— 216 —

Антроповичъ, когда мы счастливо вернемся въ Петербургъ. Чай, стосковался по насъ, любезный? Проклятые Французы!» — За этимъ слѣдуетъ глубокое молчаніе, часа на два. — Воспоминанія прошедшаго времени занимаютъ и утѣшаютъ меня въ дорогѣ. Образъ милой моей благодѣтельницы всегда у меня передъ глазами. И ты, добрая, благородная душа, такъ рано должна была переселиться отсюда въ настоящее свое отечество! думаю я. — Такъ двигаемся мы мало по малу, съ ночлега до ночлега. Вездѣ видно необыкновенное движеніе. По дорогѣ проходить отряды войскъ и партіи плѣнныхъ. Всѣ станціи и селенія наполнены бѣгствующими жителями счастливой донынѣ Москвы. Старики, женщины, дѣти, въ уныніи и отчаяніи, ѣдутъ; ѣдутъ, сами не зная куда. Но русское гостепріимство вездѣ встрѣчаетъ несчастныхъ странниковъ; вездѣ готовы пмѣ квартира, сто. лѣ и всѣ пособія; вездѣ находятъ они знакомцевъ и родныхъ въ близкихъ сердцу землякахъ. Крестьяне охотно отводятъ пріѣжимъ свои хожины, и кормятъ ихъ, чѣмъ Богъ послалъ, не зная кто ихъ гости, и будетъ ли имъ заплачено. За нѣсколько верстъ отсюда остановилась въ деревнѣ незвѣстная женщина съ двумя маленькими дѣтьми, и вдругъ занемогла. Крестьянины, хозяинъ ея, тотчасъ кинулся въ городъ къ знакомому лекарю, и привезъ его къ больной; самъ ѣздить за лекарствами, а жена и сестра его ходить за больною и за дѣтьми. Остановясь въ томъ же домѣ, я спросила у нихъ, кто эта барыня. «А и Богъ вѣсть!» отвѣчала

— 217 —

хозяйка: «видно, помѣщица; такая бѣленькая, нѣж-
ненькая; платье на пей хорошее, да дснегъ нѣтъ
ни коиѣйки. Вишь пороторилась бѣжать, сердечная;
только бы дѣтеночекъ-то увезти отъ Французовъ. Да и
отсюда такъ и порывается. Пустите-де къ роднымъ въ
Питеръ. Статочное ли дѣло, матушка? Когда болѣзнь
отляжетъ, мой и самъ свезетъ ее на родину.» — Я
желала бы привести сюда нѣкоторыхъ знакомыхъ
мнѣ въ Петербургѣ иностранцевъ, которые, не зная
русскаго языка, не видавъ русскаго народа вблизи,
судятъ о нѣмъ по-своему; указала бы на этихъ без-
корыстныхъ и великодушныхъ благотворителей, и
сказала бы имъ: «Вотъ каковы тѣ, о которыхъ вы
такъ криво и безсовѣстно толкуете, которыхъ изоб-
ражаете или дикарями, или свирѣпыми варварами!»

И такъ я ѣду въ Петербургъ, въ родное мое се-
мейство, къ которому привязана всѣмъ сердцемъ. Я
уважала и любила бы папеньку и маменьку, если бъ
они были и чужіе, но, признаюсь, я ихъ побанваюсь.
Въ Москвѣ, въ кругу русскомъ, привыкла я къ об-
разу жизни, мыслей и занятій, который ни мало не
похожъ на то, что ожидаетъ меня тамъ, въ домѣ нѣ-
мецкомъ. Это замѣтила я уже прошлаго года, про-
бывъ мѣсяца два гостьею въ Петербургѣ. Не думай,
однако жъ, милая Sophie, чтобъ эта боязнь проис-
ходила отъ мысли, что я лишаюсь довольства, въ ко-
торомъ жила донынѣ. Богъ свидѣтель, это не то! Я
страшусь только, что своими мнѣніями, привычками и
поступками не успѣю угодить моимъ родителямъ. Ну,
Соч. Гричка. — Т. II.

19

— 218 —

если они подумают, что я недовольна состояніем, в котором родилась, если подумают, что я жалю о прошедшем, и людей, отъ которых ожидала богатства и свѣтских благъ, предпочитаю тѣмъ, кои даровали мнѣ жизнь и ее украсили; если я буду виною, что они станутъ негодовать на мою благодѣтельницу? Упаси, Боже! — Не скажу, однако жъ, чтобъ я равнодушно разставалась съ мечтаніями о довольствѣ и изобиліи, которыя въ жизни моей были уже не мечтаніями, а существенностью. Меня восхищала мысль, что при выдѣлѣ части, объщанной мнѣ моею благодѣтельніею, я прийду въ состояніе усладить жизнь моихъ родителей. Я составила было въ умѣ своемъ прекрасный планъ: хотѣла продать домъ, назначенный мнѣ въ Москвѣ, п на эти деньги купить домъ въ Петербургѣ, деревянный, на Васильевскомъ Острову, съ садомъ; въ домѣ завесть полную библиотеку, купить лучшій флигель у Феверьера для папеньки; развести фруктовой садъ, огородъ, птичникъ для маменьки. Она любитъ занятія хозяйствомъ домашнимъ, и часто жаловалась, что въ наемномъ домѣ и коровы нельзя держать. И всѣ мы жили бы въ этомъ домѣ спокойно, счастливо, весело. — Вотъ почему я горюю о потерянномъ богатствѣ, которое исчезло у меня въ рукахъ, какъ золото, когда проснешься. — — Но теперь ожидаетъ меня другая жизнь. Постараюсь, дѣтскимъ послушаніемъ, искреннею любовью къ родителямъ, точнымъ исполненіемъ всѣхъ лежащихъ на мнѣ обязанностей, заставить ихъ забыть, что я не привезла

— 220 —

и горя нетерпѣніемъ представить своему Василю Ан-
троповичу Факира здраваго и невредимаго, почти
вытолкнула меня изъ повозки; мои вещи и счетъ обѣ-
щала она прислать на другой день. Это было въ семь
часовъ вечера. Послышавъ стукъ повозки, всѣ мои
любезные бросились на крыльцо. Вотъ радость, какой
я описать не умѣю! Маменька горько плакала, приго-
варивая: бѣдная, бѣдная. Ауиза! Папенька былъ мною,
кажется, доволенъ. Въ послѣдній день я съ самаго
утра твердила: der, die, das; werden, war, wird, wurde,
wurde, worden, geworden, gewesen sein, — и право,
изряднехонько говорила съ нимъ по-нѣмецки весь ве-
черъ, такъ, что овъ, въ знакъ особенной милости,
раза два заговаривалъ со мною по-русски. Только,
на другой день, показалось мнѣ, что у меня отъ этой
бесѣды вскочили прыщики на языкѣ. — Я нашла въ
домѣ нашемъ все по-прежнему. Всѣ здоровы, доволь-
ны и веселы, сколько обстоятельства позволяютъ. —
Вчера поутру привезли мои вещи. Маменька разрыла
и чемоданъ и сундукъ, и не очень довольна была
моимъ скарбомъ: она искала великолѣпнаго платья,
дорогихъ украшеній. — Я не говорила ей, что мы
съ тобою продали все это въ Нижнемъ, и запаслись
необходимымъ, а объявила, что всѣ мои хорошія вещи
остались въ Москвѣ; что эти платья, ситцевыя и кам-
лотовыя, эти обыкновенные прочные передники, ко-
сынки и прочее, мы заготовили въ дорогу. Ей что-то
не вѣрится. Можетъ быть, отъ того, что я лгать не
не умѣю. Желала бы я видѣть человѣка, болѣе всего

— 221 —

нашу сестру, которая бы говорила всегда и вездѣ правду. Въ школѣ учатъ насть: говори, что знаешь, а дома твердятъ: не показывай ни мыслей, ни чувствъ своихъ! Какъ же исполнять и то и другое? Я рѣшалась не говорить только той правды, которая можетъ огорчить или обидѣть другихъ. Но показывать чувства, выражать мысли, которыя не мои, никакъ не могу.

Маменька хотѣла нѣсколько дней поленѣять, понѣжить меня послѣ дороги; но я рѣшительно объявила, что отнюдь не устала (и это правда), и съ нынѣшняго же утра занялась хозяйствомъ. Одѣлась я, какъ у насть въ Москвѣ ходила Марья Дмитриевна: въ бѣломъ домашнемъ платьѣ, съ чернымъ передникомъ и косынкою, въ маленькомъ чепчикѣ. Черны й нарядъ мнѣ по сердцу п для того, что это какъ бы траурное платье по княгинѣ. Сегодня, одѣваясь предъ овальнымъ зеркаломъ въ старинной золотой рамѣ, я невольно, но право безъ большаго сожалѣнія, вспоминала, какой другой нарядъ надѣвала я прошлаго года въ Москвѣ, когда ђздила на вечера, на балы. Какъ весело я тамъ прыгала между княжнами и графинями, и частенько слышала свое прозваніе: la jolie Allemande! Теперь, полно въ первой парѣ показывать фигуры. Стой передъ очагомъ, и вари вассерсупъ! Что бы въ кухню убогаго нѣмецкаго учителя привести одного изъ нѣжныхъ московскихъ вздыхателей, и указать на бѣдненькую кухарочку? Ахъ, сто тысячъ рублей! какъ вы украшаете человѣка! Счастлива я еще, что

— 222 —

не вѣрила всему что слышала, или что тѣ, которые
мнѣ твердили о своихъ чувствахъ, не возбудили во
мнѣ ни какихъ. Жаль только, что я затеряла книжку
Аглаи, гдѣ напечатаны былъ стишки премиленькіе:
они очень явно ко мнѣ относились.

Въ домѣ родителей моихъ особенно нравится мнѣ
необыкновенное постоянство, отсутствіе всякихъ пе-
ремѣнъ. Какъ было прошлаго, третьяго года, такъ и
теперь. Всѣ мебели прежнія, и всѣ на тѣхъ же мѣ-
стахъ. Тотъ же порядокъ жизни, тѣ же блюда на
столѣ. И въ этомъ есть какое-то благополучіе: не
желаешь чужаго, не ищешь лишняго, а благодаришь
Бога за то; что есть. У меня только немножко поба-
ливаетъ голова — я думаю, отъ табачнаго дыму, но
къ этому можно привыкнуть. Одно лишь перемѣнилось
у насъ въ домѣ съ прошлаго года: къ намъ вхожъ
одинъ Русскій, какой-то Мстиславцевъ, Дмитрий Сер-
гѣевичъ; онъ начальникъ брата въ департаментѣ.
Долженъ быть хорошій человекъ, когда и папенька
его хвалить. Дядюшкѣ я, признаюсь, не вѣрю: ему
всѣ люди кажутся херувымчиками на вербѣ. — Любо-
пытна я узнать этого новаго знакомца. Говорятъ, онъ
сегодня послѣ обѣда къ намъ будетъ. Прости, ma
chère Sophie! Пора кончить: я должна выгладить свою
шемизетку.

— 223 —

ПИСЬМО ТРЕТЬЕ.

49 Октября 1812

Я уже совершенно привыкла къ моей новой жизни,
милая Сонюшка, и могу тебя увѣрить, что даже по-
любила ее. Тихая, скромная, единообразная жизнь
въ домѣ моихъ родителей пріятна и усладительна
сердцу общею любовью, довѣренностью и доброже-
лательствомъ. Я выучилась уже готовить разное ку-
шанье (раза два, правда, и поиспортила), знаю цѣны
припасамъ, только не умѣю торговаться. Когда ры-
бакъ или огородникъ, запросивъ за товаръ втрое
болѣе, и получивъ отказъ, станетъ божиться и пере-
крестится, я не могу ему не вѣрить; но тутъ матушка
помогаетъ: «Что ты врешь!» закричитъ она: «Я знаю,
что это стоитъ. Бери, или ступай вонъ!» — «Для
васъ, матушка, Марья Ивановна, извольте, такъ и
быть; ей, ей, изъянъ!» И уступаетъ за настоящую
цѣну, а прежде перекрестился, — какъ бы, кажется, не
повѣрить! — Всего труднѣе было мнѣ пойти на ры-
нокъ. Это случилось третьяго дня поутру. Матушкѣ
что-то нездоровилось, и она послала меня съ слу-
жанкою. Я надѣла самую простую шляпку, закуталась
въ салопъ, и пошла съ трепетомъ, моля Бога, чтобъ
не встрѣтить дорогою знакомыхъ. Этого со мною не
случилось, но мнѣ казалось, что всѣ встрѣчавшіеся
со мною знали кто я и куда иду. Всѣ такъ пристально

— 224 —

смотрѣли мнѣ въ глаза. Въ мясныхъ рядахъ, вообрази,
нашла я одну почтенную даму, живущую неподалеку
отъ насъ, статскую совѣтницу, докторшу, изъ Нѣ-
мокъ: она торговалась и бранилась съ купцами, какъ
ключница. Это меня поободрило: видно, подумала я,
это здѣсь въ тонѣ. — Счастье, что я съ нею встрѣ-
тилась; не то сгорѣла бы со стыда, и дучи домой,
когда служанка несла за мною въ кулькѣ четверть
телятины и индѣйку. Ко всему можно привыкнуть!
Сегодня я уже пребодро пошла на рынокъ. Впрочемъ,
надобно сказать и то, что я здѣсь живу на Васильев-
скомъ Острову, не въ самомъ городѣ. По ту сторону
Невы, ни одна молодая женщина или дѣвица не пой-
детъ одна, безъ лакея; всѣ станутъ на нее указывать
пальцами, а на Острову, въ нѣмецкой колоніи, и ге-
неральскія дочки нерѣдко ходять по улицамъ однѣ
одинехоньки, съ работнымъ мѣшечкомъ на рукѣ, въ
гости къ своимъ пріятельницамъ, и никто не находитъ
это страннымъ, никто не посмѣетъ ихъ обидѣть. Хо-
рошо же, что мы живемъ не на той сторонѣ!

Я видѣла хваленаго Мстиславцева, и должна ска-
зать правду, сколько мнѣ кажется, онъ заслуживаетъ
любовь и уваженіе нашего семейства. Но, при пер-
вомъ съ нимъ свиданіи, я чуть было не надѣлала глу-
постей. Помнишь ли, я разсказывала тебя о бѣдномъ
молодомъ человѣкѣ, котораго я видѣла въ петербург-
скомъ театрѣ, въ степной компаніи, прошлаго года,
когда пріятельница покойной княгини повезла меня
посмотрѣть игру Семеновой? Мнѣ столько наговорили

— 225 —

о Мстиславцевѣ, что я горѣла нетерпѣніемъ его видѣть. Вотъ онъ приходитъ къ намъ. Я бросилась въ свою комнату, чтобъ перемѣнить передникъ; матушка кличетъ меня; я вхожу въ комнату, и — кого вижу? того самаго молодаго человѣка! Я чуть-было громко не захохотала: въ ту минуту живо представились мнѣ двѣ карикатуры, съ которыми онъ сидѣлъ въ ложѣ. Удерживаясь отъ смѣха, я стала улыбаться, чтобъ скрыть невольное свое движеніе. Онъ, кажется, ничего не примѣтилъ; да онъ меня тогда въ театрѣ и не видалъ. — По-видимому, онъ человѣкъ не глупый, знающій, но кажется мнѣ слишкомъ суровымъ. Одно мнѣ въ немъ очень понравилось — онъ пламенный русскій патріотъ! Я не люблю людей, особенно мужчины, равнодушныхъ къ славѣ и счастію своего общества. Мнѣ кажется, что человѣкъ, который не любить своего родины, своего Государя, не можетъ быть ни добрымъ сыномъ, ни другомъ, ни братомъ. Мои родные любятъ Россію, но только умомъ, а Мстиславцевъ привязанъ къ ней сердцемъ, и даже боится судить о ея недостаткахъ, какъ сынъ о недостаткахъ родной матери. — Онъ успокоиваетъ и утѣшаетъ насъ извѣстіями о дѣйствіяхъ нашихъ войскъ, и о гибели Французовъ. На дняхъ принесъ онъ съ собою книжку новаго журнала: «Сынъ Отечества,» и читалъ намъ многое. Мнѣ показалось, что я, по-прежнему въ Москвѣ, и живу въ старинномъ кругу. Въ бесѣдѣ съ Мстиславцевымъ я, что называется, отвела душу, наговорилась по-русски. Домашніе мои, правда,

— 226 —

говорятъ по-русски, но съ ними я охотнѣе говорю
по-нѣмецки.

Вотъ все, что я могу написать въ нынѣшній разъ,
милая Сонюшка! Не требуй у меня извѣстій о модахъ.
Во-первыхъ, теперь здѣсь не до того: всѣ толкуютъ
о войнѣ и о Французахъ; во-вторыхъ, я никого не
вижу. У насъ, правда, бываютъ иногда дѣвицы, но
онѣ въ модахъ очень отстали; носять за новость то,
что мы съ тобою носили въ Москвѣ прошедшею зи-
мою. Эти дѣвицы предобрыя и премилыя; только я не
могу къ нимъ привыкнуть — такія странныя! Ихъ
можно сравнить съ флигелемъ, у котораго недостаетъ
двухъ среднихъ октавъ: тоны или низкіе, грубые,
или ужъ самые высокіе. Онѣ, въ мысляхъ и разгово-
рахъ своихъ, переходятъ отъ вещей возвышенныхъ
вдругъ къ самымъ низкимъ: заговорятъ о брусникѣ,
и вдругъ потомъ о вѣчныхъ розахъ эдемскихъ; о гар-
моніи сферъ, и о балалайкѣ; у одной въ ридикюлѣ
нашла я томъ Вертера и поваренную книгу — она чи-
тала ихъ поперемѣнно. Съ мужчинами они говорить
бояться, и какъ будто не любятъ; отвѣчаютъ имъ
только: да и нѣтъ, а между собою то и дѣло, что
толкуютъ о женияхъ, дразнятъ другъ друга тѣмъ
или другимъ, и изъ-подтишка посмѣваются. Я къ
этому никакъ не могу привыкнуть. Признаюсь въ сла-
бости: я люблю слушать бесѣды умныхъ мужчинъ, и
спрашиваю чего не понимаю, не вмѣшиваясь однако
въ ихъ сужденія. Женскія же рѣчи мнѣ иногда до
крайности надоѣдаютъ. — Но это иногда никогда не