея не удерживалъ, а она рвалась и томи-
лась. Она иногда сама себя не понимала, даже боялась
самой себя. Все, что окружало ее, казалось ей не то без-
смысленнымъ, не то непонятнымъ. „Какъ жить безъ люб-
ви? а любить некого!“ думала она, и страшно становилось
ей отъ этихъ думъ, отъ этихъ ощущеній. Восемнадцати
лѣтъ она чуть не умерла отъ злочаственной лихорадки;
потрясенный до основанія, весь ея организмъ, отъ приро-
ды здоровый и крѣпкій, долго не могъ справиться: послѣд-
ніе слѣды болѣзни исчезли наконецъ, но отецъ Елены Ни-
колаевны все не безъ озлобленія толковалъ объ ея нер-
вахъ. Иногда ей приходило въ голову, что она желаетъ
чего-то, чего никто не желаетъ, о чемъ никто не мыслитъ
въ цѣлой Россіи. Потомъ она утихала, даже смѣялась надъ
собой, безпечно проводила день за днемъ, но внезапно что-
то сильное, безъимянное, съ чѣмъ она совладѣть не умѣ-
ла, такъ и закипало въ ней, такъ и просилось вырваться
наружу. Гроза проходила, опускались усталыя, не взле-
тѣвшія крылья; но эти порывы не обходились ей даромъ.
Какъ она ни старалась не выдать того, чтобъ въ ней проис-
ходило, тоска взволнованной души сказывалась въ самомъ
еянаружномъ спокойствіи и, родные ея часто были въ пра-
вѣ пожимать плечами, удивляться и не понимать ея
„странностей“.

Въ день, съ котораго начался нашъ разсказъ, Елена
дольше обыкновеннаго не отходила отъ окна. Она много
думала о Берсеневѣ, о своемъ разговорѣ съ нимъ. Онъ ей
правился; она вѣрила теплотѣ его чувствѣ, чистотѣ его
намѣреній. Онъ никогда еще такъ не говорилъ съ ней,
какъ въ тотъ вечеръ. Она вспомнила выражение его не-

НАКАНУНЬ.

[271]

рые, почти звѣринные глаза, ея загорѣлыя руки, глухой
голосокъ, даже ея изорванное платье — казалось Еленѣ
чѣмъ-то особеннымъ, чуть не священнымъ. Елена возвра-
щалась домой и долго потомъ думала о нищихъ, о Божьей
волѣ; думала о томъ, какъ она вырѣжетъ себѣ орѣховую
палку, и сумку надѣнетъ, и убѣжитъ съ Катей, какъ она
будетъ скитаться по дорогамъ въ вѣнкѣ изъ васильковъ:
она однажды видѣла Катю въ такомъ вѣнкѣ. Входилъ ли
въ это время кто-нибудь изъ родныхъ въ комнату, она ди-
чилась и глядѣла букой. Однажды она въ дождь бѣгала на
свиданье съ Катей и запачкала себѣ платье: отецъ увидалъ
ее и назвалъ замарашкой, крестьянкой. Она всныхнула
вся—и страшно, и чудно стало ей на сердцѣ. Катя часто
напѣвала какую-то полу-дикую, солдатскую пѣсенку; Еле-
на выучилась у ней этой пѣсенкѣ.... Анна Васильевна под-
слушала ее и пришла въ негодованіе.

— Откуда ты набралась этой мерзости? спросила она
свою дочь.

Елена только посмотрѣла на мать и ни слова не сказа-
ла: она почувствовала, что скорѣе позволить растерзать
себя на части, чѣмъ выдастъ свою тайну, и опять стало
ей и страшно, и сладко на сердцѣ. Впрочемъ, знакомство
ея съ Катей продолжалось не долго; бѣдная дѣвочка зане-
могла горячкой и черезъ пѣсколько дней умерла.

Елена очень тосковала и долго по ночамъ заснуть не
могла, когда узнала о смерти Кати. Послѣднія слова ни-
щей дѣвочки безпрестанно звучали у ней въ ушахъ и ей
самой казалось, что ее зовутъ....

А годы шли да шли: быстро и не спышно, какъ под-
снѣкныя воды, протекала молодость Елены, въ бездѣй-
ствіи внѣшнемъ, во внутренней борьбѣ и тревогѣ. Подругъ
у ней не было: изо всѣхъ дѣвницъ, посѣщавшихъ домъ Ста-
ховыхъ, она не сошлась ни съ одной. Родительская власть
никогда не тяготѣла надъ Еленой, а съ шестнадцатилѣт-

274]

РОМАНЫ.

и проворилъ прежняго зажевала свою жвачку. Какая-то
женщина въ старомъ салопѣ и стоптанныхъ сапогахъ сжа-
лилась, наконецъ, надъ Берсеневымъ и указала ему квар-
тиру Инсарова. Берсеневъ засталъ его дома. Онъ нани-
малъ комнату у самаго того портного, который столь рав-
нодушно взпиралъ пез' форточки на затрудненіе забредша-
го человѣка,—большую, почти совсемъ пустую комнату
съ темнозелеными стѣнами, тремя квадратными окнами.
крошечною кроваткой въ одномъ углу, кожанымъ диван-
чикомъ въ другомъ и громадной клѣткой, подвѣшенной
подъ самый потолокъ; въ этой клѣткой когда-то жилъ со-
ловей. Инсаровъ пошелъ на встрѣчу Берсеневу, какъ толь-
ко тотъ переступилъ порогъ дверей, но не воскликнулъ:
„а, это вы!“ ишь: „ахъ, Боже мой! какими судьбами?“ не
сказалъ даже: „здравствуйте“, а просто стиснулъ ему ру-
ку и подвель его къ единственному, находившемуся въ
комнатѣ, стулу.

— Сядьте, сказалъ онъ, и самъ присѣлъ на край стола.

— У меня, вы видите, еще безпорядокъ, прибавить Инсаровъ, указывая на груду бумагъ и книгъ на полу; еще не обзавелся, какъ должно. Некогда еще было.

Инсаровъ говорилъ по-русски совершенно правильно,
крѣпко и чисто произнося каждое слово; но его гортан-
ный, впрочемъ пріятный голосъ звучалъ чѣмъ-то не рус-
скимъ. Иностранные происхожденіе Инсарова (онъ былъ
болгаръ родомъ) еще яснѣ сказывалось въ его наружно-
сти: это былъ молодой человѣкъ лѣтъ двадцати-пяти, ху-
дощавый и жилистый, съ впалою грудью, съ узловатыми
руками; черты лица имѣлъ онъ рѣзкія, носъ съ горбиной,
пизsinя-черные, прямые волосы, небольшой лобъ, неболь-
шіе, пристально глядѣвшіе, углубленные глаза, густыя
брови; когда онъ улыбался, прекрасные обѣлые зубы пока-
зывались на мигъ пзѣ-подъ тонкikhъ, жесткихъ, слишкомъ

НАКАНУНЪ.

[273]

смѣлыхъ глазъ, его улыбки—и сама улыбнулась и задумалась, но уже не о немъ. Она принялась глядѣть въ „ночь“ черезъ открытое окно. Долго глядѣла она на темное, низко-нависшее небо; потомъ она встала, движеніемъ головы откинула отъ лица волосы и, сама не зная зачѣмъ, протянула къ нему, къ этому небу, свои обнаженные, похолодѣвшія руки; потомъ она ихъ уронила, стала на колѣни передъ своему постелью, прижалась лицомъ къ подушкѣ и, несмотря на всѣ свои усилия не поддаться нахлынувшему на нее чувству, заплакала какими-то странными, недовумѣвающими, но жгучими слезами.

## VII.

На другой день, часу въ двѣнадцатомъ, Берсеневъ отправился на обратномъ извощикѣ въ Москву. Ему нужно было получить съ почты деньги, купить кой-какія книги, да кстати ему хотелось повидаться съ Инсаровымъ и переговорить съ нимъ. Берсеневу, во время послѣдней бесѣды съ Шубиннымъ, пришла мысль пригласить Инсарова къ себѣ на дачу. Но онъ не скоро отыскалъ его: съ прежней своей квартиры онъ перебхалъ на другую, до которой добраться было нелегко: она находилась на заднемъ дворѣ безобразнаго каменнаго дома, построеннаго на петербургскій манеръ между Арбатомъ и Поварской. Тщетно Берсеневъ скитался отъ одного грязнато крылечка къ другому, тщетно взывалъ то къ дворнику, то къ „кому-нибудь“. Дворники и въ Петербургѣ стараются избѣгать взоровъ посѣтителей, а въ Москвѣ подавно: никто не отключнулся Берсеневу: только любопытный портной, въ одномъ жилетѣ и съ моткомъ сѣрыхъ нитокъ на плечѣ, выставилъ молча изъ высокой форточки свое тусклое и небритое лицо, съ подбитымъ глазомъ, да черная безрогая коза, взобравшаяся на навозную кучу, обернулась, проблеяла жалобно

И. С. ТУРГЕВЕЗЪ.—ТОМЪ П.

18

276]

РОМАНЫ.

ложимъ, за вами; за то тамъ все очень дешево; можно бы
даже такъ устроиться, чтобъ объдать, напримѣръ, вмѣстѣ.

Инсаровъ молчалъ. Берсеневу стало неловко.

— По крайней мѣрѣ, навѣстите меня когда-нибудь, на-
чалъ онъ, погодя немного. — Отъ меня въ двухъ шагахъ
живетъ семейство, съ которымъ мнѣ очень хочется васъ
познакомить. Какая тамъ есть чудная дѣвушка, еслибы вы
спали, Инсаровъ! Тамъ также живетъ одинъ мой близкій
пріятель, человѣкъ съ большимъ талантомъ; я увѣренъ,
что вы съ нимъ сойдетесь. (Русскій человѣкъ любитъ под-
чивать—коли нечѣмъ инымъ, такъ свои и знакомымъ). —
Право, пріѣзжайте. А еще лучше, переселяйтесь къ намъ,
право. Мы бы могли вмѣстѣ работать, читать.... Я, вы
знаете, занимаюсь исторіей, философией. Все это васъ ин-
тересуетъ, у меня и книгъ много.

Инсаровъ всталъ и прошелся по комнатѣ. — Позвольте
узнать, спросилъ онъ наконецъ,— сколько вы платите за
вашу дачу?

— Сто рублей серебромъ.

— А сколько въ ней всего комнатъ?

— Пять.

— Стало-быть, по разсчету, приходилось бы за одну
комнату двадцать рублей?

— По разсчету.... Да помилуйте, она мнѣ совсемъ не
нужна. Просто, стоптъ пустая.

— Можетъ быть; но послушайте, прибавилъ Инсаровъ
съ рѣшительнымъ и въ то же время простодушнымъ дви-
женіемъ головы: — Я только въ такомъ случае могу вос-
пользоваться вашимъ предлаженіемъ, если вы согласитесь
взять съ меня деньги по разсчету. Двадцать рублей дать я
въ силахъ, тѣмъ болѣе, что, по вашимъ словамъ, я буду
тамъ дѣлать экономію на всемъ прочемъ.

— Разумѣется; но право же, мнѣ совѣстно.

— Пначе нельзя, Андрей Петровичъ.

ПАГАНАНЬ.

[275

отчетливо очерченныхъ, губъ. Одѣтъ онъ былъ въ старень-  
кій, но опрятный сюртучокъ, застегнутый до верху.

— Зачѣмъ вы съ прежней вашей квартиры съѣхалъ?  
спросилъ его Берсеневъ.

— Эта дешевле; къ университету бліже.

— Да вѣдь теперь вакаціп.... П чтò вамъ за охота жить  
въ городѣ лѣтомъ! Наняли бы дачу, коли ужъ рѣшились  
переѣзжать.

Инсаровъ ничего не отвѣчаłъ на это замѣчаніе и пред-
ложилъ Берсеневу трубку, примолвивъ: „извините, папи-
росъ и сигаръ не имѣю“.

Берсеневъ закурилъ трубку.

— Вотъ я, продолжалъ онъ, нанялъ себѣ домикъ возлѣ
Кунцова. Очень дешево и очень удобно. Такъ что даже
лишняя есть комната на верху.

Инсаровъ опять ничего не отвѣчалъ.

Берсеневъ затянулся.

— Я даже думалъ, заговорилъ онъ снова, выпуская
дымъ тонкою струей,—что если бы, напримѣръ, нашелся
кто-нибудь.... вы, напримѣръ, такъ думалъ я.... который
бы захотѣлъ.... который бы согласился помѣститься у ме-
ня тамъ на верху.... какъ бы это хорошо было! Какъ вы
полагаете, Андрій Никанорычъ?

Инсаровъ вскinnуплъ на него свои небольшіе глазки. —
Вы мнѣ предлагаете жить у васъ на дачѣ?

— Да: у меня на верху тамъ есть лишняя комната.

— Очень вамъ благодаренъ, Андрей Петровичъ; но я
полагаю, средства мои мнѣ не позволяютъ?

— То-есть, какъ же не позволяютъ?

— Не позволяютъ жить на дачѣ. Мнеѣ двѣ квартиры
держать невозможно.

— Да вѣдь я... пачалѣ было Берсеневъ и остановился.

—Вамъ отъ этого никакихъ лишнихъ расходовъ бы не было, продолжалъ онъ.—Здѣшняя квартира осталась бы, по-

*

278]

РОМАНЫ.

небольшого капитала, оставленного ему женой изъ купчихъ. Онъ ничего не дѣлалъ и наврядъ ли думалъ, а если и думалъ, такъ берегъ свои думы про себя. Разъ только въ жизни онъ пришелъ въ волненіе и оказалъ дѣятельность, а именно: онъ прочель въ газетахъ о новомъ инструментѣ на всемірной лондонской выставкѣ: „контробомбардонѣ“ и пожелалъ выписать себѣ этотъ инструментъ, даже спрашивалъ, куда послать деньги и чрезъ какую контору? Уваръ Ивановичъ носилъ просторный сюртукъ табачного цвѣта и бѣлый платокъ на шеѣ, ѣлѣ часто и много, и только въ затруднительныхъ случаяхъ, то-есть всякій разъ, когда ему приходилось выразить какое-либо мнѣніе, судорожно двигалъ пальцами правой руки по воздуху, сперва отъ большого пальца къ мизинцу, потомъ отъ мизинца къ большому пальцу, съ трудомъ приговаривая: „надо бы... какъ-нибудь, того....“

Уваръ Пвановичъ сидѣлъ въ креслахъ возлѣ окна и дышалъ напряженно, Николай Артемьевичъ ходилъ больши ми шагами по комнатѣ, засунувъ руки въ карманы; лицо его выражало неудовольствіе.

Онъ остановился наконецъ и покачалъ головой. — Да, началъ онъ, въ наше время молодые люди были наче воспитаны. Молодые люди не позволяли себѣ манкировать старшимъ. (Онъ произнесъ: ман, въ носъ, по-французски). А теперь я только гляжу и удивляюсь. Можетъ-быть, не правъ я, а они правы; можетъ-быть. Но все же у меня есть свой взглядъ на вещи: не олухомъ же я родился. Какъ вы объ этомъ думаете, Уваръ Ивановичъ?

Уваръ Ивановичъ только поглядѣлъ на него и поигралъ пальцами.

— Елену Николаевну, напримѣръ, продолжалъ Николай Артемьевичъ,—Елену Николаевну я не понимаю, точно. Я для нея не довольно возвышенъ. Ея сердце такъ обширно, что обнимаетъ всю природу, до малѣйшаго та-

НАКАНУНЬ.

[277]

— Ну какъ хотите; только какой же вы упрямый!

Инсаровъ опять ничего не отвѣтилъ.

Молодые люди условились на счетъ дня, въ который Инсаровъ долженъ былъ переселиться. Позвали хозяина; но онъ сперва прислалъ свою дочку, дѣвочку лѣтъ семи, съ огромнымъ пестрымъ платкомъ на головѣ; она внимательно, чуть не съ ужасомъ, выслушала все, чтó ей сказалъ Инсаровъ, и ушла молча; вслѣдъ за ней появилась ея мать, беременная на сносѣ, тоже съ платкомъ на головѣ, только крошечнымъ. Инсаровъ объяснилъ ей, что онъ переѣзжаетъ на дачу возлѣ Кунцова, но оставляетъ квартипру за собой и поручаетъ ей всѣ свои вещи; портниха тоже словно испугалась и удалась. Наконецъ пришелъ хозяинъ: этотъ сначала какъ-будто все понялъ и только задумчиво проговорилъ: „возлѣ Кунцова?“ а потомъ вдругъ отперъ дверь и закричалъ: „За вами, штоль, фатера?“ Инсаровъ его успокоилъ. „Потому, надо знать“, повторилъ портной сурово и скрылся.

Берсеневъ отправился во-свояси, очень довольный успѣхомъ своего предложенія. Инсаровъ проводилъ его до двеви съ любезною, въ Россіи мало употребительною вѣжливостью, и, оставшись одинъ, бережно снялъ сюртукъ и за нялся раскладываніемъ своихъ бумагъ.

VIII.

Вечеромъ того же дня, Анна Васильевна сидѣла въ своей гостиной и собиралась плакать. Кромѣ ея, въ комнатѣ находился ся мужъ, да еще нѣкто Уваръ Ивановичъ Стаховъ, троюродный дядя Николая Артемьевича, отставной корнетъ лѣтъ шестидесяти, человѣкъ тучный до неподвижности, съ сонливыми желтыми газками и безцѣтными толстыми губами на желтомъ пухломъ лицѣ. Онъ съ самой отставки постоянно жилъ въ Москве процентами съ

280]

РОМАНЫ.

— Какъ на что? его вразумить надо.

— Вразумите его вы сами. Онъ васъ скорѣй послушаетъ. А я на него не въ претензіи.

— Нѣтъ, Николай Артемьевичъ, вы сегодня съ самаго вашего пріѣзда не въ духѣ. Вы даже на мои глаза похудѣли въ послѣднее время. Я боюсь, что курсы леченія вамъ не помогаетъ.

— Курсы леченія мигъ необходимы, замѣтилъ Николай Артемьевичъ: у меня печень не въ порядокѣ.

Въ это мгновеніе вошелъ Шубинъ. Онъ казался устalымъ. Легкая, чуть-чуть насмѣшливая улыбка играла на на его губахъ.

— Вы меня спрашивали, Анна Васильевна? промолвилъ онъ.

— Да, конечно, спрашивала. Помилуй, Paul, это ужасно. Я тобой очень не довольна. Какъ ты можешь манкировать Николаю Артемьевичу?

— Николай Артемьевичъ вамъ жаловался на меня? спросилъ Шубинъ и съ тою же усмѣшкой на губахъ глянулъ на Стахова. Тотъ отвернулся и опустилъ глаза.

— Да, жаловался. Я не знаю, чѣмъ ты передъ нимъ провинился, но ты долженъ сейчасъ назвиниться, потому что его здоровье очень теперь разстроено, и наконецъ мы всѣ въ молодыхъ лѣтахъ должны уважать своихъ благодѣтелей.

„Эхъ, логика!" подумалъ Шубинъ и обратился къ Стахову. — Я готовъ назвиниться передъ вамъ, Николай Артемьевичъ, проговорилъ онъ съ учтивымъ полупоклономъ,— если я васъ точно чѣмъ-нибудь обидѣлъ.

— Я вовсе... не съ тѣмъ, возразилъ Николай Артемьевичъ, поапрежнему изъятая взоровъ Шубина. — Впрочемъ я охотно васъ прощаю. потому что, вы знаете, я невзыскательный человекъ.

— О. это не подвержено никакому сомнѣнію! промол-

ПАКАНУПЪ.

[279

ракана или лягушки, словомъ, все, за исключениемъ род-
ного отца. Ну, прекрасно; я это знаю и ужъ не суюсь.
Потому тутъ и нервы, п ученость, и паренье въ небеса,
это все не по нашей части. Но г. Шубинъ... положимъ,
онъ артистъ удивительный, необыкновенный, я объ этомъ
не спорю; однако манкировать старшему, человѣку, кото-
рому онъ все-таки, можно сказать, обязанъ многимъ, —
это я, признаюсь, dans mon gros bon sens допустить не мо-
гу. Я отъ природы не взыскателенъ, нѣтъ; но всему есть
мѣра.

Анна Васильевна позвонила съ воленіемъ. Вошелъ ка-
зачокъ.

— Что же Павелъ Яковлевичъ не идетъ, проговорила
она. Что это, я его дозваться не могу?

Николай Артемьевичъ пожалъ плечами. — Да на чтò,
помилуйте, вы хотите его позвать? Я этого вовсе не тре-
бую, не желаю даже.

— Какъ на чтó, Николай Артемьевичъ? Онъ васъ обез-
покоилъ; можетъ-быть, помѣшать курсу вашего леченія.
Я хочу объясниться съ нимъ. Я хочу знать, чѣмъ онъ
могъ васъ прогнѣвать.

— Я вамъ повторяю, что я это не требую. П чтò за
охота.... devant les domestiques....

Анна Васильевна слегка покраспѣла. — Напрасно вы это говорите, Николай Артемьевичъ. Я никогда.... devant.... les domestiques.... Ступай, Оедюшка, да смотри, сейчасъ приведи сюда Павла Яковлевича.

Казачокъ вышелъ.

— Пнiskолъко это все не нужно, проговорилъ сквозь
зубы Николай Артемьевичъ, и снова принялся шагать по
комнатѣ. Я совсемъ не къ тому рѣчъ севѣт.

— Помилуйте, Paul долженъ извпниться передъ вами.

— Помилуйте, на что мнѣ его извпненія? И чтò такое
извпненія? Это все фразы.

282]

РОМАНЫ.

Шубинъ хотѣлъ было пойти за ней, но остановился, услышавъ за собою медлительный голосъ Увара Ивановича.

— Не такъ бы тебя, молокососа... слѣдовало, говорилъ въ переменку отставной корнетъ.

Шубинъ подошешь къ нему. — А за что же бы меня слѣдовало, достохвальный Уваръ Ивановичъ?

— За что? Младъ ты, такъ уважай. Да.

— Кого?

— Кого? Извѣстно, кого. Скаль зубы-то.

Шубинъ скрестилъ руки на груди.

— Ахъ вы, представитель хорового начала, воскликнулъ онъ, — черноземная вы сила, фундаментъ вы общественнаго зданія!

Уваръ Ивановичъ загралъ пальцами. — Полно, брать, не пскушай.

— Вѣдь вотъ, продолжалъ Шубинъ, не молодой, какъся, дворянинъ, а сколько въ немъ еще таится счастливой, дѣтской вѣры! Уважать! Да знаете ли вы, стихійный вы человѣкъ, за что Николай Артемьевичъ гнѣвается на меня? Вѣдь я стъ нимъ сегодня цѣлое утро провелъ у его нѣмки; вѣдь мы сегодня втроемъ пѣли: „Не отходи отъ меня“; вотъ бы вы послушали. Васъ, кажется, это беретъ. Пѣли мы, сударь мой, пѣли—ну, и скучно мнѣ стало; вижу я: дѣло неладно, нѣжности много. Я и началъ дразнить обоихъ. Хорошо вышло. Сперва она на меня разсердилась, а потомъ на него; а потомъ онъ на нее разсердился и сказалъ ей, что онъ только дома счастливъ, и что у него тамъ рай; а она ему сказала, что онъ нравственности не имѣть; а я ей сказалъ: Ахъ! по-нѣмецки; онъ ушелъ, а я остался; онъ пріѣхалъ сюда, въ рай, тоесть, а въ раю ему тошно. Вотъ онъ и принялся брюзжать. Ну-стѣ, кто теперы, по вашему, виноватъ?

— Конечно ты, возразилъ Уваръ Ивановичъ.

Шубинъ уставился на него. — Осмѣюсь спросить у васъ,

НАКАНУПЪ.

[281]

вилъ Шубинъ. Но позвольте полюбопытствовать: извѣстно ли Аннѣ Васильевѣ, въ чемъ именно состоять моя вина?

— Нѣтъ, я ничего не знаю, замѣтила Анна Васильевна и вытянула шею.

— О, Боже мой! торопливо воскликнулъ Николай Артемьевичъ: — сколько разъужъ я просилъ, умолялъ, сколько разъ говорилъ, какъ мнѣ противны всѣ эти объясненія и сцены! Въ кон-то вѣки пріѣдешь домой, хочешь отдохнуть,— говорить: семейный кругъ, intérieur, будь семья-ниномъ,—а тутъ сцены, непріятности. Минуты нѣтъ по-коя. Поневолѣ поѣдешь въ клубъ или.... или куда-нибудь. Человѣкъ живой, у него физика, она илѣетъ свои требо-ванія, а тутъ....

И не докончивъ начатой рѣчи, Николай Артемьевичъ быстро вышелъ вонъ и хлопнулъ дверью. Анна Васильевна посмотрѣла ему вслѣдъ. — Въ клубъ? горько прошептала она: — не въ клубъ вы Йдете, вѣтренникъ! Въ клубѣ некому дарить лошадей собственнаго завода — да еще сѣрыхъ! Любимой моей масти. Да, да, легкомысленный человекъ, прибавила она, возвысивъ голосъ,— не въ клубъ вы Йдете. А ты, Paul, продолькала она вставая,— какъ тебя не стыдно? Кажется, не маленькій. Вотъ теперь у меня го-лова заболѣла. Гдѣ Зоя, не знаешь?

— Кажется, у себя на верху. Разсудительная сія ли-сичка въ такую погоду всегда въ свою норму прячется.

— Ну, пожалуйста, пожалуйста! — Анна Васильевна поискала вокругъ себя. — Рюмочку мою съ натертымъ хрѣ-номъ ты не видѣлъ? Paul, сдѣлай одолженіе, впередъ не серди меня.

— Гдѣ васъ разсердить, тетушка? Дайте мнѣ вашу ручку поцѣловать. А хрѣнъ вашъ я видѣлъ въ кабинетѣ на столикѣ.

— Дарья его вѣчно гдѣ-нибудь позабудетъ, промолвила Анна Васильевна и удалилась, шумя шелковымъ платьемъ.

284]

РОМАНЫ.

годня утромъ рѣчь. Вамъ извѣстны мон отношенія и мон
правила, незначительность самой суммы и другія обстоя-
тельства, наконецъ есть семейныя тайны, которые должно
уважать, и семейное спокойствіе есть такая святыня, ко-
торую одни êtres sans coeur, къ которымъ я не пмѣю
причины васъ причислить, отвергаютъ! (Сію записку воз-
вратите.) Н. С."

Шубинъ начерталъ внизу карандашемъ: „Не безпокой-
тесь, я еще пока платковъ изъ кармановъ не таскаю“;
возвратилъ записку камердинеру и снова взялся за книгу.
Но она скоро выскользнула у него изъ рукъ. Онъ посмотрѣлъ
на заалѣвшееся небо, на двѣ молодыя могучія сосны,
стоявшія особнякомъ отъ остальныхъ деревьевъ, подумалъ:
„днемъ сосны синеватыя бываютъ, а какія онъ ве-
ликолѣпно-зеленыя вечеромъ“, и отправился въ садъ, съ
тайною надеждой встрѣтить тамъ Елену. Онъ не обма-
нулся. Впереди, на дорогѣ между кустами, мелькнуло ея
платье. Онъ нагналъ ее и, поровнявшись съ нею, про-
молвилъ:

— Не глядите въ мою сторону, я не стою.

Она бѣгло взглянула на него, бѣгло улыбнулась и
пошла дальше, въ глубь сада. Шубинъ отправился вслѣдъ
за нею.

— Я прошу васъ не смотрѣть на меня, началъ онъ —
а заговариваю съ вами: противорѣчіе явное! Но это все
равно; мнѣ не въ первой. Я сейчасъ вспомнилъ, что я еще
не попросилъ у васъ, какъ слѣдуетъ, прощенія въ моей
глупой вчерашней выходки. Вы не сердитесь на меня,
Елена Николаевна?

Она остановилась и не тотчасъ отвѣчала ему — не по-
тому чтобъ она сердилась, а ея мысли были далеко.

— Нѣтъ, сказала она наконецъ, — я нисколько не
сержусь.

Шубинъ закусилъ губу.

НАКАНУНЬ.

[283]

почтенный витязь, начать онъ подобострастнымъ голодомъ: — эти загадочные слова вы изволили произнести въелѣдствіе какого-либо соображенія вашей мыслительной способности, или же подъ наитіемъ мгновенной потребности произвести сотрясеніе въ воздухѣ, называемое звукомъ?

— Не искушай, говорятъ, простоналъ Уваръ Ивановичъ....

Шубинъ засмѣялся и выбѣжалъ вонъ. — Эй, воскликнулъ, четверть часа спустя, Уваръ Ивановичъ: — того.... рюмку водки.

Казачокъ принесъ водки и закуску на подносе. Уваръ Ивановичъ тихонько взялъ съ подноса рюмку и долго, съ усиленнымъ вниманіемъ глядѣлъ на нее, какъ будто не понимая хорошенько, чтоб у него такое въ рукѣ. Потомъ онъ посмотрѣлъ на казачка и спросилъ: не Васькой ли его зовутъ? Потомъ онъ принялъ огорченный видъ, вышелъ водки, закусилъ и полѣзъ доставать носовой платокъ изъ кармана. Но казачокъ уже давно отнесъ подносъ и графинъ на мѣсто, и остатокъ селедки сѣлѣ, и уже успѣлъ солнуть, прикорнувъ къ барскому пальто, а Уваръ Ивановичъ все еще держалъ илатокъ передъ собой на растопыренныхъ пальцахъ и съ тѣмѣ же усиленнымъ вниманіемъ посматривалъ то въ окно, то на полѣ и стѣны.

## IX.

Шубинъ вернулся къ себѣ во флигель и раскрылъ было книгу. Камердинеръ Николая Артемьевича осторожно вошелъ въ его комнату и вручилъ ему небольшую трехъ-угольную записку, запечатанную крупною гербовою печатью. „Я надѣюсь, стояло въ этой запш скѣ, что вы, какъ честный человѣкъ, не позволите себѣ намекнуть даже единymъ словомъ на нѣкоторый вексель, о которомъ была се-

286]

РОМАНЫ.

— Тутъ-то ихъ и довѣрять другому, подхватилъ Шубинъ. Но я вамъ скажу, въ чемъ дѣло. Вы дурного мнѣнія обо мнѣ.

— Я?

— Да, вы. Вы воображаете, что во мнѣ все на половину притворно, потому что я художникъ; что я не способенъ не только ни на какое дѣло,—въ этомъ вы, вѣроятно, правы,—но даже ни къ какому истинному, глубокому чувству: что я и плакать-то искренно не могу, что я болтунъ и сплетникъ,—и все потому, что я художникъ. Что же мы, послѣ этого, за песчастные, Богомъ убитые люди? Вы, напримѣръ, я побожиться готовъ, не вѣрите въ мое раскаяніе.

— Нѣтъ, Павелъ Яковлевичъ, я вѣрю въ ваше раскаяніе, и въ ваши слезы я вѣрю. Но мнѣ кажется, самое ваше раскаяніе васъ забавляетъ, да и слезы тоже.

Шубинъ дрогнулъ.

— Ну, я вилку, это, какъ вырастаются доктора, неполный казусъ, casus incurabilis. Тутъ остается только поникнуть головой, да покориться. А между тѣмъ, Господи, неужели это правда, неужели же я все съ собой вожусь, когда рядомъ живетъ такая душа? И знать, что никогда не проникнешь въ эту душу, никогда не будешь вѣдать, отчего она груститъ, отчего она радуется, чтō въ ней бродить, чего ей хочется, куда она идетъ.... Скажите, промолвиłъ онъ, послѣ небольшого молчанія: — вы никогда, ни за что, ни въ какомъ случаѣ не полюбили бы художника?

Елена посмотрѣла ему прямо въ глаза.

— Не думаю, Павелъ Яковлевичъ; нѣтъ.

— Что и требовалось доказать, проговорилъ съ комической унылостію Шубинъ. — За симъ, я полагаю, мнѣ приличнѣе не мышать вашей уединенной прогулкой. Профессоръ спросилъ бы васъ: а на основаніи какихъ дан-

НАКАНУНЬ.

[285]

— Какое озабоченное... и какое равнодушное лицо! пробормотал онъ.— Елена Николаевна, продолжал онъ, возвысивъ голосъ: — позвольте мнѣ разсказать вамъ маленькій анекдотецъ. У меня былъ пріятель, а у этого пріятеля былъ тоже пріятель, который сперва вельѣ себя, какъ слѣдуетъ порядочному человѣку, а потомъ запилъ. Вотъ однажды рано поутру, мой пріятель встрѣчаетъ его на улицѣ (а ужъ они, замѣьте, раззнакомились), встрѣчаетъ его и видитъ, что онъ нынѣ. Мой пріятель взялъ да отвернулся отъ него. А тотъ-то подошелъ, да и говоритъ: «Я бы не разсердился, говоритъ, если бы вы не поклонились, но зачѣмъ отворачиваться? Можетъ-быть, это я съ горя. Миръ моему праху!»

Шубинъ умолкъ.

— П только? спросила Елена.

— Только.

— Я васъ не понимаю. На что вы намекаете? Сейчасъ вы говорили мнѣ, чтобъ я не глядѣла въ вашу сторону.

— Да, а теперь я вамъ разсказалъ, какъ не хорошо отворачиваться.

— Да развѣ я... начала было Елена.

— А развѣ нѣтъ?

Елена слегка покраснѣла и протянула Шубину руку. Опъ крѣпко пожалъ ее.

— Вотъ вы меня какъ будто поймали на дурномъ чувствѣ, сказала Елена,— а ваше подозрѣніе не справедливо. Я и не думала чуждаться васъ.

— Положимъ, положимъ. Но сознайтесь, что у васъ въ эту минуту тысяча мыслей въ головѣ, пзъ которыхъ вы мнѣ ни одной не повѣрите. Что? небось, не правду я скажъ?

— Можетъ-быть.

— Да отчего же это? отчего?

— Мои мысли мнѣ самой не ясны, проговорила Елена.

288]

РОМАНЫ.

на дворъ Стаховской дачи. А Шубинъ действительно по-
ѣхалъ къ князю Чикурасову, которому наговорилъ, съ
самымъ любезнымъ видомъ, самыхъ колкихъ дерзостей.
Меценатъ изъ казанскихъ татаръ хохоталъ, гости мецена-
та смѣялись, а никому не было весело и, разставшись,
всѣ злились. Такъ два малознакомыхъ господина, встрѣ-
тившись на Невскомъ, внезапно оскалять другъ передъ
другомъ зубы, приторно съежатъ глаза, носъ и щеки, и
тотчасъ же, миновавъ другъ друга, принимаютъ прежнее,
равнодушное или угрюмое, большею частію геморроидаль-
ное выраженіе.

X.

Елена дружелюбно встрѣтила Берсенева, уже не въ са-
ду, а въ гостиной, и тотчасъ же, почти нетерпѣливо, воз-
обновила вчерашній разговоръ. Она была одна: Николай
Артемьевичъ тихонько скрылся куда-то, Анна Васильевна
лежала на верху съ мокрою повязкой на головѣ. Зоя си-
дѣла возлѣ нея, аккуратно расправивъ юпку и сложивъ на
колѣняхъ ручки; Уваръ Ивановичъ почивалъ въ мезонинѣ
на широкомъ и удобномъ диванѣ, получившемъ прозвище:
„самосонъ“. Берсеневъ снова упомянулъ о своемъ отцѣ:
онъ свято чтилъ его память. Скажемъ и мы нѣсколько
словъ о немъ.

Владѣлецъ восьмидесяти-двухъ душъ, которыхъ онъ ос-
вободилъ передъ смертію, иллюминатъ, старый гёттинген-
скій студентъ, авторъ рукописнаго сочиненія о *Проступ-
леніяхъ* или *прообразованіяхъ* духа *въ міръ*, — сочиненія,
въ которомъ шеллингіанизмъ, сведенборгіанизмъ и респуб-
ликанизмъ смѣшались самымъ оригинальнымъ образомъ,—
отецъ Берсенева привезъ его въ Москву еще мальчикомъ,
тотчасъ послѣ кончины его матери, и самъ занялся его
воспитаніемъ. Онъ подготовлялся къ каждому уроку, тру-

НАКАНУНЬ.

[287]

ныхъ вы сказали: нѣтъ? Но я не профессоръ, я дитя, по вашимъ понятіямъ; но отъ дѣтей не отворачиваются, помните. Прощайте. Миръ моему праху!

Елена хотѣла было остановить его, но подумала и тО-
же сказала:

— Прощайте.

Шубинъ вышелъ со двора. Въ недальнемъ разстояніи
отъ дачи Стаховыхъ встрѣтился ему Берсеневъ. Онъ шелъ
проверными шагами, наклонивъ голову и сдвинувъ шляпу
на затылокъ.

— Андрей Петровичъ! крикнулъ Шубинъ.

Тотъ остановился.

— Ступай, ступай, продолжалъ Шубинъ: — я только
такъ, я тебя не задерживаю, — и проберись прямо въ садъ;
тамъ ты найдешь Елену. Она, кажется, тебя ждетъ....
кого-то она ждетъ во всякомъ случаѣ.... Понимаешь ты
силу этихъ словъ: она ждетъ! А знаешь, братъ, какое
удивительное обстоятельство? Представь, вотъ уже два
года, какъ я живу съ ней въ одномъ домѣ, я въ нее влюб-
ленъ, и только сейчасъ, сію минуту, не то что понялъ, а
увидалъ ее. Увидалъ и руки разставилъ. Не взирай на
меня, пожалуйста, съ этою лжеязвительною усмѣшкой,
которая мало идетъ къ твоимъ степеннымъ чертамъ. Ну,
да, разумѣю, ты хочешь напомнить мнѣ объ Аннушкѣ.
Чтó же? Я не отказываюсь. Нашему брату Аннушки подъ
стать. Да здравствуютъ же Аннушки и Зои, и самыя даже
Августины Христіановны! Ты ступай къ Еленѣ теперь, а
а я отправлюсь.... ты думаешь къ Аннушкѣ? Нѣтъ, братъ,
хуже: къ князю Чикурасову. Есть такой меценатъ изъ
казанскихъ татаръ, въ родѣ Волгина. Видишь ты это при-
гасительное письмо, эти буквы: R. S. V. P? II въ дерев-
нѣ мнѣ нѣтъ покоя. Addio!

Берсеневъ выслушалъ тираду Шубина, молча и какъ
будто конфузясь немножко за него; потомъ онъ вошелъ

290]

РОМАНЫ.

онъ ему за два часа до смерти, — „я держалъ его пока-
мѣсть могъ, не выпускай и ты сей свѣточъ до конца“.

Берсеневъ долго говорилъ съ Еленой о своемъ отцѣ.
Неловкость, которую онъ чувствовалъ въ ея присутствіи,
исчезла, и пришепетывалъ онъ не такъ спільно. Разговоръ
перешелъ къ университету.

— Скажите, спросила его Елена, — между вашими то-
рищами былъ замѣчательные люди?

Берсеневъ вспомнилъ снова Шубина.

— Нѣтъ, Елена Николаевна, скажать вамъ по правдѣ,
не было между нами ни одного замѣчательнаго человѣка.
Да и гдѣ! Было, говорятъ, время въ московскомъ унвер-
ситетѣ! Только не теперь. Теперь, это учлишще—не уни-
верситетъ. Мнѣ было тяжело съ мони товарищами, при-
бавилъ онъ, понизывъ голосъ.

— Тяжело?... прошептала Елена.

— Впрочемъ, продолжалъ Берсеневъ, — я долженъ ого-
вориться. Я знаю одного студента, — правда, онъ не моего
курса, — это, дѣйствительно, замѣчательный человѣкъ.

— Какъ его зовутъ? съ живостью спросила Елена.

— Писаровъ, Дмитрий Никаноровичъ. Онъ болгаръ.

— Не русскій?

— Нѣтъ не русскій.

— Зачѣмъ же онъ живетъ въ Москвѣ?

— Онъ пріѣхалъ сюда учиться. II знаете ли, съ какою
цѣлью онъ учится? У него одна мысль: освобожденіе его
родины. И судьба его необыкновенная. Отецъ его былъ
довольно зажиточный купецъ, родомъ изъ Тырнова. Тыр-
новъ теперь небольшой городокъ, а въ старину это была
столица Болгаріи, когда еще Болгарія была независимымъ
королевствомъ. Торговали онъ въ Софіи, имѣлъ сношенія съ
Россіей: сестра его, родная тетка Писарова, до сихъ поръ
живетъ въ Кіевѣ, замужемъ за старшимъ учителемъ сто-
ріи, въ тамошней гимназіи. Въ 1835 году, стало-быть во-

НАКАНУНИЙ.

[289]

дился необыкновенно добросовѣстно и совершенно пус-
пішно: онъ былъ мечтатель, книжникъ, мистикъ, гово-
рилъ съ занимкой, глухимъ голосомъ, выражался темно и
кудряво, все больше сравненіями, дичился даже сына, кото-
раго любилъ страстно. Не мудрено, что сынъ только хло-
палъ глазами за его уроками, и не подвигался ни на во-
лось. Старикъ (ему было подъ пятьдесятъ лѣтъ, онъ же-
нился очень поздно) догадался наконецъ, что дѣло не
идетъ на ладъ и помѣстилъ своего Андрюшу въ пансіонъ.
Андрюша сталъ учиться, но штѣ-подъ родительскаго при-
смотра не вышелъ: отецъ павѣщалъ его безпрестанно, на-
добдая содержателю своими наставленіями и бесѣдами;
надзиратели также тяготились незванымъ гостемъ: онъ то-
н-дѣло приносилъ имъ какія-то, по ихъ словамъ, премуд-
реныя книги о воспитаніи. Даже школьникамъ станови-
лось неловко при видѣ смуглаго и рябого лица старика,
его тощей фигуры, постоянно облеченной въ какой-то во-
строполый сѣрый фракъ. Школьники не подозрѣвали тог-
да, что этотъ угрюмый, никогда не улыбавшійся госпо-
динъ, съ журавлиной походкой и длиннымъ носомъ—серд-
цемъ сокрушался и болѣлъ о каждомъ изъ нихъ, почти
такъ же, какъ о собственномъ сынѣ. Онъ однажды взду-
малъ побесѣдовать съ ними о Вашингтонѣ: „Юные питом-
цы!“ началъ онъ, но, при первыхъ звукахъ его страннаго
голоса, юные питомцы разобѣкались. Честный геттинге-
нецъ жилъ не на розахъ: онъ былъ постоянно подавлень
ходомъ исторіи, всякаго рода вопросами и сообразеніями.
Когда молодой Берсеневъ поступилъ въ университетъ, онъ
ѣзилъ съ нимъ на лекціи; но уже здоровье начинало из-
мѣнять ему. Событія 48 года потрясші его до основанія
(надо было всю книгу передѣлать), и онъ умеръ взимой
53-го года, не дождавшись выхода сына изъ университета,
но заранѣе поздравивъ его кандидатомъ и благословивъ его
на служеніе наукъ. „Передаю тобѣ свѣточь“, — говорилъ

И. С. ТУРГЕНИЕВЪ.—ТОМЪ ІІ.

19

292]

РОМАНЫ.

— Вы очень заинтересовали меня своим разсказом, промолвила она. — Каковъ онъ изъ себя, этотъ вашъ, какъ вы его назвали... Писаровъ?

— Какъ вамъ сказать? по моему, не дуренъ. Да вотъ вы сами его увидите.

— Какъ такъ?

— Я его приведу сюда, къ вамъ. Онъ послѣ завтра перебываетъ въ нашу деревеньку и будетъ жить со мной на одной квартире.

— Неужели? Да захочешь ли онъ придти къ намъ?

— Еще бы! Онъ очень будетъ радъ.

— Онъ не гордъ?

— Онъ? Нимало. То-есть, если хотите, онъ гордъ, только не въ томъ смыслѣ, какъ вы понимаете. Денегъ онъ, напримѣръ, взаймы ни отъ кого не возьметъ.

— А онъ бѣднѣ?

— Да, не богатъ. Бѣдивши въ Болгарію, онъ собралъ кой-какія крохи, уцѣлѣвшія отъ отцовскаго достоянія, и тетка ему помогаетъ; но все это бездѣлица.

— У него, должно-быть, много характера, замѣтила Елена.

— Да. Это скелѣзный человекъ. II въ то же время, вы увидите, въ немъ есть что-то дѣтское, искреннее, при всей его сосредоточенности и даже скрытности. Правда, его искренность — не наша дрянная искренность, искренность людей, которымъ скрывать рѣшительно нечего... Да вотъ я его къ вамъ приведу, погодите.

— II не застанчивъ онъ? спросила опять Елена.

— Нѣтъ, не застанчивъ. Одни самолюбивые люди застанчивы.

— А развѣ вы самолюбивы?

Берсепевъ смѣшался и развѣлъ руками.

— Вы возбуждаете мое любопытство, продолжала Елена. — Ну, а скажите, не отмстиль онъ этому турецкому агѣ?

НАПАНУНЪ.

[291]

семнадцать лѣтъ тому назадъ, совершилось ужасное зло-
дѣяніе: мать Инсарова вдругъ пропала безъ вѣсті: черезъ
недѣлю ее нашли зарѣзанною.

Елена содрогнулась. Берсеневъ остановился.

— Продолжайте, продолжайте, проговорила она.

— Ходили слухи, что ее похитилъ и убилъ турецкій
ага: ся мужъ, отецъ Инсарова, дознался правды, хотѣль
отместить, но онъ только ранилъ кинжаломъ агу.... Его
разстрѣляли.

— Разстрѣляли? безъ суда?

— Да. Инсарову въ то время пошелъ восьмой годъ. Онъ
остался на рукахъ у сопѣдей. Сестра узнала объ участи
братнинаго семейства и пожелала имѣть илемянника у
себя. Его доставили въ Одессу, а оттуда въ Кіевъ. Въ Кі-
евѣ онъ прожилъ цѣлыхъ двѣнадцать лѣтъ. Оттого онъ
такъ хорошо говоритъ по-русски.

— Онъ говорить по-русски?

— Какъ мы съ вами. Когда ему минуло двадцать лѣтъ
(это было въ началѣ 48 года), онъ пожелалъ вернуться на
родину. Былъ въ Софіи и Тырновѣ, всю Болгарію исхо-
дилъ вдоль и поперекъ, провелъ въ ней два года, выучился
опять родному языку. Турецкое правительство преслѣдо-
вало его, и онъ, вѣроятно, въ эти два года подвергался
большимъ опасностямъ: я разъ увидѣлъ у него на шеѣ ши-
рокій рубецъ, должно быть слѣдъ раны: но онъ объ этомъ
говорить не любитъ. Онъ, тоже, въ своемъ родѣ молчаль-
никъ. Я пытался все разспрашивать, — не тутъ-то было.
Отвѣчаетъ общими фразами. Онъ ужасно упрямъ. Въ
50-мъ году онъ опять пріѣхалъ въ Россию, въ Москву, съ
намѣрениемъ образоватьсяѣ полнѣ, сблизиться съ русски-
ми, а потомъ, когда онъ выйдетъ изъ унпверситета....

— Что же тогда? перебила Елена.

— А что Богъ дастъ. Мудрено впередъ загадывать.

Елена долго не спускала глазъ съ Берсенева.

*

294]

РОМАНЫ.

чаливою настойчивостью, добился своего. Устранившись, онъ попросилъ Берсенева взять съ него десять рублей вперерedъ и, вооружившись толстой палкой, отправился осматривать окрестности своего новаго жилища. Онъ вернулся часа черезъ три и, на приглашеніе Берсенева раздѣлить съ нимъ его трапезу, отвѣчалъ, что онъ не отказывается обѣдать съ нимъ сегодня, но что онъ уже переговорилъ съ хозяйкой дома и будетъ впередъ получать свою ѣду отъ нея.

— Помилуйте! возразилъ Берсеневъ: — васъ будутъ скверно кормить: эта баба совсемъ мѣстяпать не умѣетъ. Отчего вы не хотите обѣдать со мною? мы бы расходъ пополамъ дѣлили.

— Мои средства не позволяютъ мнѣ обѣдать такъ. какъ вы обѣдаете, отвѣчалъ съ спокойной улѣбкой Инсаровъ.

Въ этой улѣбкѣ было что-то такое, чтò не позволяло настаивать: Берсеневъ слова не прибавилъ. Послѣ обѣда онъ предложилъ Инсарову свести его къ Стаховымъ; но тотъ отвѣчалъ, что располагаетъ посвятить весь вечеръ на переписку съ своими болгарами и потому просить его отсрочить посѣщеніе Стаховыхъ до другого дня. Непреклонность воли Инсарова была уже прежде известна Берсеневу; но только теперь, находясь съ нимъ подъ одной кровлей, онъ могъ окончательно уобѣдиться въ томъ, что Инсаровъ никогда не мѣнялъ никакого своего рѣшенія, точно также, какъ никогда не откладывалъ исполненія даннаго обѣщанія. Берсеневу, какъ коренному русскому человѣку, эта, болѣе чѣмъ нѣмецкая, аккуратность сначала казалась дикою, немножко даже смѣшною; но онъ скоро привыкъ къ ней и кончилъ тѣмъ, что находилъ ее если не почтенною, то по крайней мѣрѣ весьма удобною.

На второй день послѣ своего переселенія, Инсаровъ всталъ въ четыре часа утра, обѣгалъ почти все Купцово, искупался въ рѣкѣ, выпилъ стаканъ холоднаго молока и при-

296]

РОМАНЫ.

Писаровъ не успѣлъ еще умолкнуть, какъ дверь раство-
рилась и на порогѣ появился Шубинъ.

Онъ вошелъ въ комиату какъ-то слишкомъ развязно и
добродушно; Берсеневъ, который зналъ его хорошо, тот-
часъ понялъ, что его что-то коробило.

— Рекомендуюсь безъ церемоній, началъ онъ съ свѣт-
лымъ и открытымъ выражениемъ лица: — моя фамилія Шу-
бинъ: я пріятель вотъ этого молодого человѣка. (Онъ
указалъ на Берсенева.) Вѣдь вы господинъ Писаровъ, не
такъ ли?

— Я Писаровъ.

— Такъ дайте же руку и нознакомимтесь. Не знаю, го-
ворилъ ли вамъ Берсеневъ обо мнѣ, а мнѣ онъ много гово-
ворилъ обѣ васть. Вы здѣсь поселились? Отлично! Не сер-
дитесь на меня, что я такъ пристально на васъ гляжу. Я
по ремеслу моему ваятель, и предвижу, что въ скоромъ
времени попрошу у васъ позволеніе слѣнить вашу голову.

— Моя голова къ вашимъ услугамъ, проговорилъ Пн-
саровъ.

— Что же мы дѣлаемъ сегодня, а? заговорилъ Шубинъ,
внесапно садясь на пизенькій стулъ и опираясь обѣпши
руками на широко-разставленныя колѣни.— Андрей Пет-
ровичъ, есть какой-нибудь планъ на нынѣшній день у ва-
шего благородія? Погода славная; сѣномъ и сухою земля-
никой пахнетъ такъ.... словно грудной чай пьешь. Надо
бы сочинить какой-нибудь фокусъ. Покажемъ новому оби-
тателю Кунцова всѣ его многочисленныя красоты. („А его
коробить", продолжалъ думать про себя Берсеневъ.) Ну
что жъ ты молчишь, мой другъ Горацію? Раскрой свои вѣ-
щія уста. Сочинимъ мы фокусъ, ишѣ нѣтъ?

— Я не знаю, замѣтилъ Берсеневъ: — какъ Писаровъ.
Онъ, кажется, собирается работать.

Шубинъ повернулся на стулѣ.

— Вы хотите работать? спросилъ онъ какъ-то въ носъ.

НАКАНУНЬ.

[295]

нялся за работу; а работы у него было не мало: онъ учился и русской исторіи, и праву, и политической экономіи, переводил болгарскія пѣсни и лѣтошни, собиралъ матеріали о восточномъ вопросѣ, составлялъ русскую грамматику для болгаръ, болгарскую для русскихъ. Берсеневъ зашелъ къ нему и потоковавъ съ нимъ о Фейербахѣ. Инсаровъ слушалъ его внимательно, возражалъ рѣдко, но дѣльно; изъ возраженій его видно было, что онъ старался дать самому себѣ отчетъ въ томъ: нужно ли ему заняться Фейербахомъ, или же можно обойтись безъ него. Берсеневъ навелъ потомъ рѣчь на его занятія и спросилъ: не покажетъ ли онъ ему что-нибудь? Инсаровъ прочелъ ему свой переводъ двухъ или трехъ болгарскихъ пѣсенъ и пожелалъ узнать его мнѣніе. Берсеневъ нашелъ переводъ правильнымъ, но не довольно оживленнымъ. Инсаровъ принялъ его замѣчаніе къ сѣдѣнію. Отъ пѣсенъ Берсеневъ перешелъ къ современному положенію Болгаріи и тутъ онъ впервые замѣтилъ, какая совершалась перемѣна въ Инсаровѣ при одномъ упоминовеніи его родины: не то чтобы лицо его разгаралось, или голосъ возвышалось—нѣтъ! но все существо его какъ будто крѣпло и стремилось впередъ, очертаніе губъ. обозначалось рѣзче и неумолимѣе, а въ глубинѣ глазъ зажигался какой-то глухой, неугасимый огонь. Инсаровъ не попилъ распространяться о собственной своей поѣздкѣ на родину, но о Болгаріи вообще говорилъ охотно со всякимъ. Онъ говорилъ, не спѣша, о туркахъ, объ ихъ пропѣсненіяхъ, о горѣ и обѣдствіяхъ свопхъ согражданъ, объ ихъ надеждахъ; сосредоточенная обуманность единой и давней страсти спышалась въ каждомъ его словѣ.

> „А вѣдь чего добраго, — подумалъ между тѣмъ Берсеневъ, — турецкій ага, пожалуй, поплатился ему за смерть матери и отца“.

298]

РОМАНЫ.

каго" трактирчика. Слуга чуть не спишь, каждаго изъ нихъ
съ ногъ, и дѣйствите. накормиіль ихъ очень дурнымъ
обѣдомъ, съ какимъ-то забалканскимъ виномъ, чтò, впро-
чемъ, не мѣшало имъ веселиться отъ души, какъ предска-
зывалъ Шубинъ; самъ онъ веселился громче всѣхъ — и
меньше всѣхъ. Онъ пилъ здоровье непонятнаго, по вели-
каго Венелина, здоровье болгарскаго короля Крума,
Хрума или Хрома, жившаго чуть не въ Адамовы времена.

— Въ девятомъ столѣтіи, поправилъ его Инсаровъ.

— Въ девятомъ столѣтіи? воскликнулъ Шубинъ. — О,
какое счастье!

Берсеневъ замѣтилъ, что посреди всѣхъ своихъ проказъ,
выходокъ и шутокъ, Шубинъ все какъ-будто бы экзамено-
валъ Инсарова, какъ-будто шупалъ его и волновался вну-
тренно, — а Инсаровъ оставался попрежнему спокойнымъ
и яснымъ.

Наконецъ, они вернулись домой, переодѣлись и, чтобы
уже не выходить изъ колеп, въ которую попали съ утра,
рѣшились отправиться въ тотъ же вечеръ къ Стаховымъ.
Шубинъ побѣжалъ впередъ извѣстить объ ихъ приходѣ.

XII.

— Прой Инсаровъ сейчасъ сюда пожалуетъ! торжест-
венно воскликнулъ онъ, входя въ гостиную Стаховыхъ,
гдѣ въ ту минуту находились только Елена да Зоя.

— Wer? спросила по-пѣмецки Зоя. Взятая врасплохъ,
она всегда выражалась на родномъ языкѣ. Елена выпря-
милась. Шубинъ поглядѣть на нее ст. пргпвою улыбочкой
на губахъ. Ей стало досадно, но она ничего не сказала.

— Вы слышали, повторилъ онъ:—господинъ Инсаровъ сюда идеть.

— Слышала, отвѣчала она, и слышала кáкъ вы его на-

НАГАНУНЬ.

[297]

— Нѣтъ, отѣчалъ тотъ: — нынѣшній день я могу по-
святить прому. Укѣ.

—А! промолвилъ Шубинъ. — Ну, и прекрасно. Ступай-
те, другъ мой Андрей Петровичъ, прикройте шляпой вашу
мудрую голову. И пойдемте куда глаза глядять. Наши
глаза молодые — глядять далеко. Я знаю трактирчикъ
прескверненькій, гдѣ намъ дадутъ обѣдиншко препакост-
ный; а намъ будетъ очень весело. Пойдемте.

Полчаса спустя, они всѣ трое шли по берегу Москвы-
рѣки. У Инсарова оказалось довольно странный, ушастый
картузъ, отъ котораго Шубинъ пришелъ въ не совѣмъ
естественный восторгъ. Инсаровъ выступилъ не спѣша,
глядѣлъ, дышалъ, говорилъ и улыбался спокойно: онъ от-
далъ этотъ день удовольствію и наслаждался волѣ.
„Благоразумные мальчики такъ гуляютъ по воскресеньямъ",
шепнулъ Шубинъ Берсеневу на ухо. Самъ Шубинъ очень
дурачился, выбѣгалъ висредъ, становился въ позы извѣст-
ныхъ статуй, кувыркался на травѣ: спокойствіе Инсарова
не то, чтобы раздражало его, а заставляло его кривлять-
ся. „Что ты такъ егозншь, французъ!“ раза два замѣтилъ
ему Берсеневъ. „Да, я французъ, пусть-французъ“, возра-
жалъ ему Шубинъ; „а ты держи середину между шуткою
и серпіозомъ, какъ говаривалъ мнѣ одинъ половой“. Моло-
дые люди повернули прочь отъ рѣки и пошли по узкой и
глубокой рытвинѣ, между двумя стѣнами золотой, высокой
рыки; голубоватая тѣнь падала на нихъ отъ одной изъ этихъ
стѣнѣ; лучистое солнце, казалось, скользнило по верхуш-
камъ колосьевъ; жаворонки пѣли, перепела кричали; по-
всюду зеленѣли травы; тенденій вѣтерокъ шевелилъ и под-
нималъ ихъ листья, качалъ головки цвѣтовъ. Послѣ дол-
гихъ странствованій, отдыхъ, болтовни—(Шубинъ про-
бовалѣ далѣе играть въ чехарду съ какимъ-то прохожимъ
безумымъ мужичкомъ, который все смѣялся, что съ нимъ
ни дѣлали господа)—молодые люди добрели до „сквернень-

300]

РОМАНЫ.

рожу, а Зоя стѣла за фортепіано, сыграла и спѣла всѣ свои
штучки. Уваръ Ивановичъ показался было изъ-за двери,
но пошевелилъ перстами и отретѣровался. Потомъ подали
чай, потомъ прошлись всѣмъ обществомъ по саду.... На
дворѣ стемнѣло, и гости удалились.

Инсаровъ дѣйствительно произвелъ на Елену меньше
впечатлѣнія, чѣмъ она сама ожидала, или, говоря точнѣе,
онъ произвелъ на нее не то впечатлѣніе, котораго ожи-
дала она. Ей понравилась его прямота и непринужден-
ность, — и лицо его ей понравилось; но все существо Ин-
сарова, спокойно-твердое и обыденно-простое, какъ-то не
ладилось съ тѣмъ образомъ, который составился у нея въ
головѣ отъ разсказовъ Берсенева. Елена, сама того не по-
дозрѣвая, ожидала чего-то болѣе „фатальнаго“. Но, ду-
мала она, онъ сегодня говорилъ очень мало, я сама впно-
вата; я не разспрашивала его, подождемъ до другого ра-
за... а глаза у него выразительные, честные глаза. Она
чувствовала, что ей не преклониться передъ пимъ хотѣлось,
а подать ему дружески руку, и она недоумѣвала: не та-
кими воображала она себѣ людей, подобныхъ Инсарову,
„героевъ“. Это последнее слово напомнило ей Шубина, и
она, уже лежа въ постели, вспыхнула и разсердилась.

— Какъ вамъ понравились ваши новые знакомые? спро-
силъ на возвратномъ пути Берсеневъ у Инсарова.

— Они мнѣ очень понравились, отвѣчалъ Инсаровъ, —
особенно дочь. Славная, должно быть, дѣвушка. Она вол-
чится, но въ ней это хорошее волненіе.

— Надо будетъ къ пимъ ходить почаще, замѣтилъ Бер-
сеневъ.

— Да, надо, проговорилъ Инсаровъ — и ничего больше
не сказалъ до самаго дома. Онъ тотчасть заперся въ своей
комнатѣ, но сѣча у него горѣла далеко за полночь.

Берсеневъ не успѣлъ еще прочесть страницу изъ Рау-
мера, какъ горсть брошеннаго мелкаго песку стукнула о

НАКАНУНЬ.

[299

звали. Удивляюсь вамъ, право. Нога господина Инсарова еще здѣсь не была, а вы уже считаете за нужное ломаться.

Шубинъ вдругъ опустился.

— Вы правы, вы всегда правы, Елена Николаевна, про-
формотать онъ: — но это я только такъ, ей Богу. Мы цѣлый
день съ нимъ вмѣстѣ гулялъ, и онъ, я увѣряю васъ, от-
личный человекъ.

— Я объ этомъ васъ не спрашивала, промолвила Елена
и встала.

— Господинъ Инсаровъ молодъ? спросила Зоя.

— Ему сто-сорокъ-четыре года, отвѣчалъ съ досадой Шубинъ.

Казачокъ доложилъ о приходѣ двухъ пріятелей. Они вошли. Берсеневъ представилъ Инсарова. Елена попросила ихъ съесть и сама сѣла, а Зоя отправилась наверхъ: надо было предувѣдомить Анну Васильевну. Начался разговоръ довольно незначительный, какъ всѣ первые разговоры. Шубинъ наблюдалъ молчкомъ пезъ уголка, но наблюдать было не за чѣмъ. Въ Еленѣ онъ замѣчалъ слѣды сдерганной досады противъ него, Шубина — и только. Онъ глядѣть на Берсенева и на Инсарова и, какъ ваятель, сравнивать ихъ лица. Оба, думать онъ, не красивы собой: у болгара характерное, скульптурное лицо: вотъ теперь оно хорошо освѣтилось; у великоросса просится больше въ живопись: линій нѣту, физіономія есть. А, пожалуй, и въ того и въ другого влюбиться можно. Она еще не любить, но полюбить Берсенева, рѣшить онъ про себя. — Анна Васильевна появилась въ гостиную, и разговоръ принять оборотъ совершенно дачный, именно дачный, не деревенскій. То былъ разговоръ весьма разнообразный по оби.ію обсуждаемыхъ предметовъ; но коротенькія, довольно томительныя паузы прерывали его каждыя три минуты. Въ одну изъ этихъ паузы, Анна Васильевна обратилась къ Зоѣ. Шубинъ понять ея нѣмой намекъ и скорчить кислую

302]

РОМАНЫ.

сказать, я себе героев иначе представляю: герой не долженъ умѣть говорить: герой мычитъ, какъ быкъ; за то двинетъ рогомъ — стѣны валятся. И онъ самъ не долженъ знать, зачѣмъ онъ дышаетъ, а дышаетъ. Впрочемъ, можетъ-быть, въ наши времена требуются герой другого калибра.

— Что тебя Инсаровъ такъ занимаетъ? спросилъ Берсеневъ. — Неужели ты только для того прибѣжалъ сюда, чтобъ опсать мнѣ его характеръ?

— Я пришелъ сюда, началъ Шубинъ: — потому что мнѣ дома очень было грустно.

— Вотъ какъ! Ужъ не хочешь ли ты опять заплакать?

— Смѣйся! я пришелъ сюда, потому что я готовъ локти себе кусать, потому что отчаяніе меня грызетъ, досада, ревность....

— Ревность? къ кому?

— Къ тебе, къ нему, ко есѣмъ. Меня терзаетъ мысль, что еслибъ я раньше понялъ ее, еслібъ я умѣючи гзялся за дѣло.... Да что толковать! Кончится тѣмъ, что я буду все смѣяться, дурачиться, ломаться, какъ она говоритъ, а тамъ возьму да удавлюсь.

— Ну, удавиться ты не удавишься, замѣтилъ Берсеневъ.

— Въ такую ночь, конечно, нѣтъ; но дай намъ только дожить до осени. Въ такую ночь люди умираютъ тоже, только отъ счастья. Ахъ, счастье! Каждая вытянутая черезъ дорогу тѣнь отъ дерева такъ, кажется, и шепчетъ теперь: „Знаю я, гдѣ счастье.... Хочешь скажу?“ Я бы позвалъ тебя гулять, да ты теперь подъ вліяніемъ прозвы. Спи, и да снятся тѣмъ математическія фигуры! А у меня душа разрывается. Вы, господа, видите, что человѣкъ смѣется, значитъ, по вашему, ему легко: вы можете доказать ему, что онъ самому себе противорѣчитъ, значитъ, онъ не страдаетъ.... Богъ стъ вами!

НАКАНУНЬ.

[301]

стекла его окна. Онъ невольно вздрогнулъ, раскрылъ окно
и увидалъ Шубинна, блѣднаго, какъ полотно.

— Экой ты неугомонный! ночная ты бабочка! началъ-
было Берсеневъ.

— Тсъ! перебилъ его Шубинъ: — я пришелъ къ тебе
украдкой, какъ Максъ къ Агатѣ. Мнѣ непремѣнно нужно
сказать тебе два слова надинѣ.

— Да войди же еъ комнату.

— Нѣтъ, не нужно, возразилъ Шубинъ и облокотился
на оконницу: — этакъ веселѣе, болѣе на Псапію похоже.
Во-первыхъ, поздравляю тебя: твои акціи поднялись. Твой
хваленный, необыкновенный человекъ провалился. За это
я тебе поручиться могу. А чтобъ тебе доказать мою без-
пристрастность, слушай: вотъ формулярный список гос-
подина Писарова. Талантовъ никакихъ, поэзіи нема, спо-
собностей къ работѣ пропасть, память большая, умъ не
разнообразный и не глубокій, но здравый и живой, сушь и
спла, и даже даръ слова, когда рѣчь идетъ объ его, между
нами сказать, скучнѣйшей Болгариі. Что? ты скажешь, я
несправедливъ? Еще замѣчаніе: ты съ нимъ никогда на ты
не будешь, и никто съ нимъ на ты не бываł; я, какъ ар-
тистъ, ему противень, чѣмъ я горжусь. Сушь, сушь, а
всѣхъ насъ въ порошокъ стереть можетъ. Онъ съ своею
землѣю связанъ — не то, что наши пустые сосуды, которые
пластятся къ народу: влейся, молъ, въ насъ, живая вода!
За то и задача его легче, удобопонятнѣе: стойтъ только
турокъ вытурить, велика штука! Но всѣ эти качества, сла-
ва Богу, не нравятся женщинамъ. Обаянія нѣтъ, шарму;
не то, чтобъ еъ насъ съ тобой.

— Къ чему ты меня пришелъ? пробормоталъ Берсеневъ.
— Пѣсъ остальномъ ты не правъ: ты ему несколько
не противень, и съ своими соотечественниками онъ на
ты.... я это знаю.

— Это другое дѣло! Для нихъ онъ герой, а признаться

304]

РОМАНЫ.

ворила о немъ съ Берсеневымъ. Берсеневъ понималъ, что воображеніе Елены поражено Инсаровымъ, и радовался, что его пріятель не провалился, какъ утверждалъ Шубинъ; онъ съ жаромъ, до малѣшихъ подробностей, разсказывалъ ей все, чтобѣ палъ о немъ (мы часто, когда сами хотимъ понравиться другому человѣку, превозносили въ разговорѣ съ нимъ нашихъ пріятелей, почти никогда притомъ не подозрѣвая, что мы тѣмъ самихъ себя хвалили). И лишь изрѣдка, когда блѣдныя щеки Елены слегка краснѣли, а глаза свѣтлѣли и расширялись, та нехорошая, уже имъ испытанная, грусть щемила его сердце.

Однажды Берсеневъ пришелъ къ Стаховымъ не въ обычную пору, часу въ одиннадцатомъ утра. Елена вышла къ нему въ залу.

— Вообразите себѣ, начать онъ съ принужденной улюбкой: — нашъ Инсаровъ пропалъ.

— Какъ пропалъ? проговорила Елена.

— Пропалъ. Третьяго дня вечеромъ ушелъ куда-то, и съ тѣхъ поръ его нѣтъ.

— Онъ не сказалъ вамъ, куда онъ пошелъ?

— Нѣтъ.

Елена опустилась на стулъ.

— Онъ, вѣроятно, въ Москву отправился, промолвила она, стараясь казаться равнодушной и въ то же время сама дивясь тому, что она старается казаться равнодушной.

— Не думаю, возразилъ Берсеневъ. — Онъ ушелъ не одинъ.

— Съ кѣмъ же?

— Къ нему третьяго дня, передъ обѣдомъ, явились два какпхъ-то человѣка, должно-быть его соотечественникъ.

— Болгары? почему вы это думаете?

— А потому, что, сколько я могъ разслышать, они говорили съ нимъ на языкъ, мнѣ незвѣстномъ, но славянскомъ.... Вотъ вы все находитите, Елена Николаевна, что

НАКАНУНЬ.

[303]

Шубинъ быстро отошелъ отъ окошка. „Анушка!“ хо-
тѣлъ было крикнуть ему вслѣдъ Берсеневъ, но удержался:
на Шубинъ, дѣйствительно, лица не было. Минуты двѣ
спустя, Берсеневу даже почудились рыданія: онъ всталъ,
отворилъ окно; все было тихо, только гдѣ-то вдали, ка-
кой-то, должно-быть, проѣзжій мужичокъ тянулъ: *Степь
Моздокскую*.

XIII.

Въ теченіи первыхъ двухъ недѣль постѣ переселенія
Инсарова въ соцѣдство Кунцова, онъ не болѣе четырехъ
или пяти разъ посѣтилъ Стаховыхъ; Берсеневъ ходилъ къ
нимъ черезъ день. Елена всегда ему была рада. всегда за-
вязывалась между нимъ и ею живая и интересная бесѣда, и
все-таки онъ возвращался домой часто съ печальнымъ ли-
цомъ. Шубинъ почти не показывался; онъ съ лихорадоч-
ною дѣятельностью занялся свонмъ искусствомъ: либо си-
дѣль взвесрти у себя въ комнатѣ и выскакивалъ оттуда
въ блузѣ, весь выпачканный глиной, либо проводилъ дни
въ Москвѣ, гдѣ у него была студія, куда приходили къ
нему модели и италіянскіе формовщики, его пріятели и
учители. Елена ни разу не поговорила съ Инсаровымъ
такъ, какъ бы она хотѣла: въ его отсутствіе она готови-
лась разспросить его о многомъ, но когда онъ приходилъ,
ей становилось соцѣстно свопхъ приготовленій. Самое спо-
копѣствіе Инсарова се смущало: ей казалось, что она не
имѣстъ права заставить его высказываться, и она рѣша-
лась ждать; со всѣмъ тѣмъ, она чувствовала, что съ каж-
дымъ его посѣщеніемъ, какъ бы незначительны ни были
обѣмѣнныя между ними слова, онъ привлекалъ ее болѣе
и болѣе: но ей не пришлось остаться съ нимъ на единѣ,
— а чтобы соблзиться съ человѣкомъ—нужно хоть однажды
побесѣдовать съ нимъ съ глазу на глазъ. Она много го-

306]

РОМАНЫ.

Еленѣ. „Вернулся, писалъ онъ ей:—загорѣлый и въ пыли по самыя брови; но зачѣмъ и куда зѣдилъ, не знаю; не узнаете ли вы?“

— Не узнаете ли вы! прошептала Елена. — Развѣ онъ говорить со мной?

XIV.

На слѣдующій день, часу во второмъ, Елена стояла въ саду передъ небольшою закуткой, гдѣ у ней воспитывались два дворовые щенка. (Садовникъ нашелъ пхъ заброшенными подъ заборомъ и принесъ ихъ барышнѣ, про которую ему сказали прачки, что она, молъ, всякихъ звѣрей и скотовъ жалуетъ. Онъ не ошибся въ разсчетѣ: Елена дала ему четвертакъ.) Она заглянула въ закутку, убѣдилась, что щенки живы и здоровы, и что солому имъ постлали свѣжую, обернулась и чуть не вскрикнула: прямо къ ней, по аллѣ, шелъ Инсаровъ, одинъ.

— Здравствуйте, промолвилъ онъ, приближаясь къ ней и снимая картузъ. Она замѣтила, что онъ точно сильно загорѣлъ въ послѣдніе три дня. — Я хотѣлъ придти сюда съ Андреемъ Петровичемъ, да онъ что-то замѣшкался; вотъ я и отправился безъ него. Въ домѣ у васъ никого нѣтъ: всѣ спятъ или гуляютъ, я и пришелъ сюда.

— Вы какъ будто извиняетесь, отвѣчала Елена. — Это совсѣмъ не нужно. Мы всѣ очень рады васъ видѣть.... Сядемъте тутъ на скамейкѣ, въ тѣни.

Она сѣла. Инсаровъ помѣстился возлѣ нея.

— Васъ, кажется, дома не было въ это время? начала она.

— Да, отвѣтилъ онъ: — я уходилъ.... Вамъ Андрей Петровичъ сказывалъ?

Инсаровъ глянулъ на нее, улыбнулся и началъ играть картузомъ. Улыбаясь, онъ быстро моргалъ глазамъ и вы-

НАКАНУНЬ.

[305]

ВЪ Инсаровъ таинственнаго мало: ужъ на что таинствен-
нѣе этого посѣщенія? Представьте: вошли къ нему—и ну
кричать и спорить, да такъ дико, злобно.... И онъ кри-
чалъ.

— И онъ?

— И онъ. Кричалъ на нихъ. Они какъ будто жалова-
лись другъ на друга. И если бы вы взглянули на этихъ по-
сѣтителей! Лица смуглыя, широкоскулыя, тупыя, съ
ястребшими носами, лѣтъ каждому за сорокъ, одѣты плю-
хо, въ пыли, въ поту, съ виду ремесленники—не ремеслен-
ники, и не господа.... Богъ знаетъ, что за люди.

— И онъ съ ними отправился?

— Съ ними. Накормилъ ихъ, да ушелъ съ ними. Хо-
зяйка миѣ сказывала,—они вдвоемъ цѣлый огромный гор-
шокъ каши съѣли. Такъ, говорить, въ перегонку и гло-
тали, словно волки.

Елена слабо усмѣхнулась.

— Вы увидите, промолвила она:—все это разрѣшится
чѣмъ-нибудь очень прозапческимъ.

— Дай Богъ! Только напрасно вы употребили это сло-
во. Въ Инсаровѣ иѣтъ ничего прозапческаго, хотя Шу-
бить и увѣряетъ....

— Шубить! перебила Елена и пожала плечомъ. — Но
сознайтесь, что эти два господинъ, глотающіе кашу....

— Пъ Іємистокъ йлъ наканунѣ Саламинскаго сраже-
нія, съ улыбкой замѣтилъ Берсеневъ.

— Такъ: но за то на другой день и было сраженіе. —
А вы все-таки дайте миѣ знать, когда онъ вернется, при-
бавила Елена попыталась перемѣнить разговоръ,—но раз-
говоръ не клепился. Появилась Зоя и стала ходить по ком-
натѣ на цыпочкахъ, давая тѣмъ знать, что Анна Василь-
евна еще не проснулась.

Берсеневъ ушелъ.

Въ тотъ же день, вечеромъ, принесли отъ него записку

И. С. ТУРГЕПЕВЪ.—ТОМЪ ІІ.

20

308]

РОМАНЫ.

даже щенкамъ не отказываете въ помощи, и я васъ хвалю
за это. А чтò я время-то потерялъ, это не бѣда, потомъ
наверстаю. Наше время не намъ принадлежитъ.

— Кому-же?

— А всѣмъ, кому въ насъ нужда. Я вамъ все это такъ,
съ бухта-барахта разсказалъ, потому что я дорожу ва-
шимъ мнѣніемъ. Я воображаю, какъ Андрей Петровичъ
васъ удивилъ!

— Вы дорожите молмъ мнѣніемъ, проговорила Елена
въ полголоса: — почему?

Писаровъ опять улыбнулся.

— Потому, что вы хорошая барышня, не аристократка...
вотъ и все.

Настало небольшое молчаніе.

— Дмитрий Никаноровичъ, сказала Елена: — знаете ли
вы, что вы въ первый разъ со мной такъ откровенны?

— Какъ такъ? Мне калется, я всегда говорилъ вамъ
все, чтò думалъ.

— Нѣтъ, это въ первый разъ, и я очень этому рада, —
и я тоже хочу быть откровенною съ вами. Можно?

Писаровъ засмѣялся и сказалъ:

— Можно.

— Предваряю васъ, что я очень любопытна.

— Ничего, говорите.

— Мне Андрей Петровичъ много разсказывалъ о вашей
жизни; о вашей молодости. Мне известно одно обстоя-
тельство, одно ужасное обстоятельство... Я знаю, что вы
тыздили потомъ къ себѣ на родину... Не отвѣчайте мнѣ,
ради Бога, если мой вопросъ вамъ покажется нескром-
нымъ, но меня мучитъ одна мысль... Скажите, встрѣти-
лись ли вы съ тѣмъ человѣкомъ....

Дыханіе захватило у Елены. Ей стало и стыдно, и
страшно своей смѣлости. Писаровъ глядѣлъ на нее при-

НАКАНУНЬ.

[307

двигалъ впередъ губы, чтò придавало ему очень добродуш-
ный видъ.

— Андрей Петровичъ, въроятно, вамъ также сказалъ,
что я ушелъ съ какими-то.... безобразными людьми, про-
говорилъ онъ, продолжая улыбаться.

Елена немного смутилась, но тотчасъ почувствовала,
что Инсарову надо всегда говорить правду.

— Да, сказала она рѣшительно.

— Что же вы подумали обо мнѣ? спросилъ онъ ее
вдругъ.

Елена подняла на него глаза.

— Я подумала, промолвила она.... я подумала, что вы
всегда знаете, чтò дѣлаете, и что вы ничего дурного не въ
состояніи сдѣлать.

— Ну, и спасибо вамъ за это. Вотъ видите ли, Елена
Николаевна, началъ онъ, какъ-то довѣрчиво подсаживаясь
къ ней: — нашихъ здѣсь небольшая семейка; есть между
нами люди мало образованные; но всѣ крѣпко преданы
общему дѣлу. Къ несчастію, безъ ссоръ нельзя, а меня всѣ
знаютъ, вѣрятъ мнѣ; вотъ и позвали меня разобрать одну
ссору. Я отправился.

— Далеко отсюда?

— Я за шестьдесятъ верстъ зѣдилъ, въ Троицкій по-
садъ. Тамъ, при монастырѣ, тоже есть наши. По край-
ней мѣрѣ, не даромъ хлопоталъ: уладилъ дѣло.

— И трудно вамъ было?

— Трудно. Одинъ все упрямился. Деньги не хотѣлъ
отдать.

— Какъ? Пзъ-за денегъ была ссора?

— Да; и деньги-то небольшія. А вы чтò полагали?

— И вы для такихъ пустяковъ за шестьдесятъ верстъ
ѣздили? Три дня потеряли?

— То не пустяки, Елена Николаевна, когда свои зем-
лякки замѣшаны. Тутъ отказаться грѣхъ. Вы вотъ, я вижу,

310]

РОМАНЦ.

— Нѣтъ, я ничего не знаю, отвѣтила Елена.

— Постойте, я вамъ принесу книжку. Вы пзъ нея хоть
главные факты узнаете. Такъ слушайте же пѣсню...
Впрочемъ, я вамъ лучше принесу написанный переводъ.
Я увѣренъ, вы полюбите насъ: вы всѣхъ притѣсненныхъ
любите. Если бы вы знали, какой нашъ край благодатный!
А между тѣмъ его топчуть, его терзаютъ, подхватилъ онъ
съ невольнымъ движеніемъ руки, и лицо его потемнѣло: —
у насъ все отняли, все: наши церкви, наши права, наши
земли; какъ стадо гоняютъ насъ поганые турки, насъ рѣ-
жутъ....

— Дмитрій Никаноровичъ! воскликнула Елена.

Онъ остановился.

— Извините меня. Я не могу говорить объ этомъ хладно-
кровно. Но вы сейчасъ спрашивали меня, люблю ли я свою
родину? Что же другое можно любить на землѣ? Что одно
неизмѣнно, что выше всѣхъ сомнѣній, чему нельзя не вѣ-
рить, послѣ Бога? И когда эта родина нуждается въ те-
бѣ.... Замѣтьте: послѣдній мужикъ, последній нищій въ
Болгаріи и я,—мы желаемъ одного и того же. У всѣхъ у
насъ одна цѣль. Поймите, какую это даетъ увѣренность и
крѣпость!

Инсаровъ замолкъ на мгновеніе, и снова заговорилъ о
Болягаріи. Елена слушала его съ пожирающимъ, глубо-
кимъ и печальнымъ вниманіемъ. Когда онъ кончилъ, она
еще разъ спросила его:

— Такъ вы ни за что не осталъся бы въ Россіи?

А когда онъ ушелъ, она долго смотрѣла ему вслѣдъ.
Онъ въ этотъ день сталъ для нея другимъ человѣкомъ. Не
такимъ она провожала его, какимъ встрѣтила его за два
часа тому назадъ.

Съ того дня онъ сталъ ходить все чаще и чаще, а Бер-
сеневъ все рѣже. Между обоими пріятелями запелось что-

ПАБАНУП.

[309

стально, слегка прищуривъ глаза и трогая пальцами под-
бородокъ.

—Елена Николаевна, началъ онъ накопецъ, и голосъ его былъ тише обыкновеннаго, чтò почти испугало Елену: — я понимаю, о какомъ человѣкѣ вы сейчасъ упомянули. Нѣтъ, я не встрѣтился съ пимъ, и слава Богу! Я не началъ его. Я не началъ его не потому, чтобъ я не почиталь себя въ правѣ убить его, — я бы очень спокойно убить его, — но потому, что тутъ не до частной мести, когда дѣло идетъ о народномъ, общемъ отмщеніи... или нѣтъ, это слово не годится... когда дѣло идетъ объ освобожденіи народа. Одно помѣшало бы другому. Въ свое время и то не уйдетъ... И то не уйдетъ, повторилъ онъ—и покачалъ головой.

Елена посмотрѣла на него съ боку.

— Вы очень любите свою родину? произнесла она робко.

— Это еще не известно, отвѣчалъ онъ. — Вотъ, когда кто-нибудь изъ насъ умретъ за нее, тогда можно будетъ сказать, что онъ ее любилъ.

— Такъ что, если бы васъ лишили возможности возвра-
титься въ Болгарію, продолжкала Елена: — вамъ было бы
очень тяжело въ Россию?

Писаровъ потупился.

— Мне кажется, я бы этого не вынесъ, проговорил онъ.

— Скажите, начала онъять Елена: — трудно выучиться
болгарскому языку?

— Нисколько. Русскому стыдно не знать по-болгарски.
Русскій долженъ знать всѣ славянскія нарѣчія. Хотите,
я вамъ принесу болгарскія книги? Вы успѣдите, какъ это
легко. Какія у насъ пѣсни! не хуже сербскихъ. Да вотъ
постойте, я вамъ переведу одну изъ нихъ. Въ ней гово-
рится про... Да вы знаете ли хоть немножко нашу исто-
рию?

312]

РОМАНЫ.

ложеніи духа (онъ все еще дулся на Августину Христіановну) и, узнавъ въ чемъ дѣло, рѣшительно объявилъ, что онъ не поѣдетъ; — что скакать изъ Кунцова въ Москву, а изъ Москвы въ Царшино, а изъ Царшина опять въ Москву, а изъ Москвы опять въ Кунцово — нелѣпость, — и наконецъ, прибавилъ онъ, пусть миѣ сперва докажутъ, что на одномъ пункѣ земного шара можетъ быть веселѣе, чѣмъ на другомъ пункѣ, тогда я поѣду. Это ему никто, разумѣется, доказать не могъ, и Анна Васильевна, за нesимѣніемъ солиднаго кавалера, уже готова была отказаться отъ partie de plaisir, да всомнила объ Уварѣ Ивановичѣ, и съ горя послала за нимъ въ его комнатку, говоря: „уто-пающій и за соломенку хватается“. Его разбудили: онъ сошелъ внизъ, выслушалъ молча предложеніе Анны Ва-сильевны, попгралъ пальцами и, къ общему изумленію, согласился. Анна Васильевна поцѣловала его въ щеку и назвала миленькимъ; Николай Артемьевичъ улыбнулся презрительно и сказалъ: quelle bourde! (онъ любилъ при случаѣ употреблять „шикарныя“ французскія слова) — а на слѣдующее утро, въ семь часовъ, карета и коляска, нагруженныя до верху, выкатились со двора Стаховской дачи. Въ каретѣ сидѣли дамы, горничная и Берсеневъ; Инсаровъ помѣстился на козлахъ; а въ коляскѣ находились Уваръ Ивановичъ и Шубинъ. Уваръ Ивановичъ самъ движеніемъ пальца подозвалъ къ себѣ Шубина; онъ зналъ, что тотъ будетъ дразнить его всю дорогу, но между „чер-ноземной силой“ и молодымъ художникомъ существовала какая-то странная связь и бранчивая откровенность. Впрочемъ, на этотъ разъ Шубинъ оставилъ своего толстаго дру-га въ покой: онъ былъ молчаливъ, разсѣянъ и мягокъ.

Солнце уже высоко стояло на безоблачной лазури, когда экипажи подкатили къ развалинамъ Царшиянскаго замка, мрачнымъ и грознымъ даже въ полдень. Все общество спу-стилось на траву и тотчасъ же двинулось въ садъ. Впере-

НАКАНУНЬ.

[311]

то странное, что они оба хорошо чувствовали, но назвать не могли, а разъяснить боялись. Такъ прошелъ мѣсяцъ.

XV.

Анна Васильевна любила спать дома, какъ уже из-
вѣстно читателью; но иногда, совершенно неожиданно,
проявлялось въ ней непреодолимое желаніе чего нибудь
необыкновеннаго, какой-нибудь удивительной partie de
plaisir; и чѣмъ затруднительнѣе была эта partie de plaisir,
чѣмъ больше требовала она приготовленій в сборовъ, чѣмъ
больше волновалась сама Анна Васильевна, тѣмъ ей было
пріятнѣе. Находилъ ли на нее этотъ стихъ зпмой — она
приказывала нанять двѣ-три ложи рядомъ, собирала всѣхъ
своихъ знакомыхъ и отправлялась въ театръ, или даже въ
маскарадъ; лѣтомъ — она йхала за городъ, куда-нибудь
подальше. На другой день она жаловалась на головную
боль, кряхтѣла и не вставала съ постели, а мѣсяца черезъ
два въ ней опять загоралась жажда „необыкновеннаго“.
То же случилось и теперь. Кто-то упомянулъ при ней о
красотахъ Царицына, и Анна Васильевна внезапно объ-
явила, что она послѣ-завтра намѣрена йхать въ Царицы-
но. Поднялась тревога въ домѣ: нарочный поскакалъ въ
Москву за Николаемъ Артемьевичемъ; съ нимъ же поска-
калъ и дворецкій закупать вина, паштетовъ и всякихъ съ-
ѣстныхъ припасовъ; Шубпну вышелъ приказъ нанять ям-
скую коляску (одной кареты было мало) п приготовить
подставныхъ лошадей; казачокъ два раза собѣгалъ къ Бер-
сеневу и Пнсарогу, п снесъ имъ двѣ пригласительныя за-
писки, написанныя сперва по-русски, потомъ по-француз-
ски, Зоей; сама Ана васильевна хлопотала о дорожномъ
туалетѣ барышень. Менку тѣмъ partie de plaisir чуть не
разстроилась: Николай Артемьевичъ прибылъ изъ Москвы
въ кисломъ и недоброжелательномъ, фрондерскомъ распо-

314]

РОМАНЫ.

вается ландышъ, кленъ, дубъ, липа.... (Болгарія! подумалъ обѣдный Андрей Петровичъ.)

Вдругъ впереди раздался крикъ; всѣ подняли голову. Сигарочница Шубина летѣла въ кустъ, брошенная рукой Зоя. „Погодите, я съ вами за это разсчитаюсь!“ воскликнулъ онъ, полѣзъ въ кустъ, нашелъ тамъ сигарочницу и вернулся-было къ Зой; но не успѣлъ онъ къ ней пропализиться, какъ уже опять его сигарочница летѣла черезъ дорожку. Разъ пять повторялась эта продѣлка, онъ все хохоталъ и грозился, а Зоя только втихомолку улибалась и пожималась, какъ кошечка. Наконецъ онъ поймалъ ея пальцы и такъ ихъ тиснулъ, что она пискнула, и долго потомъ дула на руку, притворно сердилась, а онъ ей напѣвалъ что-то на ухо.

— Шалуны, молодой народъ, весело замѣтила Анна Васильевна Увару Ивановичу.

Тотъ поигралъ перстами.

— Какова Зоя Никитишна? сказалъ Берсеневъ Еленѣ.

— А Шубинъ? отвѣчала она.

Между тѣмъ все общество подошло къ бесѣдкѣ, извѣстной подъ именемъ Миловидовой, и остановилось, чтобы полюбоваться зрѣлищемъ Царицынскихъ прудовъ. Они тянулись одинъ за другимъ на нѣсколько верстъ; сплошные лѣса темпѣли за ними. Мурава, покрывавшая весь скатъ холма до главнаго пруда, придавала самой водѣ необыкновенно-яркій, изумрудный цвѣтъ. Нигдѣ, даже у берега, не вспухала волна, не обѣлѣла пѣна; даже рябѣ не пробѣгало по ровной глади. Казалось, застывшая масса стекла тяжело и сѣтло улеглась въ огромной купели, и небо ушло къ ней на дно, и кудрявыя деревья неподвпажно глядѣлись въ ея прозрачное лоно. Всѣ долго и молча любовались видомъ; даже Шубинъ притпхъ, даже Зоя задумалась. Наконецъ всѣ единодушно захотѣли покататься по водѣ. Шубинъ, Писаровъ и Берсеневъ побѣжали по

НАКАНУНЪ.

[313]

ди шла Елена и Зоя съ Инсаровымъ; за ними съ выраже-
ніемъ полнаго счастія на лицѣ выступала Анна Васильев-
на подъ руку съ Уваромъ Ивановичемъ. Онъ пыхтѣлъ и
переваливался, новая соломенная шляпа рѣзала ему лобъ
и ноги горѣли въ сапогахъ, по ему было хорошо; Шубинъ
и Берсеневъ замыкали шествіе. „Мы будемъ, братецъ, въ
резервѣ, какъ нѣкіе ветераны, шепнулъ Берсеневу Шу-
бинъ. Тамъ теперь Болгарія“, прибавилъ онъ, показавъ
бровями на Елену.

Погода была чудесная. Все кругомъ цвѣло, жужжало
и пѣло; вдали сіяли воды прудовъ; праздничное, свѣтлое
чувство охватывало душу. „Ахъ, хорошо! ахъ, хорошо!“
безпрестанно твердила Анна Васильевна; Уваръ Ивано-
вичъ потряхивалъ одобрительно головой въ отвѣтъ на ея
восторженныя восклицанія и разъ даже промолвилъ: „Чтo
толковать!“ Елена изрѣдка мѣнялась словами съ Инсаро-
вымъ; Зоя придерживала двумя пальчиками край широ-
кой шляпы, кокетливо выносила изъ-подъ розоваго баре-
жеваго платья свои маленькія ножки, обутыя въ свѣтло-
сѣрыя ботинки съ тупыми носками, и посматривала то
вбокъ, то назадъ. „Эге!“ воскликнулъ вдругъ въ полго-
лоса Шубинъ: „Зоя Никитишна пикакъ оглядывается.
Пойду-ка я къ ней. Елена Николаевна теперь меня пре-
зпрауетъ, а тебя, Андрей Петровичъ, уважаетъ, чтo на
одно выходить. Пойду; довольно я кисъ. Тебѣ же, мой
другъ, совѣтую ботанизировать: въ твоемъ положеніи это
самое лучшее, чтo ты придумать москешь; оно же и въ
ученомъ отношеніи полезно. Прощай!“ Шубинъ подобѣ-
жалъ къ Зой, подставилъ ей руку кренделемъ и, сказавъ:
„Ihre Hand, Madame“, подхватилъ ее и пустился съ ней
впередъ. Елена остановилась, подозвала Берсенева и то-
же взяла его руку, но продолжала говорить съ Инсаро-
вымъ. Она спрашивала у него, какъ на его языкѣ назы-

316]

РОМАНЫ.

нѣмцевъ, пріѣхавшихъ покнейпировавъ въ Царицыно. Нѣ-
которые изъ нихъ были безъ сюртуковъ, безъ галстуховъ,
и даже безъ жилетовъ, и до того непстово кричали: bis!
что Анна Васильевна вѣтѣла поскорѣе отъѣхать на другой
конецъ пруда. Но, прежде чѣмъ лодка пристала къ бе-
регу, Увару Пвановичу еще разъ удалось удивить своихъ
снакомыхъ: замѣтивъ, что въ одномъ мѣстѣ лѣса эхо осо-
бенно ясно постирало каждый звукъ, онъ вдругъ началъ
кричать перепеломъ. Сперва всѣ вздрогнули, но тотчасъ же
почувствовали истинное удовольствіе, тѣмъ болѣе, что Уваръ
Пвановичъ кричалъ очень вѣрно и похоже. Это его поощ-
рило, и онъ попробовалъ мяукать: но мяуканье выходило
у него не такъ хорошо; онъ крикнулъ еще разъ перепе-
ломъ, посмотрѣлъ на всѣхъ и умолкъ. Шубинъ бросился
его цѣловать: онъ оттолкнулъ его. Въ это мгновеніе лодка
причалила, и все общество вышло на берегъ.

Между тѣмъ кучеръ съ лакеемъ и горничной принесли
корзинки изъ кареты и приготовили объды на травѣ подъ
старыми липами. Всѣ усѣлись вокругъ разостланной ска-
терти и принялись за паштетъ и прочія яства. У всѣхъ
анпетитъ былъ отличный, а Анна Васильевна то-и-дѣло
угащивала и уговаривала своихъ гостей, чтобы побольше
ѣли, увѣряя, что на воздухѣ это очень здорово; она обра-
щалась съ такими рѣчами къ самому Увару Пвановичу.
„Будьте спокойны“, промычалъ онъ ей съ набитымъ ртомъ.
„Далѣ же Господь такой славный день!“ твердила она без-
престанно. Ее нельзя было узнать: она точно двадцатью
годами помолоѣла. Берсеневъ замѣтилъ ей это. „Да, да,
скажала она: была и я, въ мое время, хоть куда; изъ де-
сятка бы меня не выкинули“. Шубинъ присоединился къ
Зоѣ и безпрестанно находилъ ей вина; она отказывалась,
онъ ее подчивалъ и кончалъ тѣмъ, что самъ выпивалъ ста-
канъ и потомъ опять ее подчивалъ; онъ также увѣрялъ
ее, что желаетъ проклонить свою голову къ ней на колѣ-

НАКАНУНЪ.

[315]

травѣ изануски. Опи отыскали большую, раскрашенную
лодку, отыскали духъ гребцовъ и позвали дамъ. Дамы
сошли къ нимъ; Уваръ Ивановичъ осторожно спустился
за дамами. Пока онъ входилъ въ лодку, пока усаживался,
много было смѣху. „Смотрите, баринъ, не затопите насъ",
замѣтилъ одинъ изъ гребцовъ, молодой курносый парень
въ александрійской рубахѣ.—Ну, ну, фуфыря! прогово-
рилъ Уваръ Ивановичъ. Лодка отчалила. Молодые люди
взялись было за весла, но грести умѣлъ изъ нихъ одинъ
Инсаровъ. Шубинъ предложилъ спѣть хоромъ какую-ни-
будь русскую пѣсню и самъ затянулъ: „Внизъ по матуш-
кѣ“.... Берсеневъ, Зоя и даже Анна Васильевна подхва-
тили (Инсаровъ не умѣлъ пѣть), но вышла разноголосица;
на третьемъ стихѣ пѣвцы запутались, одинъ Берсеневъ
пытался продолжать басомъ: „Ничего въ волнахъ не вид-
но“, — но тоже скоро сконфузился. Гребцы перемигну-
лись и оскалили зубы молча. — Что? обратился къ нимъ
Шубинъ, видно господа пѣть-то не умѣютъ? — Малый въ
александрійской рубахѣ только головой тряхнулъ.—Такъ
погоди жъ, курносый, возразилъ Шубинъ, мы тебя пока-
жемъ. Зоя Никитишна, спойте намъ: Le lac, Нидермейера.
Не гребите, вы! — Мокрыя весла поднялись на воздухъ,
какъ крылья, и такъ и замерли, звонко роняя канли;
лодка проплыла еще немного и остановилась, чуть-чуть
закружившись на водѣ, какъ леедь. Зоя поломалась...
Allons! ласково промолвила Анна Васильевна.... Зоя скп-
нула шляпу и запѣла: „O, lac, l'année à peine a fini sa
carière....“

Ея небольшой, но чистый голосокъ такъ и помчался по
зеркалу пруда; далеко въ лѣсахъ отзывалось каждое слово;
казалось, и тамъ кто-то пѣлъ четкимъ и таннственнымъ,
но не человѣческимъ, не здѣшнимъ голосомъ. Когда Зоя
кончила, громкое браво раздалось изъ одной прибрежной
бесѣдки и оттуда выскочило нѣсколько краснорожихъ

318]

РОМАНЫ.

раскланиваясь и покачиваясь на ходу, приблизился къ ока-
менѣ вшей отъ испуга Аннѣ Васильевнѣ.

— Бонжуръ, мадамъ, проговорилъ онъ спешнымъ гоło-
сомъ,— какъ ваше здоровье?

Анна Васильевна пошатнулась назадъ.

— А отчего вы, продолжалъ великанъ дурнымъ рус-
скимъ языкомъ, не хотите пить bis, когда нашъ компани
кричалъ bis, и браво, форо?

— Да, да, отчего? раздалось въ рядахъ компаниі.

Писаровъ шагнулъ было впередъ, но Шубинъ остано-
вился его и самъ заслонилъ Анну Васильевну.

— Позвольте, началъ онъ,— почтенный незнакомецъ,
выразить вамъ неподдѣльное изумленіе, въ которое вы по-
вергаете всѣхъ насъ своими поступками. Вы, сколько я
могу судить, принадлежите къ саксонской отрасли кав-
казскаго племени; слѣдовательно, мы должны предпола-
гать въ васъ знаніе свѣтскихъ принцевій, а между тѣмъ вы
заговариваете съ дамой, которой вы не были представлены.
Повѣрьте, въ другое время я, въ особенности, былъ бы
очень радъ соплизиться съ вами, ибо Königcau въ васъ та-
кое феноменальное развитіе мускуловъ: biceps, triceps и
deltoïdaeus, что, какъ ваятель, началъ бы за пистинное сча-
стіе иметь васъ своимъ натурщикомъ; но на сей разъ
оставьте насъ въ покой.

„Почтенный незнакомецъ“ выслушалъ всю рѣчь Шу-
бина, презрительно скрутивъ голову на сторону и уперши
руки въ бока.

— Я нечего не понимаетъ, что вы говорите такое, про-
молвилъ онъ наконецъ.— Вы думаешь, можетъ-быть, я са-
пожникъ, или часовъмъ дѣть мастеръ? Э! Я официръ, я
чиновникъ, да.

— Я не сомнѣваюсь въ этомъ, началъ было Шубинъ....

— А я вотъ что говорю, продолжалъ незнакомецъ, от-
страняя его своею мощною рукой, какъ вѣтку съ дороги,—

НАКАНЧИБ.

[317]

ии: она никакъ не хотѣла позволить ему „этакую большую
вольностъ“. Елена казалась серіознѣе всѣхъ, но на сердцѣ
у ней было чудное спокойствіе, какого она давно не ис-
пытывала. Она чувствовала себя безконечно доbroю, и ей
все хотѣлось иметь возвѣ себя не одного только Писарова,
но и Берсенева... Андрей Петровичъ смутно понимать
чтo это значило и вздыхалъ украдкой.

Часы летѣли; вечеръ приближался. Анна Васильевна
вдругъ всполошилась. „Ахъ, батюшки мои, какъ поздно",
заговорила она. „Пожито, попито, господа; пора и бо-
роду утирать“. Она засуетилась, и всѣ засуетились, вста-
ли и пошли въ направленіи къ замку, гдѣ находились эки-
пажи. Проходя мимо прудовъ, всѣ остановились, чтобы
въ послѣдній разъ полюбоваться Царицынымъ. Вездѣ го-
рѣли яркія, передвечернія краскп; небо рдѣло, листья
перелѣвчато блисти, возмущенные поднявшимся вѣтер-
комъ; растопленнымъ золотомъ струплись отдаленныея
воды; рѣзко отдѣлялись отъ темпой зелени деревьевъ крас-
новатыя башенки и бесѣдки, кое-гдѣ разбросанныя по
саду. „Прощай, Царицыно, не забудемъ мы сегодняшнюю
почѣдку!“ промолвила Анна Васильевна... Но въ это мгно-
венье, и какъ бы въ подтвержденіе ея послѣднихъ словъ,
случилось странное пропшествіе, которое дѣйствительно
не такъ-то легко было позабыть.

А именно: не успѣла Анна Васильевна послать свой
процѣальный привѣть Царшыну, какъ вдругъ въ нѣсколь-
кихъ шагахъ отъ нея, за высокимъ кустомъ сприни, раз-
дались нестройныя восклицанія, хохотня и крики—и цѣ-
лая гурьба растрепанныхъ мущинъ, тѣхъ самыхъ любите-
лей пѣнія, которые такъ усердно хлопала Зоѣ, высыпала
на дорожку. Господа любители казались сильно навеселѣ.
Они остановились при видѣ дамъ; но одинъ пъзѣ нихъ,
огромиаго росту, съ бычачьей шеей и бычачьими воспален-
ными глазами, отдѣлился отъ своихъ товарищей п, неловко

320]

РОМАНЫ.

всей своей массой, съ тяжкимъ плескомъ бухнулся въ
прудъ и тотчасъ же нечезъ подъ заклубившейся водой.

— Ай! дружно взвизгнули дамы.

— Mein Gott! послышалось съ другой стороны.

Прошла минута... и круглая голова, вся облѣпленная
мокрыми волосами, показалась надъ водой; она пускала
пузыри, эта голова; двѣ руки судорожно барахталлись у
самыхъ ея губъ...

— Онъ утонетъ, спасите его, спасите! закричала Анна Васильевна. Инсарову, который состоялъ на берегу разставивъ ноги и глубоко дыша.

— Выплыветь, проговорилъ онъ съ презрительной и без-
жалостной небрежностью. — Пойдемте, прибавить онъ,
взявши Анну Васильевну за руку, — пойдемте, Уваръ Ива-
новичъ, Елена Николаевна. — А.... а.... о.... о....
раздался въ это мгновеніе вопль несчастнаго нѣмца, ус-
пѣвшаго ухватиться за прибрежный тростникъ.

Всѣ двинулись вслѣдъ за Инсаровымъ, и всѣмъ при-
шлось пройти мином самой „компаніи“. Но лишились сво-
его главы, гуляки присмирѣли и ни словечка не вымол-
вили; одинъ только, самый храбрый изъ нихъ, пробормо-
талъ, потряхивая головой: „Ну, это однако.... это, Богъ
знаеть, что.... послѣ этого“; а другой даже шляпу снялъ.
Инсаровъ казался имъ очень грознымъ, и не даромъ: что-
то недоброе, что-то опасное выступило у него на лицѣ.
Нѣмцы бросились вытаскивать своего товарища, и тотъ,
какъ только очутился на твердой землѣ, началъ слезливо
браниться и кричать вслѣдъ этимъ „русскимъ мошенни-
камъ“, что онъ жаловаться будетъ, что онъ къ самому его
превосходительству, графу фонъ-Кизерццъ пойдетъ....

Но „русскіе мошенники“ не обращали вниманія на его
возгласы и, какъ можно скорѣе, спѣшили къ зàмку. Всѣ
молчали, пока шли по саду, только Анна Васильевна
слегка охала. Но вотъ они приблизились къ экипажамъ,

НАКАНУНЪ.

[319]

я говорю: отчего вы не пѣль bis, когда мы кричать bis? А теперь я сейчасъ, сей минутой уйду, только вотъ нушна, штопъ эта фрейлейнъ, не эта мадамъ, нѣтъ, эта не нушна, а вотъ эта, или эта (онъ указалъ на Елену и Зою), дала мнѣ einen Kuss, какъ мы это говоримъ по-нѣмецки, поца- луйшикъ, да; что жъ? это ничего.

— Ничего, einen Kuss, это ничего, раздалось опять въ рядахъ компаніи.—Ни! der Stakramenter! проговорилъ, да- вясь отъ смѣху, одинъ уже совершенно чирый нѣмецъ.

Зоя ухватила за руку Инсарова, но онъ вырвался у нея и сталъ прямо передъ великорослымъ нахаломъ.

— Извольте идти прочь, сказалъ онъ ему нетромкимъ, но рѣзкимъ голосомъ.

Нѣмецъ тяжело захохоталъ. — Какъ прочь? Вотъ это и я люблю! Развѣ я тоже не могу гулять? Какъ это прочь? Отчего прочь?

— Оттого, что вы осмѣлились безпокоить даму, прого- ворилъ Инсаровъ и вдругъ побрѣднѣлъ, — оттого, что вы пьяны.

— Какъ? Я пьянь? Слышить? Hören Sie das, Herr Pro- visor? Я официръ, а онъ смѣетъ.... Теперь я требую Sa- tisfaction! Einen Kuss will ich!

— Если вы сдѣлаете еще шагъ, началь Инсаровъ....

— Ну? И что тогда?

— Я васъ брошу въ воду.

— Въ воду? Herr Je! И только? Ну, посмотримъ, это очень любопытно, какъ это въ воду....

Господинъ официрѣ поднялъ руки и подался впередъ, но вдругъ произошло нѣчто необыкновенное: онъ кряк- нулъ, все огромное туловище его покачнулось, поднялось отъ земли, ноги брыкнули на воздухѣ, и прежде чѣмъ да- мы успѣли вскрикнуть, прежде чѣмъ кто-нибудь могъ по- нять, какимъ образомъ это сдѣлалось, господинъ официрѣ,

322]

РОМАНЫ.

plaisir продолжалась слишкомъ долго: вечеръ незамѣтно
перешелъ въ ночь. Карета быстро неслась, то вдоль созрѣ-
вающихъ нивъ, гдѣ воздухъ былъ душенъ и душистъ и от-
зывался хлѣбомъ, то вдоль широкихъ луговъ, и внезапная
ихъ свѣжесть била легкою волной по лицу. Небо словно
дымилось по краямъ. Наконецъ выплылъ мѣсяцъ, тусклый
и красный. Анна Васильевна дремала; Зоя высунулась изъ
окна и глядѣла на дорогу. Еленѣ пришло наконецъ въ го-
лову, что она болѣе часу не говорила съ Инсаровымъ. Она
обратилась къ нему съ незначительнымъ вопросомъ: онъ
тотчасъ радостно отвѣтилъ ей. Въ воздухѣ стали носиться
какіе-то неясные звуки; казалось, будто вдали говорили
тысячи голосовъ: Москва неслась имъ на встрѣчу. Впереди
замелькали огоньки; ихъ становилось все болѣе и болѣе;
наконецъ, подъ колесами застучали камни. Анна Ва-
сильевна проснулась; всѣ заговорили въ каретѣ, хотя ни-
кто уже не могъ разслышать, о чемъ шла рѣчь: такъ силь-
но гремѣла мостовая подъ двумя экипажами и тридцатью
двумя лошадиными ногами. Длиннымъ и скучнымъ пока-
зался переѣздъ изъ Москвы въ Кунцово; всѣ спали или
молчали, прижавшись головами къ разнымъ уголкамъ; одна
Елена не закрывала глазъ: она не сводила ихъ съ темной
фигуры Инсарова. На Шубина напала грусть: вѣтерокъ
дулъ ему въ глаза и раздражалъ его; онъ завернулся въ
воротникъ шинели и чуть-чуть было не всплакнулъ. Уваръ
Ивановичъ благополучно похрапывалъ, качаясь направо и
налѣво. Экипажи остановились наконецъ. Два лакея вы-
несли Анну Васильевну изъ кареты; она совсемъ расклеи-
лась и, прощаясь съ своими спутниками, объявила пмъ,
что она чуть жива; они стали ее благодарить, а она только
повторила: „чуть жива“. Елена пожала въ первый разъ
руку Инсарову, и долго не раздѣвалась, сидя подъ ок-
номъ; а Шубинъ улучилъ время шепнуть уходившему Бер-
сеневу:

НАКАНУЛЬ.

[321]

остановился, и неудержимый, несмолкаемый смѣхъ под-
нялся у нихъ, какъ у небожителей Гомера. Первый, виз-
гливо, какъ безумный, залился Шубинъ, за нимъ горохомъ
забарабанилъ Берсеневъ, тамъ Зоя разсыпалась тонкимъ
бисеромъ, Анна Васильевна тоже вдругъ такъ и покати-
лась, даже Елена не могла не улыбнуться, даже Инсаровъ
не устоялъ наконецъ. Но громче всѣхъ, и дольше всѣхъ,
и неистовѣе всѣхъ хохоталъ Уваръ Ивановичъ: онъ хохо-
талъ до колотья въ боку, до чихоты, до удушья. Притих-
нетъ немного, да проговорить сквозь слезы: „я... ду-
маю... чтò это хлопнуло?... а это... онъ... плашмя“...
И вмѣстѣ съ послѣднимъ, судорожно выдавленнымъ сло-
вомъ, новый взрывъ хохота потрясалъ весь его составъ.
Зоя его еще больше подзадоривала. „Я, говорить, вижу,
ноги по воздуху“....—Да, да, подхватилъ Уваръ Ивано-
вичъ,—ноги, ноги.... а тамъ хлопъ! а это онъ п-п-плаш-
мя! — „Да и какъ они это ухитрились, вѣдь нѣмецъ-то
втрое больше ихъ былъ?“ спросила Зоя.—А я вамъ доло-
жу, отвѣтилъ, утирая глаза, Уваръ Ивановичъ, — я ви-
дѣлъ: одною рукой за поясницу, ногу подставилъ, да какъ
хлопъ! Я слышу: чтò это?... а это онъ, плашмя....

Уже экстиаки давно тронулись, уже Царицынский зá-
мокъ скрылся изъ виду, а Уваръ Ивановичъ все не могъ
успокоиться. Шубинъ, который опять съ нимъ поѣхалъ
въ коляскѣ, пристыдиłъ его наконецъ.

А Инсарову было совѣстно. Онъ сидѣлъ въ каретѣ про-
тивъ Елены (на коблахъ помѣстился Берсеневъ) и мол-
чаль; она тоже молчала. Онъ думалъ, что она его осуж-
даетъ; а она не осуждала его. Она очень испугалась въ
первую минуту; потомъ ее поразило выраженіе его лица;
потомъ она все размыпляла. Ей не было совершенно ясно,
о чемъ размышляла она. Чувство, испытанное ею въ тече-
ніе дня, исчезло: это она сознавала; но оно замѣнилось
чѣмъ-то другимъ, чего она пока не понимала. Partie de

И. С. ТУРГЕНЕВЪ.—ТОМЪ II.

21

324]

РОМАНЫ.

Я къ своимъ холюдна? Видно, папенька правъ: онъ упрекаетъ меня, что я люблю однѣхъ собакъ да кошечъ. Надо объ этомъ подумать. Я мало молюсь; надо молиться.... А кажется, я бы умѣла любить!

.... Я все еще робѣю съ господиномъ Инсаровымъ. Не знаю отчего; я, кажется, не молоденькая, а онъ такой простой и добрый. Иногда у него очень серіозное лицо. Ему, должно быть, не до насъ. Я это чувствую, и мнѣ какъ будто совѣстно отнимать у него время. Андрей Петровичъ— другое дѣло. Я съ нимъ готова болтать хоть цѣлый день. Но и онъ мнѣ все говорить объ Инсаровѣ. П какія страшныя подробности! Я его видѣла сегодня ночью съ кинжаломъ въ рукѣ. И будто онъ мнѣ говорить: „Я тебя убью и себя убью“. Какія глупости!

.... О, если бы кто-нибудь мнѣ сказалъ: вотъ чтò ты должна дѣлать! Быть доброю—этого мало; дѣлать добро.... да; это главное въ жизни. Но кàкъ дѣлать добро? О, еслибъ я могла овладѣть собою! Не понимаю, отчего я такъ часто думаю о господинѣ Инсаровѣ. Когда онъ приходить, и сидить, и слушаетъ внимательно, а самъ не старается, не хлопочетъ, я гляжу на него, и мнѣ пріятно — но только; а когда онъ уйдетъ, я все припоминаю его слова, и досадую на себя и даже волнуюсь.... сама не знаю отчего. (Онъ плохо говорить по-французски, и не стыдится — это мнѣ нравится). Впрочемъ, я всегда много думаю о новыхъ лицахъ. Разговаривая съ нимъ, я вдругъ всномнила нашегоъ буфетчика Василія, который вытащилъ изъ горѣвшей избы обсногаго старика и самъ чуть не погибъ. Папенька назвалъ его молодцомъ, мамаша дала ему пять рублей, а мнѣ хотелось ему въ ноги поклониться. И у него было простое, даже глупое лицо, и онъ потомъ сдѣлался пьяницей.

.... Я сегодня подала грошъ одной нищей, а она мнѣ говорить: отчего ты такая печальная? А я и не подозрѣвала, что у меня печальный видъ. Я думаю, это отъ того

НАКАНУНЬ.

[323

— Ну какъ же не герой: въ воду пьяныхъ нѣмцевъ
бросаетъ!

— А ты и того не сдѣлалъ, возразилъ Берсеневъ, и от-
правился домой съ Инсаровымъ.

Заря уже занималась въ небѣ, когда оба пріятеля воз-
вратились на свою квартиру. Солнце еще не вставало, но
уже заигралъ холодокъ, сѣдая роса покрыла травы, и
первые жаворонки звенѣли высоко, высоко въ полусумрач-
ной воздушной безднѣ, откуда, какъ одинокій глазъ,
смотрѣла крупная, послѣдняя звѣзда.

XVI.

Елена, вскорѣ послѣ знакомства съ Инсаровымъ, нача-
ла (въ пятый или шестой разъ) дневникъ. Вотъ отрывки
изъ этого дневника:

Юня.... Андрей Петровичъ мнѣ приносить книги, но я ихъ читать не могу. Сознаться ему въ этомъ — совѣстно; отдать книги, солгать, сказать, что читала — не хочется. Мнѣ кажется, это его огорчить. Онъ все за мной замѣ-
чаетъ. Онъ, кажется, очень ко мнѣ привязанъ. Очень хо-
рошій человѣкъ Андрей Петровичъ.

.... Чего мнѣ хочется? Отчего у меня такъ тяжело на
сердцѣ, такъ томно? Отчего я съ завистью гляжу на про-
летающихъ птицъ? Кажется, полетѣла бы съ ним, поле-
тѣла—куда, не знаю, только далеко отсюда. И не грѣшно
ли это желаніе? У меня здѣсь мать, отецъ, семья. Развѣ я
не люблю ихъ? Нѣтъ, я не люблю ихъ такъ, какъ бы хо-
тѣлось любить. Мнѣ страшно вымолвить это, но это прав-
да. Можетъ-быть, я большая грѣшница; можетъ-быть, от-
того мнѣ такъ грустно, оттого мнѣ нѣтъ покоя. Какая-то
рука лежить на мнѣ и давить меня. Точно я въ тюрьмѣ,
и вотъ-вотъ сейчасъ на меня повалятся стѣны. Отчего же
другіе этого не чувствуютъ? Кого же я буду любить, если

*

326]

РОМАНЫ.

онъ былъ ласковъ и довѣрчивъ! Какъ это скоро сдѣлалось!
Точно мы—старые, старые друзья, и только сейчасъ узна-
ли другъ друга. Какъ я могла не понимать его до сихъ
поръ! Какъ онъ теперь мнѣоблизокъ! П вотъ чтó удивитель-
но: я теперь гораздо спокойнѣе стала. Мнѣ смѣшно: вче-
ра я сердилась на Андрея Петровича, на него, я даже
назвала его господинъ Инсаровъ, а сегодня.... Вотъ, нако-
нецъ, правдивый человѣкъ; вотъ на кого положиться мож-
но. Этотъ не лжетъ; это первый человѣкъ, котораго я
встрѣчаю, который не лжетъ: всѣ другие лгутъ, все лжетъ.
Андрей Петровичъ, милый, добрый, за чтó же я васъ оби-
жаю? Нѣтъ! Андрей Петровичъ, можетъ-быть, ученѣе его,
можетъ быть, даже умнѣе.... Но, я не знаю, онъ передъ
нимъ такой маленькій. Когда тотъ говорить о своей ро-
динѣ, онъ ростетъ, ростетъ, и лицо его хорошѣетъ, и го-
лосъ какъ сталь, и нѣтъ, кажется, тогда на свѣтѣ такого
человѣка, передъ кѣмъ бы онъ глаза опустилъ. П онъ не
только говорить—онъ дѣлалъ и будетъ дѣлать. Я его раз-
спрошу.... Какъ онъ вдругъ обернулся ко мнѣ и улыбнул-
ся мнѣ!.... Только братья такъ улыбаются. Ахъ, какъ я
довольна! Когда онъ пришелъ къ намъ въ первый разъ, я
никакъ не думала, что мы такъ скоро сблизимся. А теперь
мнѣ даже нравится, что я въ первый разъ осталась равно-
душною? Равнодушною! Развѣ я теперь не равнодушна?

.... Я давно не чувствовала такого внутренняго спокой-
ствія. Такъ тихо во мнѣ, такъ тихо. И записывать нечего.
Я его часто вижу, вотъ и все. Что еще записывать?

.... Поль заперся, Андрей Петровичъ сталъ рѣже хо-
дить.... бѣдный! мнѣ кажется, онъ..... Впрочемъ, это
быть не можетъ. Я люблю говорить съ Андреемъ. Петро-
вичемъ: никогда ни слова о себѣ, все о чемъ-нибудь дѣль-
номъ, полезномъ. Не то, что Шубинъ. Шубинъ наряденъ,
какъ бабочка, да любуется своимъ нарядомъ: этого бабоч-

НАКАНУНИЕ.

[325]

происходить, что я одна, все одна, со всемъ монмъ добромъ, со всемъ монмъ зломъ. Некому протянуть руку. Кто подходить ко мнѣ, того не надобно; а кого бы хотел-ла... тотъ идетъ мимо.

... Я не знаю, что со мною сегодня; голова моя пустается, я готова упасть на колѣни и просить, и умолять пощады. Не знаю, кто и какъ, но меня какъ будто убиваютъ, и внутренно я кричу, и возмущаюсь; я плачу и не могу молчать... Боже мой! Боже мой! укроти во мнѣ эти порывы! Ты одинъ это можешь, все другое безсильно: ни мон ничтожныя милостыни, ни занятія, ничего, ничего, ничего мнѣ помочь не можетъ. Пошла бы куда-нибудь въ служанки, право: мнѣ было бы легче.

Къ чему молодость, къ чему я живу, зачѣмъ у меня душа, зачѣмъ все это?

... Инсаровъ, господинъ Инсаровъ,—я, право, не знаю какъ писать,—продолжаетъ занимать меня. Мнѣ хочется знать, что у него тамъ, въ душѣ? Онъ, кажется, такъ открыть, такъ доступенъ, а мнѣ ничего не видно. Иногда онъ глядитъ на меня какими-то испытующими глазами... или это одна моя фантазія? Поль меня все дразнитъ — я сердита на Поля. Что ему надобно? Онъ въ меня влюбленъ... да мнѣ не нужно его любви. Онъ и въ Зою влюбленъ. Я къ нему несправедлива; онъ мнѣ вчера сказалъ, что я не умѣю быть несправедливой вполовину... это правда. Это очень дурно.

Ахъ, я чувствую, человѣку нужно несчастье, или бѣдность, или болѣзнь, а то какъ-разъ зазнаешься.

... Зачѣмъ Андрей Петровичъ разсказалъ мнѣ сегодня объ этихъ двухъ болгарахъ! Онъ какъ будто съ намѣреніемъ разсказалъ мнѣ это. Что мнѣ до господина Инсарова? Я сердита на Андрея Петровича.

... Берусь за перо и не знаю какъ начать. Какъ неожиданно онъ сегодня заговорилъ со мною въ саду! Какъ

328]

РОМАНЫ.

.... Дни летятъ.... И хорошо мнѣ, и почему-то жутко, и Бога благодарить хочется, и слезы не далеко. О, теплые, свѣтлые дни!

.... Мнѣ все попрежнему легко, и только изрѣдка, изрѣдка, немножко грустно. Я счастлива. Счастлива ли я?

.... Долго не забуду я вчерашней поѣздки. Какія страны, новыя, страшныя впечатлѣнія! Когда онъ вдругъ взялъ этого великана и швырнулъ его, какъ мячикъ, въ воду, я не испугалась.... но онъ меня испугалъ. И потомъ—какое лицо зловѣщее, почти жестокое! Какъ онъ сказалъ: выплыветъ! Это меня перевернуло. Стало-быть, я его не понимала. И потомъ, когда всѣ смѣялись, когда я смѣялась, какъ мнѣ было больно за него! Онъ стыдился, я это чувствовала, онъ меня стыдился. Онъ мнѣ это сказалъ потомъ, въ каретѣ, въ темнотѣ, когда я старалась его разглядѣть и боялась его. Да, съ нимъ шутить нельзя, и заступиться онъ умѣетъ. Но къ чему же эта злоба, эти дрожащія губы, этотъ ядъ въ глазахъ? Или, можетъ-быть, иначе нельзя? Нельзя быть мущиной, бойцомъ, и остаться кроткимъ и мягкимъ? Жизнь дѣло грубое, сказалъ онъ мнѣ недавно. Я повторила это слово Андрею Петровичу; онъ не согласился съ Д. Кто изъ нихъ правъ? А какъ начался этотъ день! Какъ мнѣ было хорошо идти съ нимъ рядомъ, даже молча.... Но я рада тому, чтó случилось. Видно, такъ слѣдовало.

.... Опять безпокойство.... Я не совсемъ здорова.

....Я всѣ эти дни ничего не записывала въ этой тетрадкѣ, потому что писать не хотѣлось. Я чувствовала: чтò бы я ни написала, все будетъ не то, чтò у меня на душѣ.... А что у меня на душѣ? Я имѣла съ нимъ большой разговоръ, который мнѣ открылъ многое. Онъ мнѣ разсказалъ свои планы (кстати, я теперь знаю, отчего у него рана на шеѣ.... Боже мой! когда я подумаю, что онъ уже былъ приговоренъ къ смерти, что онъ едва

НАКАНУНЪ.

[327]

ки не дѣлаютъ. Впрочемъ, и Шубинъ, и Андрей Петро-
вичъ.... я знаю, что я хочу сказать.

.... Ему пріятно къ намъ ходить, я это вижу. Но от-
чего? что онъ нашель во мнѣ? Правда, у насъ вкусы по-
хожи: и онъ, и я, мы оба стиховъ не любимъ: оба не зна-
емъ толка въ художествѣ. Но на сколько онъ лучше меня!
Онъ спокоенъ, а я въ вѣчной тревогѣ; у него есть дорога,
есть цѣль—а я, куда я иду? гдѣ мое гнѣздо? Онъ споко-
енъ, но всѣ его мысли далеко. Придетъ время, и онъ по-
кинетъ насъ навсегда, уйдетъ къ себѣ, туда, за море. Что
жъ? Дай Богъ ему! А я, все-таки, буду рада, что я его
узнала, пока онъ здѣсь былъ.

Отчего онъ не русскій? Нѣтъ, онъ не могъ быть рус-
скимъ.

И мамаша его любитъ; говорить: скромный человѣкъ.
Добрая мамаша! Она его не понимаетъ. Поль молчитъ:
онъ догадался, что мнѣ его намеки непріятны, но онъ къ
нему ревнуетъ. Злой мальчикъ! И съ какого права? Развѣ
я когда нибудь....

Все это пустяки! Зачѣмъ мнѣ это все въ голову прихо-
дить?

.... А вѣдь странно однако, что я до сихъ поръ, до двад-
цати лѣтъ, никого не любила! Мнѣ кажется, что у Д. (бу-
ду называть его Д., мнѣ нравится это имя: Димитрій) отъ
того такъ ясно на душѣ, что онъ весь отдался своему дѣ-
лу, своей мечтѣ. Изъ чего ему волноваться? Кто отдался
весь.... весь.... весь.... тому горя мало, тотъ ужъ ни за
что не отвѣчаетъ. Не я хочу: то хочетъ. Кстати, и онъ, и
я, мы одни цвѣты любимъ. Я сегодня сорвала розу. Одинъ
листокъ упалъ, онъ его поднялъ.... Я ему отдала всю
резу.

.... Д. къ намъ ходитъ часто. Вчера онъ просидѣлъ цѣ-
ный вечеръ. Онъ хочетъ учить меня по-бошарски. Мнѣ
съ нимъ хорошо, какъ дома. Лучше, чѣмъ дома.

330]

РОМАНЫ.

— Я никакого извѣстія не получалъ, возразилъ Инсаровъ — но, по мопмъ соображеніямъ, мнѣ нельзя здѣсь оставаться.

— Да какъ это можно....

— Андрей Петровичъ, проговорилъ Инсаровъ,— будьте такъ добры, не настаивайте, прошу васъ. Мнѣ самому тяжело разстаться съ вами, да дѣлать нечего.

Берсеневъ пристально посмотрѣлъ на него.

— Я знаю, проговорилъ онъ наконецъ, — васъ не убѣдишь. И такъ, это дѣло рѣшеное?

— Совершенно рѣшеное, отвѣчалъ Инсаровъ, всталъ и удалился.

Берсеневъ прошелся по комнатѣ, взялъ шляпу и отправился къ Стаховымъ.

— Вы имѣете сообщить мнѣ чтò-то, сказала ему Елена, какъ только они остались вдвоемъ.

— Да; почему вы догадались?

— Это все равно. Говорите, чтò такое?

Берсеневъ передалъ ей рѣшеніе Инсарова.

Елена поблѣднѣла.

— Что это значитъ? произнесла она съ трудомъ.

— Вы знаете, промолвилъ Берсеневъ, — что Дмитрий Никаноровичъ не любить отдавать отчета въ своихъ поступкахъ. Но я думаю.... Сядемте, Елена Николаевна, вы какъ будто не совсемъ мѣ здоровы.... Я, кажется, могу догадаться, какая собственно причина этого внезапнаго отвѣзда.

— Какая, какая причина? повторила Елена, крѣпко стискивая, и сама того не замѣчая, руку Берсенева въ своей похолодѣвшей рукѣ.

— Вотъ видите ли, началъ Берсеневъ съ грустною улыбкой — какъ бы это вамъ объяснить? Придется мнѣ возвратиться къ нынѣшней веснѣ, къ тому времени когда я ближе познакомился съ Инсаровымъ. Я тогда встрѣтился

НАКАНУНИЕ.

[329]

спассся, что его изранили...) Онъ предчувствуетъ войну
и радуется ей. И со всѣмъ тѣмъ, я никогда не видала
Д. такимъ грустнымъ. О чемъ онъ... онъ!... можетъ
грустить? Папенька изъ города вернулся, засталъ насъ
обоихъ, и какъ-то странно поглядѣлъ на насъ. Андрей
Петровичъ пришелъ: я замѣтила, что онъ очень сталъ худъ
и блѣденъ. Онъ упрекнулъ меня, будто бы я уже слишкомъ холодно и небрежноPIOBIAO
съ Шубинымъ. А я
совсѣмъ забыла о Полѣ. Увпѣку его, постараюсь загладить
свою вину. Мнѣ теперь не до него..., и ни до кого въ
мірѣ. Андрей Петровичъ говорилъ со мною съ какимъ-то
сожалѣніемъ. Что все это значитъ? Отчего такъ темно
вокругъ меня и во мнѣ? Мнѣ кажется, что вокругъ меня
и во мнѣ прошлѣходить что-то загадочное, что нужно найти
слово....

....Я не спала ночь, голова болитъ. Къ чему писать?
Онъ сегодня ушелъ такъ скоро, а мнѣ хотелось погово-
рить съ нимъ.... Онъ какъ будто избѣгаетъ меня. Да, онъ
меня избѣгаетъ.

....Слово найдено, свѣтъ озарилъ меня! Боже! сжалься
надо мною.... Я влюблена!

XVII.

Въ тотъ самый день, когда Елена вписывала это по-
слѣднее, роковое слово въ свой дневникъ, Инсаровъ си-
дѣлъ у Берсенева въ комнатѣ, а Берсеневъ стоялъ передъ
нимъ, съ выражениемъ недоумѣнія на лицѣ. Инсаровъ
только-что объявилъ ему о своемъ намѣреніп на другой же
день переѣхать въ Москву.

— Помилуйте! воскликнулъ Берсеневъ: — теперь наступаетъ самое красное время. Что вы будете дѣлать въ Москвѣ? Что за внезапное рѣшеніе! Пиш вы получили какое нибудь известіе?

332]

РОМАНЫ.

ожидалъ, что это уже такъ сильно. Я добръ, говоритъ
она, продолжалъ онъ свои размышленія... Кто скажетъ,
въ силу какихъ чувствъ и побужденій я сообщилъ все это
Еленѣ? Но не по добротѣ, не по добротѣ. Все проклятое
желаніе убѣдиться, дѣйствительно ли кинжалъ сидитъ въ
ранѣ? Я долженъ быть доволенъ—они любятъ другъ друга,
и я имъ помогъ... „Будущій посредникъ между наукой
и россійскою публикой“, зоветъ меня Шубинъ; видно, мнѣ
на роду написано быть посредникомъ. Но если я ошибся?
Нѣтъ, я не ошибся....“

Горько было Андрею Петровичу, и не шелъ ему въ го-
лову Раумеръ.

На слѣдующій день, часу во второмъ, Инсаровъ явился
къ Стаховымъ. Какъ нарочно, о ту пору въ гостиной Анны
Васильевны сидѣла гостья, сосѣдка-протопопица, очень
хорошая и почтенная женщина, но имѣвшая маленькую
непріятность съ полиціей за то, что вздумала въ самый
припекъ жара выкупаться въ пруду, близь дороги, по ко-
торой часто проѣзжало какое-то важное генеральское се-
мейство. Присутствіе посторонняго лица было сперва даже
пріятно Еленѣ, у которой кровинки въ лицѣ не осталось,
какъ только она услышала походку Инсарова; но сердце у
ней замерло при мысли, что онъ можетъ проститься, не
поговоривши съ ней наединѣ. Онъ же казался смущен-
нымъ и изобѣгать ея взгляда. „Неужели онъ сейчасъ будетъ
прощаться?“ думала Елена. Дѣйствительно, Инсаровъ об-
ратился было къ Аннѣ Васильевнѣ; Елена поспѣшно вста-
ла и отозвала его въ сторону, къ окну. Протопопица уди-
вилась и попыталась обернуться; но она такъ туго затя-
нулась, что корсетъ скрипѣлъ на ней при каждомъ движе-
ніи. Она осталась неподвижною.

— Послушайте, торопливо проговорила Елена, я знаю,
зачѣмъ вы пришли; Андрей Петровичъ сообщилъ мнѣ ваше
намъреніе, но я прошу васъ, я васъ умоляю не прощаться

НАКАНУНЬ.

[331

съ нимъ въ домъ одного родственника; у этого родственника была дочка, очень хорошенькая. Мнѣ показалось, что Инсаровъ къ ней неравнодушенъ, и я сказалъ ему это. Онъ разсмѣялся и отвѣчалъ мнѣ, что я ошибался, что сердце его не пострадало, но что онъ немедленно бы уѣхалъ, если бы что-нибудь подобное съ нимъ случилось, такъ какъ онъ не желаетъ, — это были его собственныя слова, — для удовлетворенія личнаго чувства измѣнить своему дѣлу и своему долгу. „Я болгаръ, сказалъ онъ, и мнѣ русской любви не нужно“....

— Ну... и чтоже... вы теперь... прошептала Елена, невольно отворачивая голову, какъ человекъ ожидающий удара, но все не выпуская схваченной руки Берсенева.

— Я думаю, промолвилъ онъ, и самъ понизилъ голосъ,— я думаю, что теперь сбылось то, что я тогда напрасно предполагалъ.

— То-есть.... вы думаете.... не мучьте меня! вырвалось вдругъ у Елены.

— Я думаю, поспѣшно подхватилъ Берсеневъ,— что Инсаровъ полюбилъ теперь одну русскую дѣвушку и, по обѣщанію своему, рѣшается бѣжать.

Елена еще крѣпче стиснула его руку и еще ниже наклонила голову, какъ бы желая спрятать отъ чужого взора румянецъ стыда, облившій внезапнымъ пламенемъ все лицо ея и шею.

— Андрей Петровичъ, вы добры какъ ангелъ, проговорила она,— но вѣдь онъ придетъ проститься?

— Да, я полагаю, навѣрное онъ придетъ, потому что не захочетъ уѣхать....

— Скажите ему, скажите....

Но тутъ обѣдная дѣвушка не выдержала: слезы хлынули у ней изъ глазъ, и она выбѣжала изъ комнаты.

„Такъ вотъ какъ она его любитъ“, думалъ Берсеневъ, медленно возвращаясь домой. „Я этого не ожидалъ; я не

334]

РОМАНЫ.

но заснуть не могла. Первые огненные лучи солнца уда-
рили въ ея комнату.... „О, если онъ меня любить!“ вос-
кликнула она вдругъ, и не стыдясь озарившаго ее свѣта,
раскрыла свои объятія....

Она встала, одѣлась, сошла внизъ. Еще никто не про-
сыпался въ домѣ. Она пошла въ садъ; но въ саду такъ
было тихо, и зелено, и свѣжо, такъ довѣрчиво чирикали
птицы, такъ радостно выглядывали цвѣты, что ей жутко
стало. „О! подумала она, если это правда, нѣтъ ни одной
травки счастливѣе меня, —да правда ли это?“ Она верну-
лась въ свою комнату, и, чтобъ какъ-нибудь убить время,
стала мѣнять платье. Но все у ней падало и скользило изъ
рукъ, и она еще сидѣла, полураздѣтая, передъ своимъ ту-
алетнымъ зеркальцемъ, когда ее позвали чай пить. Она
сошла внизъ; мать замѣтила ея блѣдность, но сказала
только: „какая ты сегодня интересная“, и, окинувъ ее
взглядомъ, прибавила: „Это платье очень къ тебе идетъ;
ты его всегда надѣвай, когда вздумаешь кому понравиться“.
Елена ничего не отвѣчала и сѣла въ уголокъ. Между тѣмъ
пробило девять часовъ; до одиннадцати оставалось еще два
часа. Елена взялась за книгу, потомъ за шитье, потомъ
онять за книгу; потомъ она дала себѣ слово пройтись сто
разъ по одной алѣе; и прошлась сто разъ; потомъ она
долго смотрѣла, какъ Анна Васильевна пасьянсь раскла-
дывала.... да взглянула на часы: еще десяти не было. Шу-
бинъ пришелъ въ гостиную. Она пошыталась заговорить
съ нимъ, и извинилась передъ нимъ, сама не зная въ
чемъ.... Каждое ея слово не то чтобъ успѣй ей стопло,
но возбуждало въ ней самой какое-то недоумѣніе. Шубинъ
нагнулся къ ней. Она ожидала насмѣшки, подняла глаза,
и увидѣла передъ собой печальное и дружелюбное лицо....
Она улыбнулась этому лицу. Шубинъ тоже улыбнулся
ей, молча, и тихонько вышелъ. Она хотѣла удержать его,
но не тотчасъ всномнила, какъ позвать его. Наконецъ про-

НАКАНУНЬ.

[333]

сь нами сегодня, а придти завтра сюда пораньше, часовъ въ одиннадцать. Мнѣ нужно сказать вамъ два слова.

Инсаровъ молча наклонилъ голову.

— Я васъ не буду удерживать... Вы мнѣ обещаете?

Инсаровъ опять поклонился, но ничего не сказалъ.

— Леночка, поди сюда, промолвила Анна Васильевна, посмотрите: какой у матушки чудесный ридикюль.

— Сама вышивала, замѣтила протопопица.

Елена отошла отъ окна.

Инсаровъ остался не болѣе четверти часа у Стаховыхъ. Елена наблюдала за нимъ украдкой. Онъ переминался на мѣстѣ, попрежнему не зналъ, куда дѣвать глаза, и ушелъ какъ-то странно, внезапно; точно исчезъ.

Медленно прошелъ этотъ день для Елены; еще медленнѣе протянулась долгая, долгая ночь. Елена то сидѣла на кровати, обнявъ колѣни руками и положивъ на нихъ голову, то подходила къ окну, прикладывалась горячимъ лбомъ къ холодному стеклу, и думала, думала, до изнуренія думала все одинъ и тѣ же думы. Сердце у ней не то окаменѣло, не то исчезло изъ груди; она его не чувствовала, но въ головѣ тяжко оплись жили, и волосы ее жгли, и губы сохли. „Онъ придетъ... онъ не простился съ мамашей... онъ не обманетъ... Неужели Андрей Петровичъ правду сказалъ? Быть не можетъ... Онъ словами не объщалъ придти... Неужели я навсегда съ нимъ разсталась?“... Вотъ какія мысли не покидали ея... именно не покидали: онъ не приходили, не возвращались,— онъ безпрестанно колыхались въ ней, какъ туманъ. „Онъ меня любить! вспыхивало вдругъ во всемъ ея существѣ, и она пристально глядѣла въ темноту; никому не видимая, тайная улыбка раскрывала ея губы... но она тотчасъ встряхивала головой, заносила къ затылку сложенные пальцы рукъ, и снова, какъ туманъ, колыхались въ ней прежнія думы. Передъ утромъ она раздѣлась и легла въ постель,

336]

РОМАНЫ.

рилъ. Елена остановилась, посмотрѣла вокругъ.... Къ ея счастію, невдалекъ отъ того мѣста, гдѣ застала ее гроза, находилась ветхая заброшенная часовенка надъ развалив-шимся колодцемъ. Она добѣжала до нея и вошла подъ ни-зенькій навѣсъ. Дождь хлынулъ ручьями; небо кругомъ обложилось. Съ нѣмымъ отчаяніемъ глядѣла Елена на частую сѣтку быстро падавшихъ капель. Послѣдняя на-дежда увидѣться съ Инсаровымъ исчезла. Старушка ни-щая вошла въ часовенку, отряхнулась, проговорила съ поклономъ: „отъ дождя, матушка“, и, кряхтя и охая, при-сѣла на уступчикъ возлѣ колодца. Елена опустпła руку въ карманъ: старушка замѣтила это движеніе, и лицо ея, сморщенное и желтое, но когда-то красивое, оживилось. „Спасибо тебе, кормилица, родная“, начала она. Въ кар-манѣ Елены не нашлось кошелька, а старушка протяги-вала уже руку....

— Денегъ у меня нѣтъ, бабушка, сказала Елена, — а вотъ, возьми, на что нибудь пригодится.

Она подала ей свой платокъ.

— О-охъ, красавица ты моя, проговорила нищая, да на что же мнѣ платочекъ твой? Развѣ внучкѣ подарить, когда замужъ выходить будетъ. Пошли тебя Господь за твою доброту!

Раздался ударъ грома.

— Господи, Іисусе Христе, пробормотала нищая и пе-рекрестилась три раза.—Да никакъ я уже тебя видѣла, прибавила она, погодя немного. — Никакъ ты мнѣ Хри-стову милостыню подавала?

Елена вглядѣлась въ старуху и узнала ее.

— Да, бабушка, отвѣчала она.—Ты еще меня спро-сила, отчего я такая печальная?

— Такъ, голубка, такъ. То-то я тебя признала. Да ты и теперь словно кручинна живешь. Вотъ и платочекъ твой мокрый, знать отъ слезъ. Охъ, вы молодушки, всѣмъ вамъ одна печаль, горе великое!

НАКАНУНЬ.

[335

било одиннадцать часовъ. Она стала ждать, ждать, ждать и прислушиваться. Она уже ничего не могла дѣлать; она перестала даже думать. Сердце въ ней ожило и стало биться громче, все громче, и странное дѣло! время какъ-будто помчалось быстрѣе. Прошло четверть часа, прошло полчаса, прошло еще иѣсколько минутъ, по мнѣнію Елены, и вдругъ она вздрогнула: часы пробили не двѣнадцать, они пробили часъ. „Онъ не придетъ, онъ уѣдетъ, не престясь“.... Эта мысль, вмѣстѣ съ кровью, такъ и бросилась ей въ голову. Она почувствовала, что дыханіе ей захватываетъ, что она готова зарыдать.... Она побѣжала въ свою комнату и упала, лицомъ на сложенныея руки, на постель.

Полчаса пролежала она неподвижно; сквозь ея пальцы на подушку лились слезы. Она вдругъ приподнялась и сѣла: что-то странное совершалось въ ней! лицо ея измѣнилось, влажные глаза сами собой высохли и заблестѣли, брови надвинулись, губы сжались. Прошло еще полчаса. Елена въ послѣдній разъ приникла ухомъ: не долетитъ ли до нея знакомый голосъ? встала, надѣла шляпу, перчатки, накинула мантилью на плечи и, незамѣтно выскользнувъ изъ дома, пошла проворными шагами по дорогѣ, ведущей къ квартирѣ Берсенева.

XVIII.

Елена шла, потупивъ голову и неподвижно устремивъ глаза впередъ. Она ничего не боялась, она ничего не соображала; она хотѣла еще разъ увидаться съ Писаровымъ. Она шла, не замѣчая, что солнце давно скрылось, заслоненное тяжелыми черными тучами, что вѣтеръ порывисто шумѣлъ въ деревьяхъ и клубилъ ея платье, что пыль внесапно поднималась и неслась столбомъ по дорогѣ.... Крупный дождикъ закапалъ, она и его не замѣчала; но онъ пошелъ все чаще, все сильнѣе, сверкнула молнія, громъ уда-

338]

РОМАНЫ.

Она продолжала молчать, и только глядѣла на него кайкимъ-то долгимъ, мяткимъ взглядомъ. Онъ опустилъ глаза.

— Вы шли отъ насъ? спросила она его.

— Нѣтъ.... не отъ васъ.

— Нѣтъ? повторила Елена, и постаралась улыбнуться.—Такъ-то вы держите ваши обѣщанія? Я васъ ждала съ утра.

— Я вчера, вспомните. Елена Николаевна, ищего не обещалъ.

Елена опять едва улыбнулась, и провела рукой по лицу. И лицо, и рука были очень обѣдны.—Вы, стало-быть, хотѣли уѣхать, не простившись съ нами?

— Да, сурово и глухо промолвилъ Инсаровъ.

— Какъ? Послѣ нашего знакомства, послѣ этихъ разговоровъ, послѣ всего.... Стало-бытъ. Ес.шбъ я васъ здѣсь не встрѣтила случайно (голосъ Елены зазвенѣлъ, и она умолкла на мгповеніе).... такъ бы вы и уѣхали. и руки бы мнѣ не пожали въ послѣдній разъ, и вамъ бы не было жаль?

Инсаровъ отвернулся.—Елена Николаевна, пожалуйста, не говорите такъ. Мне и безъ того не весело. Повѣрьте, мое рѣшеніе мнѣ стоило большихъ успехій. Ес.шбъ вы знали....

— Я не хочу знать, съ испугомъ перебила его Елена, — зачѣмъ вы йдете.... Видно, такъ нужно. Видно, намъ должно разстаться. Вы безъ причины не захотѣли бы огорчить вашихъ друзей. Но развѣ такъ разстаются друзья? Йѣдь мы друзья съ вами, не правда ли?

— Нѣтъ, сказалъ Инсаровъ.

— Какъ?.... промолвила Елена. Щеки ея покрылись легкимъ румянцемъ.

— Я именно отъ того и уѣзжаю, что мы не друзья. Не заставляйте меня сказать то, что я не хочу сказать, что я не скажу.

НАКАНУНЬ.

[337]

— Какая же печаль, бабушка?

— Какая? Эхъ, барышня хорошая, не моги ты со мной, со старухой, лукавить. Знаю я, о чемъ ты тужишь: не сиротское твое горе. Вѣдь и я была молода, свѣтикъ, мытарства-то эти я тоже проходила. Да. А я тебѣ, за твою доброту, вотъ что скажу: попался тебѣ человекъ хорошій, не вѣтренникъ, ты уже держись одного; крѣпче смерти держись. Ужъ быть, такъ быть, а не быть, видно Богу такъ угодно. Да. Ты что на меня дившься? я та же ворожея. Хошь, унесу съ твоимъ платочкомъ все твое горе! Унесу, и полно. Вишь, дождикъ рѣденькій пошелъ; ты-то подожди еще, а я пойду. Меня ему не въ первой мочить. Помни же, голубка: была печаль, спыла печаль, и помину ей нѣтъ. Господи, помилуй!

Нищая приподнялась съ уступчика, вышла изъ часовенки и поплелась своей дорогой. Елена съ изумленіемъ посмотрѣла ей вслѣдъ. „Чтò это значитъ?“ прошептала она невольно.

Дождикъ съявился все мельче и мельче, солнце запграло на мгновеніе. Елена уже собиралась покинуть свое убѣжище.... Вдругъ, въ десяти шагахъ отъ часовни, она увидѣла Инсарова. Закутанный плащемъ, онъ шелъ по той же самой дорогѣ, по которой пришла Елена; казалось, онъ спѣшшилъ домой.

Она оперлась рукой о ветхое перильце крылечка, хо-
тѣла позвать его, но голосъ измѣнилъ ей... Инсаровъ
уже проходилъ мимо, не поднимая головы...

— Дмитрій Инсароровичъ! проговорила она наконецъ.
Инсаровъ внезапно остановился, оглянулся.... Въ первую
минуту онъ не узналъ Елены, но тотчасъ же подошелъ
къ ней.—Вы! вы здѣсь! воскликнулъ онъ.

Она отступила, молча, въ часовню. Инсаровъ послѣ-
довалъ за Еленой.—Вы здѣсь? повторилъ онъ.

И. С. ТУРГЕНЕВЪ.—ТОМЪ II.

22

340]

РОМАНЫ.

говорить ей, что онъ ее любитъ. Изъ одного его воскликанія, изъ этого мгновеннаго преобразованія всего человека, изъ того, какъ поднималась и опускалась эта грудь, къ которой она такъ довѣрчиво прильнула, какъ приказались концы его пальцевъ къ ея волосамъ, Елена могла понять, что она любима. Онъ молчалъ, и ей не нужно было словъ. „Онъ тутъ, онъ любитъ.... чего жъ еще?" Тишина блаженства, тишина невозмутимой пристани, достигнутой цѣли, та небесная тишина, которая и самой смерти придаетъ и смыслъ, и красоту, наполнила ее всю своею божественной волной. Она ничего не желала, потому что она обладала всѣмъ. „О, мой братъ, мой другъ, мой милый!...." шептали ея губы, и она сама не знала, чье это сердце, его ли, ея ли, такъ сладостно оказалось и таяло въ ея груди.

А онъ стоялъ неподвижно, онъ окружалъ своими крѣпкими объятіями эту молодую, отдавшуюся ему жизнь, онъ ощущалъ на груди это новое, безконечно дорогое бремя; чувство умиленія, чувство благодарности неизъяснимой разопло въ прахъ его твердую душу, и никогда еще не извѣданныя слезы навернулись на его глаза....

А она не плакала; она твердила только: „О, мой другъ, о, мой братъ!“

— Такъ ты пойдешь за мною всюду? говорятъ онъ ей, четверть часа спустя, по-прежнему окружая и поддерживая ее своими объятіями.

— Всюду, на край земли. Гдѣ ты будешь, тамъ я буду.

— И ты себя не обманываешь, ты знаешь, что родители твои никогда не согласятся на нашъ бракъ?

— Я себя не обманываю; я это знаю.

— Ты знаешь, что я обѣденъ, почти нищій?

— Знаю.

— Что я не русскій, что мнѣ не суждено жить въ Рос-

НАКАНУНЪ.

[339

— Вы прежде были со мной откровенны, съ легкимъ упрекомъ произнесла Елена. — Помните?

— Тогда я могъ быть откровеннымъ, тогда мнѣ скрывать было нечего; а теперь....

— А теперь? спросила Елена.

— А теперь.... А теперь я долженъ удалиться. Прощайте.

Еслибъ въ это мгновеніе Инсаровъ поднялъ глаза на Елену, онъ бы замѣтилъ, что лицо ея все больше свѣтлѣло, чѣмъ больше онъ самъ хмурился и темнѣлъ: но онъ упорно глядѣлъ на полъ.

— Ну, прощайте, Дмитрий Никаноровичъ, начала она. —Но, по крайней мѣрѣ, такъ какъ мы уже встрѣтились, дайте мнѣ теперь вашу руку.

Инсаровъ протянулъ было руку. —Нѣть, и этого я не могу, промолвилъ онъ и отвернулся снова.

— Не можете?

— Не могу. Прощайте. И онъ отправился къ выходу часовни.

— Погодите еще немножко, сказала Елена. — Вы какъ будто боятесь меня. А я храбрѣе васъ, прибавила она съ внезапной леткой дрожью во всемъ тѣлѣ. — Я могу вамъ сказать.... хотите?.... отчего вы меня здѣсь застали? Знаете ли, куда я шла?

Инсаровъ съ изумленіемъ посмотрѣлъ на Елену.

— Я шла къ вамъ.

— Ко мнѣ?

Елена закрыла лицо. — Вы хотѣли заставить меня сказать, что я васъ люблю, прошептала она: — вотъ.... я сказала.

— Елена! вскрикнулъ Инсаровъ.

Она приняла руки, взглянула на него, и упала къ нему на грудь.

Онъ крѣпко обнялъ ее и молчалъ. Ему не нужно было

*

342]

РОМАНЫ.

подъ окномъ; она подошла къ нему, положила ему руку
на плечо, потянулась немного и какъ-то невольно засмѣ-
ялась.

— Чему? спросилъ онъ, удивившись.

Она не знала чтò сказать. Ей хотѣлось поцѣловать Ува-
ра Ивановича.

— Плашмя!... промолвила она наконецъ.

Но Уваръ Ивановичъ даже бровью не повелъ и продолжалъ съ удивленіемъ глядѣть на Елену. Она уронила на него мантилью и шляпу.

— Милый Уваръ Ивановичъ, проговорила она,— я спать хочу, я устала,— и она опять засмѣялась и упала на кресло возлѣ него.

— Гмъ, крякнулъ Уваръ Ивановичъ и заигралъ паль-
цами.—Это, надо бы, да....

А Елена глядѣла вокругъ себя и думала: „Со всемъ
этимъ я скоро должна разстаться... и странно: нѣтъ во
мнѣ ни страха, ни сомнѣнія, ни сожалѣнія... Нѣтъ, ма-
маши жалко!“ Потомъ опять возникла передъ ней часовенка,
прозвучалъ опять ея голосъ, она почувствовала вол-
кругъ себя его руки. Сердце ея радостно, но слабо ше-
вельнулось: истома счастія лежала и на немъ. Вспомни-
лась ей старушка нищая. „Точно, унесла она мое горе,
подумала она. О, какъ я счастлива! какъ незаслуженно!
какъ скоро!“ Ей бы стоило дать себѣ крошечку воли, и
полились бы у нея сладкія, нескончаемыя слезы. Она
удерживала ихъ только тѣмъ, что посмѣивалась. Какое по-
ложеніе она ни принимала, ей казалось, что ужъ лучше
и ловчѣе нельзя: точно ее баюкали. Всѣ движенія ея были
медленны и мягки; куда дѣвалась ея торопливость, ея уг-
ловатость? Вошла Зоя: Елена рѣшила, что она не видала
прелестнѣе личика; Анна Васильевна вошла: что-то коль-
нуло Елену, но съ какою нѣжностію она обняла свою доб-
рую мать и подѣловала ее въ лобъ, подлѣ волосъ, уже

НАКАНУНЬ.

[341]

сіи, что тебя придется разорвать всѣ твои связи съ отечествомъ, съ родными?

— Знаю, знаю.

— Ты знаешь также, что я посвятилъ себя дѣлу трудному, неблагодарному, что мнѣ... что намъ придется подвергаться не однимъ опасностямъ, но и лишеніямъ, униженію, быть-можетъ?

— Знаю, все знаю... Я тебя люблю.

— Что ты должна будешь отстать отъ всѣхъ твоихъ привычекъ, что тамъ, одна, между чужими, ты, можетъ быть, принуждена будешь работать....

Она положила ему руку на губы.—Я люблю тебя, мой милый.

Онъ началъ горячо цѣловать ея узкую, розовую руку. Елена не отнимала ея отъ его губъ, и съ какою-то дѣтскою радостью, съ смѣющимся любопытствомъ глядѣла, какъ онъ покрывалъ поцѣлуями то самую руку ея, то пальцы....

Вдругъ она покраснѣла и спрятала свое лицо на его труди.

Онъ ласково приподнялъ ея голову и пристально посмотрѣлъ ей въ глаза.—Такъ здравствуй же, сказалъ онъ ей, моя жена передъ людьми и передъ Богомъ!

## XIX.

Часъ спустя, Елена съ шляпою въ одной рукѣ, съ мантильей въ другой, тихо входила въ гостиную дачи. Волосы ея слегка развивлись, на каждой щекѣ виднѣлось маленькое розовое пятнышко, улыбка не хотѣла сойдти съ ея губъ, глаза смыкались и, полузакрытые, тоже улыбались. Она едва переступала отъ усталости, и ей была пріятна эта усталость: да и все ей было пріятно. Все казалось ей милымъ и ласковымъ. Уваръ Ивановичъ сидѣлъ

344]

РОМАНЫ.

крылышко отъ Шубина, который все продолжалъ посма-
тривать на нее—не насмѣшливо, но внимательно. На Бер-
сенева въ теченіе вечера тоже находило недоумѣніе: онъ
ожидалъ, что увидить Елену болѣе печальной. Къ счастію
ея, между нимъ и Шубиннымъ завязался споръ объ искус-
ствѣ; она отодвинулась и, словно сквозь сонъ, слушала
ихъ голоса. Понемногу, не только они, но и вся комната,
все, что округало ее, показалось ей какъ бы сномъ—все:
и самоваръ на столѣ, и коротенькій жилетъ Увара Пвано-
вича, и гладкіе ногти Зон, и масляный портретъ великаго
князя Константина Павловича на стѣнѣ: все уходило, все
покрывалось дымкой, все переставало существовать. Толь-
ко жаль ей было ихъ всѣхъ. „Для чего живутъ?“ думала
она.

— Ты спать хочешь, Леночка? спросила ее мать. Она
не слышала вопроса матери.

— Полусправедливый намекъ, говоришь ты?... Эти сло-
ва, рѣзко произнесенные Шубинымъ, внезапно возбудили
вниманіе Елены.—Помилуй, продолжалъ онъ,—въ этомъ-
то самый вкусь и есть. Справедливый намекъ возбуждаетъ
уныніе — это не по-христіански, къ несправедливому че-
ловѣкъ равнодушенъ это глупо, а отъ полусправедливаго
онъ и досаду чувствуетъ, и нетерпѣніе. Напримѣръ, если
я скажу, что Елена Николаевна влюблена въ одного изъ
насъ, какого рода это будетъ намекъ, ась?

— Ахъ, мсьё Поль, проговорила Елена,—я бы хотѣла
показать вамъ мою досаду, да право не могу. Я очень
устала.

— Что жъ ты не ляжешь? промолвила Анна Васильев-
на, которая вечеромъ сама всегда дремала и оттого охот-
но посылала спать другихъ.—Простись со мной, да сту-
пай съ Богомъ, Андрей Петровичъ пзвинить.

Елена поцеловала свою мать, поклонилась всѣмъ и по-
шла. Шубинъ проводилъ ее до двери.— Елена Николаев-

НАКАНУНЬ.

[343]

слегка посѣдѣлыхъ! Потомъ она отправилась въ свою ком-
натку: какъ тамъ ей все улыбнулось! Съ какимъ чувствомъ
стыдливаго торжества и смиренія сѣла она на свою кро-
ватку, на ту самую кроватку, гдѣ три часа тому назадъ
она провела такія горькія мгновенія! „А вѣдь ужъ я тогда
знала, что онъ меня любитъ, подумала она, —да и прежде...
Ай, нѣтъ! нѣтъ! это грѣхъ. „Ты моя жена...“ прошеп-
тала она, закрывшись руками, и бросилась на колѣни.

Къ вечеру она стала задумчивѣе. Грусть ее взяла при
мысли, что она не скоро увидится съ Инсаровымъ. Онъ не
могъ, не возбуждая подозрѣнія, оставаться у Берсенева,
и потому вотъ на чемъ они съ Еленой порѣшили: Инса-
ровъ долженъ былъ вернуться въ Москву и пріѣхать къ
нимъ въ гости раза два до осени; съ своей стороны, она
обѣщалась писать ему письма и, если будетъ можно, на-
значить ему свиданіе, гдѣ нибудь около Кунцова. Къ чаю
она сошла въ гостиную и застала тамъ всѣхъ своихъ до-
машнихъ и Шубина, который зорко посмотрѣлъ на нее,
какъ только она появилась; она хотѣла было заговорить
съ нимъ дружески, постарому, да боялась его проницатель-
ности, боялась самой себя. Ей сдавалось, что онъ не да-
ромъ болѣе двухъ недѣль оставлялъ ее въ покоѣ. Скоро
пришелъ Берсеневъ и передать Аниѣ Васильевнѣ поклонъ
отъ Инсарова вмѣстѣ съ извиненіемъ его въ томъ, что онъ
вернулся въ Москву, не засвѣдѣтельствовавъ ей своего по-
чтенія. Пмя Инсарова въ первый разъ въ теченіи дня про-
износилось передъ Еленой; она почувствовала, что покра-
синѣла; она поняла въ то же время, что ей слѣдовало вы-
разить сожалѣніе о внесенномъ отъѣздѣ такого хорошаго
знакомаго; но она не могла принудить себя къ притвор-
ству и продолжала сидѣть неподвижно и безмолвно, между
тѣмъ какъ Анна Васильевна охала и горевала. Елена ста-
ралась держаться около Берсенева; она его не боялась,
хоть онъ и зналъ часть ея тайны, она спасалась подъ его

["346]", "РОМАНЫ.", "сти, и выраженіе онъ имъ придалъ славное: честное, благородное и смѣлое.", "Берсеневъ пришелъ въ восторгъ.", "— Да это просто прелесть! воскликнулъ онъ. — Поздравляю тебя. Хоть на выставку! Почему ты называешь это великолѣнное произведениееместью?", "— А потому, сэръ, что я намѣрент поднести это, какъ вы изволили выразиться, великолѣпное произведение, Еле-нѣ Николаевичъ въ день ея имянинѣ. Попимаете вы сю ал-легорію? Мы не слѣдые, мы видимъ, что около насъ про-исходить, но мы джентльмены, милостивый государь, и мстимъ по-джентльменскі.", "— А вотъ, прибавилъ Шубинъ, раскутывая другую фи-гурку, — такъ какъ художникъ, по новѣшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшш

НАКАНУНЬ.

[345]

на, шепнулъ онъ ей на порогѣ: вы топчете мсьё Поля; вы безжалостно ходите по немъ, а мсьё Поль благословляетъ васъ, и ваши ножки, и башмаки на вашихъ ножкахъ, и подошвы вашихъ башмаковъ.

Елена пожала плечомъ, нёхотя протянула ему руку — не ту, которую цѣловалъ Инсаровъ — и, вернувшись къ себе въ комнату, тотчасъ раздѣлась, легла и заснула. Она спала глубокимъ, безмятежнымъ сномъ... такъ даже дѣти не спятъ: такъ спятъ только выздоровѣвшій ребенокъ, когда мать сидитъ возлѣ его колыбельки и глядитъ на него, и слушаетъ его дыханіе.

## XX.

— Зайди ко мнѣ на минутку, сказалъ Берсеневу Шубинъ, какъ только тотъ простился съ Анной Васильевной: — у меня есть кое-что тебя показать.

Берсеневъ отправился къ нему во флигель. Его поразило множество студій, статуэтокъ и бюстовъ, окутанныхъ мокрыми тряпками и разставленныхъ по всѣмъ уголкамъ комнаты.

— Да ты, я вижу, работаешь не на шутку, замѣтилъ онъ Шубину.

— Что-нибудь надобно жъ дѣлать, отвѣтилъ тотъ. — Одно не везетъ, надо пробовать другое. Впрочемъ, я, какъ корсиканецъ, занимаюсь больше вендеттой, нежели чистымъ искусствомъ. Trema, Bisanzia!

— Я тебя не понимаю, проговорилъ Берсеневъ.

— А вотъ, погоди. Вотъ. извольте поглядѣть, любезный другъ и благодарѣтель, мою месть нумеръ 1-й.

Шубинъ раскуталъ одну фигуру, и Берсеневъ увидѣлъ отмѣнно-схожій, отличный бюстъ Инсарова. Черты лица были схвачены Шубинымъ вѣрно до малѣйшей подробно-

348]

РОМАНЫ.

— Гадость? хочешь ты сказать. Нѣтъ, братъ, извини,
ужъ коли чему на выставку идти, такъ этой группѣ.

— Именно гадость, повторилъ Берсеневъ. — Да и что
за вздоръ? Въ тебе вовсе нѣтъ тѣхъ залоговъ подобнаго
развитія, которыми до сихъ поръ, къ несчастію, такъ
обильно одарены наши артисты. Ты, просто, наклеветаль
на себя.

— Ты полагаешь? мрачно проговорилъ Шубинъ.—Если
во мнѣ ихъ нѣтъ и если они ко мнѣ привьются, то въ этомъ
будеть виновата.... одна особа. Ты знаешь ли, прибавилъ
онъ, трагически нахмуривъ орови—что я уже пробовалъ
нить?

— Врешь?!

— Пробовалъ, ей Богу, возразилъ Шубинъ, и вдругъ
осклабился и просвѣтлѣлъ,—да невкусно, брать, въ горло
не лѣзеть, и голова потомъ, какъ барабанъ. Самъ великій
Лущихинъ—Харлампій Лущихинъ, первая московская, а
по другимъ, велико-россійская воронка, — объявилъ, что
изъ меня проку не будетъ. Мнѣ, по его словамъ, бутылка
ничего не говорить.

Берсеневъ замахнулся было на группу, но Шубинъ
остановилъ его.

— Полно, братъ, не бей: это какъ урокъ годится, какъ
пугало.

Берсеневъ засмѣялся.

— Въ такомъ случае, пожалуй, пощажу твое пугало,
промолвилъ онъ,—и да здравствуетъ вѣчное, чистое искусство!

— Да здравствуетъ! подхватилъ Шубинъ.—Съ нимъ и
хорошее лучше, и дурное не бѣда!

Пріятели крѣпко пожали другъ другу руку и разошлись.

НАКАНУНЬ.

[347]

Берсеневъ поднял съ полу полотно и забросил имъ ста-
туэтку.

— Охъ, ты, великодушный, начать Шубинъ,— кто-бишь
въ исторіи считается особенно великодушнымъ? Ну, все
равно! А теперь, продолжал онъ, торжественно и печаль-
но раскутывая третью, довольно большую массу глины,—
ты узришь нѣчто, чтобокажетъ тебя смиренномудріе и
прозорливость твоего друга. Ты убѣдшься въ томъ, что
онъ, опять таки, какъ истинный художникъ, чувствуетъ
потребность и пользу собственнаго заушенія. Взярай!

Полотно взвилось, и Берсеневъ увидѣлъ двѣ, рядомъ и
близко поставленныя, точно сросшіяся головы.... Онъ не
тотчасъ понять, въ чемъ дѣло, но, приглянувшись, узналъ
еъ одной изъ нихъ Аннушку, въ другой самого Шубина.
Впрочемъ, это были скорѣе каррикатуры, чѣмъ портреты.
Аннушка была представлена красивою, жирною дѣвкой съ
низкимъ лбомъ, заплывшими глазами и бойко вздернутымъ
носомъ. Ея крупныя губы нагло ухмылялись; все лицо
выражало чувственность, безпечность и удаль, не безъ до-
бродушія. Себя Шубинъ изобразилъ испитымъ, исхудалымъ
жуиромъ, съ ввалившимися щеками, съ безсильно висящи-
ми косццами икидныхъ волосъ, съ безсмысленнымъ выра-
женіемъ въ погасшихъ глазахъ, съ заостреннымъ, какъ у
мертвеца, носомъ.

Берсеневъ отвернулся съ отвращеніемъ. — Какова дво-
ешка, брать? промолвилъ Шубинъ. — Не соблаговолишь
ли сочинить приличную подпись? Къ первымъ двумъ шту-
камъ я уже подписи придумалъ. Подъ бюстомъ будетъ сто-
ять: „Герой, намъревающийся спасти свою родину“. Подъ
статуэткой: „Берегтесь, колбасники!“ А подъ этой шту-
кой— какъ ты думаешь? — „Будущность художника Павла
Яковлева Шубина“.... Хорошо?

— Перестань, возразилъ Берсеневъ. — Стоило терять
время на такую.... Онъ не тотчасъ подобралъ подходящее
слово.

350]

РОМАНЫ.

даже сномъ не казалось ей все окружающее: оно, какъ кошмаръ, давило ей грудь неподвижнымъ, мертвеннымъ бременемъ; оно какъ будто и упрекало ее, и негодовало, и знать про нее не хотѣло.... Ты, молъ, все-таки наша. Даже ея обѣдные питомцы, угнетенные птицы и звѣри глядѣли на нее,—по крайней мѣрѣ такъ чудилось ей,—недовѣрчиво и враждебно. Ей становилось совѣстно и стыдно своихъ чувствъ. „Вѣдь это все-таки мой домъ“, думала она, „моя семья, моя родина...“—„Нѣтъ, это больше не твоя родина, не твоя семья“, твердилъ ей другой голосъ. Страхъ овладѣвалъ ею, и она досадовала на свое малодушіе. Бѣда только начиналась, а ужъ она теряла терпѣніе.... То ли она обещала?

Не скоро она совладѣла съ собою. Но прошла недѣля, другая.... Елена немного успокоилась и привыкла къ новому своему положенію. Она написала двѣ маленькія записочки Инсарову, и сама отнесла ихъ на почту: она бы ни за что, и изъ стыдливости, и изъ гордости, не рѣшилась довѣриться горничной. Она начинала уже поджидать его самого.... Но вмѣсто его, въ одно прекрасное утро, прибылъ Николай Артемьевичъ.

## XXII.

Еще никто въ домѣ отставного гвардіи поручика Стахова не видалъ его такимъ кислымъ и въ то же время такимъ самоувереннымъ и важнымъ, какъ въ тотъ день. Онъ вошелъ въ гостиную въ пальто и шляшѣ, вошелъ медленно, широко разставляя ноги и стуча каблуками; приблизился къ зеркалу и долго смотрѣлъ на себя, съ спокойною строгостью покачивая головой и кусая губы. Анна Васильевна встрѣтила его съ наружнымъ волненіемъ и тайною радостью (она его иначе никогда не встрѣчала); онъ даже шляпы не снялъ, не поздоровался съ нею, и

НАКАНУНЬ.

[349

XXI.

Первымъ ощущеніемъ Елены, когда она проснулась, былъ радостный испугъ. „Неужели? неужели?“ спрашивала она себя, и сердце ея замирало отъ счастія. Воспоминанія нахлынули на нее... она потонула въ нихъ. Потомъ опять ее осѣнила та блаженная, восторженная тишина. Но въ теченіи утра Елской понемногу овладѣло безпокойство, а въ слѣдующіе дни ей стало и томно, и скучно. Правда, она теперь знала, чего она хотѣла, но отъ этого ей не было легче. То незабвенное свиданіе выбросило ее навсегда изъ старой колеп: она уже не стояла въ ней, она была далеко, а между тѣмъ, кругомъ все совершалось обычнымъ порядкомъ, все шло своимъ чередомъ, какъ будто ничего не измѣнилось; прежняя жизнь попрежнему двигалась, попрежнему разсчитывая на участіе и содѣйствіе Елены. Она пыталась начать письмо къ Инсарову, но и это не удалось: слова выходили на бумагѣ не то мертвыя, не то ликвиыя. Дневникъ свой она покончила: она подъ послѣднею строкой провела большую черту. То было прошедшее, а она всѣми помыслами своими, всѣмъ существовѣмъ ушла въ будущее. Ей было тяжело. Сидѣть стъ матерью, ничего не подозрѣвающей, выслушивать ее, отвѣчать ей, говорить стъ ней — казалось Елской чѣмъ-то преступнымъ; она чувствовала въ себѣ присутствіе какой то фальши; она возмущалась, хотя краснѣть ей было не за что; не разъ поднималось въ ея душѣ почти непреодолимое желаніе высказать все безъ утайки, чтó бы тамъ ни было потомъ. „Для чего“, думала она, „Дмитрий не тогда же, не изъ этой часовни увелъ меня, куда хотѣлъ? Не скажъ ли онъ мнѣ, что я его жена передъ Богомъ? Зачѣмъ я здѣсь?“ Она вдругъ стала дичиться всѣхъ, даже Увара Ивановича, который богѣе чѣмъ когда либо недоумѣвалъ и игралъ перстами. Уже ни ласковымъ, ни милымъ, ни

352]

РОМАНЫ.

— Онъ будетъ сегодня у насъ обѣдать?

— Да.

— И вы только для того, чтобы мнѣ это сказать, велѣли всѣмъ выдти?

Николай Артемьевичъ снова бросилъ на Анну Васильевну взглядъ, на этотъ разъ уже пронiческiй.

— Васъ это удивляетъ? Погодите удивляться.

Онъ умолкъ. Анна Васильевна тоже помолчала не-много

— Я желала бы, заговорила она ...

— Я знаю, вы меня всегда считали за „имморальнаго“ человека, началъ вдругъ Николай Артемьевичъ.

— Я! съ пзумленiемъ пробормотала Анна Васильевна.

— И, можетъ-быть, вы и правы. Я не хочу отрицать, что, действительно, я вамъ иногда подавалъ справедливый поводъ къ неудовольствiю—(сѣрыя лошади! промелькнуло въ головѣ Анны Васильевны), — хотя вы сами должны согласиться, что при пзвѣстномъ вамъ состоянiи вашей конституцiи ...

— Да я васъ писколько не обвиняю, Николай Артемьевичъ.

— C'est possible. Во всякомъ случаѣ я не намѣренъ себя оправдывать. Меня оправдаетъ время. Но я почитаю своимъ долгомъ увѣрить васъ, что знаю свои обязанности и умѣю радѣть о... о пользахъ ввѣреннаго мнѣ... ввѣреннаго мнѣ семейства

— Что все это значитъ?" думала Анна Васильевна. (Она не могла знать, что наканунѣ, въ английскомъ клубѣ, въ улу диванной, поднялось пренiе о неспособности русскихъ произносить стичи. „Кто у насъ умѣетъ говорить? Назовите кого нибудь?“ воскликнулъ одинъ изъ спорившихъ.—Да хоть бы Стаховъ, напримѣръ, отвѣчалъ другой, и указалъ на Николая Артемьевича, который тутъ же стоялъ и чуть не пискнулъ отъ удовольствiя).

НАКАНУНЬ.

[351]

молча далъ Еленѣ подѣловать свою замшевую перчатку.
Анна Васильевна стала его разспрашивать о курсѣ лече-
нія, — онъ ничего не отвѣчалъ ей; явился Уваръ Ивано-
вичъ, — онъ взглянулъ на него и сказалъ: „ба!“ Съ Ува-
ромъ Ивановичемъ онъ вообще обходился холодно и свы-
сока, хотя признавалъ въ немъ „слѣды настоящей Ста-
ховской крови“. Извѣстно, что почти всѣ русскія дворян-
скія фамиліи убѣждены въ существованіи исключитель-
ныхъ, породистыхъ особенностей, имъ однѣмъ свойствен-
ныхъ: намъ не однажды довелось слышать толки „между
своими“ о „подсаласкинскихъ“ носахъ и „перепрѣвскихъ“
затылкахъ. Зоя вышла и присѣла передъ Николаемъ Ар-
темьевичемъ. Онъ крякнулъ, опустился въ кресла, потреб-
овалъ себѣ кофею, и только тогда снялъ шляпу. Ему при-
несли кофею; онъ выпилъ чашку и, посмотрѣвъ пооче-
редно на всѣхъ, промолвилъ сквозь зубы: „sortez, s'il
vous plait“, и, обратившись къ женѣ, прибавилъ: „et vous,
madame, restez, je vous prie“.

Всѣ вышли, кромѣ Анны Васильевны. У нея голова за-
дрожала отъ волненія. Торжественность пріемовъ Николая
Артемьевича ее поразила. Она ожидала чего-то необык-
новеннаго.

— Что такое! воскликнула она, какъ только дверь за-
творилась.

Николай Артемьевичъ брослѣ равнодушный взглядъ на
Анну Васильевну.

— Ничего особеннаго, что это у васъ за манера тот-
часъ принцмать видъ какой-то жертвы? началъ онъ, безо
всякой нужды опуская углы губъ на каждомъ словѣ.—Я
только хотѣлъ васъ предувѣдомить, что у насъ сегодня
будетъ объдать новый гость.

— Кто такой?

— Курнатовскій, Егоръ Андреевичъ. Вы его не знаете.
Оберъ-секретарь въ сенатѣ.

354]

РОМАНЫ.

дѣ человекъ, нравственности самой высокой, un vrai stoï-
cien, отставной, кажется. майоръ, всѣми нимѣніями гра-
фовъ Б... управляетъ.

— А! промолвила Анна Васильевна.

— А! что: а? подхватилъ Николай Артемьевичъ.—Уже-
ли и вы заражены предразсудками?

— Да я ничего не сказала, начала было Анна Василь-
евна....

— Нѣть, вы сказали: а!.... Какъ бы то ни было, я
счень нужнымъ васъ предупредить о моемъ образѣ мыс-
лей, и смѣю думать.... смѣю надѣяться, что г-нъ Курна-
товскій будетъ принять à bras ouverts. Это не какой-ни-
будь черногорецъ.

— Разумѣется; надо будетъ только Ваньку повара по-
звать, блюдо приказать прибавить.

— Вы понимаете, что я въ это не вхожу, проговорилъ
Николай Артемьевичъ, всталъ, надѣлъ шляпу, и, посві-
стывая (онъ отъ кого-то слышалъ, что посвистывать мож-
но только у себя на дачѣ и въ манежѣ) отправился гулять
въ садъ. Шубинъ поглядѣлъ на него изъ окошка своего
флигеля, и, молча, высунулъ ему языкъ.

Въ четыре часа безъ десяти минутъ, къ крыльцу Ста-
ховской дачи подъѣхала ямская карета, и человекъ еще
молодой, благообразной наружности, просто и изящно
одѣтый, вышелъ изъ нея и велѣлъ доложить о себе. Это
былъ Егоръ Андреевичъ Курнатовскій.

Вотъ что, между прочимъ, писала на слѣдующій день
Инсарову Елена:

„Поздравь меня, мшлый Дмитрий, у меня женихъ. Онъ
вчера у насъ обѣдалъ: папенька познакомился съ нимъ.
кажется, въ англійскомъ клубѣ и пригласилъ его. Разу-
мьется, онъ приѣзжалъ вчера не женихомъ. Но добрая
мамаша, которой папенька сообщилъ свои надежды, шеп-
нула мнѣ на ухо, чтó это за гость. Зовутъ его Егоръ

НАКАНУНЬ.

[353]

— Напримѣръ, продолжалъ Николай Артемьевичъ, — дочь моя, Елена. Не находитесь вы, что пора ей наконецъ ступить твердой стопою на стезю... Выдти замужъ, я хочу сказать. Всѣ эти умствованія и филантропіи хороши, но до известной степени, до известныхъ лѣтъ. Пора ей покинуть свои туманы, выдти изъ общества разныхъ артистовъ, школяровъ, и какихъ-то черногорцевъ, и сдѣлаться какъ всѣ.

— Какъ я должна понять ваші слова? спросила Анна Васильевна.

— А вотъ, извольте выслушать, отвѣчалъ Николай Артемьевичъ все съ тѣмъ же опусканіемъ губъ. — Скажу вамъ прямо, безъ обиняковъ: я познакомился, я сблизился съ этимъ молодымъ человѣкомъ, г-мъ Курнатовскимъ, въ надеждѣ пмѣть его своимъ зятемъ. Смѣю думать, что, увидѣвши его, вы не обвините меня въ пристрастіи или въ опрометчивости сужденій. (Николай Артемьевичъ говорилъ и самъ любовался своимъ краснорѣчіемъ). Образованія отличнаго, онъ правовѣдъ, манеры прекрасныя, тридцать три года, оберъ-секретарь, коллажскій совѣтникъ, и Станиславъ на шеѣ. Вы, надѣюсь, отдадите мнѣ справедливость, что я не принадлежу къ числу тѣхъ pères de comédie, которые бредятъ одними чинами; но вы сами мнѣ говорили, что Еленѣ Николаевнѣ нравятся дѣльные, положительные люди: Егоръ Андреевичъ первый по своей чести дѣлецъ; теперь, съ другой стороны, дочь моя пмѣетъ слабость къ великодушнымъ поступкамъ: такъ знайте же, что Егоръ Андреевичъ, какъ только достигъ возможности, вы понимаете меня, возможности безобѣдно существовать своимъ жалованьемъ, тотчасъ отказался въ пользу своихъ братьевъ отъ ежегодной суммы, которую назначалъ ему отецъ.

— А кто его отецъ? спросила Анна Васильевна.

— Отецъ его? Отецъ его тоже известный въ своемъ ро-

Я. С. ТУРГЕНЕВЬ.—ТОМЪ П.

23

356]

РОМАНЫ.

да онъ хочетъ похвалить кого, онъ говорить, что у такого-
то есть правила это его любимое слово. Онъ долженъ
быть самоуверънъ, трудолюбивъ, способенъ къ самопо-
жертвованію (ты видишь: я безпристрастна), то есть къ
пожертвованію своихъ выгодъ, но онъ большой деспотъ.
Вѣда попасться ему въ руки! За столомъ заговорили о
взятках'...

— Я понимаю, сказалъ онъ, что во многихъ случаяхъ
берущій взятку не виновать; онъ иначе поступить не могъ.
А все-таки, если онъ попался, должно его раздавить.

Я вскрикнула.—„Раздавить невиноватаго!“

— „Да, ради принципа“.

— „Какого?“ спросилъ Шубинъ. Курнатовскій не то
смѣшался, не то удивился, и сказалъ: этого нечего объ-
яснять.

„Папаша, который, кажется, благоговѣть передъ нимъ,
подхватилъ, что конечно нечего, и, къ досадѣ моей, раз-
говоръ этотъ прекратился. Вечеромъ пришёлъ Берсеневъ
и вступилъ съ нимъ въ ужасный споръ. Никогда я еще не
видала нашегоъ добраго Андрея Петровича въ такомъ вол-
неніи. Господинъ Курнатовскій вовсе не отрицалъ пользы
науки, университетовъ и т. д.... а между тѣмъ я понимала
пегодованіе Андрея Петровича. Тотъ смотрить на все это
какъ на гимнастику какую-то. Шубинъ подошёлъ ко мнѣ
послѣ стола и сказалъ: вотъ этотъ и нѣкто другой (онъ
твоего имени произнести не можетъ) — оба практическіе
люди, а посмотрите, какая разница: тамъ настоящій жи-
вой, жизнью данный идеалъ; а здѣсь даже не чувство дол-
га, а просто служебная честность и дѣльность безъ содер-
жанія.—Шубинъ ументъ, и я для тебя запомнила его сло-
ва; а по моему, чтобѣ общаго между вами? Ты впринтъ,
а тотъ нѣть, потому что только въ самого себя върить
немъзя.

„Онъ уѣхалъ поздно, но мамаша успѣла мнѣ сообщить,

ПАКАНИЙ.

[355]

Андреевичъ Курнатовскій; онъ служить оберъ-секретаремъ при сенатѣ. Опишу тебя сперва его наружность. Онъ небольшого роста, меньше тебя, хорошо сложенъ: черты у него правильныя, онъ коротко остриженъ, носптѣ большіе бакенбарды. Глаза у него небольшіе (какъ у тебя), каріе, быстрые, губы плюскія, шпрокія; на глазахъ и на губахъ постоянная улыбка, офиціальная каная-то; точно она у него дежурить. Держится онъ очень просто, говорить отчет шво, и все у него отчетливо: онъ ходитъ, смѣетсл, йстъ, словно дѣло дѣлаетъ. „Какъ она его изучила!“ думаешь ты, молкетъ-быть, въ эту минуту Да; для того, чтобъ описать тебя его. Да и какъ же не изучать своего жениха! Въ немъ есть что-то желѣзное... и тупое, и пустое въ то же время—и честное; говорить, онъ, точно, очень честенъ. Ты у меня тоже желѣзный, да не такъ, какъ этотъ. За столомъ онъ сидѣлъ возлѣ меня, противъ насъ сидѣлъ Шубинъ. Сперва рѣчъ зашла о какихъ-то коммерческихъ предпріятіяхъ: говорить, онъ въ нихъ толкъ знаетъ и чутъ было не бросилъ своей службы, чтобы взять въ руки большую фабрику. Вотъ не догадался! Потомъ Шубинъ заговорилъ о театрѣ; г-нъ Курнатовскій объявилъ, и—я должна сознаться — безъ ложной скромности, что онъ въ художествѣ ничего не смыслитъ. Это мнѣ тебя напомнило... но я подумала: нѣтъ, мы съ Андріемъ все-таки иначе не понимаемъ художества. Этотъ какъ будто хотѣлъ сказать: я не понимаю его, да оно и ненужно, но въ благоустроенномъ государствѣ допускается. Къ Петербургу и къ comme il faut онъ, впрочемъ, довольно равнодушенъ: онъ разъ даже назвалъ себя про-летаріемъ. Мы, говорить, чернорабочіе! Я подумала: если бы Андрій это сказалъ, мнѣ бы это не понравилось, а этотъ пускай себя говорить! пусть хвастается! Со мной онъ былъ очень вѣжливъ; но мнѣ все казалось, что со мной бесѣдуетъ очень, очень снисходительный начальникъ. Ког-

*

358]

РОМАНЫ.

совмѣственнымъ ст. исполненіемъ его „предначертаній“. По-
сѣднія двѣ недѣли показались очень д.шнными Еленѣ.
Курнатовскій приѣзжать два раза, но воскресеньямъ; въ
другіе дни онъ былъ запятъ. Онъ приѣзжалъ собственно-
дя Елены, но разговаривалъ больные съ Зоей, которой онъ
очень понравился. „Das ist ein Mann!“ думала она про
себя, глядя на его смутленіе и мужественное лицо, слушая
его самоувѣренныя, снисходительныя рѣчи. По ся мнѣнію
ни у кого не было такого чуднаго голоса, никто не умѣлъ
такъ отлично произнести: „я имѣлѣ чес-с-сть“, или „я
весьма доволенъ“. Инсаровъ не былѣ у Стаховыхъ, но
Елена видѣла его разъ, украдкой, въ небольшой рощицѣ
надъ Москвой-рѣкой, гдѣ она назначила ему свиданіе. Они
едва успѣли сказать нѣсколько словъ другъ другу. Шубинѣ
возвратился въ Москву вмѣстѣ съ Анной Васильевной; Бер-
сеневъ нѣсколькими днями позже.

Инсаровъ сидѣлъ у себя въ комнатѣ, и въ трстій разъ
перечитывалъ письма, доставленныя ему изъ Болгаріи съ
„оказіей“; по почтѣ ихъ боялись посылать. Онъ былъ
очень встревоженъ ими. Событія быстро развивались на
Востокѣ; занятіе князествъ русскими войсками волновало
всѣ умы; гроза росла, слышалось уже вѣяніе близкой, не-
минуемой войны. Крутомъ занимался пожаръ, и никто
не могъ предвидѣть, куда онъ пойдеть, гдѣ остановится;
старыя обиды, давнія надежды—все зашевелилось. Сердце
Инсарова сильно билось: и сю надежды сбывались. Но не
рано ли? не напрасно ли? думать онъ, стисчивая руки. Мы
еще не готовы.—Но такъ и быть! Надо будетъ хять.

Что-то слетка зашумѣло за дверью, она быстро распах-
нулась—и въ комнату вошла Елена.

Инсаровъ затрепеталъ весь, бросился къ ней, упалъ
передъ нею на колѣни, обнялъ ся станъ, и крѣпко при-
жался къ нему головой.

— Ты меня не ждалъ? заговорила она, едва переводя

ПАРАВАННЬ.

[357

что я ему понравилась, что папенька въ восторгѣ.... Ужъ не сказалъ ли онъ обо мнѣ, что и у меня есть правила? А я чуть было не отвѣтила мамашѣ, что мнѣ очень жалко. но что у меня уже есть мужъ. Отчего тебя папенька такъ не любить? Съ мамашей еще можно было бы какъ-нибудь...

„О, мой милый! Я тебя такъ подробно описала этого господина для того, чтобы заглушить мою тоску. Я не живу безъ тебя, я безпрестанно тебя вижу, слышу.... Я жду тебя, только не у насъ, какъ ты было хотѣлъ,— представь, какъ намъ будетъ тяжело и неловко! — а знаешь, гдѣ я тебя писала — въ той рощѣ.... О, мой милый! Какъ я тебя люблю!“

## XXIII.

Недѣли три послѣ первого посѣщенія Курнатовскаго. Анна Васильевна, къ великой радости Елены, переселилась въ Москву, въ свой большой деревянный домъ, возлѣ Пречистенки, домъ съ колоннами, бѣлыми лирами и вѣнками надъ каждымъ окномъ, съ мезониномъ, службами, палисадникомъ, огромнымъ зеленымъ дворомъ. колодцемъ на дворѣ и сѣобачьей конкуркой возлѣ колодца. Анна Васильевна никогда такъ рано не съѣзжала съ дачи, но въ тотъ годъ у ней отъ первыхъ осеннихъ холодовъ разумались флюсы; Николай Артемьевичъ, съ своей стороны, окончивши курстъ леченія, соскучился по женѣ; при томъ же Августина Христіановна уѣхала погостить къ своей кузинѣ въ Ревель; въ Москву прибыло какое-то иностранное семейство, показывавшее пластическихъ позы, des poches plastiques, описаніе которыхъ въ Московскихъ Вьдомостяхъ сильно возбудило любопытство Анны Васильевны. Словомъ, дальнѣйшее прѣсѣваніе на дачѣ оказалось неудобнымъ. И даже, по словамъ Николая Артемьевича, не-

360]

РОМАНЫ.

Инсаровъ наморщилъ брови.—Эти письма? промолвиłъ онъ, вставая съ полу.—Ты можешь ихъ прочесть.

Елена повертѣла ихъ въ рукѣ.—Ихъ такъ много, и они такъ мелко написаны, а я сейчасъ должна уйти... Богъ съ ними! Не отъ соперницы?... Да онъ и не по-русски, прибавила она, перебирая тонкіе листы.

Инсаровъ приблизился къ ней и коснулся ея стана. Она вдругъ обернулась къ нему, свѣтло ему улыбнулась, и оперлась на его плечо.

— Эти письма изъ Болгаріи, Елена; друзья мнѣ пишутъ, они меня зовутъ.

— Теперь? Туда?

— Да... теперь. Пока еще время, пока проѣхать можно.

Она вдругъ бросила ему обѣ руки вокругъ шеи.—Вѣдь ты меня возьмешь съ собой?

Онъ прижалъ ее къ сердцу.—О, моя милая дѣвушка, о, моя герония, какъ ты произнесла это слово! Но не грѣшно ли, не безумно ли мнѣ, мнѣ бездомному, одинокому, увлекать тебя съ собою... И куда же!

Она зажала ему ротъ. — Тсссъ... или я разсержусь и никогда больше не приду къ тебѣ. Развѣ не все рѣшено, не все кончено между намп? Развѣ я не твоя жена? Развѣ жена разстается съ мужемъ?

— Жёны не пдутъ на войну, промолвиłъ онъ съ полу-печальной улыбкой.

— Да, когда онъ могутъ остаться. А развѣ я могу остаться здѣсь?

— Елена, ты ангель!... Но подумай, мнѣ, можетъ быть, придется выѣхать изъ Москвы... черезъ двѣ недѣли. Мне уже нельзя помышлять ни объ университетскихъ лекціяхъ, ни объ окончаніи работъ.

— Что же такое? перебила Елена.—Ты долженъ скоро хать? Да хочешь ли. Я теперь же, сейчасъ, сію минуту,

НАКАНУНЬ.

[359]

духъ. (Она быстро взбѣжала по лѣстницѣ). Милый! милый! — Такъ вотъ гдѣ ты живешь? Я тебя скоро нашла. Дочь твоего хозяина меня проводила. Мы третьяго дня передѣхали. Я хотѣла тебя написать, но подумала, лучше я сама пойду. Я къ тебе на четверть часа. Встань, запри дверь.

Онъ поднялся, проворно заперъ дверь, воротился къ ней и взялъ ее за руки. Онъ не могъ говорить: радость его душила. Она стѣ улибкой глядѣла ему въ глаза... въ нихъ было столько счастія... Она застыдилась.

— Постой, сказала она, ласково отпимая у него руки, — дай мнѣ шляпу снять.

Она развязала ленты шляпы, сбросила ее, спустила стѣ плечь мантилью, поправила волосы, и стѣла на маленькій, старенькій диванчикъ. Инсаровъ не шевешился и глядѣлъ на нее, какъ очарованный.

— Сядь же, проговорила она, не поднимая на него глазъ и указывая ему на мѣсто возлѣ себя.

Инсаровъ сѣть, но не на диванъ, а на полѣ у ея ногъ.

— Нà, сними стѣ меня перчатки, промолвила она неровными голосомъ. Ей становилось страшно.

Онъ принялся сперва разстегивать, потомъ стаскивать одну перчатку, стащить ее до половины, и жадно прильнулъ губами къ забѣлѣвшей подъ нею тонкой и нежной кисти.

Елена вздрогнула и хотѣла отслонить его другой рукою, онъ началь цѣловать другую руку. Елена потянула ее къ губѣ, онъ откинулъ голову, она посмотрѣла ему въ лицо, наткнулась—пъ губы ихъ слишь....

Прошло мгновеніе... Она вырвалась, встала, шепнула: „нѣть. нѣть“, и быстро подошла къ письменному столу.

— Вѣдь я здѣсь хозяйка, для меня не должно быть у тебя тайны, проговорила она, стараясь казаться безпечной и становясь къ нему спinnой.—Сколько бумагъ! Это чтò за письма?