НАЧАТКИ ЛИТЕРАТУРЫ.

115

Такимъ образомъ новая болгарская литература имѣла преимуще-
ственно или почти исключительно воспитательный характеръ: главной
цѣлью ея было доставленіе народу элементарныхъ знаний и развитіе націо-
нальнаго чувства. Съ 1840-хъ годовъ обстоятельства складываются уже бо-
лѣе благопріятно: многіе изъ Болгаръ пріобрѣли болѣе или менѣе широ-
кое образованіе, въ Константинополѣ, въ американскомъ Robert College,
и за границей, въ Парижѣ, въ Одессѣ, Кіевѣ, Москвѣ, Бухарестѣ,
Бѣлградѣ, Загребѣ, Вѣнѣ и особенно въ Прагѣ. Съ тѣмъ вмѣстѣ, въ
лучшихъ представителяхъ новаго болгарскаго народа становился выше
и уровень національныхъ требованій. Они уже не ограничиваются
элементарной школой, и наконецъ въ болгарской литературѣ и жизни
явились основные вопросы національнаго существованія, вопросъ цер-
ковый и политическій. Въ церковномъ вопросѣ, который съ пятиде-
сятыхъ годовъ произвель небывалое волненіе въ Болгаріи, отвлеченныея
стремленія первыхъ начинателей болгарскаго возрожденія стали уже
практическимъ дѣломъ жизни.

Мы упоминали о томъ, какимъ образомъ поставленъ былъ въ Бол-
гаріи церковный вопросъ. Заведеніе школъ и расширеніе національ-
наго сознанія, наконецъ ближайшія потребности народнаго образованія,
болѣе и болѣе указывали необходимость его рѣшенія. Для успѣховъ
народнаго дѣла прежде всего необходимо было освободиться отъ фа-
наріотскаго ига, которое не только угнетало народъ матеріально, но
намѣренно мѣшало и народному образованію. Столкновенія съ кон-
стантинопольскимъ Фанаромъ еще съ сороковыхъ годовъ стали пере-
ходить въ открытую вражду; Болгары требовали народныхъ епископовъ;
Греки нисколько не хотѣли уступать. Болгарскій народъ былъ главнымъ
источникомъ доходовъ фанаріотской іерархіи и отдѣленіе Болгаръ отъ
патріархіи повело бы за собой цѣлый финансовый кризисъ для Фанара.
Развитіе болгарской школы грозило прекратить успѣхи эллинизаціи,
которая до тѣхъ поръ успѣла оторвать у болгарскаго народа много
умственныхъ и матеріальныхъ силъ. Ясно, что Греки должны были
всѣми силами оспаривать законность той независимой іерархіі, кото-
рой Болгары желали для своего народа. Мысль о народной церкви
является у Болгаръ съ первыми проблесками народнаго сознанія. Іе-
ромонахъ Паисій уже крайне возстановленъ противъ греческаго ду-
ховенства и вообще Грековъ, и противъ Болгаръ, принимавшихъ грѣ-
ческую „политику“ и языкъ, и забывавшихъ о своемъ „болгарскомъ
родѣ“. Греки, уничтожая Охридскую автокефалію, истребляли послѣд-
нюю тѣнь стараго національнаго преданія; дѣлали все, чтобы уни-
чтожить въ Болгарахъ всякое національное сознаніе, жгли болгарскія
рукописи и безъ сомнѣнія успѣли нанести страшный ущербъ болгар-
скому возрожденію (не далѣе какъ въ 1825 г. тёрновскій митрополитъ,

8*

116

БОЛГАРЫ.

Грекъ, сжегъ найденную случайно древнюю библіотеку тєрновской
патріархіи), но тѣмъ самымъ они возбуждали въ Болгарахъ сопротив-
леніе и стремленіе во что бы ни стало освободиться отъ ихъ ига.
Уже въ сороковыхъ годахъ Болгары начинаютъ требовать себѣ народ-
ныхъ епископовъ; но главнымъ образомъ это движеніе развивается съ
пятидесятыхъ годовъ. На основаніи гатти-гумаюна, даннаго Турціей
въ 1856 г., послѣ крымской войны, и объщавшаго всякія свободы и
религіозную равноправность, Болгары обратились къ турецкому пра-
вительству съ формальной просьбой объ учрежденіи болгарской іерархіі.
Съ этого началась открытая борьба, въ которой Болгары показали
большую выдержку и упорство; однимъ изъ самыхъ горячихъ защит-
никовъ ихъ дѣла былъ тотъ Неофитъ Бозвели, хилендарскій архиман-
дритъ, котораго имя мы видѣли выше въ числѣ дѣятелей народнаго
болгарскаго образованія. Для Грековъ шелъ вопросъ о матеріальномъ
и національномъ господствѣ надъ Болгарами—независимо отъ выгодъ,
какія доставляло церковное господство надъ Болгарами, этихъ послѣд-
нихъ нужно было засчитать какъ „Грековъ“ въ будущую Византій-
скую имперію, о возстановленіи которой мечтали Греки. Болгаръ увѣ-
ряли издавна, что болгарскаго народа совсемъ нѣтъ, а что есть Греки,
къ сожалѣнію принявшіе варварскій языкъ; эти изумительные аргу-
менты выставлялись и теперь при защитѣ греческой іерархіі въ бол-
гарскихъ земляхъ! Для Болгаръ въ этой борьбѣ дѣло шло объ одномъ
изъ двухъ существенныхъ вопросовъ болгарской жизни: впереди стоялъ
вопросъ о независимости политической, объ освобожденіи отъ турец-
каго ига; теперь надо было освободиться отъ ига церковнаго и ум-
ственного. Въ спеціальныхъ сочиненіяхъ читатель найдетъ подроб-
ности церковнаго болгарскаго движенія, въ которомъ были пущены
въ ходъ и каноническіе законы (изъ нихъ Греки забывали только тѣ,
которые повелѣваютъ „извергать“ духовныхъ правителей, поставлен-
ныхъ „на мздѣ“ и отличающихся другими качествами, какими очень
нерѣдко отличались греческие іерархи), и дипломатическія тонкости,
и всевозможныя интриги и насилія. Только разъ Греки могли быть
правы,—когда настаивали на созваніи вселенскаго собора,—хотя трудно
вообразить, чѣмъ могъ бы быть вселенскій соборъ въ настоящее время,
понятный во всемъ серьёзномъ значеніи слова... Русская церковная
власть отнеслась къ болгарскому дѣлу очень уклончиво ¹).

¹) Объ исторіи церковнаго болгарскаго движенія см. Дринова, «Прегледъ»; Иречка 544—562. На русскомъ языке есть уже цѣла література по болгарскому церковному вопросу, — напр.:

— Статьи Д. (Даскалова) въ «Р. Вѣстни» 1858, кн. 2; въ «Р. Бесѣдъ» 1857 и слѣд.

— Отвѣтъ «Р. Вѣстнику» по болгарскимъ дѣламъ. Спб. 1858; По вопросу о болг. патріаршествѣ. Берлинъ, 1860, 45 стр. (Книжка, какъ говорили, исчезнувшая изъ продажи. Вмѣстѣ съ предшущей, это—защита фанаріотскихъ интересовъ).

НАЧАТКИ ЛИТЕРАТУРЫ.

117

Кончилось тѣмъ, что султанъ собственной властью рѣшилъ вопросъ: въ февралѣ 1870 г. онъ постановилъ учрежденіе боларскаго экзархата. Болгари торжествовали, патріархъ отказывался исполнить фирманъ. Наконецъ въ 1872 г., экзархомъ былъ выбранъ Иларіонъ, вѣрный сотрудникъ Неофита Бозвели; но этотъ старый боецъ за болгарскую церковь недолго удержался на мѣстѣ; черезъ нѣсколько мѣсяцевъ его смѣнилъ Анөимъ. Его путешествіе изъ Виддина въ Константинополь было настоящимъ тріумфальнымъ шествіемъ; въ сентябрѣ того же года патріархъ отлучилъ отъ церкви болгарское духовенство и его приверженцевъ.

Церковный вопросъ возбудилъ въ Болгарахъ самый оживленный интересъ. Онъ вызвалъ толки и ожесточенную полемику въ литературѣ, въ книжкахъ и журналахъ. Намъ достаточно упомянутъ два-три примѣра. Первая брошюра о церковномъ спорѣ, имѣвшая большой успѣхъ, было „Пріятелское писмо отъ Българина къ Грѣку“ (Прага, 1852). Новѣшее сочиненіе по этой полемикѣ есть статья „Мати Болгария“ Неофита Бозвели ¹), — оригинальная статья, писанная страннымъ полународнымъ, полуцерковнымъ языкомъ, но проникнутая истин-

— Статьи въ «Сѣв. Ичелѣ» 1860, №№ 120, 122, 132, 142; 1861, № 22, 32 (С. Палаузова).

— Статьи въ газетѣ «День».

— Т. Филипповъ Еселенскій патріархъ Григорій VI и греко-болгарская рasc-пра. Спб. 1870 (изъ «Ж. М. Нар. Прось.») Защита г-дъ фанаріотовъ.

— П. Тесовскій, Греко-болгарскій церковный вопросъ. Спб. 1871 (хорошій от-вѣтъ на предыдущее).

— М. Дриновъ, Болгаре и констант. патріархія. «Бесѣда», 1871, IV, 324—360.

— Кургановъ, Греко-болг. церковный вопросъ. «Правосл. Собесѣдникъ», 1873 и проч.

— Наконецъ, весьма подробный разсказъ, съ указаніемъ литературнъ, у Голу-бинскаго.

1) Въ журналѣ «Периодическо-Списание» кн. IX—X, 1—41, и кн. XI—XII, 1876, 74—104. Болгарская литература по этому вопросу очень велика и заключается главнымъ образомъ въ массѣ газетныхъ статей. Отдѣльныя книжки и брошюры указаны у Голубинскаго и Иречка, «Книгопись» № 308, 417, 420—422, 475. Къ библиографіи последняго можно еще прибавить:

— Отвѣтъ на нѣкои си точки изъ статія-тѣх и пр. (отвѣтъ на ст. газеты «Сѣвѣтникъ» № 38—48). Отъ Т. С. Браила, 1864.

— Б. Богомолецъ, Произшествіе въ Скопска епархія отъ 1860 до 1865 година. Браила, 1865.

— Проектъ-тѣ на вселенска-та патріархія за рѣшеніе-то на българскій-тѣ въ-просъ. Букорещъ, 1867.

— Братско обясненіе на Българинъ къмъ братія-та му Българе. Бук. 1867.

— [Православный гласъ противъ протестантскій-тѣ прозелитизъмъ въ Българіїкъ. Русчукъ, 1869.]

— [Αντίφρησις εἰς τὸ ἐπιστολ. ὑπόρ.νημα τοῦ πατριαρχείου и пр. Константино-поль, 1871.]

— [Дѣянія на святый-тѣ великий соборъ и пр. (1872 года). Цариградъ 1872].

— Оправдателенъ отговоръ отъ единъ Българинъ (и пр., на статью греч. журнала «Ирысъ»). Руссе. 1872. (Переводъ съ греческаго).

— Българска-та правда и гръцката крывда, и пр., отъ † С. М. Цариградъ 1872.

118

БОЛГАРЫ.

нымъ патріотическимъ одушевленіемъ. Болгарскіе журналы и газеты
тѣхъ годовъ постоянно обращались къ церковному вопросу.

Основателемъ болгарской журналистики называютъ упомянутаго
Фотинова, издававшаго въ Смирнѣ „Любословіе“ въ 1844—46 годахъ.
Далѣе, затѣвались, но не удержались газеты въ Лейпцигѣ; въ 1849
году явилась въ Константинополѣ первая политическо-литературная
газета „Цареградскій Вѣстник“ (І. Богоева, потомъ А. Ексарха),
державшійся до 1861 г. и во время церковнаго спора ратовавшій
противъ католической пропаганды. Для послѣдней основана была
газета „Българія“ Д. Цанкова ¹). Защиту народныхъ стремленій и
національной церкви велъ и журналъ „Българскы книжици“ (1858—
1861, въ Царьградѣ, Д. Мутьева, І. Богоева-Богорова, Г. Крь-
ствовича и Стоянова-Бурмова). Нашлась и офиціозная газета—
„Турція“, Н. Геновича (1862) — восхвалявшая турецкое правительство.
Въ 1860 г., нѣсколько Болгаръ-студентовъ московскаго университета на-
чали изданіе журнала или вѣрнѣе сборника „Братски трудъ“ (2 ч., Мо-
сква, 1860—62), гдѣ между прочимъ участвовали Жинзифовъ, Караве-
ловъ, К. Миладиновъ. Въ 1865, явился маленькій журналъ „Зорница“,
издававшійся американскимъ миссіонерскимъ обществомъ, нравственно-
религіознаго содержанія. Наконецъ, появились, разумѣется не въ Тур-
ціи, изданія открыто либеральнаго направленія, которое въ Турціи
было революціоннымъ. Прежде всего „Дунавскій Лебедъ“ (1860—62),
въ Бѣлградѣ, Раковскаго, одного изъ замѣчательнѣйшихъ людей
новой болгарской литературы; затѣмъ въ Бухарестѣ: „Будущность“,
1864 г., его же; „Народность“ І. Касабова, тамъ же, 1866—69;
„Свобода“ Каравелова, 1870—1872, и его же „Независимость“ 1873—
1874; „Отечество“, 1869—71, консервативнаго направленія; юмористич.
„Тхпанъ“, „Будильникъ“. За послѣдніе годы надо назвать еще „Ма-
кедонію“, газету П. Р. Славейкова, съ 1867, въ Царьградѣ; неболь-
шіе журналы: „Читалище“, Балабанова, съ 1870, тамъ же; „Училище“,
Р. Блѣскова, въ Бухарестѣ, съ 1870; „Вѣкъ“, Балабанова, въ 1874,
въ Царьградѣ, и въ особенности журналъ Болгарскаго Книжевнаго Дру-
жества въ Браиловѣ, „Периодическо Списание“ (вышло 12 книгъ,
1870—76). Сербскія событія 1875—76 года вызвали отголоски въ
Болгаріи—патріотическія мечты и надежды, планы возстановія и новыя
газеты. Явились новыя патріотическія изданія, болѣе или менѣе го-
рячо вызывавшія къ возстановію, напр. „Български Гласт“, И. Иванова,
въ Болградѣ, съ первой половины 1876; далѣе съ мая или июня того

¹) «Только слѣдие,— говорила между прочимъ «Българія»—не могутъ отличвть истинно-христianскаго дѣла Римской пропаганды отъ истинно-діавольскаго дѣла Пан-славизма и Панэллинизма» (ср. Бълг. Книж. 1859. II, 498). Кажется, доселѣ пан-славизмѣ еще не удостоивался подобной характеристики.

НАЧАТКИ ЛИТЕРАТУРЫ.

119

же года „Нова България“, Бълобрадова и Попаркова, въ Гюргевъ или Журжъ; „Стара-Планина“, С. Бъжана и Веселинова, въ Бухарестъ, съ августа 1876, съ передовыми статьями и на французскомъ языкъ. Намъ не встрѣчалось другихъ изданій; не имѣемъ свѣдѣній и о томъ, выходило ли что-либо въ нынѣшнемъ году.

Болгарскія изданія прежде всего рѣзко отличаются однѣ отъ другихъ, смотря по мѣсту изданія. Константинопольскія изданія, выхолодившія подъ цензурой, были разумѣется лишены всякой возможности говорить о положеніи дѣлъ, объ истинныхъ потребностяхъ народа, обязаны преклоняться передъ правительствомъ и говорить ему лесть даже когда оно совершало свои гнусныя дѣянія. Странно было читать — на болгарскомъ языкѣ — восхваленія „мудрому и просвѣщенному правительству“, которое „неусыпно печется о благѣ всѣхъ своихъ подданныхъ“, подъ „свѣтлой сѣнію“ котораго преуспѣваетъ болгарскій народъ и его просвѣщеніе и т. п. По крайней мѣрѣ Болгары не были связаны въ своей полемикѣ противъ фанаріотовъ, и здѣсь истина сказывалась даже въ цареградскихъ изданіяхъ.

Можно было бы привесть много цитатъ, указывающихъ на страшную вражду Болгаръ къ Грекамъ. Напримѣръ.

Цареградскія «Бълг. Книжики», говоря о необходимости просвѣщения и знаний для своего народа, замѣчаютъ:

«Нъ отъ кого, и дѣ можемъ да ся удостопимъ сѣ такива знанія? Отъ духовны-ты ни пастыры ли? Не, защото нѣмамы юще народно духовенство, което да желае наше-то добро! Нынѣшни-ти ни пастыри нели сѣ вѣчни на народъ-тѣ ни гонители, които искатъ да затрыятъ отъ лицето на земіж-тѣ наше-то отечество, като ся трудятъ чрезъ лукавѣ-тѣ си политикъ да го погьрчятъ? Въ наши-ты църквы-ли? Не, защото тамъ ные не смы чью и още да ся проновѣдва по природныя-тѣ ни и вразумителенъ языкъ Евангелска-та правдина. За насъ нѣма друго мѣсто дѣто да слушямы наукъ освѣнъ бѣдны-ти наши учебни заведенія!» (Бълг. Книж. 1859. III. 559).

И авторъ убѣждаетъ соотечественниковъ оставить всѣ раздоры и несогласія, и соединиться для распространенія училищъ... Въ 1870 г., Болгары говорили съ тѣмъ же негодованіемъ о греческомъ угнетеніи, но уже были увѣрены въ успѣхѣ своего дѣла:

...«И за това (т.-е. для истребленія болгарской народности посредствомъ уничтоженія болгарскаго языка, народныхъ преданій и пр.) сӑ били отъ старна на гръцкитѣ владици горенията на нашитѣ исторически паметници; за това сӑ били гоненията на езикътѣ ни отъ черквитѣ и училиштата; за това сӑ били прислѣдованията съсъ всевѣзможни клевети и лъжи на нашитѣ ученичкѣ хора. Сички тѣзи напъвання на Гърцитѣ сӑ били само и само да ни направятъ съвершенно диви, да унштожътѣ въ насъ сѣко народно чувство и сознанне, за да могътъ послѣ да си играятъ съ насъ, както спѣштѣтѣ. Успѣхътѣ, който направихӑ тѣ въ това отношение, като че бѣше имъ далъ надѣжда за пълното достижвание на предположенната цѣль; но въ послѣдньо време, за тѣхно голѣмо огор-

120

БОЛГАРЫ.

чение, осуетиха се, — съвършенно се осуетиха златитѣ имъ надѣжди»... (Пер. Сппс. 1870, І. 23).

Въ статьѣ «Мати Болгария» авторъ осыпаетъ злобу и коварство Грековъ и болгарскихъ грекомановъ ухищреннѣйшими эпитетами. Способъ дѣйствій Грековъ есть «Симоно-волхово-то богопротивное очарователно волхование, предателя-Иудиното Христопродавание и Анникаифовото Христокупувание, саддукео-фарисейское мудрование, веелезевуло-сатанинское бѣснование, ядоутровное и дупепагубное преображенное сонмищно-фатрическо грекоковарство! Адъ и погибель! Тартарская пропасть!» Какъ Греки, такъ ненавистны ему и «нихнитѣ фатрически содружени тайно-коварно погречени и безсъвѣстни грекомано-чорбаджии»: это—«осатанени духови и побѣснели слуги, ненаситнii изедвици, общежителни безсъвѣстнii продавчи и предатели, безствдии клевѣтници и лжесвидѣтели, безчеловѣчнии и суровии общенародни поразители и прогонители» и проч. (Тамъ же, 1876, ХІ—ХІІ, 79, 81—82).

Далѣе, картина фанарютскихъ поборовъ: «Облечени въ попски и постнически долги дрехи, съ привѣсни долги бради, возсѣднали на хранени коние, крестосватъ по селата расящи собирать жито, ячмень, ръежъ, просо, кукуруза, овесъ, лукъ, чеснокъ, ряпа, чукундуръ, праса, зелне и пиперь, бѣлъ и черенъ бобъ, грахъ, леща и отъ всякакви сочови и овощия, и повясма, вълна, и ерина, и козина и друго всео—кой какво имъ даде... Ето ти грековладишви попови и духовници! вародни ползователи, синайски, божегробски и светогорски постници!»...

Авторъ, самъ святогорецъ, но ревностный защитникъ своего народа, не усумнился съ желчной ироніей изобразить аеонское «грекокалугерство» и легковѣріе простодушнаго и незнающаго народа: эти постники распространяютъ въ народѣ суевѣріе, какого не найдешь у египетскихъ дервишей; они отвращаютъ народъ отъ ученія — «проповѣдующе имъ, че които сж. чрезъ учение просвѣщени, они сж. безбожны, защото не вѣрватъ че у Св. Гора женски птици нѣма, но коликото се нахождатъ тамо они сж. вситѣ мужки и нѣкакви светогорски сѣмки ядуще, хотя че сж. и мужки, но чудесно яйца сносять и ги мутать и се излупвать!... и не вѣрватъ, че тамо калугеритѣ по воздухъ-тѣ фъркатъ и винаги сосъ Ангели се разговарятъ и будущая знаять и проч. и прочая!» (Тамъ же, стр. 93, 95).

Прибавимъ еще отзывъ Панайота Хитова; въ отзывѣ этого практически революціонера, гайдука, не больше ненависти къ фанарютамъ, чѣмъ въ приведенныхъ сейчасъ обличеніяхъ болгарскаго архимандрита: «Да, кто станетъ защищать турецкую кротость и фанарютское церковное право, тотъ не можетъ называться сыномъ Евы. Фанарютская камилавка и турецкія палки такъ подавили болгарскій народъ, что онъ потерялъ человѣческій образъ; этотъ народъ похожъ больше на машину, которая собираетъ и жнетъ, чтобы насыщать другихъ».

Полемика съ Греками по церковному вопросу исполнена выраженіями этой народной ненависти, порожденной вѣками угнетенія.

Болгарскіе журналы почти всегда были очень недолговѣчны; главной причиной этого было, разумѣется, самое положеніе страны: Болгары, разбитые на нѣсколько частей по разнымъ государствамъ, нигдѣ не имѣвшіе господствующаго центра, не имѣвшіе своего народнаго

НАЧАТКИ ЛИТЕРАТУРЫ.

121

высшаго образованія (ихъ высшія училища обыкновенно не шли
дальше курса нашей гимназіи или семинаріи), не могли составить
правильной читающей публики,—тѣмъ больше, что изданія, выходив-
шія внѣ Турціи, не достигали турецкихъ Болгаръ или были строго за-
прещаемы, какъ революціонныя, даже когда въ нихъ и не было ни-
чего революціоннаго. Въ 1872 г. Чолаковъ, издавая „Народный
Сборникъ“, уже во время печатанія его увидѣлъ въ первый разъ
„Памятники“ Каравелова (1861) и замѣчаетъ: „о существованіи
этой книги у насъ въ Болгаріи не знаетъ почти никто“. Какъ пу-
блика, такъ и самыя силы были крайне раздѣлены: одни работали въ
Константинополѣ, Рущукѣ, другіе въ Бѣлградѣ, Бухарестѣ, Браиловѣ,
въ Одессѣ, Москвѣ, Прагѣ и т. д. Въ то время какъ одни прямо го-
ворили объ освобожденіи отъ ига, указывали на необходимость возста-
нія, призывали къ нему, другіе должны были восхвалять благодѣтель-
ную „сѣнь“ турецкаго правленія и должны были избѣгать всякой тѣни
освободительнаго направленія, потому что Греки были тотчасъ готовы
съ доносомъ. Очень различна была самая степень образованія: когда
одни (заграничные Болгары) владѣли иногда вполне научнымъ образо-
ваніемъ, другіе—даже литературно дѣйствовавшіе—оставались наивно
полуобразованными.

Въ ряду новѣйшихъ болгарскихъ писателей особенной извѣстностью
пользуется Петко Райчовъ Славейковъ (род. около 1825). Самоучка,
Славейковъ умѣлъ пріобрѣсти разнообразныя свѣдѣнія и является въ
литературѣ какъ поэтъ, журналистъ, сатирикъ, писатель педагогическій
и даже ученый. Онъ началъ книжкой стихотвореній (Бухарестъ 1852)
и „Басненикомъ“ (1852), съ которыхъ началась его репутація какъ
лучшаго болгарскаго поэта. Въ 1857, онъ пріѣхалъ въ Константино-
поль по греко-болгарскимъ церковнымъ дѣламъ, и здѣсь началъ свою
обширную литературную дѣятельность; въ 1857 и 1861 издалъ сати-
рическіе календари, которые пріобрѣли ему великую популярность въ
болгарской публикѣ: онъ саркастически изображалъ смѣшныя стороны
болгарскихъ общинъ, и зло нападалъ на фанаріотовъ. Онъ много сдѣ-
лалъ и въ болгарской журналистикѣ, при всѣхъ мудреныхъ условіяхъ,
въ какія она была поставлена. Въ 1863 онъ началъ небольшой сати-
рическій журналъ „Гайда“ (Волынка); а черезъ два года предпринялъ
литературно-политическую газету „Македонія“ (съ 1867 до первыхъ
семидесятыхъ годовъ). Это была одна изъ лучшихъ газетъ, какія из-
давались въ турецкой Болгаріи, и также одна изъ самыхъ любимыхъ.
Въ газетѣ, посвященной (насколько было возможно) вопросамъ болгар-
скаго возрожденія, Славейковъ между прочимъ старался о возбужде-
ніи національнаго чувства между македонскими Болгарами, у кото-
рыхъ вліяніе фанаріотовъ и болгарское грекоманство было особенно

122

БОЛГАРЫ.

сильно. Рядомъ съ болгарскими, онъ помѣщалъ иногда статьи на греческомъ языкѣ, или даже корреспонденціи и статьи на македонскомъ нарѣчіи греческими буквами, такъ какъ многіе изъ тамошнихъ Болгаръ-стариковъ не знали славянской азбуки. И здѣсь сарказмъ былъ сильнымъ оружіемъ Славейкова въ борьбѣ съ фанаріотскими врагами и защитѣ болгарскаго дѣла. Въ послѣднее время „Македонія“, которая нѣсколько разъ и прежде подвергалась конфискаціямъ, окончательно была закрыта, и Славейкову вообще запрещено издавать какую-либо газету. Послѣ закрытія „Македонія“ Славейковъ предпринялъ обширный трудъ по географическому описанію своего отечества, которое прекрасно знаетъ. Славейковъ собиралъ народнія пѣсни, дѣлалъ описанія обычаевъ, писалъ историческія статьи, переводилъ поѣсти и поучительныя книжки и т. д. Передъ началомъ болгарской рѣзни, Славейковъ былъ учителемъ въ Терновѣ.

Найденъ Геровъ, также извѣстный какъ болгарскій поэтъ, изъ Копривщицы, учился въ Одессѣ, былъ нѣсколько лѣтъ учителемъ въ Филиппополѣ, потомъ русскимъ консуломъ въ этомъ же городѣ, съ начала войны — въ гражданскомъ управлѣніи Болгаріи, у кн. Черкасскаго. Его небольшая поэма „Стоянъ и Рада“ вышла еще въ 1845 году въ Одессѣ, „Пѣснопойче“ въ Царьградѣ 1860; онъ также работалъ надъ школьными книгами, надъ русско-болгарскимъ словаремъ (вышли только первыя буквы). Ему принадлежитъ еще книжка: „Нѣколко мысли за блъгарский языкъ и за образованіе-то у Блъгары-ты“, Ц. 1852, гдѣ онъ защищалъ славянское и древнее происхожденіе нынѣшняго болгарскаго языка отъ греческихъ нападеній.

Въ Россіи, именно въ Москвѣ, учился также Кс. Ив. Жинзифовъ (Райко, 1838—1877), родомъ изъ Велеса, въ Македоніи. Главныя его работы были: „Новобъгарска сбирка“, М. 1863, гдѣ, кромѣ его оригинальныхъ стихотвореній, помѣщены переводы (на македонское нарѣчіе) Слова о Полку Игоревѣ, Любушина Суда и Краледворской рускописи, и нѣкоторыхъ стихотвореній Шевченка; и разсказъ въ стихахъ „Кръвяна риза“ (Кровавая рубашка, Браил. 1870), внушенная горячимъ патріотизмомъ и жаждой мести ¹). Любенъ Каравеловъ, изъ Копривщицы, учившійся также въ Москвѣ, считается за лучшаго повѣствователя: онъ писалъ также по-русски и по-сербски (его разсказы: „Бабупка Неда“, „Дончо“, „Хаджи Начо“). Не меньше извѣстенъ онъ какъ политическій дѣятель и издатель газеты „Свобода“, съ 1869 г. „Направленіе этой газеты, — говоритъ Жинзифовъ, — антитурецкое въ полномъ смыслѣ слова, а цѣль—доказать Болгарамъ, что они должны всѣ свои надежды возложить на самихъ себя и не ждать

¹) Короткій некрологъ его въ «Моск. Вѣд.» 1877, № 41.

НАЧАТКИ ЛИТЕРАТУРЫ.

123

ничего хорошаго отъ турецкаго правительства. Къ сожалѣнію, ввозь этой замѣчательной газеты въ Россію съ мая мѣсяца 1870 г. воспрещенъ, несмотря на то, что она весьма благопріятствуетъ Русскимъ" ¹). Позднѣе, онъ обратилъ свою газету въ полу-соціалистическій бранѣ подъ названіемъ „Независимость", которая издавалась до послѣдняго времени. Василій Друмевъ, съ 1874 епископъ Климентъ, написалъ романъ изъ временъ возстанія кирджаліевъ („Нещастна фамилія, българска народна повѣсть", сначала въ Болг. Книж. 1860, потомъ отдѣльно, 1873) и драму изъ древней болгарской исторіи („Иванку, убоецътъ на Асѣня І". Браила 1872). Какъ драматическій писатель извѣстенъ также Д. Войниковъ („Покрьшеніе на Прѣславскій дворъ", 1868; „Велеслава, българска княгина" 1870 и пр.), пьесы котораго исполнялись на частномъ театрѣ въ Браиловѣ. Очень цѣнится болгарскими читателями И. Блесковъ (Блъсковъ), авторъ повѣсти „Злочеста Кръстинка" (Русчюкъ, 1870) и др., въ поучительномъ и нравоописательномъ родѣ. Другой Блесковъ, Р., былъ авторомъ повѣсти „Изгубена Станка", изъ времени татарскихъ буйствъ въ Добруджѣ (Болгр. 1866; Руссе 1867) и издателемъ журнала „Училище", въ Бухарестѣ. Третій извѣстенъ какъ переводчикъ. Въ числѣ молодыхъ болгарскихъ поэтовъ называютъ въ особенности Чинтулова, В. Поповича, Иванова и др.

Составленіе и переводы учебныхъ руководствъ (особенно съ русскаго) продолжали быть одной изъ главныхъ заботъ болгарской литературы; къ прежнимъ именамъ прибавляются Парөеній Зографскій (архимандритъ, потомъ архіешископъ), І. Груевъ, Д. Манчевъ, Д. Войниковъ, И. Момчиловъ, С. Радуловъ, Н. Михайловскій, А. Робовскій, Д. Мутьевъ, Н. Бончовъ. Отчасти тѣ же писатели трудились надъ переводами изъ иностранной литературы: на болгарскомъ языкѣ являлись Фенелонъ, Мольеръ, Вольтеръ, Лессингъ, Шиллеръ, Бульверъ, Вельтманъ, Гоголь, Шевченко и проч.

Одинъ изъ оригинальнѣйшихъ писателей новой болгарской литературы есть Георгій Стойковъ Раковскій (1818—68). На его дѣятельности особенно наглядно отразилось состояніе умовъ, потребности болгарской жизни, стремленія болгарскаго образованія, а также и его недостатки. Онъ былъ поэтъ, историкъ, этнографъ, археологъ, публицистъ, церковный и революціонный агитаторъ. Біографія Раковскаго извѣстна мало ²). Онъ родился въ Котелѣ (Казанѣ), и былъ сынъ заржиточнаго болгарскаго крестьянина; онъ учился въ Константинопѣ, Аоинахъ, Парижѣ, потомъ, какъ говорятъ, въ Россіи, владѣлъ нѣ-

¹) Поэзія Слав., Спб. 1871, 302.

²) Краткіе біографіческіе очерки въ «Поэзіи Славян», Спб. 1871, и въ чешскомъ «Научномъ Словникѣ»; Иречка, Gesch. 552, 557, 570; «Р. Архивъ», Баргенева, 1863, № 3—4.

124

БОЛГАРЫ.

сколькими языками: русскимъ, сербскимъ, румынскихъ, турецкимъ, древнимъ и новымъ греческимъ, писалъ по-французски. Его литературная дѣятельность началась послѣ крымской войны изданіемъ „Българской Дневницы“ въ Новомъ-Садѣ, которая была, однако, запрещена австрійскимъ правительствомъ. Тогда же онъ издалъ книжку: „Предвѣстникъ горскаго пхтника“, и поэму: „Горскій Пхтникъ“ (Новый-Садъ, 1857). Въ первой онъ изложилъ свои мысли о событіяхъ въ Болгаріи во время крымской войны; его патріотическая поэма имѣла въ Болгаріи огромный успѣхъ. Въ 1858 г. онъ поселился въ Одессѣ, въ качествѣ наставника молодыхъ Болгаръ, учившихся въ тамошней семинаріи, но въ 1860 мы находимъ его уже въ Бѣлградѣ, гдѣ онъ сталъ издавать газету „Дунавскій Лебедѣ“ (1860—62), и въ 1862 г., когда происходило бомбардированіе Бѣлграда и готовилось возстаніе и война съ Турками, Раковскій организовалъ въ Бѣлградѣ болгарскій легіонъ. Затѣмъ онъ поселился въ Бухарестѣ, гдѣ въ 1864 издавалъ газету „Будущность“; въ 1866, во время волненій въ Дунайскихъ Княжествахъ, онъ снова-было устроивалъ болгарскій легіонъ, потомъ долженъ былъ бѣжать въ Россію. Онъ умеръ въ Бухарестѣ въ 1868.

Кромѣ этой журнальной, революціонной дѣятельности, Раковскій занимался учеными работами. Живя въ Одессѣ, онъ издалъ свою первую книгу этого рода: „Показалецъ или Ржководство“ и пр. (какъ изыскивать и изслѣдовать древнѣйшія черты нашего бытія, языка, народности, стараго нашего правленія, славнаго нашего прошедшаго и проч., 1859); далѣе: „Нѣколко рѣчи о Асѣню Цървому, великому царю българскому, и сыну му Асѣню Второму“ (Бѣлградъ 1860), „Българска Старина“ (Бухар. 1865). Всѣ эти книги—странная смѣсь цѣннаго научнаго матеріала и крайнихъ фантазій. Раковскій хорошо зналъ народную жизнь и старину, но у него не было научнаго пріема; горячее патріотическое чувство торопило его возстановить „славное прошедшее“ своего народа, и онъ наполнялъ его фантастическими мечтаниями. Книга „Показалецъ“ въ бѣльшей части состоитъ изъ любопытнаго описанія болгарскаго быта, но въ предисловіи и программѣ онъ пускается въ невозможныя соображенія о болгарской древности. Какъ истый Болгаринъ, онъ прежде всего отвергаетъ „эллинскихъ“ древнихъ писателей и ищетъ родины болгарскаго народа и ближайшихъ его связей въ самомъ источнику европейскихъ народовъ, въ Индіи: санскритъ (Раковскій называетъ его „самъскритій“) и болгарскій языкъ отличаются очень мало; болгарская народная миоологія есть индійская и т. д., — должно слѣдовать, разумѣется, что Болгары — именно первобытный народъ въ Европѣ. Въ „Болгарской Старинѣ“ Раковскій продолжаетъ ту же тэму... Страшное настоящее своего народа заставляло безпомощнаго патріота бросаться въ баснословіе, чтобы хоть тамъ

НАЧАТВИ ЛИТЕРАТУРЫ.

125

найти удовлетвореніе чувству, искавшему для своего народа славы, значенія и свободы...

Другой болгарскій историкъ, Гавріилъ Крестовичъ (Крьстьовичъ), одно время издатель „Болг. Книжцъ“, работалъ въ литературѣ еще съ конца 30-х годовъ, и былъ однимъ изъ главныхъ дѣятелей въ церковномъ вопросѣ. Его „Історія блѣгарска“ (пока одинъ томъ, Царьгр. 1869—71) указываетъ въ авторѣ большую начитанность въ историческихъ источникахъ, но также не обошлась безъ національнаго преувеличенія: исторію Болгаръ онъ начинаетъ, какъ Венелинъ, съ исторіи Гунновъ и Атиллы. Но важнѣйшій и уже по-европейски ученный историкъ болгарскій есть Маринъ Дриновъ, родомъ изъ Панагюрима (род. 1838), воспитанникъ московскаго университета, и въ настоящее время профессоръ въ Харьковѣ и лучшій знатокъ болгарской древности въ славянской литературѣ. Главныя сочиненія его—о древней болгарской исторіи, объ исторіи болгарской церкви и пр., указаны выше въ числѣ источниковъ; того, въ „Період. Списаніи“ онъ помѣстилъ статьи о Паисіи и Софроніи, объ источникахъ для болгарской исторіи въ итальянскихъ библіотекахъ и архивахъ, о новоболгарской азбукѣ, печаталъ болгарскія пѣсни, критическія статьи и т. д.

Вполнѣ заслуженнымъ успѣхомъ въ болгарской читающей публикѣ пользуются чрезвычайно оригинальныя записки болгарскаго гайдука Панайота Хитова. Сынѣ богатаго овцевода (род. 1830), человѣкъ мужественный, опытный и вмѣстѣ добродушный, онъ возмущался турецкими притѣсненіями и рѣшилъ искать счастья въ Балканахъ; онъ сталъ предводителемъ гайдуковъ, былъ въ связяхъ съ Раковскимъ и задумывалъ возстаніе въ 1862 году. Возстаніе не удалось; Панайоту пришлось долго скитаться въ Балканахъ съ немногими спутниками въ суровую бурную зиму, и разсказъ о гайдукской жизни составилъ содержаніе его книги: „Моето пхтувание по Стара планина“ (Бухар. 1872). Авторъ уже въ зрѣлыхъ лѣтахъ выучился письму, но это не помѣшало его книгѣ быть оригинальнымъ и живымъ разсказомъ.

„Ново-болгарская литература, — говоритъ Иречекъ, — представляетъ теперь (въ 1876) болѣе 800 книгъ и 51 періодическое изданіе; среднімъ числомъ выходитъ ежегодно до 50 сочиненій. Въ молодой литературѣ нельзя не замѣтить извѣстной незрѣлости, происходящей отъ неполнаго и односторонняго образованія большинства писателей; за то самостоятельныя работы послѣднихъ лѣтъ подаютъ большія надежды въ будущемъ“.

Основной причиной незрѣлости было разумѣется одно—невозможное положеніе общества подъ турецкимъ игомъ, невозможность открытія и существованія высшихъ школъ, раздѣленіе Болгаръ турецкихъ и заграничныхъ,—причемъ для первыхъ свободная литература была не-

126

БОЛТАРЫ.

мыслима и они обязаны были рабской лестью злѣйшему врагу, а по-
слѣдніе, истинные представители стремленій къ свободѣ, были иску-
чены изъ своего отечества ¹).

Незрѣлость литературы обнаруживается и въ положеніи литератур-
наго языка, который доселѣ еще не установился въ прочную форму.

Новый болгарскій языкъ до сихъ поръ еще не былъ вполне опре-
дѣленъ; его исторія, и его настоящее состояніе въ различныхъ нарѣ-
чіяхъ еще ждутъ научнаго изслѣдованія. Выше мы упоминали, что въ
памятникахъ начала XVII вѣка (какъ Люблянскій сборникъ, описан-
ный Ламанскимъ) болгарскій языкъ является уже съ тѣми особен-
ностями, какія отличаютъ его теперь и которыхъ начало должно,
разумѣется, восходить еще далѣе въ древность. Въ настоящее время
болгарскій языкъ есть одно изъ наиболѣе „испорченныхъ“, какъ го-
ворится, славянскихъ нарѣчій, представляющихъ сильнѣйшій упадокъ
формъ и обнаруживающихъ отсутствіе литературной обработки.

Во-первыхъ, онъ испыталъ потери въ звукахъ. Какъ мы прежде
указывали, предполагается обыкновенно, что древній болгарскій языкъ
былъ именно тотъ старо-славянскій языкъ древнѣйшихъ памятниковъ,
который отличался такимъ обиліемъ и полнотой звуковъ и формъ.
Но уже въ памятникахъ ХІ—ХІІ в. замѣчается неправильность въ
употребленіи носовыхъ звуковъ, которая потомъ больше и больше воз-
растаетъ, такъ что въ средне-болгарскомъ эти звуки окончательно смѣ-
шиваются ²). Въ новомъ болгарскомъ старые носовые звуки вообще
упали въ что-то неясное; другіе звуки также потеряли опредѣлен-
ность.

Въ своемъ формальномъ составѣ ново-болгарскій языкъ испыталъ
разложеніе синтетическихъ формъ, рѣдкое въ славянскихъ нарѣчіяхъ:
въ немъ существуетъ члентъ (изъ указательнаго мѣстоименія,—одинъ при-
мѣръ подобной роли мѣстоименія есть въ старомъ нашемъ лѣтописномъ
и современномъ разговорномъ языкѣ), прибавляемый къ концу суще-
ствительнаго или прилагательнаго; склоненіе падежное пало и смѣни

¹) Эту сторону положенія вѣрно указываетъ Ягичъ, Archiv für slav. Phil. I, 560. Для примѣра укажемъ одну черту. Въ сочиненіяхъ Болгаръ свободныхъ (эми-
грантовъ)—одна тэма, занимающая всѣ мысли: турецкое его, и мысли о возстаніи и
свободѣ. Въ мѣстной литературѣ, цареградской или рушукской, не только отсут-
ствуетъ эта тэма, но турецкая «сѣнь» упоминается съ благодарственными эпитетами
(наче автора могли при случае повѣсить). Нравоописательные разсказы Каравелова—
рѣдъ трагическихъ фактовъ; въ повѣсти Блескова «Злочеста Крыстинка», печатанной
въ Рушкѣ, въ описаніи болгарскаго быта нѣтъ и рѣчи о какихъ-нибудь отношеніяхъ
къ турецкой власти; одинъ только разъ является Турокъ, какъ «правдопобивій мю-
слеманинъ», водворяющий справедливость! Но тонъ повѣсти все-таки очень унылый.

2) Ср. объ этомъ замѣчанія Ламанскаго, въ ст. «Непорѣш. вопросъ».

ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЯЗЫКЪ.

127

лось склоненіемъ съ помощью предлоговъ; спряженіе потеряло неокон-
чательное наклоненіе, причастіе и т. п. Наконецъ, чрезвычайно измѣ-
нился словарь. Болгары изъ всѣхъ Славянъ были ближайшими сосѣ-
дями Турокъ и Грековъ, и когда тѣ и другие господствовали надъ
ними съ полнымъ униженіемъ болгарской народности, въ болгарскій
языкъ вошло множество словъ турецкихъ и греческихъ, которыя странно
пестрятъ славянскую основу.

Надо прибавить съ другой стороны, что въ ново-болгарскомъ языкѣ
сохранилось много архаизмовъ по мѣстнымъ нарѣчіямъ, — можно ду-
мать, что ихъ изученіе еще прольетъ свѣтъ на исторію болгарскаго
языка и на тотъ „непорѣшенный вопросъ“: кому же наконецъ при-
надлежалъ „старо-славянскій“ языкъ первыхъ памятниковъ? Такъ напр.,
открыто было въ мѣстныхъ говорахъ существованіе настоящаго ри-
незма¹); такъ сохранились архаические остатки въ словарѣ, и т. д.

Въ другихъ языкахъ, напр. въ русскомъ, непрерывность литера-
турной обработки (хотя и здѣсь не было вполне ровнаго развитія)
сдѣлала то, что переходъ отъ древнихъ книжныхъ формъ до новѣй-
шаго литературнаго языка совершался съ извѣстной постепенностью,
и языкъ литературный естественно сберегалъ нѣкоторыя черты, кото-
рыя съ пользовъ служили для полноты выраженія, хотя чисто-разговор-
ный языкъ начиналъ забывать о нихъ. У Болгаръ, какъ и у Сербовъ
было совсемъ иначе. Ихъ старая литература окончилась на XIV.—
XV вѣкѣ; скудная книжность держалась потомъ условнаго церковнаго
языка (взятаго притомъ изъ русскихъ книгъ, гдѣ онъ принялъ извѣст-
ный русскій оттѣнокъ), и переходъ къ новой литературѣ былъ скач-
комъ, какъ напр. въ нашей литературѣ былъ бы скачокъ отъ Юсифа Во-
лоцкаго и Максима Грека къ языку Гоголя. Литературныя попытки были
такъ рѣдки, что не производили никакого общаго дѣствія; писатель
Люблинскаго сборника говорилъ просто народнымъ языкомъ, Паисій
мѣшалъ церковный съ народнымъ, новѣйшіе писатели до сихъ поръ
не рѣшили труднаго вопроса. То же было у Сербовъ до начала ны-
нѣшняго столѣтія, когда Вукъ Караджичъ сталъ рѣшительно на сто-
рону живого народнаго языка (въ герцеговинскомъ нарѣчіи), который
и легъ въ основу новаго литературнаго сербскаго языка. Болгарская
литература остается на той ступени, на которой была сербская до
Вука: съ одной стороны Болгары имѣютъ предъ собой литературное
преданіе — съ готовымъ запасомъ формъ и готовыхъ словъ церковно-
славянскаго и русскаго образованія, но мало извѣстныхъ нынѣшнему
народу; съ другой стороны—живой языкъ, которому нужна обработка.

1) Напр. см. о Костурскомъ говорѣ, въ Пер. Списк. ХІ—ХІІ, стр. 163; также у
Болгаръ въ Трансильваніи, и др.

128

БОЛГАРЫ.

Ко всему этому, въ самомъ народномъ языкѣ еще доселѣ не выбрана
одна общепризнаваемая форма, не принято одно правописаніе ¹).

### 3. НАРОДНАЯ ПОЭЗИЯ БОЛГАРЪ.

Изученіе болгарской народной поэзіи началось очень недавно, и
какъ по этому, такъ вообще по ограниченнымъ размѣрамъ болгарскаго
книжнаго образованія, оно не оказало такого вліянія на литературное
развитіе, какъ это было напр. у Сербовъ, и еще далеко не разъяснило
самаго предмета. Значительныя собранія болгарскихъ пѣсенъ являются
только въ послѣдніе годы. Знаменитый сербскій собиратель Вукъ Ка-
раджичъ впервые напечаталъ въ своей „Песнарици Сербске“ (Вѣна,
1815) и въ своемъ „Додатку к С.-Петербург. сравнит. рѣчницима“ (Вѣна,
1822) нѣсколько болгарскихъ пѣсенъ, преимущественно женскихъ. Въ
1842 г. Иванъ А. Богоевъ (онъ же—Богоровъ) издалъ свой сбор-
никъ ²), гдѣ помѣщено двѣнадцать любопытныхъ билинъ. Нѣсколько
пѣсенъ напечатано было въ Москвитянинѣ 1845 (ч. VI, № 12). Въ
сороковыхъ годахъ, значительное количество болгарскихъ пѣсенъ со-
бралъ В. Григоровичъ, но только часть ихъ была напечатана въ
хорватскомъ журналѣ „Коло“ (1847. кн. 4 — 5) и въ „Казанскихъ
Губерн. Вѣдомостяхъ“. Нѣсколько пѣсенъ издано было въ академиче-
скихъ „Извѣстіяхъ“ изъ собраній С. Палаузова и Найдена Герова ³).
П. Р. Славейковъ напечаталъ „Болгарскія пѣсни“ въ Петербургѣ,
1855. Болгаринъ Хаджи Найденъ Іовановичъ издалъ небольшой
сборникъ „Нови български народни пѣсни“ (Бѣлградъ, 1851). Далѣе,
довольно много народныхъ пѣсенъ напечатано было въ болгарскихъ
журналахъ, напр. въ „Цареградскомъ Вѣстникѣ“, „Болгарскихъ Кни-
жицахъ“ „Общемъ Трудѣ“ Икономова, особенно въ „Період. Спи-
саніи“ и др. Первый большой сборникъ изданъ былъ П. Безсо-
новымъ: „Болгарскія пѣсни изъ сборниковъ Ю. И. Венелина, Н. Д.
Катранова и другихъ Болгаръ“ (М. 1855); къ этому сборнику онъ при-
соединилъ изслѣдованіе сербскаго и болгарскаго эпоса, и изученіе
болгарскаго языка. Затѣмъ сербско-болгарскій археологъ Стефанъ
И. Верковичъ издалъ „Народне песме македонски Бугара“ (Бѣл-
градъ, 1860, ХІХ и 373 стр.), которыхъ вышла пока только первая

¹) Странно напр. читать (въ предисловіи къ «Нещастной Фамиліи» Друмева) залавленіе автора, что въ новомъ изданіи употребляется членъ, котораго въ первомъ изданіи не было.

²) Български народни пѣсни и пословици, кн. 1. Пестъ, 1842. 16°, 63 стр.

³) Потомъ онѣ явились въ «Памятникахъ и образцахъ нар. языка и словесности русскихъ и зал. Славянъ». Спб. 1852—56. Тамъ же два сборника пословицъ, Д. Мутева и Безсонова.

НАРОДНАЯ ПОЭЗІЯ.

129

книга, заключающая въ себѣ женскія пѣсни. Наконецъ, послѣдній
замѣчательный сборникъ издали братья Миладиновы.

Пistorія болгарскаго возрожденія съ почтеніемъ сохранить имена
Миладиновыхъ, какъ мучениковъ народнаго дѣла. Они были родомъ
изъ Струги, близъ Охриды, въ Македоніі. Старшій изъ нихъ, Ди-
митрій, былъ ревностпѣйшимъ болгарскимъ дѣятелемъ въ Македоніі,
гдѣ возрожденіе вообще пло болѣе туго и медленно, и гдѣ были въ
особенности сильны притязанія Грековъ, считавшихъ Македонію не-
раздѣльной частью Эллады, хотя подъ турецкой властью. Миладиновъ
былъ учителемъ сначала въ Прилѣпѣ, гдѣ его помощникомъ былъ
одно время Жинзифовъ, потомъ въ Кукушѣ, небольшомъ городѣ близъ
Солуня, населенномъ исключительно Болгарами. Здѣсь по его стара-
ніямъ введена была славянская литургія; это было къ концу 50-хъ
годовъ, когда разгорался церковный вопросъ и съ нимъ національное
движеніе. Константинъ Миладиновъ въ это время находился въ Мо-
сковскомъ университетѣ, гдѣ вообще собрался около этого времени
кружокъ студентовъ, будущихъ болгарскихъ дѣятелей. Димитрій между
тѣмъ навлекъ на себя своей дѣятельностью страшную ненависть по-
лянскаго епископа Мелетія, необузнаннаго фанаріота, котораго, гово-
рятъ, должны были удалить оттуда, но который вскорѣ опять явился
въ Македонію митрополитомъ Охридскимъ. Лѣтомъ 1861, когда Ди-
митрій жилъ дома въ Стругѣ, онъ былъ арестованъ по фанаріотскому
обвиненію въ государственной измѣнѣ и свезенѣ въ Константинополь.
Младшій братъ, окончившій курсъ въ университетѣ, только-что до-
кончилъ въ это время въ Загребѣ печатаніе сборника пѣсень, состав-
леннаго обоими братьями и изданнаго на счетъ извѣстнаго хорват-
скаго епископа и патріота Штросмайера. Константинъ поспѣшилъ въ
Царыградъ, чтобы спасти брата. Хотя его предостерегали, онъ посѣ-
тилъ Димитрия въ тюрьмѣ, и самъ уже не вышелъ изъ нея. Штрос-
майеръ черезъ австрійскаго посланника хлопоталъ объ освобожденіи
Миладиновыхъ; приняло мѣры и русское правительство. Порта отдала
приказаніе освободить Миладиновыхъ, но было поздно; фанарюты
успѣли сдѣлать свое дѣло — оба брата были отравлены въ тюрьмѣ, въ
ноябрѣ 1861 ¹).

Сборникъ братьевъ Миладиновыхъ 2) до сихъ поръ есть самый бо-
гатый сборникъ болгарскихъ пѣсень.

Къ этому списку надо прибавить еще упомянутыя книги Раков-
скаго, гдѣ въ описаніяхъ народной жизни и обычаяевъ, среди исто-

1) См. Иречка, Gesch. 554—555; Slovník Naučný, s. v. (гдѣ между прочимъ любопытное замѣчаніе о мнѣвіяхъ Константина Мил. относительно Россіи); «Поззія Славянъ», стр. 308—309; «День», 1862, № 21, 22, 46, 48.

2) Български народни пѣсни, собрани одъ братья Миладиновцы, Димитрия и Константина. Загребъ, 1861 (съ посвященіемъ Штросмайеру). VIII и 538 стр.

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

9

130

БОЛГАРЫ.

рическихъ и миоологическихъ изслѣдованій и фантазій приведено также
нѣсколько пѣсенъ („Горскій Путникъ“, „Показалецъ“, „Нѣколко рѣчи“,
„Болг. Старина“); Л. Каравелова „Памятники народнаго быта Бол-
гаръ“ (одна 1-я часть, М. 1861); далѣе въ особенности книгу Василія
Чолакова ¹), нѣкогда друга Миладиновыхъ, бывшаго также учителемъ,
а потомъ монаха въ Рыльскомъ монастырѣ, и наконецъ французскую
книгу Дозона: „Chansons populaires bulgares inédites“. Paris, 1875 ²).

Матеріалъ, заключающійся въ названныхъ нами изданіяхъ, еще не
имѣлъ почти никакой ученой разработки, кромѣ изслѣдованія г. Без-
сонова. Болгарская народная поэзія и въ особенности болгарскій эпосъ,
были настоящимъ открытіемъ—такъ мало знали о нихъ до послѣдняго
времени даже люди, интересовавшіеся дѣломъ. Но и теперь содер-
жаніе болгарской поэзіи извѣстно еще далеко не. Сдѣланные
доселѣ сборники далеко не истощаютъ изобильнаго матеріала, и напр.
братья Миладиновы особенно указывали необычайное богатство пѣ-
сенъ въ ихъ краѣ, Македоніи, гдѣ почти исключительно собранъ
ихъ сборникъ. Народная поэзія Болгаръ вообще представляетъ много
общаго съ поэзіей сербской. Тотъ же основный складъ быта, сход-
ство исторической судьбы, сближавшей оба народа въ одинаковыхъ
обстоятельствахъ и потомъ подъ однимъ игомъ, тѣ же общія черты
мѣстной природываются и общимъ тономъ, а часто и общимъ
содержаніемъ ихъ народной поэзіи. Племенное различіе обнаруживается
въ частныхъ подробностяхъ народной поэзіи, до сихъ поръ впрочемъ
мало опредѣленныхъ. Болгарскія пѣсни достигаютъ иногда по своимъ
мотивамъ замѣчательной древности, и история славянскаго обычая и
древняго быта еще найдетъ въ нихъ много любопытнаго матеріала.
Существенное дѣленіе болгарскихъ пѣсенъ то же, какъ и въ сербскихъ;
это—пѣсни женскія, пѣсни личнаго чувства; пѣсни обрядныя, и пѣсни
мужскія, эпосъ. Въ частности Миладиновы дѣлять пѣсни на самовиль-
скія, церковныя, юнацкія, овчарскія (пастушьи), жалобныя, смѣшныя,
любовныя, свадебныя, Лазарскія и жатвеныя (сборн. Милад., VI).

Самовильскими пѣснями они называютъ тѣ, въ которыхъ являются
дѣйствующими лицами самовилы (самодивы), соотвѣтствующія серб-
скимъ виламъ, чудесныя женскія существа, обитающія въ горахъ.

¹) Българский Народенъ Сборникъ. Събранъ, нареденъ и издадень отъ Василія Чолакова. Болградъ, 1872. Ч. І. XXIV и 356. Въ Період. Спис. V—VI, 340 и слѣд. отнеслись строго къ Чолакову за недостатокъ научныхъ приемовъ; но во всей болгарской литературѣ было пока только два-три человѣка, владѣвшіе научными приёмами, и это соображеніе должно бы, кажется, умѣрить строгость критики. Гдѣ было взять эти приемы?

²) Въ 1869, Сербъ М. С. Милоевичъ издалъ въ Българѣ «Песме и обичац укупног народа срѣског», и въ числѣ пѣсенъ помѣстилъ много чисто-болгарскихъ, переправленныхъ имъ на сербскій языкъ при помощи Болгарина, Стояна Везенкова. (Період. Спис. V—VI, 341).

НАРОДНАЯ ПОЭЗИЯ.

131

Этимъ пѣснямъ приписывается особенная древность, такъ какъ само-
вилы, юды (водяныя существа) считаются остаткомъ древнѣйшей ми-
ологіі. Пѣсни „церковныя“ соотвѣтствуютъ нашимъ духовнымъ сти-
хамъ и легендѣ. Ихъ содержаніе только отчасти принадлежитъ „цер-
ковной“ книгѣ, но всего больше легендарнымъ и народно-апокрифи-
ческимъ сказаніямъ. Нѣкоторые сюжеты повторяются въ сербскихъ
пѣсняхъ и имѣютъ аналогіі съ нашими преданьями. Главныя лица—
Божья Матерь, „старъ свети Илія“, св. Георгій, „света Петка и света
Неделя“, св. Никола, св. Петръ. Содержаніе иногда представляетъ
очень свободную и поэтическую переработку легенды ¹). Легендарныя
пѣсни Болгаръ должны заключать, судя по извѣстнымъ образчикамъ,
много любопытнаго, но до сихъ поръ издано ихъ мало, а разработаны
онѣ еще менѣе.

Юнацкія пѣсни Болгаръ соотвѣтствуютъ юнацкимъ пѣснямъ у
Сербовъ, но у Болгаръ онѣ поются одинаково и женщинами. Въ со-
держаніи тѣхъ и другихъ, какъ мы замѣтили, есть много общаго, и
близость сербскаго и болгарскаго эпоса между прочимъ выразилась въ
томъ, что въ XV—XVII столѣтіи у западныхъ Сербовъ, въ Далмаціи,
юнацкія пѣсни назывались даже болгарскими („бугаркине“, „бугар-
штице“). Объемъ юнацкаго эпоса у самихъ Болгаръ пока не можетъ
считаться выясненнымъ.

Относительно его, Безсоновъ принималъ три исторические періода,
параллельные съ періодами эпоса сербскаго. Въ этомъ послѣднемъ
онъ считаетъ три главныя эпохи: первую, которая обнимаетъ древнѣй-
шій періодъ самостояльнаго сербскаго царства и заканчивается ко-
совской битвой; вторую, изображающую героевъ, пережившихъ эту
битву или являющихся въ сторонѣ отъ нея и послѣ нея; третью, за-
ключающую время турецкаго ига, періодъ гайдучества, доходящій съ
конца XV до XVIII (вѣрнѣе до ХІХ) вѣка. Болгарскій эпосъ можетъ
быть понятъ вообще только сравнительно съ сербскимъ. Болгары и
Сербы были такъ давно сосѣдами, такъ часто встрѣчались другъ съ
другомъ въ мирѣ и враждѣ, жили въ такихъ сходныхъ отношеніяхъ
внутреннихъ и внѣшнихъ, что ихъ поэзія естественно можетъ пред-
ставлять много точекъ соприкосновенія. Но болгарскій эпосъ сохра-
нился и послѣ былъ производителенъ гораздо меньше, какъ вообще
болгарскій характеръ обнаруживаетъ меньше энергіи и стойкости,
быть можетъ потому, что ему пришлось вынести болѣе суровыя исто-
рическія испытанія. Въ границахъ первыхъ двухъ періодовъ, сходство

¹) Такова напр. «Коледарска пѣсень за едно чудо, съ което свети Никола воз-
дивилъ си слетии, когато тѣ празднувале крщеньето на млада Бога», записаннал
Дриновымъ (Пер. Сис. ХІ—ХІІ, 157—158); ея прототипъ — въ легендѣ о св. Ни-
колаѣ (въ Рум. Златоустѣ 1523, № 181, л. 308—309, и Опис. Рукоп. Хлудова, стр.
358—360).

9*

132

БОЛГАРЫ.

болгарскаго эпоса съ сербскимъ ограничивается только самыми общими чертами, нѣсколькими преданіями и эпическими цріемами. Сербскій эпосъ этого времени нерѣдко касается болгарскихъ событій и героевъ, но болгарскій эпосъ самъ почти не знаетъ этихъ двухъ періодовъ: онъ затерялъ уже преданія этого періода, и ссли въ немъ есть еще отрывочныя воспоминанія миологической эпохи, то историческій періодъ болгарскаго царства въ немъ, кажется, совершенно забытъ. Самыя старыя пѣсни вспоминаютъ только о кралѣ Шишманѣ, послѣднемъ царѣ болгарскаго царства (сборн. Миладиновыхъ, стр. 73 слѣд.), затѣмъ воспѣваются герои позднѣйшіе: Степанъ, Юрій Арнаутъ, Стоянъ, Дойчинъ, Янкулъ (Янъ Гуніадъ), Секула, Богданъ, Бояна и др.; самые извѣстные изъ нихъ — Марко Кралевичъ, знаменитый по сербскимъ пѣснямъ, и гайдукъ Стоянъ. Марко Кралевичъ почти не меньше при надлежитъ Болгарамъ, чѣмъ Сербамъ. Исторически онъ связанъ съ тѣми и другими какъ князь, даже „краль“ въ болгаро-сербскомъ углу Македоніи. Это—представитель переходной эпохи; послѣ паденія царствъ, онъ еще держался полу-независимымъ владѣителемъ, но уже не воевалъ противъ Турокъ. Преданье, у Болгаръ и Сербовъ, изображаетъ его въ разныхъ оттѣнкахъ юначества, отражавшихъ различное положеніе самого народа. Его энциклacticъ слава была такъ велика, что преданье присвоило его имя разнымъ сербо-болгарскимъ мѣстностямъ Балканскаго края на обширномъ пространствѣ, отъ Прилѣпа, гдѣ онъ княжилъ и гдѣ еще указываютъ его замокъ на горѣ, до знаменитой Шипки, у перевала которой къ Габрову указываютъ „Марко-кральскій град“ Пѣсни о Маркѣ Кралевичѣ самыя многочисленныя изъ юнацкаго эпоса Болгаръ, насколько онъ до сихъ поръ извѣстенъ.

Времена турецкаго ига доставили самую большую долю содержанія болгарскаго эпоса. Такъ еще къ первымъ временамъ ига должна быть отнесена замѣчательный пѣсня объ отбираніи дѣтей въ янычары ¹). Съ этихъ поръ должны идти и пѣсни о гайдуцкихъ подвигахъ ²). Гайдуки—также общіе герои позднѣйшаго сербскаго и болгарскаго эпоса: подъ турецкимъ владѣествомъ народная сила исчезла, старые робы упали, и противъ Турокъ возстаютъ только отдѣльные удальцы, — гайдуки, люди, дѣйствующіе впѣ на народа, убѣгающие шайками и порознь въ горы и ведущіе непримиримую партизанскую войну противъ Турокъ. Болгарскій эпосъ, главнымъ образомъ, знаетъ уже только этихъ гайдуковъ, и самихъ старыхъ героевъ представляетъ въ этой позднѣйшей

¹) Напеч. Дриновымъ въ «Пер. Синкс.» ХІ—ХІІ, 147—150.

²) О болгарскомъ гайдучествѣ см. у Иречка, Gesch. der Bulgaren; книжку Розена: Die Balkan-Haiduken. Leipzig. 1878 (книжка туркофильская); и особенно упомянутые выше разскажы Папайота Хитова (переведенные и у Розена), гдѣ понято много любопытныхъ пѣсень и преданій о гайдукахъ.

НАРОДНАЯ ПОЭЗІЯ.

133

одеждѣ гайдучества. Такимъ образомъ, болгарскій эпосъ слилъ всѣ
періоды своего развитія въ одинъ, и герои его всѣ почти гайдуки. Во-
обще, „не зная сербскаго эпоса, мы не поймемъ болгарскаго“,—замѣ-
чаетъ г. Безсоновъ,—„йбо въ первомъ только мы встрѣчаемъ древнѣйшіе
эпическіе мотивы, въ первомъ только встрѣчаемъ мы въ ясномъ свѣтѣ
тѣхъ героевъ, о которыхъ у Болгаръ сохранилось большею частію
только смутное и большею частію уже искаженное воспоминаніе. А
потому сербскимъ эпосомъ мы постоянно должны пополнять болгарскій;
ознакомившись хорошо съ лицами и событиями у Сербовъ, должны
потомъ отыскивать разбросанныя черты у Болгаръ, древнихъ героевъ
узнавать въ гайдукахъ, обширность древнихъ владѣній встрѣчать какъ
одно воспоминаніе въ кругѣ уже узкихъ воззрѣній“. Въ болѣе позд-
ніе вѣка являются конечно свои отдѣльные болгарскіе герои, но ха-
рактеръ гайдучества одинаковъ и въ Сербіи, и въ Болгаріи. Несмотря
на то, что гайдучество и тамъ, и здѣсь развилось совершенно неза-
висимо и самостоятельно, оно въ обѣхъ странахъ очень сходно, по-
тому что вызвано было одинаковыми отношеніями славянскаго населе-
нія къ турецкому игу.

Но много уступая сербскому въ давности и полнотѣ историческихъ
преданій, болгарскій эпосъ не уступаетъ ему относительно эпическихъ
приемовъ и формы. „Въ этомъ отношеніи“ — говоритъ г. Безсоновъ—
„сербскій и болгарскій эпосъ находятся между собою въ связи бли-
жайшей, другъ друга пополняютъ, другъ друга разнообразятъ, одинъ
другому не уступаютъ. Не уступаетъ болгарскій эпосъ сербскому и
относительно красоты, какъ гармоническаго выраженія всѣхъ особен-
ностей эпоса. Такъ въ сербскомъ эпосѣ позднѣйшихъ гайдуковъ мы
часто видимъ ослабленіе силы и красоты изображеній, сравнительно
съ пѣснями о древнѣйшихъ періодахъ... между тѣмъ въ болгарской
гайдукой пѣснѣ встрѣчаемъ цѣликомъ такія мѣста, какія могутъ
сравниться только съ лучшими мѣстами изъ двухъ древнѣйшихъ серб-
скихъ періодовъ. Но только относительно понятія эпической красоты
нужно условиться... Тотъ очень ошибется, кто въ болгарскомъ эпосѣ
будетъ искать плодовитости, обилія, нѣжности, граціи, мягкости, свойствъ
чисто-сербскихъ: взамѣнъ всего этого, онъ найдетъ у Болгаръ про-
стоту, восходящую до суровости, глубину, силу и большую краткость.
Нужно признаться, что въ этой суровости болгарскаго эпоса слышится
намъ иногда оттолосокъ періода древнѣйшаго, чѣмъ многія мѣста
эпоса сербскаго, и мы не прочь иногда вспомнить здѣсь отношеніе
Иліады и Одиссеи. Очень естественно: болгарскій эпосъ не прошелъ
такого богатаго развитія во времени, не получилъ тонкаго изящества,
но за то по временамъ выигрываетъ сохраненіемъ запаса первобыт-

134

ВОЛГАРЫ.

ности. Для примѣра сравните только сербскія и болгарскія описанія домашняго быта, одежи, пищи и питья "... ¹).

Нужно упомянуть наконецъ объ особенномъ сборникѣ болгарскихъ пѣсенъ, который изданъ былъ въ 1874 Ст. Верковичемъ подъ громкимъ именемъ „Веды Славянъ“ и заключалъ болгарскія пѣсни изъ временъ до-историческихъ и до-христіанскихъ ²). Изданныя здѣсь пѣсни представляли только небольшую часть цѣлаго громаднаго собранія (до 250,000 стиховъ): здѣсь были пѣсни изъ такой отдаленной старины, какою владѣетъ едва ли какой-нибудь другой европейскій народъ; здѣсь были прямыя воспоминанія изъ индійской родины, воспоминанія о приходѣ Болгарскаго народа въ его землю, и т. п. Словомъ, это было великое открытіе, которое должно было перестроить славянскую миологію и исторію, представить негаданныя откровенія о славинской древности, и Болгары являлись носителями этого старѣйшаго преданія. Собирателемъ не былъ самъ Верковичъ: пѣсни записывалъ Болгаринъ, бывшій учитель въ Крушевѣ, Экономовъ; мѣстомъ, гдѣ открылся этотъ богатый родникъ, былъ Родопскій край, населенный такъ называемыми Помаками, Болгарами-магометанами.

Въ первый разъ Верковичъ далъ образчикъ „открытія“ въ 1867, во время извѣстной московской этнографической выставки. Онъ прислалъ въ Москву пѣсню объ Орфеѣ ³). „Древняя пѣсня“ и на первый разъ произвела одно впечатлѣніе на любителей, и совѣмъ другое на спеціалистовъ. Новый рядъ пѣсенъ изъ Родопскаго открытія появившійся въ „Славянской Ведѣ“, возбудилъ уже прямой вопросъ о мистификаціи. Упомянутый Дозонъ занялся спеціально разборомъ этого дѣла и утверждалъ подлинность „Веди“ ⁴): онъ доказалъ развѣ одно, что Верковичъ не былъ авторомъ пѣсенъ. „Веду“ защищалъ также Александрѣ Ходзько; но противъ нея рѣшительно возстали другіе, особенно І. Пречекъ, къ которому присоединился и авторъ „Исторіи Болгаръ“ ⁵). На археологическомъ стѣздѣ въ Казани, авг. 1877, дѣлалъ особаго рода докладъ о „Ведѣ“ г. Срезневскій.

1) Безсоновъ, Болгарскія пѣсни, стр. 101—103.

2) Веда Словена. Вѣльгарски народни песни отъ предисторично и предхристиянско доба. Открыли въ Тракия и Македония и відаль Стефанъ И. Верковичт. Книга І. (Le Veda Slave etc.). Београдъ 1874. XVIII и 545 стр. Сь французскимъ переводомъ en regard.

3) Древняя болгарская пѣсни обі Орфеѣ. Открытая Стефаномъ Верковичемъ, сербскимъ и болгарскимъ археологомъ. Изданіе В. А. Дашкова. М. 1867. 49 стр. Здѣсь Верковичъ говорить, что самъ записалъ ее отъ 105-лѣтняго старика. Русскій переводъ, приложенный при издавіи, сдѣлалъ былъ Жнзифовымъ.

4) Les Chants populaires Bulgares. Rapports sur une mission littéraire en Macédoine, par M. Auguste Dozon. Paris 1874. 84 стр.

5) Иречекъ, Gesch. der Bulg. 568; Всев. Миллеръ, ст. въ Вѣстн. Евр. 1877, іюль (съ моей замѣткой), стр. 364—381, и Замѣтки по поводу сборника Верковича, Ж. Мин. Нар. Просв. 1877, ч. СХСІІІ (писавши последняю статью, авторъ имѣлъ въ рукахъ и значительную долю всей коллекціи въ рукописи).

НАРОДНАЯ ПОЭЗІЯ.

135

Пока не изданы еще новые образчики „Веды“ и не сдѣланы другія
изслѣдованія, еще нельзя окончательно опредѣлить характеръ всего
дѣла; мистификація едва ли подлежитъ сомнѣнію, но вопросъ въ томъ,
насколько могли имѣть долю въ пѣсняхъ мотивы дѣйствительныхъ
народныхъ преданій,—что возможно. Кромѣ общей невѣроятности со-
храненія—не говоримъ индійскихъ, но даже древнихъ македонскихъ
преданій въ болгарскомъ народѣ, на мистификацію указываетъ странное
совпаденіе „Веды“ и толкованій г. Верковича (см. его письма къ
Н. А. Попову отъ мая и юня 1867, и статьи въ Загребскихъ Narodne
Novine, отъ 29 ноября 1869 до 24 января 1870) съ той „программой“
болгарской древности, какая была дана Раковскимъ въ „Показальцѣ“
(1859), и съ тѣми разсужденіями, какія изложены въ его же „Бол-
гарской старинѣ“ (1865). „Открытіе“ Верковича есть—исполненіе этой
программы... Теоретическое побужденіе ясно. Въ предисловіи къ изданію
пѣсни объ Орфеѣ говорилось (Жинзифовымъ): „Эта пѣсня вводить
древнихъ Болгаръ въ общую семью индоевропейскихъ племенъ, сбіжая
ихъ миочическія преданія съ сказаніями Грековъ и гимнами Ригъ-
Веды объ Орфеѣ. Чтобы понять то чувство, которое должна пробудить
находка г. Верковича въ его соплеменникахъ, населяющихъ Турцію,
не надо забывать, что въ числѣ разныхъ обвиненій противъ Болгаръ
ихъ врагами, немиловажную роль играетъ мнѣніе о ихъ будто бы
азіатскомъ происхожденіи отъ волжскихъ и камскихъ Болгаръ, чрезъ
что они какъ-бы сближались съ Турками, такъ угнетающими ихъ.
Этимъ обстоятельствомъ объясняются и слова Верковича въ письмѣ
его...: —Мы не должны забывать прекрасныхъ словъ Обрадовича, который
сказалъ: лежитъ и будетъ лежать въ рабствѣ тотъ народъ, который
не знаетъ что такое національная гордость“.

Къ сожалѣнію, „національная гордость“ была понята нѣкоторыми
изъ болгарскихъ патріотовъ слишкомъ наивно. Раковскому и Верко-
вичу казалось нужнымъ доказывать, что Болгары пришли въ Европу
прямо изъ Индустана за много вѣковъ до Р. Х.; что нынѣшній бол-
гарскій языкъ очень мало отличается отъ санскритскаго и зендскаго,
которые считаются у ученыхъ языками мертвыхъ, что напр. „Ормуздъ“
есть болгарское слово и божество; что болгарскій языкъ богаче грече-
скаго; что древніе Греки были тѣ же Болгары и только послѣ отъ
нихъ отдѣлились; что греческіе мудрецы выкрали свои идеи изъ Пн-
діи, настоящаго и спеціального отечества Болгаръ; что греческія музы
были болгарскія самодивы, и т. д. Наконецъ, Раковскій прямо гово-
рилъ, что есть „повѣствовательныя народныя болгарскія пѣсни, дока-
зывающія бытіе Болгаръ въ Старой-Планинѣ за 300 лѣтъ до Р. Х.“
(Показ. XXI).

Патріотическое настроение такого рода, вмѣстѣ съ ненавистью къ

136

БОЛГАРЫ.

Грекамъ, которые казались похитителями чужой мудрости и чужой славы, абсолютное отсутствие научной критики давали полный про- сторъ и для крайней довѣрчивой самоуверенности, и для фантазіи. Если Раковскій, Верковичъ и безъ сомнѣнія многіе другие носились съ мыслью о существованіі древнихъ болгарскихъ пѣсенъ съ памятью объ Индіи, о древнихъ греческихъ и эракійско-македонскихъ герояхъ, считаемыхъ болгарскими, и если въ этомъ поставлялась „національная гордость“—не мудрено, чтобѣ могъ найти и человѣкъ, который рѣ- шился доставить Болгарамъ эти національные памятники. „Славянская Веда“ (въ томъ, чтобъ напечатано и еще болѣе, какъ мы слышали, въ томъ, что остается въ рукописи у Верковича) и доставляетъ ихъ—въ соотвѣтствіи съ программой Раковскаго ¹).

Когда мы говорили о болгарской литературѣ двѣнадцать лѣтъ на- задъ, мы указывали въ церковномъ вопросѣ первое широкое движение болгарскаго народа въ освободительномъ смыслѣ и высказывали ожи- даніе, что для него станетъ на очереди вопросъ политическаго осво- божденія. Теперь наступилъ этотъ вопросъ. Рѣшаются результаты войны, когда мы пишемъ эти строки; въ жизни болгарскаго народа со- вершается великое испытаніе и великій переворотъ—болгарскій народъ долженъ основать на немъ свое будущее. То движение, которое мы видѣли до сихъ поръ, есть только элементарное введеніе къ народной образованности и сознанію, и конечно нельзя винить народа за то, чтоб было недостаточнаго, слабаго, фантастическаго въ направленіи и дѣятельности его вожаковъ: страшно оглянуться на то прошедшее, которое пережито болгарскимъ народомъ, и надо отдать ему справед- ливость, что въ такихъ условіяхъ онъ уцѣлѣлъ и сохранилъ европей- скій характеръ.

Теперь, русскій народъ принесъ великия жертвы для своихъ едино- и племенниковъ, защищая ихъ бытіе; но въ теченіе послѣднихъ событій не одинъ разъ обнаружилось, что въ обществѣ слишкомъ часто не- доставало пониманія того народа и того дѣла, которымъ приносились жертвы войны. Пожелаемъ, чтобы впредь явилось больше этого пони-

¹) Намъ не встрѣчались отзывы болгарскихъ писателей о «Ведѣ», комрѣ одного случайнаго отысъа Дринова. Въ «Період. Спис.» (ХІ—ХІІ, 152—157) онъ издалъ записанную имъ самимъ пѣсню: «Женидба на сълнцето», которая въ близкомъ варіанѣ была изложа также Раковскимъ и Дозономъ (Chans. pop. 1875, 17). Въ сбор-никъ Верковича также находится длиная пѣсня «Сонцева женитьба со мома Вѣл-кана»,—«която, замѣчаетъ Дриновъ, твѣрдѣ мало прилича на нашата, и види се, че е сонинена или поне прѣмайсторена отъ нѣкой прѣкалень бѣлгарски патриотъ». Дриновъ намѣревался говорить особо о сборнике Верковича, но до сихъ поръ этого еще не было.

ОСВОБОЖДЕНІЕ.

137

манія, и чтобы возникающая жизнь болгарскаго народа нашла въ на-
шей средѣ больше истиннаго сочувствія и нравственной опоры, чѣмь
было до сихъ поръ. Одинъ изъ главныхъ путей къ этому—историче-
ское и бытовое изученіе. Болгарская земля и народъ—едва тронутіи
предметъ научнаго изслѣдованія, который долженъ бы быть близокъ
намъ и вслѣдствіе многоразличныхъ отношеній его къ нашей собственной
старинѣ и еще болѣе вслѣдствіе нашихъ отношеній современныхъ.
Для тѣхъ, кто смотритъ на вещи преимущественно съ „національ-
ной“ точки зрѣнія, наше общественное сближеніе съ болгарскимъ
народомъ должно представить особенно живой интересъ: отъ поста-
новки этихъ отношеній будетъ зависѣть—возьмутъ ли верхъ въ буду-
щемъ этого народа русско-славянскія связаны, или мы освободимъ его
только для западно-европейской эксплуатаціи. Не должно скрывать
отъ себя, что можно и привлечь къ себѣ этотъ народъ, и оттолкнуть
его отъ себя.

Единственная почва, на которой возможно сближеніе дѣйствитель-
ное и на которой только оно и желательно, есть почва свободной
науки и общественности. У лучшихъ людей болгарскаго общества не-
сомнѣно стремленіе къ тому и другому. Пожелаемъ, чтобы это стрем-
леніе укрепилось въ болгарскомъ обществѣ съ успѣхами школы и
образованія, которые должны стать одной изъ первыхъ заботъ въ
новой жизни освобождающагося народа ¹).

¹) Предыдущіе листы были отпечатаны, когда вышелъ II томъ «Славянскаго Сборника», Спб. 1877, въ которомъ нѣсколько статей, оригинальныхъ и нереводныхъ, относятся къ Болгаріи, именно: — «При-Дунайская Болгарія», А. Н. Мошпина (І, 346—404); — «Абагар, первый печатный памятникъ ново-болгарской литературы», М. Петровскаго (ІІ, 1—12); — «Болгарія наканунѣ ея погрома», М. С. Дринова (ІІІ, 23—46); — Автобіографія Софронія Врачанскаго (IV, 1—28); — Записки Па-найота Хитова (IV, 49—125), съ предисловіемъ о болгарскомъ гайдучествѣ.

## ГЛАВА ВТОРАЯ.

ЮГО-СЛАВЯНЕ.

### I. Сербо-Хорваты.

Имя Сербовъ, или Сербо-Хорватовъ, означаетъ цѣлое племя, ко-
торое стали было называть въ послѣднее время „иллирійскимъ“, а
теперь „южно-славянскимъ“, именно обнимаетъ, кромѣ собственныхъ
Сербовъ (въ княжествѣ Сербіи, Боснѣ, Герцеговинѣ, Черногоріи, Ста-
рой Сербіи), Далматинцевъ разныхъ названій, Хорватовъ, Славонцевъ;
въ число „Иллировъ“ или Юго-Славянъ относятъ наконецъ близкое,
но отдѣльное племя Хорутанъ. Въ слѣдующемъ историческомъ изло-
женіи мы остановимся прежде на собственно-сербскомъ племени ¹).

¹) Сочиненія по географіи, статистикѣ и этнографіи сербскихъ земель.

— Ami Boué; C. Robert; H. Desprez; A. A. Paton; M. Mackenzie and Irby; Hahn; Шафарикъ, Лежанъ см. выше.

— Berghaus, Physikal. Atlas, 8-е отд. № 10—этногр, карта Австріи; № 19—карта Турціи, Ами Буз.

— Ubicini (et Chopin), Provinces Danubiennes; «Univers Pittoresque», т. 39; Les Serbes de Turquie, études historiques, statistiques et politiques sur la Principauté de Serbie, le Montenegro et les pays Serbes adjacents. Paris. 1865.

— Іов. Гавриловичъ, Рѣчникъ географійско-статистичный Сербіе. Бѣлградъ, 1846.

— (Матія Мажураничъ). Pogled u Bosnu ili kratak put u onu krajinu, učinjen (1839—40) po jednom domorodcu. Загребъ, 1842.

— Das Land d. Ungarn mit Kroatien, Slavonien, Siebenbürgen und d. Militairgränze. Leipzig. 1849.

— В. Караджичъ, Ковчежнъ за историју, језик и обичаје Срба сва три за-
кона. Бец, 1849 (другіе его труды см. при біографіі).

— Jukić, Banjalućanin, Bosanski prijatel. Zagreb, 1850-51; Zemljopis i poviestnica Bosne. Zagr. 1851.

— Гильферлингъ, Боснія, Герцеговінна и Старая Сербія. Спб. 1856. (Собр. Сочин., т. III. Спб. 1873).

— G. Tömmel, Beschreibung des Vilajet Bosnien. Wien, 1867.

— J. Rośkiewicz, Studien über Bosnien und die Herzegovina (съ картой). Leipzig, 1868.

— V. Jagić, Jihoslované, obraz historicko-statistický. Изъ «Научн. Словаря» Ригера. Прага, 1864.

— F. Kanitz, Serbien. Historisch-ethnographische Reise-studien aus den Jahren 1859—1868. Leipzig. 1868.

ИСТОРИЧЕСКИЯ ЗАМЪЧАНІЯ.

139

Исторія прихода сербо-хорватскаго племени изъ съверной Бълой Сербіи и Бълой Хорватіи, и первоначальныхъ поселеній на Иллирийскомъ полуостровѣ съ первой половины VII вѣка, доселѣ очень темна. Довольно сказать, что плема раскинулось здѣсь на нѣсколько отѣльныхъ земель, совершенно однородныхъ по языку, но представлявшихъ независимыя общины и маленькія государства подъ властюю бановъ, жупановъ, князей и т. д. Такими отѣльными землями были, кромѣ собственной Сербіи (Расы), Дюклей (Дукля, Зета) или нынѣшняя Черногорія; Травунія и Конавле (юго-восточный уголъ Герцеговины); Захлумье, т.-е. Захолмье (большая часть нынѣшней Герцеговинны); Неретва, на Адріатическомъ Приморѣ, между р. Цетиной и Неретвой, и на близь лежащихъ островахъ и т. д. Собственная Сербія простиралась дальше на югъ, чѣмъ нынѣшнее княжество, на такъ-называемую теперь

— Rajacsics, Das Leben, die Sitten und Gebrauche der im Kaiserthum Oe-
sterreich lebenden Südslaven. Wien, 1873.

— Н. Поповъ, Положеніе рай въ современной Босніи. (Слав. Сборникъ. Спб.
1875. І, 318—413).

— Милићевић, Княжевања Србија. Географија, археологија и проч. Бѣлгр.
1876. Большой томъ, 1253 стр.

— Arthur G. Evans, Through Bosnia and the Herzegovina on foot during the
insurrection, Aug. and Sept. 1875, etc. Lond. Longmans, 1876.

По исторіи:

— Архим. Раічъ, Исторія разныхъ славенскихъ народовъ (и пр.; см. выше);
Краткая история Сербіи. (Переводъ съ нѣмецкаго). Вѣна, 1793.

— Max. Schimek, Politische Geschichte des Königreichs Bosnien und Rama
(съ 867 по 1741). Вѣна, 1787.

— Pejacsevich, Historia Serviae. Coloc. 1799.

— Engel, Gesch. von Servien und Bosnien. Halle, 1801.

— Давидовичъ, Дѣянія къ исторіі серб. народа. Вѣна, 1821.

— Видаковичъ, Исторія словено-серб. народа. Бѣлградъ, 1833—35. 4 ч.

— Милутиновичъ, Исторія Сербіе одъ 1813 до конца 1815 г. Лейцигъ,
1837.

— Possart, Fürstenthum Serbien etc. 1. Historisches und Geographisches;
2. Das Leben des Fürsten Milosch und seine Kriege. Stuttg. 1838.

— Медаковић, Повѣстница србског народа од найстарій времена до године
1850. Нови Сад, 1851—54. 4 ч.

— L. Ranke, Die Serbische Revolution. 2-е изд. Berlin, 1844. (Русскій пере-
водъ, Бартенева, М. 1857; 2-е изд. 1876).

— Cunibert, Essai historique sur les révolutions et l'indépendance de la Ser-
bie, 1804—1850. Leipzig. 1855. 2 vols.

— Die serbische Bewegung in Südungarn. Berl. 1851.

— Гильфердингъ, Письма объ Исторіи Сербовъ и Болгаръ, въ Собр. Соч.,
т. І; рядъ статей о современныхъ дѣлахъ Сербіи, т. ІІ.

— А. Майковъ, Исторія сербскаго языка по памятникамъ, писаннымъ кирил-
лицею, въ связи съ исторією народа. М. 1857.

— В. Григоровичъ, О Сербіи въ ея отношеніяхъ къ сосѣднимъ державамъ,
преимущественно въ XIV и XV стол. Казань, 1859.

— Фр Рачкій, многочисленные и замѣчательные труды котораго по сербской
(препмущественно хорватской) исторіі разсѣяны въ «Книжевникъ» и «Радѣ» юго-
слав. Академіи.

— Н. Петровъ, Исторіч. взглядъ на взаимныя отношенія между Сербами и
Русскими въ образованіи и проч., въ «Трудахъ» Кіевской Духовн. Академіи. 1876,
нонбрь.

— Н. Поповъ, Россія и Сербія. Историческій очеркъ русскаго покровитель-
ства Сербіи съ 1806 по 1856 г. М. 1869. 2 тома.

140

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

Старую Сербію, и центромъ ея была Раса (нынѣ Новый-Базаръ). Она
управлялась верховнымъ княземъ, или великимъ сербскимъ жупаномъ,
который повидимому имѣлъ очень слабое или никакого вліянія на дру-
гія земли и вмѣстѣ съ ними зависѣлъ отъ византійскаго императора.
Христіанство проникло къ Сербамъ въ первый разъ въ половинѣ VII
вѣка, когда императоръ Гераклій убѣдилъ ихъ принять крещеніе отъ
римскаго духовенства; но это раннее христіанство не имѣло успѣха
между прочимъ вѣроятно потому, что передавалось не на народномъ
языкѣ. Большинство упрямо держалось язычества. Второе крещеніе,
совершенное духовными, посланными императоромъ Василіемъ, про-
изошло, кажется, при сербскомъ князѣ Мунтимірѣ, около 868—870 г.
Исторія этого времени очень запутанна: Сербы то находятся въ под-
чиненіи Грекамъ, то освобождаются отъ нихъ, воюютъ съ Болгарами,

— Е. L. Mijatovics, History of Modern Serbia. Lond. 1872.

— Les Serbes de Hongrie. Leur histoire, leurs privilèges, leur église etc. Prague, 1873.

— Изданія источниковъ, спорич. лѣтописей, грамотъ: Карано-Твртковича, Николича, П. І. Шафарика, Янпа Шафарика, Миклюича, Данилича, Ст. Новаковича, Макушева, Ламанскаго и проч. Отдѣльныя изслѣдованія Чед. Міятовича, Никетовича, Н. Дучича и друг. въ сербскомъ «Гласниѣ» и т. д.

По языку:

— В. С. Караджичъ, Српски рjeчник (и грамматика). Вѣна, 1818; 2-е изд. 1852.

— П. І. Шафарічъ, Serbische Lesekörner oder historisch-kritische Beleuchtung der serb. Mundart. Pesth, 1833.

— Д. Даничичъ, Рат за сриски језик и прагопис. Вѣна, 1847; Српска грамматика, Вѣпа, 1850 (7-е изд.: Облици српскога или хрватскога језика. Загреб, 1874); Рјечник из книжевних старина сриских, Бѣлгр. 1863—64, 2 ч.; Историја облика српскога или хрватскога језика до свршетка XVII вијека, Бѣлгр. 1876.

— Стоянъ Новаковичъ, Српска синтакса. 3-е изд. Бѣлгр. 1874 п отдѣльныя изслѣдованія.

— Fröhlich, Grammatik der serbischen Sprache, Wien, 1850; Serb. Wörterbuch, Вѣпа, 1852—53.

— П. Лавровскій, Сербско-русскій словарь. Спб. 1870.

По исторіі литератури, старой и новой:

— П. І. Шафарічъ, Пам'атки дřevního písemnictví Jihoslovanův. Прага, 1851; новое изд. 1873; Geschichte der südslawischen Literatur, 4 ч. Прага, 1864—65 (I. Slowenisches und Glagolitisches Schriftthum; II. Illirisches und kroatisches Schriftthum; III. 1—2. Das Serbische Schriftthum). О славянскихъ, именно кирилловскихъ типографіяхъ въ южно-слав. земляхъ въ XV—XVII стол., въ «Часописъ» Чем-скаго Музея, 1841 (Sebrané Spisy, Прага, 1865, т. ІІІ); русскій переводъ въ «Чте-ніяхъ» 1845—46.

— V. Jagić, Historija književnosti naroda hrvatskoga i srbskoga. I. Staro doba. Zagr. 1867 (русскій переводъ Петровскаго, Казань, 1871); Prilozi k Hist. knjiž. etc. Zagreb, 1868; Primjeri starohrvatskoga jezika; Zagr. 1866, II т.; многочисленныя статьи въ «Starine», въ «Книжевникъ», «Радъ», въ Archiv für slav. Philologie.

— Ст. Новаковичъ, Историја српске књижевности. 2-е изд. Бѣлгр. 1871; Примери књжевности и језпка старога и сриско-словенскога. Бѣлгр. 1877; Српска библиографија за новију књижевность 1741—1867. Бѣлгр. 1869. Дополненія къ ней въ «Гласниѣ» т. XXVI. XXVII. XXXI. XXXV. XL. XLII.

— В. Ламанскій, Сербія и южно-славянскія провинціи Австриі. Спб. 1864.

— J. Subbotić, Einige Grundzüge aus der Gesch. der serbischen Literatur. 1850 (брошюра); Цвѣтник србске словесности, 2 свезка. Вѣна, 1853.

— Ristić, Die neuere Literatur der Serben. Berl. 1852 (брошюра). Другія со-
чиненія указаны далѣе въ своемъ мѣстѣ.

ИСТОРИЧЕСКИЯ ЗАМЬЧАНИЯ.

141

ведутъ междоусобныя распри дома и съ сосѣдними, сербскими же землями. Въ 924 году Сербія падаетъ жертвой упорной войны Грековъ и Болгаръ, которые оспаривали другъ у друга обладаніе Єракійскимъ полуостровомъ; Сербы, не успѣшне бѣжать въ Хорватію, были отведены въ болгарскую землю. Черезъ нѣсколько лѣтъ, остатки Сербовъ основываютъ, съ помощью Грековъ, новое княжество, которое опять подчиняется византійскому императору и движется въ той же колеѣ войнъ съ Греками и Болгарами, и междоусобій. Въ 1038 или 1039, Стефанъ Боиславъ изгналъ императорскихъ намѣстниковъ, а сынъ и преемникъ его Михаилъ, жившій вѣроятно въ Дуклѣ, даже объявилъ себя сербскимъ королемъ, получивши отъ паны Григорія VII и самые знаки царскаго достоинства. Около 1120 вошелъ на княжескій престолъ Бела Урошъ, по извѣстіямъ позднѣйшихъ лѣтонисцевъ родоначальникъ дома Неманичей, впервые основавшаго національное существованіе Сербіи. Зависимость отъ Грековъ ослабѣвала больше и больше. Въ послѣдній разъ вліяніе Грековъ на внутреннія дѣла Сербіи выразилось въ возведеніи на великожупанскій престолъ внука Уроша, Стефана Немани, младшаго сына Тѣши или Тѣхомила (род. 1114, правилъ въ 1159—1195), — этимъ былъ нарушенъ обычный родовой порядокъ, по которому этотъ престолъ доставался обыкновенно старшему въ родѣ. Неманя сосредоточилъ власть въ своемъ родѣ, собралъ по возможности сербскія области и внесъ въ ихъ жизнь государственное начало. Получивши въ наслѣдіе отцовскую землю, онъ долженъ былъ бороться со старшими братьями, наконецъ одолѣлъ ихъ, сталъ великимъ жупаномъ Рассы, освободилъ сербскія земли отъ Грековъ, и послѣ долгаго царствованія оставилъ престолъ и пошелъ въ монахи. Онъ строилъ много церквей, обновилъ знаменитый монастырь Хилендарскій („царская лавра“) на Афонѣ и умеръ тамъ въ 1200 г. Съ него начинается болѣе достовѣрная и блестящая пора сербской исторіи подъ управленіемъ Неманичей до 1367. Въ культурномъ смыслѣ, Сербія еще далеко не вышла изъ своего патріархальнаго древне-народнаго быта. Лѣтонисцы называютъ Стефана Неманю утвердителемъ православія и „потребителемъ ересей своего отечества“ т. е. патареновъ, секты богомильской; біографъ его Доментіанъ указываетъ, что въ Сербіи жило еще и язычество: Неманя, по словамъ его, „опровергъ бѣсовскіе храмы“. Преемникомъ его былъ сынъ его, Стефанъ Перво-вѣнчанный (до 1224 г.), при котором родовые споры опять были причиной внутреннихъ волненій; продолжались войны съ Болгарами, греческимъ императоромъ и Венграми, которые еще ранѣе, съ половины ХІІ в., захватили сѣверный край Сербіи, Мачву. Вѣроятно для того, чтобы пріобрѣсти себѣ союзниковъ противъ Венгріи, онъ женился на внучкѣ венеціанскаго дожа Дандоло и вступилъ въ сношенія съ папой,

142

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

чтобъ получить корону: папа велѣлъ вѣнчать его королемъ въ 1217
и Стефанъ назвался „сервовѣнчанимъ“ королемъ Сербской (Расской)
и Поморской земли, Дукли и Травуніи, Далмаціи и Захлумья. Это
вмѣшательство папства, начавшееся уже давно, имѣло разумѣется
въ виду забрать въ свой діоцезъ области сербскихъ Славянъ. Другой
сынъ Немани, Растько, еще при жизни отца сдѣлавшійся монахомъ
подъ именемъ Савы, недовольный связями Стефана съ папой, уда-
лился на Авонь: поставленный въ Никеѣ архіепископомъ сербскимъ,
Сава вернулся въ Сербію только тогда, когда Стефанъ, достигни
своихъ цѣлей, отказался отъ римскаго католицизма, и Сава вѣнчалъ
его во второй разъ на царство. Имя Савы осталось однимъ изъ зна-
менитѣйшихъ именъ сербской исторіи: онъ былъ первымъ архіеписко-
помъ сербскимъ, 1219, и вмѣстѣ основателемъ пезависимой или авто-
кефальной сербской церкви; онъ сталъ потомъ и знаменитѣйшимъ изъ
сербскихъ святыхъ. Стефанъ оставилъ нѣсколько сыновей, которые
правили одинъ за другимъ. Пзъ нихъ замѣчателенъ особенно Сте-
фанъ III или Стефанъ-Урошъ I Великій, умѣвшій сохранить цѣлость
и спокойствіе Сербіи, и между прочимъ отразившій нашествіе Монго-
ловъ, захватившихъ на своемъ пути часть сербской земли (1241). Сы-
новья Уроша, Драгутинъ и Милутинъ, также царствовали одинъ за
другимъ. Милутинъ (или Милутинъ-Урошъ II, 1275—1321) былъ лов-
кій политикъ и своими войнами, въ которыхъ доходилъ до Авона,
онъ значительно расширилъ границы сербской земли; для политиче-
скихъ цѣлей онъ считалъ позволительными всякия средства, напримѣръ,
нѣсколько разъ бросалъ своихъ женъ и женился вповь, когда бракъ
представлялъ ему новые виды на пріобрѣтенія: въ послѣдній разъ
женился онъ на восьмилетней византійской принцессѣ. Этимъ хотѣли
обязать его не тревожить греческой имперіи, по Милутинъ разсчиты-
валъ теперь во-первыхъ на прекрасную равнину Македоніи. Всегда
привлекавшую сербскихъ кралей, и паконецъ на самую греческую
имперію. Онъ успѣлъ пріобрѣсти расположеніе супруги греческаго
императора, которая готовила ему византійскій престолъ, ловко отдѣ-
лывался отъ другихъ претендентовъ, давалъ обѣщанія папѣ и пезья-
лалѣ покорность римской церкви, чтоб не мѣшало ему потомъ обма-
нуть пану, когда Милутинъ увидѣлъ его безсиліе и т. д. Но Милутинъ не
успѣлъ достичь своей цѣли; онъ умеръ среди своихъ предпріятій. За
нимъ слѣдовалъ Стефанъ Урошъ III Дечанскій, — прозванный такъ
потому, что построилъ и богато одарилъ драгоцѣнностями и селами,
великолѣпную церковь и монастырь въ Дечанахъ (въ пили. Старой
Сербіи), которая сохранилась до сихъ поръ какъ одинъ изъ главнѣй-
шихъ національныхъ памятниковъ древнего сербскаго могущества.
При Стефанѣ повторились опять сцены семейной ненависти: Стефанъ,

ИСТОРИЧЕСКИЯ ЗАМЕЧАНИЯ.

143

самъ враждовавшій съ отцомъ, нашелъ врага и въ своемъ сынѣ, ко-
торый, по возбужденіямъ бояръ, открыто возсталъ на него; краль, об-
жавшій изъ столицы, былъ настигнутъ и задушенъ боярами. Приклю-
ченіе чисто византійское. Этотъ сынъ былъ знаменитий въ сербской
исторіи Стефанъ Душанъ (1336—1355). Сербія достигла при Душанѣ
вершины своего могущества: византійскіе писатели сравниваютъ его
дикую, неудержимую силу то съ занявшимся пламенемъ, то съ рѣкой,
выступившей изъ своихъ береговъ. Рѣка дѣйствительно выступила изъ
береговъ: кромѣ своихъ собственныхъ областей, Сербія обнимала те-
перы Албанію, Этолію, Эпиръ, Оессалію и Македонію; непокорный
банъ долженъ былъ уступить Душану Боснію; Рагуза торжественно
принимала его и называла своимъ покровителемъ; царь болгарскій
давно признавалъ его власть. Душанъ замышлялъ завоевать самую Ви-
зантію (онъ принялъ уже титулъ ромейскаго кесаря и сталъ носить
тіару), и навсегда остановить приливъ Турокъ,—онъ уже предвидѣлъ
опасность отъ ихъ частыхъ переходовъ въ Европу, куда зазывали ихъ
противъ своихъ враговъ византійскіе императоры. Душанъ самымъ бле-
стящимъ образомъ осуществлялъ планы цѣлаго ряда сербскихъ кралей,
но смерть помѣшала ихъ завершенію. Въ сношеніяхъ съ папой Ду-
шанъ держался облкновенной политики, изъявлялъ покорность пап-
скому престолу, надѣясь отъ этого политическихъ выгодъ, но это не
помѣшало ему быть благочестивымъ православнымъ, строить церкви
и одарять монастыри, и въ своихъ законахъ осуждать въ рудники
тѣхъ, кто уклонится въ „латинскую ересь“. Наконецъ, Душанъ знаме-
нить въ сербской исторіи своимъ законодательствомъ („Законникъ“),
и основаніемъ сербскаго патріаршества, которое нужно было ему для
пріобрѣтенія Сербіи полной самостоятельности. Онъ сдѣлалъ это соб-
ственной властью, безъ всякихъ сношеній съ греческими патріархами
и не побоявшись навлечь на себя церковное отлученіе отъ патріарха
цареградскаго. Престолъ сербскаго патріархата находился въ г. Печи
(Ипекѣ), и существовать здѣсь болѣе четырехъ столѣтій (1346 —
1766). Такимъ образомъ, Сербы вступали теперь въ эпоху сознательной
государственной и общественной жизни, пріобрѣли церковную независи-
мость, развили внѣшнюю силу; они готовы были стать въ ряду народовъ
европейской цивилизаціи. Но историческія обстоятельства не дали со-
зрѣть этимъ начаткамъ: съ одной стороны явился страшный внѣшній
врагъ въ лицѣ Турокъ, съ другой — внутреннія междоусобія. Душану
удалось сдержать родовые споры и вмѣстѣ унизить значеніе боярства,
которое играло такую роль въ этихъ спорахъ; но теперь, боярство, ли-
шенное прежняго сословнаго значенія, стало искать иного удовлетво-
ренія своему честолюбію; оно стремилось возвыситься само на счетъ цар-
ской власти, и слабость преемника Стефана, Уроша, дала ему возмож-

144

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

igkeit denken und orbrgteniiii самой этой waffe. Vсегоmung nbe blO
dete, die областnхъ правителей: одинъ изъ нихъ, Вукашинъ, убивши
Уроша на охотѣ, сдѣлался полновластnymъ господиномъ Сербіи. Ne
sмотря на всю энергію и ловкость Вукашина, областные правители
по его собственному примѣру стали стремиться къ самостоятельности:
частью земель его овладѣлъ Лазарь; въ Зетѣ, Македоніи и другихъ
краяхъ явились также независимые воеводы. Подобный порядокъ ве-
щей всего меньше могъ спасти отъ наступавшихъ Турокъ, которые
уже въ концѣ правленія Душана стали твердой ногой на Балканскомъ
полуостровѣ. Вукашинъ воевалъ съ ними неудачно, Лазарь уже обя-
зался ежегодной данью. Раздѣленіе Сербовъ не кончилось и теперь:
когда Лазарь задумалъ воз стать противъ Турокъ, султанъ Мурадъ пред-
упредилъ его, и съ огромнымъ войскомъ вторгнулся въ Сербію. La-
зарь встрѣтилъ его съ одними Сербами; произошла знаменитая роко-
вая Косовская битва (15 юня 1389), окончившая независимое суще-
ствованіе и остановившая исторію Сербіи.

Правда, и послѣ этого продолжалась еще извѣстная независимость
Сербіи: султанъ Баязетъ оставилъ Сербію за Стефаномъ, сыномъ Ла-
заря, но Стефанъ долженъ былъ дать ему клятву въ вѣрности: онъ
сдерживалъ эту клятву и сражался за Турокъ, не предвидя, что
это послужить только къ гибели его собственнаго народа. Сражался
за Турокъ (хотя не противъ своихъ) и Марко Кралевичъ, знаменитый-
шій изъ героевъ сербскаго героическаго эпоса, равно извѣстный Сер-
бамъ и Болгарамъ. Сербія сохранила еще тѣнь независимости и по
смерти Стефана, подъ властью энергическаго „деспота" Юрія Бранко-
вича. Господство Бранковичей продолжалось лѣтъ сорокъ: турецкія
притязанія стѣсняли власть, угнетали народъ, и Бранковичи вынуж-
дены были дѣлаться то вассалами Венгріи, то слугами султановъ.

„Вскорѣ началось, — говоритъ Ранке въ своей исторіи Сербіи, —
истребленіе владыкъ народа, которые вмѣстѣ съ княжескимъ семей-
ствомъ принуждены были искать спасенія въ принятіи магометанства.
Завѣщаніе послѣдней княгини, бѣжавшей въ Гимъ и при своей кон-
чинѣ передавшей права свои римскому папѣ, который въ знакъ при-
нятія ихъ коснулся поднесенныхъ ему меча и башмака, — это завѣ-
щаніе основано на томъ, что дѣти княгини, сынъ и дочь, приняли
исламъ и черезъ то лишились возможности наслѣдовать ей. Знатный-
шіе роды, угрожаемые опасностью потерять все и съ другой стороны
соблазняемые надеждою сохранить свое общественное значеніе, послѣ-
довали примѣру княжескаго семейства. За то они получили право
наслѣдственнаго владѣнія въ своихъ замкахъ, и пока жили согласно,
пользовались своимъ вліяніемъ въ областяхъ: иногда имъ даже дозво-
лялось имѣть визиря изъ среды своей. Но тѣмъ самымъ они отдѣли-

ИСТОРИЧЕСКІЯ ЗАМѣЧАНІЯ.

145

лись отъ народа, который твердо сохранялъ старую вѣру, и за то исключенъ былъ изъ государства, лишенъ права носить оружіе и сдѣлался райею, какъ и всѣ христіане Оттоманской Порты.

„Участь Герцеговины была нѣсколько легче; тамошніе христіанскіе князья, во главѣ воинственнаго народонаселенія, еще сохраняли нѣкоторый видъ самостоятельности: Порта своими бератами иногда признавала независимыя права ихъ, и папи должны были щадить ихъ.

„Но въ собственной Сербіи, по Моравѣ, Колубарѣ и Дунаю, турецкая система посподствовала во всей своей силѣ. Султаново войско почти ежегодно ходило черезъ эти земли къ венгерскимъ границамъ, и не оставляло ихъ въ покой. Крестьяне изъ окрестностей Бѣлграда отправлялись въ Константинополь косить сѣно на лугахъ султанскихъ. Страна подѣлена между спахіями, и жители обязаны были отправлять имъ всякаго рода службу. Они не смѣли носить оружія: при началѣ возстанія все вооруженіе ихъ состояло въ длинныхъ дубинахъ. Они не могли обзавестись лошадьми, которыхъ отнимали у нихъ Турки. Одинъ путешественникъ XVI вѣка описываетъ ихъ нищими, узниками, изъ которыхъ ни одинъ не осмѣливается глядѣть прямо. Каждые пять лѣтъ производился наборъ мальчиковъ: цвѣтъ и надежда народа, они уводимы были въ Константинополь для непосредственной службы султану; изъ нихъ выростали ревностные губители христіанства“ ¹).

Турецкое господство начало между тѣмъ уже серьезно безпокоить Европу. Борьба распиралась. Юрій Бранковичъ (1427—1457) примкнулъ къ Венгріи и Польшѣ, но и это не помогло: подвиги Яна Гуніада (прославляемаго въ сербскихъ народныхъ пѣсняхъ съ именемъ Сибинянина Янка) не спасли Сербію, и пораженіе Венгровъ и Поляковъ при Варнѣ (1444)—хотя Бранковичъ въ этой битвѣ не участвовалъ — повлекло за собой полное господство турецкаго ига, съ тѣхъ поръ павшаго на балканское Славянство. Сербамъ предлагали защиту подъ условіемъ католицизма, но ни Юрій Бранковичъ, ни сербскій народъ не принимали этого условія. Да и оно было бы безполезно. Въ 1459 Сербія окончательно пала; Бранковичи переселились въ Венгрію, гдѣ еще нѣсколько времени пользовались титуломъ „деспотовъ“. Въ 1463 была завоевана Босна, въ 1483 Герцеговина; наконецъ въ 1521 палъ Бѣлградъ, и Турки двинулись дальше, въ земли венгерскія и хорватскія. Страна находилась въ бѣдственномъ положеніи, становилась сценой войнъ, земли переходили изъ рукъ въ руки, и Сербы нѣсколько разъ переселялись изъ турецкихъ областей въ Срѣмъ, Банатъ и въ Венгрію. Въ 1690 перешелъ изъ Старой Сербіи въ Австрію патріархъ Арсеній Черноевичъ и съ нимъ тридцать семь тысячъ серб-

¹) Ранке, Исторія Сербіи, М. 1857, стр. 25—26.

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

10

146

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

скихъ семействъ, которымъ даны были земли, обѣщаны религіозныя и общественные права. Мѣсто Сербовъ въ этомъ краѣ заняли Албанцы, которые, принявъ магометанство, еще болѣе величили силу Турокъ. Турки конечно не хотѣли допустить вліянія Арсенія въ своихъ земляхъ, и для Сербіи поставленъ былъ новый патріархъ; но народныя возстанія продолжались и Турція отняла наконецъ у Сербовъ право выбирать собственнаго патріарха и подчинила ихъ патріаршеству константинопольскому, въ вѣрности которого не сомнѣвалась. Вмѣстѣ съ независимостью церкви, народъ потерялъ послѣднее общественное значеніе и послѣднюю возможность образованія... Тяжесть ига произвела то, что множество народа приняло исламизмъ. Отуреченіе началось особенно въ Боснѣ, съ бояръ, которые посредствомъ отступничества желали сохранить и въ новыхъ условіяхъ власть и богатство.

Другія земли имѣли ту же участь: Босна и Герцеговина подъ конецъ терпѣли то же самое угнетеніе. Босанская исторія, мы видѣли, очень часто совпадаетъ съ сербской. Босна имѣла своихъ независимыхъ бановъ, впослѣдствіи имѣла даже своихъ королей, но также не могла составить цѣльнаго и прочнаго государства: въ религіозномъ отношеніи она подвергалась вліянію Рима или колебалась между православіемъ и патаренскою ересью, въ политическомъ подчинялась вліянію то Византіи, то Сербіи, то въ особенности Венгриі. Во внутреннихъ ея отношеніяхъ господствуетъ то же явленіе, которое мы замѣчали въ Сербіи—усиленіе боярства, которое повлекло за собой раздѣленіе областей, ослабленіе политической силы и наконецъ подчиненіе турецкому игу. Отуреченіе всего сильнѣе дѣйствовало въ Боснѣ, гдѣ постоянная вѣрѣча православія съ католицизмомъ и патаренскою ересью дѣлала болѣе возможнымъ измѣвеніе религіи ¹).

Юго-западная часть Сербіи, Зета или Дукля (Дюклея, Дюклитія), изъ которой вышелъ родъ Неманичей, также недолго осталась свобод-

¹) «Боснія, — говорить Лежанъ, — находится въ особенныхъ общественныхъ отношеніяхъ. Въ собственной Сербіи феодальные владѣтели (въ старое еремя), развившіеся очень поздно и только изъ подражанія западу, были вовлечены въ несчастія своей родины и погибли или низошли на степень райевъ, какъ и остальной народъ... Въ Босніи, напротивъ того, высшее сословіе приняло исламизмъ, чтобы сохранить свои ленъ, и составляетъ до сихъ поръ элементъ самый отсталой и наибольшѣе феодальный во всей Турціи; и дѣйствительно, Боснія не переставала протестовать съ оружіемъ въ рукахъ противъ реформъ Махмуда II и Абдулъ-Меджида. Это аристократія слишкомъ тягостная для своихъ васалловъ, мусульманская, но вовсе не турецкая; она сохраняетъ свои обычаны, свой языкъ, фамильныя прозванія, и путешественники, знающій одинъ турецкій языкъ, впадалъ бы въ безпрестанныя ошибки, проѣзжая Боснію. Съ другой стороны райіи, подавленные податами и налогами, берутся часто за оружіе во имя своей вѣры и гатти-гумаюна, и внутренняя борьба уменьшаетъ безпрерывно населеніе Босніи, (турецкой) Кроаііи и особенно Герцеговины, гдѣ христіане въ большемъ численіѣ и смѣлѣе, вслѣдствіе сосѣдства съ Черногоріей» (Этиогр. Сборн., стр. 30—31). Такъ было въ пятидесятыхъ годахъ. Невыносимый гнѣтъ вызвалъ наконецъ возстаніе 1875 года, которое кровавымъ образомъ напомнило Европѣ (и намъ) о существованіі славянскаго вопроса.

ИСТОРИЧЕСКІЯ ЗАМѣЧАНІЯ.

147

ной; приближеніе Турокъ заставило ея жителей уйти въ горы, — это было основаніе знаменитой Черногоріи, единственного сербскаго края, уцѣлѣвшаго тогда (хотя съ перерывами и тяжкими испытаніями) отъ общаго крушенія...

Такъ закончился старый периодъ сербской исторіи окончательнымъ упадкомъ націи. Но можно думать, что катастрофа турецкаго наше-
ствія не была единственной причиной этого явленія; до извѣстной степени оно объясняется и тѣмъ внутреннимъ состояніемъ, въ кото-
ромъ находилась Сербія въ послѣднее время своего свободнаго суще-
ствованія. Именно, въ этомъ упадкѣ имѣло свою большую долю влія-
ніе Византіи. Мы имѣли уже случай замѣтить, какъ оно сказывалось
въ политическихъ понятіяхъ Сербовъ и въ жизни владѣльческихъ до-
мовъ, куда проникли всѣ подробности византійской придворной ин-
триги и предательства, прикрытыхъ маской благочестія; проникли ка-
чества византійскаго деспотизма,— крупнаго, стремившагося къ созданію
oitширнаго государства и ради того считавшаго позволительными всѣ
средства, и мелкаго, мечтавшаго объ областной феодальной независи-
мости. Общее дѣйствіе этихъ отношеній въ XIV—XV столѣтіяхъ на-
глядно объясняетъ Григоровичъ:

„Славяне основывали свою самостоятельность на непреодолимой, хотя и не ясно сознаваемой, потребности охранить свою народность; Византія — на политикѣ, вытекающей изъ отвлеченной теоріи о рим- скомъ владычествѣ; феодализмъ торжествовалъ тамъ, гдѣ нарушалась связь народнаго общенія.

„Славяне, выдержавъ неоднократные удары явныхъ враговъ, въ стремленіи создать самодержавныя государства опираясь на собственное могущество, были только крѣпки народнымъ единствомъ, сильны духовною самостоятельностью. Но своебытная, юная силами жизнь Славянъ, едва успѣвавшихъ ограждать государственную цѣлость отъ явныхъ враговъ, заранѣе поражаема была примѣсью чуждыхъ началъ, пагубно дѣйствовавшихъ въ грозную минуту вторженія Османовъ.

„Византія, съ зависимостью взирая, среди собственныхъ раздоровъ, на усиленіе Славянъ, достигала своего преобладанія, дѣйствуя на нихъ своюю политикою. Вѣрная темнымъ преданіямъ о Римской имперіи и сознавая свое безсиліе, она нуждалась въ гибели другихъ для собственнаго существованія. Недоступная кореннымъ преобразованіямъ, коснѣя въ самолюбивой мечтѣ о своемъ превосходствѣ, она не дорожила просвѣщеніемъ единовѣрныхъ народовъ, но своимъ вліяніемъ вносила разладъ въ гражданскую ихъ жизнь, чтобы легче распоряжаться ихъ довѣріемъ или возвышаться надъ порождаемыми ею кра-
молами. Политика ея, не одушевляясь мужественнымъ самоотверже-
ніемъ, искала только жертвъ, и жертвами ея были народности. Поте-

10*

148

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

рявъ внутреннюю связь въ государственной жизни, Византія прилагала тѣ же начала внѣшней политики и въ собственной администраціі. Обезсиливъ коренной греческій народъ, она отвлеченному понятію о Римлянинѣ придавала значеніе преимущества, служившаго къ разобщенію, не къ соединенію ея обитателей. Питаласцѣлавіе своихъ гражданъ, сохранившихъ античныя прикрасы отъ міра, давно ими отверженнаго, она не внушала имъ также гражданскихъ добродѣтелей. Византійцы не жили общею жизнью, не волновались общимъ чувствомъ, но, образуясь какъ софисты, копировали съ древнихъ участіе къ гражданскимъ доблестямъ, а въ сущности исполнены были отвлеченной премудрости, доводившей до обольстительной способности скрывать корыстолюбивые виды подъ личиною заботливости объ общемъ благѣ. Среди опасностей, угрожавшихъ цѣлости отечества, Византійцы не разъ измѣняли его пользамъ, ввѣряя чужимъ защиту его и забывая, что сила государства лежитъ въ сочувствіи собственнаго народа. Отрицаніе, слѣдственно, народности и усиленіе эгоизма—это главныя черты Византіи въ эпоху водворенія Османовъ. Съ этой точки зрѣнія можно пояснить предательскую уступку коренныхъ областей чужеплеменникамъ и легкомысленное довѣріе къ Османамъ. Съ равнодушіемъ къ участи коренныхъ обитателей, естественно, долженъ былъ усиливаться духъ частнаго корыстолюбія, жертвовавшій безъ разбора для личныхъ выгодъ интересами государства. Византіецъ, часто сомнительнаго происхожденія, присвоивая себѣ имя Гимлянина для тщеславныхъ видовъ, умышленно допускаль самый разнообразный сбродъ народовъ, разногласіе которыхъ давало возможность господствовать. Немудрено, слѣдственно, что государство имѣло самое отвлеченное основаніе и лишено было жизненныхъ началъ.

„Рядомъ съ такимъ направленіемъ Византіи развился феодализмъ въ ея же областяхъ, въ Пелопоннезѣ, Элладѣ, и чрезъ Ессалію и Эпиръ достигалъ славянскихъ земель. Наслѣдіе господства Франковъ въ XIII столѣтіи, феодализмъ въ XIV и XV столѣтіяхъ сдѣлался явнымъ союзникомъ Византіи. Не бывъ въ состояніи основать самодержавія на народномъ единствѣ, Византія мало-по-малу сживалась съ нимъ. Да, казалось, феодализмъ отвѣчалъ видамъ византійской политики, легко постігшей, что въ дробности, разобщеніи мелкихъ владѣній легче, пользуясь взаимными раздорами, то враждать съ ними, то снискивать ихъ содѣйствіе. Византія глубоко сознавала, что феодализмъ, способствуя отчужденію сильныхъ властелиновъ, увеличивалъ безсиліе цѣлаго общества, и что личное мужество феодаловъ не всегда противилось приманкамъ корысти.

„Препятствуя возниканію сословій, подавляя свободное развитіе гражданства, феодализмъ тамъ, гдѣ народность отстаивала свое суще-

ИСТОРИЧЕСКИЯ ЗАМЪЧАНІЯ.

149

ствованіе, дѣйствовалъ косвенно, но не менѣе гибельно. Его-то вліянію надо приписать возниканіе у южныхъ Славянъ самовольныхъ владелиновъ, людей, мощныхъ своимъ боярствомъ, утверждавшихъ свои притязанія на увѣреніи, что сила есть право и право есть сила. И эти притязанія особенно обнаружились въ Сербіи во второй половинѣ XIV столѣтія.

„Поставленная между силою, расплавляющею народное общеніе, и силою, раздробляющею государственную цѣлость, между Византіею и феодализмомъ, Сербія не могла не поколебаться, испытывая то явное, то тайное ихъ дѣйствіе. Вотъ почему мы замѣчаемъ, что Сербія, достигнувъ въ XIV столѣтіи значительнаго могущества, съ прекращеніемъ династіи Неманичей, была, не смотря на народное единство, терзаема распрами соперниковъ—властелиновъ, посягавшихъ на раздробленіе отечества.

„Среди этихъ распрей Сербія вызвана была на роковую борьбу съ Османами ¹)....“

Она не выдержала этой борьбы, и съ началомъ турецкаго ига кончается историческій периодъ древней независимой Сербіи. Далѣе скажемъ, какъ исторія освобожденія и политическаго возрожденія Сербіи совпадаетъ съ возрожденіемъ національнымъ и литературнымъ съ конца XVIII-го вѣка.

## Главныя событиія сербской исторіи.

(Неназвѣсто, когда)—Первья поселенія Славянъ на западѣ Балк. полуострова.

VII стол. — Поселеніе Сербовъ въ Мизіи, при пми. Гераклії.

ІХ стол. — Правленіе вельпихъ жупановъ, отчасти независимыхъ отъ Византіи; на западѣ столкновенія съ имперіей Карла В.

1078 (около)—Миханль, жупанъ Зетскій, получаетъ корону отъ Рима.

1162 (около)—Неманя соединяетъ жупанства въ одно государство.

1219—Сава, первый архіепископъ сербской церкви.

1222—Стефанъ Неманичъ Первовѣнчанный, царь сербскій.

1355—Смерть Стефана Душана.

1389, 15 іюня—Косовская битва. Смерть царя Лазаря. [1453, Взатіе Константинополя Турками].

1459—Окончательное занятіе Сербіи Турками; Сербы уходятъ въ Венгрію, подъ управленіемъ собственныхъ «деспотовъ».

1463—Паденіе Босніи.

1526—Сраженіе при Могачѣ.

1683—Отраженіе Туркъ отъ Вѣки: начало паденія турецкаго могущества.

1690—Выселеніе Сербовъ изъ Старой Сербіи, подъ предводительствомъ патриарха Арсенія Черноевича.

1711—Смерть послѣдняго сербскаго «деспота» Юріи Бранковича, въ заточеніи, въ Эгерѣ.

¹) О Сербіи, въ ея отношеніи къ сосѣднимъ державамъ, стр. 8—11.

150

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

1718—Пожаревацкій (Пассаровидкій) миръ (Сербія до войны 1737—39 остается въ руках Австріи).

1737—Новое выселеніе Сербовъ въ Австрію.

1740—Выселеніе 150.000 Сербовъ въ Россію.

1791—Систовскій миръ.

1804—Возстаніе Сербовъ подъ предводительствомъ Чернаго Георгія.

1812—Бухарестскій миръ.

1813—Турки снова овладѣваютъ Сербіей; бѣгство Чернаго Георгія въ Австрію.

1815—Новое возстаніе подъ предводительствомъ Милоша Обреновича.

1817—Народная скупщина въ Бѣлградѣ и объявленіе Милоша княземъ серб-скимъ.

1826—Аккерманская конвенція.

1829—Адріанопольскій миръ.

1830—Хаттишерифъ султана Махмуда, ограничившій Турокъ въ Сербіи одними крѣпостям.

1835—Объявленіе скупщиной сербской конституціи.

1839—Отреченіе Милоша; Миланъ II; Миханлъ Обреновичъ III.

1842—Михаилъ Обреновичъ оставляетъ Сербію; избраніе княземъ Александра Карагеоргіевича.

1858—Новое призваніе Милоша.

1860—Смерть Милоша; вступленіе на престолъ Михапла Обреновича III.

1862 (июнь). Бомбардпрованіе Бѣлграда.

1862 (осень). Очищеніе Турками внутреннихъ крѣпостей.

1867—Очищеніе Турками остальныхъ крѣпостей.

1868 (29 іюня). Убійство князя Михапла III. Регентство.

1869—Провозглашеніе сербской конституціи.

1872—Вступленіе на престолъ Милана Обреновича IV.

1875—1878. Возстаніе въ Герцеговинѣ п Босніи.

1876—Война Сербовъ съ Турками. Русскіе добровольцы.

1877—1878. Война Сербовъ съ Турками.

Въ Черногоріи:

1360—Князь Бальша, независимый владѣтель Зеты, по смерти царя Стефана Душана.

1405—Смерть Юрія Бальпича.

1485—Иванъ Черноевичъ, разрушивъ Жаблякъ, поселяется въ Цетинѣ, строить церковь и монастырь.

1516—Его сынъ и преемникъ, Юрій, удаляется въ Венецію, и Черногорія управленія народнымъ собраніемъ и «владыкой».

1516—1697. Управленіе «владыкъ» изъ разныхъ родовъ.

1697—1851. Владыки изъ рода Петровичей Нѣгошей.

1852—Данило Петровичъ Нѣгошъ, князь черногорскій.

1860—Вступленіе на княжескій престолъ его племянника, князя Николая.

1876—1878. Война съ Турками.

1. СОБЫТВЕННАЯ СЕРБІЯ ВЪ ДРЕВНЕМЪ И СРЕДНЕМЪ ПЕРІОДАХЪ.

Новѣшіе историки сербской и хорватской литературы, какъ Е.
Ягичъ, Ст. Новаковичъ, настаиваютъ на томъ, что онѣ должны быть
разсматриваемы вмѣстѣ. Сербы и Хорваты одинъ и тотъ же народъ.

ДРЕВНІЙ ПЕРІОД У СЕРБОВЪ.

151

Они раздѣлены были историческими отношеніями, а всего болѣе ре-
лигіей (такъ какъ Сербы въ огромномъ большинствѣ принадлежатъ
восточной церкви, а Хорваты западной), и наконецъ письмомъ (у Сер-
бовъ кирилловскимъ, у Хорватовъ латинскимъ)—и до недавняго времени
считали себя за два народа; но ихъ языкъ (лишь съ немногими мѣст-
ными отличіями, особенно у такъ-называемыхъ провинціальныхъ Хор-
ватовъ) есть одинъ сербо-хорватскій языкъ, произведенія котораго мо-
гутъ быть общи тѣмъ и другимъ. Въ самомъ дѣлѣ, исторія вела раз-
ными путями обѣ части народа, но общность языка и въ прошлые вѣка
связывала явленія ихъ умственной жизни. Далматинская литература,
процвѣтавшая въ XV—XVII вѣкахъ, принадлежитъ одинаково Хорва-
тамъ и Сербамъ, и начавшись на одномъ нарѣчіи, хорватскомъ, скоро
стала пользоваться другимъ, собственно сербскимъ, какъ болѣе благо-
звучнымъ. Богатый источникъ сербской народной поэзіи прежде всего
пробился въ книгу въ этой же далматинской литературѣ; католиче-
скій духовный XVIII вѣка поставилъ наконецъ прямую задачу — со-
брать народныя поэтическія преданія сербо-хорватскаго народа, и его
трудъ былъ однимъ изъ вдохновеній, вызвавшихъ глубоко важную исто-
рическую дѣятельность знаменитаго Вука Караджича, у Сербовъ право-
славныхъ. Со времени новаго литературнаго возрожденія (у Сербовъ съ
конца прошлаго вѣка, у Хорватовъ съ тридцатыхъ годовъ нынѣшняго)
съ обѣхъ сторонъ начинается сближеніе, вслѣдствіе сознанія племенного
тожества и общности интересовъ, и въ послѣдніе годы это сознаніе про-
является объединеніемъ какъ историческихъ изученій прошлаго, такъ
и современныхъ литературныхъ трудовъ: литературный языкъ объ-
единяется окончательно, и писатель—сербскій или хорватскій—можетъ
одинаково работать и въ той и въ другой литературѣ: разница сво-
дится на письмо, кирилловское или латинское.

Но въ прошлой исторіи легла значительная разница между Сер-
бами православными и католическими. Одни примкнули къ восточной
церкви и къ литературѣ, начатой славянскимъ переводомъ св. Писанія;
другіе къ римской церкви и ея школѣ и къ вліяніямъ западной лите-
ратуры. Первоначально славянская литургія введена была и къ Хор-
ватамъ, ставшимъ нослѣ католиками, и часть ихъ успѣла удержать
ее въ глаголической формѣ; у другихъ она была вытѣснена латынью.

Итакъ, при самомъ возникновеніи своей литературы, Сербы право-
славные пошли тѣмъ путемъ, который приняло православное Славян-
ство, южное и восточное.

Выше сказано, что старо-славянская литература, выроставшая въ
Болгаріи, стала достояніемъ и другихъ Славянъ православной церкви.
Священное писаніе и церковныя книги переходили къ нимъ готовыми,
какъ только у нихъ утверждалось христіанство. Такъ пришли книги

152

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

къ Русскимъ и Сербамъ. Первоначальная близость этихъ языковъ чрезвычайно облегчала это принятіе чужихъ книгъ: грамотные скоро освоивались съ ними, и языкъ книги, все-таки нѣ сколько отличный отъ народнаго, пріобрѣталъ характеръ языка священного, и такъ какъ литературная дѣятельность обращалась въ тѣ времена почти исключительно къ содержанію богословскому или наставительному вообще, то очень естественно, что языкъ церковныхъ книгъ становился и вообще литературнымъ языкомъ. Это явленіе происходило и на Руси, гдѣ писатели повторяли старо-славянскія формы, и у Сербовъ, гдѣ они слѣдовали тому же правилу. Но, стараясь писать на старо-славянскомъ, писатели не могли однако освободиться впливѣ отъ вліянія своихъ мѣстныхъ народныхъ нарѣчій, и вносили ихъ особенности не только въ свои собственные труды, но и въ свои списки старо-славянскихъ книгъ. Родное нарѣчіе припоминалось при каждой отличной формѣ подлинника, и извѣстные признаки въ языкѣ выдавали національность писца. Чистый старо-славянскій языкъ рѣдко отыскивается въ древнихъ памятникахъ, и почти всегда является съ варіантами мѣстныхъ нарѣчій. Такимъ образомъ произошли, послѣ чистой старо-славянской, болгарскія, русскія, сербскія редакціи перевода св. писанія, церковныхъ книгъ, поученій, сказаній и вообще произведеній, составлявшихъ старую православную письменность. Прямое усвоеніе готовыхъ старо-славянскихъ памятниковъ доставляло ту输出, что новая письменность сразу пріобрѣтала обильный запасъ произведеній, — но была здѣсь и своя невыгода: готовая литература овладѣвала умами грамотнаго люда въ такой степени, что становилась весьма серьезной помѣхой для развитія собственно народныхъ элементовъ какъ языка, такъ и содержанія. Насколько народный языкъ отличался уже отъ церковнаго языка, можно видѣть по языку упѣлѣвшихъ юридическихъ актовъ и грамотъ, которые, ближе относясь къ дѣйствительной жизни, по необходимости держались обиходнаго языка. Эти грамоты, не представляя литературнаго интереса и весьма важныя въ историческомъ отношении, представляютъ вмѣстѣ съ тѣмъ лучшій источникъ для изученія древне-сербскаго языка; до сихъ поръ извѣстно значительное количество грамотъ: *сербскихъ*, данныхъ кралями, царями, деспотами и ихъ родичами; *босанскихъ*, данныхъ банами и королями; *герцеговинскихъ*, или захлумскихъ и травунскихъ; *турецкихъ*, писанныхъ по-сербски; *зетскихъ*, къ которымъ принадлежать грамоты Скандербега и черногорскія; *дубровницикихъ*, и *приморскихъ*. Древнѣйшія изъ нихъ—грамота босанскаго бана Кулина, 1189 г., и грамота великаго жупана Немани, 1199.

Мы видѣли, что Сербы довольно поздно выходятъ изъ первобыт-
наго патріархального быта; только съ конца XII вѣка они начинаютъ

ПАМЯТНИКИ СЕРВСКАГО ЯЗЫКА.

153

образовываться въ націю, когда болгарское царство уже успѣло пере-
жить первую блестящую эпоху. Литературные памятники сербскаго
происхожденія появляются также поздно. Эта запоздалость объясняется,
вѣроятно, самымъ состояніемъ Сербіи. Христіанство вводимо было въ
ней дважды: около половинъ VII вѣка, во время самаго прихода Сер-
бовъ и во второй половинѣ IX; въ первый разъ изъ Рима (къ діо-
цезу котораго принадлежалъ тогда этотъ край), во второй — изъ Ви-
зантіі. Не только въ VII, но и въ IX вѣкѣ, сербское христіанство
еще не было полно и твердо; съ политической разбросанностью серб-
скихъ земель, не было вѣроятно и особо дѣятельной проповѣди. Поли-
тическое объединеніе начинается только съ Немани; но старо-славян-
скія и болгарскія книги безъ сомнѣнія еще ранѣе проникли въ
Сербію, а вмѣстѣ съ тѣмъ проникла и та популярная религія, кото-
рая заключалась въ богомильствѣ. Неманя употреблялъ уже сильныя
мѣры для истребленія ереси, и при этомъ сжегъ „много еретическихъ
книгъ“—фактъ, свидѣтельствующій, что книга и религіозное движеніе
проникали уже въ массы.

Изъ памятниковъ древне-сербской письменности, какіе были изданы
или описаны до сихъ поръ, можно видѣть, что сербская письменность
дѣйствительно питалась болгарскимъ содержаніемъ: кромѣ книгъ св.
Писанія, переводы множества памятниковъ церковнаго нравоученія,
догматики и церковной легенды, переходили къ Сербамъ и въ самомъ
началѣ доставили значительный запасъ христіанскаго нравоученія. Та-
ковы, напр., сербскія редакціи болгарскаго Шестоднева 1263 г.; серб-
скій Пролоѣ, XIII вѣка; Слова Іоанна Златоуста, Патерикъ, Бого-
словіе Дамаскина — XIV вѣка; Слова Григорія Богослова, Лѣствица
Іоанна Климаха и т. д. XV вѣка,—не говоря о спискахъ евангелія,
апостола, библейскихъ и богословскихъ книгъ ¹). Такимъ же образомъ
переходили безъ сомнѣнія къ Сербамъ и разные другие памятники, пере-
веденные у Болгаръ, напр. византійскіе хронографы (какъ Малала, Амар-
толъ и пр.), извѣстные отчасти въ сербскихъ редакціяхъ. Литературное
общеніе продолжалось постоянно не только въ первую эпоху христіан-
скаго образованія Сербіи, но и впослѣдствіи, до тѣхъ поръ, пока про-
должалась литературная жизнь самой Болгаріи; въ этомъ убѣждаютъ
сербско-болгарскія рукописи этого позднѣйшаго времени. Иногда по-
добные памятники могли быть и сербскаго происхожденія, могли быть
напр. переводы прямо на сербско-болгарскій, т.-е. переводы на старо-
славянскій языкъ, дѣланье Сербами и болѣе или менѣе „посерблен-

1) См. исчисленіе сербскихъ рук. у Шафарика, Das serb. Schriftthum; Май-
кова, стр. 47; изданіе Срезневскаго, «Др. памятники языка и письма яго-запад-
ныхъ Славянчъ»; Ст. Новаковича, «Примеры»; Ягича, въ Hist. Knjiž. и въ другихъ,
не разъ упомянутыхъ трудахъ.

154

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

ные". Но вообще для произведеній этого рода, церковныхъ, догматическихъ и нравоучительныхъ, старо-славянскій языкъ былъ обязанетеленъ. Случалось, что одни и тѣ же лица дѣйствовали и въ болгарской, и въ сербской, и даже въ русской литературѣ, какъ напр. Григорій Цамблакъ, Константинъ Костенчскій.

Рядомъ съ этой формой, содержаніе литературы складывалось въ томъ же духѣ, какъ въ Болгаріи. Литература болгарская, слѣдуя византійскимъ образцамъ, выработала себѣ, вмѣстѣ съ литературной формой, извѣстный условный кругъ понятій, взятыхъ изъ византійской церковности. На произведеніяхъ сербскихъ писателей лежить тотъ же отпечатокъ. Онъ могъ, безъ сомнѣнія, явиться у Сербовъ и прямо изъ византійскихъ образцовъ: знаніе греческаго языка не могло быть рѣдкостью при связяхъ съ Византіей; взглядъ на вещи переходилъ съ нравами; какъ сербскій краль перенималъ привычки византійскихъ кесарей, такъ и сербскій риторъ копировалъ ритора византійскаго. Но во всякомъ случаѣ старо-славянскій языкъ, уже обработанный въ этомъ смыслѣ въ Болгаріи, давалъ писателю удобное оружие, приспособленное къ извѣстнаго рода содержанію, и въ результатѣ сербскій писатель представляетъ тотъ общій типъ, который видимъ въ писателѣ этого рода болгарскомъ и старинномъ русскомъ.

Древній периодъ сербской литературы представляетъ очень мало собственно сербскихъ произведеній, оригинальныхъ или переводныхъ; это — житія святыхъ, церковные уставы, службы, лѣтописи. Въ форму житій сложились и сказанія объ историческихъ дѣятеляхъ, сербскихъ князьяхъ и краляхъ. Какъ лица одной семьи были устроителями политической и церковной жизни (Неманя и его сыновья: первовѣнчанный краль Стефанъ, и первый сербскій архиепископъ, Сава), такъ и прославленіе князей и кралей является въ церковной формѣ: они въ особенности являются какъ „святые“. Первымъ въ рядѣ этихъ писателей является самъ сербскій краль Стефанъ Первовѣнчанный (ум. 1228), написавшій біографію или скорѣе „житіе“ своего отца Стефана Немани, въ монашествѣ Симеона. Св. Сава, другой сынъ Немани, первый сербскій архиепископъ (род. 1169, ушелъ въ монастырь 1186, ум. 1237), также написалъ житіе своего отца. Оба житія ¹), особенно послѣднее, представляютъ любопытные памятники сербской культуры. Стефанъ, зять греческаго императора Алексѣя III, имѣлъ значительное по тому времени литературное образованіе, не только старо-славянское, но и греческое; въ мюнхенской библіотекѣ есть его литургические вопросы къ архиепископу болгарскому Димитрию Хоматину (и отвѣты послѣдняго) на греческомъ языкѣ,— естественно, что

1) Изданы у Шафарика, Pámátky.

СВ. САВА. ДОМЕНТІЯНЪ. ЦАМБЛАКЪ.

155

знакомство съ Греками отразилось на его произведеніи извѣстной ви-
зантійской манерой. Біографія, писанная Савой, быть можетъ, любо-
пытнѣе,—она написана проще и живѣе. Кромѣ того Савѣ принадле-
житъ „Типикъ“ (уставъ), данный имъ Студеницкому монастырю, гдѣ
онъ былъ игуменомъ, „служба“ тому же св. Симеону и другія подоб-
ныя произведенія. Св. Сава пользуется у Сербовъ великой славой и
по своимъ заботамъ о просвѣщеніи народа: онъ былъ основателемъ
знаменитаго Хиландарскаго монастыря на Аөонѣ (1192), который былъ
однимъ изъ главныхъ пунктовъ книжной дѣятельности и сохранилъ
свое значеніе и послѣ паденія сербскаго царства. Другими подобными
пунктами были монастыри Студеница, Жнча, Милешева, Дечаны, Печь,
Джурджеви Стубови (Георгіевы Столпы), Раваница: здѣсь береглось
церковное просвѣщеніе и въ тяжкіе вѣка неволи хранилось націо-
нальное преданіе...

Далѣе, въ томъ же направленіи житія-панегирика писалъ ученикъ
Савы, хиландарскій іеромонахъ Доментіянъ: ему принадлежатъ жизне-
описанія св. Савы (1241) и св. Симеона, т.-е. Стефана Немани (1264).
Первое было передѣлано еще разъ въ XIV столѣтіи, нѣкимъ Өедодо-
сіемъ ¹). Съ именемъ архиепископа Даніила (2-го), правившаго серб-
ской церковью въ 1323—1337, являются „житія и повѣсти дѣяній“
цѣлаго ряда сербскихъ кралей: Радослава, Владислава, Уроша І и кра-
лицы Елены, Драгутина, Милутина, Стефана Дечанскаго, и сербскихъ
архиепископовъ. Сборникъ этотъ извѣстенъ былъ потомъ подъ назва-
ніемъ „Цароставника“ или „Родослова“, и переполненный риториче-
скими восхваленіями, имѣтъ историческую цѣнность только за от-
сутствіемъ лучшихъ источниковъ ²). Работа сдѣлана впрочемъ не од-
нимъ Даніюломъ, а также его неизвѣстными учениками, а въ новѣй-
шихъ спискахъ, сохраняющихъ все-таки имя Даніила, Родословъ до-
водится даже до конца XVIII вѣка. Житіе Стефана Дечанскаго на-
писано было также извѣстнымъ въ русской истории Григоріемъ Цам-
блакомъ, дѣятельность которого можетъ служить образчикомъ лите-
ратурнаго единства церковной жизни и письменности болгарской, серб-
ской и русской. О біографіи Цамблака мы говорили прежде: въ Сербіи
Цамблакъ былъ игуменомъ знаменитаго Дечанскаго монастыря (это
вѣроятно и побудило его написать жизнь основателя этой обители),
и наконецъ былъ митрополитомъ въ Кіевѣ (ум. 1419). Житіе Стефана

1) Оба памятника изданы Даничиемъ: «Живот св. Саве, написао Доментијан» (передѣлка Өедосія). Бѣлгр. 1860; «Живот св. Симеуна и св. Саве, написао Доментијан» (подлинная работа Доментіяна). Бѣлгр. 1865. Есть и третья редакція трула Доментіяна.

2) Изданіе Даничича: «Животи краљева и архиепископа срaskих, Написао архиепископа Данило и други». Загреб 1866. См. также «Гласник» VI, 25—87.

156

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

Дечанскаго извѣстно и въ болгарской и въ сербской редакціи; авторъ
конечно хотѣлъ писать на церковномъ старо-славянскомъ языкѣ ¹).

Шафарикъ, въ своей исторіи сербской литературы, замѣчаетъ, что
южнославянскія произведенія, чѣмъ старѣе, тѣмъ были обыкновенно
выше по самобытности и вкусу, чѣмъ новѣе, тѣмъ хуже, и указываетъ
параллель св. Савы, Доментіяна и Цамблака. Трудъ Доментіяна осо-
бенно кажется ему „славнымъ памятникомъ просвѣщеннаго ума и об-
ширной учености“ этого писателя, „превосходнымъ и самобытнымъ
произведеніемъ и однимъ изъ лучшихъ украшеній всей старой сла-
вянской литературы“: появленіе такого произведенія въ „мрачной
кельѣ славянскаго пустынника“ въ половинѣ XIII в. онъ приписывалъ
тому, что духъ классической древности, скрытой въ формахъ христі-
анскихъ идеаловъ, еще не исчезъ совсемъ мъ у Грековъ и духовно слив-
шихся съ ними Славянъ (Serb. Schriftthum, 230 и слѣд.). Съ другой
стороны онъ ставитъ несравненно ниже переработку Θεοδοσία, кото-
рый изуродовалъ произведеніе Доментіяна (Шафарикъ думалъ, что
она сдѣлана въ XVIII вѣкѣ). Но Даничичъ уже замѣтилъ въ своемъ
изданіи этихъ памятниковъ, что между ними вовсе нѣтъ столь суще-
ственной разницы; Ягичъ прибавляетъ, что кромѣ того, реторическій
растянутый разсказъ Доментіяна по фактамъ бѣднѣ даже того жизне-
описанія Немани, которое нашисано Стефаномъ Первовѣнчаннымъ; что
Доментіянъ есть только фразистый монахъ, который растянулъ рето-
рически эту первую біографію; и что, при ближайшемъ сличеніи, въ
работѣ Θεοδοσία надо признать больше здраваго вкуса, и что въ нѣ-
которыхъ случаяхъ она ближе къ труду Стефана Первовѣнчаннаго,
чѣмъ Доментіяна.

Съ наибольшей строгостью о стилѣ сербскихъ историческихъ па-
негиристовъ говорилъ Гильфердингъ. По поводу одного книжнаго
хитросплетенного сказанія о Косовской битвѣ, въ которомъ ни мало
не отразилось глубокое трагическое значеніе этого событія, онъ вообще
обвиняетъ старыхъ сербскихъ историковъ-панегиристовъ въ безмѣр-
номъ пристрастіи къ фразѣ и кромѣ того въ безобразной лицемѣрной
лести (онъ приводитъ въ примѣръ выраженія сербскихъ панегиристовъ
въ слѣдующемъ родѣ: „сему благочестивому кралю Урошу, ослѣпившу
сына своего возлюбленному Стефана“, или: „сей благочестивый краль
Урошъ третій ненависть воздвиже на сына своего возлюбленному“ и

¹) Болгарская редакція житія издана въ «Arkivu za povjestnicu jugoslav». Кү-
кулевіча, VI, 1—29; сербская напечатана Якомъ Шафарикомъ въ «Гласникѣ»
ХІ, 35—93. Кромѣ упомянутыхъ изданій, эти памятники собраны въ сводномъ изданіи
Ив. Павловіча: «Домаћи извори за сриску историју». Бѣлгр. 1877 (Гласник, отд.
ІІ, кн. VII). О характерѣ писателей, Jagić, Hist. Knjiž. 176 и д., и особенно Ein
Beitrag zur serbischen Annalistik mit literaturgeschichtlicher Einleitung, Archiv für
slav. Phil. II, 1—109; Гильфердингъ, Босна, 1859, стр. 277—279.

КОНСТАНТИНЪ ФИЛОСОФЪ. ЛЪТОПИСЬ.

157

т. д.), затмѣвавшей всякое нравственное разумѣніе: условная набожность доходила до настоящаго фарисейства. Гильфердингъ замѣчаетъ, что если бы это низкопоклонство и лицемѣріе не были общимъ свойствомъ по крайней мѣрѣ высшихъ классовъ, то мы не видѣли бы того поразительнаго явленія, что *всъ сербскіе крали отъ Немани до падения царства причислялись къ святымъ, хотя многіе изъ нихъ хладно-кровно совершали самыя тяжкія преступленія и даже не очень дорожили православіемъ для политическихъ выгодъ.* „За то, прибавляетъ онъ, и всѣ древніе писатели сербскіе, отражая въ себѣ духъ, господствовавшій въ верхнихъ слояхъ общества, какъ будто бы не видятъ и не признаютъ существованія народа: у нихъ о народѣ вы не найдете и помину“.

Стефанъ Душанъ, могущественнѣйшій изъ сербскихъ царей, остался однако безъ біографа (о немъ только кратко говорить продолжатель Даніила),—какъ думаютъ потому, что этотъ царь, навлекши на себя проклятіе отъ константинопольскаго патріарха (по поводу основанія сербской патріархіи), не пользовался и расположеніемъ атонскихъ монаховъ, тогда главныхъ писателей. „Житіе“ послѣдняго Неманича, царя Уроша, написано было уже въ XVII ст. патріархомъ Паисіемъ ¹).

Великое и тяжкое событие сербской исторіи, Косовская битва и судьба князя Лазаря, опять не нашли достойнаго описанія въ сербской литературѣ того времени. Событие безъ сомнѣнія потрясло умы и привлекло сочувствіе къ его герою, но вмѣсто біографіи есть только историческія похвалы ²).

Въ первой половинѣ XV вѣка мы встрѣчаемъ біографію сербскаго „деспота“ Стефана Лазаревича (сына и преемника князя Лазаря), написанная тѣмъ Константиномъ „Философомъ“, Костенчскимъ, о которомъ упоминалось выше какъ о писателѣ болгарской школы Евонія (тамъ же и о самой біографіи). По поводу произведеній этого рода (житія деспота Стефана Джурдевича и жены его Ангелины, и ихъ сыновей: архіеп. Максима и деспота Ивана, умершихъ въ первые годы XVI в.) сербскіе историки литературы дѣлаютъ то же замѣчаніе,— что авторы этихъ писаній умѣли говорить о благочестіи людей князескаго рода и молчали о печаляхъ и нуждахъ народа ³).

Сербская лѣтопись является очень поздно и не представляетъ ни-

1) Его издалъ Руварацъ въ «Гласникъ» XXII.

2) Ихъ напечатано много текстовъ въ «Гласникѣ» т. ІХ, ХІІІ, XXI. Историческій матеріалъ извлекъ изъ нихъ Руварацъ въ «Лѣтописѣ» сербской Матицы, т. 117, Новый Садъ 1875.

3) «Оvu nesreću srbskoga naroda (т.-е. косовскій бой и паденіе свободы), — говорить Ягичъ,—oplaka dostojnije sam narod u svojoj poeziji, nego li njegovi učevni ljudi u starosrbskoj književnosti, koji nijesu i u napredak prestali šutjeti o jadih i nevoljah svoga naroda a s velikim bombastom pohvaljivati pojedine primjere pobožnieh ljudi iz kneževskoga kolena» (Hist. Knjiž. 190).

158

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

чего похожаго на то, чѣмъ была напр. русская лѣтопись уже въ концѣ
ХІ вѣка. Первыя лѣтописныя попытки дѣлались не ранѣе конца XIV
и начала XV вѣка: о древнѣйшихъ временахъ эти лѣтописи знаютъ
только то, что можно было извлечь изъ литературы указанныхъ выше
житій. Таковы напр. „Житіе и жителство краль и цареи срѣбскыхъ,
кои по комь или колико царствова“ (до 1453 г.). „Исторіа въ кратцѣ
о срѣбскихъ цареи“ (до 1503 г.), „Лѣтописьць господь срѣбскихъ“
(Сеченицкій, до 1501), къ которому прибавлена и хронологія всемір-
ныхъ событий съ сотворенія міра; наконецъ разные другіе лѣтописцы,
состоящіе изъ простого, голаго обозначенія годовъ и происшествій ¹).
Эти монастырскія лѣтописи не лишины значенія для сербской исторіи,
но въ литературномъ смыслѣ не представляютъ ничего замѣчательнаго:
въ ихъ сухомъ и короткомъ перечетѣ нѣть ни живого разсказа, ни
рельефнаго отраженія времени и личностей, чтѣ мы находимъ напр.
въ русской лѣтописи ²). Сербскія лѣтописи кончаются большей частью
съ XVI вѣкомъ, въ нѣкоторыхъ занесены календарнымъ образомъ и
события XVII вѣка. Послѣднимъ представителемъ старой эпохи серб-
скаго лѣтописательства былъ Юрій Бранковичъ (ум. 1711), послѣдній
„деспотъ“: во время своего двадцатилѣтняго заточенія въ Эгерѣ, въ
Богеміи, онъ написалъ „сербскую исторію“, доведенную до времени
Леопольда І ³).

Изъ памятниковъ не-монашескаго авторства и которые можно было бы
назвать народными по ихъ содержанію, замѣчательнѣйшее и единствен-
ное явленіе представляетъ Законникъ Стефана Душана („Законъ бла-
говѣрнаго царя Стефана“ и пр. Ходошская рукопись 1390 г.). Онъ
составленъ былъ на двухъ скупщинахъ или соборахъ, 1349 и 1354 г.,
въ присутствіи сербскаго патріарха, „со всѣми архіеремами и церков-
никами, малыми и великими“, и царя Стефана, „со всѣми властелями
своего царства, малыми и великими“. Это произведеніе національнаго
собора, какъ множество другихъ памятниковъ средневѣкового законо-
дательства, не было плодомъ личной мысли одного законодателя. За-
конникъ утверждалъ то, что было уже готовымъ результатомъ самой
жизни: съ одной стороны онъ служитъ дополненіемъ церковному ви-
зантійскому законодательству, уже дѣйствовавшему ранѣе, съ другой
подтверждаетъ законы прежнихъ царей, освящаетъ народный обычай

¹) Изданія Шафарика (Pámátky), Николча, Вукомановича, Срѣтковича, Ягича и др. въ «Гласникъ», «Старинахъ»; Григоровича («О Сербін») и проч.

2) Сами сербскіе историки очень невысокаго мнѣнія объ этихъ лѣтописяхъ. См. Новаковича, Ист. кн. 75—77.

³) Она до сихъ поръ остается неизданной; ея пользовался Ранчъ и другіе серб-
скіе историки. Одна лѣтопись «Бранковича», служившая ему источникомъ вмѣстѣ съ
другими,—въ латинскомъ переводѣ Пеачевича, издана въ «Архивѣ» Кукулевича, 3,
стр. 3—30. О самомъ Бранковичѣ см. Шафарика, Serb. Schriftbum, 129—131; Les
Serbes de Hongrie, 61—65.

ПОВЪСТИ.

159

и даетъ ему юридическую силу. Поэтому онъ чрезвычайно важенъ и
любопытенъ для изученія той степени культурнаго развитія, которой
достигла Сербія въ самую блестящую эпоху старой исторіи. Неполнота
его законодательства можетъ показывать только, что въ народѣ было
еще много живыхъ юридическихъ обычаевъ, столько всѣмъ извѣстныхъ,
что они не нуждались въ письменномъ утвержденіи. Тѣмъ не менѣе
изъ него раскрывается ясно характеръ этой общественной жизни—от-
ношенія духовенства, имѣвшаго свои права и служившаго царскому
дѣлу; отношенія властелей, „великихъ и малыхъ“, которымъ принад-
лежало управленіе; положеніе низшаго класса, закрѣпленнаго за зем-
лями, но имѣвшаго однако свои личныя права; обычаи суда, охране-
нія общественной безопасности и т. д. Уголовное право еще отли-
чается патріархальной жестокостью, вѣроятно поддержанной византій-
скими примѣрами; но законодательство уже сдѣлало шагъ впередъ,
уничтожая самоуправство и обычай кровной мести. Съ другой стороны,
въ немъ сказываются и гуманныя стремленія: таково, напр., поошре-
ніе гостепріимства относительно торговцевъ и право убѣжища, кото-
рое давало прощеніе узникамъ, бѣжавшимъ на дворъ царскій или
патріаршій... Во всякомъ случаѣ это законодательство представляло
элементы для будущаго развитія ¹).

До сихъ поръ, въ этомъ литературномъ содержаніи мы не видѣли
поэтическихъ элементовъ. Между тѣмъ, отсутствіе ихъ было-бы странно
въ молодомъ народѣ, который представилъ уже доказательства исто-
рической энергіи,—хотя неудачно направленной,—и особенно странно
въ народѣ, который и черезъ нѣсколько вѣковъ подавляющаго ига
владѣлъ блестящими произведеніями народнаго эпоса. Но книжность
осталась чужда этой національной поэзіи на томъ же основаніи, на
какомъ не признавала этой поэзіи въ древней Руси: со введенія хри-
стіанства, у Сербовъ, какъ почти вездѣ въ средніе вѣка, церковные
книжники отвергли народно-поэтическое какъ языческое или слині-
комъ низкое для литературы, имѣвшей характеръ религіознаго поуче-
нія. Въ Сербіи духовенство дѣйствовало безъ сомнѣнія такъ же, какъ
въ древней Руси и ревностно ратовало противъ бѣсовскихъ, т.-е. язы-
ческихъ, народныхъ игрищъ и пѣсенъ. Русская письменность имѣла
все-таки „Слово о Полку Игоревѣ“, но у Сербовъ не было такого литера-
турнаго развитія и древне-сербскій авторъ не дошелъ до народной поэзіи.

1) «Законникъ» издавъ былъ нѣсколько разъ: у Раича, Ист. 4,242; Магара-
шевича, «Серб. Лѣтоп.»; Кухарскаго, Monum. juris slov. 92, и Шафарика,
Рám. pisemn. Jihosl. 29—50. Новыя издания: Ст. Новаковић, Закониє Стефана
Душана. Бѣлгр. 1870; Зигель, Законникъ царя Стефана Душана. Впп. І. Спб. 1872.
Разборъ содержанія также у Майкова, 244—259; Палапкаго, Сравненіе законовъ
царя Ст. Душана съ древнѣйшимъ земскимъ порядкомъ у Чеховъ, въ «Часописѣ»
1837, І, (русскій пер. въ «Чтеніяхъ» 1846); Гласникъ, кн. VI, VII.

160

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

Такимъ образомъ тѣ, кому принадлежало литературное слово, или не интересовались поэтическими созданіями народа, или считали ихъ неудобными для литературнаго памятника, отъ котораго требовалась поучительность. Но народъ не отказывался отъ старины и его поэтическая дѣятельность свободно развивалась въ своей особой области, цѣлые вѣка оставшись безъ всякаго соприкосновенія съ письмомъ.

Но кромѣ устной поэзіи, жившей въ народѣ, были однако и въ древнемъ периодѣ произведенія книжно-народныя, какія мы видѣли въ древне-болгарской письменности, и которыя служили религіозно-поэтическимъ вкусамъ массы, входили въ старыя миочическія представленія, а отчасти и опирались на нихъ. Эти письменные памятники опять были или чисто-болгарскаго, или смѣшаннаго сербо-болгарскаго происхожденія.

Въ этомъ отдѣлѣ снова обнаруживается тѣнѣйшая связь письменности южно-славянской и русской. Изученіе этого рода памятниковъ, начатое у насъ, въ послѣднія десять-пятнадцать лѣтъ нашло ревностныхъ дѣятелей у Сербовъ, и открыло здѣсь обширную область тѣхъ самыхъ произведеній, которые составляли у насъ народно-книжную поэзію стараго времени. Сербская старина относительно сохраненія рукописей была почти столь же несчастна какъ болгарская, но теперь уже отысалось значительное число памятниковъ этого рода, и слѣдуетъ для прежнихъ временъ предположить очень большое ихъ распросстраниеніе. Въ этомъ послѣднемъ еще болѣе убеждаетъ присутствіе мотивовъ этой книжной поэзіи въ народныхъ преданьяхъ, разсказахъ и даже пѣсняхъ. Такъ въ сербской старой письменности были переводныя произведенія византійской сказочной литературы, какъ „Александрія“, „Троянская исторія“, „Стефанитъ и Ихнилатъ“ и т. п. Сербскіе списки „Александріи“, въ особомъ переводѣ, не составляютъ рѣдкости; были вѣроятно у Сербовъ и тѣ сказанія, которые до сихъ поръ извѣстны только въ русскихъ спискахъ, какъ напр. „Девгеніево Дѣяніе“ и друг. ¹).

Сербскія сказки до сихъ поръ пересказываютъ разныя миочическія подробности произведеній этого рода, напр. фантастическое летанье на грифахъ Александра Македонскаго или мудраго Акира, приписывая его Соломону ²). Эпизоды преданій о Соломонѣ и Китоврась также сохранились въ народныхъ сербскихъ пересказахъ, такъ что нужно предположить существованіе и этихъ памятниковъ въ сербскихъ

¹) Ягичь, въ своей исторіи сербской литературы, прямо вносить въ нее эти сказанія, хотя еще далеко не всё они отысканы въ сербскихъ рукописяхъ.

²) См. Вука, Сри. Нар. Приповјетке 1853, стр. 200; «Очеркъ лит. исторіи ст. повѣстей и сказ. русскихъ», стр. 73, и др.

АПОКРИФИЧЕСКІЯ СКАЗАНІЯ.

161

редакціяхъ ¹). Литература апокрифовъ, очень древняя, также была общею для всего православнаго Славянства стараго періода. Не будемъ повторять того, что сказано было нами объ ея популярномъ значеніи,— потому что и здѣсь условія для ея распространенія были тѣ же, какъ въ Болгаріи и на Руси: она имѣла и здѣсь ту же поэтическую завлекательность и тотъ же авторитетъ, противъ котораго напрасно боролась тогдашняя строгая ортодоксія, и сама впрочемъ далеко не свободная отъ легковѣрія. Достаточно сказать, что апокрифическія книги не рѣдки въ сербскихъ редакціяхъ (трудно сказать, всегда-ли передѣланныхъ съ болгарскаго), какъ ни мало извѣстны древніе сербскіе памятники въ настоящее время. Такимъ образомъ, существуютъ въ сербскихъ редакціяхъ апокрифы ветхозавѣтные и новозавѣтные, напр. сказанія объ Адамѣ и Евѣ, видѣніе апостола Павла, апокрифическое откровеніе ап. Іоанна; далѣе, апокрифы второго слоя, какъ хожденіе Богородицы по мукамъ (Объхожденіе мукамъ прѣчистіе Богородице); имена ангеловъ; подложныя житія святыхъ, какъ легенды о св. Георгіи, Ипатіево мученіе; наконецъ много другихъ „отреченныхъ“ статей, упомянутыхъ въ индексѣ запрещаемыхъ книгъ: Бесѣда трехъ святителей, о двѣнадцати пятницахъ, лживыя молитвы или заговоры, книги астрологическія и предвѣщательныя (Звѣздочетецъ, Колядникъ, Лунникъ, Сонникъ, Громникъ, Трепетникъ и пр.), книги богомильскія или особенно распространенные у богомиловъ, какъ Слово о честномъ древѣ, Написаніе Іисусово въ іерейство и т. д. Какъ замѣчено, эти произведенія открыты уже въ большомъ числѣ въ старыхъ сербскихъ рукописяхъ; такимъ образомъ эта книжная, религіозно-фантастическая поэзія была весьма распространена между грамотными людьми, а отъ нихъ шла она и въ народную массу. Въ сербской собственно народной поэзіи остались многочисленные слѣды этихъ понятій и преданій ²).

Уже въ древнемъ періодѣ богомильскія ложныя книги были вѣроятно очень распространены: эта ересь изъ Македоніи и Болгаріи перешла и въ области сербскаго народа, въ Сербію, Босну, Герцеговину и Приморье. Біографы Стефана Немани называютъ его „потребителемъ ереси“, т.-е. богомиловъ, которые носили въ Сербіи названіе патареновъ; число ихъ было безъ сомнѣнія значительно, если преслѣдованіе ихъ считалось достопримѣчательнымъ подвигомъ правителя.

¹) «Очеркъ», стр. 121—123. Вукъ, № 41—43, гдѣ Соломонъ смѣшанъ отчасти съ Александромъ Македонскимъ.

²) Много произведений этой народно-апокрифической и книжно-поэтической литературы издали Даниличъ, Ягичъ, Ст. Новаковичъ, Караджичь; см. «Гласник», «Starine», «Književnik», «Archiv für slav. Phil.» и пр.; также Тихонравова, Памятники отреч. литературы, М. 1862, и мое издание: «Ложныя и отреченныя книги русской старины», Спб. 1862.

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

11

162

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

Но въ особенности патаренская ересь распространилась въ Боснѣ.
Этотъ сербскій край не былъ никогда самостоятеленъ; Босна
зависѣла то отъ Сербіи, то отъ Хорватскаго королевства, то была вас-
сальнымъ владѣніемъ Венгріи. Христіанство окончательно было вве-
дено здѣсь въ IX вѣкѣ изъ Византіи, и страна была православной;
но когда она была подчинена государствами католическими, Хорватіей,
потомъ Венгріей, то Римъ сталъ считать ее своей церковной собствен-
ностью и началъ распространять католическое, и не безуспѣшно. Къ
концу XII столѣтія, къ этимъ двумъ вѣрамъ присоединилась третья,—
богомильство, или патаренская ересь. Босанскій банъ Кулинъ (въ
концѣ XII и началѣ XIII вѣка), женатый, по нѣкоторымъ извѣстіямъ,
на сестрѣ Стефана Немани, извѣстной патаренкѣ, открыто покрови-
тельствовалъ этой ереси; послѣдователемъ ея былъ даже епископъ Да-
ніилъ. Вмѣшательство и угрозы папы и короля венгерскаго заставили
Кулина отречься отъ ереси; его отреченію послѣдовали и многіе изъ
народа; но ересь не исчезла, и впослѣдствіи опять обнаруживаетъ по-
литическую силу: при Нинославѣ, преемникѣ Кулина, она господство-
вала по прежнему и навлекла войну со стороны венгерскаго короля
Белы IV. Въ Сербіи эта секта была повидимому истреблена при Не-
манѣ; въ Болгаріи она держалась именно какъ секта, тайно и безъ
политическаго вліянія; въ Боснѣ напротивъ она являлась силой—какъ
объясняютъ, вслѣдствіе особенного положенія этой страны: православ-
ное большинство не могло дѣйствовать противъ нея, потому что ка-
толичество считало это своимъ правомъ, а католическое не было до-
вольно сильно, чтобы подавить многочисленныхъ еретиковъ. Ересь со-
хранялась во всей силѣ и въ XIV столѣтіи: баны Стефанъ Котрома-
новичъ и Твертко (впослѣдствіи король босанскій) покровительство-
вали ей болѣе или менѣе открыто,—папы ревностно старались объ ея
истребленіи, устроивали крестовые походы, посылали своихъ миссіоне-
ровъ. Но всѣ эти мѣры были напрасны: въ XV столѣтіи мы видимъ
патареновъ въ тѣхъ же условіяхъ; король Твертко III поддерживалъ
ихъ и секта имѣла своихъ послѣдователей не только въ народѣ, но
и въ высшихъ правителяхъ, деспотахъ и воеводахъ, и прямо называла
себя „церковью боснійскою“ (црьква босанска) и „христіанами“. По
смерти этого короля, патарены доставили престолъ его преемнику
Стефану Томашу, который былъ также патареномъ: эта партія оче-
видно была очень сильна, если могла стать во главѣ государства. Но
въ слѣдующее царствованіе, при Стефанѣ Томашевичѣ (убитъ 1463),
взяла верхъ католическая партія: патарены подверглись жестокому
преслѣдованію, такъ что больше сорока тысячъ ихъ бѣжало въ Гер-
цеговину, герцогъ которой отпалъ тогда отъ католицизма. Преслѣдо-
ваніе патареновъ отразилось на паденіи Босны: когда Турки явились

ТУРЕЦКОЕ ИГО.

163

въ Боснѣ съ цѣлью окончательнаго ея завоеванія, города добровольно
отдавались имъ, надѣясь большей терпимости отъ Турокъ, чѣмъ отъ
римскихъ католиковъ. Къ сожалѣнію, Босняки ошиблись въ разсчетахъ:
покореніе Турками стоило народу страшнаго истребленія и много-
вѣкового ига. Въ первый разъ Стефенъ Твертко уже въ 1439 долженъ
былъ признать себя данникомъ султана. Окончательное паденіе Босны
совершилось въ 1463. Съ этимъ кончилось и историческое существо-
ваніе боснійскихъ патареновъ: они исчезли съ приходомъ Турокъ;
предполагаютъ, что всѣ они приняли магометанство, и что большин-
ство Босняковъ-мусульманъ, въ особенности землевладѣльцевъ, суть
именно потомки старыхъ патареновъ.

Съ паденіемъ національной свободы, для Сербовъ настали долгіе
вѣка страшнаго ига, подъ которымъ до сихъ поръ оставались Босна,
Герцеговина и Старая Сербія. Литература прерывается, и исчезаютъ
даже памятники ея старой дѣятельности. Нѣсколько разъ Турки про-
ходили сербскія земли съ огнемъ и мечомъ, разрушали церкви и мо-
настыри; съ ними гибли старыя рукописи, которые гибли потомъ и
отъ невѣжества и небреженія.

Грамотность ограничивается однимъ духовенствомъ; старое книжное
преданіе бережется особенно въ уединенныхъ монастыряхъ, если они
бывали защищены природой отъ нашествій и грабительствъ. Книжный
интересъ ограничивается чисто церковнымъ кругомъ и языкъ церков-
ный дѣлается господствующимъ въ книгѣ и держится долго даже и
послѣ возрожденія сербской народности въ наше время. Свободныя
отъ Турокъ православныя сербскія земли не могли много помочь этому
упадку; онъ сами были въ трудномъ положеніи и долго были погло-
щены одной чистой заботой національного самосохраненія.

Но подъ этимъ гнетомъ и упадкомъ тѣлась искра, изъ которой
разрослось національное возрожденіе. Косовскій бой оставилъ могуще-
ственное впечатлѣніе въ умахъ: онъ сталъ темой народной скорби и
поэтической идеализаціи, освятилъ для народа его старину и далъ
героическій мотивъ, могущественно возбуждавшій, даже въ вѣка край-
няго политическаго упадка, народное мужество. Исключительная цер-
ковность старой литературы оказала теперь свое дѣйствіе: народъ
забылъ старыя невзгоды внутренняго порядка и отождествилъ свою
народность съ церковью; слово „Сербъ“ стало синонимомъ право-
славнаго, и религія, отдѣливъ народъ отъ его угнетателя, вмѣстѣ
сохранила его отъ одичанія и потери народности. Собственная дѣя-
тельность была невозможна въ тѣхъ условіяхъ, въ какихъ Сербы

11*

164

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

жили; письменность повторяла старыя книги; иногда являлось новое житіе, новая обработка или дополненіе лѣтописи; записывался новый варіантъ народной легенді. Въ первое время ига еще сохранялись остатки прежней книжной дѣятельности, и въ это-то время переходили въ Россію сербо-болгарскіе книжники, какъ митр. Кишпріанъ, Григорій Цамблакъ, Пахомій Сербинъ. Замѣчательнымъ явленіемъ было основаніе славянскихъ типографій еще въ концѣ XV вѣка, главной задачей которыхъ было доставленіе церковныхъ книгъ. Первыми дѣятелями южно-славянскаго книгопечатанія были: „воевода Зеты“ Юрій Черноевичъ („Октоихъ“ 1493—94) и Божидаръ Вуковичъ. Церковныя книги выходили въ Цетиньѣ (1493—94), Гораздѣ (1529), въ монастыряхъ Руянскомъ (1537), Милешевѣ (1544), Меркшинѣ (1562), Бѣлградѣ (1552), Скадрѣ (1563), а также и въ чужихъ земляхъ, въ Венециі (1493), Терговищѣ (1512) и друг. Глаголическій миссалъ вышелъ еще ранѣе первой кирилловской книги, въ 1483. Но въ концѣ-концовъ сербскія типографіи не могли удержаться подъ турецкимъ игомъ, и тогда, въ пору окончательнаго упадка книжности, опорой ея послужили русскія книги, съ конца XVI, и особенно въ XVII и XVIII столѣтіяхъ. „Каждый Сербъ, — говорить одинъ новѣйшій историкъ сербской литературы, — долженъ съ признательностью вспоминать то добро, какое Русскіе оказали его народу въ тѣхъ бѣдственныхъ обстоятельствахъ; это была какъ бы и отплата за то, чтó Русскіе нѣ-когда получили отъ болѣе счастливыхъ южныхъ братьевъ; во всякомъ случаѣ забота Русскихъ въ XVII — XVIII ст. была великимъ благо-дѣяніемъ для образованія сербскаго народа, или лучше сказать, для удержанія его въ православіи¹). Съ книгами церковными приходили также и другія, и подъ этими вліяніями, сербскій письменный языкъ сталъ принимать русскіе обороты того времени, и какъ нашъ языкъ до Ломоносова былъ славяно-русскимъ, такъ здѣсь, при первыхъ опытахъ новой литературы, языкъ ея былъ „славяно-сербскій“, смѣсь русско-церковнаго и сербскаго.

## 2. Дубровникъ и сербо-хорватское Приморье.

Другой сербо-хорватскій край, Далматинское Приморье, имѣлъ свою особенную и замѣчательную судьбу ²). Это Приморье съ другими зем-

¹) Slovník Naučný, — Jihoslov. 310.

²) О «Хорватахъ», въ обширномъ смыслѣ, и Дубровникѣ, кромѣ указанныхъ сочиненій вообще о Сербахъ, см. по исторіи и этнографіи:

— Lucii, De regno Dalmatiae et Croatiae, Amst. 1666.

— Engel, Gesch. von Dalmatien und Kroatien, Halle 1798; Geschichte von Ragusa, Wien 1807.

ДУБРОВНИКЪ И ПРИМОРЬЕ.

165

лями занято было Хорватами (за нѣсколько лѣтъ до прихода Сербовъ) во время великаго движенія сербо-хорватскаго племени изъ его первоначальныхъ жилищъ у Карпатъ, въ VII вѣкѣ, въ правленіе греческаго императора Гераклія. Призванные Греками противъ Аваръ, Хорваты заняли древнюю Далмацію, или нынѣшнія области Далмацію, Славонію, Кроацію и западную часть Босны (до р. Врбаса); другая часть этихъ Хорватовъ заняла Иллирикъ и Паннонію въ нынѣшней Венгріи. Южной границей хорватскаго племени въ Далмаціи была р. Цетина; дальше шли Серы; нѣсколько приморскихъ городовъ и острововъ сохранили свое старое населеніе, римско-итальянское, и составили особую общину подъ властью византійскаго императора. Объ хорватскія общины, далмато-хорватская и панноно-хорватская (посавская) имѣли особыхъ князей, которые бывали дружественны между собой, но бывали и врагами. Христіанство введено было къ Хорватамъ еще при Геракліи, но священниками, присланными по его приказанію изъ Рима. Сначала Хорваты вступили въ зависимость отъ греческаго императора, но скоро

— Micocsi, Otior. Croatiae liber unus. Budaе 1806.

— Catancsich, In veterem Croatarum Patriam indagatio philol. Zagrab. 1790.

— Catalinich, Storia della Dalmazia, 4 v., Zara. 1834—35.

— Iv. Kukuljević-Sakcinski, Arkiv za povjestnicu jugoslavensku, 5 книгъ, Zagreb 1851—59.

— Joh. v. Csaplovics, Slawonien und zum Theil Croatien, 2 ч., Pesth. 1819.

— Luka Jilić, Narodni Slavonski običaji. Zagreb, 1846.

— Giovanni Lourich, Osservazioni sopra diversi pezzi del Viaggio del signor Fortis, Venezia 1776.

— Kohl, Reise nach Istrien, Dalmazien und Montenegro, 2 Bde. Dresd. 1851.

— Wilkinson, Dalmatia and Montenegro, Lond. 1848 (нѣмецкая обраб. Линдау, Leipzig. 1849).

— Svear, Ogledalo Iliriuma. Zagreb, 1839—40, 3 ч.

— Seljan, Zemljopis pokrajinach ilirskich, Zagreb, 1843.

— Gius. Valentinelli, Bibliografia della Dalmazia e del Montenegro, Zagabria 1855 (есть 2-е издание, дополн.).

— Iv. Kukuljević, Monumenta historica Slavorum meridionalium, Zagr. 1863 Jura regni Croatiae, Dalmatiae et Slavoniae, 6 v. Zagr. 1862—63.

— В. Макушевъ, Матеріалы для исторіи дипл. своеный Россіи съ Рагузскою республикою и пр. (съ Петра В.), въ «Чтеніяхъ» 1865, III; Изслѣдованія объ историческихъ памятникахъ и бытописателяхъ Дубровника. Спб. 1867; Задун. и Ардіат. Славяне, Спб. 1867; Итал. Архивы и хранящіеся въ нихъ матеріалы для слав. исторіи. Спб. 1870—71.

— Леонтовичъ, Древнее хорвато-далматское законодательство. 1868.
— Множество историческихъ трудовъ по исторіи, литературѣ, изданій памятниковъ и изслѣдованій является въ послѣдніе годы у Хорватовъ; таковы труды Кульевича, Ткальчича, С. Любича, Брашнича, Месича, Ягича, въ особенности Рачкаго; см. Književnik, Rad, Starine.

— Гильфердингъ, Историч. право хорватскаго народа; Венгрія и Славяне,— Собр. Соц. 1868, т. II.

По языку:
— Appendini, Gram. della lingua illirica, Ragusa, 1808.
— Kristianovich, Gram. der Kroatischen Mundart, Agram 1837.

— A. T. Berlić, Gram. der Illyrischen Sprache, wie solche im Munde und Schirft der Serben und Kroaten gebräuchlich ist. Wien 1854.

166

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

освободились отъ его власти, какъ и упомянутые старше города. Въ течение почти двухъ столѣтій (641—829) Хорваты были независимы отъ Византіи, и за это время о нихъ извѣстно очень мало. Но къ концу VIII вѣка, Хорваты, особенно посавскіе, подпали жестокому игу Франковъ, которое успѣли свергнуть лишь въ первой половинѣ ІХ столѣтія. Во второй половинѣ этого вѣка, при князѣ далмато-хорватскомъ Седеславѣ, Хорваты снова возвратились добровольно подъ власть греческихъ императоровъ; вмѣстѣ съ Сербами они хотѣли закрѣпить этотъ союзъ окончательнымъ введеніемъ христіанства, и отправили посольство къ импер. Василію Македонянину, прося прислать священниковъ, чтобѣ онъ и сдѣлалъ. Такимъ образомъ произошло второе крещеніе Хорватовъ (одни оставались еще доселѣ некрещенными, другие отпали во время независимости) уже по восточному обряду, изъ Греціи ¹). Но

— Babukić, Ilirska slovnica. Zagr. 1854.

— Микали, Thesaurus linguae illiricae in quo verba illirica italice et latine redduntur. Laureti 1649; Anconae 1651.

— J. Bellosztenecz, Gazophylacium s. Latino-illyricorum onomatatum aerarium, Zagrab. 1740.

— A. Jambressich, Lex. Lat. interpretatione illyr., germ. et hung. locuples, Zagrab. 1742.

— P. A. Della Bella, Dizionario Italiano, Latino, Illirico. Ven. 1728.

— Voltiggi, Ricsoslovnik illyricskoga, italianskoga i nimacskoga jezika, u Becsu 1803.

— J. Stulli, Lexicon Latino-Italico-Illyricum, 3 ч. въ 6 томахъ, Офенъ и Parryza, 1801—1810.

— Parčić, P. C., Vocabulario italiano-slavo (illirico). Zara, 1869; Rječnik slovinsko-talijanski, ib. 1874.

— Iv. Filipović, Novi Rječnik hrvatskoga i njemačkoga jezika. Zagreb 1875—77 (началъ выходить выпусками съ 1873), 2 части. Второй отдѣлъ словаря — нѣмецко-хорватскій.

— B. Šulek, Хорватско-нѣм.-итальянскій терминно-логический словарь. Загребъ 1875, 2 тома.

— Основные труды по сербо-хорватскому языку Даничича указаны прежде.

По литературѣ:

— Appendini, Notizie storico-critiche sulle antichità, storia e letteratura dei Ragusei, 2 тома. Ragusa 1802.

— Galleria di Ragusei illustri. Ragusa 1841.

— A. Mažuranić, Ilirska Čitanka, Вѣна 1856.

— Iv. Kukuljević, Stari pjesnici hrvatski XV — XVI vieka, 3 вып. Zagreb-1856—1858; Književnici u Hrvatah iz prve polovine XVII vieka s ove strane Velebita. Zagr. 1869; Bibliografia Jugoslavenska. I. Bibliografia Hrvatska (печатн. книги), Загребъ 1860.

— П. Шафарикъ, Geschichte der Südslawischen Literatur. II. Illyrisches und Kroatisches Schriftthum. Prag. 1865.

— Pavić, Historija dubrovačke Drame. Zagr. 1871; о дубр. литературѣ, Rad XXXI. 1875, 134—196.

— V. Jagić, Trubaduri i najstariji hrvatski lirici. Rad IX. 1869. 202—234.

— Geschichte des Illyrismus oder des Süd-slawischen Antagonismus gegen die Magyaren. Leipzig. 1849.

— Л-скій, Путешествіе по южнымъ краямъ Австрии (Русск. Слово, 1860, кн. 5—6; 1861, кн. 1).

¹) Шафарикъ думалъ (Древн. II. 2. 17 по русск. пер.), что это возвращеніе было слѣдствіемъ введенія слав. богослуженія у Славянъ паннонскихъ и моравскихъ Кирилломъ и Меводіемъ. Но Голубинскій (стр. 699) считаетъ это мнѣніе ни на чемъ.

ДУБРОВНИКЪ И ПРИМОРЬЕ.

167

хорватскія земли были такъ близки къ Италіи и такъ связаны разными
отношеніями съ государствами, признававшими церковную власть Рима,
что уже вскорѣ, именно при преемникѣ Седеслава, Бранимирѣ, 879,
снова подчинились папѣ; но они сохранили однако славянское богослуж-
еніе, принятое вѣроятно еще при жизни Меодія. Съ начала Х вѣка
нѣсколько разъ на далматинскихъ католическихъ соборахъ и въ пове-
лѣніяхъ папъ запрещалось „ученіе Меодія“ и славянское богослуже-
ніе, но тѣмъ не менѣе послѣднее удержалось: латинскія богослужеб-
ныя книги были переведены на славянскій языкъ, или старо-славян-
скія (греческія) исправлены, и принятымъ письмомъ стала глаголица:
въ этой формѣ славянское богослуженіе было наконецъ формально
разрѣшено папой Иннокентіемъ IV, въ 1248. Съ тѣхъ поръ глаголи-
ческое богослуженіе (по католическому обряду) сохраняется мѣстами
и донѣнѣ.

Политическая исторія Хорватовъ была исполнена превратностей.
Хорваты паннонскіе подпали власти Франковъ, освобождались, бывали
съ ними въ союзѣ (напр. даже противъ моравскихъ Славянѣ), и на-
конецъ были покорены Венграми. Хорваты далматинскіе пріобрѣтаютъ
извѣстную независимость, и князья ихъ стали даже называться коро-
лями (въ первый разъ, Томиславъ, въ началѣ Х вѣка): слѣдуютъ без-
престанныя войны, дружескія и враждебныя отношенія къ Болгарамъ
и Сербамъ, Византіи и западнымъ сосѣдямъ. Славнѣйшей порой хор-
ватскаго королевства было правленіе знаменитаго у Хорватовъ короля
Звонимира, въ концѣ ХІ вѣка. Съ его преемникомъ кончилась ди-
настія Держиславичей, и хорватское государство отъ внутреннихъ
смутъ было на краю гибели. Хорваты признали наконецъ венгерскаго
короля Коломана своимъ королемъ, и съ тѣхъ поръ (1102) Хорватія
донынѣ соединена съ Венгріей. Соединеніе было добровольное и на
равномъ правѣ: Хорваты признавали венгерскаго короля и его по-
томковъ своими королями, а онъ объщался хранить и уважать ихъ
народныя права, вольности и учрежденія. Съ тѣхъ поръ Хорваты дѣ-
лять венгерскую исторію: ими управляли королевскіе намѣстники или
банш, а венгерскіе короли стали называться королями Хорватіи и
Далмаціи, въ послѣдствіи и Славоніи („Тріединое Королевство“). Это
соединеніе долго было безобидное для объїхъ сторонъ: Хорваты поль-
зовались своей конституціей, подчиняясь однако въ большей или мень-
шей степени господствующему элементу: они дѣлили подвиги венгер-
ской исторіи, дѣлили ея бѣдствія (Славонія въ 1521—1699 была подъ

неоснованнымъ. «За славянскими книгами Хорваты должны были обращаться не въ Константинополь, гдѣ послѣ отбытія Константинова о нихъ еще менѣе заботились чѣмъ въ Римѣ, а въ болѣе близкую къ нимъ Моравію, гдѣ дѣйствовалъ тогда Меодій первоучитель и гдѣ введено было славянское богослуженіе съ дозволенія самого касц».

168

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

турецкимъ владычествомъ), имѣли въ войнахъ съ Турками своихъ славныхъ героевъ (которыхъ иногда и Венгры и Хорваты равно приписываютъ сѣбѣ, какъ напр. знаменитаго Зрини) и подобно Венграмъ долго сберегали старую свѣжесть племени. Новѣшее время поссорило ихъ: венгерская національность возьмѣла притязаніе на исключительное господство, и это вызвало со стороны Хорватовъ живѣшее сопротивленіе, которое повело къ кровавому столкновенію, ознаменовавшему 48-50 годы, а съ другой стороны дало новую жизнь національности западныхъ Сербовъ и открыло новый периодъ ихъ литературы.

Далмація дѣлилась съ прихода Славянъ на двѣ части: южную, представителемъ которой былъ Дубровникъ, и сѣверную, хорватскую, которая принадлежала Хорватамъ и носила ихъ имя со времени поселенія ихъ на иллирійскомъ полуостровѣ. Всѣдствіе того, языкъ Далматинцевъ иногда назывался хорватскимъ, хотя собственно это былъ тотъ же общій сербскій языкъ, не отличавшійся отъ языка восточныхъ Сербовъ. Собственно хорватское нарѣчие, какъ мы видѣли, составляетъ особую отрасль серобскаго и господствуетъ сѣвернѣе.

Судьба Далмаціи по соединеніи хорватскаго королевства съ венгерскимъ, связана была съ исторіей послѣдняго. Венгрія, въ безпрестанной борьбѣ съ Венеціей за Далматинское Приморье и острова, удерживала ихъ съ начала XII вѣка до 1420. Затѣмъ начинается господство Венеціанцевъ — до 1797.

Дубровникъ (Рагуза) имѣлъ чрезвычайно своеобразную исторію. Городъ основанъ былъ выходцами изъ Эпидавра (Ragusa Vecchia, въ трехъ часахъ отъ Дубровника), уходившими отъ варваровъ; первыя поселенія относять къ половинѣ III вѣка по Р. Х.; послѣдняя колонія пришла въ половинѣ VII в., и тогда же пришли сюда жители Салоны, разрушенной Славянами. Свое романское названіе городъ получилъ по скалѣ Lausa (Rausa, Rachusa, Ragusa). Эти первоначальные жители Дубровника были римско-итальянскаго происхожденія, христіане, имѣвшіе уже извѣстную образованность, чтоб и оказало свое вліяніе на дальнѣшее развитіе общины. Далмація вообще выгодно и невыгодно поставлена была между Византіей, Венеціей и сербскими владѣтельями, а потомъ Венграми. Венеція давно стремилась къ пріобрѣтенію этого края; къ концу Х в. Венеція успѣла покорить ту воинственную Неретву. (Наренту), которая передъ тѣмъ заставила ее даже платить сѣбѣ дань; въ эту пору самъ Дубровникъ подпалъ на время зависимости отъ Венеціи; но вообще онъ умѣлъ сохранить независимость и образовать богатую торговую общину, которая больше и больше развивала свои силы. Дубровникъ рѣдко брался за оружіе, но обстоятельства вступивали его въ войны съ разными сосѣдями и претендентами: въ IX вѣкѣ онъ нѣсколько разъ отбивался отъ Сарацинъ; въ

ДУБРОВНИКЪ И ПРИМОРЬЕ.

169

Х, защищался отъ Венеціанцевъ, наречанскихъ разбойниковъ, болгар-
скаго царя Самуила, императора Оттона; въ ХІ, союзъ съ Робертомъ
Гвискардомъ вовлекъ его въ войну съ Византіей и Венеціанцами; въ
ХІІ, онъ воевалъ съ баномъ Босны и Стефаномъ Неманею. Дубров-
никъ умѣлъ выгодно выходить изъ этихъ войнъ и обезпечивать свою
независимость и торговлю мирными договорами

Такихъ договоровъ онъ много заключалъ съ сосѣдними сербскими
и босанскими владѣльцами, съ которыми былъ въ постоянныхъ свя-
зяхъ по дѣламъ торговымъ, а иногда и военнымъ, и съ которыми дер-
жалъ себя самостоятельно и на ровной ногѣ; съ сербскими владѣте-
лями Захолміи и Травуніи онъ вступилъ въ договоры, и плата дани
(въ Х столѣтіи эта дань была въ 30 дукатовъ) обезпечивала ему тор-
говлю съ внутренней Сербіей. Дубровницкіе купцы пользовались въ
сербскихъ земляхъ почетомъ. Для сербскихъ владѣльцевъ и бояръ
Дубровникъ служилъ и мѣстомъ убѣжища, въ случаѣ политическихъ
невзгодъ; здѣсь они отдавали на сохраненіе свои богатства на чер-
ний день. Городъ богатый и сильный, Дубровникъ умѣлъ внушить къ
себѣ уваженіе: въ сербскихъ грамотахъ граждане его называются „прія-
телями, сродниками, и братьями, вѣрными, любимыми“ и т. д.; Дуб-
ровникъ съ своей стороны оказывалъ князьямъ „господскую почесть“.

Его торговыя сношенія были чрезвычайно обширны: онѣ велись не
только съ внутренними землями Балканскаго полуострова, но малъ-по-
малу распространились на Италію, Сицилію, Испанію, Грецію, Але-
ксандрію, Левантъ и т. д. Особенно дѣятельныя связи онъ поддер-
живалъ съ Венеціей. Впослѣдствіи, привиллегированное положеніе ду-
бровницкихъ купцовъ сохранялось и до позднихъ вѣковъ турецкаго
владычества на полуостровѣ.

При славянскомъ нашествіи римское населеніе Далмаціи спаслось
въ Рагузу, Трогирѣ, Сплитѣ и другіе города, — остальные запу-
стѣли и были заняты Славянами. Эти старые римскіе города, состав-
лявшіе ключъ къ Далмаціи и особенно привлекавшіе сначала Византію,
потомъ Венецію, съ ХІІ вѣка теряютъ свою независимость, потомъ
съ теченіемъ времени, съ напльвомъ славянскаго элемента, теряютъ
романскій характеръ. При всемъ томъ римское происхожденіе не за-
бывалось, и впослѣдствіи итальянскіе элементы Далмаціи начинаютъ
тѣнить славянскій языкъ (въ Трогирѣ, уже славянскомъ, съ XV сто-
лѣтія офиціальнымъ языкомъ дѣлается латинскій или итальянскій;
въ Дубровникѣ въ 1472 г. въ совѣщаніяхъ сената также былъ запре-
щенъ славянскій языкъ и вмѣсто него принятъ латино-рагузанскій,
т.-е. особенное нарѣчіе итальянскаго языка). Это легко объясняется
тѣми вліяніями, подъ которыя поставлено было здѣсь славянское на-
селеніе. Славянская масса, подавившая сначала туземное населеніе,

170

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

впослѣдствіи сама подчинилась дѣйствію итальянскихъ элементовъ, уцѣлѣвшихъ отъ старины, и новыхъ условій. Воспоминанія римской образованности, торговля связи, новый притокъ итальянскихъ жителей, политическое вліяніе Византіи, Венгріи, и особенно Венеціи привели къ офиціальному преобладанію далматинско-итальянскаго языка. Далмація и особенно Дубровникъ, представившій высшую ступень далматинской культуры, въ концѣ среднихъ вѣковъ, обнаруживали вообще чрезвычайно характерную смѣсь элементовъ итальянскаго и славянскаго, которая и теперь остается поразительной чертой населенія Далмаціи.

Романскій элементъ тѣмъ легче могъ усиливаться, что Венеція уже въ Х вѣкѣ дѣлала завоеванія въ Далмаціи, или постоянно была съ ней въ торговыхъ и политическихъ связяхъ; съ XIII вѣка (съ 1203) самый Дубровникъ подчиняется венеціанскому господству. Вмѣсто прежнихъ „ректоровъ“ Венеція ставила во главѣ дубровницкой республики своихъ графовъ (conte), которые хотя и присягали въ сохраненіи дубровницкихъ правъ и обычаевъ, но съ своей стороны требовали отъ Дубровника вѣрности Венеціи. И кромѣ того итальянскій элементъ былъ весьма силенъ въ высшихъ классахъ Дубровницкаго населенія: большая часть именъ Дубровницкихъ „властелей“ обнаруживаютъ итальянское происхожденіе; но затѣмъ онѣ являются въ двойкой формѣ, итальянской, и ославяненной, изъ которыхъ беретъ верхъ то одна, то другая, — итальянскія фамиліи измѣняются на славянскій ладъ; Гондола, Пальма становились Гундуличами, Пальмотичами и т. д. Итальянская образованность давно имѣла приверженцевъ въ Дубровникѣ, но рядомъ съ ней развилась потомъ блестящая сербская поэзія Дубровника и аристократические роды его „властелиновъ“ стали ея поборниками...

Господство Венеціанцевъ въ Дубровникѣ смѣнилось во второй половинѣ XIV вѣка венгерскимъ (1358 — 1526), но когда самой Венгріи стала угрожать крѣпко ставшая на Балканскомъ полуостровѣ Турція, то Венеціанцы снова начинаютъ приобрѣтать больше и больше вліянія въ Далмаціи, особенно въ XVI столѣтіи. И это было для нихъ тѣмъ необходимѣе, что въ разныхъ мѣстахъ Далмаціи образовались съ XV столѣтія небольшія разбойничьи государства, крайне безпокоившія Венецію. Съ покореніемъ сербскихъ земель Турками, въ Приморѣѣ явились „Ускоки“ (бѣглецы), центромъ которыхъ стала Сенья или Ценгъ (Segna, Zengh), откуда они нападали и на Турокъ, и на Венеціанцевъ. Ускоки отличались необликновеннымъ удалствомъ и были отличными морскими разбойниками; подвиги ихъ дали богатый матеріалъ для сербскаго эпоса. Сила ихъ продолжалась и до второй половины XVIII вѣка... Обезпечивая отъ нихъ свою торговлю, Венеціанцы мало-по-малу овладѣли къ началу XVIII вѣка почти всѣмъ Далматинскимъ Приморьемъ.

ЦЕРКОВЬ И ПИСЬМО.

171

Одинъ Дубровникъ съ своимъ округомъ сохранилъ независимое положеніе.

Въ 1797 сложилъ свою власть послѣдній венеціанскій дожъ, Манини. Австрія заняла Далмацію, которая и была оставлена за ней по Кампоформійскому договору, того же года. Дубровницкая республика пока уцѣлѣла. Но по пресбургскому миру 1805, Австрія опять должна была уступить Далмацію французской имперіі. Дубровникъ старался всячески сохранить нейтралитетъ, но это не помогло ему, и въ 1808 году республика окончательно пала. Въ 1809 г. вся Далмація и Дубровникъ въ томъ числѣ были причислены къ такъ-называемой „Иллиріи“, но эта „Иллирія“ просуществовала недолго, какъ вообще французское господство. Въ 1814 году на Вѣнскомъ конгрессѣ славянская Далмація и знаменитый нѣкогда Дубровникъ были отписаны къ Австріи.

Въ литературной исторіи Далмаціи и Дубровника мы встрѣчаемъ уже католическое Славянство, и литературное развитие шло здѣсь неизависимо отъ преданій православной письменности. Далмація съ первыхъ вѣковъ христіанства состояла въ зависимости отъ римскаго престола, и съ раздѣленіемъ церквей осталась католическою. Какъ извѣстно, католические Славяне пользуются латинской азбукой, но Далмація и здѣсь представляетъ оригинальное явленіе: въ ней были извѣстны и употреблялись всѣ четыре азбуки славянскаго языка,—кирилловская, глаголическая, босанско-хорватская буквица и латинская азбука. Каждая принадлежала особому разряду письменности.

Кирилловское письмо употребляли Дубровниче въ своихъ сношеніяхъ съ другими Сербами: памятники этихъ сношеній писаны обществомъ сербскимъ народнымъ языкомъ, и тянутся черезъ весь периодъ самостоятельного существованія Сербіи и Босны до самаго ихъ падения (извѣстны грамоты, обозначенныя годами, съ начала XIII вѣка до 1465). Эти кирилловскія грамоты Дубровника представляютъ любопытный матеріалъ для старой исторіи этого города и отражаютъ въ себѣ ту нравственную связь, которая соединяла племена, уже раздѣленныя политическимъ положеніемъ, нравами и религіей. Дубровникъ, какъ и другіе города и острова Далмаціи, былъ свободной общиной, съ преобладаньемъ властельскаго сословія, съ большимъ развитіемъ личности, чѣмъ у соплеменныхъ сосѣдей; при сношеніяхъ съ Сербами, дубровницкое право, представлявшее много романскихъ элементовъ, имѣло вліяніе на право сербское, и въ свою очередь приняло нѣкоторое дѣйствіе и съ его сторони.

Съ другой стороны, хорватская Далмація была главнѣйшею об-

172

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

ластью глаголицы: здѣсь эта азбука (хорватская глаголица, отличающая отъ болгарской по нѣкоторымъ особенностямъ написанія) сохранилась въ употребленіи даже до настоящаго времени. Не будемъ возвращаться къ темному вопросу о томъ, когда и кѣмъ она была изобрѣтена, и почему здѣсь распространилась: довольно сказать, что нѣкоторые ученые считаютъ именно Далмацію родиной глаголицы, откуда она разошлась въ другія славянскія земли, и что эта далматская или хорватская глаголица представляла первоначально тѣ же древніе кирилловскіе памятники и литургію по греческому обряду, которые потомъ и подверглись преслѣдованію со стороны римскаго духовенства. Далматинское христіанство было издавна подъ властью римской іерархіи, но вѣроятно послѣ проповѣди Кирилла и Меодія въ Моравіи (неизвѣстно впрочемъ, когда именно) въ Далмаціи появляется славянское богослуженіе, которое папа Юаннъ VIII призналъ (880 г.), чтобы не потерять Хорватовъ изъ своей власти. Въ началѣ Х вѣка оно было въ полномъ цвѣтѣ, — въ это время латинскіе епископы подняли споръ съ славянскими изъ-за богослуженія и папа Юаннъ Х убѣждалъ хорватскаго князя Томислава принять богослуженіе латинское ¹). Католические соборы въ Далмаціи (925, 1059 и 1064) запрещали славянскую литургію, но славянское богослуженіе тѣмъ не менѣе удержалось. Изъ свидѣтельства одной глаголической рукописи, начала XIII вѣка, видно, что въ то время глаголица считалась уже чрезвычайно древней. Одни изъ ученыхъ были именно того мнѣнія, что глаголица была съ самаго начала придумана для того, чтобы отдалить католиковъ отъ православной письменности, если уже нельзя было устранить самыхъ славянскихъ книгъ. Другіе напротивъ убѣждались, что глаголица была то старое Кирилло-Меодіевское преданіе, которое покинули православные книжники, измѣнивъ азбуку по греческимъ образцамъ. Впослѣдствіи славянское богослуженіе съ глагольскимъ письмомъ было передѣлано по римскому обряду, и наконецъ разрѣшено официально буллой папы Пннокентія IV (1248 и потомъ 1252). Изъ этой буллы видно между прочимъ, что Далматинскіе Славяне относили древность своего письма ко временамъ св. Іеронима (IV вѣка), который и считался изобрѣтателемъ этой азбуки (quod in Slavonia est litera specialis, quam illius terrae clerici se habere a b. Hieronymo asserentes, eam observant in divinis officiis celebrandis). Въ этомъ новомъ периодѣ своего существованія глаголица распространилась чрезвычайно широко: почти вся Истрія, хорватское Приморье, часть провинціальной Хорватіи и Далмаціи до Цетины и Неретвы, со

¹) Онъ писалъ къ нему около 920: Quis etenim specialis filius sanctae Romanae ecclesiae, sicut vos estis, Slavonica lingua deo sacrificium offerre delectatur?

ХОРВАТСКАЯ ГЛАГОЛИЦА.

173

всѣми прилежащими островами Адріатическаго моря, были наполнены глаголическими церковными приходами. По извѣстіямъ изъ XVII вѣка и половины XVIII¹) видно, что въ то время число глаголическихъ приходовъ было весьма значительно. Но рядомъ съ славянскимъ богослуженіемъ существовало конечно и латинское. Въ настоящее время церковная глаголица болѣе и болѣе падаетъ.

Но въ старину, какъ мы видѣли, употребленіе ея было очень ши-
роко, и она стала даже оффициальнымъ письмомъ: глаголицей писа-
лись грамоты и уставы. Въ XIV столѣтіи она вышла даже за гра-
ницы хорватскихъ земель: въ славянскомъ монастырѣ, основанномъ
Карломъ IV въ Прагѣ для хорватскихъ бенедиктиновъ, глаголица су-
ществовала около ста лѣтъ, до 1436, когда была замѣнена богослу-
женіемъ утраквистовъ. Въ 1483 изданъ, вѣроятно въ Венеціи, глаго-
лическій служебникъ; въ половинѣ XVI вѣка, когда баронъ Унгнадъ
дѣйствовалъ въ Тюбингенѣ для распространенія реформаціи между
южными Славянами, Антонъ Далматинъ и Степанъ Истріянинъ из-
дали съ этой цѣлью и нѣсколько глаголическихъ книгъ (1561–1564).
Не смотря на то, что латинское духовенство не любило глаголицы,
она продолжала держаться, потому что находила покровителей не
только въ высшихъ духовныхъ властяхъ, но даже въ папахъ. Въ XVII
столѣтіи изданы были особые уставы для глаголическаго духовенства,
нѣкоторые архіепископы заботились о его образованіи, — которое по-
видимому находилось тогда въ жалкомъ положеніи. Въ первой по-
ловинѣ XVII вѣка началась новая дѣятельность по изданію и исправ-
ленію глаголическихъ книгъ. Въ 1631 году Рафаилъ Леваковичъ
издалъ глаголическій миссаль, на старомъ сербско-славянскомъ языкѣ.
Но, какъ говорятъ, отъ западно-русскихъ уніатовъ, жившихъ въ Римѣ,
папа узналъ, что настоящій славянскій языкъ сохранился только въ
Россіи и русскихъ книгахъ, и потому папа велѣлъ исправить глаго-
лическія книги (въ которые успѣло войти не мало народно-сербскаго)
по русско-славянскимъ текстамъ. Такъ тотъ же Леваковичъ издалъ
въ 1648 бревіарій (Часословъ). Далѣе, въ томъ же направленіи ра-
боталъ Янъ Пастричъ (1688—1706). Въ третій разъ взялся за то же
дѣло Матвѣй Караманъ, наточно для тогоѣ здившій въ Россію и ко-
торому помогалъ въ этомъ дѣлѣ Матія Совичъ (1741—45). Въ по-
ловинѣ XVIII вѣка глаголица нашла ревностныхъ покровителей въ
далматинскихъ прелатахъ Винцентіѣ Змаевичѣ (при которомъ рабо-
талъ Караманъ, бывшій послѣ преемникомъ его по архіепископству
въ Задрѣ) и Антонѣ Кадчичѣ: они основали семинаріи для глаголи-
ческаго духовенства, но впослѣдствіи эти заведенія упали, да и пре-
подаваніе при недостаткѣ учебныхъ книгъ не могло имѣть большаго

1) Assemani, Calendaria eccles. univ. 4, 410—411.

174

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

успѣха. Другимъ направленіемъ въ этой глаголической книжности, нежели Караманъ и Совичъ, отличался Степанъ Роза (Ружичъ), коморый утверждалъ, что въ церковныя книги долженъ быть введенъ вмѣсто славянскаго народный языкъ. Онъ самъ перевелъ на народный языкъ Библію, но переводъ остался неизданнымъ. Знаніе глаголицы больше и больше упадало, такъ что въ нынѣшнемъ столѣтіи одинъ епископъ далматинскій вынужденъ былъ напечатать славянскій миссалъ, вмѣсто глаголицы, латинскими буквами (Epistolarum et evangeliorum... volumen illyricum, Schiavet nuncupatum, въ Рѣкѣ, 1819; Schiavet—обыкновенное названіе для славянской книги).

Глаголическія типографіи дѣйствовали вообще въ Венеціи (1483—1812), Сеньѣ (1507—1508), Рѣкѣ (Фіуме, 1531), Тюбингенѣ (1561—1564) и въ Римѣ (1621—1791). Рукописи и печатныя книги заключаютъ въ себѣ почти исключительно буквари и богослужебныя книги: псалтырь (рукопись 1222 г.), евангелистарій, Новый Завѣтъ, миссалъ (рукопись 1368), объясненія св. писанія, молитвы; затѣмъ протестантскій катихизисъ, изложеніе аугсбургскаго исповѣданія, духовныя пѣсни и т. п.

Какъ сказано выше, глаголица была и офиціальнымъ письмомъ: глаголическія грамоты и письма извѣстны съ XIV вѣка (первый памятникъ 1309 г.) и до XVIII столѣтія, но по упоминаніямъ извѣстна грамота 1100 года. Замѣчательнѣйшимъ памятникомъ этого разряда былъ Законъ Винодольскій, 1280 г. (рукопись XVI вѣка), весьма любопытный для изученія устройства старыхъ далматинскихъ общинѣ ¹), далѣе такой же Статутъ острова Керка, 1388 г. ²), и наконецъ нѣ сколько другихъ памятниковъ общественной жизни Далмаціи. Глаголицей писались наконецъ и лѣтописи. Такъ напр. древнѣйшее историческое пройзведеніе далматинско-хорватской литературы, Литопись Попа Дуклянскаго (изъ Дукли, или Діоклеи, нынѣшней Черногоріи), составленная во второй половинѣ ХІІ столѣтія, была написана, какъ думаютъ сербо-хорватскіе ученые, глаголицей (другіе думаютъ впрочемъ, что она могла быть написана кириллицей или босанской буквицей). Лѣтопись Дуклянца не сохранилась въ своемъ глаголическомъ подлинникѣ, и извѣстна была по латинскому переводу Марка Марулича (Regum Dalmatiae et Croatiae gesta), и затѣмъ отыскана въ другой редакціи, написанной латинскими буквами въ половинѣ XVI вѣка ³). Старые историки принимали эту лѣ-

¹) Издан. въ «Коло» 1843, и во «Временникѣ» Моск. Общества Ист. и Древн.

²) Изд. въ «Архивѣ» Кукулевича, кн. 2.

³) Латян. переводъ у Луція, De regno Dalmatiae et Croatiae, и Швандтнера, Scriptores rerum Hung., т. 3. Латинскій списокъ орнитина въ «Архивѣ» Кукулевича, I, 1—37. Ягичъ, Hist. Knjiž. 113—117. Новое издание: Iv. Crnèic, Popa Dukljanina Lëtopis (по латыни и по хорватски), и Kraljevici, 1874.

ГЛАГОЛИЦА. БУКВИЦА.

175

топись за дѣйствительную исторію; но историческое ея значеніе очень невелико; она наполнена анахронизмами, перепутывает мѣста и лица, но „въ это время“,—замѣчаетъ К. Сакцинскій,— „все писалось такъ, какъ разсказывали или пѣли старики, въ это время люди такъ творили исторію, какъ народъ сербскій творить свои героическія юнацкія пѣсни“. Новые критики не думаютъ искать въ ней точныхъ фактовъ, но очень цѣнятъ ее совсѣмъ съ другой точки зрѣнія, находя въ ней древнѣйшее свидѣтельство и отголосокъ сербскихъ народныхъ преданій и поэзіи.

Извѣстно также изъ XVI вѣка нѣсколько другихъ глаголическихъ хроникъ, похожихъ своей отрывочностью на сербскія лѣтописи,—они изданы въ „Архивѣ“ Кукулевича (4, стр. 30 и слѣд.).

Содержаніе глаголической литературы было, какъ видимъ, очень не богато; тѣмъ не менѣе глаголица имѣла въ Далмаціи свое историческое значеніе: она сохранила въ хорватско-далматинскомъ католическомъ населеніи церковную литературу и богослуженіе на славянскомъ языкѣ. Въ то время, когда латинская церковь, поддерживаемая неславянской частью населенія, должна была настаивать на латіи, глаголица представляла собой элементъ народно-церковный и сберегала для народа религіозный обрядъ на его собственномъ или родственномъ языкѣ. Но этимъ и ограничивается ея значеніе: глаголическая церковная литература почти не развивалась, реформатскія стремленія Антона Далматина не имѣли большаго успѣха, глаголическое духовенство—предоставленное своимъ бѣднымъ средствамъ—впало на конецъ въ невѣжество, съ которымъ конечно не могло просвѣтить своего народа. Въ нынѣшнемъ столѣтіи глаголица больше и больше падаетъ; отъ глаголическихъ семинарій осталась только каоведра глаголицы въ Зарѣ, которую, съ 1855 года, занималъ Иванъ Берчичъ (1824 — 1870). Онъ въ особенности много трудился надъ историческимъ изученіемъ хорватской глаголицы и возстановленіемъ ея значенія въ народной жизни. Берчичъ составилъ глаголическую хрестоматію по 55 рукописямъ съ Х вѣка и печатнымъ книгамъ до нынѣшняго столѣтія: „Chrestomatia linguae vetero-slovenicae charactere glagolitico“ (Прага 1859), далѣе букварь: „Bukvar staroslovenskoga jezika glagolskimi pismeni za čitanje crkvenih knjiga“ (тамъ же 1862), и проч. Послѣ его смерти изданъ былъ юго-славянской академіей послѣдній его трудъ: „Dvie službe rimskoga obreda za svetkovinu svetih Cirila i Metuda“ (Загребъ, 1870), съ некрологомъ Ягича, гдѣ изложена ученая дѣятельность Берчича.

Кромѣ глаголицы въ Далмаціи употреблялась еще особенная славянская азбука, „буквица“, принадлежавшая собственно Боснѣ. Это была кириллица, измѣненная по требованіямъ скорописи, и вмѣстѣ

176

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

съ тѣмъ принявшая нѣкоторыя новыя формы правописанія, а иногда примѣшивавшая и глаголическія буквы. Новые историки думаютъ, что буквица была намѣренно испорчена изъ кириллицы католическимъ духовенствомъ, которое хотѣло этимъ путемъ отдалиться отъ право-славнаго письма; что появленіе ея и не имѣло другаго смысла. Она легко могла приняться въ Далмаціи, гдѣ уже употреблялись кирил-лица и глаголица. Судя по извѣстнымъ памятникамъ, идущимъ до самаго ХІХ вѣка, буквица имѣла болѣе разнообразное употребленіе, чѣмъ глагольское письмо: эти памятники состоять изъ грамотъ, спи-сковъ оффиціальныхъ установленій и законовъ, статей нравоучитель-наго и легендарнаго содержанія, наконецъ пѣсенъ и т. п. ¹). Букви-цей писаны, между прочимъ, Полицкій статутъ (рук. XVI вѣка), важный для исторіи далматинскихъ общинъ ²); очень старый списокъ *Александріи*; въ одной рукописи 1520 года помѣщенъ писанный буквицей „Наукъ премудрога Акира“, и проч. Буквицей или кирил-лицей печатались и нѣкоторыя стихотворныя произведенія, напр. ле-генда о св. Катеринѣ и др., босанскаго францисканца Матвѣя Дивко-вича (ум. 1631), котораго ставятъ также въ число далматинскихъ поэтовъ, — и другія произведенія босанскихъ францисканцевъ, почти исключительно богословскаго и поучительнаго содержанія. Одни изъ нихъ писали кириллицей, такъ какъ ее зналъ народъ—кромѣ Дивко-вича, Степанъ Матіевичъ, Павель Посиловичъ и др. въ XVII сто-лѣтіи; другіе употребляли латинскую азбуку, какъ Бандуловичъ, Главиничъ, Анчичъ и шроч. ³).

Въ то время, какъ литература въ православной Сербіи шла по тому пути, который открытъ былъ болгарской письменностью, а въ запад-ныхъ сербо-хорватскихъ земляхъ церковная литература—кирилловская и глаголическая—развивалась въ католическомъ смыслѣ,—съ XV вѣка новое, совершенно своеобразное литературное движение проявилось въ сербо-хорватскомъ Приморѣ. Подъ вліяніемъ особыенныхъ историче-скихъ условій, возникла здѣсь замѣчательная поэтическая литература, главнымъ центромъ которой былъ Дубровникъ, а дрганомъ — чистый народный языкъ.

¹) См. «Архивъ» Кукулевича 5, стр. 168—170.

²) Изд. въ «Архивѣ» 5, стр. 241—318; статья о немъ Шафарика въ «Часо-пись» Чешск. Музея 1854.

³) Имена и сочиненія этихъ босанско-францисканскихъ и также далматинскихъ церковно-католическихъ писателей въ значительномъ количествѣ приводятся у Ша-фарика, Gesch. der slaw. Spr. und Liter., и Кржижева, «Часопис» 1859, 4, 520—524; Jihoslované, въ Slovník Nančený, IV, 323—330. Замѣчанія о «буквицѣ» въ этой послѣдней статьѣ, стр. 325, и Новаковича, Истор. кънижевн. 167—169.

ДУБРОВНИКЪ.

177

Блестящій періодъ этой литературы представляютъ конецъ XV, XVI и XVII столѣтія, въ теченіи которыхъ сербско-хорватское Приморье обнаружило чрезвычайно живую литературную дѣятельность, до тѣхъ поръ невиданную въ южно-славянскомъ мірѣ.

Выше было сказано о томъ, какъ тѣсно былъ связанъ здѣсь элементъ славянскій съ итальянскимъ. Постоянное передвиженіе Итальянцевъ въ Рагузу и Далмацію, Сербовъ въ Венецію, въ аристократію которой вошло много славянскихъ родовъ изъ Далмаціи, торговыя и политическія отношенія, наконецъ релігіозныя сношенія съ Римомъ, усиливали эту связь больше и больше, и открыли путь вліянію итальянскаго образованія, которое не могло не стать господствующимъ на свѣжей, мало тронутой славянской почвѣ. Итальянская культура дѣйствовала всѣми своими средствами: наукой, религіей, искусствомъ, учрежденіями, обычаями цивилизованнаго изящнаго быта. Эти вліянія дѣйствовали, конечно, издавна и постепенно, и когда образованность и искусство достигли особенного оживленія въ самой Италіи, ихъ дѣйствіе обнаружилось и въ Дубровникѣ яркими фактами, которые съ XV вѣка начинаютъ тамъ—почти вдругъ—своеобразную національную литературу, совсѣмъ непохожую на старо-славянскія преданія. Свободная, богатая и разнообразная жизнь торговыхъ обществъ, не подавленная ни деспотизмомъ кралей, ни внутренними междоусобіями, какъ въ сосѣдней Сербіи, въ своемъ лучшемъ періодѣ (1359—1526) давала полный просторъ для новой образованности. Дубровникъ уже давно началъ принимать европейско-итальянскія бытовыя черты и привыкъ обращаться къ Италіи, которая становилась для него метрополіей новаго образованія. Молодые Далматинцы начали отправляться для своего образованія въ Италію, гдѣ ихъ привлекалъ особенно падуанскій университетъ; въ итальянскомъ обществѣ, которое ославянивалось, и въ самомъ славянскомъ развивался вкусъ къ учености и поэзіи. Черезъ Италію отразились здѣсь главныя явленія европейской литературной жизни конца среднихъ вѣковъ и начала новыхъ. Латинская литература, еще подъ вліяніемъ средневѣковой церкви и ея науки, имѣла своихъ извѣстныхъ представителей въ Далмаціи и получила тамъ право гражданства. Черезъ Италію пришли сюда отголоски провансальской поэзіи, съ ея поклоненіемъ женщинѣ и любовными канцонами. Наконецъ, „Возрожденіе“ отозвалось здѣсь своими обычными явленіями, изученіемъ древнихъ классиковъ, стремленіемъ къ гуманистической образованности. Такъ отражалась здѣсь итальянская современность литературныхъ и научныхъ движеній. Параллельность далматинской литературы съ итальянской начинается съ признанія древнихъ классиковъ и латинской учености, съ удивленія Петраркѣ и Боккачья, и доходитъ до повторенія Гварини и Метастазія. Параллельность вы-

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

12

178

СЕРВО-ХОРВАТЫ.

казывается и въ той роли, которую получаетъ народный языкъ: какъ въ Италіи прочное утвержденіе его въ литературѣ совпадаетъ съ господствомъ Провансаловъ и классицизма, такъ и здѣсь въ одно время съ античнымъ и итальянскимъ вліяніемъ, въ первый разъ возникаетъ широкая литературная дѣятельность на языкѣ чисто народномъ. Двойственность литературнаго языка въ Италіи (итальянскій и латинскій) повторяется въ Далмаціи употребленіемъ трехъ языковъ: сербско-далматинскаго (или „хорватскаго“), латинскаго и итальянскаго. Всѣ три были признаннымъ литературнымъ выраженіемъ: нерѣдко всѣ три соединялись въ одномъ и томъ же писателѣ, напр. у Марко Марули или Марулича, Кабоги, Налешковича, Франьо Лукарича, Игнатія Джорджича, Мавро Урбина и другихъ. Далматинскіе писатели принимаютъ всѣ тѣ литературныя формы, которые образовались въ Италіи со временъ Возрожденія: ихъ лирику, эпичскую поэму и драму. Внѣшній характеръ дѣятельности и общественнаго положенія писателей представляетъ то же сходство: писатель цріобрѣтаетъ извѣстный авторитетъ, литературный кружокъ собирается въ дружеское общество, соединяемое общимъ направленіемъ, личныя связи поддерживаются поэтической перепиской и т. д.

Дубровницкая республика, своимъ торговымъ богатствомъ, внутреннимъ развитіемъ, образованностью, стала выше всего далматинскаго Приморья, и могла справедливо назваться „южно-славянскими Азианами“ По своей образованности Дубровникъ въ самомъ дѣлѣ представлялъ необычайное явленіе: маленькая республика, все населеніе которой считалось лишь десятками тысячъ, представила съ XV вѣка неожиданно большое число дѣятелей литературы и науки, и нерѣдко замѣчательнаго ума и таланта, — чего не представляли и гораздо болѣе многолюдныя государства и народы. Тутъ дѣйствовало не одно выгодное положеніе между Италіей и Византіей, но и несомнѣнное присутствіе богатыхъ внутреннихъ силъ. Классическое „Возрожденіе“ возникало здѣсь не только подъ итальянскими, но и подъ прямыми греческими вліяніями: въ эпоху паденія Константинополя, когда ученые Греки бѣжали на западъ, однимъ изъ ихъ пристанищъ былъ Дубровникъ. Здѣсь жили знаменитые Халкокондила, Ласкарисъ и другіе; еще ранѣе, съ конца XIV вѣка бывали въ Дубровникѣ итальянскіе гуманисты, открывавшіе здѣсь свои школы; наконецъ сами Дубровничане и другіе Далматинцы ревностно посвѣщали итальянскія школы и университеты, завязывали тѣсняя отношенія въ итальянскомъ ученомъ и литературномъ мірѣ, сами въ немъ дѣйствовали и цріобрѣтали въ немъ друзей и поклонниковъ, и европейскую извѣстность. Такъ изъ Дубровника происходили: Стоичъ, одинъ изъ извѣстнѣйшихъ теологовъ XV вѣка; Илья Чревевичъ, который еще на 18-мъ году былъ

ДУБРОВНИКЪ.

179

УВѣНЧАНЪ ВЪ РИМѣ КАКЪ ПОЭТЪ (ВЪ 1478) И СЧИТАЛСЯ ПЕРВЫМЪ ЛАТИНСКИМЪ СТИХОТВОРЦЕМЪ СВОЕГО ВРЕМЕНИ; ГЕТАЛЬДИЧЪ, ВЪ НАЧАЛѣ XVII, ИМѣЕТЪ БОЛЬШОЕ ИМЯ ВЪ ИСТОРИИ МАТЕМАТИЧЕСКИХЪ НАУКЪ; ВЪ XVIII, СТОЛѣТІИ БЫЛЪ ДРУГОЙ ЗНАМЕНИТЕЛЬНЫЙ МАТЕМАТИКЪ БОШКОВИЧЪ; ЗНАМЕНИТЕЛЬНЫЙ АРХЕОЛОГЪ БАНДУРИ И ПРОЧ. ВЪ ИСТОРИИ ИССУСТВА ДАЛМАТИНСКІЕ ХУДОЖНИКИ ВЫСТАВИЛИ ЦЬЛЫЙ РЯДЪ ИВЫСТНЫХЪ ИМЕНЪ.

ЧТО ИТАЛЬАНСКОЕ ВЛИЯНИЕ, КАКЪ НИ БЫЛО СИЛЬНО, НЕ БЫЛО ПОДАВЛЯЮЩИМЪ, ВЫРАЗИЛОСЬ ВЪ ТОМЪ, ЧТО ДАЛМАТИНСКІЕ ПИСАТЕЛИ СЪ ЗАМѣЧАТЕЛЬНОЙ РЕВНОСТЬЮ СТРЕМИЛОСЬ ОБРАБОТЫВАТЬ НОВОЕ СОДЕРЖАНИЕ ИМЕННО НА НАРОДНОМЪ ЯЗЫКѣ, КОГДА ИМЪ ПРЕДСТАВЛЯЛОСЬ БОЛЬШОЙ СОБЛАННЪ ВОСПОЛЬЗОВАТЬСЯ ВПОЛНѣ ДОСТУПНОЙ ИМЪ ЛАТИНСКОЙ ИЛИ ИТАЛЬАНСКОЙ ФОРМОЙ. НАРОДНЫЙ ЯЗЫКЪ ЯВЛЯЛОСЬ ВЪ ЛИТЕРАТУРѣ ВЪ ТО ЖЕ САМОЕ ВРЕМЯ, КОГДА ПРИНОСИЛОСЬ И НОВЫЯ ПОНЯТІЯ; НО ЛИТЕРАТУРА ПЕ УВЛЕКАЕТСЯ СВОМИ ОБРАЗЦАМИ ДО ЗАБВЕНІЯ УСЛОВІЙ НАРОДНОСТИ, КАКЪ ТО ЧАСТО БЫВАЛО ВЪ ПЕРИОДЫ ЛИТЕРАТУРНЫХЪ ПОДРЯЖАНІЙ, НАПРИМѣРѣ, ВЪ ИСТОРИИ ФРАНЦУЗСКАГО ПСЕВДОКЛАССИЦИЗМА: НАРОДНЫЙ СЮЖЕТЪ, ОБСТАНОВКА НАРОДНОЙ ЖИЗНИ СОХРАНИЮТЪ СВОЮ ВАЖНОСТЬ ДЛЯ ДАЛМАТИНСКАГО ПИСАТЕЛЯ. ЗНАЧИТЕЛЬНАЯ ЧАСТЬ ДУБРОВНИЦКИХЪ И ДАЛМАТИНСКИХЪ ПОЭТОВЪ ПРИНАДЛЕЖАЛА КЪ АРИСТОКРАТИЧЕСКИМЪ „ВЛАСТЕЛЬСКИМЪ“ ФАМИЛІЯМЪ, НО ПИСАТЕЛИ ВЫХОДИЛИ И ИЗЪ САМОГО НАРОДА. ПОЭТИЧЕСКАЯ ДѣЯТЕЛЬНОСТЬ РАЗВИЛАСЬ ЧРЕЗВЫЧАЙНО; ОНА СТАНОВИЛАСЬ ФАМИЛЬНЫМЪ ДѣЛОМЪ, — ПЕРЕХОДИЛА ОТЪ ОТЦА КЪ СИНУ И ВНУКУ: ТАКЪ, ПО НѣСКОЛЬКУ ПОЭТОВЪ ПРЕДСТАВИЛИ ФАМИЛІИ МЕНЧЕТИЧЕЙ, ГУНДУЛИЧЕЙ, БУНИЧЕЙ, ДЕРЖИЧЕЙ И ДР.

Еще любопытная историческая черта въ образовательномъ движении Дубровника была та, что онъ дѣйствительно, какъ замѣчаетъ одинъ сербо-хорватскій историкъ, могъ быть не только торговой связью тогдашняго греческаго и римскаго міра (торговля Дубровника шла отъ Леванта и Балканскаго полуострова на юго-западъ Европы), но и связью духовной. Въ половинѣ XIV вѣка Дубровникъ по своей образованности стоялъ несравненно выше восточныхъ славянскихъ братьевъ, которые и цѣнили его не только какъ богатый городъ, но и какъ мѣсто знанія и науки. Въ памятникахъ, упѣлѣвшихъ отъ древняго сербо-скаго царства, кромѣ элемента византийскаго, имѣло уже большую долю и романское искусство, какъ въ знаменитомъ храмѣ Стефана Дечанскаго. Эта связь съ западомъ, черезъ католическихъ Босняковъ и далматинскихъ Сербовъ, обнаруживается и другими фактами: отношенія сербскихъ кралей къ Дубровнику были вообще дружелюбныя, и если вѣрить цоказаніямъ дубровницкаго историка XVIII вѣка, Серафима Червы, самъ царь Душанъ въ 1351 отправилъ въ Дубровникъ посольство съ просьбой, чтобы городъ далъ ему въ царскій дворъ двадцать родовитыхъ юношей, а потомъ отправилъ въ Дубровникъ для ученья своихъ знатныхъ юношей, наиболее способныхъ къ наукамъ (prima-

12*

180

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

rios et ad litterarum studia aptiores suae gentis juvenes). Изъ уваженія къ наукѣ Дубровничань, царь Душанъ основалъ имъ въ Дубровникѣ большую библіотеку, наполненную драгоцѣнными греческими и латинскими книгами ¹). Въ этихъ фактахъ нѣтъ ничего невѣроятнаго, и если бы сербское царство не пало вскорѣ послѣ того, эти отношенія могли дать новое направленіе и расширить образованность православныхъ Сербовъ. Позднѣе, въ связи съ этими условиями далматинской образованности возникло въ юго-западной Сербіи первое книгопечатаніе,—почти на столѣтіе раньше, чѣмъ оно появилось въ Москвѣ.

Масса далматинскихъ поэтовъ съ XV столѣтія огромна; только незначительная часть ихъ была издана или въ старое время, или теперь, когда ихъ начали изучать снова. Рукописи ихъ разсѣянны въ разныхъ библіотекахъ Далмаціи: онѣ встрѣчаются и въ большихъ библіотекахъ Европы ²). Чтобы передать по возможности ихъ характеръ, достаточно впрочемъ остановиться на главнѣйшихъ представителяхъ ³). Кромѣ собственныхъ произведеній, далматинская литература очень богата переводами: ея античные образцы и новые итальянскіе писатели впервые являлись въ славянской одежѣ. Такъ Ветраничъ переводить „Гекубу“ Эврипида (впрочемъ черезъ итальянцевъ), Златаричъ — „Электру“ Софокла (съ греческаго) и „Метаморфозы“ Овидія, Буничъ—Анакреона и Горація, Гекторевичъ—„Remedia amoris“ Овидія; затѣмъ переводили Виргилія, Катулла, Тибулла, Проперція, Марціала; Марко-Маруличъ переводить Петрарку, Солтановичъ—Тасса, Канавечичъ — „Pastor fido“ Гварини и т. д. Кромѣ античныхъ образцовъ, далматинская литература воспринимала особенно тѣ поэтическія формы итальянской литературы, которые явились въ ней результатомъ Возрожденія и новаго итальянскаго романтизма. Въ эпосѣ замѣтно вліяніе итальянскаго романтическаго эпоса; лирическія любовныя пѣсни (pjesni ljuvene, ljuvezne), которые бывали почти обязательны для далматинскаго поэта, отражаютъ канцону Петрарки и его послѣдователей; драма обнаруживаетъ вліяніе и церковной драмы среднихъ вѣковъ, и новой итальянской драмы, пасторали и народной комедіи.

¹) Jagić, Rad jugosl. Akad. IX, 206.

²) Нѣсколько рукописей далматинскихъ поэтовъ мы видѣли въ библіотекѣ Британскаго Музея.

³) Appendini, Notizie storico-critiche etc. (здѣсь однако много фаятическихъ и хронологическихъ неточностей); Orsat Počić (или Медо-Пучичъ), Anthologia (взь далматинскихъ поэтовъ), Вѣна, 1844; K. Sakcinski, Stari pjesnici hrvatski, 1856—67, 3 выпуска; Шафаричъ, Gesch. der Südslaw. Literatur, во 2-мъ выпускѣ заключаетъ много свѣдѣній о далматинскихъ писателяхъ, впрочемъ не разработанныхъ. Есть и рукописные сборники и история далматинской литературы изъ прежняго времени, напр. Ignacius Georgi, Vitae et carmina nonnullorum illustrium civium Rhacusanorum; Serafini Cerva, Bibliotheca scriptorum Ragusinorum, и друг. Въ 1869 юго-славянская академія начала, подъ общимъ заглавіемъ «Stari pisci Hrvatski», рядъ изданій далматинскихъ писателей.

ДУБРОВНИЦКАЯ ЛИТЕРАТУРА.

181

Перешли наконецъ и макаронические стихи, смѣсь латинскаго съ славянскимъ.

Первымъ замѣчательнымъ писателемъ, начавшимъ этотъ периодъ
далматинской литературы, былъ Марко Марули или Маруличъ, род-
домъ изъ Сплита (род. 1450, ум. 1524 или 1528); съ него начинаютъ
обыкновенно ея исторію. Рядомъ съ нимъ упоминается рядъ его дру-
зей: Папаличъ, Мартинчичъ, Наталичъ, Божичевичъ, Матуличъ, ко-
торые стояли къ нему въ отношеніи учениковъ и составляли первый
вружокъ далматинскихъ писателей. Маруличъ былъ писатель хор-
ватскій, итальянскій и латинскій, оставилъ много сочиненій археоло-
гическаго, историческаго и богословскаго содержанія и пользовался
большой славой не только дома, но и въ Италіи: Аріосто, по тогдаш-
нему способу выраженія, называлъ его божественнымъ. Изъ его поэ-
тическихъ произведеній была извѣстна до сихъ поръ только „Повѣсть
о св. Юдиysi“ (Венец. 1522, 1627), но кромѣ того онъ написалъ еще
нѣсколько пьесъ церковной поэзіи и драмы ¹).

Первые писатели, съ которыхъ начинается рядъ собственно
дубровницкихъ поэтовъ, были Шишко Менчетичъ и Георгій Даржичъ. Шишко
или Шишмундо Менчетичъ-Влаховичъ (Sigismondo Menze, 1457—
1501) считается родоначальникомъ дубровницкихъ поэтовъ. Онъ, какъ
и его нѣсколько младшій современникъ, Даржичъ, были именно пред-
ставителями той любовной поэзіи, основателями которой были про-
вансальскіе трубадуры. Провансальская поэзія завершилась къ концу
XIII вѣка; но ея вліяніе долго жило во всемъ романскомъ юго-западѣ
Европы; прямые отголоски ея были еще сильны въ XV столѣтіи въ
Испаніи, какъ придворная поэзія; съ тѣмъ же характеромъ она яв-
лется при дворѣ Альфонса V въ Неаполѣ, и затѣмъ въ Миланѣ, гдѣ
Альфонсъ жилъ потомъ изгнанникомъ. Въ Италіи знаменитымъ образ-
цомъ былъ Петрарка и его школа. Далекія и дѣятельныя торговыя
сношенія Дубровника открывали путь иноземной образованности и
нравамъ: съ ними пришла и романская поэзія. Одинъ изъ хорват-
скихъ литературныхъ историковъ провелъ любопытную и нагляд-
ную параллель между поэзіей Петрарки и его школы, провансаль-
ской поэтической теоріей любви и—произведеніями названныхъ дубров-
ницкихъ поэтовъ. Въ произведеніяхъ Менчетича воспѣваніе любви за-
нимаетъ господствующее мѣсто, и его „Pjesni ljuvezne“ (числомъ до
365) составляютъ настоящій cancionero, въ провансальско-кастильско-
итальянскомъ стилѣ.

Тѣмъ же характеромъ отличаются любовныя пѣсни его современ-

¹) Его хорватскія сочиненія изданы въ упомянутомъ собравіи юго-славянской академіи (Stari pisci Hrvatski): «Pjesme Marka Marulića», skupio Iv. Kukuljević Sakcinski. Zagreb, 1869.

182

СЕРЕО-ХОРВАТЫ.

ника Юрія Даржича (Gjore Dàrzić, ум. около 1510), также дубровчи-
нина ¹). Болѣе поздніе далматинскіе поэты высоко цѣнили Менчетича
и Даржича: Игнатій Джорджичъ сравниваетъ ихъ съ Петраркой и
Боккаччью; Раньина восхваляетъ ихъ за то, что они, первые начина-
тели поэзіи въ своемъ обществѣ, не хотѣли работать на чужомъ полѣ,
и безъ того воздѣланномъ, но стали писать на родномъ языкѣ и сдѣ-
лались его славой. Правда, что при заимствованномъ содержаніи и
формѣ, ихъ поэзія не могла остаться совсемъ свободной отъ странныхъ
противорѣчій съ дѣствительнымъ бытомъ,—но, во-первыхъ, эта поэзія
въ XV вѣкѣ была искусственна у самихъ Итальянцевъ и здѣсь слу-
жила какъ школа; а во-вторыхъ, заслугой дубровницкихъ поэтовъ
была ихъ забота о возвышеніи своего народнаго языка: ихъ произ-
веденія уже съ первой поры представляютъ замѣчательную выработку
и истинную красоту сербскаго языка. Раньина совершенно справед-
ливо указывалъ въ этомъ ихъ заслугу,— когда передъ ними открыта
была и латинская и итальянская литература. Очень вѣроятно, что
эти первые поэты не были чужды и самой народной поэзіи. Въ той
самой рукописи, гдѣ собраны стихотворенія этихъ поэтовъ, находится
между прочимъ пѣсня, если не вполне народная, то очевидно близкая
къ народной, написанная подъ ея вліяніемъ ²). Поэзія Менчетича и
Даржича еще далека отъ народной, но уже ихъ ближайшіе преем-
ники положительно интересуются народной поэзіей, записываютъ по-
длинныя народныя пѣсни, а въ концу далматинскаго періода въ по-
ловинѣ XVIII вѣка встрѣтимъ писателя (Андрея Качича), для кото-
раго народно-поэтическое преданье стало цѣлью, и который черезъ это
сдѣлался однимъ изъ предшественниковъ сербскаго литературнаго воз-
рожденія.

Немного позднѣе этихъ начинателей дубровницкой поэзіи жилъ
Ганнибалъ Лучиччъ (1480—1540), который написалъ, кромѣ такихъ же
любовныхъ пѣсенъ, драму „Robinja“ (Рабына), содержаніе которой
взято изъ временъ хорватской борьбы съ Турками; сочиненія его были
изданы въ Венеціи 1556 (потомъ 1638, и въ Загребѣ 1847). Изъ
числа другихъ его произведеній любопытна его пѣсня въ похвалу
Дубровнику; въ ней сказывается то уваженіе, которое возбуждала къ-
себѣ свободная община:

Sam sebi je stavil zakone, po kojih
Lipot' je upravil sam sebe i svojih,
Njim se je htil dati, a veće nikomu
Voditi i vladati u dilu svakomu....

1) Пѣсни Менчетича и Даржича въ упомянутомъ собраніи юго-славянской академіи: Pjesme Siška Menčetića Vlahovića i Gjore Držića. Skupio V. Jagić. Zagr. 1870.

2) Jagić, Rad, IX. 214.

ДУБРОВНИЦКАЯ ЛИТЕРАТУРА.

183

A zakon je dosta prav i pun razloga,
Ne manje za gosta nego li za svoga.
Tim ga svak počita, tim su Dubrovčani
Po sve strane svita ljubljeni, štovani...

Moj pisni sbrojiti nikakor nij' moći
Sve kraje, čestiti Dubrovnik gdi obći.
Kroz gore, kroz luge po svitu svej miče;
Tārgovce brez druge zabave ni priče;
Po stranah, ké gleda sunce na daleče,
I koje prik reda, i s redom ké peče,
Svi tàrge primaju, mirno ké donosi,
I ké oni daju, on mirno odnosi...
Dostojan je svudi ovi grad da slove,
Da ga Bog i ljudi vazda blagoslove...

Онъ обращается и къ мысли о Славянствѣ, погибавшемъ отъ Ту-
рокъ, проситъ божьей помощи противъ невѣрныхъ и печалится о томъ,
что Славяне оставляютъ другъ друга безъ поддержки.

Марко Мару.lichь, и за нимъ .Лучичъ считаются начинателями
да.мато-дубровницкой драмы. Какъ въ другихъ литературахъ, такъ и у
Дубровничанъ началась она церковной драмой или мистеріей. Мистерія
(она называлась „prikazanje“, иногда „skazanje“) писалась обыкно-
венно въ стихахъ (въ восемь и двѣ надцать слоговъ); сюжетъ ея заим-
ствовался изъ библейскихъ и легендарныхъ сказаній, напр. объ Авраамѣ
и Исаакѣ, объ Юсифѣ, о благовѣщеніи, воскресеніи, о святыхъ, о страш-
номъ судѣ и т. д. Источникъ дубровницкаго „приказанья“ есть об-
щая средневѣковая латинская мистерія; о.нижайшимъ образомъ многія
пьесы взяты изъ итальянскихъ мистерій, переведены или передѣланы;
тѣмъ не менѣе и здѣсь далматинскіе писатели обнаруживали нѣкото-
рую самостоятельность. „Приказанья“ не были только книжными шье-
сами; напротивъ онѣ писались именно для сцены и пѣлись или пред-
ставлялись въ церкви или передъ церковью на площади, наконецъ
въ полѣ; при одной рукописи сохранились и самыя ноты. Цѣлью ми-
стеріі было конечно поученіе въ священной исторіи и мораль. На од-
ной старой рукописной мистеріи находится новѣйшая замѣтка, что пьеса
давалась еще въ 1814 году.

Въ „Рабынѣ“ Лучича является уже опытъ настоящей народной
драмы: сюжетъ ея—похищеніе турецкими разбойниками знатной дѣ-
вушки, которую освобождаетъ ея поклонникъ, выкупающій ее на
торгу въ Дубровникѣ. Юбопытно, что, несмотря на подобный сюжетъ,
пьеса не затрогиваетъ контраста христіанства и магометанства, какъ
и вообще онъ не затрогивается въ дубровницкой драмѣ: „причину
этого, — говорить Павичъ, — надо искать въ примирительной и осто-
рожной политикѣ да лматинскихъ муниципій, которыя тайно много дѣ-

184

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

лали противъ Турціи, но благоразумно избѣгали всякаго явнаго раздраженія".

Далѣе, однимъ изъ извѣстнѣйшихъ рагузанскихъ поэтовъ былъ Никола Ветраничъ-Чавчичъ (въ монахъ Мавро, 1482—1576). Онъ происходилъ отъ одной изъ самыхъ старыхъ властельскихъ фамилій Дубровника, былъ уважаемымъ аббатомъ одного монастыря, но потомъ, недовольный распоряженіями церковныхъ властей, удалился въ небольшой монастырь на одномъ изъ острововъ Приморья, гдѣ жилъ настоящимъ пустынникомъ, продолжая однако свои поэтические труды и сношенія съ своими друзьями, учеными и поэтами. По смерти Ветранича, многіе изъ нихъ воспѣвали его въ хорватскихъ, итальянскихъ и латинскихъ стихотвореніяхъ и элегіяхъ. Кромѣ перевода Эвришидовой Гекубы онъ написалъ мистеріи: Авраамова жертва, Воскресенье Христово, Чистая Сусанна. Ветраничъ достигъ уже замѣчательной красоты языка и легкости стиха. Его „Авраамова жертва“, одна изъ лучшихъ мистерій, обнаруживаетъ и искусство въ изображеніи лицъ и положеній, и нѣкоторыя подробности указываютъ, что и здѣсь народно-поэтическій складъ былъ близокъ писателю. Въ примѣчаніи приводимъ плачъ Сары объ Исаакѣ, истинно-поэтическій эпизодъ названной мистеріи, который вмѣстѣ съ тѣмъ чрезвычайно напоминаетъ народныя пѣсни этого рода, такъ-называемыя у Сербовъ „нарицанья“ ¹).

Въ стихотвореніи „Remeta“ Ветраничъ поэтически описалъ свою пустынническую жизнь на островѣ; въ Путникъ Ветраничъ водитъ своего путника по дубровницкимъ горамъ, долинамъ и пустынямъ, разсказываетъ ихъ исторію и описываетъ природу. Изъ другихъ его пьесъ замѣтимъ стихотвореніе: Италіи, гдѣ онъ желаетъ ей прежней ея славы и свободы отъ „поганыхъ“ (Турокъ), чтобы ея не клевалъ ни пѣтухъ, ни орелъ (подъ которыми понималась Австрія и Франція), и какъ итальянскій патріотъ желалъ ей независимости и единства:

Gospoje od gospoj, zatoj se spomeni,
Sama se posvoji, a tudje odždeni;

¹) O dragi moj sinče, dušica ljuvena,
gizdavi jeljenče od luga zelena!
Ko mi te uplaši i s majkom razdieli,
što majku ne utaši, da grozno ne cvieli?
Orle zlatoperi, kamo si poletil,
što majci zaperi u srce jedan stril?
Paune pozlatan, kud zadje po travi,
jurve je treći dan, da majku ostavi?
Moj sivi sokole, mitaru priliepi,
što majci na pole srdašce prociepi?
Kragujče gizdavi, reci mi boga rad,
u koj si dubravi loveći ostao sad?
Ko mi će ljubiti tve lice pribilo,
i tebe bljuditi, vazamši u krilo?

ДУБРОВНИЦКАЯ ЛИТЕРАТУРА.

185

Oružni taj zvokot neka se ne čuje,
I orao i kokot neka te ne kljuje....

Cin', da te ne cvile iztočni pogani,
I oružjem ne dile tudjini neznani,
Toj li si odluke da se ćeš udati,
Ne daj se u ruke od mnozjeh vladati.
Jednoga ti vieri i dàrži za sebe,
A ostale otieri daleče od tebe.
Neka se slobodiš od tugah i jada',
I vesel provodiš tvoj život od sada....

Такъ соединялось у далматинскаго писателя два ровныхъ патріо-
тизма, —привязанность къ Дубровнику и любовь къ Италіи, въ кото-
рой Далматинецъ видѣлъ родину своего образованія ¹).

Петръ Гекторевичъ (1486 — 1572), богатый „властелинъ“ изъ
Гвара, извѣстень какъ первый далматинскій поэтъ, который уже прямо
обращался къ источникамъ народной поэзіи: въ своей поэмѣ о рнѣб-
ной ловлѣ „Ribanje i ribarsko prigovaranje“ (Венеція 1569, 1638;
Зара 1846) онъ вставилъ нѣсколько настоящихъ народныхъ пѣсенъ ²).

Новый рядъ далматинскихъ поэтовъ начинаетъ Андрія Чубра-
новичъ (ум. около 1550), дубровчанинъ, вышедшій изъ народа. Наи-
большую славу онъ пріобрѣлъ своимъ стихотвореніемъ Цыганка (Je-
djupka, т.-е. египтянка; Венеція 1599; изд. Казначича въ Дубровникѣ,
1838, съ біографіей), въ семи отдѣлахъ или пѣсняхъ, гдѣ цыганка
дѣлаетъ предвѣщанія и открываетъ тайны шести различнымъ госпо-
жамъ. По всей вѣроятности пьеса написана для карнавальнаго празд-
ника. Карнавальныя и маскарадныя стихотворенія и маленькія дра-
матическія пьесы были принадлежностью итальянскаго карнавала; ве-
селье обычаи Италіи перешли и въ Дубровникъ, и поэты его также
оставили нѣсколько маскарадныхъ пьесъ, — между прочимъ Чубрано-
вичъ. „Цыганка“ принадлежитъ, безъ сомнѣнія, къ этому разряду: со-
хранилось извѣстіе, что она была публично декламирована въ Рагузѣ
въ 1527 г. Чубрановичъ сталъ далеко выше своихъ предшествен-
никовъ чистотой языка, дѣйствительно поэтическимъ настроеніемъ:
Гундуличъ и Пальмотичъ вставляли стихи его „Цыганки“ въ свои
произведенія. Она вообще такъ нравилась, что въ томъ же XVI вѣкѣ
этотъ сюжетъ повторили еще три далматинскихъ поэта, и одинъ изъ
нихъ, Пелегриновичъ, написавши свою „Цыганку въ 18-ти пѣсняхъ,
взялъ изъ Чубрановича цѣликомъ четыре пѣсни и введеніе.

¹) M. Vetr. Hekuba i Posvetilište Abramovo. Zagreb, 1853; Pjesme Mavra Ve-
tranica Cavčića, skup. Jagić i Kaznačić, 2 ч. Zagreb, 1871—1872 (въ томъ же со-
браніи).

2) Сочиненія Гекторевича и Ганнибала Лучича, въ томъ же собр. Загр. 1874.

186

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

Никола Нальешковичъ (1510—1587), дубровчанинъ, ученый математикъ и астрономъ, спорившій впрочемъ противъ системы Галилея, извѣстенъ въ далматинской поэзіи любовными пѣснями, и особенно комедіями и пасторалами, которые давались въ домахъ его пріятелей и публично ¹). Пасторальные пьесы (pastirska igra, pastirsko razgovananje) взяты опять изъ итальянскихъ образцовъ, но мѣсто нимфы занимаетъ знакомая народу вила. Образчикъ пасторали далъ уже Вестраничъ, но Нальешковичъ первый особенно дѣятельно поставлялъ ихъ. Историки различаютъ два типа пастушескихъ пьесъ: дубровниція и гварскія, которые отличаются тѣмъ, что въ первыхъ любовь пастуха и вилы изображается обыкновенно въ чертахъ комическихъ, а въ послѣднихъ является настоящая идиллия. Какъ авторъ пасторалей и комедій гораздо болѣе Нальешковича славится Маринъ Дӑржичъ, также Дубровчанинъ (1520 — 1580), у котораго друзья его хвалили „il puro, vago e dolce canto“. Изъ его многочисленныхъ пьесъ была особенно извѣстна пастораль или комедія Тирена (Венец. 1547, 1550) „Dundo Maroje“ (1550), „Novela od Stanca“ (1550); кромѣ того онъ писалъ церковныя пьесы и наконецъ неизбѣжныя любовныя пѣсни ²). Далѣе, однимъ изъ извѣстнѣйшихъ поэтовъ XVI вѣка былъ Динко, или Доминикъ, Раньина (1536—1607), изъ властельской фамиліи въ Дубровникѣ. Онъ прожилъ долго въ Италіи, гдѣ занимался по порученію отца торговыми дѣлами; вернувшись потомъ въ Дубровникъ, онъ служилъ республикѣ, находившейся тогда въ цвѣтущемъ состояніи, и нѣсколько разъ былъ выбранъ въ князья. Любовныя пѣсни занимаютъ значительную долю его поэзіи; кромѣ того онъ писалъ посланія, дидактическія и идилическія стихотворенія, переводилъ Тибулла, Проперція и Марціала, а также и изъ греческихъ поэтовъ (Ranjina Dinko, Piesni razlike, съ біографіей. Zagreb 1850). Динко Златаричъ, также родомъ изъ Дубровника (1556 — 1610), учился въ падуанскомъ университетѣ, и еще очень молодымъ человѣкомъ, 23 лѣть, былъ ректоромъ университетской гимназіи (almae Universitatis philosophorum et medicorum Patavini gymnasii rector dignissimus), потомъ жилъ въ Затребѣ, наконецъ въ Дубровникѣ. Въ молодости дамой его сердца была Флора Цуццери или Зузоричева, знаменитая въ Италіи красотой и талантами и извѣстная также въ далматинской поэзіи ³). Флорентинцы называли ее рагузанской Аспазіей. Къ ней относится большая часть любовныхъ пѣсенъ Златарича, также и нѣкоторыя пѣсни Раньины. Еще въ Падуѣ, Златаричъ перевелъ „Аминту“ Тасса подъ названіемъ „Liubmir“

¹) Сочиненія его, вмѣстѣ съ сочиненіями другого писателя, Николы Димитровича, изданы Ягичемъ и Давичичемъ, въ томъ же собрании, Zagr. 1873.

²) Сочиненія — тамъ же. Zagr. 1875.

³) Біографія Флоры Зузоричъ (Floria Zuzzeri Pešionia, 1555—1600), написанная Сакцинскимъ, въ «Иллирской Даницѣ» 1846, № 18—20.

ДУБРОВНИЦКАЯ ЛИТЕРАТУРА.

187

(Венец. 1580); впослѣдствіи онъ перевелъ „Электру“ Софокла и „Пи-
рама и Тисбу“ изъ Овидія: въ пѣсняхъ его, какъ и у Раньины, зна-
чительную роль играетъ дидактизмъ ¹).

По современности укажемъ здѣсь же ученаго писателя, очень из-
вѣстнаго, главный трудъ котораго былъ впрочемъ написанъ на итальян-
скомъ языкѣ. Это былъ бенедиктинскій аббатъ Мавро Орбинъ (Mauro
Orbini, или Urbini, ум. 1614). Къ сербо-хорватской литературѣ онъ
относится только какъ переводчикъ „Духовнаго Зерцала“, Анджело
Нелли, которое печаталось въ XVII столѣтіи и латинскими, и кирил-
ловскими буквами; но всего болѣе извѣстенъ онъ какъ авторъ книги:
Storia sul regno degli Slavi (Pesaro 1601). Эта исторія написана безъ
особенной критики, какой и мудрено требовать въ то время, но за-
мѣчательна какъ первый историческій опытъ, съ котораго между про-
чимъ и у насъ началось первое нѣсколько обстоятельное знакомство
съ исторіей славянства: книга Мавро Орбини переведена была, въ 1722,
на русскій языкъ Феофаномъ Прокоповичемъ или подъ его руковод-
ствомъ ²).

Наконецъ, высшую степень развитія далматинской поэзіи представ-
ляетъ Дубровчанинъ Иванъ Гундуличъ (или Gondola, 1588 — 1638).
Началомъ его образованія были обычныя humaniora, потомъ онъ за-
нимался философіей и правомъ: въ гуманистическихъ предметахъ и
въ философіи учителями его были іезуиты. Свое поэтическое поприще
онъ началъ около 1610 года; изученіе итальянскихъ поэтовъ отрази-
лось нѣсколькими переводами, изъ которыхъ особенно замѣчателень
переводъ „Освобожденнаго Іерусалима“ Тасса,—итальянское благозву-
чіе стиха онъ старался перенести и въ далматинскую поэзію, и въ
этомъ отношеніи достигъ такого совершенства, какое было неизвѣстно
ни его предшественникамъ, ни послѣдователямъ. Онъ присоединился
потомъ къ обществу молодыхъ поэтовъ, посвятившихъ свою дѣятель-
ность развитію драмы, и написалъ или перевелъ съ итальянскаго нѣ-
сколько драматическихъ пьесъ, которые давалъ вмѣстѣ съ своими со-
товарищами: „Ariadna“, „Proserpina ugrabljena“, „Dubravka“, „Ga-
latea“, „Diana“, „Armida“, „Posvetilište ljuveno“, „Kleopatra“, „Adon“
и друг. Пьесы его не всѣ сохранились. Это — пасторали, съ большей
или меньшей долей комическаго элемента. Изъ нихъ особенно цѣ-
нятся „Аriadна“ и „Дубравка“. Затѣмъ онъ перевелъ нѣсколько псал-

1) Zlatarića D. Djela, изд. Сакцинскимъ. Загребъ, 1853, 3 части, съ біографіей.

2) Мы вообще не упоминаемъ здѣсь латинскихъ и итальянскихъ писателей Дубровника: не относясь къ сербо-хорватской литературѣ, они представляютъ однако- много любопытнѣйшихъ фактовъ для исторіи дубровницкой образованности. Изъ но- выхъ трудовъ объ этихъ писателяхъ см. въ особенности (богатыя фактами, но: слишкомъ безсистемныя) изслѣдованія В. Макушева «Объ историческихъ паматникахъ и бытописателяхъ Дубровника», Спб. 1867.

188

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

мовъ, написалъ элегическое произведеніе: Слезы блуднаю сына (Suze
sina razmetnoga) и другія вещи, наконецъ знаменитаго въ далматин-
ской литературѣ Османа, эническую поэму, которой современники про-
рочили безсмертіе и которая до сихъ поръ пользуется большой славой
въ сербо-хорватской литературѣ, какъ лучшій цвѣтъ дубровницкой
эпохи. Гундуличъ, какъ думаютъ, желалъ выбрать сюжетъ, который бы
имѣлъ высокій поэтическій интересъ и вмѣстѣ съ тѣмъ далъ поводъ
къ прославленію славянскаго народа, особенно его любимаго Дубров-
ника. Поэтому онъ взялъ предметомъ своей эпопей войну 1621 г. между
Поляками и турецкимъ султаномъ Османомъ и гибель Османа, уби-
таго въ мятежѣ. Поэма составлена въ стилѣ тогдашней итальянской
эпопей; Аріосто и Тассо были очевидными образцами Гундулича, осо-
бенно послѣдній; можно также найти параллели съ Виргиліемъ, Гора-
ціемъ, Овидіемъ, Гомеромъ ¹). Это была обыкновенная дань псевдо-
классическому стилю времени. Вмѣстѣ съ тѣмъ, поэма представляетъ
однако и другія стороны; Гундуличъ замѣчательно знаетъ историче-
скіе факты и географическую сцену поэмы; онъ знаетъ не только исто-
рію Дубровника и Польши, но и другихъ славянскихъ плементъ, осо-
бенно южныхъ; онъ гордится славянской поэзіей. Наконецъ, онъ вообще
славянскій патріотъ, и его одушевляла мысль о борьбѣ христіанства
и Славянъ противъ магометанскаго варварства. Патріотизмъ поэта вы-
ражался въ поэтическихъ обращеніяхъ къ Дубровнику:

Ah! da bi uvèk jako sade
Živio miran i slobodan,
Dubrovniče běli grade,
Slavan světu, nebu ugodan....

Robovi su tvoji susèdi,
Težke sile svem gospode,
Tvé vladanje samo sèdi
Na preštolju od slobode. (Пѣсня VIII).

Въ другой пѣснѣ Гундуличъ бросаетъ поэтическій взглядъ на серб-
скую исторію и славу ея героевъ:

U njih (Сербовъ) svud se vitez hvali,
Koga krunom kopje obdari:
Štěpan, Uroš i ostali
Od Nemanjske kuće cari.

U njih žive slava obilna,
Kú Obilić steče mudri,
Kad handžarom cara silna
Na Kosovu směrtno udrí.

¹) Напр. XIII пѣсня Гундулича близко напоминаетъ IV пѣсню «Освобожденнаго
Іерусалима»; Крунослава и Соколица списаны съ Эрминіи и Клоринды; описаніе
путешествія Али-паши къ Полякамъ напоминаетъ подобныя мѣста въ Одиссеѣ и
Энеидѣ и др.

ДУБРОВНИЦЕАЯ ЛИТЕРАТУРА.

189

Prosvětlit se je u njih hajo,
Kudgod světli sunce žarko,
Svilojević još Mihajo
I Kraljević junak Marko...

Glasi se u njih srěd naroda
Od iztoka do zapada
Věra, gospodstvo i sloboda
Dubrovnika mirna grada i т. д. (Пѣсня III).

Изъ двадцати пісень „Османа“ двѣ (XIV—XV) были зaterяны, и
впослѣдствіи ихъ дополняли его внукъ Петръ Соркочевичкъ, Маринъ
Златаричкъ, а въ новѣйшее время Янъ Мажураничъ ¹). Въ исторіи
далматинской поэзіи извѣстны далѣе сынъ и внукъ Гундулича.

Замѣчательную плодовитость выказалъ современникъ и двоюрод-
ный братъ Гундулича, столько же знаменитый, Юній Пальмотичъ
(Giono Palmotić или Palmotta, 1606—1657), изъ властельской дубров-
ницкой фамиліи. Прошедши подъ руководствомъ іезуитовъ гуманныя
изученія, Пальмотичъ пріобрѣлъ сначала извѣстность какъ латинскій
поэтъ, но потомъ, подъ вліяніемъ Гундулича, обратился къ націо-
нальной поэзіи и сталъ ревностно изучать народный языкъ, и такъ
какъ въ Дубровникѣ этотъ языкъ принялъ много итальянскихъ эле-
ментовъ, то Пальмотичъ искалъ коренной народности въ Боснѣ. Поэ-
тическое творчество давалось ему легко и написалъ онъ чрезвычайно
много. Въ выборѣ сюжетовъ онъ былъ впрочемъ мало самостоятеленъ:
изъ Виргилія онъ взялъ свою драму „Ulaz Enee k otcu Anchizu",
изъ Гомера Ахиллеса, изъ Софокла—Эдипа, изъ Овидія—Похищеніе
Елены (Otmica Helene), изъ Тасса—Ринальдо и Арміду и т. д.; изъ
преданій о началѣ Дубровника—своего Павлимира, наконецъ изъ Дук-
лянскаго лѣтописца взята его „Zaptislava", гдѣ онъ прославляетъ сла-
вянскія героическія дѣянія. Но многія изъ его пьесъ также зaterяны.
Пальмотичъ былъ извѣстенъ далѣе какъ сатирикъ и замѣчательный
импровизаторъ. Пальмотичъ легко импровизировалъ на далматинскомъ
благозвучномъ языкѣ и иногда, обдумавъ драму и собравъ друзей, онъ
прямо диктовалъ имъ всѣ роли; его пѣсни пѣвались въ веселомъ об-
ществѣ, — и когда пѣлась одна строфа, онъ уже готовилъ другую,
еще болѣе веселую. Наконецъ, благочестивое воспитаніе отозвалось
извѣстнѣйшимъ его произведеніемъ Христіадой, вольной передѣлкой
поэмы этого названія Іеронима Видц, и лирическими пѣснями, преи-

¹) Gundulich, Suze sina razmetnoga, Sedam pjesnji pokornich i proč. Дубровникъ 1828; Osman, Spievagne vitesko, Дубровн. 1826. Итальянскій переводъ Аппендини, Рагуза 1827, съ историко-литературнымъ введеніемъ. Новая издания: Djela Ivana Gundilića, Zagreb 1844; IV. Gundilića Osman, 2-e изд. Загребъ 1854 и др. Biorgaфія: F. M. Appendini, Vita di G. Fr. Gondola, Ragusa 1828 и Мажуранича при издании сочиненій.

190

СЕРБО-ХОРВАТСКИ.

мущественно духовнаго содержанія. „Христіада“, въ которую Паль-
мотичъ намѣшалъ античной и славянской миоологіи, пользуется въ
далматинской литературѣ великимъ почетомъ (Римъ 1670, Пестъ 1835,
Загребъ 1852;—послѣднее изд. съ біографіей).

Въ родѣ Пальмотича опять видимъ еще двухъ поэтовъ: это были
братъ Юнія, Юрій (Gjore) Пальмотичъ, и родственникъ ихъ Яковъ
Пальмотичъ (Jaketa Palmotić-Dionorić, ум. 1680). Послѣдній—дубров-
ницкій властелинъ, оказавшій своей родинѣ великія услуги во время
землетрясенія, разрушившаго Дубровникъ въ 1667 году: между про-
чимъ онъ былъ посланникомъ республики въ Константинополѣ и Римѣ,
Его литературная извѣстность основана на эпической поэмѣ „Dubrov-
nik ponovljen“, написанной по поводу землетрясенія ¹).

Съ такимъ обиліемъ развивалась дубровницкая литература, рядомъ
съ замѣчательнымъ развитіемъ общественности. Общественные нравы
Дубровника отличались особеннымъ оживленіемъ: на тогдашній итальян-
скій образецъ тамъ составлялись литературныя общества (даже „ака-
деміи“) съ точными правилами, которымъ члены подчинялись, для раз-
влеченій поэтическихъ и особенно драматическихъ: здѣсь читались
поэмы, пѣлись постихотворенія, давались пьесы. Соревнованіе между об-
ществами и отдѣльными поэтами производило обильную литературу,
въ которой являлась не одна поэзія, но и многочисленные ученые
труды; выигрывала отъ этого и цѣлая республика: дубровницкая жизнь
проникалась благороднымъ духомъ высшей образованности; интересъ
къ ней и успѣхи ея давали Дубровнику особенный почетъ и значеніе
на славянскомъ и не-славянскомъ югѣ.

Страшное землетрясеніе 7 апреля 1667 нанесло Дубровнику ударъ,
отъ которого онъ въ сущности никогда не могъ оправиться. Въ го-
родѣ и въ окрестности разрушены были всѣ каменные зданія, погибло
больше 5000 людей; нѣсколько дней свирѣпствовалъ пожаръ; окрест-
ные жители стали грабить остававшееся и убивали тѣхъ, кто мѣшалъ.
Это бѣдствіе сломило старую жизнь Дубровника. Правда, городъ былъ
возстановленъ при помощи папы, итальянскихъ государствъ и Турціи,
но торговля лѣтъ на пятьдесятъ совѣтмъ упала, политическое значе-
ніе также; сами Дубровничане повредили себѣ тѣмъ, что въ угоду
папѣ не пускали къ себѣ босанскихъ выходцевъ и тѣмъ остановили
заселеніе города.

Почти одновременно съ этимъ бѣдствіемъ и въ литературѣ произ-
зошелъ поворотъ къ упадку. Гундуличѣ остался высшимъ пунктомъ
литературнаго развитія Дубровника, и послѣдующіе поэты уже не могли

¹) Ср. Макушева, Изелѣд. 240—250; тамъ же даять о другихъ поэтахъ, пи-
савшихъ о страшномъ землетрясеніи.

ДУБРОВНИЦКАЯ ЛИТЕРАТУРА.

191

удержаться на высотѣ, какой достигла его поэзія; они усвоили себѣ
легкость стиха и внѣшней формы, которые доведены были у Гунду-
лича до замѣтательнаго совершенства, но не шли дальше въ содер-
жаніи. Поэты слѣдующей эпохи, два Пальмотича, четыре Бунича,
Иванишевичъ, Владиславъ Менчетичъ, Канавеличъ, Витезовичъ, Ви-
таличъ, младшій Гундуличъ и длинный рядъ другихъ не могли оста-
новить этого упадка въ теченіе XVII и XVIII вѣка. Изъ этихъ поэ-
товъ ушомянемъ лишь о главнѣйшихъ.

Семнадцатый вѣкъ еще очень богатъ писателями. Владиславъ
Менчетичъ (ум. 1666) написалъ „Trublia Slovinska“ (Анкона 1665,
потомъ 1844), героическую поэму въ честь Юрія Зринскаго, затѣмъ
драмы и любовныя пѣсни. Поэтомъ былъ и его сынъ, Шишко Мен-
четичъ (младшій). Однимъ изъ извѣстнѣйшихъ писателей того же
времени былъ Ив. Буничъ-Вучичевичъ (ум. 1658), опять авторъ
драмъ, любовныхъ и благочестивыхъ пѣсентъ, котораго вслѣдъ за Гун-
дуличемъ и Пальмотичемъ считаютъ въ тріумвиратѣ лучшихъ дубров-
ницкихъ писателей этого вѣка. Три его сына также извѣстны въ ду-
бровницкой литературѣ.

Изъ писателей не-дубровницкаго происхожденія извѣстны въ это же
время: Петръ Канавеличъ, родомъ изъ Корчулы (1600—1690), по-
томъ дубровницкій сенаторъ; онъ написалъ эпопею „Sveti Ivan bis-
kup Trogirski i kralj Koloman“ (Osiek 1858), стихотвореніе по поводу
землетрясенія, разрушившаго Дубровникъ (изд. 1667, 1841, 1850),
пѣсню, прославляющую освобожденіе Вѣны Собѣскимъ; перевелъ П
Pastor Fido Гварини и проч. Ранѣе жилъ Юрій Бараковичъ, родомъ
изъ Задра (1548 — 1628), которому принадлежитъ поэма „Vila Slo-
vinka", въ 13 пѣсняхъ (Вен. 1682), религіозныя стихотворенія, пасто-
ральная драма. Берн. Карнарутичъ изъ Задра (1553 — 1600) напи-
салъ поэму о взятіи Сигета; Иванишевичъ, изъ Брача (1608—1665)
и другіе.

Далѣе, Иванъ Гундуличъ (1677—1721), внукъ славнаго Гунду-
лича, которому приписываютъ пробужденіе „далматинскихъ музъ“ по-
слѣ землетрясенія, нанесшаго ударъ и дубровницкой поэзіи; онъ напи-
салъ нѣсколько драмъ, поэму и разныя пѣсни; Антунъ Гледьевичъ
(ум. 1728), изъ дубровницкаго народа, оставившій нѣсколько драмъ,
сатиръ и пр.; духовно-дидактическіе писатели Арделій Делла-Белла,
флорентинецъ, Бернардо Цуццери и пр.

Въ теченіи ста лѣтъ послѣ Гундулича далматинская поэзія теряла
больше и больше свои силы; только въ началѣ XVIII столѣтія ее снова
поднялъ дубровчанинъ Игнатій Джорджичъ (1676 — 1737). Полу-
чивши свое образованіе у іезуитовъ, онъ съ 22-го года вступилъ сна-
чала въ орденъ іезуитовъ, потомъ бенедиктинцевъ и имѣлъ значитель-

192

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

ное положеніе въ дубровницкой республикѣ. Онъ умеръ аббатомъ.
Джорджичъ отличался большой ученостью, трудолюбіемъ и плодови-
тостью; онъ началъ латинскими и славянскими стихотвореніями и
оставилъ много произведеній на латинскомъ, итальянскомъ и славян-
скомъ языкахъ, напр. изъ латинскихъ: „Rerum illyricarum seu Illy-
rici historia“, упомянутые нами „Vitae et carmina nonnullorum illu-
strium civium Rhacusanorum“; изъ итальянскихъ: „Il novizzo benediti-
tino“, „Raccolta di varie lettere erudite“, „Poesie varie“ и проч. Его
славянская поэзія преимущественно поучительна и религіозная, напр.
поэма „Вздохи кающейся Магдалины“ („Uzdasi Mandaljene pokornice“,
изд. 1728, Загр. 1851), „Saltjer slovinski“ (Псалтырь, изд. 1729, Загр.
1851), наконецъ шуточная поэма „Marunko i Pavica“. Но этотъ но-
вый успѣхъ далматинской поэзіи опять не имѣлъ результатовъ, потому
что у позднѣйшихъ писателей не нашлось достаточно силы поддер-
жать народность, уступавшую передъ латинскимъ и итальянскимъ
вліяніемъ. Эти преемники Джорджича: Цванъ Франатика Соркоче-
вичъ (Gianfrancesco Sorgo, 1706 — 1771), авторъ религіозныхъ гим-
новъ, и въ особенности переводчикъ изъ Метастазія, Мольера, Тасса,
Гольдони ¹); Бетондичи, Юсифъ и Яковъ, переводившіе Овидіевы ге-
роды; Маройе Тудижевичъ (Marino Tudisi), переводившій Мольера;
Петръ Бошковичъ, переводившій Корнелева „Сида“; его сестра,
Аница Бошковичева, послѣдняя представительница славнаго нѣкогда
рода; Лукреція Богашиновичева (ум. 1800) и друг. — не заявили,
однако, ни новаго содержанія, ни сильной поэзіи.

Но въ XVIII столѣтіи явился еще писатель, который успѣлъ прі-
обрѣсти въ сербо-хорватской литературѣ обширную популярность, сохра-
нившуюся до сихъ поръ, и представляетъ наиболѣе живую связь ста-
раго далматинскаго періода съ новой литературой.

Этотъ писатель былъ Андрія Качичъ-Міошичъ (1690 — 1760),
изъ стараго княжескаго рода въ далматинскомъ Приморьѣ. Онъ рано
поступилъ въ орденъ францисканцевъ, и докончивъ свое философское
и богословское образованіе въ Пестѣ, былъ профессоромъ сначала фи-
лософіи въ монастырѣ Макарско, потомъ богословія въ Шибеникѣ.
Свою философію, которая была схоластическая, онъ изложилъ въ ла-
тинской книгѣ: „Elementa peripatetica juxta mentem subtilissimi doc-
toris Joannis Duns Scoti“: онъ составилъ потомъ книгу сказаній изъ
ветхаго и новаго завѣта подъ названіемъ: „Korabljica“, наконецъ обра-
тился къ изученію народной старины и преданій. Мы видѣли, что инте-
ресъ къ народной поэзіи сохранялся у дубровницкихъ писателей, не-
смотря на чужое литературное вліяніе. Это чувство къ народно-

1) Его свинъ, Петръ Соркочевичъ (ум. 1826), какъ выше упомянуто, дополнилъ недостающія двѣ пѣсни «Османа» Гундулича.

ДУБРОВНИЦКАЯ ЛИТЕРАТУРА.

193

поэтическому содержаню, не заглушенное книжными вліяніями, ни у
кого изъ далматинскихъ поэтовъ не сказалось такъ сильно, какъ
именно у Качича. Бывши много лѣтъ папскимъ легатомъ въ Далмаціи,
Боснѣ и Герцеговинѣ, онъ воспользовался своими путешествіями по
этимъ краямъ, чтобы собирать народныя преданья, старыя рукописи
и другие исторические памятники. Онъ собралъ свое знаніе старины и
свою поэзію въ книгу пѣсенъ, подъ названіемъ „Razgovor ugodni naroda
slovinskoga", которая подъ именемъ „Pjesmarica" пользуется донынѣ
чрезвычайной извѣстностью. Его пѣсни нравились, потому что напи-
саны были народнымъ складомъ, и въ поэтической формѣ передавали
народную исторію, начавъ ее съ баснословныхъ извѣстій, идущихъ за
двѣ тысячи лѣтъ до Р. Х.; послѣ этого начала Качичъ разсказы-
ваетъ настоящую исторію сербскаго народа, его кралей, его борьбы
съ Турками, его юнаковъ, витязей и ускоковъ въ томъ поэтическомъ
тонѣ, въ какомъ излагаетъ ихъ народная пѣсня. Книга Качича имѣла
съ 1756 до 1851 г. двѣнадцать изданий (въ Венеціи, Анконѣ, Дубров-
никѣ, Зарѣ, Вѣнѣ, Загребѣ),—такого успѣха не имѣло ни одно произ-
веденіе далматинской поэзіи. Національное содержаніе никогда еще
не являлось въ такой симпатичной народу формѣ. Качичъ какъ будто
предвидѣлъ литературныя потребности позднѣйшей эпохи. Правда, та
степень, на которой у Качича является народное содержаніе, остается
первобытно-эпической, но тѣмъ самымъ его книга первая поло-
жила начало прочной связи литературы съ народомъ и имѣла потомъ
обширное значеніе для новѣйшаго литературнаго возрожденія. Пѣсни
Качича переходили въ народъ ¹).

Послѣ Джорджича и Качича, далматинская литература, продолжавшая двигаться въ старой традиции, уже не обѣщала развитія. Ея время проходило окончательно. Даже нѣкоторые отдѣльные таланты, появлявшіеся въ ней, не могли поднять ее при этомъ характерѣ. Какъ мы видѣли, она оставалась исключительно литературой поэтической, или стихотворной: она почти не имѣла прозвы, или эта проза ограничивалась легендой и религіознымъ поученіемъ. Научная образованность

1) Заглавіе перваго издания: Razgovor ugodni naroda Slovinskoga, u komu se ukazuje pocsetak i svarha kraljá Slovinskih, koji puno viková vladasce svim Slovinskim darxavam, s razlicsitim pismam od kraljá, baná i Slovinskih vitezová, izvadjen iz razlicsitih knjigá i sloxen u jezik Slovinski po Fra Andrii Kacsichu Miosćichu iz Brista etc. u Mlecih 1756. 8°. 396 стр. Новѣйшее издание, не совѣмъ удовлетворительное, Zagr. 1875. Въ 1861, по поводу столѣтняго юбилея Качича, изданъ былъ «Vienac uzdarja narodnoga O. Andriji Kačić-Miošiću na stoljetni dan premiutja», u Zadru, 1861, глѣ дана обстоятельная біографія Качича и характеристика его литературной дѣятельности. (Біографія Качича, налас. Ивичевичемъ, въ «Зорѣ Далмат.» 1846). Въ «Исслѣд.» Макушева упоминается около того же времени епископъ Ансельмъ Каттичъ (съ годомъ 1754, который, впрочемъ, не знаемъ, къ чему относится), какъ авторъ пѣсни о войнахъ Маріи-Терезіи. Но приведенный отрывокъ представляетъ странное сходство съ подобной пѣсней Качича-Міошича. Ср. Макушева, стр. 269—270, и Razgovor Ugodni, въ изд. Загр. 1875, стр. 753 и слѣд.

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

13

194

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

шла по прежнему на латинскомъ и итальянскомъ языкахъ; національ-
ная литература не имѣла этой прочной основы, такъ что люди, огра-
ниченные одними національными средствами, должны были оставаться
внѣ серьёзнаго образованія; притомъ изъ латинско-итальянской лите-
ратуры брали старые, отжившіе свое время образцы. Не появлялось и
людей, которые могли бы поддержать литературную жизнь сильнымъ
поэтическимъ талантомъ. Мы не имѣемъ нужды пересчитывать про-
заическихъ писателей далматинской литературы, такъ какъ это были
почти только спеціально церковные дидактики, которые не приносили
ничего новаго и не измѣняли положенія образованности ¹). Съ конца
XVIII столѣтія и до тридцатыхъ годовъ нынѣшняго могутъ быть еще
упомянуты слѣдующіе дубровницкіе и вообще далматинскіе писатели:
Лука Михальевичъ-Буничъ (ум. 1778), между прочимъ переводив-
шій Горація и Виргилія; духовный поэтъ и моралистъ — франциска-
нецъ Петръ Кнежевичъ; Брюеръ (Bruerović, собственно Bruère
Derivaux, ум. 1857), французъ, сынъ французскаго посланника въ
Дубровникѣ, въ 1774 прибылшій сюда съ отцомъ и прекрасно изучив-
шій далматинскій языкъ,—кромѣ переводовъ изъ Проперція, Катулла,
Марціала и пр., онъ написалъ сатиры (двѣ изданы Казначичемъ въ
1838), и комедію; Юрій Феричъ (или Гвозденица, 1744—1824),
каноникъ, родомъ изъ Дубровника, писавшій латинскія стихотворенія
и иллирскія „Притчи“ (нѣсколько ихъ издано въ „Далматин. Магазинѣ“
1851) и поезму „Взятіе Очакова“ („Kolo,“ ч. 2); Маринъ Златаричъ
(1753—1826), дубровчанинъ, переводившій Геснеровы идилліи и пи-
савшій собственные стихотворенія разнаго рода; Иванъ Салатичъ
(ум. 1829), писавшій по-латыни и по-славянски; наконецъ Юрій Хидья
(Juraj Hidja, 1752—1833), родомъ изъ Дубровника, извѣстный пере-
водами Катулла, Тибулла, Проперція и Виргиліевой Энеиды.

Въ то время, когда сербская литературная дѣятельность упадала
въ Далмаціи, она стала развиваться во внутреннихъ провинціяхъ, на
сѣверѣ, такъ что въ концѣ XVIII и XIX вѣка здѣсь являются писа-
тели, поддерживающіе нить далматинской поэзіи.

Изъ сѣверныхъ областей оставалась совсемѣмъ чужда литературнаго
движенія Славонія. Ея населеніе по языку очень мало отличается отъ
далматино-хорватскаго; Славонцы — православные и католики; первые,
съ кирилловской азбукой, примыкали къ сербской литературѣ, вторые

¹) Списокъ этихъ далматинскихъ писателей и, вмѣстѣ съ ними, босанскихъ фран-
цисканцевъ, писавшихъ тѣмъ же языкомъ, но употреблявшихъ кромѣ латинской аз-
буки также и буквицу, см. у Шафарика, въ названной выше книгѣ, и чешскій
«Часописъ» 1859, 4, стр. 519 и слѣд.

СЛАВОНИЯ.

195

къ далматино-хорватской, по съ начала XVI вѣка для Славоніи наступилъ долгій периодъ мрака, гдѣ никакая книжная дѣятельность не могла имѣть мѣста. Послѣ паденія Бѣлграда (1521), Славонія подпала турецкому игу (съ 1524), которое окончилось только Карловацкимъ миромъ, въ 1699. Крайній упадокъ народа вызвалъ, наконецъ, писателей, которые стали работать для книжного образованія. Это были духовные католические писатели. Антунъ Канижличъ (1700—1777), изъ Пожега въ Славоніи, іезуитъ, написалъ поэму о святой Роза-лии (Sveta Roxalia Panormitanska, Вѣна, 1780) и книгу: „Kamen pravi smutnje velike“, о причинахъ раздѣленія восточной и западной церкви (Осекъ 1780); эта книга славилась по языку и стилю, какъ „opus Ciceronianæ eloquentiæ“. Іосифъ Кермпотичъ, придворный канелланъ въ Вѣнѣ, написалъ между прочимъ „Radost Slavonie“ 1787 и описывалъ въ стихахъ „Put u Krim“ (1788), т.-е. путешествіе въ Крымъ имп. Екатерины и Іосифа II. Видъ Дошепъ написалъ дидактическую поэму: „Седмилавая змѣя ¹). Въ половинѣ XVIII вѣка явился и писатель иного рода, обратившійся непосредственно къ народному быту. Это былъ Матія-Антунъ Рельковичъ (1732—1798), изъ босанскаго рода, переселившагося въ Славонію. Въ Семилѣтнюю войну онъ, бывши офицеромъ въ австрійскомъ войскѣ, попалъ въ пѣлѣнѣ, и живя въ. Пруссіи докапчивалъ свое образованіе—выучился по-французски, читалъ, наблюдалъ чужіе нравы. Возвратившись изъ пѣлѣша, Рельковичъ издалъ въ Дрезденѣ своего „Сатира“, въ стихахъ (Satir iliti divi csovik, 1761),—его патріотическое чувство было возбуждено сравненіемъ своей родницы съ лучшими порядками чужой страны и выразилосы сатирическими обличеніями. Книга имѣла, по времени, чрезвычайный успѣхъ; не обошлось и безъ нападокъ, на которые отвѣчалъ упомянутый Видъ Дошепъ въ стихотворной книжкѣ: „Jeka planine, koja na pisme Satira i Tamburasha Slavonskoga odjekuje i odgovara“ (Zagr. 1767). „Сатиръ“ между прочимъ изданъ былъ и кирилловскимъ письмомъ ²). Кромѣ того, Рельковичъ издалъ „Езоповы басни“ и другія книги для школъ, „иллирскій“ словарь и грамматику. Повидимому, это былъ народный человѣкъ, — его назвывали pater pauperum, exemplar virtutum; по литературному значенію его сравниваютъ съ Качичемъ, какъ предшественника нового движенія ³). Матія-Петръ Катанчичъ (1750—1825), францисканецъ, родомъ изъ Славоніи, нѣсколько времени про-

¹) «Axdaja Sedmoglava», Загр. 1768. Въ 1803 вышло въ Пестѣ издание, печатанное церковнымъ шрифтомъ и «съ далматинскаго языка на славено-сербскій пречищенное» Г. Михальевичемъ.

²) Изданія: 1761, 1779, 1822, 1857; послѣднее издание: Djela Mat. Ant. Relkovića, izdao M. Seneković, u Vinkovcih 1875. Кирилловскіл (въ переводѣ на «просто сербскій языкъ»): 1793, 1807.

³) Брать Рельковича, Іосифъ-Степанъ, написалъ въ стихахъ «Хорошаго Хозяина» (Kuchnik, 1796).

13*

196

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

фессоръ пестскаго университета, извѣстный своей ученостью; кромѣ большого количества латинскихъ сочиненій, посвященныхъ между про-чимъ славянской древности,—въ славянской литературѣ онъ имѣть замѣчательное имя по своему переводу Библіи. Надъ переводомъ Библіи для католическихъ Сербовъ трудились уже съ XVI столѣтія Кас-сій, потомъ въ 1750—70 Роза, около 1800 Бургаделли, но ихъ переводы остались неизданными; переводъ Катанчича, съ латинскимъ текстомъ, изданъ былъ въ Пестѣ 1831 (свой языкъ онъ называлъ „славно-иллирскимъ изговора босанскога"). Его идиллическія стихо-творенія изданные были въ книгѣ: „Fructus autumnales in jugis Par-nassi Pannonii maximam partem lecti“, Загребъ, 1794. Гергуръ Чева-повичъ (1786—1835), францисканецъ, написалъ безъ особеннаго та-ланта, но по крайней мѣрѣ правильнымъ и народнымъ языкомъ, дра-матическую пьесу: „Josip, sin Jakova patriarke“ (Пестъ, 1820), и др.

Такимъ образомъ историческое преданье старой далматинской ли-тературы доходитъ до нынѣшняго столѣтія,—но блестящая эпоха ея уже не возвращалась. Вліяніе ея на общественное развитіе было ме-нѣе значительно, чѣмъ можно было бы ожидать по началу. Усвоивши себѣ одинъ разъ ту степень литературныхъ идей, которую она заим-ствовала изъ латино-итальянскаго источника, далматинская литерата-ура не ушла дальше ея, и въ то время, когда въ цѣлой Европѣ начиналось уже броженіе новыхъ понятій, все еще поставляла духов-ныя поэмы, псевдо-классическія эпопеи, любовные стихи и пасторали. Правда, эта литература не осталась чужда народности, но въ своемъ главномъ теченіи, у большинства писателей, обработывала подобное содержаніе въ чуждой или недоступной народу формѣ, и не расши-ряла его до крупнаго общественнаго интереса; съ другой стороны она осталась чужда тому просвѣтительному движенію, которое распростра-нялось тогда изъ Франціи по всей Европѣ и которое способно было оживить общественную мысль и связать ее съ дѣломъ народа. Время вызывало широкіе вопросы общественнаго освобожденія, но далматин-ское Славянство, въ своихъ трудныхъ политическихъ условіяхъ, раз-дѣленное отъ ближайшихъ единоплеменниковъ, было еще не въ сн-лахъ за нихъ браться, и литература становится книжной отвлечен-ностью, или же ограничивается элементарными книжками для школы и житейскаго обихода. Тѣмъ не менѣе, старая далматинская литерата-ура имѣть свое несомѣнное историческое достоинство. Во времена своего стараго богатаго развитія, далматинская литература бывала не-рѣдко истинно поэтическимъ отраженіемъ жизни свободнаго и цвѣту-щаго Дубровника и далматинскихъ общинъ. Она дала доказательства замѣчательной умственной и поэтической производительности. Ея на-клонность прислушиваться къ народному содержанію принесла свой

ЛИТЕРАТУРА СОВСТВЕННО-ХОРВАТСКАЯ.

197

плодотворный результатъ въ трудахъ Качича-Мюшича: дубровницкая поэтическая школа сдѣлала для него доступнымъ народное творчество, внушила интересъ къ этому творчеству въ такую эпоху, когда европейская литература еще подчинялась ложному классицизму, смотрѣла свысока на поэзію и преданія народной массы, — и труды Качича стали первымъ шагомъ къ національному Возрожденію. Далѣе, учёность стараго періода, отъ Мавро Орбини до Катанчича, послужила введеніемъ къ новой научной разработкѣ славянской старины. Нако-нецъ, когда въ нашемъ столѣтіи возрожденіе сдѣлалось господствующимъ интересомъ славянскихъ литературъ, воспоминанія о славной дубровницкой эпохѣ стали для Сербо-Хорватовъ возбуждающимъ примѣромъ, и замѣчательная обработка языка въ ту эпоху послужила для современной литературы. Новая эпоха литературы западнаго сербскаго народа начинается тогда, когда центръ ея дѣятельности перенесенъ былъ къ Хорватамъ, и когда въ новой „иллирской“ литературѣ сталъ дѣйствовать панславизмъ, идея цѣлаго славянскаго возрожденія, а вмѣстѣ съ нимъ идея политическаго освобожденія и сербо-хорватскаго единства.

### 3. ЛИТЕРАТУРА СОВСТВЕННО-ХОРВАТСКАЯ.

Слѣдуетъ наконецъ упомянуть еще объ одной области сербо-хорватскаго племени, которая представляла отдѣльную литературную жизнь. Это—собственные Хорваты, жители австрійской провинціи, носящей ихъ имя.

Имя Хорватовъ, какъ выше замѣчено, въ старину распространялось очень далеко на земли Далмаціи; хорватскіе патріоты увѣрятьъ, что и теперь Далматинецъ, даже отдаленныхъ краевъ, называетъ себя Хорватомъ. Дѣйствительно, историческія обстоятельства дали большое распространеніе имени Хорватовъ, но въ тѣсномъ смыслѣ это имя принадлежитъ только одной вѣтви западнаго сербскаго племени,— собственнымъ Хорватамъ, занимающимъ особенно такъ-называемую провинціальную Кроацію¹).

1) Нарѣчіе собственныхъ Хорватовъ есть такъ-называемая «кайкавщина». Далматинская литература, о которой до сихъ поръ говорено, и которой также даютъ общковенно названіе «хорватской» (въ обширномъ смыслѣ), писана на другомъ, такъ-называемомъ «чакавскомъ» нарѣчіи, очень отличномъ отъ собственно-хорватскаго, и хотя отличномъ, но очень близкомъ къ такъ-называемому «штокавскому», или собственно-сербскому нарѣчію (босанско-герцеговинскому, и нынѣшнему литературному). Литературная история двухъ послѣднихъ нарѣчій довольно спутанная, именно вслѣдствіе ихъ топографической и филологической близости; начавшись въ XV столѣтіи на первомъ изъ нихъ, далматинская литература воспринимала потомъ различныя черты второго,—когда вмѣстѣ съ тѣсъ сербскій элементъ изъ Босны и Герцеговины надвигался въ хорватское Приморье.

Подробности объ отношеніяхъ этихъ нарѣчій см. у Ягича, Jihoslované,—Slovník Naučný, IV. 303—304, 306—311; и Даничича, въ «Гласникѣ», т. ІХ.

198

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

Хорватское нарѣчіе, въ тѣсномъ сміслѣ, не имѣло большой лите-
ратуры. Въ собственной Хорватіи не было тѣхъ благопріятныхъ условій
литературнаго развитія, какія были въ Далмаціи. Съ присоединеніемъ
къ Венгріи, она была отдѣлена отъ Далмаціи политически и имѣла
съ ней только слабая торговыя связи; отъ Сербіи отдѣлена была ре-
лигіей. Какъ въ Венгріи, языкомъ церкви, управленія, книги, обра-
зованности сдѣлалась латынь. Собственно хорватское нарѣчіе въ пер-
вый разъ является въ книгѣ въ XVI столѣтіи, когда къ Хорватамъ
и Хорутанамъ проникла реформація. Новое ученіе въ первое время
встрѣтило здѣсь усердныхъ послѣдователей и поддержку у сильныхъ
магнатовъ, такъ что хорватскіе послѣдователи реформаціи, во второй
половинѣ XVI столѣтія, могли сдѣлать попытки для религіознаго про-
свѣщенія народа. Однимъ изъ знаменитейшихъ покровителей этой
дѣятельности былъ графъ Юрій Зринскій (ум. 1603), который устро-
илъ хорватскую типографію въ своемъ имѣніи Недѣлишѣ, потомъ въ
Вараждинѣ (1570). Здѣсь архидіаконъ Михаилъ Бучичъ напѣчаталъ,
какъ говорятъ, „Новый Завѣтъ“, „Христіанское ученіе“ и проч., но
сколько именно онъ сдѣлалъ—неизвѣстно, потому что уже вскорѣ здѣсь
началось преслѣдованіе протестантства, и издания книги были ка-
жется совершенно истреблены іезуитской инквизиціей. Въ той же ти-
нографіи Иванъ Пергошичъ издалъ свой хорватскій переводъ „Вен-
герскихъ правъ“ (1574). Антонъ Врамецъ написалъ „Хронику“ (Люб-
ляпа 1578) и „Толкованіе на евангеліе“ и проч. Бучичъ открыто
принялъ и проповѣдовалъ калъвинизмъ; вмѣстѣ съ своими послѣдовова-
телями онъ подвергся преслѣдованію епископовъ и синодовъ, но на-
шелъ нѣкоторое покровительство въ терпимости императора Макси-
миліана II. Но при его преемникахъ дѣла приняли иной оборотъ:
сильнѣйшіе изъ венгерскихъ магнатовъ поднялись съ оружіемъ въ
рукахъ на защиту римской церкви, повое ученіе пало. Хорваты воз-
вратились къ католицизму; воспитаніе перешло въ руки іезуитовъ,
книжная дѣятельность также. Хорваты не имѣли своихъ типографій
до самаго конца XVII вѣка; къ половинѣ этого пѣка относятся но-
выя попытки литературы. Не много впрочемъ было писателей, ко-
торые обратили вниманіе на народный языкъ; между ними могутъ
быть названы: Петръ Зринскій, банъ хорватскій (1621—1671),
правнукъ знаменитаго сигетскаго героя Зрини, — который перевелъ

Далматинско-дубровницкіе писатели назвали свой языкъ различно: всего чаще «иллиприскимъ», по предположенію, что они—нотомки древнихъ Иллировъ, и «словин-скимъ» (т.-е. славянскимъ), даже просто «далматскимъ» и «дубровачкимъ»; употреб-лялось и названіе «хорватскій» по политической связи. Въ новѣйшее время, религіоз-ная враждебность католічества п православія еще больше спутала мѣстный народ; православные вообще зовутъ себя «Сербами», а католики (хотя тѣ же Сербы) «Лати-нами», даже «Шоками», принималъ прозвище, какимъ зовутъ ихъ православные Сербы, илп же тѣ и другие называютъ себя по мѣстностямъ.

ЛИТЕРАТУРА СОБСТВЕННО-ХОРВАТСКАЯ.

199

поэму, написанную его братомъ Николаемъ, первоначально по-венгер-
ски: „Adrianszkoga mora Sirena“ (Венеція 1660); Юрій Ратткай, из-
вѣстный больше своимъ латинскимъ сочиненіемъ: Memoria regum et
banorum regnum Dalmatiæ, Croatiæ et Slavoniæ (Вѣна 1652); Юре
Габделичъ (1599—1678), ієзуитъ, написавшій „Dictionarium vocabu-
lorum croaticorum“ и кромѣ того „Kerztchanzki navuk“, „Pervi otcza
nashega Adama greh“ (1674) и др.; но въ особенности Павелъ Рит-
теръ или Витезовичъ (около 1650—1713). Онъ снова устроилъ въ
Загребѣ типографію и оставилъ много латинскихъ и хорватскихъ со-
чиненій, — изъ послѣднихъ напримѣръ всемірную „Хронику“ (доведен-
ную потомъ Рафаемъ до 1744, Лавренчичемъ и Керчеличемъ
до 1762), поэму „Oddilenye Szigetzko“, воспѣвающую того же сигет-
скаго героя, „Хорватскую Сивиллу“, и наконецъ также хорватскій
словарь. Въ загребской библіотекѣ Сакцинскаго находится также по-
эма Витезовича, писанная босанско-хорватской кириллицей, въ про-
славленіе Петра Великаго, „съвернаго властелина“, котораго онъ же-
лалъ видѣть обладателемъ Царяграда и освободителемъ турецкихъ
христіанъ, и которому посвящали свои поэтическіе труды и другие
западно-сербскіе поэты ¹). Но стремленія Витезовича не имѣли успѣха;
число хорватскихъ писателей увеличивается уже только со второй по-
ловины XVIII столѣтія, и особенно въ началѣ нынѣшняго.

Не будемъ перечислять писателей — священниковъ, канониковъ и пр., писавшихъ религіозныя книжки и поученія, и упомянемъ еще работы по изученію языка. Названный выше Габделичъ составилъ уже хорватско-латинскій словарь (изд. въ Градцѣ 1670). Иванъ Белостекецъ (1595—1675) есть авторъ словаря латино-хорватскаго (изд. въ Загребѣ 1740). Андрія Ямбрешичъ составилъ словарь латино-хорвато-нѣмецко-мадьярскій, Загр. 1742.

Знаменитый Хорватъ Юрий Крижаничъ, выхавшій въ Россию въ
XVII столѣтіи и кончившій жизнь въ Сибири, принадлежитъ скорѣе къ
исторіи русской литературы. Къ хорватской исторіи его дѣятельность
принадлежитъ только какъ свидѣтельство широкой мысли, которая могла
возникнуть на этой почвѣ, а съ другой стороны какъ свидѣтельство от-
рицательное, что на родинѣ онъ не находилъ исхода для своихъ стрем-
леній. Это былъ первый сознательный панславистъ.

Особеннымъ толчкомъ къ возбужденію литературной дѣятельности
послужило то, что когда въ концѣ XVIII стол. въ Австріи правитель-
ственная латынь стала замѣняться нѣмецкимъ языкомъ, то у Венгровъ,

1) Rodosudje, iliti osudi iz imén prejasnoga etc. poglavnika i gospodina, gospodina Petra Aleksijevica, сага moskovskoga и проч. съ латинскими переводомъ: Geniticon sive fatum etc., въ стихахъ. См. Arkiv, кн. 5, 1859, стр. 141, 170. Стихотвореніе издано въ 1710, и хорватскій текстъ напечатанъ двумя азбуками — латинской и кирилловской. Перепечатано въ Чтен. Моск. Обш., 1862, кн. 2.

200

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

которые до тѣхъ поръ управляли и говорили по-латыни, явилась на-
ціональная ошпозиція, стремившаяся дать въ „венгерской коронѣ“ го-
сподство мадьярскому языку: такимъ образомъ Хорватамъ грозила
двойная опасность, и пробудился инстинктъ самосохраненія. Хорватскіе
депутаты на венгерскихъ сеймахъ страннымъ образомъ явились за-
щитниками латинскаго языка (чтобы устранить мадьярскій), а съ дру-
гой стороны это сопротивленіе выразилось оживленіемъ литературы.

На первомъ планѣ стоитъ здѣсь Тома Миклушичъ (1767—1833),
оцять католическій священникъ, образчикъ тѣхъ патріотовъ и народ-
ныхъ людей, какіе вообще бывали нерѣдко первыми дѣятелями сла-
вянскаго возрожденія. У него нѣтъ крупныхъ литературныхъ трудовъ,
но онъ работалъ чрезвычайно много, съ постоянной цѣлью—поднять
народное образованіе, пріучая къ чтенію и давая для этого чтенія
необходимѣйшія свѣдѣнія и крупныя, и мелкія. Онъ писалъ по-ла-
тыни и по-хорватски, и въ его сочиненіяхъ находятся чтенія изъ
евангелія, молитвенные книги, проповѣди, катихизисъ; столѣтній ка-
лендарь; хозяйственныя книги; сборникъ съ историческими свѣдѣніями
о Славянахъ и въ частности Хорватахъ, съ пословицами, списками
хорватскихъ писателей и проч.; трагедіи и комедіи; наконецъ, до-
машній лечебникъ и наставленіе какъ помогать отъ укушенія бѣше-
ной собаки. Онъ собиралъ и издавалъ старыя сочиненія, и вообще
неутомимо трудился для возвышенія народнаго языка и народнаго обу-
ченія. Въ такомъ же родѣ работалъ Брезовачкій (1754—1805), мо-
нахъ, писавшій веселые разсказы, комедіи и т. п. Далѣе, Мат. Ян-
дричъ (ум. 1828); Яковъ Лавренчичъ (род. ок. 1780), языкъ кото-
раго считается классическимъ; Доминъ Имбрихъ и т. д. Дѣятельно-
сти этихъ писателей помогло то обстоятельство, что ей оказывали по-
кровительство загребскіе епископы, въ особенности Максимиланъ Вер-
ховацъ (1752 — 1828), самъ отчасти писатель, возбуждавшій (между
прочимъ въ особомъ возвданіи 1813 г.) къ собиранію старыхъ книгъ
и изученію народнаго быта и поэзіи.

Въ третьемъ десятилѣтіи для дѣятельности хорватскихъ писателей
наступила новая пора, когда литература готовилась стать дѣйстви-
тельнымъ отраженіемъ и орудіемъ общественности, а вмѣстѣ съ тѣмъ
вышла изъ ограниченныхъ предѣловъ мелкаго областного нарѣчія.
Хорватскіе писатели, между которыми на первомъ планѣ дѣйствовалъ
докторъ Л. Гай, выбрали своимъ литературнымъ языкомъ тотъ, на
которомъ развивалась старая западно-сербская литература, и ихъ дѣя-
тельность пріобрѣла значеніе, важное для цѣлаго сербскаго міра и за-
паднаго, и восточнаго. Собственно хорватское нарѣчіе предоставлено
было своей судьбѣ: на немъ только изрѣдка появляются книги для
простого народа. Серьёзные вопросы политики и общественной жизни

НОВАЯ СЕРБСКАЯ ЛИТЕРАТУРА.

201

выражаются на новомъ литературномъ языке, которому дали тогда
названіе „иллирскаго“, — долженствовавшее соединить всѣ частныя
отрасли не только западнаго, но и восточнаго сербскаго племени въ
одно національное цѣлое ¹).

### 4. НОВАЯ СЕРБСКАЯ ЛИТЕРАТУРА.

Первые признаки литературнаго возрожденія у восточныхъ, право-
славныхъ Сербовъ, являются съ политическими событиями конца XVII
и начала XVIII вѣка, когда по крайней мѣрѣ одна часть сербскаго
племени, а на время и самая Сербія, освободились отъ турецкаго ига.
Возрожденіе утверждается прочно, когда въ началѣ нынѣшняго сто-
лѣтія возстаніе и политическое освобожденіе Сербіи (хотя и неполное)
дали ему опору народной свободы. Признаки возрожденія обнаружились
стремленіемъ къ основанію школъ, уже въ новомъ направленіи; за-
тѣмъ движеніе начинаетъ примыкать къ идеямъ XVIII вѣка; отго-
лоски европейскаго освободительнаго движения явились рядомъ съ про-
явленіями народнаго самосознанія, и въ ХІХ вѣкѣ сербская litera-
tura устанавливается довольно прочно. Цѣлое племя все еще оста-
валось раздѣленнымъ: хорватское возрожденіе возникало независимо
отъ сербскаго, — оба относились ревниво другъ къ другу, заявляя при-
тязаніе на исключительное господство въ сербо-хорватскомъ мірѣ; но
съ послѣднихъ десятилетій между ними начинается сближеніе, кото-
рое можетъ обещать по крайней мѣрѣ національно-образовательное
объединеніе этого міра.

Политическія обстоятельства съ конца XVII вѣка были таковы.
Войны Австріи съ Турціей дали Сербамъ надежду освобожденія отъ
ига; Сербы могли быть важными союзниками для Австріи, и по своимъ
политическимъ соображеніямъ Австрія въ 1690 вызвала переселеніе
нѣсколькихъ десятковъ тысячъ семействъ Сербовъ изъ Старой Сербіи
въ австрійскія владѣнія, вмѣстѣ съ патріархомъ печскимъ, Арсеніемъ
Черноевичемъ; въ 1737 произошло другое переселеніе. Въ 1716 году
началась новая война съ Турціей, и по миру Пожаревацкому (1718)
Сербія до Ниша перешла во власть Австріи, хотя впрочемъ только
лѣтъ на двадцать. Австрія не сдержала обѣщаній, данныхъ Сербамъ
при ихъ переселеніи; послѣдній „десотъ“ сербскій, Юрій Бранковичъ,

¹) Для полноты нужно упомянуть еще о маленькой литературѣ особаго отдѣла этого племени, венгерскихъ Хорватовъ, т.-е. живущихъ въ Венгрии внес собственной Хорватіи. Ихъ наречіе не вездѣ одинаково, такъ какъ видоизмѣнилось различно по сосѣдству съ Хорутанами и Словаками. Оторванные отъ главнаго племени, они къ удивленію еще сохранаютъ свою національность. Съ половины XVIII вѣка и для нихъ издано было нѣсколько книгъ, религіозно-нравоучительныхъ и разсказовъ. Объ ихъ поселеніяхъ и книжности, см. Ягича, Jihoslov. 291. 351.

202

СЕРВО-ХОРВАТЫ.

составлявшій планы освобожденія своей родины отъ Турокъ, авторъ упомянутой прежде лѣтописи, умеръ въ заточеніи въ Эгерѣ (Хебѣ) въ Богеміи, 1711. Находятъ, что самое оставленіе Сербами ихъ родины, Старой Сербіи, было для этой родины бѣдствіемъ, такъ какъ непосредственно по ихъ уходѣ Старая Сербія занята была Албанцами, чтò впослѣдствіи должно было затруднить возвращеніе исторической территоріи сербскому племени;—но, какъ бы то ни было, худо не обошлось безъ добра. Въ Австріи нашлись для Сербовъ условія существованія, которыхъ все-таки нельзя было сравнивать съ турецкими. Сербы встрѣтили здѣсь совсемѣмъ иной гражданскій бытъ, встрѣтили западную школу и побужденія основать собственную. Въ 1708 году сербскій митрополитъ Исаія Дьяковичъ уже просилъ австрійское правительство о заведеніи для Сербовъ школы и типографіи; другой митрополитъ, Моисей Петровичъ, устроилъ въ своемъ домѣ въ Бѣлградѣ славянскую школу и вызвалъ учителей изъ Россіі. Преемникъ Моисея, Викентій Петровичъ, основалъ въ 1733 году школу въ Карловцахъ, и для нея опять были притлашены русскіе учителя изъ Кіева. Сербскіе народные „соборы“ также говорили о необходимости школъ, которые и дѣйствительно стали возникать и въ другихъ городахъ. Возвращеніе (собственной) Сербіи подъ турецкую власть въ 1739, нанесло ударъ этимъ предпріятіямъ, но не уничтожило ихъ. Между 1740—50 основана была „духовная коллегія“ въ Новомъ-Садѣ, первымъ ректоромъ которой былъ одинъ изъ возванныхъ русскихъ учителей, Эмануилъ Козачинскій.

Еслибы искать первыхъ начатковъ позднѣйшаго сербскаго возрожденія, они могутъ быть указаны именно въ этомъ основаніи школъ, прервавшемъ долгую умственную и литературную неподвижность. Но переходъ къ новому порядку вещей и идей совершился не вдругъ. Первыя заботы были направлены какъ нѣкогда на чисто церковное обученіе, и здѣсь, какъ мы видѣли относительно Болгаръ, опять дѣйствовала старая литературная взаимность. Русскіе, собственно кіевскіе, дали Сербамъ первыхъ учителей изъ кіевской школы, вѣроятно и самые школьные порядки; отъ Русскихъ шли церковныя и учебныя книги. Своей типографіи Сербы добились не скоро; до 1771 въ цѣлой Австріи не было ни одной кирилловской типографіи. Въ 1755 карловацкій митрополитъ Павелъ Ненадовичъ перепечаталъ грамматику Мелетія Смотрицкаго, но долженъ былъ сдѣлаты это въ Молдавіи, въ Рымникѣ; въ 1758 основалась кирилловская типографія въ Венециі; наконецъ въ 1771 устроена была казенная типографія въ Вѣнѣ, перешедшая вскорѣ въ частныя руки, а въ 1796 доставшаяся университету въ Пештѣ. До самого 1830 года это была единственная сербская типографія въ Венгріи.

СЛАВЕНО-СЕРБСКАЯ ШКОЛА.

203

Такимъ образомъ къ Сербамъ перешла та школа, какая была тогда
въ Кіевѣ, то-есть церковно-схоластическая и латинская. Въ самой Рос-
сіи кіевская школа была первой представительницей образованія и
учености, къ которой съ половинъ XVII вѣка обратилась сама Москва.
Схоластическо-латинская школа стала и у Сербовъ такимъ же пере-
ходомъ отъ старой церковной книжности къ новому образованію, какъ
была въ самой Россіи, и преимущественно церковный характеръ ея
съ другой стороны пришелся къ обстоятельствамъ: какъ въ южнон
Россіи кіевская школа доставила оружіе для борьбѣ съ католиче-
ствомъ, такъ это оружіе понадобилось и Сербамъ, когда, поселившись
въ Австріи, они встрѣтились съ притязаніями католицизма въ земляхъ
австрійскихъ и венгерскихъ. Сербскія школы и „коллегіи“ именно
должны были доставлять обученныхъ священниковъ и учителей. Въ
шестидесятихъ годахъ XVIII вѣка Сербъ стали отправляться въ вѣн-
скій университетъ, и уже вскорѣ мы видимъ любопытныі фактъ, что
представители новаго сербскаго образованія выuszваются въ Россию:
такъ былъ вызванъ извѣстный дѣятель Екатерининской комиссіи о на-
родныхъ учлищахъ, О. И. Янковичъ-де-Миріево, авторъ извѣстной
книги „О должностяхъ человѣка“; юристъ-профессоръ Терланчъ, и
проч. ¹).

Подъ вліяніемъ русскихъ учителей, школьнаго порядка, церков-
ныхъ книгъ, новая книжность, возникавшая у Сербовъ, складывалась
по тому же образцу. Сознавая, что языкъ церковныхъ книгъ въ ру-
кописяхъ сильно измѣненъ подъ вліяніемъ народнаго, и испорченъ
отъ переписки, сербскіе книжники искали настоящаго славянскаго
языка въ русскихъ книгахъ (гдѣ старый славянскій языкъ былъ измѣ-
ненъ подъ вліяніемъ русскаго), и языкъ церковныхъ книгъ выбрали
своимъ литературнымъ языкомъ. Сначала они иногда просто перепе-
чатывали русскія книги, какъ грамматику. Смотрицкаго, книги бого-
словскія и церковно-поучительныя; потомъ и переводили сочиненія
русскихъ проповѣдниковъ XVII — XVIII вѣка съ „россійскаго“ (или
„московскаго“) языка на „славено-сербскій“. Этотъ „славено-сербскій“,
смѣсь русско-церковнаго съ сербскимъ, очень долго держался у Сер-
бовъ въ качествѣ литературнаго языка; православные сербскіе книгини,
какъ у насъ поклонники „стараго слога“ и любители славянскаго языка,
считали народный языкъ слишкомъ низкимъ для книжной мудрости.
Положеніе ихъ было странное, когда имъ приходило очень естественное
желаніе пользоваться литературой своихъ католическихъ единоплеменни-
ковъ, давно писавшихъ на народномъ языке. Такъ въ 1793 изданъ былъ

¹) Ср. Григоровича, Объ участіи Сербовъ въ нашихъ общественныхъ отно-
шеніяхъ. Одесса, 1876. Французская прибавка де-Миріево — во веćсѣ XVIII столѣ-
тія—означаетъ, что родъ Янковичей шелъ изъ села Миріева въ Славоніи.

204

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

церковными буквами „Сатиръ“ Рельковича, въ 1803 „Аждая Седмоглава“ Вида Дошена и др.: первый былъ „преведенъ на просто сербскій языкъ“, т.-е. въ сущности наоборотъ: просто сербскій языкъ Рельковича передѣланъ на книжный „славено-сербскій“; о книгѣ Дошена сказано, что она „пречищена съ далматинскаго языка на славено-сербскій“. Изъ этого положенія возникъ потомъ долго длившійся споръ о литературномъ языкѣ, когда Вукъ Караджичъ явился защитникомъ чистаго народнаго языка; по его идеямъ, литература лишь тогда могла получить живое народное значеніе, когда заговоритъ живымъ народнымъ языкомъ,—чего никакъ не хотѣли допустить его противники изъ „славено-сербской“ школы.

Литература началась, какъ мы видѣли, прямымъ повтореніемъ русскихъ церковно-поучительныхъ книгѣ. Съ основаніемъ школъ стали являться учебныя книги—буквари, руководства „славенскаго правовченія“ и „краснорѣчія“, гдѣ славенскій считался сербскимъ (Зах. Орфелина, Ст. Вуяновскаго, Авр. Мразовича и др.), затѣмъ другіе учебники, наконецъ разныя книги для серьёзнаго и легкаго чтенія, болѣе или менѣе случайно являвшіяся въ переводахъ съ другихъ языковъ или въ собственныхъ произведеніяхъ сербскихъ писателей. Затѣчательнѣйшимъ писателемъ славено-сербской школы прошлаго вѣка былъ извѣстный историкъ Юаннъ Раичъ (1726—1801). Родомъ изъ Карловца въ Срѣмѣ, изъ бѣдной семьи, онъ учился въ австрійскихъ школахъ, сначала въ низшей у іезуитовъ, потомъ въ евангелическомъ лицеѣ и наконецъ въ кіевской академіі. Впослѣдствіи онъ еще разъ былъ въ Россіи, и въ Кіевѣ задумалъ написать исторію своего народа. Чтобы собрать источники, онъ отправился въ 1758 на Аөонъ, въ Хилендарскій монастырь, но невѣжественные и подозрительные монахи не дали ему свободно пользоваться библиотекой. Воротившись домой, онъ съ 1759 года занималъ разныя учительскія должности, въ 1772 пошелъ въ монахи, сдѣланъ былъ вскорѣ архимандритомъ Ковыльскаго монастыря, и несмотря на то, что ему нѣсколько разъ предлагали архіерейство, онъ остался въ своемъ санѣ до самой смерти. Онъ не былъ глубокимъ ученымъ, но былъ писателемъ чрезвычайно трудолюбивымъ, и главное его сочиненіе: „Исторія разныхъ славенскихъ народовъ, наипаче же Болгаръ, Хорватовъ и Сербовъ“ и проч. (Вѣна, 1794—95, 4 ч., съ прибавленіемъ). Первая часть была въ 1795 перепечатана въ Петербургѣ, но перепечатка остальныхъ запрещена (не знаемъ, почему дѣлалось изданіе и почему запрещено). Передъ тѣмъ, въ 1793 году Раичъ перевелъ съ нѣмецкаго краткую исторію сербскихъ королевствъ стараго времени. Наконецъ, ему принадлежитъ сборникъ церковныхъ поученій, переведенныхъ съ русскаго, гдѣ онъ повидимому чувствовалъ необходимость больше приблизиться къ на-

ДОСИЕЙ ОБРАДОВИЧЬ.

205

родному языку. Остались наконецъ нѣ которыя неизданныя его сочиненія. Его „Исторія Славенскихъ народовъ“ долго имѣла читателей, по нѣ которымъ подробностямъ доселѣ сохраняетъ цѣну, и вообще любошытна какъ первая въ новой сербской литературѣ попытка ревставрациі историческихъ преданій ¹).

Какъ ни мало было вообще въ произведеніяхъ славено-сербской школы того, что именно было нужно для начинающегося народнаго образованія, эти книги имѣли, какъ говорятъ, чрезвычайный успѣхъ. „Народъ,— чему едва можно повѣрить,— принялъ эти сочиненія, которые не понималъ ни по содержанію, ни по языку, съ безграничной любовью и считалъ ихъ сокровищемъ націи; у кого была какаянибудь изъ нихъ, тотъ сохранялъ ее, какъ сивильскую книгу“ ²). Это объясняется инстинктивнымъ ожиданіемъ образованія, цѣна котораго бываетъ понятна для свѣжаго народа. Славено-сербскій стиль, хотя и былъ не совсемъ понятенъ, напоминалъ однако церковную старину. Если первые писатели дѣйствовали не всегда удачно, это объяснялось и новостью дѣла, и тѣмъ, что истинная дорога народнаго писателя угадывается только талантомъ или по крайней мѣрѣ сильнымъ, на себѣ испытаннымъ, сознаніемъ народной потребности.

Представителемъ такого сознанія явился замѣчательный, чрезвычайно оригинальный человѣкъ, съ котораго собственно и беретъ свое начало новая сербская литература. Это былъ знаменитый въ исторіи сербскаго возрожденія Доснеей Обрадовичъ (1739—1811). Въ удивительной біографіи этого чисто-народнаго человѣка какъ будто отразились и инстинктивное сильное исканіе широкаго просвѣщенія, и степни развитія самого народа. Имя Доснея было монашеское; собственно его звали Димитрій. Онъ былъ родомъ изъ Чакова, въ Темешварскомъ Банатѣ. Еще ребенкомъ онъ осиротѣлъ, и его взялъ къ себѣ дядя, который хотѣлъ вучить его, чтобы сдѣлать священникомъ. Мальчикъ очень скоро внучился грамотѣ и очень скоро перечиталъ всѣ книги, какія нашлись въ мѣстечкѣ, — разумѣется книги церковныя. Житія святыхъ произвели на мальчика такое сильное впечатлѣніе, что онъ рѣшилъ выбрать себѣ карьеру святого. Въ Чаковѣ не было однако нужной для этого „пустыни“, и мальчикъ, прослышавъ, что пустынь много въ Турціи, ушелъ изъ дому съ монахомъ Дечанскаго монастыря, который взялъ его съ собой. Дядя успѣлъ нагнать странниковъ, вернулъ мальчика домой, и отдалъ его учиться ремеслу въ Темешварѣ. Димитрій и здѣсь нашелъ себѣ товарища и въ 1753 уѣхалъ съ нимъ тайно въ Хоповскій (или Оповскій) мона-

¹) О Ранчѣ, Шафарикъ, Gesch. der südslaw. Lit. III, 304, 419; краткая авторбіографія Ранча въ «Гласникъ» I.

²) Subbotić, Grundzüge, стр. 8.

206

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

стырь на Фрушкой-Горѣ ¹). Игуменъ Милутиновичъ принялъ маль-
чика, думая сѣдѣлать его своимъ ученикомъ,— но увидѣвъ, что маль-
чикъ читаетъ всякия книги лучше его самого, хотѣлъ прогнать его,
изъ опасенія насмѣшекъ; но мальчикъ былъ ласковый и предан-
ый, и игуменъ оставилъ его. Димитрій продолжалъ читать аске-
тическія книги, постился до изнеможенія, и черезъ годъ былъ по-
striженъ въ монахи подъ именемъ Досиѣея, и вскорѣ посвященъ въ
дьякона. Черезъ три года Милутиновичъ былъ назначенъ игуменомъ
въ другой монастырь и на прощанье съ Досиееемъ подарилъ ему,
хотя самъ былъ обѣденъ, пятнадцать дукатовъ, совѣтуя ему отпра-
виться въ Кіевъ и Москву. Досией не послѣдовалъ совѣту, но не
остался и въ Хоновскомъ монастырѣ, къ которому его уже ничто не
привязывало. Онъ тайкомъ ушелъ изъ монастыря... Здѣсь начинаются
его многолѣтнія, безпокойныя, но исполненныя труда и любознатель-
нихъ исканій странствованія. Онъ ушелъ сначала съ однимъ Хорва-
томъ въ Загребѣ, гдѣ выучился по-латыни, прожилъ потомъ года три
въ Далмаціи, гдѣ жилъ частными уроками, которые вообще стали его
средствомъ къ существованію. Нотомъ онъ задумалъ отправиться на
Аоонъ, куда влекли его слухи о преподаваніи извѣстнаго Евгенія Бул-
гариса. Но болѣзнь задержала его въ Которѣ (Каттаро); здѣсь онъ
прожилъ нѣсколько времени, былъ посвященъ во священники черно-
горскимъ владыкой и опять вернулся въ верхнюю Далмацію. Здѣсь
онъ перевѣръ съ церковнаго языка на обыкновенный сербскій пропо-
вѣди Юанна Златоуста, которые имѣли чрезвычайный успехъ и усердно
списывались (около 1778). Нотомъ онъ отправился все-таки на Аоонъ,
но ему не удалось слышать Булгариса, который ушелъ съ Аона отъ
раздоровъ тамошияго монашества. Досией рѣшилъ отправиться въ
Смирну, гдѣ училъ Грекъ Иероей, который, услышавъ, изъ какой
дами пришелъ къ нему этотъ ученикъ, пріютилъ его въ своемъ домѣ.
Здѣсь Досией вышелъ три года, предавшись своему учению, но дол-
женъ былъ оставить Смирну, когда война Россіи съ Турціей сѣдѣлала
его жизнь тамъ небезопасной (его считали за русскаго священника).
На дорогѣ, черезъ Грецію, спутникъ его, Грекъ, также ученикъ Иеро-
фея, заболѣлъ и Досией проводилъ его до дому, и попалъ въ Алба-

1) Фрушка-Гора есть горный, покрытый густыми лѣсами, красный уголокъ въ Срѣмѣ между Дунаемъ и Савой; здѣсь находится двѣпадцать сербскихъ монастырей. Когда Сербы переселились въ Австрию въ концѣ XVII вѣка, они выразили свою привязанность къ старой родинѣ тѣмъ, что отдѣлили часть своей новой земли и повсямили ее національнымъ восноминапіямъ. Это была Фрушка-Гора: здѣсь эмигранты построили церкви и монастыри и назвали ихъ именами оставленныхъ на родинѣ; сюда перенесли они свои немногія сокровища; останка послѣдняго сербскаго царя Лазаря, нѣкогда лежавшіе въ монастырѣ Раваниецъ, переснесены были въ Новую Ра- ванницу, на Фрушкой-Горѣ. День Косовской битвы («Видов дан», 15 юня) празд- нуется какъ годовщина царя, и привлекаетъ сюда тысячи богомольцевъ.

ДОСИБЕЙ ОБРАДОВИЧЬ.

207

нію; здѣсь онъ прожилъ цѣлый годъ, и въ отплату за гостепріимство,
принялся, по обыкновенію, за обученіе молодыхъ Албанцевъ. Онъ по-
сѣтилъ разные края Албаніи, выучился скипетарскому языку и даже
нѣчто написалъ имъ кирилловскими буквами, чтō Албанцевъ очень
изумило. Отсюда Досисей отправился въ Корфу, гдѣ занимался чтě-
ніемъ греческихъ и латинскихъ классиковъ, затѣмъ черезъ Венецію
и Тріестъ въ Вѣну, гдѣ въ теченіе шести лѣтъ обучалъ сербское и
греческое юношество, и самъ занимался французскимъ, нѣмецкимъ и
итальянскимъ языками и литературой. Далѣе, онъ предпринялъ новое
странствіе—черезъ Италію въ Царыградъ, гдѣ училъ греческихъ куп-
цовъ французскому и итальянскому языкамъ; отсюда моровая язва за-
ставила его уйти въ Молдавію, потомъ черезъ Львовъ въ Лейпцигъ
и Галле, гдѣ онъ былъ воспитателемъ двухъ учившихся тамъ Руму-
новъ, и самъ, хотя ему было уже за сорокъ лѣтъ, записался въ уни-
верситетъ и слушалъ прилежно философію, істетику и теологію. Видя
здѣсь такое богатство науки, такое множество любознательнаго юно-
шества, онъ горевалъ о томъ, что его любезные Серты и Албанцы,
живя въ благословенной странѣ, лишены науки и образованія. Но,
человѣкъ дѣла, онъ не остановился на однихъ печальныхъ размышле-
ніяхъ; прослушавъ, что въ Лейпцигѣ печатаютъ по-русски, онъ пере-
селился туда съ своими воспитанниками, намѣревалсь напечатать у
Брейткопфа гражданскими буквами первую сербскую книгу. По тому
времени, когда въ сербской книжности господствовала славено-серб-
ская школа и церковное направленіе, это было смѣлое предпріятіе,
которое могло навлечь ему много враговъ между тогдашними книж-
никами. Но имъ владѣла мысль передать соотчичамъ свои жизненные
опыты и знанія. Въ 1783 году онъ издалъ „Животъ (жизнь) и При-
ключенія“, написанныя очень занимательно; въ 1784 „Совѣты здра-
ваго разума“. Съ этихъ двухъ книгъ начинается настоящая сербская
литература—обращенная прямо къ народу, занятая его насущными
нуждами и приносившая въ помощь имъ глубокую любовь къ наукѣ
и гуманное чувство. Но его странствія еще не кончились: черезъ годъ
онъ отправился въ Англію, не зная ни слова по-англійски, встрѣтилъ
и тамъ гостепріимнаго человѣка, выучился языку и читалъ англій-
скихъ классиковъ. Затѣмъ, чтобы набрать денегъ дляданія новой
книжки, онъ поселился въ Вѣнѣ и опять давалъ уроки. Въ 1788, у
того же Брейткопфа вышла большая книга: „Езопове и прочихъ раз-
нихъ баснотворцевъ... садъ први редъ съ наравоучителними полезними
изяснѣніями и наставлѣніями издате и сербской юности посвећене
Басне“. Въ томъ же году онъ былъ въ Россіи, гдѣ хотѣлъ посѣтить
своего единоземца генерала Зорича, въ 1789 сложилъ пѣсню на взя-
тие Бѣлграда, въ 1793 издалъ въ Вѣнѣ „Собраніе нравоучителныхъ

208

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

вещей“, и въ 1802 поселился въ Венеціи, гдѣ сербскіе купцы дали ему пенсію (въ 2000 гульд.), чтобы онъ могъ спокойно работать для своего народа. Съ 1807 онъ поселился въ Бѣлградѣ, гдѣ былъ учителемъ дѣтей Карагеоргія и вмѣстѣ сенаторомъ, и въ особенности управлялъ школьными дѣлами. Въ 1811 онъ умеръ. Послѣ его смерти издано было много другихъ трудовъ Досиеве Обрадовича; въ 1818 Соларичъ издалъ его „Мезимца“, въ 1829 Магарашевичъ его „Письма“ и т. д. ¹).

Имя Досиеве Обрадовича осталось однимъ изъ славнѣйшихъ именъ сербской литературы, какъ перваго истинно народнаго писателя и начинателя современной сербской образованности въ народномъ смыслѣ. По своему пониманію народной жизни и ея потребностей и даже по литературной формѣ, Досиевой дѣйствительно стоитъ во главѣ всѣхъ послѣдующихъ писателей. Великая заслуга его была въ томъ, что онъ первый указалъ на дѣлѣ, какъ и чтó слѣдовало писать для сербскаго народа. Вышедши самъ изъ этой среды, онъ всегда остался близокъ къ народной жизни, зналъ ея нужды и недостатки, и понимая, съ чего нужно начать развитіе народныхъ понятій, сталъ говорить тѣмъ языкомъ, который былъѣвполнѣ доступенъ для массы: народъ не понималъ церковнаго языка, и чтобы дѣйствовать на него, нужно было говорить его языкомъ, да и не то только, чтó народъ могъ найти въ своихъ старыхъ книгахъ. Обрадовичъ дѣйствовалъ въ этомъ случаѣѣвполнѣ сознательно. Правда, въ его языке есть еще остатки старой манеры, но въ цѣломъ онъ былъ безъ сомнѣнія народенъ, какъ никто изъ его предшественниковъ. И дѣло было вовсе нелегко, потому что Досиевою приходилось бороться съ упорными предразсудками. Въ своихъ „Совѣтахъ здраваго разума“ Досиевой Обрадовичъ разсказываетъ, между прочимъ: „Когда мой игуменъ увидѣлъ, что я держу въ рукѣ книжку, напечатанную гражданскими буквами, то прямо сказалъ мнѣ, что если я не буду остерегаться такихъ книгъ, то потеряю и тѣ крохи разума, какія есть. Развѣ ты не видишь (говорилъ игуменъ), что въ этой книгѣ половина латинскихъ буквъ, и развѣ ты не знаешь, что всякая книга, въ которой есть хоть одна латинская буква, поклята, и что съ тѣхъ поръ, какъ начали выходить эти книги, люди начали ſсть улитокъ... Свѣтъ могъ бы стоять нѣсколько сотъ лѣтъ дольше, если бы вы такими книгами не привели его на край погибели“. Въ своихъ письмахъ и автобіографіи Досиевой разсказываетъ любопытную исторію своихъ странствій и своихъ патріотическихъ стрем-

¹) Полное собраніе сочиненій Обрадовича сдѣлано было въ Бѣлградѣ Григ. Во-заровичемъ, въ 10 частяхъ, 1833—36, 1845. Нотомъ вышло еще нѣсколько изданій, между прочимъ въ Новомъ-Садѣ, 1850, Медаковича; но бѣлградское изданіе считается лучшимъ.

ДОСИЕЙ ОБРАДОВИЧЪ.

209

леній. Онъ все больше убѣждался въ необходимости науки для своего народа, горевалъ о его невѣжествѣ и рабствѣ, мечталъ объ его освобожденіи отъ ига и соединеніи въ одну крѣпкую землю. Это былъ прямой и непосредственный начинатель сербскаго возрожденія.

Вотъ нѣ сколько выдержекъ, расующихъ отчасти характеръ этого народнаго христіанскаго моралиста и патріота.

Въ «нравоученіи» къ баснѣ: «Ластавица и проче птице», Досией Обрадовичъ разсказываетъ,—замѣтимъ, въ 80-хъ годахъ прошлаго столѣтія:

«Я самъ различне напіе желіо и искао познати; а на властито нашу Славено-Сербску одъ Баната до Албаніе. У Сербіи, у Босни, у Славоніи, у Далмаціи и Ерцеговини, свуда э у селяни ови кралѣвства, характеръ во обще еднакъ; као дасу, како и есу, една фамилія. Гди годъ добро стое. ту су великолушни, страннолюбивн, мужественни, пощени (т.-е. почтенны), на добро склонни, и здравимъ то есть общимъ человѣческимъ разумомъ одарени; а притомъ и трудолюбиви. Гди се годъ измѣтьу себе у комшплуку мрзе, то по найветьой части процисходи изъ тога, що су неки греческога и неки римскога закона и напичу едни друге съ коекакви ружни п презрителними именами; први фторе зову, или шокци или буніевци или римці или латини. А ови оне, власи, ркатьи и шизма-тици: А честно, свето и братско име христян то свакъ само за се држи; или ако кадъ една страна другу назове крштъани, или риштъани (т.-е. христіане), то се за особпту милость и учтивость твори и држи; и по несрѣтьи (т.-е. несчастью) врло редко бива»... Этого бы не было, замѣчаетъ онъ, если бы священство съ объ-ихъ сторонъ было «добровоспитано»; оно открыло бы народу очи и объясніло бы ему святую евангельскую науку любви и мира. И теперь мы уже видимъ милость промысла: турецкая власть падаетъ, а христіанская вездѣ возвышаетън. «Сербія, Босна и Ерцеговина избавитьсе съ временомъ отъ турака и ослободити: али, ако народъ у овимъ земляма не почне отресати одъ себе суевѣріе и неизкорени ону древню и богомрску вражду и мрзость за законъ (т.-е. религіозную вражду); они тьеду сами себе бити турци и мучители». (Басне, Лейпц. 1788, стр. 305—6).

Изъ этого видно, что Досией Обрадовичъ понималъ вещи весьма разумно, какъ многіе не понимаютъ ихъ и до сихъ поръ.

Въ автобіографіи Обрадовичъ разсказываетъ, какъ мечталъ онъ въ молодости объ ученѣй и какъ онъ собирался для этого въ Россию. Одинъ умный старецъ-монахъ, хотя самъ неученный—по имени Өедоръ Милютиновичъ—убѣждалъ его предпочтѣе науку калугерству (монашеству).

«Колико самъ я простъ и неучень—говорилъ этотъ старецъ—мені е милие видити ученогъ младога Раича, него четири вселѣнска патріарха, кои би били без Науке као я, видно си га како е младъ и без браде; али кадъ стане беседити, ми сви с великимъ брадама гледамо га као дасмо из дивіетъ вилаета дошли... Вѣруй ми, мой синко! кадъ годъ чуемъ младога Раича да беседи, уздишемъ за моіомь младоштьу и да имамь какву власть, све би ове наше манастире у школе и у училища преображію. За то послушай ти мой последник совѣтъ: извади из главе то твое светиниченѣ; я ти задаемь мою србску вѣру да из тога нетье нища бити (т.-е. ничего не выдетъ); тражи науку и гладующи, и жеднѣтьи, и наго-

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

14

210

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

тують. Я ти више желимь, да у едномь маломь сеоцу будешь мале деце
учитель него у Опову игумань или архимандрить»...

Этотъ старецъ прославлялъ Петра Великаго, который ввелъ науки
въ свое царство и чрезъ то пріобрѣлъ себѣ безсмертное вмя «паче всѣхъ
земледержевшъ», и просилъ Бога, чтобы онъ чаще производилъ на свѣтъ
такихъ «человѣколюбивыхъ цезарей и цезарицъ», которые бы могли «сву
Европу, Сербію, Босну и Херцеговину, наши стари мило отечество, Бол-
гаріу, Греціу и остале божіемь раю подобне землѣ од Тиранства, Глу-
пости и Варварства пзавити и освободити.»

Эти мнѣнія перенялъ отъ почтеннаго старда и Доспей. Въ своей
автобіографіи онъ разсказываетъ о томъ, какія возраженія встрѣчала
его дѣятельность, будто нарушавшая народную старину понятій,—и вос-
клицаетъ: «За що да не почнемо разумно и свободно као словесни люди
мислити? За що да не дрзнемо и да се неусудимо полезніе неполезніему
предъпочтавати? Доклетье срочни наши у старой простоти лежати?...
Защо, како се що почне противъ стари, плесниви и зартѣати обичая
чинити нама да вичу: пропадосмо! пропаде православіе... Отье ли пра-
вославіе пропасти ако не буде вѣровати да има вампира, да има вещица
(т.-е. колдуньи), да пма врачарица, и по воздуху митарства?... Отье ли що
найманѣ вреда благочестію и православію бити, ако калугера настане, кои
нису ничимь, развѣ цримь алинама, нежендбомь и пменомь калугери?
Не бпли много полезніе и болѣ било и за православіе и за народъ, да
се сви манастири у школе и у училища преобрате?... Правда и пстина
може ли православію бити противна?... За що смо друго примили одь
Бога разумь и словесность развѣ да се шнима служимо всегда, мислеты
и разсуждавająты?... (Животъ и приключенія Димитріа (Досиєева) Обра-
довича, Лейцц. 1783, стр. 109—120).

Изъ приведенныхъ выписокъ видно, что мнѣнія Обрадовича сло-
жились въ духѣ тогдашней литературы „просвѣщенія“: онъ проникся
ея гуманнымъ освободительнымъ содержаніемъ—знаменательный фактъ,
который и сдѣлалъ Обрадовича явленіемъ чрезвычайно характеристи-
ческимъ. Онъ началъ въ ранніе годы съ полной непосредственности
народнаго быта и преданія; въ теченіе своихъ долгихъ странствій,
ученія и наблюденія какъ будто выносилъ на себѣ всѣ ступени раз-
витія, какія нужно было пройти народу; въ концѣ онъ является че-
ловѣкомъ новаго порядка идей, оставаясь человѣкомъ народа, хотя
его новыя мысли далеко уже не сходились съ тѣмъ, чтѣ другіе счи-
тали (и чтѣ обыкновенно считается) народнымъ взглядомъ. Дѣло въ
томъ, что Досиєей отвергалъ въ этомъ взглядѣ то, чтѣ было въ немъ
остаткомъ простодушнаго или злостнаго невѣжества и исключитель-
ности; онъ понималъ, что многое въ народныхъ понятіяхъ есть про-
сто слѣдствіе тѣсноты народной мысли, недостатка знаний, и никакъ
не думалъ, чтобы это незнаніе—слѣдствіе давняго гнета и бѣдности—
могло считаться неизмѣннымъ свойствомъ народной жизни и мысли ¹).

¹) Въ нашемъ XVIII столѣтіи люди того направленія, какъ Доспей, являлись
въ высшемъ классѣ, и отсюда было выведено извѣстной школой, что все образова-

ДОСИЕЙ ОБРАДОВИЧЪ.

211

Онъ настаивалъ на необходимости образованія, осуждалъ старые предразсудки, защищалъ вѣротерпимость, указывалъ для своего народа цѣль — сравняться съ просвѣщенными народами Европы. Проповѣдь его не обошлась безъ ожесточенной вражды, прежде всего отъ духовенства и монашества; доходило до того, что непріятели Досиея жгли его книги, такъ что онъ стали очень рѣдки; но съ другой стороны, эти книги, писанныя просто и вразумительно, проникнутыя искреннимъ убѣжденіемъ, нашли и ревностныхъ почитателей,— у кого изъ нихъ была книжка Досиея, тотъ берегъ ее какъ драгоцѣнность.

Досиеей Обрадовичъ не произвелъ рѣшительной реформы; но его вліяніе сказывалось долго послѣ, и на языкѣ, и на содержаніи літературы: изложеніе стало освобождаться отъ прежней славяно-сербской искусственности; въ содержаніи является больше вниманія къ народнымъ потребностямъ. Но еще долго не выработался правильный взглядъ на литературную задачу. Была, правда, немалая забота дать книги о воспитаніи, о нравственныхъ обязанностяхъ человѣка и т. п.; но рядомъ шли неловкія попытки пересадить въ сербскую литературу европейскія произведенія и направленія, для которыхъ еще не было подготовленной публики или которые были вовсе ненужны. Такимъ образомъ, конецъ прошлаго и начало нынѣшняго столѣтія представляютъ періодъ колебанія, невыясненныхъ попытокъ, остатковъ стараго направленія, поспѣшныхъ и часто совсѣмъ поверхностныхъ работъ въ направленіи новомъ,—но по крайней мѣрѣ готовились сербскіе читатели. Въ направленіи Досиея дѣйствовалъ Павелъ Соларичъ (1781—1821), но безъ его практическаго пониманія. Соларичъ извѣстенъ былъ какъ человѣкъ ученый (между прочимъ авторъ первой сербской географіи; его же „Поминакъ книжескій“, 1810) и какъ переводчикъ разныхъ философско-нравоучительныхъ книгъ, въ родѣ зна менитой Циммермановой книги „Объ уединеніи“, и т. п. Въ раціоналистическомъ духѣ Досиея написаны книжки пештскаго адвоката Юв. Мушкатировича „О праздникахъ“ и „Постахъ“ (1786, 1794); являлась „Моральная философія“ (1808) Лазаревича, даже „Логика сербскаго языка“, Н. Шимича и т. п. Начинаются попытки книжной поэзіи, или вѣрнѣе стихотворства, и беллетристики. Алексей Везиличъ писалъ въ стихахъ „Краткое написаніе о спокойной жизни“ (1788); выше говорено объ архим. Раичѣ, который воспѣвалъ въ стихахъ войну противъ Турокъ („Бой змая са орлови“ 1791). Григ. Терлаичъ, впослѣдствіи профессоръ права въ Россіи (ум. 1811), написалъ, также въ стихахъ, „Забавленіе единаго лѣтняго утра или удивленіе есте-

ніе было чужое, оторванное отъ народа п. т. д. Примѣръ Досиея очень хорошо объясняетъ истинное положеніе дѣла, именно необходимость для народнаго сознанія, пріобрѣтая образованіе, отрываться отъ патріархальнаго невѣжества.

14*

212

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

ственнымъ красотамъ", на русско-славянскомъ языкѣ, который онъ
совѣтовалъ Сербамъ себѣ усвоить; „перевелъ“ съ русскаго на славяно-
сербскій „Нуму или процвѣтающій Римъ“ Хераскова и пр. Викентій
Ракичъ (1792—1824), священникъ, потомъ монахъ, имѣлъ успѣхъ
между сербскими читателями, перекладывая въ стихи церковную ле-
генду въ старомъ средневѣковомъ духѣ. Гавр. Ковачевичъ также
пересказывалъ легенды, и кромѣ того восиѣвалъ національныя событія—
сербское возстаніе при Карагеоргіѣ: „Пѣснь о случайномъ возмущеніи
въ Сербіи приключившемся“ и пр., 1804, а также Косовскую битву:
„Стихи о поведеніи и намѣреніи сербскаго великаго князя Лазара
противъ турскаго ополченія, съ разнымъ его велможей разговоры и
о изображеніи страшнаго и грознаго онаго между Сербами и Турками
на полю Косову сраженія“, 1810; эти стихи въ 1856 году имѣли
седьмое изданіе. Ковачевичъ и Ракичъ были очень популярны, удовле-
творяя незатѣйливымъ вкусамъ своей публики. Но другіе пуска-
лись и въ болѣе мудреное писательство; такъ Аө. Стойковичъ, быв-
шій профессоромъ въ Харьковѣ, написавшій первую сербскую физику,
былъ авторомъ романовъ—въ сантиментально-мистическомъ вкусѣ, ка-
кой былъ тогда въ модѣ у насъ; одинъ изъ нихъ называется „Кан-
доръ, или откровеніе египетскихъ тайнѣ“ (1800). Можно судить, на-
сколько эти откровенія были нужны въ тогдашней сербской литера-
турѣ. Первые драматическіе опыты явились опять на славяно-серб-
скомъ языкѣ. Въ 1798 вышла „Трагедія, сирѣчъ печалная повѣсть о
смерти послѣднаго царя сербскаго Уроша Пятаго и о паденіи серб-
скаго царства“, съ именемъ архим. Раича: первоначально эта пьеса
была написана Эм. Козачинскимъ, однимъ изъ русскихъ, вызванныхъ
для устройства сербскихъ школъ, и въ дѣтствѣ Раича была дана на
сценѣ; но она была „пречищена и исправлѣна“ Раичемъ на тогдашній
„славено-сербскій“ языкъ. Особенно для театра работалъ тогда Ем.
Янковичъ (1758—1792), который написалъ и перевелъ нѣсколько
пьесъ; одна изъ нихъ, „Благодарный сынъ“, была у Сербовъ первойориги-
нальной комедіей, и написана на „просто сербскомъ“ языкѣ, какъ ска-
зано въ заглавіи. Въ заслугу ему ставятъ, что изъ всѣхъ писателей
прошлого вѣка онъ писалъ самымъ чистымъ языкомъ. Съ первыхъ го-
довъ нынѣшняго вѣка однимъ изъ плодовитѣйшихъ и наиболее замѣт-
ныхъ писателей былъ Милованъ Видаковичъ (1779—1841). Вида-
ковичъ, родомъ изъ Сербіи, былъ профессоромъ гимназіи въ Новомъ-
Садѣ и написалъ много романовъ, имѣвшихъ большой успѣхъ въ серб-
ской публикѣ, нацр. „Усамлѣни юноша“ (Одинокій юноша, 1810, 1852);
„Любомиръ въ Элизіумѣ или Светозаръ и Драгина“ (1814, 1817, 1823.
1857—58, 2 части); „Касія царица“ 1827; „Силоанъ и Милена“ 1829
и др.;—въ стахахъ написалъ онъ: „Исторію о прекрасномъ Юсифѣ“.

ВУКЪ КАРАДЖИЧЪ.

213

„Молодаго Товію“, „Шуть въ Іерусалимъ“. Несмотря на то, что въ языкъ его было еще много славянской примѣси, онъ читался очень жадно и имѣлъ большое вліяніе въ своей литературѣ: онъ создалъ сербскую читающую публику, и у послѣдующихъ писателей замѣчаютъ слѣды его манеры. Онъ написалъ также сербскую „Исторію“: это — пересказъ Раича, не имѣющій научнаго значенія ¹).

Во второмъ десятилетіїи нынѣшняго вѣка явился въ сербской ли-
тературѣ дѣятель первостепенного достоинства. Это былъ знаменитый
Вукъ Стефановичъ Караджичъ (1787—1764), одна изъ тѣхъ орити-
нальныхъ личностей, какія у разныхъ славянскихъ племенъ любо-
пытнымъ образомъ отмѣтили эпоху національнаго возрожденія: выходя
изъ самой подлинной народной среды, безъ предвзятой идеи, эти люди
становились по какому-то благородному инстинкту выразителями на-
ціонально-образовательныхъ стремленій и оказывали великія услуги
народу и литературѣ. Вукъ родился въ селѣ Тершичѣ, на Дринѣ, въ
турецкой еще Сербіи, и происходилъ изъ герцеговинскаго рода. Еще
ребенкомъ выучился онъ читать и писать, но дальнѣйшее ученье ему
не удавалось; кругомъ не было порядочной школы, въ Срѣмъ отецъ
его не пускалъ. Между тѣмъ началось возстаніе Георгія Чернаго.
Вукъ былъ уже извѣстенъ какъ грамотный и смышленный человѣкъ,
и его сдѣлали писаремъ. Между тѣмъ Турки разграбили и выжгли
родное село Вука; отецъ больше не удерживалъ его. Вукъ отправился
въ Карловцы, поступилъ въ училище, но дальше въ гимназію его уже
не приняли какъ взрослаго. Онъ вернулся въ 1807 въ Сербію, сдѣ-
лался опять писаремъ въ совѣтѣ. Около этого времени онъ долго бо-
лѣлъ, и вслѣдствіе болѣзни охромѣлъ, чтò вмѣстѣ съ другими обстоя-
тельствами привязало его къ спокойной жизни и къ книгѣ. Въ Бѣл-
градѣ онъ былъ сдѣланъ учителемъ въ школѣ, и считался уже зна-
токомъ серобскаго языка. Въ 1813 онъ былъ назначенъ судьей въ
Борвой-Паланкѣ; но въ томъ же году ему пришлось оставить павшую
Сербію и онъ пріѣхалъ въ Вѣну. Здѣсь случай свелъ его съ извѣст-
нымъ Конитаромъ, которому Вукъ считалъ себя чрезвычайно много
обязаннымъ въ своей дѣятельности, и дѣйствительно былъ ему много
обязанъ. Конитаръ былъ тогда цензоромъ славянскихъ книгъ; его цен-
зурѣ подлежали „Сербске Новине“, въ этомъ году основанныя Фру-
шичемъ и Дим. Давидовичемъ. Вукъ написалъ статью о паденіи Сер-
біи, въ видѣ письма къ Георгію Черному. Статья пришла къ Кони-
тару и заинтересовала его складомъ языка; она была написана на
народномъ языкѣ, который показался Конитару страннымъ послѣ
обыкновенно употреблявшагося тогда „славяно-сербскаго“. Конитаръ,

¹) Отрывокъ его автобіографіі въ «Гласникъ», 1871, ХХХ, 92–129.

214

СЕРБО-ХОРВАТЫ.

уже въ то время считавшійся однимъ изъ лучшихъ знатоковъ Славянства, возъимѣлъ большое вліяніе на труды Вука и убѣдилъ его заñяться собираніемъ пѣсенъ, и работать для сербскаго языка. У Вука не было ученой подготовки, но за то были другія качества, которыя дали его трудамъ значеніе открытія. Человѣкъ большого природнаго ума, Вукъ владѣлъ обширнымъ знаниемъ народнаго характера, языка, быта, преданій, народной поэзіи, и это знаніе доставило великолѣпные результаты въ многочисленныхъ сборникахъ пѣсенъ, сказокъ, пословицъ и проч., дѣйствіе которыхъ перешло за предѣлы сербской литературы. Въ 1814—1815 Вукъ издалъ свое первое собраніе народныхъ пѣсенъ (двѣ части), размноженное впослѣдствіи до шести томовْ¹). Появившіяся въ болѣе обширномъ изданіи въ двадцатыхъ годахъ, пѣсни Вука уже обратили на себя европейское вниманіе. Въ то время, когда европейскія литературы доискивались въ романтизмѣ непосредственности и народности, когда съ любовью раскапывались преданья средневѣковой поэзіи, пѣсни Сербовъ представили невиданный образчикъ народнаго эпоса, живого и самобытнаго, какъ гомеровская поэзія. Въ томъ же году Вукъ издалъ свою грамматику ²), и этимъ начался рядъ трудовъ, посвященныхъ изученію языка и народной поэзіи и составившихъ эпоху въ славянской литературѣ. Чтобы вѣрнѣе изучить свой матеріалъ, Вукъ много путешествовалъ по Сербіи, Срѣму, Славоніи, Кроаціи, Далмаціи и Черной Горѣ. Въ 1818 онъ издалъ свой „Српски Рѣчник“ съ латинскимъ и нѣмецкимъ переводомъ словъ и этнографическими объяспеніями (второе, гораздо болѣе обширное изд. Вѣна, 1852); въ 1823—24 повторилъ изданіе пѣсенъ уже въ трехъ книгахъ,—4-я вышла въ Вѣнѣ 1833; съ 1826 издалъ нѣсколько выпусковъ альманаха „Даница“ (Денница), съ любопытными собственными статьями по сербской исторіи и языку. Всѣ эти изданія были важнымъ пріобрѣтеніемъ для сербской литературы и для славянскаго изученія, которое съ третьего десятилетія нынѣшняго вѣка стало сильнымъ орудіемъ въ нравственной и литературной жизни южнаго западнаго Славянства.

Съ 1816 Вукъ нѣсколько разъ ўздилъ въ Сербію; онъ думалъ тамъ служить, потомъ устроить училище взаимнаго обученія; но планы его не удавались; наконецъ, въ 1828 онъ получилъ отъ князя Милоша предложеніе заняться составленіемъ законовъ, и 1829—30 провелъ за этимъ дѣломъ; въ 1831 былъ предсѣдателемъ бѣлградскаго маги-

¹) Первая книжка называлась такъ: «Мала простонароднъа Славено-србска пе- снарица». Вѣна 1814. 8°. 120 стр.

²) «Писменица србскога іезика, по говору простога народа написана Вуком Стефановићем Сербіянцем». Вѣна, 1814. Вторымъ значительно увеличеннымъ и из- мѣненнымъ изданіемъ ея можно считать грамматику, помѣщенную Вукомъ при его- словарѣ, 1818.

898

ЧЕХИ.

тазіи и изъ книгъ, никогда не существовавших ¹). Назовемъ еще хрониста Мартина Кутена (М. Kuthen ze Sprimsberka, ум. 1564): пражскій баккалавръ, онъ въ качествѣ наставника въ панскихъ сельмействахъ путешествовалъ съ своими воспитанниками въ Италіи, Франціи и Германіи, былъ хорошій латинистъ, писалъ много латинскихъ стиховъ, панегириковъ и эпиграммъ, и наконецъ „Хронику“, съ калишницкой точки зрѣнія ²). Богуславъ Билейовскій (род. около 1480, ум. 1555) написалъ, съ точки зрѣнія умѣренныхъ калишниковъ, чешскую церковную исторію (издана въ Нюрбергѣ, 1537, и Прагѣ, 1816).

Въ исторіографіи дѣятельно заявила себя и Братская Община. Она уже рано начала собирать важнѣйшіе документы, исходившіе отъ нея и отъ другихъ церковныхъ партій; она хотѣла съ одной стороны сохранить память о своемъ собственномъ началѣ и исторіи, а съ другой имѣть подъ руками нужные матеріалы для своей защиты. Такимъ образомъ, составился ловольно богатый архивъ, которымъ завѣдовалъ особо назначаемый изъ братьевъ „писарь“, отличавшійся свѣдѣніями и дарованіемъ. Отсюда развилась братская историческая школа, имѣвшая своихъ замѣчательныхъ представителей.

Знаменитнѣйшимъ изъ нихъ былъ Янъ Благославъ (1523 — 1571; имя свое онъ передѣлалъ изъ родового Błażek). Получивши дома заботливое воспитаніе, онъ продолжалъ занятія въ высшихъ школахъ, между прочимъ годъ пробылъ въ университетѣ Виттенбергскомъ. Рано онъ вошелъ въ братское общество, которое послало его въ Базель, гдѣ онъ ласково былъ принятъ тамошними учеными, особливо Зигмундомъ Грубымъ. Вернувшись домой, Благославъ былъ учителемъ въ братской школѣ, а въ 1552 назначенъ былъ въ помощники къ брату Черному, завѣдывавшему архивомъ Общины, а вскорѣ затѣмъ сталъ священникомъ. Занимаясь въ архивѣ, Благославъ изучилъ лучше чѣмъ кто-нибудь прошедшую судьбу общины, и написалъ исторію Братьевъ до 1554 года.

Трудъ, которымъ онъ съ любовью занимался, прерванъ былъ тѣмъ, что старшины поручили ему серьезныя хлопоты о дѣлахъ Братства, сначала при дворѣ въ Вѣнѣ, а потомъ въ Магдебургѣ, гдѣ онъ велъ переговоры съ Флаціемъ Иллирикомъ (собственно: Влачичъ), привитникомъ Меланхтона, имѣвшимъ тогда сильный голосъ въ дѣлахъ нротестантства. Благославъ защищалъ въ спорѣ съ нимъ основанія братскаго ученія, и потомъ написалъ по-латыніи свою защиту ³).

¹) Ср. Würdigung, стр. 273—292; Dějiny, I, ч. 1, стр. 31.

²) Kronika o založení zemé české a prvních obyvatelich, tudiž knižatech a králich a пр. Прага 1539; 2-е изд. сдѣлано Велеславиномъ, 1585; 3-е Крамеріюсомъ, 1817. Выше упомянуто, что ему приписывалась еще «Хроника о Йжикѣ»; но Яр. Голль относить ее еще къ XV вѣку.

³) Summula quaedam brevissime collecta ex variis scriptis Fratrum, qui falso Waldenses seu Picardi vocantur, de eorum Fratrum origine et actis.

БЛАГОСЛАВЪ.

899

Въ 1557, на общемъ собраніи братскихъ старшинъ изъ Чехіи, Моравіи, Польши и Пруссіи, Благославъ былъ избранъ въ высшій совѣтъ и въ епископи. Поселившись затѣмъ въ Иванчицахъ, вмѣстѣ съ братьями Чернымъ и Ад. Штурмомъ онъ работалъ надъ редакціей Братскаго Канціонала, который, какъ выше упомянуто, изданъ былъ 1561 въ Шамотулахъ: Благославу принадлежитъ большая часть труда, и въ Канціоналѣ до 50 пѣсенъ составлены имъ. Онъ готовилъ изданіе братскаго исповѣданія на хорватскомъ языкѣ, перевелъ вновь съ подлинника Новый Завѣтъ (изд. 1565). Такъ какъ Община терпѣла гоненія, то въ Иванчицахъ устроена была 1562 тайная типографія (ея изданія отмѣчались: ex horto или ex insula hortensi). Въ 1564 произошло два важныхъ события: воцареніе Максимиліана, съ которымъ для Общины наступили болѣе спокойныя времена, и освобожденіе Яна Августы. Съ послѣднимъ Благославу пришлось много бороться, такъ какъ Августа стремился къ соединенію Братства съ лютеранами, и Благославъ всѣми силами защищалъ чистоту братскаго общества. Всего больше раздражило его то, что Августа, желая привлечь на свою сторону простѣйшихъ членовъ Общины, сталъ возставать противъ ученья и наукъ, ссылаясь на слова брата Лукаша. Благославъ выступилъ съ горячимъ опроверженіемъ ненавистниковъ просвѣщенія— оно считается однимъ изъ замѣчательнѣйшихъ произведеній чешскаго краснорѣчія (напеч. въ „Часописѣ“, 1861). Онъ очень заботился объ усовершенствованіи чешскаго языка, которымъ прекрасно владѣлъ, и послѣднимъ его трудомъ была замѣчательная чешская грамматика.

Наконецъ, по мысли Благослава сдѣланъ былъ новый переводъ Библіи съ еврейскаго и греческаго: это — знаменитѣйшій трудъ всей братской литературы, такъ называемая Кралицкая Библія, изданная на счетъ моравскаго пана Яна изъ-Жеротина, большого приверженца Братской Общины, въ Кралицахъ, 1579—1593, въ шести частяхъ (отчего она называется šestidīfná; 2-е издание 1596; 3-е, fº, 1613). Этотъ переводъ считается до сихъ поръ высшимъ образцомъ чешскаго языка. Благославъ не дожилъ до этого изданія; но въ Кралицкую Библію вошелъ упомянутый его переводъ Нового Завѣта.

Это былъ одинъ изъ самыхъ сильныхъ представителей Общины, и новѣйшіе историки признаютъ, что въ Чехіи и на Моравѣ не было въ то время человѣка, который бы равнялся съ нимъ ученостью. Не по примѣру другихъ „братьевъ“ онъ заботился, чтобы братское юношество получало высшее образованіе, и посылалъ даровитыхъ юношей въ Виттенбергъ и Тюбингенъ. Замѣчательно, что при своей учености и ревности къ дѣлу Общины и стоя во главѣ ея, Благославъ избѣгалъ теологическихъ споровъ: по словамъ его, „какъ могъ онъ писать, такъ ему не хотѣлось, а какъ хотѣлось, не могъ“.

57*

900

ЧЕХИ.

О Благославѣ и его сочиненіяхъ, также извлечения изъ его сочиненій см. въ «Часописѣ», 1856, 1861, 1862, 1873, 1875, 1877; въ журналѣ «Os-vēta», 1873; въ трудахъ Гинделлі: «Rukovět», I, 74—84.

Въ Братскомъ Архивѣ (хранящемся въ Гернгутѣ), первые фоліанты, кромѣ самаго начала, составляютъ трудъ Благослава. Исторія Братской Общины состоитъ изъ двухъ частей, обнимающихъ годы 1457—1541 и 1546—1554. «Život Jana Augusty» изданъ Фр. Шумавскимъ, Прага, 1838: стр. 1—56 принадлежатъ Благославу; остальное писалъ, вѣроятно, брать Якубъ Билекъ, приверженецъ Августы и товарищъ его бѣдствій. Во время составленія Канціонала, Благославъ изложилъ свои мысли о пѣніи: Musica, to jest, knižka zpevákům naležité správy v sobě zavirající. Olom. 1558; 2-е изд. умноженное, въ Иванчихахъ, 1569. Чешскую грамматику Благослава издали І. Градиль и І. Пречекъ, Вѣна, 1857.—Въ переводѣ Кралitzкой Библіи, кромѣ Благослава, принимали участие братья: Андрей Штефанъ, Исай Цибулька, Микулашъ Альбрехтъ изъ Каменка, Юрій Стрицъ, Янъ Капнта (Главачъ), Павель Есень, Янъ Еффреймъ, Лукашъ Гелицъ, и въ дальнѣйшемъ. пересмотрѣ Самунль Сушпцкій и Адамъ Фелинъ. Въ высокомъ достоинствѣ перевода согласились и Велеславинъ и іезунтъ Штейръ. Обшпрая статья Юс. Шмаги: Кралицкая Библія, ея вліяніе п значеніе въ чешской литературѣ, въ «Часописѣ» 1878; о вліяніи ея на позднѣйшіе переводы чешскихъ Библій, тамъ же 1879.

Къ братской исторической школѣ принадлежитъ далѣе брать Яффетъ (ум. 1614), который кромѣ другихъ сочиненій оставилъ „Исторію о началѣ Братской Общины и ея отдѣленіи отъ существующей церкви“, писанную въ ея защиту ¹). Изъ той же школы вышелъ Вацлавъ Бржезанъ (ум. около 1619), которому приписывается чешская хроника до 1160 г., направленная противъ Гайка, и принадлежатъ историческія работы по исторіи дома Розенберговъ и Штернберговъ. Впрочемъ, его работы, цѣнныя по фактическимъ и хронологическимъ даннымъ, не имѣютъ литературнаго значенія ²).

Въ связи съ Братской Общиной стоитъ имя знаменитаго Карла изъ-Жеротина (1564—1636), богатаго и знатнаго моравскаго пана, который игралъ важную историческую роль въ послѣднихъ судьбахъ чешско-моравской свободы, хотя результатъ его дѣятельности далеко не отвѣтилъ его патріотическимъ желаніямъ. Онъ былъ сынъ упомянутаго Яна изъ-Жеротина, который въ своихъ Кралицахъ далъ пріютъ братской типографіи и переводчикамъ Кралицкой Библіи: мать его была также ревностной „сестрой“. Получивъ первое воспитаніе въ этой средѣ, Карлъ высшее образованіе получилъ въ Страсбургѣ, Ба-

¹) Иречекъ, «Rukovět», I, 302—303. Орывокъ изъ этой Исторіи въ «Свѣтозорѣ» 1871.—Когда въ 1621, монастырь, гдѣ былъ похороненъ Яффетъ, возвращенъ былъ миноритамъ, начальникъ монастыря велѣлъ выпокать кости Яффета и другихъ братьевъ, и скажь ихъ.

²) О немъ Фр. Марешъ, въ «Часописѣ» 1878. Бржезаново жизнеописаніе Вилема Розенберга издано въ Прагѣ, 1847.

ВЕЛЕСЛАВИНЪ.

901

зелѣ, Женевѣ, гдѣ между прочимъ сблизился съ знаменитымъ Теодоромъ Безой. Затѣмъ онъ путешествовалъ еще въ Германіи, Голландіи, Англіи, долго жилъ во Франціи, гдѣ пріобрѣлъ первую военную опытность и дружескія связи. Онъ возлагалъ надежды на борьбу Генриха IV противъ католической партіи, и однажды покинулъ только-что накатую семейную жизнь, чтобы принять во Франціи участіе въ этой борьбѣ. Но идеальныя надежды не исполнились; дома постигали его тяжелыя семейныя потери, и онъ уединился въ одномъ изъ своихъ помѣстій. Смутное состояние Моравіи вызвало его, наконецъ, къ дѣятельности—когда его упрекнули, что онъ „дурно дѣляетъ, что заглушаетъ въ себѣ дары божьи“. На этотъ упрекъ онъ отвѣчалъ „Аполо-гіей“. Политическая дѣятельность Карла изъ-Жеротина доставила ему высокій нравственный авторитетъ; но, защищая интересы моравской родины и свободу религіозную для своихъ не-католическихъ соотечественниковъ, онъ поставленъ былъ передъ слишкомъ трудной задачей; его благоразумные совѣты не устранили страшнаго столкновенія, послѣдствія которого отразились и на немъ изгнаніемъ. Въ 1629 онъ поселился въ Силезіи, и до конца жизни продолжалъ покровительствовать Братской Общинѣ... Кромѣ упомянутой „Апологіи“, онъ составилъ важныя въ историческомъ отношеніи „Записи о панскомъ судѣ“, описаніе нѣskолькихъ моравскихъ сеймовъ, и наконецъ оставилъ обширную переписку отъ 1591—1636 годовъ ¹), чрезвычайно важную для исторіи того времени и замѣчательную также по достоинствамъ литературнаго изложения и языка.

Конецъ золотого вѣка носить у чешскихъ историковъ названіе вѣка Велеславина, по имени писателя, который стоялъ во главѣ литературній послѣднихъ десятилѣтій XVI вѣка. Данійлъ-Адамъ изъ-Велеславина (или просто Велеславинъ, Велеславина, 1545—1599) можетъ служить характернымъ представителемъ этой литературной эпохи. Съ 1569 сдѣлавшись „мистромъ свободныхъ искусствъ“, онъ преподавалъ исторію въ пражскомъ университетѣ; но съ 1576, женившись на дочери извѣстнаго пражскаго типографщика Юрія Мелантриха, онъ занялся исключительно литературой и издательствомъ. По смерти Мелантриха и его сына, Велеславинъ остался единственнымъ владѣителемъ типографіи. Онъ не отличался особенными дарованіями, оригинальностью идей; но былъ человѣкъ просвѣщенный и высоко цѣнившій литературную образованность, распространеніе которой и поставилъ себѣ цѣлью. Онъ издавалъ учебники, писалъ о предметахъ нрав-

1) «Записи» изданы В. Брандлемъ, въ Бернѣ, 1866, 2 части; имъ же изданы описанія сеймовъ и «Письма», тамъ же, 1870—72. Отрывокъ изъ дневника Жеротина въ «Мähr. Geschichtsquellen», Б. Дудика, Brünn, 1850, 358—368. О Жеротинѣ см. Peter R. v. Chlomecky, Carl von Zierotin und seine Zeit. Brünn, 1862; статьи Фр. Дворскаго, Památky, 1873, и Ант. Рыбчки, въ «Часописъ», 1873.

902

ЧЕХИ.

ственно-религіозныхъ, по географіі, особенно по исторіі, много переводилъ (напр. „Historia Bohemica“ Энея Сильвія, — то былъ третій переводъ этой книги послѣ Яна Гоуски и Мик. Конача; „Хроника Московская“, Гозія и пр.), исправлялъ и издавалъ книги и переводы другихъ писателей (хроника Кутена; Еврейская исторія, Флавія; Турецкая хроника, Леунклавія), писалъ предисловія къ книгамъ, которыя у него печатались. Главнѣйшій трудъ его есть „Историческій Календарь“, изданный въ Прагѣ 1578 и 1590. Современники называли Велеславина „архигипографомъ“ и слава его книжной дѣятельности перешла въ потомство ¹). Онъ удалялся отъ полемическихъ споровъ и втайне принадлежалъ къ Братской Общинѣ. Для опредѣленія его литературныхъ мнѣній важны особенно его упомянутыя предисловія. По смерти Велеславина, больше тридцати поэтовъ написали стихотворенія въ его память.

Время характеризуется тѣмъ, что Велеславинъ, не представившій ни самобытнаго направленія, ни новаго содержанія, сталъ значенитѣйшимъ писателемъ своего времени. Онъ далъ свое имя цѣлой эпохѣ, потому, что былъ отличный стилистъ. Языкъ и стиль Велеславина и его лучшихъ современниковъ считается донынѣ образцовымъ, и современные пуристы еще ставятъ его въ примѣръ чистой, подлинной „чештинц“ ²).

Изъ историческихъ писателей этой поры должны быть еще упомянуты: Проконъ Лупачъ изъ Главачова (ум. 1587), пражскій профессоръ, составившій, во-первыхъ, латинскій историческій календарь: Rerum bohemicarum ephemeris seu calendarium historicum, Пр. 1584, и во-вторыхъ, чешскую „Исторію о цезарѣ Карлѣ IV“ (Прага, 1584 и новое издание 1848), которая была повидимому отрывкомъ изъ обширнаго историческаго труда, оставшагося неконченнымъ; Марекъ Быджовскій изъ Флорентина (1540—1612), пражскій мистръ и профессоръ математики и астрономіи, въ качествѣ декана поощрявшій студентскій театръ, въ литературѣ дѣйствовалъ отчасти какъ латинскій стихотворецъ, а главное какъ историкъ, описывавшій события временъ Максимиліана II (чешское „Жизнеописаніе“, Прага, 1589) и Рудольфа II. Полякъ Бартоломей Папроцкій изъ Глоголъ (1540—1614) принадлежащій равно польской и чешской литературѣ, въ обѣхъ извѣстенъ главнымъ образомъ своими генеалогическими и историческими книгами, исторіей панскихъ и рыцарскихъ фамилій, городовъ

¹) По отзву извѣстнаго іезунта Бальбина: «Quidquid doctum et eruditum Rudolpho II imperante in Bohemia lucem adspexit, Weleslawinum vel autorem vel interpretrem vel adjutorem vel ad extremum typographum habuit».

²) Ср. книжку Косины: Hovory Olympské, I. V Brně, s. a. (1879).

ЗОЛОТОЙ ВЪКЪ.

903

и т. д. ¹). Юрій Завѣта изъ-Завѣтицъ, пражскій баккалавръ, въ спорахъ между Рудольфомъ и Матвѣемъ принялъ сторону послѣдняго, пользовался его особенной благосклонностью и былъ его придворнымъ исторіографомъ; кромѣ нѣсколькихъ офиціальныхъ сочиненій этого послѣдняго рода, онъ написалъ „Придворную школу“ (Schola aulica, Прага, 1607), которая въ свое время очень цѣнилась.

Расширеніе образованности выражалось значительнымъ числомъ книгъ географическихъ и путешествій. Въ XV-мъ вѣкѣ было уже сдѣлано и описано нѣсколько замѣчательныхъ путешествій (Кабатника—изъ Чехіи до Іерусалима и Египта; Льва изъ Рожмиталя—въ западную Европу; Яна изъ Лобковицъ—въ Іерусалимъ). На переходѣ къ XVI-му столѣтію слѣдуетъ назвать: Вацлава-Вратислава изъ-Митровицъ (1576—1635), который 15-лѣтнимъ мальчикомъ отправился при посольствѣ Рудольфа II въ Константинополь, гдѣ потомъ, вслѣдствіе разрыва Австрии съ Турціей, былъ вмѣстѣ съ посольствомъ схвачень и провелъ три года въ страшной турецкой тюрьмѣ. Вернувшись наконецъ домой, онъ описалъ свои приключенія въ любопытной книгѣ ²). Криштофъ Гарантъ (z Polżic a Bezdružic, 1564—1621, казненный въ Прагѣ), чешскій дворянинъ, человѣкъ просвѣщенный, описалъ свое путешествіе въ Венецію и Св. Землю ³). Фридрихъ изъ-Донна (ум. до 1617), много путешествовалъ въ Венгрии, Германіи, Италіи и осталѣ описаніе своихъ странствованій ⁴).

Наконецъ, образовательная литература размножалась и въ другихъ областяхъ; рядомъ съ церковной полемикой и исторіей, развивалось знаніе литературы классической, изучалось право, начиналось естествовѣдѣніе,— и въ самостоятельныхъ опытахъ, и въ большомъ количествѣ переводовъ. Съ расширеніемъ объема литературы выработывался и книжный языкъ: чешскіе писатели еще съ конца XIV вѣка умѣли овладѣть народнымъ стилемъ; Гусъ и писатели гуситства, желая дѣйствовать на народъ, продолжали эту заботу о народномъ характерѣ книжной рѣчи, какъ впослѣдствіи писатели Братской Общины. Вліяніе гуманизма съ другой стороны давало понятіе объ отдѣлѣ стиля... Это виѣшнее обиліе литературы и выработка языка дали второй половинѣ XVI вѣка и кануну паденія Чехіи славу „золотого

¹) «Zrcadlo markrabství moravského», Olom. 1593; «Diadochus, to jest, sukcessí, jinak poslaupnost knížat a králův českých, Chr. 602 и пр. O Páročkomý см. «Часонись» 1866. Въ составіи своихъ чешскихъ книгъ онъ пользовался сначала содѣствіемъ Чеховъ, но потомъ самъ овладѣлъ языкомъ.

²) Příhody V. Vratislava etc. изданы были въ 1777 Пельцелемъ, потомъ 1807 Крамеріусомъ, 1855 Розумомъ. Нѣмецкій переводъ, Лейпц. 1786; англійскій, А. Р. Вратислава, Лонд. 1862; русскій, К. Побѣдоносцева: «Приключения чешскаго дворянства Братислава въ Константинополѣ и въ тяжкой невольѣ у Турокъ». Спб. 1877.

³) Cesta z království českého do Benátek a odtud do Sv. Země. Chr. 1608, съ рисунками, дѣланными самимъ Гарантомъ. Новое издание Эрбена, 1854.

⁴) См. «Часонись» 1843, и журналъ «Lumír» 1858.

904

ЧЕХИ.

вѣка"; — но если обратиться къ самому содержанію этой литературы, то названіе окажется мало умѣстнымъ. Литература не отвѣчала тѣмъ задачамъ, какія ставило время, какъ не отвѣчало имъ самое обще-ство. Глубокія идеи, затронутыя въ прежнее время, или были остав-лены, или не развивались далѣе; напротивъ, реакція брала все больше верхъ, католицизмъ одерживалъ побѣду, со второй половины XVI вѣка въ Чехіи являются іезуиты, которые съ ревностью принялись за обли-ченіе ересей—тогда какъ о Братской Общинѣ одинъ изъ достойнѣй-шихъ ея представителей говорилъ: ecclesiam nostram ore destitui, и какъ ни были благородны усилия Общины достигнуть чистаго христіан-ства, аскетизмъ ея ученія, ея пассивность не могли, да и не хотѣли политически поднять и вооружить народныя массы. „Чистому хри-стіанству“ приходилось имѣть дѣло съ самымъ откровеннымъ наси-ліемъ. Борьба еще продолжалась, но силы были разъединены, народъ оставался холоденъ къ высшимъ сословіямъ, которые забывали о немъ; при всемъ внѣшнемъ увеличеніи литературы, чувствовалось утомленіе націи. Въ такомъ видѣ застала Чехію катастрофа 1620 года.

### 3. ПЕРІОДЪ ПАДЕНІЯ.

Уже съ первыхъ годовъ XVII столѣтія стало обнаруживаться это утомленіе, которое и сдѣлало возможнымъ страшный переворотъ, по-стигшій Чехію послѣ Бѣлогорской битвы. Эта битва нанесла послѣдій ударъ и національной самобытности и литературѣ. Семнадцатый вѣкъ представляетъ только послѣдніе ростки того, чтο зародилось ранѣе; литература жила еще только въ одномъ поколѣніи, воспитавшемся въ прежнее время; лучшіе, знаменитѣйшіе дѣятели ея были изгнан-ники.

Выше говорено о послѣдствіяхъ Бѣлогорской битвы. Побѣжденные протестанты, утраквисты и Братья, большинство націи, должны были или сдѣлаться католиками, или оставить родину: множество чешскихъ семействъ разошлось по сосѣднимъ землямъ, гдѣ должно было утонуть въ чужихъ народахъ, — съ ними и послѣдніе лучшіе представители гуситства: Амось Коменскій, Карлъ изъ-Жеротина, Павель Скала изъ-Згоржи ¹). Насталъ длинный періодъ упадка литературы, невѣ-жества и утнетенія народа (1620—1780): католические клерикалы, часто иноземцы, требовали отъ народа только исполненія обрядовъ и затѣмъ оставляли его на произволъ судьбы; книги стараго времени

¹) По-русски объ этомъ времени см. Гильфердинга, въ «Исторіи Чехіи»; П. Лавровскаго, «Паденіе Чехін въ XVII вѣкѣ. Спб. 1686 (изъ «Журн. Мин. Нар. Просв.»). Подробному описанию этого времени посвященъ еще неконченный трудъ чешскаго историка Гинцели.

КОМЕНСКИЙ.

905

истреблялись массами, какъ зараженные ересью, — для народа положительно исчезали всѣ пріобрѣтенія прежняго развитія. Ученые изгнанники продолжали свою дѣятельность, совершали иногда замѣчательные труды, но эти труды совершались на чужibusѣ и оставались почти безплодны для своего народа. Самая страна была крайне разорена Тридцати-лѣтней войной: населеніе чрезвычайно уменьшилось отъ эмиграціи и истребленія, новый притокъ нѣмецкихъ колонистовъ еще усилилъ упадокъ чешской народности.

По этимъ условіямъ можно представить себѣ положеніе чешской литературы въ этомъ периодѣ. Страну покидали лучшіе люди, наибо-лѣе образованные и богатые, которые въ особенности могли бы служить родинѣ; въ ней оставалась безпомощная масса, въ тайнѣ сберегавшая немногія прежнія преданья, но страшно обезсиленная и угненная; тѣ, у кого хранились какъ святыня старая книги, должны были скрывать ихъ — иначе имъ грозило истребленіе; офиціально господствовала католическая ученость, во главѣ которой стояли іезуиты. Поэтому нечего искать въ этомъ периодѣ какого-нибудь продолженія прежней жизни; съ 1620 года литература представляетъ картину постепеннаго замиравія національности. Прежняя литература продолжается еще нѣ сколько времени въ средѣ эмиграціи, или иногда сказывается у единоплеменныхъ Словаковъ, къ которымъ чешскіе эмигранты принесли свои религіозныя и литературныя стремленія.

Остановимся прежде всего на литературной дѣятельности эмиграціи, такъ называемыхъ „экзулантовъ“. Корень ея лежитъ, конечно, въ предыдущемъ развитіи, котораго она была послѣдній плодъ: по достоинствамъ ея лучшихъ произведеній можно судить, сколько силъ могла бы все еще показать чешская литература, еслибъ не была прервана ужасной политической судьбой народа.

Замѣчательнѣйшей личностью всего чешскаго XVII вѣка и до первыхъ начатковъ возрожденіи въ концѣ XVIII столѣтія былъ Янъ-Амосъ Коменскій (въ западной Европѣ Comenius, 1592—1670). Онъ одинъ напоминаетъ прежнія времена своей обширной дѣятельностью и характеромъ. Еще въ дѣствѣ, Коменскій остался сиротой и ему было уже 16 лѣтъ, когда онъ началъ свое правильное образование. Онъ учился въ Герборнѣ и Гейдельбергѣ, откуда вынесъ первыя возбужденія къ послѣдующимъ особенностямъ своей дѣятельности— нравственно-религіозной мистикѣ и занятіямъ дидактикой: его самостоятельной мыслью было тогда рѣшеніе работать для усовершенствованія своего родного языка. Изъ Гейдельберга онъ сдѣлалъ поѣздку въ Амстердамъ, откуда пѣшкомъ вернулся въ Прагу и далѣе въ Моравію. Здѣсь онъ сталъ учителемъ въ братской школѣ, въ 1616 принялъ священство, назначень былъ „справцей“ братской общины въ Фуль-

906

ЧЕХИ.

некъ; въ 1621, въ шведское нашествіе, Фульнекъ былъ разрушень,
Коменскій потерялъ все свое имѣніе и искалъ убѣжища на земляхъ
Жеротина, и жилъ въ той хижинѣ, которую по преданію построилъ
братъ Григорій, основатель Братства. Между тѣмъ преслѣдованія,
направленныя противъ не-католическихъ священниковъ, заставили
Братьевъ подумать — куда идти, и они рѣшили искать убѣжища въ
Польшѣ или въ Венгріи. Въ 1628, Коменскій, бывшій тогда членомъ
высшаго братскаго совѣта, переселился вмѣстѣ съ цѣлой общиной въ
Лешно, въ Познани. Братья надѣялись, что изгнаніе будетъ непро-
должительно; но событія чѣмъ дальше, тѣмъ больше разрушали эту
надежду и уже вскорѣ Братья стали думать о томъ, чтобы установиться
прочнѣе на чужбинѣ. Коменскому отдано было въ полное распоря-
женіе школьное дѣло...

Коменскій рано началъ свои ученые и литературные труды. Еще
еъ 1612 года онъ работалъ надъ „Сокровищницей чешскаго языка",
писалъ сочиненія историческія и церковно-поучительныя, въ 1621—
24 сдѣлалъ метрическій переводъ псалмовъ (взамѣнѣ потеряннаго
перевода Лаврентія изъ Нудожеръ), въ 1623 былъ написанъ знаме-
нитый „Лабиринтъ Свѣта", въ 1625 „Centrum securitatis". Въ первые
годы изгнанія онъ ревностно работалъ надъ вопросами воспитанія и
обученія. „Дидактика" Водэна, встрѣченная имъ въ библіотекѣ одного
чешскаго пана, дала ему мысль составить подобный трудъ на чем-
скомъ языкѣ, и въ 1626—32 имъ составлена была „Дидактика", за-
тѣмъ „Informatorium školy mateřské" ¹), наконецъ знаменитая „Janua
linguarum" ²), изданная сначала по-латыни, потомъ по-чешски, кото-
рая доставила Коменскому европейскую извѣстность и друзей между
учеными и преданными дѣлу просвѣщенія людьми. Эти „Отворенные
золотыя Врата языковъ" дѣлали переворотъ въ преподаваніи латыни
и давали ему новую простую методу.

Между тѣмъ положеніе Братьевъ въ изгнаніи становилось все бо-
лѣе и болѣе тягостнымъ. Шла тридцати-лѣтная война; бѣдствовавшіе
Братья искали помощи въ протестантскомъ мірѣ, въ Швейцаріи, Гол-
ландіи, Англіи—и находили ее. Коменскій былъ однимъ изъ дѣятель-
нѣйшихъ членовъ Общины; кромѣ своихъ ученыхъ и учебныхъ ра-
ботъ, онъ дѣйствовалъ какъ братскій администраторъ, какъ полемистъ,
проповѣдникъ, какъ ревнитель соединенія евангелическихъ церквей.
Въ тоже время, онъ работалъ надъ новымъ трудомъ, который опять

¹) «Дидактика» была отыскана вновь Пуркиней въ Лешнѣ въ 1811, и издана чешской «Матицей» въ 1849; другое изданіе, болѣе исправное, сдѣлалъ д-ръ І. Беранекъ, 1871. «Informatorium» въ новыхъ изданіяхъ 1858 и 1873.

2) Janua linguarum reserrata aurea, издана по-латыни въ 1631; по-чешски: Zlatá brána jazykův otevřená, въ Лешнѣ, 1633, и много разъ послѣ; новое изданіе сдѣлалъ Тамъ, Пр. 1805.

КОМЕНСКИЙ.

907

возбудилъ вниманіе ученаго міра. Онъ задумалъ „Pansophiam christia-
nam“; его друзья въ Англіи издали, въ Оксфордѣ 1637, „Conatuum
Comenianorum praeludia“ (при „Porta Sapientiae“, Гартлиба). Трудъ
Коменскаго возбудилъ большой интересъ въ Англіи, гдѣ видѣли въ
немъ человѣка, способнаго выполнить планы, оставленные тогда Экко-
новъ. „Prodromus pansophiae“ Коменскаго изданъ былъ 1639 и 1642
въ Лондонѣ, 1644 въ Лейпцигѣ. „Долгій парламентъ“ вызывалъ Ко-
менскаго въ Лондонъ. Коменскій дѣйствительно отправился, 1641, въ
Англію, но политическія волненія не дали исполниться философско-
дидактическимъ планамъ, для которыхъ его вызывали. Живя въ
Англіи, Коменскій продолжалъ свой трудъ, и въ 1641 вышло въ Лон-
донѣ, въ англійскомъ переводѣ Коллъера, его сочиненіе, латинскій
подлинникъ котораго, Pansophiae diatyposis, изданъ былъ въ Данцигѣ
1643. Въ 1642, Коменскій, котораго между прочимъ звали и во Фран-
цію, отправился въ Швецію, гдѣ ему неожиданно нашелся покрови-
тель, богатый голландскій купецъ, фанъ-Гееръ. Въ Швеціи онъ вступилъ въ сношенія съ тамошними учеными и съ канцлеромъ Акселемъ
Оксенштирной, — отъ котораго и политически много зависѣла судьба
чешскихъ экзулантовъ. Шведскій канцлеръ больше важности прида-
валъ „Дидактикѣ“ Коменскаго, чѣмъ „Пансофіі“, и Коменскій, по-
селившись въ Эльбингѣ, работалъ надъ дидактическими предметами,
не забывая однако и своей философіі. Между тѣмъ, въ 1648 онъ
избранъ былъ въ епископы Братства и долженъ былъ переселиться въ
Лешно. Въ томъ же году Вестфальскій миръ кончилъ тридцати-лѣтнюю
войну, но въ трактатѣ не было ни слова сказапо въ пользу Братства!
Коменскій съ горечью писалъ объ этомъ Оксенштириѣ. Опечаленный
и семейными потерями, онъ находилъ отвлеченіе въ изданіи дидактиче-
скихъ (латинскихъ) сочиненій, заготовленныхъ въ Эльбингѣ: они вышли
въ 1648—51 годахъ. Ему все яснѣ становилось, что Братство прихо-
дитъ къ своимъ послѣднимъ временамъ: выраженіемъ этого предчув-
ствія было „завѣщаніе умирающей матери Общины": Kšašt umírající
matky Jednoty Bratrské, 1650. Его приглашали потомъ въ Венгрию,
гдѣ онъ однако не нашелъ удобныхъ условій для работы. Въ 1655
Шведы осадили Лешпо, но городъ уцѣлѣлъ, благодаря Коменскому; въ
слѣдующемъ году Поляки отмстили за это горолу его сожженіемъ,
причемъ Коменскій потерялъ все свое состояніе, а главное—свои ру-
кописи, плодъ многолѣтнихъ трудовъ. Въ Лешенскомъ пожарѣ по-
гибли: сборникъ его проповѣдей, говоренныхъ въ теченіе сорока лѣтъ;
труды пансофіческие, изъ которыхъ онъ особенно жалѣлъ о „Silva
pansophiae"; „Poklad jazyka českého", надъ которымъ онъ работалъ
съ 1612 года. Братья высились опять; Коменскій, вызванный Геера-
ми, поселился въ Амстердамѣ, гдѣ нашелъ нѣсколько спокойныхъ го-

908

ЧЕХИ.

довъ среди друзей, цѣнчившихъ его заслуги и желавшихъ помочь ему
въ довершеніи его трудовъ. Коменскій отблагодарилъ ихъ латинскимъ
изданіемъ своихъ дидактическихъ сочиненій: Opera didactica omnia,
1657, 4 т. За судьбой Братьевъ онъ продолжалъ слѣдить, собирая и раз-
сылая пособія чешскимъ и польскимъ экзулантамъ; по его стараніямъ
 выбраны были два епископа для польскихъ и чешскихъ братьевъ.
Послѣднимъ трудомъ его было „Unum necessarium“ т.-е. Единое на по-
требу, 1668, по-латыни и по-чешски. Въ 1670 онъ умеръ въ Амстер-
дамъ и похороненъ въ церкви французской протестантской общины
въ Наарденѣ. Въ слѣдующемъ году умеръ и зять его, Яблонскій, по-
слѣдній епископъ чешской вѣтви Братства ¹).

Лешенскій пожаръ истребилъ много трудовъ Коменскаго, но и то,
что сохранилось изъ прежняго и послѣдующаго, представляетъ огром-
ную массу разнообразныхъ произведеній,— историческихъ, религіозно-
поучительныхъ, философскихъ, особенно дидактическихъ, и наконецъ
поэтическихъ.

Изъ историческихъ сочиненій, посвященныхъ судьбамъ чешской
евангелической церкви, особенно извѣстна Historia o těžkych proti-
venstvích církve české, вышедшая сначала по-латыни (Hist. persecu-
tionum и пр. Лейденъ 1648; чешское изд. 1655), въ которой участво-
валъ и Коменскій. Сочиненій религіозно-поучительныхъ Коменскій со-
ставилъ множество; сборникъ проповѣдей его погибъ въ Лешенскомъ
пожарѣ; но сохранилось много другихъ сочиненій этого рода, написан-

¹) О Коменскомъ существуетъ значительная литература, чешская и иностранная:
— Фр. Палацкій, біографія Ком., въ «Часописъ» 1829, и въ Monatschrift der
Gesellschaft des vaterl. Mus. 1829. (Radhost 1871. 245—282).

— К. Шторхъ, о пансофическихъ трудахъ Ком., въ «Часописъ» 1851, 1861.

— А. Гиндели, о судьбѣ Ком. на чужбинѣ, въ Sitz.-berichte вѣнской академіи 1855.

— Květ, о метафизикѣ и естественной философіи Ком., въ «Часописъ» 1859, 1860.

— В. Григоровичъ, Амосъ Коменскій. Одесса, 1870.

— Миропольскій, Коменскій и его значеніе въ педагогіі. «Журн. Мпн. Нар. Просв.» 1870, три статьи.

— Fr. J. Zoubek, Život Jana Amosa Kom. Прага, 1871 (къ 200-летней namяти
его смерти; лучшая біографія, и полный списокъ сочиненій), также въ «Часописѣ
1871, 1872, 1876, 1877 и «Освѣтѣ», 1879, № 3 (Komenského «Diogenes»).

— Comenius Grosse Unterrichslehre. Aus dem Latein. von Julius Beeger und Franz Zoubek. 3-te Auflage. Leipzig. (1874).

— Fr. Lepaŕ, Tři školní hry Komenského, vъ «Освѣтѣ», 1879, № 2, 3, 5.

— J. Jireček, Literatura exulantův českých, vъ «Часописъ» 1874; Rukovět', I, 369—381.

— Я. А. Коменскій. Великая Дидактика. Издание редакціи журнала «Семья и Школа». Спб. 1875—77, съ краткимъ введеніемъ.

— Въ исторіяхъ педагогіі; по-русски напр. въ переводѣ «Історія педагогія» Карла Шмидта, т. ІІІ.

— Кромѣ уномянутыхъ чешскихъ изданій Коменскаго приведемъ еще: Škola pansofická, Прага 1875; Některé drobnější spisy, Пр. 1876. Оба изданія сдѣлалъ Зоубекъ.

КОМЕНСКИЙ.

909

ныхъ для поученія и возбужденія разсѣянныхъ выселенцевъ, напр.
„Nedobytedlny hrád jméno Hospodinovo etc. (т. е. Неприступная крѣ-
пость—имя Господне, въ которой спасается всякий въ нее убѣгающий,
1622), „Praxis pietatis“ (Лешно, 1630 и др.), „Centrum securitatis,
Hlubina bezреčnosti etc.“ (Глубина безопасности, или ясное разсужде-
ніе о томъ, какъ въ одномъ единомъ Богѣ заключается всякая безопас-
ность, спокойствіе и благословеніе, Лешно 1633 и др.), „Vyhost světu“
(Амстердамъ, 1663), Umění kazatelské, i др. Заглавія этихъ сочиненій
уже намекаютъ на характеръ ученія Коменскаго, гдѣ строгая рели-
гіозность—господствующая черта въ нравственномъ ученіи Братьевъ—
усиливалась тяжелыми испытаніями изгнанія.

Особенно важными произведеніями Коменскаго, имѣвшими цѣну
не для однихъ его современниковъ и соотечественниковъ, были его
философско-педагогические труды — *Janua linguarum* и знаменитый
*Orbis pictus* ¹). Эти два произведенія, къ которымъ присоединяются
другія его латинскія сочиненія, собранныя въ Opera Didactica, имѣли
чрезвычайный успехъ въ цѣлой Европѣ; они были переведены почти
на всѣ европейскіе и даже на нѣсколько восточныхъ языковъ ²). Знаме-
нитый Бэйль говорилъ объ *Janua* Коменскаго: „Quand Comenius n'au-
rait publié que ce livre-là, il se serait immortalisé“. По этимъ своимъ
произведеніямъ Коменскій занимаетъ въ исторіи европейской куль-
туры весьма высокое мѣсто. Его историческое значеніе опредѣляется
тѣмъ, что онъ сталъ въ рядахъ оппозиціи, возставшей противъ педа-
гогической схоластики и извращеннаго классицизма, которые господ-
ствовали въ „латинскихъ школахъ“, въ университетахъ протестант-
скихъ и въ католическомъ, особенно іезуитскомъ воспитаніи; въ сво-
ихъ дидактическихъ трудахъ Коменскій велъ виередъ то освободитель-
ное дѣло, представителями которого были Монтэнь и Бэйль во фран-
цузской литературѣ, Бэконъ и Локкъ въ англійской, и педагогъ Ра-
тихіусъ у Нѣмцевъ. Великая заслуга его была въ томъ, что онъ вво-
дилъ въ школу реализмъ, старался основать воспитаніе не на школьной
буквѣ, а на наблюденіи человѣческой природы. Возбудила его глав-
нымъ образомъ Instauratio magna Бэкона, но онъ посвятилъ предмету
такое широкое и самостоятельное изученіе, что его теорія стала дѣй-
ствительнымъ подвигомъ въ исторіи европейскаго воспитанія. Комен-
скій исходилъ изъ мысли, что человѣкъ дѣлается человѣкомъ только
черезъ воспитаніе, что оно должно сдѣлать человѣчество счастливымъ.

¹) Полное заглавіе: *Orbis Sensualium pictus quadrilinguis*—hoc est: omnium fundamentalium in mundo rerum et in vita actionum pictura et nomenclatura latina, germanica, hungarica et bohemica cum titulorum juxta atque vocabulorum indice. Norimb. 1658. Чешское издание: Svět viditedlný namalovaný etc., вышло въ Левочѣ (у Словаковъ), 1655.

2) Русскій переводъ вышелъ въ 1768; 2-е издание 1788.

910

ЧЕХИ.

Воспитаніе основывается на естественной, физической и духовной природѣ человѣка; оно должно обращать вниманіе на требованія этой природы, въ своихъ пріемахъ руководиться ея указаніями и ея свойствами; обученіе должно основываться не на тупомъ заучиваніи, а на самостоятельно приобрѣтаемомъ опытѣ и познаніи: вмѣсто механическаго набиранія свѣдѣній, воспитаніе становится у Коменскаго нагляднымъ обученіемъ и естественнымъ развитіемъ. „Orbis pictus" долженъ былъ служить средствомъ подобнаго обученія,—это былъ первый практическій опытъ раціональной педагогіи. Обученіе должно идти отъ вещей извѣстныхъ къ неизвѣстнымъ, отъ легкаго къ трудному; каждому возрасту давать соразумѣрную пищу и трудъ. Для разныхъ сторонъ своей теоріи онъ выработалъ практическія наставленія и припѣры... Въ то же время Коменскій возставалъ противъ преувеличеннаго и часто фальшиваго классицизма тогдашнихъ школъ, который вмѣсто роднаго языка и христіанскихъ понятій все вниманіе воспитанниковъ направлялъ на Гораціевъ, Плавтовъ, Катулловъ, Циценроновъ и проч.: „отсюда происходитъ то, — говорилъ Коменскій, — что мы среди христіанства съ трудомъ отыскиваемъ христіанъ". Мысль о христіанствѣ господствуетъ въ нравственномъ ученіи Коменскаго и составляетъ другую сторону его педагогіи, христіанство должно быть цѣлью воспитанія и проникать всѣ педагогические пріемы, направленные къ нравственному развитію... Коменскій не свободенъ, конечно, отъ несовершенствъ и ложныхъ понятій своего времени,— когда, напр., въ своихъ реальныхъ попыткахъ еще замѣняетъ живую природу посредствомъ нарисованной, когда, оспаривая образовательную силу классицизма, давалъ все-таки слишкомъ много значенія латинской фразеологіи и т. п. При всемъ томъ система его была цѣльнымъ взглядомъ на естественные условія человѣческой природы и педагогическихъ задачъ, и справедливо приобрѣла свою обширную славу. Если въ „Дидактикѣ" Коменскаго мы видимъ симпатическія черты. убѣжденнаго христіанскаго философа и вмѣстѣ ревнителя науки, то эти черты еще болѣе сказываются въ его пансофическихъ трудахъ; цѣлю ихъ было собрать разбросанныя знанія въ систему, которая была бы доступна всѣмъ образованнымъ людямъ, для того чтобы наука вкъ пріобрѣла больше распространенія, внутри больше достовѣрности. „Своими пансофическими трудами,— говорилъ Коменскій,— мы стремимся къ тому, чтобы образованность, доселѣ разлитую почти безъ границъ, не установившуюся, во всѣхъ частяхъ колеблющуюся, собрать во едино способомъ болѣе сжатымъ, крѣпкимъ и прочнымъ,— чтобы не нужно было хвастаться наукой, но знать ее, и знать не слишкомъ много вещей, но вещи добрыя и полезныя, и знать твердо и безошибочно". Онъ желалъ сколько можно широкаго распространенія

КОМЕНСКИЙ.

911

науки, чтобы всѣ христіане, какого бы ни было исповѣданія, дружно искали своего общаго успѣха и радовались общему счастію. Коменскій былъ въ настоящемъ смыслѣ слова другъ человѣчества, преданный идеямъ объ его счастьѣ, христіанскомъ мирѣ и просвѣщеніи и всю жизнь трудившійся для этихъ идей.

Наконецъ, Коменскій былъ поэтомъ — въ томъ христіанско-философскомъ духѣ, который отличаетъ всѣ его произведенія. Онъ составлялъ духовныя пѣсни для Братскаго Канціонала, сдѣлалъ метрическій переводъ псалмовъ; но главнымъ плодомъ его поэтическихъ стремленій было произведеніе, которое принадлежитъ къ числу самыхъ извѣстныхъ и уважаемыхъ памятниковъ всей чешской литературы. Это знаменитый Лабиринтъ Свѣта ¹). Подробное заглавіе книги даетъ понятіе объ ея общей тенденціи: „Лабиринтъ свѣта и рай сердца, т. е. ясное изображеніе того, какъ въ этомъ свѣтѣ и во всѣхъ его вещахъ нѣтъ ничего, кромѣ суеты и заблужденія, сомнѣнія и горестей, призрака и обмана, тоски и бѣдствій, и наконецъ досады и отчаянія; но — кто остается дома въ своемъ сердцѣ и запирается съ однимъ Господомъ Богомъ, какъ тотъ приходитъ самъ собой къ истинному и полному успокоенію мысли и къ радости". Авторъ совершаетъ аллегорическое путешествіе по лабиринту свѣта, передъ нимъ раскрыывается вся суета его „рынка", онъ наблюдаетъ жизнь всѣхъ званій и сословій общества, видитъ пустоту человѣческихъ заботъ, стремленій и надеждъ, безсилѣе человѣческой науки: на своемъ фантастическомъ пути онъ встрѣчаетъ наконецъ Христа и видить жизнь „внутреннихъ христіанъ", въ которыхъ и заключается его идеалъ. Въ этомъ идеалѣ чисто-христіанской жизни, которая находитъ полное успокоеніе и внутреннее счастіе въ вѣрѣ, не знаетъ мірскихъ заботъ, суетности и вражды, не заботится о богатствѣ и славѣ, — въ этомъ идеалѣ не трудно узнать мысли Хельчицкаго о первобытномъ христіанствѣ и основныя положенія Братской Общины. Внутреннихъ христіанъ (какими Коменскій хотѣлъ видѣть Братьевъ, и всякое христіанство), освѣщаетъ двойное свѣтило разума и вѣры: они совершенно свободны, законъ ихъ кратокъ, потому что онъ весь въ заповѣдяхъ Бога, ихъ соединяетъ общность мыслей и чувствъ, и наконецъ общность имѣнія .. „Я видѣлъ, — говоритъ онъ, — что хотя бѣльшей частью они были бѣдны тѣмъ, чтó свѣтъ называетъ имѣньемъ, хотя мало имѣли и въ маломъ нуждались, но почти у всякаго было однако что-нибудь свое: но такъ, что никто съ этимъ не скрывался и передъ другими (какъ

¹) «Labyrint Světa a Ráj srdce» и пр., выведший въ 1631 въ Лешнѣ, s. 1., и затѣмъ въ эпоху гоненій противъ чешскихъ книгъ—въ Амстердамѣ 1663, въ Берлине 1757, при началѣ Возрожденія изданъ былъ въ Прагѣ 1782, 1809, въ Краловеградцѣ 1848, въ Прагѣ 1862. Нѣмецкій переводъ: Philosophische satyrische Reisen durch alle Stände der menschlichen Handlungen etc. Berlin, 1787.

912

ЧЕХИ.

это дѣлается въ свѣтѣ) не утаивалъ, но имѣлъ это какъ бы для
всѣхъ, отдавая охотно, что кому было нужно. Такъ что всѣ посту-
пали между собой съ своимъ имѣньемъ не иначе, какъ поступаютъ
сидящіе за однимъ столомъ, всѣ съ одинаковымъ правомъ пользуясь
яствами. Увидѣвъ это, я устыдился, что у насъ часто дѣлается прямо
противное этому... Я понялъ, что не такова божья воля "... ¹).

Это изображеніе первобытнаго христіанства и было поэтическимъ идэ-
аломъ Братской Общины. Этой проповѣдью внутренняго христіанства,—
которая заключается видѣніемъ божественной славы и молитвою въ
концѣ „Лабиринта“,—этой проповѣдью заканчивается старый періодъ
чешской исторіи; дѣятельность Коменскаго — послѣдній результатъ
гуситскаго движения. Коменскій „затворилъ за собою дверь“ Общины
какъ ея послѣдній (собственно предпослѣдній) епископъ; и послѣдній
защитникъ своего національнаго дѣла, онъ сталъ вмѣстѣ ревност-
нымъ дѣятелемъ европейской культуры. Это было характеристикскимъ
завершеніемъ упадавшей чешской литературы.

Изъ другихъ „экзулантовъ“ надо назвать, кромѣ упомянутаго
прежде Жеротина, въ особенности Павла Скалу изъ-Згоржи (1583,
ум. послѣ 1640). Жатецкій горожанинъ, приверженецъ Фридриха
Пфальцскаго, евангеликъ по исповѣданію, онъ высилился изъ Чехіи
послѣ Бѣлогорской битвы и посилился въ Саксоніи. Онъ былъ чело-
вѣкъ классически образованный, учился въ нѣмецкихъ университе-
тахъ, путешествовалъ по Европѣ, и въ изгнаніи написалъ, во-первыхъ,
церковную хронологію, а во вторыхъ огромное сочиненіе о церковной
исторіи отъ временъ апостольскихъ въ девяти фоліантахъ, гдѣ съ
3-го уже начинается описание событий 1516 — 1623 г.: наиболѣе
любопытна, конечно, та часть сочиненія, гдѣ онъ говоритъ какъ
современникъ и очевидецъ. Исторія Скалы написана съ протестант-
ской точки зрѣнія, но онъ старался быть безпристрастнымъ; изложе-
ніе часто слишкомъ растянуто, но заключаетъ важный материалъ ²).
Далѣе, можетъ быть названъ Павелъ Странскій (1583 — 1657),
хотя онъ извѣстенъ только какъ писатель латинскій. Приверженецъ
Общины, онъ сопротивлялся, сколько могъ, католической реакціи, но

¹) Книга Коменскаго отвѣчала народному настроению. Въ пѣсняхъ чешскихъ изднаний ХVП вѣка она стоитъ рядомъ съ Кралемъкой Библіей, какъ единственное достояніе, вынесенное изъ родинъ:

> ...Nevzali sme s sebou
> Nic, po všem veta!
> Jen Bibli Kralickou,
> Labyrint světa...

(Kollár, Nar. Zpiewanky Slowákův 1, стр. 34).

²) Выписки изъ него печатались въ «Часописѣ» 1831, 1834, 1847, въ «Слованѣ» Гавличка, 1850. Чешскую исторію 1602—1623 издалъ К. Тифтрункъ, въ пяти выпускахъ, 1865—1870. (Monumenta Hist. Bohem.).

ЭКЗУЛАНТЫ.

913

наконецъ вынужденъ былъ оставить родину, потерявши при этомъ
свое имущество, не мало бѣдствовалъ и, поселившись наконецъ въ
Торуни, пріобрѣлъ извѣстность своей книгой и получилъ профессуру
въ тамошней гимназіи. Его латинское сочиненіе: Respublica Bojema
(Лейденъ, 1634, 1643; Амстердамъ 1713, и въ сборникѣ Гольдаста:
Commentarii de regni Bohemiae... juribus et privilegiis, 1719)—извѣстно
какъ замѣчательно ясное изложеніе политическихъ отношеній и вну-
тренняго состоянія чешской земли, не потерявшее цѣнъ до-сихъ-
поръ, какъ историческій матеріалъ, и написанное классической ла-
тынью ¹).

Та часть Братьевъ „экзулантовъ“, въ средѣ которыхъ дѣйствовалъ
Коменскій, выселилась на сѣверъ,—сюда удалялись Жеротинъ, Павелъ
Скала, Странскій. Другой потокъ выселенцевъ направился на юго-
востокъ, въ сѣверную Венгрію, въ „Словенско“, т. е. землю Словаковъ.
Со временъ Гуса у Словаковъ господствовалъ письменный чешскій языкъ;
многіе Словаки живали потомъ въ Чехіи и приняли участіе въ чеш-
скомъ церковномъ движеніи и литературѣ, какъ, напр., Лаврентій
Нудожерскій и другіе. Съ приходомъ эмигрантовъ послѣ Бѣлогорской
битвы, у Словаковъ явилась значительная литературная дѣятельность
„чешско-словенскал“. Въ словенскихъ типографіяхъ въ Жилинѣ, Трен-
чинѣ, Тернавѣ, Баньской-Быстрицѣ печатались книги сначала чеш-
скихъ эмигрантовъ, потомъ писателей своихъ, — всего больше, почти
исключительно, по предметамъ религіознымъ. Такимъ образомъ, въ
XVII и XVIII столѣтіяхъ, когда чешская литература все больше па-
дала въ самой Чехіи, открыскъ ея жилъ у Словаковъ. Здѣсь извѣстны
имена Юрія Трановскаго, Эліаша Лани, Самуила Грушковица, Дані-
ила Кермана, Степана Пиларжика и другихъ, о которыхъ подроб-
нѣе скажемъ въ изложеніи литературы Словаковъ.

Въ самой Чехіи литература со времени Бѣлогорской битвы пред-
ставляетъ печальную картину упадка, какой испытываютъ народы въ
трудныя или въ послѣднія времена своей исторической жизни. Изъ
среды народа вдругъ вырваны были лучшія силы, именно тѣ, которая
удаленіемъ изъ родины свидѣтельствовали о твердости своего убѣж-
денія; другіе, уступившіе католической реакціи, уступали потому, что
уже были надломлены борьбой: господствовать остались католическіе
фанатики. — Для нихъ все предыдущее содержаніе литературы было
только ересью, которая требовала истребленія, и они дѣйствительно
ее истребляли. Тó, чѣмъ эти фанатики хотѣли спасти и облагодѣ-
тельствовать свою страну, привело къ такому результату, что чешская

1) На этой книге, между прочимъ, опирался Гильфердингъ, говоря о вос-
точномъ церковномъ преданіи у Чеховъ. Но чешские критики отвергаютъ прочность
основаній, взятыхъ имъ изъ книги Странскаго.

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

58

914

ЧЕХИ.

литература совсѣмъ прекратилась, т.-е. что народная жизнь была по-
дорвана: старой образованности не было, народъ терялъ національное
сознаніе, — въ этихъ условіяхъ литературѣ нечѣмъ и не для чего было
существовать.

Нѣсколько именъ, которые надо здѣсь назвать, представлять или
отголосокъ (хотя бы формальный) прежней образованности, въ первомъ
поколѣніи, — или полную оргію іезуитства и обскурантизма; или, на-
конецъ, въ XVIII вѣкѣ, первая теплія воспоминанія о старой славѣ
своего народа, — которые однако еще не могли развиться въ фактъ на-
стоящаго возрожденія.

Важнѣйшій писатель католической партіи, временъ послѣ-бѣло-
горскихъ, былъ извѣстный Славата (выброшенный съ Мартиницомъ и
Платтеромъ изъ окна 23 мая 1618), впослѣдствіи канцлеръ чешскаго
королевства. Вилемъ Славата (Slavata z Chlumu a z Košumberka,
1572—1652) происходилъ изъ панскаго рода; отецъ его былъ привер-
женецъ Братской Общины, мать лютеранка, самъ онъ воспитанъ въ
братскомъ ученіи; но впослѣдствіи онъ перешелъ на католическую
сторону и сталъ однимъ изъ самыхъ рьяныхъ ея дѣятелей и полу-іезуи-
томъ; онъ былъ въ числѣ тѣхъ чешскихъ пановъ, которые убѣждали
Рудольфа II не давать свободы исповѣданія для утраквистовъ. Съ его
личными дѣлами въ политикѣ связанъ и его историческій трудъ. По-
водомъ къ этому труду было сочиненіе Матвѣя Турна, предводителя
недовольныхъ „чиновъ“, который хотѣлъ объяснить и оправдать дѣй-
ствія своей партіи, между прочимъ, и выбросъ изъ окна. Славата до-
былъ это сочиненіе и предпринялъ защиту своей стороны. Мало-по-
малу работа разрослась до огромнаго размѣра четырнадцати фоліан-
товъ, и кромѣ чешскихъ вошли въ нее также события у другихъ
народовъ. Исторія Славаты доведена съ 1527 до 1592 года и, кромѣ
того, въ его личной защитѣ описаны события начала XVII вѣка.
Она имѣтъ свои литературныя достоинства, хотя часто растянута и
неровна; но чрезвычайно важна во всякомъ случаѣ какъ современное
свидѣтельство, гдѣ, кромѣ личныхъ „памятей“ Славаты, внесены также
записки его друзей ¹).

Къ числу пановъ тойже габсбургской партіи принадлежалъ графъ
Германъ Чернинъ изъ-Худеницъ (1579—1651), который въ 1598
путешествовалъ съ Гарантомъ изъ-Польжицъ въ Св. Землю, позднѣе
нѣсколько разъ былъ въ посольствѣ въ Турціи и написалъ днев-
никъ своего путешествія въ Константинополь 1644—45 г. ²). Игнатій

1) Извлеченія изданы І. Иречкомъ: «Рамěti z dob 1603 — 1619». Прага, 1866—68, 2 ч. (во введеніи подробное описание цѣлаго сочиненія Славаты); «Děje uherské za Ferdinanda I. Od 1526—1546». Вѣна, 1857.

2) Lumír, 1856, и Миклошича, Slav. Bibliothek, П.

УПАДОКЪ.

915

изъ-Штернберга оставилъ путешествіе въ западныя земли, 1664—65.
Это были послѣдніе паны, писавшіе по чешски.

Бѣлогорская катастрофа нанесла пораженіе цѣлому движенію, со-
вершавшемуся въ Чехіи съ конца XIV вѣка. Реакція истребляла ог-
немъ и мечемъ, тюрьмой и изгнаніемъ всѣхъ людей, учрежденія, ли-
тературу, носившія печать гуситства, реформы, Братской Общины;
вынуждая ихъ послѣдователей къ переходу въ католицизмъ, реакція
старалась изгладить въ умахъ всю память объ этомъ движеніи, или
представить это прошедшее какъ гибельное заблужденіе, опасную ересь.
Изъ старыхъ историковъ уцѣлѣлъ только Гаекъ; какъ говорятъ, изъ
него особенно чешскій народъ и сохранилъ кое-какія воспоминанія о
своей старинѣ.

Въ этомъ духѣ писалась въ XVII —XVIII вѣкѣ чешская исторія,
и часто уже только на латинскомъ языке. Первое мѣсто въ ряду этихъ
писателей занимаетъ знаменитый іезуитъ, и однако чешскій патріотъ,
Богуславъ Бальбинъ (1621—1688), который хотя и писалъ только
по-латыни, но не долженъ быть пропущенъ въ исторіи чешской лите-
ратуры по характеру и содержанію своихъ сочиненій. Взглядъ его
на прошлую исторію былъ реакціонно-католическій; но іезуитство не
уничтожило въ немъ правдивости ученаго историка и теплаго чувства
къ родинѣ и ея прошедшему. Онъ отдался изученію чешской исторіи;
но этотъ предметъ самъ по себѣ казался подозрительнымъ и когда онъ
кончилъ свой главный трудъ: „Epitome rerum bohemicarum“ — книга
семь лѣтъ лежала въ цензурѣ вѣнской и римской, и авторъ посланъ
былъ на покаяніе. Сочиненіе вышло наконецъ въ 1677, благодаря
заступничеству знаменитаго вѣнскаго библіотекаря Ламбеція и графа
Кинскаго. Въ 1680 Бальбинъ началъ издавать обширныя „Miscellanea
historica regni Bohemiae“, заключающія множество свѣдѣній по гео-
графіи, древностямъ, исторіи. Нѣкоторыя части этого сборника, именно
относящіяся къ исторіи чешскаго образованія, изданы были уже долго
послѣ 1). Во время испытаннаго гоненія Бальбинъ написалъ горячую
защиту чешскаго языка, для которого начиналось тогда время наи-
большаго упадка: эта книга, — одна изъ извѣстнѣйшихъ въ лите-
ратурѣ славянскаго возрожденія, — не могла увидѣть свѣта въ то
время и издана была только послѣ, когда съ первыми попытками напіо-
нальнаго двишенія потребовались аргументы для его защиты 2). Баль-

1) Bohemia docta. Ed. R. Ungar. Pragaе, 1776—1780. Pars II. Ed. P. Candidus. Pragaе, 1777.

2) Dissertatio apologetica pro lingua slavonica, praecipue bohemica. (Первона-
чальное заплавіе: De regni Bohemiae felici quondam, nunc calamitoso statu). Издалъ
Фр. М. Шельцель. Прага, 1775. Чешскій переводъ Эм. Тоннера, Прага, 1869.

58

916

ЧЕХИ.

бинъ побуждалъ и друзей своихъ изучать чешскую исторію: „нѣтъ
радости больше, какъ радоваться тому, что наше отечество породило
столько славныхъ мужей въ войнѣ и мирѣ, отечество, которое мы
видимъ теперь уничиженнымъ и оплакиваемъ“. „Трудитесь надъ чеш-
ской исторіей, когда есть досугъ—вѣдь между Чехами мало насъ,
которые умѣютъ цѣнить свою родину и которые—не гости и не чу-
жеземцы въ вещахъ отечественныхъ“.

Кромѣ Бальбина, писали о чешско-моравской исторіи: Томашъ
Пешина изъ-Чехорода (1629—1680), священникъ, потомъ епископъ,
написавшій Prodromus Moravographiae t. j. Předchůdce Moravopisu,
1663, и нѣсколько другихъ, латинскихъ сочиненій; Янъ Бецковскій
(1658—1725), которому принадлежитъ „Poselkyně starých přiběhův
českých, aneb kronika česká“, Пр., 1700 (здѣсь напечатана одна пер-
вая часть), гдѣ сначала излагаетъ чешскую исторію по Гайку до
1526, а потомъ до Леопольда І, 1657 г., самостоятельно ¹); каноникъ
Янъ Гаммершмидъ (1658—1737). Изъ лицъ не-духовныхъ можно
назвать Вацлава Фр. Козманецкаго (Kozmanecius или Kozmanides,
1607—1679), который оставилъ краткое описание тридцати-лѣтней
войны, дневникъ осады 1648 года и нѣсколько латинскихъ и чеш-
скихъ шуточныхъ пьесъ и плохихъ стихотвореній.

Но затѣмъ главный специфическій плодъ католической реакціи
была цѣлая литература благочестивыхъ книгъ, поученій и т. п., пи-
санная особенно іезуитами. Изъ этихъ писателей болѣе извѣстны:
Вацлавъ Штурмъ, принадлежавшій, впрочемъ, еще предыдущему
періоду (1533—1601), іезуитъ, злѣйшій противникъ Братской Общины;
Войтѣхъ Берличка (Scipio Vojtěch Šebestian, или Berlička z Chmelče,
род. 1565, ум. послѣ 1620), іезуитъ, учившійся у знаменитаго Скарги;
Юрій Плахій (или Jiří Ferus, 1585 — 1659); Матвѣй-Вацлавъ
Штейеръ (1630—1692, Šteyr или Stýr), іезуитъ, основатель „свято-
вацлавскаго общества“ для изданія чешскихъ благочестивыхъ книгъ,
между прочимъ трудившійся, съ іезуитами Констанцемъ и Бар-
неромъ, надъ „Свято-вацлавской библіей“; Феликсъ Кадлинскій
1613—1675), іезуитъ, по обычаю авторъ благочестивыхъ книжекъ,
извѣстень какъ хорошій стихотворный переводчикъ, и въ особенности
его переводный съ нѣмецкаго „Zdoroslavíček v kratochvilném ha-
ječku postavený (Прага, 1665, 1726) считается однимъ изъ луч-
шихъ произведеній тогдашней литературы. Наконецъ, писателемъ
былъ и знаменитый въ своемъ родѣ Антонинъ Коняшъ (Koniaš,
1691 — 1760), образчикъ іезуитскаго изувѣра: шпіонившій, отбирав-
шій и сожигавшій чешскія книги. Изъ произведеній его только одно

1) Вторую часть, именно важную, началъ издавать съ 1879 Ант. Резекъ.

ВОЗРОЖДЕНІЕ.

917

имѣетъ большую извѣстность: Clavis haeresim claudens et aperiens, Klič kacířské bludy k rozeznání otvírající, k vykořenení zamykající, или: „Ключъ, еретическія заблужденія для узнанія ихъ открывающій, и для искорененія замыкающій“, или списокъ запрещенныхъ книгъ, т.-е. старой чешской не-іезуитской литературы ¹).

Въ результатѣ трудовъ подобныхъ дѣятелей не только упала чешская литература, но вся національная жизнь была близка къ гибели ²). Высшіе классы больше и больше покидали чешскій языкъ, уже пе представлявій ни общественнаго, ни свободно-религіознаго, ни поэтическаго содержанія; литература сводилась на благочестиво-іезуитскія книжки для простонародья. Этимъ достаточно объясняется, почему чешскій языкъ упалъ и въ формальномъ отношеніи. Старое литературное преданіе было прервано не безнаказанно: грамотѣи XVII и XVIII вѣка стали перекраивать по своему книжный языкъ и ихъ писанія прославились какъ образцъ безвкусія и уродства. Таковы были чешскіе Тредьяковскіе: Вацлавъ Роса (ум. 1689), Янъ-Вацлавъ Поль (Pohl, ум. 1790) и послѣдователь Поля, Максимиланъ Шимекъ (1748—1798), написавшій, впрочемъ, по-нѣмецки нѣсколько полезныхъ книгъ по изученію Славянства. Поль, придверникъ (Kammerthürhüter, камерлакей?) при императорскомъ вѣнскомъ дворѣ и вмѣстѣ учитель чешскаго языка при сыновьяхъ Маріи-Терезіи, приводилъ въ отчаяніе Добровскаго, который и печатно не разъ возставалъ противъ его нелѣпыхъ нововведеній; чешскіе историки не смѣваются, что нелюбовь Юсифа II къ чешскому языку надо приписать усердію Поля ³).

### 4. ВОЗРОЖДЕНІЕ ЛИТЕРАТУРЫ И НАРОДНОСТИ.

Въ концѣ XVIII столѣтія упадокъ литературы дошелъ до послѣдней степени. Чешскал книга стала рѣдкостью: новыхъ не было, старыя истреблялись. Фанатизмъ іезуитовъ уничтожалъ чешскія книги по старой памяти даже и во второй половинѣ XVIII вѣка. Бальбинъ, патріотъ не по примѣру своихъ собратій, съ сожалѣніемъ говорить объ участи чешскихъ книгъ, которые жглись на кострахъ и истреблялись какъ еретическія, даже если въ нихъ и не было ничего о религіи. Это было въ концѣ XVII столѣтія. Въ 1783 Карлъ Тамъ въ

¹) Изданъ былъ v Kral. Hradci, 1729, 1749.

²) О литературѣ іезуитской см.: Pelcel, Böhmische, mährische und schlesische Gelehrte und Schriftsteller aus dem Orden der Jesuiten. Prag 1786.

³) Wäre doch der Beruf, seine Majestät in der böhmischen Sprache zu unterrichten, einem Manne von Geschmack zu Theil geworden, — писалъ Добровскій въ 1792 (Gesch. der böhm. Sprache, 209).

918

ЧЕХИ.

„Защитѣ чешскаго языка“, одной изъ первыхъ книгъ Возрожденія, разсказываетъ: „Извѣстно, что еще три года тому назадъ заведены были такъ-называемые высланцы (т.-е. жандармы), которые какъ го-лодные волки бѣгали по всѣмъ краямъ чешской земли, высматривали каждый уголокъ, и если находили гдѣ-нибудь какую чешскую книгу, хорошую или дурную, хватали ее и, едва заглянувъ въ нее, отнимали насильно и, ровно ничего не разумѣя въ чешскихъ книгахъ, ругались надъ ними, рвали ихъ и жгли“.

Первый толчокъ національному сознанію дало правленіе Юисифа II хотя это вовсе не входило въ его цѣли. То былъ вѣкъ „просвѣщен-наго абсолютизма“; Юисифъ былъ человѣкъ съ идеями французской философіи, не только не думавшій поддерживать дѣла іезуитовъ, но желавшій истребить всякіе ихъ слѣды. Самый орденъ былъ передъ тѣмъ закрытъ. Врагъ клерикальнаго обскурантизма, Юисифъ искренно желалъ просвѣщенія народа, и когда представился важный въ его многоязычной имперіи вопросъ о языкѣ, который долженъ стать про-водникомъ просвѣщенія, онъ рѣшилъ за нѣмецкій. Съ своей точки зрѣнія онъ судилъ вѣрно: нѣмецкій языкъ (кромѣ того, что былъ по-литически господствующій) пріобрѣталъ тогда съ Лессингомъ, Герде-ромъ, съ нѣмецкими „Aufklärer“ большое литературное и образова-тельное значеніе, — между тѣмъ мы видѣли, въ какой черезъ-чуръ не-удачной формѣ онъ узнавалъ чешскій языкъ, и хотя бы онъ зналъ даже лучшую его сторону, то все-таки чешскую литературу, остано-вившуюся съ начала XVII вѣка, надо было бы еще много обработы-вать прежде, чтобъ она могла съ успѣхомъ служить новому образова-нію. Въ 1774 г. въ чешскихъ школахъ и управленіи введенъ былъ нѣмецкій языкъ. Чехамъ грозила полная германизація: образованіе, носившее прежде безразличную латинскую форму, стало принимать те-перь форму нѣмецкую, которая была еще больше опасна для народ-ности; высшіе классы стали почти окончательно нѣмецкой аристо-кратіей; народная масса оставалась въ невѣжествѣ.

Но задуманная германизація произвела и первыя попытки націо-нальной реакціи, ознаменовавшей новый периодъ славянскихъ литера-туръ. Правленіе Юисифа II принесло само возможность и средства воз-рожденія. Нѣтъ сомнѣнія, что просвѣтительныя и гуманныя идеи XVIII вѣка, которыхъ Юисифъ былъ ревностнымъ прозелитомъ, были однимъ изъ главныхъ двигателей, которымъ чешская литература обязана своимъ возстановленіемъ. Мѣры Юисифа направлены были противъ чешской народности, но онѣ же дали и средства борьбы — ту степень граж-данской и религіозной свободы, которая сама возбуждала къ дѣй-ствію и общественныя силы. Политика Юисифа была столько же опасна для народности, сколько и благотворна этимъ возбуждающимъ влія-

ВОЗРОЖДЕНІЕ.

919

ніемъ. Лучшихъ людей чешскаго общества тяжело поразило это исключеніе чешскаго языка изъ жизни, и поставило передъ ними вопросъ: дѣствительно-ли погибла въ народѣ всякая способность національнаго сознанія, и не должно ли, напротивъ, только пробудить его, чтобы оно возродилось? Теперь можно было сдѣлать опытъ, и національныя стремленія могли идти параллельно съ тѣмъ же духомъ времени, который породилъ политику Юсифа II. Патріотическое чувство передовыхъ людей дѣйствовало въ видахъ того же просвѣщенія и народнаго блага, только другимъ путемъ: они стали стремиться къ возбужденію національнаго духа, потому что народный языкъ считали лучшимъ проводникомъ для народнаго образованія. Съ другой стороны опасность германизаціи пробудила историческія воспоминанія, такъ долго подавленныя, которые и стали другимъ орудіемъ для защиты народности. Изъ такихъ источниковъ произошло то новое движение чешской литературы, которое обозначаютъ именемъ Возрожденія.

Чешские историки дѣлять обыкновенно исторію этого Возрожденія или новѣшей чешской литературы на три эпохи: первая—съ двухъ или трехъ послѣднихъ десятилетій прошлаго вѣка до 1820 года; вторая—до 1848, и третья—до настоящаго времени. Это дѣленіе дѣйствительно имѣетъ основаніе въ особыхъ чертахъ каждого изъ этихъ периодовъ.

Обширные исторические факты имѣютъ обыкновенно далекіе корни. Такъ и чешское Возрожденіе обнаружилось, но не началось съ послѣднихъ десятилетій прошлаго вѣка. Самымъ дальнимъ его источникомъ была прошлая исторія Чехіи и тотъ трудно искоренимый національный инстинктъ, который, какъ бы ни былъ угнетенъ, но если не уничтоженъ совсемѣмъ, способенъ быстро возрождаться при первыхъ благоприятныхъ условіяхъ. Надъ чешской народностью совершено было столько насылій, что, повидимому, ее можно было считать покончившей свою историческую жизнь; но, какъ мы видѣли, во времена самаго тяжкаго упадка сказывалось все-таки народное чувство, привязанность къ своему языку, къ прошедшему своего народа. Къ концу XVIII вѣка, это чувство пріобрѣтаетъ новую силу: патріотическій интересъ къ народной старинѣ поддержанъ былъ общимъ развитіемъ исторической науки. Первые дѣятельные воскресители чешской народности были ученые историки, труды которыхъ (часто только латинскіе и нѣмецкіе) внушали соотечественникамъ любовь къ родинѣ, и среди иноземцевъ указывали и защищали ея историческое право. Другимъ сильнымъ союзникомъ начинавшагося движения было все просвѣтительное направленіе эпохи, которое впервые давало выразиться свобод-

920

ЧЕХИ.

нымъ стремленіямъ общества, — старые опекуны котораго, іезуиты, сошли притомъ со сцены. Въ этихъ-то условияхъ и могли найти убѣжденные и преданные люди, труды которыхъ положили первое прочное основаніе Возрожденію.

По свойству дѣла неудивительно, что первыми руководителями Возрожденія были не замѣчательные писатели или поэты, а ученые историки и филологи. Старое литературное преданіе было такъ заброшено, такъ преслѣдуемо, что можно было считать, что его совѣмъ не было; литература наличная была низменная и никакъ не способная быть исходнымъ пунктомъ. Надо было возобновить преданіе, и исторические труды явились необходимостью. Неудивительно и то, что первые начинатели Возрожденія едва могутъ назваться чешскими писателями: они гораздо больше писали по-пѣмецки и по-латыни, нежели по-чешски.

Старѣйшимъ въ этомъ ряду дѣятелей былъ Геласій Добнеръ (1719—1790). Кончивъ первоначальное учене, онъ рано вступилъ въ орденъ піаристовъ, который въ дѣлѣ обученія былъ первой оппозиціей іезуитству, и который въ тѣ же времена далъ замѣчательныхъ дѣятелей польскому образованію 1). Жизнь Добнера прошла въ учительствѣ и ректорствѣ въ школахъ его ордена, — и въ изученіяхъ историческихъ. Однимъ изъ важнѣйшихъ его трудовъ было издание (по желанію чешскихъ піаристовъ) Гайковой хроники въ латинскомъ переводѣ упомянутаго раньше Викторина: но Добнеръ не остался простымъ издателемъ и присоединилъ къ хроникѣ свой комментарій — первый опытъ чешской исторической критики, гдѣ указалъ несостоятельность многочисленныхъ баснословій Гайка. Въ тоже время Добнеръ собиралъ матеріалы, написалъ много изслѣдованій по церковной и политической исторіи Чехіи, по археологіи, библіографіи и проч. Его великой заслугой было основаніе чешской исторической критики; эту заслугу очень цѣнилъ требовательный Шлѣцеръ, говоря, что Добнеръ былъ первый ученый, который въ чешской и польской исторіи „пересталъ безумствовать“ (delirare desiiit). Кромѣ этого, Добнеръ принесъ и другую, практическую пользу для дѣла чешской народности: онъ воспиталъ ревностныхъ послѣдователей, и въ 1770 году они составили частное уче-

1) Польный титулъ этого ордена — Ordo clericorum regularium pauperum Matris Dei scholarum piarum. Основателемъ его былъ испанецъ Юсифъ. Каласанца (1556—1648) въ первые годы XVII вѣка. Еще въ первой половинѣ этого вѣка піаристы или піары появились въ Австрии, Польшѣ, Чехіи и Моравіи; но орденъ былъ еще немночисленъ. Съ конца XVII онъ сталъ здѣсь размножаться и произвелъ много замѣчательныхъ педагоговъ и ученыхъ, которые имѣли благотворное вліяніе на характеръ и раширеніе образованности. Замѣна іезуитовъ піаристами была цѣлымъ новоротомъ въ ходѣ общественного образования у Поляковъ и у Чеховъ. Это былъ переходъ къ новѣшей болѣе правильной школѣ, и замѣна іезуитскаго клерикализма мягкимъ гуманизмомъ.

ПЕЛЬЦЕЛЬ.

921

ное общество, посвященное математикѣ, естествознанію и изученію чешской старины, которое въ 1784 превратилось въ „Королевское Общество наукъ“ ¹). Добнеръ писалъ только по-латыни и по-нѣмецки.

Названное ученое общество основалось главнымъ образомъ по стараніямъ Игн. Борна (1742—1791); это былъ чешскій шляхтичъ, учебный минералогъ, вообще просвѣщенный и свободомыслящій человѣкъ, наконецъ „вольный каменщикъ“ ²). Въ историческомъ отдѣлѣ общества собрались около Добнера болѣе молодыя силы: Пельцель, Фойгтъ, Длабачъ, Унгаръ, Дурихъ, Прохазка, и въ особенности Добровскій.

Франт. Мартинъ Пельцель (по чешскому написанію Pelc!, по нѣмецкому Pelzel, 1734—1801) былъ однимъ изъ наиболѣе заслуженныхъ чешскихъ патріотовъ этого времени. Опять ученикъ піаристовъ, онъ пріобрѣлъ въ ихъ школѣ и въ университетахъ пражскомъ и вѣнскомъ обширныя и разнообразныя свѣдѣнія, особенно историческія и литературныя; нѣсколько лѣтъ онъ провелъ воспитателемъ въ домахъ чешскихъ аристократовъ, графовъ Штернберговъ, потомъ Ностицовъ, гдѣ имѣлъ случай завязать дружескія связи со многими учеными и патріотами; впослѣдствіи, когда въ 1792 въ пражскомъ университетѣ основана была впервые каоедра чешскаго языка и литературы, она занята была Пельцелемъ. Его многочисленныя ученыя работы сосредоточены были на чешской исторіи и языкѣ. Первымъ трудомъ, образовывшимъ на него вниманіе патріотовъ и ученой публики, была краткая чешская исторія ³), написанная по убѣжденію Борна; успѣхъ книги показывалъ, какой насущной потребностн она удовлетворяла. Въ 1775, Пельцель скѣлалъ другое характеристическое изданіе—упомянутой Вальбиновой „Защиты чешскаго языка“, которая принята была обществомъ съ такимъ горячимъ участіемъ, что, хотя книга была правильно напечатана съ дозволенія цензуры, она вскорѣ была запрещена и отбираема. Далѣе слѣдовалъ рядъ историческихъ изслѣдованій, какъ біографія Карла IV, Вацлава IV, исторія чешско-моравскихъ ученыхъ изъ ордена іезуитовъ, исторія Нѣмцевъ и ихъ языка въ Чехіи, много частныхъ изслѣдованій біографическихъ, наконецъ, работы по грамматикѣ чешскаго языка и пр. ⁴). Онъ соста-

¹) Главные труды Добнера: Wenceslai Hagek a Liboczan, Annales Bohemorum e bohemica editione latine redditi etc. Прага, 1764—86, 6 частей; Monumenta historica nusquam antehac edita, 1764—86, 6 ч., и рядъ ст.тей въ изданіяхъ упомянутаго общества.

²) Между прочимъ, въ свободныя Юсифовскія времена онъ надѣлалъ зуму своей латинской сатирой на моваховъ: Ioan. Physiophili opera; continent Monachologiam, accusationem Physiophili, defensionem Physiophili, anatomiam monachi. Aug. Vind. 1784.

³) Kurzgefasste Geschichte der Böhmen, von den ältesten bis auf die neuesten Zeiten. Prag, 1774, 1779, 1782.

⁴) Kaiser Karl IV, König von Böhmen, 1780—81, и Apologie des Kaisers Karl IV, 1785—Lebensgeschichte des römischen und böhm. Königs Wenzeslaus, 1788—

922

ЧЕХИ.

вилъ также чешскую библіографію печатныхъ книгъ, съ ихъ перваго
появленія по 1798, и обзоръ чешской литературы, но эти труды оста-
лись неизданными. Наконецъ, онъ предприялъ переработать на чеш-
скомъ языкѣ и подробнѣе свою исторію: это была Nová Kronika česká,
доведенная въ трехъ выпускахъ 1791—1796 г. до 1378; 4-й выпускъ,
доведенный до 1429, остался неизданнымъ. Чешскіе историки ду-
маютъ, что своими трудами Пельцель вѣроятно больше всѣхъ своихъ
современниковъ содѣйствовалъ пробужденію народнаго чувства, обра-
боткѣ языка и литературы. Его „Чешская Хроника“ стала популяр-
ной книгой. Личныя отношенія съ чешской аристократіей дали Пель-
целью возможность распространять и здѣсь любовь къ чешской ста-
ринѣ и народности, какъ своими книгами онъ распространялъ ее
между горожанами и селянами.

Изъ другихъ ученыхъ и писателей этого круга назовемъ еще
Фойгта (Mikulaš V., по монашескому имени Adauctus a S. Germano,
1733—1787), также ревностнаго изслѣдователя старины: вмѣстѣ съ
Пельцемъ, Риггеромъ и другими, онъ издалъ портреты чешскихъ
ученыхъ и художниковъ съ краткими біографіями, материалы для
исторіі чешской литературы ¹). Карлъ Унгаръ (по монашескому имени
Rafael, 1743—1807), ученый гуманистъ, профессоръ теологіи и библіо-
текарь пражскаго университета, издатель Бальбиновой „Bohemia docta“
(1776—80, 3 части), былъ также горячимъ патріотомъ и особой за-
слугой его было обогащеніе университетской библіотеки; для нея онъ
отовсюду, гдѣ могъ, собиралъ старыя чешскія книги и рукописи —
которыя еще такъ незадолго передъ тѣмъ жгли іезуиты. Какъ и Фойгтъ,
онъ писалъ по-латыни и по-нѣмецки. Далѣе, однимъ изъ замѣчатель-
ныхъ ученыхъ этого времени былъ Вацлавъ-Мих. Дурихъ (въ мона-
шествѣ Фортунатѣ, 1738—1802), оріенталистъ и ревностный славян-
скій археологъ, возбуждавшій Добровскаго къ изученію старо-славян-
щины. Главный трудъ его въ этой области ²) долженъ былъ заклю-
чать политическую, церковную, литературную и культурную исторію
стараго Славянства, но остановился на первой части. Ученикомъ и
товарищемъ Дуриха былъ Франт. Прохазка (въ монашествѣ Фаус-
тинѣ, 1749—1809): онъ рано вступилъ въ пауланскій орденъ, гдѣ
на его даровитость обратилъ вниманіе Дурихъ, принадлежавшій тому

90; — сочиненіе объ іезуитахъ указано выше; — Geschichte der Deutschen und ihrer Sprache in Böhmen, 1788—91, 2 ч.; — Grundsätze der böhm. Grammatik, 1795, 1798, съ помощью Добровскаго. Съ нимъ же онъ издалъ Scriptores rerum bohemicarum, 1782—84, 2 ч.

1) Effigies virorum eruditorum et artificium cum breve vitae operumque enume-
ratione. Pr. 1773—82, 4 части; Acta litteraria Bohemiae et Moraviae, 1774—83, 2 ч.

2) Bibliotheca slavica antiquissimae dialecti communis et ecclesiasticae universae
Slavorum gentis, 1793.

ДОБРОВСКИЙ.

923

же ордену; Дурихъ не мало помогъ ему въ изученіи восточныхъ и
классическихъ языковъ, а также чешскаго языка, исторіи и литера-
туры. Первымъ важнымъ трудомъ Прохазки было новое исправленное
имъ и Дурихомъ изданіе чешской католической Библіи, сдѣланное по
желанію Маріи-Терезіи. Изданіе (по Вульгатѣ) вышло въ 1778—80,
и Добровскій называлъ его трудомъ классическимъ. Затѣмъ Прохазка
разнымъ образомъ участвовалъ въ литературныхъ интересахъ того
времени. Чтеніе старой чешской литературы дало ему такое знаніе
языка, что въ то время никто не могъ съ нимъ въ этомъ отношеніи
равняться ¹). Заботясь о возвышеніи чешскаго языка и видя недо-
статокъ новыхъ сочиненій для народа, онъ сталъ перепечатывать
старыя чешскія книги; затѣмъ предпринялъ снова обработку чешской
Библіи, и въ 1786 издалъ Новый Завѣтъ, вновь переведенный съ гре-
ческаго текста. Въ 1804 вышло новое изданіе чешской Библіи, съ
варіантами и объяснительными примѣчаніями. Между тѣмъ, его сдѣ-
лали начальникомъ всѣхъ чешскихъ гимназій, и послѣ Унгара онъ
сталъ завѣдывать университетской библіотекой.

Но высшимъ представителемъ движенія Юсифовыхъ временъ былъ
знаменитый аббатъ Юсифъ Добровскій, котораго дѣятельность вышла
за предѣлы чешской народности и имѣетъ великое историческое зна-
ченіе все-славянское. Юсифъ Добровскій (1753—1829; собственно
Doubravský, но имя было неправильно записано крестившимъ его
священникомъ полка, гдѣ служилъ его отецъ). Живя дѣтскіе годы
въ нѣмецкомъ городѣ, онъ воспитался на нѣмецкомъ языкѣ, по-чеш-
ски выучился только позднѣе, но чешскій все-таки называлъ своимъ
роднымъ языкомъ. Въ 1768 онъ поступилъ въ пражскій университетъ,
обратилъ на себя вниманіе своими дарованіями и іезуиты искали уже
завлечь его въ орденъ: въ 1772 онъ дѣйствительно вступилъ въ
іезуитскій новиціатъ въ Бернѣ (Брюннѣ), но уже въ слѣдующемъ
году орденъ былъ закрытъ и Добровскій воротился въ Прагу. Здѣсь
онъ ревностно принялся за изученіе восточныхъ языковъ, чтò сбли-
зило его съ Дурихомъ: въ 1777 Добровскій уже посилалъ статьи для
„Восточной Библіотеки“ знаменитаго Михаэлиса. Еще не окончивъ
своего богословскаго курса, Добровскій приглашенъ былъ учителемъ
философіи и математики въ домъ чешскаго аристократа, графа Ностица
(впослѣдствіи намѣстника Богеміи), гдѣ воспитаніемъ сыновей Ностица
завѣдывалъ Пельцель. Этотъ послѣдній вызывалъ Добровскаго къ изу-
ченію чешской исторіи и литературы, и возбужденія Пельцеля и Дуриха
положили основаніе трудамъ и славѣ Добровскаго. Въ домѣ Ности-

¹) Однимъ изъ извѣстнѣйшихъ трудовъ его были: Miscellaneen der böhm. und mähr. Literatur, seltener Werke und verschiedener Handschriften, Прага, 1784—85, 3 выпуска.

924

ЧЕХИ.

цовъ Добровскій провелъ лучшіе годы своей жизни, 1776—1787; по своему тонкому и изящному характеру онъ сталъ любимцемъ семейства и встрѣчался здѣсь съ лучшими людьми своей родины. Вскорѣ онъ нашелъ свои ученія изысканія по чешской старинѣ и литературѣ; въ нихъ обнаружилась критическая сила, которая въ короткое время доставила ему большую ученую извѣстность. Въ 1782, Добровскій, по несчастью, опасно раненъ былъ на охотѣ пулей въ грудь; его вылечили, но пуля осталась въ тѣлѣ, — этому обстоятельству Добровскій приписывалъ душевную болѣзнь, періодически постигавшую его въ поздніе годы. Въ 1786 онъ посвятился въ священники, чтобы получить ректорство въ „генеральной семинаріи“; но ректорство было недолговременно, такъ какъ по смерти Юсифа II всѣ генеральные семинаріи были закрыты; Добровскій снова нашелъ пріютъ у Ностицовъ и исключительно предался своимъ историческимъ трудамъ по исторіи Славянства, по чешско-моравской старинѣ и литературѣ ¹).

Въ 1791, императоръ Леопольдъ, послѣ своего коронованія въ Прагѣ, присутствовалъ въ засѣданіи ученаго Общества (за годъ передъ тѣмъ обществу данъ былъ титулъ „Королевскаго“), и Добровскій въ рѣчи, имъ читанной при этомъ, высказалъ просьбу, чтобы король „охранилъ противъ насилія чешскій народъ при его материнскомъ языкѣ, этомъ драгоцѣнномъ наслѣдіи по праотцахъ“ Въ маѣ 1792, по порученію Общества, Добровскій отправился въ Швецію для разъисканія въ ея библіотекахъ рукописей, вывезенныхъ Шведами въ тридцати-лѣтнюю войну изъ Чехіи и Моравіи, особенно изъ Праги въ 1648, хотя розыски не были особенно успѣшны ²). Изъ Швеціи Добровскій проѣхалъ въ Петербургъ и Москву, чтобѣ было очень важно для его изученій, и вернулся въ февралѣ 1793. Въ слѣдующемъ году, онъ пустешествовалъ съ своимъ ученикомъ по южной Германіи и до Венеціи, далѣе самъ ёздалѣ по Австріи и Венгріи, а Чехію прошелъ пѣшкомъ вдоль и поперекъ. Въ 1795 его въ первый разъ постигъ припадокъ душевной болѣзни, отъ которой его долго лечили, между учимъ занимая его садоводствомъ и ботаникой,—это подѣйствовало на него хорошо, и онъ впослѣдствіи не безъ успѣха писалъ по ботаникѣ. Съ 1803, онъ жилъ въ Прагѣ и гостилъ у своихъ аристократиче-

¹) Замѣтимъ нѣкоторые. Первымъ онътомъ его было: Fragmentum Pragense evangeliі S. Marci, vulgo autographi, 1778, гдѣ доказалъ, что рукопись этого евангелия, хранившаяся въ Прагѣ и которую считали авторрафомъ люстола, писана никакъ не имъ. Съ 1779 онъ издавалъ выпусками: Bohmische Litteratur; Ueber den Ursprung des Namens Tschech, 1782, при Пельцелевой Исторіи Чехіи; Historisch-kritische Untersuchung, woher die Slaven ihren Namen erhalten haben, 1784, въ Abhandl. einer Privatgesellschaft; Ueber die ältesten Sitze der Slaven in Europa, 1788, при исторіи Моравіи, Монзе; Geschichte der bohmischen Sprache und Litteratur, 1791, въ Abhandlungen, и отдѣльно въ новой обрабатѣ, 1792.

²) Въ наше время они были дополнены Бедой Дудикомъ; а года два назадъ саящая рукописи возвращены изъ Швеціи и находятся теперь въ Бернѣ.

ДОБРОВСКИЙ.

925

скихъ друзей, Ностаццовъ, Штернберговъ, Черниновъ. Ученые труды
по чешской древности, по чешскому и славянскому языку продолжа-
лись, прюбрѣтая значеніе великаго ученаго дѣла ¹). Его грамматика чеш-
скаго языка послужила образцомъ, по которому стали составляться
грамматики другихъ славянскихъ нарѣчій. По основаніи Чешскаго Му-
зея, 1818, Добровскій съ самаго начала участвовалъ въ его управленіи,
и потомъ, съ 1827, въ предпринятыхъ имъ изданіяхъ. Въ 1822 яви-
лось знаменитѣйшее его произведеніе—первая реставрація старо-сла-
янскаго языка: Institutiones linguae slavicae dialecti veteris (Вѣна).
Въ 1828 съ нимъ случился новый приступъ его болѣзни, общее здо-
ровье стало падать, и въ январѣ 1829 онъ умеръ ²).

Добровскій оказалъ чешскому и вообще славянскому возрожденію
великія услуги. Своими историко-филологическими изслѣдованіями
онъ въ первый разъ бросилъ свѣтъ на славянскую старину, указалъ
тѣсную родственную связь племенъ и нарѣчій и возможность націо-
нальнаго изученія, сдѣлалъ очень много для установленія чешскаго
языка. Труды его имѣли уже все-славянскій характеръ и произвели
сильное дѣйствіе. Чешское національное чувство стало опираться
на обще-славянскую историческую основу. Въ немъ признали патріарха
славянской науки. Но результаты дѣятельности Добровскаго отчасти
были болѣе широкіе, чѣмъ онъ ожидалъ, или даже такіе, какихъ онъ
вовсе не предполагалъ. Именно, оживленіе чешской литературы, много
обязанное его трудамъ, ему самому представлялось вовсе не близкимъ
или даже невозможнымъ—развѣ только въ размѣрахъ книжности про-
стонародной; чешская старина, исторія, языкъ казались ему только
предметомъ научнаго изысканія: „оставьте мертвыхъ въ поковѣ“, гово-
рилъ онъ и писалъ почти исключительно по-нѣмецки, даже по-латы-
ни, только очень немногое — по-чешски. Но научное изысканіе при-
несло не только отвлеченную пользу, какъ думалъ Добровскій, и дру-
гіе повели дѣло дальше уже съ открытыми національными цѣлями,
которыя стали захватывать все больше мѣста въ общественности и

¹) Kritische Versuche, die ältere böhmische Geschichte von späteren Erdichtungen zu reinigen, 1803—1819; Lehrgebäude der böhm. Sprache, 1809, 1819; Entwurf zu einem allgemeinen Etymologikon der slawischen Sprachen, 1814; Geschichte der böhm. Sprache und älteren Literatur. Ganz umgearbeitete Ausgabe, 1818; Cyrill und Method, der Slawen Apostel (въ Abhandl. 1823); Mährische Legende von Cyrill und Method (тамъ же, 1827). Два сборника историко-филологическихъ изслѣдованій: «Slavin» (1806, и къ нему Glagolitica, 1807) и «Slovanka» (1814, 1815).

²) Палацкій, Joseph Dobrovsky's Leben und gelehrtes Wirken, Прага, 1833; по-русски: Біографія Іосифа Добр., сочиненная Ф. Палацкимъ, перев. А. Царскій. М. 1838. Ганушъ, Literární působení Jos. Dobrovského, въ Запискахъ чешскаго общ. наукъ, 1867, т. XV. Только въ послѣдніе годы напечатаны отрывки изъ его переписки, напр. съ Ганкой, въ «Часопис», 1870; съ Копитаромъ, Як. Гриммомъ и др. въ «Архивъ» Ягича, т. І, П. IV, и въ «Перепинскъ Востокова» (Сборн. Акад. V), Спб, 1873. См. еще ст. А. Вртятка, Нanka a Dobrovský v poměru k sobě etc., въ «Часопис», 1871.

926

ЧЕХИ.

народной жизни: опорой послужили тѣ научные труды Юсифовской эпохи, въ которыхъ Добровскому принадлежить высшее мѣсто.

Новѣйшіе писатели чешскіе ¹) сожалѣютъ объ одной слабости Добровскаго, раздражительномъ упрямствѣ, съ которымъ онъ противился новымъ взглядамъ, и которое они отчасти объясняли его болѣзнью. Въ примѣръ приводится „прискорбный фактъ“, что Добровскій рѣзко выступилъ противъ „древнѣйшихъ памятниковъ чешской литературы“, тогда только-что открытыхъ, которые „всего больше содѣйствовали оживленію и помолодѣнію народнаго духа“, особенно противъ „Суда. Любуши“, который онъ считалъ фабрикатомъ современного поддѣльщика, что противъ „Суда Любуши“ Добровскій возсталъ, еще не видѣвши его. Но тѣже писатели признаютъ, что „его несправедливо упрекали, будто онъ былъ совершенно недоступенъ лучшему убѣжденію,—что и доказывается тѣмъ, что съ теченіемъ своихъ изысканій онъ не разъ мѣнялъ свои мнѣнія о многихъ предметах“; въ немъ хвалять „ис- тинную скромность великаго ума“, указываютъ сохранившуюся у него всегда изящную манеру въ отношеніяхъ съ людьми. Такимъ образомъ, вражду его противъ „древнѣйшихъ памятниковъ“ чешской литературы остается объяснять тѣмъ, чѣмъ она и дѣйствительно объясняется, его убѣжденіемъ въ ихъ подложности: имѣя такое убѣжденіе, Добровскій очень могъ относиться рѣзко къ обману, затѣянному въ области на- уки и народнаго чувства, и могъ заподозрить „Любушинъ Судъ“, не видѣвши его, но зная людей. Если новѣйшіе чешскіе и ино-славян- скіе критики снова возвращаются ко взгляду Добровскаго, то Добров- скій теперь еще больше, чѣмъ прежде, представляется имъ и вели- кимъ критическимъ умомъ и чистымъ характеромъ.

Какъ мы видѣли, начинатели чешскаго возрожденія въ Юсифов- скую эпоху большей частью были лица духовныя,—безъ сомнѣнія по- тому, что въ этой средѣ всего болѣе было внѣшней возможности уче- ныхъ занятій; патріотическое чувство влекло къ изученію старины, а духъ времени въ самой Австріи изгонялъ старое изувѣрство и далъ мѣсто болѣе свободному отношенію къ старинѣ. Правда, и теперь власти не совсемъ довѣрчиво смотрѣли на пробуждающійся мѣстный патріотизмъ,—но во всякомъ случаѣ наступали другія времена. На- ціональное движеніе еще усилилось, когда въ помощь домашнему на- родному интересу возникло сознаніе обще-племеннаго пробужденія, связи все-славянской.

Возрожденіе, со временъ Юсифовскихъ, обнаружилось цѣлымъ ридомъ литературныхъ явленій, наглядно представлявшихъ его посте- пенный ростъ. Это были сначала ученыя изслѣдованія, которые на-

¹) Иречекъ, Вртятко, Як. Малый и др.

ВРЕМЕНА ЮСИФА II.

927

правились въ чешскую старину и историю; потом ревностная защита литературного значенія и правъ чешскаго языка; новыя изданія ста-
рой литературы, которые должны были указать ея прежнія богатства
и возобновить прерванное преданіе; наконецъ новая литературная дѣя-
тельность.

Выше указаны обильные труды ученыхъ историковъ, довершенные
Добровскимъ. Но чешскій языкъ сталъ до того простонароднымъ, что
патріотамъ нужно было защищать его права, требовать къ нему ува-
женія, убѣждать—говорить и писать на немъ изъ любви и почтенія
къ родинѣ. Въ 1774, графъ Франц. Кинскій издалъ объ этомъ нѣ-
мецкую книжку ¹); въ 1775 Пельцель, какъ прежде упомянуто, на-
печатаłъ „Апологію“ Бальбина; въ 1778 священникъ - августинецъ
Joseff od S. Wita Taborský издалъ краткое описание чешской земли
въ старыя и новыя времена, и въ предисловіи увѣщеваетъ соотче-
ственниковъ любить родину и родной языкъ ²); въ 1783 Карлъ Тамъ
издалъ горячо написанную книжку объ этомъ предметѣ ³), который ста-
новится съ тѣхъ поръ обычной темой патріотическихъ назиданій, и
проч. Чтобы дать чтеніе на родномъ языкѣ и вмѣстѣ напоминать
славную старину, начали печатать произведенія старой литературы.
Пельцель издалъ кромѣ Бальбина „Приключенія“ Вратислава изъ-Ми-
тровицъ (1777); Фаустинъ Прохазка въ 1786 — 88 цѣлый рядъ ста-
рыхъ книгъ: Болеславскую хронику (Далимила), хронику Пулкавы, пу-
тешествіе Префата изъ-Волканова въ Венецію и Іерусалимъ; Томса
печаталъ сочиненія Ломницкаго; въ 1782 изданъ былъ „Лабиринтъ
Свѣта“ Коменскаго, и т. д. Добровскій началъ разысканія о древнихъ
памятникахъ, и въ изданіяхъ Ганки появились разнообразные тексты
старо-чешскихъ рукописей (Starobylá Skládanie, и др.).

Уже съ конца прошлаго вѣка возникаетъ цѣлый кружокъ патріо-
тическихъ писателей, усердно работавшихъ для возстановленія лите-
ратуры. Таковы были, кромѣ названныхъ ранѣе: Янъ Рулику (1744—
1812); Вацлавъ-Матвѣй Крамеріусъ (1759 — 1808); Янъ Гыбль
(1786—1834); Карлъ-Пгнатій Тамъ (Tham, 1763 — 1816), издавшій
упомянутую „Оборону“, и его младшій братъ Вацлавъ; Антонинъ-
Ярославъ Пухмайеръ (1769 — 1820); Войтѣхъ Неѣдлый (1772—
1844) и его братъ Янъ (1776 — 1835); Себастіанъ Гнѣвковскій
(1770—1847); названный выше Фр.-Янъ Томса (1753—1814), между

1) Erinnerungen eines Böhmen über einen wichtigen Gegenstand, 1774.

2) Krátké Wypsánj Zemé České, aneb Známost wssech Měst, Městčů, Hradů, Zámků (по тогдашнему правописанію) и проч. Прага, 1778, съ эпиграфомъ: Turpe est peregrinum esse in patria.

3) Obrana jazyka českého proti zlobivým jeho utrhačům, 1783. Моравскій уческий и публицистъ, Алоизъ Ганке изъ-Ганкенштейна издалъ тогда же: Empfehlung der böhm. Sprache, 1782, 1783.

928

ЧЕХИ.

прочимъ издавшій важную по времени книжку объ историческихъ измѣненіяхъ чешскаго языка ¹). На Моравѣ: Германъ Галашъ (Galaš, 1756—1840); Томашъ Фричай (Fryčaj, 1759—1839), піаристъ Домникъ Кинскій (1777—1848). У Словаковъ: Богуславъ Таблицъ, Юрій Палковичъ и др., о которыхъ скажемъ далѣе.

Къ этимъ писателямъ непосредственно примыкали слѣдующія по-
колѣнія. Дѣла было много. Первыя поставленныя задачи, защита
правъ языка и народности на существованіе, реставрація прошедшаго,
требовали работы и во второмъ поколѣніи; наконецъ нужно было создав-
вать новую литературу, по насущнымъ потребностямъ народа, по го-
сподствующимъ формамъ и содержанію новѣйшаго времени, образовать
языкъ и пр. Между названными лицами не было таланта первосте-
пеннаго, это были люди самыхъ скромныхъ дарованій, но ихъ задача
была популярная, и они были исполнены патриотической ревности.
Они издавали старыя чешскія книги, составляли грамматики и сло-
вари, — какъ, послѣ Добровскаго, Томса, Карлъ Тамъ; издавали
занимательныя и поучительныя книжки для народнаго чтенія,—
какъ въ особенности Крамеріусъ ²); переводили изъ иностранныхъ
литературъ; затѣвали чешскія газеты и журналы, — какъ Краме-
ріусъ, Руликъ, Янъ Неѣдлый („Hlasatel“); сдѣлали попытки чешскаго
театра,—какъ братья Тамъ, изъ которыхъ младшій, самъ актеръ, на-
писалъ много щесъ для начинавшагося театра, комедій и уже тогда
появившихся патриотическихъ драмъ (vlastenské hry), и наконецъ много
переводилъ съ нѣмецкаго, французскаго и итальянскаго. Начинаются
собственно поэтическія попытки, Вацлава Тама ³), но особенно стихо-
творенія Пухмайера, который сталъ главой первой ново-чешской по-
этической школы, гдѣ примыкали къ нему Гнѣвковскій, Войтѣхъ Неѣд-
ный, Юс. Раутенкранцъ и др. Эта поэзія далеко не была самостоя-
тельна, да и не имѣла для этого опоръ ни въ сильныхъ талантахъ,
ни въ преданіи: старая литература была слишкомъ далека и не да-
вала никакой пищи новому времени; поэзія народная не считалась
еще достойной вниманія; оставались чужіе, особенно нѣмецкіе, псевдо-
классическіе образцы, съ поучительнымъ направленіемъ. Публика была
пока немногочисленная, мало приготовленная, съ запросами очень
скромными.

Всего ближе были образцы нѣмецкіе: Бюргеръ, Глеймъ, Вейссе, также
Гёте и Шиллеръ. Въ началѣ нынѣшняго столѣтія господствующимъ
вкусомъ чешской поэзіи стала Гесснерова и диллія: Гесснера перево-

1) Ueber die Veränderungen der čechischen Sprache, nebst einer čech. Chrestomathie, 1804.

2) Книжка Ант. Рыбички: Život a působení V. M. Krameriusa. Прага, 1859.

3) Básní v řeči vázané, 1785, еще очень слабая.

ПЕРВЫЕ ШАГИ ЛИТЕРАТУРЫ.

929

дили Янъ Неѣдлый, Длабачъ, Ганка, Хмеля; любили также Флоріана,
переводили античнаго Феокрита, далѣе Юнговы „Ночи“, „Книдскій
Храмъ“ Монтескѣё; нравилась морализующая идиллія и мистицизмъ.
Въ собственной поэзіи также появились идиллисты и, благодаря этому
направленію, имѣли большой успѣхъ сантиментальныя пѣсни Ганки...
Это господство идилліи было понятно. Конецъ прошлаго вѣка вообще
не зналъ поэтическаго реализма; въ популярныхъ формахъ литературы
преобладала поэзія разсудочная, чувство переходило въ сантименталь-
ность, народная жизнь въ идиллію. Какъ въ нашей литературѣ прош-
лаго вѣка, такъ и у Чеховъ эти мотивы вполпѣ отвѣчали времени и
обществу; Гесснеровская идиллія шла какъ нельзя лучше къ начинаю-
щейся литературѣ, къ скромнымъ желаніямъ общества, къ потреб-
ности читателя найти въ книгѣ поученіе, сантиментальныя мечтанія—
и никакъ не грубую дѣйствительность, съ которой еще не помышляли
бороться ¹).

Какъ у насъ въ XVIII вѣкѣ, литература была вполпѣ довольна
собой и думала, что, повторяя нѣмецкихъ и другихъ чужихъ поэтовъ,
она уже имѣетъ великихъ писателей и что ей некому завидовать. Пи-
сатели восхваляли другъ друга. „Вацлавъ Тамъ отличается Бюгеро-
вымъ духомъ. Оды Пухмайера напоминаютъ возвышенность Горація,
въ басняхъ онъ соперничаетъ съ Лафонтеномъ... Басни Войтѣха Неѣд-
лаго дышутъ духомъ Виргилія, его станы приближаются къ Тассо-
вымъ. Янъ Неѣдлый, нашъ возвышенный Цицеронъ, доказалъ, что
могъ бы быть чешскимъ Тиртеемъ и Алкеемъ... Юрій Палковичъ могъ
бы стать для Чеховъ Гораціемъ. Богуславъ Таблицъ будетъ намъ Ти-
булломъ и Галлеромъ. Въ Рожнаѣ пребывалъ духъ Анакреона и Біона...
Въ исторіи проф. Кинскій своими отрыжками показалъ, что пойдетъ
по стопамъ Тацита“ и проч. Съ негодованіемъ отвергался упрекъ, что
у Чеховъ „нѣтъ до сихъ поръ Гомера, Петрарки, Камоэнса, Миль-
тона, Клонштока“, потому что всякій народъ все-таки имѣетъ что-
нибудь свое, чего никто другой не имѣетъ ²).

На первыхъ порахъ должно было преодолѣвать еще одну важную
трудность. Съ самаго начала представился вопросъ, на долго потомъ
занявшій чешскихъ писателей,—вопросъ языка. Книжный языкъ оста-
новился на томъ, какъ засталъ его упадокъ литературы въ XVII-мъ
столѣтіи; отчасти онъ былъ даже забытъ народомъ, долго не имѣв-
шимъ книгъ, отчасти испорченъ грамотѣями XVII—XVIII вѣка и
во всякомъ случаѣ былъ недостаточенъ для новыхъ понятій. Такимъ

¹) См. характеристику этого времени у Пречка: O stavu literatury české v letech 1815-1820, въ «Часописъ» 1878; Ферд. Шульца, о чешской балладѣ и романсѣ, въ журн. «Osvěta», 1877.

2) Все это въ книжкѣ Себ. Гиѣвковскаго, Zlomky o českém básnictví. Прага, 1820, и его взглядъ вовсе не былъ исключеніемъ въ его литературной школѣ.

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

59

930

ЧЕХИ.

образомъ, если литература не хотѣла остаться позади времени или не выше элементарной народной книги, надо было создать новый языкъ. Чешскіе писатели усердно занялись этимъ дѣломъ; но уже вскорѣ открылись спорные пункты. Одни (во главѣ ихъ былъ Янъ Нѣдлый, преемникъ Пельцеля по каеверѣ чешскаго языка въ пражскомъ университѣ) думали, что новая литература должна принять безъ измѣненій языкъ временъ Велеславина, стараго „золотого вѣка“; другіе находили справедливо, что, какими бы достоинствами ни отличался этотъ языкъ въ свое время, онъ недостаточенъ для настоящаго. Спорнымъ пунктомъ была и чешская просодія; одни, какъ Добровскій, ставили въ ея основу удареніе, другіе защищали просодію метрическую; шелъ наконецъ споръ о правописаніи... Послѣ многихъ усилий, недоумѣній, ошибокъ чешскіе писатели, уже въ новомъ поколѣніи, успѣли установить главныя основанія литературнаго языка; черезъ нѣсколько десятилетій чешскій языкъ былъ достаточно богатъ, чтобы служить удовлетворительно и поэту, и ученому. Изъ національнаго самолюбія чешскіе писатели стали крайними цуристами: имъ хотѣлось всѣ новыя понятія, вносимыя въ литературу, выразить чешскими словами, и они даже въ тѣхъ областяхъ научныхъ, гдѣ всѣ европейскіе народы не усумнились принять греческія, латинскія и др. слова (напр. физика, химія, ботаника, геологія и т. п.), сочиняли терминологію изъ народныхъ словъ, давая имъ новый смыслъ, и вообще переводили (часто буквально) слова иностранныя, особенно нѣмецкія, такъ что въ первое время — и довольно долго послѣ — новый литературный языкъ, yusoká čeština, былъ мало понятенъ для Чеховъ же, знавшихъ обыкновенный разговорный языкъ.

Этотъ результатъ, образованіе ново-чешскаго литературнаго языка, принадлежитъ уже второй эпохѣ чешскаго возрожденія. — Тотъ приготовительный периодъ, о которомъ мы до сихъ поръ говорили, не прошелъ даромъ: въ слѣдующемъ поколѣніи являются дѣйствительные таланти въ поэзіи, замѣчательные труды въ наукѣ, уровень національнаго сознанія повышается, выростаютъ интересы самого общества.

Около 1820 года писатели чешскіе считаютъ вообще вторую эпоху „Возрожденія“ ¹). Въ это время выступаютъ на поприще въ рядахъ

¹) Любоитная судьба чешскаго Возрожденія еще не писать своей цѣльной писателі. Понятку такой исторіи, съ начала нынѣшнаго столѣтія, представляютъ книги Як. Малаго: Zpomínky a úvahy starého vlastence, Прага 1872 (одно время запрещенные въ Австріи; русскій переводъ въ «Слав. Ежегодникъ», П, Кіевъ 1877), и Naše znovuzrození (Наше возрождение, обзоръ чешской народной жизни за послѣдние полѣ-вѣка), Прага, 1880. — Объенный материалъ для подобной исторіи дали бы біографія чешскихъ писателей. Общій ходъ политическихъ идей въ австрійскомъ Славянствѣ, съ ихъ отраженіямъ въ литературѣ очень наглядно и безпристрастно изло-

ОСНОВАНІЕ ЧЕШСКАГО МУЗЕЯ.

931

новаго поколенія люди, знаменитые потомъ какъ сильные ученые и
поэты — Юнгмакнъ, Шафарикъ, Палацкій, Колларъ, Челяковскій; яв-
ляется центръ литературно-патріотической дѣятельности съ основа-
ніемъ Чешскаго Музея; сильное впечатлѣніе сдѣлано было открытіемъ
древнихъ памятниковъ чешской литературы.

Національный интересъ, возбужденный дѣятелями Юсифовской
эпохи и ихъ ближайшими преемниками, мало-по-малу распростра-
нялся въ обществѣ. Чувство народности въ массахъ очень живуче,
быть можетъ, еще болѣе тамъ, гдѣ народъ окруженъ и переплетень
съ совсѣмъ чужими стихіями, напоминающими ему объ его особности;
даже послѣ вѣкового гнета, оно можетъ проснуться и вновь одушев-
лять умы, какъ только дается ему точка опоры. Въ Юсифовскую
эпоху оно мелькнуло даже въ чешской аристократіи, какъ ни была
она обнѣмечена: реставрація старины могла имѣть для нея развѣ
только занимательность генеалогическую, — тѣмъ не менѣе въ средѣ
аристократіи нашлось два-три мецепата, которыхъ общественное поло-
женіе поддержало національныя предпріятія. Но главный контингентъ
патріотовъ собирался изъ средняго, менѣе онѣмеченнаго класса, и осо-
бенно изъ класса сельскаго, гдѣ ченіская народность сохранялась всего
чаще. Изъ сельскаго народа вышли многіе замѣчательнѣйшіе пред-
ставители ново-чешской литературы.

Особенную поддержку національно-патріотическому чувству дало
основаніе Чешскаго Музея. Въ 1818 графъ Коловратъ-Либштейнскій
издалъ возваніе къ „отечественнымъ друзьямъ наукъ“, и Музей, от-
крытый на подписныя деньги, скоро обогатился многочисленными
пожертвованіями изъ книгъ, старыхъ рукописей, древностей, коллекцій
по естественной исторіи и проч. Графъ Каспаръ Штернбергъ былъ
первымъ президентомъ составившагося при Музейѣ ученаго общества ¹).
Въ Музей поступила между прочимъ Краледворская Рукопись и
въ томъ же году присланъ „Любушинъ Судъ“. Около Музея стала со-
средоточиваться ученая дѣятельность: въ двадцатыхъ годахъ музейное
общество начало издавать свой журналъ, продолжающійся до сихъ
поръ, подъ названіемъ „Časopis Českého Museum“ и представляющій
много матеріаловъ и изслѣдованій о чешской и славянской litera-
турѣ и исторіи ²). Въ 1830 при музейномъ обществѣ открыто было

женъ въ статьяхъ Юс. Первъюфа: «Славянское движение въ Австріи 1800—1843 г.»
въ журналъ «Русская Рѣчь», 1879, кн. 7—9. Движение 1848—49 года разсказано
имъ же въ «Вѣстн. Европы», 1879, кн. 4.

1) Исторія Музея составлена была В. Небескимъ и издана въ 1868, по-чешски
и по-нѣмецки, при пятидесятитынѣмъ юбилей основанія Музея; Срезневскій, Вос-
поминаніе о Чешскомъ Музеѣ, въ Зап. Академіи наукъ, 1869, т. XIV.

2) Ukazatel k prvním 50 ročníkům Časopisu Musea p pr, составленный к кусто-
домъ унів. бѣбл'огеки Вацлаемь Шульцомъ. Прага, 1878.

59*

932

ЧЕХИ.

отдѣленіе для усовершенствованія чешскаго языка и литературы, а для изданія хорошихъ чешскихъ книгъ основано было особое издательское учрежденіе, подъ именемъ Матицы (1831), главная мысль и заботы о которомъ принадлежали другому Штернбергу, Францу.

Открытіе Краледворской Рукописи и „Суда Любуши“ произвело впечатлѣніе тѣмъ болѣе сильное, что патріотическое одушевленіе именно искало тогда пищи для національной гордости. Новая критика въ этомъ побужденіи и находитъ источникъ открытія.

Въ послѣдніе годы, какъ мы видѣли ранѣе, мнѣнія ученыхъ инославянскихъ, и самихъ чешскихъ все болѣе и болѣе склоняются къ старому мнѣнію, которое съ самаго начала заподозрило „Судъ Любуши“ и даже Краледворскую Рукопись, не говоря о другихъ произведеніяхъ. Доказательства Фейфалика; молчаніе Миклошича; многозначительныя сомнѣнія Ягича; мимоходомъ сдѣланныя, но мѣткія замѣчанія Воцеля; библиографические факты Гебауэра; критическія изслѣдованія Петрушевича, Шемберы, Макушева, Ламанскаго, Вашка; несомнѣнныя доказательства поддѣлокъ въ „Mater Verborum“ Цатеры; заявленныя отрицанія древности „Згорѣльскихъ отрывковъ“; доказанныя новыя подчистки въ Краледворской Рукописи, — вся эта масса аргументовъ, посыпавшихся особенно въ послѣдніе три-четыре года и мало отражающихъ защитниками подлинности названныхъ памятниковъ, заставляютъ безпиристрастнаго наблюдателя по меньшей мѣрѣ воздержаться отъ историческихъ выводовъ о чешской древности на основаніи этихъ памятниковъ и отъ современныхъ выводовъ національныхъ.

Но чѣмъ бы ни были эти произведенія въ глазахъ новѣйшей скептической критики, онѣ оказали сильное дѣйствіе на ходъ чешскаго возрожденія, — какъ еслибъ онѣ были подлинно древними. Когда они считались такими у патріотовъ, когда сомнѣнія въ ихъ подлинности приписывались у Добровскаго старческой брюгливости, у „Мефистофеля“-Копитара — недружелюбію къ чешскимъ ученымъ, они не могли не поднять національнаго чувства. Въ самомъ дѣлѣ, далекая старина пѣсенъ, какъ „Забой“ или „Любушинъ Судъ“, доходившая до временъ языческихъ, указывала древнюю культуру, какой не можетъ указать ни одно изъ другихъ славянскихъ племенъ; Краледворская Рукопись—небольшой отрывокъ большого цѣлаго — открывала вдругъ нѣсколько цикловъ старой поэзіи; далѣе „Згорѣльскіе Отрывки“, „Mater Verborum“, и довольно долго даже „Пѣсни подъ Вышеградомъ“ и пѣсня короля Вацлава, — все это составило предметъ національной гордости, и въ литературѣ другихъ племенъ признали ее вполнѣ законной. Славянскій національный романтизмъ, обратившійся тогда къ изученію и къ возвеличенію старины, нашелъ въ „Судѣ Любуши“ и Крал. Рукописи одно изъ своихъ лучшихъ

ОТКРЫТІЯ ДРЕВНИХЪ ПАМЯТНИКОВЪ.

933

преданій. Поэми замѣчены были и въ европейской литературѣ, которая передъ тѣмъ восхищалась сербскими пѣснями Караджича. Гěте, оракулъ нѣмецкой литературы, призналъ высокое значеніе Крал. Рукописи для чешскаго развитія, и это могло сдерживать враговъ національнаго движенія. Вліяніе этихъ памятниковъ на чешскую литературу не подлежитъ сомнѣнію ¹).

Когда первыя сомнѣнія забылись, чешскіе историки смѣло пользовались указаннымъ впечатлѣніемъ и съ негодованіемъ отвергали скептическую критику, особенно какъ злоумышленіе на чешскую народность ²). Дѣло принимало однако другой оборотъ, если бы критика была права. Противники памятниковъ могли указать, и отчасти указывали, что это дѣло въ концѣ концовъ отозвалось большимъ вредомъ для чешской литературы. Въ той или другой степени подлоги доказаны; они были, конечно, pia fraus, но умолчаніе или защита ихъ производитъ впечатлѣніе неблагопріятное,—тѣмъ болѣе, что ими было извращаемо не только чешское, но и вообще славянское изученіе древности и создавалось призрачное прошедшее, которое отвлекало умы отъ дѣйствительныхъ достоинствъ и по истинѣ многозначительныхъ явленій чешской старины.

Остается желать, чтобы чешскіе патріоты-ученные употребили искреннія силія — выяснить дѣло sine ira et studio, что послужитъ только къ истинной пользѣ чешскаго національнаго сознанія.

Въ концѣ прошлаго столѣтія, когда явлись первые опыти національнаго интереса, и еще въ первые годы нынѣшняго столѣтія, чешскими патріотами не разъ овладѣвало тяжелое раздумье — не присутствуютъ ли они при послѣднихъ дняхъ своей народности; но это не помѣшало имъ, тѣмъ не менѣе, усиленно трудиться; по вѣрному замѣчанію одного чешскаго историка, ими руководило „благородное чувство долга“ — стоять до послѣдней минуты съ своимъ народомъ и, если можно, отвратить грозящую ему гибель. Эта дѣятельность, почти безъ надеждъ, но съ глубокой привязанностью къ своему народу, хотя бы въ послѣдній его часъ, внесаетъ глубокое уваженіе, и теперь многіе думаютъ, что начинатели дѣла въ концѣ прошлаго вѣка (какъ Добровскій) были сильнѣе умомъ и характеромъ, чѣмъ болѣе популярные ихъ преемники въ нашемъ столѣтіи.

¹) Ср. Небескаго, Kralodv. Rukopis, стр. 141 и далѣе.

²) Изъ множества примѣровъ, укажемъ слова В. Зеленаго, въ статьѣ о чешской литературѣ, Slovník Naučný, т. II, отд. 1, стр. 432: «Неудивительно, что тѣ, которые будучи ослѣлены непавость, отрицаютъ у славянскихъ народовъ всяку самобытную образованность, всего болѣе обращаютъ свои стрѣлы на эту драгоцѣнную рукопись (т.-е. Краледворскую), какъ на краснорѣчивѣйшее свидѣтельство славянской образованности».

934

ЧЕХИ.

Первые шаги новой чешской литературы были слабы и шатки, но усиленная работа патріотовъ сдѣлала то, что народность очнулась. Кромѣ тѣхъ внутреннихъ обстоятельствъ, о которыхъ мы упоминали, на это имѣли несомнѣнно вліяніе и внѣшнія событія — именно дви- женіе въ славянскомъ мірѣ, пробудившее и у Чеховъ племенныя со- чувствія и надежды: русско-французскія войны и освобожденіе Сербіи.

Въ третьемъ десятилѣтіи нашегоѣка, когда кончилъ свое по- прище Добровскій, въ чешской литературѣ дѣйствовалъ уже цѣлый рядъ писателей, которые въ наслѣдіи предшественниковъ нашли проч- ную основу для дальнѣйшихъ трудовъ, и хотя сомнѣніе закрадывалось къ нѣкоторымъ изъ нихъ, но вообще они уже съ опредѣленными на- деждами работали для пробужденія народности. Между ними часто уже были настоящія дѣти народа, которая, прошедши школу, умно- жали ряды средняго образованнаго класса и прививали ему свѣ- жую народность; вступая на литературное поприще, они не забы- валі потребностей простаго люда и заботились о немъ какъ объ- источникѣ народной силы. Въ настроеніи дѣятелей того времени было много. идеализма, помогавшаго терпѣливо работать для высокой цѣли, не смущаясь трудностями; любовь къ народности окрашена была сантиментальностью и складывалась въ романтическую теорію. Были вре- мена Священного Союза; жизнь политическая не существовала, и тѣмъ болѣе патріотизмъ ограничивался мирнымъ возбужденіемъ чувства на- родности, воспитаніемъ общества въ этомъ смыслѣ. Область дви- женія была не велика; за то писатели, еще немногіе, не были раздѣ- лены политическими мнѣніями и, напротивъ, собирались въ кружокъ подъ давленіемъ внѣшнихъ обстоятельствъ. Здѣсь явились первые панслависты, которые или возстановляли исторически давнее единство славянскаго міра и сопоставляли его племена въ настоящемъ, или поэтически признавали славянское единеніе для будущаго. Это при- влекло на чешскую литературу вниманіе славянскихъ патріотовъ въ другихъ племенахъ,— и составило ея новую историческую заслугу.

Таковъ былъ характеръ второй эпохи чешскаго Возрожденія. Оста- новимся на его главнѣйшихъ дѣятеляхъ.

Старѣйшимъ изъ нихъ былъ Юсифъ Юнгманнъ (1773—1847). Онъ былъ сыномъ крѣпостного, который былъ церковнымъ причет- никомъ и занимался также сапожнымъ мастерствомъ. Родина Юнг- манна, Гудлицы, было имѣніе князей Фюрстенберговъ и Юнгманнъ только въ 1779, при вступленіи на учительскую службу, получилъ грамоту, освобождавшую его и потомковъ отъ крѣпостной зависимости, т.-е. „отпускную“. Юнгманнъ учился сначала въ нѣмецкой школѣ ближайшаго города, потомъ въ піаристской гимназіи въ Прагѣ, нако- нецъ въ пражскомъ университетѣ, въ очень трудныхъ матеріальныхъ

ЮНГМАННЪ.

935

условіяхъ; еще съ гимназіи онъ давалъ уроки, чтобы содержать себя, а потомъ еще двухъ младшихъ братьевъ. Въ университетѣ Юнгманнъ прошелъ сначала философскій факультетъ, потомъ юридическій, думал обезпечить себя юридической карьерой; курсъ онъ кончилъ въ 1799. Университетъ въ то время только - что вышелъ изъ-подъ іезуитскаго управленія, по уничтоженіи ордена: въ философскомъ факультетѣ остались еще три профессора, бывшихъ іезуитовъ (Корнова, Стёрнадъ, Выдра), которые хотя и не оставили своихъ идей, были однако чеш-скими патріотами и имѣли свое полезное вліяніе на воспитаніе Юнг-манна. Съ другой стороны, были въ профессурѣ и представители про-свѣтительныхъ идей конца прошлаго вѣка: профессоръ „изящныхъ наукъ“ былъ поклонникъ Монтескье, Руссо, Юма, Лессинга и т. д. Подъ вліяніемъ профессоровъ этого рода, Юнгманнъ заинтересовался европейскими литературами; кромѣ нѣмецкаго языка, онъ хорошо зналъ по-французски, по-англійски. Школа, пройденная Юнгманномъ, была нѣмецкая; только въ 1792 учреждена была въ пражскомъ универси-тетѣ каевдра чешскаго языка и литературы. Онъ лучше владѣлъ нѣ-мецкимъ, нежели чешскимъ языкомъ, но, бывши разъ на родинѣ, онъ долженъ былъ выслушать деревенскія насмѣшки надъ неумѣньнемъ говорить и съ тѣхъ поръ рѣшилъ лучше изучить родной языкъ. Съ 1795 года считаютъ начало его литературной дѣятельности—съ уча-стія въ стихотворномъ сборникѣ Пухмайера. Такъ формировалась тогда дѣятельность чешскаго писателя: въ средѣ нѣмецкой школы его образовывали прямые впечатлѣнія жизни народной, національный па-тріотизмъ, пробудившійся въ эпоху Маріи-Терезіи и Юсифа II даже въ іезуитскихъ ученыхъ, и наконецъ вліянія освободительной литерата-туры XVIII вѣка. Внѣшняя біографія Юнгманна была очень неслож-наль, — это жизнь педагога и ученаго: онъ былъ въ 1799—1815 учи-телемъ гимназіи въ Литомержицахъ (Лейтмерицъ), а затѣмъ въ Прагѣ, гдѣ и остался до конца жизни. Съ первыхъ шаговъ въ немъ сказался пламенный патріотъ: школа, гдѣ онъ былъ учителемъ, велась по-нѣ-мецки; онъ первый сталъ добровольно и безплатно преподавать чеш-скій языкъ сначала въ гимназіи ¹), потомъ въ духовной семинаріи, гдѣ онъ имѣлъ дѣло со взрослыми юношами, предназначенными къ церковному поприщу; онъ пробуждалъ въ нихъ чувство народности и готовилъ будущихъ патріотовъ, — одинъ изъ его учениковъ, Ант. Ма-рекъ, сталъ послѣ его близкимъ другомъ и сотрудникомъ.

Первымъ значительнымъ трудомъ Юнгманна былъ переводъ „По-теряннаго Рая“ Мильтона, начатый въ 1800 и изданный въ 1811. Выборъ объясняется, повидимому, желаніемъ доказать, что чешскій

1) Гимназія равнялась приблизительно высшимъ классамъ нашихъ гимназій.

936

ЧЕХИ.

языкъ, обработанный въ свое время, хотя послѣ заброшенный, можетъ быть способенъ къ выраженію воззвшенныхъ поэтическихъ идей новѣйшей литературы, и дать образчики того, какъ это можетъ быть достигаемо. Юнгманнъ явился нововводителемъ: первые дѣятели Возрожденія, какъ Пельцель, Янъ Неѣдлый, Добровскій (къ которымъ послѣ присоединился Словакъ Юрій Палковичъ), были въ языкѣ консерваторамъ, настаивал, что новая чешская литература должна строго слѣдовать языку „золотого вѣка“, временъ Велеславина; Юнгманнъ признавалъ это съ формальной стороны, но думалъ, что со стороны словаря старый языкъ не въ состояніи служить новѣйшей образованнооти, если не обогатится запасомъ новыхъ словъ и выраженій. Поэтому онъ составлялъ новая слова, и напр. даже прямо вводилъ слова русскія и польскія—уже мечтая о томъ (1810 г., когда написано предикловіе къ „Потерянному Раю“), что Чехамъ „надо постепенно идти на встрѣчу обще-славянскому литературному языку“. Впослѣдствіи, возникла изъ этого долго тянувшаяся полемика.

Другой работой Юнгманна былъ, позднѣе сдѣланный, но раньше изданный переводъ „Аталы“ Шатобріана (1805), также значительный для развитія новаго литературнаго языка.

Съ 1806 года Янъ Неѣдлый ¹), преемникъ Пельцеля по каеведрѣ чешскаго языка въ пражскомъ университетѣ, основалъ первый важный журналъ, посвященный вопросамъ литературы: „Hlasatel český“ (1806—1808, 1818). Въ первомъ годѣ этого издания помѣщенъ замѣчательный „Разговоръ о чешскомъ языке“, гдѣ Юнгманнъ сначала изображаетъ упадокъ чешскаго языка въ обществѣ, потомъ съ большой діалектической ловкостью и смѣлостью защищаетъ его права на новое развитие. Дѣйствіе этого „Разговора“ было такъ велико, что чтеніе его, какъ говорятъ, именно впервые возбудило патріотическое чувство въ Шафарикѣ и Палацкомъ. Другой энергической защитой чешскаго языка были статьи Юнгманна въ чешскомъ журналѣ, который въ 1813—14 издавалъ въ Вѣнѣ Янъ Громадко. Въ эту пору политическія событія возбуждали самое живое вниманіе Юнгманна, особенно когда близилось столкновеніе Наполеона съ Россией; Юнгманнъ не саминѣвался, что дѣло кончится къ успѣху Славянства, что сила Славянства спасетъ и чешскій народъ. Въ 1813 году, когда Русскіе появились въ Чехіи, Юнгманнъ во встрѣчахъ съ пими нашелъ новую опору для своего чешскаго патріотизма. Эти событія вообще подняли національное чувство въ австрійскомъ Славянствѣ; императора Александра, „великаго славянскаго монарха“, встрѣчали одами при въѣздѣ въ „равно славянскій городъ Прагу“; русскій генералъ, при вступленіи войскъ

¹) О немъ въ ст. Антонина Рыбички въ «Освѣтѣ» 1877.

ЮНГМАННЪ.

937

въ Прагу, сдѣлалъ визитъ аббату Добровскому. „Война эта прославила славянскій міръ“, говорилъ Юнгманнъ въ одномъ письмѣ 1814 г.

Съ переѣздомъ въ Прагу, дѣятельность Юнгманна расширилась большимъ личнымъ вліяніемъ, какое имѣлъ онъ на молодое поколѣніе, какъ авторитетный писатель, знатокъ языка и одушевленный патріотъ. Добровскій былъ довольно далекъ отъ новаго поколѣнія писателей; консерваторъ Неѣдлый, вліятельный по своему положенію, упорно требовалъ поклоненія предъ старымъ преданіемъ и лести своему самолюбію; Юнгманнъ становился руководителемъ людей, которымъ хотѣлось идти дальше въ развитіи чешской литературы, которые искали помощи и сочувствія для своего идеалистическаго патриотизма. Столкновеніе двухъ обозначившихся литературныхъ партій произошло на вопросѣ о правописаніп, когда Неѣдлый защищалъ старую орѣографію Братьевъ, а Юнгманнъ, Ганка и др. распространяли систему Добровскаго. Вражда Неѣдлаго къ Юнгманну дошла до поліцейскаго доноса. Когда совершилось открытіе „Зеленогорской“ рукописи, Юнгманнъ принялъ ее такъ горячо, что Добровскій заподозрилъ его, какъ участника въ поддѣлкѣ, въ которой самъ былъ убѣжденъ.

Въ 1818, Юнгманнъ принялъ живѣйшее участіе въ основаніи Чешскаго Музея. Ему хотѣлось, чтобы Музей сталъ именно двигателемъ новаго развитія чешской литературы; первый совѣтъ, управлявшій Музеемъ, еще мало вѣрилъ въ силы чешскаго языка; изданіе музейнаго журнала начато было на двухъ языкахъ, но Юнгманнъ стоялъ на своемъ, и въ 1830, благодаря его усилиямъ, основалась „Чешская Матица“, какъ особое отдѣленіе Музея, предназначенное именно для развитія чешской литературы; „Часописъ“ Музея вскорѣ сталъ издаваться только по-чешски, потому что нѣмецкое изданіе не шло. Самъ Юнгманнъ еще въ 1821 году, вмѣстѣ съ молодымъ тогда, извѣстнымъ натуралистомъ Яномъ Преслемъ, основалъ первый научный журналъ „Krok“, особенно съ цѣлью выработки чешскаго научнаго языка.

Между тѣмъ Юнгманнъ продолжалъ работать—всего болѣе надъ двумя капитальными трудами, составлявшими дѣло первостепенной важности для возрождавшейся литературы и давно его занимавшими. Одинъ изъ нихъ была „Исторія чешской литературы“ (1825, 2-е издание 1849), обширный библиографическій трудъ, снабженный краткими свѣдѣніями о ходѣ просвѣщенія, языка и книжной дѣятельности: здѣсь нѣтъ настоящей исторіи литературы, но былъ богатый указатель матеріала, доведенный до рѣдкой полноты. Другимъ трудомъ былъ „Чешско-нѣмецкій Словарь“ (5 огромныхъ томовъ in 4°, 1835—1839), надъ которымъ Юнгманнъ работалъ съ 1800 года. Этотъ трудъ важенъ не только въ смыслѣ обыкновеннаго словаря: онъ составлялся въ то время,

938

ЧЕХИ.

когда у Чеховъ шелъ вопросъ о созданіи новаго литературнаго языка,
и Юнгманнъ, вмѣстѣ съ собираніемъ наличнаго запаса языка, думалъ
и о другой задачѣ — собрать средства, которые могли бы служить для
выраженія новыхъ идей. Обѣ эти работы, Исторія и Словарь, пред-
ставляютъ плодъ необычайнаго трудолюбія; обѣ должны были свя-
зать новую литературу съ ея историческимъ прошедшимъ и обѣ до-
селѣ остаются незамѣнными. Труды Юнгманна имѣли такимъ обра-
зомъ широкое національное значеніе, какъ впослѣдствіи труды Ша-
фарика и Палацкаго, и поставили его имя въ ряду знаменитѣйшихъ
именъ славянскаго возрожденія ¹).

Новая литература окружена была такими препятствіями, недру-
желюбіемъ или настоящей враждой Нѣмцевъ и обнѣмеченныхъ Чеховъ,
опасливостью и подозрѣніями властей, господствомъ нѣмецкаго языка
въ школѣ и управленіи, безучастіемъ массы, что первые дѣяти
чешской литературы невольно собирались въ одинъ солидарный кру-
жокъ, где они другъ друга понимали и могли вести общее дѣло.
Оттого, несмотря на очень неблагопріятныя внѣшнія условія въ эпоху
Священного Союза и правленія Меттерниха, именно въ эту эпоху мы
видимъ рядъ энергическихъ дѣятелей въ національномъ смыслѣ, кото-
рые въ разныхъ областяхъ литературы призывали на трудъ и борьбу
для защиты національности.

Почти поколѣніемъ моложе Юнгманна были писатели, которые вмѣ-
стѣ съ нимъ положили чешскому возрожденію прочное основаніе. Старѣе
другихъ былъ Вацлавъ Ганка (1791—1861), одинъ изъ ревностнѣй-
шихъ тружениковъ новой литературы. Сынъ простаго, хотя зажиточ-
наго селянина, онъ встрѣчалъ въ домѣ отца проѣзжихъ торговцевъ
изъ австрійскаго Славянства, польскихъ и сербскихъ солдатъ, и
этимъ путемъ рано освоился съ разными славянскими нарѣчіями.
Но ему было ужъ шестнадцать лѣтъ, когда родители послали его
въ болѣе серьёзную школу, чтобъ обезпечить его отъ солдатства.
Онъ учился въ Краловеградцѣ и въ Прагѣ, отчасти въ Вѣнѣ,
прошелъ гимназію и университетъ. Въ Прагѣ, Ганка съ 1813 сталъ
извѣстенъ Добровскому, который и сдѣлался его настоящимъ учителемъ
въ славянскихъ предметахъ. Изъ Ганки не вышелъ замѣчательный

¹) Изъ сочиненій Юнгманна назовемъ еще «Slovesnost», 1820, 2-е изд. 1845, учебникъ словесности и хрестоматія; «Sebraué spisy veršem i prosou», 1841; «Zapisky», очень любоistyны въ біографическомъ и историко-литературномъ отношеніи, изданы лишь передавно въ «Часописѣ» 1871 (ср. Ферд. Шульца въ журналѣ «Osveděta» 1871.

Біографію составилъ В. Зеленый: Život Jos. Jungmanna, Прага, 1873—74. Въ 1873 поздравовался столѣтній юбилей дня его рождения, и тогда явилось нѣсколько біографическихъ брошюръ. На русскомъ языке: Никъ Поповъ, въ «Журні Мин. Нар. Пр.», 1873, юль; Ник. Задерацкій, І. Юнгманнъ. Кіевъ, 1874.—Упомінанія объ Юнгманнѣ въ писяхъ Шафарика къ Погодину (М. 1880, о которыхъ далѣе).— Письма Юнгманна къ Коллару, въ «Часописѣ», 1880.

ГАНКА.

939

ученый, но онъ неутомимо работалъ въ розысканіи и печатаніи старыхъ памятниковъ. При открытиі Чешскаго Музея, Ганка сдѣланъ былъ его библіотекаремъ и остался на этомъ мѣстѣ до самой смерти: въ этомъ качествѣ онъ имѣлъ случай завязать много личныхъ связей съ писателями другихъ славянскихъ племенъ, чтѣ было очень важно, когда славянскія литературы имѣли интересъ во взаимныхъ сношеніяхъ, но еще слабо были знакомы между собою. Въ 1848, Ганка цринялъ живое участіе въ политическомъ движеніи чешскаго общества, участвовалъ въ славянскомъ съѣздѣ, былъ однимъ изъ дѣятельныхъ членовъ политическаго клуба „Славянская Липа“, во время пражскихъ смутъ подвергался опасности, когда солдаты стрѣлили въ народный Музей... Свою литературную дѣятельность Ганка началъ еще студен-томъ,—стихотвorenіями въ упомянутомъ журналѣ Громадка (Prvotiny pěkných umění) и сборникъ Пухмайера, потомъ въ отдѣльной книжкѣ ¹). Ганковы пѣсни очень нравились, такъ что нѣкоторыя изъ нихъ стали народными. Онъ издалъ потомъ сборникъ переводовъ изъ сербской народной поззіи: Prostonárodní srbska musa do Čech převedena, 1817, и впослѣдствіи переводилъ еще на чешскій языкъ польскія пѣсни, Слово о полку Игоревѣ. Но затѣмъ труды Ганки посвящены были всего больше чешской исторіи, литературѣ, археологіи, нумиз-матикѣ. Онъ началъ изданіемъ памятниковъ старой литературы: Starobylá skládanie (5 томиковъ, 1817—1823), главнымъ образомъ по матеріаламъ, даннымъ ему Добровскимъ, но гдѣ однако нашли мѣсто и пѣсня о Вышеградѣ и Любовная пѣсня короля Вацлава; въ 4-мъ томикѣ, 1819, въ первый разъ явилась Краледворская Рукопись. Затѣмъ слѣдовали: сборникъ старинныхъ словарей, гдѣ появляется и „Mater Verborum“; Далимилъ, въ чешскомъ и позднѣе въ старо-нѣ-мецкомъ текстѣ; трактать Гуса; Реймское евангеліе; Никодимово евангеліе въ старо-чешскомъ текстѣ; рядъ изданій Краледворской рукописи (и при ней „Любушкина Суда“), и одно изъ нихъ — по-лиглотта на всѣхъ славянскихъ и многихъ европейскихъ языкахъ, и проч. Всѣ эти труды имѣли большое значеніе въ то время, когда вниманіе направлено было въ особенности на изученіе прошедшаго и народности. Вмѣстѣ съ тѣмъ Ганка былъ самымъ ревностнымъ пан-славистомъ; въ свое время въ Прагѣ это былъ лучшій практическій знатокъ славянскихъ нарѣчій и ревнитель славянской взаимности. Въ чемъ оно должно состоять — кромѣ сношеній между славянскими археологами—въ этомъ еще не отдавали себѣ яснаго отчета, по счи-тали необходимымъ кромѣ ближайшаго отечества—Чехіи, напоминать о великомъ отечествѣ—Славянствѣ. При мысли объ этомъ идеальномъ

¹) Dvanáctero písní, 1815, потомъ въ размноженномъ изданіи: Hankovy písně. 5-е изд. 1851.

940

ЧЕХИ.

отечествѣ естественно представлялась мысль о необходимости общаго
литературнаго языка, который бы связалъ разбросанныя нарѣчія:
Ганка готовъ былъ думать, что этимъ языкомъ долженъ сдѣлаться
русскій, принявши въ себя славянскія стихіи — какъ языкъ самаго
многочисленнаго и сильнаго славянскаго племени. Поэтому въ его
славянскихъ сочувствіяхъ первое мѣсто занимали именно Русскіе: онъ
старался распространять между своими соотечественниками знаніе
русскаго языка и личными сношеніями заинтересовать Русскихъ въ пан-
славизмѣ ¹). Представленія его, какъ многихъ другихъ Чеховъ, вообще
мало знающихъ русскую жизнь, о славянскомъ настроеніи и планахъ
русской политики были преуличенныя, но онъ до конца надѣйлся,
что спасеніе Славянства отъ ига чужой власти и чужой народности
заключается въ Россіі. Онъ умеръ съ послѣдними словами на русскомъ
языкѣ.—Такимъ образомъ онъ не безъ основанія слылъ за руссофила,
и это не было благопріятнымъ качествомъ въ глазахъ и властей, и
богемскихъ Нѣмцевъ, и тѣхъ Чеховъ, которые имѣли о русскихъ по-
рядкахъ иное мнѣніе, нежели Ганка.

Пistorія поддѣлокъ еще не разъяснена; новѣйшіе критики (Шем-
бера, Ламанскій, Вашекъ) не сомнѣваются чи мало въ ревностномъ
фальсификаторствѣ Ганки, особливо относительно „Суда Любуши“ и
Краледв. Рукописи, и прямо называютъ его авторомъ послѣдней напере-
коръ тѣмъ, которые считали Ганку слишкомъ мало даровитымъ и
слишкомъ безпомощнымъ (какъ Ганушъ, Вртятко, Иречекъ). Какъ бы
то ни было, когда сдѣлано было послѣднее нападеніе, явно цѣлившее
на Ганку (въ Tagesbote aus Böhmen, 1859) и въ послѣдовавшемъ
процессѣ судъ призналъ намеки за клевету, Ганка былъ, какъ гово-
рятъ, тяжело пораженъ, и это ускорило его смерть. Похороны его
были устроены съ чрезвычайною торжественностью ²).

Выше упомянуты: Юсифъ Линда (1793—1834), авторъ историче-
скаго романа изъ чешской древности: Zaře nad pohanstvem nebo

¹) О руссофиальствѣ Ганки см. напр. у Малаго, Znovuzrození, стр. 21.

²) Біографія (напечникъ) Ганки, писанныя съ его участіемъ Легисъ-Гліюзе-
лихомъ, въ нѣмецкомъ альманахъ «Libussa», Prag, 1852, стр. 285—369; рядъ
біографій въ чешскихъ газетахъ 1861, особенно въ «Народныхъ Листахъ»; Oslava
праматky Váceslava Hanky v Hořiněvsi dne 7 září, 1862. Прага, 1862: Срезнев-
скій, въ Извѣстіяхъ II Отд. Акад. Наукъ, т. IX; П. Лавровскій, «Воспоминанія
о Ганкѣ и Шафарикѣ», въ годичномъ актѣ Харік. унив. 1861; Н. Дубровскій въ
«Отеч. Запискахъ», 1861, № 2. «О сношеніяхъ В. В. Ганки съ Росс. Академіей и о
вызовѣ его въ Россию», М. Сухомлинова, въ сборникѣ «Братская Помочь», Спб.
1876, стр. 309—318. Далѣе: Переписка Добровскаго и Ганки, въ «Часописѣ» 1870;
статья А. Вртятка объ отношеніяхъ Ганки къ Добровскому, тамъ же 1871. Отзывъ
Ганута въ «Die gefälschten Gedichte». Наконецъ, см. нападиныя прежде статьи
В. Ламанскаго и княжки Шемберш и Ганка.

Біографія Линды и Свободы вышли указаны — въ «Острѣе» 1879. Укажемъ еще статью І. Пречка объ организаціонныхъ стихотвореніяхъ Ганки за 1813 — 19 г., въ «Часописѣ» 1879.

ШАФАРИКЪ.

941

Václav a Boleslav, Прага, 1818, который произвел в свое время
большое впечатлёніе; и Вацлавъ-Алоизъ Свобода (1791—1749, На-
варовскій), дѣятельный писатель, поэтъ и педагогъ, переводчикъ Кра-
ледворской Рукописи на нѣмецкій языкъ при ея первомъ появлении,
1819. Обоихъ этихъ писателей привлекали также къ вопросу о под-
дѣлѣ древнихъ чешскихъ памятниковъ.

Біографія Шафарика есть исторія замѣчательныхъ ученыхъ тру-
довъ, получившихъ великое значеніе и славу во всемъ славянскомъ
мірѣ. Павелъ-Іосифъ Шафарикъ (или Шафаржикъ, 1795—1861), по
происхожденію Словакъ, родился въ горной деревнѣ въ Сѣверной
Венгріи, гдѣ отецъ его былъ евангелическій священникъ. Это былъ
оригинальный и воспріимчивый ребенокъ; до 8 лѣтъ, онъ уже два
раза прочелъ всю Библію. Прошедши низшіе и высшіе классы гимна-
зіи, онъ поступилъ въ 1810 въ евангелическій лицей, гдѣ провелъ
пять лѣтъ студентомъ и вмѣстѣ домашнимъ учителемъ. Въ школѣ онъ
имѣлъ прекрасныхъ ученыхъ наставниковъ; за то совѣсмѣ забывалъ
о народности, которую школа старалась искоренять. Только на 16-мѣ
году возникъ предъ нимъ этотъ вопросъ, когда попалъ ему въ руки
упомянутый Юнгманновъ „Разговоръ о чешскомъ языкѣ“, произведшій
на него сильное, рѣшительное впечатлѣніе. Подъ этимъ вліяніемъ,
онъ, уже девятнадцати лѣтъ, издалъ книжку стихотвореній: Tatranská
Můza s ljrau slowanskau (въ Левочѣ, 1814), затѣмѣ съ нѣсколькими
друзьями, между прочимъ съ Колларомъ, собиралъ словацкіи пѣсти ¹);
нѣсколько стихотвореній помѣщено имъ въ журналѣ Громадка. Въ
1815, Шафарикъ отправился на свои скромные средства въ Iену, ко-
торая была тогда на верху своей славы: здѣсь, среди изученій фило-
софскихъ, историческихъ, филологическихъ, онъ не забывалъ и сла-
вянской музы, перевелъ Аристофановы „Облака“, Шиллерову „Марію
Стюартъ“, занимался чешскою просодіей. Возвращаясь домой въ 1877,
въ Прагѣ онъ познакомился съ Добровскимъ, Юнгманномъ, Ганкою;
въ Пресбургѣ, гдѣ онъ былъ воспитателемъ въ богатомъ семействѣ,
онъ дружески сошелся съ Палацкимъ, и вмѣстѣ съ нимъ, а также и
съ участіемъ Юнгманна издалъ, 1818, книжку: „Počátkowe českého
básnictwj“, которая оспаривала ученіе Добровскаго о чешской
прозодіи (Добровскій основывалъ ее на удареніи, Шафарикъ —
на системѣ метрической), а въ особенности произвела переполохъ въ
старой литературной школѣ псевдо-классиковъ и идилистовъ, такъ
какъ предъявила новыя и высокія поэтическія требованія, при кото-

1) Pjsně swětské lidu Slowenského w Uhřjch; изданы были Колларомъ, Пештѣ,
1823—27. Во 2-й части предисловіе Шафарика. Этотъ сборникъ вошелъ во второе
размноженное собраніе Коллара, 1834—35.

942

ЧЕХИ.

рыхъ самомнѣніе старой школы несло жестокій ударъ ¹). Шафарику предлагали профессуру въ разныхъ евангелическихъ училищахъ Сѣверной Венгриі; но испытанное имъ самимъ притѣсненіе славянской народности въ этихъ школахъ было ему противно, и онъ предпочелъ въ 1819 приглашеніе въ Новый-Садъ, гдѣ сталъ профессоромъ и начальникомъ гимназіи сербской православной общины. Онъ пробылъ здѣсь до 1833. Новый-Садъ, въ сосѣдствѣ съ Карловцами, гдѣ жилъ сербскій патріархъ, съ Сербіей, съ Фрушскою горой, былъ своего рода сербскимъ центромъ, и Шафарикъ воспользовался этимъ для обширнаго изученія сербской книжной старины и язшка, пріобрѣлъ здѣсь много рѣдкихъ книгъ и рукописей. Здѣсь начался и рядъ замѣчательныхъ ученыхъ работъ, гдѣ ставились историческіе вопросы о цѣломъ Славянствѣ. Такова была первая въ своемъ родѣ все-славянская Исторія литературы ²), гдѣ славянскія племена собраны какъ цѣлое,—трудъ почти исключительно библиографическій, но освѣшаемый философско-историческими объясненіями. Тогда же онъ принялся за переработку этой книги уже въ формѣ чисто биографической и библиографической; къ началу тридцатыхъ годовъ приготовилъ только сербо-хорватскій и словинскій отдѣлъ, но съ тѣхъ поръ этотъ трудъ остался неконченнымъ и изданъ былъ уже по его смерти ³). Въ 1828 вышелъ первый трактатъ по славянской древности, затѣмъ изслѣдованіе о древне-сербскомъ языкѣ ⁴). Послѣднее было очень важно по постановкѣ предмета и по новымъ даннымъ для рѣшенія вопроса о церковно-славянскомъ языкѣ. Между тѣмъ положеніе Шафарика въ Новомъ-Садѣ становилось непріятнымъ вслѣдствіе притѣсненій венгерскихъ властей, и онъ рѣшилъ уйти. Но уйти было некуда; одно время была рѣчь о приглашеніи его въ Петербургскую академію, дѣло однако не состоялось и чешскіе друзья вызвали его въ Прагу, гдѣ, хотя скромно, на нѣсколько лѣтъ обезпечили его складчиной: къ послѣдней потомъ присоединилась и денежная помощь изъ Москвы. Положеніе чешскихъ дѣлъ къ половинѣ 1830-хъ годовъ уже замѣчательно измѣнилось: движеніе, на которое сначала почти не обращалось властями вниманія, выростало и вмѣстѣ съ тѣмъ возбуждало подозрѣнія правительства—такъ что Шафарикъ, поселившись въ Прагѣ, не обошелся безъ индик-скихъ заботъ полиціи, которые иногда его очень разстранвали. Но работа продолжалась, и въ 1837 докончено было изданіе его знаме-

¹) Противъ этого сочиненія Шафарика и Палацкаго направлена была, изъ старой школы, та книжка Гнѣвковская, о которой мы выше упоминали.

2) Geschichte der slawischen Sprache und Literatur nach allen Mundarten, von Paul Joseph Schaffarik etc. Ofen, 1826, VIII и 524 стр.

3) Geschichte der südslawischen Literatur, herausg. von J. Jireček, Prag, 1864-65, 3 части.

4) Ueber die Abkunft der Slawen, nach Surowiecki. Ofen, 1828; Serbische Lesekörner oder historisch-kritische Beleuchtung der serbischen Mundart, ib. 1833.

ШАФАРИКЪ.

943

нитѣйшаго труда: *Славянскихъ Древностей* (Slovanské Starožitnosti), который съ тѣхъ поръ былъ исходной точкой всѣхъ трудовъ по изученію древней славянской исторіи ¹). Книга эта доставила Шафарику широкую ученую славу; имя его стало однимъ изъ самыхъ сильныхъ авторитетовъ въ славянскихъ изученіяхъ. Сочиненіе было разсчитано на два отдѣла: историческій и бытовой. Вышедшая книга была первымъ отдѣломъ; Шафарикъ приступалъ и ко второму, но планъ остался невыполненнымъ, изъ второй части было напечатано лишь нѣсколько частныхъ изслѣдованій по древней этнографіи и миоологіи ²); онъ увидѣлъ, что для изображенія бытовой жизни Славянства недостаетъ еще необходимыхъ подготовительныхъ работъ, особенно филологическихъ. Онъ обратился къ филологіи—and здѣсь опять явилось нѣсколько важныхъ изслѣдованій... При всей обширной учености Шафарика, не обошлось безъ крупныхъ ошибокъ: одной изъ такихъ была статья о миномъ Чернобогѣ (отысканномъ въ Вамберіѣ), которому Шафарикъ повѣрилъ, благодаря Коллару. о чемъ послѣ съ досадою вспоминалъ. Въ другую и великую ошибку скептическіе критики ставить ему теперь изданіе древнихъ чешскихъ памятниковъ, съ учеными комментаріями, сдѣланное имъ вмѣстѣ съ Палацкимъ ³), также какъ участіе въ книжкѣ графа І. М. Туна ⁴): тамъ и здѣсь рѣчъ шла особенно о памятникахъ заподозрѣнныхъ (а теперь и прямо отвергаемыхъ), и Шафарику дѣлаютъ упрекъ въ недостаткѣ критики, съ какимъ онъ допустилъ сдѣлать изъ себя защитника поддѣлки и обмана. Въ защиту Шафарика можно сказать, что въ то время дѣло не было однако такъ ясно и, напр., даже теперь ⁵) ученые весьма авторитетные, какъ Срезневскій, въ виду всѣхъ новыхъ возраженій и не связанные чешскими пристрастіями, упорно защищали и „Mater Verborum“ и „Судъ Любыши“. Для чешскихъ ученыхъ вопросъ о древнихъ памятникахъ чешской литературы спутывался еще враждебными отношеніями съ главнымъ представителемъ толдашняю отрицанія, Копитаромъ, который однако своихъ подозрѣній или обвиненій не сопроводилъ ясными допоказательствами ⁶), и взгляды писателей невольно подпадали впечатлѣнію

1) Книга была переведена на польскій языкъ Боньковскимъ, 1842; на русскій — Бодянскимъ, М. 1848 (2-е издание, въ пяти книгахъ; 1-е не было окончено); нѣмецкій переводъ Мозига фонъ-Эренфельда и Генр. Вуттке, 1834—44.

2) Въ «Часописѣ», гдѣ комрѣ того напечатано было много другихъ меньшихъ трудовъ Шафарика.

3) Die ältesten Denkmäler der böhmischen Sprache. Prag, 1840.

4) Gedichte aus Böhmens Vorzeit, Prag, 1845, съ предисловіемъ Шафарика и принѣчаніями Палацкаго. Ср. В. Ламанскаго, въ «Журн. Мин. Нар. Пр.», 1879, іюль.

5) Черезъ сорокъ пятъ послѣ книгъ Шафарика и Палацкаго.

6) Выше мы уже говорили о Копитарѣ. Вражда его съ чешскими учеными все еще не разъяснена. Ср. напр. отзывы въ біографіи Шафарика, Slovník Naučný, IX, стр. 5; переписку Челяковскаго съ Станкомъ, въ «Часописѣ», 1871, стр. 228—229; самые враждебные отзывы о „Мефистофелѣ»-Копитарѣ въ письмахъ Шафарика къ Погодину.

944

ЧЕХИ.

несираведливости обвиненій... Въ 1842 Шафарикъ издалъ небольшой
по объему, но капитальный трудъ опять все-славянскаго значенія:
Slovanský Narodopis, сжатое обозрѣніе славянской этнографіи, съ пер-
вой картой славянскихъ племенъ ¹). Неопредѣленность внѣшняго по-
ложенія такъ тяготила Шафарика, что въ 1837 онъ рѣшился при-
нять должность, которая очень мало отвѣчала его вкусамъ—цензор-
ство; онъ оставилъ его въ 1847, не избѣжавши непріятностей за про-
пускъ книгъ, весьма, впрочемъ, невинныхъ (напр. Cesty a procházky
po halické zemi, Запа, 1844). Еще въ 1841 г. онъ получилъ мѣсто
кустода въ пражской публичной библиотекѣ.

Извѣстность его между тѣмъ возрастала. Ему предлагами славян-
скую профессуру въ Бреславѣ, Берлинѣ, — тогда нашли нужнымъ
оказать ему вниманіе и въ Австрии. Въ 1848, при самомъ началѣ
революціонныхъ смутѣ онъ получилъ профессуру славянской филологіи
въ пражскомъ университетѣ, но оставилъ ее въ слѣдующемъ году,
сдѣлавшись библиотекаремъ университетской библиотеки. Въ событияхъ
1848 года онъ принялъ дѣятельное участіе какъ членѣ славянскаго
съѣзда; печальный исходъ событий, наступившая реакція на него
особенно тяжело подѣйствовали. Въ сороковыхъ и пятидесятыхъ го-
дахъ Шафарикъ останавливался въ особенности на изслѣдованіи ста-
рой чешской литературы ²); на старинѣ южно - славянской ³), на-
конецъ на вопросѣ о происхожденіи глаголицы ⁴). Въ этомъ вопросѣ
Шафарикъ держался сначала мнѣнія, что глаголица не старѣе ки-
риллицы и повидимому даже устроена была по ея образцу; но подъ
конецъ измѣнилъ совсемъмъ свой взглядъ и утверждалъ, что глаголица
и была то славянское письмо, которое было изобрѣтено Кирилломъ,
а что такъ - называемая нынѣ кириллица была не что иное, какъ
упрощеніе ея, сдѣланное ученикомъ славянскихъ апостоловъ Климен-
томъ... Здоровье его между тѣмъ падало; къ физической болѣзни
присоединялись и припадки болѣзни душевной. Шафарикъ умеръ 14—26
юня 1861 г. ⁵).

¹) Русскій переводъ Боданскаго, М. 1843.

2) Rozbor staročeské literatury, 1842 и 1845, въ Запискахъ чешскаго ученаго общества; Klasobrani na poli staroč. literatury, въ «Часопис», 1847, 1848, 1855; старо-чешская грамматика при «Выборѣ», I, и проч.

3) Památky dřevního písemnictví Jíhoslovanův. Прага, 1851; 2-е издание 1873.

4) Pohled na prvověk blaholského písemnictví, vъ «Часопис» 1852 (русскій пер. В. Войтковскаго, Журн. Мин. Нар. Пр., 1855, № 7—8); Památky blah. písemn. Прага, 1853; Glagolitische Fragmente, ib. 1857; Ueber die Heimath und den Ursprung des Glagolitismus, ib. 1858. Русскій переводъ Шемлякина, М. 1861. Къ этому послѣднему сочиненію относится упомянутое прежде изслѣдованіе А. Е. Викторова.

5) J. Jireček, P. J. Schafarik, biographisches Denkmal, въ Oesterr. Revue, 1865, В. 8; Slovník Naučný, s. v., 1872. Письма Шафарика къ Коллару, очень любопытный, но еще не разработанный материал для биографіи Шафарика и для исторіи Возрождения, въ «Часопис» 1873, 1874, 1875; къ хорватскому писателю Ми-

ПАЛАЦКІЙ.

945

Послѣ Добровскаго, Шафарикъ былъ самымъ сильнымъ ученымъ авторитетомъ въ изученіи Славянства. Его „Исторія славянской літературы по всѣмъ нарѣчіямъ“, „Древности“ и „Этнографія“ были настоящимъ откровеніемъ научнаго панславизма. Хотя труды Шафарика были обыкновенно чисто спеціальные и, несмотря на славянскій патріотизмъ, часто писаны были по-нѣмецки, они произвели чрезвычайно сильное дѣйствіе во всѣхъ славянскихъ литературахъ: онъ нашли своихъ толкователей, которые распространяли дальше сознаніе историческаго единства племенъ въ древности и необходимости нравственного единства въ настоящемъ. Самъ Шафарикъ былъ ревностнымъ панславистомъ въ томъ смыслѣ, какъ эти взгляды господствовали въ то время; но, кажется, послѣднимъ ихъ выраженіемъ была горячая рѣчь на славянскомъ съѣздѣ ¹), — позднѣе ему все больше представлялись слабая и мрачныя стороны славянскаго дѣла. Въ послѣднее время противъ него слышались нареканія со стороны славянскихъ патріотовъ-идеалистовъ.

Рядомъ съ Шафарикомъ стойтъ другой руководящій представитель новой чешской литературы, иногда раздѣлявшій его труды, Палацкій, „отецъ чешской исторіографіи“. Францъ Палацкій (1798—1876) родился въ Преровскомъ округѣ на Моравѣ и происходилъ изъ стараго рода, который держался нѣкогда Братской Общины, хранилъ втайне и послѣ Фердинандова погрома ея ученія, и по объявленіи вѣротерпимости при Юсифѣ II принялъ Аугсбургское исповѣданіе. Послѣ обученія въ низшихъ школахъ, Палацкій въ 1812 поступилъ въ евангелическій лицей въ Пресбургѣ. Ученье шло по-латьни, но Палацкій прибавлялъ къ школьнымъ занятіямъ свои собственныя, изучалъ новые языки и ихъ литературу; онъ готовилъ себя къ поприщу евангелическаго проповѣдника, но потомъ оставилъ эту мысль, занявшись философіей Канта. Національныя стремленія возбудило въ немъ чтеніе старой и новой чешской литературы; особенное впечатленіе произвелъ на него, какъ на Шафарика, „Разговоръ о чешскомъ языкѣ“ Юнгманна. Въ Пресбургѣ онъ работалъ отчасти при издании Палковича „Tydennik“, но Палковичъ былъ человѣкъ старой школы, и Палацкій наконецъ съ нимъ разошелся. Въ литературномъ мірѣ имя Палацкаго стало извѣстно по переводу нѣсколькихъ пѣсентъ изъ „Оссіана“ (1817), которые произвели тогда большое впечатленіе

клушичу, въ «Архивѣ» Кукульевича, ХІІ, 1875; обильный матеріалъ въ «Письмахъ къ Погодину изъ славянскихъ земель, 1835—1861», изданныхъ Н. Поповымъ, М. 1879—80: въ 1-мъ выпускѣ этого издания упоминали о Шафарикѣ въ письмахъ Бодянскаго, во 2-мъ выпускѣ 144 письма самого Шафарика, съ 1835 до 1858 года.

Изданіе сочиненій: Sebrané Spisy, Прага, 1862 — 65, еще не полное; въ 3-мъ томѣ—частныя изслѣдованія по древности, миологіі, исторіи литературы, филологіі.

¹) Первый фъ, въ «Вѣстникъ Европы», 1879, арфѣль.

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

60

946

ЧЕХИ.

въ кругу чешскихъ стихотворцевъ, такъ какъ Оссіанъ впервые яв-
лялся въ чешской литературѣ. Въ лицеѣ и долго послѣ его занимала
особенно эстетика. Выше сказано объ его сближеніи съ Шафарикомъ
и объ изданіи книжки: „Роčatkové českého básnistwj“. Нѣсколько
лѣтъ затѣмъ Палацкій провелъ въ качествѣ домашняго учителя въ
богатыхъ домахъ, продолжая литературныя занятія; нѣсколько статей
по эстетикѣ явились въ журналѣ „Krok“.

Выше мы упомянули, что этотъ журналъ основали, въ 1821, Юнг-
маннъ и Янъ-Сватошлукъ Пресль (1791 — 1849), ученый медикъ и
натуралістъ, составившій себѣ пъ въ области литературы большое вмя
своими стремленіямъ дать возникающей литературѣ научное содержаніе
и выработать научный языкъ. Главнымъ трудомъ Пресля была общипраяя
прикладная Ботанicsа (Rostlinaŕ, 1820 — 35, вмѣстѣ съ графомъ Берх-
тольдомъ), затѣмъ рядъ популярно-научныхъ книгъ по разныхъ отрас-
лямъ естествознавія. Небольшой журналъ его „Krok“, 1821—1837, былъ
первымъ опытомъ научнаго изложенія на повомъ чешскомъ языкѣ, п
привлекалъ лучшія тогдашнія литературныя силы.

Въ 1823 году Палацкій поселился въ Прагѣ, гдѣ его дружески
встрѣтили Юнгманнъ, Пресль, Добровскій, Ганка, какъ новую объ-
щающую силу. Случайная работа, которую Добровскій предложилъ
Палацкому исполнить для Гормайрова „Taschenbuch“ — именно, исторія
рода графомъ Штернберговъ, окончательно направила Палацкаго на
исторіографическое поприще. Добровскій сблизилъ его съ графами
Штернбергами, Каспаромъ и Францомъ, и послѣдній, человѣкъ про-
свѣщенный, одинъ изъ немногихъ тогдашнихъ аристократовъ, кото-
рые были и чешскими патріотами, въ особенности цѣнилъ Палацкаго,
и немало помогъ его личнымъ и ученымъ успѣхамъ. По настоящіямъ
Палацкаго у Штернберговъ, совѣтъ Чешскаго Музея (во главѣ его
стоялъ Каспаръ Штернбергъ) рѣшилъ съ 1827 г. издавать отъ Музея
два журнала, одинъ на нѣмецкомъ, другой на чешскомъ языкѣ: редак-
торомъ для обоихъ выбранъ былъ Палацкій. Мы упоминали выше, что
нѣмецкій журналъ не имѣлъ успѣха, и въ 1831 былъ закрытъ; за то
чешскій установился-&nbsp;&nbsp;в-&nbsp;&nbsp;полнѣ &nbsp;&nbsp;и сдѣлался однимъ изъ важнѣйшихъ уче-
ныхъ дргановъ чешской литературы: это—„Casopis Ceského Museum",
продолжающійся донынѣ. Палацкій редактировалъ его до 1838 г.

Между тѣмъ дѣятельность Палацкаго все распиралась. Въ 1827,
чешскіе чины, въ которыхъ также стало пробуждаться національное
чувство, предлагали Палацкому взять на себя продолженіе „Чешской
исторіи“ писателя прошлаго вѣка Пубички ¹). Палацкій не отказался,

¹) Chronologische Geschichte Böhmens, Prag, 1770—1808, 6 частей, до Ферди-
нанда Н. Пубичка (1722—1807) былъ писатель старой іезуитской школы; книга,
хотя трудолюбиво писаная, но сухая и нескладная.

ПАЛАЦКІЙ.

947

но представилъ свой собственный планъ, по которому должна бы
быть написана чешская исторія; планъ былъ принятъ, Палацкаго
рѣшили сдѣлать исторіографомъ Чехіи (1829), но высшія власти
утвердили за нимъ это званіе офиціально только въ 1839. Палацкій
ревностно принялся заработу, изучалъ источники историческіе и юри-
дическіе въ чешскихъ архивахъ и въ Вѣнѣ, изслѣдоваль старую
тонографію Чехіи сравнительно съ современной, сдѣлалъ нѣсколько
болѣе или менѣе продолжительныхъ путешествій за границу для
разысканія источниковъ чешской исторіи, разсѣянныхъ въ европей-
скихъ библіотекахъ (въ Мюнхенѣ, Берлинѣ, Дрезденѣ, Римѣ и пр.).
Готовя свой трудъ, Палацкій дѣлалъ издания самыхъ источни-
ковъ, старыхъ лѣтописцевъ, актовъ, писемъ; писалъ частнія изслѣ-
дованія и т. п. ¹). Въ 1836 году появился первый томъ его чешской
исторіи, которая выходила сначала по-нѣмецки, и только съ 1848 на
чешскомъ языкѣ, и въ пяти обширныхъ (двойныхъ) томахъ доведена
была Палацкимъ, къ концу его жизни, до 1526 года ²).

1848-й годъ вызвалъ Палацкаго на политическое поприще. Онъ
былъ наиболѣе виднымъ и вліятельнымъ представителемъ національ-
ной партіи, которая въ виду стремленій франкфуртскаго парламента
захватить Чехію въ нѣмецкое единство и противъ вѣнской централи-
заціи настаивала на историческомъ правѣ Чехіи и на федераціи,
какъ единственной формѣ, которая могла бы примирить разногласныя
стремленія народовъ Австрийской имперіи. Въ періодъ смутъ 1848—
49, Палацкій имѣлъ такой политической авторитетъ, что министерство
Пиллердорфа предлагало ему портфель; на имперскомъ сеймѣ онъ
былъ дѣятельнымъ членомъ комиссіи, которой поручена была выра-
ботка началъ конституціи, но подъ конецъ этого бурнаго времени,
когда сеймъ въ Кромѣржижѣ былъ насильственно закрыть, Палацкій
очутился подозрительнымъ человѣкомъ, за которымъ нуженъ присмотръ
полиціи. Онъ оставилъ политику и снова занялся своимъ историче-
скимъ трудомъ. Послѣ издания „диплома“ 1860, политическая дѣя-
тельность Палацкаго возобновилась: онъ сталъ признаннымъ полити-
ческимъ вождемъ чешскаго народа; въ 1861, онъ сдѣланъ былъ по-
жизненнымъ членомъ вѣнской верхней палаты. Въ это время осно-
вался газетный органъ, представлявшій его взгляды, „Narodni Listy“;
но вскорѣ, въ 1863, программа Палацкаго возбудила въ новомъ

¹) Таковы, напр., издания: Staří letopisové češti od roku 1378 do 1527. Прага, 1829; Würdigung der alten böhm. Geschichtschreiber. Прага, 1830; Archiv český, 4 тома, 1840—46; съ 1862, продолженіе Архива, еще два тома; Aelteste Denkmäler etc., 1840; Popis království českého, Пр. 1848.

2) Geschichte von Böhmen, съ 1836 г.; Dějiny narodu českého v Čechách a v Moravě, томы: I, III—IV, Прага, 1848—60; томъ V, часть 1-я, 1865; ч. 2-я, 1867; томъ II, ч. 1-я, 1874; ч. 2-я, 1876; новѣшее издание, «для народа», съ біографіей Калоуска. Прага, 1878.

60*

948

ЧЕХИ.

поколѣнія оппозицію, и дрганомъ Палацкаго и его родственника и
младшаго политическаго сотоварища, Л. Ригера, стала новая газета
„Narod“, послѣ „Pokrok“.

Палацкій, изъ всѣхъ чешскихъ учепныхъ, оказалъ наибольшія услуги
чешской исторіографіі. Важнѣйшій трудъ его, *Исторія чешскаго народа*
написана съ обширнымъ, до него у Чеховъ невиданнымъ изученіемъ
источниковъ и получила значеніе національное. Однимъ изъ первыхъ
проблесковъ народнаго возрожденія была потребность вспомнить прош-
лое, возстановить свою историческую связь съ старыми поколѣніями:
народъ долженъ былъ очнуться изъ безпамятства, въ которое впалъ
отъ страшнаго удара, нанесеннаго ему въ началѣ XVII вѣка, и главную
заслугу въ этой исторической реставраціи народнаго сознанія Чехи
приписываютъ именно Палацкому. Его трудъ остановился на XVI
вѣкѣ; но онъ давалъ прочное основаніе для историческаго изслѣдова-
нія и для національнаго чувства. Что впечатлѣніе было таково,
можно видѣть по тому, что въ критическую минуту историкъ сталъ
и политическимъ представителемъ, признаннымъ главой своего на-
рода ¹).

Палацкій продолжалъ работать до послѣднихъ дней. Въ 1876, онъ
издалъ послѣдній томъ исторіи, доведенный до 1526 года; на этомъ
годѣ онъ и хотѣлъ остановиться, думалъ только обработать внутрен-
нюю бытовую исторію вѣковъ XIII—XVI. Въ 1876, 11—23 апрѣля,
въ Прагѣ праздновалось завершеніе историческаго труда Палацкаго;
въ рѣчи, которую онъ говорилъ при этомъ, было уже предчувствіе
скораго конца. Онъ умеръ слѣдующаго 14—26 мая ²). „Нашъ народъ
находится въ великой опасности, — говорилъ онъ между прочимъ въ
своей послѣдней рѣчи, — отовсюду окруженный врагами; я однако не от-
чаяваюсь и надѣюсь, что народъ успѣетъ одолѣть всѣхъ, если только за-
хочетъ. Недовольно сказать: „я хочу“, но каждый долженъ участво-

1) Изъ политическихъ сочиненій Палацкаго замѣтимъ въ особенности статью: «О централизаціи и національной равноправности въ Австриі», въ газетѣ Гавличка Narodní Noviny, 1849; далѣе: «Idea státu Rakouského», въ газетѣ Narod, 1865 и отдѣльно, также по-нѣмецки: Oesterreichische Staatsidee, Prag, 1865; наконецъ «Doslov», его политическое завѣщаніе, въ «Radhošt», сборникъ мелкихъ статей по литературѣ, эстетикѣ, исторіи и политикѣ, 1871—72, 3 части. Завѣщаніе вышло и по-нѣмецки: Fr. Palacky's Politisches Vermächtniss. Прага, 1872. Ср. о немъ ст. Макушева въ «Голосѣ», 1873, № 178.

2) Біографія Палацкаго была много разъ изложена; см., напр., В. Зеленаго, въ альманахѣ Мāj, 1860; еще ранѣе: Reichstags-Gallerie, geschriebene Portraits der hervorragendsten Deputirten des ersten oesterr. Reichstages. Wien, 1849. Jasper, Hügel und Manz; Revue d. d. Mondes, 1855, avril: L'histoire et l'historien de la Bohème; Нила Попова, въ «Соврем. Лѣтоисп», 1865, № 33; въ книгѣ: Всеросс. этногр. выставка и славянскій съѣздъ, М. 1867; Slovnik Naučný, т. VI, 1867, s. v.

Важный матеріаль біографический заключаютъ собственные труды Палацкаго, именно по вопросамъ политическими и общественными; и также его переписка: доля ея, именно любошытныя письма его къ Коллару напечатаны въ «Часописѣ», 1879.

КОЛЛАРЪ.

949

вать, работать, жертвовать, чтó можетъ, для общаго блага, особенно для сохраненія народности. Чешскій народъ имѣетъ за собою блестящее прошлое. Время Гуса есть славное время: тогда чешскій народъ духовной образованностью превышалъ всѣ остальные народы Европы... Нужно теперь, чтобы мы себя образовывали и по указанію образованаго разума дѣйствовали. Это — единственный завѣтъ, который я, такъ сказать, умирял, оставилъ бы своему народу"....

До сихъ поръ мы говорили о писателяхъ, извѣстность или слава которыхъ заключается въ ихъ ученой дѣятельности и которые почти не касались области собственно литературной, поэтической. Но эти имена прежде всего должны быть названы въ исторіи чешскаго „Возрожденія“ если не по строгой хронологіи, то по значенію ихъ дѣятельности—это были прямые продолжатели дѣла Добровскаго: требовалось пробудить историческое сознаніе, поставить литературу на уровень современной образованности, выработать новый языкъ. Мало-помалу литература расширялась въ своемъ содержаніи, и въ численности читателей. Какъ писатели шли изъ народной среды и отчасти среднего сословія, такъ отсюда же набиралась и публика. Этими условіями опредѣлялся и складъ литературы: стремясь къ пробужденію національности, литература въ то же время старалась усвоивать содержаніе современной европейской науки и поэзіи и съ другой стороны дать популярное чтеніе народу. Это двойное стремленіе осталось надолго господствующей чертой чешской литературы: она представила значительное количество переводовъ и общедоступныхъ изданій по разнымъ предметамъ знанія и создавала національную публику изъ пренебрежнаго и угрожаемаго чужимъ племенемъ народа. Національное сознаніе проникло изъ городскихъ кружковъ въ село.

Наконецъ и чешская поэзія выступила какъ достойная сила въ національномъ развитіи, и какъ въ наукѣ вмѣстѣ съ своимъ народнымъ вопросомъ возникло сознаніе обще-славянскаго единства, такъ въ поэзіи, рядомъ съ частнымъ патріотизмомъ, обнаружилась горячая панславянская тенденція. Первымъ и замѣчательнѣйшимъ представителемъ поэзіи этого характера былъ Янъ Колларъ (1793—1852), родомъ Словакъ, изъ Турчанской „стобіцы“. Отецъ предназначалъ его для своего деревенскаго хозяйства, и только по усиленнымъ просьбамъ сына отдалъ его въ школу; когда и потомъ Колларъ не послушался настояній отца, послѣдній такъ разсердился, что Колларъ долженъ былъ оставить отцовскій домъ и только благодаря участію чужихъ людей могъ продолжать свои школьныя занятія. Въ 1812 онъ поступилъ въ евангелическій лицей въ Пресбургѣ, гдѣ мы уже видѣли Шафарика и Палацкаго. Окончивши курсъ въ 1815, и онъ сдѣлался воспитателемъ и, собравъ немного денегъ, въ 1816

950

ЧЕХИ.

отправился въ Іену; въ слѣдующемъ году, какъ іенскій студентъ онъ
участвовалъ въ знаменитомъ Вартбургскомъ праздникѣ, гдѣ юная Гер-
маніи, именно академическая молодежь, праздную юбилей Реформа-
ціи, заявила свою ненависть къ реакціи и обскурантизму фантастиче-
скимъ ауто-да-фе. Это настроеніе молодого поколѣнія, особенно силь-
ное тогда въ Іенѣ, и вліяніе университета вѣроятно подѣйствовали
на складѣ широкихъ натріотическихъ стремленій чехо-словацкаго по-
эта. Къ этому присоединилось и одно обстоятельство личнаго свой-
ства. Здѣсь, на берегахъ Салы и Эльбы, жило нѣкогда полабское Сла-
вянство, погибшее отъ нѣмецкой вражді и собственной разрознен-
ности: національное чувство, возбужденное этими историческими вос-
поминаніями, слилось у Коллара съ любовью, предметомъ которой была
Вильгельмина Шмидтъ, дочь нѣмецкаго евангелическаго пастора, про-
исходившаго отъ этихъ славянскихъ предковъ (онъ женился на ней
уже только въ 1835 г.). Это двойное чувство дало содержаніе поэзіи
Коллара, гдѣ его личныя радости и печали идутъ рядомъ съ воспо-
минаніями о прошедшемъ Славянства, размышленіями о настоящемъ,
идеалистическими мечтами о будущемъ и возбужденіями къ національ-
ному патріотизму. Стихотворенія его явились сначала подъ простымъ за-
главіемъ: „Básně“ ¹), а въ послѣдующихъ изданіяхъ были названы: „Slav-
vy Dcera“, т.-е. Дочь Славы ²), подъ которой понимались и возлюблен-
нал Мина и все-славянское отечество.

„Дочь Славы“ написана звучными и иногда истинно поэтическими
сонетами ³), въ содержаніи ярко выразилось новое направленіе, про-
повѣдовавшее взаимную славянскую любовь и единство: это были или
патріотическія элегіи, вызванныя воспоминаньемъ о прежней славѣ,
или призывы къ единодушію, или обличенія отступниковъ; дидактизмъ
занимаетъ въ поэмѣ очень много мѣста. Поэтическая дѣятельность
Коллара ограничилась одной этой поэмой исключая только немногія
неважныя стихотворенія. По возвращеніи изъ Іены онъ сдѣлался еван-
гелическимъ проповѣдникомъ въ Пештѣ, писалъ проповѣди, занимался
славянской стариной и народной поэзіей, предпринималъ нѣсколько
путешествій для изученія остатковъ (всего чаще мнимой) славянской
древности въ Германіи, Швейцаріи, Италіи. Таковы его „Народныя

¹) Прага, 1821. Замѣткіе кстати, что по-чешскі слово «básně» значитъ не басни, а «стихотворенія».

2) Slavy Dcera. Básen lyricko-epická ve třech zpěvích. Пештъ, 1824. Далье:—
v pří zpěvích, и при этомъ особой книжкой «Vyklad», Пештъ, 1832; Пештъ, 1845,
въ двухъ частяхъ; Рѣна, 1852; Прага, 1862. Отдѣльные сонеты были переведены на
польскій языкъ, также на нѣмецкій, французскій, английскій. На русскомъ языкѣ
сеть «Естулисніе» (въ размѣрѣ подлинника, нентаметромъ) и нѣсколько сонетовъ, пе-
реведенныхъ Н. Гергомъ, въ «Поэзіи Славянъ», стр. 348—353.

³) Въ изданіи 1845 г. 622 сонета; въ послѣднихъ изданіяхъ 645.

КОЛЛАРЪ.

951

пѣсни Словаковъ въ Венгріи¹), его изслѣдованія о происхожденіи, древностяхъ и имени Славянъ (1830, 1839), его „Путешествіе“ (1843), наконецъ „Славянская Старо-Италія“. Но въ этихъ трудахъ, посвященныхъ ученимъ вопросамъ, виденъ опять не ученный, а поэтъ. Славянская древность представляется ему здѣсь въ томъ же опоэтизированномъ видѣ, какъ въ „Дочери Славы“; Славине воображались ему даже въ Италіи ²). Когда начались венгерскія волненія, Коллару, который горячо защищалъ своихъ соотечественниковъ, пришлось вынести много тяжелыхъ испытаній и преслѣдованій отъ мадъяроновъ; при началѣ революціи онъ удалился въ Вѣну, гдѣ въ 1849 получилъ каеєдру славянскихъ древностей въ университетѣ.

Наконецъ, не меньше „Дочери Славы“ знаменито еще одно произведение Коллара, которое въ свое время оставило сильное впечатлѣніе въ умахъ славянской публики. Это была небольшая брошюра: *О литературной взаимности между различными плименами и наречіями славянскаго народа* ³). Она была внушена тѣмъ же панславянскимъ патріотизмомъ. Колларъ, при всемъ своемъ пристрастіи къ „слав“ своего племени, признавался, что нынѣшніе Славяне — „великаны въ географіяхъ и на картахъ, и карлики въ искусствѣ и литературѣ“; причиной этого печальнаго факта были, по его мнѣнію, раздробленіе и недостатокъ единства, и потому для утвержденія своихъ народныхъ стремленій Славяне должны соединиться въ литературной взаимности. „Въ наше время, — говорилъ онъ, — недовольно былъ хорошимъ Русскимъ, горячимъ Полякомъ, совершеннымъ Сербомъ, ученымъ Чехомъ, и только исключительно, хотя бы и хорошо, говорить

¹) Говоря о Шафарикъ, мы уютиянули о первомъ изданіи этого сборника. Второе, очень размноженное, было сдѣлано самимъ Колларомъ въ Пешѣ, 1834—35, въ 2 томахъ. Для своего времени Шафарикъ считалъ это изданіе лучшимъ въ славянствѣ. Sebrané Spisy, III, 408—409.

²) Rozpravy o jmenách. počátkách i starožitnostech národu Slovanského etc. V Budiné 1830;—Sláva Bohyně a původ jmena Slavův či Slavjanův. V Pešti 1839;—Cestopis, obsahující cestu do horní Italie a odtud přes Tyrolsko a Bavorsko, se zvlaštním ohledem na slavjanské živly (1841) etc., ib. 1843, Прага, 1863;—Staro-italia slavjanská,—изданная послѣ его смерти,—Вѣна, 1853; 2-е изд. Прага, 1863.—Археологическія писанія Коллара всего чаще были фантазіей, къ которой съ неудовольствіемъ относились даже друзья, напр. Шафарикъ.

³) Написанная сначала по-чешски, потомъ вышедшая на нѣмецкомъ язикѣ: Ueber die literarische Wechselseitigkeit zwischen den verschiedenen Stämmen und Mundarten der Slawischen Nation. Aus dem Slawischen in der Zeitschrift Hronka gedruckten ins Deutsche übertragen und vermehrt vom Verfasser. Pesth 1837. Прошюра была переведена потомъ почти на всѣ славянскія наречія. Второе чешское изданіе: O literní vzajemnosti etc., переведенное съ нѣмецкаго Іномъ Слав. Томичкомъ, Прага, 1853; сербскій — «О кылжевной узаймности» и пр., пер. съ нѣм. Дим. Теодоровича, Бѣгр. 1845, и въ «Заставѣ» 1878; русские переводы — въ «Моск. Вѣдомостяхъ» 1838, въ «Отец. Запискахъ» 1840, № 1—2 (Срезневскаго). Книжка обратила на себя большое вниманіе и въ непріятельскомъ лагерѣ, гдѣ на нас же вообще смотрѣли, какъ на манифестъ панславизма. Укажемъ, напр., статью въ «Vierteljahrschrift aus und für Ungarn», 1843, I, 1-te Hälfte, стр. 122—130, изъ «Pesti Hirlap» (статья, кажется, Пульскаго).

952

ЧЕХИ.

по-русски, по-польски, по-чешски. Уже прошли односторонние дѣтские
годы славянскаго народа; духъ нынѣшняго Славянства налагаетъ на
насъ другую, высшую обязанность, именно: считать всѣхъ Славянъ
братьями одной великой семьи и создавать великую все-славянскую
литературу "... Для достижения подобнаго результата Колларъ считалъ
необходимымъ взаимное изученіе нарѣчий. Онъ объясняетъ, какая
опасность грозитъ Славянству отъ его раздѣленія и какъ необходимо
духовное общеніе литературъ для выполненія исторической задачи
славянскаго племени — вести далѣе цивилизацію и просвѣщеніе по-
слѣ германскихъ и романскихъ народовъ, которые должны теперь
устунить свое мѣсто новому, свѣжему народу. Средство, предложен-
ное Колларомъ для литературнаго объединенія, было слишкомъ не-
достаточное, но тѣмъ не менѣе его книжка имѣла огромный успѣхъ:
о „взаимности“ заговорили всѣ панславянскіе патріоты, находившіе
въ ней панацею противъ всѣхъ бѣдствій славянскаго племени. Нѣтъ
сомнѣнія, что это имѣло и свои практическія послѣдствія — въ уси-
леніи панславянскихъ интересовъ, какъ имѣла подобное вліяніе и по-
эма Коллара.

„Дочь Славы“ производила тѣмъ болѣе сильное впечатлѣніе, что
ея крайній идеалистическій характеръ какъ нельзя больше соотвѣт-
ствовалъ тому направленію, какое мы выше указывали у защитниковъ
народности: преувеличеній не замѣчали, — они были въ духѣ общаго
настроенія; дидактизмъ и растянутость не казались недостаткомъ, по-
тому-что въ поученіяхъ давалась, хотя бы отвлеченная, программа,
которой еще искало возбужденное, но еще не опредѣлившееся чув-
ство. Возвышенный тонъ, въ которомъ ведена поэма, какъ нельзя
лучше шелъ къ идеалистической задачѣ. Съ „Дочери Славы“ откры-
вается цѣлый рядъ поэтическихъ произведеній, повторяющихъ ту же
тэму все-славянскаго единства, прошедшей и будущей славы ¹). Въ пяти пѣсняхъ поэмы (Sala; Labe, Rén, Weltawa; Dunaj; Lethe; Acheron) историческія воспоминанія, благословенія и строгій судъ надъ дѣяніями и дѣятелями Славянства восходятъ къ отдаленнѣй-
шей древности и завершаются горячими воззваніями къ согласію и
труду на общую пользу. Это было самое характерное выражение идеа-

¹) Собрание сочинений Коллара (впрочемъ ненолное): Spisy Jana Kollára, 4 ч. v Praze 1862—63. Въ нихъ находится и любопытная автобиографія его, обнимающая, впрочемъ, только время его молодости (ч. IV, стр. 89—285). Единственная біографія Коллара есть статья В. Зеленаго, въ альманахъ «Мáй», 1862. Ср. Гурбана, Розhladi, I, стр. 127—134. Для будущаго біографа накопляется любопытный материалъ изъ издаваемой переписки: письма Шафарика къ Коллару, въ «Часописъ», 1873—75; Палацкаго, ibid. 1879; Юнгманна, ibid. 1880; письма Коллара къ Н. И. Надеждину, въ «Р. Архивъ», 1873; упоминанія о немъ и нѣсколько писемъ въ «Письмахъ къ Погодину изъ Слав. земель», изд. Н. Поповымъ, М. 1879—1880. Сл. Пича, Очеркъ полит. и литер. историй Словаковъ, въ Слав. сборникъ, т. I—II.

См. еще о Колларѣ далѣе, въ литературѣ Словаковъ.

КОЛЛАРЪ.

953

листическаго панславизма съ двадцатыхъ годовъ до 1848, и цитаты изъ
„Дочери Славы“ у западно-славянскихъ писателей были обычнымъ под-
твержденіемъ патріотическихъ призывовъ.

Приводимъ образчикъ славянскихъ призывовъ Коллара:

„Великий грѣхъ есть злостное убійство, грабежъ, предательство, под-
логъ, отграва — такіе люди стобѣть, чтобы кровь и душа ихъ поки-
нули тѣло подъ мечомъ суда; и ложь, высокомѣріе, зависть, соблазнѣ,
изпѣженное сладострастіе, подрывающее нравы, и всѣ тѣ мерзости, ко-
торыя пришли на землю изъ горючаго ада. — Но я все-таки знаю змѣя
съ чернымъ гнуснымъ лицомъ, въ сравнѣніи съ которымъ эти обломки
грѣха еще будутъ бѣлѣе снѣга. Этотъ одинъ и грабить, шепчеть, учитъ
злому, и бьетъ себя, предковъ и потомковъ, и называется: Неблагодар-
ность къ своему народу.

„Ну-же, пока бьется молодое сердце, станемъ пскать счастія милой
родинѣ; бодрствующіе будите дремлющихъ, пламенные—холодныхъ, жи-
вые—все, чтоб гніетъ. Вѣрные, точніите предательскаго змѣя; прямодуш-
ные, пристыдите тѣхъ, кто смотрѣть изъ подобья, трудолюбивые — ту
сволочь, которая поѣдаетъ плодъ кроваваго, мозольнаго труда и пьетъ
кровь братьевъ: никто прекрасіѣ не можетъ хвалиться со смѣлымъ че-
ломъ, чѣмъ тотъ патріотъ, который въ своемъ сердцѣ пѣлый народъ но-
сить,— и справедливо, потому что,— пусть смѣется этому человѣкѣ безъ
честнѣ, — и онъ отдаетъ въ руки Божьи отчетъ за своихъ овецъ.

„Трудись каждыйъ съ настойчивой любовью на наслѣдственной винѣ
народа; пути могутъ быть различны, будемъ только всѣ имѣть одну волю;
безумно—хотѣть неумѣлой рукой измѣрить бѣгъ планеты, какъ ногамъ,
непривычнымъ къ плясѣ, сжидать хоть небольшой похвалы. Лучше дѣ-
лаетъ тотъ, кто работаетъ въ скромномъ кругѣ, вѣрно стоя на своемъ
удѣлѣ; онъ будетъ вѣлѣкъ — слугою или королемъ; часто тихая хижина
пастуха можетъ сдѣлать для родины больше, нежели таборъ, изъ-за ко-
тораго былся Жижка.

„Не приписывай святое имя отечества тому краю, въ которомъ мы жи-
вемъ; настоящее отечество мы носимъ только въ сердцѣ, — того отече-
ства нельзя не умертвить, ни ограбить; сегодня или завтра мы видимъ
хвастливаго убійцу родины, и народъ въ его ярмѣ, — но когда мы соедин-
нимся духомъ, отечество будетъ цѣло въ каждой части союза: права,
невинному чувству дорога и та роща, рѣка, хижина, которую прадѣдъ
оставилъ своему внуку; но тѣ несокрушимыя границы отечества, кото-
рыхъ боптся тронуть насмѣшка, это только — общіе согласные нравы,
рѣчъ и мысли“. (Сонеты 241—244).

Въ сонетѣ 258 и слѣдующихъ Колларъ обращается къ все-славян-
скому отечеству, „Славін“ (или также „Все-славін“), и съ его примѣра
эта воображаемая страна долго потомъ (и даже донынѣ) возбуждала
энтузіазмъ западно-славянскихъ поэтовъ, особливо чешскихъ:

Slávie! ó Slávie! ty jméno
Sladkých zvuků, hořkých pamatek,
Stokrát rozervané na zmatek,
Aby vědycky více bylo ctěno, стр.

(О Славянство! — имя сладкихъ звуковъ, горькихъ воспоминаній, сто-
кратъ разорванное въ ключи, чтобы все больше вызвать почтенія)...

954

ЧЕХИ.

Передъ его воображеніем проходятъ необозримые предѣлы все-славянскаго отечества: у насть все есть, что нужно для великой роли въ человѣчествѣ—земля и море, золото и серебро, искусныя руки, рѣчь и веселыя пѣспи; недостаетъ лишь одного—согласія и просвѣщенія:

Všecko máme, věrte, mojí drazí
Spoluvlastenci a přátelé!
To, co mezi velké, dospělé
V člověcenstvě národy nás sází;
Zem i moře pod namí se plází,
Zlato, stříbro, ruky umělé,
Řeč i zpěvy máme veselé,
Svornost jen a osvěta nam schází! (Сон. 260).

Онъ убѣждаетъ славянскіе народы жить согласно п въ единствѣ, чтобы сдѣлать радость „милой матери“, т.-е. славянскому отечеству:

Učiňte tu radost milé matce
Kusí, Serbí, Češí. Poláci,
Žite svorné, jako jedno stádce! (Сон. 261).

„Чужая жажда нытѣ milую намъ кровь, а сынъ, не зная славы отцовъ, еще хвастается своимъ рабствомъ!“

Nam krev milou cizí žižěn chlastá,
A syn, slávy otců ne znaje,
Ještě svojim otroctvím se chvastá! (Сон. 263).

Въ странствіи по Дунаю, поэтъ долженъ вспомнить падевіе славянскихъ царствъ, нынѣшнее рабство Славянства, — надежды нѣтъ! „Боже, Боже, — восклицаетъ онъ, — который всегда желалъ блага всѣмъ народамъ: на землѣ нѣтъ уже никого, кто бы оказывалъ Славянамъ справедливость! Гдѣ ни холилъ я, вездѣ горькая жалоба братьевъ омрачала мяѣ веселье моей души; о ты, Судья надъ судьями, скажи: чѣмъ же такъ виновѣпъ мой народъ? Ему дѣлается зло, великое зло, а нашимъ жалобамъ и нашей печалі свѣтъ ругается или смѣется; но пусть хоть въ томъ просвѣтитъ меля Твоя мудрость: кто здѣсь грѣшить? или кто дѣлаетъ это зло; или кто это зло чувствуетъ.“ (Сон. 290).

Иногда представляются поэту свѣтлыя картины будущности Славянства, во чаще онъ скорбить въ сознаніи тяжелаго настоящаго, и его патріотческал печаль перѣдко выражена въ пскренней и высокой, хотя слишкомъ ученой поэзіи.

Чещенскіе критики предпочитаютъ, не безъ основанія, старую редакцію поэмы Коллара, а не послѣднюю, гдѣ слишкомъ много этой учености. Ср. Челяковскаго, Sebrané Listy, Пр. 1865, стр. 314 ¹).

Поэзія Коллара есть одно изъ самыхъ крупныхъ явленій всей ново-чешской литературы и наибольшѣ характерноееніе Возрожденія. Ея историческое значеніе выясняется сличеніемъ съ предшествовавшей поэзіей. Мы видѣли, что съ конца прошлаго вѣка и почти до Коллара чешская поэзія была чисто подражательный; въ ней господствовалъ навинный идиллія. Первый отпоръ этому направленію

¹) Судь о поэмѣ Коллара съ маддърской точки зрения въ названномъ выше «Vier-
teljahrschrift», 1843, II, 2, стр. 55—87, съ переводомъ изъ сколькихъ сонетовъ.

ЧЕЛЯКОВСКІЙ.

955

данъ былъ около 1820 года — введеніемъ въ чешскую литературу
Оссіана, который направлялъ умы въ сѣдную, романтическую и таин-
ственную древность, и появленіемъ „Любушкина Суда“ и Краледворской
Рукописи, которая въ сильной степени возбудили національное чув-
ство. Теоретическимъ отрицаніемъ псевдо-классической идилліи и не-
опредѣленной сантиментальности была упомянутая книжка Шафарика
и Палацкаго, 1818. Но эти возбужденія еще не произвели никакого
яснаго національнаго настроенія. Поэзія народная, у Чеховъ небо-
гатая, мало способна была создать его и въ то время ею только
впервые стали интересоваться. Такимъ образомъ Колларъ имѣлъ
передъ собой едва пробуждающееся народное сознаніе. Его поэма,
напротивъ, была цѣльной, глубоко чувствуемой и сильно пере-
данной поэтической проповѣдью національнаго дѣла, которое притомъ
понималось не въ тѣсномъ предѣлѣ чешскаго племени, а во всемъ
славянскомъ мірѣ. Своимъ панславизмомъ Колларъ предварилъ Ша-
фарика, и въ славянской поэзіи доселѣ не смѣненъ никѣмъ какъ
проповѣдникъ взаимности и нравственно-національнаго единства. До-
нынѣ, черезъ два поколѣнія, „Дочь Славы“ остается единственнымъ
поэтическимъ кодексомъ панславизма тогда — правда (прибавимъ) да-
леко не столь страшнаго, какъ изображали его противники.

Современникъ Коллара, другой поэтъ и панславистъ Францъ-Ла-
диславъ Челяковскій (1799 — 1852), былъ сынъ простого столяра,
но успѣлъ получить университетское образованіе и рано занялся ли-
тературой. Первыми его произведеніями были „Стихотворенія“ (Smíšeně
básně, 1822) и „Slovanské narodní písně“ (3 ч., 1822), за которыми
слѣдовали переводы изъ Гердера, Вальтеръ-Скотта и пр. Сочиненія
Челяковскаго отличались чистотой формы, замѣчательной для того
времени, когда еще шло дѣло объ установленіи литературнаго языка.
Настоящая извѣстность его начинается съ 1829, когда онъ издалъ
„Отголосокъ русскихъ пѣсенъ“ (Ohlas písní ruských), гдѣ съ боль-
шимъ по времени искусствомъ передавалъ характеръ русской народ-
ной поэзіи. Кромѣ „Дочери Славы“, еще ни одно произведеніе новой
литературы не имѣло такого успѣха, какъ эта книжка, и чешскіе
критики до сихъ поръ говорятъ, что „если бы Челяковскій не напи-
салъ ничего больше, то одинъ „Отголосокъ“ обезпечилъ бы ему мѣ-
сто между первыми поэтами“. Это — не одно повтореніе народно-по-
этическихъ мотивовъ, но и примѣненіе ихъ къ новому содержанію.
Подобный трудъ Челяковскій сдѣлалъ потомъ и относительно чеш-
ской поэзіи въ „Отголоскѣ чешскихъ пѣсенъ“ (Ohlas písní českých,
1840). Внѣшнія обстоятельства его были довольно стѣсненные; онъ
жилъ корректурой и переводами; потомъ помогло ему патріотическое
покровительство основателя Чешской Матицц, князя Рудольфа Кин-

956

ЧЕХИ.

скаго. Около 1830 шелъ вопросъ о приглашеніи Челяковскаго, вмѣ-
стѣ съ Шафарикомъ и Ганкой, въ Россію; но, какъ раньше упомя-
нуто, дѣло это не состоялось. Въ 1834 Челяковскій сдѣланъ былъ
редакторомъ „Пражскихъ Новинъ“; при нихъ онъ сталъ издавать
„Чешскую Пчелу“ (Česká Včela), которая не мало содѣйствовала ожив-
ленію литературы. Въ 1835, по смерти Неѣдлаго, Челяковскій полу-
чилъ каоведру чешскаго языка въ университетѣ, и ему предстояла ра-
бота по душѣ; но одно обстоятельство нежданнымъ образомъ прервало
его университетскую дѣятельность. Въ теченіе польскаго возстанія, его
сочувствія были вообще на сторонѣ Русскихъ, но судьба Польши все-
таки тяжело на него дѣйствовала: ему хотѣлось, чтобы споръ былъ
рѣшенъ въ духѣ славянскаго братства, чтобы побѣдитель нашелъ въ
себѣ широкій взглядъ и великодушіе ¹). По окончаніи возстанія, когда
развивались бѣдственные его результаты, сочувствія Челяковскаго об-
ратились на сторону Поляковъ, и онъ высказалъ ихъ въ своей газетѣ.
Австрійская цензура не сказала ничего противъ; но русское посоль-
ство въ Вѣнѣ вмѣшалось въ это дѣло, и Челяковскій разомъ поте-
рялъ и профессуру и редакторство газеты. Вдова князя Кинскаго
опять помогла Челяковскому, сдѣлавши его своимъ библіотекаремъ.
Въ это время онъ снова вернулся къ дѣятельности поэтической и
кромѣ упомянутаго „Отголоска чешскихъ пѣсень“ издалъ „Столи-
стую Розу“ (Růže Stolistá, 1840). Послѣдняя также пользуется боль-
шой славой; это—лирика личнаго чувства, или также резонирующая
и тогда нѣсколько скучноватая поэзія, впрочемъ съ живыми эпизо-
дами, гдѣ авторъ обращается къ націоналнымъ интересамъ. Потреб-
ности чешской литературы вынуждали и у Челяковскаго дѣятельность
двойственную: онъ былъ поэтомъ и филологомъ, работая надъ эти-
мологическимъ словаремъ, дѣлая офиціальный переводъ уголовныхъ
законовъ и т. п. Въ 1842, его пригласили наконецъ на славянскую
каоведру въ Бреславль, гдѣ онъ сдружился съ другимъ ученымъ Че-
хомъ, знаменитымъ физіологомъ Пуркиней. Въ 1849, при перемѣнѣ
политическихъ обстоятельствъ, онъ могъ перейти на ту же каоведру
въ Прагу: здѣсь онъ исключительно занялся филологіей, издалъ нѣ-
сколько пособій для изученія славянскихъ языковъ, сборникъ всесла-
вянскихъ пословицъ (1852). Послѣ его смерти изданы были „Чтенія
о сравнительной славянской грамматикѣ“ (упомянутыя прежде) и не-

1) Въ письмѣ 17 янв. 1831, Челяковскій говорить: «Praví se, že z částek Polska
opet království povstane. Přál bych—byl by aspoň jeden dvůr slovanský v Europě
více a Rusové by při tom mnoho neztratili. Mělo li by se tak státi, na mou véru,
vzal bych v Polště službu professorskou neb jinou, neboť Slovanů by tam bylo třeba
po vykydaní odtamtud němčiny». Пріятель его Камаритъ пишетъ въ тоже время:
«Dejž Bůh štěstí Bilému Orlů!» Въ августѣ 1831, упоминая о приближеніи русскихъ
войскъ къ Варшавѣ, Челяковскій замѣчаетъ: «Kýž by se to dobrým a velikomyslným
způsobem skončilo». См. Celak., Sebrané Listy. Pr. 1865, стр. 287, 289, 300.

ЧЕЛЯКОВСКИЙ.

957

давно — „Чтенія о начаткахъ славянской образованности и литературы“, идущія до 1100 г. ¹).

Поэзія Челяковскаго была также панславянская. Въ общихъ идяхъ онъ сходится съ Колларомъ и работаетъ для славянскаго сближенія, усвоивая чешской литературѣ народно-поэтическія черты другихъ племенъ. Въ частности, въ собственно чешскихъ отношеніяхъ, впечатлительный характеръ Челяковскаго, раздражавшійся неудачами жизни, сдѣлалъ особенной чертой его писаній язвительную эпиграмму, которая вполне и донынѣ еще, кажется, не нашла мѣста въ печати ²).

Таковы были замѣчательнѣйшіе дѣятели второй поры чешскаго Возрожденія. Дѣло шло еще въ области чисто литературной; писатели-патріоты выясняли національную идею какъ историческое право, какъ нравственный долгъ человѣка къ родинѣ; работали надъ орудіемъ литературы, языкомъ, чтобы приладить его къ новѣйшей образованности. Это было уже не время простодушной идилліи, но все-таки по премуществу время идеализма; патріоты были еще незначительной дowerю общества, но, управляемые одной задачей, лучшіе люди сплоотились въ солидарный кружокъ и достигали своей цѣли. Чехи съ гордостью смотрятъ на эту пору своей литературы, въ самомъ дѣлѣ представляющую одно изъ замѣчательнѣйшихъ явленій цѣлаго славянскаго двишенія,—это было нравственное воскресеніе почти умиравшей національности.

Дорога была пробита; въ дальнѣйшемъ развитіи литературы, у писателей второстепенныхъ этой и ближайшей поры, мы найдемъ только продолженіе начатаго. Недостатокъ въ силахъ дѣлалъ то, что писатели первой поры Возрожденія нерѣдко соединяли спеціальности весьма непохожія,—Колларъ хочетъ быть археологомъ, чтобы разшскать воспѣваемую имъ древнюю „Славію“; Челяковскій занимается филологіей; Шафарикъ переводить „Марію Стюартъ“, Юнгманнъ — „Потерянный рай“, физіологъ Пуркинье переводить Шиллера. Въ тридцатыхъ и сороковыхъ годахъ литература расширяется; число писателей возра-

¹) «Čtení o počatcích dějin vzdělanosti a literatury narodův slovanských», Novočeská Bibl. XXI. Прага, 1877.

²) J. Maly, Fr. Lad. Čelakovský, Pr. 1852. Hanuš, Život a působení Fr. Lad. (Čelakovského. Прага, 1855. Переписка Челяковскаго съ его друзьями, Камаритомъ, Хмельнскимъ, Винаржицкимъ, въ Sebrané Listy, Прага, 1865; 2-е изд. 1869. Другая переписка, Vzájemné Dopisy съ Ванцавомъ Станькомъ, въ «Часопис» 1871—72; письма Челяковскаго къ Пуркинъ, ibid. 1878. Нѣсколько писемъ 1823—28 годовъ, русски или по-чешски—русской азбукой, напечатано въ «Слав. Ежегодникъ» Заде-рацкаго, Киевъ 1878, стр. 285—295.

Поэтическія произведенияі его были собраны въ изданіи: Fr. L. Č-ho Spisů bás-піckých kníhy šestety. Прага, 1847. (Novočeská Bibliothéka, č. VIII): I, Столыстая Роза; II, Отголосокъ русскихъ пѣсентъ; III, Отголосокъ чешскихъ пѣсентъ; IV, Смѣ-шанныя стихотворенія; V, Эпиграммы; VI, Антологія (изъ славянскихъ и чужихъ литературъ), — въ одномъ томѣ.

Въ послѣдніе годы выходить новое изданіе Челяковскаго въ Прагѣ, у Кобера.

958

ЧЕХИ.

стаетъ, ихъ дѣятельность болѣе спеціализируется; объемъ публики увеличивается: изъ народа часто выходили и самые дѣятиели возрожденія; въ среднемъ классѣ является интересъ къ своей народности, въ формѣ „властенецства“.

Чешская поэзія стала тогда съ особенной любовью обращаться къ народнымъ мотивамъ, къ историческимъ воспоминаніямъ. Два изъ наіболѣе авторитетныхъ писателей этой поры, младшихъ современниковъ Шафарика, Коллара и Палацкаго, Воцель и Эрбенъ, опять имѣютъ равно извѣстное имя и въ поэзіи и въ археологіи. Янъ-Эразимъ Воцель (1803—1871), сынъ чиновника въ Кутной Горѣ, рано обнаруживалъ особенную даровитость; въ дѣтствѣ чтеніе чешскихъ книгъ, старыхъ и новыхъ, развило въ немъ „властенецкое“ чувство, и хотя школы, которые онъ проходилъ, были чисто нѣмецкія, оно удержалось. Еще въ гимназіи онъ писалъ множество стиховъ и драматическихъ пьесъ,—послѣднія онъ иногда импровизировалъ, прямо диктуя роли товарищамъ. Эти творенія онъ самъ уничтожалъ; уцѣлѣло только то, чтò тайкомъ отъ него отдано было его отцомъ издателю (траведія „Harfa“, v Kr. Hradci, 1825). Начавши университетскій курсъ въ Прагѣ, Воцель продолжалъ его въ Вѣнѣ, куда отправился въ суроувую зиму пѣшкомъ, надѣясь найти здѣсь больше средствъ къ существованію. Счастливый случай доставилъ ему учительскія мѣста въ домѣ гр. Черниновъ, потомъ маркизовъ Паллавичини, гр. Штернберговъ, Сальмъ-Сальмовъ, Гарраховъ: онъ живалъ съ ними въ Венгріи, на Рейнѣ, и пр. Оторванный надолго отъ родины, онъ выступилъ сначала дѣятельнымъ новеллистомъ по-нѣмецки (въ журналах Jugendfreund, Der Gesellschafter, Oesterr. Wunderhorn). Въ 1834 году, подъ вліяніемъ чтенія Чешской Хроники Пельцеля, онъ однако вернулся къ роднымъ темамъ и языку, и написалъ эпическую поэму „Премысловцы“, которая вслѣдствіе цензурныхъ проволочекъ могла выдти только въ 1839 ¹). Авторъ успѣлъ немного призабыть родной языкъ, но поэма тѣмъ не менѣе имѣла большой успѣхъ благодаря основной идеѣ — стремленію къ болѣе свободному движенію народной жизни. Въ эти годы, какъ разъ появились капитальнѣйшія произведенія чешскаго Возрожденія: „Древности“ Шафарика, „Wechselseitigkeit“ Коллара (1837), первый томъ чешской исторіи Палацкаго (1836). Чешское движеніе, уже ранѣе подвергшееся присмотру полиціи, возбудило теперь и вражду нѣмецкой публицистики. Чехи защищались въ своей литературѣ, которая, однако, не доходила къ противникамъ. Воцель выступилъ на ея защиту въ рядѣ нѣмецкихъ статей въ Агсбургской

¹) Prěmyslovci. Báseň epická. Пр. 1839, 1863; 1879 (Spisy, вып. 2).

ВОЦЕЛЬ. ЭРБЕНЬ.

959

газетѣ ¹). Съ 1842 Воцель поселился въ Прагѣ, чтобы отдаться вполнѣ
ученой и литературной дѣятельности, тотчасъ вошелъ въ главный
„властенецкій“ кружокъ и мало-по-малу во всѣ литературно-патріо-
тическія учрежденія Праги, — въ Музей, Матицу, ученое общество,
редакцію „Часописа“ и т. д. Въ 1843 онъ издалъ „Мечъ и Чашу“
(Меč a Kalich), рядъ историческихъ стихотвореній о славнѣйшихъ со-
бытіяхъ чешскаго XIV и XV вѣка ²). Этотъ поэтическій циклъ закон-
чился „Лабиринтомъ Славы“, 1846. Еще ранѣе Воцель издалъ нѣ-
мецкую книгу о чешскихъ древностяхъ ³), котораць была началомъ
ученой дѣятельности, наполнившей остальную его жизнь. Въ 1848—
49 г. онъ также принялъ участіе въ событияхъ, былъ членомъ им-
перскаго сейма. Въ 1850 онъ получилъ кафедру чешской археологіи
и исторіи искусства въ пражскомъ университетѣ и сталъ настоящимъ
основателемъ этой новой области чешской литературы. Онъ написалъ
рядъ изслѣдованій по чешской древности и исторіи искусства, и въ
результатѣ изистканій его о древности явилось сочиненіе: „Pravěk
země české“ (2 ч., 1866—68), замѣчательнѣйшая книга чешской
археологической литературы. Воцелю принадлежить также много цѣн-
ныхъ статей по исторіи, праву, эстетической критикѣ ⁴). Это былъ
вообще одинъ изъ самыхъ серьёзныхъ ученыхъ и образованнѣйшихъ
людей чешскаго общества, съ великой заслугой въ возвышеніи націо-
нальнаго чувства—и своей повзіей и научными трудами ⁵).

Другой заслуженный поэтъ и ученый, Карлъ-Яромиръ Эрбенъ
(1811—1870) учился въ провинціальной гимназіи и пражскомъ уни-
верситетѣ и рано участвовалъ въ небольшихъ литературныхъ журна-
лахъ. Окончивши юридическій курсъ, онъ поступилъ на офиціаль-
ную службу и, кромѣ того, помогалъ Палацкому въ архивныхъ рабо-
тахъ, спислвалъ старыя грамоты, пересматривалъ архивы и собиралъ
подобный матеріалъ по всѣмъ краямъ чешской земли. Многое изъ
собраннаю вошло въ „Чешскій Архивъ“ Палацкаго. Въ 1848 году
„народный выборъ“ послалъ его въ Загребъ, откуда онъ извѣщалъ
Чеховъ о дѣйствіяхъ хорватскаго сейма; въ 1849 онъ участвовалъ въ
комиссіи, работавшей подъ управленіемъ Шафарика надъ выработкой
чешскаго юридическаго языка, въ 1850 былъ выбранъ архиваріусомъ

1) Augsb. Allg. Zeitung, съ 1839 по 1846. Объ этой полемикѣ см. «Часопись», 1819: «Naše minulé boje».

2) Новое издание 1874 (Spisy, вып. 1).

3) Grundzüge der böhm. Alterthumskunde, Pr. 1845.

4) Эти статьи разсъяны въ «Часописъ», въ журналѣ Památky archaeologické a místopisné, въ нѣмцскихъ запискахъ чешскаго ученаго общ., Зап. вѣнской академіи.

5) Панегирическую описку того и другаго см. въ лнижкѣ Вацлава Волчка: Tužby vlastenecké, Пр. 1879, стр. 365—376. Фр. Рачкій о Воцель, въ Rad jugo-slav. akad. 1873, т. ХХІІ; К. Шмидекъ, Upominka na publicistickou činnost J. E. Vocela, въ Часописъ Матицы моравской, 1876.

960

ЧЕХИ.

Чешскаго Музея, а въ слѣдующемъ году назначенъ былъ архиваріу-
сомъ города Праги, чѣмъ и остался до послѣднихъ дней. Дѣятель-
ность Эрбена распалась на нѣсколько разныхъ путей. Онъ былъ во-
первыхъ издатель старыхъ актовъ и произведеній старой литературы ¹);
далѣе этнографъ и собиратель народныхъ пѣсенъ и преданій ²); ар-
хеологъ (изучавшій въ особенности все-славянскую миологію) и чеш-
скій историкъ; наконецъ поэтъ. Собирая пѣсни, изслѣдлуя народную
жизнь и характеръ, Эрбенъ въ народныхъ мотивахъ нашелъ содер-
жаніе для того сборника балладъ, „Вѣнка изъ народныхъ разсказовъ“
(Kytice z pověstí národních, 1853, 2-е изд. 1861), который высоко
цѣнится чешскими критиками по вѣрной передачѣ народнаго духа,
какъ перлъ поэзіи и образецъ чисто чешскаго стиля и языка. Въ немъ
цѣнили также заботу о духовномъ сближеніи славянскихъ племенъ,
и за послѣднее время видѣли главнаго посредника между чешскимъ
народомъ и его единоплеменниками ³).

Затѣмъ, мы только вкратцѣ укажемъ рядъ поэтовъ этого поколѣ-
нія. Хронологически долженъ быть прежде всего названъ Милота-Зди-
радъ Полякъ (собственно Матвѣй ⁴), 1788—1856, ум. австрійскимъ
генераломъ), который и по характеру сочиненій составляетъ переходъ
отъ старой идиличической школы къ новой, народной и „властенец-
кой“. Онъ пользовался большой известностью какъ авторъ поэмы
„Vznešenost' přírody“ (Прага, 1819), заключающей описаніе различ-
ныхъ красотъ природы. Здѣсь находятъ поэтическое одушевленіе и
смѣлый стиль; относительно языка, Полякъ еще боролся съ трудностями
и многимъ обязанъ Юнгманну, который старательно исправилъ языкъ
поэмы, а введеніе большею частію написалъ самъ гекзаметромъ ⁵).

¹) Таковы: Regesta diplomatica nec non epistolaria Bohemiae et Moraviae, до 1253 г. Прага 1855, огромный трудъ, чрезвычайно важный для чешской исторіи. Далѣе издаванія: II-го тома «Выбора изъ чешской литературы», хроники Бартоша, сочиненій Θομы Штитнаго, легенды о св. Катеринѣ, путешествія Гаранта изъ-Польжицъ, чешскихъ сочиненій Гуса.

2) Písně národní v Cechach, 3 т. Пр. 1842—45; 2-е издание 1852—56; 3-е издание: Prostonárodní české písně a říkadla, 1862. Къ пѣснямъ изданы были и Nápřevy, собранные самимъ Эрбеномъ, 3 выпуска, 1844—47, и 4-й 1860. Наконецъ, издание все-славянскихъ сказокъ: Slovanská čitanka, 4 вып. (одинъ томикъ). Прага, 1863—65.

³) Его все-славянские интересы выразились, кромѣ упомянутой «Славянской Читанки», другой книжкой: «Vybrané báje a pověsti národní jiných větví slovanských», Пр. 1869 (въ Matice lidu). Обширный материалъ собранъ имъ для все-славянской миологіі. Онъ перевелъ съ русскаго Несторову лѣтопись, 1867; Слово о Полку Игоря и «Задонщину», 1869.

Біографія Эрбена явилась еще при жизни его, въ альманахъ «Máj» на 1859, стр. 95—113, напис. Вацлавомъ Зеленымъ. Далѣе см.: Květy, 1868; некрологъ, Фр. Раччаго, въ Rad jugoslav. akad. 1871. XIV, 110—130; Н. Лавровскаго, Очеркъ жизни и деятельности Эрбена, въ Ж., Мин. Нар. Пř. 1871.

4) Въ то время у патріотовъ-писателей вошло въ обычай замѣнять свои обыкно-
венные имена другими, старо-чешскими или книжными, имѣвшими символическій
смыслъ; или употреблялись рядомъ оба имени, и дѣйствительное и сочиненное.

5) Полное издание сочиненій Поляка (Spisy) вышло въ Прагѣ, 1862, въ двухъ частяхъ: I, Vznešenost přírody и разная стихотворенія; II, Cesta do Italie.

ЛИТЕРАТУРА ПОЭТИЧЕСКАЯ.

061

Ближайшими современниками и друзьями Челяковскаго были: Юисфъ-Властимилъ Камаритъ (1797—1833), священникъ, собиратель народныхъ духовныхъ пѣсенъ и самъ составлявшій духовныя и свѣтскія пѣсни въ народномъ складѣ; Юисфъ-Красославъ Хмеленскій (1800—1839), поэтъ-«властенецъ» ¹); Карлъ Винаржицкій (1803—1869), священникъ. Далѣе: Янъ-Православъ Коубекъ (1805—1854), профессоръ чешскаго языка и литературы въ пражскомъ университетѣ съ 1839 года, писавшій поэмы и стихотворенія, переводившій съ русскаго и польскаго, извѣстенъ въ особенности двумя произведениями: „Могилы славянскихъ поэтовъ“ и юмористическимъ „Странствіемъ поэта въ адѣ“ ²); Фр. Янъ Вацекъ (1806—1869, онъ же Каменицкій), священникъ, писавшій пѣсни въ народномъ духѣ, конторыя очень нравились; Вацлавъ-Яромиръ Пицекъ (1812—1851), санстиментальный поэтъ, авторъ очень любимыхъ въ свое время пѣсенъ съ патріотическимъ направленіемъ; Болеславъ Яблонскій (род. 1813, собственно Eugen Tupý) священникъ, одинъ изъ любимѣйшихъ чешскихъ поэтовъ: „Písně milosti“, „Smíšené básně“, „Moudrost otcova“; онъ—лирикъ, дидактикъ и патріотъ ³). Вацлавъ Штульцъ (род. 1814), іезуитъ, вышеградскій каноникъ, издатель духовнаго журнала, извѣстенъ своими „Воспоминаніями на путяхъ жизни“ (Pomněnky na cestach života, 1845) патріотическими и религіозно-мистическими, переводомъ Мицкевичева „Валленрода“ и новыми сборниками стихотвореній (Perly nebeské, Dumy české, Harfa Sionská, 1865—67), гдѣ патріотическая идея опять связана съ идеей церкви (католической); авторъ доказываетъ, что патріотизмъ, католическое и свобода не только легко совмѣщаются, но и поддерживаютъ другъ друга ⁴). Баронъ Драготинъ-Марія Виллани (род. 1818) издалъ два сборника стихотвореній (Lyga a meč, 1844, и Vojenské zpěvy, 1846, 1862). Какъ поэтъ-сатирикъ и юмористъ особой извѣстностью пользовался Франт. Яромиръ Рубешъ (1814—1853). Онъ рано началъ писать и скоро пріобрѣлъ популярность своими шуточными и патріотическими стихотвореніями, которые бывали любимымъ чтеніемъ въ общественныхъ бесѣдахъ (такъ-называемыя у Чеховъ deklamovanky), по своей легкой

1) Между прочимъ онъ издавалъ въ теченіе пяти лѣтъ особый «Věnec ze zpevů vlastenských uvítý a obětovaný divkam vlastenským, s průvodem fortepiana». Pr. 1835—39. Вѣнецъ «сплетень» изъ патріотическихъ пьесь всѣхъ тогдашнихъ чешскихъ стихотворцевъ.

2) Sebrané Spisy, Пр. 1857—59, 4 ч., съ панегирической біографіей, К. Сабинъ.

3) Его «Básně», изданныя въ первый разъ въ 1841, достигли, въ размноженномъ составѣ, пятаго изданія, 1872.

4) Свой католический патріотизмъ Штульцъ показалъ на дѣлѣ, когда въ одно время съ либеральными патріотами возсталъ въ 1861, съ своей точки зрения, противъ министерства Шмерлинга въ газетѣ «Pozor», за чтó подвергся штрафу и двухъ-мѣсячному тюрьемному заключенію.

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

61

962

ЧЕХИ.

формѣ могли нравиться большой публикѣ и должны были внушать
ей національное чувство. Въ 1842 онъ началъ издавать съ Фр.
Гайнишемъ и Ф. Филипкомъ юмористическій журналъ: „Pa-
leček, milovnik žertu a pravdy“, и написалъ еще нѣ сколько разсказовъ
(„Pan amanuensis na venku“, „Harfenice“), гдѣ съ юморомъ соеди-
няется знаніе жизни и теплое чувство ¹). Подобныя надежды возбуж-
далъ ранѣе другой писатель, Юс.-Ярославъ Лангеръ (1806—1846;
его Корřivy, Rukopis Bohdanecky, Selanky), но онъ скоро покинулъ
литературную дѣятельность.

Особнякомъ стойтъ Карлъ-Гинекъ Маха (1810—1836), рано умер-
шій талантливый поэтъ, котораго вспоминаютъ теперь какъ предше-
ственника современной поэтической школы. У него были задатки для
крупной дѣятельности; онъ началъ въ обычномъ народолюбивомъ
стилѣ — мелкими стихотвореніями, историческими повѣстями: „Кри-
воклатъ“, „Цыганы“, которые общяли замѣчательнаго разсказчика
въ манерѣ Вальтеръ-Скотта. Но Маха былъ натура мечтатель-
ная, сосредоточенная, постоянно преданная рефлексіи, и на немъ
сильно отозвалось вліяніе Байроновской поэзіи: имъ овладѣвалъ раз-
ладъ между идеаломъ и дѣйствительностью, между природой и чело-
вѣческимъ обществомъ. Это настроеніе выразилось въ его главномъ
произведеніи „Маѣ“, который недружелюбно встрѣченъ былъ крити-
кой педантической, но тѣмъ больше увлекалъ младшія поколѣнія.
Это отрицательное направленіе было однако, какъ говорятъ, только
предходящимъ, и Маха былъ наканунѣ возвращенія къ болѣе реаль-
ной поэтической дѣятельности, когда его постигла безвременная
смерть ²).

Вмѣстѣ съ обильной лирикой развились другія направленія поэзіи.
Чешская драма не была богата талантами, но имѣла писателей, удо-
влѣтворявшихъ потребностямъ національной сцены. Выше упомянуто
о братьяхъ Тамахъ, начинателяхъ чешскаго театра въ прошломъ сто-
лѣтіи ³). За ними усерднымъ работникомъ на этомъ поприщѣ былъ
Янъ-Непомукъ Штепанекъ (1783—1844), авторъ множества шьесъ

¹) Сочиненія его, «Spisy», вышли въ Прагѣ, 1860—61, 4 ч.; 2-е изд. 1862. Его извѣстное «властенедкое» стихотвореніе: «Já jsem Cech» переведено Н. Бергомъ въ «Поззіи Славянь», стр. 373—374.

2) «Máj», лирико-эпическая поэма, вышелъ въ годъ смерти Махи, 1836, какъ «Spisů K. H. Máchy dil první»; онъ былъ и единственный. Въ 1848 начато было полное изданіе его сочиненій, но остановилось опять на 1-мъ выпускѣ, заключающемъ нѣ сколько стихотвореній и обширную биографію. Наконецъ, Sebrané Spisy его вышли въ Прагѣ, 1862, у Кобера. Нѣмецкій переводъ: M'-s Ausgewählte Gedichte, Альфреда Вальдау, Прага, 1862.

О біографіі см. еще: Upomínka na K. H. Máchu, K. S., въ альманахъ «Máj», 1858, стр. 295—317.

³) О началахъ чешскаго театра, см. Jan Hybl, Historie českého divadla. Пр. 1816; Leo Blass (Карп Сабина), Das Theater und Drama in Böhmen bis zum Anfange der XIX Jahrh. Prag, 1877.

ДРАМА.

963

оригинальныхъ и переводныхъ, которыя вообще не имѣли большаго достоинства литературнаго, но, чтобы было важно, давали матеріалъ для начинавшейся сцены. Штепанекъ ввелъ, разумѣется, и національный элементъ и бралъ сюжеты изъ чешской исторіи ¹). Въ литературномъ смыслѣ гораздо больше достоинства имѣли труды его преемниковъ — Клицперы и Тыля. Вацлавъ-Климентъ Клицпера (1792—1859) былъ писатель, чрезвычайно плодовитый. Онъ оставилъ до пятидесятى пьесь, трагедій и комедій: сюжеты свои онъ уже болѣе сознательно бралъ изъ исторіи и современной жизни, его пьесы также не свободны отъ крупныхъ недостатковъ, но было и умѣнье возбуждать интересъ, такъ что Клицпера въ особенности положилъ чешской сценѣ прочное основаніе ²). Онъ писалъ также шуточныя стихотворенія и историческія повѣсти. Юсифъ-Каэтанъ Тыль (1808—1856) былъ писатель съ легкимъ и живымъ талантомъ, впрочемъ, больше въ повѣсти, чѣмъ въ драмѣ. Еще не кончивъ ученья, онъ писалъ романъ („Statný Beneda“, 1830), за который получилъ отъ издателя въ гонораръ—поношенный сюртукъ. Но главной его страстью былъ театръ, которому онъ служилъ и режиссеромъ, и драматургомъ, и актеромъ. На своемъ вѣку, Тыль перевелъ и написалъ больше 40 пьесь ³). Въ 1833 онъ взялся за редакцію журнала „Jindy a nyní“ (въ слѣдующемъ году переименованнаго въ „Květy“), гдѣ между прочимъ велъ полемику съ „Пчелой“ Челяковскаго, потомъ издавалъ нѣсколько другихъ журналовъ. Особую и наиболее удачную отрасль его дѣятельности составляли повѣсть и романъ, всего чаще на историческія и „властенецкія“ темы. Но прошедшее, изображаемое Тылемъ, есть не столько исторически возстановленное, сколько воображаемое, а „властенецство“ (похожее иногда на то, чтоб у насъ называется кваснымъ патріотизмомъ) вызвало накопеңецъ шутки ⁵).

Какъ популярный писатель, Тыль имѣлъ несомнѣнную заслугу въ чешской литературѣ, возбуждая въ публикѣ патріотическіе интересы;

¹) Напр. «Осада Праги Шведами», «Бретиславъ». Самой популярной его пьесой была комедія «Чехъ и Нѣмецъ».

²) Изъ трагедій его особенно извѣстна «Soběslav», изъ комедій: «Divotvorný klobouk», «Rohovín čtverrohý», «Žižkův meč», «Lhař a jeho rod».

³) Изъ ближайшихъ современниковъ Клицперы замѣтимъ еще имена Фр. Туринскаго (1796—1852) и С. Махачка (1799—1846; комедія «Zenichové» и трагедія «Záviš z Falkenšteina»).

⁴) Извѣстнѣйшія: Paní Marjánka, matka pluku, Strakonícký dudak, Jiříkovo vědní, Paličova dcera i Jan Hus. Въ одной изъ пьесь Тыля находится знаменитая нѣвся: «Kde domov můj», которая стала у Чеховъ какъ бы народнымъ гимномъ.

⁵) Лучшимъ романомъ считается «Dekret Kutnohorský», изъ временъ Гуса, переведенный въ «Р. Вѣстникъ», 1872, № 2 — 4. Въ образчикъ анахронизмовъ замѣтимъ напр., что авторъ изображаетъ ученаго нѣмецкаго профессора и его мечтательную дочку совсемѣмъ такъ, какъ бы они жили въ наше время, и даже заставлять этого профессора въ началѣ XV вѣка пить за завтракомъ коřе, привезенный въ Европу только въ XVI-мѣ.

61*

964

ЧЕХИ.

но спѣшность и разбросанность его работы не давали ему сосредоточиться и дать произведенія болѣе совершенныя; но безспорнымъ его достоинствомъ остается легкій разсказъ и языкъ ¹).

Юсифъ-Юрій Коларъ (род. 1812), одинъ изъ извѣстнѣйшихъ чешскихъ актеровъ, есть также плодовитый драматическій писатель (траведіи: Monika, Magelona и особенно Zižkova Smrt, имѣвшая огромный успѣхъ въ 1850, потомъ запрещенная) и одинъ изъ лучшихъ переводчиковъ—онъ перевелъ „Фауста“ Гёте, нѣсколько драмъ Шиллера и Шекспира. Ферд. Миковецъ (1826—1862) былъ знающій археологъ и драматическій писатель, которому принадлежатъ трагедіи „Гибель рода Премысловцевъ“ и „Дмитрій Ивановичъ“, т.-е. царевичъ Дмитрій ²).

Богаче, нежели драма, былъ отдѣлъ повѣсти, гдѣ чешскіе писатели усердно разработывали и форму Вальтеръ-Скоттовскаго романа, и новеллу, и очерки народнаго быта. Здѣсь опять должны быть вызваны: Клицпера; Тыль; Рубешъ; І. Ю. Коларъ; К. Г. Маха. По времени, первымъ основателемъ чешской новеллистики считается Янъ-Индрихъ Марекъ (1801—1853; псевдонимъ Jan z Hvězdy), священникъ. Онъ рано выступилъ въ литературѣ съ стихотвореніями, но особенную извѣстность пріобрѣлъ какъ авторъ романтическихъ разсказовъ и историческихъ романовъ (наиболѣе извѣстны: Mastickař—изъ временъ Генриха Хорутанскаго, и Jarohněv z Hradku, временъ Юрія Подѣбрада). Какъ говорятъ, строгій разборъ одного изъ романовъ, писанный Тылемъ (въ „Часописѣ“, 1846), произвелъ на него такое дѣйствіе, что именно вслѣдствіе того онъ прекратилъ свою литературную дѣятельность ³). Карлъ Сабина (род. 1813), одинъ изъ дѣятельнѣйшихъ писателей, имѣлъ особенную литературную судьбу. Еще съ 1830-хъ годовъ онъ выступилъ какъ повѣствователь и публицистъ. Его дѣятельность публицистическая навлекала на него многократныя слѣдствія, аресты, тюрьму, наконецъ смертный приговоръ, замѣненный долгимъ заключеніемъ, изъ котораго онъ былъ амнистированъ послѣ 8-лѣтняго пребыванія въ тюрьмѣ. Не счастливилось и его романамъ. Въ началѣ 1840-хъ годовъ онъ написалъ романъ „Гусити“: цензура пять разъ требовала его передѣлки и наконецъ разрѣшила, когда онъ былъ разбитъ на отдѣльные разсказы (Obrazy z XV a XVI stolětí, 1844). Кромѣ ряда новеллъ и романовъ историческихъ, юмористическихъ,

¹) Sebrané Spisy, Прага, 1844, 4 ч. Другое собрание, Прага 1857—59; при немъ біографія, пис. Вапл. Филипкомъ. Второе издание этого собрания. Пр. 1867. Несходные отзывы Як. Малаго см. въ біографіяхъ Тыля (Slovnik Naučný) и Челяковскаго. Новая и лучшая біографія Тыля, Ел. Красногорской, въ журналѣ «Osvěta», 1878, № 2—3, 6—7.

²) Онъ составилъ текстъ къ изданію Starožitnosti a památky Země České. Пр. 1858—63. т. І. Второй томъ обработывалъ К. Зань.

³) Zabavné Spisy, Пр. 1843—47, десember выпускъ.

ПОВЪСТЬ.

965

нравописательныхъ, онъ работалъ и для театра. Выше названа его
книга по исторіи чешской литературы. Но вся эта многолѣтняя, пло-
довитая и стоившая опасностей дѣятельность завершилась, повидимому,
весьма прискорбно ¹). Очень плодовитымъ новеллистомъ былъ также
Прокопъ Хохолушекъ (1819—1864). Въ молодости онъ путешество-
валъ въ Италію, бывалъ въ Далмаціи и Черногоріи, знакомство съ ко-
торыми пригодилось ему послѣ для романовъ; въ 1848 и слѣдующихъ
годахъ онъ дѣйствовалъ какъ патріотическій публицистъ, чтò навлекло
ему значительныя непріятности отъ властей. Онъ былъ по преимуще-
ству историческій романистъ, не только изъ чешской, но также южно-
славянской, и даже греческой, венеціанской и испанской исторіи.
Въ особенности извѣстны изъ его романовъ: Templáři v Cechach,
Dcera Otakarova, Dvůr krale Vaclava, и собраніе разсказовъ изъ южно-
славянской исторіи „Jih“ (Югъ, 1862). Но сами чешскіе критики,
причисляя его къ лучшимъ беллетристамъ его времени, признаются,
что у него недостаетъ ни оригинальности, ни историческаго коло-
рита ²). Людвикъ Риттерсбергъ (1809—1858; Rozbroj Přemyslovci и
друг.) былъ вмѣстѣ публицистомъ.

Наконенъ—повѣсть, взятая изъ народной жизни и также писан-
ная для народа. Въ концѣ тридцатыхъ годовъ Юс. Эренбергеръ
(род. 1815), священникъ, началъ издавать нравоучительныя повѣсти,
въ которыхъ бывали и удачныя черты изъ народной жизни ³).
Гораздо выше по таланту и многочисленнѣе произведенія Войтѣха
Глинки (род. 1817, псевд. Франт. Правда), также священника,
который написалъ множество разсказовъ изъ народной жизни, раз-
сѣянныхъ въ журналахъ и частію изданныхъ отдѣльно ⁴). Иногда раз-
сказы его впадаютъ въ поученіе, бываютъ растянуты; но есть другіе,
по которымъ чешскіе критики сравниваютъ его съ Ауэрбахомъ. Но
на первомъ планѣ въ этой области должна быть безспорно поставлена
писательница, которая вообще представляетъ одно изъ лучшихъ явле-
ній чешской литературы,—Божена Нѣмцова (1820—1862, рожд.
Варвара Панкль). Отецъ ея, небольшой чиновникъ, былъ родомъ Нѣ-
мецъ, мать—Чешка. Воспитаніе было на рукахъ матери и также ба-
бушки, которую она изобразила потомъ въ извѣстной повѣсти съ этимъ
именемъ. Она рано, 1837, вышла замужъ, также за чиновника, по фа-
миліи Юс. Нѣмца, и такъ какъ онъ часто мѣнялъ свое служебное
мѣстопребываніе, Нѣмцова могла увидѣть разные края чехо-словацкой

1) Біографія въ Научномъ Словникѣ, и въ дополненіяхъ, s. v.

2) По-русски переведено: «Косово Поле. Историческая повѣсть изъ эпохи покоренія Сербіи Турками». Киевъ, 1876.

3) Въ 1849 обратилъ на себя вниманіе его разсказъ, напечатанный въ «Народныхъ Новинахъ»: Jak jsem se stal z Cecha Němcem, a pak zase z Němce Čechem.

4) Povídky z kraje, 1851—53, 5 вып.; Učitel z Milešović, 1856, и друг.).

966

ЧЕХИ.

земли и сблизиться съ народнымъ бытомъ, какъ рѣдко удается писа-
телью. Ея литературные вкусы воспитаны были сначала нѣмецкой
литературой, Гете и Шиллеромъ; первую повѣсть она написала по-
нѣмецки, но сожгла ее и уже вскорѣ стала писать по-чешски (съ
1839),—къ чему особенно возбудили ее „властенецкія“ повѣсти Тыля.
Наконецъ, въ 1842 она поселилась съ мужемъ въ Прагѣ; здѣсь тот-
часъ она сблизилась съ кружкомъ патріотовъ-писателей, и изъ нихъ
въ особенности Небескій и д-ръ Чейка ознакомили ее съ литератур-
ной теоріей и указали матеріалъ въ народной жизни и поэзіи. Съ
1843 стали являться въ журналахъ ея стихотворенія, потомъ народ-
ные разсказы и этнографические очерки, также повѣсти изъ народ-
наго быта ¹). Вскорѣ она опять оставила Прагу и жила въ провин-
ціи и деревнѣ. Между тѣмъ мужъ ея вслѣдствіе событий 1848—50
былъ заподозрѣнъ въ „политическихъ происках“ (rejdy, Umtriebe),
года два былъ подъ слѣдствіемъ, наконецъ въ 1853 потерялъ мѣсто;
семья впала въ недостатокъ; здоровье Нѣмцовой испортилось, а уси-
ленная работа для семьи окончательно его подкопала. Лучшія произ-
веденія Нѣмцовой: „Бабушка“ (переведенная и на русскій языкъ) и
„Горная деревушка“. Прибавимъ, что ея интересы простирались и на
народную жизнь другихъ славянскихъ племенъ—Русскихъ, Болгаръ,
Сербовъ, и соединялись съ очень разумными общественными взглядами.
Сочиненія Нѣмцовой отличаются вообще большими достоинствами—
замѣчательнымъ знаниемъ народнаго быта и языка, легкимъ разска-
зомъ и задушевностью: она глубоко чувствуетъ поэтическую сторону
простой народной жизни, умѣетъ указать ее привлекательными чер-
тами нравовъ и характеровъ, и въ разсказѣ слышится искреннее и
убѣженное исканіе народнаго блага и желаніе ему служить. Сочи-
ненія Божены Нѣмцовой были отраженіемъ ея личной благородной и
поэтической натуры,— которая осталась и для насъ лично свѣтлымъ
воспоминаніемъ ²).

Указанное содержаніе чешской поэзіи, драмы и романа дополня-
лось значительнымъ количествомъ переводовъ изъ литературъ евро-
пейскихъ и ино-славянскихъ: Шекспиръ нашелъ дѣятельныхъ пере-
водчиковъ, также какъ и другіе первостепенные писатели. Затѣмъ,
ни у кого изъ другихъ Славянъ нѣтъ столько переводовъ изъ род-
ственныхъ славянскихъ литературъ. Чехамъ въ тѣ годы и послѣ зна-
комы были въ переводахъ Пушкинъ, Лермонтовъ, Гоголь, Тургеневъ,

1) Narodní báchorky a pověsti, 1845; Babička, obrazy venkovského života, 1855; Pohorská vesnice, 1856; Slovenské pohádky a pověsti, 1856; Sebrané Spisy, 1862—63, 8 частей.

2) См. Slovník Naučný, s. v.; «Божена Нěмцова, біографическій очеркъ», «Р. Вѣств.», 1871, т. 93, стр. 56—80.

„ВЛАСТЕНЕЦТВО“.

967

Кольцовъ, Некрасовъ; Вукъ Караджичъ, Вукотиновичъ, Боговичъ; Миц-
кевичъ, Залѣскій, Корженёвскій, Ржевускій, Бродзинскій, Сырокомля
и проч. ¹).

Поэма Коллара надолго опредѣлила направленіе чешской поэзіи,
утвердивши въ ней народныя и панславянскія стремленія. Колларъ
высказывалъ свою программу возвышенными и рѣшительными словами.
„Меньшее всегда должно быть подчинено большему, высшему: любовь
къ родинѣ — любви къ отечеству. Ручьи, рѣки и потоки выливаются
въ море; отдѣльныя земли, края, племена должны выливаться въ на-
родъ (націю). У всѣхъ Славянъ есть одно только отечество“. „Проч-
ныя границы отечества, которыя боится тронуть злоба, — говоритъ онъ
въ своей поэмѣ, — лежать въ нравахъ, рѣчи и единодушныхъ стрем-
леніяхъ“. Это отечество есть отечество панславянское, и оно стало
общимъ идеаломъ: его принимали тогда поэты и другихъ славянскихъ
племенъ, какъ только выдвигался у нихъ національный вопросъ. Но
къ неопредѣленно-мистическимъ ожиданіямъ панславизма, какъ ихъ
первая реальная ступень, присоединялось требованіе — развивать бли-
жайшее національное чувство, возвышать свою собственную народность,
ея языкъ, литературу и нравы.

Эти мотивы повторяетъ потомъ масса чешскихъ поэтовъ, которые
воспѣвали славное прошедшее, проповѣдовали любовь къ родинѣ, къ
родному языку и нравамъ, къ панславянскому отечеству. Вслѣдъ за
Колларомъ, который совѣтовалъ соотечественникамъ хранить свою
рѣчь и обычаи („Nechte cizich, mluvte vlastní řečí“), чешскіе поэты
настойчиво убѣждаютъ соотечественниковъ говорить по-чешски и лю-
бить родину. Женщина-поэтъ внушаетъ соотечественникамъ „съ пер-
вымъ сладкимъ поцѣлуемъ вливать въ душу своихъ дѣтей чешскіе
звуки и горячую любовь къ родинѣ, — называть имъ имена славныхъ
отцовъ и напоминать кровь, пролитую за право“. Рубешъ посвящаетъ
цѣлое длинное стихотвореніе (Já jsem Čech) выраженію восторжен-
наго патріотическаго сознанія:

Я Чехъ!
Коль найдется межь народовъ всѣхъ
Кто лучше — пусть открыто скажетъ
И ясно это мнѣ докажетъ!
Моя отчизна — Чешская земля!
Ея дубравы, рощи и поля —
Ихъ видѣть каждое мгновенье —

¹) Особенно работалъ въ этомъ отношеніи трудолюбивый писатель, Якубъ Ма-
дый (род. 1811), который издавалъ Bibliotéku zábavnébo čtení. Кромѣ того, онъ пе-
ревелъ цѣлый рядъ историческихъ и образовательныхъ книгъ, былъ вторымъ редак-
торомъ «Научнаго Словника», и въ послѣдніе годы издаетъ краткій словарь: «Stručný
všeobecný Slovník věcný».

968

ЧЕХИ.

Вотъ въ чемъ для Чеха наслажденье!
Не покидать родимый край --
Вотъ истинный для Чеха рай!
Чему дивиться? — нѣту болѣ
Межь горъ красивѣе юдоли,
Какъ Чехія! и проч. (Переводъ Н. Берга).

Яблонскій заявляетъ свою готовность къ бою за отечество и утверж-
даетъ, что чувствуетъ въ себѣ „львиную“ кровь (левъ — гербъ чеш-
скаго королевства):

Ne dívte se, drazi moji,
Pro národ že vždy jsem hotov k boji,
Že se lví krev proudí v žilách těch;
Že bych pro Vlast — pro tu máti —
Se všemi chtěl živly bojovati, —
Jsem ja krví, duchem Čech! i проч.

Другой поэтъ спрашиваетъ, гдѣ предѣлы славянскаго царства? Онъ
ищетъ ихъ тамъ, гдѣ царь Лазарь погибъ въ славномъ бою; ищетъ
этихъ предѣловъ на Дунаѣ, гдѣ воевалъ славный Зрини; на Волтавѣ,
гдѣ Жижка водилъ своихъ воиновъ на святую битву за народъ; на
Вислѣ; въ русской землѣ, гдѣ пламень охватилъ Москву,—и эти пре-
дѣлы все не обнимаютъ славянскаго царства. Наконецъ поэтъ нахо-
дитъ ихъ:

Tám, kde jazyk Slávy syna
Na čest otců upomíná,
Mysl čístá, srdce vřelé
Pro vlast koná číny smělé,
Pobratřence láska pojí —
Tám slovanská řišě stojí!

Эти предѣлы, которые обозначались „чистой мыслью“, „горячимъ
сердцемъ“, „братской любовью“, казались тогда крѣпкимъ предѣломъ
предполагаемаго славянскаго царства. На дѣлѣ, предѣлъ былъ не со-
всѣмъ надеженъ, но этого не замѣчало только-что пробудившеся и не-
опытное національное чувство. Славянское единство казалось обезпечен-
нымъ, и поэзія не уставала повторять своихъ воззваній. Русскому чи-
тателю не трудно вспомнить при этомъ подобныя воззванія Хомякова,
Тютчева и другихъ поэтовъ славянофильской школы. Понятно, что
національная антипатія къ Нѣмцамъ возрастала: старинные зраги,
столько навредившіе въ прошедшемъ и грозившіе народности въ на-
стоящемъ, стали еще болѣе ненавистны патріотамъ, и хотя австрій-
ская цензура очень заботливо воздерживала литературу, читатель уга-
дывалъ между строкъ настоящія мысли патріотическихъ писателей.
Колларъ совѣтовалъ вѣрнымъ сынамъ отечества „попрать предатель-
скаго змѣя“; въ одной сельской пѣснѣ Челяковскаго, поселяне гово-

1848 годъ.

969

рятъ, что они засѣяли льну для своихъ женъ, розъ для своихъ дѣ-
вушекъ и конопли (на веревки) для какихъ-то бездѣльниковъ, кото-
рыхъ долженъ угадывать читатель. Должно, впрочемъ, сказать, что
когда шла серьёзная рѣчь о внутреннихъ политическихъ отношеніяхъ
съ Нѣмцами, чешскіе публицисты показывали вообще большую умѣ-
ренность, какая и обнаружилась на дѣлѣ примирительными актами,
когда начался переворотъ 1848 года. Съ другой стороны, у лучшихъ
людей литературы всегда оставалось высокое уваженіе къ нѣмецкой
наукѣ, и литература, при всей оригинальности нѣкоторыхъ ея явле-
ній, при ярко-заявленномъ стремленіи къ независимости, національ-
ному характеру, развивалась вообще подъ сильнымъ нѣмецкимъ влія-
ніемъ, или подъ вліяніемъ обще-европейскимъ, при большомъ посред-
ствѣ нѣмецкаго образованія. Не одинъ изъ крупныхъ чешскихъ писа-
телей начиналъ даже свою поэтическую дѣятельность на нѣмецкомъ
языкѣ—какъ Воцель и Божена Нѣмцова; многіе писали свои ученые
труды по-нѣмецки — какъ, послѣ Добровскаго, Шафарикъ, Палацкій,
Колларъ, Томекъ и проч.

Преувеличенный идеализмъ и сантиментальность тогдашняго „вла-
стенецства“ 1) вызвали, наконецъ, отпоръ въ самой средѣ патріотовъ.
Въ разборѣ романа „Послѣдній Чехъ“ Тыля, патріотизмъ котораго
особенно отличался этими чертами, Гавличекъ нашелъ нужнымъ ска-
зать слѣдующее: „Намъ уже начинаютъ надоѣдать эти нескончаемыя
рѣчи о властенецѣвѣ, о властенцахъ и властенкахъ, которыми много
лѣтъ немилосердо насъ преслѣдуютъ въ стихахъ и въ прозвѣ наши
писатели, и особенно Тыль. Было бы пора этому властенецству удо-
стоить перейти отъ языка въ руки и въ тѣло, т.-е. чтобы мы изъ
любви къ своему народу больше дѣлали, чѣмъ объ этой любви гово-
рили; потому что, за однимъ возбужденіемъ къ властенецству мы за-
бываемъ о просвѣщеніи народа“ 2).

Въ такомъ настроеніи была чешская литература, когда начались
собнія 1848 года. Конституціонная свобода сообщила вдругъ сильное
движеніе національному вопросу; народность, признанная закономъ,
вдругъ усилилась замѣтно, потому что къ ней перешли люди, прежде
колебавшіеся и нерѣшительные. Это оказалось даже въ Вѣнѣ. Явились
славянскіе политическіе клубы, политическія газеты; свобода книго-
печатанія дала литературѣ новый интересъ: ее наводнили политиче-
скія разсужденія, патріотическія воззванія и пѣсни. Но было еще
много неопытности, и журнальной литературѣ предстояло развить
въ своей публику здравое пониманіе новыхъ общественныхъ отноше-

1) Vlast—по-чешски отечество; vlastenec, натріотъ.

2) Česka Věela. 1845.

970

ЧЕХИ.

ній и пріучить ее къ гражданской самостоятельности. Чешские поли-
тики часто весьма разумно работали надъ этой задачей, хотя въ то-
же время слишкомъ вѣрили въ совершеніе славянскихъ надеждъ и
въ прочность конституціоннаго порядка, — полученного безъ всякихъ
особенныхъ успілій со стороны самихъ Чеховъ... Между этими журна-
листами, образовавшимися изъ прежнихъ поэтовъ, археологовъ и этно-
графовъ, былъ и писатель весьма замѣчательнаго таланта. Это былъ
Карлъ Гавличекъ (или Borovský, 1821 — 1856). Вступивши въ мо-
лодости въ пражскую археипископскую семинарію, Гавличекъ своими
остроумными выходками и сатирическими стишками объщалъ изъ себя
плохого теолога и наконецъ оставилъ семинарію, къ удовольствію сво-
ему и своихъ наставниковъ. Въ 1842, онъ отправился въ Москву, гдѣ
прожилъ года два въ качествѣ гувернера, въ домѣ профессора Шевы-
рева. Жизнь въ Москвѣ оставила свой слѣдъ на его развитіи: кри-
тическій и оппозиціонный характеръ его ума опредѣлился здѣсь еще
больше; онъ лучше привыкъ понимать между-славянскія отношенія и
сильнѣе ненавидѣть насилие и произвольъ. Въ 1844 году онъ вернулся
въ Прагу. Свою литературную дѣятельность онъ началъ статьями и
письмами о Россіи, которые въ первый разъ знакомили чешскихъ чи-
тателей съ настоящимъ положеніемъ русской дѣйствительности,—хотя
у него была извѣстная доля славянофильскихъ понятій, въ средѣ ко-
торыхъ онъ жилъ въ Россіи. Между прочимъ, онъ перевелъ на чеш-
скій языкъ нѣсколько разсказовъ Гоголя. Съ 1846 года онъ сталъ
редакторомъ „Пражскихъ Новинъ“ и „Пчелы“, выходившей вмѣстѣ
съ ними. Уже съ этого времени талантливый писатель приобрѣтаетъ
популярность, возраставшую съ тѣхъ поръ больше и больше: Гавли-
чекъ умѣлъ овладѣвать вниманіемъ общества, и австрійское прави-
тельство собиралось уже запретить его журналъ, когда мартовская ре-
волюція совершенно развязала руки смѣлому публицисту. Онъ при-
нималъ самое дѣятельное участіе въ чешскихъ событияхъ 1848—49
года и, поддерживаемый графомъ Деймомъ съ матеріальной стороны,
началъ съ 1848 издание „Народныхъ Новинъ“ — газеты, получившей
скоро огромное вліяніе на чешское общество и вообще лучшей изъ
славянскихъ политическихъ изданій, выходившихъ тогда въ Австріи. Въ
своихъ политическихъ мнѣніяхъ Гавличекъ держался первой консти-
туціи и программы Палацкаго, но въ этихъ предѣлахъ онъ былъ упор-
нымъ защитникомъ народнаго права отъ вселякихъ враждебныхъ поку-
шеній. Онъ понялъ, какъ слѣдуетъ, октроинованную конституцію 4-го
марта 1849, заключавшую всѣ сѣмена послѣдовавшей затѣмъ реакціи,
и рѣзко возсталъ противъ нея въ своей газетѣ. Правительство потре-
бовало его къ суду, но присяжные оправдали его. Послѣ того нача-
лись постоянныя преслѣдованія, окончившіяся въ началѣ 1850 запре-

ГАВЛИЧЕКЪ.

971

щеніемъ „Народныхъ Новинъ“ . Въ томъ же году онъ началъ издавать „Славянина“ (Slovan), въ формѣ еженедѣльнаго журнала, въ Кутной-Горѣ, такъ какъ въ Прагѣ ізданіе было невозможно по ея осадному положенію. Но борьба противъ реакціи была уже невозможна: въ мартѣ 1851 Гавличку запретили въѣздъ въ Прагу, потомъ запретили „Славянина“, наконецъ сослали Гавличка въ Бриксенъ, въ Тиролѣ... Ко времени этой ссылки относятся его Тирольскія элегіи, не одинъ разъ переведенные на русскій языкъ. Въ ссылкѣ постигла Гавличка тяжелая болѣзнь; ему позволили ёхать на чешскія минеральныя воды, но въ Прагу онъ вернулся только наканунѣ смерти. Гавличекъ былъ несомнѣнный публицистическій талантъ; въ короткій періодъ своей дѣятельности онъ сдѣлалъ очень много для воспитанія общества въ томъ направленіи, къ которому оно было приготовлено всего меньше въ своихъ національныхъ заботахъ,—въ направленіи политическомъ. Его ясный умъ, простота пониманія и изложенія, остроуміе и юморъ давали ему большое влияние на массу, и дѣятельность Гавличка тѣмъ замѣчательнѣе исторически, что въ его пониманіи было очень много здраваго практическаго смысла, который удалялъ его отъ мечтательнаго фантазерства. Онъ еще принадлежитъ къ панславянской школѣ, но цѣнитъ панславизмъ только въ той степени, насколько онъ можетъ принести дѣйствительной настоящей пользы, не стѣсняя частнаго развитія племенъ. Послѣднимъ трудомъ Гавличка, напечатаннымъ при его жизни, были „Повѣсти“, переведенные изъ Вольтера ¹).

Съ пятидесятыхъ годовъ чешскіе критики считаютъ вообще новый
періодъ своей поэтической литературы. И дѣйствительно, событія
1848—49 года были въ разныхъ отношеніяхъ переломомъ. До тѣхъ
поръ чешская поэзія стремилась по преимуществу, почти исключи-
тельно, къ цѣлямъ національно-патріотическимъ: у Коллара она под-
нималась до торжественного тона панславистическихъ воззваній, Че-
ляковскій вводилъ ино-славянскіе мотивы, Воцель воскрешалъ воспо-
минанія героическихъ временъ чешской свободы, Эрбенъ обработывалъ
народную поэзію, роëtae minores писали властенецкія повѣсти, драмы,

1) Коротенькая біографія Гавличка у Риттерсберга, Капесní Slovníček novin .a konversační, Pрагa 1850; обширнěе въ «Научномъ Словнякѣ». Важпѣйшія статьи иъ «Народныхъ Новинъ» собраны въ книжкѣ «Duch Narodnich Novin», кутнал-Гора 1851. Переводъ «Тирольскихъ элегій» Гильфердинга въ „Русск. Словѣ“ 1860, апрѣль; Н. Берга, въ «Поэзіи Славянъ», 380—384 (во Дедера напрасно передѣлавъ здѣсь въ Дедєру). Отрывки изъ дневника Гавличка, конца 1840 г. въ чешской га-зеткѣ Blanik, і. Фрича, Берлинъ, 1868, № па ukázkau. Изданіе сочиненій его на-чалъ В. Зеленй: Sebrané Spisy, Прага 1870; отсюда два письма Гавличка изъ Москвы середены въ „Слав. Ежегодникѣ“. Задерацкго, 1877, стр. 177—190. V. Ze-lený, Ze života Karla Havlička, vъ журналѣ Osvěta, 1872, № 5, 7, 9 (до поѣздки въ Москву).

972

ЧЕХИ.

пѣсенки и т. д. Рядомъ съ поэзіей шла забота о популярно-образовательныхъ и дешевыхъ книгахъ для народа. И дѣйствительно, многое было сдѣлано. Національное чувство было пробуждено въ значительной массѣ чешскаго населенія, въ Прагѣ и въ провинціи, гдѣ по мелкимъ городкамъ и селамъ находились уже патріоты, готовые воспитать слѣдующее поколѣніе въ томъ же народномъ духѣ.

Перевороты 1848—49 года дали выходъ этому національному чувству,—хотя очень ненадолго народъ снова послѣ двухъ съ половиной вѣковъ почувствовалъ себя свободнымъ чешскимъ народомъ. Реакція скоро упала на чешское общество тяжкимъ разочарованіемъ. Патриотическое движеніе опять становилось почти преступленіемъ; полицейскій надзоръ снова вмѣшивался въ самыя мелкія проявленія общественной жизни, оберегалъ литературу отъ дурныхъ вліяній, запрещалъ ввозь изъ-за границы „опасныхъ“ книгъ (въ числѣ ихъ были даже русскія!). Литература вдругъ упала изъ своего прежняго оживленія; но послѣ извѣстнаго промежутка апатіи, въ ней снова заговорила жизнь—въ другомъ направленіи...

Послѣ погрома, при господствѣ всякаго стѣсненія въ чешской поэзіи стало складываться иное настроеніе. Старый „властенецкій“ идеализмъ стали еще раньше осмѣивать; да и мудрено было пѣть дионисамыы отвлеченному панславянскому отечеству, котораго въ трудную минуту на дѣлѣ не оказывалось; новое поколѣніе, кажется, извѣрилось въ прежнихъ средствахъ національной борьбы и охладѣвало къ нимъ и къ старой поэтической традиціи — и въ послѣднемъ было не со всѣмъ право. Съ другой стороны чувствовалось, что поэзія должна стать самостоятельно, не только какъ средство для достижения общественныхъ цѣлей, но должна исполнить свою собственную роль какъ поэзіи, расширить свое содержаніе до идей обще-человѣческихъ и явиться свободнымъ отъ тенденціи выраженнымъ личности. Дѣйствительно, новая чешская поэзія стала искать этой независимости; это былъ шагъ впередъ, но не совѣтъ иногда вѣрный.

Къ концу пятидесятыхъ годовъ созрѣла и организовалась новая литературная школа въ этомъ смыслѣ. Представители ея были тогда юноши; нѣкоторые изъ нихъ пріобрѣли потомъ большую славу и становятся во главѣ новой чешской литературы. Внѣшнимъ началомъ дѣятельности этой школы былъ альманахъ „Мáj“, выходившій въ концѣ пятидесятыхъ годовъ. Внутренней особенностью было служеніе поэзіи какъ чистому искусству; человѣкъ, котораго внутреннюю жизнь хотѣла изображать эта поэзія, не былъ только „Чехъ“ или „Славянинъ“ (какъ прежде), но былъ вообще „человѣкъ“. Предшественникомъ этой новой поэзіи считался не Колларъ или Челяковскій, а развѣ упомянутый выше Маха. Источникомъ и возбужденіемъ, подъ которыми

НОВАЯ ПОЭТИЧЕСКАЯ ШКОЛА.

973

развивалась эта поэзія, была европейская литература со стороны ея
обще-человѣческих идей и созданій: Шекспиръ и Байронъ, позднѣе
Викторъ Гюго; романтическій мистицизмъ, разочарованность, бѣгство
въ природу стали обычными мотивами. Новая поэзія была чрезвычайно
плодовита; цѣлая многолюдная грунпа поэтовъ обработывали всего боль-
ше—лирику, но также эпосъ и драму; наконецъ новелла и романъ раз-
вились какъ еще никогда прежде ¹). Лучшими плодами ея были конечно
тѣ, въ которыхъ жизнь брала верхъ надъ книжными возбужденіями.

Прежде, чѣмъ перейти къ этой новой школѣ, остановимся на пи-
сателѣ, который можетъ служить къ ней переходомъ и выражаетъ
особую сторону чешскаго общественнаго движенія. Это—Юсифъ Рац-
лавъ Фричъ (род. 1829, псевдонимъ Бродскій), сынъ Юсифа Фрича,
замѣчательнаго практическаго юриста и профессора въ Пражскомъ
университетѣ. Юсифъ-Вацлавъ рано ув былъ патріотическими
идеями, принялъ участіе въ событіяхъ 1848 года, былъ волонтеромъ
у Словаковъ противъ Венгровъ, но взятъ былъ, раненый, австрійскими
войсками, освобожденъ 1849, въ томъ же году арестованъ за связи
съ революціонной партіей, въ 1851 присужденъ военнымъ судомъ къ
18-лѣтнему тюремному заключенію, въ 1854 амнистированъ, въ 1858
сосланъ въ Трансильванію, въ 1859 освобожденъ подъ обѣщаніемъ
эмигрировать и не возвращаться на родину. Затѣмъ онъ жилъ въ
Лондонѣ, гдѣ познакомился съ Герценомъ, потомъ въ Парижѣ, гдѣ
читалъ по-польски о чешской литературѣ. Послѣ многихъ лѣтъ эми-
граціонной жизни онъ получилъ разрѣшеніе вернуться въ Австрію,
кромѣ Цраги, работалъ въ Загребѣ въ качествѣ публициста, во время
послѣдней войны былъ корреспондентомъ чешской газеты въ Петер-
бургѣ... Послѣ такой біографіи читатель угадываетъ, что поэзія Фрича
должна быть ультра-романтическая. Таковъ дѣйствительно его „Ушыръ",
характеръ которого есть доведенный до послѣдней крайности мисти-
ческій романтизмъ, съ загробнымъ міромѣ, необузданной страстью, ту-
маномъ разсказа и полнымъ раздоромъ съ дѣйствительностью ²). У
Фрича есть несомнѣнное поэтическое дарованіе, сильный, выразитель-
ный языкъ, но его упрекаютъ, что онъ не освободился отъ вліяній
романтическихъ превеличеній и вмѣстѣ неясности, которая не даетъ
прочнаго впечатлѣнія. Кромѣ лирики, Фричъ въ особенности работалъ
въ драмѣ: Kochan Ratiborsky, Vaclav IV, Hynek z Poděbrad, Ulrik
Hutten, Svatopluk, Libušin soud, Drahomíra ³).

¹) О новѣйшей чешской поэзіи см. прекрасную статью Ел. Красногорской: Obraz novějšího básnictví českého, vъ «Часописъ», 1877.

2) По выраженію Ел. Красногорской, это—«přebyronovaný Byron, předémo-
novaný «démon», mystický kvas Krasiňského, Slovackého i Goščinského zároveň»
(«Часописъ», 1877, стр. 300).

³) Въ 1855 онъ издалъ альманахъ «Lada Niola», въ Женевѣ 1861 «Vybor básní».

974

ЧЕХИ.

Во главѣ новой литературной школы, ставится безъ всякаго спора поэтъ, который составляетъ гордость новѣйшей чешской литературы. Витезславъ Галекъ (1835—1874), какъ очень многіе изъ чешскихъ писателей, родился въ семьѣ низшаго сословія, учился въ гимназіи въ Прагѣ и въ 1858 окончилъ такъ называемыя „философскія студіи“. Поэтъ съ ранней юности, онъ уже въ томъ же году выступилъ съ лирико-эпической поэзіей „Альфредъ“, который обратилъ на него первое общее вниманіе, и сборникъ лирическихъ стихотвореній „Večerní písně“. Въ слѣдующемъ году онъ издалъ еще двѣ большія поэмы „Mejrima a Husejn“ и „Krásná Lejla“; а въ 1860 первую свою драму „Царевичъ Алексей“, за которой слѣдовалъ рядъ другихъ, изъ которыхъ замѣтимъ Zaviše z Falkensteina, „Краля Вукашина“. Въ драмахъ также обнаруживался значительный талантъ, но было и слишкомъ видное подражаніе Шекспиру, излишество лирики и недостатокъ сценичности. Главную силу Галька составляли лирико-эпическія поэмы и стихотворенія, и разсказъ; изъ поэмъ въ особенности цѣнятся Goar, 1864; Černy prapor, 1867; Dědicové Bilé Hory, 1869; Devče z Tater, 1871; баллады—Frajtr Kalina, Blaznivy Janoušek. Въ прозѣ онъ оставилъ романъ „Komediant“ и рядъ разсказовъ изъ народнаго быта. Въ 1866—72 онъ редактировалъ иллюстрированный еженедѣльникъ „Květy“ и участвовалъ въ разныхъ другихъ журналахъ. Лирическая дѣятельность его завершилась сборникомъ стиховъ „V přirodě“.

Въ своихъ первыхъ пѣсняхъ Галекъ воспѣвалъ радости и печали любви, высокое значеніе поэзіи: его поэтъ—извѣстный романтическій „пророкъ“, учитель правды, добра и красоты ¹). Съ этимъ представленіемъ онъ вельмъ свою поэтическую дѣятельность; но лирическія темы его бываютъ иногда однообразны (напр. въ „Вечернихъ пѣсняхъ“), а „пророчества“ самонадѣянны, но неопредѣленны ²).

Въ Парижѣ, онъ и Л. Леже (Leger) издали книгу: La Bohème historiqué, pittoresque et littéraire. Paris, 1867. Въ Берлинѣ, въ 1868 году, Фричъ началъ-было издавать еженедѣльную газету: Blanik, týdenník samostatné omladiny česko-moravské (съ проблемъ выпускомъ 10 №), въ славянскомъ демократическомъ духѣ. Въ № 4—9 «Bakunin o Slovanstvu (R. 1862)», изложеніе особой теоріи, соединяющей революцію, соціализмъ и панславизмъ.

1) Напримѣръ, изъ «Вечернихъ пѣсней» (XLVIII).

Požehnaný, jenž pomazán
na pěvce rukou Páně;
on v soudy boží nahlédnul
i v lidských hader báně.
On zná ten velký světů žalm
i zpěv, jejž zpívá ptáče,
on srďce tlukům rozumí,
kdy plesa i kdy pláče.

Co jiným lidem tajemstvím,
to před ním rozestřené,
on vůdcem lidu božího
do země zaslibené.
On králem velkých království,
on knězem lidstva spásy,
a co v něm leži pokladů,
jsou neskonalé krásy.

2) Напр. въ стихотвореніяхъ «V přirodě»:

Ve vonné básní květomluvne luky,

НОВАЯ ПОЭТИЧЕСКАЯ ШКОЛА.

975

Въ эпической поезіи Галька также повторяются подобныя черты ро-
мантики; такъ, въ поэмѣ „Dědicové Bilé Hory“ къ исторической темѣ по-
литическихъ преслѣдованій примѣшана ненужная фантастика и аллего-
рія, которые только мѣшаютъ сильному впечатлѣнію болѣе простыхъ и
реальныхъ эпизодовъ; Devče z Tater—опять поэма съ прекрасными
подробностями и романтическими преувеличеніями. Къ лучшимъ про-
изведеніямъ его принадлежатъ разсказы изъ народнаго быта, гдѣ
много искренняго чувства и любви къ народу, хотя опять не безъ
излишка сантиментальности ¹).

Ближайшимъ сотоварищемъ Галька въ созданіи новой чешской ли-
рики считается Адольфъ Гейдукъ (род. 1836). Онъ учился въ праж-
скомъ и бёрненскомъ политехникумѣ, и потомъ былъ профессоромъ
реальной школы. Когда въ 1859 онъ собралъ свои стихотворенія
(„Basně: Cigánské melodie, Písně, Růže považská и пр.), онъ былъ уже
замѣтнымъ дѣятелемъ новой школы. Далѣе слѣдовали „Jižní Zvuky",
1864, плодъ путешествія въ Италію; „Lesní kvítí“; лирико-эпическая
поэма „Milota“, но въ особенности „Cymbál a husle“, которые счи-
таются лучшимъ его произведениемъ—это картины словацкой жизни
и природы, богатые поэтическими образами. Въ послѣднее время онъ
издалъ еще „Dědův odkaz“, аллегорическую поэму, въ которой изо-
бражается исканіе художественной красоты, тоска по идеалѣ, раз-
ладъ съ жизнью и т. д., чтō вообще наполняетъ внутреннюю жизнь
поэта: „дѣдъ“ — народный геній — научаетъ поэта волшебной музы-
кѣ... Чешскіе критики встрѣтили эту поэму съ величайшими похва-
лами ²).

Гораздо разнообразѣе дѣятельность третьяго изъ главныхъ пи-
сателей новой школы, Яна Неруды (род. 1834). Это одинъ изъ
самыхъ плодовитыхъ чешскихъ беллетристовъ. Неруда началъ пи-
сать очень рано. Первыя стихотворенія его, подъ псевдонимомъ

ve světů nočních lesklém výronu
ja čítám zákony všech zakonů,
jež vyšly z přírody právečné ruky.
A ptaků zpěvných zvukosnivé bědno,
motyla vznik, národů záníky
a ližstva ples i bolu výkříky—
to zakonů těch pismo jenom jedno, i проч.

Или:—Necht' zmudřelí se hadají
o písmeny a o zákony:
mně polní kvítko bylo vždy
nad krále i nad Salomony (?) i проч.

¹) Съ 1878 выходить полное собраніе сочиненій Галька (Sebrané Spisy), при которомъ обѣщается біографія, писанная Ферд. Шульцомъ. Статьи Ед. Красногорской по поводу Галька, въ журналѣ «Osvěta», 1878, стр. 868—874; 1879, стр. 582—592.

2) Біографія въ журналѣ «Svetozor», 1877, № 7; разборъ послѣднихъ двухъ произведеній, тамъ же 1876, № 6, и «Osvěta», 1879, II, 952—955.

976

ЧЕХИ.

Janko Hovora, явились въ 1854; въ 1858 онъ издалъ „Hřbitovní
kvití“ (Кладбищенскіе цвѣты) и тогда же, вмѣстѣ съ Галькомъ,
Фричемъ, Баракомъ, основалъ упомянутый альманахъ „Máj“. Съ 1865
онъ ведетъ критику и фельетонъ въ „Народныхъ Листахъ“. Кромѣ
работъ журнальныхъ, онъ написалъ нѣсколько театральныхъ пьесъ:
комедіи—Ženich z hladu, Prodaná láska, Já to nejsem; трагедію
Francesca di Rimini. Еще студентомъ онъ путешествовалъ по разнымъ
краямъ Австрии; съ 1863 началъ рядъ болѣе далекихъ странствій по
Европѣ, въ Малую Азію, Палестину, Египетъ. Въ 1864 онъ издалъ
Arabesky и Раřížské obrázky, въ 1867 Kníhy veršů. Плодомъ путе-
шествій были разсказы и очерки: Různí lidé i Obrazy z ciziny (1872).
Въ 1866 онъ затѣялъ вмѣстѣ съ Галькомъ и нѣсколько времени изда-
валъ журналъ „Květy“, а въ 1873 съ нимъ же возобновилъ „Lumír“, гдѣ
собралась группа нового поколѣнія беллетристовъ и стихотворцевъ, о
которыхъ—далѣе. Въ 1876, онъ началъ издавать собраніе своихъ
фельетоновъ (до 1879—4 выпуска), гдѣ, по словамъ чешскихъ крити-
ковъ, есть пьесы, напр. „Trhany“, которые „дали бы ему славу ге-
ніального жанриста, если бъ онъ и ничего больше не написалъ“; въ
1878—„Malostranské povídky“ ¹), которые считаются иными за лучшее
произведеніе Неруды. Наконецъ, „Písně kosmické“ (2-е изд. 1878) —
въ родѣ стихотвореній Галька „Въ природѣ“, но эта природа астро-
номическая и космографическая... — поэзія этихъ пѣсенъ была намъ
мало понятна.

Галекъ былъ первымъ поэтомъ новой школы, но Неруду считаютъ
настоящимъ реформаторомъ въ новой чешской литературѣ. Писатель
разнообразный, чрезвычайно плодовитый, онъ считается по преимуще-
ству основателемъ чешской беллетристики: онъ заливлъ требованіе
литературнаго прогресса, необходимость дать мѣсто новымъ идеямъ
и формамъ, и самъ представилъ образцы новой манеры ²).

Названные писатели стоять во главѣ цѣлой плеяды поэтовъ и
новеллистовъ: нѣкоторые изъ нихъ имѣютъ большую славу въ чеш-
ской литературѣ. Назовемъ ихъ вкратцѣ съ ихъ главнѣйшими про-
изведеніями.

Густавъ Пфлегеръ-Моравскій (1833—1875), — лирикъ, драмати-
ческій писатель и романистъ, вообще неровный: извѣстенъ его романъ
въ стихахъ „Pan Vyšinský“, 1858—59, писанный подъ явнымъ влія-
ніемъ Мицкевича и Пушкина, съ юмористическимъ оттѣнкомъ; всего
болѣе цѣнится онъ какъ романистъ („Z malého světa“). Рудольфъ
Майеръ (1838—1865), рано умершій, талантъ котораго высоко цѣ-

¹) «Малая Страна»—часть Праги, за рѣкой.

²) Біоррафіи: Slovník Naučný, s. v.; Kalendář, Арбеса, 1879. стр. 84—87; «Světozor», 1878, № 42.

ВЕРХЛИЦКІЙ.

977

нится чешскими критиками: по возвышенному характеру его мелан-
холической поэзіи, въ немъ видѣли настоящаго преемника Махи ¹).
Въ молодыхъ лѣтахъ умеръ и Вацлавъ Шольцъ (1838—1871: Uskoci,
Zpěvy svatovaclavské, Naše chaloupky). Богумилъ Янда (Janda, съ
псевдонимами Cidlinský, Lanský и др., 1831—1875), поэтъ и новел-
листъ, извѣстный особенно исторической поэмой „Talafús z Ostrova“.
Юлій-Вратиславъ Янъ (Jiljí Vr. Jahn, род. 1838), лучшимъ стихо-
творнымъ сборникомъ котораго былъ „Růženec“. Алоизъ-Войтѣхъ
Шмиловскій (род. 1837), лирикъ и драматическій писатель, но
особенно разсказчикъ изъ народной жизни. Ярославъ Голль кромѣ
разнообразныхъ стихотвореній извѣстенъ также своими историко-ли-
тературными трудами. Ярославъ Мартинецъ (собственно юсифъ Мар-
тинъ; род. 1842) въ 1862 издалъ политико-литературный памфлетъ
„April“, и въ 1863 сборникъ стихотвореній „Mladému pokolení“.
Далѣе, Ганушъ-Венцеславъ Тума (Tůma), который въ поэмѣ „Ja-
roslav“, 1871, хотѣлъ воспроизвести эпическій стиль Краледворской
Рукописи (Basně, 1872)...

Въ послѣдніе годы чешская поэтическая литература расширилась
новымъ рядомъ дѣятелей, которые повели новое ея направленіе —
кажется, до предѣла.

Какъ въ концѣ пятидесятыхъ годовъ выступила школа Галька съ
„Маемъ“, такъ въ концѣ шестидесятыхъ явились новые стихотворные
сборники, изъ которыхъ особенно замѣтны были „Ruch“ (Движеніе) и
„Almanach českého studentstva“ (1868—1870). Въ десять лѣтъ наро-
дилось новое поэтическое поколѣніе, между прочимъ съ однимъ та-
лантомъ, которому чешская критика смѣло даетъ эпитетъ „геніаль-
наго“.

Впрочемъ, поэтъ, которому большинство голосовъ даетъ такое пер-
венство, еще моложе этой новой поэтической группы. Это—Ярославъ
Верхлицкій (Vrchlický, собственно Эмиль-Богушъ Фрида, род. 1853),
самый юный и вмѣстѣ самый смѣлый и плодовитый поэтъ новѣшаго
поколѣнія, на котораго смотрятъ съ великими надеждами. Отецъ
Фриды былъ торговецъ; съ четырехъ лѣтъ Фрида поселился у дяди,
деревенскаго священника — сначала хотѣли только деревенскимъ воз-
духомъ поправить его слабое здоровье, но потомъ онъ совсѣмъ остался
у дяди и жившей съ нимъ бабушки. Дядя, уважаемый человѣкъ, готов
илъ его къ школѣ и воспитывалъ въ „властенецствѣ“; по словамъ дру-
зей, это чувство къ своему народу кажется Верхлицкому столь же
естественнымъ и необходимымъ, какъ воздухъ—оттого, по ихъ объ-
ясненію, Верхлицкій и не бралъ властенецкихъ темъ для своей по-

¹) Собраніе стихотвореній его, съ біографіей, издалъ Юс. Дурдикъ, въ 1873.

ВСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

G2

978

ЧЕХИ.

эзіи. Девяти-десяти лѣтъ Фрида писалъ уже трагедіи; ему было сем-
надцать лѣтъ, когда въ первый разъ львились его стихотворенія въ
печати — подъ псевдонимомъ, такъ какъ, будучи гимназистомъ, онъ не
могъ поставить своего настоящаго имени. Потомъ псевдонимъ Верх-
лицкаго сталъ его обычнымъ литературнымъ именемъ. Онъ готовился
было къ духовной каеедрѣ, но болѣзнь заставила его покинуть семинарію;
онъ изучалъ потомъ философію и исторію, принявъ мѣсто воспита-
теля въ одномъ знатномъ семействѣ, прожилъ съ нимъ годъ (1875—
1876) въ Италіи. Вернувшись въ Прагу, онъ былъ одно время учи-
телемъ, потомъ выбранъ въ секретари пражской политехнической
школы ¹). Верхлицкій въ короткое время издалъ цѣлый рядъ сборни-
ковъ своихъ стихотвореній — лирическихъ, какъ: „Z hlubin“; „Sny o
štesti“; „Rok na jíhu“, впечатлѣнія и картины изъ итальянскаго пу-
тешествія; „Duch a svět“; „Symfonie“; эпическихъ поэмъ и собра-
ній, какъ: „Vittoria Colonna“ — изъ жизни Микель-Анджело; „Epické
Básně“; „Mythy“ (двѣ части, 1879); наконецъ переводы: изъ Виктора
Гюго, Леопарди; въ послѣднее время начать имъ переводъ Данта.

Чешскіе критики— самаго высокаго мнѣнія о поэзіи Верхлицкаго.
Журналы, не исключая ученаго „Часописа“, единогласны въ признаніи
его геніальности ²). Большое дарованіе его не подлежитъ спору; обиліе
дѣятельности говорить о богатствѣ его поэтической природѣ,— но сооте-
чественниковъ поэта, кромѣ содержанія, подкупаетъ обыкновенно фор-
ма, красота языка, всегда менѣе дѣйствующая на читателя иной на-
родности; соотечественникамъ всегда памятны и ближайшія условія
литературы, въ которыхъ является ихъ писатель. Намъ мѣрка чеш-
ской критики кажется преувеличенной, особенно, когда она возводить
поэзію Верхлицкаго до значенія европейскою. Для этого значенія нуж-
но однако, чтобы поэтъ явился и поэтомъ своей народности, поэтомъ
славянскимъ, чтобы не остаться при простомъ повтореніи европейскаго
содержанія. Русскаго читателя, привыкшаго къ поэзіи по преимуществу
реальной, можетъ удивить фактъ, что поэтъ, въ короткое время
написавшій нѣсколько томовъ, избиралъ почти только или чужія или
отвлеченно-идеальныя темы,— что поражало самихъ чешскихъ крити-
ковъ: въ этомъ чувствуется какая-то односторонность, можетъ быть вре-
менная—поэтъ еще только начинаетъ свою дѣятельность ³). Отличитель-
ная черта поэзіи Верхлицкаго—романтическій идеализмъ и рефлексив-

1) Biorpařin: Velký Slov. Kalendář, na 1879, Арбеса, стр. 87 — 89; Světozor, 1878, № 37.

2) І. Дурдикъ не усумнился сказать въ англійскомъ Athenaeum (1878, Dec. 28) объ упомянутыхъ сборникахъ: «These volumes... give Verchlický a foremost place among the living poets not of Bohemia only, but of Europe».

3) Чешскіе критики радовались, когда въ своихъ «Миёахъ» Верхлицкій впервые сталъ на чешскую почву (Osvěta, 1879, І, стр. 422 и слѣд.).

НОВАЯ ПОЭТИЧЕСКАЯ ШКОЛА.

979

Мость: поэтъ постоянно обращается къ вопросамъ общечеловѣческой мысли и исторіи. Въ этомъ смыслѣ особенно характеристиченъ сборникъ „Duch a svět“, гдѣ поэтъ хотѣлъ изобразить историческую жизнь человѣческаго духа, отъ міра первобытнаго къ міру античному, среднімъ вѣкамъ и до новѣйшихъ задачъ человѣческаго развитія; поэтъ проникнутъ сочувствіемъ къ лучшимъ сторонамъ и великимъ достоинствамъ истинной человѣчности, вѣритъ въ будущую побѣду духа надъ природой, — но эта поэзія всемірно-историческихъ темъ, грандіозныхъ церспективъ, широкихъ замысловъ, поэзія очень отвлеченная, не выросла, конечно, изъ чешской почвы, это — поэзія вычитанная, книжная; уже замѣчено было сильное вліяніе Виктора Гюго (напр. особенно въ Légende des Siècles).

Второй, а по мнѣнію иныхъ—первый, поэтъ новѣйшей школы, послѣ смерти Галька, есть Сватоплукъ Чехъ (род. 1846): извѣстны особенно его большія поэмы „Snové“ и „Adamité“ (извѣстная секта XV столѣтія). Появленіе „Адамитовъ“, въ 1873, было литературнымъ событіемъ. Чехи цѣнятъ ее высоко по искусной композиціи и выработанной поэтической формѣ. Онъ есть также очень даровитый разсказчикъ, о чемъ далѣе.

Изъ этой группы могутъ быть еще названы: Ладиславъ Квисъ (Quis, род. 1846), поэтъ съ патріотическими задачами, съ любовью къ свободѣ, хотя очень неровный (сборникъ стихотв. Z Ruchu, 1872); Юс. Вацлавъ Сладекъ (род. 1845), у которого преобладаетъ элегическій тонъ; жизнь въ Америкѣ внушала ему теплія воспоминанія о родинѣ; онъ есть также переводчикъ изъ Байрона („Básně“, 1875); Рудольфъ Покорный (род. 1853), патріотическій поэтъ съ темами изъ народнаго быта; Мирославъ Крайникъ (род. 1850; съ псевдонимами Starohradský и Jar. Корескý); Анталь Сташекъ (Antonín Zeman), давшій замѣчательные опыты въ поэтическомъ жанрѣ изъ народнаго быта (романъ въ стихахъ, „Vaclav“), въ романѣ; и мн. др.

Изъ женщинъ - поэтовъ этого времени наиболѣе популярное имя есть Елизавета Красногорская (Eliška Krasnohorská, собственно Генрієтта Пехова, род. 1847). Рано потерявши отца, она росла подъ вліяніемъ даровитой матери; въ патріотической семьѣ она узнала въ совершенствѣ чешскій языкъ, которому не училась никогда въ школѣ; въ товарищескомъ кружкѣ художниковъ, собиравшемся у ея братьевъ, развились ея художественно-литературные вкусы. Она начала стихами: „Z máje žití“ (1870), „Ze Sumavy“ (1873), драматическая поэма „Perevec volnosti“; затѣмъ принадлежитъ ей рядъ прекрасныхъ разсказовъ. Въ послѣдніе годы, поселившись въ Прагѣ, она приняла участие въ женскихъ общественныхъ предпріятіяхъ (въ женскомъ рабочемъ обществѣ, основанномъ Каролиной Свѣтлой), вела редакцію „Женскихъ

62*

980

ЧЕХИ.

Листовъ“, писала о литературѣ, музыкѣ, женскомъ вопросѣ. Объ ея
характеристикѣ новѣйшей чешской поэзіи мы упомянемъ далѣе.

Могутъ быть еще названы: Альбина Дворжакова-Мрачкова (род.
1850), Берта Мюльштейнова (род. 1849), Божена Студничкова,
Ирма Гейслова и пр.

Въ литературѣ драматической, кромѣ писателя стараго поколѣнія,
І. І. Колара, въ особенности цѣнятся пьесы Эман. Боздеха (род.
1841), хотя предметы для своихъ драмъ онъ бралъ обыкновенно изъ
чужой исторіи: трагедія „Baron Görtz“, комедія „Zkouška státníkova“,
„Světa pan v županu“ и проч. Франт. Ержабекъ (род. 1836), на-
противъ, разработывалъ темы властенецкія: онъ выступилъ на лите-
ратурное поприще въ концѣ 50-хъ годовъ какъ стихотворецъ и вмѣ-
стѣ публицистъ, но главную извѣстность дали ему драматическія его
произведенія (Cesty veřejného mínení, 1865: Služebnik svého pana,
1871, одна изъ популярнѣйшихъ его пьесъ; Syn človeka aneb Prusové
v Čechách, изъ временъ Семилѣтней войны, и пр.) ¹). Талантливый
драматургъ есть также Вацлавъ Волчекъ (Vlček, род. 1839), напи-
савшій нѣсколько комедій и трагедій, изъ которыхъ особенно извѣстна
„Eliška Přemyslovna“. Изъ новаго поколѣнія: Ладиславъ Строупеж-
ницкій, І. О. Веселый и др. Выше упомянуто о драматическихъ
пьесахъ Фрича, Галька, Неруды, Пфлегера.

Но особенно богатъ въ послѣднія десятилетія отдѣлъ повѣсти и
романа, въ ихъ разныхъ отрасляхъ: разсказы изъ народнаго быта, ро-
мана историческаго, общественнаго, разсказовъ юмористическихъ. Рас-
ширеніе этой области въ послѣднее время, очевидно, находится въ
связи съ оживленіемъ чешской народности, когда миновали погромы
реакціи 50-хъ годовъ. Но хотя эта литература часто служила обще-
ству какъ школа „властенецства“, нельзя сказать, чтобы чешскій ро-
манъ выработалъ самостоятельный стиль и реальное изображеніе жизни.
Какъ въ новѣйшей поэзіи чешской очевидно вліяніе Байрона и
Виктора Гюго, такъ въ повѣсти и романѣ, кромѣ Жоржъ-Занда, за-
мѣтна особенно манера тѣхъ чужихъ писателей, которые Чехамъ всего
больше извѣстны, т.-е. нѣмецкихъ.

Наиболѣе самобытна и интересна, на нашъ взглядъ, повѣсть изъ
народнаго быта, гдѣ самый предметъ необходимо вызывалъ большую
простоту и искренность. Здѣсь достойной преемницей Божены Нѣм-
цовой является дѣятельная и заслуженная писательница, Каролина
Свѣтлая (собственно Юганна Мужакова, рожд. Роттова, род. 1830):
на литературное поприще она выступила въ упомянутомъ альманахѣ
„Мај“ 1858 г. Затѣмъ, длинный рядъ повѣстей и романовъ, въ жур-

1) Světozor, 1878, стр. 165, 207.

РОМАНЪ.

981

налахъ и отдѣльными книжками, утвердили за ней первое мѣсто въ изображеніи народнаго быта. Лучшими считаются: Kříž u potoka, Cerný Petřiček, Vesnický roman, Nemodlenec, Několik archů z rodinné kroniky. По литературнымъ достоинствамъ, чешскіе критики ставить ее выше Нѣмцовой,—чтò было бы естественно, такъ какъ можно было идти по проложенной дорогѣ; Свѣтлая плодовитѣе, богаче фантазіей, но, намъ кажется, больше простоты не повредило бы ея разсказамъ, которые иногда не свободны отъ натянутой романтики ¹). Въ этой области съ успѣхомъ трудился Фердинандъ Шульцъ (род. 1835), котораго романъ „Starý pán z Domašic“, 1878, очень цѣнится какъ удачная и правдивая картина сельской жизни. Прибавимъ, что Шульцъ есть также замѣчательный разсказчикъ историческій ²). Выше были упомянуты Вацл. Шмиловскій, Анталь Сташекъ; послѣдній издалъ недавно романъ „Nedokončený obraz“, также замѣчательный по изображенію народной жизни. Могутъ быть еще названы Вацлавъ-Бенешъ Трежебизскій, священникъ („Bludné duše“, 1879), и друг.

Историческій и общественный романъ находить многочисленныхъ дѣятелей. Изъ старшихъ писателей много работалъ здѣсь I. I. Коларъ, у котораго, впрочемъ, было больше фантазіи, чѣмъ исторической вѣрности. Янда-Цидлинскій въ своихъ историческихъ романахъ особенно останавливался на эпохѣ Юрія Подбѣрада. Изъ писателей новаго поколѣнія особенной извѣстностью пользуется упомянутый раньше Вацлавъ Волчекъ. Ему принадлежить рядъ историческихъ повѣстей: Jan Pašek z Vratu, Ondřej Puklice — изъ городской жизни Чехіи XV—XVI вѣка; Paní Lichnická. Dalibor и проч. Но наибольшей славой пользуется его романъ изъ современной жизни: Venec vavřínový (Лавровый Вѣнокъ, въ журналѣ „Osvěta“ 1872, и потомъ отдѣльно, 1877), где въ разсказѣ о внутренней жизни поэта-идеалиста и борьбѣ его съ эгоистической средой разсѣяны черты чешской общественной жизни и даже довольно легко угадываемые портреты. Сочиненія Волчка, и его романы и публицистика проникнуты патріотическимъ идеализмомъ ³). Юсифъ-Юрій Станковскій (род. 1844), очень плодовитый писатель, есть авторъ историческихъ романовъ: „Král a biskup“ изъ временъ Рудольфа II, и особливо „Vlastencové z Boudy“ (Патріоты съ подмостокъ) изъ первыхъ временъ національнаго пробужденія въ концѣ XVIII вѣка, также романа современнаго: Milevský reformator“ и др.

¹) О Каролинѣ Свѣтлой см. Osvěta, 1878, томъ II, стр. 786 и далѣе; Květy, 1880, № 2; Světozor, 1880. Псевдонимъ взятъ отъ мѣстечка Světlá, родины ея мужа, въ съверномъ краѣ Чехіи, где находится и мѣсто дѣйствія ея лучшихъ разсказовъ.

²) Čěšti vystěhovalci (чешскіе эмигранты), 1876; Z dějin poroby lidu v Čechách, въ «Освѣтѣ», 1871.

³) Послѣдня собраны въ книжкѣ: Tužby vlastenecké, Пр. 1879. Волчекъ есть редакторъ одного изъ лучшихъ чешскихъ журналовъ, «Освѣтъ».

982

ЧЕХП.

Иванъ Клицпера, сынъ названнаго ранѣе драматическаго писателя, написалъ нѣсколько занимательныхъ историческихъ разсказовъ: „Čeští vyhnanci“, „Bitva u Lipan“ и друг. Венцеслава Лужицкая (Na zříčení-ninách; разсказъ Polednice, и др.); названный ранѣе Строупежницкій и проч. ¹).

Романъ общественный развился въ самое послѣднее время, такъ какъ самое „общество“, т.-е. средній кругъ и отчасти высшій только недавно возвращаются къ чешской народности. Начала были положены еще въ прежнемъ периодѣ „властенецкими“ повѣстями и романами; теперь общественный романъ распространяется все болѣе. Мы уже назвали нѣкоторыхъ писателей, дѣйствовавшихъ и въ этой литературной области, какъ Пфлегеръ, Сватоплукъ Чехъ, Вòлчекъ, Каролина Свѣтлая, Ел. Красногорская и др. Назовемъ еще слѣдующія имена: Софья Подлипская (рожд. Роттова, сестра Каролины, род. 1833), написала нѣсколько повѣстей и романовъ, изъ которыхъ главные: „Osud a nadání“, „Přibuzni“, „Nalžovský“. Алоизъ Ирасекъ (Jirásek, род. 1851, учитель въ Литомышлѣ), выступивши въ литературѣ съ 1871, успѣлъ произвести множество стиховъ, повѣстей изъ народной жизни и романовъ, въ разныхъ журналахъ и отдѣльно: „V sousedství“, 1874; „Skalaci“, 1875, „Turečkové“, 1876; „Na dvoře vedovskem“, 1877; „Filosofská historie“, изъ событій 1848 года, 1878, и друг. ²). Богумилъ Гавласа (1852 — 1877) провелъ короткую, но полную фантазію жизнь: онъ готовился быть купцомъ, но сдѣлался странствующимъ актеромъ; потомъ друзья помѣстили его на сахарный заводъ; въ 1875, онъ отправился корреспондентомъ „Народныхъ Листовъ“ въ Герцеговину, гдѣ испыталъ боевыя приключенія. Вернувшись домой, онъ скоро отправился опять въ странствія—въ Парижъ, Швейцарію; русско-турецкая война увлекла его въ Россію; онъ поступилъ на Кавказъ волонтеромъ въ драгунскій полкъ, былъ при Зивинѣ и Авліарѣ, и умеръ тифомъ въ Александрополѣ, въ ноябрѣ 1877. Но въ этой короткой и кочующей жизни онъ успѣлъ написать много: „Z potulného života“, юмористическій разсказъ изъ жизни странствующихъ актеровъ, написанный 1871; „Na nádraží“; „Život v umírání“; „V družine dobrodruha krále“—историческій романъ, лучшее изъ его сочиненій; „Tiché vody“ и проч. ³). Другой плодовитый писатель есть Янъ-Якубъ Арбесъ (род. 1840). Онъ рано сталъ беллетристомъ и публицистомъ. Съ 1868 вступивъ въ газету „Народные Листы“, Арбесъ въ качествѣ ея отвѣтственнаго редактора 30 разъ былъ судимъ

¹) Сл. замѣтки Тифтрунка: Slovo o románu a dějepise českém vъ «Часописѣ» 1876.

²) Біографія его — Světozor, 1878, № 52.

³) Біографіческія свѣдѣнія: Světozor, 1878, № 17—18; Osvěta, 1878, № 6.

РОМАНЪ.

983

за нарушенія закона о печати, впрочемъ разъ только былъ пригово-
ренъ къ тюрьмѣ на нѣсколько мѣсяцевъ. Недавно онъ собралъ свои
„Romanetta“, которыя, впрочемъ, по отзывамъ самихъ чешскихъ кри-
тиковъ, черезчуръ произвольны и фантастичны. Одинъ изъ любимѣй-
шихъ современныхъ разсказчиковъ есть упомянутый выше Сватоцлукъ
Чехъ („Povídky, arabesky a humoresky“, три томика, 1878—80): въ
его разсказахъ есть дѣйствительная веселость и живое остроуміе, но
„юморъ“ понимается здѣсь, какъ вообще въ чешской литературѣ, не
въ англійскомъ смыслѣ, принятомъ у насъ, а въ популярномъ нѣмец-
комъ, чтó — двѣ вещи различныя. Наконецъ, могутъ быть еще на-
званы: Юсифъ Штольба (род. 1846), авторъ нѣсколькихъ комедій и
„гуморесковъ“: Франт. Геритесъ (Herites, род. 1851) и друг.

Таково обширное развитіе ново-чешской художественной литературы. На лирикѣ, наиболѣе субъективной и свободной области поэзіи, въ особенности замѣтно преобладающее настроеніе этой литературы. Это—направленіе обще-человѣческихъ идей, космополитизмъ, представителемъ которого является Верхлицкій. Мы замѣтили прежде, что это направленіе имѣло причины своего появленія, но имѣетъ и свои слабыя стороны.

Въ самомъ дѣлѣ, дѣйствительный космополитизмъ можетъ принад-
лежать литературѣ лишь тогда, когда обще-человѣческая возвышен-
ность содержанія бываетъ естественно выросшимъ плодомъ сильнаго
развитія національного. Истинно великіе писатели такого значенія
бываютъ обыкновенно въ тоже время глубоко національны, и потому
что національны; таковъ Шекспиръ, Мольеръ, Гёте, Шиллеръ, Дик-
кенсъ, Байронъ. Въ литературахъ молодыхъ, не обширныхъ, не совсемъ
самобытныхъ, космополитическая тенденція можетъ быть только искус-
ственной и преднамѣренной. Она можетъ и здѣсь имѣть большую
цѣну, именно образовательную, внося въ литературу, часть и тѣсно
національную, широкія идеи общечеловѣческаго значенія. Такъ бывало
напримѣръ, въ русской литературѣ, съ прошлаго вѣка и до недавняго
времени. Но и для цѣли образовательной необходимо, чтобы „космопо-
литизмъ“ не забывалъ ближайшей почвы, т.-е. своего народа: вообще
онъ можетъ быть естественнымъ и сильнымъ лишь тогда, когда обще-
человѣческое будетъ органически связано съ національнымъ.

Но чешская литература вовсе не молода,— скажетъ національная
гордость: — она считаетъ себѣ тысячелѣтіе, начинаная съ „Суда Лю-
буши“; она имѣла великую эпоху гуситства... Но, и не споря о
ІХ-мѣ вѣкѣ „Суда Любуши“, чешская литература XVIII—XIX в. есть
по существу явленіе новое: съ конца прошлаго вѣка, она все начинала

984

ЧЕХИ.

сначала—съ великимъ успѣхомъ для народнаго возрожденія, но еще мало для того, чтобы уже ставить себѣ цѣли космополитическія.

Новѣшая школа, какъ мы замѣчали, противополагала себя старой, скромно (иногда простодушно) „властенецкой“ школѣ, какъ высшую поэтическую ступень, и дѣйствительно стойтъ выше ея по разнообразію матеріала и формы, но старая школа во многихъ отношеніяхъ едва ли не съ болѣе вѣрнымъ инстинктомъ чувствовала истинныя задачи чешской литературы, и напримѣръ, необходимость тѣнѣйшей связи съ элементами народными и—обще-славянскими. Самое возрожденіе чешской литературы питалось изъ двухъ источниковъ: изъ воспоминанія о своей народности и старинѣ, и изъ идеи о связи обще-славянской. Дѣло однако далеко не кончено: народность и отношенія славянскія не сознаны вполне и понынѣ, — если только Чехи когда-нибудь ихъ сознаютъ; но безъ этого Чехія останется, матеріально и нравственно, островомъ, которому будетъ все больше и больше грозить германское море. Словомъ, чешская литература можетъ возвыситься до обще-человѣческаго значенія, лишь прошедши, во-первыхъ, черезъ дѣйствительно широкое изученіе своей національной жизни, и во-вторыхъ, черезъ изученіе и прочное установленіе отношеній между-славянскихъ,—на которыхъ, при другихъ случаяхъ, Чехи сами строятъ свои надежды и которыя однако остаются у нихъ доселѣ въ нѣкоторомъ туманѣ.

Это чувствуется и въ самой чешской литературѣ. Таковы, напр. разсужденія г-жи Красногорской въ упомянутой статьѣ о новѣйшей чешской поэзіи („Часописъ“, 1877). Она выходитъ изъ мысли, — подкрѣпляемой авторитетомъ Гюго,—что искусство никакъ не есть само себѣ цѣль, а только средство тѣхъ разноименныхъ стремленій, которыя хотятъ сдѣлать человѣчество лучшимъ и болѣе счастливымъ. Тѣмъ менѣе есть цѣлью самой себѣ поэзія чешская, и доказательство—то, чтоб она запѣчательнымъ образомъ исполнила въ пору чешскаго возрожденія. Писательница съ великой ревностью защищаетъ старую поэтическую школу Коллара, Челяковскаго, Эрбена, Воецеля, которая хотѣла оживить мертвый народъ звуками чешскаго слова, и успѣла въ этомъ... Новая поэзія слишкомъ забыла объ этихъ предшественникахъ и, задавшись „міровыми“ темами, перестала быть властительницей въ духовномъ мірѣ чешскаго народа. Наслѣдство старой поэзіи перешло скорѣе въ романъ и повѣсть, которые осталлись близки къ жизни и къ народу. Новая поэзія жалуется на холодность общества, но отчего же происходить холодность? Въ талаптахъ недостатка нѣтъ; общественные интересы стали гораздо шире прежняго; людей незапасимыхъ и образованныхъ больше,—тѣмъ шире и завлекательнѣе могла бы быть поэзія..

Итакъ, если жалуются на недостатокъ интереса къ (новѣйшей) поэзіи, причина меншаго успѣха поэзіи въ обществѣ зависить не отъ общества, а отъ самой поэзіи. Она сама чуждалась общества. Романъ счастливо въ этомъ отношеніи. „Поэзія—говорить г-жа Красногорская —

КОСМОПОЛИТИЗМЪ.

985

могла бы сильнѣе привлечь къ себѣ умы тѣми же качествами, какими
пріобрѣтает популярность всякий хорошій романъ—пусть будетъ въ ней
больше облагорожнаго реализма, больше содержанія, больше жизненной
правдь и ковкретност; и какъ наша жизнь (безъ всякой натяжки) свое
правственное и практическое зерно имѣетъ, очевидно, въ неустанной
борьбѣ за наше народное существованіе, такъ и зерномъ чешскаго
пскусства,—если оно хочетъ достигнуть новѣйшей и вмѣстѣ всемірной
высоты здраваго реализма,—долженъ быть чешскій идеалъ и пародное
направленіе, а вовсе не какая-то разсѣянная неопредѣленность, которая
никогда и нигдѣ не давала ни одной міровой литературѣ ея мірового
значенія... Всякая міровая литература есть литература национальная...
Ни одинъ человѣкъ не родитъсц безъ народности, какъ нѣтъ мѣстечка на
землѣ безъ своего опредѣленнаго климата; наука, философія и гуманизмъ
дѣйствуютъ, правда, въ областяхъ обще-человѣческихъ, пожалуй космо-
политическихъ,—но все-таки на свѣтѣ нѣтъ практической космополити-
ческой жизни, народная особенность нигдѣ не стерта до абстрактной
всеобщности,—наоборотъ, тамъ, гдѣ стерта первобытная народная осо-
бенность, это стало сь только вліяніемъ нной пародности, сильнѣй-
шей и нападающей. Такимъ образомъ если поэтъ выросъ изъ дѣйстви-
тельной жизни, онъ выросъ подъ вліяниемъ своего народа... и долженъ
былъ изобразить или самъ собой (лпрически) или созданными имъ ли-
цами (эпически) именно предельный типъ народнаго характера... А насъ
къ одушевленному псканію чешскаго идеала вынуждаетъ не просто
какое-нибудь сантиментальное „властенецство“, по повелительная судьба
и неумолимая действительность: политическое, географическое, обще-
ственное положеніе нашего народа, пастоятельный фактъ необходимости
и неотвратимыя статистические цифры,—и пока эти моменты не по-
теряютъ своей существенности, поэзія только тогда будетъ связана съ
жизнью народа, когда будетъ выростать изъ нея, будетъ изъ нея про-
истекать какъ ея самое жаркое дыханіе“.

Таковы сужденія самой чешской критики. Разумѣется, это сужде-
ніе—не огульное, потому-что и въ новѣйшей поэзіи старое преданіе
не совершенно покинуто; но въ общемъ, оно вѣрно передаетъ харак-
теръ новой „космополитической“ поэзіи (напр. ея корифеевъ: Галька,
Неруды и всего болѣе — Верхлицкаго) и ея существенные недо-
статки ¹). Но съ другой стороны и романъ чешскій далекъ еще отъ
истиннаго реализма. Лучшая его область — деревенская новелла, въ
которой однако все еще слишкомъ много сантиментальнаго романтизма,
отчасти идущаго по преданію отъ старой школы, отчасти навѣяннаго
Жоржъ-Зандомъ. Такъ-называемый „общественный“ романъ также
страдаетъ своего рода вычурнымъ романтизмомъ, перенятымъ, видимо,
всего болѣе у Нѣмцевъ: такое впечатлѣніе производятъ они на рус-
скаго читателя, знакомаго съ дѣйствительнымъ реализмомъ англій-

¹) Ср. книгу — Косины, Hovory Olympské; очень тяжелая по формѣ (средствомъ изложения принять разговоръ,—разумѣется, книжный), она нерѣдко очень любопытна по содержанію.

986

ЧЕХИ.

скаго романа, напр. у Диккенса, Тэккерея и проч., а въ особенности
свыкшагося съ нашимъ реализмомъ со временъ Гоголя. Въ большин-
ствѣ чешскихъ романовъ, нами перечитанныхъ (мы перечитали ихъ
не мало) русскаго читателя удивляетъ это отсутствіе реальной про-
стоты: лица—условны, разговоръ состоитъ иногда въ неловко ретори-
ческихъ рѣчахъ (какъ, напр., въ романахъ Ауэрбаха, Гейзе и другихъ
Нѣмцевъ); выводятся въ чешскомъ обществѣ графы и бароны, кото-
рые въ дѣйствительности составляютъ въ немъ не типъ, а рѣдкость;
дѣйствіе построено романтически и т. д. Между тѣмъ и здѣсь отсут-
ствуетъ та основная черта чешской жизни, какую указываетъ приве-
денная сейчасъ критика чешской поэзіи: читая романы, не видишь
національно-политической борьбы, которая однако есть господствующая
черта чешской „политики“, „географіи“, „статистики“ и т. д. Но
затѣмъ надо признать, что у Чеховъ очень выработана литературная
техника: разсказъ хорошо ведется, сюжетъ хорошо развитъ и закон-
ченъ.

Чешская литература имѣтъ одно прекрасное свойство,—совсѣмъ
забытое у насъ,—чувство солидарности, вслѣдствіе котораго всякое
произведеніе, нѣсколько талантливое, тотчасъ замѣчается и осыпается
одобреніями: оно—обогащаетъ литературу. Но, къ сожалѣнію, это
прекрасное свойство нерѣдко теряетъ мѣру: при этомъ „богатствѣ",
въ литературѣ является преувеличенное представленіе о наличномъ ея
содержаніи, критика ослабѣваетъ и вмѣстѣ съ этимъ уменьшается иска-
ніе новыхъ средствъ національнаго развитія.

Обращаясь къ научной сторонѣ чешской литературы, мы, по плану
нашей книги, остановимся только въ частности на изученіяхъ исто-
рико-литературныхъ. Здѣсь чешская литература съ начала Возрожденія
стояла въ передовомъ ряду, и въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ не потеряла
своего мѣста. Продолжаютъ еще дѣйствовать нѣкоторые ветераны,
младшіе современники Шафарика, Палацкаго, Коллара; народилось
новое поколѣніе ученихъ, усердно работающихъ надъ изученіемъ чеш-
ской старины и народности. Назовемъ важнѣйшія имена.

Во главѣ современныхъ чешскихъ историковъ ставится послѣ Па-
лацкаго заслуженный изслѣдователь Вацлавъ-Владивой Томекъ (род.
1818). Прошедши въ Прагѣ курсъ философіи и права, онъ былъ одно
время адвокатомъ, но главнымъ интересомъ его была исторія: первые
труды его явились еще въ 1837 году. Палацкій предложилъ ему за-
няться исторіей города Праги, бургомистръ пражскій заинтересовался
этимъ дѣломъ, и Томекъ для этой цѣли занялъ мѣсто при пражскомъ
магистратѣ. Эта работа занимаетъ Томка донынѣ. Между тѣмъ, въ
1842 онъ издалъ книжку о всеобщей исторіи, въ 1843 Дěje země

ТОМЕКЪ. ГИНДЕЛИ.

987

české ¹), въ 1845 Děje mocnářství rakouského. Къ 500-лѣтнему юби-
лею пражскаго университета онъ составилъ, по нѣмецки, его исто-
рію ²). Собітія 1848 года отвлекли его въ политическую дѣятель-
ность; онъ былъ членомъ рейхсрата въ Вѣнѣ и Кромѣржижѣ. Въ
1850 онъ получилъ каеөдру австрійской исторіи въ пражскомъ уни-
верситетѣ. Въ 1858 онъ издалъ руководство къ исторіи Австріи ³),
основная мысль котораго состоитъ въ томъ, что зерно австрійской
исторіи составляетъ не такъ-называемый Stammland и зависимость
отъ германской имперіи, а давняя естественная связь и общность
интересовъ тѣхъ земель, которыя теперь соединены въ Австріи. Это
было возраженіе тому взгляду приверженцевъ нѣмецкаго единства, что
исторія Австріи (т.-е. въ какой-нибудь отдѣльности отъ этого единства)
не имѣетъ одной идей и потому невозможна. Свою точку зрѣнія То-
мекъ еще ранѣе защищалъ въ нѣсколькихъ статьяхъ объ этомъ пред-
метѣ: это—та самая точка зрѣнія, которая заставила Палацкаго ска-
зать, а Елачича повторить, что если бы Австріи не было, ее слѣдо-
вало бы создать... Въ 1855, вышелъ первый томъ „Исторіи города
Праги“ (Dějepis města Prahy); въ 1865, „Zaklady starého místopisu
pražského“, подробное топографическое описаніе старой Праги, чтō
послужило основой для дальнѣйшаго изложенія ея исторіи. Въ 1879
„Исторія Праги“ доведена до четырехъ томовъ, и именно до смерти
Сигизмунда; въ концѣ того же года явился новый замѣчательный
трудъ Томка „Jan Žižka“, исторія знаменитаго героя гуситскихъ
войнъ. Томекъ есть въ высшей степени трудолюбивый, спокойный и
точный изслѣдователь, и названные его труды составляютъ важное
дополненіе и нерѣдко исправленіе „Исторіи“ Палацкаго ⁴).

Писатель болѣе широкаго стиля, котораго ставятъ даже высшимъ
представителемъ современной чешской исторіографіи, есть Антонинъ
Гиндели (Gindely, род. 1829). Прослушавши въ пражскомъ универс-
ситетѣ лекціи факультетовъ богословскаго, философскаго и юридиче-
скаго, Гиндели былъ преподавателемъ въ реальной школѣ, потомъ
профессоромъ исторіи въ Оломуцкомъ университетѣ, по закрытіи по-
слѣдняго назначенъ былъ на профессуру въ Кошицы въ Венгріи, но
предпочель остаться въ Прагѣ въ реальной школѣ. Въ пятидесятыхъ
годахъ онъ сдѣлалъ рядъ ученыхъ путешествій по Чехіи, Польшѣ,
Германіи, Франціи, Бельгіи, Голландіи, Испаніи для собранія мате-
ріаловъ по чешской исторіи XVI—XVII вѣка. Въ 1862 онъ сталъ

1) Второе издание, 1850; третье передбранное, 1864.

2) Geschichte der Prager Universität. Prag, 1848. Авторъ началъ также изда-
вать книгу по-чешски, въ болѣе подробной обработкѣ, но вышла только 1-я часть.
Ир. 1849.

3) Přiruční kníža dějepisu Rakouského, 1-я часть, до сраженія при Могачѣ.

4) Біографія въ «Свѣтозоръ», 1878, № 23—25.

988

ЧЕХИ.

профессоромъ австрійской исторіи въ университетѣ и земскимъ архи-
варіусомъ Чешскаго королевства. Результатомъ неутомимыхъ изслѣдо-
ваній былъ рядъ замѣчательныхъ работъ, отчасти нами указанныхъ,—
какъ „Исторія Чешскихъ Братьевъ“, „Рудольфъ II и его время“ (оба
по-нѣмецки), которые могутъ занять мѣсто между лучшими произве-
деніями новѣйшей исторической литературы вообще; далѣе, издавае-
мая въ послѣдніе годы, по-нѣмецки и по-чешски „Исторія чешскаго
возстанія 1618 года“, кончившагося паденіемъ Чехіи (Dějiny českého
povstání, донынѣ—три части); наконецъ, много важныхъ частныхъ
изслѣдованій, какъ біографія Благослава, исторія изгнаннической
жизни Коменскаго и т. д. Наконецъ, Гиндели основалъ изданіе: Staré
paměti dějin českých, важное собраніе источниковъ для исторіи
XVI—XVII столѣтія ¹), и съ Фр. Дворскимъ издаетъ „Sněmy české“
(дѣла чешскихъ сеймовъ, съ 1526 года).

Главнымъ популярнымъ историкомъ былъ Карлъ-Владиславъ Запъ
(1812—1870), второстепенный, но очень дѣятельный писатель по чеш-
ской исторіи, географіи и археологіи. Пражскій уроженецъ, онъ съ
1836 провелъ восемь лѣтъ на службѣ въ Галиціи, о которой нани-
салъ любопытную книгу. Главными его трудами были потомъ „Prů-
vodce po Praze“, 1848 (другая передѣлка: Praha, popsání hl. města
kral. 1868), и особенно „Česko-moravská Kronika“ (иллюстрированная),
популярная исторія Чехіи и Моравіи, начатая имъ въ 1862 и дове-
денная въ трехъ книгахъ до 1526; по его смерти эту работу докон-
чилъ Юс. Коржанъ, который въ трехъ другихъ книгахъ довелъ
исторію до нашего времени ²).

Изъ историковъ Моравіи долженъ быть названъ Ант. Бочекъ
(1802—1847), родомъ Мораванъ, съ 1831 профессоръ чешскаго языка
въ Оломуцѣ, съ 1836 исторіографъ Моравіи и позднѣе начальникъ
архива моравскихъ „чиновъ“. Это былъ трудолюбивый собиратель
историческаго матеріала, авторъ нѣсколькихъ сочиненій по моравской
исторіи и издатель богатаго сборника историческихъ документовъ ³).
Преемникомъ Бочка въ званіи моравскаго исторіографа сталъ—глав-
ный нынѣ авторитетъ по моравской исторіи Беда Дудикъ (род. 1815).
изъ ордена бенедиктинцевъ въ райградскомъ монастырѣ, писавшій прежде

1) Въ этомъ собраніи вышли: Декреты Братской Общины, приготовленные Эмлеромъ; Исторія Павла Скалы, изд. Тинфтрункомъ; «Памяти Вилема Славаты», — Юс. Пречкомъ; Дѣла консисторіи католической и утракистской, — Кл. Боровымъ.

2) Въ 1880 начато Коберомъ второе изданіе «Хроники».

3) Mähren unter Kaiser Rudolf I, Brünn 1835; Přehled knižat a markrabat etc. v markrabstvi moravském, v Brně 1850; Codex diplomaticus et epistolaris Moraviae, VI томовъ (два послѣдніе изданы были по его смерти). Замѣтимъ, что критика открыла потомъ въ коллекціи Бочка документы поддѣльные, — именно такъ-называемые отрывки Монсе, моравскаго юриста и историка прошлаго вѣка (1733—1793). О Бочкѣ см. D'Elvert, *Histor. Literaturgeschichte Mährens*, стр. 362—372.

ИСТОРИКИ.

989

только по-нѣмецки. Имъ изданы важныя архивныя изслѣдованія ¹);
съ 1860 г. онъ началъ издавать свою исторію Моравіи по-нѣмецки:
Mährens allgemeine Geschichte, которая въ вышедшихъ донынѣ выпу-
скахъ достигла конца династіи Премисловской, 1306 г.; съ 1872
началось чешское изданіе этой книги („Dějiny Moravy“). Чешскіе уче-
ные упрекали первые труды Дудика въ противо-славянскомъ направ-
леніи вѣнской школы; въ этомъ смыслѣ противникомъ его былъ дру-
гой моравскій ученый, Брандль, о которомъ далѣе. Въ 1878, благо-
даря хлопотамъ Дудика, возвращены были въ моравскій архивъ чеш-
скія рукописи, захваченные Шведами еще въ 30-лѣтнюю войну и на-
ходившіяся донынѣ въ шведскихъ библіотекахъ ²).

Историческое знаніе направилось въ особенности на собираніе и
изданіе источниковъ. Здѣсь одинъ изъ дѣятельнѣйшихъ ученыхъ есть
Юсифъ Эмлеръ (род. 1836). Кончивъ курсъ въ вѣнскомъ универси-
тетѣ, онъ поступилъ въ только-что основанный тогда Institut für
oesterreichische Geschichte, гдѣ пріобрѣлъ прекрасную подготовку къ
самостоятельнымъ работамъ по исторіи и археографіи. Поселившись
съ 1861 въ Прагѣ, онъ получилъ мѣсто при земскомъ архивѣ, потомъ
при городскомъ, и по смерти Эрбена, 1870, сталъ его преемникомъ
въ качествѣ архиваріуса города Праги. Передъ тѣмъ, онъ получилъ
мѣсто доцента вспомогательныхъ историческихъ наукъ въ пражскомъ
университетѣ. Эмлеръ обнаружилъ чрезвычайную дѣятельность въ
изслѣдованіи и изданіи памятниковъ ³). Съ 1870 онъ есть редакторъ
„Часописа“ Чешскаго Музея. Съ другой стороны, замѣчательна его
дѣятельность профессорская: онъ успѣлъ образовать школу учениковъ,
работающихъ въ мѣстныхъ архивахъ Чехіи и возбуждающихъ любовь
къ историческимъ памятникамъ ⁴).

Для Моравіи работаетъ въ этомъ отношеніи Винценцъ Брандль
(род. 1834). Съ 1858 учитель исторіи въ Бернѣ, онъ старался воз-
буждать въ молодежи интересъ къ изученію своей исторіи ⁵). Съ

1) Ceroni's Handschriften-Sammlung (vъ моравскомъ земскомъ архивѣ), 1850; Forschungen in Schweden für Mährens Geschichte, 1852; Iter Romanum, —изслѣдованія въ римскихъ архивахъ, 1858, 2 части.

2) Světozor, 1878, № 26, 40. Много частныхъ изслѣдованій Дудика помѣщено было въ Oesterreichische Revue, Запискахъ вѣнской академіи, въ «Часописъ» моравской Матицы, Запискахъ чешскаго ученаго общества.

3) Въ 1864 онъ приготовилъ къ нечати Dekrety Jednoty Bratrské, изданные послѣ Гиндинемъ; съ 1869 онъ издаетъ «Pozůstatky desk zemskych», сгорѣвшихъ 1561; онъ есть редакторъ «Pramenů dějin českych», издаваемыхъ на сумму, собранную народомъ Палацкому; отъ Эрбена онъ наслѣдовалъ «Regesta Bohemica» (2-й томъ. грамотнъ и акты до 1310 г.) и т. д.

4) Біографія: Slovník Naučny, s. v.; Světozor, 1877, № 15.

5) Онъ издалъ тогда по нѣмецки Handbuch der mährischen Vaterlandskunde, 1859. Въ 1863 была имъ издана Kniha pro každého Moravana. Въ послѣдствіи онъ написалъ статью Morava въ «Научномъ Словникѣ», которая издана была и отдѣльно: Stručny přehled vlastivědy Moravské, 1869. Glossarium illustrans Bohemico-Moravicae historiae fontes, 1876.

990

ЧЕХИ.

1861 онъ сталъ начальникомъ архива маркграфства Моравскаго. Рядъ его историческихъ статей находится въ „Часописѣ“ чешскомъ и моравскомъ, въ журналѣ „Památky archaeologické a místopisné“, и проч. Особенную заслугу его составляютъ изданія по старой письменности, какъ, напр., сочиненій и писемъ Жеротина, книги Товачовской и другихъ памятниковъ стараго юридическаго быта. Брандль есть одинъ изъ рьяныхъ защитниковъ древности „Суда Любуши“.

Въ ряду историковъ литературы собственно, старѣйшій дѣятель есть Алоизъ-Войтѣхъ Шембера (род. 1807). Младшій современникъ начинателей чешской литературы, Шембера былъ свидѣテlemъ и участникомъ ея тогдашнихъ трудовъ и стремленій. Юристъ по образованію, онъ занималъ въ 1830-хъ годахъ юридическую должность, потомъ профессорство чешскаго языка въ Бёрнѣ и Оломуцѣ. Въ 1848 вызванный въ Вѣну, въ коммиссію, работавшую надъ установленіемъ славянской терминологіи политико-юридической, Шембера сдѣланъ былъ профессоромъ чешскаго языка и литературы въ Вѣнскомъ университетѣ и редакторомъ чешскаго изданія имперскаго законника. Литературную дѣятельность, въ „властенецкомъ“ смыслѣ, Шембера началъ очень давно, и труды его были въ особенности направлены на историко-топографическое изученіе чешско-моравскихъ земель, на древность до-историческую, наконецъ на исторію литературы ¹). Въ послѣдніе годы, именно въ новѣшемъ изданіи своей „Исторіи литературы“, Шембера явился рѣшительнымъ противникомъ подлинностиѣкоторыхъ памятниковъ, причисляемыхъ къ древней литературѣ, и въ особенности „Суда Любуши“.

Наиболѣе дѣятельный изъ всѣхъ историковъ чешской литературы и наиболѣе ревностный защитникъ подлинности древнихъ чешскихъ памятниковъ есть Юсифъ Иречекъ (Jireček, т. е. собственно Йиречекъ, род. 1825). Онъ кончилъ курсъ въ пражскомъ университетѣ по юридическому факультету въ 1849, рано вошелъ въ кругъ передовыхъ чешскихъ ученыхъ, какъ Палацкій, Эрбень, Шафарикъ (и сталъ потомъ зятемъ послѣдняго), и вскорѣ уже выступилъ на литературное поприще, въ 1849 велъ за Воцеля редакцію „Часописа“, въ 1850 поступилъ въ Вѣнѣ на службу въ министерство просвѣщенія и исповѣ-

¹) Таковы: «Popis Moravy a Slezska», какъ объясненіе къ большой картѣ Моравіи (на 4 листахъ, Вѣна 1863; 2-е изд. 1870); «Paměti a znamenitosti města Olomouce, Вѣна 1861; «Západní Slované v pravěku», Вѣна 1868, съ картой Германіи и Иллирии во ІІ-мѣ вѣкѣ по Р. Х., —гдѣ доказывается, не очень критически, что Чехи, Мораване и Словаки обитаютъ въ своихъ земляхъ со временъ до-историческихъ (ср. рецензію Н. Понова въ «Древностяхъ», 1870, т. ІІІ, стр. 86 п слѣд.); «Dějiny řeci a literatury české» (1858—61; 4-е издание древняго періода, 1868; «Исторія литературы» состоятъ изъ списковъ памятниковъ письменности и писателей по рубрикамъ); Základové dialektologie československé, 1864. Объ его изданіи Гусовой ореографіи мы прежде упоминали.

ИСТОРІЯ ЛИТЕРАТУРЫ.

991

даній при графѣ Львѣ Тунѣ, дѣятельно участвовалъ въ „Вѣнскомъ Дневникѣ“, основанномъ тогда чешскими аристократами, работалъ въ комиссіи, которая подъ управленіемъ Шафарика трудилась надъ славянской политической терминологіей. Въ 1853—61 онъ издалъ рядъ учебныхъ хрестоматій по чешской литературѣ, занимался ея старой исторіей, печаталъ свои изслѣдованія въ „Свѣтозорѣ“, „Rozprávach filologických“ (Вѣна, 1860), въ записках чешскаго ученаго общества и „Часописѣ“. Вмѣстѣ съ братомъ Герменегильдомъ (род. 1827),— который имѣтъ почетное имя какъ авторъ названной выше книги о славянскомъ правѣ въ Чехіи и Моравіи и вообще какъ знающій юристъ ¹), — онъ выступилъ, въ 1862, защитникомъ Краледворской Рукописи, въ книгѣ (Die Echtheit etc.), которая до послѣднихъ лѣтъ считалась неодолимымъ опроверженіемъ всѣхъ сомнѣній въ подлинности этого памятника. Мы говорили выше (стр. 428) объ его участіи въ литературныхъ дѣлахъ „братьевъ“, русскихъ Галичанъ. Въ 1871, съ министерствомъ Гогенварта, Иречекъ получилъ портфель министра просвѣщенія и исповѣданій: за его управленіе, продолжавшееся 9 мѣсцевъ, основана была Краковская академія и для чешскихъ школъ наступилъ поворотъ, благопріятный для народности. Черезъ нѣсколько времени послѣ отставки, Иречекъ поселился въ Прагѣ, гдѣ сталъ завѣдовать городскими средними школами, сдѣлался предсѣдателемъ чешскаго ученаго общества, велъ новое изданіе „Памятниковъ старой чешской литературы“ (имъ самимъ изданъ вновь „Далимил“ и „Divadelní hry“). Онъ чрезвычайно дѣятельно работалъ по изслѣдованію старой чешской литературы: было бы очень долго перечислять его труды, посвященные этому предмету и часто нами цитированные. Укажемъ въ особенности двухъ-томную „Rukovět“, составляющую богатый фактами сорникъ, какіе очень желательно было бы имѣть и по другимъ славянскимъ литературамъ ²).

Замѣчательный писатель, имѣющий большія заслуги въ этой области, есть Вацлавъ Небескій (род. 1818). Онъ родился близъ Мельника на съверѣ Чехіи, на границахъ чешской національности съ нѣмецкой, воспитывался на нѣмецкой поэзіи и наукѣ и только съ поступленіемъ въ университетъ въ Прагѣ, 1836, началъ понимать положеніе вещей и сталъ рѣшительно на сторонѣ несправедливо притѣсняемой народности. Небескій пріобрѣлъ широкое литературное образованіе: еще до университета онъ читалъ въ подлинникѣ Гомера, греческихъ лириковъ и трагиковъ, переживалъ вліянія нѣмецкой философіи и нѣмецкой поэзіи.

¹) Недавно вышелъ новый трудъ Герм. Иречка: «Svod zákonův Slovanských», Прага, 1880, представляющий памятники стараго законодательства почти всѣхъ славянскихъ племенъ, начиная съ старыхъ памятниковъ русскаго права.

²) Біографія: Slovník Naučný, s. v.

992

ЧЕХИ.

зіи, занимался теологіей, увлекался полу-мистической натуръ-философіей, отъ которой освободился подъ внушеніями настоящаго естествознанія, слушая послѣ философскаго курса медицину. Литературное поприще онъ началъ стихотвореніями и критическими опытами, эпической поэмой (Protichůdcí, 1844); въ 1848 году былъ вовлеченъ въ политическую жизнь, работалъ въ публицистикѣ съ Гавличкомъ, былъ членомъ имперскаго сейма, но ходъ дѣла былъ такъ ему противенъ, что онъ сложилъ съ себя свое званіе еще до распущенія сейма въ Кромержирѣ. Съ 1850 по 1861 онъ былъ редакторомъ „Часописа“ и секретаремъ Музея. Его собственныя работы шли въ двухъ направлеленіяхъ: онъ писалъ историко-эстетическіе комментаріи къ памятникамъ старой чешской литературы (Краледворская Рукопись, Александреида, Тристрамъ, Majový Sen, легенды и проч.); съ другой стороны, переводилъ Аристофана, Эсхила, Теренція, ново-греческія народныя пѣсни, писалъ о Шекспирѣ, греческой трагедіи, испанскихъ роман-сахъ и проч. Замѣчаютъ, что позднѣе его критика относительно нѣ-которыхъ памятниковъ старой чешской литературы была слишкомъ стѣснена предразсудками чешскаго литературнаго міра, которые сильны и по сіе время.

Литература филологическая представляетъ также многія заслуженные имена. Старѣйшій изъ современныхъ чешскихъ филологовъ есть Мартинъ Гаттала (род. 1821). Родомъ католическій Словакъ, онъ учился въ школахъ венгерскихъ и для окончанія теологическаго курса отправился въ Вѣну. Здѣсь только пробудилось въ немъ національное сознаніе и онъ ревностно сталъ изучать словацкій языкъ, расширяя потомъ свои изученія на близкій чешскій и другія славянскія нарѣчія. Въ 1848 онъ сталъ священникомъ и вскорѣ издалъ по-латыни словацкую грамматику ¹); его вызвали преподавателемъ чешско-словавцкаго языка въ Пресбургъ, затѣмъ въ пражскій университетъ, гдѣ онъ дополнилъ свои изученія сравнительнымъ языкомнаніемъ, при содѣйствіи Шлейхера. Здѣсь онъ издалъ свои главнѣйшіе труды, доставившіе ему извѣстность одного изъ лучшихъ славянскихъ филологовъ ²). Въ спорѣ о „Судѣ Любуши“ и Краледворской Рукописи онъ стоялъ за ихъ подлинность ³).

1) Grammatica linguae slovenicae collatae cum proxime cognata bohemica. Schemnicii (въ Штавницѣ), 1850.

2) Главныя его сочиненія: Zvukosloví jazyka staro- i novočeského a slovenského, 1854; Skladba jazyka českého, 1855; Srovnávací mluvnice jazyka českého a slovenského, 1857; Slovo o polku Igorevě, 1858; Počatky mluvnice slovenské, Běha, 1860; De continuarum consonantium mutatione in linguis slavicis, Прага, 1867; Počatečné skupeniny souhlasek česko-slovenských, 1870, и рядъ журнальныхъ статей, напр. объ отношенийъ кирилловскаго языка къ нынѣшнимъ славянскимъ нарѣчіямъ («Часопись», 1855); обл. исторической грамматикѣ рус. языка, Буслаева (тамъ же, 1862).

3) Obrana Libušina Soudu ze stanoviska filologického, vъ «Часописѣ» 1858 —

ФИЛОЛОГІЯ.

993

Другой заслуженный филологъ — Янъ Гебауэръ (род. 1838), съ 1873 доцентъ чешскаго языка въ пражскомъ университетѣ. Большое число его статей по сравнительному языкознанію и исторіи литературы разсѣяно въ „Часописѣ“, въ чешской энциклопедіи, въ „Научномъ Сборникѣ“ (Sborník vědecký), въ „Архивѣ“ Ягича. Другія сочиненія изданы отдѣльно ¹). Онъ перевель также значительное число пѣсенъ болгарскихъ изъ сборника Миладиновыхъ, русскихъ былинъ, наконецъ пѣсенъ литовскихъ, итальянскихъ, изъ санскритской поэзіи. Изъ молодыхъ филологовъ въ особенности долженъ быть названъ Леопольдъ, или Лавославъ, Гейтлеръ (род. 1847). Онъ учился языкознанію въ пражскомъ университетѣ у Альфреда Лудвига и Гатталы, въ Вѣнѣ у Минкловича и Мюллера. Начавъ диссертаціей о современномъ положеніи сравнит. языкознанія („Часописъ“, 1873), онъ въ томъ же году издалъ упомянутую нами прежде „Старо-болгарскую фонологію“, гдѣ на основаніи полногласія выводилъ, что русскій языкъ есть форма славянскаго языка болѣе старая, чѣмъ болгарскій или церковно-славянскій ²). Въ томъ же году онъ сдѣлалъ поѣздку въ русскую и прусскую Литву для изученія живого литовскаго языка: плодомъ путешествія (описанного въ „Освѣтѣ“ 1874) были „Litauische Studien“. Въ 1874 Гейтлеръ приглашенъ былъ на кафедру сравнительнаго славянскаго языкознанія въ загребскій университетъ. Въ 1875 онъ сдѣлалъ не совсемъ безопасное ученое путешествіе въ Сербію и Македонію до Абона. Изъ послѣднихъ трудовъ Гейтлера упомянемъ въ особенности его изслѣдованіе по поводу „открытий“ Верковича: Гейтлеръ имѣлъ въ рукахъ всю коллекцію Верковича, и мѣнѣе его складывается въ большой мѣрѣ въ пользу ея подлинности („Poetické tradice Thraků a Bulharů“, 1878, по-чешски и также по-хорватски).

Мѣсто не позволитѣтъ намъ указывать подробнѣе чешскіе историко-
литературные труды и мы должны ограничиться краткимъ упомина-
ніемъ ихъ. По исторіи должны быть еще названі: Ант. Резекъ (Zvo-
lení a korunování Ferdinanda I za krale českého, 1878); Ioc. Калоу-
секъ (Koruna česká, její celitost a státoprávní samobytnost, въ „Ча-

1860. Замѣта его ст. точки зрѣнія налеографіческой, филологической и поэтической, въ газетѣ Prager Morgenpost 1858—59.

Статьи Гатталы «о бесславянскомъ литератур. языкѣ» (Osvěta, 1871—72), и новѣшалъ книжка «Brus jazyka českého», Пр. 1877, нанолныи полемикой, слишкомъ неспокойной и ненаучной.

1) Etymologické počátky řeči, 1868; Slovanské jazyky, porovnávací výklad hlavních a charakteristikých proměn hláskoslovných a tvarů flexivních, 1869; Přispěvky k historii českeho pravopisu a vyslovnosti staročeské (1871, въ Научн. Сборникѣ); Űvahy o Nově Radě pana Smila Flašky etc. (1873, тамъ же); Uvedení do mluvnice české; Hláskoslovi jazyka českého.

2) Ср. замѣтанія А. Потебни, Журн. Минист., 1873, и воронежскія Филолог. Записки, 1875. Къ результатамъ Гейтлера приходилъ позднѣе и нѣмецкій ученый, Іог. Шмидтъ (Zur Gesch. des indo-germanischen Vocalismus, 1876).

ИСТ. СЛАВ. ЛИТЕР.

63

994

ЧЕХИ.

сописѣ“, 1870, и др.), Карлъ Тифтрункъ, Клементъ Боровый (род. 1838, по исторіи церкви), А. Ленцъ (теологическое изслѣдованіе объ отношеніи Гусова ученія къ ученію католической церкви), Ярославъ Голль, Зоубекъ и др. По исторіи литературы, и также археологіи: Антонинъ Рыбичка (Skutečský, род. 1812), которымъ сдѣлано множество частныхъ, особливо біографическихъ изслѣдованій; Вацлавъ Зеленый (1825—75), Юс. Тругларжъ, К. Адамекъ ¹) и друг. По археологіи: Юс. Смоликъ, проф. Шмидекъ, Баумъ и пр. По изслѣдованіямъ филологическимъ: Вацлавъ Зикмундъ (1816—1873), Фр. Бартошъ (род. 1833), Ант. Маценауэръ (изслѣдованіе о чужихъ словахъ въ славянскихъ языкахъ), Янъ Косина, Ант. Вашекъ, М. Блажекъ и пр.

Изученіе взаимно-славянское, въ основаніи котораго чешской літературѣ принадлежала такая великая заслуга въ первой половинѣ столѣтія, въ настоящее время представляетъ лишь немногіе цѣльные труды; но, кромѣ русской литературы, они не распространены нигдѣ такъ, какъ у Чеховъ. Вацлавъ Кржижекъ (род. 1832, директоръ реальной гимназіи въ Таборѣ) составилъ синхронистическій обзоръ славянской исторіи ²). Наиболѣе дѣятельный писатель по вопросу славянской взаимности и единства есть Юисфъ Первольфъ (род. 1841), нынѣ равно принадлежащій чешской и русской литературѣ. Прошедши философскій факультетъ въ пражскомъ университетѣ, онъ былъ съ 1864 ассистентомъ и архиваріусомъ въ Чешскомъ Музеѣ, въ 1871 занялъ каоедру славянской исторіи въ варшавскомъ университетѣ, гдѣ и понынѣ дѣствуетъ. Онъ рано занялся изученіемъ отношеній славянскихъ народовъ; первыя работы его были печатаны въ разныхъ чешскихъ изданіяхъ. Въ 1861—1871 онъ былъ дѣятельнымъ участникомъ въ „Начномъ Словникѣ“ по славянскимъ предметамъ. Сколько намъ извѣстно, именно Первольфу принадлежала редакція статей по ино-славянскимъ предметамъ ³), причемъ значительное число ихъ было написано имъ. Сдѣлавши въ 1871 путешествіе по Россіи и основавшись въ Варшавѣ, Первольфъ старался о распространеніи взаимнаго славянскаго пониманія, и уже съ 1872 сталъ много писать въ русскихъ изданіяхъ о новѣйшей славянской исторіи и взаимности ⁴).

1) Упомянемъ изъ трудовъ Адамка въ особенности сочиненіе, котораго впрочемъ не имѣли въ рукахъ: Doba poroby a vzkřišení. Rozhledy v kulturních dějinách kral. českého v XVII a XVIII stol. Прага 1878.

2) Dějiny národů slovanských v přehledu synchronistickém se stručnym obrazem jich osvěty, literatury a umění etc. V Taboře a Jindřichové Hradci, 1871, съ 30 генеалог. таблицами. Ср. его же статью: Epochy a obsah dějin národů slovanských, въ «Часописъ», 1877.

3) Ср. Slovník Naučný, X, стр. 547.

4) Вотъ рядъ главныхъ трудовъ Первольфа:—О výzajemnosti slovanské, Пр. 1867; Listy o Polsku a Rusku (въ «Часописъ», 1872, 3); Cechové i Poláci v XV—XVI stol.

ИЗУЧЕНІЯ СЛАВЯНСТВА. ПЕРЕВОДЫ.

995

Далѣе, въ ряду чешскихъ писателей объ ино-славянскихъ племенахъ
почетное имя успѣлъ уже пріобрѣсти молодой ученый Юсифъ-Кон-
стантинъ Иречекъ (род. 1854, сынъ Юисфа), доцентъ пражскаго
университета, нынѣ работающій въ болгарскомъ министерствѣ народ-
наго просвѣщенія. Онъ отдался изученію славянскихъ народовъ Бал-
канскаго полуострова; еще въ 1872 онъ издалъ „Библиографію новой
болгарской литературы“; затѣмъ, кромѣ большого числа отдѣльныхъ
статей въ „Часописѣ“ и „Освѣтѣ“, онъ издалъ упомянутую нами
раньше „Исторію Болгаръ“, которая явилась по-чешски и по-нѣмецки,
и имѣла два русскихъ перевода ¹). Нѣкоторые критики отнеслись су-
рово къ нѣкоторымъ неполнотамъ или ошибкамъ этого труда; но мы
высоко цѣнимъ его не только какъ трудъ молодаго ученаго, но во-
обще какъ замѣчательный опытъ цѣльного изложения болгарской ис-
торіи, какого еще не имѣла славянская литература. Появленіе книги
счастливо совпало съ войной, положившей основаніе болгарской неза-
висимости. Книга Иречка получила оттого для Болгаръ еще особен-
ное значеніе.—Наконецъ, какъ писатели о славянствѣ могутъ быть
названы Фр. Коржинекъ (1831—74); Юсифъ-Ладиславъ Пичъ ²);
Примусъ Соботка, Янъ Черный, Янъ Лепаржъ и др.

Очень усердно чешскіе писатели дѣлали также переводы изъ ино-
славянскихъ литературъ; можно сказать, что у Чеховъ переводная
дѣятельность въ этой области развилась больше, чѣмъ у кого-нибудь
изъ другихъ Славянъ. Такъ, по русской литературѣ, есть переводы изъ
Пушкина (Винц. Бендль), Лермонтова, Гоголя, Рылѣева, Некрасова (Игн.
Мейснаръ), изъ Гончарова, Тургенева (Эмм. Вавра); изъ Шевченка,
и т. д. По литературѣ польской: изъ Мицкевича, Словацкаго, Маль-
ческаго, Бродзинскаго, Сырокомли, также Корженіовскаго, Крашев-
скаго и пр. По литературѣ южно-славянской: Юсифъ Голечекъ сдѣ-
лалъ переводъ болгарскихъ пѣсенъ; Зигфридъ Капперъ (1821—79),
пражскій Еврей, извѣстный давно своими поэтическими переводами
сербскихъ пѣсенъ на нѣмецкій языкъ, по-чешски далъ поэтическую

(въ журн. «Osvěta», 1873); Východní otázka - slovanská otázka (тамъ же, 1878);
Slovanské hnutí mezi Poláky 1800—1830 (тамъ же, 1879).

По-русски: —Чехи и Русскіе (въ «Бесѣдѣ», 1872, № 5 и 7); Славянская взаим-
ность съ древнѣйшихъ временъ до XVIII вѣка. Спб. 1874 (въ Журн. Мин. Нар. Пр.
и отдѣльно; богатое сопоставленіе частныхъ фактовъ взаимности между славянскими
нлеменами); Германизація Балтійскихъ Славянъ. Спб. 1876; Варяги-Русь и Балтій-
скіе Славяне (Журн. Мин. 1877, по поводу книгъ Гедеонова и Забѣлина); Александръ І
и Славяне (въ «Др. и Новой Россіи», 1877, № 12); Славянское движение въ Австріи
1800—1848 г. (въ «Русской Рѣчи», 1879, кн. 7—9); Слав. движение 1848 г. (въ «Вѣстни
Европы», 1879, кн. 4).

По-нѣмецкіи: —Die slawisch-orientalische Frage. Eine histor. Studie.Prag. 1878.

¹) Однъ, въ Варшавѣ, Яковлева; другой, въ Одессѣ, Бруна и Палаузова.
Важень послѣдній, къ которому авторъ доставилъ поправки и дополненіе.

2) О родовомъ бытѣ у Словаковъ и венгерской Руси, въ «Часописѣ» 1878; общир-
ная работа его о Словакахъ (по-русски въ Слав. Сборникѣ), цитируется далѣе.

63*

996

ЧЕХИ.

картину борьбы южнаго Славянства съ Турками по народнымъ пѣснямъ черногорскимъ ¹). Есть переводы изъ Мажуранича, отрывки изъ Гундулича, изъ сербскихъ сказокъ Караджича и пр. Цѣлый сборникъ переводовъ изъ славянской поэзіи издалъ Фр. Вимазалъ (Slovanská poezije, 2 части). Распространяется изученіе другихъ славянскихъ языковъ, и опять у Чеховъ всего больше учебниковъ по этой части, въ послѣднее время особенно для русскаго языка.

Но важнѣйшимъ фактомъ между-славянскихъ изученій, какъ вообще замѣчательнымъ фактомъ чешской литературной образованности, былъ много разъ нами цитированный „Научный Словникъ“. Кромѣ обычнаго содержанія справочныхъ энциклопедій, онъ замѣчателенъ въ особенности обильнымъ запасомъ статей о Славянствѣ. Редакція Словаря въ своемъ послѣсловіи съ полнымъ правомъ могла сказать, что передъ всѣми другими энциклопедіями чешскій „Научный Словникъ“ будетъ имѣть то преимущество, что „въ предметахъ славянскихъ онъ будетъ единственнымъ надежнымъ источникомъ, потому что—не говоря объ энциклопедіяхъ ино-язычныхъ, для которыхъ Славянство есть міръ неизвѣстный—въ самомъ дѣлѣ никакая другая славянская энциклопедія (и ихъ, къ сожалѣнію, очень мало) не обратила внимания на эти отдѣлы этнографіи и исторіи въ такой мѣрѣ и такъ основательно, какъ чешскій „Научный Словникъ“ ²).

Отмѣтимъ еще первый опытъ обще-славянской библіографіи (кромѣ русской): Slovanský Katalog bibliografický, который издаютъ съ 1877 А. Михалекъ и Яр. Клоучекъ (донынѣ двѣ книги, 1877—78).

Чешско-моравская журналистика очень обильна и разнообразна, особливо въ послѣднее десятилетіе. Говоря относительно, по сравнительной численности племени, журналистика, какъ вообще, едва ли не богаче у Чеховъ, чѣмъ у какого-либо изъ славянскихъ племенъ. Есть газеты и журналы, или періодические сборники, или серіи книгъ по всякимъ отраслямъ: разныя научныя спеціальности, беллетристика, церковныя дѣла, техника и промыслы, педагогика, политика имѣютъ свои изданія. Изъ журналовъ научныхъ извѣстны особенно, кромѣ „Часописа Чешскаго Музей“, Listy filologické a paedagogické, Památky archaeologické a místopisné, „Часописъ“ Моравской Матицы, политико-юридическій журналъ „Právník“. Изъ журналовъ литературныхъ: „Osvěta“, „Květy“ (Вит. Галька, нынѣ Сват. Чеха) „Lumír“, иллюстрированный „Světozor“ и пр. Матица издаетъ сочиненія серьез-

¹) Zpévy lidu srbského, Пр. 1872—74. Біографія его, Ферд. Шульца, въ «Освѣтѣ», 1879.

²) Томъ Х, стр. 547—548.

ЖУРНАЛИСТЯКА.

997

наго литературно-научнаго содержанія; для изданія книгъ популярныхъ и беллетристическихъ существуетъ особая „Народная Матица“ (Matice lidu). Наконецъ для беллетристики есть цѣльный рядъ сборниковъ: Narodní bibliotéka; Libuše, matice zabavy a umění; Salonní bibliotéka; Lacíná knihovna národní и пр. Переводы изъ иностранной поэзіи издаются въ сборникѣ „Poesie světová“.

Политическая газетная литература начинается настоящимъ образомъ только съ 1848 года. Послѣ Гавличка, наступившая реакція сдѣлала публицистику невозможной, и новое движение открылось послѣ „патентовъ“ и „дипломовъ“ въ 1860-х годахъ. Руководящую роль въ политической литературѣ игралъ Палацкій и зять его, Франт.-Ладиславъ Ригеръ (род. 1818). При новомъ конституціонномъ порядке они желали имѣть газетный органъ для изложения и защиты своихъ взглядовъ. Ригеру газета не была дозволена; но дозволеніе получилъ Юліусъ Грегеръ (род. 1831), юристъ по образованію. Въ 1861 начала выходить его газета „Narodní Listy“, которая и послужила выраженніемъ политическихъ идей Палацкаго и Ригера, т.-е. федералистической программы. Но полное согласіе дѣятелей старшаго поколѣнія съ младшими было непродолжительно, такъ что въ 1863 первые основали другую газету, „Národ“; позднѣе, ихъ программу выражалъ „Pokrok“. Здѣсь началось дѣленіе „старо-чеховъ“ и „младо-чеховъ“. Причиной раздора было главнымъ образомъ различіе во взглядахъ на польскій вопросъ, выдвинутый тогда возстаніемъ и на внутреннюю политику: младо-чехи сочувствовали возстанію и относились очень враждебно къ Россіи; старо-чехи считали его неблагоразумнымъ; во внутреннихъ дѣлахъ младо-чехи высказывались болѣе демократически и отвергали союзъ съ аристократіей, который ихъ противники находили необходимымъ для цѣльности народныхъ силъ. Но въ общихъ вопросахъ обѣ фракціи продолжали идти рядомъ; тѣ и другие были федералисты и защитники историческаго права „чешской короны“. Не входя, впрочемъ, въ дальнѣйшія подробности чешской политической жизни, назовемъ только главнѣйшихъ политическихъ дѣятелей и писателей. Одинъ изъ извѣстнѣйшихъ и наиболѣе вліятельныхъ есть Янъ Скрейшовскій (род. 1831), который для болѣе успѣшной борьбы съ враждебной нѣмецкой журналистикой началъ съ 1862 изданіе извѣстной газеты „Politik“. Братъ его, Франтишекъ (род. 1837) основалъ въ 1867 упомянутую иллюстрацію „Свѣтозоръ“. Эммануилъ Тоннеръ (род. 1829) еще съ 1848 принялъ участіе въ политическомъ движении; позднѣе онъ работалъ въ „Народныхъ Листахъ“, гдѣ въ 1863 году помѣстилъ рядъ статей: Poláci a Česi, вышедшихъ послѣ отдѣльно и именно выражавшихъ младочечскій взглядъ на польское дѣло. Карлъ Сладковскій (1823—