— 25 —

Намъки, шушуканье, двусмылен-
ные вопросы мучили бъдную. Ду-
брава не менѣе другихъ понималъ,
и истощилъ всю свою любез-
ность, занимая ее за одно съ Тать-
яной Петровной, но не смѣль
и вскользь упоминать о своемъ
другъ: хотя бъ это ей всего бы-
ло пріятнѣе. Въ серединѣ ве-
чера удостовѣрясь, что его не бу-
детъ, Сашенька принудила себя
быть веселою и рѣзвою по обык-
новенію—она отъ души смѣялась,
между прочимъ, когда Дубрава раз-
сказывалъ про корпусныя прока-
зы. А въ это самое время Вѣн-
цовъ со двора, стоя на галереѣ,
наблюдалъ, что дѣлается въ тан-
цовальной залѣ. Вотъ это какъ
случилось.

Съ утра, по совѣщанію съ Ду-
бравой, рѣшили не ходить ему;
не ходить-не велика бѣда. День
прошелъ кой въ какихъ заняті-
яхъ; главнымъ предметомъ занятій
Вѣнцова была-Сашенька. Вотъ на-
ступилъ вечеръ. Дубрава ушелъ.
Вѣнцовъ ходилъ по комнатѣ, ду-
малъ и такъ, думалъ и этакъ, и
наконецъ, придумалъ.

— Висилій! одѣваться.

Одѣлся и пошелъ. Сойдя сту-
пеньки три по лѣстницѣ, остано-
вился, постоянъ, воротился.

— Раздѣнь меня, Василій!

Раздѣлся. Походилъ по комнатѣ,
остановился, постоялъ.

— Давай одѣваться.

Василій искоска поглядывалъ:—
не спятилъ ли баринъ? — а тотъ
между тѣмъ одѣлся, и скорыми ша-
гами пошелъ; лѣстницу миновалъ
благополучно, ускореннымъ дви-
женіемъ достигъ воротъ, вышелъ

на площадь, тутъ движеніе сдѣла-
лось укосненнымъ, и дойдя до се-
редины площади, онъ остановился,
постоялъ, вернулся, дошелъ до во-
ротъ своей квартиры, ужъ и ногу
занесъ было въ квартиру, но что-
то вспомнилъ, и опять пошелъ по
направленію къ дому Эглева; до-
шелъ до тамошнихъ воротъ, и спо-
ва колебательнымъ движеніемъ ма-
ятника, качнулся: махъ туда, махъ
обратно, и вотъ ужъ онъ у две-
рей подъѣзда, вотъ ужъ занесъ ру-
ку на дверную ручку—вдругъ за-
тремѣла карета недалеко отъ во-
ротъ; точно его кто столконулъ съ
крыльца, и чтобъ нейти на встрѣ-
чу, бросился во внутренность дво-
ра: тутъ—прямо въ глаза яркій
блескъ огней въ танцовальной за-
лѣ. Онъ туда, на галерею, осмо-
трѣлъ позицію на случай внезап-
ной атаки, сталъ за колонну, —ночь
темная. Вотъ глядитъ въ окно.
Прямо противъ него сидятъ у про-
тивоположной стъны Темпра и Са-
ша, веселёхоньки, хоочутъ; Дубра-
ва, разсказывая имъ что-то, такъ и
рисуєтся, тѣ такъ и смотрятъ на
него.

— Измѣнишки! такъ вотъ како-
вы өни? а ты для нихъ съума схо-
ди, дурачься! сказалъ. Вѣнцовъ,
едва ли не въ слухъ,—тьфу! — и по-
бѣжалъ опрометью. Въ потьмахъ и
торопяхъ наткнулся на кого то изъ
дворни, чуть не свалился и—до-
мой.

А тамъ, въ залѣ, никто ничего
этого не знаетъ. Дубрава, танцую съ
Темирой поотдаль отъ другихъ, ра-
сказалъ ей все положеніе Вѣнцова,
и то, что мать настрого запретила
ему жениться въ Астрахани; про-

— 26 —

еилъ, чтобъ она всѣми мѣрами отводила Сашеньку; а что онъ съ своей стороны готовъ на самыя крутыя мѣры, и всячески поддержить Вѣнцова до походу: имѣя даже въ виду перемѣнить квартиру,—наче, это можетъ кончиться плачевнымъ образомъ. Добрая дѣвушка испугалась, и тѣмъ болѣе, что сама же помогала дѣлу такъ далеко зайти. Обѣщала сдѣлать все. Стало быть, теперь—на порядкѣ.

Вѣнцовъ пришелъ домой въ горячкѣ. Но благодаря философіи, вспомнилъ о холодной водѣ, написался, расходился, поутихъ. Онъ зналъ, что его другъ запятъ Темирой, собственными глазами видѣлъ, что Сашенька, вотъ сейчасъ, такъ восхищалась его любезностями,—поменьшой мѣръ, перавнодушна, если уже не влюблена. И такъ Дубрава обманываетъ?—Но онъ его испыталъ, и знаетъ, какъ самаго себя... что же?—и онъ вѣдь человѣкъ: а Сашенька въ сорокъ разъ милѣе сорока Темиръ—быть можетъ, онъ самъ не замѣчаетъ за собой? конечно такъ.—«Знаю только то, что если онъ меня обманывастъ, такъ именно потому, что самъ себя обманываетъ.» Въ подобныхъ мысляхъ онъ проверся цѣлую ночь въ постелѣ; слышалъ какъ пришелъ Дубрава, какъ и уснулъ. Болка заболѣли; рано онъ поднялся, зажегъ свѣчу, и какъ умный человекъ, принялся за Аристотелл.—

—Тку пропасть! двадцать разъ перечитываю страницу, и не могу понять... бормоталъ онъ про себя.

—Какъ эти господа безсовѣстно пороли дичь! бросилъ Аристотелеву, и сталъ философствовать по

собственной методъ. Результатомъ философской работы было:—«Дубравъ не показывать виду, обращаться съ нимъ на политикъ, посыпанной порошкомъ дружбы. Сашеньку оставить въ покоѣ, какъ пеблагонаружную. Между тѣмъ всталъ и Дубрава. — Ну что, каково ты время провелъ? сироспилъ его Вѣнцовъ, какъ бы мимоходомъ, глядя въ свою книгу.

— Ахъ, очень весело, братецъ; жаль, что я уговорилъ тебя не кодить; върно бы и ты не скучалъ...

—Нѣтъ, мой другъ, это не моя стихія... Ктотамъ былъ?.... Много было?

—То есть, была ли Сашенька? Была, и чрезвычайно весела, какъ никогда...

—Да я это самъ»... чуть не скажалъ онъ: «видѣлъ»—самъ напередъ зналъ...

Не выдержалъ роли. При этихъ словахъ судороги показались на абу, брови нахмурились, онъ переревнулъ страшну. Дубрава между тѣмъ спѣшилъ одѣваться.

—Куда же ты торопишься?

—Проспалъ, братецъ, давно бы пора къ генералу съ ранортомъ.

Вечеромъ друзья опять сошлись послѣ службы.—Вѣнцовъ помниetu-но поздалека велъ апроши на вчерашній вечеръ, между тѣмъ какъ Дубрава контра-миною ихъ засыпалъ. Сашенька нѣсколько разъ, и всякой разъ очень кстати, являлись на сцену. Наконецъ Дубрава, наскуча обоюдными демонстраціями, прямо пошелъ на приступъ, на каждомъ шагу ловилъ своего дру-га, уличалъ въ любви, въ притвор-ствѣ, лукавствѣ; тотъ занирался,

— 27 —

сердился, прекращал разговоръ, и снова начинал на ту же тему, будь то въ свое оправданіе.

—Повѣръ, я знаю свои силы; п что ужъ скажу-не быть, такъ и не будетъ! Ну, мнѣ нравилась Сашенька..., пускай и теперь такъ... есть остатки призванности; но я рѣшился, и поставлю на своемъ. Къ томужъ она меня только трямя-четырьмя годами моложе-что это за пара?—Короче, о женидьбѣ и рѣчи нѣтъ.

—Эй, Ефремъ, безъ Бога ни до порога; надо молиться, просить силы, а не на свои силы надѣяться—обманутъ! говорилъ ему Дубрава, недѣли чрезъ двѣ послѣ того, въ возраженіе на подобныя философствованія. Боюсь, не Господь ли попустилъ на тебя это искушеніе, чтобы опытомъ собственныхъ немощей, дать тебя осязательно убѣдиться въ нашемъ абсолютнономъ ничтожествѣ. Не всякий ли день твердилъ ты мнѣ подобныя объщанія все бросить, и заняться приведеніемъ въ порядокъ твоихъ записокъ и идей; время отъ времени обрабатывать, и послѣ выдать въ свѣтъ;—и чтоже, до сихъ поръ ты и не шевельнулъ своихъ тетрадокъ, чемодановъ?...

— Успѣю, братецъ. Въ шесть лѣтъ, признаться, въ корпусѣ оскомину понабило; надобно способностямъ и отдыхъ дать.

— Положимъ, что успѣешь; я не для того и тороплю; но зачѣмъ тебя было принимать приглашеніе хозяина на завтра?—Вѣдь завтра рожденіе Сашеньки.

— Бѣда большая, рожденье! а не ловко, мой другъ, было отка-

заться. Человѣкъ, всякой разъ, что встрѣтить, кланяется, заговариваетъ, зоветъ къ себѣ на вечерокъ, пеняетъ, что не ходишь; а сегодня, когда я шелъ въ адмиралтейство, настоятельно взялъ слово быть-почтенный старикъ! Будь ты на моемъ мѣстѣ! Я далъ слово, но могу и не быть: стоить только обмѣняться съ завтрашнимъ дейжурнымъ; да изъ этого ничего не будетъ. Кто убѣгаетъ опасности, за тѣмъ она сама гонится. Вотъ я, по твоему настоящію, два четверга не былъ у Эглевыхъ-чтожъ, лучше будь то? ни сколько: гораздо хуже себя чувствую. Воображеніе умѣетъ отсутствующую вещь представить въ тысячу разъ прелестнѣй, чѣмъ она въ самомъ дѣлѣ. Всякий разъ, что прохожу мно оконъ, не смотрю туда, хотя очень хорошо вижу, какъ она сидить и стережетъ... о, лукавыя кокетки!.. имъ нужны только плѣники къ торжественной колесницѣ... нѣтъ, сударыни... однимъ словомъ, я рѣшился итти открытымъ лицемъ на встрѣчу всѣмъ, какъ ты говоришь, искушеніямъ; хочу на вещи смотрѣть глазами, а не воображеніемъ; надѣюсь доказать, что я не изъ числа рабовъ двѣнчьяго царства?—

И опять доказалъ. Вотъ что онъ писалъ своей матери, на другой день послѣ бала у Сашеньки.

«Сіно минуту, милая, безцѣнная маменька, я получилъ ваше письмо, и не сходя съ мѣста, отвѣчаю, съ тою искренностью, которую вы такъ привыкли находить въ своемъ сынѣ отъ самаго дѣтства до сихъ поръ.

— 28 —

«Вамъ угодно знать, какъ я служу, веду себя, и не забылъ ли своихъ обещаній. Слава Богу, начальникъ полюбилъ меня, отличаетъ передъ многімн изъ старшихъ, назначилъ комаидиромъ новаго транспорта, только что приведенного изъ Казани, по проекту сдѣшняго губернатора, для доставки провіанта Кавказскимъ войскамъ. Ожидаютъ большихъ годъ для казны. Мнѣ поручено здѣлать первый опытъ доставки въ Дербентъ. Это очень лестно, и меня до чрезвычайности занимаетъ; я принялся уже заблаговременѣ наѣлать въ моемъ суднѣ кой-какія перемѣны, нереправки, чтобы успѣшнѣе, всѣми средствами, оправдать выборъ начальника, который, выполнял всѣ мои требованія, же прихоти, тѣшті меня, какъ нельзя больше. Дни мои проходятъ въ зятыхъ по службѣ. Вечера большею частью дома съ другомъ монмъ Дубравой, который обещалъ вамъ писать вмѣстѣ со мной. Какъ я благодарю Бога за такого товарища! Его основательность, не лицемѣрная любовь ко мнѣ и рѣдкія правила, чрезвычайно мнѣ полезны: онъ удержалъ меня не разъ, не скажу отъ дурныхъ поступковъ,— Госпожь храпулъ, по отъ многихъ опрометчивостей моего характера, которые могли бы повести къ дурному, по крайней мѣрѣ, къ вредному.

«Иногда я съ нимъ бываю у нашего начальника, и у генерала Эглева — прекраснѣйшіе люди! Ихъ домы — школа для молодыхъ людей, а съ этимъ вмѣстѣ у нихъ чрезвычайно весело — сбирается

весь городъ. Многіе меня тамъ узнали, полюбили, приглашаютъ къ себѣ; но я, не отказываясь, уклоняюсь, никуда не хожу, кромѣ хозяина нашего дома: отъ него не могъ я отдѣлаться; и не далѣе какъ вчера провелъ у него цѣлый день. Я не хотѣлъ было итти, не смотря на неоднократныя его приглашенія, но почтенный старикъ былъ такъ предупредителенъ, самъ зашелъ ко мнѣ на верхъ, въ ту минуту, какъ я одѣлся и собрался уйти изъ дому—насильно утѣщилъ меня. Я впрочемъ и не жалѣлъ. Семейство у него очень милое, гости были почти все знакомые. Старшая дочь его, Сашенька, красивая, и весьма хорошо воспитанная дѣвушка, была не только хозяйкою, но въ полномъ смыслѣ царицею праздника. Молодежь наперерывъ увивалась около нее, всѣ, кромѣ вашего сына. Но привыкнувъ до сихъ поръ быть во всемъ первымъ, мнѣ не хотелось уступить и тутъ преміи никому. При спокойной совѣсти и сознании своихъ силъ, целовѣкъ, естественно, всегда веселъ, и я былъ веселъ, какъ нельзя больше: затѣвать фанты, пгры, разнообразить танцы, занимать, смѣшить дѣвицъ—это мнѣ удалось, какъ нельзя лучше. Хозяева всегда болѣе дорожатъ тѣмнѣ гостыми, которые сами занимаютъ другихъ, и потому, натурально, вся семья предпочтительно занималась мной. Это придавало только мнѣ болѣе смѣлости и удачнѣ. Всякой другой на моемъ мѣстѣ конечно бы по уши влюбился въ Сашеньку—такъ она была внимательна ко мнѣ,

— 29 —

такъ очаровательна, мила при сво-
ей простотѣ, безъискусственности:
на ея лицѣ, въ ея глазахъ вы читае-
те всю чистоту ея души и природ-
ную доброту сердца. Какъ умпа,
какъ занимательна, и ко всему это-
му пренабожная—не лѣнится; какъ
почти всѣ ея сверстницы, вставать
даже къ заутрени по праздникамъ.
Если бъ въ душѣ моей было на
кубический дюймъ порожняго мѣ-
ста—вѣрно бы она заняла его; но
къ счастью, послѣ Бога и васъ, без-
цѣная маменька, служба, един-
ственный предметъ моей любви, заботы,
думы—и вы не можете се-
бъ представить, какъ въ сюю мину-
ту все мирно, тихо на душѣ моей.
Я довольно насмотрѣлся и паслы-
шался о состоянии влюбленныхъ—
й слава Богу,ичего такого въ
себѣ не чувствую. Люблю всѣхъ
людей: хорошихъ больше, прекра-
сныхъ еще больше—и только. Съ
удовольствіемъ вспоминаю иногда
о тѣхъ, кто ко мнѣ ласковѣе, кто
больше доставилъ мнѣ удоволь-
ствій, и опять—только. Поручаю,
себя вашему благословенію, а васъ
покровительству Божію. На мой
счетъ будьте совершенно покойны:
сышъ вашъ будетъ всегда съ ва-
ми откровененъ, какъ съ сво-
ею совѣстью, и не утаитъ ничего,
даже самыхъ дурныхъ поступковъ,
отъ которыхъ да сохранить меня
Господь вашими непрестанными
молитвами. Я тоже не упускаю
посыщать церковь Божію, не толь-
ко по праздникамъ, но при досугѣ,
иногда и въ будни.»

— Ефремъ, Ефремъ, я не узнаю
тебя, сказалъ Дубрава, качая голо-
вой съ испуганнымъ видомъ, по

прочтенімъ этого письма. Ты такъ
краснорѣчиво, даже иногда очень
вѣрно, поучалъ, бывало, насъ въ
корпусъ труднымъ правиламъ и
подвигамъ познанія себя, и ты
дервый умышленно прачешь те-
перь отъ самаго себя истинное твое
внутреннее состояніе. Ты уже свык-
ся съ тѣмъ лукавствомъ, которое
Господь ненавидить въ человекѣ
болѣе даже самыхъ Каиновскихъ
братоубійствъ. Конечно, для цехо-
выхъ лукавцевъ мои слова непо-
нятны, сичьшны; но для тебя, кото-
рый такъ ярко, бывало, обличалъ и
въ насъ, и въ себѣ этомерзѣйшее чу-
довище,—для тебя тутъ право не-
льзя шутить. А что еще грѣшнѣе,
ты безбожно обманываешь мамень-
ку, достойную лучшей платы отъ
сына. Увѣряя въ своей непоколе-
бимости на гранитномъ фундамен-
тѣ твоихъ правилъ, ты уже за-
несъ ногу надъ пропастью: толь-
ко на одинъ дюймъ не дошелъ твой
центръ тяжести до оси паденія.
Братъ, милый братъ, что ты дѣла-
ешь? меня ужасъ беретъ. Если точ-
но ты такъ слабъ, что поддался люб-
ви, Богъ съ тобою: —ты не преступ-
никъ: ты слабый человекъ; будь же
правдивъ; покажи, что ты влюб-
ленъ всѣмъ и каждому и перво-
му себѣ, и потомъ твоему непозит-
ному, нѣжнѣйшему другу—матери.
Зачѣмъ же лгать, лукавить, при-
творствовать такъ ужасно, завле-
кать бѣдную дѣвушку? И все это
послѣ тѣхъ дарованій, которыми
Творецъ такъ щедро надѣлилъ
тебя? — Это поведетъ дальше,
чѣмъ ты думаешь. Оп.lich свою
слабость, общую всѣмъ намъ, пе-
редъ Богомъ; выгнанная наружу,

— 30 —

она легко испарится сама собой, и
ужъ никакъ не укоренитсл. Вспо-
мни о томъ, чтò будетъ съ твоею
матерью, когда она узнаетъ, что
ты обманулъ ее. Ты успѣлъ уже
забыть, чтò въ каждомъ письмѣ она
пиншетъ тебе кровью и слезами.
Сердце матери- въщунъ, подумай,
Ефремъ. Еще не поздно, можешь
воротиться; милый братъ всего мо-
его существа — изорви это письмо,
напишіе другое-правду. Ты зна-
ешь, я не плакса, — не знаю поче-
му-я готовъ плакать, какъ рабенокъ.

— А я смѣяться! закричалъ но-
мирая со смѣху Вѣнцовъ. Поми-
луй... помилуй, Павелъ, вотъ съ
тобою-то что? или ты болнѣ, пли
ты ревнуешь меня къ Сашенькѣ;
а върнѣе то и другое. Пожалуста,
пошли скорѣе за Оедоромъ Афо-
пасьевичемъ и женись на Сашень-
кѣ, я буду шаферомъ — доволенъ ли
ты? Больше, кажется, ненужно до-
казательствъ. Ну какъ тебя не
стыдно: вчера цѣлый вечеръ сні-
дѣлъ ты надувшійся, какъ бука, се-
годня принялся за такую пре-
красную, но вовсе ненужную для
меня проповѣдь. Или тебя завидно
стало моимъ ничтожнымъ успѣ-
хамъ въ любезничаньѣ? — Пожа-
луй, любезничай себѣ въ десятеро
слаще; я-то ужъ не надуюсь по
твоему. Я понимаю, тебя привели
въ заблужденіе моя тревога, доса-
да на самаго себя? Я точно боял-
ся, не влюбленъ ли я? — Но ко-
гда удостовѣрился, что это просто
было пъкоторое потрясеніе, пронз-
веденное свѣтскими удовольствія-
ми въ новичкѣ — дикарѣ, я совер-
шегоно успокоился; и теперь смѣ-
юсь: и тому, что тебя напугалъ, и

тому, что ты такъ легко нес-
пугался. Я шагнулъ еще даль-
ше: рѣшился взять нѣсколько у-
роковъ свѣтской практики, — и по-
тому еще, что самъ же ты сколько
разъ упрекалъ меня, будто я весь
жаръ сосредоточиваю въ умѣ, о-
ставляя сердце совсемъ безъ пищи,
въ холоду, — ты совершенно правъ.
Вижу, что умъ и чувство надобно
развивать вмѣстѣ и рядомъ — а что
скорѣе можетъ развить чувство,
дать жизнь сердцу, какъ не со-
общество женщинъ? О любви здѣсь
и рѣчи нѣтъ. Но какъ скоро вступ-
илъ въ кругъ женщинъ — здрав-
ый разсудокъ велить — съ вол-
ками вой, только не кусайся по
волчи. Когда на сердцѣ легко, на
совѣсти мирно, въ душѣ весело,
право, не грѣхъ показывать и въ
явъ свою веселость. Вотъ все мое
преступленіе, такъ тебя встрево-
жившее — чувствую все мѣру дру-
жеской любви твоей... пу полно-
же, чудакъ, — дай руку! а письмо
все таки пошлю, какъ есть...

— Прощай, братъ Ефремъ!

— Прощай, братъ Павелъ!

—Ахъ, душечка, ты уже и встала,
и вспомнила обо мнѣ—какъ мила!
а я только что встаю, сказала Те-
мира, вбѣжавшей Сашенькѣ, меж-
ду тѣмъ, какъ горничная разбирала
ей локоны. Это было на другой
ленъ рождения Александры Степа-
новны.— «Какъ ты долго, Маша...
брысь, ступай, я тебя кликну» про-
должала самымъ бѣглымъ кадан-
сомъ Темира, вырвавшаяся изъ подъ
тиранскихъ пальцевъ Маши, съ лѣ-
сымъ вискомъ въ папильоткахъ и
съ правымъ въ локонахъ. Вѣроятно!

— 31 —

Наполеонъ не съ такою торопливо-
стью распечатывалъ депешц изъ
Парижа, откуда, послѣ потери сво-
ихъ армій, требовалъ денегъ и сол-
датъ. Машу прогналі, обнялись,
усѣлись на диванъ, вскочили, про-
шлись раза два по комнатѣ, съли
на стулья, шептались, молчали, при-
вдохивали—если позволите сковать
это словцо. Всѣ эти движенья, точь
въ точь какъ Бетговенская оркестро-
вка, вторили внутреннимъ моти-
вамъ разговора.

— Ты видишь ли, пегодная, я говорила, что онъ любить.

— Ты хочешь сказать, что онъ
ужасть какъ милъ? — что его нель-
зя не любить. — Ахъ, Танечка—такъ
милъ, такъ милъ... особливо вче-
ра... я право съ ума сойду, если
только онъ, какъ и всѣ мужчины,
хотѣлъ пощеголять своей любезно-
стью.

— Ахъ, какая же ты несносная!.
Я взбѣшусь! Да развѣ не смотрѣла
ты ему въ глаза! — Такъ ли смотрятъ
глаза холоднаго, самолюбиваго чело-
вѣка? — А съ тебя онъ не спускалъ
этихъ жгучихъ глазъ... Мнѣ и самой
чуть-чуть не сдѣлалось завидно.

— Нѣтъ, ты неопытная, какъ
пятнадцатилетняя дѣвочка! — Развѣ
самолюбіе не можетъ разогрѣть, ра-
звѣ честолюбіе не огнемъ горить
въ глазахъ: дай только свидѣтелей,
успѣхи, рукоплесканье?... а ему все
это было вчера... Нѣтъ, Таня, я бо-
юсь—мнѣ скучно... я заплачу!

— Ну, дурачья, когда тебя охо-
та; какая же ты дѣвушка, которая,
по словамъ Карамзина, «не замѣтитъ
восходящаго солнца, а замѣтитъ
глаза мужчины, готовые полю-
бить;» а тутъ ужъ не то — гото-

вы ли полюбить? Тутъ любятъ, я
это знаю, какъ то, что ты Саша, а
я Таня. Ты только всномни, какъ
Агнія Богдановна жеманцлась, лю-
безничала, затѣвала съ нимъ споры,
и какъ онъ почти не смотрѣлъ на
несе—даже и со мной занимался по
милости твоей, что мы дружны...
Негоднал, не будь я такая добрая,
за одно это разсорилась бы съ то-
бой.

—Не грѣхъ ли тебя, Таня, отби-
вать у другихъ? — Развѣ твой хуже
его?

— Мой? кто? — Дубрава? — Благо-
дарствую; возьми его себѣ...

— Давно ли такъ, сударыня? — Не
ты ли еще третьяго дня говорила,
что онъ...

— Да я бъ и любила его, онъ
такой миленькій... да вчера послѣ
обѣда нагрубилъ мнѣ до смерти. Я
что-то покапризничала съ мамень-
кой; маменька и пожалуйся ему—
онъ и принялся за свои нравоученія,
надоѣлъ такъ, что я заплакала и
убѣжала — и цѣлый вечеръ у васъ
не говорила съ нимъ, не кланялась,
даже не дала руки, когда онъ са-
жалъ въ карету.

—Неблагодарная! какъ же насъи
не бранить... покапризничала! —
Бездѣлица!... съ маменькой? — это ей
такъ, пустячки. Лесть конечно сла-
ще нравоученій, но по моему, Таня,
если все лесть, да лесть—такъ мы
выйдемъ пренабитыя дуры! И ум-
чый человѣкъ ни одинъ не полю-
битъ... нѣтъ, а своего бы за это
нуще полюбила...

—Да пожалуй, забери ихъ всѣхъ;
мнѣ никого не надо—мнѣ весело и
такъ. Недаромъ, лукавица, я за-
мѣчала, что ты давно перегляды-

— 32. —

ваешься съ Дубравой!... сказала Таня надувъ губки, и принялась передъ зеркаломъ развивать папильотки.

—Таня! посмотрите на меня... сказала разобиженная Саша—тебѣ не грѣхъ такъ мучить... что я сдѣлала?—когда ты видѣла?... безсовѣстная! Скорѣе ты отбиваешь у меня Вѣнцова; развѣ не ему ты подала руку вчера? Понимаю... понимаю... у тебя, что день, то сердце въ новой папильоткѣ...

—Полно же намъ сплетничать другъ на друга! Вотъ, ты и вправду огорчилась, сказалаТемира, прыгнувшая на шею своей годругъ, и осыпая ее поцѣлуями,— я пошудила... мнѣ Дубрава больше всѣхъ правится; да я боюсь его: такой строгой, ничего не спускаетъ, никогда не похвалитъ. Маменька ему дала такую волю надо мной—точный полиціеместеръ... папеньки не столько я боюсь, какъ его... ну бросимъ мое, поговоримъ о твоемъ—какъ же ты думаешь?

—Сударыня, сказала вошедшая Маша,—маменька приказали вамъ одѣться; пріхала Куликова съ дочерьми...

—Вотъ еще, мнѣ недосугъ...

Сашенька зажала ей ротъ:

— Одѣвайся, одѣвайся, а я пока выйду къ нимъ...капризница! И Сашенька ушла.

—

Съ какимъ нетерпѣніемъ Сашенька, въ тотъ же самый день вечеромъ, поджидала, не придетъ ли Ефремъ Васильевичъ къ нимъ. — «За чѣмъ?» — и на этотъ вопросъ ни какъ не могла прибрать приличного предлога, съ какимъ бы она, намъ-

стѣ Вѣнцова, пришла къ хозяину запросто, безъ зва. Женская изобрѣтательность на этотъ разъ измѣнила ей. Къ счастію, Степанъ Алексѣевичъ подоспѣлъ на поимощь.

— Что ты такая скучная, Сашечка? Или послѣ вчерашняго веселья, одной невеселой... Кажется, мы угостили всѣхъ, какъ надо... сама генеральша благодарила... ты вѣдь была у нихъ?

— Была, папенька. — Онѣ вспоминали съ удовольствіемъ... и Сашенька вздохнула.

—Хоть бы ты почитала...

— Да нечего папенька. — Булгарина сегодня отнесла къ Темирѣ. . вчера она нросила... не знаю, къ кому бы послать?... развѣ Памятникъ Собѣтій?

—Нѣтъ, мой другъ! который разъ! Онъ и тебъ, чай, надобълъ!.. а я на своемъ вѣку разъ пятнадцать перечелъ... да, постой, давича въ кремлѣ—я шелъ изъ должности. — мнѣ встрѣтился Ефремъ Васильевичъ: я просилъ его, если досугъ, придти къ намъ вечеркомъ—вотъ у него попросимъ книгъ.

Сашенька ожила. Схватила томъ Суворова-побѣдъ, и въ сотый разъ готовилась уже, разнѣжившемуся такою угодливостью старику, прочесть сраженіе при Нови, гдѣ опъ, еще юнкеромъ, изъ рукъ самаго Суворова, получилъ военный знакъ Св. Георгія, и теперь, въ сотый же разъ готовился начать ей критическое предисловіе о важныхъ пропускахъ, сдѣланныхъ авторомъ, — вдругъ, дверь въ передней стукнела —сердце Сашенькино стукнулось о ближайшее ребрышко.

— 33 —

— А, гость дорогой, добро пожаловать, садитесь, Ефремъ Васильевичъ; — Сашенька, вели еще свѣчку... да чайку скорѣе. . .

Сашеньки давно ужъ небыло въ гостиной. Выбѣжавъ въ спальню, первое дѣло — къ зеркалу: осмотрѣла прическу, два три локона живо перевила на пальчикъ, поправила платочекъ; обратила вниманіе на краснѣвшіяся щечки, и на разговорѣвшияся глазки, немножко протерла ихъ ручками; незнаю для чего, вздохнула, взглянула на кивотку, помнится, будто и перекрестилась, еще разокъ вздохнула попросторнѣе,— на все это израсходовала не борьба полминутки: свѣчку, самоваръ, фаворитныхъвареньевъ, каштановъ, фисташекъ, винограду — что ваша Милютина лавка-бюдечкамъ усталили весь столъ, такъ что бѣдному Степану Алексѣевичу и мѣста не осталось, гдѣ бы нарисовать сраженіе при Нови; оттого на этотъ разъ объ немъ и помину не было. Сашенька, окончивъ угостительное распоряжение, подсѣла.

Вѣнцовъ, отъ природы искренній и откровенный, на вопросъ Сашеньки — вчера вамъ скучно было у насъ? — признайтеесь. Отвѣчалъ съ дѣтскою простотой, что онъ всегда былъалъ и не любилъ шумныхъ собраній, но вчера такъ сердечно веселился, и такъ благодарѣпъ Александрѣ Степановнѣ за ея неподдѣльную ласку, простоту, ему такъ все это было по душѣ, ему, который ненавидить притворство, выставку, натяжки; и онъ просилъ ее остаться всегда такой, какимъ долженъ быть человекъ, чистое Божіе созданіе. Слова его отзывались

Гл. II.

такимъ сердечнымъ спокойствіемъ, такою правдою, что Степанъ Алексѣевичъ и дочѣ его сейчасъ же настроились въ его тонѣ. Волненіе, на минуту встречожившее было Александру Степановну, обратилось въ тихое чувство удовольствія при дружеской бесѣдѣ. Вѣнцовъ говорилъ про свое, тѣ про свое. Не заходя ни въ политику, ни въ пересуды, и не перерываясь ни на минуту, разговоръ цвѣточною гирляндою вился около вещей сердечныхъ, въ которыхъ всего болѣе видѣнъ человекъ. Вотъ ужъ Степанъ Алексѣевичъ, самъ вынулъ изъ бюра портфёль съ рисунками дочерней работы. Вѣнцовъ все пересматривалъ съ большимъ вниманіемъ, «здѣсь, вотъ этотъ мускулъ надо бы углубить, — посмотрите.» И онъ указывалъ на своемъ лицѣ тотъ мускулъ—«нѣтъ ли карандаша?» Нашли карандашь. Вѣнцовъ сталъ дѣлать имъ поправки; смѣлая рука сейчасъ сказалась.

— Вы прекрасно рисуете, Ефремъ Васильевичъ, замѣтила ему Сашенька. Я очень люблю рисовать...

— Да, и я любилъ въ корпусѣ. На экзаменѣ мон рисунки были первые: и карандашомъ, и тушью и красками. Офицеромъ, я только двѣ картины нарисовалъ — одну въ бытность у маменьки: и всѣ тамъ оставилъ; — у васъ есть учитель, Александра Степановна?

— Есть... да бѣдный, вотъ ужъ третій мѣсяцъ болѣнъ; а безъ учителья боюсь переводить бумагу... право, такъ жаль!

— Я хоть не берусь быть учителемъ, но если вамъ не противно,

3

— 34 —

на досугъ стану приходить рисо-
вать вмѣстѣ съ вами, и что знаю,
съ удовольствіемъ сообщу; въ чемъ
съумѣю охотно помогу...

Сашенька посмотрѣла на отца,
тогда какъ отвѣтъ чуть-чуть не со-
ревался безъ спросу.

— Въ самомъ дѣлѣ, Ефремъ Ва-
сильевичъ, будьте, какъ вылюбите,
безъ церемоній. Столъ у насъ есть,
свѣту довольно—рисуйте себѣ, ког-
да вздумаете, а намъ сдѣлаетевели-
кое одолженіе. Саша неразъ при-
нималась; порисуетъ, порисуетъ, а
ноправить, показать нѣкому... толь-
ко и перебивается, что на книгахъ:
твердить вокабулы, діалоги фран-
цузскіе... бывало ходила къ гене-
ральшиной мамзели учиться, но та
уѣхала — бѣда жить въ Астрахани:
дуракомъ родишься, дуракомъ и
похоронятъ-покажи-ка, Сашенька,
свои переводы.

— Ахъ нѣтъ, папенька, Ефремъ Васильевичъ такъ хорошо говорить по французски—миъ стыдно показать этотъ огородъ.

— Насилу-то хоть разъ вы по-
казали себя дѣвицей нынѣшняго
свѣта... сказалъ Вѣнцовъ съ дру-
жеской укоризной.

— Право, я не жеманюсь—из-
вольте, вотъ они: съ условіемъ,
поправьте.

Вѣнцовъ сталъ перечитывать; безъ
малѣйшей лести говорилъ: «вотъ
это вѣрно, а тутъ не такъ: въ о-
ригиналѣ условное, а у васъ буду-
щее—вотъ и здѣсь вы перевели въ
единственномъ, а тамъ множествен-

пое — и смыслѣ вышелъ не тôtъ.»
Кончилось тѣмъ, что Вѣнцовъ толь-
ко два дня могъ выбрать для ри-
совальнаго класса, передъ объдомъ;
адля французскаго назначили вече-
ра. Заговорили о сочинителяхъ. Вѣн-
цовъ читалъ напзустъ цѣлыя пье-
сы Дмитриева, Крылова, Жуков-
скаго, Хмельницкаго; расказывалъ
содержаніе хорошихъ комедій Ко-
цебу; тогдашнихъ романовъ онъ
терпѣть не могъ, кромѣ одного Ла-
фонтена. Вечеръ такъ незамѣтно
промчался, что если бъ не старушка
мать, тѣ не догадались бы и ужи-
па потребовать. Сашенька, Вѣн-
цовъ и Степанъ Алексѣевичъ, по-
дружились какъ нельзя больше; и
странное дѣло: съ этого дня, та
тревога, та, если хотите, —любовь,
и вздохи, которые такъ еще не-
давно преслѣдовали Сашеньку, и
самаго Вѣнцова, — куда все это дѣ-
валось. Саша опять стала по преж-
нему, рѣзва и беззаботна. Радо-
стно встрѣчала приходъ Вѣнцова,
безъ тоски провожалася его до двев-
рей залы, безъ смущенія прово-
дила съ нимъ, часто одна одине-
шенька, цѣлые часы. Только въ
гостяхъ въ назначенные дни, про-
бивалось что-то похожее на тре-
вогу, когда они не вмѣстѣ танцо-
вали, или не между собой гово-
рили, или замѣчали вниманіе ко-
тораго ни будь къ другимъ; по
это облачки, безъ которыхъ и юж-
ное небо Крыма не всегда обходится.
Съ возвращеніемъ домой, возвра-
щалось и спокойствіе и веселость.

СЕРЕДИНА.

Я не удосужился до сихъ поръ разсказать еще одно обстоятельство. Въ корпусъ всѣ любили, даже уважали Вѣнцова, это ужъ мы слышали; по какъ и Богъ не угодитъ на всѣхъ, то и подавно не мудрено, что Иванъ Ивановичъ, старый корнусный лейтенантъ, нѣ когда частный офицеръ Вѣнцова, не взлюбилъ его, такъ... ну знаете... потому что не взлюбилъ. Правду сказать, Иванъ Ивановичъ и никого не любилъ, кромѣ себя: тоже, такъ... ужъ такой у него даръ. Кого хватятъ, тотъ ему непремѣнно врагъ. Впрочемъ Иванъ Ивановичъ, добрый малый: опытный по всѣмъ частямъ за исключеніемъ морской, не дуренъ собой, свѣтскій чловѣкъ, нарманка въ дамскомъ кружкѣ, гусили между мужчинами, славный игрокъ въ карты, и плохой морякъ, будь сказано межъ нами. Какъ-то въ походѣ, Вѣнцовъ раза два, а мо-

жетъ и больше, стоя на вахтѣ съ пимъ, и ястребомъ озpirан и видя все, что дѣ лается и не дѣ лается по распоряgenію вахтепнаго лейтенанта, изъ дѣ тскаго усердія и врожденной смѣлости, подбѣ галъ съ предложеніями, совѣтомъ.

— Иванъ Ивановичъ, не приказете, ли, напередъ навѣ тренные брасы поfferить? — _рей сломается..._

— Молчи, не твое дѣ ло!

И съ этимъ словомъ — хрропъ! _рей пополамъ._ Тутъ знаете, _случился офицеръ — другой, и слышали._ Ну, да единимъ словомъ, мало ли изъ за какой бездѣ лицы можно возненаfterъ человѣ ка. И такъ Иванъ Ивановичъ пеиавидѣ лъ. На его десжурствѣ ужъ не плошай Вѣнцовъ. Разъ, онъ былъ уже однокампанцемъ, Иванъ Ивановичъ къ чему-то придрался и поставилъ его на колѣ ни. Вѣнцовъ, какъ философъ, препокорно простоялъ. На корпус-

*

— 36 —

номъ экзаменъ, Вѣнцовъ у него экзаменовался изъ геометріи. По правда сказать, слѣдовало бы на оборотъ; да ужъ такъ случилось; Иванъ Ивановичъ задастъ вопросъ, и какъ на бѣду, перепутаетъ заданіе. Вѣнцовъ, отъ доброй души, поправитъ—«не это ли вы хотѣли сказать?» Иванъ Ивановичъ «отмѣтилъ его худо.» Никто этому не вѣрилъ, а все таки при балатировкѣ, Иванъ Ивановичъ при содѣйствіи Иванъ Ивановичей, настоялъ, что Вѣнцовъ, вмѣсто перваго, выпущенъ третьимъ, «дескать за грубысти.» Всѣ знали, что это вздоръ, но ужъ написано — не переписывать же для одного? Вѣнцовъ порогѣвалъ, хотѣлъ было жаловать ся инспектору, директору, по полю, какъ философъ, расчиталъ, что старшій не обязанъ же для него быть виноватымъ, — остался третьимъ, и въ твердой надеждѣ обогнать всѣхъ въ генералахъ, простилъ Ивану Ивановичу, и даже уѣзжая изъ корпуса принцѣ къ нему проститься; за то Иванъ Ивановичъ, хотя и простился, но не могъ простить Вѣнцову—за чѣмъ тотъ правъ и еще пезлобивъ.

Случись же такъ, что Ивана Ивановича произвели въ капитанъ-лейтенанты; въ корпусъ не было ваканціи для этого чина, такъ онъ и попросился въ Астрахань, гдѣ у него была сестра Каролина Ивановна, вдова; а у сестры дочь Агнія Богдановна; только не по имені агнецъ, а по характеру — змѣя; впрочемъ красивая змѣйка, даже хорошенькал, и еще впрочемъ — это извѣстно было только щекамъ ея горничныхъ, и ушамъ маменьки

Каролины Ивановны, которую она въ грошъ не ставила, хотя и та... ну, да господь съ ней, наше дѣло сторона. Въ обществѣ, Агнія Богдановна была претихая, говорила сладко нараспѣвъ, и любимый разговоръ ея былъ — нѣжности всѣхъ сортовъ; въ тоже время, остра какъ обѣсенокъ. Мужчины таки ухаживали за ней, и дѣвицы не бѣгали. Что же касается до нее, она болѣе всѣхъ приглядывалась на Вѣнцова, и выходила изъ себя, что тотъ не замѣчалъ, не только ея нѣжностей, но и самой ее.

Дней такъ за двадцать до нашей здѣшней эры, Иванъ Ивановичъ приѣхалъ въ Астрахань. Густые эполеты по своей конструкціи, «ходѣе»—мичманскихъ, — мудрено ли, что на вечерахъ тотчасъ ихъ запеленговали тѣ, кому до нихъ имѣлась надобность. Не одинъ изъ любезниковъ отретировался въ арріергардѣ кусать ногти глядя на успѣхи Ивана Ивановича въ обществѣ. Опытный взглядъ его на обращенье Сашеньки и Вѣнцова, сейчасъ разгадалъ въ чемъ дѣло, еще до коментаріевъ сестрицы Каролины Ивановны, — «Постой же, я проучу тебя, мальчишка!» и подалъ ему руку какъ давнишній другъ и товарищѣ. Добрый Вѣнцовъ, мѣряя всѣхъ своимъ неопытнымъ аршиномъ, былъ въ восторгѣ отъ ласки и вниманія Ивана Ивановича; а онъ, повыспрося сестру свою о томъ, о семъ—смаху влюбился въ Сашеньку, какъ человѣкъ, которому давно пора жениться, и повелъ апроши своимъ манеромъ. При второмъ выходѣ своемъ въ общество онъ познако-

- 37 -

мился съ ея отцемъ, разговорился
о Суворовѣ и общихъ какихъ то
знакомыхъ, получилъ приглашеніе,
на другой же день явился съ
визитомъ, и въ этотъ самый разъ
былъ приглашенъ на день рож-
денья Сашеньки. Отъ Степана
Алексѣевича забѣжалъ къ Вѣнцо-
ву: тотъ безъ души былъ радъ,
потчивалъ всѣмъ, что было подъ
рукой. Закурили длинныя трубки,
завели длинный разговоръ. Иванъ
Ивановичъ пустилъ, вмѣстѣ съ ды-
момъ, шутки двѣ три насчетъ Са-
шеньки; тамъ о службѣ, тамъ объ
имѣніи, о родныхъ, о матери, гдѣ
живетъ? — что? — какъ? — совѣто-
валъ, предостерегалъ, журилъ, пу
словомъ, бралъ въ молодомъ чело-
вѣкѣ самое родственное участіе,
какъ истинный однокашникъ.
Вѣнцовъ былъ не дерево, за ис-
кренность платилъ искренностью
во всемъ, кдомѣ одной статьи, о
которой и самому себѣ не разска-
зывалъ.

Иванъ Ивановичъ явился и на
званный вечеръ къ Степану Алек-
сѣевичу; но какъ Вѣнцовъ упре-
дилъ его, и занялъ возлѣ Сашень-
ки крѣпкую позицію съ обѣда, то
на этотъ разъ, онъ не рѣшился
вступать въ неровный бой, и за-
благоразсудилъ выждать время и
напасть въ расплохъ на него съ
тылу. Онъ сѣлъ въ бостонъ съ са-
мимъ Степаномъ Алексѣевичемъ,
и краснобайствомъ своимъ очаро-
валъ старица. Не забылъ онъ и
жены его: сколько бостонная мѣст-
ность позволяла, онъ и ею запи-
мался. По окончаніи бостона вы-
шелъ было въ залу; но радужныя
лица Вѣнцова и Сашеньки, почти

не обратившихъ на него вниманія,
и траурное лице его племянницы
Агніи Богдановны, чуть чуть что
не съ плёрезами, — какъ ни крѣ-
пился Иванъ Ивановичъ—прогна-
ли его съ праздника. Выходя ук-
радкою въ переднюю, онъ таки по
молодецки скрипнулъ зубами.

—Какой любезный вашъ Иванъ
Ивановичъ, сказалъ Степанъ Алек-
сѣевичъ Каролинъ Ивановѣ — да
гдѣ же онъ? — неужели ушелъ? ко-
нечно, для Петербургскихъ гостей
у васъ не весело. а что за лю-
безный! мы съ нимъ не видѣли
какъ и вечеръ прошелъ.

—О! — да, чрезвычайно умный и
добрѣйшій человекъ, вмѣшался
Вѣнцовъ, глядя на Сашеньку и
почти не слыша, что самъ же го-
ворилъ.

Агнія Богдановна уѣзжая съ ве-
чера, дорогою надѣлала маменькъ
тысячу грубостей, дома прибила
горничную, изорвала новинькую
каньзу, которой надѣялась блес-
нуть на славу. Иванъ Ивановичъ,
ихъ дожидавшійся, ходилъ по ком-
натѣ въ глубокомъ раздумьи. Со-
гласная семейка болѣе часу еще
пробесѣдовала, присудила всѣмъ
сестрамъ по сергамъ, и наконецъ
послѣ долгихъ преній и зрѣлыхъ
соображеній, положили единомы-
шленцю, кому, что, гдѣ и какъ дѣй-
ствовать — разошлись, и уснули
крѣпкимъ сномъ, сномъ безмятеж-
ныхъ душъ.

Все идетъ къ своему совершен-
ству, и Вѣнцовъ, какъ частица это-
го всего, то же шелъ къ своему
совершенству быстрыми шагами.
Теперь уже онъ, проходя мимо на-
дворныхъ хозяйскихъ окопъ, не

— 38 —

потупляеть глазъ, а прямо смотрить въ окна, безтрепетно встречаетъ радостные взоры Сашеньки, салютуетъ полнымъ салютомъ и получаетъ равномърпо; мы уже видели какъ ему, сама собой, открылась надобность побывать у Степана Алексѣевича, потомъ эти надобности, противъ воли Вѣнцова, утропились, и онъ уже приходилъ раза три, почетыре въ передъю; на конецъ—надо же такъ—эти нужды до того скопились, что хоть ему и въ тягость даже, и не совсемъ досугъ, а никакъ нельзя: надобно всякой день побывать хоть на короткое время—хоть съ объда до полуночи. Сашенька рисовала, Вѣнцовъ ей поправлялъ, объяснялъ. Сашенька училась по французски, читала, переводила, а онъ ей поправлялъ, пріучалъ говорить по французски. Сашенька по опытному убѣжденію говаривала въ семьъ, что Вѣнцовъ учитъ гораздо лучше гувернантки; и въ самой вещи, видимые успѣхи подтверждали это. Выдавались дни или часы отдыха, и онъ ей рассказывалъ о разныхъ философскихъ системахъ: Сашенька, какъ даровитая дѣвушка, поняла, полюбила и этотъ предметъ, и такъ успѣшно, что въ иныхъ статьяхъ перефилософывала самаго философа, и заставляла его сознаваться, что онъ неправъ. Наконецъ Сашенька до смерти любила чтение книгъ, Степанъ Алексѣевичъ, за небытіемъ бостончика, любилъ слушать, Вѣнцову какъ то благопріятствовало дурацкое счастье—книги съ разныхъ стоноронъ, сами собой приходили къ нему въ руки: онъ приносилъ и

читалъ ихъ по вечерамъ; а читалъ онъ мастерски—посудите же сами, какъ тутъ выгадаешь хоть одинъ свободный денёкъ—у Вѣнцова рѣшительно голова в кругъ пошла, —отъ бездны занятій и хлопотъ.

Впрочемъ, должно сказать по событіи, что хотя для Сашеньки Вѣнцовъ былъ гораздо пріятѣе форменнаго рисовальнаго учителя и гувернантки, хотя она, сидя съ нимъ, ни разу не слышала бояčсовъ, стоявшихъ тутъ же въ залѣ, совсемъ темъ она такъ прямо всегда смотрѣла въ глаза, и ему и всякому, на душѣ у псе было такъ все мирно и спокойно, все говорилось и дѣлалось обоими такъ откровенно, такъ непринужденно, что и самъ профессоръ психологіи не счелъ бы за нужное разлучать этихъ молодыхъ людей, столь полезно проводящихъ время, и такъ неспособныхъ къ злоупотребленію; а Степанъ Алексѣевичъ и самъ былъ практическій психологъ: служа дворянскимъ засѣдателемъ уговорливой палаты сколько лѣтъ, выучился читать сердце человѣческое какъ свою ладонь. Глядя на все это я рѣшительно утверждаю, что Батюшковъ понятія не имѣлъ о человѣческомъ сердцѣ, когда писалъ эти стихи:

Сердце наше—кладзіе мрачный:

Тихъ, спокоенъ сверху видъ;

А спустись туда—ужасный,

Крокодилъ наднѣ сидить.

На-те, вотъ вамъ ис одно—два сердца; выверните ихъ из панкой на лице, когда угодно,—какой тутъ крокодилъ? Случалось, что Сашенька проводитъ бывало глазами Вѣнцова, уходящаго въ адмиралтей-

— 39 —

СТВО, СКОРЕНЬКО примется за свое
дѣло или урокъ, любёшенько все
попридѣлаетъ, и удосужась,—чѣмъ
сидѣть склавши руки—ждетъ, ско-
ро ли опъ пойдетъ назадъ; а тамъ,
— закликнуть и пораспросить о
мѣстахъ темныхъ, непонятыхъ; —
ту-съ, и если онъ долго нейдетъ,
что впрочемъ рѣдко случалось, то,
правду сказать, ей сдѣлается будто
и скучно-оато, и она чаще погля-
дываетъ въ окно; по чуть только
онъ покажется, все это само собой
исчезнетъ. Случалось и то, что Вѣн-
цовъ пойдетъ бывало изъ дому,
именно, чтобъ приказать то или
то на работѣ: проходитъ часа три-
четыре, и не прикажетъ; но толь-
ко лишь подойдетъ къ окну, по-
клонится Сашенькѣ, какъ тутъ и
вспомнить: «Ахъ, я и забылъ! ну
завтрѣ прикажу.» За то ужъ Сте-
папъ Алексѣевичъ, такъ привыкъ
къ нему, что тотъ и вечеръ ему
не въ вечеръ, когда нѣтъ съ нимъ
Ефрема Васильевича: да его дѣло
другое, старое, ему скучно одному.

Случалось и то, что Сашенька не
пропускала ни одной службы Бо-
жіей, искреннѣе молилась за всѣхъ
православныхъ, а еще искреннѣе,
о христолюбивомъ, воинствѣ,—все-
гда клала земныя поклоны, чего
прежде не бывало—вотъ вамъ у-
спѣхи даже въ благочестіи. Да и
Ефрему Васильевичу, за компаньо,
веселѣе же было молиться, хотѣ
онъ, чтобъ не развлекаться, всегда
становился поотдаль. Служба кон-
чится, опъ подойдетъ къ стари-
ку, поздравить, и жилецъ съ хо-
зяйскою семьей радостно ворочаютъ
ся домой.

Случалось и то, что когда на по-
сторопнихъ балахъ, вечерахъ не
было Сашеньки, то и Ефрема Ва-
сильевича не было; а когда быва-
ли, то ужъ такъ всегда случалось,
что бывали оба; и когда, напри-
мѣръ, онъ танцуетъ съ Агніей Бо-
гдановной, и когда Агнія Богда-
новна весела—на балѣ и всѣмъ все-
село—нѣть, ужъ Сашенька скуч-
на, et vice versa. Или когда Са-
шеньку ангажируетъ Иванъ Ива-
новичъ, и Сашенька разговарива-
етъ съ нимъ любезно, какъ вѣж-
ливая и добрая дѣвушка, неспо-
собная кого либо огорчить—Еф-
ремъ Васильевичъ все это вымѣ-
стить на своей дамѣ,—не говорить
съ ней. Вы скажете: это малень-
кая зависть, скорбь о счастьи бли-
жняго?—И я вамъ скажу,—кто же
изъ насъ не завидуетъ?

Случалось и то, часъ отъ часу
чаще, что маменьки межъ собой,
дочки межъ собой, женихи межъ
собой — больше и выразительнѣе
перешептывались, перемигивались,
поглядывая на нашихъ дѣтей при-
роды. Мало по малу все это дѣла-
лось осязательнѣе: товарищи ста-
ли подтрюнивать падъ Вѣнцовымъ,
который больше и больше избѣ-
галъ встрѣчь, урѣжалъ посвящені-
емъ ихъ сходбища, не всегда опрят-
цыя, дѣвицы начали Сашенькѣ на-
мѣкать и вкось и сбочку о разныхъхъ
разностяхъ. Пріятели заговаривали
и со Степаномъ Алексѣевичемъ,
такъ знаете, нолитично; чтобы не
въ самую бровь, а возлѣ; но про-
зорливый старецъ, умудренный
долговременною опытностью, улы-
баясь, отвѣчалъ бывало:

— 40 —

—Помилуйте, да это дěти! а мы,
слава Богу, старые, воробьи.

За то кумушки безъ церемоніи
говаривали маменькѣ:—«да что вы
смотрите; весь городъ знаетъ, что
Вѣнцовъ картежникъ, ночи проси-
живаетъ на холостыхъ сходкахъ—
артельныя денежки спустилъ... ча
стенько его приводилъ на зарѣ до-
мой пьянаго... а ужъ какой гор-
дый, злой и упрямый мальчикъ!
анамедни... да что и говорить.
Не худо бы за добра ума поото-
двинуть его отъ Сашеньки — дол-
го ли-де до грѣха.»

Случилось разъ и то, что во
время рисовальнаго класса, Вѣн-
цовъ починилъ карандашъ, сталъ
подавать ей, и безъумысла, сво-
ими пальцами, коснулся ея паль-
чика. Какъ она вспыхнетъ...

— Ефремъ Васильевичъ, прошу не забываться... я этаго не люблю! и замолчала, и убѣжала; а онъ совсемъ потерялся, покраснѣлъ, не зналъ: куда дѣвать глаза и руки, остаться или идти доймой? Однако остался, и чертиль карандашемъ на бумажкѣ.

— Вы на меня сердитесь, Еф-
ремъ Васильевичъ? — сказала она
вышедъ черезъ нѣсколько минутъ; я
право забыла, что это вы; мнѣ
показалось: какой-то мужчина осмѣ-
лился дерзко со мной вольничать; —
вы добрый, честный человѣкъ;
вы этого не хотѣли — вы меня лю-
бите: не такъ ли? — и я васъ люб-
лю... помиримтесь... дайте мнѣ
вашу руку.

Она подала ему, онъ подалъ ей
руку: она дружески пожала. Ки-
пяткомъ съ головы до ногъ обда-
ло Ефрема.

— Чего же вы краснѣете, Еф-
ремъ Васильевичъ? — развѣ я что
дурное сдѣлала? не уужели лучше
будетъ, когда мы станемъ притво-
ряться? — и чѣмъ такъ лукаво до-
трогиваться ножками, ручками, не
лучше ли искренно, дружески об-
ращаться какъ брату съ сестрой,—и
только: больше не дозволю. Когда
вы еще не ходили къ намъ, когда
я не знала, что вы меня любите,
я очень скучала, и плакала; и вы
скучали и можетъ быть плакали
— это знаю отъ вашего Василія.
Когда вы стали ходить къ намъ,
проводить со мною цѣлые дни —
я опять стала какъ прежде: весе-
лая, довольная, мнѣ больше ниче-
го не нужно. Когда вы со мной, я
счастлива, когда я съ вами, вы
счастливы, я это знаю: будетъ съ
насъ! — давайте учиться... что же
вы не садитесь?

Вѣнцовъ стоялъ какъ столбъ, по-
ка она говорила: не могъ опом-
ниться отъ такого неожиданнаго
объясненія, котораго давно самъ
желалъ и не смѣлъ начать, такъ
она держала его въ почтительномъ
отдаленіи, хотя всегда обращалась
съ нимъ какъ съ другомъ, и ни
чуть не прятала своего расположенія;
или лучше, это расположеніе
такъ было ей сродно,
такъ легко, что она и не замѣчала,
какъ любила. Съ его стороны по-
чили тоже было, только не много
потребожнѣе.

— Ангелъ мой несравненный!.. —
могъ ли я ожидать?... заговорилъ
было Вѣнцовъ.

— Долой, долой — сотрите всѣ
эти восторги! они намъ не нуж-
ны... любите, но не влюбляйтесь,

— 41 —

не сходите съ ума. Садитесь. Съ этой минуты мы брать и сестра. Не такъ ли? да садитесь же!

И она посадила его. Что за свѣтлое, обворожительное лицо! — что за ясные, непорочные глаза! только румянецъ, поярче обыкновенного, обличалъ легкое внутреннее движеніе радости, самой чистой. Съ этой минуты ихъ обращеніе представляло образчикъ счастія, возможнаго на земли для душъ незапачканныхъ землей! Только на долго ли? бѣдные — неопытные, они и не предвидѣли, что подъ этою цвѣтистою равниной братской любви, таится цѣлый волканъ огненныхъ страстей, дыму, лавы, пламени и опустошенья — нуженъ только взрывъ, и тогда...

И еще случилось, давно уже, одно обстоятельство. У Степана Алексейовича была крѣпостная женщина, которая всѣмъ домомъ заправляла. Степанъ Алексейовичъ очень любилъ ее за это, и въ домашнихъ распредѣлкахъ полагался больше на нее, чѣмъ на жену. «Она у меня баба добрая и смирная — красавица была съ молоду — да недальняя: ни за что взяться не умѣть, все изъ рукъ валится, въ трехъ соснахъ заблудится, и если, не молъ Аксинья, я бы съ ногъ съ ней сбился.» Такъ отвѣчалъ Степанъ Алексейовичъ, когда пріятели начнутъ бывало его усвѣщивать:

—Побойся Бога, старый. Ну въ молодости что было, то сплыло; а теперь ужъ не подъ лѣта бы дурить.

Но Степанъ Алексейовичъ бывало и урезонить ихъ вотъ-какъ. И они отстанутъ: выпьютъ по во-

дочкѣ, закусять Эмбенской икоркой, Сальянскимъ балычкомъ, и заговорить о политикѣ.

Вотъ, въ самое это время Аксинья заболѣла, и очень тяжко, машина стала: весь домъ палъ на устарѣвшія плечи Степана Алексейовича. Старикъ захлопотался, сбился съ ногъ, загрустилъ не на шутку. Ужъ ни бостончикъ, ни чте-нія Ефрема Васильевича, ни вселость Сашеньки, ни Церковъ Бо-жія — такая напасть! — ни что ему не мило. Груститъ старикъ не на-шутку. Съ недѣлю ужъ и въ палату не ходить; принесутъ дѣла на домъ: двухъ строкъ прочесть не можетъ, а смыслъ чтобъ разо-брать, ужъ и не ждите: повертитъ, повертитъ да и бросить, да и пойдетъ провѣдать больную; три доктора ходили за ней, а че-твертая лѣкарка. Да и шутка ли въ самомъ дѣлѣ? Аксинья на его рукахъ родилась, взросла, столь-ко лѣтъ служила, какъ вѣрная ра-ба, покоила, ходила, вотъ ужъ на его же рукахъ умираетъ, вотъ ужъ и — умерла!

Кто выразитъ отчалніе попечительнаго домоправителя! Вѣсь голодъ собирался утѣшать неутѣшнаго, и не утѣшилъ. За всю вѣрную службу нокойницы, онъ по-хоронилъ ее, что называется, барски. Замертво почти привезли его домой и уложили въ постель. Мѣ-сяца два онъ вылежалъ въ постелѣ, блѣдный и худой. Блѣдная и худая, какъ тѣнь, Сашенька, при-служивала больному отцу съ ан-гельскимъ самоотверженіемъ: от-дыхъ позволяла себѣ только въ тѣ минуты, когда успокоившійся о-

— 42 —

тепъ не требовалъ ся поцеченій. Въ первые только дни отцовой болѣзни, она, въ извѣстные часы, выходила на минуточку въ залу къ любимому окошку; но посѣдаже и туда не ходила. Ефремъ Васильевичъ первые дни, даже недѣли, приходилъ таки; потомъ вдругъ пересталъ и пересталъ, и—больше глазъ не показывалъ. Я въ короткихъ словахъ разскажу причину всего этого, и потомъ займусь гораздо важнѣйшимъ: психо-физиологическимъ разсмотрѣніемъ болѣзни Степана Алексѣевича, котораго чаще всѣхъ навѣщали кумовья и кумушки. Но ихъ немилосердая губернская болтовня и сплетни, минь пус̧це нагоняли тоску бѣдной Александрѣ Степановича; на нее теперь жалко взглянуть, такъ этотъ майскій цвѣтокъ вянулъ и чахъ. Вотъ что случилось.

Вѣнцовъ таки настоялъ на своемъ, послалъ свое письмо къ матери безъ перемѣны, какъ она было написано, въ полной увѣренности, что оно писано съ натуры. Умная старушка, вдохновляемая материнскимъ инстинктомъ, цсегда вѣрнымъ, и котораго въ женщинѣ ни что не можетъ заглушить, кромѣ забвенія самыхъ святыхъ обязанностей матери,— сейчасъ поняла въ чемъ дѣло, и ужасно встревожилась. Ей представилось, что сыну разставлены съти, что онъ уже запутался въ нихъ, вотъ уже онъ гббнѣетъ, — вотъ ужъ погибъ: и въ такій лѣта, и при такихъ надеждахъ на будущее! старушка растеряла весь умъ, прибирая средства спасти сына. Совѣтовать? — слушается ли

совѣтовъ молодежъ, освѣпляемая страстями, и увѣренная, что лучше ихъ нельзя ни мыслить, ни поступать. Писать къ отну Сашеньки, чтобъ взялъ свен мѣры? — она не знаетъ его имени и адреса—письма къ сыну адресуются черезъ портъ—къ тому же, каковъ еще отецъ? — быть можетъ всё это его же и работа... оставить такъ, на волю Божію! — конечно бы лучше всего. Но многіе ли изъ людей, и въ счастьѣ и въ несчастьѣ, искренно, безусловно приносять себя, и все свое, въ жертву благой волѣ Божіей, съ полной вѣрою, что она желаетъ и можетъ дѣлать только одно: полѣзное для насъ, и что, за исполненіемъ всѣхъ человѣческихъ мѣръ отнматить угрожающей, спокойно должно остаться вещи какъ есть? старушка была разумно-благочестива: по повсиврности материнской любви, или когда угодно, слабости, — не то; что думала, не то что полагала, а готова была, безъ всякаго сознанія, вмѣшаться во всѣ распоряженія Божіи, будто и самъ Богъ такъ хорошо не придумаетъ на пользу ея сына, какъ она — освѣпленіе, общее всему человѣчеству!.

Въ ежедневной заботливости о томъ, что дѣлать? панала она нечаянно на одну знакомую, которая имѣла въ Астрахани родня, людей ноченныхъ, вызвалась черезъ нихъ узнать все обстоятельности, и тогда уже действовать. Вотъ ужъ онъ вмѣстѣ изготовили было и письмо, расчетывали въ середу послать по экстра-почтѣ, вдругъ во вторникъ получаютъ

- 43 -

изъ Астрахани отъ незвѣстнаго письмо съдующаго содержанія.

«Нечаянно извѣстился я, что вы, родительница Ефрема Васильевича Вьнцова, изволите проживать въ Саратовѣ, и любя исключенно вашего сына, какъ добраго моего товарища, рѣшился спасти отъ пропасти, на краю которой онъ, по молодости своей, безпечно спитъ, и извѣстить васъ, м. г. подробно о томъ, что здѣсь съ нимъ дѣлають.

«Есть у насъ чиновникъ Степанъ Алексѣевичъ... человѣкъ разпратный, картежникъ, сутяга, взлочинникъ и пьяница, бросивший свою жену, отъ которой имѣть двухъ дочерей, и промѣнялій ее, къ соблазну всѣхъ честныхъ людей, на дворовую дѣвку. Жена его, женщина глупая, пустая, ни зачѣмъ не смотрить и ничего не видитъ; яблоко отъ яблони не дается падаетъ—вы сами, сударыя, изволите это знать; старшая, уже семнадцати лѣтъ, правда, красивая собой,—взросла и ростетъ безъ вслакаго призора и воспитанія: въ-стреница, кокетка, мотока, сплетница, капризная и злая; вяжется нашею встрѣчному и поперечному. Сыпъ вашъ, по несчастію, напялъ квартиру въ ихъ домѣ, познакомился, и безъ ума влюбился въ ихъ дочь. Старый негодяй, желая можетъ быть задобра ума сбыть съ рукъ дочку, которой въ городѣ ни одинъ порядочный человекъ не хочетъ знать, потвorteветъ и завлекаетъ молодаго человекъ. Сыпъ вашъ плачевнымъ образомъ погибистъ если вы, сударыня, не поспѣшите взять свои

мѣры. Зная рѣшительный характеръ моего друга Ефрема Васильевича, сомниваюсь: вы не оставовите его отказомъ въ вашемъ согласіи и благословеніи, хоті онъ и любить васъ нелицемерно. Впрочемъ, и это средство не худо, при другихъ болѣе вѣрныхъ, комторыя беру смѣлость предложить вамъ. Пишите къ начальнику, чтобъ онъ теперь же командирвалъ его въ Персію года на три или на пять: тамъ, въ совершенномъ уединеніи, нѣтъ никакихъ соблазновъ и способовъ молодолюческаго безпрестанныхъ занятіяхъ по-службѣ. Разлука съ любіемымъ предметомъ въ эти годы мало по малу истребляетъ всякую страсть; а какъ онъ еще и философъ, то безъ всякой опасности неренесетъ такой крутой, поспѣшный переломъ. Можетъ быть онъ успѣтъ передѣлатъ это у начальника, который его очень любить, то пока онъ сдѣлаетъ всянюю кампанію въ море, къ которой уже готовится, вы будете имѣть время писать къ министру откровенно, и просить его перевести вашего сына въ Кронштатъ или въ Черное море. Во всякомъ случае, полагаю, для васъ выгоднее пѣсколько поотдалить отъ себя сына, чѣмъ вовсе потерять.

«Върьте, сударыя, что только искренняя дружба, и долгъ товарищества диктовали эти строки, и прочая».

Бѣдная старушка не прочла и половины, повалилась за-мертво.

— Бѣдный мой Ефремъ! были первая слова ся, когда она прищ-

— 44 —

ла въ чувство. Видно я тяжкая грѣшница предъ Богомъ и Господь мои грѣхи въ немъ наказываетъ!... умилосердися надъ нами, отецъ милосердый!

Когда присутствовавшіе успокоили ее и дочитали все письмо, старушка въ глубокомъ умиленіи упала на колѣни и молилась:

—Отпусти, Матерь Божія, матери ея отчаяніе!... вижу, что твое предательство, Заступница наша, не совсемъ покинуло насъ недостойныхъ, и послало ангела избавителя благодѣятельнаго человека, который указываетъ върныя средства спасти заблудшаго. Направи же, Матерь Божія, и умъ и волю мою на исполненіе святой воли твоей, Заступница.

Она послала къ сыну слѣдующее письмо:

« Другъ мой, сынъ мой, утѣшенніе мое, милый Ефремъ, что ты дѣлаешь съ собой? послѣднее письмо твое сильно встревожило меня, а письмо неизвѣстнаго благодѣтеля, такъ сходное съ твоими словами, совсемъ меня сравило. Я сдѣлалась больна. Собравъ послѣднія силы, пищу, можетъ быть въ послѣдній разъ, въ надеждѣ, что тебя еще не совсемъ охолодили къ матери, и что мои слезы и мольбы еще могутъ проникнуть до твоего сердца, и спасти тебя.

« Я все знаю, какъ увидишь изъ прилагаемаго письма отъ твоего благодѣятельнаго товарища. Слѣдующая его совѣтамъ, я могла бы поступить начше, не давая тебя и знать. Но по моему, всего лучше жаловаться на сына-сыну, такому какъ ты, мой безцѣнный Ефремъ.

Тутъ же я прилагаю и мое письмо къ твоему начальнику: хочешь отдай, хочешь не отдавай, какъ сочтешь за лучшее. Вотъ теперь и моля и твоя судьба въ твоихъ рукахъ. Не отнимаю отъ тебя воли, не угрожаю проклятіями-это вещь невозможная для моего сердца-дѣлай что хочешь. Но ты знаешь, что благословеніе, вынужденное противъ сердца и разсудка матери, не есть благословеніе, и не надѣлитъ тебя счастіемъ, хо-тя бы я, переломивъ себя, и благословила тебя согласіемъ воли, но ужъ никакъ-согласіемъ чувства, котораго ни поддѣлать, ни переломить пельзя. Несмотря на все согласіе воли-меня убьетъ, когда женишся: я говорю это по теперешнему моему чувству и опыту; а убійцѣ матери какое благословеніе? обдумай, добрый мой, разсудительный Ефремъ. Твои лѣта не ушли еще. Вспомни, что и твой отецъ, женившійся въ твои же почти лѣта, со всѣми своими прекрасными качествами, сдѣлалъ ли насъ счастливыми? онъ погибъ, преждевременная жертва неопытности. То я перенесла, этого не перенесу.

« Умоляю тебя какъ другъ, требую какъ мать—съ этой же ми-путы перемѣни квартиру, перерви знакомство, избѣгай всякой встрѣчи. Умножь свои упражненія въ молитвѣ, углубись въ защитія по службѣ, и Господь при деннонощныхъ молитвахъ матери, поможетъ тебя побѣдить искусительную слабость. Просись въ Персію, на край свѣта, мать благословляетъ тебя. Утѣшь твою

— 45 —

страдалицу, которая въ жизни своей дня не видѣла свѣтлаго, и переносила все безъ ропота, въ твердой надеждѣ, что хоть на старости, милой, добрый Ефремъ, усладитъ остатки дней. Ужель и тутъ я обманулась, и должна безъ отдыха страдать до гробовой доски? Знаю только, что ужъ не долго мнѣ страдать, и что, можетъ быть, сынѣ ускоритъ минуту вѣчнаго моего покоя. Буди воля твоя святая, Господи!»

По той же почтѣ она писала и къ Степану Алексѣевичу:

» Ежели вы христіанинъ и отецъ, то вы поймете и простите матери—для которой сынъ дороже всего на свѣтѣ —ея заботливое о счастьи сына. Мнѣ извѣстны всѣ ваши семейныя тайны и происшествія. Сынѣ мой влюбился въ вашу дочь, можетъ быть и она отвѣчаетъ ему, легко можетъ быть даже, что и вы согласны—какъ бы тамъ ни было: върно вы не захотите поддерживать пхъ связь, если она не кончится женидьбой? а я никогда не дамъ пи согласія, ни благословенія на эту женидьбу. Оть дальнѣйшихъ объясненій увольняю себя и васъ. Какъ благоразумный человекъ, вы конечно найдете средство разорвать эту связь, пока дѣло не далеко еще зашло, и исполните усерднѣйшую просьбу матери: откажите моему сыну и въ квартире и въ посѣщеніи вашего дома. Онъ пичего не знаетъ и не долженъ знать объ этомъ письмѣ. Простите моей настойчивости: вы сами отецъ... и прочая.«

Оба письма тому и другому

принесены утромъ, когда Вѣнцова не было дома. Онъ прочелъ свое передъ самымъ объдомъ: только теперь густой коверъ свалился съ глазъ его. Онъ почувствовалъ, что сердце приросло къ тѣлу, только тогда, какъ его вдругъ рванули и произвели страшную боль.—«Лишиться этого добраго, milаго существа, которое меня такъ любить, которое достойно любви лучшаго изъ людей, а не меня—оторвать сердце—Господи, какъ я это сдѣлаю?» Каково же было его удивленіе, ужасъ, досада, бѣшенство, когда онъ прочелъ письмо неизвѣстнаго.

—Извергъ! клеветникъ! закричалъ онъ бросивъ письмо и топча его ногами—Богъ тебя посѣтить всѣмъ тѣмъ, чѣмъ ты очернилъ такъ безсовѣстно невинную, достойную дѣвушку! чѣмъ она виновата, что ея отецъ, можетъ быть, дуренъ?

Кровь сильно прилилась къ головѣ его. Онъ повалился на диванъ, ухвативъ объими руками за голову. Приподнявшись черезъ нѣкоторое время, онъ сълѣ, уставилъ глаза въ окно, и долго былъ въ такомъ оцѣпеньі.

— Степанъ Алексѣевичъ просить васъ къ себѣ,— повторилъ уже два раза деньщикъ Вѣнцова. Онъ не отвѣчалъ. Тотъ еще разъ повторилъ, подойдя ближе.

— Что?

— Васъ просить пожаловать теперь же, Степанъ Алексѣевичъ.

— Сейчасъ; скажи, сейчасъ буду, и побѣжалъ впередъ.

Другая педѣля оканчивалась болѣзни Степана Алексѣевича:

— 46 —

кризисъ горячки миповался, но
больной былъ очень слабъ, чтобъ
не сказать опасень, когда полу-
чилъ письмо отъ матери Вѣнцова
Его сильно тронули подчеркну-
тыя слова: миъ извѣстны въ ва-
ши семейныя тайны и происше-
ствія:» старикъ горько заплакалъ,
посмотрѣлъ на образъ и сказалъ:

— Господи, если люди не про-
щають, то ты простилъ меня, по-
тому что даешь еще время по-
каjasя и страдать въ очищеніе
тажкихъ моихъ беззаконій.

Онъ поуснокоился, долго раз-
мышлялъ, тяжелый вздохъ осво-
бедилъ его грудь.

— Сашенька!

Дочь пришла изъ залы.—« По-
собите мнѣ съесть, да вели попро-
сить ко мнѣ Ефрема Васильевича—
онъ дома?»

— Дома, папенька; я недавно
съ нимъ кланялась въ окно... вы
такъ встревожены, папаша, что
съ вами?

Она не видѣла когда принесли
письмо.

— Ничего, мой другъ, такъ; я
думаю, маленькій пароксизмъ. По-
слушай, когда Ефремъ Василье-
евичъ придетъ сюда,—оставь насъ.
Миъ нужно по секрету ного-
рить съ нимъ объ ‘одномъ чело-
вѣкъ, котораго онъ знаетъ... те-
бѣ не надо этого слышать.

— Сейчасъ, папенька, уйду.

Она вышла въ залъ: весело и
любезно поклонилась вошедшему
Вѣнцову. Мрачный, какъ ночь,
блѣдный какъ нолотно, дикий
глазами взглянулъ онъ на нее, не
отвѣчалъ на ея поклонъ, вошелъ
въ гостиную къ старику, и не

совсѣмъ, приперъ дверь. Сашенька
обезумѣла, прирасла къ стулу. Ей
все было слышно, что говорилъ
отецъ; по долго она не понимала
смыслу этихъ словъ; такъ они до
конца разразили ее. Между тѣмъ
старикъ видимо дѣлалъ усиленіе
казаться покойнымъ. Внутреннее
волненіе измѣнило ему, при вхо-
дѣ человѣка, къ которому онъ
привыкъ и привлѣался всей лу-
шей. Слезы навернулись. Блѣд-
ный и страшный стоялъ передъ
нимъ Вѣнцовъ.

— Что съ вами, Ефремъ Ва-
сильевичъ—нездоровы?

— Нѣтъ, ничего; такъ, малень-
кая непріятность... по службѣ.

Старикъ, видно было, не слу-
шалъ его: о чемъ-то размышлялъ.
Раза два принимался говорить, и
все не могъ, паконецъ сказалъ
заливалъся слезами.

— Богъ свидѣтель, Ефремъ
Васильевичъ... люблю тебя какъ
сына... но ему не угодно чтобъ
я наслаждался твою любовью
къ намъ... для собственнаго тво-
его спокойствія и благопопу-
лія, прошу тебя, сего дня же
оставь мой домъ, забудь меня не-
достойнаго... старайся не видать-
ся съ моею...

— Папенька, что я вамъ сдѣла-
ла... зачто вы его гоните? закри-
чала вбѣжавшая Александра. Сте-
новна, въ совершенномъ изступ-
леніи. Старикъ склонился безъ
чувствъ на подушки.—« Ефремъ
Васильевичъ, не ужели вы меня
покинете? »

Она бросилась къ нему на шею.

На этотъ шумъ вбѣжала мать
и растерялась. Вѣнцовъ бережно

— 47 —

спесь и положилъ Александру Степановну на постель, взялъ ся руку, поцѣловалъ.

— Прощай, незабвенная сестрица, — сказалъ онъ ей, — брать твой никогда не забудетъ любви твоей.

Онъ убѣжалъ. Этотъ неожиданный ударъ столько пробудилъ его отъ оглушения первымъ ударомъ, что онъ нашелся кликнуть женщинъ въ горницу; человѣка послалъ за докторомъ.

Когда онъ вошелъ къ себѣ, Дубрава былъ уже дома, и поджидая его объдать, сидѣлъ покойно подъ окномъ. Въ умѣ Вѣнцова блеснула мысль; онъ схватилъ письмо неправѣстного и началъ вглядываться въ почеркъ. Глаза его вдругъ засверкали, онъ было подскочилъ къ Дубравѣ, бросилъ въ него письмо, и съ пресзрительною миной, сказалъ:

— Радуйся, несчастный другъ! давнишнее желаніе твое исполнилось! Камень твой мѣтко попалъ — вотъ онъ. Да, однимъ этимъ камнемъ сколько ты сразу певинныхъ: безпомощную мать, невинную дѣвушку и умирающаго отца — о себѣ я не хлопочу... мнѣ душно быть въ одномъ съ тобою воздухѣ... Василь! — шицель. Сейчасъ найми лошадь и перевези вещи мои на другую квартиру...

— Куда прикажете?

— Хоть на площадь — только бы не здѣсь.

— Не прикажетели къ Егору Андрееву на косу, у него двѣ чистенькия горенки, и дешево?

— Итчего не слыша Вѣнцовъ

шелъ къ дверямъ. Дубрава бросился къ нему.

— Ефремъ, постой; я ни чего не знаю... что ты хочешь...

— Ты ли писалъ, ты ли диктовалъ, мнѣ все равно. Тутъ есть твоя работа, исковерканный почеркъ, кромѣ тебя никто не могъ знать обо мнѣ такихъ вещей, какія тутъ открыты... Сегодня день жертвъ, четыре есть — недостаетъ пятой: бери себѣ и друга! убитому зачѣмъ друзья?

Онъ побѣжалъ опромѣтью.

Остановись, Ефремъ, выслушай, и потомъ дѣлай что хочешь... ушелъ...! что я сдѣлалъ?

Господи! удивительное созданіе твое человѣкъ, и непостижимо всемогущество перста твоего! горы кавказкія навалятся на человѣка: вотъ кажется и праху его не останется, день-другой — пройдетъ, смотришь: цѣлъ и невредимъ; только немного посмиришь сталъ, пока раны не зажили: а тамъ, каждый опять за свое, а господь — за свое. Вотъ и все содержаніе двухъ актовъ земной драмы, всѣхъ повѣстей и всеобщей истории. Да, жизнь наша, жизнь всего человѣчества, это — паралелограмъ силъ.

Я вамъ объясню, что такое паралелограмъ силъ. Случалось вамъ переѣзжать къ 10 линіи въ ялботѣ черезъ Неву во время сильнаго техенья? — вотъ видите: гребецъ гребетъ прямо на 10 линію, а техенье сносить внизъ, къ горному корпусу, и ялботъ, вмѣсто десятой,очутится въ тринадцатой линіи.

— 48 —

Если вы узнаете, сколько одно течение снесетъ яликъ безъ гребца, въ то время, въ какое гребецъ переѣхалъ бы Неву поперегъ, еслиъ не было теченія, и изъ этихъ двухъ линій: ширины Невы, и той, на которую теченіе само собой снесетъ, - составите паралелограмъ, проведете діагональ: то яликъ не пойдетъ ни за гребцомъ-поперегъ, ни за теченьемъ-вдоль Невы, а пойдетъ по той діагонали. Вотъ это несть паралелограмъ силъ. Одна сила тянетъ васъ по одному, другая по другому направленію. Вы, кажется, повинуетесь той и другой, а въ самой вещи идете по діагонали. Первая сила — воля человѣка, другая сила — воля Божія: чья сила пересиливаетъ, къ тому направленію ближе и сама діагональ вашей жизни, и коеццъ, къ которому придете. Каждую изъ двухъ тѣхъ силъ замѣните тысячью другихъ, производящихъ тоже дѣйствіе, и результатъ будетъ тотъ же.

Ровный ветерокъ усердно надувалъ паруса ловко подставленные его услугамъ на транспортѣ. Волны, завидя его издали, весело неслись къ нему, рѣзвились около, гнались, пе-регоняли, плескались межъ собой и время отъ времени привѣтливо ока-чивали гостя-новичка, соницці про-хладительными струями; а тотъ отъ удовольствія, за ласковый при-емъ, и самъ, какъ баловень, пока-чивался съ боку на бокъ. Солнце ласнос и теплое, какъ сердце невин-ной, доброй дѣвушки, какъ сердце Сашеньки, одно только придавало жизнь и разнообразіе необозримой пустынъ водъ, накрытый голубою

чашей неба, чистаго, какъ совѣсть юноши, неомраченная даже облачкомъ грѣховнаго помысла; такъ же чисто и ясно было на душѣ юноши — Вѣнцова, который все принесся въ жертву своему долгу, не давалъ еще и задатку преступленію. Юноши, юноши! еслиъ вы ограничились только тѣми несчетными, живыми, питательными, чистыми удовольствіями, которые Богъ, черезъ исполнительницу воли своей-природу, грудами раскидываетъ на каждомъ шагу вашего весенняго, цвѣтистаго пути, еслиъ вы подходили такъ спозаранку мотать Божіе дары, силы и самую жизнь на удовольствія, за которыея, кротѣь потери тѣхъ даровъ, силъ и самой жизни, — приплачиваетесь еще безпрестанными угрызенілми совѣсти, сколько бы благословенныхъ наслажденій сердцу вашему представляла дѣва природа непорочная. Солнышко, вода, деревцо, пригорокъ, все это говоритъ чистому сердцу, — «радуйся!» и чистое сердце радуется, точно радуется, буквально радуется, оттого, что чистое сердце слышитъ этотъ голосъ, бодѣе легкій чѣмъ дыханіе зефира; слышитъ и радуется радостью, о которой вы, загрязнившіе сердце свое, и понятія не имѣете, и имѣть не будете. Это — то и есть пѣснь поэзіи: не многіе подслушиваютъ, не многіе поютъ эту пѣснь. Это не та пѣснь, не та поэзія, которую люди думаютъ сплотить, механически слагая изъ мѣрныхъ словъ и фразъ, какъ мозанку изъ рубленной окрашенной соломы: тутъ просто стих хотворство — дѣло

— 49 —

человѣка, а тамъ поэзія — Божій даръ достойному. Вѣнцову зна-
комъ былъ этотъ голосъ: когда онъ изъ среды людей выбирался на просторъ; ходя по палубѣ, и обозрѣвая окружающую его воду и небо, онъ въ тихомъ восторгѣ напѣвалъ эту пѣснь; но наслажденіе наслажденіемъ, а забота— заботой.

— Шесть склянокъ, ваше благородіе; изволили приказать на-
помнить— не пора ли спускаться! сказалъ бравый боцманматъ Отефи-
ловъ, подойдя къ Вѣнцову.

—Сейчасъ; на салингѣ! Петровъ, видны ли горы? закричалъ Вѣн-
цовъ.

Кажись малачатъ, ваше благородіе.

— Луневъ, сбѣгай самъ, и по-
смотріи хорошенько.

Лихой младшій унтер-офицеръ
Луневъ стрѣлою полетѣлъ на са-
лингъ.

— Ну, что? — спросилъ командиръ.

— Кажись видны: не знай го-
ры, не знай облака — не разгля-
дишь.

— Пошелъ долой. Обнести лотъ.

— «Есть». бросай! — «пронесло.» — динъ-лотъ изготовить. — «Есть».

Вѣнцовъ, переброся перевязь отъ
зрительной трубы черезъ плечо,
въ нѣсколько прыжковъ былъ ужъ
на салингѣ.

—Горы! закричалъ онъ, разсма-
тривая въ трубу, — Дербентскія
горы на SW; лѣво руля!

— «Есть.» отвѣчалъ рулевой.
Держи такъ. —

Вода зарокотала подъ носомъ,
транспортъ спустился. Вѣнцовъ
сошелъ на палубу. Еще черезъ
двѣ, три склянки, увидѣли про-
стыми глазами съ палубы. Успо-
Гл. П.

кое нынѣ на счетѣ въ рности своє-
го счисленія и пути, которая под-
тверждалась еще обзоромъ мѣсто-
сти и показаніями лота, Вѣнцовъ,
весело прошелся по палубѣ.

— А что, Отефиловъ, къ разсвѣ-
ту мы должны быть на Дербент-
скомъ рейдѣ? сказалъ Вѣнцовъ,
ослабившій, въ пріятномъ настро-
еніи духа, тугую тетиву дисцип-
лины. Это изрѣдка онъ дѣлалъ,
желая усладить горесть одиноче-
ства, своихъ товарищей матросовъ,
и ободрить на новые труды. Ко-
манда полюбила его за эту раз-
говорчивость, столь увлекательную
для Русскаго сердца.

— А, Господи, знаетъ, отвѣчалъ
Отефиловъ, снявъ фуражку; — въ-
теръ, что женская ласка — не по-
лагайся на нихъ, ваше благоро-
діе, для завтра.

— А вотъ уже другие сутки намъ
служить этотъ вѣтеръ; въ маѣ онъ
по недѣлямъ стоитъ; нѣтъ, мы
завтра будемъ въ рейдѣ.

— А что Господь дастъ, ваше благородіе. Въ позапрошломъ лѣтъ этакъ же вотъ съ Василій Ивановичемъ: ужъ были у самаго Дербента, еще бы склянку-и бросили бы якорь... какъ сорвется съ горъ норд-вестъ, да полтора мѣсяца и выносилъ насъ по морю.

Давно ужъ Вѣнцовъ, его не
слушавшій, ходилъ по палубѣ. О-
ставивъ на минуту служебныя за-
боты— а точно заботы, особливо
для молодаго мичмана, въ первый
разъ командира,— онъ занялся до-
машними дѣлами. Вмѣсто преди-
словія — вздохнулъ, но тихо и лег-
ко. Всномнилъ о матери, и взгля-
нулъ на небо. Всномнилъ о Са-

4

— 50 —

щенькъ, и взглянулъ на воду, какъ бы желая ополоснуть въ ней взоръ, негодившійся теперь для неба, потому что между имъ и Сашенькой теперь все кончено. Самая дума о ней казалась ему преступленіемъ.

Что-то наши въ Астрахани? — подумалъ онъ.

— А что наши? Все, благодаря Бога, благополучно; больныхъ не имѣется. По милости параллелограма силъ, Степанъ Алексѣевичъ въ свѣтлый праздникъ былъ у заутрени. Сашенька сшила себѣ двѣ обновы.

— Это что за извѣстіе? умирала отъ отчаянія и сшила двѣ обновы? это нелѣность!

—Чтож мнѣ дѣлать, когда такъ было. Я передаю результатъ, — діагональ; а какія силы, и какъ произвели, мнѣ нѣ когда вамъ расказывать; послѣ, можетъ быть, узнаете. Мы ее оставили безъ чувствъ на постели, — ну, разумѣется, она пришла въ чувство; была больна, выздоровѣла, встала: много времени утекло — вотъ она и сшила себѣ къ празднику двѣ обновы, по настоящію Агніи Богдановны, и точно такія же, какъ у Агніи Богдановны, съ которой, не то что подружилась, а такъ, часто видѣлась въ своемъ домѣ: у нихъ еще ни разу не была, отговориваясь болѣзнію отца. За то отецъ былъ до чрезвычайности благодаренъ усладительнымъ бессѣдамъ Ивана Ивановича, который, хоть на минуту, а всякій день акуратно завернетъ бывало: провѣдать больнаго, дать ложку микстуры, пожурить за какую ни

будь неосторожность, разсмѣшить, пересказать городскія новости. Впрочемъ нерѣдко и цѣлые вечера просиживалъ онъ тутъ, особливо, когда приходилъ съ племянницей или сестрой. Сашенька обыкновенно занималась дамами въ залѣ; Иванъ Ивановичъ, если случится третій и четвертый, затѣвалъ бостончикъ: время и болѣзнь уходили незамѣтно. Правда, рѣдко онъ разговаривалъ съ Сашенькой, т. е. я разумѣю — многу, до сыта: но когда, бывало, подсядетъ къ дамамъ и разлясничается, Сашенька отъ души смѣется при его разсказахъ; да и какъ не смѣяться? — онъ и мертваго разсмѣшить; больше этого онъ и не искалъ. Онъ человѣкъ безкорыстный, дѣйствуетъ по христіанскимъ побуждениямъ: «болѣнъ бѣхъ и посѣтисте: мене.»

— Прекрасный человѣкъ этотъ Иванъ Ивановичъ, сколько мы ему обязаны! говаривалъ всякой разъ Степанъ Алексѣевичъ по уходѣ его. Что-то онъ такъ замѣшкалъся?... всякой день повторить, бывало, Степанъ Алексѣевичъ до приходу Ивана Ивановича.

— Не знаю, отвѣтить, бывало, Сашенька, и вздохнетъ сердечная въ полголоса.

— И, ma chère, какъ тебѣ не стыдно, сказала однажды Агнія Богдановна,—ты совсемъ заглохнешь въ четырехъ стѣнахъ; почему бы не выѣхать къ Эглевымъ?... тебя такъ любятъ, приглашаютъ... къ себѣ не смѣю и просить—мы люди маленькие...

— Какъ тебѣ не стыдно, Аньеса, мы такъ вамъ обязаны! вашъ дя-

— 51 —

денька, можно сказать, воскресилъ папеньку; и чуть ему позволить выходить, то послѣ церкви, вѣрно у первыхъ будемъ у васъ; а теперь... ахъ, не повѣришь,... такъ вотъ никуда бы не ходила. Къ празднику ничего и шить не хочется, а папенька велить...

— И, ma chère, какъ это можно! непремѣнно сшей себѣ, и знаешь ли, какъ у меня, марселинъ голубое; Анна Филиповна шила—чудесное! завтра принесу показать—влюбишься. Да еще у меня грогрень заказано, по послѣднему журналу—заглядѣнье; слѣлай и ты себѣ такое...

— Да мнѣ все равно, хоть ничего, хоть какое угодно... скучно! — и она вздохнула.

—Ну ужъ философка! полно, ты не мужчина ли переодѣтый?—дѣвушка и мертвая вскочитъ, только заговори ей про обновы... вотъ что значитъ поводиться съ учеными...

— Опять, мой другъ, ты за свои глупости—присталъ тутъ къ разговору дядюшка племянницынъ, Иванъ Ивановичъ, сидѣвшій тутъ же въ залѣ съ старикомъ—какъ сама ты вѣтренна, такъ думаешь, и всѣ должны быть. Александра Степановна столько имѣла огорченій, что, право не до нарядовъ и визитовъ. Скажите, Степанъ Алексѣевичъ, мать и слышать не хочетъ?...

—Вы сами читали письмо,... ничего было дѣлать... сказалъ старикъ вздохнувъ и снимая очки: знакъ, что онъ отлагалъ всѣ другія попеченія и вдавался въ настоящій предметъ.

—Да, жаль, сердечно жаль! Если бъ она знала васъ, знала милую,

добрую Александру Степановну, она бы не разсталась съ вами... а Ефремъ Васильевичъ! — какъ я люблю этого достойнаго офицера! — говорятъ, молодъ, не перебѣсился: да Господи, Боже мой—умъ и достоинства не дожидаютъ лѣтъ. Еще въ корпусѣ онъ былъ умнѣе и солиданѣеныхъ лейтенантовъ...

—Ну, право, дяденька, не знаю, за что вы влюблены въ своего Вѣнцова...

— А за то, что ты дура..., что ты была въ него влюблена, а онъ и смотрѣть не хотѣлъ на такую пустышку...

—Вотъ ужъ не изъ мести я это говорю, дяденька. Всѣ на него бросились—дѣло прошлое: — Сашенька, Танечка, Олинька, на нихъ глядя и—я; но какъ разсмотрѣла, то первая же откланялась, и право, не отдамъ за него своей Марьки...

—Киселъ виноградъ: ягодки нѣтъ зрѣлой! сказалъ Иванъ Ивановичъ съ ироническимъ смѣхомъ. Да, продолжалъ онъ опять печальною мной, обратясь къ старику—рѣдкій человѣкъ... жаль!

—Что дѣлать, воля Божія!... отвѣчалъ Степанъ Алексѣевичъ, поднявъ глаза къ верху.

—О, это все перемелется, мука будетъ, продолжалъ Иванъ Ивановичъ тономъ достовѣрности; — вотъ, дастъ Богъ, онъ прѣдетъ, съѣздить къ матери... и мы запируемъ; — не правда ли, Александра Степановна? — я надъюсь имѣть счастье быть вашимъ шаферомъ?...

И Александра Степановна со всѣмъ грузомъ сердца, требующаго выгрузки, благодарила добраго Ивана Ивановича за дружеское уча-

— 52 —

стіе; она искренно сознавалась, что себя и надеждой обманывать не хо-четъ; просила больше не говорить, и больше всего говорила съ ним объ этомъ. Сама Агнія Богдановна не умѣла такъ сдѣлать себя нужною для Сашеньки, какъ Иванъ Ивановичъ.—«Что за добрѣйшій вашъ дядюшка! какое онъ беретъ въ немъ участье—мы его такъ любимъ!» говорила она въ другое время.

—Да, ma chère, правду и про родныхъ не грѣшно сказать. Будь онъ мнѣ недля—и вздумай только слово сказать... предложить— ябъ съ восторгомъ приняла, за счастье бы почла быть за такимъ солиднымъ, умнымъ человѣкомъ... а какой, душечка, хозяинъ, какой веселый! на всѣ руки,—да ты сама лучше его знаешь; а ужъ ловокъ, хорошъ —хоть въ посланники... вотъ не промѣняла бы его на десять высо комудрыхъ мичмановъ, которые себѣ никого и равнымъ не счи- таютъ, и мастера только — на грубости и танцы... сердись, не сердись, а я скажу правду — дяденька—морякъ: можетъ любить моряковъ, имъ воспитанныхъ, молетъ, по добротѣ души, находить чудеса въ твоемъ Вѣнцовѣ... но для меня онъ, просто, надменный, дерзкій мальчикъ, грубіанъ и — сердце жесткое; онъ только при- кидывается добрąкомъ; актеръ— воля твоя!

Саша давно уже повертывала въ рукахъ газету, лежавшую на столѣ, не глядя на Агнію. Богда-новну.

— Какая веселенькая статья, Архипа Архипыча... сказала Са-

шенька, указывая пальцемъ на листокъ. — Пріятель у своего дру- га отбилъ невѣсту — пресмѣшно: ни тотъ, ни она и не замѣтили, какъ въ глазахъ обоихъ обманулъ. Ну, ужъ этотъ Архипъ Архипычъ, я бы вѣкъ непридумала такого сю- жета, — прочесть смѣшно, а на самомъ дѣлѣ это быть не можетъ; я бы первая не позволила себя такъ дурачить — читала?

— Нѣтъ, я не люблю этого Ар- хипыча, точный Вѣнцовъ — гру- біянъ...

— А я люблю его... хоть и зло смѣется я надо всемъ, а все правда... но это тебя понравится — дай я прочту.

— О Вѣнцовъ въ городѣ и помину не было: точно потонулъ въ Кас- пійскомъ морѣ. Вотъ ужъ правда: les absents ont tort; невсегда впро- чемъ, и не для всѣхъ. Одна доб- рая душа, я точно знаю, безпре- станно его вспоминала: это мать его, и то не въ Астрахани. А сна- чала весь городъ заговорилъ бы- ло о размолвкѣ Степана Алексєве- вича съ Вѣнцовымъ.

— Слышали, Анна Осиповна, Вѣнцовъ вѣдь съѣхалъ отъ Сте- пана Алексєевича. Какъ ни висло- ухъ старикъ, а видно подстерегъ.

— Какъ же, слышала; а еще та-кой смиренникъ... молодца безъ церемоніи спровадили, да и глазъ не велѣли показывать...

— И дочка-то хороша, я давно вамъ говорила.

По такой формулѣ цѣлые три дня всѣ почти языки астраханскіе, человѣколюбиво упражнялись. Никому въ голову не пришло спра-

— 53 —

виться, такъ ли было? — есть слу-
чай говорить что душъ угодно—
и будетъ съ насъ! вещь давно рѣ-
шеная: губернскій городъ—насто-
ящая столица сплетней, которыя,
отъ одной капли основанія, кри-
стализируются тамъ въ самыя фан-
тастическія фигуры, и величины
необъятной. На третій день Вѣнцовъ
выросъ въ такое чудовище, что
заботливыя маменьки готовы бы-
ли хоть клѣтки желѣзныя заказы-
вать, для спасенія въ нихъ неприко-
совенности дочекъ отъ похище-
ній наглаго Вѣнцова.

Вѣнцовъ, къ счастью, не выходя все это время изъ квартиры или адмиралтейства, ни чего не слышалъ. Въ первый же день онъ писалъ матери:

«Будьте спокойны, маменька,
сынъ вашъ все сдѣлалъ, что только
можетъ самый покорный сынъ. Всѣ
мой связи порваны однимъ ударомъ
и навсегда. Заблуждаясь самъ, я и
васъ обманывалъ въ прежнихъ мои-
хъ письмахъ. Душа моя крѣпко
приросла къ душѣ доброй дѣвуш-
ки; когда, и какъ? — не знаю, и не по-
мню. Но голосъ матери воротилъ
меня къ моему долгу — и все кон-
чено. Я свободенъ теперь отъ
всякой чуждой привязанности,
будто сейчасъ родился; веселъ,
спокоенъ, свободно занимаюсь слу-
жбой, и думаю, что и вы не от-
кажетесь принять за правду все,
что сей часъ скажу. Я буду раз-
бирать и говорить хладнокровно.

« Благодѣтель, который такъ
встревожилъ васъ, и конечно, по-
вредилъ вамъ — сущій негодяй,
клеветникъ, самый низкій чело-
вѣкъ, какой только есть на свѣтѣ.

Я узналъ его и разорвалъ съ нимъ
всѣ связи.

« Я прежде ни чего не зналъ, те-
перь мнѣ все извѣстно. Степанъ
Алексѣевичъ, правда, человѣкъ
не образцоваго образа жизни, даже
больше, если угодно. Но то, что
онъ пострадалъ и теперь еще
страдаетъ за свои проступки, мо-
жетъ, слишкомъ уплатило Богу
за его тяжкіе долги. Мой примѣръ
— вамъ примѣръ: да и безъ это-
го вы знаете, добрая маменька—
какъ такія связи дѣлаются, рос-
стутъ, укореняются почти безъ
нашего вѣдома. Онъ становится
видны только тогда, какъ ихъ sta-
нутъ разрывать, и когда уже нѣтъ
возможности истребить ихъ. Че-
ловѣка, шагнувшаго на покатъ
льдяной горы, судите — за чѣмъ
онъ шагнулъ, но не судите за то,
что онъ стремглавъ низвергаясь
въ пропасть, не остановится въ
полгоры и не идетъ по ровному
мѣсту, какъ другіе; — тамъ ужъ
нѣтъ ровнаго мѣста. Одно чудо
можетъ удержать, и это чудо, че-
резъ васъ, Господь свершилъ на-
до мной; но не свершилъ его во
время падъ Степаномъ Алексѣевич-
емъ — и онъ свалился до самой
подошвы; не по розамъ же онъ
валился! Совѣсть, стыдъ, укоры
семьи и постороннихъ, потерл соб-
ственнаго и чужаго уваженія —
все это сучья, острые камни,
пни, рытвины, о которойъ, падаю-
щій съ горы, терзаетъ, бьетъ,
увѣчитъ себя, пока полудышущій
долетитъ до дна паденія. — «Не
судите!» истинная и страшная за-
повѣдь! Я не видѣлъ паденія Сте-
пана Алексѣевича, и до вашего

— 54 —

письма ничего не зналъ; но видѣлъ его покаяніе, его сердечное исправленіе, искреннее сознаніе передъ всѣми, въ слухъ; а вы знаете, одинъ кающійся грѣшникъ, безпредѣльно дороже передъ Господомъ, чѣмъ девяносто девять праведниковъ, надмѣнныхъ своею праведностью, какъ это бываетъ со всѣми неиспытавшими тяжкихъ паденій, и не обращавшимися послѣ паденій къ Богу. Кто былъ совѣтникъ Богу, и кто узналъ всѣ пути его, которые отстоять отъ путей и разумѣній нашихъ, какъ небо отъ земли! За исключеніемъ того вроступка, Степанъ Алексѣевичъ всегда былъ человѣкъ хорошій, со всѣмъ не картежникъ, не взятоникъ, не сутяга, какъ вамъ описали. Дочерей своихъ воспиталъ практически въ страхъ Божіемъ; а при помощи семейныхъ раздоровъ, безъ умысла, однимъ примѣромъ, поселилъ въ нихъ ужасъ противъ всего преступнаго. Онъ не щадилъ ни чего и для внѣшняго ихъ образованія. Богъ надѣлилъ ихъ — меньшая не велика еще — всѣми своими дарами: душой воспріимчивой ко всякому добру, простотой, искренностью не поддѣльною. Во время болѣзни отцовой я особенно узналъ всю добродѣтель старшей дочери, и то, какъ она душею не похожа на свѣтскихъ, холодныхъ, сухихъ, своенравныхъ дѣвушекъ, хотя обращеньемъ и виѣшностью походила и превосходила ихъ. Она взросла въ нуждѣ и привыкла терпѣть: всего натерпѣлась отъ наглости и грубости умершей женщины; безъ воли которой, пи-

что въ домъ не смѣло, не говорю, дѣлать — размышлять по своему. Не знаю, послѣ этихъ раннихъ, кровавыхъ уроковъ, рѣшусь ли я когда нибудь жениться? — но если рѣшусь, то желалъ бы чтобъ Господь наградилъ васъ такою невѣсткою, какъ Александра Степановна, которую полюбилъ, усвоилъ себѣ всѣмъ существомъ, и буду всегда любить какъ семстру, ни какъ не больше.»

Передъ отправленіемъ въ море, онъ между прочимъ писалъ матери:

«Хотя въ прежнихъ письмахъ и увѣрлялъ я васъ, что я перемѣнилъ свой образъ жизни, какъ перемѣнию старый мундиръ на новый, — не вздохнувъ даже; но время показало, что самолюбіе, боящееся сознанія въ своихъ слабостяхъ, и самонадѣяніе, никогда не сознающее своего безсилія, обманывали меня. Оставаясь дома одинъ, я иногда скучалъ, иногда очень скучалъ, набѣгали даже минуты отчаянія, и спасеніемъ моимъ я обязалъ человѣку, отъ котораго менѣе всего имѣлъ право ожидать помощи. Иванъ Ивановичъ, своею опытностью, своимъ непобѣдимымъ краснорѣчіемъ, можно сказать, поставилъ меня на ноги. Сколько разъ онъ приглашалъ неотступно перебхать къ нему въ домъ — я несогласился. Онъ приглашалъ ходить просто въ гости — я уклонилѣя. Разъ онъ насильно утащилъ меня къ себѣ, я машинально повиновался; по не высидѣлъ и часу: его племянница, дѣвушка прекрасная, умная, увлекательная, если хотишь, по меня такъ отъ нее отталкиваетъ, что я задыхаюсь, когда она

— 55 —

близко меня, несмотря, что она не скрываетъ особеннаго предпочтения ко мнѣ. Моя невольная и постоянная холодность, надѣюсь, и ее охолодить. На дияхъ я мелькомъ слышалъ, что Иванъ Ивановичъ принимаетъ такое же участие и въ семействѣ Степана Алексѣевича — онъ точно воскреситъ его; говорятъ даже будто Александра Степановна неравнодушна къ нему—искренно-желаю ей счастья. Съ нимъ она будетъ счастлива, онъ рѣдкой человѣкъ.

«Напрасно, маменька, изволите меня сирашивать всякой разъ, о Дубравѣ. Мы съ нимъ теперь такъ же далеки, какъ прежде были близки. Клеветникъ, посягнувшій на убійство моей матери, не можетъ быть моимъ другомъ. Дубрава —вашъ неизвѣстный благодѣтель. Разъ, правда, онъ былъ у меня на новой квартире; но я не замѣчалъ его, молчалъ упорно: онъ посидѣлъ, поговорилъ самъ съ собой, постоянъ, ушелъ — и съ тѣхъ поръ не имѣетъ духу казаться мнѣ на глаза. Вотъ и еще: вѣрный человекъ мнѣ говорилъ —тотъ Иванъ Ивановичъ, о которомъ я писалъ вамъ—да я и самъ знаю, что такъ было: Дубрава влюбленъ въ Сашеньку, и подъ предлогомъ дружбы, всячески отклонялъ меня отъ нее; а ее отъ меня черезъ Татьяну Петровну, которую онъ увѣрилъ, что вы не благословите меня, что вы слышать не хотите.—Да, если я сталъ расказывать про всѣ его интриги, о которыхъ только теперь узналъ, вы бы согласились, что это ужасный человекъ, котораго надо бѣгать какъ чумы; и я действитель-

но ни когда съ нимъ не сойдусь. Лицемѣръ, ханжа, человѣкъ способный на все ужасное, никогда не будетъ моимъ другомъ.»

Старушка безъ памяти была рада, что все такъ скоро и такъ дешево кончилось. Въ иныя минуты, ей ужъ и жалко становилось, затѣмъ она такъ поторопилась. Можетъ быть Александра Степановна и въ самой вещи достойная дѣвушка, можетъ, и Степанъ Алексѣевичъ, хоть и не такъ чистъ какъ мы, — безгрѣшные въ глазахъ людей съ прекрасною репутаціей и не очень гладкою совѣстью —а все таки, умудренный старостью, не такъ ужасенъ какъ его описали. Но какъ дѣло уже кончилось, то мало по малу старушка и забыла объ этомъ, какъ забывается все, и худое и доброе, до поры до времени. Что касается до Дубравы, она больше всѣхъ жалѣла о немъ: легко оправдывала его клевету, съ одной стороны, зная по опыту, что люди добродѣтельные, не побывавшие въ школѣ собственныхъ слабостей, смотрятъ на слабости ближняго, какъ на бревна злодѣяній; и какъ основаніе было справедливо, то съ другой стороны, опасность друга и пламенное желаніе спасти его, и подавно сдѣлали, въ его микроскопическихъ глазахъ, изъ спицы бревно, и Степана Алексѣевича парисовали чудовищемъ. Въ первомъ же письмѣ своемъ старушка умоляла сына противить другу, сойтись съ нимъ и загладить всѣ обоюдныя оскорбленія.

А Дубрава? — Дубрава ходилъ повѣся носъ. Весь городъ узналъ о его поступкѣ: кто жалѣлъ, кто бравилъ, иной оправдывая лишь пуще

— 56 —

чернилъ: *итого*—онъ потерялъ репутацію умнаго и честнаго словѣка; приличіе заставило и его съѣхать съ прежней квартиры; и еслиь не генералъ Эглевъ, который, распудривъ его вдоль и поперегъ, несовсѣмъ лишилъ своихъ милостей, позволивъ бывать въ своемъ домѣ,— върно ни кто въ городѣ не принялъ бы его къ себѣ. Впрочемъ Дубрава не то чтобы потерялся, но его видѣли чаще всего задумчивымъ. Онъ познакомился нечаянно съ Петромъ Авдѣевичемъ.

Петръ Авдѣевичъ человѣкъ былъ весьма замѣчательный. Давнымъ давно онъ былъ морякомъ; но предавшись съизмала служенію Богу, онъ и на службѣ былъ настоящій отшельникъ въ мундирѣ: своею строгой жизнью и странностями, онъ, разумѣется, сдѣлался посмѣшищемъ, такъ называемыхъ, людей благоразумныхъ. Служба не терпѣла такихъ неравностей, и онъ, сердечно наскучившій суетой, радовался въ полномъ восторгѣ, рѣшившись наконецъ отправиться въ Валаамскую пустыню. Неся всю тяготу послушническаго времени, при чрезвычайно-строгомъ образѣ жизни, Петръ Авдѣевичъ и тутъ не переставалъ обличать многихъ въ такихъ вещахъ, которыхъ, въ самомъ дѣлѣ, комь одногоъ сердцевѣдца ни кто не зналъ. Со всѣмъ тѣмъ благочестивый настоятель понялъ и отъ души полюбилъ его, узнавъ въ келейныхъ бесѣдахъ съ нимъ, его просвѣщенный умъ и сердце—дѣтской простоты. Между тѣмъ, спустя нѣкоторое время онъ попросился въ астраханскій монasterырь на послушаіе. Его переве-

ли, но не стѣсняли его свободы: иногда онъ цѣлые мѣсяцы проводилъ въ монастырѣ, иногда по мѣсяцамъ жилъ въ городѣ, какъ птица Божія не заботясь о пищѣ, какъ лилия полевая не думая объ одеждѣ, и не имѣя постояннаго крова, гдѣ бы голову преклонить—жилъ усердіемъ добрыхъ людей, которые вообще считали его посѣщеніе за особую милость. Ни кто впрочемъ ничего не зналъ о его подвигахъ благочестія: иные боялись его, другіе смѣялись. Кто считалъ человѣкомъ Божіимъ, кто—просто, шарлатаномъ. Отъ самого же его ни кто не могъ добиться толку,—что онъ такое? Онъ иногда принималъ приглашенія, но не отъ всякаго, у него былъ свой разборъ на знакомство. Дубрава давно искалъ случая познакомиться съ нимъ, и наконецъ нечаянно познакомился. Петръ Авдѣевичъ полюбилъ его. Они часто видѣлись. Съ той минуты Дубраваожилъ. Сталъ даже веселъ:—нѣ, значитъ очистилъ совѣсть покаяніемъ. Впрочемъ, что ни говори, а зло имъ сдѣланное не скоро поправится, и веселиться покуда нѣчему. Вѣнцовъ, не смотря на убѣжденіематери, не писалъ къ нему; и не мирился съ нимъ. Да и можно ли мириться съ такимъ отъявленнымъ негодяемъ, такъ писалъ онъ матери:

Дѣла между тѣмъ шли очень хорошо, все дальше и дальше, и сходились на свадьбы. Въ городѣ безъ закрышки поговаривали, что Иванъ Ивановичъ женится—на комъ? вы сами догадаетесь, и, конечно, порадуетесь; только не онъ это говорилъ. Онъ хранилъ глубокое молчаніе, и всегда двусмысленно отклонялъ по-

— 57 —

добные разговоры. Александра Степановна долго упрямилась и не хотела ни куда показываться, но убѣжденія отца, просьбы Татьяны Петровны, ее навѣщавшей, и скука одиночества, и молодость, все это заодно напало на нее и увлекло. Она стала выходить и выезжать. Чаще всего она видѣлась съ задушевной Темпрой, которая рассказала ей, со словъ Дубравы, причины не позволяющія Вѣнцову и думать о женидѣбѣ. Потомъ и отецъ подтвердилъ то же самое, показавъ письмо матери. Судите сами, чего ей это стоило,—но благодаря паралелограму силъ, и это перенесено. Однажды сошлись обѣ подруги у Началъника порта и флотиліи. Тамъ былъ и отецъ ея, и Иванъ Ивановичъ съ сестрой и племяницей, и много гостей. Сашенька съ Темирой во ожиданіи объѣда, ходили по столовой и разговаривали очень секретно.

— Не ужели въ самомъ дѣлѣ ты выходишь за Ивана Ивановича, спросила Татьяна Петровна:

— Ничего не знаю. Папенька не разъ ужъ заговаривалъ—«какая бы прекраснал партія тебя Иванъ Ивановичъ, еслибъ онъ посватался: человѣкъ солидный.» Я на это отвѣчала слезами. Агнія Богдановна еще чанце намѣкала о томъ же, я гасила разговоръ: и не знаю, что тебя сказать. Всѣ хвалять его; я и сама вижу— прекрасный человѣкъ: мнѣ весело съ нимъ, если хочешь; но чуть только вспомню, что я могу быть за нимъ—нѣтъ, я и вспомнить не могу безъ ужаса. Я тотъ день больна, больна безъ притворства—что сомною будетъ? Мне жаль напеньку: съ нѣкотораго вре-

мени онъ сталъ такъ мраченъ, задумчивъ; ужъ и ласки мои не развlekаютъ его.

— Такъ ты все еще любишь своего Вѣнцова? — признайся.

— Ахъ, нѣтъ, я его любила, и тебя извѣстно, какъ я его любила! но ужъ теперь давно все кончено. Я только иногда вспоминаю, знаешь, какъ вспоминаютъ о прекрасномъ днѣ, въ который весело катались, играли, наслаждались, на прекрасномъ мѣстоположеніи... да, и этовсѣ припоминается... такъ, сквозь сонъ. Я люблю его, какъ умершаго друга, который никогда ужъ не воротится.

— И хорошо дѣлаешь, мой ангелъ; знаешь ли, что говорятъ: вотъ ужъ третій мѣсяцъ онъ не разпоруетъ о себѣ изъ Дербента. Одинъ офицеръ оттуда писалъ сюда къ гарнизонному офицеру, что Вѣнцовъ ужасно... (говорить растлягивая съ презрительною миной) пьетъ, и въ карты играетъ. Транспортъ его столлъ въ няти верстахъ отъ берега въ морѣ, а онъ съѣхалъ на берегъ. Сдѣлался вътеръ, транспортъ сорвало съ якорей и унесло, ни кто не знаетъ куда; Вѣнцовъ съ отчаянія и нуше...

— Вздоръ, вздоръ, милая—и неговори; не върю и не повѣрю.

— Не вѣришь? — такъ повѣришь; пойдемъ спросимъ. Они вошли въ гостиную на подобный же разговоръ.

— Представьте, Сашенька не върритъ, что говорить о Вѣнцовѣ, сказала Темпра, обращаясь ко всѣмъ. Сашенька поблѣднѣла, кое-какъ достащилась до стула.

— Какъ же, милая, мнѣ говорилъ

— 58 —

человѣкъ, который самъ читалъ письмо... погибъ... совсем погибъ; а жаль...

— Да это еще и здѣсь видно было, что онъ угаръ...

— Оставить корабль, съѣхать на берегъ—за это подъ судъ...

— Я самъ читалъ письмо, сказалъ Степанъ Алексѣевичъ.

— Да, подхватилъ Иванъ Ивановичъ, я этому не вѣрилъ и теперь не вѣрю: я знаю Вѣнцова, это быть не можетъ... а письмо все таки получено; я самъ видѣлъ подлинникъ; по увѣренію получившаго, пишетъ человѣкъ надежный и совсем по сторонній; мы дали конію, и вотъ...

— Иванъ Ивановичъ полезъ было въ карманъ и уже вытащилъ письмо, какъ въ это же время, генералъ, вошедшій при послѣднемъ разговорѣ, съ бумагою въ рукахъ, перервалъ ихъ.

— Не трудитесь, Иванъ Ивановичъ, у меня есть извѣстіе повѣрнѣе вашего—рапортъ Вѣнцова. (читаетъ).

«Спѣшу разсѣять безпокойства, которыя могли озабочивать Ваше Превосходительство на счетѣ незавѣстности объ успѣхѣ плаванія въ-реннаго мнѣ Транспорта. Въ исходѣ мая я былъ уже почти на высотѣ Дербента, ужъ видны были дербентскія горы — расчитывалъ черезъ полусутки бросить якорь: вдругъ съ ночи задулъ ужасный NW (съверозападный), выбралъ изъ парусовъ, подъ однимъ фок-стаксемъ носилъ двое сутокъ, и приспѣсъ на паралель Погорѣлой плиты. Качка была нестерпимая: транспортъ черпалъ бортами; наконецъ заштильло, и зыбью было

еще хуже. Въ транспортѣ открылась течь. Одна изъ водяныхъ бочекъ, принайтовленныхъ на палубъ, сорвалась и каталась изъ борта въ бортъ — намъ удалось одноко, остановить, и принайтовить ее съизнова.

«Команда безпримѣрно работала. Попутный вѣтеръ снова принесъ было на видъ Дербента, и снова NW, ударившій съ горъ, унесъ меня въ море. Выписка изъ шканечнаго журнала покажетъ В. П. всѣ мѣста, гдѣ я находился поіль мѣсяцъ; наконецъ прибило насъ къ восточному берегу. Тамъ посчастливилось найти хорошую бухту и прекрасное якорное мѣсто, которые не показаны на наших картахъ. Штили и противные вѣтрѣ продержали двѣ недѣли. Но время не было потерянно. Я успѣлъ прозвать обсерваціею долготу и широту того мѣста, и нашелъ нѣкоторое несходство съ картою; сдѣлалъ промѣръ и подробную опись бухты и близъ лежащихъ островковъ. На одномъ изъ нихъ нашли прѣсную воду, которой оставалось у насъ только на двое сутокъ, и то по самой малой норціи. Я приказалъ покренить транспоръ: нашли разошедшійся стыкъ въ обшивкѣ, исправили, и течь унялась. Команда весела, и хотя работы были утомительны, и мы нуждались въ свѣжей провизіи, но больныхъ не было. Намъ удалось настрѣлить много дичи и нѣсколѣко кабановъ. Команда совершенно оправилась. Наконецъ задулъ ровный SO, мы тотчасъ снялись; на третью сутки положил якорь на лербентскомъ рейдѣ. Я тотчасъ съѣхалъ на бе-

— 59 —

регъ, явился къ коменданту, вы-
требовалъ разгрузныя лодки и лю-
дей въ помощь моей малочисленной
командъ — погода благопріятствова-
лала, выгрузка кончилась: на чет-
вертый день, я получилъ квитан-
цію; налился водой, поднялъ греб-
ныя суда, исправилъ паруса, и съ
первымъ SO иду въ Астрахань.
Protection отчетъ въ моихъ заня-
тіяхъ буду имѣть честь предста-
вить лично. На ввѣренномъ митѣ
транспортѣ все благополучно; боль-
ныхъ не имѣется. »

— Вотъ какъ развратился Вѣн-
цовъ, прибавилъ генералъ; сегодня
три недѣлирапорту. Ни какое пись-
мо не могло прийти раньше этого
рапорта, потому что почта теперь и-
детъ черезъ Тифлись. Судя по вѣт-
рамъ, Вѣнцовъ сегодня-завтра дол-
женъ быть здѣсь. Стало быть ва-
ше письмо, Иванъ Ивановичъ — про-
сто, наглая клевета, выдуманная
здѣсь его недоброжелателемъ...

— И вѣроятно, ваше превосхо-
дительство, сказалъ подошедшій
Дубрава, оно писано въ одной кан-
целяріи вотъ съ этимъ письмомъ
къ матери Вѣнцова, которымъ благ-
годѣтельный человекъ, такъ мас-
терски разорвалъ честную связь
двухъ добродѣтельныхъ сердецъ.
Не знаете ли, Иванъ Ивановичъ,
чья это рука?

Дубрава показалъ и чистое и чер-
новое письма. Всѣ остолбенѣли,
вытянули шеи, столпились въ кру-
жокъ. На Иванѣ Ивановичѣ, его се-
стрицѣ и племянницѣ не было
лицѣ. Молчаніе, что называется
гробовое. Слышно было, какъ две-
ри изъ передней въ залу съ шу-
момъ отворились; вотъ чьи то ско-

рые шаги,— вотъ ужъ онъ въ гос-
тиной.

—Ефремъ Васильевичъ! вскрик-
нула Александра Степановна, бро-
силась съ распространѣтыми руками
къ нему, остановилась, поверну-
лась, и опрометью во внутренніе
покой; Темира за ней, хозяйка за
ней, многія дамы за ней. Иванъ
Ивановичъ съ своими, тѣмѣ же ка-
дансомъ, въ переднюю. Генералъ
обнялъ Вѣнцова.

— Ну, братъ Ефремъ Василье-
вичъ, удружилъ, спасибо!... а ужъ
какъ кстати. Благодѣтели твои, я
думаю пооткусали себѣ языки...
хъ, разбойники дневные!

Старикъ Степанъ Алексѣевичъ
совершенно забылъ, что онъ въ гос-
тлѣхъ; рыдая какъ дитя, нѣсколько
разъ обнималъ Вѣнцова, который
переходилъ изъ рукъ въ руки, не
понимая, что съ нимъ дѣлается.

— Какъ же это я, старый дуракъ,
проговорилъ наконецъ Степанъ А-
лексѣевичъ, обнимая въ десятый
разъ Вѣнцова, далъ себя такъ за
носъ водить? ахъ, они изверги!...

— Полноте, полноте, господа,
сказалъ генералъ, взявъ за руку
Вѣнцова и сажая подлѣ себя на
диванъ,—дайте ему образумиться...
пожалуй, этакъ мы его до смерти
залобимъ... эй, воды съ сахаромъ.

Дубрава, какъ любитель всякихъ
розысканій, слѣдилъ за каждою
сплетней, которые время отъ вре-
мени распространялись на счетъ
Вѣнцова; добирался источниковъ,
откуда онъ выходили, и всякій
разъ по свѣжей порошѣ приходилъ
къ дому Ивана Ивановича: далѣе
и слѣдовъ не было. Онъ удивлял-
ся. Не можетъ быть, чтобъ такіе

— 60 —

прекрасные люди посягали на че-
ловѣкоубійство. Видно астрахан-
ская судьба съ умысла клевещетъ
на честныхъ людей. Однажды яв-
ляется къ Дубравѣ Никита, крѣ-
постной человекъ кого-то изъ его
товарищей, давно порученный его
надзору, очень хорошій портной,
имѣвшій даже учеїиковъ, грамат-
ный и честный.

Баринъ, позвольте мнѣ женить-
ся.

— На комъ?

— На Машъ, горничной Агніи
Богдановны.

— Какъ ты съ ней познакомил-
ся?

— Да такъ, сударь; шилъ на
Ивана Ивановича и на сестрицу
ихъ: увидѣлъ дѣвку — пригляну-
лась. Съ тѣхъ поръ не вижу нит-
ку вдѣть въ иглу—руки опусти-
лись. Маша тоже не прочь, гово-
рила съ барышней: требуютъ 700
рублей выкупу. У меня 600 есть,
остальное заработаю — позвольте,
Павелъ Николаевичъ.

— Съ Богомъ, мой другъ, дѣло
добное. Только напередъ я вы-
правлюсь; а баринъ твой, я увѣ-
ренъ, согласится; но и ты осмот-
рись: жениться недолго, да жить-
то съ женою долго.

— Я ужъ и самъ у всѣхъ рас-
прашивалъ; дѣвушка честная, ру-
ки золотыя, щеки не разъ румяне-
ны ручками Агніи Богдановны,
взросла въ тяжкой нуждѣ — не
продастъ и не промотаетъ мужа.

У Дубравы мелькнула мысль.
Онъ, пройдясь по комнатѣ, оста-
новился, подумать.

— Послушай, любишь ли ты ме-
ня, Никита?

— Батюшка, Павелъ Николае-
вичъ, какъ свою душу, вы это
знаете.

— А знаешь ли ты мое горе?

— Все знаю-съ, Маша много
мнѣ разсказывала .. я все не вѣ-
рилъ...

— Хочешь ли помочь мнѣ?

— Хоть въ Волгу сейчасъ, толь-
ко прикажите.

— Увъренъ ли ты, что Маша
пе измѣнитъ тебя, не проболтает-
ся, когда сообщишь ей то, что я
передамъ тебя?

— Ручаюсь, какъ за то, что доб-
рѣе барина итѣ васъ на свѣтѣ.

— Ну, такъ послушай.

И онъ началъ говорить съ нимъ
шепотомъ, поминутно оглядыва-
лись на всѣ стороны, такъ что я ров-
но ничего не разслушалъ. Дубрава
отдалъ ему, наконецъ, какую то
бумагу.

— Вотъ, братецъ, точь въ точь
это самос написано...

— Хоропю, сударь, будьте спо-
койны.

Недѣли черезъ три явлется Ни-
кита.

— Ну-что? — «нашли, сударь!
нашли, она ли? »

— Она, точно она, вскрикнулъ
Дубрава, пробѣгая поданное, и
бросился обнимать Никиту, кото-
рый, съ навернувшимися слезами,
ловилъ его руку и поцѣловалъ ее.

— Ну, братъ, теперь скорѣй за
свадьбу.

— Въ воскресенье, сударь, съ
играемъ. Дѣло въ томъ, что ко-
гда Дубрава познакомился съ Пет-
ромъ Авдѣевичемъ, и разсказалъ
ему о клеветникѣ, писавшемъ къ
матери Вѣнцова, и отомъ, что об-

61 —

виненіе пало на него, Дубраву, то
Петръ Авдѣевичъ прямо указалъ
на Ивана Ивановича.

— Молитесь Богу: нѣсть тайно
еже не явлено' будетъ. Дѣло са-
мо собой раскроетсл; а потерпѣть
за правду — хорошо. Терпите и
молитесь.

Три съ половиною дня во всей
Астрахани только и разсказовъ бы-
ло, что о Вѣнцовѣ и Дубравѣ. Всѣ
ихъ страданія и добродѣтели по
ключкамъ расхватали, растянули,
разрисовали. Подите же, сердитесь
на людей: имъ все равно, худо и
добро — только бы помоціонить
языкъ, пощекотать любопытство.
Всѣ маменьки наперерывъ приня-
лись нашивать обновы своимъ доч-
камъ, давали дивныя инструкціи,
какъ бомбардировать Вѣнцова, гдѣ
бы его пи встрѣтили; а Вѣнцовъ
никуда ни шагу: переѣхалъ жить
къ Дубравѣ, занимался отчетами
по своему походу, бывалъ у гене-
рала, но только по утрамъ въ каби-
нетъ за дѣломъ, уклонялся отъ
всякихъ приглашеній; въ часы до-
суга бесѣдовалъ съ единственнымъ
своимъ другомъ Дубравой, кото-
рый три дня сряду только и дѣ-
лалъ, что прыгалъ около него, какъ
съумасшедшій, обнималъ его безъ
счету, зажимая Вѣнцову ротъ вся-
кій разъ, когда тотъ начиналъ уко-
рять себя за прошлое.

— Самъ Богъ насъ поссорилъ,
говорилъ онъ ему, чтобъ очи-
стить насъ и нашу дружбу; и
тотъ же чудный перстъ,—такъ
вотъ кажется и вижу—соединилъ
насъ опять, и еще тѣнсе; а ты
суешься тутъ съ своимъ чело-
вѣчкомъ, будто и онъ что ни

будь дѣлалъ... перестань же, го-
ворю...

— Я не понимаю, что со мною
дѣлаютъ, и. что мнѣ дѣлать? я
совсѣмъ растерялся, говорилъ Вѣн-
цовъ въ другое время.

— Ну, видишь ли на опытъ,
мой другъ, то, что я тысячу
разъ говорилъ тебя по теоріі:
сила нашего ума, наша филосо-
фія, очень хороши на досугѣ, въ
тихую погоду, по теченію, когда
насъ не трогаютъ. Но при жи-
тейскихъ превратностяхъ, штор-
махъ, они больше связываютъ
пасъ по рукамъ и по ногамъ,
чѣмъ пособляютъ. Совсѣмъ не то,
живая, практическая вѣра Хри-
стова: человѣкъ не видить своей
дороги, не знаетъ куда идти, да и
знать не хочетъ. Онъ вѣруетъ,
онъ ощущаетъ ослазательно, что
есть Сильный, который ведетъ его,
хранитъ его день и ночь, какъ
зеницу ока. Онъ младенчески за-
сыпаетъ на груди матери, кото-
рая сама несетъ его куда надо—
не поскучай, пожалуста, дослу-
шай. «Кому много дано много и
взьетсяцѣлъ.» Ты видимо избран-
ный Божій. Я много говорилъ о
тебѣ съ Петромъ Авдѣевичемъ—
ему же обязаны мы и раскры-
тіемъ гнуснаго заговора. На воп-
росъ о тѣбѣ, онъ обычнымъ сво-
имъ лаконизмомъ прямо сказалъ:
«многи скорбі праведнымъ», т.
е. тѣмъ, кого Господь хочетъ
сдѣлать праведнымъ. Да, милый
братъ, Господь хочетъ изъ тебя
сдѣлать свое прекрасное созданіе,
по своему. Причины, цѣли и
средства Господни и твои, діаме-
трально противоположны, а «про-

— 62 —

тивъ рожна трудно прать». Фи-
лософія, какъ нянька, хороша
была для тебя въ корпусъ; но
ты уже выросъ изъ нодъ нянь-
ки—пора въ школу: изученіе во-
ли Божіей, дѣятельная вѣра, со-
провождаемая сердечною, непре-
станною молитвою и подвигами
христіанскаго благочестія — вотъ
школа, въ которую зовутъ тебя
такъ громко: и ты все не хочешь
слушать, зажимаешь уши. Поду-
май: тебѣ не побороть Сильнаго.
Онъ поставить на своемъ, скло-
нить діагональ твоего паралело-
грама силъ къ своему направле-
нію; но тебѣ дорого это будетъ
стоить, много времени уйдетъ по
пустому, на плутанье по чужимъ
отдаленнымъ діагоналямъ, по рас-
путіямъ ума. Теперь къ дѣлу.
Ты не знаешь, «что тебѣ дѣлать?
и что съ тобой будетъ?»—и знать
не долженъ. Это никому не да-
но. Умѣй подсматривать указа-
нія перста Божія промысла, ко-
торыя,—какъ манна давалась не
на мѣсяцъ, а только ото дня до
другаго—дается отъ минуты до
минуты, отъ обстоятельства до
другаго: иди за ними, и никогда
не заблудишься, хотя и не будешь
знать, «что завтра?»—Завтра сво-
имъ чередомъ укажется. Разбе-
ремъ твое положеніе. Твол оглу-
шительная встрѣча съ Сашенькой
показала тебѣ, что ты не пере-
ставалъ любить ее, и никогда
такъ горячо не любилъ, какъ те-
перь. Она еще яснѣе, въ при-
сутствіи всѣхъ, доказала тебѣ,
что ея любовь со дня разлуки
росла, но только въ корни, а не
въ вѣтви, которая у ней отрѣ-

зывали безжалостно всѣ и все;
ея любовь не гасла, какъ дума-
ли всѣ и сама она. Ну, что жъ?
предоставь Господу: соединить
васъ теперь, или страдать въ
разлукъ обоимъ, столько это нуж-
но, по Его святому плану ваше-
го очищенія. Ты любишь, тебя
любятъ—остальное слишкомъ зем-
но, чтобъ убиваться, если бъ и
не далось. Развязка и воля Божія
въ рукахъ маменьки твоей. Опи-
ши все, какъ есть, и жди—что
она прикажетъ; или лучше, поз-
воль, я ей напишу, а ты толь-
ко скрѣпи.

Точно гидравлическій прессъ
сдавилъ сердце старушки, когда
она стала читать письмо Дубра-
вы, въ которомъ онъ описывалъ
подробно все происшедшее со дня
ухода его друга Вѣнцова въ мо-
ре—насилу перевела она духъ.
Столько новостей о сынѣ, одна
другой радостнѣе: ему такъ все
благоприятствуетъ, онъ съ такою
покорностью предоставляетъ ей
безусловно распоряжаться его по-
ступками—сама видитъ, что горе-
вать не о чемъ; со всѣмъ тѣмъ,
она далеко не радовалась—она ра-
стерялась: не могла составить
себѣ порядочной мысли о томъ,
что ей отвѣчать; перечла по нѣ-
сколько разъ всѣ прежнія его
письма—еще хуже; пробовала пи-
сать нѣсколько писемъ одно пос-
лѣ другаго, и всѣ изорвала. День
такъ и прошелъ. На другой день
вещи представились ей яснѣе, и
вотъ что она писала:

»Иди туда, куда поведетъ те-
бя любовь, очищенная стольки-
ми страданіями. Я не смѣю мѣ-

— 63 —

шаться въ это дѣло, видя, что самъ Господь близъ тебя: раздѣлю, какъ мать, все съ вами въ будущемъ — и отъ души благословляю на все, что ты предпримешь. Прилагаемыя письма отдай Степану. Алексейовичу и его дочери, если сочтешь за нужное; въ противномъ случаѣ, сожги. Одно скажу: оба вы очень молоды, годъ-другой подождать ничего не значитъ. Просись въ Персію, если это не будетъ тебя привитно: я только совѣтую, а не приказываю. Вотъ теперь ты совершенно свободенъ и уполномоченъ отъ меня па счетъ твоей участи: самъ распоряжайся, пользуйся одинъ счастьемъ, какимъ благословить тебя Господь, а горе—пополамъ съ матерью. Не хочу таить: ваше письмо—не понимаю сама отчего—опечалило меня до смерти. Вникни, осмотрись, не спѣши. Впрочемъ, да благословить васъ Господь, и направить всѣ дѣла и поступки твои по Его святой волѣ. Больше не могу писать, хотя сердце очень проситъ—такъ давно мы не бедѣдовали, милый Ефремъ. Я очень ослабѣла послѣ всего прошлаго, чрезвычайно хотѣла бы сама принѣхать къ вамъ, но чувствую, что не могу, да и докторъ запретилъ и думать о поѣздѣ. Прощай.»

Вы догадаетесь, что со дня встрѣчи Вѣнцова съ Сашенькой, гдѣ сама душа ея откликнулась громкимъ звукомъ любви непритворной, неподготовленной; всѣ это видѣвшись, полагали, вмѣстѣ съ Сашенькой и ея отцемъ, что теперь

дѣло кончено, — остается шить свадебныя обновы. Ничего не было. Вѣнцовъ и Дубрава, слишкомъ переполненные потрясающими нечаянностями, на этотъ разъ были никому — не гости. Тотчасъ же оба ушли, не отобѣдавъ, хотя ихъ всѣ удерживали. Сашенька пролежала во весь объѣдъ въ спальнѣ. Темира подлѣ нее: только на минуту выходила за разными надобностями.

— Онъ здѣсь? — спросила Сашенька.

— Ушелъ; милый другъ мой, Сашенька, успокойся... придеть... И Таня обняла ее.

— Ушелъ? — и она отерла плачоткомъ слезу. — Не обольщай меня, Танечка, пустыми надеждами. Все вижу... много ли нужно для мужчины? два-три вѣтра, два-три мѣсяца, и все выдаетъ, простынетъ...

— Сашенька, что ты дѣлаешь? Всѣхъ клеветниковъ его Господь такъ посрамилъ, и ты теперь начинашешь клеветать...

— Ахъ, нѣтъ, я не клевещу... Но ты не видѣла, когда я бросилась къ нему на встрѣчу — какая холодность, почти презрѣніе выразилось на его лицѣ, въ глазахъ... заслужила ли я это, ты знаешь, Танечка? А эти злые языки — и такъ ужъ они искусали меня — чего не распустятъ на мой счетъ? «сама назвывается, а онъ и знать ее не хочетъ!...» а я, какъ Богъ святъ, сама себя не номню, ничего не видѣла, не слышала, кромѣ его, тѣмъ болѣе, что никто не ждалъ, точно съ неба свалился...

— Придетъ, Сашечка, — уви-

— 64 —

дишь, что придетъ... завтра... сегодня вечеромъ...

— Не утѣшай меня, я его лучше знаю... все кончилось.

Ну, такъ я и не знаю... и Теми-ра не договорила, бросилась къ ней на шею — объ неутѣшно горевали. Объдъ кончился. Отецъ отвезъ Сашеньку домой. Вечеръ пришелъ — нѣтъ; вечеръ прошелъ — нѣтъ; съ каждымъ днемъ надежда болѣе и болѣе слабѣла, все таки отецъ и дочь поджидали: «вотъ придетъ...» двѣ недѣли прошли — все нѣтъ. Старикъ освѣдомлялся стороной, и въ городѣ никто не видѣлъ его. Иванъ Ивановичъ больше не являлся гуслями и соловьемъ смѣшить и утѣшать огорченныхъ. Никуда нельзя показаться, — да и кто возьметъ участіе, когда сторожевые пальцы на каждомъ шагу готовились указывать на свои жертвы безъ пощады? Изрѣдка Темиру отпускали къ Сашеньку; но что она могла сдѣлать? — перебирать прошлое и горевать о, будущемъ? Сашенька никогда такъ не страдала. Тяжело и прежде было, но она зпала, что ее любятъ: и это живило ее во всѣхъ огорченіяхъ.

— Хоть бы онъ строчку написалъ... хоть бы съ деньщикомъ прислалъ сказать, что онъ никогда не будетъ къ намъ.

— Да, хоть бы это... отвѣчала Таня.

Старикъ отецъ еще менѣе могъ утѣшить убитую дочь; онъ больше ее требовалъ утѣшеній... дни и ночи его проходили между молитвой и кратковременнымъ отдыхомъ. Часто нѣжная дочь, за-

бывъ собственное изнеможеніе, ласкалась къ отцу, цѣлуя его руки и обливая ихъ слезами.

— Успокойтесь, папенька; мнѣ легко сегодня!

— Да, отвѣчалъ онъ ей, сопровождая слова нѣжнѣйшими ласками, — молитва и терпѣніе — вотъ нашъ удѣлъ! Такъ Господь судилъ. Буди Его воля святая!

Духъ возобновлялъ время отъ времени свою покорность, но человѣкъ трепеталъ при видѣ жертвенника. Въ одно утро имъ сдѣлалось необыкновенно грустно; тоска горою налегла на весь домъ Степана Алексѣевича. Старикъ и, глядя на него, дочь, молились.

— Папенька! Сашенька!... Ефремъ Васильевичъ... закричала изъ всѣхъ силъ маленькая Настя, глядѣвшая въ окно на площадь. Старикъ и дочь вскочили, въ испугѣ, подбѣжали къ ней.

— Что? — Что такое?

— Ефремъ Васильевичъ къ намъ идетъ... вотъ, ужъ на крыльце взошелъ...

Сашенька сѣла на стулѣ въ замѣ, блѣдная, какъ полотно, и вся дрожала. Можно вообразить, что она почувствовала, когда ей вдругъ сказали — «идетъ?» — она пичеого не чувствовала, пичего не помнила. Старикъ, запинаясь на каждомъ шагу, почти побѣжалъ на вѣрѣчу столь давно ожиданному гостю: совсѣмъ потерялся. Вѣнцовъ дорогою сочинялъ чудесную извинительную рѣчь, и всю ее оставилъ на крыльцѣ. Степанъ Алексѣевичъ кланялся, тотъ расшаркивался, и стояли оба въ передней, не говоря ни слова.

— 65 —

— Пожалуйте въ залъ, покор-
пъйше прошу, сказалъ наконецъ
старикъ, три раза откашлянувъ;
отперъ дверь и почти втолкнулъ
туда Вънцова, самъ за нимъ,
сълъ, и тотъ сълъ, и Сашенька
сидѣла.

— Какъ же вы давно у насъ
не бывали, Ефремъ Васильевичъ,
— залепетала Настинька, подоб-
жавъ къ нему и ласкаясь по ста-
рой привычкѣ — «Сашенька со-
скучилась, все плачетъ, и я пла-
чу... папенька соскучился, и мнѣ
по васъ скучно — пикто со мной
не играетъ... Вы будете играть
со мной?... ужъ я васъ больше
не пущу... вы останectесь съ на-
ми... что жъ вы ничего не гово-
рите?

Какъ же ему говорить? — У него
совсѣмъ языкъ отнялся. Едва съ
умѣлъ онъ подать письма Степа-
ну Алексѣевичу и Александрѣ Сте-
пановичъ — «маменька приказала
вамъ кланяться...»

Письма распечатали, поверѣ-
ли: ни тотъ ни та ничего не раз-
бирали. Молчание, Настинька при-
смирѣла.

Наконецъ кое- какъ Вѣнцовъ
привсталъ съ мѣста и пошелъ къ
сѣгарику, который тоже всталъ и
подходилъ къ нему. Настя брос-
лась къ Сашенькѣ, и потащила ее
за руку.

— Степанъ Алексѣевичъ... ма-
менька благословляетъ... почти
прошепталъ Вѣнцовъ.

— Богъ да благословитъ васъ, дѣти
мой ненаглядные... много вы натер-
пѣлись, бѣдные... не покидайте насъ
стариковъ!... говоря это, онъ сое-
диналъ пхъ рук, благословилъ,

подпялъ, и заключилъ въ свои объя-
тія. — Тише, дѣти, тише... мать!
иди сюда, благослови дѣтей... по-
дайте образъ...

—Ахъ, какъ весело! кричала
Настенька, прыгая по комнатѣ и
хлопая рученками.

— Ну, ужъ парочка! говорили
всѣ въ голосъ на первомъ вечерѣ
у генерала Эглева—а скоро свадь-
ба?

— Говорятъ, не скоро. Старикъ
хочетъ еще выстроить для нихъ
новый флигель на своемъ дворѣ;
женихъ черезъ дѣн недѣли идетъ
въ Персію, и воротится весной.

— Вотъ ужъ на его мѣстѣ я бъ
отого не сдѣлалъ...

— А почему же и нѣтъ, подхва-
тилъ радостный Степанъ Алексѣ-
евичъ, проходившій мимо, — онъ
только что началъ служить: пу-
скай служить и заслуживаетъ.
Жену берутъ въ помощъ: для ра-
боты, а не для лѣни. Спасибо, онъ
самъ и вызвался, да и генералу
угодно: а межъ тѣмъ мы поизго-
товились. Невѣста пускай теперь же
привыкаетъ къ разставанью, безъ
котораго и послѣ не обойдется;
да у нее же и своего дѣла много,
а лѣта еще не ушли.

— Все такъ! да можно ли по-
ручиться за одинъ день! —

— А воля Его святая,

Въ это время прибыли въ Аст-
рахань подарки Персидскому ша-
ху. Вѣнцову поручено отвезти ихъ
моремъ и сдать въ городъ Рештъ.
Въ двѣ недѣли онъ снарядился
на другомъ транспортѣ къ походу,
простнелся съ невѣстой на годъ, и
полетѣлъ: и годъ пролетѣлъ. Вѣн-

Гл. II.

5

— 66 —

цовъ благополучно прибылъ съ подарками на Энпилійскій рейдъ; вытерпѣлъ на этомъ убоптомъ рейдѣ, открытомъ для всѣхъ вѣтроловъ и волнъ Каспійскаго моря, страшную бурю, доказалъ все безстрашіе и расторопность опытнаго моряка, здалъ въ цѣлости грузъ свой, самъ получилъ значительный подарокъ и орденъ отъ Персидскаго двора, а въ прибавокъ, за прежнюю и нынѣшнюю отличную службу, подоспѣлъ и орденъ отъ Русскаго Царя. Вѣнцовъ прозвилъ у Персидских береговъ, перебывалъ въ теченіе зимы у всѣхъ важнѣйшихъ мѣстъ тамошняго моря, и сталъ ужъ точно опытнымъ морякомъ; письма отъ жениха къ невѣстѣ, и обратно, летали каждую почту, но получались церѣдко и черезъ мѣсяцы, за то князіи, — и муки ожиданія удесетеряли прелѣсть полученія. Пришла весна, пришло лѣто, пришелъ и женихъ въ Астрахань, выросъ, пополнѣлъ, помужалъ, похоронѣлъ, а съ нимъ явились и всѣ отрады для стосковавшейся его невѣсты, которая всѣмъ святымъ перемолилась о защитѣ и спасении друга. Между тѣмъ, какъ счастливый Вѣнцовъ считалъ дни и часы своего отправленія, и спѣшшилъ въ Астрахань, тамъ происходили непріятныя вещи.

Хотя у Сашеньки было и дѣла много, и хлопотъ много, а все таки, поуправясь съ матеріяльными дѣлами,— иногда съ горничной, иногда съ отцемъ, отправляется, бывало, къ своей Темирѣ; иногда и за ней заѣдутъ, и увезутъ, такъ, въ простые дни, гдѣ часто кромѣ

Дубравы никого не было; и эти бесѣды въ троемъ были самыя бесѣды. Будьте на мѣстѣ Сашеньки и спросите сами себя: что бы вы чувствовали къ Дубравѣ? Представьте себѣ: Дубрава молодой человѣкъ, котораго и безъ того всѣ уважали. Отъ хорошаго уваженія до хорошей, т. е. умной любви, два колпбрины шага, — стало—быть, его и любили всѣ, кромѣ тѣхъ, кому была надобность ненавидѣть; для Сашеньки эта надобность не существовала: она столько обязана этому безкорыстному другу, онъ столько постралилъ, столько сдѣлалъ для любимца ся души; Дубрава вслѣически доказалъ, что онъ истинный другъ; а истинный другъ такое сокровище, такой безцѣнный даръ. Божій, что его вслѣически надо беречь—и Сашенька берегла его всею своею ласкою, дружбою, пополамъ съ признательностью; ко всему этому, она дѣвушка, онъ мужчина; она хорошенькая, онъ недурной; онъ ее видить сегодня, завтра и такъ далѣе; она его видить сегодня, завтра и т. д. а бѣсѣ и день и ночь все видить, и не спать, и сѣетъ плевелы. Пока сѣалось, этого никто изъ троихъ не замѣчалъ, а въ городу только цомигивали глазками. Когда посѣвъ началъ входить, каждому изъ нашихъ трехъ показался, миленкой травкой — ботаники никто изъ нихъ не зналъ: рѣзвясь, они даже и пощипывали ее подъ часъ,—въ городу ужъ пальчиками показывали. Агнія Богдановна, встрѣтясь на одномъ печерѣ гдѣ-то съ Тсемирой, эмтейкой заползла ей въ

— 67 —

грудь, и добрыхъ золотника два
впустила ей своего яду.—

— Это всё видятъ, кромѣ васъ.
Степенникъ Дубрава завладѣлъ не-
вѣстою друга; ну-да, конечно, межъ
друзьями ничего цѣтѣ раздѣльного.

Темира досихъ поръ, не то что
любила, не то что не любила Ду-
браву, а какъ генеральская дочь,
была увѣрена, что ей стоитъ лишь
захотѣть, и Дубрава,— ея: не крѣп-
ко дорожила; но когда навели ее
на благую мыслъ, когда она при-
помнила все прошлое и сама уви-
дѣла, что-то похожее на правду,
то и сказала на другой день при-
шедшему Дубравѣ.

— Зачѣмъ вы къ намъ пришли?
ступайте къ своимъ возлюблен-
нымъ — васъ ждуть!

— Къ возлюбленнымъ? ждутъ
мена? — говорилъ остолбенѣлый
Дубрава, крестясь и отступая съ
каждымъ вопросомъ назадъ. Изви-
ните, Татьяна Петровна,— вѣрно
послѣ вчерашняго балу васъ рано
разбудили.

— Не смѣйте дѣлать такія гру-
бости; кто вамъ далъ право?... не
смѣйте и говорить со мной, я
васъ ненавижу, презираю... тор-
говать такъ дружбой — это ужас-
но! Я не могу видѣть васъ...

Она убѣжала. Дубрава посто-
ялъ, цостоялъ, помялся на од-
номъ мѣстѣ — ушелъ. Къ обѣду
за нимъ прислалъ самъ Генералъ:
«дожидаются кушать,» — его не би-
ло дома; и никто не зналъ гдѣ?
Сашенька на другой же день при-
шла было за очень нужнымъ дѣ-
ломъ къ Темирѣ: матери не би-
ло дома; а та просила извинить:
«никакъ не могутъ видѣть.» Что за

еролаштъ? подумалъ я; и сталъ
поджидать Вѣнцова, а онъ какъ
тутъ.

— Шабашъ! скомандовалъ Лу-
нсьъ, правившій рулемъ на ка-
терѣ, плывшемъ по адмиралтей-
скому протоку къ бону: веслы
взлетѣли, какъ крылья, и легли на
катерѣ, еще багоръ не успѣлъ
уцѣпиться за бонъ, Вѣнцовъ од-
нимъ скачкомъ былъ уже на немъ
— бѣгомъ: вотъ уже и вбѣжалъ.

— Ахъ!..

И двѣ души слились въ одну.
Сашенька только что успѣла во-
ротиться отъ Темиры, не хотѣв-
шей принять ее, и перебираясь
въ книжкахъ, оставленныхъ ея
женихомъ, плакала, когда вошелъ
Вѣнцовъ. Что можетъ быть отрад-
нѣе для жениха: певѣста безъ не-
го проводить время въ слезахъ,
стало быть, любить. Вы были лю-
бимымъ женихомъ милой певѣс-
ы? Вы разлучались съ ней хоть
для поѣздки въ Царское Село? —
Ну, такъ вы хоть немножко знаете,
что такое встрѣча послѣ долгой
разлуки: знаете все, что при э-
томъ дѣлается, о чемъ говорится?
Вѣнцовъ и Сашенька все это офи-
ціально исполнили, даже перепол-
нили весьма важными прибавле-
ніями; можно, если хотите, перес-
считать, одинъ за однимъ, всѣ эле-
менты блаженства двухъ сердцъ,
такихъ какъ наши героп, мож-
но дать понятіе о ихъ упоешіяхъ,
о ихъ восторженномъ пареніи, гдѣ
то далеко, высоко надъ землей,
но представить цѣлое, какъ оно
было — слуга покорный!

Послѣ трехъ дней, проведен-
чыхъ женихомъ безвыходно у

— 68 —

невѣсты, онъ стали выгѣзжать,—
хотя до смерти имъ, особливо ей,
не хотѣлось дразнить свойъ бла-
женствомъ свѣтъ; но свѣтъ не-
премѣнно требуетъ этой подати:
ему нужны матеріялы въ главу
злословія, пересудовъ, а тутъ бо-
гатѣйшіе матеріялы: давай ихъ сю-
да! и женихъ съ невѣстой явились.

Вы конечно повѣрите, что Иванъ
Ивановичъ, такъ низко оклеветан-
ный,—по словамъ его друзей—а
у кого ихъ нѣтъ? —въ домъ гене-
рала, въ поддѣлкѣ будто бы пись-
ма къ матери Вѣнцова,—двинулъ
всю свою партію, кромѣ своеруч-
наго содѣйствія его сестрицы и
племянницы,— и многихъ успѣли
даже увѣрить за тайну: что Дубрава
нашелъ средство пробраться въ тю-
ремный замокъ, гдѣ за фальшивыя
ассигнаціи сидѣлъ жидокъ, мастеръ
подписываться подъ какой угодно
почеркъ, что онъ имъ написалъ чер-
новое письмо, приноравливаясь къ
почерку Ив. Ив-ча; а для этого вык-
рали у него черезъ горничную нѣ-
сколько писемъ — и намѣками да-
вали знать, что и самъ генералъ
былъ въ заговорѣ; короче, Иванъ
Ивановичъ съ братьею мало по ма-
лу, такъ успѣлъ оправдаться въ гла-
захъ астраханцевъ, съ немногими
исключеніями, что о немъ иные
искренно сожалѣли, общали дѣй-
ствовать на генерала и обратить
его на путь правый.—За то ужъ
Сашеньку, Таню и Дубраву и Вѣн-
цова растерзали на кусочки: рас-
пустили такую путаницу, что и
самъ Деви не разложилъ бы ее на
элементы, и не дознался бы, кто
изъ нихъ въ кого влюбленъ, и кто
на комъ женится и не женится.

Въ то же время,— надо знать,
когда пріѣхалъ Вѣнцовъ, явился
въ общество съ невѣстой, когда уже
назначили черезъ недѣлью свадьбу,
тогда у Темиры отлегло на ду-
шій; но желая проучить Дубраву,
и помучить Сашеньку, она встрѣ-
тила Вѣнцова во всею обворожи-
тельною лаской, вниманіемъ, запи-
малась имъ не меньше, какъ не-
вѣста: шутила, острила, хвалила,
ну такъ, что какойнибудь олухъ,
который всякую ласку дѣвушки
считаетъ за любовь къ себѣ, самъ
бы разнѣжился. Вѣнцовъ видѣлъ
это, и принималъ за одно уча-
стіе въ судьбѣ любимой подру-
ги; его блаженство, не вмѣщав-
шеся впутри, такъ лилось че-
резъ край, что онъ и не думалъ,
и не могъ брать на себя личи-
ну равнодушнаго, въ обращеніи
съ Темирой—да онъ теперь и со
всѣми таковъ: всѣхъ готовъ былъ
надѣлить своей полнотой, источ-
никъ которого была одна Сашень-
ка; но Сашенька не такъ это по-
пимала, или лучше, совсемъ не
попимала, что около нее дѣлается.
Подойдетъ къ жениху—онъ съ нею
весь радость, весь восторгъ; оста-
витъ ли его съ Темирой—онъ и
съ ней таковъ: вотъ и набѣжить и
набѣжить темное облачко, зашеве-
лить, что-то на душѣ,—«она бы
ис ласкалась такъ, если бъ онъ не
подалъ поводу!» но женихъ опять
къ ней, и опять куда еше дѣ-
вается. Только при прощаніи,
сильно ее кольнуло.

— Не падолго, Ефремъ Василь-
евичъ? говорила ему Таня съ тор-
жествующимъ лицемъ—вы завтра

— 69 —

будете у насъ объдать? Сашенька,
привези его.

Вънцовъ ничего не зпалъ, пи-
чего не видѣлъ, кромѣ своего уно-
сенія, неспособный вмѣстить что-
либо другое—отблагодарилъ какъ
нельзя любезнѣе, и пошелъ про-
вожать невѣсту. Дубрава, тутъ же
съ нимъ простившійся, стран-
нымъ дребежжущимъ голосомъ при-
бавилъ — я жду тебя, ты скоро
придешь?...—«сей часъ, вотъ толь-
ко провожу.» Дорогой Сашенька
молчала, и чуть—чуть слышно
отвѣчала на ласки, на пожатіе ру-
ки восторженному жениху. Пе-
реходъ былъ въ нѣсколько ша-
говъ — такъ онъ, почти во всю
дорогу говорившій о разныхъх при-
готовленіяхъ, имъ сдѣланныхъ къ
свадьбѣ, и незамѣтилъ, что его
невѣста не въ духъ. Когда пришлі,
когда подали огонь, онъ взгля-
нулъ и испугался.

— Что съ тобой, мой ангелъ?
ты блѣдна... садись, пожалуста
садись. — Одеколону, капель, эй
Мароа, живѣе!

— Не безпокойся, мой другъ,—
ничего, такъ—пройдетъ. Я долж-
но быть очень устала — голова
болитъ.

Удостовѣрлясь, что это и въ са-
момъ дѣлѣ просто: съ утра все
на ногахъ, все хлопотала, цѣ-
лый вечеръ на скачкѣ—измучи-
лась. Онъ упросилъ ее сейчасъ
же лечь въ постель, простился, и
ушелъ нѣсколько встревоженный.
—Дубрава спалъ уже.

Былъ въ Астраханѣ Вавила Ан-
дреевичъ, старый холостякъ, за-
писной ходатай по сплетнямъ;
языкъ—точно бритва; всѣ боялись

его за этотъ злой языкъ, и тер-
пѣли въ домахъ за всезнаніе, без-
численные анекдоты, и за то, что
онъ подъ часъ умѣлъ смѣшить,
хоть и падоѣдалъ навязчивостью
дѣвицамъ, и для потѣхи, разго-
нялъ ихъ дерзкими двусмыслен-
ностям, — за это ему иногда от-
казывали отъ дому; по онъ, какъ
тараканъ, умѣлъ находить щелку,
и снова пролезалъ. У многихъ дѣ-
вицъ онъ даже былъ повѣреннымъ
въ сердечныхъ секретахъ, и на
этотъ разъ былъ истинно честный
человѣкъ—желѣзный сундукъ: что
положите, никто не вынетъ. Это
всѣ знали. Умѣя читать сердеч-
ную грамоту по глазамъ и посту-
камъ — онъ сейчасъ вкрадывался
въ довѣренность; и горе той, ко-
торая вздумала бы запираться: зав-
тра же весь городъ все узнаетъ.
Вотъ почему считали за Божеское
наказаніе, если Вавила Андреевичъ
возьметъ въ комъ нибудь участіе,
—хоть плачь, да бери его въ повѣ-
ренные! одна Темпра, авторите-
томъ генеральской дочери и язы-
комъ не тупѣе его—умѣла отдѣ-
лываться, и собой заслоняла Са-
шеньку до дня размольки. Вави-
ла Андреевичъ со всѣми на ты—
п задушевный другъ Ивана Ива-
повича. Ни за что въ свѣтѣ не за-
пачкалъ бы я этимъ характеромъ мо-
ихъ странницъ, хоть правду ска-
зать, было бы чемъ блеснуть, въ
родѣ... кого бы вамъ сказать? —
пу, въ самомъ модномъ нынѣшнемъ
родѣ, — если бы, хоть капельку
пересказать о его подвигахъ. Вы
сами догадаетесь, какую роль иг
ралъ онъ въ завязкѣ теперешней
—Богъ знаетъ—веселой или пла-

— 70 —

чевпой драмы; какъ върио, математически у нихъ все было рассчитано. Но потому только рѣшусь на минутку выставить его, что онъ съ самаго начала и до сихъ поръ мастерски благодѣтельствовалъ нашимъ друзьямъ.

Давно уже издалека наводилъ онъ Темиру на то, что Дубрава занимается Сашенькой; а Сашенькъ запѣвалъ было эротическими стихами о достоинствахъ и прелестяхъ Дубравы и его нѣжной любви къ ней, которой онъ, какъ ни притворяется, не можетъ скрыть: всѣ видятъ и говорятъ.

Но та еще мастероватѣе отдѣлывалась — это его бѣсило! Разъ какъ то въ расплохъ, онъ, что называется — срѣзалъ ее нановалъ: это ужъ давненько было, такъ мы послѣ вспоминьмъ. А теперь займемся настоящимъ.

Прежде всѣхъ пришелъ Вавила Андреевичъ вчера къ Эглевымъ, и между шутками, разсказами — мать какъ-то отвернулась по хозяйству, — сталъ выхвалять Вѣнцова, подшучивалъ надъ простотою Сашеньки, которой и не снится, что ея женихъ влюбленъ — въ васъ, сказалъ онъ, глядя Темирѣ пристально въ глаза.

— Вы съ ума сошли, Вавила Андреевичъ; съ чего вы это взяли?

— Полноте прики дываться; вы знаете, мой лорнетъ волшебный (онъ наводить на нее лорнетъ) — а что? что? зачѣмъ краснѣете? вѣдь вамъ не противно оттятать у хорошенькой невѣсты миленькаго жениха, особливо, когда она еще про запасъ подготавливаетъ себя другаго, изъ дружбы къ своей искренней пріятельницѣ: — признайтесь, вы любите Ефрема Васильевича?

— Вы самъ бѣсъ, я васъ боюсь... оставьте это... скажите, что Катерина Кузьминишна, выздоравлиwaєть?

— Какая тутъ Катерина Кузьминишна; вамъ говорятъ, что въ тотъ день когда Ефремъ Васильевичъ, по пріѣздѣ, приходилъ къ вашему папенькѣ, вы вбѣжали въ кабинетъ, утащили его въ гостиную и проговорили съ нимъ не одинъ часъ. — Вотъ маменька идетъ — хотите я у нея спрошу...

Бѣдная номертикъла, видя, что этотъ жидъ все знаетъ, и съумѣетъ самый невинный или, когда угодно, опрометчивый поступокъ, представить въ самомъ черномъ видѣ и разгласить по городу...

— Постойте, постойте, я послѣ все вамъ разскажу. » Можете судить о томъ направленіи, какое онъ далъ объдной Темирѣ, когда, слово по слову, выпыталъ у нее все, что было на душѣ. А на душѣ у нее въ самой вещи былъ хаосъ, въ которомъ она и сама не могла дать отчета: ревность къ Дубравѣ, мщеньице къ Сашенькѣ, убѣжденіе, что Вѣнцовъ умный и любезный человекъ, способный и ее. заявлять; — тѣмъ лучше для Вавилы Андреевича: вѣ мутной-то водѣ и ловить. Онъ рѣшительно успѣлъ ее разсорить съ Дубравой, съ Сашенькой, и направить на Вѣнцова. Онъ же продиктовалъ ей и прощальную фразу. Онъ же на другойдень явился я къ Дубравѣ.

Обадруга давно ужевестали: имъ что-то худо говорилось; трое то-

— 71 —

варищей моряковъ сидѣли, курили трубки и говорили о вчерашнемъ балѣ и красавицахъ. Вѣнцовъ ничего не слышалъ, одѣвался и спѣшилъ къ невѣстѣ, о здравовѣ которой еще съ вечера наказалъ Василью справиться; и Василій сей часъ только пришелъ, принесъ поклонъ, добрую вѣсть:— «Александра Степановна вставши, изволить одѣваться, и просить васъ къ себѣ.»

—Ужъ эти мнѣ женихи, загово рилъ Вавила Андреевичъ,—весь свѣтъ для нихъ померкъ: не хотятъ и съ добрымъ пріятелемъ словца два три переговорить; а я такую дальнą тащился.

—Помилуйте, Вавила Андреевичъ, мнѣ всегда приятно васъ видѣть, но я не хозяинъ здѣсь... сказалъ Вѣнцовъ надѣвая бандульеръ.

—А,да, я и забылъ, Павелъ Николаевичъ хозяинъ: что, братъ, такъ надулся—знать перебаловалъ вчера.

—Да, усталъ до смерти, не выспался...проснулся рано...голова болить, сказалъ Дубрава, подавая ему трубку, и глядя въ землю.

—То-то, братъ, усталъ,—голова болить: заболить и не голова, когда чужая невѣста не дается... ась, пріятель? такъ развѣ дѣлаютъ друзья?

—Что вы этимъ хөтите сказать, спросилъ Вѣнцовъ, вспыхнувшій какъ порохъ, подойдя къ Вавилѣ Андреевичу.

Не перемѣняя своего адскаго спокойствія, — ежелп оно есть въ аду — и затянувъ во всю угробу дымъ, онъ выпустилъ цѣлый столбъ прямо на вопрошавшаго, и тономъ дружескаго укора

и участія, сказалъ глядя во всѣ глаза:—ты человекъ морякъ, честно служишь Богу—Государю, работаешь за десятерыхъ—по годамъ разлучаешься съ невѣстой, поручаешь ее друзьямъ на сохранение, —а друзья приберегаютъ для себя. Слава Богу, обошлось; а право грѣшно, Павелъ Николаевичъ...

—Жидъ! — Я размозжу твою голову, если ты посмѣешь пикнуть и чернить тѣхъ людей, на которыхъ и глядѣть тебя не позволено,— заревѣлъ Вѣнцовъ, подобѣжавшій къ нему съ распростертыми кулаками. Дубрава удержалъ его.

— Такъ всегда поступали истинные философы!.. отвѣчалъ Вавила Андреевичъ, даже не мигнувшій ресницей — кулакомъ скорѣй всего убѣдишь въ чемъ угодно, хоть и въ томъ: что земля плоска, что на землѣ есть друзья... пу, чтожъ ты остановился?... за правду я умереть готовъ; и любя тебя какъ сына, совѣтую: присядь, не горячись, и разбери толкомъ, какъ философы...и еще ты навязывалъ мнѣ свою философию!... а самъ при первомъ спросѣ, при первой, можетъ быть, шуткѣ....

— Вы шутили? ахъ, вы ужасно шутите., тутъ ни чья философія не устоитъ, сказалъ, двумя тонами ниже, Вѣнцовъ, у котораго поотлегло на душѣ.

—То-то же нѣтъ; вотъ, братъ, философія! Вавила Андрѣевичъ указалъ на свою грудь.—«Она идетъ на вѣрную обиду, можетъ быть, на увѣчье; но чтобъ спасти обманитаго, не шутить тамъ, гдѣ дочь

— 72 —

жно говорить правду—и я говорю правду; и не за угломъ—при всѣхъ васъ; и не съ бухтыбарахты говорю. Ты развѣ не замѣтилъ, съ кѣмъ твоя невѣста вчера переглядывалась, какъ она была скучна, какъ ей было совѣстно, какъ она повѣся носъ. пошла съ тобой; тебя здѣсь не было, а мы были: и всѣ видѣли—вотъ хоть у нихъ спроси: для меня они люди посторонnie и твои пріятели: господа! сказалъ онъ обращаяеь къ офіцерамъ, не дайте солгать: Андре сандра Степановна, не обращалась ли съ нимъ,—указывая на Дубраву, какъ съ женихомъ: всегда вмѣстѣ—какъ горлицы, не разлучны; Татьяна Петровна между ними была такъ себѣ... кулиса, за которую они прятались отъ людей.

—Увольте насъ, Вавила Андреевичъ, заговорилъ одинъ изъ офицеровъ—мы ничего не зпаемъ. Конечно, они обращались дружески... можетъ быть...

—Кто же могъ быть такъ близокъ къ довѣренности Александры Степановны, какъ не другъ жениха, сказалъ другой съ полу улыбкою.

—Я не думаю, чтобы изъ другихъ можно было выводить людей; но не берусь и отрицать — не знаю! Вамъ лучше знать; сказалъ третій принимаясь за шляпу.

Окаменѣлый Вѣнцовъ глядѣлъ на перваго, на втораго, на третьяго по очереди, потомъ на Дубраву. Дубрава, спокойно стоялъ при слонясь къ печкѣ, и уставъ глаза на Вавилу Андреевича; а тотъ, не переставая затягиваться съ самымъ безмятежнымъ спокойствіемъ,

глазъ на глазъ, боролся со взорами Дубравы.

—Господа, сказалъ Вѣнцовъ товарищамъ, поддѣлывалось подъ хладнокровіе, вы будете мнѣ отвѣчать, если вздумаете послѣ отпереться отъ теперешнихъ намѣковъ, когда я докажу что это ложь.

—Ложь или правда, намъ что за дѣло.

—Помилуй Ефремъ, что ты пристаешь къ намъ? — вотъ въ чужомъ пиру похмелье, отвѣчалъ другой.

—Ты лучше у него спроси, сказалъ третій, указывая на Дубраву; онъ твой другъ, онъ и дастъ тебѣ отчетъ въ своемъ поведеніи... прошай!

Трое ушли. Вѣнцовъ посмотрѣлъ вопросительно на Дубраву—тотъ подошелъ къ нему, подалъ руку. —«Пойдемъ, Ефремъ: и тебя и мнѣ пора—мой совѣтъ, остерегись: тутъ мнѣчего и спрашивать, мнѣчего и отвѣчать: сегодня бенефисъ Вавилы Андреевича, развѣ ты не знаешь? пойдемъ.

Вѣнцовъ, какъ деревянный, не трагался съ мѣста: Вавила Андреевичъ всталъ, съ видомъ человѣка готоваго на рѣшительную операцию, и подойдя къ Вѣнцову, сказалъ настойчиво, но кротко.

—Еще разъ говорю, осмотрись: за ложь мою отвѣчаю публичнымъ званіемъ клеветника — чѣмъ тебя угодно; за правду постою жизнію. Нѣчего тебя его спрашивать, потому что мнѣчего ему тебя отвѣчать; а то что есть, онъ въ вѣкѣ не скажешь. Лучше всего спроси Татьяну Петровну—она всѣхъ васъ любитъ, она дѣвушка правдивая,

— 73 —

не навидитъ сплетни—спроси ее: и если она скажетъ, что я солгалъ: сей часъ пистолеты, или въ угодловную, что тебъ угодно. Прощай.

И тихими тагами вышелъ изъ комнаты, праведникомъ шелъ по улицѣ, и скрылся.

—Что скажешь, Павелъ?

—Что хочешь, Ефремъ; отвѣчалъ тотъ кротко—теперь я не судья въ своемъ дѣлѣ; а за поступки свои всегда готовъ съ отвѣтомъ. По моему, это всѣмъ намъ экзаменъ; помолпись, успокойся—брось! поступишь иначе—будешь жалѣть.

Не говоря ни слова, Вѣнцовъ вышелъ; и прямо къ генералу.

—Татьяна Петровна встала?

— Почиваетъ, сударь, отвѣчалъ человекъ къ въ передней.

—Генеральша?

—Почиваетъ, сударь—не угодно ли часа черезъ два.

Вѣнцовъ уже захлопнулъ дверь: пять разъ онъ удерживалъ свой скорый ходъ, и всякой разъ, увекаясь огненнымъ или паровымъ движителемъ, шелъ почти бѣгомъ. Ему хотелось дорогого обдумать—какъ бы поосторожнѣе объясниться съ невѣстой. Въ сѣняхъ по стоялъ, перевѣръ духъ — обдумать ничего не могъ. Сашенька встрѣтила его по обыкновенному, но чуть-чуть, что-то шароховатое было на лицѣ. Вѣнцовъ машинально поздоровался, и сѣлѣ; отгрызъ полъ ногтя.

— Александра Степаиовна, не угодно ли вамъ съесть? намъ надо объясниться, — сказалъ онъ голосомъ, не предвѣщавшимъ добра.

— Съ удовольствіемъ, Ефремъ Васильевичъ, отвѣчала она его тономъ, пѣсколько улыбаясь, — сяду—извольте объясняться?

— Пока еще есть время-мы можемъ разойтись... Вы любите другаго.

Сашенька вскочила, посмотрѣла на него во всѣ глаза.

— Разойтись?—.. другаго? что съ тобой, Ефремъ, дай руку; къ чему это убійственно — вы?

Ефремъ отвелъ руку, и тоже всталъ со стула.

— Я васъ спрашиваю, сударыня, если вы любите, выбрали другаго, то мнѣ пріятно будетъ видѣть васъ счастливою за другимъ.

— Да, я люблю другаго — моего Ефрема, не такого какъ теперь...

— Я не шучу, сударыня.

— А я еще меньше шутила сказавъ и доказавъ, что я тебя, тебя, Ефрема Васильевича, единственного друга моей души, одного люблю—понимаешь?

— Вы любите Дубраву?

— Люблю: развѣ это новость для тебя...

— Такъ желаю вамъ всякаго благополучія. Вѣнцовъ уже собирался къ двери. Она бросилась, остановила его.

— Постой, теперь я прошу объясниться; кто тебъ сказалъ, что я влюблена въ Дубраву?..

— Вавила Андреевичъ.

Сашенька остановилась. Подумала.

— Я все понимаю, сказала она. Можетъ быть я виновата поступками, но не виновата чувствами. Въ присутствінѣ Божіемъ говорю: я тебя любила, люблю и буду любить одного. Хочешь върь, хочешь не върь. Объясняться да-

— 74 —

лѣе не стану: объясненія лишь пуще затмятъ. Точно такойже вопросъ я готовила тебя — твое вчрашнее обращеніе съ Темирой... я цѣлую ночь проплакала.

— Я ничего не видѣлъ, мой другъ, какое обращенье?

— Върю; точно же такъ и я, ничего за собой не видѣла, да люди замѣтили; послушай, ангелъ мой небесный, сказала она, обнавъ его съ нѣжностью, единственное средство, по твоей пословицѣ: долой-долой, рѣшительно все, стереть, и больше не поминать. Недавно отблаговѣстили къ обѣднѣ, пойдемъ въ Царьковъ... я вижу, тутъ замѣшался третій. Если любишь—върь мнѣ на слово. Когда ни будь современемъ раскажу, а до того, обѣщай ни когда не снравить, не думать, не сомнѣваться—долой, все долой! говорила она, пориная своей рукой его лобъ, глаза, какъ бы обметая пыль; — если я и въ самомъ дѣлѣ, чего и сама не знаю, виновата, то ужъ ни какъ не преступна, и въ тысячу кратъ заслужу тебя покорностью, любовью и молитвой; теперь ни ты, ни я не въ состояніи распутать... такъ темно... дай слово, до пятницы — ни куда. Люди ужасно злы или праздны. Я и прежде такъ тебя упрашивала, не выбѣзовать... ничего бы этого не было... пойдемъ же, душечка, пора.

Въ церкви ей сдѣлалось дурно: чуть не упала; женихъ испугался, хотѣлъ было увести домой.

— Нѣтъ, я останусь до конца — посади меня, да попроси воды.

Нѣсколько успокоилась. Но къ концу сей сдѣлалось хуже. Ра- дость свиданія, муки на вечеръ, безсонница, объясненіе, гдѣ она напрягла всѣ душевныя силы, хо- тя по видимому говорила такъ хладнокровно и умно: Наконецъ, разширеніе сердца, сжатаго всѣмъ этимъ гнетомъ, въ молитвѣ передъ сердцевѣдцемъ... всего этого слишкомъ много для слабой дѣ- вушки. Ее отвезли домой въ коляс- кѣ, которую женихъ только вчера купилъ, и положили въ постель.

— Докторъ взялъ мѣры. Женихъ, забывшій всѣ сиплетни и подозрѣ- ніе, разсѣявшіяся какъ дымъ, едва дышалъ у ея постели, тысячу разъ просилъ у нее прощенья за свою горячку и опрометчивость, обѣ- щалъ затыкать уши, закрывать глаза отъ всѣхъ покушеній человѣ- ческой злости противъ ихъ согла- сія; разливался въ услугахъ, нѣж- ности и ласкахъ; о какъ все это живить человѣка... люди, люди! еслибъ вы знали, какъ убій- ственно для окружающихъ, ваше хмурное лице, ваше презрѣніе къ ихъ спокойствію, и какъ отраденъ для нихъ самый малый привѣтъ; естествѣ вы не поставляли своего достоинства въ роль неприступна- го буки! —отраднѣе бы жилось на свѣтѣ. Ахъ, какъ признательна, съ своей стороны, была Сашинька. Не будетъ иперболы, если скажу — она обливала своего друга нѣж- ностью и любовью; ни на минуту не отпускала его отъ себя. Глядѣ- ла ему въ глаза, какъ ангелу, и только замѣтя его усталость, сказа- ла: «мнѣ, хочется уснуть—пожалу- ста, мой другъ, въ гостинной при- лагъ и ты, пока паненька придетъ.»

— 75 —

Ефремъ Васильевичъ, посадивъ горничную къ ней, а человѣка въ передней, чтобъ ни кто и дверью не стукнулъ, и не говорилъ громко, часто подходилъ къ дверямъ, и когда увѣрился, что Саша уснула, прилегъ и самъ.

Долго ли все это протянется? Если переписывать, да пересказывать всѣ человѣческія козни и навѣты, да расплетать всѣ узлы и петельки—придется не женить ихъ: нѣтъ, нѣтъ — скорѣе обвѣнчать! тогда, покрайней мѣрѣ, хоть и покусаютъ, да не разведутъ. И такъ, въ силу данной мнѣ авторской власти, въ назначенный день они

обвѣнчались, пиръ былъ во весь городъ: танцовали до солнечнаго входа. Всѣ были, кромѣ Дубравы. Счастливцы жили припѣваючи. Я у нихъ не былъ — меду-вина не пилъ; а знаю, что не смотря на молодость, Ефремъ былъ рѣдкій мужъ, — Александра Степановна, примѣрнѣлъ жена. У добраго человѣка въ чужѣ сердце радовалось глядя на нихъ; у злаго человѣка... ну, да Богъ съ нимъ. Счастливые, они, по прежнему всѣхъ любили, ко всѣмъ были довѣрчивы, а Господь, по прежнему, хранилъ ихъ отъ человѣческихъ козней... благословенная парочка!

— 76 —

КОМЕЦЪ.

— Какъ конецъ? какой конец? —да развѣ не тамъ конецъ? какого еще конца? —у добрыхъ авторовъ даже не женятъ, еще до женитьбы отправляютъ героя или героиню, а кто погеніальнѣе, такъ и обоихъ къ праотцамъ... а вы, сударь, и такъ нарушили обще принятую теорію, — женили ихъ благополучно, по классической формѣ,—будетъ съ васъ; или мы не станемъ читать...

—Читать или нечитать, воля ва-
ша, а писать, такъ писать, воля на-
ша; мы вашимъ добрымъ авторамъ,
и намъ добрые ваши авторы—не
указъ; Маякъ на долю выбралъ тер-
пимость: общалъ равно свѣтить и
вашимъ и нашимъ. Ваши теоріи
передъ вами; а мы себѣ, свонмъ пу-
темъ, сберегли таки героевъ, къ
удовольствію животолюбивыхъ чи-
тателей: женили ихъ, и рѣшились
еще таки порядкомъ пописать...

— Создатель, да о чемъ же?

— Какъ о чемъ? — мало ли: вотъ,
напримѣръ, предложимъ вамъ очень

хорошія разсужденія о супру-
жествѣ, о жизни, о смерти; какъ
пе найти о чемъ, — все статьи
интересныя, въ любой журналъ
возьмутъ, а въ книгу — и по-
давно.

— Помилуйте, да ужъ не хочеть
ли онъ учить насъ какъ школьни-
ковъ? съ чего это онъ взялъ? да нын-
че каждую повѣсть, каждую драму,
романъ пишутъ такъ, чтобъ было
одно дѣйствіе, движение, страсть; а
умничьанье, резонёрство — въ сторо-
ну. У больте сударь насъ, увольте;
пынче и дѣтей стараются запимать,
а не учить; а мы, слава Богу... у
самыхъ у насъ ужъ дѣти! Скоро ли
это педантское слово, ушить, вычер-
кнутъ изъ своваря образованныхъ
людей? — надоъло!

«— Вѣкъ живи, вѣкъ учись,»
милостивые государи и государы-
ни! вамъ неугодно учиться въ кни-
гахъ, такъ лекцію прочтутъ вамъ
на дѣлѣ... да какую? да еще одну
ли? — нѣтъ, полнѣшенькой курсъ!..
вотъ какъ нашему Вѣнцову. Ахъ я

— 77 —

и забылъ о немъ; пу послѣ — теперѣ
хочется такъ ноговорить. Да будетъ
подавлѣнъ всюю тяжестью маклату-
ры всесязычныхъ типографій, да бу-
детъ на вѣки выпачканъ всевозмож-
ными, всѣцѣтными чернилами, и
писчими и печатными, тотъ, кто пер-
вый поднялъ тревогу вообще про-
тивъ умничанья, резонерства, тогда
какъ слѣдовало бы только пальцемъ
погрозить на глупое резонерство!
что такое, резонерство? это дѣйствіе
ума въ человѣческой жизни. Какая
же святотатственная рука осмѣл-
лася наложить на умъ оковы? —
будто человѣкъ, для нашей потѣхи,
обязанъ только дѣйствовать руками,
ногами, гримасами душія — страстя-
ми; провалісь онъ окаянныя! — и
не смѣй показать свой умъ, подумать
въ слухъ, размышлять. Очѣмъ раз-
мышлять? какъ размышлять? для
чего размышлять? — иная статья.
Подобно, какъ и увасъ: какія дѣй-
ствія, происшествія расказывать? —
Нѣтъ, господа творники! вызвались
вы намъ рисовать человѣка въ дѣй-
ствіи, такъ прежде всего покажи-
те намъ благороднѣйшую часть
его дѣйствій: какъ онъ дѣйствуетъ
умомъ, чувствомъ, волей, а потомъ
уже, дѣйствіе руками, ногами, грі-
масами, будетъ просто оболочка, а
а не сущность дѣла. Увасъ на выво-
ротѣ? въ добрый часъ, пишите по
своему, а мы — по своему! Вы не-
станете читать? — прочтете: хоть
для того чтобы покритиковать.
Но помните, господа; если иные,
отъ وبдности головной мебели,
во зло употребляли дары ума, и
мучили резонерствомъ, ни къ селу
ни къ городу, то это не даетъ
вамъ права отвергать, что человѣкъ,

въ натурѣ, въ гостиной, въ разго-
ворѣ совсемъ не умствуетъ, не ум-
ничаетъ, не разсуждаетъ; да чтожъ
мы дѣлаемъ? да чѣмъ же мы и хва-
лимся другъ передъ другомъ, какъ
це резонерствомъ, въ каждомъ раз-
говорѣ — сплошь. Въ оригинальѣ
есть, а въ копіи не надо? — спасибо!
вѣчно одна и таже пѣсня: изъ за
 злоупотребленій — гнать со свѣту
вещи добрыя, полезныя, неизго-
чимыя! нѣтъ, воля ваша, а я таки
себѣ буду разсуждать, и пачну—
о счастьи; прекрасно! вотъ хоть,
къ слову, о счастиі Вѣнцовыхъ, по-
чему не сказать, что они такъ бы-
ли счастливы, такъ это баженство
красило даже наружность ихъ, что
самъ безкорыстный Иванъ Ивано-
вичъ позавидовалъ имъ; ахъ, да, и
забылъ — вотъ видите, сколько
у насъ еще нерѣшеныхъ дѣлъ? Ге-
нералъ хотѣлъ было просить о пе-
реводѣ Ивана Ивановича за отли-
чіе, въ другіе порты: Вѣнцовъ уз-
налъ и умолилъ оставить его тутъ.
Не знаю, похвалилъ ли бы его за
это Талейранъ, если бы живѣ бы-
лъ? Иванъ Ивановичъ, черезъ не-
дѣло же послѣ свадьбы Вѣнцова
просился въ морѣ, и уѣхалъ съ
сестрой и племянницей, которая
поселились въ Баку. Иванъ Ива-
новичъ стоялъ тамъ на посту бра-
нитвахты. Въ Баку одинъ боя-
тый купецъ изъ армянъ имѣлъ
дочь, не очень красную, не очень
молодую, но за то удивительно
какъ молодіѣ и скрашивалъ ее
миліопѣ приданаго. Иванъ Ива-
новичъ влюбился, женился, тѣсть
вскорѣ умеръ, остались наслѣд-
ники, и какъ-то по древнимъ
Григоріанскимъ законамъ съумѣ-

— 78 —

ли миллионъ раздѣлить между собы, а зятю съ сестрой выдѣлить тысячъ десять, такъ что-то. Иванъ Ивановичъ, крайне недовольный такою юриспруденциею, бросилъ жену, потому что худо по руски говорила, и ни какъ немогла понять, его доводовъ: «безъ миліона, де, годишься развѣ — на сафьянъ;» съ тѣмъ, и умерла, бѣдная. Между тѣмъ годъ спустя, Агнія Богдановна, математически убѣдившаяся, что ей за Вѣнцовымъ не бывать, влюбилась въ проѣзжавшаго черезъ Баку изъ домоваго отпуска поручика Ленкоранскаго батальона, вышла за него, и поѣхали съ матерью въ Ленкорань. Еще черезъ годъ явилась туда же другая жена, того же поручика, на которой онъ женился въ началѣ отпуска, тремя мѣсяцами раньше, чѣмъ на Агніи Богдановнѣ, общаясь выдти въ отставку и пріѣхать къ ней на житье. Жены принялись было за дележку надъ мужемъ. Но увидѣли, что мужъ есть существо, объектъ субъективно недѣлимый. Тягаться! — какая же выгода, сказали имъ? — то-лько однимъ офицеромъ будетъ меньше, а изъ одного, двухъ мужей не сдѣлаешь; на бѣду же тогда на границѣ была страшная нужда въ офицерахъ, вотъ ихъ и урезонили на мировую. Подумали, побранились, согласились бросить жеребій: Агніи Богдановнѣ досталось быть первымъ кандидатомъ на ваканцію — суирухи; она съ матерью опять явилась къ Ивану Ивановичу, и занigli такую жалкую партію en trois, что въ самомъ

дѣлѣ на нихъ жалко было смотрѣть. Добрые люди, которые любятъ обо всемъ судить, рядить, указывая на эту несчастную семью, приговаривали:

— По дѣломъ! какъ мѣряли, такъ и отмѣрилось имъ.

— Благо имъ! думалъ я самъ про себя, что все это съ ними служилось. Посмотрѣлибъ вы на нихъ теперь,— узнать нельзя: иеродидились; но еще вы увидитесь.

По исключеніи нашего счастливаго Вѣнцова изъ городскаго списка отборныхъ жениховъ, ваканцію его занялъ нашъ Дубрава, и что мудренаго: этотъ человѣкъ былъ весь чувство, весь огонь — для любви только и надо—къ тому же, не дуренъ собой, но въ другомъ родѣ. Невѣсты за него; онъ струсилъ,— бѣжать, и спрятался въ въ такой дикій нарядъ чудака во всѣхъ отношеніяхъ, что еще больше обратилъ на себя вниманіе. Онъ взялъ на себя роль привиллегированнаго невѣжи, говорилъ всѣмъ поученія, и старому и малому—и сдѣлалъ то, что дѣвицы, даже дамы, колоннами стали ухаживать за «отшельникомъ,»—такъ его прозвали: каждой хотѣлось сорвать оливу побѣды. Но чѣмъ больше гнались за нимъ, тѣмъ прытче онъ убѣгалъ. На досугѣ я раскажу вамъ и о его проказахъ, а здѣсь для послѣдующаго нужно расказать о немъ лишь кое-что. И во-первыхъ: что было послѣ обрученія Вѣнцова, вы знаете; что случилось передъ свадьбой—тоже вѣрно не забыли; все то, въ въ чемъ его обвиняли, такъ могло походить на влюбле-

— 79 —

ность, что бѣдный Дубрава, напуганный множеством подобныхъ вещей въ серьозномъ родѣ, убѣжденный въ безконечной штатости человѣческаго сердца, начиная съ своего, безъ ужаса не могъ подумать, что ему легко—особливо при помощи услужливыхъ лыжковъ, сторожившихъ каждый шагъ его—сдѣлаться орудіемъ растройства въ семьъ друга, для котораго и самую жизнь принести въ жертву, казалось ему вещью ни чего нестоюющею. Закутавшись маскою чудака, онъ далъ себя слово не бывать у Вѣнцова, начиная съ самаго вѣнчанья, и сдержалъ его. Ни просьбы, ни докуки друга, ни даже ссоры, ничто не помогло. Онъ съ восторгомъ встрѣчалъ его у себя; но къ нему ни ногой. Наконецъ, къ этому привыкли, какъ къ вещи самой обыкновенной.

Лѣтъ семь снутя послѣ женитьбы, года за три до своей смерти, Вѣнцовъ, собираясь въ походъ къ Персидскимъ берегамъ, всю почь, на канунѣ ухода, прозвелъ съ другомъ своимъ Дубровой, бесѣдул о прошломъ. Какъ бы предчувствуя, что это будетъ послѣднее свиданіе съ человѣкомъ, котораго вѣрную, безкорыстную любовь испыталъ онъ во всѣхъ видахъ,—онъ раскрылъ ему всю душу свою до глубины.

— Да, ты совершенно правъ, мой другъ, говорилъ Вѣнцовъ, если человѣкъ захочетъ только быть внимательнымъ по всему, что съ нимъ дѣлается, то въ малѣйшемъ событии жизни, ясно увидить отеческій перстъ Божій, который

точно за руку ведетъ его своимъ путемъ..., ахъ, какъ мы глупы и низки съ нашимъ высокимъ пра- сѣщениемъ и всезаніемъ.

«Кто зналъ меня семь лѣтъ назадъ, и увидить теперь—ужаснется неимовѣрной перемѣнъ, совершенному перерожденію моему. Я былъ, какъ дважды два, увѣренъ, что я такъ уменъ, глубокомысленъ, такъ изобрѣтателенъ, что свѣтѣ еще не видѣлъ такаго генія. «Я призванъ преобразовать весь родъ человѣческій, ни какъ не менѣ; я двину его на версту къ совершенству—мнѣ это ничего не стоитъ. Большія дороги будутъ уставлены, не верстовыми столбами, а монументами Вѣнцову, еще за живо...» Теперь, я бы смѣялся этому, какъ дѣтскимъ мыльнымъ пузырямъ, еслибъ эти мыльные пузыри такъ погибельно не сбивали меня съ прямой дороги до сихъ поръ. Помоги мнѣ, Павелъ, разоблачить мое самолюбіе, и проникнуть въ тѣ таинственные, но не вовсѣ скрытые пути, которыми Ангелъ хранитель наводилъ меня непрестанно, къ опытному сознанію моего пичтожества, слѣпоты и пустоты, и вывелъ такъ вѣрно па путь свѣта, съ которымъ и самая смерть не разлучитъ меня.»

И онъ началъ перебирать всю свою жизнь, усматривая во всѣхъ прошлыхъ событияхъ совсѣмъ ной смыслъ, чѣмъ прежде.

— Да, Ангелъ хранитель въ разныхъ видахъ былъ не разлученъ сомной. Я глухъ былъ къ его внутреннимъ внушеніямъ: что только Христосъ — наша му-дрость, оправданіе и совершен-

— 80 —

сто; я гасилъ тѣ свѣтлые лучи,
которые пробивались, какъ теперь
припоминаю: во время чтенія
книгъ, въ классъ Закона Божія,
во время службы въ Церкви. Все
это являлось, мелькало, исчезало.
потому что я не хотѣлъ прислу-
шиваться, смотрѣть — я видѣлъ
только свою работу, свои силы,
самодѣльныя совершенства и упо-
валъ на нихъ какъ на гранитъ.
Еще князь Сергій говаривалъ ми:
«занимайся философіей, из больше
и прежде всего, полюби Христа: у
него та премудрость, которой на-
прасно ищешь у философовъ, кото-
рой ни что противиться не можетъ,
которая насытитъ самую ненасы-
тимую жажду свѣта» — Я былъ
глухъ, и рылся въ землѣ.

«Разлука съ тобой по выпускъ,
одиночество въ Кронштатѣ, силь-
но меня пошевелили: первую не-
дѣлю я изрѣдка почитывалъ Еван-
геліе; тутъ походъ — надо блес-
вуть, отличиться — и все заглохо.

«Пріѣхалъ къ маменъкъ. Ея сер-
дечное благочестіе, вообще столь
прекрасное въ женщинѣ, пробу-
дило во мни привычки дѣтства;
и миі легко было дышать од-
нимъ съ непо воздухомъ молитвы.
По пріѣздѣ въ Астрахань, ласки
и вниманіе свѣта опять вскружи-
ли миі голову. Тутъ я бросилъ и
философію и религію, ходилъ въ
церковь, какъ и другіе, машиналь-
но, стронлъ воздушные замки, и
только изрѣдка, — пѣніе глубокота-
никовъныхъ пѣсней, и чтеніе слова
Божія — отзывались въ душѣ, про-
буждали вниманіе, напоминалъ ми-
молетные обѣты молодости; по не-
привычка постоянно сосредоточи-

вать силы души въ молитвѣ, обуз-
дывать воображеніе, а главное,—
разсѣяніе по выходѣ изъ церкви—
гасили и эти, не урѣжавшія вну-
шенія.

«Какъ ангелъ промыла Божія, и
ты меня преслѣдовалъ сильнымъ
словомъ истины; но признаюсь, я
внутренно раздражался, и только
боясь унизить свою философскую
личину, удерживался отъ грубо-
стей. Казалось, немногія изъ тво-
ихъ словъ временемъ вмѣщались
въ мою пустоту, совершенно за-
нятую погибельнымъ я, но теперь
вижу, что они не пропали, и безъ
вѣдома моего, взошли, и вотъ ты
видишь ихъ плоды: прежде я го-
товъ былъ писать трактаты о са-
мопознаніи, бывъ за тысячу миль
вдали отъ самаго себя; теперь
я начинаю онымъ познавать всю
обѣдность, всю глупость падшаго
человѣка, до какой степени онъ
вътрени въ отношеніи къ своей
судьбѣ настоящей и будущей. Но
чтобы прийти къ этому, требо-
вались для моей упорной воли, и
самолюбиваго ума: тѣ рычаги, тѣ
нещадные удары отъ руки про-
мысла, которые, не стѣсняя моей
свободы, увлекли меня, по крат-
чайшей диагонали къ истинной
цѣли: познанію Христа, и черезъ
него, къ познанію Бога и себя.

» Видимо, Госноду не то было
угодно, куда я увлекъ себя упрям-
ствомъ. Номиншь, какъ мамень-
кѣ не хотѣлось чтобъ я женился?
если я не смѣялся надъ этимъ, то
единственно потому что съ измала
привыкъ любить и уважать ма-
меньку душевно: — того и не по-
думалъ, что сердце родителей въ

— 81 —

рукъ Божіей, и гласъ матери — гласъ Божій. Какъ это дѣлается? никогда мы не поймемъ; но это такъ. Неповиновеніе и'ъ совѣтамъ, хотяъ и увѣнчалось блистательнымъ успѣхомъ, пикому не проходить даромъ; не прошло и мнѣ. Какъ я неистовствовалъ, ропталъ, когда она узнала о моей любви къ Сашенькѣ, я проклиналъ клеветника — и не видѣлъ въ этомъ удерживавшей руки отеческой.

« Какъ высокомѣрно надмѣвал-ся я силою своего характера, когда, отказавшись отъ Сашеньки, я пошелъ въ походъ! Были минуты, даже часто, что душа отдыхала отъ обольщеній ума, умиленіе, какъ утренній лучь, согрѣвало ее; вспоминались тутъ и прежніе уроки Промысла, припоминались и твои слова: я рѣшался даже переломить себя, но ловкій поворотъ судна оверштагъ, присутствіе духа въ опасныя минуты бурь, и, вмѣсто сознанія во всемъ этомъ прямой помощи Божіей — я все при-II-своивалъ себѣ, снова надмѣвался, и снова вытѣснялъ изъ себя Божій свѣтъ, засвѣчалъ свой фонарь, и-гралъ, любовался рѣзкими тѣнями, какія бросалъ онъ отъ вещей.

« Сильно потрясло мою философию, когда совсемъ неожиданно обнаружилась твоя невинность и замыслы Ивана Ивановича: тутъ и я увидѣлъ, что это не человѣческое дѣло; особливо, когда и маменька прислала свое согласіе; и пока я жилъ съ тобой одинъ, внутреннее чувство свѣта снова пробилось, освѣтило мои поступки, замыслы, наклонности и помыслы, не всегда чистые. Я увидѣлъ себя

вблизи. Больно было самолюбію не узнать себя такимъ, какимъ прежде рисовалось... но, безчув-ственный, только лишь получилъ отъ маменьки письмо, вмѣсто благодарности Промыслу или, лучше, вмѣсто того чтобы понять истинный смыслъ этого позволенія, даннаго одною волею, а не внутреннимъ чувствомъ, и такъ видимо походившаго на запрещеніе, я, какъ собака, которой дали кость, бро-сился, выбѣжалъ вонъ, забылъ своего благодѣтельнаго господина и сталъ гладать свою кость. Да, теперь ясно вижу: моя женитьба, по крайней мѣрѣ тогда, не была безусловно цѣлью Промысла, но, по моему упрямому домога-тельству и слабости человѣческой, попущена какъ средство, которое, въ рукахъ Премудраго, опять на-правило меня къ настоящей цѣли—сердечному обращенію къ Богу. Но и тутъ, сколько безпредѣльныхъ милостей!... какого ангела послалъ мнѣ Господи...»

Далѣе не могъ онъ продолжать: Дубрава обнялъ его, не говоря ни слова. Оба, умиленные бесѣдою ночною, стали на колѣни, и преклонившись, въ безмолвіи, посто-яли нѣсколько минутъ.

— Буди воля Твоя, Господи! продолжалъ онъ, поуспокоясь по-слѣ молитвы. Прости эту дань немощной человѣчинѣ!... Да, мой единственный другъ, послѣ помощ-ки, я забылъ всѣ накопившіеся, неисполненные объѣты Богу: я тор-жествовалъ свою побѣду, надъ коз-нями какъ-бы мной одержанную. Я восхищался тѣмъ, что Агнія Богда-

Гл. II.

6

— 82 —

новна влюблена въ меня, и повѣришь ли, я бы даже и неравнодушенъ былъ къ ней, еслибъ она не такъ была жестка душей, и если бъ Сашенька не была такой ангелъ...»

Помолчавъ нѣсколько минутъ, и сдѣлавъ какъ бы глотокъ—знаете, когда человѣкъ удерживаетъ слезы,—онъ продолжалъ.

«Да, бывали минуты, что свое корыстие сравнивало и Татьяну Петровну съ моей Сашенькой: и генеральскій блескъ не всегда былъ сносенъ для честолюбивыхъ глазъ моихъ, особливо въ тѣ минуты, когда эта добрая, но до крайности своенравная дѣвушка, занималась мною больше чѣмъ другими, хотя она это дѣлала точно изъ радушія, изъ желанія мнѣ и Сашенькъ добра; подъ часъ, можетъ быть, и — изъ кокетства. Будь она такъ внимательна ко мнѣ въ другое время, какъ была разъ какъ-то послѣ его пріъзда къ свадьбѣ, я бы увлекся, бросилъ бы Сашеньку, продалъ бы и тебя — такъ шатокъ человѣкъ безъ помощи свыше; я все это видѣлъ и, слышалъ въ себѣ тогда же, но закрывалъ глаза, затыкалъ уши.

«И тутъ Господь спасъ меня, послалъ истиннаго благодѣтеля въ образъ злодѣя Вавила Андреевича: — не сокруши онъ моего чувственного упоенія, не внуши Господь Сашенькъ такъ умно объясниться со мной, не опомнись я во время болѣзни ея передъ свадьбой, не привлеки она меня такъ сильно и рѣшительно къ церкви и къ Богу — не знаю, чѣмъ бы это кончилось. Два проэкта были у меня въ голодѣ:

въ: когда послѣ ухода отъ тебя Вавилы Андреевича — помнишь? — я убѣжалъ: прямо бросился я къ Татьянѣ Петровнѣ: — «Узнаю все, разспрошу, обсужу, обдумаю, и если точно невѣста и другъ измѣнили мнѣ,—отомщу имъ: всѣ таланты свои пущу въ ходъ, только бы привлечь къ себѣ Татьяну Петровну, которая на канунѣ—тутъ я все припомилъ—такъ необыкновенно была нѣжна со мной: отецъ ея меня любить, мать любить, полюби она —женюсь; маменька съ восторгомъ благословить: Таня не Астраханка —зло отмщу измѣнникамъ! а ихъ женитьбѣ разумьется не бывать!» Такъ я располагалъ, но ангелъ хранитель въ образъ Сашеньки спасъ меня. Какъ я гнушался самъ себя въ первыя минуты сознанія своего безумнаго проэкта о мщеніи. Въ иныя минуты мнѣ совѣстно было глядѣть на это искреннее, нежинное существо. Но я боялся ей сознаваться, боялся разочаровать ея увѣренность во мнѣ, ея восторги. Я точно подался было тогда на обращенье къ Богу, сознавалъ осязательно, вполне, всю свою грѣховность духовную; видимый Промыслъ удалялъ отъ меня случаи къ грѣховности плотской. Этотъ шагъ къ обращенью помирилъ было меня съ собой, наложилъ печать на мой языкъ: я не смѣлъ когда либо спросить, что такое Сашенька таила отъ меня, и зачѣмъ взяла слово не распрашивать, я даже наконецъ забылъ объ этомъ: такъ я увѣрился въ чистотѣ ея души и чувствъ ко мнѣ.

«Какимъ райскимъ воздухомъ дышалъ я съ нею до свадьбы. По

— 83 —

окончаніі дневныхъ житейскихъ
дѣлъ и хлопотъ, трое: тесть, она
я, или читаемъ бывало духов-
ныя книги, или вспоминаемъ про-
шлыя горести и милости Божія,
или обдумываемъ предосторожно-
сти противъ будущихъ взаимныхъ
огорченій—не хочется перерывать:
послѣ разскажутебъ, какъ мелочами
семейной жизни нашей мы были
вразумлены не загадывать о буду-
щемъ, ни въ чемъ и никогда.—Но
послѣ свадьбы, слишкомъ шумной,
людной и хвастливой въ угоду лю-
дямъ, я опять охолодѣлъ къ Богу:
мятежныя попеченія о своемъ со-
держаніи вровень съ другими, объ
отличіяхъ по службѣ, самыя отли-
чія, свѣтъ, его похвалы и уваженье,
все это опять кружило мнѣ голову.
Но тутъ ужъ я не вѣрилъ силъ мо-
ей философіи — весь кредитъ ея
упалъ, послѣ столькихъ ея преда-
тельскихъ обмановъ на каждомъ
шагу. Я видѣлъ и столько разъ ис-
пыталъ всю животворную силу,
которая приобрѣтается практиче-
скимъ упражненіемъ въ христіан-
ствѣ; но я зналъ и подвиги и жер-
твы, какихъ оно требуетъ отъ сво-
его подвижника—отвергнуться се-
бя, лишить себя наслажденія, ум-
ничать своимъ умомъ, рѣшать все
по своей воль, невозбранно потвор-
ствовать всемъ наклонностямъ
чувствъ—нѣтъ, я неготовъ еще
былъ согласиться на такія тяжкія,
казалось мнѣ, условія. Нужно бы-
ло только рѣшиться—я не хотѣлъ;
какъ перешагнуть эти горы! а
безъ этого не дается та сила свыше,
которая не знаетъ горъ и пропа-
стей, какъ теперь ясно вижу на
опѣтѣ....

«Ахъ, еслиъ молодыя, самона-
дѣянныя головы, какъ моя, вѣри-
ли опытности другихъ и въ этомъ,
какъ вѣрить во всемъ другомъ, и
хоть бы по теорическому убѣжде-
нію поступали сообразно съ нею—
какихъ бы страшныхъ, лишнихъ
золѣ и превратностей они избѣжали.
Но, нѣтъ, человѣкъ такъ глупъ съ
общирностью своего ума, что ум-
нѣетъ только послѣ длиннаго ряда
своихъ глупостей, которыми вызы-
ваетъ на себя удары Промысла, ма-
ло по малу приводящіе его въ чув-
ство. Еслибъ я могъ подняться надъ
земнымъ шаромъ, и голосомъ тру-
бы Архангела пересказать людямъ,
только мою жизнь со всеми подроб-
ностями, я, кажется, и невѣрую-
щихъ заставилъ бы вѣрить и усвои-
вать себѣ сперва теорію ученія
Христова, а потомъ, собственный
опытъ въявь разрисовалъ бы ихъ
сердце живѣйшими истинами, при-
нятыми вначалѣ по теоріи, по вѣ-
рѣ. Какъ бы онъ сдѣлались послѣ
практически осязательными для
нихъ!

«Безумедъ я до сихъ поръ!....
Самъ Господь, со всемъ Божествомъ
Своимъ тѣлесно жилъ между нами;
Его непобѣдимое краснорѣчіе со-
провождалось непосредственною
силою, которая черезъ всѣ чувства
слушателя переливалась въ его
душу. Сколькихъ, и кого, Самъ Го-
сподь Христосъ успѣлъ вразумить
и привязать къ Себѣ?—одиннадцать
безграмотныхъ рыбаковъ, да и тѣ
разбѣжались при видѣ креста; и
только одного грамотнаго Никоди-
ма: да и тотъ еще не рѣшался, вѣ-
рить или не вѣрить; и стыдясь че-
ловѣческаго мнѣнія, только ночью

*

— 84 —

осмѣлился служить умершему, всѣми оставленному. О, это мнѣніе!... изъ адской стали отлиты его оковы!... И послѣ этого, мнѣ ли ожидать, чтобъ мой чуждый пискъ вразумилъ кого нибудь?... Не мнѣ чета, бывало, ты, своимъ упоительнымъ краснорѣчіемъ, уничтожалъ меня, но не исправилъ; а посмотрі: Иванъ Ивановичъ, Вавила Андреевичъ—какъ услуги ихъ дѣйствительны! какъ мѣтко они благодѣтельствуютъ! Я только теперь, и то чуть-чуть, понимаю безконечный смыслъ Христовой заповѣди: «любите враговъ;» и дѣйствительно, наши друзья—не о такихъ говорю какъ ты—сущіе враги: своею лестію, потворствомъ; наши враги —истинные друзья, невозблагодаримые благодѣтели! И какъ же ихъ не любить, — когда только послѣ ихъ услугъ, твои слова дошли до сердца и заговорили тамъ.....

«Нѣтъ, громы, кресты, удары—только они могутъ пробудить уснувшаго грѣшника! да, и я шесть лѣтъ послѣ женитьбы продремалъ,—а, какъ поучительны теперь эти шесть лѣтъ... спасительный крестъ!.. благодѣтельныіе громы!.. теперь только осязаю всю полноту жизни, скрытой въ вашихъ умершвленіяхъ.... Нельзя, никакъ нельзя было иначе... буди воля Твоя, Господи!...»

Изстрадавшееся, въ дребезги сокрушенное сердце его, расширилось полнотою благодати. Оба друга, одинаково настроенные и воспоминаніемъ столь близкихъ, знакомыхъ чудесъ Божіихъ, и завтершнею разлукой, можетъ быть всегда, поверглись въ прахъ, и тепло; — тепло молились. Слезы

умилснія, этотъ рѣдкій даръ, небеснымъ помазаніемъ освѣжилъ ихъ души. Ефремъ всталъ, сѣлъ и погрузился внутрь себя. Лицо его сіяло. Долго оба друга молчали.

И я замолчу. Не стану передавать теперь, что Ефремъ разсказывалъ другу о своемъ шестилѣніемъ супружествѣ, до самаго обращенія. Вамъ скучно, mes dames? Признайтесь: вѣрно перевернули эту непривычную для васъ исповѣдь? Васъ пріучили къ легкому, —конфектному, а это все такъ неудобоваримо, такъ не вмѣщается въ васъ, такъ дико вашимъ ушамъ, непривыкшимъ къ языку Христіанъ, такому жесткому, несходному съ язычкомъ водевилей, гостиныхъ, гдѣ обо всемъ такомъ и помину нѣтъ. Что жъ мнѣ дѣлать съ вами? —Не я все это выдумалъ: все это такъ было, есть и будетъ. Мой добрый совѣтъ—это ужъ не резонёрство—послушайтесь совѣту Вѣнцова: «вѣрьте опытности другихъ и сообразуйтесь сь ней!» а то и вамъ, какъ и ему, придется и самую азбуку разучивать собственнымъ опытомъ крестовъ и вразумленій. То ли бы дѣло: азбуку, склады, и хоть немножко «поверхамъ», подготовить бы заранѣе самимъ; смотришь, учительскій прутъ и ферула, не такъ бы часто надобились къ дѣлу? Но Богъ, съ вами! пожалуй, опять скажете: «резонёръ! мы уснемъ, полно мораль читать... мы вѣдь нешкольники!»

—Школьники не школьники, а видно школы вамъ не миновать... хорошо, хорошо! вамъ скорѣе хочется дѣйствія, движенія, — чѣмъ кончилось, начну разсказывать, чтο люди

-85-

дълали ногами, руками и гrimасамп, когда до дѣйствій головы и сердца вамъ дѣла нѣтъ! Вамъ непремѣнно хочется скорѣй узнать, что случилось послѣ свадѣбы? какъ распутались узлы? — скорѣе дочитать, бросить книгу и схватить другую? Согласенъ; только чуръ: не перевертывать листовъ, не пропускать ничего, иначе послѣ ничего не поймете, и повѣсть даромъ потеряете. Тутъ брошеннаго на вѣтеръ нѣтъ: все нужное, и все не мое, не выдуманное для вашей забавы, Да, сударыни, хѣть сквозь слезы да читайте: не то разсержусь и замолчу.

Вотъ краткое, полулярное изложеніе того, что въ ту же самую ночь, Ефремъ пересказывалъ своему другу объ опытахъ своихъ въ течении шести лѣтъ супружества; читайте: потрудитесь однажды, а всегда можетъ пригодиться.

«Большой промахъ даютъ всѣ жениąeся и выходящія замужъ,» говорилъ Ефремъ. «Обыкновенно мужъ и жена, каждый порознь, ставять только себя причиной супружества: самовластно распоряжаются своими персонами, до Бога и видимыхъ орудій его воли, старшихъ, имъ и дѣла нѣтъ; если же и обращаются къ нимъ, то развѣ изъ милости, изъ причія, изъ боязни лишиться денегъ на содержаніе—короче, они только себя считаютъ причиной супружества; законъ управляющій супругами—своеволіе, съ той и другой стороны. Каждый считаетъ своего товарища только средствомъ къ достиженію цѣли, а цѣль эта—наслажденіе, или въ самой чистой мѣрѣ —наслажденіе семейнымъ счастьемъ. Изъ этого результатъ выхо-

дить вотъ какой: мужъ представляетъ министерскую сторону, жена —оппозицію, или на оборотъ, и невѣрная цѣль никакъ не достигается: наслажденія исчерпываются быстро, семейное счастіе какъ кладъ не дается, и непремѣннымъ слѣдствіемъ всего этого — взаимное охлажденіе, безпорядки, вражда, несчастіе.

«Тогда какъ Творецъ, непосредственною причиной и распорядителемъ супружествъ поставилъ Себя, закономъ—Свою волю, средства для достиженія высокой цѣли — мужъ, жена и дѣти: всѣ трое, связанные взаимною, самоотверженною любовью; а самая цѣль—стремленіе общими силами къ взаимному исправленію, освященію, приготовленію къ вѣчности; и воспитаніе дѣтей, изъ которыхъ бы вышли добрые слуги Царю Небесному и земному. Непремѣнный результатъ всего этого—благословеніе свыше, семейное счастье, отрада и опора въ дѣтяхъ!»

Удивительно ли послѣ этого, что такъ мало счастливыхъ, благословенныхъ супружествъ! Порядокъ, Богомъ установленный, нарушеніе которого есть уже само по себѣ наказаніе, не только нарушается — выворачивается совсемъ наизнанку: мужъ и жена, вмѣсто взаимнаго освященія, утѣшенія, тиранятъ другъ друга потолику, поколику удаляются отъ вѣчнаго, неприкосновеннаго порядка. Дѣло коротко и лесно! —Какъ плачевны послѣ этого сарказмы, жалобы, пасквили на супружество, которые нынче встрѣтите въ каждомъ романѣ, повѣсти, фельетонѣ. Господа мо-

— 86 —

ралисты, романисты, юмористы, проповѣдающіе «не женись, братъ!» никакъ не хотятъ или не умѣютъ различить злоупотребленія ве-щей отъ самихъ вещей, которые са-ми по себѣ всегда чисты и прекра-сны. И супружество, сохраняемое въ своемъ порядке, — величайшая отрада, баттарея отрадъ человѣку въ страннической жизни на землѣ. Вездѣ, всегда и во всемъ человѣкъ кругомъ виноватъ: несчастный та-лантъ его—все употреблять во зло.

Вѣнцовы, послѣ всего испытан-наго ими, хотя почище многихъ понимали причину, средства, за-конъ, цѣль и результатъ, короче-порядокъ супружества, но теорія теоріей, а практика практикой. И эта безжалостная практика на каж-домъ шагу сбивала ихъ съ общей орбиты, производя больше или меньше важныя пертурбаціи въ ихъ семейномъ согласіи. То сегодня маленькій капризъ съ одной сто-роны, то завтра прихотъ съ другой; одинъ хотѣлъ бы ъхать, друг-гал сидѣть дома и дочитывать ро-манъ; ей хотѣлось бы пошалить, поговорить, а онъ занять—надо обдумывать, писать. Одна за одной являются безчисленныя порошинки слабостей, недостатковъ ума, серд-ца, характера, воображенія, проис-шедшія отъ природы, воспитанія, образа жизни, привычекъ, кото-рыя въ годину любви такъ хоро-шо, заштукатуривались, безъ вся-каго впрочемъ умышленнаго лу-кавства, всепоглощающимъ упое-ніемъ любви, поддерживаемой ожи-даніемъ, и не были видны преж-де потому только, что не было на-мъренія наблюдать—и до того ли

тогда? —или потому, что обстоятель-ства не касались до той или дру-гой струны, и онъ молчали.

Теперь, съ каждымъ днемъ, внѣ-шняя штукатурка, вмѣшательст-вомъ самаго промысла Божія, ма-ло по малу вывѣтривается, осы-нается, все скрывавшееся подъ нею обнаруживается и должно обнару-живаться, иначе взаимному испра-вленію, освященію и начала не будетъ. Вотъ юные супруги, не у-своившіе себѣ, не только практиче-ски, даже теорически, глубокой тайны, что открытіе взаимныхъ недостатковъ, и прикрытіе ихъ терпѣньемъ, и есть залогъ, начало супружескаго счастія; что это, не-обходимая увертюра драмы взаим-наго обученія—начинаютъ приза-думываться, вглядываться только въ спички—торчащія въ глазу то-варища, не видя своихъ бревень; начинаютъ придумывать, поговари-вать, укорять помаленьку, поболь-ше ... еще больше ... оканчиваютъ пригоршнями браней и неприми-римою враждой. Попали было и Вѣнцовы въ эти шхеры: тысяча вещей, которые и въ голову не приходили, тутъ словно изъ рога изобилія посыпались; не то, такъ другое: кричать въ зануски—«па-ди!» только оглядывайся, да сто-ронись, а пѣтѣ? —глядишь—подъ колесомъ, или подъ копытомъ об-стоятельствъ и превратностей. Не говорю о ревности, о желаніи бле-снуть, себя показать,—которое у женщинъ зовутъ кокетствомъ, у мужчинъ—характеромъ, и отъ ко-торыхъ не скоро отобьются даже са-мыя смиренные, битыя сердца,— безъ нихъ не обойдется ни одно

— 87 —

супружество, и у насъ не обошлось; но вотъ, и самый горькій признакъ супружества, не совсѣмъ попавшагося въ колею порядка-жалобы, и тѣ ужъ стали вырываться: мужъ не одинъ разъ проговаривался своему другу; у жены частенько прокакивали полужалобы своимъ подругамъ, по крайней мѣрѣ у той и другаго фразы: «ma chère, не تоропись замужъ!...mon cher, погоди жениться!»довольно ясно обличали внутреннее ихъ состояніе. Къ счастью, Дубрава, хоть не зналъ этихъ вещей практически, но за то мастерски обнялъ ихъ теорическі, вызвалъ своего друга на ежедневную откровенность, и непобѣдимою своею логикой, мало по малу, вдолбилъ ему настоящій рядокъ супружества, эскизъ котораго брошенъ выше. Понятливости Вѣнцову не занимать стать: онъ разомъ схватился за умъ, присялся слегка и жену туда же направлять: первый подавалъ привмѣръ терпѣнья, уступчивости, волю свою смѣшалъ съ волею жены по ровной долѣ, умъ свой съ ея умомъ; и оба, замѣтя на опытѣ, что чьмь ближе все это къ единству, тѣмъ легче, утѣшнѣе, слаще жivetся—стали жаловаться, не людямъ—Богу, и не на товарища, а каждый на самого себя, да положили твердымъ закономъ, не только ссоры, даже легонькой размолвки, не отлагать больше какъ на часъ, и ни подъ какимъ видомъ—до завтра, и подъ смертною казнью: не разбирать прошедшихъ размолвокъ, ссоръ, а просто: «стирать ихъ долой», забывать, какъ недостойное ни минуты вниманія; а еще

пуще: ни въ какомъ случаѣ не допускать посредниковъ, и посредницъ съ перваго перекрёстка. Погмотрѣть, день ото дня какъ-то больше и нѣжнѣе привязываются другъ къ другу; и съ угасаніемъ чувственно-матнитаго влеченія, стала осязательно укореняться существенная любовь, спаивающий два существа въ одно, навѣкъ. Рожденіе Лизеньки, прелестной достери, еще болѣе связало ихъ, какъ другая сторона цѣли супружества, обоюдныхъ попеченій, любви и наслажденій. Дубрава издали восхищался ихъ жизнію, и въ поученіяхъ своихъ другимъ, съ восторгомъ ставлѣ ихъ въ примѣръ, какъ надо поступать и жить супругамъ,—а все таки ни ногой въ ихъ домъ. Старики, отецъ и мать, осыпаемые ихъ непритворными ласками, и успокоенные безпрестанными попеченіями, души въ нихъ не слышали, и, глядя на нихъ, сами помолодѣли искреннею привлазаностію другъ къ другу; у старушки откуда и умъ взялся. Посторонніе довольно любили и уважали ихъ.

Въ первый же годъ супружества, на пароходѣ, молодые съѣздили въ Саратовъ къ матери Вѣнцова. И странное дѣло, при встрѣчѣ ихъ, ей сдѣлалось дурно: не отъ избытка радости, а отъ непонятнаго скорбнаго чувства—какъ сама послѣ сознавалась — которое, при первыхъ же ласкахъ милой Александры Степановичъ, тотчасъ разсѣалось. Старушка полюбила невѣстку до упенія, до страсти; мѣсяцъ, вмѣстѣ прожитый, показался ей за одинъ день-она успѣла вызнать всѣ прелести ума, души

-88-

и характера ея. Каждый назначенный день отъезда, она умоляла отложить до завтра, и эти длинные проводы повели только къ горьшимъ слезамъ. Старушка довольно покойно простилась съ сыномъ, но на невѣстку, можно сказать, повалилась безъ чувствъ, рыдала пепостижимымъ образомъ, точно отпускала ее сейчасъ на смеренную казнь. Не безъ усилия, освободилась Сашенька изъ ея объятій: «Ангелъ мой небесный, зачѣмъ ты покидаешь меня такъ ране?» только и повторяла эти слова, перерывавшіяся рѣкою слезъ.

«Маменька, на осеннемъ пароходѣ мы опять приїдемъ, и досаннаго пути проживемъ у васъ; а теперь ужъ скоро отвалять — да и по службѣ ему нельзя дольше недѣли оставаться.»

Этимъ нѣсколько успокоили ее; уѣхали.

Пробывъ годъ въ Астрахани, Вѣнцовъ опять просился въ море, гдѣ проведя все лѣто, на зиму воротился въ объятія семьи, и обновилъ свое блаженство. Эти отлучки были необходимы во всѣхъ отношеніяхъ, даже и въ финансовомъ. Плаваніе въ Каспійскомъ морѣ считается за границей, содержаніе двойное, и умный капитанъ судна можетъ сберечь порядочный остатокъ для семьи. Всякой разъ, по его возвращеніи съ Моря, жена выѣзжала встрѣчать его на взморьѣ, верстахъ во 100 отъ Астрахани, и вмѣстѣ съ нимъ на судна возвращались домой. Все это разнообразило ихъ упоеніе взаимно любовью.

Въ началѣ еще было сказано, что Дубрава особенно пристрастился къ корабельной архитектурѣ. Въ Астрахани въ то время было множество срочныхъ работъ и только одинъ корабельный инженеръ. Генералу были извѣстны страсть и познанія Дубравы, и онъ поручилъ ему отдѣльную часть работъ. Дубрава оправдалъ выборъ, и еще усерднѣе занялся изученіемъ своего дѣла; средства, и весьма богатыя, нашелъ онъ въ библиотекѣ генерала. Вотъ наступила Персидская война, — не помню котора: 1796 или 1805 или 1812 или 1826, не помню, совсемъ забылъ; ну, да для повѣсти нужна только война, а не годъ, — потребовалось усилить флотилю постройкою многочыхъ судовъ. Для Дубравы насталъ пиръ — работы бездна, и случай испытать всѣ свои открытія и предположенія на дѣлѣ. Вѣнцовъ, давно уже произведенный въ лейтенанты, получилъ военный бригъ, славно дѣйствовалъ и въ морѣ и дессантахъ. На другой годъ его бригъ, уже старый, за негодностью, къ крайнему прискорбію командира, былъ отъ эскадры высланъ въ Астрахань. Вѣнцову назначилі новый бригъ, который строилъ Дубрава по своему чертежу, и ожидалъ отъ него много хорошаго; оба друга, общими силами и совѣтами, живо и на славу его отстроили. Вѣнцовъ былъ въ восхищеніи: все было имъ съ муравьинною предусмотрительностью ухочено, удѣлано, всѣ удобства приданы. Нѣсколько разъ онъ приводилъ жену любоваться ихъ произведеніемъ, и та восхищалась, хо-

— 89 —

тя и не понимала всѣхъ тонкостей дѣла.

Бригъ, съ превысокимъ ранготумомъ, съ бомбрамселями и трюмселями, еще на стапелѣ оснащенный, лихо-сошелъ на воду, въ нѣсколько дней снарядился къ походу и полетѣлъ. На этотъ разъ многимъ судамъ Каспійской флотилии велѣно было перевозить крутовъ для Кавказскаго корпуса, и высадить ихъ на Апшеронскомъ берегу. На долю Вѣнцова пришлось сто двадцать человѣкъ. Вотъ что онъ писалъ къ своему другу по возвращеніи изъ перваго рейса:

«Рекомендую тебя твоего сына, а моего воспитанника; что Богъ дастъ впередъ, а теперь онъ уже превзошелъ всѣ мои ожиданія. Еще Волгою,—онъ былъ совсемъ почти порожній,—надобилось иногда приводить въ крутой бейдевиндъ: пакренится голубчикъ до полупортиковъ, лежитъ и выбираетъ безъ прекословія; рула слушаетъ отлично: меньше ¼ шлага въ сторону, и онъ уже повинуется. Противу Краснаго бугра обогналъ Фриша, а въ Маракушъ—Мейснера. Я былъ въ восторгъ.

«На большой качкѣ бригъ еще не былъ, но качества при этомъ долженъ иметь драгоцѣнныя. Противу Дербента, гдѣ всегда бываетъ зыбъ откуда нибудь, нарочно для пробы, приводилъ я бригъ между волненія, и онъ качался плавно килевою качкою; при многихъ служаяхъ надлежало бы ему качаться съ боку на бокъ, и онъ ни-разу этого не дѣлалъ — а качался килемъ, и всегда плавно и покойно. На 3/2 саженяхъ взморья, взакрой

береговъ, стоялъ на якорѣ, при самомъ крѣпкомъ NW; развело не волненіе, а бурунъ, бричекъ знай себѣ покачивается какъ въ люлькѣ.

«Грузъ мой былъ довольно безпокойный: представь, сто человекъ крутовъ на верхней палубѣ бросался вдругъ на одинъ бортъ, смотрѣть какого нибудь плавающаго тюленя —совсѣмъ повалять на бокъ. Или заберутся на носъ, осадать его на футъ — руля не слушаетъ. Большихъ хлопотъ мнѣ стоило разсаживать ихъ по мѣстамъ, и не давать этимъ неугомоннымъ сбѣгатьсл въ одну точку. Впрочемъ, бродить вездѣ и всѣмъ позволялось только днемъ и то при тихой погодѣ. На почь ихъ дѣлили на двѣ вахты: одна, по очереди, каждые сутки, спала внизу, половина же другой вахты т. с. 30 человѣкъ укладывались въ гребныхъ судахъ, а еще 30 человѣкъ размѣщались по палубѣ—было довольно просторно. Первая партія очень счастлива, конечно Господь по немощи ихъ посилалъ такую погоду: во все время укачало не болѣе 10 человѣкъ; прочіе были бодры до того, что безпрестанно пѣли Русскія пѣсни. Прощай, милый брать, другъ и благодѣтель, никогда Ефремъ не забудетъ, чѣмъ и сколько онъ обязанъ твоей нѣжнѣйшей дружбѣ.»

Прежде всѣхъ своихъ товарищей онъ сдѣлалъ первый рейсъ, и возвращаясь изъ втораго, повстрѣчалъ ихъ въ полпути туда и дущихъ. Перевозить большие некого, бригъ потребованъ къ порту. Начальникъ былъ въ восторгъ отъ дѣйствій Вѣнцова; многие предвѣщали не одну награду. Жена съ дочерью, которой было

— 90 —

уже 6 лѣтъ, съ сестрою Настинькою, изъ которой вышла прекрасная Анастасья Степановна, напоминавшая собой, нѣсколько, дѣвуческую красоту прежней Сашеньки, нынѣ уже двадцати-пяти-лѣтней прелестной дамы, и еще съ горничною,—явилась на устьѣ Волги къ мужу, восхищенному и утѣшенному со всѣхъ сторонъ, сверхъ ожиданія.

На 100 верстахъ теченія Волги отъ Астрахань до взморья, судамъ должно проходить пять мелей, на которыхъ глубины всего 5, много 7 футъ, такъ что военный бригъ съ грузомъ не можетъ идти. Его разгружаютъ на тихвиники и бота, оставлял только часть баласта, сколько нужно, чтобъ судно не опрокинулось. Вѣнцовъ желалъ ускорить возвращеніе свое въ Астрахань, не потому только, что онъ любилъ все живо дѣлать, но и потому болѣе, что тамъ берега всей Волги опушены густыми камышами, въ камышахъ несмѣтное множество комаровъ, комары немилосердно кусаютъ людей. Съ другой стороны, надъясь на испытанную остойчивость своего брига, — оставилъ въ немъ только 300 пудовъ баласта, не смотря что Дубрава, отпуская его въ походъ, предварилъ, что менѣе 500 или 400 пудовъ не льзя оставлять. Но какъ практика не всегда соглашается до точности съ вычисленіемъ теоріи, то Вѣнцовъ, утвержденный, какъ я сказалъ, въ остойчивости своего брига, относилъ совѣтъ друга къ излишней его предосторожности. Оставая весь рангоутъ, онъ былъ очень вы-

сокъ — отъ того, что за камышами нижніе паруса не действовали, Вѣнцовъ и на этотъ разъ былъ утѣшенъ: морской вѣтеръ, нагонявшій воду въ рѣкѣ, какъ нарочно измѣнялся, смотря по колѣнурѣки, которое надлежало проходить,—забѣгая въ ту сторону куда шелъ бригъ: и онъ безостановочно прошелъ до Хорбая, подъ всѣми парусами. Здѣсь догналъ онъ множество ловецкихъ морскихъ судовъ, возвращавшихся съ весенняго Эмбенскаго лова: вдругъ налетѣлъ ужасный шквалъ! Четыре большія ловецкія лодки опрокинуло, нѣсколько косныхъ сразу залило, много людей потонуло, на другихъ судахъ больше или меньше сдѣлано вреда. За день до этого, въ Астрахань принесли слухъ, что катеръ, на которомъ ёхало семейство Вѣнцова еще на встрѣчу ему, штормомъ, тоже опрокинуло и всѣ потонули. И въ самомъ дѣлѣ, чудъ не напророчили: на бригъ стояли даже бомбрамсели, Вѣнцовъ съ семействомъ ходили на верху и превесело разговаривали, смѣялись, смотрѣли въ трубу на ловецкія сцены — вдругъ бригъ положило на бокъ.

— Ахъ!

— Не бойтесь, закричалъ Вѣнцовъ — «на шкоты, на брасы, на фалы, гитовы, и гордени, право руля...» Команда такъ пріучена была къ расторопности, каждая веревочка въ оснасткѣ такъ была чиста, такъ расчетливо проведена, что въ мигъ одинъ, шкоты выпущены, бомбрамсели и брамсели слетѣли, почти всѣ паруса на гитовахъ, послушный бригъ снустился и поднялся.

— 91 —

Паруса поставлены снова, сколько можно было, и бригъ полетѣлъ быстро, несмотря что вода въ рѣкѣ, только что входившая въ берега послѣ вёсенняго полноводія, съ большою быстротой текла на вѣрѣчу бригу.

— Ну, ужъ какъ мы перепугались, сказала Александра Степановна, которую Вѣнцовъ, управлясь съ бригомъ, держалъ, обнимая вмѣстѣ съ дочерью — чуть было не о прокинулись!...

— Папенька, какъ страшно! Пойдемте скорѣе домой, я боюсь... утонемъ... лепетала маленькая Лиза, прижимаясь къ отцу.

— Небойсь, душечка, не утонемъ: вотъ скоро и дома будемъ... Онъ взялъ ее на руки и поцѣловалъ. — Чудный бригъ! сказалъ онъ, обращаясь къ женѣ, — я готовъ вокругъ свѣта...

— Слава Богу! ваше благородіе, осемьлился пробормотать боцманматъ Оеофиловъ, крестясь, — Богъ помогъ управляться... еще минуточку — пришлось бы на ночлегъ къ бѣлугамъ...

— Спасибо, ребята! славно вы работали. Бомбрамсели убрать совсѣмъ; намъ осталось полдороги, въ терокъ ровный, дойдемъ и съ брамселями, сказалъ Вѣнцовъ и сошелъ съ семействомъ въ каюту, гдѣ утренній самоваръ, каташійся по чашкамъ, разбросаннымъ по полу, тоже требовали ихъ попеченийъ. Наконецъ все было приведено въ порядокъ, стали пить чай, и только теперь Вѣнцовъ вздумалъ испугаться, воображая опасность, которой подвергалъ свое семейство.

— О чемъ ты думала, Сашень!

ка, когда насъ накренило? спросилъ ее Вѣнцовъ за чаемъ.

— Да, въ минуту испуга обычно ни о чемъ не думаютъ; но я точно думала: «вотъ потону безъ покаянія!» и перепугалась до смерти.

— Помилуй, давно ли ты говѣла, на Страстной недѣли...

— Все такъ; да на душѣ молей есть камышекъ: шесть лѣтъ его ношу, и онъ повыросъ, по крайней мѣрѣ, надавилъ сердце — страхъ больно! — особливо въ минуту потопленія, я закричала, не столько отъ испуга, сколько отъ этой боли... Настинька, поди сюда... сядь, и ты выслушай, что скажу: твоя жизнь впереди еще—можетъ и пригодится; а я, какъ Богу, теперь исповѣдую тебя, безцѣнный мой Ефремъ, всю мою душу. Передъ свадьбой — помнишь? — просила я тебя не разспрашивать, въ чемъ я виновата; ты, былъ такъ вѣренъ, никогда и не намекнулъ — благодарствуй тебя, ты добрый другъ, сказала она, съ сильнымъ чувствомъ пожавъ ему руку, — вотъ видишь ли...

— Ну, къ чему это, помилуй; я ничего не помню, ничего не хочу знать... ты мой душепокъ, тебя цѣны нѣтъ: вотъ и все; — долой! долой! стереть. — И онъ бросился цѣловать ее.

— Не стану и цѣловать, если не выслушашешь. Я дала слово разсказать, и должна исполнить... а главное, мнѣ тяжело ужъ носиться... хоть пожалѣй...

— Ну, хорошо, хорошо, моя милая исповѣдница, мы слушаемъ.

— Вотъ, видишь ли, мой другъ, начала она, взглянувъ на образъ,

— 92 —

—когда послѣ обрученья, ты ушелъ въ походъ на всю зиму, я всю. зиму скучала; что ты читалъ въ моихъ письмахъ—всѣ правда была. Но если уже ты любилъ Павла Николаевича, то я его боготворила за тебя, а не для себя—такъ мнѣ казалось. Темира, онъ и я, это было одно, довольно часто мы видѣлись: ихъ непритворное дружество много притупляло горесть моей разлуки съ тобой. Тутъ читались и его и мои письма къ темѣ, твои къ намъ, и ты всегда былъ, большею частію, предметомъ нашихъ разговоровъ; натурально, это еще болѣе влекло меня къ нимъ. Столько времени и такое сближеніе родили привычку: я чувствовала эту привычку, и не боялась ее. По крайней мѣрѣ, Павелъ Николаевичъ, какъ ни исрѣнно любилъ меня, но ни запрещеннымъ взглядомъ, ни намекомъ, никогда — никогда не касался моего тщеславія. Напротивъ, я даже радовалась: мое присутствіе тѣнѣе сближало его съ своейравною Таней, которую онъ любилъ безкорыстно, которая и его любила, хотя и много дурачилась и мучила его. Однимъ словомъ, между нами, для меня, онъ былъ въ полномъ смыслѣ дѣвушка—другъ, котораго и въ голову мнѣ не приходило бояться. Тѣмь бы это и кончилось. Но за мою увѣренность въ собственныхъ силахъ и въ вѣрености къ тебе, надо было поугонить мое тщеславіе — спасибо мужчинамъ, они таки порядочно нашептывали мнѣ за одно съ зеркаломъ, что я — хороша, мила... слабенькая головка поневолѣ за

кружится—надо было поубавить этого тщеславія, которымъ, кажет-ся, вмѣсто воздуха, всѣ мы женщины дышемъ, и дать мнѣ хоть капельку узнать, что я такое безъ помощи Божіей, и заставить поочистить себя; для всего этого, Господу угодно было послать неожиданное нскушеніе.

— Я хорошо знала, и боялась Вавила Андреевича — дай Богъ ему царство небесное! — умеръ на прошлой недѣли въ госпиталѣ...

— Да вотъ и на немъ—твоя рѣчь впереди—сказалъ Вѣнцовъ, другие говорили, что это ему наказаніе за зло, имъ сдѣланное намъ; въ самой вещи, ровно послѣ нашей свадьбы, ему отказали во всѣхъ дочмахъ. Хозлинъ, гдѣ онъ три года жилъ безъ денегъ, согналъ его; съ горя онъ сталъ пить, бродяжничать, буянить, не выходилъ изъ полиціи— и вотъ бѣдный умеръ. Нѣтъ, это ему не наказаніе, а милость Божія: хоть передъ смертью вѣрно чувствовался...

— Да, отецъ Юаннъ исповѣдывалъ его, онъ чистосердечно каялся, —упокой Господи его душу! безъ него мы бы не были таковы, сказала Сашенька, перекрестясь—не перебивай же меня. Я всегда держала покойника далеко отъ себя, не подходила къ кружку, гдѣ онъ забавлялъ другихъ вѣтреницъ — бѣгала его, дерзкіе вопросы его всегда оставляла безъ отвѣтовъ.

Дней за пять до твоего возращенія къ свадьбѣ, танцовали у Эглевыхъ. Зная по письму, что ты скоро будешь, я была полна ожиданія, и весела какъ нельзя болѣше: всѣхъ надъляла своею любез-

— 93 —

ностью; даже и Вавила Андреевичъ получилъ какой-то отвѣтъ, на его вопросъ, котораго не поняла. Стали танцовать мазурку—теперь ужъ не помню съ кѣмъ; Павелъ Николаевичъ противъ меня, тоже не помню съ кѣмъ, только не съ Темирой: она подлѣ меня стояла. Покойникъ съ самаго начала мазурки стоялъ подлѣ Павла Николаевича, и морилъ ихъ со смѣху; видно было, что иногда и обо мнѣ говорили,—часто оба поглядывали на меня. Я не подавала виду, что замѣчаю. Кавалеръ мой съ дамой vis-à-vis начали фигуру: смотрю, Вавила Андреевичъ подлѣ меня — «какой хорошенькой Дубрава, не правда ли?» шепнулъ онъ мнѣ на ухо.

Стрѣла или молнія не такъ быстро, не такъ сильно пронзаетъ, какъ эти слова, разсчитанныя съ сатанинскою опытностью-не тѣмъ будь помянутъ — пронзили мое сердце: точно жаровню высыпалъ туда; —такъ и зажгло; еще при концѣ его вопроса я вся вспыхнула, невольно взглянула на Дубраву; тотъ смотритъ на меня, глаза наши встрѣтились — онъ тоже покраснѣлъ: а я и пуще; все это въ одинъ мигъ.— «Подите прочь, негодный, сказала я Вавилъ Андреевичу, отъ всей глубины презрѣнія.» — «Зачѣмъ же краснѣть? — по годите, и негодный пригодится,» отвѣчалъ онъ съ злою улыбкою.

«Я совершенно растерялась, зaba-ыла приличіе, законы танцевъ, бросила кавалера и убѣжала къ Темирѣ въ спальню. Ни кого не было. Чувство преступности нависло надо мной—слезы такъ и лились

въ три ручья. Я была въ изступлениі. Зная, какъ это перетолкуетъ Вавила Андреевичъ, я и думать не смѣла показаться въ залѣ. Легла на постель, и рыдала какъ отчаянная. По окончаніи мазурки прибѣжала Танечка; видно было, что ей онъ не успѣлъ еще растолковать всего. Она разспрашивала, что и отчего, а я почти въ голосъ плакала и всхлинывала.

—Зубы боять до смерти, солгала я наконецъ; скажи папенькѣ, и проводи меня до передней. Какъ та ни унимала, я ушла. Я бы не повѣрила, что одно пустое слово, которое прежде можетъ быть тридцать разъ слышала и сама товорила, могло произвесть дѣйствіе искры брошенной въ порохъ, но порохъ дѣйствительно былъ припасенъ привычной. Съ этого дня, и до твоего пріѣзда, образъ Павла Николаевича преслѣдовалъ меня: не могла ни отплакаться, ни отмолиться; я всѣми силами боролась съ неугомоннымъ воображеніемъ, и только изнемогала отъ неуспѣха; но самая эта борьба показываетъ, что оно не было мое, а заползло извѣнѣ, въ окно— не въ дверь; и безъ пощады окрадывало мое тщеславіе и самолюбіе. Съ твоимъ пріѣздомъ все это исчезло. Я боялась одного, чтобъ ты не вывезъ меня — и ты не послушалъ: да и нельзя было: иначе, я лишилась бы самаго полезнаго лекарства. На послѣднемъ вечерѣ я старалась не смотрѣть на Дубраву, и наши глаза какъ нарочно встрѣчались. Благородный человекъ, я видѣла, какъ онъ избѣгалъ этого, принуждалъ себя; но чѣмъ принужден-

— 94 —

нєе — тємъ неудачнєе. Я только тогда забыла о немъ, когда увидѣла, что Темира явно кокетничаетъ съ тобой, и ты, казалось мнѣ, отвѣчаешь ей!

Ревность, сознаніе собственной такой же вины, стыдъ обнаружить свои чувства, мысль: чтоподумаютъ всё, замѣтя, что невѣста какъ убитая, а женихъ носится и земли не слышитъ подъ собой; необходимость, играть роль веселой — все это превышало мои силы, я только и думала, скоро ли кончится!

—Погоди, мой другъ, остановилъ ее Вѣнцовъ; откровенность за откровенность: чтобъ ты, такая грѣшница, не считала меня праведникомъ, мы поквитаемся. И онъ разсказалъ ей все, что послѣ разсказывалъ Дубравѣ, и что вы уже читали.

—Все таки неквить, сказала Сашенька, отвѣчая на поцѣлуй мужа,—твое тѣмъ и кончилось, а я съ моимъ до сихъ поръ носилась, и только теперь вотъ выбросила въ Волгу — сгинь оно! Вотъ что возбудило во мнѣ потребность моимъ витвей. Въ день свадьбы я до смерти боялась, — ну, какъ придутъ Дубрава и Вавила Андреевичъ —пропала я, не вынесу! Добрѣйшій другъ, онъ хорошо понялъ мою опасность, и упорно не ходить къ намъ до сей поры: да и не надо. Ты не повѣришь, какого труда мнѣ стоила эта борьба въ теченіе шести лѣтъ. Въ иные ми нуты казалось — приди только онъ, я такъ и брошусь къ нему на шею. Если приходя въ церковь, случалось, замѣчу, гдѣ онъ стопать, то ужъ во время службы непременно оглянусь: точно кто повора-

чиваетъ меня. Разъ, — этому ужъ года два, — я также оглянулась, а онъ и высунулъ языкъ... (Вѣнцовъ и она хоочутъ) теперь смѣшно, а тогда я ужасъ...

— Ахъ, онъ шутъ! перервалъ ее Вѣнцовъ, помирая со смѣху. — Ты мнѣ обязана: я научилъ его, безъ умысла. Онъ все жаловался, что барыни на него оглядываются въ церкви — «высунь имъ языкъ — отвѣчалъ я, — какъ разъ перестанутъ.»

— И дѣйствительно перестала. Съ тѣхъ поръ болѣе не оглядывалась; даже и при встрѣчахъ меньше смущалась; грубость его сильно подействовала на разобиженное самолюбіе. Мечты хоть и преслѣдовали, но уже не такъ... одно только меня утѣшало, что я не услаждалась этими мечтами, а страдала отъ нихъ: стало быть, не мои онъ — чужія. За то сколько капризовъ, сколько своенравія понасло подъ этой искусительной борьбой. Я всякой разъ каялась на духу, и всякой разъ оно мало по малу возвращалось. Признаюсь, это меня болѣе всего пугало; сколько разъ, я собиралась открыться тебѣ; но ложный стыдъ, боязнь потерять твое уваженіе, разсорить съ другомъ — удерживалн. Благодарю Бога, наконецъ онъ нашелъ средство вызвать меня на откровенность — простишь ли свою преступную жену? Они бросились другъ другу въ объятія, и никогда еще не чувствовали такого мирнаго, сладостнаго соединенія своихъ сердецъ, какъ въ эту минуту.

— Ахъ какъ мнѣ легко! говорили оба.

— 95 —

Вышли на верхъ. Бригъ славно шелъ себѣ, не смотря что ближе къ Астрахани теченіе становилось сильнѣе. Подходя къ Бертюлю, гдѣ Беттемиръ, которымъ шли теперь, вытекаетъ изъ коренной Волги, и гдѣ образуется крутой поворотъ въ нее, такъ что вѣтерокъ, постп-шій къ полдню, изъ попутнаго дѣлался тамъ круто-боковымъ; Вѣнцовъ приказалъ придерживаться ближе къ вѣтру, т. е. къ лѣвому берегу.

— Не встать бы на мель, Ев-ремъ Василевичъ, сказалъ лихой матросъ Петровъ, стоявшій на русленъ съ футштокомъ для пром-ра воды—«мелко!» вдругъ закричалъ онъ,—два фута между днами.

— Держи такъ! отвѣчалъ Вѣнцовъ.

«Сталъ!» закричали нѣсколько голосовъ. Бригъ есъ расходу силь-но влезъ на мель. Соборный коло-колъ въ Астрахани ударилъ къ вечерни, то было на-канунѣ Юан-на Крестителя.

— Вотъ ты обещалъ къ вечер-нѣ быть дома, сказала Александра Степановна, крестясь вмѣстѣ съ командою, на голосъ колокола. Вѣнцовъ нахмурился, и не пере-крестился.

— Идите, мой другъ, въ каютъ... будете мѣшать работѣ... зашибутъ.

Сошли. Бригъ живо принялись облегчать: сняли якоря, верпа, ба-ласть, завезли якорь, налегли на шпиль, пороскачали бригъ съ бо-ку на бокъ.

—Пошелъ....пошелъ....ура! бригъ сняли. Часъ былъ пятый. — «Хотъ къ концу всеночной, да поспѣемъ» — думалъ про себя Вѣнцовъ, еще

мало вразумленный на счетъ этихъ загадываній на будущее; — «только 16 верстъ остается: руку подать; коль-но обогнемъ, тамъ бригъ доведутъ бичевой, а сами на катерѣ...»

— Живѣй убирайся! закричалъ онъ съ нетерпѣніемъ. Какъ ни про-порна была команда, по грузу сня-то было довольно: когда-то все уложится.

— Сколько еще останется бала-сту класть?

— Сто пудовъ, ваше благородіе, остается въ катерѣ, отвѣчалъ ун-теръ-офцеръ Луневъ.

— Шабашъ. Отдай на тихвинку, и живо догоняй насъ на катерѣ.

Убрались. Снова поставили па-руса. Ветерокъ тихій; — семейство вышло на верхъ, одѣтое по празд-ничному. День вечерѣлъ какъ жизнь праведника. Все располага-ло къ веселости духа. Вѣнцовъ помирился съ своими неудачами, сталъ разсчитывать, какъ удивят-ся старики, ожидающіе ихъ не раньше двухъ дней. Бригъ шелъ да шелъ около часу. Вотъ пора пово-рачивать изъ Беттемира въ Волгу.

— Ну, теперь, друзья, на ми-нуту опять сойдите внизъ — надо поворачивать.

Жена преусердно просила оста-вить ихъ посмотрѣть, что такое за поворотъ. Мужъ почти насиль-но прогналъ ихъ.

— Ну прощай же, сердитый! пойду, раскапризничаюсь, наду-юсь — ухаживай за мной, какъ я теперь за тобой. Она бросилась цѣловать его, ухватываясь такъ, что онъ не могъ оторваться отъ нея. До смерти не любилъ онъ этихъ нѣж-ностей при чужихъ.

— 96 —

— Да полно же, мой другъ, шалить; намъ пора, снесетъ.

—Еще разокъ. И она поцѣловалась его руку. Маленькая Лиза, глядя на мать, тоже ласкалась около отца.

— Охъ, ужъ надоѣли, Господь съ вами! идите! Онъ перекрестилъ ихъ въ торопяхъ, какъ это дѣлалъ, обыкновенно, по привычкѣ, уходя куданибудь, и самъ скорыми шагами пошелъ на бакъ. Семейство рѣзваясь сходило внизъ.

— Прощайте, папенька! кричала маленькая Лиза.

— Прощай, папаша, приходи скорѣе къ намъ, были послѣднями слова Алаксандры Стенановны.

— По мѣстамъ! — «есть» — лѣво руля!

Бригъ покатился вправо, сталъ крениться, крениться, черпнулъ бортомъ, опрокинулся.

— Ай! — раздались нечеловѣческие голоса изъ каютъ. Еще мигъ, — и все смолкло, какъ въ могилѣ. Волны плескались около днища вышедшаго наружу.

— Боже мой, потонули! вскричалъ Вѣнцовъ ужаснымъ голосомъ, въ минуту паденія брига; и стремглавъ бросился въ каютый люкъ, куда съ грохотомъ и ревомъ полилась вода.

— Ефремъ Васильевичъ, утотете! закричали Оефиловъ и Петровъ, бывшіе подлѣ него; бросились за нимъ, и всѣ трое вынырнули изъ воды уже тогда, когда вся палуба была внизу, а днище вверху. Бригъ, гонимый водой въ подставленные паруса, стрѣлой неслло по теченію, и безъ того былстрому.

— Пустите меня, я ихъ спасу... Боже мой, что я сдѣлалъ!... кричалъ и рвался Вѣнцовъ. Вѣрные матросы не пускали его; кое-какъ успѣли съ нимъ ухватиться за киль, и вылезть на днищѣ.

— Потонули! ахъ, Боже мой, гдѣ твоя помощь!... Пустите меня, я вамъ приказываю... пустите... кричалъ несчастный мужъ и отецъ, въ совершенномъ отчаяніи, въ безуміи.

— Хоть въ Сибирь насъ — не пустимъ!

Ужасный видъ бѣднаго страдальца! Поперемѣнно то багровый, то бѣдный какъ полотно: глаза налились кровью; дикій взглядъ блуждалъ по предметамъ и ничего не видѣлъ, ничего не понималъ, ничего не помнилъ. Все теперь для него кончилось, погибло невозвратно.

Тутъ къ счастью ёхала карантинная лодочка — успѣла перехватать 12 человѣкъ матросовъ, сброшенныхъ водой, изъ которыхъ нѣкоторые пустились вплавь къ берегу. Въ то же время карантинный коммисаръ, въ глазахъ которого все слuchалось, мигомъ снарядилъ три лодки съ командою и полетѣлъ: до-гналъ, подобралъ остальныхъ людей съ днища; Вѣнцова, въ совершенномъ безпамятствѣ, на одной изъ лодокъ, отправилъ въ карантинъ наказавъ тамъ подать ему первую помощь, а самъ бросился на встрѣченныя ловецкія суда: позабиралъ снасти, якоря, и людей человѣкъ до 150, высадилъ на берегъ, пытался, взявъ одинъ конецъ въ ручную на берегу, а другой приязавъ на бригъ, остановить его и подать помощь утонувшимъ — ни что не помогло, веревки лопадились

— 97 —

какъ соль, люди выбились изъ силъ, оставили бригъ на волю Божию, ожидая, когда въ первую мель увязнутъ мачты и онъ остановится.

—Помогите! помогите! послышались голоса внутри брига.

— Слава Богу, живы!... Топоры! давай топоры!» — Нашли два. Начали разрубать полупортикъ противъ того мѣста, гдѣ слышался крикъ, и вынули — двухъ больныхъ матросовъ.

— Ты, Василій? — «Я!» — А гдѣ Александра Степановна? — «Потопули, бѣдныя! Мы слышали, какъ онъ металлись и кричали, но не могли попасть изъ каютъ къ намъ на кубрикъ, хоть двери были отворены; а то бы спаслись, какъ и насъ Богъ спасъ.

Дивны дѣла Твон, Господи! День-щикъ Василій и другой матросъ, лежали больные на кубрикъ, когда бригъ сталъ опрокидываться: вода съ ужаснымъ ревомъ и свинстомъ бросилась во всѣ люки и полыя мѣста: разборная палуба, бочки, боченки, супудки, вещи, все всплыло, металось около больныхъ, сброшенныхъ въ трюмъ. Какъ они уцѣплись за что-то? какъ ихъ не измололо въ муку? какъ удержались въ томъ мѣстѣ трюма, которое пришлось надъ ними, и гдѣ было достаточно сгущеннаго воздуха, которымъ дышалъ? какъ промбрались они къ полупортику, бывшему надъ водой? —про то знасть Всемогущій, по мановенію Котораго все это сдѣлалось!

— Господи, страсти какія! говорили избавленные, крестясь безпрестанно. Свѣта преставленіе не страшнѣе того, что мы видѣли!

Какъ бы намъ барыню —то спасти.

—Постой, ребята, я попытаюсь! вызвался Луневъ. Привязался за веревку и пчезъ. — Нашелъ како-то подъ трапомъ, да не достало духу, сказалъ онъ, вынырнувъ: дайте другой конецъ, и тащите, когда подамъ знакъ... И въ самой вещи, сдѣлалъ петлю, нырнулъ. Не прошло двухъ минутъ — вытащили Александру Степановну. Тотчасъ на берегъ: призвали знахарей, прилагали всѣ средства; бились, бились! — нѣтъ, совсѣмъ охолодѣла.

— Какъ это случилось? спрашивалъ Дубрава у своего друга, на четвертый день послѣ этого.

— Самъ Богъ взялъ за клотикъ, повернулъ, и бригъ опрокинулся въ одно мгновеніе. Такъ я надѣялся на его остойчивость... Вѣчно буду каяться, что не послушался буквально твоего совѣта—не вынимать много баласта у порожняго.

Да, все было удивительно подготовано въ ту самую минуту и въ той самой точкѣ, гдѣ это случилось. И потому-то бригъ опрокинулся просто, но весьма поучительно. Скомандуй Вѣнцовъ: «Лѣво рула!» —за десять сажень прежде, за десять сажень послѣ —ничего бы не было. Бригъ съ полнымъ грузомъ былъ остойчивъ; но безъ груза, по вычисленію Дубравы, его равновѣсіе было весьма неостойчивое — нужно только пакренить градусовъ на 15, чтобъ ужъ онъ совсѣмъ опрокинулся. Когда Вѣнцовъ скомандовалъ: «Лѣво рула!», въ это время бригъ былъ недалеко отъ Краснаго Бугра, (небольшая гора на лѣвомъ берегу, на вѣ-

Гл. II

7

— 98 —

трѣ изъ за него налетѣлъ вътер-
рокъ посвѣже, въ то же время па-
руса были круто обрасоплены,
такъ что бригъ ловко подставилъ
всю площадь ихъ удару вѣтра;
это было съ правой стороны брига,
который въ ту же самую минуту
прямо подставилъ лѣвую свою под-
водную сторону, удару ужаснаго
теченія, и — говоря по кадетски—
«бригъ свалило подъ ножку», въ
одинъ мигъ: ни какія мѣры не
могли помочь (*).

Между тѣмъ несчастнаго Вѣнцова
привезли въ Бертюль, перемѣнили
мокрое платье. Онъ нѣсколько
опомнился, т. е. показалъ, что онъ
въ полномъ безпамятствѣ: нѣskоль-
ко разъ вырывался изъ рукъ и бро-
сался въ воду.

— Пустите; я командиръ-надобно
спасать мой бригъ... Сашенька!
Лизенька! я убилъ вас!.. Пустите
меня!.. кричалъ онъ еще съ боль-
шимъ отчаяніемъ.

— Отдохните, успокойтесь, Еф-
ремъ Васильевичъ, отвѣчалъ пору-
чикъ карантинный, привезшій его.
Не прикажете ли пуншику? — вы
озябли ... дрожите.

— Пустите меня купаться... я го-
рю... во мнѣ огонь — вотъ здѣсь (по-
казываетъ на голову) — вотъ здѣсь
(показываетъ на грудь)... а, какъ
«сжетъ! Дайте воды, холодной, со-
льдомъ!»

Ему дали воды; попросилъ еще...
еще. Сълѣ. Уставилъ дикіе глаза
въ полѣ и молчалъ.

(*) Не совѣтую кататься подъ парусами попе-
регъ Невы послѣ сильнаго морскаго вѣтра,
когда онъ постихнетъ: вода пойдетъ на убыль
теченіе усиливается, — точно также свалить подъ
ножку. И вообще при морскомъ вѣтрѣ эти
катаньи опасны.

—Пора, сказалъ онъ, вздрогнувъ
и вскочивъ съ мѣста: бригъ унесетъ
въ море... я буду матросъ. Вези-
те меня.

— Позвольте напередъ я дамъ
знать въ Астрахань, сказалъ по-
ручикъ.

— А.. въ Астрахань, да-да, ге-
нералу рапортъ... Дайте бумаги, —
напишу рапортъ.

Подали бумагу. Онъ взялъ не-
ро, держалъ долго надъ бумагой ;
бросилъ, схватился рукою за лобъ,
потеръ.

— Какъ пусто... не знаю что
письать? — Дайте воды.

Онъ напился, потерлъ лобъ, по-
думалъ, и безостановочно напи-
салъ слѣдующее, довольно твер-
дымъ почеркомъ.

Генералъ!

«Сверхъ всякаго чаянія, бригъ
мой перевернуло противъ Краснаго
Бугра. Помощно Бергюльскаго ка-
рантина, команда вся, и—къ не-
счастью—я, спасены. Но мол жена,
дочь, свояченица и горничная дѣ-
вушка, погибли. Бригъ несетъ по
теченію около селенія Семирублева-
го быстроту его удержитъ развѣ
одна мель. Меня отвезли въ Бер-
тюль... Сейчасъ отправлюсь къ бри-
гу. Неоправдываю себя въ моемъ не-
счастіпъ: пусть скажутъ посторонніе
Чувствую свою долю и поручаю
Богу. Семейство, для которого един-
ственно жилъ, не воротить — эта
казнь останется на всю мою бѣд-
ственную жизнь.

«Лейтенантъ Вѣнцовъ.»

Приписка. « Обо всемъ донесу
вашему превосходительству по-
дробно. »

Громомъ поразило всю Астрахань

— 99 —

это страшное извѣстіе. Безъ преу-
величенія: и грѣшники и правед-
ные, всѣ равно, хотя не одинаково,
были приведены въ ужасъ. Въ чи-
слѣ многихъ, Ивана Ивановича и
его семью, жившихъ въ это время
въ Астрахани, потрясло до глу-
бины. Иные не вѣрили, полагая,
что это такая же ложь, какъ и пер-
вый слухъ, за день до того разнес-
шійся и неоправданный.

Что было съ старикомъ Степа-
номъ Алексѣевичемъ и съ его жеңой,
нѣтъ и словъ для выраженья.

— Господи, достойна и праведна, казнь Твоя на дѣтяхъ за грѣхи отцовъ... Помилуй многогрѣшныхъ рабовъ Твоихъ!.. вопіялъ старикъ, поражая себя въ грудь, на колѣняхъ передъ образомъ.

— Какъ зорко сердце матери! Не
хотѣлось ей, чтобъ онъ женился на
покойницѣ, говорилъ Дубрава, по-
слѣ долгой слезной молитвы за у-
покой усопшихъ и за обращеніе
своего друга. Вотъ и мое сердце
удалялось отъ ихъ дома, какъ отъ
дома смерти... Счастливыя страдали-
цы!... мученическая смерть ваша
завидна!

Сердце раздиралось, глядя на у-
битаго Вѣнцова, когда онъ сидѣлъ
возлѣ тѣла жены и горничной. Тѣ-
ла дочери и свояченицы не отыска-
ны. Ему панесли цвѣтовъ, травы.
Сидя подлѣ изголовья покойницы,
онъ какъ ребенокъ занимался: вя-
залѣ вѣнки, убиралъ ее цвѣточными
гирляндами, иногда съ страннымъ
любопытствомъ прислушивался,
какъ псаломщикъ читалъ псалтырь,
потомъ опять беззаботно игралъ
цвѣтами. Бездна пароду сбѣжалась
изъ окрестныхъ селеній. Зрѣлище

это раздирало душу! Всѣ окружав-
шіе безъ слезъ не могли смотрѣть.

— Что же вы плачете, когда она
улыбается? Посмотрите, какъ хороша
моя Сашенька... Спитъ-стъ! не шу-
мите, говорилъ онъ окружавшимъ.

— Голубчикъ, заговаривается!
шептались окружавшіе въ полго-
лоса.

— Кто вамъ сказалъ, что я заго-
вариваюсь? Я очень помню, что онъ
живы, а мы умерли, и не слышимъ,
какъ онъ разговариваютъ и жалѣ-
ютъ о насъ... Видите, какая она
печальная...

Нѣсколько разъ въ день онъ при-
зывалъ священника служить пани-
хиду. Тихо и смирно онъ молил-
ся, и что-то бормоталъ.

— Прошай, Саша! ты просила не мѣшкать... Приду, сейчасъ при- ду... только напередъ мнѣ надо быть матросомъ — столько душъ погубилъ... Га!

Онъ судорожно вѣзрагивалъ, и
опять на него нападала одеревенѣ-
лость. Во все это время онъ ни ра-
зу не заплакалъ.

Прихалъ отецъ, привезли гробъ
и все нужное, спарядили какъ не-
вѣсту. Самъ Вѣнцовъ убиралъ ее со
всею причудливою заботливостію,
и сердился, когда дѣлали не по его.
Самъ клалъ ее въ гробъ, посыпалъ
цвѣтами, простился, самъ закрылъ
крышку, песь изголовье гроба на
катеръ, попросилъ еще открыть —
съ улыбкою смотрѣлъ на нее долго.

— Прощай, Саша! Какая хоро-
шенькая — точный ангелъ... Благо-
дарствую, ты любила Ефрема, и Еф-
ремъ тебя любить... Я приду къ
тебя скоро... Онъ замолчалъ; еще
поводилъ мутными глазами, и вдругъ

*

— 100 —

заторопился — «Ну, ступай же съ Богомъ! тебѣ пора домой!» — побѣжалъ съ катера, упалъ на берегу безъ чувствъ. Его покрыли и остались въ покоѣ. Катеръ отвалилъ и скоро прибылъ въ городъ. Пока выкладывали склепъ и готовили могилу, гробъ стоялъ на лѣду. Весь городъ стекся на похороны. Иванъ Ивановичъ плакалъ больше всѣхъ. Дубрава не отходилъ отъ Степана Алексѣевича.

Между тѣмъ, распоряженіями порта, остановившійся бригъ былъ поднятъ, обломки мачтъ, реевъ, стеньгъ и перепутанныя скасти, разобраны. Гдѣ касалось до службы, Вѣнцовъ оказывалъ всю распорядительность капитана и присутствіе духа. На третій день, солнце уже сѣло, полная луна осеребрила всѣ окрестности Астрахани тѣмъ восточнымъ свѣтомъ, который незвѣстенъ на сѣверѣ, и который вы върно видѣли на пейзажѣ Гайвацовскаго, на послѣдней Выставкѣ. Дубрава давно уже стоялъ у того мѣста, гдѣ бригу назначено остановиться, въ портѣ; подъѣхалъ, възбѣжалъ и бросился на шею своему другу. Ночь, обломанныя мачты, перебитыя вещи, видъ разрушенія, столько плачевныхъ послѣдствій — все это произьдоило посреда сающее, ужасное впечатлѣніе. Долго друзья стояли, обнявшись, не говоря ни слова. Взялись за руки и начали ходить по шканцамъ.

— Какъ изуродованъ мой бригъ началъ Вѣнцовъ: а какой игрушкой! ты отпустилъ его... Ахъ, братъ, какъ онъ хорошъ,— я съ нимъ не разстанусь!.. И онъ началъ рассказывать весь свой походъ, со

всѣми малѣйшими подробностями. Дубрава былъ радешенекъ, слушалъ и только поддерживалъ разговоръ, когда несчастному Вѣнцову измѣняла память, и онъ погружался въ безчувственность моральную. Когда его присутствіе на бригѣ сдѣлалось не нужно, они вмѣстѣ съѣхали на берегъ и подили къ Степану Алексѣевичу.

Я увольняю себя отъ описанія этихъ раздирающихъ сценъ. Пораженіе нашихъ страдальцовъ было слишкомъ ужасно и внезапно, чтобъ имъ устоять. Мѣткій ударъ, направленный непостижимою, въ праведныхъ судахъ своихъ, рукою Промысла, одною стрѣлой пронзилъ на вылетъ много сердецъ. Старикъ былъ потрясенъ такъ глубоко, перстъ Божій для него такъ былъ ослазателенъ, что онъ сразу понялъ свой крестъ и покорно облобызалъ его, измѣнивъ совершенно свой образъ жизни. Душа его жаждала непрестанной молитвы, духовнаго чтенія, духовной бесѣды. Дубрава, преполненный всѣмъ этимъ, развернулъ тутъ богатыя средства, и старикъ иначе не почиталъ его какъ своимъ ангеломъ-путеводителемъ, не смотря на молодыя его лѣта. Внутреннее чувство Степана Алексѣевича сильно раскрыло свою воспріимчивость, и Дубрава легко подъйствовалъ на него, представляя ему чертежъ всего строительства въры надъ обращеніемъ и очищениемъ грѣшника, и знакомя его съ общими работами благодати надъ духомъ, преданнымъ ея водительству. Старикъ понималъ, вразумлялся и благословлялъ свою долю.

Не таково было состояніе Вѣнцовъ.

— 101 —

ва. Ударъ совершенно оглушилъ его: цѣлый мѣсяцъ умъ его не могъ разсуждать здраво о вещахъ ду- ховныхъ. Внутреннее чувство его лишено всякой воспріимчивости, душа со всѣхъ сторонъ заперта; свѣтъ вѣры, до сихъ поръ почти для него чуждый, не проникалъ отвѣ. Но онъ былъ сильно пригождень къ своему кресту.

— Судьба поступила со мною очень несправедливо, говорилъ онъ Дубравъ: ты знаешь, я исполнялъ всѣ добродѣтели, служилъ Бо- гу всѣми силами, не только порока, дурной мысли не допускалъ я укорениться въ себѣ. (Не то говорилъ Вѣнцовъ мѣсяца три послѣ, объ этихъ же вещахъ—читатель вѣрно пе забылъ его ночной бесѣды—исповѣди.) Я въчно былъ на стражѣ надъ собой—и Богъ лишилъ меня всего: тогда какъ я имѣлъ все право быть счастливѣйшимъ изъ людей, и прославлять Его милостн. Теперь я все бросилъ: ты не можешь повѣрить, Навелъ, какъ во мнѣ все сухо, темно, нѣтъ ни какого чувства: мнѣ ничего не жаль, ничего не хочется, ничего не надо; если бъ ожила моя жена, я бъ и ей не образовался...Не знаю, гдѣ я? только не на землѣ—она подо мной, въ какой-то пропасти, и темная...

Дубрава видѣлъ, что путемъ ума теперь ничего не сдѣлаешь, и онъ постепенно старался пробудить въ немъ внутреннее чувство. Всякой день они вмѣстъ разбирали вещи покойницы, бездѣлушки, читали письма, разговаривали о подробностяхъ любви ихъ и жизни. Всякій день онъ йѣдилъ съ нимъ на кладбищѣ: тамъ служили панихиду, оба

вмѣстѣ пѣли, садились на могилу, бродили по окрестностямъ, ложились подъ деревья, и тутъ-то въ дружескихъ разговорахъ, онъ наводилъ его слегка на познаніе гордости ума, который сознавая свою силу, любуется, кичится своими дарованиями, добродѣтелями своей работы, все это присвоиваетъ себѣ—себѣ приносить, крадетъ өміямъ поклоненія, принадлежащій, какъ и все, что въ человѣкѣ есть добраго, одному Богу, источнику всего, и тѣмъ вызываетъ милосердаго на самыя тяжкія пораженія, которые бы смили, сокрушили въ дребезги, смирили эту горделивую силу, и отъ сухаго и холоднаго путь ума, перевели человѣка на сочный и теплотворный путь сердца—путь вѣры. Все такое онъ владалъ въ него подъ формою библейскихъ исторій. Вѣнцову повидимому нравилось это, покрайней мѣрѣ онъ слушалъ; иногда сознавался, что хотя все это онъ зналъ и прежде, но въ такой связи ихъ съ человѣкомъ, онъ слышитъ первый разъ; и бывали часы, что онъ дѣйствительно слушалъ со вниманіемъ, которое, недѣля отъ недѣли, становилось разумнѣе и свѣжѣе.

Въ другое время Дубрава старался припомнить ему всѣ прелести ума и сердца покойницы, ея любовь, ласки; перебиралъ малѣйшія подробности, какія зналъ, даже вызывалъ самаго Вѣнцова расказывать въ дватѣятый разъ подробности по топленія, стараясь разбудить въ немъ хоть чувство своего сиротства — все не успѣшно. Вѣнцовъ слушалъ и говорилъ о женѣ своей точно съ тѣмъ же чувствомъ, какъ и о сво-

— 102 —

емъ бригъ, куда послѣ кладбища,
или прежде; какъ случалось, Дуб-
рава тоже всякой почти день водилъ
его. Тамъ они садились на томъ
мѣстѣ на трапѣ, гдѣ Луневъ нашелъ
покойницу, и Дубрава спова, въ
яркихъ краскахъ, изображалъ стра-
дальческую кончину всѣхъ четы-
рехъ жертвъ. Вѣнцовъ слушалъ и
разсуждалъ съ самымъ деревян-
нымъ равподушіемъ.

— Здѣсь я ихъ похоронилъ. Въ
походъ это будетъ мое любимое
мѣсто, говорилъ Вѣнцовъ спокой-
но. Третья недѣля оканчивалась,
что разъ какъ -то удачно Дубра-
ва добрался до его сердца: Вѣн-
цовъ вздохнулъ, задумался, по-
молчалъ, и опять съ прежнимъ
равнодушіемъ заговорилъ о ма-
ленькомъ навильонѣ, которому
оба вмѣстѣ сдѣлали планъ и за-
казали строить надъ могилою по-
койницы. На это строеніе, на-
рочно протянуто недѣли на че-
тыре, онъ еще съ большею охо-
тою сталъ юздить — оно чрезвы-
чайно его интересовало.

Между тѣмъ, несчастіе несча-
стіемъ, а служба службой. Ге-
нералъ, получа извѣстье о пото-
пленіи, сейчасъ же нарядилъ слѣд-
ствіе, и передалъ его въ комми-
сію военнаго суда, которая весь-
ма часто обращалась съ вопрос-
ными пунктами къ Вѣнцову. Онъ
особенно любилъ отвѣчать на
нихъ, и всегда правду.

— Какъ бы мнѣ хотелось быть
матросомъ. Я скоро бы дослу-
жился до адмираловъ.

— Ахъ, милый Ефремъ, опять,
я, опять самонадѣяніе и гордость,
остановилъ его Дубрава. Если

матросъ будетъ смиреннѣе и спо-
собнѣе содѣйствовать видамъ Про-
мысла-ты будешь и не хотя. Ес-
ли же для этого нужнѣе быть
адмираломъ-ты будешь и адми-
ралъ, но все не по твоему и не
для твоихъ цѣлей.

Надобно знать, что генералъ,
получа записку Вѣнцова, въ тотъ
же день рапортовалъ Министру:

«Изъ приложеннаго въ кошіи
донесенія ко мнѣ Лейтенанта Вѣн-
цова В. П. изволите усмотрѣть
несчастный случай опрокинув-
шагося брига.

«Происшествіе сіе можно срав-
нить съ тѣмъ случаемъ, отъ ко-
тораго въ Портсмутъ Англійскій
сто-пушечный корабль, кренго-
вавшійся на рейдѣ, былъ опро-
кинутъ и утонулъ совсемъ эки-
пажемъ и съ самимъ даже ад-
мираломъ.

«Присутствіе духа и твердость
Лейтенанта Вѣнцова, всегда от-
лично-усерднаго офицера къ обя-
занностямъ службы, превозмог-
шія собственно его несчастіе и
душевную скорбь, достойны уваже-
нія и подражанія его сослуживцевъ.

«Получа подробное донесеніе
не премину представить В. П.

Государь Императоръ на под-
линномъ донесеніи собственноруч-
но соизволилъ написать: Узнать
подробно что такое? Несчастіяго
командира не наказывать.»

Черезъ шесть недѣль послѣ
бѣдственнаго происшествія, Вы-
сочайшая воля сообщена въ Аст-
рахань; генералъ подлинную бу-
магу тотчасъ послалъ къ Вѣнцо-
ву. Только лишь онъ прочелъ
эти слова, полныя Царскаго сер-

— 103 —

доболія и милосердія—слезы въ первый разъ градомъ полились у несчастнаго Вѣнцова; онъ престерся передъ образомъ и заливался слезами. Долгое время спустя, онъ вдругъ поднялся на колѣни, и съ восторженнымъ видомъ, воздѣвъ руки къ небу, воскликнулъ съ необыкновеннымъ одушевленіемъ:

— Я недостоинъ такой неожиданной милости и отеческаго участія... Господи, спаси Царя, нашего Ангела — утѣшителя, образъ Твоей благости на землѣ! И полочавъ немного, произнесъ съ глубокимъ вздохомъ: Нѣтъ моей Саши, какъ бы она обрадовалась!..

Онъ остановился, закрылъ лицо руками. Вся тяжесть сиротства и одиночества легла теперь на его сердцѣ. Его подняли, положили на постель и дали свободу пакать.

Такой неожиданный переломъ имѣлъ самое спасительное насилие, въ облегченіемъ сердца и голова его прояснилась, память воротилась со всѣми ея палечевными воспоминаніями. Крестъ явился ему со всѣми его божественными горечью, и сладостью. Внутренній свѣтъ сталъ проникать и озарять его душу — слова дружбы, передававшія слово Божіе, теперь уже вмѣщались въ него.

— Теперь-то я вижу, говорилъ онъ Дубравѣ, спустя нѣсколько дней: какъ я былъ ничтоженъ съ своимъ высокоуміемъ, какъ былъ я слѣпъ съ своими мнимыми познаниями, и какъ былъ грязенъ съ самодѣльными добродѣтелями! Какъ

ясны и памятны теперь твои слова, мой терпѣливый Павелъ, которыми такъ давно старался ты меня обратить къ Богу! Чувствую, я погибалъ въ своеволіи, своеуміи, себѣлюбіи, считая себя на верху свѣта, чистоты и заслуги передъ Богомъ. Мое падение, было падение Люцифера. Я спалъ самодовольно и безпечно на краю вѣчной гибели, и надо было столько пораженій, одно за другимъ, и столько жертвъ, — и то, насилу разбудили меня отъ смертнаго усыпленія фарисея. О, теперь-то я вижу свѣтъ, ощущаю истинную жизнь-и откуда все это такъ внесапно? — Понимаю: когда всѣ вы считали меня окаменѣлымъ, благодать Божія неосязаемо работала внутри меня: недоставало только искры внезапности, которая бы эти незамѣтныя зерна пороха воспламенила, и расширила мое сердце такъ необыкновенно... О, распиная меня, Спаситель мой, на моемъ крестѣ... дольше, больше, безъ жалости къ вопросамъ моей грѣшной натуры! Я Твоя жертва, покорная, безмолвная, блаженная...

Дубрава былъ наверху упоенія, и удвоилъ о немъ свои дружескія заботы. На другой же день послѣ перелома онъ повезъ его на кладбище. Съ какимъ слезнымъ умиленіемъ счастливый страдалецъ молился о своей незабвенной подругѣ, стоя на колѣняхъ во все продолженіе панихиды. Онъ не могъ уже пѣть. Слезы, тихо струившіяся по его озаренному лицу, однѣ высказывали его чувства.

— Какъ мнѣ хорошо тутъ! сказалъ онъ, указывая на сердце и на

— 104 —

грудь, когда оба друга прилегли подъ тѣнью любимаго дерева. Я чувствую, Саша моя слышитъ мос молитвы, и ей также отрадно какъ и мнѣ!... И онъ предался наслажденію говорить о пей. Дубрава старался только поддерживать разговоръ.

—Господи Іисусе Христе Сыне Божій, помилуй насъ! проговорилъ голосъ позади ихъ за кустами.

—Кто здѣсь? сказали оба друга, вмѣстѣ вскочившіе.

—Ахъ, Петръ Авдѣевичъ, это вы? сказалъ Дубрава, радостно прятгивал ему руку.

Вѣнцовъ давно уже п много слышалъ о немъ чудеснаго, но никогда не видѣлъ его; при теперешней нечаянной встрѣчѣ, стоялъ передъ нимъ съ глубокимъ благоговѣніемъ. Съѣли.

— Мнѣ сказали, что сегодня вы начнете молиться, и велѣл придти. Я пришелъ, долго васъ ждалъ и заснулъ; говоря это, Петръ Авдѣевичъ протиралъ свои глаза, будто сонный, и быстро, но съ ве-селымъ видомъ, взглянулъ на Вѣн-цову. Тотъ потупилъ глаза.

—Вотъ, когда Наполеонъ, продолжалъ Петръ Авдѣевичъ: пошелъ на Россию, мнѣ сказали, чтобъ я прогналъ его. Я взбѣжалъ па Ивановскую колокольню, и ну ему грозить кулакомъ, и кричать — Вонъ! пошелъ вонъ, вотъ я тебя!» Сатана тутъ мнѣ подставилъ ногу, я и свалился сверху по всей лестницѣ на самый низъ, и совсемъ вышибъ чашку въ колѣнѣ. Я вскочилъ и побѣжалъ домой. Въ другой разъ былъ свѣтлый праздникъ: въ городѣ всѣ веселились, танцо-

вали; я всбѣжалъ на соборную колокольню, и ну звонить во всѣ колокола и кричать: «Полно танцевовать, сбирайтесь всѣ молиться Богу—моровая язва идеть!» Сатана опять ошибъ меня на самый низъ и вышибъ чашку въ другомъ колѣнѣ. Съ тѣхъ поръ я и самъ не знаю какъ хожу, а хожу скорѣе васъ.

Тутъ онъ показалъ имъ обзувѣченныя ноги. Оба друга неговольно вздрогнули; онъ продолжалъ—Вотъ и у васъ, Ефремъ Ва-сильевичъ, въ калотной спальни было черное пятнышко; вы не досмотрѣли и не вымыли: сатана и сприятался въ немъ,—любить черное, онъ же тяжелый—сама бездна не могла поддержать его: потонулъ на самое дно — вотъ онъ-то и перевернулъ вашъ бригъ. Пятнышко и смылось.

Потомъ, такимъ же лаконизмомъ началъ онъ разэсказывать разныя по-дробности своей жизни. Вѣнцовъ слушалъ его съ глубокимъ вниманиемъ, хотя, по непривычкѣ обращаться съ нимъ, не понималъ большей части его аллегорій.

—Потѣдте съ нами, Петръ Авдѣевичъ; батюшка будетъ чрезвычайно радъ.

Всѣ трое сѣли въ коляску и поѣхали. Старикъ былъ до чрезвычайности радъ гостю, съ которымъ и прежде, а теперь особенно, хотѣлъ познакомиться. Съ тѣхъ поръ всѣ четверо сходились у Степана Алексѣевича, иногда бѣздили по садамъ, пили чай, удили рыбу, бесѣдовали въ простотѣ съ раскрытыми сердцами. Благодать Божія видимо была посреди ихъ. Мало

— 105 —

по малу старикъ и его зять при-
выкли къ строгой отшельнической
жизни, которую сами себѣ предпи-
сали, и находили въ ней тепер осо-
бенное наслажденіе; что имѣли, раз-
дѣляли бѣднымъ въ тайпѣ. Любли разсказывать гостямъ, рѣдко уже посѣщавшимъ, о путяхъ, которы-
ми Господь привелъ ихъ къ покая-
нію и обращенію. Убѣждали вся-
каго, кто хотѣлъ ихъ слушать, не засыпать въ безопасности о своей
будущей участи. Человѣческая
скорбь о потеряхъ незамѣтно гас-
ла, пробуждалась только въ ми-
нуты духовнаго усыпленія, ког-
да нужно было горестными воспо-
минаніями пробудить къ новой дѣ-
ятельности. Вѣнцовъ съ Дубравой
изрѣдка появлялись даже въ об-
ществѣ. Однажды они встрѣтились
тамъ съ Иваномъ Ивановичемъ и
Агніей Богдановною, тотчасъ же за-
мѣтили въ нихъ большую перемѣ-
ну къ лучшему. Агнія Богдановна
еще сохранила зрѣность красоты
своей. Прежняя привязанность ста-
ла въ ней пробуждаться. Вѣнцовъ,
замѣтя это, въ ту же минуту ушелъ
и съ тѣхъ поръ всячески избѣгаль
встрѣчи; а чтобъ вѣрнѣе въ томъ
успѣть, попросился въ Персію.
Трогательно было его разставанье
съ тестемъ и другомъ дѣтства.

—Я не увижу васъ больше, го-
ворилъ имъ Вѣнцовъ, и слезы ка-
пали изъ его глазъ. Саша не да-
ромъ просила меня не мѣшкать, приходить къ ней скорѣе. Я часто вижу ее во енѣ въ томъ нарядѣ, какъ она прощалась со мною на бригѣ въ посѣдній разъ. Она все зоветъ меня. Не забывайте, единицвенные други мои на землѣ, не

забывайте меня въ своихъ молит-
вахъ! Объ васъ я буду всегда мо-
литься: пока живъ, пока тамъ не
соединимся вмѣстѣ.

Передъ самимъ разставаньемъ,
всѣ друзья согласились говѣть; по-
слѣ исповѣди, Вѣнцовъ и Дубрава
провели ночь въ сладостнѣйшей бе-
сѣдѣ—вы слышали это искреннее
изліянія сокрушенного покальшав-
гося сердца; въ самый день разлуки
пріобшились святыхъ таинъ. Вѣ-
теръ былъ попутный: прямо изъ
церкви, Ефрема Васильевича всѣ
проводили на бригъ. Онъ еще разъ
обнялъ друзей, подали катеръ, свез-
ли ихъ. Отдали швартовы, паруса,
—бригъ полетѣлъ. Друзья стоя на
берегу махали платками, посылали
благословеніе. Ефремъ Васильевичъ,
стоя на кормѣ, тоже махалъ имъ
платкомъ, пока не скрылся изъ ви-
ду за краснымъ бугромъ.

Черезъ два года Дубрава переве-
денъ въ Петербургъ. Онъ часто пе-
реписывался съ друзьями. Пере-
писка эта проникнута чистѣйшею
любовью и отрадными утѣшенія-
ми, между которыми проскакива-
ютъ иногда и простосердечныя
шутки надъ человѣческими за-
тѣями. Я приложу здѣсь только
два послѣднія письма, полученные
Дубравой. Его другъ Вѣнцовъ пи-
салъ ему съ острова Сары:

«Здаравствуй, почтенный и дра-
жайшій другъ мой, Павелъ. Вѣрь,
что назвалъ тебя не лицемѣрно: не
имѣлъ я въ жизни лучшаго друга,
помню всѣ неоцѣнными твои жер-
ты и услуги, никогда не забуду
твоихъ бесѣдъ, которые иногда ме-
тия раздражали, но падали на серд-
це какъ доброе съмя, помню твое

— 106 —

терпѣніе, словомъ, не забуду истин-
наго моего друга.

« Я здѣсь занимаю постъ брант-
вахты вотъ уже седьмой мѣсяцъ;
ежедневные и самые низкие расче-
ты съ командою, которая безпрестан-
но прибываетъ, отбываетъ, возвра-
щается, иногда выводятъ меня изъ
терпѣнія, и безъ того бѣднаго; и
при всемъ этомъ третій разъ пере-
мѣняютъ содержателей, — голова моя
ослабѣла, въ груди чувствую боль.
Нѣсколько разъ просился, не
смѣняютъ: видно, это терпугъ для
моего упругаго характера, кото-
рый, особенно когда бываю растро-
енъ здоровьемъ, дѣлается сильно
раздражительнымъ, и распинаетъ
немилосердо мое самолюбіе; а ему
очень бы хотѣлось нарядиться въ
кротость, и щеголять на показъ и
удивленье людямъ.

«У меня есть свой хуторъ на
Саръ. Караульщикъ мой воспиты-
ваетъ куръ и цыплятъ, а я хожу ин-
дейскимъ пѣтухомъ и распоряжа-
юсь ими. Неволя заставляетъ имъть
коровъ для продовольствія коман-
ды мясомъ; у меня ихъ до 50
штукъ; и я тоже принимаю рапор-
ты о благополучіи этой команды.
Прости, мой добрый другъ, что я
заговорилъ о такихъ вещахъ: сего-
дня чувствую себя поздоровье, и
это, вмѣстѣ съ удово льствіемъ, кото-
рое всегда нахожу бесѣду съ то-
бой, расположило меня къ весело-
сти. — Теперь къ дѣлу.

«Снисходя моимъ добрымъ това-
рищамъ, я иногда ъзжу съ ними въ
Ленкорань, гдѣ комендантъ особен-
но ласкаетъ моряковъ, единствен-
ныхъ своихъ гостей, и задаетъ пи-
ры. Не всегда имѣю возможность
уклоняться отъ приглашеній и по-

същеній товарищей — а это часто у-
влекаетъ меня къ потворству моей
негодной человѣчинъ, которая без-
престаннымъ своимъ тиранствомъ
измучила меня. Эта Ксатипа, съ
которою Господу не угодно еще ра-
звести меня, въ то же время и. бла-
годѣтельна, смиряя мою необят-
ную гордость; своими грязными на-
ущеніями, и поползновеніями, спа-
саетъ, спасибо ей, отъ человѣческой
славы, до которой я такой страст-
ный охотникъ. Но кажется не дол-
го ей тѣшиться.

«Я нѣсколько передѣлалъ каюты
на бригѣ. Гдѣ былъ трапъ и гдѣ
потонула незабвенная моя страда-
лица, тамъ я сдѣлалъ спальню, и
поставилъ кивотъ; а гдѣ была
прежняя спальня, тамъ прорубили
люкъ и поставили трапъ. Не по-
вѣришь, какъ мнѣ отрадно совер-
шать утренія и вечернія модитвы
въ новой спальни. Иногда точно
чувствую, что я не одинъ молюсь.
Да, Саша гораздо болѣе меня успѣ-
ла въ любви къ Богу, и тѣ же са-
мые кресты на нее глубже дѣйство-
вали, голова ея не была засорена
несварившимся пустознаніемъ. Она
сама не знала цѣнны себѣ, и тѣмъ-тѣ
и была чиста. Только теперь, припо-
минаная разныя подробности, вижу,
что подъ пылью житейскихъ попече-
ний, въ ней танлось большое сок-
ровище благодати: она была пистин-
ная христіяника, хотя и свѣтская
женщина. Міръ только распиналъ
ее. Въ досужее время отъ службы, я
просиживаю по цѣлымъ часамъ въ
своей спальнѣ, ии о чемъ не думая:
такъ, сижу — и мнѣ отрадно. Одипъ
разъ я видѣлъ мою Сашу — не спалъ:
сидѣлъ, — въ томъ самомъ видѣ,
какъ она, прощаясь со мною на

— 107 —

бригъ, спускалась въ свою могилу — въ люкъ. Лицо такое свѣтлое, такое веселое; долго стояла и все смотрѣла на меня,— живая-живая; поманила, сдѣлала ручкой прощальный привѣтъ, исчезла. Я думаю, что это не грезы воображенія: на душѣ у меня стало такъ радостно, такъ радостно, какъ я ни прежде, ни послѣ не испытывалъ. Ни малѣйшаго чувства страху вомнѣ не было. Толь-ко разъ я имѣлъ такое видѣніе ная-ву. Во снѣ часто вижу, и только ее; Лизу и сестру— ни разу.

«Церковь, здѣсь выстроенная об-шимъ усердіемъ моряковъ, служить мнѣ неисчерпаемымъ источникомъ наслажденій. Я непремѣннымъ въ ней дьячкомъ, и раздѣляю всѣ тру-ды съ нашимъ священникомъ, ко-торый, уважая мою боязнь человѣ-ческой славы, и ненасытимую мою жажду тѣла и крови Господней, причащаетъ меня запасными дара-ми. Только этимъ я и живу, иначе давно бы увлекли меня въ бездну, давно проснувшіяся страсти и злые номыслы.

«Иногда чувствую, что я умеръ для свѣта: ни что меня къ нему не при-вязываетъ, хотя каждая былинка, каждый лучъ солнца, каждый всплескъ волны, приносятъ голосъ моего Госнода, говорящаго мнѣ въ свонхъ твореніяхъ: «миръ!» — И все это меня живить, всѣ тяготы службы Царевой отправляю съ ра-достью,—хотя въ минуты усышле-нія, какъ уже писалъ, иногда вы-хожу изъ себя,—но отправляю безъ всякаго желанія личной выгоды, отличія. Всѣ земныя минуты и силы мои посвящены Отцу отеч-ства, воскресившему меня къ но-

вой жизни. Часто находятъ на меня искусственные помыслы, не-чистыя движенія, иногда и паде-нія; и когда я остерегусь, по твоему совѣту, и отворочу отъ нихъ взоры, оставлю ихъ умерш-влять меня — странное дѣло!— чѣмъ искреннѣе соглашаюсь на жертву: быть такимъ развращен-нымъ, какимъ въ ту минуту се-бя чувствую, тѣмъ скорѣе оста-вляютъ меня искушенія; отрад-ный свѣтъ и теплота озаряютъ и согрѣваютъ все существо мое; присутствіе Божіе наполняетъ ме-ня необычайною силою. Въ дру-гое время ничего этого нѣтъ, и я покорно остаюсь человѣкомъ, плоть носящимъ.

«Долго меня тревожило то, что люди, зная мое памъреніе служить Богу, непремѣнно требуютъ, чтобъ я былъ чистъ и святъ какъ ангелъ, и видя мои недостатки, даже грѣхи — считаютъ лицемѣ-ромъ. Мнѣ жаль ихъ: моя чисто-та—въ одномъ желаніи, а испол-неніе—и хотѣлъ бы да не всегда дается; не знаютъ они того, что недостатки и грѣхи—это жерновъ, который мелетъ, сокрушаетъ грѣш-ника въ прахъ; что разница меж-ду человѣкомъ служащимъ Богу и не служащимъ ему, только въ духѣ, въ волѣ: одинъ хочетъ искренно служить', другой и знать этого не хочетъ; а впро-чемъ наружность ихъ очень сход-ная: тѣ же слабости, проступки, даже грѣхи; но первому—и это въ пользу, другому все въ пагу-бу. Сначала мнѣніе людей меня тревожило: я боялся: «да не ху-лится имя Божіе святое черезъ

— 108 —

меня;» но послѣ вразумился и пре-
доставилъ Господу Самому извлек-
кать славу Свою изо всего.

«Впрочемъ, скука, прежде такъ
меня тяготившая, теперь дав-
но уже не приходитъ. Меня все
веселить и ничего не надо. Одного
жаль: у насъ теперь свирѣпствуетъ
лихорадка и много больныхъ, осо-
бенно изъ матросовъ; одинъ докторъ
умеръ, другой тяжко болѣнъ. Я
чувствую икоторое истощеніе
силъ; жаль оставить бѣдныхъ това-
рищей безъ помощи и слова утѣ-
шенія. Многихъ помогъ Господь
возвратить къ жизни земной, дру-
гихъ напутствовать кѣ жизни вѣч-
ной. Все что имѣю употребляю на
нихъ—много ли мнѣ нужно? са-
ванъ и погребальное бѣлье давно
ужъ приготовилъ. Всѣ мои досуги
вить службы принадлежать стра-
ждущимъ. Товарищи меня отго-
вариваютъ, совѣтуютъ беречься.
Я тоже совѣтую имъ беречься
грѣховъ, они-де смертельнѣе, при-
липчивѣе лихорадки: не слушають
меня, и я ихъ не послушаю. Жизнь
моя давно ужъ не моя. Бываютъ
минуты, и я скорблю, что не на-
чалъ, какъ ты, съ юныхъ лѣть
прямо служить Христу. Теперь я
былъ бы, можетъ быть, въ рукахъ
Божіихъ—орудіе, болѣе полезное
для исполненія святыхъ Его изво-
леній—тогда, какъ теперь я лишь
начинаю обращаться и служить
Ему для себя; и думаю, что я
точно не понялъ моего призванія,
и самъ добровольно сбился на
распутіе, проплуталъ на нихъ
до изнеможенія, и теперь ни на
что ужъ не гожусь. Жаль; можетъ
быть, и я что нибудь доброе тѣ-

лалъ бы моимъ собратіямъ! Въ
другія минуты умъ совершенно
теряется въ неисповѣдимости Бо-
жіихъ путей, и я въ прахѣ унич-
тожаюсь со своими мудрованіями.

«Мнѣ писали, что сюда ъдетъ
Агнія Богдановна къ своему мужу,
овдовѣшшему отъ первой жены.—
Онъ при смерти болѣнъ. Онъ очень
полюбилъ меня и много слушал-
ся. Кажется, еще одна погибавшая
овца воротится къ стаду. Върно, я
увижусь здѣсь съ Агніей Богда-
новной: боюсь за свою немощь,
тѣмъ болѣе, что она точно обра-
тилась къ Богу,—не быть бы мнѣ
причиной ел обращенія къ чело-
вѣку. Я рѣшился на всякой слу-
чай, если бъ она пристала на Са-
ру, отпроситься въ Сальяны, и не
видѣть ее. Ни на соломинку не
довѣрлю моей немощи.

«Прощай, милый, незабвенный
братъ души и сердца моего, мо-
лись, не ослабѣвай; ты кругомъ
въ соблазнахъ, искушеніяхъ, но
и благодать Божія велика съ то-
бой. Да сохранить она всѣхъ насъ,
до страшнаго дня Господня! Цѣ-
лую тебя, мой другъ и благодѣ-
тель, всѣмъ существомъ моимъ.
Заплатить тебя не чѣмъ, кромѣ
вѣчной моей любви—Господь тебя
заплатить. Еще разъ, и можетъ
быть послѣдній, прощай, Павелъ;
молись за

«Върнаго твоего Ефрема.»

Другое послѣднее письмо къ Дуб-
равѣ было отъ Агніи Богдановны.

» Нестало нашего страдальца,
Ефрема Васильевича: только тремя
годами онъ пережилъ свою доб-
рую подругу; и мнѣ недостойной
Господь судилъ принять его по-

— 109 —

слѣдній вздохъ, и закрыть газла
навѣки.

« Мой мужъ, остававшійся до
сихъ поръ въ Ленкоранѣ и поте-
рявшій первую жену, умершую отъ
горестей, впалъ въ больѣзнь, и по-
чувствовавъ ея смертную тяжесть,
умолялъ меня пріѣхать простить
его и усладить послѣдніе дни жиз-
ни. Дядинька Иванъ Ивановичъ выз-
вался ъхать со мной, и мы на во-
енномъ бригѣ прибыли на Сару.
Тутъ я узнала, что мужъ мой
умеръ, и что Ефремъ Васильевичъ,
вотъ уже третья недѣля, тяжко бо-
лѣнъ. Я безъ памяти побѣжала къ
нему. Прежній красавецъ, лежалъ
передо мной совершеннымъ мерт-
вецомъ, но лицо его сіяло небес-
ной красотой. Жертва самоотвер-
женія, онъ заразился отъ боль-
ныхъ матросовъ и офицеровъ, за
которыми неусыпно ходилъ въ та-
мoшней госпитали. Онъ мнѣ обра-
довался, много разъ цѣловалъ мою
руку. То не были поцѣлуи стра-
сти, то былъ знакъ его христіян-
ской любви ко мнѣ, заблудшей, ко-
торая грѣховными свопми замы-
слами, безъ умысла, много содѣй-
ствовала его обращенью къ Богу.
Онъ самъ мнѣ повторялъ все это
нѣсколько разъ, благодаря, какъ
благодѣтельницу свою, и умолял
не покидать Христа. До послѣдня-
го часа онъ былъ въ памяти, и го-
ворилъ, хотя тихо и съ растанов-
кою, но довольно вятыно. Един-
ственный разговоръ его былъ о
безконечномъ милосердіи Божіемъ
и пагубныхъ заблужденіяхъ свѣ-
та, такъ беззаботливо забываю-
щаго о настоящей цѣли здѣшней
жизни, улетающей какъ сонъ съ

своими удовольствіями и величіемъ.
Больной неоднократно пріобщался
святыхъ таинъ. Узнавъ отъ докто-
ра о невозможности исцѣленія,
просилъ его и не лечить. Въ по-
слѣдній день, чувствуя приближе-
ніе кончины, онъ просилъ перене-
сти себя на свой бригъ и тамъ осо-
боровать. Сдѣлали сходню, пере-
несли и положили на то мѣсто,
гдѣ утонула покойница жена его.
Офицеры и матросы собрались въ
каюты и на палубѣ. Я все время
стояла на колѣняхъ у его изголовья.
Въ продолженіе таинства онъ мо-
лился глубоко, со слезами чистей-
шаго раскаянія о своихъ грѣхахъ.
Всѣ окружавшіе стояли съ уми-
леніемъ, иные плакали. О себѣ не
говорю; душа моя раздиралась, но
я не смѣла возмущать его молитвы
выраженіемъ моей горести, и у-
клонясь въ сторону, плакала не-
утѣшно и молилась. Когда служба
кончилась, онъ просилъ у всѣхъ
прощенія и самъ простился съ ни-
ми. Меня, нѣкоторыхъ офицеровъ,
дядиньку и священника просилъ
остаться — прочіе вышли. Онъ
взялъ мою руку—я не утерпѣла,
и все лицо его омыла слезами.
Благословя всѣхъ насъ чуть дви-
жущимися пальцами, онъ погрузил-
ся въ глубокую думу, никто не
смѣлъ пошевельнуться, едва мы
переводили духъ. Это продолжа-
лось съ полчаса—думаю, ему было
видѣніе: лицо его вдругъ прояс-
нѣло, какъ вспышка догарающей
свѣчи. Онъ просилъ читать отход-
ную — сердце мое оледенѣло — пе-
рекрестился, опять взялъ меня за
руку.

—Прощай, Агнія, Саша пришла!

ЛОГИКА ЭГОИЗМА.

РАЗСКАЗЪ.

Въ кабинетъ молодаго Лондон-
скаго Джентльмена, обличавшемъ не
роскошь, а вкусъ — атрибутъ не-
избытка, но образованности,— два
молодыхъ фешіонебля качались пе-
редъ каминомъ въ модныхъ элас-
тическихъ креслахъ. Бесѣда ихъ
была настроена на какой-то груст-
ий ладъ: съ одной стороны про-
являлась видимая досада, съ другой
— желапіе утѣшить опечален-
наго.

— Будь разсудительнѣе, Вилль-
ямъ; наше общество такъ составле-
но, что — не смотря на всю любовь
твою къ Миссъ Дженни, невзирая
на склонность ея къ тебе, — дѣла
ваши идутъ въ порядкѣ вещей.

— Въ порядкѣ вещей! возразилъ
Серъ Вилльямъ Ардентъ, ударивъ
щипцами по мраморной поддоскѣ
камина. Я обожаю Дженни Трен-
тонъ, она платитъ мнѣ тѣмѣ же, а
Серъ Арчпальдъ Ларднеръ не чув-
ствуетъ къ ней ни малѣйшей сим-
патіи; Дженни терпѣть его не мо-
жетъ. Я отвергнутъ; и въ эту ми-
нуту, можетъ быть, онъ на ней

женится, и все это, по твоей ло-
гикѣ — въ порядкѣ вещей!

— Въ порядкѣ вещей, мой ми-
лый, въ духѣ общества: Мистеръ
Трентонъ богатъ какъ Крезъ, твое
состояніе весьма ограничено; по ка-
кому же праву требуешь ты, что-
бы человѣкъ,— посвятивший всѣ свои
усилія, всю свою жизнь на пріоб-
рѣтеніе сокровищъ, заботился о
страсти твоей, которой онъ имѣетъ
все право не вѣрить? Съ чего ты
взялъ, что этотъ новый Рот-
шильдъ отдасть дочь и казну свою
человѣку, котораго — въ сравненіи
съ нимъ — можно назвать нищимъ?
Съ чего ты взялъ, будто Мистеръ
Трентонъ лишалъ себя покоя и ра-
достей для обогащенія какого ни-
будь Сера Вильяма Ардента? Тебѣ
хотѣлось бы, — и я понимаю это, —
чтобы отецъ Джени судилъ по ло-
гикѣ твоего эгоизма; но ты забылъ,
мой другъ, что у каждогоъ человѣ-
ка есть собственная логика своихъ
страстей, своего эгоизма. Тебѣ ка-
жется, что дѣвушка не иначе мо-
жетъ быть счастливою, какъ вы-

— 112 —

шедъ замужъ за того, котораго
она любить; онъ же, напротивъ,
полагаетъ все счастіе ея въ богат-
ствѣ. Какъ добрый отецъ, онъ вы-
даетъ дочь свою за богача, и вы
оба правы.

—Но Арчибальдъ Лардперъ, ска-
залъ Вилльемъ.

— Этотъ, продолжалъ благора-
зумный Джентльменъ, обращаясь
къ своему влюбленному другу:
этотъ поступаетъ не такъ-то дѣль-
но; онъ самъ богатъ и я не вижу—
зачѣмъ ему, если онъ только не
скряга, не кашей—зачѣмъ ему же-
ниться на дѣвушкѣ, къ которой
не чувствуетъ ни малѣйшей склон-
ности? Но не ошибся ли ты? Можетъ
быть, Серъ Ларднеръ влюбленъ въ
Миссъ Джени!

— И ты помѣшалъ мнѣ увезти ее!
отвѣчалъ раздосадованный Виль-
ямъ: безъ тебя она была бы уже
моею.

— Я помѣшалъ тебя, не похи-
тить ее, а сдѣлать неудачную по-
пытку; повѣрь мнѣ, ты бы напрасно
предложилъ это похищеніе: ужъ,
конечно, Миссъ Джени отказалась
бы тебя содѣйствовать. Это не въ
тонѣ теперь; это средство, обвет-
шало и въ самихъ романахъ. Оно
совсѣмъ не въ духѣ нашего време-
ни, давно вышло изъ употребле-
нія. Кого нынче увозятъ? Кому
вздумается, въ нашъ вѣкѣ, воевать
за невѣсту свою съ толпой консте-
блей? Этотъ обычай вывелся даже
и въ провинціяхъ; онъ и въ самой
Испаніи, въ мелкихъ городишкахъ
Италіи, вышелъ изъ моды. Развѣ
только въ глушки какихъ нибудь
Шотландскихъ горныхъ ущелій най-
дешь ты примѣръ, образчики этихъ

дикихъ страстей, которые побужда-
ютъ любовника похищать благо-
воспитанную дѣвицу, дѣвицу обе-
регаемую заботливостію отца и
нѣжностью матери; въ самомъ Грет-
нѣ-Грипѣ вѣнчаются только одни
Лорды съ актрисами, и то еще съ
обоюднаго ихъ согласія. Это про-
сто пошлость, mauvais genre-до ко-
торыхъ Миссъ Джени никогда не
унапзится... Какими бы глазами
стали на нее тогда смотрѣть всѣ
ел пансіонныя подруги? Ни одна
изъ нихъ не захотѣла бы съ нею
слова сказать: Миссъ Джени это
очень хорошо знаетъ и, какъ дѣви-
ца благовоспитанная, никогда не
согласится на подобное предложе-
ніе: я увѣренъ въ этомъ... Но у тебя,
мой другъ, была идея не менѣе за-
бавная-идея, которую я же у тебя
выбилъ изъ головы. Ты хотѣлъ было
не нашутку драться съ Ларднеромъ...
Вызвать его на дуэль! И зачто?
позволь спросить! какъ будто
Ларднеръ былъ помѣхою въ люб-
ви твоей къ прелестной Миссъ
Джени, какъ будто взаимная лю-
бовь ваша была для него на-
ходкою, какъ будто онъ—несча-
стная жертва холодности своей
невѣсты, еще обязанъ былъ рѣ-
заться за свое благо, которое мо-
гло дорого ему обойтиться: убей
онъ тебя,— дѣло кончено; но у-
бей ты Сера Арчибальба—что тог-
да? Неужели думаешь, что Мис-
теръ Трентонъ рѣшится выдать
дочь за убійцу своего зляя? Ранивъ
Ларднера,—ты только упрочилъ
бы права его на Миссъ Джени.

—Ты дьявольски положителенъ,
отвѣчалъ Серъ Виллямъ своему
ругу.

— 113 —

— Разумеется, я вижу дѣло искerte тебя: я не влюбленъ. Ты върно знаешь общее, правило, непреложную аксіому: здоровый ближе вслѣхъ къ нѣмочи, а богачъ — къ нищетѣ, или — говоря словами Наполеона: «Отъ высокаго до смѣшнаго — одинъ только шагъ.» Это значитъ въ переводѣ на разговорный языкъ: «Изъ огня въ полымя, изъ одной крайности въ другую.» Если эта аксіома не ложь, то, и ты никогда не былъ ближе къ счастію, какъ въ настоящемъ твоемъ горѣ.

— Goddam! закричалъ Вилльямъ, вскоча съ креселъ. Онъ въ бѣшенствѣ расхаживалъ по десяти-шаговой своей приемной: ты просто дурачишь меня, смѣешься надъ моимъ горемъ... Счастливъ! Я близокъ къ счастію, когда, можетъ быть, въ эту самую минуту подписываютъ мой смертный приговоръ,— свадебный договоръ обожаемой мною женщины, договоръ Миссъ Дженни съ проклятымъ Арчибальдомъ; когда съ разсвѣтомъ завтрашняго дня, договоръ сей будетъ скрѣпленъ закономъ, и непавистный миѣ бракъ освятится благословеніемъ Церкви!

На этомъ остановился разговоръ двухъ друзей, когда слуга Вилльяма, вошедшій на цыпочкахъ, объявилъ своему господину о нечаянномъ посѣщеніи незванаго гостя.

— Серъ Арчибальдъ Ларднеръ, сказалъ слуга.

— Серъ Арчибальдъ Ларднеръ! вскричалъ Вилльямъ.

— Если онъ у тебя въ передней, значитъ, что свадебный контрактъ еще не подписанъ.

Гл. II.

— Значитъ, что дѣло кончено отвѣчалъ Вилльямъ.

— Кто знаетъ?

— Проси сюда.

Серъ Арчибальдъ вошелъ въ комнату. Онъ былъ человѣкъ лѣтъ тридцати, красавецъ, стройный станомъ, щегольски одѣтый, однимъ словомъ— какъ слѣдуетъ жениху, готовому явиться въ домъ невѣсты своей, для заключенія съ нею главнаго акта жизни— свадебнаго договора.

— Серъ Вилльямъ, началъ онъ, безъ церемоній, усаживаясь возлѣ своего соперника; занятый каким-то важнѣйшими заботами, онъ совершенно забывалъ о мелочныхъ приличияхъ свѣтской учтивости: вы, върно, обо мнѣ слышали; вѣроятно, наблюдали за каждымъ шагомъ моимъ непріязненными глазами соперника. Что касается до меня, я только вчера узналъ о любви вашей къ Миссъ Дженни Трентонъ. Зачѣмъ было такъ долго скромничать? Повѣрьте, сударь, я никогда не отказался бы ‘услужить человѣку благородному, и тѣмъ болѣе, что я вовсе не влюбленъ въ милую вамъ особу, и хотѣлъ жениться на пей изъ одной досады— изъ любовнаго отчаянія: я бы вамъ охотно уступилъ ее, и безъ дальныхъ околичностей женился бы на другой... Теперь, сударь, не вы у меня,— я у васъ пришелъ просить одолженія. Позвольте мнѣ объяснить настоящее мое положение.

Но Вилльямъ вовсе не расположнѣ былъ одолжать соперника: онъ холодно принялъ объясненіе

8

— 114 —

Ариибальда Лардпера. Между тѣмъ не могъ не сказать ему:

— Извольте говорить, я готовъ васъ слушать.

— Вотъ ужъ три года, сударь, какъ я встрѣтилъ Леди N... на одномъ министерскомъ балѣ — и Ѳстрастно въ нее влюбился. Къ со- жалѣнію, узналъ я, что Леди N... была замужемъ, а мужъ молодъ, хорошъ собою; только качества ума его и здоровья нимало не отвѣ- чали его приятной наружности: они скорѣе отталкивали любовь жены, нежели привлекали ее; не хвалясь своими личными достоин- ствами, я имѣлъ нѣкоторый поводъ думать, что, при такихъ обстоятель- ствахъ, мнѣ не трудно будетъ при- влечь къ себѣ Леди N... и — сказать ли еще болѣе — свести ее съ ума. Я привязывался къ каждому ея шагу, слѣдовалъ за ней по пятамъ. У- зналъ всѣ дома, въ которые она Ѳздить, и былъ въ нихъ введенъ. Понравиться ей, заставить себя по- любить — сдѣлалось единственно о цѣлью моей жизни. Лордъ N... до- ставлялъ мнѣ самъ къ тому сред- ства; онъ почти не видался съ сво- ею женою, рыскалъ по свѣту; домъ его былъ одно мѣсто, гдѣ едва ли можно было съ нимъ встрѣ- титься; а жена его та особа, съ которой онъ менѣе всѣхъ встрѣ- чался. Цѣлый годъ Леди N... со- противлялась любви моей; ни просьбы, ни докуки мои не могли выманить у нея ни одной благо- склонной улыбки. Наконецъ, я сдѣлался, — вещь неслыханная, не- въроятная въ наше время! — я сдѣ- лался боленъ, зачахъ отъ стра- стной, безнадежной любви моей,

Леди N... узнала объ этой болѣз- ни и... не тронулась ею. Я отпра- вился путешествовать, или, говоря языкомъ романическихъ героевъ, влачилъ цѣль свою за собою: я во- ротился въ Лондонъ влюбленнѣе прежняго. Наконецъ, Серъ Видль- ямъ, вотъ ужъ десятый мѣсяцъ, какъ я узналъ самую бѣдствен- ную новость: «Леди N... меня лю- бить!»

— Она васъ любить, сударь, и вы называете это бѣдствіемъ? И вы почитаете себя несчастнѣе преж- наго?

— Да, сударь, съ тѣхъ самыхъ поръ, какъ она мнѣ созналась въ томъ, я не видался болѣе съ Леди N...; она убѣгаетъ всякой встрѣчи со мною, скрывается отъ меня, про- вела всю прошлую зиму въ глуши, въ уединенномъ Ирландскомъ зам- кѣ какой-то своей приятельницы, единственно для того, чтобъ не съѣхаться со мною въ Лондонѣ. Леди N... образецъ женскаго цѣ- ломудрія. Что тутъ прикажете дѣ лать? Насъ раздѣляетъ съ нею мужъ, красавецъ, однихъ лѣтъ со мною! Куда дѣвать его? Не бро- сить же въ рѣку! Я чуть съ ума не сошелъ, и въ досадѣ... женюсь! Да! женюсь, чтобъ поставить стѣ- ну вѣчности между нами... Она точно любить меня: пускай же придетъ въ отчаяніе, и, кто знаетъ? можетъ быть, жена моя мнѣ по- нравится; у насъ родятся дѣти, и этотъ новый источникъ нѣжности истощитъ другую-преступиţйшую любовь! Мнѣ предложили руку дѣвицы Трентонъ. Всѣ невѣсты были равны для меня. Я принялъ предложеніе. Задумчивость моя

— 115 —

была такъ сн.ціна, что я и не за-
мѣчалъ отвращенія, кототое вну-
шалъ собою Мисъ Джеńпі. Тě-
перь глаза мои совершенно откры-
лись, я сознаюсь въ томъ, и впiku
ясно, что вы одни причиню мо-
ей неудачи.

—Милостивый государь!... воз-
разилъ гордо Серъ Вилльямъ.

— Позвольте! ваша рѣчь впере-
ди. Свадьба наша назначена: зав-
тра должна она совершиться; по-
дарки свадебные взаимно сдѣла-
ны и получены; Миссъ Дженни
повиновалась отцу свосму, и вы
точно такъ же не въ правъ пори-
цатъ ее за то, какъ и я не имѣю
ни малѣйшаго права осуждать Ле-
ди Н... за ея супружескую вѣр-
ность. Въ эту минуту все семейство
г-на Трентона собралось для под-
писанія контракта. Я самъ былъ
уже въ гостиной своего будуща-
го тестя, какъ вдругъ получаю
записку отъ одного надежнаго
друга—повѣреннаго всѣхъ сердеч-
ныхъ тайнъ моихъ; вотъ она...  
потрудитесь ее прочесть. Тутъ  
Серъ Арчибальдъ Ларднеръ вы-  
нулъ изъ кармана записку слѣдую-  
щаго содержанія:

«Любезный другъ!

«Лордъ Н... умеръ скоропостиж-
но. Леди Н... свободна.»

— Я бѣжалъ, бросилъ, забылъ
все: я такъ обрадовался, видя себя
еще свободнымъ.... О! какъ бы я
былъ несчастливъ, если бы эта ро-
ковая вѣсть не предварила моего
брака! Проживи Лордъ еще день,—
тогда было бы поздно думать о сча-
стіи... Не менѣе того, цѣлая почтен-
ная фамилія меня ожидаетъ; она на-
дется, что я ворочусь, а я—не смѣю

даже взглянуть на нее! Счастливая
развязка любви моей заставила
меня вспоминать и объ вашей стра-
сти, о которой—какъ уже я имѣлъ
честь вамъ докладывать—узналъ
я только вчерашняго дня, и вотъ я
—скорѣе къ вамъ! Примите совѣтъ
мой, если вамъ угодно почтить ме-
ня своею довѣренностью, если вы
хоть сколько нибудь любите вашу
Женни—бѣгите къ Мистеру Трен-
тону, разскажите ему все что отъ ме-
ня слышали... Ему непремѣнно пу-
женъ злѣе, не далѣе—черезъ чет-
верть часа; завтра нужда эта прой-
детъ, завтра нельзя уже будетъ
ему скрыть моего отреченія и под-
ставить васъ на мое мѣсто, будто
бы по собственному своему произ-
волу!... Бѣгите же, сударь, не те-
раяя времени: онъ непремѣнно вы-
беретъ васъ въ зятья, изъ самолю-
бія, свойственнаго всякому чело-
вѣку, и даже я, тогда, покажусь
ему менѣе виноватымъ.

—Ахъ! сударь, вскричалъ Вилль
ямъ, только что не прыгая отъ ра
дости: какой вы прекраснѣйшій
человѣкъ! и какъ кстати умеръ
Лордъ Н...!

Во мгповеніе ока, влюбленный
разодѣлся щеголемъ, какъ настоя-
щій женихъ, и карета Сера Арчи-
бальда Ларднера отвезла его къ
отцу милой его Дженни. Когда
они остались съ глазу на глазъ въ
кабинетъ этого человѣка, изъ
рукъ которого вывернулся зять,
Вилльямъ сказалъ ему:

— Мистеръ Трентонъ! вы на-
прасно ждете Сера Ларндера: онъ
къ вамъ не будетъ.

—Goddam! вскричалъ мистеръ
Трентонъ: и этотъ уже все знаетъ!

*

— 16 —

—Все знаю, отвѣчалъ Вилльямъ, совершенно занятый своей любовію: онъ получилъ записку, которая извѣстила его обо всемъ; но и вы, сударь, знаете, какъ я люблю вашу дочь; вы знаете, какъ она меня любитъ: примите же меня на мѣсто того молодаго человѣка, который не умѣлъ оцѣнить своего счастія и не былъ его достоинъ. Вамъ известно мое происхожденіе, известна любовь моя къ вашей дочери... вамъ не трудно будетъ найти предлогъ для столь внезапной перемѣны жениха: ройте горы на Сера Ларднера, онъ не станетъ оправдываться, да и не можетъ: его нѣтъ теперь налицо,—заступиться за него некому.

— Надѣюсь, сказалъ Трентонъ.

— Вы можете смѣло свалить на него всю вину вашего разрыва; онъ ни словечка не молвитъ, скажу вамъ болѣе — и вымолвить не подумаетъ: онъ снесетъ все, какъ лучше быть непльзя; всѣмъ будетъ доволенъ; но и вы зато не откажитесь устроить мое счастіе, составить благополучіе вашей дочери!.. Теперь сами видите, какъ бы она несчастна была за другимъ; она не только бы не любила его, но и сама могла ему опротивъѣть.

Г-нъ Трентонъ не отвѣчалъ ни слова; взялъ Вилльяма за руку и ввелъ его въ гостиную, гдѣ все собранное семейство ждало только ихъ.

— Господа и мныя дамы! началъ онъ торжественно: вы сами свидѣтели стараній моихъ выдать Джени мою за богача; я сдѣлалъ все, чтобѣ только могъ: но и для

власти родительской есть предѣлъ я дошелъ до нихъ, но пересту пить ихъ не въ силахъ; отцовская нѣжность побѣдила всѣ разсчеты ума: не имѣю духу пожертвовать имъ моею дочерью... Она терпѣть не можетъ Сера Ларднера, у меня есть на это несомнѣнное доказательство — собственоручное ея письмо, вотъ оно: 'я не могъ противиться долѣе.

Тутъ Трентонъ выпнулъ изъ ка рмана письмо своей дочери, гдѣ она самымъ трогательнымъ образомъ прибѣгала къ его добродушію, умоляла его о пощадѣ, просила не отдавать ее за человѣка ей ненавистнаго; но г-нъ Трентонъ умолчалъ передъ почтенными слушателями объ одномъ ничтожномъ обстоятельствѣ: это письмо дочери его было двадцатымъ, а всѣ девятнадцать первыхъ писемъ ея, еще гораздо трогательнѣе написанныя, оставлены безъ вниманія.

— Я поблагодарилъ Сера Ларднера, продолжалъ г-нъ Трентонъ: за его доброжелательствѣ, и рѣшился взять слово свое назадъ! — Милая Джени, прибавилъ онъ, обращаясь къ своей дочери, дрожавшей какъ листъ въ своемъ шелковомъ свадебномъ платьѣ: отецъ твой любовнитъ тебя и, ни для какихъ скротвищъ Индіи, не рѣпится сдѣлать тебя несчастною. Ты любишь Сера Вилльяма Ардента, я это знаю: вотъ онъ, ты будешь за нимъ; прости мнѣ упорство мое, которымъ жемалъ я только испытать твое постоянство; оно лучшій залогъ твоей любви къ будущему мужу.

Г-нъ Трентонъ прекрасно разы-

— 117 —

гралъ роль добрайо отца; онъ раз-
нѣжился, плакалъ и уходилъ въ
кабинетъ для составленія новаго
контракта. Къ концу вечера контр-
актъ былъ подписанъ, и нѣсколь-
ко дней спустя молодые люди об
вѣнчаны:

— А что, милый другъ! сказалъ
Вилльямъ пріятелю своему, на дру-
гой день поBLб свадьбы: вѣдь ты
былъ правъ въ отношеніи къ Се-
ру Арчибальду? Точно онъ не дѣ
ло дѣлалъ, когда хотѣлъ взять за
себя теперешнюю жену мою; но
признайся, ты слишкомъ строго
судилъ моего тестя: сердце его во-
все не такъ жестоко, какъ ты ду-
маешь; я долженъ тебя призпать-
ся по совѣсти, никакъ не ожи-
далъ и, ёдучи къ нему, что мнѣ
удастся уговорить его и, при всемъ
томъ, онъ ни минуты не колебал-
ся; тотчасъ взялъ меня за руку,
провелъ меня къ своей дочери, и
какъ кажется это письмо моей
Дженни, которое онъ всѣмъ намъ
выставилъ на показъ, письмо это
сильно его растрогало: побѣгъ
Арчибальда Ларднера не только
не удивилъ его, даже не опеча-
лилъ.

—Ты ошибашься, милый другъ,
я разскажу тебя всѣ тайны. Серъ
Ларднеръ богатъ какъ Крезъ. Онъ
отказался въ ту самую минуту, ког-
да твой тесть лишался трехъ чет-
вертей своего состоянія....

— Ты шутишь! Мистеръ Трен-

тонъ разорился! спросилъ Вилль-
ямъ.

— Напротивъ, онъ еще довольно
богатъ — относительно къ твоему
состоянію; но не болье... Разстройся
свадьба-и онъ пропалъ, и кредитъ
его подорванъ; развѣ только уда-
лось бы ему придумать какое ни-
будь другое средство-нереувѣрить
публику. Ты явился, и весьма
кстати: ты спасъ тестя своего отъ
погибели: онъ точно думаетъ, что
Ларднеръ, уклонясь по предвидѣ-
нію его банкрутства, нарочно по-
дослалъ тебя, и очень ему призна-
теленъ за такую подставу. А зна-
ешь ли ты теперь, чтò надѣлалъ
тесть твой съ нотаріусомъ? Онъ
убавилъ приданое своей дочери въ
соразмѣрности съ понесенною имъ
потерею, — обстоятельство, не ме-
нѣе выгодное для твоей любви;
тесть твой былъ уже не въ состояніи
дать Серу Ларднеру обещаннаго
приданаго. Вотъ почему онъ такъ
поспѣшно согласился на твое пред-
ложеніе. Самъ Арчибальдъ зналъ
ли о разстройствѣ дѣлъ моего те-
ста?

— Впротивно, нѣтъ! Серъ Лард-
неръ богатъ, но не Крезъ: он
только хотѣлъ жениться изъ од-
ной любовной досады: онъ стра-
стно и давно влюбленъ въ Леди
N... и Лордъ N... действительно
умеръ, за нѣсколько дней... всѣ вы
судили довольно правильно..., по
Могикъ Эгоизма!

(Съ Англійскаго).

КОМЕЦЬ І-І ЧАСТИ.

## ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

### МАТЕРІАЛЫ.

#### УБІЕНІЕ ЦАРЕВИЧА ДИМИТРІЯ..

Страшное и неслыханное на Руси дѣло совершилось, искупленное потомъ многою христіанскою кровію.—Прис卡калъ внезапно гонецъ изъ города Углича, съ вѣстію, что 15 мая Благовѣрнаго Царевича Димитрія Юанновича не стало въ живыхъ! Сей блаженный осмилѣтній отрокъ былъ сынъ славныя памяти, Великаго Государл Юанна Васильевича всел Руси, отъ седьмаго брака его съ Мареою Θеодоровною, изъ роду Нагихъ. Спустя четыре года нослѣ смерти своего родителя, какъ не единокровный по матери обладающему Царю Θеодору Ивановичу, посланъ былъ невинный младенецъ, по совѣту всѣхъ начальнѣйшихъ вельможъ россійскихъ, въ назначенное ему отъ отца пространство, удѣльный городъ Угличѣ, вмѣстѣ

* Кто не узнаетъ въ этой превосходно-изюженной статьѣ, того даровитаго автора, котораго скромность не позволетъ намъ назвать, но котораго узнаютъ всѣ благочестивые, благонамъренные читатели другихъ его произведений: Путишествія ко Святыхъ Містамъ, Исторіи Русской Иерархіи, и многухъ сочиненій, украшающихъ нашу литературу? Редакт.

Гл. III.

съ матерью Царицею и дядями свои-ми, Нагими; даже самое имя перестало быть возносимо во время священнодѣствія, какъ рожденнаго отъ седьмаго, сомнительнаго, супружества, хотя и благословеннаго въ церкви, но не разрѣшаемаго ея канонами; и сіе, по сказанию современниковъ, совѣтомъ Болрина Годунова, дабы отклонить сердце народа отъ послѣдней отрасли царской. *)

Царевичъ Димитрій, приходя въ возрастъ и слыша о величіи державы братней, смущаемъ былъ отъ близкихъ свинхъ, зачѣмъ не вмѣстъ пребываетъ съ братомъ, и часто о томъ печалась, въ дѣтскихъ забавахъ несвойственно выражался о ближайшихъ царскихъ вельможахъ и напаче о Болринѣ Борисѣ. **) Враги же и ласкатели, замышлявшіе великія бѣды государству, десятерицю умножалн отроческія рѣчи и дѣлія, разглашая, будто бы Царевичъ вельѣлъ свинмъ товарищамъ, молодымъ дворянамъ, сдѣлать изъ снѣгу нѣсколько образ-

*) Ф. Петчерь. **) Араамій Палициптъ.

1

— 2 —

зовъ человѣческихъ, и назвавъ ихъ именамъ разныхъ бояръ и князей, отсвекалъ, пному руку, иному ногу, Борисову же—голову, приговаривал: «Это та-кой-то бояринъ, такой-то князь, такъ-то имъ будетъ въ мое царствованіе.» Забывъ страхъ Божій, они смѣло распускали молву, будто *) Димитрій съ юныхъ лѣтъ уже являетъ въ себѣ наслѣдственную жестокость Государя, отца своего, и съ такими лживыми рѣчами подходя къ болрамъ, въ особенности къ Борису, отъ многія смуты низвели его къ грѣху; краснѣшаго же отрока не хотя отослали въ вѣчный покой. **)

Съ горѣкою вѣстію поспѣшилъ бояринъ къ Царю, и благочестивый Государь, видя его предъ собою стоящаго и часто воздыхающаго, спросилъ о винѣ его скорби; когда же услышалъ, что бла-женнаго отрока брата его не стало въ живыхъ, и что Царевичъ отъ небрежно-сти своихъ близкихъ, въ припадкѣ паду-чей болѣзни, играючи, накололся на ножъ, — сильно началъ онъ сѣтовать и неутѣшно плакать, говорл: « о Владыко Йисусе Христе, будь воля твоя святая.»

Въ тотъ же день посланы были, по волѣ Государевой, въ Угличь для погрѣбенія Царевича и для розыску о его смерти и о избѣшеніи горожанамъ при-ставовъ царскихъ, при немъ бывшихъ, — Митрополитъ Крутицкій Геласій и Бо-яринъ Князь Василій Ивановичъ Шуй-скій съ Окольничьимъ Андреемъ Клеш-нинымъ и Дьякомъ Елизаріемъ ВилLYЗ-гипымъ. Вечеромъ 19 мая прибыли они въ городъ и нашли еще посреди спас-скаго собора блаженнаго отрока, какъ неповиннаго агнца, обагреннаго кро-вію, лежащаго въ гробѣ съ орудіемъ своего заколенія; а надъ нимъ стояла плачущая его мать и народы города Углича, такъже плачущіе неутѣшно. Самъ Князь Василій Ивановичъ, видя правед-ное тѣло и рыдающихъ окрестъ него, воспомянулъ свое согрѣшеніе, и долго

плакался надъ нимъ, не въ силахъ бу дучи изглаголать ни единаго слова. *)

Потомъ началъ распрашивать о кон-чинѣ отрока, сперва дядю его Миха-ила Нагаго: какимъ обычаемъ Царевича не стало и что его болѣзнь была? И для чего велѣлъ онъ убить Дьяка Ми-хаила Битяговскаго и сына его Дани-лу и племянника Никиту Качалова, Да-нилу Третьякова и сына мамки Осипа Волохова и посадскихъ людей? И для чего онъ велѣлъ собирать ножи, пища-ли и сабли, и класть на убитыхъ и со-бираться многимъ людямъ изъ селъ?

Михаилъ Нагой отвѣчалъ: Мая 15, въ субботу, въ 6 часу дня зазвонили у Спаса въ колоколѣ, а я въ тѣ поры былъ у себя на подворьѣ и чаялъ, что горитъ, бѣжалъ къ Царевичу на дворъ, а Царе-вича зарѣзали Осипъ Волоховъ, да Ни-китя Качаловъ, да Данила Битяговскій, и пришли на дворъ многіе посадскіе люди, и Михайла Битяговскій тутъ же пріѣхалъ, и его съ сыномъ, племянни-комъ и другими побили черные люди; а я ихъ убивати не велѣлъ, былъ все у Царицы; люди же посадскіе сбѣжали-ся на звонъ; а городового прикащика къ цѣлованію крестному не приводилъ и не приказывалъ ему класть палпцы, ниже пищали и сабли на убитыхъ; то онъ самъ клалъ, и на меня возводить.»

Но прикащикъ Русинъ утверждалъ, что Нагой запирается, и поставлялъ въ свидѣтели брата его Григорья Нагаго, и собственнаго его человѣка Бориса, у котораго самъ онъ спрашивалъ ножа, чтобы наложить на убитыхъ людей, и будто Михайла Нагой прислалъ съ симъ человѣкомъ къ брату ключъ отъ ларца, гдѣ хранился ногайскій ножъ; Григо-рій же, вынувъ его, отдалъ Русину, — Григорій Нагой подтвердилъ, что онъ точно выдалъ ножъ сей, не сказавъ для чего; Борисъ же присовокупилъ, что господинъ его велѣлъ сбирать ножи и класть на убитыхъ.

*) Ф. Летчёръ. **) Агр. Пал.

*) Никонова лѣтопись.

-3-

Такъ разсказал Григорій Нагой прописшествіе о смерти Царевича: Мал 15, въ субботу, поѣхалъ онъ съ братомъ своимъ Михайломъ на подворьѣ объдать, но едва только пришли, какъ зазвонили въ колоколъ, и они, чаявъ, что загорѣлось, прибѣжалъ опять на дворъ, а уже Царевичъ Димитрій лежить, накололся самъ въ падучей болѣзни, которая и прежде у него была. Царевичъ былъ живъ еще и принихъ преставился. А приставъ царскій Михайло Битяговскій прискакалъ къ Царицѣ на дворъ, и прибѣжали многіе посадскіе и посошные люди, и пачалі говорить, невѣдомо кто, будто умертвили Царевича Димитрія: сынъ Битяговскаго Данила и племянник Никита Качаловъ и сынъ мамки, Осипъ Волоховъ. Михайло Битяговскій началъ разговаривать, и посадскіе люди кинулись на него; онъ бѣжалъ въ бруслую избу, люди же, выломавъ двери, извлекли его и тутъ же убили съ Данилою Третьяковымъ, а сына его и племянника въ разрядной избѣ. Сына мамки, Волохова, привели къ Царицѣ вверхъ къ церкви Спаса и предъ нею убили, и четырехъ человѣкъ Битяговскаго, двухъ Волохова и трехъ посадскихъ, гдѣ кого поймала, тамъ и убила чернь, самъ онъ не знаетъ за что. Людей посадскихъ собиралъ онъ съ братомъ для Князя Шуйскаго, боясь отъ Государя осталы, чтобы кто не укралъ Царевича тѣла, а въ колоколѣ началъ звонить пономарь. Мая же 19, т. е., въ день пріѣзда Шуйскаго, братъ его-Михайло велѣл городовому прикащику сбирать ножи и ихъ окровавить курячьею кровію, также и палицу добыть желѣзную и положить на побитыхъ людей: сына мамки, и сына и племянника Битяговскаго и на Третьякова, для того, что, будто, тѣ люди зарѣзали Царевича Димитрія.»

Къ симъ рѣчамъ приложилъ руку Григорій Нагой, и она была засвидѣтъ

тельствована духовникомъ его и еще воскресенскимъ Архимандритомъ Оchodоритомъ; руки же Михайла Нагаго у его показанія не было. Здѣсь ляллется признакъ, что изслѣдованіе производимо было не съ безпристрастіемъ, которое старалось бы всѣмъ частамъ дѣла дать законную точность. Видно, что показаніе о убіеніи Царевича было не по мысли изслѣдователей, и они оставили оное безъ подписи, чтобы уменьшить его достовѣство въ дѣлѣ. Если такъ поступало съ лицемъ столь виднымъ, то не удивительно, что показанія нѣкоторыхъ другихъ лицъ, о убіеніи Царевича, совѣтъ не допущены въ составъ дѣла. А городовой прикащикъ продолжалъ утверждать, что Царица и братъ ея Михайль Нагой приказали убить Битяговскаго, когда онъ сталъ унимать шумъ народный, также и прочихъ людей, которые къ нему были прихожи.

Тогда Князь Василий съ Дьяконъ Елевзаровымъ волѣли поставить предъ сѣбѣ мамку Царевича, вдову Василису Волохову, и жильцовъ, которые съ нимъ были, и распрашивалъ ихъ, какимъ обyaчаемъ Царевичу смерть случилась? Мамка его въ распросъ сказала:

«Разболѣлся Царевичъ Димитрій въ среду, мая 12 числа, палучею болѣзнию, и въ пятину ему стало маленько полегче, и Царица Марія взяла его съ собою къ объдни, и потомъ велѣла на дворъ погулать, а на завтра, пришедши отъ объдни, также велѣла Царевичу итти на дворъ гулять; съ нимъ была она, кормилица Ирина, постельница Марія Самойюлова, да маленькія реблата жильцы. Царевичъ игралъ ножикомъ, и тутъ нашла на него также черная болѣзнь, бросила его о землю и самъ онъ покололь себя ножемъ въ горло; долго его было, и тутъ же не стаю. А и прежде въ томъ же году была надъ нимъ та же болѣзнь, падучій недугъ, и онъ покололь сваєю матері свою Царицу; въ

-4-

другой же разъ, передъ Великимъ днемъ,  
объѣлъ руку дочери Андрея Нагаго, н  
едва ее у него отняли. Когда Цареви  
чѣ въ черной болѣзни покололся но-  
жемъ, собѣхала на дворъ Царица Марія  
и начала сама ее бить полѣномъ, и про-  
била голову во многихъ мѣстахъ, при-  
говаривая: будто сынъ ея Осипъ съ сы-  
номъ и племянникомъ Битяговскаго за-  
рѣзали Царевича. Она же Василиса би-  
ла челомъ Царицѣ, чтобы величи ей  
дать праведный сыскъ, ибо сынъ ея и  
на дворъ не бывалъ; но Царица прика-  
зала брату своему Григорью, тѣмъ же  
полѣномъ бить ее по бокамъ, и едва жи-  
вую замертво покинули. Волохова раз-  
сказывала далѣе, какъ убили Михайлу  
Битяговскаго, сына ея Осипа, и нако-  
нецъ одну юродивую женку; и всѣ сіп-  
убійства приписывала волѣ или внуше-  
нію Царицы.

Изслѣдователямъ предлежало разсумить, сходно ли съ естественнымъ дѣйствіемъ и ходомъ падучей болѣзни то, что сей болѣзни приписывала Волохова? Между тѣмъ зазвонили у Спаса въ колоколѣ и собѣжались на дворъ многіе посадскіе люди.

Въроятно ли, чтобы Царевичу дозволено было на дворъ играть ножемъ въ тычку съ ребятами, и особенно, если бы справедливо было сказанное Волоховою, что онъ прежде покололъ свою матерь Царницу? Но они какъ бы не заботились о сообразности разсказанныхъ имъ обстоятельствъ, какъ скоро разсказы не угрожали обличеніемъ преступлѣнія противъ Царевича.

Четыре жильца, которые играли съ
Царевичемъ: Колобовъ, Тучковъ, Кра-
синскій и Козловскій, сказали: что Ца-
ревичъ игралъ съ ними въ тычку ножи-
комъ на заднемъ дворѣ, какъ пришла
на него болѣзнь, падучій недугъ и на-
бросился на ножъ: а были въ тѣ поры
съ нимъ только кормилица и постель-
ница, сыновней же мамки и Битяговска-
го не было.

Матері在一ухъ изъ этихъ жильцевъ,
кормилица Тучкова и постельница Са-
мойлова, подтвердили, что Царевичъ
накололся самъ, и кормилица сказыва-
ла, что въ субботу ходилъ Царевичъ по
двору, игралъ съ жильцами ножикомъ,
а она Ирина того не уберегла, какъ при-
пила на него черная болѣзнь и нако-
лолся; она же взяла его къ себѣ на ру-
ки, и у нея на рукахъ его не стало.

И третій братъ Нагихъ, Андрей,
показалъ почти то же за своею под-
писью, что Царевичъ на заднемъ дворѣ
тѣшился съ ребятами, игралъ черезъ
черту ножемъ, и вдругъ закричали на
дворѣ, что его не стало; собѣжала свер-
ху Царица, а онъ въ тѣ поры сидѣлъ
у яствъ и прибѣжалъ къ ней; Царевичъ
лежалъ у кормилицы на рукахъ мертвѣ,
и сказываютъ, что зарѣзали; онъ же то-
го не видалъ, кто его зарѣзалъ; а на Ца-
ревичѣ бывала болѣзнь падучая; въ вели-
кое говѣпье у дочери его руку перѣлъ,
да и у него руки ёдалъ, у жильцевъ и
постельницъ; когда придетъ болѣзнь и
станутъ его держать, то въ забвении
грызетъ онъ, что попадется. А какъ по-
били Битяговскаго и другихъ-не вѣ-
детъ; побила ихъ черь, самъ же онъ
былъ неотступно при тѣлѣ Царевича и
внесъ его въ церковь.

Послѣ сихъ ближайшихъ свидѣтелей
смерти Димитриевой, распрашиваемы
были другие духовные и мірскіе свидѣ-
тели, знавшіе о ней болѣе по слуху,
и прежде всѣхъ тотъ, кто произвѣсљ
смятеніе набатомъ, вдовый священникъ,
служившій пономаремъ при царекоп-
стантиновской церкви. Оправдывая се-
бя, онъ сказалъ, что сторожъ ударилъ
первый въ колоколѣ у Спаса, а самъ
онъ бѣжалъ на звонъ и встрѣтилъ кор-
моваго стряпчаго Субботу, который
велилѣ ему именемъ Царицы, при бра-
тѣ ея Григорыѣ Нагомъ бить въ набатъ,
по Григорій отъ того отрекся, и показ-
залъ даже на пономаря, что когда бѣжалъ
къ нему въ колокольню Михайла Битя-

— 5 —

говскій, онъ заперся и его не пустилъ къ себѣ. А стрялчій Суббота, не отли-рался отъ словъ своихъ, ссылался на приказаніе Михайла Нагаго, и говорилъ, что онъ велѣлъ убить Битяговскаго, по-елику у йнхъ и прежде была межъ со-бою браń, за то что Нагой прашпвалъ денегъ изъ казны сверхъ Государева указа и тотъ ему въ нихъ отказалъ; про-чіе же убиты чернію невѣдомо за что; о смерти Царевичевой пономарь ото-звался, что самъ накололся въ падучей; хотя пономарю, не бывшему очевид-цемъ происшествія, свойственѣ было отозваться незнаніемъ, если бы слова-ми его не управляла догадка; какого свидѣтельства отъ него могли желать?

Въ свою очередь представили Князю Шуйскому почетнѣйшіе изъ духовен-ства углицкаго, Архимандриту воскре-сенскій Оеодоритъ, Игуменъ алексѣев-скій Савватій, Игуменъ покровскій Да-видъ, духовникъ Григорія Нагаго ца-реконстантиновскій священникъ, и ска-зали, Архимандритъ: что 15 Мая слу-жилъ онъ обѣдню съ алексѣевскимъ Игумномъ, у него въ монастырѣ, какъ вархъ гъ зазвонили въ шестомъ часу дня, и они послали провѣдать, не горить ли гдѣ? Но слуги, возвратясь, имъ повѣс-тили слышанное отъ посадскихъ людей, будто Царевича Дамитрія убили невѣ-домо кто: оба они поѣхали въ городъ и нашли уже Царевичево тѣю въ собо-рѣ, а Битяговскаго и прочихъ побиты-ми. При нихъ еще привели къ церкви, предъ Царицу, сына мамки Волохова, чуть живаго, и тутъ же убили; привел и жену Битяговскаго съ двумя дочер-ми и хотѣли также убить, но опъ Ар-химандритъ съ Игумномъ ухвативъ ихъ, отняли у народа; а мамку Волохову взя-ли тогда посадскіе люди подъ стражу въ палаты.

Игуменъ алексѣевскій подтверждал слова Архимандрита, съ своей стороны дополнилъ, что отъ имени Царицы при-бѣжалъ къ нимъ спасскій причетникъ

съ вѣстію, что Царевича не стало, и велѣлъѣ хать въ городъ, и они, прі-ѣхавъ, нашли его зарѣзанаго въ собо-рѣ; Царица же ихъ сказывала, что за-рѣзали его сынъ и племянникъ Битя-говскаго и сынъ мамки; убійцы уже би-ли побиты, кромѣ Волохова, который стоялъ въ соборѣ за столбомъ, и послѣ ихъ выхода, невѣдомо къемъ убить.

Игуменъ покровскій повторилъ слы-шанное имъ о смерти Димитриевой отъ дворовыхъ людей, когда самъ пріѣхалъ изъ загороднаго монастыря своего, что Царевичъ накололся на ножъ въ паду-чей болѣзни; а духовникъ Нагаго, объ-давшій въ тотъ день у Битяговскаго, разсказалъ подробности о убійствѣ се-го послѣдняго, какъ началъ онъ угова-ривать людей посадскихъ, собѣжавших-ся на звонъ съ рогатинами, ножами и саблями, и какъ погнался народъ за нимъ въ избу, и извлекши, умертвилъ съ Третьяковымъ. — О сыпѣ же Битягов-скаго, Данильѣ, обвиняемомъ въ смерти Царевича, объявилъ, что въ тѣ поры съ нимъ объѣдалъ у отца на подворьѣ.

Наконецъ спросили и всѣхъ дворо-выхъ людей Царицы и посадскихъ; всѣ они, числомъ до 75 человѣкъ, между пи-ми губной староста города Углича, сыт-ники кормового и хлѣбеннаго дворца, стряпчіе, подъячіе, ключники, истоп-ники, дѣти боярскіе, хлѣбники, пова-ра, конюхи, сторожа и еще 40 чело-вѣкъ посадскихъ и посошныхъ людей отозвались или невѣдѣніемъ или пока-зали почти въ однихъ и тѣхъ же сло-вахъ то, что слышали отъ жильевъ о смерти Царевича: будто въ падучей бо-лѣзни самъ накололся на ножъ; такъ же и о убійствѣ Битяговскаго и дру-гихъ по волѣ Михайла Нагаго. Не от-рекалісь отъ сего даже и нѣкоторые изъ убійцъ, а одинъ изъ нихъ конюхъ дворцовый показалъ, что прибѣжали съ отцесмъ своимъ на звонъ набата, уси-дѣлъ много людей посадскихъ и каза-ковъ судныхъ, которые молились въ

- 6 -

разрядную избу; тамъ, сказали имъ, си-
латъ душегубцы Царевича, сынъ и пле-
мянникъ Битяговскаго, и они, извлек-
ши ихъ, убили, а потомъ уже самаго
дьяка въ брусяной избѣ и разграбили
дворъ его, лошадей отвелп на конюш-
ню Царницы; самъ же онъ взялъ себѣ
коня и сайдакъ. Огецъ его, конюшен-
ный прикащикъ, подтвердивъ слова сы-
на, объяснилъ, что на этихъ лошадяхъ
посылалъ Михаилъ Нагой провѣдывать,
не Єдетъ ли кто по московской дорогѣ,
чтобы тотчасъ дать знать въ городъ, но
потомъ опять лошадей отвели на дворъ
Битяговскаго.

Въ то же время сторожъ дьячей избы
съ однимъ посадскимъ показали, что въ
день пріъзда Князя Шуйскаго, самъ
городовой прикащикъ Русинъ вмѣстѣ
съ человѣкомъ Нагаго приказывалъ имъ
мазать кровью палицу, два самопала и
пять ножей, и класть ихъ на убитыхъ.—
А семь человѣкъ разсыльщиковъ углиц-
кихъ подали на другой день пріъзда че-
лобитную Князю Шуйскому, въ которой
прося, чтобъ ихъ не смѣшивали съ ви-
новыми, описывали всѣ события сход-
но съ прежними показаніями и даже ут-
верждали, что Михайло Нагой, брать
Царицы, прискакалъ на конъ пьяный
на дворъ по звону набата, и что Битл-
говскій кричалъ народу: Нагой велитъ
меня убить за то, что самъ добываетъ
вѣдуновъ на Государя и Государыню и
хочетъ ихъ портить; убили же его въ
дьячей избѣ (а не брусяной).

Вдова Битяговскаго съ дочерьми так-
же прислала челобитную на имя Госу-
даря, жаловалась, что Нагіе велѣли у-
бить ея мужа и сына, ибо часто ссо-
рились съ Михайломъ Нагимъ, который
добывалъ вѣдуновъ и вѣдуньевъ къ Ца-
ревчу, и одинъ вѣдунъ, Андрей Моча-
ловъ, непрестанно жилъ у Нагихъ; они
заставляли ворожить его, долговѣченъ
ли Государь и Царица; и въ самый
день смерти еще бранился мужъ ея за
то, что Нагой не отпустилъ посохи на

нарядъ Государевъ. Потомъ разсказыва-
ла въ своей жалобѣ смерть Царевича и
молодѣ, и просила удовлетворенія.

Такъ окончился розыскъ о смерти
Царевича Димитрия. Митрополитъ Ге-
ласій сарскій и подонскій, съ великою
честію предалъ земли его непорочное
тѣло, внутри углицкаго собора Св.
Преображенія Господня, и возвратился
съ Княземъ Василемъ Юанновичемъ въ
Москву; а 2-го юня благовѣрный Го-
сударь уже слушалъ самъ въ своихъ
кремлевскихъ палатахъ обыскъ углиц-
кій, утвержденный рукоприкладствомъ
почти всѣхъ допрашиванныхъ, кромѣ
одного Михайла Нагаго и Царницы ма-
тери Димитрия, которую не спрашивали,
вѣроятно, изъ уваженія къ ея сану, или
подъ предлогомъ сего уваженія.

Выслушавъ дѣло, Царь Феодоръ Ю-
анновичъ приказалъ своимъ боярамъ
итти на соборъ къ Юву Патріарху всея
Руси, Митрополитамъ, Архиепископамъ
и Епископамъ, и велѣлъ прочесть предъ
ними весь обыскъ Дьяку Василемъ Щел-
калову. Когда же прочли его на собо-
рѣ, возсталъ Митрополитъ сарскій Ге-
ласій и сказалъ:

« Извѣщаю тебя святѣшему Патрі-
арху и всему освященному собору, что
въ день моего отъѣзда изъ Углича, Ца-
рица Марія, прозвавъ меня съ себѣ, го-
ворила: то дѣло учинилось грѣшное
виноватое, что убили Михайла Битя-
говскаго, и сына его п. жильцевъ; и
много молила меня донести ея чело-
битье Государю Царю, дабы показалъ
милость въ ихъ винѣ бѣднымъ червямъ
Миханду Нагому съ братьями.»

Не извѣстно, какъ поняты были сло-
ва Царицы; но они могли питьть то проп-
стое значеніе, что она признавала грѣ-
ховность самоуправнаго убіенія Битя-
говскаго и Волохова, а съ ними нѣко-
торыхъ, вѣроятно, и невинныхъ. Ми-
трополитъ подалъ также на соборъ че-
лобитную городоваго прикащика Руси-
на, въ своей, описывая прописшествіе,

— 7 —

обвинялъ во всемъ Михайла Нагаго,
будто бы мертво-пьянаго въ часъ на-
бата, который враждовалъ съ Битягов-
скимъ за Государево дѣло, и его Руси-
на принуждалъ къ крестному цѣлованію,
чтобы за одно съ нимъ столть; самъ
же признавался, что по волѣ Нагаго
мазалъ кровью палицы и ножи, и клалъ
на убийтыхъ.

Патріархъ, выслушавъ со всѣмъ со-
боромъ углицкое дѣло и рѣчи Митро-
полита, говорилъ: « Въ томъ во всемъ во-
ля Государя, Царя и Великаго Князя
Оеодора. Ивановича всѣе Русіи, а пре-
жде сего такого лихаго дѣла и такихъ
убійствъ и кровопролитіа отъ Михай-
ла Нагаго и отъ мужиковъ никогда не
бывало. Измѣна Нагихъ и посадскихъ
людей предъ Государемъ явная, потому
что смертѣ Царевичу Димитрию учи-
нилась Божіимъ судомъ; а Михайла На-
гой Государевыхъ приказныхъ людей
Дьяка Битяговскаго и Никиту Качало-
ва, и другихъ дворянъ и жильцевъ и
посадскихъ людей, которые стояли за
правду и разговаривали съ народомъ,
для чего творить измѣпу, велѣлъ убить
напрасно и съ умысломъ, за то, что съ
нимъ часто бранился Битяговскій ради
Государя, ибо Михайла Нагой держалъ
у себѣ вѣдуна Мочалова и другихъ мно-
гихъ вѣдуновъ. И за то великое измѣн-
ническое дѣло Михайло Нагой съ бра-
тіею и мужикъ угличане по своимъ ви-
намъ дошлн до всякаго наказанія. Но
дѣло земскос и градское, въ томъ вѣ-
даетъ Богъ да Государъ; все въ его Цар-
ской рукѣ, и казнь, и опала, и ми-
лость, о томъ Государю какъ Богъ из-
вѣстить, а намъ лишь молить Госиода
Бога и его Пречистую Матерь и вели-
кихъ россійскихъ чудотворцевъ Петра,
Алексія и Юну и всѣхъ святыхъ о Госу-
дарѣ, Царѣ и Великомъ Князѣ, и сто бла-
говѣрной супругъ Иринѣ, о ихъ много-
летномъ здравіи и тишины отъ мѣждо-
усобной брани.»

Въ тотъ же день Бояре сказывали: На

тріаршія рѣчи и Митрополитовы Государю, и онъ изъ велѣлъ углицкое дѣло вершить по договору и послать по тѣхъ людей, которые въ дѣлѣ объявились. По Государеву указу и боярскому приговору посланы приказные люди въ Угличъ за кормилицею Царевича Ириною и за ея мужемъ и за вѣдуномъ Мочаловымъ. Первыхъ двухъ велѣно привести въ Москву къ Государю безъ всякаго насилия, однако же бережно, чтобы дорогою не утекли или чего надъ собою не учинили, втораго же въ оковахъ, и объ углицкихъ дѣлахъ извѣсить немедленно, если что новое случится. Всякдѣ за тѣмъ привезли въ Москву Нагихъ, и Царь положилъ на нихъ свою опалу. Самъ Годуновъ съ боярами ходилъ на ихъ пытку еще допрашивать о смерти Димитрия, но Михайла Нагой и на пыткѣ не вымолвилъ, чтобы Царевичъ самъ законолел, а только повторялъ, что убіенъ отъ рабовъ своихъ. Тогда разосял всѣхъ братьевъ Нагихъ по разъемымъ городамъ въ темницы, Царицу же Марюю постригли неволею въ иноческій образъ, нарекли ей имл Марова и заточили въ мѣсто бѣдное и пустое, въ предѣлахъ бълозерскихъ, въ Чудинѣ монластырѣ Свѣ. Николая, что на озерѣ Пустоозерскѣ близъ Чусновца; тамъ къ ней приставлена стража и дали только двухъ служителей.

Пострадалъ и великий градъ Угличъ за беззаконное дѣло, которое въ немъ совершилось, и на него престерлась опала царская и боярская. Тѣла двѣнадцати убитыхъ ради Царевича вынуты изъ позорной ямы и преданы землѣ съ честію; около двухсотъ людей посадскихъ отвѣтлив головою за ихъ буйную ревность къ заклалному Царевичу. Многихъ заточили въ темпицы, многихъ отвезли въ Сибирь; тамъ поставили въ ледовитой пустынѣ и населили ими новый городъ Пельымъ, а имеющий Угличъ, славившийся своимъ двѣ-

— 8 —

надцатью собителейми, тремя соборами,
полутораста церквами и тридцатью ты-
сячами жителей, сътѣх поръ опустѣлъ.
Даже набатный колоколъ спасскаго со-
бора, бывшій виною матежа, сосланъ
вмѣстѣ съ подвигшимися на звонъ его
и виситъ въ Тобольскъ у Всемилости-
вѣшаго Спаса.

Казалось все заглушено, или все за-
мерло; но гласъ Божій гласъ народа,
—возникла молва народна л о усопшемъ
Царевичѣ, и глухой ропотъ, тщетно
подавляемый, все возрасталъ, доколь
судомъ Божіимъ не ыросъ въ ропотъ
одного страшнаго человѣка. Не смотря
на приговоръ боярскій и указъ Царевъ,
никто не вѣрилъ розыску углицкому
Князя Шуйскаго, хотя и укрѣпленно-
му рукоприкладствомъ столькихъ сви-
дѣтелей мірскихъ и духовныхъ. Вѣ-
рилъ ли ему и самъ Князь Шуйскій,
когда при другихъ обстоятельствахъ
уже піятнадцать лѣть спустя, увѣнчан-
ный самъ наслѣдственныхъ вѣнцемъ
Димитріл, иоскалъ въ окружныхъ сво-
ихъ грамотахъ народу «что за грѣхи
всего христіанства православнаго, Ве-
ликаго. Государя Царевича Димитрія
Юанновича не стало послѣ убійства
Бориса Годунова, убить же онъ какъ
нспорочный агнецъ въ Углѣчѣ.» Мно-
гіе скорѣли о неповинной крови и
безъ страха говорили между собою, что
розыскъ о смерти блаженнаго отрока
произведенъ неправо, и что мыло еди-
нодушнаго вопля народа углицкаго,
распрашивали свидѣтелей втайне и съ
угрозой. А безъименные лѣтописцы бъ
тишинъ келейной записывали сказінія
народыя въ свои хартіи и сохранили
—обличеніе сему тайному дѣлу.

Искони ненавидущій добра въ родъ
человѣческомъ діаволь, видя сирыхъ
братьевъ Царя Оеодора и Царевича
Димитрія, ни о чемъ земномъ не радѣ-
ющихъ, ибо ни славы міра сего, ии
богатства не желали, и не въ силахъ
будучи ни въ чемъ ихъ вкусить, вло-

жилъ въ сердца обладающихъ вель-
можъ не токмо другъ надъ другомъ
чести желать для похищенія отеческа-
го достоянія; но единому изъ нихъ
внушилъ помыслъ восхитить самодер-
жавство и быть старѣшшимъ въ рос-
сійскомъ государствѣ. Былъ между об-
ладающими Богирнъ Борисъ Годуновъ,
ненавидѣшій братію свою бояръ, и
бояре его не любили, ибо многихъ
людей погубилъ напрасно. Сему вло-
жилъ въ мыслъ діаволъ известі пра-
веднаго своего Государя Царевича Ди-
митрія, да будетъ властелиномъ на
Руси, когда истребится корень Цар-
скій. Такъ и окаянный Святополкъ у-
мышлялъ на братьевъ своихъ Бориса и
Глѣба; «если побію братію свою, единъ
буду владыка на Руси»—не вѣдая то-
го, что Богъ власть кому хочется, тому
дастъ. Сперва послалъ Борисъ на Уг-
личь окормить праведнаго зѣліемъ, и
ему давали зѣліе иногда въ пищѣ, и-
ногда въ питіи; Богъ же, хранящій
праведника, не хотѣлъ его чистую ду-
ту принять втайне, но объявить все-
му міру кровь неповинную. Борисъ
же услышавъ, что ничто ему не вре-
дить, оскорбился и призвавъ братію
свою Годуновыхъ и совѣщниковъ Ан-
дrea Клешнина съ товарищами, повѣ-
далъ, что ничто не вредить Димитрию.
Одинъ изъ нихъ, Григорій Василье-
вичъ Годуновъ, не присталъ къ ихъ
совѣту и плакался о томъ горько и они
его чуждались. А совѣщники Борисо-
вы умыслили послать кого-либо убить
праведнаго, и избрали Владиміра За-
гряжскаго и Никитку Гепчугова; они
же люди богобоязливые не только
что учинить надъ своимъ Государемъ,
но и помыслить того не хотѣли.

Опать прискорбенъ былъ Борисъ,
что иначе какъ хотѣніе его не совершает-
ся, но злой совѣщникъ Андрей Клеш-
тинъ говорилъ: не скорбі; есть умел
братія и други, исполнится твое жел-
аніе; а Загрязскому и Чепчугову