["СОДЕРЖАНИЕ.", "Славянская рѣчь въ произведеніяхъ малорусскихъ писа-\nтелей XVII в.", "I.", "СТРАН.", "Колебанія въ выборѣ литературнаго языка во вто-\nрой половинѣ XVI и въ началѣ XVII в. — Соображенія\nюжнорусскихъ писателей въ пользу славянскаго языка.\nНедовѣріе къ „латинской наукѣ“ со стороны народа и\nправославнаго духовенства. — Водвореніе ея въ кіево-моги-\nлянскомъ кол.легіумѣ. — Приснаніе славянскаго языка объе-\nдинающімъ началомъ уственной жизни. . . . . . . . . . . . . . .

["## II", "СТРАН.", "чіями малорусскимъ и польскимъ въ лексическомъ отношеніи.—Слова, встрѣчающіяся въ нарѣчіяхъ великорусскомъ, малорусскомъ и польскомъ.—Спрятаемое причастіе на лѣ съ глагольнымъ корнемъ юс.—Дѣствительные полонизмы въ книжной малорусской рѣчи XVII в. . . .", "37—51.", "## II.", "Классификація малорусскаго материала въ книжной малорусской рѣчи XVII в.—Черты малорусскаго нарѣчія. сходныя съ церковно-славянскими.—Звуки гласные и согласные — Формы имени существительного. Глагольныя формы. . . . . . . . . . . . . . . . .

Матеріалы, на которые сдѣланы указанія и ссылки въ на-
шемъ изслѣдованіи, съ объясненіемъ принятыхъ нами сокращеній:

1) АЗР. = Акты, относящіеся къ исторіи Западной Россіи, т. І, ІІ.

2) АЮЗР. = Акты, относящіеся къ исторіи Южной и Западной Россіи, т. І.

3) Алек. = „Александрія“—списокъ съ рукописи 1697 г. изъ Румянцевскаго музея.

4) Апок. = Ἀποκρισις ἄλλο ὑποβήτη ἁν κινήκη ὁ σύγχρη-
κερεστήσκομъ: старопечатная книга не позже 1597 г. Заглавіе при-
ведено по Описанію славянорусскихъ книгъ Каратаева. Въ подліи-
никѣ, которымъ мы пользовались, недостаетъ заглавнаго листа.

5) Вир. Сак. = Вирши, сочиненные Кассіяномъ Саковичемъ по
случаю погребенія гетмана Петра Конашевича - Сагайдачнаго въ
1622 г., издан. Голубевымъ въ приложеніяхъ къ Исторіі кіевской
академіі 1887 г.

б) Г. К. = Юанникія Галятовскаго Кліочь разъезднія, изд.
кіево-печерской лавры 1660 г.

7) Г. Наука = его же Нацка „албо спосвъ зложена казаня,
изд. кіево-печерской лавры 1659 г.

с) Г. М. = его же Месіа праведный, изд. кіево-печерской лавры 1664 г.

9) Г. Чуд. = его же Чуда пршон Бгорднін, изд. кіево-пе-
черской лавры 1660 г.

10) Гралмāтики славенскія правильнѣе Святагма, потшя-
ніемъ многогрѣшнаго Мніха Мелетіа Смотрискаго... въ Вѣю,
1619 г.

II

11) Гол. гр. №... = Головацкаго Памятники дипломатическаго и судебно-дѣловаго языка русскаго, 1867 г.

12) Гол. = Народныя пѣсни галицкой и угорской Руси, собран- ныя Я. Ф. Головацкимъ, 4 т. 1878 г.

13) Густ. л. = Густынская лѣтопись, изд. Археограф. комиссіей, т. II. 1843 г.

14) Діар. А. Ф. = Діаріушъ Берестейскаго игумена Аванасія Филипповича 1646 г., изд. Археограф. комиссіей: Русская историче- ская библиотека т. IV, 1878 г.

15) Дум. = Народныя малорусскія думы разныхъ изданій.

16) Евхаристійскій «Лако квідчысть... В' дѣфікарні монастира печѣ: к. Рѣкъ» *дѣфілъ*.

17) Як. Ф. = Житіе Федорія: Чтенія въ императ. обществѣ исторіи и древностей 1880 г. изд. Попова.

18) Юанна Вишенскаго посланія: Акты, относящіеся къ исто- ріи Южной и Западной Россіи т. II.

19) Пнат. = Лѣтопись по инатскому синску, изд. Археографи- ческою комиссіей 1871 г.

20) Казанье дѣло Леонтія Карповича 1615 г., изд. въ Чтені- яхъ импер. общества исторіи и древностей, 1875 г.

21) Кіевская лѣтопись (1241—1621): Сборникъ лѣтописей, изданный кіевской комиссіей для разбора древнихъ актовъ, 1888 г.

22) К. Х. = Кіевская хроника, принадлежитъ В. Н. Науменку.

23) Кирилла Транквиліона Зевіacle квідсловійн кыдыквакано к Манацтын' похвакскій рѣкъ *дѣнні*.

24) Лекс. Вер. = Лѣвіконы славенскій... Памятки Керінсков... Згомаженый... Кутенское изд. 1653 г.

25) Луц. ев. XIV в. = Лукское евангеліе XIV в.: Очерки изъ исторіи русскаго языка Соболевскаго 1883 г.

26) Иаментъ людей побожныхъ, що ся стало въ Литовской земли: Южнорусскія лѣтописи, изд. Бѣлозерскимъ въ 1856 г.

27) Иаментъ в пыговій нещалѣв' в Зѣживѣти и моледецких мечань Эстюзкин'. . . . Бѣкъна дѣла: рукопись принадлежитъ автору.

28) Льв. л. = Львовская лѣтопись, изд. А. Петрушевичемъ.

III

29) Меж. л. = Межигорская лѣтопись (1608—1700 г.): Сборникъ лѣтописей, изданный кіевскою комиссіей для разбора древнихъ актовъ, 1888 г.

30) Мечъ Б. = Мѣчъ Дѣкънъ єже ёсть г'лъ Б'к'й. Лазаря Ба-рановича, изд. кіево-печерской лавры, 1666 г.

31) Пал. З. К. = Палинодія Захаріі Коыстенскаго 1621 года, изд. Археографіческою комиссіей: Русская историческая библиотека т. IV.

32) Петра Могилы „Собственноручныя записки“: Архивъ Юго-Западной Россіи, изд. комиссіей для разбора древнихъ актовъ, ч. І, т. VII. 1887 г.

33) Перес. — Описаніе Пересопницкой рукописи. Кіевъ. 1876 г.

34) Пис. Б. Х. = Письма Богдана Хмельницкаго къ разнымъ лицамъ по спискамъ съ подлинниковъ, хранящихся въ Главномъ Архивѣ Министерства иностранныхъ дѣлъ въ Москвыѣ.

35) Рад. Ог. = Радивиловскаго Свєгородскъ Мрїн Бцї, изд. кіево-печерской лавры, 1676 г.

36) Сбор. 1073 г. = Изборникъ Святослава 1073 г., изд. Моро-зовымъ.

37) Сбор. ц. ар. м. = Сборникъ церковно-археологического музея при кіевской духовной академіи № 441.

38) Син. = Свєно-їїсъ, изд. кіево-печерской лавры 1678 г.

39) Стр. = Страсти Христовы, рук. XVII в.

40) Тр. п. = Тріюдь постная, изд. кіево-печерской лавры, 1627 г.

41) Уч. Ев. = Учительное Евангеліе, рукоп. кіево-михайловскаго монастыря, 1604 г.

42) Хм. л. = Хмельницкая лѣтопись, изд. кіевс. археографической комиссіей, 1875 г.

43) Чуб. = Пѣсни, собранныя и изданныя Чубинскимъ въ Трудахъ этнографическо-статистической экспедиціи въ западно-русскій край, т. V.

(читаемъ необходимымъ замѣтить, что мы не имѣли возможности воспользоваться пѣкоторыми рукописями и старонечатными книгами, на которые дѣлаемъ ссылки въ своемъ излѣдованіи, по-

Славянская рѣчь въ произведеніяхъ малорусскихъ писа-
телей XVII вѣка.

I.

Колебанія въ выборѣ литературнаго языка во второй половинѣ XVI и въ началѣ XVII вѣка. — Соображенія южнорусскихъ писателей въ пользу славянскаго языка. — Недовѣріе къ „латинской наукѣ“ со стороны народа и православнаго духовенства. — Водвореніе ея въ кіево-могиллянскомъ коллегіумѣ. — Признаніе славян-скаго языка объединяющимъ началомъ умственной жизни.

Въ XIV вѣкѣ Южная Русь вошла въ составъ литовскаго государства, но только въ XV вѣкѣ сознано было въ ней объ-единяющее начало политической жизни, когда Витовтъ поста-вилъ крымское ханство въ ленную зависимость отъ себя, а внутри страны, въ замѣнѣ удѣльнаго порядка, державшагося при Ольгердѣ, началъ проводить систему государствнаго единства. Послѣ паденія демократической — собственно литовской партіи въ лицѣ Сигизмунда Кейстутовича, а также удѣльно-княжеской въ лицѣ Свидригайла, выступили на сцену земляне, подготовляв-шіе шляхетскій строй въ литовско-русскихъ земляхъ. Эта смѣна одного порядка вещей другимъ ставила Южную Русь въ выжи-дательное положеніе и не давала возможности заложить въ ней основы прочной культуры. Древнерусскія книжныя преданія тя-нулись только въ богослужебномъ обрядѣ православной церкви, да въ старинной письменной рѣчи, которая принята была въ канцеляріяхъ литовскихъ князей. Встрѣчаются въ ней особенно-сти то малорусскаго, то бѣлорусскаго нарѣчій, но случайно и болѣе или менѣе безсознательно.

Съ сороковыхъ годовъ XVI вѣка въ Литву начали прони-
кать идеи реформаціи, а вслѣдъ затѣмъ идеи кальвинизма и со-
циніанства. Онѣ коснулись и Южной Руси и вызвали здѣсь внима-
ніе книжныхъ людей къ народному языку, которое выразилось въ

2

цѣломъ рядѣ переводовъ Евангелія и другихъ священныхъ книгъ „изъ лѣгіка бѣттгацкаго“ на моку юускуль“, или „с польскаго лажыка на ючѣ юуску“. Ивилась такимъ образомъ потребность создать письменную русскую рѣчь, какъ отѣльное цѣлое, отличное отъ рѣчи славянской польской. Тѣмъ не менѣе переводчики не могли отрѣшиться въ трудахъ своихъ отъ языка своихъ подлинниковъ. Сравнивая два перевода, которые имѣли подъ руками, мы должны отдать предпочтение тому изъ нихъ, который сдѣланъ „изъ лѣгіка бѣттгацкаго“. Въ такой книге, какъ Евангеліе, славянская рѣчь не можетъ быть совершенно лишнею, лишь бы она выражена была понятнымъ образомъ, въ духѣ народной фонетики и фразеологіи. Таковъ именно стиль Пересонницкаго Евангелія (1556—1561 г.). Что касается до другаго Евангелія—Хорошевскаго (1681 г) ¹), то въ немъ польскій текстъ почти дословно переданъ русскими буквами: устранена толь-ко польская фонетика, фразеологія же вся почтиоставлена польская²).

Какъ бы то ни было, начало было сдѣлано: народная рѣчь была допущена въ священия кніги. Въ такъ называемыхъ „Учительныхъ Евангеліях“, какъ рукописныхъ, такъ и печатныхъ, мы перѣдко встрѣчали переложенія на народную рѣчь отрывковъ изъ книгъ новозавѣтныхъ и даже ветхозавѣтныхъ ³). Къ XVI в. относится также перевод всей книги „Испь пѣсней“ ⁴), къ концу XVI или къ началу XVII в.—переводъ Псалтири на малорусское нарѣчие ⁵).

¹) Переводено Валентиномъ Невгалевскимъ въ мѣстечкѣ Хорошевъ на Волыни. Рукопись хранится въ библіотекѣ кіево-михайловскаго монастыря подъ № 1636.

²) Подробѣе объ этихъ переводахъ — въ Описании Пересонницкой рукописи (Кіевъ 1876 г.), а такъ же въ статьѣ: „Старинны воззрѣнія русскихъ людей на русскій язык“ (Кіевская Старина 1882 г. Ноябрь).

³) Таково, напримѣръ, Учительное Евангеліе 1604 г.— въ библіотекѣ кіево-михайловскаго монастыря, рукопись подъ. № 1643, или же Учительное Евангеліе, напечатанное при Петрѣ Могилѣ въ 1637 г.

⁴) См. Описание рукописей московской синодальной библіотеки Горскаго и Невоструева. Отд. П.н. З. № 331. Переводъ сдѣланъ съ латинскаго. Текстъ священной книги оканчивается цѣлымъ рядомъ статей, представляющихъ духовное руководство къ возбуждению въ человѣкѣ любви къ Богу. Вторая и третья статьи имѣютъ видъ молитвенныхъ воззваний.

⁵) Рукопись хранится въ московскомъ Румянцевскомъ музейѣ подъ. № 1017. Нѣкоторымъ изъ псалмовъ, начиная съ 37, предпосланы краткія вводенія, въ которыхъ излагается въ немногихъ словахъ содержаніе псалма

3

Но не таковы были условія общественной жизни, чтобы эта мысль безъ колебаній й сомнѣній могла войти въ сознаніе южнорусскихъ грамотныхъ людей.

Прежде всего она казалась благочестивымъ людямъ ору-
діемъ обоюдуострымъ. Хотѣли они говорить съ народомъ на по-
нятномъ для него языкъ, но боялись проговориться. Такъ, гет-
манъ Ходкевичъ въ предисловіи къ изданныму имъ въ 1568—
1569 гг. „Учительному Евангелію“ говорить, что онъ хотѣлъ-было
переложить эту книгу „выраховали ради простыі людей“ па
„посвяти молву“, но посовѣтовали ему „дни морые, ктіо писать
ученные, иже прекладаніемъ хдавныхъ послѣкицъ на новые, помылка
чинітса немалая.“ Жкаже и ній съвѣтается книгіахъ нового перес-
код.“¹). И въ самомъ дѣлѣ, не легко было писателю того времени
найти въ народной рѣчи точныя выраженія для всякаго рода
богословскихъ положеній, которые были тогда предметомъ горя-
чей полемики. Да и самая рѣчь эта звучала неодинаково въ
разныхъ краяхъ литовскаго государства: это была то малорусская
то бѣлорусская рѣчь, а та и другая въ свою очередь распадалась на
множество отдѣльныхъ говоровъ. Поэтому можно вообразить себѣ,
какія затрудненія встрѣтилъ-бы писатель, если-бы онъ рѣшился
говорить чистымъ народнымъ языкомъ, не занавшись предвари-
тельно изученіемъ народныхъ нарѣчій, которое въ XVI в. не
мыслимо было не только у насъ, но и въ Европѣ. Понятно та-
кимъ образомъ, почему мысль о народной рѣчи скользнула, такъ
сказать, въ умѣ книжныхъ людей, не получивъ тотчасъ надлежа-
щаго примѣненія. Они спѣшили организовать литературную рѣчь
на готовой почвѣ книжныхъ преданій, спѣшили найти въ нихъ
объединяющій фокусъ, что бы не растеряться въ массѣ діалек-
тическихъ подробностей. Такимъ литературнымъ фокусомъ былъ
для нихъ церковно-славянскій языкъ. Это была своего рода уни-
форма для всѣхъ народныхъ нарѣчій, освобождавшая, какъ пи-
сателя, такъ и читателей, отъ непосредственного знакомства съ
этими нарѣчіями,—мало того—расчитанная не на одну Русь, но
и на другихъ славянъ греческаго исповѣданія. „Русинъ либо

¹) Описание славиорусскихъ книгъ, напечатанныхъ крипловскими буквами 1491—1730 гг. Каратаева. Вып. І, стр. 144.

4

сербинъ, или болгаринъ", говорится въ одномъ полемическомъ
сочиненіи начала XVII в., „въ разумѣ языка славенскаго вѣ-
даетъ и разумѣетъ, чѣмъ спастися можетъ“ ¹).—а въ книгѣ
„Тріодіонъ“, изданной въ кіево-печерской лаврѣ въ 1627 г., издатели
просятъ другихъ славянъ, чтобы они не нарекали на нихъ за
переводъ синаксарей „на россійскую бесѣду общую“ ²). Оче-
видно, славянскій языкъ считался неприкосновенною собствен-
ностію всего православнаго славянства, въ противоположность
латинскому языку, который былъ органомъ католическаго сла-
вянства. Достоинство славянскаго языка, по миѣнію защитни-
ковъ его, заключалось въ томъ, что онъ по своей конструкціи
ближе стоялъ къ греческому языку, чѣмъ языкъ латинскій.
Мысль эта, въ послѣдствіи развитая, помоносовымъ, въ первый
разъ высказана была извѣстнымъ Захаріей Копыстенскимъ.
Въ „Предмовѣ“ къ толкованію Іоанна Златоустаго на 14
бесѣдъ Апостола Павла (1623 г.) онъ утверждаетъ, что, за
вычетомъ греческихъ словъ, существующихъ въ языке латинскомъ
для выраженія „трудныхъ рѣчій“, латинскій языкъ окажется „не-
довольный и недостаточный“. „Зъ вѣку заисте, продолжаетъ
ученный авторъ „Палинодіи“, той славенскій языкъ есть знаме-
нитъ, котораго Іафетъ и его поколѣніе уживало: широко и да-
леко ся ростягъ, и славный былъ: для чего отъ славы славен-
скимъ названный есть. гдя отъ Заходу Бѣлаго моря и Венец-
кихъ и Рымскихъ ся тыкаетъ границъ, а отъ полудня зъ 1'реціею
въ сусѣдствѣ и братерствѣ живетъ; надъ сходъ зась солнца надъ
Чернымъ моремъ до Персіи притагаетъ, а у Ледовитого моря ся
опираетъ“ ³). Еще рѣшительнѣе въ этомъ направленіи высказы-
вались менѣе ученые современники Захаріи Копыстенскаго.
„Языкъ славянскій“, говоритъ одинъ изъ нихъ, „правдою Божіею
основанъ, збудованъ и огороженъ есть“, а въ латинскомъ языке
„только лежа, поганская хитрость и фарисейство сѣдитъ, почиваетъ
и обладаетъ“ ⁴). Страстная полемика белась въ то время изъ-за сла-

¹) Петръ Могила, Голубева. Приложения стр. 92.

2) Ibid. 399.

³) Исторія кіевской академіі, Голубева, вып. 1, стр. 182.

⁴) Петръ Могила, Голубева 92.

5

явянскаго языка. Многіе питали мистическую вѣру въ его чудодѣйственную силу. „Въ родѣ Латинскомъ“, говоритъ тотъ-же авторъ, „нѣтъ ни единаго человѣка святаго, который бы добронравіе и запахъ красный и любимый отъ своего тѣла по смерти испустилъ и знакъ святости показалъ, но всѣ смердятъ, яко гнилые псы“:— между тѣмъ, посредствомъ славянскаго языка многіе спасли душу свою, о чемъ свидѣтельствуютъ житія „оныхъ святыхъ мужей, чудотворцевъ непикихъ, которые и по смерти бѣсныхъ исцѣляли“¹).

Нужно замѣтить, что это не былъ уже тотъ славянскій языкъ, который мы встрѣчаемъ въ древнѣйшихъ памятникахъ славянской письменности, напр. въ Остроміровомъ Евангеліи. Онъ далеко стоялъ отъ живой народной рѣчи, которая давно уже утратила многіе звуки и формы, роднишія ее нѣкогда съ стариннымъ славянскимъ языкомъ. Положительно можно сказать, что этого стариннаго языка никто надлежащимъ образомъ не зналъ ни въ Южной, ни въ Сѣберной Руси. Въ богослужебныхъ книгахъ господствовалъ уже новый славянскій языкъ, который въ теченіи многихъ вѣковъ измѣнялся подъ вліяніемъ разныхъ славянскихъ нарѣчій, поэтому славянскія рукописи того времени отличаются синкретизмомъ, т. е. наслоеніями всякаго рода не только діалектическими, но и хронологическими. Такимъ образомъ и новый славянскій языкъ, благодаря нерусской примѣси, былъ мало понятенъ народу, представляя и для книжныхъ людей образцы, не совсѣмъ удобные для подражанія. Они всѣми силами стремились усвоить литературные способы выраженія, допускаемые въ славянскихъ книгахъ,— и все таки не могли отрѣшиться отъ стихійпаго вліянія народной рѣчи, которая постоянно вторгалась въ славянскую рѣчь, какъ ясный лучъ солнца въ темное, обветшалое зданіе. Это особенно замѣтно въ раннихъ полемическихъ сочиненіяхъ, направленныхъ противъ Уніи, напр., въ посланіи І. Вишенскато, который, не смотря на свое религіозное уваженіе къ славянскому языку, не могъ справиться съ его тяжеловѣсной фразеологіей, то передѣлывая ее въ народномъ вкусѣ, то перемѣшивая ее съ народными словами и выраженіями, исполненными крѣпкаго малорусскаго юмора. Но въ то время какъ одни,

¹) Петръ Могила, Голубева. Приложение 92—73.

6

желая писать пославянски, не могли овладеть славянскою рѣчью,
другие—наоборотъ, желая держаться народной рѣчи, не могли
обойтись безъ славянскихъ словъ и выраженій. Такъ, Кириллъ
Транквилліонъ въ „Зерцалѣ Богословія“ (1618 г.) звѣняется
предъ читателемъ, что онъ не все писалъ „простовѣ“, а вынуж-
денъ былъ „бтой кнізѣ покладати простыі языкъ и славянскій:
причина въ томъ, что многія слова славянскія не переводимы на
простой языкъ,—а впрочемъ, съ огорченіемъ прибавляетъ онъ,
„простаковѣ все криво, хотѣ и напростынше, я мої дѣй и кривое
слѣдити може“ ¹).

Но „простаковъ“ было больше, чѣмъ „мудрыхъ“. Нужно
было такъ или наче согласить умстренные интересы тѣхъ и
другихъ, а для этого нужно было создать нѣчто среднее между
рѣчью славянскою и народною. Сознаніе этой нужды вырази-
лось въ особенной терминологіи для названія парода русскаго,
страны русской, рѣчи русской. Еще въ первой половинѣ XV в.,
подъ вліяніемъ высшей церковной іерархіи греческаго происхож-
денія, появились въ Юго-Западной Россіи отъ греческаго слова
Роб; производныя слова: Росен и Росія, роскій и россійскій
вмѣсто старинныхъ Русь, русскій). Въ концѣ XVI в. эти
слова съ прибавкой родоваго понятія Славно-Россійскій, Славно-
россійскій получили особенное распространеніе ²). Казалось книж-
нымъ людямъ того времени, что въ греческой передѣ лѣ этні
слова болѣе соответствуютъ вѣ рописовѣ дному чувству русскихъ
людей, говорившихъ разными нарѣ чіями, которая желательно
было соединить въ одной общей литературной рѣчи для подоба-
ющаго выраженія этого чувства. Но оно уже было выражено въ
церковныхъ книгахъ,— поэтому, какъ ни мудрили „мудрые“, а
все-же отрѣшиться отъ славянскаго языка они не могли.

На сторонѣ славянскаго языка были и вѣ ковыя привычки
парода, который вовсе не смущался загадочной темнотой церко-
вныхъ словъ и выраженій, видя въ ней естественное свойство
священного языка, стоящаго выше ежедневнаго употребленія.

¹) Пъз Библ. кіевск. духовной академіи кн. подъ № 402.

²) Галицкій Литерат. Сборникъ 1859 г. Вып. II, 256. Ст. А. Цетрушевича

³) Собрание соч. Максимовича т. II, 307—311.

7

Выходила путаница въ понятіяхъ и стремленіяхъ: тѣ, которые
болѣе или менѣе понимали церковно-славянскій языкъ, не чужды
были стремленія къ народной рѣчи,—самъ-же народъ готовъ
былъ поддерживать церковно-славянскій языкъ вовсе не потому,
что онъ былъ для него понятенъ, а наоборотъ—потому, что онъ
возвышался надъ уровнемъ его обыкновенныхъ понятій. Многіе
такъ сжились съ этимъ порядкомъ вещей, что не считали воз-
можнымъ желать чего нибудь лучшаго, отставая вмѣстѣ съ
славянскимъ языкомъ и темноту народныхъ массъ. Пзвѣстный
іезунтъ Скарга доказывалъ, что Русь сама не знаетъ славян-
скаго языка,—да и знать его не стоитъ, потому что онъ никогда
не былъ языкомъ науки ¹). Мнѣніе это вызвало отвѣтъ со сто-
роны незвѣстнаго намъ ревнителя православія, который „отъ
своее простоты“, какъ онъ говорить, „и глупства славянскаго
языка“ ²) пишетъ: „мы глупая Русь... глупыми быти по разсуж-
денію свѣта сего, извляемо, яко да спасеніе душевное полу-
чимъ“ ³). Онъ совѣтуетъ учить дѣтей „богомолебному и правед-
ному часословцу во мѣсто діалектики, которая зъ бѣлаго черное,
а зъ чернаго бѣлое претворятъ“ ⁴). Онъ предостерегаетъ право-
славныхъ отъ увлеченія латинской наукой примѣромъ тѣхъ епи-
скоповъ, которые „лакомячися на латинскую хитрость, мудрость,
славу свѣтскую и тѣлесное поконце, пострадаша“ ⁵). И нужно
сказать, что въ этихъ убѣжденіяхъ звучала нота, симпатическая
для народа, который смутно понималъ, что „латинская наука“
посягаетъ на свободу его совѣсти. „И гдѣ еси“, обращается
тотъ же авторъ къ Скаргѣ, „то въ евангеліи и апостольской
наукѣ нашелъ и начиталъ, яко да учитель наказаніемъ и по-
радою власть свѣтскую попуждаетъ, да пѣнитъ и неволитъ
волныхъ и свободныхъ“ ⁶)? Въ самомъ дѣлѣ, это не была та

¹) Это сочиненіе въ первый разъ издано было въ 1577 г. См. Петръ Мо-
гила, Голубева. Прилож. 145.

2) *Ibid.* 7—4.

³ *Ibid.* 76–77.

4) *Ibid.* 73.

5) *Ibid.* 69.

⁶) *Ibid.* 117.

8

наука, которая, развиваясь на почвѣ свободной мысли, содѣйствуетъ въ свою очередь ея развитію. Напротивъ того, она не довѣряла разуму и боялась его безстрастныхъ приговоровъ. Она сторонилась отъ всего, что могло парушить покой вѣруящаго сердца, и заботилась только о томъ, что-бы одѣть готовое знаніе во всеоружіе логическихъ построеній. Она чуждалась самостоятельнаго творчества, предпочитая форму мысли дѣйствительному ея содержанію. Однимъ словомъ, это была извѣстная ancilla теологіи—схоластическая наука, выдвинутая іезуитами для защиты католичества. Противъ этой науки возставало инстинктивное чувство народа—не потому, что-бы онъ отчетливо представлялъ ея сущность, но потому, что онъ видѣлъ ея деморализующее вліяніе въ своей же собственной средѣ. Довольно вспомнить только многіе эпизоды изъ исторіи Уніи. Не повторяя того, что болѣе или менѣе всякому извѣстно объ этомъ, скажемъ только, что Унія, поддерживая авторитетъ іерархіи, подрывала соборное начало церковной жизни, которое вполне соответствовало основнымъ воззрѣніямъ народа на общественную жизнь во всѣхъ возможныхъ ея проявленіяхъ. Устами одного изъ лучшихъ своихъ представителей, Юва Ворецкаго, народъ высказался за право мирянъ предлагать совѣты пастырямъ церкви: „тогда, говоритъ Ювъ, „отцы въ сынахъ и сыны въ отцахъ пребывать будутъ“, и такимъ образомъ „послѣдуетъ согласіе и приверженность къ намъ народа“ ¹). Между тѣмъ, опираясь на государственную поддержку, Унія, вопреки своему названію, вносила рознь въ народное общежитіе, отъ которого отставали люди, любившіе плыть по теченію. Они, обыкновенно, извлекали изъ своего положенія всякія выгоды и высока способности на младшую братію. „Вы брата своего уничтожаете, обращается къ нимъ Юанъ Вишенскій, „хлопаете, кожемякаете, сѣдельникаете, шевцами па поруганіе называете. Добре, нехай будетъ хлопъ, кожемяка, сѣдельликъ и швець, але вспомяните, яко брать вамъ родный во всемъ есть“ ²). Такимъ обра-

²) Обзоръ рус. духовной литературы, Филарета. 178.

¹) Акты Южной и Западной Россіи. II. 239.

9

зомъ, „латинская наука“ являлась передъ народомъ въ видѣ не-
симпатической для него Уніи.

Но какова-бы ни была „латинская наука“, во всякомъ случаѣ она была организованная умственная сила, съ которой можно было бороться такою же силой. Эго было понято на югѣ Руси скоро послѣ появленія іезуитовъ въ Польшѣ ¹). Первая школа съ научнымъ характеромъ основана была въ 1580 г. княземъ К. К. Острожскимъ въ Острогѣ,—затѣмъ появились такія же школы и въ другихъ городахъ югозападной Руси. Въ противовѣсъ латинскому языку выдвинутъ былъ въ этихъ школахъ греческій языкъ. Въ уставѣ львовской школы (1586 г.) ничего не сказано о латинскомъ языке,—называлась она школою греческаго и славян-скаго письма ²). По всему видно, что на первыхъ порахъ науку хотѣли почерпнуть изъ болѣе чистаго вѣроисповѣднаго источника. Но, поѣмѣрѣ открытія подобныхъ школъ, въ нихъ появляется и латинскій языкъ. Такъ, въ уставѣ виленскаго братства (1588 г.) упоминаются уже языки латинскій и польскій, хотя оба они по-ставлены послѣ русскаго и греческаго ³). Изъ грамоты патріарха Феофана кіевскому братству видно, что оно завело школу наукъ еллинославянскаго и латинскою письма ⁴), — однако же въ письмѣ къ Миханлу Феодоровичу само братство называетъ свою школу „училищемъ языка славянорусскаго, е.п.шноцерескаго и прочихъ дидаскаловъ“ ⁵). Оно благоразумно умолчало о латинскомъ языке, не жалая набрасывать на свою школу тѣнь подозрѣнія въ православной Москѣ.

А между тѣмъ сила вещей брала свое. Само собою понятно, что въ польскомъ государствѣ нужно было учиться попольски. Что касается до латинскаго языка, то онъ былъ въ старинной Польшѣ языкомъ церкви и школы, языкомъ гражданскихъ и политическихъ понятій, — поэтому онъ входилъ въ

¹) Іезуиты водворились въ Польшѣ въ 1564 г., а въ Вильчѣ въ 1569 г. — въ годъ Любланской Уніи.

²) Исторія рус. церкви, Макарія, ІХ. 415.

³) Ibid. 419.

⁴) Петръ Могила, Голубева. 296.

⁵) Ibid. 290.

10

самое существо польскаго общежитія, составляя необходимую
приправу польской рѣчи въ кругу сколько-нибудь образованныхъ
людей. Можно ли было послѣ этого яжно-русской школѣ огра-
ничиться изученіемъ языковъ греческаго и славянскаго? Очевидно,
разъ сознана была на югъ Руси необходимосъ въ школахъ, онѣ
должны были рано или поздно сдѣтаться латинскими школами.
„Самая главная надобность въ латинскихъ школахъ, говоритъ
Сильвестръ Косовъ ¹), та, что-бы бѣдной Руси нашей не пазы-
вали глупою Русью. Поѣдетъ бѣдняга Русинъ на трибуналъ, на
сеймъ, или на сеймикъ, въ увѣздный городской судъ или зем-
скій,—bez laciny p[aci winy! Ни судьи, ни стрянчаго, ни ума,
ни посла. Смотритъ только то на того, то на другаго, вытара-
щивъ глаза, какъ коршунъ“ ²). Это уже вовсе не то, что мы слы-
шали раньше—отъ старшаго поколѣнія яжно-русскихъ писателей,
которые, съ своей точки зрения, были совершено равнодушны
къ словамъ „глупая Русь“. Это голосъ окрѣпшаго національнаго
самосознанія, которое не хочетъ мириться съ приниженнымъ по-
ложеніемъ въ государствѣ. Весь вопросъ въ томъ, удастся-ли
новому поколѣнію защитниковъ „бѣдной Руси“ сохранить свѣ-
жесть народнаго чувства и не усвоить вмѣстѣ съ „латинской
наукой“ тѣхъ понятій, которые чужды были народному духу.

Что бы видѣть, какъ рѣшали въ то время поставленный
нами вопросъ, прежде всего обратимся къ программѣ просвѣти-
тельной дѣятельности, которая начертана была въ тридцатыхъ
годахъ XVII в. знаменитымъ Петромъ Могилою. Опираясь на сим-
патіи народа къ „древнему благочестію“, онъ всѣми силами
старался поставить его подъ защиту науки, что-бы установить
его догматическія начала. объяснить смыслъ богослужебныхъ
обрядовъ, очистить ихъ отъ всякой посторонней примѣси.
Нельзя скажать, что бы эта программа соотвѣтствовала всѣмъ
потребностямъ жизни малорусскаго народа, но не слѣдуетъ
унпускать изъ виду, что творецъ ея не могъ найти въ условіяхъ
своего времени твердой точки опоры для составленія программы

¹) Elegesis abo danie sprawy o szkolach Kiowskiach i Winni kich, w Lawrze.
1635 г.

²) Исторія кіевской археологии, Макарія. 76.

11

болѣе обширной. На первыхъ порахъ нужно было отстоять право
народа держаться „древняго благочестія“, которое подвергалось
самымъ ожесточеннымъ нападеніямъ со стороны враговъ. Вся-
кое отклоненіе отъ этого пункта могло бы только ослабить
силы, способныя къ просвѣтительной дѣятельности. Мы вовсе
не желаемъ сказать этимъ, что Петръ Могила руководство-
вался такимъ именно расчетомъ: мы только указываемъ на
историческую логику событий, которая была обязательна для
него, если только онъ желалъ добиться какихъ - и будь по-
ложительныхъ результатовъ. И нужно сказать, что на от-
межованной имъ почвѣ онъ въ короткое время добился этихъ
результатовъ. Подъ его вліяніемъ составленъ былъ сводъ основ-
ныхъ положеній православной догматики ¹), приведено было
въ порядокъ богослуженіе православной церкви ²). Понимая
историческое значеніе святынь кіевскихъ, онъ поднялъ изъ
развалинъ вѣкоторые храмы кіевскіе, другіе-же обновилъ и
украсилъ. Но главнымъ дѣломъ его жизни, излюбленнымъ
дѣтищемъ его души, была основанная имъ школа въ кіево-
печерской лаврѣ (1631 г.), которую онъ вскорѣ соединилъ
съ школой Богоявленскаго братства на Подолѣ (1632 г.). Такъ
появилась знаменитая кіево-могиянская коллегія, переимено-
ванная при Петрѣ Великомъ въ академію (1701 г.). Она дала
Кіеву умственный перевѣсъ надъ всѣми южнорусскими городами.
Какъ во дни Владимира Равноапостольнаго, Кіевъ снова сдѣлался
центромъ просвѣщенія не только для Южной Руси, но и для
Сѣверной. Правда, оно было взято не изъ перваго источника—
не изъ гуманизма европейскаго, который на Западѣ стремился
къ освобожденію мысли отъ подавляющего авторитета средневѣ-
ковой теологіи, не изъ новыхъ воззрѣній Бекона на первоосновы
человѣческаго знанія. Но, при оцѣнкѣ всякаго умственнаго дви-
женія, не нужно забывать хронологіи. Беконъ умеръ въ то время,
когда Петръ Могила выступилъ на общественное поприще. Ре-

1) Краткій катахизисъ подъ заглавіемъ: „Собраніе короткой науки о артику-
лахъ вѣры православно-каеволіческой христианской. Первое изд. въ Кіевѣ 1645 г.

2) Требникъ Петра Могилы (Евхологіонъ). Первое изд. тоже въ Кіевѣ 1616 г.

12

ализмъ Бекона не успѣлъ еще проникнуть тогда въ въ европейскія школы. Что касается до гуманизма, то онъ въ школьной обстановкѣ потерялъ ту остроту и ъдкость, которою проникнули были литературныя произведенія гуманистовъ. Вліяніе его ограничилось здѣсь смѣной средневѣковой латыни на классическую, при чемъ средневѣковые trivium и quadrivium остались въ полной неприкосновенности—съ тѣмъ-же преобладаніемъ наукъ triviumʻа, т. е. грамматики, діалектики и риторики, надъ науками quadriviumʻа, съ тою-же односторонностію метода, расчитаннаго на развитіе формальныхъ сторонъ мысли, выраженной въ изящной формѣ классической латыни. Сообразно съ этой цѣлью, изученіе классическихъ писателей не шло дальше упражненій въ слогѣ, которыя развивали механизмъ рѣчи въ ущербъ ся содержанію. Господство классической латыни давало ей видъ вторая отечественнаго языка, настоящій-же отечественный языкъ находился въ полномъ пренебреженіи. Такъ было всюду въ Европѣ—не только въ католическихъ школахъ, но и въ протестантскихъ, не только въ XVI в., но и въ первой половинѣ XVII в., пока идеи Амоса Коменскаго не утвердились въ школьной практикѣ. А это произошло уже послѣ Вестфальскаго мира, т. е. спустя почти двадцать лѣтъ послѣ основанія кіево-могилянской коллегіи. Само собою разумѣется, что Петру Могилѣ не оставалось ничего другаго, какъ принять за образецъ своей школы обычный въ то время типъ латинской школы. Такъ онъ и сдѣлалъ, насадивъ, какъ сказано въ панегирикѣ ему, Геликіонъ, то есть, садъ 8мѣтности, "слыь на въ сектѣ магічій". Кромѣ извѣстныхъ наукъ triviumʻа, въ панигирикѣ исчисляются и науки quadriviumʻа—арніометика, музыка, геометрія и астрономія. Всѣ онѣ подчиняются Ес委员, поторая есть "корень и кръхъ крѣхъ на饮ъ и 8мѣтностій"¹). Нечего и говорить о томъ, что въ этомъ "Геликонъ" могъ процвѣтать не иной методъ воздѣлыванія наукъ, какъ только схоластическій. Насажденъ былъ "Геликонъ" для того, что-бы облечь древнее благочестіе во всеоружіе науки. Весь вопросъ такимъ образомъ сводился къ

¹) Изъ Библиотеки кіевск. дух. академіи, кн. подъ № 3051.

13

усвоенію научної техники. Отсюда всякаго рода риторическія
упражненія і диспуты,— отсюда-же і господство латинскаго
языка, который въ то время былъ обязателенъ въ наукѣ.

Такимъ образомъ заслуга Петра Могилы заключается въ
томъ, что онъ отстоялъ въ Южной Руси право научнаго зна-
нія, не опасаясь того, что оно происходило изъ иновѣрныхъ
источниковъ. Конечно, это было одностороннее знаніе, но все-
таки оно пріучало мысль къ опредѣленному методу, который
во всякомъ случае могъ служить твердой точкой опоры для
дальнѣйшаго движенія мысли. Важно уже было то, что схо-
ластическая наука располагала людей уважать эту самую
мысль и не бояться ея логической сплы. Она была водворена въ
Южной Руси не для подрыва мѣстныхъ началъ жизни, а для
развитія народнаго самосознанія въ средѣ тѣхъ людей, которые, за
недостаткомъ мѣстной образованности, увлекались чуженародною—
польскою. На стражѣ этого самосознанія поставленъ былъ сла-
вянскій языкъ, какъ богослужебный органъ „древняго благоче-
стія“. Самъ Петръ Могила заботился о томъ, что-бы въ богослу-
жебныхъ книгахъ строго соблюдалась орфографія „грамматичнаа
діалекту словенскаго пространнаго и всякоя благости и сладости
преисполненнаго“ ¹). Для приведенія въ систему вѣроученія и
обрядовъ православной церкви требовалось, сверхъ обширной бо-
гословской учености, грамматическое знаніе церковнославянскаго
языка. Тутъ мало было простаго навыка къ славянской рѣчи,—
нуженъ былъ научный методъ ея литературной обработки. нужны
были талантливые представители этого метода. Однимъ изъ
этихъ представителей былъ знаменитый Епифаній Славинецкій.
Онъ учился въ кіевской коллегіи въ то самое время, когда
учителя его, подъ руководствомъ Петра Могилы, подвизались
на церковно-литературномъ поприщѣ ²). Какъ извѣстно, Слави-
нецкій вызванъ былъ въ Москву (1649 г.), гдѣ поручено было
ему исправленіе богослужебныхъ книгъ. Онъ исполнилъ это дѣло

¹) Петръ Могила, Голубева. 376.

²) Это были слѣдовавшіе одинъ за другимъ ректора коллегіи: Исаія Тро-
фимовичъ (1632–1638), Софроній Почаскій (1638–1640), Пігнатій Оксеновичт
(1640–1642), Юсифт. Кононовичъ (1642–1646), Пинокентій Гизель (1646–1650).

2

14

съ излишнимъ буквализмомъ, опасаясь, можетъ быть, придир-
чивой критике со стороны возникавшаго тогда раскола. Такъ
можно думать, между прочимъ, потому что въ собственныхъ со-
чиненіяхъ Славинецкаго славянская рѣчь совсемъ иная: она не
только правильна и вразумительна, но даже отличается нѣко-
торымъ изяществомъ. Какъ бы то ни было, на этомъ скромномъ
труженикѣ стояло тогда все дѣло патріарха Никона. Славинец-
кій установилъ текстъ богослужебныхъ книгъ въ томъ видѣ, въ
какомъ онѣ употребляются во всей Россіи и даже у другихъ
православныхъ славянъ. Это могъ сдѣлать только человѣкъ съ
серіознымъ филологическимъ образованіемъ. Современники по
всей справедливости называли его „изящнымъ дидаскаломъ, иску-
снѣйшимъ въ элиино-греческомъ и славянскомъ діалектахъ“ ¹).

Славинецкій былъ піонеромъ южнорусскаго просвѣщенія въ
Москвѣ,—въ самомъ-же Кіевѣ оставалось не мало „дидаска-
ловъ“, которые не уступали ему въ знаніи церковнославянскаго
языка. Таковъ былъ Лазарь Барановичъ, первый ректоръ кіев-
скаго коллегіума изъ его воспитанниковъ (1650—1657). Это
былъ громозвучный витія своего времени, любившій вносить въ
свои проповѣди пышныя декораціи славянской рѣчи ²). Она счи-
талась умѣстной не только въ богословскихъ сочиненіяхъ, но
даже въ историческихъ. Извѣстный „Синопсисъ“, приписываемый
Пннокентіо Гизело, а также Густынская лѣтопись, написаны по
церковнославянски ³). Очевидно, въ кіевомогилянскомъ колле-
гіумѣ многіе раздѣляли убѣжденіе, что церковнославянскій языкъ
годится дія всѣхъ родовъ сочиненій, что на немъ можно вы-
ражать не только всѣ тонкости богословской мысли, но и бы-
товыя подробности жизни. Въ виду разногласія въ мнѣніяхъ и
стремленіяхъ, которое часто доходило въ то время до кровавыхъ
столкновеній, представители кіевской учености болѣе или менѣе
чувствовали нужду въ объединяющемъ началѣ умственной жизни,

¹) Обзоръ русской духовной литературы, Филарета. 234.

2) О стилѣ Л. Барановича можно уже судить изъ самыхъ заглавій его про-
повѣдей: Мечъ духовный (перв. изд. 1666 г.), Трубы словесъ (перв. изд. 1674 г.).

³) Синопсисъ имѣлъ много изданій въ XVIII в.; въ первый разъ напечатанъ былъ въ Кіевѣ въ 1674 г. Послѣднее его изданіе относится къ 1823 г.

15

поэтому многіе изъ нихъ держались за славянский языкъ, какъ
за якорь спасенія, утвержденный на религіозномъ чувствѣ на-
родныхъ массъ, стараясь убѣдить себя и другихъ въ томъ, что
народная рѣчь немногимъ отличается отъ славянской: „ăше к'
нѣкихъ стрӑнахъ лӑлӑш что въ словесехъ и премѣннійсі, говоритъ соста-
витель Сипонсиса, ӳбӑче ӗднінымъ славенскімъ ӑхъыкомъ галӑтъ“!)-
не только Русь, но и другіе славяне.

Каковы-же были черты этого „ӗднаго славенскаго ӑзыка“,
возстановленнаго малорусскими писателями, получившими обра-
зованіе зъ кіево-могилянскомъ коллегіумѣ? Огкуда почерпали
они увѣренность въ томъ, что они знаютъ этотъ языкъ въ под-
линномъ его видѣ?

Обратимся сперва къ самимъ источникамъ ихъ знанія.

¹) Изъ Библ. кіевской дух. академія, издание 1678 г. стр. 12.

2*

II.

Славянская грамматика Мелетія Смотрицкаго. — Задачи автора. — Піделя „чи-
стаго“ славянскаго языка. Грамматическая регламентація. — Фіктивнія формы сла-
вянскаго языка. — Начало словопроизводства. — Употребленіе надстрочних знаковь
по русскому выговору.

Еще въ 1586 году напечатана была въ Вильнѣ, въ типографіи
Мамоничей, „Краматыка словеньска языка з газоөплакіін славнаго
града Острога власне отчизны ясіпъ вельможного княжати и пана
Константина Константиновича на Острогу“ ¹). Въ 1591 году была
издана въ Львовѣ „Грамматіка докроглаголіваго Българско-словенскаго
языка“. Сложена она была „шраздичныхъ грамматікъ съ 8 деймами“ іже
въ Львовской школѣ“ ²). Составители ея имѣли въ виду глав-
нымъ образомъ греческій языкъ, но по временамъ увлекались
аналогіями съ языкомъ славянскимъ. Грамматическую термино-
логію они заимствовали изъ славянскаго перевода греческой грам-
матики „Ο σομι ἁστάχνα слακα“, сдѣланнаго въ ІХ вѣкѣ Юан-
номъ, экзархомъ болгарскимтъ.—Чрез пять лѣтъ появилась въ
Вильнѣ „Грамматіка Словенска составленна Лакфінтіємъ Зиза-
ніємъ“ ³). „За науку можно ся имаймо“, говоритъ авторъ въ
предисловіи къ своему труду, чтобы книги словенскаго языка
не только „добре читати, но и право писати“ ¹). Задача была

¹) Эта небольшая книжка — около 14 листовъ, по всей вѣроятности, была плодомъ грамматическихъ наблюдений надъ славянскимъ языкомъ переводчиковъ Острожской Библии. Въ настоящее время она составляетъ библиографическую рѣдкость. Неполный экземпляръ ея находится въ библиотекѣ къ. П. Вяземскаго, болѣе полный — въ библиотекѣ Перемышльскаго собора І. Крестигеля. См. Годубева, Исторія кіевской академіи. Выпускъ І.

2) Экземпляръ этой рѣдкой книги безъ выходнаго листа хранится въ библиотекѣ кіевской духовной академіи подъ № 346. Г.

3) Описание славянорусскихъ книгъ Каратаева, 257.

4) Спаванія русскаго народа Сахарова т. II, ХІХ.

17

ясно сознана, но для рѣшенія ея автору не доставало дара ком-
бинаціи и нѣкоторой смѣлости въ установленіи славянскихъ
формъ примѣнительно къ свойствамъ русскихъ нарѣчій. Тѣмъ и
другимъ качествомъ въ полной мѣрѣ обладалъ извѣстный Ме-
летій Смотрицкій, авторъ славянской грамматики, напечатанной
въ 1619 году въ Эвю (близь Вильны).

Мы должны остановиться на этой книге въ виду громад-
наго влѣянія ея на богослужебный языкъ православной церкви,
который въ свою очередь былъ регуляторомъ книжной рѣчи у
всѣхъ славянъ восточнаго исповѣданія. Отсюда ведетъ свое на-
чало, такъ называемая, грамотность русская вообще и малорус-
ская въ частности. Она выражается препущественно въ умѣніи
писать грамматически правильно. Въ Малороссіи съ большею
точностью грамотныхъ людей называютъ „письменными", такъ
какъ главная трудность книжной рѣчи заключается не въ чтеніи
ея, а въ письмѣ, гдѣ считается обязательнымъ употребленіе той
или другой славянской буквы для выраженія разныхъ звуковъ,
или-же наоборотъ — нѣсколькихъ буквъ для выраженія одного
звука. Развитіе грамотности и, „письменства“ обеспечено
было грамматикой Мелетія Смотрицкаго, которая проникала въ
самыя низшія школы посредствомъ славянскихъ букварей, и до-
нынѣ еще сохранившихъ кое-что изъ грамматической термино-
логіі М. Смотрицкаго, какъ-бы во исполненіе его мысли, выражен-
ной имъ въ обращеніи къ учителямъ школьнымъ: „Дѣтками, го-
воритъ онъ, ўчиться починать читать квебаръ, звѣйкае сукомый Ал-
фавитарь, за той-же грамматики читать писанный, аthey склонённыя
грамматичными за лѣтъ дѣтейныхъ за мовы заразъ привы-
кали, до вышěныя подаванъ нехай боюдетъ“¹). А букварей такихъ

¹) Первое практическое руководство для юношества, составленное на основании грамматики Мелетія Смотрицкаго, напечатано было въ Вильнѣ въ 1621 году подъ заглавіемъ: „Грамматика албо сложеніе письмени хотящимъ ся учити славень-скаго языка, младолѣтнимъ отрочатомъ“ (См. Голубева, Исторія кіевской академіи, вын. І). Другое подобное руководство вышло въ Кременецъ въ 1638 году (есть экземпляръ этой книги въ кременецкой духовной семинарии). Авторъ этой книги Аводнасія Пузина, Луцкій епископъ (1633—1649), тотъ самый, который въ 1648 году носалъ Хмельницкому, поднявшему знамя возстанія противъ Польши, деньги, по-

18

одна кіево-печерская лавра въ теченіе двухъ съ половиною вѣковъ, т. е. со времени появленія грамматики М. ("мотрицкаго, выпустила въ народъ безчисленное множество").

Но главной задачей Мелетія Смотрицкаго было — поднять „Западнебанький, а церкви нашей природный“ славянскій языкъ до высоты литературнаго органа и такимъ образомъ доставить „славянскомъ 8 въ народъ нашемъ языкѣи поднесенье, бырзозвѣреніе его и положитокъ“. Для этого требовалось научить не только „читать по славянскому и чтимое бырзозвѣрѣкати“, но и „писати заздравляе“, т. е. сочинять по славянски. Въ этомъ отношении Мелетій Смотрицкій возлагаетъ большія надежды на свою книгу: „она, говорить онъ, научитъ порадки и спораженья слокъ, которій за которыми... будалѣе сочиненія покладаны кыти лактъ... оукажетъ за положенное слоко. оукажетъ збѣтное, оукажетъ и чого бы не доставало“. Этотъ рѣшительный тонъ объясняется убѣжденіемъ Мелетія Смотрицкаго, которое въ его время было всеобщимъ не только у насъ, но и въ Европѣ, что грамматика есть „квопнатья языкъ чистости“, т. е. она есть сводъ постановленій и правилъ, которымъ долженъ подлежать языкъ для того, что-бы имѣть достоинство и силу языка чистая. Ничего нѣтъ удивительнаго въ этомъ стремленіи создать чистый славянскій языкъ, если два вѣка спустя знаменитый I. Добровскій въ своихъ Institutiones linguae Slavicae имѣлъ въ виду ту же цѣль. Всяница въ томъ, что Добровскій хотелъ возстановить идеальный типъ славянскаго языка, которому долженъ былъ соотвѣтствовать славянскій языкъ въ вѣкъ Кристила и Меодогія. Мелетій Смотрицкій не могъ идти такъ далеко: онъ пользовался славянскими ру-

рохт, пушки и пули (Памятники кіевской комиссіи, І. 60—63). Къ сожалѣнію, въ эзземплярѣ, который былъ въ нашихъ рукахъ, нѣтъ первыхъ листовъ, на которыхъ обыкновенно помѣщалась въ тѣ времена „предмова“ къ читателю. Вообще же въ книгѣ — то-же распредѣленіе частей, та-же терминология, тѣ-же примѣры, что и въ грамматикѣ М. Смотрицкаго.

¹) Съ этой точки зрения было-бы интересно проскальзить историю кіевскихъ букварей въ сравненіи съ букварями виленскими, почаевскими, львовскими и московскими. Къ сожалѣнію, въ самой кіево-печерской лаврѣ мы не могли найти букварей XVII в. Сохранились только буквари конца прошлаго вѣка. Самый древний относится къ 1791 году: въ немъ уже замѣтно вліяніе московскихъ изданий.

19

конпиями русской редакціи, и при томъ поздними — не древнѣе
ХV—ХVI в., поэтому въ его грамматикѣ получился не столько
чистый славянскій языкъ, сколько языкъ очищенный отъ, ста-
ринныхъ особенностей его, которые могли быть свойственны
нѣ когда и нарѣчіямъ древнерусскаго языка, но постепенно утра-
тились въ немъ. Такимъ образомъ, позднѣйшіе — смѣшанные и
пскаженные звуки и формы русскаго языка Мелетій Смотрицкій
приписываетъ чистому славянскому языку. Не имѣя, напримѣръ,
падлежащаго понятія объ истинной природѣ глухихъ гласныхъ, онъ
называетъ ихъ прилагноласными буквами, которые сами по себѣ
не произносятся, но только „девяносто, в-же тонкое окончаніе тво-
йать“ . Точно такъ же ему неизвѣстно было и носовое произно-
шеніе юсовъ. Вотъ почему и формы съ глухими и носовыми
гласными, видопытѣнныя въ духѣ русской фонетики, Мелетій
Смотрицкій считаетъ возможными въ славянскомъ языкѣ. Такъ,
напримѣръ, позднѣйшія формы творит. ед. именъ сущест. му-
жес. р. омъ, емъ вмѣсто эмъ, эль онъ допускаетъ въ славян-
скомъ языкѣ, — винит. ед. именъ сущест. женс. р. у, ю тоже
считаетъ чистыми славянскими формами. Повинуясь установив-
шимся въ его время особенностямъ живой рѣчи, онъ различаетъ
имена сущест. мужес. р. одушевленныя отъ неодушевленныхъ,
т. е. думаетъ, что въ церковнославянскомъ языкѣ были формы
винит. падежа: дрōуга, сына, свидѣтела, — думаетъ такъ же, что въ
немъ имѣло мѣсто позднѣйшее смѣшеніе въ тѣхъ же именахъ темъ
а съ темами у, а такъ-же темъ а съ темами і въ родит. мног.,
т. е. дрōугѣвъ и дрōугъ, сынѣвъ и сыны, свидѣтей и сбидѣтель.

Очевидно, Мелетій Смотрицкій далекъ былъ отъ современ-
ныхъ намъ научныхъ стремленій поставить изученіе церковно-
славянскаго языка на историческую почву. Методъ у него тео-
ретическій. Онъ руководствуется грамматическими категоріями,
принятыми въ языкахъ классическихъ, преимущественно въ
языкъ греческомъ. Такъ, напримѣръ,—въ ученіи о славянскомъ
глаголѣ онъ старается скоцировать наклоненія и времена съ

20

греческаго глагола¹). Въ этомъ отношеніи онъ сіѣдуетъ старин-
ному грамматическому обычаю, ведущему свое начало отъ
I. Екзарха Болгарскаго, ставить въ параллель славянскія формы
съ греческими, а за отсутствіемъ соотвѣтствующихъ славянскихъ
формъ, Смотрицкій создаетъ фиктивныя. Таково, напримѣръ, вы-
думанное имъ *причастодѣшніе* ²). Таковы-же различныя формы
временъ (настоящее, прошедшее и будущее) въ неопред. накло-
неніи, на самомъ дѣлѣ не существующія. Всѣ эти формы Смо-
трицкій образуетъ отъ соотвѣтствующихъ формъ времени изъ-
явит. наклоненія, какъ и вообще всѣ наклоненія выводить
оттуда-же, сіѣдовательно, онъ даже не предчувствуетъ значенія
глагольныхъ темъ. Любопытно, что въ своихъ апріорныхъ по-
строеніяхъ онъ иногда наталкивался на такія явленія, которые
не укладывались въ правила,—и вотъ здѣсь является у него
живая мысль о томъ, что, кромѣ грамматическихъ правилъ,
„есть“ собыкъ или „набыкъ“, присущій живой рѣчи. Это дало ему
возможность иодмѣтить нѣкоторыя особенности славянскаго языка,

¹) Наклоненій у Смотрицкаго шесть:

1) Изъявительное (бїк, чтъ, сток).

2) Повелителное (бй, чтй, стой).

3) Молителное (съ слѣшн. ковм. п:нз:н).

4) Сослагателное (дше кы хотѣлъ. далъ бы).

5) Подчиненное (да кѣ).

б) Неопредѣленное (бити).

Времень тоже шесть:

1) Настоящее (кік, кіенъ быкак).

2) Преждящее (кійъ, кіенъ есмь).

3) Прешедшее (бїлъхъ, бїлнъ есмь или быхъ).

4) Мимошедшее (бїлъхъ, бїлнъ быхъхъ).

5) Непредынное (подъ, подъенъ кыхъ).

б) Будущее (подъ, подъенъ вѣдъ).

²) „СТЬ Грекомъ, говорить Смотрицкій, на:їїїї Знаменскійя поз-
ложнієнаго на зов (λεατον), Латиномъ verbum participiale in dum (legen-
dum), намъ слабаномъ причастотѣїїїї рѣєніє: еть же глаголъ пїн-
частьєїї нѣждъ вѣдъцяго дѣїєїїїї Знаменкцій, яко читатєнє“.

21

преимущественно развитыя въ русскихъ нарѣчіяхъ. Такова, напримѣръ, замѣна въ русскихъ нарѣчіяхъ прошедшихъ простыхъ формъ глагола сложными'), — таково же русское двепричастіе, которое сираведливо считаетъ Смотрицкій особеннымъ типомъ причастія, не сознавая того, что въ русской формѣ оно было чуждо славянскому языку²).

Особенно поучительны соображенія Смотрицкаго о такъ назваемыхъ видѣ глагола. Собственно говоря, смутное пред- ставленіе о видахъ имѣлъ уже І. Екзархъ Болгарскій. Онъ же первый предложилъ и самый этотъ терминъ, отличивъ въ гла- голахъ видъ первообразный (хос̧, пиним) отъ производнаго (квхос̧, квспиним). Смотрицкій развилъ дальше ученіе о видахъ, подраздѣливъ производный видъ на начинательный (камен'ю — всегда съ примѣтою ю) и учащательный (чит'ю). Объ эти раз- новидности производнаго вида потому такъ и названы, что онъ происходятъ отъ вида совершеннаго. Начинательный, по мнѣнію Смотрицкаго, обыкновенно на ю (тепла'ю, бѣл'ю — отъ тепла, кѣла), а учащательный оканчивается обыкновенно на аю и яю (бѣгаю, чит'аю — отъ бѣгоў, чтеў). Не ускользнула отъ Смотриц- каго и срязь между видами глагола и различными формами времени, по, выясняя эту связь, Смотрицкій не избѣжалъ всякаго рода натяжекъ. Такъ, онъ говоритъ, что въ первомъ спряженіи пре- входящее время образуется отъ 1. л. ед. числа наст. врем. гла- го. — вида совершеннаго (отъ даю, біда, ведоў — дадаў, бидаў,

1) „В'єлемен'а: переходієе, прошедшее, миношедшее и непред'я- лное накліченія изъ вителнаго ўвека ніогдя іазыка пабыкомъ дѣйствителнѣ і с'традателнѣ пронзосіма бытні ог'ятаемъ: сіце відцѣствителнымъ глаголомъ расткор'ема, яка: чѣлъ ёсмь, чит'амъ ёсмь, прочит'амъ есмь (вмѣсто чит'ахъ, прочит'ахъ“ и проч.).

2) „Дѣверніястія соўть принятія чрезъ оўсячніе или изъ- латіе сокрименал' и знаменовішіемъ ў прічастій (ш' ниж' же и со- ставляюцца) потолкв разлічествовала, поколікв пінлр'ателнаго ўсячніе ў цѣлаго разлічествовати ёбіче“. Въ дѣверчастіяхъ вѣтъ надежей, за исключеніемъ имените вягаго: „чит'а, чит'авъ, прочт'оўцівъ, чт'омъ, чт'енъ, чит'аемъ“ и проч.

22

квед'єхъ). —во второмъ спряженіи отъ 2 л. ед. числа наст. времени, не поясняя при этомъ, отъ какихъ глаголовъ — совершенныхъ или несовершенныхъ, хотя примѣры взяты изъ глаголовъ несовершенныхъ (отъ таїти, гласіти, квед'єти — таїхъ, гласіхъ, квед'єхъ). Къ неправильнымъ образованіямъ онъ относитъ формы преходящаго на агъ (въ глаголахъ втораго спряженія: держахъ, стоїхъ, молчахъ), — формы на ягъ (тєрпѣхъ, болѣхъ, гоїѣхъ) и даже на отъ (бѣг'оїхъ — всего одинъ примѣръ). Затѣмъ уже отъ преходящаго производится непрочьное время съ помощью нарашенія, т. е. приставки (шджахъ, пѣтерпѣхъ и проч.). Куда-же относится прошедшее время, отъ которого образуется и мимошедшее? Оно составляется, какъ говорить. Смотрицкій, отъ 1 л. единст. ч. наст. вр. вида утвятельнаю, причемъ аю измѣняется на а (чтіахъ), ю на я (бїїхъ отъ предполагаемаго кїїлк), ую на ова (тєкєкахъ). Очевидно, прошедшее время есть тотъ же аористъ, что и преходящее, следовательно, одна и та же грамматическая категорія времени разбита на двѣ. Мысль у Смотрицкаго была подвести итоги временамъ и видамъ, т. е. приурочить известныя времена къ известнымъ видамъ, именно времена преходящее и непредѣльное къ совершенному виду, а прошедшее и мимошедшее къ несовершенному. Вышло, однако-же, такъ, что спутаны, какъ мы видѣш, времена, спутаны и виды, ибо, по Смотрицкому, квед'єти, держати, стоять — нужно считать глаголами совершеннаго вида. А такъ какъ эти глаголы у него считаются первообразными, то отсюда новая сбывчивость: не различены надлежащимъ образомъ первообразные глаголы отъ производныхъ. Все это произошло отъ излишней регламентаціи. Смотрицкій хотѣлъ поставить въ причинную зависимость разныя свойства глаголовъ; изъ образованія ихъ хотѣлъ вывести и ихъ видовыя свойства, а изъ этихъ последнихъ — формы времени, неумѣя различить при этомъ корневыхъ темъ глагола отъ глагольныхъ темъ вообще. Вышелъ такимъ образомъ сочиненный языкъ, а не дѣйствительный. По образцу 'формъ дѣйствительныхъ Смотрицкій часто образуетъ формы недѣйствительныя. Такъ, напримѣръ, самъ онъ утверждаетъ, что глаголы „віда Ѵчащателна перекаго

23

сють спряжёнія“, однако же и во второмъ спряженіи онъ пред-
лагаетъ такія формы, какъ творя, творыя, творяхъ, творяю-
цій, творяый, и т. п.

Итакъ, въ языкѣ славянскомъ, съ которымъ мы имѣемъ
дѣло въ грамматикѣ Мелетія Смотрицкаго, нужно различать
элементы дѣйствительно славянскіе отъ элементовъ мнимо слав-
янскихъ, къ которымъ относятся, во первыхъ, формы фиктивныя,
придуманныя Смотрицкимъ по аналогіи съ латинскими, грече-
скими или же съ подлинными славянскими формами,—во вто-
рыхъ, формы русскія, усвоенные славянскому языку безъ вся-
каго основанія. Эти послѣднія допущены въ славянскую грам-
матику, конечно, непреднамѣренно. Смотрицкій вовсе не скло-
ненъ былъ смѣшивать славянскій языкъ съ русскимъ, хотя,
правду сказать, и о русскомъ языке онъ имѣлъ довольно смутныя
понятія, судя по тому, что въ главѣ о предлогахъ онъ обронилъ
такого рода замѣчаніе: „датѣльнаго падежа тѣбѣюкъ два пред-
лѣга ко и по, сказзюемое росскіе кѣдѣугъ“. Во всякомъ случаѣ,
онъ сознавалъ, что въ славянской грамматикѣ не можетъ имѣть
мѣста иной языкъ, кромѣ славянскаго. Но такъ какъ подлинное
пропизношеніе многихъ славянскихъ буквъ ему было неизвѣстно,
то онъ или произносить ихъ порусски, воображая при этомъ,
что произносить пославянски (напримѣръ, юсти), или довольство-
вался тѣмъ, что писать ихъ пославянски въ тѣхъ случаяхъ,
когда они звучали въ разныхъ нарѣчіяхъ русскихъ различно
(напримѣръ, и). Вообще же главной заботой его было научить
грамотному письму. Фонетика народныхъ говоровъ строго под-
чинена была графической грамматикѣ: „блюстіи подобаетъ, гово-
рить онъ, и падежей въ склоненійхъ, и вбременъ въ спряжнійхъ,
кончена, не писать: о вмѣсто w, и наоборотъ, — в вмѣсто а,
и наоборотъ, — в вмѣсто и, и наоборотъ, — в вмѣсто и, и наобо-
ротъ, — и вмѣсто и, и наоборотъ (послѣднее правило для мало-
русскаго нарѣчія, а предыдущее для бѣлорусскаго), — вы вмѣсто
и, и наоборотъ“. Отсюда произошло условное употребленіе разныхъ
буквъ, напримѣръ, буквы į въ срединѣ словъ предъ гласными,
или-же буквы w, которую Смотрицкій совѣтуетъ писать въ пред-

24

логахъ о, объ и въ словахъ, въ составъ которыхъ входятъ эти
предлоги, а также въ падежахъ числа множест.—родит. (πτέχν
žwλ), дат. (человѣкшумъ). въ родит. единств. числа мѣстоименія
ττ'ōι (τστω), налонецъ, въ пѣкоторыхъ нарѣчіяхъ (достойн. пфλ-
βελн). Такимъ образомъ, Смотрицкій задолго до Ломоносова
установилъ въ правописаніи принципъ словопрозводства, осно-
ваннаго на письменномъ преданіи, поэтому и въ пностранныхъ
словахъ онъ совѣтовалъ выдерживать на письмѣ коренные звуки
тѣхъ языковъ, изъ которыхъ сами слова взяты: „блядомо вѣди.
говорить онъ, въ греческихъ реченіяхъ ὥρασταφῆι греческой. въ
латинскихъ латинской χληματικѣ бѣдны“.

Но есть отдѣлъ въ грамматикѣ Мелетія Смотрицкаго, можно
сказать, фонетический. Мы разумѣемъ ученіе его о просою.
Она имѣетъ, по мнѣнію Смотрицкаго, два значенія—стихотворное,
основанное на „сокрашеніи или протяженіи гласнаго, либо слога",
и графическое, основанное на „безопленіи или оутисленіи гласа
письменнаго въ писаніи или въ глаголаннѣ“. Первая просоія или
„принтѣтіе“ есть совершенная фикция, снятая съ греческой метрики.
Что касается до второй просоіи, то она тоже одѣта въ грече-
скую терминологію, но моделью ей служило подвижное удареніе,
свойственное русской рѣчи. Она обозначается тремя знаками.
Первый изъ нихъ называется оксія или оестрая ('). Она ста-
вится вообще на ударяемомъ слогѣ, не исключая и послѣдняго,
если только это слогъ закрытый (челомъ, дkerъ), — падъ откры-
тымъ же ударяемымъ слогомъ ставится варія или тажкая ('),
и притомъ всегда на концѣ словъ (πκορη, ζηλω) Третій знакъ
называется периспомени или облененная, въ поздѣйшихъ буква-
ряхъ камора ('). Она можетъ стоять только на послѣднемъ и
предпослѣднемъ ударяемомъ слогѣ, и именно—надъ гласными
долими по естеству—и, я, 'к. 1) На послѣднемъ слогѣ ста-
вится периспомени, когда онъ есть слогъ закрытый, и притомъ
мягкій (пѣть, ѳєклать), но если это слогъ твердый, то ставится
оксія и въ мягкихъ слогахъ, когда въ составъ ихъ входитъ болѣе
одного согласнаго звука (смѣть вѣтѣ). 2) На предпослѣднемъ
слогѣ ставится периспомени надъ долгими гласными и, я, 'к,

25

если въ послѣдній слогъ входятъ краткія гласныя 0, е, и притомъ
съ однимъ согласнымъ (дѣко, сѣне, бѣло), но не въ такихъ слу-
чаяхъ, какъ чисте, нимже. Вовсе не полагаются знаки ударенія
надъ односложными словами, которые слѣдуютъ послѣ словъ, на
которыхъ стоитъ удареніе въ предпослѣднемъ и особенно въ по-
слѣднемъ слогѣ (чтѣ се, тѣкѣ бо, прилѣхъ тѣ, сѣне мой и проч.).

Какъ ни сложна эта система удареній, но все же она
гораздо проще того хаоса, который господствуетъ въ славян-
скихъ рукописяхъ XV—XVI в. Онъ представляютъ въ этомъ
отношеніи не одну, а нѣсколько системъ, смѣшанныхъ и пере-
путанныхъ между собою въ слѣдствіе того, что русскіе писцы
рукописей, отмѣчая мѣстное произношеніе славянскихъ словъ
тѣмъ или другимъ знакомъ удареній, считали въ то же время
для себя обязательнымъ сохраненіе тѣхъ знаковъ, которые они
встрѣчали въ подлинникахъ, напечатанныхъ въ другихъ славян-
скихъ земляхъ—въ Сербіи или въ Болгаріи. Отъ этого недостатка
несвободны были даже лучшія по языку рукописи, напр. Пере-
сопницкая 2). Смотрицкій положилъ конецъ этой пестротѣ въ

1) Кромѣ трехъ знаковъ, выражающихъ удареніе, Смотрицкій насчитываетъ еще шесть. Два изъ нихъ выражаютъ —дoўхъ, —т. е. —, "3г8ψénïe или 0тoн-чénïe Гoлoса". Это истили или тонкая ('), которая ставится надъ начальными гласными въ славянскихъ словахъ (oўсaннiи, ёдiнo), и дасія или густая ('), которая ставится надъ начальными гласными въ греческихъ словахъ (yMn). Гораздо бое соотвѣтствуютъ звуковымъ особенностямъ русской рѣчи остальные четыре знака. Они выражаютъ, какъ говорить Смотрицкій. „ігpáстъ“, т. е. со-пращеніе звуковъ, или въ формѣ сложенія двухъ слоговъ въ одинъ, или въ формѣ смягченія согласныхъ звуковъ. Это—ерикъ, пaерикъ и мaйкая: въ пачертаніи эти знаки очень сходны между собою ('). Первые два знака имѣютъ мѣсто въ концѣ односложныхъ словъ, означая твердое и мягкое произношеніе согласныхъ (г' мй-;oмъ, т'к'н'). Мякая отличается отъ пaерикa тѣмъ, что ставится въ серединѣ словъ надъ мягкими (св'ка, юк'л ный). Четвертый знакъ этой категоріи назівается сливная—въ поднѣйшихъ букваряхъ кавыка ('). Она ставится надъ краткими или же ютой. Это единственный знакъ, который сохранился и въ современномъ русскомъ правописаніи (мой, свой).

2) Оксія въ Пересонницкой рукописи часто столѣтъ на томъ слогѣ, на кото-
рый не надаетъ удареніе (прйшoль, крpача). Часто нѣтъ и вообще никакого зна-
ка надъ многими словами (кoгaтcтвo, итoкрoтк, кoгpить). Варія и оксія часто
встрѣчаются въ одномъ и томъ же словѣ (х, 1, oрoкый, хoψoγ, жpътвкъ). Псали

26

употребленіи надстрочныхъ знаковъ. Онъ слѣдовалъ въ этомъ
отношеніи печатнымъ изданіямъ предшествующаго времени, осо-
бенно Библіи Острожской, въ которой уже замѣтна постановка
удареній по русскому выговору ¹). Такимъ образомъ. Смотрицкій
вывелъ ударенія изъ области произвола, поддерживаемаго без-
сознательнымъ списываніемъ славянскихъ рукописей разныхъ
редакцій. Существенный недостатокъ его системы заключается
въ признаніи долготы га нѣ которыми гласными, которые въ
русскомъ произношеніи ничѣмъ не отличаются отъ обыкновен-
ныхъ краткихъ гласныхъ. Но такъ или иначе, важно было само
по себѣ уже то обстоятельство, что русское удареніе явилось
руководящимъ началомъ въ произношеніи славянскихъ словъ.
Подъ защитой ударенія, поддерживаемаго грамматическимъ пра-
виломъ, не исказались на письмѣ и малорусскія слова, сохраняя
всѣ особенности живой рѣчи. Вотъ нѣ сколько примѣровъ вполѣ
народнаго малорусскаго ударенія въ произведеніяхъ Юанникія
Галятовскаго, одного изъ популярнѣйшихъ малорусскихъ писа-
テлей XVII в: ковна (К. 149), камѣнъ (ib. 166), камѣнъ лавъ
(Каз. 108), мѣзька (ib 24), ковнальный (К. 149), малѣнъ кей, под-
ламымъ (ib. 62), нѣкѣго (ib.), нѣзмю (М. 350), дасъ (Каз. 3),
можемъ, гламанъ (К. 141); —формы повелит. нак.: зверѣмо,
чинѣмо, бипровадьмо, намалошьмо (Каз. 24—25), напишѣмо (К. 212).

Такимъ образомъ, помимо сознанія самаго Смотрицкаго,
церковнославянскій языкъ, представленный въ его грамматикѣ,
сближенъ былъ съ общими свойствами русскихъ нарѣчій. Писа-
тели малорусскіе, старавшіеся усвоить этотъ языкъ, охотно
брали изъ богослужебныхъ книгъ церковнославянскія буквы, не
соотвѣтствовавшія русскимъ звукамъ. не менѣе охотно брали
церковнославянскія формы, чуждяя русскимъ нарѣчіямъ, но не

или тонкая — въ поздѣйшихъ букваряхъ звательно — ставится, вопроски грамматикѣ Мелетія Смотрицкаго, дважды въ одномъ словѣ надъ гласными, слѣдующими одна за другою (нѣудѣискѣя, тѣрдѣанą). Периспомени часто не совпадаетъ съ удареніемъ (нагоди мнози).

¹) Есть въ Острожской Библіи оксія и варія, и псили, но множество словъ оставлено безъ удареній, и притомъ словъ не односложныхъ, какъ у Смотрицкаго. Песли стоить, какъ въ Пересопницкой рукописи, не только надъ начальными гласными, но и надъ серединными. Не видно также периспомени.

27

отказывались и отъ нѣкоторыхъ особенностей живой рѣчи, если
только она совпадала съ книжной рѣчью, хотя бы эти особен-
ности составляли исключительную принадлежность того или
другаго русскаго нарѣчія. Само собою разумѣется, что больше
всего они дорожили сходствомъ церковнославянскихъ звуковъ и
формъ съ общерусскими. Собственно говоря, этотъ языкъ можно
назвать не столько церковнославянскимъ, сколько славянорус-
скимъ въ самомъ общемъ значеніи этого слова. Нелзя сказать,
чтобы онъ былъ послѣдовательно выдержанъ: попадаются въ
славянорусскихъ произведеніяхъ малорусскихъ писателей звуки
и формы общерусскія вмѣсто церковнославянскихъ, иногда даже
мѣстныя—малорусскія. Но центъ тяжести славянской рѣчи—
не здѣсь, а въ искусственномъ соединеніи стихій церковнославян-
ской съ общерусскою, которая казалась сходной въ томъ и. п.
другомъ отношеніи съ церковнославянскою, при чемъ послѣдняя
считалась не только регуляторомъ, но и украшеніемъ рѣчи.

Чтобы выяснить эти общія положенія, остановимся на
синтаксическомъ построеніи славянской рѣчи въ произведеніяхъ
нѣкоторыхъ малорусскихъ писателей XVII в.

ШШ.

Синтаксические архаизмы въ старинныхъ южниорусскихъ памятникахъ.—Фик-
тивные архаизмы, не соответствующие церковнославянскимъ.—Подлинные архаизмы
предражательного происхождения. — Стилистическое значение церковнославянскихъ
элементовъ рѣчи въ южниорусской письменности.

Извѣстно, что въ древнеславянскихъ письменныхъ памят-
никахъ краткія причастія дѣйствит. залога, наст. и прошед. І,
были употребляемы предикативно въ трехъ случаяхъ: 1) въ со-
единеніи съ различными формами глагола бѣдны, напримѣръ:
„и пластуси бѣкахъ бѣ той же странѣ бѣдность“ (Остр. 250);
2) при глаголахъ воспріятія, обущенія, наблюденія: „не перва сь
лобѣзя бѣдны нозѣ мон“ (ib. 233), „како не обрѣктошлася
бѣзбѣмцы шеслą дати славą Богу“ (ib. 109); 3) послѣ вопроси-
тельныхъ и относительныхъ мѣстоименій, занимая въ этихъ слу-
чаяхъ мѣстоичныхъ глаголовъ: „не бѣдить бо слѣ чьто творяще“
(ib. 191) ¹).

О первомъ изъ этихъ случаевъ Миклошичъ того мнѣнія,
что это способъ выраженія не славянскій. Мы не отрицаемъ
влѣянія греческаго синтаксиса, и притомъ того греческаго
синтаксиса, который явился въ твореніяхъ отцевъ церкви
подъ влѣяніемъ подражанія образцовымъ греческимъ писате-
лямъ, которыхъ они хотѣли вытѣснить изъ византійскаго обра-
сованнаго міра собственными произведеніями, написанными
по образу и подобію древнегреческихъ. Въ нашихъ Октоихахъ
и Тріодяхъ—въ тяжеловѣсной славянской одежѣ—и донынѣ
еще сохранились нѣкоторые слѣды влѣянія греческихъ поэтовъ,
напримѣръ, Пиндара и даже Гомера. Подлинные стихи этихъ по-

¹) Miklos. Syntax. der Slav. Spr. 822.

29

этовъ, нужно сказать, были неясны уже и для позднѣйших гре-
ковъ, поэтому неудивительно, что въ славянскомъ переводѣ
смыслъ ихъ еще болѣе затмился. Тѣмъ не менѣе многіе, такъ
называемые, грецизмы были свойственны и церковнославянской
рѣчи. Доказательство, между прочимъ, заключается въ томъ, что
въ старочешскомъ и старопольскомъ языкахъ есть обороты рѣчи
аналогические съ церковнославянскими, которые считались гре-
цизмами, тогда какъ чешскій и польскій языки не стояли въ
непосредственной зависимости отъ богослужебныхъ книгъ, на-
писанныхъ поцерковнославянски. Вопросъ о степени вліянія
греческаго синтаксиса на церковнославянскій нельзя считать
вполнѣ выясненнымъ въ наукѣ,—но и теперь уже, послѣ изслѣ-
дованія объ этомъ предметѣ г. Потебни ¹), можно сказать, что
въ самой природѣ церковнославянскаго нарѣчія заключались
естественные условия для воспріятія вліянія со стороны грече-
скаго синтаксиса, иными словами—сама по себѣ церковнослав-
янская рѣчь не была чужда элементовъ, сходныхъ съ грече-
скими способами слововыраженія. Если бы было иначе, то откуда
славянскіе переводчики греческихъ книгъ могли бы заимствовать
формы словъ, необходимыя для синтаксическихъ построеній,
сходныхъ съ греческимъ строемъ рѣчи, напримѣръ, хотя бы
формы краткихъ причастій, которые составляютъ органиче-
скую принадлежность церковнославянскаго синтаксиса? Широкое
употребленіе этихъ причастій, вообще говоря, свойственно было
древнѣйшему состоянію всѣхъ славянскихъ нарѣчій. Было время,
когда и въ древнерусскихъ нарѣчіяхъ краткія формы причастій
не были еще превращены въ такъ называемыя дѣепричастія,
т. е. не были вовлечены въ сферу полной зависимости отъ
личныхъ глаголовъ,—поэтому, какъ въ предикативномъ, такъ и
въ аппозитивномъ употребленіи ихъ еще не нарушалось согла-
сованіе съ именемъ въ родѣ, числѣ и падежѣ.

¹) Мы разумѣемъ вторую часть капитального труда г. Потебни: „Изъ заним.
сокъ по русской грамматикѣ“.

3