ПРЕДИСЛОВІЕ

КЪ ЧЕТЫРЕМЪ ТОМАМЪ.

Настоящее, полное собраніе сочиненій графа А. К. Толстого, состоя изъ четырехъ томовъ, содержить вѣ себѣ его драмы, лирическія стихотворенія и романъ (Князь Серебряный). Матеріалъ этотъ расположенъ слѣдующимъ образомъ: первые два тома заключаютъ въ себѣ полное собраніе стихотвореній, а также драматическую поэму „Донъ-Жуанъ“ и неоконченную драму „Посадникъ“; въ третьемъ—помѣщена драматическая трилогія (Смерть Іоанна Грознаго, Федоръ Іоанновичъ, Царь Борисъ); въ четвертомъ—„Князь Серебряный“.

Всѣ эти произведенія, за исключеніемъ „Посадника“ и нѣсколькихъ мелкихъ стихотвореній, были уже напечатаны при жизни автора; что касается расположенія стихотвореній, то первый томъ составляетъ повтореніе изданія 1867 г., а второй соотвѣтствуетъ второму тому посмертнаго изданія 1876 года.

IV

Это собраніе содіржитъ въ сѣбѣ, конечно, далеко еще не все, написанное графомъ А. К. Толетымъ: сюда не вошли юношескія его произведенія и значительное число шуточныхъ стихотвореній; изъ послѣднихъ, одно: „Сонъ статскаго совѣтника Попова“, появилось за-граничею, векорѣ послѣ смерти поэта; но можно сказать съ увѣренностью, что настоящее собраніе заключаетъ въ сѣбѣ все то, чему самъ авторъ приписывать серьёзное значеніе.

Кн. Д. Цертелевъ.

С.-Нетербургъ.

31 марта. 1882.

ПРЕДИСЛОВІЕ

КЪ ПЕРВОМУ И ВТОРОМУ ИЗДАНЮ СТИХОТВОРЕНІЙ.

Въ 1867 году вышло въ свѣтъ первое собраніе всѣхъ стихотвореній графа Алексѣя Константиновича Толстого, какія были имъ напечатаны въ „Современникѣ“, „Русскомъ Вѣстникѣ“ и „Русской Бесѣдѣ“ за первыя десять лѣтъ его поэтической дѣятельности, начиная съ 1855 года и по 1866 г.*). Съ того времени прошло новое дѣсятилѣтіе, въ теченіи котораго гр. А. К. Толстой ежегодно помѣщалъ свои произведенія въ „Вѣстникѣ Европы“, или въ „Русскомъ Вѣстникѣ“. Мысль объ изданіи новаго сборника снова заняла поэта въ послѣдніе годы его жизни, какъ то видно изъ его автобіографіи, помѣщаемой ниже. Благодаря этому обстоятельству, настоящее полное собраніе его стихотвореній, хотя и посмертное, является въ свѣтъ тщательно просмотрѣнное самимъ авторомъ, и съ текстомъ, не только исправленнымъ имъ собственпоручно, но мѣстами и измѣненнымъ, сравнительно съ изданіемъ первого собранія и печатью въ журналахъ. Первое собраніе исправлено авторомъ по печатному тексту

*) „Стихотворенія графа А. К. Толстого“. Спб. 1867. Стр 397. Цѣна 2 р.

VI

карандашомъ, а новыя стихотворенія второго десятилетія
были переписаны въ особую тетрадь и провѣрены имъ
самимъ, за исключеніемъ „Гракона“, явившагося въ „Вѣст-
никѣ Европы“ почти въ самый день смерти гр. А. К.
Толстого, постигшей его 28 сентября 1875 г., въ чернигов-
скомъ имѣніи, Красный-Рогъ, гдѣ и погребено его тѣло.

При новомъ изданіи принятъ въ основаніе хроноло-
гическій порядокъ: первый томъ составляетъ вмѣстѣ и
первый отдѣлъ, обнимающій прежній періодъ поэзіи гр.
А. К. Толстого, отъ 1855 до 1866 г., второй томъ за-
ключаетъ въ себѣ второй отдѣлъ, отъ 1866—1875 г., въ
третьемъ отдѣлѣ собрано вмѣстѣ все переводное. Первые
два отдѣла расположены въ слѣдующемъ порядкѣ: I. По-
эмы, Повѣсти, Драмы; —II. Былины, Баллады, Притчи; —
III. Пѣсни, Очерки.—Двѣ послѣднія рубрики, какъ мно-
гочисленныя, расположены въ алфавитномъ порядкѣ, съ
цѣлью доставить удобство безъ труда отыскать то или
другое изъ болѣе мелкихъ стихотвореній. Въ самомъ концѣ
второго тома помѣщены отѣльно два стихотворенія по-
слѣдняго года жизни поэта, изъ которыхъ второе не успѣло
даже попасть въ печать.

Къ первому тому приложенъ портретъ, исполненный
по фотографіи, снятой съ автора незадолго до его смерти,
и автобіографическій очеркъ, заимствованный въ извлече-
ніи изъ письма гр. А. К. Толстого къ флорентинскому
профессору г. Де-Губернатису; оно было издано послѣд-
нимъ въ „Rivista Europea“, декабрь, 1875 г., подъ за-
главіемъ: „Autobiographia di Alessio Tolstoi“. Авторъ пись-
ма отвѣчалъ профессору на его просьбу сообщить ему
нѣсколько данныхъ для составленія біографическаго очерка.

М. С.

Сиб.—17 марта, 1876.

VII

Въ изданіи 1877 г., болѣе компактномъ, оба тома преды-
дущаго изданія, разошедшагося въ теченіи шести мѣсяцевъ.
по его появліи въ свѣтѣ, были соединены въ одинъ,
и дополнена неоконченная драма „Посадникъ“ шестью
явленіями въ началѣ перваго дѣйствія, не успѣвшими
войти въ изданіе предыдущаго года. Прежнее раздѣленіе
на три отдѣла сохранено и въ нынѣшнемъ изданіи, равно
какъ и внутреннее распредѣленіе отдѣловъ.

18 февраля, 1877.

Въ нынѣшнемъ, первомъ полномъ собраніи всѣхъ сочи-
неній гр. А. К. Толстого, стихотворенія занимаютъ собою
первые два его тома, и какъ то указано въ предисловіи
къ полному собранію сочиненій, стихотворенія въ первомъ.
томѣ расположены по порядку самаго перваго изданія сти-
хотвореній 1867 г., а во второмъ —согласно второму тому
посмертнаго изданія 1876 года.

Спб.—25 апреля 1882.

Авторыографический очерк.

Ментона.— 4-го марта, 1874.

Вилла «Parc Tranquille».

... Я родился въ Петербургѣ въ 1817 г. (24 августа), но еще шести недѣль былъ увезенъ въ Малороссію матерью мою и моимъ дядею со стороны матери, Алексѣемъ (Алексѣевичемъ) Перовскимъ, бывшимъ позднѣе попечителемъ харьковскаго университета, и известнымъ въ русской литературѣ подъ псевдонимомъ Антона Погорѣльскаго. Онъ меня воспиталъ, и первые мои годы прошли въ его имѣніи, почему я смотрю на Малороссію, какъ на мою истинную родину. Мое дѣтство было чрезвычайно счастливо и оставило во миѣ один свѣтлыя воспоминанія. Бывъ единственнымъ сюжетомъ, безъ товарищей игрѣ, и одаренный весьма пылкимъ воображеніемъ, я очень рано привыкъ къ мечтательности, которая вскорѣ превратилась въ рѣпительную склонность

... Je suis né à St-Pétersbourg l'année 1817, mais dès l'âge de six semaines je fus emmené en Petite Russie par ma mère et mon oncle maternel, M. Alexis Péroffsky, plus tard curateur de l'université de Kharkoff et commu dans la littérature russe sous le pseudonyme d'Antoine Pogorelsky. C'est lui qui m'a élevé, et mes premières années se sont passées dans ses terres, ce qui l'ait que je regarde la Petite Russie comme ma véritable patrie. Mon enfance a été très heureuse et ne m'a laissé que des souvenirs lumineux. Etant fils unique, n'ayant pas de compagnons de jeu, et doué d'une imagination très vive, je me suis habitué de bonne heure à la rêverie qui se transforma bientôt en un penchant décidé pour la poésie. La nature du pays que j'habitais y a beaucoup contribué; l'air et la vue de nos grandes forêts,

X

къ поэзіи. Мѣстная природа, гдѣ я жилъ, много тому содѣйствовала: воздухъ и зрѣлище нашихъ большихъ лѣсовъ, страстно любимыхъ мною, оставили во мѣѣ глубокое впечатлѣніе, имѣвшее вліяніе на мой характеръ и жизнь, и сохраняемое мною до сей поры. Мое воспитаніе по прежнему продолжалось дома. Восьми или девяти лѣтъ я поѣхалъ съ моими родными въ Петербургъ, гдѣ я былъ представленъ Цесаревичу, нынѣ, (1874 г.) Государю Императору, и допущенъ въ кругъ дѣтей, составлявшихъ Его воскресное общество. Съ того времени благосклонность Его ко мѣѣ никогда не оставляла меня. Въ слѣдующемъ году я отправился съ матерью и дядею въ Германію. Въ одно изъ нашихъ пребываній въ Веймарѣ, дядя взялъ меня къ Гёте, къ которому я по инстинкту проникся величайшимъ почтеніемъ, благодаря тому, что я слышалъ, какъ говорили о немъ. Отъ этого посѣщенія у меня сохранились въ памяти величественныя черты Гёте, и то, что я у него сидѣлъ на колѣняхъ. Съ тѣхъ поръ и до 17-ти лѣтняго возраста, когда я выдержалъ выпускной экзаменъ въ московскомъ университетѣ, я безпрестанно путешествовалъ съ моими родными, то по Россіи, то за-границей, но часто возвращался въ имѣніе, гдѣ прозвелъ свои первые годы, и никогда я не могъ вновь видѣть тѣхъ мѣстъ безъ особенного волненія. По смерти моего дяди, назначившаго меня своимъ наслѣдникомъ, я былъ, въ 1836 г., по желанію матери, причисленъ къ

que j'aimais passionnément m'a laissé des impressions profondes qui ont influencé mon caractère et ma vie et que je garde jusqu'à présent. Mon éducation s'est toujours faite à la maison. A l'âge de 8 ou 9 ans j'allais avec mes parents à St.-Pétersbourg, où je fus présenté au Césarévitch, aujourd'hui Emperour de Russie, et admis au nombre des enfants qui formaient sa société des Dimanches. Depuis ce jour sa bienveillance pour moi ne s'est jamais démentie. L'année suivante j'allai avec ma mère et mon oncle en Allemagne. Dans un séjour que nous fîmes à Weimar mon oncle me mena chez Göthe, pour qui j'avais conçu un grand respect d'instinct, grâce à la manière dont j'en entendais parler. De cette visite j'ai conservé l'impression des traits imposants de Göthe et le souvenir d'avoir été assis sur ses genoux. Depuis lors jusqu'à l'âge de 17 ans, où j'ai passé mon examen de sortie à l'Université de Moscou, je n'ai pas cessé de voyager avec mes parents, tant en Russie qu'à l'étranger, mais en revenant souvent dans la terre. où j'avais passé mes premières années, et que je n'ai jamais pu revoir sans une grande émotion. Après la mort de mon oncle, qui m'avait

XI

русской миссіи при германскомъ сеймѣ во Фравкфуртѣ-на-Майнѣ; позднѣе,
я перешелъ во II-е Отдѣленіе Собственной Е. В. Канцеляріи, редактиру-
ющее законы. Въ 1855 г., я пошелъ въ число охотниковъ, образовавшихъ
стрѣлковый полкъ Императорской фамиліи, съ цѣлью принять участіе
въ крымской компаніи; но нашъ полкъ не имѣлъ случая быть въ дѣлѣ
и дошелъ только до Одесы, гдѣ мы потеряли болѣе тысячи человѣкъ
отъ тифа, которымъ заболѣлъ и я. Императоръ Александръ II-й, во время
коронаціи въ Москвѣ, изволилъ назначить меня своимъ флигель-адъютан-
томъ. Но такъ какъ я никогда не готовилъ себя для военного дѣла и
намѣревался оставить службу вслѣдъ за окончаніемъ войны, то я и пред-
ставилъ скоро мои сомнѣнія Его Величеству, и Государь Императоръ при-
нялъ мою просьбу съ обычною Ему благосклонностью и назначилъ меня
егермейстеромъ своего Двора,—званіе, которое я сохраняю и до настоя-
щаго времени. Вотъ лѣтопись моей внѣшней жизни. Что же касается до
исторіи моей души, то я постараюсь передать вамъ и ее, какъ съумѣю.

Съ шестилѣтняго возраста началъ я марать бумагу и писать стихи—
такъ поражено было мое воображеніе нѣкоторыми изъ произведеній на-
шихъ лучшихъ поэтовъ, найденными мною въ какомъ-то сборникѣ, дурно
напечатанномъ и плохо переплетенномъ въ обертку грязно-краснаго цвѣта.
Наружность этой книги запечатлѣлась въ моей памяти и заставила бы

tait son héritier, je fus en 1836, d'après le désir de ma mère, attaché à
la légation de Russie près la diète Germanique à Francforts.-M; plus
tard j'entrai dans la 2-e section de la Chancellerie de l'Empereur, celle de
la rédaction des lois. En 1855 je m'enrôlai parmi les volontaires qui ve-
naient de former le régiment des tirailleurs de la Famille Impériale pour faire
la campagne de Crimée; mais notre régiment n'eut pas l'occasion d'aller
au feu et n'arriva que jusque à Odessa, où nous perdimes plus de mille
hommes par le typhus que je gagnai aussi. L'Empereur Alexandre II, lors
de son couronnement à Moscou, me fit l'onneur de me nommer son aide-
de-camp. Cependant, comme je ne m'étais jamais préparé à être militaire
et que mon intention avait été de quitter le service quand la guerre serait
terminée, je soumis bientôt mes scrupules à S. M. qui accepta ma démission
avec sa bonté ordinaire et me nomma vendeur de sa cour, titre que je con-
serve jusque à présent. Ceci est l'histoire de ma vie extérieure. Quant à celle
de mon âme, je tâcherai de Vous la dire de mon mieux.

Dès l'âge de six ans je commençai à barbouiller du papier et à faire

XII

биться сердце и теперь, если бы она ми̇ль снова попалась на глаза. Я тас-
калъ ее, бывало, съ собою всюду и прятался въ саду или въ лѣсу, чтобы,
лежа подъ деревьями, зачитываться ею по цѣлымъ часамъ. Вскорѣ я зналъ
ее наизустъ; я упивался музыкою разнообразныхъ ритмовъ и усвоилъ себѣ
ихъ технику. Какъ ни были нелѣпы мои первые опыты, я долженъ ска-
зать, что въ метрическомъ отношеніи они были безупречны. Я продолжалъ
упражнять себя такимъ образомъ, совершенствуясь насколько могъ, въ
теченіи многихъ лѣтъ, но въ печати я появился только въ 1842 г.,
когда я дебютировалъ не стихами, а нѣсколькими разсказами въ прозѣ.
Въ 1855 г. я отдалъ для печати въ первый разъ мои лирическія и эпи-
ческія стихотворенія въ разные журналы, а позднѣе я помѣщалъ ихъ
ежегодно въ «Вѣстникъ Европы» или въ «Русскомъ Вѣстникѣ».

Такъ какъ вы желали имѣть характеристику моей нравственной жизни,
—я вамъ скажу, что, независимо отъ поэзіи, я всегда испытывалъ неодо-
лимое влеченіе къ искусству вообще, во всѣхъ его проявленіяхъ. Та или
другая картина или статуя, или хорошая музыка, производили на меня
такое впечатлѣніе, что у меня волосы буквально поднимались на головѣ.
Мнѣ было 13 лѣтъ, когда я съ родными сдѣлалъ первое путешествіе въ
Италію. Изобразить вамъ всю силу моихъ впечатлѣній и весь переворотъ,
совершившійся во ми̇ль, когда открылись сокровища искусствъ душѣ моей,

des vers, tant mon imagination avait été flappée par quelques pièces de
nos meilleurs poètes que je trouvai dans un gros recueil mal imprimé et mal
broché avec une couverture rouge-sale. L'extérieur de ce volume s'est gravé
dans mon souvenir et me ferait battre le cœur si je le revoyais. Je le traî-
nais partout avec moi, et je me cachais au jardin, ou dans le bois, pour
L'étudier pendant des heures, couché sous les arbres. Bientôt je le suis par
cœur, je me grisais de la musique des divers rythmes et je m'en assimilai
la technique. Quelques absurdes que ne pouvaient manquer d'être mes pre-
miers essais, je dois dire que sous le rapport de la mesure ils étaient irré-
prochables. Je continuai ainsi, en me perfectionnant autant qu'il était en moi,
pendant bien des années, mais je ne parus dans la presse qu'en 1812, où je
débutai non par des vers, mais par quelques nouvelles en prose. En 1855 je
fis pour la première fois imprimer des poésies lyriques et épiques dans plu-
sieurs journaux, et depuis j'en ai fait paraître tous les ans dans le «Wiest-
nik Evropi», ou le «Rousskii Wiestnik».

Puisque Vous avez désiré avoir une caractéristique de ma vie morale,

XIII

предчувствовавшей ихъ еще до той минуты, когда довелось мнѣ ихъ видѣть—было бы невозможно. Мы начали съ Венеции, гдѣ мой дядя сдѣлалъ звачительныя приобрѣтенія въ старомъ дворцѣ Гримани. Въ томъ числѣ находился бюстъ молодого фавна, принписываемый Микель-Анджелю,— одна изъ великолѣнѣйшихъ вещей, какія я только знаю: этотъ бюстъ находится теперь въ Петербургѣ и принадлежитъ графу Павлу (Сергѣевичу) Строгонову. Когда бюстъ перенесли въ отель, гдѣ мы жили, я не отходилъ отъ него. Ночью я вставалъ посмотрѣть на него, и нелѣпѣйшій страхъ мучилъ мое воображеніе. Я задавалъ себѣ вопросъ, чтò мнѣ сдѣлать для спасенія бюста, если вспыхнетъ ножаръ въ отелѣ, и пробовалъ, могу ли я, въ такомъ случае, унести статую на своихъ рукахъ. Изъ Венеции мы поѣхали въ Миланъ, Флоренцію, Римъ и Неаполь, и въ каждомъ изъ этихъ городовъ росли во мнѣ мой энтузіазмъ и любовь къ искусству; такъ что, по возвращеніи въ Россию, я впалъ по Италіи въ настоящую «тоску по родинѣ», въ какое-то отчаяніе, вслѣдствіе котораго я днемъ ничего не хотѣлъ быть, а по ночамъ рыдалъ, когда сны мои уносили меня въ мой потерянный рай. Съ этой страстью къ Италіи вскорѣ соединилась другая и составила съ нею странный контрастъ, который на первый взглядъ можетъ казаться противорѣчіемъ: это была страсть къ охотѣ. Съ двадцатаго года моей жизни она стала такъ сильна, и я отдавался ей съ

je Vous dirai, qu'indépendamment de la poésie, j'ai de tout temps éprouvé un attrait irrésistible pour l'art en général, dans toutes ses manifestations. L'aspect de tel tableau, ou de telle statue, de même que l'audition d'une belle musique, m'ont souvent impressionné au point de me faire littéralement dresser les cheveux sur la tête. J'avais 13 ans lorsque je fis avec mes parents mon premier voyage d'Italie. Vous dire la violence de mes impressions et la révolution qui se fit en moi quand les trésors de l'art se révélèrent à mon âme qui en avait l'intuition avant de les connaître—je serais impossible. Nous commencâmes par Venise, où mon oncle fit de grandes acquisitions dans le vieux palais Grimani. Il y avait, entre autres, un buste de jeune faune, attribué à Michel'Ange, une des plus magnifiques choses que je connaissais, et qui se trouve aujourd'hui à St.-Pétersbourg dans la possession du comte Paul Strogonoff. Quand on l'apporta à l'hôtel où nous logions, je ne le quittai plus. Je me levai la nuit pour le contempler, et les appréhensions les plus folles tourmentaient mon imagination. Je me demandais ce que je ferais pour sauver ce buste si la maison prenait feu, et j'essayais

XIV

такимъ пыломъ, что жертвовалъ ей всѣмъ временемъ, какимъ только могъ
располагать. Въ ту пору я состоялъ при Дворѣ императора Николая и
велѣ весьма свѣтскую жизнь, которая для меня была не безъ обаянія,
но отъ которой я часто убѣгалъ, чтобы по цѣлымъ недѣлямъ пропадать
въ лѣсахъ, иногда съ товарищемъ, но обыкновенно одинъ. Между нашими
записными охотниками я скоро пріобрѣлъ извѣстную репутацію хорошаго
охотника на медвѣдей и лосей, и всенѣло погрузился въ стихію, которая
столь же мало согласовалась съ моими артистическими инстинктами, какъ
и съ условіями моей офиціальной жизни; она не осталась безъ вліянія
на краски моего поэтническаго творчества. Мнѣ кажется, я обязанъ этой
жизни охотника тѣмъ, что почти всѣ мои стихотворенія писаны въ мажор-
номъ тонѣ, между тѣмъ какъ соотчичи мои пѣли по большей части въ
минорномъ. Я думаю въ своей старости разсказать многіе захватывающіе
эпизоды изъ этой жизни въ лѣсахъ, которую я велѣ въ мои лучшіе годы,
и отъ которой моя настоящая болѣзнь, быть можетъ, оторвала меня на-
всегда. Теперь скажу только, что моя любовь къ нашей дикой природѣ
сказалась въ моихъ поэтическихъ произведеніяхъ такъ же, можетъ быть,
сильно, какъ и мое чувство пластической красоты...

Моимъ первымъ большимъ произведеніемъ былъ историческій романъ,
подъ заглавіемъ *Князь Серебряный*. Онъ имѣлъ три изданія.. Его пере-

de le soulever pour voir si je pourrais l'emporter dans mes bras. De Venise
nous allâmes à Milan, à Florence, à Rome et à Naples, et à chacun des
séjours que nous fîmes dans ces villes, mon enthousiasme et mon amour de
l'art grandissaient; si bien que, revenu en Russie, je tombai dans un vrai
mal du pays pour l'Italie, dans une espèce de désespoir, qui me faisait re-
fuser ma nourriture le jour, et sangloter la nuit, quand mes rêves me repor-
taient dans mon paradis perdu. A cette passion de l'Italie une autre ne tarda
pas à s'associer et à former avec elle un singulier contraste, qui à première
vue pourrait paraître contradictoire; c'était la passion de la chasse. Depuis
ma 20-me année elle devint si violente et je m'y livrai avec tant d'ardeur
que je lui sacrifiais tout le temps dont je pouvais disposer. J'étais à cette
époque attaché à la cour de l'empereur Nicolas et je menais une vie très
mondaine qui n'était pas sans attirait pour moi, mais à laquelle j'échappais
souvent pour passer des semaines entières dans les forêts, quelquefois avec un
compagnon, mais ordinairement seul. J'acquis bientôt parmi nos chasseurs de
profession une certaine réputation comme tuer d'ours et d'élans et je me

XV

вели на французскій, нѣмецкій, англійскій, польскій и итальянскій языки.
Этотъ послѣдній переводъ, сдѣланный въ Веронѣ профессоромъ Патуцці
при помощи нашего соотечественника, г. Задлера, появился, три года тому
вазадъ, въ миланской газетѣ «la Perseveranza»... Затѣмъ я написалъ
трилогію: *Борисъ Годуновъ, въ трехъ отдѣльныхъ драмахъ; изъ нихъ
первая, *Смерть Юанна Грознаго, давалось часто въ Петербургѣ... Ее
ставили на сцену въ Веймарѣ, и съ большимъ успехомъ, въ прекрасномъ
вѣмецкомъ переводѣ г-жи Павловой. Есть также переводы этой драмы
французскій, англійскій и польскій. Вторая драма трилогіи, *Царь Θεοδω
(переведенная по-нѣмецки и по-польски), была запрещена для сцены съ
перваго ея появленія въ печати. Изо всего, что мною написано въ сти-
хахъ и въ прозѣ, это—лучшее что я сдѣлалъ... По этому поводу, я дол-
женъ указать на брошюру о постановкѣ этой драмы на сцену; тамъ, между
прочимъ, я опровергаю доводы, послужившіе къ наложенію на нее запрета.
Третья часть трилогіи носить заглавіе *Царь Борисъ*, — и также не была
допущена на сцену *).

plongeais tête baissée dans un élément qui ne jurait pas moins avec mes
instincts artistiques qu'avec mon existence officielle; il ne fut pas sans influence
sur la couleur de mes poésies. Je crois que je lui dois la circonstance qu'el-
les sont presque toutes écrites en ton majeur, tandis que mes compatriotes
ont pour la plupart chanté en mincur. Je me réserve pour mes vieux jours
de décrire bien des épisodes émouvants de cette vie de forêts que j'ai menée
pendant mes meilleures années et dont ma maladie actuelle m'a peut-être
arraché pour toujours. Aujourd'hui je me bornerai à dire que mon amour de
notre nature sauvage s'est reflétée dans mes poésies peut-être aussi souvent
que mon sentiment de la beauté plastique....

Ma première œuvre de longue haleine a été un roman historique nommé: *Le prince Sérénbyany*. Il a eu trois éditions... On l'a traduit en français, en allemand, en anglais, en polonais et en italien. Cette dernière traduction, faite à Véronc par le professeur Patuzzi, conjointement avec un russe, M. Sadler, a paru, il y a trois ans, dans le journal milanais *La Perseveranza*... Puis j'ai écrit une trilogie: *Boris Godounoff*, en trois drames séparés, dont le premier, *La mort d'Iran le Terrible*, a été donnée souvent à St.-Péters-bourg... On l'a également donné à Weimar avec un grand succès dans une belle traduction allemande de M-me Pavloff. Il en existe aussi une française,

*) Въ началѣ 1876 года всѣ три драмы изданы были вмѣстѣ подъ общимъ
заглавіемъ „Драматическаял Трилогія“ гр. А. К. Толстого. Спб. 1876.

XVI

Есть еще одно собраніе моихъ лирическихъ и эпическихъ стихотвореній,
къ которымъ присоединена драматическая поэма Don-Juan, переведен-
ная на нѣмецкій языкъ т-жею Навловой. Со времени изданія этого сбор-
ника (1867) я написалъ много балладъ и льврическихъ стихотвореній, раз-
сѣянныхъ, главнымъ образомъ, въ «Вѣстникѣ Европы» и въ «Русскомъ
Вѣстникѣ»; по я пам'тернъ вскорѣ собрать все это въ новомъ изданіи...

Алексей Толстoy.

une anglaise et une polonaise. Le second drame de la trilogie, le Czar Fedor (traduit en allemand et en polonais), a été défendu pour la scène dès sa publication. C'est de tout ce que j'ai écrit en vers, ou en prose, ce que j'ai fait de meilleur... A ce propos je tiens à signaler une brochure que j'ai fait paraître pour la mise en scène de ce drame et où, entre autre, je réfute les arguments qui ont servi pour le mettre à l'index. La troisième partie de la trilogie porte le titre de Czar Boris et n'a pas non plus été admise sur la scène.

Il existe encore de moi un recueil de poésies lyriques et épiques auxquelles est joint un poème dramatique: Don-Juan, traduit en allemand par M-me Pavloff. Depuis la publication de ce recueil j'ai écrit beaucoup de ballades et de poésies lyriques disséminées principalement dans le «Wiestnik Evropi» et le «Rousskiy Wiestnik», mais que je compte bientôt réunir dans un nouveau recueil...

Alexis Tolstoi.

6

Онъ прежде мнить идти дорогой;
Онъ счастливъ былъ-бы и убогій,
Когда-бъ онъ могъ въ тиши львенной,
Въ глухой степи, въ уединеньи,
Двора волненіе забыть
И жизнь смиренно посвятить
Труду, молитвѣ, пѣснопѣнью.

И раздавался ужъ не разъ
Его краснорѣчивый гласъ
Противу ереси безумной,
Чтò на искусство поднялась
Грозой неистовой и шумной.
Упорно съ ней боролся онъ.
И отъ Дамаска до Царьграда
Былъ, какъ боецъ за честь иконъ
И какъ художества ограда,
Давно назвѣстенъ и почтёнъ.

Но шумъ и блескъ его тревожатъ,
Ужиться съ ними онъ не можетъ,
И тяжкой думой обуянъ,
Тоска въ душѣ и скорбь на мink,
Вошелъ правитель Юаннъ
Въ чертогъ Дамасскаго владыки:
«() государь, внемли: мой санъ,
«Величье, пышность, власть и сила—
«Все мнѣ несносно, все постыло!
«Инымъ призваніемъ влекомъ,
«Я не могу народомъ править:
«Простымъ рожденъ я быть пѣвцомъ,
«Глаголомъ вольнымъ Бога славить
«Въ толпѣ вельможъ всегда одинъ,
«Мученья полонъ я и скуки;
«Среди пировъ, въ главѣ дружинъ,

7

«Иные слышатся мнѣ звуки.

«Неодолимый ихъ призывъ

«Къ себѣ влечетъ меня все болѣ—

«О, отпусти меня, калифъ,»

«Дозволь дышать и пѣть на волѣ!»

И тотъ просящему въ отвѣтъ:
«Возвеселись, мой рабъ любимый!

«Печали вѣчной въ мірѣ нѣтъ,

«II нѣтъ тоски неизлечимой.

«Твоюю мудростью одной
«Кругомъ Дамаскъ могучъ и славенъ;

«Кто нынѣ намъ величьемъ равенъ,

«И кто дерзнетъ на насъ войной?

«А я возвышу жребій твой—

«Не даромъ я окрестъ державенъ—

«Ты примешь чести торжество,

«Ты будешь мнѣ мой братъ единый:

«Возьми полцарства моего,

«Лишь правь другою половиной!»

Къ нему пѣвецъ: «Твой щедрый даръ,
«О, государь, пѣвцу не нуженъ;

«Съ иною силою онъ друженъ;

«Въ его груди пылаетъ жаръ,

«Которымъ зиждется созданье;

«Служить Творцу его призванье;

«Его души незримый міръ

«Престоловъ выше и пораженъ—

«Онъ не измѣнить, не обманетъ—

«Все, чтò другихъ влечетъ и манитъ:

«Богатство, сила, слава, честь,

«Все въ мірѣ томъ въ избыткѣ есть;

«А всѣ сокровища природы:

«Степей безбережный просторъ,

10

Святая сила вдохновенья.

Ужъ на устахъ дрожить хвала
Всему, чтò благо и достойно
Какія-жъ мнѣ воспѣть дѣла,
Какія битвы, или войны?

Гдѣ я для дара моего
Найду высокую задачу,
Чье передамъ я торжество,
Паъ чье паденіе оплачу?

Блаженъ, кто рядомъ славныхъ дѣлъ
Свой вѣкъ украсилъ быстротечный,
Блаженъ, кто жизнію умѣлъ
Хоть разъ коснуться правды вѣчной;
Блаженъ, кто истину искалъ.

И тотъ, кто, поѣдженный, палъ
Въ толпѣ ничтожной и холодной,
Капъ жертва мысли благородной!

Но не для нихъ моя хвала,
Не имъ восторга пзміянья—

Мечта для пѣсенъ избрала
Не ихъ высокія дѣянья,
И не въ вѣнцѣ сіяетъ Онъ,
Къ кому душа моя стремится;
Не блескомъ славы окруженъ,
Не на звенящей колесницѣ
Стоинтъ Онъ, гордый сыръ побѣдъ,

Не въ торжествѣ величья—нѣтъ—
Я зрю Его передо мною
Съ толпою бѣдныхъ рыбаковъ,
Онъ тихо, мирною стезею.

Идетъ межъ зрѣющихъ хлѣбовъ;
Благихъ рѣчей своихъ отраду
Въ сердца простыя Онъ ліетъ,
Онъ правды алчущее стадо
Къ ея источнику ведетъ.

12

Бѣлѣли снѣжныя вершины
Надъ лѣсомъ кедровымъ густымъ;
Юрданъ сверкалъ въ степномъ просторѣ,
И Мертвое чернѣло море,
Сливаясь съ небомъ голубымъ,
И вотъ, віясь въ стени широкой,
Чертой изогнутой легко
Предъ нимъ Кедронскаго потока
Давно безводное руслО.

Смеркалось. Паръ струился синій;
Кругомъ царила тишина;
Мерцали звѣзды; надъ пустыней
Всходила медленно луна.
Бреговъ сожженныя стремнины
На дно сбѣгаютъ крутизной,
Спирая узкую долину
Двойной отвѣсною стѣной.
Внизу кресты, символы вѣры,
Стоятъ въ обрывахъ здѣсь и тамъ,
И видны странника очамъ
Въ утесахъ рытыя пещеры.
Сюда, со всѣхъ концовъ земли,
Бѣжавъ мірского треволненья,
Отцы святые притекли
Искать покоя и спасенья.
Съ краевъ до высохшаго дна,
Гдѣ спускъ крутой ведетъ въ долину,
Руками ихъ возведена
Изъ камней крѣпкая стѣна,
Отпоръ степному сарацыну.
Въ стѣнѣ ворота; тѣсный входъ
Надъ ними башня стережётъ,
Тропинка вьется надъ оврагомъ;
И вотъ, спускаясь по скаламъ,

13

При свѣтѣ звѣздѣ, усталымъ шагомъ
Подходитъ странникъ къ воротамъ.
«Тебя, безбурное жилище,
«Тебя познанія купель,
«Житейскихъ помысловъ кладбище,
«И новой жизни колыбель,
«Тебя привѣтствую, пустыня,
«Къ тебе стремился я всегда!
«Будь мнѣ убѣжищемъ отнынѣ,
«Пріютомъ пѣсенъ и труда.
«Всѣ попеченія мірскія
«Сложивъ съ себя у этихъ вратъ,
«Приноситъ вамъ, отцы святые,
«Свой даръ и гусли новый братъ».

## IV.

— «Отшельники Кедронскаго потока,
«Игуменъ васъ сзываетъ на совѣтъ.
Сбирайтесь всѣ: пришедшій издалёка,
«Вамъ новый братъ приносить свой привѣтъ.
«Велики въ немъ и вѣра, и призванье,
«Но долженъ онъ пройти чрезъ испытанье.

«Изъ васъ его вручаю одному:
«Онъ тотъ пѣвецъ, межъ всѣми знаменитый,
«Чтò разогналъ иконоборства тьму,
«Чьимъ словомъ ложь попрана и разбита,
«То Юаннъ, святыхъ иконъ защита—
«Кто хочетъ быть наставникомъ ему?»

И лишь назвалъ игуменъ это имя,
Заволновался весь монаховъ рядъ,

14

П на цѣвца дивятся и глядятъ,
П пробѣгаетъ шопотъ между ними.
Главами всѣ поникнувшись сѣдыми,
Съ смиреніемъ нгумну говорятъ:

«Благословенъ сей славный Божій воинъ,
«Благословенъ межъ насъ его приходъ,
«Но кто-же здѣсь учить того достоинъ,
«Кто правды свѣтъ вокругъ себя ліётъ?
«Чье слово намъ какъ колоколъ звучало—
«Того-ль пріять дерзнемъ мы подъ начало?»

Туть изъ толпы одинъ выходить брать;
То черноризецъ былъ на видъ суровый,
И строгъ его пытующій былъ взглядъ,
И строгое пѣвцу онъ молвилъ слово:
«Держать посты уставы намъ велять,
«Служенъя-жъ мы не вѣдаемъ иного.

«Коль подъ моимъ началомъ хочешь быть,
«Тебѣ согласенъ дать я наставление,
«Но долженъ ты отнынѣ отложить
«Ненужныхъ думъ безплодное броженье;
Духъ праздности и прелесть пѣснопѣнья
«Постомъ, пѣвецъ, ты долженъ побѣдить.

«Коль ты пришелъ отшельникомъ въ пустыню,
Умѣй мечты житейскія попрать,
«И на уста, смиривъ свою гордыню,
«Ты наложи молчанія печать;
«Исполни духъ молитвой и печалью—
Вотъ мой уставъ тебя въ новоначалье!»

15

Замолкъ монахъ. Нежданный приговоръ
Какъ громъ упалъ средь мирнаго синклита.
Смутились всѣ. Пѣвца померкнулъ взоръ,
Покрыла блѣдность впалыя ланиты.

И неподвижно долго онъ стоялъ,
Безмолнвно опустивъ на землю очи,
Какъ будто-бы отвѣта онъ искалъ,
Но отвѣчать недоставало мочи.

И началъ онъ: «Моихъ всю бодрость силъ,
«И мысли всѣ, и всѣ мои стремленья
«Одной я только цѣли посвятилъ:
«Хвалить Творца и славить въ пѣснопѣньи.

«Но ты велишь скорбѣть мнѣ и молчать—
«Твоей, отецъ, я повинуюсь волѣ;
«Весельемъ сердце не взыграетъ болѣ,
«Уста сомкнетъ молчанія печать.

«Такъ вотъ гдѣ ты таилось, отреченье,
«Чтò я не разъ въ молитвахъ обещалъ!
«Моей отрадой было пѣснопѣнье,
«И въ жертву ты, Господь, его избралъ!

«Настаньте-жъ дни молчанія и муки!
«Прости, мой даръ! Ложись на гусли, прахъ!
«А вы, въ груди взлѣянные звуки,
«Замрите всѣ на трепетныхъ устахъ!

«Спустися, ночь, на горестнаго брата
«И тьмой его отъ солнца отлучи!

16

«Померкните, затмитесь безъ возврата,

«Моихъ псалмовъ звенящіе лучи!

«Погибни, жизнь! Погасни, огнь алтарный!

«Уймись во мнѣ, взволнованная кровь!

«Свѣти лишь ты, небесная любовь,

«Въ моей ночи звѣздою лучезарной!

«О, мой Господь, прости послѣдній стонъ,

«Послѣдній сердца страждущаго ропотъ!

«Единый мигъ—замретъ и этотъ шопотъ,

«II встану я, Тобою возрожденъ!

«Свершилось. Мрака набѣгаютъ волны—

«Взоръ гаснетъ—стынетъ кровь—всему конецъ!

«Изъ міра звуковъ нынѣ въ міръ безмолвный

«Нисходить къ вамъ развѣнчанный пѣвецъ!»

V.

Въ глубокомъ ущельи,

Какъ гнѣзда стрижей,

По желтымъ обрывамъ темнѣютъ пустынныя кельи,

Но рѣчи не слышно ничьей;

Все тихо, пока не сберется къ служенью

Отшельниковъ рой,

И вторить тогда ихъ обрядному пѣнью

Одинъ отголосокъ глухой.

А тамъ, надъ краями долины,

Безлюдной пустыни царить торжество,

II пальмы не видно нигдѣ ни единой,

Все пусто кругомъ и мертво.

Какъ жгучее бремя.

17

Такъ небо усталую землю гнететъ,
И кажется, будто-бы время
Свой медленный звучно свершаетъ надъ нею полетъ.
Порой отдаленное слышно рычанье
Голоднаго льва;
И снова наступить молчанье,
И снова шумить лишь сухая трава,
Когда изъ-подъ камней змѣя, выползая,
Блеснетъ чешуей;
Крылами треща, саранча полевая
Взлетить иногда. Иль случится порой,
Пустыня проснется отъ дикаго клика,
Посыпаться камни, и тамъ, въ вышинѣ,
Дрожа и колеблясь, мохнатая пика
Покажется въ небѣ; на легкомъ конѣ
Появится всадникъ; надъ самымъ оврагомъ
Сдержавъ скакуна запѣненнаго летъ,
Проѣдетъ онъ мимо обители шагомъ,
Да инокамъ сверху проклятье пошлетъ.
И снова все стихнетъ. Лишь въ полночь орлицы
На крыльяхъ недвижныхъ парятъ,
Да вечеромъ звѣзды горятъ,
И скучною тянутся длинные дни вереницей.

VI.

Порою, въ тверди голубой
Проходятъ тучи надъ долиной;
Онѣ картину за картиной,
Плывя, свиваютъ межъ собой.
Такъ, въ нескончаемомъ движеньи,
Клубится надо мной всегда
Воспоминаній череда,

СТИХОТВОРЕНІЯ. Т. І.

2

18

Погибшей жизни отраженья;
И льнутъ, и вьются безъ конца,
И вѣчно волю осаждаютъ,
И онѣмѣвшаго пѣвца,
Ласкаясь, къ пѣснямъ призываютъ.
И казью сталъ мнѣ праздный даръ,
Всегда готовый къ пробужденью;
Такъ ждетъ лишь вѣтра дуновенья
Подъ пепломъ тлѣющій пожаръ.
Передъ моимъ тревожнымъ духомъ
Тѣснятся образы толпой,
И въ тишинѣ, надъ чуткимъ ухомъ,
Дрожитъ созвучій мѣрный строй;
И я, не смѣя святотатно
Ихъ вызвать въ жизнь изъ царства тьмы,
Въ хаоса ночь гоню обратно
Мои непѣтые псалмы.
Но тщетно я, въ безплодной битвѣ,
Твержу уставныя слова
И заученныя молитвы—
Душа беретъ свои права!
Увы, подъ этой ризой черной,
Какъ въ оны дни подъ багрецомъ,
Живымъ палимое огнемъ,
Метется сердце непокорно.
Юдоль, гдѣ я похоронилъ
Броженье дѣятельныхъ силъ,
Свободу творческаго слова—
Юдоль молчанья рокового—
О, передай душѣ моей
Твоихъ стремнинъ покой угрюмый!
Пустынный вѣтеръ, о, развѣй
Мои недремлющія думы!

19

VII.

Тщетно онъ проситъ и ждетъ отъ безмолвной юдоли покоя,
Вѣтеръ пустынный не можетъ недремющей думы развѣять;
Годы проходить одинъ за другимъ, все безплодные годы!
Все тяжелѣе надъ нимъ тяготить роковое молчанье.
Такъ онъ однажды сидѣлъ у входа пещеры, рукою
Грустныя очи закрывъ и внутреннимъ звукамъ внимая.
Къ скорбному тутъ къ нему подошелъ одинъ черноризецъ,
Палъ на колѣни предъ нимъ и сказалъ: «Помоги, Юанне!
«Братъ мой по плоти преставился; братомъ онъ былъ по душѣ мнѣ.
«Тяжкая горесть снѣдаетъ меня; я плакать хотѣлъ-бы —
«Слезы не льются изъ глазъ, но скипаются въ горестномъ сердцѣ.
«Ты-же мнѣ можешь помочь: напиши лишь умильную пѣсню,
«Пѣснь погребальную милому брату, ее чтобы слыша,
«Могъ я рыдать, и тоска-бы моя получила ослабу!»

Кротко взглянулъ Юаннъ и печально въ отвѣтъ ему молвилъ:
«Или не вѣдаешь ты, какимъ я связанъ уставомъ?
«Строгое старецъ на пѣсни мои наложилъ запрещенье».
Тотъ-же сталъ паки его умолять, говоря: «Не узнаетъ
«Старецъ о томъ никогда; онъ отсель отлучился на три дня,
«Брата-жъ мы завтра хоронимъ; молю тебя всею душою,
«Дай утѣшеніе мнѣ въ безпредѣльно горькой печали!»
Паки-жъ отказъ получивъ: «Юанне, сказалъ черноризецъ,
«Если-бы былъ ты тѣлеснымъ врачомъ, а я-бъ отъ недуга
«Такъ умиралъ, какъ теперь умираю отъ горя и скорби,
«Ты-ли бы въ помощи мнѣ отказалъ! И не дашь-ли отвѣта
«Господу Богу о мнѣ, если нынѣ умру безутѣшенъ?»

Такъ говоря, колебалъ въ Дамаскинѣ онъ мягкое сердце.
Собственной полонъ печали, пѣвецъ далъ жалости мѣсто;
Черною тучей тогда на него низошло вдохновенье,
Образы мрачной явились толпой, и въ воздухѣ звуки
Стали надгробное мѣрно гласить надъ усопшимъ рыданье.

2*

21

ТРОПАРЬ.

«Какая сладость въ жизни сей
«Земной печали непричастна?
«Чье ожиданье не напрасно,
«И гдѣ счастливый межъ людей?
«Все то превратно, все ничтожно,
«Чтò мы съ трудомъ пріобрѣли—
«Какая слава на земли -
«Стоитъ тверда и непреложна?
«Все пепелъ, призракъ, тѣнь и дымъ,
«Исчезнетъ все какъ вихорь пыльный,
«И передъ смертью мы стоимъ
«И безоружны, и безсильны.
«Рука могучаго слаба,
«Ничтожны царскія велѣнья—
«Прійми усопшаго раба,
«Господь, въ блаженныя селенья!

«Какъ ярый витязь смерть нашла,
«Меня какъ хищникъ низложила,
«Свой зѣвъ разинула могила
«И все житейское взяла.
«Спасайтесь, сродники и чада,
«Изъ гроба къ вамъ взываю я,
«Спасайтесь, братья и друзья,
«Да не узрите пламень ада!
«Вся жизнь есть царство суеты,
«И дуновенье смерти чуя,
«Мы увядаемъ какъ цвѣты—
«Почто-же мы метемся всуе?
«Престолы наши суть гроба,—
«Чертоги наши разрушенье—
«Прійми усопшаго раба,
«Господь, въ блаженныя селенья!

22

«Средь груды тлѣющихъ костей
«Кто царь, кто рабъ, судья, иль воинъ?
«Кто царства Божія достоинъ,
«И кто отверженный злодѣй?
«О, братья, гдѣ сребро и злато,
«Гдѣ сонмы многіе рабовъ?
«Среди невѣдомыхъ гробовъ
«Кто есть убогій, кто богатый?
«Все пепелъ, дымъ, п пыль, и прахъ,
«Все призракъ, тѣнь и привидѣнье—
«Лишь у Тебя, на небесахъ,
«Господь, и пристань и спасенье!
«Исчезнетъ все, что было плоть,
«Величье наше будетъ тлѣнье—
«Ирійми усопшаго, Господь, '
«Въ твои блаженныя селенья!

«И Ты, предстательница всѣмъ,
«И Ты, заступница скорбящимъ,
«Къ Тебѣ о братѣ, здѣсь лежащемъ,
«Къ Тебѣ! Святая, вопіемъ!
«Моли божественнаго Сына,
«Его, Пречистая, моли,
«Дабы отжившій на земли
«Оставилъ здѣсь свои кручины!
«Все пепелъ, прахъ, и дымъ и тѣнь,
«О, други, призраку не вѣрьте!
«Когда дохнетъ въ нежданный день
«Дыханье тлительное смерти,
«Мы всѣ поляжемъ какъ хлѣба,
«Серпомъ подрѣзанные въ нивахъ —
«Ирійми усопшаго раба,
«Господь, въ селеніяхъ счастливыхъ!

«Иду въ незнаемый я путь,

24

«Какъ преступилъ твои законы!
«Во мнѣ звучалъ немолчный гласть,
«Въ неодолимой сердца мукъ
«Невольно вырвалися звуки,
«Невольно пѣсня полилась!»
Ни ноги старца онъ объемлетъ:
«Прости вину мою, отецъ!»
Но тотъ раскаянью не внемлетъ,
Онъ говорить: «Бѣги, пѣвецъ!
«Досель житейская гордыня
«Еще жива въ твоей груди—
«Отъ нашихъ келей отойди,
«Не оскверняй собой пустыни!»

## Х.

Прошла по лаврѣ роковая вѣсть.
Отшелниковъ смутилося собранье:
«Нашъ Юаннъ, Христовой церкви честь,
«Наставника навлекъ негодованье!
«Ужель ему прийдется перенесть,
«Ему, пѣвцу, позорное изгнанье?»
И жалостью исполнились сердца,
Ни всѣ соборомъ молятъ за пѣвца.

Но, словно столпъ, наставникъ непреклонень
И такъ въ отвѣтъ просящимъ молвитъ онъ:
«Уставъ, что мной однажды узаконенъ,
«Не будетъ даромъ нынѣ отмѣнень.
«Кто къ гордости и къ ослушанью склоненъ,
«Того какъ терпѣ мы вырываемъ вонъ.
«Но если въ немъ не ложны сожалѣнья,
«Эпитимьей онъ выкупить прощенье.

25

«Пусть лавры онъ обходитъ черный дворъ,
«Съ лопатою обходитъ и съ метлою;
«Свой духъ смиривъ, пусть всюду грязь и соръ
«Онъ непокорной вымететъ рукою.
«Дотоль надъ нимъ мой крѣпокъ приговоръ,
«И нѣтъ ему прощенья предо мною!»
Замолкъ, и, внявъ безжалостный отказъ,
Вся братія въ печали разошлась.

* * *

Презрѣнье, други, на пѣвца,
Чтò даръ священный унижаетъ,
Чтò предъ кумирами склоняетъ
Красу лавроваго вѣнца!
Чтò гласу истины и чести
Внушенье выгодъ предпочелъ,
Чтò угожденію и лести
Безстыдно продалъ свой глаголъ!
Изъ вѣка въ вѣкъ звучать готово,
Ему на казнь и на позоръ,
Его безсовѣстное слово,
Какъ всенародный приговоръ!
Но ты, иной взалкавшій пищи,
Ты, чтò молитвою влекомъ,
Высокій сердцемъ, духомъ нищій,
Живущій мыслью со Христомъ,
Ты, чтò пророческаго взора
Предъ блескомъ міра на склонялъ —
Испить ты можешь безъ укора,
Весь униженія фіалъ!

И старца рѣчь дошла до Дамаскина;
Эпитимьи условія узнавъ,

27

Все спитъ; луной посеребренный
Изсякшій видится потокъ;
Надъ нимъ скалистыя вершины
Изъ мрака смотрятъ тамъ и тутъ;
Но сердце старца не влекутъ
Природы мирныя картины;
Оно для жизни умерло;
Согнувши строгое чело,
Онъ, чуждый міру, чуждый братьямъ,
Лежитъ, простерть передъ распятьемъ.
Въ пыли сѣдая голова,
И смерть къ себѣ онъ призываетъ,
И шепчетъ мрачныя слова,
И камнемъ въ перси ударяетъ.
И долго онъ поклоны клалъ,
И долго смерть онъ призывалъ.
И наконецъ, въ изнеможеньи,
Безгласенъ наземь онъ упалъ
И старцу видится видѣнье:

Разверзся вдругъ утесовъ сводъ,
И разлилось благоуханье,
И отъ невидимыхъ высотъ
Въ пещеру падаетъ сіянье.
И въ трепетныхъ его лучахъ,
Одеждой звѣздною блистая,
Явилась Дѣва пресвятая
Съ Младенцемъ спящимъ на рукахъ.
Изъ свѣта чуднаго сліянный,
Ея небесно-кротокъ видъ:
«Почто ты гонишь Юанна?»
Она монаху говоритъ.
«Его молитвенные звуки,
«Какъ голосъ неба для земли,
«Въ сердца послушныя текли,

28

«Врачуя горести и муки.

«Почто-жъ ты, старецъ, заградиллъ.

«Нещадно тотъ источникъ сильный,

«Который міръ-бы напоилъ

«Водой цѣлебной и обильной!

«На то-ли жизни благодать

«Господь послалъ своимъ созданьямъ,

«Чтобъ имъ безплоднымъ истязаньемъ

«Себя казнить и убивать?

«Онъ далъ природѣ изобилье,

«И бѣгъ струящимся рѣкамъ,

«Онъ далъ движенье облакамъ,

«Землѣ цвѣты и птицамъ крылья.

«Почто-жъ пѣвца живую рѣчь

«Сковалъ ты заповѣдью трудной?

«Оставь его глаголу течь

«Рѣкой пѣвучей неоскудно!

«Да оросять его мечты

«Какъ дождь житейскую долину—

«Оставь землѣ ея цвѣты,

«Оставь созвучья Дамаскину!»

Видѣнье скрылось въ облакахъ,
Заря выходитъ изъ тумана...

Встаетъ встревоженный монахъ,
Зоветъ и ищетъ Юанна—

И вотъ обнялъ его старикъ:

«О, сынъ смиренія Христова,

«Тебя душою я постигъ—

«Отнынѣ пѣть ты можешь снова!

«Отверзи вѣщія уста,

«Твои окончены гоненья;

«Во имя Господа Христа,

«Пѣвецъ, святыя вдохновенья

«Изъ сердца звучнаго излей—

ГРБШНИЦА.

I.

Народъ кипитъ; веселье, хохотъ,
Звонъ лютней и кимваловъ грохотъ,
Кругомъ и зелень, и цвѣты,
И межъ столбовъ, у входа дома
Парчи тяжелой переломы
Тесьмой узорной подняты.
Чертоги убраны богато,
Вездѣ горитъ хрусталь и злато,
Возницъ и коней полонъ дворъ;
Тѣснясь за трапезой великой,
Гостей пируетъ шумный хоръ,
Идетъ, сливаяся съ музыкой,
Ихъ перекрестный разговоръ.

Ничѣмъ бесѣда не стѣснима,
Они свободно говорят
О ненавистномъ игѣ Рима,
О томъ, какъ властуетъ Пилать,
О ихъ старшинъ собраньи тайномъ,
Торговѣлѣ, мирѣ и войнѣ,
И мужѣ томъ необычайномъ,
Чтò появился въ ихъ странѣ:

32

## II.

«Любовью къ ближнимъ пламенѣнъ.
«Народъ смиренью онъ училъ.
«Онъ всѣ законы Моисея
«Любви закону подчинилъ.
«Не терпитъ гнѣва онъ, ни мщенья,
«Онъ проповѣдуетъ прощенье,
«Велитъ за зло платить добромъ,
«Есть неземная сила въ немъ;
«Слѣпымъ онъ возвращаетъ зрѣнье,
«Даритъ и крѣпость, и движенье
«Тому, кто былъ и слабъ, и хромъ.
«Ему признанія не надо,
«Сердецъ мышленье отперто,
«Его пытующаго взгляда
«Еще не выдержалъ никто.
«Цѣлы недугъ, врачуя муку,
«Вездѣ спасителемъ онъ былъ,
«II всѣмъ простеръ благую руку
 «II никого не осудилъ.
 «То, видно, Богомъ мужъ избранный.
 «Онъ тамъ, по онпол' Іордана
 «Ходилъ какъ посланный небесъ,
 «Онъ много тамъ свершилъ чудесъ,
 «Теперь пришелъ онъ, благодушный,
 «На эту сторону рѣки,
 «Толпой прилежной и послушной
 «За нимъ идутъ ученики».

## III.

Такъ гости, вмѣстѣ разсуждан,
За длинной трапезой сидятъ,

33

Межъ ними, чашу осушая,
Сидить блудніца молодая.
Ея причудливый нарядъ
Невольно привлекаетъ взоры:
Ея нескромные уборы
О грѣшной жизни говорятъ.
Но дѣва падшая прекрасна,
Взирая на нее, наврядъ,
Предъ силой прелести опасной
Мужи и старцы устоять:
Глаза насмѣшливы и смѣлы,
Какъ смѣгъ Ливана зубы бѣлы,
Какъ зной улыбка горяча;
В кругъ стана падая широко,
Сквозныя ткани дразнятъ око,
Съ нагого спущены плеча.
Ея и серьги, и запястья,
Звеня, къ восторгамъ сладострастія,
Къ утѣхамъ пламеннымъ зовутъ,
Алмазы блещутъ тамъ и тутъ,
И тѣнь бросая на ланиты,
Во всемъ обиліи красы,
Жемчужной нитью перевиты,
Падутъ раскошные власы.
Въ ней совѣсть сердца не тревожитъ,
Стыдливо не вспыхаетъ кровь,
Купить за злато всякій можетъ
Ея продажную любовь.

И внемлетъ дѣва разговорамъ,
И ей они звучатъ укоромъ,
Гордыня пробудилась въ ней,
И говоритъ съ хвастливымъ взоромъ:
«Я власти не страшусь ничьей!
«Закладъ со мной держать хотите-ль?

СТИХОТВОРЕНІЯ. Т. І.

3

34

«Пускай предстанетъ вашъ учитель,
«Онъ не смутитъ моихъ очей!»

IV.

Вино струится, шумъ и хохотъ,
Звонъ лютней и кимваловъ грохотъ,
Куренье, солнце и цвѣты--
И вотъ къ толпѣ. шумящей праздно,
Подходитъ мужъ благообразный.
Его чудесныя черты,
Осанка, поступь и движенья,
Во блескѣ юной красоты,
Полны огня и вдохновенья;
Его величественный видъ
Неотразимой дышетъ властью,
Къ земнымъ утѣхамъ нѣтъ участья,
И взоръ въ грядущее глядить.
То мужъ на смертныхъ не похожій,
Печать избранника на немъ,
Онъ свѣтелъ какъ архангелъ Божій,
Когда пылающимъ мечомъ
Врага въ кромѣшныя оковы
Онъ гналъ по манію Иеговы.
Невольно грѣшная жена
Его величьемъ смущена,
И смотритъ робко, взоръ понизивъ;
Но, вспомня свой недавній вызовъ,
Она съ сѣдалища встаетъ,
И станъ свой выпрямивши гибкой,
ІІ смѣло выступивъ впередъ,
Пришельцу съ дерзкою улыбкой
Фіалъ шипящій подаетъ.

37

До глубины озарено.
Внезапно стала ей понятна
Неправда жизни святотатной,
Вся ложь ея порочныхъ дѣлъ—
И ужасъ ею овладѣлъ.
Уже на грани сокрушенья,
Она постигла въ изумленьи,
Какъ много благъ, какъ много силъ
Господь ей щедро подарилъ,
И какъ она восходъ свой ясный
Грѣхомъ мрачила ежечасно.
И въ первый разъ, гнушаясь зла,
Она въ томъ взорѣ благодатномъ
И кару днямъ своимъ развратнымъ,
И милосердіе прочла;
И чуя новое начало,
Еще страшась земныхъ препонъ,
Она, колебляся, стояла...
И вдругъ въ тиши раздался звонъ
Изъ рукъ упавшаго фіала,
Стѣсненной груди слышенъ стонъ,
Блѣднѣетъ грѣшница младая,
Дрожатъ открытыя уста —
И пала лицъ она, рыдая,
Передъ святынею Христа.

ДОНЪ-ЖУАНЪ

ДРАМАТИЧЕСКАЯ ПОЭМА.

ПОСВЯЩАЕТСЯ ПАМЯТЦЕ

СWOЖАРТЯ НИ ТОФУМАННЯ

Aber das ist die entsetzliche Folge des
Sündenfalls, dass der Feind die Macht behielt,
dem Menschen aufzulauern, und ihm selbst
in dem Streben nach dem Hochsten, worin
er seine göttliche Natur ansspricht, büse
Fallstricke zu legen. Dieser Conflict der gött-
lichen und dämonischen Kräfte erzeugt den
Begriff des irdischen, so wie der erfochtene
Sieg den Begriff des überirdischen Lebens.

Hoffmann.

ПРОЛОГЪ.

Красивая страна. Весенней вечеръ. Захождение солнца. Небесные духи спускаются на землю.

духи.

'Изъ иной страны чудесной,
Людямъ въ горести помочь,
Насъ на землю Царь небесный
Посылаетъ въ эту ночь:
Принести живое слово,
Жатвы всѣ благословить,
Человѣка къ жизни новой
Ободрить и укрѣпить!

41

Тише! Слышите-ли, братья,
Всё ликуютъ безъ изъятья,
Всё природы голоса!

ВСЁ.

На изложинахъ росистыхъ,
На поверхности озеръ,
Вдоль ручьевъ и рѣчекъ чистыхъ,
И куда ни кинешь взоръ,
Всюду звонкая тревога,
Всюду въ зелень убрана,
Торжествуя, хвалитъ Бога
Жизни полная весна!

ПРОХОДЯТЪ ОБЛАКА.

Миновало холодное царство зимы,
И на встрѣчу движенью живому,
Въ юныхъ солнца лучахъ позлатилися мы
И по небу плывемъ голубому.
Миновало холодное царство снѣговъ,
Не гонимы погодою бурной,
Въ парчевой мы одѣтыя снова покровъ
Хвалимъ Господа въ тверди лазурной!

РАЗЦВѣТАЮТЪ ЦВѣТЫ.

Снова небо сѣ высотъ улыбается намъ,
И головки поднявъ понемногу,
Возсылаемъ изъ нашихъ мы чашѣ өиміамъ,
Какъ моленіе Господу Богу!

ПРОЛЕТАЮТЪ ЖУРАВЛІ.

По небеснымъ пространствамъ спѣша голубымъ,
Гдѣ насъ видѣть едва можетъ око,
Ко знакомымъ мѣстамъ мы летимъ и кричимъ,
Длинной цѣпью віясь издалека.

42

Видимъ сверху мы праздникъ веселый земли,
Здѣсь кончается наша дорога,
И мы кружимся в кругъ, журавли, журавли,
Хвалимъ криками Господа Бога!

ОЗЕРА И РЪКП.

Зашумѣли ручьи и расторгнулся ледъ,
И сквозятъ темно-синія бездны,
И на глади зеркальной таинственныхъ водъ
Возрожденныхъ небесъ отражается сводъ
Въ красотѣ лучезарной и звѣздной.
И вверху, и внизу, все міры безъ конца,
И двояко является вѣчность:
Высота съ глубиной хвалять вмѣстѣ Творца,
Славятъ вмѣстѣ его безконечность!

СОЛНЦЕ ЗАШЛО, ВЪ РОЩЪ ЗАПѣВАЕТЪ СОЛОВЕЙ.

Нисходитъ ночь на міръ прекрасный,
Кругомъ все дышетъ тишиной;
Любви и грусти полонъ страстной,
Пою одинъ про край иной!
Весеннихъ листьевъ трепетанье,
Во мракѣ вѣющіе сны,
Журчанье водъ, цвѣтовъ дыханье,
Все мнѣ звучитъ какъ обещанье
Другой, невѣдомой весны!

духи.

Блаженъ, кто простъ и чистъ душою,
Чей духъ молитвѣ не закрытъ,
Кто вмѣстѣ съ юною землею
Творца міровъ благодаритъ,
Но мыслью, вѣчно восходящей,

43

Не въ жизни ищетъ идеалъ,
И кто души своей любящей
Упорно къ ней не приковалъ!

## СОЛОВЕЙ.

Весны томительная сладость,
Тоска по дальней сторонѣ,
Любовь и грусть, печаль и радость
Всегда межуются во мнѣ;
Но въ ихъ неровномъ колыханьи
Полны надеждъ мои мечты:
Журчанье водъ, цвѣтовъ дыханье
Все мнѣ звѣчитъ какъ обѣщанье
Другой далекой красоты!

## ДУХИ.

Чѣмъ тѣни сумрачнѣй ночныя,
Тѣмъ звѣзды ярче и яснѣй;
Блаженъ въ бѣдѣ не гнувшій вып.
Блаженъ пѣвецъ грядущихъ дней,
Кто среди тьмы денницы новой
Провидитъ радостный восходъ,
И утѣшительное слово
Средь общихъ слезъ произнесетъ!
И тьму пусть терпитъ Божья воля,
Явленій двойственность храня—
Блаженны мы, что наша доля
Быть представителями дня!
Пути Творца необъяснимы,
Его судебъ таинственъ ходъ,
Блаженъ, кто всѣхъ сомнѣній мимо
Дорогой свѣтлою идетъ!

## ГОЛОСЬ.

Прекрасно все. Я радуюсь сердечно,
Что на землѣ теперь весна.

44

Жаль только, что ея краса недолговѣчна,
И декорація ужъ слишкомъ непрочна!

### духи.

Кѣмъ здѣсь нарушена святая тишина?
Чей голосъ разбудилъ уснувшія долины?

### голосъ.

Я живописи тѣнь. Я темный фонъ картины,
Необходимости логическая дань.
Я нѣчто въ родѣ общей оболочки,
Я черная та ткань,
По коей шьете вы нарядные цвѣточки.

### духи.

Зарницы блещутъ. Нзъ болотъ
Сѣдой туманъ клубится и встаетъ,
Земля подъ нами задрожала—
О, братья, близко здѣсь недоброе начало!

### голосъ.

Хотя не Слово я, за то я—всѣ слова!
Все двигаю собой, куда лишь самъ ни двинусь;
По математикѣ я—минусъ,
По философіи—изнанка божества;
Короче, я ничто, я жизни отрицанье;
А какъ Господь весь міръ изъ ничего создалъ,
То я тотъ самый матерьялъ,
Который послужилъ для мірозданья.
Клеветникамъ на зло, прогрессъ во всемъ любя,
Что-бъ было что-нибудь, я въ даръ принесъ себя,
Не пожалѣлъ отдать часть собственнаго тѣста,
Чтобъ вылѣпиться могъ вселенной сложный шаръ;
А такъ какъ быть нельзя, не занимая мѣста,
То въ остальное онъ вошелъ какъ въ свой футляръ.

45

Когда вы, полные восторженной хвалою,
Поднявшись очи къ небесамъ,
Акаэисты свои поете фистулою,
Я къ звонкимъ вашимъ дискантамъ—
Фундаментальный басъ.

## духи.

По дерзостнымъ рѣчамъ
Тебя узнать легко. Явись же лучше къ намъ
И не веди происхожденья
Хвастливо отъ предвѣчной тьмы;
Увы, ты былъ, до дня паденья,
Такимъ же свѣтлымъ, какъ и мы!

## голосъ.

Мнѣ грамату мою отстаивать—безплодно;
Во мнѣ такъ много есть сторонъ,
Что быть готовъ я, коль угодно,
Не что иное, какъ бурбонъ.
Но если съ этой точки зрѣнья
Мы будемъ на мое смотрѣть происхожденье,
Тогда осмѣлюся сказать,
Вамъ не во гнѣвъ и не въ обиду,
Что я, имѣвъ несчастье потерять
Архангельскій мой видъ, лишился вовсе виду.
Поэтому, коль я вамъ подлинно собрать,
То одолжите мнѣ, любезные собратья,
Какой-нибудь нарядъ,
Приличный обликъ, или платье!

## духи.

Бери любой; явись намъ
Какъ змій, какъ воронъ, иль иначе!

47

Ты сверху напиралъ, я снизу далъ отпоръ;
Потомъ вернулись мы, я внизъ, ты въ поднебесье,
И во движеньи силъ всемірныхъ съ этихъ поръ
Установилось равновѣсье.

Но еслибъ не пришлось тебе меня ошибить
И, прыгнувъ сгоряча, ты мимо далъ бы маху,
Куда, осмѣлюся спросить,
Ты самъ бы полетѣлъ сразумаху?

Неблагодарны вы, ей-ей,
Но это все дѣла давно минувшихъ дней,
Преданья старинны глубокой—

Кто вспомнить старое, того да лопнетъ око!

## духи.

Какое-жъ нынѣ замышленье
Тебя изъ бездны вызвало опять?

## САТАНА.

Хотѣлось мнѣ, для развлеченья,
Весной немножко погулять.
Но, впрочемъ, у меня есть и другое дѣло.
Коль вамъ бесѣдовать со мной не надоѣло,
Охотно сообщу задуманный мной планъ.

Садится на обгорѣлый пень.

Есть юноша въ Севильѣ, донъ-Жуанъ,
А по фамильи—де-Маранья.
Ему пятнадцать лѣтъ. Счастливые года!
Чуть пухомъ поросла младая борода,
Почти еще дитя. Но въ мысляхъ колебанье
И безпокойство видны иногда.
Какъ размышляетъ онъ глубоко,
И какъ задумчивъ онъ порой!
Къ какой-то цѣли все неясной и высокой
Стремится онъ неопытной душой;

49

САТЛАНА.

Оно и не легко. И дорого, да мило!
Послушайте. Во всемъ я къ точности привыкъ.
Вѣдь, каждый данный пунктъ, характеръ, или ликъ,
Мы можемъ мысленно, по нашему канризу,
И кверху продолжить и книзу.
Я часто самъ отъ скуки наблюдалъ,
Какъ иногда моя мѣняется натура:
Взберусь наверхъ— я мрачный идеалъ;
Спущуся внизъ—каррикатура.
Теперь, какъ съ каеедры адъюнктъ,
Я вашего прошу вниманья:
Любую женщину возьмемъ какъ данный пунктъ;
Коль кверху продолжимъ ея мы очертанье,
То наша линія, какъ я уже сказалъ,
Прямехонько въ ея упрется идеалъ,
Въ тотъ чистый прототипъ, въ тотъ образъ совершенный,
Для каждой личности заранѣ припасенный.
Я этотъ прототипъ, незримый никому,
Изъ дружбы покажу любимцу моему.
Пусть въ каждомъ личикѣ, хоть нѣсколько годящемъ,
Какое бы себѣ онъ ни избралъ,
Онъ вмѣсто кошіи все зритъ оригиналъ,
Послѣдній выводъ нашъ въ порядкѣ восходящемъ.
Когда-жъ захочетъ онъ, моимъ огнемъ палимъ,
Въ объятіяхъ любви найти себѣ блаженство,
Исчезнетъ для него видѣнье совершенства,
И женщина, какъ есть, появится предъ нимъ.
И пусть онъ бѣсится. Пусть ловитъ съ вѣчной жаждой
Все новый идеалъ въ объятьяхъ дѣвы каждой!
Такъ съ волей пламенной, съ упорствомъ на челѣ,
Съ отчаяньемъ въ груди, со страстію во взорѣ,
Небесное Жуанъ пусть ищетъ на землѣ
И въ каждомъ торжествѣ себѣ готовить горе!

СТИХОТВОРЕНІЕ. Т. І.

50

ДУХИ.

О, духъ неправды! Тотъ, кто ищетъ свѣтъ,
Кто жаждетъ лишь обнять чтò вѣчно и прекрасно,
Надъ тѣмъ у ада власти нѣтъ,
И ты сгубить его надѣшься напрасно.
Познаеть правду онъ, разсѣется твой мракъ,
Какъ вѣтромъ на луну навѣянная тучка!

САТАНА.

Вотъ въ этомъ-то и закорючка.
Уладить дѣло надо такъ,
Чтобы, во что бы то ни стало,
Все подъ носомъ ловилъ далекій онъ призракъ,
И съ толку сбился бы искатель идеала.
Вѣдь, чорту, говорятъ, достаточно схватить
Кого-нибудь хоть за единый волосъ,
Чтобъ душу всю его держать за эту нить,
И чтобы съ нимъ она ужъ не боролась;
А донъ-Жуанъ душой какъ ни высокъ,
И какъ ни велики въ немъ правила и твердость,
Я у него одинъ подмѣтилъ волосокъ,
Которому названье— гордость!

ДУХИ.

О, братья, окружимъ незримою толпой
Младое сердце донъ-Жуана,
Съ врагомъ въ упорный вступимъ бой,
Да не свершитъ надъ нимъ обмана!
Туманъ и мракъ разгонимъ съ юныхъ думъ,
Да явится имъ истины дорога!

САТАНА.

Къ чему весь этотъ трескъ и шумъ?
Помилуйте, побойтесь Бога!

55

ШПЮНЪ.

Онъ хвастался, что съ господиномъ онъ
Преступника избавилъ отъ костра.
Слуга онъ донъ-Жуана де-Маранья
И соучастникъ въ дѣлѣ.

ЛЕПОРЕЛЛО—ТИХОЙКО КЪ ШПЮНУ.

Фуй, Діэго!
Мы говорили вмѣстѣ какъ друзья;
Чтò я тебѣ за рюмкой сообщилъ,
Должно остаться было между нами!

ШПЮНЪ.

Его прозванье Лепорелло. Онъ
Уже лѣтъ десять служить донъ-Жуану.

ЛЕПОРЕЛЛО.

Не хорошо, Діэго; право, стыдно!
Я вижу, ты болтунъ. Но, господа,
Когда теперь вы знаете, кто я,
Нельзя-ль скорѣй домой меня отправить?

ИНКВИЗИТОРЪ.

И такъ, ты, Лепорелло, признаешься,
Что вмѣстѣ вы съ Мараньей, на дорогѣ,
Напали на святую инквизицью?

ЛЕПОРЕЛЛО.

Кто? Я? Избави, Боже! Я былъ сзади!

ИНКВИЗИТОРЪ.

Теперь ты долженъ все намъ разсказать,
Чтó о своемъ ты знаешь господинѣ:
Какихъ онъ лѣтъ? И кто его друзья?

58

ИНКВИЗИТОРЪ.

Чтò говоритъ онъ про духовныхъ лицъ?
Объ инквизиціи святой какъ мыслить?
Въ его рѣчахъ, съ друзьями, за виномъ,
Или съ любезной въ тайныхъ разговорахъ
Замѣтна-ль ересь?

ЛЕПОРЕЛЛО.

Правду вамъ сказать,
Съ любезными своими донъ-Жуанъ
Не много говорить о богословьи.

ИНКВИЗИТОРЪ.

Но быть не можетъ, чтобъ въ его рѣчахъ
Ты ереси преступной не подслушалъ.

ФИСКАЛЪ.

Подумай, вспомни. Дай намъ въ руки нить,
Чтобъ до его безвѣрія добраться—
Не то, готовься къ пыткѣ. Выбирай.

ЛЕПОРЕЛЛО.

Помилуйте, вѣдь я его слуга:
Не честно доносить на господина!

ФИСКАЛЪ.

Сеньоръ Мигель, желѣзныя ботинки!

ЛЕПОРЕЛЛО.

Сейчасъ, сейчасъ! Я вспомнилъ! Погодите!
Дозвольте только мнѣ одинъ вопросъ:
Бѣды ему отъ этого не будетъ?
Вѣдь это только такъ? Изъ любопытства?

59

ФИСКАЛЪ.

Изъ любопытства.

ЛЕПОРЕЛЛО.

А когда я вамъ
Все разскажу, меня вы отошлете?

ИНКВИЗИТОРЪ.

Когда ты все разскажешь намъ, мой сынъ,
И приведешь точь-въ-точь его слова,
Тебѣ даруетъ церковь награжденье,
И ты уйдешь свободно. Если-жъ ты
Хотя одно лишь слово утаишь,
Я долженъ буду, съ сокрушеннымъ сердцемъ,
На пытку согласиться.

ЛЕПОРЕЛЛО.

Понимаю.

И такъ, сеньоръ, я долженъ вамъ сказать,
Что донъ-Жуанъ говаривалъ не разъ:
«Святые братья глупы. Человѣкъ
«Молиться воленъ какъ ему угодно.
«Не влѣзешь силой въ совѣсть никому,
«И никого не вгонишь въ рай дубиной».
Онъ говорилъ, что мавры и мориски
Народъ полезный былъ и работящій;
Что ихъ не слѣдовало гнать, ни жечь;
Что коль они исправно платятъ подать,
То этого довольно королю;
Что явный мусульманинъ, иль еретикъ,
Не столько вренденъ, сколь сокрытый врагъ;
Что если бы сравняли всѣхъ правами,
То не было-бъ ни отъ кого вражды.
«Поэтому», такъ говорилъ мой баринъ,

60

«Святые братья глупы». Даже стыдно
Передавать мнѣ вамъ такія рѣчи,
Но часто слышалъ я какъ донъ-Жуанъ
Говаривалъ: «святые братья глупы».

ФИСКАЛЪ.

Когда не замолчишь ты, попугай,
Тебя въ желѣзную посадятъ клѣтку!

ЛЕПОРЕЛЛО.

Вотъ этого ужъ я не понимаю:
Молчу—ботинки; ротъ разину—клѣтка!

ИНКВИЗИТОРЪ—КЪ ФИСКАЛУ.

Оставьте, братъ фискалъ. Слова глупца
Святыни нашей оскорбить не могутъ.

Къ Лепорелло.

Послушай. Съ господиномъ ты своимъ,
Вы совершили вмѣстѣ преступление,
Которое заслуживаетъ смерть.
Но, ради простоты твоей, тебя
Помиловать верховный судъ согласенъ,
Съ тѣмъ, чтобы свято намъ ты обѣщалъ
Слѣдить и наблюдать за донъ-Жуаномъ.
О каждомъ шагѣ долженъ ты его,
О каждомъ словѣ доносить—не то—
Увы, мой сынъ—смерть и проклятье церкви!

ЛЕПОРЕЛЛО—ВЪ СТОРОНУ.

Вотъ этого еще недоставало!

Къ инквизитору.

Извольте, я готовъ за нимъ слѣдить
И доносить про все съ благоговѣньемъ.

62

ИНКВИЗИТОРЪ.

Такъ. Но принять въ соображенье надо,
Что онъ испанскій грандъ, богатъ связями,
Что явной на него улики нѣтъ,
И что отъ словъ онъ можетъ отказаться.
Когда его мы прямо обвинимъ,
Надѣлаетъ процессъ нашъ много шума,
А преступленѣе такъ невѣрятно,
Что ропотъ всѣхъ подымется на насъ.
Пожалуй, самъ король за донъ-Жуана
Заступился, и этимъ пошатнется
Религіи святой авторитетъ.

ОДИНЪ ЧЛЕНЪ.

Процессъ начать неловко. Но нельзя-жъ
Еретика оставить на свободѣ.

ДРУГОЙ ЧЛЕНЪ.

Избавиться его есть много средствъ.

ТРЕТІЙ ЧЛЕНЪ.

Цѣль освящаетъ средства. Братство наше
Намъ дозволяетъ въ случаяхъ подобныхъ
Къ кинжалу, или къ яду прибѣгать.

ФИСКАЛЪ.

Торжественную казнь въ глазахъ народа,
Великолѣное auto-da-fe,
Я предпочелъ бы этой темной казни;
Но если всѣ согласны, то я также
Даю мое согласье на кинжалъ.

ИНКВИЗИТОРЪ.

И такъ, мы въ настоящемъ засѣданьи
Торжественно, но тайно объявляемъ

63

Еретикомъ Жуана де-Маранья,
Ему же нынѣ смертный приговоръ
Постановляемъ всѣ единогласно.
Да будетъ такъ. Пишите, секретарь.

КОМНАТА ВО ДВОРЦѣ ДОНЬ-ЖУАНА.

Донъ-Жуанъ сидитъ въ залумчивости и держитъ Раскрытое письмо.

ДОНЪ-ЖУАНЪ.

Опомнись, донъ-Жуанъ! Какое чувство
Въ твоей груди проснулося опять?
Какой, давно забытый, свѣтлый міръ
Въ тебя записка эта пробудила?
Чѣмъ донна-Анна лучше всѣхъ другихъ?
Такой же станъ, и гибкій, и прекрасный,
Не разъ я обнималъ; къ устамъ такимъ же
Я прижималъ горячія уста;
Такой же голосъ и такой же взглядъ
Не разъ меня Мадонной заклинали...
И этотъ взглядъ, и голосъ, и моленья,
И мой восторгъ, и жизни полнота—
Все было ложь. Я обнималъ лишь призракъ.
Отъ женщины, которую любилъ я,
Которую такъ ставилъ высоко,
И на землѣ небеснымъ исключеньемъ
Считалъ—не оставалось ничего—
Она была такая-жъ, какъ другія!
А, кажется, я понималъ любовь!
Я въ ней искалъ не узкое то чувство,
Которое, два сердца съединивъ,
Стѣною ихъ отъ міра отдѣляетъ.

64

Она меня роднила со вселенной
Всѣхъ истинъ я источникъ видѣлъ въ ней,
Всѣхъ дѣлъ великихъ первую причину.
Черезъ нее я понималъ ужъ смутно
Чудесный строй законовъ бытія,
Явленій всѣхъ сокрытое начало.
Я понималъ, что всѣ ея лучш,
Раскинутые врозь по мірозданью,
Въ другомъ я сердцѣ вмѣстѣ-бъ съединилъ,
Сосредоточилъ бы ихъ блескъ блудницій,
И сжатымъ свѣтомъ ярко-бѣ озарилъ
Моей души неясныя стремленья!
О, если бы то сердце я нашелъ!
Я съ нимъ одно бы цѣлое составилъ,
Одно звено той безконечной цѣпи,
Которая, въ связи со всей вселенной,
Восходитъ вѣчно выше къ Божеству,
И оттого лишь сливаться съ нимъ не можетъ,
Что нуть къ нему, какъ вѣчность, безъ конца!
О, если бы изъ тѣхъ, кого любилъ я!
Хотя-бъ одна сдержала обѣщанье!
Я нимъ не измѣнялъ—нѣтъ, нѣтъ—онъ,
Онъ меня безстыдно обманули,
Мой идеалъ онъ мнѣ подмѣнили,
Подставили чужую личность мнѣ,
И ихъ любить, на мѣсто совершенства—
Вотъ гдѣ-бъ измѣна низкая была!
Нѣтъ, самъ себѣ я оставался вѣренъ:
Я продолжалъ носить въ себѣ ту мысль,
Которая являлась въ нихъ сначала;
Но вскорѣ я подлогъ ихъ узнавалъ,
Одну покинувъ я искалъ другую,
И каждый разъ все сызнова обманутъ,
Съ ожесточеннымъ сталъ я любопытствомъ
Въ нихъ струны сердца всѣ перебирать;

65

Когда-жъ онѣ рвалися, равнодушно
Изломанный бросалъ я инструментъ
И далѣ шелъ и всюду находилъ
Одни и тѣ же пошлыя явленья!
И въ ярости тогда я поклялся
Любви не вѣрить, ничему не вѣрить.
Искалъ я въ ней одно лишь обладанье,
Лишь чувственность одну въ ней находилъ.
Да, я искалъ ее лишь для того,
Чтобы насмѣшкой мстить ея насмѣшкамъ...
А нынѣ? Что со мной? Что эти строки?
Зачѣмъ онѣ надежду оживили?
Ужъ въ третій разъ прочитываю ихъ,
И въ сердцѣ тотъ же непонятный трепетъ.

Читаетъ.

«Я къ вамъ писать рѣшаюсь, донъ-Жуанъ,
Рѣшаюсь я исполнить вашу просьбу,
«Но объясниться съ вами я должна.
«Успѣхи ваши, нравъ непостоянный,
«Отчаянье и слезы столькихъ жертвъ,
«Къ несчастью, мнѣ давно уже извѣстны.
«Для васъ легко любить и разлюблять...
«Уже-ль вы также и меня хотѣли-бъ
«Игрушкой сдѣлать прихоти своей?
«Нѣтъ, вопреки тяжелымъ обвиненьямъ,
«Которыхъ много такъ на васъ лежить,
«Мнѣ говорить какой-то тайный голосъ,
«Что уважать васъ можно, донъ-Жуанъ!
«Скажите-жъ, какъ должна я оправдать
«Преслѣдованья ваши? Можетъ-быть,
«Вамъ самолюбье не даетъ покоя,
«И требуете вы, чтобы я вамъ
«Сама въ любви призналась? Если такъ —
«Я притворяться долѣ не умѣю—

СТИХОТВОРЕНІЯ. Т. І.

5

67

Нѣтъ, это не любовь. То кровь играетъ,
Желанья дразнитъ ненасытный бѣсъ!
Такъ чтò же? Гдѣ-жъ преграда? Или вкралось
Мнѣ въ душу состраданье? Или совѣсть
Меня тревожить? Что такое совѣсть?
Пойми себя, Жуанъ! Когда любовь
Есть ложь, то всѣ понятія и чувства,
Которыя она въ себѣ вмѣщаетъ:
Честь, совѣсть, состраданье, дружба, вѣрность,
Религія, законовъ уваженье,
Привязанность къ отечеству—все ложь!
Религія! Не на любви-ль ея
Основано высокое начало?
Но если основанье есть ничто —
Тогда и самое ничтожно зданье!
Двоякая въ немъ ложь заключена:
По мысли ложь, и ложь по примѣненью.
Вы, райскаго вербовщики спасенья,
Во имя ли любви вы громоздите
Для вашихъ жертвъ священные костры?
А вы, которыхъ жгутъ благочестиво,
Вы, проповѣдники свободной мысли,
Вы для кого себя даете жечь?
Коль нѣтъ любви, то нѣтъ и убѣжденій;
Коль нѣтъ любви, то знайте: нѣтъ и Бога!
Вы-жъ за отечество въ кровавыхъ битвахъ
Безсмысленно губящіе другъ друга,
Вы можете-ль сказать, кто приковалъ
Къ извѣстному пространству человѣка?
Кто ограничилъ вашъ свободный духъ
Стѣной, горами, моремъ, иль заставой?
Когда-бъ любовь оправдывалась въ мірѣ,
Отечествомъ была бы вся земля,
И человѣкъ тогда душою вольной
Равно любилъ бы весь широкій міръ,

5*

68

Отечествомъ бы звалъ не только землю,
Онъ звалъ бы имъ и звѣзды, и планеты!

А совѣсть? Справедливость? Честь? Законы?
Все громкія и пошлыя слова,
Все той же лжи лишь разныя названья!
Что-жъ остается въ жизни? Слава? Власть?
Но гдѣ вѣнецъ, гдѣ свѣтлая тіара,
Которые бы стоили труда

Къ нимъ руку протянуть? Какая власть
Того насытить, кто искалъ блаженства?
И еслиъ всѣ живущіе народы
И всѣхъ грядущихъ поколѣній тьмы,
Всѣ пали лицъ передо мной—ужели-бъ
Я хоть на мигъ ту жажду позабылъ,
Которой нѣтъ на свѣтѣ утоленья?

Все въ мірѣ ложь! Вся жизнь есть злая шутка,
Ни, если всѣ явленья перебрать
И призраки пустые всѣ откинуть,
Останется лишь чувственность одна,
Любви ничтожный, искаженный снимокъ,
Который иногда, зажмуря очи,
Еще принять мы можемъ за любовь.
Къ чему же намъ зазрѣньями стѣсняться?
Нѣтъ! Я мириться не могу съ судьбой
И рабски покоряться тѣни. Нѣтъ!
Не вѣря ничему, ничѣмъ не сдержанъ,
Моимъ страстямъ я отпущу бразды,
Не разбирая средствъ, я каждой цѣли
Достигну скоро, все попру ногами,
Унижу все и жизни отомщу!
Я не хочу искать, какое чувство
Меня теперь приводить къ доннѣ-Аннѣ!
Я къ ней влекомъ—она моею будетъ!
Не нужно мнѣ лукавить, ни хитрить;
Я и досель въ любовныхъ приключеньяхъ

69

Не обольщалъ съ холодностью безстрастной
И никогда разсчитывать не могъ.
Воображенью дать лишь стòитъ волю,
Оно меня на крыльяхъ унесетъ,
Минутной вѣрой мнѣ наполнить душу,
Искусственной любовью опьянить;
Краснорѣчиво жгучія слова
Изъ устъ пользуются; какъ актеръ на сценѣ,
Я непритворно въ роль мою войду
И до развязки самъ себѣ повѣрю.
Такъ. Рѣшено. Возстань же, донъ-Жуанъ!
Иди впередъ какъ ангелъ истребленья!
Брось снова вызовъ призраку любви,
Условій пошлыхъ мелкія сплетенья
Вокругъ себя какъ паутину рви—
Живи одинъ, для мщенья и для страсти!
На зло судьбѣ, иль той враждебной власти,
Чьей силой ты на бытіе призванъ,
Плати насмѣшкой вѣчнымъ ихъ обманамъ,
И какъ корабль надъ бурнымъ океаномъ,
Надъ жизнью такъ господствуй, донъ-Жуанъ!

Лепорелло вбѣгаетъ, заныхавшисть.

ЛЕПОРЕЛЛО.

Ай, ай, сеньоръ! О, о! Ай, ай! О, о!

ДОНЪ-ЖУАНЪ.

Откуда ты? И чѣмъ ты такъ встревоженъ?

ЛЕПОРЕЛЛО.

Откуда я? Сейчасъ все по порядку,
Сеньоръ любезный, все вамъ разскажу.
По вашему когда я приказанью
Отнесъ вчера записку къ доннѣ-Аннѣ,

71

ДОНЪ-ЖУАНЪ.

И, вѣроятно, ты во всемъ признался?

ЛЕПОРЕЛЛО.

Во всемъ упорно заперся, сеньоръ.

ДОНЪ-ЖУАНЪ.

Наврядъ ли. Но потомъ? Что было послѣ

ЛЕПОРЕЛЛО.

Потомъ, сеньоръ? Потомъ мы говорили
О важныхъ государственныхъ дѣлахъ;
Они со мной совѣтовались, какъ
Искоренить еретиковъ въ Испаньи.

ДОНЪ-ЖУАНЪ.

Скажи, болтунъ, безъ лжи и отступленій,
О чемъ тебя разспрашивали тамъ?

ЛЕПОРЕЛЛО.

Сеньоръ любезный, будьте осторожны,
Повѣрьте мнѣ, святая инквизицья
Участье въ васъ большое принимаетъ.

ДОНЪ-ЖУАНЪ

Я по твоимъ глазамъ, мошенникъ, вижу,
Чтò ты болталъ; но мнѣ то все равно.
Чѣмъ кончился допросъ твой?

ЛЕПОРЕЛЛО.

О, сеньоръ,
Они меня настойчиво просили
О каждомъ вашемъ словѣ, каждомъ шагѣ,
Имъ доносить.

73

ДОНЪ-ЖУАНЪ.

Ступай.

Лепорелло уходить.

ДОНЪ-ЖУАНЪ—одинъ.

Итакъ, я нахожусь подъ наблюденьемъ
Святыхъ отцовъ. Мне пó-сердцу борьба!
Я обществу, и церкви, и закону
Перчатку бросилъ. Кровная вражда
Ужъ началась открыто между нами.
Взойди-жъ, моя зловѣщая звѣзда!
Развейся, моего возстанья знамя!

ДОМЪ КОМАНДОРА.

Командръ и донъ-Октябъо.

КОМАНДОРЪ.

Сеньоръ, мнѣ тяжело, мнѣ очень больно
Нежданнымъ васъ отказомъ огорчить,
Но дочери я не могу неволить.
Ея ужъ выборъ сдѣланъ. Донъ-Жуанъ
Изъ устъ ея ужъ получилъ согласье.
Я ваши чувства знаю и цѣню;
Повѣрьте, я люблю васъ, донъ-Октябъо,
Я самъ, какъ вы, глубоко огорченъ.
Вѣдь этотъ бракъ моею былъ мечтою,
Я васъ давно хотѣлъ усыновить.
Но вы, не правда-ль, будете намъ другомъ
И братомъ доннѣ-Аннѣ. Видитъ Богъ,
Я вамъ хотѣлъ отдать ее. Что-жъ дѣлать?
Судьба не такъ рѣшила. Дайте руку!

74

ДОНЪ-ОКТАВИО.

О, мой отецъ! Могу ли я еще
Назвать васъ этим именем священнымъ?
Прощайте, донъ-Альваръ. Скажите ей,
Что я иду—куда? И самъ не знаю!
Иду я далъ, далъ отъ нея.
Забыть ее я не могу, но смерти
Могу искать. Прощайте, донъ-Альваръ!

КОМАНДОРЪ.

Постой, Октавіо. Скажи, ты вправду,
Ты. искренно, ты свято любишь Анну?

ДОНЪ-ОКТАВИО.

Чтò значать эти рѣчи, донъ-Альваръ?

КОМАНДОРЪ.

Октавіо, послушай. Если вправду
Ты любишь дочь мою—не уходи.
Я все скажу тебе. Не даромъ сердце
Предчувствуетъ бѣду. Ты знаешь Анну.
Ея душа пылка; воображенье,
Восторженность всегда ее влекші.
Напрасно я просилъ ее; напрасно
Молилъ отсрочить горькую помолвку —
Не помогли мольбы, ни увѣщанья.
Она бы помѣшалась, иль зачахла,
Когда-бъ я власть мою употребилъ.
Ея умомъ теперь Жуанъ владѣетъ,
Въ ея душѣ лишь онъ одинъ царить.
Быть-можетъ, я несправедливъ. Быть-можетъ,
Онъ искренно отрекся для нея
Отъ прежнихъ заблужденій. Онъ святыней
Клялся мнѣ отказаться навсегда

75

Отъ бурной жизни юношескихъ лѣтъ.
Дай Богъ! Но сердце чуетъ, донъ-Октавьо,
Что дочь не будетъ счастлива за нимъ.
Я старъ, уже давно гляжу въ могилу.
Случиться можетъ, я умру сегодня-жъ
И дочь мою оставлю сиротой.
Будь другомъ ей, Октавіо, будь братомъ;
А если онъ свою забудетъ клятву
И если оскорбитъ мое дитя—
Будь мстителемъ ея! Клянись мнѣ, сынъ мой,
Своей сестры въ бѣдѣ не покидать!

## ДОНЪ-ОКТАВІО.

Тяжелый долгъ, отецъ, на сердце мнѣ
Ты просьбою своею возлагаешь.
Ихъ счастья быть свидѣテлемъ я долженъ!
О, лучше-бъ тысяча смертей! Но если
Она еще нуждается во мнѣ,
Я принимаю это униженье,
Я остаюсь. Во всемъ, о, донъ-Альваръ,
Клянусь тебе, и честь моя порукой.

## КОМНАТА ДОННЫ АННЫ.

Донна Анна. У ногъ ея сидитъ донъ-Куанъ.

## ДОННА-АННА.

Такъ это правда? Это не обманъ?
Меня ты любишь искренно, сердечно?
Другихъ ты женщинъ для меня забылъ?
Меня одну всегда любить ты будешь
И не раскаешься!

76

ДОНЪ-ЖУАНЪ.

О, донна-Анна!

Тебя одну и вижу я, и помню.
Всю жизнь мою до этого мгновенья,
Все, чтò я прожилъ, все, чтó ощущать,
Я все забылъ! И какъ впадаютъ въ море,
Въ бездонное, всѣ рѣки и ручьи.
Такъ, безъ слѣда, мои воспоминанья
Въ твоей любви теперь поглощены!

ДОННА-АННА.

Я часто такъ во снѣ тебя видала,
Какъ ты теперь у ногъ моихъ сидишь;
Во снѣ я такъ въ глаза тебя глядѣла,
И было въ нихъ темно и глубоко;
И мнѣ хотелось глубже въ нихъ вглядѣться,
И я въ нихъ дна не находила; мнѣ
Казалося, что въ пропасть я гляжу;
И страшно было, и такъ сладко вмѣстѣ!
Чтò если и теперь я вижу сонъ?

ДОНЪ-ЖУАНЪ.

Нѣтъ, жизнь моя! Все призракъ и мечта!
Все дымъ и сонъ—одна любовь есть правда!

ДОННА-АННА.

И любишь ты давно меня, Жуанъ?

ДОНЪ-ЖУАНЪ.

Давно? Всегда! Твой образъ, донна-Анна,
Всегда носился смутно предо мной!
Когда одинъ, въ крушительной тревогѣ,
Я съ жизнію боролся какъ пловецъ,
Тебя мой взоръ отыскивалъ вдали.
Тебя увидѣвъ, берегъ я увидѣлъ.

79

ДОНЪ-ЖУАНЪ.

Напротивъ,
Когда меня любить переставали,
Сопернику счастливому охотно
Я мѣсто уступалъ; когда-жъ соперникъ
Мнѣ докучалъ безъ повода и права,
Межъ нами споръ моя кончала шпага
И не давала времени созрѣть
Ревнивости. Я чуждъ ея остался.

ДОННА-АННА.

Чтo-жъ значили сейчасъ твои слова?

ДОНЪ-ЖУАНЪ.

Вотъ видишь ли: любовь я въ мысли ставлю
Такъ высоко, такъ свято понимаю,
И для меня ея такъ нѣженъ цвѣтъ,
Что отъ малѣйшаго прикосновенья
Легко мрачится онъ и увядаетъ.
Когда любилъ я, и когда во мнѣ
Другой, неясный образъ зарождался,
Я, чтобъ любви священное начало
Борьбою двухъ явленій не нарушить,
Спѣшилъ разстаться съ той, кого любилъ...

ДОННА-АННА.

Разстаться, донъ-Жуанъ? Но отчего же
Въ тебя тотъ чуждый образъ зарождался?

ДОНЪ-ЖУАНЪ.

Не знаю самъ. Но я съ собой былъ честенъ
И двумъ идеямъ вмѣстѣ не служилъ.
Просторно сердце женщины, напротивъ;
Въ немъ рѣзкія противорѣчья могутъ

82

ДОННА-АННА.

Сознаюсь,
Мнѣ эта мысль не разъ ужъ приходила.
Но для меня скрывается тутъ тайна;
Сейчасъ ты что-то намекнулъ объ этомъ,
Но я тебя, Жуанъ, не поняла.
Не можетъ быть, чтобы съ подобнымъ взглядомъ,
Съ улыбкой этой, съ голосомъ твоимъ,
Была совмѣстна ложь. Не можетъ быть,
Чтобы когда-нибудь ты притворялся
И могъ смѣяться надъ любящимъ сердцемъ!
Нѣтъ, не такимъ является обманъ!
Въ его очахъ замѣтно безпокойство,
Изысканна его бываетъ рѣчь,
И самое стараніе казаться
Прямымъ, и откровеннымъ, и правдивымъ,
Его всегда невольно выдаетъ.
Ты не таковъ. Не хочешь ты казаться,
Нѣтъ ничего поддѣльнаго въ тѣ;
Ты не старался предо мною скрыть
Своихъ ошибокъ, или недостатковъ.
Когда тебя еще я не видала,
А знала только по одной молвѣ,
Глубоко я была возмущена
И сильно на тебя негодовала;
Когда же я увидѣла тебя,
Невольное сомнѣніе во мнѣ
Насчетъ худой твоей возникло славы;
Я начала отыскивать тогда,
Придумывать старалась оправданья
Твоей преступной жизни. Ты въ то время
Сближаться съ нами понемногу сталъ,
И чѣмъ съ тобою чаще я встрѣчалась,
Тѣмъ каждый разъ мнѣ дѣлалось яснѣе

84

Всего, что люди чтутъ и уважаютъ.
Но ты пойми меня; взгляни вокругъ:
Достойны-ль ихъ кумиры поклоненья?
Какъ отвѣчаетъ ихъ поддѣльный міръ
Той жаждѣ правды, чувству красоты,
Которыя живутъ въ насъ отъ рождения?
Вездѣ условия, ханжество, привычка,
Общественная ложь и раболѣство!
Весь этотъ міръ нечистый я отвергъ.
Но я другой хотѣлъ соорудить,
Свѣтлѣй и краше видимаго міра,
Имѣ внѣшность я хотѣлѣ облагородить;
Мнѣ говорило внутреннее чувство,
Что въ женскомъ сердцѣ я его найду—
И я искалъ. Зачѣмъ тебя смущать
Разсказомъ долгихъ, горькихъ заблужденій?
Довольно. Жизнь мою ты поняла.

## ДОННА-АННА.

О, не страшися своего довѣрья!
Да, все я понимаю. Но скажи мнѣ,
Чего ты ждалъ отъ тѣхъ, кого любилъ?
Чѣмъ былъ ты оскорбленъ, иль чѣмъ обманутъ?
Чего ты требовалъ? Скажи мнѣ все!

## ДОНЪ-ЖУАНЪ.

Чего я ждалъ отъ нихъ, чего искалъ,
Опредѣлить уже не въ силахъ я.
Теперь я все нашелъ, теперь я счастливъ!
Не полно было-бъ это чувство, если-бъ
Его словами выразить я могъ!

## ДОННА-АННА.

А я, Жуанъ, когда-бъ мою любовь
Могла измѣрить, или обозрѣть,

86

Сеньоръ, тяжелъ вашъ строгій приговоръ,
Но я во всемъ вамъ покоряться долженъ;
До завтра я изгнанью обреченъ.

КОМАНДОРЪ.

Простите, донъ-Жуанъ. Мы у фонтана
Васъ встрѣтимъ завтра.

ДОНЪ-ЖУАНЪ.

Я не опоздаю!

Уходить.

КОМАНДОРЪ — про себя, слѣдя за нимъ.
Глазами.

Какъ омрачилось вдругъ его лицо!
Не въ первый разъ уже я замѣчаю,
Что выраженье ясное внезапно
Въ немъ исчезаетъ, и вокругъ бровей
И возлѣ устъ играетъ и змѣится
Насмѣшливо-суровая черта.
Не нравятся мнѣ эти перемѣны!

ДОННА-АННА—ласкаясь къ отцу.

Ты все еще не примирился съ нимъ?
Не бросилъ ты своихъ предубѣжденій?

КОМАНДОРЪ.

Его любить готовъ я горячо,
Когда твою любовь онъ оправдаетъ.

ДОННА-АННА.

Но ты ему не вѣришь. Для меня
Свое ты пересилилъ отвращенье,
Свой нравъ крутой съ трудомъ переломилъ ты,

87

Къ улыбкѣ принужденной приневолилъ
При встрѣчѣ съ нимъ ты свой враждебный ликъ;
О, мой отецъ, не сожалѣй о томъ,
Что далъ ты намъ согласіе. Ты знаешь,
Тебѣ во всемъ покорна я была;
Но сердцу я приказывать не въ силахъ,
Любить я въ половину не могу.
Вотъ видишь ли, во мнѣ частица есть
Твоей рѣшимости. Когда бы ты
Насъ разлучилъ, о, чтò-бъ со мною было!
Тебя любить, отецъ, я перестала-бъ,
Съ тобой остаться я бы не могла!

КОМАНДОРЪ.

Ты никогда ни въ чемъ не знала мѣры.
Бывало, до его знакомства съ нами,
Когда о немъ лишь заводили рѣчь,
Ты словъ не находила порицать
Его двуличный и коварный нравъ;
Когда о немъ упоминали только,
Ты измѣнялась вся въ лицѣ; тебя
Чудовищемъ казался онъ; а нынѣ...
Но я не упрекать тебя пришелъ.
Онъ твой женихъ; любить его ты вправѣ;
Но ты теперь въ другую впала крайность:
Всѣ совершенства ты находишь въ немъ,
На все ты смотришь лишь его очами,
Отъ собственныхъ сужденій отреклась.
Дитя, повѣрь мнѣ, крайности опасны,
Ихъ избѣгать должно благоразумье
И среднею дорогою идти.

ДОННА-АННА.

О, не брани меня! Я сознаю,
Что не всегда такъ думала какъ нынѣ;

88

Но я не вдругъ перемѣнила мысли.
Не вѣтрено ему я отдалась.
Нѣтъ, кровь твоя течетъ во мнѣ не даромъ.
Моей любви, отецъ, я знаю цѣну
И важность всю поступка моего.
О немъ, отецъ, я долго размышляла
И долго, передъ тѣмъ чтобы рѣшиться,
Испытывала я сама себя.
Припомни, какъ ты нынѣшней весною
Со мной садился ночью у окна,
Дышать прохладой и внимать гитарамъ,
Которыя, вблизи, вдали, кругомъ,
До самаго разсвѣта раздавались.
Онъ часто мимо проходилъ тогда,
И останавливался у рѣшетки,
И зачиналъ съ тобою разговоръ.
Не много на меня вниманья онъ
Въ то время обращалъ; но я, напротивъ,
Уже тогда, молвѣ не довѣряя.
Его старалась втайнѣ изучить.
Для васъ обоихъ часто непримѣтно,
И будто ненарочнымъ словомъ, я
Давала направленіе бесѣдѣ
И вызывала васъ на мирный споръ;
Сама-жъ надъ нимъ я молча наблюдала,
Не пропускала ничего, и послѣ,
Одна, въ моемъ покоѣ запершись,
Я проходила весь вашъ разговоръ,
И каждое имъ сказанное слово,
И ударенье каждое его.
И каждый взглядъ его припоминала
И долго, долго взвѣшивала ихъ.
Такъ этотъ нравъ. непонятый никѣмъ,
Себѣ я понемногу объяснила.
Но вспомни, мой отецъ, ты самъ его

89

Не безусловно осуждалъ. Ты часто
Его благоразумію дивился
И говорилъ, шутя, ему не разъ:
«Вы, донъ-Жуанъ, боюся, повредите
«Себѣ во мнѣньи дамъ: въ тотъ часъ, когда
«Другие имъ приносять серенады,
«Теряете вы золотое время
«Со мною, старикомъ!» Нотомъ, когда
Ко сну я отходила, часто ты,
Со мной прощаясь, говорилъ: «однако,
«Мнѣ нравится довольно донъ-Жуанъ;
«Гораздо онъ скромнѣе, чѣмъ я думалъ,
«И старость онъ умѣетъ уважать.
«Его мнѣ слишкомъ чернымъ описали».
Не такъ ли было, мой отецъ?

КОМАНДОРЪ.

Все правда,
Обворожить умѣлъ онъ и меня;
Я былъ неостороженъ. Но въ то время
Не думалъ я, что ты его полюбишь...
Иныя были у меня надежды.

ДОННА-АННА.

Да, мой отецъ, его я полюбила,
Когда узнала сердце я его.
Сперва во мнѣ проснулось любопытство,
Потомъ участье; а потомъ, лишь только
Я поняла значенье донъ-Жуана,
Участье обратилось въ удивление,
И волю я любви тогда дала —
Тогда лишь, но не прежде. И теперь,
Ты правъ, отецъ мой, я его люблю
Безъ памяти, безъ воли, безъ сознанья!

90

КОМАНДОРЪ.

Храни Господь тебя, мое дитя,
Отъ поздняго раскаянья!

ДОННА-АННА.

Я знаю,
Тебя страшитъ прошедшее его.
Но вѣрь, отецъ, минувшія тѣ бури
Порукой намъ грядущихъ ясныхъ дней!
Я не хочу оправдывать Куана;
Онъ былъ преступенъ, но пороченъ не былъ.
Его дѣла нельзя равнять съ другими,
И общей мѣрой мѣрить ихъ нельзя.
Кто надъ другими такъ стоитъ высоко,
Чья мысль проникнуть алчетъ въ нѣдра жизни,
Кто въ ней, какъ средь египетскаго храма,
Гіероглифы видить и загадки,
И объяснить себѣ ихъ вѣчно хочетъ,
И вѣчно неудачей раздраженъ —
Тому невыносимъ условій гнетъ,
И тотъ не могъ законамъ подчиниться,
Дорогою избитою идти!
Иныхъ путей душа его искала,
Неясная звѣзда его вела,
Ему другой души недоставало,
Которая-бъ понять его могла!
Изъ женщинъ не одна его любила,
Но ихъ союзъ былъ слишкомъ боязливъ;
Пугала ихъ его стремленій сила,
Его ума несдержанный порывъ,
И робко всѣ остались у преддверья,
Когда онъ смѣло шелъ во храма тьму—
Жуана сердце требуетъ довѣрья,
И я, отецъ, повѣрила ему!

91

Я отдалась ему душою вольной,
И къ правдѣ путь мы вмѣстѣ совершимъ;
Ему помочь есть силѣ во мнѣ довольно—
Моя любовь меня сравняла съ нимъ!

КОМАНДОРЪ.

Мой милый другъ, къ чему намъ снова спорить
И разсуждать о томъ, чтò рѣшено!

ДОННА-АННА—обнимая отца.

Будь добръ къ нему! Оставь свои сомнѣнья!

КОМАНДОРЪ.

Дитя мое, я васъ благословилъ,
И съ той поры онъ сдѣлался мнѣ дорогъ.

ДОННА-АННА.

О, мой отецъ, повѣрь ему, какъ я!
Тотъ донъ-Жуанъ, который бурной жизнью
Негодованье наше возбуждалъ,
Не есть Жуанъ счастливый, возрожденный,
Который нынѣ любитъ дочь твою?
Будь добръ къ нему! Когда мы завтра ночью
Съ нимъ на условленномъ сойдемся мѣстѣ,
Не оскорбляй холодностью его!

КОМАНДОРЪ.

Я оскорблять Жуана не намѣренъ.
Но... я сейчасъ съ Октавьо говорилъ.
Узнавъ изъ устъ моихъ, что для него
Надежды нѣтъ, хотѣлъ онъ удалиться,
Искать хотѣлъ онъ смерти гдѣ-нибудь.
Я удержалъ его—онъ былъ намъ другомъ—
Я упросилъ его о止аться съ нами—
Онъ здѣсь. Судьбѣ тяжелой онъ покорень.

93

## ЛЕПОРЕЛЛО.

Какъ?

Да развѣ не объявлена ужъ свадьба?
Нѣтъ, вы теперь женихъ, и, слава Богу,
Вамъ на попятный дворъ уже нельзя!

## ДОНЪ-ЖУАНЪ.

Жениться не намѣренъ я.

## ЛЕПОРЕЛЛО.

Позвольте,
Позвольте, чтò это такое? Какъ?
Досель вы измѣняли, это правда,
Но не были ничьимъ вы женихомъ,
И слова никому вы не давали;
А слово вещь святая. Быть не можетъ,
Чтобъ вы хотѣли взять его назадъ!

## ДОНЪ-ЖУАНЪ.

Его возьметъ назадъ сама невѣста.

## ЛЕПОРЕЛЛО.

Какъ? Донна-Анна васъ чтобъ разлюбила?
Коль на нее разсчитывали вы,
То я совсѣмъ на этотъ счетъ спокоенъ;
Она васъ любить, какъ досель никто.
Нѣтъ, вы теперь уже не отвертйтесь,
Ужъ дѣло въ шляпѣ. И позвольте мнѣ
Вамъ принести покорнѣйшую просьбу:
Вы знаете, какъ честно я всегда
И безкорыстно вамъ служилъ; какъ ваши
Любовныя я часто порученья
Съ опасностью здоровья исполнялъ.

95

НОЧЬ. ГУЛЯНЬЕ У ФОНТАНА.

Два кавалера встрѣчаются.

### ПЕРВЫЙ КАВАЛЕРЪ.

Вы слышали ли новость? Донъ-Жуанъ
Посватанъ съ донной-Анной.

### ВТОРОЙ КАВАЛЕРЪ.

Быть не можетъ!

### ПЕРВЫЙ КАВАЛЕРЪ.

Увидите; они сегодня вмѣстѣ
Здѣсь будутъ на гуляньѣ. Кто-бъ подумалъ,
Что кончитъ такъ похвально донъ-Жуанъ?

Двое въ другихъ разговорахъ.

### ПЕРВЫЙ.

Я этому повѣрю лишь тогда,
Когда увижу самъ. Пусть кто другой—
Но донъ-Жуанъ—продать свою свободу!

### ВТОРОЙ.

Сеньоръ, напрасно такъ вы говорите,
Дочь командора хороша какъ день,
Охотно былъ бы на его я мѣстѣ!

Пожилая дама съ супругомъ и дочерью.

### ДАМА.

И чтò они нашли въ немъ? Какъ отецъ
На то могъ согласиться? Ни за чтó-бъ
Не отдала ему я Инесильи!

### СУПРУГЪ.

Гмъ, гмъ!

96

ДОЧЬ.

За что его такъ всѣ бранятъ?
Чтó въ немъ дурного, маменька?

ДАМА.

Молчи,
Тебѣ разсказывать про это рано.

ДВЕ молодыя дамы.

ПЕРВАЯ.

Какъ могъ въ нее влюбиться онъ? Скажи,
Чтó въ ней хорошаго?

ВТОРАЯ.

Одно кокетство!
Она его кокетствомъ завлекла!

Нѣ сколько кавалеровъ и дамъ.

ПЕРВЫЙ КАВАЛЕРЪ.

Здѣсь подождемъ. Они сюда придутъ.

ПЕРВАЯ ДАМА.

Но доннѣ-Кларѣ, можетъ быть, теперь
Не хочется увидѣть донъ-Жуана?

ВТОРАЯ ДАМА.

Зачѣмъ же, если доннѣ-Консепсьонѣ
Пріятно будетъ встрѣтить вмѣстѣ съ нимъ
Счастливую соперницу свою!

ПЕРВАЯ ДАМА.

Когда бы мнѣ онъ сдѣлалъ предложенье,
Я, молча, дверь ему бы указала.

ВТОРАЯ ДАМА.

Какъ жаль, что онъ не сдѣлалъ вамъ его!

97

ВТОРОЙ КАВАЛЕРЪ.

Вотъ онъ идетъ! Смотрите! И гитара
Въ его рукѣ. Зачѣмъ теперь гитара?
То прежде кстати было бы, когда,
Вздыхая, онъ у дома командора
Простаивалъ до самаго утра.

ТРЕТЬЯ ДАМА.

Какъ онъ глядитъ на эти окна. Кто
Живетъ надъ тѣмъ балкономъ?

ТРЕТИЙ КАВАЛЕРЪ.

Какъ, надъ тѣмъ?
Не смѣю вамъ сказать, сеньора, тамъ...
Живетъ одна... одна... не смѣю, право!

ТРЕТЬЯ ДАМА.

Смотрите, онъ остановился. Онъ
Гитару строитъ. Кто же тамъ живетъ?

ТРЕТИЙ КАВАЛЕРЪ.

Глазамъ своимъ не вѣрю! Тамъ живетъ
Потерянная женщина одна,
По имени Нисета. Цѣлый городъ
Нисету знаетъ, но никто-бъ не смѣлъ
На улицѣ ей поклониться. Право,
Я ничего не понимаю. Какъ?
Онъ сбросилъ плащъ, онъ шляпу загибаетъ,
Его лицо освѣщено луной,
Какъ будто хочетъ онъ, чтобъ вся Севилья
Его узнать могла. О, это слишкомъ!
Возможно-ль! Онъ поетъ!

ТРЕТЬЯ ДАМА.

Какая наглость!

СТИХОТВОРЕНІЯ. Т. І.

7

103

ДОНЪ-ЖУАНЪ.

Она моею будетъ. Такъ хочу я.
Я до моей достигну цѣли.

ЛЕПОРЕЛЛО.

Ой ли?
Спровадивши отца, за дочкой вы
Ужъ не хотите-ль снова волочиться?

ДОНЪ-ЖУАНЪ.

Я никому ее не уступлю.

ЛЕПОРЕЛЛО.

Ха, ха! го, го! А донъ-Октавьо? А?
Я чай, уже теперь ихъ свадьба близко;
Пожалуй, донна-Анна ужъ за нимъ.

ДОНЪ-ЖУАНЪ.

За нимъ, иль нѣтъ, она моею будетъ.

ЛЕПОРЕЛЛО.

Забавная была бы то история!
Ха, ха! Какъ, донна-Анна?

ДОНЪ ЖУАНЪ.

Полно врать.
Смотри. Ты видишь этого гидальго,
Въ плащѣ и маскѣ, чтó минутъ ужъ съ пять
Взадъ и впередъ все ходитъ передъ нами?
Спроси его, чего онъ хочетъ.

ЛЕПОРЕЛЛО.

Какъ?
Вонъ этого? Не лучше-ль намъ, сеньоръ,
Убраться отъ него подалѣ?

104

ДОНЪ-ЖУАНЪ.

Трусъ!

Спроси его сейчасъ, чего онъ хочетъ.

ЛЕПОРЕЛЛО.

Повѣрьте мнѣ, уйдемте лучше прочь,
Не нравятся мнѣ новыя знакомства.

ДОНЪ-ЖУАНЪ.

Такъ оставайся. Я его спрошу.

Идетъ на встрѣчу незнакомцу.

Кого вамъ надобно, сеньоръ?

НЕЗНАКОМЕЦЪ.

Сеньоръ.

Ищу я донъ-Жуана де-Маранья,
Къ нему есть у меня письмо.

ДОНЪ-ЖУАНЪ.

Подайте,

Я донъ-Жуанъ.

Незнакомецъ, подавая письмо, хочетъ ударить
донъ-Жуана кинжаломъ. Допъ-Жуанъ хват-
таетъ его за руку и сжимаетъ ему горло.

Въ другой разъ будь ловчѣе!

Мнѣ голосъ твой знакомъ. Эй, Лепорелло!

ЛЕПОРЕЛЛО—издали.

Я говорилъ, сеньоръ, уйдемъ! Ну, что же?

Вы-ль держите его, иль онъ васъ держитъ?

НЕЗНАКОМЕЦЪ.

Простите, я ошибся.

ДОНЪ-ЖУАНЪ.

Вижу, другъ.

Эй! Лепорелло! Подойди сюда!

107

Къ которому меня приводить опытъ
И логики неумолимой нить.
Куда-жъ ты дѣнешься теперь?

БОАВДИЛЪ.

Теперь?

Когда бы были у меня цехины,
Я гдѣ-нибудь фелуку бы досталъ
И сдѣлался-бъ пиратомъ.

ДОНЪ-ЖУАНЪ.

Лепорелло!

Сейчасъ его въ дворецъ мой проводи.
Пусть спрячется онъ. Тамъ его не будетъ
Искать теперь святая инквизицья.
Да угости его какъ можно лучше,
Онъ мой пріятель. Въ Бога онъ не вѣритъ.
Я этакихъ людей люблю. Ступайте.

ЛЕПОРЕЛЛО—снимая шляпу и низко кланяясь
Боабдилу.

Донъ-Боабдилъ, слуга я вашъ покорный!
Рекомендуюсь вамъ. Я въ Бога вѣрю;
Но, можетъ-быть, я ошибаюсь. Если
Одинъ лишь чортъ вселенной господинъ,
На томъ свѣту прошу васъ мнѣ у чорта
Въ протекціи своей не отказать.

Уходятъ вмѣстѣ.

КОМНАТА ДОННЫ-АННЫ.

ДОННА-АННА—вся въ черной одежѣ сидить
у окна.

Какъ въ ясный день крушительная буря,
Такъ на меня обрушилась судьба.

108

О, мой отец! Услышь меня изъ гроба!

Передъ тобой его я обвиняю!

Да, онъ тебя не одного убилъ.

Онъ, онъ убилъ души моей святыню,

Надежды всѣ, и чистыя мечты,

Завѣтныя убилъ онъ убѣжденья.

Онъ все убилъ! Въ отчаянье онъ ввергнулъ,

Въ безвѣріе низринулъ дочь твою!

То былъ духъ тымы, видъ ангела принявшій,

Но въ немъ не я ошиблась—нѣтъ, не я!

Отецъ мой, не вини меня! Предвидѣть

Никто не могъ того, ни угадать.

Здѣсь выводы нарушены событій,

Насилованъ предвѣчный ходъ судьбы;

То истинъ всѣхъ законъ непогрѣшимый

Разбился о двуличіе его!

Нѣтъ, не меня ты обманулъ, щуанъ—

Ты обманулъ и Бога, и природу!

Входитъ донъ-Октавіо. Она его не замѣщает.

ДОНТЪ-ОКТАВИО—нослѣ долгаго молчанія.

Ужъ годъ къ концу приходитъ, донна-Анна,

Съ тѣхъ поръ, какъ страшный васъ постигъ ударъ.

Ужели нѣтъ вамъ въ горѣ облегченья?

Отчаянью ужели нѣтъ конца?

Все такъ же вы блѣдны и молчаливы,

Все такъ же смотритъ вашъ недвижный взоръ;

О, если бы на мигъ я васъ увидѣлъ

Какою я когда-то васъ знавалъ!

ДОННА-АННА.

Прошло то время, донъ-Октавьо. Нынѣ

Пора другая настаетъ. Я стала,

Вы видите, спокойнѣе теперь.

Я въ монастырь рѣшилась удалиться.

109

ДОНЪ-ОКТАВИО.

Чтò слышу я? Возможно-ль, донна-Анна?

ДОННА-АННА.

Я такъ рѣшилась, донъ-Октавіо.

ДОНЪ-ОКТАВИО.

Нѣтъ!

Я не могу молчать предъ вами долѣ!

Я далъ себѣ святое обѣщанье
Не говорить вамъ о любви, но нѣтъ,
Молчать нѣтъ силы долѣ. Донна-Анна!

Я васъ люблю, какъ никогда никто
Доселѣ не любилъ еще на свѣтѣ!

Я васъ люблю не для себя. Богъ видитъ,
Нѣтъ жертвы, нѣтъ такого униженья,
Котораго-бъ не принялъ я для васъ.

Мученья ада были бы ничто
Въ сравненіи съ ревнивостью моею!

Но я ее насильно заглушилъ,
Обезоруженную подалъ руку
Сопернику. Я зналъ, о, донна-Анна,

Что онъ васъ недостоинъ; но его
Любили вы—и онъ мнѣ сталъ священенъ!

И самое мнѣ ваше заблужденье
Священно было; и чтобы для васъ
Спасти того, кто жизнь мою похитилъ,
Я, не колеблясь, кинулся бы въ пламя!
Забывъ кто онъ, забывъ себя, весь міръ,

Я васъ лишь видѣлъ, васъ однихъ лишь помнилъ;

Когда меня отвергли вы, когда,
Злодѣйства ставъ неслыханнаго жертвой,
Вы на мое безмолвное участие

Холодностью одною отвѣчали,
Я васъ любилъ, любилъ васъ безнадежно!

111

ДОННА-АННА—послѣ пѣкотораго молчанія.

Донъ-Октавьо,

Вы о любви сейчас мнѣ говорили;
Какъ думаете вы, могу ли я
Спокойно васъ и хладнокровно слушать?
Могу ли жить, смотрѣть на это небо,
На эту зелень, на природу всю,
Пока онъ живъ? Какъ? онъ, мой врагъ смертельный,
Убійца моего отца, губитель
Всего, чтò было свято для меня,
Онъ живъ, онъ также видитъ это небо,
Онъ воздухомъ однимъ со мною дышетъ.
Онъ на одной живетъ со мной землѣ,
Своимъ присутствіемъ онъ заражаетъ
Тотъ міръ, гдѣ жить я съ нимъ осуждена,
А вы, вы о любви мнѣ говорите!

Презрительно.

Вы съ нимъ дрались! Онъ вышибъ вашу шпагу!
Онъ ранилъ васъ! И думаете вы,
Что долгъ вы свой исполнили, что можно
Вамъ о любви теперь мнѣ говорить!
Да развѣ все вы совершили? Развѣ
Къ нему законы чести примѣнимы?
Дрались вы развѣ съ человѣкомъ? Какъ?
Когда-бъ съ цѣпей сорвался хищный звѣрь
И въ бѣшенствѣ весь край опустошалъ бы,
Ему бы также вызовъ вы послали?

ДОНЪ-ОКТАВИО.

О, донна-Анна, вѣрьте, вамъ не нужно
Мою вражду насмѣшкой разжигать!
Межъ имъ и мной не конченъ споръ кровавый,
Но тѣ слова, чтò вырвались у васъ,
Они не ваши были, донна-Анна,
Отчаяніе ихъ произнесло!

113

ВТОРОЙ.

И что-жъ? Чѣмъ кончилось оно?

ДОНЪ-ЦЕЗАРЬ.

Инеса

Въ тотъ самый годъ отъ горя умерла.

ПЕРВЫЙ.

И совѣсть васъ не мучила?

ДОНЪ-ЦЕЗАРЬ.

Нисколько.

ВТОРОЙ.

Ее вы развѣ не любили?

ДОНЪ-ЦЕЗАРЬ.

Нѣтъ.

ПЕРВЫЙ.

А долго ли вы были женихомъ?

ДОНЪ-ЦЕЗАРЬ.

Пока моя къ ней прихоть продолжалась.

ВТОРОЙ.

Чтò скажетъ намъ на это донъ-Жуанъ,
Учитель нашъ и мастеръ въ волокитствѣ?

ДОНЪ-ЖУАНЪ—къ донъ-Цеҙарю.

Святая церковь васъ осудитъ.

ДОНЪ-ЦЕЗАРЬ.

Нѣтъ,

Мой дядя кардиналъ, и мнѣ изъ Рима
Прислалъ онъ отпущенній про запасъ.

СТИХОТВОРЕНІЯ. Т. І.

8

117

Кто этот Боабдилъ? И какъ ему
Вы можете такъ безусловно вѣрить?
За то-ль, что онъ хотѣлъ васъ ткнуть кинжаломъ,
Ему отъ васъ всѣ милости идутъ,
И наравнѣ вы ставите его
Со мной, и даже выше чѣмъ меня,
Который столько лѣтъ вамъ служить честно?
Вѣдь это васъ къ добру не поведетъ;
Увидите, еще бродяга этотъ,
Отступникъ, шельма, висѣльникъ и воръ,
На васъ бѣду накличеть. Средство-жъ есть
Не только избѣжать бѣды, но пользу
Изъ шельмы этого извлечь, когда вы
Послушаетесь моего совѣта
И въ разсужденье вникнете мое.

Мой взглядъ на это дѣло очень простъ:
Вѣдь Боабдилъ, не правда-ль, осужденъ
Былъ инквизицей на сожженье? Такъ ли?
Его мы свободили. Но потомъ
На нашу жизнь онъ покупился. Такъ ли?
Теперь спрошу васъ: если бы мы знали,
Что онъ покусится на нашу жизнь,
Спасли ли-бъ мы тогда его отъ смерти?
Нѣтъ, мы тогда его бы не спасли,
И былъ бы онъ теперь сожженъ. Не правда-ль?

И такъ, коль мы сожжемъ его теперь,
Мы этимъ не возьмемъ грѣха на совѣсть,
Понеже все останется какъ было.
А мой совѣтъ: схватить его сейчасъ
И на дворѣ публично сжечь. Мы этимъ
Докажемъ всѣмъ, въ комъ есть на насъ сомнѣнье,
Что добрые мы христіане. Ну,
Чтó скажете, сеньоръ, на эту мысль?

119

Въ мучительныхъ и сладкихъ сновидѣньяхъ,
Когда ее я вижу предъ собой,
Я дѣлаюся слабъ, и, пробуждаясь,
Я ощущаю слезы на лицѣ.
Я самъ себя не узнаю. Когда бы
Не горькій мой и многократный опытъ,
Я-бъ это чувство принялъ за любовь.
Но я не вѣрю ей. Одно желанье,
Одна лишь страсть во мнѣ; и, можетъ-быть,
Я трудностью побѣды подстрекаемъ!
Чего же ждать? Не буду малодушенъ,
Чувствительность разсудкомъ изгоню,
Безъ нѣжныхъ вздоховъ и безъ колебаній
Пойду я прямо къ цѣли, и сомнѣньямъ
Развязкой скорой положу конецъ!

Задумавшись.

Тогда и этотъ новый призракъ счастья
Исчезнетъ какъ всѣ прежніе. Да, да,
Я излечусь; но это излеченье
Тяжелѣ будетъ самого недуга,
И я куплю спокойствіе мое
Еще одной потерей идеала!
Не лучше ли оставить этотъ цвѣтъ
Несорваннымъ, но издали дышать
Его томительнымъ благоуханьемъ,
И каждый день, и каждое мгновенье
Воздушною идеей уничиваться?
Безумный бредъ! То было бы возможно
Другому, но не мнѣ. Мечтатель я—
Но я хочу мечты осуществленья,
Неясныхъ положеній не терплю.
Я не могу туманнымъ обѣщаньемъ
Довольствоваться въ жизни. Отъ нея
Я исполненья требую. Я знаю,
Что и теперь она не сдержитъ слова,

120

Но чѣмъ скорѣе выйдетъ ложь наружу,
Тѣмъ лучше для меня. Я не хочу
Быть убаюканъ этимъ заблужденьемъ.
Въ Испаніи да будетъ донна-Анна
Моимъ послѣднимъ, горѣкимъ торжествомъ!
Съ чего-жъ начну? Еще не знаю самъ,
Но чувствую, что ужъ готовъ мой демонъ
Мнѣ снова помогать: въ моей груди
Ужъ раздуваетъ онъ губящій пламень,
Къ безумной страсти примѣшалъ вражду...
Въ моемъ желаньи тайный гнѣвъ я чую,
Мой замыселъ безжалостенъ и золъ,
На власть ел теперь я негодую,
Какъ негодуетъ раненный орелъ,
Когда полетъ влачить онъ долженъ низко,
И не рѣшу, что мнѣ волнуетъ кровь:
Любовь ли здѣсь такъ къ ненависти близко,
Иль ненависть похожа на любовь!

Приходить Болѣдный.

Ты все ли сѣдалъ, какъ я приказалъ?

БОЛЕДИЛЪ.

Надежныхъ удальцовъ до полусотни
На ваши деньги нанялъ я, сеньоръ.
Фелука также ужъ совсемѣмъ готова:
Ходокъ отличный. Щегольски загнута,
Лихая мачта въ воздухѣ дрожитъ;
Прилаженъ къ ней косой латинскій парусъ;
Мадонна шелкомъ вышита на немъ,
На флагѣ гербъ Тенорьо де-Маранья—
И провіанту вдоволь. По волнамъ,
Какъ ласточка, скользя на нихъ безъ звука,
Запрыгаетъ разбойничья фелука!

ДОНЪ-ЖУАНЪ.

Гдѣ вы на якорѣ стоите?

125

САТАНА.

Я вижу изъ сего, что путь его двойной,
И самъ онъ, кажется, двоится;
Во снѣ онъ вашъ, но на яву онъ мой—
На этомъ я согласенъ помириться!

духи.

Высокой онъ душой на ложь ожесточенъ,
Невѣріе его есть только плодъ обмана,
Сгубить лишь на землѣ ты можешь донъ-Жуана,
Но въ небѣ будетъ онъ прощенъ!

САТАНА.

Тогда бы въ небѣ толку было мало!
Онъ сердится на ложь—сердиться воленъ всякъ.
Но съ правдой ложь срослась и къ правдѣ такъ пристала,
Что отскоблить ее нельзя никакъ!
А онъ скоблитъ сплеча, да ужъ едва ли
Насквозь не проскобилъ всѣ истины скрижали.
Не вѣритъ на слово онъ никому ни въ чемъ;
Вѣковъ работу предпринявъ сначала,
Онъ хочетъ все, чтò намъ преданье завѣщало,
Своимъ изслѣдовать умомъ.
Немножко щекотливо это!
Я самъ, вѣдь, врагъ авторитета
Но пообтерся межъ людьми;
Бѣда все отрицать! Въ иное надо вѣрить,
Не то, пришлось бы, чортъ возьми,
Мнѣ самого себя похѣрить!

духи.

Лукаво ты его смущалъ,
Ты истощилъ его терпѣнье,
И гнаться онъ усталъ за тою бѣглой тѣнью;
Чтó лживо на землѣ ему ты показалъ.

132

САТАНА.

На эти чудеса Господь довольно скупь,
И скромно прячется за тучей,
Когда гремитъ. На всякій случай,
Позвольте мнѣ сюда ту силу пригласить,
Которая, безъ воли и сознанья,
Привыкла первому служить,
Кто только дасть ей приказанье.
Кто-бъ ей ни овладѣлъ, порокъ, иль благодать,
Слѣпа, могуча, равнодушна,
Готова сила та крушить, иль созидать,
Добру и злу равно послушна.
Ты, что (философы зовутъ душой земли,
Ты, что магнитный токъ сквозь міръ всегда струила.
Услышь теперь мой зовъ, словамъ моимъ внемли,
Явись, таинственная сила!
Ты, жизненный агентъ, алхимиковъ азотъ,
Незримое астральное теченье,
Твой господинъ тебя зоветъ,
Явись принять его величья!
Ты, что людской всегда питаешь потъ и трудъ,
Ты, что такъ много душъ сгубила,
Усердье, преданность, иль какъ тебя зовутъ,
Явись, безсмысленная сила!

Является туманная фигура.

Смотрите, вотъ она, покрыта пеленой,
Еще не знаетъ чѣмъ ей выдти изъ тумана.
Готовься-жъ петлю, спутанную мной,
Разсѣчь, иль затянуть, по выбору Жуана!
Отнынѣ будь ему во всемъ подчинена:
Чтó-бъ ни задумалъ онъ, отъ прихоти иль скукй—
Все слѣпо исполняй. Теперь я сторона,
Я совершилъ свое, и умываю руки!
Смотрите: ревности полна,