102

РАЗБОРЪ ЭЛЕГИИ БАТЮШКОВА:

Да встрѣчу взорами холмы твои и дымъ,
О древнее квиритовъ пепелище!
Земля священная героевъ и чудесъ!
Развалины и прахъ краснорѣчивый!
Лазурь и пурпуры безоблачныхъ небесъ,
Вы, тополи, вы, древнія оливы,
И ты, о вѣчный ТпBrъ, попитель всѣхъ илеменъ,
Засѣянный костьми гражданъ вселенной:
Васъ, васъ привѣтствуетъ изъ сихъ унылыхъ стѣнъ
Безвременной кончинѣ обреченный!

Авторъ заставилъ Тасса прежде всего обратиться къ Риму,
чтō всего естественнѣе. Для поэта Италія Римъ навсегда оста-
нется источникомъ вдохновенія: тамъ онъ почерпаетъ для себя
все высокое и прекрасное. Но Тассъ имѣетъ особенную причну
привѣтствовать Римъ передъ своею смертію: въ немъ созрѣла
послѣдняя и сладчайшая отрада бѣдственной его жизни. Между
тѣмъ, кто не замѣтитъ особеннаго искусства, съ какимъ нашъ
поэтъ начерталъ новую картину сего города? Нѣтъ въ ней по-
вторенія: здѣсь живыми красками означены только тѣ предметы,
которые священны для поэта. Роскошная природа и величествен-
ная древность составляютъ все, къ чему стремится душа его,
улетающая въ другой міръ.

Въ минуты послѣдняго боренія съ жизнію, кто не пробѣжитъ
воспоминаніемъ протекшаго своего времени? Или, какъ говорить
поэтъ:

Кто въ часъ послѣдній свой симъ міромъ не плѣнялся,
И взора томнаго назадъ не обращалъ? ¹).

Такимъ образомъ Тассъ, чувствуя, что онъ не въ состояніи
пересплить неблагосклонной къ нему судьбы, что онъ не насла-

1) Сельское кладбище, элегія Жуковскаго.

УМПРАЮЦЬ ТАССЪ.

103

дится послѣднимъ и единственнымъ утѣшеніемъ, которое приуготовила для него поздняя признательность, начинаетъ исчислять всѣ свои прежнія страданія и тѣмъ произносить послѣдній упрекъ своему счастію:

Свершилось! Я стою надъ бездной роковой
И не вступлю при плескахъ въ Капитолій;
И лавры славные надъ дряхлой головой
Не усладятъ пѣвца свпрѣпой доли.
Отъ самой юности играліще людей,
Младенцемъ былъ уже изгнаникъ;
Подъ небомъ сладостнымъ Италіи моей
Скитаяся, какъ бѣдный странникъ,
Какихъ не испыталъ превратностей судебъ?
Гдѣ мой челнокъ волнами не носился?
Гдѣ успокоился? Гдѣ мой насущный хлѣбъ
Слезам скорби не кропился?
Соренто, колыбель моихъ несчастныхъ дней,
Гдѣ я въ ночи, какъ трепетный Асканій,
Отторженъ былъ судьбой отъ матери моей,
Отъ сладостныхъ объятій и лобзаній!
Ты помнишь, сколько слезъ младенцемъ пролилъ я!
Увы, съ тѣхъ поръ, добыча злой судьбыны,
Всѣ горести узналъ, всю бѣдность бытія!
Фортуною изрытыя пучаны
Разверзлись подо мной и громъ не умолкалъ.
Изъ веси въ весь, изъ странѣ 1) въ страну гонимый,
Я тщетно на земли пристанисца искалъ:
Повсюду перестъ ся неотразимый,
Повсюду молгіи, карающей пѣвца 2).

1) Если бы здѣсь можно было поставить: изъ страны, то выражение сдѣлалось бы точнѣе и правильнѣе. П. П.

2) Во всей элегіи только два стихи мы находимъ менѣе совершенными другими. Если въ первомъ стихѣ мѣстоиміе ея отвести (какъ и должно по пунктуаціи оригинала) къ слову: фортуна; то второй стихъ совершенно поте-

104

РАЗБОРЪ ЭЛЕГИИ БАТЮШКОВА:

Ни въ хижинѣ оратая простого,
Ни подъ защитою Альфонсова дворца,
Ни въ типшинѣ безвѣстнѣйшаго крова,
Ни въ дебряхъ, ни въ горахъ, не спасъ главы моей,
Безславіемъ и славой удрученной,
Главы пзгнанника, отъ колыбельныхъ дней
Карающей богпиѣ обреченной ...
Друзья! Но что мою стѣсняетъ страшно грудь?

Что сердце такъ и ноетъ и трепещетъ?

Откуда я? Какой прошелъ ужасный путь,
И что за мной еще во мракѣ блещетъ?

Феррара ... фуріп ... и зависти змія! ..

Куда, куда, убійцы дарованья?

Я въ пристани: здѣсь Римъ; здѣсь братья и семья;

Вотъ-слезы ихъ и сладки лобызанья ...

И въ Капитоліи Виргиліевъ вѣнецъ!

Поэтническое повѣствованіе, не отступая отъ исторческаго,
должно имѣть свой характеръ, свои красоты, свою цѣль. Стихо-
творецъ гораздо быстрѣе историка переходить отъ одной эпохи
къ другой. Между тѣмъ онъ обращаетъ внимание свое не столько
на число пропахвѣстій, сколько на подробности вѣкоторыхъ. Чѣмъ
сильнѣе разсказъ его поражаетъ воображеніе и чувства, тѣмъ

ряетъ смыслъ. Если же это мѣстоименіе относится къ слову: молитва во второмъ стихѣ; то лицетвореніе молитвіи, карающей перстомъ своимъ человѣкą, осла- блязтѣ ея дѣйствіе въ естественномъ видѣ; притомъ же оборотъ сего периода становится не совсемъмъ русскимъ. У насъ многіе первоклассные поѣты упо- требляютъ личное мѣстоименіе прежде имени, какъ здѣсь: «повсюду перестъ ея... повсюду молитвъ», наприм. А Пушкинъ:

Она прошла, пора стиховъ...

Пли, онъ же:

Ты ихъ узнала дѣва горъ ...

Но такое словосочиненіе свойственѣе, кажется, французскому языку съ ко- тораго оно и взято въ русскій, какъ наприм:

Elle a vécu, Myrto, la jeune Tarentine ... Chénier.

Il ne sont plus, ces jours délicieux ... Parny. — II II.

УМПРАЮЩИЙ ТАССЪ.

105

онъ прекраснѣе. Одною рѣзкою чертою, которая должна глубоко
напечатлѣться на памяти читателя, поэтъ замѣняетъ псипсленіе
случаевъ, по обстоятельствамъ подразумѣваемыхъ. Историческій
разсказъ наводитъ на какую-нибудь важную истину, которая сама
собою должна образоваться въ умѣ читателя. Разсказъ поэзіи
хочетъ доставить намъ благородное, высокое наслажденіе, каковы
напримѣръ слезы состраданія, чистая радость, непрятворное уми-
леніе и тому подобное. Примѣняя сіи общія правила къ пзобра-
женію жизни Тасса, начертанному поэтомъ нашимъ, мы видимъ,
какъ онъ ясно постигалъ всѣ тайны поэтическаго искусства. У
него соблюдена удивительная полнота въ цѣломъ. Онъ принялъ
своего героя отъ колыбели и провелъ передъ нами чрезъ все по-
прище его жизни. Воображеніе съ такою легкостію за нимъ слѣ-
дуетъ, что успѣваетъ дать отчетъ разсудку въ каждомъ возрастѣ
Тасса. И что еще болѣе? Языкъ Тасса перемѣняется по мѣрѣ
того, какъ онъ начинаетъ приходить къ какому-нибудь новому
обстоятельству въ своей жизни. Обращеніе къ Соренто, мѣсту
его рождeneria, есть образецъ трогательнаго. Въ Феррарѣ онъ на
нѣкоторое время приходитъ въ то изступленіе, которое положило
мрачную печать на сей періодъ его жизни. Вотъ въ чемъ состо-
итъ естественность поэзіи! Мы увѣрены, что приведенные стихи
не выходятъ пзъ устъ Тасса: однако слѣпо соглашаемся, что онъ
пначе не сталъ бы говорить о себѣ. Нашъ поэтъ такъ изучилъ
напередъ свой предметъ, что привелъ нѣкоторыя мѣста точно
пзъ сочиненій Тасса, какъ напримѣръ: сравненіе его съ Асканіемъ.
Въ поэзіи встрѣчаются пногда самыя простыя выраженія, кото-
рыя однакожъ такъ удачно бываютъ употреблены, что чѣмъ боль-
ше пхъ разсматриваешь, тѣмъ болѣе находишь прекрасными. Это
можно чувствовать, прочитавши стихъ:

Подъ небомъ сладостнымъ Италію моей.

Тассъ называетъ Италію своемъ въ томъ смыслѣ, что онъ въ
ней родился. Между тѣмъ сколько еще другихъ понятій, при
этомъ выраженіи, пробуждается въ душѣ читателя! Тассъ дол-

106

РАЗБОРЪ ЭЛЕГИ БАТЮПКОВА:

женъ назвать Италію своею, потому что невозможно произнести
имени страны сей, не вспоминая той славы, которую онъ ей до-
ставилъ, тѣхъ страданій, которые онъ въ ней перенесъ и которые
также сливлись съ ея именемъ, наконецъ тѣхъ почестей, которые
она ему воздать готовилась. Итакъ одно слово становится источ-
никомъ безчисленнаго множества другихъ мыслей. Еслибы мы
могли предаться подробному разбору стиховъ, то подобныя кра-
соты находили бы въ каждомъ периодѣ.

Такъ, я свершилъ назначенное Фебомъ:

Отъ первой юности его усердный жрецъ,

Подъ молніей, подъ разъяреннымъ небомъ,

Я пѣлъ величіе и славу прежнихъ дней,

И въ узахъ я душой не измѣнился.

Музъ сладостный восторгъ не гасъ въ душѣ моей,

И геній мой въ страданьяхъ укрѣпился.

Онъ жилъ въ странѣ чудесъ, у стѣнѣ твопхъ, Сіонъ,
На берегахъ цѣтущихъ Іордана,

Онъ вопрошалъ тебя, мутящійся Кедронъ,

Васъ, мирныя убѣждаціа Ливана!

Предъ нимъ воскресли вы, герои древнихъ дней,

Въ величіи и въ блескѣ грозной славы:

Онъ зрѣлъ тебя, Готфредъ, владыка, вождь царей,

Подъ свистомъ стрѣлъ, спокойный, величавый;

Тебя, младый Рпнальдъ, кипящій какъ Ахиллъ,

Въ любви, въ войнѣ счастливый побѣдитель:

Онъ зрѣлъ, какъ ты леталъ по трупамъ вражьихъ силъ,

Какъ огнь, какъ смерть, какъ ангелъ-истребитель...

И тартаръ низложенъ сіюющимъ крестомъ!

О, доблести неслыханной примѣры!

О, нашпхъ праотцевъ, давно почившихъ сномъ,

Тріумфъ святой, побѣда чистой вѣры!

Торквато васъ пistorгъ изъ пропасти временѣ:

Онъ пѣлъ — и вы не будете забвены;

УМПРАЮЩИЙ ТАССЪ.

107

Онъ пѣлъ: ему вѣнецъ безсмертъя обреченъ,
Рукою музъ п славы соплетенный.
Но поздно: я стою надъ бездной роковой
И не вступлю при плескахъ въ Капитолій,
И лавры славные надъ дряхлой головой
Не усладятъ пѣвца свирѣпой доли!

Побѣда надъ всѣми несчастіями, которыя преслѣдовали насъ
въ жизни, рождаетъ въ душѣ благородную гордость. Съ какимъ-
то удовольствіемъ воспоминаешь прошедшія горести, если чув-
ствуешь, что достопнство человѣка въ борьбѣ съ напастями нап-
чѣмъ не было упрежено. Но еще болѣе наслажденія въ подобныхъ
воспоминаніяхъ, когда дѣянія наша остались немолчными памят-
никами нашей славы и укоризною врагамъ нашимъ. Вотъ почему
здѣсь находимъ мы перемѣну въ ходѣ разсматриваемаго намъ
стихотворенія. Тассъ не могъ сокрыть въ душѣ своей, сколько
онъ перенесъ страданій отъ судьбы и отъ людей. Какъ человѣкъ,
онъ въ слезахъ жаловался на жизнь свою. Но вдругъ, исполнясь
одушевленія, онъ является поэтомъ, и бѣдствія жизни псчезаютъ.
Онъ видитъ одно прекрасное, одно великое, къ чему онъ стре-
мился и чего достигнулъ. Кто упрекнетъ его въ мелкомъ само-
любіи, когда онъ говоритъ:

Такъ, я свершплъ назначенное Фебомъ!

Это чувство, ўнушаемое тѣмъ геніемъ, который разрѣшаетъ
поэта отъ земныхъ узъ и возноситъ его въ высшую сферу, гдѣ
нѣтъ ни гордости, ни зависти; гдѣ пстина, забывая всѣ начтож-
ныя отношенія земной личности, не стыдится говорить о своемъ
достопнествѣ! Здѣсь говоритъ тотъ же геній, который извлекъ изъ
устъ Горация:

Exegi monumentum aere perennius,
Regalique situ pyramidum altius ..

УМПРАЮЩИЙ ТАССЪ.

109

какъ живописецъ или скульпторъ принужденъ ограничиться
однимъ.

Онъ взоромъ все пскалъ капитолійскихъ стѣнъ
Съ успіемъ еще приподнимался.

Превосходное движение! Оно такъ живо, такъ естественно и
такъ трогательно, что читатель готовъ бы пожертвовать соб-
ственною сплою, чтобъ сообщить ее страждущему.

Но, мукой страшною кончины изнуренъ,
Недвижимый на ложѣ оставался.

Это положеніе приковываетъ взоръ къ ложу Тасса. Чувстви-
тельный не можетъ прочитать безъ слезъ послѣдняго стиха.

И, оживленъ вечерною прохладой,
Десницу къ небесамъ внимавшимъ воздѣлъ,
Какъ праведникъ, съ надеждой и отрадой.

Вотъ торжество христіанской поэзіи передъ языческою. Какъ
ясна и понятна отрадная надежда умпрающаго христіанина. Онъ
только одинъ можетъ видѣть небеса внимавшим.

Смотрите, онъ сказалъ рыдающимъ друзьямъ,
Какъ царь свѣтилъ на западѣ пылаетъ!
Онъ, онъ зоветъ меня къ безоблачнымъ странамъ,
Гдѣ вѣчное свѣтило засіяетъ...
Ужь ангелъ предо мной, вожатай оныхъ мѣстъ;
Онъ осѣнилъ меня лазурными крылами...
Приближьте знакъ любви, сей тайнственный крестъ...
Молитесь съ надеждой и слезами!
Земное гибнетъ все: и слава, п вѣнецъ,
Искуствъ и музъ творенья величавы;

110

РАЗБОРЪ ЭЛЕГИП БАТЮШКОВА:

Но тамъ все вѣчное, какъ вѣченъ самъ Творецъ,
Податель намъ вѣнца не бренной славы!
Тамъ все великое, чѣмъ духъ питался мой,
Чѣмъ я дышалъ отъ самой колыбели.
О братья, о друзья! Не плачьте падо мной:
Вашъ другъ достигъ давно желанной цѣли.
Отыдетъ съ миромъ онъ — и, вѣрой укрѣпленъ,
Мучительной кончины не примѣтитъ:
Тамъ, тамъ... о счастіе!... средь непорочныхъ женъ,
Средь ангеловъ, Элеонора встрѣтитъ!

Еслибы стихи сіп заставилъ авторъ произнесть другого
поэта, а не Тасса; то можетъ-быть, они показались бы нѣсколько
выше произносящаго лица; но въ устахъ пѣвца Іерусалима они
дышатъ истиною. Кто посвятилъ талантъ свой прославленію хри-
стіанскихъ доблестей, тотъ долженъ былъ чувствовать ничтоже-
ство всего земного и предпочитать ему небесное. Его поэма ис-
нолнена высочайшаго ученія христіанскаго. Пустынникъ Петръ
повсюду является какъ вдохновенный провозвѣстникъ онаго. Въ
одномъ мѣстѣ онъ говорить Ринальду, приготовляющемуся на-
пасть на очарованный лѣсъ волшебника Исмена: «Сколько ты обя-
занъ Всевышинему! Его рука спасла тебя; она спасла заблудшую
овцу и причислила ее къ своему стаду. Но ты покрытъ еще ти-
ною міра, и самыя воды Нила, Гангеса и океана не могутъ
очистить тебя: одна благодать совершитъ сіе». Въ другомъ Го-
дофреду, желающему предпринять осаду города: «Ты пригото-
вляешь земныя орудія, а не начинаешь, откуда надлежитъ. Начало
всего на небѣ. Умолай ангеловъ и полки святыхъ; подай примѣръ
набожности войску!» Но авторъ нашъ совѣемъ отступилъ бы отъ
исторической истины, если бы заставилъ Тасса забыть объ Элео-
норѣ. Любовь непорочная не противорѣтъ набожности. Напро-
тиеъ, онѣ, кажется, поддерживаютъ себя взаимно. Кто вѣритъ,
тотъ любитъ со всемъ чистотою сердца; а кто любитъ, тотъ жел-
лаетъ лучшей жизни. Сіи два чувства и стремленіе къ славѣ со-

УМПРАЮЩИЙ ТАССЪ.

111

ставляли душу Тасса. Надобно только замѣтить, съ какимъ искуствомъ поэтъ изъяснился въ семъ случаѣ! Какое благородство придалъ онъ земной страсти! Она уже болѣе не земная: она сливается съ высокими, чистѣйшими надеждами умпрающаго христіанна.

И съ именемъ любви божественный погасъ;
Друзья надъ нимъ въ безмолвіи рыдали.
День тихо дорогалъ ... и колокола гласъ
Разнесъ кругомъ по стогнамъ вѣсть печали.

Погибъ Торквато нашъ, воскликнулъ съ плачемъ Римъ:
Погибъ пѣвецъ, достойный лучшей доли!
Наутро факеловъ узрѣлъ мрачный дымъ —
И трауромъ покрылся Капитолій.

Сыми стихами оканчивается элегія: окончаніе быстрое, такъ сказать, внезапное; но въ немъ встрѣчаешь всѣ предметы, которые видѣлъ въ продолженіе цѣлаго стихотворенія — и каждый предметъ въ надлежащемъ положеніи. Безмолнно рыдающіе друзья, Римъ, громко оплакивающій участь славнаго несчастливца, и Капитолій, покрывшійся трауромъ, живо рисуются въ воображеніи нашемъ и повергаютъ душу въ то мучительное и вмѣстѣ сладостное самозабвеніе, когда ей такъ отрадны невольно льющіяся слезы. Вотъ что составляетъ торжество сего рода элегій.

Мы полагаемъ, что Умпрающій Тассъ есть лучшее стихотвореніе Батюшкова. Его всѣ сочиненія отличаются необыкновенносчастливымъ созданіемъ: въ нихъ мысли и чувства поражаютъ читателя своюю пистиною, ясностію и легкостію; ходъ ихъ всегда живъ и точно обдуманъ. Но нигдѣ столько не возможно удивляться превосходному составу стихотворенія, какъ въ Умпрающемъ Тассъ. Едва ли есть на какомъ нибудь языкѣ элегія, которая бы, подобно разсматриваемой нами, соединяла въ себѣ

112

РАЗБОРЪ ЭЛЕГИ БАТЮШКОВА: УМИРАЮЩИЙ ТАССЪ.

столько высокаго, трогательнаго и прекраснаго. Однимъ словомъ: какъ цѣлое, она совершенна. Мы хотѣли - было привести что-нпбудь сюда въ сравненіе изъ элегіп Овидія на смерть Тибулла; но, разсмотрѣвъ ее внимательнѣе, находимъ, что она (да не окорбится тѣнь Назона!) должна уступить Умирающему Тассу. Болѣе половины, Овидій наполнилъ одними холодными восклицаніями и разсужденіями о превратности всего земного. На концѣ только отдѣланы у него двѣ занимательныя картины: плачъ матери, сестры и Деліп съ Немезпдою надъ умирающімъ Тибуломъ — и прибытіе его въ Елисейскія поля. Между тѣмъ, у нашего поэта пѣтъ ни одного мѣста въ элегіп, которое бы не составляло превосходной картины, или не заключало въ себѣ самаго трогательнаго чувства.

Напрасно стали бы говорить объ отдѣлкѣ стпховъ въ Умирающемъ Тассу. Благородство, ясность и точность выраженій, полнота періодовъ и гармонія стпховъ — неподражаемы. Мы съ увѣренностію готовы сказать: кто одинъ разъ прочтетъ это произведеніе, тотъ станетъ до тѣхъ поръ перечитывать оное, пока всего не будетъ знать нанзусть.

114

АНАКРЕОНТПЧЕСКАЯ ОДА ДЕРКАВИНА: МЕЧТА.

Для наблюдений критики Анакреонъ представляетъ собою прекрасный и поучительный предметъ. Можетъ-быть, произведенія поэзіи никогда еще не сокрывали подъ самымً вѣжными цвѣтами столько флософіи, сколько находится оной въ анакреоновыхъ одахъ. По душѣ своей онъ былъ любезный мудрецъ. На природу и человѣка смотрѣлъ онъ такъ, какъ можетъ смотрѣть глубоко-мысленный наблюдательъ. Самыя сокровенные тайны сердца нашего и вѣчное дѣйствіе физической природы на душу человѣка для него не были загадкою. Но этотъ умъ, самъ по себѣ обшірный и свѣтлый, соединенъ былъ съ живымъ, цвѣтущимъ, роскошнымъ воображеніемъ и удивительно чувствительностью сердца. Характеръ его, отпечатокъ главнѣйшихъ тѣлесныхъ и душевныхъ качествъ, выражалъ какую-то младенческую безпечность, веселость юношества и непознанную наклонность къ тихимъ удовольствіямъ. Сіи главныя черты, даже слишкомъ легко брошенныя, даютъ возможность изъяснить: во-первыхъ, отчего исторія включила Анакреона въ число великихъ людей; во-вторыхъ, отчего избралъ онъ въ словесности такой путь, который съ первого взгляда легко покажется предосудительнымъ для нравственности.

Всѣ отрасли наукъ и художествъ составляютъ одинъ кругъ, въ которомъ заключаются послѣдствія опытовъ и умозрѣній, плоды человѣческой мудрости. Люди, способствовавшіе видимымъ образомъ къ распространенію сего круга, вездѣ пользовались уванеженіемъ и любовію народовъ. Строгая флософія стонковъ и привлекательный мудрость Платона шла рядомъ, не препятствуя одна другой и не лишая права на безсмертіе въ народной памяти тѣхъ великихъ людей, изъ которыхъ каждый мыслилъ по-своему. Омеръ, повидимому обнявший всѣ красоты поэзіи, не помышалъ Пиндару или Софоклу занять блистательныя мѣста въ исторіи словесности, потому что они открыли новыя удовольствія ума и вкуса. Анакреонъ сдѣлалъ то же. Нѣжная, чистая и образованная душа понимаетъ всю цѣну того состоянія, когда она, въ икоторомъ утомленіи отъ требованій и пожертвованій

АНАКРЕОНТИЧЕСКИЙ ОДА ДЕРЖАВИНА: МЕЧТА.

115

гражданской жизни, предается природѣ, отдыхаетъ на волѣ п
оживается привѣтливою улыбкою любви и дружбы. Изъ этого
состоянія души Анакреонъ занимствовалѣ большую часть предме-
товъ для своихъ одъ. Предаваясь разсматриванію его поэзіи, чув-
ствуешь, что она, при всей маловажности содержанія, имѣтьсвое
преимущество передъ другими родами. Чтобы раздѣлять восторги
Пиндара, надобно прежде приобрѣсть гражданскую образован-
ность п понять благодѣтельныя условия жизни въ государствѣ; но
тихія радости душі, изображаемыя Анакреономъ, доступны каж-
дому человѣку, въ какомъ бы онъ ви родился состояніи. Такимъ
образомъ эта прекрасная область поэзіи до него была непозвѣст-
ною. Греки, строгіе, но вмѣстѣ и нѣжные цѣнители всего изящ-
наго, почувствовали цѣну его генія, и Анакреонъ столько же у
нихъ былъ уважаемъ, а можетъ-быть и болѣе, сколько въ по-
слѣдствіи времени Лафонтенъ во Франціи.

Поэзія есть языкъ сердца. Въ ней отражаются чувствова-
нія, производимыя въ насъ внѣшними предметами. Характеръ по-
эзіи завписитъ отъ характера человѣка, подобно какъ цвѣтное
стекло, сквозь которое мы смотримъ, наводить свой цвѣтъ на всѣ
предметы. Въ глазахъ Анакреона все должно было получать улы-
бающийся видъ, нѣкоторую игривость, нѣкоторую безпечность и
нѣгу, потому что таковъ былъ его характеръ. Съ понятіемъ юно-
сти въ его воображеніи рисовались разныя утѣхи и радости, въ
которыхъ свѣтится невинное сердце. Представляя старость, онъ
начиналъ чувствовать сладостное успокоеніе отъ заботъ жизни,
счастливую лѣнь, какъ награду за долголѣтніе труды. Общество
друзей для него было братскимъ соединеніемъ, гдѣ видѣлъ онъ
одну душу, равное желаніе веселья и счастія. Однимъ словомъ,
не было предмета, который бы воображеніе Анакреона не осы-
пало розами. Итакъ можно ли предположить, чтобы этотъ чело-
вѣкъ скрывалъ тайное намѣреніе ослѣпить умы и опутать невин-
ность сѣтями разврата?

Одно испорченное сердце каждую веселую шутку обращаетъ
въ дурную сторону. Приведемъ слова одного изъ классическихъ

8*

116

АНАКРЕОНТИЧЕСКИЯ ОДА ДЛЯКАВИНА: МЕЧТА.

писателей, о котором Батюшковъ ¹) сказалъ, что въ его видь,
казалось, постиглъ землю одинъ изъ sichъ свытильниковъ философіи,
которые нькода рождались подъ спасильнымъ небомъ Ам-
тики для развитія практической и умозрительной мудрости, для
утышенія и назиданія человѣчества краснорѣчнымъ словомъ и
краснорѣчийшимъ примыромъ. Муравьевъ, изучившій и постиг-
нувшій надлежащимъ образомъ древнихъ писателей и ближе всѣхъ
у насъ подходящій къ имъ какъ ясностію мыслей, такъ просто-
тою слога и обшпрностію познаній, говоря объ Омерѣ, Вприліп
и Анакреонѣ ²), вотъ что наконецъ прибавляетъ: «Природа сіяла
тогда собственными красотами и не обременялася украшеніями,
которыя думаютъ нынѣ приндать ей люди. Люди воспитаны были
въ лонѣ ея и не гнушались тѣмъ, что представляла имъ съ ма-
денчества любящая ихъ воспитательница. Вкусъ ихъ не былъ из-
нѣженъ. Красоты природныя препмуществовали надъ красотами
условными. Роскошь не налагала наспѣственныхъ и страшныхъ
своихъ законовъ. Благопристойностію были только единая драго-
цѣнная стыдливость, вдохновенная природою, тѣмъ болѣе наблю-
даемая и не нарушаемая, что предписанія ея не отягчаліся хитрыми
толкованіями ложнаго стыда. Всѣ тапнства природы выражены
у древнихъ съ спмъ воспитительнымъ чистосердечіемъ, которое
не мыслитъ худого. Не есть то безуміе, но нѣкая прилежь
чѣлomyдріа, не имѣющаго причины таниться. Любовь имѣла
только одну простоту и беззлобіе покрываломъ. Сіе покрывало
есть такое одѣяніе, которое наиболее ее ограждаетъ отъ очей
непросвѣщенныхъ. Измѣнило бы ей притворство, и простота,
хранитель священного къ ней почтенія, простота прекраснѣйшая
хитрость любви. Нѣтъ ни одной черты велчественного и чудес-
наго стихотворства, которая не была бы въ сокровищницѣ древ-
нихъ. Если должно наконецъ испытать себя въ ономъ, то надо бы
нѣкоторымъ образомъ покупаться жить съ древними и возвратить
назадъ время своей жизни».

¹) Опытъ въ стихахъ и прозь К. Батюшкова. Ч. І, стр 17.

2) Новое Собрание сочинений М. Н. Муравьева. Ч. ІІІ. стр. 296.

АНАКРЕОНТПЧЕСКАЯ ОДА ДЕРЖАВИНА: МЕЧТА.

117

Разсматривая подобнымъ образомъ Анакреона, можно изъяснить. отчего ии онъ, ии Греки, ии позднія племена (гдѣ только образованность ума равнялась чистотѣ правовъ и вѣрности вкуса) нисколько не находили предосудительными спхъ илѣнительныхъ одъ. Въ самомъ дѣлѣ, развращенныйъ человекъ обыкновенно все прекрасное въ какой-нибудь страсти доводить до низкаго, между нѣмъ какъ невычная душа все облагорожнываетъ. Кто въ веселомъ кругу друзей съ удовольствіемъ говорить о любви, о дарахъ Бакха, тотъ никогда ве унзится до постыднаго сладострастія пли до презрительнаго самозабвенія. Онъ, какъ истинный поэтъ, смотритъ на один прекрасную сторону, и никогда грація при словахъ его (говоря стихотворчески) не закроется рукою. Въ почныхъ чувствованіяхъ столько отвратительнаго, что самые закоренѣлые преступники стараются скрывать оныя.

Приступая къ разсматриванію анакреонтической оды величайшаго поэта, не только Россіп, но и всѣхъ народовъ, мы съ намъреніемъ занялись изслѣдованіемъ характера изобрѣтателя сего рода стихотвореній. Одно имя Державина, не только знаменитаго поэта, но и знаменитаго гражданина, оправдало бы выборъ нашего разбора; но мы желали запастись общими истинами, чтобы легче дать отчетъ его въ прекраснѣйшемъ произведеніи.

Державинъ, творецъ такихъ олъ, для которыхъ иѣтъ другого названія, комрѣ державинскихъ, живѣе всѣхъ нашпихъ лириковъ чувствовалъ, что составляетъ сущность пондарической, горазіанской панакреонической оды. Онъ со славою прошелъ все это блистательное поприще. Мы замѣтили выше, что если Анакреонъ не увлекаемъ былъ чувствительностью и воображеніемъ, то онъ сдѣлался бы философомъ. Это обстоятельство заставляетъ насъ изслѣдовать: какая философическая мысль заключена въ разсматриваемомъ стихотвореніи Державина, потому что онъ не познѣнилъ пистиаго характера анакреоновыхъ одъ. Онъ хотѣлъ объяснить, что любовь есть такое чувство, которое въ пзвѣстномъ возрастѣ невольно начинаетъ тревожить сердце человѣка. Сама природа раозблачаетъ тайну, и душа узнаетъ ее.

118

АНАКРЕОНТИЧЕСКАЯ ОДА ДЕРЖАВИНА: МЕЧТА.

Но одна философическая мысль не составляетъ поэзия, потому что поэзия, какъ всякое изящное искусство, должна действовать болѣе на чувства наши, нежели на умъ. Воображение съ своимъ вымысломъ приходитъ на помощь къ нашему поэту. Огвлеченное понятіе любви превращается въ прекраснаго мальчика, который изъ кремня высѣкаетъ искры. Эта картина привадлежитъ собственно Державину. Если бы онъ изобразилъ любовь съ количествомъ и стрѣлами, то мы нашли бы тутъ одинъ списокъ съ того, чтó уже исколько разъ изображаемо было древнима и новѣшеннą поэтами. Человѣкъ, или вѣрнѣ сказать, сердце его, преслѣдующее первымъ чувствомъ любви, является въ видѣ пасгушки, входящей въ свой шалашь. Сія плѣнительная простота вымысла есть первое совершенство анакреонтическаго стихотворенія.

Вошедъ въ шалашь мой торопливо.
Я вижу: мальчикъ въ немъ сидитъ.
И въ уголку кремнемъ въ огниво,
Мię чудилось, звучитъ.

Мягкость звуковъ, точность выражений, расположение картины и вѣрность описания такъ совершенны, что самая строгая критика не найдетъ тутъ ни одной ошибки противъ искусства. Живописцу, по прочтенію этой строфы, остается только взять кисть и положить стихи на полотно.

Рѣкою искры упадали
Изъ рукъ его, во тьмѣ горы,
И розы по лицу блистили,
Какъ утрення заря.

Можно подумать, что стихотворецъ готовилъ свое прозве-
деніе именно для живописи. Его действующія лица, какъ на кар-
тинѣ, остаются въ неподвижномъ положеніи: между тѣмъ дѣй-
ствіе не останавливается. Онъ помогаетъ художнику, изображая
сіяющія искры в цвѣтущее лицо мальчика. Мы находимъ только,

119

что употребленная здѣсь ппербола рѣкою искры упадали тажела въ сравненіи съ другими частями оды. Слово рѣка не соотвѣтствуетъ тому понятію, которое роздается въ воображеніи при сыплющихся пзѣ кремня пскрахъ.

Одна тутъ искра отдѣлилась
И на мою упала грудь,
Мнѣ въ сердце, въ душу заронилась:
Не смѣла я дохнуть.

Стихотворецъ начинаетъ раскрывать свою аллегорію. Величайшее достоинство аллеогрическихъ прописаній состоитъ въ томъ, когда онъ не утомляютъ вниманія, въ чемъ можно упрекнуть многихъ пзѣ новѣйшихъ писателей, а особенно именцкихъ. Древніе были осторожнѣе въ подобныхъ случаяхъ. Они не облегкали своихъ отвлеченныхъ понятій въ непроницаемый покровъ, но накидывали на ихъ только проэрачную сѣть. Державинъ чувствовалъ эту истину и поспѣшилъ пзъяснить свою аллегорію. Каждый, прочитавши стихъ:

Мнѣ въ сердце, въ душу заронилась,
пойметъ его настоящую мысль. Сколько сплы заключается въ этомъ безсоюзіи: **съ сердце, въ душѣ!** Какое точное выраженіе заронилась, запмствованное пзъ простонароднаго языка! Вотъ какъ надобно пользоваться онымъ.

Стояла бездыханна, мѣла,
И съ мѣста не могла стушить;
Уйти хотѣла, не умѣла:
Не то ль зовутъ любить?

Если бы подобное состояніе души изображалъ не истиный поэтъ, онъ наполнѣлъ бы эту строцу описаніемъ внутреннихъ чувствованій, томленіемъ, непонятнымъ желаніемъ и тому подобное. Но поэтъ - живописецъ схватываетъ въ своемъ предметѣ

120

только тѣ черты, которые, такъ сказать, озасательны. Онъ знаетъ,
что художникъ долженъ давать отчетъ о внутреннемъ состояніи
души посредствомъ наружныхъ дѣйствій. Въ этой строфѣ третій
стихъ:

Уйти хотѣла, не умѣла

есть самый музыкальный изъ всей оды; но, по крайней мѣрѣ намъ
показалось, онъ не точенъ. Мы думаемъ, что авторъ желалъ ска-
зать: она хогиьла уйти, и не могла.

Люблю! кого? Сама не знаю:
Исчезъ меня прельстившій сонъ;
Но я съ тѣхъ поръ, съ тѣхъ поръ страдаю,
Какъ искру бросилъ онъ.
Тоскуетъ сердце. Дай мнѣ руку;
Почувствуй пламень сей мечты.
Виновна ль я? Прерви мнѣ муку:
Любезенъ, милѣ мнѣ ты.

Обѣ сіи строфы можно назвать отголоскомъ истинно лириче-
ской душѣ Державина. Не многіе осмѣлились бы прибавить ихъ
къ предыдущимъ строфамъ. По крайней мѣрѣ, мы предполагаемъ,
что ни одинъ французскій лирикъ пли воспитанникъ французской
школы не рѣшился бы окончить повѣствовательное начало стп-
хотворенія такимъ драматическимъ монологомъ. Критики, руко-
водствующіеся въ сужденіяхъ своихъ о лирической поэзіи однами
холодными соображеніями ума п не раздѣляющіе сердцемъ сво-
имъ восторговъ поэта, осуждаютъ тѣ мѣста, въ которыхъ, по
ихъ мнѣнію, пресѣкается естественный водъ мыслей. Такимъ об-
разомъ одинъ изъ французскихъ переводчиковъ ¹) вставлялъ свои
мысли въ одѣ: На смерть Мещерскаю, лучшемъ произведеніп Дер-
жавпна, чтобы связать его строфы. Но въ сихъ-то смѣлыхъ пере-

¹) Anthologie russe, par P. J. Emile Dupré de Saint-Maure, стр. 116.

АНАКРГОНТПЧЕСКАЯ ОДА ДЕРЖАВПНА: МЕЧТА.

121

ходахъ и заключается пистинно лирическое достописство. Послѣднія здѣсь строфы придаютъ необыкновенную живость всей одѣ. Онѣ доказываютъ, что стихотворецъ точно управленъ былъ сердцемъ, а не одною счастливвою мыслию, когда писаль свое сочиненіе. Въ первой пзъ спхъ строфъ, кажется, неудачно повтореніе: съ тѣхъ поръ, а во второй слово: мечты. Одно не усиливаетъ мысли, а другое не выражаетъ пистиннаго чувства души, пылающей любовію, которое совсемъ не походитъ на мечту.

Замѣченные намъ недостатки въ выраженіяхъ, впрочемъ слишкомъ маловажные и довольно обыкновенные у Державина, нисколько не отпмаютъ достописства у сего прелестнаго произведенія. Оно всегда будетъ стоять на ряду съ тѣми неподражае- мыми одамп, которые содѣлали для насъ драгоцѣннымъ пмя пѣвца Фелицы. Оно послужитъ убѣдительнѣйшимъ доказательствомъ, что важныя музы не чуждаются веселыхъ грацій. Истинный вкусъ не предпсвываетъ поэту, въ какомъ онъ родѣ писать дол- женъ, но требуетъ отъ него только совершеннаго.

ОДА НЕТРОВА

Николаю Семеновичу Мордовину ¹).

1824.

Въ русской словесности есть много прекрасныхъ произведе-
ній, которые назвѣстны однимъ только писаторамъ, а большая
часть даже просвѣщенной публики едва ли пхъ когда-нибудь чи-
тала. Это пропасходить отъ двухъ особенно пречинъ: во-первыхъ:
крптика не успѣла еще остановить написаніе любящихъ чтеніе на
всѣхъ лучшихъ сочиненіяхъ нашихъ; во-вторыхъ, слогъ нашъ

¹) Изъ той же книги Трудовъ Вольнаю Общества люб. россійск. словес., какъ и предыдущая статья (стр. 265). См. разбираемую оду въ Сочиненіяхъ Нетрова. Спб. 1811, ч. II, стр. 182—197. Ода эта написана въ 1796 году.

122

ОДА ПЕТРОВА

такъ перемѣнплся, что многіе съ трудомъ понимаютъ давнихъ пи-
сателей. Сверхъ того есть въ исторіи нашей словесности такія
пмена, которые, по особенному стеченію обстоятельствъ, остаются
какъ бы въ тѣніи, хотя достопнства озаряютъ ихъ полнымъ свѣ-
томъ.

Послѣднее изъ спхъ замѣчаній можно примѣнить къ лириче-
скому нашему поэту Петрову. Не говоря о Ломоносовѣ и Дер-
жаванѣ, спросимъ: кому не знакомы имена А. Сумарокова и Хе-
раскова? Отъ послѣдняго ученика въ училѣщѣ до самой знатной
госпожи, не смѣемъ сказать: всѣ ихъ читали, но всѣ о нихъ слы-
шали. Между тѣмъ, гораздо менѣе кругъ извѣстности Петрова,
хотя онъ несравненно выше въ лирической поэзіи, нежели Су-
мароковъ въ трагедіяхъ и Херасковъ въ эпопѣ.

Такое хладнокровіе къ его дарованію вѣроятно произошло
отъ того, что наша словесность болѣе богата произведеніями ли-
рическими, нежели другихъ родовъ поэзіи. Но Петровъ, стоя
между Ломоносовымъ и Державинымъ, спми превосходными ли-
риками, кажется, не исчезаетъ въ ихъ славѣ. У него есть свои
недостатки, которыхъ не чужды и его совѣстникъ: но, подобно
пмѣ, онъ имѣетъ свои совершенства. Не спѣша съ нашимъ мнѣ-
ніемъ, которое въ такомъ важномъ случаѣ показалось бы для
многихъ читателей неумѣстнымъ, приведемъ замѣчанія о Петровѣ
лучшихъ критиковъ.

Намъ кажется, прилагѣе всего начать словамъ Муравьева,
тѣмъ болѣе, что онъ, какъ его современникъ, знакомитъ насъ не
только съ дарованіямъ поэта, но съ его сердцемъ, съ его при-
вычками и занимательными подробностями его жизни¹). «Василій
Петровичъ Петровъ, сколько я знаю, не говоритъ никогда о сти-
хахъ. Но можно ль, дѣлая ихъ такое множество выразитель-
ный и мастерскихъ, объ ихъ не мыслить? Труднѣе гораздо
имѣть къ нему доступъ, нежели къ двумъ первымъ (Хераскову и
Майкову). Опъ учтивъ по благопристойности. Но сердце его хо-

¹) Полнор. собр. сочиненій М. Н. Муравьева. Ч. III, стр. 317.

ПИКОЛАЮ СЕМЕНОВИЧУ МОРДВИНОВУ.

123

тѣло бы имѣть свободу сказать: я не хочу съ вами знаться. Разговоръ его свободень безъ разборчивости. Кажется, что онъ жертвуетъ разуму чувствительностію. Йѣтъ двѣнадцать пазадъ толковалъ онъ катихизисъ; нынѣ, кажется, онъ способнѣе толковать Лукреція. Это тотъ изъ нашихъ стихотворцевъ, который знаетъ наибольшее число языковъ. Ибо онъ читаетъ въ подлинникахъ Омера, Виргилія, Мильтона, Вольтера, безъ сомнѣнія, Тасса, и, помнится мнѣ, Клопштока. Во время пребыванія его въ Московской академіи училъ онъ еврейскому языку. Замѣтно по его образу мыслить и чувствовать, что онъ жилъ въ Англіи. Если сей отзывъ не удовлетворяетъ нашему желанію, т. е. не раскрываетъ подробно совершенствъ и недостатковъ Петрова; то, по крайней мѣрѣ, показываетъ, что его большія достоинства признаваемы были даже современниками, которые рѣдко судятъ такъ безпристрастно, какъ потомство.

Мерзляковъ, оказавшій важныя услуги нашей словесности своею критикою, рѣшительно говорить о Петровѣ ¹): «Оды его прекрасны. Онѣ отлічаются отъ всѣхъ другихъ какою-то полнотою мыслей спльныхъ и краткихъ: Петровъ стихотворецъ-философъ. Можетъ быть, онъ стоялъ бы наравнѣ съ Ломоносовымъ, еслибъ слогъ его не былъ грубѣе и жестче. Впрочемъ онъ исполненъ картинъ превосходныхъ, нашсанныхъ пламенною кистію. Ломоносовъ хвалить очень открыто и просто: Петровъ имѣлъ особенное kunство хвалить. Еще замѣтимъ, что и языкъ его не вездѣ шероховать: есть цѣлыя оды, написанныя гладкими, гармоническими стихами».

Наконецъ князь Вяземскій, отлічающийся въ своихъ критикахъ тонкими замѣчаніями самыхъ нѣжныхъ, самыхъ легкихъ красотъ поэзіи, замѣчаніями, которые показываютъ необыкновенно разборчивый вкусъ, вотъ что говоритъ о Петровѣ, разсматривая Державна ²): «Первыми его учителями въ стихотвор-

1) Учебн. Кн. Россійск. Словесности Н. Греча. Ч. IV, стр. 461.

2) Учебн. Кн. Россійск. Словесности Н. Греча. Ч. I, стр. 298.

124

ОДА ПЕТРОВА

стьѣ были, кажется, Ломоносовъ и Петровъ. У перваго онъ на-
учился звучности языка пітическаго и живописи поэзіи; у другую
послитилъ онъ тайну заключать живую, и и глубокую мысль въ
живомъ и рѣзкомъ стить, тайну, совершенно непозвѣстную Ло-
моносову».

Изъ сихъ замѣчаній видно, что Петровъ былъ одинъ изъ луч-
шихъ нашихъ поэтовъ. Живое воображеніе, быстрота мыслей,
сила чувствованій, разнообразіе картинъ и свободный переходъ
отъ одного пзображенія къ другому, безпрерывная дѣятельность
строгаго ума, страсть къ точному пзложенію своихъ понятій со-
ставляютъ рѣзкую отличительность его поэзіи. Но сіи счастливыя
дарованія были отчасти причиною его недостатковъ, какъ писа-
теря. Легко созидая воображеніемъ своимъ различныя положенія
какого-нибудь предмета, онъ обременяетъ наше вниманіе и часто
не умѣетъ ограничиваться только истинно-прекраснымъ. Неумѣ-
ренныя его чувствованія принимаютъ пногда какой-то не естествен-
ный видъ. Умъ его, преобладая надъ всѣмъ, охлаждаетъ чувстви-
тельность и сообщаетъ лирической поэзіи дидактическую сухость.
Страсть къ равноспльнымъ выраженіямъ заставляетъ его упо-
треблять слова то грубыя, то низкія, то малоозвѣстныя. О немъ
можно сказать, что онъ отъ многихъ свопхъ совершенствъ ста-
новится часто несовершеннымъ.

Удивительнѣе всего, что Петровъ, будучи двадцатью пятью
годами моложе Ломоносова и только семью старше Державина,
не хотѣлъ обрабатывать слога своего по ихъ образцамъ. Кто не
согласится, что у Ломоносова отдѣла стиховъ часто бываетъ
удивительна? И у Державина, который вирочемъ не столь ровень
въ языкѣ какъ Ломоносовъ, много цѣлыхъ стихотвореній, напп-
санныхъ прекраснымъ языкомъ. Правда, что Петровъ оригиналь-
ностію своего слога вышелъ изъ толпы подражательныхъ поэтовъ,
что онъ чрезъ это нѣсколько потерялъ къ себѣ уваженія только
у насъ. а не во всеобщей исторіи литературы (потому что въ пе-
реводахъ на другіе языки онъ будетъ выше многихъ любимыхъ
нами писателей): но главнѣйшія условія стихотворнаго искусства

НИКОЛАЮ СЕМЕНОВИЧУ МОРДВИНОВУ.

125

требовали отъ него прелести въ отдѣлкѣ Чѣмъ выше сила дарованія, тѣмъ болѣе чистатель желаетъ видѣть оное въ прекрасной наружности. Въ пзывныхъ пскуствахъ надобно достигать по всѣмъ частямъ такого совершенства, чтобы ничего не оставалось пожелать произведенію.

Впрочемъ критика, довольствуясь общими своими замѣчаніями, не смѣетъ превращать ихъ въ укоризны, когда находитъ въ произведеніи много прекраснаго. Всѣмъ пзвѣстна пистина, что легче осуждать, нежели производить. У велкихъ писателей есть свои истины въ разсужденіи пскуства, на которая надобно смотрѣть болѣе съ уваженіемъ, пежели съ учительскою гордостію. И не одинъ Петровъ поступалъ такимъ образомъ. Подобно ему, одинъ пзѣ лучшихъ лириковъ нашего времени, Востоковъ, будучи двадцатью годами моложе Андрієва и только двумя старше Куковскаго, не смѣетъ ничего общаго съ ними въ слогѣ своемъ. Но кто бы отказалъ ему въ уваженіи только потому, что у него нѣтъ ихъ легкости и отдѣлки?

Чтобы оправдать наши замѣчанія о Петровѣ, мы беремъ такую оду, которую можно назвать отечаткомъ его генія, т. е. его созданія, хода мыслей, слога и поэтической формы. Она не можетъ быть причислена къ совершенствовѣшымъ его произведеніямъ: слѣдственно не возродитъ ложнаго пристрастія ко всѣмъ его спишотвореніямъ. Но мы будемъ довольны, еслі чистатели нашп полюбопытствуютъ познакомиться съ такимъ человѣкомъ, который достоинъ п уваженія и славы.

Сія ода принадлежить къ числу такъ называемыхъ пиндари-  
ческихъ. Подвиги героя, предводителя Черноморскаго флота, со-  
ставляютъ главный предметъ оды. Петровъ написалъ ее, будучи  
уже шестидесяти летъ, т. е., за три года до своей смерти. Но-  
нечно въ это время лирические восторги его не были столь жгвы,  
какъ въ цвѣтущемъ возрастѣ; но (если смѣемъ замѣтить) онъ бо-  
лѣе равенъ былъ самому себѣ и въ старости, нежели Державинъ.  
Философические истины, изложенныея картиннымъ языкомъ поэзіи,  
составляютъ начало оды. Стихотворецъ говоритъ, что человѣкъ,

128

ОДА ПЕТРОВА

Гнетома пальма внизъ, сквозь тяжесть крѣпня, силѣя,
Сильнѣе къ верху возстаетъ;

И благородный конь, препоной свирѣпѣя,
Порывнѣй поски даетъ.

Чѣмъ вѣтеръ стиснутъ уже,
Тѣмъ дуетъ, злясь, упруже;
Біенье изъ кремня
Рождаетъ блескъ огня.

Такъ бодрственный твой духъ, препятствомъ раздражаясь,
Встаетъ превыше самъ себя;

И зависти къ тебе злой стрѣлы припрашиваясь,
Родятъ лишь искры в кругъ тебя.

Какъ злато по горнилѣ
Сіяетъ въ вяницей силѣ:
Твоей доброты цвѣтъ
Ярчаетъ отъ клеветъ.

Мы особенно желаемъ обратить вниманіе читателей на сіи строфы. Чѣмъ подробнѣе разсматриваемъ ихъ, тѣмъ болѣе остаемся при своемъ мнѣніи, пропзнесенномъ выше на счетъ общаго характера поэзіи Петрова. Для объясненія одной мысли онъ употребилъ здѣсь пять сравненій. Всѣ они точны и прекрасны. Но, огненночась однимъ или двумя изъ нихъ, сочинитель достигнулъ бы своей цѣли. Это доказываетъ, что онъ здѣсь пренебрегъ краткостію, которая придаетъ силу сочиненію. Мы встрѣчаемъ выраженія: гнѣтома, крѣпня. вытерѣ стиснутъ уже, злясь, упруже. Нѣтъ изъ нихъ из одногоъ неточнаго; напротивъ, они слишкомъ вѣрно соответствуютъ своимъ понятіямъ. Но грубость ихъ звуковъ, малоупотребительность и видпая языканность лошаютъ слогъ той прелести, которая въ поэзіи никогда не должна быть жертвою точности. Чѣмъ нераздѣлнѣе сіи два качества слога, тѣмъ онъ совершеннѣе. Несправедливво было бы не замѣтить, какъ иногда сія страсть къ точности случайно наводитъ на новыя

НИКОЛЮ СЕМЕНОВИЧУ МОРДВИНОВУ.

131

Обнявша предметъ свой со всѣхъ поэтическихъ сторонъ, стл-
хотворецъ могъ бы здѣсь окончить свою оду. Но у него для за-
ключенія осталось еще лучшее чувство. И какъ не воспользо-
ваться пмъ? Воспѣтый имъ герой есть другъ его. Прекрасный,
трогательный союзъ, соедпняющій блистательнаго вельможу съ
наперспикомъ Аполлона! Похвалы, внишаемыя великими дѣлами
и громкою славою, восхищаютъ насъ; по языкъ сердца, плѣни-
тельная дань безкорыстной дружбы, прпводитъ насъ въ умпиленіе,
извлекаетъ сладкія слезы. Передъ нами исчезаютъ всѣ отноше-
нія свѣта; нѣтъ и піи героя, и піи поэта его: все сливается въ одно
понятіе человѣка.

Такъ въ добродѣтелі души твоей прекрасной
Есть часть, почтенный другъ, и мнѣ?
И мнѣ не запертъ ты, какъ образъ тверди ясной
И нѣги сродныя веснѣ.

Твоя, о другъ, еще во цвѣтѣ раннемъ младость,
Обпѣльный обѣщая плодъ,
Лила во мысли мнѣ живу, предвѣстну радость:
Ты будешь отчества оплотъ.
Свершеніе надежды
Моими зря днесь вѣжды,
И славу событія,
Не возыграю ль я?

Катясь бесѣдна рѣчь лишь важному коснется,
Въ немъ жарка закипятъ душа,
И просвѣщенна вмигъ чувствительность проснется,
Наружу изнестись спѣша.
Вмигъ мысли благородны,
Черезъ уста свободны,
Сердечну жару вслѣдъ,
Польются яко медъ —

9*

132

ОДА ПЕТРОВА НИКОЛАЮ СЕМЕНОВИЧУ МОРДВИНОВУ.

И слухи усладятъ, поставятъ духъ въ покоѣ.
Не пщетъ истпна прикрасъ,
Но слышятся спльнѣй въ устахъ витіи вдвое,
Чей былъ не предустроенъ гласъ!
Онъ вдруъ ее отрыгнулъ
И слушающихъ двигнулъ
Единой простотой
И сердца теплотой.

Почтаемъ излѣпшнимъ останавливаться на подробномъ раз-
борѣ всего этого мѣста. Замѣчанія наши сдѣлались бы повторе-
шіемъ преждесказаннаго. Неотдѣлка и другие недостатки слога
вездѣ одпваковы. Но какими замѣнены они совершенствами
чувствъ и мыслей! Каждый стихъ есть вдохновеніе сердца.

ОРЛЕАНСКАЯ ДѣВА ШИЛЛЕРА

ВЪ ПЕРЕВОДѣ ЖУКОВСКАГО ¹).

1824.

Истекающій 1824 годъ останется незабвеннымъ въ пistorii
русской литературы. Многія превосходныя пропизвенія въ сти-
хахъ и прозѣ украсили и обогатили словесность нашу. Вниматель-
ные наблюдатели и любители всего прекраснаго конечно согла-
сятся, что одно появленіе Орлеанской Дьвы на русскомъ языкѣ
составляетъ эпоху въ нашей драматической поэзіи. Это мнѣніе
мы основываемъ особенно на двухъ причинахъ: вопервыхъ, толь-
ко со времени перевода Орлеанской Дѣвы мы увидѣли на своемъ
языкѣ романтическую трагедію со всѣми совершенствами плана,
дѣствія, характеровъ и красокъ, смотря до сихъ поръ по боль-
шой части на представленіе однѣхъ такъ называемыхъ класси-
ческихъ трагедій, т. е. составленныхъ по образцу французскихъ,

1) Изъ Трудовъ Вольнаю Общества люб. россійск. словесн. XXVIII, 261.

ОРЛЕАНСКАЯ ДБВА ИШЛЛЕРА ВЪ ПЕРЕВОДБ ЖУКОВСКАГО.

133

утомительныхъ по своей прозанческой холодности и всегдашнему однообразію; вовторыкъ, переводчикъ Орлеанской Дѣвы столько побѣдилъ трудностейъ въ разговорномъ языке, котораго формы у насъ, сравнительно съ другими родами поэзіи, совсѣмъ еще не утверждены, и тѣмъ столько облегчилъ нуть другимъ драматическими писателями, что вѣроятно они, даже при недостаткѣ высшихъ дарованій, пользуются симъ прекраснымъ образцомъ, будутъ теперь писать трагедіи ровнѣе и естественнѣе прежнихъ.

Орлеанская Дѣва состоптъ изъ пролога и пяти дѣйствій. Въ прологѣ, котораго дѣйствіе происходитъ въ Домъ-Реми, мѣстѣ рожденія Юанны д'Аркъ, сочинитель изображаетъ намъ тогдашнее положеніе Франціи въ предварительно знакомить насъ съ главнѣйшими дѣйствующими лицами, ихъ характерами и отношеніями. Эта часть трагедіи была для него необходимо. Юанна составляетъ такое лицо, которое, вдругъ явившись въ дѣйствіи трагедіи, показалось бы неестественнымъ, непзьясипымъ, не привлекло бы къ себѣ полнаго участія зрителей, лишто бы сочинителя довѣренности ихъ, если бы онъ въ прологѣ не представилъ Юанны въ ея семействѣ, если бы онъ не изобразилъ особенности ея чувствованій и жизни, подозрѣній отца ея и нѣкоторой тайны въ ея судьбѣ. Прологъ Орлеанской Дѣвы, по нашему мнѣнію, составляетъ лучшую часть сей превосходной трагедіи. Онъ, при всей простотѣ дѣйствія, такъ занимателенъ, что не знаешь, чему болѣе удивляться: выбору ли предметовъ, о которыхъ разговариваютъ поселяне, или искуству, какъ заставляетъ сочинитель говорить ихъ. Тибо д'Аркъ, отецъ Юанны, устрашенный несчастіями войны, постигшими большую часть Франціи, готовится поскорѣе выдать за мужъ дочерей своихъ. Для женщины въ бѣдѣ необходимъ защитникъ. Разговоръ нечувствительно склоняется на Юанну, которая чужда любви. Въ то время, какъ отецъ укоряетъ ее въ холодности и съ какимъ-то страхомъ упоминаетъ о неестественности всѣхъ поступковъ ея, поселянъ Бертрандъ приходитъ изъ города съ новыми

134

ОРЛЕАНСКАЯ ДЁВА ШИЛЛЕРА ВЪ ПЕРЕВОДЪ СКУКОВСКАГО.

извѣстіями о войнѣ. Его разсказъ и принесенный пмѣ шлемъ воз-
буждаютъ все вниманіе Юаны. Она чувствуетъ уже тайное
свое назначеніе. Ея слова приводятъ въ изумленіе поселянъ; и
между тѣмъ, какъ они, не забывая работъ свопхъ, смиренно
расходятся по домамъ, Юанна, увлекаемая сверхъестественною
сплою, начинаетъ самымъ трогательнымъ образомъ прощаться
съ родиною:

Простите вы, холмы, поля родные!
Пріютно-мирный, ясный долъ, прости!
Съ Юанной вамъ ужь болѣ не видаться:
Навѣкъ она вамъ говоритъ прости!
Друзья луга, древа, моп питомцы!
Вамъ безъ меня и цвѣсть и доцвѣтать!
Ты, сладостный долины голосъ эхо,
Такъ часто здѣсь пгравшее со мной!
Прохладный гротъ, потокъ мой быстротечной,
Иду отъ васъ, и не приду къ вамъ вѣчно!
Мѣста, гдѣ все бывало мнѣ усладой,
Отнынѣ вы со мной разлучены!
Моп стада, не буду вамъ оградой:
Безъ пастыря бродить вы суждены!
Досталось мнѣ пасти иное стадо
На пажитяхъ кровавыя войны!
Такъ вышнее назначило избранье:
Меня стремить не суетныхъ желанье.
Кто нѣ когда, гремя и пламенѣя,
Въ горящій кустъ къ Пророку нисходилъ,
Кто на царя подвигнулъ Монсея,
Кте отрока Давида укрѣпилъ —
И съ сильнымъ въ бой сталъ пастырь не блѣднѣя,
Кто пастырямъ всегда благоволилъ;
Тотъ здѣсь вѣщалъ ко мнѣ изъ сѣни древа:
«Иди о Мнѣ свидѣтельствовать, дѣва!»

ОРГЕАНСКАЯ ДЪВА ШИЛЛЕРА ВЪ ПЕРЕВОДѣ ЖУКОВСКАГО.

135

Надѣть должна ты латы боевыя,
Въ желѣзо грудь младую заковать!
Страшись надеждъ, не знай любви земныя:
Вѣнчальныхъ свѣчъ тебя не зажигать!
Не быть тебя душой семьи родныя,
Цвѣтущаго младенца не ласкать!
Но въ битвахъ Я главу твою прославлю:
Всѣхъ выше дѣвъ земныхъ тебя поставлю.
Когда начнетъ блѣднѣть и смѣлый въ брани,
И роковой пробьетъ отчизнѣ часъ;
Возьмешь мою ты орифламму въ днани,
И мощь враговъ сорвешь, какъ жиница класъ!
Поставишь ихъ надменной власти гранн,
Преобратишь во плачъ побѣдный гласъ,
Дашь ратнымъ честь, дашь блескъ п силу трону,
И Карла въ Реймсъ введешь надѣть корону!»
Мнѣ обѣщалъ Небесный нзвѣщенѣе;
Исполнилось: и шлемъ сей посланъ Имъ!
Какъ гранный огнь его прикосновенье;
Съ нимъ мужество какъ Божій херувимъ;
Въ княщій бой несетъ души стремленье;
Какъ буря пылъ ея неукротимъ . . .
Се битвы клячъ! Полки съ полками сталл,
Взвились кони и трубы зазвучали . . .

Первое дѣйствіе трагедіи происходитъ въ Шинонѣ, гдѣ король французскій, окруженный небольшимъ числомъ особъ, ему преданныхъ, и пораженный ностигшими его бѣдствіями, остается въ бездѣйственной нерѣшимости. Шиллеръ, изображая Карла VII, не отступилъ отъ исторіи; но онъ умѣлъ найти поэтическую сторону и въ этомъ слабомъ характерѣ, едва ли достойномъ трагедіи. Его непритворное добродушіе, смиренная покорность волѣ Всевышняго, привязанность къ друзьямъ п простодушная любовь рыцарскихъ временъ, не только искупаютъ

136 ОРЛЕАНСКАЯ ДЁВА ШИЛЛЕРА ВЪ ПЕРЕВОДЪ ЖУКОВСКАГО.

его другія слабости, но возбуждаютъ даже сердечное участіе въ
зрителяхъ къ его несчастіямъ. Расказъ его о королѣ Ренé пред-
ставляетъ образецъ поэтическаго чистосердечія:

Средь ужасовъ существенности мрачной
Онъ сотворилъ невинный, чистый міръ.
Онъ царское, великое замысліпъ:
Призвать назадъ старпины времена,
Лѣта любви, когда любовь вздымала
Грудь рыцарей великимъ и прекраснымъ,
Когда въ судѣ присутствовали жечы,
Суровое смягчая нѣжнымъ чувствомъ.
Въ сихъ временахъ жпветъ незлобный старецъ:
И въ той красѣ, какой они плѣняютъ
Насъ въ дѣдовскихъ преданьяхъ, въ древнихъ пѣснихъ,
Какъ Божій градъ на свѣтлыхъ облакахъ,
Онъ мыслитъ ихъ переселить на землю.
Онъ учредилъ верховный судъ любви,
Гдѣ рыцарей дѣла судпмы будутъ,
Гдѣ чистыхъ женъ святое будетъ царство,
Гдѣ чистая любовь для насъ воскреснетъ,
И онъ меня избралъ царемъ любви.

Между тѣмъ какъ сочинитель знакомить насъ съ харак-
теромъ короля, завязка трагедіи начинается. Орлеанские чиппов-
ники являются къ Карлу и описываютъ ему ужасное положеніе
своего города, послѣдней опоры Франціи. Съ потерею Орлеана
король долженъ будетъ лишиться отечества и престола. Въ это
же время онъ получаетъ другое горестное извѣстіе. Флишпъ
добрый, герцогъ бургундскій, п матъ Карла Изабелла, перешед-
шіе на сторону негріятелей, склонили парламентъ отрѣшить
Карла VII и весь родъ его отъ престола, на который п возве-
денъ уже англійскій король. Карлъ доведенъ до послѣдней сте-
пени несчастія. Онъ становится предметомъ сожалѣнія. Но въ

138

ОРГЕАНСКАЯ ДЪВА ШИЛЛЕРА ВЪ ПЕРЕВОДЪ ЖУКОВСКАГО.

Кто могъ сойти ко мнѣ, въ мою долину,
Чтобы душѣ неопытной открыть
Великую властителей науку?
Я предъ липомъ монарховъ не бывала;
Языкъ мой чуждъ искуству словъ; но чтоже?
Теперь тебя должна я убѣдить:
И умъ мой свѣтелъ; зрю дѣла земныя;
Судьба державъ, народовъ и царей
Ясна душѣ младенческой моей;
Мой слова, какъ стрѣлы громовыя.

Третье дѣйствіе начинается во дворцѣ Карла VII въ Шалонѣ на Марнѣ. Дюнуа и Ла Гиръ, полководцы французскіе, оспариваютъ другъ у друга право на полученіе руки Іоанны. Между тѣмъ приближается минута торжественнаго примиренія Флишна съ королемъ. Это дѣйствіе (по крайней мѣрѣ, намъ такъ кажется) идетъ медленнѣе прочихъ. Шиллеръ спишкомъ предался вымысламъ чудеснаго. Когда зритель ожидаетъ съ не-терпѣніемъ развязки знаменитой борьбы двухъ народовъ и свер-шенія ихъ жребія, сочинитель заставляетъ Іоанну предсказывать участие каждому лицу изъ окружающихъ младую военhqюццю. Это отступленіе отъ хода трагедіи безполезно уже и потому, что сверхъестественное назначеніе Іоанны касалось спасенія одной Франціи, а не могло имѣть никакой связи съ тайнами частныхъ людей. Здѣсь Іоанна употребляется болѣе обыкновенной предска-зательницѣ, пежели посланницѣ неба. Но сочинитель замѣнилъ этотъ недостатокъ прекраснымъ окончаніемъ дѣйствія. Когда король проситъ Іоанну избрать себе супруга, она отвѣчаетъ не по земному:

Иль, утомленъ божественнымъ явленьемъ,
Ужъ хочешь ты разбить его сосудъ,
И благовѣстницу Верховной воли
Низверь во прахъ ничтожности земной?

ОРЛЕАНСКАЯ ДВА ШПЛЛЕРА ВЪ ПЕРЕВОДЪ ЖУКОВСКАГО.

139

О маловѣрные! Сердца слѣпыя!
Величіе небесъ кругомъ васъ блещетъ;
Ихъ чудеса предъ вами безъ покрова,
А я для васъ лишь женщина. Безумцы!
Но женщинѣ ль подъ бронею желѣзной
Мѣшаться въ бой, водить мужей къ побѣдѣ?
Погпѣль мнѣ, когда, Господне мщенье
Нося въ рукѣ, я суетную душу
Отдамъ любви, отъ Бога запрещенной!
О нѣтъ, тогда мнѣ лучше бъ не родиться!
Ни слова болѣе! Не раздражайте
Мосей лушой владѣючаго духа!
Одналь ужь взоръ желающаго мужа
Есть для меня и страхъ и оскверненье.

Явленіе тѣні умершаго Тальбота принадлежитъ къ не-
обыкновенно смѣлымъ красотамъ романтической поэзіи. Оно со-
ставляетъ переломъ трагедіи. До спхъ поръ мы видѣли только
торжество Іоанны. Исторія пзображаетъ наконецъ бѣдствія, по-
стигшія спасительницу Франціі. Поэтъ чувствовалъ, что надобно
приготовить зрителей къ несчастіямъ главнаго своего дѣйствую-
щаго лица. Въ ея судьбѣ все должно быть сверхъестественнымъ.
Предсказанія Чернаго рыцаря внушаютъ тайный страхъ. Участь
дѣвы колеблется. Ея встрѣча съ Ліонелемъ, полководцемъ
англійскимъ, раздираетъ завѣсу будущаго. Съ сожалѣніемъ и
грустію выходя изъ очарованія, мы вдимѣ въ ней уже земное
существо, прекрасное, съ сердцемъ пѣжнымъ, но слабымъ,
однимъ словомъ: передъ нами женщина.

Положеніе Іоанны въ четвертомъ дѣйствіи неизъяснимо-
трогательно. Дѣйствіе въ Реймсѣ. Зрѣлище всеобщей радости,
торжественное вѣнчаніе короля п страшная судьба спаситель-
ницы отечества составляютъ такую мучительную противополож-
ность, которая приводитъ зрителя въ изнеможеніе. Іоанна, окру-
женная славой и удивленіемъ, удостоваемая высочайшихъ по-

141

Не скорбятся, не теряться!
Деву съ пѣжною душой
Да понуеръ выборъ Твой!
Мнѣ ль свирпѣпствовать въ сраженіе?
Мнѣ ль рѣшить судьбу царей?
Я пасла въ уединеніе
Стадо родины моей.
Въ бурну жизнь меня умчала Ты,
Въ домъ владыки привела;
Но лишь гибель указала Ты:
Я ль сей жребій избрала?»

Послѣднее дѣйствіе начинается въ Арденскомъ лѣсу близь
хижины угольщика. Обвиненная въ волшебствѣ, оставленная
всѣми, Юанна спитается съ однимъ вѣрнымъ Раймондомъ, то-
варощемъ ея дѣтства и прежнимъ ея женихомъ. Шплеръ
умѣетъ извлекать все истинно-поразительное и прекрасно-поэти-
ческое пзъ самыхъ простыхъ явленій. Юанна не захотѣла со-
еднить жребія своего съ судьбою поселяńна Раймонда; какой-
то геній ее увлечетъ отъ него, но онъ остался ей вѣренъ; онъ
сдѣлался ей утѣшителемъ и тогда, когда всѣ отъ нея бѣжалъ.
Такимъ образомъ часто мечты дѣтства послѣднею являются
радостію знаменитому несчастливцу, когда зависть, или неблаго-
пріятный случай повергаютъ его въ бездну несчастія. Нечаянная
встрѣча съ Изабеллою довершаетъ бѣдствія Юанны: ее отводятъ
въ англійскій лагерь, и Люнель становится властителемъ зна-
менитой пѣнницы. Но онъ уже не страшенъ для нея: буря ду-
шевная прошла. Юанна свободна сердцемъ и достойна свершить
предназначенное съ свыше. Послѣднее сраженіе начинается
между Французами и Англичанами. Непріятели пользуются
отсутствіемъ дѣвы. Оковы и надзоръ Изабеллы удерживаютъ ее
въ бездѣйствіи. Уже воń, наблюдающий съ башни успѣх
сраженія, много радостныхъ извѣстій сообщилъ королевѣ; уже
Дюнуа раненъ и наконецъ самъ Карлъ VII окруженъ непрія-

ОРЛЕАНСКАЯ ДЪВА ШИЛЛЕРА ВЪ ПЕРЕВОДЪ ЖУКОВСКАГО.

143

Я смѣю: 'я ему не измѣнила.

Смотрите: радуга на небесахъ;
Растворены врата ихъ золотыя;
Средь ангеловъ (на персяхъ вѣчный Сынъ)
Въ божественныхъ лучахъ стоптъ Она,
И съ мплостью ко мнѣ простерла руки.
О, что со мною! Мой тяжелый панцырь
Сталъ легкою крылатою одеждой;
Я въ облакахъ; я мчуся быстротечно
Туда, туда . . . земля ушла изъ глазъ:
Минутна скорбь, блаженство безконечно.

Сочинитель, при окончаніи трагедіи, отступилъ отъ исторіи.
На это ему предоставлено законами искусства полное право, по-
тому что поэзія пмѣетъ свои виды, отличные отъ исторіи. Поэтъ
не смѣетъ только перемѣнять то, что составляетъ сущность
историческаго лица, т. е. его характеръ. Но частности жизни
всегда въ его распоряженіи. Трагедія высокими своими пред-
ставленіями должна облагороживать, трогать и умывать душу.
Еслибы Шиллеръ, подобно пistorку, изобразилъ намъ въ тра-
гедіи бѣдственную кончину Юанны въ непріятельскомъ станѣ;
еслибы онъ представилъ неблагодарность Французовъ, пре-
давшихъ врагамъ спасительницу отечества, и жестокость Англи-
чанъ, сожигающихъ ее, какъ волшебницу: тогда мы почувствова-
ли бы одно отвращеніе; жалость наша превратилась бы въ
ненависть; сладкія слезы умиленія были бы замѣнены справедли-
вымъ гнѣвомъ оскорбленной души. Но теперь, окончивъ чтеніе
поэмы, растроганные всѣмъ прекраснымъ, исполненные вѣры,
утѣшенные надеждою, мы съ какимъ-то наслажденіемъ прово-
жаемъ душу вопительницы въ лучшій міръ; потому что она сама
была утѣшена въ послѣднія минуты своей жизни.

Этотъ взглядъ на содержаніе Орлеанской дѣвы показываетъ
намъ, что Шиллеръ не заботился о соблюдении извѣстныхъ трехъ

144

единствъ, о которыхъ упоминаютъ въ піитикахъ, какъ о необхо-
димыхъ условіяхъ трагедіи. Такое нарушение Аристотелевыхъ
правилъ давно сдѣлалось обыкновеннымъ въ романтическихъ
трагедіяхъ. Оно основывается на высшихъ требованіяхъ драма-
тической поэзіи. Единство времени, по мнѣнію классиковъ, про-
изводитъ совершенное очарованіе надъ зрителями, которые, видя
представленіе, оканчивающееся въ продолженіе двадцати четы-
рехъ часовъ, легко могутъ обмануться въ почесть его за плинное
пропшествіе. По нашему образу мыслей это предположеніе не
пмѣетъ никакого основанія пстины. Допустивъ необыкновенную
быстроту дѣйствій, занимательность происшествія и всѣ усилия
дѣствующихъ лицъ для очарованія зрителей, мы не умѣемъ во-
образить такого простодушія, которое бы оказалось въ расчетѣ
времени. Если же зритель увѣренъ, что онъ не остается цѣлыхъ
сутокъ въ театрѣ, тогда для воображенія все равно: недѣлю,
мѣсяцъ, годъ, или болѣе продолжается представляемое дѣйствіе;
потому что для него также легко соблажать случай, раздѣляемые
сутками, какъ и десятилетіями. Всѣ сіи замѣчанія можно рав-
нымъ образомъ примѣнить и къ единству мѣста. Декораціи ни-
когда не замѣнятъ въ глазахъ зрителей истинной мѣстности.
Перемѣна ихъ составляетъ, такъ сказать, условленный знакъ для
обращенія вниманія на новый предметъ. Если въ продолженіе
всей трагедіи декораціи не перемѣняются, тѣмъ не менѣе зрі-
тель чувствуетъ, что онъ въ театрѣ, а не въ Аюнахъ, не въ
Римѣ, и проч. И какая мелочная расчетливость предназначается
высочайшему пзѣ всѣхъ изящныхъ искусствъ, когда оно забо-
тится объ одномъ оптическомъ обманѣ судей своихъ! Что бы
сказали о живописцѣ, если бы онъ, превосходно пзобразивъ лицо
героя, вырѣзалъ пзѣ полотна его фигуру для большаго сходства
съ оригиналомъ? Таковы точно правила, предписываемыя въ
піитикахъ для соблюденія единства времени и мѣста. Но какія
жертвы приносатъ сочинители для выполненія своихъ требованій!
Составляя полную трагедію, обыкновенно воображаемую въ пяти
дѣйствіяхъ, они остаются въ жалкой необходимости помѣщать въ

ОРГЕАНСКАЯ ДЕВА ШИЛЛЕРА ВЪ ПЕРЕВОДЪ ЛУКОВСКАГО.

145

ней нѣсколько явленій, а пногда нѣсколько дѣйствій, состоящихъ изъ холодныхъ разговоровъ, въ продолженіе которыхъ зрители невольно скучаюгъ и остаются въ театрѣ единственно для того, чтобы дождаться окончанія, въ которомѣ всегда надѣются увидѣть что-нибудь занимательное. Всѣмъ пзвѣстно, что плящныя искусства въ произведеніяхъ своихъ соединяютъ только одно лучшее, одно поэтическое, доводя его, сколько можно, до идеального существованія. Строгое соблюденіе единства времени и мѣста явно протворѣчить сему глальному и незмѣнному закону изящныхъ искусствъ. Оно отнимаетъ у поэта лучшіе матеріалы для совершеннійшаго произведения, принуждая его ограничиваться малою ихъ частію и предписывая осгальное все дополнять прозою, или разводить сю вдохновенную поэзію. Такимъ образомъ, вмѣсто яснаго, полнаго, совершеннійшаго начертанія какого-нибудь лица, мы принуждены бываемъ довольствоваться скуднымъ отрывкомъ его характера.

Сдѣляемъ предположеніе, что Шиллеръ захотѣлъ бы соблюсти въ Орланской дѣвѣ единство времени. Какой день избралъ бы онъ для своей трагедіи? Безъ сомнѣнія послѣдній. Что бы мы потеряли отъ сего классическаго начертанія? Я уже не говорю, что прологъ здѣсь не могъ бы имѣть мѣста, этотъ прологъ, который теперь составляетъ не только превосходную часть сей трагедіи, но и вообще совершеннійшее произведение поэзіи. Мы лишились бы прекраснаго явленія, въ которомъ изображено первое свиданіе Карла VII съ Ioанною. Эпизодъ Монгомери могъ бы остаться; но не было бы картины торжества Ioанны надъ Флиппомъ бургундскимъ. Явленіе Чернаго рыцаря и встрѣча съ Люнемемъ также не у мѣста были бы въ предполагаемой трагедіи. Все четвертое дѣйствіе, исполненное высочайшихъ трагическихъ красотъ, тогда уничтожилось бы по необходимости. Сочинитель, вмѣсто поразительныхъ, великолѣпныхъ, разнообразныхъ и увлекательныхъ явленій, которые такъ жпво, полно и ясно рпсуютъ прекрасное для трагедіи лице Ioанны, представилъ бы намъ какую-то тѣнь, или призракъ. Онъ облекъ

Соч. И.Летнева.

10

146 ОРЛЕАНСКЯ ДЕВА ШИЛЛЕРА ВЪ ПЕРЕВОДЕ ЖУКОВСКАГО.

бы весь ходъ своей трагедія въ красоты бездушныя, общія
всѣмъ до самаго послѣдняго изъ французскихъ трагиковъ.

Единство дѣйствія составляетъ существенную часть всякаго
драматического произведенія. На немъ основывается главная
занимательность трагедіи. Сочинитель такъ располагаетъ ходъ
своей піесы, чтобы, при всемъ разнообразіи дѣйствій выводи-
мыхъ липцъ, единодушное участіе зрителей относилось къ глав-
ному предмету драмы. Собленіе сего единства несколько не
соединено съ единствомъ времени и мѣста. Оно остается въ пол-
номъ своемъ значеніи, сколько бы лѣтъ ни обнялъ трагикъ для
изображенія происшествія и гдѣ бы оно ни произходило. Шил-
леръ сохранилъ его въ Орлеанской дѣвѣ. Юанна должна быть
спасительницей Франціи. Все устремлено къ этой цѣли. Никакія
препятствія не упрощаютъ исполненія сего намѣренія. Въ
тишнѣ сельской жизни, въ пылу сраженій, въ королевскомъ
дворцѣ, въ торжествѣ пышнаго обряда вѣнчанія, въ оковахъ у
враговъ, Юанна мыслитъ объ одномъ, къ одному стремится и
влечетъ за собою сердца зрителей.

Мы не смѣемъ думать, чтобы замѣчанія наши о подобномъ
составленіи трагедій не могли быть опровергнуты защитниками
французскаго вкуса. Правила изящныхъ пскуствъ долго еще бу-
дутъ составлять смѣсь протипорѣчій. Это очень естественно.
Истины вкуса не носять на писты холостаго разсудка. По-
слѣднія, какъ напримѣръ въ математикѣ, столь очевидны, что
пногда странно покажется и спорить о нихъ. Первыя напротивъ
того совсѣмъ не доказываются въ нѣкоторыхъ случаяхъ, а
только чувствуются, если можно такъ выразиться. Переходя
рѣшительно на сторону романтическихъ трагиковъ, мы руко-
водствуемся собственными наблюденіями и опытами. Кто не
признается, что, читая лучшую трагедію Расина, онъ можетъ
безъ примѣтнаго усилия остановиться въ пей почти на каждомъ
мѣстѣ и прервать чтеніе на нѣкоторое время? Совсѣмъ про-
тивное бываетъ при чтеніи Шекспира, Шиллера и Гэте. Забы-
ваешь все постороннее, неодолимо увлекаешься далѣе, живешь

ОРГЕАНСКИЯ ДЕВА ШИЛЛЕРА ВЪ ПЕРЕВОДЪ ЗКУКОВСКАГО.

147

(говоря въ точномъ значеніи этого слова) между действующими лицами трагедіи, страдаешь ли, радуешься за нихъ и не можешь съ нами разлучиться до тѣхъ поръ, пока сочинитель не сокроетъ ихъ отъ глазъ волшебнымъ свопимъ занавѣсомъ. «Читая Распна, я удивляюсь ему (часто говоритъ одинъ изъ лучшихъ поэтовъ нашихъ); но когда берусь за Шиллера, миѣ всегда хочется самому написать трагедію.» Какое же различіе между сими впечатлѣніями? Одинъ заставляетъ насъ уважать свое искусство, а другой любить его; въ одномъ больше ума, а въ другомъ чувства; одного пріятно знать, а съ другимъ жить.

Другое обстоятельство. Не всё народы способны довольствоваться равною степенію и одинаковымъ характеромъ красоты. Угрюмая сѣверная природа сильно действуетъ на образование тѣхъ органовъ, которые принимаютъ впечатлѣнія прекрасного. У Батюшкова, въ его разговорѣ: *Вечеръ у Каптисцора, Монтескье говоритъ: «Я видѣлъ оперу въ Англии и въ Италіи. Отъ музыки, которую Англичане слушаютъ сиокойно, Италіянцы бываютъ впѣ себя, и прыгаютъ какъ. Пиея на пророческомъ треножин&PSTART;» Намъ кажется, что это замѣчаніе можетъ послужить къ подтверждению нашегоъ миѣнія. Всѣмъ извѣстно, съ какимъ восторгомъ до сихъ поръ смотрятъ Французы и вѣроятно всегда смотрѣть будутъ на представленія трагедій лучшихъ своихъ поэтовъ. Прекрасная и справедливая дань талантамъ. МеждUCTHEmъ у насъ не только переводы сихъ трагедій, но и лучшія оригинальныя произведенія, составленныя по пхъ образцу, слабо действуютъ на зрителей. На это много можно приготовить опроверженій: несовершенство переводовъ, недостатки языка, хотя богатаго, выразительнаго, но не покореннаго успѣшни поэзіи, различіе въ искусствѣ актеровъ и проч. Отчего же слабѣйшія подражанія нѣкоторымъ трагедіямъ Шекспира и Шиллера привѣтнѣе ожидаютъ зрителей? Не оттого ли, что англійскіе и нѣмецкіе поэты, будучи блаже къ намъ по своей природѣ, вѣрнѣе нападаютъ на тѣ красоты, которые ощутительнѣе нравятся жителямъ сѣвера? Конечно полное торжество вездѣ предоставленно

10*

148 ОРЛЕАНСКАЯ ДЕВА ШИЛЛЕРА ВЪ ПЕРЕВОДЪ ЩУКОВСКАГО.

только той трагедии, которая составляетъ въ идеальномъ видѣ
пстинную картину нравовъ, характеровъ, чувствованій и добле-
стей своего отечества. Такова была она въ Греціи, гдѣ театръ
представлялъ общенародное училище богопочитанія, исторіи,
законовъ и всѣхъ гражданскихъ добродѣтелей. Вѣроятно мы еще
долго не увидимъ у себя трагедіи на этой степени совершенства.
Все идѣтъ постепенно. Новыя покушенія ускоряютъ успѣхи во
всемъ. Мы начался французскихъ трагедій. Прекрасныя въ
своемъ отечествѣ, у насъ онѣ почти безкизненны. И романти-
ческія трагедіи не наши. Но онѣ ближайшую составляютъ сту-
пень къ тѣмѣ, въ которыхъ пѣгогда восторженные зрители уви-
дятъ все собственное: и объемъ дѣйствія, и его расположеніе, и
двпженіе страстей, и краски ихъ, и прелесті языка.

Возвращаемся къ Орлеанской Дѣвѣ. Мы не ослѣплены кра-
сотами Шиллера. У него есть очень чувствительные недостатки.
Слабѣйшую сторону въ его трагедіяхъ, по нашему мнѣнію, со-
ставляютъ характеры дѣйствующихъ лицъ. Въ этомъ отношеніи
Шиллеръ несравненно ниже образца своего, т. е. Шекспира.
Трагикъ, преобразуя въ идеалъ избрасмое для сочиненія лпцо,
не долженъ сглаживать съ него всѣ первобытныя черты, а толь-
ко озарять ихъ поэтическимъ свѣтомъ. Онъ обязанъ снять съ
него все грубое, нпчтожное, земное; но не имѣетъ права замѣ-
нить существенной, или природной красоты его красотою вымы-
шленною, или мечтательною. Такимъ образомъ въ трагедіяхъ
Шекспира прекрасная природа отражается какъ въ чистомъ
зеркалѣ. У него всѣ чувствуютъ, мыслять и говорятъ сообразно
съ тѣми обстоятельствами жизни, въ которыхъ находятся. Его
искуство украшаетъ природу, но не противѣчтъ ей. Для этого
надобно имѣть особенную власть надъ своимъ геніемъ. Шиллеръ
былъ рабомъ его. Исполненный высочайшаго вдохновенія, чув-
ствительный, величайший мечтатель, онъ не умѣлъ отдѣлять соб-
ственнаго своего существованія отъ тѣхъ лицъ, которые дѣй-
ствуютъ у него въ трагедіи, и потому въ каждомъ пзѣ ихъ мы
видимъ поэта, въ каждомъ узнаемъ Шиллера. Онъ слишкомъ не-

ОР.ЛЕАНСКАЯ ДВА ШИЛЛЕРА ВЪ ПЕРЕВОДЪ ЖУКОВСКАГО.

151

Въ союзѣ вы: и Франція, какъ фениксъ,
Подымется изъ пепла своего;
Загладится войны кровавый слѣдъ;
Сожженныя селенья, города
Блистательный возстанутъ изъ развалинъ,
И жатвою поля зазеленѣютъ:
Но падшіе раздора жертвой . . . ихъ
Уже не воскресить, и слезы, въ вашей
Враждѣ пролптыя, пролиты были
И будущіе. Разцвѣтъ е другое илема;
Но прежнее все жертвой бѣдъ увяло
Пробудятся ль отцы для счастья внуковъ
Таковъ раздора плодъ! Для васъ, монархи,
Мрокъ сей: божество меча ужасно;
Его могущества не испытуйте! Разъ
Исторгнувшись съ войной, оно уже,
Какъ соколь, съ вышнины на края знакомый
Слетающій къ стрѣлку, не покорится
Напрасному прозванью человѣка;
И не всегда къ намъ вовремя, какъ нынѣ,
Спасеніе небесное исходитъ.

Но всего странице, съ которыми чувствованіями сочинитель
заставляетъ умирать Тальбота, главнаго предводителя Англи-
чанъ. Онъ раненъ смертельно и уже выпитъ прпближеніе послѣд-
ней своей мпнуты. Самый обыкновенный человѣкъ въ такомъ
положеніп можетъ произпести множество ппстнѣ спльныхъ п
поразительныхъ. Тальботъ, душа цѣлой почти націп, вошедшей
въ чужую землю для ея покоренія, безстрашный вопнѣ и пред-
водитель, котораго сердце шылало славою, Тальботъ, умирая
прекрасною смертію на полѣ сраженія, говорить:

Безумство, ты превозмогло: а я
Погибнуть осужденъ! И сама богп
Противъ тебя не въ силахъ устоять.

152

ОРЛЕАНСКАЯ ДБВА ШИЛЛЕРА ВЪ ПЕРЕВОДЪ ЖУКОВСКАГО.

О гордый умъ, ты, свѣтлое рожденье
Премудрости, верховный основатель
Создающія, правитель міра, что ты?
Тебя несетъ, какъ бурный конь, безумство;
Вотъще твоя узда: ты бездну видишь,
И самъ въ нее съ нимъ падаешь невольно.
Будь проклятъ тотъ, кто въ замыслахъ великихъ
Теряетъ жизнь, кто мудро выбираетъ
Себѣ стезю вѣрнѣйшую! Безумству
При надлежитъ земля. . .

Минута кончить все: отдамъ землѣ
И солнцу все, что здѣсь во мнѣ сливалось
Въ страданіе и въ радость такъ напрасно,
И отъ могучаго Тальбота, славой
Наполнившаго свѣтъ, на свѣтѣ будетъ
Одна лишь горсть летучей пыли. Такъ
Весь гибнетъ человѣкъ: и вся добыча
Отъ тягостной войны съ суровой жизнью
Есть убѣжденіе въ небытіе
И хладное презрѣнье ко всему,
Что мнилось намъ великимъ и желаннымъ.

Главный характеръ въ сей трагедіи, т. е. Юанны, представляетъ высочайшее торжество драматической поэзіи. Съ перваго появленія на сцену до смерти своей, Юанна равно вдохновена, занятельна и достойна славнаго своего назначенія. Ни одного слова не вышло изъ устъ ея, которое бы не показывало въ ней посланницы неба. Труднѣе всего, кажется, было заставить ее говорить приличнымъ ея сану языкомъ, когда она является въ первый разъ къ королю. Но какъ удивительно Шиллеръ это выполнилъ! Король, до ея прибытія, уступаетъ свое мѣсто Дюнуа, чтобы подвергнуть ее испытанію. Вотъ начало этой прекрасной сцены:

154

Виной обремененъ, и тѣмъ на насъ
Навлечена губящая война,
Тебя избралъ мирительною жертвой,
И на твою покорную главу
Излилъ за насъ всю чашу наказанья.

Король.

Но кто же ты, чудесная? Откуда?

ЮАННА.

Другая же твоя была молитва:
Когда уже назначено Всевышній
Тебя лишить родительскаго трона
И все отнять, чѣмъ праотцы твои
Вѣнчанные владѣли въ сей землѣ,
Чтобъ сохранить тѣбѣ три лучшихъ блага:
Спокойствіе души самодовольной,
Твопхъ друзей и вѣрную Агнесу.
Скажу ль твою послѣднюю молитву?

Король.

Довольно; вѣрую: сего не можетъ
Единый человѣкъ; съ тобой Всевышній.

Это явленіе просто, глубоко, естественно и трогательно. По-
добнымъ образомъ выдержанъ прекрасно во всей трагедіи харак-
теръ отца Юанны. Смиренный поселянинъ, нѣжный родитель, но
вмѣстѣ набожный до жестокаго суевѣрія, онъ предаетъ на судъ
свою дочь въ надеждѣ ея раскаянія. Онъ хочетъ ея погибел
для спасенія души ея. Другіе характеры болѣе или менѣе до-
ведены до возможнаго совершенства, смотря по значительности
джйствія ихъ въ трагедіи, хогя вездѣ, какъ мы уже замѣтили,
остается на нихъ общій признакъ Шиллеровыхъ характеровъ.

Соображая всѣ сіи замѣчанія, мы заключаемъ, что Орлеан-

ОРЛЕАНСКАЯ ДЖВА ШИЛЛЕРА ВЪ ИГРЕВОДЪ ЖУКОВСКАГО.

155

ская Дѣва не можетъ назваться лучшимъ произведеніемъ Шил-
лера. Какъ трагедія, она медленно пдетъ сначала. Три первыя
дѣствія составляютъ болѣе прпготовленіе къ настоящей тра-
гедіи, нежели существенные части ея. Для представленія она
слишкомъ обширна. Есть явленія, совершенно не относящіяся
къ общей цѣли дѣствія. Иные характеры неестественны, другіе
слабы. Но тѣмъ не менѣе это одно изъ занимательнѣйшихъ про-
изведеній генія. Оно поражаетъ новостію созданія, пламеннымъ
воображеніемъ, возвышенностію заключающихся въ немъ истинѣ,
великолѣпіемъ картлиѣ, безпрерывными поэтическими движеніями
п наконецъ соприсутствіемъ самой религіи, приводящей зрителей
въ благоговѣнное умленіе.

Переводчикъ Орлеанской Дѣвы, можетъ быть, съ намѣре-
ніемъ избралъ эту трагедію изъ всѣхъ произведеній Шиллера.
Для впечатлѣній спільныхъ необходимы самые поразительные
примѣры. Въ Орлеанской Дѣвѣ смѣлѣе, нежели гдѣ-ибудь,
Шиллеръ пользовался всѣми красотами и особенностями роман-
тическихъ трагедій. Воспитанные въ взросшіе, такъ сказать, на
зрѣлыхъахъ французскихъ, для перемѣны образа мыслей мы
имѣли нужду въ произведеніп, совершенно отъ нихъ отличномъ,
гдѣ бы предметъ, планъ его, краски и направленіе драмы пред-
ставляли все для насъ столько же новое, сколько и заниматель-
ное. И это препръщественно соединяется въ Орлеанской Дѣвѣ.
Другія трагедіи основаны на побужденіи земныхъ страстей. Это
нѣкоторымъ образомъ соплѣжаетъ ихъ. Орлеанская Дѣва основана
единственно на вѣрѣ. Здѣсь поэтъ предлагаетъ зрителямъ тайну
Провидѣнія. Такова у Грековъ была судьба Эдипа, непстощимый
посточникъ трагедій. Всѣ земныя страсти умолкаютъ при зрѣ-
лѣщѣ чего-то небеснаго. Изящное искуство достигаетъ высшаго
своего предназначенія: удовольствіе облагорожливаетъ душу нашу
и дѣлаетъ ее чище и святѣе. Такое впечатлѣніе, будучи по ново-
сти своей самое живѣйшее, можетъ-быть, возбудить дѣятель-
ность юнаго генія: и мы обязаны будемъ Орлеанской Дѣвѣ ориги-
нальною превосходною трагедіею.

156

ОРЛЕАНСКАЯ ДВА ШИЛЛЕРА ВЪ ПЕРЕВОДЪ ЖУКОВСКАГО.

Въ переводѣ Юанны д'Аркъ видимъ новый размѣръ, давно уже привятый для трагедій въ просвѣщенной Германіи. Але- ксандрійскіе стихи съ рифмамп утомительны для слуха и трудны для пропзношенія. Ямбческій пятистопный стихъ безъ пресѣ- ченія и рифмы придаетъ драматическому разговору необыкно- венную естественность, удерживая въ себѣ всю гармонію поэзіи. Онъ способенъ къ изображенію всѣхъ оттѣнковъ разговора. Простота и возвышенность, сила и пѣжность, спокойствіе и быстрота: все получаетъ въ немъ свою опредѣлительность, отлі- чіе и ясность. У насъ многіе еще не приучили слуха своего къ этому стиху: не удивительно. Иные даже не любятъ его: странно. Надобно радоваться каждому приобрѣтенію въ поэзіи. Оно до- ставляетъ ей приятное разнообразіе, новые совершенства и рас- пространяетъ кругъ высокихъ удовольствій, которыхъ такъ жаждетъ образованная п чувствительная душа. У насъ лучшій языкъ для поэзіи; а мы еще не смѣемъ пользоваться всѣми его препущесвами. Если бы Французы, которымъ мы такъ при- страстно любимъ подражать, въ состоянии были доставить своему языку подобныя выгоды, они давно бы обогатили его всѣми со- кровищами поэзіи другихъ народовъ.

Читая Юанну д'Аркъ на русскомъ языкѣ, надобно учиться тайнамъ одного изъ самыхъ трудныхъ искусствъ въ словесности: какъ переводить поэтовъ. Самый близкій переводъ можетъ быть несовершеннѣйшшимъ трудомъ, если переводчикъ болѣе думаетъ о словахъ, пежелп о красотѣ мыслей, чувствованій п пѣли подлин- ника. Вольный переводъ представляетъ иногда счастливое подра- жаніе, но не даетъ совершенного понятія о всей прелести языка п украшеній его, о характерѣ и настоящемъ достопнѣмѣ сочи- нителя. Переводчикъ Орлеанской Дѣвы, ни въ чемъ почти не отступая отъ подлинника, вездѣ підѣть рядомъ съ сочинptелемъ, чувствуетъ его вдохновеніе, ясно постигаетъ каждое движеніе его, смѣло передаетъ намъ его красоты, и, въ случаѣ невозмож- ности, судя по различію языковъ, замѣняетъ ихъ собственными, но равносильными. Онъ уважаетъ каждую минуту одушевленія

ОРЛЕАНСКАЯ ДБВА ШИЛЛЕРА ВЪ ПЕРЕВОДКЕ ЗКУКОВСКГО.

157

сочинителя, и мы это живо чувствуем въ его переводѣ. У Шиллера во многихъ мѣстахъ перемѣняется мѣра стпховъ, смотря по страсти, или положенію дѣйствующаго лица. Многіе монологи, безъ рифмъ начатые, оканчиваются стихами, въ которыхъ есть рифмы, когда усиливается двишеніе дѣйствія. Переводчикъ нигдѣ не отступлѣ въ этомъ отъ подлинника. Онъ передалъ намъ сію трагедію точно такъ, какъ называлъ бы ее Шиллеръ, еслибъ онъ родился Русскимъ.

Трудности сего перевода были непсчислимы, когда сравнить различіе языковъ русскаго и нѣмецкаго. Въ Германіи трагедія и слѣдовательно формы трагическаго языка достигнули едва ли не послѣдней степени своего совершенства. Такимъ образомъ тамъ для каждой мысли со всѣми малѣйшими оттѣнками понятій есть уже опредѣлительныя выраженія, которые столько же удобно находить сочинителю, сколько легко читателю поступать ихъ. Тамъ употребленіе освятило союзъ возвышенныхъ выраженій съ самыми обыкновенными. Русскій языкъ еще этого не плиgetъ. Онъ прекрасенъ, ровенъ п чистъ почти въ одной лрической поэзіи, а въ другихъ родахъ только тамъ, гдѣ случай позволяетъ приближаться къ ней. Переводчикъ, не смотря на препятствія, безпрестанно ему отъ этого обстоятельства встрѣчавшіяся, остался вездѣ по языку своему чистъ, ясенъ, спленъ и благороденъ. Онъ даже обогатилъ языкъ нашъ новыми формами и выраженіями, которые одно только вдохновеніе можетъ сдѣлать сперва пріятными, а потомъ навсегда общеупотребленными. Мы болѣе всего удпвлялись въ немъ плѣнительно-счастливому соединенію простоты языка, необходимой для нѣкоторыхъ лицъ, съ тою важностію, которая преобращаетъ рѣчп ихъ въ трагической разговоръ. Предоставляемъ читателямъ нашимъ внимательнѣ разобрать, сколько простосердечія, красоты, возвышенности и всѣхъ совершенствъ языка и поэзіи находится въ слѣдующемъ отрывкѣ. Архіeпископъ, въ присутствіи короля, спрашиваетъ Ioанну: "кто она? Вотъ ея отвѣтъ:

158

ОРЛЕАНСКАЯ ДВА ШИЛЛЕРА ВЪ ПЕРЕВОДЪ ЖУКОВСКГО.

Святый отец! Меня зовут Іоанна;
Я дочь простого пастуха; родилась
Въ мѣстечко Домъ-Реми, въ приходѣ Тула;
Тамъ стадо моего отца пасла
Я съ дѣтскихъ лѣтъ; и я слыхала часто,
Какъ набѣжалъ на насъ островянинъ
Непстовый, чтобъ сдѣлать насъ рабами,
Чтобъ посадить на тронъ нашъ поземца,
Немплаго народу; какъ столицей
И Франціей властительствовалъ онъ . . .
И я въ слезахъ молила Богоматерь:
Насъ отъ цѣпей пришельца защитить,
Намъ короля законнаго сберечь.
И близъ села, въ которомъ я родилась,
Есть чудотворный ликъ Пречистой Дѣвы:
Къ нему толпой приходятъ богомольцы;
И близъ него стоптъ священный дубъ,
Прославленный поздравле чудесами;
И я въ тѣні его сидѣть любпла,
Пася овецъ (меня стремило сердце);
И всякій разъ, когда въ горахъ пустынныхъ
Случалося ягненку затеряться,
Пропадшаго явился мнѣ дивный сонъ,
Когда подъ тѣмъ я дубомъ засыпала.
И разъ (всю ночь съ усердною молитвой,
Забывъ о снѣ, спѣла я подъ древомъ)
Пречистая предстала мнѣ; въ рукахъ
Ея былъ мечъ и знамя, но одѣта
Она была, какъ я, пастушкой, и сказала:
«Узнай меня, возстань, иди отъ стада!
«Господь тебя къ мному призываетъ.
«Возьми сіе святое знамя; мечъ
«Сей опоянь, и пмѣ неустрашимо
«Разп враговъ народа моего!

160 ПИСЬМО КЪ ГРАФИНЪ С. И. С. О РУССКИХЪ ПОЭТАХЪ.

одинаковъ. И ест� при чтеніи Орлеанской Дѣвы не вездѣ можно
чувствовать равное удовольствіе, то конечно въ этомъ случаѣ
не переводчика обвинить должно. Онъ съ своей стороны сдѣлалъ
все, какъ пистинный поэтъ и превосходный писатель.

ПИСЬМО КЪ ГРАФИНѣ С. И. С.
О РУССКИХЪ ПОЭТАХЪ ¹).

1824.

Обѣщать, да не исполнить: по-моему, значитъ остаться въ
долгу. Давно я должникъ вашъ, графиня! Спѣшу расплатиться.
Вы обвиняли меня въ пристрастіи къ русскимъ поэтамъ. Вы даже
подозрѣвали насъ, русскихъ литераторовъ, что мы умышленно
грѣшимъ, пропуская безъ вниманія лучшія произведенія француз-
ской поэзіи. Наконецъ, по вашему мнѣнію, трудно указать, кто
бы изъ нашихъ поэтовъ замѣщалъ вамъ то удовольствіе, которое
чувствуете вы, читая любимаго своего Ламартпна. Я во всемъ
осмѣлился вамъ противорѣчить. Я вызвался доказывать вамъ, что
едва ли вы не пристрастнѣе меня. Вы позволили мнѣ письменно
защищаться, говорить откровенно, даже долго. Кто бы на моемъ
мѣстѣ не воспользовался такимъ позволеніемъ? Но вы не пспугай-
тесь, графиня! Я не употреблю во зло вашего снисхожденія. Не-
простительно было бы мучить васъ убѣжденіями, что я безпри-
страстный человекъ, что мы всѣ равно любимъ французскую по-
эзію, какъ и вы. Мне только надобно будетъ доказать, что есть
много русскихъ поэтовъ, которые удовлетворяютъ самому раз-
борчевому вкусу образованнаго и безпристрастнаго человѣка.

¹) Напечатано въ альманахѣ барона Дельвига Свєєркче Цвѣлты на 1825 годъ
первую статью (стр. 1—80). Начальные буквы означаютъ графиню Софью
Ивановну Соллогубъ, рожденную Архарову, мать писателя, гр. Вл. Александр.
Соллогуба.

ПИСЬМО КЪ ГРАФИНЪ С. И С. О РУССКИХЪ ПОЭТАХЪ.

161

Если я успѣю въ своемъ намѣреніп, — кажется, другія ваши со-
мнѣнія разрѣшатся сами собою.

Но можно ли, начиная говорить о поэтахъ, не сказать чего-
нибудь прежде о поэзіи? Она знакома сердцу каждаго человѣка.
Мы всѣ чувствуемъ ее, какъ наслажденіе, какъ желаніе счастія.
Вся разность ея происходитъ отъ силы души, отъ направленія
страстей и отъ обстоятельствъ жизни, наполѣе рѣшающихъ
судьбу человѣка. Кто жилъ нѣсколько часовъ, отдавшись благо-
роднымъ, лучшимъ своимъ желаніямъ; кто въ это время былъ
совершенно свободенъ отъ ничтожныхъ потребностей бѣдной
жизни нашей и чуждъ волненія земныхъ страстей: тотъ испыталъ
это чувство, которое называю я поэзіей. Трудно, почти невоз-
можно быть всегда поэтомъ, равно какъ невозможно быть всегда
счастливымъ. Есть одинакарь способъ воскрешать сіи быстрыя
наслажденія и сообщать имъ неизмѣнное бытіе, ежели не въ
сердцѣ, по крайней мѣрѣ въ памяти. Я говорю объ искусствѣ по-
эзіи. Наружныя совершенства произведеній въ каждомъ искусствѣ
составляютъ условное дѣло. Лучшій скульиторъ безъ хорошаго
рѣзца и чистаго мрамора не въ состояніи сдѣлать превосходной
стату. Равно и поэтъ: онъ не можетъ во всемъ стихотвореніи
своемъ сохранить одинаковой гармоніи, точности, ясности, если
языкъ его не совсемъ обработанъ, не вездѣ опредѣленъ и не при-
нялъ видоизмѣненій для оттѣнковъ каждой мысли. И сколько еще
безчисленныхъ обстоятельствъ, которые должно принять въ ува-
женіе, чтобы судить объ одной наружности пропзведенія! Самое
чувство поэзіи, какъ я замѣтилъ выше, подвластно обстоятель-
ствамъ жизни. По крайней мѣрѣ можно, говоря о немъ, быть
строже. Оно больше принадлежитъ собственно поэту, нежели
языкъ его, который только тогда надобно осуждать, когда онъ
ниже своего времени.

Вы, графиня, любите поэзію. Итакъ вы любите читать исто-
рію лучшей жизни человѣческаго сердца: его прекрасныя желал-
нія, тихія надежды, благородные порывы и самыя мученія (въ
которыхъ есть что-то лучшее бездѣйственнаго состоянія души,

Соч. История.

11

162

потому что они вызываютъ насъ на славные подвиги). Но можетъ
ли вкусъ, эта способность души, столько же разборчивая и нѣж-
ная въ выборѣ наслажденій, сколько и жадная къ разнообразію
оныхъ, ограничиться одною французскою поэзіей? Ея лучшее
время было временемъ политической расчетливости, свѣтской уч-
тивости и придворнаго остроумія. Этотъ вѣкъ наложилъ крѣпко
печать свою на всю поэзію, тѣмъ болѣе, что она сосредоточива-
лась въ Парвжѣ. Самое вѣрное поэтическое чувство, самое луч-
шее его движеніе не смѣло тамъ явиться въ прелестной простотѣ
своей. Оно говорило въ полголоса, и то жеманнымъ языкомъ. Пре-
красная природа показалась бы грубою въ этихъ обществахъ, въ
которыхъ все было искусствомъ: движенія, голосъ, мысли и чув-
ствованія. Что невольно зараждалось въ пламенномъ сердцѣ, то
нередавалъ холоднымъ языкомъ своимъ услужливый умъ. Нѣтъ
правила безъ исключенія. Но я говорю о большемъ числѣ фран-
цузскихъ поэтовъ тогдашняго времени. Трудно было преемникамъ
ихъ сообщить новый характеръ стихотвореніямъ. Невольно увле-
кались они своими образцами. Только ближайшее знакомство съ
поэтами Англіи и Германіи могло вывести ихъ изъ заблужденія,
будто они все совершили. И вотъ, гдѣ почерпнулъ Ламартинъ то,
что васъ въ немъ болѣе всего плѣняетъ: чувства, картины и ме-
чтательность? Между тѣмъ, какъ еще онъ однообразенъ, въ сра-
вненіи съ другими романтическими поэтами! Какъ онъ примѣтно
охлаждается въ новѣйшахъ своихъ стихотвореніяхъ! Славу его
поддерживаетъ не поэзія, но этотъ всемірный языкъ, которымъ
всѣ говорятъ прежде, нежели начинаютъ мыслить. О французской
поэзіи можно то же сказать, что и о французскомъ языкѣ; ее осо-
бенно любятъ не потому, что она лучше другихъ, но потому, что
ее больше знаютъ. Но почему больше? Это не липтературный во-
просъ, а политическій.

Холодныя правила и мелочныя условія общежительной вѣж-
ливости не пимли и не могли имѣть никакого вліянія на русскую
поэзію. Она образовалась прежде, нежели укоренились у насъ
французскіе законы свѣтскаго обращенія. Первымъ вдохновені-

ИИСЬМО КЪ ГРАФИНЬ С. П. О РУССКИХЪ ПОЭТАХЪ.

163

емъ Ломоносова было чувство натріотизма. Онъ написалъ первую
оду свою, бывши въ Германіи. Когда въ лучшахъ нашихъ обще-
ствахъ утвердился нынѣшній вкусъ, поэзія еще менѣе прежняго
могла заразиться изысканностію и сдѣлаться пгрушкою дѣтскаго
остроумія. Ее спасъ французскій языкъ. Затѣлливые угодникъ
не слишкомъ взыскательныхъ нашихъ красавщѣ лепетали имъ за
новость старые французскіе мадригалы, а рускіе стихи написались
только отъ избытка чувствъ, въ домашней ташинѣ, которую такъ
любитъ вдохновеніе, читались только въ тѣсномъ кругу друзей,
отъ которыхъ не похвалы ждутъ, а участія и суда. Кажется,
можно еще то же сказать и о нынѣшнемъ состояніи русской поэзіи.
Вошла ли она въ число любимыхъ занятій такъ называемаго
лучшаго круга людей? Утвердились ли въ нашахъ обществахъ
голоса въ пользу пистинныхъ поэтовъ? Пожилые говорятъ только
о Ломоносовѣ, Сумароковѣ и Херасковѣ, какъ будто бы все это
одно и то же. Молодые раздѣлены въ свопхъ миѣніяхъ по раз-
нымъ причинамъ. Кто же скажетъ за нашей поэзіей? Кто безпри-
страстно говорить о ней? Малое число лучшихъ литераторовъ,
которые, къ сожалѣнію своему, принуджены быть въ одно время
и подсудимыми и судіями.

Всѣ сіи обстоятельства произвели важныя послѣдствія. Повсе-
чѣстное употребленіе въ лучшахъ обществахъ французскаго
языка остановило у насъ усовершенствованіе драматической по-
эзіи, которая заимствуетъ лучшіе свои обороты изъ лучшаго
только разговора. Отъ бѣдности разговорнаго языка все возвы-
шенное въ трагедіи кажется у насъ напыщеннымъ, а все простое
въ комедіи становится низкимъ. Озеровъ только тамъ истинно
хорошъ въ свопхъ трагедіяхъ, гдѣ предметъ позволяетъ ему гово-
рить или языкомъ поэмы, или языкомъ лырической поэзіи. Но въ
тѣхъ родахъ, которые, менѣе драматической поэзіи, зависятъ отъ
разговорнаго языка, мы безъ всякаго сомиѣнія опередпли вѣкъ
нашей образованности. Если бы пscусная рука составила русскую
антологію, т. е. собрала въ одну книгу все лучшее изъ нашей по-
эзіи; то рѣшительно должно сказать, что эта книга по своему

11*

164

ППСЬМО КЪ ГРАФИНЪ С. П. С. О РУССКИХЪ ПОЭТАХЪ.

поэтическому достоинству равнялась бы съ антологіею классической древности. Чувства глубокія п вѣрныя, краски яркія и чистыя, мысли новыя и спільныя; языкъ благозвучный, выразительный и способный ко всѣмъ звукопаденіямъ: вотъ особенные преимущества русскихъ поэтовъ передъ французскими!

Я не пишу для васъ, графня, систематическаго обозрѣнія нашихъ поэтовъ, а еще менѣе ученой критики. Въ противномъ случаѣ мое ппсьмо превратилось бы въ учебную книгу русской литературы. Я ограничусь въ моемъ исчленіи только тѣми поэтами, которые, по моему мнѣнію, скорѣе могутъ для васъ сдѣлаться занимательными. Художникъ любить разсматривать всѣ древнія и новыя произведения яскуствъ. Но любитель художествъ останавливастъ свое напманіе только на томъ, что ближе подходить къ совершенству, по его образу мыслей. У насъ есть превосходные поэты по главнымъ чувствамъ, или по отдѣлѣ нѣкоторыхъ частей, или по особенной легкости языка. Я утомилъ бы любопытство ваше, если бы рѣшился занимать васъ такими подраздѣленіями. Довольно, кажется, назвать тѣхъ, которые соединяютъ въ себѣ болѣе другихъ внутренняго совершенства съ наружными совершенствами поэзіп. Одни изъ нихъ издали уже собранія своихъ пропзведеній, другіе дарятъ насъ ими только изрѣдка въ постоянныхъ изданіяхъ. Вотъ одно раздѣленіе, которое нѣмѣ показалось необходимымъ! Приступаю къ первому разряду.

Всѣхъ выше, вдохновеннѣе, разнообразнѣе, оригинальнѣе между поэтами нашими Державинъ. Онъ больше всѣхъ оправдалъ собою мнѣніе древнихъ, что поэтами родятся. Его геній открылъ себѣ собственное поприще, обнялъ на немъ все поэтическое, создалъ свой языкъ, и никому не передалъ тайны своего искусства, какъ будто потому, что самъ ни отъ кого ея не запмствовалъ. Читая его, чувствуешь себя перенесеннымъ въ какую-то страну особенную въ въ какой-то особенный вѣкъ. Тамъ и нѣтъ ничего мечтательнаго и неяснаго. Это поэтическая Россія во времена Екатерины. Художники п бытописатели въ Державинѣ должны пскать того, что оживитъ пхъ произведенія; но, кто знастъ, че-

166

ПИСЬМО КЪ ГРАФИНЪ С. П. О РУССКИХЪ ПОЭТАХЪ.

недокончанной, и ни одной лишней. Можетъ-быть, вы пожелали
бы видѣть нѣсколько размышленій: но они сами наполнять душу
съ послѣдними двумя стихами оды. Величайшіе писатели тѣмъ п
отличаются отъ обыкновенныхъ, что они заставляютъ думать, а
послѣдніе наводятъ скуку своему говорливостію. Между тѣмъ,
какъ все оживлено въ этой одѣ! Нѣтъ ни одного стиха, который
бы не заключалъ въ себѣ движенія. Таковъ и долженъ быть
языкъ лирической поэзіи, какъ языкъ чувствъ, а не размышле-
нія. Теперь представьте себѣ поэта, каковъ Державинъ, излагаю-
щаго возвышенныя мысли, увлекаемаго славою отечества, жерт-
вующаго цѣтами своими нѣжнымъ Граціямъ, и всегда равнаго
по вдохновенію своему на каждомъ поприщѣ: кто жь изъ фран-
цузскихъ поэтовъ, не говорю замѣнитъ его, но хотя нѣсколько
приближится къ нему? Самъ Лагаринъ, говоря о Капнѣ-Батистѣ
Руссо, лучшемъ ихъ лирикѣ, признается, что у него только хо-
рошіе стихи. Судя по этому, не только Державинъ, но Ломоно-
совъ и Петровъ гораздо выше Руссо; потому что ихъ оды, испол-
ненныя лирическаго восторга, разнообразія картинъ, сильныхъ
чувствованій и прекрасныхъ мыслей, восхищаютъ читателя не
отдѣлкою стиховъ, но пистинною поэзіей.

Нпже Державина, по силѣ дарованій, Капнистъ часто прево-
сходить его чистотою и легкостію стиховъ. Его муза, болѣе по-
дражательная, нежели оригинальная, остановила вношеніе свое
на превосходномъ образцѣ. Горацій былъ его учителемъ, и никто,
удачнѣе Капписта, не напоминалъ намъ звуковъ пѣвца Августова.
Но Капнистъ не хотѣлъ остаться только переводчикомъ. Онъ
главныя чувства Горація облекалъ въ свои формы, наводилъ на
нихъ свои краски и оживлялъ ихъ національною мѣстностію. Его
пскуство произвело такое очарованіе, что мы, читая оды его, за-
бываемъ оригиналъ, и въ подражаніп видимъ что-то собственное.
Скромный въ желаніяхъ, иногда мечтатель, пѣвецъ сердечной
грусти, нѣжный другъ, онъ влечетъ къ себѣ типинною души п яс-
ностію своей поэзіи. Можно ли, напримѣръ, безъ участія прочи-
тать его оду: Другу сердца?

168

ППСЬМО КЪ ГРАФИНЪ С. И С. О РУССКИХЪ ПОЭТАХЪ.

Близь тока, изъ скалы кремнистой
Жемчужной льющагось струей,
Мы сядемъ отдохнуть съ тобою
И дружны сьединимъ сердца.
Тамъ теплой ороспшь слезою
Прахъ милаго тебѣ пѣвца.

Прелесть языка и прелесть картинъ увлекаютъ читателя. Нѣтъ
мѣста, котораго бы поэтъ не оживилъ чѣмъ-нибудь плѣнитель-
нымъ. Но сколько видно вкуса въ выборѣ подробностей! Что
значатъ всѣ однообразныя мечтанія Ламартина передъ этой
ясностію сердца и блескомъ роскошной прпроды? Одни воз-
буждаютъ какое-то темное желаніе, но легкое, скоропреходя-
щее; другіе мерятъ насъ съ судьбою и украшаютъ жизнь новыми
цвѣтами.

Но я забываю, графиня, что вы обязаны Ламартину также
пріятѣйшими минутами. Я не буду больше говорить противъ него.
Зачѣмъ намъ раздѣлять прекрасное: наше оно, или чужое? Про-
изведенія изящныхъ псукуствъ принадлежать равно всему роду
человѣческому. Я буду только поддерживать свое мнѣніе, что и
у насъ много прекраснаго. Въ самой драматической поэзіи, хотя
она и отстала отъ другихъ родовъ (какъ я уже сказалъ), есть у
насъ много удовлетворительнаго для сердца, особенно въ траге-
діяхъ Озерова. Есть сочиненія, противъ которыхъ критика не-
въ правѣ сказать ничего: между тѣмъ внутреннее убѣжденіе чего-
то еще отъ нихъ требуетъ. Таковы, осмѣюсь сказать, француз-
скія трагедіи. Конечно, онѣ были образцами Озерова; но его глу-
бокая чувствительность много сообщила пмѣ собственнаго, не по-
хожаго на образцы. Онъ стоитъ ниже ихъ по всему, чего требу-
ютъ правила трагедіи, но часто выше по убѣдительности поэзіи.
Впрочемъ это мнѣніе, можетъ-быть, только мое: и я чувствую,
что мнѣ трудно защитить его предъ вами.

Русская поэзія не чужда и того легкаго, пгриваго языка, ко-
торый такъ плѣнителенъ въ Лафонтенѣ. Онъ еще тѣмъ у насъ

ПИСЬМО КЪ ГРАФИНЬ С. И С. О РУССКИХЪ ПОЭТАХЪ.

169

чувствительнѣе, что мы для названія многихъ предметовъ имѣемъ
по два слова, которые употребляются различно, смотря по роду
сочненія. Это разнообразіе слога придаетъ пропзведеніямъ на-
шей поэзіи особенные я краски, которыхъ Французы почти ничѣмъ
оттѣнить не могутъ. Подлѣ правенныхъ мною стихотвореній
поставьте какое-нибудь мѣсто изъ Душеньки Богдановича, или
басню Хемницера: и вы увидите, что это совсѣмъ другой языкъ,
новая область наслажденій вкуса. Удивительнѣе всего, что сіи два
поэта, впервые покусившись у насъ говорить языкомъ ненодра-
жаемаго. Лафонтена, образца въ своемъ родѣ для всѣхъ вѣковъ,
часто равнялись съ нимъ, а пногда и побѣждали его: я говорю
впервые; потому что Хемницеръ ничего не могъ занять и ничего
не занялъ въ языкѣ басней Сумарокова, а Богдановичъ для раз-
сказа своего рѣшительно ничего не имѣлъ, кромѣ собственнаго
генія. Между тѣмъ какъ у Французовъ никто изъ подражателей
Лафонтена не только не сравнялся съ нимъ, но и не приближился
къ нему, мы видимъ у себя трехъ басношисцевъ классическіхъ,
изъ которыхъ каждый пмѣетъ собственное, неоспоримое право
на всеобщее уваженіе. Непзъяисимое простодушіе Хемницера,
очищенность и легкость Дмитриева, оригинальность, глубокомы-
сліе, соединенное съ простосердечіемъ, п народность разсказа
Крылова: вотъ красоты нашей апологической поэзіи. Я приведу
примѣръ только изъ послѣдняго, тѣмъ болѣе что онъ чаще дру-
гихъ сознаетъ для себя и предметъ басни и разсказъ ся. Орелъ
и тѣла.

Счастливъ, кто на чредѣ трудится знаменитой:
Ему и то ужъ силы придаетъ,
Что подвиговъ его свпѣдѣтель цѣлый свѣтъ.
Но сколь почтенъ и тотъ, кто, въ низости сокрытой,
За всѣ труды, за весь потерянный покой,
Ни славою, ни почестьми не льстятся,
И мыслью оживленъ одной,
Что къ пользѣ общей онъ трудится.

170

Увидя, какъ пчела хлопочетъ вкругъ цвѣтка,
Сказалъ орелъ однажды ей съ презрѣньемъ:
Какъ ты, бѣдняжка, мнѣ жалка
Со всей твоей работой и съ умѣньемъ!

Васъ въ ульѣ тысячи все лѣто лѣпятъ сотъ;
Да кто же послѣ разберетъ
И отличитъ твоп работы?
Я право не пойму охоты

Трудиться цѣлый вѣкъ, и что жь имѣть въ виду?
Безвѣстной умереть со всѣми на ряду.

Какая разница межь нами!
Когда, разширяся шумящими крылами,
Ношуся я подъ облаками;
То всюду разсѣваю страхъ:

Не смѣютъ отъ земли пернатыя подняться,
Не дремлютъ пастухи при тучныхъ ихъ стадахъ;
Ни лани быстрыя не смѣютъ на поляхъ,
Меня завидя, показаться.

Пчела отвѣтствуетъ: тебѣ хвала и честь!
Да продлить надъ тобой Зевесъ свои щедроты;
А я, родясь труды для общей пользы несть,

Не отличать ищу свои работы,
Но утѣшаюсь тѣмъ, на наши смотря соты,
Что въ нихъ и моего хоть капля меду есть.

Предметъ приведенной мною басни есть одно изъ самыхъ утѣш-
ательныхъ и высокихъ чувствованій человѣческаго сердца. Поэтъ
видѣлъ, что изложеніе сей басни должно быть достойно своего
предмета. Онъ избралъ для сего языкъ благородный, въ нѣкото-
рыхъ мѣстахъ возвышенный. Въ самомъ понятіи объ орлѣ и
пчелѣ нѣтъ ничего комическаго пли забавнаго; потому что одинъ
служитъ изображеніемъ могущества, а другая трудолюбія. Та-
кимъ образомъ все употреблено, чтобы оставить въ душѣ чита-
теля чувство, располагающее болѣе къ задумчивости, нежели къ

172

ППСЬМО КЪ ГРАФИНЬ С. И С. О РУССКИХЪ ПОСТАХЪ.

Легка крылышки себѣ,
И на родину-вспорхнула
Мила друга моего;
Нѣжно, нѣжно бы взглянула
Хоть однажды на него;
А потомъ бы улетѣла
Со слезами и тоской;
Подгорюнчилась бы сѣла
На дорогѣ я большой,
Возрыдала бъ, возопила:
Добры люди, какъ мнѣ быть?
Я невѣрнаго любила:
Научите нелюбить!

Можно ли найти что-нибудь равное этому между всѣми французскими пѣснями? Тамъ, вмѣсто изображенія чувствованій, только играютъ словами, какъ будто пѣсенная страсть способна къ шуткамъ. Здѣсь говоритъ прямо сердце безыскуственнымъ, трогательнымъ языкомъ своимъ, который потому и труденъ, что слишкомъ простъ. Вы находите въ каждой строфѣ особенное дѣйствіе, составляющее прелестную картину. Черты народности схвачены удивительно.

Говоря о пѣсняхъ, я не могу, графиня, пропустить здѣсь Нелединскому, хотя онъ, къ величайшему сожалѣнію любителей вдохновенной поэзіи, никогда не поздавалъ полнаго собранія своихъ стихотвореній. Ко второму разряду, по раздѣленію моему, онъ не можетъ писать; потому что давно перемѣнилъ поприце латератора на важнѣйшее поприще государственного человѣка. Его писи, исполненные глубочайшихъ чувствъ, пламенныхъ порывовъ души, удивительного объема и раздробленія каждой страсти, неподражаемой простоты и сплывы выраженій, составляютъ верхъ совершенства въ своемъ родѣ. Напримѣръ:

Полно льститься мнѣ с.лезамп

Непреклонный рокъ тронуть:

174

ствительному человѣку. Онъ смѣло объемлетъ двѣ жизни: и мы понимаемъ его вдохновеніе. Это отчаяніе любви подобно бурѣ, которая небо преклоняетъ до земли. Такова истинная у насъ поэзія: она не льститъ одному слуху, но колеблетъ всѣ пружины сердца, и рождаетъ величественную, если смѣю сказать, музыку для душп. Наблюдательный слухъ замѣчаетъ въ ней всѣ лучшіе звуки. Одно случайное отчужденіе отъ языка препятствуетъ намъ вникнуть въ совершенствъ его произведеній, которые со временемъ должны поразить любопытство наше.

Я перехожу къ новому периоду нашей поэзіи. Представляя вамъ Жуковскаго, я начинаю говорить о такомъ поэтѣ, который далъ совсѣмъ другое направленіе своему искусству. Соедняя превосходный даръ съ образованнѣйшимъ вкусомъ, глубочайшее чувство поэзіи съ совершеннымъ познаніемъ тапнствъ языка нашего, всѣ правила стихотворства со всѣми его видоизмѣніями и отступленіями отъ условій мѣсга и времени, онъ далъ намъ почувствовать, что поэзія, кромѣ вдохновенія, должна покоряться труднѣйшему искусству: не употреблять въ стихѣ ни одного слова слабаго, или неравноспільнаго мысли, ни одного звука непріятнаго, или разногласнаго съ своимъ понятіемъ, ни одного украшенія переувеличеннаго, или принужденнаго, ни одного оборота труднаго, или изысканнаго. Онъ подчинилъ свое искусство тѣмъ условіямъ, которые придаютъ блескъ и языку и поэзіи. Однимъ словомъ: это первый поэтъ золотого выжа нашей словесности (если непремѣнно надобно, чтобы каждая словесность имѣла свой золотой вѣкъ). Онъ сдѣлалъ поэзію самымъ легкимъ и вмѣстѣ самымъ труднымъ искусствомъ. Прекрасныя поэтическія формы готовы для всѣхъ родовъ, и всякій можетъ написать теперь вѣсколько легкихъ, благозвучныхъ, даже сильныхъ стиховъ: но кто будетъ ими доволенъ, сравнивъ цѣлое произведеніе съ образцомъ всѣхъ нашихъ новѣйшихъ поэтовъ? Въ характерѣ его поэзіи еще болѣе, кажется, плѣнительнаго, нежели въ самыхъ стихахъ. Представьте себѣ душу, которая полна вѣры въ совершенное счастіе! По жизни бѣдна тѣми чистыми наслажденіями, какихъ

176

Самая веселая картина весны, хотя легкая, живая, но яркая и вѣрная, между тѣмъ располагаетъ уже насъ къ задумчивости, даже къ нѣкоторому унынію. Поэтъ умѣлъ овладѣть нашею душою, потому что онъ самъ глубоко чувствуетъ предметъ свой. Плѣняя всѣ наши чувства, онъ не забываетъ сердца, которое не можетъ наслаждаться настоящимъ, не воспоминая прошедшаго: а въ прошедшемъ всегда больше для насъ прелести, нежели въ настоящемъ. Наконецъ, онъ доставляетъ пріятную пищу самому воображенію, накидывая покрывало на свой мечтательный міръ. Онъ настраиваетъ всѣ способности души къ одному стремленію: изъ нихъ, какъ изъ струнъ арфы, составляется гармонія. Вотъ въ чемъ заключена тайна романтической поэзіи! Она основывается на познаніи поэтическаго искусства и природы человѣка. Съ такимъ направленіемъ поэзіи Жуковскій соедняетъ высочайшее искусство живописи всѣхъ картинъ природы, въ которыхъ каждая черта проникнула, освѣщена его душою. И вотъ чего, кажется мнѣ, недостаетъ Ламартину! Онъ только понялъ пріемы романтической поэзіи, примѣнился къ ея краскамъ и увлекся направленіемъ. Между тѣмъ у Жуковскаго она созрѣла въ душѣ: и отъ того онъ съ такою же легкостію и вѣрностію передаетъ намъ чувствованія Шпллера, Байрона, какъ и свои собственные.

Батюшковъ стоптъ на особенномъ, но равно прекрасномъ порицѣ. Онъ создалъ для насъ ту элегію, которая Тибулла и Проперція сдѣлала пастолкователямъ языка Грацій. У него каждый стихъ дышитъ чувствомъ. Его геній въ сердцѣ. Оно внушило ему свой языкъ, который нѣжелъ и сладокъ, какъ чистая любовь. Игривость Партии задумчивость Мильвуа, выражаемыя каким-то италіянскимъ звуками, даютъ только понятіе объ искусствѣ Батюшкова. Онъ въ одно время и убѣждаетъ умъ, и плѣняетъ сердце, и рисуетъ воображенію. Мой геній.

О, память сердца! Ты сильнѣй
Разсудка памяти печальной,
И часто сладостью своей

ПИСЬМО КЪ ГРАФИНѣ С. И С. О РУССКИХЪ ПОСТАХЪ.

177

Меня въ странѣ плѣняешь дальней.
Я помню голосъ милыхъ словъ,
Я помню очи голубыя,
Я помню локоны златые
Небрежно вьющихся власовъ;
Моей пастушки несравненной
Я помню весь нарядъ простой:
И образъ милый, незабвенный
Повсюду странствуетъ со мной.
Хранитель-геній мой, любовью
Въ утѣху данъ разлукѣ онъ;
Засну ль: приникнетъ къ изголовью
И усладитъ печальный сонъ.

Я считаю излишнимъ говорить о совершенствѣ языка. Но сколько прелести во всей этой картинѣ! Какан простота и легкость въ отдѣлѣ! И какое искусное окончаніе! Оно одно показываетъ величайшаго знатока поэзіи. Оно останавливаетъ все вниманіе читателя: и вамъ трудно разстаться съ этимъ милымъ изображеніемъ. Между тѣмъ какое участіе рождается въ сердцѣ! Здѣсь заключена пистина, ему только понятна! Такъ часто едва примѣтное движеніе въ лицѣ обнаруживаетъ всю душу человѣка наблюдательному взору.

Оканчивая здѣсь исчисленіе поэтовъ, издавшихъ уже свои стихотворенія, признаюсь; графпня, что оно неполно и слишкомъ бѣгло. Приводя на удачу образцы ихъ поэзіи, я больше думалъ о сохраненіи краткости въ письмѣ, нежели о строгости выбора. Если ваше любопытство хотя слегка возбуждено, то вы, руководствуясь собственнымъ вкусомъ и пользуясь первымъ свободнымъ временемъ, сами убѣдитесь въ моихъ истинахъ, и конечно сильнѣе, нежели я убѣдилъ васъ. Окруживъ себя полными собраніями психъ стихотвореній, вы удивлены будете ихъ разнообразіемъ и совершенствомъ. Это знакомство усилитъ ваше вниманіе къ русской поэзіи. Я почти увѣренъ, что вы тогда сами пожелаете, для

Соч. Плетнева.

12

178

ПИСЬМО КЪ ГРАФИНЪ С. П. С. О РУССКИХЪ ПОЭТАХЪ.

дополненія этой галерей, узнать тѣ лица, не менѣе заниматель-
ныя, которые мною оставлены единственно для того, чтобы не
обременить вашего снисхожденія.

Но вы можете справедливо противорѣчить мнѣ, что прошед-
шее не должно быть всегдашнею замѣною настоящаго. Я гово-
рилъ единственно о томъ, что вамъ самимъ давно пзвѣстно. Въ
поэзіи, какъ и во всѣхъ пзящныхъ пскуствахъ, каждый вѣкъ дол-
женъ производить что-нибудь собственное. Французы успѣли уже
составить прекрасное собраніе произведеній поэтовъ своихъ XIX
столѣтія, хотя его прошлю еще только двадцать три года. Въ
этомъ случаѣ вы справедливы: но мы неправы только потому,
что у насъ стпхотворенія нынѣшняго собственно столѣтія не со-
браны надлежащимъ образомъ въ одномъ изданіи, а разсѣяны
большею частію по разнымъ периодическимъ листкамъ, гдѣ съ
трудомъ отыщетъ пхъ самый ревностный любитель поэзіи. Вы ко-
нечно не рѣшитесь блуждать со мною по этому темному лаби-
ропы. Однакожь я отважусь искусить еще ваше терпѣніе и пред-
ставить нѣсколько новыхъ лицъ, которые, по моему мнѣшію, мо-
гутъ оправдать первоначальную мысль мою. Въ ожиданіи полнаго
собранія ихъ произведеній, которое можетъ ускорить одинъ не-
терпѣливый вкусъ публики, я упомяну о ихъ для того, чтобы вы
удостопвали иногда заглядывать въ журналы наши. Трудъ, ко-
нечно для васъ скучный: но онъ доставитъ вамъ случай повѣрять
мое мнѣніе, если оно покажется довольно основательнымъ.

Въ продолженіе послѣднихъ четырехъ лѣтъ Пушкинъ обога-
стилъ новѣшую словесность нашу тремя поэмами, которые до-
ставили бы ему славу не только во Франціи, но и въ Апгліи. Я не
смѣю сравнивать его ни съ кѣмъ изъ нынѣшнихъ французскихъ
стпхотворцевъ, потому что онъ столько же выше ихъ, сколько у
насъ Ломоносовъ былъ выше всѣхъ своихъ современниковъ-пите-
раторовъ. Его геній съ такою же легкостію переносится въ об-
ласть вымысловъ, какъ и срисовываетъ великолѣнныя картыны
природы. Сравните красоты Руслага и Людмилы съ непзьясни-
мою прелестію Кавказскаго Польщника или Бахчисарайскаго фон-

180

ППСЬМО КЪ ГРАФИНЪ С. И. С. О РУССКИХЪ ПОЭТАХЪ.

И мигъ единый разлученья
Ужассъ для души моей.

Не говорю вамъ о Гнѣдичѣ, какъ о переводчикѣ Иліады. Въ
этомъ отношеніи много бы мнѣ надобно было представить дока-
зательствъ, какъ Русскіе лучше Французовъ понимаютъ всѣ поэ-
тическія стороны классическхъ писателей. Иностранны, узнавши
со временемъ русскую литературу, пзумлены будутъ совершен-
ствами нашего языка п безсмертнымъ трудомъ Гнѣдича. Его
собственныя произведенія представляютъ образецъ пистинной по-
зіп. Рыбаки, его пдиллія, выше всего, что у насъ произвела бу-
колческая поэзія. Какъ Теокритъ, онъ пзвлекъ изъ своего пред-
мета все поэтическое. Напрасно предположили бы вы, что ни наша
природа, ни наши рыбаки не могутъ плѣнить воображенія. При-
рода, отъ одного полюса до другого, столько же прекрасна,
сколько п разнообразна. Въ одномъ мѣстѣ она плѣняетъ своею
роскошью, а въ другомъ дпкою суровостію. Въ произведеніи изящ-
ного пкуства обѣ картины должны показаться прекрасными. Рав-
нымъ образомъ п люди. Надобно только всмотрѣться въ ихъ жизнь
п уловить въ ней то, что составляетъ ея поэзію. Такъ образова-
лась въ душѣ Гнѣдича эта народная пдиллія, которая можетъ быть
счастливымъ началомъ собственно-русской буколической поэзіп.
Желая представить вамъ примѣръ его слога, приведу отвѣтъ его
Крылову на приглашеніе въ чужіе краи. Вы увидите, какъ гово-
рить чувство, облекаясь счастливѣйшею выдумкою воображенія.

Надежды юностп, о мілыя мечты!
Напрасно васъ въ младой груди лелѣялѣ!
Вы не сбылись: какъ лѣтніе цвѣты,
Осенній вѣтеръ васъ развѣялѣ.
Свершенъ предѣлъ моихъ цвѣтущихъ лѣтъ:
Нѣтъ болѣе очарованій!
Гляжу на тотъ же свѣтъ:
Душа моя безъ чувствъ, и сердце безъ желаній.

ПИСЬМО КЪ ГРАФИНЬ С. П. С. О РУССКИХЪ ПОЭТАХЪ.

181

Куда жь, о другъ, летѣть, и гдѣ опять найти,
Что годы съ юностью у сердца похищаютъ?
Желанья пылкія, крылатыя мечты,
Съ весною дней умчась, назадъ не проплетаютъ.

Другъ, ни за тридевять земель
Вновь не найти весны сердечной!
Ни ты, ни я не Арієш,
Эопра легкій сынъ, весны любимецъ вѣчный.

Отъ незбѣжнаго удѣла для живыхъ
Онъ на землѣ одинъ уходитъ;
Утраченныхъ, легучихъ благъ земныхъ,
Счастливей, онъ замѣну вновь находитъ.

Удѣлъ прекраснѣйшій судьба ему дала,
Завидное существованье:
Какъ златокрылая пчела,

Кружится Арієш весны въ благоуханьѣ;
Онъ пьетъ амврозію цвѣтовъ,
Перлювыя Авроры слезы;
Онъ въ зной полуденныхъ часовъ
Прильветъ и спитъ на лонѣ юной розы.

Но лишь пропадлежится ночей осеннихъ тьма,
Но лишь дохнетъ угрюмая зима:

Онъ съ первой ласточкой за лѣтомъ улетаетъ,
Садится радостный на крылышко ея,
Летитъ онъ въ новые счастливые края;
Весну, цвѣты и жизнь все новымъ замѣняетъ.

О, какъ его судьба завидна мнѣ!
Но намъ ее въ какой пскать странѣ?

Въ какой землѣ найти утраченную младость?
Гдѣ жизнію мы снова расцвѣтемъ?

О другъ, отцвѣтшихъ дней последнюю мы радость
Погубимъ, можетъ-быть, въ краю чужомъ.

За счастіемъ бѣжа подъ небо мы чужое,
Бросаемъ дома то, чему замѣны нѣтъ:

182

ПИСЬМО КЪ ГРАФИНЪ С П. С. О РУССКИХЪ ПОЭТАХЪ.

Святую дружбу, жизни лучшій цвѣтъ
И счастье душъ прямое.

Напрасно подумали бы вы, графиня, что въ русской поэзіи
нѣтъ того блестяцаго остроумія, котораго образцы чаище встрѣ-
чаются во французских стихахъ. Оно впрочемъ не должно быть
душою всей поэзіи, такъ какъ шутлвость успешіемъ цѣлой жизни.
Веселость тогда только доставляетъ истинное удовольствіе, когда
она непринужденна и обнаруживаетъ естественное чувство. Подоб-
ный характеръ поэзіи встрѣчается у насъ въ стихотвореніяхъ
Давыдова и князя Вяземскаго. Первый составилъ, такъ сказать,
особенный родъ военныхъ пѣсень, въ которыхъ языкъ и краски
ему одному принадлежать. Непстонцимый въ благородныхъ шут-
кахъ, въ живомъ представленіи свопхъ предметовъ, онъ плѣняетъ
какою-то небрежностію и вмѣстѣ точностію выраженій. Это рус-
скій Анакреонъ, по только въ лагерѣ. Князь Вяземскій сблизилъ
игру простонароднаго языка съ языкомъ лучшаго общества. Онъ
не запмѣствуетъ пзъ книгъ ни свопхъ остротѣ, ни свопхъ шутокъ.
Наблюдательный умъ его находитъ все вокругъ себя. Какъ поэтъ-
флософъ, онъ не пренебрегаетъ ничѣмъ въ общежитіи; онъ все
обращаетъ въ свою пользу. И потому самую остроумную мысль
Француза онъ легко замѣнитъ столь же спльною и столь же ост-
рою мыслію русскаго простолюдника. Но, разбирая внимательнѣе
пропзведенія его поэзіи, вы увпдите, какъ чувство проглядываетъ
сквозь этотъ шутлвый покровъ свой. И оно-то даетъ ему верхъ
надъ французскими остроумцами. Бы самі въ томъ увѣриться
можете по слѣдующему его стихотворенію: Мои желанія.

Пусть все идетъ своимъ порядкомъ,
Иль безпорядкомъ: все равно!
На свѣтѣ, въ этомъ зданьи шаткомъ,
Жить смирно значитъ жить умно.
Устройся ты, какъ можно тпше,
Чтобъ зависти не разбудить;
Безъ нужды не взбирайся выше,

ПИСЬМЮ КЪ ГРАФИНЪ С. И С. О РУССКИХЪ ПОЭТАХЪ.

189

рознь собственнымъ вкусомъ и въ выборѣ предметовъ и въ ихъ
изложеніи, обѣщаетъ еще блистательнѣйшіе успѣхи нашей поэзіи.
Но если бы соединить только и то, что уже издано самими поэтами:
ужели подобное собраніе (въ которомъ поэзія сердца и поэзія
воображенія равнялась бы поэзіи ума) не могло бы замѣнить сти-
хотвореній французскихъ поэтовъ XIX вѣка?

Въ моемъ продолженіи встрѣтите вы еще другія особенности
русской поэзіи. Оставляя общія на этотъ предметъ замѣчанія,
буду говорить о томъ частно при каждомъ поэтѣ. Баронъ Дель-
вінъ, въ лирическахъ стихотвореніяхъ, исполненъ восторга пстин-
наго и спільнаго. Его подражанія простонароднымъ русскимъ
пѣснямъ облечены всѣми красками оригіанловъ, ихъ простотою
и чувствомъ. Но въ стихахъ безъ рифмъ, какъ наппсаны его
підилліп въ родѣ древнихъ, онъ едва ли не болѣе всѣхъ нашихъ
поэтовъ пѣмѣетъ гармоніи и такъ называемой граціи ¹). Вотъ
его стихотвореніе: *Ибъ Доридь*.

Дорида, Дорида! Любовью все дышитъ,
Все пьетъ наслажденье съ притекшей весной.
Чуть зефиръ, струяся, березу колышетъ,
И съ берега лебедь понесясь волной
Къ зовущей подругѣ на островъ пустынный;
Надъ розой трепещетъ златой мотылекъ,
И въ гулкой долинѣ любовью невинной
Протяжно вздыхаетъ пастушій рожокъ.

Лпшь ты, о Дорида, улыбкой надменной
Мнѣ платишь за слезы и муки любви!
Вглядись въ мою блѣдность, въ мой взоръ почаченный:
По нимъ ты узнаешь, какъ въ юной крови
Свирѣпая ревность томить и сжигаетъ!
Не внемлетъ . . . и въ пляскахъ, смѣясь надо мной,
На зло мнѣ красою подругъ затемняетъ,
И узниковъ гордо ведетъ за собой.

¹) Это мнѣсто о Баронѣ Дельвигѣ въ Сьверныхъ Цвяткахъ исключено имъ,
какъ издателемъ, но сохранено въ отѣльныхъ оттискахъ статьи, откуда мы
его и займствуемъ.

I

*

190

Есть дарованія, которыя, подобно дубравнымъ цвѣтамъ, не
любятъ блеска. Они расцвѣтаютъ въ тѣни, благоухаютъ въ уеди-
неніи. Ихъ встрѣтитъ тамъ нечаянно блуждающій безъ цѣли
путешественникъ, и сохранитъ ихъ только въ тихомъ своемъ вос-
поминаніи. Но ихъ свѣжая красота тѣмъ не менѣе привлека-
тельна. Вотъ что можно сказать о поэзіи Крыловы (Александр).
Мы знаемъ только малое число его стихотвореній, написанныхъ
передъ спмъ года за три. Любители поэзіи съ перваго раза при-
мѣтили въ нихъ истинныя чувства, оригинальный слогъ вѣрный
вкусъ. Съ тѣхъ поръ не встрѣчается нигдѣ его стихотвореній.
Можетъ-быть, одна жизнь сдѣлалась для него лучшею поэзіей.
Но тѣмъ не менѣе я почитаю обязанностью познакомить васъ съ
его музою. Пріятно было бы вызвать ее на прежнее поприще.
Всякая прекрасная новость въ поэзіи чѣмъ-то радуетъ любителя
изящныхъ искусствъ. Крыловъ отлпчается особеннымъ муже-
ствомъ языка. Въ немъ нѣтъ тѣхъ блестящихъ украшеній, кото-
рыя замѣтны въ первыхъ опытахъ подражателей, заимствующихъ
оныя отъ первокласныхъ поэтовъ. Онъ пдетъ собственною доро-
гою, чтó еще болѣе ручается за пстину его дарованія. Можно
даже сказать, что его стихи много бы потеряли, если бы ихъ
одѣть въ сіи временные, скоропроходящія украшенія, которыя
прекрасны только въ одномъ мѣстѣ, то есть, у оригинальнаго
поэта. Недовольствовіе.

Не спрашивай, зачѣмъ я такъ унылъ!
Ты знать должна вину моей печали:
Мой взоръ тебя давно ее открылъ,
Когда о ней уста мои молчали.
Мнѣ суждено по гробъ тебя любить:
Но, знать, любви внушать я не умѣю
Нѣтъ; счастіе тобой любимымъ быти
Не для меня: я ждать его не смѣю.
Изъ жалости одной къ моимъ слезамъ
Ты мнѣ твердишь любовные обѣты;

191

Не вѣрю я плѣнительнымъ словамъ:
Я не видалъ въ тебя любви примѣты.
Стою ль вдаллі съ безмолвною тоской:
Твой взоръ меня въ толпѣ не отличаетъ;
Иль робкою коснусь къ тебя рукой:
Твоя рука моей не отвѣчаетъ.
Спокойна ты, встрѣчаешь ли меня,
Или даришь мнѣ поцѣлуй небрежный:
Въ глазахъ твоихъ нѣтъ пылкаго огня
И на щекахъ румянца страсти нѣжной.
Когда я шелъ вчера, простясь съ тобой,
Не для меня ты у окна стояла:
И тусклаго стекла не отирала,
Чтобы взглянуть украдкой вслѣдъ за мной.
Досель я жилъ отрадой упованья;
Я самъ себя обманывать хотѣлъ,
И наяву коварныя мечтанья
Любовь твою сулилъ мнѣ въ удѣлъ.
Но ты меня лишила наслажденья:
Мечты мои разсѣялись, какъ дымъ;
Упала съ глазъ повязка заблужденья,
И опытъ мнѣ сказалъ: ты не любимъ.
Жестоканъ, ты хочешь быть мнѣ другомъ!
Любви твоей, любви желаю я:
Когда меня ты назовешь супругомъ,
Безъ сердца мнѣ начто рука твоя?
Гдѣ для меня цвѣли блаженства розы,
Тамъ буду я лишь терпіи встрѣчать;
Въ твоихъ глазахъ я долженъ видѣть слезы
И на лицѣ унынія печать.
Я, можетъ-быть, подстерегу случайно
Твой тяжкій вздохъ въ безмолвіи ночномъ,
И близь меня, забывшись тихимъ сномъ,
Промолвишь ты признанье въ страсти тайной,

192

ПИСЬМО КЪ ГРАФИНѣ С. И С. О РУССКИХЪ ПОЭТАХЪ.

Огонь любви заблещетъ на челѣ,
И не супругъ, другой тебя приснится;
Ты будешь днемъ, потупя взоръ къ землѣ,
Передомной мечты своей стыдиться.
О милый другъ, прости моимъ словамъ;
Забудь любви слѣпыя подозрѣнья!
Я имъ теперь еще не вѣрю самъ,
Но въ будущемъ ищу себѣ мученья.
Пускай меня утѣшитъ голосъ твой;
Пусть нѣжный взоръ тоску души разсѣетъ,
И грудь мою надежды лучъ согрѣетъ!
Когда же нѣтъ въ тебя любви прямой,
Когда я ждалъ несчастія недаромъ, —
Цѣпей мопхъ изъ жалости не рви:
Но обмани меня притворнымъ жаромъ,
И дружбу дай названіе любви!

Поэзія, какъ характеры людей, какъ физіономіи лицъ, до без-
конечности можетъ быть разнообразна. Между тѣмъ, какъ мы
воображали, что языкъ чувствъ уже не можетъ у насъ сдѣлать
новыхъ опытовъ въ своемъ искусствѣ, явился такой поэтъ, кото-
рый разрушѣлъ нашу увѣренность. Я говорю о Бараньинскомъ.
Въ элегическомъ родѣ онъ идетъ новою, своею дорогою. Соеди-
няя въ стихахъ своихъ истину чувствъ съ удивительною точно-
стію мыслей, онъ показалъ опыты прямо классической поэзіи. Со-
ставъ его стихотвореній, правильность и прелесть языка, ходъ
мыслей и сила движеній сердца выше всякой критики. Онъ ясенъ,
жвѣ и глубокъ. Во всемъ отчетъ составляетъ отличительность
его стиховъ. Нѣтъ слова, нѣтъ оборота, нѣтъ картины, гдѣ бы
вы не чувствовали ума и вдохновенія. Разбрайте строго каждый
его стихъ, слѣдуйте за нимъ внимательно до конца стихотворенія:
и вы признаетесь, что онъ извлекъ все лучшее изъ своего пред-
мета: отбросилъ все излишнее и не забылъ ничего необходимаго.
Но сколько разнообразія во всѣхъ его самыхъ легкихъ произве-

193

Деніяхъ! Игривое и важное, глубокое и легкое, истинное и вооб-
разаемое: все онъ постигнулъ и выразилъ. Разсмотрите его эле-
гію: *Разувъреніе*.

Не искушай меня безъ пужды
Возвратомъ иѣжности твоей!
Разочарованному чужды
Всѣ обольщенья прежнихъ дней.
Ужъ я не вѣрю увѣреньямъ;
Ужъ я не вѣрую въ любовь:
И не могу предаться вновь
Разъ измѣнившимъ сновидѣньямъ.
Слѣпой тоски моей не множь;
Не заводи о прежнемъ слова;
Другъ попечительный, больного,
Въ его дремотѣ не тревожь!
Я сплю; мнѣ сладко усыпленье;
Забудь бываłыя мечты:
Въ душѣ моей одно волненье,
А не любовь пробудшіь ты.

Юный, вдохновенный, пѣвецъ отечественныхъ доблестей,
Языковъ, какъ веселая надежда, пробуждаетъ въ сердѣ вашемъ
прекрасные помыслы. Онъ исполненъ поэтическаго огня и смѣ-
лыхъ картинъ. Слогъ его отсвѣчивается красотами первоклас-
ныхъ поэтовъ. Его дарованіе быстрѣ идетъ блистательнымъ цу-
темъ своимъ. Онъ скатъ, ровенъ и спленъ. Чистота души и яс-
ность мыслей плѣнительны въ его стихахъ. Я привожу его Пьесь
Барина во время владычества Татаръ въ Россию.

Гдѣ вы, краса мпнувшихъ лѣтъ,
Баяновъ струны золотыя,
Пѣвицы вольности и славы и побѣдъ,
Народу русскому родныя?

СС. Ихетнева.

13

195

Жестокихъ обществій ураганъ
Рабовъ полмертвыхъ оглушаетъ;
И онъ, дрожащю рукой
Поднявъ холодныя желѣзы,
Молчить, смотря на нихъ сквозь слезы
Съ непечѣлимою тоской.

Отважные приемы въ изображеніи сильныхъ чувствованій,
новость картинъ, созидаемыхъ живымъ воображеніемъ, отличаютъ
стихотворенія Кюльбекера. Вѣрность вкуса, легкость стихосло-
женія, благородныя двишенія души и тихая мечтательность соста-
вляютъ характеръ поэзіи Имитра (Михалка). Стихи Ииса-
рева узнаете вы по гармоническому языку и по тѣмъ пріятнымъ
картинамъ природы, которые напряютъ воображеніе и питаютъ
чувствительность. Туманскій (Василь), изображая легкія, но
утѣшительныя мечты свои, говоритъ сердцу. Онъ часто наводитъ
васъ на такую мысль, которая новостію своею позумляетъ вашу
душу. Произведенія сихъ поэтовъ не столько еще многочисленны,
чтобы можно было рѣшительно отдѣлить характеры ихъ поэзіи.
Но вѣрные слѣды вкуса какъ въ языкѣ, такъ и въ поэтическихъ
приемахъ, заставляютъ уже любить ихъ поэзію. Я привожу здѣсь
одно стихотвореніе Туманскаго: ІІ ней.

Не цвѣта небеснаго очи твои;
Не розы уста твои, дѣва!
Не лили перси и плечи:
Но что бъ за весна въ сторонѣ той была,
Гдѣ бъ розы такія, такія лилии
Цвѣли на зеленыхъ лугахъ,
И небо, и все, что подъ небомъ,
Блистало, какъ очи твои голубыя!

Мнѣ трудно было бы кончить письмо свое, графиня, если бы
я рѣшился говорить о вселѣ нашихъ поэтахъ и столько, сколько
чувствую удовольствія, сравнивая пхъ счастливые успѣхи въ пре-

13*

196

краснѣйшемъ, благороднѣйшемъ искусствѣ, ихъ разнообразіе му-
жественныхъ дарованій, и наконецъ примѣчая то всеобщее, ис-
тинное направленіе, которое они, несмотря на господствующій
французскій вкусъ въ большей части судей своихъ, сообщаютъ
русской поэзіи. Между тѣмъ, въ заключеніе, не могу вамъ не ска-
зать, хотя иѣсколько словъ, о такомъ поэтѣ, у котораго судьба
все почти отняла въ жизни, кромѣ поэзіп. Онъ не можетъ ходить
п не можетъ видѣть: только вдохновеніе движетъ его, и смотритъ
онъ однимъ воображеніемъ. Но тѣмъ ж despue чувствуетъ онъ,
тѣмъ яснѣ передаетъ свои созданія. Козловъ соединяетъ въ своей
поэзіи гармонію языка, прелесте поэтическихъ дѣпженій, живость
картинъ и ясность мыслей. Онъ такъ быстро отгадалъ всѣ тайны
поэтическаго слога, что рѣшительно приближается къ разряду
первокласныхъ стихотворцевъ нашихъ. Келая васъ познакомить
съ его прекраснымъ дарованіемъ, привокку отрывокъ изъ его по-
эмъ: Чернепъ.

Ахъ, что сбылось съ моей душою,
Когда, въ святой красѣ своей,
Вдругъ видъ открылся предо мною
Родимыхъ кіевскихъ полей!
Они какъ прежде зеленѣли,
Волнами также Днѣпръ шумѣлъ,
Все тотъ же лѣсъ вдали темнѣлъ,
На нивахъ тѣ же пѣсни пѣли,
И также все въ странѣ родной:
И нѣтъ лишь тамъ ея одной!
Вездѣ знакомыя долины:
Ручьи, пригорки и равнины
Въ прелестной милой тишины
Со всѣхъ сторонъ являлись мнѣ
Съ моими свѣтлыми годами.
Но я, съ отравленной душой,
На родинѣ прişлѣпъ чужой,

ИИСЬМО КЪ ГРАФИНЬ С. И. С. О РУССКИХЪ ПОЭТАХЪ.

197

Я ихъ привѣтствовалъ слезам
И безотрадною тоской.

Я шелъ: день къ вечеру склонялся;
И скоро сельскій Божій храмъ
Предсталъ испуганнымъ очамъ;
И вѣсь себя я приближался
Къ могилѣ той, гдѣ сынъ, жена,
Вся жизнь моя погребена.

Я чуть ступалъ, какъ бы страшился
Прервать ихъ непробудный сонъ;
Въ груди стѣнялъ мой тяжкій стонъ;
Чтобъ ихъ покой не возмутился;
Страстямъ встревоженнымъ своимъ
Не смѣлъ вдаваться духъ унылый;
Казалось мнѣ: надъ ихъ могилой
Дыншаль и воздухомъ святымъ.

Творилось дивное со мною:
И я съ надеждой неземною
Колѣно тихо преклонилъ,
Молился, плакалъ и любилъ.

Вдругъ слышу шорохъ за кустами;
Глажу: что жь взоръ встрѣчаетъ мой?

Я неца съ подругой молодой
И возь, накладенный спонами.

И впжу я: между споновъ
Сидитъ въ вѣнкѣ изъ васильковъ
Младенецъ съ алыми щеками.

Невольно я затрепеталъ:
«Я все имѣлъ; все потерялъ;

«Намъ не дали жить другъ для друга:
«Въ сырой землѣ мол подруга,

«Ни не въ цвѣтахъ младенецъ мой:
«Его червь точить гробовой.»

Тогда въ слезахъ къ нимъ на могилу

198

Безъ памяти бросаюсь я:
Горѣло сердце у меня:
Тоска души убила спitu.
Цѣлая дернъ, я разрывалъ
Руками жадными моими
Ту землю, гдѣ я легъ бы съ нами.
Въ безумствѣ дикомъ я ропталъ:
Мнѣ что-то странное мечталось:
Едва дышалъ я: въ мутной тьмѣ
Сливалось все, какъ въ тяжкомъ снѣ.
Ужъ чувство жизни пресѣкалось,
И я лежалъ между гробовъ
Мертвей вхъ хладныхъ мертвецовъ.
Но свѣжій воздухъ, влажность ночи
Страдальца вновь животворятъ:
Вздохнула грудь, открылись очи;
Кругомъ бродилъ мой томный взгlandъ:
Все было тихо, скрыто мглою;
Въ туманѣ мѣсяцъ чуть свѣтилъ.
И лишь могильною травою
Полночный вѣтеръ шевелилъ.

Вотъ, графня, отвѣтъ мой и мое оправданіе! Теперь вы мо-
жете скорѣе обвинять меня въ жалкомъ невѣжествѣ, нежели въ
умышленномъ пристрастіи. Но я радъ, что свободенъ отъ своего
долга. Можетъ-быть, вамъ угодно будетъ сдѣлать миѣ новыя воз-
ракенія. Позвольте ихъ предупредить: потому что я и самъ уже
впку слабыя стороны письма своего. «Почему я не раздѣлилъ
стихогворцевъ нашихъ по родамъ поезіи, чтобы прямѣе указать,
кто, суда по роду своему, скорѣе можетъ вамъ замѣнить Ламар-
тинą?» Я думалъ, что пистинная поезія во всѣхъ родахъ разно
прекрасна. Ламартинъ (казалось мнѣ) нравится вамъ не потому,
что онъ пишетъ поэтническія размышленія, но потому, что онъ
питаетъ вашу душу: то поражаетъ умъ, илѣняетъ сердце, то ожи-

199

влаетъ воображеніе. Все это можно чувствовать, читая каждое
вдохновенное произведение поэзіи, въ какомъ бы оно родъ ни
было. «Зачѣмъ я приводилъ, въ доказательство мнѣнія своего о
стихотворцахъ, цѣлое, но одно стихотвореніе, вмѣсто того, чтобы
ссылаться на разныя мѣста, которые бы точнѣе изображали раз-
нообразіе и силу дарованія?» Можно привести по иѣскольку пре-
красныхъ стиховъ изъ разныхъ сочиненій какого-нибудь поэта,
хога у него не будетъ ни одного совершеннаго стихотворенія.
Труднѣе написать местнадцать стиховъ, сряду прекрасныхъ, не-
скели шестьдесятъ, въ коихъ было бы перемѣшано тридцать пре-
красныхъ съ тридцатью дурныхъ. «Отчего много примѣтно
сходства въ тѣхъ чертахъ, которыми старался я отличать харак-
теры нашихъ поэтовъ?» Въ каждомъ стихотвореніи есть двоякаго
рода предметы для наблюденія: один, въ которыхъ можно дать
отчетъ другому человѣку, и другіе, въ которыхъ мы даже себѣ
не въ состояніи дать удовлетворительнаго отчета. хотя внутрен-
нее чувство наше постигаетъ ихъ. Къ первымъ отношу я всѣ со-
вершенства языка и мыслей; ко вторымъ какія-то особенности
слога (не отъ правилъ зависящія, но отъ привычки, или природы,
какъ походка), потомъ какое-то выраженіе душп, не въ каждой
порознь мысли, но во всемъ прописаніи, какъ часто отражается
оно въ цѣлой физіономіи человѣка. Я не могъ много и опредѣли-
тельно говорить о предметахъ второго рода, и принужденъ былъ
чаще упоминать о предметахъ перваго рода. Но у лучшихъ писа-
ителей, безъ вслекаго сомнѣнія, строго соблюдаются всѣ условныя
совершенства языка и мыслей, чтобѣ и произвѣло иѣкоторое сход-
ство между мони оттѣниками. «Ужѣли въ прописаніяхъ по-
повъ, приведенныхъ мною, нѣтъ никакихъ недостатковъ, потому
что я ихъ только хвалилъ?» Недостатки находить и въ Омерѣ. Я
о нихъ не говорилъ по тому, что они совсемъ не противорѣчатъ
моямъ милѣямъ. Если бы они происходили отъ объдности дарова-
нія, или отъ ложнаго направленія вкуса, или отъ незнанія пску-
ства, или наконецъ отъ злоупотребленій языка: то я бы сказалъ
о ихъ; или лучше, не приводилъ бы совсемъ такого писателя,

200

ПИСЬМО КЪ ГРАФИНЪ С. Н. С. О РУССКИХЪ ПОЭТАХЪ.

У котораго бы встрѣтилъ хотя одинъ изъ упомянутыхъ мною не-
достатковъ. Наша литература еще молода. Ей надобно откры-
вать теперь больше видовъ къ прекрасному. Пока дерево цвѣ-
тетъ, вкругъ него очищаютъ только пространство, а подвязыва-
ютъ его вѣтви тогда, когда плоды созрѣютъ. «Отчего я больше
приводилъ такихъ поэтовъ, которые только начинаютъ еще пи-
сать, нежели окончившихъ свое поприще?» Послѣдніе вамъ ко-
чечно извѣстіе первыхъ. Притомъ же, окончив труды свои,
они успокоили ваше любопытство. Первые ближе къ главному
предмету нашего разговора. Они настоліе представители моего
минѣнія. Наконецъ, признаюсь, я не могъ равнодушно пропустить
столько занимательныхъ лицъ, столько безкорыстнаго усилия пре-
красныхъ дарованій въ такое время, когда самые лучшіе стихи
считаютъ вообще ягрушкою ума, а русскіе стихи читаетъ меньше
число людей, нежели пишетъ ихъ.

СЪВЕРНЫЕ ЦВѣТЫ ¹).

1825.

Изданіе альманаховъ сколько пріятно для публики, сколько я
полезно. Обыкновенно для новаго года надобны бываютъ подарки.
Безъ сомнѣнія лучше всего подарить кому-нибудь книжку. Она
долѣе займетъ вниманіе, больше принесетъ пользы, никогда не
потеряетъ своей цѣны и не выйдетъ изъ моды, подобно другому
подарку. Съ другой стороны каждый альманахъ столько же зани-
мателенъ въ литературномъ отношеніи, какъ выставка художниче-
скихъ работъ въ отношеніи къ изящнымъ искусствамъ. Каждогодно

¹) Разборъ этотъ напечатанъ въ т. XXIX Трудовъ Вольнато Общества
любителей россійской славослѣдности (стр. 85—111) съ слѣдующіяς примѣчаніемъ:
«Объявленіе о сей книге было уже помѣщено въ XX Соревнователя П. и Е.
1824 г., стр. 322. Экземпляръ прод. по 10 р., а съ пересылкой по 11 руб. въ
книжномъ магазинѣ кириопродавца Н. В. Слѣдина, у котораго принимается
подписка и на всѣ журналы, въ Россіи выходящіе».

СЪВЕРНЫЕ ЦЫТЫ.

201

предлагается публикъ нѣсколько образцовъ, по которымъ она
можетъ судить о направлении вкуса и ума современныхъ писателей.
Скажемъ больше: чрезъ нѣсколько лѣтъ альманахи будутъ соста-
влять часть матеріаловъ для псторіи словесности. Если ученый
антикварій, смотря на развалины древнего храма, опредѣляетъ
достопнство архитектуры тогдашняго времени: по чему жь внима-
тельный критикъ не воспользуется сини остатками словесности.
чтобы изобразить постепенный ходъ ея усовершенствованія?

Конечно не могутъ быть всѣ альманахи равнаго достовинства.
издаваемые даже въ одно и то же время. У всякаго издателя
свой вкусъ, а слѣдовательно и свой литературный кругъ. Если
бы кто-нибудь наполнить альманахъ своими только сочиненіями;
то книжка не имѣла бы того пріятнаго разнообразія предметовъ,
слога, мыслей, картпіь, которое въ пей больше всего должно
пляшнять читателя. Что жь обыкновенно дѣлаютъ издатели альма-
наховъ? Онъ обращаются къ тѣмъ сочинителямъ, которые, по ихъ
понятію, ближе къ совершенству въ своихъ произведеніяхъ,
собираютъ ихъ новости, предоставляя себѣ одно право свободнаго
пзѣ нихъ выбора, и предлагаютъ публикъ подарокъ, который мы
справедливо можемъ считать образцомъ собственнаго вкуса ихъ
и участниковъ въ ихъ трудѣ.

Судя по этому замѣчанію, несправедлѣво было бы каждый
альманахъ считать равно полезнымъ для опредѣленія степени,
которой достигнула словесность въ известное время. Критикъ
имѣетъ право поступать съ ними такъ, какъ историкъ съ лѣтами,
который тогда только пользуется имп, когда онъ не протя-
ворѣчатъ другимъ памятникамъ своего времени.

Мы для разсмотрѣнія выбрали изъ чпсла альманаховъ, издан-
ныхъ у насъ на нынѣшній годъ, Съверные Цыгы, потому что
эта книга білже подходить къ тому понятію, какое мы составил
себѣ о лучшемъ альманахѣ. Предлагаемъ читателямъ свои замѣ-
чанія.

Съверные Цыгы состоять изъ двухъ особенныхъ отдѣленій:
въ первомъ проза, во второмъ поэзія. Вотъ прозаическія сочиненія:

202

СЪВЕРНЫЕ ЦВЕТЫ.

I. Насьмо къ графинь С. И. С. о русскій поэтахъ.
2—80 стр. ¹).

II. Прочука съ сель Кусковь, соч. г. Восейкова. 81—103
стран. (Описательный родъ прозы вообще очень пріятенъ, но
описанія примѣчательныхъ мѣстъ въ отечествѣ еще большую
придаютъ цѣну подобнымъ сочиненіямъ. Село Кусково въ 7 вер-
стахъ отъ Москвы. Тамъ жилъ графъ Петръ Борисовичъ Шере-
метевъ, гдѣ Екатерина II и Римскій императоръ Юсифъ II удостоили
его своимъ посѣщеніемъ. Сочинитель быстро водитъ читателя отъ
одного предмета къ другому: домъ, внутреннее убранство его,
билютока. оружейная, картинная галерея, памятники, садъ,
церковь все передъ вами. Кто не пожелаетъ, чтобы со временемъ
явилось у насъ полное описание всѣхъ мѣстъ, столько же досто-
памятныхъ, какъ село Кусково?

III. Пѣсторія кокетства. соч. Е. Варатынская. 109—118
стр. (Сочинитель представляетъ кокетство въ видѣ мпеологиче-
скаго лица. Онъ слѣдуетъ за нимъ съ Олимпа на землю; изобра-
жаетъ его положеніе въ Греціи, послѣ въ Римѣ; переходитъ къ
среднимъ вѣкамъ и наконецъ оставляетъ его на берегахъ Сены.
Игривость ума, слогъ легкій и блестящій, свѣтская философія и
прелесть аллегоріи сообщаютъ особенную занимательность этому
счастливому произведенію веселаго остроумія.

IV. Аюонская Гора: отрывок изъ путешествія по Греціи
от 17-20 июня, соч. (безъ подписи имени автора ²). 119—161 стр.
Большая часть путешественниковъ обыкновенно восхищается
прекрасными видами горъ, долинъ, пзвивающихъся рѣкъ, вдали
синѣющагося моря и яснаго небосклона. Но чаще путешествен-
ники любятъ говорить только о себѣ: что они на пути думали,
о чемъ воспоминали и чего желали. Помѣщенный въ Сѣверныхъ
Цвѣтахъ отрывокъ изъ путешествія по Греціи совѣстѣмъ въ другомъ
родѣ. Онъ представляетъ основательное, подробное и прекрасно
изложенное описание такого мѣста, къ которому ни одинъ христіа-

¹) Сочиненіе Илетнева, см. выше.

²) Авторомъ былъ Д. В. Дашковъ.

СЕВРННЫЕ ЦВЕТЫ.

203

нинъ не можетъ быть равнодушнымъ. Сочинитель переносить
читателя въ духовную республику, долго сохранявшую свои права
и независимость посреди враговъ христіанскаго племени. Онъ
сначала исчисляетъ попявленно всѣ монастыри, находяціеся на
Аөонской горѣ, показываетъ способы ихъ управленія, говоритъ о
податяхъ, о частныхъ внутреннихъ распоряженіяхъ и образѣ
жизни иконовъ. Посѣщая обители, одну послѣ другой, онъ не
оставляетъ безъ вниманія ни одногоъ примѣчательнаго предмета.
Самыя любопытныя историческія подробности показываютъ въ
немъ ученѣйшаго человѣка. Но болѣе всего мы поражены быля
въ этомъ сочиненіи удивительными совершенствами слога. Мысли
автора такъ: върно, свободно и ясно развиваются, что цѣлое сочи-
неніе обнимаешь съ перваго раза и вдишь въ немъ открытый
рядъ самыхъ отдѣланныхъ картиńъ. Словотеченіе легко, правильно
и благозвучно. Языкъ точенъ, мужественъ и сжатъ. У насъ
истинно-прекрасныя сочиненія въ прозѣ очень рѣдки, потому что
настоящихъ знатоковъ языка и прозаическаго искусства гораздо
меньше, нежели многіе изъ нашихъ литераторовъ думаютъ. Ко-
нечно есть очень пріятные писатели, но, строго слѣдуя за пими,
примѣчаешь, что они пишутъ, такъ сказать, насчастье. Отъ
этого иное удается имъ, а другое совсемъ нѣтъ. Чтобы утвер-
дить свой слогъ и умѣть всегда сохранять его, для этого надобно
гораздо больше дорожить своимъ искусствомъ, нежели обыкновенно
у насъ дѣлается. Если бы Муравьевъ и Карамзинъ писали только
понятки; то ихъ проза не плѣяла бы насъ неизмѣннымъ едини-
ствомъ собственныхъ красокъ и всегдашнею ровностію своего
хода. Вотъ что особенно остановило наше виптаніе на описание
Аөонской горы. Оно слѣлано, въ точномъ смыслѣ, прозаплческимъ
мастеромъ. Для повѣрки этихъ замѣчаній позволяемъ себѣ взять
изъ него исколько периодовъ: «Ввечеру, 3 июля, мы оставили
островъ Слонова и поворотили къ западной сторонѣ Святой горы.
Всю ночь сильно дулъ попутный вѣтеръ; но къ разсвѣту стало
тише, и корабль медленно подвигался къ пристани. Густой туманъ
скрывалъ отъ насъ прекрасные виды окрестныхъ береговъ и

204

СЕВЕРНЫЕ ЦЕПТЫ.

море, устяненное вдали островами. Около полудня поднялся легкій имбатъ (вътеръ съ моря) п въ нѣ сколько минутъ очистилъ воздухъ.

Гигантъ Аөонскій явился намъ во всемъ величіи: мы вдругъ, какъ бы по мановенію волшебнаго жезла, увидѣли обнаженную его верину, утесистые бока, одѣ тые зеленымъ лесомъ, главы церквей п бодышіе монастыри, построенные на крутомъ берегу, высоко надъ пѣ плящимѣ ла волнами. Мы бросили якорь въ открытомъ заливѣ, среди подводныхъ камней: убѣ жище опасное для судовъ въ осеннія и зимнія бури!... Монастырей общежительныхъ семь. Они меньше и бѣ днѣе прочихъ, но зато ближе къ древнимъ образцамъ ппноческой жизни. Тамъ больше порядка, большие истиннаго благочестія: ні тъ отличій, и нѣ тъ частной собственности.

Игумены уважаемы, монахи кормятся трудами рукъ своихъ и прилежиѣ къ земледѣ лію. Довольствуясь небольшими доходами, они принимаютъ съ благодарностію приносимую къ нимъ поклонниками мястыню, саміе же никуда не ходятъ собирать ее... Соборный храмъ (бз. Іавръ), основанный во время Благовѣ шенія преп.

Аванасіемъ Аөонскимъ, а нынѣ ему самому посвященный, украшенъ 37-ю мраморными столбами и дорогимъ помостомъ; но теменъ, какъ и всѣ ночи (Святогорскія церкви, отъ многихъ пратворовъ и малости конъ. У входа, на дворѣ, большая водо-сватпільница, страннаго вкуса, но хорошо отдѣ ланная, съ разными извѣ ліями. Неподалеку оттуда намъ показали комнаты, гдѣ жилъ добродѣ тельный и несчастный патріархъ Григорій во вре-ми двукратной ссылки. Восходя въ третій разъ на престоль первосвятительскій, онъ зналъ, что мѣ няетъ мпрную келлю на новыя гоненія; но не предвидѣ лъ, увы, мученической смерти, его ожидавшей въ апрѣ лѣ 1821 года; не предвидѣ лъ, что трупъ его, поруганный людьми, но прославленный небомъ. лишенный въ отчизнѣ могплы, найдетъ последнее убѣ жище въ иѣ драхъ земли единовѣ рой!» Прпведенные нами три мѣ ста совершенно въ разныхъ родахъ. Между тѣ мъ сочинитель вездѣ одинъ и тотъ же. Онъ перемѣ няетъ одинъ формы периодовъ для различного пхъ движения, смотря по мыслямъ и чувствованіямъ, въ нихъ заэлю-

СЕВЕРНЫЕ ЦВЕТЫ.

205

чающимся. Но исправность и отдѣлка слога, бережливость въ словахъ, незимѣняемое благозвучіе словотеченія и полнота ума въ каждомъ периодѣ: вотъ что составляетъ единство пхъ и существенное достоинство.

V. Извѣстіе о членскихъ и латинскихъ рукописяхъ въ Серальской библиотекѣ, сочинителя предыдущей статьи. 162—165 стран. Въ немъ опровергается мишеніе многихъ ученыхъ, будто въ Серальской библиотекѣ хранятся пѣкоторыя рукописи древнихъ.

VI. Древніе замки. Нисьмо VI изъ приготовляемаю новаю издания. Писемъ Русскаго Офицера. 166—171 стран. Сочинитель, Θ. Н. Γλικα, пзвѣстень уже публикѣ по прежнему изданію своихъ писемъ, которое принято было со всеобщей похвалою. Но онъ рѣшился пересмотрѣть его, исправить то, что счтаетъ неотдѣланнымъ въ слогѣ и прибавить нѣ сколько новыхъ любоытныхъ замѣчаній. Въ письмѣ о древнихъ замкахъ заключается взгледъ на состояніе гражданственности въ среднихъ вѣкахъ. Онъ быстръ, но даетъ ясное понятіе о томъ времени. Въ слогѣ сочинителя много смѣлой срігпнальности, живости и краткости. Въ мысляхъ, кромѣ пѣстины, есть другое достоинство: сердечное одушевленіе и убѣдительность.

VII. Отрывки писемъ изъ Италіи, соч. П... аго ¹). 172—244 стран. Въ примѣчаніи къ нимъ сказано: «Письма сія писаны не для публики, безъ всякаго старанія, плана, и такимъ человѣкомъ, который не только никогда не думалъ быть русскимъ авторомъ, но болѣе привыкъ писать по-французскі, нежели по-русскі. Но они написаны такъ умно и такимъ пріятнымъ слогомъ, что мы рѣшились напечатать нѣ которые пхъ отрывки, и увѣрены, что читатели наши поблагодарятъ насъ за доставленное имъ удовольствіе.» Въ самомъ дѣлѣ: хотя сочинитель спхъ писемъ не думалъ быть русскимъ авторомъ; но у него гораздо больше запасовъ для авторства, нежели у многихъ записныхъ сочинителей. Путешественнику писать объ Италіи всего легче и всего труднѣе. Тамъ

¹) Не Потоцкаго ли (Ив. Осип.), который много путешествовалъ и въ 1823 г. издалъ Археологическій атласъ Россіи. См. его характеристику въ Девяткі. Вѣкъ. II, 89.

206

СЪВЕРНЫЕ ЦВЁТЫ.

все говорить и чувствамъ и уму и воображенію. Но о чемъ уже не было сказано нѣсколько разъ и учеными и художниками и поэтами? Авторъ-путешественникъ невольно сбивается на другого, потому что онъ готовился прежде своего путешествія создать путешествіе. У сочинителя разсматриваемыхъ нами писемъ въ запасѣ были познанія, общія каждому образованному человеку, душа. глубоко принимающий прекрасныя впечатленія, и вѣрный вкусъ. Но особенная прелесть его писемъ зависитъ отъ того, что онъ, увлекаясь разсматриваемыми предметами, говорить отъ избытка чувствованій, съ тою пскренностью, которой никакое притворство подражать не можетъ. Его замѣчанія блистаютъ свѣжестію. Въ объемахъ, въ изложеніи его описаній удивительная полнота и ясность. Разсказы его, комбі любопытства, возбуждаютъ участіе, потому что сильно действуютъ на самое воображеніе своею вѣрностію и живостію. Хотя въ языке встрѣчаются изрѣдка непсправности (обстоятельство, понятное по двумъ особенно причинамъ: письма посыланы были къ одному лицу, не для публики, и человекомъ, не выдававшимъ себя за автора); но лей кость слога, выборъ приличныхъ выраженій, пкуство въ образованіи періодовъ и какая-то быстрота въ словотеченіи невольно увлекаютъ читателя. Въ одномъ письмѣ пзъ Флоренціи сочинитель хочетъ дать понятіе о тамошнемъ благотворительномъ обществѣ братьевъ милосердія. Если бы онъ ограничился простымъ изложеніемъ ихъ обязанностей; то читатель не почувствовалъ бы сердечнаго влеченія къ этому сословію благодѣителей. И такъ онъ оживляетъ свое описание разсказомъ. «Съ XIV стол. существуетъ во Флоренціи богоугодное, человѣчеству полезное сословіе, безъ клатвъ и безъ обѣтовъ свято хранящее свои постановленія. Почетнѣйшіе граждане и сами герцоги тосканскіе всегда поставили себѣ за честь принадлежать сему обществу. У богій, страддуцій болѣзнию, никогда не прибѣгалъ вотче къ братьямъ милосердія. Сословіе ихъ не есть духовное; они не собираются ни днемъ, ни ночью въ условленные часы для молитвы, но днемъ и ночью, какъ истинные братья, помогаютъ бѣдному и больному деньгами и лѣкар-

(ЕВЕРНЫЕ ЦВЕТЫ.)

207

ствами; умершему безъ призрѣнія, безъ ближнихъ, безъ родныхъ.
отдаютъ послѣдній долгъ. Свѣтскій юноша и свѣтскій старецъ,
принадлежа обществу братьевъ милосердіи, не пренебрегаютъ
нести до кладбища тѣло нищаго на илечахъ своихъ. Широкое
платье изъ грубаго, чернаго холста, шляна съ высчими полами.
черное на лицѣ покрывало, въ которомъ только для газть проff-заны отверстія, скрываютъ ихъ совершенно отъ взора любопыт-
ныхъ. Они дѣлаютъ добро, не будучи извѣстны: и спасенный ими
отъ смерти обязанъ всему обществу, а не одному члену въ особен-
ности. — Среда ночи ударилъ дважды колоколь на башня древней
маленькой церкви близъ соборной площади: и на звонъ колокола
сѣжалось не медля нѣсколько жителей. Иные изъ нихъ оставили
мягкую постель, другіе веселую бесѣду: и каждый, прибѣжавъ
въ церковь, зажегъ по факелу, облексі въ черную одежду; четверо
взяли носилки, и всѣ поспѣшно пошли въ слѣдъ за проводникомъ,
пришедшимъ пскать помощи. Слезы не позволяли говорить ему:
но никто не дѣлалъ ему пустыхъ вопросовъ. Бѣдный, несчастный
случаемъ раненный, умирающій, умершій, равное имѣютъ право
на участіе братьевъ милосердія. Въ глубокомъ молчаніи скорыми
шагами вышли они за городъ на большую дорогу, ведущую въ
Римъ. Мнѣ случилось въ это время проходить по площади, и я
изъ любопытства послѣдовалъ за ними. — При свѣтѣ факеловъ
увидѣлъ я на дорогѣ лежащаго безъ движенія человѣка. Судя по
платью, былъ онъ крестьянинъ. Тяжелый возь проffхалъ по его
тѣлу. Искавшій помощи былъ его сынъ. Братья милосердія, осmo-
трѣвъ несчастнаго и удостовѣрясь, что въ немъ есть еще остатки
жизни, положили его на носилки и понесли въ городскую бога-
дѣльню, гдѣ всегда безотговорочно принимаютъ приноспыхъ или
больныхъ. Я слѣдовалъ опять за нимъ; слышалъ, какъ они пору-
чали спасеннаго ими крестьянина начальнику больницы: какъ
объщались пришедшему въ себя больному пещись о его совершен-
номъ выздоровленіи. Потомъ я проводилъ ихъ до дверей церкви.
въ которой оставили они носилки, факелы и черную одежду, и.
изъ которой вышедши, разошлись спокойно по домамъ. Лица нѣ-

208

СЪВЕРНЫЕ ЦВЕТЫ.

которыхъ изъ нихъ были мнѣ извѣстны: я видалъ ихъ на балахъ,
на шумныхъ вечерахъ; но щегольскіе фраки, пестрые жилеты не
возбуждали во мнѣ никакого вниманія: черная, грубал холстинная
рубаха внушила во мнѣ къ нимъ особенное почтеніе.» Здѣсь сое-
динается все, чего можно требовать отъ лучшаго писателя: поря-
докъ и занимательность изложенія, выборъ подробностей п отдѣлка
всякой части. Возьмемъ еще одно мѣсто, чтобы лучше видѣть, какъ
сочинитель умѣетъ владѣть своимъ искусствомъ при перемѣшѣ пред-
метовъ. «Я не берусь описаніемъ познакомить тебя съ водопадомъ
Терни (Cascade delle marmore). Самое выраженіе водопада даетъ
слишкомъ слабое понятіе объ этомъ свирѣномъ стремленіи п
визверженіи воды. Покатость, по которой катится р. Велично,
еще далеко отъ наденія придаетъ ему непонятную скорость, и
вдругъ вся рѣка, лишенная дна, летитъ съ ужасной высоты, съ
ревомъ ударяется о скалы, такъ сильно, что большая часть водъ
превращается въ пары, и бѣлыми влажными облаками возносится
выпѣе самаго паденія. Солнечные лучи образуютъ надъ ними яркую
радугу. Первый скачекъ Велично въ 600 фут. На него нельзя
смотрѣть иначе, какъ съ иккотораго отдаленія: п никакая человѣ-
ческая нога не проложила еще смѣлой тропинки, по которой бы
можно было подойти ближе къ сему чуду природы. Но какъ выра-
зить красу и ужасъ такого явленія, безпрерывное удареніе вѣчно
возобновляющихся водъ и спокойное противоборствованіе мши-
стыхъ вѣковыхъ скалъ! Надъ самой пучной, куда п взора не
одускаешь безъ трепета, спокойно вьется мотылекъ, и малиновка
порхаетъ по камнямъ, съ веселой пѣсню садясь на гибкіе стебли
висячихъ растеній». Разнообразіе въ разсматриваемыхъ нами
пьесмахъ удивительно. Но всего любопытнѣе, подробнѣе п зани-
мателие описаніе Геркулана и Помпеи. Пребываніе сочинителя
на вершинѣ Везувія также принадлежитъ къ числу совершеннѣй-
шихъ мѣстъ въ его пьесмахъ.

VIII. Незнанная, соч. Θ. Глинки. 245—250 стран. Подъ
симъ названіемъ представлена прекрасная аллегорія. Сочинитель
язобразилъ совѣсть. Въ этомъ сочиненіи совершенства прозы

СЕВЕРНЫЕ ЦВЁТЫ.

209

соединены съ совершенствами поэзии. Счастливое сочетание исто-
рической истины съ прелестнымъ вымысломъ довершаетъ очаро-
ваніе читателя. Пальмира, столица роскоши и вкуса, средоточіе
восточной красоты и порока, служитъ мѣстомъ действія. Читате-
лямъ нашимъ извѣстенъ уже этотъ родъ сочиненій того же автора.
Мы должны только прибавить, что сочинитель безпрестанно идетъ
далѣе въ усовершенствованіи своихъ созданій.

Заключимъ: прозапческая часть Сѣверныхъ Цвѣтовъ достойна
особенного вниманія любителей словесности. Она могла бы укра-
шать не только альманахъ, по и каждую книгу, какъ плодъ-тру-
довъ ума зрѣлаго и усовершенствованаго истианами вкуса и
просвѣщенія.

Поэзія Сѣверныхъ Цвѣтовъ равняется прозѣ, если, судя по
разнымъ частямъ, пельзя сказать, что превосходитъ ее. Лучшіе
поэты, извѣстные каждому занимающемуся словесностью, всѣ
участвовали въ Сѣверныхъ Цвѣтахъ. Ихъ произведенія болѣе
пли менѣе ознаменованы печатію совершенства. Для знатока
искуства геній всегда творитъ достойное удивленія, при всемъ
разнообразіи своихъ произведеній. Такимъ образомъ мы не имѣ-
емъ надобности входить въ излишниą подробности о разныхъ етихо-
твореніяхъ. Мы сообщимъ только, чтобѣ помѣщено въ Сѣверныхъ
Цвѣтахъ изъ новыхъ произведеній своихъ поэтовъ.

Новыя басни Крылова: 1. Муха и Пчела, 2. Богачъ и Поэтъ,
3. Прихожаннъ, 4. Состарѣвшійся Левъ, 5. Лисцца и Оселъ.
Въ нихъ сочинитель сохранилъ всю оригинальность, остроуміе и
простосердечіе прежнихъ своихъ бассенъ. Но читателѣ встрѣтятъ
здѣсь его произведеніе совершенно въ новомъ для него родѣ, т. е.
анакреонтическую оду, подъ названіемъ: Трп Поцѣлуя. Она испол-
нена той простоты, естественности, прелести и непрнужденности,
которыми отличались оды самого Анакреона.

Жуковскаго стихотвореній четыре: 1. Привидѣніе, 2. Тапи-
ственный Посѣтитель, 3. Ночь и 4. Цвѣты и Мотылекъ. Два
первыя изъ своихъ стихотвореній удивительно плѣняютъ воображеніе
картинами, можно сказать, недоконченными для чувствъ, но

Соч. Истор.э.

14

210

СЕВЕРНЫЕ ЦВЕТЫ.

ясными и понятиными для души. Третіе стихотвореніе есть обра-
зець антологической красоты. Въ немъ какая-то греческая про-
стота, истина и ясность изображенія соединяются съ очарователь-
нымъ блескомъ поэзіи романтической. Цвѣты и Мотылекъ есть
такое стихотвореніе, которое всегда останется выше всякаго кри-
тическаго отчета. Поэтъ, взглянувъ на простую и слишкомъ
обыкновенную, повдіплому, картину, извлекъ изъ нея такія
истины, открылъ такія чувствованій, которые сообщаютъ душѣ
самое возвышенное направленіе.

Изъ стихотвореній А. Пушкина, которыхъ четыре: 1. Пѣснь
о Вѣщемъ Олегѣ, 2. Демонъ, 3. Отрывки изъ поэмы: Евгеній
Онѣгpinъ, 4. Прозерпна, п которыя всѣ отличаются высочайшими
поэтическими достопнствами, Пьеснь о Вѣщемъ Олегѣ должна
обратить на себя особенно вниманіе критики. У насъ многіе спра-
ведліво жалуются на малое число стихотвореній, которые бы
можно было назвать національными. Поэты нашіе, увлекаясь кра-
сотами общими, какъ бы избѣгаютъ отечественныхъ. По нашему
мнѣнію это происходить отъ того, что мы не успѣли еще открыть
всѣхъ поэтпческихъ сторонъ своего отечества, его исторіи, и
особенно того способа, какъ пми надобно пользоваться въ поэзіи.
Истинный геній тѣмъ и отличается отъ простого дарованія, что
онъ съ перваго раза чувствуетъ поэзію своего новаго предмета,
поэзію его изложенія, не отнимая у него красотъ временно и мѣста.
Это можно ясно впдѣть, читая разсматриваемое нами новое произ-
веденіе Пушкина. Оно должно быть образцомъ для всѣхъ, поку-
шающихся писать въ этомъ родѣ. Имена лицъ, вѣрность происше-
ствій, мѣсто дѣйствія, упоминаемыя въ стихотвореніи, прозанче-
ски только дѣлаютъ его національнымъ. Поэзія требуетъ рѣзкихъ
красокъ, душевной полноты, быстраго одушевленія. Кто въ состоя-
ніи соединить все это и ожитьця цѣлую картину необходимыми
для поэзіи подробностями избраннаго имъ временно и мѣста, тотъ
не напрасно будетъ воскрешать давноколѣнія событія: они
сдѣлаются священными для современниковъ и потомковъ. Таково
стихотвореніе Пушкина.

СЪВЕРНЫЕ ЦВЕТЫ.

211

Стихотворенія, подъ которыми вмѣсто имени автора поста-
влены буквы: Е. Б., исполнены поэтической живости, силы чув-
ствованій и прекраснаго, гармоническаго слога. Ихъ четыре: 1.
Оправданіе, 2. Сонетъ, 3. Черепъ и 4. Звѣздочка. Мы невольно
остановились на третьемъ. Подобный предметъ есть въ стихотво-
реніяхъ знаменитаго Байрона. Мы изъ любопытства сравнивали
сіп два произведенія. Русскій стихотворецъ въ этомъ случаѣ
гораздо выше англійскаго. Байронъ, сильный, глубокій и мрачный,
почти шути говорилъ о черепѣ умершаго человѣка. Нашъ поэтъ
извлекъ изъ этого предмета поразительныя истины.

Въ Сѣверныхъ Цвѣтахъ помѣщено пѣсколько простонарод-
ныхъ пѣсень: одиній третскія, другія сербскія, а третьи подра-
жанія русскимъ. Переводомъ простонародныхъ новогреческихъ
пѣсень публика наша обязана Н. Н. Гнѣдну. Разбирая ихъ
поэтическія красоты, можно чувствовать, что вдохновеніе не по-
кинуло еще этой иѣкогда цвѣтущей и счастливѣйшей страны, а
нынѣ искупающей послѣдними свопми силами долговременное и
позорное невольничество. Переводчикъ сохранилъ въ нихъ всю
простоту, игривость и естественность выраженій, которыми обы-
кновенно отличаются сіп произведенія народнаго ума. Сербскія
пѣсни, переводъ г. Востокова, взяты изъ собранія сербскихъ пѣ-
сень Вука Стефановича. Въ нихъ много красоты оригинальной,
особенно если смотрѣть на изобрѣтеніе мыслей. Въ разсужденіи
выраженій и размѣра переводчикъ ни сколько не отступилъ отъ
лучшихъ нашихъ пѣсень. Подражанія простонароднымъ русскимъ
пѣснямъ сочинены Барономъ Дельвигомъ. Они такъ удачны, такъ
близки къ своимъ оригиналамъ, что со временемъ могутъ замѣнить
ихъ. Пѣсня, изъ рода новѣйшихъ, и романсъ того же сочинителя
припадлежатъ къ лучшимъ стихотвореніямъ въ Сѣверныхъ Цвѣ-
тахъ. Но примѣчательнѣйшее произведеніе Барона Дельвига есть
подлія: Купальницы, написанная размѣромъ древняго экзаметра.
Ея составъ, ходъ, краски невольно переносятъ читателя въ древ-
нюю Грецію: онъ видитъ тамъ совершающееся предъ нимъ дѣй-
ствіе. Въ ней гакая полнота поэтическихъ мыслей, картинъ и

14*

212

СЕВЕРНЫЕ ЦВЕТЫ.

описаній, что, по видимому, авторъ жилъ во времена, имъ изоб-
ражаемыя.

Къ числу пріятнѣйшихъ и особенно любопытнѣйшихъ стихо-
твореній надобно отнести: Цвѣты, выбранные изъ греческой анво-
логіи. Это надписп, переведенныея съ греческагр языка. Имени
переводчика подъ ними не означено. Ихъ числомъ пятнадцать.
Переводчикъ сохранилъ въ нихъ размѣръ оригиналовъ: по боль-
шой части древніе экзаметры съ пентаметрами, какъ сочинялись
у древнихъ всѣ эпиграмматическія стихотворенія. Въ нихъ заклю-
чаются разительно-прекрасныя мысли. Языкъ перевода удиви-
тельно спленъ, чистъ, правиленъ и пріятенъ. Вотъ для образца
одна: Къ смерти (Агацій).

Смерти ль страшиться, о други! Она спокойствія матерь,
Въ горѣ отрада; бѣдамъ, тяжкимъ болѣзнямъ конецъ.

Разъ къ человѣкамъ приходитъ, не болѣ — и день разрушенья
Намъ обреченъ лишь одинъ: дважды не гибнулъ пикто.

Скорбі якъ съ недугами жить на землѣ отравляютъ всечасно;
Туча минуетъ—за ней новая буря грозитъ.

Стихотворенія Н. Н. Козлова, отличающіяся прелестію поэти-
ческихъ движеній и благозвучнаго языка; Князя Вяземскаго, въ
которыхъ спла слога всегда равняется пгрвости мыслей; Θ. Ν.
Глинки, исполненныя высокихъ и чистыхъ порывовъ души, рав-
нымъ образомъ украшаютъ этотъ альманахъ. Подробный разборъ
произведеній приведенныхъ нами поэтовъ и многихъ другихъ
увлекъ бы насъ спишкомъ далеко. Мы предположили здѣсь
ограничиться нѣкоторымъ общими только замѣчаніями. Впрочемъ
п они могутъ дать понятіе читателямъ нашимъ, сколько разно-
образія и красоты находится въ поэтической части Сѣверныхъ
Цвѣтовъ.

Мы думаемъ, что подобный альманахъ совершенно оправды-
ваетъ свое назначеніе, представляя публикѣ прекрасные образцы
ума, вкуса и языка пынѣшнихъ лучшихъ нашихъ писателей.

НЕКРОЛОГЪ.

213

НЕКРОЛОГЪ БАРОНА ДЕЛЬВИГА ¹).

1831.

14 января скончался здѣсь въ С.-Петербургѣ падворный со-
вѣтникъ баронъ А. А. Дельвигъ. Погребеніе тѣла его совершено
на Волковомъ кладбищѣ 17 чпела. Онъ родился въ Москвѣ 6
августа 1798, воспитывался въ Императорскомъ Царскосель-
скомъ Лицеѣ.

Изящныя науки составляли постоянный предметъ занятій ба-
рона Дельвига. Оставивъ мѣсто воспитанія своего въ 1817 г.,
онъ предался имъ со всѣмъ жаромъ юной души, и не измѣнилъ
до самой смерти. Не было ни одной отрасли познаній, прикосно-
венныхъ къ изящнымъ наукамъ, которой бы онъ не почиталъ
для себя необходимою. Исторія народовъ и философіи, худо-
жествъ и древностей с голько же обращала на себя его вниманіе,
какъ и всякая новая теорія литературы. Что касается до самыхъ
произведеній величпхъ писателей, онъ, во время чтенія своего,
изучалъ ихъ съ такою любовію, съ какою истинный художникъ
разсматриваетъ твореніе безсмертнаго предшественника. Оси-
бенно въ этомъ отношеніп баронъ Дельвигъ воспользовался долж-
ностію своего, когда онъ опредѣленъ былъ помощникомъ облію-
текаря въ Императорскую Публичную Библіотеку. Проводя время
по цѣлымъ суткамъ въ этомъ храмѣ просвѣщенія, ничѣмъ не бу-
дучи развлекаемъ въ свободные часы отъ посѣщеній читателей,
удовлетворяя вдругъ и обязанности своей и страсти, онъ собралъ
драгоцѣнцыя сокровища для потребностей умственной жизни.

Поэтическій талантъ барона Дельвига разскрылся, можно
сказать, вдругъ и довольно рано. Нѣкоторыя изъ свояхъ стпхо-
твореній написалъ онъ, бывши пятнадцати лѣтъ. Но это не были

¹) Изъ Литературной Газеты 1831 года, 16-го января, № 4, гдѣ эта статья напечатана на двухъ страницахъ (31 и 32), обведенныхъ черною каймой, подъ заглавіемъ Некрологіи.

НЕКРОЛОГЪ БАРОНА ДЕЛЬВИГА.

215

Но въ сердцѣ чистыхъ, въ правдѣ смѣлыхъ,
Достойныхъ благости Твоей!
Простимся, братья! Руку въ руку!
Обнимемся въ послѣдній разъ!
Судьба на вѣчную разлуку,
Быть можетъ, здѣсь сроднила насъ!

Счастливый начала поэзіи, несмотря на то, что пми огласились одинъ почтъ Царскосельскія сѣни, приготовила въ С.-Петербургѣ барону Дельвигу самый лестный пріемъ. Онъ здѣсь привѣтствованъ былъ дружеской улыбкою извѣстнѣйшихъ писателей. Два ученыя Общества: одно Любителей Словесности, Нукъ и Художествъ, а другое Соревнователей Просвѣщенія и Елаготворенія, въ 1818 году, поставили себѣ въ обязанность избрать его въ число свопхъ членовъ. Въ послѣдствіи времени и Московское Общество Любителей Российской Словесности позявило ему столь же справедливое внимание.

Постоянство въ занятіяхъ, драгоцѣнныхъ для души образованной, жажда совершенства въ искусствѣ своемъ и сближеніе съ людьми, постигнувшими тайнства этого искусства, примѣтнымъ образомъ дѣйствовали на успѣхи барона Дельвига, уже какъ ревностнае литератора. Во множествѣ молодыхъ сочинителей невозможно было не отмечить его по разнообразію п оригинальности вымысловъ, по вѣрному поэтическому чувству и по прекрасному употребленію почти всѣхъ стихотворныхъ формъ.

Лѣтъ за восемь у насъ каждое небольшое препизведеніе въ прозѣ или въ стихахъ, прежде нежели поступить оно со временемъ въ полное собраніе сочиненій автора, обыкновенно являлось въ журналахъ. Къто желалъ составить себѣ понятіе о всѣхъ произведенияхъ изящной словесности въ какомъ-нибудь году, тотъ принужденъ бывать, перелистывать огромныя груды журналовъ. Чтобы отвратить такую непріятность въ занятіи очень полезномъ, литераторы начали издавать альмапахи, посвящая ихъ исключительно словесности изящной. Въ первый разъ онъ

216

ПЕКРОЛОГЪ БАРОНА ДЕЛЬВИГА.

явились 1823 г. Естественно, что каждый издатель альманаха по препуществу могъ пользоваться только произведением людей изъ своего круга. Тогда баронъ Дельвигъ почувствовалъ всю важность положенія своего въ отношеніп къ русской словесности. Образованность, вкусъ, талантъ и прекрасная душа давно уже связали его дружбою съ тѣми людьми, въ которыхъ Россія видить представителей своего просвѣщенія. Въ 1825 г. публика получила первую книжку его Сиверных Цвятовъ, которые продолжалъ онъ издавать ежегодно до смерти своей, и въ которыхъ его собственные сочиненія назвать можно цвѣтами благоуханными.

Авторско славолюбіе не было главною пружанною литературныхъ занятій барона Дельвига. Онъ, не заботясь объ отдѣльномъ изданіи свопхъ сочиненій, сердечно радовался успѣхамъ каждаго писателя о таланта, потому что съ пими соединяются лучшіи наслѣдленія каждого образованнаго человѣка. Но въ 1829 г. пожиланно выбралъ онъ и напечаталъ тѣ изъ свопхъ стихотвореній, которые почиталъ окончательно отдѣлаными. Можетъ быть, ему любопытно было услышать безпристрастный приговоръ любимымъ его созданіямъ, а можетъ быть, въ этомъ внезапномъ двишеніп души явилось уже предчувствіе кончины, такъ недалеко его ожидавшей. Какъ бы то ни было, изданіе Стихотвореній барона Дельвига останется однимъ изъ замѣчательнѣйшихъ памятниковъ русской поэзіи текущаго столѣтія. Онъ дышать свѣжестью картинъ; въ нихъ кинять чувства; отъ нихъ раздается музыка величественной простоты; онп, какъ времена года, блестятъ собственными каждое красотами: кто, прочитавъ ихъ, не почувстѣуетъ наслѣденія, тотъ или откилъ, пши не началъ еще жить для восторговъ къ пзящому,

Въ прошедшемъ году баронъ Дельвигъ началъ издавать Литературную Газету. Полнота и ясность литературныхъ его свѣдѣній были залогомъ успеховъ его на новомъ поприщѣ. Разстативая новыя книги, онъ уже изложилъ пѣсколѣко главнѣйшихъ своихъ мыслей о разныхъ отраслихъ словесности. Но преждевременал смерть остановила труды его.

НЕКРОЛОГЪ БАРОНА ДЕЛЬВИГА.

217

Въ нашъ вѣкъ съ именемъ автора не сливается уже понятіе о жизни совершенно кабинетной. Свѣтскія собранія оживляются остроуміемъ и любезностію многихъ писателей. Баронъ Цельвигъ также любилъ общество, но дружеское, избранное, достойное ума его и сердца, въ чемъ и полагалъ онъ весь арпстократизмъ свой, правда, не увлекшій его въ большой свѣтъ, по защитившій отъ знакомствъ скучныхъ и смешкомъ ужъ нелестныхъ. Умъ его отъ природы былъ болѣе глубокъ, нежели остръ. Оттого иногда замѣтна была въ немъ неговорливость. Но по характеру своему онъ расположенъ былъ къ самой счастливой веселости и безпечности, такъ что отъ одногоъ присутствія его одушевлялось цѣлое общество. Ежели онъ увлекался разговоромъ, то обипалъ предметъ съ самыхъ занимательныхъ сторонъ и удивлялъ всѣхъ пондробностію и разнообразіемъ познаній. Въ домашнемъ кругу, даже въ кабинетѣ его, никто не примѣчалъ перемѣпы на этомъ открытомъ, ясномъ, веселомъ лицѣ, которое было чистымъ зеркаломъ прямой и любезной души. Провидѣніе, пославшее ему столько прекрасныхъ даровъ, отказало въ одяомъ долголѣтіи.

О НАРОДНОСТИ ВЪ ЛИТЕРАТУРѣ ¹).

1833.

Между безчпленнымъ памятниками, свидѣтельствующими о творчествѣ человѣческаго духа, всѣхъ разнообразнѣе и всѣхъ прочнѣе пропзведенія словесности. Съ тѣхъ поръ, какъ имъ усвоено существованіе въ знакахъ видимыхъ, до нашего времени они могли сохранить непзьменно тѣ образы, которые ввѣрила имъ духовная дѣятельность человѣка: Надъ прахомъ предшествовав-

¹) Напечатано въ журналье Министерства Народно-Прoсвященiя 1831 г., ч. І. Отдѣлъ II. Словесность (стр. 1–30), съ слѣдующимъ въ заглавіи поясненіемъ: «Разсуждение, читанное въ торжественномъ собраніи Императорскаго С.-Петербургскаго университета ординарнымъ профессоромъ онаго Илетневымъ 31 августа 1833 года».

218

О НАРОДНОСТИ ВЪ ЛИТЕРАТУРѣ.

пихъ намъ поколѣній, еще прежде, нежели совершилась судьба
всего человѣчества, оpei уже въ нѣкоторомъ смыслѣ прообразу-
ютъ удѣлъ безсмертія. Понятно, зачѣмъ, въ эпоху высшей обра-
зованности каждогоъ почи народа, наблюдательный умъ старается
привести въ совокупность разные способы, которые произведені-
ямъ словесности доставляютъ истинныя совершенства. Съ нимъ
неразлично убѣжденіе, что въ ихъ характерпункѣ одно поколѣ-
ніе завѣщаетъ другому всѣ тайны судебъ своихъ.

Въ числѣ главныхъ принадлежностей, которыхъ современ-
ники нашп требуютъ отъ произведеній словесности, господствуетъ
идея народности. Она представляетъ собою особенность, несобо-
димо соединяющуюся съ идеею каждогоъ народа. Сколько жь пред-
метовъ должно войти въ ея совокупность! Черты, составляющія
физіономію душп нашей, предварительно были какъ стихіи въ
томъ обществѣ, которое воспитало наши страсти, въ той природѣ,
которая упоевала наши чувства, въ той религіи, которая возвы-
сяла нашп помыслы, въ тѣхъ обычаяхъ, которые освящены для
насъ давностію, въ тѣхъ предразсудкахъ, отъ которыхъ не спа-
саетъ насъ никакая философія. Еще болѣе: одинъ и тотъ же на-
родъ, въ разные периоды своей пistorіи, при содѣйствіи разныхъ
причинѣ, скрывающихся то въ полпункѣ, то въ морали, то въ
ученныхъ мнѣніяхъ какого-нпбудь времени, является съ безчислен-
нымъ множествомъ оттѣнковъ, которые всѣ принадлежатъ раз-
сматриваемой идеѣ.

Въ звукахъ слова народность есть еще для слуха нашего
что-то свѣжее п, такъ сказать, не обносившееся; есть что-то, къ
чему не успѣли мы столько привыкнуть, какъ вообще къ терми-
намъ среднихъ вѣковъ. Не трудно впрочемъ убѣдиться, что но-
вѣйшей литературѣ принадлежитъ одно только это выраженіе, а
самая идея современна древнѣйшимъ писателямъ. Гдѣ больше
народности, какъ въ произведеніяхъ греческой словесности? От-
дѣлите отъ каждогоъ пзѣ нихъ частныя черты, принадлежащія ха-
рактеру сочинителя, силамъ его таланта, эпохѣ его жизни, воз-
расту его, сану и другимъ безчисленнымъ обстоятельствамъ, по

О НАРОДНОСТИ ВЪ ЛИТЕРАТУРѣ.

219

которымъ онъ действовалъ; отдѣлите это все и разсматривайте
въ сочиненіи одно главное, то, безъ чего духъ человѣческій не
можетъ творить; разсматривайте въ немъ порознь человѣка, об-
щество, природу и дѣйствія высшей силы; для васъ псчезнетъ
пестрота книжныхъ названій; все сольется въ одну дею древней
Греціи. Въ самомъ дѣлѣ, есть ли, напримѣръ; какое-нибудь су-
щественное несходство между Гомеромъ и Аристофаномъ, Со-
фокломъ и Θукидидомъ, Пиндаромъ и Θеокритомъ? Вниматель-
ному наблюдателю весь этотъ литературный хаосъ представляетѣл
какъ единый образъ, отразившійся въ сколькихъ зеркалахъ, то
въ большемъ, то въ меньшемъ видѣ, смотря по ихъ объему,—
образъ ясный, живой, блещущій выразительностію и истиной.
Передъ вами безпрестанно являются то миологическія лица, сіи
странныя созданія высокой позиціи и грубой чувственности, то пе-
торическія черты греческихъ илеменъ, то сцены жизни ихъ, ко-
торая развивалась и отцвѣтала на торжищахъ, которая питалась
общественнымъ возніями и не постигала лучшихъ нашихъ благъ:
уединенія труда и любви семейственной, то наконецъ, торже-
ственныя ихъ игры, это великолѣное позорище, на которомъ вос-
питывались вдохновеніе, гражданственность и самое чувство ре-
лигіозное. Сіи главныя черты, съ безчисленнымъ множествомъ
другихъ рѣзкихъ отличій существованія націи, составляютъ ос-
пову твореній, до безконечности разнообразныхъ, но въ то же
время исполненныхъ единства, которое только и можетъ быть
изъяснено идеею народности.

Выразительность характера составляетъ одно изъ самыхъ
блестящихъ достоинствъ каждогоъ предмета, даже въ физическомъ
мірѣ. Ею ознаменовала природа только тѣ изъ своихъ произве-
дений, которые полнымъ развитіемъ сплѣ свопхъ достигаютъ глав-
ной цѣли существованія и так甚ъ образомъ все лучшее отъ
своего бытія вносятъ въ общую гармонію вселенной. Мы съ
жадностію разсматриваемъ ихъ какъ вѣнецъ творенія; ими по-
знаемъ возможное здѣсь совершенство; мы изучаемъ судьбу ихъ,
и по ней разлагаемъ свои догадки на удѣлы прочихъ созданій.

220

О НАРОДНОСТИ ВЪ ЛИТЕРАТУРѣ.

Тѣмъ привлекательнѣе, тѣмъ поучительнѣе созерцаніе стройнаго
и самобытнаго развитія духовныхъ силъ цѣлой надіи! Въ прав-
ственномъ мірѣ столько разнообразныхъ явлений, столько таинствъ,
къ покрову которыхъ мыслѣ еще не прикоснулась, что его изу-
ченіе не пресытптъ самой долгой п самой неутомимой жизни. Оно
только проплизитъ душу къ вѣдѣнію, препмущественно ей принад-
лекащему, о которомъ одно счастливое гаданіе есть уже вся
человѣческая мудрость,— къ вѣдѣнію ся самой. Исторією какдаго
парода разрѣшается одинъ какой-нибудь важный вопросъ о че-
ловѣчествѣ. Если бы можно было теперь уже дочитать остальныя
части этого огромнаго творенія, котораго разрозненное начало, въ
дѣтской суетности, мы осмѣливаемся называть всемірною сто-
ріей: то душа наша мгновенно исполнилась бы тѣхъ тайныхъ
слѣдъ, которыя пѣкогда должны возникнуть въ ней надъ прахомъ
послѣднаго изъ жителей одряхлѣвшей планеты нашей.

Въ нынѣшнее время убѣдились наконецъ, что пистинная, дѣй-
ствительная исторія народа есть его литература, вся, изслѣдо-
ванныя во всѣхъ ея эпохахъ. Она вполѣ разоблачаетъ жизнь,
ясно свидѣтельствуя о каждомъ покушеніи духа на безчисленныхъ
путяхъ его дѣятельности, и опредѣляя точно каждую степь, ко-
торой онъ достичнулъ. Сознавая столь высокое достописство въ
рѣзкихъ чертахъ ея, любопытный умъ невольно влечется къ по-
стигченію тайны, разгаданной древними Греками, коихъ словес-
ность представила намъ первый и прекрасный образецъ народно-
сти. Изслѣдованіе сего предмета требуетъ воззрѣнія на всѣ сто-
роны гражданской пхѣ жизни и на ся отношеніе къ литературѣ.
Изъ исторіи Грековъ видно, что они прошли всѣ степени граж-
данственности отъ состоянія самаго дикаго до послѣдней утон-
ченности человѣка въ обществѣ; на этомъ долгомъ пути, они
встрѣтили все, что пхѣ вѣку предопредѣлено было высшимъ за-
кономъ, такъ что явліе жизни пхѣ есть образъ полноты. Пре-
емичество пдей, преобладавшихъ въ каждой эпохѣ ихъ исторіи,
послѣдовало свободно. Оно было непринужденнымъ возрастаніемъ
нравственныхъ силъ человѣка, цвѣтомъ души, который раскры-

О НАРОДНОСТИ ВЪ ЛИТЕРАТУРѣ.

221

вался естественно, въ слѣдствіе времени и мѣста. Ни соревнова-
ніе съ сосѣдственными державами, ни зависть, ни страхъ не по-
буждали Грековъ къ тѣмъ неравномѣрнымъ шагамъ, которые въ
пути останавливаютъ человѣка преждевременно. Ходъ ихъ жизни
есть движеніе стройности. Все, чѣмъ удовлетворялись требованія
гражданскаго ихъ быта, основывалось на свойствѣ духа народ-
наго. Онъ былъ и дѣйствовавшею и конечною причиной всѣхъ
учрежденій, всѣхъ подвиговъ, всѣхъ намятниковъ существованія
этой націп. Въ составъ ея гражданственности, ничто не входило
случайно, ничто не прилагалось съ одной наружной стороны: по-
тому что источникомъ общественныхъ и частныхъ начинаній было
внутреннее чувство, святилище души, во глубинѣ котораго воз-
никаетъ одно всеоживляющее и нераздѣльное съ нашею сущи-
стію. Устройство жизни Грековъ есть развитіе красоты органи-
ческой.

Если таковы были стихіп, которые сливлись и, въ странѣ пре-
красной, въ центрѣ тогдашняго міра, образовали націю: то уди-
вительно ли, что каждая часть этого цѣлаго дышала гармоніею;
что во всей вселенной не представлялось сей бытія, согласнѣе съ
ея совершенствомъ, какъ на томъ мѣстѣ, гдѣ она почувствовала
первую жизнь, какъ съ тѣми отношеніями и на тѣхъ условіяхъ,
которыми, казалось, жила уже сама душа прежде всякаго своего
сознанія? Это какъ бы врожденное чувство наконецъ освятило въ
Греціи мысль, что для человѣка на землѣ нѣтъ выше назначенія,
какъ содѣлаться прекраснымъ гражданиномъ; что все его досто-
инство заключается только въ гражданскихъ доблестяхъ; что впѣ
гражданства нѣтъ цѣли существованія. Въ храмахъ, въ академі-
яхъ, на торжищахъ, въ судахъ, въ театрахъ, вездѣ проповѣды-
валась эта пистина; все было проникнуто ею, и жить, на тогдаш-
немъ языка, значило дѣйствовать какъ бы то ни было, по дѣй-
ствовать въ совокупности съ другими для блага и славы отече-
ства. Слѣдственно, въ какомъ бы кто сословіи ни родился, онъ съ
дѣтства уже главное впивалъ одно со всѣми гражданами. Его чув-
ства, его душа повсюду принимали тѣ впечатлѣнія, которые долж-

222

О НАРОДНОСТИ ВЪ ЛИТЕРЛТУРЪ.

ны были составить лучшее достоиніе его жизни. Въ обѣдности, безъ пособій, не употребляя никакихъ успій, только не отрываясь отъ общества, въ которомъ родился, обыкновеннымъ путемъ жизни онъ доходилъ до той же цѣли, къ которой всѣ стремились. Воспитавъ себя въ этомъ всенародномъ учрежденіѣ, удовлетворивъ первымъ, главнымъ потребностямъ духа пзъ общественной сокровищницы, содѣлавшись прежде всего готовымъ принять сань гражданина, каждый добросовѣстно избиралъ себѣ поприще, безъ тщеславія и сожалѣнія, потому что онъ повиновался естественному влеченію таланта, повсюду видѣвъ товарищей, которыхъ съ нимъ связывала равная любовь къ отечеству.

Люди, такимъ образомъ стоявшіе на разныхъ ступеняхъ гражданской дѣятельности, должны быліп различаться только формами своихъ произведеній, вкусомъ въ ихъ отдѣлѣ и другими качествами, зависящиміп частію отъ способностей человѣка, а частію отъ орудій, которымъ онъ дѣйствуетъ. Но всѣ прописанія сіп, при всемъ ихъ разнообразіи, обработывались изъ одного общаго матеріала, который повсюду носилъ съ собою каждый производитель. Во всю жизнь никто изъ нихъ не разлучался въ душѣ съ идеею своего отечества, его физическаго и политическаго состоянія, законовъ его и учрежденій, вѣры и исторіи, характера націи и обычаевъ ея. Оттого греческіе литераторы въ свои произведенія перенесли все, что только изъ ихъ міра могло привнять словесный образъ. И такъ литература въ Греціи дѣйственно была то же, что и самая жизнь, составляя только особенную ея форму, а не такое пкуство, котораго практика пщетъ себѣ задачъ внѣ существенности, тө-есть внѣ жизни. Изъ этого между ними отношенія произошло, что въ созданіяхъ того вѣка есть пистина, качество многозначительное, соединяющее въ себѣ вѣрность каждой черты, единство идеп, выразительность образа, согласное движеніе частей, теплоту жизни, однимъ словомъ, все, чѣмъ природа поставила свои произведенія такъ высоко надъ произведеніями рукъ человѣческихъ. Но что жь, какъ не народность, означаетъ сія пистина, когда она господствуетъ во всѣхъ

О НАРОДНОСТИ ВЪ ЛИТЕРАТУРѣ.

223

явленіяхъ умственной дѣятельности, порожденныхъ собственнымъ
духомъ какой-нибудь націп?

Говоря о древнихъ, часто указываютъ на словесность Гре-
ковъ и Римлянъ такъ точно, какъ бы въ это время представля-
лись два сходныхъ предмета: до такой степени умъ привыкаетъ
соблужать и самое разнородное, когда смотритъ на него съ преду-
бѣжденіемъ. Такъ называемый классическій міръ содѣлался для
насъ въ нѣкоторомъ смыслѣ родною музыкою: потому что все,
что ни звучитъ въ немъ, все веселило наше дѣтство. Между тѣмъ
достаточно непродолжительнаго впimanія, чтобы замѣтить, какъ
одна половина этого цѣлаго не гармонируетъ съ другою. Римъ
для воображенія и для ума сосредоточиваетъ въ имени своемъ
столько самобытнаго, столько великаго и почти сверхъестествен-
наго, какъ будто бы въ картинѣ жизни его надлежало совмѣ-
ститься судьбамъ даже другихъ націй, промелькнувшихъ отъ част-
наго наблюденія, когда совершалъ обширный кругъ свой этотъ
исполинъ народовъ. Казалось, къ идѣ человѣчества онъ долженъ
былъ прибавть столько свѣту, что послѣ него философія Гре-
ковъ подобна будетъ мечтѣ юности. Его литературѣ, повидимому,
предопредѣлено было явить изъ себя новыя, колоссальныя
формы соотвѣтственно жизни, образовавшейся изъ новыхъ сти-
хій. Но что жь въ ней представляется? Есть ли въ самомъ дѣлѣ
равенство между идеею Рима и его словестности? Тщетно бу-
детъ ожиданіе изыскательнаго ума, когда онъ на свиткахъ вла-
стителей міра захочетъ постпгнуть еще невѣдомое ему бытіе на-
рода и воскресить его образъ во всей полнотѣ. Гордый непре-
клонностію воли своей, отважный въ минуты самыхъ искусствель-
ныхъ опасностей, изобрѣтательный, полный самочувствія, геній
Римлянъ, на поприщѣ литературы, представляетъ съ какою-то роб-
кою осмотрительностію, въ одеждѣ не соотвѣтствующей его фор-
мамъ, съ запмствованными обо всемъ понятіями, которые изла-
гаетъ безъ довѣренности къ своимъ силамъ, въ чужихъ краскахъ;
обходить часто самыя любопытныя черты, принадлежащія соб-

224

О НАРОДНОСТИ ВЪ ЛИТЕРАТУРѣ.

ственно его жизни, и замѣняетъ ихъ общини мѣстами. Римской
литературѣ недостаетъ народности.

Такимъ образомъ идея древняя и уже господствовавшая въ
полной силѣ утратила права свои надъ талантами людей еще пре-
жде великаго переворота, который послѣдовалъ наконецъ въ ум-
ственномъ и политическомъ мірѣ. Въ Греціи утвержденію ея со-
дѣйствовали такія причины, съ которыми связывалось благосо-
стояніе націи. Отчего же словесность Римлянъ не могла пріобрѣ-
сти народности, если въ ихъ гражданственности расцвѣло все
доблестное, предопредѣленное людямъ въ общественномъ состо-
яніи? Римѣ, передавъ намъ свитки свои, на которыхъ мы уже
хладнокровно и зорко можемъ разсматривать всѣ стороны, всѣ
направленія, всѣ степени его дѣйствій сокровенныхъ, его силѣ
духовныхъ, Римѣ передалъ намъ обличителей, всенародно свидѣ-
тельствующихъ, что въ его гражданственности не было всеобъ-
ятности и внутренняго развитія. Если бы онъ успѣлъ окончить
образованіе своихъ общежительныхъ идей въ томъ видѣ, какъ
онѣ развивались въ теченіе первыхъ пяти столѣтій: то въ прав-
ственно-политическомъ, а слѣдовательно и въ литературномъ от-
ношеніи, онъ положительнѣе дополнилъ бы исторію совершен-
ствованія человѣчества. Отвергнувъ или познѣнивъ собственныя
свои начала, не устыдился онъ наконецъ изъ устъ рабовъ заим-
ствовать понятія о достоинствѣ лицъ и должностей ихъ, объ от-
ношеніяхъ гражданъ между собою, объ употребленіи сокровищъ,
объ удовольствіяхъ общественныхъ и частныхъ, о властительствѣ
слова и высокости духа, объ источникахъ любомудрія и плодахъ
утонченного вкуса.

Истощая силу самобытности своей надъ осуществленіемъ
идей всемірнаго самовластительства, Римъ пренебрегъ другія
идей, неразлучныя спутницы гражданственности утѣшпительной и
назидательной. Онѣ отданы были на произволь вліянія виѣшняго:
и потому совскупность ихъ, сравнительно съ безграшчнымъ его
владычествомъ, представляетъ что-то не повсемѣстное, не рав-
номѣрное и не органіческое.

О НАРОДНОСТИ ВЪ ЛИТЕРАТУРѣ.

225

Ежелп въ такомъ государствѣ, въ которомъ, по духу всѣхъ древнихъ державъ, начало умственной жизни составляло прямое приготовленіе къ жизни гражданственной; ежели въ такомъ государствѣ, при неблагопріятныхъ обстоятельствахъ для естественного развитія національнаго ума, не могла въ литературѣ сохраниться народность: что жь должно было произойти съ нею тогда, когда дѣятельность умственная и жизнь начали представлять союю два пути не соединяющіеся? Можно ли почаще выразиться, говоря о томъ времени, когда всѣ умственныя достопнства, всю гражданскую образованность полагали въ пзученіп грамматическихъ формъ языка, которымъ послѣ не говорили, въ чтеніи книгъ о такихъ предметахъ, которыхъ въ жизни не встрѣчали, въ созерцаніп пстинъ, которые оставаллись навсегда безъ примѣненія? Надъ міромъ сіялъ животворящій крестъ; духъ свободно возноспился къ верховному Подателю чистаго свѣта; сердца людей согрѣты были неиспытываемыми прежде оцущеніями, и умъ ностигалъ тайны, недоступныя древнимъ мудрецамъ. Что же творпось въ литературномъ мірѣ посреди спхъ знаменій воскресенія новой жизни? Самые первые глашата невѣдомыхъ доселѣ думъ преображеннаго человѣка еще не въ состояніп были въ народность облекать свопхъ трогательныхъ повѣтствованій п убѣдительныхъ наставленій: кромѣ дпкпхъ пустынь п мрачныхъ подземелій, ни одной еще страны не называли они своимъ отечествомъ; повсюду, гдѣ они возникали, господствовала враждебная пмъ гражданственность рпмская. Въ Палестинѣ п Греціи, въ Египтѣ и въ Испаніп, вездѣ скиталлись они, преслѣдуемые съ такою же злобою, какъ п въ самомъ Римѣ. Когда же наступла эпоха торжества пхъ п прозябенія новыхъ державъ; когда жизнь духовная изъ хаоса разноклиматныхъ страстей, нравовъ, привычекъ, обрядовъ, правъ, суеврій, пороковъ, доблестей началася разлагаться и въ каждой землѣ принимать стройное своеобразіе: тогда празднословіе п сусудріе (два порожденія истѣвавшаго въ немощахъ языческаго міра) смѣшали съ чистыми стпхіями заразительное свое дыханіе. Посреди юнаго общества, которое не

Соч. Плетнева.

15

226

О НАРОДНОСТИ ВЪ ЛИТЕРАТУРѣ.

освободилось еще отъ естественнаго броженія, они, или справед-
ливѣе сказать, жрецы ихъ захотѣли изъ себя образовать отдѣль-
ное общество, въ которомъ повидимому ожили древніе софисты.
Для перваго изъ спхъ идоловъ отказались они отъ того, что одно
даетъ жизнь литературѣ, безъ чего душа не можетъ мыслить, а
государство спасти свою организацію: они отказались отъ языка
современниковъ и предпочли ему языкъ исчезнувшаго п чуждаго
пмъ народа, не чувствуя, что самое богатство п выразительность
языка сего въ ихъ устахъ были смѣшнымъ анахронизмомъ. Бли-
стая пзбранностію и сплою словъ, они въ видѣ мелькавшпхъ тѣ-
ней вызывали такія понятія, сужденія п образы, которые не при-
надлежали пхъ гражданственности, не осуществлялись ни для
нихъ, ни для другихъ, п впкому никакой не приносили пользы.
Наслаждаясь всѣми удовольствіями общественной жизни, новые
софисты упражняли одну пзъ лучшпхъ способностей общежи-
тельнаго человѣка такими предметами, которые въ ихъ время
были праздными звуками. Здѣсь положено было начало характе-
ристической чертѣ, отличающей древній гражданскій бытъ отъ
новаго. При всей любви нашей къ отечеству, не смущая самой
робкой совѣсти, мы торжественно готовимъ душѣ запасъ на
жизнь, изъ котораго отечество ничего себѣ не можетъ взять,
тогда какъ у древнихъ, особенно у Грековъ, мысль частнаго че-
ловѣка не могла остановиться на томъ, что было безъ отношенія
къ гражданскому долгу. Празднословіе могло бы исчезнуть при
своемъ появліи; но оно было, такъ сказать, освящено суетму-
дріемъ. Европейцы, прежде нежели укрѣплись опытами на пути
новой жизни, прежде нежели обняли ея многосторонность, прежде
нежели составили идею о ея существѣ, по естественному любо-
пытству заглянули въ храмъ древней литературы. Тамъ къ пзу-
мленію своему они увидѣли жизни въ другихъ краскахъ, съ дру-
гимъ выраженніемъ, въ другомъ свѣтѣ. Вмѣсго того, чтобы вос-
пользоваться новымм свѣдѣніями и ускорить прпближеніе души
своей къ тому совершенству, которое заключается въ зрѣлости
ся собственныхъ понятій, они вздумали искоренять ихъ, посѣвая

О НАРОДНОСТИ ВЪ ЛИТЕРАТУРУ.

227

Въ душѣ все только запимствованное. Наихъ началахъ утверждено было и воспитаніе, которое уже не могло составлять введения въ жизнь, но было само по себѣ отдельною жизнію, съ прекращеніемъ которой все прежнее умирало для человѣка, и онъ снова, какъ младенецъ, вступилъ въ общество, не зная ни языка его, ни нуждъ, ни отношеній, ни правъ своихъ, ни обязанностей.

Въ слѣдствіе первоначального ошибочного взгляда на потребности духа, самыя науки возстановлены былъ въ томъ направленіи и въ тѣхъ странныхъ для насъ формахъ, которые зависели отъ особенностей жизни древнихъ. Въ одно и то же время съ одной стороны хрпстіанскал религія утишала порывы стратей, поселяла человѣколюбіе, кротость, проповѣдывала смпрепнолудріе, уваженіе къ законнымъ властямъ, связывала сердца всѣхъ святынею взапимнаго вспомоществованія и сострадательности; съ другой стороны въ то же общество прокрадывались древніе законы, системы языческихъ феологовъ и политиковъ, изступленныя чувствованія полудникъ республиканцевъ. Что было успѣшіемъ, непзѣбѣшною жертвою въ одномъ вѣкѣ, то въ ослѣпленіи принимали въ другомъ добровольно. Языкъ, усвоенный распредѣннями просвѣщенія сего, не принадлежа остальной части пхъ современниковъ, не освѣжаясь въ двпженіи общежительности, не обогащаясь по требованиямъ вдохновительныхъ нуждъ, тяготѣлъ въ странной своей одежѣ, которую по временамъ пестрили столь грубыми красками, что самая наружность всѣхъ отъ него отдаляла. Разногласіе между дѣйствительною жизнію и направленіемъ умственной дѣятельности до такой степени поражало людей, стоявшихъ вѣрѣ круга учености, что одинъ только соблазномъ вещественныхъ выгодъ пгражданскихъ препмуществъ можно было переманывать пхъ за черту, лежавшую между прозелитами и профанами. Тогда, посреди благоустроенныхъ государствъ, возникли общества, для поддержанія которыхъ потребовались новые законы: имъ предоставлены былъ особенныя права и лѣготы; на ихъ не простирался общиній уставъ благочинія; ихъ отвѣтственность ограничили выполненіемъ извѣстныхъ

15*

228

О НАРОДНОСТИ ВЪ ЛИТЕРАТУРѣ.

формъ, которые въ послѣдствіи времени содѣлались душою всѣхъ
ихъ дѣйствій.

Какая пестрота, какое разногласіе, сколько несообразностей
и противорѣчій должно было явиться въ литературѣ новѣйшихъ
народовъ, когда всѣ начала духовной ихъ жизни такъ мало стре-
мились къ единству и стройності! Можно ли было ожидать въ
ней отраженія тѣхъ явленій, изъ совокупности которыхъ обра-
зуется ясная и полная идея какого-нибудь государства, если
предметы его умственной дѣятельности и самое орудіе мысли едва
позвѣстны были писателямъ? Къ счастію, такое направленіе духа
было всеобщимъ не безъ исключенія. Люди, знакомые коротко съ
дѣйствительюю жизнію и въ ранней дѣятельности привязавшіеся
ко всему, что ихъ окружая привѣтствовало, люди, копхъ душа,
по необыкновенной восприемлемости каждого звука, образа, формы,
оживотворенныхъ свѣжею мыслію или чувствомъ, наполнялась
ими до избытка, сіп люди въ литературныхъ произведеніяхъ сво-
пхъ возрождалп идею народности. Не подражая древнимъ ни въ
выборѣ матеріаловъ, ни въ ихъ изложеніи, ни въ отдѣлѣ, на
бѣдномъ и неочищенномъ своемъ нарѣчіи они съ трогательнымъ
добродушіемъ приносили первыя жертвы ума и вкуса своему оте-
честву, своей природѣ, своей гражданственности. Это начало во
всемъ соответствовало происхожденію древней греческой лите-
ратуры. Въ простыхъ и безыскуственныхъ сказаніяхъ того вре-
мени, въ повѣстяхъ, пѣсняхъ, балладахъ, романсахъ, сонетахъ;
вездѣ является тогдашняя жизнь со всѣм п ел особенностямп, по-
вѣрьями, мечтами, чувесностью и непстощимымъ запасомъ при-
ключеній.

Нѣ сколько столѣтій оба направленія сіп высказывались въ
Европѣ. На каждой сторонѣ, какъ п во всѣхъ спорахъ, являлись
и моцные и безсплыные защитники. Но въ формахъ первоначаль-
наго образованія духовной жизни, сихъ созданіяхъ безотчегной
любви ко всему древнему, столько поддерживалось единства п
незыблемости, что заимствованное въ школѣ если не всегда пре-
обладало надъ пріобрѣтаемымъ въ жизни, по крайшей мѣрѣ без-

О ЛИТЕРАТУРИХЪ УТРАТАХЪ.

329

Гармонія этого міра уже проникнула душу зрителей. Утрата ощущенія, составляющего необходимость мыслящей нашей спстемы, повергает насъ въ какое-то неестественное состояние. Мы чувствуемъ что-то похожее на падение, съ которымъ соединяется не только потеря животворной сферы, но и правственная боль. Какъ примете вы обмѣнъ стройнаго и вѣчно-обновлявшагося жизнію міра на холодныя, бездушныя явленія, въ которыхъ ничего нѣтъ съ вамъ совмѣстнаго? Не затворитесь ли вы стѣ нѣмою печалію въ самихъ себѣ, чтобы пِзбавить сердце отъ ничтожества сценъ, задушающихъ прежнія ваши наслажденія?

И не столь важныя эпохи, къ которымъ наспльно приковывается воспоминаніе о талантѣ, человѣкѣ, неполный чувства, сохраняетъ мысленно какъ бы нѣкоторую святыню. Талантъ грубій, вѣрный, разнообразный можетъ такъ неожиданно, такъ часто мелькать передъ нами всегда въ новомъ блескѣ, какъ вырывающійся пзъ-подъ землли фонтанъ, котораго каждая пить, каждая капля восхpiщаетъ зрителя. Трогая поцеремѣнно то одну, то другую струну, этотъ счастливецъ вездѣ находится лучшій топъ и отзвывается на голосъ всякаго сердца, въ какой бы груди оно ни билось. Для него нѣтъ пзбраннаго рода, нѣтъ недоступной красоты и отверженнаго предмета. Не принадлежа исключительно какому-нибудь одному классу читателей, онъ обходитъ пхъ круги, и его жизнь становится всеобщимъ источникомъ наслажденій. Въ эфемерномъ ли периодическомъ изданіп, или въ летучей брошюрѣ, на полновѣсной ли книгѣ, или подъ коротенькимп строчкамъ встрѣчается его магическое пмя, повсюду блеститъ оно яркой звѣздочкой, и появленіе этой алмазной точки на небосклонѣ литературномъ есть уже эпоха для всѣхъ и каждого. Намъ радостно при этомъ только свѣтплѣ. Одинъ блестящій умъ мгновеннымъ лучемъ своимъ болѣе озаряетъ передъ нами пѣсни жизніи, нежели всѣ собратели чужихъ сужденій. Его средства такъ легки и просты, но въ то же время такъ вѣрны, что мы часто не понимаемъ, чѣмъ онъ дѣствуетъ на насъ. Ужели эта сказка, въ которой ни одногоъ нѣтъ восторженнаго слова, ни одногоъ ги-

330

О ЛИТЕРАТУРНЫХ УТРАТАХ.

гантскаго характера, ни одного трагическаго или идеально-кар-
рикатурнаго положенія, лучше той повѣсти, блешущей новизною
языка, избыткомъ удивительныхъ событий, сцѣпленіемъ внезап-
ностей п поразительною развязкою? А неподкупное чувство, эта
совѣсть ума, настойчпво насъ увлекаетъ къ первой, опять въ тотъ
счастливый міръ простоты я пстины, гдѣ намъ все такъ близко,
гдѣ всему такъ вѣрится. И вотъ почти безсознательно, по какому-
то моральному инстинкту, цѣлое поколѣніе молча оживляется при
одномъ только голосѣ, окружаетъ себя созданіями разнообразны-
ми, но возникнувшими по одному призванію; все поколѣніе, съ
непонятною ревностію, похожею на жадность корыстолюбца, со-
бираетъ эти сокровища п не можетъ насытиться приобрѣтеніями.
Душа, какъ необъятная бездна, принимаетъ всѣ сіп данні. И если
судьба на столько требованій внезапно возвѣщаетъ роковой от-
казъ — потрясеніе бываетъ всеобщее: оно такъ естественно,
какъ при разрывѣ напряженныхъ сплѣ.

Сколь торжественно п выразительно обнаруживается при по-
добныхъ случаяхъ глубокое чувство горести, когда современники,
пораженные утратою лучшаго для нихъ сокровища, вдругъ отъ
своихъ частныхъ думъ патріотически переходятъ къ созерцанію
общественной потерп! Въ славѣ народной есть что-то для каждаго
изъ насъ столь близко-радостное, столь спильно-жпвотворное, что ни
кто не въ состояніи отдѣлиться отъ нея безъ участія. Народная сла-
ва чудесно связываетъ огромную массу разнородныхъ существъ.
Изъ ея лучей образуется пламя народнаго энтузіазма. Набѣгаю-
щее на нее облако всѣхъ покрываетъ мракомъ унынія. И нація
чѣмъ образованѣе, тѣмъ замѣтнѣе сіп явленія. Безъ славы
нѣтъ исторіи, а народъ безъ исторіи ничтожнѣе и жалче ко-
чующаго безыменнаго племени. Частному лицу позволено еще
не искать мѣста въ исторіи; но на цѣломъ народѣ это стремле-
ніе лежитъ какъ отвѣстенность, какъ долгъ. Слава дастъ па-
роду нравственную силу, источникъ его политическаго благосо-
стоянія. Потеря историческаго лица отнимаетъ часть нашихъ
правъ на то всеобщее уваженіе, безъ которого непріятно жить.

О ЛИТЕРАТУРНЫХ УТРАТАХ.

331

Въ этомъ чувствѣ внезапнаго упадка для каждого есть личная утрата.

Въ прошедшее десятилетіе мы, Русскіе, испытали подобное чувство. Смерть Карамзина была такою общественною потерею, которая коснулась каждого сердца, принимающаго участіе въ славѣ отечества. Какъ писатель п какъ гражданинъ, онъ былъ украшеніемъ и своего вѣка и своей націи. Болѣе тридцати-пяти лѣтъ своей жизни онъ посвятилъ литературѣ. Онъ къ благороднымъ ся удовольствіямъ привлекъ всѣ классы народа, и тѣмъ привилъ къ жизни столько прекрасныхъ истинъ. Онъ сдѣлался отчасти причиною, что къ невѣжеству почувствовали стыдъ, и просвѣщеніе перестало быть ремесломъ нѣсколькikhъ должностныхъ лицъ. Его талантъ открылъ ему потребности человѣческаго сердца, и указалъ средства, какъ на него дѣйствовать. Его дѣятельность ввела въ число сежедневныхъ удовольствій нашихъ таліе предметы, о которыхъ мы прежде и не думали. Трудясь постojанно на своемъ поприщѣ, Карамзинъ успѣхами свопми привлекалъ къ себѣ возникавшіе таланты. Онъ представлялъ наконецъ сосредоточіе, около которого обращалось все лучшее въ нашей литературѣ. Благородство его мыслей столько же служило къ расшпренію этой прекрасной сферы, какъ п его талантъ. Дѣлить образъ его сужденія, дорожить его литературнымъ приговоромъ, дѣйствовать по направленію его вкуса было и поучительно и лестно, потому что умственное его превосходство опиралось на достоинство нравственное. Онъ не только образовалъ лучшее поколѣніе писателей, но и утвердилъ въ немъ этотъ возвышенный характеръ, который въ обществѣ даетъ ему столь почетное мѣсто. Карамзинъ любилъ свое пкуство, а не пзвѣстность свою. Онъ писалъ такъ, какъ убѣжденъ былъ въ сердцѣ. Успѣхи ему драгоцѣнны были по одной пользѣ. Лучшаго судію онъ видѣть въ своей совѣсти. Вотъ почему ни онъ, ни дѣйствующіе въ его правилахъ никогда не предпочитали вліянія на массу пра-мымъ успѣхамъ пкуства. Карамзинъ заключилъ свое поприще трудомъ, безцѣннымъ и для славы Россіи и для пользы всѣхъ

332

О ЛИТЕРАТУРНЫХЪ УТРАТАХЪ.

Русскихъ литераторовъ безъ исключенія. Его Исторія показала
національное наше достоинство и сообщила краски всѣмъ отрас-
лямъ отечественной словесности.

Сдѣлавъ такъ много для Россіи, Карамзинъ не успѣлъ при-
вести къ окончанію того, на что современники довѣрчво смот-
рѣлп, какъ на принадлежащее имъ. Судьба остановила его на
такомъ мѣстѣ, гдѣ онъ былъ для насъ необходимѣе всякаго. Че-
ловѣкъ высшей образованності, принадлежавшій къ тому классу
общества, котораго члены большею частію лично соприкосновен-
ны къ великимъ государственнымъ событиямъ, мыслитель много-
объемлющій и безпристрастный, какъ ясно и независимо раз-
рѣшить бы онъ для насъ важнѣйшіе вопросы въ важнѣйшей
эпохѣ Русской исторіи! Мысль всегда свѣтлая и точная, объ-
смѣ соблѣтій полный и согрѣтый участіемъ, изображеніе
стройное, отчетистое и блестяцее жivenію, знаніе дѣла, почерп-
нутое въ лучшихъ источникахъ со всесю осмотрѣтельності ума
зоркаго и опытнаго, эти черты его таланта не только не осла-
бѣвались, но пожившій, но повидимому принимали выраженіе бо-
лѣе сильное и болѣе достойное предмета. Въ послѣднихъ трудахъ
его на одной странѣчѣ не обнаружилось старости, пли охла-
жденія душевнаго. Въ шестьдесятъ лѣтъ онъ еще былъ непозѣнно
увлекательнымъ и вдохновеннымъ. Все это ручалось современни-
камъ его за будущее. Они такъ убѣждены были въ окончаніи
великаго труда его, который столько лѣтъ составлялъ необходим-
мое условіе ихъ счастія, что смерть Карамзина оплакиваема
была, какъ внезапная утрата человѣка въ цвѣтущемъ возрастѣ.

Дмитриевъ, товарищъ и другъ Карамзина въ литературѣ п
жизни, пережилъ его десятилетіемъ Извѣстіе о кончипѣ Дмп-
тріева произвело въ насъ другое чувство, хотя не менѣе горест-
ное. Уже вѣskолько лѣтъ онъ почти не являлся какъ писатель.
Но онъ былъ еще между нами живой памятникъ прекраснаго вѣка,
съ котораго мы начнаемъ новую нашу литературу. Въ его при-
сутствіи была потребность сердечная, подобная той, какую чув-
ствуютъ дѣти въ долголѣтіи родителей. Не охладѣвъ душою до

О ЛИТЕРАТУРНЫХЪ УТРАТАХЪ.

333

конца жизни своей къ умственнымъ занятіямъ, которые озарпли
славою лучшіе годы его, онъ былъ совѣтникомъ, другомъ и су-
діею нашимъ въ литературѣ. И сколько на это неотъемлемыхъ
правъ судьба ему послала! Три четверти столѣтія онъ былъ сви-
дѣтелемъ успешій, успешныхъ и перемѣнъ въ русской словесности.
Онъ видѣлъ Державина еще въ полномъ блескѣ. Онъ слушалъ
первые стихи Куковскаго. Онъ даже успѣлъ прочитать и некон-
ченные стихи на лицейскую годовищну. Избравъ себѣ мѣсто на
поприщѣ, гдѣ эти люди действовали передъ нимъ и послѣ него,
сохранивъ къ нимъ чистую любовь и уваженіе, онъ сохранилъ и
свое мѣсто со всемю свою славою.

Нѣтъ, накогда иначе нынѣе прахъ забвенья
Его струнамъ коснуться не дерзетъ:
Невидимо, пхъ геній вдохновенья,
Всегда крылатый, стережетъ.

Въ Державинѣй въ къ трудѣ всеего было защититься молодому
поэту отъ вліянія всеувлекающаго генія пѣвца Фелицы. Но та-
ково свойство пистиннаго таланта, что онъ, и наслаждаясь пзуми-
тельными явленіями искусства, самъ творить въ независимой об-
ласти. Нѣтъ сомнѣнія, что это бываетъ безъ предварительнаго
сознанія; тѣмъ не менѣе послѣдствія прекрасны и благотворны:
духовая дѣятельность расширяется, мысли стремятся по свѣже-
му пути, новыя стороны предметовъ обогащаютъ умъ новыми
пистинами. Дмитріеву, съ его талантомъ, не столь могуществен-
нымъ и оригинальнымъ, каковъ былъ талантъ Державина, су-
ждено было прописать великое преобразованіе въ современной
литературѣ. Разнообразный въ свопхъ стихотвореніяхъ доступ-
ный всякаго рода читателямъ, обработанный, по не до утраты
обольствительной простоты, остроумный и вмѣстѣ добродушный,
счастливый въ вымыслахъ, столь дружныхъ съ непреложными
законами вѣчно-нравящейся писты, онъ началъ эпоху поэзіи
свѣтлой и оживленной вѣрными красками. Онъ далъ искусству

334

О ЛИТЕРАТУРНЫХ УТРАТАХ.

движеніе и сообщительность. При жизни Дмитріева вышло шесть изданій его стихотвореній, тогда как Державинъ уже по смерти своей во второй разъ изданъ вполнѣ.

Каждый изъ современныхъ намъ писателей говоритъ съ лю-
бовію, что Дмитріевъ былъ первымъ его учителемъ. Счастливо
обработанные стихи поэта, живыя мысли его, такое множество
предметовъ, драгоцѣныхъ для русскаго сердца, шутки острыя
и благородныя, картпны разнообразныя и свѣтлыя, все это вмѣ-
стѣ воспитывало наше дѣтство, обогащало память, давало хоро-
шее направленіе вкусу и поддерживало привязанность къ литера-
турѣ. При каждомъ необыкновенномъ явліеніи въ словесности, мы
обращались къ наставнику своему въ воспоминаніе тѣхъ уроковъ,
за которыми выросли. Домъ его, для писателей, приѣзжавшихъ
въ Москву, былъ первымъ мѣстомъ посѣщенія. Что-то родствен-
ное отзывалось въ сердцѣ при вступленіи въ это жилище. Мы-
сли, сверкавшія въ разговорахъ его, уносили насъ къ лучшему
времни литературной жизни. Какъ семейнаго праздника ожидали
мы приїздовъ его въ Петербургъ. Около него толпилось все, что
чувствуетъ цѣну таланта. Онъ являлся какъ бы патріархомъ вос-
питаннаго имъ многочисленнаго семейства. Къ этимъ движеніямъ
благодарності и вѣрованія присоединялось еще одно обстоятель-
ство, по которому жизнь его и въ послѣдніе годы была для насъ
столь драгоцѣна. Сошедъ съ открытаго поприща литературы,
Дмитріевъ въ кабинетѣ не покидалъ еще пера своего. Онъ вно-
сплъ въ записки свои замѣчательныя черты русскаго ума и рус-
ской жизни, о которой, при наблюдательномъ духѣ п на такомъ
выгодномъ протяженіи, онъ могъ сказать много и любопытнаго
и наставительнаго, болѣе нежели кто-нибудь. Блазкія къ нему
особы зналъ цѣну этого и уединеннаго и безкорыстнаго труда.
Мы слишкомъ бѣдны произведениями такого рода, безъ котораго
біографія и даже исторія суха и безжизненна. Одна лишняя стра-
ница, принявшая на себя обдуманныя строки человѣка съ талан-
томъ, могла разрѣшить важное недоумѣніе, опровергнуть вред-
ную мысль и бросить въ сокровищницу знаний новую благотвор-

О ЛИТЕРАТУРНЫХЪ УТРАТАХЪ.

335

ную истину. Дмитриевъ, подобно Карамзину, и въ преклонныхъ своихъ лѣтахъ не зналъ ни дряхлости, ни ослабленія душевныхъ силъ. Его утрата снова возбудила живое сожалѣніе о его другѣ, какъ будто въ немъ мы лишились его въ другой разъ, какъ будто теперь уже несомнѣнѣе стала потеря Карамзина.

Между этими двумя мужами, полными лѣтъ и трудовъ, въ прошломъ году положили мы безвременно юношу, съ которымъ, по законамъ природы должны были вмѣстѣ окончить земное странствованіе. Онъ былъ любимый поэтъ современниковъ. Рано и быстро взошелъ онъ на завидную чреду свою, какъ будто потому, что слишкомъ рано и сливкомъ быстро ему суждено было покинуть ее. Много даровъ послала ему природа — и въ недолгіе годы свои онъ совершилъ многое. Безъ опытовъ, безъ усилій, проницательнымъ умомъ своимъ онъ глубоко взглянулъ въ человѣческое сердце и разсказалъ намъ про его тайны. Онъ весь былъ изъ ощущенія. Природа и жизнь не теряли для него ни минуты: все ему было въ нихъ незигладымъ и плодотворнымъ впечатлѣніемъ. Его двигалъ безпрерывный трудъ. Въ уедпненіи, въ обществѣ, въ занятіи, въ пока, въ разсѣянности, въ размышленіи; въ прогулкѣ, онъ все былъ обладаемъ неотвязчивою жизнію своего духа. Невольникъ всѣхъ своихъ чувствъ, онъ принужденъ былъ ежеминутно работать для ненасыпимой ихъ жажды. Душа его, какъ мелькающее пламя, блестала въ безостановочномъ напряженіи: то, самовластно возникнувъ, вѣяла въ нее память каскими-нибудь давними звуками; то встревоженный умъ возлагалъ на ея свѣтлую точку свои любимыя идей, колебля ея эфирное существо; то окружала ее чудно созданными образами фантазія — и все въ этой душѣ должно было разрѣшиться, найти свое мѣсто и принять независимое, прочное существованіе.

Итакъ можно сказать, что онъ жилъ долго и разнообразно. О немъ нельзя не повторить:

Съ природой — одною онъ жизнью дышалъ.

Онъ оставилъ намъ подробную исторію необыкновенной своей жизни. Событія изображены въ ней такъ правдоподобно, такъ

336

О ЛИТЕРАТУРНЫХЪ УТРАТАХЪ.

ясно, такъ убѣдительно, что самые странные случаи носятъ всѣ
признаки дѣйствительности; по крайней мѣрѣ сердце никогда въ
нихъ не сомнѣется. Но вотъ на чемъ остановившись: герой этихъ
сказаний является въ нихъ безпрестанно лицомъ новымъ, такъ
что въ немъ поперемѣнно отражалось, кажется, все, что мы на-
зываемъ міромъ. Можно ли назвать наче, какъ не исторіею
жизни самого поэта разпообразныя эти прописанія, въ кото-
рыхъ каждый моментъ такъ вѣренъ природѣ вещей? Въ самомъ
дѣлѣ, прежде нежелѣ проносились страсти, вызываемыя пмѣ для
оживленія картинъ, воображеніе не заставляло ли его колебаться
отъ внутреннихъ бурь, и живописца не превращало ли въ натур-
щика? Безъ этого предположенія, невозможно изъяснить ни его
удивительнаго сближенія съ предметами посторонними, ни ихъ
обильной видописьюаемости при столь незимномъ совершенствѣ.
Слѣдуя внимательно за дѣйствующими лицами въ его поэмахъ,
драмахъ, повѣстяхъ, сказкахъ, балладахъ, чувствуешь, что поэтъ
не вложилъ пмѣ въ сердце每一 одного движенія, въ мысли ни од-
ной думы, въ уста每一 одного слова, которые бы дѣйствительно
не были собственностію ихъ сердца, мыслей и устъ. Говорить
ли онъ какъ историкъ, путешественникъ, критикъ: все, кажется,
на его глазахъ жило и совершалось. Въ его душѣ нашлось мѣ-
сто и легкимъ, мгновенно улетающимъ призракамъ задумчивости,
въ которую когда-то погружался пѣвецъ древней Греціи или пла-
меннаго Востока. Онъ пзучилъ и всѣ наши непсчислимые оттѣки
причудъ, желаній, страстей, съ такою прелостью изобразивъ ихъ
въ гармоническихъ, прозрачныхъ и вѣрныхъ памяти стихотворе-
ніяхъ, для которыхъ и названія не придумать наукѣ. Если все
это, какъ фантастическій сонъ, только пронеслось надъ его ду-
шой, не слившись съ нею, она бы не въ состояніи была мечта-
тельной жизни такъ ярко запечатлѣть пистою, а еще менѣе из-
гладила бы слѣды постепеннаго сближенія предметовъ, этой лѣст-
ницы идей, по которой душа подъемлется, вымышляя собствен-
ный міръ. Нѣтъ, чувствуешь и вѣришь, что она только преобра-
зила въ безконечный концертъ дивную природу, которая глубоко

О ЛИТЕРАТУРНЫХ УТРАТАХ.

337

тѣснилась въ нее п въ ней совмѣщалась, — безъ плана, безъ
семметріп, безъ очередп, но въ полнотѣ жизненныхъ силъ
своихъ.

Удѣлъ такого дарованія, непзъясимаго и столь рѣдко ниспо-
сыляемаго, есть нескончаемая производительность. Величайшій
навыкъ изобрѣтать и обрабатывать предметы литературныхъ
трудовъ, навыкъ, поддерживаемый всѣми усиліями ума, наконецъ
пстощается, пли теряетъ даръ обновлять свѣжестью своп созда-
нія. Но никогда не оскудѣетъ міръ для душп, предызбранной
быть его чистымъ отраженіемъ. Нпкакое долголѣтіе, ипкакая
плодотворность не могутъ исчерпать сего источника. Въ стра-
дательномъ состояніп своемъ, такой поэтъ не властенъ опредѣ-
лить напередъ ни рода сочиненій своихъ, ни формы, ни пхъ кра-
сокъ. У него все зависитъ отъ перваго, тайно его ждущаго, вдох-
новительнаго впечатлѣнія. Одинъ признакъ позѣняемости, не-
пзбѣжной въ дѣлахъ человѣка, замѣчаешь въ произведеніяхъ этого
таланта: чѣмъ болѣе представляетъ онъ своихъ опытовъ, тѣмъ
замѣтнѣе упрощается его пскуство. Въ юношескомъ одушевле-
ніп, у него еще недостаетъ силы отрѣшить себя и волнующихся
въ душѣ любимыхъ своихъ идеаловъ отъ лицъ и страстей пхъ,
на обновленіе вѣряемыхъ ему прпродою п жизнію. Неминуемо
сближаяся съ законами истины по мѣрѣ своихъ занятій, онъ ста-
новится строже къ самому себѣ, устраняетъ всякое личное уча-
стіе въ чужомъ дѣлѣ, и превращается въ то вѣрное Эхо, кото-
раго судьбою нашъ поэтъ изобразилъ собственную судьбу:

Реветъ ли звѣрь въ лѣсу глухомъ,
Трубитъ ли рогъ, гремитъ ли громъ,
Поетъ ли дѣва за холмомъ, —
На всякій звукъ
Свой откликъ въ воздухѣ пустомъ
Родишь ты вдругъ.

Эпоха, въ которую начинаетъ онъ дѣйствовать такъ безлич-
но, показываетъ полную зрѣлость таланта. Литература обога-

Соч. Плетнява І. *

22

33S

О ЛИТЕРАТУРНЫХЪ УТРАТАХЪ.

щается тогда произведеніями, которые будутъ ея лучшимъ достояніемъ при всѣхъ перемѣнахъ вкуса, потому что пхъ достоинства основаны на образцѣ, вѣчно восхищающемъ человѣчество.

Утраченный Россіею поэтъ, котораго характерпстику, равно какъ и его произведенія, долго будутъ изучать поклонники психа, прошелъ всѣ степенп, назначаемыя природою для подобныхъ ему талантовъ. Въ исторіи нашей литературы нѣтъ примѣра, кто бы возмужалъ независимѣе его п быстрѣе. Нѣтъ примѣра, кто бы сдѣлался болѣе властительнымъ во всѣхъ классахъ чистателей, не низводя достопнства призванія своего. Имя его, какъ поэта, пропиздеспось во всѣхъ концахъ общирной Россіи. Явленіе каждого новаго его сочиненія пробуждало любопытство п участіе людей, самыхъ незаботливыхъ о словесности. Даже пно-странцы, для которыхъ русскіе звуки еще невнятны, внесли его пмя въ списокъ знаменитыхъ людей. Они могли судить о немъ только по переводамъ. Но кто передастъ на другомъ языкъ эти стихи и эту прозу, не измѣнивъ пхъ физіономіи? Для насъ въ немъ было все полно жизни и сочувствія. Лптература наша съ его изменѣ соединяла всѣ свои блестящія надежды.

Трудъ, за которымъ его застала смерть, былъ выше всего, что мы отъ него получили. Онъ готовилъ намъ псторію Петра Великаго. Эта мысль, овладѣвшая его душою, занимала его предпмущественно въ послѣдніе годы. Чувствуя жить величіе предпріятія, онъ желалъ совершить его достойнымъ образомъ. Заготовленные пмъ матеріалы свидѣтельствуютъ, въ какой полнотѣ хотѣлъ онъ обнять предметъ свой. Сплы его таланта уже достаточно ручались за успѣхъ. Исполненіе блестательное было всегда его удѣломъ. За трудъ, который требуетъ не только знаній, терпѣнія, проницательности, но еще сочувствія въ величіи, непосредственного сорикосновенія къ идеямъ и спламъ исполненнымъ, оригинальной, широкой кисти, чтобъ ожила въ подлинныхъ краскахъ вся эта чудесная эпоха — для такого труда одинъ великій талантъ и предызбранъ. Въ этомъ дѣлѣ какой бы голосъ из по-

О ЛИТЕРАТУРНЫХ УТРАТАХ.

339

далъ человѣкъ обыкновеннаго ума, его судъ не будетъ принятъ,
потому что въ его судѣ не будетъ художнической правды.

Мы потеряли поэта въ его лучшіе годы. Смерть его произ-
вела не жалость, но какое-то оцѣпеньіе. Странно было слы-
шать, но мучительнѣе увѣрить себя въ утратѣ, къ которой ничто
не приготовляло. О немъ можно сказать, что смерть не похитила
его, но оторвала отъ насъ. Чувство, испытанное современниками
въ эту мочуту, не приняло обыкновенныхъ оттѣнковъ, смотря
по различію характеровъ и отношеній: оно выразилось ровнымъ
болѣзненнымъ содроганіемъ. Теперь время и размышленіе при-
вели душу въ другое состояніе: она пзмѣрляетъ пространство, от-
дѣлявшее великаго поэта отъ его послѣдователей, п задумчиво
смотритъ на судьбу благороднаго искусства, въ которомъ такъ
много народной славы.

Можетъ-быть, не долго намъ суждено переноситься мыслію
къ тихому пристанищу, гдѣ онъ почиетъ, совлекшійся житей-
скихъ помышленій, а мы сѣтуемъ, не умѣя разстаться съ несбыв-
шимся ожиданіемъ. Во всякомъ случаѣ, мѣсто вѣчнаго его успо-
коенія умилительно для насъ. Оно приняло въ нѣдра маленькаго
своего пространства скудную дань персти; но душа не переста-
нетъ чувствовать тамъ присутствія создательныхъ пдей, даже и
тогда, когда въ нѣдрахъ земли ничего не останется отъ принятой
ею дани. По дорогѣ отъ Новоржева (Псковск. губ.), верстъ за
тридцать-пять до Опочки, изъ-за холмовъ показывается скром-
ный, тонкій шпицъ колокольни Святогорскаго монастыря, не об-
ширнаго, но картинно расположеннаго на горѣ. Высшая точка
ея въ древности носила наименованіе Синчей горы. Тутъ сто-
ить каменная церковь Успенія Божіей Матери. Два всхода устро-
ены, чтобы изъ монастыря подняться до церкви. Одинъ состоптъ
изъ большихъ булыжныхъ кругляковъ, краспово складенныхъ.
Изъ нихъ даже образованы стѣны, коихъ верхняя часть дострое-
на изъ досокъ. Надъ этимъ всходомъ не такъ давно поставлена
крыша. По стѣнамъ продѣланы окна, которыя, какъ развѣшен-
ные пейзажи, представляютъ проходящему прелестные виды на

1
2
3

22 *

340

ПРАЗДНИКЪ ВЪ ЧЕСТЬ КРЫЛОВА.

обѣ стороны. Другой входъ, подобный первому, осѣненъ не искуственнымъ навѣсомъ, но древесными вѣтвями. Старинная небольшая церковь красива своею простотой. Ея иконостасъ поднимается до самаго купола. За церковью, передъ алтаремъ, представляется площадка шаговъ въ двадцать-пять по одному направленію и около десяти по другому. Она похожа на крутой обрывъ. Вокругъ этого мѣста растутъ старыя липы и другія деревья, закрывая собою видъ на окрестности. Передъ жертвенніемъ есть небольшая насыпь земли, возвышающаяся надъ уровнемъ съ четверть аршпна. Она укладена дерномъ. Посреди ворюженъ черный крестъ, на которымъ изъ обѣлыхъ буквъ складывается пмя: Пушкинъ.

ПРАЗДНИКЪ ВЪ ЧЕСТЬ КРЫЛОВА ¹).

1838.

2-го февраля нынѣшняго года совершилось 70 лѣтъ отъ рожденія Н. А. Крылову, и 50 лѣтъ съ появленія первыхъ его стиховъ. Между зnamенитыми писателями нашими немногіе дождилл до старости столь почтенной, п едва ли хоть одинъ цѣлое полудолѣтіе постоянно оставался на поприцѣ словесности. Ломоносовъ умеръ 54 лѣтъ, Фонвпинъ 47, Карамзинъ 61 ²), Озеровъ 46, а Пушкину не исполнилось и 37 лѣтъ. Только Державпинъ и Андріевъ перешли за семтидесятилѣтіе: первый умеръ 73, а другой 77. Но никому еще въ Россию судьба не посылала такого счастливаго удѣла въ литературѣ, какой достался Крылову. Въ немъ равныя совершенства, разсматривать ли его какъ поэта, какъ басописца и какъ русскаго писателя.

1) Современники ІХ, 57–70.

2) Или неполныхъ 60, какъ наивче облакновенно приближать, считая днемъ рождения Карамзина 1-е декабря 1766 года. Я. Г.

ПРАЗДЕНИЕ ВЪ ЧЕСТЬ КРЫЛОВА.

341

Поэтъ, по назначенню своему, обязанъ все, доступное обра-
ботыванію душевныхъ силъ, лучшими орудіями языка пересо-
здать въ ясные, полные и живые образы, которые бы изъ области
его искусства представляли намъ еще природу со всѣми вѣчными
ея законами. Люди и самъ поэтъ могутъ изъяснять это назначе-
ніе разнообразно до безконечности, примѣнять его къ свопмѣ
нуждамъ и устремлять ко множеству цѣлей. Это и нейзбѣжно,
когда всѣ высшія явленія мы изъясняемъ съ нашей нпзменности.
Между тѣмъ никто не признаетъ истиннымъ поэтомъ того чело-
вѣка, у котораго или нѣтъ силъ соперничествовать съ природою,
или выказывается какое-нпбудь отстраненіе отъ ея условій. По-
этъ, приводя только въ дѣятельность свои счастливыя дарованія,
уже достигаетъ главной своей цѣли, или назначенія. Кто во зло
употребляетъ такъ благодатно ниспосланныя ему душевныя силы,
тотъ презрителенъ: это ничего не доказываетъ, комь жалкой
истины, что небесное можно унизпить на землѣ. Могущество пре-
красно-настроеннаго дарованія рѣдко бываетъ всеобъемлющимъ,
рѣдко съ одинаковымъ успѣхомъ обработываетъ всю массу впе-
чатлѣній, волнующихъ душу. Гораздо чаще поэтъ отдѣляетъ для
себя нѣкоторыя только части, или даже одну часть матеріаловъ.
Трудно съ точностію опредѣлить, отчего останавливается онъ
именно на этихъ предметахъ, а не на другихъ. Причины безъ
сомнѣнія заключаются частію въ его собственной душѣ, частію
въ томъ, что на нее дѣйствуетъ. Но такъ какъ все внешнее,
усвоено будучи душою, образуетъ наконецъ ея же существо, то
позволительно изъяснять особенности поэтовъ особенностью ихъ
внутренней природы.

Крыловъ, въ точномъ смыслѣ слова, поэтъ. Область его со-
зданій озарена свѣтомъ истинной жизни; всѣ образы двпжутся,
дѣйствуютъ; въ нихъ есть и теплота и одушевленіе. Нѣтъ у насъ
поэта, который былъ бы законопѣе его въ художническомъ исп-
полненіи. Онъ строгъ къ себѣ какъ стойкъ. Но это не изсушло
пѣтовъ его поэзіи. На нихъ блестятъ краски; они сочны и рос-
кошны какъ лучшіе первенцы весны. Крыловъ не разнороденъ,

342

ПРАЗДНИКЪ ВЪ ЧЕСТЬ КРЫЛОВА.

но разнообразенъ. Можетъ-быть, величайшшимъ для него благомъ было то, что онъ вполне и вовремя созналъ себя. Оставивъ другія отрасли безграничнаго искусства, онъ всего себя посвятилъ одной, для которой природа такъ счастливо образовала его душу. Преобладающее направленіе ума его обнаруживается уроками практической, житейской мудрости. Онъ по природѣ своей такъ наклоненъ къ этому предмету, что изслѣдованіямъ своими обвель его со всѣхъ сторонъ. Перечитывайте его сочиненія, разговаривайте съ нимъ, изучайте его мнѣнія, привычки, все, подъ чѣмъ выказывается этотъ сгубъ ума, въ каждомъ человѣкѣ особенный: вы обогатитесь наблюденіями вѣрными, неисчеслимыми, тонкими и до невѣроятности новыми. Если бы въ талантѣ Крылова замѣтенъ былъ недостатокъ или производительныхъ силъ, или жвости воображенія и сочувствія съ истинными красотами природы, то, при его направленіп ума, легко можно бы вдаться въ холодность диктативскую, чего не замѣтишь ни въ одномъ его стихотвореніи. Обдумывая изложеніе какой-нибудь истины, которая сама по себе столько же неоспорима, какъ и пага, онъ поэтическимъ чувствомъ впитъ пли слышитъ ее въ душѣ своей рождающуюся такъ согласно съ законами искусства, какъ бы зачалась она прямо съ поэтическаго зародыша — съ формы чувственной п вмѣстѣ одушевленной. Въ такомъ видѣ она возрастаетъ у него п наконецъ входитъ въ свой предѣлъ зрѣлости. Ни одинъ изъ множества тоновъ прекраснаго не затруднитъ его. Онъ каждый выдержалъ вѣрно, перепробовавшись всѣ. Обрабатываніе одного рода поэзіи не препятствуетъ истинному таланту разнообразить его произведенія. Прочитавъ нѣсколько стихотвореній Крылова, нельзя сказать, что уже привыкнулъ къ нему. На всякую новую истину у него готовы и новыя краски, и новое вдохновеніе, п новая жизнь. Остановясь мысленно передъ какою-нибудь идеею, впикая ли въ нее долго, или по художническому свойству мгновенно обнимая ее съ неповѣрною живостью, какъ бы то ни было, только онъ никогда не возвращается къ прежнимъ своицѣ картинамъ, не ищетъ пособія въ старыхъ своихъ опытахъ, но

ПРАЗДВИЖЕВА ВЪ ЧЕСТЬ КРЫЛОВА.

343

сливается вполня съ предметомъ, въ эту минуту его поразив-
шимъ, и все почерпаетъ изъ этой жизни, привлазываясь къ ней
съ жаромъ первой любви. Суда по тому, что Крыловъ изложилъ
уже столько уроковъ практической мудрости, напрасно бы поду-
мали мы, будто онъ истощилъ весь запасъ пистинъ, доступныхъ
его душѣ: онѣ для него такъ же непостоянны, какъ явленія жизни.
Даже старая мысль, можетъ-быть иѣсколько разъ являвшаяся у
его предшественниковъ, легко увлечетъ его, а съ нимъ и насъ,
если только счастливое мгновеніе укажетъ ему на нее въ новомъ
образѣ и въ другой сферѣ, если только она потребовитъ его по-
этческое чувство: и мы встрѣтимъ ее какъ созданіе, трепещу-
щее свѣжестію бытія.

Находясь на столь высокой степени какъ поэтъ, Крыловъ
еще замѣчательныѣ какъ баснописецъ. Идея поэзіи вообще до
такой общпрности доведена теперь, и вѣрятно явленіями новыхъ
талантовъ тѣлес єще будетъ распространена, что одному лицу, со
всѣмъ разнообразіемъ, со всемо непчерпаемостію творчества,
никогда не паноланить собою того представленія, которое душа
образовала о поэтѣ вообще. Чѣмъ недостижимѣ являлись геніи,
тѣмъ необятнѣе содѣлались требованія. Баснописецъ, препму-
щественно предъ другимъ поэтамъ, опредѣлительныѣ рпется въ
воображеніи. Хотя п здѣсь никакой иѣтъ возможности испыслять
всѣ видоизмѣпенія характеровъ, всѣ тоны и оттѣнки пропзведе-
ній, всѣ приемы силъ воображенія.—по крайней мѣрѣ для наблю-
дателя видите дорога, по которой долженъ пти баснописецъ.
Какъ бы ни были смѣлы шаги его, какъ бы онъ и раздвинулъ
широко пространство, по которому совершаетъ избранный свой
путь, мы знаемъ его направленіе и въ состояніи за нимъ слѣдо-
вать хотя издали, давая себѣ отчѣгъ о немъ опредѣлительныѣ.
На всякую мысль онъ набрасываетъ легкій и прозрачный по-
кровъ аллегоріи. Онъ во всемъ чувствуетъ проявленіе чего-то
человѣческаго, подобно жителю Индіп, вѣрующему въ пересе-
леніе душъ. Иѣтъ вещи въ природѣ, которая бы не говорила
ему о человѣкѣ, и каждое о немъ помышленіе приємлетъ какой

344

ПРАЗДНИКЪ ВЪ ЧЕСТЬ КРЫЛОВА.

нибудь одинъ изъ тѣхъ образовъ, которыми такъ богата вселен-
ная. Но какія бы видѣнія ни преслѣдовали душу баснописца, онъ
не можетъ освободиться отъ двойственнаго прикосновенія: съ од-
ной стороны человѣка, съ другой аллегорическихъ актеровъ, за-
мѣняющихъ его въ каждомъ апологѣ.

Баснописецъ, приведенный самою сущностію поэзіи своей въ
какую-то ограниченную дѣятельность, принужденъ истощать весь
талантъ на образы, положенія п другія виѣшнія красоты выво-
димыхъ имъ существъ, по наслѣдству переходящихъ изъ одной
литературы въ другую. До Крылова такъ невелико было число
апологпческихъ преданій, что многіе критики, какъ бы только
изъ снисхожденія къ похвальному труду баснописцевъ, за правило
приняли опредѣлять ихъ достописство умѣнемъ освѣжать обвет-
шалыя картины новизною красокъ. Крыловъ первоначально п
самъ не думалъ вытти изъ общаго круга разсказовъ. Можетъ
быть, этотъ тѣсный горизонтъ пдей, изъ-за котораго мудрено съ
перваго шага предвидѣть общпрное поле, нѣкогда породилъ въ
немъ то отвращеніе отъ апологической поэзіи, о которомъ не за-
былъ онъ до спихъ поръ. Любопытно слушать когда онъ вспо-
мпнаетъ, что предшественнпкъ его, другой знаменитый басопи-
сецъ, Джптріевъ, началъ первый убѣждать его заниматься сочи-
неніемъ басень, прочитавъ переведенные Крыловымъ въ празд-
ное время три басни изъ Лафонтена. Преодолѣвъ отвращеніе
свое отъ этого рода и заглушивъ раннюю страсть къ драматиче-
ской поэзіи, Крыловъ нѣсколько времени ограничивался то по-
дражаніемъ, то передѣлкою извѣстныхъ басень. Хотя въ первыхъ
его опытахъ знатоки увидѣли уже явленіе любопытное въ лите-
ратурѣ нашей — п Жуковскій въ Вѣстникѣ Европы, котораго
онъ былъ тогда издателемъ, произнесъ съ любовію прекрасное
свое мѣпіе объ его талантѣ; но нашъ Крыловъ нынѣшній былъ
впереди. Тогда еще позволено было, въ похвалу, называть его
другимъ Лафонтеномъ. Между тѣмъ, по мѣрѣ новыхъ трудовъ
своихъ, онъ видимо становился независимѣе отъ сравненій, п
наконецъ дошелъ до совершенной самобытности въ своемъ родѣ.

ПРАЗДАЙНЯ ВЪ ЧЕСТЬ КРЫЛОВА.

345

Басня осталась для него только привычною формою поэзии неис-
тощимой и всеобъемлющей. Человѣкъ въ частной своей жизни,
гражданинъ въ общественной своей дѣятельности, природа въ
своемъ вліяніи на духъ нашъ, страсти въ ихъ бореніи, причуды,
странности, пороки, благородныя движения сердца, вѣчные законы
мурарости — все перешло въ его область, все подверглось его из-
слѣдованію, все, къ общему пзумленію, разрѣшено имъ съ та-
кою ясностію, съ такою легкостію, съ такимъ высокимъ поэтиче-
скимъ достоинствомъ, что нынѣ Крыловъ, какъ баснописецъ, ко-
нечно первый поэтъ въ Европѣ. Самыхъ знаменитыхъ, изъ чи-
сла его предшественниковъ, можно сравнить съ дѣтьми; а онъ
подлѣ нихъ — мужъ. Они простодушны и увлекательны, а онъ
глубокъ и поразителенъ. Поэзія къ нимъ являлась для оживленія
всѣмъ извѣстной мысли; а у него передъ газами полная сокро-
вищница жизни, изъ которой онъ извлекаетъ все новыя мысли,
и съ ними новую поэзію.

Неудивительно, что лучшіе европейскіе поэты заплатили ему
достойную дань своего удивленія, переведши его басни на разные
языки. Не чувствуя всѣхъ красотъ подлинника, они поражены
были созданіями его поэтнически-глубокаго ума, и желали обога-
тить ими каждый свою словесность. Это впрочемъ только начало
его славы. Полная слава Крылова еще впереди. Когда языкъ
русскій сдѣлается предметомъ изученія Европейцевъ, какъ нынѣ
изучаются языки французскій, нѣмецкій и англійскій, тогда
баснописецъ нашъ будетъ любопытнѣйшшимъ предметомъ всеоб-
щихъ изслѣдованій. Въ немъ столько явленій жизни Русскаго
народа, столько рѣзкikhъ особенностей нашего ума, нашихъ нра-
вовъ, столько пгры народнаго остроумія, тонкости и простоду-
шія, столько событий изъ современной поэту эпохи, столько не-
пзъяснимой гибкости русскаго языка всѣхъ тоновъ, что по его
сочиненіямъ можно будетъ составить полную картпну Россіп.
Истинный поэтъ, говоря нефигурально, такой же дѣеписатель, какъ
и историкъ, съ тою разницею, что послѣдній сохраняетъ строгую
систему въ распределеніи событий, а первый набрасываетъ груп-

346

ПРАЗДНИКЪ ВЪ ЧЕСТЬ КРЫЛОВА.

пы, не заботясь о ихъ послѣдовательности. Но поэтъ, для душы
способной все понимать въ немъ глубокомысленнѣе и настави-
тельнѣе историка, точно такъ' какъ созерцаніе самой природы
далѣе уводитъ въ естествознаніе, нежелп изученіе Бюффона и
Линаея. Одпнъ успокоиваетъ васъ, снабжая положительными
свѣдѣніями; другой, поражая васъ необъятностію и непсчеплamo-
сгіо сторонъ, до которыхъ въ этомъ предметѣ никто еще не ко-
снулся, пробуждаетъ всю дѣятельность вашего ума. Геніальныя
идеп нравственности, политики, законодательства, однимъ сло-
вомъ, человѣковѣдѣнія, заключены препмущественно въ творені-
яхъ великихъ поэтовъ. Но онѣ, какъ драгоцѣные камни, какъ
подземные тайники, какъ силы и законы природы, сокровенны,
и требуютъ много умственныхъ пособій, чтобы обрѣсть ихъ и дать
имъ примѣшеніе. Крыловъ, огранялвѣ дѣятельность свою въ са-
момъ тѣсномъ родѣ поэзіи, вышелъ на эту стезю облія и величія,
гдѣ проходили знаменитѣйшіе наставники человѣчества. Онъ во
всемірное книгохранніще положилъ твореніе о своемъ отечествѣ,
съ изумительнымъ прагматизмомъ обработанное.

Явленія русской жизни со всѣми частностями, прикосновен-
ными къ этой идеѣ, можетъ быть, не обозначились бы такъ поэ-
тически-вѣрно, такъ поразгельно, такъ непзгладимо, если бы
онъ представляемы были зрителю другимъ художникомъ-псате-
лемъ. Въ русскомъ языкѣ Крылова есть тапнства, еще никѣмъ
изъ нашпехъ поэтовъ не разоблаченныя: по крайней мѣрѣ илкто
пмп не воспользовался такъ въ свопхъ пропизденіяхъ, какъ Кры-
ловъ. Онъ какъ будто родился для того, чтобы все Русское обле-
кать въ такіе стихи, отъ которыхъ предметъ запмствуетъ болѣе
жизни и цвѣту. Онъ въ такой симпатіи сходится съ идеями, что
для обозначенія ихъ выбираетъ съ удивительною разборочвостію
и мѣткостію только пмъ и свойственныя выраженія, обороты рѣ-
чи. разстановку словъ, даже звукъ ихъ. Конечно въ самой сущ-
ности дѣла підея уже предполагаетъ бытіе и слова своего; но въ
этомъ и состоптъ авторское достопнство, чтобы совокупить въ
пропизденіи со всею строгостію только такія підеи, которые вмѣ-

ОРАЗДНИКЪ ВЪ ЧЕСТЬ КРЫЛОВА.

347

стѣ образуютъ чудную гармонію мыслей, картинъ и событий. Одного п того же содержанія сцены у разныхъ народовъ въ разныхъ странахъ, дѣйствуютъ на зрителя непсчиплимо разнообразно, въ слѣдствіе того, что стихіи житии, соответственно причинамъ, дѣйствующимъ на душу, разнообразно совокупляются, образуя цѣлое. Крыловъ проппкнутъ чувствомъ всего русскаго. Человѣкъ и его дѣйствія, мысль и языкъ, образы и ихъ положенія, все у него возникаетъ въ воображеніи подъ непозитивнымъ типомъ народности нашей. Эта строгая истина въ художествѣ, озаренныя прочими высокими совершенствами его талапта, доставляетъ его произведеніямъ веллчайшіе успѣхи. Кто безъ особеніяго наслаженія можетъ читать Крылова? Между тѣмъ не употребляетъ онъ успѣй, чтобы примѣняться къ понятіямъ разныхъ классовъ людей, не впадаетъ съ умысломъ въ особенный простонародный языкъ: все у него нетъ естественно, свободно и прямо къ цѣли. Онъ независимый художникъ, съ любовію преданный совершенствованію своего искусства. И онъ счастливый художникъ, возбуждающій всеобщій восторгъ свопнп созданіямп. Повинуясь только голосу души своей, онъ всѣмъ угождаетъ. Ученые, полуграмотные, дѣти, старики, вельможи, простолюдье, насмѣшники, добряки, каждый пзъ нпхъ убѣжденъ внутренно, что Крыловъ, сочаяняя басни своп, о томъ только п думалъ, какъ бы попасть на его вкусъ, какъ бы сблизиться съ его міромъ, какъ бы угодить и предупредить его нужды. Въ умѣ баснописца всѣ нашли себѣ поживу; всѣ пмъ не нахвалятся. Есть множество людей, которые не любятъ вообще басень; еще больше такихъ, для которыхъ нестерпима насмѣшка; есть читатели, которымъ становится дурно отъ просторѣчія; сколько строгихъ судей, которые презираютъ стихи; нные зѣваютъ отъ всякаго вымысла, другіе засыпаютъ отъ нравоученія: по всѣ прихоти пропадаютъ при одномъ имени Крылова. Онъ читается, перечитывается, помнится, повторяется напзусть, передается псьменно, печатно, покупается, хранится, дарится, п для уроковъ, и на память, и въ услугу, и въ награду именникамъ, невѣстамъ, сироткамъ, провинціаламъ, пностранцамъ.

348

ПРАЗДНИКЪ ВЪ ЧЕСТЬ КРЫЛОВА.

Можно вообразить поэтому, какой кругъ почитателей состоялся около нашего баснописца въ теченіе пятидесятитѣтней литературной его жизни! Доступный всѣмъ возрастамъ, удовлетворившій всѣмъ вкусамъ, онъ сдѣлался любимцемъ столькихъ лицъ, сколько есть смысловъ. Его юбилей могъ быть всеобщимъ русскимъ праздникомъ. Петербургскіе литераторы воспользовались счастливыми своими правами, какъ товарищи Крылова и по своимъ занятіямъ и по мѣсту его пребыванія. Они присвоили сословою своему два его праздника, и торжественно выразили то, что чувствуютъ всѣ. Прекрасное зрѣлище представлялось отъ этого соединенія, въ которомъ не было и не могло быть другихъ пожivenій, кромѣ чувства любви и сознавія превосходства. Умильительно было видѣть этого гостя, растроганнаго и смущеннаго новостію его положенія посреди друзей, знакомыхъ и чужихъ, где для всѣхъ онъ былъ единственнымъ предметомъ радости и вспманія. Торжество таланта всегда восхитительно. Оно свидѣдѣтельствуетъ о чудесномъ могуществѣ мысли. Мирное владычество ея поселяетъ въ сердцѣ какое то благоговѣніе. Душа человѣка вступаетъ въ права своп. Все суетное смصلاется передъ безсмертнымъ. Но съ торжествомъ таланта, родного намъ по языку, сливается чувство, отъ котораго сердце трепещетъ радостнѣе и спильнѣе. Языкъ есть драгоцѣннѣйшее сокровище наше; языкъ есть лучшее выраженіе необъятнаго нашегоъ духа; языкъ есть нетленная лѣтопись всей жизни народа. Кто внесъ въ нашъ языкъ вѣчныя пистны, тотъ оправдалъ насъ предъ потомствомъ, возвыспѣ насъ въ глазахъ человѣчества и озарилъ вожделѣнною славою.

Зачѣмъ не сознаться искренно? Кто изъ насъ не завидуетъ счастливымъ, которыхъ языкъ такъ свободно распространился по лицу всего образованнаго міра? Имъ вездѣ отзывъ. Нѣтъ прекрасной мысли, нѣтъ благодатнаго вымысла, родившихся подъ небомъ ихъ отечества, съ которыми бы они не встрѣтились::::всюду. Имъ весело, легко живется. Для нихъ нѣтъ чужобны, опечаливающей сердце странника, когда звуки, лѣтѣявшіе его

ИСТОРИЯ РОССИИ, соч. Г-ЖА ИШАЛЛОВОЙ.

349

младенчество, надолго покидают слухъ его. Права ихъ на вни-
мательность и предпочтеніе нигдѣ не теряютъ своей дѣйствитель-
ности. Кому же обязаны они своим завидным премуществам?
Людямъ, которыхъ таланты всякое въ языкѣ ихъ слово ознаме-
новали непзмѣнною значительностію и облекли его въ красоты
жизни. Крыловъ, окруженный многочисленными почитателями
своими, безъ сомнѣнія въ эти минуты каждаго занималъ, какъ
первый пзъ спхъ талантовъ, которые созидаютъ непсчезающее
величіе надій. Но что выражало его полувеселое и полузадумчп-
вое лпцо? О, къ его душѣ вѣрно тѣснилось все прошедшее, одно,
что не измѣняется никогда въ своей прелести. Онъ вѣрно проходилъ
мыслю по этому чудному пути, которое указало ему тайное Про-
видѣніе, чтобы темное, заботамъ и трудамъ обреченное дптя
увѣнчано было въ старости по единодушному отзыву всего оте-
чества.

ПСТОРЯ РОССИИ ВЪ РАЗСКАЗАХЪ ДЛЯ ДЪТЕЙ, СОЧИНЕНИЕ
А. О. ШПШМОВОЙ ¹).

1838.

«Исторія питаетъ нравственное чувство», сказалъ исторіо-
графъ нашъ. Итакъ лучшая дань, какую только можно прине-
сти въ сокровищницу литературы, есть историческое сочиненіе.
Еще драгоцѣнѣе становится приношеніе, когда оно питаетъ
нравственное чувство поколѣнія возникающего—чистаго, но не-
опытнаго — готоваго принять всѣ прекрасныя впечатлѣнія, но
легко увлекаемаго принцами ложныхъ умствованій. Поэтому
книга, заключающая въ себѣ Исторію Россіи въ разсказахъ для
дѣтей, есть лвленіе, по препмуществу достойное вниманія совре-
менной критики.

¹) Современник, ІХ, 71—82.

350

ИСТОРИЯ РОССИИ, СОЧ. Г-ЖИ ПТИМОВОЙ.

До сихъ поръ вышло этого сочиненія четыре части. Первая обнимаетъ происшествія съ основанія государства до 1304 года, т. е. до смерти в. к. Андрея Александровича, сына Невскаго. Вторая до кончины Анастасіи, супруги Грознаго, въ 1560 году. Въ третьей событиіа Русской писторіи доведены до рождения Петра Великаго, или до 1670 г. Четвертая оканчивается принятіемъ регентства надъ Россией принцессой Анной Леопольдовной, матью малолѣтняго пилератора Юанна Антоновича, 1740 года.

Книга начинается слѣдующимъ посвященіемъ великой князей Ольгѣ Николаевичѣ: «Начало этой Исторіи было только опытомъ. Я желала написать нѣсколько разсказовъ, которые бы могли занимать маленькихъ читателей Русской Исторіи. Но опытъ былъ такъ счастливъ, что удостовѣлся лестнаго одобренія Вашего Императорскаго Высочества. Тогда я принялась за трудъ мой съ тѣми чувствованіями признательности и усердія, съ которыми теперь осмѣливаюсь представить его Вашему Высочеству, какъ единственной виновницѣ его исполненія.»

Читал и перечитывая эти строки, еще прежде нежели познакомшься съ самымъ сочиненіемъ, уже наполняешься какимъ-то теплымъ и сладостнымъ чувствомъ. У насъ въ Россиі все прекрасное пдетъ отъ одного источника. Сколько плѣнительныхъ надеждъ возникаетъ въ сердцѣ при одной мысли объ августѣйшемъ семействѣ, въ которомъ каждое лицо спѣшитъ каждый свой шагъ ознаменовать пользою и благотворительностью! Въ нашей литературѣ столько времени недоставало книгъ, необходимѣйшей при воспитаніи дѣтей, книгъ, которая должна быть первымъ чтеніемъ всякаго ребенка, чтобы онъ могъ сдѣлаться гражданиномъ и, вступая въ общество, уважалъ бы его по убѣжденію внутреннему – и этою книгою, по сознанію самой сочинительницы, мы обязаны одобрению ея высочества.

До появленія разсматриваемой Исторіи у насъ для дѣтей были только такъ называемыя руководства, или учебныя книги, по которымъ преподавалась отечественная писторія. Онѣ могли приносить пользу при условіяхъ довольно затруднительныхъ: «если

ИСТОРИЯ РОССИИ, СОЧ. Г-ЖИ ПШИМОВОЙ.

351

учитель был несравненно выше всемъ этихъ руководствъ, если онъ зналъ свою науку непосредственно изъ самыхъ ея источниковъ, если начертаніе ея образовалася собственная его душа, однимъ словомъ, если онъ при учебной книге въ состоянии былъ преподавать безъ нея. Въ противномъ случаѣ, важнейшіе уроки при образованіи дѣтей погружали ихъ въ скуку и не доводили до надлежащей цѣли. При томъ же, безъ собственнаго чтенія, которое было служило не только повтореніемъ предмета, но и показывало бы его съ другой точки, невозможно выучиться ничему. Испьи науки, подобно какъ жизнь ума, есть вѣчная дѣятельность, т. е. вѣчное двишеніе. Дѣти не въ состоянии были съ пользою читать ве-ликое твореніе Карамзина. Вотъ почему первоначальные успехи въ изученіи этого важнаго предмета весьма у насъ были несоотвѣтственны успехамъ по другимъ частямъ образованія.

Исторія Россіи въ разсказахъ для дѣтей занимаетъ среднюю часть между короткими руководствами и высшими курсами, которыми должно оканчиваться преподаваніе этой науки для юношества. Она даже совсемъ выходить изъ разряда такъ называемыхъ учебныхъ книгъ, которые къ сожалѣнію чаще бываютъ сухими и безжизненными выписками, нежели твореніями краткими, но писанными съ сознаніемъ дѣла и одушевленіемъ. Въ ней соединены всѣ лучшія качества сочиненія литературнаго, какъ-то: независимая метода, критическая обработанные факты, освобожденный отъ малѣйшей собственности разсказъ, точная и яркая характеристика эпохи и дѣйствователей, изображеніе всякаго бытія, возбуждающее участіе и врѣзывающееся въ воображеніи, языкъ гибкій и самостоятельный, доказывающій, въ какой степени сочинительница сближалась душою своей съ ея предметами искусства, и потому овладѣвающій всемъ вниманіемъ читателя.

Разсматривая большое сочиненіе, и въ особенности исторію, всего легче говорить противъ плана. Онъ составляется, на одни и тотъ же предметъ, очень различно. Авторъ, остановясь на избранной имъ точке, вдитъ передъ собою будущее прописаніе соотвѣтственно положенію своему. Онъ въ этомъ обстоятельствѣ

352

ИСТОРЯ РОССИИ, СОЧ. Г-ЖИ ИШПМОВОЙ.

подобенъ живописцу. Художника тогда только можно обвнять,
когда онъ видамо разрушаетъ все лучшее въ предметѣ, взявъ
его съ той стороны, которая отразится на картинѣ. Но требо-
вать, чтобы каждый человѣкъ предпочиталъ одно съ нами, зна-
чить отнапить средства къ совершенствованію искусства. Обви-
пеніе должно падать на человѣка, дѣйствующаго безъ удовлетво-
рительной мысли. Въ исторіи для дѣтей періоды образованы изъ
событий, представляющихъ полноту. Соединять ихъ по нѣскольку
въ одно цѣлое, и характерпзовать высшею длиный
рядъ пропшествій — несовѣстно съ понятіями тѣхъ, для кого
назначается книга. Самый естественный ходъ ума, когда онъ мужа-
стъ воззрѣніями на частности. Таково дѣйствіе его въ ежеднев-
ныхъ опытахъ изученія языковъ. Онъ не съ этимологіпѣ развѣт-
вляетъ знаніе свое, а подъемлется до нея съ отдѣльныхъ пріобрѣ-
теній. Такимъ образомъ и галлерея событий, въ которой каждое
изъ нихъ представлено отдѣльно, даетъ вѣрный, необходимый,
можно сказать еднѣственно — возможный запасъ для будущаго,
высшаго изученія исторіп.

Гораздо важнѣе вопросъ: выразился ли въ каждой картинѣ
ся исторный характеръ? Тутъ надобно подвергнуть строгому раз-
бору постановку дѣйствующихъ лицъ, освѣщеніе ближайшихъ
къ читателю частей ихъ, естественность красокъ, основанную на
сущности вещей и художническихъ требованіяхъ, выразитель-
ность того, чѣмъ переходитъ въ душу нашу душа разсматривае-
мыхъ фигуръ, отношенія ихъ между собою, самый даже размѣръ
въ изобрѣтеніи картыны. По нашему мнѣнію, въ исполненіи этихъ
требованій заключается все достопнство пропведеній літерату-
ры, какъ и другихъ изящныхъ искусствъ. Быть убѣждену въ ду-
шѣ, что на сочинителѣ лежитъ долгъ все это исполнить, и стре-
миться къ тому — значить уже выйти изъ мелкаго, напрочнаго
круга писателей, дѣйствующихъ и безъ призванія, и безъ созна-
нія своихъ обязанностей. Человѣкъ, получившій отъ пруподы ве-
ликій талантъ, не можетъ и дѣйствовать иначе. Люди, глубоко
проникнувшіе въ искусство размышленіемъ и сочувствіемъ, вы-

ПСТОРЯ РОССИЯ, соч. Г-ЖИ ПШИМОВОЙ.

353

ходятъ на ту же дорогу, хотя представляютъ и не столь блистательные опыты.

Повѣрять присутствіе пистинныхъ достопнествъ въ пропзведении можно живымъ участіемъ, которое оно возбуждаетъ въ душѣ наблюдателя. Приводимъ отрывокъ изъ самаго сочпненія, чтобы читатели могли сами припѣнить къ дѣлу нашп замѣчанія: «1613 годъ. Московскіе послы нашли молодого Михапла въ совершенной безопасности у родптельнцы его, въ монастырѣ Ипатьевскомъ. Весело приблизились они къ этимъ священнымъ стѣнамъ, заранѣе радуясь счастію показать усердіе своему новому царю прежде всѣхъ другихъ подданныхъ. Въ грамотѣ, которую они везли къ нему, народъ такъ трогательно умолялъ его принять корону русскую; эта корона была такъ знаменита; блескъ, окружающий престолъ, такъ пышенъ и пріятенъ, что нпкто изъ пословъ нпкакъ не воображалъ, чтобы молодой бояринъ могъ одну мпнуту помедлить свопмъ согласіемъ на такое счастіе! Но какъ же обманились эти добрые люди! Они не знали, какая скромность отличала будущихъ царей пхъ. И Михаплъ и кроткая мать его, не только не обрадовалісь, но даже испугалісь высокой честп, пмъ предложенной. Первый, не смотря на молодость, обыкновенно гордую и высоко о себѣ думающую, совсемъ не считалъ себя способнымъ быть государемъ обширнаго царства русскаго; вторая, воспитавъ въ смиреніи милое дитя свое, совсемъ не приготовивъ его къ величію, еще болѣе трудному по причинѣ чрезвычайной молодости Михапла, и зная, какія опасности окружали въ это бурное время престолъ русскій, впѣла одинъ бѣдствія въ неожиданной перемѣнѣ судьбы сына своего и, пролпвая слезы, нпкакъ не соглашалась благословить его на царство. Напрасно умоляли ихъ послы и всѣ знатнѣйшіе болѣе и духовенство: они съ твердостію отказывались и согласно говорили, что почитаютъ дерзостію думать о такомъ предложеніи, и нпкогда не примутъ его. Всѣ поражены были неожиданною горестію, лишаясь царя, съ такимъ восторгомъ всѣми избраннаго, царя, котораго скромность и добродѣтели уже въ шестнадцати тремнѣ возрастѣ такъ много.

Соч. Плетнева.

23

354

ИСТОРИЯ РОССИИ, СОЧ. Г-ЖИ ИШИМОВОЙ.

обѣщали народу. Не зная, что дѣлать въ этомъ затруднитель-
номъ положеніи, добрые предки наши прибѣгли къ обыкновенно-
му Помощнику своему, Богу, и усердно помолясь Ему въ со-
борной церкви Богородицы, пошли съ крестами и образами еще
разъ убѣждать государя. Михапль и набожная родительница его
вышли на встрѣчу священнаго шествія, приложились къ обра-
замъ, п вмѣстѣ съ ними вошли въ церковь. Здѣсь начались но-
выя просьбы, полились новыя слезы; но уже плакала не одна
смиренная Марфа, плакалъ весь народъ, умоляя ее о согласіи.
Главный пзъ пословъ, рязанскій архиепископъ Феодорать, пред-
ставлялъ ей разстроенное состояніе Россіи и всѣ несчастія, ка-
кія терзали ее съ тѣхъ пора, какъ, сиротѣя безъ царя, она лиши-
лась могущественнаго защитника своего и сдѣлалась пгралпщемъ
сосѣднихъ государей п собственныхъ злодѣвъ. говорилъ все,
что сердце, любящее отечество, можетъ пр предусмотрить самаго убѣ-
дительнаго; но впѣдя, что всѣ слова его имѣютъ мало успѣха, ска-
за лѣ наконецъ, что Богъ, въ день страшнаго суда, спросить у сы-
на ея отчетъ въ счастіи народа, который отъ него одного ожи-
далѣ окончанія свопхъ бѣдствій — п былъ отвергнутъ имъ. Эта
мысль о судѣ Божіемъ, о несчастіяхъ соотечественниковъ п о
томъ, что Богъ, ниспосылая Михаилу высокую судьбу царя, безъ
сомнѣнія ниспошлетъ ему и силы къ исполненію всѣхъ трудныхъ
обязанностей его, заставила ее рѣшиться. Со всѣмъ смиреніемъ
христіанки подняла она кроткіе, полные слезъ взоры, и, приведя
его къ образу Богородицы, сказала: Великъ Господь и чудны
дѣла Его. Волѣ Его никто не можетъ противиться. Тебѣ, о Ма-
терь Божія, предаю дптя мое, устрой ему и всему православному
христіанству полезное!»

Остановясь предъ этою умилительной картиною, такъ отче-
тисто обработанною, кто не чувствуетъ, что она, явившись разъ
передъ глазами, сливается съ нашею душею? Этотъ характеръ
простодушія, смиренномудрія, набожности, преданности въ волю
Божію, не переноситъ ли онъ читателя въ ту жизнь, которая при-
надлежитъ эпохѣ события? Какая строгая соразмѣрность въ ча-

ПСТОРЯ РОССИИ, соч. Г-ЖИ ИШИМОВОЙ.

355

стяхъ! Сколько искусства въ начертаніп цѣлаго! Ни одинъ пред
метъ не оставленъ безъ особеннаго, ему принадлежащаго выра-
женія, и все это высказано тѣмъ точнымъ, художническимъ язы-
комъ, который болѣе всего свидѣтельствуетъ о силѣ воображенія,
о ясности представленія вещей въ душѣ сочинительныцы. Неволь-
но вспомнишь здѣсь слова Пушкина: «вотъ какъ надобно писать» ¹).
Между тѣмъ высшія литературныя достоинства не развѣлі ея съ
главною цѣлію—овладѣть дѣтскимъ визнаніемъ и вызвать полное
участіе юной души. Тутъ ничего нѣтъ свыше ихъ понятій и нѣтъ
нпчего ребяческаго, чті такъ противорѣчтѣ успѣху.

Есть требованіе въ отношеніп къ сочиненіямъ подобнаго рода,
еще многозначительнѣе. Въ исторіи, приготовляемой для чтенія
дѣтей, столько же необходимы совершенства, общія произведе-
ніямъ изящныхъ искусствъ, какъ и во всѣхъ сочиненіяхъ. Умъ
дѣтей нельзя пить чѣмъ-нибудь отрицательнымъ, т. е. лишен-
нымъ прямыхъ красотъ. Ихъ правственная природа, подобно при-
родѣ физической, удовлетворяется нищѣю доброю. Книга, не озна-
менованная присутствіемъ таланта, столько же не по вкусу имъ,
какъ дурно приготовленная пища. Онъ или не примутъ ея, илп
она обратится имъ во вредъ. Но, сверхъ совершенствъ художни-
ческихъ, сочиненіе должно быть проникнуто чистотою нравствен-
ною, присутствіемъ совѣсти, стремленіемъ ко всѣму доброму—
благоухающей святынею души. Для опредѣленія этого качества
употребляютъ выраженіе: хорошій духъ капли. Онъ въ ней то же,
что около насъ воздухъ, вещество неосязаемое, невидимое, но
чувствуемое. Мы его не готовимъ въ пищу, но отъ него только
здоровы, когда онъ хорошъ, п умираемъ, когда его нѣтъ. Нпка-
кими правилами не наведешь автора на водвореніе въ книгѣ хо-
рошаго духа, если онъ естественно, собственнымъ присутствіемъ
не освящаетъ творенія. По духу своему разбираемая нами кни-
га можетъ назваться сокровищемъ для юныхъ ея читателей. Въ

¹) VIII т. Созременность, 76 стран.

23*

356

пісцір’я россії, соч. г-жі пшилькової.

каждомъ разсказѣ онъ ихъ окружаетъ п даетъ благотворное на-
правленіе ихъ собственнымъ размышленіямъ. Если бы, по како-
му-нибудь обстоятельству, по причинѣ разсѣянности, или по не-
достатку способностей, чтеніе книги и не обогатило ихъ вполнѣ
столь драгоцѣнными сокровищами, какія заключаются въ исторіп
отечества, оно уже тѣмъ одинимъ благотворно, что прекрасно на-
строптъ ихъ душу и воспитастъ въ нихъ лучше качества — благ-
гонравіе.

Исторія принадлежитъ къ разряду тѣхъ сочиненій, въ кото-
рыхъ ничто не изобрѣтается. Въ ней надобно обрабатывать ма-
теріалы, заготовляемые предшественниками на этомъ попри-
щѣ. Русская исторія, въ истинномъ значеніи этого слова, у
насъ создана, какъ пзвѣстно, Карамзшымъ. Его сочиненіе
оканчивается 1611 годомъ. Сочинительница Исторіи для дѣтей
могла руководствоваться пмѣ до этого времени, подобно тому,
какъ пмѣ же пользовались всѣ записавшіеся сочиненіемъ Рус-
ской исторіи послѣ Карамзина. Но ея книга требовала изложенія
событий опредѣлѣательнаго, свободнаго отъ гадательныхъ предпо-
ложеній, окончательнаго; однимъ словомъ, она требовала тверда-
го основанія для будущихъ общирныхъ соображеній юношества.
Сочинительница такъ исполнила эту обязанность, что въ ея раз-
сказахъ учезли запутанныя времена междоусобій: все ясно, въ
своемъ мѣстѣ и въ свое время. Освобожденная долголѣнными и
благотворными успіями руководителя своего отъ множества пред-
вартирныхъ работъ при началѣ своего труда, наконецъ со-
чинительница принуждена была подвергнуться въ свою очередь
и двойственному занятію, т. е. обрабатыванію матеріаловъ (трудъ
многосложнѣйшій, приводящій въ страхъ самаго привычнаго къ
ученымъ пзысканіямъ человѣка) и начертанію событий въ худож-
ническомъ образѣ. Но, къ удовольствію многочисленныхъ ея чи-
тателей и почитателей, ничто не останавливаетъ и даже не за-
медляетъ ся сочиненія. Половина 3-й и вся 1-я часть никакого
не представляютъ пзѣненія ип въ полнотѣ матеріаловъ, ип въ
критическомъ ихъ выборѣ, ип въ сохраненіи красокъ времени,

ПЕРЕМЬЩЕНІЕ УНІВЕРСІТЕТА ВЪ С.-ПЕТЕРБУРГЪ.

357

ни въ томъ общемъ характерѣ, который такъ уже давно выра-
зилъ самобытность ея прекраснаго труда ¹).

ПЕРЕМЬЩЕНІЕ УНІВЕРСІТЕТА ВЪ С.-ПЕТЕРБУРГѣ ²).

1838.

Зданіе, до сихъ поръ называвшееся XII коллегіями, принад-
лежитъ къ числу самыхъ любопытныхъ памятниковъ исторіп Пе-
тербурга. Оно выстроено по прямой линіи противъ Биржи, и на про-
тяженіп 186 саженей идетъ поперекъ Васпльевскаго острова отъ
набережной Большой Невы почти до перваго ея рукава. Съ давниго
временъ не пьёя особеннаго для себя назначенія, оно только привле-
кало вниманіе велчественною, старинною своей архитектурой, и по-
видимому, ожидало мыслп въценоснаго обновителя драгоцѣнныхъ
памятниковъ столицы. Государь Императоръ всемплоствѣйше по-
велѣть сопозволилъ приготовить это зданіе для помѣщенія въ немъ
универсптета и Главнаго Педагогическаго института.

Начало построенія XII коллегій отнесится къ 1723 году.

¹) Въ ХХ томъ *Современника* (1840 г.), при отрывкѣ изъ послѣдней части Исторіи г-жи Ишимовой, помѣщены еще следующія строки отъ редакціи:

Такимъ образомъ совершеннъ трудъ, безцѣнныі во всѣхъ отношеніяхъ.
У насъ въ литературѣ это первая Русская Исторія, доведенная до нынѣш-
няго времени, обработанная по всѣмъ вършеннѣ матеріаламъ, написанная
языкомъ увлекательнымъ и въ своей сферѣ ознамекованная всѣми достоин-
ствами истиннаго таланта. Прочитавши помѣщаемый здѣсь отрывокъ изъ по-
следняго тома Исторіи А. О. Ишимовой, до нѣкоторой степени можно видѣть,
какъ ея дарованіе умѣетъ пользоваться самыми разнородными матеріалами
для составленія цѣлаго, живого, равномѣрнаго и обладѣвающаго участіемъ.
Предметъ ея здѣсь самъ по себе вдохновителенъ. Но чѣмъ онъ увлекательнѣе
въ идѣ, тѣмъ боље опасности для художническаго осуществленія. Ежели
современная наша литература съ любовію и гордостию вносить въ свою со-
кровницу это довершенное уже твореніе; то съ какимъ чувствомъ призна-
тельности должны его принять родители, понимающіе всю пользу для дѣтей
и важность въ изученіи отечественной исторіи!

²) *Современникъ*. Х, 1—11.

358

ПЕРЕМЬЩЕНІЕ УНІВЕРСПТЕТА ВЪ С.-ПЕТЕРБУРГѣ.

Ихъ основателемъ былъ основатель Петербурга. Мысль Петра Велакаго приведена въ исполненіе тогдашнимъ архитекторомъ Трезинымъ. Сумма на постройку зданія простиралась по смѣтѣ того времени до 117,567 р. 48 к. Между началомъ строенія пнынѣшнимъ его обновленіемъ протекло болѣе столѣтія. Все требовало перемѣны и улучшенія. Теперешняя передѣлка произведения архитекторомъ ІІцедринымъ по распоряженіямъ особеннаго комитета. Издержки для этого преобразованія XII коллегій простираются до 600 т. р. Такимъ образомъ въ любопытномъ семъ зданіи остается внѣшность, напоминающая времена Петра I; внутри оно блестятельно какъ эпоха Нпколая I.

Еще лѣтомъ прошедшаго года університетъ положилъ нача-
ло перемѣщенію своему въ прпготовленное для него зданіе. 29
іюня совершенъ былъ торжественный обрядъ освященія універ-
спитетской церкви во пмя св. Апостоловъ Петра и Павла. 14 мар-
та 1838 года останется незабвенною эпохою въ лѣтописяхъ
Санктпетербургскаго університета. Его Императорское Величе-
ство удостоилъ въ этотъ день посѣтить новое его помѣщеніе.
Всѣдъ за спмъ, 19 апреля, університетъ пмѣлъ счастіе видѣть
въ свопхъ аудпторіяхъ Его Императорское Высочество Государя
Наслѣдникъ Цесаревича. Водворенный, соотвѣтственно важности
назначенія его, въ одномъ изъ достопамятнѣшнихъ зданій столпцы,
університетъ и оживотворенъ теперь къ своей дѣятельности бла-
гостнымъ вниманіемъ Монарха и его Первенца.

Открытіе курсовъ наукъ въ обновленномъ зданіи XII коллегій університетъ ознаменовалъ особенчымъ актомъ, который прошходилъ 25 марта 1838 года. Въ числѣ посѣтившихъ этотъ ученый праздникъ онъ съ благодарностію впѣлъ первыхъ сановниковъ государства, всѣхъ почти ученыхъ столицы и множество любителей просвѣщенія. Изъ університетской церкви, гдѣ послѣ обѣдни совершено по сему случаю молебствіе, посѣтители перешли въ залу торжественныхъ університетскихъ собраний, замѣчательную по своей красотѣ. Она представляетъ правильный четвероугольникъ, который поднимается въ два свѣта почти на семь

ПЕРЕМЬЩЕНІЕ УНИВЕРСІТЕТА В' Ї. С. - ПЕТЕРБУРГЬ.

359

саженей вышлины, п вдвое болѣе простирается въ длину. Хоры
залы, пдущіе по всѣмъ четыремъ стѣнамъ, поддерживаются ко-
лониами, прелестно отшилированными подъ бѣлый мраморъ. Тамъ
помѣстились любительницы отечественнаго просвѣщенія. Члены
университета в участники въ пхъ торжествѣ съ истинымъ удоволь-
ствіемъ смотрѣли на это утѣшительное любопытство, на это все-
общее вниманіе къ успѣхамъ образованности паціональной. Актъ
открытъ былъ рѣчью г. ректора университета, профессора Шуль-
гина. Въ ней представилъ онъ любопытнѣйшія подробности каса-
тельно зданія XII коллегій и исторію університета С.-Петербург-
скаго. Несмотря на продолжительность чтенія, вěс ст'живымъ уча-
стіемъ слѣдовали за событіями отъ первой мысли Петра-Веллкаго о
водвореніп наукъ въ Россіи до нынѣшняго пхъ состоянія. Про-
грамма акта представляла еще два чтенія. Профессоромъ Никитен-
ко приготовлено было похвальное слово Петру I, и профессоромъ
Грефе рѣчь на латинскомъ языкѣ, слѣдующаго содержанія: Impe-
ratori Augustissimo Domino suo clementissimo quid pro tot ac tan-
tis beneficiis universitas literaria debeat? По недостатку временп
посѣтители должны былъ удовольствоваться, получвъ печатные
экземпляры всѣхъ рѣчей, изъ чтенія которыхъ совѣтъ універсп-
тета предполагалъ составить полный актъ. Въ заключеніе объя-
влены былъ на годъ задаваемыя студентамъ темы для сочиненій,
пзъ которыхъ одно признано въ совѣтѣ удовлетворительнѣйшіе
и авторъ его награжденъ золотою медалью.

По окончаніп акта посѣтители осматривали весь університетъ.
Его аудиторіп, выходіція на лицевую сторону зданія, размѣще-
ны въ просторныхъ, высокихъ и свѣтлыхъ комнатахъ. Въ этомъ
ряду особенно любопытно было видѣть залу обыкновенныхъ со-
браній совѣта університетскаго. Она сохранена непрекосновен-
но въ томъ видѣ, какъ была украшена въ первое время построе-
нія коллегій. Ітпная работа и живопись по стѣнамъ—все носить
характеръ псторпческій. Современнымъ ея украшепіемъ служатъ
только три мраморные бюста пмператоровъ: Петра І, Александра І
и Николая І. Но болѣе всего замѣчательна въ університетѣ гал-

360

ПЕРЕМѣЩЕНІЕ УНИВЕРСИТЕТА ВЪ С.-ПЕТЕРБУРГѣ.

лерее, общая для него съ Главнымъ Педагогическимъ пиститутомъ. Въ ней помѣщаются библіотека и всѣ пособія для преподаванія естественной исторіи и физики. Галлерее устроена на противоположную сторону отъ аудиторій и отдѣляется отъ нихъ рекреаціоннымъ заламъ. Она идетъ вдоль всего почти зданія XII коллегій, такъ что длина ея содержитъ 171 сажень. Ея большія венеціанскія окна, блестяцій паркетъ, чистота и вкусъ мебели, безконечность протяженія представляютъ изъ нея что-то единственное въ своемъ родѣ: и дѣйствительно, еще не было ни въ одномъ публичномъ заведеніп Европы такого украшенія храма наукъ.

Перемѣщеніе университета въ Санктпетербургѣ останется навсегда въ исторіи нашегоъ просвѣщенія памятникомъ попечительности Государя Императора о благосостояніи народа, о возвышеніп его правственности и умственнаго достопнства, — попечительности, которая, можемъ съ гордостію сказать, составляетъ оглічптельную черту въ лѣтописяхъ царствованія монарховъ Россіи. Университетъ есть центральное мѣсто окончательной образованности всѣхъ сословій. Мплостію монарха возвышенный въ своихъ препмуществахъ, въ правахъ членовъ своихъ, въ способахъ ученой ихъ дѣятельности и въ самыхъ удобствахъ существованія, онъ теперь благоденствуетъ; ревностно стремясь къ своему предназначенію. Заведеніе, по идѣ Петра Веллкаго возникновшее вмѣстѣ съ Академіей наукъ ¹) и существовавшее нераздѣльно съ ней до временъ Екатерины II, Санктпетербургскій университетъ долженъ былъ перейти множество степеней и подвергнуться разнымъ видопознѣніямъ прежде нежели священная воля благополучно царствующаго Императора возвела его на нынѣшнюю блестящую чреду. По своему педагогическому вліянію на всѣ нашп ученыя и учебныя заведенія, Санктпетербургскій университетъ можетъ назваться разсадникомъ европейскаго образо-

¹) Екатерина I открыла Академію наукъ въ 25 день декабря 1725 года, присовокупивъ къ ней гимназію, именовавшуюся до 1762 года университетомъ, гдѣ надлежало образовать учителей.

ПЕРЕМЬЩЕНІЕ УНИВЕРСІТЕТА ВЪ С.-ПЕТЕРБУРГѣ.

361

ванія въ Россіи. Находясь еще при Академіи наукъ, онъ доста-
вилъ въ первую генерацію профессоровъ Московскаго универси-
тета двухъ мужей, столь пзвѣстныхъ въ нашей псторіи просвѣ-
щенія: Поповскаго и Барсова, любимцевъ и учениковъ Ломоно-
сова. Съ 1782 года начинается его дѣятельность общипная и
благотворная. Отдѣльный отъ Академіи наукъ и преобразован-
ный Екатеринюю II сперва въ учительскую семинарію, а потомъ
въ учительскую глимазію, онъ въ теченіе двадцати трехъ лѣтъ
снабжалъ наставниками всѣ открывавшіяся тогда училища, какъ
нпзшія, такъ и высшія. Въ томъ же направленіп, но успешный
въ способахъ, совѣственно состоянію наукъ въ Европѣ, онъ,
подъ именемъ Педагогическаго пиститута, продолжалъ свою дѣя-
тельность съ 1803 года до начала 1819. Съ этой эпохі, двадца-
тый годъ существуетъ онъ подъ собственнымъ пынѣшнимъ сво-
имъ напменованіемъ. Такимъ образомъ, въ продолженіе ста лѣтъ
переходя изъ одного устройства въ другое, по преимущественно
пмѣя въ вилду педагогическую цѣль свою во исполненіе мысли ве-
ликаго преобразователя Россіи, Санкт-Петербургскій университетъ
доставилъ отечеству прямо на ученую службу тысячу человѣкъ
пзъ свопхъ воспитанниковъ. Ихъ труды памятны не однимъ пре-
подаваніемъ наукъ, но и составленіемъ лучшихъ руководствъ по
всѣмъ частямъ. Ученое сословіе нынѣшняго университета въ
С.-Петербургѣ, за исключеніемъ нѣсколькихъ лицъ, образовалось
въ этомъ же заведеніи. Говоря объ университѣ, когда онъ на-
зывался только Педагогическімъ пистигутомъ, вотъ что сказалъ
въ рѣчи своей г. Шульгшнъ: «Нѣтъ въ здѣшней столицѣ ип од-
ного учебнаго заведенія, въ которомъ бы не было между препо-
давателями нѣсколькихъ воспитанниковъ его. И внутри пмперіи,
особенно въ учебныхъ округахъ Петербургскомъ, Харьковскомъ,
Казанскомъ, нынѣшнемъ Кіевскомъ и отчасти въ Московскомъ,
и въ Россіи по ту сторону Уральскихъ горъ много найдется учеб-
ныхъ заведеній, въ которыхъ или были, пли теперь еще есть на-
ставники пзъ бывшихъ студентовъ его. Были пзъ нихъ въ соста-
вѣ ученаго сословія университетовъ Московскаго, Харьковскаго

362

и Абовскаго; есть и теперь, кромѣ Петербургскаго, въ универс-
тетахъ Казанскомъ и св. Владміра. Другіе, отплативъ за полу-
ченное образованіе образованіемъ сообщеннымъ, дѣйствовалі пли
дѣйствуютъ на другихъ поприщахъ общественнаго служенія».

Вліяніе Санктпетербургскаго университета па распространеніе
образованности по всей Россіи, будучи до послѣдней въ немъ пе-
ремѣны препмущественно педагогическимъ, само собою указы-
ваетъ на объемъ и характеръ свѣдѣній тѣхъ лицъ, отъ которыхъ
унiversитетъ находился долѣе въ ближайшей зависимости. Педа-
гогическое назначеніе несовѣстно съ поверхностнымъ знаниемъ
наукъ, хотя бы скудость эрудпціп прикрывалась самыми блестя-
щіемя формами преподаванія. Въ основаніе педагогическихъ успѣ-
ховъ полагается вѣрный п общірный кругъ учености. Не безъ
причны, до сихъ поръ, желая внушить уваженіе къ чьимъ-пр будь
свѣдѣніямъ, предварительно указываютъ на ихъ отчестливость п
полноту — два качества, выражающія систему и всю жизнь науки.
Такимъ образомъ, не безъ причны идею учености образовалп
пзъ познанія древности (перваго періода вѣдѣнія) п послѣдовав-
шахъ вѣковъ (продолженія его). Исторія, какъ теперь ее обраба-
тываютъ, есть новая, посмертная жизнь народа, подвергаемая
критикѣ. Главный, если не единственный, псточникъ изученія
жизни народа, пли общности его вѣдѣнія, есть языкъ его, т. е.
литература. Вотъ на чемъ для пстинной учености утверждена не-
обходимость знанія древнихъ языковъ, знанія, которое ручается
по крайней мѣрѣ за труднѣйшую половину требованія. Спеіаль-
ный характеръ Санктпетербургскаго университета образовался
не только по прежнему спеціальному его назначенію, но особен-
но по вліянію на судьбу его такихъ лицъ, которые въ адміністра-
тивномъ своемъ званіп были сами представителями пстинной уче-
ности. Не восходя къ первой половинѣ существованія универс-
тета, когда опъ былъ не самостоятельнымъ заведеніемъ,
нельзя не остановить впімкнія на судьбу его въ послѣднее пяти-
десятыхътие. Въ этотъ периодъ два государственные мужа долѣе
п ближе другихъ лицъ занималлись пмъ Графъ П. В. Завадовскій

363

предсѣдательствоваль въ комиссіп учрежденія народныхъ училѣщъ. Онъ открылъ учительскую семинарію. Ему поручено было образованіе министерства народнаго просвѣщенія, котораго онъ былъ первымъ министромъ. Итакъ въ теченіе двадцати пяти лѣтъ онъ дѣйствовалъ ближайшшимъ образомъ на утвержденіе въ подвѣдомственномъ ему сословіп самыхъ основательныхъ значій, составлявшихъ отличительную его черту между современниками. Съ начала 1811 года попечителемъ С.-Петербургскаго учебнаго округа пазначается С. С. Уваровъ, нынѣшній министръ народнаго просвѣщенія. Ему предоставлено судьбою уже другую четверть столѣтія непосредственно завѣдывать успѣхами и направленіемъ учености въ здѣшней столицѣ. Прежде нежели по долгу министра обратилъ онъ випманіе свое на всѣ русскіе унпверситеты и другія зависящія отъ него ученыя сословія, Педагогическій институтъ, и съ 1818 года, Академія наукъ былі первою заботою и безъ сомнѣнія первою отрадою просвѣщенной его дѣятельности. Онъ неослабною бдительностію своею, а еще болѣе свопмъ собственнымъ примѣромъ, утвердилъ здѣсь это ученіе основательное, полное, классическое, которое одно ведетъ ко всеобъемлюшему совершенствованію умственныхъ способностей. Его ходатайству институтъ обязанъ открытіемъ въ немъ кафедры восточныхъ языковъ, чѣмъ каждый унпверспететъ дополняетъ великий пропускъ въ общности знаний, а русскій едва лпи не одинъ изъ существенныхъшихъ, по причинѣ прикосновенности инперіп къ державамъ Востока.

Универспететъ на празднікѣ своего перемѣщенія въ послѣдній разъ впѣлъ между знаменитыми свопми посѣтителямъ графа Н. Н. Новосильцова, ко всеобъему сожалѣнію скопчавшагося черезъ нѣсколько дней послѣ акта. Памить сего государственного мужа, по вліянію его на прежде бывшій Педагогическій институтъ, драгоцѣнна для университета. Въ этомъ самомъ зданіп, гдѣ онъ едва не наканунѣ кончили своей участвоваль въ торжествѣ унпверспета, съ благодарностію прописчившаго пля его устамп своего ректора, въ этомъ зданіп, за 32 года, онъ, бывъ тогда

364

попечителем учебного Спб. округа, водворилъ Педагогический
пнстптутъ, и своемъ ревностнымъ содѣйствіемъ къ его благу по-
ставилъ пмя свое, какъ звено, между именами двухъ лицъ, обра-
зовавшихъ характеромъ собственныхъ своихъ свѣдѣній харак-
теръ ученой дѣятельности С.-Петербургскаго университета.

Новыя черты должны дополнить и сильнѣе обозначить физи-
ономію нынѣшняго университета, потому что самая жизнь его
разностороннѣе п, такъ сказать, обширнѣе. Но что прекраснаго
ему сообщено уже пistorією его, то безъ сомінія останется въ
немъ непзимѣннымъ.

АЛЕКСАНДРЪ СЕРГІЕВИЧЬ ПУПІКШЬ ¹).

1838.

Самая долговременная жизнь человѣка, который провелъ луч-
шіе свои годы въ типинѣ размышленія, въ дѣятельности почти
неподвижной, въ однообразной бесѣдѣ съ литераторами да съ кни-
гами, не можетъ быть обальна любопытными событиями. Она по-
учительна дляѣкотораго числа пзыскателей, преслѣдующихъ
всякое явленіе умственной жизни, чтобы прибавить иѣсколько
пистинъ въ науку о духѣ человѣка. Въ тридцать шесть лѣтъ в во-
семь мѣсяцевъ жизни своего (съ 26 мая 1799 по 29 января 1837)
Пушкинъ, окончившій столько твореній, возбудившихъ всеобщее
вниманіе, не успѣлъ біографіи своей доставить заманчивости раз-
нообразіемъ пропахествій выѣшнихъ. Но внутренняя жизнь, вы-
сказавшаяся въ его сочиненіяхъ, богата поучительными событиями.

До поступленія Пушкина въ Царскосельскій лицей (1811),
вѣроятно, уже возбуждена была нѣсколько дѣятельность его от-
роческаго таланта. Отецъ его и дядя (извѣстный стихотворецъ

1) *Современникъ*. Х, 21—52.

АЛЕКСАНДР Ы СЕРГЕЕВИЧЬ ПУШКИНЬ.

365

пашъ, Василій Львовичъ Пушкинъ) издавна въ дружескихъ нахо-
дилась сношеніяхъ съ Андріевымъ (П. И.), Карамзинымъ п Ку-
ковскимъ. Но лицейская жизнь, гдѣ общество не изгоняло искрен-
ности, а соперничество не ослабляло дружества, быстро и благо-
творно раскрыла его душу. Много было обстоятельствъ времен-
ныхъ и мѣстныхъ, которая, при открытіи лицея, необыкновенное
сообщили движение умственной дѣятельности воспитанниковъ.
Участіе Государя Императора и всей августейшей фамилии въ пхъ
судьбѣ, гласность надеждъ, соединявшихся съ судьбою сего за-
веденія, тіцательный выборъ паставниковъ, пзѣ которыхъ одинъ,
едва переступилъ черезъ порогъ лицея, какъ и дошагнулъ до
блистательной извѣстности ¹), новость самаго помѣщенія, гдѣ сла-
ва громкаго царствованія Екатерины II звучала повсемѣстно,—
все поражало и чувства и воображеніе п умѣ счастливыхъ при-
шельцевъ.

Пушкинъ, какъ ученикъ, не былъ изъ числа прилегныхъ.
Но едва ли не дѣятельнѣе всѣхъ занялся онъ чтеніемъ и соб-
ственными литературыми работами. О лекціяхъ Кунцына, ко-
торый преподавалъ нравственные наукъ, онъ вспомнилъ всегда
съ восхищениемъ и лично къ нему до смерти своей сохранилъ пепз-
мѣнное уваженіе. Въ продолженіе лицейской жизни писалъ онъ
много стихотвореній мелкихъ; тамъ же составленъ планъ Русла-
на и Людмилы п даже положено начало самой поэмѣ. Изъ дру-
гихъ его стихотвореній, относящихся къ этой эпохѣ, извѣстны:
*Воспоминанія въ Царскомъ Сель, Къ Липинію, п пепанечатанное,*
но читанное пмѣ при выпускѣ на экзаменѣ: *Безвъріе*. Въ одномъ
пзѣ тогдашнихъ журналовъ, безъ подопѣ сочинителева меніи,
печатаемы были всѣ сочиненія Пушкина, пмѣ писанныя на 12,
13 и 14 году отъ рождения. Къ сожалѣнію, онъ ппздѣ пе упомя-
нулъ о пихъ, не внесъ, какъ образчикъ лепетанія дѣтской музы,

¹) А. П. Кунцынъ, при открытіи лицея произнесшій рѣчь къ воспитанникамъ въ присутствіи Его Императорскаго Величества и августейшей фамилии.

366

АЛЕКСАНДРЪ СЕРГЕЕВИЧЪ ПУШКИНЪ.

въ собраніе свопхъ стихотвореній—и онъ едва ли не погибли для
потомства ¹).

Всѣ товарищи, даже не занимавшіеся пристрастно липерату-
рою, любили Пушкина за его прямой и благородный характеръ,
за его живость, остроту и точность ума. Честь, можно сказать,
рыцарская, была основаніемъ его поступковъ — и онъ не отсту-
пилъ отъ свопхъ понятій о ней ни одного разу въ жизни, при
всѣхъ пскушеніяхъ и перемѣнахъ судьбы своей. Непбалованный
въ действѣ ни роскошью, ни угожденіями, онъ способенъ былъ
переносить всякое липшеніе и чувствовать себя счастливымъ въ
самыхъ стѣненныхъ обстоятельствахъ жизни. Природа, кромѣ
поэтническаго таланта, наградила его изумительною памятью и
проппцательностію. Или одно чтеніе, ни одинъ разговоръ, ни одна
минута размышленія не пропадали для него на цѣлую жизнь. Его
голова, какъ хранилище разнообразныхъ сокровищъ, была полна
матеріалами для предпріятій всякаго рода. Повидимому разсѣян-
ный и невнимательный, онъ изъ преподаванія своихъ профессо-
ровъ уносили болѣе, нежели товарищи. Но всѣ отlichныя способ-
ности и прекрасныя понятія о назначеніи человѣка и гражданина
не могли защитить его отъ тѣхъ недостатковъ, которые вреди-
ли его авторскому призванію. Онъ легко предавался излишней
разсѣянности. Не было у него этого постоянства въ трудѣ, этой
любви къ жизни созерцательной и стремленія къ высокимъ отда-
леннымъ цѣлямъ. Онъ безъ малѣйшаго сопротивленія уступалъ
вліянію одной минуты и безъ сожалѣнія тратилъ время на ни-
чтожныя забавы. Къ числу последнихъ надобно отнести и сочи-
неніе нѣкоторыхъ его шуточныхъ стихотвореній, которые онъ
писалъ болѣе для возбужденія веселости въ товарищескомъ кру-
гу, нежели по наклонности къ этому роду. Такимъ образомъ онъ
первоначально обязанъ былъ необходимыми для литератора свѣ-
дѣніями болѣе воспіемлемости души своей, нежели успѣшно и рев-
ности характера. Пробывъ шесть лѣтъ въ лицѣ, онъ 1817 года

¹) Извѣство, что это предположеніе, къ частію, не оправдалось: лицей-
скія стихотворенія Пушкина давно напечатаны.

АЛЕКСАНДРЪ СЕРГЪЕВПЧЪ ПУШКИНЪ.

367

въ октябрѣ явился на новомъ поприщѣ въ Санктпетербургѣ. Незабвенную сцену единственного свиданія своего съ Державнымъ, который присутствовалъ на лицейскомъ экзаменѣ при переходѣ воспитанниковъ въ старшій классъ, онъ самъ описалъ прекрасно¹).

На службу онъ поступилъ въ иностранную коллегію. Извѣстность о его талантѣ, дружба, уже связывавшая его съ первым писателями Россіи, наконецъ свѣтскія отношенія фамілии Пушкиныхъ и Ганнибаловыхъ (изъ послѣдней происходила мать его) доставили ему въ столицѣ всѣ удовольствія, которыхъ такъ жаждетъ молодость, и которые еще привлекательныѣ казались юношѣ съ пылкимъ сердцемъ, прожившему шесть лѣть въ прекрасномъ, но все-таки затворничествѣ. Три года, проведенные пмѣ въ Санктпетербургѣ по выходѣ изъ лицея, отданы были развлеченіямъ большого свѣта и увлекательнымъ его забавамъ. Отъ ве.школѣп. нѣйшаго салона вельможъ до самой нецеремонной прушки офицеровъ, вездѣ принмали Пушкина съ восхищеніемъ, шптая и собственную и его суетность этою славою, которая такъ неотступно слѣдовала за каждымъ его шагомъ. Онъ сдѣлался идоломъ преимущественно молодыхъ людей, которые въ столицѣ претендовали на отличный умъ и отлочное воспитаніе. Такая жизнь заставила Пушкина много утратить времени въ бездѣйствіи. Но всего вреднѣе была мысль, которая навсегда укоренилась въ немъ, что никакими успѣхами таланта и ума нельзя человѣку въ обществѣ замкнуть круга своего счастія безъ успѣховъ въ большомъ свѣтѣ. Говоря о нашихъ обществахъ, можно по многимъ причливамъ согласиться въ этомъ. Высшая образованность, жизнь непринужденная и удовлетворяющая требованіямъ свѣтлаго ума, вкусъ, вѣрная оцѣнка талантовъ, европейскій горизонтъ пзвѣстій и сужденій—все это составляетъ у насъ исключительную принадлежность большого свѣта. Но литераторъ невольно сдѣлается виновнымъ и передъ собою и передъ потомствомъ, если,

1) См. VIII т. Современника, 241 стран.

368

для переходящих удовольствий, отдаст большому свѣту в жер-
тву лучшіе дары природы: мпрѣ душі своей и независимость пло-
дотворной мечты.

Къ счастію, Пушкинъ нашелъ средство жить и въ мірѣ поэ-
зіп и въ прозѣ свѣта. Большую часть дня утромъ писалъ онъ
свою поэму, а большую часть ночи проводилъ въ обществѣ, до-
вольствуясь кратковременнымъ сномъ въ промежуткѣ сихъ заня-
тій. Надъ нимъ поспѣлись въ эту эпоху образы созданій Аріоста
и Виланда. Ихъ онъ вводилъ въ сферу древней Руси, и такімъ
образомъ началъ выказываться свѣтъ національной русской фан-
тазіп въ литературномъ пропзведеніп съ европейскими формами.
Жуковскій, переселившійся тогда изъ Москвы въ Санктпетер-
бургъ, соеднилъ около себя всѣ таланты. У него прочитывалъ
Пушкинъ каждую новую пѣснь Руслана и Людмилы. На стихо-
твореніяхъ его, начиная съ пропзведеній двѣнадцатилѣтняго воз-
раста, ногдѣ не обозначилось ни одного признака, который бы
напоминалъ поэтовъ нашихъ осьмнадцатаго столѣтія. Языкъ Пуш-
кина есть плодъ переворота, пропзведенаго Жуковскимъ въ
стихотворномъ языкѣ п его формахъ. Въ 1820 г. поэма Русланъ
и Людмилы была кончена. Авторъ спѣшлѣ оставить столпцу, гдѣ
успѣлъ наскучить разсѣянностію. Жуковскій, прощаясь съ нимъ,
подарилъ ему литографпрованный тогда портретъ свой и шутя
написалъ на немъ: Ученику-побывдителю отъ побужденнаго уні-
теля въ высокоторжественный день окончанія Руслана и Люд-
милы. Много было журнальныхъ толковъ во сремя оно о новой
поэмѣ. Всѣ они, какъ ведется въ журналахъ, не касаются суще-
ственнаго въ искусствѣ. Одни обращены на событие, другіе на
рифмы, третіи на фразы, четвертые на шутки, и т. д. Никто не
замѣтилъ, что это была первая на русскомъ языкѣ поэма, кото-
рую всѣ прочиталі, забывши, что до спхъ поръ поэма и скука
значили у насъ одно и то же.

Между тѣмъ Пушкинъ перешелъ въ Киппиневъ. Онъ опре-
дѣленъ былъ въ канцелярію полномочнаго намѣстника Бессарабіп
генералъ-лейтенанта Инзова, въ которомъ нашелъ онъ вниматель-

АЛЕКСАНДРЪ СЕРГЪЕВИЧЪ ПУШКИНЪ.

369

наго къ себѣ и добродушнаго начальника. Отсюда началась, въ
иѣкоторомъ смыслѣ, почующая жизнь поэта, продолжавшаяся
пять лѣтъ до возвращения его въ сковскую отцовскую деревню
Михайловское. Безъ этой жизни многаго не нашли бы мы въ
стихотвореніяхъ Пушкина. Онъ оправдалъ одну пзвѣстную пстину,
что для поэзіи мало одного воображенія: нужно сближеніе съ
прпродою и непосредственное прикосновеніе къ ея красотамъ.
Поэтъ заговорилъ о предметахъ вдохновенія своего языкомъ опре-
дѣленнымъ, отчетнымъ и яркимъ. Ему ненужно было придумы-
вать картинъ для украшения произведеній свопхъ. Передъ инымъ,
во всей поразительности и непечелимости, предстояли въ натурѣ
картины всѣхъ родовъ художнической красоты. Онъ властительно
волновали умъ его и очищали выраженія отъ тѣхъ изштковъ п
общностей, которые неповѣжны въ языке кабплетного писателя.
Вся южная Россия, образующая великолѣпный амфитептъ съ
трехъ сторонъ Чернаго моря, въ разныхъ паправленіяхъ обозрѣ-
ваема была Пушкинымъ. Онъ бралъ поэтическія дані и съ ко-
чующихъ племенъ Бессарабіи, и съ торговыхъ пришельцевъ
Одессы, п съ классическихъ развалацъ Тавриды, п съ зеленѣо-
щихъ волнъ Эвкисна, п съ дикпхъ вершень Кавказа. На гори-
зонтѣ европейской поэзіи ярко заблистала въ это время звѣзда
Байрона. И Кадно, полный сочувствія, смотрѣлъ на нее Пушкинъ,
вступая въ новый периодъ сьоей стихотворной дѣятельности.

Въ отвѣтъ на всѣ отзывы петербургскихъ критиковъ онъ
прислалъ свой блестящій Эпилотъ къ поэмѣ Русланъ и Людмила,
а вслѣдъ за инымъ и Кавказскаго Нольника (1822), который, до
послѣдняго изданія въ полномъ собраніи его стихотвореній, четыре
раза былъ перепечатываемъ (1822, 4, 8 п 1835). Между пер-
вою поэмою и новымъ пропзведеніемъ Пушкина ничего почти не
было общаго, кромѣ прекрасныхъ стиховъ. Тамъ все сочинено,
т. с. придумано, украшено, выработано; здѣсь большею частію
все взято съ оригинала. Юношеская пigrвость, классическія за-
машки въ размѣщеніи картинъ и равновѣсіи разнообразныхъ
красотъ замѣнены свѣжестію общешій, однотоннымъ, но вѣр-

Соч. Плетнев.

24

370

нымъ голосомъ страсти, характерами, неволнѣ дописанными, но сильными и увлекательными по своей новости и пстинѣ. Вотъ что въ послѣдствіи времени написалъ Пушкинъ самъ объ этой поэмѣ своей: «Въ Ларсѣ нашелъ я измаранный сппсокъ Кавказскаго Пльнника, пъ признаюсь, перечелъ его съ большимъ удовольствіемъ. Все это слабо, молодо, неполно: но многое угадано и выражено вѣрно» ¹).

Велпкій талантъ, явленіе, столько разъ повторявшееся передъ людьми, но неразгаданное, необъясченное еще ни однимъ философомъ, чуждъ всякой наружной системы. Въ немъ однакожъ больше, нежели въ умѣ обыкновенномъ, благотворныхъ началѣ, изъ которыхъ постоянно развивается совершенствование духа. Даже надобно думать, что и система жизни его, какъ планъ достпженія совершенства умственнаго, стройкѣе и правильнѣе, нежели всѣ мелочныя средства, прдумываемыя недальновидною расчетливостію. Талантъ есть высшая, натурально-систематическая дѣятельность души. По крайней мѣрѣ такъ мы пршлѣдены изъяснять изумительные успѣхи Пушкина въ его пскуствѣ посредству развления новаго рода, непохожихъ на столичныя, но тѣмъ не менѣ умерщвляющихъ впопмую стройность занятій литератора. Во время почти безпрерывныхъ переѣздовъ свопхъ, увлекаемый гостепріпствомъ, соблазнительнымъ для пылкихъ юношескихъ лѣтъ, по природѣ наклонный къ попскамъ свѣжихъ впечатлѣній, столь восхитительныхъ въ роскошномъ южномъ краю, Пушкинъ успѣвалъ со всѣмъ знакомиться, что прошходило въ европейской литературѣ. Онъ даже нашелъ время выучиться тогда итальянскому языку и отчасти испанскому. По выходѣ изъ липцев, онъ зналъ только латинскій, французскій, англійскій и нѣмецкій. Перебирая мелкія стпхотворенія, въ это время имъ написаныя, чувствуешь, что онъ не защитился ни отъ одногоъ впечатлѣнія, которое дышало вдохновеніемъ. Сознавая необходимость птп безпрестанно за успѣхами времен и дѣйствовать соотвѣтственно

¹) См. І. т. Современника, стран. 29.

АЛЕКСАНДРЪ СЕРГФЕВИЧЪ ПУШКИНЪ.

371

не только силамъ своимъ, но и обновляющемуся просвѣщенію, онъ
пссалъ изъ Бессарабіп:

«Въ уединеніи мой своенравный геній
Позналъ и тихій трудъ и жажду размышленій.
Владѣю днемъ моемъ; съ порядкомъ друженъ умъ.
Учусь удерживать вниманье долгихъ думъ;
Ищу вознаградить въ объятіяхъ свободы
Мятежной младостью утраченные годы
И въ просвѣщеніи стать съ вѣкомъ наравнѣ».

Другое изъ мелкихъ его стихотвореній, относящихся къ этому
же времени, напитано и полпотою поэтическихъ думъ, и свѣжимъ
еще чтеніемъ римскаго изгнан npка-поэта, надъ могилой котораго
онъ писалъ:

«Овидій! я живу близъ тихихъ береговъ,
Которымъ изгнанныхъ отеческихъ боговъ
Ты нѣ когда принесъ и пепель свой оставилъ.
Твой безотрадный плачъ мѣ ста сіп прославилъ.

Здѣсь, лпрой сѣверной пустыні оглашая,
Скитался я въ тѣ дни, какъ на брега Дуная
Веллкодушный Грекъ свободу вызывалъ:
И ни единый другъ мнѣ въ мірѣ не внималъ;
Но чуждые холмы, поля и рощи сонны
И музы мирныя мнѣ былі благосклонны».

Между тѣмъ, еще разъ, онъ увлекся Байрономъ, п въ духѣ
его поэзіи сгруппировалъ картину, для которой краски передъ
пимъ лежали на развалпнахъ бахчисарайскаго дворца. Обаятель-
ный какъ волшебная музыка, этотъ родъ поэзіи, едва скользя-
щей по исторической пстнѣ п уносящей душу въ идеальную меч-
тательность, въ царство какой-то прозрачной, не нашей жизнп,
увлекъ-было всю Европу. Онъ въ такомъ же отношеніп къ поэ-

24*

372

АЛЕКСАНДРЪ СЕРГЪЕВЧЪ ПУШКИНЪ.

зіп вѣчной, т. е. простой и истинной, какъ звуки самаго лучшаго инструмента къ прекраснымъ звукамъ человѣческаго голоса. Пушкинъ, мужалъ въ созданіяхъ свопхъ, скоро почувствовалъ потребность другихъ совершенствъ. Вахтишрайскій фонтанъ свой онъ любплъ только, какъ воспоминаніе Тавриды, гдѣ все лелѣяло и чувства его и мысли и самые часы отдохновенія, тамъ,

> «Гдѣ нѣкогда, въ горахъ, сердечной думы полный,
> Надъ моремъ онъ влачилъ задумчивую лѣнь».

Но роскошь описаній, новость картинъ, историческіе намеки, противоположность характеровъ Заремы и Маріп, сладкозвучіе этихъ неслыханныхъ стиховъ доставили поэмѣ удивительный успѣхъ. Ее издаваллѣ нѣ сколько разъ (1824, 7, 1830 и 5), переппсывали и выучивали напсусть. Къ періоду страннической жизни поэта (1824) относится еще небольшое сочиненіе, названное пмъ: Цыганы (изд. 1827 и 1835). Оно пзумило всѣхъ отчетливостію созданія, простотою дѣйствія и языкомъ, до такой степени обрѣзаннымъ. ПОТОЧнымъ, что едва ли найдется во всемъ произведеніи эпитетъ или слово, которое бы показывало усиліе художника. Форма положенія этой поэмы, счастливо выдержанная, заставила автора сознать въ душѣ его присутствіе драматическаго таланта—пэто обратило мысли его на Бориса Годунова. Но Байронъ, и надъ своею моглою, которая должна была озариться славою выше славы поэтической, еще разъ потребовалъ и соблазнилъ пашего поэта. Такъ можно думать о началѣ Евгенія Оньлина, котораго впрочемъ продолженіе п окончаніе переходятъ въ другой періодъ поэзіи Пушкина. Онѣ гинъ псанъ то въ Бессарабіп, то въ Одесѣ, то въ Михайловскомъ, то въ Москвѣ, то въ Санкт-тербургѣ, то въ Болдинѣ (Нижегород. деревнѣ Пушкина). Первая глава его (отдѣльно пзданная 1825 и 9) напоминаетъ своимъ тономъ Чайльдъ-Гарольда (а не Белло, какъ сказалъ непскрепно авторъ, желая вѣроятно отклонить вниманіе читателей отъ сравненія съ источникомъ первой его мысли). Между тѣмъ, кромѣ Байроновскаго тона, все самобытно въ этой поэмѣ. Пробѣгая ряды кар-

374

Такъ образовался одинъ изъ лучшихъ памятниковъ русской
литературы; онъ навсегда сохранить отъ забвенія любопытную
эпоху жизни Пушкина и созданнаго пмъ языка, гибкаго, непсто-
щимаго въ новости образовъ, красокъ и оттѣниковъ. Въ этомъ
памятникѣ столько сценъ комически - благородныхъ, трогатель-
ныхъ, сатрическихъ, глубокомысленныхъ и полныхъ самой поэ-
тической мечтательности! Онѣгpinъ то отрывками, то стихамп, то
фразами перешелъ во всенародныя поговорки, остроты и посло-
вицы. Пока авторъ не издалъ его в; пѣ, отдѣльныя главы со-
ставляли выгодный промыселъ досужныхъ п смѣтливыхъ пере-
писчиковъ, продававшихъ тетрадки пхъ въ столицахъ п внутри
Россііп по ярмаркамъ. Отдѣльно изданы въ печати: глава II-
1826 (во второй разъ 1830), III—1827, IV, V и VI — 1828,
VII—1830, VIII—1832. Въ 1833 сдѣлано особое издание Онѣ-
гина вссего, а въ 1837 еще новое.

Въ копцѣ 1824 года Пушкинъ оставилъ Одессу. Читал про-
щальные стихи его: *Нѣ морю, узнаешь современника, достойнаго
двухъ великихъ представителей европейской славы. Сколько тутъ
меланхоліи! Какія рѣзкія черты проведены на самыхъ мимолет-
ныхъ абринахъ!*

«Прощай, свободная стихія!
Одинъ предметъ въ твоей пустынѣ
Мою бы душу поразилъ...

Одна скала, гробицца славы...
Тамъ погружались въ хладный соцъ
Воспоминанья величавы:
Тамъ угасалъ Наполеонъ.

Тамъ онъ починѣ среди мученій.
И вслѣдъ за пмъ, какъ бурри шумъ,
Другой отъ пасъ умчался геній,
Другой властитель нашихъ думъ!

375

Исчезъ, оплаканный свободой,
Оставя міру свой вѣнецъ.
Шумп, взволнуйся непогодой:
Онъ былъ, о море, твой пѣвецъ.

Твой образъ былъ на немъ означенъ;
Онъ духомъ созданъ былъ твоимъ:
Какъ ты, могущъ, глубокъ и мраченъ,
Какъ ты, нпчѣмъ неукротимъ.

Міръ опустѣлъ...»

Возвращаясь изъ южной Россіи въ псковскую деревню свою, онъ посѣтилъ Москву и Петербургъ, гдѣ такъ жадно читаллись его стпхотворенія. Между его рукописями находился уже в Году-новѣ, созданіе зрѣлыхъ силъ, которое утвердило независимость его таланта. Но еще долго хранился онъ въ портфель автора. Деревенская жіпзнь Пушкина была однообразна. Впрочемъ, безъ особенныхъ причипъ, никогда онъ не измѣнялъ порядка сво-ихъ занятій. Вездѣ утро посвящалъ онъ чтецію, выпискамъ, со-ставленію плановъ плп другой умственной работѣ. Вставая рано, тотчасъ принимался за дѣло. Не кончивъ утреннихъ занятій сво-ихъ, онъ боялся одѣться, чтобы преждевременно не оставить ка-бинаета для прогулки. Передъ обѣдомъ, который откладывалъ до самаго вечера, прогуливался во всякую погоду. По сосѣдству съ его деревнею и теперь живетъ доброе благородное семейство, гдѣ обыкновенно онъ проводилъ вечеръ в очень часто обѣдалъ. Черты этой жизни перенесены вмѣ отчасти въ IV главу Онѣгп-на. Писать стпхи любилъ онъ препмущественно осепью. Тогда онъ до такой степени чувствовалъ себя расположеннымъ къ это-му занятію, что и изъ Петербурга въ половинѣ сентября нарочно уѣзжалъ въ деревню, гдѣ оставался до половины декабря. Рѣдко не успѣвалъ онъ тогда оканчивать всего, что у него заготовлено было въ теченіе года. Теплую и сухую осень называлъ онъ негод-ною, потому что не пмѣлъ твердости отказываться отъ лишней разсѣянности. Тумановъ, сѣренькихъ тучекъ, продолжительныхъ

376

дождей ждалъ онъ какъ своего вдохновенія. Странно, что приближеніе весны, сіяніе солнца всегда наводили на него тоску. Онъ это изъяснялъ расположеніемъ свопмь къ чахоткѣ. Въ одиночествѣ нерѣдко бывала собесѣдницею поэта старушка, его няня, трогательно воспѣтая въ стихахъ Языкова. Пушкинъ безпрестанно выписывалъ изъ Петербурга книги, особенно англійскія и французскія. Едва ли кто изъ нашихъ литераторовъ успѣлъ собрать такую библіотеку, какъ онъ. Не выходило изданія, почему-нибудь любопытнаго, котораго бы онъ не приобрѣталъ. Издерживая послѣднія деньги на книги, онъ сравнивалъ себя со стекольщикомъ, котораго ремесло заставляетъ покупать алмазы, хотя на ихъ покупку и богачъ не всякий рѣшится. Въ то время, какъ онъ жилъ въ деревнѣ, напечатано было, кроме двухъ первыхъ главъ Онѣгипа, собраніе мелкихъ его стихотвореній (1826). Оно въ нѣсколько недѣль разошлось все. Липцейскій товарищъ и другъ Пушкина, баронъ Дельвигъ, съ 1825 года началъ изданіе альманаха Свєерныя Цвѣлы. Пушкинъ приписалъ въ этомъ трудѣ самое живое участіе—пъ каждый годъ альманахъ украшался новымъ его стихотвореніями.

Осенью 1826 года Пушкинъ снова вошелъ въ службу по иностранной коллегіи. Онъ сначала изъ деревни отправился въ Москву, гдѣ пѣмѣлъ счастіе быть представленнымъ его Императорскому Величеству. Оживотворенный высочайшпмь къ себѣ вписаніемъ и благоволеніемъ Государя Императора, онъ еще съ большею дѣятельностію предался литературѣ. До 1831 года мѣстопребываніемъ его постоянѣе былъ Москва и Санкт-Петербургъ. 1827 напечатаны, сверхъ III главы Онѣгипа, слѣдующія его поэмы: Цыганы, Братья-разбойники и Графъ Нуллинг. Ко второй изъ нихъ въ послѣдствіи присоединилъ онъ неболшое вступленіе, но столь замѣтательное по новости суроваго характера въ картинѣ и вѣрности колорита, что оно можетъ быть причислено къ отрывкамъ самаго высокаго достописства. Подобнаго тону присавленіе къ этой поэмѣ, найденное въ бумагахъ автора, помѣщенно въ новомъ его полномъ изданіи на концѣ поэмы, которая вся

АЛЕКСАНДРЪ СЕРГІЙВИЧЪ ПУШКИНЪ.

377

поразительна силою волп, глубиной ощущений и воплями сердца. Совсѣмъ другое представляетъ Графъ Нупинъ. Здѣсь тонкій умъ, веселая насмѣшливость, графіозная сатира облекли всею своею прелостьюествіе самое малосложное, но тѣмъ болѣе вѣроятное, и слѣдственно тѣмъ болѣе действующее на читателя, если онъ не стоптъ вилъ сферы действующихъ лицъ.

Появленіе новыхъ стихотвореній Пушкина въ 1829 году составлять рѣзкую эпоху въ исторіи его литературныхъ миній и успѣховъ. До сихъ поръ, чтó ни писаль онъ, исключая Годунова, о которомъ еще не знала публика, все носило на себѣ характеръ поэзіи, блестящей свѣжестію созданий, вырази гельностію образовъ, графіею положеній, силою п музыкою языка, оргпнальностію взглядовъ, сравненій и другихъ способовъ украшенія мыслей. Нѣтъ сомнѣнія, что каждое изъ этихъ достописвъ необходимо для успѣховъ автора. Но поэзія, какъ изящное искусство, совершенствоваться можетъ и должна, не только въ своихъ формахъ п содержаніп, но и въ гармоніи ихъ съ безкомечнымъ разнообразіемъ мѣстностей, эпохъ и всѣхъ такъ называемыхъ красокъ жизни. Внпманіе къ совершенствамъ этого рода пастаетъ гораздо позже, нежели перваго. Овладѣть языкомъ, оживотворить новостью встрѣтвшійся предметъ поэмы ипъ другого сочиненія, обставить его всѣмъ, что лучшаго сливается въ воображеніп съ его пдеею, конечно невозможно безъ особеннаго таланта. Но этотъ талантъ, въ первой своей действительности, подобенъ инстинкту. Онъ производитъ. потому что живетъ. Въ цвѣтущемъ своемъ возрастѣ поэтъ увлекается блескомъ и выразительностію всего имъ пропводимаго. Глубже опускается онъ въ тапиства искусства только сравнѣвая безпрестанно впечатленія, пропводимыя твореніями его, съ тѣми впечатленіями, которые остаются въ душѣ отъ созерцанія природы и самаго человѣка во всѣхъ ихъ видопомѣненіяхъ. Начальная замѣчать уклоненія свои отъ вѣчнаго образца пистны п красоты, онъ показываетъ успѣеестви обороотъ въ своихъ пропзведеніяхъ. Добровольно отказывается онъ отъ этихъ привлекательныхъ нарядовъ юности и вносить въ сп

378

АЛЕКСАНДРЪ СЕРГЪЕВИЧЪ ПУШКИДЪ.

стему своего мышленія высокую простоту п отвѣчающую сердцу пстпну.

За нѣсколько лѣтъ еще прежде, проникнутый этою мыслію, Пушкинъ прозвелъ Годунова. Но въ этомъ оригинальномъ трудѣ, въ оправданіе оборота своей методы, онъ видѣлъ Шекспира. Драма естественнѣе сближается съ законами жизни. Въ драмѣ не самъ поэтъ, а посторонніе люди, за которыхъ легче думать, нежели чувствовать. Между тѣмъ поэма, столько вѣковъ (послѣ Гомера) являвшаяся на какой-то эстрадѣ, могла ли вдругъ сназойти съ нея, п въ такое время, когда Байронъ еще выше увлекъ ее въ пдеальный міръ? Пушкинъ въ 1826 г. высказалъ однимъ стихомъ, что думаетъ онъ объ неестественныхъ характерахъ героевъ и геропнь Байрона. Вотъ его стихи Баратынскому въ задату Эды:

«Стихъ каждый повѣсти твоей
Звучитъ п блещетъ какъ червонецъ;
Твоя чухоночка ей-ей
Гречанокъ Байрона милѣй,
А твой зоплъ — прямой чухонецъ».

Онъ осмѣлился теперь торжественно обновить искуство. Онъ пзбралъ пропсшествіе, не отдаленное отъ насъ, по&PMD>> исполненное поэзіи. Его воображеніе превратилось въ вѣрное зеркало, гдѣ отразились люди того времени съ ихъ нравами, характерами, въ ихъ костюмахъ, съ ихъ нарѣчіемъ и во всей поэтческой точности жизни. Такимъ образомъ должна была явиться поэма, не сочиненіе Пушкина, но поэма создавшая эпохою Петра Великаго и только оттиснутая художникомъ Пушкинымъ. Вотъ история показанія Полтавы, съ которой надобно вести периодъ лучшихъ пропрivenій вашего поэта. Кто випкалъ въ причины странной судьбы великихъ созданій художниковъ, тотъ знаетъ, и конечно не удивлялся, отчего многіе не умѣли достойно одѣнить этого пропрivenія. Приведемъ какія-нпбудь два мѣста, одно, наприм. изъ Кавказскаго Пальника, другое изъ Полтавы, чтобы взглянуть

380

АЛТСАНДРЪ СЕРГЪЕВЛЧЪ ПУШКИНЪ.

Зачѣмъ же ты меня не любишь?
Давно ль мы были перазлучны?
Теперь ты ласкъ моихъ обѣжишь;
Теперь онѣ те докучны;
Ты цѣлый день въ кругу старшень.
Въ пирахъ, разъѣздахъ — я забыта;
Ты дойгой ночью — пль одень,
Иль съ нимъ пль у езунта.
Любовь смпренная моя
Встрѣчаетъ хладную суровость.
Ты пль недавно — знаю я —
Здоровье Дульской. Это новость!
Кто эта Дульская?»

Нѣкоторые подробности, касающіяся до сочиненія Полтавы,
и собственныя мысли Пушкина о критикѣ на нее, о сравненіи поэмы
его съ Мазепою Байрона сдѣлались уже пзвѣстными послѣ его
смертн). Также въ 1829 г. вышло новое издание разныхъ мелкихъ
его стихотвореній въ двухъ томахъ. Издатели, не держась клас-
сификаціи въ ихъ размѣшеніи, рѣдко правильной и еще рѣже для
всѣхъ удовлетворительной, помѣстили ихъ въ хронологическомъ
порядкѣ, чтó теперь заставляетъ дорожить особенно этимъ изда-
ніемъ. Оно, общаясь вдохновенныя замѣтки мгновенныхъ ощу-
щеній поэта въ продолженіе первыхъ патнадцати лѣтъ его автор-
ства, доставляетъ приятное удобство при чтеніи книгѣ слѣдовать
за всѣми познѣненіями идей его, языка и самаго вкуса въ выборѣ
предметовъ. Въ этомъ же году Пушкинъ еще разъ посѣтилъ мѣ-
ста, которые такъ восхищали его первую молодость. Онъ пере-
правился черезъ Кавказъ и даже, оставивъ за собою Грузію, слѣ-
довавъ во время тогдашней кампаніи за движениемъ нашихъ
войскъ до Арзрума, бывші благосклонно принятъ главнокоман-

1) См. ІХ т. Современника, стр 59—62, втоброй кумерantz.

АЛЕКСАНДРЪ СИГТЪЕВЧЪ ПУШКИНЪ.

381

дующимъ. По этому одному, столь отважному и смѣстѣ странно-
му, путешествію можно судить, какая была у него въ сердцѣ жажда
разнородныхъ наблюдений: онъ въ послѣдствіи времени напечаталъ
описаніе любопытнаго этого путешествія, образецъ прозы, сво-
бодной, правильной и единственной по удивительной простотѣ
своей и запомательности¹).

Съ 1830 года баропъ Дельвигъ началъ пзданіе Литера-
турной Газеты. Пушкинъ въ ней принималъ такое же дѣятель-
ное участіе, какъ въ Сибирныхъ Цветках. Онъ помѣщалъ въ
ней не только свои стихи, но и прозапческія статьи, которыхъ
остроуміе, тонкость мыслей и оригинальность слога тотчасъ ука-
зывали на автора, безъ подписи его именп. Во время пребыванія
своего въ Москвѣ, онъ предполагалъ было приступить къ печа-
танію Годунова. Ему хотѣлось написать и предсловіе. Между
тѣмъ другого рода обстоятельства обратили мысли его къ дру-
гимъ занятіямъ. Бывъ тогда помолвленъ, весною отправился онъ
въ нпжегородскую деревню Болдинъ для устройства хозяйствен-
ныхъ дѣлъ — и тамъ, по случаю открывшейся въ Москвѣ холеры,
задержанъ былъ до зпмы. Впрочемъ, кажется, не было еще ни
одной осени, въ которую бы онъ написалъ такъ много. «Скажу
тебѣ (за тайну), что я въ Болдинѣ писалъ, какъ давно уже не пи-
салъ» (такъ изъ Москвы пзвѣщалъ онъ одного петербургскаго
пріятеля, возвратясь къ невѣстѣ). «Вотъ что я привезъ сюда: двѣ
послѣднія главы Онѣгина, совѣмъ готовыя для печати; повѣсть,
писанную октавами (Домикъ въ Кологлинъ); нѣсколько драматиче-
скихъ сценъ: Скупой рыцарь, Монархъ и Сальери, Пиръо время
чумы и Донъ Жуанъ. Сверхъ того, я написалъ около трицати
мелкихъ стихотвореній. Еще не все: написалъ я прозою (весьма
секретное!) пять повѣстей (Повѣсти Н. Булькина)». 1831 годъ
начался для Пушкина печально. 14 января скопчался баропъ
Дельвигъ. Всѣ письма Пушкина, въ которыхъ упоминаль онъ
объ этой потерѣ, незамѣнной для его сердца, дышатъ чувствомъ

1) См. І. т. Современника, стр. 17—48.

382

глубокой горести ¹). Вотъ между прочимъ нѣсколько словъ его изъ письма къ *** отъ 31 января: «Я зналъ его (Дельвига) въ Липецѣ—былъ свидѣテлемъ перваго, незамѣченнаго развитія его поэтической души—и таланта, которому еще не отдали мы должной справедливости. Съ нимъ чпталъ я Державина и Жуковскаго — съ нимъ толковалъ обо всемъ, что душу волнуетъ, что сердце томить. Жизнь его богата не романтическим приключением, но прекрасными чувствами, свѣтлымъ, чистымъ разумомъ и надеждамъ». Надобно же было Пушкину испытать въ это время самыя противоположныя ощущенія. Въ февралѣ была его свадьба. «Я женать (изъ письма его къ *** отъ 24 февраля). Одно желаніе мое, чтобъ ничего въ жизни моей не измѣнилось. Это состояніе для мевя такъ ново, что, кажется, я неродился. Память Дельвига есть единственная тѣнь моего свѣтлаго существованія». Пушкинъ желалъ непремѣнно издать самъ на слѣдующій годъ Сьверные Цвѣты въ пользу родныхъ друга своего, для чего и началъ заготовлять матеріалы. Онъ еще оставался въ Москвѣ до мая. Прежде его прибытія въ Петербургъ напечатанъ былъ здѣсь его Борисъ Годуновъ. Между всѣми его сочиненіями не было глубже и зрѣлѣе пропизденія, какъ эта драма, развивающаяся естественно, обнапмающая всѣ интереснѣйшія лица эпохи, показывающая обдуманность въ каждомъ словѣ, и поражающая не только послѣдовательностію явленій, но какимъ-то чудопонятнымъ масштабомъ каждаго монолога, доведеннаго до совершенной безыскуственности.

Переѣзжая изъ Москвы въ Петербургъ, Пушкинъ вздалмѣ
остаться до зпмы въ Царскомъ - Селѣ. «Мысль благословенная
(говоритъ онъ въ письмѣ къ *** отъ 26 марта)! Лѣто и осень
такимъ образомъ я проведу въ уединеніи вдохновительномъ, вблизи
столицы, въ кругу милыхъ воспоминаній и тому подобныхъ удоб-
ностей. Съ тобою буду видѣться всякую недѣлю, съ Жуковскимъ
также. Петербургъ подъ-бокомъ. Жизнь дешевая; экшпажа пена-

1) Одно изъ нихъ см. въ ІХ т. Современника, стр. 63, второй пумер.

383

добно. Чего лучше?» Въ самомъ дѣлѣ никогда не былъ онъ такъ доволенъ и занятіями свои, и обществомъ, и самъ собою, какъ въ эти лѣтие и осенніе мысяцы, проведенные пмъ точно, будто,

«Въ тѣ дня, когда еще незнаемый никѣмъ,
Не зная ни заботъ, ни цѣли, ни системъ,
Онъ пѣньемъ оглашалъ пріютъ забавъ и лѣни
И царско сельскія хранительныя сѣни».

Вдохновеніе благодатно нисходило тогда на двухъ поэтовъ. Жуковскій и Пушкинъ, оба жившіе въ Царскомъ-Селѣ, писали какъ бы для того, чтобы ни разу не встрѣтить другъ друга безъ новостп. Особенно знамениты сдѣлались въ нашей поэзіи натріотп-ческія строфы, въ это время написанныя Жуковскимъ, подъ на-званіемъ Русская Слава, а Пушкинымъ: Клеветникамъ Россіи и Бородинская Годовщина. Но сказки, въ духѣ простонародныхъ русскихъ, пренущественно занимали тогда царско сельскихъ поэтовъ. Ихъ написано было нѣсколько. Всѣмъ памятны пзѣ нихъ Жуковскаго Берендей и Пушкина Салтанъ. Въ теченіе этого же года напечатавы былъ: Новости Пушкина, съ вымышленнымъ пменемъ Пвана Бьлкина и его біографіею, которую надобно на-звать совершенствомъ шутливаго рода. Какое въ ней добродушіе, простота языка в отсутствіе малѣйшей черты, по которой бы можно подозрѣвать поддѣлку подъ чужой слогъ! Эти повѣсти на-всегда останутся образцовыми въ нашей литературѣ. Зланіе че-ловѣческаго сердца, пстина жизни, оконченность сценъ, вѣрность характеровъ и занимательность происшествій — все соотвѣт-ствуетъ удивительному таланту автора.

Съ 1831 года Пушкинъ избралъ для себя великій трудъ, который требовалъ долговременнаго изученія предмета, множества предварительныхъ занятій и геніального исполненія. Онъ присту-пилъ къ сочпненію исторіп Петра Великаго. По всемилостивѣй-шему соизволенію Его Императорскаго Велчества, онъ началъ собирать для пса необходимые материалы, хранящіеся въ раз-ныхъ архивахъ. Переѣхавши въ Санктпетербургъ, онъ до кон-

384

Чины своей жилъ уже постоянно въ немъ за исключеніемъ нѣ-
сколькikhъ поѣздокъ въ Москву и осеннihъ выѣздовъ въ Михай-
ловское. III часть мелкихъ его стихотвореній и послѣдняя книжка
Съверныхъ Цвятовъ изданы пмъ были въ 1832 году. Препму-
щественно занялили его историческія разысканія. Онъ каждое
утро отправлялись въ какой-нибудь архивъ, выпгрывая прогулку
возвращеніемъ оттуда къ позднему своему обѣду. Даже лѣтомъ,
съ дачи, онъ ходилъ и пѣшкомъ для продолженія своихъ занятій.
Лѣтнее купанье было въ числѣ самыхъ любимыхъ его привычекъ,
отъ чего не отставалъ онъ до глубокой осени, освѣжая тѣмъ фи-
зическія сплы, изнуряемыя пристрастіемъ къ ходьбѣ. Онъ былъ
самаго крѣпкаго сложенія, и къ этому много способствовала гим-
пастика, которою онъ забавлялся иногда съ терпѣливостію атлета.
Какъ бы долго и скоро из шелъ, онъ дышалъ всегда свободно п
ровно. Онъ дорого цѣнилъ счастливую организацію тѣла, и при-
ходилъ въ нѣкоторое негодованіе, когда замѣчалъ въ комъ-нибудь
явное невѣжество въ анатоміп.

Чѣмъ болѣе накоплялось у него въ головѣ историческихъ по-
дробностей, тѣмъ дѣятельнѣе работало его воображеніе. На пути
къ главной своей цѣли онъ не въ состояніи былъ защититься отъ
прилива эпизодовъ, увлекавшихъ его ко множеству другихъ пред
пріятій. Въ числѣ послѣднихъ падобно помѣстить его мысль —
обработать отдѣльно эпоху Пугачевскаго возмущенія. Первона-
чально, можетъ быть, только для разсѣянія себя при однооб-
разномъ чтеніп, пробѣгалъ онъ бумаги, пе относившіяся къ его
дѣлу. Но, поддаваясь незамѣтно овладѣвшему имъ любопытству,
онъ уже столько собралъ свѣдѣний, что принялъ пам'реніе издать,
въ видѣ опыта, исторію этого прописствія. Увѣренный, что не-
большое сочиненіе не остановить важнѣйшаго его занятія, онъ
быстро приступилъ къ нему. Но въ характерѣ литературныхъ
его трудовъ столько было требованій добровольности, что опъ,
почти кончивъ исторію Пугачевскаго бунта, рѣшился, прежде из-
данія, отправиться въ путешествіе по восточной части Европей-
ской Россіи, чтобы обозрѣть внимательно театръ описанныхъ имъ

385

событій, и, такъ сказать, повѣрить чѣмыя лѣтописцѣ живымъ языкомъ урочищѣ и самыхъ старожиловъ, не забывшихъ объ ужасахъ пхъ молодости. Въ 1833 году лѣтомъ онъ удовлетворилъ своему любопытству — и на слѣдующій годъ явилось самое сочвненіе. Текстъ его коротокъ; потому что авторъ, кромѣ существеннаго, представляетъ вамъ всѣ подробности въ подлинныхъ бумагахъ, свидѣтельствующихъ и о томъ, сколько надобно было перечитать кипъ, чтобы обдѣлать этотъ быстрый, но ровный и сильный разсказъ, и о томъ, какъ онъ безкорыстно отказался першфразывать любопытнѣйшія донесенія, чѣмъ конечно разцвѣтилъ бы свою книгу.

Въ первые два года изданія журнала: Вибліотека для Чте-
нія, помѣщалъ въ немъ Пушкинъ мелкія свои стпхотворенія, ко-
торыхъ IV часть издалъ особо въ 1835 году. Тамъ же напеча-
таны двѣ его пьесы въ прозѣ: Пиковая дама и Кирджали. Пу-
тешествіе въ Оренбургъ доставило ему матеріалы для новой повѣ-
сти. Съ 1836 года начавъ изданіе своего журнала, онъ помѣстплъ
ее въ IV томъ Современника, подъ названіемъ: Капитанская
Дочка. Во всѣхъ своихъ повѣстяхъ, подобно какъ и въ стпхотво-
реніяхъ, онъ былъ изумпительно отчетливъ. Но въ послѣдней до-
стигнулъ онъ высочайшаго совершенства — простоты самой при-
роды.

Въ послѣдніе годы онъ былъ наполѣе счастливъ, пользуясь
всеобщимъ уваженіемъ. Государь Императоръ всемилостивѣйше
пожаловалъ его въ камеръ-юнкеры Двора Его Величества.
Возраставшіе успѣхи въ литературѣ, собранные уже матеріалы
для исторіи Петра Великаго, лучшіе годы жизни, семейственная
жизнь—все предвѣщало ему въ будущемъ однѣ радости и славу.

Пушкинъ, за нѣсколько мѣсяцевъ до смерти своей, липшился
матерпъ, и самъ провожалъ отсюда ея тѣло въ Святогорской мо-
настырь. Какъ бы предчувствуя близость кончины своей, онъ
назначилъ подлѣ могплы ея и себѣ мѣсто, сдѣлавши за него вкладъ
въ монастырскую кассу. Другое странное и вмѣстѣ трогательное
обстоятельство разсказано въ письмѣ къ одному изъ прежнихъ

Соч. Плотнява.

25

386

издателей Современника оспротѣвшимъ отцомъ поэта Сергѣемъ
Львовичемъ Пушкинымъ. Вотъ его слова:

«Я бы желалъ, чтобы въ заключеніи зацисокъ біографпче-
скихъ о покойномъ Александрѣ сказано было, что Александрѣ
Ивановичъ Тургеневъ былъ едніственнымъ орудіемъ помѣщенія
его въ Липцей — и что черезъ 25 лѣтъ онъ же проводилъ тѣло
его на послѣднее жилище. Да узнаетъ Россія, что она Тургеневу
обязана любімымъ ею поэтомъ! Чувство непоколебимой благодар-
ности побуждаетъ меня просить васъ объ этомъ. Нѣтъ сомійнія,
что въ Липцѣ, гдѣ онъ въ товарищахъ встрѣтилъ нѣсколько со-
перниковъ, соревнованіе способствовало къ развитію огромнаго
его таланта».

Послѣднія минуты жизна Пушкина описаны увлекательно-
краснорѣчнымъ перомъ Жуковскаго ¹).

М.ЛАДЕНЧЕСКИЕ ПРИОТЫ ВЪ САИКТНИЕРБУРГЕ ²).

1838.

Въ Х томъ Современника ³) мы сообщили читателямъ
нѣкоторыхъ подробности о такъ называемыхъ «Salles d'asyle»,
записованныя изъ ппсемъ парижскаго нашего корреспон-
дента. Болѣе двадцати уже лѣтъ процвѣтаютъ эти благо-
творительныя заведенія въ Лондонѣ и Парижѣ. Они принадле-
жать къ числу тѣхъ явленій гражданственности, которые свидѣ-
тельствуютъ о нѣжности чувствованій образованнаго человѣка,
проникнутаго истинами христианской религіи. Здѣсь напманіе къ
нуждамъ ближняго послѣдуетъ почти за каждымъ шагомъ его
жизни. Извѣстно, что рабочій классъ людей, вызываемый изъ

1) См. V т. Современника.

2) Современникъ ХІ, 5—19.

3) Стран. 69, втор. нумерац.

МЛАДЕНЧЕСКИЕ ПРИЮТЫ ВЪ САНКТПЕТЕРБУРГЕ.

387

дому къ сжедневнымъ своимъ занятіямъ и лишенный способовъ
обеспечивать необходимымъ надзоромъ времяпрепровожденіе ма-
ленькихъ дѣтей свопхъ, прищужденъ оставлять пхъ на произволъ
судьбы. Проѣзкая по селеніямъ, путешественникъ часто впитъ
передъ домами жалкихъ малютокъ, остаючихся цѣлые дни въ
опасномъ одиночествѣ или подъ надзоромъ немощной старости,
которая сама чувствуетъ нужду въ разныхъ пособіяхъ.

Если по деревнямъ зрѣлѣе безпріютныхъ младенцевъ возбу-
ждаетъ участіе и сожалѣніе; то во сколько разъ должно успѣться
это грустное ощущеніе, когда вообразишь малютокъ, въ нѣжномъ
пхъ возрастѣ покидаемыхъ безъ надзора посреди столицы, гдѣ
на каждомъ шагу представляется столько опасностей для ихъ раз-
витія и физическаго и правственнаго! Тамъ еще самое одноче-
ство и простота жизни могутъ предохранять ихъ отъ мнимихъ
несчастій. Здѣсь безпрестанно окружены они всемъ, что способ-
ствуетъ къ принятію вредныхъ впечатлѣній. Въ неопрятныхъ и
душныхъ пристанщахъ бѣдняковъ младенцы, вмѣстѣ съ возду-
хомъ, вреднымъ пхъ здоровью, вдыхаютъ съ первыхъ лѣтъ все
тлетворное для ихъ нравовъ, и возрастая въ этомъ состояніп,
укрѣпляютъ за собою тѣ несчастныя првычки, которые обра-
зуютъ пзѣ нихъ существа, жалкія для другихъ и часто тягост-
ныя для нихъ самихъ. Мы не говоримъ уже, сколько дѣтей уми-
раетъ преждевременно отъ недостатка за ними надзора, отъ не-
счастнаго ихъ помѣщенія и отъ самой пищи, несоотвѣтственной
пхъ лѣтамъ.

Но такова сила природы надъ родительскимъ сердцемъ, что,
вопреки всемъ убѣжденіямъ разсудка, долго нельзя было пріу-
чить бѣдныхъ, чтобы они на время ежедневныхъ работъ своихъ
охотно ввѣряли дѣтей посещительному надзору чуждыхъ лицъ,
добровольно къ тому вызывавшихся. Это служить въ то же время
и доказательствомъ, сколько необходима человѣку првѣстная сте-
пень образованности даже для того, чтобы онъ умѣлъ пользов-
аться всеми благодѣяніями просвѣщенной гражданственности.
Безъ сознанія собственнаго достоинства, къ чему приводить яс-

25*

388

ное уразумѣніе догматовъ вѣры и нѣкоторыя свѣдѣнія объ устрой-
ствѣ общежитія, простолюдинъ съ какою-то недовѣрчивостію
смотритъ на благородные вызовы человѣколюбія, если не умѣетъ
пизъяснить ихъ по своимъ понятіямъ объ отношеніяхъ къ ближ-
нему. Вотъ отъ чего мысль о Младенческихъ Приютахъ, возник-
нувшая первоначально во Франціи, гдѣ между простымъ наро-
домъ и высшими классами болѣе разстоянія въ образованности,
нежели въ Англіи, не могла вдругъ осуществляться. Надобно
было, чтобы Англія представила тому припѣры, которые, въ
совокупности съ вопіющими нуждами и естественно разливаю-
щимся свѣтомъ наукъ, подружили простой народъ въ Лондонѣ и
Парижѣ съ обыкновеніемъ на цѣлые дни отпускать дѣтей въ
учреждаемыя для сего убѣжища.

Нигдѣ такъ свободно, такъ легко и прочно не припмаются
благія начинанія, какъ въ Россіп. Причина тому очень ясная. Всѣ
они, возникая у насъ первоначально въ помыслахъ царственныхъ
особъ, съ появленаія своего вношаютъ къ себѣ ту довѣренность,
которою необходимо должно сопровождаться распространеніе вся-
каго, даже самаго полезнаго, пововведенія. Царскій престолъ
для каждого Русскаго есть источникъ правды и благости. Исхо-
дящее отъ него есть уже святыня, въ которую народъ вѣруетъ
и слѣдственно припмаетъ ее съ благоговѣніемъ. Исторія всѣхъ
воспитательныхъ, благотворительныхъ и богоугодныхъ заведеній
въ Россіп есть рядъ непсчепляемыхъ начинаній и попечененій Ав-
густійшаго Дома о распространеніп въ народѣ свѣта наукъ, доб-
рыхъ правовъ, довольства и помощи во всѣхъ его нуждахъ. Им-
ператрица Екатерина II, остановая заведенія для образованія
дочерей русскаго дворянства, въ то самое время тутъ же открыла
пріютъ для обученія дочерей самыхъ бѣдныхъ простыхъ гра-
ждаń. Надобно ли унапинать здѣсь объ этихъ повсемѣстныхъ и
въ обѣлхъ столпцахъ столь общирныхъ пристанпщахъ для не-
счастныхъ дѣтей, покидаемыхъ со дня ихъ рождения? Кто обни-
метъ и представить въ полной картпѣ всѣ пріюты для раз-
ныхъ сословій обоего пола, устроенные и доведенные до столь

389

ЦВЕТУЩАГО СОСТОЯНІЯ ДОГОЛЕНТНИМИ И БЕЗПРЕРЫВНЫМИ ЗАБОТАМИ ПМПЕРАТРПЦЫ Маріп Феодоровны? СЪ АНГЕЛЬСКИМЪ ТЕРПЕНІЕМЪ неутомимо стремясь разлапить дары прекрасной души своей на возникавшія поколенія всѣхъ классовъ, отъ дѣтей поселянъ п военновъ до самой высшей отрасли дворянства, она не могла наконецъ пначе опредѣлять теченія дней своихъ, какъ порядкомъ своихъ благотворныхъ трудовъ. Этотъ кругъ царственной попечительности о первыхъ благахъ всякаго человѣка — о благѣ добра и благѣ свѣта — распростраивался ежегодно. Онъ уже сталъ обвивать п другія потребности жизни. За образованіемъ ума и сердца неослабная дѣятельность вѣнцевосныхъ особъ обратилась къ удовлетворенію другихъ заботъ п нуждъ житейскихъ, безъ чего народъ не вполнѣ могъ быть счастливъ. Попеченіями императрицы Елисаветы Алексѣевны, со времени открытія Испитута для призрѣнія и образованія потерпѣвшихъ въ отечественную 1812 года войну — этого скромнаго, по трогательнаго памятника знатнѣйшей эпохи въ русской истории—возникли Домы Трудолюбія и тѣ Патріотическія школы, въ которыхъ все доброе и полезное положено въ основаніе счастія жизни самыхъ изпышныхъ классовъ народа. Эти первыя п необходимыя ступени должны незамѣтино, но тѣмь болѣе прочно внести добронравіе, трудолюбіе, благочиніе, вкусъ п смыслъ въ новое поколѣніе людей, рѣдко бывшихъ довольными своею судьбою, не отъ бѣдности п.ш угнетенія, но отъ ужаснѣйшихъ моральныхъ болѣзней, назвываемыхъ праздююбіемъ, невѣжествомъ и безнравственностію.

ВСѣ СІП ЗАВЕДЕНІЯ — УМИЛПТЕЛЬНЫЕ ПАМЯТИПКИ БЛАГОДОПНЯ И СЕРДОБОЛЯ ІСТЫКПХЪ ОСОБЪ, ПАМЯТИПКИ, ВОЗНИКАВШІЕ ВЪ ТЕЧЕНИЕ СТОЛЬКПХЪ ЛЕТЯ —СЪ ЛЮБОВІЮ УДОСТОПА ПРИНЯТЬ ВЪ ПЕПОСРЕДСТВЕННОЕ СВОЕ ВѣДЕНІЕ ГОСУДАРЫНЯ ИМПЕРАТРПЦА АЛЕКСАНДРА ФЕОДОРОВНА. ВЪ БЕЗГРАНЧНОЙ РОССІИ ПОВСЕМЬСТНО ВОЗРАСТАВШЕЕ, И ВЪ СЛѣДСТВІЕ БЕЗПРИМѣРНАГО РАЗНООБРАЗІЯ ОБИТАТЕЛЕЙ СЯ, СТРАНЪ, ОБЫЧАЕВЪ И ПОТРЕБНОСТЕЙ ЖИЗНИ, УТВЕРДИВШЕЕСЯ СО ВСѣМИ ОТЛИЧІЯМИ СВОЕГО СУЩЕСТВОВАНІЯ, ЭТО (ЕСЛИ МОКНЮ ТАКЪ СКАЗАТЬ)

390

МЛАДЕНЧЕСКІЕ ПРІЮТЫ ВЪ САНКТПЕТЕРБУРГЪ.

внутреннее царство дѣтства, отрочества и юношества живетъ
и благоденствуетъ подъ особенными свопми законами и особен-
ною администраціею, которые освящены сопозволеніем Августѣй-
шей его Покровительницы. Можно себѣ представить, какіе по-
требны труды, внитаніе, неутомимость и любовь, чтобы движеньіе
всѣхъ частей этой огромной и многосложной машыны шло ровно,
гармонически и благопоспѣшно! Одной попечительности о непознѣн-
номъ соблюдении устроенаго порядка достаточно было, чтобы
удовлетворить всѣмъ желаніямъ души, обрекшей себя на обще-
ственное благо. Но въ послѣднее десятилетіе, въ соотѣственность
непозѣжныхъ требованій вѣка и успѣховъ образованності, сколько
произведено повсюду благодѣтельныхъ улучшеній и перемѣнъ!
Этого недовольно. Сколько возникло еще новыхъ пристань, гдѣ
для народа открыты новые источники добра и пользы!

Въ числѣ послѣднихъ самое трогательное и самое отрадное
зрѣшلe представляютъ М.ладенческіе Пріюты. Первый изъ нихъ
открытъ 15 мая 1837 года. Его начало связывается съ исто-
ріею другого заведенія, для которого также еще не было при-
мѣра въ отечествѣ нашемъ. Анатолій Николаевичъ Демидовъ,
желая избытками достоянія своего приписи истинную пользу
бѣднымъ людямъ, которые достаютъ пропитаніе трудами рукъ
свопхъ, но по разнымъ случаямъ не всегда бываютъ обезпечены
въ выгодахъ своей промышленности, вызвался учредить на соб-
ственное иждивеніе Домъ призрѣнія трудящихъся. Государыя
Императрица сопозволила принять это заведеніе въ непосредствен-
ное свое вѣдѣніе въ званіи покровительницы его. Множество
особъ изъ высшаго сословія и изъ купечества спросилли сопVOICE
леніе Августѣйшей Покровительницы содѣйствовать благимъ
успѣхамъ заведенія — пныя постояннымъ ежегодными взносами,
другія едновременнымъ, третьи даже личнымъ участіемъ.
Въ пыщѣшнемъ своемъ вдѣ Демидовскій Домъ призрѣнія тру-
дящихъся состоять: 1) изъ почетныхъ членовъ (14 женскаго пола
п 17 мужскаго); 2) почетныхъ старшихъ (5 лицъ первостатей-
ныхъ купцовъ); 3) изъ лицъ, служащихъ при заведеніи (одна

МЛАДЕНЧЕСКИЕ ПРИЮТЫ ВЪ САНКТПЕТЕРБУРГЪ.

391

главная надзирательница; другія должности раздѣлены между мужчинами; 4) изъ действительныхъ старшинъ купеческаго званія (числомъ 12 человѣкъ). Одинъ изъ ночетныхъ членовъ, шталмейстеръ Пванъ Дмитріевичъ Чертковъ, управляетъ заведеніемъ въ званіи попечителя.

Непчелимыя благодѣянія, разливающіяся отсюда на безпомощныхъ, но достойныхъ помощи людей, свидѣтельствуютъ о цвѣтущемъ состояніи Дома. Нѣсколько обѣдныхъ женщинъ благороднаго званія, даже и изъ сосগанія разночинцевъ (если онъ находятся въ самыхъ крайнихъ обстоятельствахъ), помѣщены здѣсь въ чистыхъ и просторныхъ комнатахъ съ приличнымъ заведеніемъ. По собственному выбору и спламъ свопмъ занимаясь рукодѣліями, онъ получаютъ достаточную и вкусную пищу, услугу, отопленіе и освѣщеніе. Все это обходится каждой изъ ипхъ по 40 к. въ день, такъ-что, за спимъ вычетомъ изъ зарабатываемой пми суммы, онъ могутъ за труды получать ежемѣсячно отъ 15 до 30 рублейъ въ собственность. На время дня присваиваются для производства работъ въ заведеніи всѣ обѣдные, пщущіе занятій; пмъ за 20 к. дается обѣдъ и ужинъ, а все причисляющееся за ихъ труды обращается въ ихъ собственность. Бѣдные, занимающіеся рукодѣломъ у себя дома, въ учрежденный при заведеніи магазинъ приносятъ издѣлія своп, которые сбываются весьма скоро и выгодно для ипхъ по причинѣ довѣренности публики къ Дому. Онъ существуетъ пятый годъ. Сумма промышленнаго оборота его возрастастъ ежегодно. Завѣдываніе магазиномъ и всею рукодѣльною здѣсь промышленностію поручено Александрѣ Петровной Дурновой, почетному члену Демидовскаго Дома призрѣнія трудящихся. Сколь ни разнообразны, сколь ни многосложны части этого учрежденія, но порядокъ, заведенный въ немъ, все облегчаетъ. Безъ сомтины теперь ощутительны вещественныя только выгоды этого пристанпща промышленности; но какихъ правовыхъ послѣдствій пельзя ожидать отъ него въ будущемъ! Привычка къ честному труду спасаетъ человѣка отъ тѣхъ пороковъ, которые всего заразительнѣе въ многолюд-

392

МЛАДЕНЧЕСКИЕ ПРИЮТЫ ВЪ САИКТПЕТЕРБУРГЪ.

ныхъ городахъ. Видъ непзьменнаго порядка, благонравія, справедливости пробуждаетъ въ душѣ добрыя наклонности. Самая опрятность, требованіе согласія с учтивостью—всѣ начала добро-порядочной жизніи привьются нечувствительно къ обѣднѣйшымъ классамъ и принесутъ желаемые плоды правственнаго совершенствования.

Демидовскій Домъ призрѣнія трудящихся, успешный пытѣ въ способахъ благотворительности, какъ основателемъ своимъ, такъ п частными пособіями, а еще болѣе щедротами Императорской Фамилии, достигнулъ наконецъ до возможности благодѣ-тельствовать не только самимъ обѣднымъ, но и непосредственно ихъ дѣтямъ. Такое распространеніе человѣколюбовой его дѣя-тельности безъ сомнѣнія трогаетъ п успокоиваетъ несчастныхъ родителей, которыхъ дѣти пользуются его призрѣніемъ; но вся-кій благомыслящій человѣкъ не можетъ въ этомъ не признать явленія великой важности. Теперь все доброе должно будетъ итти естественнымъ, слѣдовательно непзьменнымъ порядкомъ. При большой паселенности города невозможно призрѣть каждаго нуждающагося то въ пособі, то въ наставленіи, то въ примѣрѣ. Но улучшить воспитаніемъ напольшую часть возрастающей генераціи значить предупредить въ будущемъ еще большія и непзьбѣ-ныя нужды. Благовоспитанные родители, если даже только положину сообщатъ они своимъ дѣтямъ изъ того, что примѣли счастіе принять въ воспитательныхъ заведеніяхъ, незамѣтно избавятъ уже правительство и общество отъ многихъ жертвъ и заботъ, теперь непзьбѣныхъ. И эта постепенность чѣмъ ровнѣе будетъ итти по всемъ рядамъ въ общежитіи, тѣмъ отраднѣе представиться зрѣлѣще гражданственности. Нравы образуются един-ственно примѣрами; а безъ добрыхъ правовъ пѣтъ гражданскихъ добродѣителей.

Отрасль благотворенія въ отношеніи къ дѣтямъ раздѣлена здѣсь на двѣ вѣтви. Во-первыхъ, учреждена школа для дѣтей обоего пола отъ семплѣтняго возраста. Безъ всякой платы со стороны родителей они пмѣютъ въ заведеніп прекрасное помѣще-

393

піе, одежду, столъ п всѣ для ихъ воспитанія необходимыя вещи.
Кромѣ общаго направленія ихъ нравственности ко всему добро-
му, полезному и благоприлпчному, они обучаются Закону Божію,
отечественному языку п арпфметикѣ. Болѣе всего утверждаютъ
въ нихъ привычку къ труду п порядку, чтō будетъ основаніемъ
ихъ будущаго счастія. Для этого утро посвящаютъ они изученію
преподаваемыхъ предметовъ, а прочее время проводятъ въ руко-
дѣльяхъ, свойственныхъ ихъ возрасту п полу. Издѣлія ихъ про-
даются въ магазинѣ заведенія — п такимъ образомъ составляется
каждому хоть небольшая сумма, но которою можно будетъ во-
спользоваться на первыя нужды при выпускѣ дѣтей изъ школы.
Въ женскомъ отделѣніп школою, которая называется Каммеръ-
юнферскою завѣдываетъ почетный членъ графиня Софья Алек-
сандровна Бобринская.

Во-вторыхъ, для дѣтей отъ 3-хъ лѣтняго до 7-лѣтняго возра-
ста здѣсь же учрежденъ особый пріютъ. Избранная для нихъ ру-
ководительница старается во все время дня, лишь они соберутся
изъ домовъ своихъ, занимать ихъ пріятнымъ и полезнымъ обра-
зомъ. Она ихъ обучаетъ читать, считать, пѣть, руководѣліямъ, и
показывастъ разныя гумнастическія пгры. По открытіи Пріюта
въ первос уже полугодіе собиралось дѣтей болѣе 170. Всѣ они
вмѣстѣ проводить день, и старшія помогаютъ младенцамъ. Имъ
предлагаются вопросы о разныхъ предметахъ, которые необхо-
димо знать въ общежитіп. Зрѣлище этого собранія малютокъ, съ
самаго пѣжнаго возраста пріучаемыхъ легко п незамѣтино ко
всему чистому п благому, представляетъ картину неописанно-тро-
гательную. Чтобы живѣе вообразить, какъ велико для нихъ бла-
годѣяніе призрѣнія п какъ оно полезно для самаго общества, ко-
торому иѣкогда они припадлежать будутъ, падобно знать, изъ
какихъ жилищъ, изъ какихъ семействъ, изъ какого круга всту-
паютъ они въ комнаты Пріюта, подъ кровъ пѣжнаго п забот-п-
ваго попеченія объ ихъ пропитаніп п развитіи ихъ способностей.
Никогда можетъ-быть христіанское братолюбіе не являлось столь
умилительнымъ, какъ въ безкорыстной заботливости о бѣднѣй-

394

ШПХЪ МЛАДЕНЦАХЪ. Это новое въ своемъ родѣ и безпримѣрное въ
Россіи заведеніе приняла подъ особенное и не посредственное свое
завѣдываніе графня Юлия Петровна Строгонова.

Открытіе перваго Младенческаго въ Петербургѣ Пріюта про-
извело уже самое благотворное дѣйствіе. Оно возбудило прекрас-
ное соревнованіе во всѣхъ классахъ гражданъ къ устройству по-
добныхъ заведеній. Совѣтъ Императорскаго Человѣколюбиваго
Общества, по ходатайству президента своего, Митронолпта Се-
рафпма, назначилъ на распространеніе Пріюта 2,500 р. еже-
годно и 3,000 р. едновременно. Государынѣ Императрицы
благоугодно было названить, чтобы на эту сумму изъ Невской
Лавры учредился новый пріютъ и назывался Александро-Нев-
скимъ пѣ чтобы онъ состоялъ въ завѣдываніи почетнаго члена
графпни Софьи Андреевны Трубецкой.

Третій пріютъ устроила на Петербургской сторонѣ графня
Александра Григорьевна Лаваль. Онъ названъ Лавальскимъ и
назначенъ въ завѣдываніе дочери основательницы, почетнаго члена
графпни Софьи Ивановны Борхъ. Такого же рода благотвори-
тельный вызовъ пзъявилъ дворянинъ Леоній Спѣгпревъ, желая
устропить четвертый пріютъ въ Лптейной части, па что и воспо-
сѣдовало уже высочайшее соизволеніе.

Въ Нарвской части основанъ пятый Младенческий Пріютъ.
На его устройство и содержаніе санктпетербургскій 1-ой гиль-
діи купецъ Васілий Жуковъ пожертвовалъ ежегоднаго взносу
5,000 р., желая общественнымъ благотвореніемъ ознаменовать
чувство вѣрноподданнческой благодарности своей по случаю Всес-
милостивѣйшихъ благоволеній Государынп Императрицы—кошхъ
онъ три раза пмѣлъ счастіе удостовѣваться по представленію по-
ечпѣтельства Дома трудящихся — и по случаю благополучнаго
возвращенія въ Санктпетербургъ Ихъ Императорскихъ Вели-
чествъ послѣ долгаго и многотруднаго путешествія въ 1837 году.
Пріютъ сей высочайше повелѣно напменовать Жуковскимъ п
поручить въ завѣдываніе почетнаго члена Александры Осиповны
Смирновой и помощницы сей Марьи Александровны Жуковой.

МЛАДЕНЧЕСКИЕ ПРИЮТЫ ВЪ САНИТПЕТЕРБУРГЪ.

395

Шестой Пріютъ образовался усердіемъ многихъ благотворп-
тельныхъ дамъ. Изыскывая всевозможныя средства къ устрой-
ству Пріютовъ въ разныхъ частяхъ здѣшней столицы, онъ пред-
положили ежегодно жертвовать разнаго рода пздѣліямъ, изъ ко-
торыхъ будетъ составляться лотерея въ пользу новыхъ учре-
жденій. Предположенная лотерея дозволена Его Императорскимъ
Величествомъ съ разрѣшеніемъ производить ее ежегодно изъ ве-
щей, жертвуемыхъ благотворителями, п съ освобожденіемъ отъ
взноса десятой доли лотерейной суммы въ пользу города, равно и
участія полиціи при производствѣ лотереп. На эту сумму, наз-
наченную для устройства п содержанія Пріютовъ въ разныхъ мѣ-
стахъ столпцы, уже теперь открытъ Пріютъ на Васпльевскомъ
острову, п назначенъ въ завѣдываніе почетнаго члена Натальи
Людвиговны Гардеръ. Седьмой пріютъ, на Выборгской сторонѣ,
состоптъ въ завѣдываніи почетнаго члена, графини Евдокіи Пет-
ровны Растопчиної.

Можно ожидать, что эти благотворительныя заведенія рас-
пространятся у насъ въ такомъ количествѣ, какого требуютъ
населенность города и нужды рабочаго класса. Другая наша сто-
лица вѣроятно въ непродолжительномъ времени представитъ такие
же опыты человѣколюбія. Всякое доброе чувство въ Россіи силь-
но отзывается, а доброе дѣло никогда не остается безъ подра-
жанія.

396

КОЛ'ЯНА И СОСЛОВІЯ АТТПЧЕСКІЯ ¹).

1838.

Спеціальныя изследованія, если они во всей полнотě обши-
маютъ свой предметъ и указываютъ новыя точки, съ которыхъ
надобно смотрѣть на него, въ области науки могутъ быть полез-
ные сисѣематическихъ курсовъ — этихъ отголосковъ остановив-
шейся старины. Даже блестяшнимъ талантомъ поз置енное въ си-
стемѣ ученіе перѣдко медленнѣе приводить къ важнымъ откры-
тиямъ, нежели часть науки, обработанная съ любовію къ ей и
знаниемъ дѣла. Въ отдѣльномъ изысканіи болѣе, такъ сказать,
простора уму — и онъ свободнѣе анализируется всѣхъ свои предпо-
ложенія, не стѣсняемый множествомъ частей. Его сплы
постоилсье бы, если бы онъ въ такомъ размѣрѣ дѣйствовать на
рѣшеніе множества задачъ. У сиѣхи истинной, плодотворной уче-
вости исключительно зависятъ отъ пакопленія въ литературѣ свѣ-
жихъ и разнообразныхъ спеціальныхъ изследованій.

Историческое разсуждение г. Куторги о кольцахъ и сосло-
віяхъ аттическихъ мы считаемъ въ нашей литературѣ явленіемъ,
достойнымъ особеннаго вниманія. Оно вносить въ науку новыя
п отчетистыя понятія. Въ немъ предметъ разсмотрѣнъ и подробно
и удовлетворительно. Авторъ раздѣлѣлъ свое сочиненіе на двѣ
части: въ первой говорить о кольцахъ и сословіяхъ древняго міра

¹) Адъюнктъ-профессоръ по части Всеобщей Исторіи въ здѣшнемъ уни-
верситетѣ, магистръ философіи Михаилъ Куторга нашислѣ это историче-
ское разсуждение для получения ученой степени доктора философіи. Онъ защи-
щалъ его положенія 27 июля въ полномъ собраніи всего 1 отѣленія философ-
скаго факультета, множества ученыхъ и другихъ любителей прославленія.
Собраніе сіе удостовѣніе своимъ посвященіемъ попечителей: здѣшняго учеб-
ного округа и попечитель Одесскаго учебнаго округа. Одиновентами отъ уви-
веритета назначены были ординарные профессоры Калмыковъ и Устря-
ловъ. Многіе изъ другихъ ученыхъ принимали участие въ изследованіи столь
любопытнаго предмета. Г. Куторга совершенно удовлетворительно разрѣшилъ
всѣ возраженія. Н. Н. — См. Сочіеменникъ. ХІ, 35—50.

КОЛЁНА И СОСЛОВІЯ АТТИЧЕСКІЯ.

397

вообще, а во второй исключительно объ аттическихъ колѣнахъ и сословіяхъ.

Въ обцемъ своемъ взглядѣ опъ доказываетъ, что государство всегда составляется изъ соединенія колѣнъ, которые первоначально существуютъ въ отѣльности мѣстной, политической и даже религіозной, такъ что первый периодъ исторіи каждого народă надобно непремѣнно вести до уничтоженія колѣшаго устройства. Названія колѣнъ, чѣмъ историки нерѣдко пользуются для доказательства своихъ предноложеній, раздѣлены на собственные и нарпцательныя. О первыхъ сказано, что они служатъ къ различнѣю однаго колѣна отъ другого, и будучи, какъ вообще названія предметовъ, случайны, сдва ли могутъ быть объяснены. Вторыя выражаютъ одну изъ отличительностей колѣна. Но какъ въ этомъ отношеніп случается видѣть сходство и между нѣсколькими изъ нихъ, то эти названія могутъ быть общипп. Ихъ сочинитель раздѣляетъ онять на мѣстныя, политическія и религіозныя, по тремъ главнымъ отношеніямъ отѣльности колѣнъ. Общій взглядъ содержитъ еще анализъ, какъ при соединеніп колѣнъ образуются гражданскія сословія, и препмущественно классы эвпатридовъ и демотовъ, или благородныхъ и простыхъ гражданъ. Этому соединенію предшествуетъ столкновеніе и борьба колѣнъ, за которую послѣдуетъ иногда просто побѣда, то-есть принужденіе къ сдачѣ, а пногда совершенное завоеваніе. Побѣда становилась причпною размноженія родовыхъ владѣльцевъ на одномъ птомъ же пространствѣ землп, потому что побѣденные принуждаемы были дѣлить съ побѣдителями свои участки. Завоеваніе доставляло побѣдителямъ важнѣйшія права. Пріобрѣтая земли побѣдненаго колѣна, они дѣлили ихъ между собою, лишили побѣденныхъ участія въ администраціи, и приписавши пхъ къ своимъ уже землямъ, не давали имъ прежняго родового имени, а только мѣстное. Сочинитель свой общій взглядъ окапчиваетъ мнѣніемъ, что ни колѣна, ни роды не означаютъ людей, пропеходившихъ по прямой линіи отъ одного праотца. Первоначальное сближеніе на одномъ пространствѣ, поклоненіе одному божеству

398

КОЛЁНА И СОСЛОВІЯ АТТИЧЕСКІЯ.

и другія причины могли служить основаніемъ корпорацій, то боль-
шихъ, то малыхъ, которые назывались филами, фратріями и проч.
Всѣ положенія, для большаго доказательства ихъ пистины, под-
тверждены указаніями на события изъ древней исторіи.

Вторая половина разсужденія начнается географическимъ
обозрѣніемъ Аттики. За первоначальныхъ ея обптателей сочини-
тель принимаетъ народъ пелазгійскаго племени, который уchrе-
жденіе своего государства прописывалъ Кекропсу. При Эрехтеѣ
аттическіе Пелазги покорены были Іонянами, утвердившихъ въ
Аттикѣ свой языкъ, свои филы, фратри и даже поклоненіе сво-
ему пенату. Іонійскихъ филъ принимается четыре; каждая изъ
нихъ раздѣлялась на три фратри, изъ которыхъ во всякой было
по тридцати родовъ. Іоняне образовали въ Аттикѣ сословіе эвпа-
тридовъ, а Пелазги геоморовъ. Восточнаго раздѣленія гражданий
на касты въ Аттикѣ не было. Для поддержанія силы родовъ
находились особыя государственные постановленія касательно
брака, собственности и усыновленія. Число іонійскихъ родовъ,
господствовавшаго класса въ Аттикѣ, простиралось до 79. Въ
заключеніе обозрѣнія аттическихъ колѣнъ сочинитель указываетъ
на эпохи исторіи Аттики, когда борьба между эвпатридами и гео-
морами пропризводила замѣчательнѣйшія измѣненія въ граждан-
скомъ ихъ устройствѣ.

Исторія, такимъ образомъ пзлагаемая, приобрѣтаетъ удив-
тельную ясность. Первоначальныя события, въ которыхъ такъ
мало общаго съ характеромъ позднѣйшихъ происшествій, пред-
ставляются вѣрно, въ своихъ краскахъ и другихъ особенно-
стяхъ. Періоды обозначаются рѣзко и понятно. Въ каждой
картинѣ выражается господствующій духъ временн, очевидный
выводъ изъ самыхъ чистыхъ и несомнительныхъ элементовъ
народной жизни. Эпохи возникаютъ самі собою, вслѣдствіе, такъ
сказать, апатомпческаго изученія переходовъ нацип изъ одного
состоянія въ другое. Сочинитель разсужденія, даже слегка при-
касаясь къ пѣкоторымъ фактамъ аттической псторіи, ставші
читателя па такія точкп, съ которыхъ ему въ ясномъ свѣтѣ по-

КОЛЁНА И СОСЛОВІЯ АТТПЧЕСКІЯ.

399

казываются многія гражданскія учрежденія, междуусобныя войны
и самый образъ жизни древнихъ.

Представивъ читателямъ написанъ одно почти оглавленіе пред-
метовъ, вошедшихъ въ разсужденіе г. Куторги, и особенно об-
ращая ихъ випманіе на постененность и новость развитія картыны
псторіи, къ сожалѣнію мы не можемъ ввести ихъ въ тѣ любопыт-
ныя подробности, до которыхъ сочинитель доходитъ часто, чтобы
вполнѣ соблизить читателей своихъ съ разсматриваемыми пись
предметами. Одни только источники и мещкой учености, подъ влія-
ніемъ которой видѣно работалъ онъ, могли доставить ему столько
свѣтнихъ и любопытныхъ частностей. Для русской литературы и
то уже выгода, что его сочиненіе много раскроетъ сторонъ, съ
которыхъ наші писатели не обработывали еще исторіи. Здѣсь
же встрѣчаются примѣры, какъ прямая ученость умѣетъ пользов-
аться для развитія истинъ своихъ чтеніемъ не только древнихъ
историковъ, но даже и поэтовъ.

Впрочемъ мы не безотчетно принимаемъ всѣ положенія раз-
сматриваемой брошюры за истинныя. Есть у самыхъ знамен-
тыхъ писателей парадоксы, блестящіе, когда ихъ пропизносять
въ первый разъ, но обращающіеся въ обыкновенные фразы, когда
пхъ часто повторяютъ. Наприѣмъ: «Мить есть жизнь, внутреннее
существование народа, есть выраженіе его духовной дѣятельности
со всѣми ея оттѣнками, однимъ словомъ, воплощенное предста-
вленіе его мыслей, вѣрованій и познаній». Если все можно развить
пзъ мита для псторіп народа, чтожъ останется на долю другихъ
явленій и памятниковъ существованія націп? Или: «Не горы, а
рѣки составляютъ грашцы между различными племенами, и на
пихъ встрѣчаются первая жилища». Тщетное успѣе подвести
подъ неизмѣнныя правила такого рода событія, которые до без-
конечности разнообразятся по естеству самыхъ предметовъ. Еще:
«Если справедливо, что человѣкъ состоптъ изъ души и тѣла, и
что вся его жизнь есть только борьба сихъ двухъ началъ, то такъ же
справедливо то мнѣніе, по которому исторія всего человѣческаго
рода должна быть пзображеною подобной великой борьбы при-

400

КОЛЁНА И СОСЛОВІЯ АТТПЧЕСКІЯ.

роды физической съ духовною, повѣствованіемъ о безпрерывномъ
успѣхѣ послѣдней и наконецъ о ея полной и совершенной побѣдѣ.
Разсматривая съ этой точки зрѣнія древнюю исторію, мы най-
демъ въ ней два главныхъ отдѣла: это Азія и Европа, Востокъ
и Западъ. Тутъ ночь и день, тьма и свѣтъ». За этими словами
слѣдуетъ длинная характеристика Востока. Въ ней доказывается,
что «онъ не пьетъ свободнаго мышленія, посредствомъ котораго
человѣкъ возносится къ безконечному, которое возвышаетъ его
надъ всѣмъ міромъ, однимъ словомъ, которое дѣляетъ его чело-
вѣкомъ». Надобно ли опровергать подобныя мнѣнія, низводящія
обпателей двухъ частей міра до степени не-человѣческой?

Другого рода недостатокъ сочиненія произошелъ отъ самаго
облія матеріаловъ, собранныхъ авторомъ. Всѣ части разсужденія,
какъ и вообще каждой книги, должны быть въ совершенной
между собою соразмѣрности. Но здѣсь встрѣчаются мѣста, въ
которыхъ на иные предметы едва указано, между тѣмъ какъ
другіе разсмотрѣны съ позишнею подробностію. Авторъ, въ пер-
вой части разсужденія, изобразивъ судьбу колѣнъ, подвергав-
шихся совершенному покоренію, говорить: «Къ филамъ побѣдите-
лей былі причислены, такъ сказать приписаны, прежніе жлѣ-
ли, которыхъ обозначали уже не по родамъ, подобно побѣдите-
лямъ, а только по мѣсту пхъ пребыванія». Всѣдѣ за этимъ онъ
прибавляетъ: «вотъ начало сословій въ государствахъ древняго
міра». О сословіяхъ болѣе иного не упомнается здѣсь, хотя
они составляютъ часть главнаго предмета сочиненія. По крайней
мѣрѣ можно бы въ поясненіе сказать (если авторъ такъ думаетъ),
что кромѣ эвпатридовъ и демотовъ у древнихъ не было никакихъ
сословій. Но тутъ же стѣдуетъ исчисленіе пѣсколькихъ городовъ,
съ показаніемъ, какія гдѣ наименованія получили побѣжденные.
Въ другомъ мѣстѣ, при пзъясненіи политическаго значенія ро-
довъ, говорится: «Весьма натурально, что это значеніе было
очень велико во время преобладанія филѣ побѣдителей; но когда
обязина вступла въ городъ, и когда родовыя филы пали, то роды
сохранили одно только религіозное значеніе». Послѣднее обстоя-

КОЛЬНА И СОСЛОВИЯ АТТПЧЕСКИЯ.

401

тельство очень любопытно и достойно развитія. Но о немъичего не сказано болѣе, а тутъ же совсемъ посторонній случай пзѣ новой исторіі переданъ со всемо подробностію, именно: о несапо- литанскихъ Seggi. Въ началѣ второй части, послѣ описанія Атти- ки, слѣдуетъ разсмотрѣніе вопроса: кто былъ Кекропсъ — пе-реселенецъ изъ Египта, или собственно пелазгійскій герой? Да- лѣе, о прибытіи въ Аттику другихъ греческихъ племенъ, гдѣ однакожъ, кромѣ Өракійцевъ, ни объ одномъ не говорится. Послѣ того объ Юонахъ, о раздѣленіи Аттики на филы и о названіяхъ колѣнъ. Все это препмущественно касается толкова- нія собственныхъ именъ. Но вдругъ встрѣчается слѣдующая фраза: «Послѣ всего сказаннаго состонніе Аттическихъ колѣнъ очень ясно», хотя собственно о состояніи ихъ почти и рѣчи не было. Возвращался къ тому мнѣнію, что Юонае, какъ побѣдителі, обра- зовали въ Аттикѣ собственныя филы, къ этому мнѣнію, повто- рявшемуся уже нѣсколько разъ, сочинитель предлагаетъ вопросъ: «Можетъ ли быть что-нибудь проще, естественнѣе и справедли- вѣе? Несмотря однако жъ на то, мы не только не находимъ ни у одного ученаго, запишавшагося спмъ предметомъ, подобнаго пзленія, по даже большая часть ихъ старается отыскать въ аттическихъ колѣпахъ такія же касты, какія существовали въ Египтѣ и существуютъ понынѣ въ Индіи». Намъ кажется, что возраженіе автора паправлено не на прямую точку. Можно предположить существование кастъ, доспуская филы. Первымъ означаются сословія, а послѣднимъ препмущественно колѣна пли въ нѣкоторомъ смыслѣ племена. Если бы авторъ строже опре- дѣлялъ каждое изъ техническихъ словъ разсужденія своего, его опроверженія были бы очевидицѣ.

Можно сдѣлать еще нѣсколько замѣчаній противъ языка и слога автора. Языкъ, т. е. матеріалъ мышленія, долженъ со- отвѣтствовать подямъ со всевозможною точностію, особенно въ ученомъ разсужденіп, гдѣ нѣтъ ни одногоъ понятія, за которое бы сочинитель не подлежалъ отвѣтственности. Вѣрность языка доказываетъ сніяніе души автора съ предметомъ его мышленія.

Соч. Шієтпева.

26

402

КОЛЁНА И СОСЛОВІЯ АТТАЧЕСКІЯ.

Вотъ первая фраза въ брошюрѣ: «Изысканія новѣйшихъ писа-
телей неоспоримо доказали, что свѣдѣнія о первобытномъ обще-
ствѣ почерпаются единственно пзъ народныхъ преданій, кото-
рыми такъ богата всякая первоначальная псторія». Неточность
выраженій видна здѣсь почти въ каждомъ словѣ. Изысканія
новьйшіхъ писателей — это совсемъ не опредѣляетъ того класса
людей, о которыхъ хочетъ сказать авторъ. Неоспоримо доказа-
зали — столь спильное утвержденіе тамъ, где ни прежде ни послѣ
не приведено ни одного слова въ опору этого выраженія. Свѣ-
дѣнія о первобытномъ обществѣ — опять неопредѣленность, на
что-то намекающая, но не высказывающая истинной пдеи. По-
черпаются единственно изъ народныхъ преданій: есть ли не-
обходимое, ясно выраженное отношеніе между упомянутымъ
выше обществомъ и здѣсь приведеннымъ народомъ? Оставляемъ
безъ замѣчанія слово единственно: оно возстаетъ само на себя.
Которымъ такъ богата всякая первоначальная псторія — опять
пперболическое обобщеніе самой частной мыслі, когда на пее
ближе посмотрішь въ натурѣ. Мы не будемъ приводить болѣе
доказательствъ неточности языка. Этотъ недостатокъ, почти
общій совсемъ писателямъ, которые или не пріобрѣли опытности
въ письменномъ пзленіи мыслей, или не утвердились еще въ
самомъ взглядѣ на всѣ части предмета сочßenія, долженъ не-
обходямо пройти со временемъ, когда авторъ сдѣлается строже
къ каждому своему слову.

Но слотъ требуетъ написанія исключительнаго и очень ран-
няго. Въ немъ отражается умѣнье распоряжаться свопьмъ ма-
теріаломъ. Истина мыслей, строгій порядокъ въ ихъ послѣдова-
тельности, точность выраженій и другія достовѣнства еще не
обицмаютъ всей пдеи хорошаго слога. Онъ есть полное выраже-
ніе многосложной дѣятельности душевныхъ способностей, вы-
раженіе, всѣмъ чувствуемое, но ускользающее отъ раздробленія
на элементы. Онъ болѣе всего сходенъ съ выраженіемъ физионо-
міи. Вѣроятно каждое пзъ спильныхъ впечатлѣній на душу, осо-
бенно въ первые годы жизни, оставляетъ какой-нибудь свой

КОЛЬНА И СОСЛОВИЯ АТТИЧЕСКИЯ.

403

слѣдъ на лицѣ нашемъ, и сумма ихъ, при содѣйствіи безком-
ечнаго разнообразія въ способахъ смѣшенія, наконецъ доста-
вляетъ намъ то, что мы называемъ пріятнымъ или непріятнымъ
выраженіемъ лица. Винманіе къ формамъ предложеній къ ихъ
взаимнымъ отношеніямъ, къ разстановкѣ словъ, къ выбору эпи-
тетовъ и другихъ дополнительныхъ понятій, винманіе къ согласію
тона рѣчи съ состояніемъ собственного духа и окружающихъ
насъ предметовъ, даже винманіе къ музыкальной сторонѣ сово-
купляемыхъ выраженій, можетъ ввести писателя во многія тайны
слога, гораздо чаще, какъ всякій талантъ, достающагося да-
ромъ. Возьмемъ изъ перваго же нараграфа брошюры три пе-
ріода, одппъ за другимъ послѣдующіе, чтобы ихъ общность
дѣйствительно могла на читателей проповести какое-нибудь впе-
чатленіе.

«Если уже невозможно отдѣльному человеку потерять въ
своей памяти всѣ поэтнические образы своего дѣтства и юстип,
то это тѣмъ менѣе возможно цѣлому народу, который прин-
маетъ впечатленія и чувствуетъ сильнѣе всякаго отдѣльнаго че-
ловѣка. Историки обыкновенно называютъ мптическое время
баснословнымъ, и принпмаютъ миты за философему, представлен-
ную только для большей тапиственности въ спмболическомъ видѣ,
пли за пустое преданіе, не имѣвшее первоначально нпкакаго зна-
ченія, и только въ послѣдствіп времени преобразованное съ не-
обыкновеннымъ остроуміемъ философами и стихотворцами въ
поэтическую форму. Такое миѣніе показываетъ совершенное
отсутствіе всякой мысли».

Здѣсь части периодовъ въ странномъ отношеніп одна къ
другой; мысли забросаны пзлишествомъ безполезныхъ словъ;
того, что называется течениемъ рѣчи, совѣмъ не чувствуеть,
чтая эти фразы.

Убѣжденные разсматриваемымъ сочиненіемъ въ обширныхъ
и подробныхъ свѣдѣніяхъ автора, мы даже позволяемъ себѣ
сдѣлать замѣчаніе и на самый выборъ его темы. Нынѣшній
предметъ свой, какъ сочинитель самъ упоминаетъ, онъ уже

26*

404

ПУТЕШЕСТВИЕ В. А. ЖУКОВСКАГО ПО РОССИИ.

изследовалъ частію прежде въ диссертаціи: De antiquissimis
tribibus atticis earumque cum regni partibus nexu. Труды, столь
плодотворные и въ этомъ видѣ у насъ довольно пѣдкіе, для успѣ-
ховъ науки гораздо полезнѣе разнообразить и освѣткать ново-
стію пзысканій.

ПУТЕШЕСТВИЕ В. А. ЖУКОВСКАГО НО РОССІИ¹).

1838.

О событии, на которое мы рѣшились наконецъ обратить
вниманіе читателей своихъ, конечно никто не въ правѣ говорить,
кромѣ самого путешественника. Его живописному перу надобно
предоставить изображеніе впечаткѣній во время путешествія,
столько же поучительнаго, какъ и обширнаго. Но обстоятель-
ства, кажется, оставятъ надолго нашегоъ поэта въ долгу передъ
отечествомъ и всѣми чителями его таланта. Эти прекрасныя
странницы пistorii, въ свое время не вышедшія въ свѣтъ, будемъ
считать отложеннымъ каппталомъ литературы. Между тѣмъ для
порядка позволимъ себѣ только отмѣтить прошшествіе, которое
уже слишкомъ любопытно и тѣмъ, что оно было.

В. А. Жуковскій, въ прошломъ 1837 году, пмѣлъ счастіе
находиться въ свитѣ Государя Цесаревпча Наслѣдника престола
во время путешествія Его Императорскаго Высочества по Рос-
сіи. Воображая человѣка съ этимъ талантомъ, съ этими знаніями
и съ этимъ направленіемъ ума (чтобъ пзъ твореній его такъ зна-
комо все каждому), можно представить живо, какъ дѣйствовало
на него путешествіе. Ежели зрѣлище, столь разнообразное какъ
Россія и столь близкое къ сердцу какъ отечество, для каждаго
пзъ насъ въ самыхъ обыкновенныхъ обстоятельствахъ стано-

1) Современникъ. ХІІ, 5—22.

405

вится источником лучшихъ и непзгладимыхъ воспоминаній, назидательныхъ уроковъ и часто благотворныхъ помысловъ; то въ какой степени, при торжественномъ шествіи Августѣйшаго Первенца обожаемаго нами Мопарха, оно поражало чувства, восхищало душу и двигало сердце поэта! Съ петнінымъ талантомъ, какого бы онъ роду ни былъ, природа соединяетъ много препмуществъ, до которыхъ намъ, простымъ людямъ, ничѣмъ не дослужиться. Важнѣйшее изъ нихъ состоять въ томъ, что у человѣка съ талантомъ ни одно изъ живыхъ впечатлѣній не остается безплоднымъ. Его можно сравнить съ доброю почвою земли, въ которой каждая капля воды, се освѣжающая, въ будущемъ готовить какое-нибудь пропрастеніе. Не сожалѣйте, что въ эпоху прекрасныхъ событий поэтъ молчитъ; что, посреди всесобщаго восторга, онъ какъ бы не пользуется дарами судьбы. Онъ не властенъ воспротивиться дѣйствію благодатныхъ явленій. Независимо отъ его воли, все пропется — и плодъ созрѣется. Если бы мы потребовали отъ него отчета, назначивъ ему и время и самые виды дѣятельности; то съ высоты, на которую природа поставила художниковъ, мы низвели бы его въ разрядъ ремесленниковъ. Пока онъ жivetъ, въ его душѣ все дѣйствуетъ. Не замѣчая самъ, онъ возстрашаетъ обществу тѣ сокровища, которыми оно его обогащаетъ. Вслушивайтесь въ его суждения, разбрайте его слова, разсматривайте каждую часть новой его картины или очерка, замѣчайте самый образъ его мыслей п поступковъ: если дано вамъ тонкое чувство критики, вы поймете, въ какой чертѣ и сколько выражается у него изъ этихъ давночесчезнувшихъ для насъ впечатлѣній.

Итакъ, если мы и не дождались отъ нашегоъ поэта отдельныхъ запасокъ или сочиненія другого роду, где онъ представилъ бы изображеніе величественнаго и умилительнаго зрѣлища, мы убѣждены, что принадлежащее намъ погибнуть не должно и не можетъ.

Какъ поэтъ, В. А. Жуковскій первый у насъ призвалъ природу съ нѣжнѣйшими ея красками и оттѣниками для полной кра-

406

соты поэзии сердца и воображения. Онъ каждое чувство и каждое
дѣйствіе, изображаемое имъ, обставляетъ живыми картинами
проды, списанными со всею художническою точностію. Сколь-
ко новыхъ богатствъ, въ этомъ отношении, открыли ему обла-
сти, прилежащіа къ обѣимъ сторонамъ Урала, на всемъ протя-
женіи хребта его! Не говоримъ уже о Крымѣ и южномъ его
берегѣ, который поэтъ изучилъ во всѣхъ отношеніяхъ. Въ самой
средниѣ Россіи, по направленіямъ безконечныхъ ея рѣкъ, кото-
рыхъ прибрежныя страпы путешественникъ имѣлъ случай столь-
ко разъ видѣть и при истокахъ и при устьяхъ благотворныхъ
водъ ихъ, какими сокровищами запаслось его воображеніе! Въ
помощь ему онъ работалъ даже карандашемъ своимъ. Намъ
удалось взглянуть на драгоцѣнное собрание очерковъ различныхъ
метъ в предметовъ, привезенное В. А. Жуковскимъ изъ путе-
шествія. Это занятіе онъ столько же почти любитъ, какъ и по-
эзію. Знатоки всегда удивлялись вѣрности его взгляда, умѣпью
выбрать точки, съ которыхъ онъ представляетъ предметы, и
мастерству схватывать вещи характеристически въ самыхъ лег-
кихъ очеркахъ. Всѣ, получившие въ особомъ прекрасномъ изда-
ніи его Вады Павловска, конечно согласятся съ нами, до какой-
степени онъ живописецъ не только съ неромъ въ рукѣ, но и съ
карандашемъ. Подобнымъ образомъ онъ представилъ въ очер-
кахъ мѣсѣ, гдѣ провелъ свое дѣтство и гдѣ писаны были иѣ-
которыя изъ первыхъ его стихотвореній.

По этой способности сливаться душою со всемъ прекраснымъ
въ природѣ и воюлощать все прекрасное въ живыхъ образахъ,
можно до нѣкоторой степени вывести заключеніе о собранныхъ
имъ сокровищахъ другого рода, о томъ, какъ онъ долженъ быть
принимать въ сердце моральныя картины, одушевленіе всѣхъ
сословій вообще и каждого лица отдельно. Конечно, этого не-
льзя, мгновенно схвативши, и передать мгновенно какъ физическій
какой-нибудь предметъ; по великое счастіе быть исполненнымъ
подобныхъ общerenii! Для насъ онъ еще не отдѣлилъ этого отъ
себя; по тамъ, гдѣ проходило дѣйствіе, онъ безъ сомнѣнія

407

былъ въ числах самыхъ оживленныхъ органовъ, посредствомъ которыхъ всякое высокое чувствованіе и возрастаетъ и всѣхъ электризуетъ. Для человѣка, сколько-нибудь образованнаго, и одно имя его есть призваніе ко всему доблестному и прекрасному. Къ литературнымъ заслугамъ (давшимъ ему въ Европѣ столь почетное мѣсто) судьба вызвала его присоединить другія, новыя заслуги, по которымъ имя его къ потомству пойдетъ въ ряду именъ, драгоцѣннѣйшихъ для Россіи. Такимъ образомъ въ Бѣлесѣ (родинѣ поэта) его прирѣздъ прозвелъ всеобщій восторгъ. Жители единодушно почили его изъявленіемъ самыхъ искреннихъ привѣтствій. И гдѣ онъ могъ не встрѣтить этого чисто-сердечнаго радушія?

Образующееся юпошество и образователи, окружая его въ нашихъ цвѣтущихъ общественныхъ разсадникахъ свѣта и добра, съ какимъ восхищеніемъ должны были тѣсниться около поэта, тамъ, гдѣ ихъ уроки ежедневно оживляются его произведеніями! Мысль, замѣчаніе, слово, даже взглядъ великаго писателя стано-вятся незабвенными для возникающего таланта. Всемнепрѣ раз-сказъ Пушкина о прибытіи Державна въ Липцей. Молодое серд-це, въ присутствіи одушевленца своего, вѣруетъ несомнѣніе въ событие благородныхъ свопхъ желаній. Ободренный привѣтомъ того, въ комъ видитъ истиннаго судью давшихъ, можетъ-быть и одинокихъ трудовъ, юноша начинаетъ свѣтлую эпоху литератур-ной жизни.

Чтобы оправдать послѣднее предположеніе наше, мы разска-жемъ здѣсь занимательное происшествіе, дѣйствительно слушав-шееся съ В. А. Жуковскимъ въ эту поѣздку. Въ одномъ изъ самыхъ отдаленныхъ отъ столицы городовъ явился къ нему молодой человѣкъ ¹) и просилъ взглянуть на его стпхотворенія, которыхъ было переписано довольно много. Онъ пришелъ одинъ, никѣмъ не представленный. За исключеніемъ очень понятной за-стѣнчевости и даже робости, въ немъ не замѣтно было этого

1) Милькѣевъ, въ Тобольскѣ.

408

всегда непріятнаго подобострастія и ни одного изъ тѣхъ смѣш-
ныхъ пріемовъ, которые нерѣдки въ провинціяхъ. Между тѣмъ
изъ разговора съ нпмъ открывалось, что онъ самый бѣдный чело-
вѣкъ, не пмѣлъ возможности образовать себя, а еще менѣе
замѣнить недостатокъ ученія порядочнымъ обществомъ. Но въ
его словахъ и во всей его наружности нельзя было не чувствовать
того достопнства, въ которое природа облекаетъ человѣка съ
мыслію и характеромъ. Онъ говорилъ откровенно о любви своей
къ поэзіи, не ввѣривъ до сихъ поръ ни одному существу своей
тайны. Его стпх и въ самомъ дѣлѣ выражали то, что даетъ чело-
вѣку жизнь, въ полномъ смыслѣ созерцательная—глубокое рели-
гіозное чувство п стремленіе къ высокой философіп.

Легко понять, съ какимъ участіемъ нашъ поэтъ началъ смо-
трѣть на молодаго человѣка. Обласкавъ и ободривъ его, онъ
употребилъ особенное стараніе, чтобы начальникъ его по службѣ,
прп первой поѣздкѣ своей въ Санктпетербургъ, не отказался и
его взять съ собою. Въ началѣ вынѣшняго года онъ уже былъ
здѣсь. Между тѣмъ, пока придумываемы были и вновь передумы-
ваемы разныя предположенія, какъ бы устроить лучше судьбу
его, В. А. Жуковскій желалъ, чтобы онъ изложилъ для него на
бумагѣ псторію внутренней жизни своей и опредѣлительнѣе бы
высказалъ, на что хочетъ рѣшиться для поправленія будущей
судьбы своей. Мы съ удовольствіемъ передаемъ читателямъ этотъ
любопытный отвѣтъ, ничего не перемѣняя въ первомъ опыѣ
прозы поэта: пусть чистосердечный его языкъ исригнальный
взглядъ на предметы сохранятъ всю свою свѣжесть.

«Вашему Превосходительству угодно, чтобы я разсказалъ свою исторію. Постараюсь объяснить себя, какъ буду въ состоянии.

«Если не заблуждаюсь, природа надѣлила мепа привязан-
посгю къ звукамъ, по между тѣмъ назначила родиться и жить
въ такой сферѣ, гдѣ ничто не могло способствовать своевремен-
ному пробуждению и образованію этого пистинкта, гдѣ болѣе всего
раздается безмолвіе для души, гдѣ менѣе всего слышится музыка
слова. Не гармоническій тотъ классъ, изъ которого я прохожу.

409

Отецъ мой не пмѣлъникакого состоянія п умеръ, оставивъ меня
трехлѣтнѣмъ ребенкомъ на рукахъ матери, въ совершенной бѣд-
ностп. Мать моя приняла довольно горя, пока мнѣ нужно было
подняться изъ столь слабаго младенчества. О воспитаніи говорить
нечего. Один паддати лѣтъ, изъ уѣздной школы отдали меня на
службу, въ одно губернское мѣсто, гдѣ надлежало мнѣ доучиваться
почерку п грамотѣ, перебѣляя черновыя сочиненія канцелярскихъ
писателей. Немного можно было почерпнуть изъ той словесности,
какую видѣлъ я передъ собою. Наша приказная фразеологія, въ
отдаленныхъ и низшихъ мѣстахъ, нельзя сказать, чтобъ отлича-
лась вкусомъ. Но такъ какъ я очень мало еще смыслилъ, то и
эта незавидная проза казалась мнѣ высокимъ краснорѣчіемъ.
Умственное любопытство тѣхъ, съ которыми я находился въ об-
ществѣ, ограничивалось также не весьма пизящнымъ чтеніемъ:
старая сказки, давно забытыя повѣсти ходили между ними въ
обращеніп; да и тѣмъ дѣлиться не имѣли они готовности, старалось
наслаждаться скрытио. Поэтому, очень мало приводилось мнѣ
читать, не говоря уже о чемъ-нпбудь порядочномъ. Первая хоро-
шая книга, которая попалась мнѣ въ руки, была—басни Крылова:
я имъ чрезвычайно обрадовался, такъ что вытвердѣлъ ихъ наі-
зусть, и помню большую часть теперь. По имѣ я сталъ учиться
рифмамъ и излагать стихами разныя сказки. Рѣшительное желал-
ніе сдѣлаться стихотворцемъ овладѣло мною при чтеніп Плутарха,
когда мнѣ было отъ роду лѣтъ шестнадцать: я воспаменілся, и
съ величайшимъ усердіемъ ломалъ голову падъ рифмами; не разу-
мѣлъ стои и размѣра, утѣшался только созвучіями; необуданный
стихъ мой содержалъ иногда слоговъ двадцать, удареніе прыгало
и садилось произвольно. Хотя я примѣтплъ нестройность въ этой
отчалшой музыкѣ, однако долго не отгадывалъ, отчего у меня
выходила такая нескладща, и это доставляло мнѣ порядочную
пытку. Цѣлыя почпѣ были проведены въ успѣхіяхъ открыть тайну.
Наконецъ сосчиталъ я гласныя буквы въ печатномъ стихѣ, при-
слушался къ ударенію, и завѣса приподнялась. Я началъ соста-
влять стихи, болѣе или менѣе правильные, и приводить ихъ въ

410

разные размѣры, по образцу немногихъ стпхотвореній, которыя
удалось читать впослѣдствіи.

«Такимъ образомъ, прежде нежели паучился я сердцемъ по-
стигать то, что называется поэзіей, мнѣ надлежало открыть
собственною догадкою, разумѣется въ нѣ которой степени, меха-
низмъ сочетанія, или сдѣлать доступнымъ для своего понятія тотъ
избранный способъ выраженія, къ которому душа смишат्чески
влеклась. Медленно успѣвалъ я въ этомъ, потому что заграждены
отъ меня были всякия средства; я даже не зналъ, существуютъ
ли на то учебныя пособія. Пробѣгнуть къ кому? Тѣ, съ которыми
я могъ соблажаться, не могли отключиться на мои вопросы:
нельзя было ничего отъ нпхъ перенять пли услышать; и какъ
черты этихъ пріятелей не пмѣли большаго сходства съ моими, то
я застѣнчivo удалялся ихъ общества. Изъ лучшихъ никто не чув-
ствовалъ охоты заняться мальчикомъ, безмолвнымъ и скучнымъ,
а я по врожденной болезливости не смѣлъ спрашивать; малѣйшей
несромностью страшился обнаружить свою привязанность какъ
преступленіе, и старался закрыть отъ свѣдѣнія всѣхъ эту завѣт-
ную страсть.

«Чтобы понять правописаніе, я углублялся въ анатомію словъ,
преплежно всматривался въ пхъ происхожденіе. Когда меня взяли
на службу въ то мѣсто, гдѣ я нахожусь теперь, тутъ случалось,
хоть очень рѣдко, достать хорошую кипгу: тогда я уносплѣ со-
кровище домой, съ благоговѣніемъ и восторгомъ погружался въ
чтеніе; останавливался на тѣхъ странпцахъ, которые восхищали
меня живописью и благозвучіемъ; старался удерживать въ памяти
образъ выраженія, гдѣ благородство и чистота были осязательны
моему разсудку, и послѣ прилагалъ эти свѣдѣнія къ моей стихо-
творной практикѣ. Однако я могъ бы и чаще доставать кипги,
если бы одаренъ былъ нѣ которой ловкостью и умѣніемъ сниски-
вать расположеніе людей, болѣе пли менѣе обращающихся съ
нимп, если бы не пмѣлъ той неодолимой робости, которая соста-
вляетъ роковую черту въ моемъ характерѣ. Я пользовался именно
тѣмъ, что доходило до рукъ мопхъ случайно, и до сихъ поръ не

411

прочелъ ни одного писателя нашего вполни. Грѣшно сказать: я даже не всю читалъ исторію Карамзпна. Иныхъ знаю по отрывкамъ, а другихъ только потому, что слухомъ земля полится.

«Языкъ и правила мои въ слогѣ заняты изъ того, что успѣлъ я прочитать порядочнаго. Грамматическихъ терминовъ не знаю, реторическихъ формулъ подавно; и еслі бы спросили, почему разстановку словъ я дѣлаю такъ, а не иначе, я отвѣчалъ бы только, что подобные обороты замѣтилъ въ употребленіи.

«Теперь, каль развивался ходъ моей мысли, какія внушенія располагали духомъ, и чѣмъ наиболѣе поражалось випманіе? Предѣлъ моихъ знаний препятствовалъ расшпрять мысль. Религіозное чувство и природа служили основнымъ, еднственнымъ побужденіемъ: я любилъ смиряться предъ Богомъ и дивиться Ему, любилъ смотрѣть на звѣзды и на открытое небо, и хотѣлъ одѣвать чувствованія звукомъ, хотѣлъ говорить о небѣ и Творѣ. Къ этому сердце относило пѣль жизни. И теперь желалъ бы я всего болѣе погрузиться въ истину, настроить разумъ, совокупить сплы душп, чтобы принести дань удивленія чудесамъ Бога словомъ достойнымъ.

«Но желанія велики, а крылья слабы. Часто умственное безсиліе наводило на меня глубокую тоску; часто мучился я недовѣрчавостью и сомнѣніемъ, и тѣмъ болѣе скрывалъ мою тайну.

«Вотъ пронесся слухъ о путешествіи Государя Наслѣдника, и что ваше превосходительство находитесь въ свитѣ. Нашъ годорѣ пробудился; все приготовлялось. Я тоже не былъ въ бездѣствіи: я рѣшился сдѣлать себѣ насліе, преодолѣть робость. Пересмотрѣлъ мои опыты, собралъ все, что находилъ изъ нихъ лучшаго, поправилъ, переписалъ, и пошелъ съ тетрадью къ вашему превосходительству, какъ только вы пріѣхали. Могъ ли я сдѣлать лучше? Я несъ подарокъ мой со смятеніемъ, по поддержи вался, утѣшался мыслію, что услышу правду и вѣрный приговоръ себѣ.

«И ваше превосходительство признали во ми способность. Это для меня крайне утѣшительно пَлестно. Вы съ добродушіемъ

412

тогда спросили: чего бы я могъ желать себѣ? Конечно, если дѣйствительно существуетъ во мнѣ что-нибудь похожее на природныя дарованія, я желалъ бы обработать ихъ, воспитать способности ученіемъ, распространить сплы нознаніями. Но гдѣ средства?

«И вотъ я въ Петербургѣ. Не за тѣмъ ли я сюда ляился, чтобы рѣшить задачу жизни, начать новый периодъ? Но какъ осуществить надежды, сдѣлать новоротъ? Средства ученія здѣсь существуютъ; надобно приняться за все, потому что ничего не знаю; надобно сѣсть на одну лавку съ дѣтьми, а мнѣ двадцать три года: невозможно! Золотое время упущено; трудно его наступнуть. Между тѣмъ я съ горестью примѣчаю, что степень здоровья моего не позволитъ приступить къ жертвеннику съ такимъ полнѣмъ и торжественнымъ рвеніемъ, какъ требуетъ непознаградимая потеря лучшаго времени, и какъ бы мнѣ дѣйствительно хотелось. Начатіе съ раннихъ лѣтъ письменной службы—тамъ, гдѣ иногда отъ сослуживцевъ отдавались похвалы моему трудолюбію можетъ-быть слишкомъ недаромъ — имѣло необходимое вліяніе на мою организацію, несовѣтъ крѣпкую отъ природы. Я долженъ теперь затвориться въ комнатѣ, начать ученіе на единѣ и стремиться къ цѣли, какъ позволять сплы; но нельзя оставить службы, отъ которой получаю способъ жить. А можно ли соединить службу съ ученіемъ?

«Въ такихъ обстоятельствахъ, къшію моего желанія и вашей воли, существуетъ развѣ одинъ способъ, одно средство: надобно пскать такаго рооа службы, при которой бы, съ отправленіемъ обязанности, соразмѣрной моимъ способностямъ, я могъ пмѣть время для ученія. Ваше превосходительство, съ рѣдкимъ добродушіемъ, вызвались принять участіе въ этомъ. Вы заботитесь обо мнѣ, занимаетесь моей судьбою: это сильно меня трогаетъ и смущаетъ, потому что правъ мало имѣю. Конечно, пріобрѣсть такую должность было бы счастіе, больше которого я пожелать не могу. Но у меня есть мать; я оставилъ ее далеко. Тягостно мнѣ не видѣть той, которая меня родила и боролась почти съ нищетою для моей жизни. Рѣшусь ли опечалить ее старость, пре-

413

дать безпокойству долговременной и безнадежной разлуки съ
сыномъ? Я уѣзжалъ съ тайнымъ желаніемъ оставаться здѣсь, чтобы
положить мои способности въ горнило учения; теперь слышу вну-
три упрекъ. И сколько разумъ веіпитъ склониться на милость,
предложенную мнѣ вами, столько противорѣчитъ сердце.

«Но отстать отъ избранной мыслі, воротиться на свое про-
запческое мѣсто, къ этой должности, къ этимъ занятіямъ, отъ
которыхъ, нечего грѣха тапть, часто тушетъ голова!... Опять
возмущаюсь. Чѣмъ болѣе вникаю въ мои качества, въ мои силы
и способности, тѣмъ менѣе нахожу въ себѣ призванія къ настоя-
щему поприщу. Конечно, всѣ обязанности святы, когда мы носимъ
пхъ, и мы не должны терять къ нимъ уваженія ишъ въ какомъ
случаѣ; только гораздо лучше, если онъ отвѣчаютъ нашимъ на-
клонностямъ и движенію воли. На теперешнемъ мѣстѣ я чувствую
себя удивительно ничтожнымъ и пустымъ; предпріимчивости и
честолюбія не имѣю вовсе. И когда соображаю мою неспособность
къ дѣйствительной жизни, мой духъ, робкій и тревожливый—часто
говорю себѣ: кажется, природа назначила мнѣ не ту дорогу, ка-
кую предполагала. Но опять не дѣло подозрѣвать судьбу въ
ошпбкахъ.

«Итакъ я долженъ рѣшиться прозябать въ невѣжествѣ,
долженъ итти противъ воли и желанія, разыгрывать ролю вѣчнаго
противоборства и насилія себѣ, разбивъ до основанія надежды!
Это ужасно какъ смерть. Можетъ-быть, судьба уже не пошлетъ
другого случая приблизиться къ средствамъ просвѣщенія, и я,
не выступивъ изъ круга, враждебнаго моимъ расположеніямъ,
вѣроятно останусь тамъ надолго. Нѣтъ: лучше рѣшусь пожер-
твовать чувствомъ, которое меня мучитъ и призываетъ туда.
Пусть укрѣпится мать противъ разлуки съ сыномъ, необходимой
для пользы его нравственныхъ силъ. Правда, что онъ хочетъ
отважиться на подвигъ трудный, и слишкомъ поздно; но лучше
теперь, нежели никогда.

«Ваше превосходительство лучше знаете, чтѣ для меня нужно.
Если мои способности возбуждаютъ виноманіе, если отъ нихъ

414

ИУТЕШЕСТВИЕ В. А. ЖУКОВСКАГО ПО РОССИИ.

можно чего-нбудь надѣяться, прошу вашего участія: доставьте мнѣ мѣсто, гдѣ бы, исполняя свою обязанность, я могъ пмѣть книги в время. Благодарить васъ наче не буду въ сплахъ, какъ усерднымъ стремленіемъ достигнуть успѣховъ в оправдать благо-дѣяніе.

«Теперь сказано все. Я открылся вашему превосходительству съ чистосердечіемъ ребенка, объяснилъ всѣ обстоятельства, не утаплѣ тревоги, которая наполнила душу при соображеніп моей судьбы. Вопросъ такъ меня затруднилъ, столько внушкалъ мнѣ страннаго и грустнаго, что я смѣялся надъ собой и плакалъ. Пла-калъ и говорилъ: «Господи, помоги мнѣ грѣшному! Можетъ-быть я ложно успѣваюсь; можетъ-быть увлекся я мечтательнымъ свопмъ воображеніемъ: спецѣли меня отъ болѣзни ума!» И долго не могъ собрать моихъ мыслей, не зналъ, на что рѣшиться, пскалъ словъ, п не умѣлъ, съ чего начать исторію, какъ присту-пить къ объясненію. Это тѣмъ болѣе меня смущало, что я еще не прописался за прозу, кромѣ канцелярской: вырабатывалъ единственно стихъ.»

Борьба между рѣшённостью, которой требовалъ холодной раз-судокъ, п влеченіемъ сыновняго сердца повидимому оканчивалась. Пріискана была должность, позволявшая зачисляться постоянно систематическимъ ученіемъ. Но такъ невѣренъ себѣ человѣкъ, сильно чувствующій и преслѣдляемый воображеніемъ, что въ са-мую минуту исполненія искреннихъ и давнихъ свопхъ желаній онъ упалъ духомъ, обнялъ былъ угрызеніямъ совѣсти и не нашелъ въ себѣ сплы побѣдить правеннаго влеченія туда, гдѣ ему видѣлась покинутая, одиноко дряхлѣющая мать его: онъ пожер-товалъ всѣмъ свопмъ будущимъ, чтобы доставить ей хотя бѣдную отраду въ ея послѣдніе годы. Кто бы не оцѣнилъ этого высо-каго самоотверженія? Онъ отправился на свою родину, сопрово-ждаемый участіемъ и благословеніямъ своего покровителя, кото-рый нашелъ еще средство примирить его сердце съ бунтующимъ разсудкомъ: онъ составилъ прекрасное, самое полное собраніе русскихъ книгъ, которые счпталъ необходимыми для его образо-

12 ОКТЯБРЯ 1838 ГОДА.

415

ванія собственнымъ чтеніемъ, послалъ свой подарокъ вслѣдъ за нпмъ—п такомъ образомъ въ жилпщѣ его, казалось, водворилъ друзей безмолвныхъ, но утѣшительныхъ...

Благопріятный случай открылъ намъ только одно, что могли мы внести въ свой разсказъ о путешествіи. Но сколько бы подобнаго услышали мы, если бы посреди насъ заговорили всѣ, всѣ кого судьба, въ разныхъ обстоятельствахъ, на этомъ пространствѣ, въ теченіе всѣхъ мѣсяцевъ поѣздки, приводила къ человѣку съ такою душою?

## 12 ОКТЯБРЯ 1838 ГОДА ¹).

Такъ названа небольшая книжка, которую получилъ каждый изъ бывшихъ въ этотъ день на юбилейnpнятидесятитѣпней службы генералъ-лейтенанта Карла Федоровича Клинченберга, исправляющего должность главнаго директора Нажескаго, всѣхъ Сухопутныхъ корпусовъ и Дворяпискаго-полка и директора Павловскаго кадетскаго корпуса.

Въ Санктпетербургѣ нынѣшній годъ уже было два подобныхъ праздника: одинъ въ честь Ивана Андреевича Крылова, другой Ивана Федоровича Буша. Въ этихъ торжественныхъ изъявленіяхъ любви, уваженія и благодарности столькихъ лицъ передъ одинъмъ частнымъ человѣкомъ есть много отраднаго и поучительнаго для сердца. Жизнь честнаго, полезнаго и отличнаго гражданина, на какомъ бы онъ поприщѣ ни действовалъ, привлекаетъ всеобщую признательность.

Генералъ лейтенантъ К. Ф. Клишепбергъ, за исключеніемъ шести лѣтъ, въ продолженіе всей своей нятидесятитѣпней службы, оставался при воспитаніи и образованіи благороднаго юношества. Между многоразличными должностями, призывающими благовос-

¹) Со定时енникъ. ХІІ, 23—33.

416

12 ОКТЯБРЯ 1838 ГОДА.

питаннаго человѣка на службу государю и отечеству, во всѣхъ отношеніяхъ сколь ни важно быть представителемъ родительской нѣжности и заботливости о приготовленіи одного поколѣнія за другимъ въ содѣйствователи общественному благу, немногіе однако-же цѣлую жизнь постоянно и ревностно выдерживаютъ труды, соединяющіеся съ этимъ родомъ службы. Здѣсь прежде всего требуется отъ человѣка полное самоотверженіе. Со всѣми своими желаніями, надеждами, благородными страстями, со всѣмъ драго-цѣннымъ запасомъ своихъ знаний и — хотя бы сильно это чувство-валъ — съ талантами своих, онъ долженъ заключиться въ скромную сферу одноразной дѣятельности, гдѣ всегдаими зрителями и судіями успѣховъ его будутъ не равные ему, не сверстникъ, оживляющіе его моральныя сплы, то своихъ сорев-нованіемъ, то своему дружбою, то завистію даже своему, но безотвѣтныя дѣти, не понимающія глубокихъ его соображеній, и часто въ невинной слѣпотѣ своей неблагодарныя за то, чтó нѣ когда будетъ основаніемъ ихъ счастія. И для этой повидимому не тре-вожной и односторонней дѣятельности духа предстоитъ нескон-чаемая заботливость — безпрерывно возобновляющееся изученіе столькихъ характеровъ, привычекъ, то самобытныхъ, то запимство-ванныхъ наклонностей, всѣхъ тайнъ души и сердца. Въ этой безпредѣльной наукѣ никогда не дойдешь до общихъ пстинъ, успокоивающихъ умъ: во всякомъ новомъ предметѣ видашь повыя явленія, слѣдственно обязанъ доходить до новыхъ принчи, соображать ихъ отношенія къ главной цѣли и готовить повысъ средства для развитія или уничтоженія ихъ дѣятельности. Посредп волненія думъ, одна другую преслѣдующихъ, вы не въ правѣ п на минуту отступить отъ перваго условія своей обязанности — познѣнить спокойствію духа вашего и человѣчески увлечься поры-вомъ какой-нибудь страсти. Съ первой минуты самозабвенья вы уже теряете власть руководителя и дѣлаетесь соперникомъ, на страсть ополчалась страстію. При томъ же воспятатель не началь-никъ, передъ которымъ дѣйствуютъ люди, отвѣтствующіе сами за себя: онъ отецъ; передъ нимъ его дѣти; ихъ ошибки и заблу-

ЮБИЛЕЙ КЛИНГЕНБЕРГА.

417

жденія на его лежатъ совѣстп. Со всевозможнымъ терпѣніемъ п
благоразуміемъ возвращалась къ началу собственныхъ своихъ
дѣйствій и правлѣ, восптатель хладнокровно вводитъ улучше-
нія въ прежнюю систему и водворяетъ новые законы въ своихъ
владѣніяхъ, не давая даже замѣтить первоначальнаго ихъ отсут-
ствія.

Есть множество другихъ требованій важныхъ и конечно
тягостныхъ, которые заставляютъ бремениться званіемъ воспита-
теля юношества. Можно впрочемъ сказать, что человѣкъ благо-
разумный, съ характеромъ, свѣдущій и трудолюбивый, рано или
поздно дойдетъ въ этомъ дѣлѣ до нѣкоторой степені совершенства.
Одного только качества нельзя приобрѣсти, если пимъ не надѣлила
васъ сама природа. А это качество такъ здѣсь важно, что всѣ
прочія отъ него единственно и получаютъ свою дѣйствительность.
Мы говоримъ о любящемъ сердцѣ, которое само по себѣ, безъ
успій, безъ совѣтовъ благоразумія или опыта, безъ внешней
помощи честолюбія или другой какой-нибудь страсть, дѣйствуетъ
такъ благотворно, такъ вѣрно, такъ незмѣнно, что съ пимъ на
этомъ многотрудномъ поприщѣ и легко и отрадно. Вообразите
положеніе отца, пстисно нѣжнаго и который достопнѣ своего
сана. Труды для него паслажденіе. Мудрость въ его душѣ, непс-
тощпомъ источниковъ любви и самоотверженія. Награда въ его
счастіи, высокомъ и непзяспимомъ для другого. Власть и спла
въ его сердѣ, увлекательно краснорѣчвомъ, разогрѣвающемъ
всякое охлажденіе недѣятельности или сопротивлѣя. Такъ счаст-
ливъ, такъ властителенъ и такъ высоко надъ всѣми поставленъ
судьбою восптатель, когда природа украсила его любящимъ
сердцемъ.

Оно оживляетъ благотворную и долговременную дѣятельность
достойнаго воспитателя юношества, который такъ искренно, такъ
согласно, такъ радушно угощенъ былъ своими питомцами въ
торжественный день пятидесятійней службы своей. Что мы
видѣли и слышали на этомъ праздничѣ, все убѣждаетъ насъ
несомнѣнно, что онъ какъ бы природою призванъ на мѣсто своего

Соч. Плетнева.

27

418

12 ОКТЯБРЯ 1838 ГОДА.

служенія. Только любящее сердце сохранило въ немъ всю энер-
гію прекрасной души, всю власть яснаго и спокойнаго ума, всю
прелесть характера и увлекательность чистосердчія, которыми
онъ умѣлъ такъ привязать къ себѣ всѣхъ своихъ воспитанниковъ
и вмѣстѣ для себя сдѣлать изъ тяжелой должности услажденіе
жизни.

Въ книжкѣ, о которой мы упомянули, помѣщена коротенькая
біографія К. Ф. Клиниженберга. Изъ нея видно, что онъ воспиты-
вался въ Артиллерійскомъ и Инженерномъ шляхетномъ (что нынѣ
Второй) кадетскомъ корпусѣ. Шестнадцати лѣтъ, 1788 года
12 октября, произведенъ въ штыкъ-юнкеры и въ качествѣ воспи-
тателя оставленъ въ этомъ же заведеніи, гдѣ и пробылъ десять
лѣтъ. Въ чинѣ канцтана онъ переведенъ былъ помощникомъ
гофмейстера въ Пажескій корпусъ. Черезъ двадцать три года съ
половиной, въ чинѣ полковника, назначенъ комендантомъ въ
Нарву, откуда по пстеченію шестлѣ лѣтъ переведенъ въ Павлов-
скій кадетскій корпусъ директоромъ въ чинѣ генералъ-майора.
Изъ-подъ его начальства поступло на службу тысяча шесть
сотъ шесть офицеровъ.

Немногимъ судьба посылаетъ счастіе приготовить столько
молодыхъ людей на службу государю и отечеству. Но что дол-
женъ чувствовать воспитатель, когда нитомцевъ своихъ еще
видитъ передъ собою на всѣхъ ступеняхъ чиновъ государствен-
ныхъ! Списокъ поступившихъ пзъ-подъ начальства К. Ф. Клини-
генберга въ офицеры украшается именами особъ: которыхъ
заслуги, драгоцѣнныя отечеству, привлекли къ нимъ довѣренность
и высокое благоволеніе мопарха. Генералъ отъ артиллеріи П. М.
Капцевичъ, генералъ отъ инфантеріи М. Е. Храповицкій, гене-
ралъ-фельдмаршалъ свѣтлѣйшій князь Н. Θ. Варшавскій графъ
Паскевичъ Эрмайскій, военный министръ графъ А. П. Черны-
шевъ, генералъ-адъютантъ А. А. Кавелинъ, генералъ-адъю-
тантъ В. Ф. Алербергъ и множество другихъ достопочтенныхъ
особъ получали первое образование въ военно-учебныхъ завед-
ніяхъ при К. Ф. Клиниченбергъ. Всѣ, дожившіе до этого дѣл.

ЮБПЛЕЙ КЛИНГЕНБЕРГА.

419

радостнаго для пхъ бывшаго начальника, всѣ, гдѣ бы ни находились они, единодушно изъявилъ согласіе участвовать въ составленіи праздника. Онъ былъ данъ въ томъ мѣстѣ, гдѣ Карлъ Федоровичъ воспитывался. Во время обѣда, старшіе изъ бывшихъ въ Санкт-петербургѣ питомцевъ его, генералъ отъ артиллеріи П. М. Капцевичъ и генералъ отъ инфантеріи М. Е. Храповицкій поднесли ему отъ имени всѣхъ свопхъ товарищей, въ знакъ общей ихъ признательности, золотую вазу на золотомъ пьедесталѣ. Передняя сторона ея украшена золотою арматурою, составленною изъ оружій всѣхъ родовъ войскъ, въ которые поступали воспитанники К. Ф. Клингенберга, а надъ самой арматурой вырѣзанъ день юбилея. На правой сторонѣ вензеловыя изображенія государей, которымъ онъ имѣлъ счастіе служить при военно-учебныхъ заведеніяхъ. На задней изображены тесакъ и жезлъ фельдмаршальскій, перевитые золотымъ лавровымъ вѣнкомъ, какъ эмблема того, что питомцы Карла Федоровича находятся во всѣхъ вопнскихъ чинахъ. Наконецъ на лѣвой сторонѣ сдѣлана надпись: любимъ, уважаемъ, благодаримъ. Крышу составлять русскій щитъ, на которомъ положены шлемъ и мечъ, обвитые лавровымъ вѣнкомъ.

Государь Императоръ, столь живое участіе принпмающій въ судьбѣ военно-учебныхъ заведеній и родительски лелѣющій воспитанниковъ ихъ, самымъ трогательнымъ образомъ изъявилъ монаршее свое благоволеніе къ долговременной и усердной службѣ генералъ-лейтенанта К. Ф. Клингенберга. Г. военный министръ, прибывъ на праздникъ, вручѣлъ его превосходительству высочайшую грамоту съ орденомъ Бѣлаго Орла. Во время обѣда привезенъ былъ къ Г. военному министру всемилостовѣнній указъ, которымъ все получаемое генералъ-лейтенантомъ Клингенбергомъ содержаніе обращается ему въ пенсіонъ. Столь милостивое и лестное вниманіе его императорскаго величества произвело всеобщій восторъ—и долго не прерывались радостныя восклицанія гостей.

Его императорское высочество великій князь Михаилъ Павло-

27*

420

12 ОКТЯБРЯ 1838 ГОДА.

впчъ, изъявившій желаніе присутствовать на этомъ празд-
никѣ, ко всеобщему сожалѣнію не могъ прибыть по причинѣ
своего нездоровья. Но его высочество въ этотъ день починł
генераль-лейтенанта К. Ф. Клиниженберга собственноручнымъ
письмомъ, въ которомъ изображено столько ижіяшаго участія и
самаго пскреніяго благорасположенія, что для Карла Федоровп-
ча оно останется драгоцѣннѣйшшій памятникомъ события, столь
радостнаго въ его жизни.

Нынѣшшіе воспитанники Павловскаго кадетскаго корпуса и
всѣ служащіе тамъ равнымъ образомъ желали торжествовать до-
стопамятный день для пхъ начальника. Черезъ два дня послѣ юби-
лейа Карль Федоровичъ видѣлъ себя на праздникѣ посреди этого
многочсленшаго своего семейства. И здѣсь встрѣтилъ его тотъ
же пскренній восторгъ, но болѣе еще умилительный, потому
что его пзъявляли дѣти, ежедневно имъ ласкаемыя и хранимыя.
Въ ту минуту, когда всѣ готовы были сѣсть за столъ, ве-
либій князь Михапль Павловичъ изволилъ прибыть къ обѣду.
Трудно изобразить восхищеніе кадетъ при этомъ явленіи.
Осчастленные неожиданнымъ посѣщениемъ высокаго го-
стя, они радовалісь за себя, а еще болѣе за добраго, любимаго
своего начальника. Во время обѣда его императорскому высоче-
ству привезенъ былъ пакетъ. Государыня Императорца позволила
прислать къ его высочеству, какъ главному начальнику всѣхъ
кадетскихъ корпусовъ, въ подарокъ генераль-лейтенанту Клини-
генбергу, брильантами украшенную табакерку съ потретомъ Ея
Императорскаго Величества. Это новое всемилостивѣшее внима-
ніе къ заслугамъ было причиной новыхъ пзъявленийѣ всесшей
радости. Его высочество, по окончаніи обѣда, изволилъ осматрі-
вать спальни кадетъ, восхищая всѣхъ тутъ присутствовавшихъ
самыми занимательными, можно сказать, дружески привѣтли-
выми разговорами, воспоминая все прошлое, что относилось къ
жизни и служѣ Карла Федоровича.

По отбытіи его императорскаго высочества, нѣкоторые изъ
гостей и подчиненныхъ проводили его превосходительство въ

ЮБИЛЕЙ КЛПНГЕНБЕРГА.

421

квартиру его, и тамъ одна изъ преждебывших воспитанников Карла Федоровича, отъ лица всѣхъ его штомцевъ, произлась ему послѣднее привѣтствіе, которое мы здѣсь же помѣщаемъ.

«Карлъ Федоровичъ! Послѣ милости къ вамъ небесной, проявившейся въ живой, чистой свято сохраненной признательности столькихъ сердцъ; послѣ милости къ вамъ нашего добраго Царя-Отца, обнаружившейся съ такою глубоко-трогательною выпма-тельностью—чего не достаетъ еще для вашей радости, дли славы вашей? Я говорю для слабы—и слава ваша завидна! Она не изъ тѣхъ, которыя, мгновенно облетая міръ, покрываютъ его блес-комъ, наполняютъ шумомъ: иѣтъ, она скромна — потому-что она добродѣтель! Но въ ней, какъ въ лучахъ солнца, заключены на-чала—начала всякой славы и чести смертнаго. Какъ солнце, согрѣвая въ землѣ ничтожное даже зерно, развиваетъ его впо-слѣдствіи въ прекрасный плодъ, который въ свою очередь даетъ сѣмена, зародыши новыхъ сладкихъ плодовъ; такъ и вашъ жиз-ненный трудъ, возрождаясь безкопечно въ свопхъ послѣдствіяхъ, будетъ вѣчно славить васъ и служить себѣ наградою! Чего же еще желать вамъ, человѣкъ истинно полезный по сердцу Божію? Чѣмъ отдарить васъ за все, что вы намъ подарилъ? Мы можемъ только одпо—свято беречь чистую славу вашу, и это наполѣе принадлежитъ юнѣшшимъ изъ дѣтей огромной вашей семьи. Го-спода! старый воспитанникъ вашего воспѣтателя предлагаетъ вамъ поднести ему теперь подарокъ прекрасный. Пусть всѣ и каждый изъ васъ положить здѣсь во глубинѣ сердца своего та-кой завѣтъ: стараться всѣми силами, чтобъ корпусъ вашъ, уже прекрасный, былъ во всѣхъ отношеніяхъ всегда первымъ, если можно, несравненнымъ—другіе станутъ подразумѣть вамъ. Пусть каждый изъ васъ дастъ себѣ священный обѣтъ, къ чему бы ни призвала его судьба, куда бы ни поставлѣ его случай—служить такъ же ревностно, честно, полезно и добродѣтельно, какъ Карлъ Федоровичъ. Тогда отцы ваші благословятъ его за васъ; ваші сыны и внукъ, благословляя васъ, будутъ благословлять его же; а признательное отчество, благословляя всѣхъ славныхъ и драго-

422

12 ОКТЯБРЯ 1838 ГОДА.

цѣнныхъ ему гражданъ, въ лицѣ ихъ благословитъ опять того
же добраго начальника-воспитателя, чья теплая любовь вывела
пзъ зерна эти плоды, и чья слава, переходя пзъ рода въ родъ,
передаваемая одипмѣ поколѣніемъ другому, будетъ вовѣки чиста,
свѣтла и полезна, какъ вся его жизнь!»

ПОВЕСТЬ: ВОТЪ ЛЮБОВЬ¹).

1838.

Въ XVI томѣ Современника помѣщена повѣсть г. Основьянен-
ка²), подъ названіемъ: «Вотъ Любовь!» Говоря и сколько разъ
о сочиненіяхъ этого автора, мы уже имѣли случай передать о
нихъ читателямъ свопмѣ наше мнѣніе вообще. Оно, кажется, ни-
гдѣ не встрѣтило противорѣчія. Въ талантѣ г. Основьяненка всѣ
признал самобытность, многосторонность, присутствіе писты,
художнrophicскую полноту и удивительное чувство красоты — отъ
комизма до самаго трогательнаго. Нѣтъ сомічнія, что въ повѣ-
стяхъ его еще болѣе совершенства, когда онъ излагаетъ ихъ на
малороссійскомъ языкѣ, потому что лпца, характеры, общество,
бытъ и натура—все прямо требуетъ того языка, на которомъ
до изложенія обрабатываютъ свои предметы умъ и воображеніе
автора. Русскіе обороты, выраженія и слова часто не равносильно
отвѣчаютъ движеніемъ души его. Но мы по этому дѣлу чисто-
сердечно, вмѣсто автора, себя отдаемъ на судъ взыскательной
критики. Онъ до спхъ поръ остается въ убѣкденіи, что ему на-
добно писать только по-малороссійски. Неотступныя просьбы
наши склонили его войти въ риды писателей русскихъ. Уваженіе
господствующей нашей литературы и патріотическое желаніе

1) *Современникъ* XVII, 104—111.

2) Псевдонимъ извѣстнаго Квитки.

ПОВѣСТЬ: ВОТЪ ЛЮБОВЬ.

423

пополнить ея произведенія созданіями столь рѣдкаго таланта —
вотъ что осмѣшаемся представить въ свою защиту.

Мы вирочемъ, сознавая необыкновенные достопнства. въ со-
чиненіяхъ г. Основьяненка, не увлекаемся ими до ослѣпленія. Въ
подробностяхъ нѣкоторыхъ сценъ у него встрѣчаются излише-
ства. Въ его воображеніи такой избытокъ жизни, что онъ, увлеч-
каемый богатствомъ идей и образовъ, уступаетъ талангу своему
побѣду надъ искусствомъ.

Не счтая себя въ правѣ вооружаться противъ того, что
авторъ еще не подвергъ окончательному своему разсмотрѣнію
(потому что не приступлѣ еще къ изданію сочиненій своихъ въ
отдѣльномъ собраніи), мы сообщили ему одно замѣчаніе о повѣ-
сти: *Вотъ Любовь!* Наше замѣчаніе не касалось тѣхъ частностей,
которыя, въ томъ или другомъ видѣ, нисколько не дѣйствуютъ
на существенное достопнество повѣсти. Мы говорили съ нимъ о
самомъ созданіи, которое какъ-то странно разрѣшалось въ умѣ
нашемъ. Предметы пыщныхъ искусствъ, исполняемые художни-
ками въ надлежащемъ совершенствѣ, никогда не выходить изъ-
подъ законовъ естественности. Главное лицо, выведенное въ этой
повѣсти (Галочка), соединяетъ въ своемъ характерѣ, въ своей
жизни и всей пндпвидуальности пзумительныя черты граціи,
простосердечія и возвышенныхъ чувствованій. Природа и искусство
должны здѣсь обняться въ восторгѣ передъ общимъ своимъ тво-
реніемъ. Съ этой стороны разсматривая Галочку, кто не почув-
ствуетъ, что ся полученіе украśло, пп, по крайней мѣрѣ,
увеличило кругъ тѣхъ восхищительныхъ идесаловъ, которые увѣко-
вѣчены художниками для эстетическаго созерцанія? Къертва,
приносимая ею изъ любви истинной и глубокой, есть торжество
безсмертной души. Но здѣсь, по нашему мнѣнію, уже и предѣлъ
всего, что можетъ вынести слабая природа человѣка.

Извѣстно, что великие писатели ничего на природу не
выдумываютъ. Мы не умѣлли пыгъянить, какъ случилось, что
г. Основьяненко повелъ свой разсказъ еще на нѣсколько десят-
ковъ лѣтъ. Къ счастію, люди съ истиннымъ талантомъ не возму-

424

ПОВѣСТЬ: ВОТЪ ЛЮБОВЬ.

щаются, когда надобно рѣшить вопросъ и объ ихъ ошибки. Мы получили отъ автора самое удовлетворительное изъясненіе того, что казалось намъ непонятнымъ. Вотъ въ чемъ дѣло. Читатели наши узнали уже изъ повѣсти г. Основьяненка, что онъ разсказалъ пстинное прописшествіе. Но авторъ, не желая впасть въ повтореніе окончанія прежней своей превосходной повѣсти (Ма-руси), въ противность судьбѣ Галочки придумалъ для нея конецъ собственнаго своего сочиненія. Онъ теперь раздѣляетъ наше мнѣніе и представляетъ въ новомъ (т. е. пстинномъ) видѣ окон-чаніе повѣсти: *Вотъ Любовь! ¹)*

О СТИХОТВОРЕНІЯХъ ГРАФИНЫ Е. Н. РОСТОПЧИНОЙ ²).

Въ любви считаясь иввалидомъ,
Онѣгинъ слушалъ съ важнымъ видомъ
Какъ, сердца исповѣдь любя,
Поэтъ высказывалъ себя.

Пушкинъ. Евг. Оны. Гл. II.

1838.

Вѣкъ нашъ не въ такое ля ставить себя отношеніе къ поэ-
тамъ, какое шутя показалъ Пушкинъ между Онѣгинымъ и Лен-
скимъ? Но въ сущности дѣла есть ли тутъ хоть маленькая доля
писты? Нисколько. Мы съ важностью толкуемъ, что одинъ
младенчествующій народъ жадно бросается на произведенія поэзіп;
что въ зрѣломъ возрастѣ онъ стыдится игрушекъ воображенія и
всему предпочитаетъ положительное. Здѣсь, кажется, два недо-
разумѣнія. Государство, пли политическое общество, можетъ,

¹) За симъ въ *Современникъ* слѣдуетъ передѣланное авторомъ повѣсти окончаніе си, которое уже относится къ изданію сочиненій покойнаго Квитки, а потому здѣсь и не помѣщается.

²) *Современникъ* XVIII, 89.

О СТИХОТВОРЕНІЯХ І ГРАФІНІ Е. П. РОСТОПЧНОЙ.

425

сравнительно съ другимъ, быть моложе и старѣе; но люди, от-
дѣльно разсматриваемые, ничего не теряютъ изъ душевныхъ
способностейъ своихъ по мѣрѣ того, какъ вѣка налегаютъ на сторію
народа. Въ нашихъ личныхъ ощущеніяхъ столько же движимости и
сплы сколько обнаруживалось ихъ у людей за десять столѣтій. Рас-
ширилъ кругъ людей, потребностейъ и выводовъ, мы ничего не утра-
тили ни изъ художнической воспроизводительности, ни изъ общей
всѣмъ воспріемлемости. Съ другой стороны положительнаго въ
истинной поэзіи столько же, сколько и въ химіи. Воздухъ, которымъ
дышимъ, уже ли потерялъ для насъ свое благотворное дѣйствіе съ
тѣхъ поръ какъ мы, разложивъ его на стихіи, выучились сами соста-
влить его? Развѣ послѣ пзобрѣтенія газового освѣщенія менѣе
пользуемся мы свѣтомъ соличнымъ? Созданія поэзіи не мечты,
носящіяся впѣ сферы жизни, а выраженіе нашегоъ бытія, свидѣ-
тельство нашегоъ духовнаго могущества, осуществленіе эпохъ
лучшихъ, стѣдственno самыхъ замѣчательныхъ, самыхъ полез-
ныхъ, самыхъ богатыхъ положительными пистинами. Въ приложе-
ніяхъ этихъ созданий тѣмъ болѣе многосторонности и общности,
что каждая пистна, увѣковѣченная поэтомъ, не замѣняется новымъ
открытіемъ, не улучшается новымъ способомъ, а остается не-
тѣннымъ достояніемъ духа всѣхъ мѣстъ и всѣхъ временъ.

Таково было наше всегдашнее убѣжденіе, когда дѣло каса-
лось до поэзіи самобытной, пронстекающей прямо изъ чистаго ея
посточника — творящей силы духа. Люди, постигающіе, какимъ
превосходствомъ чувствительности, ума и воображенія надобно
быть отличену природою, чтобы съ достоинствомъ явиться на по-
прищѣ поэзіи, не удивлялся, что истинныхъ поэтовъ бываетъ
не много. Но тѣмъ отрадіѣ пхъ появленіе. Всѣ, внимательно
наблюдающіе за развитіемъ современныхъ у насъ талантовъ,
давно съ истиннымъ удовольствіемъ принимаютъ стихотворенія
писательницы, постоянно закрывающей себя отъ любопытства
буквами: Гр—ня Е Р—на. Читатели Современника наполѣе
знакомы съ талантомъ ея, потому что стихотвореніями Гр—ни
Е. П. Р—ной украшается каждый его томъ. Мы сиѣшимъ об-

426

О СТИХОТВОРЕНІЯХ ГРАФИНИ Е. П. РОСТОПЧИНОЙ.

радовать пхъ пзвѣстіемъ, что этп произведенія, исполненныя жиз-
ни и красокъ, скоро изданы будутъ отдѣльною книгою. Такимъ
образомъ всѣ, наслѣдающіеся высокимъ искусствомъ и умѣющіе
обогащаться его пстпнамп, найдутъ возможность вполѣ изучить
стихотворенія, какихъ теперь у насъ пшется не много. Гр—ня
Е. П. Р—на представляетъ явленія природы, созданія фантазіи
и плоды ощущеній со всемъ точностію, силою и простотой. До
какого предмета ни коснулось бы ея перо, она всегда почув-
ствуетъ въ немъ занимательнѣйшее п изобразить его съ тѣхъ
сторонъ, которыея непстомы для глазъ и сердца посвященныхъ
въ тайны поэзіи. Независимость и прелесть ся талапта виднѣе
всего въ совокупленіи пдей и слогѣ. Только женщина-поэтъ оты-
щетъ сердцемъ своимъ п умомъ такія черты въ нашпхъ предста-
вленіяхъ, такой ходъ въ мысляхъ, такіе оттѣнки въ чувствованіяхъ
и такія для всего выраженія, что языкъ принпмаетъ для насъ
занимательность подлѣпной жизни, а картины очарованіе двишенія.
Въ ея слогѣ, безыскуственномъ п созданномъ самою природою
вещей, пезамѣтно ни малѣйшаго подражанія. Она скорѣ пожер-
твуетъ блескомъ, нежели вѣрностію и собственностью выраженія.
Можно ли, напримѣръ, въ портретѣ соединить столько графіи,
стины, возвышенности, простоты и идеальности, сколько восмью
стпхами выразила она (ІХ т. Современникъ «Тайны Думы»)?

«Всѣхъ женскихъ доблестей, всѣхъ думъ и чувствъ высокихъ
Мнѣ повѣсть говорить взоръ голубыхъ очей:
Ей внятень, Ей знакомъ и гласъ небесъ далекихъ,
И ищцы призывъ, и стонъ земныхъ скорбей;
Слезу несчастнаго, поэта вдохновенье,
Молитвы благодать, все, все пойметъ Она:
Въ душѣ Ея живуть восторгъ и умиленье,
И тихая мечта Ей на удѣлъ дана.»

Можетъ-быть, вамъ болѣе правится глубина мысли, мелан-
холія, разочарованіе: вы и это все найдете въ другомъ портретѣ
(ХV т. Современникъ. «Воспоминаніе о милой женщинѣ»).

О СТИХОТВОРЕНІЯХ ГРАФИНП Е. П. РОСТОПЧИНОЙ.

427

«Нѣтъ, не улыбки къ ней пристали,
Но вздохъ возвышенной печали;
Нѣтъ, не на сборищахъ людскихъ
И не въ нарядахъ дорогихъ
Она сама собой бываетъ.
Кто хочетъ знать всю цѣну ей —
Тотъ пзучай страданье въ ней,
Когда душа ея страдаетъ!..»

Но мы напрасно возобновляемъ въ памяти читателей стихи,
которые никогда пзъ нея не изглаживаются. Мы желали только
подѣлиться новостію, дошедшее до насъ. Остается теперь общее
ожиданіе. Дай Богъ, чтобы новость эта не обратилась въ одинъ
пзъ тѣхъ исчезающихъ слуховъ, о которыхъ часто приходится
жалѣть неутѣшно.

КУРСЫ ЛИТЕРАТУРЫ ¹).

1838.

Литература, при всей неопредѣленности этого слова, соста-
вляетъ самый общий, самый обыкновенный предметъ сужденій
въ обществѣ. Мы говоримъ, что слово «литература» неопредѣ-
ленное. Дѣйствительно, трудно съ точностію показать, гдѣ оканчп-
вается область собственно назвываемой науки, и гдѣ начинается
то, что мы понимаемъ подъ изменѣю литературы. Для полнаго
своего совершенства онѣ должны проникать одна другую, какъ
духъ и его проявленіе. Привычка раздѣлать писателей на ученыхъ
и литераторовъ отzuвается эпиграммой. Не будемъ однако же
оспаривать утвердившихся выраженій и покоримся употребленію

¹) Современникъ XVIII, 94—102.

428

КУРСЫ ЛИТЕРАТУРЫ.

словъ. Литература, по общепринятымъ понятіямъ, требуетъ
дѣятельности преимущественно эстетическихъ способностей писа-
теля, т. е. творящаго ума, чувства, воображенія в вкуса, хотя
всѣ онѣ ни сколько не повредили бы и учености.

Въ слѣдствіе безконечнаго разнообразія между людьми, эстет-
ческія способности ихъ, не теряя ни мало силы своей и другихъ
совершенствъ, обнаруживаются въ неисчислимо-разнообразныхъ
явленіяхъ. Одинo согласіе съ общими законами духа человѣческаго
такъ еще мало даетъ характера и поразительной красоты произ-
веденію, что мы даже саміи требуемъ индивидуальныхъ достоинствъ
отъ сочинителя, который въ послѣднемъ случаѣ не можетъ и не
долженъ противорѣчить ни вѣку своему, ни своему мѣсту. Отсюда
выводятся главнѣйшія требованія искусства. Литература безъ кра-
сокъ п живны сдѣлалась бы сухимъ изложеннымъ отвлеченностей.
Въ ней должна отражаться особенность дѣйствующихъ лицъ.
Никто не живетъ безъ какого-нибудь отношенія къ обществу
своего времени. Итакъ оцѣнка литературы заключается въ со-
ображеніп обстоятельствъ, подъ вліяніемъ которыхъ явились ея
прописенія. Какъ жизнь, не противорѣчаясь общей пѣдѣ чело-
вѣка, его частному призванію и законамъ, принятымъ въ обще-
ствѣ, есть достоинство, такъ литература, вѣрно выражающая эту
жизнь, есть совершенство. Та и другая представляютъ въ исторіи
преемничество познѣній, которые впрочемъ не отпираютъ суще-
ственной цѣны ни у литературы, ни у жизни, пока онѣ вѣрны
своимъ законамъ.

Первоначальное, естественное развитіе литературы было
соотвѣтственно всему, что ею выражается. Флософія, исторія,
эстетика и естествовѣдѣніе нашли въ ней основаніе своихъ писань.
Если бы она случайно не обратилась на другой путь и не начала
бы искать для своихъ созданій чуждыхъ ей элементовъ, мы въ
ней до сихъ поръ видѣли бы неисчезающую жизнь каждого на-
рода, каждой эпохи и каждой страны. Но самые усилие перво-
бытной, могущественной, органической литературы подали поводъ
насгрочь ее въ тотъ ложный тонъ, который такъ часто въ ней

КУРСЫ ЛИТЕРАТУРЫ.

429

до психъ поръ отдается. Восхипаясь совершенствами литератур-
ныхъ произведеній, совершенствами относительнымъ, какъ все
человѣчески-прекрасное, вздумали принять ихъ за непознанный
образецъ и предложили на будущее время все согласовать съ его
видамъ и свойствами. Изъ литературы, искуства изящного, то
есть, изъ естественнаго стремленія человѣческаго духа къ тво-
ренію, образовалі искуство механпческое, заключенное въ обра-
ботку опредѣленныхъ матеріаловъ въ опредѣленной формѣ.

Такимъ образомъ исторія литературы, подобно политической
псторіи, стала представлять вѣчное колебаніе, естественное, стре-
мленіе къ изображенію действительнаго бытія, желашіе возврата
къ жизни всчезнувшей, возстановленіе пдей и образовъ не про-
порціональныхъ эпохъ, смѣшеніе понятій и правовъ, успешія къ
очищенію искуства п проч. п проч. Литература Востока, Греціи,
Рима, Византии, Арабовъ, Скандиановъ, Славянъ, новѣйшихъ
Европейцевъ п множества другихъ народовъ не есть ли исторія
всего, то ясно понятаго, то ошточно расчитаннаго, всего, что
только человѣкъ способенъ сотворить духомъ своимъ?

Перебирая мысленно всѣ начала, всѣ краски, всѣ формы, всѣ
видопзмѣнія, какія употребляемы были писателями, смотря по
господствующимъ понятіямъ, подъ вліяніемъ которыхъ они дѣй-
ствовали — не только во всеобщей истории литературы, но и въ
самой частной, надобно предположить безчисленное множество
оттѣниковъ, которыми историкъ долженъ обозначить разное на-
строеніе эстетическихъ способностей, чтобы изъ своей исторіп
образовать для читателей или слушателей удовлетворительную и
назидательную картину. Мы не безъ намѣренія желали навести
читателей нашпхъ на эту точку созерцанія литературъ. Уже ик-
солько лѣтъ и у насъ въ Россиі и на Западѣ у прочихъ Евро-
пейцевъ вошло въ обыкновеніе дѣлить все, что составляетъ
литературу, на классицизмъ и романтизмъ. Это странное повтореніе
ошибки напоминаетъ намъ забытые курсы всемірной исторіп,
гдѣ всѣ народы древнейго міра включались въ четыре монархіи:
Ассирийскую, Персидскую, Македонскую и Римскую. Если испан-

430

КУРСЫ ЛИТЕРАТУРЫ.

ская поэма о Сидѣ проникнута духомъ романтизма, что же послѣ того находитесь вы романтическаго въ Шекспирѣ? Шиллера называютъ романтикомъ и Виктора Гюго тоже; но есть ли между ними что-нибудь общаго? Омерическія и Оссіановскія пѣсни размѣщаютъ какъ противоположности; но не больше ли между ними сходства, нежели между Софокломъ и Распиномъ, которыхъ въ одну ставятъ категорію? Подобныхъ вопросовъ можно сдѣлать безчисленное множество.

Неудобство, сбивчивость и неосновательность господствующихъ нынѣ толковъ о романтизмѣ и классицизмѣ. Такъ легко могутъ броситься въ глаза всякому, кто сколько-нибудь захочетъ посмотретьѣ вынматериться на предметъ, что мы не рѣшились бы и говорить объ этихъ толкахъ, если бы нынѣ шиней эпомой не занимали насъ публичнымъ курсами литературы. Г. Рюо посвятилъ пять лекцій на объясненіе, что значить романтизмъ, что классицизмъ, кто изъ французскихъ писателей классикъ и кто романтикъ. Въ его изслѣдованіяхъ есть одна неоспоримая истина, что характеръ литературы зависитъ отъ вліянія мѣстности, религіи, народнаго духа, словомъ, отъ жизни націи. Но онъ не довольно, кажется, убѣжденъ, что писатель въ собственной душѣ своей носитъ другой міръ, въ которомъ вліяніе общее преобразуется во что-то самобытное, особенное и часто противодѣйствующее всему, привѣряемому. Если бы г. Рюо разсматривалъ перемѣны во французской литературѣ, основываясь на главномъ положеніи своемъ, которое хотя и не полно, однако жъ справедливо, онъ менѣе встрѣтилъ бы затрудненія въ составленіп точной характеристики каждогоъ писателя. Но ему надобно было доказать непремѣнно, что во Франціи только два рода писателей, потому что, кромѣ романтизма и классицизма, ни о какой особенности авторовъ въ наше время говорить не принято. Итакъ онъ существенное оставилъ, а ограничился изъясненіемъ, что значить романтизмъ. Ложно принятое слово повело его къ объясненіямъ сбивчивымъ и несогласнымъ даже между собою. Иногда онъ препознавалъ романтикомъ того, кто показываетъ направленіе препму-

ИНДЭЙСКИЯ ПОВЕСТЬ В. А. ЖУКОВСКАГО.

541

Чувствую я, какъ все подо мнею, какъ все надо мнею.
Камень, на коемъ лежалъ я, и воздухъ, коимъ дышалъ я,
Мало по малу въ пронзительный жаръ обращалось. Сначала
Было то пламя, какъ тонкая, гибкая травка; слилося
Скоро оно въ кустарникъ густой; напослѣдокъ воздвиглось
Лѣсомъ широкимъ, въ которомъ каждое дерево было
Все изъ огня; языками горящими листья шумѣли;
Вѣтви со всѣхъ сторонъ виллись какъ молны; въ вихорь
Огненный сливлись, качались вершины; и дымъ громовою
Тучей надъ ними кубился.

Не отразилось ли въ этой картинѣ пламенное воображеніе
восточнаго поэта? Между тѣмъ, разбирая ее по всѣмъ требова-
ніямъ искусства, не только ничего не находитите вы противорѣ-
чащаго пдеѣ прекраснаго, но убѣждаетесь, что элементы этой
вдею повсюду одни и тѣ же — пстина, природа и жизнь. Отъ
Керкоты, который превратилъ наружный видъ Наля, нашъ
странникъ приходитъ въ Айоду къ царю Ритуперну и принимаетъ
тамъ на себя должность конюха. Вотъ пѣсня, которую по ве-
черамъ онъ пѣвалъ, одинъ затворялся въ стойлѣ:

Гдѣ свѣтлоокая, гдѣ одинокая странствуешь нынѣ?
Зноемъ в холодомъ, жаждой и голодомъ въ дикой пустынѣ
Ты изнуренная, ты обнаженная вдовствуя бродишь.
Гдѣ утѣшеніе, въ чемъ утоленіе скорби находишь?

Одинъ изъ браминовъ, посланныхъ Бамою отыскивать Наля,
прибылъ въ Айоду. Но въ превращенномъ видѣ своемъ никѣмъ
не могъ быть узнанъ Наль. Къ счастію, Дамаянти научила бра-
миновъ. какими словами можно вызвать ея супруга къ открытію
сана его. Брамины должны были пѣть ея стихи повсюду, гдѣ бы
только показалось имъ, что Наль тутъ скрывается. Эти стихи
выражаютъ столь спильные упреки, что Наль не могъ оставаться
равнодушнымъ, услышавъ пхъ.

542

НАЛЬ И ДАМАЯНТИ,

Гдѣ ты, игрокъ? куда убѣжалъ ты въ украденномъ платьѣ,
Въ лѣсѣ покинувъ жену? Она, почернѣвши отъ зноя,
Въ скудной одежѣ, тобою обрѣзанной, ждетъ, чтобъ обратно
Къ ней ты пришелъ. По тебѣ лишь тоскуетъ она, и ни разу
Сна не вкусила съ тѣхъ поръ, какъ себѣ на погибель заснула
Въ томъ лѣсу, гдѣ тобой такъ безжалостно брошена. То ли
Ты обѣщалъ ей супружеской клятвой? Покровъ и защита
Мужъ для жены; а ты что сдѣлалъ съ своимъ женою,
Ты, величаемый мудрымъ, твердымъ, благимъ, благороднымъ?

Въ самомъ дѣлѣ, когда въ Айодѣ браминъ это пѣлъ, Наль,
съ г.лубокимъ вздохомъ, задыхаясь отълезъ, отвѣчалъ ему:

Въ обѣдности, въ горести терпятъ безропотно съ вѣрой сміренной
Неба достойныя, долгу супружества вѣрныя жены;
Сердце ихъ кроткое нѣжнымъ прощеніемъ мистпѣ за облду.
Если въ безуміи всѣ свои радости, свѣтъ и усладу
Жизни, разставшися съ вѣрной подругою, жалкій преступникъ
Самъ упичтожить могъ; если отчаянный, платья лишенный
Хитрыми истиками, голодомъ мучимый, онъ удалился
Тайно отъ спутницы; если онъ съ той поры денно и ночно
Все по утраченной плачетъ и сѣтуетъ — доброй женою
Будетъ оплаканъ онъ; чтобъ ей ни встрѣтилось, доброе, злое,
Нѣжному, вѣрному сердцу покажется горе не горемъ,
Радость не радостью; будетъ лишь памятно обѣдствіе мужа,
Тяжкой впной своей въ горѣ лишеннаго всякой отрады.

Этотъ отвѣтъ, пересказанный браминомъ Дамаянти, наполнилъ сердце ея радостію; по крайней мѣрѣ она убѣдилась, что Наль живъ, и узнала, гдѣ онъ находится. Для возвращенья супруга въ Видарбу Дамаянти употребляетъ хитрость: она отправляетъ въ Айоду того же брамина, который принесъ ей отвѣтъ Ная, и приказываетъ объявить Ритуперну, что Бима снова созываетъ парей и паренчей для избранія изъ нихъ жениха Дамаянти.

ИНДЭЙСКАЯ ПОВЕСТЬ В. А. ЖУКОВСКАГО.

543

маянти. Ритупернъ поспѣшно сскачетъ туда, взявъ Наля для
управленія конями. Такъ какъ не было на землѣ человѣка, ко-
торый бы могъ сравниться съ Налемъ въ этомъ искусствѣ, то
Ритупернъ, желая показать, что и у него есть особенный даръ,
никому изъ смертныхъ не посланный, лишь завидѣлъ вдали де-
рево Впбитаку, вмигъ сосчиталъ, сколько на немъ ластьевъ, пло-
довъ, сучьевъ, и сколько ихъ упало. Наль умѣлъ довести Риту-
перна до того, что они помѣнились своими талантами, открывъ
другъ другу ихъ тайну. Въ Видарбѣ Дамаянти, послѣ разныхъ
испытаній, увѣрилась, что конюшій Ритуперна, несмотря на
безобразный видъ свой, не кто другой, какъ Наль. Пропизнесши
передъ нимъ клятву въ непзѣиной вѣрности и любви своей, она
открыла ему, что приглашеніе Ритуперна выдумано было сю
только для его привлеченія въ Видарбу. Наль вынулъ зеркаль-
ный щитъ (подарокъ Керкоты), посмотрѣлся въ него — и Да-
маянти увидѣла передъ собою супруга въ прежнемъ его образѣ.
Онъ простеръ къ ней руки.

Съ крикомъ пронзительнымъ кинулась въ нпхъ Дамаянти,
и этотъ
Мигъ единый стократъ заплатилъ имъ за долгія муки.
Голову Наля прижавши къ своей цѣломудренной груди,
Въ сладкомъ забвеньи всего, въ упоеньи любви, Дамаянти
Долго безгласна была; она тó сквозь слезъ у.лыбалась,
То трепетала, пронзенная радостью, то отъ пзбытка
Счастья глубоко вздыхала. И боги любви опустпли
Тайную брака завѣсу на нихъ, сочетавшихся снова
Дорого купленнымъ бракомъ. Такъ наконецъ отдохнули
Вмѣстѣ они, до блаженства достигнувъ дорогой печали.
Память минувшей разлуки, радость свиданья, живая
Повѣсть о томъ, что розно другъ съ другомъ они претерпѣли,
Мыслей и чувствъ повѣренье, раздѣлъ и слѣянье,
Все въ одномъ заключилось чувствѣ: мы вмѣстѣ; и память .
Прошлыхъ обѣдъ настоящею радостью, свѣтомъ, отъ тѣни

544

НАЛЬ И ДАМАЯНТА,

Болѣе яркимъ, печальныя были веселымъ разсказомъ
Сдѣлалась. Такъ, по долгой въ изгнаньи тоскѣ, возвратился
Наль къ Дамаянти, какъ солнце изъ зимняго, хладнаго знака
Въ знакъ весны возвращается; такъ Дамаянти, приникнувъ
Къ сердцу Наля, опять разцвѣла, какъ сіяющій вешнимъ
Цвѣтомъ садъ живѣй разпѣтаетъ, дождемъ орошенный:
Тутъ пропѣли два соловья имъ пѣсню такую:

«Снова Дамаянти съ Налемъ неразлуча;
Сердце вновь покойно, горе позабыто,
Смолкнули желанья; такъ ликуетъ въ небѣ
Ночь, когда ей свѣтитъ другъ желанный, мѣсяцъ.»

Супруги возвратились въ Нишадское царство. Наль употребилъ въ дѣло тайну Ритупернова искуства, отыгралъ весь свой пронгрышъ и не мстилъ Пушкарѣ, оставивъ при себѣ сведенаго брата.

Весь уничтоженный благостью брата, предъ нимъ на колѣна
Бросился плача Пушкара. О Наль Пуньялока, да будетъ
Мплость боговъ и всякое благо земное съ тобою!
Въ скромномъ удѣлѣ моемъ, я, твой подданный, буду спокойнѣй
Жить, чѣмъ на тронѣ твоемъ, гдѣ покой мой основанъ
Былъ на ударѣ невѣрныхъ костей; и своими отнынѣ
Буду я столь же любимъ, сколь былъ ненавидимъ твоими.
Прежде однако очищу себя отъ вины омовеньемъ
Въ Гангесѣ грѣшнаго тѣла; въ его благодатныя волны
Брошу, проклявъ ихъ, враждебныя кости, которыми злые
Властуютъ духи. А ты, сюда возвративъ Дамаянти
Въ блескѣ прекраснаго солнца, скажи ей, чтобъ гнѣва
Въ сердцѣ ко мнѣ не питала, и прежнее горе забывши,
Вдное блаженна была очищеннымъ въ опытѣ счастьемъ.

Такъ оканчивается эта повѣсть, которою можетъ п должна
гордиться наша литература. Красоты первобытной поэзіи вносять
въ ея сокровищницу богатства идей и образовъ, никогда не

545

увядающихъ. Сколько у разныхъ народовъ, въ разныя эпохи, являлось произведеній, которые возбуждали временный энтузіасмъ. Но это все исчезло, потому что не основано было на простотѣ, истинѣ и натурѣ.

XIV.

Любопытно было бы опредѣлить, какое дѣйствіе произведетъ на публику появленіе въ литературѣ этого произведенія, столь новаго по содержанію его и краскамъ, столь совершеннаго по исполненію и столь доступнаго, повидимому, читателямъ всякаго рода. Мы не слишкомъ увѣрены въ успехѣ полномъ и блистательномъ. Публика, т. е. большинство читающихъ книгъ, не довольно привыкла къ стихамъ безъ рифмъ и особенно къ стихотворной формѣ, пзвѣстной подъ названіемъ древняго экзаметра. Между тѣмъ этотъ размѣръ наполѣе удобенъ для изображенія всѣхъ оттѣнковъ мыслей, описанный и чувствованій, самый разнообразный въ музыкальномъ отношеніи п самый блажкій къ безыкуственной рѣчѣ нашей. Не стѣсняя пписателя и паборомъ однѣхъ п тѣхъ же стопъ, ни соблюденіемъ въ каждомъ стихѣ пресченія, ни требованіемъ рифмы, часто заставляющей жертводить ей сплою или точностію выраженія, а иногда п порядкомъ идей, древній экзаметръ свободно льется п соединять въ себѣ всѣ тоны прочихъ размѣровъ. Впрочемъ, и кромѣ стихотворной формы, у насъ не обжившейся, много причинъ, которые могутъ произвести въ публику равнодушіе къ этой поэмѣ. Большинство читателей, во всякой книгѣ, современное и блажайшее къ себѣ предпочитаетъ эстетическому интересу искусства. Надобно или врожденную чувствовать страсть къ поэзіи, или возвыситься до безкорыстной любознательности, чтобы въ индѣйской поэмѣ найти удовлетвореніе духовной потребности. На самой высокой степени совершенства произведеніе изящного искусства привлекаетъ къ себѣ только немногихъ избранныхъ. Если бы оно еще, какъ созданіе музыки или милики, поражало насъ чувствен-

Соц. Плетнева.

35

546 НАЛЬ И ДАМАЯНТИ, ИНДЁЙСКАЯ ПОВЕСТЬ В. А. ЖУКОВСКАГО.

но, производило сообщающийся энтузіасмъ и такимъ образомъ
вовлекало бы самую толпу хоть въ кажущееся участіе; то могло
бы вдвинуться въ публику и пріобрѣсти въ ней извѣстность. Но
смиренный трудъ ума и дарованія, постигаемый молчаливымъ
внепаніемъ читателя уединеннаго и только долговременнымъ
занятіями приготовляемаго, естественно осужденъ и жить, какъ
родился, въ тишинѣ, озаряя и согрѣвая своимъ чистымъ пламе-
немъ немногія обители. Тѣмъ не менѣе высоко назначеніе со-
вершеннаго созданія поэзіи, изъ какого бы вѣка и народа ни
взято было основаніе его. Оно, независимо отъ эстетическихъ
достопнствъ, положительно содѣйствуетъ умственнымъ успѣхамъ
націп. Самыя рѣзкія, никогда не сглаживающіяся писты хра-
нятся въ произведеніяхъ веллікхъ поэтовъ. Науки, объемлющія
массу знаній, относящихся къ обществу, къ природѣ и въ частно-
сти къ человѣку, въ подтвержденіе свопхъ основаній приводятъ
свидѣтельства изъ поэтовъ. То, что въ ихъ созданіяхъ назы-
вается вымысломъ, служитъ, такъ- сказать, рамою многозна-
чительныхъ и глубокихъ напечатлѣній, производимыхъ на нихъ
природою, жизнію и всемъ, что только влечетъ къ размышленію.
Но въ самыхъ идеяхъ и даже образахъ предметовъ, поэтамъ
описываемыхъ, такъ сильно и такъ вѣрно сохраняются всѣ исти-
ны, обогащающія насъ опытами и способствующія совершен-
ствованію нашему, что не безъ причины въ систему образованія
препмущественно введено чтеніе поэтовъ. Такимъ образомъ и
разсматриваемая поэма для многихъ будетъ источникомъ разныхъ
знаній и откроетъ длинную цѣпь соображеній, а для другихъ
останется повѣстію, которую они съ удовольствіемъ промѣняютъ
на первый дюжинный романъ.

ЕВГЕНІЙ АБРАМОВИЧЪ БАРАТЫНСКИЙ.

547

ЕВГЕНІЙ АБРАМОВИЧЪ БАРАТЫНСКИЙ ¹).

1844.¹

I.

Первыя пзъ стихотвореній Баратынскаго начали показываться въ печати около 1818 года — въ одно время съ стихотвореніями барона Дельвига и Пушкина. Молодые поэты тогда же привлекли къ себѣ все вниманіе и дружеское участіе Жуковскаго, для котораго появленіе новаго таланта до сихъ поръ составляетъ праздникъ души. Впрочемъ нашпі лучшіе писатели всегда обнаруживалі это чувство: таковы были отношенія Ломоносова къ Поповскому, Державина къ Дмитріеву, Карамзина къ Жуковскому, Пушкина къ Гоголю.

Въ эпоху, о которой здѣсь говорится, представители русской литературы жили уже въ С.-Петербургѣ. Карамзинъ готовилъ къ печатанію первое позданіе безсмертнаго своего труда, удѣляя только вечерá свои обществу собиравшихся у него государственныхъ людей в тѣхъ литераторовъ, которые искусство любви по призванію. Подобное собраніе являлось каждую суботу у Жуковскаго Крыловъ, Гнѣдпчъ, Батюшковъ и нѣсколько другихъ писателей, тогда сдѣлавшихся пзвѣстными по своимъ дарованиямъ в вкусу, дружески бесѣдовали о томъ, чтó могло служить къ совершенствованію занимавшаго ихъ искусства, сознавая въ его достоинствѣ и успѣхахъ славу в пользу общественную. Въ это время понятіе о литераторѣ представляло соединеніе благороднѣйшихъ качествъ образованности, безкорыстно посвящаемыхъ отечеству, — и такимъ образомъ писатель паравнѣ съ государственнымъ человѣкомъ исполнялъ высокій долгъ гражданина.

1) Современникъ XXXV, 298—329.

35*

548

ЕВГЕНІЙ АБРАМОВИЧЪ БАРАТЫНСКІЙ.

Изъ напечатаннаго письма Карамзина къ графу Каподистрія мы еще можемъ видѣть, какого значенія литераторъ достигнулъ тогда въ Россіи. Вотъ почему писатели, здѣсь упоминаемые, пользовались отличнымъ вниманіемъ не только частныхъ лицъ, исторически прославившихся просвѣщеніемъ своимъ и благо-дѣ тельнымъ вліяніемъ на судьбу государства, но и незабвенной жпвотворительницы тогдашняго общества избранныхъ — пмп-ератрицы Маріи Феодоровны.

Человѣ къ, воспитавшій свой талантъ въ этомъ направленіи, ревностно заботится только о полномъ выраженіи всего лучшаго въ себѣ помощію искуства, которое, при другихъ обстоятельствахъ, съ другими о немъ понятіями, становится мелочнымъ упражненіемъ комплатора, пли еще нѣ же — крохоборнымъ ремес- сломъ спекуланта. Художественное состояніе, въ какомъ тогда была русская литература, указывало писателю его обязанности и отношенія. Онъ былъ лицо действительно-независимое, въ собствен-номъ убѣ жденіи почерпающее основанія и сплы для трудовъ сво-ихъ. Впрочемъ талантъ, проникнутый живительнымъ дыханіемъ чистыхъ пдей и возвышенныхъ чувствованій, не можетъ укло- ниться отъ власти этого закона, природою начертаннаго въ душѣ его, чему лучшамъ доказательствомъ и въ наше время еще слу- жить Жуковскій.

## II.

Какъ о поэтѣ, о Баратынскомъ теперь можно говорить, не подвергаясь подозрѣнію въ пристрастіи: наша литература и его утратила, лишившись столь многихъ изъ его сверстниковъ. Онъ скончался въ Несаполѣ 29 июня (10 июля) нынѣшніго года, бывъ только 43-хъ лѣ тъ отъ роду. Легко вообразить трогательное чувство упынія въ сердцѣ Жуковскаго, который годъ отъ году находитъ себя все болѣе одинокимъ, мысленно провожая друзей своихъ за предѣ лы здѣшняго міра. Онъ первый почувствовалъ въ Баратынскомъ истинное, оригинальное элегческое настро-

550

Есть мнѣніе, что самыя глубокія, но слишкомъ сжато выра-
женныя мысли охлаждаютъ поэзію. Это было бы справедливо,
если бы стихотвореніе являлось чѣмъ-то неорганизципмъ, иску-
ственно соединеннымъ и не проникалось внутреннею общею
жизнію. Но произведеніе истиннаго поэта всегда представляетъ
явленіе самобытное, полное и вносящее въ міръ собственную
сферу, подобно каждому изъ произведеній природы. Разсма-
тривая искуство съ этой точки зрения, мы не будемъ при чтеніи
Баратынскаго останавливаться на частяхъ, но войдемъ съ пол-
нымъ участіемъ въ его цѣлое зданіе, гдѣ увидимъ, что про-
порціи, стиль, украшенія и всѣ принадлежности образуютъ уди-
вительную гармонію. Стихотвореніе, изъ которого мы взяли для
примѣра отрывысѣхъ, съ прочиппі свопмп частями является въ
нѣкоторомъ смыслѣ драмою, гдѣ передъ нами дѣйствуетъ самъ
поэтъ, его жизнь и наставница ихъ — пѣсина. Стихи, какъ ихъ
предметы, принимаютъ у него мягкость и жесткость, обпліе и
краткость, стремительность и плавность. Въ томъ и отличіе
истиннаго поэта отъ жалкаго трукеніка рифмъ, что первый
управляетъ движеніемъ и характеромъ элементовъ, а другой не
выходитъ изъ ихъ хаоса, пли, разъединівъ ихъ, не умѣетъ дать
имъ общей связи. Сверхъ того талантъ никогда не удоволь-
ствуется тѣмъ, что лишено трепета, пли яркости новой жизни.
Самая сжатая, обнаженная, такъ сказать, мысль переходитъ въ
поэтической видъ неожиданнымъ оборотомъ, живописнымъ эпите-
томъ, простодушіемъ, граціею, даже изумительною вѣристю
прозапическаго, по-видимому, выраженія, и подобными тому
чертами.

ШШ.

Природа, надѣливъ поэта нашего столь яснымъ и испытую-
щимъ взглядомъ на міръ идей и явленій, положила тѣмъ не-
зыблемое оспованіе для прочихъ его художническихъ способно-
стей. Воображеніе его было мирнымъ. хранительнымъ лономъ,

551

гдѣ образы его поэтическихъ воспріятій свободно созрѣвали и
животворились, не пскажалось безвкусными, неестественными
преувереніями пли дополненіямп. Извѣстно, что люди совѣмь
безъ воображенія легко и беззаботно панизываютъ пескончаемую
цѣнь ложныхъ прпключеній и принадлежностей. Одно сознаніе
художнической истины, плодъ воображенія дѣятельнаго п твор-
чески-воспріимчаваго, разборчпво и до пристрастія впимательно
къ тѣмъ поэтическимъ украшеніямъ, которымп оно возносить
свои вымыслы до высокой степени дѣйствительности. Подра-
жатели, равно какъ п начинаяющіе пписатѣп, даже лишенные
дарованій, обыкновенно прпѣгаютъ во всемъ къ иперболизму:
эта напыщенность, это высокорѣчіе и мнімое пареніе, за не-
достаткомъ сочувствія къ предметамъ, обнадеживаютъ ихъ въ
усіпѣхѣ. Но съ этого и начинается разница между художникомъ
и самозванцемъ. Кто пзъ любителей русской поэзіи не помнить
напзусть разговора Татьяны Пушкина съ ея няней? Это верхъ
граціи и простоты. И что же? Баратынскій не усомнился въ
своей поэмѣ: Багъ, обработать подобную сцену. Въ ней и тѣни
нѣтъ подражанія. Это живцыя два существа, по-видимому, самою
природою вызванныя передъ зрителей, чтобы вразумить ихъ,
какъ неистощимы, и въ то же время какъ самобытны явленія
высокаго пスкуства въ одпнаковыхъ обстоятельствахъ. Въ этпхъ:
только случаяхъ п можно убѣдиться, въ чемъ могущество талан-
товъ.

Сухая, дряхлая рука
Изъ тьмы къ лампадѣ потянулась;
Свѣтильню тронула слегка;
Свѣтильня сонная очнулась —
И свѣтъ нежданный и живой
Вдругъ озаряетъ весь покой.
Княгинь мамушка сѣдая
Передъ иконою стоять —
И вотъ ужъ, набожно вздыхая,

552

Земной поклонъ она творитъ.
Вотъ поднялась, перекрестилась;
Вотъ поплелась-было домой.
Вдругъ видитъ Нину предъ собой:
На полпути остановилась.
Глядитъ печально на нее;
Качаетъ старой головою:
— Ты ль это, дитятко мое,
Такою позднею порою?
И не смыкаешь очи сномъ,
Горюя, Богъ знаетъ, о чемъ!
Вотъ такъ-то ты свой вѣкъ проводишь!
Хоть отъ ума, да не умно!
Ну, право, ты себя уходишь:
А вѣдь грѣшно, куда грѣшно!
И что въ судьбѣ твоей худого?
Какъ погляжу я: полонъ домъ —
Не перечесть, какимъ добромъ;
Ты роду-званія большого;
Твой князь пріятнаго лица;
Душа въ немъ кроткая такая:
Всечасно Вышняго Творца
Благословляла бы другая!
Ты позабыла Бога... Да!
Не ходишь въ церковь никогда.
Повѣрь: кто Господа оставитъ,
Того оставитъ и Господь;
А Онъ-то духомъ нашимъ правитъ,
Онъ охраняетъ нашу плоть.
Не осердись, моя родная!
Ты знаешь, мало ли о чемъ
Мелю я старымъ языкомъ?
Прости, дай ручку мнѣ! — Вздыхая,
Къ рукѣ княгиной она

НВГЕННЙ АБРАМОВИЧЬ БАРАТЫНСКИЙ.

553

Устами ветхими прильнула —
Рука ледяно-холодна;
Въ лицо ей съ трепетомъ взглянула —
На немъ поспѣшный смерти ходъ. .
Глаза стоять и въ пѣнѣ ротъ. .
Судьбина Нины совершилась:
Нѣтъ Нины!»

Не обѣдность воображенія и не скупость отдѣлки обрѣзали въ этой мастерской картинѣ такъ называемыя увенія, избытокъ ощущеній и полноту частностей — нѣтъ: истинное сознаніе и раздѣленіе воображаемой жизни опредѣлили и выразили характеръ всякой черты въ общемъ представленіп. Кто этими двпженіями, рѣчами и положеніемъ не способенъ увлечься — для тогоникогда не раскрывалась глубина сердца, никогда не выходили его тайныя помышленія на физіономію страждущаго лица.

## IV.

Пропизводительныя силы художника, въ осуществленіи своемъ, налагаютъ на труды его печать особенности, незизмѣнное отличіе всѣхъ его пропведеній, общность прекраснаго для поклонниковъ таланта его — и памятный знакъ къ возстанію для его пропивниковъ. Названіе этого магическаго качества — вкусъ. Онъ часто бываетъ разсматриваемъ какъ пассивная способность, какъ навыкъ къ сужденію объ эстетическихъ предметахъ. Между тѣмъ онъ же въ числѣ главныхъ дѣствователей художнической пропизводительности. Образулся вліяніемъ врожденныхъ и пріобрѣтаемыхъ въ жизни паклонностей души, вкусъ рѣшитель наконецъ въ писателѣ все: сферу пдей, ихъ образы, преемничество, выраженіе, краски и тонъ. Баратынскій предпочтительно входилъ въ объясненіе загадочныхъ яльеній души, противорѣчія страстей, борьбы желаній, словомъ — всего, что ближе и естественнѣе относится къ умственной сферѣ человѣка, безпрестанно мысля-

554

Шаго п собственными ощущеніями повѣряющего сокровенныя
движенія другихъ. То, что называется мечтательнымъ п фанта-
стическимъ, не увлекало Баратынскаго изъ области жизни гармо-
нической и, такъ сказать, философской. На самомъ колоритѣ
всѣхъ его картинъ, яркихъ, слегка означенныхъ, темныхъ, про-
зрачныхъ, виденъ вкусъ заботливаго художника, нпчѣмъ не
пренебрегающего и безпрестанно думающего о строгомъ со-
четаніи идеп съ ся припадлежностями п пхъ формам. Изъ пно-
странныхъ языковъ птальянскій и французскій прежде дру-
гихъ положили въ молодомъ его умѣ основу развитія мыслей.
Это обстоятельство, вмѣстѣ съ природною его наклонностію къ
анализу, могло сильно дѣйствовать на утвержденіе въ немъ вкуса
строгаго, очищенаго отъ излишествъ п преувілченій, п пред-
'почтавшаго всему твердость идеп, мѣру или пропордію ся объ-
ема, грацію жизни ея и часто неожиданность въ ся заключеніп.
Этотъ вкусъ конечно ближе къ такъ называемому вообще фран-
цузскому, нежели къ нѣмецкому. Но несправедливо бы опре-
дѣлилл мы, если бы поэзію Баратынскаго назвали только легкою,
обдѣланною, или остроумною п лишенною высшихъ припадлеж-
ностей красоты, какъ наприм. г.убокомыслія, силы вдохновенія
и рѣзкомъ впечатлѣній. Она, въ своей постоянной правильности,
разнообразна содержаніемъ п слѣдовательно богата разнообраз-
ными красотами. Приведемъ вѣсколько стиховъ изъ элегіи На
смерть Гите:

Погасъ... Но иначе не оставлено пмъ
Подъ солнцемъ живыхъ безъ привѣта;
На все отозвался онъ сердцемъ свопмъ,
Что просить у сердца отвѣта:
Крылатою мыслью онъ міръ облетѣлъ —
Въ одномъ безпредѣльномъ нашелъ сей предѣлъ.

Все духъ въ немъ пытало: труды мудрецовъ:
Искуствъ вдохновенныхъ созданья,

556

Даешь предѣлы ты растенью,
Чтобъ не покрылъ безмѣрный лѣсъ
Земли губительною тѣнью,
Злакъ не возсталъ бы до небесъ.

А человѣкъ! святая дѣва!
Передъ тобой съ его ланить
Мгновенно сходить пятна гнѣва,
Жаръ любострастія бѣжитъ.

Перебирая лучшія мѣста извѣстнѣйшихъ поэтовъ, мы ничего не находимъ совершенѣе подобныхъ отрывковъ; тутъ поэзія достигла высокаго своего назначенія: она становится стройнымъ органомъ самыхъ важныхъ и разительныхъ истинъ. Въ этомъ вкусѣ поэзія представляетъ чистую идею классическаго искусства, что въ наше время почти утратило истинное свое значеніе.

V.

Поэтапскія способности, рѣдко достающія одному лицу
въ пропорціяхъ, столь равномѣрныхъ и гармоническихъ, выра-
зились въ стихотвореніяхъ Баратынского характеромъ, ему толь-
ко свойственнымъ. Свѣтлая картина счастія и безпечности у
него никогда не остается безъ легкой тѣни меланхоліи; его
грусть растворена сладостію надежды; чувство сливается съ
мыслію, и умъ живетъ въ его сердцѣ. Довѣрчивый и робкій,
пылкій и покорный, звѣнѣ преданный бездѣйствію и не дающій
отдыха любознательному уму, въ уныніи готовый къ развлеченію
и погруженный въ думы свои посреди забавъ, онъ соединилъ въ
поэзіи все, что поэтическая душа передумавши перечувствуетъ.
Начавъ одну элегію ¹) стихомъ:

Разсѣваетъ грусть веселый шумъ пировъ,

1) Стихотворенія Баратынского М. 1835, стр. 25. Въ изд. 1869 (Дацеръ) эти стихи измѣнены.

ЕВГЕНИЙ АБРАМОВИЧЪ ВАРАТЫНСКИЙ.

557

онъ ее оканчиваетъ погруженный въ глубокую меланхолію:

Того не пріобрѣсть, что сердцемъ не дано,
Всесильнымъ собственностью сплой;
Одну печаль свою, уныніе одно
Способенъ чувствовать унылой.

Въ другомъ мѣстѣ, успокоивая непокорныя разсудку желанія, онъ со всѣмъ убѣжденіемъ краснорѣчія говоритъ о законѣ необходимости:

Взгляни: безропотно текутъ рѣчныя воды
Въ указанныхъ брегахъ, по склону ихъ русла;
Ель вěлѣчавая стоптъ, гдѣ возросла,
Невластная сойти; небесныя свѣтила
Назначеннымъ путемъ невѣдомая сила
Влечетъ; бродячій вѣтръ неволенъ, и законъ
Его летучему дыханью положенъ.

Но, невластный побѣдить чувства, наконецъ воскликаетъ:

О, тягостна для насъ...
Жизнь, въ сердцѣ бьющая могучею волною,
И въ грани узкія вѣсненная судьбою!

Шуточное посланіе ¹), котораго первые два стиха:

Пора покинуть, милый другъ,
Знамена вѣтрой Кипрыды,

показываютъ веселое расположеніе духа поэта, превратилось неожиданно въ элегію, столь нѣжную и полную умилительнаго чувства, что нельзя читать ее безъ участія:

Шепчу я часто съ умиленьемъ
Въ тоскѣ задумчивой моей:
Нельзя ль найти подруги нѣжной,

1) Въ изд. 1835, стр. 176. Въ изд. 1869, Контику, стр. 28.

558

Съ кѣмъ могъ бы, въ счастливой глуши,
Предаться нѣгѣ безмятежной
И чистымъ радостямъ души;
Въ чье непзѣнное участье
Безпечно вѣровалъ бы я,
Случится ль вёдро, пль ненастье
На перепуть бытія?
Гдѣ жъ обреченная судьбою?
На чьей грудь я успокою
Свою усталую главу?
Или съ волненьемъ и тоскою
Ее напрасно я зову?
Или въ печали одинокой
Я проведу остатокъ дней —
И тихій свѣтъ ея очей
Не озаритъ ихъ тьмы глубокой,
Не озаритъ души моей?»

Изображая повсюду только истинное и вполне постигнутое самимъ, Баратынскій въ этомъ же духѣ и такими же вѣрными красками описывалъ явленія природы и общества. Въ необшірныхъ, но яркихъ его картонахъ схвачены тѣ поэтнически-рѣзкія черты, которыми предметъ бросается въ глаза и послѣ рисуется въ воображеніп. Мѣстныя красоты Финляндіи такъ слиты въ Эдъ съ главнымъ настроеніемъ души поэта, что невозможно ни-чего представить совершенѣе, напримѣръ, столь извѣстнаго окончанія поэмы:

Сковалъ потоки зпмній х.ладъ,
И надъ стремлнинами своими
Съ гранитныхъ горъ уже висятъ
Они горами ледяными.
Изъ-подъ одежды снѣговой

ЕВГЕНІЙ АБРАМОВИЧЬ БАРАТЫНСКІЙ.

559

Кой-гдѣ вставая головами,
Скалы чернѣютъ за скалами.
Во мглѣ волнистой и сѣдой
Исчезло небо. Зашумѣли,
Завыли зимнія метели.
Что съ одной дѣвицей моей?
Потухъ огонь ея очей;
Въ ней Эды прежней нѣтъ и тѣніи;
Изнемогаетъ въ цвѣтѣ дней:
Но чужды слезы ей и пени.
Какъ небо зимнее блѣдна,
Въ молчаньи грусти безнадежной,
Сидитъ недвижно у окна —
Сидитъ, и бурри вой мятежной
Уныло слушаетъ она,
Мечтая: «Нѣтъ со мною друга;
Ты мнѣ постылъ, печальный свѣтъ!
Конца дождусь ли я, иль нѣтъ?
Когда, когда сметешь ты, вьюга,
Съ лица земли мой легкій слѣдъ?
Когда, когда на сонъ глубокій
Мнѣ дастъ могила свой пріютъ,
И на нее сугробъ высокій
Бушуя вѣтры нанесутъ?»

Кладбище есть. Тѣснятся тамъ
Къ холмамъ холмы, кресты къ крестамъ
Однообразные для взгляда;
Ихъ (межъ кустами чуть видна,
Изъ круглыхъ камней сложена)
Обходитъ низкая ограда.
Лежитъ уже давно за ней
Могила дѣвицы моей.

560

И кто теперь ее отыщетъ?
Кто съ нѣжной грустью навѣститъ?
Кругомъ все пусто, все молчитъ;
Порою только вѣтеръ свищетъ
И можжевельникъ шевелитъ.»

VI.

Въ то время, когда Баратынскій началъ писать своę элегіп,
онъ уже нашелъ въ нашей литературѣ подобныя сочиненія,
исполненные совершенствъ языка, красокъ, тона и одушевленія.
Но для такихъ поэмъ, каковы Эда, п особенно Бало и Цыпанка,
передъ напь образцовъ не было. Самъ Пушкинъ Русланомъ
своимъ слегка напоминалъ Аріоста и Виланда, а Гавказскимъ
Плянникомъ уже видимо Байрона. Баратынскій началъ во всѣхъ
отношеніяхъ своеобразнѣе п кончилъ никому не подчиняясь.
Особенный родъ его поэмъ основанъ на особенности его поэти-
ческаго таланта. Ему не было вужды ни въ торжественной важ-
ности событий, ни въ исторической значительности дѣйствующихъ
лицъ, ни въ катастрофахъ, поражающихъ читателя вліяніемъ на
судьбу человѣчества вп какого-нибудь народа. Онъ весь пре-
давался развитію страсти, пзученію человѣка во глубинѣ его
сердца и воли. Общество, эпоха и мѣстность довольно доставляли
ему поэтическихъ красокъ, чтобы (говоря его собственными сло-
вами) сладить съ сюжетомъ, повидимому, чпсто отвлеченнымъ
п мало завлекающимъ другое дарованіе, можетъ-быть, скорѣе
воспламеняющееся отъ всего поразительнаго, но не такъ склон-
ное къ наблюдательности поэтическо-флософской. Такимъ обра-
зомъ, можно сказать безъ преувѣлченія, что въ Баратынскаго
только поэмахъ со всею вѣрностью и заманчивостью анализпро-
ванъ современный человѣкъ, не поднятый на позорпщную эстра-
ду, а застигнутый въ его кабинетѣ, посреди думъ и дѣйствій,
укрываемыхъ отъ свѣта. Тутъ все просто, живо и точно. Онъ

562

ЕВГЕНІЙ АБРАМОВПЧЬ БАРАТЫНСКІЙ.

«Ну, что, поѣдешь ли? — Поѣду —
Сказала, странно оживясь
Княгиня. — Дѣло! — молвилъ князь.
— Прощай! спѣшу я въ клобъ къ обѣду
Что, Нина обѣдная, съ тобой?
Какое чувство овладѣло
Твоей болѣзненной душой?
Что оживить ее умѣло?
Уже ль надежда? Торопясь
Часы летятъ. Уѣхалъ князь.
Пора готовиться княгинѣ.
Нарядами окружена,
Давно не бывшимъ въ поминѣ,
Передъ трюмо стоптъ она.
Ужъ газъ на ней струясь блистаетъ —
Роскошно, сладостно очамъ
Рисуетъ грудь, потомъ къ ногамъ
Съ гирляндой яркой упадаетъ.
Алмазъ мелькающихъ серегъ
Горитъ за черными кудрями.
Жемчугъ чело ея облегъ —
И, межъ обильными косами
Рукой пкусной пронущепъ,
То видимъ, то певидимъ онъ.
Надъ головою перья вѣютъ;
По томной прпхоти своей,
То ей лицо они лелѣютъ,
То дремлють въ локонахъ у ней.

Межъ тѣмъ (къ какому разрушенью
Ведетъ сердечная гроза)
Ея потухіпіе глаза
Окруженны шпрокой тѣнью,
И на цекахъ румянца нѣтъ:

564

Иль липшнимъ счастіемъ блистало
Лице у Ольги молодой?
Что бъ ни было — её дурно стало;
Она уѣхала домой ¹).

Войдите випманіемъ въ каждую здѣсь перемѣну положеній,
разговоровъ, красокъ и самаго молчанія: вы согласитесь, что
невозможно стихами предста лить свѣтской картины свободнѣе п
короче, значительнѣе п легче со всѣми пеуловимыми ея оттѣп-
камп и перелывами. И этого блестящаго искусства, кромѣ Бара-
тынскаго, никто у насъ еще не постигаль

VII.

Стихотворенія Баратынскаго, судя по ихъ роду и совершен-
ствамъ, столь утонченно-художнѣческимъ, естественно должны
были явлѣтся въ публику, по точному и оригинальному выраже-
нію Жуковскаго, для немножихъ. Таковъ удѣлъ каждого про-
изведенія пзящныхъ искусствъ, когда въ немъ любопытство
массы не встрѣчаетъ привычной своей пищп: намековъ на со-
временныя сплетни (политическія плп семейныя — все равно),
оппозиціонныхъ выходокъ, запутанныхъ повѣствованій, хотя бы
въ ихъ п тѣнѣ не было натуры п пѣтины, сцентъ каррикатур-
ныхъ, возгласовъ дюжинныхъ п тому подобнаго. Дорожа вдох-
повеннымп трудами свопми какъ честію, п не понимая, такъ
называемаго, ремесла литературнаго, Баратынскій не могъ при-
падлежать пп къ одной изъ писательскихъ партій: опъ былъ
другъ однихъ литераторовъ честой сферы, которымъ пѣтъ пи-
какой падобности въ мелочныхъ подпорахъ. Съ журналистами и
подобнымп изъ художниками Баратынскій изрѣдка спосілся
только свопми эпиграммами, которые можно назвать и элегіями,

1) Позна Бат.

ЕВГЕНИЙ АБРАМОВИЧЪ БАРАТЫНСКИЙ.

565

потому что многіе отъ нихъ смѣялись действительно до слезъ.
Около 1825 года онъ совѣтъ переселился отсюда въ Москву.
Семейное счастіе еще болѣе привязало его къ занятіямъ этихъ
п успадительнымъ. Онъ п прежде мало находилъ удовольствія въ
разсѣянности общества; а теперь оно для него почти не существовало.
Но какъ душа его полна была этихъ святыхъ, непзякаемыхъ
радостей, которыми окружаютъ насъ умственные труды и присутствіе
людей, нами любимыхъ и насъ любящихъ! Мы
до нихъ поръ указывали въ отрывкахъ на черты его поэзіи.
Приводимъ здѣсь вполнѣ одну элегію его ¹), которая яснѣ представитъ читателямъ все, что любопытно узнать въ новомъ положеніп столь замѣчательнаго человѣка:

Судьбой наложенные цѣн
Упали съ рукъ моихъ — и вновь
Я вижу васъ, родныя стени,
Моя начальная любовь!

Степного неба сводъ желапший,
Степного воздуха струп!
На васъ я въ нѣтѣ бездыханной
Остановилъ глаза мои.

Но мнѣ увидѣть было слаще
Лѣсъ на покатѣ двухъ холмовъ
И скромный домъ въ садовой чащѣ,
Пріютъ младенческихъ годовъ.

Промчалось ты, златое время!
Съ тѣхъ поръ по свѣту я бродилъ
Пі наблюдалъ людское и темя —
Пі наблюдая возскорый.

1) Стих. собр. рус. Барыст. с. М. 1835. Стр 189. Въ изд. 1869 г. Родина,
стр. 116

ЕВГЕНІЙ АБРАМОВІЧЪ БАРАТЫНСКІЙ.

567

жившій прежде въ Варшавѣ. Онъ віполнѣ цѣнілъ талантъ Бара-
тынскаго п любилъ его замѣчательный, тонкій умъ. Ихъ неодно-
кратныя свиданія въ Москвѣ утвердили дружбу, основанную на
взапимномъ душевномъ уваженіи. Два таланта, столь извѣстные
у насъ остроуміемъ, вкусомъ, образованностію, лучшімъ тономъ,
пгривостію п силою слога, чуждые мелочного сопервичества, съ
удовольствіемъ сообщали другъ другу мнѣнія свои о предметахъ,
занимавшихъ ихъ любознательность. Всѣ еще помнить прекрас-
ное Посвященіе князю Вяземскому, которое Баратынскій напе-
чаталъ, пздавая свои Сумерки. Тамъ между прочимъ говорить
онъ:

Вамъ приношу я пѣспошѣнья,
Гдѣ отразилась жизнь мол,
Исполнена тоски глубокой,
Противорѣчій, слѣпоты,
И между тѣмъ любви высокой,
Любви добра и красоты.

Счастливый сынъ уединенья —
Гдѣ сердца вѣтренные спы
И мысліи праздныя стремленны
Разумно мной усыщены;
Гдѣ, другу міра и свободы,
Ни до фортуны, ни до моды,
Ни до молвы мнѣ нужды нѣтъ;
Гдѣ я простилъ безумству, злобѣ,
И позабылъ, какъ бы во гробѣ,
Но добровольно, шумный свѣтъ —
Еще порою покидаю
Я Лету, созданную мной,
И степи міра облетаю
Съ тоскою жаркой и живой:
Ищу я впсь; гляжу, что съ вамъ?

568

Куда вы брошены судьбами,
Вы, озарявшіе меня
ІІ дружбы кроткими лучами
ІІ свѣтомъ высшаго огня?
Что вамъ даруетъ Провидѣнье?
Чѣмъ испытуетъ Небо васъ?
ІІ возношу молящій гласъ:
Да длится ваше упоенье!
Да скоро минетъ скорбный часть!

Звѣзда разрозненной Плейды!
Такъ изъ глушки моей стремлю
Я къ вамъ заботливые взглиды,
Вамъ высшей благости молю.»

VIII.

Самый чувствительный ударъ приготовила судьба Баратын-
скому въ 1831 году: умеръ баронъ Дельвигъ, еще полный силъ,
поэзіи и жизни. Въ ранней молодости соединила ихъ любовь къ
общему назначенію: почти вмѣстѣ начали они писать; вмѣстѣ
нѣсколько лѣтъ жпли — п свято хранили обязанности дружбы,
взапино совершенствовѣ одниъ въ другомъ счастливыя свои спо-
собности. Къто перечитывалъ собранія ихъ стихотвореній, тотъ
давно знаетъ, съ какою вѣрою и любовію они передавали другъ
другу свои впечатлѣнія, думы и надежды. Кончина барона Дель-
вига еще глубже погрузила Баратышскаго въ его отчужденіе
отъ появлявшихся тогда новыхъ литераторовъ: между ними и
другомъ свои баронъ Дельвигъ составлялъ какъ бы звено.
Наконецъ въ 1837 году и съ Пушкинымъ совершилось пред-
сказанное пмъ самимъ, когда на послѣднемъ для него лицейскомъ
праздникѣ такъ неожиданно пзлились изъ его устъ слѣдующіе
стихи:

569

Шесть мѣстъ упраздненныхъ стоятъ;
Шести друзей не узримъ болѣ;
Они, разбросанные, спятъ,
Кто здѣсь, кто тамъ, на ратномъ полѣ,
Кто дома, кто въ землѣ чужой;
Кого недугъ, кого печали
Свели во мракъ земли сырой —
И всѣхъ мы братски поминали.

И, мнится, очередь за мной...
Зоветъ меня мой Дельвигъ милый,
Товарищъ юности творой,
Товарищъ юности упылой,
Товарищъ пѣсень молодыхъ,
Ппровъ и чистыхъ помышленій,
Туда, въ толпу тѣней родныхъ,
Навѣкъ отъ насъ ушедшій геній.

Пушкинъ, наравнѣ съ Жуковскимъ и другими законными судьями въ литературѣ, достойно сознавалъ талантъ Баратынскаго. Въ своихъ сочиненіяхъ (т. ХІ, стран. 236—242 ¹) онъ посвятилъ особую статью разбору его стихотвореній. Эта критика можетъ служить образцомъ, какъ надобно разсматривать поэта. Сколько въ ней знанія высокаго искусства! сколько сочувствія съ нѣжными, для другихъ неуловимымъ красотамъ! сколько вкуса и того удивительнаго ума, которымъ такъ блисталъ Пушкинъ!

Между тѣмъ увеличившееся семейство Баратынскаго требовало самыхъ прозапческихъ заботъ о приведеніи въ порядокъ всѣхъ дѣлъ его по имѣнію. И здѣсь обнаружилъ онъ дѣятельность зрѣлаго ума своего. Въ теченіе нѣсколькихъ лѣтъ онъ все довелъ до желаемаго окончанія — п могъ, какъ въ юно-

¹) Въ изданіи Анненкова, VI, 99.

36*

570

ЕВГЕНІЙ АБРАМОВІЧЬ БАРАТЫНСКІЙ

сти, беззаботно предаваться одному благотворному п непозитивно-
сладостному труду ума п воображенія. Москва уже не удовле-
творяла душевнымъ его требованіямъ п лучшимъ помышленіямъ.
Онъ готовился жить въ С.-Петербургѣ, тамъ, гдѣ оставалось
еще нѣ сколько вѣ рныхъ ему друзей, гдѣ нѣ когда явилась ему
муза, бросившая столько прекрасныхъ цвѣтовъ на тернистый
пусть жизни, и гдѣ онъ могъ по своему плану заняться воспит-
аніемъ дѣ тей своихъ. Во время послѣ днихъ своихъ поѣздокъ въ
С.-Петербургѣ онъ увеличилъ число знакомствъ, достойныхъ
его по литературѣ, нашедши въ авторѣ Исторіи Россіи въ
разсказахъ дія дѣ тей, и въ переводчикѣ. Фриміофа ¹) такія ліца,
которыя сочувствовали съ нимъ и которыхъ литературные тру-
ды п мнѣ нія совершенно согласны былп съ его благороднымъ
образомъ мыслей.

Но прежде окончательпаго сюда перепѣзда, который бы ввелъ
его въ прекрасный п уже постоянный кругъ дѣятельности какъ
поэта п какъ главы семейства, онъ желалъ, пользуясь счастли-
выми своими способами, запастися на остатокъ тихихъ дней
пріятельствами впечатлѣніями п воспоминаніями роскошнаго юга
Европы п всего, чѣ мъ плѣняютъ душу поэта вдохновенные иску-
ства п успѣхі просвѣщенія. Онъ предположилъ прожить нѣ-
 сколько временп въ чужихъ краяхъ. Съ этой цѣ лію, прошлаго
1843 года осенью, онъ прибылъ съ семействомъ своихъ въ
С.-Петербургѣ, откуда съ женою п старшими дѣ тьми пустился
сухимъ путемъ за гранцу. Пользовались совершеннымъ здоро-
вьемъ, онъ провелъ зипу въ Парижѣ, гдѣ у минегихъ изъ луч-
шихъ литераторовъ встрѣтилъ приемъ самый радушный.

1) Переводчикъ Фриміофа былъ не мало изумленъ и польщент, когда Ба-
ратынскій, приѣхавъ изъ Парижа, сталъ читать ему нашусть цѣ лыя тирады
изъ его перевода. Впрочемъ при этомъ надо припомнуть, что Баратынскій
былъ особенно заинтересованъ шведской поэмой, такъ какъ онъ въ молодо-
сти долго жилъ въ Финляндіи и тамъ часто слышалъ восторженные о ней
отзывы. Я. Г.

571

ІХ.

Наступила весна нынѣшняго 1844 года. Баратынскому живо представилась вся прелесть Неаполя и его окрестностей въ эту пору года. Онъ рѣшился отправиться туда изъ Марселя на нароходѣ. Парижскій его докторъ не совѣтовалъ ему пред- припинать этого путешествія, полагая, что знойный климатъ Неаполя можетъ быть вреденъ для его здоровья. Но какое-то неодолимое желаніе насладиться скорѣе раемъ Италіп неозво- лило поэту ирчнить его совѣта. Онъ весело пустился по лазури Средиземнаго моря и въ память тогдашняго переѣзда написалъ прелестное стпхотвореніе свое: *Пироскафъ*, которое приписалъ вскорѣ сюда для напечатанія въ Современникѣ (т. XXXV, стран. 215). Въ Неаполѣ онъ нанялъ загородный домпкъ, пере- тхалъ туда п жилъ въ совершенномъ уединеніп, дѣля время между купаньемъ въ морѣ, прогулками и поэзіею. Тамъ онъ вспомнилъ давно умершаго дядьку своего итальянца и написалъ къ нему посланіе въ родѣ его прежнихъ (напримѣръ: къ Богда- новичу, къ Гнѣдичу), которыея исполнены зрѣлости мыслей п пгры воображенія. Это стпхотвореніе онъ также приписалъ въ Современникъ (т. XXXV, стр. 217 ¹). Оно было его послѣднимъ сочпненіемъ — лебедѣною пѣснію нашего незабвеннаго поэта. Насъ поражаетъ въ этомъ посланіп его одно особенно мѣсто, гдѣ, изобразивъ всю прелесть Неаполя, онъ съ какимъ-то умп- леніемъ выражается, кāкъ бы счастливо было тамъ навсегда

... неэтично сливать въ безмысліи златомъ
Сонъ и нѣги сладостной съ послѣднимъ, вѣчнымъ сномъ.

И поэтическое желаніе его, къ несчастію нашему, исполнилось. Наканунѣ русскаго праздніка святыхъ апостоловъ Петра и Павла, занемогла жена Баратынскаго. Докторъ совѣтовалъ,

¹) Названныя злѣсь два стпхотворенія см. въ Сочиненіяхъ Баратынскаго, М. 1869, стр. 171 и 173, второе подъ заглавіемъ: *Лядьки-Пастыянцу*.

572

чтобы ей открыть кровь, — п когда мужъ удивился, что надобно
употребить эту сильную мѣру въ припадкѣ повидимому обыкно-
венномъ, то докторъ объявилъ, что иначе можетъ послѣдовать
воспаленіе въ мозгу. Слова его такъ встревожили Баратынскаго,
что онъ самъ почувствовалъ лихорадочный припадокъ, который
ночью усилился. На другое утро, прежде нежели докторъ успѣлъ
явиться къ своимъ больнымъ, Баратынскій скончался скоропо-
стжно. Вѣроятно перемѣна климата уже приготовила ему столь
недожданную и страшную судьбу.

Онъ довольно написалъ, чтобы пмя его п сочиненія всегда
оставались украшеніемъ русской литературы. Но въ этп лѣта,
когда всѣ идеп достигаютъ полноты п зрѣлости; въ этихъ
обстоятельствахъ, когда кончены прозапискія заботы жизни,
можно было сдѣлать еще болѣе. И кто близко и хорошо зналъ
Баратынскаго, тотъ безъ сомнѣнія не безъ грусти задумается о
надеждахъ, навѣки нами утраченныхъ.

23 августа.
1844 г.

КОНЕЦЪ ПЕРВАГО ТОМА.

ДОПОЛНЕНИЯ, ПРИМѣЧАНІЯ И ПОПРАВКИ.

Том І.

Стран.

1. «Извѣстіе о Георгіевскомъ» напечатано при книгѣ Евгеній въ видѣ предисловія. Вскорѣ послѣ еяявленія въ 1818 году Пушкинъ, въ разговорѣ съ Плетневымъ, замѣтилъ: «Зачѣмъ вы напечатали романъ? вамъ бы выдать одно предсловіе; это вещь прелестная» (Пушкинъ въ Южной Россіи, П. Бар-тенева, М. 1862, стр. 137).

13. Буквы Н. Θ. Γ—у означаютъ Николая Θедоровича Грамматина.

27. Приведенные въ примѣч. 2-мъ, внизу страницы, стихи окончательно получили слѣдующую форму:
«Пройдетъ вѣковъ завистливую даль,
И внемля пмъ, вздохнетъ о славѣ младость».

36. Полустішіе: «И дѣдъ мой любилъ ихъ», вслѣдствіе замѣчанія Плетнева, было такъ пзмѣнено Гнѣдичемъ:
«,Любілъ ихъ, ты помнишь, и дѣдъ мой».

61 и 163. Келаніе Плетнева, чтобы явился сборникъ русскихъ антологическихъ стихотвореній, осуществилъ эпцейскій товарищъ Пушкина Михаилъ Лукьяновичъ Яковлевъ издалиемъ въ 1828 г. книги: «Опытъ русской Анэологіи».

68. Ср. статью кн. Вяземскаго о «Кавказскомъ Плѣнникѣ» въ его сочиненіяхъ, томъ I, стр. 73.

Соч. Плетнева. Том І.

37**

574

ДОПОЛНЕНИЯ, ПРИМѣЧАНИЯ И ПОПРАВКИ.

Стран.

77. Стихъ «Немного радостныхъ ей дней» поставленъ цензоромъ вмѣсто «Немного радостныхъ ночей». Русск. Архивъ 1874, кн. І, стр. 121. См. въ томѣ І Соч. Плетнева стр. 379, гдѣ эти стихи приведены вторично.

80. Приведенные вънпзу страницы стихи Пушкинъ впослѣдствіи такъ исправилъ:
«Вперялъ онъ неподвижный взоръ»

См. Р. А. 1874, стр. 122, ппсьмо Пушкина къ кн. Вязем-скому; ср. тамъ же стр. 127:

«Вперялъ онъ любопытный взоръ».

82. Стихотвореніе «Путешественникъ» позднѣе печаталось Жуковскимъ подъ заглавіемъ: «Путешественникъ и Поселянка» съ нѣкоторыми познѣненіями, сдѣланными вслѣдствіе замѣ-чаній Плетнева. См. въ 7-мъ пзд. Соч. Жук., т. II, стр. 354—361. Здѣсь на стр. 508 г. Ефремовъ ошибается, думая, что это стихотвореніе въ первый разъ явилось въ 3-мъ пзданіи Стихотвореній Жуковскаго, тогда какъ оно было уже напечатано въ № 8 Сына Отеч. 1823 г.

93. Вм. «Подобно милая супруга» — «Подобно милая подруга».

95. Вмѣсто: «Въ которомъ пью» Жуковскій впослѣдствіи по-ставилъ: «Въ которомъ воду мы беремъ». Вмѣсто: «сосудъ» — «кувшинъ». Тоже п на стр. 90.

— Вм. «Печальный мохъ на головахъ священныхъ» явилось:
«Въ печальный мохъ одѣвъ главы священны».

— Вм. «Земные дни вкушаетъ» — «Земную жизнь вкушаетъ».

96. Вм. «О вѣчный сѣятель природы» — «О вѣчный сѣятель, природой» и т. д.

121. Извѣстно, какъ высоко Пушкинъ цѣнитъ оду Петрова и самого Мордвинова, который, по замѣчанію Александра Сергѣевича въ одномъ письмѣ къ Вяземскому, «заключалъ въ себѣ одномъ всю русскую оппозицію». (Р. А. 1874, кн. І,

575

Стран.

стр. 132). Нельзя при этомъ не припомнуть неконченнаго посланія Пушкина къ Мордвинову (Соч. Пушки. изд. 8, т. II, стр. 20). И Плетневъ въ одномъ изъ своихъ стихотвореній съ особеннымъ сочувствіемъ обращается къ Мордвинову (см. т. III нашегоъ изд., стр. 300).

203. Подъ Муравьевымъ, названнымъ рядомъ съ Карамзинымъ, слѣдуетъ разумѣть извѣстнаго Михапла Никитича.

205. Какъ оказывается изъ письма Плетнева къ Пушкину отъ 7-го февраля 1825 года, авторомъ писемъ изъ Италіп былъ А. А. Перовскій (впослѣдствіи принявшій псевдонимъ Антонія Погорельскаго).

211. Буквы Е. Б. означаютъ Евгенія Баратынскаго.

212. Изъ экземпляра Съверныхъ Цвѣновъ, хранящагося въ Императорской Публичной Библіотекѣ, оказывается, что переводчекомъ «Цвѣтовъ, выбранныхъ изъ греческой Антоло-гіи», былъ Д. В. Дашковъ. (Слышано отъ Л. Н. Майкова).

214. Стихи Дельвіга на смерть Державина напечатаны въ IX томѣ академческаго пзданія сочиненій екатеринскаго лирика, стр. 550.

237. Подъ двумя неназванными авторомъ литераторами должно разумѣть Карамзина и Крылова.

287. Стихи, начишающіеся на стр. 287, посвящены великой князѣ Маріи Николаевѣ.

289. Къ примѣчанію. Начальныя буквы имени переводчика «Отелло» означаютъ II. И. Панаева, но, какъ видно изъ его Литературныхъ Воспоминаній (стр. 73—74), онъ переводилъ не съ англійскаго, а съ французскаго.

304. Приведенные здѣсь четыре стиха взяты, въ нѣсколько пзмѣнномъ порядкѣ, изъ сцены Бориса Годунова, озаглавленной: «Царскія палаты».

333. Приведенные здѣсь стихи — изъ посланія Куковскаго къ Дмитриеву, 1831 г. (Соч. Жук., изд. 7-е, т. III, стр. 86).

355. «Вотъ какъ надобно писать»! слова Пушкина изъ извѣстнаго письма его къ Ишпмовой о ея Исторіі Россіи.

Соч. Плетнева. Томъ I.

576

Стран.

371. Первый стихотворный отрывокъ взятъ изъ посланія Пушкина къ Чаадаеву, а второй—изъ его же посланія къ Овдію.

380. Слова: «одного петербургскаго пріятеля», къ которому писалъ Пушкинъ, означаютъ самого Плетнева. Приведенные изъ письма строки можно найти точнѣе въ III томѣ настоящаго изданія, стр. 358. Это относится и къ отрывкамъ изъ писемъ, помѣщеннымъ на стр. 382: см. т. III, стр. 363, 367, 368.

383. Четверостишіе взято изъ посланія къ Чаадаеву.

407. О Милькѣевѣ см. во II томѣ нашегоъ изданія, стр. 385.

440. Къ стихотворенію, читанному на обѣдѣ русскихъ и финскихъ литераторовъ. Употребленное въ одной изъ послѣднихъ строфъ его названіе кантела означаетъ музыкальный инструментъ финскихъ народныхъ пѣвцовъ: это родъ маленькой арфы о семи струпахъ, которую поющій кладетъ себѣ на колѣни; до собранія финскихъ народныхъ пѣсенъ Ленротомъ «кантела» была мало извѣстна даже въ финляндскомъ образованномъ обществѣ. Часть этихъ пѣсенъ онъ же издалъ подъ именемъ «Кантелетаръ» (Дочь кантелы). Альма-вахъ, пзданный впослѣдствіи въ память юбилея Александров-скаго университета авторомъ приведенного стихотворенія, составился изъ трудовъ всѣхъ участвовавшихъ въ обѣдѣ лицъ обѣхъ націй. Когда распространился слухъ о бывшемъ обѣдѣ, то нѣкоторые изъ остальныхъ финляндскихъ литераторовъ и ученыхъ выражали неудовольствіе, что не-могли принять въ немъ участія, но мы боялись слишкомъ многочисленными приглашеніями лишить наше собраніе того скромнаго характера, который желалъ придать ему.

445. Цигнеусъ, съ которымъ издатель познакомилъ чптателей Современника (т. XIII) въ статьѣ «Знакомство съ Рунебергомъ», участвовалъ въ литературномъ обѣдѣ, упомянутомъ въ предыдущемъ примѣчаніи. Это былъ поэтъ и ученый, который позднѣе (въ 50-хъ и 60-хъ годахъ) занималъ въ

ДОПОЛНЕНІЯ, ПРИМѣЧАНИЯ И ПОПРАВКИ.

577

Стран.

Гельсингфорскомъ университетѣ каеведру эстетики и новой
литературы. Онъ кромѣ того былъ замѣчательный ораторъ.
Онъ умеръ въ 1882 году, оставивъ послѣ себя хорошую
картинную галерею, завѣщанную имъ обществу любителей
художествъ въ Гельсингфорсѣ. Цигнеусъ былъ сынъ про-
тестантскаго епископа (1763—1830), долго жившаго въ
Петербургѣ, и получивъ тамъ первоначальное образованіе,
зналъ русскій языкъ.

476. Подписавшись подъ этою статью буквами С. Ш., Плетневъ разумѣлъ жившаго въ Китомирѣ своего пріятеля Шар-жинскаго, которому онъ пожелалъ приписать свой трудъ (Ср. Записки о жизни Гоголя, т. 1, стр. 324). А. О. Смирнова писала однажды кн. Вяземскому: «Вѣдь это однако Плетневъ открылъ это маленькое сокровище (т. е. Гоголя); у него чутье очень вѣрное, онъ его распозналъ съ первой встрѣчп». (См. статью кн. П. П. Вяземскаго: А. С. Пушкинъ 1826—1837. Отд. оттискъ изъ Газеты Верегъ 1880 г., и Русскій Архивъ 1884, вып. 4.

485. Въ нашей вентѣ. Вента — спанская корчма; слово, упо-
требленное Пушкинымъ въ его «Каменномъ гостѣ».

520. Орывокъ изъ басни: Сонъ Могольца напечатанъ здѣсь со-
вершенно согласно съ текстомъ, помѣщеннымъ въ Совре-
менникъ. Въ 7-мъ пзданіи сочиненій Жуковскаго находимъ
слѣдующіе варіанты: въ 5-мъ стихѣ вм. моёя—«для меня»;
въ 6-мъ — вм. сладокъ—«пизокъ».

Соч. Петнева. Томъ І.

37***