I.

ПРОИСХОЖДЕНІЕ МИӨА, МЕТОДЪ И СРЕДСТВА ЕГО
ИЗУЧЕНІЯ.

Богатый и можно сказать — единственный источник раз-
нообразныхъ миочическихъ представленій есть живое слово че-
ловѣческое, съ его метафорическими и созвучными выраже-
ніями. Чтобы показать, какъ необходимо и естественно созда-
ются миоы (басни), надо обратиться къ исторіи языка. Изуче-
ніе языковъ въ разныя эпохи ихъ развитія, по уцѣлѣвшимъ
литературнымъ памятникамъ, привело филологовъ къ тому
справедливому заключенію, что матеріальное совершенство
языка, болѣе или менѣе воздѣланнаго, находится въ обратномъ
отношеніи къ его историческимъ судьбамъ: чѣмъ древнѣе изу-
чаемая эпоха языка, тѣмъ богаче его матеріалъ и формы и бла-
гоустроеннѣе его организмъ; чѣмъ болѣе станешь удаляться
въ эпохи позднѣйшія, тѣмъ замѣтнѣе становятся тѣ потери и
увѣчья, которые претерпѣваетъ рѣчь человѣческая въ своемъ
строеніи. Поэтому въ жизни языка, относительно его организ-
ма, наука различаетъ два различные періода: періодъ его обра-
зованія, постепеннаго сложенія (развитія формъ) и періодъ
упадка и разчлененія (превращеній). Первый періодъ быва-

6

етъ продолжителенъ; онъ задолго предшествуетъ такъ назы-
ваемой исторической жизни народа, и единственнымъ памят-
никомъ отъ этой глубочайшей старины остается слово, запе-
чатлѣвающее въ своихъ первозданныхъ выраженіяхъ весь вну-
трений міръ человѣка. Во второй периодъ, слѣдующій непо-
средственно за первымъ, прежняя стройность языка нару-
шается, обнаруживается постепенное паденіе его формъ и за-
мѣна ихъ другими, звуки мѣшаются, перекрещиваются; этому
времени по преимуществу соответствуетъ забвеніе кореннаго
значенія словъ. Оба періода оказываютъ весьма значитель-
ное влияние на созданіе баснословныхъ представленій.

Всякой, языкъ начинается съ образованія корней или тѣхъ
основныхъ звуковъ, въ которыхъ первобытный человѣкъ обо-
значалъ свои впечатлѣнія, производимыя на него предметами
и явленіями природы; такіе корни, представляющіе собою без-
различное начало и для имени и для глагола, выражали не бо-
лѣе, какъ признаки, качества, общіе для многихъ пред-
метовъ и потому удобно-прилагаемые для обозначенія каяда-
го изъ нихъ. Возникавшее понятіе пластически обрѣсовывалось
словомъ, какъ вѣрнымъ и мѣткимъ эпитетомъ. Такое пря-
мое, непосредственное отношеніе къ звукамъ языка и послѣ
долго живетъ въ массѣ простаго, необразованнаго населенія.
Еще до сихъ поръ въ нашихъ областныхъ нарѣчіяхъ и въ па-
мятникахъ устной народной словесности слышится та образ-
ность выраженій, которая показываетъ, что слово для просто-
людина не всегда есть только знакъ, указывающій на позвѣ-
стное понятіе, но что въ тоже время оно живописуетъ самые
характеристические оттѣнки предмета и яркія, картинныя осо-
бенности явленія. Приведемъ примѣры: зыбунъ—неокрѣплый
грунтъ земли на болотѣ, пробѣжь—проточная вода, лес (отъ
глагола лить) —проливные дожди, сѣногной—мелкой, но
продолжительной дождь, листодёръ—осенній вѣтръ, по-

7

ползуха—мятель, которая стелется низко по землѣ, од-
ранъ—тощая лошадь, лизунъ—коровій языкъ, куроцапъ
—ястребъ, каркунъ—воронъ, холодянка—лягушка, по-
лозъ—змѣй, иззѣдуха—злобный человѣкъ, и проч.; особен-
но богаты подобными рѣченіями народныя загадки: мигай—
глазъ, сморкало, сонай и нюхъ—носъ, лепетайло—
языкъ, зѣвало и ядяло—ротъ, грабилки и махалы—
руки, понура—свинья, лепета—собака, живулечка—
дитя, и многія другія, въ которыхъ находимъ прямое, для всѣхъ
очевидное указаніе на источникъ представленія. ¹) Такъ какъ
различные предметы и явленія легко могутъ быть сходны нѣ-
которыми своими признаками и въ этомъ отношеніи произво-
дятъ на чувства одинаковое впечатлѣніе, то естественно, что
человѣкъ сталъ солижать ихъ въ своихъ представленіяхъ и
придавать имъ одно и тоже названіе, или по крайней мѣрѣ на-
званія, производныя отъ одного корня. Съ другой стороны каж-
дыи предметъ и каждое явленіе, смотря по различію своихъ
свойствъ и дѣйствій, могли вызвать и въ самомъ дѣлѣ вызы-
вали въ душѣ человѣческой не одно, а многія и разнородныя
впечатлѣнія. Отъ того, по разнообразію признаковъ, одному и
тому-же предмету или явленію придавалось по нѣскольку раз-
личныхъ названій. Предметъ обрисовывался съ разныхъ сто-
ронъ, и только во множествѣ синонимическихъ выраже-
ній получалъ свое полное опредѣленіе. Но должно замѣтить,
что каждый изъ этихъ синонимовъ, обозначая извѣстное ка-
чество одного предмета, въ тоже самое время могъ служить и
для обозначенія подобнаго-же качества многихъ другихъ пред-
метовъ, и такимъ образомъ связывать ихъ между собою.
Здѣсь-то именно кроется тотъ богатый родникъ метафори-

¹) „Виса виситъ, хода ходить, виса впала, хода съѣла“ гово-
ритъ народная загадка про древесный плодъ (яблоко, грушу, же-
лудь) и свинью—Чернит. Г. В. 1855, 21.

8

ческихъ выражений, чувствительныхъ къ самымъ тонкимъ
оттѣнкамъ физическихъ явленій, который поражаетъ насъ сво-
ею силою и обиліемъ въ языкахъ древнѣйшаго образованія и
который впослѣдствіи, подъ вліяніемъ дальнѣйшаго развитія
племенъ, постепенно изсякаетъ. Въ обыкновенныхъ санскрит-
скихъ словаряхъ находится 5 названій для руки, 11 для свѣ-
та, 15 для облака, 20 для мѣсяца, 26 для змѣи, 35 для огня,
37 для солнца, и т. д. ¹) Въ незапамятной древности значе-
ніе корней было осязательно, присуще сознанію народа, кото-
рый съ звуками роднаго языка связывалъ не отвлеченные мы-
сли, а тѣ живыя впечатлѣнія, какія производили на его чув-
ства видимые предметы и явленія. Теперь представимъ, ка-
кое смѣшеніе понятій, какая путаница представленій должны
были произойдти при забвеніи кореннаго значенія словъ; а та-
кое забвеніе рано или поздно, но непремѣнно постигаетъ на-
родъ. То сочувственное созерцаніе природы, которое сопровож-
дало человѣка въ периодъ созданія языка, впослѣдствіи, ког-
да уже перестала чувствоваться потребность въ новомъ твор
чествѣ, постепенно ослабѣвало. Болѣе и болѣе удаляясь
отъ первоначальныхъ впечатлѣній и стараясь удовлетворить
вновь-возникающимъ устѣденнымъ потребностямъ, народъ об-
наруживаетъ стремленіе обратить созданный пмъ языкъ въ
твердо-установившееся и послушное орудіе для передачи соб-
ственныхъ мыслей. А это становится возможнымъ только
тогда, когда самый слухъ утрачнваетъ свою позишнюю чут-
кость къ произношнымъ звукамъ, когда силою долговременна-
го употребленія, силою привычки слово теряетъ наконецъ
свой исконный живописующій характеръ, и съ высоты поэти-
ческаго, картиннаго изображенія несомнѣтъ на степень абстракт-
наго наименованія — дѣлается ничѣмъ болѣе, какъ фонетиче-

¹) М. Мюллер: Чтенія о языке, 293.

9

скимъ знакомъ для указания на известный предметъ или явленіе, въ его полномъ объемѣ, безъ исключительнаго отношенія къ тому или другому признаку. Забвеніе коря въ сознаніи народномъ отнимаетъ у всѣхъ образовавшихся отъ него словъ — ихъ естественную основу, лишаетъ ихъ почвы, а безъ этого память уже безсильна удержать все обиліе словозначеній; вмѣстѣ съ этимъ связь отдельныхъ представленій, державшаяся на родствѣ корней, становится недоступною. Большая часть названій, данныхъ народомъ подъ наитіемъ художественного творчества, основывалась на весьма-смѣлыхъ метафорахъ. Но какъ скоро были порваны тѣ исходныя нити, къ которымъ онѣ были прикрѣплены изначала, метафоры эти потеряли свой поэтическій смыслъ и стали приниматься за простыя, непереносныя выраженія, и въ такомъ видѣ переходили отъ одного поколенія къ другому. Понятныя для отцовъ, повторяемыя по привычкѣ дѣтьми, онѣ явились совершенно-неразгаданными для внуковъ. Сверхъ того, переживая вѣка, дробясь по местностямъ, подвергаясь различнымъ географическимъ и историческимъ вліяніямъ, народъ и не въ состоянія былъ уберечь языкъ свой во всей неприкосновенности и полнотѣ его начальнаго богатства: старѣли и вымирали прежде-употребительныя выраженія, отживали вѣкъ грамматическія формы, одни звуки замѣнялись другими родственными, старымъ словамъ придавалось новое значеніе. Вслѣдствіе такихъ вѣковыхъ утратъ языка, превращенія звуковъ и подновленія понятій, лежавшихъ въ словахъ, исходный смыслъ древнихъ рѣченій становился все темнѣе и загадочнѣе, и начинался неизбѣжный процессъ миопическихъ обольщеній, которые тѣмъ крѣпче опутывали умъ человѣка, что дѣйствовали на него неотразимыми убѣжденіями роднаго слова. Стоило только забыться, затеряться первоначальной связи понятій, чтобы метафорическое уподобленіе получило для народа все значеніе дѣйствительнаго факта и

10

послужило поводомъ къ созданію цѣлаго ряда баснословныхъ сказаний. Свѣтила небесныя уже не только въ переносномъ, поэтическомъ смыслѣ именуются »очами неба«, но въ самомъ дѣлѣ представляются народному уму подъ этимъ живымъ образомъ, и отсюда возникаютъ миоы о тысячечлазомъ, неуспіномъ ночномъ стражѣ — Аргусѣ и одноглазомъ божествѣ солнца; извивистая молнія является огненнымъ змѣемъ, быстролетные вѣтры надѣляются крыльями, владыка лѣтнихъ грозъ — огненнымъ стрѣлами. Въ началѣ народъ еще удерживалъ сознаніе о тождествѣ созданныхъ имъ поэтическихъ образовъ съ явленіями природы, но съ теченіемъ въ емени это сознаніе болѣе и болѣе ослабѣвало и наконецъ совершенно терялось; миочическія представленія отдѣлялись отъ своихъ стилійныхъ основъ и принималось какъ нѣчто особое, независимо отъ нихъ существующее. Смотря на громоносную тучу народъ уже не усматривалъ въ ней Перуновой колесницы, хотя и продолжалъ разсказывать о воздушныхъ поѣздахъ бога-громовника и вѣрилъ, что у него дѣйствительно есть чудесная колесница. Тамъ, гдѣ для одного естественнаго явленія существовалі два, три и болѣе названій,— каждое изъ этихъ именъ давало обыкновенно поводъ къ созданію особеннаго, отдѣльнаго миочечскаго лица, и обо всѣхъ этихъ лицахъ повторялись совершенно-тождественныя исторіи; такъ напр. у грековъ рядомъ съ Фебомъ находимъ Геліоса. Нерѣдко случалось, что постоянные эпитеты, соединяемые съ какимъ-нпой словомъ, вмѣстѣ съ нимъ прилагались и къ тому предмету, для которого означенное слово служило метафорой: солице, будучи разъ названо львомъ, получало и его когти. И гриву, и удерживало эти особенности даже тогда, когда позабывалось самое животненное уподобленіе. ¹) Подъ такимъ чарующимъ воздѣйствіемъ зву-

¹) М. Мюллеръ, 64–65.

11

ковъ языка слагались и религіозныя, и нравственные убѣжденія человѣка. «Человѣкъ (сказалъ Бэконъ) думаетъ, что умъ управляетъ его словами, но случается также, что слова имѣютъ взаимное и возвратное вліяніе на нашъ разумъ. Слова, понадобно татарскому луку, дѣйствуютъ обратно на самый мудрый разумъ, сильно путаютъ и извращаютъ мышленіе.» Высказывая эту мысль, знаменитый философъ конечно не предчувствовалъ, какое блистательное оправданіе найдетъ она въ исторіи вѣрованій и культуры языческихъ народовъ. Если переложить простыя, общепринятыя нами выраженія о различныхъ проявленіяхъ силъ природы на языкъ глубочайшей древности, то мы увидимъ себя отовсюду окруженными миоами, исполненными яркихъ противорѣчій и несообразностей: одна и та-же стихійная сила представлялась существомъ и безсмертнымъ и умирающимъ, и въ мужскомъ и въ женскомъ полѣ, и супругомъ извѣстной богини и ея сыномъ, и такъ далѣе, смотря по тому, съ какой точки зрѣнія посмотрѣлъ на нее человѣкъ и какія поэтическія краски придалъ таинственной игрѣ природы. Ничто такъ не мѣшаетъ правильному объясненію миовъ, какъ стремленіе систематизировать, желаніе подвести разнородныя преданія и повѣрья подъ отвлеченную филосочскую мѣрку, чѣмъ по преимуществу страдали прежніе, нынѣ уже отжившіе методы миотолкованія. Не имѣя прочныхъ опоръ, руководясь только собственно, ничѣмъ не сдержанною догадкою, ученые, подъ вліяніемъ присущей человѣку потребности уловить въ безсвязныхъ и загадочныхъ фактахъ сокровенный смыслъ и порядокъ, объясняли миовы— каждыи по своему личному разумѣнію; одна система смѣняла другую, каждое новое философское ученіе рождало и новое толкованіе старинныхъ сказаній, и всё эти системы, всё эти толкованія также быстро падали, какъ и возникали. Миовъ есть древнѣйшая поэзія, и какъ свободны и разнообразны могутъ

12

быть поэтничкія воззрэнія народа на міръ, также свободны
и разнообразны и созданія его фантазіи, живописующей жизнь
природы въ ея ежедневныхъ и годичныхъ превращеніяхъ.
Живой духъ поэзіи не легко поддается сухому формализму ума,
желающему все строго разграничить, всему дать точное опре-
дѣленіе и согласить всевозможныя противорѣчія; самыя любо-
пытныя подробности преданій остались для него неразгаданны·
ми или объяснены съ помощью такихъ хитрыхъ отвлеченно-
стей, которые впocколько не вяжутся съ степенью умственна-
го и нравственнаго развитія младенческихъ народовъ. Новый
методъ миотолкованія потому именно и заслуживаетъ довѣрія,
что дриступаетъ къ дѣлу безъ напередъ-составленны� вы-
водовъ и всякое свое положеніе основываетъ на прямыхъ сви-
дѣтельствахъ языка: правильно понятыя, свидѣтельства эти
стоять крѣпко, какъ правдивый и неопровержимый памятникъ
старины.

Слѣдя за происхожденіемъ миовъ, за ихъ исходнымъ, пер-
воначальнымъ значеніемъ, изслѣдователь постоянно долженъ
имѣть въ виду и ихъ дальнѣйшую судьбу. Въ историческомъ
развитіи своемъ миовы подвергаются значительной переработ-
кѣ. Особенно важны здѣсь слѣдующія обстоятельства: а) раз-
дробленіе миоическихъ сказаній. Каждое явленіе при-
роды, при богатствѣ старинныхъ метафорическихъ обозначеній,
могло изображаться въ чрезвычайно-разнообразныхъ формахъ;
формы эти не вездѣ одинаково удерживались въ народной па-
мяти: въ разныхъ вѣтвяхъ населенія выказывалось препму-
щественное сочувствіе къ тому или другому сказанію, кото-
рое и хранилось какъ святыня, тогда какъ другія сказанія за-
бывались и вымирали. Что было забываемо одною отраслью
племени, то могло уцѣлѣть у другой, и наоборотъ чтò продолжало жить тамъ, то могло утратиться здѣсь. Такое разъединеніе тѣмъ сильнѣе заявляло себя, чѣмъ болѣе помогали ему

13

географическія и бытовыя условія, мѣшавшія близости и по-
стоянству людскихъ сношеній. b) Низведеніе миөовъ на
землю и прикрѣпленіе ихъ къ извѣстной мѣстно-
сти и историческимъ событиямъ. Тѣ поэтническіе обра-
зы, въ какихъ рисовала народная фантазія могучія стихіи и
ихъ вліяніе на природу, почти исключительно были заимству-
емы изъ того, что окружало человѣка, чтò по тому сàмому
было для него и ближе и доступнѣе; изъ собственной житей-
ской обстановки бралъ онъ свои наглядныя уподобленія и за-
ставлялъ божественныеъ существа творить тоже на небѣ, чтó
дѣлалъ самъ на землѣ. Но какъ скоро утрачено было настоя-
щее значеніе метафорическаго языка, старинные миөы стали
пониматься буквально, и боги мало по малу унизились до че-
ловѣческихъ нуждъ, заботъ и увлеченій, и съ высоты воздуш-
ныхъ пространствъ стали низводиться на землю, на это ши-
рокое поприще народныхъ подвиговъ и занятій. Шумныя бит-
вы ихъ во время грозы смѣнились участіемъ въ людскихъ
войнахъ; ковка молніеносныхъ стрѣлъ, весенній выгонъ дож-
девыхъ облаковъ, уподобляемыхъ дойнымъ коровамъ, борозды,
проводимыя въ тучахъ громами и вихрями, и разсыпаніе пло-
доноснаго сѣмени=дождя заставли видѣть въ нихъ кузнецовъ,
пастуховъ и пахарей; облачные сады и горы и дождевые по-
токи, вблизи которыхъ обитали небесные боги и творили свои
славныя дѣянія, были приняты за обыкновенные земные лѣса,
скалы и источники, и къ этимъ послѣднимъ прикрѣпляются
народомъ его древнія миөическія сказанія. Каждая отдѣльная
часть племени привязываетъ миөы къ своимъ ближайшимъ
урочищамъ, и чрезъ то налагаетъ на нихъ мѣстной отпеча-
токъ. Низведенные на землю, поставленные въ условія чело-
вѣческаго быта, воинственные боги утрачиваютъ свою недо-
ступность, нисходятъ на степень героевъ и смѣшиваются съ
давно-усопшими историческими личностями. Миөъ и история

14

сливаются въ народномъ сознаніи; события, о которыхъ повѣ-
ствуетъ послѣдняя, вставляются въ рамки, созданныя пер-
вымъ; поэтическое преданіе получаетъ историческую окраску
и миоинческій узелъ затягивается еще крѣпче с) Нравствен-
ное (этическое) мотивированіе миоическихъ сказа-
ній. Съ развитіемъ народной жизни, когда въ отдельныхъ вѣт-
вяхъ населенія обнаруживается стремленіе сплотиться во еди-
но, необходимо возникаютъ государственные центры, кото-
рые вмѣстѣ съ тѣмъ дѣлаются и средоточіями духовной жиз-
ни; сюда-то приносится все разнообразіе миоическихъ сказа-
ній, выработанныхъ въ различныхъ мѣстностяхъ; несходства
и противорѣчія ихъ бросаются въ глаза, и рождается есте-
ственное желаніе примирить всѣ замѣченныя несогласія Такое
желаніе, конечно, чувствуется не въ массахъ простаго народа,
а въ средѣ людей, способныхъ критически относиться къ пред-
метамъ вѣрованія, въ средѣ ученыхъ, поэтовъ и жрецовъ. При-
нимая указанія миовъ за свидѣтельства о дѣйствительной
жизни боговъ и ихъ творческой дѣятельности, и стараясь по
возможности устранить все сомнительное, они изъ многихъ
однородныхъ редакцій выбираютъ одну, которая наиболее со-
ответѣтствуетъ требованіямъ современной нравственности и ло-
тики; избранныя преданія они приводятъ въ хронологическую
послѣдовательность и связываютъ ихъ въ стройное ученіе о
происхожденіи міра, его кончинѣ и судьбахъ боговъ. Такъ
возникаетъ кànонъ, устройщій царство безсмертныхъ и
опредѣляющій узаконенную форму вѣрованій. Между богами
установляется іерархическій порядокъ; они дѣлятся на выс-
шихъ и низшихъ; самое общество ихъ организуется по образ-
цу человѣческаго, государственнаго союза, и во главѣ его ста-
новится верховный владыка съ полной царственною властію.
Степень народной культуры оказываетъ несомнѣнное вліяніе
на эту работу. Новыя идей, вызываемыя историческимъ

15

движениемъ жизни и образованиемъ, овладѣваютъ старымъ ми-
еическимъ матеріаломъ и мало по малу одухотворяютъ его:
отъ стихійнаго, матеріальнаго значенія представленіе боже-
ства возвышается до идеала духовнаго, нравственно-разумнаго.
Такъ могучій Одинъ изъ властителя бурь и грозъ переходитъ
въ представителя народнаго германскаго духа; облачныя дѣвы
(норны и музы) получаютъ характеръ мудрыхъ вѣщательницъ
судебъ, надѣляющихъ смертныхъ дарами предвѣдѣнья и поэти-
ческаго вдохновенія. ¹)

Итакъ зерно, изъ котораго выростаетъ мпоическое сказа-
ніе, кроется въ первозданномъ словѣ; тамъ слѣдовательно и
ключъ въ разгадкѣ басни, но чтобы воспользоваться имъ, не-
обходимо пособіе сравнительной филологіі. Наука о
языкѣ сдѣлала въ послѣднее время огромные успѣхи; въ ши-
рокой, разнообразной и измѣнчивой области человѣческаго сло-
ва, гдѣ еще недавно видѣли или необъяснимое чудо, сверхъ-
естественный даръ, или искусственное изобрѣтеніе, она ука-
зала строгіе, органическіе законы; въ прихотливыхъ разливахъ
языковъ и нарѣчій, на которыхъ выражается человѣчество,
опредѣлила группы болѣе или менѣе родственныхъ потоковъ,
изшедшихъ изъ одного русла, и вмѣстѣ съ этимъ начертила
вѣрную картину разселенія племенъ и ихъ кровной близости.
Такъ называемые индоевропейскіе языки, къ отдѣлу которыхъ
принадлежатъ и нарѣчія славянскія, суть только разнообразныя
видоизмѣненія одного древнѣйшаго языка, который былъ для
нихъ тѣмъ-же, чѣмъ позднѣе для нарѣчій романскихъ былъ
языкъ латинскій, —съ тою однакожъ разницей, что въ такую
раннюю эпоху не было литературы, чтобы сохранить намъ
какіе-нибудь остатки этого пра-языка. Племя, которое гово-
рило на этомъ древнѣйшемъ языкѣ, называло себя аріями, и

¹) Die Götterwelt, 39—46.

16

отъ него-то, какъ многоплодныя отрасли отъ родоначальнаго
ствола, произошли народы, населяющіе почти всю Европу и
значительную часть Азіи. Каждый изъ новообразовавшихся
языковъ, развиваясь исторически, многое терялъ изъ своихъ
первичныхъ богатствъ, но многое и удерживалъ, какъ залогъ
своего родства съ прочими арійскими языками, какъ живое
свидѣтельство ихъ былаго единства. Только путемъ сравни-
тельнаго изученія можно доискаться дѣйствительныхъ корней
словъ и съ значительною точностію опредѣлить ту сумму рѣ-
ченій, которая принадлежала еще отдаленному времени арі-
евъ, а съ тѣмъ вмѣстѣ опредѣлить кругъ ихъ понятій и са-
мый бытъ; ибо въ словѣ заключена внутренняя исторія чело-
вѣка, его взглядъ на самого себя и природу. Принято тѣ пред-
ставленія, какія у всѣхъ или большинства пидоевропейскихъ
народовъ обозначаются родственными звуками, относить къ
той давней эпохѣ, когда означенные народы существовали такъ
сказать въ возможности, когда они сливались еще въ одно праро-
дительское племя. Послѣ того, какъ племя это раздробилось на от-
дѣльныя вѣтви и разошлось въ разныя стороны, каждая вѣтвь,
согласно съ вновь-возникавшими потребностями, продолжала
создавать для себя новыя выраженія, но уже налагала на нихъ
свою особенную, національную печать. Одинъ и тотъ-же
предметъ, съ которымъ познакомились народы послѣ сво-
его разобщенія, они начинаютъ называть разными именами,
смотря по тому, какое примѣненіе давалось ему здѣсь и тамъ
въ житейскихъ нуждахъ, или по тому, какія изъ его призна-
ковъ наиболее поражали народное воображеніе. Первыя стра-
ницы исторіи человѣчества навсегда бы остались бѣлыми,
если бы не явилась на помощь сравнительная филологія, ко-
торая, по справедливому замѣчанію Макса Мюллера, дала уче-
нымъ въ руки такой телескопъ, что тамъ, гдѣ прежде могли мы
видѣть одни тумааныя пятна, теперь открываемъ опредѣлен-

17

ные образы. Анализируя слова, возводя ихъ къ начальнымъ корнямъ и возстановляя забытый смыслъ этихъ послѣднихъ, она открыла намъ міръ доисторическій, дала средства разгадать тогдашніе нравы, обычаи, вѣрованія, и свидѣтельства ея ёмъ драгоцѣннѣе, что старина выражается и передъ нами тѣми-же самымъ звуками, въ какихъ нѣкогда выражалась она первобытному народу. Хотя наука и далека еще отъ тѣхъ окончательныхъ выводовъ, на которые имѣетъ несомнѣнное право, тѣмъ не менѣе сдѣлано много. Замѣчательная понытка возстановить, по указаніямъ, сбереженнымъ въ архивѣ языка, стародавній бытъ аріевъ принадлежить Пикте; задачѣ этой онъ посвятилъ два большихъ, превосходно-составленныхъ тома «Les origines Indo-européennes ou les Aryas primitifs». Тщательный разборъ словъ, прописьденіе которыхъ относится къ арійскому періоду, свидѣтельствуетъ, что племя, геніемъ котораго они созданы, обладало языкомъ в-образоватимся и чрезвычайно-богатымъ, что оно вело жизнь на половину пастушескую, кочевую, на половину земледѣльческую, осѣдную, что у него были прочныя семейныя и общественныя связи и извѣстная степень культуры: оно умѣло строить села, города, пролагать дороги, дѣлать лодки, приготовлять хлѣбъ и опьяняющіе напитки, знало употребленіе металловъ и оружія, знакомо было съ нѣкоторыми ремеслами; изъ звѣрей — быкъ, корова, лошаль, овца, свинья и собака, изъ птицъ — гусь, пѣтухъ и курица уже были одомашнены. Большая часть миочическихъ представленій индоевропейскихъ народовъ восходить къ отдаленному времени аріевъ; выдѣляясь изъ общей массы родоначальнаго племени и разселяясь по дальнимъ землямъ, народы, вмѣстѣ съ богато-выработаннымъ словомъ, уносили съ собой и самыя воззрѣнія и вѣрованія. Отсюда понятно, почему народныя преданія, суевѣрія и другие обломки старины необходимо изучать сравнительно. Какъ отдѣль-

2

18

ныя выраженія, такъ и цѣлыя сказанія и самые обряды не
вездѣ испытываютъ одну судьбу: искаженные у одного народа,
они пногда во всей свѣжести сберегаются у другаго; разрознен-
ныя ихъ части, уцѣлѣвшія въ разныхъ мѣстахъ, будучи сведены
вмѣстѣ, очень часто поясняютъ другъ друга и безъ всякаго
насилія сливаются въ одно цѣлое. Сравнительный методъ да-
етъ средства возстановить первоначальную форму преданій, а
потому сообщаетъ выводамъ ученаго особенную прочность и
служитъ для нихъ необходимо повѣркою. При такомъ изуче-
ніи мпова весьма важная роль выпадаетъ на долю санскрита
и Ведъ. Вотъ что объ этомъ говоритъ Максъ Мюллеръ: «Бъ
«сожалѣнію въ семьъ арійскихъ языковъ ни одинъ не имѣетъ
«такого значенія, какое для романскихъ языковъ имѣетъ языкъ
«латинскій, съ помощью котораго мы можемъ опредѣлить, въ
«какой степени первообразна форма каждогоаго слова въ язчкахъ:
«французскомъ, итальянскомъ и испанскомъ. Санскритъ нель-
зя назвать отцемъ латинскаго и греческаго (равно какъ и
«другихъ родственныхъ) языковъ, какъ латинскій можно на-
«звать отцемъ всѣхъ романскихъ нарѣчій. Но хотя санскритъ
«только братъ между братьями, тѣмъ не менѣе брать старшій,
«потому что его грамматическія формы дошли до насъ въ
«древнѣйшемъ, болѣе первобытномъ видѣ; вотъ почему, какъ
«скоро удастся прослѣдить видоизмѣненія какого-нпой гре-
«ческаго или латинскаго слова до соответствующей ему фор-
«мы въ санскритѣ, это уже почти всегда дастъ намъ возможк-
«ность объяснить его построеніе и опредѣлить его первоначаль-
«ное значеніе. Это имѣетъ особенную силу въ примѣненіи къ
«именамъ миоологическимъ. Для того, чтобы какое-нпойдь
«слово получило миоологический смыслъ, необходимо, чтобы въ
«языкѣ утратилось или затемнилось сознаніе первоначального,
«собственнаго значенія этого слова. Такимъ образомъ слово,
«которое въ одномъ языке является съ миоологическимъ зна-

19

«ченіемъ, очень часто въ другомъ имѣетъ совершенно-простой «и общепонятный смыслъ», или по крайней мѣрѣ легко можетъ быть объяснено при помощи уцѣлѣвшихъ въ немъ рѣченій, производныхъ отъ того-же корня. «Такъ называемая индусская ми- «офологія имѣетъ мало или вовсе не имѣетъ значенія для сравни- «ательныхъ изслѣдованій. Всѣ сказанія о Шивѣ, Вишну, Магадевѣ «и пр. поздняго происхожденія: они возникли уже на индійской «почвѣ (т. е. уже послѣ выдѣленія индусовъ изъ обще-арійской «семьи). Но между тѣмъ, какъ позднѣйшая миоологія Нуранъ и «эпическихъ поэмъ не представляетъ почти никакого матеріала «для занимающагося сравнительной миоологіей, въ Ведахъ со- «хранился цѣлый міръ первобытной, естественной и удобопонят- «ной миоологіи. Миоологія Ведъ для сравнительной миоологіи «имѣетъ тоже самое значеніе, какое санскритъ—для сравни- «тельной грамматики. Къ счастію въ Ведахъ миоологія не успѣ- «ла еще сложиться въ опредѣленную систему. Одни и тѣ-же «рѣченія употребляются въ одномъ гимнѣ какъ нарицательныя, «въ другомъ—какъ имена боговъ; одно и то-же божество зани- «маетъ разныя мѣста, становится то выше, то ниже осталь- «ныхъ боговъ, то уравнивается съ ними. Все существо ведій- «скихъ боговъ, такъ сказать, еще прозрачно; первоначальныя «представленія, изъ которыхъ возникли эти божественные ти- «пы, еще совершенно ясны. Родословныя и брачныя связи бо- «говъ еще не установились: отецъ иногда оказывается сыномъ, «братъ—мужемъ; богиня, которая въ одномъ миетѣ является «матерью, въ другомъ играетъ роль жены. Мѣнялись представ- «ленія поэтовъ—мѣнялись свойства и роли боговъ. Нигдѣ такъ «рѣзко не чувствуется огромное разстояніе, отдѣляющее древнія «поэтическія сказанія Индіи отъ самыхъ раннихъ начатковъ «греческой литературы, какъ при сравненіи еще неуспѣвшихъ «установиться, находящихся еще въ процессѣ развитія ведій- «скихъ миовъ съ достигшими полнаго, окончательнаго разви-

2*

20

«тія и уже разлагающимися миоами, на которыхъ основана по-
«эзія Гомера. Настоящая ўеогонія арійскихъ племенъ — Веды,
«между тѣмъ какъ юеогонія Гезіода не болѣе, какъ искажен-
«ная каррикатура первоначальнаго образа. Чтобы убѣдиться,
«въ какой степени духъ человѣческій неизбѣжно подчиняется
«неотразимому вліянію языка во всемъ, что касается сверхъ-
«естественныхъ и отвлеченныхъ представленій, сѣдуетъ чи-
«тать Веды. Если хотите объяснить инду-у, что боги, кото-
«рымъ онъ покланяется, — не болѣе, какъ названія явленій
«природы, названія, которые мало по малу утратили соб-
«ственный, первоначальный смыслъ, олицетворились, наконецъ
«были обоготворены, заставьте его читать Веды.» ¹) Свпдѣ-
тельства, сохраненные гимнами Ведъ, освѣтили запутанный
лабиринтъ миопческихъ представленій и дали путеводныя ни-
ти, съ помощью которыхъ удалось проникнуть въ его таин-
ственные переходы; лучшіе изъ современныхъ ученыхъ посто-
янно пользуются этимъ богатымъ точникомъ при своихъ из-
слѣдованіяхъ, и пользуются небезплодно: значительная часть
добытыхъ ими результатовъ стоитъ уже внѣ веякихъ со-
мнѣній.

Постепенность, съ которойُо развѣтвлялись индоевропейскія
племена, не должна быть оставляема безъ вниманія; указывая
на большую илли меньшую близость родства между различными
народами и ихъ языками, она въ тоже время можетъ до пзвѣст-
ной степени руководить при рѣшеніи вопроса объ относитель-
ной давности народныхъ сказаній: сформировались ли они на поч-
вѣ арійской, или въ какой-нибудь главной племенной вѣтви, до
раздѣленія ея на новыя отрасли, или наконецъ образовалісь въ
одной изъ этихъ послѣднихъ? Въ первомъ случае сказаніе повсю-
ду удерживаетъ болѣе пли менѣе тождес гвенныхъ черты не толь-

¹) М. Моллеръ, 66—68.

21

ко въ основѣ, но и въ самой обстановкѣ; во второмъ случаѣ
— тождественность эта будетъ замѣчаться только у народовъ,
происшедшихъ отъ главной вѣтвп, а въ послѣднемъ—у народовъ,
составляющихъ побѣги одной изъ вторичныхъ отраслей родо-
словнаго древа. Чѣмъ позднѣе редакція сказанія, тѣмъ тѣснѣе
границы ея распространенія, и тѣмъ явственѣе отражаются на
ней національныя краски. Славяне, о которыхъ намъ прійдется
говорить преимущественно предъ всѣми другими народами,—
славяне, прежде, нежели явились въ исторіи какъ самобытное,
обособившееся племя, жили единою, нераздѣльною жизнію съ
литовцами; славяно-литовское племя выдѣлилось изъ общаго
потока германо-славяно-литовской народности, а эта послѣдня
составляетъ особо-отдѣлившуюся вѣтвь аріевъ. Ишакъ хотя
славяне и состоять въ родствѣ со всѣми индоевропейскими
народами, но ближайшія кровныя узы соедпняютъ ихъ съ пле-
менами нѣмецкимъ и еще болѣе—литовскимъ.

Изо всего сказаннаго очевидно, что главнѣйшій источникъ
для объясненія миочическихъ представленій заключается въ
языкѣ. Воспользоваться его указanіями — задача широкая и не-
легкая; къ допросу должны быть призваны и литературные
памятники прежнихъ вѣковъ, и современное слово, во всемъ
разнообразіи его мѣстныхъ, областныхъ отличій. Старина от-
крывается изслѣдователю не только въ произведеніяхъ древ-
ней письменности; она и донынѣ звучитъ въ потокахъ свобод-
ной, устной рѣчи. Областные словари сохраняютъ множе-
ство стародавнихъ формъ и выраженій, которые столько-же
важны для исторической грамматики, какъ и для бытовой архе-
ологіи; положительно можно сказать, что безъ тщательнаго
изученія провинціальныхъ особенностей языка многое въ исто-
ріи народныхъ вѣрованій и обычаевъ останется темнымъ и
неразгаданнымъ. Сверхъ того, какъ часто выраженіе обиход-
ное, общеупотребительное, повидимому ничтожное для науки,

22

при болѣе внимательномъ разборѣ его — даетъ любопытное
свидѣтельство о давно-позабытомъ, отжившемъ представленіи.
Просвѣщеніе, подвинутое христіанствомъ, могло одухотворить
матеріальный смыслъ тѣлъ или другихъ словъ, поднять ихъ
до высоты отвлеченній мысли, но не могло измѣнить ихъ
внѣшняго состава; звуки остались тѣже, и съ помощью учена-
го анализа позднѣйшая мысль, паложенная на слово, можетъ
быть снята и первоначальное его значеніе возстановлено.
Особенною силою и свѣжостью дышетъ языкъ эпическихъ ска-
заній и другихъ памятниковъ устной словесности; памятники
эти крѣпкими узами связаны съ умственными и нравственны-
ми интересами народа, въ нихъ запечатлѣны результаты его
духовнаго развитія и заблужденій, а потому, вмѣстѣ съ живу-
щими въ народѣ преданіями, повѣрьями и обрядами, они соста-
вляютъ самый обильный матеріалъ для монологическихъ из-
сѣдованій. Лѣтописныя свидѣтельства о допристіанскомъ бы-
тѣ славянъ слишкомъ незначительны, и ограничиваясь пми,
мы никогда не узнали бы родной старины, тогда какъ указан-
ные источники даютъ возможность начертить довольно-полную
и вѣрную ея картину. Поэтому считаемъ небезполезнымъ пред-
послать нѣсколько краткихъ замѣтокъ о памятникахъ народ-
ной литературы, свидѣтельствами которыхъ прийдется намъ
постоянно пользоваться.

1. Загадка. Народныя загадки сопранили для насъ обюм-
ки стариннаго метафорическаго языка. Вся трудность и вся
сущность загадки именно въ томъ и заключается, что одинъ
предметъ она старается изообразить чрезъ посредство другаго,
какой-нибудь стороною аналогпическаго съ первымъ.- Кажущее-
ся безсмысліе многихъ загадокъ удивляетъ насъ только пото-
му, что мы не постигаемъ, что могъ найдти народъ сходнаго
между различными предметами, повидимому столь непохожи-
ми другъ на друга; но какъ скоро поймемъ это уловленное

23

народомъ сходство, то не будетъ ни странности, ни безсмыслія.
Приведемъ нѣсколько примѣровъ: «черненька собачка, свер-
нувшись, лежитъ: ип лаетъ, ни кусаетъ, а въ домъ не пуска-
етъ» (замокъ); «лежитъ баранъ — не столько шерести на немъ,
сколько ранъ» (колода, на которой дрова рубятъ); «въ хлѣву
у быка копна на рогахъ, а хвостъ на дворѣ у бабы въ рукахъ»
(ухватъ съ горшкомъ); «сивая кобыла пò полю ходила, къ
намъ пришла — по рукамъ пошла» (сито); «сквозь лошадь и
корову свиньи ленъ волокутъ» (точать сапоги). ¹) Съ
перваго взгляда кажется нелѣпостью назвать замокъ — собакою,
колоду — бараномъ, ухватъ — быкомъ, сито — кобылою; но если
вглядимся пристальнѣе, то увидимъ, что собака послужила
метафорой для замка, потому что она также сторожитъ хозяй-
ское добро, какъ и запертой замокъ; крѣпкой ударъ бараньяго
лба заставилъ уподобить этому животному деревянныя орудія,
употреблявшіяся въ старину для разбитія стѣнъ и оградъ, а
потому и всякая свая, колода могла назваться бараномъ; ухватъ
своими распорками (вилами) напоминаетъ рога быка, почему
въ нѣкоторыхъ областныхъ нарѣчияхъ онъ называется рогачъ;
сито приготовляется изъ конскаго волоса, и въ приведенной
загадкѣ цѣлое поставлено вмѣсто части; тоже и въ загадкѣ,
означающей «точать сапоги»: сквозь лошадь и корову, т. е.
сквозь конскую и коровью кожи (подошву и юфть), свиньи,
т. е. щетина на концѣ нити, ленъ волокутъ. Загадка: «царь
Костянтинъ гонитъ кони черезъ тынъ» (гребешокъ) по-
кажется болѣе, нежели странною, если не обратимъ вниманія
на ея малорусскіе варіанты: «зубчатый костянъ черезъ гору
свини гнавъ», или: «маленьке-костяненьке хочь зъ якого
лѣсу густого скотъ выжене», т. е. гребешокъ вычесываетъ изъ
волосъ вшей; названъ онъ царемъ Константиномъ по созвучію

¹) Послов. Далъ, 656—8, 662; Этн. Сб. VI, 54.

24

этого имени съ словомъ «костяной». ¹) Подобно тому вѣникъ получилъ въ загадкахъ названіе Митя, по созвучію этого слова съ глаголомъ мести, мету: «туда Митя, сюда Митя (первоначальная форма, конечно, была: туда метё, сюда метё), и подъ лавку ушелъ». ²)

Въ то время, когда корни словъ затемняются для народнаго сознанія, богатый метафорическій языкъ древнѣйшей эпохи, сроднившій между собой разнообразные предметы и явленія, дѣлается для большинства малодоступнымъ, загадочнымъ, хотя и надолго удерживается въ народѣ силою привычки и сочувствіемъ къ старинному выраженію. Только избранные, вѣщіе люди могутъ объяснить его смыслъ; но съ теченіемъ времени и они мало по малу теряютъ исходную нить и забываютъ тѣ мотивы, которыми руководствовалась фантазія при созданіи тѣхъ или другихъ метафорическихъ названій. Связь между извѣстнымъ предметомъ или явленіемъ и его образнымъ представленіемъ память народная удерживаетъ цѣлыя столѣтія, но истинный смыслъ этой связи, какъ и почему она возникла? — утрачивается, и уловить его безъ пособія науки невозможно. Стройный эпическій складъ народныхъ загадокъ, необыкновенная смѣлость сближеній, допускаемыхъ имп, и та наивность представленій, которая составляетъ ихъ напоблѣ характеристическое свойство, убѣдительно свидѣтельствуютъ за ихъ глубокую древность. Хотя и въ позднѣйшее время сочинялись, по образцу старинныхъ загадокъ, новыя; но въ нихъ нетрудно уже замѣтить большее или меньшее отсутствіе художественнаго такта и творческой силы. Такъ какъ происхожденіе загадокъ тѣсно связано съ образованіемъ метафорическаго языка, то понятно, какой важный матеріалъ представляютъ онъ для изслѣдованій миологическихъ, и особенно тѣ

¹) Старосв. Банд., 233. — ²) Этн. Сб VI, 43.

25

изъ нихъ, которыя наименѣе доступны непосредственному пониманію, а требуютъ для своего разъясненія ученаго анализа. Въ нихъ запечатленъ народъ свои старинныя воззрѣшнія на міръ божій: смѣлые вопросы, заданные пытливымъ умомъ человѣка о могучихъ сплахъ природы, выразлились именно въ этой формѣ. Такое близкое отношеніе загадки къ миоу придало ей значеніе таинственнаго вѣдѣнія, священной мудрости, доступной преимущественно существамъ божественнымъ. У грековъ задаетъ загадки чудовищный сфинксъ; въ скандинавской Эддѣ боги и великаны состязаются въ мулрости, задавая другъ другу загадки миоическаго содержанія, и побѣжденный долженъ платить своей головою. Славянскія преданія загадыванье загадокъ приписываютъ бабѣ-ягѣ, русалкамъ и виламъ; какъ лужицкая полудница наказываетъ смертію того, кто не съумѣетъ отвѣчать на ея мудрѣные вопросы, такъ и наши русалки готовы защекотать всякаго, кто не разрѣшитъ заданной ими загадки. Отвѣты древнихъ оракуловъ, поученія кельтскихъ друидовъ, предсказанія вѣщихъ людей обыкновенно облекались въ этотъ таинственный языкъ, и въ краткихъ изрѣченіяхъ ходили въ народъ, какъ выраженія высшаго разумма и правдиваго взгляда на жизнь и природу. Ученая разработка загадокъ доставитъ изследователю много драгоцѣнныхъ указаній на языческую старину, которыми рано или поздно наука непремѣнно воспользуется; но само собою разумѣется, что, трудясь надъ раскрытіемъ истиннаго смысла загадочныхъ выраженій, должно постоянно имѣть въ виду связь ихъ со всѣми другими преданіями и повѣряями, и съ устною народною рѣчью. Все это можетъ показаться сомнительнымъ только тому, кто привыкъ видѣть въ загадкѣ одну пустую забаву, въ которую обратилась она въ позднѣйшее время. Но вѣдь и другіе остатки язычества изъ религіознаго обряда и миоическаго сказанія выродились въ праздную забаву и досужую

26

игру, подобно тому, какъ нѣкогда-обоготворенные прекрасные
истуканы Аполлона и Афродиты въ наше время не болѣе,
какъ изяницыя произведенія, назначенные украшать садъ
и залы. Впрочемъ нашъ простолюдины не всегда забав-
ляется загадками: бываетъ въ году пора, когда онъ счита-
етъ обрядомъ долгомъ задавать загадки и разрѣшать ихъ —
это праздникъ Коляды. Хитрое припираніе загадками состав-
ляетъ любимый эпическій приемъ у всѣхъ младенческихъ на-
родовъ; на немъ основаны многія произведенія старинной книж-
ной литературы, народныя сказки, пѣсни и знаменитый стихъ
о голубной книгѣ, исполненный любопытныхъ космогонопче-
скихъ преданій ¹).

2. Пословицы, поговорки, присловья, прибаут-
ки мало представляютъ осязательныхъ намѣковъ на языческія
вѣрованія; но онѣ важны, какъ выразительные, мѣткіе, по са-
мой формѣ своей напменѣе подверженные искаженію, образцы
устной народной рѣчи и какъ памятники издавна-сложившихся
воззрѣній на жизнь и ея условія. Разработкѣ этихъ любопыт-
ныхъ матеріаловъ была посвящена г. Буслаевымъ подробная
статья (во 2-й книгѣ Архива историко-юридическихъ свѣдѣній
о Россіи), въ которой онъ, опираясь на свидѣтельства посю-
вицъ и поговорокъ, съумѣлъ выяснить многія черты старин-
наго быта пастушескаго и земледѣльческаго. А потому не
повторяя уже высказаннаго прежде насъ, мы замѣтимъ толь-
ко, что пословицы и поговорки сливаются со всѣми другими
краткими изрѣченіями народной опытности и ли суевѣрія,
какъ-то: клятвами, примѣтами, истолкованіями сно-
видѣній и врачебными наставленіями. Эти отрывоч-
ныя, нерѣдко утратившія всякой смыслъ изрѣченія примыка-

¹) Н. Р. Ск. II, 20 и стр. 335—7; V 49; VI, 41—44, VIII, стр. 455—463.

27

ютъ къ общей суммѣ стародавнихъ преданій, и въ связи съ
ними служатъ необходимымъ посообіемъ при объясненіи раз-
личныхъ миовъ.

Примѣта всегда указываетъ на какое-нибудь соотношеніе,
большею частію уже непонятное для народа, между двумя яв-
леніями міра физническаго или нравственнаго, изъ которыхъ
одно служитъ предвѣстіемъ другаго, непосредственно за нимъ
слѣдующаго, долженствующаго событься въ скоромъ времени.
Главнымъ образомъ примѣты распадаются на два разряда:
а) во первыхъ—примѣты, выведенныя изъ действительныхъ
наблюдений. По самому характеру первоначальнаго быта па-
стушеско-земледѣльческаго, человѣкъ всецѣло отдавался ма-
тери-природѣ, отъ которой зависѣло все его благосостояніе,
всѣ средства его жизни. Понятно, съ какимъ усиленнымъ вни-
маніемъ долженъ былъ онъ слѣдить за ея разнообразными яв-
леніями, съ какою неустанною заботливостью долженъ былъ
всматриваться въ движение небесныхъ свѣтилъ, ихъ блескъ и
потуханіе, въ цвѣтъ зари и облаковъ, цреплушиваться къ уда-
рамъ грома и дуновенію вѣтровъ, замѣчать вскрытіе рѣкъ,
распусканіе и цвѣтеніе деревьевъ, прилетъ и отлетъ птицъ,
и проч. и проч. Живое воображеніе на лету схватывало впе-
чатлѣнія, посылаемыя окружающимъ міромъ, старалось уло-
вить между ними взаимную связь и отношения, и искало въ
нихъ знаменій грядущей перемѣны погоды, приближенія вес-
ны, лѣта, осени и зимы, наступленія жаровъ или холода, за-
сухи или дождевыхъ ливней, урожая или безплодія. Не зная
естественныхъ законовъ, народъ не могъ понять, почему из-
вѣстныя принчины вызываютъ всегда извѣстныя послѣдствія;
онъ видѣлъ только, что между различными явленіями и пред-
метами существуетъ какая-то таинственная близость, и ре-
зультаты своихъ наблюдений, своей впечатлительности выра-
зилъ въ тѣхъ краткихъ изрѣченіяхъ, которые такъ незамѣт-

28

но переходятъ въ пословицы и такъ легко удерживаются па-
мятью. Примѣты эти болѣе или менѣе вѣрны, смотря по сте-
пени вѣрности самыхъ наблюдений, и многія изъ нихъ превос-
ходно обрисовываютъ бытъ поселянина ¹). Приведемъ нѣ-
сколько примѣровъ: если въ то время, когда пашутъ землю,
подымается пыль и садится на плеча пахаря, то надо ожидать
урожайнаго года, т. е. земля рыхла и зерну будетъ привольно
въ магкомъ ложѣ. Частыя сѣверныя сіянія предвѣщаютъ мо-
розы; луна блѣдна — къ дождю, свѣтла — къ хорошей погодѣ,
красновата — къ вѣтру; огонь въ печи красенъ — къ морозу,
блѣденъ — къ оттепели; если дымъ стелется по землѣ, то зп-
мою будетъ оттепель, лѣтомъ — дождь, а если подымается
вверхъ столбомъ — это знакъ ясной погоды лѣтомъ и мороза
зимою ²): большая или меньшая яркость сѣверныхъ сіяній,
цвѣтъ луны и огня и направленіе дыма опредѣляются сте-
пенью сухости и влажности воздуха, отчего зависятъ также
и ясная погода или ненастье, морозы или оттепель. На томъ-
же основаніи паденіе тумановъ на землю сулитъ непогоду, а ту-
маны, подымающіеся кверху, предвѣщаютъ вѣдро. Если зажжен-
ная лучина трещитъ и мечетъ искры — ожидай ненастья ³),
т. е. воздухъ влаженъ и дерево отсырѣло.

b) Но, сверхъ того, есть множество примѣтъ сучерныхъ,
въ основаніи которыхъ лежитъ не опытъ, а мпеическое пред-
ставленіе, такъ какъ въ глазахъ язычника, подъ вліяніемъ
старинныхъ метафорическихъ выраженій, все получало свой
особенный, сокровенный смыслъ. Между этими примѣтами,
на которые наталкивали человѣка его вѣрованія и самый
языкъ, и примѣтами, порожденными знакомствомъ съ приро-

¹) См. статью Стаховича: «Народния примѣты въ отношеніи къ погодѣ, земледѣлію и домашнему хозяйству» — въ Вѣст. Р. Г. О. 1851, VI. — ²) О. З 1848, V, 22; Нар. сл. раз., 145—7; Оп. Румян. Муз., 551. — ³) Иллюстр. 1846, 246

29

дою, таится самая тѣсная связь. Древнѣйшее язычество состояло въ обожаніи природы, и первыя познанія объ ней человѣка былі вмѣстѣ и его религіей; поэтому дѣйствительныя наблюденія часто до того сливаются въ народныхъ примѣтахъ съ миотическими воззрѣніями, что довольно трудно опредѣлить, чтò именно слѣдуетъ признать здѣсь за первоначальный источникъ. Многія примѣты, напримѣръ, вызваны повидимому наблюденіемъ надъ нравами, привычками и свойствами домашнихъ и другихъ животныхъ. Нельзя совершенно отрицать въ животныхъ того тонкаго пистинкта, которымъ они заранѣе предчувствуютъ атмосферныя перемѣны; предчувствіе свое они заявляютъ различно: передъ грозой и бурей рогатый скотъ глухо мычитъ, лягушки начинаютъ квакать, воробьи купаются въ пыли, галки съ крикомъ носятся стаями, ласточки низко шираютъ въ воздухѣ, и т. дал. Еще теперь поселяне довольно вѣрно угадываютъ измѣненія погоды по хрюканью свиней, вою собакъ, мычанью коровъ и блеянью овецъ ¹). Народы пастушескіе и звѣроловные, обращаясь постовянно съ міромъ животныхъ, не могли не обратить вниманія на эти признаки, и должны были составить изъ нихъ для себя практическія примѣты. Но съ другой стороны если взять въ соображеніе ту важную роль, какую играютъ въ миотологіи зооморфическія олпцетворенія свѣтилъ, бури, вѣтровъ и громовыхъ тучъ, то самъ собою возникаетъ вопросъ: не явились ли означенныя примѣты плодомъ этихъ баснословныхъ представленій? О нѣкоторыхъ примѣтахъ, соединяемыхъ съ птицами и звѣрями, положительно можно сказать, что онѣ нимало не соотвѣтствуютъ настоящимъ привычкамъ и свойствамъ животныхъ, а между тѣмъ легко объясняются изъ миотическихъ сближеній, порожденныхъ стариннымъ метафорическимъ

¹) Херсон Г. В. 1852, 17.

30

языкомъ; такъ напр. рыжая корова, идущая вечеромъ впереди стада, предвѣщаетъ ясную погоду на слѣдующій день, а чорная—ненастье.

Древность народныхъ примѣтъ подтверждается и ихъ не-
сомнѣннымъ сродствомъ съ языческими вѣрованіями, и свидѣ-
тельствомъ старинныхъ памятниковъ, которые причисляютъ пхъ
къ ученію «богоотметному», еретическому. «Се бо не поган-
ски ли живемъ, говорить Несторъ, аще усрѣсти (въ стрѣчю)
вѣрующе? аще бо кто усращеть черноризда, то вѣзвращается,
ли единецъ, ли супнью (или конь лысъ); то не погань скы
ли се есть? Се бо по дьяволю наученью кобь сію держать,
друзіи же и закыханью вѣрують, еже бываеть на здравье гла-
вѣ. Но сими дьяволъ лстить и другыми нравы, всячьскыми
лестьми превабляя ны отъ Бога»¹). Лѣтописи часто упомина-
ютъ о примѣтахъ по свѣтиламъ и другимъ явленіямъ приро-
ды, прибавляя, что знаменія эти «овы бываютъ на добро, а овы
на зло». Въ словѣ Кирилла Туровскаго о мытарствахъ сказ-
ано: «15-е мытарство — всякая ересь, иже вѣруютъ в стрѣ-
чю, и в чохъ, и в полазъ, и во птичей грай, и в ворожбу»²).
Въ славянскомъ дополненіи къ древнему переводу слова Гріго-
рія Богослова читаемъ: «овъ присягы костямъ чловѣчами тво-
рить ³), овъ кобени пътичь смотрить, овъ сърѣтенія смѣянить-
ся»⁴). Подобныя указанія продолжаются въ памятникахъ раз-
ныхъ вѣковъ до позднѣйшаго времени; но самое полное ис-
численіе суевѣрныхъ примѣтъ встрѣчаемъ въ статьѣ, назван-
ной подъ названіемъ «о книгахъ истинныхъ и ложныхъ». Боль-
шинство списковъ этого индекса относится къ XVI и XVII
столѣтіямъ; здѣсь осуждаются: «сонникъ, волховникъ — волх-
«вующе птицами и звѣрьми, еже есть се: стѣнотрескъ (вар.

¹) П. С. Р. Л. І, 73; Карам. И. Г. Р. ІІ, прим.вч. 113. —
²) Рукописи гр. Уварова, 112. — ³) Вѣроятно: клянется костями
предковъ. — ⁴) Изв. Ак. Н. IV, 310.

31

«храмъ трещитъ), ухозвонъ, вранограй, курокликъ (т. е. крикъ «вōроновъ и пѣніе пѣтуховъ), окомигъ, огнь бучитъ, песъ вы- «етъ, мышепнскъ, мышъ порѣты изгрызетъ, жаба вокоче (вар. «воркочетъ, квогчетъ), мышца подрожатъ, сонъ страшенъ, слѣп- «ца стряцетъ (встрѣтитъ), изгоритъ нѣчто, огнь пищитъ, ис- «кра изъ огня (прянетъ), кошка мявкаетъ, падетъ человѣкъ, «свѣща угаснетъ, конь ржетъ, волъ на волъ (вскочетъ), «птичникъ (вар. поточникъ различныхъ птицъ; теченіе — по- «летъ), пчела поетъ, рыба вострепещетъ, трава шумитъ, дре- «во о древо скрыпитъ, листъ шумитъ, сорока пощекочетъ, для- «телъ, жолна, волкъ выетъ, гость придетъ, стѣнощелкъ, по- «латничикъ (вар. лопаточникъ), путникъ-кирга, въ ней-же «есть писано о стрѣчахъ и коби всяческая еретическая о ча- сѣхъ о злыхъ и о добрыхъ...»¹)

¹) Русской расколъ старообрядства, Щапова, изд. 1859, 451–2; Юанни, экзархъ болгар., 211; Лѣтоп. занятій Археогр. Ком. I, 43, 53. Сличи въ сборникъ XVIII столѣтія: „и пса слушаютъ, — кошки мявкаютъ, или гусь кокочетъ, или утица крякнетъ, и петель стоя поетъ, и курница поетъ — худо будетъ, конь ржетъ, волъ реветъ, и мышь порты грызетъ, и хорь порты портить, и таракановъ много — богату быти. и сверьщковъ — такожде, и мышь въ жинѣ выросо тѣздо совѣстъ — и снѣгъ великъ будетъ и погода будетъ, кости болятъ и подколѣнки свербятъ—путь будетъ, и длина свербятъ—пѣнязи иметь, очи свербятъ—плакати будутъ, и встрѣча добрал и злая—и скотьская, и птичія, и звѣриная, и человѣческая; изба хре(у)ститъ, огнь бучитъ, и искра прянетъ, и дымъ высоко въ избѣ ходить—къ погодію, и берегъ подымается, и море дичится, и вѣтры сухіе или мокрые тянутъ. и облаки дождевыя и снѣжныя и вѣтреныя, и громъ гремитъ, и буря вѣетъ, и лѣсъ шумитъ, и древо о древо скрыпаетъ, и волки воютъ, и бѣлки скачютъ—моръ будетъ и война встанетъ, и вода пребудетъ, и плодовъ въ лѣтѣ въ коемъ не будетъ или умножится, и зори смотрятъ, не бо дряхлуетъ (?)—вѣдро будетъ, и пчолы шумятъ—рой будетъ, и у яблони хвостики колотятъ, да яблоки будутъ велики... Сіе творяще да будутъ прокляти" (Оп. Румян. Муз., 551–2).

32

Когда метафорический язык утратил свою общедоступную ясность, то для большинства понадобилась помощь въщихъ людей. Крещы, поэты и чароджи явились истолкователями разнообразныхъ знаменій природы, глашатаями воли боговъ, отгадчиками и предвѣщателями. Они не только слѣдили за тѣми примѣтами, которые посылала обожествленная природа независимо отъ желаній человѣка, но и сами допрашивали ее. Въ важныхъ случаяхъ жизни, когда народъ или отдѣльныя лица нуждались въ указаніяхъ свыше, вѣщіе люди приступали къ религіознымъ обрядамъ: возжигали огонь, творили молитвы и возлияния, приносили жертву и по ея внутреннемъ стямъ, по виду и голосу жертвеннаго животнаго, по пламени огня и по направленію дыма заключали о будущемъ; или выходили посвященныхъ богамъ животныхъ, и дѣлали заключенія по ихъ поступи, ржанію или мычанью; точно также полѣтъ нарочно-выпущенныхъ священныхъ птицъ, пухъ крепкъ, принятіе и непринятіе корма служили предвѣстіями успѣха или неудачи, счастія или бѣды. Совершалось и множество другихъ обрядовъ, съ цѣлію вызвать тапинственныя знаменія градящихъ событий. Подобно тому, какъ старинное метафорическое выражение обратилось въ загадку, какъ эти религіозные обряды перешли въ народныя гаданія и ворожбу. Сюда же относимъ мы и с новидѣнія: это также примѣта, только усмотрѣнная не на яву, а во снѣ; метафорический языкъ загадокъ, примѣть и сновидѣній одинъ и тотъ-же. Сонѣ былъ олицетворяемъ язычниками, какъ существо божественное, и все видѣнное во снѣ почиталось внушеніемъ самихъ боговъ, намѣскомъ на что-то невѣдомое, чему суждено сбыться. Поэтому сны нужно разгадывать, т. е. выраженія метафорическія переводить на простой, общепонятный языкъ. Необходимо однако замѣтить, что изслѣдователи должны съ крайнею недовѣрчивостью и осторожностью пользоваться такъ назвы-

33

ваемыми «сонниками», и даже лучше — совсѣмъ отъ нихъ от-
казаться. Если бы издатели сонниковъ потрудились собрать
дѣйствительно-живущія въ народѣ объясненія сновидѣній, это
былъ бы драгоцѣнный матеріалъ для науки, по важному зна-
ченію для нея тѣхъ метафорическихъ сближеній, на которыхъ
собственно и держится истолкованіе сновъ. Но, вмѣсто того,
изданіе сонниковъ всегда было дѣломъ 'спекулянтовъ, расчи-
тывавшихъ на людское невѣжество и простодушіе; составляя
свои объемистыя книги, они не думали собирать того, чему
въ самомъ дѣлѣ вѣрилъ народъ, а выдумывали отъ себя, лга-
ли и не останавливались ни передъ какимъ вымысломъ, толь-
ко бы захватить въ кругъ своихъ объясненій возможно-болѣе
житейскихъ мелочей и на каждый случай дать особенный от-
вѣтъ. Вѣра въ пророческое значеніе сновидѣній и желаніе раз-
гадывать ихъ давали ходъ этимъ книгамъ въ малообразованныхъ
классахъ общества, и онѣ въ свою очередь могли распростра-
нить въ народѣ разныя нелѣпости, неоправдываемыя ни пре-
давіями старины, ни свидѣтельствами языка. Потому собира-
тель снотолкованій преимущественно и даже исключительно
долженъ обращаться въ тѣ уединенные мѣстности, куда не про-
никала еще грамотность и гдѣ старина сохраняется въ боль-
шей неприкосновенности.

Чтобы нагляднѣе показать то важное вліяніе, какое имѣли
на созданіе примѣтъ, гаданій, снотолкованій и вообще повѣрій,
языкъ и ваклонность народнаго ума во всемъ находить анало-
гію, мы приведемъ нѣсколько примѣровъ. Самые примѣры
выбираемъ такіе, смыслъ которыхъ ясенъ и безъ особенныхъ
ученныхъ розысканій:

а) Не должно кормить ребенка рыбою — прежде, нежели минетъ ему годъ; въ противномъ случае онъ долго не станетъ говорить: такъ какъ рыба нѣма, то сувѣріе связало съ рыбною пищею представленіе о долгой нѣмотѣ ребенка. б) Не

3

34

должно йсть съ ножа, чтобы не сдѣлаться злымъ ¹) — по свя-
зи понятій убійства, рѣзни и кровопролитія съ острымъ но-
жемъ. с) Если при весеннемъ разливѣ ледъ не тронется съ
мѣста, а упадетъ на дно рѣки или озера, то годъ будетъ тя-
желый; отъ тяжести потонувшаго лѣда поселяне заключа-
ютъ о тяжеломъ вліяніи грядущаго лѣта: будетъ или неу-
рожай, безкормица, или большая смертность въ стадахъ, или
другая бѣда. Вообще паденіе сулитъ несчастіе, такъ какъ сло-
во падать, кромѣ своего обыкновеннаго значенія, употребляет-
ся еще въ смыслѣ умереть: падёжъ скота, падаль. Если
упадетъ со стѣны образъ — это служить знакомъ, что
кто нибудь умретъ въ домѣ. d) При разсадкѣ капусты хозяй-
ка хватаетъ себя за голову и произноситъ: «дай же, Боже,
часъ добрый! щобъ моя капусточка приймалась и въ головки
складалась, щобъ изъ кореня була коренистая, а изъ лис-
ту головистая!» Потомъ присыдаетъ наземь со словами:
«щобъ не росла высоко, а росла широко!» Посадивъ стебель,
придавливаетъ гряду колѣномъ: «щобъ була туга, якъ коли-
но!» Докончивъ посадку, въ начальномъ краю гряды ставитъ
большой горшокъ дномъ кверху, наклачиваетъ на него камень
и покрываетъ бѣлымъ платкомъ, съ приговоромъ: «щобъ капу-
ста була туга, якъ кампнецъ, головата якъ горшокъ,
а бѣла якъ платокъ!» ²) Въ день, посвященный намяти
Усѣкновенія главы Юанна Предтечи, крестьяне не срѣ-
зываютъ и не рубятъ капусты; по пхъ мнѣнію, если
приняться за эту работу, то на сѣчкѣ или ножѣ выступить
кровь ³). А при посѣваніи просьа не совѣтуютъ браться за
голову и чесаться, чтобы не было между входами головы
(сорной травы) ⁴). е) На святой недѣлѣ стелять на лав-

¹) Совр. 1856, ХІ, 8 — ²) Рус. Бес. 1856, ІІІ, ст. Максимов, 85 — 86; Номис., 5; Цебриковъ, 264. — ³) Киев Г. В. 1850, 22. — ⁴) Черниг. Г. В. 1856, 22.

35

ку полотенце, на которое ставятся принесенные изъ церкви
образа; по окончанію обычнаго молитвословія, хозяйка просить
священника вскинуть это полотенце на крышку избы,
чтобы ленъ родился долгой (высокой); если полотенце не
скатится съ крыши, то ленъ уродится хорошій. Въ Германіи,
при посѣвѣ льна, хозяйка взлѣзаетъ на столъ и прыгаетъ нà
полъ: «so hoch sie niedersprang, so hoch sollte der Flachs wach-
sen.» ¹) У литовцевъ на праздникѣ, послѣ уборки хлѣба, рос-
лая дѣвушка становилась на скамью на одной ногѣ, и под-
нявши лѣвую руку вверхъ, призывала бога Вайсганта: «воз-
расти намъ такой-же длинный ленъ, какъ высока я теперь,
чтобъ мы не ходили голые!» За недобрую примѣту почита-
лось, если бы она пошатнулась при этомъ обрядѣ ²). f) Не долж-
но варить яицъ тамъ, гдѣ сидитъ насѣдка; иначе за-
родыши въ положенныхъ подъ нее яйцахъ также замрутъ,
какъ и въ тѣхъ, которыея сварены. Сходно съ этимъ,
кто испечетъ луковицу прежде, чѣмъ собранъ лукъ съ
грядъ, у того онъ весь засохнетъ ³). g) Въ случаѣ по-
рѣза обмакиваютъ бѣлую вѣтошку въ кровь и просушиваютъ
у печки: какъ высыхаетъ тряпича, такъ засохнетъ,
т. е. затягется, и самая рана. Сушить вѣтошку надо слегка,
не на сильномъ огнѣ, а то рана еще пуще разболится. Въ бы-
лое время даже врачи не совѣтывали тотчасъ послѣ кровонус-
канія ставить кровь на печку или лежанку, думая, что отъ
этого можетъ усилиться въ большомъ внутренній жарѣ, воспа-
леніе ⁴). h) Когда невѣста моется передъ свадьбою въ ба-
нѣ и будутъ въ печи головешки, то не слѣдуетъ бить ихъ
кочергою; не то молодой мужъ будетъ бить свою суженую.
Для поясненія этой примѣты, прибавимъ, что пламя очага из-

¹) Ворон Г. В. 1851, 11; D. Myth., 1189. — ²) Рус. Сл. 1860, V, 34–35. — ³) Нар. сл. раз., 158–9. — ⁴) Иллюстр. 1845, 504.

3*

36

древле принималось за эмблему домашняго быта и семейна-
го счастія. Подруги раздѣвают невѣсту, моютъ и парятъ ее,
избѣгая всякаго шума и приговаривая: «какъ тихо моется ра-
ба божія (такая-то), такъ да будетъ тиха ея жизнь замужняя!»
Въ Литвѣ думаютъ, что вымытыя дѣтскія пеленки не должно
катать на скалкѣ, а потихоньку перетирать въ рукахъ, что-
бы не мучили ребенка желудочные боли'). і) Два человѣ-
ка столкнутся печаясьно головами — знакъ, что имъ
жENTTE, думать за-одно( ворон. губ.). Принимая часть за
цѣлое, народныя примѣты соединяютъ съ волосами предста-
вленіе о головѣ: не должно остриженныхъ волосъ жечь или
кидать зря, какъ попало; отъ этого приключается головная
боль. Крестиwang собираютъ свои остриженные волоса, свер-
тываютъ вмѣстѣ и затыкаютъ полъ стрѣху или въ тынѣ. Чьи
волоса унесетъ птица въ свое гнѣздо, у того будетъ колтунѣ,
т. е. волоса на головѣ собьются также плотно, какъ въ
птичьемъ гнѣздѣ ²). Вмѣстѣ съ тѣмъ, волоса сдѣла-
лись эмблемою мысли, думы и самаго характера человѣка.
Именно такое значеніе придается имъ въ чарахъ на любовь; по
свидѣтельству малороссійской пѣсни, цыганка ворожитъ дѣ-
вицѣ:

Ой уризала русой косы
Да казака накурыла,
Уризала чорнаго чубу
Н дивчыну накурыла,

т. е. заставила казака и дѣвицу думать другъ о другѣ ²). У
кого жостки волоса, у того, по примѣтѣ, жосткой (кругой,
сварливый) нравъ, и наоборотъ мягкіе волоса говорятъ о
мягкости, кротости характера. Какъ съ волосами, такъ и

¹) Черты литов. нар., 95. — ²) Иллюстр. 1816, 172; Этн. Сб.,
II, 127. — ³) Метлинск., 87—88.

37

съ шапкою, назначенною покрывать голову, слѣдуетъ обращаться осторожно: кто играетъ своей шапкою, у того заболитъ голова. к) Нога, которая приближаетъ человѣка къ предмету его желаній, обувь, которою онъ при этомъ ступаетъ, и слѣдъ, оставляемый имъ на дорогѣ, играютъ весьма значительную роль въ народной символикѣ. Понятіями движенія, поступи, слѣдованія опредѣлялись всѣ нравственныя дѣйствія человѣка; мы привыкли называть эти дѣйствія поступками, привыкли говорить: войдти въ садълу, вступить въ договоръ, слѣдовать совѣтамъ старшихъ, т. е. какъ-бы идти по ихъ сяѣдамъ; отецъ ведетъ за собою дѣтей, мужъ — жену, которая древле даже называлась водимою, и смотря по тому, какъ они шествуютъ за своими вожатыми, составляется приговоръ о ихъ по-веденіи; нарушеніе установъ называемъ про-ступкомъ, пре-ступленіемъ, потому что соединяемъ съ нимъ идею совращенія съ настоящей дороги и переступанія законныхъ гравицъ: кто не слѣдуетъ общепринятымъ обычаямъ, тотъ человѣкъ без-путный, не-путёвый, заблуждающійся; сбившись съ дороги, онъ осужденъ блуждать по сторонамъ, идти не прямымъ, а окольнымъ путемъ. Выраженіе: «перейдти кому дорогу» до сихъ поръ употребляется въ смыслѣ: повредить чьему-либо успѣху, заградить путь къ достиженію задуманной цѣли. Отсюда примѣта, что тому, кто отправляется изъ дому, не должно переходить дороги; если же это случится, то не жди добра ¹). Можетъ быть, здѣсь кроется основа повѣрья, по которому перекрестки (тамъ, гдѣ одна дорога пересекаетъ другую) почитаются за мѣста опасныя, за постоянныя сборища нечистыхъ духовъ. Въ тотъ день, когда уѣзжаетъ кто-нибудь изъ родичей, поселяне не метутъ избы, чтобы не замести ему

¹) Маякъ, ХІ, 21.

38

слѣда, по которому бы могъ онъ снова воротиться подъ род-
ную кровлю ¹). Какъ мятель и вихри, заметая проложенные
слѣды и ломая поставленныя вѣхи, заставляютъ плутать до-
рожныхъ людей; такъ стали думать, что, уничтожая въ дому
слѣды отъѣхавшаго родича, можно помѣшать его возврату. По
стародавнему вѣрованію колдунъ можетъ творить чары «на
слѣдъ; «повредить или уничтожить слѣдъ» означало метафо-
рически: отнять у человѣка возможность движения, сбить его
съ ногъ, заставить слечь въ постель. И на Руси, и въ Герма-
ніи чара эта совершается одинаково: колдунъ снимаетъ широ-
кимъ ножемъ слѣдъ своего противника, т. е. вырѣзываетъ
землю или дёрнъ, на которомъ стояла его нога, и вырѣзанный
комъ сжигаетъ въ печи пли вѣшаетъ въ дымовой
трубѣ: какъ сохнетъ дернъ и земля, такъ высохнетъ—
исчахнетъ и тотъ несчастный, на чей слѣдъ творится чара;
лошадь, по нѣмецкому повѣрью, можетъ охромѣть, если
воткнуть гвоздь въ ея свѣжій слѣдъ ²). Литовцы выну-
тый слѣдъ зарывали на кладбище и вѣрили, что человѣкъ
ради этого долженъ умереть въ скоромъ времени, т. е. от-
правиться по своему слѣду въ жилище усопшихъ³). До-
пускалось еще слѣдующее примѣненіе: подобно тому, какъ
охотникъ добирается по слѣдамъ до звѣря, такъ злой врагъ
можетъ добраться по свѣжимъ слѣдамъ до человѣка и причи-
нить ему гибель; поэтому, спасаясь отъ колдуна или вѣдьмы,
должно бѣжать задомъ напередъ («пятиться»), чтобы обмануть
ихъ обратнымъ направленіемъ ступни ⁴). Въ народныхъ гада-
ніяхъ и примѣтахъ нога и обувь вѣщаютъ о выходѣ изъ отече-
скаго дома: «подколѣнки свербятъ — путь будетъ» сказано въ
старинномъ сборникѣ при исчисленіи различныхъ сучѣрій.

¹) Записки Авдѣев., 116. — ²) Сахаров., І, 37; D Myth., 1047. —
Рус. Сл. 1860, V, 27. — ³) Н. Р. Ск., VII, стр. 253

39

На святках дѣвицы бросают свои башмаки (или лапти) и потом присматриваются: въ какую сторону упалъ башмакъ носкомъ—въ той сторонѣ быть замужемъ. Если башмакъ ляжетъ носкомъ къ воротамъ, это предзнаменуетъ скóрое замужество, выходъ въ чужую семью ¹). Ворота указываютъ на предстоящій отѣздъ; тоже предвѣщаніе соединяютъ и съ дверями. У лужичанъ дѣвица, становясь посреди избы, бросаетъ свой башмакъ черезъ лѣвое плечо къ дверямъ, и если онъ вылетитъ вонъ изъ комнаты — то быть ей вскорѣ просватанной, а если нѣтъ — то оставаться при отцѣ-при матери ²). На Руси мать завязываетъ дочери глаза, водитъ ее взадъ и впередъ по избѣ, и затѣмъ пускаетъ идти, куда хочетъ. Если случай приведетъ дѣвушку въ большой уголъ или къ дверямъ — это служить знакомъ близкаго замужества, а если къ печкѣ — то оставаться ей дома, подъ защитою роднаго очага. Большой уголъ потому предвѣщаетъ свадьбу, что тамъ стоять иконы и оттуда достается образъ, которымъ благословляютъ жениха и невѣсту ³). Сваха, являясь съ предложеніемъ къ родителямъ невѣсты, старается усѣсться на лавку такъ, чтобы половица изъ-подъ ея ногъ шла прямо къ двери; думаютъ, что это содѣйствуетъ успѣху дѣла, что родители согласятся выдать невѣсту ⁴). Кто выходя изъ дому, зацѣпится въ дверяхъ, или споткнется на порогѣ, о томъ думаютъ, что его что-то задерживаетъ, притягиваетъ къ этому дому, и потому ожидаютъ его скораго возврата ⁵).

¹) Сахаров., I, 68; D. Myth., 1072 — ²) Volkslieder der Wen-
den, II, 259. — ³) О. З. 1848, V, смѣсь, 9—10. — ⁴) Москв. 1855,
VII, 68. Дѣвицы во время святочныхъ вечеровъ слушаютъ подъ
окнами сосѣдей; если гадающей послышится слово: иди — знакъ,
что она въ томъ-же году выйдетъ замужъ; слово сядь озна-
частъ, что сидѣть ей въ дѣвкахъ, а слово ляжь — лежать
во гробы (чернигов. губ.). — ⁵) Нар. сл. раз., 143; D. Myth., 1071.

40

Любопытна еще слѣдующая примѣта: передъ поѣздомъ къ вѣнцу невѣста, желающая, чтобы сестры ея поскорѣе вышли замужъ, должна потянуть за скатерть, которою покрытъ столъ ¹). Метафорическій языкъ уподобляетъ дорогу разостланному холсту; еще донынѣ говорится: полотно дороги. Народная загадка: «шири нка — всему свѣту не скатать» означаетъ «дорогу»; въ святочномъ гаданіи кому вынется платокъ, тому скоро въ путь ѣхать; тоже предвѣщаетъ и подбюдная пѣсня: «золота парча развивается, кто-то въ путь собирается» ²). Когда кто-нибудь изъ членовъ семейства уѣзжаетъ изъ дому, то остающіеся на мѣстѣ махаютъ ему платками, чтобы «путь ему лежалъ скатертью»—былъ бы и ровенъ, и гладокъ. «Потянуть скатерть» означаетъ слѣдовательно: потянуть за собою въ дорогу и другихъ родичей. Подобныя представленія должны были заявить себя и въ юридической обстановкѣ быта. По древнегерманскому праву слуга, переходя во власть нового господина, и невѣста, вступающая въ брачный союзъ, обязаны были «in den Schuh des Gebieters treten»— въ ознаменованіе того, что они будутъ шествовать одною съ нимъ жизненною дорогою, ходить вслѣдъ за нимъ, т. е. покоряться его волѣ и съ нею сообразовать свои поступки. Я. Гриммъ указываетъ на обрядъ, въ сплу котораго кающійся въ грѣхахъ наступалъ на правую ногу исповѣдника, изъявляя тѣмъ свою готовность идти по его праведнымъ стопамъ ³). У насъ замѣчаютъ: кто изъ молодой четы — женихъ или

¹) Опис. олонец губ., Дашкова, 208. — Въ нѣкоторыхъ деревняхъ сваха прежде, нежели отправится на переговоры съ родителями невѣсты, берется за уголъ стола и сдвигаетъ его съ мѣста съ такимъ приговоромъ: «сдвину я столечницу, сдвину и сердечную» (т. е. подвину и невѣсту къ замужеству) — Арханг. Г. В. 1843, 29; Совр. 1857, І, смѣсь, 54. — ²) Сахаров., І, 12; Потейн., 149. — ³) Die Götterwelt, 99; D. Myth., 1061.

41

невѣста вступитъ во время вѣнчанія прежде на разостланный платъ, тотъ и будетъ властвовать въ домѣ; здѣсь какъ-бы рѣшается вопросъ, кто изъ новобрачныхъ за кѣмъ будетъ слѣдовать по жизненному пути. О мужьяхъ, послушныхъ женамъ говорится, что они «подъ башмакомъ», «подъ туфлею». Въ крестьянскомъ быту донынѣ совершается на свадьбахъ древній обрядъ разуванія жениха невѣстою (см. ниже). 1) Если чешутся глаза—прійдется плакать, если лобъ—кланяться съ пріѣзжимъ, губы—кушать гостинецъ, ладонь—считать деньги, ноги—отправляться въ дорогу, носъ—слышать о новорожденномъ или покойникѣ; понятія «слуха» и «чутья» отождествляются въ языкѣ: малор. чую—слышу, наоборотъ великоруссы говорятъ: «слышу запахъ»; у кого горятъ уши —того гдѣ-нибудь хулять или хвалять, т. е. прійдется ему услышать о себѣ худую или хорошую молву. 2) Кто хочетъ избавиться отъ бородавокъ, тотъ долженъ навязать на нитку столько-же узелковъ, сколько у него бородавокъ, и закопать ее въ землю: когда сгніетъ нитка, вмѣстѣ съ нею пропадутъ и болячки. Или, вмѣсто этого, долженъ бросить на улицу такое-же число горошинъ: кто ихъ подыметъ и съѣстъ, на того перейдутъ и болячки 1). Опираясь на внѣшнее сходство, народное воззрѣніе сблизило бородавки съ шариками узелковъ и горошинами; бросая послѣднія, человѣкъ какъ-бы сбрасываетъ съ себя самыя бородавки — и тотъ невольно принимаетъ ихъ на себя, кто рѣшится поднять кинутыя зерна. Передача болѣзни есть одно изъ самыхъ обыкновенныхъ средствъ народной медицины. Такъ чтобы избыть чесотку, берутъ кусокъ холста, утираются имъ и бросаютъ на дорогу; кто подыметъ холстъ, на того перейдетъ и болѣзнь 2). Боль-

1) Нар. сл. раз., 150; Карман. книжка для любит. землевѣд., 319 —
2) Ворон. Г. В. 1851, 12.

42

ные лихорадкою дѣлаютъ на палочкѣ столько нарѣзокъ, сколько было параксизмовъ, и потомъ кидаютъ ее на дорогу, или идутъ на перекрестокъ въ томъ самомъ платьѣ, въ какомъ почувствовали впервые болѣзнь, и оставляя тамъ свое платье, возвращаются домой нагишомъ; поднявшій брошенную палочку или одежду подвергается лихорадкѣ, а больной выздоровливаетъ. Вмѣстѣ съ одеждою снимается и самая хворь, и вмѣстѣ съ нею передается она другому. Страдающій куриною слѣпотою пдетъ на перекрестокъ, садится наземь и притворяется, будто пщетъ чего-то. На вопросъ прохожаго: «что ищешь?» должно отвѣчать: «что найду, то тебѣ отдамъ!» и при этихъ словахъ утереть глаза рукою п махнуть на любопытнаго; этого достаточно, чтобы болѣзнь оставила одного и перешла на другаго ¹). ²) Большой урожай рабины бываетъ къ оспѣ: примѣта, основанная на созвучіи словъ: рабина -- взвѣстное дерево и рабина -- знакъ, оставляемый на тѣлѣ оспою ²). ³) На подобномъ-же созвучіи основано лѣченье глазнаго ячменя ячменнымъ зерномъ. Берутъ это зерно, колютъ слегка больное мѣсто и причитываютъ: «житина, житина! (—ячменное зерно) возьми свою житчину (—глазной ячмень)» и вслѣдъ за тѣмъ отдаютъ зерно пѣтуху; эта нѣкогда-священная птица, съѣдая ячменное зерно, вмѣстѣ съ нимъ истребляетъ и ячмень глаза ³). р) Если мертвецъ лежитъ съ открытыми глазами, если гробъ для покойника сдѣланъ великъ, если западетъ могила, т. е. образуется въ ней яма,—всѣ эти примѣты служатъ предвѣщаніемъ, что вскортѣ еще кто-нибудь умретъ въ семьѣ. Объ открытыхъ глазахъ

¹) Сахаров., І, 54. — ²) Послов. Дая, 1033. „Бѣшь кашу дочиста, не оставляй на тарелкѣ зеренъ, чтобы женихъ не былъ рабой” (или: невѣста — раба); „мети избу чище, чтобы женихъ былъ хорошій” — чистый лицомъ и душею (Архивъ ист.-юрид. свѣд., І, ст. Кавелина, 11). — ³) Послов. Дая, 428.

43

покойника думаютъ, что они высматриваютъ, кого бы
увести съ собой на тотъ свѣтъ, и потому на Руси и въ Литвѣ
закрываютъ умершему вѣки и накладываютъ на нихъ мѣдныя
монеты; гробъ великъ—значить: есть еще мѣсто для дру-
гаго покойника, а яма въ могилѣ—знакъ, что она требуетъ
новой жертвы; крестьяне, какъ только замѣтятъ, что моги-
ла запала, тотчасъ же засыпаютъ ее снова и заравниваютъ ¹).

q) Если мужъ бьетъ жену, то надо положить подъ мертве-
ца осколокъ того орудія, которымъ онъ дрался, и тогда онъ
сдѣлается кроткимъ (калужс. губ.): злоба его скончает-
ся. Если мужъ распутенъ, то жена должна взять съ какой-
нибудь могилы щепоть земли, всыпать ее въ напитокъ и попод-
чивать мужа: распутство въ немъ замретъ навсегда²).

Кто прикасался къ мертвому, тотъ не долженъ сѣять:
зерно замретъ въ его рукалъ и не дастъ всходовъ. Мыло,
которымъ обмывали покойника, называется у знахарей мерт-
вымъ; этимъ мыломъ они очерчиваютъ у человѣка, поражен-
наго сибирскою язвою, больныя мѣста; натираютъ имъ шнуры,
изъ которыхъ дѣлаются петли для ловли зайцевъ; намазыва-
ютъ капканы, приготовляемые на волковъ и другихъ звѣрей.
Смыслъ тотъ, что дѣйствіемъ «мертваго мыла» сибирская язва
замираетъ — уничтожается, а петли и капканы приобрѣта-
ютъ мертвящую силу: попавшійся звѣрь уже не вырвется!

3. Заговоры суть обломки древнихъ языческихъ молитвъ и заклинаний, и потому представляютъ одинъ изъ наибольѣе важныхъ и интересныхъ матеріаловъ для изслѣдователя исторической старины. Безъ сомнѣнія, они не могли дойдти и не дошли до насъ во всей своей свѣжести, полнотѣ и непз mouthness; наравнѣ съ другими устными памятниками, и они под-

¹) Нар. сл. раз., 137; Черты литов. нар.. 112: Записки Авдѣев,
142—3. — ²) О. З. 1848, т. LVI, 205.

44

верглись значительнымъ искаженіямъ—отчасти вслѣдствіе со-
крушительнаго вліянія времени, отчасти вслѣдствіе того разры-
ва, какой произвело въ послѣдовательномъ развитіи народныхъ
убѣжденій принятіе христіанства. Не смотря на это, заговоры со-
хранили намъ драгоцѣнныя свидѣтельства. Въ нихъ встрѣчаемъ
мы много страннаго, загадочнаго, необъяснимаго съ перваго
взгляда, чтò близорукіе любители народности привыкли прини-
мать за безполезный хламъ, но чтò при болѣе серьёзной критикѣ
оказывается отголосками поэтическильъ воззрѣній глубочайшей
древности. Кто приступитъ къ изученію заговоровъ сравни-
тельно съ ведаическими гимнами, того непремѣнно поразитъ
замѣчательное согласіе въ представленіяхъ, допускаемыхъ тѣ-
ми и другими. Различіе только въ томъ, что въ гимнахъ Ведъ
представленія эти не утратили еще ни своей ясности, ни вза-
имной связи; а въ заговорахъ смыслъ ихъ уже окончательно
затерянъ для народа. Такая вѣковая прочность заговорнаго
слова условивалась самымъ значеніемъ его въ народной жиз-
ни. Въ то время, какъ загадки, пѣсни и сказки сдѣлались
средствомъ развлеченія, усладою досуга, низошіи съ своей эпи-
ческой высоты, и потому удобнѣе могли быть подновляемы въ
языкѣ и въ обстановкѣ главнаго содержанія,—заговоры удержа-
ли за собою тотъ строгой характеръ, который не дозволяетъ ника-
клъ намѣренныхъ отступленій и профанаціи. Они непригодны
для забавы, и какъ памятники вѣщаго, чародѣйнаго слова, вмѣща-
ютъ въ себѣ страшную сплу, которую не слѣдуетъ пытать
безъ крайней нужды; иначе наживешь бѣду. Заговоры поэтому
вышли изъ общаго употребленія, и составили предметъ тайна-
го вѣдѣнія знахарей, колдуновъ, лѣкарокъ и ворожескъ; къ
нимъ и обращается народъ въ тѣхъ случаяхъ, когда необходи-
мо прибѣгнуть къ помощи старинныхъ заклятій. Могучая сп-
ла заговоровъ заключается именно въ извѣстныхъ эпическихъ
выраженіяхъ, въ издревле-узаконенныхъ формулахъ; какъ ско-

45

ро позабыты или измѣнены формулы — заклятіе недѣйствительно. Это убѣжденіе заставило съ особенною заботливостію оберегать самое слово заговора, хранить его какъ святыню. Въ помощь памяти стали заносить заговоры на тетрадки, и рѣдкой народный лѣчебникъ или травникъ найдется безъ заговоровъ; подобныя рукописи, писанныя бѣльшею частію безгравотно, составляютъ истинный кладъ для науки. Къ сожалѣнію, онъ не восходятъ ранѣе XVIII столѣтія; допетровская Русь сурово относилась къ народному суевѣрію, и вмѣстѣ съ колдунами и вѣдьмами жгла и ихъ волшебныя тетрадки.

4. Изъ отдѣла народныхъ лирпческихъ пѣсень для изслѣдователя старины особенно важны обрядовыя, названныя такъ потому, что иными сопровождаются семейные и праздничные обряды. Это пѣсни свадебныя, похоронныя заплачки и причитанія, колядки, веснянки, троицкія, купальскія и т. под. Онѣ служатъ необходимымъ поясненіемъ различныхъ церемоній и игрищъ, совершаемыхъ въ томъ или другомъ случаѣ, и сохраняютъ любопытныя указанія на старпныя вѣрованія и давно-отжившій бытъ. Впрочемъ такихъ указаній немного, потому что пѣсни эти подверглись значительному подновленію; большая часть изъ нихъ, очевидно, позднѣйшаго происхожденія и ничего не даютъ для науки. Причина такого явленія заключается въ подвижности, измѣнчивости личнаго чувства, которымъ главнымъ образомъ опредѣляется содержаніе лирическихъ пѣсень. Другое должно сказать о пѣсняхъ эпическихъ — богатырскихъ, состоящихъ въ самой тѣсной связи съ народными преданіями и сказками. Основа ихъ — древнее миочческое сказание, и если станемъ ближе въ нихъ всматриваться и сличать ихъ варіаціи, живущія тамъ и здѣсь у народовъ родственныхъ, то необходимо убѣдимся, что вліяніе христіанства и дальнѣйшей исторической жизни коснулось только именъ и обстановки, а не самаго содержанія: вмѣсто миочче-

46

скихъ героевъ подставлены историческія личности или евя-
тые угодники, вмѣсто демоническихъ силъ — названія враж-
дебныхъ народовъ, да въ нѣкоторыхъ мѣстахъ прибавлены
позднѣйшія бытовыя черты. Но самый ходъ разсказа, его за-
вязка и развязка, его чудесное остались неприкосновенными.
Древнія эпическія сказанія чужды личнаго произвола; они
не были собственностію того или другаго поэта, выраженіемъ
его псключительныхъ созрѣній на міръ, а напротивъ были
созданіемъ цѣлаго народа. Вотъ чтò, въ теченіи долгихъ вѣ-
ковъ, оберегало народный эпосъ отъ окончательнаго паденія и
давало ему необыкновенную живучесть. Дѣйствительнымъ по-
этомъ былъ народъ; онъ творилъ языкъ и миёы, и такимъ об-
разомъ давалъ все нужное для художественнаго произведенія —
и форму, и содержаніе; въ каждомъ названіи уже запечатлѣ-
вался поэтическій образъ и въ каждомъ миѣ высказывалась
поэтическая мысль. Отдѣльныя лица являлись только пере-
скащиками или пѣвцами того, чтò создано народомъ: одарен-
ные отъ природы способностью хорошо разсказывать или пѣть,
они передавали въ своихъ повѣстяхъ и пѣсняхъ давно всѣмъ
извѣстное и знакомое. Даже въ выборѣ словъ и обговоровъ они
не были совершенно свободны; народный пѣвецъ постоянно
чувствовалъ неудержимо-влекущую его силу преданія харак-
теристическіе эпитеты, мѣткія уподобленія, картинныя они-
санія—все это, однажды созданное творческимъ геніемъ наро-
да, тотчасъ-же обратилось въ общее достояніе и стало повто-
ряться безъ малѣйшей перемѣны. Множество готовыхъ выра-
женій и цѣлыхъ стиховъ значительно облегчали трудъ состав-
ленія пѣсни и дѣлали ее, при самомъ ея рожденіи, для всѣхъ
близкою, родою. Неразлучнымъ товарищемъ эпической пѣсни
были у славянъ гусли, до сихъ поръ составляющіе необходи-
мую припадлежность почти каждого дома въ гористыхъ мѣ-
стахъ Сербіи, Босніи, Герцеговины и Черногорья; у малорос-

47

сіянъ для этого служитъ бандура. Старинныя поэтическія
сказанія возглашались подъ звуки музыкальныхъ инстру-
ментовъ; размѣръ стиховъ и напѣвъ постоянно оставались не-
измѣнными, а чуткость уха, любовь къ мелодіи заставляли
дорожить каждымъ словомъ ¹). Изученіе эпическихъ пѣсней,
такъ называемыхъ былинъ, тогда только приведетъ къ проч-
нымъ выводамъ, когда изслѣдователи будутъ держаться срав-
нительнаго метода, когда путемъ обстоятельнаго сличенія раз-
личныхъ варіантовъ былины съ родственными намятниками
и преданіями другихъ народовъ они опредѣлять позднѣйшія от-
мѣны, съимутъ историческіе наросты и возстановятъ древнѣй-
шій текстъ сказанія. Тогда раскроются настоящія основы бас-
ни, а вмѣстѣ съ этимъ и самой эстетической критикѣ будетъ
дана та твердая опора, безъ которой она обращается не болѣе,
какъ въ наборъ фразъ и мнѣній, оправдываемыхъ развѣ од-
нимъ темнымъ сочувствіемъ или несочувствіемъ къ народной
поэзіи. Толковать о художественномъ достопнествѣ тѣхъ обра-
зовъ и красокъ, смыслъ которыхъ остается невѣдомымъ, —
все равно, что разсуждать о мѣткости и живописности выра-
женій незнакомаго намъ языка: смѣлость, которую ничѣмъ
нельзя извинить въ наукѣ! Именно такою смѣлостью отлича-
ются эстетическіе приговоры нашихъ критиковъ, разсуждав-
шихъ о народныхъ былннахъ. Въ литературѣ высказаны ими
два противоположныя и равно-бездоказательныя мнѣнія. Одни
хотѣли видѣть въ богатырскихъ типахъ идеалы доблести, ве-
ликодушія и добрыхъ нравовъ русскаго земства, и проводя
этотъ взглядъ, вынуждены были многія стороны народнаго
эпоса или вовсе оставить безъ випманія, или объяснять ихъ
внѣшними вліяніями, преимущественно татарскимъ игомъ.

¹) О. З. 1851, VIII, ст. Буслаева; Приб. къ Ж. М. Н. П. 1845,
ст. Прейса: „Объ эпическ. поэзіи сербовъ“.

48

Другіе, наоборотъ, увидѣли въ богатырскихъ пѣсняхъ только избытокъ грубой, матеріальной силы, возведенной до чудовищныхъ размѣровъ, и приписали его грубости самаго народа и отсутствію въ немъ эстетическихъ и нравственныхъ элементовъ. Подобный же приговоръ былъ произведенъ нашими критиками и надъ финнскою поэмою Калевалою, хотя Яковъ Гриммъ, котораго никакъ нельзя упрекнуть въ отсутствіи художественнаго пониманія, приналъ за нею высокое поэтическое достоинство, и хотя прекрасная статья его, посвященная Калевалѣ уже за нѣсколько лѣтъ до того была переведена на русскій языкъ въ одномъ изъ ученыхъ журналовъ. Наслажденіе народнымъ эпосомъ никому не дается даромъ; оно бываетъ плодомъ всесторонняго, чуждаго предубѣженій изученія, становится возможнымъ не прежде, какъ будутъ сняты таинственные покровы съ древняго сказанія и объясненѣ дѣйствительный смыслъ его поэтическихъ образовъ. Народные эпическіе георгии — прежде, чѣмъ низошли до человѣка, его страстей, горя и радостей, прежде чѣмъ явились въ исторической обстановкѣ — были олицетвореніями стихійныхъ силъ природы; отсюда объясняются и тѣ громадные размѣры, и та сверхъестественная сила, которые придаются имъ въ былинахъ и сказкахъ; и въ этомъ нѣтъ ничего страннаго, антихудожественнаго: поэтическій образъ создавался фантазіей согласно съ громадностью и могуществомъ естественныхъ явленій и надолго удерживалъ за собою ихъ существенные признаки. Воспѣвая подвиги богатырей, народный эпосъ разсказываетъ, какъ единымъ взмахомъ меча-кладенца побиваютъ они несчетныя рати и какъ за единый духъ выпиваютъ чару зелена впна — въ полтора ведра. Видѣть въ этихъ подробностяхъ апоееозу грубаго насилия и пьянства можетъ только тотъ, кто не потрудился вникнуть въ миоческія основы сказки, живописующихъ передъ нами борьбу бога-громовника съ демоническими силами дож-

49

деносныхъ тучъ. Какъ въ Ведахъ Индра, а въ Эддѣ Торъ, бо-
гатыри наши поражаютъ враждебныя рати несокрушимымъ
мечемъ-молніей и не въ мѣру упиваются дождемъ, который
метафорически назывался медомъ и виномъ. На древнія миои-
ческія основы сказаній и у славянъ, какъ у всѣхъ другихъ
народовъ, историческая жизнь накладываетъ свое клеймо. Хра-
нимое въ памяти народа, передаваемое изъ поколѣнія въ поко-
лѣніе, эпическое преданіе необходимо заимствуетъ частныя,
отдѣльныя черты изъ дѣйствительнаго быта и сливаетъ ихъ
съ стародавнимъ содержаніемъ; вмѣсто облачныхъ духовъ
фантазія заставляетъ своихъ богатырей сражаться съ полчи-
щами татаръ и другихъ кочевниковъ, и самаго богатыря, пред-
ставителя весеннихъ грозъ, подставляетъ какимъ-нибудь про-
славленнымъ витяземъ илли героемъ изъ козацкой вольницы.
Тѣмъ не менѣе старина ярко выступаетъ изъ-за этихъ новыхъ
представлений, которые далеко не приходятся ей по мѣркѣ.
Изслѣдователь обязанъ отдѣлить такія разновременныя на-
слоенія и каждой эпохѣ отдать свое. Какъ бы ни были отры-
вочны и случайны позднѣе-привнесенныя въ народный эпосъ
черты, онѣ далеко не лишены значенія, и историкъ вправѣ
ими воспользоваться; но принимать былины, во всемъ ихъ
объемѣ, за матеріалъ, свидѣтельствующій о дѣйствительныхъ
событіяхъ и дѣйствительномъ бытѣ, и навязывать то характе-
ру стариннаго козачества и отношеніямъ русскаго населенія
къ азіатскимъ кочевникамъ, чтō было плодомъ миочическаго
творчества, —значитъ: поступать вопреки законовъ историче-
ской критики ¹).

¹) Такой недостатокъ замѣчается въ XIII томѣ Исторіи проф.
Соловьева, который въ поэтическихъ изображеніяхъ народныхъ
былинъ видитъ прямыя свидѣтельства о нравахъ и бытѣ допетров-
скаго времени; богатырь и козакъ, по его мнѣнію, названія од-
нозначащія, —и наши древнія богатырскія пѣсни въ томъ ви-

4

50

Народныя духовныя пѣсни, извѣстныя на Руси подъ име-
немъ стиховъ, могутъ дать полезныя указанія для разъясне-
нія миоовъ, такъ какъ мотивы христіанскіе болѣе или менѣе
сливаются въ нихъ съ древне-языческими. Хотя пѣсни эти
сложились подъ несомнѣннымъ вліяніемъ апокрифической ли-
тературы, но это не умаляетъ ихъ важности для науки; по-
тому что самые апокрифы явились, какъ необходимый резуль-
татъ народнаго стремленія согласить преданія предковъ съ тѣ-
ми священными сказаніями, какія водворены христіанствомъ.
Откуда бы ни были принесены къ намъ апокрифическія сочи-
ненія—изъ Византія или Болгаріи, суевѣрныя подробности,
примѣшанныя ими къ библейскимъ сказаніямъ, большею частію
коренятся въ глубочайшей древности — въ воззрѣніяхъ арій-
скаго племени, и потому должны были найдти для себя род-
ственный отгологокъ въ преданіяхъ нашего народа. Этимъ объ-
ясняется и то особенное сочувствіе, какое издавна питалъ на-
родъ къ статьямъ «отреченнымъ»: онѣ были для него доступ-
нѣе, ближе, не шли въ разрѣзъ съ его вѣрованіями и дѣйство-
вали на его воображеніе знакомыми ему образами. Изъ числа
духовныхъ пѣсень, сбереженныхъ русскимъ народомъ, напобо-
лѣе важное значеніе принадлежить стпху о голубиной
книгѣ, въ которомъ чтó ни строка — то драгоцѣнный намѣкъ
на древнее миоческое представленіе. Нѣкоторыя изъ преда-
ній, занесенныхъ въ означенный стихъ, встрѣчаются въ ста-
ринныхъ болгарскихъ рукописяхъ апокрифическаго характера,
появившихся на Руси послѣ принятія христіанства; но заклю-
чать отсюда, что преданія эти чужды были русскимъ славя-

дѣ, въ какомъ онѣ дошли до насть, суть пѣсни козацкія, о коза-
кахъ" (стр. 173). Если бы авторъ отдѣлилъ въ этихъ пѣсняхъ
все, чтō принадлежить русскому народу наравнѣ съ другими пѣдо-
европейскими племенами, какъ ихъ общее наслѣдіе, то увидѣлъ бы,
какъ немного останется на долю дѣйствительнаго козачества!

51

намъ и проникли къ нимъ только чрезъ посредство литературыхъ памятниковъ, было бы грубою ошибкою. Суевѣрныя сказанія, перелаваемыя стихомъ о голубиной книгѣ, составляютъ общее достояніе всѣхъ индоевропейскихъ народовъ, находятъ свое оправданіе въ исторіи языка, и совершенно совпадаютъ съ древнѣйшими миеами индусовъ и съ показаніями Эдды: свидѣтельство въ высшей степени знаменательное! Пропсхожденіе ихъ, очевидно, относится къ арійскому періоду, и рукописные памятники могли только подновить въ русскомъ народѣ его старинныя воспоминанія. Самая форма, въ какой передается содержаніе стиха — форма вопросовъ или загадокъ, требующихъ разрѣшенія, отзывается значительною давностью. Какъ въ Эддѣ владыка боговъ Одинъ задавалъ мудрые вопросы великану Вафтрудниру: откуда создались земля и небо, мѣсяцъ и солнце, ночь и день, и что будетъ при кончинѣ міра? — такъ и въ нашемъ стихѣ предлагаются и разрѣшаются подобные-же космогоническіе вопросы царемъ Давидомъ и Волотомъ Волотовичемъ, имя котораго означаетъ великанка; позднѣе оно замѣнено именемъ князя Владиміра. Поводомъ къ такому разговору послужило чудесное явленіе голубиной книги: со восточной стороны восходила туча грозная, изъ той тучи выпалала книга голубиная. Народная фантазія изображаетъ ее въ такихъ чертахъ:

> Приподнять книгу — не поднять будетъ,
> На рукахъ держать — не сдержать будетъ,
> А по книгѣ ходить — всю не выходить,
> По строкамъ глядѣть — всю не выглядѣть. ¹)

Эпизодъ этотъ считаемъ мы за позднѣйшую приставку, сочиненную подъ вліяніемъ книжной литературы; источникомъ ея былъ греческій апокрифъ объ «Откровеніі Іоанну Богослову» ²). У церковныхъ писателей очень обыкновенно уподоблел

¹) Калѣки Пер. II, 342—355. — ²) Разборъ книги «Калѣки Перехожіе» г. Тихонравова, 13—14.

4*

52

ніе небеснаго свода раскрытому свитку, на котором божественный перстъ начерталъ таинственныя письмена о своемъ величіи и бытіи міра. Изъ старинныхъ рукописей метафора эта перешла въ народъ, что доказывается живущею въ устахъ его загадкою о звѣздномъ небѣ:

Написана грамотка
По синему бархату;
Не прочесть этой грамотки
Ни попамъ, ни дьякамъ,
Ни умнымъ мужикамъ. ¹)

Небесный сводъ наводилъ человѣка на вопросы: откуда солнце, луна и звѣзды, зори утренняя и вечерняя, облака, дождь, вѣтры, день и ночь? И потому съ народнымъ стихомъ, посвященнымъ космогоноческимъ преданіямъ, соединено сказание о гигантской книге, въ которой записаны всѣ міровыя тайны и которой ни обозрѣть, ни вычитать невозможно. Съ этимъ представленіемъ неба книгою слилась христіанская мысль о священномъ писаніи, какъ о книгѣ, писанной Св. Духомъ и открывшей смертнымъ тайны созданія и кончны міра; такъ какъ голубь служитъ символомъ Св. Духа, то необъятной небесной книгѣ было присвоено названіе голубиной:

Выпадала книга голубиная,
Божественная книга евангельская. ²)

Отсюда становится понятнымъ и то глубокое уваженіе, которымъ пользуется стихъ о голубиной книгѣ между старовѣрами и скопцами. ³)

¹) Эти Сб. VI, 29. Таже загадка у болгаръ: «Господь книга написалъ, а не може и самъ да й прочесте» (изъ рукописн. сборк. г. Каравелова). — ²) Въ житіи Авраамія Смоленскаго, сочиненномъ въ XIII стол., сказано, что онъ былъ обвиняемъ въ ереси, «а иніи глаголаху нань—глубинныя книги почитаетъ» (Истор. рус. церкви Макарія, еписк. винницкаго, III, 269). — ³) Изслѣд.

53

5. До послѣдняго времени существовалъ нѣсколько стран-
ный взглядъ на народныя сказки. Правда, ихъ охотно соби-
рали, пользовались нѣ которыми сообщаемыми ими подробно-
стями, какъ свидѣтельствомъ о древнѣйшихъ вѣрованіяхъ, цѣ-
нили живой и мѣткій ихъ языкъ, искренность и простоту
эстетическаго чувства; но въ тоже время въ основѣ сказочныхъ
повѣствовавій и въ ихъ чудесной обстановкѣ видѣли праздную
пгру ума и произволъ фантазіп, увлекающейся за предѣлы
вѣроятности и дѣйствительности. Сказка — складка, пѣсня—
быль, говорила старая пословица, стараясь провестп рѣзкую
границу между эпосомъ сказочнымъ и эпосомъ историческимъ.
Извращая дѣйствительный смыслъ этой пословицы, принима-
ли сказку за чистую ложь, за поэтическій обманъ, имѣющій еди-
ною цѣлью занять свободный досугъ небывалыми и невозможны-
ми вымыслами. Несостоятельность такого воззрѣнія уже
давно бросалась въ глаза. Трудно было объяснить, какимъ
образомъ народъ, вымышляя фантастическія лица, ставя пхъ
въ извѣстныя положенія и надѣляя ихъ разными волшебными
диковинками, могъ постоянно и до такой степени оставаться
вѣренъ самому себѣ, и на всемъ протяженіи населенной имъ
страны повторять одни и тѣже представленія. Еще удивитель-
нѣе, что цѣлыя массы родственныхъ народовъ сохранили
тождественныя сказанія,— сходство которыхъ, не смотря на
устную передачу ихъ въ теченіи многихъ вѣковъ отъ поколѣ-
нія къ поколѣнію, не смотря на позднѣйшія примѣси и на
разнообразіе мѣстныхъ и историческихъ условій, обнаружи-
вается не только въ главныхъ основахъ преданія, но и во
всѣхъ подробностяхъ и въ самыхъ приемахъ. Что творится
произволомъ ничѣмъ-несдержанной фантазіп, то не въ состоя-

о скопч. ереси, Надеждина, 291; Ч. О. И. и Д. 1864, IV, 78; въ
такъ называемыхъ скопческихъ «Страдахъ» читаемъ: «и дастся
тебѣ книга голубина отъ Божьего Сына..»

54

ніи произвести такого полнаго согласія и не могло бы уцѣлѣть
въ такой свѣжести; творчество не остановилось бы на скучномъ
повтореніи однихъ и тѣхъ-же чудесъ, а стало бы выду-
мывать новыя. Доказательствомъ служатъ всѣ искусствен-
ныя поддѣлки подъ народные разсказы, поддѣлки, въ которыхъ
чудесное близко граничитъ съ нелѣпцей и безсмысліемъ. И къ
чему народъ сталъ бы беречь, какъ драгоцѣнное наслѣдіе ста-
рины,— то, въ чемъ самъ бы видѣлъ только вздорную за-
баву? Сравнительное изученіе сказокъ, живущихъ въ устахъ
индоевропейскихъ народовъ, приводитъ къ двумъ заключе-
ніямъ: во 1-хъ, что сказки создались на мотивахъ, лежащихъ
въ основѣ древнѣйшихъ воззрѣній арійскаго народа на приро-
ду, и во 2-хъ, что, по всему вѣроятію, уже въ эту давнюю
арійскую эпоху были выработаны главные типы сказочного
эпоса и потомъ разнесены раздѣлѣвшимися племенами въ раз-
ныя стороны—на мѣста ихъ новыхъ поселеній, сохранены же
народною памятью—какъ и всѣ повѣрья, обряды и миепче-
скія представленія. Итакъ сказка не пустая складка; въ ней,
какъ и вообще во всѣхъ созданіяхъ цѣлаго народа, не могло
быть и въ самомъ дѣлѣ нѣтъ пи нарочно-сочиненной лжи, ни
намѣреннаго уклоненія отъ дѣйствительнаго міра. Точно
также старинная пѣсня не всегда быль; она, какъ уже замѣ-
чено выше, большею частію переносить сказочныея преданія
на историческую почву, связываетъ ихъ съ пзвѣстным со-
бытіями народной жизни и прославившимися личностями, и
чрезъ то вставляетъ стародавнее содержаніе въ новую рамку
и придаетъ ему значеніе дѣйствительно-прожитой былины.
Сказка же чужда всего исторпческаго; предметомъ ея повѣст-
вованій былъ ни человѣкъ, ни его общественныя тревоги п
подвиги, а разнообразныя явленія всей обоготворенной природы.
Отъ того она не знаетъ ни опредѣленнаго мѣста, ни хроноло-
гіи; дѣйствіе совершается въ нѣкое время—въ тридевя-

55

томъ царствѣ, въ тридесятомъ государствѣ; герои
eя лишены личныхъ, исключительно имъ принадлежащихъ
характеристическихъ признаковъ, и похожи одинъ на другаго,
какъ двѣ капли воды. Чудесное сказки есть чудесное могу-
чихъ силъ природы; въ собственномъ смыслѣ оно писколько
не выходитъ за предѣлы естественности, и если поражаетъ
насъ своею невѣроятностью, то единственно потому, что мы
утратили непосредственную связь съ древними преданіями и
ихъ живое пониманіе.

Какъ народная пѣсня, такъ и сказка не разъ обращалась
къ христіанскимъ представленіямъ, и отсюда почерпала мате-
ріалъ для новой обстановки своихъ древнихъ повѣствованій.
Запимствованіе событий и лицъ изъ библейской пistorіи, са-
мый взглядъ, выработалійся подъ вліяніемъ священныхъ
книгъ и отчасти-отразившійся въ народныхъ произведеніяхъ,
придали этимъ послѣднимъ интересъ болѣе высокій, духов-
ный; пѣсня обратилась въ стихъ, сказка въ легенду. Разу-
мется, и въ стихахъ, и въ легендахъ заимствованный мате-
ріалъ передается далеко не въ должной чистотѣ. Это во пер-
выхъ потому, что источниками, изъ которыхъ бралъ народъ
данныя для своихъ легендарныхъ сказаній, были по преиму-
ществу сочиненія апокрифическія, составлявшія его любимое
чтеніе; а во вторыхъ — потому, что новыя христіанскія чер-
ты, налагаемыя на старое давно-созданное содержаніе, долж-
ны были подчиняться требованіямъ народной фантазіи и со-
гласоваться съ преданьями и повѣрьями, уцѣлѣвшими отъ
эпохи доисторической.

Подробный разборъ и объясненіе различныхъ памятниковъ
народнаго творчества читатель найдетъ въ текстѣ послѣдую-
щихъ главъ.

56

## II.

### СВѣТЪ И ТЬМА.

Языческія представленія имѣютъ свою исторію; они создаются не в другъ, а постепенно — вмѣстѣ съ поступательнымъ движеніемъ народной жизни, съ медленнымъ усвоеніемъ уму и памяти внѣшнихъ явленій природы. Всякое развитіе начинается ab ovo; какъ изъ непримѣтнаго зародыша вырастаетъ цѣлый организмъ, такъ изъ едва-уловимыхъ зачатковъ мысли образуется мало по малу разнообразная система народныхъ вѣрованій. Первый шагъ на этомъ пути долженъ былъ состоять въ сmutно-зародившихся въ человѣкѣ понятіяхъ объ отношеніи его къ міру окружающему: онъ почувствовалъ, что есть что-то могучее, постоянно вліяющее на его собственное существование. Отдѣливъ себя отъ остальнаго міра, человѣкъ увидѣлъ всю свою слабость и ничтожность предъ тою неодолимою силою, которая заставляла его испытывать свѣтъ и мракъ, жаръ и холодъ, надѣляла его насущною пищею или карала голодомъ, посылала ему и бѣды и радости. Природа являлась то нѣжною матерью, готовою вскормить земныхъ обнитателей своюю грудью, то злою мачихой, которая вмѣсто хлѣба подаетъ твердыі калень, и въ обоихъ случаяхъ всесильною властительницею, требующею полнаго и безотчетнаго подчиненія. Поставленный въ совершенную зависимость отъ внѣшнихъ вліяній, человѣкъ призналъ ее за высочайшую волю, за нѣчто божественное, и повергся передъ нею съ смиреннымъ младенческимъ благоговѣніемъ. Въ таинственныхъ знаменіяхъ природы, въ ея спокойно-торжественныхъ и грозныхъ проявленіяхъ видѣлъ

57

онъ одно великое чудо; слово «божество», вылетѣвшее изъ его устъ, обняло собою все богатство многоразличныхъ естественныхъ силъ и образовъ. Съ дальнѣйшими пріобрѣтеніями ума, какія необходимо условливались новостью ежедневно-возникающихъ впечатлѣній и наклонностью человѣка наблюдать и анализировать, онъ болѣе и болѣе знакомился съ разнообразіемъ естественныхъ явленій; фантазія вызывалась къ работѣ, понятіе о божествѣ дробилось, и это возрастающее многобожіе указывало на большую или меньшую развитость племени, въ незапамятную эпоху первоначального язычества. Слѣдить за такимъ процессомъ созданія религіозныхъ образовъ и связанныхъ съ ними повѣрій чрезвычайно трудно и почти невозможно. Микологія не знаетъ хронологіи; хотя несомнѣнно — сказанія о богахъ слагались постепенно и требовали не малаго времени, но память о старинѣ, доносимая намъ въ устныхъ преданіяхъ и символическихъ обрядахъ, сливаетъ всѣ частности во едино, и разомъ, въ нелегко-разрываемой связи, передаетъ то, что должно было создаваться въ теченіи многихъ и многихъ лѣтъ.

На раннемъ утрѣ своего доисторическаго существованія, пра-народъ, отъ котораго произошли индоевропейскія племена (въ томъ числѣ и славяне), былъ погруженъ въ ту простую, непосредственную жизнь, какая устанавливается матерью-природою. Онъ любилъ природу и боялся ея съ дѣтскимъ простодушіемъ, и съ напряженнымъ вниманіемъ слѣдипѣ за ея знаменіями, отъ которыхъ зависѣли и которыми опредѣлялись его житейскія нужды. Въ ней находилъ онъ живое существо, всегда готовое отозваться и на скорь и на веселье. Самъ не сознавая того, онъ былъ поэтому; жадно вглядывался въ картины обновляющегося весною міра, съ трепетомъ ожидалъ восхода солнца и долго засматривался на блестящія краски утренней и вечерней зари, на небо, покрытое грозовыми тучами, на старые дѣвственные лѣса, на поля, красующіяся цвѣтами

58

и зеленью. Намъ, по замѣчанію Макса Мюллера, ¹) кажутся
дѣтскими встрѣчающіяся въ Ведахъ выраженія: «взойдетъ ли
солнце? возвратится ли заря, нашъ давнишній благодѣтель?
восторжествуетъ ли божество свѣта надъ темными силами
ночи?» И когда наконецъ восходіło солнце, изумленный зріпель
задавалъ себѣ вопросы: «какимъ образомъ, едва родившись, оно
является столь могучимъ, что, подобно Геркулесу, еще въ ко-
лыбели одерживаетъ побѣду надъ чудовищами ночи? какъ
идетъ оно по небу? отчего иѣтъ пыли на его дорогѣ? отчего
не скатится внизъ съ своего небеснаго пути?» Но всѣ эти
вопросы понятны и трогательны по своей искренности въ
устахъ народа, еще незнакомаго съ міровыми законами. Дли-
ный рядъ послѣдовательной смѣны дня и ночи долженъ былъ
успокоить взволнованное чувство, и взоры человѣка привыкли
встрѣчать восходъ солнца по утру и провожать его закатъ
вечеромъ. Но за то рѣдко-повторяющіяся затмѣнія долгіе го-
ды, даже до позднѣйшаго времени, пробуждали въ народахъ
смутное чувство ужаса и сомнѣній: можетъ быть благотворное
свѣтило дня погпобетъ навѣки п никогда болѣе не озарить
свымъ свѣтомъ земли п неба. Первыя наблюденія человѣка,
первые опыты ума принадлежали міру физическому, къ кото-
рому потому тяготѣли и его религіозныя вѣрованія и его
начальныя познанія; и тѣ и другія составляли одно цѣлое и
были проникнуты однимъ пластическимъ духомъ поэзіи,
или прямѣе: релігія была поэзіей и заключала въ себѣ всю
мудрость, всю массу свѣдѣній и первобытнаго человѣка о
природѣ. Отъ того въ наивныхъ представленіяхъ старпны
и въ сказаніяхъ, возникшихъ изъ миенческихъ основъ,
такъ много изящнаго, обаятельнаго для художника. Такое отно-
шеніе къ природѣ, какъ къ существу живому, нисколько не
зависѣло отъ произвола и прихоти ума. Всякое явленіе, созер-

¹) Стр 85

59

цаемое въ природѣ, дѣлалось понятнымъ и доступнымъ чело-
вѣку только чрезъ сближеніе съ своими собственными ощу-
щеніями и дѣйствіями, и какъ эти послѣднія были выраженіемъ
его воли, то отсюда онъ естественно долженъ былъ заклю-
чить о бытіи другой воли (подобной — человѣческой), кроющейся
въ силахъ природы. Иной образъ мышленія, который могъ
бы указать ему въ природѣ тѣ бездушныя стихіи, какія мы
видимъ въ ней, былъ невозможенъ; ибо требуетъ для себя
уже готоваго отвлеченнаго языка, который бы не властвовалъ
надъ фантазіей, а былъ бы покорнымъ орудіемъ въ устахъ че-
ловѣка. Но такой языкъ, какъ извѣстно, создается медленны-
ми усилиями развитія, цивилизаціи; въ ту-же отдаленную
эпоху всякое слово отличалось матеріальнымъ, живописующимъ
характеромъ. Мы и доселѣ выражаемся: солнце восходитъ
или садится, буря воетъ, вѣтеръ свиститъ, громъ уда-
ряетъ, пустыня молчитъ (сравни нѣмецкіе обороты: der
Wind rast или tobt, das Meer zürnt, das Feld schweigt und
ruht и проч.); доселѣ говоримъ о силахъ природы, какъ о
чемъ-то свободно-дѣйствующемъ, и только благодаря совре-
меннымъ научнымъ свѣдѣніямъ, не придаемъ этимъ старин-
нымъ, освященнымъ привычкою выраженіямъ — букваль-
наго смысла. Мы низвели эти и тысячи другихъ метафори-
ческихъ рѣченій, ежедневно повторяющихся въ живой рѣчи,
до значенія простыхъ формулъ, обязанныхъ указывать на
то или другое явленіе неодушевленной природы, и произно-
ся ихъ, никому и въ голову не приходитъ, чтобъ солнце обла-
дало ногами для ходьбы, чтобъ оно возсѣдало на престолѣ,
чтобы вѣтеръ производилъ свистъ губами, громъ бросалъ мол-
ніи рукою, а море дѣйствительно могло чувствовать гнѣвъ, и
такъ далѣе. Не таково было положеніе нашихъ доисторическихъ
предковъ; на сущность ихъ мысли языкъ оказывалъ чарую-
щее вліяніе; для нихъ достаточно было, слѣдуя замѣченному

60

сходству явленій, сказать: «буря воетъ», «солнце восходитъ», какъ тотчасъ-же возникали въ мысляхъ и тѣ орудія, при по-средствѣ которыхъ совершаются подобныя дѣйствія человѣкомъ и другими животными. Слѣдовательно при самомъ началѣ творческаго созданія языка силамъ природы уже придавал-ся личный характеръ. Такой способъ выраженія мы называемъ поэтическимъ, и въ метафорахъ его видимъ преувеличе-ніе; но для тѣхъ, которые создавали языкъ, ничего не могло быть простѣе и естественнѣе. Чтобы лишить природу ея жи-ваго, одушевленнаго характера, чтобы въ быстро-несущихся облакахъ видѣть одни туманныя испаренія, а въ разящей мол-ніи— электрическія искры, нужно насиліе ума надъ самимъ собою, необходима привычка къ рефлексіи, а слѣдоват. до из-вѣстной степени искусственное образованіе. Потому-то и дитя и простолюдинъ неспособны къ отвлеченному созерцанію, мы-сять и выражаются въ наглядныхъ пластическихъ образахъ. Ушибется ли ребенокъ о какую-нибудь вещь, въ умѣ его тот-часъ-же возникаетъ убѣжденіе, что она нанесла ему ударъ, и онъ готовъ отплатить ей тѣмъ-же; катящійся съ пригорка камень кажется ему убѣгающимъ, журчаніе ручья, шелестъ листьевъ, плескъ волны—ихъ говоромъ. Первобытный чело-вѣкъ, по отношенію къ окружающему его міру, былъ также дитя и испытывалъ тѣже психическія обольщенія. Прибавимъ къ этому, что въ древнѣйшихъ языкахъ каждое изъ именъ су-ществительныхъ имѣтъ окончаніе, обозначающее мужской или женской родъ (имена средняго рода позднѣйшаго образо-ванія и отличаются отъ мужскихъ и женскихъ формъ боль-шею частію только въ именительномъ падежѣ), а это должно было породить въ умѣ соответственную идею о полѣ, такъ что названія, придаваемыя различнымъ явленіямъ природы, полу-чали не только личной, но и половой типъ. Послѣдствіемъ бы-ло то, что пока въ языкѣ продолжался процессъ творчества,

61

до тѣхъ поръ невозможно было говорить объ утрѣ или вечерѣ,
веснѣ или зимѣ и другихъ подобныхъ явленіяхъ, не соединяя
съ этими понятіями представленія о чемъ-то личномъ, живомъ
и дѣятельномъ. ¹) Итакъ и языкъ, и тѣсно-связанный съ нимъ
образъ мышленія, и самая свѣжесть первоначальныхъ впе-
чатлѣній необходимо влекли мысль человѣка къ олицетво-
реніямъ, играющимъ такую значительную роль въ образова-
ніи миоовъ. Человѣкъ невольно переносилъ на божественныя
стихіи формы своего собственнаго тѣла или знакомыхъ ему
животныхъ, разумѣется, формы болѣе совершенныя, идеаль-
ныя, соотвѣтственно дѣйствительному могуществу стихій. По-
нятно, что въ воззрѣніяхъ древнѣйшаго народа не могло быть
и не было строгаго различія между побужденіями и свойства-
ми человѣческими и приписанными остальной природѣ; въ его
миоахъ и сказаніяхъ вся природа является исполненною разум·
ной жизни, надѣленною высшими духовными дарами: умомъ,
чувствомъ и словомъ; къ ней обращается онъ и съ своими ра-
достями, и съ своимъ горемъ и страданіями, и всегда находитъ
сочувственный отзывъ. По нашимъ народнымъ преданіямъ,
сохранившимся донынѣ и тождественнымъ съ преданіями всѣхъ
другихъ племенъ, звѣри, птицы и растенія нѣкогда разговари-
вали, какъ люди; поселяне вѣрятъ, что наканунѣ новаго года
домашній скотъ получаетъ способность разговаривать между
собою по-человѣчески, что пчелы во всякое время могутъ раз·
говаривать съ маткою и другъ съ другомъ, что дателъ стучитъ
въ дерево съ отчаянія, и т. д. Въ пѣсняхъ и сказкахъ цвѣты,
деревья, насѣкомыя, птицы, звѣри и разные неодушевленные
предметы ведутъ между собою разговоры, предлагаютъ чело-
вѣку вопросы и даютъ ему отвѣты. Въ шопотѣ древесныхъ
листьевъ, свистѣ вѣтра, плескѣ волнъ, шумѣ водопада, тре-
скѣ распадающихся скалъ, жужжаніи насѣкомыхъ, крикѣ и

¹) М. Мюллеръ, 48, 51.

62

пѣніи птицъ, ревѣ и мычаніи животныхъ—въ каждомъ звукѣ, раздающемся въ природѣ, поселяне думаютъ слышать таинственный разговоръ, выраженія страданій или угрозъ, смыслъ которыхъ доступенъ только чародѣйному знанію вѣщихъ людей ¹).

Противоположность свѣта и тьмы, тепла и холода, весенней жизни и зимняго омертвенія—вотъ что особенно должно было поразить наблюдающій умъ человѣка. Чудная, роскошная жизнь природы, громко звучащая въ миллионахъ разнообразныхъ голосовъ и стремительно развивающаяся въ безчисленныхъ формахъ, обусловливается силою свѣта и тепла; безъ нея все замираетъ. Подобно другимъ народамъ, наши праотцы обоготворили небо, полагая тамъ ея вѣчное царство; ибо съ неба падаютъ солнечные лучи, оттуда блистаютъ и луна и звѣзды и проливается плодотворящій дождь. Въ большей части языковъ слова, означающія небо, въ тоже время служатъ и названіями бога ²). Въ нашихъ заговорахъ слышатся такія молитвенные обращенія: «ты, Небо, слышишь! ты, Небо, видишь!» Во всѣхъ религіяхъ небо — жилище божества, его сѣдалище, престолъ, а земля—подножіе. Галицкая пословица говоритъ: «знае (или: бачить) Богъ съ неба, що кому треба»; а русскія поговорки утверждаютъ, что «до Бога высоко» и «который Богъ замочитъ (дождемъ), тотъ и высушитъ (солнцемъ)»; въ народной пѣснѣ встрѣчаемъ слѣдующее выраженіе: «а ему якъ богови, що живе высоко на небѣ!»³) Народная фантазія, создавшая для разнообразныхъ явленій,

¹) Москв. 1846, ХІ—ХІІ, 153; Костомар. С. М., 60. — ²) Греч. Θεός = санскр. Dyāus, финск. Jumala, китайск. tien, тюрск. tengri, мордовск. skei, остацкое es, самонѣдск. num — У. З. А. Н. 1852, IV, 498—9, 500—6; еврейск. Цебаотъ пли по чтенію LXX Саваооъ—Сбоев., 102. — ³) Номис., 2: Бодянск. О народн. поэз. слав. племенъ, 129. Сербы и чехи говорятъ: кто плюнетъ на небо, тому плевотина на лицо упадетъ—Архив. ист.-юрид. свѣд., ІІ, стат. Буелаева, 33.

63

связанныхъ съ небомъ, различныя поэтическія олицетворенія, представляла ихъ и въ единомъ, нераздѣльномъ образѣ. Варуна, божество неба, по индѣйскимъ преданіямъ, устро- яетъ свѣтъ и времена, выводитъ въ путь солнце и звѣзды; солнце—его глазъ, а вѣтеръ, колеблій воздухъ—его дыха- ніе. По литовскому преданію, божество это олицетворялось въ женскомъ оразѣ королевы Каралуни. Каралуни — богиня свѣта, юная, прекрасная дѣва; голову ея вѣнчаетъ солнце; она носить плащъ, усѣянный звѣздами и застегнутый на правомъ плечѣ мѣсяцемъ; утренняя заря—ея улыбка, дождь—ея сле- зы, падающія на землю алмазами ¹). По указаніямъ, сохранен- нымъ для насъ въ высшей степени любопытнымъ стихомъ о «голубиной книгѣ», такое воззрѣніе, общее всѣмъ индоевропей- скимъ народамъ, не чуждо и славянамъ: солнце красное (чи- таемъ въ этомъ стихѣ) отъ лица божьяго, младъ свѣтѣлъ мѣ- сяцъ отъ грудей божіихъ, звѣзды частыя отъ ризъ божіихъ, зори бѣлыя отъ очей господнихъ, ночи темныя отъ опашня Всевышняго, вѣтры буйные отъ его дыханія, громы отъ его глаголовъ, дробенъ дождикъ и рōсы отъ его слёзъ. ²) По дру- гимъ свидѣтельствамъ свѣтила суть очи небеснаго божества, молніи—его огненные стрѣлы, оружіе, которымъ оно разить демоновъ, облака и тучи—его кудри или облекающая его одеж- да. Народъ до сихъ поръ повторяетъ, что «небо — нетлѣнная риза господня» ³). Представляя ночное небо, усыпанное бле- стящими звѣздами, божьей ризою, мѣсяцу въ этомъ поэтиче- скомъ изображеніи фантазія придала значеніе запонки, кото-

¹) Черты литов. нар., 88; Москв. 1846, ХІ—ХІІ, 251. — ²) Ва- ріантъ: мѣсяцъ отъ бѣлой груди или отъ затылка, зори отъ ризъ, ночи темныя отъ волосъ, вѣтры отъ устъ божіихъ. — ³) Калѣки Пер., II, 355—6; Совр. 1836, II, 182: у вотяковъ солнце—престолъ божій, небо—одежда. Сравни санскр. а м бара — облаченье, платье и небо: а м баранта—небосклонъ и края одежды — Мат. сравн. слов., II, 285.

64

рою пристегивается небесная мантія на груди высочайшаго
владыки. Отсюда, когда возникъ вопросъ о происхожденіі мі-
ра, стали вѣрить, что небо съ яркими звѣздами создано изъ
божественной ризы, а мѣсяцъ отъ грудей господнихъ: преда-
ніе глубокой древности, ибо еще у индѣйцевъ извѣстенъ миетъ
о созданіи мѣсяца изъ грудей Брамы ¹).

Литовское сказаніе о Каралуни, изображая небо — дѣвою,
очевидно сливаетъ всѣ его аттрпуты съ прекраснымъ обра-
зомъ богини Зори и Лѣта; собственно же, по обще-арійскому
представленію, небо олицетворялось въ мужскомъ полѣ. Его
очевидное для всѣхъ вліяніе на земные роды (урожан) неволь-
но возбуждало въ умѣ мысль о супружескомъ союзѣ отца Не-
ба съ матерью Землею: pitâ Dyâus и mâtâ Prithivi. Небо дѣй-
ствуетъ, какъ мужская плодотворящая сила, проливая на зем-
лю свои согрѣвающіе лучи и напояющій дождь, издревле упо-
добляемый плотскому сѣмени; а земля принимаетъ весеннюю
теплоту и дождевую влагу въ свое лоно, и только тогда чрева-
тѣтъ и даетъ плодъ. Согласно съ этимъ, небо обозначалось
словами мужескаго, а земля — женскаго рода: *òðruóis* и *rûr*,
Zêus (Θεός, Dyâus), Юпитеръ («sub Jove» — подъ небомъ) и
terra, der Himmel und die Erde; слова среднего рода (какъ на-
ше небо, родственное съ латин. nubes—облака) образовались
позднѣе. У славянъ отецъ Небо получилъ названіе Сварога:
онъ верховный владыка всселенной, родоначальникъ прочихъ
свѣтлыхъ боговъ, прабогъ. Подмѣчая различныя проявленія
элемента тепла и свѣта, анализируя ихъ, умѣ человѣческій
долженъ былъ раздробить блестящее, свѣтлое небо и присущіе
ему аттрибуты на отдѣльныя божественные силы. Такое дѣ-
леніе, вносимое познающею способностью, не противорѣчило
поэтическому чувству, которое стремится облекать все въ
живые образы. Дѣло ума поэтически выразпилось въ естествен-

¹) Mytholog. Forsch. und Sammlung. Менцеля, 1832, 5—6.

65

ной формѣ рожденія новыхъ боговъ отъ Сварога. Въ Ипатьев-
ской лѣтописи находимъ вставку изъ греческой хроники Ма-
лалы, гдѣ Геліосъ переводится Дажьбогомъ: «и послѣ (по-
слѣ Сварога) царствова сынъ его именемъ Солнце, его-же
наричють Дажьбогъ... Солнце-царь, сынъ Сваро-
говъ, еже есть Дажьбогъ, бѣ бо мужь силенъ» ¹). Дажь-
богъ, упоминаемый Несторомъ, Словомъ о полку и другими
памятниками ²) въ числѣ славянскихъ боговъ, есть слѣдова-
тельно солнце, сынъ неба, подобно тому, какъ Аполлонъ по-
читался сыномъ Зевса; сербская пѣсня называетъ солнце —
чадомъ божиимъ. Слово дажь есть прилагательное отъ дагъ
(готск. dags, нѣмец. tag, санскр. ahan вмѣсто dahan) —
день, свѣтъ, родственнаго съ санскр. корнемъ dah — жечь и
литовск. глаголомъ degu — горю ³). Другой сынъ Сварога-
неба былъ огонь—молнія (Агни—Индра), о которомъ выра-
жается неизвѣстный христолюбецъ: «и огневи молятся, зовутъ
его Сварожичемъ». На новыхъ боговъ, рожденныхъ отцемъ-
Небомъ, переносятся его различные аттрибуты и признаки;
вмѣстѣ съ этимъ имъ присвояется и владычество надъ мі-
ромъ; Сварогъ, по древнему сказанію, предается покою, предо-
ставляя творчество и управленіе вселенною своимъ дѣтямъ.

Обожаніе солнца славянами засвидѣтельствовано многими
преданіями и памятниками. Кириллъ Туровскій, прославляя

¹) П.С. Р. Л, II, 5; Ч. О. И. и Д., годъ 1-й, I, 31—33, стат. Шафарика. Старинный переводчикъ хроники Малалы поясняетъ имя Гефеста ("Нғәлттәс") — Сваромъ, а Геліоса ("Нәлтос")—Дажьбогомъ; са- мый переводъ относятъ къ Х вѣку, когда языческія вѣрованія были еще живы и свѣжи въ славянскомъ населеніи—Лѣтоп. Переясл., XVI.

²) П. С. Р. Л., I, 34; Лѣт. рус. лит., т. IV, отд. 3, 108: „а друзіи вѣрують въ... Дажьбога“. ³) Ж. М. Н. П. 1846, VII, ст. Срезнев, 52; Изв. Ак. Н., I, 114–5; О. З. 1855, IX, 53; М. Мюллеръ, 80–81. Географическія названія мѣстностей: Дацьбоги (Дадзібоги) въ Мазовѣшѣ, Дажьбогъ въ мосальск. уѣздѣ — Р. И. Сб., VII, ст. Ходак., 150; Ч. О. И. и Д., годъ 2-й, III, слов. Макарова, 16.

5

368

Древнєїшій языкъ, давая названія предметамъ по ихъ при-
знакамъ, сблизилъ и отождествилъ все, чтo только напомина-
ло текучія струи влажной стихіи; поэтому не только вода, но
и молоко, моча, сокъ дерева, растительное масло
и общеупотребительные напитки (медъ, пиво, вино) дали
метафорическія выраженія для дождя. ¹) Особенно важно въ
миоологіи арійскихъ піменъ уподобленіе дождя крѣпкимъ,
опьянющімъ напиткамъ: отъ санскр. pî (pîbâmi, греч.
πίνω, лат. bibo, слав. пить) образовались слова — санскр.
pîti, pita—питье, греч. πίνων, литов. руwas = наше пі-
во²); отсюда-же и пьянство; сравни: вода п водка, жи-
вая вода и l' eau de vie, aqua vita. Шумное проявленіе не-
бесныхъ грозъ арійцы сравнивали съ дѣйствіемъ, производи-
мымъ на человѣка опьяненіемъ; какъ человѣкъ, упившійся ви-
номъ или медомъ, дѣлается склоннымъ къ ссорамъ, брани п
дракамъ, такъ боги п демоны, являющіеся въ дожденосныхъ
тучахъ, опьяненные амритою, отличаются буйствомъ п стре-
мительностью на битвы; въ завываніп бури и раскатахъ грома
слышались ихъ враждебные споры п вопнственные клики. На-
родный эпосъ любптъ уподоблять битвы не только грозѣ, но
п приготовленію пива и пиршеству, на котором сражающіеся
ратники допьяна упиваются вражею кровію. Въ пѣснѣ на Кор-
сунскую побѣду Хмельницкій, призывая казаковъ воевать съ
ляхами, взываетъ:

«Братья козаки—Запорозцы!
Добре знайте, барзо гадайте,
Изъ ляхами пиво варити затирайте;
Лядьскій солодъ, казацька вода,
Лядьски дрова, казацька труда».

¹) О дождѣ, молокѣ и мочѣ см. ниже; уподобленіе дождя древес-
ному соку и маслу стоитъ въ связи съ миеческимъ представ-
леніемъ тучп-деревомъ.—²) Пикте, II, 320. Др.-верх.-нѣм. bior
образовалось изъ основной формы bivas=pivas — У. З. А. Н.
1865, І, ст. Шлейхера, 51—52.

369

II далѣе, описывая начало битвы, пѣсня говоритъ:

Ой не вербы-жъ то шумѣли и ни галки закричали,
Тожъ-то козаки изъ ляхами пиво варить зачиняли.

Въ другой малороссійской пѣснѣ (впрочемъ недавняго проис-
хожденія) казакъ говоритъ своей милой:

Иду я туды,
Дѣ роблять на диво
Червонее пиво
Зъ крови супостатъ.

А дѣвица спрашиваетъ:

Хиба-жъ ты задумавъ тѣмъ пивомъ упиться?
Чи же-жъ ты зо мною зхотѣвъ разлучиться? ¹

Слово о полку сравниваетъ битву съ свадебнымъ пиромъ: «тутъ кроваваго вина не достало, тутъ пиръ докончили храбрые русичи: сватовъ напоили, а сами полегли за землю русскую.» Тоже сравненіе допускается и великорусскими пѣснями: умираетъ въ полѣ отъ тяжкихъ ранъ удалъ добрый мѣлодецъ и наказываетъ своему коню:

Ты скажи моей молодой женѣ,
Что женился я на другой женѣ,
Что за ней я взялъ поле чистое,
Насъ сосватала сабля острая,
Положила спать калена стрѣла!

Или: ворочается домой мѣлодецъ, весь израненный, самъ ша-
тается—на тугой лукъ опирается. Встрѣчаетъ его родная
мать: «ахъ ты, чадо мое! зачѣмъ такъ напиваешься, до сырой
земли приклоняешься?» Отвѣчаетъ добрый мѣлодецъ: «я не
самъ напился; напоплъ меня турецкій султанъ тремя пойла-
ми!» Эти пойла—кровавые раны отъ сабли острой, отъ конья

¹) Сборн. украин. пѣсень, 67–68; Малорос. пѣсни, изд. 1827,
81–82.

24

370

мѣткаго, отъ пули свинцовой. ¹) Еще въ одной пѣснѣ дѣвица, надъ которойо насмѣялся невѣрный любовникъ, грозитъ ему: «я изъ крови изъ твоей пиво пьяно наварю!» ²) Въ англосак-сонскомъ сказаніи о Беовульфѣ убитый также сравнивается съ опьянянымъ: heoro drincen swealt (онъ погибъ опьянен-ный мечами). ³) Итакъ пиво и вино принимались за поэтиче-скія метафоры крови, и ниже при разборѣ скандинавскаго ми-ва о квасирѣ мы увидимъ, что кровь превращается въ крѣп-кій медъ. Греки и римляне, при заключеніи договоровъ, скрѣ-пляемыхъ клятвою, возливали богамъ вино съ такою мольбою: «да прольется кровь клятвопреступника — также, какъ про-вается это вино!» Любопытны свидѣтельства языка, указываю-щія на уподобленіе грозы и ненастья—приготовленію хмѣльныхъ напитковъ: област. замоложà вѣть употребляется въ смыслѣ: захмѣлѣть, опьянѣть, а моложить примѣняется къ погодѣ и значить: затягиваться небу тучами, дѣлаться пасмурнымъ; моложный — туманный, сѣрый; средній глаголъ замола-живаетъ, замолодило — становится или стало облачно, пасмурно, а дѣйствит. форма замолаживать, замолодить — дѣлать такъ, чтобы напитокъ заигралъ, запѣнился («замоло-дить пиво»). ⁴) Скопленіе паровъ и духота, предшествующія грозѣ (то, что у насъ обозначается словомъ: пà ритъ; сравни винные пары), по нѣмецкому повѣрью, объясняются тěмъ, что въ это время карлики или вѣдьмы (грозовые духи и об-лачныя жены) начинаютъ варить пиво (brauen, kochen); позд-нѣе, когда древнему преданію дали христіанскую окраску, та-кое приготовленіе небеснаго пива стали приписывать Спасите-

¹) Сахаров, І, 203, 240. — ²) Этн. Сб., VI, 91. — ³) Опытъ сравн. обозар. др. памятн. нар. possiи, 43; тутъ же и другія указанія изъ нѣмецкихъ памятниковъ. — ⁴) Обл. Сл., 64: Доп. обл. сл., 116; Сло-варь Акад. Росс., II, 650.

371

ляю'). По свидѣтельству русской сказки, Плья Муромецъ, чтобы стать сильномогучимъ богатыремъ, долженъ былъ трижды испить пива крѣпкаго (стр. 304). Нѣм. brauen родственно съ санскр. bhrajj — frigere, assare; древнѣйшій корень былъ bhrag или bharg, перешедшій потомъ въ bhrāj и bhrajj; отсюда объясняются и русск. брага — хмельной деревенскій напитокъ, и кельтск. brag и braich — солодъ, bragawd, breci — сусло пива. Веды упоминаютъ о молніеносныхъ существахъ Bhrgu, спутникахъ облачныхъ женъ (Apas) и вѣтровъ (Марутъ); они входятъ въ темныя пещеры тучъ, возжигаютъ тамъ пламя грозы, заставляютъ кипѣть дождевые источники, и такимъ образомъ завариваютъ небесную брагу. Въ одномъ гимнѣ Ригъ-Веды этимъ божественнымъ духамъ дается эпитетъ somyâsaḥ, т. е. творящіе сому').

Опьяняющій напитокъ древнѣхъ индѣйцевъ — сома приготовлялся изъ сока растенія asclepias acida, съ примѣсью молока или ячменной жидкости и меда. Эта сома въ глубочайшей древности сдѣлалась метафорическимъ названіемъ безсмертнаго напитка боговъ (амриты), и даже была олицетворяема, какъ божество, одаряющее силою, безсмертіемъ и плододіемъ. Индѣйской сомѣ въ Зендавестѣ соответствуетъ homa, и объ вѣтви аріевъ твореніе сомы принисывали богамъ и искали ея происхожденія на небѣ; тамъ возлѣ всемірнаго держева (=тучи), въ священномъ потокѣ росло то чудесное растение (som, hom), изъ которого выжималась животворная сома— дождь. Этимъ напиткомъ упивается Индра - громовержецъ. «Въ домѣ Tvashtar'a (творческое божество, производитель всего сущаго, создатель громовой палицы) Индра пьетъ сому, драгоцѣнный сокъ котораго выжимается въ чаши» говорить священная пѣсня; въ связи съ этимъ представленіемъ громо-

1) Der heut. Volksglaube, 175. — 2) Кунъ, 165; Пякте, II, 321; Die Götterwelt, 51.

24*

372

вая малица стала уподобляться камью, выжимающему божественный напитокъ. ¹) Во многихъ мѣстахъ ведаическихъ гимновъ каплямъ дождя присвояется эннитетъ «богатыя медомъ» ²), а небесная сома именуется — madhu или somyam madhu, ради того сладкаго вкуса, который придавался земной сомѣ примѣшиваніемъ меда. Такъ въ гимнахъ говорится, что облачныя коровы струятъ изъ своихъ сосцовъ свѣтлый медъ, что Маруты доятъ ихъ и несутъ богу-громовнику сладкой, медовой напитокъ. ³) Madhu, греч. μέθυ — вино (μεθύω — пью), сканд. mjödr — вино, meth — медъ (какъ опьяняющій напитокъ), лит. medūs — idem; для всѣхъ этихъ рѣченій древнѣйшая форма есть mathu — питье, смѣшанное съ сокомъ, добытымъ чрезъ растираніе; другой синонимъ сомы — vēna (=греч. ὀνος, лат. vinum, готск. vein, слав. вино, перс. wîn — черный виноградъ). Медъ-сома, по свидѣтельству Ведъ, былъ низводимъ на землю тѣми-же быстролетными пищами: соколомъ и орломъ, которые разносили и блестящія молніи; онъ похищали его изъ темныхъ облачныхъ скалъ, куда запрятывали благодатную влагу злые демоны. По указанію нѣкоторыхъ гимновъ, самъ Индра въ видѣ сокола похищаетъ скрытый въ скалахъ медъ-сому и приноситъ его смертнымъ, т. е. заставляетъ дождь проливаться на поля и нивы. Что сома и амрита тождественны — это очевидно изъ многихъ аналогиче скихъ представленій: въ томъ-же видѣ сокола Индра выхваты-

¹) Кунъ, 67, 119, 124—7, 159—160. — ²) Orient und Occid. 1861, II, ст. Бюлера, 228. — ³) Приводимъ свидѣтельства гимновъ въ нѣмецкомъ персводѣ: «ich (говорить Индра) legte in sie (семь небесныхъ потоковъ) das glänzende, das ersehnte in der Kühe Euter, die strömenden, des Methes Meth, den kräftigen Soma milchgemischt.»—«Dem Indra gaben die Kühe die Milch, dem Donnerer den süszen Meth.»—«Drei Kufen Meths melkten der Prični Söhnè (Маруты) dem Donnerkeiträger an Meth.»

373

ваетъ амриту изъ пасти демона - изсушителя (Gushna). ¹) Съ этими воззрѣніями совершенно согласны и преданія дру-
гихъ родственныхъ народовъ. Первая пища, которую вкусилъ
новорожденный Зевсъ, была медъ и молоко, и кормилицы
его назывались то Μελισσαι, то Μελισσαί — названія, сближае-
мыя Куномъ съ μέλισσα (μέλισσα) — пчела: это были ним-
фы, питающія бога-громовника медомъ дождя, при самомъ рож-
деніи его въ бурной грозѣ. Уцѣлѣло еще другое сказаніе, что
малюткѣ-Зевсу приносилъ нектаръ орелъ; самъ же Зевсъ въ
образѣ орла или бурнымъ вихремъ похитилъ Ганимеда, кото-
рый, какъ божественный кравчій, разносившій нектаръ олим-
пійскимъ богамъ, заступаетъ въ греческомъ мноѣ мѣсто бла-
годатной сомы; въ нѣкоторыхъ преданіяхъ онъ является какъ
геній-податель плодородія ²). Уподобленіе дождя вину вызва-
ло у грековъ миөъ о Вакхѣ; онъ былъ сынъ Зевса и потому
назывался Дionисомъ (отъ διος, родительн. отъ Zed;) и
Персефоны или, по другому сказанію, Семелы. Это послѣдняя
упросила могучаго олимпійца явиться къ ней во всемъ вели-
чіи, съ громами и молніями, и опаленная небеснымъ отнемъ
погибла, разрѣшившись недоношеннымъ Вакхомъ. Зевсъ раз-
рѣзалъ себѣ лядвею и доносилъ его до девяти-мѣсячаго сро-
ка. Смыслъ тотъ, что туча, разбитая грозою исчезаетъ, а изъ
нѣдръ ея исходитъ вино—дождь. Съ этимъ миөомъ фантазія
соединила другое поэтическое представленіе о рождениі Вакха
изъ ноги Зевса, подобно тѣмъ источникамъ живой воды, кото-
рые изливались изъ-подъ ударовъ мощныхъ копытъ Зевсова ко-
ня. Вакхъ представлялся красивымъ юношею съ тирсомъ (жезлъ,
обвитый винограднымъ плющемъ — эмблема молніи) въ рукахъ;
онъ научилъ смертныхъ воздѣлывать виноградники, пригото-
влять вино и хмельный напитокъ изъ ячменю, и воздѣлывать

1) Кунъ, 144,— 6, 158–9; Die Götterwelt, 62—63; Пикте II, 317.—

2) Кунъ, 136, 176.

374

землю быками; какъ скандинавскому Тору, такъ и ему былъ
посвященъ козелъ. Торжественное шествіе Діониса сопровож-
дали опьяненныя до иступленія нимфы (вакханки), увѣнчан-
ныя виноградными гроздіями и съ шипящими змѣями (=мол-
ніями, см. гл. ХХ) вокругъ головы. Подъ звуки музыки и гром-
кихъ пѣсень неслись онѣ въ буйной пляскѣ, потрясая тирса-
ми, а подъ ихъ легкими стопами били ключи меда, молока и
вина. Скандинавская миоологія сообщаетъ не менѣе любопыт-
ныя сказанія. Изъ-подъ трехъ корней міровой ясени Иттдра-
зилли, идущихъ въ небо, адъ и страну великановъ, вытекаетъ
по священному источнику: источникъ у небеснаго корня на-
зывается Urdhárbrunnir (по имени норны Urdh), возлѣ котораго
собираются боги опредѣлять непреложныя судьбы вселенной.
Всякое утро норны черпаютъ изъ этого источника воду и окро-
пляютъ ею вѣтви міровой ясени, отчего и происходитъ роса,
падающая долу; на поэтическомъ языкѣ Эдды роса—honig-
fall (низпадающий медъ): ею витаются пчелы. У славянъ су-
ществуетъ аналогическое повѣрье, что медъ падаетъ съ неба
на цвѣты, а съ цвѣтовъ уже собираютъ его пчелы ¹); на Ру-
си даютъ росѣ эпитетъ медвяная (=медовая; въ народныхъ
пѣсняхъ и сказкахъ: «яства сахарныя, питья медвяныя»),
польск. miodowaraşa или miodowica ²). Другой источ-
никъ у корня великановъ (hrimthursen) называется Mîmir'sbrun-
nen, въ водахъ котораго таится высокая мудрость; за единый
глотокъ этого напитка Одинъ отдалъ въ закладъ свой глазъ:
поэтическое изображеніе солнца, закрытаго дождевою тучею.
Такъ говорить объ этомъ Völuspā:

Alles weiss ich, Othin,
Wo du dein Auge bargst:

¹) Ганушъ, 151. — ²) Толков. Слов. 910; Slownik polsko ros.
Мюллера, I, 398.

375

In der vielbekannten
Quelle Mimir.
Meth trinkt Mimir
Jeden Morgen
Aus Walvaters Pfand:
Wist ihr was das bedeutet? ¹)

Итакъ водѣ Мимирова источника давалось названіе меда; по другимъ преданіямъ Одинъ пилъ только вино и поилъ имъ своихъ волковъ, отчего они были безсмертны; Торъ, явившись въ жилище великановъ, выпилъ три бочки меду; Геймдалль также утолялъ жажду добрымъ медомъ, а на пиру у бога морей Эгира (Oegir) подавали богамъ öl; Фрейру приписывалось открытіе воздѣлыванія земли и винодѣлія. ²) Финны взвывали къ громовнику Укко: «боже великій! ты, отецъ небесный, тучамъ повелитель, царь надъ облаками! Порѣши ты въ небѣ и пошли съ востока, запада и юга дождевыя тучи, окропи изъ нилъ медомъ поднявшійся колосъ шумящей нивы.» ³) Калевала разсказываетъ, что на свадебный пиръ бога-кузнеца Ильмаринена (=брачное торжество громовника, вступающаго въ союзъ съ облачной дѣвою) былъ убитъ гигантскій быкъ (=туча), и затѣмъ приступили варить пиво; кладутъ хмѣль, ячмень и воду, но пиво не киснетъ. Чтобы пособить горю, создаютъ пчелу Мегилейненъ и посылаютъ ее за девять морей —туда, гдѣ ростетъ золотая трава и серебреные цвѣты (=Перуновъ цвѣтъ, см. г.І. XVIII). Пчела обмакиваетъ свои крылушки въ медовой росѣ и возвращается назадъ; какъ только положили каплю этого меду— пиво тотчасъ пришло въ броженіе, зашумѣло и густою пѣною пошло чрезъ края чановъ. ⁴) Въ

¹) Кунъ, 129—132. Переводъ: „Все я знаю, Одинъ, гдѣ сокрылъ ты свой глазъ: въ многославномъ источникѣ Мимира. Каждое утро пьетъ Мимиръ медъ изъ водъ Одинова заклада: вѣдаешь ли, что это значить?—²) D. Myth., 196—8, 295. — ³) У. З. А. Н. 1852, IV, 516—7.—⁴) Ж. М. Н. П. 1846, III, ст. Грим., 167.

376

другомъ мѣстѣ поэма говорить, что Мегиляйненъ летить въ
царетва солнца и луны, и омочивъ въ тамошнихъ источникахъ
свои крылья, приносить на нихъ медъ жизни къ матери
Лемлицкайпена, а та воскрешаетъ этимъ медомъ своего изруб-
леннаго въ куски сына. ¹) Старинныя апокрифическія сочи-
ненія упоминаютъ о небесныхъ (райскихъ) источникахъ, теку-
щихъ медомъ, виномъ, млекомъ и масломъ. Такъ въ хожденіи
апостола Павла по мукамъ читаемъ: «ангелъ рече ми: въслѣдуй
ми, да тя веду въ градъ Христовъ... Вшедше же видѣхъ градъ
Христовъ и бяше свѣтъ его паче свѣта міра сего свѣтся, и
бѣ весь златъ... и бяше отъ западныя страны града рѣка мед-
вена, и отъ оуга (юга) рѣка молочна, и отъ сточныя стра-
ны его рѣка вина и олѣя, и отъ сѣверныя страны его рѣка
маслена.» Въ «Словѣ о трехъ минсѣхъ, како находили св.
Макарія»: «и видѣхомъ церковь, посреди же церкви тоя ол-
тарь знамянованъ, посреди же олтаря того источникъ зна-
мянанъ водны й — бѣлъ яко млеко, и видѣхомъ ту мужи
страшны зѣло окрестъ воды стояща и пояхуть ангельскія пѣс-
ни, и видѣсьше то мы трепещюше яко мертви; да единъ отъ
нихъ красенъ зѣло, да тотъ ны рече приступивъ: се есть
источникъ безсмертенъ, ожидая праведныхъ на-
сладити. Мы слышахомъ и прославихомъ Бога, и мнухомъ
мѣсто то со страхомъ и въ радости велицѣй быхомъ... но бя-
ху устнѣ наша ослажени отъ воды тоя: до 3-го дни
слипахуся устнѣ наша яко отъ меду.» Въ хожденіи св.
Зосимы къ рахманамъ говорится о деревѣ, отъ корня ко-
тораго истекала вода, сладчайшая меду. ²) Этотъ по-
слѣдній апокрифъ имѣетъ связь съ баснословными сказаніями
объ Александрѣ Великомъ, посѣтившемъ страну облаженныхъ
рахмановъ (индѣйскихъ браминовъ), гдѣ течетъ райская рѣка;

¹) Библ. для Чт. 1842, ХІ, смѣсь, 43. — ²) Пам. отреч. лит., II,
47—48, 62, 84.

377

исходя изъ эдема, она раздѣлается на четыре рукава: Тигръ,
Ефратъ, Геонъ или Нилъ и Фисонъ, а вода въ ней сладкая и
бѣлая, аки млеко. ¹) Простолюди наши доселѣ вспоминаютъ
о какой-то счастливой странѣ, гдѣ рѣки медовыя и молочныя,
а берега кисельные. ²) По различію примѣненій, допускаемыхъ
народною догадливостью, нечаянно-пролитое за столомъ вино
или масло принимается —то за счастливый знакъ, какъ пред-
вѣстіе плодородія и обилія, посыляемыхъ дождевыми ливнями,
то за примѣту недобрую, какъ указаніе грядущей убыли.³) У
античныхъ народовъ и германскихъ племенъ медъ и молоко
составляли необходимую принадлежность обряда, совершаемаго
при запашкѣ полей, какъ символы плодородящаго дождя. ⁴)⁴)⁴) Арконскій идолъ Свѣтовита держалъ въ правой рукѣ турій рогъ, который ежегодно наполнялся виномъ. Саксонъ грамматикъ описываетъ торжественное служение этому богу, подателю земныхъ урожаевъ. Каждый годъ послѣ жатвы жители собирались передъ храмомъ, приносили жертвы и устрояли общественное пиршество. Жрецъ бралъ изъ руки идола рогъ, и если замѣчалъ, что напитка въ немъ много убыло, то предсказывалъ безплодный годъ; если же напитокъ усыхалъ мало — это предвѣщало урожай. Согласно съ предсказаніемъ, онъ совѣтовалъ народу быть щедрѣй или скупѣе въ употребленіи хлѣба; потомъ выливалъ старое вино къ ногамъ исту-

¹) Моск. Телегр. 1832, XXIV, 558. — ²) Преданіе о моряхъ и источникахъ, текущихъ молокомъ, извѣстно и у другихъ народовъ. Швейцарская сага разсказываетъ, что въ старое золотое время одинъ пастухъ утонулъ въ такомъ источникѣ; трупъ его былъ погребенъ въ пещерѣ, входъ въ которую пчелы залѣпили медовыми сотами. Эта сага напоминаетъ греческій миөль о Главкѣ (—блестящій), утонувшемъ въ кружкѣ меда, и повѣсть о королѣ Фіольнирѣ, погибшемъ въ бочкѣ меда: въ основѣ этихъ сказаній кроется представленіе о блестящей молніи, потухающей въ дождевой тучѣ (D. Myth., 660). — ³) Зап. морск. офиц. Броневскаго, I, 278; D. Myth., 1090. — ⁴) Ibid., 1187—8.

378

кана и наполнялъ рогъ свѣжимъ, громко испрашивая у бога
счастія, побѣдъ и богатства народу. Окончивъ молитву, жрецъ
осушалъ рогъ за одинъ разъ, наливалъ его снова и влагалъ въ
руку идола. ¹) Свѣтовитовъ рогъ съ виномъ служилъ знаме-
ніемъ тѣхъ сосудовъ, изъ которыхъ небесные боги проливали
на землю благотворные дожди; усыханіе напитка предвѣщало
умаленіе дождей, а сѣдовательно засуху и безплодіе, и наобо-
ротъ. Такимъ миочическимъ значеніемъ меда и вина условли-
вались и многіе другие обряды. Съ напитками этими соединя-
ли туже идею плодородія, здравія и богатства, чтó и съ дож-
демъ; а потому волоса жениха и невѣсты смачивали медомъ,
а во время вѣнца заставляли молодую чету пить вино. Какъ
метафорическія названія «живой воды», медъ и вино сдѣлались
эмблемами воскресенія. На праздникъ Коляды, когда солн-
це, умершвленное демономъ зимы, снова возрождается къ жиз-
ни, сербы и черногорцы возжигаютъ въ честь его баднякъ,
посыпаютъ возженное полѣно житомъ и окропляютъ виномъ и
масломъ. На Руси къ этому празднику приготовляется кутья
(ячменная каша), политая медовой сытою. Эта-же кутья и медъ
считаются необходимыми при похоронныхъ и поминальныхъ
обрядахъ. При началѣ весны, когда земля умывается дождями и
пробуждается отъ зимней смерти, (преимущественно въ дни
Свѣтлой и Θоминой недѣль) крестьяне ходятъ на кладбища и
поливаютъ могилы родичей медомъ и виномъ. ²) Въ Германіи и
въ славянскихъ земляхъ существуетъ повѣрье, будто на Рож-
дество и Воскресеніе Христово, между одиннадцатымъ и двѣ-
надцатымъ часомъ ночи, вода источниковъ превращается въ
вино. ³) Пожаръ, происшедшій отъ грозы, по мнѣнію нашихъ
поселянъ, можно гасить только пивомъ, квасомъ, или мо-
локомъ, а не простою водою; если же этого нельзя сдѣлать,

¹) Срезнев, 52, 88.—²) Олонец. Г. В. 1852, 21.—³) D. Myth., 551.

379

то лучше вовсе не гасить, а ожидать, пока небесный огонь
потухнетъ самъ собою.

Въ связи съ древнимъ представленіемъ тучъ демонами воз-
никли суевѣрныя сказанія о томъ, что вино изобрѣтено дья-
воломъ и что черти заводятъ пьяныхъ въ глубокіе омуты ¹)
и увлекаютъ на дно. Подъ вліяніемъ нравственныхъ тенден-
цій христіанства воззрѣніе это должно было получить особен-
ную твердость. Народная фантазія воспользовалась библей-
скимъ разсказомъ о Ноѣ, упившемся отъ винограднаго сока, и
смѣшала съ нимъ преданіе объ изобрѣтеніи хлѣбнаго вина. Ле-
генда эта давняго происхожденія; она встрѣчается въ апокри-
фическомъ сказаніи Меѣодіи Патарскаго, сочиненія котораго
были извѣстны уже древнѣйшему нашему лѣтописцу ²). По
словамъ апокрифа, когда Ной началъ, по повелѣнію ангела,
тайно строить на горѣ ковчегъ, то дьяволъ, искони ненавист-
никъ человѣческаго рода, подстрекалъ Евву: «испытай, гдѣ
«ходить мужъ твой? Она же рече: крѣпокъ есть мужъ мой,
«не могу испытати его. И рече діяволъ: надъ рѣкою растетъ
«трава, вьется около древа, и ты вземъ травы тоя (хмѣлю),
«скваси съ мукою, да пой его — исповѣсть ти все! Единою
«же приде Ной по обычаю изъ горы пища(и) ради... сшедши
«же, рече женѣ своей: дай же ми квасу, яко вжадахся отъ дѣ-
ла своего. Она же нальяша чашу и дасть ему. Ной же испивъ
«и рече: есть ли еще? Испивъ же три чаши и возлеже опочи-
ти, яко-же веселъ сотворися Ной. Она же нача ласковьными
«словесами вопрошати его». Ной повѣдалъ ей тайну и на ут-
ро нашелъ ковчегъ разогеннымъ. Означенная легенда проникла
въ разные памятники старинной письменности ³) и въ устные

¹) Дьявольскіе омуты — метафора дождевыхъ тучъ — ²) Пам. стар. рус. литер., III, 17—18; Лѣт. рус. лит., кн II, 158—160.—³) Таковы: «Повѣсть о многоумномъ Хмѣлю» и «Притча о женской злобѣ» — Рус. Вѣст. 1856, XIII, 21—23; Пыпинъ, 204—5; Пам. стар. рус. литер., II, 465.

380

народные разсказы ¹). Другое сказаніе, занесенное въ сборникъ Румянцовскаго Музея ХVІ вѣка, изобрѣтеніе винокуренія приписываетъ пьяному бѣсу, но приурочиваетъ это ко времени послѣ Христова вознесенія ²). На югѣ Россіи ходитъ преданіе, что первую горѣлку выкурилъ сатана изъ куколя, и подпоивъ Евву, далъ ей закусить запретнымъ яблочкомъ. У бѣлоруссовъ назвѣстенъ елѣдующій разсказъ: жилъ-былъ мужикъ, взялъ онъ чуть ли не послѣднюю краюшку хлѣба и поѣхалъ на пашню. Пока онъ работалъ, пришелъ чортъ и утащилъ краюшку. Захотѣлось мужику объдать, хвать — а хлѣба нѣту! «Чудное дѣло! сказалъ мужикъ, никого не видалъ, а краюшку кто-то унесъ. А, на здоровье ему!» Пришелъ чортъ въ пекло и разсказалъ обо всемъ набольшему дьяволу. Не понравилось сатанѣ, что мужикъ не только не ругнулъ вора, а еще пожелалъ ему здоровья, и послалъ онъ чорта назадъ: «ступай, заслужи мужикову краюшку!» Обернулся чортъ добрымъ человѣкомъ и присталъ къ мужику въ работники: въ сухое лѣто засѣялъ ему цѣлое болото — у другихъ крестьянъ все солнцемъ сожгло, а у этого мужика уродился знатный хлѣбъ; въ мокрое, дождливое лѣто засѣялъ по отлогимъ горамъ — у другихъ весь хлѣбъ подмокъ и пропалъ, а у этого мужика опять урожай на славу. Куда дѣвать хлѣбъ! чортъ и принялся за выдумки: давай затирать да высиживать горькуху, и таки ухитрился! Послѣ отъ него всѣ переняли дѣлать горькуху, и пошла она, окаянная, гулять по бѣлому свѣту!³) По указанію на-

¹) Н. Р. Лег., 14. — ²) Пам. стар. рус. литер, І, 137. — ³) Нар. сл. раз., 167—182; Эрленвейнъ, 33. Подобный же разсказъ о происхожденіи хлѣбнаго вина существуетъ и между татарами нижегородской губ., съ такимъ дополненіемъ: приготовляя вино, чортъ подмѣшвалъ туда сначала лисьей, потомъ волчьей, а наконецъ и свиной крови. Отъ того если человѣкъ немного выпьетъ — голосъ у него бываетъ гладенькой, слова масленныя. такъ лисой на тебя и смотрить; а много выпьетъ — сдѣлается у него свирѣпый,

281

родныхъ легендъ ¹) и лубочныхъ картинъ, пьяницы пойдутъ въ адъ терпѣть, вмѣстѣ съ сатаною, мѣку вѣчную, а на опойцахъ черти будутъ возить на томъ свѣтѣ дрова и воду. Прос той народъ вѣритъ, что нечистый подстерегаетъ пьянаго и старается затащить его въ воду. Одному мужику случилось позднимъ вечеромъ ворочаться домой съ веселой пирушки. На встрѣчу ему незнакомый: «здоровъ будь!»—Здравствуй! Слово за слово — «зайдемъ ко мнѣ, говоритъ встрѣчной; обогрѣмَ емся и выпьемъ по чаркѣ, по другой». — Отчего не выпить! Пришли; взялся мужикъ за чарку и только перекрестился — глядъ! стоитъ по горло въ омутѣ, въ рукахъ колъ держитъ, а товарища какъ не бывало. Или показывается нечистый въ ви дѣ пріятеля, зазываетъ путника въ кабакъ выпить и прямо таки въ пролубь угодитъ его. ²)

Представленіе безсмертнаго напитка боговъ — медомъ да ло миөйческое освященіе пчеламъ, приготовительницамъ слад кихъ сотовъ, и какъ глубоко проникли убѣжденія о святости меда и пчелъ въ нравы и культъ различныхъ народовъ — указывалъ уже Крейцеръ въ своей символикѣ По русскому повѣрью, пчелы первоначально отроились отъ лошади, за зь женной водянымъ дѣдомъ и брошенной въ болото; рыба ки закинули невода въ болото и вытащили оттуда пчелиный рой; отъ этого роя и расплодились пчелы по всему свѣту. Устраивая пасику, пчеловодъ, для успѣха своего дѣла, обре

волчій нравъ, а еще больше выпьетъ — и какъ разъ очутится въ грязи, словно свинья. У грековъ сохраняется преданіе, что ви ноградную лозу посадилъ впервые Дюнисъ, вставивши ее сперва въ птичью костяшку, потомъ во львиную и наконецъ въ осли ную, которые она и обвила свои корнями: выпьешь немного—за поешь какъ птица, выпьешь больше—станешь свирѣпъ какъ левъ, а еще больше — обратишься въ осла (Ганъ, 76) — ¹/ Н. Р. Лег., 21, 27, 29; Кальки Пер., VI, 101. — ²) Тульск. Г. В 1852, 26; Lud Ukrain., II, 38—41; Westsl. March, 15—19.

382

каетъ водяному лучшій улей; иногда топитъ этотъ улей въ бо-
лотѣ, а иногда оставляетъ на пасикѣ: въ первомъ случаѣ во-
дяной умножаетъ пчелъ и даруетъ обиліе сотовъ, а въ по-
слѣднемъ охраняетъ заведеніе отъ всякаго вреда. ¹) Апокри-
фическая бесѣда трехъ святителей говоритъ о созданіи пчелъ
изъ тельца: «явися Богъ въ Троицѣ Аврааму, и закла Авра-
амъ телецъ на пищу, потъ крови телчи возлетѣша пче-
лы оѣлы, яко снѣгъ.» ²) Водяной дѣдъ — собственно: дождя-
щій громовникъ; конь и быкъ (телецъ) — зооморфическія
олицетворенія тучи, кровь — метафора дождя, пчелы — мол-
ніи. Поэтическое уподобленіе молній пчеламъ возникло изъ
слѣдующихъ сближеній: легкокрылая пчела, надѣленная отъ
природы острымъ жаломъ, напоминала этими признаками ле-
тучую и разящую моліню: въ областномъ говорѣ жало назы-
вается жигало (отъ слова жечь; жигалка — свѣча ³);
она надѣляетъ смертныхъ сладкими сотами — точно также,
какъ молнія низводить на землю небесный медъ дождей. Осѣв-
шій на домъ пчелиный рой, по мнѣнію древнихъ, предвѣщалъ
пожаръ ⁴). Въ шумѣ лѣтней грозы угадывали жужжаніе
пчелъ-молній, роящихся въ тучахъ и собирающихъ медъ въ
цвѣтущихъ облачныхъ садахъ. Сравненіе жужжащаго роя съ
грозовымъ облакомъ встрѣчаемъ у Виргилія. Тоже представ-
леніе находимъ въ сѣверно-нѣмецкой сагѣ: однажды лѣтомъ
долго не было дождя въ городѣ Schöppenstädтъ, и встревожен-
ные горожане, боясь за свои нивы, рѣшились послать старую
женщину въ Брауншвейгъ, гдѣ(какъ было низвѣстно) умѣютъ
вызывать небесныя грозы: тамъ дали старухѣ закрытую ко-
робку, въ которой былъ посаженъ пчелиный рой, и сказали,

¹) Сахаров., I, 48.—²) Пам. стар. рус. литер., III, 173.—³) Обл. Сл., 56; Дои. обл. сл., 50.—⁹) D. Myth, 1089. Баснословные прелюдія ставятъ поэтому пчелу въ тѣсную связь съ дятломъ (Bienenwolf, lit. melleta), привосителеемъ молній (ibid, 660).

383

что въ ней заключена гроза. Когда посланница возвращалась назадъ, время стояло жаркое и пчелы подняли безпокойное жужжаніе. Она стала опасаться, что вотъ разразятся громы и убьютъ ее, и потому раскрыла немного коробку, чтобы ослабить силу грозы; но едва это сдѣлала, какъ весь рой вылетелѣлъ и понесся обратно въ Брауншвейгъ. Напрасно кричала старуха: «Gewitter, Gewitter, hierher nach Gross-Schöppenstädt!» — пчелы не воротились. ¹) Чтобы плодились и умножались пчелы, на Руси держатъ на пасикахъ кусокъ мѣди, отбитый отъ церковнаго колокола; всего лучше, говорятъ знахарп, если кусокъ этотъ будетъ отбитъ отъ колокола на первый день Пасхи, во время звона къ заутренѣ. ²) Звонъ, какъ мы видѣли, принимался за эмблему грома (стр. 298): какъ небесныя пчелы-молніи начинаютъ роиться весною, при ударахъ грозового колокола, — такъ стали вѣрить, что мѣдь звучавшая на Свѣтлое воскресенье, должна непремѣнно помогать счастливому роенью обыкновенныхъ пчелъ. Тоже значеніе имѣтъ и слѣдующій обрядъ: на Благовѣщенье, Вербное или Свѣтло-христово воскресенье пчеловоды приходятъ на свои пасики между заутренней и обѣднею, высѣкаютъ огонь изъ «громовой стрѣлки», и зажигая ладонъ, окуриваютъ ульи съ произведеніемъ заговора на плодородіе пчелѣ; тѣмѣ-же огнемъ зажигается и свѣчка передъ иконою соловецкихъ угодниковъ Зосимы и Савватія, которые, по преданію, были первыми распространителями пчеловодства въ русской землѣ. Заговоръ состоитъ изъ молитвенныхъ обращеній къ Зосимѣ, Савватію и архангелу Михаилу. ³) Очевидно, что вышепри-

¹) Sonne, Mond u. Sterne, 56–60. Пчела (стар. пъчела, бъчела) собственно: гудящая; корень бук, отъ котораго производать и слова: быкъ и букашка; чешск. букати—ревѣть (Ч. О. И и Д. 1865, III, 212).—²) Сахаров., І, 49. — ³) Щаповъ, 52–54. Въ день Крещенія выходятъ на открытый воздухъ съ заженными лучинами и наблюдаютъ, куда обратится пламя и понесутся ис-

384

веденные сказания о происхожденіи пчелъ представляютъ не
болѣе, какъ поэтическое изображение грозы: богъ-громовникъ,
носясь на конѣ-тучѣ, замучиваетъ его въ своей бурной поѣзд-
кѣ и топитъ въ дождевыхъ потокахъ, а изъ трупа коня похо-
дятъ молніеносцыя пчелы; по другой варіаціи онъ зарождают-
ся «обѣлыя, кѣнѣ снѣгъ» (— свѣтлыя, блестящія) изъ крови
убитаго въ грозѣ облачнаго тельца. По римскому преданію,
пчелы произошли изъ сгнившаго мяса быка («apex nascuntur ex
bubulo corpore putrefacto»), подобно тому, какъ по скандинав-
скому миюу карлики-молніи, словно черви (=лапинки), ро-
дились изъ истѣлѣвшаго мяса первобытнаго великана (=тучи,
см. г.L XXI). ¹) Рядомъ съ этими мионческими сказаніями встрѣ-
чаемъ другія о преслѣдованіи облачныхъ коровъ разящими
молніями, которые несутся вслѣдъ за ними роемъ кусающихъ
пчелъ или оводовъ; таковы греческие миоы о коровѣ ю и ста-
дахъ Геркулеса, бѣснующихся отъ оводовъ, посланныхъ Ге-
рою ²). Въ нашихъ сказкахъ герой, поступая на службу къ
бабѣ-ягѣ, долженъ стеречь ея буйныхъ кобылицъ, которые
всякой разъ разбѣгаются отъ него въ разныя стороны; но ему
помогаютъ пчелы, онѣ пускаются въ погоню за кобылицами,
жалять ихъ и къ назначенному сроку пригоняютъ домой ³).
Такъ какъ мракъ ночной отождествлялся съ темными туча-
ми, а въ блистающихъ звѣздахъ видѣли молніеносныхъ кар-
ликовъ; то естественно было возникнуть представленію звѣзд.

кры: съ той стороны прилетать всесной пчелы (Маякъ, XVII,
44-45). — ¹) D. Myth, 659, Sonne, Mond u. Sterne, 62 Шварцъ
приводить также повѣрья о происхожденіи осъ и шершней изъ гнили
лошадинаго мяса. Самсонъ разорвалъ льва (сравни съ подвигомъ
Геркулеса, который задушилъ немецкаго льва) и потомъ обрѣлъ
въ его пасти рой пчелъ и медовые соты (Подробныя изслѣдованія
о Самсонѣ смотри у Шварца—Sonne, Mond u. Sterne, 130; Норкъ:
Andeutungen eines Systems der Myth, 175—6). — ²) Sonne, Mond
u. Sterne, 58. — ³) Н. Р. Ск., VIII, стр 107.

385

наго неба — poemъ золотыхъ пчелъ, посылающихъ на землю
медовую росу. Малорусская загадка изображаетъ звѣзды пче-
лами: «јихавъ Яшка-семеряшка, за нимъ бжолы гу-лю-лю!»
(мѣсяцъ и звѣзды ¹). Греки, даже въ позднѣйшее историче-
ское время, думали, что медъ происходитъ отъ небесныхъ
звѣздъ, а пчелы собираютъ съ цвѣтовъ только воскъ. Плиńй
называетъ медъ «coeli sudor, sive quaedam siderum sali-
væ». Дающія медъ звѣзды очевидно соотвѣтствуютъ тѣмъ не-
беснымъ пчеламъ, которые приносили медъ для Зевса-ре-
бенка. Подобно эльфамъ, живущимъ подъ властію короля
или королевы, у пчелъ есть своя царица, а по отношенію къ
звѣздамъ эту роль возлагаетъ ми еъ на луну, называемую въ
древнихъ памятникахъ regina, βασίλεια; какъ эльфы, такъ и
звѣзды нà небѣ водятъ хороводы — хорοì ἀστρων ²). Пчела
почтается священнымъ насѣкомымъ — «божа пташка», по
выраженію украинцевъ ³). Илья-пророкъ ни за что не уда-
ритъ громомъ въ улей, хотя бы скрылся за нимъ нечистый
духъ (огненный змей ⁴); кого ужалитъ пчела, тотъ, по мнѣ-
нію народа, грѣшный человекъ ⁵); рой пчелиный, залетѣвший
на чужой дворъ, сулитъ хозяину дома счастье; даже гнѣздо
осъ, если заведется подъ поломъ избы, принимается за добрую
примѣту, и поселяне не рѣшатся истребить его, чтобы не на-
кликать бѣды ⁶); убить пчелу — великій грѣхъ, а воровство
пчелиныхъ колодокъ признается за преступленіе, равное свято-
татству. Воскъ издревле сталъ употребляться на свѣчи, воз-
жигаемыя въ храмахъ, какъ жертва, особенно-пріятная боже-
ству; безъ пчелы, говорятъ наши простолюдины, не могла бы
совершаться обѣдня ⁷).

¹) Сементов., 7.—²) Sonne, Mond u. Sterne, 54—55, 269, 274. —
³) Номис., 9.—⁴) Духъ Христіанина 1861—2, XII, 271. — ⁵) Нар.
сл. раз., 151.—⁶) О. З. 1848, V, смѣсь, 4. — ⁷) Древніе боги и бо-
гини иногда представлялись чрезъ это насѣкомое (Вишну, Зевсъ);

25

386

Не менѣе важны баснословныя сказанія, соединяемыя
съ медвѣдемъ. Животное это, извѣстное своею лю-
бовью къ меду, попало въ путаницу миоическихъ представ-
леній и принято за символическій образъ бога-громовника,
разбивающаго облачные ульи и пожирающаго скрытый въ
нихъ медъ (=дождь). Любовь къ меду составляетъ такой су-
щественный, характеристикій признакъ этого звѣря, что
самое имя, данное ему славяно-литовскимъ племенемъ, озна-
чаетъ животное, поѣдающее медъ: рус. медвѣдь, серб.
медвјед и међед, илл. medvjed и medo, пол. niedź-
wiedź, чешск. nedwěd=медо-ѣдъ; в вставлено для благо-
звучія, а звукъ м въ польскомъ и чешскомъ измѣнился въ п;
литов. meszkis и meszkà — ursus, měszti — подслащивать
медомъ, měsztas—медовой; Пикте указываетъ соответствующее
названіе медвѣдя въ прл. mathgamhan — сложное изъ
math (meadh = санскр. madhu) и gamhan (санкр. корень
gam—ire, gamana — ходящій), т. е. животное, которое хо-
дитъ за медомъ. Гупулы, обитающіе въ Карпатахъ, указы-
вая на Черную гору, когда она закрывается тучами («якъ
диміе»), говорятъ: медвидь пиво варить; ¹) у насъ слово
медвѣдь употребляется для обозначенія пунша. ²) Іругія име-
на, данные медвѣдю индоевропейскимъ племенами, пизобража-
ютъ его дикимъ звѣремъ, съ разрушительными наклонностя-
ми и страшнымъ ревомъ, и также могли наводить на сближе-
ніе его съ разящимъ и громозвучнымъ Перуномъ: а) санскр.
rksha и rkshî — буквально: терзатель, разрушитель отъ
riç — ferire, laedere, перс. chirъ, осет. arъ, арм. arġ,
греч. ἀρχος, ἀρχτος, лат. ursus, алб. ari и arushke,
ирл. ursa, корн. orъ, армор. ourz ³); б) санскр. bhîruka

римская Mellonon или Mellonia была богиня пчелы; литовцы называли ее Austheia (D. Myth., 660). — ¹) Номпс., 253.—²) Обл. Сл., 112.—³) По созвучію этого имени съ корнемъ ге, аг'—lucere,

387

(bhîluka) отъ bhr—vituperari, minari; сравни литов. bárti
(bâru) — ворчать, бранить, бормотать, ирл. bâire — бра-
нить, перс. bîr—громъ. Отъ этого корня произошли bhâri—
левъ, bhîru, bhîruka — медвѣдь и тигръ, рус. бирюкъ—
волкъ, др.-нѣм. bêro, англос. bere, bera, сканд. biörn,
barsi, ирл. bear и brach—медвѣдь¹). Торъ въ старину былъ
олицетворяемъ въ образъ медвѣдя, и поэтому ему давалось прозва-
ніе Björn²); есть сказаніе, что онъ еще дитятею могъ разомъ
поднять десять медвѣжихъ шкуръ³). У древнихъ германцевъ
медвѣдь почитался царемъ звѣрей; въ дни зимняго солнечнаго
поворота, когда богъ-громовникъ снова возжигаетъ погашенный
демонами свѣтильникъ солнца, было совершаемо обрядовое ше-
ствіе, символически-выражавшее выступленіе Доннара на этотъ
подвигъ: выѣзжалъ всадникъ на бѣломъ конѣ, а въ товарищи ему
давался кузнецъ съ большимъ молотомъ, обвитымъ го-
роховой соломою (иногда молотъ замѣнялся трещеткою —
klapperbock), или медвѣдь, котораго представлялъ кто-
нибудь изъ мѣстныхъ жителей, также убранный въ гороховую
солому ⁴). У славянъ также существовалъ обычай водить
медвѣдя одного или съ козою; въ XVI и XVII столѣтіяхъ на
Руси, вмѣстѣ съ другими суевѣрными обрядами, правитель-
ство и духовенство запрещало и водить медвѣдя ⁵). Крестья-

въ блестящемъ сѣверномъ созвѣздіи увидѣли образъ медвѣдицы;
давность означеннаго представленія засвидѣтельствована Ригъ-Ве-
дою и Гомеромъ.—¹) Пикте, I, 427—430; II, 581; Radic. ling. slov.,
49. — ²) D. Myth., 633: «Biörn war ein beiname der Thörr und
nach der welschen sage wurde könig Artur, als bär und gott darge-
stellt».—³) Die Götterwelt, 208.—⁴) Ilid., 142, 202. О значеніи горо-
ховой соломы см. ниже. ⁵) Ганушъ, 80, 162. Акты, запрещающіе
водить медвѣдей, см. въ Пам. стар. рус. литер., IV, 202 (поученіе
митрополита Даніила); Ак. Арх. Экс., III, 264 (указъ патріарха
Юасафа); IV, 98 (указъ ростовск. митрополита Юны); Ак. Ист., IV,
35 (царская грамота 1648 г.); Кормчая книга (1282 г.) осуждаетъ
„влачащая медвѣди» — Истор. Христом. Буслаева, 381.

25*

388

не говорятъ, что въ день солоноворота (12 декабря) медвѣдь поворачивается въ своей берлогѣ съ одного бока на другой, и что съ этого времени зима начинаетъ ходить въ медвѣжье шкурѣ. ¹) Финны приписываютъ медвѣдю человѣческій разумъ, и преслѣдуя этого звѣря на охотѣ, поютъ пѣсню, въ которой извиняются передъ нимъ въ своей жестокости ²).

Какъ представитель громовника, медвѣдь играетъ видную роль въ народномъ эпосѣ. Такъ въ одной русской сказкѣ ³) медвѣдь приходитъ ночевать къ дѣвицѣ, оставленной въ лѣсной избушкѣ, заставляетъ ее готовить себѣ ужинъ, и стлать постель; ужинъ она приготовляетъ, влѣзая къ нему въ правое ухо и вылѣзая въ лѣвое – точно также, какъ дѣлаютъ богатыри съ своимъ чудеснымъ конемъ-тучею (см. гл. ХІІ); потомъ стелетъ ему ложе: рядъ полѣньевъ да рядъ каменьевъ, ступу въ голова, а жорновъ вмѣсто покрывала. Медвѣдь ложится и велитъ дѣвицѣ бѣгать по избушкѣ да бренчать ключами или звѣнѣть колокольчикомъ, а самъ бросаетъ въ нее ступу, жорновъ и камни, убиваетъ на смерть и высасываетъ изъ нея кровь. Дѣвица не отличалась добротою, и сказка выставляетъ ея смерть возмездіемъ за злой характеръ. Добрую же дѣвицу медвѣдь награждаетъ стадомъ коней, возомъ добра или ключиками, у которыхъ чего ни попроси — все дадутъ. Смыслъ сказки ясенъ, если разоблачить старинныя метафоры: медвѣдь-громовникъ убиваетъ облачную нимфу ступою, жорновомъ и камнями — эмөлемами грозы и высасываетъ изъ нея кровь, т. е. дождь; звонъ и бряцанье — громовые раскаты, а чудесные ключики — тоже, что springwurzel, т. е. ключь-мол-

¹) Сахаров, II, 69. — ²) Ж. М. Н. П. 1846, III, ст. Грим., 175. Остяки почитаютъ медвѣдя и волка за существа божескія, п при- сяга, произнесенная на шкурѣ этихъ животныхъ, признается у нихъ за самую священную—Белаяскаго: Повѣздка къ Ледовит. морю, 99— 100.—³) Н. Р. Ск., V, 15; VIII, стр. 309—310.

389

нія, отнирающая тучи и дающая земля дожди, а съ ними плод-
дородіе и богатство. Высасываніе крови тѣсно слилось съ
древнѣйшими представленіями грозовыхъ духовъ и породило
(какъ увидимъ ниже) общераспостраненное вѣрованіе въ упы-
рей. Въ другой сказкѣ выводится царь-медвѣдь или мед-
вѣдь-желѣзная шерсть ¹), который приходитъ въ нѣкое
государство, поѣдаетъ весь народъ и гонится за юнымъ царе-
вичемъ и его прекрасною сестрою. Они спасаются бѣгствомъ:
соколъ или воронъ и орелъ несутъ ихъ на своихъ крыльяхъ
по поднебесью, выше дерева стоячаго, ниже облака ходячаго,
но медвѣдь опаляетъ птицамъ крыляя и заставляетъ опу-
стить бѣглецовъ; не помогаетъ царевичу съ царевною и бдр-
зый, легконогій конь; избавителемъ ихъ является бычокъ-
дристунокъ, который залѣпляетъ медвѣдю глаза своимъ помё-
томъ. Это—позитическая картина грозы, въ шумѣ которой го-
нится богъ-громовникъ, какъ хищный звѣрь, за летучими обла-
ками, олицетворяемыми въ образѣ птицъ, коня и быка, и
пожигаетъ ихъ молніями — до тѣхъ поръ, пока пролившійся
дождь не погаситъ наконецъ возженаго имъ пламени, или
выражаясь метафорически: пока помётъ облачнаго быка не
залѣпитъ молніеносныхъ взоровъ громовника. Фантазія допус-
каетъ и смѣшеніе звѣриныхъ формъ съ человѣческими; въ
народныхъ сказкахъ Перунъ выступаетъ иногда въ вѣдѣ бога-
тыря Ивана Медвѣдка ²): по поясъ онъ человѣкъ, а нижняя
половина — медвѣжья: Медвѣдко знаменитъ тѣми-же буйны-
ми выходками, какія финнская Калевала приписываетъ велика-
ну Кулерво, состоящему въ услугахъ у бога-кузнеца Ильма-
ринена ³), и совершаетъ тѣже самые подвиги, что и могучій
Балда (— молотъ), побѣждающій чорта во всѣхъ трудныхъ

¹) Ibid., V, 27, 28; въ одномъ варианѣ, вмѣсто медвѣдя, вы-
веденъ желѣзный волкъ: значеніе тоже (см. гл. XIV). — ²) Н.
Р. Ск., VI, 11; Ганъ, 75.—³) Ж. М. Н. П. 1846, III, ст. Грим., 169.

390

состязаніях (см. главу о великанах). Въ другомъ разрядѣ
сказокъ богатырь Медвѣдко является на ряду съ великанами,
олицетворяющими собой различныя явленія небесной грозы,
переставляет съ мѣста на мѣсто высокія горы (= тучи),
съ разу выпиваетъ цѣлое море (= проливаетъ дождь) и вооб-
ще совершаетъ такіе подвиги, передъ которыми сознаютъ
свое безсиліе его товарищи, разбивающіе скалы и вырываю-
щіе съ корнемъ столѣтніе дубы. ¹) Въ сербскихъ приповѣд-
ках ²) богатырь этотъ (Медевидий) представляется въ столк-
новеніи съ страшными великанами тучъ.

Миочическимъ значеніемъ медвѣдя объясняются нѣкоторыя
народныя примѣты и суевѣрія: переобѣжить ли дорогу мед-
вѣдь — это знакъ удачи ³); въ морѣ не должно поминать мед-
вѣдя, не то подымется буря ⁴): такова примѣта астра-
ханскихъ промышленниковъ. По указанію Эдды ⁵) видѣть
медвѣдя во снѣ предвѣщаетъ вѣтръ и непогоду — явле-
нія, обыкновенно сопровождающія грозу. Для лучшаго успѣ-
ха въ промыслѣ, охотникъ, застрѣливъ медвѣдя, моетъ свое
ружье въ его крови; медвѣжья кровь примѣетъ здѣсь тоже спи-
волическое значеніе, чтō и кровь вōрона, приносителя жи-
вой воды, а кровью этой птицы смачиваютъ дуло ружья,
чтобъ оно не давало промаховъ, — какъ не даетъ промаховъ
молніеносная стрѣла Перунова, омытая въ дождевой водѣ. Что-
бы усмирить липаго домоваго и отвратить зловредное вліяніе
нечистой сплы, крестьяне просять медвѣжьяго поводильщика
обвести звѣря кругомъ двора, или берутъ медвѣжьей шерсти
и окуриваютъ ею домъ и хлѣвы, съ приличными заклинанія-
ми; чтобы водилась скотина, употребляютъ тоже средство, а
на конюшню вѣшаютъ медвѣжью голову, съ полнымъ убѣжде-

¹) Н. Р. Ск., VIII, 6 — ²) Сри. припов., 1 — ³) Нар. сл. раз., 137; D. Myth., 1080. — ⁴) Совр. 1852, I, 122. — ⁵) Сим-рокъ, 219.

391

ніемъ, что это защититъ лошадей отъ проказъ домоваго ¹). Лихорадку лѣчатъ такъ: кладутъ больнаго лицемъ къ землѣ и заставляютъ медвѣдя перейдти черезъ него, и притөмъ такъ, чтобы звѣрь непремѣнно коснулся его спины своею лапою ²). Въ томской губ. отъ ломоты въ ногахъ мажутъ ихъ медвѣжь-имъ саломъ ³). Нѣмцы приписываютъ медвѣдю силу отстра- нять отъ домашней скотины злое колдовство вѣдьмь ⁴). Въ статьѣ о суевѣріяхъ, внесенной въ сборникъ прошлаго столѣ- тія, говорится о слѣдующемъ гаданьи: «и чреваты жены мед- вѣдю хлѣбъ даютъ изъ руки, да рыкнетъ — дѣвица будетъ, а молчитъ — отрокъ будетъ» ⁵).

Если мы теперь припомнимъ тѣ метафоры, которые изста- ри усвоболись различнымъ проявленіямъ грозы, то увидимъ, что древнія племена, слѣдуя необоримымъ внушеніямъ родна- го языка, необходимо доля ны были — во 1-хъ) соединить съ безсмертнымъ напиткомъ боговъ представленіе высшей муд- рости, провидѣнія и поэтическаго вдохновенія, и во 2-хъ) на слово человѣческое, поэзію, музыку и пѣніе перенести поня- тіе о могучей, чародѣйной силѣ, которой ничто не въ состоя- ніи противиться. Въ небесномъ сводѣ первобытный народъ со- зерцалъ черепъ вселенскаго, божественнаго великана, а въ облакахъ — его мозгъ; потому тѣ-же способности ума, смѣтли- вости, хитрости, которые приписываются мозгу ⁶), — не- вольно, независимо отъ человѣческаго сознанія, были усвоены и облакамъ и проливаемому ими дождю: «наши помыслы отъ облацъ небесныхъ», по выраженію стиха о голубиной книгѣ. Дождь, какъ живая вода, дающая молодость, бодрость и самую

¹) Сахаров., II, 55; Терещ., VI, 38–39 — ²) Воронеж. Г. В. 1851, 12. — ³) Эгн. Сб, VI, 133. — ⁴) Die Götterwelt, 193. — ⁵) Оп. Румян Муз., 552 — ⁶) По народному убѣжденію, мозгъ — вмѣстилище ума; объ умникахъ говорятъ: онъ мозголовъ или онъ голова; одур- няхъ — безмозглый.

392

жизнь = душу, долженъ былъ получить значеніе напитка,
надъляющаго всѣми душевными дарованіями и притомъ во
всей свѣжести ихъ юнаго, возбужденнаго состоянія. Тѣже вы-
сокіе дары сочетались и съ понятіемъ о вихряхъ и вѣтрахъ, при-
носящихъ дождевыя облака, и свидѣтельства языка указыва-
ютъ на совершенное отождествленіе души человѣческой съ
вѣющимъ вѣтромъ: душа и духъ — вѣтръ, а также: муже-
ство, бодрость, сила ума («семѣлый духъ», «великій духъ») =
spiritus, geist; лат. anima и animus, гр. νέμος отъ
санскр. an — дуть Самымъ могучимъ и высочайшимъ боже-
ствомъ скандинавской миоологіи былъ Олинь или Вуотанъ;
какъ представитель небесныхъ грозъ, онъ является въ шумѣ
бури, во главѣ непстоваго воинства, и въ тоже время властву-
етъ надъ водами (т. е. дождевыми тучами), почему древніе
писатели сравнивали его съ Нептуномъ. Пия Wuotan
(Odhinn) отъ wuot=μένος, animus, умъ, дарованіе, ярость,
бѣшенство, чтò соотвѣтствуетъ нашему слову духъ и выра-
женіямъ: «буйный вѣтеръ», «буйная голова»; въ Баваріи
на языкѣ народномъ wuoteln — двигать, колебать и пышно,
роскошно расти, какъ у насъ о густыхъ нивахъ выражаются,
что онѣ буйно растутъ. Точно также и сканд. ôdhr—mens,
sensus. Въ числѣ прозваній, даваемыхъ Элдою Одину, встрѣ-
чаемъ Osci (Oski), родственное съ словомъ ûsk=wunsch,
т. е. исполнитель людскихъ желаній, податель всѣми желан-
ныхъ даровъ. Wunsch употреблялось древле въ значеніи бо-
жества, или какъ посолъ и слуга высочайшаго бога. Oski за-
мѣнялось иногда прозваніемъ Omi, которое сближается Я. Грим-
момъ съ ûmrig — sonus (звукъ, трескъ, шумъ ¹). Въ дуновеніи
вѣтровъ признавали язычники дыханіе небеснаго владыки, въ
воѣ бури, свистѣ вихрей и шумѣ падающаго дождя слышали его

¹) D. Myth, 120, 126, 130—1.

393

дивную пѣсню, а въ громахъ — его торжественные глаголы (стр. 285); выступая въ весеннихъ грозахъ, онъ вызывалъ природу къ новой жизни, будилъ ее отъ зимней смерти своей могучею пѣсню, вновь творилъ ее своимъ вѣшимъ словомъ. Слово божее—громъ есть слово творческое.

По воззрѣнію всѣхъ арійскихъ народовъ, безсмертный напитокъ надѣлялъ не только вѣчною юностью, но и высокимъ разумомъ, краснорѣчіемъ и поэтическимъ вдохновеніемъ: такое свойство равно принадлежить сомѣ (амритѣ), нектару ¹) и скандинавскому meth. Младшая Эдда, въ разговорѣ Браги съ Эгиромъ, передаетъ любопытное преданіе о происхожденіи славнаго искусства скальдовъ. Объ этомъ разсказываетъ Bragi, сынъ Однна, богъ поэзіи; его называли лучшимъ изъ всѣхъ скальдовъ, ему приписывали дары краснорѣчія и стихотворства, и самой поэзіи давали названіе bragr (bragr karla—vir facundus, praestans, âsa bragr [deorum princeps]=Торъ); ему же былъ посвященъ кубокъ Bragafull, напоминающій рогъ Свѣтовита. Гриммъ сбливаетъ съ пменемъ Браги англос. brëgen (brägen), англ. brain, фриз. brein, нижнесакс. bregen — мозгъ, какъ сѣдалище разума, пониманія и поэтическаго вдохновенія; сравни греч. φρήγν, φρευδός, φρούν, φρούος²). Асы, повѣдалъ Браги, долго враждовали съ ванами, наконецъ рѣшились заключить миръ и назначили для того сходку; чтобы скрѣпить договоръ, тѣ и другие должны были подходить къ одному сосуду и плевать въ него, т. е. соединить свою сию во знаменіе союза. Боги враждуютъ между собою во время грозы, но вражда эта оканчивается вслѣдъ за пролившимся дождемъ, этою небесною слюною, и тогда настаетъ общее замиреніе; вотъ почему слюна, кровь и вино, какъ метафоры дождя, приняты были символами, скрѣпляю-

¹) Кунъ, 131. — ²) D. Myth., 215—6.

394

щими мирные договоры и дружеские союзы. Такъ было у гер-
манцевъ и у другихъ народовъ. ¹) По свидѣтельству Саллю-
стія, Катилина, приводя своихъ сообщниковъ къ клятвѣ, об-
носилъ между ними въ чашѣ кровь человѣческую, растворен-
ную съ виномъ. Вступающіе въ дружбу, чтобы освятить уста-
новляемую между ними связь, издревле смѣшивали свою кровь
и выпивали ее вмѣстѣ: это питье крови дѣлало чуждыхъ другъ
другу людей какъ-бы близкими, кровными родичами. ²) Одинъ
изъ русскихъ заговоровъ ³) оканчивается этими словами: «и
вмѣсто рукописи кровной отдаю я тебѣ (нечистому духу,
съ которымъ заключается условіе) с.лю н. у.» Извѣстно повѣрье,
что колдуны п знахари, вступая въ договоръ съ чортомъ, долж-
ны давать ему росписку, написанную кровью изъ нарочно-
разрѣзаннаго пальца ⁴). Слюна, которую плевали асы п ваны,
тождественна съ кровью, въ которую потомъ п превращается.
Чтобы не погибъ современемъ означенный символъ мира, асы
сотворли изъ соединенной слюны человѣка, который называл-
ся Kvâsir и былъ преполненъ высочайшей мудрости, рѣ-
шалъ всевозможные вопросы—какіе-бъ ни были ему предложе-
ны, и странствуя по свѣту, поучалъ смертныхъ. Названіе
Квасиръ удовлетворительно объясняется изъ славянскихъ на-
рѣчий: въ серб. квасити— намочить, квас— пивная заквас-
ка, кислое молоко и тѣсто ⁵); у насъ квасъ— кислый напи-
токъ, квасить— заставить чтò бродить, киснуть (квашня,
закваска, просто-кваша, квашенная капуста п пр. ⁶);

¹) D. Rechtsalt, 193–4; Сынъ Отеч. 1831, т. XXIII, (229; Lud
Ukrain, I, 359. Отсюда возникъ и могарычъ (weinkauf) при до-
говорныхъ сдѣлкахъ; съверно-германскіе законы предписывали по-
купать раба и лошадь при свидѣтеляхъ и винѣ. — ²) Примѣта: ви-
дѣть во свѣ кровь значить: имѣть скорое свиданіе съ родствен-
никомъ (Абев., 227). — ³) Сахаров., I, 34. — ⁴) Пов. и пред., 131;
Маякъ, XV, 20; D. Myth, 969. — ⁵) Срп. рлечник, 207. — ⁶) Толков.
С лов., I, 718.

395

слѣдоват. Квасиръ означаетъ собственно: приведенный въ бро-
женіе, закиснувшій напитокъ, тождественный сомѣ и меду, и
олицетвореніе его въ человѣческій образъ произошло на томъ-
же основаніи, на какомъ нектарѣ былъ олицетворяемъ въ обра-
зѣ Ганимеда и Вакха. Два карлика (=молніи) пригласили его
на пиръ и убили, а кровь его собрали въ два сосуда, которые
назывались Sôn и Bodhn, и въ котелъ, называемый Odhrōir
(=воодушевляющій; они смѣшали ее съ медомъ (honnig), от-
чего и вышелъ такой славный и крѣпкій напитокъ — meth,
что каждый, кто пробовалъ его, становился мудрецомъ и по-
этомъ. Желая скрыть убійство, карлики объявили, что Ква-
сиръ задохся отъ избытка собственной премудрости; но впо-
слѣдствіи проговорились, что кровь его находится въ ихъ вла-
дѣніи, и въ уплату за другое совершенное ими убійство при-
нуждены были выдать чудесный медъ великану Suttûngr'y.
Великанъ тщательно сокрылъ его въ горѣ Hnitbiörg (=звуча-
щая гора, т. е. грозовая туча), и для охраненія меда посадилъ
туда свою прекрасную дочь Gunnlödh. Боги должны были во-
ротить назадъ священную кровь Квасира. Самъ Одинъ сошелъ
съ высокаго неба, явился къ брату Суттунга—Bangi, назвалъ
себя вымышленнымъ именемъ (Bölverkr) и панялся у него
работать за девять человѣкъ, выговоривъ себѣ въ уплату гло-
токъ драгоцѣннаго меду. Въ условленный срокъ они оба от-
правились къ Суттунгу, но великанъ отказалъ имъ п въ еди-
ной каплѣ меда. Baugi привелъ Одина къ горѣ; тотъ вынулъ
буравъ (по имени Rati) и заставилъ своего хозяина сверлить
гору, а самъ дулъ и осколки далеко летѣли въ разныя сторо-
ны. Когда отверстіе было готово, Одинъ оборотился змѣей
(wurm — червь=ormr— serpens) и проскольнулъ во внутрь
горы; тамъ онъ провелъ три ночи съ прекрасной Гуннлёдою,
и за то она позволила ему выпить три глоткà меду. За пер-
вымъ глоткомъ Одинъ осушилъ котелъ Odhrōir, за другимъ

396

опорожнилъ сосудъ Bodhn, а за третьимъ выпилъ и послѣдній сосудъ Sôn; затѣмъ оборотился орломъ и быстро полетѣлъ къ асамъ. Но Suttungr увидѣлъ похитителя, тотчасъ-же надѣлъ орлиную одежду (adlergewand), и въ видѣ другаго орла пустился его преслѣдовать. Какъ скоро асы увидѣли летящаго бога, они выставили на дворѣ Асгарда свои сосуды, въ которые Одинъ, нагоняемый противникомъ, поспѣшилъ выплюнуть медъ; такимъ образомъ напитокъ этотъ снова представляется тою-же божественною слюною, какою былъ въ началѣ. ¹) Мысль, выражаемая нѣмецкимъ сказаніемъ, также самая, чтò и въ индѣйскомъ миотѣ о похищеніи сомы: это поэтическое изображеніе грозы, во время которой могутъ боги Нѣдра и Одинъ въ образѣ птицъ вырываютъ одушевляющій напитокъ изъ власти стерегущихъ его демоновъ. Великанъ Suttungr соотвѣтствуетъ веданческому Cushna, что подтверждается и его именемъ, означающимъ высасывателя (поглотителя дождевой влаги—säufer, trinker). Чтобы попасть въ гору-тучу, гдѣ скрытъ медовой дождь, Одинъ пользуется буравомъ Rati, т. е. молніей, сверлящего облака (объ этой метафорѣ см. гл. by VIII). Слово Rati встрѣчается въ первой половинѣ имени мноической бѣлки, сидящей у всемірной ясени—Ratatoskr, острые зубы которой принимались за метафору молніи (см. гл. XIV). Эдда говорить, что Одинъ проложилъ себѣ путь въ гору зубомъ бурава:

Ratamund (des bohrerszahn) liess ich
Den weg mir räumen
Und den berg durchbohren:
In der mitte schritt ich
Zwischen riesensteigen
Und hielt mein haupt der gefahr hin ²).

¹) D. Myth., 855—6; Кунъ, 148.—9. — ²) Переводъ: Я проложилъ себѣ путь зубомъ бурава, просверлилъ гору и вступилъ внутрь межъ великанскими ходами, подвергая голову свою опасности.

397

Съ тремя глотками Одина согласны три чана или бочки сомы, выпиваемые Индрою передъ битвой съ демономъ Вритрою, и богатырская вода нашихъ сказокъ, которую трижды пьютъ сильномогучіе витязи во время борьбы своей съ змѣями. Пред- ставленіе дождя слюною небесныхъ боговъ и духовъ осно- вано на старинной метафорѣ; лингвистическая связь понятій плевать и дождить указана выше (см. стр. 135). Въ гим- нахъ Ригъ-Веды говорится объ Идрѣ, что чрево его, напоён- ное сомою, воздымается подобно бурному потоку водъ и никог- да не изсыхаетъ, какъ слюна во рту. ¹) Отъ того съ слюной соединяли чародѣйныя и вмѣстѣ цѣлебныя свойства. Наши знахари, произнося заговоры противъ разныхъ болѣзней и на изгнаніе нечистой сплы, дуютъ и плюютъ по три раза че- резъ лѣвое плечо ²), или на всѣ на четыре стороны: «покуда я плюю, потуда-бъ рабу божьему хворать!» ³) Слюна и дуно- веніе, какъ символы дождя и вѣтра, почитаются цѣлебными и предохранительными отъ злыхъ духовъ средствами и въ Гер- маніи и у новыхъ грековъ ⁴). Человѣкъ съ дурнымъ взгля- домъ не въ состояніи изурочить того, кто послѣ его сомни- тельныхъ похвалъ, будетъ отплевываться ⁵). Лужичане, для предупрежденія худыхъ послѣдствій отъ испуга, совѣтуютъ три раза плюнуть или пустить мочу (моча—дождь, см. гл. XIII). ⁶) Въ Швеціи крестьяне, переходя въ потемкахъ черезъ потоки, плюютъ трижды, чтобы избавиться отъ дьявольскаго навожденія. ⁷) Какъ вѣтры разсѣваютъ тучи, а дожди про- чищаютъ небо, такъ, думали, дуновеніе и слюна могутъ от- странить вліяніе демоническихъ силъ. Исходя изъ тѣхъ-же

¹) Кувъ, 151—5, 161; Пикте (I, 512) производитъ слово слюна отъ снк lì—liquidum fieri (лить, слить).—²) На лѣвой сторонѣ стоитъ дьяволъ, см. стр. 186. — ³) Ворон. Лит. Сб., 383—4; Свѣточъ 1861, II, 99; Пасек., II, 25—27; Этн. Сб., I, 218 — ⁴) D. Myth., 1056, 1125.—⁵) Этн. Сб., VI, библ. указат., 59.—⁶) Volkslieder der Wenden, II, 261. — ⁷) D. Myth., 563.

398

устъ, откуда звучитъ и рѣчь человѣческая, слюна была сблп-
жена съ словомъ, получила вѣщее значеніе, и тѣмъ легче
могла отождествиться съ шумящимъ дождемъ. Особенно
любопытна въ этомъ отношеніи сербская приповѣдка «Немушти
језик» ¹): пастухъ спасаетъ отъ огня сына змѣинаго царя и
несетъ его къ царю-змѣю. Дорогою говоритъ змѣенышъ сво-
ему избавителю: «когда придешь къ моему отцу — станетъ онъ
давать тебѣ серебра, золота и драгоцѣнныхъ каменьевъ; ты
ничего не бери, а проси только немушти језик» (способ-
ность разумѣть языкъ животныхъ). Пастухъ послушался
совѣта; царь-змѣй согласился исполнить его просьбу и ска-
залъ: «раскрой ротъ!» Пастухъ раскрылъ ротъ, а змѣиный
царь плюнулъ ему туда и молвилъ: «теперь ты плюнь мнѣ
въ уста!» Пастухъ исполнилъ приказъ, послѣ чего снова
плюнулъ царь, и такъ трижды плюнули они другъ другу въ
открытыя уста; а затѣмъ царь сказалъ: «теперь ты знаешь
немушти језик, но если тебѣ дорога жизнь, никому не ска-
зывай про это». Тотъ-же чудесный даръ мудрости (=понима-
нія языка животныхъ), по русскимъ и нѣмецкимъ преданіямъ,
достается на долю тѣмъ, кто вкуситъ змѣинаго мяса или
крови, т. е. выцветъ живой воды, текущей въ жилахъ змѣя-
тучи. Нельзя не признать за весьма древнее это сопоставле-
ніе слюны съ способностью понимать чужія рѣчи. Какъ
сроднено въ языкѣ понятіе зрѣнія съ понятіемъ свѣта, до-
ставляющаго возможность видѣть и различать предметы; такъ
точно и понятіе слова (звука), пзлетающаго изъ устъ, сродне-
но съ понятіемъ слуха, воспринимающаго этотъ звукъ: слово,
слыть (слую), слава (молва) и слухъ или слыхъ («слы-
хомъ не слыхать», «носится слухъ» = молва). ²) Далѣе, такъ

¹) Срп. припов., 3.—²) Тоже сліяніе чувства и воспринимаемаго имъ ошущенія замѣчается и въ словѣ обоняніе (об-воня-ніе отъ воня—запахъ).

399

Какъ произнесенное слово есть не только звукъ, но и выраженная мысль (гадать — думать въ другихъ славянскихъ нарѣчияхъ значитъ: говорить, бесѣдовать); то и глаголъ слышать употребляется иногда въ значеніи: разумѣть: Чтобы пастухъ могъ слышать — понимать говоръ животныхъ, всезнающій царь-эмъ плюетъ ему въ ротъ, т. е. передаетъ этотъ говоръ изъ устъ въ уста. Слюна (= дождь) здѣсь символъ самаго слова (= говора миеическихъ животныхъ, вѣщающихъ въ грозѣ). ¹) Поэтому въ нашихъ сказкахъ слюнамъ приданъ даръ слова; собираясь въ бѣгство, сказочные герои и героини плюютъ въ углахъ покидаемой ими комнаты, и эти слюны отвѣчаютъ, вмѣсто бѣглецовъ, на предлагаемые вопросы и тѣмъ замедляютъ погоню ²). Въ норвежскихъ и нѣмецкихъ сказкахъ, вмѣсто слюны, даръ слова приписанъ каплямъ крови ³). Великанъ, повѣствуетъ норвежская сказка, отдалъ приказъ убить королевича и сварить къ обѣду, а самъ растянулся и заснулъ. Но у великана томилась въ неволѣ дѣвица, которая и спасаетъ королевича; она взяла ножъ, обрѣзала ему палецъ и выпустила на скамью три капли крови. Потомъ собрали они старыя лохмотья, подошвы и всякую дрань, побросали въ котелъ, а сами убѣжали. Великанъ проснулся и спросилъ: готово ли кушанье? — Только начало вариться, отвѣчала первая капля крови. Великанъ лежалъ-лежалъ, опять заснулъ и спалъ еще доброе время; но вотъ проснулся и опять спрашиваетъ: готово ли? — Вполовину готово, отвѣчала вторая капля. Повернулся великанъ на другой бокъ и опять заснулъ, и когда проснулся — еще разъ спросилъ: а теперь готово? — Готово, сказала третья капля. Онъ всталъ, подошелъ къ котлу, и раздраженный обманомъ пустился въ догонь за бѣглецами. Кровь и слюна такимъ образомъ являются во всѣхъ преданіяхъ си-

¹) Потебн., 81, 83. — ²) Н. Р. Ск., VI, 48. — ³) Сказ. Грим, I, стр. 331; II, стр. 16; Ск. норв., II, 16.

400

нонимическими выраженіями, замѣняющими одно другое. Понятно, что вѣщая кровь и вѣщая слюна вполнѣ согласовались съ идеею о вдохновительномъ напиткѣ, надѣляющемъ краснорѣчіемъ и поэтическимъ даромъ, и потому нѣтъ ничего удивительнаго, что оба означенные представленія связаны съ медомъ Квасира ¹). Мудрый Одинъ получаетъ три глотка этого напитка за три ночи, проведенныя имъ въ горѣ съ дочерью великана, которая соотвѣтствуетъ полногрудой wolkenfrau или windsbraut, преслѣдуемой богомъ бурь и грозы въ дикой охотѣ. Дождевыя тучи олицетворялись прекрасными нимфами, и во время грозы нимфы эти вступали въ любовныя связи съ богомъ-громовникомъ. По индѣйскому преданію, амриту сберегали облачныя жены (Арас). Согласно съ скандинавскимъ сказаніемъ о Гуннлёдѣ, греческій миөъ повѣствуетъ, что Зевсъ добивался любви Персефоны; мать (Деметра) скрыла свою дочь въ каменной пещерѣ, но Зевсъ, превратившись въ змѣю, прокрался туда, обольстилъ Персефону, и она родила отъ него Вакха. Въ скандинавскомъ сказаніи чудный напитокъ достается Одину, какъ плодъ доброжелательства дѣвы, а въ греческомъ фантазія слѣдовала тому древнему воззрѣнію, по которому дождь представлялся рождающимся отъ сочетанія молніи съ облакомъ: Персефона, скрытая въ горѣ, т. е. туча, вступаетъ въ связь съ Зевсомъ-змѣемъ, т. е. молніей, и пленомъ ихъ соитія былъ богъ вина: обѣ варіаціи миөа о рождении Вакха — эта и выше-объясненная — имѣютъ слѣдовательно совершенно-тождественное значеніе. ²) Старинный апо-

¹/ Есть у германцевъ еще слѣдующее сказаніе: жена Geirhildr принесла Одину въ жертву собственное дитя съ мольбою даровать ей побѣду надъ сопернице въ сердцѣ короля Alfreks. Король хотѣлъ рѣшить споръ соперницъ въ пользу той, котораң лучше сварить пиво; Одинъ рѣшился помочь молящей, онъ смѣшалъ ея пивныя дрожжи съ своею слюною, и отъ того пиво получило превосходный вкусъ (Die Götterwelt, 168—9).—²) Кунъ, 166.

401

крифъ разсказываетъ, что Богъ по сотвореніи Адама и Еввы
позволилъ имъ вкушать ото всѣхъ плодовъ, « не повелѣ (же)
ясти винограднаго древа, понеже самъ Господь того вку-
силъ и въ то время бысть сотворена земля украшена». Са-
тана, завидуя первому человѣку, «царствующу въ раю въ доб-
ротѣ, извернулся червемъ и пріиде къ эмѣѣ и рече ей:
пожри мя въ себя и внеси въ рай», въ раю обвился онъ «око-
ло винограднаго древа, и нача сатана зміёвы усты глаголати
ко Еввѣ: почти не вкушаете винограднаго сего древа? и буде-
те убо бози, якоже небесный богъ». Адамъ и Евва вкусили
отъ винограднаго древа, «и спадоша съ нихъ вѣнцы и одежды
свѣтлы». ¹) Это не болѣе, какъ передѣлка древне-арійскаго
преданія въ бпблейскомъ стилѣ; какъ въ скапдинавскомъ ми-
отѣ верховное божество въ образѣ эмѣя или червя отымаетъ у
демона-великана скрытый имъ вдохновительный напитокъ,
такъ здѣсь напитокъ этотъ (виноградный сокъ) похищается
всѣдствіе козней сатаны, который прокрадывается въ рай-
скіе сады въ видѣ червя; какъ Одинъ и Зевсъ соблазняютъ дѣ-
ву, такъ сатана соблазняетъ первую жену. О похищеніи не-
бесной амриты темными демонами въ Ведахъ упоминается
весьма часто; подобными же воспоминаніями богаты и сказа-
нія всѣхъ другихъ индоевропейскихъ народовъ.

Добытый отъ Суттунга медъ Одинъ даетъ не только асамъ,
но и людямъ, если пожелаетъ надѣлить ихъ мудростію и поэти-
ческимъ вдохновеніемъ. Поэзія поэтому есть даръ небесный, и
на языкѣ скальдовъ ока называлась кровью Квасира, питьемъ
карликовъ и асовъ, сладкимъ виномъ Суттунга, добычею и изоб-
рѣтеніемъ Одина. Раздавателями этого дара были боги: у гре-
ковъ—Зевсъ и Аполлонъ, у германцевъ—Вуотанъ и Браги, у
финновъ — Вейнемейненъ, у славянъ можетъ быть — Велесъ,

¹) По рукописи, сообщенной проф. Григоровичемъ; сличи въ
Рус. Словѣ 1862, II, стат. Пыпина, 55.

26

402

такъ какъ въ Словѣ о Полку пѣвецъ Боянъ названъ «Велесо-
вымъ внукомъ». У людей и животныхъ, разсказываетъ эстон-
ское преданіе, былъ сначала языкъ, служившій только для
житейскаго обихода, будничнаго употребленія. Однажды всѣ
твари были созваны на общій сборъ, чтобы научиться празд-
ничному языку въ отраду себѣ и на прославленіе боговъ, т. е.
пѣснямъ. Они собраллись вокругъ горы, на которой росла за-
вѣтная роща. И вотъ сошелъ по воздуху богъ пѣнія Ваннему-
не (Вейнемейненъ) и запѣлъ; все внимало ему въ тишинѣ,
преисполнившись еладостнаго восторга: вѣтеръ позабылъ
свою рѣзвость и рѣки остановили свое теченіе. Но не всѣ слу-
шатели равно понимали и не всѣ равно восприняли боже-
ственное пѣніе. Роща уловила шумъ при низхожденіи бога по
воздуху, рѣки вслушаллись въ шелестъ его платья, вѣтеръ
усвоилъ себѣ самые рѣзкіе звуки; изъ звѣрей однихъ поразилъ
скрипъ колковъ, а другихъ звонъ струнъ; пѣвчія птицы, осо-
бенно соловей и жаворонокъ, переняли преюдію; рыбы, вы-
сунувъ изъ воды свои головы пò уши, остались навсегда нѣ-
мы; только человѣкъ понялъ все, и потому-то пѣснь его про-
никаетъ до глубины души и возносится въ самое жилище бо-
говъ. ¹) Нѣмецкія племена признаютъ Одина творцемъ поэз-
іи; онъ — богъ мудрости и поэтическаго слова, вѣдающій
всѣ таинственныя загадки и умѣющий разрѣшать ихъ; онъ пер-
вый научилъ человѣка рунамъ, и Saga (= Сказаніе) почи-
тается его вѣщею дочерью, точно также, какъ греческія му-
зы — дочери Зевса и вмѣстѣ съ нимъ живутъ на высокомъ
Олимпѣ. ²) Сага принадлежала къ числу богинь и обитала у
студёнаго ключа (Sökquabeckr); и она, и отецъ ея ежедневно
пили изъ золотыхъ чашъ вдохновляющій напитокъ; надѣляя
мудростію, напитокъ этотъ долженъ былъ сообщать и особен-

¹) Ж. М. Н. П. 1849, V, 56.—²) D. Mýth., 136, 854, 857.

403

ное предвидѣнье, знаніе будущаго, способность пророчества, по-
чему Сага и музы родятся съ вѣщими женами (weise frauen)
и норнами, которыя, сидя у священныхъ источниковъ, опре-
дѣляютъ судьбы смертныхъ. Водопады и водовороты долгое
время считались мѣстопребываніемъ водяныхъ духовъ, и по
ихъ шуму и стремительности потоковъ древнія предвѣщатель-
ницы предсказывали будущее. ¹) Выше было сказано объ ис-
точникѣ великана Мимпра, за глотокъ воды котораго Одинъ
не подорожилъ собственнымъ глазомъ; вода эта сообщала тѣ-
же духовныя дарованія, чтò и медъ, приготовленный изъ кро-
ви Квасира: кто пилъ ее, тотъ дѣлался мудрымъ. Сказаніе о
Мимирѣ есть только особая варіація миова о Квасирѣ. Мимиръ,
хотя и не числился между асами, былъ существо, одаренное
высочайшимъ разумомъ; къ нему обращались боги за совѣта-
ми и разрѣшеніемъ трудныхъ вопросовъ. По свидѣтельству
одного преданія, асы отправили его къ ванамъ, а тѣ отруби-
ли ему голову и послали ее къ асамъ; Одинъ произнесъ надъ
нею заклятіе — и голова Мимира осталась вѣчно-нетлѣнною и
сохранила даръ слова. Одинъ велъ съ нею разговоры и въ слу-
чаѣ нужды пользовался ея мудрыми указаніями. Греческая
миθологія также знаетъ источники, вода которыхъ надѣляла
поэтическими способностями; таковъ ключь Кастальской и
Иппокрена, текущая изъ горы Геликона (= тучи) отъ удара
Пегасовыхъ копытъ (іπποχρήγη — крпница Зевсова коня). ²)
Чудесное свойство вдохновлять поэтовъ, наравнѣ съ медомъ,
приписано было и пчеламъ. Древніе называли пчелъ — птич-
ками музъ ³); Пиндару, Гомеру и Эсхилу пчелы принесли
даръ поэзіи: садясь на ихъ уста, онѣ сообщали ихъ рѣчамъ и
пѣснямъ туже сладость, какою отличаются соты ⁴); мы до

¹) Ibid., 296, 558, 803.—²) Ibid., 352—3, 551.—³) Норкъ, Andeu-
tung. eines Syst. der Myth., 175: «Varro nennt die Bienen Vögel
der Musen".—⁴) D. Myth., 859.

26*

404

сихъ поръ употребляемъ выраженія: сладкія, медовыя
рѣчи, сладостное пѣніе (мелодія); греч. μέλι — медъ,
μέλος — пѣніе.

Если съ одной стороны въ шумѣ вѣтровъ и раскатах грома
чудились древнему человѣку звуки божественныхъ глаголовъ;
то съ другой стороны онъ собственный свой говоръ обозна-
чалъ выраженіями, близкими къ картиннымъ описаніямъ гро-
зы. Слово человѣческое вылетаетъ изъ-за городьбы зубовъ,
какъ быстрая птичка, и уязвляетъ ненавистныхъ враговъ,
какъ острая стрѣла; почему Гомеръ даетъ ему эпитетъ
крылатаго ¹). Оно льется, какъ водный потокъ, и блес-
титъ, какъ небесный свѣтъ: рѣчь и рѣка происходятъ отъ
одного корня ри или рѣ, греч. ρέω; мы говоримъ: теченіе
рѣчи, плавная (отъ глагола плыть) рѣчь; русск. баять
имѣтъ при себѣ въ прочихъ индоевропейскихъ языкахъ род-
ственныя слова съ значеніемъ свѣта: санскр. bhâ, греч. ψάω,
φάνω; пришомнимъ выраженія: красно говорить, красная
рѣчь. Понятія звучащаго слова, текучей воды и льющагося
свѣта санскритъ соединяетъ въ одномъ корнѣ nad — гово-
рить и свѣтить, пада — рѣка. ²) Подъ вліяніемъ такихъ воз-
зрѣній, слову человѣческому была присвоена также всемогу-
щая сила, какою обладаютъ сб. лижаемыя съ нимъ божествен-
ныя стихи. ¹¹ это до очевидности засвидѣтельствовано и пре-
даніями, и языкомъ, который понятія: говорить, мыслить, ду-
мать, вѣдать, пѣть, чародѣйствовать, закліпнать и лѣчить (=
прогонять нечистую силу болѣзней вѣщимъ словомъ и чара-
ми) обозначаетъ рѣченіями лингвистически-тождественными:

а) Въ малороссійскомъ нарѣчіи гадать — думать (тавто-
логическое выраженіе: «думае-гадае»; сравни великорус. до-
гадался; догадка); польск. гадаć, чешск. hadati—гово-

¹) Русск. поговорка: «слово — не воробей, вылетитъ — не пойма-
ешь.” — ²) Архивъ ист.-юрид свѣд., II, ст. Буслаева, 36

405

рить, сказывать (тоже у болгаръ, хорватовъ и приморскихъ
сербовъ), какъ и въ санскритѣ gad—loqui; въ литов. gadijos
—называюсь, псѣ перемѣною въ же (сравни: годить—ждать)
žadas — языкъ, рѣчь, žodis — слово, кельт. gadh — звукъ,
слово; въ старинномъ толковникѣ неудобь-познаваемымъ рѣ-
чамъ гаданіе объясняется: «съкрѣвенъ глаголъ»—сокровен-
ное, таинственное изрѣченіе, загадка, и вмѣстѣ ворожба; га-
дать—ворожить.¹)

b) Бая (и)ть—говорить, разсказывать, байка—сказка, баюнъ (баюкónъ)—говорунъ, сказочникъ, краснобай, прибаутка, баюкать (байкать)—укачивать ребенка подъ пѣсню, обаять, (обаить, обапвать)—обольстить, обворожить, старин. обавникъ (обаянникъ) — чародѣй, напускатель «обаянія» ²); плир. bajanie—заговоръ, чародѣйство, пѣсь, поэтическій вымыслъ, bajan—чародѣй, волхвъ; польск. bajać — разсказывать сказки, bajacz (bajarz)—разскащикъ, baja — сказка, bajeczny—баснословный; чешск. bag, bagar, bagец—сказочникъ, bageni—басня, рѣчь; серб. бајати—колдовать, бајач — колдунъ, бајалица — колдунья, бајасть — волшебство. Этими выраженіями объясняется и боянъ Слова о полку—пѣвецъ, чародѣй. Отъ глагола баять происходитъ балій, слово, объясняемое въ «Азбуковникѣ»: чаровникъ, ворожая, а въ фрейзингенской рукописи употребляемое въ значеніи врача; бальство—ворожба. ³)

с) Слова вѣщать и вѣдать (вѣдѣти) одного происхождения, что доселѣ очевидно изъ сложныхъ: по-вѣдать, по-вѣщать, по-вѣстить, пмѣющихъ тождественное значеніе; корень—санскр. vid (настоящ. вр. vêdmi)—scire, nosse, cognoscente; форма винословная (causativa): vêdajâmi — facio ut sciat, doceo, narro; vidâ, vidya, vêda, vitti—знаніе, vidita,

¹) О. З. 1851, VII, 1–2; Мысли объ истор. яз., 139. — ²) Обл. Сл., 5, 8, 92, 131. — ³) О. З. 1851, VII, 3; Времен., XI, 10.

406

vidvas, vēttar—мудрый, готс. vitan, англос. witan, скан.
vita, др.-нѣм. wizan, др.-прус. waist—знать. Если станем
разсматривать слова, образовавшіяся у славянъ отъ корня вѣд
(=вѣт, вит, вѣш), то увидимъ, что они заключаютъ въ се-
бѣ понятія предвѣденія, прорицаній, сверхъестественнаго зна-
нія, волшебства, врачеванія и суда—понятія, тѣсная связь ко-
торыхъ объясняется изъ древнѣйшихъ представленій арійска-
го племени. Вѣче (вѣчать вмѣсто вѣщать)—народное со-
браніе, судь; вѣщаб употреблялось не только въ смыслѣ ча-
рованія и поэзіи, но имѣло еще юридическій смыслъ, какъ это
видно изъ чешской пěсни о Судѣ Любушки: «vyučeně věšćam
vitiezovym»—edoctae scientias judiciales; vitiez слѣдов.—судья
(върус. витязь — спільномогучій герой); сравни нѣм. vitzig,
судья. 1) Гриммъ указываетъ, что старонѣмецкій языкъ называ-
етъ судей и поэтовъ одними именами творцевъ, изобрѣтате-
лей (finder, schaffer, schöffen), чтò напоминаетъ наше вы-
раженіе: творить судъ и правду. Въ Mater verborum вѣшч-
бы истолкованы: vaticinia, а вѣштец—vates, propheta divinus
(т. е. вѣщающий по наитію свыше, по внушенію боговъ); у сер-
бовъ вѣштина — знаніе, вѣштац и вѣштица — тоже,
что у насъ: вѣдунъ (вѣдьмакъ) и вѣдьма, или синоними-
ческія имъ названія знахарь и знахарка (знахарица,
отъ знать); вѣдовство и вѣтьство — волшебство. 2) Вѣ-
дунъ и вѣдьма имѣютъ еще другую форму вѣшунъ и вѣ-
щунья (вѣщица) — колдунъ и колдунья 3), и такимъ обра-
зомъ являются однозначительными съ словами пророкъ и

1) Укажемъ юридическіе термины: отвѣтчикъ, завѣщаніе,
повѣтъ — область, подлежащая вѣдомству известнаго суда; вѣ-
даться — судиться („вѣдаться судомъ“), а въ орловск. губ — кидать
жребій, который въ старину имѣлъ релпгіозно-судебное значеніе.—

2) Пикте, II, 548; Пзв. Ак. Н., IV, 94; О вліян. христ. на сл. яз., 171—5; Ж. М. Н. П. 1841, II, ст. Прейса, 48; Сынъ Отеч. 1831, т. XXIII, ст. Грим., 45.—3) Обл. Сл., 33.

407

прорицатель (отъ реку); пред-вѣщать — предсказывать,
витія (=вѣдій), вѣщій — мудрый, проницательный, хитрый,
знающій чары. У Всеслава, рожденнаго отъ волхованія и обра-
щавшагося въ различныхъ животныхъ, вѣщая душа была въ
тѣлѣ ¹). Лѣтописецъ, разсказывая, что в. кн. Олегъ прозванъ
былъ вѣщимъ, прибавляетъ: «бяху бо людіе погани и невѣ-
голоси» ²); и поганый, и невѣгласъ употреблялись старин-
ными памятниками для обозначенія всего языческаго, непро-
свѣщеннаго христіанствомъ; ясно, что слово «вѣщій» имѣло въ
язычествѣ религіозный смыслъ. Этимъ эпитетомъ надѣленъ
въ Словѣ о полку пѣвецъ Боянѣ; персты его также названы
вѣщиками: «своя вѣщія пръсты на живая струны въскладаше,
они же сами княземъ славу рокотаху»; дивная пѣснь его носи-
лась соловьемъ въ дубравахъ, сизымъ орломъ подъ облаками
и сѣрымъ волкомъ по землѣ ³), т. е. представлялась въ тѣхъ-
же метафорическихъ образахъ, въ какихъ изображалось небес-
ное пѣніе, заводимое бурными, грозовыми тучами ⁴). Птицы
и животныя, давшія свои образы для олицетворенія вѣтровъ,
грома и тучъ, удерживаютъ въ народномъ эпосѣ названіе вѣ-
щихъ: вѣщій конь-бурка, вѣщій воронъ, зло-вѣщій филинъ,
и проч. По прямымъ указаніямъ Слова о полку, Боянѣ былъ
пѣвецъ, слагатель пѣсней и вмѣстѣ музыкантъ, подобно позд-
нѣйшимъ бандуристамъ, кобзарямъ и гуслѣрамъ, которые хо-

¹) Рус. Дост., III, 200; теперь говорятъ: сердце — вѣщунъ, сердце сердцу вѣсть подаетъ. — ²) П. С. Р. Л., І. 13. — ³) „Боянъ бо вѣщій аще кому хотяше пѣснь творити, то растѣкашеся мыслію по древу, сѣрымъ волкомъ по земли, сизымъ орломъ подъ облакы; «о Бояне! абы ты сіа плъкы ущекоталъ, скача славію (соловьемъ) по мыслену древу, летая умомъ подъ облакы, рища въ тропу Трояню чрезъ поля на горы». Растекаться мыслію по древу и скакать соловьемъ по мысленому древу — выраженія равнозначащія. — ⁴) О соловьѣ см. стр. 302; объ орлѣ и волкѣ — ниже.
Рус. Дост., III, 6, 10, 22–26, 202.

408

дили по селамъ и на торжищахъ и праздничныхъ играхъ рас-
пѣвали народныя думы, подъ звуки музыкальнаго инстру-
мента. ¹) Краледворская рукопись говоритъ о Забоѣ, какъ
о пѣвцѣ, музыкантѣ и приносителѣ жертвѣ богамъ. Такимъ
образомъ съ понятіемъ слова человѣческаго нераздѣльны пред-
ставленія поэзіи, пѣнія и музыки, которымъ древность придава-
ла могучее, чародѣйное значеніе (стр. 332). Тоже подтверж-
дается и другими свидѣтельствами языка:

d) Санскр. gad (gadāmī)—говорить переходитъ въ литов.
gied-mi—пою, какъ греч. ἔπος—ρῆχь, слово и τὰ ἐπη—по-
эма, стихъ; сравни рус. дума (=пѣснь), сказка и басня
(отъ басить — говорить, побаска — пословица, басиха—
лѣкарка, женщина, зпающая заговоры ²), нѣм. saga; наше
слово (отъ котораго и соловей) употреблялось въ прежнее
время въ значеніи эпическаго сказанія, пѣсни, какъ очевидно
изъ заглавій старинныхъ произведеній. ³) Отъ санскр. vad—
loqui, sonare, vociferari, vāda, vādana—звукъ, vādya, vādit-
ra—музыкальный инструментъ; этому корню соответствуетъ
греч. δῶω, δᾶω — пѣть, ὕδης — поэтъ, αὐδὴ — слово,
ἀηῶν — соловей, кельт. gwawd (gwād) — хвалебное пѣ-
ніе ⁴). Съ словомъ vāditra г. Буслаевъ соплжаетъ warito
— народный музыкальный инструментъ чеховъ. Славянское
гксла первоначально означало пѣснь — отъ гAbb, откуда и
гусли, звуки которыхъ сопровождаютъ пѣніе (серб. гусле,
пол. gesle, чешск. hausle); а потомъ перешло въ понятіе
волшебства: пол. gusła — колдовство, guślarz и guślarka
—колдунъ и колдунья, guślić — колдовать, лужиц. gusslo-

¹) Бодян. О нар. поэз. слав. плем., 103, 109; Малор. и червонор-
нар. думы и пѣсни, 7. Конечно, о подобныхъ-же пѣвцахъ гово-
рятъ памятники, вспоминая о Святославовомъ пѣнотворцѣ стара-
го времени (Рус. Дост., III, 248—250) и словуьномъ пѣвцѣ Ми-
тусѣ (П. С. Р. Л., II, 180.)—²) Обл. Сл., 160.—³) О. З. 1851, VII,
4—5.—⁴) Пикте, II, 478.

409

wasch, gusslowa ˇf, готск. hunsl, англос. и сканд. hûsl — языческій обрядъ, жертва. 1) Сравни рязан. кавникъ — кол- дунъ и санскр. kavî—мудрый, поэтъ ²), можетъ быть стояшее въ связи съ древне-слав. коби— чары.

е) Подобно тому, какъ съ словомъ баять сочеталось поня- тіе лѣченья, такъ сочеталось оно и съ корнемъ vid (вѣдать): санскр. vâidya — медикъ и мудрецъ, vâidyâ — лѣкарство, литов. waistas—тоже, waistitojis — медикъ, серб. вида- ти — лѣчить, видар—лѣкарь, илл. is-vidati, is-vidagne— лѣчить, лѣченье, русск. вещетинье (волог. губ.) — лѣкар- ство, англос. wita, witega, сканд. vitkr, др.-нѣм. wizago — чародѣй, пророкъ (=вѣдунъ). Слово врачь отъ санскр. brû — говорить (sonkъ б измѣнился въ е, какъ это случается довольно часто: бой и вой-на, болій и велій и пр.), кельт. bri — слово, brudiwr—предсказатель, пророкъ; отъ того-же корня образовались въ русскомъ глаголы: врукати (ворчать, бормотать) и врати (первоначальный смыслъ: говорить, изда- вать звуки ³); серб. врач—колдунъ, заклинатель, предвѣща- тель, какъ у насъ въ старину врачевать означало: колдо- вать. Лѣкарь (отъ лѣкъ, серб. лијек — лѣкарство), лит. lekorus, готск. lêkeis, др.-вер-нѣм. lâhhi — medicus, сканд. laëknir, шв. läkare, дат. läge, анг. leech — знахарь, ср.-вер.-нѣм. lâchenaere, lâchenaerinne — колдунъ и кол- дунья. Народное врачеванье издревле и донынѣ совершается чрезъ заговоры и нашептыванія; ⁴) греки, по свидѣтельству Гомера, лѣчили заговорами ⁵), римляне употребляли про-

1) О. вліян. христ. на сл. яз., 109—112; D. Myth, 990—2) Пик- те, II, 479; Мат. сравн. слов., I, 222. — 3) Отсюда и названія птицъ: грайврань (воронъ) отъ граю (нижнелуж. gronić, чеш. hranauti, grana—loquor, sono, др.-сл. птичь грай-vox avium) и вру, врати; сковрань (жаворонокъ) — Ч. О. П. и Д. 1863, I, ст. Шафарика, 8. — 4) О вляян. христ. на сл. яз., 174; О. З. 1851, VII, 4; Пикте, II, 645; D. Myth., 989, 1103.—5) Одис., XIX, 457.

410

тивъ болѣзней carmina ¹); пѣснямъ и музыкѣ славянское
повѣрье приписываетъ цѣлебныя свойства отъ тѣлесныхъ и
душевыхъ недуговъ. ²) Ипатьевская лѣтопись ³) упоминаетъ
огудцѣ, который могъ привораживать зельемъ (озелить
—околдовать) и пѣснями: «по смерти же Володимерѣ, оставѣ-
шю у Сырѣчана единому гудьцю... посла й во Обезы, река:
Володимеръ умерлъ есть, а воротися, брате! пойди въ землю
свою; молви же ему моя словеса, пой же ему пѣсни половец-
кія, оже ти не восхочеть, дай ему поухати зелья именемъ
евшанъ». Въ Патерикѣ Печерскомъ ⁴) читаемъ: «и много отъ
врачевъ, волхвовъ же помощи искаше.» Тоже сопоставле-
ніе встрѣчаемъ въ старинной пѣснѣ, гдѣ жена, притворяясь
больною, посылаетъ своего мужа: «ты поди дохтуровъ до-
бывай, волхви-то спрашивати». Мужъ приводитъ къ ней
скомороховъ. ⁵) Въ псковской лѣтописи докторъ Бомелій
названъ волхвомъ ⁶).

f) Оговорить — напустить на кого-нибудь болѣзнь недоб-
рыми или не въ пору сказанными словами; оговоръ — напущен-
ная болѣзнь, заговоръ — заклятіе. Точно также отъ глагола
реку (рѣчь): рѣчить — заговаривать, колдовать, и сложныя
съ предлогами: ворѣ чье — заговариванье, нашептыванье, урѣ-
ки, уроки, сурѣ къ (осурочить, изурочить) — сглазъ, на-
сланная болѣзнь, врѣ къ — болѣзнь, несчастіе, прик.очившіся
человѣку или скотинѣ отъ чужихъ словъ, отъ недоброї по-
хвалы. Въ архангельск. губ. о недугѣ, пропшедшемъ отъ не-
извѣстной причины, говорятъ: уроки взяли; тотъ-же смыслъ
соединяютъ и съ словомъ нарокъ, какъ видно пзъ клятвы:

¹) Пикте, II, 649. — ²) Бодян. О нар. поэз. слав. плем., 33; въ
Молдавіи колдуны врачуютъ пѣніемъ и плясками — О. З. 1828, ч.
ХХХІV, 476—8. См. въ настоящемъ трудѣ выше, стр. 334.—³) П.
С. Р. Л., II, 155.—⁴) Стр. 120.—⁵) Кирша Дан., 15.—⁶) Сахаров.,
І, 6; въ быту дикарей колдунъ, жрецъ, предвѣщатель и лѣкарь
соединяются въ одномъ лицѣ—Фуксъ о чуваш. и черемисахъ, 98.

411

«нарокъ бы тя изнырялъ!» Отъ того-же корня: пророкъ и
рокъ (fatum отъ fari), рѣченія, связывающія съ словомъ
человѣческимъ силу предвѣщаній и могущество всерѣшающей
Судьбы (=суда божьяго); сравни: осуда—сглаживанье,
осудить—сглазить. Оголцить (=оголосить) — наслать
болѣзнь оговоромъ или сглазомъ; отъ зыкать, зычать
(=звучать) происходятъ: озыкъ — сглаживанье, озычать—
сглазить, равно какъ озѣва—порча, озѣвать — спортить
отъ зѣвъ — ротъ (зѣвать — раскрывать ротъ и шумѣть, кри-
чать; озѣпъ — болѣзнь съ испугу или сглазу, озѣпать —
сглазить отъ зепать—кричать ¹). Въ другихъ языкахъ за-
мѣчаемъ подобный-же переходъ отъ понятій говора и пѣнія къ
колдовству и очарованію: sprechen — besprechen, sin-
gen—besingen (заворожить), schwören — кляться, бо-
житься, beschwören—заклинать и гот. svaran — respon-
dere, какъ въ латин. jurare — conjurare, cantare — in-
cantare; др.-вер.-нѣм. galstar, англос. galdor, сканд.
galdr—очарованіе отъ galan—canere; англос. spell—басня,
сказаніе и готс. spill—заклятіе ²). Какъ лат. carmen озна-
чаетъ: пѣснь, заговоръ, врачебное причитанье и юридиче-
ская формула, такъ сканд. rûn (руна) имѣетъ весьма широкой
смыслъ: рѣть, бесѣда, сказаніе, пѣсня, лѣчебное наставленіе,
буква (письмо), загадка, тайна, предвѣщаніе; rûni — совѣт-
никъ, ryndr—колдунъ, др.-вер.-нѣм. rûnên — шептать, rû-
nazan—ворчать, бормотать; у финновъ runo—пѣснь ³). Отъ
санск. ćar — agere, facere, in operе versari (корень этотъ, по
мнѣнію Пикте, сливался первоначально съ kar—facere, откуда
и лат. carmen, и литов. kyrti, kērēti — околдовать), обра-
зовались слова: abhi-ćāra — околдованіе, abhi-ćarin — кол-

¹) О. З. 1852, ХІ, крит., 39; Обл. Сл., 72, 123, 139; Этн. Сб., І,
177. — ²) D. Myth, 1173. — ³) Ibid., 1174; О вліян. христ. на сл.
яз., 103.

412

дунъ (сложныя съ abhi), слав. чара, чаровать, чаровникъ, чародѣй, литов. czeray (множ. число) — волшебство, czeri-ninkas — колдунъ ¹). Слово «чара» употребляется въ слѣдующихъ значеніяхъ: волшебное средство, лѣкарство, отрава (=злое зелье), предвѣшаніе, а у чеховъ ҫага, сага — черта. Черноризецъ Храбръ (XIII в.) говорить: «прежде оубо словяне не имѣть писмен. нѣ чрътами и нарѣзными чтѣхъ и гадахъ еще сжили погани» ²). Отсюда видно соотвѣтствіе славянской чары съ скандинавскою руною. Этихъ данныхъ достаточно, чтобы понять, почему духовенство наше въ числѣ другихъ суевѣрій возставало и противъ народной поэзіи: «многіе человѣчы неразумѣемъ вѣруютъ въ сонъ и въ встрѣчу, и въ полазъ, и въ птичій грай, и загадки загадываютъ, и сказки сказываютъ небылые, и празднословіемъ и смѣхотворіемъ души свои губятъ» ³).

Въ самую раннюю эпоху слово, какъ выражение духовныхъ стремленій человѣка, какъ хранилище его наблюденій и знаній о силахъ обоготворенной грироды и какъ средство для сообщенія съ богами, рѣзко отдѣлилось отъ ежедневнаго обиходнаго разговора эпическимъ тономъ и стихотворнымъ размѣромъ. Священное значеніе рѣчи, обращенной къ божеству или повѣдающей его волю, требовало выраженія торжественного, стройнаго; сверхъ того, всѣ народы на первоначальныхъ ступеняхъ развитія любятъ пѣсенный складъ, который звучнѣе, пріятнѣе говоритъ уху и легче напечатывается въ памяти. Первыя молитвы (молить—молыти, молитви) народа были и первыми его пѣснопѣніями; онѣ являлись плодомъ того сильнаго поэтическаго одушевленія, какое условивалось и близостью человѣка къ природѣ, и воззрѣніемъ на нее, какъ на существо живое, и яркостью первичныхъ впечатлѣній ума,

¹) Пикте, II, 642. — ²) Востокова: Слов. церковнослав., 555; О преподаван. отечеств. языка, II, 176. — ³) Ак. Пест, IV, 35.

413

и творческою силою древнѣйшаго языка, обозначавшаго все въ
пластичныхъ, живописующихъ образахъ. Отъ священныхъ
гимновъ Ведъ вѣетъ истивнымъ, неподдѣльнымъ духомъ поэ-
зіи; заговоры наши также исполнены мастерскими описаніями
природы, въ нихъ замѣчается метръ и подъ часъ народная
рифма: тоже должно сказать и о другихъ произведеніяхъ на-
родной фантазіи, доселѣ-живущихъ въ устахъ поселянъ. Из-
древле поэзія признавалась за пѣкое священродѣйствіе; поэты
были провозвѣстниками божественной воли, людьми вѣщими,
одаренными высшею мудростію, чародѣями и жрецами—vates.
Вдохновеніе низпосылалось богами ¹); они попли своихъ из-
бранниковъ сладкимъ напиткомъ знанія и гармоніи, внушали
имъ обаятельныя пѣсни, и обращеніе Гомера къ музѣ далеко
не было риторическою фразою—въ родѣ тѣхъ, которыми скра
шивались тяжелыя оды прошлаго столѣтія, а напротивъ вы-
звано искреннимъ, сердечнымъ вѣрованіемъ. Сѣверныя саги
предлагаютъ яркія свидѣтельства о той высокой чести, какая
воздавалась нѣкогда скальдамъ ²). Въ старинной чешской пѣс-
нѣ Славой говоритъ брату:

Ai ty Záboiu, pieies srdce k srden.
Piewce dobra miłuiu hozi;
Piei, tobie ot nich dáno. . ³)

Поэтическія выраженія, вызванныя однажды благоговѣй-
нымъ чувствомъ, невольно повторялись потомъ во всѣхъ по-
добныхъ случаяхъ, такъ какъ мысль высказывалась ими въ
такой мѣткой, картинной и общедоступной формѣ, что не тре-
бовалось ни передѣлокъ, ни поясненій; мало по малу выраже-
нія эти становились какъ-бы техническими и получали по-

1) Одиссея, пѣсни VIII и IX.—2) D. Myth., 862.—3) Ж. М. Н.
П. 1840, XII, 130. Переводъ: О Забой! ты поешь отъ сердца къ
сердцу. Добраго пѣвца милуютъ боги; пой, тебя отъ нихъ дано...

414

стоянный, неизмѣняемый личнымъ произволомъ характеръ.
Но какъ вѣщее слово поэтовъ (=языкъ боговъ), по мнѣнію
древняго народа, заключало въ себѣ сверхъестественныя чаро-
дѣйныя свойства, то молитва—мантра ¹) еще въ эпоху Ведъ
переходитъ въ заклятіе или заговоръ, т. е. въ такое мо-
гучее, исполненное неотразимой силы воззваніе, которому са-
ми боги не въ состояніи воспротивиться и отказать. Вмѣстѣ
съ этимъ рождается убѣжденіе, что заклятіе своими заповѣд-
ными вѣрно-произнесенными формулами можетъ творить тоже,
что творятъ небесные владыки: въ Ведахъ gāyatri (олице-
твореніе молитвы) заступаетъ мѣсто Индры и подобно ему
поражаетъ демоновъ и похищаетъ сому ²). Съ теченіемъ вре-
мени священные гимны мало по малу теряютъ первоначаль-
ныя черты мантры и не столько прославляютъ и молятъ бо-
говъ, сколько требуютъ отъ нихъ (=заклинаютъ) исполнить
желанное человѣку. Вѣщія жены и знахари позднѣйшей эпо-
хи, утративъ непосредственную связь съ языческой стариною,
всю сущность дѣла полагаютъ въ могуществѣ чародѣйнаго
слова и сопутствующихъ ему обрядовъ ³).

Въ нашихъ заклятіяхъ (=заговорахъ), не смотря на пска-
женія, какимъ они должны были подвергаться въ теченіи столь
долгихъ вѣковъ, еще теперь можно различить тѣ любопытныя
черты, которыея свидѣтельствуютъ, что первоначально это
были молитвы, обращенные къ стихійнымъ божествамъ. Древ-
нѣйшая обстановка, сопровождавшая нѣкогда молитвенное воз-
ношеніе, отчасти и до сихъ поръ считается необходимымъ
условіемъ силы заговора, отчасти оставленная — изъ обряда
перешла въ формулу. Нѣкоторые заговоры, прежде самаго за-
клинанія или мольбы, предлагаютъ опланіе тѣхъ обрядовыхъ

¹) Мантра — священная пѣснь, гимнъ, совѣтъ, отъ man—думать (славян. мню)—О вліян. христ. на сл. яз., 121—2.—²) Кунъ, 147.— ³) Архивъ ист.-юрид. свѣд., II, ст. Бусл., 42—43.

415

подробностей, съ какими въ древности надо было приступать къ этому священному дѣлу: «вставала я раба божія въ красную утреннюю зорю (или: ранымъ-рано, свѣтлымъ-свѣтло), умывалась ключевой водою (или: утренней росою), утиралась бѣлымъ платомъ, пошла изъ дверей въ двери, изъ воротъ въ вороты—въ чистое поле. Въ чистомъ полѣ охорошилась, навсѣ четыре стороны поклонилась...» Или: «встану я рабъ божій благословясь, пойду перекрестясь изъ избы дверьми, изъ двора воротами, выйду я въ чистое поле, стану навостокъ лицемъ, на западъ хребтомъ.»¹). По этимъ указіямъ, надо было вставать рано, на утренней зорѣ, выходить въ открытое поле, «глядючи на востокъ краснаго солнышка», умываться росою или свѣжей ключевой водою—символомъ небеснаго дождя, дарующаго обиліе и счастіе, и кланяться на четыре стороны. «Кланяться», «бить челомъ» было древнѣйшею формою, въ которой человѣкъ выражалъ свою покорность передъ богами, благоговѣнное поклоненіе имъ²); обращеніе къ востоку — туда, гдѣ восходитъ верховное божество свѣта — ясное солнце, прогоняющее нечистую силу мрака и оживляющее пробужденную природу, изстари было соблюдаемо при молитвенныхъ возношеніяхъ у всѣхъ народовъ; обычай требуетъ строить храмы на востокъ. Владиміръ Мономахъ въ поученіи своемъ говоритъ дѣтямъ: «да не застанетъ васъ солнце на постели; тако бо отець мой дѣянѣшеть блаженый и всі добріи мужи свершеніи: заутренюю отдавше Богови хвалу, и потомъ солнцю въсходящю, и узрѣвше солнце, и прославити Бога съ радостью, и рече: просвѣти очи мои, Христе Боже, и далъ ми еси свѣтъ твой красный!»³) Герои народнаго эпоса молятся на востокъ:

¹) Сахаров., І, 18—19, 33.—²) О вліян. христ. на сл. яз., 122. —
³) П. С. Р. Л., І, 102.

416

Онъ молодецъ ото сна подымастесь,
Утренней росой умывается,
Бѣлымъ полотномъ утирается,
На востокъ онъ Богу молится ¹).

Поморцы, по словамъ г. Верещагина, до сихъ поръ обра-
щаются съ своею молитвою къ востоку ²); но не только они,
также поступаютъ простолюдины и въ другихъ мѣстностяхъ
Россіи ³). У чеховъ въ нѣкоторыхъ случаяхъ отъ лицъ, да-
вавшихъ присягу, требовалось, чтобы они становились лицемъ
на востокъ — противъ утренняго солнца ⁴). По русскому по-
вѣрью, испорченные и больные могутъ ожидать помощи —
не иначе, какъ съ той стороны, откуда восходитъ красное
солнышко: тамъ сокрыта сила могучая, которая можетъ про-
тивостать всякой порчѣ ⁵). Поэтому думаютъ, что заговоръ
дѣйствуетъ цѣлебно только тогда, когда произносится на то-
щакъ, т. е. раннимъ утромъ. Кромѣ восходящаго солнца,
древне-языческія мольбы были возсылаемы и къ ночнымъ
свѣтиламъ — лунѣ и звѣздамъ, и разумѣется по времени совер-
шенія онѣ совпадали съ появлениемъ этихъ свѣтилъ на небѣ.
Увидя въ первый разъ молодой мѣсяцъ, поселяне крестятся
и говорятъ: «молодой мѣсяцъ! дай тебѣ Господи круты рога,
а мнѣ добро здоровье» или: «батюшка свѣтѣлъ мѣсяцъ! золоты
рога тебѣ на стоянье, а мнѣ на здоровье» ⁶), т. е. ga прибы-
ваетъ мое здоровье также, какъ будетъ прибывать, увеличи-
ваться молодой мѣсяцъ (сличп стр. 191—3). Самый закатъ
солнца вызывалъ человѣка къ торжественному заявленію воз-
бужденныхъ въ немъ чувствъ; онъ молилъ потухающее свѣ-
тило не покидать его навсегда, прогнать демона ночи и даро-

¹) Кирша Дан., 258.—²) Очерки архангельск. губ., 149.—³) То
го-же обычная держатся и грубые инородцы (Фуксъ о чувашахъ и
черемис., 71—72).—⁴) Ж. М. Н. П. 1841, т. XXX, ст. Пванишева,
144—5.—⁵) Москв. 1848, Х, 39.—⁶) Ворон. Г. В. 1851, 11. «Ми-
сяцеви золотіе роги, а намъ—щастя и здоровья!»

417

вать на утро новый благодатный день: съ такою наивною дѣтскою мольбою, засвидѣтельствованною гимнами Ведъ, онъ конечно долженъ былъ обращаться къ западу — туда, гдѣ садилось солнце. Молитвы слѣдоват. возглашались и при вечерней зорѣ и ночью при восходѣ мѣсяца и возженіи блестящихъ звѣздъ, при чемъ, слѣдуя старинному обряду, умывались вечерней росою; тѣмъ не менѣе преимущественно онѣ совершались по утру и на востокъ, ибо съ этимъ временемъ и съ этой стороныю соединялась мысль о воскресающемъ царѣ вселенной, о возрождающейся жизни и вмѣстѣ съ тѣмъ о благихъ дарахъ, низпосылаемыхъ богами смертнымъ. Заговоры произносились громкимъ, зычнымъ голосомъ ¹), и доселѣ большая часть ихъ состоитъ изъ молитвенныхъ обращеній къ небу, свѣтиламъ, зорѣ, грому, вѣтрамъ и другимъ стихійнымъ божествамъ. Славянинъ призывалъ Сварога, его дѣтей и внуковъ: «ты, Небо, слышишь! ты, Небо, видишь!... Звѣзды вы ясныя! сойдите въ чашу брачную, а въ моей чашѣ вода изъ загорнаго студенца; Мѣсяцъ ты красный! сойди въ мою клѣть... Солнѣшкоты привольное! взойди на мой дворъ (т. е. пошлите на мой домъ и дворъ счастіе, освятите своимъ свѣтомъ брачную чашу)... Звѣзды, уймите раба божьяго (имярекъ) отъ вина (отъ запоя); Мѣсяцъ, отврати раба отъ вина; Солнѣшко, усмири раба отъ вина!»—«Праведное ты, красное Солнце! спекай у враговъ моихъ, у супостатовъ, у сопротивниковъ, у властей-воеводъ и приказныхъ мужей, и у всего народа божьяго уста и сердца, злыя дѣла и злые помыслы, чтобъ не возносились, не промолвили- не проглаголали лиха сопротивъ меня.» (новгор. губ.)—«Гой еси, Солнце жаркое! не пали и не пожигай ты овощъ и хлѣбъ мой, а жги и пали

¹) Нашептываніе заговоровъ явилось вѣроятно позднѣе, когда въ нихъ стали видѣть таинственное, заповѣдное знаніе, которое должно быть скрываемо отъ всѣхъ непосвященныхъ.

27

418

куколь и полынь-траву». — «Гой еси ты, Зоря Утренняя,
и ты, Зоря Вечерняя! пади ты на мою рожь, чтобъ она рос-
ла — какъ лѣсъ высока, какъ дубъ толста». — «Матушка Зо-
ря Вечерняя, Утренняя, Полуночная! какъ вы тихо
потухаете-поблекаете, такъ бы и болѣзни и скорби въ рабѣ
божіемъ (имя) потухли и поблекли — денныя, ночныя и полу-
ночныя.» — «Мѣсяцъ, ты Мѣсяцъ-серебреные рожки, зла-
тыя твои ножки! сойди ты, Мѣсяцъ, сними мою зубную скорбь,
унеси боль подъ облака. Моя скорбь ни мала, ни тяжка, а
твоя сила могуча; мвѣ скорби не перенесть, а твоей силѣ пе-
ренесть»¹). — «Молодикъ-Молодикъ! (молодой мѣсяцъ) въ
тебе роги золотіи; твоимъ рогамъ не стоять, моимъ зубамъ не
болѣть». — «Молодикъ-гвоздикъ! тоби роги красни, мени очи
ясни; тоби крути роги, мени чорни брови»²). Глядя на серпѣ
луны, дѣвицы вертятся на пяткѣ правой ноги и причитва-
ютъ: «младъ Мѣсяцъ! увивай около меня жениховъ, какъ
я увиваюсь около тебя»³). — «Мать ты моя, Вечерняя Звѣз-
да! жалуюсь я тебя на двѣнадцать дѣвицъ — на Иродовыхъ
дочерей» (—на лихорадки). — «На морѣ-на окіанѣ, на островѣ
на Буянѣ (—въ тучѣ-островѣ, плавающемъ по небесному морю)
живутъ три брата, три Вѣтра: одинъ съверный, другой вос-
точный, третій западный. Навѣйте, нанесите вы, Вѣтры,
печаль-сухоту рабѣ божіей (имя), чтобы она безъ меня дня
не дневала, часа не часовала»⁴). Другія воззванія къ вих-
рямъ, грому, дождю, водамъ и огню очага указаны въ раз-
ныхъ мѣстахъ настоящаго труда, а потому и не приводимъ ихъ
здѣсь. Поэтическія обращенія Ярославны къ солнцу, вѣтрамъ
и Анѣпру представляютъ прекрасный примѣръ стариннаго за-
клятія. Прибѣгая къ обожествленнымъ свѣтиламъ и стихіямъ,

1) Сахаров., І, 22, 24; Совр. 1856, ХІ, с. 5, Библ. для Чт. 1848, ІХ, 57.—2) Номис., 5.—3) Совр. 1856, ІХ, 78.—4) Ворон. Лит. Сб., 384—5.

419

испрашивая у нихъ даровъ счастія и защиты отъ всякихъ
бѣдъ, древній человѣкъ отдавалъ себя подъ ихъ священный
покровъ, чтò выражается въ заговорахъ слѣдующими форму-
лами: «пойду я въ чистое поле — подъ красное солнце, подъ
свѣтлѣмъ мѣсяцъ, подъ частыя звѣзды, подъ полѣтныя облака;
стану я рабъ божій въ чистомъ полѣ на ровное мѣсто, чтò на
прѣстолъ Господа моего, облаками облачуся, небесами
покроюся, наглаву свою кладу красное солнце,
подпояшусь свѣтлыми зорями, обтычуся частыми
звѣздами, чтò вострыми стрѣлами — отъ всякаго злаго не-
дуга» ¹) или: «умываюсь росою, утираюсь (т. е. осушусь)
солнцемъ, облекаюсь облаками, опоясываюсь чистыми звѣзда-
ми» ²). Сила заговора основывается иногда на выраженіи, что
заявляемое человѣкомъ желаніе исходить не отъ него лично,
а отъ признанныхъ имъ боговъ; такъ въ заклятіи, произноси-
момъ съ цѣлію, чтобы пчелиный рой не разлетался изъ назна-
ченного ему улья, говорится: «беру я пчелу, сажаю въ улей.
Не я тебя сажаю, сажаютъ тебя бѣлыя звѣзды, рогоногій мѣ-
сяцъ, красное солнышко, сажаютъ тебя и укорачиваютъ (укро-
щаютъ)» ³). Въ эпоху христіанскую эти древнѣйшія воз-
званія къ стихійнымъ божествамъ подновляются подставкою
именъ Спасителя, Богородицы, апостоловъ и разныхъ угод-
никовъ; въ народные заговоры проникаетъ примѣсь воззрѣ-
ній, принадлежащихъ новому вѣроученію, и сливается во
едино съ языческими представленіями о могучихъ сплахъ
природы: Христосъ - «праведное солнце» отождествляется
съ божествомъ дневнаго свѣта, Пречистая Дѣва — съ крас-
ною Зорею, Илья-пророкъ, Николай-угодникъ и Георгій-по-
бѣдоносецъ заступаютъ мѣсто Перуна; тѣ или другие свя-
тые, получившие въ свое завѣдываніе различные промыслы и

¹) Изъ рукописн. сборника. — ²) Сахаров., І, 19—20. — ³) Ibid., 21.

27*

420

хозяйственныя заботы, призываются въ заговорахъ, смотря
по тому, съ какою именно цѣлью творится заклятіе. Какъ ни
странны, какъ ни дики кажутся подобныя смѣшенія, какъ ни
много искажено и затемнено ими старинныхъ преданій, они
важны тѣмъ, что ярко свидѣтельствуютъ за древне-религіоз-
ный характеръ народныхъ заговоровъ. Многіе заговоры до та-
кой степени были подновлены, что вошли въ составъ требни-
ковъ (сербскихъ и русскихъ) XV—XVII столѣтій подъ име-
немъ молитвъ ¹). Знахири нерѣдко соединяютъ произнесеніе
заговоровъ съ христіанскими молитвами; въ полтавской губ.
наприм., произнеся заклятіе противъ укушенія змѣи: «закли-
наю васъ, гадюки, именемъ Господа нашегоъ Іисуса Христа и
св. Георгія и всѣми небесными силами и проч.», они тот-
часъ-же читаютъ общеупотребительныя молитвы ²).

Когда древнія молебныя воззванія перешли въ заклятія,
чародѣйная сила ихъ была признана именно за тѣмъ поэти-
ческимъ словомъ, за тѣми пластическими выраженіями, кото-
рыя изстари почитались за внушеніе самихъ боговъ, за ихъ
священное откровеніе вѣщимъ избранникамъ: прорицателямъ и
поэтамъ. Заговоры обыкновенно заканчиваются этими форму-
лами: «слово мое крѣпко!» — «слово мое не прейдетъ во
вѣкъ!» — «будьте мои слова крѣпки пѣпки, тверже камня,
лѣпче клею и сѣры, сольчѣй соли, вострѣй меча-самосѣка,

¹) Пам. отреч. лит., II, 353—9; Приложен къ рѣчи Буслаева „О нар. поэзіи въ др.-рус. литер.“, 17—18: Малор. и червонор. нар. думы и пѣсни, 100—²) Полтав. Г. В. 1846, 26. Скопцы, призывая св. Духа, произносять молитву, гдѣ на ряду съ христіанскими представленіями поставлены и силы природы: «прости меня Господи, прости меня пресв. Богородица, простите меня ангелы, архангелы, херувимы, серафимы и вся небесная сила! Прости небо, прости матунка-сыра земля, прости солнце, прости луна, простите звѣзды, простите озера, рѣки и горы, простите всѣ стихіи небесныя и земныя!» (Изслѣд. о скопч. ереси Надеждина, изд. 1845 г., 223, 239.

421

крѣпче булата; что задумано, то исполнится!» — «сіе слово
есть утвержденіе и укрѣпленіе, имъ же утверждается и
укрѣпляется и замыкается... и ничѣмъ — ни воздухомъ,
ни бурею, ни водою дѣло сіе не отмыкается.» ¹) Старинная
метафора уподобила губы и зубы замкѣ, а языкъ ключу, на
томъ основаніи, что тайная мысль человѣка до тѣхъ поръ со-
крыта, заперта, пока не будетъ высказана языкомъ; языкъ
слѣдовательно — ключь, отпирающій тайникъ души человѣ-
ческой. По народной пословицѣ: «губы да зубы — два запо-
ра». Метафора эта нашла для себя знаменательное примѣне-
ніе въ заговорахъ; чтобы указать на крѣпость, нерушимость
ихъ заповѣднаго слова, употребляются слѣдующія выраженія:
«голова моя — коробѣе, а языкъ — замокъ.» ²) — «Тѣмъ
моимъ словамъ губы да зубы — замокъ, языкъ мой —
ключь; и брошу я ключь въ море, останься замокъ въ
ротѣ» или: «мои уста — замокъ, мой языкъ — ключь:
ключемъ замкну, ключемъ запру, замокъ въ море спущу,
а ключь на небеса заброшу». — «Замыкаю свои сло-
веса замками, бросаю ключи подъ бѣлъ-горючь ка-
мень алатырь; а какъ у замковъ смычи крѣпки, такъ мои
словеса мѣтки». ³) — «Ключь моимъ словамъ въ небес-
ной высотѣ, а замокъ въ морской глубинѣ — на ры-
бѣ-китѣ, и никому эту китъ-рыбу не добыть и замокъ не
отпереть окромѣ меня; а кто эту рыбу добудетъ и замокъ мой
отопретъ, да будетъ яко древо, палимое молніей.» ⁴)—

¹) Сахаров., І, 21, 29; Библ. для Чт. 1848, ІХ, ст. Гуляева, 2; Архивъ ист.-юрид. свѣд., ІІ, ст. Бусл., 169 — ²) Свѣточъ 1861, ІІ, 99.—³) Сравни: «Замыкаю свой заговоръ 77-ю замками, 77 цѣпями, бросаю ключи въ окіанъ-море, подъ бѣлъ-горючь камень алатырь. Кто мудренѣе меня взыщется, кто перетаскаетъ изъ моря весь пе- сокъ.—только тотъ разрушитъ заклатіе. Сахаров., І, 23, 27; Со- врем. 1856, ХІ, смѣсь, 5; Библ. для Чт. 1848, ІХ, 50—51. — ⁴) Ibid., 48.

422

«Замкну азъ рабъ божій за тридевять замковъ, выну изъ три-
девять замковъ тридевять ключей, кину тѣ ключи въ чистое
море-окіанъ; и выйдетъ изъ того моря щука златоперая,
чешуя мѣдная, и проглотитъ тридевять моихъ ключей, и
сойдетъ въ глубину морскую. Иникому тоя щуки не поймать,
и тридевять ключей не сыскать, и замковъ не отпирывать, и
меня раба божьяго не испорчивать.» (новгор. губ.) ¹) Эти выра-
женія даютъ заклятію — силу великую; преодолѣть ее, уничто-
жить заклятіе также трудно и невозможно, какъ отперѣть за-
мокъ, ключь отъ котораго закинутъ въ море, или отпереть замокъ,
заброшенный въ окіанъ, ключемъ, закинутымъ въ небеса: «ключь
въ небѣ, замокъ въ морѣ!» ²) Если мы прибавимъ, что также
метафора ключа употреблялась для означенія молніп, отпира-
ющей облачныя скалы (= камень-алатырь), что ходячія по
небу тучи уподоблялись рыбамъ, плавающимъ въ воздушномъ
окіанъ-морѣ (см. гл. XVI); то поймемъ всю мистическую важ-
ность указанныхъ изрѣченій. Какъ языкъ есть ключь къ тай-
намъ души, такъ молнія = огненный языкъ бога-громовника
есть ключь, съ помощью котораго отмыкаются уста Перуно-
вы и раздается его громовое слово. Такимъ образомъ на освя-
щеніе и утвержденіе заклятія призывался громовникъ; скрѣп-
ленный его небеснымъ ключемъ, заговоръ получалъ неодолимую
твердость: «мой заговоръ крѣпокъ, какъ камень-алатырь!» —
«кто камень-алатырь изгложетъ, тотъ мой заговоръ превозмо-
жетъ!» ³) или «тѣмъ моимъ словамъ небо — ключь, земля—
замокъ отнынѣ и до вѣку!» ⁴), т. е. одна только божественная

¹) Сравни: „Отсылаю притку (насланную болѣзнь) на море, на островъ Буянъ, на бѣлый камень латарь; тамъ принимаютъ притку 77 мѣлодцевъ, одинъ мѣлодецъ запирасть притку въ 77 замквѣ, въ 77 ключовѣ; отсылаютъ притку въ окіянъ-море—въ бѣлу-рыбцу. Небо и земля—ключь!“ (Этн. Сб., V, библиогр. указат., 39).—
²) Иллюстр. 1845, 250.—³) Сахаров., I, 26, 30.—⁴) Изъ рукописи сборн.

423

сила, которая можетъ изгрызть облачную скалу и которая весною отпираетъ нѣдра земли, замкнутыя зимнимъ холодомъ, — сила неба съ его весенними грозами въ состояніи предвозвмочь заговоръ.

Могущество заговорнаго слова безгранично: оно можетъ управлять стихіями, вызывать громы, бурю, дожди, градъ и задерживать ихъ, творить урожаи и безплодіе, умножать богатство, плодить стада и истреблять ихъ чумною заразою, даровать человѣку счастіе, здоровье, успѣхъ въ промыслахъ и подвергать его бѣдствіямъ, прогонять отъ хвораго болѣзни и насылать ихъ на здороваго, зажигать въ сердцѣ дѣвицы и юноши любовь или охлаждать пылъ взаимной страсти, пробуждать въ судьяхъ и начальникахъ чувства милосердія, кротости, или ожесточенія и злобы, давать оружію мѣткость и дѣлать воюна неуязвимымъ ни пулями, ни стрѣлами, ни мечемъ, зажиглять раны, останавливать кровь, превращать людей въ животныхъ, деревья и камни, короче сказать: слово это можетъ творить чудеса, подчиняя волѣ заклинателя благотворныя и зловредныя вліянія всей обожествленной природы. Съ нѣкоторыми апокрифическими молитвами народъ соединяетъ такую-же чародѣйную силу; таковъ наприм. «Сонъ Богородицы», о которомъ старинные грамотники утверждали, что тотъ, кто его читаетъ или при себѣ носптъ, будетъ жить во всякомъ благополучіи, тѣлесномъ здравіи, изобилѣи, мирѣ и тишинѣ, въ судахъ и у начальства будетъ въ милости и заступленіи, въ пуди—безопасенъ отъ злыхъ людей, въ лѣсу — отъ звѣря и гадовъ, на водѣ — отъ потопленія, въ бою — отъ оружія; по словамъ народнаго стиха:

Кто эту молитву знаетъ,
Трижды въ день читаетъ,
Спасенъ бываетъ:
Отъ воды и отъ потопу,

424

Отъ огня-отъ пламя,
Отъ лихаго человѣка,
Отъ напрасной смерти. ¹)

Тоже могущество приписываетъ Эдда пѣснямъ Одина ²):
«Я знаю, говоритъ онъ, пѣсню, которая помогаетъ въ битвахъ,
ссорахъ и во всѣхъ заботахъ; знаю и другую, которая необ-
ходима для всѣхъ, какъ цѣлебное лѣкарство отъ болѣзней;
знаю я третью пѣсню, которая налагаетъ оковы на моихъ
враговъ, притупляетъ остріе ихъ оружія, и дѣлаетъ меня недо-
ступнымъ ранамъ; знаю четвертую: если бы врагъ меня одо-
лѣлъ и наложилъ узы на мои члены, то какъ скоро раздастся
моя пѣсня— я свободенъ, съ ногъ спадаютъ цѣпи, съ рукъ—ко-
лодки; знаю пятую пѣсню: летитъ стрѣла, направленная на
рать, и какъ бы скоро она ни летѣла — я могу ее остановить
въ одинъ мигъ», и такъ далѣе. Руны и чародѣйныя пѣсни, по
германскимъ преданіямъ, всесильны: онъ могутъ и умертвить
и охранить отъ смерти, и даже воскресить, дѣлать больными
и здоровыми, заживлять раны, останавливать кровь, наводить
сонъ, гасить пламя пожара, смирять вѣтры и взволнованное
море, насылать бури, дождь и градъ, разрывать цѣпи, ломать
запоры и скрѣплять наложенные узы, разверзать и вновь за-
пирать горы, доставать изъ нѣдръ земныхъ сокровища, дѣлать
оружіе крѣпкимъ и слабымъ наводить и изгонять злыхъ ду-
ховъ, связывать уста звѣрей, руки и ноги воровъ, вызывать
изъ могилъ мертвыхъ, вправлять вывихи ³): все это не болѣе,
какъ метафорическія выраженія, издревле служившія для обо-
значенія небесныхъ явленій, но впослѣдствіи понятыя бук-
вально и примѣненные къ обыкновенному быту человѣка. Какъ
вой зимнихъ вьюгъ мертвитъ и усыпляетъ природу, и какъ
оживляютъ—пробуждаютъ ее звуки весенней грозы, такъ ту-

¹) Кальки Пер., IV, 203, 210—6. — ²) Симрокъ, 92—94 (Odius Runenlied). — ³) D. Myth., 1176—9, 1181.

425

же силу получила и человѣческая пѣсня; какъ шумная гроза проливаетъ кровь—дождь и какъ вихри, разсѣевая облака, останавливаютъ дождевые потоки, такъ и вѣщее слово можетъ то растравлять раны, то заживлять ихъ и останавливать текущую кровь; «потушить пожаръ» значитъ: погасить пламя грозы въ дождевыхъ ливняхъ; «разорвать цѣни» и «отворить крѣпкіе запоры»—разбить тѣ оковы, которые налагаетъ суровое дыханіе зимы на тучи, воды и землю; «отпирать горы и добывать клады»—отпирать облачныя скалы ключемъ-молніей и выводить изъ-за нихъ золотое сокровище солнечныхъ лучей; «вызывать мертвецовъ»—пробуждать грозовыхъ духовъ, спящихъ во время зимы мертвымъ сномъ въ гробахъ-тучахъ. Представленіе тучъ — демонами, дождевыхъ облаковъ — дождными коровами и другими животными, молній — оружіемъ, грозы—битвою и любовнымъ союзомъ, дождя — всеоживляющей водою породило убѣжденіе, что вѣщее слово можетъ распоряжаться нечистою силою, умножать стада, управлять битвами, возбуждать любовь или ненависть, исцѣлять отъ болѣзней и насылать недуги—повѣтріе. Уподобленіе, аналогія играютъ по этому въ заговорахъ самую широкую роль; въ наиболѣе загадочныхъ и наиболѣе богатыхъ миочическими чертами заговорахъ проводится паралель между небесными явленіями природы и тѣми нуждами заклинателя, которые заставляютъ его прибѣгать къ вѣщему слову: какъ потухаетъ кровавая зоря на небѣ, такъ да остановится льющаяся изъ раны кровь (стр. 224); какъ не могутъ устоять демоны противъ громовыхъ стрѣлъ и палицы Перуна, такъ да бѣжитъ непріятель отъ оружія ратника, и т. д. Въ разныхъ главахъ нашегоъ сочиненія мы объяснили многіе изъ такихъ заговоровъ. Хотя въ настоящее время паралель эта не вездѣ осязательна и иныя заклятія повидимому не имѣютъ никакого отношенія къ стихійнымъ божествамъ; но это во первыхъ потому, что мы утра-

426

тили пониманіе стариннаго метафорическаго языка и за обще-
принятымъ значеніемъ словъ не сознаемъ ихъ переноснаго
смысла, а во вторыхъ потому, что самые заговоры донеслись
до насъ значительно-искаженными и нерѣдко въ жалкихъ,
искалѣченныхъ обломкахъ. Отъ зубной боли, напримѣръ, чи-
таютъ слѣдующій заговоръ: «ты, Мисяцю молодыкъ! пытай ты
мертвыхъ и живыхъ: у мертвого зубы не боять? — У мерт-
вого зубы николы не боять, косты задубилы, зубы заними-
лы... Даруй, Господы, щобъ у мене раба божого зубы зани-
милы, николы не болилы» ¹). Другое средство лѣчить зубы
состоитъ въ томъ, что больной долженъ кусать церковную
паперть съ троекратнымъ произнесеніемъ заклятія: «какъ
камень сей крѣпокъ, такъ закаменѣй и мои зубы — крѣпче
камня!» ²) Желаніе заклинателя понятно: онъ требуетъ что-
бы занѣмѣли его зубы, чтобы замерла въ нихъ боль и были
бы они крѣпки и нечувствительны, какъ камень; но спла за-
говорнаго слова въ первомъ случаѣ скрѣпляется обращеніемъ
къ Мѣсяцу, который, какъ свѣтило ночи, признавался за бо-
жество, озаряющее міръ загробный (ночь и смерть— понятія,
постоянно отождествляемыя), а во второмъ — обращеніемъ къ
камню, какъ символу Перунова молота, т. е. молніи, которая
сверхъ того уподоблялась и крѣпкому, ничѣмъ несокрушимо-
му зубу.

Для того, чтобы заклятіе достигало своей цѣли, признавалось необходимымъ точное, вѣрное знаніе его вѣщихъ формулъ; какъ скоро формулы эти позабыты или пизвращены, заклятіе не въ силахъ помочь ни смертнымъ, ни богамъ. Въ битвѣ Тора съ великаномъ Грунгниромъ, по разсказу Младшей Эдды ³), камень, брошенный этимъ послѣднимъ, вонзается въ голову бога. На помощь ему призывается вѣщая Гроа; она

¹) Маркевич., 91.—²) Лѣт. рус. лит., т. IV, 77.—³) Симброкъ, 297.

427

готова пѣть чародѣйныя пѣсни на исцѣленіе Тора, но требуетъ, чтобы онъ возвратилъ ей прежде мужа, смѣлаго Орван дилля, изъ царства великановъ; Торъ исполняетъ условіе, но Гроа такъ обрадовалась возврату своего мужа, что перезабыла вѣщія слова, и осколокъ камня остался навсегда въ головѣ громовника. Въ Калевалѣ повѣствуется, что Вейнемейненъ, дѣлая ладью (корабль—туча, см. гл. ХІ), ранилъ себя въ ногу и кровь (—дождь) побѣжала рѣкою; онъ начинаетъ заговаривать кровь, но на бѣду не могъ припомнить тѣхъ крѣпкихъ словъ, которые словно ключемъ запираютъ глубокія раны, и затопляетъ своею кровью всю страну; наконецъ, послѣ долгихъ поисковъ, онъ находитъ стараго колдуна, который и помогаетъ ему своимъ пѣніемъ ¹).

Итакъ, по глубокому убѣжденію первобытныхъ племенъ, слово человѣческое обладало чародѣйною силою: на этой основѣ возрасло вѣрованіе, доселѣ-живущее у всѣхъ индоевропейскихъ народовъ, что слово благословенія, добраго пожеланія и привѣтствій (здравицъ т. е. пожеланій здоровья при встрѣчѣ и на пиру при «заздравныхъ» кубкахъ) призываетъ на того, кому оно высказывается, счастіе, довольство, крѣпость тѣла и успѣхъ въ дѣлахъ; наоборотъ слово проклятія или злаго пожеланія влечетъ за собою гибель, болѣзни и разныя бѣды. Пѣсня, пропѣтая при святочномъ гаданіи и предвѣщающая добро или зло, непремѣнно исполнится: «сбудется — не ми-nуется!» Благословеніе есть доброе, благое слово (εὐλογία, benedictio)—точно также, какъ проклятіе (male-dictio)—злое, недоброе слово ²); даже похвалы, если она высказана неискренно, съ дурнымъ чувствомъ зависти, тайной злобы и худаго желанія, можетъ изурочить человѣка, почи-му матери, слыша похвалы своимъ дѣтямъ отъ постороннихъ,

¹) ж. М. Н. П. 1846, III, 162—3.—²) D. Myth., 1173.

428

обыкновенно сплевывают для отвращенія порчи. Въ старонѣ-
мецкомъ языкѣ Wunsch (желаніе) равно势льно волшебству.
По ирландскому повѣрью, выговоренное проклятіе семь лѣтъ
носится въ воздухѣ, и въ каждое мгновеніе можетъ пасть на
того, противъ кого было вымолвлено ¹). У албанцевъ вѣра въ
могущество высказаннаго желанія выразилась въ живомъ оли-
цетвореніи: миочическое существо Ора странствуетъ по землѣ,
прислушиваясь къ мольбамъ и проклятіямъ людей и тотчасъ-
же ихъ исполняетъ, какъ скоро они дойдутъ до ея слуха; по-
тому нищіе, получивъ милостыню и высказывая за то своему
благотворителю добрыя пожеланія, заканчиваютъ ихъ такъ:
«да пройдетъ здѣсь Ора и да исполнить все это!» ²) У насъ
вѣрили въ старину, что бываютъ счастливые и несчастные
часы, и доселѣ существуетъ поговорка: «въ добрый часъ ска-
зать, въ худой помолчать»; разсказывая о какомъ-нибудь не-
счастіи или упоминая о нечистомъ духѣ, простолюди спѣ-
шатъ прибавить: «не тутъ (не при насъ) будь сказано!» Та-
кимъ образомъ вѣрованіе въ могущество слова сливается съ
вѣрою въ Судьбу, которая опредѣляетъ людскія доли, смотря
по тому, въ какой кто часъ на свѣтѣ народіля: въ счастливый
или безталанный (см. гл. XXV). И на Русп., и у другихъ сла-
вянъ уцѣлѣло много старинныхъ клятвъ, любопытныхъ по свое-
му эпическому складу и указаніямъ на древнія миочическія пред-
ставленія; всѣ онѣ состоять въ призываніи на нѣдруга караю-
щей руки божества, тяжелыхъ болѣзней и всевозможныхъ
бѣдствій: «о, чтобъ тебя язвило! (пятнало, или стрѣля-
ло)»—«благое тебя поберп!» (благой—безумный; смыслъ
тотъ: «чтобы ты съ ума сошелъ!») — «коломъ тебя въ землю!»
(намѣкъ на осиновый колъ, которымъ прибываютъ умершихъ
колдуновъ и вѣдьмъ). — «Богдай тебя — провалісь ты, сгиб-

¹) *Ibid*., 1177.—²) Ганъ, I, стр 37.

429

ни!» — «няхай на цябе все повътріе!» ¹) и др. Изъ славянскихъ племенъ всѣлъ богаче и здравицами и клятвами сербы, какъ въ этомъ легко убѣдиться изъ сборника В. Караджича. Въ одной сербскойъ пѣснѣ о Маркѣ Кралевичѣ разсказывается, какъ однажды красная дѣвица туркія вытащила изъ воды раненнаго юношу и позвала брата на помощь, а братъ, позарившись на чудесную саблю, убилъ несчастнаго витязя и завладѣлъ егоодеждой и оружіемъ. Возмущенная такимъ чернымъ дѣломъ, дѣвица произноситъ на брата проклятие:

За што, брате, да од Бога наłеш!
За што згуби мога побратима?
На што си се, болан, преварио?
А на једну сабл(ь)у оковану!
Еда Бог да—одсекла ти главу! ²)

И проклятіе исполняется буквально; Марко Кралевичъ встрѣчаетъ турка, любуется саблею, спрашиваетъ, какъ и откуда онъ добылъ ее? и выслушавъ разсказъ, тою-же саблею отсѣкаетъ ему голову ³). Особенно-спасительно родительское благословеніе и особенно-страшна родительская клятва, по самой важности отцовской и материнской власти, которая такъ слѣпо и непритворно уважалась въ патріархальномъ быту ⁴). Въ казацкихъ пѣсняхъ съ твердостью неоспоримой истины высказано:

> Якъ не будемъ отцю й матери правды казати,
> То буде насъ отцевська й материньска молитва карати!

Этой кӑрѣ приписываютъ казаки и бурю нӑ морѣ и неудачную битву съ турками, припоминая, что при отъѣздѣ своемъ

¹) Обл. Сл., 10—11, 87, 273; Сынъ Отеч. 1840 т, V, 283. Клятбовать—нарекать зло на кого (Обл. Сл., 84).—²) Переводъ: „Братъ, Богъ да накажетъ тебя! за что згубилъ моего побратима? на что ты, безумный, польстился? На одну кованую саблю; далъ бы Богъ, чтобъ она отсѣкла твою голову!“ — ³) Сри. н. пјесме, II, 340—4.— ⁴) Ibid., № 7.

430

йзъ дому они не взяли опрощенья ни съ отцемъ, ни съ матерью, и слѣдовательно не получили ихъ напутственнаго благословенія ¹). Въ малорусскихъ пѣсняхъ неразъ жалуется дѣвица на свое горькое житье, которое выпало ей на долю, потому что недобрая мать кляла ее въ дѣствѣ ²):

„Десь ты мене, маты, въ барвинку купала,
Купаючи проклынала, щобъ доли не мала?
—Проклынала, доню, тогда твою долю:
Нà гору йшла, тебе несла, ще-й воды набрала.
„Було-бъ тоби, маты, водыци не браты,
И моеи счастя-доли да-й не проклинаты!
—Ще я тогда, доню, долю проклынала,
Якъ у степу пры дорози пшеныченьку жала,
Пшеныченьку жала, снопа заробляла,
А ты мини, моя доню, спаты не давала.
„Було-бъ тоби, маты, пшеныци не жаты,
И моеи счастя-доли да-й не проклынаты!
—Ище тогда, доню, долю проклынала:
Мала ничка-Петривочка, я всю ничь не спала,
Всю ничку не спала, тебе колыхала...
„Було-бъ тоби, маты, та-й не колыхаты,
И моеи счастя-доли да-й не проклынаты!"

Злое, неосторожно-сказанное въ сердцахъ слово, хотя бы безъ всякаго желанія, чтобъ оно сбылося, по народному повѣрью, никогда не остается безъ худыхъ послѣдствій. «Чтобы тебя буйнымъ вѣтромъ унесло!» говоритъ въ сказкѣ красная дѣвица, не добудившись своего милаго, — и въ ту-же минуту подхватило его вихремъ и унесло далеко-далеко въ безвѣстныя страны ³). Если отецъ или мать скажетъ своему дѣтищу, особенно въ недобрый часъ, нехорошее слово: «чортъ бы тебя бралъ!... изыми тя!... унесися!» — быть ребенку между заклятыми, т. е. попасть въ число тѣхъ, которые унесены нечис-

¹) Сборн. украин. пѣсень, 19, 24, 51. — ²) Метлинск., 275—8.—
³) Н. Р. Ск., VIII, 12; см. также Семеньск., 82.

431

тою силою. Въ народѣ нашемъ ходитъ множество разсказовъ о томъ, какъ пропадали такимъ образомъ отверженныя дѣти ¹).

На могущество слова опиралась и древняя, языческая при-
сяга (въ старинныхъ памятникахъ рота и клятва ²), по-
тому что она состояла въ торжественномъ призываніи на свою
голову различныхъ казней («божьей кары»)—въ случаѣ, если
произносимый человѣкомъ объѣтъ будетъ нарушенъ, или если
даваемое имъ показаніе—ложно. Договоръ Игоря съ греками
былъ скрѣпленъ этими словами: «да не имуть (нарушители
мира) помощи отъ Бога, ни отъ Перуна, да не ущитяться щи-
ты своими и да посѣчени будуть мечи своими, отъ стрѣлъ
и отъ иного оружія своего, да будуть раби въ вьсь вѣкъ въ бу-
дущій». Въ договорѣ Святослава это выражено такъ: «да имѣ-
емъ клятву отъ Бога... и да будемъ колоти (—долоти) яко зо-
лото (стр. 195), и своимъ оружьемъ исѣчени будемъ». Доселѣ-
обращающіяся въ народѣ божбы и клятвы указываютъ на то-
же: «душа вонъ!»—«Лопни мои глаза (ослѣпнуть мнѣ!), коли
говорю неправду!» — «Сейчасъ сквозь землю провалиться!» —
«Съ мѣста не сойдти!»—«Убей меня Богъ!» (серб. «да ме Бог
убије!»—«Бій сила божа!» польск. «niech mię Pan Bog zabije!»)
и проч. ³).

¹) Н. Р. Ск., V, 48; VIII, 19 и стр. 453—4; „День“ 1862, № 52, стр. 14.—²) Рота—санск. art сближается съ готск. rathjo, сканд. raeda, лат. ratio, лит. rota и rodas; ротьникъ — присяжный союзникъ, ротитися—давать клятву; клятва въ област. говорахъ употребляется въ смыслѣ божбы—Изв. Ак. Н., III, 291—2; О. 3. 1851, VII, ст. Бусл., 3; Обл. Сл., 85.—³) Изв. Ак. Н., III, 292—4.

432

VIII.

ЯРИЛО.

Небесная гроза, съ ея бурными вихрями и дождевыми лив-
нами, обожалась литовско-славянскимъ илеменемъ въ образъ
Перуна, память о которомъ до сихъ поръ живо сохраняется у
бѣлоруссовъ и литовцевъ. Бѣлоруссы представляютъ его стат-
нымъ, высокаго роста, съ черными волосами и длинной золо-
той бородою: возсѣдая на пламенной колесницѣ, онъ разъѣз-
жаетъ по небу, вооруженный лукомъ и стрѣлами, и разитъ
нечестивыхъ; ¹) а литовцы еще помнять о девяти сплахъ Пер-
куна и тридевяти его названіяхъ ²). Какъ божество, посыла-
ющее дожди, Перунъ явился творцемъ земныхъ урожаевъ, по-
дателемъ пищи, установителемъ и покровителемъ земледѣ-
лія. Земля, по народному русскому повѣрью, не растворяет-
ся (= не открываетъ свопхъ нѣдръ на рожденіе злаковъ) до
перваго весенняго грома, т. е. до выѣзда на небо Перуна въ
его громовой колесницѣ (= облакѣ); ³) съ этимъ повѣрьемъ

¹) Приб. къ Ж. М. Н. П. 1846, 17.—²) Къ сожалѣнію г. Микуцкій, у котораго мы заимствовали это свѣденіе, не приводитъ ни названій Перкуна, ни подробностей о его девяти сплахъ (Пзв. Ак. Н., І, 114). Географическія имена, указывающія на древнее поклоненіе Перуну, встрѣчаются въ Литвѣ и въ славянскихъ земляхъ: въ Сербіи гора Перуна-Дубрава, въ весьегонскомъ уѣздѣ Перунина пустынь, въ ржевскомъ — Перуново, въ полоцкомъ повѣтѣ — Піоруново (Рус. прост. праздн., І, 14); по лѣтописному свидѣтельству брошенный въ Днѣпръ идолъ Перуна поплылъ по теченію, „и проиде сквозь порогы, изверже й вѣтръ на рѣнѣ, и оттолѣ прослу Перуняна рѣнь, якаже и до сего дне слыветъ“ (П. С. Р. Л., І, 50).—³) Маркевич., 7; Полтав. Г. В. 1846, 18; Сарат. Г. В. 1844, 8. О животныхъ, подверженныхъ зимней спячкѣ, говорятъ, что они не прежде пробуждаются, какъ послѣ перваго грома.

433

согласуется другое, что весенніе вѣтры, дующіе изъ ясени,
разбиваютъ почку деревьевъ ¹): слѣдоват. и деревья начинаютъ
распускаться только съ пробужденіемъ бога-громовника, въ
свитѣ котораго шествуютъ весенніе вѣтры, пригоняющіе дож-
девыя облака. Поэтому дождь называется крестьянами кор-
милецъ ²), и при накрапываніи перваго весенняго дождя
къ нему обращаются съ такимъ окликомъ:

Полнвай, дождь!
На бабину рожь,
На дѣдову пшеницу,
На дѣвкинъ лёнъ
Полнвай ведромъ.
Дождь, дождь! припусти,
Посильный, поскорѣй,
Насъ ребятъ обогрѣй ³).

Когда раздастся ударъ перваго грома — всѣ спѣшать умыть-
ся водою, которая въ это время молодить и кра-
сить лицо, даетъ здоровье и счастье; туже чудесную
силу приписываютъ и дождю, и дѣвицы при первой весенней
грозѣ умываются имъ или водою съ серебра и золота и
утираются чѣмъ нибудь краснымъ ⁴): серебро и золото —
эмблемы блестящихъ лучей лѣтняго солнца или золотистыхъ
молній, а вода—эмблема дождя, который обновляетъ (= моло-
дить) землю, украшаетъ ее зеленью и цвѣтами и водворяетъ на
ней общее довольство. ⁵) Объ этомъ обыкновеніи упоминаетъ
и царская грамота 1648 года: «И въ громное громленіе на рѣ-

¹) Рус. въ св. посл., II, 12.—²) Послов. Даля, 1029.—³) Сахаров., II, 83.—⁴) Иллюстр. 1846, 333; Маякъ, ХІ, 15.—⁵) Кто умоется при первомъ весеннемъ громѣ, тотъ въ продолженіе цѣлаго года будетъ безопасенъ отъ пораженія молніей — Терещ., VI, 7, 50; Молодикъ 1844, 89; Сахаров., II, 83; Ч. О. И. и Д., годъ 1, II, 21. При первомъ громѣ мущины, у которыхъ болитъ спина или поясница, силятся приподнять что-нибудь, думая, что отъ этого прибываютъ силы и здоровье—Рус. Бес. 1856, I, ст. Максим., 63.

28

434

ках и въ озерахъ купаются, чаютъ себѣ отъ того здравія, и
съ серебра умываются» ¹). И по преданіямъ другихъ народовъ
богу-громовнику приписывали дары земнаго плодородія, его
молили орошать пашни и давать ростъ и зрѣлость нивамъ; ²)
на шведскихъ островахъ донынѣ, при посѣвѣ хлѣба, кладутъ
въ коробку съ зерномъ и «громовую стрѣлку»; въ Зеландіи эти
стрѣлки разбрасываютъ по засѣяннымъ полямъ, чтобъ уро-
жай былъ хорошій; многія травы и растенія получили назва-
нія, указывающія на громовника, какъ на ихъ общаго питате-
ля. По сказанію Эдды пахари по смерти находятъ успокоеніе
отъ жизненныхъ трудовъ въ царствѣ Тора. ³) Тоже божество
наказываетъ и за непочтеніе къ хлѣбу; у словаковъ есть
преданіе, что Parom, увидя, какъ одна безразсудная мать под-
тирала своего обмаравшагося ребенка хлѣбными колосьями,
грозно загремѣлъ надъ нею — и въ туже минуту и мать и
дитя окаменѣли. ⁴) Въ искусствѣ воздѣлывать землю плугомъ
арійскія племена видѣли божественное изобрѣтеніе, и самая
лѣтняя гроза изображалась въ поэтической картинѣ вспахи-
ванья облачнаго неба громоноснымъ Перуномъ (г.л. ХІ). Такъ
какъ, по другому воззрѣнію, таже гроза уподоблялась битвѣ;
то, сближая оба эти представленія, народная фантазія допуска-
етъ сравненіе битвы съ воздѣлываніемъ пашни. «Чръна земля,
говоритъ Слово о полку, подъ кошыты костьми была посѣяна,
а кровію польяна, тугою взыдоша по русской земли»; сравни
съ пародною пѣснею: «за славною за рѣчкою Утвою распахана
была пашенка яровая; не плугомъ была пахана, не сохою, а
вострыми мурзавецкими копьями; не бороною была взборонова-
на, а коневыми рѣзвыми ногами; не рожью была посѣяна, не
пшеницею — козачьими буйными головами; не сильнымъ дож-

¹) Ак. Ист., IV, 35. — ²) D. Myth., 160. — ³) Die Götterwelt, 225, 228—9.—⁴) Nar. zpiewanky, I, 5.

435

дичкомъ всполивана — козачьими горючьми слезами» ¹). Такія поэтпческія сравненія возникали подъ непосредственнымъ вліяніемъ языка, который понятія грозы, битвы и оранья выражалъ родственными звуками, такъ какъ со всѣми ими нераздѣльна одна и таже мысль о разящемъ остріѣ и напосимой ранѣ: орать — «рѣзать» землю плугомъ, ратай — пахарь и рать, ратникъ; пахать доселѣ сохраняетъ въ област. нарѣчіяхъ древнѣйшее значеніе «рѣзать», наприм. пахать хлѣбъ, мясо. ²)

Мы уже говорили о древнѣйшемъ представленіи грозы брачнымъ торжествомъ, любовною связью, въ какую вступалъ богъ-громовникъ съ облачною или водяною (=дождепосною) нимфою (стр. 329), за которою неся онъ въ порывахъ бури, какъ дикой охотникъ за убѣгающей жертвою, схватывалъ ее и заключалъ въ свои пламенныя объятія; ним фа означаетъ въ греческомъ не только миоческое олицетвореніе дождевой тучи, но и вообще «новобрачную, невѣсту»; въ Малороссіи говорятъ: «коли дощь йде кризь солнце, то чортъ дочку замижъ виддае»; тоже повѣрье соединяется и съ вихрями, обыкновенными спутниками грозы: на Украйнѣ вихрь называется «чортово висилле» (свадьба), а въ великорусскихъ деревняхъ думаютъ, что въ это время «чортъ съ вѣдьмою вѣнчается» ³); у сербовъ есть поговорка: «бура гони, враг се жени». ⁴) Туча олицетворялась существомъ женскимъ, прекрасною полногрудою нимфою, питающею своими материнскими сосцами (= молокомъ дождя) весь дольній міръ; сжимая ее въ своихъ объятіяхъ, богъ-громовникъ съединялся съ нею молніей, какъ

¹) Украинскія пѣсни: „чорна роля заорана и кулями засѣяна, бѣлымъ тѣломъ зволочена и кровѣю сполощена.“ — „Уже почавъ винь землю конськими копытами орати, кровѣю молдавською поливати“—Ист. очер. рус. слов., І, 212—3. — ²) Изв. Ак. Н., IV, 413.—³) Номис., 282; Послов. Даля, 1028.—⁴) Сри. н. посл., 30.

28*

436

мужскимъ дѣтороднымъ членомъ, и проливалъ назем-
лю оплодотворяющее сѣмя дождя. Согласно съ этимъ, въ
другихъ метафорическихъ представленіяхъ, громовникъ свер-
литъ гору-облако буравомъ, и проникая въ ея нѣдра
извивающимся змѣемъ (=молніеї), выпиваетъ тамъ дра-
гоцѣнный напитокъ-дождь (стр. 395); тѣмъ-же орудіемъ свер
литъ онъ и тучу-дерево, возжигая въ ней пламя небес-
ной грозы — точно также, какъ на землѣ живой огонь добы-
вался въ древности быстрымъ вращеніемъ деревяннаго свер-
ла, вложеннаго въ круглое отверстіе дубоваго обрубка. Это
понятіе сверлящаго бурава прилагалось и къ мужскому дѣ-
тородному члену (см. гл. ХІХ). Птакъ молнія приня-
лась за фаллюсъ громовержца, который потому является въ
мпөическихъ сказаніяхъ великимъ оплодотворителемъ, бо-
гомъ, надѣленнымъ незсякаемою силою любострастія, посто-
янно-ишущимъ чувственныхъ наслажденій, покровителемъ люб-
ви и брачныхъ союзовъ. Отсюда возникъ греческій миенъ объ
Уранъ, лишенномъ мужской силы. *Οἶρανός* — небо; обыч-
ный эпитетъ, придаваемый ему: ἀστερόες указываетъ на связь
этого имени съ ночнымъ небомъ, а слѣдов. и съ небомъ, по-
мраченнымъ грозовымъ тучами, такъ какъ оба эти понятія
отождествлялись; соотвѣтствующее слово въ санскритѣ *Va-
runa* — богъ водъ, первоначально: владыка облачныхъ пото-
ковъ. Уранъ, по сказанію Гезіодовой Теогоніи, царствовалъ
надъ вселенnoю и въ любовномъ вожделѣніи облегалъ богиню
Гею = мать-сыру землю; но Кроносъ, сынъ его, отрѣзалъ у
отца серпомъ дѣтородныя части и присвоилъ сеєб верховное
владѣество падъ міромъ, т. е. зимнія тучи (= злобные тита-
ны, порожденіе того-же облачнаго Урана; Кроносу дается тотъ-
же титаническій характеръ) своимъ холоднымъ дыханіемъ оцѣ-
пенили природу, отняли у лѣтняго неба его плодотворящую спо-
собность, и царство лѣта смѣнплось царствомъ зпмы, которое и

437

продолжалось до тѣхъ поръ, пока не родился у Кроноса могу-
чій Зевсъ. Возмужавши, Зевсъ вступилъ въ битву съ отцемъ
и титанами и низвергъ ихъ въ тартаръ, т. е. съ новою весною
нарождается юный богъ-громовержецъ, торжествуетъ надъ зим-
ними тучами и туманами и овладѣваетъ царственною властію.
Естественную преемственность этихъ явленій миетъ выразилъ
смѣною небесныхъ владыкъ; зима смѣняетъ лѣто и яѣто зиму—
подобно тому, какъ сынъ-царевпчъ наслѣдуетъ престарѣлому
отцу. Отнятіе мужской силы Урана происходитъ во время осен-
нихъ грозъ и совершается серпомъ, въ которомъ нѣмецкіе
ученные усматриваютъ поэтическое изображеніе радуги; но
можно допустить и другое объясненіе: комъ радуги, серпомъ
представлялся и молодой мѣсяцъ; какъ свѣтило ночи, а ночь
приравнивалась темнымъ тучамъ и туманной зимѣ, серповид-
ная луна могла навести на мысль о губительномъ орудіи въ
рукахъ демоновъ. Изъ каплей пролившейся крови Урана
(= дождя) возстаютъ змѣголовыя эрпнніи и потрясающіе
копьями гиганты, т. е. изъ подымающихся паровъ рождаются
демоническія существа тумановъ и тучъ. Подобно тому изъ
каплей сѣмені, которыя обронилъ Гефестъ, преслѣдуя Аθину,
произошелъ змѣй Έργῳδνίος ¹). Изъ того-же уподобленія мол-
ніи — мужескому дѣтородному члену возникло религіозное
чествованіе фаллюса. Во всѣхъ древнѣйшихъ религіяхъ, въ
основу которыхъ легко обожаніе творческихъ силъ природы,
придавалось любовнымъ связямъ священное значеніе; такъ
было у индѣйцевъ, персіанъ, въ Антіохіи, Вавилонѣ и Египтѣ.
Въ Бенаресѣ до позднѣйшаго времени хранилось изображеніе
лингама, признаваемое за аттрибутъ самаго Шивы; страна, гдѣ
лежитъ этотъ городъ, почитается святою. ²) У грековъ и
римлянъ на праздникъ Діониса (Вакха) торжественно носили

¹) Der Ursprung der Myth., 129, 139, 143.—²) Ж. М. Н. П. 1837, VII, 7.

438

изображеніе фаллюса, какъ священный символъ весенняго плодородія, какъ знаменіе бога, проливающаго съ неба плодоносное сѣмя дождя; подобныя изображенія употреблялись въ старину, какъ спасительные амулеты, и дѣлались иногда крылатыми, чтò указываетъ на быстролетную громовую стрѣлу. ¹) Такой существенный, наиболѣе характеристикный признакъ владыки громовъ, какъ весенняго оплодотворителя, долженъ былъ усвоить за нимъ особенное прозваніе, выражающее именно это отношеніе его къ природѣ; впослѣдствіи прозваніе это принимается за собственное имя и выдѣляется въ представленіе особеннаго божества. Ноʻтакъ какъ могучій громовникъ творитъ земные урожаи не только дождевыми потоками, но и ясными лучами солнца, выводимаго имъ изъ-за густыхъ тумановъ зимы и какъ-бы вновь возжигаемаго молніеноснымъ свѣточемъ; то понятно, что въ образѣ бога- оплодотворителя должны были сочетаться черты властителя весеннихъ грозъ съ чертампцаря весенняго солнца. Подобное сліяніе видѣли мы уже въ женскомъ олицетвореніи богини, равно принимаемой и за прекрасную дѣву-солнце и за воинственную громовницу (стр. 226). Богъ-оплодотворитель, представитель благодатной весны, назывался у германцевъ Фро или Фрейръ, у славянъ — Ярило. Frô признавался покровителемъ любви и браковъ; отъ него зависѣли и дожди и ясная погода, урожаи нивъ, счастіе и благосостояніе смеренныхъ. Шведы чтили его, какъ одного изъ главнѣйшихъ боговъ, и въ Упсалѣ идолъ его стоялъ возлѣ Тора и Водана. Адамъ Бременскій называетъ его Фрикко и высказывается о немъ этою замѣчательною фразою: «tertius est Fricco, pacem voluptatemque largiens mortalibus, cujus etiam simulacrum fingunt ingenti priapo» ²). Самое имя Frô роднится съ сканд.

¹) Der Ursprung der Myth., 163.—²) Переводъ: Третій богъ былъ Фрикко, дарующій смертнымъ миръ и наслажденіи, котораго даже

439

fríof — съмя, fríofr — плодовитый. При совершеніи свадьбѣ ему приносили жертвы. Весною, празднуя его возвращеніе, шведы возили въ колесницѣ изображеніе этого бога. Указаннымъ на связь Фрейра съ громовникомъ служатъ его полеты на баснословномъ боровѣ (см. гл. XIV) и блестящій мечь (=молнія), который самъ собою поражаетъ великановъ тучъ (reifriesen). Богу Фро соотвѣтствуетъ богиня Frowa (Freyja)—тоже, чтò рим. Liber и Libera, славян Ладо и Лада ¹). Въ пѣсенныхъ припѣвахъ Ладу дается прозваніе дѣда, какимъ обыкновенно чествовали Перуна (см. ниже): «ой Дидъ-Ладо!» Къ нему обращается хороводная пѣсня: «а мы просо сѣяли-сѣяли», намекающая на древнюю умычку женъ; имя Лада сопровождаетъ и другую пѣсню о варкѣ пива, которое, какъ метафора дождя, играла важную роль въ культѣ громовника ²).

Значеніе Ярила выполнѣ объясняется изъ самаго его имени
п сохранившихся о немъ преданій. Корень яр совмѣщаетъ въ
себѣ понятія: а) весенняго свѣта и теплоты, б) юной, стреми-
тельной, до неистовства возбужденной силы, в) любовной
страсти, похотливости и плодородія: понятія, неразлучныя съ
представленіями весны и ея грозовыхъ явленій. У карпат-
скихъ горцевъ яръ (пол. iar, iaro, чешск. gar, garo) —
весна, т. е. ясное и теплое время года ³), ярець — май;
костромск. яръ — жаръ, пыля («какъ горѣла деревня, та-
кой былъ яръ на улицѣ, что подступиться не въ мочь!»),
серб. јара — жаръ печи, јарко сунце — тоже, что наше
«красное солнце». Въ нѣмецкихъ нарѣчіяхъ слово это перешло
въ обозначеніе цѣлаго года — jahr (гот. jêr, др.-вер.-нѣм.

кумиръ изображаютъ съ огромнымъ приапомъ. — ¹) D. Myth., 193;
Die Götterwelt, 239—240. — ²) Сахаров., І, 27—28.—³) Галицкая
пословица: «яръ — нашъ отецъ и мати; хто не посѣе — не буде
збирати.»

440

jâr, др.-сак. gêr, англос. gear, англ. year, сканд. âr), по-
добно тому, какъ наше лѣто (сближаемое Я. Гриммомъ съ
нѣм. lenz, lenzo) получаетъ тотъ-же самый смыслъ въ вы-
раженіяхъ: прожить столько-то лѣтъ, договориться на такое-то
число лѣтъ, и др. Затемнившееся въ сознаніи, старинное значе-
ние слова jahr было впослѣдствіи подновлено прибавкою эпите-
та: frühjahr (=frühling) — раннее время года, весна; срав-
ни: it. primavera, фр. printemps. Прилагательныя ярій,
переярій въ курск. губ. употребляются, говоря о живот-
ныхъ, въ смыслѣ: второгодняго — пережившаго одну весну. ¹)
Ярій воскъ — чистый, бѣлый («горитъ свѣча воску яра-
го»), ярыя пчелы — молодыя, весенняго роенья; чехи тотъ-
же эпитетъ, кромѣ пчелы и воска, придаютъ и меду. Яро-
водье — высокая, стремительно-текущая вода весенняго разли-
ва рѣкъ; яръ — быстрина рѣки и размоина отъ весенней во-
ды; яро — сильно, шибко, скоро, яровый (яроватый) —
скорый, нетерпѣливый, готовый на дѣло, яровистый —
бойкой, ярій (ярный) — сердитый, вспыльчивый, разра-
жительный, сильный, разъ-ярěнный — страшно разра-
женный, неукротимый, серб. јарити се — гнѣваться. Внут-
реннія движенія души своей древній человѣкъ не иначе могъ
выразить, какъ чрезъ посредство тѣхъ уподобленій, какія
предлагала ему внѣшняя, видимая природа, и такъ называе-
мыя отвлеченные понятія первоначально носили на себѣ мате-
ріальный отпечатокъ; это и теперь слышится въ выражені-
яхъ: пылкая, пламенная, горячая любовь, теплое чув-
ство, разгорячиться, вскипѣть, вспылить (отъ пылъ
= пламя; нѣм. in hitze kommen) — прийдти въ гнѣвъ, раз-
жечь въ комъ ненависть, желаніе мести, опала — царскій
гнѣвъ, пожигающій словно огопь, и проч. Яровать — ки-

¹) D. Myth., 715; O. Z. 1852, V, крит., 45—48; Приб. къ Изв. Ак. Н.,
I, 30.

441

пѣть и обрабатывать поля подъ весенніе посѣвы; яровина (яровинка) — весною посѣянный (яровой) хлѣбъ, серб. јаро жито, пол. iare zbože, ярица — пшеница, серб. јарица — тоже и јарина — лѣтніе плоды, яровикъ, яровищ е — поле, засѣянное яровымъ хлѣбомъ. Ярость — гнѣвъ и похоть, ярунъ — похотливой, по-ярый — пристрастный къ чему-нибудь («онъ пояръ до вина, до женщинъ»), яриться — чувствовать похоть, серб. јарич — любовный жаръ ¹) Тѣже самыя значенія соединяются, какъ увидимъ ниже, и съ корнемъ буї, синонимическимъ рѣченію яръ.

Воспоминаніе объ Ярилѣ живѣе сохранилось въ Бѣлоруссіи, гдѣ его представляютъ молодымъ, красивымъ и, подобно Одину, разѣзжающимъ на бѣломъ конѣ и въ бѣлой мантии; на головѣ у него вѣнокъ изъ весеннихъ полевыхъ цвѣтовъ, въ лѣвой рукѣ держитъ онъ горсть ржаныхъ колосьевъ, ноги босыя. Въ честь его бѣлоруссы празднуютъ время первыхъ посѣвовъ (въ концѣ апрѣля), для чего собираются по селамъ дѣвушки, и избравъ изъ себя одну, одѣваютъ ее точно такъ, какъ представляется народному воображенію Ярило, и сажаютъ на бѣлаго коня. Вокругъ избранной длинною вереницею извивается хороводъ; на всѣхъ участникахъ игрища должны быть вѣнки изъ свѣжихъ цвѣтовъ. Если время бываетъ теплое и ясное, то обрядъ этотъ совершается въ чистомъ полѣ — на засѣянныхъ нивахъ, въ присутствіи стариковъ. Хороводъ возглашаетъ пѣсню, въ которой воспѣваются благія дѣянія стариннаго бога, какъ онъ ходитъ по свѣту, роститъ рожь нанивахъ и даруетъ людямъ чадородіе:

> А гдзѣжъ јонъ нагою —
> Тамъ жито капόю,

¹) Обл. Сл., 175, 274; Доп. обл. сл., 313; Срп. рјечник, 247.

442

А гдзѣжъ ѳонъ ни зырне—
Тамъ кōласъ зацівицё! ¹)

Тамъ, гдѣ ступалъ старинный богъ своими босыми но-
гами, тотчасъ выростала густая рожь, а куда обращались его
взоры — тамъ цвѣли колосья. И по представленіямъ другихъ
народовъ: гдѣ проходили боги, тамъ подымались изъ земли
роскошные злаки; на мѣстѣ, гдѣ Зевсъ заключилъ Геру въ
свои объятія, зазеленѣли травы, запестрѣли цвѣты и низпала
на нихъ обильная роса ²); въ народныхъ сказках красавица
—богиня Весна, выступая въ свой брачный путь — къ ожи-
дающему ее жениху, наполняетъ воздухъ благовоніемъ, а подъ
стопами ея выростаютъ прекрасные цвѣты ³). Въ деревняхъ
Великой и Малой Россіи весенній праздникъ Ярилу перешелъ
въ чествованіе Юрьева дня (см. гл. XIII); собственно-же подъ
именемъ Ярилова праздника извѣстны были эдѣсь и удержи-
вались весьма долгое время тѣ игрища, которыея древле совпа-
дали съ периодомъ удаленія лѣтняго солица нà зиму. Тогда со-
вершался знаменательный обрядъ похоронъ Ярила; пзобра-
женіе его дѣлалось съ огромнымъ мужскимъ дѣто-
роднымъ членомъ и полагалось въ гробъ; похороны со-
провождались плачемъ и завываніемъ женщинъ ⁴) — точно
также, какъ у финикіанъ и другихъ древнѣйшихъ народовъ
смерть фаллюса оплакивали женщины, прпнимавшія участіе
въ религіозной церемоніи его погребенія. Этимъ обрядомъ вы-
ражалась мысль о грядущемъ, послѣ лѣтняго солоноворота,
замираніи плодотворящей силы природы, о приближающемся
царствѣ зимы, когда земля и тучи замыкаются морозами, громъ
перестаетъ гремѣть, молнія — олистать, дождь — изливаться
на поля и сады. Обрядовая обстановка, съ какою праздновали

¹) Приб. къ Ж. М. Н. П. 1846., 20—21. — ²) D. Myth., 306. —
³) Гальтрихъ, 39. —⁴) Подробности см. въ главѣ о народныхъ празд-
никахъ.

443

богу Ярилу въ разныхъ мѣстностяхъ, указываетъ на тѣсную
связь его съ лѣтними грозами, на тождественность его съ дож-
дящимъ Перуномъ: опьяненіе виномъ, какъ символомъ без-
смертнаго напитка боговъ (=дождя), бѣшеныя пляски, сладо-
страстные жесты и безстудныя пѣсни (символы небесныхъ
оргій облачныхъ дѣвъ и грозовыхъ духовъ) напоминали древ-
нія вакханаліи; какъ на праздникахъ Діонису главная роль
принадлежала вакханкамъ, такъ и въ вышеописанномъ бѣло-
русскомъ игрищѣ совершеніе обряда исключительно возлагает-
ся на дѣвницъ. Въ воронежской губ. лицо, избранное представ-
лять Ярила, убиралось цвѣтами и обвѣшивалось бубенчика-
ми и колокольчиками, въ руки ему давали колотушку,
и самое шествіе его было сопровождаемо стукомъ въ бара-
банъ или лукошко; потому что звонъ и стукъ были мета-
форами грома, а колотушка— орудіемъ, которымъ богъ-громов-
никъ производитъ небесный грохотъ. У другихъ славянъ Яри-
ло извѣстенъ былъ подъ именемъ Яровита (витъ — окон-
чаніе, корень — яръ), котораго старинныя хроники сравнива-
ютъ съ Марсомъ: «deo suo Herovito, qui lingua latina Mars
dicitur, clypeus erat consecratus»; Марсъ же первоначально —
громовникъ, поражающій демоновъ, а потомъ — богъ войны.
Какъ небесный воитель (богъ яростный — гнѣвный), Яро-
витъ представлялся съ браннымъ щитомъ; но вмѣстѣ съ тѣмъ
онъ былъ и творецъ всякаго плодородія. Отъ его лица жрецъ,
по свидѣтельству жизнеописанія св. Оттона, произносилъ слѣ-
дующія слова при священномъ обрядѣ: «я богъ твой, я тотъ,
который одѣваетъ поля муравю и лѣса листьями; въ моей вла-
сти плоды нивъ и деревьевъ, приплодъ стадъ и все, чтò слу-
житъ на пользу человѣка. Все это дарую я чтущимъ меня и
отнюю у тѣхъ, которые отвращаются отъ меня» ¹).

¹) Ж. М. Н. П. 1846, VII, 58—60. Г. Срезневскій считаетъ Руевиту (Rugievithus) тождественнымъ съ Яровитомъ: «оба на-

444

Чтò языческiя празднества, совершавшiяся въ честь пло-
дотворящихъ силъ природы, отличались полнымъ разгуломъ
и безстудiемъ, на это мы имѣемъ прямыя свидѣтельства па-
мятниковъ. Посланiе игумена Памфила во Псковъ 1505 года
говоритъ: «еда бо приходитъ велiй праздникъ день Рождества
Предтечева (24 iюня — праздникъ лѣтняго поворота солнца),
и тогда во святую ту нощъ мало не весь градъ взмятется (въ
селѣхъ) и возбѣсчится.. стучать бубны и гласъ сопѣлiй и гу-
дуть струны, женамъ же и дѣвамъ плесканiе и плясанiе, и
главамъ ихъ накиванiе, устамъ ихъ непрiязненъ кличь и вопль,
всескверненныя пѣсни, бѣсовская угодiя свершахуся, и хреб-
томъ ихъ вихлянiе, и ногамъ ихъ скаканiе и топтанiе; туже
есть мужемъ же и отрокомъ великое прелщенiе и
паденiе, но яко (вар. ту есть) на женское и дѣвическое ша-
танiе блудно(е) и (мъ) възрѣнiе, такоже и женамъ мужа-
тымъ безаконное оскверненiе и дѣвамъ растлѣ-
нiе» ¹). И то творится, по выраженiю игумена, въ укоризну
и безчестiе святому празднику; подобаетъ день этотъ содер-
жать въ чистотѣ и цѣломудрiи, а не въ козлогласованiи, пьян-
ствѣ и любобѣянiи. Тоже подтверждаетъ и Стоглавъ: на Пва-
новъ день и въ навечерiи Рождества и Крещенiя (время зим-

званія имѣютъ одно и тоже значеніе буйности, силы· (Юнгмавнъ
Slownik Češky, IV, 251; I, 570); а далѣе прибавляетъ: «Другая
форма корня яръ есть ясъ—и отъ нея произошло другое названіе:
богъ свѣта Ясонъ или Хасонъ, извѣстное чехамъ въ смыслѣ
Феба. Длугошъ, а за нимъ и Бъльскій говорить о немъ (Jesse),
какъ о Юпитерѣ. Поя Ярилы слышится во многихъ географиче-
скихъ названіяхъ: Ярилово поле—въ Костромѣ, Ярилова роща,
бывшая нѣкогда подъ Кинешмою, село Ерилово въ дорогобужск.
уѣздѣ, Яриловичи—урочища въ тихвин. и валдайск. уѣзд., Яри-
лова долина около Владиміра, и проч. (Сахаров., II, 91; Древн.
Боголюбовъ, соч. Доброхотова, 96—97; Р. Н. Сб., VII, 187, стат.
Ходаковскаго).—¹) Доп. къ Ак. Ист., I, 22; Ч. О. И. и Д., годъ 1,
IV, 60—61,

445

няго солоноворота, знаменующаго возрожденіе божескаго твор-
чества) «сходятся мужи и жены и дѣвицы на нощное плеще-
ваніе и на безчинныі говоръ, и на бѣсовскіе пѣсни, и на пля-
саніе и на скаканіе, и на богомерзкія дѣла, и бываетъ отро-
комъ оскверненіе и дѣвамъ растлѣніе». Упоминаетъ
Стоглавъ, что подобные «глумы» творились и въ троицкую
субботу, и въ Петровское заговѣнье ¹). По всему вѣроятію,
съ праздниками Ярилу или Перуну-оплодотворителю соедина-
лось въ отдаленную старину и совершеніе языческихъ бра-
ковъ и умычки (похищеніе) женъ, о чемъ въ Несторовой лѣ-
тописи сказано такъ: «радимичи, и вятичи, и сѣверъ (сѣверане)
одинъ обычай имаху (съ древлянами): живяху въ лѣсѣ, яко-
же всякій звѣрь, ядуще все нечисто, срамословье въ
нихъ предъ отьци и предъ снохами, браци не бы-
ваху въ нихъ (т. е. съ христіанской точки зрѣнія), но игри-
ща межю селы. Схожахуся на игрища, на плясанье и
на вся бѣсовьская игрища, и ту умыках у жены собѣ, съ
нею-же кто съвѣщашеся; имаху же по двѣ и по три жены» ²).
Переиславскій лѣтописецъ передаетъ это свидѣтельство Не-
стора въ болѣе распространенной формѣ: «и срамословіе и не-
стыденіе, діаволу угажающи, възлюбиша и прѣдъ отци и сноха-
ми и матерми, и м(б)раци не возлюбиша, но игрища межи сѣлѣ, и
ту слѣгахуся, рищюще на плясаніа, и отъ плясаніа
познаваху—которая жена или дѣвица домладыхъ
похотеніе имать, и отъ очного взозрѣнія, и отъ обнаженія
мышца, и отъ пръстъ ручныхъ показаніа, и отъ прыстнеи дара-
лаганіа(перстъ возлаганія?) на пръсты чюжая, тажъ потомъ це-
лованіа съ лобзаніемъ, и плоти съ сердцемъражегшися
слагахуся, иныхъ поимающе, а другихъ, поругавшес,
метааху на насмѣаніе до смерти» ³). Изъ правилъ митрополи-

¹) Главы ХLI, вопр. 24, и ХСІІ. — ²) П. С. Р. Л., І, 6. — ³) Стр. 3—4.

446

та Іоанна (конца ХІ ст.) видно, что и послѣ просвѣщенія Руси простой народъ считалъ христіанскій обрядъ вѣнчанія — церемоніей, установленной для князей и бояръ, и не признавалъ за нужное брать на супружеское сожитіе церковнаго благословенія, а довольствовался старыми языческими обычаями, и что въ его время были люди, имѣвшіе по двѣ жены ¹). Поклоніе Ярилу, и буйныя, нецѣлюмудренныя пгрища, возникшія подъ вліяніемъ этого поклоненія,—все, въ чемъ воображенію язычника наглядно сказывалось священное торжество жизни надъ смертію (= Весны надъ Зимою), для христіанскихъ моралистовъ были «дѣйства» нечистыя, проклятыя и бѣсовскія; противъ нихъ постоянно раздавался протестъ духовенства. Не смотря на то, стародавній обычай нескоро уступилъ назиданіямъ проповѣдниковъ; до позднѣйшаго времени на Яриловомъ празднествѣ допускались свободныя объясненія въ любви, поцѣлуи и объятія, и матери охотно посылали своихъ дочерей поневѣститься на игрищахъ. Празднікъ этотъ въ Твери уничтоженъ ревностью архиепископовъ Меодія и Амвросія, а въ Воронежѣ тоже совершено преосвященнымъ Тихономъ. Въ 1765 году—въ понедѣльникъ Петрова поста (30-го мая) пріѣхалъ святитель на площадь, где прописходило народное гульпще; «я увидѣлъ, говоритъ онъ въ своемъ увѣщаніи къ паствѣ, что множество мужей и женъ, старыхъ и малыхъ дѣтей изъ всего города на то мѣсто собралось. Между симъ многоствомъ народа я увидѣлъ иныхъ почти безчувственно-піяныхъ, между иными ссоры, между иными драки; примѣтилъ плясанія женъ піяныхъ съ скверными пѣснями.» Преосвященный остановился посреди толпы и началъ обличеніе; проповѣдь его достигла цѣли, народъ разошелся и праздникъ Ярилу навсегда былъ оставленъ ²).

¹) Рус. Дост., І, 91, 101. — ²) Терещ., V, 102; Описаніе жизни и подвиговъ преосв. Тихона, соч. митроп. Евгенія, изд. 2-е, 27—37.

447

Уподобленіе дождя мужскому сѣмени и чествованіе фаллюса привели къ тому суевѣрному, исполненному нравственнаго безобразія обряду, о которомъ упоминается въ лѣтописи Нестора — въ разсказѣ о болгарахъ, приходившихъ къ св. Властиміру: «си бо омывають оходы своя, поливавше водою, въ ротѣ вливають и по брадѣ мажются, поминають Бохмита; такоже и жены ихъ творять туже скверну, и ино пуще отъ совкупленья мужьска и женьска вкушають. Си слышавъ Володимеръ плюну на землю, рекъ: нечисто есть дѣло!» ¹) Слово св. Григорія (папсіевскій сбор. XIV в.), говоря о языческихъ народахъ, которые чтили срамные уды и требы имъ возлагали, прибавляетъ: «отъ нихъ-же болгаре научившись, отъ срамныхъ удъ истекшюю скверну вкушають, рекще: симъ вкушаньемъ оцѣщаються грѣсц.» По другому списку: «словѣне же на свадьбахъ въкладываюче срамоту и чесновитокъ (чеснокъ) въ ведра пьють; отъ юфильскихъ же и отъ аравитьскыхъ писаній научьеся болгаре отъ срамныхъ удъ истѣкающюю сквьрноу въкоушають.» Въ словѣ христолюбца (по рукописи XV в.) находимъ тоже свидѣтельство: «ино же сего горѣе есть: устроивше срамоту мужьскую и въкр(л)адывающе въ вѣдра и въ чашѣ ппьють, и вынемьше осморкывають и облизывають и цѣлують, не хужьше суть жидовъ и еретикъ и болгаръ.» ²) Какъ символы дождя, мужское сѣмя и вода, которою омываются дѣтородные члены, получили въ народныхъ убѣжденіяхъ туже очистительную силу, какую индѣйцы присвояли коровьимъ экскрементамъ (см. гл. XIII), и значеніе напитка, скрѣпляющаго брачные узы и рождающаго любовь. Въ вопросахъ Кирика (XIIв.) читаемъ: «а се есть у женъ: аще не възлюбять ихъ мужи, то омыва-

¹) П. С. Р. Л., І, 37. — ²) Лѣт. рус. лит., т. IV, 92, 97, 99.

448

ють тѣло свое водою, и ту воду дають мужемъ» ¹). Въ одномъ рукописномъ соборникѣ XVI в. ²) въ статьѣ о различныхъ эпитетяхъ сказано: «грѣхъ есть мывшесь молокомъ или медомъ (и молоко, и медъ символы дождя) и давши кому пити милости для—опиетыи 8 недѣль поклоновъ по 100.»

Чувство взаимнаго влеченія юноши и дѣвицы, чувство любви, ведущей къ брачному союзу, издревле выражалось подъ метафорическими образами грозы, связующей отца-небо съ матерью-землею. На эпическомъ языке народныхъ пѣсень любовь прямо называется горю чею («горюча любовь на свѣтѣ»); объ ней поется:

> Не огонь горитъ, не смола кипитъ,
> А горитъ-кипитъ ретпво сердце по красной дѣвцѣ.

Любовь—не пожаръ, выражается пословица, а загорится — не потушишь ³). Въ переяславльскомъ уѣздѣ говорятъ: «лучше семь разъ горѣть (т. е. быть холостымъ, томиться любовью), чѣмъ одинъ овдовѣть.» Въ томъ-же значеніи слово «горѣть» употребляется въ замѣчательной народной игрѣ, извѣстной подъ именемъ горѣлокъ. Горѣлки начинаются съ наступленіемъ весны, съ Свѣтлой недѣли, когда славилась богиня Ада, покровительница браковъ и чадородія, когда самая природа вступаетъ въ свой благодатный союзъ съ богомъ-гrosмовникомъ и земля принпается за свой родъ. Очевидно, игрѣ этой принадлежитъ глубокая древность. Холостые парни и дѣвицы устанавливаются парами въ длинный рядъ, а одинъ изъ молодцевъ, которому по жребію достается горѣть, становится впереди всѣхъ и произносить: «горю, горю пень!»—

¹) Памят. ХІІ в., 202. — ²) Рукопись эта принадлежала петербург. торговцу Болотову. — ³) Опис. олонец. губ. Дашкова, 183; О. З. 1851, VIII, 73.

449

Чего ты горишь? спрашиваетъ дѣвчій голосъ. — Красной
дѣвицы хочу. — Какой? — Тебя молодой! При этихъ словахъ
одна пара разбѣгается въ разныя стороны, стараясь снова сой-
титься другъ съ дружкою и схватиться руками; а который го-
рѣлъ—тотъ бросается ловить себѣ подругу. Если ему удаст-
ся поймать дѣвушку прежде, чѣмъ она сойдется съ своей па-
рою, то они становятся въ рядъ, а оставшійся одинокимъ за-
ступаетъ его мѣсто; если же не удастся поймать, то онъ про-
должаетъ гоняться за другими парами, которыя, послѣ тѣхъ-
же вопросовъ и отвѣтовъ, бѣгаютъ по очереди ¹). Погоня
за дѣвицами, ловля, захватъ ихъ, указываютъ на старинныя
умычки женъ; юноша, волнуемый страстными желаніями, до-
бивающійся невѣсты, уподобляется горящему пню ²), а самая
игра въ разныхъ областныхъ нарѣчіяхъ слыветъ: огарышп,
огорѣлышъ, опрѣлъ (отъ прѣть), малорус. гор-дубъ и
гори-пень ³). Есть еще другая игра, значеніе которой тож-
дественно съ горѣлками; дѣвица садится въ сторонѣ и причи-
тываетъ: «горю, горю на камышкѣ; кто меня любитъ, тотъ
смѣнитъ» (или: «кто милѣе всѣхъ, тотъ меня выкупитъ»). Изъ
толпы играющихъ выходить парень, беретъ ее за руки, приподы-
маетъ и цѣлуетъ; потомъ садится на ея мѣсто и произносить
тѣже слова; его выкупаетъ одна изъ дѣвицъ, и такъ далѣе ⁴).

Заговоры на любовь называются присушками (отъ су-
шить; санскр. корень cushion — аrescere, cushman — огонь=
то, чтō жжетъ и сушитъ; наше сухмень — засуха, произве-
денная жаркими лучами солнца ⁵), а на утрату этого чув-

¹) Сахаров., І, 74; Ворон. Г. В. 1851, 14.—²) Въ нѣкоторыхъ деревняхъ тотъ, кто «горитъ», называется столбомъ. — ³) Обл. Сл., 136—7, 143, 216. — ⁴) Терещ., IV, 28. Обл. зазной — любовь, зазнойный — влюбленный, зазноить — обуглиться, зноить — отъ сильнаго жара принимать красный цвѣтъ, издавать запахъ гари, зной — жара, зазніяться — загорѣться. — ⁵) Архивъ ист.-юрид. свѣд., II, ст. Бусл., 8

29

450

ства — отсушками или остудою (отъ стыть, студить,
студёный, стужа, остуда — нелюбовь, ненависть, по-
стылый — немилый; сравни: охладъть въ любви). Для
того, чтобы уничтожить въ комъ-нибудь любовь, надобно по-
гасить въ немъ пылъ страсти, охладить внутренній сердечный
жаръ. Этимъ многочисленнымъ даннымъ повидимому проти-
ворѣчить слово зазноба — любовь (зазнобчивый — влюб-
чивой отъ знобить — холодить, морозить, ознобъ — дрожь,
ощущеніе холода ¹), но это противорѣчіе только кажущееся;
оно легко объясняется переходомъ понятія о повдучемъ, при-
чинающемъ боль огнѣ къ значенію жгучаго мороза (см.
гл. ХІ). Заговоры на любовь или присушки состоять изъ
заклинаній, обращенныхъ къ божественнымъ стихіямъ весен-
нихъ грозъ: къ небесному пламени молній и раздувающимъ его
вѣтрамъ. Приведемъ нѣсколько любопытныхъ примѣровъ: а)
«На морѣ-на кіянѣ (= въ небѣ)... стояла гробница (=туча),
въ той гробницѣ лежала дѣвица (молнія, богиня-громовница).
Раба божія (имярекъ)! встань-пробудься, въ цвѣтное платье
нарядись, бери кремень и огниво, зажигай свое серд-
це ретиво по рабѣ божіемъ (имя) и дайся по немъ въ тос-
ку и печаль» ²). Кремень и огниво, которыми Перунъ высѣкаетъ
свои молніеносныя искры, до сихъ поръ даются въ олонецкой губ.
жениху, передъ самымъ отправленіемъ его къ вѣнцу; съ ни-
ми отправляется онъ и въ церковь. ³). б) «Встану я рабъ бо-
жій и пойду въ чистое поле. На встрѣчу мнѣ Огонь и Полы-
мя и буенъ Вѣтеръ. Встану и поклонюсь имѣ низēшенько
и скажу такъ: той есп Огонь и Полымя! не палите зе-
леныхъ луговъ, а буенъ Вѣтеръ! не раздувай по-
лымя; а сослужите службу вѣрную, великую: выньте
изъ меня тоску тоскучую и сухоту плакучую, понесите ее

¹) Доп. обл. сл, 56, 68. — ²) Льт. рус. лит, т. IV, 75 — ³) Опис. олон. губ., 207; Сынъ Отеч. 1839, т. VIII, 86.

451

черезъ боры—не потеряйте, черезъ пороги —не уроните,
черезъ моря и рѣкп — не утопите, а вложите ее въ рабу божію
(имя) — въ бѣлую грудь, въ ретивое сердце, и въ легкія и въ
печень, чтобъ она обо мнѣ рабѣ божьемъ тосковала и горевала
деньну, ночну и полуночну, въ сладкихъ обществахъ бы не заѣда-
ла, въ меду, пивѣ и винѣ не запивала.» Подобныя обращенія
дѣлаются и къ огненному змѣю — зооморфическому олицетво-
ренію громовой тучи. Въ другихъ заговорахъ читаемъ: с) «Пой-
ду я въ чистое поле, взмолюся тремъ Вѣтрамъ, тремъ
братьямъ: Вѣтры, буйны Вихори! дуйте по всему бѣ-
лому свѣту, распалите и разожгите и сведите рабыню
(имя) со мною рабомъ божіемъ душа съ душой, тѣло съ тѣломъ,
плоть съ плотью, хоть (сравни: по-хоть) съ хотью. Не уро-
ните той моей присухи ни на воду, ни на лѣсъ, ни на зем-
лю, ни на скотину; на воду сроните — вода высохнетъ, на
лѣсъ сроните — лѣсъ повянетъ, на землю сроните — земля сго-
ритъ, на скотину сроните — скотина посохнетъ. Снесите и по-
ложите (ее) въ рабицу божію, въ красную дѣвицу — въ бѣлое
тѣло, въ ретивое сердце, въ хоть и плоть... Есть въ чис-
томъ полѣ — сидитъ баба-сводница, у бабы-сводницы стоптъ
печь кирпичная, въ той печи кирпичной стоитъ кунганъ, въ
томъ кунганъ всякая веща кипитъ-перекипаетъ, горитъ-пе-
регораетъ, сохнетъ и посыхаетъ; такъ бы о мнѣ рабѣ бо-
жіемъ рабица божія (имя) сердцемъ кипѣла, кровію
горѣла, и не могла бы безъ меня ни жить, ни быть.» ¹) d)
«Встану я и пойду въ чистое поле подъ восточную сторону.
На встрѣчу мнѣ семь братьевъ, семь Вѣтровъ буй-
ныхъ. — Откуда вы, семь братьевъ, семь Вѣтровъ буйныхъ,

¹) Баба-сводница — вѣдьма, кипучій кунгань — грозовая туча (см. ниже); смыслъ послѣдняго періода такой: какъ изсыхаетъ въ пла- мени грозы дождевое облако, такъ да изсушитъ любовь красную дѣвицу.

29*

452

идете? куда пошли? — Пошли мы въ чистыя поля, въ широкія раздолья сушить травы скошеныя, лѣса порубленые, земли вспаханыя. — Подите вы, семь Вѣтровъ буйныхъ, соберите тоски тоскучія со вдовъ, сиротъ и маленькихъ ребятъ — со всего свѣта благо, понесите къ красной дѣвицѣ (имя) въ ретивое сердце: просѣките булатнымъ топоромъ (=молныей) ретивое ея сердце, посадите въ него тоску тоскучую, сухоту сухотучую, въ ея кровь горячую, въ печень, составы..., чтобы красная дѣвица тосковала и голевала по такомъ-то рабѣ божіемъ во всѣ суточные 24 часа, тѣдой бы не заѣдала, питьемъ бы не запивала, въ гульбѣ бы не загуливала и во снѣ бы не засыпывала, въ теплой парушѣ (банѣ) щелокомъ не смывала, вѣникомъ не спаривала... и казался бы ей такой-то рабъ божій милѣе отца и матери, милѣе всего рода-племени, милѣе всего подъ луной господней.»¹) е) «Есть на восточной странѣ высокія горы, на тѣхъ горахъ стоитъ сырой дубъ кряковатой (горы—тучи, дубъ—Первново дерево); стану я рабъ божій подъ тотъ сырой дубъ кряковатой п поглонюся буйнымъ Вѣтрамъ: ой же вы, буйные Вѣтры! повѣйте вы на меня раба божія и обвѣйте вы семьдесятъ составовъ съ составомъ и семьдесятъ жилѣ съ жилою, хоть, плоть и горячую кровь и ретивое сердце, и свѣйте вы съ раба божьяго думу и помышленіе, тоску и сухоту. И обвѣйте вы, Вѣтры буйные, рабу божію мою полюбовницу въ ея обѣлое лицо, въ ясныя очи, во всѣ 70 жилѣ съ жилою и 70 составовъ съ составомъ, хоть и плоть... и зажигайте вы, буйные Вѣтры, у рабы божіей моей полюбовницы душу и тѣло, думу и помышленіе... Какъ всякой человѣкъ не можетъ жить безъ хлѣба-

¹) Библ. для Чт. 1848, ІХ, ст. Гуляева, 48—49; О. З. 1848, IV, смѣсь, 149; сравни у Сахарова (І, 30): „вы, Вѣтры буйные! распорите ея бѣлу грудь, откройте ея ретиво сердце, навѣйте тоску со кручиною“.

453

безъ соли, безъ питья-безъ жин, такъ бы не можно жить рабѣ
божіей безъ меня раба; сколь тошно рыбѣ жить на сухомъ бе-
регу безъ воды студеныя и сколь тошно младенцу безъ матери,
а матери безъ дитяти, столь бы тошно было рабѣ божіей безъ
меня раба; какъ быки скачутъ на корову, такъ бы раба божія
бѣгала, искала меня—Бога бы не боялась, людей бы не стыди-
лась, во уста бы цѣловала, руками обнимала, блудъ сотворила;
и какъ хмѣль вьется около кола, такъ бы вплась-обищалась
раба божія около меня.» (новгор. губ.) f) «Въ чистомъ полѣ
гуляетъ буйный Вѣтеръ; подоліду я поближе, поклонюсь пони-
же, и скажу: гой еси буйный Вѣтеръ! пособи и помо-
ги мнѣ законъ (брачный союзъ) получить отъ такого-то
дома.» ¹) Подъ непосредственнымъ вліяніемъ древне-языче-
скихъ воззрѣній на силы природы—воззрѣній, которые нахо-
дили для себя долго-непзсякавшій источникъ и прочную опору
въ звукахъ роднаго языка, сложилась и система нравствен-
ныхъ убѣжденій человѣка. Весь внутренній міръ его пред-
ставлялся не свободнымъ проявленіемъ человѣческой воли, а
независимымъ отъ нея, привлочающимъ извиѣ дѣйствіемъ бла-
госклонныхъ или враждебныхъ боговъ. Всякое тревожное ощу-
щеніе, всякая страсть принимались младенческимъ народомъ
за нѣчто наносное, напущенное, какой взглядъ и донынѣ
удерживается въ массѣ неразвитаго простонародья: пьетъ ли
кто запоемъ, пристрастится ли къ игрѣ, страдаетъ ли душевной
болѣзнею—все это неспроста, во всемъ этомъ видятъ оча-
рованіе. Чувство любви есть также наносное; тѣже буйные
вѣтры, которые пригоняютъ весною дождевыя облака, разду-
ваютъ пламя грозы и разсыпаютъ по землѣ семена плодородія,
—приносятъ и любовь на своихъ крыльяхъ, навѣваютъ ее въ
тѣло бѣлое, зажигаютъ въ ретивомъ сердцѣ. Кто влюбленъ,

¹) Библ. для Чт. 1848, ІХ, 50

454

тотъ очарованъ. Возбуждая тайныя желанія, безотчетную
грусть и томленіе, любовь поната народомъ какъ грызущая,
давящая тоска, заставляющая юношу или дѣвицу изнывать,
сохнуть, таять; такъ изображается она и въ заговорахъ:« какъ
на морѣ-на окіанѣ, на островѣ на Буянѣ, есть бѣлъ-горючъ
камень алатырь (скала-облако), на томъ камнѣ устроена огне-
палимая баня, въ той банѣ лежитъ разжигаемая доска, на
той доскѣ тридцать три тоски. Мечутся тоски, кидаются тос-
ки и бросаются тоски... чрезъ всѣ пути и дороги и перепутья
воздухомъ и аеромъ. Мечитесь тоски, киньтесь тоски и брось-
тесь тоски (въ красную дѣвицу) въ ея буйную голову, въ
тылѣ, въ ликѣ, въ ясныя очи, въ сахарныя уста, въ ретивое
сердце, въ ея умѣ и разумѣ, въ волю и хотѣніе, во все ея
тѣло бѣлое», чтобы былъ ей добрый молодецъ «милѣе свѣту
бѣлаго, милѣе солнца пресвѣтлаго, милѣе луны прекрасныя.»
1) — «Вставайте вы, матушки, три тоски тоскучія, три ры-
ды рыдучія, и берите свое огненное пламя, разжигайте
рабу-дѣвицу (имя), разжигайте ее во дни, въ ночи и въ полу-
ночи, при утренней зорѣ и при вечерней...» 2) Присушки на-
говариваются большею частію на хлѣбъ, вино или воду, и эти
наговорныя снабдья даются при удобномъ случаѣ тому, кого
хотятъ приворожить; произносятся онѣ и на слѣдѣ, оставлен·
ный ступнею милаго человѣка, и на ласточкино сердце и
вороново перо. Въ старинной пѣсни про богатыря Добрыню
и чародѣйку Марину находимъ слѣдующій интересный разсказъ:

1) Сравни: „На морѣ-на окіанѣ, на островѣ на Буянѣ, лежить доска, на той доскѣ лежитъ тоска; бьется тоска, убивается тоска, съ доски въ воду, изъ воды въ полымя (—дождь и молніи). Дуй рабѣ (такой-то) въ губы и въ зубы, въ ея кости и пакости, въ ея тѣло бѣлос, въ ся сердце ретивое, въ ея печень черную. — Сахаров, І, 27—28. —2) Библ. для Чт. 1848, ІХ, 47.

455

Брала она слѣды горячіе, молодецкіе,
Набирала Марина беремя дровъ,
А беремя дровъ бѣлодубовыхъ;
Клала дровца въ печку муравленую
Со тѣми слѣды горячими,
Разжигаетъ дрова палящимъ огнемъ,
И сама она дровамъ принтовариваетъ:
«Сколь жарко дрова разгораются
Со тѣми слѣды молодецкими,
Разгоралось бы (такъ) сердце молодецкое
У молода Добрынюшки Никитьевича».
А и божье крѣпко, вражье-то лѣпко:
Взяло Добрыню пуще остраго ножа
По его по сердцу богатырскому. ¹)

¹) Нара направлена на то, чтобы заставить добра молодца у хаживать, волочиться, слѣдовать за красной дѣвицей; слѣдъ — эмблема ноги (стр. 37). Ласточка — птица, предвѣщающая возвратъ весны съ ея благодатными грозами, а воронъ — приноситель живой воды дождя, и потому имъ дается участие въ заговорахъ на любовь. Ласточкино сердце привязываютъ къ шейному кресту, а вороново перо кладутъ у порога, черезъ который должна переступить любимая дѣвица; но прежде этого они нарочно засушиваютъся: «какъ изсыхаетъ птичье перо и сердце, такъ да изсохнетъ крашеная дѣвица по доброму молодцу.» На тѣ-же предметы наговариваются и остуды, и самое заклятие обращается къ тѣмъ-же стихіямъ — грозѣ, вѣтрамъ и водѣ, какъ символу дождя: «гой еси, рѣка быстрая! прихожу я къ тебе по три зари утренни и по три зари вечерни съ тоской тоскучей, съ сухотой плакучей, мыти и полоскати лицо бѣлое, чтобы спала съ моего лица бѣлаго сухота плакучая, а изъ ретива сердца тоска тос-

¹) Кирша Дан., 63; сличи малорусскую пѣсню (Метлинск, 87) о томъ, какъ мать, желая приворожить казака къ своей дочери, брала изъ-подъ его ногъ песокъ для волшебной чары.

456

кучая. Понесись ее (тоску), быстрая ченька, своею
быстрою струею и затопи ты ее въ своихъ валахъ
глубокихъ, чтобы она ко мнѣ рабу не приходила.» Итакъ
вода должна смыть съ влюченнаго тоску, залить его сердеч-
ный жаръ — подобно тому, какъ погасаетъ пламя молній въ
дождевыхъ потокахъ. Бурные порывы грозы и вихри, по емы-
слу заговоровъ на остуду, должны развѣять, разнести любов-
ную тоску и охладить ея пылъ своимъ холоднымъ дыханіемъ.
Это доказываетъ, что и тѣ эпическія обращенія къ камъ п
вѣтрамъ съ просьбою унести людское горе, какія часто встрѣ-
чаются въ народныхъ пѣсняхъ, далеко не были риторчи-
скими прикрасами, а порождены пскреннею вѣрою въ могуще-
ство стихій. Любопытенъ слѣдующій заговоръ, призывающій
Зевсову птицу — громоноснаго орла: «встану я рабъ божій
(имя) благословясь, пойду перекрестясь въ чистое поле, стану
на западъ хребтомъ, къ востоку лицомъ, помолюсь и покорюсь
пресв. Дѣвѣ Матери Богородицы (замѣна лады); сошлетъ она
съ небесъ птицу-орла. Садится орелъ на ретивое сердце,
вынимаетъ печаль-кручинушку, тоску великую, поноситъ пти-
ца-орелъ на окіянъ-море, садится на бѣломятый камень, ки-
даетъ тамъ печаль-кручинушку, тоску великую. Какъ этому
камню на сей землѣ не бывать, такъ бы мнѣ рабу божію тос-
ки-кручины не видать.» (шенкурск. уѣз.) ¹)

Такъ какъ тучамъ и вихрямъ, наряду съ божественнымъ,
придавался и демоническій характеръ; то заклятія на любовь
обращаются иногда къ нечистой снѣ. Приводимъ заговоръ изъ

¹) Въ Библ. для Чт. 1848, ІХ, 50—51: „Пойду я въ поле... На встрѣчу мнѣ бѣжить Духъ-вихорь изъ чистаго поля со своею не-годною силою, съ моря на море, черезъ лѣса дремучіе, черезъ горы высокія, черезъ долы широкіе; и какъ онъ бьетъ травы и цвѣты ломаетъ и бросаетъ, такъ бы Н Н билъ-ломалъ и бросалъ рабу божію (имя) и до себя вилоть не допущалъ, и казался бы (ей) тотъ человѣкъ пуще змѣя лютаго“.

457

следственнаго дѣла 1769 года: «Пойду я, добрый молодец, посмотрю въ чистое поле въ западную сторону подъ сыру-матерую землю, и паду я своею буйною головою о землю сы-ру-матерую, поклонюсь и помолюсь самому сатанѣ: гой еси ты, государь сатана! пошли ко мнѣ на помощь рабу своему часть бѣсовъ и дьяволовъ... съ огнями горящими и съ пламенемъ палящимъ и съ ключами кипучими, и чтобъ они шли къ рабицѣ-дѣвицѣ (или: молодицѣ) и зажига-ли-бъ они по моему молодецкому слову ея душу и тѣло и буйную голову, умъ и слухъ и ясныя очи... чтобъ она раба отъ всего тѣлеснаго пламени не могла бы на меня добраго молодца и на мое бѣлое лице наглядѣться и насмотрѣться, и шла бы она въ мою молодецкую думу и думицу и въ молодец-кую тѣлесную мою утѣху, и не могла бы она насытиться сво-ею черною п..... моего бѣлаго х..., и не могла бы она безъ ме-ня ни жить-ни быть, ни ſсть-ни пить, какъ бѣлая рыба безъ воды, мертвое тѣло безъ души, младенецъ безъ матери, и сох-ла бы она по мнѣ своимъ бѣлымъ тѣломъ, какъ сохнетъ (тра-ва) отъ великаго жару и отъ краснаго солнышка и отъ буй-наго вѣтра». ¹)

Изъ древнѣйшаго воззрѣнія на грозу, какъ на брачный со-юзъ, возникло множество гаданій, повѣрій и свадебныхъ об-рядовъ, связывающихъ предвѣстія о бракахъ и идеи семейна-го счастія и чадородія съ различными символическими пред-ставленіями грома, молніи и дождя:

1. Такъ какъ земной огонь былъ эмблемою небеснаго пла-мени молній, а вода — дождя, то отсюда понятны слѣ-дующія гаданія: а) дѣвица вздуваетъ съ уголька огонь на лу-чину; если она долго не разгорается, то мужъ будетъ не-

¹) Лѣт. рус. лит., кн. VI, смѣсь, 92–93; т. IV, 75.

458

послушный, крутой характеромъ, и наоборотъ ¹). б) Зажигая съ одного конца лучину, втыкаютъ ее другимъ концомъ въ бревно и примѣчаютъ: въ какую сторону упадетъ пепель? — съ той стороны женихъ явится. (тамбов. губ.) Или с) обмакиваютъ лучину въ воду и потомъ зажигаютъ, и смотря по тому, скоро или медленно она загорится — дѣлаютъ заключеніе о выгодномъ или невыгодномъ женихѣ ²).

д) Наливаютъ на сковороду воды, кладутъ въ нее хлопки и зажигаютъ: если хлопки будутъ горѣть съ трескомъ, то суженый будетъ ворчливой, неуживчивой; а если станутъ втягивать въ себя воду — суженый будетъ пьяница. е) Берутъ нѣсколько скорлупъ грецкихъ орѣховъ, вставляютъ въ нихъ маленькіе обрѣзки восковыхъ свѣчъ, зажигаютъ и опускаютъ въ чашку, наполненную водою; каждая свѣчка пускается на имя одной изъ гадающихъ дѣвицъ. Чья свѣча сгоритъ прежде, та дѣвица скорѣй всѣхъ замужъ выйдетъ, и наоборотъ; а чья свѣча потонетъ — той дѣвицѣ умереть незамужнею. ³) Иногда эти свѣчи обозначаются именами дѣвицъ и знакомыхъ парней; если двѣ свѣчи: одна, названная мужскимъ именемъ, а другая — женскимъ, поплывутъ вмѣстѣ, то жить тому парню съ тою дѣвицею въ парѣ. ⁴) f) Гадаютъ еще такъ: собравшись толпою, бѣгутъ крестьянскія дѣвушки къ рѣкѣ или пруду, набираютъ въ ротъ воды и спѣшатъ воротиться въ избу; если удастся донести воду во рту, то женихъ посватается; а которая дѣвица выпуститъ воду отъ испуга, кашля или утомленія — той нечего и думать о женихѣ; воротившаяся прежде всѣхъ съ водою — прежде всѣхъ и замужъ выйдетъ. ⁵) g) Поздно вечеромъ съѣдаетъ

¹) Совр. 1856, ІХ, смѣсь, 80.—²) Костомар. С. М, 102.—³) Сахаров., І, 68; Историч., статистич. и геогр. журналъ 1830, VIII, 132.—
²) Точно также гадаютъ у лужичанъ и въ Германіи—Neues Lausitz. Magazin 1843, III—IV, 334; D. Myth.. 1071.—⁵) Совр. 1856, ІХ, 78.

459

гадальщица наперстокъ соли, чтобы возбудить въ себѣ жаж-
ду, и ложась спать, приговариваетъ: «кто мой суженый, кто
мой ряженый, тотъ меня напоитъ!» Суженый является во
снѣ и подаетъ ей пить: напитокъ этотъ — метафора оплодо-
творяющего сѣмени дождя, которымъ напояется богиня Зем-
ля во время весенняго сочетанія ея съ отцомъ Небомъ. ¹)
h) Передъ отходомъ ко сну, дѣвица продѣваетъ въ свою косу
висячій замокъ, запираетъ его и причитываетъ: «суженый-ря-
женый! приди ко мнѣ ключь попросить». Тоже самое причиты-
ваетъ она и надъ ведрами, перевесла которыхъ запираются
на ночь висячимъ замкомъ, и надъ палкою, которая кладется
поперёгъ проруби съ такимъ-же замкомъ. Если приснится
дѣвицѣ, что кто-нибудь изъ холостыхъ парней приходилъ къ
ней за ключемъ, то она принимаетъ это за предвѣстіе скора-
го съ нимъ брака. ²) Какъ богъ-громовникъ только тогда овла-
дѣваетъ любовью облачной дѣвы, когда откроетъ ключемъ-
молніей доступъ къ дорогому напитку живой воды (= дождю) и
упьется имъ; такъ и женихъ въ этомъ замѣчательномъ гаданьи
представляется отмыкающимъ запертое сокровище дѣвствен-
наго напитка. Коса также символы дѣвственности (стр. 238),
и по свадебному обряду женихъ покупаетъ ее у родителей не-
вѣсты. Весьма знаменателенъ разсказъ, встрѣчаемый въ му-
ромской легендѣ о князѣ Петрѣ и супругѣ его Февроніи, гдѣ
согласно съ древнѣйшимъ воззрѣніемъ любовное наслажденіе

¹) Ставятъ еще подъ кровать тарелку съ водою и замѣчаютъ: убы-
ла она или нѣтъ, и по этому судятъ о супружествѣ; убыль воды—
дурной знакъ. Иногда кладутъ на этой тарелкѣ лучину (мостикъ),
и суженый долженъ явиться во снѣ и перевести дѣвицу черезъ
мостъ (Херсон. Г. В. 1846, 10). На Святкахъ дѣвицы бросаютъ въ
проруби палочки съ своими помѣтами и на другое утро ходятъ
смотрѣть: что съ ними сдѣалось? Если палочка уплыла — это
сулить скорое замужество, и наоборотъ (Маякъ, ХІ, 39).—²) Совр.
1856, ІХ, ст. Осокина, 79.

460

объясняется подъ метафорическимъ образомъ испиванія воды:
плыла Февронія съ своими приближенными по Окѣ: «нѣкто
«же бѣ человѣкъ у блажеппы княини Февроніи въ судне и
«жена его въ томъ - же суднѣ бысть; той-же человѣкъ убо
«пріимъ помыслѣ отъ лукаваго бѣса, възрѣвъ на святую съ
«помысломъ. Она же разумѣхъ злой его помыслѣ и вскорѣ об-
<личи и рече ему: почерп(н)и воды изъ рѣки сея сію стра-
«ну судна сего. Онъ же почерпе, и повелѣ ему испити;
«онъ же пивъ. И рече же паки она: почерпи убо воды з' дру-
«гой страны судна сего. Онъ же почерпе, и повелѣ ему паки
«испити; онъ же пивъ. Она же рече: равна ли убо вода есть
«или едина сладши? Онъ же рече: едина есть, госпожа, вода.
«Паки же она рече: сице едино естество женское есть; почти
«убо, свою жену оставляя, и чюжія (на чужую) мыслишь?» ¹)
На той-же метафорѣ основанъ и слѣдующій сказочный эпи-
здѣ: добрый молодецъ пріѣзжаетъ во дворецъ Царь-дѣвицы,
которая сналà на ту пору глубокимъ, богатырскимъ сномъ;
позарился на ея несказаныя прелести и смялъ красу дѣ-
вичью, а самъ поскорѣй на коня и ускакалъ: не оправилъ даже
постельныхъ покрововъ. Пробуждается отъ сна Царь-дѣвица
и говоритъ во гнѣвѣ: «какой это невѣжа въ моемъ домѣ былъ,
воды испилъ, колодецъ незакрылъ!» (или: квасъ
пилъ да не покрылъ!) ²)

Въ свадебныхъ обрядахъ крестьянъ огонь и вода доселѣ
не утратили своего древняго значенія: перѣздъ молодыхъ че-
резъ горящій костеръ, возженіе свѣчей при округчи-
ваніи невѣсты, поставленіе ихъ въ кадь съ зерномъ и об-
ливаніе жениха и невѣсты ключевой водою совершаются
съ цѣлію призвать на юную чету дары плодородія и счастія
(см. ниже въ главѣ о брачныхъ обрядахъ).

¹) Пам. стар. рус. литер., І, 33.—²) Н. Р. Ск., VII, 5; VIII, 4, а.

461

2. Главнѣйшими символами молніи была стрѣла, а дождя — медъ и вино; и та и другие играют важную роль въ свадебномъ обрядѣ. Эросъ или купидонъ, богъ любви (ξρως—любовь, вожделѣніе), изображался крылатымъ, съ лукомъ и стрѣлами, пуская которые онъ зажигалъ сердца любовною страстію. Греческаго Эроса Максъ Мюллеръ сближаетъ съ словомъ Aruscha, которое употребляется въ Ведахъ и какъ эпитетъ, означающій свѣтлый, и какъ существо миологическое: какъ Эросъ — сынъ Зевса, такъ Аруша называется сыномъ Dayca (Divāh shīshus), и точно также представляется прекраснымъ ребенкомъ. ¹) Это собственно — олицетвореніе молніеносной стрѣлы, бросаемой богомъ-громовережцемъ въ дождевыя тучи; представленіе Эроса малюткою объясняется изъ древнѣйшаго воззрѣнія на молнію, какъ на карлика (эльфа), а легкія крылья его — эмблема быстроты, съ которой летитъ стрѣла-молнія; и стрѣлу, и молнію народныя преданія равно надѣляютъ крыльями, и отождествляютъ ихъ съ птицами (см. гл. Х). Эросъ чтился греками не только какъ возбудитель любви, но и какъ творческая сила, вызывающая міръ къ бытію, какъ божество весны ²). Въ одномъ заговорѣ на любовь читаемъ: «встану я рабъ божій благословясь, пойду перекрестясь... въ чистое поле; стану на западъ хребтомъ, на востокъ лицомъ, позрю-посмотрю на ясное небо: со ясна неба летитъ огненна стрѣла; той стрѣлѣ помолюсь-покорюсь и спрошу ее: куда полетѣла, огненна стрѣла? — Во темные лѣса, въ зыбучія болота, въ сыроё кореньё. О ты, ог-

¹) М. Мюллеръ, 116—7. — ²) Griech. Myth. Преллера, I, 393; Я. Гриммъ (Über den Liebesgott) признаетъ въ Эросѣ божество, погдобное Гермесу; соотвѣтственное олицетвореніе, встрѣчаемое у средневѣковыхъ нѣмецкихъ поэтовъ, есть Frau Minne, которую представляли окрыленною. Въ народныхъ пѣсняхъ птицы играютъ роль гонцовъ, посылаемыхъ любовниками.

462

ненна стрѣла! воротись и полетай, куда я тебя пошлю: есть на святой Руси красна дѣвица (имярекъ); полетай ей в ревитивое сердце, въ черную печень, въ горячую кровь, въ становую жилу, въ сахарныя уста, въ ясныя очи, въ черныя брови, чтобы она тосковала-горевала весь день — при солнцѣ, на утренней зарѣ, при младомъ мѣсяцѣ, на вѣтрѣ-холодѣ, на прибылыхъ дняхъ и на убылыхъ дняхъ отнынѣ и до вѣка». (шенкур. уѣз.) Въ народныхъ русскихъ сказкахъ царь даетъ своимъ сыновьямъ такой приказъ: «сдѣлайте себѣ по само-стрѣлу и пустите по калѣной стрѣлѣ; чья стрѣла куда упадетъ — съ того двора и невѣсту берп!» (или: какая дѣвица подыметъ стрѣлу — та и невѣста!) ¹) Отсюда становится понятнымъ, почему въ старину, окручивая невѣсту, дѣвичью косу ея раздѣляли стрѣлою, а гребень, которымъ коса расчесывалась, обмакивали въ медѣ или вино; почему въ сѣнникѣ, гдѣ клали спать молодыхъ, по угламъ и надъ брачною постелью утверждали стрѣлы; почему наконецъ, когда просыпалась молодая на другой день брака, то кровъ съ нея приподымали стрѣлою. ²) Какъ мета-фора молніи, которою Перунъ сверлить тучи, проливаетъ дожди и снимаетъ съ неба облачные покровы, стрѣла въ свадебномъ обрядѣ служила знаменіемъ плодородія, и вмѣстѣ съ тѣмъ была орудіемъ, освящающимъ брачный союзъ,— точно также, какъ у германцевъ употреблялся для этого молотъ, одинъ изъ главнѣйшихъ аттрибутовъ Тора. Но какъ тѣмъ-же орудіемъ поражаетъ Перунъ демоновъ, то стрѣла служила во время свадьбы и предохранительнымъ средствомъ противъ вліянія нечистой сплы и злыхъ чаръ. Тоже значеніе соединялось и съ другою эмблемою молніи — острымъ чемъ. Спальню молодыхъ охранялъ въ старину конюшій или

¹) Н. Р. Ск., II, 23 и стр. 347; VII, 17. — ²) Сахаров., II, 10, 16, 21, 28, 107.

463

ясельничий, разъзжая вокругъ нея съ обнаженнымъ ме-
чемъ ¹).

Въ древне-нѣмецкихъ сагахъ питье изъ одного кубка вина
дѣвою и юношею принимается за символическій знакъ ихъ
любви и согласія на брачный союзъ. По требованію вѣн-
чальнаго обряда, женихъ и невѣста пьютъ вино изъ одно-
го ковша, подаваемаго имъ священникомъ; въ старину,
какъ видно изъ свадебныхъ чиноположеній, женихъ послѣ то-
го, какъ вино было выпито, бросалъ склянницу
дземь и топталъ ее ногою; ²) Олеарій и Ченслеръ гово-
рятъ, что склянницу растаптывали вмѣстѣ и женихъ и невѣс-
та. ³) По старинному обычаю, крестьянская свадьба не бываетъ
безъ пива и браги, и выраженіе «заварить пиво или бра-
гу» донынѣ употребляется въ смыслѣ: готовиться къ свадьбѣ.
Дѣвицы, желающія поскорѣй выйдти замужъ, прибѣгаютъ къ
такому средству: тайно ото всѣхъ ставятъ въ печь корчагу и
завариваютъ въ ней солодъ; когда солодъ поспѣетъ, корчагу
выносять за ворота и тамъ спускаютъ сусло, съ надеждою,
что прежде, чѣмъ окиснетъ пиво, пріѣдетъ женихъ сватать-
ся, и что этимъ самымъ пивомъ прийдется его подчивать ⁴).
Подблюдная святочная пѣсня, предвѣщающая скорый бракъ,
гласить:

¹) *Ibid.*, 109; Котошихинъ, 9: „а какъ начнетъ царь съ цари-
цею опочивать, и въ то время конюшій Зздитъ около той палаты
на конъ, вы(й)мя мечь на голо, и Зздитъ конюшій во всю ночь
до свѣта.“ — ²) *Сахаров., II, 18.* — ³) *Библ. для Чт. 1834, Х., ст.*
*Языкова, 5, 19, 35.*—⁴) *Совр. 1856, ІХ, 78.* Лужицкія двѣпины ста-
вятъ на ночь два стакана — одинъ съ водою, другой съ виномъ,
и причитываютъ, чтобы явился суженый и утолилъ свою жажду;
если къ утру убавится въ стаканѣ вода, то женихъ будетъ бѣдный,
а если вино — то богатый (Neues *Lausitz. Magazin* 1843, III—
IV, 350).

["465", "Кому пыхнётъ во дворъ,
Тому зять въ терёмъ ¹)", "предвѣщаетъ скорую свадьбу. Крестьянскія дѣвушки берутъ об-\nрывокъ веревки отъ церковнаго колокола, разнимаютъ\nэтотъ обрывокъ на нѣсколько придей и вплетаютъ ихъ въ косы,\nкакъ талисманъ, имѣющій силу привлекать жениховъ. ²) Богъ-\nкузнецъ, кующій молніеносныя стрѣлы, которыми Эросъ возжи-\nгаетъ сердца, призывается въ заговорахъ на любовь и въ свя-\nточныхъ гаданіяхъ. «На морѣ-на океанѣ, на островѣ на Буянѣ\n(читаемъ въ одной «присушкѣ») стоять три кузницы, ку-\nютъ кузнецы тамъ на трехъ станахъ. Не куйте вы, кузнецы,\nжелѣза благо, а прикуйте ко мнѣ молодца (или: крас-\nную дѣвицу); не жгите вы, кузнецы, дровъ орѣховыхъ, а\nсожгите его ретиво сердце — чтобы онъ ни яствомъ\nне заѣдалъ, ни питьемъ не запивалъ, ни во снѣ не засыпалъ,\nа меня бы любилъ-уважалъ паче отца-матери, паче роду-пле-\nмени». ³) А вотъ святочная пѣсня, предвѣщающая женитьбу:", "Идетъ кузнецъ изъ кузницы,\nНесетъ кузнецъ три молота.\n„Кузнецъ, кузнецъ! ты скуй мнѣ вѣнецъ,\nТы мнѣ вѣнецъ и золотъ и новъ,\nИзъ остаточковъ—долотъ перстень,\nИзъ обрѣзочковъ—булавочку:\nМнѣ въ томъ вѣнцѣ вѣнчатися,\nМнѣ тѣмъ перстнемъ обручатися,\nМнѣ тою булавкою убрусъ притыкать“ ⁴)", "У германцевъ благословеніе брака совершалось чрезъ положеніе\nмолота на колѣни невѣсты, и четвергъ, какъ день, посвящен-\nный громовнику, до сихъ поръ считается за самый счастливый\nдля свадебныхъ союзовъ; Торъ—дарователь чадородія: оскор-", "1) Сахаров., І, 14.—2) Совр. 1856, ІХ, 78. — 3) Ворон. Лит. Сб. 385; О. З. 1848, т. LVI, смѣсь, 203.—4) Сахаров., І, 12.", "30"]

466

бленный и разгнѣванный, онъ замыкаетъ чрево жены и дѣластъ
ее неплодною. ¹) Подъ вліяніемъ христіанства древнія язы-
ческія сказанія о миоцѣскомъ кузнецѣ-громовникѣ были пере-
несены у насъ на св. Козьму и Демьяна, въ которыхъ престо-
людины паклонны видѣть одно лицо и которымъ приписываютъ
они и побієшіе змѣя-тучи кузнечными молотами (см. гл. ХІ).
Къ этимъ святымъ ковачамъ поселяне обращаются въ своихъ
свадебныхъ обрядовыхъ пѣсняхъ съ мольбою сковать брач-
ный союзъ крѣпкій, долговѣчный, на вѣкъ неразлучный:

О святей Кузьма Дымъянъ!
Прихадзі на свадзьбу къ намъ
Са сваимъ святымъ кузломъ (молотомъ),
И скуй ты намъ свадзібку
Крѣпко-крѣпко-нӑкрѣпко:
И людзи хулються — не расхулються,
Вятры вѣются — не развѣются,
Солнца сушитесь — не разсушитесь,
Дожди моцутсь — не размоцутсь ²).

«Сковать свадьбу» значитъ: сковать тѣ невидимыя, нравственныя цѣпи (= обязанности) которые налагаютъ на себя вступающіе въ супружество и символическими знаками которыхъ служили кольца; Судьба, завѣдывающая людскимъ жребіями, по свидѣтельству народнаго эпоса, куетъ и связываетъ по двѣнити, и тѣмъ самымъ опредѣляетъ кому на комъ жениться (см. гл. XXV). Какъ эмблема супружеской связи, кольцо въ народной символикѣ получаетъ метафорическое значеніе женскаго дѣтороднаго члена, а палецъ, на который оно надѣвается, сближается съ фаллюсомъ. Въ загадкахъ кольцо или

¹) Die Göllerwelt, 226.—²) Записано въ ржевскомъ уѣздѣ. См. также Цебрикова, 286; Терещ., VI, 62:

Ты, святой ли Козьма-Демьяновичь!
Да ты скуй лип-ка намъ свадебку
Вѣковѣчную, неразрывную.

467

перстень изображаются такъ: «прийшовъ парубокъ до див-
ки: дай, дивко, дирки!» — «Стоитъ дѣвка на горѣ, да дивует-
ся дырѣ: свѣтѣ моя дыра, дыра золотая! куда тебя дѣти? на
живое (сырое) мясо вздѣти». Въ былинѣ о Ставрѣ-бояринѣ не-
узнанная мужемъ жена открывается ему слѣдующей загадкою:

Какъ ты меня не опознываешь?
А доселева мы съ тобой въ слайку игрывали:
У тебя де была свайка серебреная,
А у меня кольцо позолоченное,
И ты меня поигрывалъ,
А я тебя толды-вселды! ¹)

4. Пѣтухъ, именемъ котораго доселѣ называютъ огонь,
почитался у язычниковъ птицею, посвященною Перуну и оча-
гу, и вмѣстѣ съ этимъ — эмблемою счастія и плодородія. Си-
лою послѣдняго шедро надѣлила его природа, такъ что это ка-
чество пѣтуха обратилось въ поговорку. Вотъ почему при сва-
дебныхъ процессіяхъ носятъ пѣтуха; вотъ почему пѣтухъ
и курица составляютъ непремѣнное свадебное кушанье; по
этимъ-же птицамъ гадаютъ и о суженныхъ. а) Дѣвицы сни-
маютъ съ насѣсти куръ и приносятъ въ свѣтлицу, гдѣ зара-
нѣе припасены вода, хлѣбъ и кольца золотое, серебре-
ное и мѣдное; чья курица станетъ пить воду, у той дѣвицы
мужъ будетъ пьяница, а чья примется за хлѣбъ — у той
мужъ обѣднякъ; если курица подойдетъ къ золотому кольцу—
это сулитъ богатое замужество, если къ серебреному — же-
нихъ будетъ ни богатъ, ни обѣдень, а если къ мѣдному — же-
нихъ будетъ нищій; станетъ курица летать по комнатѣ и ку-
дахтать — знакъ, что свекровь будетъ ворчливая, злая. b)
Приготовляютъ на полу тарелку съ водой и насыщаютъ куч-
ками жито и просо, а на покутѣ ставятъ квашню и сажа-

¹) Кирша Дан., 133 – 4.

30*

468

ютъ въ нее пѣтуха; если пѣтухъ вылетитъ и кинется прежде
на воду, то мужъ будетъ пьяница, а если на зёрна — мужъ
будетъ домовитый хозяинъ. с) Холостые парни и дѣвицы ста-
новятся въ кругъ, насыпаютъ передъ собою по кучкѣ зерно-
ваго хлѣба (нерѣдко зерно это насыпается въ разложенные на
полу кольца) и бросаютъ въ средину круга пѣтуха; изъ чьей
кучки онъ станетъ клевать — тому молодцу жениться, а дѣ-
вицѣ замужъ выходить. d) Сажаютъ подъ рѣшето пѣтуха п
курицу, связавши ихъ хвостами, и замѣчаютъ: кто изъ нихъ
кого потащитъ? По этому заключаютъ: возьметъ ли верхъ въ
будущемъ супружествѣ мужъ или жена. Пли просто выпус-
каютъ пѣтуха съ курицею на средину комнаты: если пѣтухъ
расхаживаетъ гордо, клюетъ курицу, то мужъ будетъ серди-
тый, и наоборотъ смирный пѣтухъ сullить и кроткаго мужа. 1)
1-е ноября, посвященное памяти Козьмы и Демьяна, святымъ
ковачамъ свадебъ, называется въ простонародьи курячьимъ
праздникомъ пли курьими имянинами; въ старину въ
Москвѣ 1-го ноября женщины приходили съ курами въ Козь-
модемьянскую церковь и служили молебны, а въ ярославской
губ. въ этотъ день рѣжутъ въ овинѣ пѣтуха и съѣдаютъ
цѣлой семьею. 2) Зерновой хлѣбъ, овинъ, гдѣ его просуши-
ваютъ, рѣшето, которымъ просѣвается мукà. и квашня, гдѣ
хлѣбъ мѣсится — все это эмобемы плодородія. Въ Германіи
по крику пѣтуха дѣвушки гадаютъ о своемъ суженомъ; у рим-
лянъ крикъ курицы пѣтухомъ, въ примѣненіи къ браку,
предвѣщалъ властовстанe жены надъ мужемъ. 3)

1) Сахаров., І, 67; Абев, 153; Терещ., VII, 237. Зам. о Сибир.,
63; Херсон. Г. В. 1846, 4, 10; Neues Lausitz. Magazin 1843, III—
IV, 351.—2) Сахаров., II, 65.—3) D. Myth., 1071. 1087.

775

тоже соблюдается и лужичанам¹). Словаки и чехи просять
въ этомъ случаѣ бабу-ягу: «jenzi baba, stará baba! tu máš sub
kostěný, dag mi zan' zelezný ²). Яга-баба представляется з у-
бастою старухою, и у сербовъ извѣстна подъ именемъ гвоз-
ден зубы ³). Вмѣсто указанныхъ воззваній къ бабѣ ягѣ и
мышамъ, чехи туже самую просьбу обращаютъ къ лисицѣ
(одно изъ олицетвореній грозового облака, см. стр 645 ), а сер-
бы къ воронѣ: «нà ти, врана, коштан зубъ; дај ти мене гвоз-
ден зуб» ⁴), чтò не оставляетъ ни малѣйшаго сомнѣнія въ
миотическомъ смыслѣ подобныхъ заклятій. Преданіе о воронѣ,
надѣляющей желѣзными зубами, кажется совершеннюю нелѣ-
постью; но странность эта легко объясняется изъ тѣхъ басно-
словныхъ представленій, подъ вліяніемъ которыхъ бурныя ту-
чи были уподобляемы хищнымъ птицамъ (см. гл. Х). Еще
знаменательнѣе, что наши заговоры, произносимые противъ
зубной боли, большею частію состоять изъ обращеній къ мѣ-
сяцу: онъ снимаетъ зубную скорь, уносить ее подъ облака,
и въ замѣнъ испорченаго (рѣпянаго) зуба даетъ здоровой
(костяной). Какъ царпца темной ночи, луна принималась за
божество, властвующее въ туманныхъ областяхъ мрачнаго
Аида; понятія ночи, тучи и смерти (загробнаго міра) постоянно
сливаются въ древнѣйшихъ вѣрованіяхъ. Въ Бѣлоруссіи страда-
ющіе зубами выходятъ въ новолуніе на перекрестокъ, и ста-
новясь лицомъ къ мѣсяцу, причитываютъ: «новы мѣсячку!
чы ты бывъ на небечку? — Бывъ. — А чы есть-же людзи
тамъ? — Есть. — Чы боляць въ ихъ зубы? — Ни, мой лю-
бый! — Нехай-же у мене не боляць, а якъ у ихъ сѣдзяць!»

боли заклинаетъ зайца (о миотическомъ значеніи его см. стр. 641),
волка и старую бабу (вѣдьму) надѣлить болящаго своими ос-
трыми зубами — Сахаров., I, 22. — ¹) Neues Lausitzisches Ma-
gazin 1843, III—IV, 332 — ²) Nar. zpfiewanky, I, 12; Чешск.
пѣсни Эрбена, 5.—³) Срп. рјечник, 84. — ⁴) Срп. н. послов., 191.

776

т. е. да будутъ мои зубы также нечувствительны къ боли, какъ у покойниковъ, ¹), души которыхъ признавались существами стихійными, странствующими по небу въ грозовыхъ облакахъ (см. гл. XXIV). Уподобленіе молній зубамъ грызуновъ сообщило Аполлону, метателю убійственныхъ стрѣлъ, эпитетъ σμύνθευς (σμύνθως — полевая мышь ²) и придало мышамъ миотическій характеръ. Народная сказка о «волшебномъ кольцѣ» ³) говоритъ объ измѣнѣ красавицы-жены своему мужу; она отдается враждебному королю, уходить въ далекія страны и уносить съ собою чудесное кольцо, а вмѣстѣ съ нимъ и богатство и счастіе; чтобы возвратить все это, покинутый мужъ долженъ бороться съ величайшими затрудненіями, но въ свое время одолѣваетъ ихъ и получаетъ обратно и кольцо и красавицу-жену. Сюжетъ этотъ развивается во многихъ эпическихъ сказаніяхъ, и въ основѣ его таится мысль о временномъ союзѣ дѣвы-Солнца съ лѣтнею природою, о переходѣ ея во власть враждебной зимы, когда она измѣняетъ своему законному супругу и предается коварному обольстителю, и о возстановленіи съ новой весною прежняго благодатнаго брака. Въ древнѣйшей поэзіи солнце уподобилось золотому кольцу (см. выше стр. 213); у этого волшебнаго кольца (wunschring) двѣнадцать винтовъ или составовъ, которые указываютъ на двѣнадцать периодовъ (по числу мѣсяцевъ), замѣчаемыхъ въ годовомъ движеніи солнца. Сказочный герой приобрѣтаетъ кольцо отъ царя-эмѣя (т. е. возженное грозовымъ пламенемъ, солнце освобождается изъ-подъ власти омрачающего его ликъ облачнаго демона), но послѣ счастливаго времени лѣта теряетъ его при наступленіи зимы и самъ попадаетъ въ тѣсное заточеніе; похищенное зиминпми

¹) Сахаров., І, 22; Ворон. Литер. Сборн., 384; Пантеонъ 1854, VI, 66; Маякъ, XVII. — ²) Griech. Myth. von Preller, I, 195. —³) Н. Р. Ск., VI, 67; VII, 38; VIII, стр. 540—550.

777

туманами, оно снова возвращается ему, благодаря дружнымъ
усиліямъ собаки, кошки и мыши, т. е. не прежде, какъ
весною, когда появляются молніеносныя тучи: мышь - молнія
грызетъ демона-похитителя и заставляетъ его выпустить изъ
своихъ рукъ драгоцѣнное кольцо, собака-вихрь и кошка-гроза
подхватываютъ сокровище, переплываютъ морскія воды (дож-
девыя тучи), и вмѣстѣ съ кольцомъ возвращаютъ торжествую
щему герою свободу и счастіе. Стародавній миетъ о мыши-мол-
ніи, грызущей корабль-облако, уцѣлѣлъ въ средневѣковой пе-
редѣлкѣ ветхозавѣтнаго сказанія о потопѣ. По свидѣтельству
апокрифическихъ сочиненій, дьяволъ прокрался въ ковчегъ,
и желая окончательно погубить людской родъ, оборотился
мышью и сталъ грызть дно корабля; тогда, по молитвѣ Ноя,
выскочили изъ ноздрей льва песъ и кошка и удавили нечис-
таго ¹). Народная легенда говоритъ, что дьяволъ въ образѣ
мыши прогрызъ въ ковчегѣ дыру, а ужъ заткнулъ ее своей
головою ²). Если въ домѣ бѣгаютъ днемъ мыши и крысы,
это, по мнѣнію простонародья, предвѣщаетъ пожаръ (арханг.
губ.); чье платье будетъ изъѣдено мышами или крысами, то-
му человѣку угрожаетъ бѣда, болѣзнь и самая смерть. Мыши
даютъ поселянамъ примѣты о будущихъ урожаяхъ и цѣнахъ
на хлѣбъ: если полевая мышь совьетъ на нивѣ гнѣздо вы со-
ко, то предвѣщаетъ неурожай и вы сокія цѣны на хлѣбъ, и
обратно: низко-свитое гнѣздо объщаетъ и изкія цѣны; если
мышь точитъ ковригу отъ нижней корки кверху — то хлѣбъ
будетъ дорогъ, а если отъ верхней корки внизъ — то дёшевъ;
изгрызенная средина ковриги указываетъ на среднія цѣ-
ны ³); когда мыши портатъ сѣно — будетъ худой укосъ, а
когда вылазятъ изъ подполья и производятъ визгъ — будетъ

¹) Пам. стар. рус. литер., III, 17–18, 173; Лѣт. рус. лит., кн. II, 158–160. — ²) Н. Р. Лег., стр. 51. — ³) Записки Авдѣев., 140–2; Пузин., 159.

778

голодный годъ ¹). — Рядомъ съ уподобленіемъ разящихъ мол-
ній—зубамъ, хохотъ служилъ метафорою грома. Такъ какъ
смѣхъ возбуждаетъ представленіе объ открытомъ ртѣ и оска-
леныхъ зубахъ, то объ метафоры нераздѣльно сочетались съ
миоическимъ образомъ демона-тучи: дьяволъ постоянно насмѣ-
хается, злобно хохочетъ и скрежещетъ зубами; адская бездна
изображается колосальною разиную пастью съ страшными
зубами ²)

Вепрь Gullinbursti или Slidhrugtanni (=Spitzzahn)
принадлежалъ свѣтоносному богу весеннихъ творческихъ силъ
— Фрейру, который выѣзжалъ на немъ верхомъ или въ ко-
лесницѣ; съ быстротою рѣзваго коня неся Гуллинбурсти по
воздушнымъ пространствамъ и золотыя щетины его озаряли
ночное небо, подобно свѣтлому дню. Эдда даетъ этого вепря и
богинъ Фреѣ. Старинная нѣмецкая пѣсня вспоминаетъ о чудес-
номъ боровѣ, щетины котораго словно лѣсъ, а клыки въ двѣ-
надцать локтей. Кавказскіе горцы также знаютъ дикаго кабана
съ золотою щетиною, на которомъ ёздить богъ лѣсовъ и охо-
ты ³). Наканунѣ Рождества, когда празднуется поворотъ
солнца на лѣто и когда, по повѣрью, отверзается пресвѣтлый
рай, чехи выводятъ своихъ дѣтей на улицу, и указывая на
звѣзду Звѣриницу (Венеру имя, которому у германцевъ
соотвѣтствуетъ Фрея, у славянъ Сива), говорятъ: «вотъ zlaté
prasátko!» — что напоминаетъ бѣлорусскую поговорку:
«уздришь вовчу звѣзду!» ⁴) Иногда, не желая выходить изъ
комнаты, берутъ въ одну руку небольшое зеркало, а въ дру-
гую зажженную свѣчу, и держа свѣчу передъ зеркаломъ, ко-
леблятъ послѣднее, отчего по стѣнамъ и потолку переѣгаетъ

¹) Нар. сл. раз., 139; Иллюстр. 1846, 333. — ²) Sonne, Mond и.
Sterne, 129. — ³) D. Myth, 194–6, 632; Die Götterwelt, 23, 309.
— ⁴) Языческая представленіе о рождающемся солнцѣ и блестя-
щей Венерѣ смѣшались въ христіанскую эпоху съ преданіемъ о
звѣздѣ, предвозвѣстившей рожденіе Спасителя.

779

съ мѣста на мѣсто свѣтлое пятно; это отраженіе свѣта, из-
вѣстное у насъ подъ именемъ зайчика (см. стр. 641), чехи
называютъ золотымъ поросѣнкомъ ¹). Въ нѣкоторыхъ
мѣстностяхъ Германіи существуетъ повѣрье: кто наканунѣ
Рождества воздержится отъ пищи до поздняго вечера, тотъ
видитъ золотаго поросенка (ein goldenes junges ferkel);
на Руси въ обычахъ поститься въ Рождественскій сочельникъ
до звѣзды. Въ Швабіи усматриваютъ въ это время на небѣ
бѣлаго поросенка съ золотою цѣпью на шеѣ ²). Къ
лревнему культу Фрейра принадлежало принесеніе ему въ
жертву, въ дни солнечнаго поворота на лѣто, свиньи (süh-
eber), дабы онъ даровалъ землѣ плодородіе, и до позднѣйшаго
времени свиная голова и поросенокъ были необходимою яствою
на Святкахъ. Въ Англіи голова эта украшалась лавровымъ
листомъ и розмариномъ (растеніе, посвященное богу Фро). Въ
Швеціи крестьяне на julabend приготовляютъ изъ тѣста пе-
ченья въ видѣ свиней, и хранять ихъ до восны; весною же
нѣсколько кусковъ этого печенья кладутъ въ зерна, пред-
назначенныя для посѣва; другую часть мѣшаютъ въ
овесъ, которымъ кормятъ пахатныхъ лошадей, а остальное
раздѣляется между посѣвщиками и пастухами; послѣд-
ніе получаютъ свою долю въ тотъ день, когда впервые выго-
нятъ коровъ на пастбище. Это дѣлается съ цѣлю, чтобы
будущая жатва была урожайная и чтобы коровы давали обиль-
ное молоко ³). Тѣже обычаи встрѣчаемъ и у славянъ. На
Руси къ Рождественскимъ Святкамъ и Новому году бьютъ
свиней и поросять, и доселѣ непремѣннымъ кушаньемъ на
первый день праздника бываетъ свиная голова съ хрѣномъ или

¹) Рус. Вѣст. 1862, I, 350; Ганушъ, 12. — ²) Никакая подѣлка для плуга не должна быть приготовляема наканунѣ Рождества: все, что будетъ сдѣлано, поломаетъ баснословный боровъ.—³) D. Myth., 194–6; Die Götterwelt, 236–7, 241.

780

жареный поросёнок съ кашею; почти по всѣмъ деревнямъ варятъ свиныя ноги, начиняютъ свиныя кишки и желудки и раздаютъ коледовщикамъ, пѣсни которыхъ сопровождаются просьбами надѣлить ихъ именно этими обычными дарами. Кровью убитаго кабана брызгаютъ въ огонь, на которомъ обжигаютъ тушу, и думаютъ, что вслѣдствіе такого обряда нечистая сила перестанетъ ходить по хлѣвамъ и портить скотину ¹). По селезенкѣ кабана гадаютъ о погодѣ: если селезенка толще къ спинѣ, то зима будетъ холоднѣе въ концѣ, чѣмъ въ началѣ; если она толще въ срединѣ, то сильную стужу надо ожидать въ половинѣ зимы, а если толще къ сторонѣ брюха, то при концѣ зимняго періода морозы будутъ слабѣе ²). Начиняя колбасы, хозяйка дома и ея помощницы поютъ слѣдующую пѣсню:

Двдка свинушку убилъ,
Двдка бѣлинькую —
Спинку пѣгинькую.
Ай да божья Коляда!
Прилетай къ намъ свысока
Разъ въ желанный годъ.
Мы колбасы чпвимъ,
Веретенцемъ сверлимъ...
Ай-о-охъ, Коляда!
Лети швыдче свысока,
Да морозомъ не тряси,
Басловья ³) къ намъ неси.

Въ виленской губ. всякой достаточный хозяинъ закалаетъ къ Рождеству нарочно-откормленнаго кабана, чтò на мѣстномъ говорѣ обозначается выраженіемъ: забиць каляду ⁴). Въ

¹) Терещ., VII, 4, 6, 53, 72, 82, 111. — ²) Рус. въ св. посл. IV, 71–72; Совр. 1852, I, 122; Номис., 6; Абев., 152 дѣвушки ходятъ гадать „въ сарай, гдѣ стоять свиныя туши, отъ которыхъ слышится имъ голосъ, и по оному опредѣляютъ свою будущую судьбину“. — ³) Благословенье, благодать. — ⁴) Вѣст. Р. Г. О. 1857, IV, 277.

781

орловской губ. подъ Новый годъ рѣжутъ годовалаго поросенка, жарятъ и вечеромъ непремѣнно сѣдаютъ всего, а кости зарываютъ въ потаенномъ мѣстѣ ¹). Св. Василій, память кораго празднуется 1-го января, почитается крестьянами покровителемъ свиней, откуда объясняется народная поговорка: «бываетъ и свиньямъ въ году праздникъ!» ²) Болгары, сербы и хорваты также закалаютъ къ Рождеству свиней и поросять ³); а въ земляхъ, заселенныхъ нѣкогда вендами, лѣпятъ и пекутъ кабановъ изъ тѣста. Поросенокъ, изготовляемый къ этому празднику, называется у сербовъ божура, божурица ⁴).

Въ тучахъ, потемняющихъ небесный свѣтъ, и въ крутящихся вихряхъ древнія племена признавали существа демоническія; поэтому прожорливой свиньѣ, какъ воплощенію этихъ стихійныхъ явленій, часто придается въ народныхъ сказаніяхъ тотъ-же злобный, враждебный характеръ, какъ я хищному волку. У египтянъ, по свидѣтельству Геродота, свинья почиталась нечистою, и тотъ, до кого она дотрогивалась, долженъ былъ омываться въ священныхъ водахъ Нила; подобный же взглядъ на это животное раздѣляли и евреи; у арабовъ свинья и демонъ обозначаются однимъ именемъ ⁵). Народы арійскаго происхожденія представляли бѣсовъ въ различныхъ звѣриныхъ образахъ и между прочимъ громко-хрюкающими свиньями; олицетворяя чорта въ полу-человѣческихъ, полу-животненныхъ формахъ, они давали ему свиной хвостъ ⁶). По указанію нашихъ старинныхъ памятниковъ, нечистые духиѣздятъ на свиньяхъ; такъ въ лѣтописи (подъ 1074 годомъ) сказано: «видѣ (старецъ) единаго (бѣса) сѣдяща на свиньи, а дру-

¹) Терещ., VII, 48–49, 101. — ²) Ibid., VI, 66; Нар. послов. Снегирева, 24. — ³) Каравел., 276; Ганушъ, 12. — ⁴) Ч. О. И. и Д. 1865, II, 26, 30. — ⁵) Andeutungen eines Systems der Myth., 162 — ⁶) Die Götterwelt, 27.

782

гыя текуща около его» ¹). Шведская поговорка утверждаетъ:
«чтo свинья замараетъ, то очиститъ лошадь»; свинья
здѣсь — синонимъ демона, конь — свѣтлаго божества ²). На
этомъ древне-языческомъ повѣрьи создалась народная легенда
о томъ, что младенца Христа, когда онъ былъ спрятанъ отъ
слугъ Прода въ лсляхъ, лошадь зарывала въ солому, а недо-
брал свинья отрывала. ³) «Богъ не выдастъ, свинья не
съѣстъ!» ⁴) выражается русская пословица, противопоставляя
свинью, какъ-бы злаго духа, благому, охраняющему божеству.
Встрѣча съ свиньею признается за несчастливую примѣту ⁵),
на чтo указывалъ еще Несторъ, осуждавшій тѣхъ, которые,
повстрѣчавъ свинью немедленно возвращались домой ⁶). На-
родный эпосъ разсказываетъ о борьбѣ богатыря (=Перуна) съ
демоническими змѣями (=тучами); въ нѣкоторыхъ варіантахъ
чудовищная змѣя замѣняется огромной прожорливой свиньею,
при чемъ всѣ другія подробности преданія удерживаются безъ
малѣйшихъ отступленій. Спасаясь отъ свиньи, богатырь бѣ-
житъ въ кузницу, и тамъ нечистая» свинья, будучи схва-
чена за языкъ горячими клещами, погибаетъ подъ
кузнечными молотами — подобно тому, какъ гибнутъ ве-
ликаны-тучи подъ ударами Торова молота (молніи), или по
другому сказанію: запряженная въ соху (см. выше стр.
561), она выпиваетъ цѣлое море и лопается, т. е. гибнетъ,
изливаясь потоками дождя ⁷). Съ такимъ враждебнымъ Пе-
руну, демоническимъ характеромъ свинья по преимуществу

¹) П. С. Р. Л., І, 82, Патер. Печерск., 108 — ²) D Myth.,
624. — ³) Послов. Дали, 1053. По другой редакціи закрывали
Христа волы, а кони напротивъ повдали сѣно, за что и были
осуждены вѣчноѣсть и никогда не насыщаться — Н. Р. Лег.,
стр. Х: Основа 1861, Х, 51—52 („Великъ день у подолянѣ“).
— ⁴) Или: коли Богъ не поцустить, свинья не вкусить — Но-
мис., 74. — ⁵) Абев., 79; D. Myth., 1081. — ⁶) П. С. Р. Л., І,
73. — ⁷) Н. Р. Ск., VIII, 2.

783

являлась, какъ миоцеское воплощеніе зимнихъ тумановъ и облаковъ, помрачающихъ солнечный блескъ, посылающихъ на землю холодные вѣтры, матели и разрушительныя бури; вмѣстѣ съ этимъ ея острые зубы получили значеніе мертвящаго, всёоцѣпеняющего вліянія зимы. По народному выраженію, Зима съ гвоздемъ ходить, оковываетъ воды и землю, и накладывая на рѣки и озера ледяные мосты, скрѣпляетъ ихъ гвоздями; слѣдовательно дѣйствіе и ощущеніе, производимыя морозами, уподобляются опутванію цѣпями и уколу остраго, крѣпко прибитаго гвоздя. Временное усыпленіе или зимняя смерть природы происходитъ отъ губительнаго укола Зимы: живописуя естественные явленія въ живыхъ поэтическихъ образахъ, греки зимнее омертвеніе творческихъ міровыхъ силъ выразили въ миофѣ о безвременной кончинѣ красавца-Адониса, сраженнаго зубомъ дикаговепря; въ видѣ этого вепря нанесъ ему рану неistовый Аресъ, т. е. богъ-воитель (громовникъ) съ началомъ зимы дѣлается оборотнемъ, изъ благотворнаго божества, заправляющаго грозовыми битвами, превращается въ страшнаго звѣря и губитъ земную жизнь во всей ея красѣ. Когда Адонисъ умеръ, Афродита умолила Зевса дозволить ему: оставаясь полгода въ подземномъ царствѣ тѣней, другую половину года проводить въ обителяхъ свѣтлыхъ боговъ. Съ тѣхъ поръ Адонисъ поочередно переходитъ изъ объятій Афродиты во власть Персефоны, богини загробнаго міра, и отъ этой послѣдней къ Афродитѣ ¹). Это — не болѣе, какъ представленіе круговаго оборота, замѣчаемаго въ жизни природы, поэтическая картпна ея цвѣтенія и увяданія. Я. Грипмъ указываетъ на одну сѣверную сагу, по свидѣтельству которой боровъ ранилъ спящаго Одина и сосалъ изъ него кровь; тамъ, гдѣ капли его божественной крови оросили землю, на слѣдующую весну вырос

¹) Griech. Mythol. von Preller, I, 272—3.

784

ли цвѣты ¹). Представляя тучи въ различныхъ живот-
ненныхъ и человѣческихъ образахъ, первобытныя племена
называли дождь — ихъ плотскимъ сѣменемъ, молокомъ и кро-
вью. Послѣдняя метафора нашла мѣсто и въ приведенной са-
гѣ: суровая осень повергаетъ тученоснаго Одина въ сонъ, и
въ это время раненый кабаньимъ клыкомъ (молніей), проли-
ваетъ онъ на землю благодатную влагу дождя-крови. Подобно
тому, богатырь русской сказки Незнайко ²) точитъ кровь
изъ задней ноги своего чудеснаго коня, окропляетъ
ею опустошонный садъ, и гдѣ только пали кровяныя
капли — тамъ выростаютъ роскошные цвѣты и де-
ревья: эпизодъ, по своему значенію совершенно-тождествен-
ный съ преданіемъ, будто богатырскіе кони ударомъ своихъ ко-
пытъ выбираютъ источники живой воды. Возвратъ къ жиз-
ни окаменѣлыхъ (= оцѣпененныхъ зимнею стужею) героевъ
народный эпосъ приписываетъ: взбрызгиванію живой во-
дою ³) или окропленію дѣтскою кровью ⁴), т. е. дождемъ,
этою живительною кровью только что народившагося бога вес-
ны. По сказанію Эдды, когда былъ убитъ великанъ Имиръ,
то изъ ранъ его пролилось столько крови, что произошелъ
всемірный потопъ, въ которомъ потонуло почти все племя
первозданныхъ великановъ, тогда какъ по библейскому преда-
нію потопъ былъ слѣдствіемъ сорокодневныхъ, безпрерывныхъ
дождей ⁵). Славяне хранятъ преданіе, что великаны погибли
въ потопѣ въ наказаніе за свои непрестанныя войны, т. е. ту-
чи-исполины гибнутъ въ грозовыхъ битвахъ, изливаясь на зем-
лю дождями. Въ Калевалѣ Вейнемейненъ ранитъ топоромъ
(молніей) палецъ на своей ногѣ, и кровь течетъ рѣкою и за-
топляетъ всю страну до самыхъ вершинъ горъ; точно также

¹) D. Myth., 899. — ²) Н. Р. Ск., VIII, 10 — ³) Ibid., VI, 69.
— ³) Ibid., VII, 6; въ сербской пѣснѣ (Срп. н. пјесме, ІІ, 7—10)
ангелы испѣляютъ нѣмыхъ и слѣпыхъ кровью ребенка. — ⁵) D.
Myth., 526, 542.

785

нѣмецкія сказки упоминаютъ о наводненіи, происшедшемъ изъ пальца великана ¹). Разсказывая о созданіи міра изъ трупа убитаго Пмира, Эдда утверждаетъ, что моря и воды произошли изъ его крови; наоборотъ индѣйцы вѣрили, что кровь человѣческая создана отъ воды, и по выраженію русскаго стиха о голубиной книгѣ: «кровь-руда наша отъ черна моря» — вѣрованіе, доселѣ принимаемое духоборцами за догматъ ²). Былина про богатыря Дуная оканчивается этими знаменательными словами:

> И падалъ онъ на ножъ да ретивымъ сердцемъ;
> Съ того ли времени, отъ крови горячія
> Протекала матушка Дунай-рѣка ³).

Сильномогучій богатырь Дунай разливается рѣкою — сходно съ тѣмъ, какъ въ народной сказкѣ разливается рѣкою дочь Морскаго царя (первоначально: дѣва-туча, потомъ нимфа земныхъ водъ); кровь его также затопляетъ землю, какъ кровь Имира. Очевидно, что въ основѣ этого миова лежитъ преданіе объ исполинахъ дождевыхъ тучъ. Финны, въ случаѣ порѣза, взываютъ къ могучему Укко и просятъ его остановить льющуюся кровь ⁴): какъ владыка громовъ, онъ можетъ и посылать и задерживать дождевые потоки, а потому, вслѣдствіе употребленія дождя — крови, ему же присвоена и сила останавливать кровь и заживлять раны; тоже воззрѣніе находимъ и въ нашихъ заговорахъ «на остановленіе крови» (см. гл. XVIII). Скандинавская сага про Одина, уязвленнаго боровомъ, извѣстна въ Германіи въ слѣдующей варіаціи: однажды Гакельнбергу (имя, принадлежащее Водану) привидѣлось въ тяжеломъ снѣ, что онъ сражался съ страшнымъ кабаномъ.

¹) Ж. М. Н. П. 1846, III, ст. Грим., 152. — ²) Кальки Пер., II, 356; О вліян. христ. на сл. яз., 77, 83—84. — ³) Памятники великорус. нарѣчія, 144; Рыбник., I, 186, 194. — ⁴) У. З. А. Н. 1852, IV, 524.

50

786

Онъ дѣйствительно встрѣтилъ на охотѣ кабана, и послѣ упор-
ной борьбы поразилъ его. Торжествуя побѣду, онъ ударилъ
мертваго звѣря ногою и воскликнулъ: «рази, если можешь!»
Но ударъ былъ направленъ такъ неосторожно, что острый ка-
баній зубъ пронзилъ сквозь сапогъ ногу охотника, и отъ этой
раны онъ вскорѣ умеръ ¹). Сказаніе это напоминаетъ лѣто-
писную повѣсть о смерти Олега, который ступилъ ногою на
черепъ своего издохшаго коня, «и выникнучи змѣя, и уклюну
й въ ногу, и съ того разболѣвся умьре» ²). Значеніе того и
другаго преданій одно: кабанъ и конь — туча, зубъ и змѣя —
молнія; въ той формѣ, въ какой передана басня лѣтописцемъ,
она уже является въ исторической обстановкѣ и связана съ
героическимъ именемъ вѣщаго Олега. — Комучія иглы (ще-
тина) кабана сравниваются съ остріемъ булавки (иголки,
шпильки); народная загадка называетъ иголку — свинкою-
золотою спинкою: «бѣжитъ свинка-золотая спинка, носо-
чикъ стальной, а хвосточикъ льняной (нитка)» ³). Вмѣстѣ съ
этимъ булавка въ народныхъ сказкахъ служитъ не только ме-
тафорою молніеносной стрѣлы ⁴), но и обладаетъ волшебною

¹) D. Myth., 873—4; Die Götterwelt, 135. — ²) П. С. Р. Л, І,
16. —³) Другія загадки сближаютъ иголку съ зубастымъ волкомъ
и бодающимъ быкомъ: „волкъ (или быкъ) желѣзный, а хвостъ ку-
дельный — Этн. Сб., VI, 61. — ⁴) Въ валахской сказкѣ (№ 10)
богатырь сбиваетъ послѣднюю голову дракона булавкою. У болгаръ
въ дни „волчихъ праздниковъ“ совершается символическій обрядъ
зашиванія волчей пасти, чтобы звѣрь этотъ не трогалъ домаш-
ней скотины (см. ниже); первоначальный смыслъ обряда слѣдую-
щій: острая игла молніи, прогоняетъ демона-волка и не даетъ ему
похищать небесныхъ коровъ. Чтобы предохранить себя отъ пор-
чи, простолюдины втыкаютъ въ свою одежду нѣсколько булавокъ.
Кто найдетъ на полу булавку или иголку, тотъ долженъ смотрѣть:
какой стороной обращена она къ нему? если головкою — добрый
знакъ, а если остріемъ — худой (къ ссорѣ); никому не слѣдуетъ
подавать булавки, иглы и ножа острымъ концомъ, не то—поссо-
ришься (Записки Авдѣев., 140—2; Иллюстр. 1846, 333; Нар. сл.

787

силою погружать въ непробудный сонъ и превращать въ камень, т. е. уколомъ своимъ предавать природу зимней смерти (см. гл. XVIII).

У восточныхъ народовъ свинья была символомъ ночного мрака и разрушенія; солнце, удаляющееся нà зиму, принялось за побѣденное свиноголовымъ Тифономъ ¹). Тотъ-же мотивъ развиваетъ и наша сказка о свиномъ чехлѣ ²), содержаніе когорой составляетъ общее наслѣдіе индоевропейскихъ народовъ ³). Герония сказки, чудная красавица, носитъ свиной чехолъ (кожухъ), и потому не можетъ быть узнана своимъ суженымъ; но какъ скоро одежда эта сброшена и дѣвица показывается въ чудесныхъ уборахъ, блистающихъ словно частыя звѣзды, свѣтѣлъ мѣсяцъ, красное солнышко и ясная зоря, (или: въ серебреномъ, золотомъ и брилліантовомъ латьяхъ и въ золотыхъ башмачкахѣ ⁴) — женихъ тотчасъ-же плѣняется ея прелестями и вступаетъ съ нею въ торжественный бракъ. Въ переводѣ на общепонятный языкъ, смыслъ сказанія таковъ: дѣва-Солнце въ зимній периодъ времени облекается въ свиную шкуру, т. е. затемняется туманами и лишается своей блестящей красоты (сравни эпическое выраженіе: «красное солнце») и плодотворящей силы. Женихъ (богъ весенняго плодородія) чуждается непривлекательной невѣсты и гонитъ ее отъ себя. Въ это безотрадное время она находится во власти злой мачихи-Зимы и является въ печальномъ видѣ Замарашки или Чернушки (Popeluska, Пепельу-

раз., 144; Neues Lausitz. Magazin „1843, III—IV, 343; D. Myth., 1091.) —¹) Норкъ: Ancutung. eines Systems der Myth., 162. — ²) Н. Р. Ск., II, 31; VI, 28, 29, 30. —³) Шлейхеръ, 10—12; Сказ. Грим., 21, 65, 186, 193; Ск. норв., I, 19; Шоттъ, 3, 4; Ганъ, 2, 27; Сб. Валявца, 223—4, Срп. н припов., 32; Slov. pohad., 511 —522 —⁴) Въ новогреческихъ сказкахъ (Ганъ, 2, 7) она является въ платьѣ, на которомъ видна весна (или май) со всюю роскошью цвѣтовъ.

50*

788

га, Aschenputtel), осужденной на пребываніе въ подземномъ
царствѣ (въ странѣ мрака и тѣней, т. е. за зимними тучами).
У подобленіе зимы — злой мачихѣ самый обыкновенный приемъ
въ народной поэзіи; «зимне солнце (говорятъ малоруссы), якъ
мачушине сердце», «зимнее тепло, якъ мачушино добро!» ¹)
Но какъ только наступающая весна разорветъ и сниметъ съ
дѣвы-Солнца свиной чехолъ и облечетъ ее въ свѣтлія одежды,
она тотчасъ-же предстаетъ въ полномъ блескѣ, какъ будто
облитая золотомъ и осыпанная брилліантами. Народная загад-
ка о зорѣ, разстиляемой заходящимъ солнцемъ, выражается
метафорически, какъ о червонномъ платьѣ: «за лисомъ-за про-
лисомъ червоне платья» ²). Любопытно, что свои бле-
стящія одежды сказочная героиня до поры-до времени скры-
ваетъ въ дубѣ или лодъ камнемъ ³), т. е. за мракомъ ту-
мановъ, ибо и дубъ и камни (скалы) служати метафорами для
обозначенія этихъ послѣднихъ (см. гл. XVII и XVIII). Обле-
каясь въ весенніе наряды, дѣва-Солнце блестаетъ «несказан-
ною и ненаглядною красотою»; жаркими лучами свои она то-
питъ лѣды и снѣга, или выражаясь метафорическимъ языкомъ
сказки: оставляетъ слѣдъ своей ноги, свой золотой башма-
чокъ, въ растопленномъ дѣгѣ. Слово дѣготь тожде-
ственно съ литовскимъ причастіемъ deggots, отъ глагола
degù — горю (degas, degus, degnis — пожаръ, dege-
sis — августъ, мѣсяцъ жаровъ, deguttas, deguttis и da-
guttas — дѣготь, древесная смола, сыгоняемая огнемъ), и
родится съ санскр. корнемъ dah—жечь и старонѣмец. dag—
день, откуда и нашъ Дажьбогъ — солнце ⁴). Подъ влія-
ніемъ этого кореннаго значенія, слово дѣготь принималось за
метафорическое названіе весеннихъ журчащихъ водъ, растоп-

¹) Номис., 13. — ²) Семенов., 5. — ³) Н. Р. Ск., VII, 12;
Шлейхеръ, 11; Глинск., III, 147—160. — ⁴) Изв. Ак. Н, I, 114—
5; О. З. 1855, IX, 53.

789

ленныхъ лучами яснаго солнца, и весенняго дождя па-
дающего изъ тучъ, согрѣтыхъ тѣми-же живительны-
ми лучами. Отсюда возникло повѣрье, что драконъ иль дьяволъ
(—туча), будучи пораженъ громовою стрѣлою, разливается
смолою (стр. 265); точно также разливаются черти смолою,
какъ скоро заслышать предразвѣтное пѣніе пѣгуха: это потому,
что крикъ пѣтуха, предвозвѣщающій восходъ дневнаго свѣти-
ла, служилъ символомъ грома, разбивающего темпыя тучи,
за которыми скрыто свѣтозарное солнце (см. стр. 519). Какъ
метафора «живой воды», дѣготь, по мнѣнію крестьянъ, обла-
даетъ цѣлебною силою: при повальныхъ болѣзняхъ совѣтуютъ
держать въ избѣ кадку съ дѣгтемъ; чтобы предохранить до-
машнюю скотину отъ нечистой силы, вѣшаютъ на хлѣвахъ
лапти, обмоченные въ дѣготь; во время скотской чумы за-
болѣвшимъ коровамъ мажутъ дѣгтемъ языкъ, лобъ и кре-
стецъ. Люди, страждущіе куриною слѣпотою, нагибаясь
надъ дегтарною кадкою, произносять слѣдующій заговоръ:
«дѣготь, дѣготь! возьми отъ меня куриную слѣпоту, а мнѣ
дай свѣтлы я глазушк и» ¹); такимъ образомъ ему припи-
сывается тоже свойство просвѣтлять зрѣніе (— свѣтъ), что
и утренней росѣ и весеннему дождю. Злаго домоваго усмиря-
ютъ метлою, обмоченною въ дѣготь (см. гл. XV). Ког-
да хотятъ обезчестить домъ, въ которомъ есть нецѣлому-
дренная дѣвушка, то мажутъ дѣгтемъ ворота, по выше-объяс-
ненной связи любовнаго акта съ пролитіемъ дождя; позднѣе
этотъ символическій обрядъ сталъ приниматься въ смыслѣ
запятнать, замарать чью-нибудь честь. — По золотому
башмачку, оставленному красавицей, женихъ узнаетъ свою
невѣсту и въ шумѣ весенней грозы вступаетъ съ нею въ бла-

¹) Сказки Шкультеты и Добшинск. І, 27, 86; Сахаров., І, 54; II, 10—11; Neues Lausitzisches Magazin 1843, III—IV, 342: лужичане, чтобы предохранить домашній скотъ отъ вѣдьмъ, мажутъ на дверяхъ хлѣвовъ дегтярные кресты.

790

годатный бракъ и разсыпаетъ на землю щедрые дары плодо-
родія. Согласно съ тѣмъ древнимъ воззрѣніемъ, которое пред-
ставляло солнце то въ мужскомъ, то въ женскомъ полѣ, роль
сказочной героини, одѣтой въ свиную шкуру, передается иног-
да доброму молодцу. Такова нѣмецкая сказка «Das Bursten-
kind» ¹). Однажды сидѣла королева подъ тѣнистою липою и
чистила яблоки; а возлѣ рѣзвился трехлѣтній малютка — ея
сынѣ, и такъ какъ мать не хотѣла дать ему яблока, то онъ
схватилъ обрѣзанную кожицу и съѣлѣ. «О, чтобъ тебе поро-
сенкомъ быть!» воскликнула разгнѣванная королева — и въ
тоже мгновеніе мальчикъ обратился въ поросенка, захрюкалъ
и убѣжалъ въ свиное стадо. На краю лѣса проживала одна
бѣдная немолодая чета — мужъ съ женою; дѣтей у нихъ не
было, и они сильно о томъ грусти ли. Вечеромъ, когда стадо
ворочалось домой, оба они сидѣли на дворѣ, и жена промол-
вила мужу: «ахъ, еслибы Господь даровалъ намъ ребенка —
хоть такого щетнистаго, какъ свинка!» Не успѣла окончить,
какъ прибѣжалъ поросенокъ, началъ къ нимъ ласкаться и не
хотѣлъ отойдти прочь. Старушка увидѣла, что Господь испол-
нилъ ея желаніе, взяла того поросенка въ свою избу и стала
заботиться о немъ, какъ о собственномъ дѣтяти: приготовля-
ла для него мягкую постель и давала ему ъсть бѣлый хлѣбъ
и молоко. Раннимъ утромъ, когда раздавался рожокъ пастуха,
поросенокъ убѣгалъ изъ дому и сѣдовалъ за стадомъ, а ве-
черомъ возвращался назадъ. Но что удивительнѣе: онъ могъ
говорить, какъ настоящій человѣкъ! Долго росъ поросенокъ,
и наконецъ въ шестьнадцать лѣтъ сѣдался большимъ боро-
вомъ. Случилось — какъ-то старики разговаривали между
собою, что король изъявилъ всенародно обѣщаніе выдать свою
дочь замужъ за того, кто исполнитъ три его задачи. Borsten-
kind услыхалъ эти рѣчи и сказалъ: «отецъ! веди меня къ ко-

¹) Гальтрихъ, 43.

791

ролю и посватай за меня его прекрасную дочь.» Послѣ долгихъ отговорокъ, старпкъ вынужденъ былъ согласиться и отправился сватомъ; король приказалъ жениху выполнить слѣдующія три задачи: во первыхъ, чтобы зàмокъ, въ которомъ жила королевская семья, былъ къ слѣдующему утру весь изъ чистаго серебра; во вторыхъ, чтобы противъ этого зàмка, въ семи миляхъ разстоянія, былъ въ одну ночь построенъ дворецъ изъ чистаго золота; въ третьихъ, чтобы между этимъ дворцомъ и королевскимъ зàмкомъ былъ алмазный мостъ. Келанія короля были исполнены, и Borstenkind женился на прекрасной королевнѣ. Ночью онъ являлся къ женѣ златовласымъ юношею пзумительной красоты, а днемъ превращался въ щетинистаго борова. По совѣту матери, королевна воспользовалась сномъ своего мужа и сожгла на огнѣ его свиную шкурку (borstenkleid), въ надеждѣ, что такимъ образомъ онъ освободится отъ заклятія. Но поутру королевичъ сказалъ ей: «ты не хотѣла выждать, и затруднила мое избавленіе; я теперь долженъ удалиться на край свѣта, и ни одна смертная душа не въ силахъ туда явиться, чтобы меня избавить!» Королевичъ исчезъ, а любящая жена пускается его отыскивать: сначала она идетъ къ Вѣтру, потомъ на крылатомъ конѣ йдетъ къ Мѣсяцу, затѣмъ къ Солнцу, къ Утренней и Вечерней Звѣздамъ, и наконецъ послѣ разныхъ трудностейъ находить своего мужа, соединяется съ нимъ и рождаетъ чуднаго ребенка съ блестящимъ лицомъ, какъ мѣсяцъ, съ золотыми кудрями, какъ лучи солнца, и съ очами, подобными утренней и вечерней звѣздамъ. Основное значеніе пѣмцкой сказки — тоже, что и преданія о «свиномъ кожушкѣ». Удаляясь нà зиму, юноша-Солнце надѣваетъ на себя покровъ, подъ которымъ до поры - до времени таятся и его дивная красота и его жгучіе лучи — золотыя кудри; говоря метафорическимъ языкомъ, онъ одѣвается въ свиную шкурку и дѣлается оборотнемъ. По

792

народнымъ повѣряямъ, занесеннымъ во многія сказки, превра-
щеніе совершается набрасываніемъ на себя шкуры или кожи
того животнаго, наружный видъ которого желаютъ воспри-
нять; снятіе этой шкуры влечетъ за собою возстановленіе пер-
воначальнаго образа; въ устахъ поселянъ донынѣ живутъ раз-
сказы о томъ. какъ иногда, застрѣливъ волка, подъ шкурою
его находятъ человѣка, который за нѣсколько лѣтъ до того
былъ превращенъ въ вовкулака. Самое слово оборачивать-
ся, въ прстонародномъ произношеніи оборачиваться
(обернуться — обвернуться), указываетъ на переряжи-
ванье, покрытіе себя («обвертываніе») какимъ-нибудь одѣяні-
емъ. Потому о солнцѣ, затемненномъ облаками, было пред-
ставленіе, что оно рядилось (облачалось) въ шкуры тѣхъ
животныхъ (преимущественно: змѣя, волка, свиньи и быка),
въ образахъ которыхъ миѣ олицетворялъ туманы и тучи.
Чтобы освободить оборотня, надо снять, совлечь съ него звѣ-
риную шкуру, и для того обезглавить его чудодѣйственнымъ
мечемъ (= молніей), или похитить снятую имъ на время
кожурину и сжечь ее на огнѣ ¹); въ сербской пѣснѣ будин-
ская королева сожигаетъ сорочку, превращавшую ея сына въ
чудовище, въ живомъ огнѣ. Живой огонь добывался чрезъ
треніе дерева о дерево и, при совершеніи языческихъ обря-
довъ, служилъ символомъ небеснаго огня = молній. Птакъ
сожженіемъ звѣриной шкурки означается действіе молніенос-
ныхъ стрѣлъ, пожигающихъ тучи; золотой же и серебреной
дворцы, созидаемые добрымъ молодцемъ, указываютъ на воз-
рожденіе съ весною яркихъ лучей солнца, разсыпающихся по
небесному своду чистымъ серебромъ и золотомъ. Миеъ этотъ
развивается во множествѣ варіаций; такъ въ русской сказкѣ о
богатырѣ Незнайкѣ ²) этотъ добрый молодецъ, преслѣдуе-

¹) Н. Р. Ск., II, 23; VII, 27. — ²) Ibid., VII, 10; VIII, стр. 599—616.

793

мый злою мачихою (которая покушается предать его смерти),
долженъ удалиться изъ-подъ родной кровли и скрыть на время
своп золотыя кудри, молодость и красоту подъ бычачьими
пузыремъ и шкурою, т. е. солнце заволакивается зимою хо-
лодными туманами и снѣжными облаками, утрачиваетъ свои
горячіе лучи и дѣлается на опредѣленный срокъ и пѣші-
вымъ оборотнемъ; но когда срокъ испытанія окончится и
богатырь трижды поѣдить арапскаго короля (позднѣйшая за-
мѣна древняго демоническаго существа; черный цвѣтъ — зна-
меніе враждебной силы, мѣшающей солнечнымъ лучамъ со-
грѣвать землю), тогда спадаютъ съ него и пузырь и шкура,
золотыя кудри снова разсыпаются по могучимъ плечамъ, и
неузнаваемый прежде юноша, показываясь во всемъ блес-
кѣ своей красоты, вступаетъ въ благословенный союзъ съ
прекрасною царевною-Землею. Эта побѣда надъ губительнымъ
влѣяніемъ зимы совершается при помощи весеннихъ грозъ и
дождей, и выражаясь поэтическимъ языкомъ миша — солнце
только тогда начинаетъ красоваться золотыми кудрями, когда
выкупается въ источникѣ живой воды и умаститъ свои во-
лосы змѣиною мазью (—дождемъ грозовой тучи). Нѣмец-
кія саги разсказываютъ о героѣ, который семь лѣтѣ (= семь
зимнихъ мѣсяцевъ) осужденъ былъ служить дьяволу и во все
это время, вмѣсто плаща, носилъ медвѣжью шкуру ¹).

Мы указали на цѣлый рядъ тѣхъ животненныхъ образовъ,
какіе придавались народами арійскаго происхожденія своимъ
стихійнымъ божествамъ; въ слѣдующихъ главахъ настоящаго
труда будутъ указаны и другія присвоявшіяся имъ олицетво-
ренія. Разнообразіе этихъ представленій послужило источни-
комъ вѣрованій въ превращенія боговъ и демоновъ и вооб-
ще въ оборотничество. Одно и тоже явленіе природы, въ
глазахъ древнихъ поэтовъ, могло принимать различныя, мно-

¹) D. Myth., 970.

794

го измѣнчивыя формы, роднившия его съ звѣрями, птицами
гадами, рыбами и даже неодушевленными предметами. Ярко-
блистаюція на чистомъ небосклонѣ свѣтила рисовались фанта-
зіи совершенно въ иныхъ образахъ, нежели свѣтила, омрачен-
ныя тучами; золотистая молнія представлялась и отдѣльно
отъ темной тучи (какъ сила, враждебная ей), и слитно съ
нею (какъ пламя, кроющееся въ ея нѣдрахъ), и согласно съ
тѣмъ или другимъ воззрѣніемъ, измѣнялись и образы, прида-
ваемые владыкѣ небесныхъ грозъ. Не только боги и нечистые
духи, но и колдуны и вѣдьмы, по связи ихъ съ стихійными
явленіями, сплою доступныхъ имъ чаръ и заклинаній могутъ
преображаться въ разные виды. На такомъ вѣрованіи, широ-
ко-распространенномъ почти у всѣхъ народовъ, создалось мно-
жество интересныхъ эпическихъ сказаній. Мы остановимъ
вниманіе на одной народной сказкѣ, замѣчательной свѣжестью
поэтническихъ красокъ. Содержаніе ея слѣдующее: отдаетъ
старикъ сына въ науку къ колдуну или къ самому чорту, и
тотъ научаетъ его волшебному искусству превращеній. Воро-
тившись къ отцу, сынъ оборачивается то птицею - соколомъ,
то борзою собакою, то жеребцомъ, и заставляетъ продавать
себя за дорогую цѣну; на бѣду покупаетъ коня хитрый кол-
дунъ и держитъ его въ крѣпкой неволѣ. Разъ какъ-то уда-
лось жеребцу сбросить узду, и пустился онъ спасаться бѣг-
ствомъ, а колдунъ тотчасъ за нимъ въ погоню. Начинается
длинный рядъ превращеній: жеребецъ оборачивается гончимъ
псомъ, колдунъ преслѣдуетъ его въ видѣ хищнаго волка;
пёсъ перекидывается медвѣдемъ, волкъ — львомъ; медвѣдь
превращается бѣлымъ лебедемъ, а левъ за нимъ яснымъ соко-
ломъ: вотъ-вотъ ударить! Видитъ лебедь: рѣка течетъ, упалъ
прямо въ воду, обернулся ершомъ — ощетинился, а соколъ
сдѣлался щукою и гонится за бѣдною рыбкою. Ершъ выско-
чилъ изъ воды и покатился кольцомъ прямо къ ногамъ ца-

795

ревны, чтò стояла на берегу и мыла бѣлье. Царевна подняла
кольцо и надѣла на пальчикъ: день ходитъ съ кольцомъ, а
ночь спитъ съ молодцомъ. Но вотъ является во дворецъ кол-
дунъ и требуетъ возвратить ему потерянное кольцо Царевна
бросаетъ колечко наземь, и оно разсыпается мелкими зерна-
ми. Колдунъ оборачивается пѣтухомъ и начинаетъ клевать
зёрна, а тѣмъ временемъ одно сѣмечко, чтò укрывалось подъ
башмакомъ царевны, превратилось въ ястреба: налетѣлъ яс-
требъ на пѣтуха, убилъ врага и развѣялъ пухъ его и перья по
воздуху ¹). Сказка эта извѣстна у весьма многихъ народовъ²),
чтò доказывастъ ея глубокую древность. Рядъ превращеній,
совершаемыхъ двумя враждебными лицами, изъ которыхъ каж-
дое хочетъ пересилить своего противника, такъ мотивированъ
въ кельтскомъ преданіи о Корыдвенѣ или Церыдвенѣ. Чаро-
дѣйка Корыдвена собрала зелья, таинственныя свойства кото-
рыхъ только ей одной были вѣдомы, и заставила карлика,
Гвіона сварить во IIебный напитокъ. Долго приготовлялось
это снадобье; накопецъ брызнула закипѣвшая влага, и на па-
лецъ карлика попали три горячія капли. Сильная боль заста-
вила его сунуть обожженный палецъ въ ротъ, и въ туже ми-
нуту, какъ только коснулись его устъ чудесныя капли, по-
редъ нимъ открылось все будущее. Опасаясь гнѣва Корыдве-
ны, онъ бросился со всѣхъ ногъ бѣжать. Между тѣмъ чаша,
въ которой варилось снадобье, распалась на куски. Въ назна-
ченную пору явилась чародѣйка, увидѣла черепки и пустилась
за бѣглецомъ. Карликъ узналъ про то вѣщимъ духомъ и обо-
ротился въ зайца, а Корыдвена сдѣлалась хортомъ и гнала за
нимъ до рѣки. Здѣсь заяцъ обернулся рыбою и вскочилъ въ

¹) Н. Р. Ск., V, 22; VI, 45; Малорус. Сборн., 359–361. — ²) Сри. припов., 6; Slov. pohad., 307–315; Кульда, I, 65, 82; Сказ., Грим., 68; т. III, стр. 127–9; Гань, 68; Шоттъ, 18; Глинск., I, 209–225; см. также въ Тысячѣ и одной ночи и въ собр. монгольск. сказокъ Шидди-Куръ (Этн. Сб., VI, 7–9).

796

рѣку, а чародѣйка перекинулась выдрою и продолжала пре-
слѣдовать его подъ водою. По вотъ карликъ увидѣлъ въ сто-
ронѣ насыпанную кучу пшеницы, оборотился въ зернушко,
упалъ въ кучу и смѣшался съ другими зернами; а волнѣебни-
ца тотчасъ-же превратилась въ черную курицу и стала кле-
вать пшеницу, и т. дал. ¹) Въ такой оживленной поэтической
картинѣ изображаетъ миоъ весеннюю грозу: малютка-молнія
вступаетъ въ распрю съ демономъ тутъ, и какъ послѣдній
хочетъ поглотить первую — такъ эта стремится отъ него
скрыться, и сама одѣваясь въ облачные покрозы, принима-
етъ измѣнчивые образы, пока не успѣетъ окончательно пора-
зить своего противника. ²) Кипучее сналобье, которое варить
карликъ, есть приготовляемая въ грозѣ влага «живой воды»
(дождя), и разсказъ объ этомъ вѣщемъ напиткѣ соответств
вѣствуетъ скандинавскому преданію о капляхъ крови змѣя Фаф-
нира (см. гл XX).

¹) Lud Ukrain., I, 301—3 — ²) Превращеніе въ кольцо стоить въ связи съ уподобленіемъ грозы брачному союзу, а превращеніе въ зерна — съ идеею осѣмененія земли весеннимъ дождемъ.

ОГЛАВЛЕНІЕ.

I. Происхожденіе миова, методъ и средства его изученія: слово и миовъ — стр. 5, поздньшшая судьба миова — 12, сравнительная миоологія — 15, загадка — 22, примѣта — 27, заговоръ — 43, пѣсня — 45, сказка и легенда — 53.

II. Свѣтъ и тьма: олицетвореніе и обожествленіе природы — 56, небо — 62, солнце-Дажьбогъ — 65, мѣсяцъ и звѣзды — 72, кометы — 73, Солнце и Мѣсяцъ, какъ супружеская чета — 74, солнцевы дѣвы — 82, зоря и денница — 85, гроза — 90, Бѣлбогъ и Чернобогъ — 91, День и Ночь, и ихъ борьба — 102, борьба Лѣта и Змы — 107, затмѣнія — 112.

III. Небо и земля: представленія неба сводомъ и храмомъ—114, черспомъ — 115, горою — 119; брачный союзъ Неба и Земли — 126, Дивъ — 128, Сварогъ — 129, Святовитъ — 133, дождь, какъ оплодотворяющее сѣмя — 135, растенія — волоса земли — 138, поклоненіе Землѣ — 142.

IV. Стихія свѣта въ ея поэтическихъ представленіяхъ: свѣтъ—зрѣніе — 151, свѣтила—очи — 153, окно и зеркало, какъ поэтическія метафоры солнца — 158, сонъ дневнаго свѣтила — 162, происхожденіе очей — 164, облака—брови и рѣшницы, дождь—слезы — 167, молнія—сверкающій взоръ—170, призоръ или сглазъ — 172, сближевіе небеснаго свѣта съ земными огнемъ — 175, свѣтила—небесныя лампады — 176, рожденіе и смерть Солнца — 180 и 187, четыре страны свѣта — 181, правая и лѣвая стороны — 185, рожденіе и смерть Мѣсяца — 189, Солнце и Огонь — братья — 193, огонь—глазъ, свѣтъ—золото и серебро — 194, золотой престолъ Солнца — 198, рога мѣсяца, золотыя руки Зори и бога громовника — 199, золото—огонь — 200, воспалительныя болѣзни — 203.

V. Солнце и богиня весеннихъ грозъ: представленія солнца колесомъ — 207, кольцомъ — 213, щитомъ — 215; обрядовое

798

возможеніе колесъ — 210, свѣтила — драгоцѣнные камни — 214, солнечный свѣтъ — жолѣе — 216, солнце — ликъ божій и корона — 218, золотыя кудри Солнца — 220, уподобленіе лучей солнечныхъ золотымъ нитямъ — 221, Лада — 227, Сива — 230, Пятница — 231, облачное и снѣжное покрывала — 237, св. Недѣлька — 241.

VI. Гроза, вѣтры и радуга: молодой мѣсяцъ — серпъ и мечь — 244, лучи солнечные и молніи — стрѣлы — 245, Перунъ — 248, уподобленія молніи молоту и топору — 252, искрамъ, высѣкаемымъ изъ камни — 254, босвой палицъ — 256, сухой вѣткѣ — 258, мечу и ножу — 260; борьба Перуна съ демонами — 261, клятвы оружіемъ — 272, богатырское оружіе — 273, примѣты — 278; гроза, сравниваемая съ кузнечной работою — 279, молнія — бичь — 282, громъ — божье слово, вѣтры — божье дыханіе — 284, представленіе грозы молотѣбою, громовая туча — толчече и жорновъ, молнія — пестъ — 287, громъ — звонъ — 297, соловьиный свистъ — вой бури — 301, Соловей-разбойникъ — 302, вѣтры — 310, тучп — кузнечные мѣха — 311, морозъ и градъ — 318, Стрибогъ — 320, завываніе бурп — пѣсня и звуки музыки, полетъ тучъ и вихрей — пляска — 321, дьявольская пляска — 328, чародѣйные музыкальные инструменты — 332, религіозно-обрядовое значеніе музыки, пѣнія и плясокъ — 336, протесты духовенства противъ музыки, пѣсень и плясокъ — 339; представленіе радуги лукомъ, дугою, аркою — 349, серпомъ — 352, коромысломъ — 356, змѣемъ — 357, кольцемъ, головною повязкою, поясомъ — 358, мостомъ — 361, и престоломъ — 633.

VII. Живая вода и вѣщее слово: живая и мертвая вода — 364, дождь — вино, медъ и пиво — 368, преданія объ изобрѣтеніи вина — 379, пчелы — молніи — 381; медвѣдь, какъ воплощеніе Перуна — 386; напитокъ, вдохновляющій постовъ — 391, дождь — божественная слюна — 397, поэзія — даръ боговъ — 401, чародѣйная сила человѣческаго слова — 404, молитва и заговоръ (заклинаніе) — 412, благословеніе и проклятіе — 426, присяга — 431.

VIII. Ярило: Перунъ — творецъ плодородія и устроитель семледѣлія — 432, представленіе молніи фаллюсомъ — 435, преданія о богѣ Ярилѣ — 439, безстудіе народныхъ игрищъ — 444; мужское сѣмя, какъ символъ дождя — 447, заговоры на любовь — 448, гаданья о замужествѣ и объясненіе вѣкоторыхъ свадебныхъ обрядовъ — 457.

799

ІХ. Илья-громовникъ и Огненная Марія — 469 и 483.

Х. Баснословныя сказанія о птицахъ — 488, птицы, олице-
творяющія грозу: ястребъ — 491, орелъ и соколъ — 492, аистъ
и дятлъ — 494, воронъ — 496, сова—502; представленіе облака
птицею, снѣга перьями — 499, птицы вѣтры и буря — 502,
птицы-вѣстницы—508, объясненіе примѣтъ—509, каръ-пица—
512, представленіе солнца птицею — 515, пѣтухъ — 518, птица-
ночь—526, птица смерти—527, солнце—золотое яйцо—529; гро-
за, уподобляемая игрѣ въ шары—534; яйцо, какъ эмблема весен-
няго возрожденія природы — 535; сапоги-скороходы и перна-
тая сорочка — 540, голубь и лебедь — 541, уподобленіе об-
лаковъ и ночной тьмы небеснымъ покровамъ и одеждамъ—542,
коверъ-самолётъ и шапка-невидимка — 547, скатерть-само-
бранка — 550.

ХІ. Облако-летучій корабль — 552, и громовый плугъ — 556,
обрядъ опахиванья — 565, представленіе вихря метлою — 569,
облака ситомъ, дождь хлѣбными зернами, грозы посвомь —
570; воздушное плаваніе усопшихъ — 574, обычай погребать
въ лодкахъ — 578, представленіе тучи гробомъ — 579, коро-
бомъ и бочкою — 580, Зима-кузнецъ — 583.

XII. Баснословныя сказанія о звѣряхъ: кони Солнца и Зори — 592, Дня и Ночи — 596, роса ч дождь — слезы — 599, красный цвѣтъ зори — розы, роса — брилліанты — 601, лѣтніе и зимніе поѣзды Солнца — 605, звѣздная колесница — 609, олицетвореніе вѣтровъ и тучѣ конями — 611, водяные кони — 621, колесницы боговъ — 628, религіозное чествованіе коней — 631, уподобленіе грозоваго пламени лошадинному помѣту — 636, олень — 637, заявѣ и бѣлка — 641, лисица — 645, кошка и рысь — 647.

XIII. Небесныя стада: представленіе тучѣ дойными коровами — 652; солнце и луна, день и ночь, какъ небесныя коровы — 658, Туръ — 661, дождь и роса — молоко, масло и моча — 665, сказочные боги и коровы — 673, рогъ — молныя — 679, представленіе облаковъ руномъ и шкурами животныхъ — 680, бара-сами, овцами, козлами и козами — 682; грозовое облако-штѣ — 681, богъ — пастыри небесныхъ стадѣ, звѣзды — овцы и козы, мѣсяцъ — пастухъ — 690, Волосъ или Велесъ — 693, Егорій Христый — 699, Полисунъ — 711, слѣды религіознаго чествованія рогатыхъ животныхъ — 712, ряженье — 717.

XIV. Собака, волжъ и свинья: олицетвореніе вихря собакою — 720, гроза въ поэтической картинѣ дикой охоты — 724 и 729,

800

тучи—собаки, молнія—языкъ — 728, адскій песцъ — 732, при-
мѣты—733, волкъ—ночная тьма и туча—735, волкъ демонъ—
740, волкъ — зима—744; солнечныя и лунныя затмѣнія, какъ
борьба волковъ съ небесными свѣтилами — 747, печальныя
преднаменованія затмѣній — 751, сказанія о кончинѣ міра —
752, волкъ—самоглотъ — 764, обряды и примѣты — 765, свинья
—вихрь и туча — 767, свинка-солотай щетинка — 770 и 778,
представленніе молніи золотымъ зубомъ, мышь, крыса и
кротъ — 771, свинья—демонъ и зима — 781, уподобленіе дож-
да крови — 783, и дієтю — 788, „свиной кожухъ“ и обо-
ротні — 787.

Предлагаемое сочинение отчасти уже знакомо публикё;
на обработку его авторъ посвятилъ много годовъ, и по мѣрѣ
того, какъ трудъ подвигался впередъ, нѣкоторыя отдѣльныя
его части были печатаемы въ разныхъ повременныхъ изда-
ніяхъ. Такъ статья «Вѣдунъ и вѣдьма» помѣщена въ альма-
нахъ «Комета» 1851 года, изслѣдованія о «Зооморфическихъ
божествахъ у славянъ» — въ Отечественныхъ Запискахъ 1852
года (№№ I—III), «Нѣсколько словъ о соотношеніи языка
съ народными повѣрьями» — въ Извѣстіяхъ Академіи Наукъ
по отдѣленію русскаго языка и словесности 1853 г., замѣтки
о «Миоической связи попятій: свѣта, зрѣнія, металловъ, ору-
жія и жолчи» — въ Архивѣ историко-юрдическихъ свѣдѣній,
относящихся до Россіи, 1854 года, и такъ далѣе. Въ насто-
ящемъ изданіи всѣ эти статьи пересмотрѣны вновь, пополне-
ны и исправлены согласно съ тѣми выводами, какіе въ но-
вѣйшее время добыты общими усиліями европейскихъ уче-
ныхъ: Макса Мюллера, Куна, Маннгардта, Шварца, Пикте и
другихъ. Сверхъ сего, считаю нужнымъ прибавить, что, не
смотря на все мое желаніе собрать и пояспить народныя
славянскія повѣрья съ возможно-большею полнотою, цѣль
эта не могла быть достигнута мною; причина та, что
книги и ученые журналы, издаваемые въ славянскихъ зем-
ляхъ, къ сожалѣнію почти не доходятъ до Москвы и добыва-
ются здѣсь не иначе, какъ съ большими затрудненіями, для
преодолѣнія которыхъ не всегда достаточно доброй воли.

A. A.