— 5 —

венноручно по листамъ въ канцелярію. Можно сказать, что у него не тратился и малѣйшій лоскуточекъ этого снадобья, потому что черновыя отношенія и предписанія писались на свободномъ мѣстѣ какихъ нибудь неважныхъ рапортовъ. Полковнику ничѣмъ было нельзя больше угодить, какъ написать къ нему самое коротенькое письмо на листѣ хорошей бумаги, и случалось не разъ, что офицеръ получалъ разрѣшеніе на сомнительный отпускъ, если писалъ къ нему предварительно частное письмо на отличной бумагѣ такъ ловко, чтобъ можно было отрѣзать не только чистый полулистъ, но и выгадать еще осьмушку. Онъ, не стѣсняясь принимался за эту операцію въ присутствіи своихъ штабныхъ. Однажды — это было весною, въ кампаментъ. Полкъ въ сборѣ. Надо сказать, что полковникъ ходилъ ежедневно въ канцелярію, какъ говорили, собственно въ предупрежденіе лишней траты канцелярскихъ принадлежностей. Вотъ сидить онъ и занимается съ квартермистромъ какими-то разсчетами. Канцелярія наша состояла изъ большой комнаты, въ которой помѣщались всѣ столы: адъютантскій, казначейскій, квартермистрскій и аудиторскій. Всѣ штабные на лицо и много посторонняго народу за разными надобностями. Входитъ трубачъ, видный малый, лѣтъ двадцати пяти, и вытянувшись, какъ слѣдуетъ, останавливается у двери. Полковникъ подымаетъ глаза.

— А! трубачъ! Котораго году рейтузы?

— Прослуженные, в. в—іе.

— Молодецъ! Здорово!

— Радъ стараться! Здравія желаю! гаркнулъ ловкій трубачъ, твердо знавшій, какой слѣдовалъ казенный отвѣтъ на не менѣе казенную фразу.

— Зачѣмъ пришелъ?

— Присланъ отъ г. капельмейстера къ в. в — їо.

— Вы изволили требовать новый маршъ — скаго полка, такъ аны прислали, чтобъ пожаловали бумаги.

— Бумаги.

И полковникъ всталъ со своего мѣста.

— Точно такъ, в. в — іе!

— А какой тебѣ бумаги?

— Бѣлой, голландской, в. в — ie.

— Что-о-о?

— Бѣлой голландской...

— Бѣлой голландской!

И полковникъ подошелъ къ самому трубачу.

— 6 —

— Ахъ ты, анаема этакая! бѣлой голландской! Вотъ я
тебѣ дамъ! Смотрите, ракалія какая! Налѣво — кругъ-омъ!

Трубачъ поворотился. Полковникъ толкнулъ его къ двери.

— Бѣлой голландской? Врешь, каналья! Синей сахарной
тебѣ, протекучки тебѣ съ твоимъ капельмейстеромъ...

И трубачъ вылетѣлъ за дверь, конечно, не по собственному желанію. Грозный командиръ дошелъ до половины канцеляріи и вдругъ остановился.

— Позвать мнѣ эту бестію!

Трубачъ явился.

— Какой тѣлѣ ветѣно бумаги?

— Бѣлой голландской, в. в — іе.

И снова повторилась прежняя сцена. Событіе это быстро
обѣжало по всему корпусу.

Сургучъ тоже ничего не стоилъ нашей канцеляріи, потому
что стапливался изъ получаемыхъ конвертовъ, и какъ входя-
щая и исходящая переписка почти равнялась, то развѣ какой
нибудь фунтъ и былъ пріобрѣтаемъ покупкою. Получаемые
конверты выворачивались и въ свою очередь разсылались
къ низшимъ и равнымъ, и только для рапортовъ въ высшія
инстанціи расходовалась для обертокъ чистая бумага. Перья
добывались самымъ легкимъ способомъ: писарямъ было вмѣне-
но въ обѣзанность собирать ихъ, когда линяли гуси, но писаря
обыкновенно ощипывали поселянскихъ гусей, и въ этомъ ма-
теріалѣ никогда недостатка не было. Чернила приготовлялись
въ канцеляріи, а въ послѣднее время, оказавъ какое-то сни-
схожденіе главному госпитальному доктору, полковникъ поль-
зовался чернилами отъ госпитального вѣдомства.

По этимъ маленькимъ даннымъ читатель можетъ судить,
что же выдѣлывалъ нашъ полковникъ относительно швальни,
чеботарни, разныхъ мастерскихъ и продовольствія полка! Ма-
стеръ былъ своего дѣла, нечего сказать! О немъ ходила у
насъ поговорка, что онъ постоянно страдалъ вершковой ли-
хорадкой. Дѣйствительно, находчивость его и умѣнье извле-
катъ изо всего доходы — были изумительны, и потому нечего
удивляться, что нашъ почтеннѣйшій отецъ-командиръ ежегод-
но откладывалъ въ банкъ довольно значительныя суммы. Я
не знаю всѣхъ подробностей хозяйственныхъ распоряженій, но
очень хорошо помню про одну штуку, доказывающую только,
на что былъ способенъ этотъ человѣкъ. Въ концѣ тридцатыхъ
годовъ въ кавалеріи уничтожены были кобуры или, какъ мы
называли, ольстреди. Кожа, изъ которой онъ дѣлались, разу-

— 7 —

М'єтся, никуда негодилась, хотя, конечно, ихъ слѣдовало продать съ публичнаго торга и записать вырученную сумму на приходъ. Прочіе полковые командиры такъ и сдѣлали, предоставили эскадроннымъ поступить съ ненужными кобурами какъ угодно, а сами внесли деньги изъ собственнаго кармана. Нашъ поступилъ совершенно иначе и заработалъ порядочную сумму. Въ то время при каждомъ полку состоялъ дивизіонъ кантонистовъ, обмундировка которыхъ лежала на обязанности полковаго командира, не знаю уже на счетъ каской суммы: изъ благоразумной ли экономіи, или для этого просто отпускались деньги. Съ полученіемъ приказа объ уничтоженіи кобуръ, полковнику нашему пришла блистательная мысль. употребить эту вещь на обувь кантонистовъ, а какъ ольстреди годились только для передовъ, то ему тотчасъ же явилась другая не менѣе блистательная мысль — сдѣлать подошвы изъ старыхъ потебенекъ отъ уничтоженныхъ вальтраповъ, которыя собирались въ цейхгаузъ, безъ всякой определенной цѣли, а единственно по скряжничеству полковника. Черезъ недѣлю сапоги были готовы, а какъ дивизіонъ не могъ разомъ потребить всѣхъ кобуръ, то онъ долго служили предпріимчивому нашему финансисту.

Изъ этого очерка вы видите, что командиръ нашего полка не имѣлъ много времени заниматься собственно строевой частью, а если и любилъ дѣлать разводы, то цѣль его въ этомъ случаѣ была чисто хозяйственная: повѣрить обмундировку и аммуницію. Надобно, однако же, отдать ему справедливость — службу онъ зналъ очень хорошо и полкъ училъ быстро, не горячился и никогда на смотрахъ не путался, какъ дѣлали иногда другіе командиры на боевыхъ порядкахъ. Дрался съ нижними чинами рѣдко, но мѣтко, въ особенности, если тутъ вмѣшивались протертые рейтузы или испорченная сбруя. Ругался мастерски, хотя безъ особенныхъ варіацій.

Дивизіонеры у насъ значили меньше нуля, такъ что если который нибудь былъ не въ ладу со своими эскадронными командирами, то его лотади не отпускали даже фуража. Вся власть находилась въ рукахъ эскадронныхъ командировъ и ихъ старшихъ вахмистровъ, а мы, субальтернъ-офицеры, какъ водится, шатались по помѣщикамъ и только строго слѣдили за очередью въ полковой или корпусной караулы. У насъ, конечно, по положенію, были взводы, но мы ихъ и въ глаза не видѣли; я, признаюсь, не скоро даже узналъ фамилію своего взводнаго вахмистра, потому что былъ въ то время

— 8 —

влюбленъ и рѣдко жилъ при своемъ мѣстѣ. Эскадронный командиръ мой былъ образованный и добрый человекъ, выгодъ своихъ не забывалъ, но обходился съ людьми по человекѣчески. Впослѣдствіи, однако же, спустился онъ на одного штабс-ротмистра, который и заправлялъ строевою частью, облегчая труды командира, единственно изъ желанія первенствовать. Старикъ нашъ ротмистръ былъ гостепріименъ и любилъ принимать своихъ подчиненныхъ. Упомянутый штабсъ-ротмистръ, похожій съ виду на обезьяну, порядочный товарищъ, считалъ однако же обязанностью прослѣть предметомъ ужаса въ эскадронѣ и обратилъ особенное вниманіе на палки и розги, которыя у насъ какъ-то были не въ большомъ ходу. Ежедневно по всѣмъ возводамъ происходила экзекуція. Молодежи это не понравилось. Но извѣстно, молодежь! Мы собрались, пошумѣли, а на другой день два корнета уѣхали на балъ верстъ за 60, я же остался, потому что надо было идти въ караулъ въ полковой штабѣ. Выходя вечеромъ отъ эскадрон-наго командира, я началъ говорить штабсъ-ротмистру, что онъ слишкомъ уже ретиво принялся за службу. Онъ засмѣялся и отвѣчалъ мнѣ, что это мнѣ кажется такъ по молодости, но какъ послужу, то перемѣню убѣжденіе. Мы поспорили. На другой день рано утромъ пошелъ я во взводъ въ исполненіе прямой своей обязанности. Вахмистръ былъ въ амуничникѣ и хлопоталъ о чемъ-то съ унтеръ-офицеромъ. Они перебирали большую кучу свѣже-нарѣзанныхъ прутьевъ.

— Это зачѣмъ? спросилъ я.

— Г. штабсъ-ротмистръ приказали; они обѣщали сегодня перепороть весь взводъ отъ праваго до лѣваго фланга.

— Выбросить всѣ розги въ рѣку!

— Слушаю, в. б—іе.

Вахмистръ очень хорошо зналъ, что я былъ его взводнымъ командиромъ, слѣдовательно я отвѣчалъ за всѣ свои распоряженія, и онъ съ видимымъ удовольствіемъ отнесъ и бросилъ въ грязный ручей порядочную вязанку лозы. Люди собрались для пѣшаго строя. Я велѣлъ вахмистру производить ученье, а самъ пошелъ въ конюшню посмотрѣть на лошадей. Минутъ черезъ десять я услыхалъ крикъ и страшную брань.

— Я васъ! Я тебя! и т. и съ прибавленіемъ извѣстныхъ поговорокъ.

Освидѣтельствовавъ, застегнуты ли у меня всѣ крючки и пуговицы, я вышелъ изъ конюшни. Спиной ко мнѣ, взявшись въ бока, фертомъ, стоялъ штабсъ-ротмистръ и ораторствовалъ.

— 9 —

— Розогъ! крикнулъ онъ наконецъ.

Вахмистръ, увидѣвши меня, не трогался съ мѣста и не отвѣчалъ ни слова.

— Я тебя говорю, ракалія!

— Что вамъ угодно? отозвался я, подходя къ разгнѣван- ному человѣчу.

А! здравствуйте! и вы здѣсь?

— Какъ видите.

— Прекрасно! Что же розогъ? продолжалъ штабсъ-рот- мистръ, застегивая сюртукъ, потому что онъ пришелъ по до- машнему, даже безъ эполетъ.

— Напрасно вы безпокоитесь, сказалъ я ему серьезно: — какъ потому, что горячиться вредно, такъ и потому, что я не позволю вамъ распоряжаться у меня во взводѣ.

Штабсъ-ротмистръ поблѣднѣлъ.

— Вы забываетесь, сказалъ онъ.

— Нисколько, отвѣчалъ я.

— Какъ вы смѣете говорить старшему дерзости?

— Во-первыхъ, вы не мой начальникъ, во-вторыхъ, при- шли не въ формѣ, хоть это до меня и не касается, а въ- третьихъ, я прошу васъ уйти отсюда и не мѣшать мнѣ за- ниматься.

— Такъ вы этакъ, г. корнетъ?

— Этакъ, г. штабсъ-ротмистръ.

— Хорошо же! я вамъ покажу...

— Желалъ бы знать, что вы мнѣ покажете?

— Вы забываете всякое чинопочитаніе.

— Вы такой же взводный командиръ, какъ и я; а хоть и считаетесь полуэскадроннымъ, то все-таки во второмъ по- луэскадронѣ; а я какъ старшій корнетъ въ двухъ взводахъ — самъ исполняю такую же должность. Не угодно ли оставить меня въ покоѣ!

Штабсъ-ротмистръ ушелъ. Я сдѣлалъ маленькое ученье, которое дѣйствительно прошло очень хорошо, такъ что на по- слѣдній полтинникъ я велѣлъ купить людямъ водки.

Черезъ два часа меня позвалили къ эскадронному камандиру.

Я имѣлъ сильную перепалку, которая однако же кончи- лась тѣмъ, что я доказалъ ротмистру все безчеловѣчіе поступ- ковъ моего старшаго товарища, и добрякъ, пожуривъ меня за рѣзкую выходку, съ тѣхъ же поръ принялъ мѣры, чтобы на- казанія не происходили безъ его вѣдома. Съ штабсъ-ротми- стромъ мы скоро помирились. Подобный эскадронъ еще былъ

— 10 —

въ полку, гдѣ съ людьми обращались болѣе или менѣе по че-
ловѣчески, но въ остальныхъ дрались до неимовѣрной степени,
такъ что нѣсколько разъ происходили серьезные случаи. Сол-
датъ нашъ необыкновенно терпѣливъ и безропотно выносить
самое ужасное жестокосердіе начальника, если послѣдній за-
биваетъ солдата хоть до полусмерти, но только за какую ни-
будь вину. Бѣдняки говорятъ тогда:

— Что же, наказываетъ жестоко, да по крайней мѣрѣ
за бѣло.

Но есть джентльмены, которые находятъ особенное звѣр-
ское удовольствіе въ истязаніяхъ, и мучатъ солдатъ, какъ
говорится, за здорово живешь. Бывали у насъ такие фигуранты
не только эскадронные командиры, но и просто субальтернъ-
офицеры. Я могъ бы назвать двухъ поручиковъ изъ воспи-
танниковъ какого то корпуса, которые систематически, хлад-
нокровно сѣкли солдатъ по получасу за малые проступки, а
между тѣмъ, были добрые товарищи и танцоры, любившіе
нѣжничать съ барышнями! Одинъ, не знаю, чѣмъ кончилъ,
вышелъ куда-то въ городничіе, а другаго убили собственные
люди, потерявъ всякое терпѣніе. Въ полковой кампаментъ,
когда всѣ эскадроны помѣщались въ баракахъ, бывало несчас-
тьемъ отбыть очередь дежурнаго по дивизіону. Не проходило
четверти часа, чтобы не раздавались вой наказываемаго и
хлестанье лозы. А стоять въ караулѣ — просто съ ума сойдти!
Караальному офицеру приходилось исполнять должность па-
лача, потому что поминутно присылались для наказанія не
только солдаты, но денщики и собственные офицерскіе слу-
жители. Кромѣ того, иной дежурный по карауламъ, любившій
посѣчь, такъ, отъ скуки, бывало за неимѣніемъ практики —
придерется къ кому нибудь изъ команды и отпустить сотни
полторы. Меня разъ чуть не отдали подъ судъ, когда я громко
протестовалъ противъ своего дежурнаго по карауламъ, кото-
рый хотѣлъ наказать одного старика за то, что бѣднякъ, по
случаю головной боли, снялъ съ себя аммуницію и заснулъ
возлѣ печки съ моего разрѣшенія. По неопытности я возсталъ
открыто и, войдя въ караульню, объявилъ напрямикъ, что
пока не смѣнятъ меня съ караула, не позволю наказать сол-
дата, и требовалъ удовлетворенія. Полковникъ однако же толь-
ко арестовалъ меня, солдата не наказали, а дежурный по ка-
рауламъ, при двухъ товарищахъ, просилъ у меня извиненія.
Положеніе солдата, какъ видите, было у насъ неутѣшитель-
ное; но если бы вы посмотрѣли, что дѣлалось тогда въ пѣ-

— 11 —

хотныхъ батальонахъ, приходившихъ къ намъ на работы, — вы ужаснулись бы! У насъ хоть не дрались въ двухъ эскадронахъ, да и въ прочихъ были люди, всегда протестовавшіе противъ этого; а въ пѣхотѣ всегда послѣ ученья валялись возвы, избитыхъ палокъ. Нельзя было безъ содроганья присутствовать при этихъ ученяхъ, гдѣ ротные командиры истязали солдать, особенно рекрутъ, которыхъ хлестали по всему безъ разбора и часто, на тихомъ учебномъ шагѣ, страшно били по носкамъ, а послѣ требовали, чтобы рекрутъ хорошо вытягивалъ эти же носки. Тамъ унтеръ-офицеры превосходили въ звѣрствѣ даже своихъ ротныхъ командировъ. Духъ вре-мени былъ такой, что молодой офицеръ нисколько не со-вѣстился даже при разговорахъ съ дѣвушками употреблять выраженія: »выпороть«, »побить морду« и т. п. Впрочемъ, тутъ нѣтъ ничего удивительнаго, когда молодыя дѣвушки слышали отъ родителей каждый день подобныя милыя фразы и видѣли на дѣлѣ исполненіе этихъ глаголовъ. Но все-таки мы, образованная молодежь, вели себя лучше. Я очень хо-рошо помню, какъ одинъ подпоручикъ — скаго гренадерскаго полка былъ переведенъ къ намъ-старшимъ корнетомъ. На первый же дебютъ, стоя въ караулѣ, онъ выбилъ зубъ унтеръ-офицеру, и мы, узнавъ объ этомъ, предложили ему выдти въ отставку. Онъ даже не понималъ, въ чемъ дѣло, и тот-часъ же далъ свое слово никогда не драться. Да, время было неутѣшительное. Мы очень хорошо знали положеніе, сколько именно ударовъ можетъ дать эскадронный командиръ — и надо сказать, количество это весьма ограничено; а были у насъ ротмистры, которые за малѣйшую вину наш-значали пятьсотъ и шестьсотъ розогъ!

Отстаивать караульную очередь въ штабѣ полка не нравилось еще и потому, что разъ или два въ недѣлю надобно было присутствовать при экзекуціи сквозь строй... На зарѣлѣтняго утра, на площади, подлѣ которой съ одной стороны горы, покрытыя лѣсомъ, а съ другой живописная рѣка, — безмolvно стоять человѣкъ двѣсти въ два ряда съ длинными прутьями, а въ сторонѣ дрожитъ подъ карауломъ человѣкъ, которому надо пройти нѣсколько разъ по этой аллѣ... И добро бы еще преступникъ какой, хоть дезертиръ по крайней мѣрѣ. Но изъ осьми разъ, что я присутствовалъ при этихъ экзекуціяхъ, не было ни одного дезертира, ни одного солдата, осужденнаго за кражу или другіе предосудительные поступки. — Здѣсь необходимо маленькое поясненіе. Мы стояли въ воен-

— 12 —

номъ поселеніи, гдѣ каждый поселянинъ, за исключеніемъ тяжкихъ уголовныхъ дѣлъ, судился военнымъ судомъ, и всѣ случаи прохожденія сквозь строй были по претензіямъ вин-наго откупа. Поселянскія деревни состояли на откупѣ, гдѣ, разумѣется, цѣны на водку были тройныя въ сравненіі съ сосѣдними помѣщичьими шинками. Солдаты наши и посе-ляне — кто побѣднѣе — рисковали иногда, и ухитрялись про-носить какой-нибудь штофъ или полштофа. Но вѣдь и объ-ѣздчики народъ хитрый, и потому зачастую случались кор-чемныя дѣла, оканчивавшіяся не весьма пріятной развязкой. Не надо повторять, что вся порядочная молодежь смотрѣла на это съ омерзѣніемъ и по возможности смягчала наказаніе, дѣйствуя даже противъ правилъ, но по совѣсти. Придешь бы-вало на экзекуцію и обойдешь шеренги.

— Пожалуйста, братцы, полегче.

Иной усачъ оберется и отвѣтить.

— Да развѣ же мы безжалостные какіе, в. б—іе.

Приказано, нельзя ослушаться.

И дѣйствительно, иному корчемнику пріходилось не весьма жутко. Солдаты стояли тѣсно. Унтеръ-офицеръ, ведущій пре-ступника, имѣющего руки привязанными къ эфесу его сабли, бѣжалъ просто рысью, и такимъ образомъ на долю бѣдняка доставались удары, во-первыхъ, не во всю руку, а во-вто-рыхъ, иной солдатъ промахнется умышленно, и развѣ уже человѣкъ пять, шесть, звѣрскаго характера проведутъ кровавыя полосы на спинѣ арестанта. У насъ были, впрочемъ, въ полку два офицера — одинъ изъ упомянутыхъ прежде кор-пусныхъ воспитанниковъ, а другой выслужившійся изъ рядо-выхъ, любившіе гонять сквозь строй, по всѣмъ правиламъ, какъ выражались они, »по пѣхотному«. Преступники молили Бога, чтобы пройти сквозь строй не при этихъ офицерахъ, — да и солдаты при нихъ шли съ особенной грустью. Эти ама-теры являлись заранѣе на мѣсто экзекуціи, разставляли лю-дей на извѣстное разстояніе другъ отъ друга и объявляли, что тотъ, кого замѣтятъ въ послабленіи удара, будетъ же-стоко наказанъ послѣ экзекуціи. Унтеръ-офицеру, ведшему преступника, приказывалось идти тихимъ шагомъ, а офицеръ ходилъ сзади шеренги съ мѣломъ и отмѣчалъ крестомъ тѣхъ изъ солдатъ, которые, по его мнѣнію, били не во всю силу. Послѣ пятисотъ ударовъ, полученныхъ такимъ образомъ, са-мый сильный человѣкъ падалъ въ изнеможеніи, такъ что требовалась медицинская помощь. И только переставала одна

— 13 —

экзекуція, какъ слѣдовало наказаніе солдатъ, иногда болѣе десяти человѣкъ, которые замѣчены были въ послабленіи.

Никогда не забуду одного случая, глубоко врѣзавшагося въ моей памяти. Это было въ концѣ іюня. Верстахъ въ пяти отъ нашего штаба, на чудномъ мѣстѣ надъ Донцомъ лежитъ деревня, господская усадьба которой съ красивою церковью и тѣнистымъ садомъ была причиною вздоховъ не одного нашего юнкера и корнета. Тамъ расцвѣтала прекрасная и умненькая дѣвушка, — кумиръ нашей молодежи. Въ этомъ домѣ на Петра и Павла обыкновенно бывали шумные деревенскіе балы, куда съѣзжались помѣщики изъ дальныхъ окрестностей и множество офицеровъ даже изъ другой дивизіи нашего корпуса. Не стану утомлять подробностями бала, но скажу, что мнѣ было тамъ очень весело, и мы окончили мазурку на разсвѣтѣ. Я танцовалъ съ очень милой и умной особой и увлекался, какъ увлекаются въ двадцать лѣть. Мы вмѣстѣ любовались отвореннымъ окномъ на противоположной стѣнѣ залы. Горизонтъ подернулся уже отблесками зари, и на этомъ чистомъ фонѣ помавали пышныя космы плакучей березы, а когда умолкала, по временамъ, музыка, къ намъ долетали пѣсины воздушныхъ обитателей парка. Тотчасъ же послѣ мазурки, нѣсколько человѣкъ насъ сѣли въ лодку и поплыли домой, имѣя въ виду не опоздать на службу. У меня строилась въ головѣ повѣсть подъ заглавіемъ: »Окно и разсвѣтъ«, которая, разумѣется, и осталась въ проэктѣ. Утро было прекрасное, только что взошло солнце, и я собирался напиться чаю въ своемъ маленькомъ садикѣ. Деньщикъ мнѣ подалъ сѣрый приказъ, въ которомъ значилось: »Вашему благородію, въ такой-то формѣ, въ 6 часовъ присутствовать на экзекуціи на такомъ-то плацу«. Можно себѣ представить, въ какомъ я былъ положеніи! Не идти нельзя, отрапортоваться больнымъ неблагородно противъ товарищей, притомъ же оставалось какихъ-нибудь полчаса до экзекуціи. Въ это время въ комнату мою вошла старуха-поселянка. Она упала мнѣ въ ноги и такъ жалобно упрашивала пощадить единственнаго ея сына, такъ горько жаловалась на судьбу, что я не замѣтилъ, какъ у меня покатились слезы. Насилу я могъ уговорить старуху встать съ пола—и разспросилъ, за что наказывали сына. Парень хотѣлъ пронести водку и попался объѣздчикамъ. Разумѣется, я говорилъ старухѣ, что наказываетъ законъ и проч., что я ничего не въ состояніи сдѣлать, но если смогу, постарюсь хоть не много облегчить его участь. Отворилась дверь,

— 14 —

и молодая дѣвушка тоже бросилась къ моимъ ногамъ и умоляла не мучить ея брата. Словно, я былъ мучитель какой! Признаюсь, у меня поворотило душу. Я тотчасъ же началъ собираться, а бѣдныя поселянки отправились къ арестанту. Но когда, подойдя къ плацу, я увидѣлъ, что все уже готово, что солдаты стояли на порядочномъ разстояніи другъ отъ друга, я тотчасъ догадался, что ничего не могу сдѣлать, что явился кто-нибудь сильнѣе меня присутствовать на кровавомъ зрѣлищѣ. Это былъ дежурный по карауламъ.

— Вы опоздали, сказалъ онъ мнѣ очень любезно: — вѣрно вчера затанцовались; но это ничего. Эй! начинать.

Я началъ было ему говорить — нельзя ли пожегче; что это за ничтожную вину...

— Извините меня, перебилъ онъ: — гдѣ служба, тамъ не должно быть послабленія. Смотрите же у меня, сказалъ онъ, возвысивъ голосъ и обращаясь къ солдатамъ: — кто будетъ бить не во всю силу, тому 200 розогъ.

У меня сжалось сердце. Молодой парень стоялъ обнаженный до пояса, ему привязывали руки къ саблѣ... Заиграли трубачи тревогу по обоимъ концамъ аллеи, арестанта повели... Я отворотился... Предо мною, облитый лучами солнца, въ пышной зелени парка, бѣлѣлъ знакомый домъ, гдѣ нѣ сколько часовъ назадъ я слушалъ прекрасный оркестръ и смотрѣлъ въ очаровательные глазки; а за мной — страшный крикъ жертвы неосмотрительности, незаглушаемой тревогой нѣ сколькихъ трубъ, мѣрное хлестаніе лозы по голому тѣлу и вдали — поворачивающіе сердце вопли старухи и дѣвушки, которые умоляли меня облегчить участь молодаго человѣка.

Офицеры у насъ, если хотите, дружно жили между собою; но уже разстроилось то прекрасное общество, которое засталъ я при поступленіи на службу. Эскадронные командиры, какъ водится, обдѣлывали дѣлишки, что не считалось предосудительнымъ; а мы, субальтернъ-офицеры, стояли въ караулѣ, ѣздили по помѣщикамъ, играли въ карты и подъ-часъ кутили при какомъ нибудь случаѣ. Пьянства, однакоже, до положенія ризъ — у насъ не было, и хотя и велась одна компанія изъ трехъ-четырехъ человѣкъ, которая наслаждалась безъ просыпу, но на этихъ людей смотрѣли какъ-то неблагопріятными глазами. Подъ конецъ моего пребыванія въ полку завелись и шулерскія штуки: два офицера обирали преимущественно боатыхъ юнкеровъ и новичковъ, употребляя не совсемъ чистыя средства, — но это продолжалось недолго. Жизнь, вообще,

— 15 —

была убійственно скучная, какъ и вездѣ въ поселеніяхъ: каж-
дый день одно и тоже. Меня всегда ужасала мысль, что можно
было въ одной и той же деревнѣ состарѣться и обзавестись
многочисленнымъ семействомъ, если бы человѣкъ захотѣлъ
испытать узы Гименея. Я зналъ офицеровъ, которые роди-
лись въ полку, тутъ же получали воспитаніе, т. е. выучива-
лись грамотѣ, опредѣлялись и доходили до командованія эска-
дрономъ.

Какъ молодой мальчикъ, я все мечталъ отличиться, бре-
дилъ разными улучшеніями и преобразованіями, считая въ
простотѣ души, что по крайней мѣрѣ въ военной службѣ не
нужно протекцій, а одно добросовѣстное исполненіе обязанно-
сти — приведетъ къ желаемой цѣли. Но не прошло и года,
какъ мнѣ данъ былъ урокъ, показавшій — до какой степени
мечты мои были далеки отъ дѣйствительности. Къ намъ на-
значили новаго бригаднаго командира. Вотъ полученъ при-
казъ, что онъ ѣдетъ осматривать нашъ полкѣ; а это проис-
ходило предъ дивизіоннымъ кампаментомѣ, и всѣ эскадроны
собрались уже въ штабѣ. Въ день пріѣзда генерала я стоялъ
въ караулѣ.

Надобно сказать, что у насъ было заведено издревле —
стоять въ караулѣ, какъ слѣдуетъ, не позволять себѣ ни ма-
лѣйшаго отступленія отъ формы, и не только не раздѣваться
и не ложиться спать, какъ это дѣлалось въ другихъ полкахъ,
но даже не снимать аммуниціи. Одно, что мы допускали —
снять шапку, перчатки и поваляться на диванѣ. Разумѣется,
въ день пріѣзда бригаднаго командира я и этого себѣ не позв-
волилъ, хотя и былъ въ полной парадной формѣ. Все время я
читалъ, кое-что читалъ, безпрестанно выходилъ къ людямъ и
вообще старался, чтобы все у меня было въ порядкѣ. Тогда
же, какъ нарочно, собралось довольно арестантовъ, слѣдова-
тельно требовалась особенная бдительность со стороны кара-
ульнаго офицера. Въ часъ по полуночи, когда уже прошелъ
визитиръ-рундъ, и я думалъ, что меня не потребоватъ, я
снялъ шапку и принялся пить чай для приданія себѣ бодро-
сти. Вдругъ слышу громкое:

— Кто идетъ?

Послѣдовали обычные переговоры, потомъ извѣстный воз-
гласъ:

— Караулъ вонъ!

Черезъ нѣсколько секундъ я стоялъ на своемъ мѣстѣ и
принималъ бригаднаго командира, его адъютанта и нашего

— 16 —

полковника. Генералъ осмотрѣлъ караульню, арестантскую, зашелъ ко мнѣ въ комнату, посидѣлъ на диванѣ и выразилъ свое удовольствіе.

— Прикажите, полковникъ, отдавать въ приказъ благо-
дарность караульный офицеръ за исправность людей и вообще
за порядокъ. Я вамъ очень доволенъ, прибавилъ онъ, обра-
щаясь ко мнѣ: — люблю, если молодой офицеръ карашо одѣтъ
и знаете свой дѣло.

Все это было проговорено тѣмъ нѣмецко-русскимъ выговоромъ, какимъ отличалась большая часть нашихъ генераловъ тогдашняго времени. Я взялся подъ козырекъ и проводилъ моихъ гостей до конца платформы. Нѣсколько стакановъ крѣпкаго чаю, а можетъ быть и занимательная книга совершенно разогнали сонъ мой, такъ что я не вздремнулъ ни минуты и только послѣ утренней зари пролежалъ около получаса на диванѣ. Только что взошло солнце, слышу:

— Караулъ вонъ!

Но когда я выскочилъ на платформу, къ гауинахтѣ под-
ходилъ полковникъ и движеніемъ руки распускалъ караулъ.
Онъ даже не спросилъ у часоваго: котораго года рейтузы, а
обратился прямо ко мнѣ:

— Я къ вамъ съ просьбой.

— Что прикажите, полковникъ?

— Сегодня у насъ конвый строй, а недостаетъ нѣskol-
кихъ офицеровъ: два заболѣли, кое-кто въ отпуску, такъ я
просилъ бы васъ по смѣнѣ съ караула вступить дежурнымъ
по госпиталю, на мѣсто көрнета С***.

— Съ удовольствіемъ.

— Видите ли, С*** изъ вахмистровъ — онъ полезенъ въ конномъ строю. Прямо съ ученья генералъ будетъ осматривать госпиталь, такъ вы проводите его по палатамъ и объясните, если что спроситъ; тѣмъ болѣе, что вы говорите по нѣмецки. Послѣ смотра васъ смѣнитъ юнкеръ, и вы отправитесь отдыхать.

— Я готовъ исполнить ваше приказаніе, но форма на мнѣ
поизмялась, да и перчатки не совсемъ чисты послѣ караула.
Квартира очень далеко и все тамъ заперто.

— Это вздоръ. Такъ, пожалуйста, отправьтесь въ госпи-
таль, а объдать ко мнѣ милости просимъ.

— За честь себѣ поставлю, полковникъ.

Смѣнившись съ караула, я тотчасъ же принялъ дежурство
въ госпиталь отъ унтеръ-офицера, потому что корнетъ С***

— 17 —

ушелъ давно переодѣваться къ ученью, — и, не имѣя ровно никакого дѣла, ходилъ по саду, изъ боязни уснуть въ дежурной комнатѣ. Это уже съ моей стороны было не исполненіе долга, потому что никто не имѣлъ права заставить меня дежурить другіе сутки сряду, а просто — желаніе угодить полковнику, который лично приходилъ просить меня сдѣлать ему подобное одолженіе. Каждый поступилъ бы такъ на моемъѣмѣстѣ. Дѣйствительно, послѣ ученья къ госпиталю подъѣхала коляска, и изъ нея вышли бригадный командиръ, его адъюнантъ и полковникъ. Я ожидалъ у крыльца съ рапортомъ и, взявшись подъ козырекъ, подошелъ къ генералу.

Послѣдній, окинувъ меня быстрымъ взоромъ и, какъ вовдится, не узнавъ во мнѣ вчерашняго караульного офицера, вдругъ нахмурился и сердито взялъ рапортъ.

— Это что значить, г. офицеръ? И это ви такъ смѣлъ являться къ бригадный командиръ, и это развѣ можно быть въ нечистыхъ перчаткахъ?

Я, разумѣется, молчалъ.

— И я вамъ говору!

— Это отъ сабли, ваше сіятельство.

— И ви смѣлъ встрѣчать вашъ начальникъ въ нечистыхъ перчаткахъ! И какой ви офицеръ послѣ этого? и какой вашъ служба послѣ этого, когда нѣтъ атенціи къ начальству! Г. полковникъ! арестовать этого г. корнета на три дня и отдать въ приказъ.

Полковникъ взялся подъ козырекъ.

— И маршъ впередъ! Извольте вести меня! И что ви будетъ за эскадронный командиръ, когда не уважаетъ свой бригадный командиръ, продолжалъ генералъ, возвышая голосъ и входя въ госпиталь: — ви вѣрно привикъ не ставить въ копьика начальство; ви у мене будетъ помнить нечиста перчатка...

Въ госпитальѣ однако же было все въ порядкѣ, то есть отличалось наружною чистотою и опрятностью, чего и требовали не только наши, но и медицинскія власти; а какъ лечили, кормили, объ этомъ въ то время никто не заботился, потому что окружный госпиталь служилъ арендой главному доктору, смотрителю и аптекарю. Пожаловался было одинъ унтеръ-офицеръ изъ инвалидной команды на какія-то притѣсненія, но бригадный командиръ раскричался на него и, замѣтивъ, что нижніе чины имѣютъ право на претензію только при инспекторскихъ смотрахъ, велѣлъ дать ему пятьдесятъ

Лфанасьель-Чужб., Собр. соч. І.

2

— 18 —

розогъ, что и было исполнено, только, вѣроятно по ошибке, съ прибавленіем нуля. Генералъ уѣхалъ, поблагодарив всѣхъ, — за что? конечно, онъ и самъ не зналъ. Проводя гостей, я выразительно посмотрѣлъ на полковника, но онъ потупилъ глаза и отворотился. Черезъ часъ пришелъ юнкеръ смѣнить меня, а вслѣдъ за нимъ явился и полковой адъютантъ потребовать у меня саблю и отъ имени полковника приказалъ отправляться на три дня на гауптвахту. Я разсказалъ, въ чемъ дѣло. Адъютантъ засмѣялся и сказалъ, что можетъ быть по отъѣздѣ генерала меня уволять изъ-подъ ареста. Послѣ обѣда, на который утромъ я былъ приглашенъ, но, разумѣется, которымъ не могъ воспользоваться, — генералъ уѣхалъ, а мнѣ не прислали саблю. На другой день, во время развода, я стоялъ на платформѣ. Полковникъ подошелъ близко. Я наполнилъ ему о непріятной развязкѣ моего дежурства.

— Что же дѣлать? отвѣчалъ онъ: — бригадный командиръ...

— Но вѣдь я дежурилъ незаконно, это была только вѣжливость съ моей стороны.

— Воля начальства...

— Да развѣ же можно такъ дѣлать?

— Вы, кажется, начинаете разсуждать! Извольте отправляться къ своему мѣсту. Это вамъ зачтется впередъ за какой нибудь проступокъ.

Я покраснѣлъ и не отвѣчалъ ни слова. На первомъ же ученьи полковникъ придрался ко мнѣ и, наговоривъ множество грозныхъ, но вѣжливыхъ фразъ, сдѣлалъ за меня выборъ эскадронному командиру, что мнѣ было гораздо непріятѣе ареста. Дня черезъ три случилось еще одно маленькое столкновеніе съ полковникомъ въ дѣлѣ, не относившемся до службы, на полѣ, которое свободно для всѣхъ, и которое одно только не разбираетъ ни чиновъ, ни званій. Съ моей стороны не было особеннаго желанія стать ему на дорогѣ, а просто я и самъ не знаю, какъ случилось столкновеніе: даже, помнится мнѣ, причина этого столкновенія какъ-то сама зашла на мою квартиру. На слѣдующемъ же »пѣшемъ по конному« полковникъ распекъ меня и посадилъ на гауптвахту.

Въ это время въ войскахъ нашего корпуса появилась глазналая эпидемія, названіе которой въ офиціальной перепискѣ дано было грануляцией. Въ нашемъ полку тоже оказалось нѣсколько больныхъ этой болѣзнью, и число ихъ возрастало ежедневно отъ пыли, незабѣжной при кавалерійскихъ ученьяхъ. Полковникъ получилъ предписаніе тотчасъ же отдѣлить всѣхъ

— 19 —

выздоравливающихъ глазныхъ и тѣхъ, у кого начала обнару-
живаться эпидемія и, уволивъ ихъ отъ ученій, помѣстить гдѣ
нибудь при рѣкѣ, на возвышенной мѣстности и, если можно,
вблизи лѣса. Командѣ этой назначить офицера, на котораго
возложить присмотръ за нижними чинами, чтобъ они посто-
янно были на свѣжемъ воздухѣ. купались два раза въ день
и промывали глаза чистою рѣчною водою. Полковнику тот-
часъ же явилась мысль поручить мнѣ эту команду: во-пер-
выхъ, представлялся случай удалить меня изъ штаба полка, во
вторыхъ, подвергнуть ссылкѣ въ уединенную лѣсную дерев-
еньку, гдѣ по неволѣ я долженъ былъ жить въ одиночествѣ,
тѣмъ болѣе, что полкѣ выступалъ въ корпусный кампаментѣ,
а это хоть и трудное, но самое веселое время. Я ничего не
зналъ и сидѣлъ на гауптвахтѣ, какъ подали мнѣ предписаніе.
Сначала я разсердился при мысли остаться отъ полка, не быть
на корпусномъ ученьи, не посѣтить нѣсколькихъ баловъ на-
шего военнаго города, и не навѣстить пріятелей въ прочихъ
полкахъ и батареяхъ. Но какъ вспомнилъ, что обстоятельства
мои круты, денегъ почти не имѣлось, даже безпокоили кое-
какіе должны, я мигомъ примирился съ своею участью. При-
томъ же я всегда любилъ природу, библіотека у насъ хоть
плохая, но я надѣлся запастись книгами, ружье у меня было,
водились и удочки — чего же больше? Я даже потомъ порадо-
вался, что избавлюсь отъ тяжелыхъ ученій, множества распе-
канцій; а надобно сказать, что я не имѣлъ тогда верховой ло-
шади, слѣдовательно надобно было кланяться, чтобы не всу-
чили какогонибудь одра или, какъ у насъ говорилось, звѣз-
дочета. Черезъ два дня меня позвали къ полковнику. Онъ былъ
сердитъ и нахмуренъ. Видно было, что у него кипѣла противъ
меня досада, которую ему было стыдно прямо высказать. Я
тоже молча ожидалъ.

— Возьмите свою саблю.

Я исполнилъ приказаніе.

— Вы примете глазныхъ больныхъ и отправитесь съ ними въ деревню К*. Подробную инструкцію получите вечеромъ, а завтра съ разсвѣтомъ въ походъ. Да извольте, сударь, смотрѣть, чтобы люди не рвали одежды: я велѣлъ имъ выдать старенькую на случай смотровъ, которую и беречь подъ замкомъ, — а эти бестіи пускай ходятъ въ чемъ хотятъ: вѣдь у каждого анаемы есть чтонибудь собственное. Порите ихъ безъ церемоніи, въ особенности кантонистовъ. Провіантъ будетъ отключенъ, на приварокъ получите деньги; только смо-

2*

— 20 —

трите, расходуйте осторожно: вѣдь вы отвѣчаете за каждую
копьку.

— Больше ничего не прикажете?

— Прикажу-съ, если вамъ угодно, прикажу-съ. Стыдно
молодому офицеру дѣлать такія вещи, какъ вы дѣлаете, су-
дарь.

— Я васъ не понимаю, полковникъ.

— Нѣтъ, вы очень хорошо понимаете.

— Я твердо убѣжденъ, полковникъ, что не сдѣлалъ ни
одного предосудительнаго поступка, и поведеніе мое извѣстно
товарищамъ.

— Мы объ этомъ поговоримъ послѣ. А когда у васъ будетъ
верховая лошадь?

— Какъ только соберусь...

— Вы никогда не соберитесь! Какія есть денежки, упо-
требляете на подарки...

— Я знаю, куда вы мѣтите, полковникъ, и не считаю
нужнымъ оправдываться. Что же касается лошади, я не могу
иначе пріобрѣсть ее, какъ съ разسرчкою и то изъ жалованья.

— Я могу вамъ дать изъ своихъ.

— Если не найду у товарищей въ долгъ, буду просить
васъ.

— У меня есть славный меринъ изъ шестаго эскадрона
подъ вашъ ростъ. Но объ этомъ рѣчь впереди. Извольте же
наблюдать за больными. Я по временамъ буду пріѣзжать по-
смотрѣть вашу команду.

Полковникъ поклонился. Я вышелъ.

На другой день, на зарѣ, мнѣ принесли инструкцію, пять
рублей серебромъ на продовольствіе восьмидесяти больныхъ и
расходную шнуровую тетрадку. Вечеромъ, того же дня, я вступ-
илъ въ маленькую живописную деревушку надъ Донцомъ, на
скатѣ значительной возвышенности. Вахмистръ у меня былъ
умный и чрезвычайно добрый старикъ, шевронистъ, который
тотчасъ же занялся устройствомъ нашего маленькаго хозяйства.

Въ нѣсколькихъ хатахъ мы размѣстили свою команду, и
какъ это былъ іюль мѣсяцъ, то даже не обременили хозяевъ,
очень обѣдныхъ людей. Но невозможность продовольствія обна-
ружилась съ перваго же дня, потому что пяти рублей хватало
развѣ на одну только соль, а жители не были въ состояніи
кормить подобной команды. Такимъ образомъ мы пробѣдство-
вали около недѣли. Я послалъ рапортъ о высылкѣ денегъ. Мнѣ
прислали три рубля и строжайшее предписаніе — быть береж-

— 21 —

ливѣе. Въ это время у меня собственныхъ денегъ уже не было, да и запасы чаю, сахару и табаку приходили въ истощеніе, потому что въ одиночествѣ какъ-то все это переводилось очень быстро. Надобно было сдѣлать заемъ у вахмистра пять рублей для продовольствія команды. Наконецъ, у меня осталось запасовъ всего на одинъ день. Я началъ серьезно подумывать о своемъ положеніи. Въ одну изъ такихъ грустныхъ минутъ я пошелъ бродить съ ружьемъ далеко отъ своей квартиры въ придонецкіе лѣса. Давно наступилъ августъ. Дичи было множество. Я застрѣлилъ утку и пару дикихъ голубей, что меня немного прюободрило. Присѣвъ отдохнуть подъ разведистымъ дубомъ и втягивая дымъ, началъ я безъ цѣли смотрѣть на пышныя деревья, спускавшіяся къ Донцу и шумѣвшія своими вершинами. Все располагало къ поэзіи; и надобно же было, чтобы средь поэтической тишины мнѣ блеснула самая практическая мысль, которую едва созналъ я, какъ уже меня бросило въ жаръ отъ удовольствія. Всѣ дубы вокругъ меня были буквально усѣяны желудями, которые на иномъ деревѣ сидѣли густо, словно кисти винограда. Конечно, васъ удивить, чему же я радовался при подобномъ открытіи, но прочтя мой разсказъ далѣе, вы перестанете удивляться.

Отправившись самымъ скорымъ шагомъ домой, я тотчасъ же послалъ за вахмистромъ. Видно было, что почтеннаго Максима Петровича разбудили послѣ самаго сладкаго сна; однако же онъ явился въ безукоризненной формѣ и проговорилъ своимъ мягкимъ голосомъ:

— Здравія желаю, ваше бродіе!

— Здравствуй, Максимъ Петровичъ! Собери мнѣ человѣкъ 20 кантонистовъ постарше и молодыхъ солдатъ.

— Слушаю-съ.

— Да нельзя ли достать мѣшковъ десятокъ?

— Можно. А осмѣлюсь спросить...

— Узнаешь послѣ.

— Извините, ваше бродіе.

— Да вели съ вечера приготовить подводу въ городъ.

— Будетъ готово. А я хотѣлъ доложить вашему бродію, что какъ мы сами стали хлѣбъ печь, такъ ужъ есть маненько припеку — можно бы свезти въ городъ, какъ я и прежде докладывалъ.

— Ну, слава Богу, теперь хоть немного подкормимъ людей. Пожалуйста же, поживѣе.

Вахмистръ ушелъ снаряжать команду, а я со всѣмъ жа-

— 22 —

ромъ молодости предался осуществленію своей мысли и рѣшился идти на цѣлый день въ лѣсъ, приказавъ взять съ собой самоваръ, каструльку и разныя принадлежности. Люди собрались живо. Надобно сказать, что подчиненные полюбили меня какъ-то очень скоро. Я не успѣлъ еще для нихъ ничего сдѣлать, они даже голодали; но слыша отъ меня постоянно ласковое слово, иногда шутку, видя доступность, они сразу поняли, что со мной легко было ужиться, стоило только не буянить, не обижать хозяевъ, слушаться вахмистра, — и только. Все время у нихъ было свободно, и за исключеніемъ купанья, они отъ зари до зари могли ничего не дѣлать. Сначала вышли было недоразумѣнія съ хозяевами, по случаю дурнаго корма; но я объявилъ своимъ, что хозяева бѣдны, мука и крупа у насъ есть, слѣдовательно съ голоду не умремъ, а со временемъ объщалъ нелременно улучшить ихъ положеніе. Я еще былъ неопытенъ, но вахмистръ объявилъ мнѣ, что отъ припека можно будетъ выручать необходимые припасы. Вообще команда моя вела себя отличнымъ образомъ.

Когда я вышелъ изъ квартиры, двадцать молодыхъ ребят весело гаркнули мнѣ свое обычное привѣтствіе, и я повелѣ ихъ въ знакомый лѣсъ, не объявляя причины экспедиціи. Но до меня долетали разныя предположенія: »не идемъ ли мы грушъ трясти, или бакшу собирать« и т. п. Какое же было ихъ удивленіе, когда, прия на извѣстное мѣсто къ дубамъ, я распорядился, чтобы поставили мнѣ самоваръ и вызвалъ пять человѣкъ охотниковъ лѣзть на деревья и трясти жолуди, а остальнымъ собирать этотъ плодъ въ мѣшки, принесенные съ собою. Не успѣлъ я приготовить себѣ чай, какъ половина дѣла была сдѣлана; черезъ часъ мы имѣли десять мѣшковъ жолудей; а люди пустились, кто собирать грибы и ягоды, кто въ ближайшемъ озерѣ таскать руками раковъ. Осталось порѣшить доставку жолудей въ деревню, о чемъ я не подумалъ прежде; но одинъ молоденькій кантонистъ видѣлъ недалеко своего хозяина, который съ порожнимъ возомъ проѣхалъ доймой, и уговорилъ его взять нашу добычу. И вотъ жолуди наши подъ прикрытіемъ нѣсколькихъ человѣкъ отправились въ деревню. Къ закату солнца и мы возвратились. Вахмистръ и артельщикъ ожидали меня у воротъ хаты, и я тотчасъ же приступилъ съ ними къ совѣщанію. Припекъ, т. е. мука, остававшаяся намъ въ экономіи, въ количествѣ нѣсколькихъ пудовъ, былъ нашей единственной надеждой. Но когда я сообщилъ моимъ совѣтникамъ, что хочу сдѣлать попытку про-

— 23 —

дать на рынкѣ жолуди, которые составляютъ самую лучшую пищу для свиней, откармливаемыхъ на убой, — вахмистръ и артельщикъ разинули рты отъ удивленія. Они, впрочемъ, тотчасъ же рѣшили, что въ случаѣ продажи жолудей — деньги по всѣмъ правамъ должны принадлежать моему благородію. Но я, откровенно сознавшись въ плохихъ обстоятельствахъ, сказалъ, что считаю себя только участникомъ въ этой выручкѣ и буду брать лишь необходимое на свое собственное продовольствіе, а остальное должно поступать на улучшеніе пищи команды. И въ доказательство этого я приказалъ артельщику, въ случаѣ продажи жолудей, купить мнѣ на этотъ разъ фунтъ табаку, въ которомъ уже чувствовался совершенный недостатокъ.

На другой день часамъ къ одиннадцати артельщикъ мой возвратился изъ города и, съ сіяющимъ отъ удовольствія ліцомъ, вручилъ мнѣ фунтъ Жукова (его тогда всѣ курили), объявивъ, что сверхъ ожиданія, онъ тотчасъ же продалъ мѣшокъ жолудей по полтинѣ ассигнаціями и что каждый базаръ въ покупщикахъ не будетъ недостатка. За муку выручено было около 6 рублей, за жолуди 5, — итого, за вычетомъ 2, употребленныхъ для меня, оставалось 9 въ пользу команды. Артельщикъ, по своему усмотрѣнію, купилъ соли, луку, постнаго масла и необходимыхъ овощей, и за всѣмъ этимъ отдалъ мнѣ на сохраненіе, какъ теперь помню, два рубля восемь гривенъ ассигнаціями. Однимъ словомъ, въ теченіе недѣли, которую мы провели въ лѣсахъ, выручено было за жолуди съ прибавкою припека около тридцати рублей ассигнаціями. У насъ, за неимѣніемъ котловъ, появились собственные горшки и чугуны, людямъ варились ежедневно борщъ съ рыбою или мясомъ и густая каша; солдатамъ можно было отпускать къ обѣду чарку водки. Люди быстро поправились, вели себя необыкновенно хорошо и неохотно шли на выписку. Между тѣмъ больные безпрерывно прибывали, такъ-что у меня состояло ихъ болѣе ста человѣкъ, въ числѣ которыхъ иногда попадались заболѣвшіе вторично. Однажды вахмистръ доложилъ мнѣ по секрету, что иные изъ нихъ, выписавшись въ полкѣ и находя, что съ нами гораздо лучше, натирали себѣ рукавомъ шинели глаза, лишь бы только попасть въ отдѣленіе... Въ жолудяхъ недостатка не имѣлось, но мы должны были уже дать углубляться въ лѣсъ и издерживаться на подвозъ ихъ до деревни. Люди однакоже, во избѣжаніе расхода, переносили жолуди на плечахъ. И точно, что значило взять лишнихъ

— 24 —

двадцать солдатъ, которые охотно, кто сколько могъ, носили
драгоцѣнный продуктъ, зная, что это дѣлалось для ихъ же
пользы. Ко мнѣ даже не разъ являлась депутація, чтобъ я
бралъ себѣ всю выручку за жолуди и что одного припека до-
статочно для продовольствія команды. Но я не измѣнялъ своей
системѣ и покупалъ себѣ только чай, сахаръ, табакъ и свѣчи,
и то, правду сказать, собственно потому, что жилъ безъ ко-
пѣйки. Совѣсть моя была покойна, ибо и я работалъ — не
тѣмъ, такъ другимъ способомъ. Всегда было людно у нашей
импровизированной кухни, вырытой въ полугорѣ, подъ тѣнью
деревьевъ. Въ жирномъ борщѣ клокотали куски говядины,
баранины, рыбы; просаяная каша, зарумянившись, испускала
какой-то манящій запахъ; тутъ же въ большихъ чугунахъ му-
чились несчастные раки, и когда большая часть ихъ прини-
мала уже красный цвѣтъ, нѣкоторыя клешни высовывались
еще наверхъ, доказывая, что жизнь еще не угасла. Это, мо-
жетъ быть, и жестоко, по крайней мѣрѣ нѣтъ другаго спо-
соба для приготовленія раковъ. Иной разъ лежали цѣлые ко-
стры золотистой кукурузы и всегда большое количество дынь
и арбузовъ, которые въ томъ году былъ значительный уро-
жай и, слѣдовательно, непомѣрная дешевизна.

Однажды подъ вечеръ неожиданно посѣтилъ меня полков-
никъ и тотчасъ же приказалъ трубачу заиграть сборъ. Ни-
кто этого не ожидалъ, и люди мои были въ разбродѣ — кто
на ловлѣ раковъ, кто въ ближнемъ лѣсу: по этому случаю они
собирались медленно. Полковникъ сердился; а когда онъ уви-
дѣлъ поистертые рейтузы и дырявые сапоги, то изъ команд-
дирскахъ устъ его излетѣло много проклятій и разныхъ непе-
чатныхъ выраженій. Я спѣшилъ однако же успокоить его, что
люди носили собственную одежду.

-- А какія у нихъ морды жирныя! сказалъ онъ. — По-
смотрите на этого ракалій! О, я доберусь до нихъ!

Не дождавшись нѣсколькихъ человѣкъ, за которыхъ я по-
ручился въ исправности (сказавъ, что послалъ ихъ ловить
раковъ), полковникъ сдѣлалъ смотръ командѣ и остался до-
воленъ.

Долгъ вѣжливости и гостепріимства заставилъ меня пред-
ложить полковнику стаканъ чаю. Онъ согласился, я думаю,
больше оттого, что лошади его были всѣ въ мылѣ. Я велѣлъ
приготовить чай на дворѣ, и мы помѣстились на единствен-
ной хозяйской скамейкѣ, составлявшей всю мою подвижную
мебель. Какъ человѣкъ, не упускавшій изъ виду денежныхъ

— 25 —

разсчетовъ, полковникъ очень хорошо зналъ, какъ давно я не требовалъ уже денегъ, и потому догадался, что въ этомъ молчаніи припекъ игралъ важную роль. Но ему хотелось удостовѣриться, въ какой мѣрѣ я пользовался лично благоразумной экономіей. Похваливъ мой чай и закуривъ трубку, полковникъ кликнулъ вахмистра. Максимъ Петровичъ явился въ новенькой курткѣ съ блестящими галунами.

— Котораго года куртка и рейтузы?

— Собственныя, ваше-скобродіе.

— Ну да, вы бестіи, шевронисты, пропасть получаете денегъ. Исправенъ ли у тебя амуничникъ?

— Съ тѣхъ поръ, какъ пришли, ни разу не надѣвали казеннаго, ваше скобродіе.

— То-то. Смотри у меня! Хороша ли мука?

— Доставляютъ хорошую. Разъ была неисправность, такъ ихъ бродіе забраковали и потребовали другой изъ комитета.

— Хозяева хорошо продовольствуютъ?

— Мы кормимся отъ артели, ваше скобродіе.

— Какъ отъ артели? Гдѣ же вы взяли котловъ, а главное — денегъ?

— Это было распоряженіе ихъ бродія.

— А! ну, ступай, да смотри въ оба.

— Счастливо оставаться, ваше скобродіе.

— Какъ же это вы устроили артель? спросилъ полковникъ по уходу вахмистра.

— Кое-какими средствами, полковникъ.

— И варите людямъ кашицу?

— Нѣтъ мы варимъ борщъ съ говядиной, густую кашу, раковъ, кукурузу, а людямъ постарше даемъ винную порцію.

— Что-о-о?

Я повторилъ.

— Вы шутите.

— Не смѣлъ бы шутить съ полковымъ командиромъ, гдѣ дѣло касается службы.

— Такъ вѣрно людямъ не весь хлѣбъ отпускаете?.. Это, впрочемъ, ничего.

— Напротивъ, хлѣба сколько угодно. Кромѣ припека, я нашелъ еще одно средство, полковникъ.

— Какое же?

Разсказавъ коротко жолудиную экспедицію, я не скрылъ, что и самъ пользуюсь отъ выручки, насколько нужно для моего личнаго продовольствія.

— 26 —

Полковник засмѣялся.

— Продают жолуди! Ха-ха-ха! Да это капитальная мысль! Вы золотой человѣкъ, вы просто — министр финансовъ... Жолуди! ха-ха-ха!

— Надобно же было что нибудь выдумывать, когда жители бѣдны, а денег нѣтъ.

— Значитъ, эти ракаліи ѣдятъ лучше нашихъ. Смотрите, вы перебалуете мнѣ людей. Ха-ха-ха! Жолуди!

— Люди ведутъ себя绝лично.

— И васъ не надуваютъ вахмистръ и артельщикъ?

— Не думаю. Можетъ быть артельщикъ и попользовается какой-нибудь гривной, но, во-первыхъ, нельзя его усчитать, во-вторыхъ, онъ вѣдь и трудится.

— И у васъ много денегъ?

— Въ настоящее время имѣемъ рублей двадцать пять, да надѣемся въ будущій базаръ получить кое-что.

— Ей-богу, батенька, министръ. Продовольствовать сто человѣкъ жолудями — ха-ха-ха! Да откуда же вамъ пришла эта мысль?

— Я уже вамъ говорилъ.

— Благодарю васъ. Разрѣшаю и впередъ, только посовѣтую не слишкомъ баловать этихъ бестій, пороть ихъ хорошенько и сберегать копѣйку на черный день. Вся это эконоомія принадлежитъ вамъ по праву.

— Моя вся цѣль продовольствовать людей, полковникъ, и я очень радъ, что могу это дѣлать собственными средствами.

— И средствами благоразумными. Я очень вами довольѣнъ, корнетъ.

Напившись чаю, полковникъ уѣхалъ, но, садясь на дрожки, смѣялся и повторялъ: жолуди! министръ финансовъ!

Скоро, однако же, наши жолуди стали истощаться: въ ближайшемъ казенномъ лѣсу мы отрясли всѣ дубы, а въ помѣщичьемъ встрѣтили сопротивленіе, и хоть нанимали деревья у лѣсничихъ, однако, источникъ изсякалъ мало-по-малу. Зато припекъ у насъ былъ большой, такъ что люди не видѣли уменьшенія пищи; я получилъ немного причитавшагося жалованья и не бралъ ни копѣйки изъ артели, да и команда нашала убывать по случаю прекращенія болѣзни. Въ сентябрѣ у меня оставалось около пятидесятіи человѣкъ.

Два мѣсяца мелькнули, какъ одинъ день, и я, окруженный книгами, природой — не зналъ, что такое скука. Одинъ только эпизодъ рѣзко выдѣлялся изъ этой пустынной жизни,

— 27 —

но и тотъ интересенъ собственно для меня, какъ происшес-
ствіе, относящееся лично къ моей особѣ. Въ числѣ писемъ и
журналовъ мнѣ принесли, однажды, пригласительный билетъ
на свадьбу къ однимъ знакомымъ. Кумиръ нашей молодежи —
хорошенькая сосѣдка выходила за пожилаго помѣщика —ской
губерніи. Два мѣсяца я уже не только не видѣлъ общества,
но не говорилъ съ образованными людьми, и мнѣ очень хотѣ-
лось побывать на блестящемъ балѣ. Можетъ быть меня влекло
и еще какое-нибудь чувство; но этотъ праздникъ рисовался
мнѣ въ необыкновенно поэтическомъ свѣтѣ... Но какъ попасть
на свадьбу? Собственныхъ лошадей у меня никогда не было,
нанять поселянскихъ не представлялось возможности, потому
что въ деревнѣ не было и дрянной клячи; оставалось одно
средство: взять воловъ до штаба, а тамъ достать обыватель-
скихъ. Но время подходило къ свадьбѣ, а въ объѣздѣ счита-
лось болѣе тридцати верстъ. И вотъ на другой день у меня
уже созрѣлъ планъ — совершить самое живописное путешеств-
іе. Отъ моей деревеньки къ знакомымъ было не болѣе тринад-
цати верстъ по прямому направленію, и я рѣшился ихъ пройти
пѣшкомъ. Конечно, я рисковалъ отлучиться безъ просу на
сутки отъ своей команды; но развѣ корнеты задумываются
когда въ подобныхъ случаяхъ? Шансы же у меня были выйдти
изъ неловкаго пѣшаго путешествія: передъ самой деревней
надо было переплѣть Донецъ въ лодкѣ, — слѣдовательно, я
могъ сказать, что прибылъ по рѣкѣ изъ штаба. И вотъ, по-
ручивъ свою парадную форму кантонисту Правденку и при-
казавъ вахмистру наблюдать за порядкомъ, я, послѣ сытнаго
обѣда, съ ружьемъ въ рукахъ, пошелъ чрезъ живописную
лѣсную гору. Августовскій день великолѣпно освѣщалъ панэ-
раму придонецкихъ береговъ. Въ воздухѣ чувствовалась какая-
то прохлада. По небу носилась паутина и тучи скворцовъ
перелѣтали съ мѣста на мѣсто. Сжатыя поля гречихи крас-
нѣли вправо и, примыкая къ лѣсу, рѣзко бросались въ глаза
на чертѣ соединенія съ зеленью. Вереницы журавлей гдѣ то
высоко издавали отрывистые звуки. На меня нашло то не-
уловимое одушевленіе, которое каждому дается въ молодости...
Я не помню, какъ шелъ впередъ, уносясь мечтами въ буду-
щее, которое и для меня блестѣло всѣми цвѣтами радуги...
Мы прибыли къ Донцу и насилу достали въ хуторкѣ лодку
за полтинникъ, съ тѣмъ, чтобы переѣхать на ней и обратно.
На другомъ берегу уже стемнѣло. Когда я подходилъ къ зна-
комому саду, — по дорогѣ проѣхало нѣсколько экипажей, ко-

— 28 —

торые видимо спѣшили. Отправившись въ знакомый флигель, я переодѣлся и пошелъ въ домъ, гдѣ засталъ уже много годей и товарищей. По обыкновенію меня приняли съ большимъ радушіемъ, но всѣ домашніе были заняты. Невѣста одѣвалась къ вѣнцу. Вскорѣ появилась и она. Красивое лицо ея было необыкновенно серьезно, и хотя она улыбалась, раскланивалась съ нами, однако, я убѣжденъ, что она привѣтствовала массу, не распознавъ никого, потому что выразительные черные глаза ея были подернуты слезою. Вскорѣ произошла сцена благословенія, при которой всѣ близкие были растроганы, многіе изъ постороннихъ сыграли роль растроганныхъ, и ве-реница отправилась къ великолѣпно освѣщенной церкви. Я выбралъ себѣ мѣсто подальше, но на возвышеніи у клироса, такъ что мнѣ превосходно было видно все во время обряда. Подтянувшійся женихъ, словно помолодѣвъ нѣсколькими годами, гордо озирался вокругъ, какъ бы показывая на молодость и красоту своей будущей супруги. Невѣста въ живописномъ нарядѣ потупила блестящіе глазки, и. на лицѣ ея, постоянно блѣдномъ, какъ будто немного изнуренномъ, по временамъ появлялись вспышки румянца. Богъ ее знаетъ, что она дума-ла; но замѣтно было, что какъ ни геройски держала она себя, а вѣроятно при взглядѣ на жениха, приближавшагося къ старости, не могла она не подумать, что съ ея умомъ и кра-сотою не трудно было ей стать подъ вѣнцомъ съ человѣкомъ и моложе и красивѣе, который говорилъ бы ея сердцу. Изъ числа многихъ ея поклонниковъ въ сосѣднихъ полкахъ — я не знаю, на кого можно бы указать, кто пользовался бы особен-нымъ ея расположеніемъ; она любила немножко пококетничать, что впрочемъ шло къ ней; но выбрать пожилаго, можетъ быть и достойнаго, господина и выбрать, конечно, подъ вліяніемъ родныхъ — признаюсь, не считалъ ее способною. И странно! когда окончился обрядъ, когда поздравили молодыхъ и вскорѣ въ большой залѣ раздались шумные поздравительные тосты, я прочелъ на лицѣ новобрачной такъ много противоположныхъ чувствъ, что мнѣ стало жаль живую и остроумную дѣвушку. Она была очень ловка и любила поспорить, но спорила такъ мило и обладала такой неотразимой способностью быстрыхъ отвѣтовъ, подчасъ насмѣшливыхъ, что весело было съ нею поболтать. Нѣсколько времени тому назадъ, я помню, мы гу-ляли съ ней въ саду и какъ-то разговорились о замужествѣ. Разыгрывая роль равнодушной ко всѣмъ обожателямъ, она ска-зала мнѣ, что если рѣшится когда нибудь выйдти замужъ, то

— 29 —

избранный ея долженъ быть совершенствомъ во всѣхъ отно-
шеніяхъ. Я посмѣялся надъ нею и мы почти поссорились. Те-
перь же на ея свадьбѣ мнѣ уже было какъ-то неловко подхо-
дить къ ней, изъ боязни напомнить нашъ давнишній разго-
воръ. Новобрачный, котораго я зналъ за добраго человѣка,
едва полуобразованнаго, безъ претензій, — показался мнѣ со-
вершенно въ другомъ свѣтѣ. Овладѣвъ хорошенькой, молодой
дѣвушкой, которая кружила головы многимъ поклонникамъ,
онъ словно переродился: сыпалъ довольно тупыя остроты, хо-
дилъ съ особой припрыжкой, взбивалъ волосы, крутилъ усы
и поминутно подходилъ къ женѣ цѣловаться.

Окна въ залѣ были растворены; сквозь нихъ блистало небо,
усѣянное звѣздами, и мы въ числѣ нѣ сколькихъ человѣкъ по-
мѣстились у одного окошка потолковать о предстоявшемъ балѣ.
Слышу — меня назвали по имени. Оглядываюсь: новобрачная
въ своемъ ослѣпительномъ подвѣнечномъ нарядѣ съ воздуш-
нымъ покрываломъ остановилась недалеко.

— Вы забыли насъ, Караминскій, сказала она съ улыб-
кой: — говорятъ, сдѣлались совершеннымъ пустынникомъ.

— Не могъ выбрать времени, а пустынникомъ сталъ дѣй-
ствительно, только поневолѣ.

— Вы однакожь очень грустны, — я слышала, вамъ измѣ-
нили, — но утѣшьтесь.

— Я давно утѣшился.

— Отчего вы въ самомъ дѣлѣ не пріѣзжали? Видите, въ такое короткое время — сколько перемѣнъ... А помните наши прогулки верхомъ по стени? Вѣдь мы оба любили помечтать. Пріѣзжайте въ — скую губернію.

Въ это время мужъ подошелъ къ ней и занялся цѣло-
ваньемъ, какъ будто безъ свидѣтелей. Мнѣ даже стало не-
пріятно.

Вечеръ прошелъ очень шумно и весело. Я, подобно всѣмъ
молодымъ людямъ, увлекся и протанцовалъ до разсвѣта. По-
слѣ ужина всѣ разошлись по своимъ комнатамъ, приготовля-
ясь на завтра начать танцы съ утра. по деревенскому обык-
новенію. Во флигелѣ офицеры ложились въ повалку, другие
суетились разъѣзжаться по полкамъ. Отыскавъ Правденка, я
переодѣлся, вышелъ втихомолку черезъ садъ къ Донцу, оты-
скалъ лодку, переправился и побрелъ пѣшкомъ въ свою уеди-
ненную деревеньку. Тотъ же яркій августовскій день освѣ-
щалъ мой обратный путь съ тою же обстановкой; но у меня
уже впереди какъ-то не было радужнаго простора будущности...

— 30 —

Я не знаю, зачёмъ меня преследовалъ образъ новобрачной въ поэтическомъ нарядѣ, съ этой притворной веселостью на лицѣ, съ этимъ рѣзвымъ хохотомъ, но въ глазахъ ея читалъ я, что все это неправда, что и вышла замужъ она по настоящимъ совѣтамъ родныхъ, что для этого немолодаго и неразвитаго мужа не могло быть у ней завѣтнаго уголка въ сердцѣ... Я довольно скоро возвратился домой. Цѣлый день мнѣ все представлялись и ярко освѣщенный храмъ, и блестящій балъ, и рой молодыхъ, хорошенькихъ дѣвушекъ; но среди всего этого сіяли черные глаза, въ которыхъ такъ ясно виднѣлось сознанное и заглушаемое раскаяніе... На другой день я началъ каскую-то повѣсть, на третій написалъ стихи, а потомъ уже бродилъ съ ружьемъ по лѣсу, словно все сбывшееся представлялось сновидѣніемъ.

Въ половинѣ сентября получилъ я приказъ выступить съ командой въ штабъ и явиться въ полковую канцелярію. Я давно ожидалъ этого и, казалось, равнодушно началъ дѣлать приготовленія. Вахмистру отдано было приказаніе выступить съ разсвѣтомъ, а самъ я пошелъ посѣтить свои любимыя мѣста надъ Донцомъ, въ особенности къ лужайкѣ, противъ старинной ветхой часовни. Но когда возвратясь съ прогулки, вожшелъ я послѣдній разъ въ свою бѣдную хату и подумалъ, что мнѣ придется распрощаться навсегда съ этимъ убогимъ, но спокойнымъ пріютомъ, когда мой Правденко, укладывая вещи, началъ тихо плакать, меня ущемило за сердце. Я ни слова не сказалъ кантонисту, потому что не хотѣлъ застать его врасплохъ и далъ время ему оправиться.

— Можетъ быть, Правденко, ты желаешь чего нибудь.

Онъ отворотился.

— Я ничего не желаю, всѣмъ доволенъ, покорно благодарю.

— Ну, брать, и тебя спасибо.

Кантонистъ не могъ удержать слезъ.

— О чемъ же ты плачешь? спросилъ я нетвердымъ головомъ.

— Помилуйте, в. б—іе! Два мѣсяца жилъ здѣсь, какъ въ раю,— а завтра что?... Конечно, служить надо, да у насъ эскадронный командиръ... Здѣсь сытъ, не слышишь грубаго слова, не то, что брани... а тамъ не такъ посмотрѣлъ, ошьбся въ чемъ нибудь — розги... Да какъ еще сѣкутъ...

— Самъ знаешь, служба...

— Что и говорить! А вотъ вы такой же офицеръ, и сколько

— 31 —

было разнаго народу, а посмотрите, какъ васъ любили. Да
если бы кто провинился въ командѣ, такъ товарищи приби-
ли бы его до смерти, чтобъ только не огорчить вашего бла-
городія.

Я потихоньку вышелъ на свѣжій воздухъ. Цѣлую ночь я
не могъ сомкнуть глазъ и просидѣлъ до разсвѣта... Раздались
перекаты трубы. Ко мнѣ вошли вахмистръ и артельщикъ. Я
окончилъ разсчетъ. Мы подъ конецъ обѣдѣли, и хоть людей
кормили по прежнему, но денегъ въ остаткѣ было не болѣе
рубля серебромъ, который и присужденъ былъ въ награду ар-
тельщику. У богіе жители поднесли намъ хлѣбъ и соль на про-
щанье. Когда выстроилась моя команда и я вышелъ съ цѣлію
произнесть рѣчь, у меня не хватило духу: у всѣхъ на гла-
захъ сверкали слезы, а у нѣкоторыхъ старыхъ служакъ уни-
заны были ими кончики сѣдыхъ усовъ...

— Благодарю, ребята!.. Я... очень... вами доволенъ.

— Рады стараться! вышло какъ-то не полно и отры-
висто.

Я махнулъ рукою, скомандовалъ »маршъ«! Жители поже-
лали счастливаго пути. Какая-то старушка меня перекре-
стила...

Разсказъ этотъ взятъ изъ записокъ, переданныхъ мнѣ од-
нимъ старымъ товарищемъ.

МОНШЕРЫ.

Сколько могъ, я познакомилъ читателей съ прежней эпохой
въ предыдущихъ очеркахъ, а потому, хотя повѣсть моя проис-
ходитъ въ тридцатыхъ годахъ, однако я считаю лишнимъ дѣ-
лать общее обозрѣніе тогдашнихъ нравовъ и обычаевъ. Но я
не могу не обратить вниманія на одинъ военный типъ, про-
нущенный нашими беллетристами, который стушевался не ра-
нѣе крымской кампаніи: это такъ называемые »моншеры«,
существовавшіе въ иныхъ полкахъ по нѣскольку экземпля-
ровъ. Передъ упомянутой войной мнѣ случалось еще видѣть
образчики военного моншера, и хоть этотъ типъ почти уже вы-
родился, однако все еще не терялъ присущей ему своеобраз-
ности и по захолустьямъ дѣлалъ свое дѣло. Когда возникли
въ арміи моншеры — сказать утвердительно не могу, потому
что, судя по всему, они существовали задолго до моего по-
ступленія на службу, но въ концѣ тридцатыхъ годовъ они
достигли полнаго развитія. Моншеръ, если хотите, много по-
ходилъ на провинціального льва: приличія и »тонъ« прежде
всего; но свое львовство, если можно такъ выразиться, мон-
шеръ проявлялъ совершенно въ другой формѣ. Офицеры этой
категоріи отличались въ войскахъ разнаго рода оружія: такъ,
напримѣръ, моншеръ-пѣхотинецъ не походилъ на моншера-
кавалериста, и даже моншеръ кирасирскій разнился отъ улан-
скаго или гусарскаго. Но эти мелочи замѣтны только были
глазу опытнаго наблюдателя, и потому я не стану о нихъ
распространяться. Вообще моншеръ, къ какому бы ни при-
надлежалъ оружію, задавался мыслью »жить для тону« и со-
образно съ этимъ велъ свои дѣла, не обращая уже вниманія
ни на какія распеканціи, даже на аресты, потому что усло-
вія тона весьма часто приходились въ разрѣзъ съ условіями
службы. Первую обязанность моншера составляло щелочьство,

3*

— 36 —

а какъ военный костюмъ не допускаетъ прихоти, то изобрѣ-
тена была такъ называемая бальная форма. Если, напримѣръ,
эполеты носили съ низкой канителью, моншеръ заказывалъ
ихъ въ вершокъ толщиною и съ разными блестками и укра-
шеныями; этишкетъ или эксельбантъ свивался тоже особеннымъ
образомъ; самый покрой платья отходилъ отъ образца; вмѣсто
замшевыхъ перчатокъ употреблялись лайковыя: однимъ сло-
вомъ моншеръ, какъ говорилось тогда, »отъ помпона до шпоръ«
одѣвался по своему усмотрѣнію. Кромѣ того моншеръ обзаво-
дился лорнетомъ, что было строжайше запрещено, волосы при-
чесывалъ согласно съ господствовавшей модой, что преслѣдо-
валось еще хуже лорнетовъ, а главное — манкировалъ служ-
бой и разѣвжалъ куда бы ни вз düşалось. Каждый полкъ
непремѣнно имѣлъ своихъ моншеровъ, и'въ свое время ходили
о нихъ интересные анекдоты, потому что моншеръ невсегда
церемонился, особенно если ему нужно было выкинуть какую-
нибудь штуку »для тону«. Въ категорію эту попадали обык-
новенно люди, получившіе какое-нибудь воспитаніе или, прямѣе
выразиться, болтавшіе хоть немного по французски; самое на-
званіе ихъ произошло отъ того, что они постоянно говорили
товарищамъ »моншеръ« и даже съ этой фразою обращались
къ солдатамъ. Моншеръ, какъ и левъ, не говорившій по фран-
цузски, былъ немыслимъ, и потому онъ непремѣнно воспи-
тывался въ какомъ-нибудь пансіонѣ или дома подъ руковод-
ствомъ гувернера, вслѣдствіе чего принадлежалъ всетаки къ
числу порядочныхъ офицеровъ и очень рѣдко вмѣшивался въ
грубые скандалы, происходившіе отъ картежи, пьянства или
другаго безобразія. Моншеръ по возможности былъ мягкокъ и
деликатенъ, гонялся за соблюденіемъ приличій, и если иной
разъ билъ собственноручно извозчика, лавочника или другую
личность, то потому что въ описываемую эпоху кулачная
расправа считалась принадлежностью каждого дворянина, тѣмъ
болѣе военного офицера. Но вообще моншеръ былъ мягкче вся-
каго другаго товарища и нерѣдко »для тону« прощалъ день-
щика или крѣпостнаго слугу, особенно при свидѣтеляхъ. И
говорить нечего, что каждый моншеръ былъ записной воло-
кита, такъ какъ формировка его начиналась отъ корнетскаго
чина и рѣдко переходила до ротмистерской, пока кинѣли мо-
лодыя силы, и пока честолюбіе и жажда поживы не перера-
ботывали эту пустую, но порой добрую натуру. При тогдаш-
ней обстановкѣ моншеръ былъ счастливъ хоть тѣмъ, что жилъ
единственно »для тону«, имѣлъ какую-нибудь цѣль, положимъ

— 37 —

нелѣпую, но безкорыстную и невредившую товарищамъ во-
обще, а солдату въ особенности. Моншеръ не входилъ ни во
что, очень часто отстаивалъ подчиненныхъ и дарилъ своему
взводу по чаркѣ водки, — правда, единственно »для тону«,
однако ни на комъ не ложился гнетомъ его деспотизмъ, даже,
какъ я сказалъ выше, и на собственной его прислугѣ.

Въ одномъ полку нашей дивизіи былъ моншеръ, поручикъ
Танковъ, котораго всѣ вообще называли monsieur Танковымъ.
Подъ этимъ именемъ онъ былъ извѣстенъ и у солдатъ, и у
высшаго начальства. Титулъ свой пріобрѣлъ онъ еще въ зва-
ніи юнкера. Всегда щегольски одѣтый молоденькій франтикъ,
онъ и въ нижнемъ чинѣ еще обнаруживалъ всѣ признаки
моншерства и потому частенько попадался не въ форменной
одеждѣ. По какому-то случаю прибылъ онъ въ корпусную
квартиру. Начальникъ штаба былъ строгъ въ высшей сте-
пени — и его боялись гораздо больше корпуснаго командира.
Проходя по площади, юнкеръ Танковъ встрѣтилъ начальника
штаба, котораго, впрочемъ, зналъ только по имени, и, вмѣсто
того, чтобъ остановиться во фронтъ, снявъ фуражку за че-
тырнадцать шаговъ, раскленялся съ нимъ, какъ съ обыкно-
веннымъ знакомымъ. Генералъ подозвалъ его.

— Какъ ваша фамилія?

— Monsieur Танковъ.

— Очень пріятно познакомиться. Ступайте же прямо на
гауптвахту и скажите, что васъ прислалъ monsieur З—ий.

Съ тѣхъ поръ за Танковымъ упрочился титулъ monsieur
и сопровождалъ его чрезъ всю служебную карьеру.

Моншеры пользовались расположеніемъ товарищей, во-пер-
выхъ, потому что были добрые малые, во-вторыхъ — для инаго
служили предметомъ подражанія, а въ-третьихъ, самый зако-
ренѣлый служака хоть и считалъ ихъ никуда негодными,
однако усердно смѣялся надъ ихъ продѣлками »для тону«.
Моншеръ былъ не прочь и подраться на дуэли, но предпо-
читалъ дипломатическія соглашенія и развѣ уже рѣшался ру-
биться »до первой крови«, т. е. до первой царапины, а
между тѣмъ любилъ на сторонѣ разсказывать о своихъ по-
двигахъ, рисуясь передъ провинціальными барышнями. Мон-
шеръ всѣми силами добивался одного: чтобы о немъ гово-
рили; заводилъ обширный кругъ знакомства, хорошо танцо-
валъ, судилъ вкривь и вкось о французской литературѣ; за-
писочки, даже къ казначею о присылѣ »въ счетъ жало-
ванья«, писалъ на раздушонныхъ бумажкахъ и величайшимъ

— 38 —

несчастіемъ въ жизни считалъ надѣть грязныя перчатки. Моншеръ всегда и вездѣ радъ былъ увильнуть отъ службы и опредѣлялся въ полкѣ собственно для военного мундира, который даетъ извѣстную долю значенія въ обществѣ. Моншеръ въ караулѣ обыкновенно располагался какъ дома и стоялъ не такъ, какъ прочіе офицеры, что позволяли себѣ разстегнуть форму или заснуть какъ нибудь на неуклюжемъ диванѣ, а велѣлъ стлать себѣ пуховикъ, раздѣвался какъ слѣдуетъ и ложился на покой безъ церемоніи. И многимъ изъ нихъ это сходило съ рукъ, тогда какъ другой исправный офицеръ за бездѣлицу подвергался взысканіямъ. Истинный моншеръ не зналъ ни аза въ глаза въ службѣ, и, если ему доводилось командовать взводомъ, онъ портилъ ученье, ломалъ эскадронъ и потомъ безропотно отправлялся на гауптвахту. Онъ даже тщеславился этимъ и весело разсказывалъ кому-нибудь о своей продѣлкѣ. Однажды въ маѣ во время кампамента я былъ боленъ лихорадкой и лежалъ въ госпиталѣ. Хорошая погода вызвала меня въ садъ, и, блуждая по крайней аллеѣ, я прислушивался къ сигналамъ, раздававшимся на плацу, гдѣ начальникъ штаба смотрѣлъ полкѣ нашъ. Раздался конскій топотъ. Передо мною остановился корнетъ К...

— Что ты? спросилъ я, поздоровавшись.

— Отправлюсь, моншеръ, на гауптвахту.

— За что?

— Цѣлая исторія! Ха-ха-ха! Представь: скомандовали по моему взводу строить полкѣ налѣво.

— То-есть перемѣна фронта?

— Не знаю. Мнѣ вахмистръ подсказалъ, что командовать, но я ошибся, и вслѣдствіе этого полкѣ построился хвостами къ генералу. Ха-ха-ха!

— И распекли?

— Налетѣли, какъ ястребы. На гауптвахту на недѣлю!

— Мнѣ помнится, тебе ни одно ученье не проходило даромъ.

— Послѣ кампамента выпрошусь въ отпускъ, а тамъ или поѣду за ремонтомъ, или пойду въ адъютанты къ генералу Н...

— То-то заживешь!

— Ужъ, конечно, задамъ не такого тону.

Нашъ кавалерійскій моншеръ имѣлъ кое-какія средства, потому что званіе его требовало иногда издержекъ, немыслимыхъ при одномъ жалованьи; но пѣхотные моншеры, какъ люди преимущественно недостаточные, ухитрялись моншер-

— 39 —

ствовать и при весьма ограничённомъ содержаніи. Но въ кан-
кой бы ни былъ моншеръ формѣ, — въ адъюантской ли, пол-
ковой, наконецъ, въ гарнизонной, — онъ оставался вѣренъ
своему призванію и, несмотря ни на какую, даже самую не-
благопріятную обстановку, наслаждался жизнью, разумѣется
по своему, настолько, насколько могъ, покупая эти наслаж-
денія кучею распеканцій, долговременнымъ арестомъ, неочеред-
нымъ карауломъ и т. п. Моншеръ не пропускалъ ни одного
бала не только у сосѣднихъ помѣщиковъ, но и въ другихъ
губерніяхъ, за всѣми хорошенькими ухаживалъ сплошь и ря-
домъ, бывалъ иногда влюбленъ (произнося это слово съ носо-
вымъ н) и во имя этой любви готовъ былъ на всякія глу-
пости, особенно если послѣднія, по его мнѣнію, требовались
для поддержки тону.

Моншерство, какъ я уже говорилъ, не простиралось далѣе
ротмистра, во-первыхъ, потому, что истинный моншеръ рѣдко
дослуживалъ и до этого чина, во-вторыхъ; — съ лѣтами, со-
скучась бить баклуши и не будучи уже въ состояніи скакать
на балахъ, многіе переставали жить для тону и начинали об-
дѣлывать дѣлишки. Моншеры, впрочемъ, не составляли осо-
бой касты, но при встрѣчѣ другъ съ другомъ охотно сближа-
лись и задавали тону всевозможными способами, нерѣдко
переходя безъ церемоніи границу благоразумія.

Кавалерійскій моншеръ вообще любилъ побуянить, осо-
бенно тамъ, гдѣ надѣлся на поддержку товарищей, но буй-
ство его не заходило дальше какой-нибудь исторіи со статскимъ
или пѣхотинцемъ, которые въ то время, не знаю ужъ почему,
пасовали передъ кавалеристами. Мы такъ были увѣрены въ
своемъ превосходствѣ передъ пѣхотой, что сѣ явнымъ высоко-
мѣріемъ смотрѣли на этотъ родъ войска и какъ бы считали
обязанностью дѣлать разныя штуки пѣхотинцамъ. Въ это
время дразнили ихъ фразой: »пѣхота, не пыли!« На смотрахъ,
гдѣ сталкивались войска разнаго рода оружія, послѣ дождя,
когда бывало кавалерійская колонна несется на рысяхъ мимо
пѣхотнаго строя, брызжетъ грязью на бѣлые панталоны, и
какой-нибудь отчаянный всадникъ произнесетъ эту фразу, —
пѣхота выходитъ изъ себя и, несмотря, что во фронтѣ, осы-
паетъ кавалеристовъ ругательствами. Кавалерійскій моншеръ
важничалъ передъ пѣхотинцемъ, потому что прекрасный полъ
того времени бредилъ кавалеристами. Столкновенія съ пѣхотой
у насъ были иногда чрезвычайно комичны, и я здѣсь кстати
не могу не припомнить одного происшествія, которое нѣсколько

— 40 —

ображует нравы и обычаи эпохи и вмѣстѣ покажет отно-
шенія войскъ обоихъ родовъ оружія. Полкъ нашъ стоялъ въ
поселеніи. На работы къ намъ приходила резервная пѣхотная
дивизія. Для пѣхотныхъ батальоновъ устроены были особые
бараки, и пѣшіе офицеры не только не смѣшивались съ нами,
но рѣдко даже встрѣчались и не были знакомы. Изрѣдка
развѣ любопытные смотрѣли ученѣе — мы у нихъ, они у
насъ, причемъ наши обыкновенно надъ ними подсмѣивались.
Даже кавалерійскіе солдаты подшучивали надъ пѣхотинцами

Былъ у насъ изъ超级 определēющихъ одинъ юнкеръ М.
добрый малый лѣтъ за двадцать-пять, но *такой страшный
картежникъ, что постоянно день и ночь металъ и понтиро-
валъ. Иногда бывало продуется до нитки и сидитъ дома безъ
рейтузъ, иногда навыигрываетъ пропасть денегъ, вещей, эки-
пажей, лошадей, серебра — и тогда у него разливное море.
ѣздилъ онъ какъ-то въ корпусную квартиру и возвратился
оттуда въ прекрасной коляскѣ, навезъ вещей, волота и ассиг-
націй. Разумѣется, первымъ дѣломъ было созвать товарищей,
задать пиръ, а потомъ пустить выигрышъ въ дѣло. Въ штабѣ
находились многіе офицеры, всѣ юнкера, такъ что на пи-
рушку собралось человѣкъ тридцать. Дѣло происходило лѣ-
томъ. М. въ пышномъ халатѣ и вышитой ермолкѣ, сидя у
окна, курилъ изъ дорогаго янтаря не простой жуковъ, а пя-
тирублевый Р. А., — табакъ, считавшійся верхомъ роскоши.
Къ намъ только что определілся юнкеръ З., молоденькій
мальчикъ, едва успѣвшій надѣть форму. Онъ подходилъ уже
къ квартирѣ М. и, увидя хозяина въ окнѣ, остановился съ
нимъ разговаривать. Въ это время по какому-то случаю про-
ѣзжалъ мимо командиръ резервнаго батальона. И теперь пѣ-
хотинцы не мастера ѣздить верхомъ, но въ то время невоз-
можно представить себѣ ничего комичнѣе пѣхотнаго ученья,
на которомъ разъѣзжали штабъ-офицеры и адъютанты, часто
на упряжныхъ лошадяхъ, принимая самыя уморительныя
позы. Господа эти при встрѣчѣ съ нами обыкновенно ѣхали
шагомъ, потому что на этомъ аллурѣ могли еще сохранить
кавалерійскую посадку. Замѣтивъ кружокъ офицеровъ и юнке-
ровъ, пѣхотный майоръ подбоченился молодцомъ и даже по-
добралъ лошадь. Юнкеръ З., засмотрѣвшись ли на ѣздока
или по оплошности, не снялъ фуражки, и майоръ, подъѣхавши
къ нему, началъ распекать молодаго человѣка. Тогда М.,
обратясь къ З., закричалъ ему:

— Г. юнкеръ! извольте отправиться на гауптвахту, вы

— 41 —

забываетесь! А васъ, г. майоръ, прошу извинить новичка:
онъ плохо еще понимаетъ дисциплину.

Майоръ раскланялся и, позабывъ осторожность, пустился
рысью, причемъ потерялъ посадку, одно стремя и скрылся за
лавки, болтая локтями. Мы едва удерживались отъ смѣха
въ продолженіе всей этой сцены. На другой день полковникъ
смотрѣлъ юнкерскую ѣзду въ манежѣ. Не знаю уже зачѣмъ
батальному командиру нужно было видѣть нашего полков-
ника; онъ пріѣхалъ прямо въ манежъ и остался смотрѣть
юнкеровъ по приглашенію послѣдняго. М. ѣздалъ первымъ
нумеромъ. Замѣтивъ пристальные взгляды майора, онъ по
возможности старался отворачиваться и дѣлалъ страшныя
гримасы, чтобъ не быть узнаннымъ. Майоръ, обратясь къ
одному изъ пѣшихъ юнкеровъ, спросилъ фамилію перваго
нумера.

— Юнкеръ М., отвѣтилъ спрошенный и догадался приба-
вить: — у него есть братъ, который командуетъ эскадрономъ.

Майоръ удовольствовался отвѣтомъ.

Изъ моншеровъ бывали и картежники, но это случалось
довольно рѣдко, потому что картежникъ не имѣлъ времени
жить »для тону«, а моншеръ не могъ существовать иначе.
Задавать тонъ при какихъ бы то ни было условіяхъ, во что
бы то ни стало, даже въ ущербъ своему карману и репутаціи —
моншеръ считалъ первой обязанностью и продѣлывалъ »для
тону« такія вещи, какія теперь не могутъ придти въ голову
новѣшшимъ самодурамъ.

Въ то время Печоринъ казался недосягаемымъ героемъ, —
а это былъ одинъ изъ лучшихъ людей, человѣкъ съ образо-
ваніемъ. Чѣмъ же могло казваться большинство армейскихъ
офицеровъ, воспитывавшихся много-много что въ какомъ-
нибудь пансіонѣ? Не говорю собственно о служакахъ, фронто-
викахъ, которые, сроднившись съ формалистикой, рѣшились
всю жизнь оставаться на службѣ — кто изъ желанія чего-
нибудь добиться, кто сколотить копѣйку, а кто просто изъ
любви къ искусству: эти служили, понимая свои обязанности
по своему. Но молодежь, такъ называемые панычи, имѣвшіе
состонніе, опредѣлявшіеся въ полкѣ для мундира — тѣ рѣши-
тельно въ полномъ смыслѣ слова убивали время. И я право
не вижу, отчего моншеръ »для тону« убивалъ его не прилич-
нѣе, нежели другой для кутежа и тому подобныхъ удоволь-
ствій, поглощавшихъ не только досуги, но и недосуги субаль-
тернъ-офицеровъ. Съ небольшимъ какихъ-нибудь десятка три

— 42 —

лѣтъ, а какъ подумаешь — становится страшно даже при воспоминаніи о той безотрадно-глухой порѣ, въ которую провинціальная жизнь представляла какое-то безвыходное болото, втягивавшее въ себя молодыя силы. Въ то время, когда въ столицѣ люди начинали вырабатывать здоровыя понятія о жизни и пускать ихъ въ оборотъ, насколько было у нихъ возможности, провинція спала непробуднымъ сномъ, и лишь молодежь, разумѣется не вся и то до окончанія курса, трустилась для науки и выказывала благородныя стремленія. Но съ аттестатомъ въ рукахъ юноша поскорѣе записывался въ полкѣ или въ канцелярію, спѣшилъ проникнуться убѣжденіями новой среды, незамѣтно и быстро втягивался въ рутину и послѣ самъ же смѣялся надъ своими прежними вѣрованіями и воззрѣніями.

Молодежь прозябала въ полномъ смыслѣ слова, и поэтому моншеры, при строгомъ взглядѣ на предметъ, не должны казаться аномаліей. Теперь молодой человѣкъ, прослуживъ немного въ полку и видя, что военная служба не его призваніе, дѣлается мирнымъ гражданиномъ и занимается сельскимъ хозяйствомъ или становится торговцемъ, или пріобрѣтаетъ какія-нибудь спеціальныя познанія, и никто не ставитъ ему въ укоръ никакого честнаго занятія, разумѣется за исключеніемъ тѣхъ мѣдныхъ лбовъ, которые были, есть и будутъ въ каждомъ обществѣ. Но въ то время — другое дѣло. Барышничать, напримѣръ, лошадьми и надувать что называется отца роднаго — не считалось предосудительнымъ, но заняться торговлей — фи, какой срамъ! Впрочемъ на это все дворянство смотрѣло подобными глазами. Помѣщикъ, самъ копавшійся въ навозѣ, пересчитывавшій тальки, собравшій гнилыя яблоки и торговавшій всякой дрянью въ имѣніи, свысока третировалъ купечество и низачто не очутился бы за офиціальнымъ прилавкомъ. Предразсудки такъ еще были тверды въ то время, что величайшимъ оскорбленіемъ считался »неровный бракъ«, то-есть если супруги происходили не изъ одной и той же среды. Какой-нибудь молодой человѣкъ, увлекшійся страстью, женился, напримѣръ, на бѣдной гувернанткѣ. Мало того, что родители иногда лишили его за это наслѣдства и предавали проклятію, но и посторонніе кричали, что онъ »опозорилъ сѣдины отца«, »бросилъ неизгладимое пятно на древнее имя«, »поругался надъ законами приличія«. Всѣ эти формы, впрочемъ, повторяются и до настоящаго времени въ извѣстномъ кругу общества, омертвѣвшемъ въ своемъ печаль-

— 43 —

номъ застоѣ. Слой этотъ оградилъ себя прочною стѣною отъ всякаго соціального движения впередъ и упорно продолжаетъ выполнять отжившія преданія, несмотря на то, что отовсюду жизнь двинулась къ лучшимъ стремленіямъ.

Великосвѣтскіе франты, будь они сорванцы, шелопуты, служили образцомъ »хорошаго тона« даже для людей, стоявшихъ неизмѣримо выше ихъ по развитію и образованію. Этотъ несчастный »хорошій тонъ« погубилъ не одну даровитую ситуу, не могшую подняться выше уровня свѣтскости, окончательнаго тогдашняго мѣрила всѣхъ достоинствъ человѣческихъ. У насъ въ арміи, гдѣ все служили провинціалы, не видавшіе столицы, образцами для подражанія были отпускные гвардейцы, которые считали обязанностію задавать тонъ въ провинціі. Конечно теперь танцы потеряли много, хотя все еще ничуть не выводятся: въ благородномъ собраніи, напримѣръ, въ Петербургѣ нерѣдкость видѣть полькиющими и колѣно-подобную лысину, и почтенныя сѣдины; но въ эпоху, о которой рѣчь, танцы составляли, во-первыхъ, единственное общественное развлеченіе, во-вторыхъ, служили средствомъ выказывать свои достоинства. Отличный мазуристъ или валъсеръ нерѣдко пользовался снисхожденіемъ начальства, и не одинъ офицеръ попадалъ въ адъютанты только за то, что не имѣлъ соперника въ танцахъ. Теперь если безъ танцевъ можно слыть порядочнымъ человѣкомъ и побѣждать женскія сердца, то прежде въ провинціі, да еще офицеру, немысленно было считаться порядочнымъ, если онъ танцовалъ дурно. Не танцовать рѣшительно не допускалось.

Вслѣдствіе этого и моншеры, къ какому бы роду оружія ни принадлежали, непремѣнно были записные танцоры и любили первенствовать на всѣхъ балахъ, тщеславясь своими хореграфическими способностями. Нѣкоторые изъ нихъ посвящали цѣлые дни на изобрѣтеніе какой-нибудь замысловатой фигуры въ мазуркѣ, показавъ которую на балѣ, бывали довольны не менѣе авторовъ, присутствующихъ въ театрѣ при первомъ представленіи своей пьесы. Танцоровъ преимущественно обожали барышни, и были примѣры, что хорошенькая и образованная дѣвушка влюблялась въ обыкновеннаго господаина только потому, что онъ ловче другихъ танцовалъ и умѣлъ рисоваться по баламъ. Конечно и не изъ моншеровъ встрѣчались хорошіе танцоры и страстные любители этого искусства въ ту танцовальную эпоху, однако моншеры занимались этимъ исключительно и вездѣ получали пальму пер-

— 44 —

венства. Въ какой бывало домъ ни прійдешь, гдѣ только есть дѣвицы и какое-нибудь фортепьяно, наконецъ разбитый органъ, тотчасъ затѣвались танцы въ четыре, даже въ двѣ пары и продолжались до разсвѣта, возобновляясь на другой день, послѣ завтрака, и могли бы образовать perpetuum mobile, еслибы пары могли не раставаться. Для влюбленнаго много прелести въ танцахъ, въ которыхъ дѣйствительно удобно и говорить, и показывать чувства, но истинные полотеры въ наше время не смотрѣли на это, а отхватывали до утра изъ любви къ искусству, собственно занятые процессомъ, и были такіе, извѣстные, впрочемъ, далеко въ околоткѣ, которыхъ хозяева наперерывъ приглашали на балы, потому что эти неутомимые плясуны танцовали сколько и съ кѣмъ угодно, лишь бы совѣсть оставалась чиста, что они не пропустили ни одного танца. Такому аматеру хозяйка могла смѣло предложить не только для легкихъ танцевъ и кадрили, но и на мазурку всѣ бальные обноски, всю калѣчь, не находившую добровольныхъ мучениковъ, а лишь та хозяйка казалась:вполнѣ гостепріимной и популярной, у которой въ домѣ всѣ танцовали. У иныхъ помѣщиковъ обыкновенно послѣ ужина вытаскивались изъ-за картъ и толстяки, и старцы, и тутъ-то примѣнялась гоголевская фраза: »пошла писать вся губернія!«

Моншеры знали всѣ балы за нѣсколько мѣсяцевъ впередъ въ смежныхъ уѣздахъ и губерніяхъ, и будь пора ученій, караульная очередь или смотръ, — моншеръ летѣлъ на балъ покажинать лавры, еслибы за это долженъ былъ поплатиться долговременнымъ арестомъ или предложеніемъ начальства остаться полкъ.

Однимъ словомъ моншеры всегда и вездѣ были вѣрны себѣ, вѣрны своему принципу и, не составляя отдѣльной, замкнутой касты, дѣйствовали единодушно для тону, жертвуя иногда и личной свободой, и служебной карьерой.

Штабъ — скаго уланскаго полка походилъ на прочія поселенныя деревни утомительнымъ однообразіемъ построекъ, одинаковостью крышъ, ставень и только кое-гдѣ отличался пышными деревьями, которыхъ не успѣли вырубить начальники, заботившіеся объ истребленіи дорогихъ садовъ, воспитанныхъ нѣсколькими поколѣніями. На половинѣ длинной, тянувшейся на нѣсколько верстъ улицы разбита была правильная площадь, посреди которой стояла церковь, а вокругъ съ двухъ сторонъ шли офицерскіе дома, совершенно одинаковой архитектуры,

— 45 —

обнесенные выбѣленными заборами и обстроенные необходи-
мыми службами, тоже стоявшими въ ранжиръ, словно на па-
радѣ. На третьей во всю длину стоялъ госпиталь съ недур-
нымъ садомъ, а на четвертой сторонѣ площади вытянулись
небольшой гостиный дворъ, трактиръ и въ самомъ углу гаупт-
вахта, противъ квартиры полковаго командира. У нѣкоторыхъ
домиковъ, огороженныхъ палисадниками, росли кустарники,
и цвѣты, но общій видъ на эту площадь и на все село про-
изводилъ тяжелое, гнетущее впечатлѣніе. Въ извѣстные часы
двигались по площади извѣстные люди, проходили смѣны ча-
совыхъ, проводили лошадей на водопой, да подъ вечеръ вы-
ходило гулять все чиновное населеніе. Въ довершеніе всего
ни одна проѣзжая дорога не пролегала чрезъ поселеніе, и въ
немъ никого не было видно кромѣ военныхъ. Одна только
круглая шляпа, принадлежавшая откупному повѣренному, на-
рушала однообразіе форменныхъ фуражекъ, да статское платье
носили нѣсколько лакеевъ у записныхъ франтовъ. Нѣкоторые
джентльмены шили слугамъ партикулярное платье изъ шику,
а другіе для того, чтобы на балахъ подтрунивать надъ стат-
скими щеголями.

Въ одномъ изъ офицерскихъ домиковъ три окна на улицу
были украшены кисейными занавѣсками, и на нихъ стояло
нѣсколько алебастровыхъ фигуръ, доставляемыхъ намъ итальян-
цами, которые разносятъ ихъ не только по столицамъ, но и
въ провинціи. Это была квартира поручика Балабайкина, пер-
ваго франта въ полку и отъявленнаго моншера. Внутренность
его помѣщенія такъ рѣзко не походила на помѣщенія прочихъ
офицеровъ, что молва объ этомъ далеко разнеслась по окрест-
нымъ помѣщикамъ, и каждый изъ постороннихъ, кто по ка-
кому бы то ни было случаю попадалъ въ штабъ полка, счи-
талъ обязанностью посѣтить Балабайкина и собственными
глазами убѣдиться въ роскоши и изысканности мебели и ком-
форта. Собственно говоря, ничего этого не было у франта·по-
ручика, но, принявъ во вниманіе, что прочіе офицеры жили
далеко не комфортабельно и рѣшительно не заботились объ
убранствѣ квартиръ, меблировка и разныя вещи Балабайкина
могли казаться чѣмъ-то необыкновеннымъ. Въ прихожей ком-
натѣ у него всегда торчалъ опрятно одѣтый мальчикъ, »грумъ«
на языкѣ офицерскомъ и »громъ«, какъ называли его солдаты,
въ будничные дни снимавшій шинели и вообще ничего не дѣ-
лавшій, но который по праздникамъ никого не пускалъ безъ
предварительнаго доклада. Послѣднее заведено было Балабай-

— 46 —

кинымъ »для тону«, что сперва оскорбляло товарищей, которые впрочемъ привыкли къ подобному порядку впослѣдствіи. Изъ передней дверь вела въ гостиную, довольно большую комнату, гдѣ сносная мебель загромождала все пространство, такъ что пройти было негдѣ. На овальномъ столѣ передъ диваномъ стояла бронзовая лампа, а по угламъ этажерки съ разными незатѣльивыми бездѣлками. Полъ покрытъ былъ полинялымъ ковромъ; на стѣнахъ въ золоченыхъ рамкахъ висѣли плохія гравюры. На спинкахъ креселъ и стульевъ висѣли антимакассары, а на диванѣ лежали три или четыре вышитыхъ подушки — сувениры знакомыхъ барышень, за которыми ухаживалъ неутомимый Балабайкинъ. Но что больше удивляло посѣтителей — это кабинетъ франта-поручика, есть большая длинная комната, которую ситцевая перегородка раздѣляла на двѣ неровныя части. Въ этой комнатѣ въ углу стояло тусклое трюмо, а противъ окна небольшой столъ съ высокимъ зеркаломъ, отъ верху котораго полосы кисеи спускались до самаго пола. Самый столъ покрывался такой же кисеей, и на немъ въ удивительномъ порядке разложены и раставлены были различныя туалетныя принадлежности, даже въ нѣсколькихъ экземплярахъ. Вдоль перегородки стоялъ низенькій диванъ, а передъ нимъ пяльцы, служившіе Балабайкину пріятнымъ развлеченіемъ въ минуты скуки, потому что поручикъ буквально ничего не читалъ, во-первыхъ, по весьма, плохоому знанію грамоты, во-вторыхъ — по отзывамъ львовъ ближайшаго губернскаго города, находившихъ, что чтеніе вообще и въ особенности по русски свойственно людямъ mauvais genre и прилично только учителикамъ и тому подобнымъ ничтожествамъ. Балабайкинъ преимущественно сидѣлъ въ кабинетѣ, а въ гостиную выходилъ когда собиралось довольно товарищей, которые, впрочемъ, не слишкомъ любили посѣщать его по причинѣ этикета, господствовавшаго у него въ квартирѣ. Однажды у Балабайкина подали чай въ чашкахъ, и когда офицеры, привыкшіе попивать этотъ напитокъ большими стаканами, начали протестовать, онъ объявилъ, что въ губернскомъ городѣ у аристократовъ нигдѣ не подаютъ иначе и пить чай изъ стакана — просто мове, словно въ трактирѣ, а онъ живетъ рѣшительно »для тону«.

Владиміръ Аркадьевичъ Балабайкинъ, сынъ достатнаго помѣщика, до двѣнадцатилѣтняго возраста находился подъ надзоромъ гувернантокъ и гувернеровъ, бѣгло болталъ по французски, по нѣмецки, но положительно не учился ничему на

— 47 —

томъ основаніи, что былъ едіственный сынъ и страшный
баловникъ матери. Отецъ его проводилъ весь вѣкъ на охотѣ,
и всѣ заботы о воспитаніи сына возложилъ на жену, проі-
сходившую изъ старосвѣтскаго дома и вслѣдствіе этого питав-
шую къ наукамъ порядочное отвращеніе. Она разсуждала.
что мальчику, положимъ, полезно еще говорить по француз-
ски и по нѣмецки, потому что въ свѣтѣ это принято и мо-
лодой человѣкъ безъ этого прослыветъ необразованнымъ; но
учить русскія книжки или какую-нибудь латынь подобно
семинаристу или гимназисту — по ея мнѣнію неприлично дво-
рянину. Нѣкоторые сосѣди по благодушію убѣждали ее въ
противномъ, однако добрая женщина твердо стояла на своемъ
и такъ разбаловала Володю, что когда пришло время отдать
его хоть года на два въ пансіонъ, для чего мать переѣхала
въ губернскій городъ, — Володя оказался безграмотнѣ семи-
лѣтняго мальчика. Содержатель пансіона смекнулъ съ кѣмъ
имѣлъ дѣло, нѣкоторые учителя тоже, поваръ Балабайкиныхъ
былъ хорошъ, деревня близко — и Володя въ теченіе двухлѣт-
няго пребыванія мало подвинулся впередъ на поприщѣ обра-
зованія. Тупость его и невѣжество доходили до того, что онъ
служилъ единственнымъ примѣромъ воспитанника, который въ
четырнадцать лѣтъ не умѣлъ отличать имени прилагательнаго
отъ существительнаго. Писалъ онъ ужасно, читалъ едва не
по складамъ, но акуратно получалъ похвальные листы за
успѣхи и благонравіе. Шлотный рослый мальчуганъ, онъ ка-
зался гораздо старѣе своихъ лѣтъ, и кулакъ его сдѣлался
грозою для насмѣшниковъ, имѣвшихъ частые поводы допекать
ему по всѣмъ предметамъ, исключая однихъ танцевъ, въ ко-
торыхъ Володя былъ неподражаемъ и считался первымъ тан-
цоромъ въ пансіонѣ. Всѣ трудныя, но употребительныя въ
то время па Володя выдѣлывалъ искусно и отчетливо. На
публичномъ экзаменѣ сама директорша нашла, что Балабай-
кинъ »душка«, а на вечерахъ, гдѣ по недостатку военныхъ
фигурировали гимназисты и пансіонеры, въ Володю серьезно
влюбилась одна взрослая дѣвица. На вакаціяхъ Балабайкинъ,
объѣвшись фруктовъ, заболѣлъ лихорадкой и не могъ пріѣхать
въ срокъ для окончанія курса; потомъ, осенью, отецъ пода-
рилъ ему верховую лошадь и началъ брать съ собою на
охоту; это занятіе очень понравилось мальчику, и онъ остался
дома до семнадцатилѣтняго возраста. Проѣзжій ремонтеръ
взялся опредѣлить Володю въ полкъ, и дѣло было кончено.
Отбывъ кое-какъ юнкерскую службу, изъ которой далась ему

— 48 —

одна верховая ъзда, Балабайкинъ былъ произведенъ въ кор-
неты, часто ъздилъ въ губернскій городъ, отличался на ба-
лахъ, съ дочерьми начальника дивзіи танцовалъ мазурку и
сдѣлался записнымъ моншеромъ, усвоивъ себѣ кое-что отъ
забѣзжихъ гвардейцевъ и отъ мѣстныхъ губерскихъ львовъ,
получившихъ названіе »gants jaunes«, »genre fracas, incroy-
ables«, и т. п. На большихъ торжественныхъ балахъ губерн-
скаго города эти джентльмены являлись въ чулкахъ и баш-
макахъ, что дѣлали и пріѣзжие гвардейцы, а Балабайкинъ съ
прискорбіемъ узналъ, что гвардейскіе уланы и при дворѣ по-
являются не иначе какъ въ сапогахъ, хотя все-таки на вся-
кій случай заказалъ себѣ башмаки съ великолѣпными пряж-
ками.

Балабайкинъ недурно говорилъ по французски, имѣлъ по-
рядочную коляску, четверню сѣрыхъ и потому принятъ былъ
хорошо не только у помѣщиковъ, но и въ высшемъ свѣтѣ
губернскаго города, лежавшаго недалеко отъ полка и прима-
нивавшаго офицеровъ своими посильными развлеченіями —
плохимъ театромъ, ресторанами, балами и проч. Начальство
смотрѣло на Балабайкина какъ на безвреднаго офицера, ко-
торый не дѣлалъ ничего предосудительнаго, и оказывало сни-
схожденіе, потому что онъ былъ ъздокъ и имѣлъ отличную
ординарческую лошадь. Если онъ не приносилъ пользы въ
караулахъ и на ученьяхъ, то на смотрахъ всегда почти яв-
лялся на ординарцѣ и съ пріѣзжими генералами разговари-
валъ по нѣмецки, что очень нравилось послѣднимъ. Моншер-
ство обнаруживалось въ немъ еще съ юнкерскаго чина, но
такъ какъ надобно было служить и подчиняться дисциплинѣ,
то Балабайкинъ ограничивался какимъ-нибудь несоблюденіемъ
формы на балахъ, вполне же въ моншера преобразился по
производствѣ въ корнеты, когда съ матерью сѣздилъ въ
Москву и провелъ тамъ, кажется, три недѣли. Навезъ онъ от-
туда разныхъ вещицъ, понабрался разныхъ привычекъ, тотчасъ
же завелъ грума, о которомъ сказано было выше, и потомъ не
измѣнялъ уже своимъ обыкновеніямъ. Постепенно въ полку
онъ забиралъ въ свои руки законодательство моды и тона,
такъ что самые порядочные офицеры, стоявшіе выше его по
образованію, приходили къ нему справляться о примѣненіи
того или другаго приличія къ данному случаю, и Балабай-
кинъ съ видомъ авторитета разрѣшалъ спорные вопросы по
части причесокъ, французскихъ фразъ, поздравленій и тому
подобныхъ мелочей, занимавшихъ и занимающихъ до сихъ

— 49 —

поръ извѣстнаго рода человѣчество. Балабайкинъ держалъ себя прилично, въ карты не игралъ, вообще не дѣлалъ значительныхъ долговъ, не кутилъ, но постоянно разъѣзжалъ по гостямъ и усердно поклонялся прекрасному полу. Съ товарищами онъ не водилъ особенной дружбы, хотя и не имѣлъ недоброжелателей; онъ держался какъ-то въ сторонѣ отъ офицеровъ — во-первыхъ, по чрезвычайной сухости натуры, а вторыхъ, оттого, что съ каждымъ днемъ пріобрѣталъ понятіе о своемъ превосходствѣ и считалъ товарищей »мовешками«, которые не въ состояніи были поддержать въ обществѣ хорошаго тона. Нѣсколько молодыхъ офицеровъ стремились поддержать ему, и къ этимъ онъ немного благоволилъ, потому что имѣлъ случай выказывать свои познанія въ дѣлѣ моды, но избраннымъ губернскимъ львамъ невыгодно отзывался о своихъ офицерахъ.

Балабайкинъ былъ большаго роста, красивъ собой, одѣвался щегольски и, несмотря на свою неразвитость и тупоуміе, слылъ у окрестныхъ барышень »интереснымъ кавалеромъ«, танцовать мазурку съ которымъ считалось особенной честью, такъ что дѣвица, удостоиваемая этой чести, смотрѣла уже на прочихъ, неудостоенныхъ съ какимъ-то высокомѣріемъ. Балабайкинъ влюблялся довольно часто и могъ бы составить партію, какъ говорится въ свѣтѣ; его даже ловили не въ одномъ домѣ; но на женитьбу онъ имѣлъ свои воззрѣнія и мечталъ или о какой-нибудь княженьѣ, или о московкой купчихѣ, за которой дали бы большое приданое. Въ описываемую эпоху аристократы самой чистой крови пошатнулись уже въ своихъ принципахъ и словомъ mésalliance обозначали только союзъ съ дѣвушкой, стоявшей ниже по общественному положенію, которая не приносила значительнаго приданаго. Балабайкинъ не принадлежалъ къ сливкамъ, однако считалъ себя аристократомъ и, усвоивая понятія этого класса, волочился за хороненькими безъ всякой матримоніальной цѣли, а такъ, для удовлетворенія самолюбія. Раза два серьезно ухаживалъ онъ за богатыми и знатными дѣвицами, но какъ-то не умѣлъ возбудить симпатіи, потому ли, что дѣвицы эти считали его ниже себя, или можетъ быть онъ встрѣчался съ образованныыми личностями, которыя, не прельщаясь наружностью, искали въ человѣчѣ чего-нибудь важнѣе красиваго лица и ловкихъ танцевъ. Конечно, подобныя дѣвицы въ то время попадались очень рѣдко, однако нельзя же сказать, что бы ихъ не было безусловно.

Афанасьевъ-Чужб. Собр. соч. І.

4

— 50 —

Несмотря на видимое знаніе свѣтскости, на умѣнье рисо-
ваться, манеры Балабайкина были не только не джентльмен-
скія, а напротивъ, въ нихъ замѣчалось что-то болѣе ухорское,
и какъ онъ ни корчилъ гвардейскаго моншера, ему никогда
не удавалось это подражаніе. Положимъ, и петербургскій пус-
тозвонъ могъ быть точно такой, какъ Балабайкинъ, могъ даже
танцовать хуже нашего поручика, но самыя глупости гово-
рилъ какъ-то мягче, не такъ ломался, умѣлъ подлетѣть къ
дамѣ и вообще могъ доказать, что ему нипочемъ паркеты,
тогда какъ иной армейскій моншеръ серьезно боялся паркета,
какъ большой рѣдкости въ провинціи. Паркетъ можно было
встрѣтить развѣ у очень богатаго помѣщика, да и то если
послѣдній не принадлежалъ къ числу людей, которые при-
держивались старосвѣтскихъ обычаевъ. До какой степени
паркеты не были знакомы большинству, можно видѣть изъ
того, что многіе танцоры и танцорки натирали себѣ подошвы
мѣломъ, изъ боязни упасть на балѣ, и если съ кѣмъ случа-
лась подобная катастрофа, то это несколько не конфузило,
потому что на паркетѣ, между тѣмъ растянувшійся на обы-
кновенномъ полу подвергался насмѣшкамъ.

Въ полку, въ котором служилъ Балабайкинъ, было до-
вольно женатыхъ офицеровъ, и дамы жаловали красавца-по-
ручика, такъ что если моншеръ не уѣзжалъ никуда въ окрест-
ности, онъ не имѣлъ времени скучать и пріятно проводилъ
свои дни и вечера. Большинство офицеровъ, не любившее
»бабскую компанію«, несколько ему не завидовало, и только
молоденькіе юнкера да три-четыре корнета посматривали на
моншера съ завистью и называли его счастливцемъ. Балабай-
кинъ дѣйствительно имѣлъ успѣхъ у прекраснаго пола, иной
разъ перебивая дорогу людямъ, гораздо его достойнѣйшимъ,
но которые не обладали ловкостью красиваго невѣжды, имѣв-
шаго »умъ въ ногахъ«, доставлявшихъ ему всю его громкую
извѣстность. Къ нему заходили товарищи, преимущественно
приготовляясь къ баламъ, иные прямодушно выспрашивать
какихъ-нибудь новѣшихъ обыкновеній, новыхъ фигуръ, а
другіе — узнать обо всемъ этомъ исподтишка, не унижаясь до
открытаго признанія моншерскаго авторитета. Балабайкинъ
не замѣчалъ этого и всѣмъ одинаково объяснялъ разныя ново-
введенія въ кодексѣ модъ и приличій, особенно по возвра-
щеніи изъ губернскаго города, гдѣ онъ постоянно посѣщалъ
мѣстныхъ аристократовъ, дружился со львами и заботливо
справлялся у единственнаго парикмахера о современномъ раз-

— 51 —

витіи его искусства. Довольный подобнымъ посѣтителемъ, бол-
тунъ-французъ выдумывалъ порой ужасную ерунду и всегда
сбывалъ ему нѣсколько флаконовъ разныхъ разностей для
укрѣпленія волосъ, нѣжности кожи, блеска усовъ и т. п.
Немногіе свободные часы во время пребыванія на стоянкѣ,
гдѣ онъ акуратно дѣлалъ визиты, Балабайкинъ посвящалъ
уборкѣ волосъ съ помощью небольшихъ щипцовъ и заботливой
чисткѣ ногтей, а если оставался по какому-нибудь случаю
дома, то садился за пяльцы и порядочно вышивалъ по
канвѣ гарусомъ. Послѣднимъ обстоятельствомъ Балабайкинъ
рѣшительно покорялъ сердца чадолюбивыхъ маменекъ, кото-
рыя ставили его въ примѣръ взрослымъ сыновьямъ и умиляясь
представляли имъ восхитительное зрѣлище, какъ храбрый
воинъ не предается кутежу, подобно буйнымъ товарищамъ,
а отдыхъ отъ трудовъ находитъ въ мирныхъ занятіяхъ. Ко-
нечно, мирное это занятіе не находило подражателей, и ма-
тушкины сынки предпочитали свободное время коротать или
въ оргіяхъ, или за карточнымъ столомъ, однако шитье по
канвѣ всетаки оставалось лишнимъ хорошимъ качествомъ для
Балабайкина. А ужъ его мать какъ радовалась этому направ-
ленію и всегда защищала его противъ отца, который, не видя
въ немъ страсти къ псовой охотѣ, не показывалъ ему особен-
ной нѣжности и въ шутку называлъ его »бабой«, совѣтуя
выучиться обращенію съ прялкой.

При всей своей пустотѣ Балабайкинъ очень хорошо усвои-
валъ новѣйшія приличія и, владѣя порядочно разговорнымъ
французскимъ языкомъ, довольно ловко подражалъ тогдашней
модѣ мѣшать русскія фразы съ французскими, что заслужило
ему особенное расположеніе эскадроннаго командира, который,
самъ ничего не зная, лѣзъ приступомъ въ моншеры, хотя и
былъ службистомъ въ глазахъ самаго требовательнаго началь-
ства. Ротмистръ Переѣловъ, изъ оберъ-офицерскихъ дѣтей,
пріобрѣтая съ трудомъ познанія въ россійской грамотѣ, былъ
записанъ въ полкѣ однимъ благодѣтелемъ и прилежаніемъ и
строгимъ исполненіемъ обязанностей скоро достигъ офицерскаго
чина. Онъ былъ не умнѣе Балабайкина, но, не имѣя даже
фальшиваго лоска, полученнаго послѣднимъ, не могъ играть
ни малѣйшей роли въ женскомъ обществѣ, до которого былъ
большой охотникъ, и притомъ танцовалъ чрезвычайно плохо.
Безъ всякихъ средствъ, живя однимъ жалованьемъ, Переѣловъ
постоянно казнился мыслью, что онъ хуже другихъ, но по-
мочь горю не видѣлъ никакой возможности. Судьба толкнула

4*

— 52 —

его въ образцовый полкъ, гдѣ получил онъ чинъ за отличіе,
а по возвращеніи изъ Петербурга ему неожиданно достался
эскадронъ, представлявшій въ то время извѣстныя выгоды.
Не успѣлъ Переѣловъ скопить сотни двѣ-три рублей, то есть
составить такъ называемую экономію, какъ у него возгорѣ-
лась охота учиться по французски и на фортепіано. Еслибы
онъ учился иностранному языку съ цѣлью расширить кругъ
своихъ познаній знакомствомъ съ новой литературой и еслибы
принялся за музыку по призванію, объ этомъ слѣдовало бы
отозваться только съ похвалою; но Переѣловъ и то, и другое
дѣлалъ собственно изъ моншерства, чтобы понравиться барыш-
нямъ и прослѣть у нихъ образованнымъ человѣкомъ. Въ
штабѣ поселеннаго полка еще можно было найти какія-нибудь
средства научиться читать или болтать по французски, но му-
зыкальнаго учителя не было положительно, а Переѣлову хотѣ-
лось играть хоть какъ-нибудь во что бы то ни стало. Посовѣ-
товавшись съ однимъ юнкеромъ, взявшимся давать ему уроки
французскаго языка, молодой ротмистр рѣшился купить раз-
битое фортепіано, объявленное въ продажу лекаремъ, который
подалъ въ отставку; а какъ въ полку ни изъ офицеровъ, ни
изъ юнкеровъ никто не зналъ музыки, капельмейстеръ же
былъ одинъ на цѣлую дивизію, и на зиму всѣ трубачи соби-
рались въ дивизіонный штабъ, то, къ прискорбію Переѣлова,
долго не могло начаться его музыкальное образованіе. Препят-
ствія разжигаютъ желаніе, а Переѣлову, какъ говорится, при-
спичило играть на фортепіано непремѣнно по нотамъ, для
чего и выписалъ онъ фортепіанную школу. Переиспытавъ
безуспѣшно всѣ способы отыскать какого-нибудь музыканта,
ротмистр рѣшился на послѣднее средство. Однажды при
утреннемъ рапортѣ онъ приказалъ вахмистру развѣдать подъ-
рукою — нѣтъ ли въ эскадронѣ такого солдата, который смысл-
илъ бы что нибудь въ музыкѣ. Послѣ обѣда вахмистр при-
шелъ доложить, что въ третьемъ взводѣ есть карабинеръ
Головко, отданный въ солдаты изъ дворовыхъ, который игралъ
у помѣщика на скрипкѣ и можетъ настраивать фортепіано.
Переѣловъ едва не подпрыгнулъ отъ радости и велѣлъ по-
звать драгоцѣннаго карабинера. Объ этомъ, впрочемъ, надо
передать словами самого Переѣлова, какъ онъ разсказывалъ
пріятелямъ, которые нарочно подбивали его на разсказъ за-
нимательнаго событія.

»Входить Головко, дубина вершковъ десяти. Я его зналъ хорошо: онъ былъ извѣстный пьяница, но славный йэдокъ и

— 53 —

исправный солдатъ, только любилъ, чтобъ его раза два въ
мѣсяцъ выпороли. Недавно еще передъ тѣмъ я ему задалъ
жаркую баню.

»— Ты умѣешь играть на фортепьянахъ? спрашиваю его.

»— Умѣю, в. б—іе.

»— И ноты знаешь?

»— И ноты знаю.

»— Отчего же ты не объявилъ? Тебя взяли бы въ тру-
бачи.

»— Виноватъ, в. б—іе. Во фронтѣ получе, да при-
знаться мнѣ и у барина надоѣло въ музыкантахъ.

»— А можешь ты, примѣромъ, обучать?

»— Смогу, в. б—іе.

»— Еслибы я приказалъ обучать меня, можешь?

»— Не смѣю, в. б—іе.

»— Какъ не смѣешь!

»— Помилуйте, в. б—іе: наука извѣстно...

»— Да чего же, говорю, ты боишься?

»— Да какже, в. б—іе, учить эскадроннаго командира.

»— Я буду стараться.

»— Вы не выучитесь, в. б—іе. Примѣрно ученикъ дол-
женъ бояться своего учителя.

»— Ну ты мнѣ хорошенько разсказывай.

»— Это не поможетъ, в. б—іе. Меня учили нѣмецъ Карло
Карлычъ и какъ ни разсказывали, бывало ничего въ толкъ
не возьмешь, а если отдубасятъ по пальцамъ линейкой или,
взявшіи за чубъ, пригнутъ къ клавишамъ, гдѣ и умѣнье возь-
мется.

»— Такъ ты, бестія, говорю, хочешь и меня валять по
пальцамъ?

»— Сохрани Богъ, в. б—іе.

»— А ты учи меня хорошенько, тебѣ же будетъ лучше.

»— Радъ стараться, в. б—іе.

»— Съ сегодняшняго же дня, говорю, я тебѣ положу по
рублю въ мѣсяцъ жалованья. Ну, садись-ка за фортепьяны п
сыграй что нибудь.

»Головко сѣлъ и какъ началъ бестія перебирать по кла-
вишамъ, просто я удивился. Мы и начали уроки. Признаюсь,
трудно мнѣ было понять ноты; я уже думалъ, что у меня нѣтъ
никакихъ способностей, и разъ даже, скрѣпя сердце, хотѣлъ
приказать Головкѣ отвалять меня по рукамъ линейкою, но по-
думалъ, что могу уронить свое достоинство. Полагалъ я было

— 54 —

за каждый неудачный урокъ бранить учителя, но тоже разсудилъ, что это не поведетъ ни къ чему, и изобрѣлъ новое средство. Знаете, действительно учителю трудно втолковать безъ угрозы, вотъ я и говорю Головкѣ:

»— Всякій разъ, когда я буду брать урокъ, мы пововемъ пуделя Валета — пусть лежитъ возлѣ. Чуть я что не такъ, ты и ругай его какъ самъ знаешь и даже можешь вытянуть хлыстомъ: ты сорвешь сердце, а я буду лучше стараться.

»Такъ мы и сдѣлали. Что же вы думаете? Учеенье мое пошло гораздо успѣшнѣе. Только и помѣхи, если мой учитель запьетъ, а его послѣ этого выпорютъ хорошоенько: дня два притворялся больнымъ. Послѣ этого онъ бываетъ очень золъ и лупитъ бѣднаго Валета за малѣйшую мою ошибку. Но послѣднее время Валетъ сталъ пропадать дня по два, такъ что мы съ учителемъ оставались въ затруднительномъ положеніи«.

Съ помощью карабинера Переѣловъ въ годъ умѣлъ бренчать нѣсколько маршей и вальсовъ, а его знаніе французскаго языка простиралось до того, что онъ могъ уже, разумѣется, очень плохо, болтать съ барышнями, и то больше предлагая вопросы, потому что отвѣчать могъ не всегда, съ трудомъ понимая особенно быстрыя фразы. Но во всякомъ случаѣ онъ достигъ цѣли: о немъ заговорили, какъ о человѣкѣ образованномъ, который игралъ на фортепіано и говорилъ по французски.

Какъ ни простъ былъ Балабайкинъ, однако видѣлъ плохіе успѣхи своего эскадроннаго командира и понималъ, что не слѣдовало заявлять объ этомъ Переѣлову, а лучше хвалить въ глаза и такимъ образомъ приобрѣтать расположеніе ближайшаго начальства. При встрѣчѣ гдѣ бы то ни было съ Переѣловымъ Балабайкинъ начиналъ разговоръ по французски, что очень льстило ротмистру, который предложилъ попучику быть на балахъ постояннымъ vis-à-vis и по временамъ посылалъ ему четверти двѣ овса для упряжныхъ лошадей — въ знакъ признательности.

Былъ еще въ полку младшій лекарь, ъродѣ моншера, большой охотникъ плясать и увиваться за барышнями, но этотъ при всемъ стремленіи къ джентльменству не могъ отрѣшиться отъ чарки и льнулъ душою преимущественно къ партіи, гдѣ козыряли отъ утра до утра, а на балы смотрѣли какъ на службу, требовавшую извѣстной формы и извѣстныхъ условій. Впрочемъ, по понятіямъ Балабайкина, усвоеннымъ попаслѣдствіи и его эскадроннымъ командиромъ, лекарь не могъ

— 55 —

быть членомъ высшаго общества на томъ основаніи, что по-
лучалъ деньги за трудъ. Такъ Балабайкину изъяснялъ одинъ
губернскій левъ, служившій для всего аристократическаго
круга оракуломъ моды и утонченныхъ обычаевъ.

Въ окрестностяхъ полка, о которомъ рѣчь, всѣ помѣщики
жили открыто и радушно принимали офицеровъ, какъ гостей,
помогавшихъ убивать время, и какъ жениховъ для многочи-
сленныхъ невѣстъ, изобиловавшихъ въ околодкѣ. Кавалери-
сты въ дѣйствующихъ полкахъ не могли назваться охотни-
ками до женатой жизни, но въ полкахъ поселенныхъ брачныя
узы не казались обременительными, и поэтому обзаводились
семьей многіе офицеры даже изъ тѣхъ, которые жили однимъ
жалованьемъ. Самый небогатый помѣщикъ, не могшій дать за
дочерью денегъ, всегда имѣлъ возможность посылать ей про-
визію, снабжалъ прислугою, и такимъ образомъ женатый офи-
церъ по крайней мѣрѣ не терпѣлъ недостатка. У женатыхъ
проживали обыкновенно свояченицы, и въ иномъ полку имѣ-
лось постоянно значительное женское общество, вслѣдствіе
чего завязывались будущія интимныя отношенія. Между офи-
церами и окрестными помѣщиками существовала тѣсная связь,
такъ что околодокъ на извѣстное пространство считалъ полкъ
чѣмъ-то роднымъ, тѣмъ болѣе, что сосѣдняя молодежь посту-
пала въ него преимущественно. Если, напримѣръ, офицеры
пикировались съ офицерами другаго полка, то и барышни
считали обязанностью становиться въ враждебныя отношенія
къ сосѣднимъ. Нѣкоторыя изъ дѣвицъ отличались такою при-
верженностью къ своему полку, что ленты и отдѣлку платья
носили по цвѣту киверовъ, и измѣненіе подобной формы ка-
залось имъ нарушеніемъ долга. Нерѣдко дѣвицы вступали
между собою въ серьезный споръ о превосходствѣ того или
другаго полка не только относительно любезности и образован-
ности офицеровъ, но просто даже выбѣда лошадей, выправки
солдать, выказывая при этомъ нѣкоторыя познанія въ службѣ.

При подобныхъ отношеніяхъ трудно представить себѣ,
чтобы офицеры не заводили волокитствъ по окрестнымъ по-
мѣщикамъ, и дѣйствительно половина, т. е. за исключе-
ніемъ женатыхъ и кутилъ, увивалась за барышнями, кото-
рыя въ свою очередь восхищались — кто красотой, кто лов-
кими танцами, кто щегольствомъ и тому подобными каче-
ствами, отличавшими въ то время молодца-офицера. Часть,
разумѣется, самая маленькая, волочилась съ матеріальной

— 56 —

цѣлью, другіе для препровожденія времени, третьи отъ не-
чего дѣлать, а четвертые для тону и вмѣстѣ для удовлетво-
ренія самолюбія. Волочились и эскадронный командиръ, и мо-
лоденькій юнкеръ, и даже остзейскій нѣмецъ, который въ
прочихъ случаяхъ ничего не дѣлалъ безъ намѣренія, а тутъ
измѣнялъ нѣмецкому правилу и усердно вытанцовывалъ на
балахъ и вечеринкахъ. Порой и нѣкоторые полковые коман-
диры изъ холостыхъ пускались въ танцы, но тѣ уже съ бо-
лѣе опредѣленной цѣлью, предпочитая барынь, а на дѣвицъ
обращали вниманіе только тогда, если послѣднія пользовались
соблазнительнымъ титуломъ »богатой невѣсты«.

Описываемый полкъ походилъ на прочіе полки своей ди-
визіи, имѣя только ту разницу, что окруженъ былъ имѣніями
достаточныхъ помѣщиковъ. Мы уже видѣли, что первымъ
щеголемъ въ немъ считался поручикъ Балабайкинъ, который
круглый годъ разъѣзжалъ по баламъ, ухаживая за всѣми хо-
рошенькими, отбивалъ возлюбленныхъ у товарищей, бѣсилъ
всѣхъ статскихъ кавалеровъ и упивался своими побѣдами. По
крайней мѣрѣ, по его мнѣнію, онъ не имѣлъ соперниковъ, и
лишь на балахъ въ губернскомъ городѣ смущали его иногда
пріѣзжіе гвардейцы, передъ которыми онъ почти переставалъ
рисоваться и думалъ только объ одномъ, какъ бы не уро-
нить своего достоинства. Переѣловъ, несмотря на чинъ рот-
мистра, на умѣнье болтнуть кое-что по французски и проба-
рабанить на фортепіано небольшую пьесу, отодвигался на вто-
рой планъ и въ тайнѣ завидовалъ поручику, который уха-
живалъ за кѣмъ хотѣлъ и слылъ въ обществѣ образцомъ лю-
безности. Былъ еще одинъ офицеръ, штабъ-ротмистръ Ко-
лѣнцовъ, котораго нельзя не причислить къ моншерамъ: во-
первыхъ, потому что онъ поминутно употреблялъ это слово,
во-вторыхъ, выдѣлывалъ иногда такія вещи, какія не снились
самому Балабайкину. Онъ скорѣе принадлежалъ къ категоріи
кутилъ, не проявляя однако же ни цинизма, ни наклонностей
къ буйству, а напротивъ, охорашивался передъ барышнями и,
если не очень нализывался, пожалуй, не прочь былъ и при-
воловнуться. Ему чрезвычайно понравилась фраза »для тону«,
входившая какъ-то въ моду въ дивизіи между моншерами, и
онъ сперва насмѣхался надъ послѣдними, потомъ началъ сбли-
жаться съ ними и, наконецъ, взялъ себѣ за правило озада-
чивать ихъ самыми нежданными выходками. Всегда прежде
исправный офицеръ по службѣ, онъ сталъ удивлять выход-
ками, свойственными развѣ молоденькому мальчику, и, разу-

— 57 —

мѣется, подвергался взысканіямъ. Въ трезвомъ состояніи онъ еще мало обнаруживалъ оппозиціи, но чуть »убилъ муху« или »урѣзалъ«, какъ говорилось, тогда ему хоть трава не расти, и Колѣнцовъ непремѣнно считалъ обязанностью надѣлать штукъ, которыея, несмотря на вредныя для него самого по-слѣдствія, разсмѣшили бы товарищей. Такъ его одинъ разъ обошли чиномъ поручика...

Разсказывая собственно о моншерахъ, я не касаюсь всего полка, въ которомъ были порядочные люди, хотя, конечно, не въ большомъ количествѣ, а обрисовываю только личности, имѣющія отношенія къ настоящей повѣсти. Конечно, офи-церовъ, зараженныхъ моншерствомъ, было нѣсколько, но они еще не успѣли достаточно сформироваться, чтобы перейти въ эту категорію, какъ перешелъ сознательно Бала-байкинъ и безсознательно ротмистръ Переѣловъ, странно умѣвшій сочетать педантизмъ служаки съ вертопрашествомъ патентованнаго моншера. По поводу послѣдняго между офи-церами завязывались иногда жаркіе споры, куда отнести Переѣлова: къ служакамъ-ли, потому что дѣйствительно эска-дронъ его былъ изъ порядочныхъ, или къ »верхолизкамъ«, какъ назывались отъявленные поклонники прекраснаго пола. Въ томъ же полку служилъ одинъ штабъ-ротмистръ Варда-ковъ, слывшій за очень умнаго и дѣльнаго человѣка, — по крайней мѣрѣ такого мнѣнія о немъ были большинство това-рищей и начальство. Офицеръ этотъ, безъ образованія, любилъ кое-что почитывать и не прочь былъ приводить иногда цитаты для подкрѣпленія своихъ аргументовъ. Но, кажется, не столько это способствовало его авторитету, сколько громкій и рѣзкій голосъ, которымъ онъ, словно трубою, заглушалъ возраженія своихъ противниковъ, вслѣдствіе чего постоянно оставался побѣдителемъ. Вардаковъ слѣдующимъ образомъ выражался о Переѣловѣ.

— Чортъ его знаетъ, какъ и понимать этого человѣка! На службѣ собаку съѣлъ, ёздить отлично, уставъ знаетъ, не про-пуститъ ни малѣйшей неисправности, — а заиграла музыка, мелькнула юбка — онъ уже растаялъ, какъ самый молоденькій верхолизка. Первая попавшаяся дѣвчонка будетъ водить его за носъ, и я самъ свидѣтель, какъ онъ ухаживалъ за три-надцатилѣтней дочкой помѣщика Тайтанова. Кто верхолизни-чаетъ, какъ, напримѣръ, Балабайкинъ, тотъ не смыслитъ ни аза въ глаза въ службѣ, а Переѣловъ и молодцомъ ведетъ эскадронъ, и пускаетъ слюнки передъ каждой юбкой.

— 58 —

Глазолизничать, верхолизничать и еще третьимъ глаголомъ обозначалось ухаживанье или волокитство безъ цѣли, а просто изъ любви къ искусству, въ чемъ упражнялись офицеры особенно съ тѣхъ иоръ, какъ ухорство пошатнулось въ своемъ основаніи и уже перестало быть главнымъ мѣриломъ достоинства. Верхолизки служили разсадникомъ моншерства, которое опредѣлялось и облекалось въ замѣтныя формы послѣ значительнаго количества кадрилей, отплясанныхъ на всевозможныхъ вечеринкахъ, начиная отъ поповской свадьбы до баловъ у такъ называемыхъ аристократовъ.

Вардаковъ не принадлежалъ ни къ числу верхолизокъ, ни къ моншерамъ, ни даже къ партіи красносизыхъ носовъ, а представлялъ типъ тѣхъ самозванныхъ ораторовъ, которые, воображая себя мудрецами, а главное обладая громкимъ голосомъ, существуютъ только для того, чтобъ защищать свое мнѣніе, какъ бы оно ни было нелѣпо, и поставить на своемъ съ помощью неугомоннаго горла. Люди, подобные Вардакову, во всѣхъ слояхъ общества кончаютъ тѣмъ, что пріобрѣтаютъ себѣ кругъ постоянныхъ слушателей и распоряжаются въ немъ деспотически, становясь непогрѣшимымъ авторитетомъ какъ для него, такъ и для новичковъ, не дающихъ себѣ труда вникнуть въ предметъ спора. Нѣсколько офицеровъ поумнѣе, но миролюбиваго характера, хотя и давали Вардакову настоящую цѣну, однако не имѣли охоты пробовать съ нимъ силу горла и не вступали ни въ какія пренія, а остальные вѣровали въ него, какъ въ оракула. Балабайкинъ. и Переѣловъ просто его боялись, потому что Вардакову ничего не значило разсказать въ обществѣ какія нибудь смѣшныя ихъ продѣлки. Конечно, здѣсь не было ничего непріязненнаго, и Вардаковъ трубилъ не съ цѣлью обидѣть товарищей, но любилъ выводить на чистую воду волокитство моншеровъ, чтобъ посмѣяться, а больше показать свое посильное остроуміе. Напримѣръ о Балабайкинѣ, въ присутствіи послѣдняго и какой-нибудь изъ его возлюбленныхъ, онъ выражался громогласно:

> — Нашъ Балабайкинъ хорошій зѣздокъ и добрый товарищъ, но такой отъявленный волокита, что готовъ ухаживать въ одно и то же время за барышней и за горничной. Я самъ былъ свидѣтелемъ подобнаго случая.

И Вардаковъ разсказывалъ одну сцену изъ жизни Балабайкина, гдѣ моншера дѣйствительно барышня, за которой онъ ухаживалъ, застала въ пламенномъ объясненіи съ горничной.

— 59 —

Разумѣется, Балабайкинъ не съ удовольствіемъ выслушивалъ подобныя вещи и всѣми возможными способами старался задобрить горластаго штабъ-ротмистра, который иногда съ особеннымъ рвеніемъ допекалъ моншеровъ, особенно если послѣдніе овладѣвали вниманіемъ прекраснаго пола, что, впрочемъ, случалось обыкновенно. Переѣлова доззжалъ онъ его музыкальными уроками, разсказывая, какъ строгій карабинеръ училъ его нотамъ и какъ отдувался бѣдный Валетъ за ошибки своего барина. Положимъ, эти разсказы постоянно бывали одни и тѣ же, однако, тѣмъ не менѣе, ихъ герои не всегда находили умѣстнымъ передаваніе во всеуслышаніе приключеній изъ своей жизни.

Фраза »для тону« повторялась нѣсколькими офицерами и юнкерами, готовыми усвоить моншерскіе принципы, но собственно два человѣка примѣняли ее къ действительной жизни: Переѣловъ, жертвуя только матеріальными средствами, да Балабайкинъ, который не останавливался ни передъ выговорами начальства, ни передъ арестомъ. Оба одѣвались франтами, съ тою только разницею, что ротмистръ позволялъ себѣ отступленіе отъ формы на балахъ, а поручикъ выбѣжалъ иногда и во фронтъ. О бальномъ его костюмѣ и говорить нечего: у него, напримѣръ, былъ колетъ съ бархатными отворотами, который онъ сдѣлалъ къ одному большому балу, за что и сидѣлъ цѣлую недѣлю на гауптвахтѣ.

Въ описываемъ полку произошло довольно важное событіе. Полковой командиръ, добрый человѣкъ и большой хлѣбосолъ, выходилъ въ отставку и приготовлялся сдавать полкъ, — обстоятельство, представлявшее въ то время немало затрудненій. Новый полковникъ, прибывшій изъ другаго корпуса, смотрѣлъ какимъ-то нелюдимомъ и весь погрузился въ счеты, желая получить больше съ своего предмѣстника, и потому во всемъ полку закипѣла дѣятельная работа; безпрерывно въ штабъ съѣзжались эскадронные командиры на совѣщаніе, а штабные ни минуты не имѣли покоя, исполняя приказаніе то стараго, то новаго полковаго командира. Когда, наконецъ, дѣло удалось съ помощью начальника дивизіи, все общество рѣшилось дать прощальный балъ прежнему командиру, во-первыхъ, для заявленія единодушной любви къ нему, во-вторыхъ, для показанія новому, что подчиненные умѣютъ цѣнить заслуги начальства. Подписная сумма была живо собрана, назначены распорядители, а Вардаковъ, Переѣловъ и Балабайкинъ поѣхали приглашать помѣщиковъ по окрестности.

— 60 —

Балъ вышелъ на славу. Веселились до упаду. Балабайкинъ рѣшительно пожиналъ лавры: всѣ хорошенькія дѣвицы оказывали ему особенное расположеніе, такъ что Вардаковъ разсердился и объщалъ оборвать моншера при удобномъ случаѣ. На проводы полковаго командра собрались рѣшительно всѣ офицеры, даже тѣ, къ кому не весьма благоволилъ онъ, и только недоставало одного штабъ-ротмистра Колѣнцова. Никто не зналъ причины, потому что Колѣнцовъ подписалъ больше многихъ, всѣ видѣли его передъ вечеромъ здравымъ и недвимымъ, и хотя онъ, пожалуй, могъ закутить, однако трудно было предположить, чтобы ему подобная штука пришла въ голову. Генералъ послалъ освѣдомиться. Колѣнцовъ передалъ, что не можетъ пріѣхать по случаю нездоровья. А дѣло было въ томъ, что послѣ какой-то распеканціи Колѣнцовъ далъ товарищамъ честное слово не говорить съ полковникомъ иначе какъ по службѣ.

Балъ заключился шумнымъ ужиномъ, послѣ котораго уѣхали дамы, а офицеры остались пировать до развѣта. Тамъ же было рѣшено проводить стараго полковаго командира верхомъ до горы, лежавшей верстахъ въ трехъ отъ селенія. Дѣйствительно, на другой день возлѣ экипажа прежняго начальника скакали офицеры, юнкера и подъѣзжали справа и слѣва разговаривать съ генераломъ и съ генеральшей. Когда въ сопровожденіи шумной свиты карета взѣхала на гору и всѣ остановились, чтобы еще разъ попрощаться, одинъ юнкеръ закричалъ, что кто-то несется во всѣ лопатки изъ штаба. Всѣ оборотились и узнали Колѣнцова, который летѣлъ, какъ изъ лука стрѣла, на своемъ Коршунѣ. Очевидно, онъ спѣшилъ попращаться со старикомъ, и послѣдній былъ тронутъ. Колѣнцовъ однако же разыгралъ никѣмъ неожиданную сцену. Пріѣхалъ онъ на попонкѣ съ бутылкой шампанскаго въ рукѣ поклонился генералу. Не успѣлъ послѣдній опомниться, какъ онъ выхватилъ саблю, отбилъ горлышко, осушилъ бутылку, поклонился вновь, поворотилъ направо-кругомъ и пустился назадъ въ карьеръ въ одно мгновеніе ока. Когда товарищи догнали его, онъ объяснилъ, что, объщавъ не говорить со старикомъ, онъ сдержалъ слово, но попрощаться пріѣхалъ изъ желанья показать, что позабылъ его несправедливость.

— Лихо, моншеръ, для тону! сказалъ Балабайкинъ. — Вотъ это я люблю.

Колѣнцовъ, посмотрѣвъ на него, покачалъ головою.

— Для тону, да для тону! А что вы дѣлаете для тону?

— 61 —

Пугнете какого-нибудь штафирку или надѣнете лорнетъ на ученье!

— А что же прикажешь дѣлать, мовшеръ?

— Пронесемся маршъ-маршъ мимо квартиры полковаго командира! отозвался молоденькій корнетъ.

— И будетъ глупо, замѣтилъ Колѣнцовъ. — Нѣтъ, давай, Балабайкинъ, съ тобою на пари: отмочимъ какую-нибудь штуку для тону.

— Изволь. Я, напримѣръ, проѣду съ дамскимъ зонтикомъ по улицѣ.

— Чортъ знаетъ какая дичь! Господа, кто держитъ дюжину шампанскаго: я на своемъ Коршунѣ проскачу взадъ и впередъ по госпитальному корридору.

— Ай да молодецъ! раздались голоса.

Всѣ подъѣхали, и Вардаковъ началъ утверждать, что Колѣнцовъ этого не сдѣлаетъ.

— Ну, когда не сдѣлаю, дюжина за мною, а проскачу, — ты угощаетъ всѣхъ.

— Cela bon, чортъ побери, для тону! сказалъ Переѣловъ съ нѣкоторою завистью, что ему не пришла подобная штука въ голову, и съ грустью, что еслибы и пришла, то ему нельзя было бы исполнить ее въ качествѣ эскадроннаго командира.

Колѣнцовъ подбоченился и поѣхалъ крупной рысью къ селенью, послѣдуемый всѣми товарищами, изъ которыхъ старики разсуждали, что блажитъ малый и нарочно проигрываетъ шампанское. Всѣ, однако, спѣшили за удалымъ штабъ-rotмистромъ, направлявшимся прямо къ госпитальнымъ воротамъ. У входа обыкновенно стоялъ часовой, который, увидя толпу прискакавшихъ офицеровъ, сталъ въ порядокъ, вытянулся и сдѣлалъ »саблю впередъ« для отданія должной почести. Онъ даже не обратилъ вниманія, что, взлетѣвъ на лошади на крыльцо, Колѣнцовъ вскочилъ въ корридоръ и, къ величайшему изумленію больныхъ и здоровыхъ, поскакалъ на другой конецъ по гладко-вымощенному полу. Черезъ минуту онъ возвратился назадъ съ торжествующей улыбкой.

— Молодецъ! Для тону! Лихо! Браво! раздались голоса.

Но по госпиталю распространилась тревога. Дежурный офицеръ смѣялся, хватаясь за бока, но лекарь долженъ былъ послать къ старшему доктору. Смотритель прибѣжалъ въ испугѣ, больные переполошились, и произошелъ необыкновенный скандалъ. Вардаковъ поставилъ дюжину, но Коленцову она

— б —

обошлась очень дорого, потому что онъ долженъ былъ пере-
мостить полъ, на котором остались глубокіе слѣды отъ
подковъ, да келейно обязанъ былъ удовлетворить кого слѣдо-
вало, чтобъ избѣжать формальнаго дѣла. Полковой командиръ
по этому случаю Ђздилъ къ начальнику штаба, и Колѣнцовъ
просидѣлъ мѣсяцъ на гауптвахтѣ.

Въ губернскомъ городѣ готовился цѣлый рядъ баловъ по
какому-то случаю, и какъ въ провинціи балы удаются только
тогда, когда много военныхъ кавалеровъ, то въ описываемый
полкъ прислали десятка полтора билетовъ и, кромѣ того, нѣ-
сколько именныхъ, въ числѣ которыхъ разумѣется и Балабай-
кину. Полкъ зашевелился, потому что предстоявшіе балы вы-
ходили изъ ряда обыкновенныхъ и требовали какъ формы и
костюма съ иголочки, такъ и больше времени, потому что
должны были продолжаться почти цѣлую недѣлю. Хотя послѣ
кампамента продолжительная отлучка не представляла затруд-
неній, однако же надо было кому выпроситься, кому достать
денегъ, кому перемѣниться караульною очередью и т. п. Бала-
байкинъ, какъ истый моншеръ, о подобныхъ пустякахъ не
заботился: дня за три до перваго бала онъ уѣхалъ, взялъ въ
долгъ новенькую форму и принялся за обычный образъ жизни,
разъѣзжая по мѣстнымъ аристократамъ съ визитами въ своей
коляскѣ съ грумомъ на запяткахъ.

Остановился онъ въ Петербургской гостинницѣ, преимуще-
ственно посѣщаемой военными, гдѣ буфетчики, номерные,
дворники не только знали всѣ полковыя различія, но и всѣхъ
почти офицеровъ и ихъ біографіі. Ближніе помѣщики, особенно
семейные, никогда уже тамъ не останавливались, во-первыхъ,
во избѣжаніе какого-нибудь происшествія, во-вторыхъ — по
отсутствію спокойствія, потому что вокругъ въ номерахъ про-
исходили вещи, пояснять которыя считаю излишнимъ. Бала-
байкинъ занялъ большой номеръ, съ цѣлью помѣстить въ немъ
Переѣлова, и, размѣстивъ удобно всѣ свои принадлежности,
приготовился провести пріятно цѣлую недѣлю.

Наканунѣ бала, когда уже гостинница биткомъ была на-
бита пріѣзжими офицерами, передъ вечеромъ какой-то проѣзжій
чиновникъ занялъ послѣдній маленькій номеръ по сосѣдству
съ Балабайкинымъ. Проѣзжій этотъ, слыша вокругъ пѣсни,
шумъ, позвалъ было номернаго и просилъ о возстановленіи
тишины, но получилъ отвѣтъ, что здѣсь стоять »офицера« и
что у нихъ такая уже поведенція. Удовольствовался ли про-

— 63 —

Ђзжий отвЂ'томъ, разсудилъ ли, что надо подчиниться обстоятельствамъ и, потребовавъ себѣ ужинать, легъ спать, обѣщая выЂ'хать на разсвЂ'тѣ.

Часу въ одиннадцатомъ вечера Балабайкинъ возвратился изъ театра и, отказавшись отъ картежи, ходилъ по своему номеру, обдумывая новую фигуру для мазурки, которою ему хотѣлось блеснуть на балѣ и пустить пыль въ глаза одному изъ губернскихъ львовъ, славившемуся въ этомъ отношеніи. Притомъ же Балабайкинъ былъ немного встревоженъ: въ театрѣ онъ видѣлъ двухъ или трехъ гвардейцевъ, на которыхъ обращены были всѣ бинокли мѣстныхъ »сливокъ« — обстоятельство, всегда отравлявшее самыя лучшія радости нашего моншера.

Вдругъ въ корридорѣ произошелъ шумъ, и раздался особенный звукъ.

— Я вамъ докладывалъ, ваше благородіе, что всѣ номера заняты.

— Я знать ничего не хочу, понимаешь ли ты, моншеръ? возразилъ кто-то спокойно. — Я привыкъ здѣсь останавливаться и иначе не могу.

— Я же чѣмъ виноватъ!

— Какъ, моншеръ! Развѣ ты не знаешь, что меня пригласилъ генералъ-губернаторъ? Ну, извини за обиду: полумеріалъ за мной. Только номеръ мнѣ непремѣнно.

— Боже мой, что же мнѣ дѣлать? Послѣдній номеръ занялъ недавно проЂзжий.

— А кто онъ?

— Какой-то штатскій.

— Штатскій! И ты, болванъ-моншеръ, не могъ мнѣ сказать! Въ которомъ онъ номерѣ?

— Въ семнадцатомъ, ваше благородіе.

Балабайкинъ отворилъ дверь и увидѣлъ красиваго гусарскаго офицера, который съ хлыстомъ въ рукѣ подошелъ къ сосѣднему номеру и постучался.

— Кто тамъ? раздался изнутри голосъ проЂзжаго.

— Послушай, моншеръ-штатскій: уступи мнѣ свой номеръ.

— Что это такое?

— Я иначе не могу!

Высокій унтеръ-офицеръ появился въ корридорѣ. Но многія двери уже отворились, и офицеры повысовывали головы. Балабайкинъ выскочилъ изъ номера.

— У меня большая квартира, сказалъ онъ, обращаясь къ

— 64 —

гусару: — неугодно ли пока помѣститься со мною? Оставьте
проѣзжаго въ покоѣ.

— Благодарю, моншеръ.

— Эй, Пантошка! ступай помоги вносить вещи, сказалъ
Балабайкинъ своему жокею.

Жокей бросился исполнять приказаніе, а гусаръ вошелъ
въ номеръ къ Балабайкину.

— Имѣю честь рекомендоваться: корнетъ Самограевъ.

— Поручикъ Балабайкинъ.

— Вы на балъ?

— Даже на три.

— Лихо! Я пріѣхалъ верстъ за триста для тону. Хочу
ближе познакомиться съ здѣшнимъ обществомъ. Я только бы
валъ здѣсь проѣздомъ и всегда останавливался въ этой гостин-
ницѣ, потому что она военная.

— Пожалуйста, моншеръ, будьте какъ дома. Вы на почетныхъ?

— На курьерскихъ, моншеръ, я иначе не могу.

— И прекрасно. У меня своя коляска къ вашимъ услугамъ.

— А нельзя ли достать карету для тону?

— Въ самомъ дѣлѣ недурно. Мы завтра разузнаемъ.

— Надо правду сказать, моншеръ, ваши уланы не умѣютъ
жить для тону.

Балабайкинъ сперва хотѣлъ было обидѣться, но подумалъ,
что дѣйствительно истинный джентльменъ ѣдетъ на балъ въ
каретѣ, и отвѣтилъ:

— Да у насъ это не принято.

— То-то не принято! Значитъ мовѣ.

Въ это время нѣсколько офицеровъ вошли къ Балабайкину
познакомиться съ пріѣзжимъ гусаромъ, а поручикъ Сазинъ объ-
явилъ, что у нихъ идетъ стосикъ для препровожденія времени.

— Я въ карты не играю, сказалъ Самограевъ и занялся
чисткою ногтей небольшимъ опилкомъ.

— Отчего же? спросилъ Сазинъ. — Это такое интересное
занятіе. Вѣрно у васъ въ полку играютъ?

— И очень; но у меня есть болѣе серьезныя занятія.

— Нѣтъ, господа, сказалъ Балабайкинъ: — ступайте себѣ
играть, а Самограеву нужно отдохнуть съ дороги, приготовиться къ балу.

— А напрасно, замѣтилъ Сазинъ: — мы съ братомъ сего-
дня мечемъ неудачно: рублей двѣсти уже проиграли.

— 65 —

Самограевъ оказался ремонтеромъ-дилетантомъ, рыскавшимъ
безъ всякой цѣли. Ему видимо понравился Балабайкинъ, и
оба моншера по уходѣ лишнихъ завели интимный разговоръ,
въ которомъ однако же и тотъ, и другой вдавались поминутно
въ хлестаковщину. Кликнувъ своего слугу, завитаго франта,
подъ названіемъ Санкюлота, Самограевъ скинулъ дорожную
форму, облекся въ шелковый халатъ съ кистями, надѣлъ
ермолку, прикавалъ разложить на столѣ туалетныя принад-
лежности и закурилъ трубку изъ дорогаго чубука съ янта-
ремъ, разлегшись на трактирномъ диванѣ. Не желая ударить
лицомъ въ грязь передъ гусаромъ, Балабайкинъ тоже наря-
дился въ щегольской халатъ и закурилъ богатую трубку.

— Не поужинать ли намъ, моншеръ? обратился онъ къ своему гостю.

— Пожалуй, только я думаю здѣсь мове.

— А не лучше ли одѣться и съѣздить въ Hôtel du Nord?

— Не хочется выходить изъ халата. Мы потребуемъ сюда
карту, и я распоряжусь какъ слѣдуетъ. Моншеръ! обратился
онъ къ лакею: — сходи, принеси карту и кстати подай сюда
буфетчика.

Черезъ нѣсколько минутъ молоденькій помощникъ буфет-
чика явился съ почтительнымъ поклономъ и подалъ карточку
ужина.

— Фи, какая мерзость! отозвался Самограевъ. — Здѣсь
ничего ѣсть нельзя порядочному человѣку. Я не понимаю,
какъ уланы это терпятъ. Помилуй, моншеръ: котлеты съ го-
рошкомъ, мозги, жаркое гусь! Начто это похоже? Позволь,
Валабайкинъ, я распоряжуся ужиномъ.

— Сдѣлай милость, моншеръ, будь какъ дома.

— Буфетчикъ, послушай: подать намъ паштетъ изъ дичи,
жаркое куропатки и хорошее мороженое.

— Пашкету вовсе не имѣется, куропатки вышли, а мо-
роженое приготовимъ съ.

— Знать ничего не хочу, потому что я иначе не могу,
гу, гу! Понимаешь? Я не привыкъ ужинать посвински. Я
плачу вдвое, только желаю поужинать хорошенько для тону.

— Какъ же пашкетъ...

— Можешь послать въ Hôtel du Nord.

— Это нельзя, ваше благородіе.

— Не разсуждать! Я заказалъ ужинъ. Маршъ! И помни,
что корнетъ Самограевъ иначе не можетъ.

Растерянный буфетчикъ вышелъ. Балабайкинъ безмolvno

Афанасьевъ-Чухб. Собр. соч. І.

5

— 66 —

1

удивлялся новому пріятелю, и у него уже вертѣлась мысль перейти въ гусары, гдѣ, по всему видно, служили люди лучшаго тона. Самограевъ послалъ приказаніе подогрѣть къ ужину бутылку лафиту и заморозить бутылку шампанскаго, и въ ожиданіи наговорилъ Балабайкину съ три короба о своей сторянкѣ и о своихъ офицерахъ. Балабайкинъ съ своей стороны описывалъ бытъ поселеннаго полка и окрестныхъ помѣщиковъ, но у него недоставало духу прихвастнуть порядкомъ, потому что Самограевъ безъ переменіи дѣлалъ свои замѣчанія о видѣнныхъ имъ поселенныхъ офицерахъ и рѣшилъ, что между ними трудно встрѣтить истинный тонъ, такъ сказать genre fracas, который изъ всей кавалеріи возможенъ только въ гусарахъ и то въ полкахъ извѣстныхъ.

— Я по всему вижу, что ты, моншеръ, составляешь исключеніе, заключилъ Самограевъ, — и потому мнѣ пріятно сойтись дружески съ тобою.

Балабайкинъ молча протянулъ руку гусару, и на лицѣ его просіяла радость.

— Благодарю тебя, моншеръ; теперь я могу откровенно признаться, что думаю перейти или въ гвардію, или въ гусары.

— Зачѣмъ въ гвардію! Я своего полка не промѣняю ни на какой гвардейскій. Во-первыхъ, тамъ строгости въ службѣ, во-вторыхъ, чтобъ жить весело, надо имѣть огромное состояніе.

— У насъ очень скучно.

— Еще бы, моншеръ, закупориться въ поселеніи! Духъ не тотъ. Положимъ и въ нашихъ полкахъ большая часть офицеровъ мове, — зато отчаянные сорвиголовы.

— Кутить-то мастера и наши.

— Какіе у васъ кутежи! Я видѣлъ, моншеръ, вашихъ ремонтеровъ: просто срамъ, дрожатъ надъ каждой копѣйкой.

— Народъ все небогатый.

— Стало быть дрянь, моншеръ! Они, положимъ, хорошіе люди, но у нихъ за душой нѣтъ ни гроша.

Въ подобныхъ разговорахъ моншеры дождались наконецъ ужина, который былъ принесенъ самимъ буфетчикомъ.

— Я тобой очень доволенъ, сказалъ ему Самограевъ. — Помни, что если чего требуетъ гусаръ, слово »нельзя« должно быть вычеркнуто изъ твоего лексикона. Понимаешь?

— Понимаю, в. б—іе.

— Ступай! Полуимперьялъ за мной!

Братья Сазины оба являлись приглашать Самограева на

— 67 —

стосикъ и божились, что имъ не везетъ ужасно, однако Самограевъ отказалъ на-отрѣзъ и прибавилъ, что играетъ въ карты въ одномъ только случаѣ: если неудастся интересное волокитство.

Послѣ ужина Самограевъ потребовалъ номернаго.

— Послушай, моншеръ, сказалъ онъ ему: — когда про-
сется штатскій, скажи, чтобъ зашелъ ко мнѣ передъ отѣз-
домъ. Скажи, молъ, полковникъ Самограевъ требуетъ.

— Слушаю, в. б—іе.

— Онъ долженъ извиниться передо мной, потому что я иначе не могу. Понимаешь?

— Понимаю.

— Ну, пошелъ. Полуимперьялъ за мной.

— Это уже будетъ другой.

— Какъ!..

— Одинъ обѣщали, когда изволили ударить меня по уху.

Самограевъ на ночь намазалъ лицо какой-то помадой и предложилъ тоже сдѣлать Балабайкину, который непреминулъ воспользоваться дружескимъ совѣтомъ.

Самограевъ, личность исключительная даже между мон-
шерами, былъ очень неглупъ и порядочно образованъ, но, что называется, напустилъ на себя ультра-моншерство и сперва дурачился въ тѣсномъ кружкѣ, а потомъ это вошло у него въ привычку, и онъ хоть и сознавалъ смѣшное въ иныхъ своихъ выходкахъ, однако зашелъ уже такъ далеко, что не имѣлъ силы отрѣшиться отъ принятой роли. Самограевъ дѣ-
лалъ все »для тону«, но главной черты его шалостей невоз-
можно передать перомъ, потому что она заключалась въ инто-
націи и манерахъ, съ которыми произносилъ онъ свои фразы.
Такъ иногда приходила ему фантазія повторять по нѣскольку
разъ окончаніе каждого слова. »Я иначе не могу, гу, гу;«
»мнѣ это нравится, авится«; »я тебе говорю, рю, рю« и т. п.
Всѣ эти выходки смѣшили товарищей, изъ которыхъ иные
пускались тотчасъ же въ подражаніе, но дурачество Само-
граева выходило у нихъ чрезвычайно нелѣпо. Каждую офи-
церскую шалость того времени Самограевъ передѣлывалъ на
свой ладъ »для тону« и былъ неистощимо разнообразенъ въ
своихъ выходкахъ, доставившихъ ему извѣстность даже между
начальствомъ. На смотрахъ порой строгій генералъ, не взирая
на свою серьезную мину, часто недовольный исполненіемъ
того или другаго маневра, при встрѣчѣ съ Самограевымъ не-

5*

— 68 —

всегда могъ удержаться отъ смѣха. Въ одномъ уѣздномъ го-
родкѣ западныхъ губерній, гдѣ стоялъ полкъ ихъ, въ ненаст-
ное время почва превращалась въ невылазную грязь, такъ
что перебраться черезъ улицу невозможно было иначе какъ
верхомъ и другаго средства не представлялось попасть изъ
квартиры въ квартиру. Евреи тотчасъ изобрѣли способъ пере-
движенія: за ничтожную плату они перевозили желающихъ
на спинѣ, и многіе гусары такимъ образомъ совершали даже
довольно продолжительныя путешествія. Наконецъ евреи, изъ
желанія имѣть большую практику, придѣлывали себѣ на спину
нѣчто вродѣ сѣделъ съ веревочными стременами. Разумѣется
молодежь не упускала случая пошалить, хотя это возмути-
тельно теперь, но въ то время нѣкоторые шпорили евреевъ,
строили иногда въ шеренгу, заставляли ихъ идти въ галопъ,
однимъ словомъ находили въ этомъ шумное развлеченіе. Са-
мограевъ для тону выбралъ себѣ отличнаго еврея; но вскорѣ
моншеру это надоѣло, потому что стало дѣломъ весьма обык-
новеннымъ. Во время хорошей погоды онъ въ тайнѣ отъ това-
рищей устроилъ себѣ богатый паланкинѣ съ занавѣсками, за-
ключилъ контрактъ съ четырьмя дюжими евреями и послѣ
перваго дождя, когда молодежь выбѣхала по улицамъ на дву-
ногихъ буцефалахъ, Самограевъ показался въ своемъ краси-
вомъ паланкинѣ въ великолѣпномъ халатѣ, въ ермолкѣ и съ
завѣтнымъ янтаремъ, пуская клубы дыма. Зрѣлище было такъ
ново и интересно, что самъ полковой командиръ долго смо-
трѣлъ на него изъ оконъ и только замѣтилъ Самограеву,
чтобы онъѣ здилъ въ сюртукѣ, во избѣжаніе скандала. Долго
тѣшился моншеръ для тону, пока кто-то другой не сдѣлалъ
паланкина, а послѣ этого тотчасъ же торжественно сжегъ
свои носилки иѣ здилъ уже просто верхомъ на евреяхъ. Анек-
дотовъ о Самограевѣ ходило множество, но были между ними
и такіе, которые переходили границу всякаго вѣроятія и
дѣлали изъ него сказочнаго героя. Иногда ему самому случа-
лось выслушивать разсказы, переиначенные стоустою молвою,
что его чрезвычайно утѣшало, и моншерство наконецъ погло-
тило всѣ его помышленія. Сознавая иной разъ самъ неѣ-
пость какого-нибудь своего поступка, Самограевъ не могъ одна-
кожь удержаться. Сначала при первомъ знакомствѣ онъ велъ
себя какъ слѣдуетъ и только спустя нѣкоторое время позво-
лялъ себѣ разныя выходки; но послѣ прямо начиналъ своей
ролью и не выходилъ изъ нея, потѣшая почтеннѣйшую пу-
блику. Дошло наконецъ до того, что если Самограевъ говорилъ

— 69 —

порядочно, не ломался, не употреблялъ своихъ выражений съ извѣстными приемами, на него смотрѣли какъ на человѣка въ ненормальномъ положеніи и каждое серьезное слово считали шуткой.

Надобно сказать, что тогда въ кругу помѣщиковъ, особенно въ южныхъ губерніяхъ, при многочисленныхъ съѣздахъ, мужчины по утрамъ долго сидѣли по своимъ комнатамъ, собираясь чаще гдѣ-нибудь въ просторной квартирѣ, и кромѣ записныхъ картежниковъ, по суткамъ продолжавшихъ игру, всѣ занимались болтовней и выходками спеціалистовъ по части шутокъ съ какимъ-нибудь бѣднякомъ или идіотомъ, служившимъ обыкновенно играющимъ сосѣдей. Но гдѣ появлялся Самограевъ, тамъ слушали только его одного, и онъ иногда вралъ такую ахинею, что помѣщики надрывались со смѣху, тѣмъ болѣе, если онъ избиралъ для своихъ нападеній какую-нибудь не безотвѣтную личность. Самограевъ такъ уже самъ привыкъ къ своей роли, что нерѣдко дома съ человѣкомъ разговаривалъ извѣстной манерой, описывая большимъ пальцемъ впереди себя кругъ по усвоенному издавна обычаю.

Имѣя хорошее состояніе, Самограевъ никогда не стѣснялся относительно исполненія своихъ прихотей, и если даже во фронтъ выѣзжалъ не всегда въ строгой формѣ, то можно себѣ представить его бальные костюмы, особенно гдѣ-нибудь въ захолустяхъ, куда по его соображенію не могло заглянуть высшее начальство. У него былъ доломанъ съ толстыми снурками, между которыми блестѣли крупныя стразовыя пуговицы. Несмотря на уничтоженіе у армейскихъ гусаръ чикчировъ и ботфортъ, Самограевъ носилъ чикчиры, буквально всѣ вышитые золотомъ, ботфорты же заказалъ чисто фантастические, какихъ вѣроятно не создавало ни одно воображеніе: переды изъ лакированной кожи, каблуки окованы серебромъ съ золотыми шпорами, голенища бархатныя съ небольшими шелковыми отворотами, на которыхъ болтались кисточки изъ серебряной канители. Въ то время у армейскихъ гусаръ оставались еще вице-мундиры и Самограевъ являлся на балы не иначе какъ въ вице-мундирѣ, въ чулкахъ, башмакахъ и при шпагѣ, разумѣется, гдѣ-нибудь по ярмаркамъ. Временные коменданты уже и не привязывались къ Самограеву, потому что онъ въ сущности былъ добрый малый. Притомъ Самограевъ и ему подобные моншеры имѣли привычку ссылаться на новые приказы, въ силу которыхъ они будто бы надѣвали ту или другую форму.

— 70 —

Проснувшись довольно поздно, моншеры усѣлись въ хала-
тахъ за чай и, покуривая трубки, толковали о предстоявшемъ
вечерѣ. Балабайкинъ, довольно впрочемъ несмѣло, заявилъ опа-
сеніе относительно нѣсколькихъ гвардейцевъ.

— Кавалеристы или пѣхота? спросилъ Самограевъ.

— Кажется все пижосы.

— Да хоть бы и кавалеристы, моншеръ, — не обращать
на нихъ вниманія, и дѣло съ концомъ!

— Положимъ такъ, да наши дамы очень падки на гвар-
дейцевъ.

— Надобно, моншеръ, показать себя и заставить этихъ
франтихъ отдать намъ полную справедливость.

— Притомъ же у насъ въ полку мало тонеровъ, и всего
человѣкъ пять говоритъ по французски, да и то съ грѣхомъ
пополамъ.

— Я видѣлъ разъ здѣшнее общество: оно очень бонтонно.

— Какъ ты получилъ приглашеніе къ генералъ-губернатору?

— Я, моншеръ, не получалъ никакого приглашенія, а
прихалъ просто для тону.

— И къ губернскому предводителю?

— То же самое. Помилуй, моншеръ, они должны за честь
считать мое послѣщеніе.

Балабайкинъ уставилъ глаза на собесѣдника: ему казалось,
что гусаръ шелъ прямо вопреки приличій. Самограевъ должно
быть понялъ это и улыбнулся.

— У насъ такъ, погусарски, моншеръ, сказалъ онъ: — и
если ты незнакомъ съ дамами, я тебя представлю какъ моего
пріятеля.

— Я знакомъ съ первыми аристократическими семействами.

— Радуюсь твоей радости. Меня только смущаетъ одно...
Сказать откровенно?

— Напримѣръ?

— Я хотѣлъѣ хать въ чулкахъ и башмакахъ при шпагѣ...
Но эти гвардейцы!.. Впрочемъ истинный дженльтменъ не
долженъ робѣть ни въ какомъ случаѣ. Эй, Санкюлотъ!

Явился камердинеръ.

— Подать мнѣ лучшаго портнаго!

— Здѣсь лучшій военный портной Пырѣевъ вѣроятно за-
валенъ работой, да онъ и не поѣдетъ, замѣтилъ Балабайкинъ.

— Вотъ вздоръ. Поѣзжай, Санкюлотъ, къ этому Пырѣеву,
скажи, молъ гусарскій корнетъ Самограевъ требуетъ, и при-
бавь для тону, что платить безъ торгу. Маршъ!

— 71 —

Въ это время вошли къ Балабайкину нѣсколько товари-
щей и въ томъ числѣ Вардаковъ, который, потребовавъ трубку
и чаю, улегся на широкомъ креслѣ. Самограевъ посмотрѣлъ
на него какъ-то непріязненно, тѣмъ болѣе что Вардаковъ
явился въ засаленомъ халатѣ, немытый и съ необыкновенно
нахальной физіономіей.

— Ну что, Балабашка, сказалъ горластый штабъ-рот-
мистръ: — приготовляешься плѣнять, побѣждать? А?

— Имѣю уже на три кадрили и на мазурку.

— А мазурку съ кѣмъ, позвольте спросить?

— Съ Тетеркиной.

— Вишь верхолизка!

— А что, моншеръ, эта Тетеркина порядочная? спросилъ
Самограевъ.

— Образованная и милая дѣвица, отвѣчалъ Балабайкинъ.

— Только очень уже задираетъ носъ, такъ что и про-
учить не мѣшало бы, замѣтилъ Вардаковъ.

— Можетъ быть просто дѣвица хорошаго тона? сказалъ
Самограевъ.

— Что значитъ хорошій тонъ! закричалъ Вардаковъ. —
На балѣ всѣ кавалеры равны, а она перебираетъ. Я сдѣлаю
ей исторію — вотъ и все.

— Только не тогда какъ будетъ танцовать со мною, мол-
вилъ спокойно Балабайкинъ.

— А еслибы и тогда!

— Значить, надо имѣть исторію со мной.

— Полноте, господа! вмѣшался толстый поручикъ: — гдѣ еще балъ, какъ еще будетъ вести себя Тетеркина, а вы уже готовы поссориться!

— Да что жъ это такое въ самомъ дѣлѣ! горячился Варда-
ковъ. — Она мнѣ никогда не даетъ слова на мазурку. Что я не
франтъ, не болтаю по французски, не умѣю верхолизничать...

Но въ эту минуту вслѣдъ за Санкюлотомъ вошелъ въ ну-
меръ высокій малый.

— Вотъ портной, сказалъ камердинеръ.

— Ты, моншеръ, самъ хозяинъ? спросилъ Самограевъ.

— Никакъ нѣтъ, в. б—іе, — подмастерье. Нашъ хозяинъ
очень занять.

— Все равно. Возьми мои новые варшавскіе рейтузы и
къ вечеру сдѣлать мнѣ по этой мѣркѣ черные, съ золотыми
лампасами, только чтобъ сидѣли какъ вылитые.

— Слушаю. Будутъ готовы. А какого это полка?

— 72 —

— Шампанскаго гусарскаго.

Подмастерье улыбнулся.

— Такого полка не слыхали.

— Много будешь знать, моншеръ, скоро состарёшься.
Но не въ томъ дѣло. Хороши выйдутъ рейтузы, поспѣютъ
во время, — получишь полуимперьялъ на водку; испортишь, —
не заплачу денегъ. Маршъ!

Подмастерье улыбнулся.

Балабайкину очень непріятно было присутствіе товарищей,
которые повидимому стѣсняли Самограева, но выжить ихъ
онъ не могъ придумать средства, тѣмъ болѣе что Вардаковъ
укоренился въ креслѣ, готовясь произнести какой-нибудь спичѣ
по поводу Тетеркиной, дѣвы довольно зрѣлой, но за которой,
какъ носилась молва, давали сто тысячъ приданаго. Варда-
ковъ давно уже мѣтилъ на нее, но какъ онъ былъ дуренъ со-
бой и неуклюжъ, то Тетеркина тяготилась даже видѣть его
въ числѣ своихъ поклонниковъ.

Между тѣмъ подошли еще офицеры и составилось шумное
совѣщаніе относительно костюма: иные полагали не отступать
ни на волосъ отъ формы, но нѣкоторые рѣшались явиться
въ бальныхъ эполетахъ, съ бальными сабельками и волосы
завить по послѣдней модѣ. Кто-то отозвался, что страшный
начальникъ штаба заболѣлъ, и вслѣдствіе этого можно было
позволить себѣ маленькую вольность въ костюмѣ. Самограевъ
молчалъ и только улыбался, потому что онъ еще ни разу въ
жизни не одѣвался какъ прочіе, и ему было странно слушать,
что этому придавали такую важность кавалерійскіе офицеры.
Соскучивъ однако же въ этомъ обществѣ, онъ предложилъ Ба-
лабайкину потолкаться по магазинамъ съ цѣлью встрѣтить
гдѣ-нибудь хорошенькихъ.

— Нѣтъ ужъ лучше, моншеръ, сказалъ Балабайкинъ, —
ты одѣнъся какъ слѣдуетъ: я лучше познакомлю тебя съ
однимъ домомъ, а оттуда проѣдемъ къ здѣшнимъ львамъ, съ
которыми не мѣшаетъ сойтись.

— Штатскіе?

— Да, служать, или лучше сказать считаются при гене-
ралъ-губернаторѣ. Это, моншеръ, не простые штафирки, а
genre fracas.

— Ну, пожалуй, только прежде къ барышнямъ, потому
что я давно не волочился.

— Поѣхалъ бы и я съ вами, отозвался Вардаковъ, — да
вы, какъ вижу, оба порядочные бонжуры. А что, ребятежь,

— 73 —

обратился онъ къ прочимъ офицерамъ, — не пойдемъ ли ужарить на белендрясѣ?

Всѣ изъявили согласіе и ушли въ бильярдную, а моншеры занялись туалетомъ и въ коляскѣ Балабайкина поѣхали съ визитами.

Балабайкинъ представилъ Самограева въ двухъ аристократическихъ домахъ какъ своего лучшаго пріятеля, и всѣ дамы нашли гусара очень интереснымъ, который дѣйствительно былъ красивый, неглупый малый и на первое знакомство не чудилъ, не ломался, недурно говорилъ по французски и велъ себя очень прилично. Мѣстные львы тоже нашли въ Самограевѣ всѣ условія истиннаго джентльмена, и какъ они оба жили вмѣстѣ и были дружны съ Балабайкинымъ, то объщали гусару приглашеніе на прочіе балы.

Моншеры объѣдали за общимъ столомъ, гдѣ Самограевъ погу-
сарски угостилъ всѣхъ знакомыхъ и незнакомыхъ шампанскимъ,
такъ что самъ Вардаковъ нашелъ его добрымъ малымъ. Но цѣль
Самограева была не удовлетвореніе самолюбія, не выпивка для
тону, а пріобрѣтеніе себѣ поддержки на случай исторіи съ гвар-
дейцами, о которыхъ онъ за объѣдомъ и пустилъ въ ходъ мысль,
что они-де обыкновенно смѣются надъ армейцами при каждомъ
удобномъ случаѣ. Подгулявшая компанія уланъ единодушно
объявила, что на балѣ у генералъ-губернатора должны хозяйни-
чать мѣстные кавалеры, а не какіе-нибудь чужіе шаркуны.

Къ концу объѣда пріѣхалъ Переѣловъ и съ первыхъ же минутъ не только полюбилъ Самограева, но предался ему душою и послѣ нѣсколькихъ бокаловъ шампанскаго предложилъ гусару быть на ты и танцовать съ нимъ постоянно vis-à-vis. Но въ послѣднемъ предупредилъ его Балабайкинъ, что чуть не привело Переѣлова въ отчаяніе.

Передъ баломъ всѣ легли уснуть для подкрѣпленія силъ,
а когда Самограевъ проснулся, портной давно уже ожидалъ
его съ новыми рейтузами. Получивъ деньги за работу, подма-
стерье счелъ ихъ и переминался съ ноги на ногу.

— Я тобой очень доволенъ, сказалъ ему гусаръ.

— В. б—іе изволили объщать на водку.

— Ты уже получилъ, моншеръ, полтинникъ.

— Помнится, вы посулили полуимперьялъ...

— Это говорится, моншеръ, для тону.

Къ десяти часамъ всѣ офицеры длинной вереницей потя-
нулись къ дому генералъ-губернатора.

— 74 —

Пышность въ то время начинала уже входить въ провинціи въ обыкновеніе, особенно въ описываемъ городъ она сдѣлалась необходимостью извѣстнаго круга, и балъ у инаго мѣстнаго аристократа нерѣдко поглощалъ полугодовой доходъ его. Съ приѣздомъ генералъ-губернатора, шышнаго вельможи, изнѣженнаго гастронома, роскошь начала доходить до ужасающихъ размѣровъ, такъ что нѣкоторые члены губернскихъ »сливокъ« мигомъ вошли въ неоплатные долги изъ желанія не отстать отъ другихъ, и веселость закипѣла въ городѣ. Разорительнѣе всего въ этомъ случаѣ были дамскіе туалеты и великолѣпные ужины, такъ что принадлежности для первыхъ выписывались изъ Петербурга и даже изъ Парижа, а для вторыхъ нанимались въ столицѣ повара за баснословную цѣну. Строй тогдашняго провинціального общества сохранился до нынѣ и главной преобладающей чертой его было слѣпое подражаніе обычаямъ каждаго новаго начальника. Казалось бы, иному частному и вполнѣ независимому человѣку не предстояло никакой надобности обезьянничать и перемѣнять свои привычки; но такова уже закваска высшаго провинціального общества, что недѣлимыя, его составляющія, изъ всѣхъ силъ стремятся за временнымъ свѣтиломъ и дѣлаются неотступными его спутниками. Генералъ-губернаторъ любилъ поѣсть — и всѣ мѣстные аристократы спѣшили задавать объды, а какъ въ провинціи трудно имѣть подъ рукою необходимые припасы, то нерѣдко живые осетры или какіе-нибудь рѣдкіе плоды привозились за сотни верстъ на курьерскихъ. Генералъ-губернаторъ любилъ хорошихъ лошадей — и мѣстные аристократы заводили орловскихъ рысаковъ, закладывали имѣнія, женины брильянты, чтобъ только не ударить въ грязь лицомъ и не отставать отъ прочихъ. Однимъ словомъ, все высшее общество только и думало какъ бы угодить вельможѣ и быть въ числѣ избранныхъ, то-есть кого приглашаютъ не только на парадные балы, но и на домашніе вечера, въ близкій кружокъ, куда разумѣется попадали весьма немногіе. Генералъ-губернаторъ былъ человѣкъ умный и образованный, но слишкомъ гордый, чтобы допускать сближеніе съ униженными губернскими тузами, разбогатѣвшими — кто посредствомъ взятокъ, кто откупами; съ другой стороны, любя общество, онъ не хотелъ быть одинъ и потому окружилъ себя весьма небольшимъ кружкомъ изъ тѣхъ, кого нашелъ порядочнѣе. На маленькихъ вечерахъ онъ и жена его знали всѣхъ гостей, но на большихъ офиціальныхъ балахъ, на которые приглашалось полгорода, хо-

— 75 —

зяева считали обязанностью только раскланиваться привѣтливо
и разсыпать мимоходомъ самыя любезныя фразы.

Въ девять часовъ подъѣздъ генералъ-губернаторскаго дома
былъ освѣщенъ великолѣпно, и къ нему безпрерывно подъ-
ѣзжали разнообразные экипажи отъ щегольской вѣнской ка-
реты до дрянныхъ извозичьихъ дрожекъ, привозя гостей, изъ
которыхъ иные взбѣгали на лѣстницу просто какъ домой, а
другіе съ трепетомъ сердца и дрожаніемъ поджилокъ. Дамы,
коротко знакомыя съ хозяевами, презрительно оглядывали дамъ,
являвшихся два раза въ годъ; львы въ бѣлыхъ галстукахъ
съ сожалѣніемъ смотрѣли на джентльменовъ, одѣтыхъ не въ
шикарное платье, и даже ливрейное лакейство фамильярно
кивало головою тѣмъ, кто былъ вхожъ къ генералъ-губерна-
тору, а незнакомымъ гостямъ выказывало свое холопское вы-
сокомѣріе. Дежурные адъютантъ и чиновникъ встрѣчали дамъ
въ передней и проводили въ залу, гдѣ волновалась значи-
тельная толпа, а на хорахъ играла музыка.

По провинціальному обычаю дамы стояли и сидѣли особо,
а мужчины особо; изрѣдка только адъютантъ или мѣстный
левъ рѣшались нарушить это обыкновеніе, да приѣзжіе гвар-
дейцы, бойко скользя по паркету, ходили съ двумя сестрами,
считавшимися самыми гордыми и недоступными дѣвицами.
Моншеры наши, въ томъ числѣ и Перейловъ, приѣхали въ то
время, когда хозяйка приказала играть вальсъ, которымъ на-
чинали уже открывать балы вмѣсто полонеза.

Балабайкинъ, какъ человѣкъ, танцовавшій раза два-три
съ генералъ-губернаторшей, смѣло подошелъ къ ней, и раскла-
нявшись, представилъ ей своего эскадроннаго командира Пе-
реѣлова и искренняго друга Самограева. Послѣдній, прого-
воривъ нѣсколько французскихъ фразъ, видимо понравился
хозяйкѣ, которая очень любезно приняла заѣзжаго гусара.
Тутъ же стояла ея наперсница, довольно полинялая, но еще
интересная барыня, и генералъ-губернаторша передала ей
Самограева.

— Возьми, ма chère, сказала она, — приѣзжаго на свою
отвѣтственность. Уланы — наши всегдашніе гости, они здѣшніе,
а гусаръ не имѣетъ никого знакомыхъ. Вы конечно танцуете?
спросила она Самограева.

— Непремѣнно, какъ истинный гусаръ, замѣтилъ Бала-
байкинъ, которому было досадно, что его не удостоили самой
простой фразы.

Самограевъ самодовольно осмотрѣлся и отставилъ впередъ

— 76 —

одну ногу, любуясь новенькимъ блестящимъ лампасомъ. Онъ
былъ въ вицъ-мундирѣ, почти неотступавшемъ отъ формы,
только вмѣсто суконнаго съ бархатнымъ воротникомъ, на ко-
торомъ положена была не простая цифровка, а фантастическое
шитье, разбросанное прихотливыми арабесками. На шею на-
моталъ онъ длинную цѣпочку отъ лорнета, изъ-подъ вицъ-
мундира болталось множество привѣшенныхъ къ часамъ бре-
локовъ. Но главное украшеніе Самограева составляла шляпа
съ султаномъ, которые впрочемъ были уже отмѣнены у фрон-
товыхъ офицеровъ, а носились еще подъ шумокъ, особенно
моншерами. Султанъ у него былъ дѣйствительно необыкновен-
ный: такое изобиліе перьевъ и такихъ длинныхъ трудно себѣ
представить, и Самограевъ нарочно держалъ шляпу лѣвою
рукою такъ, чтобъ всѣмъ въ глаза бросался великолѣпный
султанъ, дѣланный ему на заказъ въ Варшавѣ за какую-то
баснословную цѣну.

— Я еще незнакомъ съ его превосходительствомъ, ска-
залъ Самограевъ, обращаясь къ хозяйкѣ, — былъ бы сча-
стливъ, еслибъ могъ быть представленъ очаровательнѣйшею
изъ дамъ.

Это было проговорено съ такой миной, что будь даже ге-
нералъ-губернаторша не такъ хороша собою, она не могла бы
не принять на свой счетъ. Она немного сконфузилась, но ее
выручила наперсница.

— Очаровательная изъ женщинъ, видите, какъ занята —
сказала она — безпрерывно прибывающими гостями, а если
поволите, васъ представитъ генералу обыкновенная смертная.

Моншеръ поклонился.

— Я никогда не назвалъ бы васъ простой смертной: вы
такъ любезны, у васъ столько изящнаго вкуса, такая жан-
тильность, просто première qualité à la Pompadour.

Хозяйка и ея наперсница разсмѣялись.

— Надо правду сказать, замѣтила послѣдняя, — что эти
тусары незамѣнимы. Пойдемте, mon protégé, я представлю
васъ генералу. Васъ, monsieur Балабайкинъ, нечего рекомен-
довать.

Балабайкинъ бряцнулъ шпорами.

— Я имѣю счастье быть знакомымъ и только представлю
ротмистра Переѣлова.

— Смотрите, однакоже, господа, въ кабинетѣ сидитъ гроза
всѣхъ военныхъ — начальникъ штаба Зворскій.

При этомъ извѣстіи Балабайкинъ смѣшался немного, по-

— 77 —

тому что хотя онъ и не посмѣлъ надѣть неформеннаго платья,
однако особенный заказной этишкетъ свой развѣсилъ точь-
въ-точь эксельбантъ, полагая навѣрное не встрѣтить начальника
штаба. Но раздумывать было некогда, и онъ съ Переѣловымъ
отправился вслѣдъ за баронессой, которая вела Самограева.

Въ кабинетѣ сидѣло нѣсколько военныхъ и статскихъ генераловъ, которые переливали изъ пустаго въ порожнее. Генералъ-губернаторъ привсталъ при входѣ офицеровъ. Баронесса отъ имени супруги отрекомендовала ему Самограева, а Балабайкинъ представилъ Переѣлова. Хозяинъ, принявъ ихъ очень любезно и поговоривъ нѣсколько минутъ съ гусаромъ по французски, просилъ молодыхъ людей быть безъ церемоніи и танцовать какъ можно побольше. Зворскій давно уже пристально разсматривалъ всѣ отступленія отъ формы у офицеровъ и не могъ вытерпѣть.

— Вы какого полка? спросилъ онъ, обращаясь къ Самограеву.

— *** гусарскаго.

— Вѣроятно вышла недавно новая форма?

— Недавно, отвѣчалъ моншеръ.

— Удивляюсь, какъ я пропустилъ приказъ. А шляпа съ
султаномъ?

— Мы донашиваемъ, ваше пр—во.

— Такъ. А у васъ, поручикъ Балабайкинъ, тоже вышли
новые этишкеты?

— Знаете что, генералъ, замѣтилъ хозяинъ: — я желалъ
бы видѣть всѣхъ своихъ гостей веселыми и довольными. Пойдемте лучше составимъ партію, а молодежь пусть танцуетъ.

— Я только такъ, в. п—во, сказалъ начальникъ штаба.

Раскланявшись, моншеръ поспѣшилъ выдти въ залу.

Самограевъ предложилъ руку баронессѣ и послѣдуемый
Балабайкинымъ съ его эскадроннымъ командиромъ, торже-
ственно шелъ по направленію къ хозяйкѣ, возлѣ которой въ
графіозной позѣ стояли два пѣхотныхъ гвардейца, завитые и
раздушенные. Балабайкинъ и Переѣловъ тотчасъ же присми-
рѣли при видѣ петербургскихъ героевъ, но Самограевъ по-
чувствовалъ противоположное стремленіе, гордо выпрямился и
распустилъ до полу косицы своего султана. Ловко составен-
ной французской фразой обратился онъ къ хозяйкѣ съ прось-
бой осчастливить его какой-нибудь кадрилью.

— Очень жалѣю, отвѣчала генералъ-губернаторша, — а
должна отказать вамъ, потому что послѣднія двѣ кадрили

— 78 —

отдала гг. гвардейцамъ; но если хотите, могу танцовать съ
вами мазурку.

— Почту за счастіе, сказалъ Самограевъ и посмотрѣлъ
на гвардейцевъ съ видомъ, что-де не одни вы имѣете право
на вниманіе.

Балабайкинъ съ Переѣловымъ только переглянулись. Пер-
вый однако же сдѣлалъ шагъ впередъ къ хозяйкѣ дома и ска-
залъ по французски:

— По крайней мѣрѣ на балѣ у губернскаго предводителя
позвольте надѣяться на кадриль?

— Охотно.

Моншеръ отошелъ, охорашиваясь, а Переѣловъ хотѣлъ было
и себѣ пригласить важную даму, но оробѣлъ и не могъ про-
говорить ни слова. Между тѣмъ много гостей уже вальси-
ровало, а вокругъ танцующихъ образовалась густая стѣна
зрителей.

Не считаемъ необходимымъ описывать этотъ балъ, похожій
на всевозможные балы, да это и не было у насъ въ предпо-
ложеніи, но представимъ читателю нѣсколько эпизодовъ, по-
ясняющихъ дѣйствующія лица нашегоъ развсказа.

Въ одной изъ гостинныхъ комнатъ, убранныхъ съ боль-
шимъ вкусомъ и роскошью, на мягккомъ диванѣ, прислонясь
уютно въ уголъ, сидѣла баронесса, возлѣ нея дѣвица Тетер-
кина, а подальше одна молоденькая дама, ушедшая отъ бы-
стрыхъ танцевъ и рѣшившаяся отдохнуть передъ долговре-
менной мазуркой. Вокругъ на креслахъ и стульяхъ въ болѣе
или менѣе живописныхъ позахъ помѣщались Самограевъ,
Переѣловъ, Балабайкинъ, мѣстный левъ князь Калгаяровъ и
одинъ изъ гвардейцевъ, затянутый въ блестящій мундиръ и
обутый въ щегольскіе лакированные полусапожки. Баронесса,
фамилію которой рѣдко кто зналъ, извѣстная всѣмъ подъ име-
немъ Генріеты Карловны, была барыня среднихъ лѣтъ, но
во-первыхъ она очень хорошо сохранилась, во-вторыхъ тогда
Бальзакъ пустилъ въ ходъ поклоненіе немолодымъ женщи-
намъ, убѣдивъ львовъ, что сорокъ лѣтъ для женщины — вѣкъ
истинной красоты, и только доживъ до этого почтеннаго воз-
раста красавица достигаетъ своего апогея. Генріета Карловна
не достигла еще магической цифры, но обладала тайной освѣ-
женія прелестей и, проживая у генералъ-губернаторши въ ка-
чествѣ пріятельницы, служила предметомъ всеобщаго вниманія.
Полная, бѣлая, съ высокоразвитою грудью, при умѣньи одѣ-
ваться къ лицу, Генріета Карловна была недурна собою, и

— 79 —

обладая способностью переливать изъ пустаго въ порожнее, пользовалась репутаціею умной и острой собесѣдницы, калам-буры которой повторялись въ высшемъ обществѣ.

Дѣвица Тетеркина — кумиръ холостяковъ, худощавая дѣвица далеко за двадцать за пять, съ большими черными глазами, съ маленькой ножкой — не такъ еще давно заблистала на горизонтѣ губернскаго свѣта. До двадцати двухъ лѣтъ ее никто не зналъ, потому что она была дочь какого-то неважнаго чиновника и появлялась лишь на вечерахъ купеческаго собранія, гдѣ танцовали съ ней знакомые студенты и канцелярскіе, но не только безъ цѣли сдѣлать ей предложеніе, а даже не удостоивали мимолетнымъ волокитствомъ. Вдругъ, какъ-то неожиданно, досталось ей большое наслѣдство, и съ тѣхъ поръ Тетеркина, попавъ въ высшій свѣтъ, сдѣлалась предметомъ постояннаго поклоненія. Воспитанная на савтиментальныхъ романахъ, на жизнь смотрѣла она съ особенной точки зрѣнія и, влюбившись въ осьмнадцать лѣтъ въ одного красавца-студента, который постоянно насмѣхался надъ нею, долго не могла позабыть своего идола. Когда неожиданное богатство, закруживъ ей голову, сперва перестало уже для нея казаться сновидѣніемъ, когда она узнала настоящую ему цѣну, идолъ ея давно уже былъ женатъ и мало-по-малу началъ изглаживаться изъ ея памяти. Желаніе выйти замужъ снова овладѣло Тетеркиной, но богатая наслѣдница рѣшилась отдать свою руку только по самой страстной любви, и вслѣдствіе этого она была разборчива. Здѣсь не шли въ разсчетъ пожилые совѣтники и поковники, но самую молодежь держала она очень строго, и если иной изъ ея поклонниковъ, для краснаго словца, выражался какъ-нибудь легкомысленно о любви, тотчасъ же терялъ въ ея мнѣніи. Окрестные офицеры ухаживали за нею, но не смѣкали въ чемъ самая суть, а мѣстные львы не могли плѣнить ее, потому что она знала ихъ прежнія шашни, а ей хотелось сердца дѣвственнаго, которое только къ ней забилось бы любовью впервые. Вслѣдствіе этой idée fixe Тетеркина преимущественно обращала вниманіе на юнкеровъ и студентовъ, но какъ тогдашняя молодежь не умѣла притворяться, а личность Тетеркиной была не изъ тѣхъ, чтобъ могла вдохнуть обожанье, то и поиски ея за страстно влюбленнымъ мужемъ не подвигались далеко, и она уже начинала сомнѣваться въ существованіи любви, какая описывалась въ романахъ. Ни Правины (»Фрегатъ Надежда«), ни Джелалледины (повѣсть Зенеиды Р.) не попадались ей въ обществѣ, а она была настолько опытна,

— 80 —

чтобы прочихъ поклонниковъ не отнести къ искателямъ бога-
таго приданаго. Ее даже заглазно сваталъ одинъ вице-губер-
наторъ, но когда она увидѣла длинную высохшую фигуру
нѣмца въ рыжемъ парикѣ, который каждыя пять минутъ
набивалъ носъ табакомъ, ей даже сдѣлалось дурно, и мысль
быть важной дамой, немного ее занимавшая, отлетѣла без-
возвратно. Никакія убѣжденія родныхъ и знакомыхъ не могли
поколебать ея рѣшимости, и она прямо отказала высохшему
нѣмцу. Въ описываемое время ей нравился немного Балабай-
кинъ, хотя моншеръ вообще не отставалъ отъ своей привычки
и любезничалъ со многими. Съ Тетеркиной онъ нѣженъ былъ
собственно потому, что она считалась дѣвицей высшаго круга
и кромѣ того имѣла за сто тысячъ приданаго. Появленіе Са-
мограева и двухъ гвардейцевъ измѣнило нѣсколько мысли
Тетеркиной, и она рѣшилась кокетничать съ приѣзжими,
всѣдствіе чего принялась разыгрывать роль веселой и безза-
ботной, хохотала, острила и вертѣлась какъ шестнадцати-
лѣтняя дѣвочка. Третья дама была хорошенькая жена одного
чиновника особыхъ порученій, которая не любила разговари-
вать и только хохотала, что бы ни разсказывали.

На этотъ разъ вниманіе всѣхъ мужчинъ, сидѣвшихъ въ
маленькой гостиной, обращено было на Тетеркину, и даже Само-
граевъ, дѣйствовавшій всегда по вдохновенію, думалъ из-
брать ее предметомъ своихъ преслѣдованій до мазурки, во
время которой рѣшился для тону приударить за генералъ-гу-
бернаторшей.

Баронесса постоянно покровительствовала Тетеркиной. Труд-
но судить, было-ль это изъ привязанности или изъ какихъ
видовъ, но всегда и вездѣ Генріета Карловна отзывалась о
Тетеркиной самымъ лучшимъ образомъ и всячески старалась
устроить судьбу ея, хотя богатая невѣста и противилась этимъ
стараніямъ. Предположивъ Самограева богатымъ человѣкомъ,
баронесса тотчасъ же вознамѣрилась раскинуть на него сѣти
для своей protegée, но затруднялась во-первыхъ, присутстві-
емъ другихъ поклонниковъ, во-вторыхъ — она не знала понра-
вился ли гусаръ самой невѣстѣ. Не теряя однако же изъ виду
своего предположенія, не смотря на неблагопріятную обстановку,
боронесса рѣшилась дѣйствовать энергически и завела съ Са-
мограевымъ разговоръ, который, по ея мнѣнію, могъ всетаки
служить ея цѣли.

Только-что Переѣловъ окончилъ какой-то безсвязный раз-
сказъ о приключеніи своемъ во время поѣздки изъ полка,

— 81 —

стараясь вводить побольше французских рѣченій, какъ баро-
несса обратилась къ Самограеву:

— Вотъ вы, гусары, только вѣтреничаете, сказала она: —
говорятъ у васъ въ полкахъ небольше какъ по два, по три
женатыхъ офицера. А брали бы примѣръ съ нашихъ уланъ.

— Уланъ гусару не указчикъ, это первое; второе — истинный гусаръ долженъ жить для тону.

— А развѣ жениться — не въ тонѣ?

— Смотря какъ жениться. Вотъ пѣхота женится на каж-
дой дневкѣ. Повѣрьте, если встрѣтится приличная партія,
порядочный человекъ рискнетъ и закается.

Баронесса взглянула на Тетеркину, а послѣдняя опустила
глаза и покраснѣла, считая себя приличной партіей.

— Что же у васъ называется приличной партіей? спросила
баронесса.

Самограевъ протянулъ ноги, приставилъ къ глазамъ лор-
нетъ, и нѣсколько секундъ глядѣлъ на свою собесѣдницу.

— Приличная партія требуетъ, чтобы невѣста была не
mauvais genre, образована, и... pour la bonne bouche, имѣла
не менѣе тысячи душъ.

— Ого! этакихъ невѣстъ немного. А любовь не входить
въ разсчетъ.

— Безъ любви се тре маль, замѣтилъ Переѣловъ.

— Любовь, говорилъ Самограевъ, не обращая вниманія
на слова ротмистра, — штука хорошая, но въ супружествѣ не-
всегда полезная.

— Какъ? невольно спросила Тетеркина, которая начинала
было заинтересовываться Самограевымъ.

— Это ужъ, извините меня, чисто по гусарски, сказалъ
гвардеецъ, поглаживая свои полуказенныя, полудипломатиче-
ческія бакенбарды.

— А позвольте васъ спросить, monsieur, что вы разумѣете
подъ словомъ по гусарски? отозвался спокойно Самограевъ,
обращаясь къ гвардейцу и наводя на него лорнетъ.

— Я разумѣю... то-есть вы сами очень хорошо знаете,
что у васъ въ гусарахъ смотрятъ довольно легло на извѣст-
ныя вещи.

— Можетъ-быть у васъ въ гвардіи.

— Но мы удалились отъ предмета разговора, продолжалъ
Самограевъ.

— Да я хотѣла бы знать, сказала Тетеркина, — какъ это
любовь мѣшаетъ супружеству?

6

— 82 —

— Потому что не позволяет дѣйствовать разсудку.

— Но какъ же можно жениться или выходить замужъ безъ любви? спрашивала Тетеркина.

— Также точно какъ можно любить, не имѣя намѣренія жениться или выйти замужъ. Очень просто, отвѣчалъ Самограевъ.

— Села маль, отозвался Переѣловъ.

— Вы проповѣдуете ужасныя вещи, monsieur Самограевъ, вымолвила баронесса, — и, вѣроятно, не безъ причины.

— Нѣтъ дѣйствія безъ причины, села веритè, вмѣшался Переѣловъ: — это сказалъ какой-то философъ.

— А ты вѣришь, моншеръ, философамъ? Они врутъ, за-
мѣтилъ Балабайкинъ, которому давно хотѣлось сказать что-
нибудь.

— Есть такие добрые люди, сказалъ мѣстный левъ, слу-
шавшій до сихъ поръ небрежно бесѣду окружавшихъ. — Хо-
роши всѣ эти древніе философы, ходившіе въ грязныхъ руби-
щахъ, жившіе въ бочкахъ, являвшіеся босыми...

— Фи, какая гадость! воскликнула наконецъ, захохотавъ
жена чиновника особыхъ порученій: — вы разсказываете га-
дости.

— Просто историческіе факты. Я внимательно слушалъ
интересный споръ о современномъ вопросѣ, какъ ротмистру
угодно было упомянуть про философа.

— Но, вы, князь, какого мнѣнія о любви? спросила Тетер-
кина, искоса поглядывая на Самограева.

Левъ презрительнымъ взоромъ окинулъ всѣхъ собесѣдниковъ,
не исключая и пріятеля своего Балабайкина.

— Я не выслушалъ еще всѣхъ мнѣній, но мнѣ кажется,
что monsieur Самограевъ не слишкомъ удалился отъ истины.
Любовь, какъ описываютъ ее въ въ романахъ, невозможна,
а та, что встрѣчается въ жизни — неудовлетворительна.

— Позвольте, замѣтилъ гвардеецъ! — можетъ-быть та лю-
бовь, что встрѣчается въ жизни, вообще и неудовлетворитель-
на, но которая принята въ порядочномъ кругу, между людь-
ми хорошаго тону...

— Если я говорю о жизни, отвѣчалъ левъ, сдѣлавъ пре-
зрительную мину, — то неужели вы полагаете, могу подразумѣ-
вать какое-нибудь мѣщанство или общество нашихъ уѣздовъ?

— Фи! сказала баронесса.

— Надо брать чисто большой свѣтъ въ полномъ значеніи
этого слова, молвилъ гвардеецъ, лаская бакенбарды: — именно

— 83 —

тотъ, гдѣ все безукоризненно, гдѣ блестящіе умы сообразили каждую вещь и назначали ей настоящее мѣсто.

Левъ немного сконфузился, но Самограевъ замоталъ правою рукою, описывая спиральные круги указательнымъ пальцемъ.

— Вы хотите сказать, обратился онъ къ гвардейцу, — что на жизнь смотрѣть правильно только въ столичномъ высшемъ кругу общества. Я спорить не буду съ вами даже и для тону. Но позвольте вамъ замѣтить, что аристократъ въ душѣ одинъ и тотъ же въ столицѣ и въ провинціи.

— Я объ этомъ ничего не говорю, отвѣчалъ гвардеецъ съ двусмысленной улыбкой: — во многихъ губернскихъ городахъ избранный кругъ почти тотъ же, что и въ столицѣ, но тамъ онъ очень великъ.

— Но позвольте, господа, этакъ я никогда не выскажу моего мнѣнія о любви, началъ левъ. — Я хотѣлъ только сказать, что пламенная или страстная любовь, о которой мечтаю молодыя дѣвицы не должна входить въ разсчетъ при желнѣтьбѣ порядочнаго человѣка

— Ну это ужъ слишкомъ! воскликнула Тетеркина.

— Мнѣ кажется, можно примирить разногласіе, отозвался гвардеецъ: — я принимаю любовь необходимой для брака, но любовь, какъ она понимается въ высшемъ кругу общества.

— Развѣ любовь разбираетъ званія? вмѣшался Переѣловъ.

— Села этоннѣ. Конечно необходимо образованіе, нужно говорить по французски, танцовать, играть на фортепьянахъ...

— Все это дичь, моншеръ, перебилъ Самограевъ: — можно говорить по французски, играть на фортоплясѣ и быть мовешкой. Одинъ лишь истинный аристократъ въ душѣ можетъ жить для тону.

— Какое же это все имѣть отношеніе къ любви? добивалась баронесса, желавшая выяснить себѣ образъ мыслей Самограева.

— Вы, напримѣръ, способны влюбляться?

Гусаръ замоталъ указательнымъ пальцемъ.

— Всегда способенъ, только боюсь, чтобъ не потерять свободы, которая дороже всего истинному гусару. Ухаживать для тону — готовъ во всякое время.

— Вотъ monsieur Балабайкинъ, я увѣрена, другаго мнѣнія.

— Я могъ бы сильно любить только тогда, если бы я видѣлъ взаимность, иначе я слишкомъ гордъ.

— Такъ неужели же дѣвица сама должна показать свое чувство?

6*

— 84 —

— Села офансё! замѣтилъ Переѣловъ.

— Такую дѣвицу трудно замѣтить, молвилъ гвардеецъ, — развѣ ужъ съ позволенія сказать — отъявленная кокетка.

— Села ранконтръ, сказалъ Переѣловъ: — у насъ въ пол-ку одному офицеру дѣвица сама объяснилась, и онъ послѣ того сдѣлалъ ей предложеніе.

— Эта дѣвица мове-тонъ, воскликнулъ Самограевъ. — Женщина можетъ кокетничать сколько ей угодно, можетъ дѣлать авансы, но признаваться въ любви первой — фи!

— Всѣ наши разговоры ни къ чему не ведутъ, замѣтила баронесса: — никто изъ кавалеровъ не высказалъ положительнаго мнѣнія о женитьбѣ, а всѣ отдѣлываются только пустыми словами. Антрактъ кончился, заиграла музыка: пора въ залу.

И вся небольшая компанія встала съ своихъ мѣстъ, за исключеніемъ Самограева, который продолжалъ сидѣть, развав-лясь на креслѣ и протянувъ ноги.

— Здѣсь такъ хорошо, сказалъ онъ, — что я дорого бы далъ, еслибъ можно было остаться для тону...

— Кто-жъ мѣшаетъ? перебилъ Балабайкинъ.

— Нельзя, моншеръ: хозяйка мнѣ всучила на эту кадриль какую-то упитанную дѣвицу.

— Ахъ какой вы насмѣшникъ! проговорила Тетеркина: — съ вами опасно быть знакомой.

— Я иначе не могу...

Но Самограевъ не продолжалъ, потому что всѣ уже вышли изъ комнаты. Нехотя всталъ онъ съ кресла и поплелся въ залу, разсуждая самъ съ собою:

— Если правда, что за этой Тетерей сто тысячъ наличными, — кушъ чортъ побери заманчивый. Не пристроиться ли и не наклеить ли носъ всѣмъ этимъ обожателямъ? Уланье что-то киснетъ передъ нею. Но мнѣ она рѣшительно не нравится.

И вооружась лорнетомъ, Самограевъ отправился отыскивать свою даму.

Мазурка была полемъ торжества для нашихъ моншеровъ, въ особенности выдѣлывали чудеса Балабайкинъ и Самограевъ, такъ что гвардейцы, привлекшіе было вниманіе прекраснаго пола, отодвинулись на второй планъ и съ завистью смотрѣли иа армейцевъ, которыхъ постоянно выбирали во всѣ фигуры. Напрасно петербургскіе элеганты предлагали разныя нововведенія. Самограевъ, танцовавшій въ первой парѣ, от-

— 85 —

вергалъ всякое вмѣшательство и, подстрекаемый успѣхомъ, тутъ же импровизировалъ разнообразныя фигуры.

Окончивъ игру, генералъ Зворскій вышелъ въ залу и съ свойственной ему быстротой замѣтилъ всѣ отступленія отъ формы офицеровъ своего корпуса, за что мысленно рѣшилъ уже наказать провинившихся сообразно съ проступкомъ....

— Довольны ли вы нашей молодежью, в. п—во? спросилъ Зворскій, вытягиваясь во фронтъ передъ хозяйкой дома и заложивъ пальцы правой руки по квартирамъ.

— Чрезвычайно довольна, генералъ: ваши офицеры такие любезные, и благодаря только имъ оживляются танцы.

— Весьма радъ, говорилъ Зворскій, искоса посматривая на Самограева.

— Ваши офицеры прекрасные молодые люди.

— А какъ вы изволите полагать, наши уступаютъ въ танцахъ гг. гвардейцамъ?

— У васъ много отличныхъ танцоровъ.

— Это правда, в. п—во, гораздо меньше исправныхъ служакъ.

— Развѣ одно мѣшаетъ другому?

— Этого сказать нельзя, и въ наше время дѣйствительно балы не мѣшали службѣ, а теперь...

Какъ нарочно хозяйку выбралъ гвардеецъ и увелъ на средину залы.

И моншеръ съ большимъ еще одушевленіемъ пустился выдѣлывать фигуры мазурки. Подъ конецъ онъ однако жъ усталъ и, надо сказать правду, въ буфетѣ неумѣренно подкрѣпился шампанскимъ, такъ что любезность его истощилась и онъ уже не могъ поддерживать веселой болтовни. Но моншерскіе принципы и здѣсь его не оставили. Наклонясь немного къ своей дамѣ, онъ хотя и не говорилъ ни слова, однако шевелилигъ губами и улыбался, для показанія постороннимъ, что онъ съ ней въ короткихъ отношеніяхъ.

Переѣловъ даже приходилъ въ отчаяніе: бывъ нѣсколько разъ въ домѣ генералъ-губернатора, онъ никогда еще не рѣшался просить на кадриль хозяйку, а гусаръ во-первыхъ, танцовалъ съ ней мазурку, а во-вторыхъ обходился безцеремонно.

— Посмотри, сказалъ онъ Вардакову, — полюбуйся: вотъ дьяволъ!

— Ужаснѣйшій угаръ и больше ничего. Видишь, какъ нашоптываетъ ей разныя финтифлюшки.

— 86 —

— Я думаю, что нашъ Балабайкинъ совсем противъ него пась.

— Убирайся ты съ своимъ Балабайкинымъ! Онъ таетъ передъ этой Тетерей, которая водитъ его за носъ и баста.

— Однако они частенько танпуютъ вмѣстѣ мазурку.

— А пусть сдѣлаетъ предложеніе и останется съ носомъ. Дѣвка упрямая и надутая. Надобно бы ее проучить. Не знаю отчего нѣтъ Колѣнцова, а онъ могъ бы выкинуть ей штуку.

Въ это время какъ нарочно пронесся мимо ихъ съ своей дамой Балабайкинъ. Задѣтый за живое громаднымъ успѣхомъ Самограева и обезкураженный холодностью Тетеркиной, которая, подтрунивая надъ нимъ, безпрестанно выбирала высокаго гвардейца, Балабайкинъ старался превзойти себя и удивительно вытанцовывалъ мазурку. Послѣднюю фигуру онъ все время употреблялъ вновь изобрѣтенное имъ па и такъ-сказать проѣзжалъ на шпорахъ отъ одного конца залы до другаго.

За ужиномъ, который приготовленъ былъ на маленькихъ столикахъ, каждый кавалеръ садился возлѣ своей дамы, съ кѣмъ танцовалъ мазурку. Одного Самограева судьба лишила этого удовольствія, потому что его дама въ качествѣ ховяйки должна была обходить всѣхъ гостей и каждому сказать какую-нибудь офиціальную любезность.

За однимъ столикомъ, гдѣ сидѣли Перечловъ и Балабайкинъ со своими дамами, къ Тетеркиной пристроился гвардеецъ и любезничалъ съ нею напропалую, къ величайшему огорчению ея кавалера, который, истощивъ безполезно всѣ средства къ заявленію своего неудовольствія, злился и молилъ судьбу, чтобъ только товарищи не замѣтили его неудачи. Видѣлъ ли Самограевъ это обстоятельство или не видѣлъ, но, соскучась одиночествомъ, подошелъ къ своему новому пріятелю и ударилъ его по плечу.

— Ты кажется, моншеръ, не въ своей тарелкѣ? сказалъ онъ.

— Усталъ, Самограевъ: поминутно выбирали.

— Что же это, моншеръ, ты позволяешь другимъ любезничать съ твоей дамой? шепнулъ гусаръ: — у меня этотъ щеголь скоро потерялъ бы охоту пользоваться чужой собственностью.

— Право, моншеръ, не хочется заводить исторію, тѣмѣ болѣе что, говоря откровенно, я здѣсь равнодушенъ: мой предметъ далеко отсюда.

— Все равно, если я ухаживаю и для тону, никто не

— 87 —

смѣй становиться мнѣ на дорогѣ. Это мовѣ, и еслибъ ты слу-
жилъ у насъ въ гусарахъ, тебя осмѣяли бы товарищи.

Балабайкинъ сидѣлъ какъ на иголкахъ. Положимъ, Пере-
ѣловъ, занятый составленіемъ французскихъ фразъ, не замѣ-
тилъ положенія моншера; пусть даже Самограевъ, мнѣніе ко-
тораго было дорого для Балабайкина, видѣлъ ясно предпо-
чтеніе, оказываемое гвардейцу; но это все еще ничего въ
сравненіи съ тѣмъ, еслибы прочіе товарищи замѣтили его от-
ставку, то есть полученіе носа именно въ то время, когда онъ
подготовлялъ торжественную побѣду, которою заблаговременно
хвасталъ въ кругу товарищей. Не успѣлъ онъ подумать объ
этомъ, какъ уже судьба послала ему самое горькое испытаніе.
Вардаковъ, весь вечеръ находившійся въ раздраженномъ со-
стояніи и куликнувшій довольно неумѣренно, давно уже
искалъ случая придраться къ Тетеркиной и усѣлся поближе
къ ней, подобравъ себѣ компанію изъ нѣskолькихъ офицеровъ.
Наблюдая за Тетеркиной и увидавъ, что любезность ея отно-
силась не къ товарищу-сопернику, а къ заѣзжему гвардейцу,
Вардаковъ ощутилъ нѣкоторое удовольствіе, и хоть душа его
не переставала требовать мести за оскорбленіе самолюбія,
однако-meсть эта сдѣлалась гораздо легче и наконецъ пере-
шла только въ желаніе подсмѣяться надъ Балабайкинымъ.
Вслѣдствіе этого горластый штабъ-ротмистръ всталъ и подошелъ
къ нашему моншеру.

— Ну что, Балабашка, сказалъ онъ по обычаю громко: —
доволенъ ли своимъ вечеромъ?

— Какъ тебя сказать?..

— Да что тутъ говорить! Видно явились почище бон-
журы, что спустилъ носъ на квинту — вотъ и все.

Балабайкинъ боялся уже не за то, чтобъ Вардаковъ не за-
мѣтилъ его печальнаго положенія, а страшился скандала со
стороны послѣдняго, такъ какъ Вардаковъ не стѣснялся ни-
какими приличіями.

— Балъ былъ такой веселый, началъ онъ.

— Разсказывай! Знаемъ мы твою веселость. Такъ тебя и надо! впередъ будешь умнѣе.

Балабайкинъ очень хорошо понималъ къ чему клонилась
рѣчь Вардакова, но жертвуя своимъ самолюбіемъ, онъ уже
не оспаривалъ, а придумывалъ средство, какъ бы приличнѣе
отдѣлаться отъ угрожавшей опасности.

— Я вѣдь говорилъ тебя, продолжалъ Вардаковъ, — не
связывайся съ тѣми, кто задираетъ носъ высоко.

— 88 —

Рѣзкій и громкій голосъ Вардакова непріятно подвѣйствовалъ на Тетеркину, которая оборотилась и, вѣроятно опомнившись, что оставила безъ вниманія присяжнаго кавалера, начала разговаривать съ Балабайкинымъ. Послѣдній повеселѣлъ немного и невольно взглянулъ на Вардакова.

— Послѣ ужина горчица! проговорилъ горластый штабс-ротмистръ.

Но тутъ очень кстати явилась баронесса и предупредила исторію, могшую принять непріятное направленіе. Она намекнула кавалерамъ, что хотя и не предполагалось никакого тоста за ужиномъ, но не мѣшало бы выпить за здоровье хозяйки, которая такъ радушно принимала своихъ постіти-

телей. Кавалеры поспѣшили схватить свои бокалы, и скоро генералъ-губернаторшу окружила толпа съ шумными воскли-

цаніями.

Послѣ ужина, вопреки провинціальному обычаю, танцевъ не было и гости начали разъзбжаться.

Когда моншеры начали спускаться съ лѣстницы, Само-
граевъ, бренча по ступенькамъ распущенною саблею, — приемъ,
въ то время принадлежавшій моншерамъ, потому что порядочные офицеры пѣшкомъ носили ее на крючкѣ, — обратился
къ Балабайкину.

— Знаешь ли, моншеръ, сказалъ онъ: — я придумалъ ве-
ликолѣпную штуку.

— Напримѣръ?

— Завтра для развязанія поѣдемъ къ Тетеркиной, я при-
глашу ее на мазурку и сдѣлаю ей предложеніе.

— Какъ!..

— Просто для тону! Неужели ты думаешь, что Самограевъ
рѣшился бы жениться на этакой картофели?

Балабайкинъ, который не могъ еще простить Тетеркиной
предпочтенія, нѣсколько обрадовался.

— Да ты шутишь? проговорилъ онъ, когда гусаръ при-
казалъ кричать экипажъ Самограева, и два-три голоса повто-
рили это приказаніе.

— Стану я шутить! Притомъ же, кажется, она пожала мнѣ
руку...

— Однако ты позабылъ, что мой кучеръ не знаетъ твоей
фамилии? Постой-ка, я скомандую.

Когда раздался крикъ: »экипажъ поручика Балабайкина!«
коляска мигомъ подъѣхала, и моншеры поплелись по ужас-
нѣйшей мостовой къ своей гостиницѣ.

— 89 —

— Такъ ты не шутя, Самограевъ, готовъ отколотъ для
тону отличную штуку?

— Я иначе не могу, гу, гу!.. Только ты пожалуйста ни-
кому не разсказывай.

Всѣ вообще офицеры были утомлены порядочно, и потому,
добравшись до номеровъ, поспѣшили залечь, и даже самые
записные картежники рѣшились отложить до утра свое обыч-
ное занятіе.

Моншеры проснулись позже другихъ и какъ только за
чаемъ Самограевъ завелъ разговоръ о хорошенькихъ, которыхъ
замѣтилъ на вчерашнемъ балѣ, то Балабайкинъ подумалъ,
что вѣроятно гусаръ позабылъ свое предположеніе, высказан-
ное вполпьяна, спускаясь съ лѣстницы.

— А что же, моншеръ, поѣдемъ къ Тетеркиной? спросилъ
онъ.

— Непремѣнно, и ты посмотришь, какъ я сыграю свою
роль.

— Мнеѣ все не вѣрится, Самограевъ; притомъ же она не
такая дѣвица, чтобы можно было позволить съ ней обидную
шутку...

— Какъ я вижу, моншеръ, вы просто прокисли въ своихъ
поселеніяхъ... Дай мнѣ только завиться и вычистить ногти,
а то они съ трауромъ по королевѣ мадагаскарской, — и ты
увидишь, какъ обдѣлываютъ дѣла истинные гусары.

Самограевъ кликнулъ Санкюлота, которому велѣно было
приготовить знаменитый доломанъ, фантастическіе чикчиры,
ботфорты и всѣ принадлежности самаго торжественнаго туа-
лета. Послѣ этого гусаръ, занявшись чисткою ногтей, началъ
развѣдывать про обстановку Тетеркиной и къ удовольствію
узналъ, что она принимала гостей почти одна, ибо хотя при
этомъ и присутствовала старушка тетка, однако глухота по-
слѣдней гарантировала вообще отъ всѣхъ дальнѣйшихъ пере-
судовъ и перетолковъ.

— Ну, а если Тетеркина приметъ твое предложеніе? спро-
силъ серьезно Балабайкинъ.

— А ты, моншеръ, испугался, ха-ха-ха! Утѣшься, я по-
старюсь сдѣлать предложеніе такимъ образомъ, чтобы она по-
просила сроку обдумать.

— Я ничего... мнѣ все равно...

Пришло нѣсколько посѣтителей посмѣяться надъ неудачей
Балабайкина, возвратился и Переѣловъ, который съ ранняго
утра уходилъ куда-то за покупками, но моншеры, не сообщая

— 90 —

никому своего плана, начали одѣваться и часу во второмъ
выѣхали съ визитами.

Когда пріятели позвонили у Тетеркиной, она была уже
одѣта и приняла ихъ чрезвычайно любезно, хотя человѣку
болѣе внимательному чѣмъ моншеры нетрудно было замѣтить
принужденность въ каждомъ ея словѣ. Она какъ будто прислу-
шивалась къ стуку каждогоъ проѣзжавшаго экипажа. Начался
пустой, ничего незначащій разговоръ, темой котораго служилъ
вчерашній балъ. Черезъ нѣсколько минутъ однако же Тетер-
кина оживилась, и хотя косвенно, однако несовсѣмъ умѣренно
начала хвалить любезность гвардейцевъ.

— Неужели вы не допускаете любезности и въ арміи?
спросилъ Самограевъ.

— Я этого не сказала.

— Но подумали!.. Вѣрьте, что и армейскія, особенно ка-
валерійскія сердца умѣютъ биться при встрѣчѣ съ достойной
и прекрасной особой...

Тетеркина взглянула какъ-то особенно на Самограева, ко-
торый сидѣлъ, скрестивъ руки и положа ногу на ногу.

— Чувствамъ этимъ вообще трудно вѣрить скорѣе, не-
жели столичнымъ любезностямъ.

— Я не могу васъ понять, monsieur Самограевъ: вчера
вы проповѣдывали совсемѣмъ другое.

— Въ большомъ обществѣ не говоришь всего что на
сердцѣ.

— Вы отвергали даже любовь...

— Отвергалъ для тону. А между тѣмъ видѣлъ тамъ особу,
красота, любезность и вкусъ которой...

Онъ какъ будто замялся, вынулъ лорнетъ и навелъ его
на Тетеркину, покраснѣвшую отъ неожиданнаго оборота раз-
говора.

— Вѣроятно генералъ-губернаторша?..

— Къ сожалѣнію дѣвица.

— Отчего же къ сожаленію?

— Оттого что она легко можетъ не повѣрить... Да вотъ
напримѣръ еслибы я вамъ сказалъ, что я васъ люблю больше
всего въ мірѣ, что я страдаю...

Тетеркина окончательно смѣшалась, тѣмъ болѣе что тутъ
же торчалъ Балабайкинъ, который издали напѣвалъ ей о
нѣжности. Но и ее, и Самограева спасъ отъ скандала новый
звонокъ, вслѣдъ за которымъ въ гостиной появился вчерашній
гвардеецъ. Твердой поступью подошелъ онъ къ хозяйкѣ, освѣ-

— 91 —

домился о здоровьи и развязно сѣлъ на указанное кресло,
слегка поклонившись моншерамъ. Черезъ минуту робко во-
шелъ Переѣловъ, и затѣя Самограева не могла уже испол-
ниться. Гусару даже не удалось воспользоваться и мазуркой,
которая вчера еще обѣщана была гвардейцу.

Когда пріятели садились въ коляску, Балабайкинъ замѣ-
тилъ, что не помѣшай посѣтители, штука удалась-бы отлично.

— Развѣ, моншеръ, ты не замѣтилъ, что Тетеркина глупа
и мове во всѣхъ отношеніяхъ? Притомъ же она должно быть
очень скупа, потому что отъ нея несло московской помадой...
Поѣдемъ лучше, моншеръ, являться къ коменданту: не бу-
детъ ли веселѣе?..

Балы у губернскаго предводителя и еще у одного ари-
стократа не отличались ничѣмъ отъ генералъ-губернаторскаго,
но имѣли особую важность только для Балабайкина, потому
что Тетеркина успѣла влюбиться въ одного изъ гвардейцевъ,
который предложилъ ей руку, сердце и чинъ штабсъ-капитана.
Балабайкинъ, какъ истинный моншеръ, не показалъ даже
виду, что это ему непріятно, и тутъ же началъ ухаживать
за какой-то молоденькой дѣвушкой и первый распустилъ подъ
рукою, что сто тысячъ приданаго не болѣе какъ пуфъ. Вѣсть
эта достигла чудовищныхъ размѣровъ по разнымъ гостинымъ.
Моншеру хотелось только отбить у Тетеркиной жениха, ко-
торый однако ж вѣроятно навелъ болѣе положительныя справ-
ки и съ удвоенной нѣжностью преслѣдовалъ предметъ своего
поклоненія.

Отпировавъ всѣ балы, на которые не по формѣ являлся
одинъ Самограевъ, моншеры сблизились между собою такъ,
что разставаться имъ было довольно грустно, особенно Бала-
байкину съ гусаромъ. Новые пріятели однако жъ рѣшили, что
Балабайкинъ подастъ переводъ для совмѣстнаго служенія съ
Самограевымъ, который назовется его двоюроднымъ братомъ.
При переходѣ изъ одного полка въ другой требовались ува-
жительныя причины, то-есть близкое родство, безъ котораго
переводъ могъ состояться только тогда, если этого желало
само начальство.

По возвращеніи въ полкъ Балабайкинъ поспѣшилъ подать
переводъ по двумъ причинамъ: во-первыхъ, въ губернскомъ го-
родѣ пошатнулась его репутація — допущеніемъ отбить у себя
невѣсту, во-вторыхъ, товарищи безпрестанно допекали ему этимъ
обстоятельствомъ. На время, пока шла переписка, Балабай-
кинъ выпросился въ отпускъ, прожилъ довольно долго у ма-

— 92 —

тери и когда уже вышелъ переводъ, тогда только счелъ обя-
занностью прибыть въ полкъ и угостить на славу прежнихъ
товарищей.

Надъвъ красивую форму — скаго гусарскаго полка, Бала-
байкинъ еще нѣ сколько дней порисовался въ сосѣ днемъ гу-
бернскомъ городѣ, въ особенности передъ Тетеркиной, которая
приготовлялась къ свадьбѣ. Обѣ эти личности находили удо-
вольствіе пикироваться и пускались иногда въ такія глупыя
разсужденія, что, несмотря на обыкновенную дичь, преобла-
давшую въ разговорахъ большаго свѣта, ораторство это каза-
лось невыносимымъ. Самый избранный губернскій левъ Ко-
шельковъ никогда не несъ такой ахинеи, какую пускалъ Ба-
лабайкинъ подъ вліяніемъ неудавшагося волокитства. Зато
моншеръ въ новомъ нарядѣ произвелъ большой эффектъ въ до-
махъ сосѣ днихъ помѣщиковъ, куда ѣздилъ съ прощальными
визитами. По немъ нѣ которыя дѣвицы просто страдали, и
надарили ему множество сувенировъ, что чрезвычайно поль-
стило его самолюбію.

По пріѣздѣ въ новый полкъ Балабайкинъ не засталъ Са-
мограева, который рыскалъ гдѣ-то въ качествѣ ремонтера; но
общество офицеровъ приняло его привѣтливо, и онъ съ первыхъ
же дней началъ моншерствовать, задавая тону. Служба въ
полевыхъ полкахъ была гораздо легче нежели въ поселеніи,
а потому Балабайкинъ, при отличномъ умѣніи ѣздить и при
кое-какихъ познаніяхъ во фронтѣ, прослылъ хорошимъ слу-
живымъ.

Къ осени явился и Самограевъ, который, поиздержавшись
значительно и промахнувшись на ремонтѣ, рѣшился прожить
цѣ лый годъ въ полку для поправленія обстоятельствъ. Ему
нетрудно было устроить назначеніе въ одинъ эскадронъ съ
Балабайкинымъ, и тутъ-то моншеры въ мѣ стечкѣ, окруженномъ
помѣщиками, собирались вполне развернуть свою дѣятельность.

Недалеко отъ эскадроннаго штаба въ богатомъ имѣніи гра-
фа М*** жилъ управляющій, скромный дворянинъ, обременен-
ный большимъ семействомъ. У него были двѣ взрослия дочери,
изъ которыхъ меньшая слыла красавицей и сводила съ ума
офицеровъ. Молодежь безпрестанно навѣщала управляющаго,
всѣ наперерывъ ухаживали за хорошенькой Машей, однако
никто и не думалъ о предложеніи. Самограевъ тоже былъ въ
числѣ ея поклонниковъ и даже пользовался расположеніемъ
дѣвушки, хотя волочился для тону и только замѣчая, что кто
нибудь начиналъ перебивать ему дорогу, дѣлалъ Машѣ полу-

— 93. —

серьозные намеки. Старикъ управляющій видѣлъ все это, и по свойству ли своего миролюбиваго характера, увѣренный ли въ красотѣ дочери — удерживался высказать молодымъ людямъ неумѣстность частныхъ визитовъ. Въ околодкѣ трубили о сговорѣ Маши то за одного, то за другаго изъ офицеровъ, даже поздравляли ее, но дѣло не подвигалось ни на волосъ впередъ, и самый пламенный ея обожатель увлекся какой-то княжной и неожиданно уѣхалъ за ремонтомъ. Маша плакала, грустила послѣ отъѣзда Самограева и начала вести себя осторожнѣе съ прочими офицерами.

Самограевъ тотчасъ же сообщилъ Балабайкину о своемъ романѣ и выразился, что еслибъ Маша была не такого тем-наго происхожденія да имѣла тысячъ пятьдесятъ приданаго, онъ незадумался бы жениться. Балабайкинъ зналъ Машу и принимался уже волочиться за нею, но дѣвушка держала себя такъ, что въ полку никто не могъ похвалиться ея особеннымъ вниманіемъ. На другой или на третій день своего пріѣзда Самограевъ предложилъ пріятелю отправиться къ Машѣ провести вечеръ. Балабайкинъ согласился съ удовольствіемъ.

Лѣтнимъ вечеромъ по берегу извилистой рѣчки ѣхали мон-шеры въ открытой коляскѣ, и Самограевъ разсказывалъ Бала-байкину нѣкоторыя подробности изъ своего волокитства за Машей и признавался, что, несмотря на ухаживанье для тону, были моменты, когда онъ серьезно думалъ сдѣлать этой дѣ-вочкѣ предложеніе.

— Она дѣйствительно очень хороша, замѣтилъ Балабай-кинъ.

— Восхитительная, моншеръ, особенно физика, чортъ возми!

— И я удивляюсь, какъ она до сихъ поръ не вышла за-мужъ.

— Голь, — вотъ вся бѣда.

— Что жъ, ты опять примешься за старое?

— Врядъ ли, моншеръ. Мы были съ ней въ отличныхъ отношеніяхъ, да я разомъ покончилъ, увлекся одной княжной для тону и уѣхалъ за ремонтомъ. Въ обожателяхъ, я думаю, нѣтъ недостатка: не только офицеры, но и юнкера присут-ствуютъ тамъ на безсмѣнныхъ ординарцахъ. Выходила бы замужъ лучше было бы.

— Повѣса ты, Самограевъ.

— Я иначе, моншеръ, не могу, гу, гу.

Когда коляска подъѣхала къ деревянному дому, занимае-мому управителемъ, вся семья за исключеніемъ Маши выбѣ-

— 94 —

жала на встрѣчу Самограеву, потому что его всѣ любили, въ
особенности меньшія дѣти, которымъ онъ возилъ гостинцы.
Мелюзга эта повторяла его фразы и пищала разными голодами. Самограевъ дружески со всѣми поздоровался и представилъ Балабайкина.

— Мы уже имѣли удовольствіе видѣть ихъ у себя, сказала хозяйка и попросила гостей въ залу, чай пить.

— А гдѣ же Марья Константиновна?

— Маса замузъ идетъ! обозвался черноглазый мальчуганъ.

— Какъ?

— Для тону, отвѣчала кудрявая дѣвочка лѣтъ одиннадцати.

— Въ самомъ дѣлѣ, сказалъ старикъ: — третьяго дня былъ сговоръ.

— За кого это? спросилъ Самограевъ нѣсколько измѣнившимся голосомъ.

— За Готлиба Крестьяныча, нашего почтеннаго аптекаря.

Самограевъ не сказалъ ни слова, и всѣ вошли въ залу.

— Гдѣ же наши женихъ съ невѣстой? хлопотала мать. — Гриша! бѣги отыщи ихъ по саду и скажи Машѣ, что пора чай пить и старый молъ знакомый пріѣхалъ.

Мальчуганъ побѣжалъ исполнить приказаніе.

Усѣвшись поближе къ столу и закуривъ трубку, Самограевъ пустился разсказывать свои ремонтерскія похожденія, но какъ ни старался онъ казаться веселымъ, не могъ замаскировать своего волненія и безпрестанно поглядывалъ на дверь балкона. Старшая сестра Маши, недурная собой дѣвушка, очевидно знавшая многое изъ отношеній сестры къ Самограеву, съ какимъ-то сожалѣніемъ смотрѣла на моншера и казалось одна не рада была его посѣщенію. Но вотъ на балконѣ послышались шаги, зашумѣло легкое платье, и въ залу вошла высокаго роста стройная блондинка, съ откинутыми назадъ локонами. Прямо, безъ жеманства подошла она къ Самограеву и дружески поздоровалась.

— Давно ли въ нашихъ мѣстахъ? спросила она.

— Недавно. А васъ можно поздравить? сказалъ нѣсколько иронически Самограевъ.

— Можно.

— Отъ души поздравляю. Гдѣ же вашъ избранный?

— А вотъ кажется откашливается на крыльцовъ.

Черезъ минуту вошелъ небольшого роста господинъ въ паприкѣ, отъ котораго несло всевозможными духами, какіе только существуютъ въ уѣздной аптекѣ.

— 95 —

— Рекомендую, господа, это будущій зять нашъ Готлибъ Крестьянычъ, прошу любить и жаловать, сказалъ хозяинъ.

Балабайкинъ поклонился, а Самограевъ подалъ ему руку, какъ знакомый. Когда его начали поздравлять, добрякъ немного сконфузился, потому что при его невзрачной фигурѣ, въ пятьдесятъ лѣтъ жениться на молодой красавицѣ, ему самому казалось нѣкотораго рода преступленіемъ. Онъ зналъ очень хорошо, что рѣдкій офицеръ въ полку не ухаживалъ за его невѣстой, а Самограевъ просто считался ея женихомъ.

Готлибъ Крестьянычъ принадлежалъ къ числу тѣхъ немногихъ нѣмцевъ, которые, родясь и выросши въ провинціи, теряютъ большую часть жесткихъ нѣмецкихъ качествъ, оставляя только аккуратность, любовь къ пиву, ситарѣ и сантиментальность. У столичныхъ нѣмцевъ, напримѣрѣ, послѣднее проходить очень скоро, но у обрусѣлыхъ провинціаловъ держится очень долго. Въ пятьдесятъ лѣтъ Готлибъ Крестьянычъ читалъ Вертера со слезами и могъ влюбиться подобно юношѣ, что онъ и доказалъ на дѣлѣ. Случай вышелъ очень простой. Маша какъ-то гостила у своей двоюродной сестры возлѣ города и, простудившись, заболѣла. Въ это время случился тамъ Готлибъ Крестьянычъ и предложилъ свои услуги. Дѣвушка хворала съ недѣлю, аптекарь ежедневно посѣщалъ ее, возилъ лекарства и ухаживалъ какъ за дочерью. Какъ-то вечеромъ больная сидѣла вдвоемъ со своимъ докторомъ, и они разговоорились о людяхъ, о волокитствахъ, о непостоянствѣ молодыхъ людей и такъ далѣе. Маша не питала ни къ кому особенной привязанности, ей нравился когда-то Самограевъ, но онъ показалъ очень ясно, что его ухаживанье было безъ цѣли, а послѣ него хоть и встрѣчались офицеры, увѣрявшіе въ племенной любви, однако цѣль ихъ Маша уже понимала изъ безцеремонныхъ намековъ... Кромѣ того въ семьѣ начали раздаваться сперва глухія жалобы, а впослѣдствіи довольно явстовенные, что посѣщеніе гостей разорительно, а понятно, гости пріѣзжали собственно для Маши. Несмотря на свою доброту, однажды мать выразилась въ такомъ смыслѣ, что »ты-де приманиваешь толпу, кокетничачеешь, а не сумѣла брать жениха. Меньшія сестры подрастаютъ, братьевъ нужно отдавать учиться, а мы проѣдаемъ и пропиваемъ доходы.« Всѣдствіе этого Маша и уѣхала къ двоюродной сестрѣ въ деревню, вблизи уѣзднаго города. Заведя интимный разговоръ съ аптекаремъ, какъ тонкая женщина, понявъ тотчасъ же, что старикашка растаялъ, она рѣшилась окончательно покон-

— 96 —

рить старика холостяка, но считала необходимым предварительно узнать, им будет ли он порядочное состояние. Готлибъ Крестьянычъ, влюбленный уже до-нельзя, объявил всё свои банковые билеты, сумма которыхъ была достаточна, чтобъ при безбѣдной жизни пользоваться кое-какими удовольствіями, и робко сдѣлалъ предложеніе, обѣщая лелѣять Машу и баловать какъ ребенка. Разумѣется, дѣвушки сослалась на папеньку и маменьку, но съ своей стороны изъявила согласіе. На другой же день двоюродная сестра поѣхала къ старикамъ объяснять дѣло, и счастливый Готлибъ Крестьянычъ сталъ женихомъ Маши. Все это совершилось довольно скрытно, и въ полку еще ничего не знали.

Смотря на красавицу-невѣсту, Балабайкинъ разсчитывалъ, что когда она выйдетъ замужъ и поселится въ уѣздномъ городѣ, всѣ офицеры станутъ жить при штабѣ, и тогда-то пойдетъ настоящее волокитство. Но Самограевъ думалъ совершенно иначе. Полгода почти онъ пользовался взаимностью дѣвушки, которая хоть и не признавалась ему открыто въ любви, но позволяла цѣловать ручку, искала съ нимъ уединенной бесѣды, охотно слушала намеки моншера, который въ иныя минуты разсуждалъ, что онъ непрочь подумать и о семейной жизни. Однимъ словомъ Самограевъ разволновался и, позабывъ свое моншерство, невольно дѣлался человѣкомъ.

Маша однако же старалась быть веселой, заливалась своимъ звонкимъ смѣхомъ и шутила то съ Балабайкинымъ, то съ Самограевымъ, но такъ, что шутки ея не огорчали жениха, а напротивъ вызывали и у него веселую улыбку.

Послѣ чаю, когда общество удалилось отъ стола, улучивъ удобную минуту, Самограевъ шепнулъ Машѣ, что хотѣлъ бы сказать съ ней нѣсколько словъ.

— Для тону? спросила она его улыбаясь.

Самограевъ посмотрѣлъ на нее съ нѣкоторымъ упрекомъ.

— Ну, пойдемте ходить по залѣ, сказала она.

— Что заставляетъ васъ выходить за этого Кардуса-Бенедиктуса?

— Нужда. Я уже въ тягость семейству, а онъ добрый человѣкъ и очень любитъ меня.

— И вамъ не стыдно?

— Я васъ не понимаю.

— Подумали-ль вы что дѣлаете?

— Разумѣется подумала.

— За что же губить молодость?

— 97 —

— Такъ или сякъ ей надобно погибнуть: лучше же погибая сдѣлать кого-нибудь счастливымъ.

— Не поторопились ли вы?

— Я иначе не могу! проговорила дѣвушка, пародируя моншера и подошла къ жениху.

Весь вечеръ Самограевъ не имѣлъ уже возможности говорить съ Машей безъ свидѣтелей и, скрѣпя сердце, городилъ чепуху, смѣшившую все общество. Послѣ ужина моншеры раскланялись, давъ слово приѣхать на свадьбу, которая была назначена черезъ недѣлю. Всю дорогу Самограевъ молчалъ, притворившись спящимъ, но въ сущности его заботила неотвязная мысль помѣшать какъ-нибудь свадьбѣ Маши съ Кардусомъ-Бенедиктусомъ. Снова начать волокитство было уже невозможно, а допустить молодую красавицу сдѣлаться женой старикашки казалось моншеру безжалостнымъ поступкомъ. Возвратясь въ эскадронъ, Балабайкинъ началъ подтрунивать надъ товарищемъ, а Самограевъ засмѣялся, выпивъ бутылку шампанскаго, легъ спать и сказалъ:

— Утро вечера мудренѣе, моншеръ.

Скоро по окрестности разнеслась вѣсть о замужествѣ Маши, и весь полкъ, званые и незваные, собрался къ ней на свадьбу.

За часъ до вѣнчанья домикъ управляющего до того былъ наполненъ гостями, что старикъ-хозяинъ серьезно началъ бояться за невозможность угостить всѣхъ и просто терялся. Самограевъ поминутно подходилъ ко многимъ офицерамъ и шептался, очевидно приготовляя какую-нибудь штуку. Нако-мецъ появилась заплаканная, но прелестная невѣста. Послѣ-довала сцена благословенія, и молодые отправились пѣшкомъ въ церковь, находившуюся тутъ же, за садомъ. Когда уже было все готово, и Готлибъ Крестьянычъ сталъ возлѣ невѣ-сты, а священникъ приготовился начать обрядъ, сквозь толпу пробрался полковой лекарь и сказалъ Готлибу Крестьянычу:

— Инспекторъ врачебной управы у крыльца и просить васъ по крайне экстренному дѣлу на два слова.

— Какъ? спросилъ озадаченный женихъ, у котораго забѣгали по тѣлу мурашки при мысли объ одномъ слѣдствіи.

— Только на два слова, но просить непремѣнно.

Шепнувъ что-то Машѣ, женихъ юркнулъ въ толпу, но въ ту же минуту на его мѣстѣ очутился Самограевъ въ зна-менитомъ доломанѣ.

— Маша! хотите быть моей женой?

7

— 98 —

Дѣвушка раскрыла глаза.

— Я васъ спрашиваю не для тону: медлить нечего.

Маша вспыхнула. Глаза загорѣлись. Возвѣ нея стоялъ
молодой человѣкъ, котораго она любила.

— Что же это значитъ?

— Дорога каждая секунда. Бога-ради! Я васъ такъ люблю,
Маша!

— Дѣлайте, что хотите.

Топпа начала волноваться. Глухо слышался голосъ апте-
каря, котораго не пускали.

— Батюшка! вѣнчайте меня съ Марьей Константиновной,
сказалъ Самограевъ.

— Какъ?

— Я согласна, говорила Маша съ сверкающими глаза-
ми: — я добровольно иду за Самограева.

Офицеры подвинулись. Послѣдовало нѣсколько словъ между
ними и священникомъ. Обрядъ начался, но многіе изъ при-
сутствовавшихъ не знали ничего о совершившемся, такъ что
когда повели молодыхъ вокругъ налоя, тогда только замѣтили,
что Маша вѣнчалась не съ аптекаремъ, а съ Самограевымъ

Скандалъ произошелъ ужасный. Аптекарь выходилъ изъ
себя, грозилъ стрѣляться, жаловаться, потомъ перешелъ къ
упрекамъ, что издержался, но Самограевъ, объщавъ завтра же
вознаградить убытки, просилъ убираться подобру-поздорову.
Родители поломались нѣсколько, но сообразили, что новый
зять во всѣхъ отношеніяхъ лучше и выгоднѣе прежняго,
благословили юную чету, а товарищи распорядились послать
въ ближайшее мѣстечко за шампанскимъ, и пиръ продолжался
до бѣлаго свѣта.

— Я иначе не могу, говорилъ Самограевъ: — мнѣ жаль
было, уступить Машу этому Кардусу-Бенедиктусу въ парикѣ,
и я отбилъ у него невѣсту не какъ-нибудь, но какъ истин-
ный джентльменъ, для тону, подъ самымъ вѣнцомъ.

Впослѣдствіи онъ остепенился и былъ хорошимъ мужемъ.

Балабайкинъ попалъ въ бригадные адъютанты, перешелъ
потомъ въ штатскую службу и потерялся между моншерами
Невскаго проспекта.

БУРБОНЪ.

Въ кавалерійскихъ полкахъ прежняго времени, особенно
гдѣ носилась не дорогая форма, какъ напримѣръ, въ уланахъ
и драгунахъ, нерѣдкость было встрѣтить офицеровъ изъ »па-
localной академіи«, или такъ называемыхъ бурбоновъ, которые,
происходя изъ солдатъ, достигали иногда и значительныхъ чи-
новъ, оставаясь однако же весь вѣкъ тѣми же солдатами. Бур-
бонъ, былъ ли онъ гвардейскій или армейскій, всегда строго
держался въ сферѣ своего типа и никогда не измѣнялъ своимъ
привычкамъ, почерпнутымъ въ казармѣ или на конюшнѣ; пре-
небрегалъ солдатскимъ обществомъ, боялся офицерскаго, вытяги-
вался въ струнку передъ старшимъ и давилъ подчиненнаго,
всей тяжестью ложно понятой дисциплины. Буква всякаго поло-
женія была для него выше всего на свѣтѣ, и если уже бур-
бонъ выступалъ изъ своей колеи, то не иначе какъ вслѣд-
ствіе какихъ нибудь особенныхъ причинъ, и это составляло
весьма рѣдкое исключеніе. Бурбона можно было узнать издали,
по походкѣ, въ обществѣ среди множества офицеровъ, и онъ
никогда не покидалъ ни своей солдатской выправки, ни не-
уклюжихъ манеръ, ни своихъ стереотипныхъ фразъ, въ родѣ
»здравія желаю«, »счастливо оставаться«, »не могу знать«,
»никакъ нѣтъ« и т. п. Въ полку обыкновенно бурбоны дер-
жались своего кружка, и очень естественно, потому что если
ихъ встрѣчалось три или четыре человѣка, связанныхъ общими
интересами, общими воспоминаніями, кружокъ этотъ блаженст-
вовалъ и бесѣда его принимала самое естественное направленіе.
Но въ кругу офицеровъ, чувствуя себя не на своемъѣмѣстѣ,
бурбоны стѣснялись, особенно если присутствовали чины нѣ-
сколько повыше. Отношенія ихъ къ товарищамъ были въ выс-
шей степени натянуты. Молодежь и теперь любить пошколь-

— 102 —

ничать, несмотря на многіе серьезные вопросы, ежедневно возникающіе, а въ то время — апатіи и инершіи, шалость между игрой, кутежемъ и волокитствами составляла единственное развлеченіе. Кто же больше какого нибудь безотвѣтнаго бурбона могъ служить постояннымъ игралищемъ или посмѣшищемъ; а если старшіе офицеры порой выражали мнѣніе, что человѣкъ, носящій одинъ мундиръ, не долженъ исполнять роль шута »хоть при чужихъ«, то сами даже старики не могли иногда удержаться отъ смѣха, при видѣ безвыходно-смѣшнаго положенія, въ которое молодежь ставила бурбона. Порицать это съ современной точки зрѣнія было бы несправедливо, потому что въ эту эпоху кастовыя отношенія до такой степени вкоренились съ малолѣтства, что люди даже съ высшимъ образованіемъ, приводившіе цитаты изъ нѣмецкихъ философовъ, тузили своихъ деньщиковъ и на мужика смотрѣли, какъ довлѣло россійскому дворянину. Я говорю о военныхъ кружкахъ, гдѣ особеннаго развитія не было, да и не могло быть по замкнутости среды, особенно на стоянкѣ въ военномъ поселеніи, въ ксторомъ полковая семья жила своей особенной жизнью.

Хоть бы и у насъ въ полку бурбоны считались чуть не паріями и не потому, чтобы это были люди дрянные, глупые и недобросовѣстные, а потому что никто не вникалъ въ ихъ внутреннее содержаніе, и каждый смотрѣлъ на нихъ просто какъ на существо самаго нисшаго разряда, усвоившее иныя понятія и даже исполнявшее долгъ свой совершенно подъ другими формами. Никому не приходило въ голову подумать, что бѣдный бурбонъ, тяжело пережившій урочное время съ рекрутства до эполетъ, не имѣлъ ни малѣйшаго понятія ни о военной чести, которая, въ свою очередь, и всѣми-то была понимаема по-своему, ни о правилахъ офицерскаго товарищества и, разумѣется, объ общежитіи, и что, можетъ быть, бурбонъ, доведенный шалунами до какого нибудь комическаго положенія въ чуждой ему сферѣ, былъ не столько смѣшень, какъ его образованные преслѣдователи. Иные бурбоны за рубль серебромъ нанимались отстоять очередь въ караулѣ, и это ставилось имъ въ вину, а офицеръ изъ аристократовъ, обиравшій нижнихъ чиновъ, или, какъ говорилось, »заѣдавшій солдатскую копѣйку«, считался молодцомъ. Бурбона упекали при первой возможности въ разныя тяжелыя порученія, и если даже наваливали на него сверхъ силъ, онъ не смѣлъ отказываться и несъ безропотно за другаго подъ часъ утомительныя обязанности. Полковые командиры старались поручать имъ швальни и другія мастерскія и если удѣ-

— 103 —

ляли имъ крохи отъ доходовъ, давая, какъ милость, ничтожную
сумму, на это иной смотрѣлъ какъ на неблагородный поступокъ,
а между тѣмъ тотъ же полковой командиръ дѣлился съ каз-
начеемъ и квартермистромъ экономіей отъ полка,— и это счи-
талось дѣломъ весьма обыкновеннымъ. Но и у бурбоновъ былъ
свой point d'honneur, особенно если они нѣсколько понатерлись
въ полку и присмотрѣлись къ обычаямъ. Я не помню, чтобъ
бурбонъ при какой бы то ни было нуждѣ обратился за помощью
къ дворянину офицеру, хотя, правду сказать, имъ и не встрѣ-
чалось особенной нужды при суровомъ и простомъ образѣ жизни,
къ которому они привыкли съ дѣтства. Встрѣчались между
ними индивидуумы, которые считали необходимостью заводиться
разными даже ненужными для поддержанія, по ихъ мнѣнію,
офицерскаго достоинства, вещами, но это были гвардейцы, кое
что видавшіе въ Петербургѣ, а настоящіе сѣрые наши армей-
скіе бурбоны ничѣмъ, кромѣ формы, не отличались отъ простыхъ
унтеръ-офицеровъ. Что бурбонъ цѣнилъ эполеты, гордился ими
и покланялся имъ,— объ этомъ и говорить нечего, если принять
во вниманіе сколько въ теченіе солдатской и унтеръ-офипер-
ской службы перенесъ онъ тычковъ, фухтелей и палокъ. Произ-
водство же въ офицеры не только устраняло отъ него возмож-
ность быть битымъ, но даже избавляло отъ крупныхъ выра-
женій начальства. Это такъ естественно. Но часто у бурбоновъ
есть, или по крайней мѣрѣ была, черта, ставившая меня
втупикъ,— это безпощадная строгость къ нижнимъ чинамъ и
при малѣйшей возможності жестокое обращеніе. Казалось бы,
человѣкъ, самъ вышедшій изъ солдатской среды и на своей
спинѣ извѣдавшій всю тягость начальничьяго произвола, дол-
женъ бы всѣми силами облегчать участь нижняго чина, а на
дѣлѣ выходило всегда иначе, и бурбонъ оказывался безчеловѣ-
чнѣе даже остзейскаго нѣмца, если ему поручалась какая ни-
будь экзекуція.

Я никогда не забуду перваго моего знакомства съ этой
чертою бурбонскаго характера, тѣмъ болѣе меня поразившею,
что индивидуумъ прежде не обнаруживалъ ни малѣйшихъ при-
знаковъ звѣрства, стоявшаго впрочемъ въ числѣ необходимыхъ
условій дисциплины. Я зналъ одного вахмистра, человѣка лѣтъ
за сорокъ, отличнаго фронтовика, распорядительнаго, честнаго,
извѣстнаго даже балагура, шуточки котораго повторялись не
только по эскадрону, но и по полку, и который постоянно
обращался съ нижними чинами какъ съ дѣтьми, особенно къ
рекрутамъ былъ снисходителенъ до послабленія, за что не разъ

— 104 —

получалъ выговоры. Однажды я засталъ его на конюшнѣ въ
чрезвычайно грустномъ расположеніи духа.

— Что съ вами? нездоровы? спросилъ я.

(У насъ между юнкерами и унтеръ-офицерами постоянно
употреблялось это мѣстоименіе).

— Какое нездоровъ? Рохмистръ обругали при всѣхъ и еще
пригрозили поколотить.

— Мнѣ это странно.

— Ужъ и не говорите! Семь лѣтъ служу ему вѣрой и
правдой.

— Какая же причина?

— Смотрѣлъ третью смѣну. »Ты, говорить, разболовалъ у
меня рекрутъ и не смотришь за ними.« Знаете, бѣдняги срол-
бѣли, какъ онъ на нихъ раскричался. Извѣстно, я молчу, а под-
лецы, какъ нарочно, такъ дурно бѣдили, что будто и на кордѣ
не бывали. Уже онъ валялъ ихъ бичемъ, валялъ почему-по-
пало, человѣкъ пять отпоролъ при себѣ, а послѣ плюнулъ и
велѣлъ мнѣ всѣхъ передрать послѣ ученья. »По сто, говорить,
розогъ каждому, а не то галуны спорю«. Извѣстно, командир-
скій приказъ — святое дѣло, но вѣдь подумайте, — рекрутъ и
безъ того бѣдняга запуганъ, колотятъ его чуть не каждый
день, а тутъ вины никакой — гдѣ имъ было еще и выучиться-
то бѣдить въ смѣнѣ! Вотъ послѣ ученья я ихъ и выдралъ,
только взялъ грѣхъ на душу и далъ по пятидесятіи. И пять-
десятъ вѣдь нелегкое дѣло. Вечеромъ одинъ рекрутокъ и по-
хвались деньщику поселеннаго офицера, что такъ, молѣ, и
такъ — рохмистръ велѣлъ влѣпить по сту, а Пахомъ Кондратьичъ
смиловался и далъ только по пятидесятіи. Тотъ разсказалъ своему
поручику, а поручикъ пошелъ къ рохмистру играть въ карты,
да и доложилъ. Сегодня при рапортѣ эскадронный командиръ
и намылилъ мнѣ голову, да такъ, что я думалъ уже пошлетъ
подъ арестъ и долой съ вахмистерства, обѣщалъ послѣ обѣда
выйти на пѣшее и самъ перепискать всю смѣну. Пусть бы это
еще были старые солдаты, и тѣхъ грѣшно бить безвинно, а
то глупые рекрута — что твои младенцы.

Черезъ нѣсколько лѣтъ, когда я уже былъ въ отставкѣ, мнѣ
довелось встрѣтить Пахома Кондратьича поручикомъ въ — ской
дивизіи. Взводъ его стоялъ верстахъ въ десяти отъ городка,
въ которомъ надобно было мнѣ прожить недѣли двѣ, и я поѣхалъ
навѣстить стараго товарища. Лишнимъ будетъ разсказывать,
какъ обрадовался мнѣ Пахомъ Кондратьичѣ, который порядочно
растолстѣлъ, къ чему показывалъ наклонность еще и въ вахми-

— 105 —

стерскомъ званіи, и какъ не зналъ, что называется, гдѣ посап-
дить дорогого гостя. Разумѣется, мы вспомнили старину, тол-
ковали о службѣ въ новомъ полку, о разныхъ перемѣнахъ по
фронту и т. п., о чемъ можно потолковать съ бурбономъ. Послѣ
чаю я хотѣлъ уѣхать, но по усиленной просьбѣ поручика
остался у него отвѣдать борщу, который деньщикъ его при-
готовлялъ на славу. Въ обхожденіи Пахома Кондратьича съ
деньщикомъ я замѣтилъ какую-то натянутость, довольно впро-
чемъ обыкновенную, особенно со стороны нижняго чина, ко-
торый не можетъ не смотрѣтъ съ завистью на человѣка, вышед-
шаго изъ одного съ нимъ званія. Поручикъ однако же не вы-
ругалъ его ни разу, а только покрикивалъ: »эй, животной!«
или: »поварачивайся у меня, скотина«, фразы, по которымъ
еще нельзя судить объ интимныхъ отношеніяхъ. Вечеромъ
пришелъ взводный вахмистръ съ рапортомъ. Пахомъ Кондратьичъ
все время сидѣлъ въ архалукѣ, но когда услышалъ за дверью
знакомый кашель, тотчасъ же бросился въ уголъ, вынулъ изъ
сундука сюртукъ съ эполетами, надѣлъ, застегнулся и крикнулъ.

— Череденко! войди!

Въ избу вошелъ старый унтеръ-офицеръ въ шинели, при
саблѣ и, вытянувшись у двери, проговорилъ извѣстную фразу,
что при такомъ-то взводѣ все обстоитъ благополучно.

— Извините, обратился ко мнѣ хозяинъ: я долженъ пого-
ворить по службѣ.

— Сдѣлайте одолженіе, Пахомъ Кондратьичъ, я вамъ не
мѣшao.

Взглянувъ на поручика, я замѣтилъ, что лицо его приняло
серьезное, безстрастное выражение.

— Объ рекрутахъ узналъ? спросилъ онъ вахмистра.

— Узналъ, в. б—іе. Точно, два изъ нихъ ходили пьян-
ствовать.

— А третій?

— Оставался дома, в. б—іе.

— Но онъ зналъ объ отлучкѣ товарищей?

— Зналъ, в. б—іе.

— И тебя не донесъ?

— Никакъ нѣтъ, в. б—іе.

— Что-ж они, отпираются? оправдываются?

— Говорятъ, в. б—іе, что въ чужомъ селѣ водка дешевле.

— Дешевле! Ну, такъ смотри же, завтра утромъ на зарѣ
приведи ихъ сюда, и чтобъ были добрыя розги. Мы пьяницамъ
влѣпимъ по двѣсти, а тому, что не донесъ, сотню горячихъ.

— 106 —

— Слушаю, в. б—іе. Больше ничего не прикажете?

— Ахъ, да, отлупи самъ Халанцова за то, что сѣдлать не умѣтъ.

— Осмѣлюсь доложить, в. б—іе, сами уже собственноручно изволили отвалять Халанцова.

— Не разсуждать! Приказано выпороть и баста! Ступай!

Вахмистръ поворотился налѣво кругомъ и вышелъ, бросивъ скороговоркой стереотипную фразу: »Счастливо оставаться!« Меня это возмутило.

— Не ожидалъ я, Пахомъ Кондратьичъ, сказалъ я, чтобъ вы были такимъ несправедливымъ и жестокосердымъ.

Поручикъ улыбнулся.

— Какъ? спросилъ онъ, уставивъ на меня глаза.

— За отлучку въ сосѣднее село — давать по двѣсти. Во-первыхъ, это безчеловѣчно, во-вторыхъ, вы не имѣете никакого права.

— Помилуйте, какое тутъ право: эскадронный командиръ велитъ всѣхъ драть, какъ сидоровыхъ козъ. Вы еще не знаете, какіе у насъ есть подлецы!

— Вы ли это говорите, Пахомъ Кондратьичъ! А помните, однажды еще вахмистромъ, что вы говорили мнѣ о рекрутахъ? Помните?

— Какъ не помнить, отвѣчалъ, нѣсколько сконфуженный поручикъ. Ну, да тогда было другое дѣло: я не понималъ своей обязанности.

— Напротивъ, тогда то и понимали, видѣли всю несправедливость придирки, были истиннымъ человѣкомъ.

Я всталъ съ своего мѣста.

— Куда же вы?

— Я не могу болѣе съ вами оставаться: лучше позабыть прежнее знакомство, нежели считать товарищемъ человѣка, который сдѣлался лютымъ звѣремъ.

— Помилуйте! Да какъ же быть-то! Съ насъ требуетъ на-чальство — мы не причиною.

— Вы можете пожурить, но вдругъ давать двѣсти розогъ рекруту за ничтожный проступокъ... фи, какъ это гадко!

— Да я... если прикажете... для васъ по пятидесятни сбавлю.

Поручикъ произнесъ эту фразу такъ наивно, такимъ роб-кимъ голосомъ, что, несмотря на желѣчь, я разсмѣялся не-вольно.

— Вы совсемъ не должны бить ихъ, если хотите, чтобъ я остался ужинать.

— 107 —

— Да какъ же-съ? Я очень радъ васъ видѣть, а опять нельзя и имъ простить... Позвольте хоть по 75.

— Ну, прощайте!

— Александръ Степановичъ! Ей Богу, мнѣ можетъ достаться! Хоть для острастки позвольте вспрыснуть...

— Не позволять не имѣю никакого права, а какъ стараго товарища прошу и не только на этотъ разъ, но и всегда быть тѣмъ добрякомъ, котораго я зналъ много лѣтъ назадъ.

Поручикъ смѣшался окончательно.

— Ну, быть по вашему, сказалъ онъ; я не буду наказывать ихъ завтра, но, ужъ извините, не могу не отвалять хоть собственоручно, потому что послѣ надо мной же будутъ смѣяться.

Я больше не настаивалъ и даже не былъ увѣренъ, сдержалъ ли Пахомъ Кондратьичъ данное мнѣ слово.

Въ военную службу поступали рекруты изъ податнаго состоянія: весьма въ небольшомъ количествѣ наемщики, за извѣстную сумму замѣнявшіе какого нибудь богатаго хозяйскаго сына, и обыкновенно сдаточные, раздѣлявшіеся на два отдѣла—на простыхъ очередныхъ и отданныхъ за дурное поведеніе обществами, а преимущественно помѣщиками. Всѣ эти категоріи, по прибытіи въ полкъ, несмотря иногда на рѣзкое индивидуальное различіе, скоро принимали мѣстный характеръ и черезъ голъ много два подходили подъ одинъ общій уровень, проведенный сотнями палокъ съ одной стороны, а съ другой поддерживаемый неизмѣнными правилами и преданіями. Многіе погрѣшаютъ, воображая, что солдатъ одно и то же существо въ разныхъ родахъ войскъ: не только, напримѣръ, пѣхотинецъ разнится отъ кавалериста, а этотъ отъ артиллериста, но нерѣдко духъ и нѣкоторыя особенности быта не сходны въ полкахъ даже одной дивизіи. Кавказецъ гораздо развитѣе и смышленнѣе солдата, стоящаго во внутреннихъ губерніяхъ Въ мое время поселенныя войска значительно рознились отъ дѣйствующихъ. Разумѣется, общія черты у каждого солдата тѣ же: пугливая торопливость передъ начальствомъ, суета при крикахъ послѣдняго, постоянная боязнь наказанія такъ, ни за что, ни про что, и мелочная заботливость о своей собственности, хоть бы она состояла изъ одной рубашки и двухъ, трехъ тряпокъ.

Выходя изъ подобной среды, бурбонъ и послѣ производства въ офицеры очень долго не привыкалъ къ новому званію. Онъ сознавалъ очень хорошо, что эскадронный командиръ не имѣлъ права отдуть его палками, что самъ онъ могъ отколотить по

— 108 —

зубамъ недавняго товарища, что ему не нужно было, идя по улицѣ, нести въ руках фуражку при частыхъ встрѣчахъ съ юсподами; но не зналъ куда дѣвать въ обществѣ руки, привыкшія опускаться по швамъ, не смѣлъ облокотиться и вставалъ при каждомъ вопросѣ старшаго чиномъ. Иной всю жизнь не могъ разстаться со своими неуклюжими манерами и оставался тѣмъ же вахмистромъ въ эполетахъ; но бывали бурбоны, особенно не старые, которые изъ всѣхъ силъ хлопотали походить на дворянъ офицеровъ — и тутъ то имъ встрѣчался касьемь преткновенія, спотыкаясь о который, они служили предметомъ для шутокъ нашей разгульной и праздной молодежи. Поддѣть какъ нибудь бурбона, подсмотрѣть его слабую струнку и выставить на потѣху въ незатѣйливомъ помѣщичьемъ кружковъ — было спеціальностью нѣкоторыхъ офицеровъ, и сколько происходило смѣху, если случалось, что за обѣдомъ какой будь Хандыковъ посолить мороженое, или Поросятниковъ выпьетъ теплую воду, подаваемую для полосканья. Иныхъ даже нарочно учили танцовать и возили съ собой по баламъ потѣхи ради. Бѣдняки рѣшительно не понимали цѣли товарищей и только порой смутно догадывались о неловкости своего положенія, и разсыпая вокругъ нелѣпыя фразы, переданныя имъ какъ образецъ свѣтскости, смѣшили общество, которое въ то время конечно гораздо менѣе, чѣмъ нынѣшнее имѣло средствъ и цѣлей для болѣе серьезныхъ занятій.

Анализъ нравственного содержанія, какъ я уже говорилъ, никому не приходилъ въ голову. Бурбонъ, отторгнутый въ молодости отъ плуга, ремесла и отъ семейной жизни, переработанный въ полковой лабораторіи въ какую-то пассивную машину, усвоившій впослѣдствіи всѣ обычаи и привычки среды, въ которой долго ходилъ учебнымъ шагомъ, ſзdıлъ на кордѣ, поворачивался не иначе, какъ налѣво кругомъ, отрѣшившійся отъ возможности разсуждать и даже боявшийся этого дѣйствія, какъ навлекавшаго строгое наказаніе, — былъ и по производствѣ въ офицеры существомъ безсильнымъ, безотвѣтнымъ, языкъ которого машинально повторялъ только: »слушаю-съ, не могу знать и радъ стараться!« И гордость-то, весь палладіумъ его жизни — эполеты, имѣли для него значеніе лишь передъ нижними чинами, потому что дворяне офицеры смотрѣли на свое званіе, какъ на принадлежащее имъ по праву, и не могли раздѣлять мнѣнія, которое имѣлъ о себѣ бурбонъ, достигшій эполетъ, пройдя многотрудныя и часто нечеловѣческія испытанія. Инстинктивно понималъ онъ, что на

— 109 —

сочувствіе новыхъ товарищей разсчитывать нечего, а вслѣд-
ствіе убѣжденія, что офицеръ долженъ держать себя отъ ниж-
нихъ чиновъ далеко, бурбонъ постоянно находился между нем-
бомъ и землею. Конечно въ нравственномъ отношеніи это вы-
ходило созданіе уродливое, которому сложившаяся среда при-
дала вѣковые пріемы, однако любопытно было бы прослѣдить
и проявленіе этого я въ сферѣ частной его жизни въ столкно-
веніи съ личными интересами, и житейскія отношенія, и на-
конецъ страсти, которыя все же остаются въ самомъ загнан-
номъ, самомъ ненормальномъ индивидуумѣ.

Здѣсь впрочемъ необходима одна оговорка, что бурбоны изъ писарей, составляя большую рѣдкость — у насъ они выходили въ аудиторы и чиновники военнаго вѣдомства — были невыносимы. Писаря вообще, привыкнувъ по канцеляріямъ и дежурствамъ къ крючкотворству и разнымъ подъяческимъ уловкамъ, вносили этотъ элементъ и въ офицерское званіе, а понатершись нѣсколько или, лучше сказать, нахватавшись фразъ изъ книженокъ, постоянно щеголяли краснорѣчіемъ и вламывались въ амбицію. Даже въ семьѣ бурбоновъ подобный господинъ казался чѣмъ-то уродливымъ — и порочныя его наклонности носили отпечатокъ нестерпимаго безобразія. Если обыкновенный бурбонъ напивался пьянъ, онъ осматривался робко, спѣшилъ домой лечь спать и никогда не буянилъ; но бурбонъ-писарь, сознавая, что бояться некого, пускался разглагольствовать, пожалуй, придирался, а иногда лѣзъ ко всѣмъ, навязывая дружбу и хвастаясь своими успѣхами у прекраснаго пола. Бурбоны — писаря иногда овладѣвали простаками полковыми командирами, поступали на хлѣбныя должности, и тутъ-то во всей силѣ проявлялись ихъ нечестная личность и грязные инстинкты.

Въ разсказѣ нашемъ главную роль играетъ сѣрый бур-
бонъ, и потому мы не будемъ удаляться отъ этой категоріи.
Я видѣлъ ихъ много, сталкивался съ ними часто, случалось
иногда, вслѣдствіе разныхъ обстоятельствъ, живалъ вмѣстѣ, но,
каюсь, смотрѣлъ на нихъ глазами прочихъ товарищей, хотя и
не выдѣлывалъ съ ними литукъ изъ-за ихъ безропотности и
униженнаго потворства. Черты ихъ домашняго быта однако же
ярко нарисовались на моей памяти, и я могу безъ затрудненія
возсоздать какой-нибудь образъ, изъ числа этихъ жалкихъ
личностей, игравшихъ незавидную роль въ кругу людей по
большей части необразованныхъ, но гордо считавшихъ себя
представителями образованности и хорошаго тона.

— 415 —

весело вошелъ въ комнату, въ полной увѣренности ухаживать за вдовушкой безъ докучливыхъ свидѣителей. Но приемъ Мароы Михайловны, еще полной сладостныхъ воспоминаній, не отвѣчалъ надеждамъ влюбленнаго майора. Она велѣла подать варенья, готовить чай, но отвѣты ея были односложны, невпопадъ, потому что, еслибы врожденное кокетство и заговорило въ ней, то, при взглядѣ на жирно-самодовольную физіономію стараго майора, оно не могло бы найти пищи даже полюбезничать и для препровожденія времени.

Голопятову приглянулась вдовушка, и хоть нѣтъ сомнѣнія, что онъ былъ влюбленъ въ нее искренно, однако затѣвалъ не простое волокитство, а мечталъ »завестись майоршей«, какъ онъ говаривалъ, тѣмъ болѣе, что у Мароы Михайловны, по наведеннымъ справкамъ, хозяйство было въ цвѣтущемъ положеніи. Ему, конечно, не нравилось присутствіе у Черенковой офицеровъ чужаго баталіона, въ особености посѣщеніе Сафьянчикова, который »хоть прапорщикъ, но кавалеристъ и долженъ быть дока«, но онъ все-таки надѣялся, разсчитывая на своей вліятельный чинъ, а болѣе на серьезное предложеніе.

Не желая прослѣть непривѣтливой хозяйкой, вдовушка оalomнилась и начала занимать гостя. Она принялась разливать чай и просила майора сѣсть поближе къ столику, что Голопятовъ исполнилъ съ большимъ удовольствіемъ.

— Вы очень добры, позвольте вамъ замѣтить, сказалъ онъ, принимая стаканъ изъ рукъ хозяйки.

Марова Михайловна не отвѣчала.

— Я говорю по тому случаю, что не только угощаете насъ бездомныхъ, а не жалѣете и лошадокъ-съ.

— Ахъ, да! вы говорите насчетъ Михайла Степановича. Ему нужно было въ городъ — почему же и не отправить: лошади свои, даромъ ёдятъ овесъ, я теперь почти никуда не выѣзжаю.

— Не загоняли бы они вамъ лошадей: эта молодежь, знаете, какъ бѣшено ёздить.

— А какой прекрасный молодой человѣкъ Михайло Степановичъ!

— Кавалеристъ? Что-то мало вижу въ немъ проку. Въ гусарахъ нашалберилъ, перевели въ пѣхоту: службы ни въ зубъ толконуть, а такихъ у насъ не жалуютъ. Притомъ же, онъ страшный картежникъ.

Вдовушка надулась.

— 416 —

— Вы вѣдь его совсѣмъ не знаете.

— Слухомъ земля полнится. Играть въ карты можно для препровожденія времени, но картежничать по цѣлымъ суткамъ не идеть молодому человѣку.

— Когда же Сафьянчиковъ картежничалъ?

— Помилуйте, мнѣ говорили въ городѣ.

— Мало ли что говорятъ!..

— Такъ-съ. Вы, кажется, взяли его подъ свое покрови-
тельство.

Вдовушка улыбнулась.

— Еслибъ не ваши офицеры, мнѣ было бы скучно; близ-
кихъ сосѣдей нѣтъ, и я одна постоянно.

— Только прикажите-съ, мой баталіонъ къ вашимъ услу-
гамъ.

— Вашъ далеко.

Майоръ прищурилъ свои узкіе глаза.

— Помилуйте, за величайшее счастіе-съ.

— Вотъ идутъ длинные вечера, я буду очень рада. Покой-
ный мужъ мой любилъ гостей и не могъ обѣдать, если не
было за столомъ чужаго человѣка.

— Это очень пріятно-съ. А вамъ скучновато безъ су-
пруга смѣю спросить?

— Теперь немного привыкла, а прежде была такая тоска,
что ужасъ.

— Вотъ вы намедни говорили, что по хозяйству бываютъ
упущенія.

— Извѣстно, женское дѣло.

Голопятовъ умильно посмотрѣлъ на вдовушку.

— Вѣдь и нашему брату холостая жизнь въ тягость, ска-
залъ онъ.

— Что же не женились?

— Видите ли, въ оберъ-офицерскихъ чинахъ не прихо-
дится — трудно содержать жену — а баталіонъ я получилъ не-
давно, еще не успѣлъ осмотрѣться.

— Въ уѣздѣ у насъ невѣстъ много, особенно возлѣ го-
рода.

— Я могу сказать о себѣ, что человѣкъ я скромный, пью мало, въ карты не играю, сколотилъ кое-что на черный день, командуя восемь лѣтъ ротой. Хотѣлось бы пожить съ молодой женушкой, побаловать ребятъ.

Мароа Михайловна покраснѣла, понимая, куда мѣтилъ Го-
лопятовъ, и хоть искательство майора польстило ея самолюбію,

— 417 —

однако сердце ея слишкомъ было наполнено чувствомъ къ пра-
порщику.

— А я, скажу вамъ откровенно, молвила она — рѣшилась не выходить замужъ.

— Какъ? въ ваши лѣта?

— Хочу пожить на волѣ.

— Это напрасно-съ. Съ вашей красотой вы можете себѣ выбрать солиднаго супруга, сказалъ майоръ, стараясь прочесть на лицѣ Черепенковой — шутила она, или говорила искренно.

— Мой мужъ былъ уже черезчуръ солидный.

— Значить, строгій?

— Не безъ того.

— Скажу вамъ, это не мѣшаетъ, лишь бы былъ справедливъ.

— А лучше жить на волѣ: я сама себѣ госпожа, дѣлаю, что хочу.

— А давеча, помните, насчетъ мужиковъ-съ?

— Это правда, трудно женщинѣ хозяйничать.

— Тутъ-то и нуженъ мужъ-служака, чтобъ все по стрункѣ ходило, сказалъ майоръ, умильно посматривая на вдовушку. — Вамъ, женщинамъ, не понять, что значитъ дисциплина, а это первое дѣло.

— Что же вы не кушаете чаю? допивайте, Я налью другой стаканъ. Не прикажете ли рому?

— Очень благодаренъ... развѣ для запаху: я вѣдь не пью пуншу: съ малолѣтства обученъ къ воздержности.

— Мужчинѣ можно.

— Гости пріѣхали! вскрикнула босоногая дѣвчонка, вбѣ-
гая въ комнату.

— Кто?

— Тетенька Матрена Павловна пріѣхали.

— Извините, не поскучайте, я только встрѣчу тетушку.

— Помилуйте-съ! нашъ долгъ почитать старшихъ.

И Марөа Михайловна бросилась встрѣчать тетушку, не столько изъ расположенія къ послѣдней, сколько изъ желанія прекратить разговоръ, начинавшій принимать довольно серьез-
ный оборотъ.

Скоро въ гостиную вошла полная, краснолицая барыня,
въ темномъ платьѣ и остроконечномъ чепцѣ. На рукѣ, по тог-
дашней модѣ, висѣлъ кожаный ридикюль на стальной цѣпочкѣ.

— Майоръ, Семенъ Егоровъ Голопятовъ, отрекомендовался гость и подошелъ къ ручкѣ.

Тетушка эта была простая, необразованная дворянка, жена

27

— 418 —

какого-то мелкаго чиновника, купившаго хуторокъ верстахъ
въ пяти отъ Черепенковой. Въ тѣ отдаленные времена, когда
родственники считали обязанностію вмѣшиваться во всѣ се-
мейныя дѣла, когда мнѣнія старшихъ возрастомъ, не смотря
на личныя достоинства этихъ старшихъ, имѣли силу чуть не
закона, и подобная тетушка была не безъ значенія, и хоть
Марѣа Михайловна не слишкомъ ее жаловала, однако прини-
мала, особенно при гостяхъ, съ наружнымъ почтеніемъ. Не
любила же она тетушку, во первыхъ, за сплетни, во вторыхъ,
за попрошайство, потому что каждый визитъ ея стоилъ Че-
репенковой какого нибудь пожертвованія. Тетушка знала рас-
положеніе своей племянницы, однако по временамъ приѣзжала,
выпрашивала что нибудь, а послѣ, разъѣзжая по сосѣдямъ,
была не прочь и оговорить племянницу, разумѣется, »по се-
крету«. Теперь тоже приѣхала она не безъ цѣли. Ей необхо-
димо было достать хорошаго меду — у вдовушки пчельникъ
славился въ околодѣ — и потомъ до свѣдѣнія ея дошло, что
племянница подружилась съ какимъ-то офицеромъ, такъ не
мѣшало убѣдиться собственными глазами. Когда босоногая дѣ-
вочка доложила ей на крыльцовъ, что есть гости военные, те-
тушка чрезвычайно обрадовалась и спѣшила въ гостиную по-
смотрѣть на красавца-офицера. Каково же было ея удивленіе,
когда вмѣсто »писаной картинки«, о которой ей говорили, она
увидѣла почтенную лысину, толстое лицо и значительное
брюхо Голопятова.

Завязался общій разговоръ, самый вялый и безцвѣтный;
о хозяйствѣ, о службѣ, о плохихъ временахъ и проч. Майоръ
находилъ неловкимъ распространяться о своей любви при те-
тушкѣ и уѣхалъ, недовольный вечеромъ, который обѣщалъ
было ему такъ много удовольствія. Тетушка осталась ноче-
вать и осторожно выпытывала племянницу относительно же-
ниха, осторожно намекая, что нехудо быть штабъ-офицершей.
Но Марѣа Михайловна объявила, что никогда не пошла бы
за подобное пугало, еслибъ оно обрѣталось даже въ полков-
ничьемъ чинѣ.

— Мало ли красивыхъ, молодыхъ офицеровъ въ полку,
заключила она — и еслибъ пришлось пожертвовать свободой,
то, по крайней мѣрѣ, знать для кого.

Тогда тетушка догадалась, что не майоръ затронулъ серд-
це племянницы, и продолжала наводить справки. Скоро для
нея не было тайной, что вблизи, въ козачьемъ селѣ, стоялъ
прапорщикъ Сафьянчиковъ, красавецъ, генеральскій сынъ и

— 419 —

богачъ, который служилъ въ кавалеріи, но на время переведенъ въ пѣхоту за ссору съ полковымъ командиромъ. Разговаривая о предметѣ любви, Марова Михайловна постепенно дѣлалась мягче и дошла до того, что сама просила тетушку остаться завтра на цѣлый день, и всетаки не изъ расположенія, а изъ желанія имѣть кого нибудь возлѣ себя въ томительные часы ожиданія. Марова Михайловна черезъ нѣсколько времени такъ увлеклась, что объщала тетушкѣ подарить корову съ теленкомъ.

На другой день, утромъ, Матрена Павловна, проснувшись гораздо раньше племянницы, вышла въ залу и, кликнувъ босоногую дѣвочку, начала разпрашивать ее объ отношеніяхъ молодыхъ людей такъ искусно, что ей сдѣлалось гораздо яснѣе многое, о чемъ она только догадывалась. Вдовушка тоже не замедлила встать съ постели и вышла въ залу въ отличномъ расположеніи духа. Она ожидала въ тотъ день возлюбленнаго, и первое, чѣмъ занялась за чаемъ — былъ продолжительный совѣтъ съ тетушкой о заказѣ обѣда. Матрена Павловна, въ этомъ случаѣ, могла оказать значительное содѣйствіе, потому что богатые люди приглашали ее въ торжественные дни именно съ цѣлью распоряжаться закулисными приготовленіями, и знала свое дѣло. Обѣдъ былъ заказанъ великолѣпный, причемъ кухаркѣ обѣщанъ новый платокъ, на случай безукоризненнаго исполненія программы Но часы шли медленно, и солнце какъ-то лѣниво совершало свой путь. Племянница предложила тетушкѣ для сокращенія времени проходиться по хозяйству, что послѣдняя приняла съ особеннымъ удовольствіемъ, надѣясь при удобномъ случаѣ воспользоваться случайной добротой влюбленной вдовушки. Дѣйствительно, Черепенкова была не нашутку влюблена и смотрѣла сквозь пальцы на разныя неисправности. Прикащикъ доложилъ ей два случая и представилъ провинившихся.

— Вамъ, негодяямъ, сказала Марова Михайловна, непремѣнно нужно бы дать по пятидесятіи горячихъ, да счастье ваше, что Терешко въ городѣ.

Мужики посмотрѣли съ недоумѣніемъ и поклонились.

— А чтобъ вы не думали, что это вамъ пройдетъ совсемъ даромъ, чтобъ помнили...

И вдовушка, выхвативъ изъ рукъ прикащика палку, граціозно вытянула нѣсколько разъ провинившихся, которымъ, впрочемъ, наказаніе это не показалось чувствительно.

— Нѣтъ, Мароинька, сказала тетушка, на пути къ овечье-му загону — тебѣ надо поскорѣе выйти замужъ. Великое дѣло

27*

— 420 —

мужъ, да еще военный: онъ не такъ отвалялъ бы этихъ мер-
завцевъ.

— И не говорите, тетенька, сердце иной разъ надрывается, да что станешь дѣлать! Еще женскія работы идутъ кое-какъ, потому есть страхъ — можно и за косы, и качалкой (скалкой) — а съ мужиками... Ну, хотя бы и этимъ — что имъ значитъ палкой по одежѣ?

— Да ты бы, душенька, велѣла прикащику выпороть какъ
слѣдуетъ.

— Не такой день, тетенька: не могу.

— А! Ну, ничего; твой Михайло Степановичъ приметъ ихъ въ руки по военному.

Барыни обошли все хозяйство, посидѣли въ ригѣ, навѣ-
дались на мельницу, проходили съ версту по дорогѣ въ го-
родъ, а все было еще не больше одиннадцати часовъ. Тетушка,
для развлечения племянницы, принялась гадать на картахъ и
пророчила ей самую блистательную будущность, что оконча-
тельно растрогало вдовушку.

Наконецъ, солнце своротило съ полудня. По деревенскому
обычаю, наступила обѣденная пора, и Марева Михайловна,
предложивъ тетушкѣ закусить, рѣшилась ожидать возлюблен-
наго. За хуторомъ поставленъ былъ караульный, чтобы тот-
часъ дать знать о появлении брички; босоногая дѣвочка по-
минутно бѣгала за ворота и возвращалась съ отрицательнымъ
отвѣтомъ. Вдовушка теряла терпѣніе.

— Ахъ, я боюсь, тетенька, не случилось ли съ нимъ
какого несчастія. Мнѣ просто плакать хочется.

— Это передъ радостію, душенька: по картамъ ему выпала скорая дорога.

Наконецъ, рѣшено было садиться за столъ, а Сафьянчи-
кову оставить обѣдъ въ полномъ составѣ. Кушанья удались,
какъ нарочно, и, разрѣзывая фаршированнаго гуся, Марева
Михайловна прослезилась.

— Никогда еще Домаха не жарила такого жаркаго, ска-
зала она — а его, моего голубчика, нѣтъ какъ нарочно.

— Полно, душенька, ты вѣдь не маленькая.

— Но согласитесь, что досадно.

Раздался на дворѣ топотъ. Всѣ бросились къ окну. Но
оказалось, что вырвался жеребецъ, котораго вели къ водопою.
Грустно окончился обѣдъ. Послѣ кофе Черепенкова легла было
отдохнуть, но, полежавъ около часу, предложила тетушкѣ идти
въ степь по дорогѣ и посидѣть на курганѣ, съ котораго было

— 421 —

далеко видно на окрестность. Тетушка согласилась, и барыни отправились въ сопровожденіи босоногой дѣвочки. Вечерѣло. Въ степи, можно бы сказать, была совершенная тишь, если бы чайки, свистя крыльями, не пищали надъ ближнимъ озеромъ. Вдали, надъ дорогой, облитый косвенными лучами солнца, бѣлѣлъ большой курганъ, стоявшій на границѣ владѣній Черепенковой. Дорога лоснилась, и, извиваясь, шла немножко въ гору. Вправо и влѣво синѣли рощи отдаленныхъ селеній. Марова Михайловна прибавляла шагу, убѣждая тетушку поспѣшить на курганъ, гдѣ можно было отдохнуть, но главное— откуда виднѣлась городская дорога на значительное разстояніе. Подходя къ кургану путницы услышали голоса, а когда взошли на вершину, то на противоположной нокатости увидѣли сцену, поразившую всѣхъ троихъ своей неожиданностью. Въ небольшой впадинѣ, на травѣ лежали въ растяжку Никитка и Терешко и, покуривая трубку, дружелюбно разговаривали.

— Терешко! вскрикнула Черепенкова оборвавшимся голосомъ отъ волненія.

— Ахъ, Воже мой! сказала тетушка.

— Дядько, это вы? пропищала дѣвочка, не бывъ въ состояніи удержаться.

Услышавъ эти восклицанія, собесѣдники поспѣшили вскочить на ноги, причемъ Терешко запахнулъ полы армяка и спряталъ трубку въ карманъ, а Никитка машинально снялъ шапку.

— Какъ? что? спрашивала блѣдная вдовушка. Гдѣ Михайло Степановичъ?

— Въ городѣ, отвѣчалъ хладнокровно Терешко.

— А бричка и лошади?

Кучеръ махнулъ рукою.

— Говорите же! Что вы оба стоите какъ болваны!

— А что говорить? сказалъ кучеръ — бричка и лошадь въ добрыхъ рукахъ

— Украдены? А?

— Проданы, сказалъ мрачно Никитка, отступая шагъ назадъ.

— Къ чему же врать-то, перебилъ Терешко — офицеръ проигралъ нашихъ лошадей и бричку. Вотъ и все.

— Какъ? Михайло Степановичъ проигралъ? Въ своемъ ли ты умѣ?

— Не вѣрите, спросите у самого.

— 422 —

Вдовушка едва удержалась на ногахъ. Волненіе ея, одна-кожъ, разрѣшилось обильными слезами.

— Полно, душенька, утѣшала ее Матрена Павловна — присядь.

Вдовушка присѣла на курганѣ.

— Да какъ же это онъ проигралъ? спросила она, выпла-кавшись немного.

— Извѣстно, въ карты. Мы пріѣхали къ вечеру на по-стоялый. Я выводилъ хорошоенько тройку, задалъ овса, во время напоилъ. А офицеръ всю ночь игралъ и такъ ужъ къ полдню велѣлъ запрягать. Я запрегъ. Явились евреи осмот-рѣли, поговорили что-то по своему и пошли въ комнаты. Вы-ходитъ нашъ офицеръ. Я думалъ, что ѣхать, лѣзу на козлы, а онъ мнѣ и говорить: »Стой! По приказу вашей барыни, я продалъ лошадей съ бричкой. Вы ступайте, говорить, домой, я пріѣду и отдамъ деньги барынѣ«. Повернулся и пошелъ, а самъ такой растрепанный, красный. Я стою и думаю: что-жъ это такое? А факторъ и говорить: проигралъ молодецъ и бричку, и лошадей проѣзжему барину, а тотъ и продалъ — знаете, ѣхалъ почтой, такъ некуда везти. Я къ офицеру, да и го-ворю: »ваше благородіе! этакъ не годится дѣлать!« А онъ меня въ морду. »Молчать!« говорить — »не разсуждай, коли не спрашиваютъ«, и наругалъ такъ, что вамъ и сказать нельзя. Что же мнѣ было дѣлать? Я къ куппу Переложенку, сталъ просить, а тотъ говорить: »Ни за что не стану свя-зываться съ военными; иди, говоритъ, къ полковнику.« Дурень я чтобъ пойти къ полковнику! когда этотъ больно дерется, а тотъ... Вотъ и Старошапка проигралъ коляску и лошадей: что съ возу упало, то пропало!

— Такъ все и взяли? спросила тетушка, сгорая любопыт-ствомъ узнать побольше подробностей.

— Какъ есть все: только и выпросилъ обрать съ корен-ной — сказалъ, что занялъ у Андрея — да кнутъ отбиваться отъ собакъ.

И кучеръ указалъ на свои трофеи.

— А ты же, Никитка, почему не вступился за господское доброе? спросила тетушка.

— Что-жъ бы помоглось! Посмотрѣли бы вы, какую Ми-хайло Степановичъ отпустили затрещину Терешкѣ.

Мароа Михайловна боялась взглянуть на тетушку.

— Мнѣ дурно, проговорила она.

— Богъ съ тобой, Мароинька, тутъ что нибудь не такъ.

— 423 —

— О, рада бы думать, что не такъ, да сердце вѣщуетъ не къ добру... Видите, тетенька, ваши карты неправду сказали.

— Чѣмъ же я виновата? Выпала на сердце шестерка, правда, пиковая, да все-жъ она означаетъ дорогу.

— Дорога и есть, только какая! А пуховикъ, подушки и одѣяло? спросила, спохватившись Марөа Михайловна.

— Остались у еврея на постояломъ, сказалъ Никитка — когда, говоритъ, пришлете два рубля семьдесятъ за квартиру, сѣно и самоваръ, тогда и отдамъ. Мы и пошли съ Терешкомъ, цѣлый день ничего не ѣли.

— И улеглись на курганѣ спать! проговорила тетушка съ упрекомъ.

— Много наспали, отозвался Терешко — во рту пересохло, присѣли покурить.

Обратное шествіе на хуторъ было довольно печально. Вдовушка, отправясь впередъ въ сопровожденіи дѣвочки, всю дорогу предавалась разнымъ мрачнымъ мыслямъ. Матрена Павловна слѣдовала позади и разспрашивала обо всемъ, бесѣдуя преимущественно съ Никиткой, который, въ качествѣ лакея, былъ очевидцемъ катастрофы. Никитка разсказывалъ, что сначала принималъ все за шутку, но потомъ увидѣлъ, какъ военные играютъ. Тетушка интересовалась также поведеніемъ Старошанки и собрала много занимательныхъ подробностей.

Придя на хуторъ, вдовушка тотчасъ же распорядилась написать записку Сафьянчикову, но хотя и нашелся лоскутокъ бумаги и налили воды въ высохшую и заплѣсневѣлую чернильницу, однако пера нигдѣ не оказалось, а очинить не нашлось мастера. Вслѣдствіе этого посланъ былъ нарочный верховой — просить Сафьянчикова пожаловать къ Марөѣ Михайловнѣ.

Невеселъ возвращался на одинокой подводѣ прапорщикъ въ свою роту. Проигрывался онъ и прежде до нитки, живалъ безъ гроша, но не случалось еще проигрывать чужія вещи и при такой обстановкѣ... Физическая усталость послѣ безсонной ночи взяла, однакожъ, свое: онъ дремалъ, и когда, при въѣздѣ въ деревню, еврей спросилъ, гдѣ его квартира, Сафьянчиковъ проснулся, протеръ глаза и едва опомнился. Первымъ его дѣломъ, при входѣ въ квартиру, было прибить деньщика, послать за водкой, выпить, закусить соленымъ огурцомъ и завалиться спать до вечера.

Куропѣгинъ съ нетерпѣніемъ ожидалъ пробужденія товарища. Наконецъ проснулся Сафьянчиковъ.

— 424 —

— Что, братъ Сафьяша, спросилъ подпоручикъ — кутнулъ?

— Ну, братъ Каропѣгій, просто зарѣзвали. Представь, тысячъ пять былъ въ выигрышѣ, и потомъ спустилъ все, и свое продулъ до копѣйки.

— Плохо.

— Скверно! Эй, квасу!

Деньщикъ внесъ и подалъ полную глиняную кружку хлѣбнаго квасу, изъ котораго варятъ борщъ въ Малороссіи.

— Къ вамъ пріѣхали, сказалъ онъ.

— Кто? откуда?

— Отъ помѣщицы Черепенковой.

— А! Съ запиской?

— Никакъ нѣтъ, просили на словахъ — пожаловать безпремѣнно.

— Скажи —завтра, молъ, буду, а сегодня голова болитъ. Слышалъ?

— Слышалъ.

— Маршъ!

Сафьянчикова бросило въ краску, потому что поступокъ его противъ Марөы Михайловны былъ черезчуръ неблагороденъ. Порывался онъ разсказать объ этомъ товарищу, но удерживался, хотя и зналъ, что вѣсть о знаменитомъ вечерѣ скоро разнесется по уѣзду.

— А я думалъ, Сафьяша, ты разжился, хотѣлъ попросить рубликовъ пять: нужда...

— Чорта лысаго получишь... Эхъ, Каропѣгій! проигрывался я вдоволь, но такого несчастія не видывалъ.

— Ну, да ты молодецъ, отыграешься... А вдовушка?

Сафьянчиковъ вздрогнулъ и. не отвѣчалъ.

— Ты счастливчикъ: безъ тебя не могутъ дня пробыть, пословъ посылаютъ.

Прапорщикъ молчалъ.

— А я вотъ и не соберусь къ Телюковскимъ: ты не хочешь, Струниҳина не вытащишь: а одному какъ-то неловко.

— Пойдемъ къ Струнихину, сказалъ Сафьянчиковъ, схватившись за эту мысль. На водку еще у меня осталось, бу- демъ врать и какъ нибудь убъемъ время.

— Ну, пожалуй.

И товарищи отправились къ поручику, который, по обычаю, лежалъ на кровати, курилъ и поплевывалъ.

— А, здорово, прапорщикъ отъ кавалеріі! ха, ха, ха!

— 425 —

— Посылай-ка за водкой.

— Нѣтъ мелкихъ, ха, ха, ха!

— Пожалуй, я дамъ.

— Ну, въ такомъ случаѣ, дѣло. Эй, Михалевъ, живо!

Водка была принесена, и вечеръ прошелъ въ пустой бол-
товнѣ, которая представляла, однакожъ, для Сафьянчикова то
удовольствіе, что онъ, напившись порядкомъ, не имѣлъ вре-
мени думать о своемъ скверномъ поступкѣ съ вдовушкой. Само
собою, игра на постояломъ дворѣ была передана товарищамъ
не со всею историческою вѣрностію. Струнихинъ подсмѣи-
вался и въ заключеніе прибавилъ:

— А лучше не играть — и шабашъ!

Возвратясь домой, прапорщикъ заснулъ, какъ убитый.

На другой день, утромъ, Сафьянчиковъ совершенно при-
шелъ въ себя и серьезно началъ обдумывать свое положеніе.
Ему во что бы то ни стало было необходимо примириться
съ Мареой Михайловной, еслибъ для этого даже пришлось
измѣнить на нѣкоторое время обычный образъ жизни. Но
какъ умилостивить вдовушку, а главное — какъ выдержать
первый приступъ? Что вдовушка разгнѣвалась, въ этомъ не
было ни малѣйшаго сомнѣнія, что поступокъ его не имѣлъ ни-
какого осправданія, онъ понималъ очень хорошо, но молодому
человѣку хотѣлось выпутаться, и единственная надежда оста-
валась ему на привязанность Мареы Михайловны. Позанявшись
долѣе обыкновеннаго своей физіономіей и туалетомъ, Сафьян-
чиковъ добылъ у юнкера охотничье ружье съ патронташемъ
и, вытребовавъ обывательскихъ лошадей, часу въ одиннадца-
томъ отправился по дорогѣ на хуторъ Черепенковой. Во весь
путь онъ строилъ планы, одинъ другаго смѣлѣе. Но когда
вдали замахали крылья знакомой высокой мельницы и пока-
зался длинный рядъ пирамидальныхъ тополей, прапорщикъ
ощутилъ легкую дрожь, храбрость его покинула. Ему хотѣ-
лось бы и отстранить свиданіе, неизбѣжность котораго онъ
созвавалъ однакожъ, и вмѣстѣ желалось обратить свою не-
ловку выходку въ какую нибудь благопріятную для себя сто-
рону. Нерѣшимость возрастала въ немъ съ каждымъ оборотомъ
колеса, такъ что когда постепенно изъ синей дали передъ
нимъ обрисовывались бѣлыя крестьянскія хаты, его начало
бросать то въ жаръ, то въ холодъ. Сафьянчиковъ, наконецъ,
не выдержалъ и велѣлъ остановиться.

— Поѣзжай шагомъ во дворъ, сказалъ онъ извощику — а
я пойду на озеро пострѣлять дичи.

— 426 —

— А, можетъ, я здѣсь напасъ бы лошадей: видите, какая славная паша, сказалъ крестьянинъ — вѣдь вы останетесь у пани до вечера.

— Ну, чортъ съ тобой, только не уѣзжай домой, а не то исколючу.

— А что мнѣ домой! меня вѣдь выгнали на цѣлый день— все равно отбуду очередь.

Закуривъ трубку и вскинувъ ружье на плечо, Сафьянчиковъ прямо степью отправился къ озерцу, лежавшему въ полуверстѣ отъ дороги. На озерѣ дичи не оказалось, однако прапорщикъ сдѣлалъ нѣсколько выстрѣловъ, полагая, что они послужатъ вдовушкѣ какъ бы предсказаніемъ его прибытія. Потомъ ему блеснула мысль — не идти дорогой въ ворота, а пробраться черезъ садъ. Можетъ быть, вдовушка гуляетъ въ темной аллеѣ: всетаки лучше тамъ выдержать первые упреки. Притомъ же во дворѣ могутъ попасться на глаза сутуловатый Терешка или черномазый Никитка, а это свидѣтели, которыхъ не желалъ бы на первыхъ порахъ видѣть Сафьянчиковъ. И онъ пустился въ обходъ, перешелъ по кочкамъ болото и черезъ четверть часа былъ уже возлѣ сада, обрытаго небольшимъ рвомъ, на которомъ торчалъ жиденькіи палисадникъ. Крупный потъ катился по лицу прапорщика. Остановясь противъ аллеи, молодой человѣкъ началъ осторожно высматривать. Въ саду пусто. По дорожкамъ лежали кучами разноцвѣтные увядшіе листья. Стеклянная дверь на крыльцо была заперта... Но влѣво къ огороду послышались голоса. Прапорщикъ пригнулся. Ему почудился голосъ вдовушки, отдававшей какія-то приказанія. Скоро разговоръ прекратился, и изъ глубины огорода раздалась заунывная украинская пѣсня. По дорожкѣ прошѣжалъ теленокъ, уходившій отъ мальчика, выдѣлывавшаго уморительные прыжки, и опять пусто. Сафьянчиковъ перепрыгнулъ ровъ, пролѣзъ сквозь палисадникъ и очутился въ липовой аллеѣ. Здѣсь уже онъ не думалъ, а скорыми шагами пошелъ прямо къ дому и геройски взбѣжалъ на крыльцо. Поставя къ стѣнкѣ ружье, онъ отворилъ стеклянную дверь въ гостиную, гдѣ не было никого, и въ залѣ услыхалъ быстрые шаги и шорохъ женскаго платья. Когда прапорщикъ показался на порогѣ, Марөа Михайловна ходила по залѣ, опустивъ голову, грустная и задумчивая. Сафьянчиковъ стоялъ какъ вкопаный, сразу потерявъ всю храбрость. Вдовушка его не замѣтила, потому что задумчивость ея дѣйствительно имѣла важную причину. Она любила Сафьянчикова, она уже далеко

— 427 —

зашла съ нимъ, готовилась выйти за него замужъ, и въ то время, когда видѣла осуществленіе надеждъ, избранный ея поступилъ такъ низко, а главное — на весь уѣздъ надѣлалъ скандала... И кромѣ всего, тетушка Матрена Павловна, какъ нарочно, подвернулась на разсказъ Терешки и Никитки. Положеніе, безъ сомнѣнія, затруднительное. Она съ минуты на ми-nуту ждала Сафьянчикова, и въ душѣ ея возникала борьба любви съ самолюбіемъ, страхомъ и разочарованіемъ. Вдовушка упрекала себя и за слабость, и за довѣрчивость, но въ то же время предъ ней такъ и мелькали и красивое лицо прапорщика, и его огненные поцѣлуи, и сладкій голосъ, и молодецкая осанка, и черные усики... Марөа Михайловна не знала, какъ принять Сафьянчикова: ей хотѣлось быть строгой, холодной, истребовать отъ него отчета въ поведеніи и разорвать знакомство — такъ, по крайней мѣрѣ, совѣтовалъ ей разумъ. Но сердце твердило, что молодость опрометчива, что человѣку свойственно заблуждаться и что самъ Богъ прощаетъ грѣшниковъ, если только они приносятъ искреннее покаяніе. Вдовушка замѣтно склонялась на сторону сердца, и одно только пугало ее — скандалъ въ городѣ, а болѣе въ уѣздѣ, благодаря содѣйствію Матрены Павловны, которой, кромѣ коровы, хоть и объщана была пара свиней, однако племянница очень хорошо знала свою тетушку. Такимъ-то нерѣшительнымъ мыслямъ предана была Марөа Михайловна, когда прапорщикъ ни живъ, ни мертвъ стоялъ на порогѣ гостиной. Несмотря на такое грустное положеніе, Черенекова однако подумала, что какъ бы тамъ ни кончилось съ женихомъ, а все таки надо покорить его по деревенскому обычаю, и вотъ она остановилась и кликнула звучнымъ своимъ голосомъ:

— Дѣвчонка!

Сафьянчиковъ въ это время сдѣлалъ движеніе. Вдовушка подняла глаза и отступила шагъ назадъ.

— Михайло Степановичъ!

— Марөинька! отвѣчалъ Сафьянчиковъ, стараясь придать своему голосу самое нѣжное выраженіе.

Лицо вдовушки покрылось яркою краскою: никогда еще прапорщикъ не былъ такъ хорошъ; но она выдержала себя.

— Странно мнѣ, Михайло Степановичъ!

— Марөинька! перебилъ Сафьянчикевъ со слезами на глазахъ и тихо опустился на колѣни.

Марөу Михайловну, что называется, подмыло.

— Но согласитесь, лепетала она: — согласитесь...

— 428 —

— Душенька! жизненокъ! Не встану до тѣхъ поръ, пока не простите.

Вдовушка упала на стулъ и начала плакать. Сафьянчиковъ поползъ къ ней на колѣняхъ.

— Мароинька! Бейте, прогоните меня, дѣлайте со мною послѣ что угодно, но теперь простите... Я виноватъ, я подлецъ, негодяй.

Вдовушка отняла руки отъ глазъ. При видѣ такой нѣжной покорности, легкая улыбка скользнула по губамъ ея. Но секунда, и она очутилась уже въ объятіяхъ прапорщика. Понятно, что и бричка, и лошади, и скандалъ, и тетушка были забыты, — по крайней мѣрѣ, въ первыя мгновенья. Даже самъ Сафьянчиковъ ощутилъ какое-то наитіе благородства и нечаянно пробормоталъ, кажется, что никогда не будетъ брать картъ въ руки.

Мароа Михайловна, дѣйствительно, любила прапорщика, и любила сильно, потому что до двадцати трехъ лѣтъ не испытывала чувства любви, если не считать мгновенные вспышки, возникавшія и исчезавшія безъ послѣдствій. Сафьянчиковъ такъ искренно просилъ прощенія, такъ пламенно цѣловалъ ея руки, что она не только простила неблаговидный проступокъ, но даже спрашивала совѣта, какъ бы поправить это дѣло и насколько можно предупредить скандалъ, если нельзя уничтожить...

Послѣ обѣда, который, къ удивленію дворни, прошелъ очень смирно, Сафьянчиковъ вошелъ въ прежнюю роль и, обращаясь къ Никитѣ, говорилъ уже обычнымъ тономъ;

— Эй, скотина, трубку! да, смотри, поворачивайся.

Послѣ кофе, вдовушка сѣла на диванъ, а прапорщикъ, положивъ ей голову на колѣни, улегся съ трубкой. Мароа Михайловна кормила его вареньемъ, давая по одной ягодкѣ, и въ это-то время Сафьянчиковъ разсказалъ ей, разумѣется, привирая по своему, какъ лукавый попуталъ его ввязаться въ игру съ проѣзжимъ княземъ. Главной причиной выставилъ онъ желаніе какъ можно больше выиграть денегъ и купить ей, своей Мароинькѣ, отличную карету въ подарокъ.

— Не удалось, чортъ возьми, заключилъ онъ — продулъ всѣ деньги — а отъ дяди получилъ тысячу — пробылъ вещи... Но, знаешь, задѣло за живое, думалъ отыграться. Вотъ и все.

— Видишь, Миша, какъ нехорошо играть въ карты! Богъ съ ними! И я, скажу откровенно, не пойду за тебя замужъ, пока не поклянешься не играть больше.

— 429 —

— Клянусь, душка, всѣми святыми.

— Ну, спасибо, Миша: теперь я спокойна... Пусть гово-
рятъ, что хотятъ. У меня родныхъ только тетушка, да этой
стоитъ обѣщать сто рублей, она будетъ разсказывать, что ты
всѣхъ обыгралъ. Впрочемъ, я никого не боюсь, лишь бы ты,
Миша, любилъ меня и не покинулъ.

— Кто? я тебя покину? Да за кого же ты меня принима-
ешь? Мы, просто, послѣ свадьбы, уѣдемъ къ дядѣ хоть на годъ.

— Хоть на край свѣта, говорила Мареа Михайловна, раз-
глаживая блестящія кудри прапорщика.

Къ вечеру влюбленные придумали распустить слухъ, что Мареа Михайловна, желая купить новый экипажъ, продала Сафьянчикову бричку и лошадей, — только позабыли сказать объ этомъ людямъ; а тетушкѣ посланъ былъ нарочный, чтобъ непремѣнно пріѣхала тотчасъ же по важному дѣлу. Не менѣе хитро поступили и съ прислугой. Призвавъ кучера и Никитку, Сафьянчиковъ сперва далъ имъ по полтиннику, потомъ проговорилъ рѣчь, въ которой выразилъ, что если они или кто нибудь будетъ говорить лишнее, то ротный дворъ недалеко, а въ ротѣ-де есть молодцы, которые кого угодно поучатъ молчанію. Терешко и Никитка, вертя въ рукахъ полтинники и не ожидая такой благодати, поклонились въ поясъ прапорщику и сказали, словно сговорясь, что ни имъ и никому нѣть надобности мѣшаться въ панскія дѣла и что никто не станетъ жертвовать спиной за какія нибудь глупыя росказни. Черезъ два часа явилась тетушка, познакомилась съ прапорщикомъ, получила наединѣ отъ племянницы пятидесятрублевую бумажку и забожилась отъ всего сердца, что не только уничтожить скандалъ, но пуститъ по уѣзду такую молву о нравственности будущаго племянника, которой даже онъ самъ не повѣритъ.

Возвратясь поздно въ роту, прапорщикъ на другой же день послѣ ученья пошелъ къ капитану, который только что собирался нагрузиться, съ какой цѣлью передъ нимъ на столѣ стояли два графина съ бѣлой и съ запеканкой. Бобковъ еще на ученьи распекъ Сафьянчикова за поведеніе и кавалерійскую форму и пригрозилъ отправить на гауптвахту, а теперь пригласилъ сѣсть и налилъ рюмку.

— Прежде всего пей, а дѣло послѣ.

Сафьянчиковъ выпилъ, крякнулъ, закусилъ кусочкомъ хлѣба
и сказалъ, что хочетъ подавать въ отставку.

— 430 —

— А что, невкусно въ пѣхотѣ? Распекаютъ вѣдь вашего
брата вездѣ.

— Не то, а я женюсь.

— Какъ, на комъ?

— Здѣсь по сосѣдству живетъ одна вдовушка.

— Ну, прытки же вы, кавалеристы! И хорошенькая?

— Красавица, и притомъ отлично устроенное имѣніе.

— Молодецъ! Кто же сосваталъ?

— Я самъ: у насъ вѣдь по гусарски недолго.

— Ну, что-жъ, съ Богомъ! Не хочешь служить, силой
держать не будемъ. А когда же свадьба?

— Хотѣлось бы въ половинѣ октября.

— Смотри же, зови товарищей.

— Непремѣнно, и васъ въ посаженные отцы.

— Какъ? Да я отродясь не бывалъ въ этой должности!

— Мы такъ уже рѣшили.

— Ладно. Выпьемъ же снова на радостяхъ. Молодецъ!
только надо, братъ, чтобъ жена тебя въ рукахъ держала.

— Сегодня позвольте въ городъ: надо притготовить рапортъ
и прошеніе.

— Что-жъ, съ Богомъ.

Отъ капитана Сафьянчиковъ отправился къ Струнихину,
гдѣ засталъ и Куропѣгина, который брянчалъ на гитарѣ. По-
славъ за водкой, прапорщикъ сообщилъ товарищамъ о своей
женидьбѣ и объ отставкѣ. Струнихинъ сперва не повѣрилъ,
но Куропѣгинъ, бросивъ гитару, принялся душить Сафьянчи-
кова въ объятіяхъ и желалъ ему долголѣтія и дюжину дѣтей
для утѣшенія въ старости.

Послѣ обѣда, прапорщикъ цоѣхалъ въ городъ написать
прошеніе объ отставкѣ и рапортъ о женитьбѣ. Мареа Михай-
ловна снабдила его деньгами на необходимые расходы и,
между прочимъ, поручила выкупить постель на постоядомъ.
Первое посѣщеніе Сафьянчикова было къ Мамаджанову, ко-
торому и разсказалъ онъ свои обстоятельства и просилъ со-
вѣта. Мамаджановъ непритворно обрадовался, но поморщился
немного, узнавъ, что невѣста взяла съ прапорщика клятву—
не играть въ карты.

— Да это вздоръ! сказалъ Сафьянчиковъ — до свадьбы-то я потерялю, а тамъ прошу не прогнѣваться.

— Разумѣется, прибери бабу въ руки, что на нее смот-
рѣть! Если, можетъ быть, нужны деньги, я могу дать пять-
десять.

— 431 —

— Спасибо. Какъ не нужны! Не канючить же мнѣ у не-
вѣсты.

— Недѣли черезъ двѣ, пожалуй, еще дамъ. Ты вѣдь самъ
знаешь, что я занялъ гусару.

— Знаю, знаю. А каковъ баронъ?

— Это братъ, шулеръ первой степени, какъ я узналъ
впослѣдствіи. Онъ играетъ на такіе фортели, какихъ я по-
нять не могу, сколько ни ломалъ голову.

— Ну, да чортъ съ нимъ! У меня будетъ душъ семьде-
сять, тысячи двѣ десятинъ и, кромѣ того, въ ломбардѣ кое-
что. Знай нашихъ.

— А жаль, что ты поклялся не играть. Сегодня можно бы
соорудить банчишку. Лекарь вчера зацѣпилъ, можно бы облу-
пить, да еще явился одинъ олухъ...

— Боюсь, братъ, не провѣдала бы, а узнаешь, разсер-
дится серьезно и, пожалуй, оставитъ съ носомъ.

— Я и самъ такъ думаю. За то послѣ, знаешь, мы про-
сто будемъ миллюнерами: поѣдемъ по ярмаркамъ, а съ капи-
таломъ — долго ли составить состояніе.

— Кутнемъ, Мамалыга! Заложимъ въ банкъ, этакъ тысячу червонцевъ и облупимъ встрѣчнаго и поперечнаго. Я думаю на свободѣ заняться механикой.

— Не мѣшаетъ, а вотъ я приберу новыя манеры.

Вечеромъ, однакожъ, Сафьянчиковъ не выдержалъ, былъ у
квартермистра и вдвоемъ съ Мамаджановымъ выигралъ рублей
около ста у мелочныхъ игроковъ. На другой день, прошеніе
объ отставкѣ и рапортъ о женитьбѣ были написаны, и пра-
порщикъ уѣхалъ въ роту — подать по командѣ. На квартирѣ
у себя Сафьянчиковъ нашелъ множество провизіи, соленья,
копченья, варенья, что было прислано вдовушкой, по условію
съ прапорщикомъ, для подарка ротному командиру. Но Сафьян-
чиковъ зналъ, что вечеромъ идти къ Бобкову — только попусту
терять время, потому что капитанъ послѣ ученья принимался
за настойки и шелъ crescendo. Онъ разсудилъ пригласить къ
себѣ товарищей поболтать, а утромъ, доставивъ подарки, от-
проситься на хуторъ, а если можно то поладить съ Бобковымъ,
и на счетъ переселенія къ Черепенковой. Разумѣется, това-
рищи пришли и цѣлый вечеръ утѣшались Куропѣгинымъ, на
котораго нашелъ особенный припадокъ чувствительности, такъ
что подпоручикъ пѣлъ, плакалъ и объявилъ сильную заглаз-
ную любовь къ дѣвицѣ Телюковской, скорбя о томъ, что не
удалось еще съ ней познакомиться. Струнихину нравились на-

— 432 —

ливка, присланная вдовушкой, и копченый гусь, и онъ изъявилъ желаніе побывать на хуторѣ, но хлопоталъ, можно ли положать гдѣ нибудь. Сафьянчиковъ отвѣчалъ, что кабинетъ къ его услугамъ.

— А когда женюсь, прибавилъ онъ — тогда ложись хоть въ спальнѣ.

— Да какъ же ты околдовалъ ее? спрашивалъ Струнихинъ.

— У насъ по гусарски. Что-жъ развѣ не молодецъ? говорилъ Сафьянчиковъ, охорашиваясь. — Не такихъ, братъ, по полудесятку перебирали!

— Небось, тебя имѣніе отпишешь?

— А какъ же иначе? Жертвовать холостой волей — надо знать за что...

— А вѣдь она хорошенькая? замѣтилъ Куропѣгинъ, брянча на гитарѣ.

— Недурна... И притомъ какая есть одна горничная! Чортъ бы ее нобралъ! не люблю когда и подвертывается. Знаешь, надобно выдержать себя до свадьбы.

— Вотъ это по гусарски, сказалъ Струнихинъ, плюнувъ черезъ руку — никому спуску не давать. Полно тебя визжать жалостную, Куропѣгинъ, отваляй забористую.

— Нѣтъ, братцы, мнѣ чего-то грустно.

— Плакса ты, и больше ничего. Возьми у него гитару, Сафьянчиковъ, и дерни плясовую.

— Нешто хочешь танцевать?

— Нѣтъ, а все какъ-то и лежать веселѣ.

Прапорщикъ умѣлъ только брянчать, не въ состояніи былъ сыграть и на щипокъ ни одной пѣсни, но взялъ гитару изъ рукъ подпоручика и трынкалъ безъ складу и ладу, подсвистывая и притопывая ногою. Музыка эта, однакожъ, пришлась по вкусу Струнихину, который, лежа, моталъ головою и привѣвалъ какую-то ерунду, покуривая и поплевывая. Такъ продвинули время товарищи до полуночи и разошлись, довольные, по квартирамъ.

Мароа Михайловна встала довольно рано и занялась коечѣмъ по дому. Ей уже нечего было безпокоиться и задумываться, потому что Сафьянчиковъ далъ слово приѣхать къ обѣду и остаться у нея на нѣсколько дней, съ разрѣшенія ротнаго командира. Обѣдъ заказала она самый изысканный, какой только могла приготовить кухарка; слѣдовательно, ей оставалось наполнить время, а для этого хозяйство представляетъ много источниковъ. Обойдя мужскія работы, вдовушка

— 433 —

подсѣла къ женщинамъ, приготовлявшимъ капусту, гдѣ была въ своей сферѣ, наблюдая, чтобъ подбирали головку къ головкѣ, и помогала собственными руками. На длинномъ столѣ нѣсколько женщинъ крошили капусту ножами, а другія рубили ее въ корытахъ инструментами особаго рода. Вдругъ послышался колокольчикъ, Мареа Михайловна стала прислушиваться. Сафьянчиковъ имѣлъ привычку всегда ёздить съ колокольчикомъ; слѣдовательно, это онъ спѣшилъ къ милой, — и вдовушка побѣжала въ комнаты надѣть лучшее платье, потому что, не ожидая жениха такъ рано, была одѣта слишкомъ по домашнему. Она торопилась изъ боязни заставить ожидать себя, и черезъ нѣсколько минутъ стояла уже въ залѣ у окошка, закинувъ свои длинные локоны за уши и кокетливо повязавъ на шеѣ розовый платочекъ. Но въ ворота влетѣла не обывательская подвода, а красивая гнѣдая тройка, и передъ крыльцомъ остановился извѣстный бонвояжъ Голопятова. Майоръ поспѣшно вывалился изъ экипажа и быстро, насколько позволяла тучность, прошелъ въ переднюю, въ которой, по обычаю, никого не было. Голопятовъ снялъ самъ шинель, бросилъ ее на ларь, отряхнулся, взъерошилъ волосы и отравился въ залу.

— Не ожидали? бьюсь объ закладѣ, не ожидали? сказалъ онъ, подходя къ рукѣ хозяйки и потомъ расшаркиваясь.

— Да, не ожидала. Но мнѣ очень пріятно. Не угодно ли садиться.

— Не могъ не пріѣхать, не вытерпѣлъ, услышавъ о вашемъ несчастьи.

Вдовушка слегка покраснѣла.

— О какомъ, позвольте спросить? сказала она.

— Мне все извѣстно. Видите, какъ вамъ отплатили за вашу доброту.

— Я не понимаю васъ.

— Какъ же-съ? А рессорная бричка и лошади, которые проигралъ прапорщикъ?

— Никто моей брички и лошадей не проигрывалъ.

— Полноте!

— Я васъ увѣряю. Я дѣйствительно продала прапорщику Сафьянчикову экипажъ съ лошадьми, и, говорятъ, онъ, какъ молодой человѣкъ, погорячился и проигралъ, но мнѣ заплатилъ деньги.

— А помнится, вы давеча не то говорили-съ...

— Михайло Степановичъ просилъ не разсказывать.

28

— 434 —

— Странно! Мнѣ передавалъ одинъ офицеръ моего баталюна, который былъ тамъ, и одинъ помѣщикъ, самъ проигравшій коляску.

— Говорить можно.

— Такъ-съ. Стало быть, прапорщикъ купилъ экипажъ и лошадей. Гм! должно быть при деньгахъ. Только выходитъ на мое — страшный картежникъ.

— Молодой человѣкъ, можетъ быть, подгулялъ — удержать некому.

— Эти молокососы всегда такъ. У нихъ послѣдняя копьйка ребромъ.

— Не прикажете ли водочки съ дороги?

— Дѣло хорошее.

Закуска была подана, и Голопятовъ принялся наполнять свое объемистое чрево. Вдовушка, однакожъ, безпрерывно подобѣгала къ окну и находилась въ волненіи. Майоръ этого не замѣтилъ: онъ видѣлъ только хорошенькую хозяйку и намѣревался, плотно закусивъ, повести правильную атаку на ея сердце.

— Вы вѣрите снамъ? спросилъ онъ, закуривъ трубку и подбочениваясь.

— Иногда нельзя не вѣрить.

— Ну-съ, я видѣлъ сегодня васъ во снѣ и, знаете, какъ?

— Не знаю, но любопытно.

— Вы будто были вся въ бѣломъ и знаете ли, этакъ, плавали въ воздухѣ.

— Говорятъ, это къ росту, да я уже перестала рости.

— Нѣтъ, позвольте. Плывете вы въ воздухѣ, а на головѣ бѣлое покрывало, какъ у невѣсты...

Вдовушка покраснѣла.

— Я будто стою верхомъ передъ баталіономъ... засмотрѣлся на васъ, да и говорю своему адъютанту: Эй, Перевязкинъ! никакъ это Марөа Михайловна? А онъ взглянулъ, да и говорить: должно быть, Семенъ Егорычъ, онъ, хотя я ихъ, отродясь, не видѣлъ. Я будто позабылъ баталіонъ, ей Богу, и думаю, какъ бы мнѣ подняться къ вамъ на воздухъ... и въ это время проснулся. Не правда ли, странный сонъ?

— Сны бываютъ очень странные.

— Я думаю, это значитъ, что вы скоро выйдете замужъ.

Марөа Михайловна засмѣялась.

— Конечно, сударыня, вамъ одиночество; можно сказать, наскучило.

— Да, сидѣть одной, особенно въ длинные вечера, не весело.

— 435 —

Майоръ потиралъ руки и откашливался. Видно было, что онъ собирался на какую нибудь рѣшительную фразу.

— Гости ёдутъ! сказала, вбѣгая, босоногая дѣвочка — Михайло Степановичъ ёдутъ.

Вдовушка вскочила со стула.

— Извините, я сейчасъ.

И она бросилась въ спальню, надѣясь объѣжать на другое крыльцо и предупредить Сафьянчикова; но прапорщикъ звенья шпорами, проходилъ уже въ переднюю. Майорская шинель подъйствовала на него непріятно; однало онъ смѣло отправился въ гостиную и раскланялся съ Голопятовымъ. Оглядѣвъ прапорщика съ головы до ногъ, майоръ слегка кивнулъ ему головою, и красное лицо его приняло выраженіе сильнаго недовольствія. Онъ началъ ныхтѣть и ухитрился положить свои коротенькія ноги одну на другую. Сафьянчиковъ хотѣлъ уже выйти въ залу во избѣжаніе какой нибудь сцены, но къ нему на выручку явилась Марөа Михайловна, хорошенькая и веселая.

— Здравствуйте, Михайло Степановичъ, сказала она—не угодно ли закусить?

Сафьянчиковъ подошелъ къ ручкѣ и, выпивъ залпомъ рюмку водки, принялся закусывать.

Майоръ раздумывалъ, какъ ему вести себя: не замѣчать ли присутствія прапорщика, или придраться и распечь бывшаго кавалериста. Послѣднее было ему болѣе по душѣ; но боязнь показать себя передъ вдовушкой слишкомъ строгимъ одержала верхъ, и Голопятовъ рѣшился подавлять прапорщика своимъ величіемъ. Онъ не подозрѣвалъ серьезнаго соперничества.

— Ну, что, подъѣлъ? спросилъ майоръ Сафьянчикова нѣ- сколько смягченнымъ голосомъ.

Прапорщикъ вспыхнулъ, но, сообразивъ, что онъ еще не въ отставкѣ, не объявленъ женихомъ и что, наконецъ, подобное обращеніе весьма обыкновенно въ толстомъ майорѣ, всталъ съ кресла и вышелъ. Марөа Михайловна смѣшалась немного; она не знала, въ какой степени исполнялась между офицерами дисциплина, но инстинктивно поняла, что для жениха ея она оскорбительна.

— Вы, кажется, не любите моего сосѣда? сказала она.

— Правду сказать, дрянной мальчишка. Счастье его, что онъ не у меня въ батальонѣ: я повыгалъ бы изъ него кавалерійскую фанаберію.

— Михайло Степановичъ выходитъ въ отставку.

28*

— 436 —

— Какъ, въ прапорщичьемъ чинѣ? спросилъ майоръ, не довѣряя ушамъ своимъ.

— Онъ говорилъ...

— Да развѣ у него нѣтъ отца, чтобъ, положивъ подъ голову мундиръ, этакъ по отцовски... розгами...

— У него нѣтъ родителей, а есть богатый дядя.

Въ это время вошелъ прапорщикъ.

— Ты, говорятъ, въ отставку? спросилъ майоръ, строго смотря на Сафьянчикова.

— Подалъ.

— Что-жъ наслужился?

— Домашнія дѣла.

— Та, та, та. Невкусно въ пѣхотѣ что-ль?

— Конечно, не то, что въ кавалеріі.

— Вотъ какъ! А что же ты будешь дѣлать?

— Женюсь и заживу хозяиномъ.

— Женишься? Да кто же за тебя пойдетъ? Вѣдь ты и жену поставишь на карту.

— Ну, нѣтъ, отозвалась вдовушка—Михайло Степановичъ поклялся мнѣ не брать картъ въ руки.

— Вамъ? Да развѣ онъ вамъ сродникъ? Я не зналъ.

— Будущій, проговорилъ Сафьянчиковъ съ улыбкой.

— Я выхожу за нихъ замужъ, робко сказала Мареа Михайловна—прошу моего жениха любить и жаловать.

Голоцятовъ растерался. Онъ запыхтѣлъ, словно ведерный самоваръ, невольно проглотивъ много дыму, и сильно закашлялся, отчего лицо его еще больше побагровѣло.

— Имѣю честь проздравить, сказалъ онъ сиплымъ голосомъ—а я, признательно сказать, готовилъ вамъ въ супруги одного заслуженнаго штабъ-офицера.

— Много благодарна; но мы уже рѣшились.

— Захотѣлось быть прапорщикей, замѣтилъ Голоцятовъ нѣсколько мягче, понимая, что роль свою можно еще поправить, если придать всему шутливый тонъ. Поздравляю, г. прапорщикъ.

Сафьянчиковъ поклонился.

А, между тѣмъ, на душѣ у. майора было очень невесело. Онъ пріѣхалъ именно съ цѣлью если не сдѣлать предложенія вдовушкѣ, то, по крайней мѣрѣ, приготовить ее къ этому, цѣлую дорогу сочинялъ сонъ, который и постарался разсказать какъ можно краснорѣчивѣе, — и вдругъ мальчишка, кутило, выхватилъ у него невѣсту изъ подъ носу. Онъ радъ былъ

— 437 —

бы уже и уѣхать, строя планъ подкузьмить прапорщика до
отставки, но разсудилъ, что и то, и другое вышло бы нелов-
ко, и, скрѣпя сердце, рѣшился остаться обѣдать, браня себя
внутренно за то, что на первыхъ же порахъ не оборвалъ пра-
порщика и не настроилъ его баталіоннаго командира. Черезъ
четверть часа майоръ успокоился и поддерживалъ общій раз-
говоръ, къ большому удовольствію хозяйки. За обѣдомъ Мареа
Михайловна употчивала своихъ гостей разными вкусными на-
ливками до того, что майоръ выразилъ сердечное сожалѣніе
зачѣмъ онъ не моложе, но этимъ намекомъ и ограничился.
Мареа Михайловна его поняла и просила бывать чаще и —
главное — полюбить ея Михайла Степановича.

— Развѣ для васъ! сказалъ майоръ, которому показалось,
что если не удалось жениться на вдовушкѣ, то, можетъ быть,
впослѣдствіи сердце ея не останется равнодушнымъ къ его
страсти.

Когда Голопятовъ прощался, то два или три раза крѣпко
поцѣловалъ руку Мароы Михайловны, но на Сафьянчикова по-
грозился и замѣтилъ, чтобъ прапорщикъ велъ себя какъ угод-
но, но не попадался ему по службѣ. Такъ онъ и уѣхалъ, ру-
гая всю дорогу деньщика и обѣщая его выпороть, а самъ по-
думывалъ, куда бы устремить свои поѣздки къ хорошенькимъ,
благоразумно разсчитывая, что о вдовушкѣ слѣдовало пока
отложить попеченіе.

Свадьба Мароы Михайловны была сыграна довольно шумно.
Собралось много офицеровъ, съѣхались помѣщики съ семейств-
вами, гремѣла полковая музыка. Куропѣгину удалось, наконецъ,
познакомиться съ дѣвицей Телюковской, за которой онъ и на-
чалъ ухаживать робко, словно семнадцатилѣтній мальчикъ, но
съ твердымъ намѣреніемъ завоевать ея сердце и посвататься.
Мамаджановъ съ лѣкаремъ завели картежъ, а Сафьянчиковъ,
вѣрный своему слову, даже не подходилъ къ игрокамъ, и рас-
поряжался больше по части выпивки, да предводительствовалъ
танцами, въ которыхъ очаровалъ рѣшительно всѣхъ барышень,
особенно въ мазуркѣ. Бобковъ и Струнихинъ такъ нарѣзались,
что первый не былъ въ состояніи проговорить слова: едва си-
дѣлъ въ углу, а послѣдній, забравшись на брачное ложе, про-
извелъ было скандалъ, но музыканты съ трудомъ перенесли
его и уложили въ отведенной крестьянской хатѣ. Гости пиро-
вали до утра, и офицеры разъѣхались, получивъ приглашеніе
на два вечера въ честь новобрачныхъ.

— 438 —

Прошло нѣсколько мѣсяцевъ. Сафьянчиковъ получилъ от-
ставку, облекся въ статское платье, значительно пополнѣлъ и
сдѣлался кумиромъ влюбленной Марөы Михайловны. Сначала
онъ ретиво занялся хозяйствомъ, но какъ не понималъ въ
немъ ровно ничего, то и ограничился лишь введеніемъ воен-
ной дисциплины, а для развappenія досталъ нѣсколько паръ
собакъ и каждый день ђздилъ на охоту. Посѣщалъ онъ и
уѣздный городъ, останавливался у друга своего Мамаджанова,
но, къ удовольствію жены и къ удивленію офицеровъ, не иг-
ралъ въ карты, а каждый разъ напивался пьянъ, да шнырялъ
съ факторомъ по разнымъ закоулкамъ для препровожденія
времени. ЗаКъжалъ онъ иногда въ роту, навѣщалъ Струни-
хина, который, по обычаю, лежалъ на постели, Куропѣгина
же заставалъ очень рѣдко, потому что подпоручикъ все сво-
бодное время проводилъ у Телюковскихъ. Между супругами
господствовало согласіе; по крайней мѣрѣ, Марөа Михайловна
не могла пожаловаться на мужа, и хоть иногда скучала въ
отсутствіе Сафьянчикова, который рыскалъ по отѣзжему полю,
однако всегда ожидала его съ пріятнымъ нетерпѣніемъ и вни-
мательно выслушивала его охотничьи подвиги. Правда, про-
изошла однажды сцена за красавицу горничную, но Марөа
Михайловна взяла съ мужа другую клятву, а горничную про-
дала въ замужество верстъ за сорокъ. Тѣмъ дѣло и кончилось.

Неожиданно вышла отставка, и Мамаджанову, который со-
бирался хать въ Москву жениться и предъ отѣздомъ навѣ-
стилъ пріятеля. Всѣдѣ за этимъ Сафьянчиковъ побывалъ въ
городѣ и, возвратясь оттуда, показалъ женѣ письмо отъ дяди,
который звалъ его къ себѣ съ женой въ деревню и прислалъ
денегъ на дорогу. Довѣрчивая и влюбленная Марөа Михай-
ловна тотчасъ же изъявила согласіе и привела Сафьянчикова
въ восторгъ, потому что, по словамъ его, деревня его дяди
была вблизи Москвы и путь ихъ лежалъ по дорогѣ съ Ма-
маджановымъ. Рѣшено было выѣхать вмѣстѣ сперва въ Москву,
посмотрѣть на этотъ городъ и потомъ уже посѣтить дядю.
Сафьянчиковъ дѣятельно занялся оковкой и исправленіемъ ро-
гожанаго зимняго возка, и, когда все было готово, Марөа Ми-
хайловна поручила имѣніе прикащику, забрала свои драгоцѣн-
ности, банковые билеты и весело отправилась въ сопровожде-
ніи супруга и его пріятеля. Мамаджановъ зналъ Москву, какъ
пять пальцевъ, и обѣщалъ тысячи удовольствій молодой жен-
щинѣ, не видавшей ничего, кромѣ своего уѣзднаго города.

Прошло недѣли двѣ послѣ пріѣзда въ Москву молодыхъ

— 439 —

супруговъ. Марөа Михайловна, поселившаяся съ мужемъ въ гостинницѣ, приходила отъ всего въ восторгъ, полюбила театръ, катанья, магазины и сказала мужу, что считала бы себя счастливой, еслибъ могла весь вѣкъ остаться въ Бѣлокаменной. Мамаджановъ, сдѣлавшійся неотступнымъ собесѣдникомъ Сафьянчиковыхъ, замѣтилъ, что ничего нѣтъ легче исполнить это желаніе, и предложилъ Марөѣ Михайловнѣ выгодно купить домъ у одного его пріятеля, который переѣзжалъ на службу въ Сибирь и готовъ былъ обождать часть денегъ, если бы у покупщика не хватило всей суммы. Сафьянчиковъ присталъ къ женѣ и увѣрилъ, что покупка домовъ чрезвычайно выгодна й что еслибъ надоѣло жить въ Москвѣ, всегда можно найди покупщика и продать съ барышемъ. Мамаджановъ тотчасъ же привезъ владѣльца дома, который оказался чрезвычайно любезнымъ и пригласилъ Сафьянчиковыхъ на вечеръ. Марөа Михайловна была очарована великолѣпной квартирой, которую могла занимать въ качествѣ домовой хозяйки. За домъ просили шестьдесятъ тысячь, а у нея было только пятьдесятъ; но продавецъ любезно предложилъ подождать хотя два года, подъ вексель покупщицы. Однимъ словомъ, сдѣлка была заключена на другой же день: Марөа Михайловна подписала вексель, выдала деньги и взамѣнъ получила купчую крѣпость на гербовой бумагѣ съ печатями. Ей хотѣлось тотчасъ же переѣхать въ собственный домъ; но ее увѣрили, что этого нельзя сдѣлать раньше недѣли: во-первыхъ, продавцу необходимо устроить свои дѣла, а во-вторыхъ перемѣнить контракты съ жильцами, за что охотно брался Сафьянчиковъ.

Вынимая изъ шкатулки банковые билеты, Марөа Михайловна одну лишь секунду подумала — не дѣлаетъ ли она глупости, приобрѣтая домъ въ Москвѣ, но тотчасъ же разсудила, что мужъ не посовѣтовалъ бы ей дурно, что десять тысячъ годоваго дохода — не бездѣлица, и равнодушно отдала деньги, положивъ на мѣсто ихъ въ шкатулку купчую крѣпость. Было это утромъ. Продавецъ пригласилъ Мамаджанова и Сафьянчикова позавтракать и сказалъ Марөѣ Михайловнѣ, чтобъ она не слишкомъ безпокоилась, еслибъ мужъ не явился къ обѣду, принявъ во вниманіе изобильный завтракъ съ достаточнымъ количествомъ шампанскаго. Но Сафьянчиковъ не только не возвратился объѣдать, а не было его и всю ночь. Марөа Михайловна, однакожъ, спала довольно спокойно, увѣренная въ любви мужа и убаюканная мечтами сдѣлаться московской жильцами и владѣлицей большаго трехъ-этажнаго дома. Про-

— 440 —

снувшись довольно поздно, она велѣла подать самоваръ и за-
нялась приготовленіемъ чаю, въ надеждѣ скораго прихода Сафь-
янчикова. Никитка съ заспанными глазами стоялъ у притолки
и дремалъ, потому что, исполняя приказаніе барина не ложить-
ся до его прихода, проводилъ всю ночь въ ближайшемъ за-
веденіи, навѣдываясь по временамъ въ свой нумеръ. Горнич-
ная, въ небольшой передней, возилась съ утюгами. Не успѣла
Марөа Михайловна выпить первую чашку чаю, какъ въ кор-
ридорѣ послышался легкій шумъ, потомъ кто-то вошелъ въ
переднюю, и на порогѣ показалась высокая фигура. Марөа
Михайловна подняла глаза — и съ разинутымъ ртомъ оста-
лась словно окаменѣлая. Предъ ней стоялъ въ разорван-
номъ сюртукѣ, съ распухшимъ и подбитымъ глазомъ — Са-
фьянчиковъ.

— Это я, Марөуша, проговорилъ онъ, шатаясь... Видишь,
я и пришелъ...

И Сафьянчиковъ нетвердыми шагами вступилъ въ комнату.

— А ты что здѣсь? обратился онъ къ Никиткѣ, ударивъ
его по шеѣ. Вонъ!

— Миша! голубчикъ! что съ тобой? сказала, наконецъ,
блѣдная Марөа Михайловна.

— Ничего... я такъ... подгулялъ.

И Сафьянчиковъ, тяжело дыша, опустился на диванъ.

— Чаю или квасу?

Но, пока исполнили его желаніе, онъ уже заснулъ какъ
убитый.

Огорченная и встревоженная, Марөа Михайловна не пере-
ставала плакать и не могла прикоснуться къ пищѣ, ожидая
пробужденія Сафьянчикова, который проснулся только къ ве-
черу. Прежде всѣхъ объясненій, онъ потребовалъ графинчикъ
водки и бутылку квасу, и, только утоливъ палящую жажду,
сказалъ женѣ, что неумѣренно подкутилъ въ обществѣ прія-
телей, оступился съ лѣстницы и ушибся. Какое-то предчув-
ствіе разомъ охватило Марөу Михайловну, и она недовѣрчиво
посмотрѣла на изуродованнаго мужа. Сафьянчиковъ повели-
тельно потребовалъ у нея денегъ.

— На что же тебѣ деньги? спросила она.

— Я знаю на что, подавай — и только, а разсуждать
нечего.

— Никогда не отказывала, а теперь у насъ остался одинъ
билетъ...

— Все это вздоръ! Не кобенься. Я отдамъ, вотъ только

— 441 —

довѣдемъ къ дядюшкѣ. Надобно же мнѣ угостить продавца дома и пріятелей.

— Ты такой, душка, сердитый, что я, право, не понимаю.

— А ты думала, что я и впрямь мокрая курица. Знаешь ли ты, что у насъ въ кавалеріи шутить не любять. Ты моя жена, я твой мужъ и господинъ... Мнѣ нужна тысяча рублей, и баста!

— Я не могу... Послѣдній билетъ... на всякій случай.

— Ну, это атанде...

Марова Михайловна заплакала.

— Не хныкать: я этого не люблю. Слышите, сударыня? Не доводи меня до строгости!

— Что же это значитъ?

— А то, что денегъ надобно, понимаешь! я не хочу быть свиньею — вотъ и все.

— Ты никогда не говорилъ такъ со мной, сказала, утирая слезы, Марова Михайловна. Миша! съ тобою что нибудь случилось.

— Ничего не случилось.

— Какъ же мы останемся безъ денегъ?

— Объ этомъ не безпокойся, это не твое дѣло.

Дрожащими руками Марова Михайловна отперла шкатулку и вынула послѣдній билетъ.

— Бери, сказала она — только остается мало... Но я не заслужила такого обхожденія.

— Эхъ, Мароутка, дура ты, дура! сказалъ развеселившійся Сафьянчиковъ, прибирая билетъ — я пошутилъ, а ты и повѣрила.

— Какъ?

— Да такъ! вчера былъ пьянъ, расшибся, значитъ виноватъ; дай, думаю, заодно сыграю комедію.

— И ты впрямь нарочно?..

— Поди ко мнѣ!

Послѣдовали пламенныя объятія, но Марова Михайловна успокоилась только тогда, когда взяла съ мужа третью клятву.

— Ну, тебя ли, бабѣ, понимать, какъ обдѣлываются дѣла на свѣтѣ. Вотъ я взялъ у тебя тысячу рублей, ну, и прису десять, двадцать.

— Какъ?

— Вѣдь эта Москва — бьетъ съ носка! Здѣсь наличный капиталъ много значитъ. Ну, я просто повѣду на аукціонъ, гдѣ за десять рублей можно купить вещь въ пятьдесятъ и больше.

— 442 —

— А я и не знала... Но какъ же ты, Миша, поѣдешь съ подбитымъ глазомъ? Ты подвязалъ бы платочкомъ.

— Что за церемонія!

— Ты поклялся не пить, значитъ, не будешь?

— Довольно и вчерашняго... Ха, ха, ха! какъ я нарѣзался!

— А вѣдь домъ у насъ просто барскій, говорила Марөа Михайловна, словно позабывъ недавнія страданія.

— Домъ — первый сортъ, Мареуша!

— Я никогда не видѣла такой богатой внутренности.

— Мало ты чего не видѣла! Однако... мнѣ пора: боюсь пропустить аукціонъ.

Сафьянчиковъ умылся, переодѣлся и, по совѣту жены, подвязалъ платкомъ подбитый глазъ, потому что физіономія его была непристойна.

— Не засиживайся, голубчикъ, долго, а то я буду безпокоиться, сказала Марөа Михайловна, провожая мужа.

— Ну, не знаю, душа моя, вѣдь это Москва: заѣдешь куда нибудь, разболтаешься. Впрочемъ, ты не ожидай, а ложись спать.

Марөа Михайловна вышла въ корридоръ и провожала глазами Сафьянчикова, пока онъ не поворотилъ и не сталъ спускаться съ лѣстницы.

Я полагаю, читателямъ нечего рассказывать, что Сафьянчиковъ поѣхалъ проигрывать послѣднія деньги, втолкнутый въ безвыходную пропасть дружескою рукою Мамаджанова. Нѣтъ надобности разъяснять и мнимую продажу дома, и всѣ эти шулерскія продѣлки, совершавшіяся въ то время въ большихъ городахъ сплошь и рядомъ.

Изнуренная усталостію, волненіемъ и долгимъ ожиданіемъ, Марөа Михайловна легла далеко за полночь, съ увѣренностію, что мужъ вернется хотя передъ разсвѣтомъ. При грубой выходкѣ Сафьянчикова, ей пришло на мысль, что мужъ проигрался, но когда онъ обратилъ это въ шутку, она вспомнила, что клятва, данная передъ образомъ, не могла быть нарушена. Проснулась Марөа Михайловна рано, и первый вопросъ былъ о мужѣ: но никто не могъ сообщить о немъ никакихъ свѣдѣній. Въ это время, въ сосѣдней церкви начали благовѣстить. Мареу Михайловну одолѣла такая тоска, такое на нее напало томленіе, что ей казалось, одна только усердная молитва могла подкрѣпить ее. И, одѣвшись наскоро, бѣдная женщина отправилась къ обѣдни. Долго и пламенно молилась она, не видя ничего вокругъ, и просила Бога, чтобъ онъ обра-

— 443 —

тилъ на путь истины заблудшаго мужа. Наплакавшись передъ иконой Богоматери, она почувствовала облегченіе и шла домой уже не съ прежней тяжестью на сердцѣ. Приближаясь къ гостинницѣ, она пристально смотрѣла въ окно, но, во первыхъ, сквозь двойныя рамы ничего не могла увидѣть, а во вторыхъ, не знала оконъ своей квартиры. Нумерной, проносившій ку- да-то закуску, на вопросъ ея о мужѣ, сказалъ, что видѣлъ его въ корридорѣ, и Марөа Михайловна опрометью бросилась въ свой нумеръ

— Пришелъ? спросила она, задыхаясь отъ волненія.

Отвѣта не было. Никитка, оторопѣвъ, молчалъ; горничная плакала, закрывъ лицо руками.

— Гдѣ онъ? что съ нимъ? вновь спрашивала Марөа Ми- хайловна и страшно поблѣднѣла, предчувствуя недобое.

— Пожалуйте въ комнату, сказалъ, наконецъ, Никитка, почти насильно снимая съ нея шубу.

Марөа Михайловна вошла, и первое, что ей представилось, была ея шкатулка на столѣ, раскрытая, съ разбросанными вещами.

— Кто это?

— Панъ, отвѣчали въ одинъ голосъ лакей и горничная.

— Какъ же?

— А такъ, отозвался мрачно Никитка. Вы ушли въ цер- ковь, а панъ скоро и пріѣхалъ. Ну, и потребовалъ у Парашки ключи; она и говоритъ: нѣтъ ключей, пани забрала. Михайло Степановичъ выругалъ ее, потребовалъ ножъ, что сахаръ ко- лютъ, отбилъ крышку, вынулъ всѣ ваши кольца, серыги, ка- кія нашелъ деньги, все забралъ въ карманъ и ушелъ, по- бивши меня на прощанье.

— Ну?

— Ну, и все! Я плакалъ, и Парашка плакала, и больше ничего, какъ видите.

Съ Марөой Михайловной сдѣлалось дурно. Когда она при- шла въ себя, ей не оставалось болѣе сомнѣнія, что мужъ, не взирая на клятву, снова принялся за карты; слѣдовательно нечего было надѣяться на счастливую будущность. Разбирая разбросанныя вещи, она не нашла ничего сколько нибудь цѣн- наго, даже гладкія волотыя колечки были взяты, и только, словно въ утѣшеніе, осталась ей крѣпость на домъ, которую Марөа Михайловна рѣшилась тотчасъ же продать и уѣхать поскорѣе на свой хуторъ. Она уже терпѣливѣе начала ожи- дать мужа, объщаясь наговорить ему кучу упрековъ, и хоть

— 444 —

любовь еще была довольно сильна въ ея сердцѣ, однако оскорбленная женщина, въ эти два дня испытаній, настолько успѣла побѣдить слабость, что готова была пожертвовать нѣжностію, тѣмъ болѣе, что дѣло шло о сохраненіи если не спокойствія, то послѣдняго куска хлѣба. Ставъ на эту почву, она разсудила, что, при своей неопытности въ дѣлахъ всякаго рода, она нуждалась въ совѣтахъ, а у нея во всей Москвѣ не было ни души зна комой, кромѣ Мамаджанова и продавца дома, который казался ей скромнымъ и порядочнымъ человѣкомъ. Но она рѣшилась прежде дождаться мужа, поговорить съ нимъ и тогда дѣйствовать.

Что же дѣлалъ Сафьянчиковъ? Обобранный дочиста и избитый въ свалкѣ, когда, подмѣтивъ наконецъ мошенничество Мамаджанова, онъ бросился было на друга-предателя, за котораго вступилась вся шайка, Сафьянчиковъ увидѣлъ, что очутился въ безвыходномъ положеніи. Его окружали шулера, у которыхъ и прислуга была наметаная и готовая, по обычаю того времени, не только покрыть преступленіе, но и содѣйствовать ему. Сафьянчиковъ хотѣлъ было добраться до полиціі, но онъ не зналъ даже адреса дома, куда завезли его вечеромъ, потому что шулера заботились о безопасной обстановкѣ, да и полиція зачастую смотрѣла сквозь пальцы на эти продѣлки. Предавецъ дома, дюжій дѣтина, предводитель шайки, давъ время Сафьянчикову отдохнуть отъ побоевъ и приказавъ товарищамъ замолчать, обратился къ жертвѣ съ слѣдующими словами:

— Это тебѣ послужитъ урокомъ. Бить мы тебя больше не будемъ, играть съ тобой тѣмъ болѣе: во-первыхъ, у тебя ничего нѣтъ, во-вторыхъ, ты уже знаешь, какого мы поля ягоды. Слушай же, что я скажу. Тебѣ предстоять двѣ дороги: выбирай любую. Я подарю тебѣ пятьдесятъ рублей на дорогу, тебя отвезутъ къ женѣ и можешь отправляться съ нею въ Холландію есть галушки и на дѣтскія штуки оббирать неопытныхъ офицериковъ. Можетъ быть, проживешь спокойно на клочекѣ, который останется отъ женинаго имѣнія, за уплатой мнѣ по векселю, а можетъ быть попадешься, и тебя прибьютъ до смерти. Другая дорога — вотъ какая. Ты молодъ, силенъ, красивъ и образованъ, чортъ тебя не взялъ. У тебя есть всѣ игрецкія замашки, но ты былъ въ паршивой школѣ, такъ что даже передъ Мамалыгой ты мальчишка и щенокъ въ искусствѣ. Подтасовать не умѣешь, на первомъ вольѣ позволяешь ловить себя, обратнаго крапа не понимаешь; только и мастеръ, что на искариотку, да кто же употребляетъ ее противъ порядка.

— 445 —

дочнаго человѣка: надо быть большимъ олухомъ, чтобъ попасться на эту удочку. Тебѣ нужно годъ или два учиться у игроковъ первостепенныхъ. Мы — мастера своего дѣла. Завтра выбѣзжаемъ въ Харьковъ, на крещенскую. Хочешь, приставай къ намъ: жизнь веселая, кутежъ постоянный; на первыхъ порахъ, можетъ, и придется быть битымъ отъ собственной неловкости; но ты здоровъ — перенесешь. Роль твоя — роль чернорабочаго, пока не постигнешь тайны искусства. Денегъ будетъ достаточно, содержаніе отъ общества, а кромѣ того всѣ мелкіе выигрыши, если оберешь кого рублейъ на пятьдесать, всѣ въ твою пользу.

Сафьянчиковъ приподнялся.

— А если обманете? глухо проговорилъ онъ.

— Нѣтъ, братъ, у насъ обмана не бываетъ со своими: все основано на совѣсти.

— А жена?

— Жена? Да чортъ съ ней! Подъ старость, если останешься живъ, можешь и у нея поселиться; да врядъ ли и самъ захочешь. Сдѣлаешься настоящимъ игрокомъ, наживешь капиталъ, такъ о ней и не подумаешь.

— Да какъ же ее бросить-то?

— Это предоставъ намъ. Мы поживились на ея счетъ, мы и не дадимъ ей пропасть въ Москвѣ.

Сафьянчиковъ подумалъ.

— Ну, чортъ съ вами, согласенъ! Только вина! вина!

Шулера встали съ своихъ мѣстъ и молча протянули ему руки. Адептъ пожалъ каждому, но когда очередь дошла до Мамаджанова, онъ отступилъ.

— Э, полно, Сафьяша, сказалъ послѣдній — дружба дружбой, а служба службой: теперь ты не найдешь върхъе меня пріятеля.

— Но ты ужасный мошенникъ.

— Въ томъ-то и вся штука.

— Ура! крикнула ватага — шампанскаго!..

И черезъ часъ въ квартирѣ шулеровъ поднялась такая оргія, какой Сафьянчиковъ не видывалъ и въ кавалеріи.

Подъ вечеръ, въ нумеръ къ Мареѣ Михайловнѣ вошелъ блѣдный молодой человѣкъ и просилъ позволенія поговорить нѣ сколько минутъ безъ свидѣтелей. Мареа Михайловна вздрогнула, выслала прислугу и предложила незнакомцу садиться.

— Вѣрно, отъ моего мужа? спросила она робкимъ голо-

— 446 —

сомъ, когда Никитка затворилъ дверь въ переднюю. Бога ради,
что съ нимъ? гдѣ онъ?

— Не безпокойтесь о немъ: онъ здоровъ.

— Почему же не пришелъ?

— Позвольте мнѣ говорить откровенно: мужъ вашъ вы-
ѣхалъ изъ Москвы:

— Покинувши здѣсь меня?

И Мареа Михайловна схватилась обѣими руками за голову.

— Дослушайте только терпѣливо. Г. Сафьянчиковъ про-
игралъ все, что было, вошелъ въ долги и обязанъ былъ
скрыться на нѣкоторое время... Я самъ, вмѣстѣ съ нимъ, былъ
обобранъ шулерами. Вотъ онъ посылаетъ вамъ сто рублей на
дорогу и проситъ уѣзжать поскорѣе въ Малороссію.

— А его дядя?

— У него не бывало дяди...

— Какъ же я оставлю здѣсь мой домъ?

— Къ сожалѣнію, вся история съ домомъ была одна коме-
дія: вāши деньги пропали, купчая фальшивая, и вы кругомъ
обмануты...

Мареа Михайловна сидѣла словно одурѣла. Молодой че-
ловѣкъ принялъ въ ней участіе, спросилъ въ гостинницѣ счетъ,
чтобъ не обманули провинціалку, расплатился за нее, посовѣ-
товалъ не горевать о мужѣ, который былъ причиной ея не-
счастія, и убѣждалъ уѣзжать какъ можно скорѣе. У Мареы
Михайловны было спрятано гдѣ-то нѣсколько полуимперіаловъ,
и она рѣшилась оставить Москву на другой же день утромъ.
Обязательный молодой человѣкъ озаботился нанять ей до мѣ-
ста извощика и проводилъ за заставу.

Сафьянчиковъ началъ совершенно новую жизнь... Но чи-
татель встрѣтится еще съ этой личностью въ другихъ моихъ
разсказахъ изъ прошлаго.

КНИГОИЗДАТЕЛЬСТВО
ГЕРМАНЪ ГОППЕ.

Бибиковъ, В. ДУЭЛЬ. ПовѣСТЬ. ДѣТИ. Очеркъ.
Цѣна 50 коп., съ перес. 70 коп.

Бибиковъ, В. ЧИСТАЯ ЛЮБОВЬ. Романъ.
Цѣна 1 р. 20 к., съ перес. 1 р. 60 к.

Брахфогель. ЛЮДОВИКЪ XIV ИЛИ КОМЕДІЯ
ЖИЗНИ. Исторический романъ.
Цѣна 1 руб., съ пересылкой 1 руб. 30 коп.

Бродовскій, М. ИСКУССТВО УСТНАГО ИЗЛОЖЕ-
НІЯ (чтеніе вслухъ, декламація,
ораторская рѣчь и проч.). — Цѣна 1 р., съ перес. 1 р. 20 к.

Бродовскій, М. РУКОВОДСТВО КЪ СТИХОСЛО-
ЖЕНІЮ со словаремъ, риемъ. Для
преподаванія и самообученія. — Цѣна 80 к., съ перес. 1 р.

Видманъ, І. РЕДАКТОРЪ. ПовѣСТЬ.
Цѣна 40 к., съ перес. 60 к.

Зола, Э. ГРЁЗЫ. Романъ. Съ 47 рисунками Жаньо и пор-
третомъ и автографомъ автора.
Цѣна 1 р., съ перес. 1 р. 25 к.

Кукольникъ, Несторъ. ЮАННЪ III. Истори-
ческій романъ.
Цѣна 1 р. 50 к., съ перес. 2 р.

Леманъ, А. И. ДВОРЯНСКАЯ ПОВѣСТЬ. Святочный разсказъ. Итальянская легенда. Рыцарь пера (комедія). — Цѣна 1 р. 50 к., съ перес. 2 р.

Немировичъ-Данченко, В. И. ВСЕ-
СВѣТ-
НЫЙ БРОДЯГА. ПовѣСТЬ. Съ 23-мя рис. Н. Г. Богданова.
Цѣна 75 к., съ перес. 1 р.

Петровъ, П. Н. БАЛАКИРЕВЪ. Историческій романъ изъ временъ Петра I, съ 16-ю рисунками не въ текстѣ. — Цѣна 2 р. 50 к., съ перес. 3 р.

Петровъ, П. Н. ПЕТРЪ ВЕЛИКІЙ, послѣдній царь
московскій и первый императоръ
всероссійскій. Віографіческій очеркъ съ приложеніемъ пор-
трета Петра Великаго. — Цѣна 40 к., съ перес. 60 к.

Саліасъ, Е. А. гр.

Цѣна 3 р. 50 к., съ перес. 4 р.

ПРИНЦЕССА ВОЛОДИМІРСКАЯ.

Историч. романъ. Съ 23-мя рис.

Серафимъ Неженатый.

Съ 12-ю рисунками. — Цѣна 1 р., съ перес. 1 р. 30 к.

ОТЪ ПОЦЪЛУЯ КЪ

ПОЦЪЛУЮ. Романъ.

Тихановъ, В. А.

КОМЕДИ. Черезъ край. — Всѣмъ сестрамъ по серьгамъ. — На взморьѣ. — Байбакъ. — Послѣ разлуки. — Козырь (удостоенъ Грибоѣдовской преміи). — Цѣна 2 р., съ перес. 2 р. 50 к.

Фофановъ, Конст.

СТИХОТВОРЕНІЯ. Мелкія стихотворенія. — Фантазіи. — Библийскіе мотивы. — Думы. — Сказки и поэмы. — Орывки.

Цѣна 1 р. 50 к., съ перес. 2 р.; въ переплетѣ 2 руб., съ пересылкою 2 р. 50 к.

Хорошій ТОНЪ.

СБОРНИКЪ ПРАВИЛЪ И СОВѣТОВЪ НА ВСѣ СЛУЧАИ ЖИЗНИ ОБЩЕСТВЕННОЙ И СЕМЕЙНОЙ.

Цѣна въ бумажкѣ 3 р., съ перес. 3 р. 50 к.; въ изящномъ переплетѣ 4 руб., съ перес. 4 р. 50 к.; въ роскошномъ переплетѣ 4 руб. 50 к., съ перес. 5 р.

Черни, В.

ПИТЕРЪ-ТИММЕРМАНЪ. Историческая повѣсть. Съ 6-ю рис.

Цѣна 40 к., съ перес. 55 к.

Эвальдъ, Аркадій.

ИМПЕРАТОРЪ ВИЗАНТІИ.
Историческая повѣсть.

Эдвардсъ, А., миссъ.

ЛОРДЪ БРАКЕНБЮРИ.
Романъ. Съ 30-ю рис.
Переводъ съ рукописи. — Цѣна 2 р., съ перес. 2 р. 50 к.

Ясинскій, І. (Максимъ Бѣлинскій).

ЖЕНИХЪ И НЕВЪСТА. Повѣстъ. — Ц. 50 к., съ перес. 60 к.

ТРЕБОВАНІЯ АДРЕСОВАТЬ:

Спб., въ книгоиздательство Германъ Гоппе, Садовая, № 22 (16).